Скорлупа

Часть первая. Град. Глава 1. Уважаемая комиссия

Запись 1. Сутки 1. 09:47 GMT

Командир велела всем вести журнал.

Формулировка была такая: «Каждый ведёт личный журнал. Подробно. На случай, если понадобится комиссии».

Комиссия — это люди, которые потом будут разбираться, почему мы погибли. Так устроена любая серьёзная отрасль: сначала ты погибаешь, потом собирается комиссия. В авиации так, в космонавтике так, на железной дороге так. Комиссия пьёт чай с сушками, листает бумаги, смотрит графики и в конце пишет заключение. Заключение обычно начинается словами «в результате сочетания факторов». Я читал много таких заключений. Сочетание факторов — главная причина смерти в нашей профессии.

Так что здравствуйте, уважаемая комиссия.

Мы пока живы.

Пишу это сразу, чтобы не было недопонимания. Если вы читаете этот журнал, то, скорее всего, объяснить всё лично мы уже не можем. Но на момент этой записи все пятеро дышат, едят и спорят. На орбите это три главных признака жизни. Четвёртый признак — жалобы на туалет, и он тоже присутствует.

Представлюсь. Стрешнев Леонид Максимович, пятьдесят один год, бортинженер коммерческой орбитальной станции «Меридиан». Четвёртый полёт. Первые три были на МКС, и на всех трёх я благополучно не погиб, что, как говорил мой дед, ни о чём не говорит.

Дед вообще умел формулировать. Его любимая поговорка была «двум смертям не бывать, а одной не миновать», и он искренне считал её оптимистичной.

— Понимаешь, Лёня, — говорил он, — гарантия даётся только на одну. Больше одной не будет. Это же хорошая новость.

Дед прожил девяносто один год и умер во сне, так что его философию я считаю проверенной.

Ещё одна важная вещь. Журнал синхронизируется с сервером станции, и командир имеет к нему доступ. Командира зовут Дана Холлоуэй. Привет, Дана.

Дана читает через машинный перевод, потому что пишу я по-русски. Я могу и по-английски, но, во-первых, по-русски у меня лучше получается шутить. А во-вторых, мне нравится представлять, что переводчик делает с моими шутками. Дана, если в английской версии написано что-то про медведя, балалайку или водку, — это не я. Это нейросеть. У неё стереотипы.

Ладно. По порядку.

Что случилось ночью

В 02:14 по Гринвичу меня разбудил вызов.

Не тревога. Тревога на «Меридиане» звучит как пожарная сирена, которую уронили в пустое ведро, и спать под неё невозможно физически. Это был обычный вызов по связи, мягкий такой сигнал «пим-пим», который в нормальной жизни означает, что Земля хочет поговорить о расписании.

В 02:14 Земля о расписании не говорит.

Вызывал Хьюстон. Центр управления «Меридианом» на самом деле находится не в Хьюстоне, а где-то в пригороде, в бизнес-парке рядом с торговым центром, но все называют его Хьюстоном, потому что так солиднее. Сменным руководителем полёта был Маркус Белл. Обычно Маркус говорит так, будто ведёт ночную радиопередачу про джаз: медленно, бархатно, с паузами. В этот раз он говорил быстро.

Если коротко, сказал он следующее. Сорок минут назад на высоте около четырёхсот семидесяти километров был разрушен крупный объект. Образовалось облако обломков. Облако расползается. Наша орбита пересекается с его плоскостью, а значит, дважды за виток мы проходим через опасную зону. Ближайший проход — через двадцать шесть минут. Экипажу занять места в кораблях, закрыть люки между модулями, ждать указаний.

— Что значит «разрушен»? — спросила Дана.

Она уже висела в центральном узле — полностью одетая, полностью проснувшаяся, будто вообще не ложилась. У пилотов ВМС, подозреваю, есть специальная кнопка.

— Разрушен в результате перехвата, — сказал Маркус.

Пауза.

— Чьего перехвата?

— Мы пока не знаем.

На языке центров управления «мы пока не знаем» означает одно из двух: либо «знаем, но вам не скажем», либо «действительно не знаем». Я двадцать лет работаю в этой отрасли и до сих пор не решил, какой из вариантов хуже.

Теперь — момент, который комиссии нужно знать. Записываю честно, потому что вам нужна полная картина. И потому, что если не запишу, то буду об этом думать.

Вечером, около семи по Гринвичу, мне пришло личное письмо. Почта на станцию приходит пакетами, несколько раз в сутки, и между рассылкой отдела кадров «Меридиана» («Не забудьте заполнить анкету удовлетворённости!») и прогнозом погоды для района посадки было письмо от Серёги.

Серёга — Сергей Пасечник, мой однокурсник по Бауманке. Сейчас он работает в системе контроля космического пространства. Это люди, которые следят за всем, что летает у нас над головой, и считают, кто в кого может врезаться. Письмо было такое:

«Лёнь, завтра с утра держись поближе к своему кораблю. Не спрашивай. Потом объясню».

Я прочитал и не придал значения.

Объясню почему. Во-первых, Серёга по работе видит прогнозы сближений, и я решил, что какой-то мусор пройдёт рядом, а Земля ещё не решила, нужен ли манёвр уклонения. Такое бывает раз в несколько месяцев. Обычное дело.

Во-вторых, Серёга всю жизнь пишет так, будто его вот-вот арестуют. Однажды он прислал мне: «Лёнь, никому ни слова. В пятницу. Ты знаешь где». Я полдня ломал голову. Выяснилось, что речь шла о грибах. Он нашёл под Дмитровом место, где растут белые.

Так что я подумал: опять грибы. И лёг спать.

Я никому не сказал. Ни Дане, ни Хьюстону, ни нашему ЦУПу в Королёве. Это записано, комиссия. Выводы делайте сами.

Корабли

Тут нужно объяснить, как устроен «Меридиан», иначе дальше будет непонятно.

Станция — это пять модулей, соединённых между собой, как детский конструктор. Только этот конструктор стоит дороже небольшой страны и поставляется с инструкцией на сорок тысяч страниц.

«Ядро» — американский центральный модуль. Там пульт управления, основная связь и причал, к которому пристыкован «Пеликан». «Жилой» — каюты и кухня. «Лаба» — лаборатория, где стоят эксперименты Ананьи и вычислительный блок Кайто. «Фонарь» — купол с большими иллюминаторами. Лучшее место в Солнечной системе, если нужно посмотреть на Землю или подумать о жизни. Иногда одновременно.

И «Звено». Это наш модуль, российский. В нём стоят «Электрон», который делает кислород из воды, и «Воздух», который убирает углекислый газ. Американская компания купила их у нас, потому что эти железки работают тридцать лет и ломаются по расписанию, а у новых американских систем такого опыта пока нет. Ну а вместе с железками на станцию прилагаюсь я. Как инструкция по эксплуатации, только с усами.

Усы у меня есть. Это важно для понимания характера.

К «Звену» пристыкован «Союз МС-34», на котором я прилетел сто двенадцать дней назад вместе с Ананьей Рао. К «Ядру» — «Пеликан», на котором прилетели Дана, Тома и Кайто.

Схема убежища простая: каждый прячется в своём корабле. Если станцию разнесёт, корабль отстыкуется и вернётся на Землю. Мы с Ананьей — в «Союз». Дана, Тома и Кайто — в «Пеликан».

«Пеликан» мне нравится. Он похож на дорогую кофемашину: всё сенсорное, всё блестит, а если что-то сломается, чинить приедет специальный человек из сервисного центра. «Союз» похож на холодильник «ЗИЛ». Он некрасивый, шумный, ручки у него в странных местах, и он работает пятьдесят лет. Такой холодильник обычно переживает хозяев.

Мы забрались в «Союз» в 02:31. Люк «Звена» закрыли. Люк между бытовым отсеком и спускаемым аппаратом оставили открытым — так просторнее, а в «Союзе» простор понятие относительное.

Для тех членов комиссии, кто не работал с «Союзом»: корабль состоит из трёх отсеков. Спереди — бытовой отсек, БО. Это такой шар, где можно переодеться, поесть и сходить в туалет. Посередине — спускаемый аппарат, СА. Та самая фара, в которой возвращаются на Землю. Сзади — приборно-агрегатный отсек, ПАО, с двигателем, баками и прочей механикой. Перед посадкой БО и ПАО отделяются и сгорают в атмосфере. Домой возвращается только СА.

Запомните это. Пригодится.

Ананья

Ананья Рао — материаловед из Бангалора, тридцать три года, кандидат наук, если по-нашему. На станции она занимается композитами: выращивает какие-то волокна, печатает на 3D-принтере детали из смол и углеволокна, запекает их в специальной печи, а потом ломает в специальной машине, чтобы узнать, как они ломаются в невесомости. Ломаются они, по её словам, «интересно». Я не уточнял.

Мы летели в одном «Союзе», три месяца прожили бок о бок, и за это время она обыграла меня в шахматы сорок одну партию из шестидесяти. Я считаю это унизительным, но статистически значимым.

В СА она пристегнулась в правое кресло, достала из кармана протеиновый батончик и спросила:

— Какая вероятность, что в нас попадёт?

Учёные. Им не страшно. Им интересно.

Я прикинул.

Объект разрушили примерно на высоте 470 километров. Облако обломков — это тысячи кусков разного размера, от пылинок до вещей размером с холодильник. Они разлетаются во все стороны с разными скоростями: кто-то уходит выше, кто-то ниже. Самая плотная часть облака держится рядом с исходной орбитой, но краями задевает и нас. Мы на 420.

Скорость сближения зависит от того, под каким углом пересекаются орбиты. Если почти встречными курсами — до четырнадцати-пятнадцати километров в секунду. Если почти параллельно — сотни метров в секунду. Для нашего случая, по прикидке Хьюстона, — порядка десяти километров в секунду.

Чтобы было понятно: пуля из автомата Калашникова летит со скоростью около девятисот метров в секунду. Обломок — в десять раз быстрее. А кинетическая энергия растёт как квадрат скорости. Кусочек алюминия массой в один грамм на десяти километрах в секунду несёт пятьдесят килоджоулей. Это энергия примерно двенадцати граммов тротила. Канцелярская скрепка весит около грамма. Скрепка на такой скорости — уже не скрепка, а боеприпас.

Против мелочи у кораблей есть защита — экраны Уиппла. Это тонкий внешний лист, отстоящий от основного корпуса на несколько сантиметров. Частица бьёт в экран, испаряется вместе с кусочком экрана, и до корпуса долетает облачко горячего металлического пара, а не пуля. Против частиц меньше сантиметра работает. Против частиц крупнее сантиметра — ну, как сказать. Против частиц крупнее сантиметра работает молитва, но в бортовой документации её нет.

Дальше математика. Поперечное сечение «Союза», если смотреть сбоку, — квадратных метров пятнадцать. У всей станции с солнечными батареями — несколько тысяч. Плотность облака на нашей высоте Хьюстон назвать не мог, потому что сам не знал. Но по аналогии с прошлыми случаями я оценил вероятность попадания чего-нибудь опасного в «Союз» за один проход в десятые доли процента. В станцию — в несколько процентов.

— То есть в станцию попадёт, — сказала Ананья.

— За сутки, скорее всего, да.

— А в нас?

— Вряд ли. Один шанс из нескольких сотен.

Она кивнула и откусила батончик.

— Это хорошо, — сказала она с набитым ртом.

— Это нормально, — поправил я. — Хорошо — это когда шанс ноль.

— Ты всегда такой оптимист?

— Я не оптимист. Я фаталист. Оптимист думает, что всё кончится хорошо. Пессимист думает, что всё кончится плохо. Фаталист знает, что всё кончится одинаково, и поэтому спокойно занимается делом.

— Это мрачно.

— Это экономно. Не тратишь силы на переживания.

Первый проход был в 02:41. Мы просидели его молча, глядя на пульт. Я смотрел в иллюминатор. Внизу была ночная сторона, где-то над Центральной Африкой, редкие огоньки городов, а над ними вспыхивали молнии внутри облаков — целый грозовой фронт, беззвучный и красивый, как фейерверк, который смотришь по телевизору с выключенным звуком.

Обломков видно не было. Это, пожалуй, самое неприятное в таких облаках. Они не светятся, не оставляют следов, не гудят. Ты не видишь, что в тебя летит, и узнаёшь об этом только тогда, когда оно уже прилетело. Или не узнаёшь вообще.

Я где-то читал, что большинство солдат в Первую мировую погибло от артиллерийских снарядов, которых они никогда не видели. Вот у нас примерно то же самое. Только окопа нет.

Ничего не произошло. Ананья доела батончик и спрятала обёртку в карман: в невесомости мусор нужно контролировать, иначе через неделю найдёшь его у себя в ухе.

Второй проход начинался в 03:26.

Один шанс из нескольких сотен — это мало. Но тут есть подвох, о котором обычно забывают: проходов много. А ещё есть такая штука, как невезение. В невезение я не верю как в мистику, но верю как в статистику.

В 03:27 в нас попало.

Как это звучит

Комиссии наверняка будет интересно, как звучит попадание обломка в космический корабль. В фильмах это всегда взрыв, огонь и кто-то кричит «держитесь!». На самом деле нет.

Звук был такой, будто в соседней комнате кто-то уронил на пол гаечный ключ. Короткий, металлический, глухой «тук». Только соседней комнаты нет, пола нет, и гаечного ключа, будем надеяться, тоже нет.

И сразу после этого — тишина. Обычная корабельная тишина: гудят вентиляторы, щёлкают реле, где-то булькает в трубках. Никакого свиста, никакого воя.

Мы с Ананьей посмотрели друг на друга.

— Это было… — начала она.

— Да.

Я смотрел на мановакуумметр. Это стрелочный прибор, показывающий давление в миллиметрах ртутного столба. На «Союзе» давление в миллиметрах, потому что так привычно нам. На «Пеликане» — в фунтах на квадратный дюйм, потому что так привычно американцам. Килопаскали не любит никто, кроме авторов учебников.

Стрелка стояла на 754.

Я смотрел на неё десять секунд. Двадцать.

752.

Я включил секундомер на часах. Стрелку старого прибора видно плохо, поэтому я перешёл на цифровой индикатор на пульте «Нептун». «Нептун» — наш главный пульт, такая панель с экранами и кнопками, которую проектировали люди, искренне верившие, что космонавт — это человек с четырьмя руками и абсолютной памятью.

Давление в корабле падало примерно на один миллиметр за девять секунд.

Арифметика

Мне всегда говорят, что в критической ситуации я веду себя слишком спокойно. Бывшая жена говорила, что это бесит. Инструктор в Звёздном говорил, что это профессионально. Дочь говорила… ладно, это к комиссии не относится.

Но спокойствие тут ни при чём. Просто в такой момент самое полезное, что можно сделать, — посчитать. Паника не даёт тебе ни одной цифры. А цифры дают тебе всё.

Вот как я считал.

Свободный объём «Союза» с открытым люком между БО и СА — около девяти кубометров. Воздуха в нём при нормальном давлении примерно десять с половиной килограммов. Давление падает на миллиметр за девять секунд, то есть на одну семьсот пятидесятую часть за девять секунд. Значит, корабль теряет примерно полтора грамма воздуха в секунду.

Через дырку в вакуум воздух вытекает со скоростью звука. Это называется критическим истечением, и у него есть удобное свойство: расход зависит только от давления внутри и от площади дырки. При нормальном давлении через каждый квадратный сантиметр уходит граммов семнадцать в секунду, если учесть, что дырка рваная и поток через неё далёк от идеального.

Полтора грамма на семнадцать — примерно одна десятая квадратного сантиметра. Дырка диаметром миллиметра три. Может, четыре.

Не так плохо.

Дальше: сколько у нас времени. Утечка экспоненциальная — чем ниже давление, тем медленнее оно падает. Для нашей дырки и нашего объёма характерное время — около двух часов. До шестисот миллиметров, когда станет ощутимо неприятно, — минут двадцать пять. До уровня, когда станет по-настоящему неприятно, — два-три часа. Плюс в «Союзе» есть запас кислорода и воздуха для наддува, так что можно протянуть ещё.

Всё это я посчитал в голове секунд за сорок. Ананья всё это время молча смотрела на меня и, надо отдать ей должное, ни разу не спросила «мы умрём?».

— Дырка маленькая, — сказал я. — Время есть. Сейчас главный вопрос — где она.

Это действительно был главный вопрос. Если дырка в бытовом отсеке — ничего страшного. БО перед посадкой всё равно отделяют. Ему можно быть дырявым, на возвращение это не влияет.

Если дырка в спускаемом аппарате — всё гораздо хуже. СА должен держать давление на спуске. Дырявый СА — это уже не корабль. Это очень дорогая урна.

Проверяется это просто. Закрываешь люк между БО и СА и смотришь, в каком отсеке падает давление. «Нептун» показывает давление по отсекам раздельно.

Я закрыл люк. Ананья держала фонарик, хотя света было достаточно. Думаю, ей просто хотелось что-то держать.

Две минуты мы смотрели на индикаторы.

СА: 741. Стоит.

БО: 739… 735… 728…

Падает, причём быстрее, чем раньше, потому что объём меньше, а дырка та же.

Я выдохнул. До этого я даже не замечал, что не дышу. Стыдно для фаталиста, но комиссия, надеюсь, простит.

— В БО, — сказал я.

— Это хорошо?

— Это лучше.

— Опять поправишь «хорошо» на «нормально»?

— Нет. Это хорошо.

Почему я полез в БО

Здесь мне, видимо, придётся оправдываться перед комиссией, потому что инструкция говорит сидеть в СА с закрытым люком и ждать.

Проблема вот в чём. Мы сидим в СА. Дверь из СА ведёт в БО. Дверь из БО ведёт в «Звено». Другого выхода нет.

Если БО полностью потеряет давление, мы окажемся заперты в СА. Чтобы выйти, придётся открывать люк в вакуум, а для этого нужны скафандры. Скафандры «Сокол» у нас есть, но «Сокол» — спасательный скафандр. В нём можно пересидеть разгерметизацию в кресле, но лазить в нём по отсекам — всё равно что танцевать в спальном мешке. Можно было бы попросить станцию наддуть БО через «Звено», но воздух со станции точно так же уходил бы в ту же дырку.

А дырка никуда не денется. Для одного БО характерное время — чуть больше часа. Через час там будет меньше половины нормального давления. Через три часа — почти ничего.

Следующий проход через облако — в 04:13. Сорок с небольшим минут.

Я рассудил так. Маленькую дырку можно заклеить изнутри. Давление само прижимает заплатку к стенке, поэтому изнутри она держится лучше, чем держалась бы снаружи. Найти дырку диаметром три миллиметра в тесном отсеке, где по стенам висят мешки, пульты и кабели, — задача неприятная, но решаемая. Если найду и заклею до следующего прохода — у нас остаётся выход. Если не найду — вернусь в СА, закрою люк, и будем думать дальше.

Я фаталист, а не идиот. Фаталист знает, чем всё кончится. Идиот помогает этому случиться.

Ананья, разумеется, сказала, что пойдёт со мной. Я, разумеется, сказал, что нет. Она сказала, что вдвоём искать быстрее. Я сказал, что если в БО прилетит ещё один обломок, лучше, чтобы там был один человек, а не два. Она сказала, что более мрачной аргументации в жизни не слышала. Я сказал, что у меня есть и мрачнее, просто я экономлю.

В итоге договорились так. Я иду в БО, она остаётся в СА у открытого люка, держит связь с «Пеликаном» и смотрит на часы. В 04:05 она меня зовёт, и я возвращаюсь, нашёл я что-нибудь или нет.

Открывая люк, я отдавал утечке и воздух спускаемого аппарата. Это я понимал. Но двадцать-тридцать миллиметров потом можно добрать из баллонов, а выход у нас один.

Я открыл люк. Давление по двум отсекам выровнялось на 716.

Чаинки

В 2020 году на МКС была утечка в «Звезде», нашем служебном модуле. Её очень долго не могли найти. Проверяли отсеки по очереди, закрывали люки, мерили давление, спорили с Землёй. В итоге место нашли с помощью чаинок. Космонавт выпустил в воздух немного заварки и смотрел, куда её потянет. Чаинки поплыли к трещине.

Это правда, можете проверить. Самая дорогая техника в истории человечества, а решающим прибором оказался чай.

Чая у меня в кармане не было. Зато была пачка влажных салфеток.

Я вытащил салфетку, разорвал её на полоски и начал водить ими вдоль стенок. В невесомости бумажная полоска висит где угодно, а возле дырки её тянет потоком. При утечке в полтора грамма в секунду у самой дырки поток довольно сильный, а сантиметрах в десяти — уже почти никакой. Значит, проходить нужно всю поверхность. Квадратных метров двенадцать, из которых половина чем-нибудь закрыта.

Бытовой отсек «Союза» изнутри — шар чуть больше двух метров в диаметре, обшитый мягкими панелями, с кучей карманов и креплений. Там туалет, там контейнеры с едой, там мешки с вещами, которые мы так и не разгрузили, потому что было лень. Теперь, похоже, и не разгрузим.

Первые пять минут я ничего не нашёл.

Мне показалось, что в отсеке стало прохладнее. Может, и показалось. Уши начало закладывать, как в самолёте на снижении, только наоборот. Я сглотнул.

— Семь минут, — сказала Ананья из люка.

Я снимал со стенок мешки и отпускал их плавать по отсеку. Через пару минут БО стал похож на квартиру после обыска. Полоска салфетки в моей руке висела неподвижно.

— Десять минут.

Давление — 657.

Я начал подозревать, что дырка с той стороны, где стоят приборы. Там стенка закрыта панелями, и добраться до неё можно, только сняв обшивку. Это минут двадцать работы, которых у меня не было.

А потом я увидел кусочек.

Он плавал у правой стенки, напротив иллюминатора, и поблёскивал в свете ламп. Маленький, меньше ногтя. Металлический, рваный по краям, слегка закрученный, как стружка с токарного станка.

Я поймал его. Мне показалось, что он тёплый. Скорее всего, показалось. Скорее всего, это у меня руки были холодные.

Комиссия, представьте себе. Час назад этот кусочек был частью чьего-то спутника. Кто-то этот спутник проектировал, кто-то паял платы, кто-то, может быть, писал для него программу и гордился. Потом в спутник попала ракета, и вот этот кусочек пролетел десятки километров, пробил экран, пробил корпус моего корабля, растерял почти всю скорость и теперь висел у меня перед носом.

Я сунул его в нагрудный карман и посмотрел на стенку, у которой он висел.

Полоска салфетки дёрнулась.

Дырку я нашёл через сорок секунд. Она была за мешком с грязным бельём (комиссия, не спрашивайте), в стенке у самого шпангоута. Маленькая, неровная, с краями, вывернутыми внутрь. Края были тёмные, будто подкопчённые. Полоску салфетки прилепило к ней с тихим «чпок».

На «Союзе» есть ремонтный комплект. Это коробка с герметиком, резиновыми накладками и инструкцией, написанной так, будто составитель лично ненавидит космонавтов. Я достал накладку — круглый кусок резины с липким слоем — и прижал его к дырке.

Держит.

Сверху второй слой. Потом герметик по краям. Потом, для верности, ещё одна накладка поверх герметика. Инструкция этого не требует, но инструкцию писали на Земле.

— Четырнадцать минут, — сказала Ананья. — Лео?

— Нашёл.

— Правда?

— Нет, я так шучу. Да, правда. Заклеил.

Давление в БО — 636. Через две минуты — 636. Через пять — 636.

Я висел посреди отсека среди плавающих мешков, и мне было очень хорошо. Знаете это чувство, когда наконец починил кран, который капал три года? Вот это оно. Только кран, который капал три года, обычно не угрожает тебе удушьем.

В СА я вернулся в 03:58. Люк закрыли. Следующий проход прошёл тихо. И следующий. И следующий за ним.

Я достал кусочек из кармана и показал Ананье. Она повертела его в пальцах, посмотрела на свет, потрогала край ногтем.

— Это не чужой спутник, — сказала она. — Это, скорее всего, наш собственный корпус. Откол с внутренней стороны стенки. Когда частица бьёт снаружи, изнутри откалывается кусочек и летит в отсек. Видишь, тут край ровный, а тут оплавлен.

— Мне больше нравится версия про чужой спутник.

— Наука не работает по принципу «нравится».

— Наука — нет. А трофеи работают именно так.

Она хмыкнула и отдала его мне.

— Сохранишь?

— Конечно. Первый трофей.

— Почему «первый»?

Я не ответил. То есть ответил что-то вроде «на всякий случай». Но про себя подумал: а правда, зачем говорить «первый», если всё уже кончилось?

Наверное, потому что не кончилось.

«Пеликан»

Всё это время мы держали связь с «Пеликаном» по внутренней линии — по кабелям через стыковочные разъёмы, так что работала она и при закрытых люках.

Про второй проход Дана сказала, что у них сработало предупреждение по электропитанию. Через несколько минут Хьюстон подтвердил: попадание в правую солнечную батарею, одна из панелей частично разрушена, генерация упала примерно на восемнадцать процентов. Давление во всех модулях стабильное. Это главное.

Кайто, когда услышал, что у нас пробило БО, спросил по связи:

— А это нормально?

Кайто Мори — двадцать девять лет, программист из Осаки. Основал компанию, которая делала программы для логистики, потом её купил кто-то большой, и Кайто стал очень богатым. Деньги он вложил в новую компанию и в место на нашей станции. Сейчас у него девятнадцатый день из тридцати.

Прилетел он не отдыхать. В «Лабе» стоит его вычислительный блок, подключённый к камерам «Фонаря» и к звёздным датчикам станции. Программа на нём учится сама замечать спутники и обломки на фоне звёзд, считать их орбиты и предупреждать о сближениях без подсказки с Земли. Логистика, объяснял мне Кайто в первую неделю, — это когда много объектов хотят попасть в одно место одновременно, и неважно, грузовики это или спутники. Тогда я покивал. Сегодня ночью эта фраза прозвучала совсем иначе.

Кайто хороший парень. Он задаёт много вопросов, но вопросы обычно правильные. А вот этот был неправильный, и поэтому я ответил:

— В космосе нормально всё, что не убило. Остальное ненормально, но недолго.

Ананья в соседнем кресле закатила глаза. Тома на той стороне засмеялся. Кайто сказал «окей» тоном человека, которому совсем не окей.

Тома — это Тома Лефевр, французский врач из Европейского космического агентства. Ему тридцать девять, у него дочки-близняшки трёх лет, и он единственный человек на станции, который может рассмешить Дану. Я пытался много раз. Безуспешно. У Тома это получается без всяких усилий. Видимо, французский акцент смешной сам по себе.

Тома учил русский в Звёздном городке, когда готовился к полёту, и знает слов сорок. Половина из них — названия блюд из нашей столовой. Иногда он подплывает ко мне и говорит: «Леонид. Пельмени», — и мы оба смеёмся. Не спрашивайте почему. На орбите чувство юмора меняется.

В 08:20 Хьюстон дал отбой. Облако никуда не делось, но расползлось, и опасные проходы стали реже и не такими плотными. Нам рекомендовали держать люки между модулями закрытыми, кроме тех, через которые нужно ходить.

Мы с Ананьей наддули БО от станции, выровняли давление, открыли люки и выплыли в «Звено». Заплатку я на всякий случай проверил ещё раз. Держит.

В «Ядре» собрались все пятеро. Дана пересчитала нас глазами: один, два, три, четыре, пять. Это у неё профессиональное, она пересчитывает людей, как другие проверяют, выключен ли утюг. Тома проверил у всех пульс и давление и объявил, что мы абсолютно здоровы, если не считать того, что у Кайто пульс сто десять.

Кайто сказал, что у него всегда сто десять.

Тома сказал: «Нет».

Потом мы завтракали. Я съел творог с орехами из российского рациона, Ананья — свою индийскую кашу из пакетика, Дана — омлет, который на вкус как омлет, если вы никогда не ели омлет. Кайто долго смотрел на тюбик с джемом, потом убрал его, не открыв.

Я не знаю, что будет дальше, комиссия. Но сейчас мы живы. У нас два корабля, давление держится, а у меня в кармане лежит кусочек чужого спутника.

Или нашего собственного корпуса. Это пока не установлено.

Запись 2. Сутки 1. 14:22 GMT

Корабль у нас теперь один.

Пишу это и понимаю, что до сих пор не до конца верю. Поэтому изложу по порядку. Может быть, на бумаге — ладно, на экране — станет понятнее.

В 11:48 был сеанс связи с Королёвом. С нашим ЦУПом мы говорим через российские наземные станции, когда пролетаем над ними, и через ретрансляторы, когда повезёт. На связи был Вадим Петрович Сомов, руководитель смены.

Петрович работает в ЦУПе с тех пор, как я был студентом. Он видел всё: пожары, утечки, отказы двигателей, космонавтов, которые запирались в туалете от собственного экипажа, и одного американского астронавта, который пытался выучить русский мат по самоучителю и потом неделю извинялся перед всеми женщинами в ЦУПе по отдельности. Петрович — человек, которого невозможно удивить.

— Лёня, — сказал Петрович.

И я сразу понял, что у меня проблемы. Потому что голос у Петровича был удивлённый.

Дальше он говорил по-русски, быстро и с техническими словами, которые я сейчас переведу на человеческий.

В ПАО «Союза» стоит КДУ — комбинированная двигательная установка. Это основной двигатель плюс маленькие двигатели причаливания и ориентации, ДПО. Питается всё это из общих баков: горючее в одних, окислитель в других, плюс баллоны с гелием, которые выдавливают топливо из баков в двигатели. Схема с общими баками удобна: любое топливо доступно любому двигателю, можно перераспределять как угодно. Проще, надёжнее.

Было.

Телеметрия показывала, что после 03:27 давление в одном из баков начало медленно падать. Сначала это списали на датчик. Потом на температуру. Потом посмотрели на гелий и поняли, что это не датчик и не температура.

Обломок, который прилетел к нам в 03:27, был не один. Может, это была целая горсть осколков от одной частицы, разбившейся о какой-нибудь выступ. Один кусок пробил БО. Другой, видимо, попал в ПАО. Там нет герметичного отсека, там открытая конструкция под теплоизоляцией, и куда именно попало, отсюда не видно. Но попало туда, куда нельзя.

— Сколько осталось? — спросил я.

— Пока много, — сказал Петрович. — Но уходит. Закрыли всё, что можно закрыть. Смотрим.

В 13:31, на следующем сеансе, он сказал, что смотреть больше не на что. Течь за клапанами, в той части, которую не отсечь. К утру бак будет пустым.

А без топлива «Союз» не может сойти с орбиты. Для схода нужен тормозной импульс — около ста двадцати метров в секунду. Это немного. Для космоса это почти ничего. Но это надо сделать двигателем, а двигатель без топлива — это просто красивая труба.

Резервный способ — сход на ДПО, на маленьких двигателях. Но ДПО питаются из тех же баков. Это я уже говорил: удобно, надёжно, было.

— Лёня, — сказал Петрович. — Корабль не годится.

— Понял.

— Мне очень жаль.

— Ну, — сказал я. — Холодильник «ЗИЛ» тоже когда-нибудь ломается.

Петрович не понял. Ну и правильно. Это шутка для комиссии.

Дана, которая висела рядом со мной во время сеанса, спросила, что он сказал. Я перевёл. Честно, слово в слово. Кроме одного выражения, которое Петрович употребил в самом начале второго сеанса. Оно не переводится. Его можно только понять. Дана, к её чести, поняла и без перевода.

Пять кресел

Так вот. Корабль у нас один.

«Пеликан». Пять мест.

Нас пятеро.

Тут нужно объяснить, почему мест именно пять. «Пеликан» рассчитан на пятерых, но к нам он прилетел с тремя: Дана, Тома, Кайто. Их экспедиция — тридцать суток, и через одиннадцать дней все трое должны были на нём же улететь. Мы с Ананьей — долгосрочный экипаж, нам возвращаться на «Союзе» в декабре. Два свободных кресла в «Пеликане» были просто запасом.

Когда я сказал это вслух за обедом, Кайто спросил:

— То есть кресел ровно пять, а нас ровно пятеро. Совпадение?

— В космосе совпадений не бывает, — сказал я. — Бывает проектная документация.

Все засмеялись. Даже Дана. Кажется, это первый раз, когда Дана засмеялась моей шутке, и мне немного обидно, что ради этого понадобилось сломать мой корабль.

На самом деле всё не так плохо. Давайте, комиссия, я перечислю, что у нас есть. В такие моменты полезно перечислять, это успокаивает лучше валерьянки.

Станция цела. Давление держится во всех модулях. Генерация упала на восемнадцать процентов, но мы и раньше работали с запасом, так что для жизни хватает, а эксперименты подождут. «Электрон» работает. «Воздух» работает. Американская система регенерации воды работает и, как всегда, делает из нашей мочи воду, которая на вкус лучше московской водопроводной. Еды на пятерых — месяца на четыре, если без излишеств. Корабль для возвращения один, но он есть.

План Хьюстона простой. Ждём, пока облако разредится. Пару недель, может, три, оно будет опасным. Потом обломки расползутся, часть затормозится о верхние слои атмосферы и сгорит. Когда риск станет приемлемым, все пятеро садятся в «Пеликан» и возвращаются домой. Станцию консервируют до лучших времён. Всё.

«Союз» оставим пристыкованным. Он станет складом: в нём есть еда, вода, баллоны с кислородом, запчасти. Если понадобится — будем разбирать.

Когда я это услышал, то подумал, что разбирать «Союз» на запчасти — всё равно что сдать на органы любимую собаку. Но вслух не сказал. Вслух я сказал, что в БО у него отличный туалет и что этот туалет теперь склад номер один. Кайто спросил, шучу ли я. Я сказал, что наполовину.

Ложемент

После обеда я ненадолго ушёл в «Союз». Сказал, что проверить заплатку. Заплатку я и правда проверил. А потом пролез в СА и посидел в своём кресле.

В «Союзе» у каждого космонавта свой ложемент — вкладыш в кресло, отлитый по слепку его тела. Тебя кладут в ванну с гипсом, и получается форма твоей спины, плеч, затылка. Потом по этой форме делают ложемент. На посадке «Союз» бьёт о землю так, что зубы клацают, и ложемент распределяет удар по всему телу, чтобы не сломался позвоночник.

Мой ложемент сделан в Звёздном три года назад. Он сидит на мне, как перчатка. Я лежал в нём, смотрел на пульт, на «Нептун», на ручки в странных местах, и думал, что больше никогда в нём не полечу.

В «Пеликане» кресла универсальные. Регулируются под любого человека: рост, вес, длина ног. Американцы делают одно кресло на всех, а мы делаем каждому своё. Наверное, в этом и вся разница между нашими странами. Я пока не решил, в чью пользу.

Четыре полёта на «Союзах». Четыре старта, три посадки. Каждая посадка — как будто тебя посадили в бочку и спустили с Воробьёвых гор. Сначала перегрузка вдавливает в кресло, потом парашют рвёт тебя вверх, потом тебя болтает, как бельё в стиральной машине, потом за секунду до земли срабатывают двигатели мягкой посадки, а потом удар. И ты лежишь в степи, в Казахстане, в железной фаре, которая ещё дымится снаружи, и слышишь, как к тебе едут поисковики, и думаешь: живой.

Это был бы мой последний полёт. Мне пятьдесят один, и медкомиссия в прошлый раз пропустила меня с таким лицом, будто делала одолжение. Так что это была бы моя последняя посадка в степи. Мне хотелось её. Как хочется доесть последнюю ложку чего-нибудь вкусного.

Ладно. Это сантименты, а комиссии сантименты не нужны. Комиссии нужны цифры.

Цифры такие: один «Союз» минус одна КДУ равно ноль «Союзов».

Я вылез из кресла, похлопал по пульту, как хлопают по шее лошадь, и выплыл обратно на станцию.

Вот план

Потом Дана собрала всех в «Ядре» и сделала то, что умеет лучше всех: распределила задачи.

Ананья и Кайто — инвентаризация «Лабы» и «Жилого». Тома — медицинские запасы и дозиметры. Дана — электропитание и связь с Хьюстоном. Я — «Звено», «Союз» и всё, что касается воздуха.

Она не говорит «я думаю, что…». Она говорит «вот план». Мне это нравится. Я двадцать лет работаю с командирами и знаю, что хуже командира, который ошибается, только командир, который сомневается вслух.

Ананья, правда, после совещания нашла меня в «Звене» и спросила, не обидно ли мне, что я теперь лечу домой как пассажир.

— Мы оба теперь пассажиры, — сказал я.

— Я всегда была пассажиром. Я материаловед. Я сидела в «Союзе» и держалась за подлокотники. А ты им управлял.

— Значит, теперь мы равны.

Она посмотрела на меня внимательно, как смотрит на образец перед тем, как сломать его в своей машине.

— Ты расстроен.

— Я фаталист. Фаталисты не расстраиваются.

— Фаталисты, — сказала она, — просто лучше врут.

И уплыла в «Лабу». Иногда мне кажется, что она обыгрывает меня в шахматы не потому, что лучше играет, а потому, что лучше видит, о чём я думаю.

Запись 3. Сутки 1. 21:36 GMT

Вечерний сеанс с Хьюстоном.

Пишу коротко, потому что устал и потому что не очень понимаю, что тут вообще писать.

Маркус сказал, что примерно в 16:00 по Гринвичу на высоте около пятисот пятидесяти километров произошло ещё одно разрушение. Сначала решили, что фрагмент из первого облака попал в спутник одной из больших группировок. Потом появились данные, что это могло быть ещё одно… Тут он не договорил. Сказал, что данные противоречивые и что «ситуация оценивается».

Если это было столкновение, то оно породило ещё одно облако. Если это было ещё одно намеренное разрушение — ну, тогда тоже. Для нас разницы нет. Облаку всё равно, кто его создал. Облако не читает новости.

Высота пятьсот пятьдесят километров — плохое место для облаков. Там летают тысячи спутников больших коммерческих группировок: интернет, связь, наблюдение Земли. Они летают плотно, как машины на МКАДе в пятницу вечером, и каждый постоянно уворачивается от соседей и от мусора. Сам, автоматически, по собственным расчётам и командам с Земли. Это работает, пока мусора немного и пока каждый знает, где остальные. Когда мусора становится очень много, а данные о нём устаревают быстрее, чем их успевают пересчитать, система уклонения захлёбывается.

И тогда начинается то, о чём все говорили и во что никто по-настоящему не верил.

Маркус употребил слово, которое я слышал, наверное, тысячу раз — на конференциях, в статьях, в курилках. Но ни разу не слышал его в эфире.

Каскад.

Синдром Кесслера был у меня в билете на втором курсе. Я получил четвёрку. Сегодня он у меня в иллюминаторе, и на четвёрку я уже не согласен.

Для членов комиссии не из отрасли. Синдром Кесслера — это цепная реакция на орбите. Обломок врезается в спутник, спутник разлетается на тысячу обломков, каждый из этих обломков может врезаться в следующий спутник, и так далее. Если на орбите достаточно тесно, процесс становится самоподдерживающимся. Как в ядерном реакторе, только без стержней-замедлителей, которые можно опустить, когда что-то пошло не так. Дональд Кесслер написал об этом в 1978 году. С тех пор все с ним соглашались, все кивали, все говорили «надо что-то делать» и запускали ещё несколько тысяч спутников.

Я не пытаюсь быть умным задним числом. Я тоже кивал.

Ещё одна деталь, которую я не хочу писать, но запишу.

Связь «Меридиана» с Хьюстоном идёт в основном через коммерческую группировку ретрансляторов. Они летают на низкой орбите, их много, связь через них дешёвая и почти непрерывная. Старые ретрансляторы на геостационарной орбите тоже есть, но время на них стоит дорого, и компания держит их в резерве.

Группировка ретрансляторов летает на высоте около пятисот пятидесяти километров.

Я подумал об этом и сразу перестал думать.

Вечером Ананья предложила сыграть в шахматы. Я проиграл за двадцать три хода. Она спросила, о чём я думаю. Я сказал, что о слоне. Она сказала, что слона я потерял на девятом ходу.

Тома перед сном подплыл ко мне, сказал «Леонид. Пельмени», и я засмеялся, хотя смешно не было. По-моему, он это понял. По-моему, именно поэтому он и подплыл.

Кайто весь вечер просидел в «Фонаре» и смотрел вниз. Я спросил, что он там высматривает. Он сказал, что пытается увидеть обломки. Я сказал, что их не видно. Он сказал, что знает, но всё равно смотрит. По-моему, это самая разумная вещь, которую кто-либо сделал сегодня.

Ладно. Всё.

Запись 4. Сутки 1. 23:51 GMT

Дана прочитала журнал.

Я знаю это, потому что она только что подплыла к моей каюте, отодвинула шторку и сказала очень спокойным голосом. Таким голосом пилоты ВМС сообщают диспетчеру, что у них отказал двигатель.

— Лео. Кто такой Сергей?

Глава 2. Кто такой Сергей

Запись 5. Сутки 2. 00:47 GMT

Уважаемая комиссия, докладываю: разговор состоялся.

Записываю сразу, пока помню дословно. Потом начну пересказывать сам себе, приукрашу, и выйдет, что я был умный и спокойный, а Дана растерянная. Это неправда. Растерянным был я, а Дана была спокойная, как хирург, которому некуда торопиться.

Значит, так. Она отодвинула шторку и спросила, кто такой Сергей.

Я ответил. Однокурсник. Работает в системе контроля космического пространства. Друг. Почти тридцать лет знакомы. Вечером написал мне письмо, вот такое. Я решил, что речь о плановом сближении с мусором. Не придал значения.

— Покажи, — сказала Дана.

Я достал ноутбук и показал. Она прочитала письмо через переводчик, потом попросила показать оригинал. Посмотрела на русские буквы, как смотрят на рентгеновский снимок, в котором ничего не понимают, но знают, что там должен быть перелом.

— «Держись поближе к своему кораблю», — сказала она. — Это дословно?

— Дословно.

— «Не спрашивай. Потом объясню».

— Да.

— И ты не спросил.

— Нет.

— Почему?

И вот тут, комиссия, я понял, что у меня нет хорошего ответа. Есть правдивый, но он звучит хуже любого вранья.

— Потому что он всю жизнь так пишет, — сказал я. — Однажды он так же написал мне про грибы.

Дана помолчала.

— Про грибы.

— Про белые. Под Дмитровом. Он нашёл место.

Тут в соседней каюте кто-то не выдержал и фыркнул. Судя по тембру, Тома. Шторки на «Меридиане» звукоизоляцию не обеспечивают, это просто шторки, их вешают для психологического комфорта. Значит, весь разговор слышали все. Ну и ладно. Так даже честнее.

Дана не улыбнулась.

— Лео. Ты знал?

— Нет.

— Твоё агентство знало?

— Не знаю. Правда не знаю.

— Твоё правительство?

— Дана, — сказал я, — моё правительство мне не докладывает. Оно мне даже не объясняет, почему суточные в командировке у меня меньше, чем у водителя ЦУПа. Если бы мне сообщали о перехватах спутников, я бы, наверное, первым делом поинтересовался, зачем перехватывать спутник рядом со станцией, на которой сижу я.

Она посмотрела на меня долго. Я выдержал. Это несложно, если не врёшь. Сложно, если врёшь, — тогда начинаешь моргать, смотреть в сторону, трогать усы. Я усы не трогал. Специально следил.

— Почему ты не сказал мне вечером?

— Потому что не придал значения. Потому что было семь вечера, и у нас был ужин, и Кайто рассказывал про свою собаку. Потому что я идиот. Выбирай любое, все три верные.

— У Кайто нет собаки, — сказала Дана.

— Он рассказывал про собаку соседа. Это тоже считается.

— Я должна доложить Хьюстону.

— Докладывай.

— Ты понимаешь, как это выглядит?

— Понимаю. Это выглядит так, будто русский космонавт получил предупреждение об атаке и промолчал.

— Именно так.

— Есть только одна деталь, — сказал я. — Если бы меня предупредили об атаке, то, наверное, предупредили бы и о том, что в мой собственный корабль попадёт обломок. Я бы тогда сидел в «Пеликане». Вместе с тобой. В тепле и с сенсорными экранами.

Она подумала.

— Обломки не проверяют паспорта.

— Вот именно, — сказал я. — Обломки не проверяют паспорта. Поэтому, если кто-то где-то планировал этот перехват, то о моём «Союзе» он думал меньше, чем о погоде на Камчатке. И обо мне тоже.

Дана кивнула. Не в смысле «согласна», а в смысле «принято к сведению». У неё есть специальный кивок для этого, я его давно выучил. Потом она задвинула шторку и уплыла.

Я лежу в спальнике и пишу.

Нужно, наверное, объяснить комиссии про Серёгу, потому что Серёга теперь, видимо, станет частью официальных документов, и я не хочу, чтобы он выглядел в них так, как выглядит в этом письме.

Мы познакомились на первом курсе Бауманки, в общежитии. Серёга был из Брянска, я — из Королёва. Он умел жарить картошку так, что на запах приходили с трёх этажей, а я умел чинить утюги, и поэтому мы были нужны людям. На третьем курсе он влюбился в девушку с параллельного потока и полгода писал ей стихи, ужасные, честное слово, у меня до сих пор есть копии. Она вышла замуж за другого. Серёга сказал, что это к лучшему, потому что поэт должен страдать. Потом он ушёл в военное училище, потом в систему контроля пространства, и с тех пор говорит о своей работе так, будто каждая фраза стоит ему пяти лет.

Он хороший человек. Он не шпион. Он, скорее всего, увидел что-то на своей работе — какую-нибудь закономерность, какое-нибудь предупреждение, какие-нибудь данные, которые сложились у него в голове в нехорошую картинку, — и написал мне. Потому что я его друг, и я на орбите, и он испугался. Это не государственная операция. Это Серёга, который испугался за друга и не знал, что можно говорить, а что нельзя, поэтому написал так, как писал про грибы.

Это моя версия. Других у меня нет.

Ему я уже написал. Ответа нет. Почта уходит пакетами, так что, может, ещё не дошла. А может, дошла.

Спать не могу. Вспомнил деда. Дед говорил: «Правду говорить легко и приятно». Это, кстати, не дед, это Булгаков, но дед любил выдавать цитаты за свои. Ещё он говорил: «Правду говорить легко. Тяжело потом с ней жить». Вот это, кажется, его собственное.

Ладно.

Запись 6. Сутки 2. 09:20 GMT

Утро.

Дана доложила Хьюстону в 01:30, то есть почти сразу после разговора. Я её за это уважаю. Многие на её месте подождали бы утра, чтобы «разобраться самостоятельно», а потом разбирались бы уже с последствиями собственной самостоятельности.

В 06:10 Хьюстон попросил меня к связи.

На связи был не Маркус, а человек, которого я раньше не слышал. Представился как мистер Олдридж, отдел безопасности «Меридиан Орбитал». Голос — как у страхового агента, который уже знает, что вы не прочитали договор.

Задавал вопросы. Сорок минут. Кто такой Сергей Пасечник. Как давно знакомы. Какова его должность. (Не знаю точно. Серёга никогда не говорил точно.) Получал ли я раньше подобные сообщения. (Да, про грибы. Мистер Олдридж не засмеялся. Я его понимаю. Это была уже третья итерация шутки, а шутки после второй итерации теряют свежесть.) Сообщал ли я Сергею какую-либо информацию о станции. (Нет. Ну, то есть да: я писал ему, что у нас на кухне сломался подогреватель. Это засекреченная информация? Нет? Хорошо.) Связывались ли со мной представители российских силовых структур. (Нет. Мне вообще в последний раз звонили из налоговой. Перед полётом. Ошиблись номером.)

В конце мистер Олдридж сказал, что моя информация будет передана «соответствующим органам», и что он «благодарит за сотрудничество», и что «на данном этапе никаких выводов не делается».

На данном этапе.

Я сказал «понимаю». Я и правда понимаю. Если бы я сидел на его месте, а на станции был американский астронавт, получивший накануне письмо «держись поближе к кораблю», я бы задал ему те же вопросы. Может, даже неприятнее.

В 08:05 был сеанс с Королёвым.

Тут нужно рассказать про новое правило. Дана ввела его утром: все сеансы связи с российским ЦУПом теперь идут в «Ядре», по громкой связи, в присутствии командира. Кайто поставил на её планшет программу, которая распознаёт русскую речь и переводит на английский в реальном времени.

Я согласился сразу. На её месте я сделал бы так же. Даже строже: я бы ещё забрал у себя ноутбук и поставил на дверь каюты камеру. Но такой камеры у нас нет, а ноутбук мне нужен для работы, так что Дана ограничилась громкой связью.

Петрович на связи был мрачный. Я рассказал ему про письмо Серёги. Подробно, с цитатой. Пусть в Королёве тоже будет записано.

Петрович долго молчал. Связь была хорошая, я слышал, как у него в ЦУПе гудит вентиляция и кто-то на заднем плане говорит по телефону.

— Лёня, — сказал он наконец. — Я ничего не знаю. И, похоже, лучше бы мне и не знать.

— Понял.

— Ты как вообще?

— Нормально. Жив, здоров, усы на месте.

— Ну ёлки-палки, — сказал Петрович.

Программа на планшете Даны выдала: «Well, fir sticks».

Дана посмотрела на меня. Я посмотрел на Дану.

— Это фразеологизм, — объяснил я. — Означает примерно «ну и дела».

— А почему палки — ёлочные?

— Никто не знает. Это загадка русского языка.

Кайто записал себе что-то в блокнот. Подозреваю, что к концу экспедиции его программа будет знать больше русских фразеологизмов, чем я.

По делу Петрович сказал следующее. Бак КДУ «Союза» пуст. Окончательно. Гелий ушёл туда же. Корабль годится как склад, как убежище при пожаре на станции (если не надо никуда улетать) и как источник запчастей. Королёв составит список того, что из «Союза» можно забрать и как. Ещё Королёв просит подтвердить состояние «Звена». Я подтвердил: «Электрон» работает, «Воздух» работает, давление стабильное, температура в норме, космонавт в наличии, одна штука.

Потом Петрович сказал вещь, от которой мне стало нехорошо.

— Лёня. Тут у нас… Тут ситуация такая. Американцы со вчерашнего дня с нами по этой линии не разговаривают. Только через МИД. Так что если у Хьюстона будут для тебя указания — через Хьюстон. Если у нас будут указания — через нас. Друг друга мы не слышим. Понял?

— Понял.

— Вот такие ёлки-палки.

Программа перевела: «That's the fir sticks».

Дана слушала очень внимательно. Ей перевод не понадобился. По лицу Петровича — ну, по голосу Петровича — и так всё было ясно.

Новости

После сеанса Маркус пересказал нам по связи новости. Пересказал аккуратно, как сказку на ночь, в которой убрали всех волков. Но волки всё равно проступали.

Если коротко. Ответственность за перехват никто на себя не взял. Американские официальные лица говорят о «действиях государственного субъекта» и не называют, какого. В Москве говорят, что это провокация и что Россия к этому отношения не имеет. В Пекине призывают к сдержанности и тоже говорят, что не имеют отношения. Эксперты по телевизору спорят, было ли это испытание, которое пошло не так, или демонстрация силы, которая пошла именно так, как задумывалось. Второе разрушение, на 550 километрах, до сих пор не объяснено. Одни говорят, что это столкновение с фрагментом первого облака. Другие — что второй перехват. Третьи — что ответ на первый.

Все пуски во всём мире приостановлены. Не запрещены, а именно приостановлены: никто не хочет запускать ракету сквозь облако, которое никто толком не может посчитать.

Биржи падают. Маркус сказал это мимоходом, а я подумал, что это, наверное, первая катастрофа в истории, о которой биржи узнали раньше, чем её жертвы.

Кайто спросил про свою семью. Маркус сказал, что в Японии всё спокойно, никаких ударов по Земле не было, это всё — только на орбите. Кайто выдохнул. Тома спросил про Францию. Там тоже спокойно. Ананья не спросила ничего. Потом я узнал, что она утром отправила домой письмо и получила ответ от сестры: дома всё в порядке, кот здоров, мама молится.

Я не спросил тоже. Про Россию Маркус не сказал. Наверное, не хотел. А может, не знал, что сказать.

Обед

За обедом случился разговор, который я обязан записать, раз уж обещал комиссии полную картину.

Кайто весь завтрак молчал, а за обедом не выдержал. Он отложил свой тюбик с карри (японское карри в тюбике, если вам интересно, на орбите почти не отличается от японского карри не в тюбике, потому что на орбите все вкусы тупеют одинаково) и спросил:

— Лео. Это сделала твоя страна?

Тома поперхнулся. Ананья положила ложку. Дана ничего не сделала, только посмотрела на меня, тем самым кивком, только без кивка.

— Не знаю, — сказал я.

— Но ты же…

— Я бортинженер. Я знаю, как работает «Электрон». Я знаю, как работает «Воздух». Я знаю, как открыть люк «Союза», если его заклинило, и как заварить приличный чай в невесомости, а это, поверь, гораздо сложнее. Чего я не знаю — так это кто в мире принимает решения стрелять по спутникам. Меня на эти совещания не зовут.

— Но твой друг знал.

— Мой друг, возможно, что-то увидел. Это не одно и то же.

Кайто смотрел на меня, и у него было лицо человека, который очень хочет поверить и очень боится, что зря.

Я его понимаю. Ему двадцать девять. Он прилетел сюда испытывать программу, а попал в войну, которую никто не объявлял. И единственный человек на станции из страны, которую по телевизору называют главным подозреваемым, — это я. Если бы я был на его месте, я бы тоже спросил. Может, не так прямо. Японцы обычно не спрашивают так прямо. Значит, ему действительно страшно.

Тут вмешался Тома.

— Écoute, — сказал он. — Послушай. Нас пятеро. Мы на одной станции. Если что-то сломается, оно сломается для всех. Здесь нет стран. Il n'y a pas de pays ici.

— Есть, — сказал Кайто. — Вот же флаги на рукавах.

— Это нашивки, — сказал Тома. — Нашивки не дышат. Дышим мы. Одним воздухом. Который, кстати, делает русская машина, и обслуживает её Леонид.

Это было неожиданно сильно сказано для человека, который час назад шутил, что японское карри в тюбике похоже на детское пюре.

А потом высказалась Ананья. Она до этого молчала, ела свою кашу и смотрела в стол, но, видимо, копила.

— Кайто, — сказала она. — Если бы Лео был шпионом, он был бы лучше в шахматах.

Пауза.

— Шпионы хорошо играют в шахматы? — спросил Кайто.

— Шпионы хорошо думают на несколько ходов вперёд. Лео думает на один ход вперёд и иногда на полхода назад. За три месяца он проиграл мне сорок одну партию. Ни одна разведка мира не возьмёт такого человека даже курьером.

Тома засмеялся. Кайто, кажется, тоже чуть-чуть. Дана — нет, но уголок рта у неё дёрнулся, я видел.

— Спасибо, — сказал я Ананье. — Это было унизительно, но полезно.

— Пожалуйста, — сказала она. — Обращайся.

Ладно. Записываю для комиссии: Кайто извинился через час. Подплыл ко мне в «Звене», поклонился (насколько можно поклониться в невесомости — получается такой медленный кувырок) и сказал, что был неправ. Я сказал, что он был в своём праве. Он сказал, что это разные вещи. Я сказал: да, разные. Мы пожали руки.

Хороший парень. Я уже говорил.

Запись 7. Сутки 2. 17:35 GMT

Весь день занимался электричеством. Пишу подробно, потому что, если всё пойдёт плохо, комиссии важно будет знать, кто что выключал и почему.

Начну с общих цифр. Солнечные батареи «Меридиана» в нормальном режиме, на солнечной стороне орбиты, дают около пятидесяти киловатт. Но треть каждого витка мы проводим в тени Земли, и там батареи не дают ничего, а станция живёт на аккумуляторах. Аккумуляторы потом надо заряжать на свету, поэтому реально, в среднем по витку, потребителям достаётся около двадцати восьми киловатт. Это как небольшой многоквартирный дом. Только в доме сорок квартир, а у нас — пять человек и очень много железа, которое хочет есть.

После попадания в правую батарею генерация упала на восемнадцать процентов. Это пять киловатт. Немного, если у тебя на кухне три электрочайника. Много, если у тебя за бортом минус сто пятьдесят в тени и плюс сто двадцать на солнце, и вся разница между этими цифрами и комнатной температурой держится на электричестве.

Дана сидела над схемой распределения нагрузки с самого утра. Я присоединился после сеанса с Королёвым, и мы начали резать.

Первой под нож пошла «Лаба». Эксперименты Ананьи — печь для отверждения композитов, лазерный стенд, термокамера — это почти четыре киловатта, когда работают одновременно. Ананья посмотрела на список, вздохнула и сама пошла выключать.

— Твой эксперимент… — начал я.

— Наука подождёт, — сказала она. — Дыхание — нет.

У неё в печи сидели образцы, которые она готовила три недели. Если прервать отверждение посередине, образцы испорчены. Три недели работы. Она выключила печь, даже не моргнув, и записала в лабораторный журнал время и температуру. На всякий случай. Учёные. Им всегда кажется, что потом пригодится.

Кайто попросил оставить его вычислительный блок. Блок ест немного, около трёхсот ватт, но работает всё время. Дана сказала, что подумает. Кайто сказал, что блок — это единственный глаз станции, который смотрит на небо не в иллюминатор. Блок учится видеть объекты на фоне звёзд по снимкам с камер «Фонаря» и звёздных датчиков. Если выключить его сейчас, он забудет всё, чему научился за девятнадцать дней. Ну, не забудет, а потеряет текущую модель, которую надо будет заново калибровать.

— Он что-нибудь видит? — спросил я.

— Пока он видит только то, что есть в каталоге, — сказал Кайто. — Спутники, которые Земля уже знает. Он сверяет их с каталогом и учится. Новые обломки он видеть не умеет. Пока.

— А может научиться?

— Если у него будет время и электричество.

Дана оставила блок на минимальном режиме. Сто двадцать ватт. Кайто был так благодарен, что, кажется, готов был расцеловать её, но вовремя вспомнил, что она командир и бывший пилот ВМС.

Дальше пошло проще. Освещение — половину светильников в коридорах погасили. Подогреватель еды — работает по расписанию, три раза в день. Беговая дорожка — выключили, Тома скрипел зубами, но согласился: тренажёр жрёт много, а без нагрузки за месяц ничего страшного не случится. Вентиляторы в «Жилом» перевели на минимум. Принтер, кофемашину (у нас есть кофемашина, это коммерческая станция, комиссия, не удивляйтесь), систему мультимедиа — всё в ноль.

Жизнеобеспечение не трогали. «Электрон» ест примерно киловатт с небольшим. «Воздух» — меньше. Американская система регенерации воды — около киловатта, когда работает. Терморегулирование — насосы, вентиляторы, обогреватели — около пяти. Связь и бортовые компьютеры — около трёх. Это неприкасаемое. Это то, что держит нас живыми.

К обеду мы вписались в новый бюджет с запасом в два киловатта.

А потом я нашёл проблему.

Вернее, заметил её ещё вчера, но не понимал, что это. На графиках напряжения основной шины — это такой главный провод, от которого питается всё остальное, — каждые несколько минут появлялись короткие провалы. На долю секунды. Вниз на несколько вольт и обратно. Автоматика их сглаживала, поэтому тревог не было. Но они были.

Я долго смотрел на эти провалы. Сопоставлял время. Сопоставлял с положением станции на орбите. Наконец понял: провалы появляются только на солнечной стороне, и только когда правая батарея находится в определённом положении относительно Солнца. Батарея поворачивается, чтобы следить за Солнцем. Когда она проходит определённый угол, провалы начинаются. Когда уходит — прекращаются.

Значит, в повреждённой панели правой батареи что-то замыкает. Скорее всего, обломок перебил какую-то из токоведущих полос, и концы этой полосы иногда касаются друг друга или корпуса, когда панель изгибается при повороте. Каждое касание — короткое замыкание. Защита его отрабатывает. Но защита отрабатывает не бесконечно, и у неё есть ресурс. А замыкание может однажды не отработаться — и тогда мы теряем не одну панель, а всю правую батарею. Или даже весь канал питания.

Я показал это Дане.

Она посмотрела на графики. Потом на меня. Потом снова на графики.

— Я это пропустила, — сказала она.

— Я тоже вчера пропустил. Заметил сегодня.

— Что предлагаешь?

— Отключить повреждённую секцию целиком. Мы потеряем ещё процента три генерации. Зато не будем ждать, пока сгорит что-нибудь большое.

Она подумала. Недолго, секунд пять. Пилоты ВМС думают быстро, им за это платят.

— Делаем.

Мы сделали. Секцию отключили через систему управления питанием — это не нужно делать руками за бортом, к счастью. Провалы на шине исчезли. Генерация упала ещё на два с половиной процента. Итого минус двадцать с половиной от исходного.

Дана после этого подплыла ко мне и сказала:

— Хорошая работа, Лео.

Это первый раз за три недели, что она сказала мне «хорошая работа». Обычно она говорит «принято». «Принято» — это у неё высшая похвала. «Хорошая работа» — это, видимо, уровень правительственной награды.

Я не обольщаюсь. Это не значит, что она мне доверяет. Это значит, что она видит, что я делаю работу. Это разные вещи.

Но приятно, не буду врать.

«Союз»

Вторую половину дня я разгружал «Союз».

Петрович прислал список, что оттуда можно и нужно забрать. Список длинный, на трёх страницах, с номерами укладок и номерами мешков. Королёв педантичен, как всегда. Если в «Союзе» лежит отвёртка, у неё есть номер, место хранения и масса с точностью до грамма.

Забрали еду (резерв на трое суток на троих, по-нашему «носимый аварийный запас» — сублиматы, галеты, шоколад). Воду (пять контейнеров). Баллоны с кислородом и азотом (те, что для наддува корабля). Аптечку. Ремонтный комплект (тот самый, с инструкцией, которую писал человек, ненавидящий космонавтов). Запасные фильтры. Часть инструмента.

Ананья помогала. Мы передавали мешки по цепочке через люк: я внутри, она снаружи. Работали молча. Потом Ананья сказала:

— Тебе грустно.

— Мне всегда грустно, когда разгружаю. Это как переезд. Кажется, что вещей мало, а потом оказывается, что их бесконечно много.

— Ты знаешь, что я не про вещи.

— Знаю.

Она подождала, не скажу ли я что-нибудь ещё. Я не сказал. Она кивнула и взяла следующий мешок.

Мне нравится в Ананье то, что она умеет ждать и не обижается, если не дождалась. Это редкое качество. У людей обычно бывает одно из двух: либо не умеют ждать, либо обижаются. Она умеет и то, и другое. То есть умеет ждать и умеет не обижаться. В общем, вы поняли.

Запись 8. Сутки 3. 07:52 GMT

Серёга не отвечает.

Я написал ему вчера утром, вчера вечером и сегодня в шесть утра. Письма ушли, подтверждение доставки на почтовый сервер есть. Ответа нет.

Это может ничего не значить. Он может быть на работе — а на его работе сейчас, как я понимаю, весело. Он может не иметь доступа к личной почте. Он может просто не знать, что ответить.

А может значить.

Я не знаю, как сейчас в России поступают с человеком, который накануне инцидента написал другу на иностранную станцию «держись поближе к кораблю». Но догадываюсь, что не вручают грамоту за бдительность.

Скорее всего, Серёгу позвали на беседу. Может, не одну. Это неприятно, но не смертельно. Серёга умный, он честно расскажет, что видел и почему написал. Его, скорее всего, отпустят. Может быть, уволят. Может быть, отпустят и не уволят, но переведут куда-нибудь, где он будет следить за метеозондами над Саратовом.

Если честно, комиссия, это первое, о чём я подумал сегодня, когда проснулся. Не о станции, не об облаке, не о «Союзе». О Серёге.

Дед говорил: «Друзей не выбирают, их терпят». Дед был тот ещё философ. Но Серёгу я терпел тридцать лет и ни разу не пожалел.

Ладно.

Поток растёт

Утренний сеанс с Хьюстоном был короткий и с помехами. Маркус сказал, что связь через ретрансляторы становится нестабильной. Некоторые аппараты группировки не отвечают. Это не обязательно значит, что они разрушены. Это может значить, что их перевели в безопасный режим, чтобы они не маневрировали лишний раз. Или что их наземная станция перегружена. Или что они разрушены.

Маркус не уточнял. Я не спрашивал.

Главная новость: облако от второго разрушения на 550 километрах начало опускаться. Это не значит, что все обломки летят вниз. Это значит, что при разрушении часть обломков получила импульс назад, против направления движения, и их перигей — нижняя точка орбиты — оказался ниже исходной высоты. Такие обломки теперь на каждом витке ныряют вниз, через нашу высоту, и поднимаются обратно. Плюс их тормозит атмосфера: чем ниже перигей, тем сильнее тормозит, и орбита постепенно опускается и скругляется.

Для нас это значит, что поток обломков на высоте 420 километров будет расти. Не падать, как мы надеялись, а расти. Несколько суток, может, несколько недель.

Хьюстон считает, что пик потока будет через пять-семь суток, а дальше начнётся медленный спад. Хьюстон также считает, что его оценки «имеют высокую неопределённость». Это значит, что Хьюстон не знает.

Кайто слушал сеанс со мной в «Ядре». После сеанса он спросил, что такое перигей. Я объяснил. Он спросил, почему обломки, которые полетели назад, опускаются, а не просто летят медленнее. Я объяснил: на орбите медленнее и ниже — это одно и то же. Сбрасываешь скорость — и с противоположной стороны орбиты оказываешься ниже. Это одна из главных странностей орбитальной механики, к которой не привыкаешь никогда. На Земле, чтобы спуститься, надо идти вниз. На орбите, чтобы спуститься, надо тормозить. Чтобы догнать кого-то впереди, надо тоже тормозить: опускаешься на более низкую орбиту, а там период меньше, и ты обгоняешь. Чтобы отстать — разгоняться.

— Это как в логистике, — сказал Кайто.

— В смысле?

— Иногда, чтобы груз пришёл быстрее, его надо сначала отправить в обратную сторону. На склад, который дальше, но через который идёт больше маршрутов.

— Не уверен, что это одно и то же.

— Это совсем не одно и то же, — согласился он. — Но мне так понятнее.

Потом он спросил, может ли его блок научиться видеть обломки, которых нет в каталоге.

— Ты мне скажи, — ответил я. — Это твоя программа.

— Может, — сказал он. — Если я переучу детектор. Он сейчас ищет точки, которые двигаются относительно звёзд по заранее известным траекториям. Можно научить его искать любые точки, которые двигаются. Это даже проще. Сложнее понять, где эта точка будет через час.

— Для этого есть метод Гаусса.

— Кто такой Гаусс?

— Великий немецкий математик. Двести с лишним лет назад определил орбиту астероида по трём наблюдениям. Астероид был потерян, а Гаусс сел и посчитал, где его искать. Нашли там, где он сказал.

— Ты знаешь этот метод?

— Учил в Бауманке. Сдавал. Не помню ничего.

— Но вспомнишь?

Я посмотрел на него. Ему было страшно вчера, и ему, наверное, страшно сейчас. Но сейчас у него в глазах было что-то ещё. Что-то, чего я не видел у него все девятнадцать дней. Не восторг туриста, не вежливое любопытство. Голод. Инженерный голод, когда видишь задачу и хочешь её решить.

— Потом, — сказал я. — Сейчас нам бы просто дожить до этого «потом».

— Но потом — да?

— Потом — да.

Он кивнул и уплыл в «Лабу». Сидит там второй час. Я заглянул — у него на экране код, в котором я понимаю одно слово из десяти, и формулы, в которых понимаю два из трёх. Это неплохая пропорция для совместной работы.

Запись 9. Сутки 3. 22:14 GMT

Вечер. Пишу из «Фонаря».

«Фонарь» — это купол на надире «Ядра», то есть на стороне, обращённой к Земле. Семь иллюминаторов: один большой круглый в центре и шесть трапециевидных вокруг. Внутри помещаются два человека, если они хорошо знакомы, или один, если нет. Мы с Даной поместились вдвоём, и я считаю это признаком прогресса.

Она пришла сама. Я сидел тут уже минут двадцать, смотрел, как внизу проплывает Тихий океан. Ночь, никаких огней, только звёзды сверху и чернота снизу, и где-то на горизонте полоса зеленоватого свечения — это верхняя атмосфера светится, называется собственное свечение ночного неба. Его не видно с Земли, только отсюда. Красивая штука. Как будто Земля надела тонкий зелёный ободок.

Дана вплыла, устроилась напротив, закрепила ногу в петле. Помолчали.

— Хьюстон, — сказала она наконец, — просил ограничить твой доступ к системе связи.

— Ограничила?

— Частично. Сеансы с Королёвым — при мне, это ты уже знаешь. Почта — через общий сервер, без шифрования. Доступ к командной системе «Ядра» — только на чтение.

— А «Звено»?

— «Звено» — твоё. Целиком. Ты единственный, кто знает, как там всё работает. Если я тебе отрежу «Звено», мы задохнёмся через неделю. Я так Хьюстону и сказала.

— И что Хьюстон?

— Хьюстон сказал, что решение на моё усмотрение.

Это значит: Хьюстон сказал, что если что-то пойдёт не так, виновата будет она. Хорошая формулировка. Удобная. Я подумал, что «на моё усмотрение» — это американская версия нашего «под твою ответственность». Звучит вежливее, работает так же.

— Ты понимаешь, почему я это делаю? — спросила Дана.

— Понимаю.

— Я не считаю, что ты шпион.

— Но не можешь исключить.

— Не могу исключить.

— Я бы тоже не мог.

Она посмотрела вниз, на океан.

— Лео. Я тебе верю. Это не то же самое, что доверяю.

Я подумал над этим.

— Это честно, — сказал я. — Я сам себе не всегда доверяю.

— Почему?

— Потому что я человек. Люди ошибаются. Я вот вчера вечером подумал, что Серёга пишет про грибы. Ошибся. Значит, моим суждениям нельзя доверять безоговорочно. Даже мне.

Она хмыкнула. Это почти смех. По шкале Даны Холлоуэй — уверенная тройка.

Потом она сказала вещь, которую я не ожидал.

— Мой отец служил на флоте. На подводной лодке. Восьмидесятые. Он гонялся за вашими подводными лодками по всей Северной Атлантике. Я выросла на его рассказах. Русские в них всегда были хитрыми, опасными и очень хорошими моряками.

— Хорошими моряками?

— Он говорил, что ваши лодки были шумные, но ваши капитаны — лучшие, кого он видел. Что они делали то, что по учебнику сделать невозможно. На шумных лодках.

— Это про нас, — сказал я. — Шумные лодки и капитаны, которые не читали учебник.

— А я выросла на мультиках, в которых русские — злодеи. С акцентом. С ракетами. Всегда хотят захватить мир.

— А я — на фильмах, в которых американцы — злодеи. С жвачкой. С ракетами. Всегда хотят захватить мир.

— Значит, мы оба хорошо сыграли свои роли.

— Отлично сыграли. Оскар обоим.

Она улыбнулась. По-настоящему. Я видел это впервые за три недели. У неё, оказывается, есть ямочка на левой щеке. Если комиссия когда-нибудь будет её допрашивать, рекомендую рассмешить её в начале допроса. Ямочка смягчает впечатление.

Потом мы снова молчали. Над горизонтом поднималось Солнце. Это происходит очень быстро: сначала тонкая полоска синего, потом оранжевого, потом белого, и через несколько секунд всё вокруг заливает свет. Шестнадцать раз в сутки. Я видел это тысячи раз и до сих пор каждый раз замираю.

— Как думаешь, — спросила Дана, — мы выберемся?

Это был не командирский вопрос. Командиры таких вопросов не задают. Это был вопрос человека, который устал и которому нужно услышать ответ, неважно какой.

— Мой дед говорил: двум смертям не бывать, а одной не миновать, — сказал я.

— Что это значит?

— Это значит: умирать всё равно придётся. Но один раз. Поэтому нет смысла бояться заранее.

Она подумала.

— Это ужасно мрачно.

— Это так кажется. На самом деле это очень удобно. Если умирать всё равно один раз, то можно заниматься всем остальным. Чинить электричество. Разгружать «Союз». Спорить с Хьюстоном. Это всё — жизнь. А смерть — это потом, одна штука, по гарантии.

— А мы выберемся? — повторила она.

— Выберемся, — сказал я. — Скорее всего.

Это было не враньё. Я правда так думаю. У нас есть станция, у нас есть «Пеликан», у нас есть пять человек, которые умеют работать. Поток растёт, но потом начнёт падать. Хьюстон посчитает окно. Мы сядем в «Пеликан» и полетим домой. Это нормальный план. Я видел планы и хуже.

Она кивнула. Тем самым кивком: «принято к сведению».

И ещё одно я запишу, потому что обещал комиссии полную картину. Перед тем как уплыть, Дана остановилась у люка и сказала, не оборачиваясь:

— Лео. Про грибы. Это было смешно.

И уплыла.

Генеральная репетиция

В 21:40 был ещё один сеанс с Хьюстоном. Короткий, с провалами, Маркуса было слышно через слово.

Если сложить слова в предложения: на завтра прогнозируется несколько плотных проходов через облако. Окна будут переданы утром, если связь позволит. Рекомендация — во время окон всем пятерым находиться в «Пеликане». «Союз» больше не убежище, потому что из него никуда не улетишь, а значит, сидеть в нём во время обстрела бессмысленно. Если станцию разрушит, выживут только те, кто окажется в корабле, способном вернуться.

Пятеро в «Пеликане».

Я впервые подумал о том, как это будет выглядеть. Пять кресел. Нас пятеро. Всё сходится. Проектная документация.

Завтра у нас генеральная репетиция возвращения домой.

Только без возвращения.

Глава 3. Вторая волна

Запись 10. Сутки 4. 07:05 GMT

Окна пришли в 05:30.

Хьюстон прислал три окна на сегодня, когда расчётная плотность потока на нашей орбите максимальна: 08:58–09:16, 10:31–10:49 и 15:12–15:30. Плюс оговорку, что прогноз основан на каталоге, а каталог в нынешних условиях «неполный». Это значит: мы знаем, где летают большие обломки, которые успели засечь радары. Где летают маленькие и те, что не успели, — не знаем.

Красивая формулировка — «неполный каталог». Я её запомню. Когда в следующий раз забуду купить хлеб, скажу жене… ну, бывшей жене… что у меня был неполный каталог продуктов.

Первое окно мы отсидели в «Пеликане» все вместе. Описываю для комиссии, потому что в этом корабле, судя по всему, нам предстоит провести немало времени.

«Пеликан» внутри больше, чем «Союз». Это несложно: «Союз» внутри меньше, чем всё, что вы можете себе представить, включая лифт в хрущёвке. В «Пеликане» пять кресел стоят полукругом перед большой приборной панелью. Панель — три огромных сенсорных экрана, под ними ряд физических кнопок на случай, если сенсор откажет. Американцы долго не хотели ставить физические кнопки, но потом кто-то из астронавтов на испытаниях попробовал попасть пальцем по сенсорной кнопке в перчатке скафандра при перегрузке в четыре «же», и кнопки вернули.

Кресла раскладываются из стены. Сидишь в них полулёжа, ноги согнуты, спина под углом. На спуске это правильная поза: перегрузка давит в грудь, а не вдоль позвоночника.

Дана — в левом крайнем, командирском. Рядом Кайто. В центре Тома. Потом Ананья. Я — в правом крайнем.

— Место у двери, — сказал я, пристёгиваясь. — Как в маршрутке. Чтобы первым выйти.

— Что такое маршрутка? — спросил Кайто.

— Это такой автобус, только маленький, быстрый и смертельно опасный. Водитель одновременно ведёт машину, считает деньги, разговаривает по телефону и слушает шансон.

— Что такое шансон?

— Об этом, Кайто, я расскажу тебе, когда мы будем в безопасности. Это слишком тяжело для обстрела.

На левой стенке, возле кресла Тома, приклеены два детских рисунка. Близняшки нарисовали их перед стартом. На одном — пеликан. Ну, птица, похожая на пеликана: большой клюв, крылья, а из хвоста вылетает огонь. На другом — человечек в скафандре, держащий за руки двух маленьких человечков. Над всеми тремя — жёлтое солнце с лучами и надпись по-французски кривыми печатными буквами. Тома сказал, что там написано «Папа на луне». Девочки уверены, что папа летит на Луну. Он не стал их разубеждать. В три года разница между Луной и низкой околоземной орбитой несущественна.

Окно прошло тихо. Мы сидели, смотрели на экраны, слушали, как гудят вентиляторы. Кайто держал в руках планшет и что-то писал. Я заглянул — код. Он переписывает детектор для своего блока. Человек сидит в спасательной шлюпке во время обстрела и программирует. Мне это нравится. Это правильный способ бояться.

Второе окно — тоже тихо.

Пишу сейчас, между вторым и третьим, в «Звене». Проверил «Электрон», проверил «Воздух», сменил фильтр в системе очистки. Всё работает. Внизу Австралия, рыжая, как ржавый противень.

Запись 11. Сутки 4. 17:20 GMT

Тома ранен.

Он жив. Это первое, что нужно знать комиссии. Он жив, он в сознании, он спит прямо сейчас, а я пишу рядом с ним, в «Жилом», потому что кто-то должен быть рядом и потому что я не смогу уснуть всё равно.

Теперь по порядку. Я постараюсь по порядку, хотя руки ещё немного дрожат. Это смешно: когда всё происходило, они не дрожали. Начали дрожать через час, когда всё уже кончилось. Тома говорит, что это нормально. Адреналин отпускает, и тело начинает ругаться за всё сразу.

13:47

Между вторым и третьим окном мы разошлись по задачам. Дана — в «Ядро», работать с Хьюстоном. Ананья и Кайто — в «Жилой», доделывать инвентаризацию. Я — в «Звено». Тома — в «Лабу». Его задачи — медицина и дозиметры, а в «Лабе» стоит один из стационарных дозиметров, и его нужно было считать и перезапустить, потому что вчера при отключении питания он сбился.

Удар был в 13:47.

Это было не похоже на попадание в «Союз». Там был «тук». Здесь был «БАМ» — глухой, тяжёлый, как будто кто-то ударил по станции кувалдой, и станция загудела, как колокол. Я почувствовал этот звук не ушами, а руками: я держался за поручень, и поручень дёрнулся.

Через секунду — сирена. Та самая, которая звучит как пожарная, уроненная в ведро. Это тревога разгерметизации. Голос системы оповещения — синтезированный, женский, очень спокойный — сказал по-английски: «Внимание. Падение давления. Внимание. Падение давления».

Есть процедура на этот случай. Она простая. Все собираются у корабля-убежища. Командир определяет, в каком модуле утечка, и изолирует его, закрывая люки. Если утечку изолировать не удаётся — экипаж уходит в корабль.

Процедура хорошая. Только в ней не предусмотрено, что в модуле с утечкой может быть человек.

Голос Тома по внутренней связи:

— Je suis touché. Я ранен. «Лаба».

Не крик. Спокойно. Даже как-то удивлённо. Как будто сообщает, что в «Лабе» закончились салфетки.

«Лаба»

Я был ближе всех. «Звено» соединяется с «Ядром» через узел, а от узла до люка «Лабы» — метров восемь. В невесомости это два толчка.

Дана была там почти одновременно со мной. Она вылетела из «Ядра», как пробка из бутылки, и мы чуть не столкнулись у люка.

Люк был открыт. Мы заглянули.

Комиссия, я постараюсь описать это точно, потому что это важно.

В «Лабе» стоял туман. Не густой, а такой, как бывает в бане, когда только плеснули на камни. Это пыль. Когда обломок пробивает стенку, изнутри откалывается облако мельчайших частиц — металл, краска, изоляция. Они висят в воздухе и медленно расползаются.

В тумане висели капли. Красные. Разного размера — от булавочной головки до вишни. Они медленно вращались и переливались в свете ламп.

И был звук. Тонкий, высокий свист, как у чайника, который вот-вот закипит. Это утечка. Воздух уходит через дыру и свистит. В «Союзе» дырка была маленькая, и свиста не было. Здесь — был. Значит, дырка больше.

Тома висел у дальней стойки, возле печи Ананьи. Держался одной рукой за поручень. Другой прижимал левое бедро. Между его пальцами пульсировало красное. Не текло — в невесомости кровь не течёт, ей некуда течь, — а выбрасывалось толчками, короткими фонтанчиками, и сразу собиралось в шарики, которые отрывались и уплывали.

Толчками. Это значит — артерия.

— Закройте рот, — сказал Тома, когда нас увидел. — Не вдыхайте кровь. И пыль.

Это были его первые слова. Не «помогите», не «мне больно». «Закройте рот». Врач.

Решение

У нас было несколько секунд на решение, и мы приняли его быстро. Я записываю его подробно, потому что комиссия может решить, что мы приняли неправильное.

Вариант первый: найти дыру и заклеить. Свист шёл откуда-то из-за стойки с экспериментами Ананьи, слева от печи. Чтобы добраться до стенки, нужно было отодвинуть стойку. Стойка весит килограммов двести, в невесомости она ничего не весит, но имеет массу, и отодвинуть её быстро нельзя — она закреплена болтами.

Вариант второй: вытащить Тома, закрыть люк, изолировать модуль. Тогда «Лаба» будет потеряна, но остальная станция сохранит давление.

Сколько у нас было времени? Я прикинул на ходу, уже двигаясь к Тома. Свист — значит, дыра больше, чем в «Союзе». Скажем, сантиметр-полтора в диаметре. Площадь — квадратный сантиметр, может, два. Расход — тридцать-сорок граммов воздуха в секунду. Объём «Лабы» — около семидесяти пяти кубометров, воздуха в ней — девяносто килограммов. Плюс, пока люк открыт, к «Лабе» подключена вся станция, это ещё несколько сотен кубометров.

Значит, давление по всей станции падает медленно. Доли миллиметра в секунду. Минут двадцать, прежде чем станет действительно плохо. Время на то, чтобы вытащить Тома, есть. Времени на то, чтобы двигать двухсоткилограммовую стойку, искать дыру и клеить её, пока человек истекает кровью, — нет.

И ещё одно. Если в «Лабу» прилетело один раз — могло прилететь из облака, которое не значилось в каталоге. А значит, могло прилететь и ещё раз. Оставаться в «Лабе» дольше, чем нужно, было глупо.

Дана сказала:

— Вытаскиваем. Закрываем.

Я сказал:

— Да.

Мы не обсуждали это. Это не нужно было обсуждать.

Жгут

Я подлетел к Тома первым. Дана — следом, она прихватила по дороге аварийную аптечку — красная сумка висит у каждого люка, на «Меридиане» это правило.

Тома сказал:

— Жгут. Высоко. Выше раны. Над пальцами.

Я достал жгут. Это такая лента с пряжкой и закруткой — палочкой, которой затягиваешь. Нас всех учили накладывать его на тренировках, на манекене. Манекен не истекает кровью и не смотрит на тебя спокойными серыми глазами.

Тома убрал руку с раны, чтобы я мог завести ленту. В этот момент выбросило фонтанчик — прямо мне в лицо. Тёплый. Я зажмурился, сплюнул, не открывая рта (если вы думаете, что так нельзя, — можно, оказывается), вслепую провёл ленту под бедром, выше раны, почти в паху. Затянул. Закрутил палочку.

— Сильнее, — сказал Тома.

Я закрутил сильнее.

— Сильнее. Пока не прекратится.

Я закрутил так, что стало страшно. Тома зашипел сквозь зубы. Фонтанчики прекратились.

— Хорошо, — сказал он. — Запиши время.

— Что?

— Время. Когда наложил жгут. На лбу. Маркером.

Это стандартная практика, я знал её с тренировок, но забыл. Жгут нельзя держать бесконечно, нога без крови умирает, поэтому время наложения пишут прямо на пострадавшем, чтобы любой, кто подойдёт следом, его увидел.

У Даны в аптечке был маркер. Она написала на лбу у Тома: «T 13:49».

— Хорошо, — сказал Тома снова. Голос у него стал тише. — Теперь — отсюда. Быстро. У меня ещё что-то в боку.

Люк

Мы вытащили его. Дана тянула за плечи, я держал ногу со жгутом, чтобы ничего не задеть. Капли крови летели за нами, как стайка рыбок.

В узле Дана сразу развернулась к люку «Лабы». Люки на «Меридиане» открываются внутрь модуля — так их прижимает давлением, когда закрыты. Закрывать изнутри узла легко, если давление по обе стороны одинаковое. Сейчас оно почти одинаковое — разница всего несколько миллиметров.

Дана потянула люк. Он пошёл. Закрылся. Она провернула рукоятку — щёлкнули замки.

Свист прекратился.

Сирена не прекратилась. Она так устроена: звенит, пока кто-нибудь её не подтвердит. Дана нажала кнопку на ближайшей панели. Стало тихо.

Женский синтезированный голос сказал: «Скорость падения давления в норме».

В норме. Конечно. Для неё всё в норме. Это мы тут не в норме.

Давление по станции к тому моменту упало на одиннадцать миллиметров. Небольшая потеря. Двадцать с лишним килограммов воздуха ушло в космос. Это я посчитаю потом, когда буду делать опись.

«Лаба» осталась там, за люком. С печью Ананьи. С её образцами. С вычислительным блоком Кайто. С дырой где-то за стойкой.

Ну и пусть. Это всё — железо. Железо подождёт.

Тома

Мы отнесли его в «Жилой». Там на стене есть медицинский пост: откидная панель, к которой пациента можно пристегнуть ремнями, чтобы он не уплывал, пока его лечат. Ананья и Кайто уже ждали — они слышали всё по внутренней связи.

Дальше командовал Тома.

Я хочу, чтобы комиссия это поняла. Всё, что мы делали дальше, мы делали по указаниям человека, который лежал пристёгнутый к стене, с жгутом на бедре, с дырой в боку, бледный, как пломбир, и спокойным голосом говорил нам, что делать. Он ни разу не повысил голос. Он ни разу не сказал «быстрее». Он говорил по одной инструкции за раз и ждал, пока мы её выполним.

Если когда-нибудь французское правительство будет решать, кого наградить, — у меня есть кандидатура.

— Ножницы, — сказал он. — Режьте штанину. Аккуратно.

Режем. Под штаниной — рана на внутренней поверхности бедра. Сантиметра три длиной, рваная, с тёмными краями. Из неё сочится, но уже не фонтанирует.

— Гемостатик. Белый пакет. Да, этот.

Гемостатический бинт — это бинт, пропитанный веществом, которое заставляет кровь сворачиваться в десятки раз быстрее. Его нужно затолкать прямо в рану. Глубоко. Плотно. Пальцами.

— Ананья, — сказал Тома. — У тебя маленькие руки. Ты.

Ананья не вздрогнула. Она натянула перчатки, взяла бинт и посмотрела на Тома.

— Скажешь, если больно.

— Будет больно, — сказал Тома. — Не обращай внимания. Толкай.

Она толкала. Тома стиснул зубы так, что я услышал. Он не издал ни звука. Только побелели костяшки на руке, которой он держался за край поста.

— Теперь давить. Ладонями. Сильно. Десять минут. Кайто, засеки.

Кайто засёк. Он, оказывается, всё это время держал в руке пылесос — у нас есть маленький ручной пылесос для мусора — и ловил им летающие капли крови. Никто ему этого не поручал. Он сам сообразил, что кровь в невесомости — это проблема: капли разлетаются, липнут к поверхностям, попадают в вентиляцию, в глаза, в дыхательные пути. Ловить их надо. И он ловил.

Я потом спросил его, откуда он знал. Он сказал, что не знал. Просто увидел, что капли летают, и подумал, что это нехорошо. Иногда инженерное мышление — это просто способность заметить, что что-то нехорошо.

Ананья давила. Тома дышал. Мы ждали.

Через десять минут Тома сказал:

— Теперь бок.

Бок

На левом боку, ниже рёбер, была маленькая дырочка. Сантиметр, может, меньше. Почти не кровила. Если бы не разорванная футболка, её можно было бы не заметить.

— Там что-то есть, — сказал Тома. — Осколок. Я чувствую. Вот здесь.

Он показал пальцем на точку чуть выше раны и глубже.

— Его надо доставать? — спросил я.

— Нет. Ни в коем случае. Если трогать — может начаться кровотечение. Пусть сидит. Сейчас важнее понять, что он задел.

Он объяснил: под рёбрами слева — селезёнка. Если осколок повредил селезёнку, будет внутреннее кровотечение. Его не видно снаружи. Человек выглядит нормально, а потом вдруг начинает бледнеть, пульс растёт, давление падает. И всё.

— Как понять? — спросила Дана.

— Ультразвук, — сказал Тома. — У нас есть аппарат. Я покажу, как смотреть.

У нас действительно есть аппарат УЗИ — маленький, переносной, размером с планшет, с датчиком на проводе. На МКС такие использовали десятилетиями, и на «Меридиане» он тоже есть. Обычно с его помощью смотрят, что происходит с глазами, сердцем и костями в невесомости. Теперь мы смотрели, что происходит с селезёнкой Тома.

Датчик держала Ананья. Тома смотрел на экран и говорил, куда двигать.

— Выше. Под рёбра. Наклони. Ещё. Стоп. Вот.

На экране было что-то серое, пятнистое, похожее на снимок облаков со спутника. Тома смотрел долго.

— Видишь эту тёмную полоску? — сказал он наконец. — Между селезёнкой и почкой.

— Вижу.

— Это кровь. Немного. Свободная жидкость. Значит, селезёнка задета.

— Это плохо?

Тома помолчал.

— Это не хорошо, — сказал он. — Но немного. Если кровотечение не продолжится, селезёнка может справиться сама. Если продолжится…

Он не договорил. Потом сказал, глядя на меня, совершенно серьёзно:

— Если продолжится, у вас будет около часа, чтобы решить, кто из вас будет меня оперировать.

Тишина.

— Это шутка? — спросил Кайто.

— Наполовину, — сказал Тома и посмотрел на меня. — Правильно, Леонид? Наполовину?

Я засмеялся. Не мог не засмеяться. Человек лежит с осколком в боку и цитирует мою шутку про туалет в «Союзе».

Дальше

Дальше были капельница, обезболивающее, антибиотик. Капельницу ставила Дана: командиров учат ставить внутривенный катетер, это входит в подготовку на случай, если врач экипажа сам выйдет из строя. Ровно наш случай. Она попала с первого раза. Тома сказал «отлично», и Дана сказала «принято». У неё это прозвучало почти как «спасибо».

Капельница в невесомости — отдельная история. На Земле раствор течёт из пакета под действием силы тяжести. Здесь силы тяжести нет, поэтому пакет нужно сжимать — для этого есть специальная манжета, которую накачивают, как тонометр. Ещё нужно следить, чтобы в трубке не было пузырей: на Земле пузыри всплывают вверх, к пакету, а здесь им всплывать некуда, и они гуляют по трубке, куда хотят. Пузырь воздуха в вене — это плохо. Кайто сидел и смотрел на трубку, как кот на аквариум, и каждые несколько минут докладывал: «Пузырей нет».

Через сорок минут Тома велел ослабить жгут. Не снять — ослабить. Посмотреть, держит ли гемостатик.

Это был самый длинный момент сегодняшнего дня. Я раскручивал палочку медленно, по пол-оборота. Ананья держала руки на повязке. Все смотрели на бинт.

Повязка намокла, но не пропиталась. Фонтанчиков не было.

— Держит, — сказал Тома. — Хорошо. Оставьте жгут на ноге, не затягивая. Если снова начнётся — затянете. И время перепишите.

Дана стёрла с его лба «T 13:49» и написала: «T loose 14:31».

Тома посмотрел на себя в зеркальце, которое ему подала Ананья.

— Я похож на ценник в супермаркете, — сказал он.

Это была первая шутка за сорок минут, и все засмеялись так, как смеются только после сильного страха. Немного истерично и очень громко. Кайто смеялся до слёз, и слёзы собирались у него на глазах в маленькие шарики, которые он смахивал рукавом.

Запись 12. Сутки 4. 23:30 GMT

Вечер.

Хьюстон подключил своего хирурга. Его зовут доктор Рейес, он полётный врач компании, и он двадцать минут разговаривал с Тома по связи, с провалами и повторами. Связь была плохая. Половину вопросов приходилось задавать дважды. Один раз связь пропала на шесть минут посередине фразы о селезёнке, и мы шесть минут смотрели друг на друга, не зная, что он собирался сказать.

Если сложить то, что всё-таки дошло. Тома всё сделал правильно. Мы всё сделали правильно (это доктор Рейес подчеркнул, и мне было приятно, хотя я понимаю, что он сказал бы это в любом случае, чтобы поддержать нас). Кровотечение из бедра остановлено. Селезёнка, судя по описанию, повреждена несильно. При таких повреждениях на Земле часто обходятся без операции: покой, наблюдение, повторные УЗИ, контроль гемоглобина. Риск — кровотечение может возобновиться, особенно при нагрузках. Особенно при перегрузках.

Тут мы подошли к главному вопросу.

На Земле человека с повреждённой селезёнкой и осколком в боку отвезли бы в больницу. Здесь до больницы — четыреста двадцать километров вниз и тысячи километров вбок. Чтобы туда попасть, нужно сесть в «Пеликан», отстыковаться, затормозить, войти в атмосферу при перегрузке в четыре-пять «же», раскрыть парашюты, удариться о воду и ждать, пока подберут спасатели.

Перегрузка в четыре «же» для повреждённой селезёнки — то, чего доктор Рейес очень бы не хотел. Но сидеть на станции с осколком в боку, в облаке обломков, без хирурга и без крови для переливания — то, чего он не хотел бы ещё больше.

Хьюстон начал прорабатывать экстренное возвращение. Корабль поиска и спасения стоит в порту во Флориде и может выйти в район приводнения через двое-трое суток. Окно схода нужно рассчитать с учётом потока обломков и погоды в районе посадки. Решение — завтра.

Тома, когда это услышал, сказал, что не хочет быть причиной экстренной посадки. Дана сказала, что это не ему решать. Тома сказал, что он врач. Дана сказала, что он пациент, а пациенты не голосуют. Тома сказал, что во Франции голосуют. Дана сказала, что во Франции голосуют все и всегда, поэтому там ничего не работает. Тома засмеялся и схватился за бок. Дана сказала, что больше не будет его смешить. Это, видимо, тоже приказ.

Давление

А теперь о том, о чём я не хотел писать. Но обещал полную картину.

В 22:10 Дана проверяла системы «Пеликана» — готовила его к возможному экстренному отлёту. Стандартная проверка: питание, связь, жизнеобеспечение, двигатели, топливо.

Она позвала меня в «Пеликан» в 22:25. Голос у неё был такой же, как вчера ночью, когда она спросила про Сергея. Спокойный. Очень спокойный.

— Посмотри, — сказала она и показала на экран.

На экране был график давления в топливных баках служебного модуля.

Тут нужно объяснить, как устроен «Пеликан», для тех членов комиссии, кто не изучал его документацию. Корабль состоит из двух частей. Командный модуль — капсула, в которой сидит экипаж и которая возвращается на Землю под парашютами. И служебный модуль — цилиндр под капсулой, в котором стоят двигатели, баки с топливом, батареи, радиаторы. Служебный модуль делает тормозной импульс для схода с орбиты, после чего отделяется и сгорает в атмосфере. Капсула летит дальше одна, на своих маленьких двигателях ориентации. Это похоже на «Союз», только отсеков не три, а два, и всё красивее.

В служебном модуле — двухкомпонентное топливо: горючее, монометилгидразин, и окислитель, четырёхокись азота. Два бака горючего, два бака окислителя.

Давление в одном из баков горючего падало.

Не быстро. Медленно. Как в «Союзе» позавчера. Как по шаблону.

Дана прокрутила график назад. Падение началось в 13:47.

В 13:47 пробило «Лабу». Значит, в той же серии осколков что-то попало и в служебный модуль «Пеликана». Что-то маленькое, что не вызвало никаких тревог. Просто дырочка. Просто медленная утечка горючего в вакуум.

Как в «Союзе». Как, чёрт возьми, в «Союзе».

Мы сразу сообщили в Хьюстон. Хьюстон увидел то же самое. Инженеры «Пеликана» отсекли повреждённый бак клапанами — у американцев, в отличие от нашего «Союза», баки разделены, и это, похоже, немного спасло ситуацию. Утечка из одного бака в другой не перейдёт. Но сам повреждённый бак будет терять горючее, пока давление в нём не сравняется с нулём.

Сколько горючего останется во втором баке и хватит ли его на тормозной импульс — Хьюстон считает. Ответ обещали утром.

Ананья спросила меня, какие шансы. Я сказал, что не знаю. Она сказала: «Ты всегда знаешь шансы». Я сказал: «Не всегда. Иногда я делаю вид».

Дана отменила подготовку к экстренному отлёту до утра. Тома ничего не сказал. По-моему, он даже немного обрадовался — не тому, что мы застряли, а тому, что не он теперь причина решения.

Записываю итог дня для комиссии, как в бухгалтерии.

Приход: Тома жив. Кровотечение остановлено. Станция держит давление.

Расход: «Лаба» потеряна вместе с печью Ананьи и блоком Кайто. Двадцать с лишним килограммов воздуха. Один бак горючего в «Пеликане».

У нас была одна лодка. Теперь у нас лодка, в которой течёт бензобак.

Запись 13. Сутки 5. 03:15 GMT

Ночь. Сижу с Тома.

Мы договорились дежурить у него по очереди, по три часа. Если что-то пойдёт не так — бледность, учащённый пульс, головокружение, боль в левом плече (это странный симптом: при кровотечении из селезёнки боль отдаёт в левое плечо, Тома объяснил, что это из-за диафрагмального нерва) — будить всех. Моя смена — с двух до пяти.

Тома не спит. Говорит, что обезболивающее не даёт уснуть, а без обезболивающего он уснуть тоже не сможет, так что хоть так, хоть так. Попросил поговорить с ним. Чтобы не думать.

Я спросил, о чём. Он сказал: о чём угодно. Расскажи про своего деда.

И я рассказал. Про деда. Про то, как дед прошёл войну от Сталинграда до Праги, ни разу не был ранен и говорил, что это потому, что он всегда был немного в стороне от того места, куда стреляли. «Не геройствуй, Лёня, — говорил он. — Герои стоят там, куда стреляют. А я всегда стоял чуть левее». После войны он сорок лет работал на заводе в Подлипках — это нынешний Королёв — токарем. Точил детали для ракет. Говорил, что его детали летали в космос раньше, чем Гагарин, потому что первые спутники тоже кто-то точил. Хвастался, что его деталь, возможно, была в первом спутнике. Проверить это было невозможно, поэтому он хвастался смело.

Когда я поступил в Бауманку, дед сказал: «Будешь инженером — хорошо. Будешь космонавтом — тоже хорошо. Но помни: всё, что летает, кто-то точил. И если деталь плохо выточили, никакой космонавт не поможет».

Тома слушал, закрыв глаза.

— Он гордился тобой? — спросил он.

— Не знаю. Он умер, когда я только начинал готовиться к первому полёту. Сказал, что ждать не будет, потому что ему девяносто один год, а у нас в космической отрасли всё всегда переносят.

Тома засмеялся и сразу охнул — бок.

— Не смеши меня.

— Это не я. Это дед.

Потом он рассказал, как стал врачом. Его отец был сельским ветеринаром в Бургундии, лечил коров. Тома с детства ездил с ним по фермам. Говорит, что научился накладывать швы на корове раньше, чем на человеке. Говорит, что коровы — лучшие пациенты: не жалуются, не читают в интернете про свои симптомы, не спорят с врачом. Потом поступил в медицинский в Лионе. Потом армия — он служил военным врачом, был в Африке. Потом космическое агентство, отбор, Звёздный городок, где выучил свои сорок русских слов.

— Пельмени, — сказал я.

— Пельмени, — согласился он. — Борщ. Сметана. Котлета. Компот. Хлеб. «Ещё». «Спасибо». «Я не понимаю». «Где туалет».

— Самые необходимые слова.

— Самые необходимые. С ними можно выжить в любой стране.

Потом он долго молчал. Я подумал, что уснул. А потом он сказал, не открывая глаз:

— Леонид. Если я умру…

— Не умрёшь.

— Дай договорить. Если я умру, не давайте Кайто готовить на поминках. Он положит в рис что-нибудь японское. И тебя не пускайте произносить речь.

— Почему?

— Потому что ты будешь шутить про смерть, и все расстроятся. Поминки — это не место для шуток про смерть. Это место, где все делают вид, что смерти нет, а есть только ушедший человек, которого все любили.

Я подумал над этим.

— А если я пошучу про жизнь?

— Про жизнь — можно, — разрешил Тома. — Про жизнь — даже нужно.

— Договорились, — сказал я. — Но ты не умрёшь. Так что речь мне не понадобится.

— Откуда ты знаешь?

— Я фаталист. Фаталисты знают.

— Ты вчера сказал Ананье, что иногда только делаешь вид.

— Это было вчера. Сегодня я знаю.

Он улыбнулся, не открывая глаз. Через десять минут действительно уснул. Дышит ровно. Пульс — восемьдесят восемь, я считаю каждые пятнадцать минут. Бледный, но не бледнее, чем вечером. На лбу у него до сих пор написано маркером: «T loose 14:31».

Внизу Атлантика. Ночная. Ничего не видно, только где-то справа, на горизонте, светится Европа. Где-то там, во Франции, спят две девочки трёх лет, которые думают, что папа на Луне.

Пусть думают. На Луне безопаснее.

Глава 4. Тишина

Запись 14. Сутки 5. 10:40 GMT

Хьюстон посчитал.

Утренний сеанс начался в 09:55 и длился двадцать две минуты, из которых связь была примерно пятнадцать. Маркус говорил медленно — вернулся его джазовый голос. Я заметил, что Маркус говорит медленно, когда новости плохие. Чтобы мы успели их понять до того, как связь опять провалится.

Если коротко.

Дыра оказалась не в баке, а в магистрали. В трубопроводе, который соединяет баки горючего с клапанами двигателей служебного модуля. Это хуже. Пока дыра в баке — теряешь один бак. Пока дыра в магистрали, а клапаны между баками и магистралью открыты, — горючее уходит из обоих баков сразу.

А открыты они были девять часов. С 13:47, когда прилетел осколок, до 22:40, когда Хьюстон, увидев наш доклад, отсёк баки.

Девять часов. Мы в это время спасали Тома. Ставили капельницу, делали УЗИ, ловили пылесосом капли крови. Никто не смотрел на телеметрию «Пеликана». Автоматика не сработала, потому что падение давления было медленным и не превысило порог тревоги. Хьюстон тоже не заметил — у них в тот момент пропадала связь, а когда появлялась, всё внимание было на Тома.

Комиссия, запишите себе: «в результате сочетания факторов».

Сколько осталось. Примерно треть горючего. Окислителя — почти всё, его баки не задеты. Но двигатель работает на смеси, и без горючего окислитель — просто очень едкая и очень ядовитая жидкость в красивых баках.

Теперь арифметика. Я сделал её сам, ещё до того, как Маркус озвучил результаты Хьюстона, и цифры почти совпали. Это приятно — значит, я ещё не совсем отупел за сто шестнадцать дней на орбите.

Чтобы сойти с орбиты правильно — не просто упасть, а войти в атмосферу под нужным углом и прилететь в заданный район, где ждут спасатели, — «Пеликану» нужно затормозить примерно на сто пять метров в секунду. Плюс-минус, в зависимости от того, куда мы хотим попасть.

Оставшейся трети горючего, вместе с соответствующей порцией окислителя, хватит примерно на восемьдесят пять.

— Восемьдесят пять — это же почти сто пять, — сказал Кайто. — Почти.

— На орбите «почти» — это совсем другое место, — сказал я.

И объяснил.

Когда тормозишь, ты не падаешь вниз сразу. Ты переходишь на эллиптическую орбиту, у которой нижняя точка — перигей — ниже. Если затормозить на сто пять метров в секунду, перигей опускается примерно до пятидесяти километров. Это глубоко в атмосфере. Корабль входит в неё круто, быстро тормозится, нагрев сильный, но короткий. Место посадки предсказуемо с точностью до десятков километров. Спасатели ждут.

Если затормозить на восемьдесят пять — перигей опускается примерно до ста сорока километров. Это верхние слои атмосферы. Корабль чиркает по ним, теряет немного скорости, снова поднимается. На следующем витке чиркает глубже. Потом ещё глубже. Где-то на втором или третьем витке он наконец входит в атмосферу по-настоящему — но где именно, предсказать невозможно. Разброс — тысячи километров. Может, в океан. Может, в тайгу. Может, в Гималаи.

И нагрев. При пологом входе корабль греется дольше. Пиковая температура ниже, но суммарное тепло, которое должен поглотить теплозащитный экран, больше. Экран рассчитан на определённое количество. Больше — может не выдержать.

Маркус сказал примерно то же самое, только длиннее и вежливее. А потом сказал главное:

— «Меридиан», рекомендация Хьюстона: «Пеликан» не отстыковывать. Повторяю: «Пеликан» не отстыковывать. Возвращение на текущем запасе топлива не рекомендуется.

— Принято, — сказала Дана.

— Мы прорабатываем варианты, — сказал Маркус. — Основной: спасательный корабль. Второй «Пеликан» находится на мысе Канаверал в стадии подготовки. Запуск возможен, как только будет снят мораторий на пуски и рассчитан безопасный коридор выведения. Оценка — от трёх до шести недель.

— Принято.

— Экстренное возвращение для доктора Лефевра отменяется. Доктор Рейес будет на связи для медицинских консультаций.

— Принято.

Связь пропала. Вернулась через четыре минуты. Маркус успел сказать «держитесь, ребята» — и снова пропала. До конца окна не вернулась.

После

Мы висели в «Ядре», впятером. Тома тоже — его прикатили, ну, приплыли с ним, на специальных носилках, потому что он сказал, что хочет быть на сеансе, а врач в таких вопросах себе не отказывает. Лежал пристёгнутый к носилкам, а носилки — к стене. Бледный, но в сознании. На лбу всё ещё «T loose 14:31». Он попросил не стирать — сказал, что это теперь его татуировка.

Первым заговорил он.

— Хорошая новость, — сказал Тома. — Я не причина экстренной посадки.

— А плохая? — спросил Кайто.

— Плохая — что причиной стал бак.

— Магистраль, — поправил я.

— Магистраль, — согласился Тома. — Я врач. Для меня всё, что течёт, — магистраль.

Кайто спросил, что значит «от трёх до шести недель». Я объяснил: это значит, что Хьюстон не знает. Если бы знал — назвал бы одну цифру. Две цифры — это когда знаешь нижнюю границу оптимизма и верхнюю границу приличия.

Ананья спросила, сколько у нас всего. Еды, воздуха, воды. Я сказал, что посчитаю. Точно, а не на пальцах. Это займёт пару дней, потому что нужно пересчитать всё, что у нас есть, с учётом «Лабы», «Союза» и того, что мы будем делать дальше. Но порядок величины такой: на три-шесть недель хватит с огромным запасом. На три-шесть месяцев — тоже, скорее всего, хватит. Еда — главное ограничение. Месяца четыре.

— Значит, мы не умрём от голода, — сказала Ананья.

— От голода — нет.

— А от чего?

— От чего угодно другого, — сказал я. — Но не от голода. Это уже немало. Мой дед говорил: если не знаешь, от чего умрёшь, — значит, точно не от скуки.

Это, кстати, неправда. Дед такого не говорил. Я это только что придумал. Но мне кажется, ему бы понравилось.

Дана выслушала всех, кивнула своим кивком и сказала:

— Вот план.

План был такой. Режим экономии, который мы ввели позавчера, остаётся. Тома лежит и выздоравливает, это его единственная задача, и выполнять её он должен лучше всех. Остальные работают по прежним направлениям. Я считаю ресурсы. Кайто… тут Дана запнулась. Его блок остался в «Лабе». Без блока ему нечего делать по специальности.

— Я помогу Лео, — сказал Кайто. — С таблицами. Я хорошо делаю таблицы.

— Принято.

Он действительно хорошо делает таблицы. Я видел. У него таблица, в которой учитываются наши запасы зубной пасты, выглядит так, будто по ней можно управлять атомной электростанцией.

Запись 15. Сутки 6. 08:20 GMT

Связь умирает.

Это не метафора. Это техническое описание.

Объясню, как устроена связь «Меридиана», чтобы было понятно, что именно умирает.

Основной канал — через коммерческую группировку ретрансляторов на низкой орбите. Их несколько сотен, они летают на высоте около пятисот пятидесяти километров, и в каждый момент над нами есть хотя бы два-три. Станция передаёт сигнал вверх, ретранслятор передаёт его на Землю или следующему ретранслятору, и так далее. Связь почти непрерывная и дешёвая. Как мобильный телефон.

С позавчерашнего дня ретрансляторы на пятисот пятидесяти начали исчезать. Сначала по одному. Вчера — десятками. Это та самая высота, где произошло второе разрушение. Там, где каскад начался по-настоящему.

Сегодня утром станция видит над собой в среднем один ретранслятор вместо трёх. Иногда — ни одного. Связь превратилась из непрерывной в рваную: две минуты есть, пять нет, минута есть, десять нет.

Второй канал — геостационарные ретрансляторы. Они висят на высоте тридцати шести тысяч километров над экватором, далеко от всех облаков, и им ничего не грозит. Их немного, время на них дорогое, и компания использовала их только как резерв. Теперь «Меридиан Орбитал» купила столько времени, сколько смогла. Но смогла немного, потому что геостационарные ретрансляторы сейчас нужны всем. Правительствам. Военным. Банкам. Всем, у кого рухнули низкоорбитальные каналы. Очередь. Приоритеты. Мы — коммерческая станция с пятью людьми на борту. В очереди мы где-то между военными и банками. Ближе к банкам.

Итог: сеансы связи с Хьюстоном — по пятнадцать минут, раз в два-три витка. Через геостационар. С задержкой в полсекунды на каждое слово, потому что сигналу нужно слетать на тридцать шесть тысяч километров вверх и обратно. Разговаривать с задержкой в полсекунды неудобно — постоянно перебиваешь друг друга. Мы с Маркусом за утро перебили друг друга раз двадцать. Он говорит «Меридиан, как слышно», я говорю «Хьюстон, слышу», он говорит «Меридиан, как» — и так по кругу.

Третий канал — российский. «Звено» передаёт телеметрию через общую систему связи станции. Это было сделано при интеграции модуля, чтобы не ставить на станцию отдельные российские антенны: так дешевле и проще. Значит, когда умирает общая система, умирает и российский канал. Королёв видит нас через Хьюстон. А Хьюстон с Королёвым не разговаривает.

Остаётся «Союз». У «Союза» есть свои ультракоротковолновые радиостанции для прямой связи с российскими наземными пунктами. Но их антенны стоят на ПАО, на той самой части корабля, которую пробило в первую ночь. Одна антенна оторвана — это видно в камеру. Вторая на месте, но радиостанция через неё не работает. То ли повреждён фидер, то ли что-то внутри. Проверить можно только выходом в открытый космос.

Королёв нас не слышит. Последний сеанс с Петровичем был позавчера утром, перед окном. Он сказал: «Держись, Лёня». Я сказал: «Держусь». И всё.

Если бы я знал, что это последний разговор, я бы сказал что-нибудь умное. Или смешное. Хотя, наверное, всё равно сказал бы «держусь». На большее в таких ситуациях обычно не хватает.

Новости

На утреннем сеансе Маркус успел пересказать новости, прежде чем связь опять провалилась. Записываю, что успел понять.

Мораторий на пуски продлён на неопределённый срок. Ни одна страна сейчас не готова запускать ракету сквозь облако, которое растёт.

Каскад на высоте пятисот пятидесяти километров продолжается. Каждый день — новые столкновения. Большие коммерческие группировки потеряли управление значительной частью спутников: те, что ещё целы, переведены в безопасный режим и не маневрируют, а значит, становятся мишенями. Спутниковый интернет в ряде регионов работает с перебоями.

Ответственность за перехват по-прежнему никто не взял. Обвинения продолжаются. Маркус сказал, что «дипломатическая ситуация остаётся напряжённой», и по его голосу я понял, что «напряжённая» — это сильное преуменьшение.

На Земле — никаких ударов. Всё, что случилось, случилось только здесь, наверху. Люди внизу ходят на работу, ругаются в пробках, пьют кофе. Только у кого-то не работает навигатор в машине, потому что сигнал коррекции шёл через спутник, которого больше нет, и не грузится прогноз погоды.

Это странное чувство. Мы — посреди катастрофы. Для восьми миллиардов людей внизу эта катастрофа выглядит как медленный интернет.

Кайто сказал: «Так всегда с логистикой. Никто не замечает, пока она не ломается».

Запись 16. Сутки 6. 19:45 GMT

Связи больше нет.

Записываю, как это случилось. Для комиссии, но и для себя. Мне кажется важным это записать, хотя я не могу точно объяснить почему.

В 17:12 по станции прошёл удар. Не такой, как в «Лабу». Слабее. Глухой, далёкий, как будто кто-то стукнул по водопроводной трубе в соседнем подъезде. Тревоги не было. Давление стабильно. Мы обошли все модули — всё цело.

В 17:40 должен был начаться сеанс через геостационар. Он не начался.

Дана проверила систему связи. Антенна высокого усиления — та, что смотрит на геостационарные ретрансляторы, — не отвечает на команды наведения. Система показывает ошибку привода.

Мы посмотрели в камеру наружного обзора. Антенна стоит на штанге, торчащей из фермы «Ядра». Тарелка диаметром около метра. Сейчас тарелка висела под странным углом, а сама штанга была погнута. Не сломана — погнута, как гвоздь, по которому ударили сбоку. Видимо, в неё прилетело что-то небольшое, но тяжёлое. Привод не может повернуть тарелку, потому что механизм заклинило.

Значит, геостационара больше нет.

Остались антенны малого усиления — простые, без наведения, всенаправленные. Через них можно разговаривать напрямую с наземными станциями, когда пролетаешь над ними. Только наземных станций, которые могут принять наш сигнал, немного, а сейчас, как мы выяснили, ещё меньше. Компания пользовалась партнёрскими станциями в разных странах. Половина из них в кризис переподчинена правительствам, вторая половина перегружена.

Дана три часа пыталась поймать хоть одну.

В 19:22 поймала. Станция в Австралии. Окно — шесть минут.

Маркус был на связи. Видимо, он почти не уходил из ЦУПа эти дни. Голос усталый. Он сказал, что они видят проблему с антенной. Что они попробуют организовать связь через все доступные наземные станции. Что они попробуют связаться с радиолюбителями — на «Меридиане» есть любительская радиостанция, они знают. Что рекомендации остаются прежними: «Пеликан» не отстыковывать, ждать спасательного корабля. Что он…

Связь пропала на середине фразы.

Шесть минут прошли. Австралия ушла за горизонт.

Мы висели в «Ядре» и смотрели на экран, на котором было написано «NO SIGNAL». Большими белыми буквами. Американцы любят писать важное большими буквами.

— Что он хотел сказать? — спросил Кайто.

— Не знаю, — сказала Дана.

— Может, что-то важное.

— Может.

— Как узнать?

— Никак, — сказала Дана.

Это была правда. Никак. Маркус что-то хотел нам сказать, и мы этого никогда не узнаем. Может быть, «удачи». Может быть, «держитесь». Может быть, «мы нашли решение». Может быть, «моя жена передаёт вам привет». Что угодно.

Я подумал, что так, наверное, и умирают: на середине фразы, не договорив что-то, что казалось важным. Потом подумал, что это слишком мрачная мысль даже для меня, и пошёл проверять «Электрон».

«Электрон» работал. Он всегда работает, когда мне плохо. Это, наверное, единственная машина на станции, которая меня понимает.

Запись 17. Сутки 7. 22:10 GMT

Тишина.

Двадцать семь часов без связи. Ни Хьюстона, ни Королёва, ни Австралии. Дана каждый виток пробует вызывать на всех частотах. Ответа нет.

Хочу описать для комиссии, что такое тишина на орбите, потому что, мне кажется, это сложно понять, если там не был.

На МКС Земля говорит с тобой постоянно. С утра до вечера. Расписание, процедуры, вопросы, ответы, «проверьте вот это», «сделайте вот то», «повторите показания», «спасибо, принято». Голоса в наушниках. Ты к ним привыкаешь, как к шуму холодильника. Перестаёшь замечать. Иногда даже раздражаешься: ну дайте же поработать спокойно.

А потом голоса замолкают.

И ты понимаешь, что всё это время они тебя держали. Как поручень. Ты не держался за него сознательно, рука сама держалась, а теперь поручня нет, и ты висишь посреди модуля и не знаешь, куда оттолкнуться.

Мы — пять человек на высоте четырёхсот двадцати километров. Внизу — восемь миллиардов. И ни один из этих восьми миллиардов не может нам ничего сказать. Ни один.

Ладно. Это слишком пафосно. Дед бы сказал, что я распускаю сопли. Дед был прав.

Как держатся

Записываю, кто как держится. Не для того, чтобы оценивать. Для того, чтобы комиссия понимала, какие мы были.

Тома лучше. Утром Ананья сделала ему повторное УЗИ — под его же руководством. Тёмная полоска у селезёнки не увеличилась. Даже, по его словам, чуть уменьшилась. Гемоглобин — у нас есть портативный анализатор крови, одна капля из пальца, — упал после ранения, но больше не падает. Нога болит, но тепло и розовое, а значит, кровоснабжение нормальное. Тома сказал, что он «стабилен, но не в восторге». Ему нельзя вставать — в невесомости это звучит странно, но смысл в том, что ему нельзя напрягать живот и бедро. Он лежит, читает с планшета французские детективы и ворчит, что все убийцы в них слишком предсказуемы.

Кайто почти всё время в «Фонаре». Смотрит вниз. Иногда вверх. Я спросил его, о чём он думает. Он сказал, что считает огоньки. Ночные города. Говорит, что считает, сколько людей может жить под каждым огоньком, и складывает. Говорит, что так легче. Когда держишь в голове большие числа, маленькие страхи не помещаются.

Я не знаю, правда ли это работает. Но мне понравилось.

Ещё он попросил разрешения сходить в «Лабу» за своим блоком. Дана отказала. «Лаба» в вакууме, туда можно только в скафандре, а выход в скафандре — даже внутри станции — это серьёзная операция, на которую сейчас нет ни времени, ни сил. Кайто кивнул и больше не просил. Но я видел, как он смотрел на люк «Лабы».

Ананья разбирает то, что осталось от её эксперимента. Когда мы отключали печь позавчера, часть образцов и материалов была в «Жилом», в контейнерах на хранении. Она их перебирает, раскладывает, записывает. Я спросил зачем. Она сказала: «Чтобы знать, что у меня есть». Я сказал: «Зачем тебе знать, что у тебя есть, если эксперимент всё равно погиб?» Она посмотрела на меня так, как смотрят на студента, который задал неправильный вопрос на экзамене.

— Леонид, — сказала она. — Ты двадцать лет в инженерии. Ты знаешь, зачем знать, что у тебя есть.

И правда, знаю. Опись. Первое, что делает инженер, когда всё сломалось, — опись. Что у нас есть. Что работает. Что не работает. Что может пригодиться.

Она делает то же, что и я. Только со своими смолами и волокнами.

Дана работает. Всё время. Проверяет системы, пишет отчёты (кому? для кого? — ни для кого, для комиссии, как и я), каждый виток вызывает Землю на всех частотах. Спит, по-моему, часа по четыре. Я сказал ей, что надо больше. Она сказала: «Принято». Это значит: «Отстань».

А я считаю. Кайто прав: когда держишь в голове большие числа, маленькие страхи не помещаются.

Пульс

Чуть не забыл. Вечером Тома попросил меня подплыть.

— Леонид, — сказал он, — у тебя пульс какой?

— Не знаю. Нормальный.

— Дай руку.

Я дал. Он посчитал, глядя на часы.

— Девяносто шесть, — сказал он. — У тебя в покое обычно шестьдесят два. Я видел твои данные с предполётной комиссии.

— Ну, мы немного нервничаем.

— Ты нервничаешь. Ты, фаталист, который знает, чем всё кончится.

— Фаталисты тоже нервничают, — сказал я. — Мы просто делаем это спокойно.

— Это невозможно.

— Это наша национальная особенность. Нервничать спокойно. Нас так в школе учили.

Тома засмеялся и схватился за бок. Я извинился. Он сказал, что смеяться полезно, но больно, и что это, видимо, и есть жизнь.

Запись 18. Сутки 8. 23:40 GMT

Пишу из «Фонаря». Дана рядом. Она сама сказала: «Напиши это. Пусть будет записано».

Значит, записываю.

Мы сидели здесь, как пять дней назад. Под нами была ночная Евразия. Я узнал Каспий — по тому, как огни Баку обрываются в черноту воды. Потом пошли огни поменьше — Казахстан, степь, редкие города. Где-то там Байконур, откуда я трижды улетал. Где-то там степь под Джезказганом, куда я трижды садился. Где-то севернее — Россия. Королёв, Подлипки, дедов завод. Москва. Петербург, где живёт моя дочь.

Дана долго молчала. Потом сказала:

— Мне страшно, Лео.

Комиссия, это не тот человек, который говорит «мне страшно». Я видел её на тренировках, видел на старте, видел в «Лабе» позавчера с аптечкой в руке. Она не говорит «мне страшно». Она говорит «принято» и «вот план».

— Мне тоже, — сказал я.

— Ты не выглядишь испуганным.

— Тома вчера посчитал мне пульс. Девяносто шесть. Я выгляжу спокойным, потому что у меня усы. Усы скрывают эмоции. Это их главная функция.

Она не улыбнулась. Я понял, что сейчас не время для шуток. Иногда я это понимаю, хотя и не всегда.

— Я не знаю, что делать, — сказала она. — Нас этому не учили. Нас учили: если что-то сломалось — связываешься с Землёй. Земля знает. У Земли тысяча инженеров, суперкомпьютеры, документация на каждый болт. Ты — руки. Земля — голова. А теперь головы нет.

— Голова есть, — сказал я. — Пять голов. Просто маленьких.

— Пять голов — не тысяча инженеров.

— Нет. Но тысяча инженеров никогда не видела эту станцию изнутри. Они видели чертежи. А мы здесь живём. Мы знаем, что люк «Звена» заедает, если его закрывать слишком быстро. Что вентилятор в «Жилом» начинает свистеть, когда пора менять фильтр. Что на кухне подогреватель греет левую сторону лучше правой. Этого нет ни в одной документации. Это знаем только мы.

Она подумала.

— Ты пытаешься меня успокоить.

— Немного. Но это правда.

Она снова замолчала. Внизу проплывала уже Сибирь — огней почти не было, только тьма, кое-где разорванная нитками дорог.

— Мой отец, — сказала Дана, — рассказывал, как на подводной лодке включают режим тишины. Когда за тобой охотятся, ты выключаешь всё, что шумит. Двигатели — на минимум. Насосы — на минимум. Люди ходят в носках. Говорят шёпотом. И слушают. Неделями. Ты не знаешь, где враг. Ты не можешь позвать на помощь, потому что любой сигнал тебя выдаст. Ты просто сидишь в темноте, в стальной трубе, на глубине, и ждёшь.

— Как у нас, — сказал я.

— Как у нас. Только нас никто не ищет. Нас просто не слышат.

— Это лучше или хуже?

— Не знаю, — сказала она. — Отец говорил, что в режиме тишины самое страшное — не враг. Самое страшное — экипаж. Люди в тишине начинают сходить с ума. Ссориться. Подозревать друг друга. Он говорил, что лодки, которые проигрывали в режиме тишины, проигрывали не врагу, а сами себе.

Я понял, к чему она.

— Ты хочешь, чтобы я помог держать экипаж.

— Я хочу, — сказала Дана, — чтобы мы держали его вдвоём. Ты и я. Я командир, но я не могу одна. Мне нужен кто-то, кто будет шутить, когда страшно, и считать, когда непонятно. Это ты.

— А шпионские подозрения?

— Лео. — Она посмотрела на меня. — Некому больше докладывать. Хьюстона нет. Олдриджа нет. Есть только мы пятеро. Если ты шпион — ты самый бесполезный шпион в истории, потому что тебе некуда передавать информацию.

— Это обидно.

— Это комплимент. Я снимаю ограничения. Полный доступ к системам «Ядра». Связь — любая, если появится. Сеансы с Королёвым — без меня, если захочешь.

— Не захочу, — сказал я. — Пусть будут при тебе. Мне так спокойнее. Если кто-нибудь опять напишет мне про грибы, я хочу, чтобы ты это слышала.

И тут она засмеялась. По-настоящему, впервые за всё время. С ямочкой. Тихо, чтобы не разбудить остальных, но по-настоящему.

Потом сказала:

— Запиши это в журнал. Что я сняла ограничения. И что ты согласился работать вместе. Пусть комиссия знает.

Записал, комиссия. Знайте.

Режим тишины

Дана ушла спать. Я остался.

Внизу Тихий океан, опять. Мы облетаем Землю за полтора часа, и Тихий океан занимает из них почти половину. Если смотреть сверху, Земля — это в основном вода с небольшими вкраплениями суши, на которой зачем-то все ссорятся.

Я думаю о подводной лодке Даниного отца. Где-то в восьмидесятых, в Северной Атлантике, он сидел в темноте и слушал, как где-то рядом идёт советская лодка. Шумная. С капитаном, который не читал учебник. А на той лодке сидел какой-нибудь мичман из Мурманска и слушал его.

Они не знали друг друга. Они были врагами. Они оба хотели домой.

А теперь его дочь и я сидим в одной стальной трубе, над той же самой Атлантикой, только выше, и ждём. Вместе.

Мой дед сказал бы, что история любит пошутить. Дед вообще считал, что у истории отличное чувство юмора, просто очень чёрное.

В этом я с ним согласен.

Земля молчит. Значит, теперь говорим мы. Друг с другом.

Глава 5. Опись

Запись 19. Сутки 9. 11:05 GMT

Начинаю опись.

Уважаемая комиссия, приготовьтесь. Эта запись и несколько следующих будут скучными. В них будет много цифр. Если вы читаете журнал, чтобы понять, почему мы погибли, — именно здесь будет ответ. Или, если повезёт, ответ, почему мы не погибли. Поэтому прошу не пролистывать.

У нас дома в Королёве, в гараже, у деда висел на стене лист бумаги. Пожелтевший, в жирных пятнах, приколотый канцелярской кнопкой. Это была опись. Всего, что лежало в гараже. Гаечные ключи по размерам. Свёрла по диаметрам. Банки с гвоздями — сколько банок и какие гвозди. Мотки проволоки. Лампочки. Даже старые газеты — «на растопку, 2 пачки».

Я спросил его однажды, зачем. Мне было лет двенадцать, и мне казалось, что опись гаража — это занятие для очень скучных людей.

Дед сказал: «Лёня, когда что-нибудь сломается, у тебя будет две проблемы. Первая — что сломалось. Вторая — чем чинить. Первую ты решить не можешь, она уже случилась. А вторую можно решить заранее».

Вот я и решаю вторую.

Метод

Кайто сделал таблицу. Комиссия, это лучшая таблица, которую я видел в жизни. Я двадцать лет работаю в космической отрасли, видел таблицы ЦУПа, НАСА, Европейского агентства, видел таблицы, которые составляли целые институты. Таблица Кайто лучше всех.

В ней каждый ресурс — отдельная строка. Для каждой строки: сколько есть, где лежит, сколько расходуется в сутки, от чего зависит расход, сколько суток хватит при текущем расходе и сколько при экономном. А ещё — цветом: зелёный, если больше ста суток; жёлтый, если от тридцати до ста; красный — если меньше тридцати. И отдельный столбец «что будет, если это закончится», в котором Кайто пишет короткие и очень спокойные фразы. Например, напротив туалетной бумаги: «неприятно, не смертельно». Напротив кислорода: «смертельно».

Я сказал ему, что этот столбец — лучшая часть таблицы. Он смутился и сказал, что в его старой компании такой столбец назывался «impact». Я сказал, что «последствия» звучит честнее.

Работаем так. Я хожу по модулям, считаю и диктую. Кайто вносит. Дана проверяет то, что касается «Ядра» и «Пеликана». Ананья пересчитывает еду. Тома руководит медициной с носилок и следит, чтобы мы не забыли про аптечку.

Сегодня — воздух.

Воздух

Начну с объёма. Без «Лабы» и с закрытым «Союзом» герметичный объём станции — около трёхсот двадцати кубометров. «Ядро», «Жилой», «Звено», узел, «Фонарь». Если открыть «Пеликан» — плюс пятнадцать.

Давление сейчас — семьсот сорок три миллиметра. До всего этого было семьсот шестьдесят. Мы потеряли семнадцать миллиметров. Два с лишним процента.

В воздухе станции сейчас около трёхсот восьмидесяти килограммов газа. Из них примерно восемьдесят — кислород, остальное — азот, немного углекислого газа, водяной пар и следы всего остального, что выделяют люди и оборудование.

Теперь — поправка. Комиссия, я должен исправить ошибку. В записи 11 я написал, что во время удара по «Лабе» мы потеряли «двадцать с лишним килограммов воздуха». Я ошибся. Я посчитал только то, что ушло со всей станции за те минуты, пока люк «Лабы» был открыт, — это около семи килограммов. Но я забыл посчитать воздух, который остался в самой «Лабе» после того, как мы закрыли люк. Семьдесят пять кубометров. Девяносто килограммов. Он тоже ушёл. Не сразу, а за несколько часов, через ту же дыру.

Итого «Лаба» стоила нам почти сто килограммов воздуха. Из них семьдесят — азот.

Почему я так подробно про азот? Потому что азот мы не производим. Кислород можно сделать из воды. Азот сделать не из чего. Азот на станции существует только в двух видах: в воздухе, которым мы дышим, и в баллонах, из которых мы этот воздух пополняем, когда он утекает. Станция немного теряет воздух всегда — через уплотнения, через шлюзы, через тысячи мелких негерметичностей. Около ста граммов в сутки. Это нормально, это учтено.

Баллонов с азотом у нас — на шестьдесят два килограмма. Плюс два маленьких баллона из «Союза», которые мы забрали в первые дни, — ещё на пять.

Шестьдесят семь килограммов азота. При нормальных потерях — сто граммов в сутки — этого хватит на шестьсот семьдесят суток. Почти на два года.

При ненормальных потерях — если прилетит ещё одна «Лаба» — не хватит даже на то, чтобы заполнить её обратно.

Кайто записал в столбец «последствия»: «каждая новая дыра — минус один модуль навсегда».

Это правда. Если пробьёт ещё один модуль, мы не сможем его восстановить. Только изолировать. Станция будет уменьшаться, как шагреневая кожа. У нас было шесть модулей. Сейчас пять. Посмотрим, сколько останется.

Запись 20. Сутки 9. 21:40 GMT

Кислород и вода. Это самое интересное, поэтому пишу отдельно.

Комиссия, это та часть описи, где я сам кое-что понял, чего раньше не понимал. Точнее, понимал, но не думал об этом так. Объясню.

Один человек потребляет около восьмисот сорока граммов кислорода в сутки. Пятеро — около четырёх килограммов двухсот граммов. У Тома сейчас, из-за ранения и выздоровления, обмен веществ повышен, он потребляет больше, так что я считаю четыре с половиной для запаса.

Кислород на станции делает «Электрон». Принцип простой, его проходят в восьмом классе: пропускаешь ток через воду, вода разлагается на водород и кислород. Кислород — в атмосферу станции. Водород — за борт.

Для одного килограмма кислорода «Электрон» разлагает килограмм сто двадцать пять граммов воды. Это просто химия: в молекуле воды восемь девятых массы — кислород, одна девятая — водород.

Значит, чтобы мы впятером дышали одни сутки, нужно пять килограммов воды. Каждые сутки. Эти пять килограммов исчезают навсегда: кислород мы вдыхаем, выдыхаем углекислый газ, «Воздух» его поглощает и выбрасывает за борт. Водород тоже идёт за борт.

То есть кислород, которым мы дышим, — это вода, которую мы не выпили.

Кайто, когда я это сказал, долго молчал, а потом сказал: «Это очень красиво». Я сказал, что это очень дорого. Он сказал, что одно другому не мешает.

На МКС, кстати, стояла система, которая возвращала часть воды обратно: брала углекислый газ, который мы выдыхаем, соединяла его с водородом от «Электрона» и получала воду и метан. Воду — обратно в систему, метан — за борт. Называется реактор Сабатье. На «Меридиан» такой обещали поставить в следующем году. Обещали.

Теперь — сколько у нас воды.

Баки станции — четыреста восемьдесят килограммов. Контейнеры из «Союза» — пять штук по двадцать два, сто десять. Резерв «Пеликана» — у него свои баки для полёта, около пятидесяти. Итого — шестьсот сорок килограммов.

Расход воды. На кислород — пять килограммов в сутки. На питьё, еду, гигиену — около трёх килограммов на человека в сутки, но большую часть мы возвращаем: американская система регенерации делает воду из мочи и конденсата, возврат около девяноста процентов. Невозвратные потери — около полутора килограммов в сутки на всех. Плюс люди сами производят немного воды — так называемая метаболическая вода, она получается, когда организм сжигает пищу. Около трёхсот пятидесяти граммов на человека. Это возвращается через конденсат.

Итого чистый расход — около пяти килограммов в сутки.

Шестьсот сорок разделить на пять — сто двадцать восемь суток.

Ананья спросила: «А если не делать кислород из воды?» Я сказал, что кислород можно взять ещё в двух местах.

Первое — баллоны. В «Ядре» стоят баллоны с кислородом высокого давления, на девяносто пять килограммов. Плюс небольшой запас в «Пеликане» — около тридцати, но его трогать нельзя, это запас для полёта домой. Плюс два маленьких баллона из «Союза».

Второе — кислородные шашки.

Шашки

Тут нужно объяснить, потому что это наше, российское, и не все члены комиссии с этим знакомы.

Твёрдотопливный генератор кислорода, ТГК. В обиходе — шашка. Это цилиндр размером с большой термос, внутри — прессованная смесь перхлората лития и железного порошка. Вставляешь шашку в специальный аппарат, поджигаешь запал — и она начинает тлеть. Тлеет минут двадцать, при этом выделяет около шестисот литров кислорода. Это примерно столько, сколько нужно одному человеку на сутки.

Шашки — штука надёжная и древняя, ими пользовались ещё на «Мире». Ими пользуются и в самолётах: кислородные маски, которые падают сверху при разгерметизации, питаются от похожих генераторов.

У шашек есть один недостаток. Они горячие. Очень горячие. И если что-то пойдёт не так — например, в шашку попала примесь или она повреждена, — она может загореться по-настоящему. В атмосфере, где полно чистого кислорода, который она сама и выделяет.

В 1997 году на «Мире» так и случилось. Шашка загорелась. Пламя било из неё, как из паяльной лампы, метра на полтора. Дым заполнил станцию. Шесть человек на борту. Один из двух «Союзов» был отрезан огнём. Они тушили пожар огнетушителями, в респираторах, в дыму. Сколько это длилось, потом спорили: одни говорили — полторы минуты, другие — гораздо дольше. Сходились в одном: это были самые длинные минуты в их жизни. Потушили. Выжили.

Я рассказал эту историю за ужином. Кайто спросил, сколько у нас шашек. Я сказал: шестьдесят. Он спросил, все ли они проверенные. Я сказал: все. Он спросил, можно ли он не будет присутствовать, когда я буду их поджигать. Я сказал, что можно, но тогда ему придётся не дышать.

Шестьдесят шашек — это шестьдесят человеко-суток. Двенадцать суток на пятерых.

Итого резервы кислорода, если «Электрон» откажет: баллоны — двадцать суток, шашки — двенадцать. Тридцать две. Месяц.

Месяц — это немало. Но это если «Электрон» откажет навсегда. А «Электрон», как я уже говорил, ломается по расписанию. Обычно его удаётся починить за несколько дней. Значит, резерв — на починку. Не на жизнь.

Кайто покрасил эту строку в жёлтый. Подумал. Перекрасил в оранжевый — он, оказывается, добавил оранжевый специально для меня, «для строк, где Лео сказал "это нормально", но выглядел так, будто это не нормально».

Я сказал, что не выглядел. Ананья сказала, что выглядел. Тома с носилок сказал, что выглядел. Дана ничего не сказала, но кивнула. Тем самым кивком.

Ладно. Выглядел.

Запись 21. Сутки 10. 14:10 GMT

Продолжаю опись. Углекислый газ, еда, медицина, электричество, тепло. И «Пеликан».

Углекислый газ

Человек выдыхает около килограмма углекислого газа в сутки. Пятеро — пять килограммов. Если его не убирать, концентрация в воздухе растёт. При одном проценте начинает болеть голова. При трёх — тошнота, одышка, плохо соображаешь. При пяти-шести — теряешь сознание. При десяти — всё.

На станции углекислый газ убирает «Воздух». Он прогоняет воздух через специальный материал — цеолит. Цеолит — это такой минерал с порами размером с молекулу, в которых застревает углекислый газ, а кислород и азот проходят. Когда цеолит насыщается, его продувают на вакуум, и углекислый газ уходит за борт. Цеолит снова готов. Цикл.

Американская система в «Ядре» работает по тому же принципу. Две системы — одна наша, одна американская. Обе работают. Это хорошо: если одна сломается, вторая потянет пятерых, хоть и с напряжением.

Резерв: патроны с гидроксидом лития. Это одноразовые картриджи: гидроксид лития химически связывает углекислый газ и превращается в карбонат. Обратно не регенерируется. Их у нас — на двадцать восемь человеко-суток. Немного. Большая часть — в «Пеликане», для полёта домой.

Кайто записал в столбец «последствия»: «Если откажут обе системы — пять с половиной суток на патронах. Потом голова болит. Потом не болит».

Я попросил его переписать. Он переписал: «Потом — плохо». Так лучше.

Еда

Еду считала Ананья. Она это делала два дня, и я её понимаю: еда на станции хранится в контейнерах по рационам, контейнеры по модулям, модули по укладкам, и всё это ведётся в трёх разных системах учёта — американской, российской и коммерческой. Ни одна из систем не совпадает с реальностью. Реальность — это то, что лежит в контейнерах. Ананья открыла каждый контейнер и посчитала руками.

Итог: около двухсот девяноста тысяч килокалорий. На пятерых при норме две с половиной тысячи в сутки — около ста шестнадцати суток. Почти четыре месяца.

При норме две тысячи — сто сорок пять суток. Почти пять.

— Две тысячи — это мало? — спросил Кайто.

— Для тебя — нормально, — сказал Тома. — Для меня сейчас — мало. Мне нужно больше белка. Рана заживает, организм строит новые ткани. Если урежете мне еду, я буду заживать медленнее.

Значит, Тома ест по полной норме. Остальные — по урезанной, когда начнём урезать. Пока не урезаем. Решение — Даны, она сказала, что подумает до конца недели.

Отдельный вопрос — состав. Ананья — вегетарианка. Это значит, что из наших запасов она может есть примерно шестьдесят процентов. Мясные консервы, рыба, курица в соусе — нет. Она сказала, что это её проблема, и что в крайнем случае будет есть мясо. Я сказал, что до крайнего случая далеко, и что я готов меняться с ней: она мне свою мясную порцию, я ей свою кашу. Она сказала, что это самый щедрый поступок, который она видела на станции. Я сказал, что это не щедрость, просто я люблю мясо. Она сказала, что это всё равно щедрость. Мы не договорились, но меняемся.

Кофе осталось на тридцать один день. Кайто покрасил эту строку в красный и в столбце «последствия» написал: «Дана».

Дана прочитала таблицу. Ничего не сказала. Но кофе теперь пьёт полчашки.

Медицина

Тома руководил с носилок. Он знает аптечку наизусть, но всё равно попросил пересчитать — говорит, что на Земле всегда пересчитывают перед операцией, даже если всё лежит на месте.

Главное — антибиотики. Тома сейчас на профилактическом курсе: у него в боку сидит осколок, а осколок — это грязь, это риск инфекции. Антибиотиков широкого спектра в таблетках — на два полных курса. Внутривенных — на один. Ещё есть мази, капли, всякое местное.

Тома сказал, что это мало. Что если у него разовьётся серьёзная инфекция, двух курсов может не хватить. И что если что-то случится с кем-то ещё — тоже.

Обезболивающие — нормально. Перевязочный материал — много. Гемостатиков — осталось три пакета, один ушёл на Тома. Шины, жгуты, катетеры — есть. Анализатор крови — картриджи на сорок анализов.

Крови для переливания, понятно, нет. На станции не хранят кровь.

Тома, когда мы дошли до этого пункта, сказал: «Кровь есть. Она в вас». И объяснил: в армии, в полевых условиях, когда раненому нужна кровь, а её нет, кровь берут у товарищей. Прямо из вены в вену, через пакет. Называется — ходячий банк крови. Для этого нужно знать группы.

Мы знаем группы. Это в медицинских картах. У Тома — вторая положительная. У Даны — вторая положительная. У Кайто — третья положительная. У Ананьи — третья отрицательная. У меня — первая отрицательная.

Первая отрицательная — универсальный донор. Можно переливать всем.

Тома посмотрел на меня.

— Леонид. Если что — ты мой банк.

— Я согласен, — сказал я. — Только предупреди заранее. Я перед этим съем двойную порцию котлет.

— Котлет нет, — сказала Ананья. — Я пересчитала. Есть «говядина тушёная с овощами».

— Значит, двойную говядину.

Кайто записал в таблицу новую строку: «Кровь, первая отрицательная. Количество: один Лео. Расход: по требованию». Цвет — зелёный.

Электричество и тепло

Это мы с Даной разобрали ещё неделю назад, так что коротко. Генерация — минус двадцать с половиной процентов от исходной. Потребление урезано. Запас — около полутора киловатт. Этого хватает, если ничего не случится. Если случится — урежем ещё. Есть что урезать: свет, вентиляция, подогрев еды. Можно жить в полутьме и есть холодное.

Тепло. Станция теряет тепло излучением через наружные радиаторы и получает его от Солнца и от работающего оборудования. Баланс регулируется аммиачным контуром: насосы гонят аммиак через теплообменники внутри и через радиаторы снаружи. Чем меньше работает оборудования, тем меньше нужно отводить тепла. Сейчас мы отключили много оборудования, и станция чуть остыла: в «Жилом» девятнадцать градусов, в «Звене» — восемнадцать. Прохладно, но нормально. Тома мёрзнет — потеря крови. Ему дали два одеяла.

«Пеликан»

Последняя строка в таблице. Самая короткая и самая важная.

«Пеликан». Состояние: исправен, кроме топлива. Топливо: около восьмидесяти пяти метров в секунду из необходимых ста пяти. Последствия: «лодка есть, вёсел нет».

Это Кайто так написал. Я хотел поправить, но не стал. Точнее не скажешь.

Итог описи — внизу таблицы. Кайто выделил его жирным.

«При текущем расходе и если ничего не сломается: лимитирующий ресурс — еда, 116 суток (при урезанном рационе — 145). Вода — 128 суток. Остальное — с запасом».

И ниже, мелким шрифтом, его собственная приписка: «Что-нибудь обязательно сломается (Лео)».

Это я так сказал. На второй день описи. Не думал, что он запишет.

Ну, что ж. Сказал — значит, сказал. Это тоже часть описи.

Запись 22. Сутки 10. 23:15 GMT

Вечером Кайто пришёл ко мне в «Звено». Я менял фильтр.

— Лео, — сказал он, — в таблице не хватает одной строки.

— Какой?

— Информация.

Я отложил фильтр.

— Объясни.

— Мы знаем, сколько у нас воздуха, воды, еды. Мы не знаем, сколько у нас времени. Потому что время зависит от того, что прилетит. А мы не знаем, что прилетит. Мы не знаем, где облако. Мы не знаем, растёт поток или падает. Хьюстон говорил, что пик будет через пять-семь суток. Это было на третьи сутки. Сейчас десятые. Пик был? Или ещё будет? Мы не знаем.

— Не знаем, — согласился я.

— Мы слепые, — сказал Кайто.

Он сказал это без драматизма. Как диагноз. И это был правильный диагноз.

Мы действительно слепые. Пока была связь, Хьюстон давал нам окна — время, когда лучше сидеть в «Пеликане». Окна считались по каталогу обломков, который вели наземные радары. Каталог был неполный, но он был. Теперь у нас нет ни окон, ни каталога. Мы живём, как в той самой окопной войне: не знаешь, где упадёт следующий снаряд. Просто живёшь и надеешься, что не рядом.

— Я могу сделать так, чтобы мы видели, — сказал Кайто.

— Твой блок?

— Мой блок. Он умеет находить движущиеся объекты на снимках звёздного неба. Я переписал детектор, пока мы сидели в «Пеликане», — теперь он ищет не только объекты из каталога, а любые. Камеры «Фонаря» работают. Звёздные датчики станции работают. Нужен только блок. И ещё нужен метод, чтобы по снимкам считать орбиты. Метод Гаусса, про который ты говорил.

— Блок в «Лабе».

— Я знаю.

— «Лаба» в вакууме.

— Я знаю.

— Чтобы его достать, нужен выход в скафандрах. Внутри станции, но в вакууме. Это почти то же самое, что выход в открытый космос. Подготовка — сутки. Два человека в скафандрах, третий на страховке. Плюс шлюзование: нужно откачать воздух из узла перед люком «Лабы» — или открыть люк «Лабы» прямо в узел, а потом перекачивать.

— Я понимаю.

— Это риск. Пока мы там, может прилететь ещё один осколок.

— Он может прилететь и пока мы здесь, — сказал Кайто. — Просто здесь мы о нём не узнаем заранее.

Я посмотрел на него. Комиссия, мне хочется записать, что я в этот момент гордился этим парнем. Двадцать девять лет. Программист. Три недели назад он спрашивал у меня, нормально ли, что вода в невесомости собирается в шарики. Теперь он спокойно объясняет мне, почему нужно лезть в вакуум за компьютером.

— Это решение Даны, — сказал я.

— Я знаю. Я пришёл к тебе, потому что, если ты скажешь «да», она подумает. Если скажешь «нет» — не подумает.

— Это манипуляция.

— Это логистика, — сказал Кайто. — Груз идёт через тот склад, через который идёт больше маршрутов.

Я засмеялся.

— Я поговорю с ней, — сказал я. — Но не сейчас. Сейчас мы не знаем, что творится с потоком. Если пик ещё впереди — лезть в «Лабу» глупо. Подождём несколько дней.

— Сколько?

— Пока не поймём, что поток падает.

— Но мы не можем понять, что поток падает, — сказал Кайто, — потому что мы слепые.

Тут я замолчал. Потому что он был прав. Это была ловушка. Мы не можем узнать, безопасно ли доставать блок, пока не достанем блок.

— Тогда так, — сказал я. — Будем считать удары.

— Что?

— Удары. Каждый раз, когда что-то попадает в станцию, мы это слышим. Или видим на датчиках. Если ударов становится меньше — поток падает. Это грубо, но это информация.

— Сколько ударов было?

Я посчитал. «Союз» — первые сутки. «Лаба» и «Пеликан» — четвёртые сутки, одна серия. Антенна — шестые сутки. Плюс несколько мелких, которые не вызвали повреждений, но были слышны, — я записывал время, на всякий случай. Ещё три.

— Шесть событий за десять суток, — сказал Кайто. — Это слишком мало для статистики.

— Это мало для статистики, — согласился я. — Но достаточно для того, чтобы быть мёртвыми.

Он помолчал.

— Я заведу ещё одну таблицу, — сказал он. — Для ударов.

— Заведи.

Он ушёл. Через час прислал мне таблицу. Время, место, характер звука, последствия. И отдельный столбец — «расчётный интервал до следующего». Сейчас там стоит «недостаточно данных».

Хороший парень. Я, кажется, уже говорил.

Запись 23. Сутки 11. 09:40 GMT

Комиссия, мне стыдно.

Сейчас объясню.

Утром я доделывал опись «Звена». Последний раздел — радиооборудование. Я шёл по списку из нашей бортовой документации: каждый блок, каждый кабель, каждый разъём. Дошёл до строчки:

«Радиостанция любительская УКВ, диапазон 144–146 / 430–440 МГц, в комплекте с антенно-фидерным трактом. 1 шт.»

Я посмотрел на эту строчку и почувствовал себя идиотом.

Не потому, что забыл про неё. Я не забыл. В последний раз, когда связь ещё была, Маркус сказал, что они попробуют связаться через радиолюбителей. Я в тот же вечер, седьмого числа по нашему счёту, включил любительскую станцию. И слушал. И вызывал. Три витка подряд.

Тишина. Мёртвая. Даже шума не было.

Я тогда решил, что это ничего не значит. Радиолюбителям нужно время, чтобы организоваться. Нужно, чтобы кто-то пролетел над ними в нужный момент, на нужной частоте, с нужной антенной. Я решил подождать и попробовать позже.

И не попробовал. Были опись, Тома, фильтры, удары. Я забыл попробовать ещё раз.

Но мне стыдно не за это. Мне стыдно за то, что я не обратил внимания на главное. Тишина была мёртвая. Даже шума не было.

А так не бывает. Любой приёмник, включённый на любую частоту, слышит шум. Шипение. Фон космоса, фон Земли, фон собственной электроники. Если шума нет совсем — значит, приёмник ничего не принимает. Значит, что-то не так между приёмником и антенной.

Мне двадцать лет говорили, что я хороший инженер. Хороший инженер услышал бы, что тишина — неправильная. Я не услышал. Я слышал только то, что хотел слышать: что нам никто не отвечает. А на самом деле нам просто нечем было слушать.

Антенна

Включил станцию снова. Тишина. Мёртвая.

Проверил радиостанцию на встроенную нагрузку — это когда вместо антенны подключаешь специальный резистор и смотришь, работает ли передатчик. Передатчик работает. Приёмник, если поднести к нему ручной передатчик, — тоже работает. Значит, сама радиостанция исправна.

Значит, проблема в антенне или в кабеле.

Любительские антенны «Меридиана» стоят снаружи «Звена», на кормовой части, рядом с причалом «Союза». Две штуки: одна на два метра, одна на семьдесят сантиметров. Это не размеры, это длины волн, на которых они работают. Кабели от антенн идут через гермоввод внутрь модуля, к радиостанции.

Я посмотрел в камеру наружного обзора.

Антенны на месте нет.

Точнее, на месте нет той, что на два метра, — основной, через которую идёт связь на 145 мегагерц. Вместо неё торчит обрубок кронштейна. Вторая, на семьдесят сантиметров, на месте, но у её основания — тёмное пятно, как от удара, и кабель, судя по всему, перебит.

Когда это случилось? Я прокрутил записи камеры назад. Камера пишет кольцевым буфером, хранит несколько суток. Нашёл. Первые сутки. 03:27.

Тот же удар, что пробил БО «Союза». Тот же, что задел ПАО. Одна горсть осколков разлетелась веером и задела всё, что было на корме «Звена»: БО, ПАО, антенны «Союза» и любительские антенны.

Значит, любительская радиостанция не работала с самого начала. С первой ночи. А я даже не знал.

Ладно. Стыдно — но стыд ничего не чинит. Дед говорил: «Стыдно — это когда ничего не делаешь. А когда делаешь неправильно, это не стыдно, это опыт».

Идея

Значит, у нас есть исправная радиостанция и нет антенны.

Варианты.

Первый: выход в открытый космос, чтобы поставить новую антенну. Запасной антенны у нас нет. Можно сделать из подручных материалов — антенна на два метра это, по сути, кусок проволоки длиной около полуметра, правильно согнутый и правильно подключённый. Но выход в открытый космос — это сутки подготовки, два человека в скафандрах, риск в облаке обломков. Ради куска проволоки.

Второй: использовать другую антенну. Какую?

И тут, комиссия, у меня в голове что-то щёлкнуло. Наверное, так щёлкало у деда, когда он находил в своей описи гаража нужную деталь.

У «Союза» есть две УКВ-антенны. Одна оторвана. Вторая — на месте. Я видел её в камеру, когда мы искали, почему не работает радиосвязь «Союза». Антенна цела. Не работает радиостанция «Союза» — то ли кабель, то ли что-то внутри.

Но если радиостанция «Союза» не работает, а антенна работает…

Антенна «Союза» рассчитана на частоты около ста тридцати мегагерц. Это авиационный диапазон, на нём «Союз» разговаривает с наземными пунктами. Любительская радиостанция работает на ста сорока пяти. Разница — около десяти процентов. Антенна, рассчитанная на одну частоту, на частоте, отличающейся на десять процентов, работает хуже. Но работает. Часть мощности отражается обратно в кабель вместо того, чтобы уйти в эфир. Но часть уходит.

Если отключить кабель этой антенны от радиостанции «Союза» и подключить к нашей любительской…

Кабель от антенны «Союза» идёт внутрь корабля, к его радиостанции. Это внутри «Союза». Значит, всё можно сделать изнутри. Без скафандров. Нужен переходник между разъёмами — у «Союза» разъёмы свои, у любительской станции свои, они не совпадают. Нужен кабель, чтобы дотянуть от «Союза» до радиостанции в «Звене» — метров восемь. Нужно провести этот кабель через люк между «Союзом» и «Звеном» так, чтобы люк можно было закрыть в случае чего.

Переходник я сделаю. У меня есть паяльник, есть запасные разъёмы, есть кабель. Не идеальный — коаксиальный кабель для видеокамер, у него другое волновое сопротивление, и это ещё немного ухудшит дело. Но работать будет.

Наверное.

Я рассказал Дане. Она выслушала и спросила:

— Шансы?

— Не знаю. Антенна не та. Кабель не тот. Переходник самодельный. Каждая из этих вещей ухудшает сигнал. Вместе — может, процентов на семьдесят. Может, на девяносто.

— То есть может не сработать.

— Может не сработать.

— А если сработает?

— Если сработает, то, когда мы пролетаем над кем-нибудь, у кого есть любительская радиостанция и кто слушает сто сорок пять мегагерц, он нас услышит. А мы — его.

— И кто этот кто-нибудь?

— Понятия не имею, — сказал я. — Любой человек на Земле. Школьник с самодельной антенной. Пенсионер на даче. Радиоклуб. Таких людей — сотни тысяч по всему миру. Некоторые из них, наверное, уже неделю слушают нашу частоту. Ждут.

Дана подумала.

— Делай, — сказала она.

Я сейчас иду за паяльником.

Комиссия, это та самая идея, которая настолько дурацкая, что может сработать. Антенна от «Союза», радиостанция для школьников, кабель от видеокамеры и переходник, который я спаяю на коленке в невесомости.

Дед бы одобрил. Дед всегда говорил: «Если не знаешь, чем чинить, — посмотри, что сломалось рядом. Сломанное — лучший склад запчастей».

Глава 6. Радиолюбитель

Запись 24. Сутки 11. 19:30 GMT

Паять в невесомости — отдельное удовольствие. Рекомендую всем членам комиссии, которые хотят почувствовать себя новичками в собственной профессии.

На Земле припой плавится, растекается по контакту и застывает. Всё это происходит под действием силы тяжести и поверхностного натяжения, в правильной пропорции, которую паяльщик чувствует руками, не думая о ней.

Здесь силы тяжести нет. Остаётся одно поверхностное натяжение. Расплавленный припой не растекается, а собирается в шарик. Шарик садится на жало паяльника и не хочет с него слезать. Если дёрнуть паяльником — шарик отрывается и улетает. Капля расплавленного металла, двести тридцать градусов, медленно плывёт по модулю, вращаясь и сверкая, как маленькое солнце.

Красиво. Но если такая капля попадёт в глаз — уже не так красиво.

Поэтому паял я так. Ананья держала передо мной лупу и фонарик. Кайто держал пылесос — тот самый, которым ловил капли крови, мы его потом хорошо помыли. Он держал раструб пылесоса прямо над паяльником, сантиметрах в десяти. Все капли припоя и весь дым от канифоли засасывало туда. Дым от канифоли, кстати, тоже проблема: на Земле он поднимается вверх, а здесь висит облачком прямо перед носом. Вдыхать его не нужно.

Дана стояла рядом с огнетушителем. Просто на всякий случай. Пайка — это открытый нагрев, а у нас атмосфера с кислородом и куча горючих материалов вокруг. После рассказа про «Мир» Дана на любую операцию с нагревом выходит с огнетушителем. Я не возражаю.

Тома лежал на своих носилках и комментировал. Говорил, что видел, как паяют в армейской мастерской в Чаде, и там было больше мух, но меньше порядка.

Переходник получился некрасивый. Комиссия, если вы будете его осматривать, — не судите строго. С одной стороны — разъём от «Союза», круглый, с резьбой, советского ещё образца. С другой — разъём для любительской станции, стандартный, американский. Между ними — пятнадцать сантиметров кабеля, обмотанного изолентой в три слоя. Внутри — пайка, которую я делал сорок минут, хотя на Земле справился бы за пять.

Потом кабель. Видеокабель от запасной камеры наружного обзора, восемь метров. У него волновое сопротивление семьдесят пять ом. У любительской станции и антенны — пятьдесят. Это несовпадение. Представьте, что вы льёте воду из широкой трубы в узкую. На стыке часть воды отражается назад. С радиоволнами то же самое: на стыке разных сопротивлений часть сигнала отражается и идёт обратно, вместо того чтобы уйти в антенну.

Чем больше несовпадений по пути — тем больше отражается. А у нас их три. Антенна «Союза» рассчитана не на ту частоту. Кабель — не того сопротивления. Переходник — самодельный.

Кабель я провёл через люк между «Звеном» и «Союзом». Это важно: если что-то случится, люк должен закрыться. А через закрытый люк кабель не пройдёт — либо перебьётся, либо не даст люку закрыться. Поэтому прямо у люка я поставил ещё один разъём. Быстроразъёмный. Если надо закрыть люк — дёргаешь кабель, он разъединяется, люк закрывается. Потом соединяешь обратно.

Кайто спросил, почему я не поставил разъём просто на конце. Я сказал: потому что в момент, когда надо закрыть люк, ни у кого не будет времени искать, где там конец кабеля. Нужно, чтобы разъединение было там, где люк. Чтобы рука сама нашла.

Кайто записал это в свою таблицу. В отдельную вкладку, которую назвал «Как думает Лео». Я попросил показать, что там ещё. Он отказался. Сказал, что это его исследовательский материал.

Шум

В 18:50 я подключил радиостанцию к антенне «Союза».

Включил.

Шум.

Комиссия. Я никогда в жизни так не радовался шуму. Шипение, ровное, монотонное, как у старого телевизора, когда кончились передачи. Оно шло из динамика, и мы впятером висели вокруг радиостанции и слушали его, как музыку.

— Это хорошо? — спросил Кайто.

— Это прекрасно, — сказал я. — Это значит, что мы слушаем.

— Но мы ничего не слышим.

— Мы слышим шум. Шум — это Вселенная. Это значит, что антенна работает и приёмник принимает. Раньше мы не слышали даже шума. Мы были глухие. Теперь мы просто в тишине.

Тома сказал, что это очень философски. Я сказал, что это физика. Он сказал, что для врача это одно и то же.

Потом я проверил, сколько мощности уходит в антенну, а сколько отражается обратно. У радиостанции есть встроенный измеритель. Он показывает коэффициент стоячей волны — КСВ. Если коротко: единица — идеально, всё уходит в антенну. Два — примерно десятая часть отражается. Три — четверть. Больше трёх — плохо, передатчик может перегреться от отражённой мощности.

У нас было два и восемь.

Плохо, но не катастрофа. Я поэкспериментировал: добавлял к кабелю короткие отрезки другого кабеля, разной длины. Это старый радиолюбительский трюк — так можно немного «подстроить» линию, чтобы отражения частично гасили друг друга. Через час получилось один и девять.

Почти хорошо. Для антенны, которая сделана для другой частоты, подключённой кабелем, который сделан для видеокамеры, через переходник, который я паял сорок минут, — один и девять это триумф.

Теперь надо, чтобы нас кто-нибудь услышал.

Запись 25. Сутки 12. 16:20 GMT

Нас услышали.

Ну, почти. Расскажу по порядку.

Первые три витка после подключения я вызывал на частоте сто сорок пять и восемь. Это стандартная частота для связи с космическими станциями — её используют уже много лет, и все радиолюбители мира знают, что там надо слушать. Вызывал по-английски. «CQ, CQ, this is Meridian station, Meridian station, calling any station». Это значит: «Всем, всем, говорит станция «Меридиан», вызываю любую станцию».

Над Тихим океаном — тишина. Это понятно: там никого нет, кроме рыб и, может быть, пары кораблей.

Над Южной Америкой — тишина. Это хуже. Там люди есть.

Над Африкой — тишина.

Я начал думать, что передатчик всё-таки не доходит. Что один и девять — это мало. Что мы слышим шум, а нас не слышит никто.

Четвёртый виток. Над Европой.

Сначала, на подлёте к Португалии, в динамике что-то щёлкнуло. Потом пошло бормотание. Голоса. Много голосов. Сразу. Наложенных друг на друга, как в переполненном зале, где все говорят одновременно. Я разобрал: «Meridian… Meridian…», и ещё «…station, this is…», и ещё что-то по-немецки, и что-то по-испански, и чей-то позывной, который я не успел записать.

Это называется «пайл-ап». Куча мала. Когда много радиолюбителей одновременно вызывают одну станцию. Значит, они нас слушали. Значит, они нас ждали. Много людей. По всей Европе.

Я нажал тангенту и сказал медленно, по буквам:

— This is Meridian. Meridian. We are alive. Five crew. Five crew alive. One injured. Please relay. Please relay.

«Это «Меридиан». Мы живы. Пять человек экипажа. Один ранен. Пожалуйста, передайте».

Отпустил тангенту. Каша голосов. Ничего не разобрать.

Нажал снова. Повторил.

Отпустил. И вдруг сквозь кашу — один голос, чётче остальных, мужской, с испанским акцентом:

— Meridian, Meridian, this is EA… — позывной я не разобрал, — I copy you, weak, three by two, you are alive, five crew, one injured, I copy, I copy, I will relay…

«Слышу вас, слабо, три на два». Это радиолюбительская оценка: разборчивость три из пяти, сила сигнала два из девяти. Очень слабо. Но разборчиво.

Он нас слышал. Он понял. Он будет передавать.

— Thank you! — заорал я в микрофон. — Thank you! Gracias!

И тут Европа кончилась. Мы ушли над Средиземным морем к Ближнему Востоку, голоса пропали, остался шум.

Я отпустил тангенту и повернулся. Они все висели за моей спиной. Дана, Кайто, Ананья. Даже Тома — он уговорил Кайто подкатить носилки к люку «Звена».

Кайто плакал. Тихо, без звука, просто слёзы собирались шариками у глаз, и он их не вытирал.

Ананья улыбалась.

Дана сказала:

— Принято.

И это было лучшее «принято» в её жизни. Я это слышал.

Протокол

Потом были ещё витки. Над Америкой — несколько голосов, обрывки, кто-то вызывал, кто-то что-то говорил, но ничего разборчивого. Над Японией — один голос, что-то по-японски, Кайто вцепился в микрофон, попытался ответить, связь оборвалась. Над Австралией — тишина.

Кайто сидел потом в «Звене» и думал. Потом сказал:

— Лео, у нас неправильный протокол.

— Какой протокол?

— Сообщений. Ты говоришь длинные фразы. Пролёт короткий. Половина фразы теряется. Те, кто нас слышит, слышат обрывки. Им приходится угадывать.

— И что предлагаешь?

— Короткие стандартные сообщения. Как в логистике. Код — пакет — подтверждение. Мы говорим код, его повторяют, мы подтверждаем. Если не подтвердили — повторяем. Каждый пакет — одна мысль. Пять-шесть слов максимум.

— Как телеграммы.

— Что такое телеграммы?

Комиссия, я почувствовал себя очень старым.

Объяснил ему про телеграммы. Про то, что каждое слово стоило денег, поэтому писали коротко: «ПРИЕЗЖАЮ ВТОРНИК ВСТРЕЧАЙ ЦЕЛУЮ». Кайто пришёл в восторг. Сказал, что это гениальный протокол. Что телеграф — это первый интернет. Что он напишет об этом статью, когда вернётся.

Потом мы с ним за два часа составили список сообщений. Пронумеровали. Каждое — короткое. «Экипаж пять, все живы». «Один ранен, стабилен». «Связь только этот канал». «Пеликан топливо мало». «Ждём спасения». «Передайте Хьюстон». «Передайте Королёв». «Передайте ЕКА». И так далее. Тридцать сообщений.

Кайто распечатал их на листе (принтер мы включили на две минуты, с разрешения Даны) и приклеил над радиостанцией. Теперь любой из нас может выйти на связь и передать главное за минуту.

Это хороший протокол. Он проверен временем. Сто пятьдесят лет телеграфа не могут ошибаться.

Запись 26. Сутки 13. 11:15 GMT

Комиссия. Я пишу это и не знаю, как начать.

Начну с того, что это было в 07:42. Мы шли с юго-запада на северо-восток, над Каспием, над Казахстаном. Вызывал я по-английски, как обычно. Короткими пакетами, по протоколу Кайто.

И вдруг в ответ, сквозь шум, — женский голос. Пожилой. Чёткий. По-русски.

— «Меридиан», «Меридиан», здесь R9S… Оренбург. Как слышите меня? Приём.

Я сначала не понял. Я так привык вызывать по-английски, что русская речь из динамика прозвучала как что-то невозможное. Как если бы в метро на «Кольцевой» объявили остановку по-японски.

Потом понял. И схватил тангенту.

— Оренбург, здесь «Меридиан»! Слышу вас! Слышу хорошо! Как вы меня? Приём!

— Слышу вас, «Меридиан». Слабо, но слышу. Четыре на три. Говорите медленно. Кто на связи? Приём.

— На связи Стрешнев. Бортинженер. Леонид Стрешнев. Приём.

Пауза. Шум. Я подумал, что связь ушла.

Потом:

— Лёня, — сказала она. — Здравствуй, Лёня. Я тебя неделю слушаю. Каждый пролёт. Каждый.

Комиссия, я не знаю, как это описать.

Я двадцать лет летаю. Я видел Землю из космоса тысячи раз. Я разговаривал с ЦУПом, с министрами, с президентом однажды — был такой сеанс на МКС. Я слышал в наушниках голоса жены, дочери, друзей. Это всегда было приятно, но это было нормально. Так положено. Связь с Землёй — это часть работы.

А тут — незнакомая женщина. Из Оренбурга. Которая неделю сидела у приёмника и слушала пустую частоту. Каждый пролёт. Просто потому, что думала: а вдруг.

Я не мог ничего сказать. Горло перехватило. Это, наверное, первый раз в жизни, когда у меня перехватило горло в эфире.

Она сама продолжила:

— Меня зовут Нина Аркадьевна. Зотова. Я радиолюбитель. Семьдесят один год. Тридцать лет работала инженером-связистом на Домбаровском. Знаешь Домбаровский?

— Знаю, — сказал я. Голос вернулся. — Ясный. Пусковые.

— Пусковые. Я там телеметрию принимала. Потом на пенсию. Теперь вот дома, антенны на крыше. Как узнала, что у вас связь пропала, — каждый пролёт слушаю. Как вы там? Все живы?

— Все живы. Пять человек. Один ранен. Стабилен.

— Кто ранен?

— Врач. Француз. Тома.

— Скажи ему: держись. Скажи: бабушка из Оренбурга велела.

— Скажу.

— Лёня, у тебя сколько времени? До конца пролёта?

Я посмотрел на часы. Мы уходили на северо-восток, к Уралу.

— Минуты три.

— Тогда слушай. Я позвоню в Королёв. У меня внук, Тимур, он найдёт, как туда дозвониться. Что передать? Быстро. Главное.

Я передал главное. По протоколу Кайто, только по-русски. Пять человек. Все живы. Тома ранен, стабилен. «Пеликан» — мало топлива, не может вернуться. «Союз» — мёртв. Связь — только этот канал. Ждём спасения. Ресурсов — на четыре месяца.

Она повторяла каждый пакет. Чётко. Как на работе. Видно было, что тридцать лет принимала телеметрию.

— Принято, — сказала она в конце. — Всё записала. Позвоню сейчас же. Следующий пролёт — через полтора часа, будешь над нами чуть западнее. Слушай.

— Буду слушать.

— Лёня?

— Да?

— Ты молодец, что держитесь.

И тут мы ушли за горизонт.

Почему Оренбург

Пока ждали следующего пролёта, я объяснил остальным, почему это именно Оренбург. Не случайно.

Наша орбита наклонена к экватору на 51,6 градуса. Это значит, что станция летает между 51,6 градуса северной широты и 51,6 градуса южной. Севернее 51,6 мы не бываем никогда. Южнее минус 51,6 — тоже.

Оренбург стоит на 51,8 градуса северной широты. Почти точно на самой северной точке нашей трассы. Там, где станция на каждом витке разворачивается и начинает снова уходить на юг.

А у разворота есть особенность. Когда едешь по кругу, на поворотах ты дольше всего находишься в одной и той же широте. Посмотрите на синусоиду — на вершинах она пологая, а на склонах крутая. Так и здесь. Станция проводит у своей северной границы непропорционально много времени. И пролетает рядом с Оренбургом чаще, чем над любым другим местом. По пять-шесть витков подряд, дважды в сутки.

— То есть нам повезло, — сказал Кайто.

— Нам повезло, что на этой широте живёт бывший инженер телеметрии с хорошими антеннами, — сказал я. — Широта — это физика. Нина Аркадьевна — это везение.

Кайто записал. Наверное, в «Как думает Лео».

Потом все спрашивали меня, что она сказала. Я перевёл. Всё, слово в слово. Дана слушала очень внимательно.

Перевод «бабушка из Оренбурга велела» оказался трудным. Я перевёл как «grandmother from Orenburg orders». Тома, когда услышал, засмеялся и сказал, что будет держаться, раз бабушка велела. Сказал, что у него во Франции тоже была бабушка, и она тоже велела, и все слушались.

Второй пролёт

В 09:14 — снова Оренбург. Я был у радиостанции за десять минут до пролёта. Все остальные — тоже.

Нина Аркадьевна вышла на связь сразу, как только мы появились над горизонтом.

— Лёня, слышишь? Дозвонилась! Тимур нашёл телефон дежурного ЦУПа. Я сказала, кто я. Сначала не поверили. Потом соединили со сменным. Сомов. Знаешь Сомова?

— Петрович!

— Петрович. Он сказал: «Передайте Лёне: держись, мы вас слышим через бабушку». Так и сказал — через бабушку. Я не обиделась. Я и есть бабушка.

Я засмеялся. И Дана, которая не понимала по-русски, засмеялась тоже — просто потому что засмеялся я.

— Ещё, — продолжала Нина Аркадьевна. — Петрович сказал, что они попробуют передать американцам. Что вы живы. Но у них там сейчас «сложно с американцами», так он сказал. Ещё сказал, что по нашей сети радиолюбителей уже передали — какой-то испанец вчера вас слышал, его сообщение разошлось по всему миру, американцы тоже знают. Испанца, говорит, по телевизору показывали.

Испанец. Тот, что «три на два». Его показывали по телевизору. Я подумал: хорошо. Пусть показывают. Он заслужил.

— Новости какие, Нина Аркадьевна?

— Новости плохие, Лёня. Ракеты никто не запускает. Говорят, пока облако не разойдётся. Сколько — никто не знает. Между нашими и американцами — ругань. Друг друга обвиняют. Китай тоже. Никто ни в чём не признаётся. По телевизору каждый день новые эксперты. Интернет спутниковый по всему миру барахлит. У нас-то он и так плохой был, мы не заметили.

— А что про нас говорят?

— Говорят, что вы герои. И что неизвестно, как вас спасать.

Тут мы ушли за горизонт.

Я перевёл. Всё, как было. Включая «неизвестно, как вас спасать».

Дана долго молчала, потом сказала:

— Она хорошая. Эта женщина.

— Хорошая, — сказал я.

— Ты ей доверяешь?

— Дана, ей семьдесят один год, она неделю сидела у приёмника, слушая пустую частоту, и позвонила в ЦУП через внука. Я не знаю, кому ещё на свете доверять, если не ей.

Дана кивнула. Не тем кивком. Другим. Похоже, у неё есть ещё один кивок, который я раньше не видел. Он означает «согласна».

Запись 27. Сутки 13. 22:40 GMT

За день — восемь пролётов над Оренбургом. Нина Аркадьевна вышла на каждый.

Не знаю, когда она спит. Пролёты идут сериями: утром пять подряд, с интервалом в полтора часа, потом перерыв на полдня, потом вечером ещё пять. Она сидит у приёмника по нескольку часов. Я спросил её, не устала ли. Она сказала: «Лёня, я тридцать лет сидела у приёмника на полигоне. Там было холоднее и страшнее. И зарплата меньше». Я спросил: «А здесь какая зарплата?» Она сказала: «Здесь — никакой. Поэтому и не устала».

Я решил, что это лучший ответ, который я слышал за всю эту историю.

Сегодня через неё прошло очень много. Записываю главное.

Первое. Тома.

Нина Аркадьевна через Петровича вышла на Европейское космическое агентство, а через агентство — на жену Тома. Её зовут Клэр. Клэр передала сообщение. Я перевёл его Тома.

Сообщение было такое: «Мы тебя ждём. Девочки здоровы. Они нарисовали тебе новый рисунок. Они думают, что ты на Луне. Пусть думают. Возвращайся».

Тома слушал, лёжа на носилках. Потом отвернулся к стене. Потом долго не поворачивался.

Мы оставили его одного. Иногда человеку нужно, чтобы его оставили одного. Даже на станции, где одному остаться почти невозможно.

Через полчаса он позвал меня и попросил передать ответ. Ответ был такой: «Я вернусь. Скажи девочкам, что на Луне хорошо, но дома лучше. Поцелуй их. Люблю».

Я передал на следующем пролёте. Нина Аркадьевна записала. Потом сказала, что сама чуть не заплакала. Потом сказала: «Француз-то твой — хороший, видно».

— Хороший, — сказал я.

Второе. Хьюстон.

Через радиолюбительскую сеть — испанцы, немцы, американцы, все передают друг другу — Хьюстон знает, что мы живы и что связь только через любительский канал. Хьюстон, в свою очередь, через ту же сеть передаёт сообщения для нас. Они доходят до Нины Аркадьевны в виде распечаток по-английски, которые ей присылает по почте какой-то радиолюбитель из Техаса. Она читает их в эфир по-английски, с оренбургским акцентом. Я, честно, слышал много акцентов, но такого английского — нет. Он очень чёткий, очень правильный и абсолютно советский. Как в учебнике Бонк.

Дана сказала, что понимает её лучше, чем некоторых американцев.

Сообщения от Хьюстона: «Рекомендации прежние. Пеликан не отстыковывать. Спасательный корабль — в подготовке, сроки зависят от моратория. Медицинские рекомендации для Лефевра — продолжать антибиотик, повторять УЗИ каждые трое суток, контроль гемоглобина. Держитесь».

Это всё. Ничего нового. Но это Хьюстон. Это значит, что там, внизу, про нас помнят.

Третье. Кайто.

Его семья через японских радиолюбителей узнала, что он жив. Его мама передала одно слово. Я не знаю японского, Нина Аркадьевна — тоже, поэтому она прочитала его по буквам, латиницей: «Г-А-М-Б-А-Т-Т-Е». Кайто, когда услышал, закрыл глаза и долго молчал.

Потом объяснил. «Гамбаттэ» — это «держись». Или «старайся». Или «не сдавайся». Японцы говорят это всем — детям перед экзаменом, спортсменам перед соревнованием, друзьям в трудную минуту. Мама говорила ему это каждое утро, когда он шёл в школу.

— Как «бабушка велела», — сказал Тома.

— Как «бабушка велела», — согласился Кайто.

Четвёртое. Ананья.

Её семью нашли через индийских радиолюбителей и Индийское космическое агентство. Сестра передала, что все здоровы и что мама каждый день ходит в храм. И что кот, по словам сестры, «тоскует». Ананья засмеялась и сказала, что кот тоскует только тогда, когда его забывают покормить.

Пятое. Дана.

Её сыну шестнадцать. Он живёт с её бывшим мужем в Сан-Диего. Его нашли через американских радиолюбителей. Он передал: «Mom, kick ass». Дословно — «Мама, надери задницу». Дана, когда это услышала, отвернулась к иллюминатору. Это у неё, видимо, как у Тома стена.

Шестое. Я.

Нина Аркадьевна спросила меня на последнем вечернем пролёте:

— Лёня, а тебе кому-нибудь передать? У тебя есть кто?

Я помолчал. Пролёт шёл. Каждая секунда стоила.

— Дочь, — сказал я. — Варвара. В Петербурге.

— Номер есть?

Я продиктовал. Номер помню наизусть. Набирал его редко, но помню.

— Что передать?

И тут я понял, что не знаю. Двадцать четыре года — и я не знаю, что ей передать. Что папа жив? Она это и так узнает из новостей. Что папа её любит? Она бы удивилась, если бы я сказал это вслух. Последний раз я говорил ей это, когда ей было, наверное, лет двенадцать. Потом развод, потом переезд, потом она выросла, а я летал. Мы созваниваемся на дни рождения и на Новый год. Говорим про погоду и про её работу. Она дизайнер. Делает какие-то интерфейсы для приложений. Я не до конца понимаю, что это значит.

— Скажите, что папа жив, — сказал я. — И что… всё нормально.

— Всё нормально? — переспросила Нина Аркадьевна. Таким тоном, каким, наверное, переспрашивала на полигоне, когда телеметрия выдавала явную чушь.

— Всё нормально, — повторил я.

Она помолчала секунду. Потом сказала:

— Хорошо, Лёня. Передам.

И мы ушли за горизонт.

Я перевёл остальным всё, кроме этого. Это — не для перевода. Это записываю только для комиссии.

Дед бы сказал, что я трус. Дед был прав.

Запись 28. Сутки 14. 15:00 GMT

Новая жизнь. Описываю распорядок, потому что он изменился, и комиссии стоит знать почему.

У нас теперь есть расписание пролётов. Кайто считает его по данным нашего навигационного приёмника — у станции есть свой приёмник спутниковой навигации, он показывает, где мы, с точностью до метров. Из положения и скорости Кайто считает орбиту, а из орбиты — когда мы будем пролетать над Оренбургом, когда над Европой, когда над Америкой. С точностью до минуты.

Навигационные спутники, кстати, работают нормально. Они летают на двадцати тысячах километров, далеко от всех облаков. Это одна из немногих вещей, которые каскад не задел. Кайто говорит, что это потому, что навигационные спутники — это «инфраструктура среднего уровня, которая всегда выживает дольше всех». Я не понимаю, что это значит, но звучит убедительно.

Расписание висит рядом с протоколом над радиостанцией. Пролёты над Оренбургом отмечены красным. Над Европой и Америкой — жёлтым. Остальное — серым.

Каждый оренбургский пролёт — это событие. Мы собираемся у радиостанции. Я говорю. Нина Аркадьевна отвечает. Я перевожу. Дана слушает. Остальные тоже.

Комиссия, я хочу, чтобы было записано: я перевожу всё. Слово в слово. Если Нина Аркадьевна говорит что-то личное, мне, я говорю: «Это личное», — и Дана кивает и не спрашивает. Но всё, что касается станции, ситуации, спасения, Хьюстона, Королёва, — я перевожу полностью. Дана однажды попросила меня повторить фразу, потому что ей показалось, что я перевёл короче, чем было по-русски. Я повторил. Перевод оказался полным, просто по-русски фраза была длиннее. Это свойство русского языка: всё по-русски длиннее. Кроме ругательств. Ругательства по-русски короче и ёмче.

Дана сказала: «Я доверяю твоему переводу». Потом подумала и добавила: «Мне приходится». Это честно.

Нина Аркадьевна каждый пролёт рассказывает что-нибудь новое. Что у неё на крыше две антенны «волновой канал» — это такие длинные антенны с поперечными палочками, похожие на скелет рыбы. Что они стоят на поворотном устройстве, которым управляет компьютер, — компьютер сам знает, где мы, и сам ведёт антенны за нами по небу. Что у неё усилитель на сто ватт, который она собрала своими руками ещё в девяностые из деталей со списанного оборудования полигона. Что она поправляет частоту на доплеровский сдвиг: когда мы летим к ней, частота нашего сигнала чуть выше, когда от неё — чуть ниже, разница — несколько килогерц, и если не поправлять, сигнал уплывает. Что внук Тимур, семнадцать лет, учится в колледже на программиста, и это он написал программу, которая управляет антеннами.

— Он с Кайто бы подружился, — сказал я. — Кайто тоже программист.

— Так передай Кайто, — сказала Нина Аркадьевна. — Пусть Тимуру напишет. Если нужно что-нибудь посчитать на Земле — Тимур посчитает.

Я передал. Кайто расцвёл. Теперь у него на Земле есть коллега. Семнадцати лет, в Оренбурге. Они общаются через Нину Аркадьевну, которая читает их сообщения друг другу в эфир. Сообщения состоят в основном из чисел, и Нина Аркадьевна читает их с выражением, как стихи.

Итог

Комиссия, две недели назад нас было пятеро в стальной трубе. Неделю назад Земля замолчала. Мы были подводной лодкой в режиме тишины, как говорила Дана.

Теперь у нас есть канал. Один. Восемь-десять минут пять раз подряд, дважды в сутки. Через пенсионерку из Оренбурга, которая читает американские распечатки с советским акцентом.

Это мало. Это очень мало. Но это больше, чем ничего.

Мы больше не подводная лодка. Мы радиолюбители.

Дед бы сказал: «Ну вот видишь. А ты боялся». Дед всегда так говорил, когда что-то получалось. Даже если я не боялся. Особенно если не боялся.

Глава 7. Чаинки

Запись 29. Сутки 15. 10:20 GMT

Утечка.

Не пугайтесь, комиссия. Маленькая. Но утечка.

Я заметил её по графику давления. Давление на станции я смотрю каждое утро — это первое, что я делаю после того, как проснусь, ещё до чая. Привычка с МКС. Там на это никто не обращал внимания, потому что давление на МКС следила Земля. Здесь Земли нет. Здесь давление слежу я.

Нормальная потеря воздуха на «Меридиане» — около ста граммов в сутки. Это всё вместе: уплотнения люков, гермовводы, сальники, микротрещины, которые есть в любой конструкции. В пересчёте на давление — примерно две десятых миллиметра в сутки. Так мало, что на графике это почти горизонтальная линия, чуть-чуть наклонённая вниз.

Последние трое суток линия наклонилась сильнее. Полтора миллиметра в сутки. В семь раз больше нормы.

Посчитал. Полтора миллиметра в сутки — это примерно семьсот пятьдесят граммов воздуха. Если перевести в расход — около девяти миллиграммов в секунду. По той же формуле, что и для «Союза» в первую ночь: площадь дырки — пять десятитысячных квадратного сантиметра. Диаметр — четверть миллиметра. Это не дырка. Это трещина. Волосок. Иголкой проткнуть — и то больше будет.

Кайто, когда я это рассказал, спросил: «Это же совсем мало?»

— Мало, — сказал я. — Семьсот пятьдесят граммов в сутки. Помнишь, сколько у нас азота?

Он открыл таблицу.

— Шестьдесят семь килограммов.

— Из семисот пятидесяти граммов воздуха — около шестисот азот. Шестьдесят семь килограммов разделить на шестьсот граммов…

— Сто двенадцать суток, — сказал Кайто. Он считает быстрее меня. Он вообще считает быстрее всех, кого я знаю, кроме, может быть, Ананьи.

— Сто двенадцать суток, — согласился я. — А потом азот закончится, и давление начнёт падать. Медленно. Но необратимо. Мы будем дышать всё более разреженным воздухом. Как в горах. Сначала как в Кисловодске. Потом как на Эльбрусе. Потом как на Эвересте. А потом — как нигде.

— Значит, её надо найти.

— Значит, её надо найти.

Кайто записал в таблицу новую строку: «Утечка неизвестная, 0,75 кг/сут». Цвет — оранжевый. Столбец «последствия»: «медленно, но насовсем».

Метод

Как найти утечку размером с волосок на станции объёмом триста двадцать кубометров?

Ровно так, как её искали на МКС в двадцатом году. Сначала — по модулям. Закрываешь все люки. Каждый модуль становится изолированным. Смотришь, в каком падает давление. Это сужает поиск с трёхсот двадцати кубометров до одного модуля.

Проблема в том, что при такой маленькой утечке давление в одном модуле падает очень медленно. Нужно несколько часов, чтобы увидеть разницу на датчиках. А закрыть все люки на несколько часов — значит, разделить экипаж. Каждый сидит в своём модуле, как в отдельной квартире.

Мы так и сделали. Дана — в «Ядре». Кайто и Ананья — в «Жилом». Я — в «Звене». Тома не мог переместиться, поэтому остался в «Жилом» на носилках. «Фонарь» и узел — без людей, датчики там тоже есть.

Шесть часов. Люки закрыты. Связь — по внутренней линии.

Скучнейшие шесть часов в моей жизни. Я перебрал фильтры «Воздуха», почистил контакты «Электрона», переписал от руки три страницы инструкции, которые у меня были на планшете, — на случай, если планшет сломается. Потом мне стало совсем скучно, и я начал разговаривать с «Электроном». Вслух. Рассказал ему про деда. «Электрон» гудел в ответ. По-моему, ему понравилось.

Через шесть часов картина была такая.

«Ядро»: давление ровное.

«Звено»: ровное.

Узел и «Фонарь»: ровное.

«Жилой»: минус полтора миллиметра.

Значит, «Жилой».

Тома, когда я сообщил это по внутренней связи, сказал:

— Значит, всё это время я лежал рядом с дыркой.

— Значит, лежал.

— И дышал воздухом, который утекал.

— Тома, ты дышал тем же воздухом, что и все. Просто ближе к выходу.

— Это не очень утешительно, Леонид.

— Это утешительно, если ты фаталист.

— Я не фаталист. Я француз.

— Это близко.

Он засмеялся. Ему уже можно смеяться — бок болит меньше.

Запись 30. Сутки 16. 13:50 GMT

Нашёл.

Сейчас расскажу, но сначала — признание. Комиссия, вы, наверное, помните, что в первую ночь я рассказывал, как на МКС в двадцатом году искали утечку чаинками. И что у меня тогда в кармане не было чая. Пришлось пользоваться салфетками.

Так вот. Сегодня у меня был чай.

Чай на станции — в пакетиках. Российский рацион, чёрный, «Краснодарский». Его заваривают прямо в пакете: есть специальный пакет с клапаном, в него засыпают заварку и наливают горячую воду из раздатчика, потом пьют через трубочку. Пакетики с сухой заваркой — в контейнере с напитками. Я взял один, ножницами срезал угол и аккуратно, по щепотке, выпускал чаинки в воздух у стенки модуля.

В невесомости чаинки ведут себя идеально. Они не падают, не прилипают к поверхностям (если поверхности сухие), просто висят. Их несёт вентиляция — медленно, равномерно, в сторону ближайшей решётки. А если рядом утечка, их тянет к ней. Даже такая маленькая, как у нас, — она создаёт поток. Слабый, но направленный.

Утечку можно найти и по-другому — ультразвуковым детектором. Воздух, проходящий через узкую щель, свистит на частоте выше той, что слышит ухо. Детектор её ловит. У нас такой детектор есть.

Был. В «Лабе».

Поэтому чай.

Кайто держал фонарик под углом к стенке — так, чтобы чаинки были видны на фоне тени, как пылинки в луче солнца. Ананья вела записи: какой участок проверен, какой нет. Дана, как всегда, была с огнетушителем, хотя я ничего не поджигал. Сказала, что это для порядка.

Тома лежал и смотрел. Комментировал. Сказал, что это первый в истории случай, когда утечку на космической станции ищут с помощью французского зрителя.

«Жилой» — это цилиндр длиной около десяти метров. Внутри — каюты, кухня, стол, медицинский пост, шкафы. Стенки закрыты панелями. За панелями — трубопроводы, кабели, теплоизоляция и, собственно, корпус. Утечка где-то там. За какой-то из панелей. В каком-то месте, где корпус пробит, или треснул, или где уплотнение гермоввода разошлось.

Мы проверили открытые участки — там, где корпус виден без снятия панелей. Около иллюминатора. Около люков. Около гермовводов, через которые кабели выходят наружу. Ничего. Чаинки плыли к вентиляционным решёткам, как им и положено.

Значит, за панелями.

Начали снимать. Каждая панель — на восьми винтах. Винты — в специальный пакет, чтобы не разлетелись. Снимаешь панель, выпускаешь чаинки в щель между корпусом и изоляцией, смотришь. Ставишь панель обратно. Следующая.

Панелей в «Жилом» — сорок две.

На двадцать седьмой мы нашли.

Это была панель у правого борта, рядом с кухней, за подогревателем еды. Тем самым, который греет левую сторону лучше правой. Чаинки, которые я выпустил в щель, сначала повисели, а потом медленно, как будто нехотя, поплыли в одну сторону. Вниз и вправо. К месту, где через корпус проходит гермоввод — кабельный разъём, через который идёт питание на наружный светильник.

Я подвёл туда чаинку поближе. Её потянуло. Прижало к металлу у основания гермоввода. Она там застыла.

Я посветил фонариком. Посмотрел через лупу, которую держала Ананья.

Трещина. Тонкая, как волос. Длиной миллиметров пять. В металле фланца гермоввода, у самого основания, там, где он вварен в корпус.

— Откуда она? — спросила Дана.

Я подумал.

— Скорее всего, вибрация, — сказал я. — Помнишь, когда ударило в антенну на шестые сутки? Удар был глухой, далёкий. Я тогда подумал, что это где-то на ферме. А ферма «Ядра» крепится к корпусу. И удар мог пройти по конструкции, как по камертону. Металл у гермоввода — место напряжённое, там сварка, там концентрация напряжений. Удар — и трещина.

— Или микрометеорит, — сказала Ананья.

— Или микрометеорит. Или обломок размером с песчинку, который ударил прямо сюда, не пробил, но надорвал. Отсюда не узнать. Можно было бы посмотреть снаружи, но для этого нужно выходить.

— Это важно? Откуда она?

— Для комиссии — важно, — сказал я. — Для нас сейчас — нет. Сейчас важно, что она есть и что её надо закрыть.

Закрыли. Герметик, которым мы заклеивали «Союз» в первую ночь, — из того же ремкомплекта. Сначала тонкий слой прямо на трещину. Подождали, пока схватится. Потом резиновая накладка сверху. Потом ещё герметик по краям. Это заняло полчаса. Потом панель на место — восемь винтов.

Потом ждали. Тридцать часов. Смотрели на график давления.

Линия снова стала почти горизонтальной. Двадцать семь сотых миллиметра в сутки. Чуть больше прежней нормы — видимо, герметик держит не идеально, или есть ещё какая-то маленькая течь, которую мы не нашли. Но в пределах разумного.

Кайто перекрасил строку в таблице из оранжевого в жёлтый. В столбце «последствия» написал: «чай спас станцию (второй раз в истории)».

Я думаю, это надо записать в учебники. Самая дорогая техника в истории человечества, и решающим прибором дважды оказался чай. Сначала на МКС. Теперь у нас. Чай «Краснодарский», бортовой рацион, пакетик номер четыре из контейнера с напитками.

Остатки заварки я выпил. Не пропадать же.

Запись 31. Сутки 17. 21:15 GMT

Серёга.

Комиссия, эта запись — для вас. Особенно для тех, кто будет разбираться с первой ночью.

Сегодня на вечернем пролёте Нина Аркадьевна сказала:

— Лёня, тут тебе человек передаёт. Сергей Пасечник. Знаешь такого?

У меня внутри что-то оборвалось и встало обратно.

— Знаю.

— Он мне вчера позвонил. Его в ЦУПе ко мне направили. Сказал, что друг твой. Просил передать. Прочитать?

— Читайте.

Она читала медленно, с листа, как читала бы телеметрию. Я записывал. Дана висела рядом, слушала, смотрела на меня. Кайто — тоже. Ананья и Тома — по внутренней связи из «Жилого».

Записываю дословно, как продиктовала Нина Аркадьевна.

«Лёня. Это Серёга. Прости, что так долго. Меня неделю приглашали на беседы, потом отпустили. С работы отстранили, пока разбираются. Это ничего. Я хочу объяснить, почему написал тебе то письмо.

За трое суток до всего я заметил странность в данных. Объект, который потом разрушили, — старый, мёртвый, на четырёхсот семидесяти, — за двое суток до этого чуть-чуть сменил орбиту. Совсем чуть-чуть. Как будто его кто-то сдвинул. Или как будто его к чему-то готовили. Мёртвые спутники так не делают. Плюс в открытых предупреждениях для лётчиков и моряков в те же дни закрыли несколько районов, которые могли быть связаны с этим, а могли и не быть. Каждая вещь по отдельности ничего не значит. Вместе — сложились в нехорошую картинку.

Я доложил начальству. Мне сказали не паниковать. Сказали, что это совпадение. Что объекты иногда меняют орбиту от торможения, а районы закрывают каждую неделю.

Я не мог не написать тебе. Но и написать прямо не мог: я не знал наверняка, а то, что я знал, было служебное. Поэтому написал так, как написал. Как про грибы. Это было глупо. Надо было написать прямо: "Сиди в «Союзе» с двух до шести утра". Я струсил.

Я не знаю, кто это сделал. Честно. Меня спрашивали неделю, и я им сказал то же самое: не знаю. Данные, которые я видел, не говорят, кто. Они говорят только, что что-то готовилось. И похоже, никто не узнает. Каждый говорит, что это не он.

Прости меня, Лёнь. Держись. Когда вернёшься — съездим под Дмитров. Белые там в этом году, говорят, пошли».

Нина Аркадьевна закончила. Помолчала. Сказала:

— Всё, Лёня. Это всё, что он передал. Он, видно, хороший. Голос такой… виноватый.

— Хороший, — сказал я. — Передайте ему…

И опять, как с Варей, я не знал, что передать. Мы уходили за горизонт. Секунд двадцать.

— Передайте, что он не виноват. Что я его не виню. Что под Дмитров — обязательно.

— Передам.

Ушли.

Перевод

Я перевёл. Всё. Слово в слово. Включая «как про грибы», «я струсил» и «белые пошли». Дана слушала молча. Кайто записывал — у него программа перевода стояла на планшете, но он предпочёл записать за мной.

Когда я закончил, наступила тишина. Длинная.

Потом Кайто сказал:

— Значит, это не государственная операция.

— Значит, нет, — сказал я. — Значит, это мой друг, который заметил то, что не заметили другие, сказал начальству и не был услышан. И испугался за меня.

— Но кто тогда стрелял?

— Он не знает.

— А кто знает?

— Тот, кто стрелял, — сказал я. — И, может, ещё человек пять. И они, похоже, никому не скажут.

Кайто подумал.

— Это несправедливо.

— Это не справедливо и не несправедливо, — сказал я. — Это так. Обломкам всё равно, кто их создал. Нам — тоже, в общем, всё равно. Нам нужно выжить. Кто стрелял — пусть разбирается комиссия. Другая комиссия. Не эта.

Дана

Потом все разошлись. Кайто в «Фонарь», Ананья к Тома. Я остался у радиостанции, сматывать провод от микрофона. Дана тоже осталась.

Она висела у переборки, держась одной рукой за поручень, и смотрела на меня. Долго. Я сматывал провод и делал вид, что не замечаю.

— Лео, — сказала она наконец.

— Да?

— Я хочу сказать кое-что. Для журнала.

— Скажи.

— Я подозревала тебя. Тогда, в первую ночь, и потом. — Она подбирала слова. Дана никогда не подбирает слова. Она говорит «принято» и «вот план». Сейчас она подбирала. — Подозревать было правильно. Это была моя работа. У меня была информация, и я действовала по информации.

— Согласен.

— Но продолжать подозревать — было неправильно. Я подозревала тебя дольше, чем нужно. Даже когда уже понимала, что ты ни при чём. Потому что так было… проще. Удобнее. Иметь кого-то, кто может быть виноват.

Я перестал сматывать провод.

— Дана, это самое американское извинение, которое я слышал.

— Это не извинение. Это констатация.

— Это извинение, оформленное как констатация. Это ещё более американское.

Она чуть-чуть улыбнулась. Ямочка мелькнула и пропала.

— Принято?

— Принято, — сказал я. — И, Дана, — я на твоём месте делал бы то же самое. Только я бы ещё дольше подозревал. Я упрямый.

— Я знаю. Я читала твой журнал.

Тут я засмеялся. Она тоже.

Потом она сказала вещь, которую я записываю отдельно. Потому что, мне кажется, это важно.

— Неделю назад я сказала, что доверяю твоему переводу, потому что мне приходится.

— Помню.

— Теперь — не потому что приходится.

И уплыла в «Ядро».

Комиссия, запишите. Шестнадцать дней назад она отодвинула шторку моей каюты и спросила, кто такой Сергей. Сегодня она узнала, кто такой Сергей. Это мой друг, который струсил и потом попросил прощения. А я узнал, кто такая Дана. Это человек, который умеет признавать ошибки, даже если делает это, как будто зачитывает техническое заключение.

По-моему, мы оба узнали что-то хорошее.

Запись 32. Сутки 18. 16:30 GMT

Тома.

Сегодня утром, при перевязке, Ананья заметила, что края раны на бедре покраснели. Не сильно. Розовый ободок шириной в сантиметр. Тома посмотрел, потрогал, поморщился.

— Тепло, — сказал он. — Чуть теплее, чем остальная кожа.

Померили температуру. Тридцать семь и восемь.

— Это плохо? — спросил Кайто. Он всегда спрашивает «это плохо?» первым. Я думаю, это его способ справляться со страхом: если спросить сразу, страх становится вопросом, а на вопрос можно получить ответ.

— Это не хорошо, — сказал Тома. Это его вариант моего «это нормально». — Это может быть начало инфекции. А может быть просто воспаление от того, что рана заживает. Рана, которая заживает, тоже немного краснеет и греется. Организм гонит туда кровь, строит новую ткань.

— Как отличить?

— Подождать. Если завтра будет хуже — инфекция. Если так же или лучше — заживление.

— А если инфекция?

Тома помолчал.

— Тогда антибиотик посильнее. У нас есть ещё один курс в таблетках и один внутривенный. Начнём с таблеток.

Он сказал это спокойно. Но я видел, как он посмотрел на коробку с антибиотиками. Так смотрят на счёт в банке, когда до зарплаты ещё две недели.

УЗИ сделали. Селезёнка — нормально. Тёмная полоска почти исчезла. Тома сказал, что селезёнка у него «образцовая», и что он отдельно напишет ей благодарность, когда вернётся.

А вот осколок в боку на УЗИ тоже виден. Маленькое яркое пятнышко, вокруг — тёмный ободок. Тома смотрел на него долго.

— Это он, — сказал он. — Мой маленький пассажир.

— Он опасен?

— Пока сидит тихо — нет. Тело обрастает вокруг него капсулой, как жемчужина вокруг песчинки. Многие живут с осколками десятилетиями. У моего деда в ноге всю жизнь сидел кусочек немецкой мины. Он говорил, что предсказывает им погоду.

— А если не сидит тихо?

— Тогда, — сказал Тома, — у нас будет очень интересный медицинский случай.

Тома встаёт

Днём он попытался встать.

Ну, «встать» в невесомости — это неправильное слово. Он попытался отстегнуться от носилок и самостоятельно доплыть до туалета. Мы уже две недели помогаем ему с туалетом, и он, по его словам, «устал быть французской аристократкой, которую носят на руках».

Отстегнулся. Оттолкнулся от стены. Проплыл метр. Схватился за поручень. Побелел.

Я был рядом, поймал его.

— Тома, — сказал я, — ты врач. Ты сам говорил, что тебе нельзя напрягать живот и бедро.

— Я не напрягал. Я плыл.

— Ты оттолкнулся ногой. Раненой ногой.

— Я оттолкнулся здоровой.

— Ты оттолкнулся раненой. Я видел.

Он посмотрел на меня. Потом на ногу. Потом опять на меня.

— Ладно, — сказал он. — Раненой. Ты доносчик, Леонид.

— Я фаталист. Фаталисты видят всё. Особенно глупости.

Отнёс его обратно. Пристегнул. Он ворчал по-французски минут десять. Я не понимаю по-французски, но интонации понимаю. Это были не комплименты.

Потом он затих и сказал:

— Леонид. Ты не говори Клэр, что я пытался встать.

— Не скажу.

— Она меня убьёт.

— Не скажу. Честное слово.

— Ты ведь всё переводишь.

— Это не перевод. Это наша мужская тайна. Мужские тайны не переводятся. Они только понимаются.

Тома засмеялся и схватился за бок.

Удары

Ещё одно. Кайто сегодня принёс мне таблицу ударов.

За последние четверо суток — ни одного. Ни одного события, которое мы бы слышали или видели на датчиках. До этого — шесть событий за десять суток. Потом трещина в «Жилом», но это, скорее всего, последствие удара на шестые сутки. А за последние четыре дня — тишина.

— Это значит, поток падает? — спросил Кайто.

— Это может значить, что поток падает. А может — что нам повезло четыре дня подряд.

— Как отличить?

— Подождать.

Кайто вздохнул. Это у них с Тома, видимо, общее. Обоим не нравится слово «подождать».

— Лео, — сказал он. — Если поток падает — это лучшее время, чтобы достать блок из «Лабы». Потом может стать хуже. Хьюстон же говорил, что обломки сверху будут опускаться ещё долго.

— Хьюстон говорил, что пик через пять-семь суток.

— Это было на третьи сутки. Сейчас восемнадцатые. Пик, наверное, прошёл.

— Наверное.

— Мы не узнаем, пока не будем видеть.

— Я помню, — сказал я. — Мы это уже обсуждали. Это замкнутый круг.

— Круг можно разорвать, — сказал Кайто. — Если рискнуть один раз.

Я пообещал поговорить с Даной. Поговорил. Дана сказала: «На следующей неделе. Если ударов не будет ещё трое суток — готовим выход». Кайто, когда я передал, просиял так, будто ему пообещали новый блок, а не выход за старым.

Запись 33. Сутки 19. 23:50 GMT

Ночь. Пишу из «Фонаря».

Сегодня было много пролётов над Оренбургом, и через Нину Аркадьевну пришло много новостей. Записываю для комиссии итог, потому что это, мне кажется, конец какого-то этапа. Не знаю, какого. Просто чувствую.

Новости.

Мораторий на пуски сохраняется. Ни одна страна пока не готова запускать ракеты через низкую орбиту. Облако на пятистах пятидесяти продолжает разрастаться: каждые несколько дней — новые столкновения, новые обломки. Учёные спорят, когда это кончится. Одни говорят — через несколько месяцев, когда атмосфера затормозит самые низкие обломки. Другие — через несколько лет. Третьи — что не кончится вообще, потому что каскад на этой высоте стал самоподдерживающимся, и на пятистах пятидесяти теперь ничего летать не сможет десятилетиями.

Второй «Пеликан» на мысе Канаверал. Хьюстон передаёт через техасского радиолюбителя: корабль готов, ракета готова, экипаж — два человека — готов. Пускать не разрешают. Решение — на уровне правительства.

Петрович через Нину Аркадьевну сказал, что у нас, в России, следующий «Союз», МС-35, по графику стоял на весну. Ускорить подготовку невозможно — корабли делаются годами, и тот, что стоит на заводе, ещё не готов. А даже если бы был готов — пуски у нас тоже запрещены. До особого распоряжения.

Кто стрелял — неизвестно. Москва, Вашингтон и Пекин продолжают обвинять друг друга. Нина Аркадьевна сказала, что смотрит новости каждый вечер и ни разу не услышала ничего нового. «Каждый день одно и то же, Лёня. Как в телеметрии, когда датчик сломан: цифры прыгают, а смысла нет».

Американцы с нашими по-прежнему не разговаривают. Официально. Неофициально — через радиолюбителей. Хьюстон передаёт свои сообщения через Техас и Испанию, Королёв — через Оренбург. Нина Аркадьевна, по сути, стала единственным официальным каналом связи между двумя космическими агентствами. Семьдесят один год. Антенны на крыше. Усилитель из списанных деталей. Внук-программист.

Я сказал ей это в эфире. Что она сейчас — дипломатический канал между двумя сверхдержавами. Она засмеялась и сказала: «Ой, Лёня, ну какой там канал. Я просто бабушка, которая не спит».

Ужин

Вечером был ужин. Обычный. Мы стараемся ужинать вместе, все пятеро, — Дана говорит, что это важно для морального духа. Её отец рассказывал, что на подводной лодке в режиме тишины капитан приказывал всем есть вместе, хотя бы раз в сутки. Чтобы видеть друг друга. Чтобы не забывать, что вокруг — люди.

Тома ужинал с носилок, но с нами.

Кайто впервые попробовал творог. Российский рацион, творог с орехами, тот самый, что я ем на завтрак. Попробовал и сказал, что это «очень интересная текстура». Это японское «невкусно». Я научился переводить.

Ананья съела мою говядину. Я — её кашу с овощами. Мы меняемся уже неделю, и мне начинает нравиться её каша. Это опасно. Если я вернусь на Землю вегетарианцем, дед перевернётся в гробу.

Потом играли в шахматы. Я проиграл, конечно. Сорок шестую партию из шестидесяти пяти. Ананья сказала, что я играю лучше, чем раньше, — дольше сопротивляюсь. Я спросил, комплимент это или нет. Она сказала, что это констатация. Я сказал, что это самое американское, что я слышал сегодня. Дана из соседнего кресла сказала: «Эй». Все засмеялись.

«Фонарь»

Сейчас я в «Фонаре». Один. Все спят.

Внизу Индийский океан. Ночь. Над горизонтом — тонкий месяц, почти касается края Земли. Звёзды. Миллионы. Без атмосферы они не мерцают, просто горят, ровно и холодно.

Где-то среди этих звёзд летают обломки. Тысячи. Десятки тысяч. Они не светятся. Их не видно. Но они там. Как подводные камни, которых не видно с поверхности.

Девятнадцать дней назад кто-то выстрелил ракетой в мёртвый спутник. Мы до сих пор не знаем кто. Может быть, никогда не узнаем. Серёга не знает. Петрович не знает. Нина Аркадьевна не знает. Хьюстон — тоже, похоже, не знает. Или знает и не говорит. Для нас это одно и то же.

Я подумал сегодня: а ведь это неважно. Для нас — совсем неважно. Обломок, который пробил «Лабу», не нёс на себе флага. Осколок, который сидит в боку у Тома, не знает, из чьей страны он родом. Трещина в «Жилом», которую мы нашли чаинками, — она ничья. Это просто физика. Скорости, массы, энергии.

А политика — это внизу. Там, где люди ругаются по телевизору. Здесь, наверху, политики нет. Здесь есть только пять человек и много очень быстрых кусочков металла.

Комиссия. Я записываю две вещи.

Первое: мы до сих пор не знаем, кто это сделал.

Второе: мы до сих пор живы.

Первое, кажется, уже не важно.

Часть вторая. Арифметика. Глава 8. Билет №14

Запись 34. Сутки 20. 10:30 GMT

Мне сегодня приснился экзамен.

Комиссия, это не отступление. Это имеет отношение к делу. Потерпите.

Второй курс Бауманки. Зимняя сессия. Предмет назывался длинно: «Механика космического полёта и основы баллистического проектирования». Принимал его Арнольд Викторович Голубев, профессор, восемьдесят два года, ветеран, который в молодости считал траектории для первых спутников вручную, на арифмометре «Феликс». Студенты его боялись и обожали одновременно. Он мог поставить двойку за неправильно нарисованную стрелочку и пятёрку за неправильный ответ, если в нём была интересная ошибка.

Я вытянул билет номер четырнадцать. Первый вопрос — что-то про переходные орбиты, это я знал. Второй вопрос: «Засорение околоземного пространства. Синдром Кесслера. Оценка последствий».

Я рассказал всё, что знал. Про статью Кесслера и Кур-Пале 1978 года. Про критическую плотность объектов. Про то, что при превышении критической плотности число обломков растёт само собой, без новых запусков. Про то, что такие каскады могут длиться десятилетиями и сделать некоторые орбиты непригодными для полётов.

Арнольд Викторович слушал, кивал, а потом спросил:

— Хорошо, Стрешнев. А что вы будете делать, если окажетесь внутри?

Я растерялся. В учебнике этого не было. В учебнике каскад рассматривали снаружи — как проблему для операторов спутников, для страховых компаний, для будущих поколений. Никто не рассматривал его изнутри.

Я подумал и сказал первое, что пришло в голову:

— Пересдавать, Арнольд Викторович.

Он посмотрел на меня поверх очков. Долго. Потом засмеялся — тихо, сухо, как шелест бумаги.

— Четыре, — сказал он. — За первый вопрос — пять, за второй — четыре. Четвёрку получаете не за знания, а за честность. Внутри каскада вы действительно ничего не сделаете, кроме как пересдавать. Но мы с вами оба надеемся, что вам не придётся.

Я получил четвёрку. Обиделся тогда страшно. Мне казалось, что я знал на пять.

Арнольд Викторович умер давно, лет пятнадцать назад. Если бы он был жив, я бы передал ему через Нину Аркадьевну: «Арнольд Викторович, я внутри. Пересдаю».

Что мы знаем

Сегодня утром Кайто попросил меня объяснить, как устроен каскад. Не на пальцах, как раньше, а по-настоящему. Он сказал: «Если мы будем строить систему, которая видит обломки, я должен понимать, что именно мы ищем». Справедливо. Я провёл для него лекцию. Ананья тоже пришла послушать, Дана — тоже. Тома слушал с носилок. Получился семинар.

Записываю конспект для комиссии. Потому что это объясняет, почему наш план с самого начала был неправильным.

Хьюстон на третьи сутки сказал, что пик потока на нашей высоте будет через пять-семь суток, а потом начнётся спад, и через три-шесть недель можно будет возвращаться. Это было разумное предположение для одного облака. Для облака от первого перехвата на четырёхсот семидесяти.

Но облако не одно.

На пятистах пятидесяти начался каскад. Там летали тысячи спутников, плотно, как машины в пробке. Когда фрагменты от первого облака врезались в них, начались столкновения. Каждое столкновение порождает новое облако, каждое новое облако — новые столкновения. Это уже не облако. Это слой. Как скорлупа вокруг Земли на высоте пятьсот пятьдесят километров. Скорлупа, которая постоянно трескается и осыпается.

А куда она осыпается? Вниз. Через нас.

Объясню, почему вниз. Когда два объекта сталкиваются на орбите, обломки разлетаются во все стороны. Какие-то летят вперёд, по направлению движения, — они получают дополнительную скорость, и их орбита поднимается. Какие-то назад — теряют скорость, и их орбита опускается. Какие-то вбок — меняют наклонение.

Опустившиеся обломки теперь летают по эллипсам. В верхней точке — около пятисот пятидесяти. В нижней — может быть, четыреста, или триста пятьдесят, или ниже. На каждом витке они ныряют вниз, проходят через нашу высоту и поднимаются обратно.

А на нижней точке их тормозит атмосфера. Атмосфера на высоте четырёхсот километров очень разреженная — в миллиард раз реже, чем у поверхности, — но не нулевая. Каждый проход через нижнюю точку немного тормозит обломок. Из-за этого верхняя точка его орбиты постепенно опускается. Эллипс скругляется и сжимается. Обломок медленно, виток за витком, спускается с пятисот пятидесяти до четырёхсот, потом до трёхсот, потом до двухсот — и там уже сгорает.

Сколько времени это занимает? Зависит от размера и формы обломка, от солнечной активности, от начальной орбиты. Лёгкие плоские обломки — недели, месяцы. Тяжёлые компактные — годы.

— То есть, — сказал Кайто, — каждый обломок, который сейчас на пятистах пятидесяти, когда-нибудь пролетит через нас.

— Почти каждый, — сказал я. — Кроме тех, что улетели вверх. И тех, что не пересекаются с нашей плоскостью. Но большинство — да.

— И это будет продолжаться годы.

— Пока каскад на пятистах пятидесяти не выдохнется. А он выдохнется, только когда там нечему будет сталкиваться.

Тишина.

— Значит, поток у нас не упадёт через три-шесть недель, — сказала Ананья.

— Не упадёт. Он может колебаться. Сначала будет пик от первого облака — он, наверное, уже прошёл. Потом будет медленный рост от того, что опускается сверху. Потом, может быть, плато. Потом, через месяцы или годы, медленный спад.

— А если ждать, когда он упадёт до безопасного уровня?

— Не дождёмся, — сказал я. — Еды на четыре месяца.

Опять тишина. Потом заговорила Дана.

— Значит, спасательный корабль тоже не прилетит через три-шесть недель.

Это был не вопрос. Это был вывод. Пилоты ВМС делают выводы быстро.

— Спасательный корабль, — сказал я, — может прилететь, когда разрешат пуск. Пуск разрешат, когда сочтут риск приемлемым. Риск для ракеты, которая проходит через слой обломков за несколько минут, гораздо меньше, чем для станции, которая сидит внутри слоя месяцами. Так что пуск, в принципе, могут разрешить и при высоком потоке. Но это решение не инженерное. Это политическое. А политики, судя по новостям Нины Аркадьевны, сейчас заняты тем, что ищут, кого обвинить.

— Значит, мы не знаем, когда.

— Не знаем.

Кайто вдруг сказал:

— Значит, нам нужно знать, где они.

Все посмотрели на него.

— Обломки, — пояснил он. — Если поток не упадёт, нам надо научиться от них уворачиваться. Не всех — больших. Если мы будем видеть большие обломки, мы будем знать, когда опасно. Сможем прятаться в «Пеликане» в нужное время. Может быть, даже двигать станцию.

— Двигать станцию? — переспросила Дана.

— У «Звена» есть двигатели, — сказал Кайто и посмотрел на меня. — Лео говорил.

Говорил. «Звено» несёт двигатели коррекции орбиты и запас топлива к ним. Так задумывали при проектировании: российский модуль отвечает за жизнеобеспечение и за поддержание высоты станции. Двигатели небольшие, но станцию сдвинуть могут. Если нужно — на полметра в секунду, на метр. Этого достаточно, чтобы уклониться от объекта, если знаешь о нём за несколько часов.

На МКС уклонялись от мусора раз в несколько месяцев. По командам с Земли, по данным наземных радаров. У нас нет Земли и нет радаров. Но если у нас будут свои глаза…

— Я понял, — сказала Дана. — Вы хотите достать блок.

— Мы хотим достать блок, — сказал Кайто.

— Ударов не было пять суток.

— Пять суток.

— Я обещала: если трое суток без ударов — готовим выход.

— Обещала.

Дана посмотрела на меня. Я кивнул. Она посмотрела на Тома. Тома сказал: «Я врач, я ничего не понимаю в обломках, но если блок поможет нам не получить ещё один осколок в бок — я за».

Посмотрела на Ананью. Ананья сказала:

— Там мои материалы. Я тоже хочу их достать. Если уж идём.

— Зачем тебе материалы? Эксперимент же погиб.

— Затем, — сказала Ананья, — что Лео меня научил: первое, что делает инженер, когда всё сломалось, — опись. Я хочу знать, что у меня есть.

Дана кивнула.

— Вот план, — сказала она.

Запись 35. Сутки 21. 19:40 GMT

Целый день планировали выход в «Лабу». Записываю подробно, потому что это первая серьёзная операция с тех пор, как мы остались без Земли, и если что-то пойдёт не так, комиссия должна знать, о чём мы думали.

Проблема номер один: как войти

«Лаба» в вакууме уже семнадцать суток. Люк «Лабы» выходит в узел — центральный модуль, к которому подключены «Ядро», «Жилой», «Звено», «Фонарь» и «Лаба». Узел под давлением. Люк «Лабы» открывается внутрь «Лабы» и прижат давлением со стороны узла. Сейчас на него давит атмосфера — на каждый квадратный сантиметр по килограмму. Люк диаметром восемьдесят сантиметров. Площадь — около пяти тысяч квадратных сантиметров. Пять тонн. Пять тонн прижимают люк к раме. Открыть его невозможно, пока с двух сторон разное давление.

Значит, давление надо выровнять. Два способа.

Первый: наддуть «Лабу». Залить в неё воздух до нормального давления. Тогда люк откроется, и можно будет зайти без скафандров. Но в «Лабе» дыра. Воздух сразу начнёт уходить. Плюс чтобы наддуть семьдесят пять кубометров, нужно девяносто килограммов воздуха. А у нас азота шестьдесят семь килограммов на всё про всё.

Отпадает.

Второй: откачать узел. Превратить узел в шлюз. Закрыть все люки, выходящие из узла в другие модули. Выпустить воздух из узла в вакуум. Тогда давление в узле и в «Лабе» сравняется — оба ноль, — и люк откроется. Двое в скафандрах заходят в «Лабу», забирают что нужно, выходят, закрывают люк «Лабы». Потом узел снова наддуваем из станции.

Объём узла — около тридцати кубометров. Воздуха в нём — тридцать пять килограммов. Если выпустить его в вакуум, мы потеряем тридцать пять килограммов. Из них двадцать семь — азот. Почти половина нашего запаса.

Тоже плохо.

Тут я сидел полдня и думал. Кайто считал варианты в своей таблице. Дана ходила вокруг с планшетом. Ананья ушла, сказав, что мы с ней сойдём с ума, если она будет смотреть, как мы думаем.

И я придумал.

Насос

В «Ядре» есть шлюзовая камера. Через неё выходят в открытый космос. Это небольшой цилиндр, на двоих в скафандрах, с внешним люком наружу и внутренним — в «Ядро».

Когда шлюзуются наружу, из камеры надо откачать воздух. Чтобы не терять его, в шлюзе стоит насос. Насос откачивает воздух из камеры и закачивает обратно в «Ядро». Он не может откачать до нуля — где-то до пятидесяти миллиметров, а это примерно семь процентов от нормального давления. Остаток стравливают за борт. Получается, что из каждого шлюзования теряется только семь процентов воздуха камеры, а девяносто три — возвращаются.

Насос стоит на стенке шлюзовой камеры, со стороны «Ядра». У него есть всасывающий патрубок, который выходит в камеру. Через патрубок он и тянет воздух.

Идея такая. Отсоединить всасывающий патрубок от камеры. Подсоединить к нему шланг. Шланг протянуть из «Ядра» через клапан выравнивания давления на люке «Ядро — узел».

На каждом люке на «Меридиане» есть клапан выравнивания — небольшой вентиль, через который давление по обе стороны люка выравнивают перед открытием. У этого клапана есть фитинг — резьбовое соединение, к которому при необходимости можно подключить манометр или пробоотборник. Если подключить к этому фитингу шланг, а шланг — к насосу, насос будет высасывать воздух из узла и закачивать его в «Ядро».

Узел станет шлюзовой камерой. Насос шлюза будет работать на узел.

Я рассказал это Дане. Она слушала с лицом человека, которому описывают, как переделать стиральную машину в бетономешалку.

— Это сработает?

— Насос не знает, откуда он качает. Ему всё равно. Главное, чтобы шланг выдержал перепад давления и фитинги подошли.

— Шланг есть?

— Есть. Запасной шланг от американской системы регенерации воды. Армированный, на давление до десяти атмосфер. Нам нужно только одна, и снаружи на него будет давить, а не изнутри. Выдержит. Длина — четыре метра, хватит.

— Фитинги?

— Это проблема. Фитинг на клапане — американский, дюймовая резьба. Шланг — тоже американский, но фитинги на нём под другой размер. Нужен переходник.

— Переходник сделаешь?

— Сделаю. У Ананьи был в «Лабе»… а, нет. Ладно. Сделаю из того, что есть. У меня в «Звене» есть набор российских переходников для пневмосистем. Метрическая резьба. Значит, нужен переходник с дюймовой на метрическую, потом с метрической на дюймовую. Два переходника вместо одного. Каждый — возможная утечка. Но утечка в узел, а узел мы и так откачиваем.

— Сколько воздуха потеряем?

— Насос откачает до пятидесяти миллиметров. Остаток — около двух с половиной килограммов. Его стравим, когда будем открывать люк «Лабы» — он просто уйдёт в «Лабу», а оттуда в дыру. Итого — около двух с половиной килограммов вместо тридцати пяти.

Дана посмотрела на Кайто. Кайто показал ей таблицу. Там уже была строка: «Выход в Лабу, вариант Лео, расход воздуха — 2,5 кг». Цвет — зелёный.

— Хорошо, — сказала Дана. — Сколько по времени откачивать?

— Насос рассчитан на шлюзовую камеру. Она меньше узла. Узел больше раз в пять. Плюс шланг тонкий, сопротивление. Думаю, часа три.

— Три часа, — сказала Дана. — Все люки из узла закрыты. Экипаж разделён.

— Да.

— Кто где?

Проблема номер два: кто где

Это заняло ещё два часа.

Внутри узла во время операции — двое в скафандрах. Кто именно?

Я — обязательно. Я придумал схему, я знаю «Звено» и скафандры «Орлан». «Орланы» — российские скафандры, их у нас два, они хранятся в «Звене». Американских скафандров тоже два, они в шлюзе «Ядра». Но американские надеваются дольше, и для них нужна более долгая подготовка — несколько часов дышать чистым кислородом, чтобы вывести азот из крови. «Орлан» работает при давлении сорок процентов от атмосферного и требует меньше подготовки — около получаса. В нашем случае это важно: меньше времени — меньше риска.

Второй — Дана. Она проходила подготовку на «Орлане» в Звёздном, когда готовилась к экспедиции. На всякий случай. Американских астронавтов на МКС учили выходить в «Орланах» — это было требование нашей стороны. Хорошее требование, как выяснилось.

Кайто хотел пойти сам. Это его блок. Дана отказала: Кайто не проходил подготовку к выходам. Совсем. Он турист — ну, не турист, а участник коммерческой экспедиции, но разницы в данном случае нет. Скафандр — это не одежда. Это маленький космический корабль, со своими системами, со своими отказами. Если не знаешь, как он работает, — он тебя убьёт.

Кайто не спорил. Но я видел его лицо. Он очень хотел.

Ананья тоже хотела. Её материалы. Ей отказали по той же причине.

Распределение такое. Мы с Даной — в узле, в скафандрах. Кайто и Ананья — в «Ядре», на насосе. Они следят за манометром, включают и выключают насос, держат связь с нами по радио скафандров. Тома — в «Жилом», один. Это плохо: если с ним что-то случится, никто не сможет быстро к нему попасть, потому что между «Жилым» и остальными будет вакуумный узел. Но выбора нет. Тома сказал, что он взрослый мальчик и полежит три часа один. Попросил только оставить ему планшет с детективами и бутылку воды.

«Звено» во время операции будет пустым. «Электрон» и «Воздух» работают автоматически, им не нужен человек.

«Фонарь» — пустой.

Проблема номер три: что брать

Тут вышел спор. Небольшой, но записываю.

Кайто хочет блок. Блок — это коробка размером с микроволновку, весом килограммов пятнадцать, закреплённая в стойке. К ней идут кабели: питание, сеть, камеры. Отключить, отвинтить, вынуть. Двадцать минут работы.

Ананья хочет материалы. У неё в «Лабе», в шкафу для хранения, лежат картриджи со смолой для 3D-принтера, листы углеродного войлока, рулоны препрега — это ткань, уже пропитанная смолой, — и коробка с готовыми образцами, которые она отверждала в первые месяцы экспедиции. Она хочет всё. Список на две страницы.

Дана хочет, чтобы мы провели в «Лабе» не больше сорока минут. Потому что в «Лабе» дыра, и в «Лабе» нет защиты от обломков лучше, чем в любом другом модуле, и вообще каждая минута в вакууме — это минута, когда может что-то пойти не так.

Сорок минут на блок и две страницы материалов.

Ананья сократила список до одной страницы. Потом до половины. Потом сказала, что если мы возьмём смолу, войлок и коробку образцов серии семь, всё остальное может подождать.

— Почему серия семь? — спросил я.

— Это были лучшие образцы. Полностью отверждённые. Я хочу их проверить. На всякий случай.

— На какой случай?

Она пожала плечами.

— На всякий. Ты же сам говорил: опись.

Не знаю, комиссия. Мне показалось, что у неё что-то на уме. Что-то, о чём она пока не хочет говорить. Ананья вообще такая: сначала думает, потом говорит. Это редкое качество в учёных. Обычно учёные сначала говорят, потом думают, потом пишут статью о том, что сказали.

Ладно. Выход — послезавтра. Завтра — подготовка. Переходники, шланг, проверка «Орланов».

Сегодня вечером, впервые за неделю, я не пошёл в «Фонарь». Сидел в «Звене» и точил переходники. Ну, не точил — у нас нет токарного станка. Подбирал из набора. Совмещал. Мотал фторопластовую ленту на резьбу. Проверял на утечку мыльным раствором: на Земле мыльный раствор на утечке пузырится, а здесь пузыри растут прямо на резьбе, как виноградная гроздь, и не отрываются, потому что их ничто не тянет. Очень наглядно.

Дед бы одобрил. Дед всю жизнь говорил: «Хорошая деталь — та, которую ты сделал сам. Плохая — та, которую тебе сделал кто-то другой, а ты не проверил».

Запись 36. Сутки 23. 08:10 GMT

Пишу перед выходом. Через сорок минут начнём надевать «Орланы».

Комиссия, если эта запись окажется последней — всё было рассчитано правильно. Схема с насосом проверена: вчера мы подключили шланг к клапану выравнивания на закрытом люке «Ядро — узел», включили насос на минуту и посмотрели, как падает давление в узле. Упало на три миллиметра. Значит, тянет. Утечек в переходниках — нет. Скафандры проверены. Связь проверена. Тома предупреждён. Кайто и Ананья проинструктированы.

Если что-то пойдёт не так — это будет что-то, чего мы не предусмотрели. Так всегда бывает. Дед говорил: «Всё, что можно предусмотреть, — предусматривают. Ломается то, что предусмотреть нельзя».

Ладно. Пошёл.

Запись 37. Сутки 23. 16:45 GMT

Вернулись. Все живы. Блок у Кайто. Материалы у Ананьи.

Теперь по порядку. Это будет длинно.

Подготовка

«Орлан» надевается сзади. Это главное его отличие от американских скафандров. Американский надевают по частям: штаны, потом верхнюю часть, потом соединяют на поясе. «Орлан» — цельный. У него на спине дверь — ранец с системами жизнеобеспечения открывается, как дверца холодильника, и ты залезаешь внутрь через эту дверцу. Ногами вперёд, потом руками в рукава, потом головой в шлем. Потом дверцу закрывают — сам или с помощью напарника.

Надевается за пять минут. На Земле, в Звёздном, мы соревновались, кто быстрее. Мой рекорд — три минуты сорок. Здесь, в невесомости, без тренировки двадцать лет — шесть минут. Дана — восемь. Для первого раза за год — отлично.

Потом — проверка герметичности. Скафандр накачивают выше рабочего давления и смотрят, держит ли. Держит. Потом — снижение давления до рабочего, сорок процентов от атмосферного, чистый кислород. Это и есть подготовка: тридцать минут дышать кислородом при пониженном давлении, чтобы азот вышел из крови. Иначе, если быстро снизить давление, азот вскипит в крови, как газировка, когда открываешь бутылку. Это называется кессонная болезнь. Водолазы её знают. Космонавты тоже.

Тридцать минут мы висели в узле, в скафандрах, и ждали. Разговаривали по радио. Дана рассказала, что последний раз была в «Орлане» в Звёздном, полтора года назад, и что инструктор тогда сказал ей: «Хорошо, но медленно». Она сказала, что инструктор говорил это всем американцам. Я сказал, что инструктор говорил это всем вообще, мне тоже. Его зовут Пал Палыч, и у него за тридцать лет работы не было ни одного курсанта, которому он сказал бы «хорошо и быстро».

В 08:58 закрыли все люки из узла. Кайто доложил по радио:

— Люк «Ядро» закрыт. Люк «Жилой» закрыт. Люк «Звено» закрыт. Люк «Фонарь» закрыт.

Тома из «Жилого» по внутренней связи:

— Я заперт. Если умру — вспоминайте меня добрым словом.

— Ты не умрёшь, — сказал я.

— Это ты уже говорил.

— И пока не ошибся.

— Пока.

Откачка

В 09:02 Ананья включила насос.

Насос загудел — я слышал его через стенку, через скафандр, как далёкий шмель. Давление в узле начало падать. Медленно. На табло скафандра я видел внешнее давление: семьсот сорок… семьсот тридцать… семьсот…

Насос рассчитан на маленькую шлюзовую камеру, и для узла он слабоват. Плюс шланг — тонкий, четыре метра, сопротивление. Я считал, что откачка займёт три часа. Ошибся. Заняла два часа пятьдесят минут. Это лучшая моя ошибка за последнее время.

Эти два часа пятьдесят минут мы висели в узле. В скафандрах. Смотрели на цифры.

Интересное наблюдение. Когда давление падает, воздух охлаждается. Это просто физика: газ, расширяясь, остывает. На отметке около трёхсот миллиметров в узле появился туман — влажность воздуха конденсировалась в мелкие капли. Через несколько минут туман рассеялся — капли испарились, потому что при ещё более низком давлении вода кипит даже при комнатной температуре. Потом на холодных металлических поверхностях начал оседать иней. Тонкий, белый, кружевной. На поручнях. На креплениях. На стекле иллюминатора «Фонаря», который виден сквозь закрытый люк.

Дана сказала, что это красиво. Я сказал, что это вода, которую мы потеряем. Она сказала, что одно другому не мешает. Это, кажется, у нас на станции общая философия.

На отметке пятьдесят миллиметров Ананья выключила насос. Дальше он не тянет.

— Пятьдесят, — доложила она. — Насос выключен. Клапан выравнивания на люке «Ядро» закрыт. Шланг отсоединён.

— Принято, — сказала Дана.

Теперь — люк «Лабы».

Люк

Пятьдесят миллиметров с нашей стороны. Ноль — с той. Разница небольшая, но для люка площадью пять тысяч квадратных сантиметров — это всё равно около трёхсот пятидесяти килограммов. Не пять тонн, но и не ноль.

У люка «Лабы» тоже есть клапан выравнивания. Я его открыл. Остаток воздуха из узла пошёл в «Лабу». Я видел, как поток подхватил с поручня иней и понёс к клапану. Белые хлопья, как снег в метель.

Через две минуты давление по обе стороны сравнялось. Ноль и ноль.

Я провернул рукоятку люка. Замки щёлкнули — я почувствовал это рукой, звука в вакууме нет. Потянул люк на себя.

Не идёт.

Потянул сильнее. Не идёт.

— Лео? — сказала Дана.

— Примёрз, — сказал я.

Это была правда. По краю люка, на уплотнении, был иней. Толстый, плотный. Когда семнадцать суток назад мы закрыли люк, в «Лабе» оставался воздух, и влажность из него осела на холодных поверхностях, в том числе на люке, когда давление ушло. Резиновое уплотнение примёрзло к раме.

На Земле я бы стукнул по нему кулаком. Здесь стукнуть кулаком в невесомости — значит отлететь от люка. Поэтому я упёрся ногами в поручни, взялся за рукоятку двумя руками и потянул. Плавно. Сильно. Как будто вытаскиваешь гвоздь.

Люк дёрнулся. Пошёл. Открылся.

«Лаба»

Комиссия, я постараюсь описать, что мы увидели. Это важно — потому что, возможно, «Лабу» после нас никто не увидит.

Темно. Освещение в «Лабе» выключено с того дня, как мы отключали питание. Мы включили фонари на шлемах.

В лучах фонарей — взвесь. Мелкие частицы, висящие в пустоте. Пыль от удара, которая так никуда и не делась. В вакууме ей некуда деться: нет воздуха, нет вентиляции, нет потоков. Она висит там же, где висела семнадцать суток назад, только медленно расползлась по всему объёму, равномерно, как туман над рекой.

Иней. Везде. На стойках, на приборах, на стенах. Белый, искрящийся в свете фонарей. «Лаба» была похожа на холодильник, который не размораживали много лет.

И капли.

Тёмные. Маленькие, круглые. Висели в пустоте между стойками или примёрзли к поверхностям. Кровь Тома. Та, что мы не успели поймать пылесосом в тот день. Замёрзла и высохла в вакууме — вода из неё испарилась, остались тёмные бусины.

Дана тоже их увидела. Ничего не сказала. Я тоже ничего не сказал. Мы оба просто на секунду остановились.

А потом я увидел свет.

У левого борта, за стойкой Ананьи, слева от печи, — тонкий луч. Солнечный. Мы были на освещённой стороне орбиты, и солнце светило прямо в дыру в корпусе. Луч входил в «Лабу» и упирался в противоположную стену маленьким ярким пятном. В луче искрились пылинки.

Как в деревенском сарае. Помните? Летом, в жаркий день, заходишь в сарай, а там через дырку в крыше пробивается солнце, и в луче танцует пыль. Точно так же. Только сарай — на высоте четырёхсот двадцати километров, а за дыркой — не небо, а космос.

Я подплыл посмотреть. Дыра — сантиметра полтора. Края вывернуты внутрь, рваные. На противоположной стене, куда падал луч, — вторая отметина: туда ударили осколки, которые прошли насквозь. Неглубокая выщерблина в обшивке стойки. А рядом, на стойке, — тёмное пятно. Это место, где тогда висел Тома.

— Лео, — сказала Дана по радио. — Время.

— Иду.

Отвернулся от луча и пошёл работать.

Блок

Блок Кайто стоял в правой стойке, на уровне груди. Чёрная коробка, обросшая инеем. Пять разъёмов сзади. Четыре винта крепления.

Перчатки «Орлана» толстые. Пальцы в них — как в варежках. Винты — маленькие. Я откручивал их минут десять. Дана держала мешок для винтов. Потом я отсоединял разъёмы. Разъёмы примёрзли. Каждый пришлось шевелить, раскачивать, прежде чем он отходил.

Кайто по радио комментировал каждый мой шаг. Он заранее нарисовал схему, какой разъём откуда, и теперь проверял:

— Первый — питание. Красный. Тянуть прямо, не поворачивать.

— Тяну.

— Второй — сеть. Синий. Защёлка снизу.

— Нашёл. Нажал. Вытащил.

— Третий, четвёртый — камеры. Белые. Защёлка сбоку.

— Вытащил оба.

— Пятый — звёздные датчики. Серый. Он на винтах, два маленьких.

— Ты издеваешься?

— Нет. Так было в спецификации.

— Кто писал спецификацию?

— Я, — сказал Кайто. — Прости.

Я засмеялся. Дана тоже. Это было неуместно — смеяться в вакууме, в разгерметизированном модуле с дыркой, в окружении замёрзшей крови. Но мы засмеялись. И мне стало легче.

Блок вышел из стойки в 12:41. Я уложил его в мягкий контейнер для переноски. Дана закрепила контейнер на своём поясе.

Материалы

Шкаф Ананьи — у дальней стены, за печью. Печь большая, как духовка в ресторане, с толстыми стенками и стеклянным окошком. Внутри, за окошком, — ряд образцов, которые она отверждала в день удара. Покрыты инеем. Тёмные, обугленные по краям. Печь выключили посреди цикла, и они так и остались — недожаренные пироги, которые никто не съест.

Ананья по радио:

— Шкаф. Верхняя полка. Картриджи со смолой. Шесть штук. Они в зелёной упаковке.

Шесть зелёных цилиндров, размером с баллончик монтажной пены. Взял.

— Средняя полка. Войлок. Листы. Они в прозрачных пакетах, лежат стопкой.

Стопка тёмных листов, похожих на толстый фетр. Чёрный, лёгкий, пушистый. Углеродный войлок. Я взял стопку целиком. Листов двенадцать.

— Нижняя полка. Коробка. Серая, с надписью «Серия 7». Осторожно, она хрупкая.

Серая коробка. Надпись маркером. Взял.

— Ещё препрег, — сказала Ананья. — Рулоны. Слева.

— Ананья, мы договорились: смола, войлок, серия семь.

Пауза.

— Хорошо, — сказала она. — Без препрега.

Дана посмотрела на часы.

— Тридцать четыре минуты. Уходим.

Я посмотрел на печь Ананьи. Потом на соседнюю стойку, где стоял её лазерный стенд — металлический корпус размером с принтер, с толстым кабелем и с маленьким оптическим окошком.

Не знаю, почему я на них посмотрел. Просто посмотрел. Как смотришь на вещь, которая может пригодиться, но не сейчас.

— Лео.

— Иду.

Обратно

Вышли из «Лабы» в 12:58. Закрыли люк. Провернули рукоятку. Замки щёлкнули.

Теперь — наддув узла. Это быстро: открываем клапан выравнивания на люке «Ядра», и воздух из «Ядра» идёт в узел. Давление в «Ядре» немного падает, в узле растёт, пока не сравняется. Потом выравниваем с «Жилым» и «Звеном». Всё вместе — минут пятнадцать.

Когда давление в узле поднялось до двухсот миллиметров, иней на поручнях начал таять. Капли воды отрывались от металла и плыли по узлу. Маленькие прозрачные шарики. Сотни. Их потом ловили пылесосом. Кайто, конечно. Он теперь главный по пылесосу.

В 13:22 давление в узле — семьсот тридцать четыре. На девять миллиметров меньше, чем было утром по станции. Это и есть наши потери. Посчитал: два и семь десятых килограмма. Я предсказывал два с половиной. Почти.

Сняли скафандры. Это дольше, чем надевать: сначала снимаешь перчатки, потом откидываешь ранец, потом вылезаешь через спину, как бабочка из кокона. Только бабочка из кокона — красиво, а пятидесятилетний мужик с усами, вылезающий из скафандра в невесомости, — нет.

Тома открыл люк из «Жилого» первым и спросил, всё ли в порядке. Дана сказала: «Принято». Тома сказал, что не понимает, что это значит в данном контексте. Дана сказала: «Значит, всё в порядке».

Кайто взял контейнер с блоком и обнял его. Буквально обнял. Как ребёнка.

Ананья взяла коробку «Серия 7», открыла её, посмотрела внутрь. Там лежали небольшие диски — сантиметров пять в диаметре, сантиметра два толщиной. Тёмные, пористые, похожие на угольные таблетки.

— Целы, — сказала она.

— Что это? — спросил я.

Она подумала.

— Потом расскажу.

И унесла коробку в «Жилой».

Комиссия, она опять что-то задумала. Я уверен.

Запись 38. Сутки 24. 21:30 GMT

Блок жив.

Пишу это с удовольствием, потому что вчера я в этом сомневался.

Объясню, почему сомневался. Электроника не любит вакуум. Точнее, не любит переходы. Семнадцать суток блок провёл в вакууме, при температуре, которая гуляла от минус тридцати на теневой стороне орбиты до плюс сорока на солнечной — «Лаба» не отапливалась, и теплоизоляция без воздуха работает иначе. Каждый виток — нагрев и охлаждение. Шестнадцать раз в сутки. Двести семьдесят циклов.

От этого трескаются пайки. Расслаиваются платы. Конденсаторы — особенно электролитические, с жидкостью внутри, — могут вздуться или потечь. Жёсткие диски в вакууме не работают вообще, потому что головки летают над диском на воздушной подушке. У Кайто, к счастью, не жёсткий диск, а твердотельный накопитель, без движущихся частей. Это плюс.

Но главная опасность — не вакуум. Главная опасность — вчерашнее возвращение.

Блок был холодным, примерно минус двадцать, когда мы занесли его в узел. А в узле, после наддува, — тёплый влажный воздух. Влага из воздуха оседает на холодных поверхностях. Внутри блока — на платах, на контактах. Вода на электронике под напряжением — это короткое замыкание.

Ананья объяснила, как быть. Сказала: «Это как с очками зимой. Входишь с мороза в тёплую комнату — очки запотевают. Нужно дать им согреться медленно, в закрытом пространстве, где мало влаги».

Мы положили блок в герметичный пакет. Добавили туда же пакетики с силикагелем — осушителем, который у нас есть в аптечке и в укладках с оборудованием. Запаяли. Оставили на сутки в «Звене», где прохладнее. Пусть греется медленно.

Кайто эти сутки почти не спал. Висел рядом с пакетом и смотрел на него. Как будто ждал, что блок оттуда что-нибудь скажет. Я сказал ему, чтобы шёл спать. Он сказал, что не может. Тогда я сказал, что, если он будет так смотреть на пакет, блок застесняется и не включится. Кайто посмотрел на меня очень серьёзно, подумал и всё-таки пошёл спать. Не знаю, поверил ли он мне. По-моему, на всякий случай решил не рисковать.

Включение

Сегодня в 15:00 открыли пакет. Блок был сухой и комнатной температуры. Кайто осмотрел его через лупу, разъём за разъёмом. Следов воды нет. Следов вздутия нет. Пахнет немного горелым, но это, по его словам, всегда так пахло.

Подключили к питанию в «Звене». Временно, через удлинитель. Подключили сеть.

Кайто посмотрел на меня. Я кивнул. Он нажал кнопку.

Тишина. Две секунды. Три.

Потом загудел вентилятор. Мигнул светодиод — зелёный. Ещё раз. Ещё. Потом — ровный зелёный свет.

На экране ноутбука, подключённого к блоку по сети, побежали строчки загрузки. Кайто смотрел на них, не моргая. Я не понимал и половины. Но понимал, что строчки бегут, и среди них нет красных.

Через две минуты — приглашение системы. Кайто ввёл пароль. Ещё минута. Открылась его программа. На экране — интерфейс: окно с картинкой звёздного неба, окно с графиками, окно со списком.

— Данные на месте, — сказал Кайто. Голос у него был какой-то странный. — Всё на месте. Модель на месте. Девятнадцать дней обучения. На месте.

Он отвернулся. Я сделал вид, что очень интересуюсь графиками.

Потом он повернулся обратно и сказал:

— Гамбаттэ.

— Это ты мне или блоку?

— Всем, — сказал Кайто. — Это всем.

Что теперь

Блок жив. Но этого мало. Блок нужно подключить к камерам «Фонаря» и к звёздным датчикам станции — тем же кабелям, которые я вчера отсоединял в «Лабе». Только кабели остались в «Лабе». Новые нужно проложить из «Звена» или из «Ядра» к «Фонарю». Это несколько дней работы.

Потом нужно, чтобы программа научилась находить обломки, которых нет в каталоге. Кайто говорит, что детектор он уже переписал, ещё тогда, в «Пеликане», во время окон. Но детектор никогда не проверялся на реальных данных.

Потом — самое сложное. По найденным точкам считать орбиты. Чтобы знать не только, где обломок сейчас, но и где он будет через час, через шесть часов, через сутки. И пересечётся ли его путь с нашим.

Кайто сказал, что для этого ему нужен Гаусс.

— Лео, — сказал он вечером, когда мы ужинали. — Ты обещал вспомнить метод Гаусса.

— Обещал.

— Вспомнил?

Я подумал.

— Нет, — сказал я честно. — Но завтра начну вспоминать.

Тома с носилок сказал, что, если нам нужен немецкий математик, он может предложить француза. Например, Лапласа. Лаплас тоже кое-что знал об орбитах. Я сказал, что Лаплас — это следующий уровень, и до него мы дойдём, если выживем. Тома сказал, что у него в медицинском был профессор, который говорил: «Сначала Гаусс, потом Лаплас, потом пациент». Никто так и не понял, что это значит.

Ананья весь вечер сидела с коробкой «Серия 7» и что-то записывала. Я спросил, что она делает. Она сказала: «Опись». Я спросил, какую опись. Она сказала: «Свою». Я понял, что больше ничего не узнаю.

Комиссия, у нас теперь есть глаза. Пока ещё закрытые, но есть.

Осталось научиться ими смотреть.

Глава 9. Метод Гаусса

Запись 39. Сутки 25. 22:15 GMT

Кабели.

Комиссия, я понимаю, что глава о кабелях — не то, что вы ожидаете от журнала катастрофы. Но катастрофы, как выяснилось, на девяносто процентов состоят из кабелей. Из кабелей, винтов, переходников и фторопластовой ленты. Героические моменты бывают, но редко. Остальное время — кабели.

Блок Кайто теперь живёт в «Звене». Мы закрепили его на стене рядом с «Электроном», на липучках и ремнях. «Электрон» гудит, блок гудит, вместе получается дуэт. Я назвал их «Ансамбль песни и пляски «Звена»». Кайто не понял. Я не стал объяснять.

Блоку нужны глаза. Глаза — это камеры «Фонаря» и звёздные датчики станции.

С камерами проще. В «Фонаре» стоят три камеры для наблюдения Земли и звёзд. Их ставили для экспериментов и для туристов: туристы любят снимать Землю, а камеры «Фонаря» делают это лучше любого телефона. Раньше они были подключены к блоку Кайто напрямую, кабелями через «Лабу». Те кабели остались в «Лабе», обрезанные на полпути. Значит, нужны новые — от «Фонаря» через узел в «Звено». Двенадцать метров.

Кабелей таких у нас нет. Есть другие. Кайто нашёл в запасах американской стороны катушку сетевого кабеля — того, что используется для бортовой сети станции. Камеры «Фонаря» умеют передавать изображение по сети. Значит, можно не тянуть специальные видеокабели, а подключить камеры к бортовой сети, а блок — тоже к бортовой сети. И пусть они разговаривают через неё.

Звучит просто. На деле — восемь часов. Потому что бортовая сеть «Меридиана» — это американская сеть, а «Звено» подключено к ней через шлюз, который ставили российские инженеры, и шлюз этот пропускает только то, что ему разрешили. Чтобы разрешить ему пропускать картинку с камер, нужно было залезть в настройки шлюза. А настройки шлюза защищены паролем.

Пароля я не знаю. Пароль знает Королёв. Королёв далеко.

На вечернем пролёте я спросил у Нины Аркадьевны, не может ли она узнать у Петровича пароль от сетевого шлюза «Звена». Нина Аркадьевна сказала: «Лёня, я тридцать лет на полигоне. Я знаю, что такое пароль, и знаю, что его по радио не передают». Но позвонила.

Петрович перезвонил ей через полчаса и сказал, что пароль передавать по открытому каналу запрещено, но что это неважно, потому что он и так его не помнит, а инженер, который помнит, в отпуске в Сочи и не берёт трубку. Через час инженера нашли — его жена ответила по городскому. Через два часа — на следующем пролёте — Нина Аркадьевна прочитала нам пароль. По буквам. Медленно. С пояснениями, как в телеграмме: «Большая Эм, как Москва. Маленькая а. Цифра семь…»

Кайто записал. Ввёл. Шлюз открылся.

Комиссия, я хочу, чтобы было записано: пароль от сетевого шлюза российского сегмента коммерческой орбитальной станции продиктовала в открытый эфир семидесятиоднолетняя пенсионерка из Оренбурга, которой его по телефону сообщил руководитель смены ЦУПа, которому, в свою очередь, сообщила жена инженера, который загорал в Сочи. Если когда-нибудь будут проверять информационную безопасность «Меридиана» — пусть начнут с этого.

Пароль, впрочем, никому больше не понадобится. Станция сейчас — самое защищённое место на свете. До нас никто не может долететь.

Звёздные датчики

Со звёздными датчиками интереснее.

Звёздный датчик — это маленький телескоп с камерой. Он смотрит на звёзды, узнаёт их по расположению — как моряк по созвездиям — и по этому определяет, как повёрнута станция. Это основной прибор ориентации. На «Меридиане» их четыре, они стоят снаружи «Ядра» и смотрят в разные стороны.

Эти датчики делают снимки звёздного неба несколько раз в секунду. Снимки обрабатываются в самом датчике, и наружу выдаётся только результат: углы ориентации. Сами снимки обычно никому не нужны.

Но если попросить — датчик может выдать и снимки. В нём есть отладочный режим. Кайто узнал об этом ещё на Земле, когда готовил свой эксперимент: он договорился с «Меридиан Орбитал», что сможет получать сырые снимки с двух датчиков из четырёх. Для обучения своей программы. Звёздный датчик — идеальный инструмент для поиска объектов на фоне звёзд: он и так смотрит на звёзды круглые сутки.

Только для этого нужно было переключить датчики в отладочный режим через бортовой компьютер «Ядра». А это — командная система, к которой Дана две недели назад дала мне полный доступ.

Пригодилось.

Мы переключили два датчика. Два других оставили в штатном режиме — чтобы станция не потеряла ориентацию. Теперь у Кайто пять глаз: три камеры «Фонаря» и два звёздных датчика.

Как увидеть обломок

Ананья спросила вечером: «А как вообще можно увидеть обломок в камеру? Они же маленькие и тёмные».

Хороший вопрос. Отвечаю.

Обломок сам не светится. Он светится отражённым солнечным светом, как Луна. Значит, чтобы его увидеть, нужно три условия.

Первое: обломок должен быть освещён Солнцем.

Второе: ты сам должен быть в темноте. Иначе Солнце засветит камеру, и ничего, кроме Солнца, ты не увидишь.

Третье: фон за обломком должен быть тёмным. Не Земля, не горизонт — звёздное небо.

На орбите эти три условия одновременно выполняются не всегда. Половину витка станция на солнечной стороне — тогда камеры засвечены. Половину — в тени Земли. В тени станция тёмная, условие два выполнено. Но обломки рядом с нами тоже в тени — Земля заслоняет их от Солнца так же, как нас. Условие один не выполнено.

Кроме моментов, когда мы только что вошли в тень или скоро из неё выйдем. Тогда мы уже в темноте, а обломки, которые выше нас, ещё освещены — они видят Солнце из-за края Земли. Как на закате: внизу, в долине, уже темно, а верхушки гор ещё освещены. Это минут пятнадцать-двадцать после входа в тень и столько же перед выходом.

Значит, у нас два окна на виток, по пятнадцать-двадцать минут. Тридцать с небольшим минут из девяноста. Треть времени.

— А днём? — спросил Кайто.

— Днём ничего не видно, — сказал я. — Как звёзд днём на Земле.

— А на Земле астрономы так же наблюдают спутники?

— Точно так же. Утром и вечером, в сумерках. Когда спутник ещё освещён, а наблюдатель уже в темноте.

— Значит, мы как астрономы.

— Мы хуже. Мы летим со скоростью восемь километров в секунду, и наша обсерватория трясётся каждый раз, когда кто-нибудь чихает.

Кайто записал. Я подозреваю, что вкладка «Как думает Лео» у него уже размером с небольшую книгу.

Что можно увидеть

Ещё один вопрос — какого размера обломки мы сможем увидеть.

Посчитал. Яркость объекта зависит от его размера, от того, насколько он отражает свет, от расстояния до него и от угла, под которым на него падает свет. Это всё можно оценить.

Возьмём кусок металла размером десять сантиметров. Отражает он, допустим, десять процентов света — металл потемневший, с обрывками изоляции. На расстоянии сто километров он будет выглядеть как звезда восьмой величины. Невооружённым глазом её не увидеть даже в идеальную ночь, но звёздный датчик видит звёзды до восьмой-девятой величины. Камеры «Фонаря» — при длинной выдержке — примерно так же.

На расстоянии пятьсот километров тот же кусок — двенадцатая величина. Уже на пределе.

Итого. Объекты от десяти сантиметров мы увидим, если они проходят не очень далеко. Объекты меньше — нет.

— А они опасны? — спросил Тома. — Те, что меньше?

Я помолчал.

— Тома, тот, что сидит у тебя в боку, — миллиметров пять. Тот, что пробил «Лабу», — сантиметр, может, полтора.

— То есть мы будем видеть только больших.

— Да.

— А маленьких — не будем.

— Нет.

— А маленькие тоже убивают.

— Да.

Тома подумал.

— Тогда зачем?

Хороший вопрос. Я ответил так, как мог.

— Потому что большие убивают всех. Маленький пробивает модуль, и модуль можно закрыть. Большой — десять сантиметров и больше — разрушает станцию целиком. Пробивает навылет несколько модулей, ломает ферму, рвёт кабели и трубопроводы. От большого не спрячешься за закрытым люком. От большого можно только уйти.

— И мы сможем уйти?

— Если будем знать заранее, — сказал я.

Запись 40. Сутки 27. 18:20 GMT

Первые находки.

Кайто запустил детектор на реальных данных вчера утром. Записываю, что было, потому что это было похоже на первый день рыбалки после долгой зимы: сначала долго ничего, потом сразу всё.

Первое окно, вчера в 07:12, после входа в тень. Пятнадцать минут. Детектор нашёл сорок три объекта.

Кайто чуть не заплакал от радости. Потом посмотрел на них внимательнее и чуть не заплакал от расстройства.

Из сорока трёх объектов девятнадцать оказались звёздами. Детектор принял их за движущиеся точки, потому что станция немного качается — ориентацию держат гироскопы, и они держат её хорошо, но не идеально. Звёзды на снимках чуть-чуть смещаются, и детектор решил, что они движутся.

Ещё одиннадцать — блики. Это отражения света от конструкций самой станции: от солнечных батарей, от антенн, от поручней. На закате всё блестит.

Ещё семь — космические лучи. Это частицы высоких энергий, которые прилетают из глубокого космоса и бьют в матрицу камеры. На снимке — яркая точка или короткий штрих. На следующем снимке её уже нет. Детектор принимал их за быстро движущиеся объекты.

Шесть — настоящие объекты. Движущиеся. Не звёзды, не блики, не лучи.

Из шести — четыре есть в каталоге, который хранится в памяти блока. Каталог старый, двадцатисемидневной давности, но большие спутники с тех пор никуда не делись. Детектор их опознал.

Два — новые.

Два объекта, которых нет в каталоге. Которые летают где-то рядом с нами, и о которых двадцать семь дней назад никто не знал.

— Это обломки, — сказал Кайто.

— Это, скорее всего, обломки, — поправил я. — Это могут быть и старые объекты, которые просто пропустил каталог.

— Как отличить?

— Посчитать орбиту. Если орбита проходит через высоту пятьсот пятьдесят или четыреста семьдесят, — обломок. Если нет — что-то другое.

— Чтобы посчитать орбиту, нужен Гаусс.

— Нужен Гаусс.

Кайто посмотрел на меня. Я посмотрел на Кайто. Я обещал вспомнить метод Гаусса. Прошло три дня. Я ничего не вспомнил.

Что я помнил

Записываю честно. Вот что я помнил о методе Гаусса через тридцать лет после экзамена.

Первое. Метод позволяет определить орбиту по трём наблюдениям. Каждое наблюдение — это направление на объект в какой-то момент времени. Только направление, без расстояния. Ты видишь, куда смотреть, но не знаешь, как далеко.

Второе. Гаусс придумал его в 1801 году, когда потеряли Цереру. Церера — это первый открытый астероид. Итальянский астроном Пиацци наблюдал её несколько недель, потом она ушла за Солнце, и её потеряли. Никто не знал, где её искать. Гаусс, ему тогда было двадцать четыре года, взял три наблюдения Пиацци и посчитал орбиту. Через год астрономы направили телескопы туда, куда сказал Гаусс, — и нашли.

Третье. В методе есть уравнение восьмой степени.

Всё.

Это всё, что я помнил. Я помнил историю лучше, чем математику. Это, наверное, общее свойство инженеров, которые давно не сдавали экзаменов.

Я сказал это Кайто. Он сказал: «Три пункта — это уже что-то». Потом подумал и добавил: «Уравнение восьмой степени — это хорошо. Значит, у него можно найти корни численно. Это я умею».

— Ты умеешь решать уравнения восьмой степени?

— Я умею находить корни функций. Любых. Это моя работа. Дай мне функцию, я найду корни.

— А функцию откуда взять?

— Это твоя работа, — сказал Кайто.

Вывод

Следующие шесть часов я выводил.

Комиссия, я не буду записывать сюда всю математику. Это заняло бы двадцать страниц, а у вас, наверное, есть дела поважнее. Но идею я запишу. Потому что, мне кажется, она красивая. А красивые вещи нужно записывать, даже в журнале катастрофы.

Идея такая.

У нас три наблюдения. В каждом мы знаем, где находимся мы сами — у станции есть навигационный приёмник, он знает наше положение с точностью до метров. И знаем направление на объект — по снимку, по положению точки среди звёзд. Не знаем только одного: расстояния до объекта. Три неизвестных расстояния, по одному на каждое наблюдение.

Если бы мы знали эти три расстояния, мы бы знали три положения объекта в пространстве. По трём положениям орбиту найти легко.

Значит, надо найти расстояния.

Гаусс заметил вот что. Объект движется по орбите — по эллипсу, в плоскости, проходящей через центр Земли. Три его положения лежат в одной плоскости. Значит, среднее положение можно выразить через крайние: оно равно первому, умноженному на какое-то число, плюс третьему, умноженному на какое-то другое число. Эти числа — отношения площадей треугольников. Треугольники образованы центром Земли и двумя положениями объекта.

Если бы эти числа были известны — задача свелась бы к системе линейных уравнений. Решаешь, находишь расстояния.

Числа неизвестны. Но если наблюдения сделаны недалеко друг от друга по времени — минуты, а не часы, — их можно приблизить. Объект за короткое время проходит маленький кусочек орбиты, почти прямой. Тогда отношения площадей треугольников примерно равны отношениям интервалов времени. С поправкой, которая зависит от расстояния до центра Земли.

Вот тут и появляется уравнение восьмой степени. Поправка зависит от расстояния до центра Земли в кубе. А расстояние — то, что мы ищем. Когда всё подставляешь и приводишь, получается уравнение на расстояние, в котором оно стоит в восьмой степени.

Решаешь — получаешь расстояние. Потом подставляешь обратно, уточняешь числа, решаешь ещё раз. Повторяешь, пока не сойдётся.

Я вывел это к полуночи. Исписал двадцать три страницы в блокноте — у меня есть бумажный блокнот, я всегда беру его в полёт. Бумага — единственный носитель информации, который не нужно заряжать. Двадцать три страницы, из которых, по моей оценке, семнадцать — ошибки и тупики, а шесть — правильный вывод.

Ананья проверила. Она сказала, что в двух местах у меня перепутан знак. Нашла. Исправила. Сказала, что вывод правильный, но некрасивый. Я сказал, что некрасивый вывод правильного результата — это и есть инженерия. Красивые выводы — это математика.

Тимур

А утром случилось смешное.

Нина Аркадьевна на первом пролёте сказала:

— Лёня, тут Тимур спрашивает, нужна ли вам помощь с каким-то Гауссом. Ты, говорит, вчера Кайто про него рассказывал, а Кайто ему передал.

Кайто, оказывается, через Нину Аркадьевну попросил своего оренбургского коллегу найти описание метода. Я об этом не знал. Тимур нашёл. Учебник по небесной механике, в электронной библиотеке. Сфотографировал страницы.

— Лёня, тут формулы, — сказала Нина Аркадьевна. — Читать?

— Читайте, — сказал я. — Хочу проверить, что я вывел.

И она читала. Комиссия, вы должны были это слышать. Семидесятиоднолетняя женщина, бывший инженер телеметрии, читает в открытый эфир формулы метода Гаусса. Медленно, чётко, с пояснениями.

— Эр-два в кубе… равно… дробь… в числителе — мю, умноженное на тау-один, тау-три… это греческая буква тау, Лёня, похожа на нашу «т»…

— Знаю, Нина Аркадьевна.

— Ты не перебивай. Я по порядку. Делённое на… шесть… эр-два в кубе… Ой. Тут эр-два с обеих сторон. Это как?

— Это и есть уравнение восьмой степени, Нина Аркадьевна. Его так и решают — по кругу. Подставляешь, считаешь, подставляешь снова.

— Ну, вы там умные, вам виднее.

Она прочитала всё. Три пролёта ушло. Я сверил со своим выводом. Совпало. Кроме одного места, где у учебника была более удобная запись. Я её взял.

Кайто сидел рядом и записывал с совершенно счастливым лицом. Потом сказал:

— Лео, это лучшая лекция по математике, которую я слышал.

— Почему?

— Потому что её читали из Оренбурга по радио.

Не знаю, комиссия, что в этом такого. Но я с ним согласен.

Запись 41. Сутки 27. 23:50 GMT

Коротко.

Кайто написал программу. За шесть часов. Моя формула плюс формула из учебника плюс его методы поиска корней.

Вечером проверили на объекте из каталога — на старом мёртвом метеоспутнике, который летает на восьмистах километрах. Три наблюдения в одном вечернем окне, с интервалом в две минуты. Программа посчитала орбиту.

Сравнили с каталогом. Высота — совпадает с точностью до шести километров. Наклонение — до двух десятых градуса. Для трёх наблюдений, сделанных камерой для туристов, — фантастически хорошо.

Потом запустили на два новых объекта.

Первый — эллиптическая орбита. Верхняя точка — пятьсот сорок километров. Нижняя — триста девяносто. Наклонение — пятьдесят три градуса.

Второй — эллиптическая орбита. Верхняя точка — пятьсот шестьдесят. Нижняя — четыреста десять. Наклонение — девяносто семь.

Оба проходят через нашу высоту. Оба — с пятисот пятидесяти. Обломки каскада. Те самые, что опускаются через нас.

Кайто внёс их в новую таблицу. Таблицу назвал «Каталог «Меридиана»». Первые два номера. Объект №1 и объект №2.

Это, наверное, первый каталог космических объектов, составленный на орбите, без Земли. Комиссия, если это так — запишите. Кайто Мори, двадцать девять лет, программист из Осаки. И бабушка из Оренбурга. И Гаусс. И немного я.

Запись 42. Сутки 28. 21:00 GMT

Два наблюдения — хорошо. Три — лучше. Сорок — гораздо лучше.

Записываю, как Кайто превратил программу Гаусса в систему. Потому что одна орбита по трём точкам — это фокус. А нам нужен не фокус, а прибор.

Проблема метода Гаусса в том, что он точный, только если точны наблюдения. А наши наблюдения неточные. Станция качается. Камеры — для туристов, с объективами, которые немного искажают картинку у краёв. Время каждого снимка известно с точностью до сотых долей секунды, но объект за сотую долю секунды пролетает сотню метров. Всё это — ошибки. Маленькие, но они складываются.

Если посчитать орбиту по трём неточным наблюдениям — получишь неточную орбиту. Если по этой орбите предсказать, где объект будет через сутки, — ошибка вырастет. Через сутки она может составить десятки километров. Это бесполезно. Если я знаю, что обломок пролетит где-то в пределах пятидесяти километров от станции, — это всё равно что ничего не знать.

Решение — больше наблюдений. Каждый раз, когда объект попадает в поле зрения, его снимают снова. Новые точки добавляются к старым. Орбита пересчитывается так, чтобы лучше всего подходить ко всем точкам сразу. Не проходить через каждую точно, а проходить рядом со всеми.

Это называется метод наименьших квадратов. Его, кстати, тоже придумал Гаусс. Тогда же, в 1801 году, когда искал Цереру. Гаусс вообще придумал половину того, чем мы сейчас пользуемся. Если бы он жил сейчас, его бы, наверное, позвали работать в «Меридиан Орбитал», и мы бы не сидели в этой ситуации. Или сидели бы, но с лучшим программным обеспечением.

Кайто сказал, что метод наименьших квадратов — это то, чем он занимался всю жизнь. «Это как машинное обучение, — сказал он, — только честное». Я спросил, почему честное. Он сказал: «Потому что тут ты точно знаешь, какую модель подгоняешь. Это законы Кеплера. Они не обманывают. А в машинном обучении ты никогда до конца не знаешь, чему научилась модель».

Я записал это в свою вкладку «Как думает Кайто». У меня теперь тоже такая есть. Пока там три записи. У него в «Как думает Лео», подозреваю, — сотни.

Каталог

К вечеру сегодняшнего дня в каталоге «Меридиана» шестьдесят три объекта.

Двадцать шесть — старые, известные, они есть в каталоге блока. Спутники, отработавшие ступени, крупный мусор, который летал здесь и до всего этого.

Тридцать семь — новые. Из них двадцать девять — обломки с пятисот пятидесяти, у них характерные орбиты: эллипсы с верхней точкой около пятисот пятидесяти и нижней — от трёхсот пятидесяти до четырёхсот тридцати. Восемь — с четырёхсот семидесяти, от первого перехвата.

Все тридцать семь пересекают нашу высоту.

Кайто сделал визуализацию. Земля в центре, наша орбита — красное кольцо, орбиты объектов — тонкие серые эллипсы. Тридцать семь серых эллипсов, и каждый в двух местах пересекает красное кольцо. Как клубок ниток, в котором запуталось одно красное кольцо.

Тома посмотрел и сказал: «Это похоже на атом». Ананья посмотрела и сказала: «Это похоже на клубок, с которым поиграла кошка». Дана посмотрела и ничего не сказала. Кайто посмотрел и сказал: «Это похоже на карту логистики в час пик».

Я посмотрел и подумал: это похоже на скорлупу. Только мы — не внутри неё. Мы — в ней самой.

И это только то, что мы видим. Только объекты больше десяти сантиметров. Только те, что прошли через наши окна наблюдения за последние три дня. Настоящий каталог — тот, что видели бы наземные радары, если бы успевали считать, — в десятки раз больше.

Сближения

Каталог — это половина дела. Вторая половина — для каждого объекта посчитать, когда и на каком расстоянии он пролетит мимо станции.

Это Кайто тоже сделал. Программа берёт каждую орбиту из каталога, берёт нашу орбиту, и шаг за шагом, секунда за секундой, считает расстояние между станцией и объектом на ближайшие сутки. Находит минимум. Это называется точка наибольшего сближения.

Для каждого объекта она даёт три числа. Время сближения. Расстояние. И неопределённость — насколько мы уверены в этом расстоянии.

Неопределённость — главное. Если программа говорит «объект пролетит в пяти километрах, плюс-минус десять километров», это значит, что он может пролететь и в пятнадцати, и прямо через нас. Если говорит «в пяти, плюс-минус полкилометра» — значит, точно не через нас.

У каждого объекта неопределённость своя. У тех, которые мы наблюдали много раз, — маленькая. У новых — большая.

Кайто сделал ещё и цвета. Зелёный — сближение дальше десяти километров. Жёлтый — от двух до десяти. Красный — ближе двух, или если неопределённость больше расстояния.

Пока все зелёные. Кайто проверяет каждые два часа. Говорит, что спит теперь по два часа, просыпается, проверяет, засыпает. Как молодая мать.

Тома пригрозил ему снотворным. Кайто сказал, что снотворное — это тоже метод наименьших квадратов: оно минимизирует сумму отклонений от сна. Тома сказал, что не понял, но звучит как отказ.

Запись 43. Сутки 30. 03:40 GMT

Жёлтый.

Пишу ночью. Кайто разбудил меня двадцать минут назад. Висел у моей каюты и тряс шторку.

— Лео. Сорок первый.

— Что сорок первый?

— Объект сорок один. Жёлтый. Почти красный.

Объект номер сорок один — обломок с пятисот пятидесяти. Добавлен в каталог позавчера. Наблюдался пять раз. Орбита: верхняя точка — пятьсот пятьдесят два, нижняя — четыреста восемь. Наклонение — восемьдесят семь градусов. Почти полярная. Это значит, что он пересекает нашу орбиту почти под прямым углом, и скорость сближения будет около одиннадцати километров в секунду.

Расчётное сближение — через семь часов двенадцать минут, в 10:52.

Расстояние — две целых одна десятая километра.

Неопределённость — плюс-минус полтора.

— Это опасно? — спросил Кайто. Он задаёт этот вопрос всегда. Я начинаю его за это любить.

— Подожди, — сказал я. — Дай посчитать.

Вероятность

На МКС было правило: если вероятность столкновения больше одного шанса на десять тысяч — станция уклоняется. Если меньше — нет. Правило выработали за двадцать лет. Оно — компромисс. Уклоняться от всего подряд нельзя: каждый манёвр — это топливо, это нарушение работы экипажа, это риск ошибки. Не уклоняться совсем — тоже нельзя.

Вероятность столкновения считается так. Станция — это мишень. Её размер — эффективный радиус, с учётом солнечных батарей, — около пятидесяти метров. Обломок пролетает где-то рядом. Где именно — мы знаем с точностью до полутора километров. Значит, обломок может оказаться в любой точке в пределах облака неопределённости размером полтора километра, с центром в двух километрах от станции. Вероятность того, что он пройдёт через мишень радиусом пятьдесят метров, — это отношение площади мишени к площади облака, с поправкой на то, что центр облака не совпадает с мишенью.

Я посчитал на бумаге. Кайто посчитал в программе. Совпало.

Один шанс на четыре тысячи восемьсот.

Больше, чем один на десять тысяч. В два с лишним раза.

— По правилам МКС — уклоняемся, — сказал я.

— Как? — спросил Кайто.

Как уклониться

Разбудили Дану. Потом Ананью. Тома проснулся сам — сказал, что услышал слово «уклоняемся» во сне.

Собрались в «Звене». Объяснил.

Есть два способа.

Первый — спрятаться. Все в «Пеликан», люки закрыты. Если обломок попадёт в станцию, «Пеликан», может быть, уцелеет. А может, и нет: обломок размером больше десяти сантиметров на скорости одиннадцать километров в секунду разрушит всё, во что попадёт, и разлетится облаком осколков по всей станции. «Пеликан» пристыкован к станции. Его тоже заденет.

Второй — уйти. Сдвинуть станцию так, чтобы в 10:52 её не было в том месте, где пролетит обломок.

И тут, комиссия, — самое красивое в орбитальной механике. То, ради чего я когда-то пошёл в Бауманку.

На Земле, чтобы уйти с дороги, нужно двигаться в сторону. Вбок. Это интуитивно: машина едет на тебя — шагни вправо.

На орбите вбок двигаться дорого. Чтобы сместить станцию в сторону на километр, нужно приложить большую скорость перпендикулярно направлению полёта.

А вот вперёд или назад — дёшево. Удивительно дёшево. Если чуть-чуть затормозить станцию, она перейдёт на чуть-чуть более низкую орбиту. На более низкой орбите период меньше. Значит, через какое-то время станция окажется впереди того места, где была бы без торможения. И чем больше времени прошло, тем больше смещение. Каждый виток — немного больше.

Формула простая. Смещение вдоль орбиты примерно равно трём, умноженным на изменение скорости, умноженным на прошедшее время.

У нас семь часов. Если сделать манёвр за три часа до сближения — у нас десять тысяч восемьсот секунд. Если изменить скорость на тридцать сантиметров в секунду — смещение будет: три, на ноль целых три, на десять тысяч восемьсот. Почти десять километров.

Тридцать сантиметров в секунду. Это скорость, с которой вы медленно идёте по комнате в тапочках. И через три часа станция будет в десяти километрах от того места, где была бы без манёвра. А обломок пролетит там, где нас уже нет.

— Это как с логистикой, — сказал Кайто.

— Кайто, если ты ещё раз скажешь «это как с логистикой»…

— Нет, правда. Если надо, чтобы груз опоздал на час, — не надо его останавливать. Надо отправить его по чуть более длинному маршруту. На каждом шаге он будет опаздывать немного, а в конце — на час.

Я подумал.

— Ладно. Это действительно как с логистикой.

Кайто записал в «Как думает Лео»: «Лео согласился, что это как с логистикой (первый раз)».

Топливо

Дана спросила, сколько топлива уйдёт.

Посчитал. Масса станции вместе с пристыкованными кораблями — около ста пятнадцати тонн. Изменить скорость ста пятнадцати тонн на тридцать сантиметров в секунду. Двигатели «Звена» работают на несимметричном диметилгидразине и азотном тетроксиде — гептил и амил, как их называют у нас. Удельный импульс — около двухсот девяноста секунд. Получается двенадцать килограммов топлива.

В баках «Звена» — семьсот шестьдесят килограммов.

— Двенадцать из семисот шестидесяти, — сказала Дана.

— Полтора процента, — сказал Кайто.

— Если мы будем уклоняться от каждого жёлтого, — сказала Дана, — сколько раз сможем?

— Шестьдесят, — сказал Кайто. — Но часть топлива нужна на поддержание высоты. Станция постепенно опускается из-за торможения в атмосфере. Её периодически нужно поднимать.

— Сколько на поддержание?

Я подумал.

— Сейчас — немного. Килограммов пятнадцать-двадцать в месяц. Но Солнце сейчас становится активнее, и атмосфера будет разбухать. Потребуется больше.

— Значит, у нас запас на несколько месяцев с уклонениями.

— Да.

Дана подумала. Пять секунд.

— Делаем.

Манёвр

В 07:52, за три часа до сближения, — манёвр.

Двигатели «Звена» управляются через российский бортовой компьютер. Обычно команды на манёвр приходят из Королёва — там рассчитывают, когда и сколько, и закладывают в компьютер. Сейчас Королёва нет. Но у компьютера есть аварийный режим. Его можно включить с пульта в «Звене» и выдать команду на двигатели вручную: направление, длительность, тяга.

Я двадцать лет тренировался делать это на тренажёре. Ни разу — по-настоящему. По-настоящему это всегда делала Земля.

Сначала станцию нужно развернуть так, чтобы двигатели «Звена» смотрели вперёд, по направлению полёта. Тогда, включив их, мы затормозим. Это делается через систему ориентации «Ядра». Дана развернула. Пятнадцать минут — станция большая, разворачивается медленно, как трамвай на кольце.

Потом — двигатели. Длительность включения я посчитал: при тяге двух двигателей ориентации по сто тридцать ньютонов — сто тридцать три секунды.

Я положил палец на кнопку. Посмотрел на Дану. Она кивнула.

Нажал.

Станция вздрогнула. Слабо. Если бы я не держался за поручень, я бы не заметил. Едва ощутимое ускорение — в сторону кормы. Все незакреплённые вещи в «Звене» медленно поплыли назад. Карандаш. Пакетик с чаем. Тома, который висел в люке, незакреплённый, — он тоже поплыл и сказал «ой».

Сто тридцать три секунды. Я считал вслух. Кайто считал вместе со мной. На ста тридцати трёх двигатели выключились.

Тишина.

Дана посмотрела на навигационный экран.

— Изменение скорости — двадцать девять сантиметров в секунду.

— Почти, — сказал я.

— Почти, — согласилась Дана.

Кайто пересчитал сближение с новой орбитой.

— Расстояние в 10:52 — одиннадцать километров. Неопределённость — та же. Вероятность — меньше одного на миллион.

Зелёный.

10:52

Сближение было на освещённой стороне. Значит, увидеть мы его не могли — камеры засвечены. Но Кайто посчитал, что в 11:31 объект сорок один, если он там, где мы думаем, войдёт в поле зрения камеры «Фонаря» в вечернем окне. Уже после сближения, удаляясь.

В 11:31 мы все висели в «Фонаре». Впятером. Тома тоже — его принесли. Кайто — с ноутбуком.

В 11:33 на экране появилась точка. Слабая. Двигалась справа налево, через созвездие, которое Кайто назвал Кассиопеей, а я — буквой «М». Кайто нажал клавишу. Программа отметила точку, сверила с каталогом.

— Сорок первый, — сказал Кайто. — Там, где должен быть. Отклонение — четыреста метров от прогноза.

Он развернулся к нам. Лицо у него было такое, что я не смогу описать. Дети так выглядят, когда первый раз сами едут на велосипеде без страховочных колёсиков.

— Сработало, — сказал он.

— Сработало, — сказала Дана.

— Сначала Гаусс, потом Лаплас, — сказал Тома. — Потом пациент.

Никто не понял. Все засмеялись.

Ананья сказала:

— Сорок первый. Лео, это же число моих побед над тобой в шахматах к первому дню.

— Значит, я теперь от твоих побед уклоняюсь, — сказал я.

— Не надейся, — сказала Ананья.

Запись 44. Сутки 30. 22:10 GMT

Вечером на пролёте рассказал Нине Аркадьевне.

Она слушала молча, а когда я закончил, сказала:

— Лёня, а я ведь на полигоне тридцать лет следила, как другие запускают. Записывала, принимала телеметрию, передавала. Сама никогда ничего не запускала. А вы там сами всё. Сами видите, сами считаете, сами двигаетесь. Как настоящий ЦУП.

— Как маленький ЦУП, Нина Аркадьевна.

— Маленький, да удаленький.

Я перевёл. Кайто спросил, что такое «удаленький». Я объяснил: это когда маленький, но толковый. Кайто сказал, что хочет это слово себе. Я сказал, что дарю.

Земля

Дальше — важное, про Землю. Записываю для комиссии, потому что это объясняет, почему мы всё делаем сами.

Наземные радары работают. Они на Земле, им ничего не грозит. Американская сеть, российская, европейская — все работают. Каждый день они видят тысячи объектов.

Но каталоги не успевают. Обломков стало так много, что на каждый новый объект уходят дни: его нужно заметить, отличить от других, наблюдать несколько раз, посчитать орбиту, внести в каталог. Пока считают один — появляются десять новых. Каталоги, по словам Петровича, отстают на недели.

И ещё. Каталоги теперь секретные. Раньше американцы выкладывали свой каталог в открытый доступ. Любой человек мог скачать орбиты всех известных объектов. С первого дня кризиса доступ закрыли. Российский каталог всегда был закрытым. Европейский — открыт частично, но он основан в основном на американских данных, и сейчас тоже урезан.

Почему закрыли? Петрович через Нину Аркадьевну ответил так: «Лёня, когда стреляют по спутникам, информация о том, где спутники, становится военной». Логично. Но для нас это значит, что даже если бы у нас была нормальная связь, большого каталога нам бы никто не дал.

Иногда — дают. Тихо, неофициально. Петрович рассказал, что ребята из системы контроля пространства — коллеги Серёги, — когда видят, что что-то большое пройдёт рядом с нами, передают ему, а он — Нине Аркадьевне. Без бумаг, без подписей. Просто время и расстояние. За последние две недели таких предупреждений было три. Все — для объектов, которые мы и сами потом увидели.

Я подумал: ребята из системы контроля пространства рискуют. Если начальство узнает, им влетит. Как Серёге. Они всё равно передают.

Это, наверное, что-то говорит о людях. Что-то хорошее.

Обсерватория

А потом Кайто придумал, как отплатить.

Он предложил передавать наш каталог вниз. Через Нину Аркадьевну Тимуру. Тимур будет выкладывать его в открытый доступ — на какой-нибудь сайт, который смогут читать все, кому интересно. Учёные. Радиолюбители. Операторы оставшихся спутников, которые сейчас летают вслепую, потому что большие каталоги закрыты.

Каталог «Меридиана» маленький. Шестьдесят три объекта. Но это объекты на нашей высоте, свежие, с орбитами, посчитанными за последние дни. Для кого-то это может оказаться важным.

Нина Аркадьевна сказала, что передаст. Тимур сказал, что сделает сайт за вечер.

Сделал. Через два пролёта Нина Аркадьевна сообщила, что сайт работает и что за первые четыре часа на него зашли двенадцать тысяч человек. Тимур поставил на главной странице надпись: «Каталог объектов, составленный экипажем станции «Меридиан» на орбите. Обновляется по мере поступления данных через радиолюбительский канал». И ниже — мелко: «Передано через R9S, Оренбург».

Мы стали обсерваторией. Станция, которая не может вернуться на Землю, теперь помогает Земле видеть, что творится на орбите.

Дед бы сказал: «Не можешь сам — помоги другим. Это тоже работа».

Запись 45. Сутки 31. 23:30 GMT

Месяц.

Ровно месяц назад меня разбудил вызов Маркуса.

Подвожу итог для комиссии. Что мы можем и чего не можем.

Мы видим большие объекты — от десяти сантиметров, если они проходят рядом. Мы видим их только в сумерках, треть времени. Мы считаем их орбиты. Мы можем уклониться, если знаем заранее за несколько часов.

Мы не видим мелочь. От миллиметра до десяти сантиметров. Именно мелочь пробила «Союз». Именно мелочь пробила «Лабу» и «Пеликан». Именно мелочь сидит в боку у Тома.

Тома, когда я это сказал, предложил метафору. Сказал, что это как на войне в Африке, где он служил. Там были волки — большие опасности, видимые, от которых можно уйти: колонны, засады, мины на дорогах. Если знаешь, где волк, — обходишь. И были осы. Маленькие, невидимые, вездесущие. Малярия, инфекции, заражённая вода. От ос нельзя уйти. Можно только надеяться, что не ужалят. И лечить, если ужалили.

— Мы теперь видим волков, — сказал Тома. — Осы — по-прежнему невидимы.

— Это мрачно, — сказал Кайто.

— Это медицина, — сказал Тома.

Я хотел сказать, что это фатализм. Но промолчал. Иногда другие говорят мои слова лучше меня.

Месяц. Пять человек. Один корабль, который не может улететь. Одна радиостанция. Одна бабушка. Шестьдесят восемь объектов в каталоге — Кайто добавил ещё пять за сегодня. Один манёвр уклонения. Сорок девять поражений в шахматах из шестидесяти восьми.

Я подумал: месяц назад я бы не поверил, что мы проживём месяц.

Теперь думаю: а почему бы не прожить ещё.

Глава 10. Аммиак

Запись 46. Сутки 33. 14:20 GMT

Снежинки.

Комиссия, если вам когда-нибудь скажут, что в космосе пошёл снег, — не смейтесь. Это значит, что всё плохо.

В 11:05 сработало предупреждение. Не тревога — предупреждение. Жёлтая строка на экране в «Ядре»: «Контур Б. Давление аммиака. Отклонение от нормы». Дана была рядом, позвала меня.

Тут нужно объяснить, как станция избавляется от тепла. Это одна из тех вещей, о которых никто не думает, пока они работают.

На станции всё греется. Люди — каждый человек выделяет около ста ватт тепла, как лампочка. Компьютеры, насосы, вентиляторы, «Электрон», освещение, плитка на кухне. Всё электричество, которое потребляет станция, в конце концов превращается в тепло. Это закон. Двадцать с лишним киловатт электричества — двадцать с лишним киловатт тепла.

На Земле тепло уходит в воздух. Открыл форточку — и всё. В космосе форточки нет. Воздуха снаружи нет. Тепло можно отдать только излучением: нагретая поверхность светится в инфракрасном диапазоне и теряет энергию. Для этого нужны радиаторы — большие панели, которые смотрят в холодный космос и излучают.

Тепло изнутри станции к радиаторам переносится в два этапа. Внутри модулей течёт вода — по трубкам, через теплообменники у каждого прибора. Вода собирает тепло. Потом через специальный теплообменник отдаёт его другой жидкости — аммиаку, который течёт снаружи станции. Аммиак несёт тепло к радиаторам, остывает там и возвращается.

Почему снаружи аммиак, а не вода? Потому что вода замерзает при нуле, а на теневой стороне орбиты радиаторы остывают до минус ста. Аммиак замерзает при минус семидесяти восьми и при этом прекрасно переносит тепло. Его использовали на МКС, используют и на «Меридиане».

Минус аммиака: он ядовит. Очень. Если он попадёт внутрь станции, в воздух, — несколько вдохов, и ожог лёгких. Поэтому аммиак снаружи, вода внутри, и между ними — теплообменник, стенка, которая не пропускает одно в другое.

Контуров аммиака на «Меридиане» два: А и Б. Каждый — со своими насосами, своими трубами, своими радиаторами. Это резервирование: если один откажет, второй потянет. Не всё, но большую часть.

Давление в контуре Б падало.

Камера

Мы посмотрели в камеру наружного обзора на радиаторы. Радиаторы «Меридиана» стоят на ферме «Ядра», с левой стороны. Шесть панелей, по три на контур. Каждая — белая, плоская, метров пять в длину.

У второй панели контура Б, у основания, где к ней подходит гибкий трубопровод, — снег.

Белые хлопья. Они вылетали из одной точки маленьким фонтанчиком и разлетались конусом. В лучах Солнца искрились. Медленно, спокойно, очень красиво. Как будто кто-то стоял за радиатором и тряс солонку.

Это аммиак. Он выходит из трубопровода в вакуум, мгновенно испаряется, охлаждается от испарения и замерзает в кристаллы. Ледяные кристаллы аммиака. Снег.

На МКС такое было однажды, в 2013 году. Тогда астронавты тоже увидели снежинки и тоже вышли в открытый космос, чтобы найти течь. Нашли не сразу. Это я помнил.

— Трубопровод пробит, — сказал я. — Обломок. Маленький.

— Когда? — спросила Дана.

Кайто прокрутил запись камеры назад. Нашёл. Снег начался в 10:47. Мы ничего не слышали — трубопровод на ферме, далеко от модулей, удар не передался.

Оса, подумал я. Тома был прав.

Цифры

Сели считать. Записываю.

В контуре Б около ста двадцати килограммов аммиака. Скорость утечки — по падению давления — около полутора килограммов в час. Значит, контур опустеет примерно за восемьдесят часов. Трое с небольшим суток.

Есть резервный бак аммиака — на ферме, рядом с насосами. Он нужен как раз для таких случаев: подкачать контур, если где-то потеряли. В нём около восьмидесяти килограммов. Если подключить его к контуру, это даст ещё двое суток. Пять в сумме.

А потом контур Б перестанет работать.

Сколько тепла может отвести один контур А? Около четырнадцати киловатт. Мы сейчас выделяем около двадцати двух. Разница — восемь киловатт.

Восемь киловатт — это мощность небольшого обогревателя, точнее, четырёх обогревателей, включённых на полную, в закрытой комнате, из которой тепло никуда не уходит. Станция начнёт греться. Сначала на градус в час. Потом медленнее, потому что, чем горячее станция, тем больше она излучает сама, через корпус. Где-то установится равновесие. Я посчитал — около сорока пяти градусов внутри.

Сорок пять градусов. Сауна. Люди при такой температуре живут — недолго и плохо. Электроника — тоже живёт недолго и плохо. Компьютеры начнут перегреваться и отключаться. «Электрон» при такой температуре работать не будет — у него есть ограничение по температуре воды.

Можно урезать потребление. Выключить всё, что можно. Тогда разница будет не восемь киловатт, а четыре. Станция нагреется до тридцати пяти. Это хуже, чем сейчас, но жить можно.

А можно починить.

Вторая проблема

Но сначала — вторая проблема. Хуже первой.

Теплообменник между аммиаком и водой. Та самая стенка, которая не пропускает аммиак внутрь. Если давление в контуре Б упадёт ниже определённого уровня, а в водяном контуре останется высоким, — разница давлений на стенке изменит знак. Это нормально, стенка рассчитана на это. Но если обломок, который пробил трубопровод, вызвал гидроудар в контуре, — то есть резкий скачок давления, когда жидкость внезапно меняет скорость, — стенка могла получить трещину.

Тогда, когда давления изменятся, аммиак пойдёт в воду. Вода — внутри станции. Из воды аммиак выделится в воздух.

Это то, что на МКС называли «аммиачная тревога». Однажды, в 2015 году, это была ложная тревога — сработал датчик, весь экипаж убежал в российский сегмент и закрыл люки. Оказалось, ошибка датчика. Но процедура была отработана: при утечке аммиака внутрь — все в изолированный модуль, противогазы, ждать.

У нас датчики аммиака в водяном контуре показывают ноль. Значит, теплообменник цел. Пока.

Но если мы будем долго держать контур Б с утечкой — давление будет скакать. Это нагрузка на теплообменник.

Значит, контур Б надо закрыть. Отсечь повреждённую панель. И как можно скорее.

Клапаны

Каждая панель радиатора подключается к контуру через пару клапанов — на входе и на выходе. Если клапаны закрыть, панель отрезается от контура. Аммиак в ней останется, вытечет через дыру, но контур — сохранится. Контур Б потеряет одну панель из трёх. Две оставшиеся будут работать.

Клапаны — с электроприводами. Ими управляют с пульта в «Ядре».

Дана попробовала. Нажала «закрыть» на входном клапане второй панели. Клапан закрылся. Зелёная лампочка. Нажала на выходной.

Красная лампочка. «Ошибка привода».

Выходной клапан не закрывается. Тот же обломок, или осколки от него, повредили привод. Или кабель, который к нему идёт.

Значит, панель отрезана наполовину. Аммиак через выходной клапан продолжает поступать из контура к дыре. Медленнее, чем раньше, — давление теперь гонит его только с одной стороны. Но поступает.

У клапанов есть ручной привод. Это шестигранник, к которому можно приложить ключ и провернуть клапан вручную. Для этого нужен человек. Снаружи.

Комиссия, вы поняли, к чему я веду.

Запись 47. Сутки 33. 23:10 GMT

Выход — завтра. Записываю, как решали.

Первое — кто. Мы с Даной. Других вариантов нет: Тома не может по здоровью, Кайто и Ананья не обучены. Мы оба выходили в открытый космос раньше — я четыре раза на МКС, Дана дважды. Мы оба надевали «Орланы» неделю назад.

Второе — в чём. «Орланы». Американские скафандры требуют четыре часа подготовки, «Орланы» — полчаса. Выходить будем через шлюз «Ядра». На «Меридиане» шлюз сделали универсальным, под оба типа скафандров. Это было одно из условий российской стороны при интеграции «Звена». Кто-то в Королёве, лет десять назад, настоял на этом пункте в договоре. Я не знаю этого человека. Но если когда-нибудь узнаю — куплю ему коньяк.

Третье — когда. Это решил Кайто.

Он прогнал каталог на сутки вперёд. Ни одного жёлтого. Ни одного красного. Есть окно с 08:30 до 12:00, когда по нашим данным ни один из шестидесяти восьми известных объектов не подходит ближе тридцати километров.

Это не значит, что безопасно. Это значит, что волков рядом нет. Осы — где угодно.

Кайто сказал:

— Я буду следить во время выхода. Каждые десять минут — пересчёт. Если что-то изменится — сразу скажу.

— Каталог ведь пересчитывается по новым наблюдениям, — сказала Дана. — А днём наблюдений нет.

— Днём нет, — согласился Кайто. — Но в окне выхода будет одни сумерки, в 10:15. Я поймаю всё, что смогу.

Четвёртое — что делать. Выйти. Пройти по ферме до радиаторов — около двадцати метров по поручням. Найти выходной клапан второй панели контура Б. Провернуть ручной привод. Проверить, что утечка прекратилась. Вернуться.

Звучит как прогулка до магазина. На деле — три-четыре часа.

Пятое. Аммиак.

Снег на скафандрах

Если мы будем работать рядом с утечкой, на скафандры осядет аммиак. Кристаллы. Как снег на куртку. На вид — безобидно. Но если принести их в шлюз, а из шлюза — в станцию, кристаллы испарятся в воздух, и это будет та самая аммиачная тревога. Только настоящая.

На МКС для этого была процедура. Называется «выпекание». После работы рядом с аммиаком астронавты не возвращаются сразу в шлюз. Они висят на солнечной стороне, подставляя скафандры Солнцу. Солнце греет скафандр, кристаллы аммиака испаряются. Это занимает минут сорок пять — половину витка. Потом входят в шлюз, наддувают его не полностью, а частично. Потом снова откачивают — продувают, чтобы унести остатки. Потом проверяют воздух в шлюзе детектором аммиака. Если чисто — наддувают до конца и открывают люк в станцию.

Детектор аммиака у нас есть. В «Ядре», в аварийном комплекте. Я проверил. Работает.

Кто внутри

Кайто — на каталоге. Следит за обломками, докладывает.

Ананья — на связи и на телеметрии скафандров. Каждый «Орлан» передаёт по радио свои параметры: давление, температуру, запас кислорода, пульс космонавта. Ананья будет смотреть на них и говорить, если что-то не так. Я сегодня два часа объяснял ей, на что смотреть. Она запомнила всё с первого раза и задала три вопроса, на которые я не знал ответа. Пришлось лезть в документацию.

Тома — консультант. Он не может двигаться, но может смотреть на пульс и сказать, если у кого-то из нас начнутся проблемы. У него, кстати, сегодня опять поднялась температура. Тридцать восемь и одна. Он перешёл на второй курс антибиотиков в таблетках. Говорит, что ничего страшного. Говорит это так, как говорю я: «это нормально». Я начинаю понимать, как это звучит со стороны.

Дана перед сном зашла ко мне и сказала:

— Лео. Если что-то пойдёт не так — ты главный снаружи. Я — командир станции, но снаружи у тебя больше опыта. Решения принимаешь ты.

— Принято, — сказал я.

Она удивилась. Я никогда раньше не говорил ей «принято». Это её слово.

— Ты заразился, — сказала она.

— Это не заразно. Это профессиональное.

Она улыбнулась. Ямочка.

Иду спать. Завтра в 06:00 подъём.

Дед говорил: «Перед трудным днём главное — выспаться. Перед очень трудным — хотя бы лечь».

Запись 48. Сутки 34. 16:30 GMT

Вернулись. Утечка закрыта. Аммиака в станции нет. Все живы.

Это главное. Теперь — как было. Подробно, потому что это был первый выход в открытый космос на станции, у которой нет Земли.

Шлюз

В 08:15 вошли в шлюз. «Орланы» уже на нас, подготовка пройдена, дышим чистым кислородом при сорока процентах давления. Люк в «Ядро» закрыт. Ананья включила насос — тот самый, который неделю назад откачивал узел. Теперь он делал свою обычную работу.

Шлюз «Меридиана» — цилиндр метра два в диаметре и метра три в длину. Вдвоём в «Орланах» тесно. «Орлан» — это не одежда, это маленький шкаф с руками и ногами. Два шкафа в цилиндре. Мы висели лицом друг к другу, и я видел Дану через её шлем — сосредоточенное лицо, сжатые губы. Она тоже видела меня. Я подмигнул. Она закатила глаза. Значит, всё нормально.

Давление в шлюзе — пятьдесят миллиметров. Насос выключен. Дальше — стравливание за борт. Я открыл клапан. Остаток воздуха ушёл. Ноль.

Внешний люк. Круглый, тяжёлый, открывается наружу. Я провернул рукоятку. Толкнул.

И увидел Землю.

Снаружи

Комиссия, я выходил в открытый космос четыре раза. Каждый раз я обещаю себе, что в следующий раз не буду замирать в люке, как студент на первом свидании. И каждый раз замираю.

Земля была прямо под нами. Синяя, яркая, огромная. Мы шли над Тихим океаном, недалеко от экватора. Облака — белые, кучевые, как вата, рассыпанная по синему. Где-то на горизонте — изгиб. Тонкая голубая полоса атмосферы, а над ней — чёрное.

Чёрное. Совсем чёрное. На солнечной стороне звёзд не видно — глаза не успевают привыкнуть к темноте, всё вокруг слишком яркое. Поэтому космос днём — просто чёрный. Не тёмно-синий, не тёмно-серый. Чёрный, как бархат. Как внутренность закрытого глаза.

И тишина. Абсолютная. Я слышал только своё дыхание, гудение вентилятора в скафандре и голос Ананьи в наушниках:

— Лео, пульс сто восемь. Всё в порядке?

— Всё в порядке. Просто красиво.

— Принято. Пульс сто восемь — это «красиво»?

— Это «очень красиво».

— Принято. Записываю: «Очень красиво — сто восемь».

Я засмеялся. Пульс, наверное, подскочил ещё.

Ферма

От шлюза до радиаторов — двадцать метров. По ферме «Ядра», по поручням.

В открытом космосе не ходят. Перебирают руками. Ноги болтаются сзади, бесполезные. Две страховки: два троса, каждый с карабином. Один карабин всегда пристёгнут к поручню. Перестёгиваешь по одному: отстегнул первый, пристегнул дальше, отстегнул второй, пристегнул дальше. Медленно. Правило: всегда хотя бы один карабин на станции. Если оба отстёгнуты одновременно, а ты оттолкнулся слишком сильно — ты улетаешь. И никто тебя не поймает.

На МКС было правило: если астронавт отцепился и улетает, станция может развернуться и попытаться его подобрать. Это теоретически. На практике такого никогда не было. И у нас некому разворачивать станцию.

Так что я перестёгивал очень внимательно.

Дана шла за мной. Медленнее. Она реже выходила, и «Орлан» для неё — не родной. Но шла уверенно. Каждые пару метров я оборачивался. Она каждый раз показывала большой палец.

По дороге я смотрел на станцию. Снаружи. Впервые за месяц.

Комиссия, станция изменилась. Я знал, что так будет, но всё равно было неожиданно. Как приезжаешь в родной город через двадцать лет — всё вроде на месте, но всё не так.

Правая солнечная батарея — та, что пробило в первую ночь, — с дырой посередине одной из панелей. Края дыры обуглены. Ячейки вокруг потемнели. Отключённая секция выглядит как выбитый зуб.

На ферме — выщерблины. Маленькие кратеры на металле. Десятки. Каждый — от частицы, которая ударила и отскочила, или ударила и испарилась. Мы их не слышали. Мы о них не знали.

Антенна высокого усиления — та, что погнута на шестые сутки. Висит на погнутой штанге, тарелкой в сторону. Как цветок, который сломали и бросили.

А на корме «Звена» — «Союз». Я видел его издалека. БО с моей заплаткой изнутри — снаружи дырку не видно, она маленькая. ПАО — видно. Тёмное пятно на теплоизоляции, разорванное, с торчащими лохмотьями. И оторванная антенна — обрубок кронштейна.

И чуть левее, на кормовой части «Звена», — обрубок, где стояла любительская антенна.

Мне стало грустно. Я не ожидал. Станция — это железо, железо не умеет страдать. Но я на неё смотрел, и мне было её жалко. Как жалко старую собаку, которую побили.

Я не сказал этого по радио. Записываю только здесь.

Радиатор

До радиатора дошли за двадцать две минуты.

Снег. Он всё ещё шёл, слабее, чем вчера, — входной клапан закрыт, давление в отрезанной ветке упало. Белые хлопья вылетали из точки у основания второй панели, где гибкий трубопровод подходит к коллектору. В лучах Солнца они горели, как блёстки на новогодней ёлке.

Я подобрался ближе. Трубопровод — гибкий шланг в металлической оплётке, толщиной с руку. В оплётке — дыра. Маленькая. С ноготь. Рваные края.

Снежинки летели прямо мне на шлем. Оседали на перчатках. Белые кристаллы на белой ткани «Орлана». Я смахнул их рукой — бесполезно, они просто размазались.

— Лео, — сказала Ананья. — Давление в контуре Б — восемьдесят процентов от номинала. Падает.

— Принято. Ищу клапан.

Выходной клапан второй панели — рядом. На коллекторе, где сходятся трубы от всех трёх панелей контура Б. Металлический корпус размером с кулак. Сверху — электропривод, цилиндр с кабелем. Сбоку — тот самый шестигранник ручного привода.

Привод был повреждён. Я видел: на корпусе — две выщерблины, а кабель, который к нему подходил, перебит. Висел, растрёпанный на конце, как кисточка.

Ключ для ручного привода — специальный, с длинной рукояткой, на ремне у меня на поясе. Я его снял. Надел на шестигранник. Повернул.

Не идёт.

— Примёрз, — сказал я.

Это уже становится традицией, комиссия. Всё, что я сейчас пытаюсь открыть или закрыть, примерзает.

Аммиак, вытекая, охлаждается и охлаждает всё вокруг. Клапан был покрыт инеем. Механизм внутри, видимо, тоже. Шестигранник не поворачивался ни в одну сторону.

На Земле я бы стукнул по нему молотком. Здесь нельзя. Во-первых, молотка нет. Во-вторых, если стукнуть — меня отбросит. В-третьих, если стукнуть по клапану с аммиаком — можно сломать что-нибудь ещё.

Можно подождать. Станция выйдет на солнечную сторону — она уже на солнечной, — клапан прогреется на Солнце, лёд растает. Но клапан в тени от радиатора. Солнце до него не достаёт.

— Дана, — сказал я. — Мне нужна тень. Наоборот. Мне нужно, чтобы тени не было.

— Не понимаю.

— Встань вон туда. Левее. Ещё. Так.

Дана встала между Солнцем и… нет, наоборот. Комиссия, тут я должен объяснить. Белая ткань «Орлана» отражает солнечный свет. Хорошо отражает, это специально, чтобы скафандр не перегревался. Если встать правильно, отражённый от скафандра свет падает на то, что рядом. Как зеркало. Как солнечный зайчик.

Дана встала так, чтобы её «Орлан» отражал солнце на клапан. Повертелась, подбирая угол. Я подсказывал. Через пару минут нашли положение, при котором на корпусе клапана появилось светлое пятно.

Ждали. Пять минут. Десять.

Иней на клапане начал исчезать. Не таять — испаряться. В вакууме лёд не тает, а сразу превращается в пар. Белое пятно на корпусе медленно становилось серым, потом металлическим.

Я снова надел ключ. Повернул.

Пошёл. Туго, со скрипом, — я чувствовал скрип рукой, не ушами. Пол-оборота. Оборот. Полтора. Упёрся.

Снегопад прекратился.

Не сразу. Сначала хлопья стали реже. Потом редкие, по одной. Потом последняя снежинка вылетела из дыры и медленно поплыла к Земле, искрясь. Я проводил её взглядом.

— Ананья, — сказал я. — Давление в контуре Б?

Пауза.

— Восемьдесят процентов. Стоит. Не падает.

— Закрыто.

— Принято, — сказала Ананья. Голос у неё дрогнул.

Дана сказала:

— Лео, мы только что спасли станцию солнечным зайчиком.

— Это не зайчик, — сказал я. — Это инженерное решение.

— Это солнечный зайчик.

— Хорошо, — сказал я. — Это был инженерный солнечный зайчик.

Объект 57

В 10:12 — голос Кайто.

— Лео, Дана. Новые данные. Объект пятьдесят семь. Я его поймал в сумеречном окне — он у меня был в каталоге, но с плохой орбитой. Теперь уточнил. Сближение — через четырнадцать минут. Расстояние — четыре километра. Неопределённость — плюс-минус три.

Четыре плюс-минус три. Это может быть и семь, и один.

— Вероятность? — спросила Дана.

— Один на шесть тысяч, — сказал Кайто. — Если считать по станции. По вам двоим — меньше, вы маленькие.

— Манёвр?

— Не успеем. Манёвр за четырнадцать минут ничего не даст. Сдвиг будет метров сорок.

Значит, не уходим. Значит, прячемся.

— Откуда он идёт? — спросил я.

Кайто посчитал.

— Почти полярная орбита. Идёт с севера на юг. Относительно станции — снизу, со стороны надира, под углом. Если смотреть с вашего места — из-под фермы, справа.

Я посмотрел. Справа под фермой — «Ядро». Большой цилиндр. Сорок тонн алюминия, теплоизоляции и экранов.

— Дана, — сказал я. — За «Ядро». На левую сторону. Чтобы «Ядро» было между нами и правым нижним направлением.

Мы перебрались. Три минуты. Пристегнулись к поручням на левом борту «Ядра». Теперь между нами и направлением, откуда шёл объект, было «Ядро».

Если объект попадёт в станцию — «Ядро» его не остановит. Ничто его не остановит. Но если он пройдёт рядом и что-нибудь заденет — осколки полетят от места удара. «Ядро» закроет нас от осколков. Это всё, что можно было сделать.

Одиннадцать минут ждали.

Висели рядом. Смотрели на Землю. Под нами проплывала Южная Америка — зелёная Амазония, извилистые реки, как трещины на старой краске. Дана молчала. Я тоже.

— Две минуты, — сказал Кайто.

— Одна.

— Тридцать секунд.

— Сейчас.

Ничего.

Ни вспышки, ни удара, ни звука. Ничего не произошло. Где-то в нескольких километрах от нас пролетел кусок металла размером с кирпич на скорости одиннадцать километров в секунду. Мы его не видели и не слышали.

— Прошёл, — сказал Кайто. — Наверное. Я узнаю точно в вечернем окне.

Дана повернулась ко мне. Я видел её лицо через шлем. Бледное.

— Лео, — сказала она. — Я на МКС два выхода сделала. Там самое страшное было — уронить ключ.

— Уронить ключ — это действительно страшно, — сказал я. — Потом на тебя весь ЦУП обижается.

Она засмеялась. Нервно. Потом сказала:

— Пошли выпекаться.

Запись 49. Сутки 34. 22:00 GMT

Хочу дописать про выпекание. Отдельно. Потому что там был разговор, который я не хочу забыть.

Выпекание — это сорок пять минут висения на солнечной стороне, лицом к Солнцу. Неподвижно. Делать ничего не нужно. Просто висеть и ждать, пока Солнце испарит аммиак со скафандров. Ананья следит по телеметрии за температурой. Кайто — за каталогом. Мы — висим.

Мы пристегнулись к поручням на верхней части фермы «Ядра», где ничто не загораживает Солнце. Солнце — сбоку, белое, слепящее. Светофильтры на шлемах опущены. Земля — внизу, синяя.

Сначала молчали. Потом Дана сказала:

— Мой сын хочет быть пилотом.

— Как ты.

— Как я. Или музыкантом. Он не решил. Он играет на гитаре. Очень плохо. Но с удовольствием.

— Это главное, — сказал я. — Удовольствие.

— Илай, — сказала Дана. — Его зовут Илай. Ему шестнадцать. Я пропустила семь его дней рождения из шестнадцати. Тренировки, командировки, полёты. Его отец не пропустил ни одного. Поэтому сын живёт с отцом.

Я ничего не сказал.

— «Мам, надери им задницу», — сказала Дана. — Это он передал. Через радиолюбителей. Это первое, что он сказал мне за полгода, кроме «привет» и «пока».

— Это хорошие слова.

— Это лучшие слова, — сказала Дана. — Я их запишу на стене в «Ядре», если выберемся.

Помолчали.

— А у тебя? — спросила она. — Ты говорил, что у тебя дочь.

Я подумал. Сорок пять минут, висим, делать нечего, Солнце в лицо. Обстоятельства, при которых люди говорят правду.

— Варвара, — сказал я. — Варя. Двадцать четыре года. Живёт в Петербурге. Дизайнер. Делает интерфейсы для приложений. Я не до конца понимаю, что это такое.

— Это то, как выглядит приложение на телефоне. Кнопки, экраны.

— Значит, она рисует кнопки.

— Она решает, где кнопки должны быть, чтобы людям было удобно, — сказала Дана. — Это важная работа.

— Наверное. Я не знаю. Я её не спрашивал.

— Почему?

— Потому что мы с ней почти не разговариваем. С тех пор как ей было двенадцать. Развод. Её мама уехала в Петербург и забрала её. Я остался в Королёве. Готовился к полётам. Летал. Звонил на дни рождения. Говорил: «Привет, как дела, как учёба». Она говорила: «Нормально». Потом выросла, перестала говорить даже «нормально». Говорит: «Всё хорошо, пап». Таким голосом, каким говорят «отстань».

— Ты когда-нибудь говорил ей, что любишь её?

— Когда ей было лет двенадцать. Последний раз.

— Почему не говоришь?

Я подумал.

— Потому что это будет звучать странно. Двенадцать лет не говорил, а тут — бац. Как будто что-то случилось.

— Что-то и случилось, Лео, — сказала Дана. — Ты на станции, в облаке обломков, без возможности вернуться. По-моему, это и есть «что-то случилось».

Я ничего не ответил.

— Когда ты передавал ей через Нину, что ты жив, — сказала Дана, — что ты сказал?

Комиссия. Дана не знает русского. Я тогда этого не переводил. Сказал: «Это личное». Но она догадалась. По моему лицу, наверное. Или по тому, сколько это длилось. Пилоты ВМС делают выводы быстро.

— Я сказал: «Папа жив. Всё нормально».

— «Всё нормально».

— Да.

— Лео, — сказала Дана. — Ты идиот.

— Я знаю.

— Позвони ей.

— Как я позвоню? У нас нет телефона.

— Через Нину. Нина может набрать её номер и поднести телефон к радиостанции. Или включить громкую связь. Я не знаю, как это делается, но Нина знает. Нина знает всё.

Я подумал. Это было возможно. Технически — несложно. Нина Аркадьевна, скорее всего, могла бы так сделать.

— Я подумаю, — сказал я.

— Не думай, — сказала Дана. — Позвони. Ты думаешь двенадцать лет. Хватит.

Ананья в наушниках:

— Сорок пять минут. Температура скафандров — в норме. Можно возвращаться.

Мы отстегнулись и пошли к шлюзу.

Шлюз

В шлюзе — процедура. Закрыли внешний люк. Наддули шлюз до ста миллиметров — не до конца, частично. Подождали десять минут. Если на скафандрах осталось хоть немного аммиака — он испарится в воздух шлюза. Потом стравили этот воздух за борт. Унесли остатки. Потом снова наддули до ста. Ананья через окошко в люке поднесла к клапану выравнивания детектор аммиака и взяла пробу из шлюза.

— Три миллионных доли, — сказала она. — Это много или мало?

— Мало, — сказал я. — Предел для экипажа — двадцать пять. Три — это как в общественном туалете на вокзале.

— Ты специально выбираешь такие сравнения?

— Я выбираю понятные сравнения.

Стравили ещё раз. Наддули. Проверили. Ноль.

Открыли люк в «Ядро». Ананья висела прямо у люка. Обняла Дану. Потом меня. Прямо в «Орлане». Обнимать «Орлан» — как обнимать холодильник. Но я почувствовал.

Запись 50. Сутки 35. 19:40 GMT

Итоги ремонта.

Контур Б работает. На двух панелях из трёх. Вторая панель отрезана и потеряна навсегда — дыра в шланге, пробитый привод, через неё уже никогда не потечёт аммиак. Её больше нет.

Аммиак в контур подкачали из резервного бака. Двадцать килограммов, чтобы вернуть давление к норме. В баке осталось шестьдесят. Это резерв на будущие утечки. Кайто внёс в таблицу новую строку. Цвет — жёлтый. Последствия: «следующий снег — уже не исправим».

Теплоотвод. Было шесть панелей, осталось пять. Полная мощность теплоотвода — двадцать четыре киловатта вместо двадцати восьми. Нам нужно двадцать два. Запас — два. Немного.

Станция за прошлые сутки нагрелась. В «Ядре» было двадцать девять градусов. Сейчас двадцать шесть, остывает. В «Звене» — двадцать четыре. Нормально.

Но — комиссия, тут важно.

Теперь у нас два ограничения, которые раньше были одним. Раньше мы ограничивали потребление электричества, потому что батареи дают мало энергии. Теперь мы ограничиваем ещё и потому, что радиаторы отводят мало тепла. Даже если бы мы нашли где-то лишние киловатты, мы бы не смогли их потратить — станция бы перегрелась.

Это значит, что «Электрон» больше не сможет работать на полную мощность. «Электрон» — один из самых больших потребителей. Если ему понадобится больше энергии — например, если кто-то заболеет и будет потреблять больше кислорода, или если мы будем больше работать физически, — мы упрёмся в потолок.

Пока потолка хватает. Пока.

Кайто, когда я это объяснил, записал в столбец «последствия» для «Электрона»: «работает на пределе, предел — ниже, чем был».

Тома сегодня — тридцать восемь и три. Рана на бедре — краснее. Он сказал, что будет наблюдать.

Запись 51. Сутки 36. 23:20 GMT

Позвонил.

Ну, почти. Комиссия, записываю как было.

На вечернем пролёте я спросил Нину Аркадьевну, может ли она соединить меня с дочерью. Через телефон. Она сказала:

— Лёня, конечно. Я так с внучкой из Германии разговариваю — телефон на громкую, ставлю рядом с микрофоном. Плохо слышно, но слышно. Только давай не сейчас — сейчас пролёт кончается. Я ей позвоню, договорюсь. Завтра утром, в первую серию. Хорошо?

— Хорошо.

— Что ей сказать, когда буду договариваться?

Я помолчал.

— Скажите, что папа хочет поговорить.

— Скажу.

И тут, комиссия, Нина Аркадьевна сделала то, чего я не ожидал. Она сказала:

— Лёня, я ей звонила тогда. Две недели назад. Когда ты сказал, что всё нормально.

— И что она?

— Она спросила: «Он правда в порядке?» А я, Лёня, не знала, что сказать. Ты же сказал — нормально. Я так ей и передала. А она помолчала и сказала: «Он всегда так говорит».

Я ничего не ответил. Мы уходили за горизонт.

— Лёня, — сказала Нина Аркадьевна, торопясь, пока связь не пропала. — Ты завтра ей не говори «нормально». Скажи как есть.

И всё. Горизонт.

Что я скажу

Я сейчас сижу в «Фонаре» и думаю, что скажу завтра.

Можно сказать: «Привет, Варя. Как дела? Как работа?» Как всегда. Она скажет: «Нормально, пап. А у тебя?» Я скажу: «Нормально». И всё. Восемь минут пролёта, из которых семь — тишина и помехи.

Можно сказать что-то другое.

Комиссия, я фаталист. Я двадцать лет говорю людям, что не надо бояться, потому что всё кончится одинаково. Я шучу про смерть, про гарантию на одну штуку, про комиссию, которая будет разбираться, почему мы погибли. Я делаю это, потому что так проще. Если смеёшься над смертью — она не страшная.

А вот над разговором с дочерью смеяться не получается. Вот это — страшно.

Это смешно, если подумать. Обломки на скорости одиннадцать километров в секунду — не страшно. Аммиак, утечки, вакуум, «Лаба» с замёрзшей кровью — не страшно. А восемь минут с дочерью по телефону через бабушку из Оренбурга — страшно до дрожи в руках.

Дед бы сказал: «Лёнька, ты как маленький. Подойди и скажи. Чего ты боишься? Что она откажет? Так она двенадцать лет отказывает. Хуже не будет».

Дед был прав. Хуже не будет.

Завтра скажу как есть.

Глава 11. Лихорадка

Запись 52. Сутки 37. 10:40 GMT

Поговорил с Варей.

Комиссия, я сначала хотел не записывать это. Это личное. Это не имеет отношения к станции, к обломкам, к «Пеликану». Комиссии это не нужно.

Потом подумал: а что тогда нужно комиссии? Цифры давления? Время включения двигателей? Это тоже есть, это всё записано. Но если когда-нибудь кто-то прочитает этот журнал целиком — не комиссия, а просто человек, — пусть он знает, что тут было не только давление.

Так что записываю.

Первый пролёт

В 07:20 — Оренбург. Первый пролёт утренней серии.

Нина Аркадьевна вышла сразу.

— Лёня, слышишь? Она на линии. Я телефон поставила к микрофону, громкую включила. Говори медленно, она тебя будет слышать через меня, а ты её — через меня. Плохо будет, но слышно. Давай.

Я сказал:

— Варя?

Шум. Треск. Потом — голос. Тонкий, далёкий, искажённый двумя слоями связи: сначала телефон, потом радио. Как будто она говорит со дна колодца.

— Пап?

Комиссия. Двенадцать лет. Двенадцать лет я не слышал, чтобы она говорила «пап» так. Она говорила «пап» как «привет», как «пока», как «отстань». А сейчас — как вопрос. Как будто ей десять, и она проснулась ночью, и ей страшно, и она зовёт из темноты: «Пап?»

— Да, это я. Я.

— Ты как?

И тут — момент. Комиссия, вы помните, что сказала Нина Аркадьевна. Не говори «нормально».

Я открыл рот, и у меня само собой вылезло:

— Нор…

И я остановился. Прямо на середине слова. Как будто на тормоз нажал.

— Не нормально, Варь, — сказал я. — Тут плохо. Мы застряли. Корабль сломан, улететь не можем. Ждём, когда за нами прилетят. Может быть, долго. Француз ранен, у нас тут всё время что-то ломается. Плохо, в общем.

Тишина. Треск. Я подумал, что связь ушла.

Потом:

— Почему ты мне говоришь это только сейчас?

Голос у неё был злой. Нет — не злой. Обиженный. И одновременно какой-то… облегчённый, что ли.

— Потому что раньше я был дурак, — сказал я. — Сейчас тоже дурак, но поменьше.

И она засмеялась. Сквозь слёзы — я это слышал даже через два слоя связи и колодец. Засмеялась так, как смеялась в семь лет, когда я ей рассказывал анекдоты про Чапаева, которые она не понимала, но смеялась, потому что смеялся я.

— Пап, ты идиот, — сказала она.

— Мне это уже говорили.

— Кто?

— Командир. Американка. Позавчера.

— Правильно сказала.

— Правильно.

Потом мы говорили. Не помню о чём. Правда не помню. Помню, что она спросила, что я ем. Я сказал, что творог с орехами и индийскую кашу, которую меняю на говядину. Она спросила, почему меняю. Я объяснил про Ананью. Она сказала, что это мило. Я сказал, что это экономика. Она спросила, страшно ли мне. Я сказал, что да. Это была правда. Она помолчала и сказала, что ей тоже.

Я смотрел на часы. Пролёт кончался. Две минуты. Минута.

— Варя, — сказал я. — Я хотел сказать. Я давно… я тебя…

Горизонт.

Шум. Ровный, монотонный. Как будто ничего и не было.

Комиссия, это как с Маркусом. Помните, на шестые сутки он не договорил фразу, и мы никогда не узнали, что он хотел сказать. Я тогда подумал, что так, наверное, и умирают — на середине фразы.

Так вот. Не умирают. Просто уходят за горизонт.

Второй пролёт

Полтора часа я висел у радиостанции. Не уходил. Дана заглянула, посмотрела на меня, ничего не сказала и уплыла. Кайто заглянул, хотел что-то спросить про каталог, посмотрел на меня и тоже уплыл. Ананья принесла чай в пакете и молча прицепила его к поручню рядом со мной. Тома что-то сказал из «Жилого» по-французски — я не понял, но интонация была мягкая.

В 08:52 — второй пролёт.

— Лёня? — Нина Аркадьевна. — Она тут. Не вешала трубку. Полтора часа висела на линии. Я ей чай наливала. — Пауза. — Ну, по телефону, конечно, не наливала. Но предлагала.

— Варя?

— Пап. Ты не договорил.

Я помолчал секунду. Одну. Комиссия, двенадцать лет — и одна секунда.

— Я тебя люблю, Варь.

Треск. Шум.

— Я тоже, пап.

Дальше я не помню. Правда. Помню, что Нина Аркадьевна в какой-то момент сказала: «Ну всё, всё, вы мне тут оба весь эфир заплачете». Помню, что Варя сказала, что хочет разговаривать каждый день. Я сказал, что пролёты над Оренбургом бывают утром и вечером, и что Нине Аркадьевне, наверное, неудобно каждый раз звонить в Петербург. Варя сказала: «Тогда я приеду в Оренбург». Нина Аркадьевна сказала: «Приезжай, деточка, у меня диван есть». Я сказал, что это неудобно. Нина Аркадьевна сказала: «Лёня, мне семьдесят один год, я сама решаю, что мне удобно». И я замолчал.

Потом горизонт.

Я выключил микрофон и долго висел. Потом пошёл в «Звено» и проверил «Электрон». «Электрон» работал. Он всегда работает, когда мне плохо. Сегодня мне было не плохо. Он всё равно работал.

Дана вечером спросила, как прошло. Я сказал: «Ты была права». Она сказала: «Я всегда права. Я командир». Потом добавила: «Я рада, Лео». И ямочка.

Запись 53. Сутки 37. 22:50 GMT

Тома плохо.

Записываю быстро. Потом, может быть, перепишу подробнее.

Днём у него была температура тридцать восемь и восемь. Это выше, чем вчера. Он сказал, что второй курс таблеток не работает. Что инфекция, видимо, устойчива к этому антибиотику, или антибиотик не доходит туда, где сидит инфекция.

К вечеру — тридцать девять и два. Озноб. Его трясло так, что ремни носилок поскрипывали. Мы дали ему жаропонижающее, накрыли двумя одеялами. Через час — жарко, он сбросил одеяла, весь мокрый. Пот в невесомости не стекает, а собирается на коже плёнкой и маленькими каплями. Мы вытирали его полотенцами.

Пульс — сто восемнадцать. Давление — сто пять на шестьдесят пять. У него обычно сто двадцать пять на восемьдесят.

Тома в сознании. Ясно соображает. Говорит медленнее, чем обычно, но говорит. Сам себе ставит диагноз. Это страшно слушать: человек с температурой под сорок спокойно описывает, что с ним происходит, как будто читает лекцию студентам.

— Раневая инфекция, — сказал он. — Распространяется. Я думаю, там абсцесс. Гнойник. В глубине раны на бедре. Антибиотик туда не доходит, потому что гнойник окружён капсулой, а внутри капсулы нет кровотока. Нужно вскрыть и дренировать. Это первое.

— А второе?

— Второе — внутривенный антибиотик. Последний курс. Другой препарат, другой спектр. Если инфекция устойчива к нему — тогда…

Он не договорил. Не потому, что пролёт кончился. Потому что не захотел.

— Ультразвук, — сказал он. — Покажите мне бедро.

Ананья сделала УЗИ. Тома смотрел на экран.

На экране, в глубине бедра, под раной, — тёмное пятно. Неровное. Размером со сливу. С какими-то хлопьями внутри.

— Вот он, — сказал Тома. — Абсцесс. Я был прав. Это хорошо.

— Что хорошего?

— Хорошо, когда знаешь, что лечить.

Кто

Вскрывать абсцесс — это хирургия. Небольшая, но хирургия. Скальпель, местная анестезия, разрез, удаление гноя, промывание, дренаж — это такая полоска или трубочка, которую оставляют в ране, чтобы гной продолжал выходить.

На Земле это делает хирург за двадцать минут в процедурной. Тома делал такое сотни раз. В Африке, в армии, в госпиталях.

Здесь хирург — пациент.

— Ананья, — сказал Тома. — Ты.

Ананья не удивилась. Она, по-моему, ждала этого с того момента, как увидела пятно на экране.

— Почему я?

— Потому что у тебя маленькие руки и они не дрожат. Я видел, как ты работаешь со своими образцами. Ты держишь пинцетом волокно толщиной в волос и не роняешь. Это то, что нужно.

— Я никогда не резала людей.

— Ты резала композиты. Композиты сложнее. У них нет кровеносных сосудов, которые предупреждают тебя, где нельзя резать. У людей — есть.

Ананья помолчала.

— Хорошо, — сказала она. — Ты будешь говорить мне, что делать?

— Каждый шаг.

— А если ты потеряешь сознание?

— Тогда Леонид тебе скажет, — сказал Тома и посмотрел на меня. — Леонид, ты ведь всё запомнишь?

— Тома, я инженер. Я не…

— Ты всё запомнишь, — сказал Тома. — Ты всегда всё запоминаешь. Я читал твой журнал.

Комиссия, оказывается, мой журнал читают все. Через программу перевода Кайто. Я, видимо, последним об этом узнал.

Операция

Комиссия, я не буду описывать подробно. Не потому, что неприятно — хотя неприятно, — а потому, что не хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь пытался повторить это по моему журналу. Это делали два человека под руководством врача, который лежал под ножом. Это не инструкция.

Скажу главное.

Мы закрепили Тома на медицинском посту как можно надёжнее. Ремни на груди, на поясе, на здоровой ноге. Больная нога — на отдельном ложементе, сделанном из пенопластовых вставок из транспортировочного контейнера. Ананья — в перчатках, в маске. Я — рядом, с отсосом.

Отсос — это главная проблема хирургии в невесомости. На Земле кровь и гной стекают вниз, в лоток. Здесь — не стекают. Они остаются в ране или выплывают из неё шариками и разлетаются. Это грязно и опасно: инфекция может попасть в другие места, а капли — в глаза и в дыхательные пути. Поэтому всё, что выходит из раны, нужно сразу отсасывать.

Медицинского отсоса у нас нет. Есть пылесос. Тот самый. Кайто его продезинфицировал спиртовыми салфетками, сменил фильтр, обернул наконечник стерильной марлей. Это не по инструкции. Но инструкции для такого нет.

Тома говорил. Медленно, по одному шагу. Ананья делала. Я держал пылесос и повторял каждое указание Тома вслух, чтобы Ананья слышала дважды. Дана держала свет и следила за пульсом и давлением на мониторе. Кайто стоял у входа в «Жилой» с аптечкой и подавал то, что просили.

Это заняло тридцать пять минут.

Тома дважды сказал «больно» — один раз сквозь зубы, второй раз почти крикнул. Ананья оба раза останавливалась. Он оба раза говорил: «Продолжай». Анестезия местная, она не убирает всё.

В какой-то момент из раны пошёл гной. Много. Жёлтый, густой. Я отсасывал. Запах — не буду описывать. Кайто у входа побелел, но не ушёл.

Потом Ананья промыла полость стерильным раствором. Вставила дренаж — полоску из стерильной перчатки, свёрнутую в трубочку, как показал Тома. Наложила повязку.

— Всё, — сказал Тома. Голос был совсем тихий. — Хорошо. Молодец. Ты очень… молодец.

И потерял сознание.

Дана посмотрела на монитор. Пульс — сто двадцать четыре. Давление — девяносто восемь на шестьдесят.

— Он дышит, — сказала она. — Он просто…

— Устал, — сказала Ананья. — Он просто устал.

Она сняла перчатки. Руки у неё не дрожали. Совсем. Она посмотрела на них, как будто удивлённо. Потом сказала:

— Теперь можно.

И руки задрожали.

Я поймал её за плечо. Держал, пока не перестали. Минуты три.

Потом мы поставили Тома капельницу с последним внутривенным антибиотиком. Дана поставила катетер — второй раз в жизни. Тоже с первого раза.

Сейчас ночь. Тома спит. Температура — тридцать девять. Мы дежурим по двое.

Комиссия, я не знаю, правильно ли мы всё сделали. Мы сделали так, как сказал врач.

Запись 54. Сутки 38. 20:10 GMT

Не лучше.

Утром — тридцать девять и шесть. Днём — тридцать девять и восемь. Давление — девяносто на пятьдесят пять. Пульс — сто тридцать. Дышит часто. Ночью, около четырёх, бредил. Говорил по-французски, звал Клэр. Потом вдруг сказал по-русски, очень чётко: «Компот». Я дежурил. Сказал ему: «Компот будет, Тома». Он успокоился и уснул.

Днём — пришёл в себя. Ясный, но слабый. Посмотрел на монитор, на цифры, и сказал:

— Сепсис.

Он сказал это так спокойно, что я сначала не понял.

— Что?

— Сепсис. Заражение крови. Инфекция вышла из раны в кровь. Организм реагирует на неё — на всё сразу: температура, давление падает, пульс растёт. Это… — Он поискал слово по-английски. — Это серьёзно.

— Насколько серьёзно?

Тома посмотрел на меня.

— Леонид, на Земле, в хорошей больнице, с реанимацией, при септическом шоке умирает примерно каждый третий. Здесь у нас нет реанимации.

Я ничего не сказал. Что тут скажешь.

— Но у меня ещё не шок, — сказал Тома. — Это сепсис. Не септический шок. Это разные вещи. Шок — это когда давление падает так, что органы не получают крови, и не поднимается от жидкости. У меня давление девяносто. Это низко, но не шок. Ещё.

— Что делать?

— Жидкость. Много. Капельницы. Антибиотик — продолжать. Ждать, сработает ли. Если нет…

— Если нет?

— Если нет, у вас на станции будет очень интересная медицинская ситуация, — сказал Тома. И попытался улыбнуться. Не получилось.

Доктор Ахмеров

Я пошёл к радиостанции. Вечерняя серия, пролёт в 17:44. Нина Аркадьевна вышла сразу.

— Нина Аркадьевна. Нам нужен врач. Инфекционист или хирург. У Тома сепсис.

Она не спросила, что такое сепсис. Она сказала:

— Поняла. Через полтора часа будет.

Через полтора часа — был.

Нина Аркадьевна, оказывается, позвонила в областную больницу, в приёмное отделение. Сказала, кто она и зачем. Её сначала приняли за сумасшедшую. Потом она дала трубку Тимуру, и Тимур показал по видеосвязи свою комнату, антенны на крыше, распечатки нашего каталога и статью про бабушку в местной газете — оказывается, про Нину Аркадьевну уже написали в местной газете. Тогда ей поверили. И соединили с заведующим отделением гнойной хирургии.

Его зовут Рустам Ильдарович Ахмеров. Пятьдесят восемь лет. Тридцать лет в хирургии. Он приехал к Нине Аркадьевне домой. Через весь Оренбург, вечером, после смены. Сел у её радиостанции.

Комиссия, я хочу это записать. Хирург после смены поехал к незнакомой пенсионерке домой, чтобы по радио консультировать французского врача на космической станции.

Консультация шла так. Доктор Ахмеров спрашивает по-русски. Я перевожу Тома. Тома отвечает по-английски. Я перевожу доктору Ахмерову. Медицинские термины я не знаю. Кайто включил на планшете программу перевода, и она переводила термины, а я — всё остальное. Иногда Тома сам говорил латинский термин, и доктор Ахмеров его понимал без перевода. Латынь, оказывается, — единственный язык, на котором все врачи мира говорят одинаково.

За три пролёта — двадцать пять минут чистого эфира — доктор Ахмеров узнал всё. Анамнез, температуру, давление, что было сделано, какие препараты есть. Потом посоветовал.

Первое. Жидкость — продолжать, и больше. Он назвал объём. Тома согласился.

Второе. Антибиотик — продолжать, но добавить ещё один. Есть ли у нас метронидазол? Мы проверили — есть, в таблетках, в аптечке, для кишечных инфекций. Доктор Ахмеров сказал: давать. Если в ране анаэробы — бактерии, которые живут без кислорода, в глубине тканей, — основной антибиотик их может не брать, а этот возьмёт. Тома сказал: «Он прав. Я об этом думал. Не был уверен».

Третье. Осколок в боку. Доктор Ахмеров спросил, нет ли там тоже абсцесса. Мы сделали УЗИ на следующем пролёте. Вокруг осколка — тёмный ободок, но не больше, чем две недели назад. Доктор Ахмеров сказал: не трогать. Наблюдать.

Четвёртое. Гемоглобин. Он спросил, какой гемоглобин. Мы измерили. Девяносто один грамм на литр.

Доктор Ахмеров сказал:

— Низко. Если упадёт ниже восьмидесяти — нужно переливание. Кровь есть?

Я сказал:

— Кровь есть. Во мне.

Пауза. Треск.

— Повторите.

— У меня первая отрицательная. Универсальный донор. Тома знает, как делать прямое переливание. Он военный врач.

Долгая пауза. Потом доктор Ахмеров сказал что-то, чего я не расслышал, а Нина Аркадьевна потом передала дословно:

— Ну вы там даёте, ребята.

А потом:

— Если упадёт ниже восьмидесяти — переливайте. Скажите вашему французу, что я одобряю. И пусть берут не больше четырёхсот пятидесяти миллилитров. Донору — сладкий чай и лежать.

— Чай у нас есть, — сказал я. — «Краснодарский».

— Вот и хорошо, — сказал доктор Ахмеров.

Запись 55. Сутки 39. 15:30 GMT

Гемоглобин — семьдесят шесть.

Переливание.

Комиссия, эту запись пишу лёжа. На медицинском посту в «Жилом» — точнее, на соседнем месте, на откидной панели, которую Кайто прикрутил рядом с постом Тома. У меня в руке — пакет с чаем. Сладким. «Краснодарский». Как велел доктор Ахмеров.

Набор

Тут нужно кое-что объяснить. Как вообще возможно переливание крови на станции, где нет банка крови.

Тома в своё время сам собирал медицинский комплект для «Меридиана». Не один, конечно, — с командой врачей «Меридиан Орбитал» и ЕКА. Но он настоял на одной вещи: набор для прямого переливания. Это то, что он использовал в армии. Пакеты для сбора крови с антикоагулянтом внутри — веществом, которое не даёт крови свернуться. Системы для переливания. Иглы. Простые тест-карточки для проверки совместимости.

Врачи компании спорили. Говорили, что это лишний вес, что вероятность того, что понадобится, — исчезающе мала. Тома сказал: «Вероятность того, что понадобится, мала. Вероятность того, что, если понадобится, а его нет, человек умрёт, — велика». Набор положили. Шесть пакетов.

Сейчас Тома лежит рядом, подключённый к одному из этих пакетов. Пакет — с моей кровью.

Как это было

Тома был в сознании. Слабый, с температурой тридцать девять с половиной, но в сознании. Руководил.

Сначала — проверка совместимости. Даже если группа подходит — первая отрицательная подходит всем, — нужно проверить, нет ли каких-то редких антител. Капля моей крови, капля его крови на тест-карточку. Подождать. Посмотреть. Тома посмотрел и сказал: «Совместимо».

Потом — забор. У меня.

Дана поставила мне катетер в вену на локтевом сгибе. Третий катетер в её жизни. Опять с первого раза. Я сказал ей, что ей надо было идти в медсёстры. Она сказала, что в медсёстрах меньше платят и нельзя летать на истребителе.

На Земле кровь в пакет течёт сама — пакет кладут ниже руки, и гравитация делает остальное. Здесь гравитации нет. Кровь течёт, потому что в вене давление выше, чем в пакете. Но медленно. Очень медленно. Тома сказал: «Сжимай кулак». Я сжимал. Кровь шла быстрее.

Ананья держала пакет и аккуратно перемешивала, покачивая, чтобы кровь смешивалась с антикоагулянтом. Это важно: если не перемешивать, кровь может свернуться в пакете.

Четыреста пятьдесят миллилитров. Двенадцать минут.

Голова закружилась на десятой минуте. Я сказал. Тома сказал: «Это нормально. Не вставай». Я сказал, что в невесомости и так не встанешь. Тома засмеялся и закашлялся.

Потом — пакет ему. Через капельницу. С манжетой, которая сжимает пакет, чтобы кровь шла в вену. Кайто следил за пузырями. Как в первый день. «Пузырей нет», — каждые пять минут.

Тома лежал и смотрел, как моя кровь идёт в него по трубке. Тёмно-красная.

— Леонид, — сказал он. — Теперь ты во мне.

— Тома, это звучит странно.

— Это звучит по-медицински. Теперь в моих венах течёт русская кровь.

— Немного. Полпакета.

— Достаточно, — сказал Тома. — Если я после этого начну шутить про смерть, я буду знать, кого винить.

— Ты и так шутишь про смерть.

— Я шучу про медицину. Это другое.

— Тома, это одно и то же. Ты сам говорил.

Он засмеялся и закрыл глаза.

После

Через два часа гемоглобин у него — восемьдесят семь. Давление — девяносто восемь на шестьдесят. Чуть лучше.

У меня — головокружение и слабость. Чай помогает. Ананья запретила мне сегодня работать. Сказала, что сама проверит «Электрон». Я сказал, что она не умеет. Она сказала, что вчера разрезала человека, а «Электрон» после этого — ерунда.

Я сдался.

Кайто записал в таблицу: «Кровь, первая отрицательная. Израсходовано: 450 мл. Остаток: один Лео (слегка уменьшенный)». Цвет — жёлтый.

Я попросил перекрасить в зелёный. Сказал, что за неделю восстановлюсь.

Кайто сказал, что посмотрит, как я себя буду вести.

Запись 56. Сутки 40. 03:20 GMT

Ночь.

Комиссия, мне сейчас очень трудно писать. Но я пишу.

Вечером Тома стало хуже. Температура — сорок и одна. Давление — восемьдесят пять на пятьдесят. Пульс — сто сорок. Дышит часто и поверхностно. Губы серые. Сознание — то есть, то нет.

Мы дали ещё жидкости. Давление поднялось до девяноста. Потом опять упало.

В десять вечера был пролёт над Оренбургом. Доктор Ахмеров снова приехал к Нине Аркадьевне. Я описал. Он долго молчал. Потом сказал:

— Продолжайте всё, что делаете. Больше ничего сделать нельзя. На Земле я бы его положил в реанимацию и поставил препараты, которые поднимают давление. У вас их нет. Остаётся ждать. Антибиотик должен подействовать. Или нет.

— Сколько ждать?

— Сутки. Двое. Если за это время не станет лучше…

Он не договорил. Нина Аркадьевна договорила за него. Тихо, почти шёпотом, как будто доктор Ахмеров мог не услышать:

— Лёня, он говорит, что тогда плохо.

Горизонт.

Я не стал переводить последнюю фразу. Она не нужна была в переводе. Все и так поняли.

Тома

В час ночи Тома пришёл в себя. Я дежурил. Дана спала — я заставил её. Ананья спала. Кайто спал на соседней панели, держа в руке планшет. Мы с Тома одни.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Ясно посмотрел, впервые за вечер.

— Леонид.

— Я здесь.

— Сколько я…

— Сорок и одна. Давление — восемьдесят восемь.

— Плохо.

— Плохо.

Он помолчал. Потом сказал:

— Леонид. Если я умру.

— Не умрёшь.

— Дай договорить. Ты в прошлый раз не дал. Сейчас дай.

Я замолчал.

— Если я умру, — сказал Тома, — скажи девочкам… Скажи им, что я был на Луне. Что на Луне было очень красиво. Что я их видел оттуда. Каждый день. Что они были самые яркие огоньки на Земле.

Комиссия, у меня перехватило горло.

— Сам скажешь, — сказал я.

— Леонид.

— Сам скажешь, Тома. Ты вернёшься и сам скажешь. Ты же врач. Врачи не умирают от того, что лечат.

— Врачи умирают от всего, от чего умирают остальные, — сказал Тома. — Это главное, что я понял на медицинском. Мы такие же.

— Тогда ты особенный, — сказал я. — Ты не умрёшь, потому что в тебе теперь русская кровь. А русские, ты знаешь, очень упрямые. Мы не умираем, пока не сделаем назло.

Он засмеялся. Слабо, почти беззвучно.

— Назло кому?

— Всем. Обломкам. Сепсису. Комиссии.

— Хорошо, — сказал он. — Назло комиссии.

И опять ушёл. Не умер — уснул. Или потерял сознание. Я не знаю, как отличить. Пульс — сто сорок два. Дышит.

Что я думаю

Комиссия. Я обещал писать честно. Пишу.

Я думаю, Тома умрёт.

Я сижу рядом с ним, смотрю на монитор, на цифры. Сорок и одна. Восемьдесят восемь на пятьдесят. Сто сорок два. Я двадцать лет смотрю на цифры. Я умею их читать. Цифры говорят, что ему становится хуже, а не лучше. Что антибиотик не работает, или работает слишком медленно. Что у нас нет ничего, что могло бы ему помочь. Ни реанимации, ни препаратов. Только жидкость, чай и наши руки.

Я фаталист. Я всегда говорю, что знаю, чем кончится. Обычно я говорю это про себя. Мне легко. Я сам за себя отвечаю.

А сейчас я смотрю на него и думаю: вот. Вот как это бывает. Не с тобой. С тем, кто рядом. С тем, у кого две девочки трёх лет и рисунок «Папа на Луне», приклеенный к стенке «Пеликана». С тем, кто говорит «пельмени» и смеётся. С тем, кто вчера лежал под ножом и говорил «продолжай».

Фатализм не работает, когда это не ты.

Дед говорил… Нет. Дед ничего про это не говорил. Дед прошёл войну и видел, как умирают его друзья, и никогда про это не говорил. Ни разу. Теперь я понимаю почему.

Сижу. Жду. Считаю пульс каждые пятнадцать минут.

Сто сорок один.

Запись 57. Сутки 41. 09:15 GMT

Комиссия. Вычеркните запись 56.

Ну, не вычёркивайте. Оставьте. Пусть будет. Но знайте: я ошибся.

В 04:10 ночи Тома вспотел.

Не так, как раньше — плёнкой. А так, что пот выступил везде сразу, крупными каплями, по всему телу, и капли начали собираться в шарики и отрываться. Я сначала испугался. Подумал, что это… я не знаю, что я подумал. Разбудил Дану.

Дана посмотрела на монитор.

— Лео. Температура.

Тридцать девять и одна.

Через полчаса — тридцать восемь и четыре.

Через час — тридцать семь и девять.

Давление — девяносто шесть. Потом сто два. Пульс — сто восемнадцать. Потом сто шесть.

Это называется кризис. Не в плохом смысле, а в старом, медицинском. Момент, когда болезнь ломается. Когда организм, или антибиотик, или и то и другое вместе, наконец побеждает. Раньше, до антибиотиков, врачи ждали кризиса при пневмонии: или человек потеет и температура падает, или умирает. Тома мне потом это объяснил.

Мы вытирали его полотенцами. Пот летал по «Жилому» шариками. Кайто ловил их пылесосом. Опять пылесос. Если когда-нибудь будут давать государственные награды за космический пылесос — у меня есть кандидат.

В 06:30 Тома открыл глаза. Ясные.

Посмотрел на монитор. Посмотрел на меня. Посмотрел на Дану, на Ананью, на Кайто — все висели вокруг.

И сказал:

— Леонид. Пельмени.

Комиссия, я не знаю, как описать, что было потом. Все засмеялись. И заплакали. Одновременно. Кайто ревел в голос. Ананья держала Тома за руку и улыбалась так, что я испугался, что у неё лопнут щёки. Дана отвернулась к стене — это у неё как у Тома стена — и плечи у неё тряслись.

Я сказал:

— Пельмени, Тома.

И больше ничего не смог сказать.

Запись 58. Сутки 42. 22:40 GMT

Итоги.

Тома живой. Температура — тридцать семь и четыре. Давление — сто десять на семьдесят. Пульс — девяносто. Гемоглобин — восемьдесят девять. Рана на бедре — дренаж работает, краснота уменьшается. Осколок в боку — сидит тихо.

Тома слабый, как котёнок. Говорит медленно и засыпает посреди фразы. Но говорит. И шутит. Сегодня сказал Кайто, что, если он ещё раз включит пылесос в его присутствии, он, Тома, напишет на него жалобу в Министерство здравоохранения Франции.

Доктор Ахмеров на вечернем пролёте выслушал отчёт и сказал: «Ну, я же говорил, что сутки-двое». Он не говорил. Он говорил «или нет». Но я не стал спорить.

Нина Аркадьевна плакала в эфир. Сказала, что так волновалась, что не спала две ночи. Я сказал, что она и так не спит. Она сказала: «Не спала по-другому».

Клэр передала через ЕКА и Нину Аркадьевну одно слово: «Merci». Это Тома мне перевёл. «Спасибо». Сказал, что во французском это слово короче, чем в русском, но значит то же самое.

Варя спросила, как француз. Я сказал: живой. Она сказала, что рада. Сказала, что приедет в Оренбург через неделю, когда отпросится с работы.

Что я понял

Комиссия, я должен кое-что исправить. Не в цифрах — в себе.

Двадцать лет я говорил: я фаталист, я знаю, чем всё кончится.

Это неправда. Я не знаю.

Позавчера ночью я написал «Тома умрёт». Я был уверен. Цифры были на моей стороне. Опыт был на моей стороне. Логика была на моей стороне. И я ошибся.

Фаталист не знает, кто умрёт и когда. Фаталист знает только, что когда-нибудь умрёт каждый. Это совсем другое. Это не прогноз. Это просто факт. Как то, что Земля круглая.

А всё остальное — кто, когда, почему, — этого не знает никто. Ни фаталист, ни оптимист, ни пессимист. Ни доктор Ахмеров с его тридцатью годами хирургии. Ни сам Тома, который знает медицину лучше нас всех.

Это знают только цифры. А цифры, как выяснилось, тоже не всё знают.

Дед бы сказал: «Ну наконец-то дошло». Дед вообще не любил, когда я слишком умничал.

Аптечка

И ещё. Для комиссии. Потому что это важно.

Антибиотики. Внутривенный курс — последний — израсходован наполовину. Тома говорит, что его нужно продолжать ещё неделю, — значит, израсходуем весь. Метронидазол — почти весь. Таблетки — второй курс израсходован.

После этого антибиотиков на станции не останется.

Совсем.

Кайто записал в таблицу: «Антибиотики: 0 (после завершения курса). Последствия: следующая инфекция — без лечения».

Цвет — красный.

Тома, когда увидел, сказал: «Значит, больше никому не болеть». Как будто это приказ. Дана сказала: «Принято». Как будто это возможно выполнить.

Сорок два дня. Пять человек. Все живы.

Пока.

Глава 12. «Электрон»

Запись 59. Сутки 44. 11:50 GMT

«Электрон» остановился.

Комиссия, я сорок с лишним дней писал в этом журнале, что «Электрон» всегда работает, когда мне плохо. Что он единственная машина на станции, которая меня понимает. Что мы с ним дуэт.

Видимо, он прочитал журнал. Через программу Кайто. И обиделся.

В 08:14 — сигнал. На пульте «Звена» загорелся красный транспарант: «БЖ. Отказ». БЖ — это блок жидкостной, сердце «Электрона». В нём циркулирует электролит — раствор щёлочи, гидроксида калия, в воде. Электролит гоняет насос: через электролизёр, где вода разлагается на водород и кислород, через газожидкостные сепараторы, где газы отделяются от жидкости, через теплообменник, где электролит охлаждается, и обратно.

Насос остановился.

Когда насос остановился, автоматика выключила электролизёр. Это правильно. Если электролит не циркулирует, электролизёр перегреется, газы перестанут отделяться, и водород смешается с кислородом. Водород с кислородом — это гремучая смесь. Это не метафора. Это школьная химия: поджечь — и бабах. Поэтому автоматика выключает всё при первых признаках неправильной циркуляции.

Хорошая автоматика. Я сам её хвалил.

Почему

Я снял кожух. Посмотрел на насос.

Насос маленький — размером с кулак. Центробежный. С магнитной муфтой: мотор снаружи, крыльчатка внутри, между ними — тонкая стенка, стакан. Мотор вращает магнит снаружи стакана, магнит через стенку тянет за собой магнит на крыльчатке, крыльчатка крутится в щёлочи. Мотор при этом никогда не касается щёлочи. Умная конструкция: никаких уплотнений на валу, которые могли бы протечь.

Мотор не крутился. Я попробовал провернуть его рукой — туго, со скрежетом. Подшипник. Подшипник в моторе заклинило. Видимо, износ. Насос работает непрерывно, круглые сутки. Его ресурс — тысячи часов. Он свой ресурс выработал.

Запасной насос был. Я его поставил в июне. Ещё до всего этого. Старый насос тогда начал шуметь, я его снял и поставил запасной. Следующий запасной должен был прилететь на грузовом корабле в октябре.

Грузовой корабль в октябре не прилетит.

Кислород

Пока «Электрон» стоит, мы дышим тем кислородом, который есть в воздухе станции. Его — около восьмидесяти килограммов. Мы впятером потребляем примерно четыре с половиной в сутки. Значит, если ничего не делать, кислорода в воздухе хватит дней на… не на восемнадцать. Потому что дышать можно не до нуля. Когда парциальное давление кислорода падает ниже определённого уровня, начинаются проблемы.

Объясню. Воздух на станции — смесь азота и кислорода, как на Земле. Нормальное давление — семьсот шестьдесят миллиметров, из них кислорода — примерно сто шестьдесят. Это называется парциальное давление кислорода. Организм реагирует не на процент кислорода, а именно на это парциальное давление. При ста сорока — ты не заметишь. При ста двадцати — как в горах на высоте двух километров, лёгкая одышка при нагрузке. При ста — как на четырёх километрах, головная боль, тяжело думать. При восьмидесяти — плохо всем. Ниже шестидесяти — теряют сознание.

Сейчас у нас — сто пятьдесят два. Если ничего не делать, через трое суток будет сто двадцать. Через неделю — сто.

Значит, кислород нужно добавлять. Откуда?

Баллоны в «Ядре» — девяносто пять килограммов. Шашки — шестьдесят штук. Ну и «Пеликан», но его не трогаем.

Если только баллоны — двадцать один день.

Если только шашки — двенадцать.

Вместе — тридцать три дня.

Значит, у нас тридцать три дня, чтобы починить «Электрон».

Кайто записал. Цвет — красный. Это первая красная строка в таблице, которая касается кислорода. В столбце «последствия» он написал одно слово. Потом стёр. Потом написал: «Чинить».

Баллоны или шашки

Дана спросила, с чего начинать — с баллонов или с шашек.

Хороший вопрос. Я подумал.

Шашки — опасны. Это мы обсуждали, когда делали опись. История с «Миром». Каждая шашка — маленький риск пожара. Шестьдесят шашек — шестьдесят маленьких рисков. Если начать с шашек, мы будем жечь их по пять в день, каждый день, двенадцать дней подряд.

Баллоны — безопасны. Открыл вентиль, кислород пошёл. Закрыл — перестал. Никакого огня.

Но баллоны — это ещё и азот. То есть нет, в баллонах чистый кислород. Но баллоны — это наш резерв на случай, если опять пробьёт модуль и понадобится быстро поднять давление. Шашками быстро давление не поднимешь — каждая даёт шестьсот литров за двадцать минут, это медленно.

— Значит, баллоны — на крайний случай, — сказала Дана.

— Баллоны — на крайний случай. Шашки — на каждый день. Если «Электрон» не заработает за двенадцать дней — переходим на баллоны.

— Двенадцать дней жечь шашки.

— Двенадцать дней жечь шашки.

— Ты сам говорил, что это опасно.

— Опасно, — согласился я. — Но не опаснее, чем остаться без резерва, если прилетит ещё один осколок.

Дана подумала. Пять секунд.

— Делаем, — сказала она. — Но каждый раз — с огнетушителем. И не меньше двух человек.

— Принято.

Запись 60. Сутки 45. 21:30 GMT

Первая шашка.

Комиссия, я поджигал шашки много раз. На тренировках в Звёздном. На МКС, когда «Электрон» ломался и нужно было пережить пару дней. Это обычная процедура. Ничего сложного.

Сегодня у меня дрожали руки.

Не сильно. Чуть-чуть. Я, наверное, рассказал историю про «Мир» слишком хорошо. Сам себя напугал.

Аппарат для шашек — это металлический цилиндр с крышкой, похожий на маленький самовар без трубы. В нём шашка горит изолированно: кислород выходит через фильтр, тепло отводится через стенки, огонь остаётся внутри. Шашку вставляешь, закрываешь крышку, нажимаешь на ударник. Ударник разбивает капсюль. Капсюль поджигает запал. Запал поджигает шашку. Шашка тлеет двадцать минут. Ровно, с тихим шипением.

Кайто держал огнетушитель. Он попросил сам. Сказал, что после пылесоса хочет повышения.

Дана — рядом, со вторым огнетушителем. Ананья — у люка, с кислородными масками. Это на случай дыма. Тома в «Жилом» — его пока лучше не трогать.

Я вставил шашку. Закрыл крышку. Посмотрел на всех.

Нажал на ударник.

Щелчок. Тишина. Секунда. Две.

Потом — тихое шипение. Как будто кто-то выпускает воздух из велосипедной шины. Аппарат начал нагреваться. Я положил руку на корпус — тёплый. Через минуту — горячий. Через три — нельзя держать.

Двадцать минут мы висели вокруг аппарата и смотрели на него, как на бомбу.

Ничего не произошло.

Шашка дотлела. Шипение стихло. Аппарат начал остывать.

Парциальное давление кислорода в «Звене» — плюс три миллиметра. По станции — плюс полмиллиметра: кислород расходится по модулям через вентиляцию.

Одна шашка — один человек — одни сутки.

Кайто убрал огнетушитель. Выдохнул. Сказал:

— Это было страшнее, чем выход в открытый космос.

— Ты не выходил в открытый космос.

— Я его видел по телеметрии. Это было страшно. Но это было страшнее.

Ещё четыре шашки сегодня. Потом пять — завтра. Потом пять — послезавтра. Пока не починим «Электрон».

Что чинить

Весь день думал, как чинить.

Проблема: мотор насоса заклинило. Подшипник.

Вариант первый: заменить подшипник. Нужен подшипник такого же размера. Я разобрал мотор — это заняло час, мотор маленький и собран на очень маленьких винтах, которые очень хотят улететь. Подшипник — шариковый, миниатюрный, внутренний диаметр — пять миллиметров, наружный — тринадцать. Такого у нас нет. Я перерыл все запасы. Подшипники есть — в вентиляторах, в приводах, в механизмах. Но не такого размера.

Вариант второй: починить этот подшипник. Разобрать, почистить, смазать. Я попробовал. Сепаратор — это кольцо, которое держит шарики, — треснул, два шарика выпали. Это не починишь.

Вариант третий: другой насос.

На станции насосов много. В американской системе регенерации воды. В системе терморегулирования — водяные насосы внутренних контуров. В «Пеликане». В «Союзе».

Но у каждого насоса свой размер, свой расход, своё давление и — главное — своя рабочая жидкость. Электролит «Электрона» — это щёлочь. Гидроксид калия в воде. Едкая штука. Она растворяет алюминий — с выделением водорода, между прочим. Она разъедает некоторые пластмассы и резины. Насос, через который течёт щёлочь, должен быть сделан из правильных материалов.

Тут, комиссия, мне понадобилась Ананья.

Ананья

Ананья — материаловед. Это значит, что она знает, из чего что сделано и что с чем дружит. Я раньше думал, что материаловедение — это скучно. Ну, какие-то сплавы, какие-то полимеры, какие-то кристаллические решётки. Я инженер, мне нужна деталь. Из чего она сделана — пусть думают технологи.

Сегодня я понял, что был неправ.

Я принёс Ананье список насосов со станции и спросил: какой из них переживёт щёлочь?

Она посмотрела на список. Потом попросила документацию на каждый. Потом два часа сидела, читала, листала, делала пометки в своём планшете.

Потом сказала:

— Ни один.

— Ни один?

— Ни один целиком. У американских насосов системы регенерации — алюминиевые корпуса. Щёлочь их съест за неделю. У насосов терморегулирования — тоже алюминий, плюс уплотнения из резины, которая в щёлочи набухает. У насоса «Союза» — корпус из нержавеющей стали, это хорошо, но крыльчатка — из алюминиевого сплава. Тоже плохо.

— Значит, всё плохо.

— Значит, нужно думать, — сказала Ананья. — Лео, у твоего насоса что сломалось? Мотор?

— Мотор.

— А сам насос? Корпус, крыльчатка, стакан?

— Целые.

— Из чего они?

— Нержавейка и фторопласт.

— Это хорошо. Они щёлочь выдерживают. Значит, тебе не нужен другой насос. Тебе нужен другой мотор.

Комиссия. Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Я почувствовал себя очень глупым. Опять.

Конечно. Конечно, мне не нужен другой насос. Мокрая часть насоса — та, что в щёлочи, — цела. Сломалась сухая часть — мотор, который крутит магнит снаружи стакана. Мотору всё равно, что качает насос. Он вообще не касается жидкости. Ему нужно только крутиться с правильной скоростью.

— Насос «Союза», — сказал я. — У него тоже магнитная муфта.

— Тоже?

— Тоже. Советская школа. Его проектировали в шестидесятых, но принцип тот же. Мотор снаружи, крыльчатка внутри, стенка между ними. Если взять мотор от насоса «Союза» и поставить его на мокрую часть насоса «Электрона»…

— Они совпадут?

— Нет, — сказал я. — Конечно, нет. Это же разные насосы, разных лет, разных конструкторских бюро. Не совпадут крепления, не совпадут размеры магнитов, не совпадёт напряжение.

— Но?

— Но, — сказал я, — это можно сделать так, чтобы совпали.

Ананья улыбнулась. Не так, как обычно улыбается, когда выигрывает у меня в шахматы. По-другому. Как будто мы вместе нашли решение задачи, которую оба не могли решить поодиночке.

— Кайто, — позвала она. — Нам нужен 3D-принтер.

Запись 61. Сутки 46. 22:15 GMT

Разобрал «Союз».

Ну, не весь. Комиссия, не пугайтесь. Только насос. Но ощущение — как будто разобрал весь.

Насосы системы терморегулирования «Союза» стоят в спускаемом аппарате, за панелью под креслами. Чтобы до них добраться, нужно снять ложементы. Все три. Включая мой.

Я снимал свой ложемент и думал, что неделю назад сидел в нём и прощался. Говорил себе: больше никогда не полечу. Это был сантимент. А сейчас я вынимаю его из кресла, чтобы добраться до насоса, без которого мы задохнёмся. Это уже не сантимент. Это логистика, как сказал бы Кайто.

Ложемент — твёрдый, лёгкий, из пенопласта и стеклоткани. Форма моей спины. Я положил его в мешок и отнёс в «Звено». Не знаю зачем. Просто не хотел оставлять его в разобранном корабле.

За панелью — блок насосов. Два насоса, основной и резервный. Резервный никогда не работал: на «Союзе» основной насос не отказывал ни разу за все мои полёты. Резервный — новый. Я снял его. Это заняло два часа. Восемь болтов, четыре трубки, два разъёма. Трубки — с теплоносителем. Теплоноситель — не щёлочь, а антифриз на основе гликоля. Безвредный. Ну, почти. Пить не надо. Шарики антифриза разлетались по СА, Кайто ловил их пылесосом.

Кайто, по-моему, уже любит этот пылесос. Он назвал его «Пылесос-сан». Я сказал ему, что это перебор. Он сказал, что в Японии вещам дают имена, если они долго тебе служат. Я подумал и сказал, что у нас тоже. У деда, например, был утюг по имени «Фёдор».

Мотор

Мотор насоса «Союза» — маленький, сантиметров семь в длину. Коллекторный, на двадцать семь вольт.

Двадцать семь вольт — это важно. Комиссия, у нас в Королёве, кажется, со времён Королёва все бортовые системы — на двадцать семь вольт. Шестьдесят лет одно и то же напряжение. Американцы смеются: мол, вы ничего не меняете. А я сейчас думаю: и хорошо, что не меняем. Потому что российская шина «Звена» — двадцать восемь вольт. Почти то же самое. Мотор «Союза» будет работать от питания «Электрона» без всяких переделок.

Вот что не совпадает.

Первое: вал. У мотора «Электрона» — вал диаметром четыре миллиметра. У мотора «Союза» — шесть.

Второе: магнит. Ведущий магнит — то кольцо, которое крутится снаружи стакана и тянет за собой крыльчатку, — у «Электрона» сидит на валу мотора. Его размер подогнан под размер стакана с точностью до долей миллиметра. Магнит от насоса «Союза» — другого размера. Он не подойдёт к стакану «Электрона».

Третье: крепление. Мотор «Электрона» крепится к корпусу насоса четырьмя винтами по кругу диаметром тридцать миллиметров. Мотор «Союза» — тремя винтами по кругу тридцать восемь.

Четвёртое: скорость. Мотор «Электрона» крутится примерно на четыре с половиной тысячи оборотов в минуту. Мотор «Союза» — на шесть тысяч.

Решение.

Магнит берём от «Электрона». Снимаем его со сломанного мотора и насаживаем на вал мотора «Союза». Вал толще — значит, нужна втулка. Нет. Наоборот: вал толще, отверстие в магните меньше. Значит, магнит не наденется. Значит, нужно… Я сидел и думал минут двадцать. Потом понял.

Нужна не втулка, а ступица. Переходник. Деталь, которая с одной стороны надевается на вал диаметром шесть миллиметров и закрепляется на нём, а с другой — имеет посадочное место для магнита. Магнит крепится к ступице так же, как раньше крепился к валу. А ступица — к валу мотора «Союза».

И ещё нужен фланец — переходник между мотором «Союза» с его тремя винтами и корпусом насоса с его четырьмя.

Две детали. Ступица и фланец.

Скорость — разберёмся потом.

Принтер

В «Ядре» стоит 3D-принтер. Маленький, размером с микроволновку. Печатает пластиковые детали. Обычно на нём печатают зажимы для кабелей, держатели для планшетов, крючки, на которые вешают вещи. Однажды Кайто напечатал на нём фигурку кота Ананьи по фотографии, и она поставила её у себя в каюте.

Принтер печатает из термостойкого пластика. Его выбирали специально, чтобы детали не размягчались, если окажутся рядом с чем-то тёплым. Плавится этот пластик при двухстах с лишним градусах. Размягчается — при ста двадцати.

Мотор насоса в работе греется. До шестидесяти, может, до семидесяти. Для пластика — нормально.

Кайто сел рисовать детали. Я мерил. Штангенциркулем — у меня в наборе инструментов есть штангенциркуль, механический, с нониусом. Никакой электроники, никаких батареек. Советский ещё. Его подарил мне дед, когда я поступил в Бауманку. Сказал: «Мерь дважды, режь один раз». Я с ним летаю во все полёты. Он весит сто сорок граммов, и за каждый грамм я когда-то спорил с отделом комплектации.

Сегодня я понял, что выиграл тот спор.

Я мерил, диктовал, Кайто рисовал. Диаметр вала — шесть ноль-ноль. Посадочный диаметр магнита — четыре ноль-ноль. Внешний диаметр магнита — двадцать два и шесть. Высота магнита — восемь и два. Межосевые расстояния, диаметры отверстий, толщины.

Ананья смотрела на чертежи Кайто и комментировала. Как материаловед.

— Здесь стенка слишком тонкая. Пластик при нагреве поползёт.

— Здесь нужно ребро жёсткости. Иначе ступица скрутится, когда мотор будет передавать момент.

— Печатать нужно вот так, а не так. Слои должны идти поперёк нагрузки, а не вдоль. Если вдоль — расслоится.

Кайто переделывал. Три раза. На четвёртый Ананья сказала: «Хорошо».

Принтер печатал ступицу два часа. Фланец — три. Комиссия, пять часов мы висели вокруг принтера и смотрели, как он слой за слоем выращивает две маленькие пластиковые детали. Это было как смотреть на костёр. Невозможно оторваться.

Тома попросил, чтобы его принесли посмотреть. Мы принесли. Он сказал, что это самое медитативное зрелище, которое он видел. Что в госпитале надо ставить такие принтеры в палаты, чтобы пациенты успокаивались.

Запись 62. Сутки 47. 19:00 GMT

«Электрон» работает.

Записываю, как собирали. Это было не очень красиво, но работает.

Щёлочь

Сначала — разборка насоса «Электрона». Мокрую часть трогать не надо — только отсоединить старый мотор от корпуса. Но чтобы снять мотор, нужно снять весь блок насоса с «Электрона», а для этого — отсоединить трубки с электролитом.

Электролит — щёлочь. Если капля попадёт на кожу — химический ожог. Если в глаз — можно ослепнуть. Поэтому — очки, перчатки, фартук. Кайто — с пылесосом, но пылесос для щёлочи не годится: щёлочь испортит пылесос. Поэтому Кайто — с впитывающими салфетками.

А Ананья — с лимонной кислотой.

Это её идея. Щёлочь нейтрализуется кислотой. В аптечке кислоты нет. А в контейнере с напитками есть растворимый лимонный напиток. В нём — лимонная кислота. Ананья развела три пакетика в маленьком количестве воды и пропитала этим раствором салфетки. Получились нейтрализующие салфетки. Если щёлочь попадёт куда-то — вытираешь лимонной салфеткой, и щёлочь становится безвредной солью.

Я спросил, откуда она это знает. Она сказала: «Первый курс, неорганическая химия, лабораторная работа номер три». Я сказал, что на первом курсе в Бауманке была лабораторная работа номер три про сопротивление материалов. Она сказала, что это объясняет многое.

Мы отсоединили трубки. Вышло несколько капель электролита. Они висели в воздухе — прозрачные, как вода, только мыльные на вид. Ананья ловила их лимонными салфетками. Одна капля успела прилипнуть к рукаву Кайто. Ананья вытерла. На рукаве осталось светлое пятно — краситель ткани обесцветился. Кайто сказал, что это теперь его боевая отметина. Как у Тома на лбу маркером.

Сборка

Сняли старый мотор. Сняли с его вала ведущий магнит — это было непросто, магнит сидел на клею. Я грел его паяльником, клей размягчился, магнит снялся. Дана стояла с огнетушителем.

Надели магнит на напечатанную ступицу. Приклеили — у меня есть эпоксидный клей в ремкомплекте. Ступицу надели на вал мотора «Союза». Закрепили стопорным винтом — Кайто предусмотрел в ступице отверстие под винт. Мотор с магнитом на ступице вставили во фланец. Фланец прикрутили к корпусу насоса. Три винта с одной стороны, четыре с другой.

Подключили трубки. Проверили на утечку — мыльным раствором. Пузыри не растут. Сухо.

Подключили питание.

Пуск

Я посмотрел на Ананью. Она кивнула. На Кайто. Он кивнул. На Дану. Она держала огнетушитель и тоже кивнула. Даже Тома кивнул — его опять принесли.

Включил.

Мотор загудел. Высоко, тонко, не так, как старый. Старый гудел баритоном, этот — тенором. Магнит закрутился. Через стенку стакана, сквозь щёлочь, потянул крыльчатку.

Я смотрел на датчик расхода. Ноль. Ноль. Ноль.

Потом — дёрнулось. Пятьдесят процентов от номинала. Восемьдесят. Сто. Сто двадцать. Сто тридцать.

Сто тридцать процентов. Мотор «Союза» крутится быстрее, расход больше номинального. Это может быть опасно: если расход слишком большой, давление в системе растёт, и что-нибудь может не выдержать.

У «Электрона» есть ручной регулятор расхода. Вентиль на выходе насоса. Им обычно не пользуются — расход регулируется автоматикой через скорость мотора. Но автоматика не знает, что мотор теперь другой. Поэтому — вручную.

Я прикрыл вентиль. Сто десять. Ещё. Сто. Ещё чуть-чуть. Девяносто восемь.

Достаточно.

Дальше — электролизёр. Это уже штатная процедура. Я запустил его через пульт «Звена». Ток пошёл. Вода начала разлагаться.

Самое важное — датчики чистоты газов. Если в кислородной линии появится водород, или в водородной — кислород, автоматика всё выключит. Это значит, что разделение работает плохо, и может образоваться гремучая смесь. Датчики показывали ноль. Ноль водорода в кислороде. Ноль кислорода в водороде.

Через пятнадцать минут на выходе «Электрона» — кислород. Чистый, девяносто девять и восемь процентов.

Тома сказал:

— Bravo.

Кайто сказал:

— Гамбаттэ, «Электрон»-сан.

Ананья ничего не сказала. Просто посмотрела на свой фланец, на свою ступицу — то есть на детали, которые она помогала проектировать, — и улыбнулась.

Дана опустила огнетушитель. Это у неё, видимо, высшая форма одобрения.

Но

Комиссия, есть одно «но». Оно всегда есть.

«Электрон» работает. Но не на полную мощность. Помните запись 50 — про теплоотвод? Мы потеряли одну панель радиатора. Теперь станция может отводить только двадцать четыре киловатта тепла. А «Электрон» на полной мощности — это полтора киловатта электричества, которые превращаются в тепло. Если включить его на полную, станция будет перегреваться.

Поэтому — семьдесят процентов. На семидесяти процентах «Электрон» даёт около трёх килограммов кислорода в сутки. Нам нужно четыре с половиной.

Дефицит — полтора килограмма в сутки.

Значит, шашки по-прежнему нужны. Не пять в день, а полторы-две. Или баллоны понемногу.

Кайто перекрасил строку «Кислород» из красного в оранжевый. «Последствия»: «Хватает. Почти».

Запись 63. Сутки 48. 10:30 GMT

Утренний пролёт. Варя.

Она теперь звонит каждое утро. Нина Аркадьевна набирает её номер, ставит телефон к микрофону. Пять минут, иногда восемь. Мы разговариваем. Ни о чём и обо всём.

Сегодня она сказала:

— Пап, я купила билет. В Оренбург. На следующую пятницу.

— Варя, это далеко.

— Тысяча восемьсот километров. Двое суток поездом. Я посмотрела.

— Зачем поездом? Есть самолёты.

— Самолёты сейчас летают плохо. Что-то со спутниковой навигацией, какие-то задержки, отмены. А поезда ходят по рельсам. Рельсам спутники не нужны.

Комиссия, мне понравилось, как она это сказала. «Рельсам спутники не нужны». Очень инженерно. Я подумал, что, может быть, моё в ней всё-таки что-то есть. Кроме упрямства.

— А работа?

— Я взяла отпуск. Две недели. Начальник сказал: «Ты к отцу на станцию?» Я сказала: «Почти». Он отпустил.

— Ты рассказала ему?

— Пап, — сказала Варя, — я всем рассказала. На работе все знают. Я говорю: «Мой папа сейчас на «Меридиане». Чинит космос насосом от «Союза»». Нина Аркадьевна мне вчера рассказала про насос.

— Нина Аркадьевна всё рассказывает.

— Нина Аркадьевна — лучшая, — сказала Варя.

— Согласен.

Горизонт.

Я перевёл остальным. Не всё — только про поезд и про «чинит космос насосом от «Союза»». Кайто сказал, что это лучшая фраза, которую он слышал на станции. Внёс её в таблицу. В отдельную вкладку. Она называется «Цитаты». Там уже, по его словам, сорок две записи. Половина — моих, четверть — Тома, остальное — от Нины Аркадьевны.

Запись 64. Сутки 49. 23:00 GMT

Итог недели.

«Электрон» — работает на семидесяти процентах, третьи сутки без сбоев. Мотор «Союза» гудит тенором. Я проверяю его каждые четыре часа: температуру, расход, звук. Пока всё в норме. Пластиковая ступица держит. Ананья сказала, что держать будет долго, если не перегреется. Я сказал, что, если перегреется, напечатаем новую. Кайто сказал, что уже напечатал две запасных. На всякий случай. Он тоже научился.

Шашки. Было шестьдесят. Сожгли пятнадцать — по пять в день, пока «Электрон» стоял. Осталось сорок пять. Теперь будем жечь по одной-две в день, чтобы покрыть дефицит.

Баллоны — не тронуты. Девяносто пять килограммов. Резерв.

Кайто посчитал. При текущем режиме — «Электрон» на семидесяти плюс полторы шашки в день — шашек хватит на тридцать дней. Потом переходим на баллоны — ещё шестьдесят. Итого — девяносто дней кислорода, если «Электрон» не сломается снова.

Если сломается — Кайто нарисовал ещё два варианта. Оба оранжевые.

«Союз»

Сегодня зашёл в «Союз». Без дела. Просто посмотреть.

От корабля мало что осталось. Еда и вода — вынесены в первую неделю. Баллоны — вынесены. Аптечка — вынесена. Ремкомплект — вынесен. Резервный насос — вынесен вчера. Ложементы сняты. Панели под креслами открыты. Кабели — перерезаны там, где мы тянули антенный кабель к радиостанции.

«Союз» превратился в склад запчастей. Как и говорил Петрович в первый день. Как я сам говорил, когда пошутил про туалет.

Холодильник «ЗИЛ», который пережил хозяев. Только хозяева пока живы, а холодильник — нет. Или почти нет. Его разбирают на органы, чтобы хозяева пожили ещё.

Я подумал: это, наверное, самое достойное, что может сделать старая машина. Отдать себя по частям, чтобы жили другие.

Это мрачная мысль. Я знаю. Я фаталист. Мне можно.

Дана

И ещё. Чтобы не заканчивать на мрачном.

У Даны кончился кофе.

Это случилось позавчера. Кайто в таблице на десятые сутки давал кофе тридцать один день. Дана перешла на полчашки и растянула ещё на неделю. Позавчера — последняя полчашки.

Дана держится. Не жалуется. Командиры не жалуются. Но со вчерашнего дня она говорит «принято» на полсекунды медленнее, чем обычно. Я заметил. Кайто заметил. Тома, который даже не видит её большую часть дня, по голосу через внутреннюю связь, — тоже заметил.

Вчера вечером Тома, лёжа на носилках, сказал ей: «Дана, кофеин — это наркотик. Ты сейчас проходишь детоксикацию. Это займёт десять дней. Потом станет лучше».

Дана сказала: «Принято».

На полсекунды медленнее.

А сегодня Тома впервые сам, без помощи, доплыл до «Фонаря». Медленно, держась за поручни, отдыхая через каждые два метра. Мы все висели рядом, готовые поймать. Не понадобилось. Он добрался, устроился в куполе, посмотрел вниз и сказал:

— Я сорок пять дней лежал на спине и смотрел в потолок. Потолок «Жилого» я теперь знаю лучше, чем лицо жены. А тут — Земля.

Под нами была Франция. Он не знал этого. Это было случайно. Кайто потом проверил по навигации. Тома смотрел на Францию и не знал, что это Франция.

Я ему не сказал. Пусть просто смотрит.

Глава 13. Торможение

Запись 65. Сутки 50. 09:20 GMT

Солнце.

Комиссия, я сорок девять дней писал про обломки, про утечки, про насосы и шашки. Ни разу не написал про Солнце. А зря. Солнце — главный игрок на орбите. Обломки — это просто мелкие хулиганы во дворе. Солнце — это погода.

Сегодня в 06:40 Нина Аркадьевна на первом пролёте сказала:

— Лёня, по новостям передают — на Солнце сильная вспышка. Какой-то там класс, буква с цифрой, я не запомнила. Говорят, будут сбои связи и сияния. Вам там как?

Я посмотрел на дозиметр в «Звене». Обычно он показывает фон — несколько десятых микрогрея в час. Космическая радиация, к которой мы привыкли, которую не замечаем. Как шум в приёмнике.

Дозиметр показывал в пятнадцать раз больше обычного. И цифра росла.

— Нам там, Нина Аркадьевна, — сказал я, — как в рентгеновском кабинете. Только без свинцового фартука.

Что такое вспышка

Объясняю для комиссии.

Солнце иногда взрывается. Не целиком — участками. В каком-нибудь месте на поверхности магнитные поля перекручиваются, как резинка, которую слишком долго закручивали, — и в какой-то момент лопаются. Энергия, которая в них была, выбрасывается наружу. Это вспышка.

Вспышка выбрасывает три вещи.

Первое — свет. Рентген и ультрафиолет. Он долетает до Земли за восемь минут. Он разогревает верхнюю атмосферу и мешает радиосвязи.

Второе — частицы. Протоны, разогнанные почти до скорости света. Они долетают за десятки минут, за час. Для нас это главная опасность сразу после вспышки: они проходят сквозь стенки станции и сквозь нас. Это радиация.

Третье — облако плазмы. Огромный пузырь солнечного вещества, выброшенный в космос. Он летит медленнее — сутки, двое, трое. Когда долетает до Земли, бьёт по её магнитному полю. Магнитное поле трясётся. Это называется магнитная буря.

Сейчас до нас долетели частицы. Через сутки-двое долетит облако.

Укрытие

На МКС для таких случаев было правило: экипаж прячется в самых защищённых местах станции. Обычно — в российском сегменте, в спальных каютах «Звезды», где стенки толще и вокруг больше оборудования. Чем больше вещества между тобой и космосом, тем больше частиц оно задержит.

Лучше всего защищает вода. В воде много водорода, а водород хорошо тормозит протоны. Поэтому на МКС делали «водяные стены»: обкладывали каюты мешками и контейнерами с водой.

У нас — «Звено». Самый толстостенный модуль, потому что российский. И у нас есть вода. Шестьсот килограммов в баках и контейнерах — теперь уже меньше, около пятисот двадцати.

Тома — дозиметрист. Это его работа на станции, помимо медицины. Он ещё слабый, но голова работает. Он сказал: «Делаем как на МКС». И руководил.

Мы перетащили в «Звено» все контейнеры с водой, которые смогли. Двенадцать штук по двадцать с лишним килограммов. Обложили ими спальный отсек «Звена» — небольшую выгородку у кормовой переборки, где обычно сплю я. Получился такой иглу из контейнеров. Внутри — места на троих, если плотно. На пятерых — если очень плотно и если все друг другу нравятся.

Тома сказал, что мы друг другу нравимся. Я согласился. Дана сказала «принято». Кайто спросил, как долго надо сидеть. Тома сказал: пока поток частиц не спадёт. Несколько часов. Может, сутки.

Мы сели.

Комиссия, представьте себе. Пять человек, свёрнутых в клубок в выгородке размером с большой шкаф, обложенной контейнерами с водой. Колени в чужие спины. Чужие локти в твоих рёбрах. Тома — посередине, потому что он после болезни и ему нужно больше защиты. Дана — у выхода, потому что командир. Я — в углу, потому что это мой угол.

Через час Кайто сказал: «Это как в токийском метро в час пик».

Через два часа Ананья уснула у меня на плече.

Через три часа Тома сказал, что если кто-нибудь ещё раз пошевелится, он объявит карантин.

Цифры

Тома каждый час проверял дозиметры. Они у нас у всех на одежде — маленькие, как значки. Плюс стационарный дозиметр в «Звене» и переносной у Тома в руках.

Пик потока частиц был около одиннадцати утра. Снаружи нашего иглу, в «Звене», дозиметр показывал в сорок раз больше нормального фона. Внутри иглу — в восемь раз. Вода работает.

Тома посчитал дозу. За весь день каждый из нас получит примерно пятнадцать миллизивертов сверх обычного. Это… Тома подумал, как перевести на человеческий.

— Это как полторы компьютерные томографии, — сказал он. — Или как год жизни в очень радиоактивном месте на Земле. Не опасно сразу. Чуть-чуть увеличивает риск рака через двадцать лет.

— Через двадцать лет, — сказал я. — Это хорошая новость.

— Почему?

— Потому что это значит, что через двадцать лет мы будем живы, чтобы заболеть.

Тома засмеялся. Кайто — нет. Кайто сказал, что я единственный человек, который может пошутить про рак так, чтобы это прозвучало как комплимент.

К вечеру поток спал. Мы вылезли из иглу. У всех затекли руки и ноги. Тома сказал, что это первое в истории медицины коллективное отлежание конечностей в невесомости.

Запись 66. Сутки 51. 23:40 GMT

«Воздух» сломался.

Ночью. Около трёх. Я проснулся от тишины. Комиссия, на станции нельзя проснуться от шума: шумно всегда. Вентиляторы, насосы, компрессоры. Но можно проснуться от тишины — когда какой-то привычный звук пропадает. Ухо замечает.

Пропал звук «Воздуха». Ровное шипение клапанов, которые переключают воздушные потоки между слоями цеолита. Я слышу его три с половиной месяца. Не замечаю. И вдруг — нет.

Посмотрел на пульт. «Воздух» — красный. Контроллер не отвечает.

Контроллер — это маленький компьютер, который управляет «Воздухом». Когда какой слой цеолита насыщен, когда его продувать на вакуум, когда переключать клапаны, сколько времени греть. Без контроллера «Воздух» не работает.

Я перезагрузил контроллер. Он начал загружаться — и на середине зависнул. Перезагрузил ещё раз. Опять завис. На том же месте.

Комиссия, вот здесь я должен объяснить кое-что про вчерашние частицы.

Когда протон высокой энергии пролетает сквозь микросхему, он может оставить в ней след. Изменить один бит в памяти. Ноль на единицу или единицу на ноль. Это называется одиночный сбой. Обычно это не страшно: в памяти есть проверка, она находит ошибку и исправляет. Но иногда протон попадает в место, где проверки нет. Например, в память, где хранится программа. Тогда программа становится немного другой. Неправильной. Компьютер её загружает и спотыкается на испорченном месте.

Вчера через «Звено» пролетели миллиарды протонов. Один из них, видимо, попал в память контроллера «Воздуха». В программу. В одно-единственное место.

Одна частица. Один бит. Один неправильный ноль среди миллионов правильных.

И «Воздух» стоит.

Углекислый газ

Сразу — арифметика. Пятеро выдыхают пять килограммов углекислого газа в сутки. «Воздух» его не убирает. Значит, он копится.

Есть второй прибор, американский. В «Ядре». Делает то же самое, что «Воздух». Но — комиссия, тут я должен признаться — он выключен. Выключен с тридцать пятых суток.

Когда мы потеряли панель радиатора в аммиачной истории, нам пришлось урезать тепло. Американская система удаления углекислого газа потребляет на полкиловатта больше «Воздуха» — у неё другой принцип нагрева цеолита. Полкиловатта — это полкиловатта тепла, которые станция не может сбросить. Мы с Даной решили выключить американскую систему и оставить «Воздух» одного. Одного «Воздуха» на пятерых хватало.

Хватало.

Включить американскую систему можно. Но не сразу. Она две недели стояла выключенной. Её цеолит за это время набрал влагу из воздуха — он ведь поглощает не только углекислый газ, но и воду. Прежде чем он сможет работать, его надо прогреть и продуть на вакуум. Это сутки. Может, больше.

Сутки без удаления углекислого газа.

Концентрация сейчас — полпроцента. Нормально. Через шесть часов будет около одного процента. Начнёт болеть голова. Через двенадцать — полтора. Через сутки — два с половиной. Тошнота, одышка, плохо соображаешь.

Значит — патроны с гидроксидом лития. Резерв.

Патроны

Помните опись? Двадцать восемь человеко-суток. Это сколько у нас патронов. Большая часть — в «Пеликане», для полёта домой. Меньшая — в «Ядре», в аварийном запасе.

Каждый патрон — это картридж размером с большую банку консервов. Внутри — гранулы гидроксида лития. Вставляешь картридж в вентилятор, вентилятор прогоняет через него воздух, углекислый газ связывается с гидроксидом лития и остаётся в патроне. Через некоторое время патрон насыщается и его нужно менять.

Мы взяли патроны из «Ядра». Вставили в два вентилятора — один в «Звено», один в «Жилой». Включили.

Дана спросила, сколько патронов уйдёт.

Я посчитал. Если американская система выйдет на режим через сутки, а «Воздух» мы за это время не починим, — пять человек на сутки. Пять человеко-суток. Если дольше — больше.

— Двадцать восемь минус пять — двадцать три, — сказал Кайто.

— Если повезёт, — сказал я.

Ночь

Всю ночь я сидел с контроллером «Воздуха».

Программу нужно было перезаписать. Взять правильную копию и загрузить её заново, поверх испорченной. Правильная копия есть — на российском ноутбуке в «Звене», в архиве программного обеспечения. Но процедура перезаписи — это не кнопка «обновить». Это двадцать шагов. Специальный кабель, специальный режим контроллера, специальная программа на ноутбуке, которая говорит с контроллером на его языке.

Процедуру я не знал. Я знал, что она существует. Я видел, как её делали на МКС по командам из Королёва. Сам не делал никогда.

Документация — на ноутбуке. Три документа, в сумме двести страниц. Я нашёл нужный раздел к четырём утра. Прочитал к пяти. Начал делать к шести.

На шаге одиннадцатом — ошибка. Контроллер не входит в режим загрузки.

Перечитал. Переделал. Опять ошибка.

В 07:50 — пролёт над Оренбургом. Я вышел на связь.

— Нина Аркадьевна, мне нужен Петрович. Или кто-нибудь, кто знает контроллер «Воздуха».

— Поняла, Лёня. Через полтора часа.

Через полтора часа на связи был не Петрович. Был молодой голос. Женский. Нина Аркадьевна сказала: «Это Оля, она из ЦУПа, Петрович прислал».

Оля приехала к Нине Аркадьевне? Нет. Оля была на телефоне. Нина Аркадьевна держала трубку у микрофона, как с Варей.

— Леонид Максимович, это Ольга Ткаченко, группа систем жизнеобеспечения. У вас шаг одиннадцать?

— Шаг одиннадцать.

— На шаге одиннадцать в документации ошибка. Её исправили в прошлом году, но на борт исправленную версию не загрузили. Там нужно не просто переключить режим, а перед этим зажать кнопку сброса на пять секунд и только потом подавать команду. В документации написано «одновременно». Нужно «последовательно».

Комиссия.

Двести страниц документации. И ошибка в одном слове. «Одновременно» вместо «последовательно».

— Понял, — сказал я. — Спасибо, Оля.

— Пожалуйста. Удачи, Леонид Максимович. У нас тут все за вас…

Горизонт.

Я сделал шаг одиннадцать последовательно. Контроллер вошёл в режим загрузки.

В 13:40 — контроллер «Воздуха» загрузился с новой программой. «Воздух» зашипел клапанами.

Тридцать четыре часа. С трёх ночи вчера до часу дня сегодня. Восемь человеко-суток патронов.

Кайто записал: «Гидроксид лития: 20 человеко-суток». Цвет — оранжевый. Последствия: «Оля из ЦУПа спасла 3 человеко-суток. Одно слово».

Американскую систему мы тоже прогрели. Она вышла на режим к вечеру. Теперь работают обе. Тепло — на пределе, двадцать три и восемь из двадцати четырёх. Но если одна снова откажет — вторая сразу подхватит.

Дана сказала: «Больше никогда не выключаем резерв».

Я сказал: «Принято».

Запись 67. Сутки 52. 02:15 GMT

Сияние.

Комиссия, пишу из «Фонаря». Не спится. И не хочется спать. Хочется смотреть.

Облако плазмы от вспышки долетело до Земли вчера вечером. Нина Аркадьевна на вечернем пролёте сказала, что в Оренбурге видно сияние. Над Оренбургом. На пятьдесят втором градусе. Она сказала, что за семьдесят один год ни разу не видела сияния над Оренбургом. Что весь город высыпал на улицы. Что Тимур снимает на телефон.

А мы видим его сверху.

Объясню, как это выглядит. На Земле сияние — это свет на небе. Зелёные полосы, занавеси, иногда красные. Высоко над головой.

Отсюда — оно внизу. Под нами. И рядом.

Сейчас мы идём над южной частью Индийского океана, к Антарктиде. Наша орбита доходит до пятьдесят второго градуса южной широты — на юге это почти край льдов. Под нами — темнота океана. А на горизонте, на юге, — зелёное.

Зелёное, как светящаяся краска. Не одна полоса — много. Они идут волнами, складками, как занавес, который колышет ветер. Они движутся. Медленно, но заметно. Переливаются, расходятся, сходятся. Нижний край каждой полосы — ярко-зелёный, чёткий. Верх — размытый, переходит в красноватое.

А красное — на нашей высоте.

Комиссия, я знаю физику этого. Зелёный свет — это атомы кислорода, которых бьют частицы из солнечного ветра. Атомы возбуждаются и светятся. На высоте сто-двести километров кислород светится зелёным. Выше — двести, триста, четыреста — кислорода меньше, и светится он красным, другим переходом. Мы на четырёхстах восемнадцати. Красный край сияния — на нашей высоте.

Мы в сиянии. Или рядом с ним. Красная дымка слева от станции, внизу, впереди. Как будто мы летим сквозь стакан с разведённым вином.

Я разбудил всех. Даже Тома. Он сам доплыл до «Фонаря», медленно, по поручням. Впятером не поместились — Кайто и Ананья висели в узле и смотрели через люк.

Никто ничего не говорил. Минут десять.

Потом Ананья сказала:

— Это самое красивое, что я видела в жизни.

Тома сказал:

— Моим девочкам понравилось бы.

Кайто сказал:

— Я запишу. В таблицу. В «Цитаты».

Дана ничего не сказала. Но я видел её лицо в зелёном свете. Она плакала. Тихо, без звука. Слёзы собирались у глаз и висели там, маленькими шариками, светящимися зелёным.

Я подумал: красиво. Как всё, что может тебя убить.

Потому что это — тоже Солнце. То же самое облако плазмы, которое бьёт по магнитному полю Земли. Которое разогревает атмосферу. Которое сейчас, в этот самый момент, пока мы смотрим на красоту, делает нечто очень плохое с нашей орбитой.

Но об этом — завтра. Сегодня — смотрим.

Запись 68. Сутки 53. 14:00 GMT

Мы падаем.

Ну, не падаем. Опускаемся. Быстрее, чем должны.

Объясняю.

Станция на орбите постоянно немного тормозится. На высоте четырёхсот километров есть атмосфера — очень, очень разреженная, в миллиард раз реже, чем у земли. Но станция летит со скоростью почти восемь километров в секунду и врезается в эту разреженную атмосферу каждую секунду. Каждый удар — это крошечное торможение. Миллиарды ударов в секунду — заметное торможение. Обычно станция теряет около ста метров высоты в сутки. Это немного. Раз в несколько месяцев её поднимают, и всё.

Магнитная буря разогревает верхнюю атмосферу. Нагретый газ расширяется. Атмосфера разбухает, как тесто в тёплом месте. На высоте четырёхсот километров, где раньше было очень мало газа, теперь его в пять, в десять раз больше. Торможение — в пять, в десять раз сильнее.

Я смотрел на навигацию каждые несколько часов. Вчера утром — четыреста семнадцать и девять. Вчера вечером — четыреста шестнадцать и семь. Сегодня утром — четыреста четырнадцать и восемь. Сейчас — четыреста тринадцать и шесть.

Четыре с лишним километра за сутки. В сорок раз быстрее, чем обычно.

В 2022 году была такая история. Одна из больших компаний запустила партию из сорока девяти спутников интернета. Их вывели на очень низкую орбиту — двести десять километров, — чтобы потом поднять своими двигателями. Через день случилась магнитная буря. Не очень сильная. Атмосфера разбухла. Спутники затормозились так сильно, что не смогли подняться. Тридцать восемь из сорока девяти сгорели.

Нас это не грозит. Мы выше. Нам до двухсот десяти — две сотни километров. Даже если бы буря длилась неделю с такой силой — мы опустились бы километров на двадцать-тридцать. Неприятно, но не смертельно.

Но есть второе.

Обломки тоже падают

Кайто пришёл ко мне утром с ноутбуком. Лицо у него было такое, будто он увидел баг в коде, который писал три года.

— Лео. Каталог сломался.

— Как сломался?

— Прогнозы не сходятся. Я вчера посчитал сближения на сутки вперёд, а сегодня наблюдал объекты в утреннем окне — и они не там, где должны быть. Все. Все отстают. На километры. На десятки километров.

Конечно. Конечно, отстают.

Обломки тоже тормозятся атмосферой. Вместе с нами. Только каждый по-своему: лёгкие плоские сильнее, тяжёлые компактные слабее. Программа Кайто предсказывает их движение по законам Кеплера плюс обычное торможение. Обычное. А сейчас торможение необычное — в пять-десять раз сильнее, и для каждого обломка своё. Программа этого не знает. Прогнозы врут.

— Можно поправить? — спросил я.

— Можно, — сказал Кайто. — Нужно для каждого объекта заново оценить, насколько сильно он тормозится. По новым наблюдениям. Это займёт дня два-три. Пока не оценим — неопределённость огромная. Все жёлтые. Половина — почти красные.

— Сколько объектов?

— Девяносто четыре.

Девяносто четыре объекта, и все жёлтые.

И ещё. Обломки, которые раньше болтались на эллипсах между пятьюстами пятьюдесятью и четырьмястами, теперь будут опускаться быстрее. Каждый проход через нижнюю точку — сильнее торможение — ниже верхняя точка — быстрее спускаются. Это значит, что на ближайшие недели поток через нашу высоту вырастет. Всё, что висело выше, теперь посыплется вниз через нас. Как снег с крыши, когда пригреет.

Хорошая новость: то, что ниже нас, будет быстрее сгорать. Атмосфера чистит нижние орбиты.

Плохая новость: мы не ниже.

Решение

Собрались все. Описал ситуацию.

Мы опускаемся на три-четыре километра в сутки. Буря, по словам Нины Аркадьевны, которая слушает новости, продлится ещё день-два. Если ничего не делать — опустимся до четырёхсот пяти, четырёхсот восьми. Это само по себе не страшно. Но на более низкой орбите и после бури торможение будет больше. Станцию придётся поднимать. Вопрос — когда и насколько.

Тут Кайто сказал интересную вещь.

— Лео, а может, не надо поднимать?

— Почему?

— Ты же сам сказал. Атмосфера чистит нижние орбиты. Обломки, у которых нижняя точка ниже нашей, — сгорают быстрее. Если мы будем ниже, то через нас будет проходить меньше обломков. Только те, у кого нижняя точка ещё ниже. А таких меньше.

Я подумал. Это было… правильно. Наполовину.

— Правильно, — сказал я. — Чем ниже, тем меньше поток. Но чем ниже — тем сильнее торможение у нас самих. Значит, тем чаще надо поднимать станцию. Значит, тем больше топлива.

— Значит, есть оптимум, — сказал Кайто.

— Значит, есть оптимум.

Комиссия, следующие четыре часа мы с Кайто искали оптимум. Это была лучшая задача за всю экспедицию. Честно.

С одной стороны — поток обломков. Кайто по каталогу оценил, как он зависит от высоты: на каждые десять километров ниже — примерно на восемь процентов меньше объектов, проходящих через орбиту. С другой — расход топлива на поддержание высоты. Я посчитал по модели атмосферы: на каждые десять километров ниже — примерно на тридцать процентов больше торможения при текущей солнечной активности. С третьей — запас топлива. Сейчас, после всех уклонений, в баках «Звена» — шестьсот девяносто килограммов.

Ананья пришла посмотреть, что мы считаем. Посмотрела. Сказала: «Вы пытаетесь минимизировать риск с ограничением по ресурсу. Это задача оптимизации с ограничениями. Нужны множители Лагранжа». Я сказал: «Лаплас, Лагранж, Гаусс — у нас тут уже вся французская и немецкая математика восемнадцатого века». Тома из «Жилого» сказал: «Лагранж — итальянец, родился в Турине. Но работал во Франции, так что засчитываем».

Оптимум получился четыреста шестнадцать-семнадцать. Чуть ниже, чем было до бури. Не намного. Но если подниматься до четырёхсот двадцати — уйдёт лишнее топливо на последние три километра, а поток будет чуть больше. Если не подниматься совсем — через месяц мы опустимся до трёхсот девяноста, и поднимать придётся больше, а это дороже.

Дана выслушала. Посмотрела на графики. На таблицу. На нас с Кайто.

— Вы два дня считали?

— Четыре часа.

— Выглядит как два дня.

— Это комплимент?

— Это констатация, — сказала Дана. — Поднимаем до четырёхсот семнадцати. Когда буря кончится.

Запись 69. Сутки 55. 20:30 GMT

Подняли.

Буря кончилась вчера. Последние сутки станция опускалась уже медленнее — по километру. Минимум — четыреста девять и две. Сегодня утром.

Подъём — это два включения двигателей. Объясню, почему два. Если просто включить двигатели вперёд, станция разгонится, и её орбита вытянется: в той точке, где включали, высота останется прежней, а на противоположной стороне орбиты поднимется. Получится эллипс. Чтобы снова сделать круг, нужно через половину витка, в верхней точке эллипса, включить двигатели ещё раз. Тогда нижняя точка поднимется до верхней. Круг. Новая высота.

Этот манёвр называется гомановским переходом. По имени немецкого инженера Вальтера Гомана, который придумал его в 1925 году, задолго до первого спутника. Опять немец. Тома сказал, что, если мы продолжим в том же духе, ему придётся выучить немецкий.

Чтобы подняться на восемь километров, нужно изменить скорость примерно на четыре с половиной метра в секунду. По два с четвертью на каждое включение. Включаем основные двигатели «Звена» — не маленькие, которыми уклонялись, а большие. Каждый — около трёх тысяч ньютонов. Вдвоём — около шести тысяч. Сто пятнадцать тонн станции, два с четвертью метра в секунду — сорок три секунды на включение.

Топливо — сто восемьдесят килограммов на оба включения.

В 09:12 — первое включение. Дана развернула станцию «Звеном» назад, против хода. Я нажал. Станция вздрогнула — заметнее, чем при уклонении. Большие двигатели — большой толчок. Вещи поплыли к корме. Тома, который на этот раз заранее пристегнулся, сказал, что его ещё никогда в жизни не толкали сорок три секунды подряд.

В 09:58 — второе. Через половину витка, на другой стороне Земли. Опять вздрогнуло.

Навигация показала: четыреста шестнадцать и девять. Почти семнадцать. Почти.

Дана сказала: «Почти». Я сказал: «Почти». Это уже наша традиция.

Топливо

А теперь — цифры, которые я хочу, чтобы комиссия запомнила.

Топливо в баках «Звена». В начале экспедиции, до всего этого, — около тысячи ста килограммов. Это на полгода поддержания высоты станции плюс запас.

На тридцатые сутки, когда мы начали уклоняться, было семьсот шестьдесят. Остальное ушло на регулярные подъёмы ещё до кризиса. Шесть уклонений за три недели. Каждое — десять-пятнадцать килограммов.

Перед бурей — шестьсот девяносто.

Сейчас, после подъёма, — пятьсот десять. Если добавить два уклонения, которые нам, судя по каталогу Кайто, понадобятся на этой неделе, пока он пересчитывает всё после бури, — будет около четырёхсот восьмидесяти.

Четыреста восемьдесят килограммов. Из них горючего — гептила — около ста семидесяти. Окислителя — амила — около трёхсот десяти.

Это наше единственное движение. Всё, что может сдвинуть станцию — от обломков, от торможения, от чего угодно, — это вот эти четыреста восемьдесят килограммов в баках «Звена». Больше топлива на станцию никто не привезёт.

Если тратить только на поддержание высоты, при нынешней солнечной активности — хватит месяцев на пять-шесть. С уклонениями — на три-четыре. С ещё одной такой бурей — на два.

Комиссия, запомните это число. Четыреста восемьдесят. Мне кажется, оно ещё понадобится.

Запись 70. Сутки 55. 23:50 GMT

Не сплю. Записываю разговор. Он, по-моему, важный.

Вечером, после ужина, Ананья позвала меня в «Звено». Не в «Жилой», где все. В «Звено», где никого.

— Лео, — сказала она. — Я хочу кое-что спросить. Но сначала скажи мне честно. Сколько нам ждать спасения?

Я подумал.

По новостям Нины Аркадьевны: пуски по-прежнему запрещены. Ни у нас, ни у американцев, ни у кого. Второй «Пеликан» стоит на мысе Канаверал. Хьюстон через техасского радиолюбителя передаёт одно и то же: «Пуск — по решению правительства. Сроки не определены». Петрович говорит: «МС-35 весной. Если разрешат».

Весна — это через четыре-пять месяцев. Еды у нас — до сто шестнадцатых суток по полной норме, до сто сорок пятых по урезанной. Сейчас пятьдесят пятые.

— Честно? — сказал я. — Не знаю. Может, через месяц. Может, никогда.

— А если никогда?

— Тогда мы будем здесь, пока не кончится еда. Или пока что-нибудь не сломается так, что не починишь. Или пока не прилетит большой обломок.

— А потом?

— А потом комиссия будет читать этот журнал.

Ананья кивнула. Без удивления. Видно было, что она сама уже всё это посчитала.

— Тогда я спрошу, — сказала она. — У «Пеликана» какая проблема?

— Мало горючего. Монометилгидразина. Его утекло две трети.

— А у «Звена» в баках что?

— Гептил. Несимметричный диметилгидразин. И амил. Окислитель.

— Лео, — сказала Ананья, — монометилгидразин и несимметричный диметилгидразин — это родственники. Это одна и та же молекула гидразина, просто к ней прицеплено разное количество метильных групп. Одна или две. Они оба воспламеняются при контакте с азотным тетроксидом. Они оба жидкие при комнатной температуре. Их даже смешивают иногда, специально, для ракет.

Я молчал.

— Я химик по первому образованию, — сказала Ананья. — Материаловедом стала потом. Я это знаю с третьего курса.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать: в баках «Звена» есть горючее. В баках «Пеликана» его не хватает. Нельзя ли перелить?

Комиссия.

Я сидел в «Звене» и смотрел на неё. И думал: пятьдесят пять дней. Пятьдесят пять дней я чинил «Электрон», «Воздух», аммиак, утечки, антенны. Я считал кислород, воду, еду, азот. Я считал орбиты обломков. Я думал о чём угодно.

И ни разу не подумал о том, чтобы перелить топливо из станции в «Пеликан».

Потому что это безумие. Потому что так не делают. Потому что у «Пеликана» и «Звена» нет общих топливных магистралей, нет совместимых разъёмов, нет процедур, нет документации. Потому что у «Пеликана» двигатели рассчитаны на монометилгидразин, а не на гептил, и никто не знает, как они будут работать на смеси. Потому что перелив ядовитого самовоспламеняющегося топлива между двумя кораблями, которые для этого не предназначены, на высоте четырёхсот километров, без Земли, — это безумие.

— Это безумие, — сказал я.

— Ты же любишь безумные идеи, — сказала Ананья. — Которые могут сработать. Антенна от «Союза». Насос из шлюза. Мотор от «Союза» на «Электрон».

— Это были маленькие безумные идеи.

— А это — большая.

Я помолчал.

— Чтобы понять, можно ли это сделать, — сказал я, — нужно знать о «Пеликане» всё. Не то, что показывает телеметрия. Всё. Где у него заправочные клапаны, как они устроены, в каком они состоянии. Что ещё могло повредиться за эти пятьдесят пять дней, о чём мы не знаем. Мы смотрели на «Пеликан» только изнутри и через телеметрию. Снаружи — ни разу. Как следует — ни разу.

— Значит, надо посмотреть снаружи.

— Значит, надо посмотреть.

Она кивнула.

— Тогда завтра расскажем Дане.

— Завтра расскажем Дане.

Она уплыла. Потом вернулась. Повисела у люка. Сказала:

— Лео. Я давно об этом думала. С тех пор, как мы достали мои материалы из «Лабы». Я боялась сказать. Боялась, что ты скажешь «безумие» и всё.

— Я и сказал «безумие».

— Ты сказал «безумие» и не сказал «всё», — сказала Ананья. — Это разные вещи.

И уплыла окончательно.

Комиссия, я сижу в «Звене», смотрю на пульт двигательной установки. Четыреста восемьдесят килограммов. Сто семьдесят — гептил.

Дед бы сказал: «Лёнька, пока не попробуешь — не узнаешь». Это не очень оригинально. Это говорят все деды. Но мой говорил это особенно убедительно. Обычно перед тем, как начать что-нибудь чинить, что я ему запрещал трогать.

Глава 14. «Пеликан»

Запись 71. Сутки 56. 11:30 GMT

Рассказали Дане.

Комиссия, я ожидал, что она скажет «безумие». Как я. Она не сказала. Она выслушала Ананью, потом меня, потом опять Ананью. Задала семь вопросов. Я считал. Семь — это много для Даны. Обычно она задаёт два: «Сколько?» и «Когда?».

Вопросы были такие.

Первый: какая разница между монометилгидразином и гептилом для двигателя? Ананья объяснила: молекулы похожи, но плотность разная, теплота сгорания немного разная, оптимальное соотношение с окислителем — разное. Двигатель, настроенный на одно, будет работать на другом хуже. Насколько хуже — надо считать.

Второй: может ли двигатель на этом взорваться? Ананья сказала: может. Я сказал: может. Мы сказали это одновременно, и Дана посмотрела на нас, как на двух учеников, которые списали друг у друга.

Третий: как переливать? Я сказал: не знаю. Нужно смотреть снаружи. Где у «Пеликана» заправочные клапаны, в каком они состоянии, как до них добраться.

Четвёртый: сколько нужно горючего? Я посчитал при ней на бумаге. Чтобы поднять запас характеристической скорости «Пеликана» с восьмидесяти пяти до ста десяти метров в секунду, с запасом, нужно добавить… ну, с учётом того, что гептил хуже, — около ста двадцати килограммов. А в «Звене» гептила — сто семьдесят.

Пятый: а что останется станции? Пятьдесят килограммов гептила плюс весь амил, который без гептила бесполезен. На поддержание высоты — недели на три. Потом станция начнёт медленно опускаться.

— А нам станция после этого будет нужна? — спросила Дана.

— Если «Пеликан» улетит — нет, — сказал я.

Шестой вопрос: сколько времени на всё? Я сказал: не знаю. Недели. Может, месяц.

Седьмой: а если не получится?

Тут молчали все.

Потом Ананья сказала:

— Если не получится — мы будем там же, где сейчас. Ждать спасения, которое неизвестно когда придёт. Если получится — мы полетим домой сами.

Дана подумала. Долго. Секунд двадцать. Это очень долго для неё.

Потом сказала:

— Вот план.

План

План такой. Сначала — осмотр. Полный осмотр «Пеликана» снаружи. Каждый квадратный метр. Мы пятьдесят шесть дней смотрели на него только изнутри и через телеметрию. Телеметрия показывает давление, температуры, напряжения. Она не показывает, есть ли на корабле вмятина. Есть ли трещина. Куда попали осколки, которые мы не слышали.

Осмотр — манипулятором.

На «Меридиане» есть манипулятор. Механическая рука на ферме «Ядра». Двенадцать метров, семь суставов. Ею ловят грузовые корабли при стыковке, переставляют оборудование на внешней стороне станции, держат космонавтов при выходах. На конце руки — захват и две камеры. Если провести рукой вокруг «Пеликана», камеры покажут всё.

Управлять манипулятором умеет Дана. Командиров учат. Это стандартная подготовка: при стыковке грузовика ловить его рукой должен командир. Дана ловила грузовик на МКС. Один раз. Говорит, что это было самое нервное в её жизни, страшнее, чем посадка на авианосец ночью.

Пульт манипулятора — в «Ядре». Два джойстика: левый двигает руку вперёд-назад, вверх-вниз, вправо-влево. Правый поворачивает её конец: наклоняет, вращает. Три монитора: камеры на руке, камеры на станции, схема положения руки. Плюс компьютер, который не даёт руке врезаться в станцию.

— Сколько времени займёт осмотр? — спросил Кайто.

— День, — сказала Дана. — Если не торопиться. А торопиться я не буду.

— Завтра?

— Завтра. Сегодня я проверяю руку. Она пятьдесят шесть дней не двигалась.

Я спросил, нужна ли помощь. Дана сказала: «Нужен человек, который будет смотреть на мониторы камер и говорить мне, что он видит. Пока я смотрю на руку». Я сказал, что могу. Она сказала: «Нет. Ананья». Ананья удивилась. Дана объяснила: «Ты знаешь материалы. Ты увидишь то, что я не увижу. Лео увидит, где болт открутился. Ты увидишь, где материал поменял цвет».

Ананья кивнула. Я, комиссия, немного обиделся. Но Дана была права.

Запись 72. Сутки 56. 21:15 GMT

Варя в Оренбурге.

Вечерний пролёт. Первый в серии. 19:42.

— «Меридиан», «Меридиан», здесь Оренбург, — сказала Нина Аркадьевна. — Лёня, тут к тебе гостья.

И голос.

Комиссия, не через телефон. Не через колодец двух слоёв связи. Прямо. Через микрофон Нины Аркадьевны. Голос моей дочери, живой, чистый, только чуть дрожащий от волнения и от того, что радиосвязь всё-таки радиосвязь.

— Пап. Это я. Я тут.

— Варя.

— Я приехала. Сегодня утром. Двое суток поездом. Нина Аркадьевна меня встретила на вокзале. С табличкой. На табличке было написано: «Дочь космонавта». Пап, на меня весь вокзал смотрел.

Я засмеялся. Нина Аркадьевна в эфире тоже засмеялась.

— Как ты?

— Хорошо. Устала. Тут жарко, пап. В Питере уже холодно, а тут ещё жарко. И степь. Из окна поезда — степь, степь, степь. Как море.

— Я знаю. Я над ней каждый день пролетаю.

— Я теперь буду знать, что ты над ней.

Пауза. Треск.

— Пап, тут антенны. На крыше. Огромные. Нина Аркадьевна мне показывала. Они поворачиваются за тобой. Когда ты летишь, они поворачиваются. Тимур включил компьютер, и там на карте — точка. Это ты. И антенны смотрят на точку. Я смотрю на антенны. Это как будто я смотрю на тебя.

Комиссия, я не знаю, как это записать. Записываю как есть.

— Варь, — сказал я. — Спасибо, что приехала.

— Пап, ну ты чего, — сказала она. И голос у неё стал такой, как у мамы, когда та на меня сердилась, но не по-настоящему. — Я же сказала — приеду.

Дана и Варя

На следующем пролёте Дана попросила поговорить с Варей.

Я удивился. Дана не говорит по-русски. Но Варя, как выяснилось, говорит по-английски. Хорошо говорит. Она дизайнер, у неё заказчики по всему миру. Я этого не знал. Я много чего про неё не знал.

Дана взяла микрофон.

— Варвара? Это Дана Холлоуэй. Командир.

— Здравствуйте. Папа о вас рассказывал. Вы — та, которая сказала ему, что он идиот.

Пауза. Дана посмотрела на меня. Я развёл руками.

— Да, — сказала Дана. — Это я.

— Спасибо, — сказала Варя.

Комиссия, Дана засмеялась. В эфир. Громко. Я никогда не слышал, чтобы она так смеялась.

Потом они говорили. Пять минут. По-английски, быстро, я понимал не всё. Что-то про меня — я слышал своё имя несколько раз. Что-то про сына Даны — я слышал «Илай». Что-то про Петербург — Варя сказала, что там всё время дождь, Дана сказала, что в Сан-Диего никогда нет дождя, и они обе сказали «завидую» одновременно.

В конце Дана сказала:

— Варвара. Я верну тебе отца. Обещаю.

Пауза.

— Хорошо, — сказала Варя. — Я вам верю.

Горизонт.

Дана отдала мне микрофон и уплыла в «Ядро». Не сказала ни слова. Я видел, как она там, у пульта манипулятора, висит и смотрит в стену. Это у неё как у Тома.

Комиссия, я хочу записать: я не просил её этого обещать. Она сама.

Я не знаю, правильно ли давать такие обещания. Пилоты ВМС обычно не дают обещаний, которые не могут выполнить. Значит, она думает, что может.

Значит, завтра надо смотреть на «Пеликан» очень внимательно.

Запись 73. Сутки 57. 18:40 GMT

Осмотр.

Комиссия, записываю всё. Это будет длинно и неприятно. Но это важно. Если кто-нибудь когда-нибудь будет разбираться, что случилось с «Пеликаном», — здесь всё.

Как

Дана начала в 08:00. Манипулятор стоит на ферме «Ядра» в сложенном положении — как рука, прижатая к телу. Она его развернула. Медленно. Каждый сустав по очереди. Компьютер манипулятора проверял каждое движение: не врежется ли рука во что-нибудь. Он пищит, если рука подходит ближе метра к любой конструкции. Дана говорит, что этот писк — самый ненавистный звук в её жизни. Хуже будильника.

«Пеликан» пристыкован к «Ядру» носом. То есть командный модуль — капсула, где мы сидели во время укрытий, — смотрит на станцию, а служебный модуль торчит наружу, как хвост. Чтобы осмотреть всё, рука должна пройти вдоль всего корабля: от стыковочного узла, по капсуле, по стыку между капсулой и служебным модулем, по служебному модулю до самого конца, где двигатели. И обратно, с другой стороны.

Ананья висела рядом с Даной у мониторов. Я — чуть позади. Кайто записывал всё на ноутбук: каждый кадр, каждое время, каждое положение руки. Тома смотрел с носилок через планшет — Кайто вывел ему картинку.

Капсула

Сначала — капсула. Верхняя часть, ближе к станции.

Капсула «Пеликана» снаружи белая. Гладкая. Покрыта специальным материалом, который защищает её от перегрева на солнце и от мелких частиц.

На белом — следы. Маленькие тёмные точки. Как веснушки. Десятки. Ананья насчитала тридцать семь на той стороне, что видна камере. Это микрократеры — следы от мелких частиц, которые ударили и не пробили. Каждый — меньше миллиметра.

— Это нормально, — сказала Ананья. — На любом корабле после нескольких недель на орбите такие есть. Тут их больше обычного. Но они поверхностные.

Дальше. Передний отсек.

Объясню. В верхней части капсулы, под сбрасываемой крышкой, лежат парашюты. Четыре основных купола и два тормозных — маленьких, которые раскрываются первыми и стабилизируют капсулу, прежде чем раскроются основные. Перед посадкой крышку отстреливают, и парашюты выходят.

На крышке — дыра.

Неровная. Сантиметра два. Края вывернуты внутрь. Рядом — вмятина. Будто кто-то ударил по крышке молотком.

— Ближе, — сказала Ананья.

Дана подвела камеру. Медленно. Писк.

Через дыру было видно, что внутри. Немного. Угол. Ткань — светлая, плотная, сложенная в несколько слоёв. Это мешок, в котором упакован один из основных куполов. На ткани — разрыв. Края разрыва — обугленные, тёмные.

— Это купол, — сказала Ананья. — Один из основных.

— Он повреждён? — спросил Кайто.

— Мешок повреждён. Что с самим куполом внутри мешка — не видно.

— А вмятина на крышке? — спросил я.

— Если крышка погнута, — сказала Дана, — она может не отстрелиться. А если она не отстрелится — парашюты не выйдут.

Тишина.

Кайто записал. Я видел, что он записал. Строку. Цвет пока не поставил.

Вентиляционный клапан

Чуть ниже, на боковой стороне капсулы, — небольшой выступ. Это клапан, через который «Пеликан» сбрасывает в космос углекислый газ. У «Пеликана» своя система очистки воздуха — регенерируемая, на аминовом сорбенте. Сорбент поглощает углекислый газ, потом его продувают на вакуум через этот клапан, и сорбент снова готов. Как наш «Воздух», только с другим веществом.

Клапан был сплющен. Как будто на него наступили. Решётка над ним — смята, погнута внутрь.

Дана посмотрела на это и сказала:

— Вот оно что.

— Что?

— Неделю назад, когда я проверяла системы «Пеликана», была ошибка — «отказ клапана сброса CO₂». Я подумала, что это датчик. После всего, что было, датчики врут через один. Я решила проверить потом.

— А это не датчик, — сказал я.

— Это не датчик, — сказала Дана.

— Значит, регенерируемая система «Пеликана» не работает?

— Значит, не работает. Она может поглощать, но не может сбрасывать. Через несколько часов насытится, и всё.

— Значит, на пути домой — только патроны.

— Только патроны.

Кайто записал. Опять без цвета.

Двигатели переднего блока

У «Пеликана» есть маленькие двигатели для маневрирования. Шестнадцать штук, группами по четыре, в разных местах капсулы. Они нужны для точного управления: при стыковке, при расстыковке, для ориентации. Четыре из них — в переднем блоке, у самого стыковочного узла. Они смотрят вперёд, к станции. Ими «Пеликан» отходит от станции при расстыковке: включаешь их, и корабль отталкивается назад.

Дана подвела руку к переднему блоку. Камера показала четыре сопла — маленькие воронки, размером с кофейную чашку.

Два — нормальные. Блестящие, чистые.

Третье — со вмятиной на краю. Воронка смята с одной стороны, как будто по ней ударили.

Четвёртое — его почти нет. Вместо сопла — рваный металл, обугленный. Видимо, сюда попало что-то крупное. Может, тот же обломок, что пробил крышку парашютного отсека, — они близко.

— Два из четырёх, — сказала Дана.

— Можно отойти на двух? — спросил я.

— Можно. Но криво. Если включить два двигателя на одной стороне, корабль не только отойдёт назад, но и начнёт поворачиваться. Его будет разворачивать. Возле станции. В нескольких метрах от «Ядра».

— Это плохо.

— Это очень плохо, — сказала Дана. — Если «Пеликан» при отходе развернётся и заденет станцию — повреждения у обоих. Может, разгерметизация. Может, хуже.

Строка в таблице Кайто. Без цвета.

Служебный модуль

Дальше — стык капсулы и служебного модуля. Тут, комиссия, нужно объяснить конструкцию, иначе будет непонятно.

Капсула снизу — это теплозащитный экран. Большой, круглый, слегка выпуклый, как днище сковородки. Он принимает на себя основной нагрев при входе в атмосферу. При полёте на орбите экран закрыт служебным модулем — модуль пристыкован прямо к нему. Экран не виден.

Почти не виден. Служебный модуль чуть уже капсулы. Сантиметров на десять. Поэтому по краю экрана остаётся узкое кольцо — кромка, — которое торчит наружу и не закрыто ничем.

Кромка экрана.

Дана повела камеру по кругу. Медленно, сантиметр за сантиметром. Ананья смотрела, не моргая.

— Стоп, — сказала Ананья.

На кромке — кратер. Неглубокий, но заметный. Сантиметра три в диаметре. Края — светлее, чем остальной экран, крошащиеся. В центре — тёмная воронка.

— Ещё, — сказала Ананья.

Дана повела дальше. Через полметра — второй кратер. Поменьше. Сантиметр. Ещё через метр — третий, совсем маленький.

— Глубина? — спросила Дана.

— Не видно, — сказала Ананья. — Нужен другой угол. Сбоку.

Дана развернула камеру. Двадцать минут подбирала угол. Писк, писк, писк.

Сбоку стало видно. Большой кратер — глубиной примерно полтора сантиметра. Может, чуть больше. На дне — что-то другое по цвету. Не материал экрана. Что-то под ним.

Ананья молчала долго. Потом сказала:

— Экран — это абляционный материал. Он работает так: при нагреве верхний слой обугливается, разлагается и уносится потоком, а вместе с ним уносится тепло. Слой за слоем. Это называется абляция. Толщина экрана рассчитана так, чтобы его хватило на весь вход в атмосферу с запасом. На кромке экран тоньше, чем в центре, потому что там нагрев обычно меньше. Но на кромке — самое опасное место: там поток обтекает край, там завихрения. Если на кромке кратер полтора сантиметра глубиной, а толщина экрана там… — она посмотрела на меня, — Лео, ты знаешь толщину экрана «Пеликана» на кромке?

— Не знаю.

— Я думаю, около четырёх-пяти сантиметров. Значит, кратер — это треть. Может, больше. На входе в атмосферу кратер будет работать как воронка: поток будет затягиваться в него, нагрев внутри будет больше, абляция — быстрее. Это может прожечь.

— Прожечь, — повторил Кайто.

— Прожечь экран, — сказала Ананья. — На кромке. Насквозь. Тогда горячий газ пойдёт под экран, к конструкции капсулы.

Тишина. Долгая.

Кайто записал.

Топливо

Последнее — служебный модуль.

Дана довела руку до места, где мы с самого начала знали, что будет повреждение. Магистраль горючего. Нашли быстро: на боковой поверхности модуля, под теплоизоляцией, — дырка размером с ноготь, и вокруг — белый налёт. Это остатки горючего, которое вытекало девять часов и испарялось, оставляя на поверхности кристаллики.

Ещё одна дырка — в теплоизоляции рядом. Обломки, видимо, шли целой горстью.

А потом — хорошее. Единственное хорошее за день.

На служебном модуле, на боковой панели, — люк. Небольшой, прямоугольный, на защёлках. Под ним, по документации, — заправочные клапаны. Через них «Пеликан» заправляют на Земле, на стартовом столе. Два клапана для горючего, два для окислителя. Дана подвела камеру. Люк цел. Защёлки целы. Царапин нет.

— Заправочный люк цел, — сказала Дана.

— Хоть что-то, — сказал Тома с носилок.

Запись 74. Сутки 57. 23:55 GMT

Таблица.

Вечером Кайто закрасил строки.

Комиссия, я хочу записать её дословно. Это, наверное, самая важная таблица за всю экспедицию.

«Пеликан». Горючее — потеряно две трети. Красный.

«Пеликан». Крышка парашютного отсека — пробита, погнута, может не отстрелиться. Красный.

«Пеликан». Основной купол — мешок разорван, состояние купола неизвестно. Красный.

«Пеликан». Клапан сброса CO₂ — разрушен, регенерируемая система не работает, только патроны. Красный.

«Пеликан». Передний блок двигателей — два из четырёх разрушены, отход от станции невозможен без риска столкновения. Красный.

«Пеликан». Теплозащитный экран — три кратера на кромке, глубина до 1,5 см, риск прогара. Красный.

Шесть красных строк.

Столбец «последствия». Кайто долго думал, что написать. Потом написал одну фразу для всех шести, через объединённую ячейку:

«Лодки нет».

Вечер

После ужина — никто не ел толком — мы висели в «Ядре» и молчали.

Комиссия, это был самый тихий вечер за всю экспедицию. Даже в первые дни, когда пропала связь, было громче. Тогда мы были испуганы и злы. Сейчас — ничего. Пусто.

Пятьдесят семь дней мы жили с мыслью: у нас есть «Пеликан». Он сломан, но он есть. Когда-нибудь прилетят спасатели, или мы найдём топливо, и «Пеликан» нас увезёт. Это была мысль, на которой держалось всё. Насос в «Электроне», кабели к камерам, каталог Кайто, Нина Аркадьевна, разговоры с Варей. Всё держалось на этом: где-то за люком в «Ядре» стоит корабль с пятью креслами.

Теперь — нет.

Ну, корабль есть. Кресла есть. Но корабль, у которого не хватает топлива, не отстрелится крышка парашютов, порван купол, не работает очистка воздуха, нет двигателей для отхода и прогорит экран, — это не корабль. Это очень дорогая капсула для хранения пяти кресел.

Тома первым нарушил тишину.

— Я думал, — сказал он, — что худший день на станции — это день, когда меня пробило. Ошибался.

Никто не ответил.

Кайто сказал:

— Я весь вечер пытаюсь понять, как это починить. И не могу. Каждый раз, когда решаю одну строку, — вспоминаю другую.

Дана ничего не сказала. Комиссия, это было страшнее всего. Дана Холлоуэй, которая всегда говорит «вот план». Висела в углу «Ядра», смотрела в монитор с последним кадром камеры — кратер на кромке экрана — и молчала.

Вчера она пообещала Варе вернуть ей отца. Сегодня она смотрела на кратер. Я думаю, она думала об этом обещании.

Я

А я пошутил. Комиссия, я фаталист, я не мог не пошутить.

Я сказал:

— Уважаемая комиссия может расслабиться. Работа будет лёгкая. В графе «причина» напишут: «всё».

Никто не засмеялся.

Тома посмотрел на меня. Не осуждающе. Устало.

— Леонид, — сказал он. — Не сейчас.

И я замолчал. Он был прав. Иногда шутить нельзя. Иногда даже фаталисту нужно просто помолчать.

Ананья

А потом Ананья уплыла.

Минут на десять. В «Жилой». Вернулась с коробкой.

Серая коробка. С надписью маркером: «Серия 7».

Она открыла её. Внутри, в ячейках из поролона, — диски. Двенадцать штук. Тёмные, пористые, пять сантиметров в диаметре, два — в толщину.

— Это то, о чём я не рассказывала, — сказала она.

Все посмотрели на неё.

— Мой эксперимент. Тот, что в «Лабе». Я никогда толком не объясняла, чем занимаюсь. Говорила — композиты. Это правда. Но конкретно — я изучаю, как отверждаются абляционные материалы в невесомости. Теплозащита. Такая же, как на экране «Пеликана». Ну, не совсем такая, но родственная. Углеродный войлок, пропитанный фенольной смолой. На Земле такие материалы делают для теплозащиты возвращаемых аппаратов. Моя тема — можно ли делать их прямо на орбите. Чтобы, если корабль повредил экран, его можно было починить на месте.

Тишина.

Комиссия, тишина была другая. Не пустая. Наоборот.

— Серия семь, — сказала Ананья, — это лучшие образцы. Полностью отверждённые. Я делала их в первые два месяца экспедиции. Они должны были лететь на Землю для испытаний. В аэродинамической трубе, на плазменном стенде.

— Ты знала, — сказал я. — Когда просила их забрать из «Лабы». Ты уже тогда знала.

— Я не знала, — сказала Ананья. — Я боялась. Это разные вещи. Я материаловед, Лео. Когда я вижу облако осколков и корабль с абляционным экраном — я думаю об экране. Это профессиональная деформация. Как ты, когда видишь любую машину, думаешь, где у неё насос.

— И молчала.

— Я не хотела говорить, пока не будет повода. Если бы экран был цел — зачем пугать всех. А теперь…

Она посмотрела на кадр с кратером на мониторе.

— А теперь повод есть.

Дана

Дана повернулась от монитора.

Посмотрела на коробку. На диски. На Ананью. На меня. На Кайто. На Тома.

И сказала — комиссия, я записываю дословно, потому что ждал этого весь вечер:

— Вот план.

— Какой? — спросил Кайто.

— Не знаю, — сказала Дана. — Пока не знаю. Завтра узнаем. Завтра садимся и берём таблицу Кайто. Шесть красных строк. И по каждой — решение. Не важно, сколько это займёт. День. Неделю. Месяц. Мы берём каждую строку и решаем.

— А если какую-то не решим? — спросил Кайто.

— Тогда возьмём следующую, — сказала Дана. — И вернёмся к этой потом.

Тома с носилок сказал:

— Это хорошая медицина. Когда у пациента шесть проблем, лечишь по одной. Начинаешь с той, которая убьёт быстрее.

— Какая убьёт быстрее? — спросил Кайто.

Все посмотрели на меня.

Я подумал.

— Экран, — сказал я. — Если экран прогорит — остальное неважно. Ни топливо, ни парашюты, ни воздух. Капсула сгорит.

— Значит, начинаем с экрана, — сказала Дана.

И Ананья закрыла коробку и прижала её к себе, как Кайто тогда прижимал свой блок.

Запись 75. Сутки 58. 08:15 GMT

Утро.

Записываю одну вещь, прежде чем начнётся день. День будет длинный.

Утренний пролёт. Варя.

— Пап, как вы? Нина Аркадьевна говорит, у тебя вчера голос был странный.

Я подумал. Можно сказать: «Нормально». Я двенадцать лет говорил «нормально». Это удобно. Это быстро.

— Плохо, Варь, — сказал я. — Мы вчера осмотрели наш корабль. Он хуже, чем мы думали. Много чего сломано.

Тишина. Треск.

— И что теперь?

— Теперь будем чинить.

— Всё?

— Всё.

— Пап, а это можно?

Комиссия, я тогда сказал фразу, которую сам от себя не ожидал. Она вылезла сама, как вчерашняя шутка про «всё». Только эта была не шутка.

— Не знаю, Варь. Но у нас есть материаловед, программист, врач, пилот и я. И бабушка в Оренбурге. И ты. Это хорошая команда. С такой командой можно попробовать.

Пауза.

— Пап, — сказала Варя. — Ты стал другой.

— Какой?

— Не знаю. Раньше ты всегда говорил, что всё кончится плохо, но это не страшно. А сейчас ты говоришь, что можно попробовать.

Я подумал.

— Я и сейчас думаю, что всё кончится одинаково, — сказал я. — У всех. Рано или поздно. Это не изменилось. Изменилось то, что я больше не думаю, что это повод не пробовать.

— Это хорошо, пап.

— Это, наверное, от вас. От всех. Заразился.

Горизонт.

Иду в «Ядро». Дана уже там. Таблица Кайто на большом мониторе. Шесть красных строк.

Начинаем с экрана.

Дед бы сказал: «Глаза боятся — руки делают». Это тоже не оригинально. Это говорят все деды. Но сегодня я слышу эту фразу его голосом.

Глава 15. Пять кресел

Запись 76. Сутки 58. 22:30 GMT

Экран.

Комиссия, мы весь день сидели в «Ядре» и решали одну строку. Одну. Из шести. Я думал, что мы решим её за час. Ну, за два. Мы решали двенадцать. И решили не до конца.

Но решили.

Записываю, потому что это первый настоящий план за всю экспедицию. Не «как пережить следующую неделю», а «как вернуться домой».

Что нужно

Ананья начала с вопроса, который я бы не догадался задать.

— Сначала нужно понять, что должна выдержать заплатка.

— В смысле?

— В смысле — какой нагрев. Какой поток тепла на кромке экрана при входе в атмосферу. Сколько секунд. Какая суммарная энергия. Без этих цифр я не знаю, какой толщины делать заплатку, из чего, и выдержит ли она.

— Где взять цифры?

Дана достала планшет. На нём — документация «Пеликана». Полная, на четыре тысячи страниц. Её загружают каждому командиру перед полётом. Дана, по её словам, прочитала из них примерно триста. Самые важные. Остальные — «на случай, если понадобится».

Понадобилось.

Нашли раздел «Тепловая защита. Расчётные нагрузки». Там таблицы. Ананья читала их, как Нина Аркадьевна читала формулы метода Гаусса, — медленно, с пояснениями для нас.

При номинальном входе в атмосферу, на кромке экрана, пиковый тепловой поток — около ста двадцати ватт на квадратный сантиметр. Длительность пика — около минуты. Полная длительность нагрева — около четырёх минут.

Сто двадцать ватт на квадратный сантиметр. Комиссия, для сравнения: если положить ладонь на раскалённую конфорку электроплиты, тепловой поток — около десяти ватт на квадратный сантиметр. Кромка экрана получает в двенадцать раз больше. Целую минуту.

— Это для номинального входа, — сказала Ананья. — А если вход будет не номинальный?

— Если у нас будет мало топлива, — сказал я, — вход будет пологим. Пиковый поток меньше, но нагрев дольше. Суммарное тепло больше.

— Значит, нужно топливо, — сказала Ананья. — Чтобы вход был номинальным. Значит, экран и топливо связаны.

Записали. Связь между строками. Кайто нарисовал в таблице стрелку от строки «топливо» к строке «экран».

Чем

Дальше — материал. Ананья рассказала, что у неё есть.

Двенадцать дисков серии семь. Готовые, отверждённые. Пять сантиметров в диаметре, два в толщину. Это углеродный войлок, пропитанный фенольной смолой. Тот же класс материалов, что на экране «Пеликана», только не совсем тот же состав: у «Пеликана», судя по документации, — другая смола, другой наполнитель, своя технология. Но принцип одинаковый.

Шесть картриджей смолы. Двенадцать листов углеродного войлока. Из них можно сделать ещё. Но для этого нужна печь — отверждать смолу. Печь — в «Лабе».

— Можно подогнать диски серии семь под кратеры, — сказала Ананья. — Обточить по форме. Вставить в кратер, как пробку. Приклеить.

— Обточить чем? — спросил я.

— Напильником. Наждачкой. Чем угодно. Материал мягкий, пористый, обрабатывается легко.

— А пыль?

Ананья посмотрела на меня.

— Пыль — это углеродные волокна и частицы смолы. Вдыхать — нельзя. Глаза — беречь. Работать в перчатках, в маске, в закрытом объёме с вытяжкой.

— С пылесосом, — сказал Кайто.

— С пылесосом-саном, — сказал Тома.

Чем клеить

Клей — это отдельная проблема. На это ушло три часа.

Пробку нужно приклеить к экрану так, чтобы при входе в атмосферу она не вылетела. Клей будет нагреваться вместе с экраном. Под заплаткой температура будет ниже, чем на поверхности, — заплатка же сама теплозащита, — но всё равно сотни градусов.

Варианты.

Первый — силиконовый герметик из нашего ремкомплекта. Тот, которым я клеил «Союз». Он выдерживает градусов двести пятьдесят. Мало.

Второй — эпоксидка. Тоже мало — сто пятьдесят, двести.

Третий — двухкомпонентный кремнийорганический компаунд. На станции есть, в комплекте для ремонта электроники — им заливают платы, чтобы защитить от вибрации и влаги. Он выдерживает до трёхсот. Лучше, но тоже на пределе.

Четвёртый — фенольная смола Ананьи. Сама по себе. Она выдерживает гораздо больше: при нагреве не плавится, а обугливается, и уголь продолжает держать. Это свойство, ради которого её используют в теплозащите.

— Смолой, — сказала Ананья. — Клеим смолой. Тем же материалом, из которого сделаны пробки. Тогда пробка, клей и экран будут работать как одно целое.

— Её же отверждать надо, — сказал я. — Нагревом. Сколько градусов?

— Сто пятьдесят, сто восемьдесят. Несколько часов.

— Снаружи. На кромке экрана. В вакууме. Где на солнечной стороне плюс сто, а на теневой — минус сто.

— Да.

— Как?

Ананья помолчала. Потом сказала:

— Не знаю. Пока не знаю.

Кайто записал: «Отверждение клея на кромке — ?». Первая строка с вопросительным знаком вместо цвета.

Тома с носилок сказал:

— У нас в медицинском комплекте есть согревающие пакеты. Для пострадавших с переохлаждением. Химические: ломаешь ампулу внутри — пакет нагревается.

— До скольких? — спросила Ананья.

— До пятидесяти, наверное.

— Мало.

— А электрогрелки?

— Тоже мало.

Я думал. Где на станции есть что-то, что греется до двухсот градусов и может работать снаружи?

И вспомнил.

— Нагреватели, — сказал я.

— Какие нагреватели?

— Плёночные. Обогревательные элементы. На станции снаружи их сотни: на трубопроводах, на баках, на приборах — везде, где нельзя допустить замерзания. Тонкая плёнка с проводником внутри. Её наклеивают на поверхность, подают ток — греется. У нас в запасах должны быть запасные.

— Какая температура?

— Не знаю. Зависит от тока. Если подать больше, чем положено, — будет горячее. Нужно посмотреть спецификацию.

Дана нашла в инвентарной ведомости: «Нагреватель плёночный, гибкий, 28 В, 50 Вт, размер 10 на 15 сантиметров. Количество — восемь штук». Максимальная температура по спецификации — двести градусов.

Ананья посмотрела на это и улыбнулась. Не сильно. Чуть-чуть.

— Если накрыть пробку нагревателем, сверху — теплоизоляцией, чтобы тепло не уходило в космос… можно дойти до ста восьмидесяти.

— Значит, решено? — спросил Кайто.

— Значит, нужно проверить, — сказала Ананья. — На образцах. Здесь, внутри. Прежде чем делать снаружи.

Испытания

А для проверки нужен стенд.

Не просто нагреть — это любая печь умеет. Нужно проверить, как пробка, приклеенная смолой, выдержит тепловой поток в сто двадцать ватт на квадратный сантиметр. Минуту. И не вылетит, и не прогорит.

У Ананьи был такой стенд. В «Лабе». Лазерный. Двухсотваттный волоконный лазер, луч которого можно сфокусировать в пятно размером в квадратный сантиметр. Это как раз двести ватт на квадратный сантиметр. Больше, чем нужно. С запасом.

— Он остался в «Лабе», — сказала Ананья. — Вместе с печью.

— Я видел, — сказал я. — Когда мы забирали блок Кайто. Я на них посмотрел. Не знаю почему.

— Потому что ты знал, что пригодится, — сказала Ананья.

— Я не знал.

— Фаталисты знают, — сказала Ананья, и все засмеялись. Первый раз за двое суток.

Значит — второй выход в «Лабу». За печью и лазером. Печь — тяжёлая и большая, примерно как ресторанная духовка. Лазер — поменьше, но с блоком питания и охлаждением. Узел снова станет шлюзом. Насос, шланг, скафандры.

Дана записала в план. Через неделю.

Итог дня. Строка «Экран» в таблице Кайто: из красного — в оранжевый. «Последствия»: «Есть план. Нужны: выход в Лабу, испытания, выход к кромке».

Одна строка из шести. Двенадцать часов.

Тома сказал: «В хирургии так всегда. Первый пациент — двенадцать часов. Потом быстрее».

Запись 77. Сутки 59. 21:45 GMT

Топливо.

Сегодня было быстрее. Восемь часов.

Сколько

Сначала — арифметика. Я сделал её вчера ночью, сегодня проверили вместе.

В служебном модуле «Пеликана» — около ста тридцати пяти килограммов монометилгидразина. Окислителя — около семисот пятидесяти, почти весь.

Чтобы войти в атмосферу номинально, нужно затормозить на сто пять метров в секунду. С запасом — сто десять, сто пятнадцать.

Двигатели служебного модуля работают на смеси горючего и окислителя в определённом соотношении. Для монометилгидразина — примерно полтора килограмма окислителя на килограмм горючего, точнее, один и шестьдесят пять. Значит, ста тридцати пяти килограммам горючего нужно двести двадцать килограммов окислителя. Вместе — триста шестьдесят. Это даёт около восьмидесяти пяти метров в секунду. Остальной окислитель, около пятисот килограммов, — лишний, ему не с чем гореть.

Если добавить горючего — лишний окислитель пойдёт в дело.

Гептил. Несимметричный диметилгидразин. Ананья вчера объяснила: он и монометилгидразин — братья. Разница — одна метильная группа. Но эта разница меняет всё понемногу: плотность, теплоту сгорания, оптимальное соотношение с окислителем. Гептил легче. Плотность — около семисот девяноста килограммов на кубометр, против восьмисот семидесяти пяти у монометилгидразина. Оптимальное соотношение с окислителем — больше, около двух.

Если добавить в баки «Пеликана» сто двадцать килограммов гептила — смесь двух горючих, сто тридцать пять плюс сто двадцать, — будет двести пятьдесят пять килограммов горючего. С окислителем — около семисот. Это даёт, если двигатель будет работать на смеси нормально, — около ста пятидесяти метров в секунду.

— Сто пятьдесят? — переспросила Дана. — Это гораздо больше, чем нужно.

— Если двигатель будет работать на смеси нормально, — повторил я. — А это «если».

— Почему «если»?

— Потому что двигатель служебного модуля «Пеликана» проектировали под монометилгидразин. Форсунки, через которые топливо впрыскивается в камеру сгорания, — их размеры подобраны под плотность и вязкость монометилгидразина. Клапаны, которые регулируют поток, — тоже. Если подать в них смесь с гептилом — расход по массе будет другим, соотношение с окислителем сдвинется, температура в камере изменится. Может, двигатель будет работать хуже — тогда не сто пятьдесят, а сто двадцать. Может, гораздо хуже. Может, камера перегреется и прогорит.

— Кто это знает?

— Двигателисты, — сказал я. — Люди, которые всю жизнь проектируют такие двигатели. На Земле.

— Через Нину, — сказала Дана.

— Через Нину.

Как

Вторая половина дня — как переливать.

У «Звена» есть свои заправочные магистрали. Через них станцию заправляют грузовые корабли: грузовик пристыковывается к «Звену», и через специальные разъёмы в стыковочном узле топливо перекачивается из баков грузовика в баки станции. Это давно отработано, на МКС так было десятилетиями.

У «Пеликана» таких разъёмов в стыковочном узле нет. Американские корабли не заправляют на орбите. У «Пеликана» есть только наземные заправочные клапаны — те, что под люком на служебном модуле. Через них его заправляют на стартовом столе.

Значит, нужно соединить заправочные магистрали «Звена» с наземными клапанами «Пеликана». Снаружи станции. Шлангом.

Комиссия, это значит — выход в открытый космос. С шлангом, по которому пойдёт ядовитое самовоспламеняющееся топливо.

Где взять шланг? Где взять разъёмы, которые подойдут с одной стороны к российской заправочной магистрали, а с другой — к американскому наземному клапану? Как прогнать топливо из баков «Звена» в баки «Пеликана», если между ними нет насоса? Как измерить, сколько перелили?

Ответов — нет. Вопросы — записали. Восемь вопросов.

Кайто перекрасил строку «Топливо» из красного в оранжевый, а потом обратно в красный. Сказал, что оранжевый — для строк, у которых есть план. А у этой есть только вопросы. Я сказал, что вопросы — это уже половина плана. Он подумал и перекрасил в красно-оранжевый. Специально добавил этот цвет. «Для строк, где Лео говорит, что вопросы — это половина плана».

Нина

Вечерний пролёт.

— Нина Аркадьевна, нам нужен двигателист. Человек, который знает, как работает двигатель на монометилгидразине и что будет, если залить в него гептил.

— Лёня, — сказала Нина Аркадьевна. Пауза. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Понимаю.

— Вы что, топливо переливать собрались?

— Собрались.

Долгая пауза.

— Я тридцать лет на полигоне, — сказала она наконец. — Я видела, что бывает, когда с гептилом обращаются неаккуратно. Лёня, это яд. Это… это очень плохо.

— Я знаю, Нина Аркадьевна.

— Знаешь. — Ещё пауза. — Ладно. Найду тебе двигателиста. Есть у меня один человек на примете. Старый. Ещё старше меня. Но голова — золотая.

— Кто?

— Узнаешь, — сказала Нина Аркадьевна. И горизонт.

Варя потом на следующем пролёте спросила: «Пап, что за гептил? Нина Аркадьевна ходит по квартире и ругается». Я объяснил. Варя помолчала и сказала: «Пап, только аккуратно». Я сказал: «Аккуратно». Она сказала: «Ты всегда так говоришь, а потом что-нибудь взрывается». Я сказал, что ни разу в жизни ничего не взрывал. Она напомнила про скороварку, когда ей было восемь. Я забыл про скороварку. Комиссия, это было давно, и там был виноват клапан.

Запись 78. Сутки 60. 23:10 GMT

Парашюты, воздух, двигатели. Три строки за день.

Комиссия, Тома был прав. Первый пациент — двенадцать часов. Потом быстрее.

Парашюты

У «Пеликана» четыре основных купола. По документации, корабль может безопасно приводниться на трёх. Это заложено специально: если один купол не раскроется — остальные справятся. Скорость приводнения будет больше, но в пределах допустимого.

На четырёх куполах скорость приводнения — около семи с половиной метров в секунду. Это как спрыгнуть со второго этажа. Неприятно, но кресла смягчают, а вода — не бетон.

На трёх — скорость растёт. Площадь куполов меньше на четверть. Сопротивление пропорционально площади. Скорость, при которой сопротивление уравновешивает вес, пропорциональна корню из веса, делённого на площадь. Корень из четырёх третьих — один и пятнадцать сотых. Значит, скорость на пятнадцать процентов больше. Около восьми и семи десятых метра в секунду.

Предел, по документации, — девять метров в секунду. Выше — риск травм позвоночника у экипажа.

Восемь и семь из девяти. Запас — три десятых. Небольшой. Но есть.

— А если повреждённый купол раскроется? — спросил Тома.

Хороший вопрос. Повреждённый купол может раскрыться не полностью. Или раскрыться и порваться. Тогда его обрывки могут запутаться в стропах соседних куполов, и те тоже не раскроются как следует. Это хуже, чем если бы повреждённый купол не раскрылся вообще.

— Значит, его надо убрать, — сказала Дана.

— Значит, надо выйти, открыть парашютный отсек, вынуть повреждённый купол и выбросить.

— Ещё один выход, — сказал Кайто.

— И крышка, — сказал я. — Погнутая крышка, которая может не отстрелиться. Пока будем в отсеке — посмотрим, что с ней. Может, отрежем погнутую часть. Может, выправим.

Кайто записал. Строка «Парашюты»: оранжевый. «Нужен выход. Убрать купол. Проверить крышку».

Воздух

С воздухом — проще. Тут не нужно ничего чинить. Нужно считать.

Регенерируемая система «Пеликана» не работает — клапан сброса разрушен. Значит, на весь путь домой углекислый газ будут поглощать только патроны с гидроксидом лития.

Сколько займёт путь домой?

Дана рассказала, как это выглядит по документации и по здравому смыслу. Сначала — расстыковка и отход от станции. Потом — ожидание. «Пеликану» нужно оказаться в правильной точке орбиты, чтобы тормозной импульс привёл его в район, где ждут спасатели. Это может занять от нескольких часов до суток, в зависимости от того, где окажется корабль после отхода. Потом — тормозной импульс, отделение служебного модуля, вход в атмосферу, парашюты, приводнение. Это около часа. Потом — ожидание спасателей на воде.

Вот тут — главная неизвестность. На воде капсула может провести и час, и сутки. Зависит от того, где окажутся корабли спасателей. А корабли спасателей, напомню, в этот раз будут координироваться через радиолюбителей и бабушку из Оренбурга.

Пока на воде — люк закрыт. Открывать его при волнении нельзя: капсулу может захлестнуть, она может перевернуться. Значит, всё это время экипаж дышит воздухом капсулы, и патроны продолжают работать.

Посчитали грубо. Отход и ожидание — сутки. Спуск — час. На воде — сутки. Итого — двое с небольшим суток. На пятерых — десять-двенадцать человеко-суток.

Патронов — двадцать человеко-суток.

— Хватает, — сказал Кайто.

— Хватает, — согласился я. — С запасом.

Строка «Воздух» — жёлтый. «Хватает патронов. Не тратить патроны на станции».

Последнее — это Дана добавила. Правильно. Если «Воздух» или американская система ещё раз сломаются, и мы опять будем тратить патроны здесь, на станции, — их может не хватить на дорогу домой. Значит, патроны — неприкосновенны. Только для «Пеликана».

Двигатели

Передний блок. Два двигателя из четырёх.

Вчера ночью Дана думала. Сегодня утром пришла с решением.

— Манипулятор, — сказала она.

На «Пеликане», рядом со стыковочным узлом, есть специальное крепление. Захватная скоба. Её ставят на все корабли, которые прилетают к станции, — на случай, если корабль не сможет пристыковаться сам и его придётся ловить рукой. «Пеликан» ни разу не ловили рукой. Но скоба есть.

План такой. Перед расстыковкой манипулятор захватывает «Пеликан» за скобу. Расстыковка — крюки стыковочного узла раскрываются, корабль свободен, но его держит рука. Рука медленно отводит корабль от станции. На десять метров, на пятнадцать. Разворачивает его так, чтобы двигатели, которые целы, смотрели куда надо. Отпускает. Дальше «Пеликан» уходит на своих двигателях — не передних, а боковых и задних, которые целы.

— Это делали? — спросил Кайто.

— Наоборот делали, — сказала Дана. — Ловили грузовики и пристыковывали. Отпускали грузовики — тоже, это обычная процедура. Пилотируемый корабль — никогда. Но разницы для руки нет. Масса похожая.

— А кто будет управлять рукой? — спросил Тома.

Пауза.

Комиссия, я записываю этот момент, потому что он важный. Все посмотрели на Дану. Дана — командир «Пеликана», она будет сидеть в левом кресле и вести корабль. Она не может одновременно быть у пульта манипулятора в «Ядре».

— Автоматически, — сказал Кайто. — Рука умеет двигаться по заранее заданной траектории? Должна уметь.

— Умеет, — сказала Дана. — Траектории загружают с Земли. Из Хьюстона. Готовые, проверенные.

— Значит, загрузим сами, — сказал Кайто. — Я напишу траекторию.

— Ты умеешь?

— Я научусь. Мне нужна документация.

Дана посмотрела на меня.

— Лео?

— Документацию на манипулятор я не знаю, — сказал я. — Это американская система. Но если там есть возможность загрузки траекторий с борта — Кайто справится. Посмотрим, что позволит документация.

— Посмотрим, — сказала Дана.

Строка «Двигатели переднего блока»: оранжевый. «Отход манипулятором. Траектория — автоматически (Кайто). Проверить документацию».

Запись 79. Сутки 61. 22:20 GMT

Масса.

Это шестая строка, которой не было в таблице Кайто. Её добавил я.

Всё, что мы будем делать с «Пеликаном», меняет его массу. Заплатки на экран — плюс. Гептил в баках — плюс. Выброшенный купол — минус. Каждый килограмм влияет на всё остальное: на то, сколько нужно топлива для торможения, на нагрев экрана при входе, на скорость приводнения на трёх куполах.

Значит, нужно убрать из «Пеликана» всё лишнее. Всё, без чего можно долететь.

Мы с Даной полдня провели в «Пеликане» со списком. Что можно выгрузить.

Научное оборудование, которое должно было лететь на Землю: образцы, контейнеры, холодильник для биологических проб. Сто сорок килограммов. Выгружаем. Ананья вздохнула: там было три месяца её работы и полгода чужой. Но вздохнула и сказала: «Выгружайте».

Личные вещи. Каждый может взять не больше килограмма. Тома возьмёт рисунки близняшек. Кайто — флешку с кодом своего блока и каталогом. Ананья — маленький образец серии семь, который не пойдёт на заплатки. Дана — ничего не сказала, что возьмёт. Я — тоже ещё не решил.

Запасные части «Пеликана», которые не понадобятся на пути домой. Ремонтные комплекты для систем, которые мы всё равно не сможем ремонтировать в полёте. Шестьдесят килограммов.

Сам выброшенный купол — около пятидесяти.

Итого — минус двести пятьдесят килограммов.

Плюс заплатки — килограмма два-три. Плюс гептил — сто двадцать.

Масса «Пеликана» при сходе с орбиты получается почти такой же, как при номинальной посадке с пятью членами экипажа и грузом. Даже чуть меньше.

— То есть, — сказал Кайто, — мы вернулись к проектной массе.

— Почти, — сказал я.

— Почти, — сказала Дана.

Список

Вечером Кайто свёл всё в один список. Повесил на стену «Ядра», рядом с расписанием пролётов и протоколом связи.

Записываю его сюда целиком. Потому что это — план возвращения домой.

1. Выход в «Лабу» — забрать печь и лазерный стенд. (Леонид, Дана. Сутки ~65.) 2. Испытания заплаток на лазерном стенде. (Ананья, Кайто. Сутки ~66–72.) 3. Консультация с двигателистом по гептилу. (Леонид через Нину. Как можно скорее.) 4. Найти или сделать шланг и переходники для перелива. (Леонид, Ананья.) 5. Выход — перелив топлива. (Леонид, Дана. Сутки ~78–82.) 6. Выход — парашютный отсек: убрать купол, проверить крышку. (Леонид, Дана. Сутки ~84–86.) 7. Выход — заплатки на кромку экрана. (Леонид, Дана; Ананья — на связи. Сутки ~88–90.) 8. Траектория манипулятора для отхода. (Кайто, Дана.) 9. Разгрузка «Пеликана». (Все.) 10. Окончательный расчёт. Масса, топливо, нагрев, парашюты, воздух. (Леонид, Кайто, Ананья.) 11. Окно для схода — по каталогу обломков, погоде в районе посадки, положению спасателей. (Кайто, Дана; через Нину — Хьюстон и Королёв.) 12. Домой.

Двенадцать пунктов. Три выхода в открытый космос и один в вакуумную «Лабу». Месяц работы, если всё пойдёт по плану. Если не пойдёт — дольше.

Тома посмотрел на список и сказал:

— Двенадцать пунктов. Как двенадцать подвигов Геракла.

— Геракл справился, — сказал Кайто.

— Геракл был полубогом, — сказал Тома. — А у нас — французский врач, японский программист, индийский материаловед, американский пилот и русский фаталист.

— Это лучше, чем полубог, — сказала Ананья.

— Почему?

— Потому что нас пятеро.

Запись 80. Сутки 62. 23:40 GMT

Конец недели. Записываю итоги. И кое-что ещё.

Земля

Сегодня на пролётах случилось то, чего не было шестьдесят два дня.

Хьюстон и Королёв работают вместе.

Ну, не официально. Официально они по-прежнему не разговаривают. Дипломатия, санкции, взаимные обвинения — Нина Аркадьевна каждый вечер пересказывает новости, и в новостях всё то же самое. Но мы рассказали обоим о нашем плане. Хьюстону — через техасского радиолюбителя, Королёву — через Нину Аркадьевну. Подробно: что повреждено, что хотим делать, что нужно.

И оба ответили.

Хьюстон прислал сообщение. Нина Аркадьевна читала его по-английски, со своим учебным акцентом, полтора пролёта. Оно было длинное. Суть такая: инженеры «Пеликана» видели наши описания. Они не одобряют. Они считают, что риск огромный. Но они понимают, что ждать спасения — тоже риск, и, возможно, больший. Поэтому они будут помогать. Пришлют данные по двигателям служебного модуля, по экрану, по парашютам, по манипулятору. Всё, что нужно. Через Техас и через Нину Аркадьевну.

А Королёв прислал другое. Петрович через Нину Аркадьевну сказал: «Мы связались с американцами. Через радиолюбителей. Неофициально. Наши двигателисты будут работать с их двигателистами. По гептилу. Это, Лёня, первый раз за два месяца, когда наши и американские инженеры работают вместе. Из-за вас».

Комиссия.

Мы сидим на станции, которую обстреляли неизвестно чьей ракетой. Внизу две страны обвиняют друг друга. Между ними — тишина, санкции, дипломатический лёд.

А их инженеры через пенсионерку из Оренбурга и пенсионера из Техаса начали работать вместе. Над тем, как пять человек разных национальностей перельют русское топливо в американский корабль.

Дед сказал бы, что у истории хорошее чувство юмора. Очень чёрное. Но хорошее.

Пять кресел

Вечером я зашёл в «Пеликан». Один.

Пять кресел. Полукругом перед большой приборной панелью. Левое — командирское, Даны. Рядом — Кайто. В центре — Тома, его рисунки на стене. Потом Ананья. Правое крайнее — моё. Место у двери, как в маршрутке.

Я сел в него. Пристегнулся. Посмотрел на панель.

Регулируемое кресло. Не ложемент, не форма моей спины. Универсальное, для любого человека. Я отрегулировал его под себя ещё в первую неделю убежищ. Оно помнит мои настройки. Это, наверное, единственное, что оно обо мне помнит.

Подумал: месяц назад мне было жалко, что я больше никогда не сяду в свой ложемент в «Союзе». Сейчас мне не жалко. «Союз» сделал своё — отдал насос, антенну, всё, что мог. А это кресло, может быть, довезёт меня домой.

Пять кресел. Нас пятеро.

Кайто на вторые сутки спросил: «Совпадение?» Я сказал: «В космосе совпадений не бывает. Бывает проектная документация».

Тогда это была шутка.

Сейчас я думаю: а ведь правда. Это не совпадение. Это проектная документация. Кто-то когда-то, в каком-то конструкторском бюро в Америке, решил: пять кресел. Не четыре, не шесть. Пять. Почему — не знаю. Может, по массе. Может, по габаритам. Может, по рынку — компании хотели продавать места частным астронавтам, и пять было выгоднее, чем четыре.

Неважно. Пять.

И нас пятеро.

Я отстегнулся. Похлопал по подлокотнику, как неделю назад хлопал по пульту «Союза». Выплыл.

Двенадцать пунктов. Месяц работы. Три выхода. Гептил, который нельзя проливать. Экран, который может прогореть. Парашют, который может не раскрыться.

Комиссия, я фаталист. Я знаю, что всё кончится одинаково. У всех. Рано или поздно.

Но пока что у нас пять кресел. И список на стене.

Часть третья. Пеликан. Глава 16. Абляция

Запись 81. Сутки 63. 21:10 GMT

Ананья прочитала лекцию.

Комиссия, это было необходимо. Мы пятеро собираемся чинить теплозащитный экран космического корабля, и четверо из нас понятия не имеют, как он работает. Я — инженер, но по системам жизнеобеспечения. Про теплозащиту я знаю то, что знает любой человек, окончивший Бауманку тридцать лет назад: она защищает от тепла. Это всё.

Ананья сказала: «Так нельзя. Если вы не понимаете, что делаете, вы сделаете неправильно». И собрала нас в «Жилом» на семинар.

Записываю конспект. Мне кажется, это одна из самых красивых вещей, которые я узнал за всю экспедицию.

Почему горячо

Сначала — почему вообще горячо.

Корабль, возвращающийся с орбиты, летит со скоростью почти восемь километров в секунду. Чтобы сесть, ему нужно погасить эту скорость почти до нуля. Кинетическая энергия куда-то должна деться. Энергия — огромная. Каждый килограмм массы корабля несёт около тридцати мегаджоулей. Это как килограмм бензина. Корабль весом восемь тонн несёт энергию, как восемь тонн бензина. Как бензовоз.

Эту энергию забирает атмосфера. Корабль врезается в воздух, воздух перед ним сжимается — так сильно, что разогревается до тысяч градусов. Это не трение, как обычно думают. Это сжатие. Перед кораблём образуется ударная волна, за ней — слой раскалённого газа. Плазма. Именно она светится — та самая огненная полоса, которую видно с земли.

Большая часть тепла уносится этим раскалённым газом назад, в след. Но часть — несколько процентов — попадает на корабль. На его переднюю поверхность. На экран.

Несколько процентов от бензовоза — это всё ещё очень много.

Как защищаться

Ананья рассказала, что есть три способа защититься от такого тепла.

Первый — выдержать. Сделать экран из материала, который не плавится и не горит при этих температурах. Керамика, специальные сплавы. Так делали плитки на американском шаттле. Плитка нагревалась до тысячи двухсот градусов на поверхности, но внутри у неё был почти воздух — пористая структура, — и тепло вглубь проходило очень медленно. Минус — плитки хрупкие. Помните «Колумбию»? Кусок пены при старте отбил кромку крыла. При возвращении горячий газ пошёл в пробоину.

Комиссия, когда она сказала про «Колумбию», в «Жилом» стало тихо. Мы все подумали про кромку экрана «Пеликана».

Второй способ — отвести. Охлаждать экран изнутри жидкостью, которая уносит тепло. Так делают в ракетных двигателях. Для кораблей — слишком сложно и тяжело.

Третий способ — пожертвовать. Это абляция.

Абляция

Ананья объясняла это так, что я понял с первого раза. Это редкость. Обычно я понимаю со второго.

Абляционный материал — это материал, который сгорает специально. Медленно, слой за слоем. И каждый сгоревший слой уносит с собой тепло.

Как это работает. Экран сделан из пористого углеродного войлока, пропитанного смолой. Когда поверхность нагревается, смола начинает разлагаться. Это называется пиролиз. Смола превращается в газы и в уголь. Газы выходят наружу, через поры, навстречу горячему потоку. Уголь остаётся на месте и образует корку.

И вот тут происходят сразу три полезные вещи.

Первая: разложение смолы поглощает тепло. Химическая реакция идёт с затратой энергии. Каждый грамм смолы, который превращается в газ, забирает с собой часть тепла, которое иначе ушло бы вглубь.

Вторая: газы, которые выходят наружу, создают тонкую прослойку между поверхностью экрана и раскалённым потоком. Как подушка. Эта прослойка отталкивает горячий газ, мешает ему передавать тепло поверхности. Это называется вдув. Экран сам себя прикрывает собственным дымом.

Третья: угольная корка — хороший изолятор. Она горячая снаружи — тысячи градусов, — но тепло через неё проходит плохо. Внутри, под коркой, ещё не тронутый материал, холодный.

Корка постепенно уносится потоком — эрозия. Под ней образуется новая. Экран тает, как свечка, но медленно и предсказуемо. Толщину экрана рассчитывают так, чтобы он не растаял до конца, пока корабль не затормозится.

— Это как свеча, — сказал Кайто.

— Это как лёд в стакане с виски, — сказал Тома. — Пока лёд тает, виски не нагревается.

— Это как жертва, — сказала Ананья. — Материал жертвует собой, чтобы то, что за ним, осталось целым.

Комиссия, почему-то эта фраза меня зацепила. Я её записал отдельно.

Кратер

Потом Ананья нарисовала на планшете схему кратера на кромке экрана.

— Экран — сплошной слой. Поток обтекает его гладко. Газы из пор выходят равномерно, корка образуется равномерно. Всё работает как задумано.

Теперь — кратер. Яма глубиной полтора сантиметра.

— Поток на кромке и так сложный, — сказала она. — Там газ поворачивает, обтекает край. Там завихрения. Когда в кромке яма — поток в неё затягивается. Внутри ямы образуется вихрь. Вихрь — это горячий газ, который крутится на одном месте и бьёт в стенки ямы снова и снова. Нагрев в яме — в два, в три раза больше, чем на гладкой поверхности. Абляция в яме идёт быстрее. Яма углубляется. Чем глубже — тем сильнее вихрь. Чем сильнее вихрь — тем быстрее углубляется.

— Положительная обратная связь, — сказал я.

— Положительная обратная связь, — согласилась Ананья. — Как каскад Кесслера. Только на квадратном сантиметре.

— И что будет?

— Если исходная толщина кромки — четыре-пять сантиметров, а кратер — полтора, — значит, под кратером остаётся три. Для гладкой поверхности это с запасом. Для ямы с вихрем — может не хватить. Яма может прогореть до основания экрана. А дальше — металлическая конструкция капсулы. Алюминий. Он плавится при шестистах шестидесяти.

Тишина.

— Значит, яму надо заполнить, — сказала Дана.

— Значит, яму надо заполнить, — сказала Ананья. — Так, чтобы поверхность снова стала гладкой. И чтобы заполнение работало как остальной экран: абляцией.

Чем заполнить

Серия семь.

Двенадцать дисков. Углеродный войлок, пропитанный фенольной смолой, отверждённый. Ананья делала их в первые два месяца экспедиции. Это не точно тот же материал, что на «Пеликане», — у американцев своя технология, своя смола, свои добавки. Но класс тот же. Принцип тот же.

Пробка из серии семь, вклеенная в кратер. Вровень с поверхностью. Без щелей.

— Почему без щелей? — спросил Кайто.

— Потому что щель — это тоже маленькая яма. Поток затянется в щель между пробкой и стенкой кратера. Вихрь. Обратная связь. Щель расширится. Пробка вылетит.

— Значит, щелей не должно быть совсем.

— Значит, щелей не должно быть совсем. И клей должен держать при нагреве. И пробка должна выдержать поток. И…

Она остановилась.

— И всё это нужно проверить, — сказала она. — Здесь. На стенде. Прежде чем лезть к кромке.

— Стенд в «Лабе», — сказал я.

— Стенд в «Лабе», — сказала Ананья.

Значит, послезавтра — в «Лабу».

Запись 82. Сутки 65. 19:30 GMT

Второй раз в «Лабе».

Комиссия, всё по старой схеме. Насос, шланг, клапан выравнивания, «Орланы», мы с Даной в узле, Кайто и Ананья на насосе, Тома в «Жилом». Только в этот раз Тома не был один: он уже может сам перемещаться, и он сам выбрал, где сидеть. В «Звене», рядом с «Электроном». Сказал, что хочет послушать, как тот гудит тенором.

Откачка — два часа сорок минут. На десять минут быстрее, чем в прошлый раз. Кайто сказал, что это потому, что шланг уже «приработался». Я сказал, что шланги не прирабатываются. Он сказал, что всё прирабатывается, если долго пользоваться. Как люди. Я не стал спорить.

Люк «Лабы» опять примёрз. Опять пришлось тянуть, упёршись ногами. Но я уже знал, как.

«Лаба»

Внутри было всё так же. Иней. Пыль, висящая в пустоте. Тёмные бусины замёрзшей крови. Луч солнца через дыру — мы снова были на освещённой стороне.

Только одно изменилось. Я заметил не сразу.

Дыра стала больше.

Ненамного. Миллиметра на два-три по краю. Края, которые были вывернуты внутрь, теперь выглядели обломанными. Будто кто-то их отгрыз.

— Термоциклы, — сказал я по радио. — Шестнадцать раз в сутки нагрев — охлаждение. Металл у края дыры — в напряжении, рваный. Каждый цикл немного расшатывает. Сорок с лишним дней — шестьсот циклов. Края крошатся.

— Это опасно? — спросила Дана.

— Для «Лабы» — уже нет. Она и так в вакууме. Для станции — не знаю. Если трещина пойдёт от дыры дальше по корпусу — может, через полгода дойдёт до узла. А может, остановится. Металл сам решит.

Записал для себя: проверить, через месяц. Если будет через месяц.

Печь

Печь Ананьи — это духовка. Только не кухонная. Металлический ящик размером шестьдесят на пятьдесят на пятьдесят сантиметров, с толстыми стенками из теплоизоляции, с дверцей, в которой маленькое окно из кварцевого стекла. Внутри — нагревательные элементы, держатели для образцов, датчики температуры. Сзади — разъёмы для питания, для управления, для откачки.

Для откачки. Это важно. Печь умеет работать в вакууме — для этого у неё герметичная камера и патрубок, через который из камеры можно откачать воздух. Ананья отверждала свои образцы при пониженном давлении, чтобы газы, которые выделяются из смолы, уходили и не оставляли пузырей.

Весит печь сорок килограммов. В невесомости — ничего не весит, но сорок килограммов массы — это сорок килограммов инерции. Если толкнуть — летит, и остановить трудно. Мы с Даной отвинтили её от стойки — восемь болтов — и повели к люку. Медленно. Я спереди, Дана сзади. Как два грузчика с холодильником на узкой лестнице. Только лестницы нет, а холодильник может улететь в любую сторону, если неправильно толкнуть.

Люк — восемьдесят сантиметров в диаметре. Печь — шестьдесят на пятьдесят. По диагонали — семьдесят восемь. Проходит впритык. Мы повернули её под углом, нашли положение, протолкнули. На краю люка она чиркнула по уплотнению. Я замер. Если повредить уплотнение — люк «Лабы» больше не закроется герметично.

Дана посветила фонариком. Уплотнение цело. Царапина — на корпусе печи.

Лазер

Лазерный стенд — проще. Он компактнее: блок лазера размером с обувную коробку, отдельно блок питания, отдельно блок охлаждения с маленьким насосом и радиатором, отдельно — оптическая головка на гибком световоде. Всё это стояло в соседней стойке. Мы сняли по частям. Четыре ходки.

И ещё — препрег. Комиссия, в прошлый раз я отказал Ананье. Сказал: смола, войлок, серия семь — и всё. Сегодня я взял препрег. Три рулона. Без её просьбы. Она увидела по камере на моём шлеме, как я их беру, и сказала по радио:

— Лео. Спасибо.

— Это не я, — сказал я. — Это опись.

Сорок шесть минут в «Лабе». На шесть минут дольше, чем обещали Дане. Дана ничего не сказала. Только когда мы вышли и закрыли люк, она сказала: «Сорок шесть». Я сказал: «Препрег». Она сказала: «Принято».

Потеря воздуха — два и девять килограмма. Чуть больше, чем в прошлый раз. Это потому, что мы дольше держали люк «Лабы» открытым, пока проталкивали печь.

Азота осталось — пятьдесят шесть килограммов. Кайто записал.

Запись 83. Сутки 66. 23:00 GMT

Испытательный стенд.

Комиссия, сегодня мы построили на станции лабораторию по испытанию теплозащиты. Из печи, лазера, шланга и вакуумной «Лабы». Это, наверное, самая нелепая и самая красивая конструкция, которую я видел в жизни.

Проблема дыма

Началось с того, что Ананья сказала:

— Испытывать внутри станции нельзя.

— Почему?

— Потому что абляция — это дым. Фенольная смола при пиролизе выделяет газы. Фенол, формальдегид, угарный газ, метан, вода, всякие ароматические соединения. Если жечь образцы лазером в открытом модуле, через пять минут в воздухе будет столько фенола и формальдегида, что Тома придётся лечить уже всех нас.

Тома подтвердил. Сказал, что формальдегид раздражает глаза и дыхательные пути уже при очень маленьких концентрациях, а фенол всасывается даже через кожу. Сказал, что «Воздух» и американская система поглощают углекислый газ, а не фенол. Что у нас есть фильтры с активированным углём, которые чистят воздух от запахов, — но они рассчитаны на бытовые запахи, а не на химическую лабораторию.

— Значит, нужна вытяжка, — сказал Кайто.

— Значит, нужна вытяжка, — сказала Ананья. — Куда? Мы на орбите. Здесь нельзя открыть окно.

И тут я понял.

— Можно, — сказал я. — У нас есть окно. Огромное. Семьдесят пять кубометров.

Все посмотрели на меня.

— «Лаба», — сказал я. — Она в вакууме. В ней дыра. Всё, что попадёт в «Лабу», через дыру уйдёт в космос.

Схема

Схема получилась такая.

Испытательная камера — сама печь. У неё герметичная камера, кварцевое окно, патрубок для откачки. Образец — внутрь, на держатель. Лазер — снаружи. Луч проходит через кварцевое окно и бьёт в образец. Кварц пропускает лазерный луч почти без потерь — Ананья специально так делала.

Патрубок откачки печи — шлангом к люку «Лабы». К клапану выравнивания. Тому самому, через фитинг которого мы два раза откачивали узел. Только теперь наоборот: открываем клапан, и камера печи соединяется с вакуумом «Лабы». Всё, что выделяется из образца, — газы, дым, пыль — уходит в «Лабу» и оттуда, через дыру, в космос.

Получается вакуумная печь с лазерным нагревом и вытяжкой в открытый космос.

— Это… — сказала Ананья. И замолчала. Потом сказала: — Это лучше, чем у меня было в институте в Бангалоре.

— Потому что в Бангалоре нет космоса за стенкой, — сказал Тома.

— Потому что в Бангалоре нет Лео, — сказала Ананья.

Комиссия, мне было приятно. Записываю.

Вакуум и поток

Но тут Ананья подняла важный вопрос. Испытание в вакууме — это не то же самое, что вход в атмосферу. При входе образец обтекает горячий газ. Газ давит на поверхность, уносит корку, вдувает тепло. В вакууме газа нет. Лазер греет, смола разлагается, газы уходят — но никто не сдувает корку.

— Значит, испытание будет неточным, — сказал я.

— Значит, оно будет показывать не всё, — сказала Ананья. — Оно покажет, как материал реагирует на тепловой поток: как быстро прогревается, на какую глубину обугливается, сколько тепла проходит насквозь. Это главное. Эрозию — механический унос корки потоком — оно не покажет.

— А эрозия важна?

— Для гладкой поверхности — не очень. Корка держится крепко. Для пробки — важна. Если пробка плохо приклеена, поток может её выдрать. Если есть щель — поток её размоет.

— Как проверить?

Ананья подумала.

— Вдуть газ, — сказала она. — Пока лазер греет образец, сдувать поверхность струёй газа. Не таким, как при входе, — там скорость километры в секунду. Но хотя бы каким-нибудь. Если пробка держится под струёй — уже что-то.

— Каким газом? — спросил я. — Воздух нельзя, кислород с горячей смолой — пожар.

— Азотом, — сказала Ананья. — У нас есть азот.

— У нас есть пятьдесят шесть килограммов азота, — сказал Кайто. — Каждый грамм которого — это давление на станции.

— Сколько нужно на испытание?

Посчитали. Слабая струя через маленькое сопло, тридцать секунд на образец. Около пяти граммов азота. Десять образцов — пятьдесят граммов.

— Пятьдесят граммов из пятидесяти шести тысяч, — сказал Кайто. — Это одна тысячная.

— Одна тысячная, — повторила Дана. — Делаем.

Весы

Ещё одна проблема — как взвешивать образцы.

Важно знать, сколько массы образец потерял при испытании. Это прямо показывает, сколько материала ушло на абляцию. На Земле кладёшь образец на весы до и после. Здесь весы не работают: в невесомости ничего не весит.

Но масса — есть. Масса и вес — разные вещи. Вес — это сила, с которой тело давит на опору. Масса — это сколько вещества, это инерция. На орбите вес ноль, масса — та же, что на Земле.

Массу можно измерить по инерции. Например, прикрепить образец к пружине и посмотреть, как быстро он колеблется. Чем больше масса, тем медленнее колебания. Период колебаний пропорционален корню из массы.

На станции такой прибор есть. Для людей. Космонавтов взвешивают раз в неделю на кресле на пружинах: садишься, тебя раскачивают, прибор считает период и выдаёт массу. Для образцов размером с монету он грубоват.

У Ананьи свой. Маленький, для образцов. Инерционные весы. Я их сначала не узнал — она достала из коробки металлическую рамку с пластинчатой пружиной и маленьким держателем на конце. Образец закрепляешь в держателе, щёлкаешь по пружине, она колеблется, лазерный датчик считает колебания. Точность — до миллиграмма.

— Это я сама сделала, — сказала Ананья. — Для эксперимента. Купленные были слишком дорогие.

— Сколько стоили купленные?

— Как ваш «Союз».

— Наш «Союз» уже ничего не стоит, — сказал я. — Мы его разобрали.

— Тогда как ваш «Союз» до того, как вы его разобрали.

Сборка

Собирали весь день. Печь закрепили в «Звене», у кормовой переборки, рядом с люком в «Союз». Почему в «Звене», а не ближе к «Лабе»? Потому что в «Звене» есть свободная розетка на двадцать восемь вольт, питание для лазера. И потому что в «Звене» — я. Если что-то пойдёт не так, я хочу быть рядом.

Шланг от патрубка печи до клапана выравнивания на люке «Лабы» — двенадцать метров. Через «Звено», через узел. Тот же армированный шланг, что для откачки узла, плюс удлинитель из запасов. На стыках — мои переходники, фторопластовая лента.

Лазер — рядом с печью. Блок охлаждения лазера — рядом с лазером. Лазер выделяет тепло: из двухсот ватт света ещё около шестисот ватт уходят в тепло в самом лазере. Это шестьсот ватт к нашему тепловому бюджету. А бюджет — на пределе. Двадцать три и восемь из двадцати четырёх. Помните?

Пришлось выключить кухонную плитку, половину освещения и вентиляторы в «Фонаре». На время испытаний. Дана сказала: «Ужинаем холодным». Тома сказал, что французы не едят холодное на ужин. Дана сказала, что французы на «Меридиане» едят то, что им дают. Тома сказал «принято» — по-моему, первый раз в жизни.

Кайто написал программу для записи данных. Термопары — тонкие проволочки, которые Ананья вклеивает в образец на разной глубине, — подключаются к блоку сбора данных, блок — к его ноутбуку. Программа каждые десять миллисекунд записывает температуру на каждой глубине. Плюс камера через кварцевое окно — снимает поверхность образца. Плюс датчик давления в камере. Плюс время включения лазера.

К вечеру всё было готово. Испытание — завтра.

Запись 84. Сутки 68. 22:50 GMT

Первые испытания.

Комиссия, я хочу описать первый образец подробно. Потому что, когда это происходило, у меня было ощущение, что я присутствую при чём-то важном. Не как на старте ракеты — там всё громко, и всем понятно, что важно. А тихо. В углу модуля, на станции, которая никуда не может улететь, пять человек смотрят на диск размером с монету через кварцевое окошко.

Образец номер один

Диск серии семь. Целый, без всяких пробок. Это контрольный образец: нужно понять, как материал ведёт себя сам по себе. Три термопары — на глубине пять, десять и пятнадцать миллиметров от поверхности. Ананья вклеивала их два часа, сверлила тонкие отверстия сбоку диска, вставляла проволочки, заливала смолой.

Масса до испытания: семнадцать граммов триста сорок миллиграммов.

Камеру печи — откачали в «Лабу». Давление — почти ноль.

Лазер — фокус на диаметр одиннадцать миллиметров. Площадь пятна — около одного квадратного сантиметра. Мощность — сто двадцать ватт. Сто двадцать ватт на квадратный сантиметр. Ровно как на кромке экрана при номинальном входе.

Длительность — шестьдесят секунд. Как пик нагрева.

— Готовы? — спросила Ананья.

Мы висели вокруг печи. Все пятеро. Тома тоже — он теперь везде с нами, когда может.

— Готовы.

Ананья нажала кнопку.

Лазер — невидимый. Это инфракрасный лазер, глазом его не видно. Окно печи — тёмное. Секунду ничего не происходило.

Потом поверхность диска начала светиться.

Сначала — тусклым красным. Потом ярче. Оранжевым. Жёлтым. Через пять секунд пятно на поверхности горело белым, ослепительно, так, что камера на экране Кайто засветилась. Кайто убавил выдержку.

Из пятна пошёл дым. В вакууме — не облаком, а струями, прямыми, как спицы, расходящимися во все стороны от пятна. Газы из пиролиза. Они вылетали из пор и тут же уносились к патрубку, в шланг, в «Лабу», в космос.

На мониторе Кайто — графики. Температура на пяти миллиметрах: росла быстро. Двести градусов на десятой секунде. Четыреста — на двадцатой. Шестьсот — на сороковой.

На десяти миллиметрах — медленнее. Сто градусов на двадцатой. Двести — на сороковой.

На пятнадцати — почти ничего. Пятьдесят градусов к концу.

Шестьдесят секунд. Лазер выключился.

Пятно на поверхности ещё светилось. Потом потускнело. Красное. Тёмно-красное. Погасло.

Мы молчали.

Потом Ананья сказала:

— Красиво.

Тома сказал:

— Как сердце на УЗИ. Тоже никогда не устаю смотреть.

Что получилось

Когда образец остыл — через полчаса, в вакууме остывает медленно, — Ананья вынула его.

На поверхности — тёмная воронка. Неглубокая. Края — чёрные, бархатистые. Корка. В центре — тоже чёрное, но твёрдое, похожее на уголь из костра.

Ананья взвесила. Семнадцать граммов ноль сорок. Потеря — триста миллиграммов.

Ананья разрезала образец пополам ножовкой — у неё в наборе есть маленькая ножовка по металлу, тоже сама купила, — над пылесосом. Посмотрела на срез.

Сверху — чёрный слой. Корка. Толщиной около четырёх миллиметров. Под ним — переходный слой, коричневый, частично разложившийся. Около трёх миллиметров. Под ним — нетронутый материал. Светло-серый, как был.

— Обуглилось на семь миллиметров, — сказала Ананья. — Унесло около трёх. Температура на пятнадцати миллиметрах — пятьдесят градусов.

— Это хорошо? — спросил Кайто.

— Это очень хорошо, — сказала Ананья. — Это значит, что если толщина пробки два сантиметра, то после минуты пикового нагрева под ней будет холодно. Почти комнатная температура.

— А если нагрев будет сильнее?

— Это мы и проверим, — сказала Ананья. — Следующий образец — двести ватт.

Образец номер два

Двести ватт на квадратный сантиметр. В полтора с лишним раза больше номинального. На случай, если вход будет не номинальный, если кратер создаст вихрь, если что-то ещё пойдёт не так.

Шестьдесят секунд.

Пятно светилось белым уже на третьей секунде. Струи газа — гуще. На двадцатой секунде поверхность начала… шевелиться. Комиссия, я не знаю, как ещё описать. На экране было видно, как корка в центре пятна вспучивается, растрескивается, и из трещин бьют газы.

— Это нормально? — спросил Кайто.

— Это растрескивание корки, — сказала Ананья, не отрываясь от экрана. — При слишком быстром нагреве газы не успевают выходить через поры, давят на корку изнутри. Корка трескается. Это не очень хорошо. Но и не катастрофа, если не отслаивается.

На сороковой секунде кусочек корки отслоился. Маленький. Миллиметра три. Отлетел, кувыркаясь, и ударился о стекло окна.

На экране — температура на пятнадцати миллиметрах: сто сорок градусов.

Шестьдесят секунд. Выключение.

Унос — пять миллиметров. Обуглилось — двенадцать. На пятнадцати миллиметрах — сто сорок градусов.

— Выдерживает, — сказала Ананья. — На пределе, но выдерживает. При двухстах ваттах пробку толщиной два сантиметра не прожжёт.

Строка «Экран» в таблице Кайто: оранжевый с зелёным оттенком. Кайто добавил ещё один цвет. Сказал, что для строк, где «почти уже».

Запись 85. Сутки 70. 21:20 GMT

Пробки.

Комиссия, с целыми образцами всё было хорошо. С пробками — нет. Сначала.

Форма кратера

Прежде чем делать пробки, надо было знать форму кратеров. Точно. Не «примерно три сантиметра в диаметре и полтора в глубину». А каждый изгиб, каждый скол, каждую неровность края.

Потому что пробка должна сесть без щелей. Ананья повторяла это каждый день, как мантру: щель — враг.

Как узнать форму кратера на кромке экрана, если до него можно добраться только манипулятором?

Кайто знал.

— Фотограмметрия, — сказал он.

Объяснил: если сфотографировать предмет с нескольких разных точек, можно восстановить его трёхмерную форму. Программа находит на всех снимках одни и те же точки, смотрит, как они смещаются от снимка к снимку, и по этому смещению вычисляет расстояние до каждой. Получается облако точек в пространстве. Потом из облака — поверхность. Как в кино делают трёхмерные модели актёров. Как археологи снимают раскопки.

— У тебя есть такая программа? — спросил я.

— Нет, — сказал Кайто. — Но я её напишу.

Комиссия, это у него любимая фраза. «Я её напишу». За шестьдесят дней он написал детектор обломков, программу метода Гаусса, каталог, систему предупреждения о сближениях, логгер для испытаний. Я начинаю думать, что если завтра понадобится программа для управления погодой, Кайто скажет: «Я её напишу». И напишет.

Дана два дня водила манипулятор вокруг кромки экрана. Медленно. Камерой на конце руки снимала каждый кратер с двадцати разных точек: сверху, сбоку, под углом, с другого угла. Кайто сидел рядом и говорил: «Левее. Ещё. Стоп. Снимок». Писк компьютера манипулятора. «Снимок». Писк. «Снимок».

Шестьсот снимков. Три кратера.

Потом Кайто сутки не спал. Писал, отлаживал, считал. Блок в «Звене» работал на полную мощность — Кайто попросил у Даны ещё двести ватт, и Дана выключила вентилятор в своей каюте, чтобы их найти. Тепловой бюджет.

Утром Кайто показал. На экране ноутбука — три трёхмерные модели. Серые, с текстурой из фотографий. Кратер номер один — большой. Неровная воронка, с одной стороны глубже, с другой мельче. Края — рваные, со сколами. На дне — тёмное пятно другого материала. Кратер номер два — поменьше, почти круглый. Кратер номер три — совсем маленький, почти царапина.

Точность — около половины миллиметра. Кайто сказал, что больше из туристических камер не выжать.

Ананья смотрела на модели долго. Вращала их на экране мышкой. Увеличивала. Потом сказала:

— Кайто. Ты гений.

Кайто покраснел. Японцы, оказывается, краснеют. Я этого раньше не знал.

Пробка номер один

По модели кратера номер один я сделал шаблон. Из пластика, на принтере — Кайто перевёл модель в чертёж. Шаблон — это форма-негатив кратера. Если вставить в неё пробку и пробка подходит идеально — значит, подойдёт и к кратеру.

Потом — пробка. Из диска серии семь. Напильником, наждачкой, ножом. Над пылесосом. В маске, в очках, в перчатках. Углеродная пыль летела облачком, пылесос её всасывал. Тома каждые десять минут проверял воздух в «Звене» — у него есть газоанализатор, он нюхает формальдегид и другую гадость. Пока точили — ничего. Пыль — не газ.

Три часа. Пробка подходила к шаблону почти идеально. Почти. Где-то зазор в десятую долю миллиметра, где-то в две десятых.

Для первого испытания — нормально. Мы хотели посмотреть, что будет.

Испытательный образец — ещё один диск серии семь. В нём я высверлил и выточил кратер. Не такой же, как на «Пеликане», — проще. Круглый, полтора сантиметра глубиной. Пробку под него — тоже проще. Круглую.

Клей — смола. Ананья развела её из картриджа, намазала стенки кратера и пробку. Вставила пробку. Сверху — плёночный нагреватель. Сверху нагревателя — кусок теплоизоляции. Всё это — внутрь печи. Откачка в «Лабу», чтобы было как снаружи: вакуум.

Подали ток на нагреватель. Сто восемьдесят градусов. Четыре часа.

Пузыри

Через четыре часа вынули. И сразу увидели проблему.

Смола вокруг пробки — вспенилась. По краю — пузыри. Мелкие, как в газировке, застывшие в смоле. Местами смола выдавилась из щели наружу, пеной.

— Вакуум, — сказала Ананья. Она была расстроена. Это было видно. — Я дура. Я знала. В смоле растворены газы и немного летучих веществ. На Земле, при атмосферном давлении, при отверждении они выходят медленно. В вакууме — вскипают. Получается пена. Пена — это не клей. Пена — это дыры.

— И что делать?

— Две вещи, — сказала Ананья. — Первое: дегазировать смолу заранее. Подержать её в вакууме при комнатной температуре, пока не выйдет всё, что может выйти. Потом наносить. Второе: прижимать. Пока смола отверждается, пробку надо давить в кратер. Тогда смола будет под давлением и не вспенится.

— Чем давить снаружи, в вакууме?

Я подумал. Пружиной. Прижимом. Ремнём с пружиной, перекинутым через пробку и закреплённым на конструкции «Пеликана» вокруг кратера.

— Вокруг кратера — только экран, — сказала Дана. — Гладкая кромка. Не за что закрепить.

— А служебный модуль?

— Служебный модуль — сантиметрах в десяти ниже кромки. На нём поручни.

— Значит, ремень — к поручням служебного модуля, через кромку экрана, поверх пробки. С пружиной. Как бельевая прищепка. Только большая.

Ананья подумала.

— Сколько давления?

— Сколько нужно?

— Хотя бы полатмосферы. Чтобы газы не вскипали.

Посчитал. Пробка — три сантиметра в диаметре. Площадь — семь квадратных сантиметров. Полатмосферы — это полкилограмма на квадратный сантиметр. Значит, сила — три с половиной килограмма. Около тридцати пяти ньютонов.

— Тридцать пять ньютонов, — сказал я. — Это пружина от любого эспандера. У нас есть тренажёр с резиновыми жгутами. Можно отрезать.

— Резина в вакууме при ста восьмидесяти градусах? — сказала Ананья.

— А, — сказал я. — Да.

Металлическая пружина. Нашли в запасах. Пружины от защёлок контейнеров — их много, они стальные, им всё равно, вакуум или нет.

Пробка номер два

Вторую пробку делали по новым правилам. Смолу — в вакуум на шесть часов, дегазировать. Пробку — в кратер. Сверху — нагреватель, теплоизоляция, а поверх всего — стальная пластина, которую прижимает пружина. Пружину проверили на пружинных весах. Тридцать восемь ньютонов. Чуть больше, чем нужно. Хорошо.

Четыре часа при ста восьмидесяти в вакууме.

Вынули.

Смола по краю — гладкая. Без пузырей. Тёмная, блестящая, как лак.

Ананья смотрела на неё через лупу полчаса. Потом сказала: «Хорошо».

Испытание пробки

Испытание пробки номер два — лазер, двести ватт на квадратный сантиметр, шестьдесят секунд. И — струя азота. Слабая, через маленькое сопло, вдоль поверхности, поперёк пробки. Как поток при входе в атмосферу, только в тысячу раз слабее.

Пятно на поверхности засветилось белым. Струи газа из пиролиза смешались со струёй азота и ушли в патрубок. Термопары под пробкой — всё растёт, как у целого образца.

На тридцатой секунде я увидел.

По краю пробки, там, где она соединялась со стенкой кратера, — тонкая яркая линия. Ярче, чем остальное пятно. Как будто кто-то провёл по краю раскалённой проволокой.

— Щель, — сказала Ананья. — Видишь? Там ярче.

Я видел.

Там, где между пробкой и стенкой была щель — может, в десятую долю миллиметра, — азотная струя затягивалась внутрь. Горячий газ в щели. Вихрь. Нагрев сильнее. Смола в щели обугливается быстрее. Щель расширяется.

Шестьдесят секунд. Выключение.

Вынули, разрезали. По краю пробки, по всему периметру, — канавка. Глубиной три миллиметра. Шириной — полтора. Пробка держалась — клей под ней был цел. Но канавка вокруг неё — это ровно то, о чём говорила Ананья. Маленькая яма вокруг пробки. Если бы это было на кромке экрана, при настоящем входе, со скоростью потока в километры в секунду, канавка росла бы быстрее, и через две-три минуты пробка могла бы вылететь.

— Щель — враг, — сказал Кайто.

— Щель — враг, — сказала Ананья.

Запись 86. Сутки 72. 23:40 GMT

Замазка.

Решение нашла Ананья. Записываю, как она его нашла, потому что это был красивый момент.

Позавчера, после пробки номер два, она весь вечер молчала. Сидела в «Жилом» с образцами, разрезанными пополам, и смотрела на них через лупу. Я хотел подплыть и спросить, о чём она думает, но Тома остановил меня. Сказал: «Не мешай. Она сейчас как хирург перед сложной операцией. Ей нужно увидеть решение. Его нельзя подсказать, его нужно увидеть».

В полночь она приплыла ко мне в «Звено» и сказала:

— Лео. Препрег.

— Что препрег?

— Препрег, который ты взял из «Лабы». Без моей просьбы. Это углеродная ткань, пропитанная смолой. Если её нарезать на мелкие кусочки — миллиметр, полтора — и смешать со смолой, получится паста. Замазка. Густая, как пластилин. Её можно втереть в щель. Она заполнит щель полностью, без пустот. И отвердится вместе с клеем. И будет работать как абляционный материал — как и пробка, как и экран. Тот же самый класс материалов.

— Замазка, — сказал я.

— Замазка. Как у плиточника. Плиточник кладёт плитку на клей, а швы потом затирает затиркой. Чтобы не было щелей.

Комиссия, я сам однажды клал плитку. На даче у деда, в бане. Мне было шестнадцать. Затирку я помню хорошо — я тогда её размешал неправильно, слишком жидко, и она потрескалась через месяц. Дед сказал: «Затирка должна быть как сметана. Не как кефир. Не как творог. Как сметана».

Я рассказал это Ананье. Она засмеялась и сказала:

— Твой дед был бы хорошим материаловедом.

— Он был токарем.

— Токари — лучшие материаловеды. Они чувствуют материал руками.

Пробка номер три

Вчера и сегодня — пробка номер три. Тот же кратер, та же пробка, тот же клей. Плюс — замазка.

Ананья резала препрег ножницами. Мелко-мелко. Час. Над пылесосом, конечно. Потом смешала с дегазированной смолой. Добавила ещё немного рубленого войлока — для густоты. Получилось тёмное, вязкое, как гудрон. Она назвала это «сметаной по рецепту деда Лео».

Пробку посадили на клей. Щели по периметру — затёрли замазкой. Шпателем. Ананья делала это сама, очень аккуратно, вдавливала замазку в щель, срезала лишнее вровень с поверхностью. Потом — нагреватель, теплоизоляция, пластина, пружина. Вакуум. Сто восемьдесят. Четыре часа.

Вынули. Гладко. Шов между пробкой и стенкой кратера — почти невидим. Только чуть другой оттенок чёрного.

Испытание. Двести ватт. Шестьдесят секунд. Азот.

Мы все висели у окна печи. Смотрели на край пробки.

Белое пятно. Струи газа. Азот.

Яркой линии по краю — нет.

Шестьдесят секунд.

Ананья вынула образец, когда он остыл, и разрезала. Посмотрела. Передала лупу мне.

Сверху — корка. Ровная. Через пробку, через шов, через стенку кратера — одним слоем. Как будто пробки нет. Как будто это сплошной материал.

Шов — не размыт. Канавки — нет.

— Выдержало, — сказала Ананья.

Голос у неё был тихий.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на разрезанный образец, и у неё в глазах собирались слёзы. Маленькие шарики. Как у Кайто, когда он впервые услышал испанца. Как у Даны в зелёном свете сияния.

— Ананья, — сказал я.

— Я пять лет, — сказала она. — Пять лет я делала эти материалы. На Земле. Потом здесь. Все говорили: зачем? Кому нужна теплозащита, которую делают на орбите? Корабли не ломаются. А если ломаются — их не чинят. Их списывают. Мне три раза отказывали в гранте. Мой научный руководитель говорил, что это красивая тема для диссертации, но совершенно бесполезная. Я сама иногда думала, что это бесполезно.

Она посмотрела на меня.

— Это не бесполезно, Лео.

— Это не бесполезно, — сказал я.

— Это довезёт нас домой.

— Это довезёт нас домой.

Тома, который висел рядом, сказал по-французски что-то короткое. Потом перевёл: «Наука — это то, что сначала бесполезно, а потом спасает жизнь». Он сказал, что так говорил его профессор в Лионе. Тот же, который про Гаусса, Лапласа и пациента.

Итог

Строка «Экран» в таблице Кайто — зелёная. Первая зелёная строка про «Пеликан» за пятнадцать дней.

Кайто специально сделал её чуть ярче, чем остальные зелёные. Сказал, что заслужила.

Набор для ремонта экрана собран. Записываю для комиссии, на случай если кому-нибудь когда-нибудь понадобится.

Три пробки — по моделям трёх кратеров. Плюс по две запасных на каждый кратер, с чуть разными размерами, — на случай, если на месте не подойдут. Девять пробок из шести дисков серии семь.

Смола — два картриджа, дегазированная.

Замазка — в герметичном пакете, в холоде, чтобы не начала отверждаться раньше времени. Ананья положила пакет в холодильник для биологических проб — тот, что мы выгрузили из «Пеликана». Холодильник, оказывается, пригодился.

Четыре нагревателя. Теплоизоляция. Три стальные пластины. Три пружины. Ремни.

Шпатель. Напильник. Наждачка. Нож.

И Ананья по радио.

Выход к кромке экрана — по плану, через две с половиной недели. Сначала — топливо и парашюты.

Ананья, когда собирала набор, взяла один из оставшихся дисков серии семь — целый, без испытаний, — и положила его в отдельный пакетик. Я спросил зачем. Она сказала: «Это мой килограмм. Личные вещи. Дана сказала — килограмм на человека. Я возьму этот диск».

Он весит семнадцать граммов.

— У тебя останется девятьсот восемьдесят три грамма, — сказал я.

— Я подумаю, что ещё взять, — сказала Ананья.

Комиссия, я до сих пор не решил, что возьму я.

Глава 17. Гептил

Запись 87. Сутки 73. 22:10 GMT

Нина Аркадьевна нашла двигателиста.

Комиссия, я хочу записать этот день целиком. Это был один из лучших дней экспедиции. Может быть, лучший.

Утренний пролёт

— Лёня, — сказала Нина Аркадьевна, — я тебе человека нашла. Помнишь, я обещала — старого, но с золотой головой?

— Помню.

— Его зовут Георгий Ильич Бахметьев. Восемьдесят четыре года. Сорок лет в КБ, где двигатели для «Союзов» делали. И для «Прогрессов». Камеры сгорания, форсунки, вот это всё. Он у нас на полигоне был, в семидесятые, на испытаниях. Я тогда девчонкой была, только пришла. Он нам, девчонкам, конфеты привозил из Москвы. «Мишку на Севере». Я его по голосу узнала, когда дозвонилась. Сорок пять лет прошло, а голос тот же.

— Он согласился?

— Лёня, — сказала Нина Аркадьевна таким тоном, будто я спросил что-то очень глупое. — Он, когда понял, о чём речь, сказал: «Ниночка, я сорок лет ждал, когда кто-нибудь задаст мне интересный вопрос. Сорок лет мне задавали скучные». И заплакал. Ну, не заплакал. Но голос дрогнул.

— Он у вас?

— Нет, он в Королёве. Ему восемьдесят четыре, куда ему ехать. Но у него телефон. И у меня телефон. Будем как с Варей — я трубку к микрофону.

— Когда?

— Следующий пролёт. Он ждёт.

Следующий пролёт

Голос. Старческий, но твёрдый. Каждое слово — отдельно, будто вырезано. Так говорят люди, которые всю жизнь диктовали технические задания и знают, что каждое слово будет записано.

— Леонид Максимович? Бахметьев. Георгий Ильич. Ниночка мне всё рассказала. Вы хотите заправить американский двигатель нашим гептилом.

— Хотим, Георгий Ильич.

— Безобразие, — сказал Бахметьев. — Чудовищное. Я такого в жизни не слышал.

Пауза. Я подумал, что он сейчас скажет «нельзя».

— Поэтому мне очень интересно, — сказал Бахметьев. — Рассказывайте. Всё. С цифрами.

И я рассказал. Восемь минут. Двигатель служебного модуля «Пеликана», что о нём известно. Сколько в баках монометилгидразина, сколько окислителя. Сколько у нас гептила. Сколько нужно характеристической скорости.

Бахметьев слушал молча. Потом сказал:

— Пролёт кончается?

— Кончается.

— Хорошо. Я подумаю до следующего. Леонид Максимович, один вопрос. Двигатель — с плёночным охлаждением или с регенеративным?

— Не знаю, Георгий Ильич.

— Узнайте. От этого всё зависит.

Горизонт.

Документация

Я пошёл к Дане. Дана открыла документацию «Пеликана». Двигатели служебного модуля. Мы нашли раздел за двадцать минут.

Двигатель — с плёночным охлаждением.

Объясню, что это такое, потому что Бахметьев был прав: от этого зависит всё.

В камере сгорания ракетного двигателя температура — около трёх тысяч градусов. Ни один металл столько не выдерживает. Значит, стенки камеры нужно охлаждать. Есть два основных способа.

Регенеративное — это когда горючее, прежде чем попасть в камеру, течёт по каналам в её стенках. Как вода в рубашке охлаждения автомобильного двигателя. Горючее забирает тепло стенок, нагревается само и потом сгорает. Тепло не теряется — возвращается в камеру. Отсюда название.

Плёночное — проще. Часть горючего впрыскивают не в центр камеры, а вдоль стенок. Оно стекает по стенкам тонкой плёнкой, испаряется и создаёт у стенки слой относительно холодного газа. Этот слой защищает стенку от горячего ядра пламени. Как Ананьины газы из абляции защищают экран.

Это проще. Но очень зависит от того, что именно течёт по стенкам. Плотность горючего, вязкость, температура кипения, как оно испаряется, — всё это определяет, какой будет плёнка. Если залить другое горючее — плёнка будет другой. Может, тоньше. Может, неравномерной. Может, в каком-то месте её не будет совсем. И там стенка прогорит.

На следующем пролёте я передал: «Плёночное».

Бахметьев помолчал. Долго. Потом сказал:

— Плохо.

— Плохо?

— Не очень плохо. Но плохо. Если бы было регенеративное — я бы сказал: заливайте, будет работать. С плёночным — надо считать. Мне нужны размеры. Форсунки — диаметры отверстий, сколько их, под каким углом. Отдельно — форсунки завесы, те, что плёнку дают. Давление в камере. Расход по горючему и окислителю. Время работы на номинале. Это есть у американцев?

— Есть. Наверное. Надо спросить Хьюстон.

— Спросите. А я пока подумаю о смеси.

Запись 88. Сутки 74. 20:45 GMT

Смесь.

Комиссия, сегодня Бахметьев прочитал мне лекцию по химии ракетных топлив. Через три пролёта, по восемь минут. Через телефон у микрофона Нины Аркадьевны. Я записывал в блокнот, как студент. Ананья слушала с Кайто, Кайто переводил ей на английский с ноутбука. Тома слушал, потому что ему всё интересно. Дана слушала, потому что она командир.

Записываю главное.

Семья гидразина

— Гидразин, — сказал Бахметьев, — это два атома азота, связанные между собой, и четыре водорода. Самое простое. Хорошее горючее, но замерзает при плюс двух градусах. В космосе неудобно.

Если один водород заменить на метильную группу — это углерод с тремя водородами, — получится монометилгидразин. «Моно» — одна метильная группа. Замерзает при минус пятидесяти двух. Американцы его любят.

Если заменить два водорода у одного и того же атома азота — получится несимметричный диметилгидразин. «Ди» — две метильные группы, «несимметричный» — потому что обе на одном азоте, а не по одной на каждом. Замерзает при минус пятидесяти семи. Мы его любим. Гептил.

— Они родственники, — сказал Бахметьев. — Как братья. Один повыше, другой пониже. Но одна кровь.

— Их можно смешивать?

— Можно, — сказал Бахметьев. — И смешивали. Американцы, кстати, и смешивали. Вы знаете, на чём летал «Аполлон»?

— На кислороде с водородом. На «Сатурне».

— «Сатурн» — да. А служебный модуль «Аполлона»? Тот, что их на Луну и обратно таскал?

Я не знал. Комиссия, мне стыдно, но я не знал.

— На «Аэрозине-50», — сказал Бахметьев. — Пятьдесят на пятьдесят: гидразин и несимметричный диметилгидразин. Наш гептил, только американского разлива. С тетроксидом азота. Они эту смесь придумали для межконтинентальной ракеты «Титан», а потом взяли на «Аполлон». Так что передайте вашим американцам: гептил с гидразиновой роднёй в одном баке — это не наша выдумка. Это их собственное изобретение. Пусть вспомнят.

Дана, когда я перевёл, долго молчала. Потом сказала:

— Я не знала.

— Я тоже, — сказал я.

— Он знает всё, этот человек?

— Похоже на то.

Смесь в баке

Дальше — что будет, когда в баке «Пеликана» окажутся оба: остатки монометилгидразина и наш гептил.

— Смешаются, — сказал Бахметьев. — Они смешиваются в любых пропорциях. Это раствор, однородный. Никаких слоёв, никаких осадков. Тут всё хорошо.

— А где плохо?

— Плохо — в форсунках.

И объяснил. Форсунка — это отверстие, через которое топливо впрыскивается в камеру. Сколько топлива через него проходит, зависит от размера отверстия и от давления перед ним. Так вот: через отверстие проходит определённый объём. Объём, а не масса. А в камере сгорания важна масса: сколько килограммов горючего встречается со сколькими килограммами окислителя.

Гептил легче монометилгидразина. Плотность — семьсот девяносто килограммов на кубометр против восьмисот семидесяти пяти. Значит, через те же форсунки при том же давлении пройдёт меньше килограммов горючего.

— Значит, — сказал Бахметьев, — горючего в камере станет меньше, окислителя — столько же. Соотношение окислитель — горючее вырастет. Для монометилгидразина у них соотношение — сколько? Один и шестьдесят пять?

— Да.

— На смеси станет… — пауза, я слышал, как он что-то считает, бормоча, — около одного и восьми. Это ближе к стехиометрии. Значит, температура в камере вырастет. Градусов на сто, на сто пятьдесят.

— Это много?

— Для камеры с плёночным охлаждением — это всё, — сказал Бахметьев. — Потому что одновременно плёнка станет тоньше. Через форсунки завесы тоже пойдёт меньше массы. Плёнка тоньше, ядро горячее. Стенка получит больше тепла.

— Прогорит?

— Может прогореть, — сказал Бахметьев. — А может и нет. Надо считать. Мне нужны размеры от американцев.

Пролёт кончился.

Я сидел в «Звене» и смотрел на блокнот. Записи Бахметьева — три страницы. Формулы, плотности, соотношения, температуры. Почерк у меня в невесомости хуже, чем на Земле: рука плавает. Но разобрать можно.

Ананья подплыла и посмотрела.

— Он прав, — сказала она. — Про плотность и форсунки. Я об этом не подумала.

— Я тоже.

— Ему восемьдесят четыре года, — сказала Ананья. — И он за один пролёт нашёл проблему, которую мы с тобой не увидели за неделю.

— Он сорок лет делал эти двигатели.

— Сорок лет, — сказала Ананья. — И ему сорок лет задавали скучные вопросы.

Запись 89. Сутки 75. 23:20 GMT

Хьюстон и Королёв.

Комиссия, это — та запись, ради которой, мне кажется, стоило вести весь журнал.

Вчера вечером я передал через Нину Аркадьевну — Хьюстону, через техасского радиолюбителя, — запрос Бахметьева. Форсунки, давление в камере, расходы, охлаждение. Всё, что нужно.

Сегодня утром Хьюстон ответил. Через Техас. Нина Аркадьевна читала его на первом пролёте по-английски. Длинный ответ. Цифры. Таблицы, которые она диктовала строка за строкой. Кайто записывал прямо в таблицу на ноутбуке.

В конце ответа было приписано. Нина Аркадьевна прочитала:

— «От главного инженера по двигательным установкам программы «Пеликан» Джеймса Каваллари. Лично для инженера, который консультирует экипаж. Передайте ему: мы знаем про «Аэрозин-50». Мы забыли, что мы знаем. Спасибо, что напомнил. Мы готовы работать вместе».

Я перевёл это Бахметьеву на следующем пролёте. По телефону, через Нину Аркадьевну.

Бахметьев помолчал.

— Каваллари, — сказал он. — Итальянская фамилия.

— Американец.

— Американец итальянского происхождения. Как Лагранж наоборот. — Он засмеялся. Сухо, коротко. — Передайте Каваллари: в шестьдесят девятом году, в июле, мы всем отделом стояли у телевизора в кабинете начальника. Смотрели, как его «Аполлон» садится на Луну. Нам официально не разрешали смотреть, но начальник сказал: «Смотрите, ребята. Это инженерия. Неважно, чья». Мы стояли и смотрели. Я тогда был молодой. Передайте ему.

Я передал. Через Нину Аркадьевну, через техасского радиолюбителя, в Хьюстон.

Вечером пришёл ответ. Короткий.

«Передайте Бахметьеву: в Хьюстоне на стене в отделе двигателей висит фотография «Союза». С 1975 года. С «Аполлона — Союза». Её никто не снимал. Даже сейчас. Каваллари».

Комиссия.

Я сидел в «Звене» и переводил это Бахметьеву. А он в трубке молчал. Долго. Нина Аркадьевна в эфире сказала: «Георгий Ильич, вы там?» Он сказал: «Тут, Ниночка. Тут».

Потом сказал:

— Леонид Максимович. Давайте считать.

И мы считали.

Расчёт

Три пролёта. Бахметьев — в Королёве, с цифрами от Каваллари. Каваллари — в Хьюстоне, с теми же цифрами. Они не разговаривают напрямую — между ними два радиолюбителя, бабушка, телефон, станция на орбите и я. Каждое сообщение идёт через полсвета.

Но они считали вместе.

Бахметьев, как выяснилось, считает на логарифмической линейке. Комиссия, вы знаете, что это такое? Это деревянная или пластмассовая линейка с подвижной серединой, на которой нанесены логарифмические шкалы. Двигаешь середину, совмещаешь риски — получаешь умножение, деление, корни. Так считали инженеры до калькуляторов. Так считали «Союз», «Восток», первые ракеты. Точность — три знака. Для двигателя — достаточно.

— У меня компьютер есть, — сказал Бахметьев. — Внучка подарила. Но я на нём только новости смотрю. Считать я на линейке привык. На линейке видно, где ошибся. На компьютере — нет.

Каваллари считал на компьютере. По своей программе для расчёта камер сгорания.

Через три пролёта они пришли к одному ответу. С расхождением в два процента. Нина Аркадьевна сказала, что когда передавала Бахметьеву цифры Каваллари, он сказал: «Ну, хорошая у них программа. Почти как линейка».

Ответ такой.

Камера сгорания служебного модуля «Пеликана» на смеси монометилгидразина и гептила, примерно пополам, — выдержит. Но не в номинальном режиме. В номинальном режиме двигатель включают один раз, на две-три минуты подряд, на полную тягу. Это много. Камера успеет прогреться до опасной температуры.

Если включать короткими импульсами — по двадцать-двадцать пять секунд, с паузами по столько же — камера между импульсами успевает остыть. Плёнка, пусть и тоньше, каждый раз начинает работать с холодной стенки. Пиковая температура стенки — в пределах допустимого. С запасом процентов пятнадцать.

Цена — удельный импульс. Эффективность двигателя. На смеси и в импульсном режиме она будет процентов на четыре-пять ниже номинальной. Значит, на то же торможение уйдёт больше топлива.

— Сколько нужно гептила? — спросил я.

Бахметьев посчитал на линейке. Каваллари — на компьютере.

Сто двадцать килограммов в баки «Пеликана» дадут, с учётом всех потерь, характеристическую скорость около ста сорока метров в секунду. Нам нужно сто пять. Запас — тридцать пять. Почти треть.

— Это хороший запас, — сказал Бахметьев. — Я в своей жизни летал с меньшим.

— Вы летали, Георгий Ильич?

— Мои двигатели летали, — сказал Бахметьев. — Это одно и то же.

Строка «Топливо» в таблице Кайто: из красно-оранжевого — в оранжевый. «Двигатель выдержит. Импульсами. Нужно перелить».

Запись 90. Сутки 76. 21:50 GMT

Как переливать.

Комиссия, двигатель выдержит — это хорошо. Но сначала гептил надо доставить в баки «Пеликана». Двенадцать метров по внешней стороне станции. В вакууме. Через шланг, который мы ещё не нашли, через переходники, которых ещё нет, без насоса.

Сегодня решали это. С Бахметьевым, с Ананьей, с Кайто, с Даной. Тома тоже был — он объявил себя «консультантом по токсикологии», потому что гептил — это яд, а яды — это медицина.

Без насоса

Насоса для гептила у нас нет. Насосы «Звена» — в баках? Нет. У российских модулей топливо подаётся не насосами, а давлением.

Объясню. Баки «Звена» устроены так: внутри каждого бака — сильфон. Это гофрированная металлическая гармошка, как мех у баяна, только из нержавейки. С одной стороны сильфона — топливо. С другой — газ под давлением, азот. Газ давит на сильфон, сильфон давит на топливо, топливо выдавливается из бака в трубы, к двигателям. Никаких насосов. Только давление.

Когда «Звено» заправляли грузовики, работало то же самое, наоборот: в баке грузовика давление больше, чем в баке станции, — топливо перетекает из грузовика в станцию.

— Значит, — сказал Бахметьев, — вам нужно, чтобы в баке «Звена» давление было больше, чем в баке «Пеликана». Тогда гептил сам пойдёт.

— Какое давление в баках «Пеликана»?

Это — к Дане. Дана посмотрела телеметрию. В баках горючего «Пеликана» давление сейчас — около восьми атмосфер. Это гелий наддува: он, как газ в баках «Звена», давит на топливо. Только у американцев не сильфоны, а свободный объём над топливом, и специальные устройства внутри бака, которые в невесомости удерживают топливо у выхода. Сетки, лопатки, губки — Ананья сказала, что это называется «устройства управления топливом» и что они работают на поверхностном натяжении.

В баках «Звена» — давление около двадцати атмосфер.

Двадцать против восьми. Разница — двенадцать. Гептил пойдёт. Но не до конца. По мере того как гептил перетекает, в «Пеликане» объём газа сжимается, давление растёт. В «Звене» объём газа растёт, давление падает. В какой-то момент давления сравняются — и всё.

Бахметьев посчитал. Если ничего не делать — перетечёт килограммов сорок. Потом давления сравняются.

— Нужно сбросить давление в «Пеликане», — сказал Бахметьев. — Перед переливом. Стравить гелий из баков горючего через дренажный клапан. До одной-двух атмосфер. Тогда разница будет восемнадцать, и по мере перетекания будет падать медленнее.

— Стравить куда?

— За борт. Гелий — безвредный.

— Гелий над монометилгидразином, — сказала Ананья. — Он насыщен парами горючего. Если стравить его за борт — пары монометилгидразина выйдут вместе с гелием. Они осядут на станции. Иней.

— Немного, — сказал Бахметьев. — Граммы. Направьте струю в сторону от станции. Есть же дренажный клапан с патрубком.

Есть. Дана нашла в документации. Дренажный клапан на служебном модуле, патрубок смотрит вбок, от станции. Его открывают с пульта «Пеликана». Его используют на Земле при заправке, чтобы выпустить газ, пока заливают топливо.

— А как узнать, сколько перелили? — спросил Кайто.

Хороший вопрос. Ответ — в двух местах. Первое — датчики уровня в баках «Звена». Они показывают, сколько топлива ушло. Второе — датчики уровня в баках «Пеликана». Они показывают, сколько пришло. Разница — потери.

— А датчики точные?

— Посмотрим, — сказал Бахметьев. Я потом понял, что он имел в виду. Но тогда не понял.

Пузыри

Бахметьев сказал ещё одну вещь. Записываю, потому что это было важно, и потому что я сам бы не подумал.

— Когда будете заливать, — сказал он, — в невесомости гептил в бак войдёт не так, как на Земле. На Земле жидкость падает на дно, газ поднимается вверх. Всё разделяется. В невесомости — нет. Жидкость входит струёй, разбивается о стенки, перемешивается с газом. Пена. Пузыри. Если в баке пена — датчик уровня будет врать. И что ещё хуже: если пузыри попадут в магистраль к двигателю — двигатель захлебнётся. Пузырь газа вместо горючего — это пропуск в камере сгорания. Может быть хлопок.

— Что делать?

— Заливать медленно, — сказал Бахметьев. — Очень медленно. Чтобы устройства управления топливом в баке успевали разделять жидкость и газ. И потом дать отстояться. Сутки, двое. Пузыри в невесомости не всплывают, но поверхностное натяжение их постепенно соберёт в одно место, и устройства управления не дадут им дойти до выхода. Американцы своё дело знают, эти их сетки работают. Но дайте им время.

— Сколько медленно?

— Килограмм в минуту. Не больше.

Сто двадцать килограммов — два часа. Плюс подготовка. Плюс проверки. Плюс выпекание.

— Это долгий выход, — сказала Дана.

— Это долгий выход, — сказал я.

Запись 91. Сутки 77. 22:30 GMT

Шланг.

Весь день искали шланг. Это была одна из тех задач, которые кажутся простыми, пока не начнёшь.

Нужно: гибкий шланг длиной около двенадцати метров, который выдерживает гептил — едкое, ядовитое вещество, растворяющее многие резины и пластики. Который выдерживает давление до двадцати атмосфер. Который работает в вакууме и при перепадах температур от минус ста до плюс ста. С одной стороны — разъём, подходящий к дренажному штуцеру «Звена». С другой — разъём, подходящий к заправочному клапану «Пеликана».

Такого шланга на станции нет. Его на станции быть не может: никто никогда не собирался переливать топливо из «Звена» в «Пеликан».

Что есть

Ананья взяла инвентарную ведомость — все пять тысяч строк — и начала искать. Не шланги. Материалы.

— Нам нужно, — сказала она, — что-нибудь с внутренним слоем из фторопласта. Фторопласт не боится ничего. Ни щелочей, ни кислот, ни гептила, ни окислителей. Его используют в топливных магистралях именно поэтому. Снаружи — металлическая оплётка, чтобы держать давление.

— Таких шлангов много, — сказал я. — На станции. Но все короткие. Полметра, метр.

— Где длинные?

— Длинные… — Я подумал. — В аммиачной системе. Помнишь, контур Б? Гибкие трубопроводы к радиаторам. Мы видели один, пробитый, — у основания второй панели.

— В запасе есть?

Дана посмотрела ведомость. В запасе есть. Запасные гибкие трубопроводы для аммиачной системы. На случай, если какой-нибудь повредится и его придётся менять при выходе. Четыре штуки. Длиной по три с половиной метра. Нержавеющая оплётка, внутри — фторопласт. Рабочее давление — тридцать атмосфер. Рассчитаны на вакуум и перепады температур — они же снаружи станции работают.

Четыре по три с половиной — четырнадцать метров.

— Аммиак и гептил, — сказала Ананья. — Оба — азотистые основания. Оба едкие. Фторопласт выдерживает оба. Нержавейка выдерживает оба. Шланг подходит.

— Разъёмы?

— Разъёмы — американские, — сказала Дана. — Дюймовая резьба, конусное уплотнение. Как на всех американских трубопроводах.

— На заправочном клапане «Пеликана» тоже американские?

Дана посмотрела.

— Тоже. Того же стандарта. Размер другой.

Значит, со стороны «Пеликана» — переходник с одного американского размера на другой. Такие переходники — стандартные. Дана нашла три штуки в запасах американской стороны. Подходящего размера — один. Один и нужен.

Сторона «Звена»

Со стороны «Звена» — хуже.

Дренажный штуцер «Звена» — российский. Метрическая резьба, своё уплотнение. Его используют на Земле, когда из баков сливают топливо после испытаний. На орбите им никто никогда не пользовался. Он закрыт заглушкой и находится снаружи, на борту модуля, под теплоизоляцией.

Нужен переходник с российской метрической резьбы на американскую дюймовую. Такого нет. Таких на станции не может быть, потому что нигде на станции российский топливный штуцер не соединяется с американским трубопроводом.

У меня есть набор пневматических переходников. Тот, из которого я делал соединение для откачки узла. Метрика на дюймы, дюймы на метрику. Для воздуха. При давлении до десяти атмосфер.

— Для гептила при двадцати? — спросила Ананья.

— Переходники — латунь и сталь, — сказал я. — Латунь гептилу не нравится?

— Латунь — это медь и цинк, — сказала Ананья. — Медь с гидразинами… Медь может катализировать разложение. Медленно. Но лучше не надо.

— А сталь?

— Сталь — хорошо.

Перебрали набор. Стальных переходников — четыре. Из них подходят по резьбе к штуцеру «Звена» — один. С другой стороны у него — американская трубная резьба, но не та, что на аммиачном шланге. Ещё один стальной переходник — с трубной на нужную. Два переходника последовательно. Два стыка. Два места, где может потечь.

Уплотнение — фторопластовая лента. Её у меня три мотка.

— Двадцать атмосфер, — сказал я. — Пневматический переходник на десять. Выдержит?

Ананья посмотрела на переходник. Покрутила в руках. Посмотрела на толщину стенок.

— Стенки толстые. Переходник рассчитан на десять с запасом. Обычно запас — в три-четыре раза. Выдержит. Но испытать надо.

Испытали. Собрали всю цепочку — оба переходника, четыре шланга, переходник на стороне «Пеликана». Заглушили концы. Накачали азотом до двадцати пяти атмосфер — у нас есть баллон высокого давления и редуктор. Держали час.

Не потекло. Мыльный раствор на стыках — пузыри не растут.

Азота ушло — сорок граммов. Кайто записал.

Запись 92. Сутки 77. 23:55 GMT

Ещё одно. Записываю отдельно, потому что это личное.

На последнем вечернем пролёте Бахметьев попросил меня задержаться. «Ниночка, дай мне минутку с Леонидом Максимовичем, по-человечески».

— Леонид Максимович, — сказал он. — Стрешнев. Фамилия у вас редкая. Вы откуда?

— Из Королёва.

— Из Королёва… — Пауза. — А отец ваш кто?

— Максим Иванович. Инженер. Умер давно.

— А дед?

— Иван Стрешнев. Токарь. На заводе в Подлипках. Сорок лет.

Тишина. Долгая. Я подумал, что связь ушла.

— Ваня Стрешнев, — сказал Бахметьев. Голос у него стал другой. — С опытного производства. Высокий такой. Седой рано. Шутил всё время — мрачно так шутил, все смеялись. Говорил, что в войну всегда стоял чуть левее, поэтому живой.

Комиссия.

Я не мог говорить.

— Он мне сопла точил, — сказал Бахметьев. — Для двигателей «Союза». В семидесятые. Я чертёж приношу, говорю: Ваня, тут допуск — две сотки, не выточишь. Он смотрит, смеётся и говорит: «Георгий Ильич, всё, что летает, кто-то точил. Если я не выточу — кто?» И точил. Всегда в допуск. Ни одного брака.

— Это его слова, — сказал я. — «Всё, что летает, кто-то точил». Он мне их говорил.

— Значит, он и вам говорил.

— Говорил.

— Значит, вы его внук, — сказал Бахметьев. — Ну конечно. У вас голос такой же. И шутите вы так же. Ниночка мне про вашу комиссию рассказывала.

Мы замолчали оба.

Потом он сказал:

— Леонид Максимович. Ваш дед точил сопла для «Союзов». Его сопла летали. Ни одно не прогорело. А вы сейчас льёте гептил в американское сопло. Сделайте так, чтобы и это не прогорело. Ради Вани.

— Сделаю, Георгий Ильич.

— Я знаю, что сделаете, — сказал Бахметьев. — Вы же Стрешнев.

Горизонт.

Что я думаю

Комиссия, я сижу в «Звене» и думаю про деда.

Он говорил, что его деталь, может быть, была в первом спутнике. Проверить было нельзя, поэтому он хвастался смело. Я над ним всегда немного смеялся. Думал — ну, мало ли кто что точил.

А его сопла летали на «Союзах». Это не хвастовство. Это — Бахметьев, главный по камерам сгорания, сорок лет в КБ, помнит его через пятьдесят лет. По имени. По шуткам.

Может быть, в том «Союзе», который я разбирал на запчасти, — в моём «Союзе» МС-34, — стоит двигатель, сопло которого точил какой-нибудь его ученик. Или ученик ученика. Всё, что летает, кто-то точил.

Дед умер, когда я только начинал готовиться к полёту. Сказал, что ждать не будет, потому что в космической отрасли всё всегда переносят.

Если бы он сейчас был жив, ему было бы сто одиннадцать. Он бы сидел у Нины Аркадьевны, рядом с Бахметьевым, и смеялся бы надо мной. Мрачно. Все бы смеялись.

Записываю для комиссии: если что-нибудь пойдёт не так при переливе, это будет не потому, что Стрешневы плохо работают. Это будет сочетание факторов.

А если всё пойдёт так — это будет ради Вани.

Выход — послезавтра.

Глава 18. Перекачка

Запись 93. Сутки 79. 22:40 GMT

Завтра — перелив.

Комиссия, пишу накануне, потому что хочу, чтобы всё, что мы решили, было записано заранее. Если завтра что-то пойдёт не так — вы будете знать, что мы думали, и не будете гадать.

Тома про гептил

Утром Тома прочитал нам лекцию. Он назвал её «Токсикология для чайников». Кайто спросил, что такое «чайник». Тома объяснил, что это английское выражение, означает «новичок». Кайто сказал, что в японском для этого есть слово, но оно обиднее. Тома сказал, что тогда пусть будут чайники.

Записываю главное.

Гептил — яд. Очень сильный. Он всасывается через лёгкие, через кожу, через слизистые. Достаточно небольшой концентрации паров в воздухе, чтобы через несколько часов началось отравление: головная боль, тошнота, судороги. Большая доза — поражение печени, нервной системы. Он канцероген. Он пахнет — резко, рыбой и аммиаком, — но к моменту, когда запах становится заметным, концентрация уже опасная.

— Почему же его используют? — спросил Кайто.

— Потому что он хорошо горит, долго хранится и не замерзает, — сказал я. — На ракетах это важнее, чем то, что он ядовит. Ракета не дышит.

— А люди, которые с ним работают?

— Люди, которые с ним работают, носят противогазы и защитные костюмы. И всё равно иногда травятся. На Байконуре и на Домбаровском — Нина Аркадьевна рассказывала — в степи есть места, куда падают ступени ракет, и там земля до сих пор отравлена гептилом. Десятилетия.

Тома продолжил. Главное для нас — не принести гептил внутрь станции. Снаружи, в вакууме, гептил, если попадёт на скафандр, частично испарится, частично замёрзнет кристаллами. Кристаллы — это и есть опасность. Если их внести в шлюз, а потом в станцию, — они испарятся в воздух.

Процедура — как с аммиаком. Выпекание на солнце. Шлюзование в несколько циклов. Проверка детектором.

— Детектор аммиака чувствует гептил? — спросила Ананья.

— Чувствует, — сказал Тома. — Не так хорошо, как аммиак, но чувствует. Он реагирует на азотистые основания. Гептил — азотистое основание.

— А если почувствует?

— Тогда не входим, — сказал Тома. — Продуваем ещё. И ещё. Сколько понадобится.

— А если кислород в скафандре кончится раньше?

Тома посмотрел на Дану. Дана посмотрела на меня.

— Тогда входим, — сказал я. — А в шлюзе протираемся Ананьиными лимонными салфетками.

— Лимонная кислота нейтрализует гептил? — спросил Кайто.

— Нейтрализует, — сказала Ананья. — Гептил — основание. Кислота превращает его в соль. Соль нелетучая. Не испаряется. Её можно потом смыть.

Ещё одно, сказал Тома. Гептил и окислитель — амил, тетроксид азота — при встрече самовоспламеняются. Сразу. Без запала. Это свойство, ради которого их используют в двигателях: не нужна система зажигания. Но это значит, что если где-то рядом с дренажным штуцером «Звена» есть хоть капля окислителя — будет вспышка.

— Есть? — спросил Кайто.

— Не должно быть, — сказал я. — Дренажный штуцер горючего и дренажный штуцер окислителя — на разных сторонах «Звена». Специально. Конструкторы тоже знали про самовоспламенение.

— «Не должно быть», — повторил Тома.

— Не должно быть, — сказал я. — Я посмотрю. Завтра. Перед тем как откручивать заглушку.

Гелий

Днём Дана стравила гелий из баков горючего «Пеликана». С пульта «Пеликана», через дренажный клапан. Медленно, за два часа. С восьми атмосфер до полутора.

Мы смотрели через камеру. Из патрубка дренажного клапана, сбоку служебного модуля, шла струйка. Невидимая — гелий прозрачный. Но в ней были пары монометилгидразина, и они на холоде кристаллизовались. Получалось облачко. Тонкое, белое, тающее. Как дыхание на морозе.

Струйка уходила вбок, от станции. Как и обещал Бахметьев. Только на ферме «Ядра», с той стороны, куда ветра нет, но есть отражённые молекулы, — на следующий день Кайто увидел в камеру тонкий белёсый налёт. На поручнях. Совсем тонкий.

— Это опасно? — спросил он.

— Это граммы, — сказал я. — Миллиграммы. Солнце испарит.

— А если мы пойдём по этим поручням?

— Мы пойдём по другим поручням.

Кайто кивнул и записал в таблицу: «Поручни фермы «Ядра», правая сторона — не трогать». Потом добавил отдельную строку в план выхода. Он теперь составляет планы выходов. Это не его работа. Но он делает это лучше, чем я.

Кто где

Распределение на завтра.

Я — у «Звена». Снимаю теплоизоляцию с дренажного штуцера, откручиваю заглушку, подключаю переходники и шланг.

Дана — у «Пеликана». Открывает заправочный люк служебного модуля, подключает другой конец шланга к заправочному клапану горючего.

Шланг — двенадцать метров. Четыре отрезка по три с половиной, плюс переходники. Тянем по ферме, по поручням, по левой стороне — той, где нет налёта. Крепим к поручням через каждые полтора метра специальными зажимами — Кайто напечатал их на принтере. Двадцать штук. Это чтобы шланг не болтался и не цеплялся за всё подряд.

Ананья — у пульта «Звена». Двигательной установкой «Звена» обычно управляет компьютер по командам из Королёва. Но клапаны можно открывать и закрывать вручную, с пульта, в аварийном режиме. Я ей сегодня три часа объяснял, какой клапан какой, что значит каждая лампочка, какое давление нормальное. Она записала всё в свой планшет. Потом перерисовала схему двигательной установки «Звена» от руки. Сказала, что так лучше запоминает. Я посмотрел на рисунок. Он был точнее, чем схема в документации.

Кайто — на датчиках. Уровень в баках «Звена», уровень в баках «Пеликана», давление здесь и там, температура шланга — у нас есть термопары Ананьи, мы приклеим их к шлангу в трёх местах. Плюс каталог: прогноз сближений на время выхода.

Тома — на телеметрии скафандров. Пульс, дыхание, температура, давление в скафандре, запас кислорода. Плюс газоанализатор в шлюзе на возвращении.

Выход — шесть часов. Подготовка — сорок минут. Шлюзование туда — двадцать. Прокладка шланга — полтора часа. Подключение — час. Перелив — два часа. Отключение — полчаса. Выпекание — сорок пять минут. Шлюзование обратно с продувками — час.

Это больше шести.

— Шесть сорок пять, — сказал Кайто. — Если всё по плану.

— «Орланы» рассчитаны на семь, — сказал я.

— Значит, пятнадцать минут запаса, — сказала Дана.

— Значит, пятнадцать минут запаса.

Она посмотрела на меня. Я посмотрел на неё.

— Принято, — сказали мы одновременно.

Тома засмеялся и сказал, что мы уже как старые супруги.

Варя

Вечером, на последнем пролёте, — Варя.

— Пап, Нина Аркадьевна говорит, вы завтра что-то опасное делаете.

— Переливаем топливо.

— Это опасно?

Я подумал, сказать «нет». Потом вспомнил, что больше не говорю «нормально».

— Опасно, Варь.

— Насколько?

— Не знаю. Мы всё посчитали. Всё проверили. Но это ядовитое топливо, и это вакуум, и мы делаем это первый раз в истории.

— Первый раз в истории? — Варя помолчала. — Пап, ты понимаешь, что это звучит как реклама?

— Как что?

— Как реклама. «Первый раз в истории!» Так пишут на упаковках.

Я засмеялся.

— Пап, — сказала она. — Только аккуратно.

— Аккуратно.

— Ты всегда так говоришь, а потом что-нибудь взрывается.

— Скороварка, — сказал я. — Я помню. Там был виноват клапан.

— Там всегда виноват клапан, — сказала Варя. — Пап. Я серьёзно.

— Я серьёзно тоже, Варь.

Горизонт.

Иду спать. Завтра подъём в 05:00.

Дед бы сказал: «Не бойся, Лёнька. Бойся — не бойся, а всё равно придётся».

Это, кстати, он говорил мне перед экзаменами. Перед каждым. Включая тот, где был билет номер четырнадцать.

Запись 94. Сутки 80. 21:30 GMT

Перелили.

Все живы. Гептил в «Пеликане». Внутри станции гептила нет. Тома проверил трижды.

Комиссия, сейчас расскажу. Это была самая длинная и самая страшная работа за всю экспедицию. Длиннее, чем «Лаба». Страшнее, чем аммиак.

Шланг

Вышли в 06:42.

Земля внизу — ночная. Мы вышли в тени, специально: чтобы к моменту, когда начнём работать со шлангом, взошло Солнце, и у нас было бы светло. Кайто посчитал. Он теперь всё считает.

Первые полтора часа — прокладка шланга. Комиссия, это была самая скучная и самая тяжёлая часть. Шланг — четыре отрезка, соединённые переходниками, туго свёрнутые в бухту, привязанную к моему поясу. Я разматывал его по метру. Дана крепила зажимами к поручням. Перестёгивались. Ещё метр. Зажим. Перестёгивались.

Шланг в оплётке. Жёсткий. В вакууме, на холоде, — ещё жёстче. Когда его разматываешь, он не висит, как на Земле, а пружинит, как сжатая пружина, распрямляется рывками. Каждый рывок может отбросить тебя от станции, если ты не держишься. Я держался. Одной рукой за поручень, другой — за шланг.

На середине пути взошло Солнце. Сразу — бац — ослепительно. Опустили светофильтры.

Шланг на солнце начал нагреваться. Металлическая оплётка расширяется при нагреве. Я это видел — шланг чуть-чуть удлинился и изогнулся между зажимами, как змея, которая потягивается. Кайто по радио доложил: термопара номер два — плюс сорок. Ещё полчаса назад было минус шестьдесят.

Сто градусов разницы за полчаса. Металл не любит такое.

Записал себе: потом проверить затяжку на стыках.

«Звено»

В 08:20 я был у дренажного штуцера «Звена». Дана — у заправочного люка «Пеликана», на другом конце шланга.

Штуцер — под теплоизоляцией. Это многослойное одеяло из тонкой металлизированной плёнки, двадцать слоёв, прошитое, закреплённое на липучках и защёлках. Я открыл его. Под ним — металлическая бобышка с заглушкой. Заглушка — на резьбе, законтрена проволокой.

Сначала — проверка. Как обещал Тома. Нет ли рядом окислителя.

Я посмотрел. Осмотрел каждый сантиметр вокруг штуцера. Металл чистый. Никаких пятен, никаких следов, никакого налёта. Окислитель, если бы где-то подтекал, оставил бы бурые следы — тетроксид азота бурый, и его пары бурые. Ничего.

— Чисто, — сказал я по радио.

— Принято, — сказал Тома.

Перекусил контровочную проволоку кусачками. Проволока отлетела, кувыркаясь, и ушла куда-то вниз, к Земле. Сгорит через несколько месяцев. Я подумал, что мы сегодня немного добавили в облако. Кусочек проволоки. Каскаду всё равно.

Открутил заглушку. Резьба туго шла — не откручивали никогда. Я упёрся, повернул. Пошла.

Внутри штуцера — клапан. Закрытый. Между мной и гептилом — один маленький клапан.

Накрутил первый переходник. Обмотал резьбу фторопластовой лентой — пятью слоями. В перчатках «Орлана» мотать ленту — это как вязать крючком в варежках. Двадцать минут. Ленту, кстати, я вчера заранее нарезал на кусочки нужной длины и намотал на карандаши. Чтобы снаружи только снимать с карандаша и мотать. Это Кайто придумал. Он сказал, что в логистике это называется «предкомплектация».

Накрутил второй переходник. Опять лента.

Подсоединил шланг.

— Сторона «Звена» готова, — сказал я.

— Сторона «Пеликана» готова, — сказала Дана. Она подключилась на пять минут раньше меня. У неё был один переходник, у меня — два.

Продувка

Перед тем как пускать гептил, нужно было убедиться, что шланг герметичен на всех стыках. Мы проверяли его на станции — азотом под давлением, — но с тех пор его свернули, вынесли, размотали, протащили по ферме, нагрели на солнце. Мало ли.

Ананья с пульта «Звена» подала в шланг азот. Немного — из линии наддува баков «Звена», через специальный клапан. Давление в шланге — пять атмосфер.

Кайто следил за датчиком. Пять. Пять. Пять.

Пять минут — пять.

— Держит, — сказал Кайто.

— Стравливаем азот, — сказал я. — Дана, открой дренаж «Пеликана».

Дана открыла заправочный клапан «Пеликана» на секунду. Азот из шланга вышел в бак «Пеликана», а оттуда — через дренажный клапан, который был ещё открыт после вчерашнего стравливания гелия, — за борт. Облачко.

— Шланг пустой, — сказал Кайто.

Теперь — гептил.

Перелив

В 09:41 Ананья открыла клапан.

— Клапан один открыт, — сказала она. Голос — очень спокойный. Слишком спокойный. Я слышал такой голос у себя, когда пробило «Союз».

Ничего не произошло. Секунду, две.

Потом Кайто:

— Давление в шланге растёт. Три атмосферы. Пять. Восемь. Двенадцать.

Это гептил пошёл. Из бака «Звена», через дренажный штуцер, через мои переходники, в шланг. Заполнял шланг.

— Пятнадцать. Восемнадцать.

— Дана, — сказал я. — Открывай.

— Открываю.

Дана открыла заправочный клапан «Пеликана». Гептил пошёл в бак.

Кайто:

— Уровень в «Звене» падает. Уровень в «Пеликане» растёт. Расход… — пауза, — восемьсот граммов в минуту. Девятьсот. Килограмм.

Килограмм в минуту. Как велел Бахметьев.

Комиссия. Я висел у штуцера «Звена» и смотрел на шланг. Он лежал на поручнях, пристёгнутый зажимами, и тянулся вдоль фермы к «Пеликану». Внутри него текло топливо. Я этого не видел. Шланг выглядел так же, как пять минут назад. Металлическая оплётка, тускло блестящая на солнце.

Но я знал. Внутри — гептил. Двенадцать метров гептила. В трёх метрах от меня — переходник, который я час назад наматывал лентой в перчатках «Орлана».

Я подумал про деда. Про то, что он говорил: если деталь плохо выточили, никакой космонавт не поможет.

Мои переходники держали.

Сорок минут

Сорок минут всё шло хорошо. Килограмм в минуту. Кайто каждые пять минут докладывал: «Перелито десять. Пятнадцать. Двадцать. Тридцать. Сорок».

Мы с Даной висели каждый на своём конце и смотрели. Делать было нечего. Только смотреть. Ананья у пульта. Тома на телеметрии.

Солнце двигалось. Станция поворачивалась — ну, не станция, а мы вместе с ней вокруг Земли. Тень от «Ядра» медленно ползла по ферме. Половина шланга была в тени, половина — на солнце.

На тридцать восьмой минуте Кайто сказал:

— Термопара два — минус двадцать. Падает.

Средняя часть шланга ушла в тень.

На сороковой минуте я увидел.

Запись 95. Сутки 80. 22:50 GMT

Дописываю. Предыдущую запись пришлось прервать — Тома позвал меня проверить Дану ещё раз.

С Даной всё в порядке.

Дальше.

Иней

На сороковой минуте, посередине шланга, — там, где он ушёл в тень, — я увидел белое.

Тонкая струйка. Из стыка между вторым и третьим отрезками шланга. Из переходника. Белая, искрящаяся, уходящая веером в сторону. Как снег из аммиачного шланга, только меньше.

— Течь, — сказал я. — Стык два-три. Ананья, закрывай.

— Закрываю, — сказала Ананья. Без паузы. Как будто ждала.

— Дана, закрывай «Пеликан».

Тишина.

— Дана?

— Я рядом, — сказала Дана. — Я проверяла зажимы. Я у стыка.

Комиссия.

Дана пятнадцать минут назад, пока шло спокойно, сказала, что пройдёт вдоль шланга и проверит зажимы. Это было в плане — Кайто вписал. Проверка зажимов на сорок пятой минуте. Она пошла на пять минут раньше.

Она была у стыка два-три, когда он потёк.

Я видел её. Метрах в шести от меня. Белый «Орлан» на фоне фермы. И на белом — ещё белое. Кристаллы. На рукаве. На груди. На шлеме.

— Дана, не трогай шлем, — сказал Тома. Голос у него был жёсткий, я такого не слышал. — Не трогай ничего. Отойди от стыка. Медленно. Вверх по поручням.

— Отхожу.

— Ананья, клапан?

— Закрыт. Давление в шланге падает. Пятнадцать. Двенадцать.

Струйка из стыка ослабла. Но не прекратилась. Гептил, оставшийся в шланге, продолжал выходить.

— Дана, закрой «Пеликан», — сказал я. — Тебе туда ближе. Нет, стоп. Не тебе. Ты в гептиле. Не трогай ничего лишнего.

— Тогда кто? — сказала Дана.

Я посмотрел. От меня до «Пеликана» — двенадцать метров по шлангу. Мимо стыка, который течёт.

— Я, — сказал я.

— Лео, нет. Ты тоже будешь в гептиле.

— Если не закрыть клапан «Пеликана», — сказал я, — гептил из бака «Пеликана» пойдёт обратно в шланг. Там давление полторы атмосферы, в шланге — уже меньше. Пойдёт в обратную сторону. Через стык. Мы потеряем то, что перелили.

Дана помолчала. Секунду.

— Иди, — сказала она. — Обходи стык снизу. По нижним поручням.

— Принято.

Я пошёл. Обходил стык снизу. Кристаллы, вылетающие из стыка, шли веером вверх и вбок — я видел, куда. Снизу их не было. Перестёгиваясь, держась за нижние поручни, пять минут вместо двух. Мимо стыка. Мимо Даны — она висела выше, и я видел её шлем. На стекле — иней.

— Как ты? — спросил я.

— Хорошо видно, — сказала Дана. — Как через замёрзшее окно.

Дошёл до «Пеликана». Закрыл заправочный клапан. Рукоятка повернулась легко.

— «Пеликан» закрыт.

— Давление в шланге — четыре, — сказал Кайто. — Три. Два.

Струйка из стыка почти прекратилась.

Стык

Теперь — почему потекло.

Я догадывался. Подплыл к стыку снизу. Посмотрел.

Переходник между вторым и третьим отрезками шланга — американский, дюймовая резьба, конусное уплотнение. Резьба была затянута, когда мы проверяли шланг на станции. Потом шланг вынесли наружу. Сорок минут назад он был на солнце, плюс сорок. Потом ушёл в тень. Минус двадцать и продолжал остывать.

Металл при остывании сжимается. Переходник — из нержавейки. Гайка на нём — тоже. Но шланг — оплётка и фторопласт внутри. Фторопласт при остывании сжимается сильнее, чем сталь. Намного сильнее. Внутри переходника, на конусе, фторопласт сжался, отошёл от металла. Появилась щель. В щель пошёл гептил.

Я взял ключ. Затянул гайку. Ещё четверть оборота. Ещё.

— Ананья, дай давление. Немного. Пять атмосфер.

Ананья приоткрыла клапан. Давление в шланге — пять.

Я смотрел на стык. Ничего. Ни струйки, ни кристалла.

— Держит.

Дана

— Тома, — сказала Дана. — Что делать со мной?

— Подожди, — сказал Тома. — Сначала скажи мне: давление в скафандре?

— Норма.

— Утечки нет?

— Нет.

— Хорошо. Значит, гептил снаружи, не внутри. Скафандр цел. Ты дышишь своим воздухом. Это главное. Теперь — иди на солнце. Встань так, чтобы солнце светило на грудь и на шлем. Не шевелись лишний раз. Пусть греется.

— Сколько?

— Пока не испарится весь иней. Я скажу.

Дана перебралась на солнечную сторону фермы. Встала, как сказал Тома. Я видел её издалека. Белый «Орлан», на нём — белый иней, на солнце. Через десять минут иней начал исчезать. С краёв. Медленно.

— Лео, — сказала Дана по радио. — Заканчивай перелив.

— Ты…

— Я стою и греюсь. Мне делать нечего. А гептил в «Звене» ждать не будет — в шланге давление, стыки остывают и нагреваются. Чем дольше ждём, тем больше риск. Заканчивай.

— Командир, — сказал я. — Ты уверена?

— Я командир, — сказала Дана. — Поэтому я уверена.

Конец перелива

Ананья открыла клапан «Звена». Я открыл клапан «Пеликана» и перебрался обратно к стыку два-три, снизу, по нижним поручням. Гептил пошёл.

Килограмм в минуту.

Я висел у стыка два-три. Смотрел на него. Не отрываясь. Комиссия, час пятнадцать минут я смотрел на один переходник. Как на гадюку, которая может укусить. Кайто каждые две минуты докладывал температуру шланга. Каждый раз, когда она менялась больше чем на десять градусов, я подтягивал гайку. На восьмую часть оборота. Три раза.

Стык держал.

В 11:52 Кайто сказал:

— «Звено»: ушло сто сорок пять килограммов. «Пеликан»: по датчику уровня — плюс сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят? — переспросил я. — Больше, чем ушло?

— По датчику — да.

— Закрывай, Ананья.

— Закрыто.

— Дана, — сказал я. — Я закрываю «Пеликан».

— Принято, — сказала Дана. Голос у неё был усталый. Очень. Она стояла на солнце сорок минут.

Я перебрался к «Пеликану» и закрыл.

Запись 96. Сутки 80. 23:45 GMT

Последняя часть. Возвращение.

Шланг

В шланге после перелива остался гептил. Двенадцать метров шланга, внутренний диаметр — сантиметр. Около трёх килограммов. Его нельзя было просто отсоединить: при отсоединении он вылетел бы облаком прямо на нас.

Значит — стравить. За борт. Направленно.

Я закрыл клапан на стороне «Звена» — штатный, в штуцере. Ананья закрыла клапан в баке. Дальше: на стороне «Пеликана» отсоединить шланг от заправочного клапана, направить открытый конец шланга в сторону от станции, вниз, к Земле. Пусть выходит туда.

Я держал конец шланга в руке. Отвернул накидную гайку. Последний виток.

Гептил вышел. Белое облако, вылетевшее из конца шланга, как струя из огнетушителя. Только беззвучно. Шланг дёрнулся у меня в руке — реактивная отдача. Я держал крепко. Облако ушло вниз, к Земле, расширяясь, тая. Через десять секунд его не было видно.

Через минуту шланг был пустой.

— Шланг стравлен, — сказал я.

— Принято, — сказал Кайто. — Давление в шланге — ноль.

Потом я отсоединил шланг от «Звена». Закрутил заглушку обратно на дренажный штуцер. Новой контровочной проволоки у меня не было — просто затянул покрепче. Закрыл теплоизоляцию.

Шланг — внутрь станции нельзя. Он весь в гептиле, изнутри. Никакие продувки его не отмоют до конца. Значит, шланг остаётся снаружи. Навсегда.

Я свернул его в бухту и пристегнул к ферме «Ядра», на самом краю, подальше от всего. Двенадцать метров нержавеющей оплётки, внутри — следы гептила. Памятник.

Кайто потом сказал, что надо внести его в каталог. Как объект. Я сказал, что объекты в каталоге — это то, что летает. Шланг не летает. Он пристёгнут. Кайто сказал, что, когда станция когда-нибудь сойдёт с орбиты, шланг полетит вместе с ней. Я не нашёл, что ответить.

Выпекание

Дальше — выпекание. Дана уже стояла на солнце сорок минут. Я — нет.

Тома сказал: «Сорок пять минут. Оба. Дана — ещё сорок пять. Девяносто в сумме».

— «Орлан» рассчитан на семь часов, — сказал я. — Мы снаружи пять сорок.

— Значит, вы вернётесь через шесть двадцать пять, — сказал Тома. — Плюс шлюз. Семь ноль пять.

— Пять минут сверх нормы.

— Пять минут, — сказал Тома. — Кислород в «Орлане» есть ещё на полчаса, я вижу по телеметрии. Норма в семь часов — это с запасом. Пять минут — это не опасно. А гептил в шлюзе — опасно.

Мы встали на солнце. Рядом. Как тогда, на выпекании после аммиака.

Дана смотрела на Землю. Под нами шла Африка — красная, сухая Сахара, бесконечная, как другая планета. Я смотрел на Дану. Иней с её «Орлана» почти исчез. Осталось немного на шлеме, по краю стекла. Тонкая белая кромка.

— Ты пошла на пять минут раньше, — сказал я.

— Я пошла на пять минут раньше, — сказала Дана.

— Если бы ты пошла по плану — стык бы потёк, когда ты была бы у «Пеликана». Ты была бы в стороне.

— Если бы я пошла по плану — стык бы потёк, а я бы его не заметила ещё пять минут. Ты был у «Звена», он был у тебя за спиной. Ты бы тоже не заметил. Пять минут течи — пять килограммов гептила. Может, больше.

— Ты это знала заранее?

— Нет. Я просто хотела проверить зажимы раньше. Мне было неспокойно.

Мы помолчали.

— Дана, — сказал я. — Ты не должна была.

— Лео, — сказала Дана. — Ты закрыл клапан «Пеликана», пройдя мимо течи. Это тоже было не по плану.

— Я обошёл снизу.

— Ты обошёл снизу. — Пауза. — Мы оба не должны были. Давай договоримся. Ни ты, ни я больше ничего не делаем не по плану. Хорошо?

— Хорошо.

— Ты врёшь, — сказала Дана.

— Вру, — согласился я.

Она засмеялась. В эфир. Тома сказал, что смех повышает пульс и расход кислорода, и попросил нас не смеяться ещё сорок минут.

Шлюз

В шлюз вошли в 12:58. Закрыли внешний люк.

Процедура. Наддув до ста миллиметров. Десять минут ждать. Тома через окошко во внутреннем люке поднёс к клапану выравнивания детектор.

— Двенадцать частей на миллион, — сказал он.

Много. Предел — для гептила — гораздо ниже, чем для аммиака. Тома сказал — сотые доли части на миллион, если дышать долго. А тут — двенадцать.

— Стравливаем.

Стравили. Наддули до ста. Десять минут.

— Четыре.

Стравили. Наддули.

— Полторы.

Стравили. Наддули.

— Ноль четыре.

— Тома, — сказала Дана. — Сколько ещё?

— Ещё два раза. Минимум.

— У нас кислород.

— У вас кислород на двадцать минут. Два цикла — двадцать минут.

Стравили. Наддули.

— Ноль одна.

Стравили. Наддули.

— Ноль. Ну, ниже порога детектора.

— Лимонные салфетки, — сказал Тома. — Сначала — салфетки. Потом — внутрь.

Мы наддули шлюз до полного давления. Сняли шлемы — нет, сначала Тома открыл внутренний люк, подал нам пакет с лимонными салфетками и закрыл обратно. Мы протёрли друг другу скафандры. Каждый сантиметр. Особенно — Данин шлем, грудь, рукав. Салфетки после протирания Тома велел сложить в отдельный герметичный пакет. Пакет потом выбросим за борт при следующем выходе. Или не выбросим. Посмотрим.

Потом Тома ещё раз проверил воздух в шлюзе. Ноль.

Открыли.

Семь часов девять минут. На девять минут больше нормы «Орлана». Кислорода у Даны осталось на семь минут. У меня — на одиннадцать.

Запись 97. Сутки 81. 16:30 GMT

Цифры.

Комиссия, сегодня я считал, сколько мы на самом деле перелили. Потому что вчера датчики показали странное: из «Звена» ушло сто сорок пять, в «Пеликан» пришло сто пятьдесят. Больше, чем ушло. Так не бывает.

Бахметьев на утреннем пролёте сказал:

— Я же говорил: посмотрим.

Он, оказывается, знал. Он ещё позавчера знал.

Объясняю.

Датчик уровня в баках «Пеликана» измеряет не массу. Он измеряет объём — сколько места в баке занято жидкостью. А потом пересчитывает объём в массу. Умножает на плотность. На плотность монометилгидразина. Восемьсот семьдесят пять килограммов на кубометр. Так его настроили на заводе. Ему никто не говорил, что в бак могут залить что-то другое.

А мы залили гептил. Плотность — семьсот девяносто. На десять процентов меньше. Значит, тот же объём весит на десять процентов меньше. Датчик видит объём гептила, умножает на плотность монометилгидразина и показывает массу на десять процентов больше, чем есть.

Сто пятьдесят, умноженные на семьсот девяносто, делённые на восемьсот семьдесят пять. Сто тридцать пять.

В «Пеликан» на самом деле пришло сто тридцать пять килограммов гептила.

Из «Звена» ушло сто сорок пять. Датчик «Звена» настроен на гептил — ему можно верить.

Разница — десять килограммов. Три — то, что осталось в шланге и мы стравили. Семь — то, что вытекло через стык два-три. На Дану и мимо Даны.

Бахметьев сказал: «Семь килограммов — это вы ещё хорошо отделались. Я видел, как теряли тонну».

Что получилось

Сто тридцать пять килограммов гептила плюс сто тридцать пять монометилгидразина, который там был. Двести семьдесят горючего. Окислителя — семьсот пятьдесят.

Бахметьев и Каваллари пересчитали — каждый по-своему, линейкой и компьютером. Характеристическая скорость с учётом импульсного режима, потери эффективности, остатков, которые нельзя выработать из баков, — около ста сорока пяти метров в секунду.

Нужно — сто пять.

Запас — сорок.

Кайто перекрасил строку «Топливо» в зелёный. Вторая зелёная строка про «Пеликан».

Бахметьев, когда услышал, сказал:

— Ну вот. Ваня бы гордился.

Я ничего не сказал. Не смог.

Станция

А теперь — другая сторона.

В баках «Звена» осталось гептила — двадцать пять килограммов. Окислителя — триста десять. Окислитель без горючего — бесполезен. Двадцать пять килограммов гептила с соответствующим количеством окислителя — около семидесяти килограммов топлива.

Посчитал. Семьдесят килограммов топлива на сто пятнадцать тонн станции — это характеристическая скорость около полутора метров в секунду.

Полтора метра в секунду. Это одно уклонение и половина подъёма орбиты. И всё.

После этого станция не сможет ни уклоняться от обломков, ни поддерживать высоту. Она будет медленно опускаться. Сначала по сто метров в сутки. Потом быстрее — чем ниже, тем плотнее атмосфера. Через несколько месяцев — быстро. Потом войдёт в атмосферу и сгорит.

Кайто записал в таблицу строку: «Топливо станции. Остаток — 1,5 м/с». Цвет — красный. «Последствия»: «Станция больше не может двигаться. После отлёта «Пеликана» — не важно».

Не важно.

Это правда. Если «Пеликан» улетит — станция нам больше не нужна. Пусть опускается. Пусть сгорает. Мы будем внизу.

Комиссия, я записываю это и почему-то думаю про «Союз». Про то, как мы его разбирали на запчасти. Про холодильник «ЗИЛ», который отдал себя по частям. Теперь станция отдала «Пеликану» своё топливо. Последнее. И будет медленно падать.

Это хорошая станция. Она нам служила. Я её чинил почти двести дней. Мне её жалко.

Это сантименты. Комиссии сантименты не нужны. Но я всё равно записываю.

Запись 98. Сутки 82. 22:15 GMT

Дана в порядке.

Тома осматривал её трижды за сутки. Анализ крови — у нас ещё остались картриджи для анализатора. Всё в норме. Кожа, глаза, дыхание — в норме. Гептил до неё не добрался. «Орлан» её защитил. Хороший скафандр. Наш.

Я сказал это Дане. Что наш. Она сказала: «Я знаю. Я поэтому и выбрала его, а не наш». Я сказал, что это лучший комплимент российской технике, который я слышал от американского пилота. Она сказала, что это не комплимент. Это констатация. Мы оба засмеялись.

Варя

Вечером — Варя.

— Пап, — сказала она. — Нина Аркадьевна мне вчера ничего не говорила. Весь день. Сидела у радио, молчала, курила. Она не курит. Она вчера курила. Я спросила, что случилось, она сказала: «Ничего, деточка, у них там всё хорошо». А сама курит.

Я не знал, что Нина Аркадьевна курит.

— Варь, всё хорошо. Мы перелили. Командир немного попала под гептил, но скафандр выдержал. Всё хорошо.

— Попала под гептил?

— Чуть-чуть.

— Пап.

— Правда чуть-чуть, Варь. Она в порядке. Француз проверил.

Пауза.

— Пап, а ты?

— Я — нормально.

Комиссия, это вырвалось. Само.

Пауза. Треск.

— Ты сказал «нормально», — сказала Варя.

— Сказал.

— Ты обещал не говорить.

— Обещал, — сказал я. — Прости. Привычка. Я… я устал, Варь. Очень. Семь часов в скафандре. Час пятнадцать смотрел на одну гайку. Командир чуть не отравилась. Я обошёл течь снизу, по поручням, и всё время думал, что если ошибусь, то… Я устал. И мне было страшно. Вот. Не нормально.

Тишина. Долгая.

— Вот, — сказала Варя. — Так лучше.

— Так лучше?

— Так ты живой, пап. Когда ты говоришь «нормально», ты как… как автоответчик. А когда говоришь, что страшно, — ты живой.

Я не знал, что ответить.

— Пап, — сказала Варя. — Я сегодня Нине Аркадьевне помогала антенны настраивать. Тимур показал, как. Там надо на компьютере вводить твою орбиту. Я ввела. Ну, Тимур проверил. Но я ввела.

— Ты теперь радиолюбитель.

— Я теперь дочь космонавта с антеннами, — сказала Варя. — Пап. Отдыхай. Завтра поговорим.

Горизонт.

Итог

Пять строк из шести. Экран — зелёный. Топливо — зелёный. Воздух — жёлтый, патроны есть. Парашюты — оранжевый, нужен выход. Двигатели переднего блока — оранжевый, нужна траектория манипулятора. Масса — жёлтый, разгружаем.

Следующий выход — парашютный отсек. Через четыре дня.

Дед говорил: «Сделал дело — гуляй смело». Только он всегда добавлял: «Но не очень далеко. Мало ли что».

Глава 19. Три купола из четырёх

Запись 99. Сутки 83. 21:40 GMT

Подпись.

Комиссия, сегодня Кайто пришёл ко мне с лицом, которого я у него ещё не видел. Не испуганным, как в первые дни. Не голодным, как когда он придумал каталог. Не счастливым, как когда заработал блок. А каким-то… побитым. Как у собаки, которая принесла палку, а хозяин ушёл.

— Лео, — сказал он. — Манипулятор.

Неделю Кайто читал документацию на манипулятор. Американскую. «Руководство по эксплуатации робототехнической системы», два тома, тысяча двести страниц. Дана дала ему доступ к своему планшету. Он читал по ночам, между проверками каталога. Он хотел найти, как загрузить в манипулятор траекторию — чтобы рука сама, без человека за пультом, отвела «Пеликан» от станции.

Нашёл. Есть такая функция. Траектория — это файл: последовательность положений руки, скоростей, ускорений, точек, где нужно остановиться и подождать. Файл загружается в компьютер манипулятора, и рука выполняет его сама. Так делали на МКС: Земля готовила траекторию, проверяла её на тренажёрах, отправляла на борт, а экипаж только нажимал «выполнить» и смотрел.

— Отлично, — сказал я. — Значит, напишешь файл.

— Я написал, — сказал Кайто. — Три дня назад. Проверил на модели. Работает.

— Так в чём проблема?

— Манипулятор его не принимает.

Почему

Кайто показал.

Файл траектории должен быть подписан. Криптографической подписью. Это такая цифровая печать, которая доказывает, что файл сделал тот, кто имеет на это право. Компьютер манипулятора проверяет подпись, прежде чем принять файл. Если подписи нет или она неправильная — файл отвергается.

Подпись делается секретным ключом. Ключ хранится в Хьюстоне. Только в Хьюстоне. На станции его нет.

— Зачем это? — спросил я.

— Безопасность, — сказал Кайто. — Там в документации объяснено. Манипулятор — это двенадцатиметровая рука, которая может двигать тонны. Если кто-то посторонний загрузит в неё траекторию — она может разбить станцию. Или пристыкованный корабль. Поэтому только подписанные файлы. Подписывает только Хьюстон.

— Кто посторонний может загрузить что-то в манипулятор на орбите?

— Хакер, — сказал Кайто. — Через канал связи. Если перехватит канал. Американцы после чего-то там… — он пролистал документацию, — после какого-то инцидента в двадцать восьмом году ввели подписи на всё, что можно загружать с Земли на станции. На все критические системы. Манипулятор — критическая система.

— Значит, нужно, чтобы Хьюстон подписал твой файл.

— Я так и подумал, — сказал Кайто. — Я вчера отправил файл в Хьюстон. Через Нину Аркадьевну и Техас.

— Как отправил? Файл же — это… сколько он весит?

— Сорок килобайт.

Сорок килобайт. Через голосовой радиоканал. Через бабушку, которая читает вслух.

— Не файл, — сказал Кайто. — Описание. Параметры траектории. Сорок чисел. Нина Аркадьевна прочитала их техасцу, техасец — в Хьюстон. Хьюстон может по этим числам сделать такой же файл у себя, проверить его, подписать.

— Подписать — и что?

— И отправить обратно.

— Как?

Кайто помолчал.

— В этом и проблема, — сказал он.

Хьюстон

Сегодня утром пришёл ответ от Хьюстона. Через Техас, через Нину Аркадьевну. Она читала его по-английски.

Хьюстон проверил траекторию Кайто. Сказал, что она хорошая. Сказал, что их специалисты по робототехнике удивлены, как частный астронавт без подготовки за три дня сделал траекторию, которую они бы делали неделю.

Кайто, когда я перевёл, покраснел. Второй раз за экспедицию.

А дальше — плохое.

Подписанный файл — это не числа. Это двоичный файл, сорок килобайт нулей и единиц, в котором подпись вплетена в каждый байт. Если хоть один бит не совпадёт — подпись не пройдёт. Передать такой файл голосом невозможно. Это как продиктовать по телефону фотографию. Пиксель за пикселем. Сорок килобайт — это триста двадцать тысяч бит. Если Нина Аркадьевна будет читать по биту в секунду, это займёт девяносто часов. Чистого эфира. С нашими восемью минутами на пролёт — это больше шестисот пролётов. Полгода.

И ни одной ошибки за полгода чтения.

Есть другой путь, сказал Хьюстон. Передать нам ключ. Тогда Кайто сам подпишет свой файл на борту.

Но ключ передавать нельзя. Не потому, что технически невозможно, — ключ короткий, его можно продиктовать за один пролёт. А потому, что это секретный ключ. Через открытый радиоканал. Который слушают тысячи радиолюбителей по всему миру. Которых записывают. Которых, возможно, слушают те, кто стрелял по спутникам.

Хьюстон сказал, что запросил разрешение. У правительства. Правительство отказало. В условиях кризиса передача криптографических ключей к критическим системам по открытому каналу — недопустима. Даже ради спасения экипажа. Потому что этим же ключом подписываются файлы для других станций, для других систем. Если ключ утечёт — под угрозой окажется не только «Меридиан».

— Значит, — сказал Кайто, — подписи не будет.

— Значит, не будет.

— Значит, траекторию загрузить нельзя.

— Нельзя.

— Значит, кто-то должен быть у пульта.

Мы с ним посмотрели друг на друга.

У пульта

Вечером собрались. Все пятеро. В «Ядре», у пульта манипулятора. Пульт — два джойстика, три монитора, ряд кнопок. Тот самый, за которым Дана две недели назад водила руку вокруг «Пеликана».

Кайто объяснил. Подробно. Про подпись, про ключ, про отказ.

Когда он закончил, стало тихо.

Потом Дана сказала:

— Это не вариант.

— Что не вариант? — спросил Кайто.

— Что кто-то остаётся у пульта. Это не вариант. Мы улетаем впятером.

— Но…

— Мы найдём способ, — сказала Дана. — Кайто, ищи в документации дальше. Должно быть что-то. Аварийный режим, ручной обход, что угодно. Две тысячи страниц — ты прочитал две тысячи?

— Тысячу двести. Это всё, что есть на твоём планшете.

— Значит, есть ещё. Хьюстон, пусть пришлют, что есть по аварийным режимам. Голосом, по страницам. Нина Аркадьевна прочитает.

— Хорошо, — сказал Кайто.

— Лео, — сказала Дана. — Посмотри документацию «Звена». Может быть, российский компьютер может управлять манипулятором? Может быть, есть какой-то интерфейс?

— Посмотрю, — сказал я. — Но вряд ли. Манипулятор американский. «Звено» с ним не связано.

— Посмотри.

— Посмотрю.

Потом Тома сказал. Тихо, без драматизма. Как будто сообщал, что закончились салфетки.

— Если ничего не найдём, — сказал Тома, — пусть это буду я.

Все посмотрели на него.

— Что «я»? — спросила Дана.

— Остаюсь у пульта. Я врач. Я смогу о себе позаботиться здесь лучше, чем любой из вас. Если что — у меня аптечка. И я уже привык быть на станции один — ну, почти один, — пока вы бегаете по выходам.

— Нет, — сказала Дана.

— Дана…

— Нет. У тебя две дочки трёх лет. Нет.

— Тогда я, — сказал Кайто.

— Нет.

— Почему? У меня нет детей. Я не врач, не пилот, не инженер. Я самый бесполезный на «Пеликане». В полёте домой от меня никакой пользы.

— Кайто, — сказала Дана, и голос у неё стал такой, какого я раньше не слышал. Не командирский. — Ты не бесполезный. Ты сделал каталог, который спас нам станцию. Ты сделал модели кратеров. Ты написал траекторию, которую Хьюстон хвалит. Никто здесь не бесполезный. И никто не остаётся.

— Тогда я, — сказала Ананья.

— Нет. Я сказала: никто.

Тишина.

Я молчал. Комиссия, я хочу, чтобы это было записано. Все трое сказали «я». Тома, Кайто, Ананья. Я — нет.

Я не знаю почему. Наверное, потому что я думал. О насосе в шлюзе. О подписи. О документации «Звена», в которой, я знаю, нет ничего про манипулятор. О том, что, может быть, Дана права, и есть что-то, чего мы не нашли.

А может, потому что я трус. Комиссия, я не исключаю. Фаталисты бывают трусами. Фатализм — хорошее прикрытие для трусости. «Всё кончится одинаково, поэтому не буду ничего говорить».

Дана посмотрела на меня. Долго. Я не отвёл глаз.

— Лео?

— Я думаю, — сказал я. — Я думаю, Дана права. Нужно искать. Мы ещё не всё прочитали. Если через неделю ничего не найдём — тогда будем решать.

Дана кивнула. Тем кивком: «принято к сведению».

Записываю: я не сказал «я». Пока.

Запись 100. Сутки 85. 22:30 GMT

Сотая запись.

Комиссия, я только сейчас заметил. Сто записей. Восемьдесят пять дней. Если бы мне в первую ночь, когда я писал «Уважаемая комиссия, мы пока живы», сказали, что будет сто записей, — я бы не поверил. Я бы сказал: столько не живут.

Живут.

Сегодня был выход к парашютному отсеку. Записываю.

Отсек

Парашютный отсек «Пеликана» — в верхней части капсулы, под сбрасываемой крышкой. Крышка — выпуклая, как шляпка гриба, из алюминиевых сот, обшитых композитом. Диаметр — около полутора метров. Крепится к капсуле четырьмя пироболтами. Пироболт — это болт с маленьким зарядом внутри. Перед раскрытием парашютов заряды срабатывают, болты разрываются, и небольшие пружины отталкивают крышку. Отсек открыт. Тормозные купола выходят первыми, потом основные.

В крышке — дыра. Два сантиметра. Рядом — вмятина.

Задача на выход: первое — посмотреть, что внутри отсека. Второе — достать повреждённый купол. Третье — проверить, что крышка отстрелится. Четвёртое — закрыть дыру в крышке.

Но крышку снимать нельзя. Если её снять — обратно не поставишь, пироболты одноразовые. Значит, всё — через дыру.

Через дыру в два сантиметра ничего не достанешь. Значит, дыру надо расширить.

Ножницы

Вышли в 07:10. Мы с Даной. «Орланы». Тот же шлюз, те же процедуры. Восьмой выход в моей жизни. Пятый за эту экспедицию.

Дана снова за пультом? Нет. Дана со мной. За пультом манипулятора никого. Манипулятор сегодня не нужен.

До верхней части «Пеликана» — недалеко. Метров шесть от шлюза, по поручням «Ядра», потом по поручням на самом «Пеликане». У «Пеликана» поручни есть — на случай выходов, хотя по документации из «Пеликана» выходить не предполагалось.

Крышка. Вблизи — ещё хуже, чем в камеру. Дыра — неровная, с рваными краями, сотовый заполнитель торчит наружу, как раскрошенные соты в улье. Вмятина — глубиной сантиметра три, с трещинами по краю.

Ножницы — по металлу. Большие, с длинными ручками, из инструментального набора для выходов. Ими режут кабели, тросы, тонкий металл. Сотовую панель — тоже можно, если не торопиться.

Я резал. Дана держала фонарь и мешок. Мешок — для обрезков. Обрезки нельзя отпускать: каждый обрезок — это новый обломок на орбите. Мы и так добавили сегодня утром кусочек контровочной проволоки — ну, неделю назад. Хватит.

Сотовая панель резалась плохо. Ножницы скользили по композитной обшивке, соты сминались, не хотели расходиться. Я резал по сантиметру. Обрезок — в мешок. Ещё сантиметр. Обрезок — в мешок.

Через сорок минут дыра была размером с суповую тарелку. Сантиметров двадцать пять. Края — неровные, но чистые.

Я заглянул внутрь.

Купола

Темно. Фонарь Даны — луч скользит по ткани.

Внутри отсека, плотно уложенные, — мешки. Шесть. Два маленьких — тормозные купола. Четыре больших — основные. Каждый большой мешок — размером с армейский вещмешок, туго набитый. Внутри — купол, свёрнутый и уложенный особым образом, со стропами, сложенными гармошкой. Сверху мешки прижаты лентами.

Основной купол номер два — тот, что под дырой, — с порванным мешком. Ткань мешка — разорвана, обуглена по краю разрыва. Через разрыв видна ткань самого купола — ярко-оранжевая, лёгкая. Тоже с дырой. Не одной. Я насчитал четыре. Маленькие, с ноготь, с обугленными краями. Один из осколков пробил крышку и вошёл в купол. Прошёл через несколько слоёв сложенной ткани. Каждый слой — дыра.

Если такой купол раскроется — он раскроется с дырами. Купол — это огромная полусфера, натянутая воздухом. При раскрытии на скорости в сотни километров в час в ткани огромное напряжение. Маленькая дыра под таким напряжением становится большой. Разрыв идёт по ткани, как стрелка по колготкам. Купол может разорваться пополам. Обрывки полетят на соседние купола.

— Номер два — убираем, — сказал я.

— Остальные? — спросила Дана.

Я посветил. Номер один — цел. Номер три — мешок цел, но сбоку, ближе к дыре, на мешке тёмное пятно. Как будто прижгли. Номер четыре — цел. Тормозные — целы.

— Номер три, — сказал я. — Пятно на мешке.

— Опасно?

Я посмотрел ближе. Пятно — сантиметров пять. Ткань мешка не пробита — опалена. Горячий осколок прошёл рядом и обжёг. Что под мешком, с куполом — не видно. Скорее всего, ничего. Мешок толстый.

— Скорее всего, ничего, — сказал я. — Посмотреть, что внутри, — значит вскрыть мешок. А вскрытый мешок обратно не уложишь. Купол укладывают специальные люди, на Земле, по сорок часов.

— Значит, оставляем.

— Оставляем.

Записываю для комиссии: основной купол номер три — опалённый мешок. Состояние купола внутри — неизвестно. Оставили.

Стропы

Теперь — как достать номер два.

Каждый основной купол соединён с капсулой стропами. Не напрямую — через систему лент и колец, которая сходится в одну точку, в узел крепления, глубоко внутри отсека. Стропы — из кевлара. Кевлар — это материал, из которого делают бронежилеты. Его невозможно разорвать руками. Его очень трудно перерезать.

У меня — нож-стропорез. Специальный, крючком: лезвие спрятано внутри крючка, чтобы им нельзя было случайно порезать скафандр. Заводишь крючок за стропу и тянешь — стропа попадает на лезвие.

Связка строп номера два — толщиной в руку. Шестнадцать строп, сведённых в общую ленту. Ленту нужно перерезать там, где она уходит в узел крепления. А узел — внутри отсека, сантиметрах в сорока от дыры.

Я засунул руку в дыру. По плечо. «Орлан» в дыре размером с тарелку — это как засунуть руку в водосточную трубу в зимней куртке. Пальцы нащупали ленту. Крючок. Завёл. Потянул.

Ничего. Лезвие скользнуло по кевлару.

Потянул сильнее. Лента подалась на миллиметр. Волокна кевлара начали расходиться — я чувствовал это пальцами сквозь перчатку, как будто режешь толстую верёвку тупым ножом.

— Лео, пульс сто двадцать восемь, — сказал Тома.

— Режу кевлар.

— Медленнее.

Медленнее. Потянул. Отпустил. Потянул. Отпустил. Каждый раз — несколько волокон. Пятнадцать минут.

Лента разошлась.

Мешок

Мешок номер два — пятьдесят килограммов. Купол плюс стропы плюс сам мешок. В невесомости — ничего не весит, но пятьдесят килограммов инерции. Плотно зажат между другими мешками. Прижат лентами.

Ленты — перерезал. Просто, обычные нейлоновые.

Мешок не двигался. Плотная укладка: мешки в отсеке уложены так, чтобы при перегрузках они не болтались. Они прижаты друг к другу, как огурцы в банке.

Я тянул за ручку на мешке. Мешок шевельнулся. На сантиметр. Тянул. Ещё сантиметр.

Дана держала меня за пояс. Иначе я бы, вытягивая мешок, вытягивал бы себя из отсека.

Двадцать минут. Мешок вышел наполовину. Застрял в дыре — дыра двадцать пять сантиметров, мешок — сорок.

— Дыру надо больше, — сказал я.

— Насколько?

— Ещё сантиметров на пятнадцать.

Ножницы. Обрезки — в мешок. Ещё двадцать минут.

Потом мешок вышел. Целиком. Оранжевая ткань купола торчала из разрыва, как начинка из пирога.

Я держал его обеими руками. Пятьдесят килограммов. Висел у «Пеликана» с парашютом в руках. Дана держала меня.

— Куда его? — спросила Дана.

Вниз

Мы это обсуждали. Мешок нельзя оставить на станции: он большой, мешает, может зацепиться за что-нибудь. Нельзя внести внутрь — он в вакууме полгода, в нём может быть что угодно, плюс пятьдесят килограммов в и без того тесном объёме.

Значит — отпустить. Но так, чтобы он не болтался рядом со станцией. Отпустить с толчком назад, против направления полёта. Тогда его орбита станет ниже нашей, он отстанет, а потом атмосфера его затормозит, и через несколько недель он войдёт в атмосферу и сгорит.

— В какую сторону против хода? — спросил я.

— Вниз-налево, — сказал Кайто по радио. Он, конечно, заранее посчитал. — Относительно твоего положения: туда, где Земля, и немного влево, к «Звену».

Я развернулся. Держась ногами за поручни «Пеликана» — тут есть специальная петля для ног. Поднял мешок над головой. Ну, не над головой — в невесомости нет «над». Перед собой, в сторону, где Земля и немного влево.

Толкнул.

Мешок поплыл. Медленно. Метр в секунду, может, меньше. Оранжевая ткань трепыхалась из разрыва — не от ветра, ветра нет, а от вращения. Мешок кувыркался, удаляясь. Через минуту — маленький, как футбольный мяч. Через две — как яблоко. Через пять — оранжевая точка.

Потом станция ушла в тень, и точка пропала.

— До свидания, номер два, — сказал Кайто по радио.

— Не до свидания, — сказал Тома. — Прощай.

Комиссия, мне стало как-то… не знаю. Мы выбросили парашют. Парашют, который должен был нас спасти. Который делали на заводе, укладывали сорок часов, проверяли, везли на орбиту. Который ни разу не раскрылся и теперь никогда не раскроется. Сгорит через несколько недель где-нибудь над океаном. Маленькая вспышка, которую никто не заметит.

Я подумал: этот парашют пожертвовал собой. Если бы он остался, он мог бы порвать остальные. Он ушёл, чтобы остальные раскрылись.

Мне нравится эта мысль. Не знаю почему.

Крышка

Оставалась крышка. Пироболт номер три — ближайший к вмятине.

Я посветил. Пироболт — металлический цилиндр, ввинченный в фланец крышки. Фланец рядом с ним — погнут. Вмятина от удара пошла трещиной, трещина дошла до фланца, и фланец отогнулся вниз миллиметров на пять.

Если крышка при срабатывании пироболтов отойдёт неровно — один край раньше, другой позже — она может закусить. Застрять на погнутом фланце. Тогда отсек не откроется, парашюты не выйдут.

Нужно выпрямить фланец.

Монтировка. Да, у нас есть монтировка. В наборе для выходов. Американская, титановая, лёгкая. Американцы называют её «инструмент для приложения рычага». Я называю монтировкой.

Я завёл её под фланец. Упёрся. Надавил.

Фланец пошёл. Медленно. Я давил, Дана держала, Тома говорил «пульс сто тридцать».

Через десять минут фланец был почти ровный. Миллиметр отклонения. Дана посветила под другим углом, посмотрела.

— Миллиметр.

— Крышка отойдёт?

— По документации зазор между фланцем крышки и посадочным кольцом капсулы — три миллиметра. Миллиметр отклонения — в пределах зазора.

— Значит, отойдёт.

— Значит, должна.

— «Должна», — повторил я.

— Лео, — сказала Дана. — Мы не можем это проверить. Если отстрелим крышку здесь — второй крышки нет. Должна — это лучшее, что мы можем сделать.

— Принято.

Дыра

Последнее — дыру в крышке закрыть. Она теперь сантиметров сорок, мы её расширили. При входе в атмосферу крышка — на верхней, подветренной стороне, там нагрев небольшой. Но поток горячего газа всё равно обтекает капсулу, и через дыру может попасть внутрь отсека. На парашюты.

Закрыли куском теплоизоляции — того же многослойного одеяла, которое снимал с дренажного штуцера «Звена». Его наружный слой — ткань из стекловолокна, которая выдерживает несколько сотен градусов. Прикрепили к краям дыры заклёпками — у нас есть заклёпочник для выходов.

Это некрасиво. Как заплатка на старых джинсах. Но если поток зайдёт под заплатку — заплатка сгорит, но успеет защитить парашюты на первые секунды. А при раскрытии парашютов крышку всё равно отстрелят.

Вернулись в 12:40. Пять с половиной часов. Норма.

Выпекание не нужно было — гептила рядом не было. Шлюзование — обычное.

Дана, когда сняла «Орлан», сказала:

— Лео, это был самый спокойный выход за всю экспедицию.

— Спокойный?

— Никто не пролил гептил, не прилетел обломок, не замёрзла гайка. Просто работа.

— Это хорошо, — сказал я.

— Это хорошо, — согласилась Дана. — Я уже забыла, как это бывает.

Запись 101. Сутки 86. 20:15 GMT

Три купола.

Комиссия, после вчерашнего выхода я сел и посчитал. Подробно. Скорость приводнения на трёх куполах. Записываю, потому что это одна из тех цифр, от которых зависит, сломает ли кто-нибудь из нас позвоночник при посадке.

Как

Капсула под парашютами падает с постоянной скоростью. Это значит, что сила сопротивления воздуха равна силе тяжести. Сопротивление пропорционально площади куполов, плотности воздуха и квадрату скорости. Сила тяжести пропорциональна массе. Приравниваешь — получаешь скорость. Она пропорциональна корню квадратному из массы, делённой на площадь.

На четырёх куполах при номинальной посадочной массе — семь с половиной метров в секунду. Это из документации.

На трёх куполах площадь меньше на четверть. Значит, скорость больше в корень из четырёх третьих раз. В один и сто пятьдесят пять тысячных. Восемь и шестьдесят семь сотых. Почти восемь и семь.

Теперь — масса. Посадочная масса — это масса капсулы после отделения служебного модуля, с экипажем, с грузом, со всем. Номинальная — с пятью членами экипажа и грузом с Земли — около восьми тонн пятисот.

Мы выгрузили научное оборудование. Минус сто сорок. Запчасти — минус шестьдесят. Парашют номер два — минус пятьдесят. Двести пятьдесят.

Добавили: заплатки на экране — граммы, но крепёж, пружины — их снимем перед входом, — ну, пусть килограмм. Теплоизоляция на крышке — полкилограмма. Гептил — в служебном модуле, он сгорит при торможении, на посадочную массу не влияет.

Итого посадочная масса — около восьми тонн двухсот пятидесяти.

Скорость на трёх куполах при такой массе — восемь целых пятьдесят четыре сотых.

Предел — девять.

Запас — почти полметра в секунду. Это больше, чем я думал. Разгрузка помогла.

— А купол номер три? — спросила Ананья. — С пятном на мешке.

Хороший вопрос. Если с куполом номер три что-то не так — если внутри мешка ткань тоже опалена, и при раскрытии в ней появится дыра — площадь этого купола уменьшится. Не до нуля. На какую-то часть.

— Насколько? — спросил Кайто.

— Не знаю, — сказал я. — Это зависит от того, что внутри. Если там ничего — ноль. Если маленькая дырка — купол раскроется, но потеряет несколько процентов площади. Если большая — может порваться совсем, и тогда у нас два купола, и это уже за пределом.

— Вероятность?

— Не знаю. Мешок толстый. Пятно — снаружи. Скорее всего, внутри ничего.

— «Скорее всего», — сказала Ананья.

— Скорее всего, — повторил я. — Это всё, что я могу сказать.

Кайто записал в таблицу: «Купол №3 — неизвестно. Если –5% площади: 8,75 м/с. Если –10%: 9,0 м/с. Если –15%: 9,2 м/с». И цвет — жёлтый. И в «последствиях»: «Молиться (Лео)».

— Я не говорил «молиться», — сказал я.

— Ты говорил в первую ночь, — сказал Кайто. — Про экраны Уиппла. «Против частиц крупнее сантиметра работает молитва, но в бортовой документации её нет». Я записал. Я теперь цитирую.

Комиссия, оказывается, мой журнал не только читают. Его цитируют.

Тома

Вечером Тома, который слушал всё это с планшетом в руках, сказал:

— Восемь с половиной метров в секунду. Сколько это в перегрузках?

Я посчитал. Удар о воду гасится за долю секунды — капсула погружается, вода тормозит. Кресла смягчают. Пиковая перегрузка — около пятнадцати-двадцати «же», на очень короткое время. Направлена в спину. Кресла рассчитаны.

— Для здорового — нормально, — сказал Тома. — Для меня — с моей селезёнкой и моим осколком — я бы хотел поменьше.

— Ты беспокоишься?

— Я врач. Я всегда беспокоюсь. Это профессиональное. — Он улыбнулся. — Но я переживу восемь с половиной. Я в армии прыгал с парашютом. Там было семь, и на землю, а не на воду. Ноги потом неделю болели, но ничего.

— А осколок?

— Осколок, — сказал Тома, — сидит хорошо. Я его посмотрел вчера на УЗИ. Капсула вокруг него плотная. Он уже часть меня. Мой маленький пассажир. Полетит домой вместе со мной.

Запись 102. Сутки 87. 22:40 GMT

Поиски.

Комиссия, неделю назад Дана сказала: ищите. Кайто — в документации на манипулятор. Хьюстон — в своих архивах. Я — в документации «Звена».

Записываю, что нашли. За пять дней.

Кайто перечитал всю документацию на манипулятор, которая есть на планшете Даны. Тысячу двести страниц. Второй раз. Внимательно. Ничего, кроме того, что уже знали: автоматические траектории — только подписанные. Ручное управление — с пульта. Аварийный режим — тоже с пульта, только без компьютерной защиты от столкновений. Ещё есть режим, в котором рука держит положение сама, если её отпустить. Но держать — не двигать.

Хьюстон через Техас прислал список разделов документации, которых нет на планшете Даны. Ещё шесть томов. Технические, для инженеров, а не для экипажа. Две тысячи страниц. Читать их голосом — полгода. Хьюстон сказал, что их специалисты сами просмотрят эти тома и сообщат, если найдут что-то полезное. Пока — ничего.

Я перечитал документацию «Звена». Как и думал: российский компьютер с манипулятором не связан. Никак. Это две разные системы, они знают друг о друге только то, что одна не должна врезаться в другую.

Ананья предложила: а если механически? Сделать так, чтобы рука двигалась без компьютера. Какой-нибудь привод, пружину, противовес. Я посмотрел на неё. Она сама посмотрела на манипулятор — двенадцать метров, семь суставов, каждый сустав — мотор с редуктором, электромагнитный тормоз, датчики. Сказала: «Нет. Глупость». Я сказал, что это не глупость, а честная попытка. Она сказала, что это одно и то же.

Тома предложил: а если не отводить «Пеликан» рукой, а просто отпустить? Пусть отходит на двух уцелевших передних двигателях, а мы как-нибудь справимся с разворотом.

Дана посчитала. На двух двигателях с одной стороны «Пеликан» при отходе будет разворачиваться. В первые десять секунд он отойдёт на два метра и развернётся на тридцать градусов. Корма — служебный модуль, длиной четыре метра — пойдёт вбок. В сторону фермы «Ядра». Там солнечные батареи. Там радиаторы. Там манипулятор.

— Может задеть, — сказала Дана. — Вероятность — не знаю. Процентов двадцать, тридцать.

— Двадцать процентов — это много? — спросил Кайто.

— Двадцать процентов, что при отходе мы врежемся служебным модулем в станцию, — сказала Дана. — С баками, полными гептила и амила. Это много.

Кайто записал.

Итог пяти дней поисков в таблице: «Двигатели переднего блока. Решение: человек у пульта. Альтернатив пока нет». Цвет — оранжевый. «Последствия»: пусто. Кайто не стал ничего писать в «последствия». Я понимаю почему.

Дана сказала: «Ищем дальше. Ещё неделя». Никто не возразил.

Нина Аркадьевна

Вечером Нина Аркадьевна была не на первом пролёте. На первом был Тимур.

— Лёня? Это Тимур. Бабушка устала. Она прилегла. Я за неё.

Тимур — семнадцать лет. Голос ломается, иногда срывается на высокий. Говорит быстро, глотает слова. Пролёт провели нормально. Он всё записал, всё передал. Он хорошо работает, внук Нины Аркадьевны. Видно, что учила бабушка.

На втором пролёте — Нина Аркадьевна. Голос — усталый. Хриплый.

— Лёня, ты не волнуйся. Я просто прилегла. Давление. В семьдесят один год давление — это нормально.

— Нина Аркадьевна, вы восемьдесят дней не спите нормально.

— Сплю, Лёня, сплю. Между сериями. Тимур меня будит, когда надо.

— Вам надо отдохнуть.

— Отдохну, — сказала Нина Аркадьевна. — Когда вы домой полетите — отдохну. Неделю буду спать. А пока — какой отдых.

Варя потом мне рассказала, что Нина Аркадьевна три дня назад, ночью, упала в кухне. Не сильно. Головокружение. Варя её подняла, напоила чаем, уложила. Утром Нина Аркадьевна встала к первому пролёту, как ни в чём не бывало. Варе запретила мне говорить.

Варя сказала. Потому что, сказала она, «папа, у нас в семье больше никто не говорит "нормально"».

Я спросил у доктора Ахмерова через Тимура, может ли он посмотреть Нину Аркадьевну. Доктор Ахмеров на следующий день приехал. Посмотрел. Сказал: переутомление, давление, ничего страшного, но нужен отдых. Выписал таблетки. Нина Аркадьевна таблетки пьёт. Отдыхать — отказывается.

Тимур теперь сидит на всех ночных пролётах. Нина Аркадьевна — на утренних и вечерних.

Запись 103. Сутки 87. 23:50 GMT

Варя.

Она должна была уехать неделю назад. Её отпуск — две недели — кончился.

Она не уехала.

— Я договорилась на работе, — сказала она сегодня. — Работаю удалённо. У Нины Аркадьевны есть интернет — ну, через телефон, Тимур раздаёт. Я сижу у неё на кухне с ноутбуком и рисую кнопки. Начальник сказал: «Рисуй откуда хочешь, только рисуй». Он, кстати, спрашивает, как ты. Весь отдел спрашивает. У нас на работе на стене висит распечатка — карта, где ты пролетаешь. Тимур сделал.

— Варь.

— Пап, я никуда не уеду, пока вы не полетите домой.

— Это может быть долго.

— Сколько?

Я подумал. Список на стене «Ядра». Двенадцать пунктов. Сделано — шесть. Осталось: заплатки на экран, разгрузка, окончательный расчёт, траектория манипулятора, окно схода. И «домой».

— Недели три, — сказал я. — Может, месяц.

— Значит, месяц, — сказала Варя. — Нина Аркадьевна говорит, что диван мой, сколько надо.

Пауза.

— Пап. А что там с манипулятором? Нина Аркадьевна говорила, у вас проблема.

Я подумал, что сказать.

— Есть проблема, — сказал я. — Нужно, чтобы кто-то управлял рукой, когда корабль будет отходить от станции. А все будут в корабле.

— И что?

— И ищем решение.

— А если не найдёте?

Я помолчал.

— Найдём, — сказал я.

— Пап, — сказала Варя. — Ты сейчас сказал «найдём» таким же голосом, каким раньше говорил «нормально».

Комиссия.

У меня двенадцать лет не было дочери. Был человек, которому я звонил на дни рождения. А теперь у меня есть дочь, и она за полтора месяца научилась слышать меня лучше, чем я сам себя слышу.

— Варь, — сказал я. — Я не знаю. Правда не знаю. Мы ищем. Если не найдём — будем решать. Пока — ищем.

— Это честно, — сказала Варя. — Спасибо, пап.

Горизонт.

Я сижу в «Звене» и смотрю на пульт. Рядом гудит «Электрон» — тенором, мотором от «Союза». Рядом гудит блок Кайто. В мешке, привязанном к стене, — мой ложемент из «Союза». Я так и не решил, зачем его храню.

Неделя на поиски.

Дед бы сказал: «Лёнька, не ищи там, где светло. Ищи там, где потерял». Это анекдот такой, про пьяного, который ищет ключи под фонарём, потому что там светло, хотя потерял их в кустах. Дед его очень любил. Рассказывал на всех праздниках.

Я не знаю, где мы потеряли решение. Может, его и не было.

Глава 20. Заплатка

Запись 104. Сутки 88. 22:20 GMT

Послезавтра — экран.

Комиссия, это последний выход по списку. Самый важный. Потому что если заплатки не будет — остальное неважно. Ни топливо, ни парашюты, ни воздух. Капсула сгорит.

Сегодня весь день планировали. Записываю, что решили и почему. Потому что одно решение — нарушение правил. И я хочу, чтобы комиссия знала, почему мы его нарушили.

Как добраться

Кромка экрана — это кольцо по краю днища капсулы, между капсулой и служебным модулем. Шириной сантиметров десять. Над ней нависает капсула, под ней начинается служебный модуль. На капсуле в этом месте поручней нет — экран же, гладкий, к нему ничего не крепят. На служебном модуле поручни есть, но они ниже, сантиметрах в сорока от кромки, и с них до кратеров не дотянуться — нужно висеть над кромкой, лицом к ней, и работать двумя руками. Часами.

Без опоры это невозможно. В невесомости, если работаешь двумя руками и ни за что не держишься, каждое движение тебя отталкивает. Повернул напильник — тебя повернуло в обратную сторону. Надавил шпателем — тебя отнесло назад. Работать без опоры — как пытаться забить гвоздь, стоя на коньках на льду.

Значит — манипулятор.

На конце манипулятора можно закрепить якорь для ног. Это такая площадка с двумя петлями, в которые вставляешь ботинки скафандра. Ноги зафиксированы — руки свободны. Манипулятор держит якорь там, где нужно. Космонавт на конце руки, как маляр на люльке у стены высотного дома.

Так делали на МКС много раз. Так меняли аккумуляторы, ремонтировали солнечные батареи, ставили новые приборы. Космонавт — на конце руки. Оператор — внутри, у пульта. Рука медленно перемещает космонавта от точки к точке.

Оператор — Дана. Она единственная, кто умеет.

А космонавт на конце руки — я.

Правило

И вот тут нарушение.

На любом выходе в открытый космос — двое. Всегда. Это правило старше меня. Его ввели, потому что один человек в скафандре в открытом космосе — это один человек, которому некому помочь. Если что-то случится со скафандром, если отцепится страховка, если он потеряет сознание — второй должен быть рядом. Поймать. Доставить к шлюзу. Иначе — всё.

У нас двое умеют выходить: я и Дана. Дана — за пультом манипулятора. Значит, я выхожу один.

Дана была против. Весь день.

— Нет, — сказала она. — Один — нельзя.

— Кто тогда второй?

— Я.

— Кто тогда за пультом?

Она помолчала.

— Кайто. Я его научу.

— За два дня?

— За два дня.

— Дана, — сказал я. — Ты две недели водила руку вокруг «Пеликана» для осмотра. С камерой. И пульт пищал каждые две минуты. А ты — пилот с налётом в три тысячи часов. Кайто за два дня научится двигать руку. Но он не научится двигать руку с человеком на конце, в двадцати сантиметрах от кромки экрана, по которой нельзя ударить. Если он дёрнет руку не туда — он вдавит меня в экран. Или ударит экраном. Или ударит мной по экрану. Это хуже, чем если я буду один.

Дана молчала.

— Тогда пусть Тома выйдет с тобой, — сказала она.

— Тома не проходил подготовку к выходам.

— Он военный врач. Он прыгал с парашютом.

— Дана.

Она знала. Она сама вчера отказала Тома и Кайто, когда они хотели остаться у пульта. По той же причине: без подготовки — нельзя.

— Это правило, — сказала она.

— Это правило для станции, у которой есть Земля, — сказал я. — На Земле, если с космонавтом что-то случилось в открытом космосе, — ЦУП знает, что делать, есть процедуры, есть второй экипаж, который может прилететь. У нас Земли нет. У нас есть ты, я и три человека, которые не умеют выходить. И экран, который надо починить. Правило говорит: двое. Правило не говорит, что делать, если вас всего двое и один нужен у пульта.

Она смотрела на меня долго.

— Если что-то случится, — сказала она, — я буду за пультом. Я не смогу тебе помочь.

— Ты сможешь, — сказал я. — Ты будешь управлять рукой, на которой я стою. Если что-то случится — ты привезёшь меня к шлюзу. На руке. Это быстрее, чем если бы кто-то тащил меня по поручням.

Она подумала.

— А если что-то случится с рукой?

— Тогда, — сказал я, — у нас будет очень интересная техническая ситуация.

Тома с носилок — ну, он уже не на носилках, но привычка оставлять за ним место в углу «Ядра» осталась — сказал:

— Леонид, это моя шутка.

— Я её у тебя взял. Как мою кровь. Мы теперь меняемся.

Дана засмеялась. Нехотя. Но засмеялась. Потом сказала:

— Хорошо. Один. Но Кайто учится у пульта. Как резерв. Если со мной что-то случится — он должен хотя бы привезти тебя обратно.

— Принято.

Порядок

Дальше — что делать снаружи. Записываю план, который сделала Ананья. Она его рисовала два дня. На планшете, со схемами, со временем каждого шага.

Три кратера. Первый — большой, три сантиметра, глубиной полтора. Второй — средний, сантиметр. Третий — маленький, почти царапина.

На каждый кратер:

Первое — очистка. Убрать из кратера всё, что крошится: обломки материала экрана, сколы, пыль. Щёткой и ножом. Всё, что выпадает, — пылесосом. Да, у нас есть пылесос для выходов — маленький, на батарейке, американский. Им чистят оптику от пыли. Кайто был возмущён, что пылесос-сан не может выйти наружу. Я сказал, что пылесос-сан — сотрудник внутренней службы.

Второе — примерка пробки. Вставить пробку в кратер насухо. Посмотреть, как садится. Если есть зазоры — подточить напильником. Если не садится — взять запасную, большего размера, и подточить.

Третье — клей. Дегазированная смола, из тюбика, на стенки кратера и на пробку. Тонким слоем.

Четвёртое — пробка в кратер. Плотно. Вровень с поверхностью экрана.

Пятое — замазка. Шпателем — в шов между пробкой и стенкой кратера. Вдавить. Срезать лишнее вровень.

Шестое — нагреватель на пробку. Сверху — теплоизоляция. Сверху — стальная пластина. Пружина. Ремень — через пластину к поручням служебного модуля.

Седьмое — включить нагреватель.

И так три раза. Потом — четыре часа ждать, пока отвердится. Потом снять ремни, пластины, теплоизоляцию, нагреватели. Посмотреть. Вернуться.

Ананья посчитала время: работа на кратерах — два с половиной часа. Ожидание — четыре. Снятие — полчаса. Плюс дорога к «Пеликану» и обратно. Плюс шлюзование.

— Семь пятнадцать, — сказала Ананья. — Если всё по плану.

— «Орлан» — семь часов.

— Я знаю.

— И ещё ты помнишь, что в прошлый раз было семь ноль девять, и кислорода оставалось на одиннадцать минут?

— Я знаю, — сказала Ананья. — Поэтому я предлагаю: ожидание провести не на руке. Ты закончишь три кратера, включишь нагреватели, рука привезёт тебя к шлюзу. Ты войдёшь, отдохнёшь, сменишь баллон кислорода в «Орлане». Через четыре часа выйдешь снова — снять всё.

— Два выхода вместо одного.

— Два выхода. Каждый короче.

— Два шлюзования. Двойной расход воздуха на шлюзование. Двойной риск при выходе и входе.

— Да.

Я подумал.

— Нагреватели, — сказал я. — Если я уйду, а нагреватель откажет или ремень ослабнет — некому будет поправить. Смола не отвердится, или отвердится с пузырями. И я узнаю об этом только через четыре часа. А второго набора пробок нет — точнее, есть запасные, но клея и замазки ровно на один раз.

Ананья молчала.

— Я останусь на руке, — сказал я. — Рядом с нагревателями. Если что-то пойдёт не так — поправлю. А кислород — у меня будет запасной баллон. Возьму с собой. Если понадобится — сменю прямо там.

— Менять баллон в «Орлане» снаружи?

— В «Орлане» баллоны меняются снаружи. Это одно из его преимуществ перед американским. Ранец открывается со спины. Баллон — в ранце. Его можно сменить, если кто-то откроет тебе ранец.

— Кто откроет? Ты один.

Я замолчал.

— Манипулятор? — сказала Ананья.

— Нет, — сказал я. — Манипулятор не откроет ранец.

— Значит, баллон не сменить.

Значит, не сменить.

— Тогда так, — сказал я. — Я остаюсь на руке во время отверждения. Если по кислороду будет не хватать — рука отвезёт меня к шлюзу за полчаса до конца, я войду, сменю баллон с помощью Тома, выйду снова, сниму нагреватели. Если хватит — сниму сразу и войду.

— Тома не умеет менять баллон в «Орлане».

— Я его научу. Завтра.

Ананья посмотрела на Дану. Дана кивнула.

Тома сказал: «Я врач. Я умею менять капельницы. Баллон в скафандре — это просто большая капельница».

Записываю для комиссии: план принят. Выход — послезавтра. Я один. Дана у пульта. Ананья на связи. Кайто на каталоге и резервом у пульта. Тома на телеметрии и на баллоне.

Если со мной что-то случится, — правило было нарушено сознательно. Мной. Дана была против. Пусть это будет записано.

Запись 105. Сутки 89. 21:50 GMT

Подготовка.

Весь день. Записываю коротко.

Утром учил Тома менять баллон в «Орлане». На моём. Я был в «Орлане» внутри станции, Тома открывал ранец, вынимал баллон, вставлял другой, закрывал. Три раза. На третий раз — четыре минуты. Нормально. Тома сказал, что это проще, чем ставить подключичный катетер. Я сказал, что надеюсь, ему не придётся делать ни того, ни другого.

Ананья готовила набор. Пробки — девять штук, каждая в отдельном пакете, подписанном. «Кратер 1, основная». «Кратер 1, запасная +0,5». «Кратер 1, запасная +1». И так далее. Смола — в тюбике, в термопакете с маленькой грелкой, чтобы на холоде не загустела. Замазка — в отдельном термопакете. Шпатель, напильник, наждачка, щётка, нож. Пылесос для выходов. Нагреватели — четыре, с проводами. Теплоизоляция — четыре куска, вырезанных по размеру. Пластины, пружины, ремни.

Всё это — в сумку, которая крепится на поясе «Орлана». Сумка тяжёлая. Ну, массивная. Килограммов восемь.

Кайто тренировался у пульта манипулятора. Дана учила. Три часа. К вечеру Кайто мог провести руку по заданной траектории без единого писка. Дана сказала, что это лучше, чем у неё было в первый день тренировки. Кайто покраснел. Третий раз.

Ещё Кайто подготовил питание для нагревателей. На ферме «Ядра», у основания манипулятора, есть наружная розетка. Двадцать восемь вольт. Её используют на выходах для инструмента — электрических ключей, фонарей, камер. От неё — кабель к нагревателям. Пятнадцать метров. Нагреватели — по пятьдесят ватт. Четыре — двести. Розетка рассчитана на пятьсот. Хватит.

Управлять нагревателями будет Ананья изнутри. Кайто сделал ей пульт — на ноутбуке, с регулятором мощности для каждого нагревателя отдельно и с показаниями термопар, которые Ананья вклеит рядом с каждой пробкой. Ананья будет держать температуру — сто восемьдесят. Четыре часа.

Каталог. Кайто проверил на завтра. Окно выхода — с 06:30 до 14:30. Восемь часов. Жёлтых объектов — один. Объект сто двенадцать. Новый, наблюдался всего дважды. Неопределённость большая. Сближение — около 11:40. Расстояние — пять километров, плюс-минус шесть.

— Плюс-минус шесть, — сказал я. — Это может быть и ноль.

— Может, — сказал Кайто. — Я попробую уточнить сегодня вечером, в сумеречном окне.

Вечером Кайто уточнил. Плюс-минус четыре. Всё ещё может быть ноль.

— В 11:40 ты будешь на руке, — сказала Дана. — Нагреватели будут работать. Ты будешь ждать.

— Буду ждать.

— Если Кайто скажет «красный» — я уведу руку за «Пеликан». С тобой.

— А нагреватели?

— Нагреватели останутся. Кабель длинный.

— Принято.

Вечер

Вечером, на последнем пролёте, Варя сказала:

— Пап, Нина Аркадьевна говорит, ты завтра один выходишь.

— Один.

— Это же нельзя? Я читала. В интернете. Всегда двое.

— Нельзя, — сказал я. — Но иначе никак.

— Пап.

— Варь, я буду на руке. Командир за пультом. Если что — она привезёт меня к шлюзу.

— А если что-то случится с рукой?

Комиссия, это уже второй человек за два дня задаёт мне этот вопрос.

— Тогда, — сказал я, — у нас будет очень интересная техническая ситуация.

— Пап, это не смешно.

— Это не смешно, — согласился я. — Это шутка Тома. Я её взял.

— Пап.

— Варь. Я вернусь. Я хочу домой. Я очень хочу домой. Это я понял недавно. Раньше я думал, что мне всё равно, вернусь я или нет, — я же фаталист. А теперь — нет. Теперь я хочу. К тебе. Под Дмитров за грибами с Серёгой. Я хочу. Это значит, что я буду очень аккуратен.

Пауза.

— Хорошо, пап, — сказала Варя. — Тогда я тоже буду. Аккуратна. Буду сидеть у радио и не мешать.

— Ты не мешаешь.

— Я знаю, — сказала Варя. — Но я всё равно буду очень тихо.

Горизонт.

Запись 106. Сутки 90. 18:20 GMT

Заплатки на месте.

Комиссия, я сейчас лежу — ну, вишу — в «Звене», в спальном мешке, и пишу. Руки почти не слушаются. Тома сказал, что это нормально: семь часов работы в перчатках «Орлана» — мышцы предплечий забиты, как после марафона. Он дал мне таблетку и велел спать. Я сказал, что сначала запишу. Он сказал: «Пять минут». Я пишу уже двадцать.

Это будет длинная запись. Если Тома отберёт планшет — допишу завтра.

Выход

В 06:34 я открыл внешний люк шлюза. Один.

Это странное чувство, комиссия. Я выходил восемь раз в жизни. Каждый раз — вдвоём. Каждый раз рядом был кто-то, на кого можно было посмотреть. Сегодня — никого. Только голоса в наушниках. Дана. Ананья. Кайто. Тома. Все внутри.

Снаружи — ночь. Мы шли над Тихим океаном. Темнота внизу, звёзды вверху. Я висел в люке и смотрел на звёзды, пока глаза не привыкли.

Потом Дана сказала:

— Лео. Рука на позиции.

Я посмотрел. Манипулятор. Двенадцатиметровая рука, вытянутая от фермы «Ядра» к шлюзу. На её конце — якорь для ног. В свете моих нашлемных фонарей — белая площадка с двумя петлями. Как стремена.

Я перебрался к ней по поручням. Вставил ноги в петли. Защёлкнул. Пристегнулся страховкой к поручню на самом якоре.

— На месте.

— Двигаю, — сказала Дана.

И я поехал.

Комиссия, это нужно испытать. Описать — невозможно. Но я попробую.

Ты стоишь на маленькой площадке. Ноги зафиксированы. Руки свободны. Площадка начинает двигаться. Медленно. Сантиметров десять в секунду. Тебя несёт через пустоту. Под тобой — ничего. Над тобой — ничего. Вокруг — станция: «Ядро», ферма, солнечные батареи, всё проплывает мимо, медленно поворачиваясь. Ты не держишься ни за что. Тебя держит рука, которой управляет человек, которого ты не видишь.

Это как ехать на эскалаторе в метро. Только эскалатор — в космосе, и он изгибается в трёх измерениях.

Дана вела руку плавно. Ни одного рывка. Я слышал её дыхание в наушниках — ровное, медленное. Она, кажется, не дышала, когда рука проходила мимо антенн. Потом выдыхала.

Через двадцать минут — «Пеликан». Капсула. Служебный модуль. Стык между ними.

Кромка экрана.

Кромка

Взошло Солнце. Мы вышли на дневную сторону. Сразу — ослепительно. Я опустил светофильтр.

Кромка экрана в солнечном свете — серо-коричневая, матовая. Ровная, кроме трёх мест.

Кратер номер один. Вблизи — не такой, как на модели Кайто. Похожий. Но края… края стали другими. Неделю назад, когда Дана снимала его для фотограмметрии, края были рваные, но целые. Сейчас — на одной стороне скол. Свежий. Кусок материала отвалился. Кратер стал шире на полсантиметра с той стороны.

— Ананья, — сказал я. — Кратер один. Края изменились. Скол на верхнем краю. Свежий.

Пауза.

— Термоциклы, — сказала Ананья. — Как дыра в «Лабе». Каждый виток — нагрев, охлаждение. Повреждённый материал крошится.

— Что делать?

— Очисти. Примерь основную пробку. Скажи, как садится.

Я очистил. Щёткой — по краям, внутри. Сколы, крошки, пыль — всё отлетало облачком. Я ловил облачко пылесосом. Маленький пылесос для выходов работал на батарейке, гудел у меня в руке — я чувствовал вибрацию, звука не было. Пылесос справлялся плохо. Половина пыли уходила мимо. Тёмное облачко расползалось вокруг меня.

Часть села на шлем. На стекло. Тёмная плёнка.

— Ананья, у меня пыль на стекле.

— Не трогай перчаткой. Размажешь.

Я тронул перчаткой. Размазал.

— Я сказала, не трогай.

— Я уже потрогал.

— Леонид.

Это был первый раз, когда Ананья назвала меня полным именем. Не «Лео». «Леонид». Как Тома.

— Прости.

— Подожди. Повернись так, чтобы солнце было на стекле. Частицы углерода чёрные, поглощают свет, нагреются быстрее, чем стекло. Некоторые отлетят сами — тепловое расширение, электростатика. Не все. Но станет видно лучше.

Я повернулся. Солнце на стекло. Через минуту стало видно лучше. Чуть-чуть. Через серую дымку, как через немытое окно в электричке.

— Работаю так.

Пробка

Основная пробка для кратера номер один. Вынул из пакета. Примерил.

Не садится.

Скол на верхнем краю. Кратер стал шире на полсантиметра. Пробка — по старой модели. С той стороны, где скол, — щель. Полсантиметра. Огромная. Замазкой такую не заполнишь.

— Запасная, — сказала Ананья. — Плюс один. Она больше на миллиметр по всему периметру.

Вынул запасную. Примерил.

Слишком большая с трёх сторон. С четвёртой — где скол — всё ещё щель, только меньше. Три миллиметра.

— Подтачивай, — сказала Ананья. — Напильником. С тех трёх сторон, где не лезет. Снимай понемногу. Примеряй после каждого раза.

Комиссия, представьте. Вы стоите на маленькой площадке на конце двенадцатиметровой руки. В скафандре, у которого перчатки толщиной как зимние варежки. На стекле шлема — серая плёнка, сквозь которую видно как через туман. В одной руке — пробка размером с монету. В другой — напильник. Вы точите пробку. Каждое движение напильника — тебя слегка разворачивает, хотя ноги в якоре. Пыль от пробки — облачком, во все стороны. Пылесос — пристёгнут на поясе, до него не дотянуться, обе руки заняты.

Сорок минут.

Двенадцать примерок.

На тринадцатой пробка села. Плотно с трёх сторон. С четвёртой — где скол — щель в полтора миллиметра.

— Полтора миллиметра, — сказал я.

— Замазка, — сказала Ананья. — Полтора — можно. Больше — нельзя. Полтора — можно.

Клей

Смола. Тюбик в термопакете. Я вынул. Тёплый — грелка в пакете работала. Ананья молодец.

Выдавил на стенки кратера. Тонкой полоской. Смола на солнце — тёмная, блестящая. Потекла по стенке. Медленно. В вакууме, без силы тяжести, текла не вниз, а по поверхности, растекаясь тонкой плёнкой. Поверхностное натяжение.

Немного — на пробку.

Пробку — в кратер. Плотно. Надавил большим пальцем. Через перчатку — давил всем весом. Ну, не весом. Всей силой руки.

Пробка села. Вровень с поверхностью. Почти. Где-то на полмиллиметра выше.

— Полмиллиметра выше, — сказал я.

— Наждачкой, — сказала Ананья. — Когда отвердится. Не сейчас.

Замазка

Шпатель. Замазка из термопакета — тёмная, густая, как пластилин. «Сметана по рецепту деда».

Я набрал на шпатель. Вдавил в щель. В ту, что полтора миллиметра. Вдавливал, проводил шпателем вдоль, срезал лишнее. Снова. Снова.

Потом — по всему периметру пробки. Там, где щели почти нет. Тонкий слой, в самый шов. Ананья настаивала: везде. «Щель — враг. Даже та, которую не видно».

Пятнадцать минут.

— Готово, — сказал я.

— Покажи.

Я поднёс к кратеру нашлемную камеру. Ананья смотрела на мониторе внутри. Долго.

— Хорошо, — сказала она. — Нагреватель.

Нагреватель

Нагреватель — плёнка десять на пятнадцать сантиметров, с проводами. На пробку. Сверху — кусок теплоизоляции. Сверху — стальная пластина. Сверху — ремень, через пластину, к двум поручням на служебном модуле. В ремне — пружина. Я натянул ремень. Пружина растянулась. Тридцать восемь ньютонов — как проверяли.

Провода нагревателя — к кабелю, который Кайто ещё утром протянул от розетки на ферме. Разъём. Щёлкнул.

— Нагреватель один подключён.

— Включаю, — сказала Ананья.

Пауза.

— Температура растёт. Пятьдесят. Восемьдесят. Сто двадцать.

Пауза.

— Сто восемьдесят. Держу.

Кратер номер один. Один час сорок минут.

Два и три

Кратер номер два — проще. Основная пробка села сразу. Без подточки. Клей. Пробка. Замазка. Нагреватель. Ремень. Двадцать пять минут.

Кратер номер три — совсем маленький. Почти царапина. Пробку не нужно. Только замазку. Ананья сказала: «Втирай. Как крем». Я втёр. Нагреватель — меньше, обрезанный кусок, Ананья заранее отрезала. Ремень. Пятнадцать минут.

В 09:52 все три нагревателя работали. Сто восемьдесят. Ананья держала температуру с ноутбука, подкручивая мощность, когда «Пеликан» выходил из тени на солнце или уходил в тень. На солнце нагреватель грелся сам, и ей приходилось убавлять. В тени — прибавлять.

— Три нагревателя на ста восьмидесяти, — сказала Ананья. — Четыре часа.

Я висел на конце руки. Рядом с «Пеликаном». Смотрел на три ремня, три пластины, три пучка проводов.

Три часа двадцать минут снаружи. Кислорода — на три сорок.

— Тома, — сказал я. — Кислород?

— Три тридцать восемь, — сказал Тома. — Если будешь висеть спокойно — хватит до конца отверждения и на снятие. Впритык.

— Впритык.

— Впритык, — сказал Тома. — Не волнуйся, если будет не хватать — Дана привезёт тебя ко мне, я сменю баллон. Я научился.

— Ты научился за один день.

— Я быстро учусь. Как ты с моей кровью.

— Это моя кровь в тебе, Тома.

— Значит, ты быстро учишься через меня.

Я засмеялся. Тома сказал: «Не смейся. Расход кислорода».

Запись 107. Сутки 90. 23:10 GMT

Тома отобрал планшет. Вернул только сейчас. Дописываю.

Сто двенадцатый

Комиссия, отверждение — четыре часа. Я висел. Ничего не делал. Смотрел.

Первый час — просто висел. Дана держала руку неподвижно. Кайто каждые десять минут докладывал по каталогу. Ананья — по температуре. Тома — по кислороду и пульсу. Голоса шли по кругу. Как часы.

В 11:18 Кайто сказал:

— Объект сто двенадцать. Уточнение. Я поймал его в утреннем окне. Сближение — в 11:41. Расстояние — три километра. Неопределённость — плюс-минус три с половиной.

— Цвет? — спросила Дана.

— Красный, — сказал Кайто. — Вероятность — один на две тысячи. По станции.

— А по Лео?

— По Лео — меньше. Лео маленький. Но если объект попадёт в станцию — осколки полетят во все стороны. Лео на руке, он не защищён ничем.

— Где он идёт?

Кайто посчитал.

— С юго-запада. Относительно «Пеликана» — со стороны служебного модуля, снизу. Под углом градусов сорок.

— Значит, мне нужно за капсулу, — сказала Дана. — Чтобы «Пеликан» был между Лео и объектом.

— Нагреватели, — сказала Ананья.

— Нагреватели останутся, — сказала Дана. — Кабель длинный. Лео, я тебя увожу. Двадцать три минуты. Держись.

Рука поехала. Медленно. Дана уводила меня от кромки экрана, вверх, вокруг капсулы, на другую сторону. Кабель от нагревателей — не мой, он идёт от фермы к кромке напрямую, я к нему не привязан. Хорошо. Только мой страховочный трос — к якорю. Якорь — к руке. Рука — к станции.

Через восемь минут я был на другой стороне «Пеликана». Капсула — между мной и юго-западом. Сантиметрах в восьмидесяти от моего шлема — белый борт капсулы. Тридцать семь микрократеров, которые Ананья насчитала при первом осмотре. Я видел несколько. Маленькие тёмные веснушки.

— На позиции, — сказала Дана.

— Пятнадцать минут, — сказал Кайто.

Я висел. Смотрел на борт «Пеликана». Думал: если объект попадёт в капсулу — я буду в восьмидесяти сантиметрах. Если попадёт — «Пеликана» не будет. И меня тоже. И заплаток. И всего.

Это была глупая мысль. Если объект попадёт в «Пеликан» — неважно, где я. Тогда всё равно никто никуда не полетит.

— Десять минут.

Я подумал про Варю. Она сейчас у Нины Аркадьевны. Мы над Тихим океаном, Оренбург далеко, пролёта нет. Она не знает, что я сейчас прячусь за капсулой. Хорошо, что не знает.

— Пять.

Подумал про деда. «Я всегда стоял чуть левее». Сейчас я стою чуть левее. За капсулой.

— Минута.

— Тридцать секунд.

— Сейчас.

Ничего.

Как тогда, с объектом пятьдесят семь, когда мы прятались с Даной за «Ядром». Ни вспышки, ни удара, ни звука. Где-то в нескольких километрах пролетел кусок чего-то. И всё.

— Прошёл, — сказал Кайто. — Наверное. Я уточню вечером.

— Нагреватели? — спросил я.

— Сто восемьдесят, — сказала Ананья. — Все три. Не моргнули.

— Везу обратно, — сказала Дана.

Ожидание

Дальше — ещё два с половиной часа. Самые длинные в моей жизни. И самые… не знаю, какое слово. Спокойные? Нет. Хорошие.

Дана поставила меня рядом с кромкой, но не вплотную. Метрах в двух. Чтобы я видел ремни и нагреватели, но не мешал. И чтобы видел Землю.

Земля. Под нами шла Южная Америка. Потом Атлантика. Потом Африка. Пустыня Намиб — оранжевая, с белыми дюнами. Потом Мадагаскар, зелёный, как изумруд. Потом Индийский океан — синий, бесконечный. Потом ночь. Огни Индии — где-то там Бангалор, город Ананьи, где её кот тоскует, когда его забывают покормить. Потом Китай. Потом Тихий океан. Потом опять день.

Я висел и смотрел. Целый виток. Полтора часа.

Иногда кто-нибудь говорил в наушниках. Не по делу. Просто так.

Тома спросил:

— Леонид. Что ты сделаешь первым делом, когда вернёшься?

Я подумал.

— Поеду под Дмитров, — сказал я. — С Серёгой. За белыми. Он обещал, что в этом году они пошли.

— А потом?

— Потом поеду в Петербург. К Варе. Она мне покажет, какие кнопки рисует. Я наконец пойму, что это такое.

— А потом?

— Потом высплюсь. Неделю. На кровати. С подушкой. Чтобы голова лежала, а не висела.

Тома засмеялся.

— А ты, Тома?

— Я, — сказал Тома, — скажу девочкам, что на Луне было очень красиво. Что я их видел оттуда каждый день. Что они были самые яркие огоньки на Земле.

Комиссия. Я вспомнил. Сороковые сутки. Ночь. Тома — сорок и одна, давление восемьдесят восемь. «Если я умру — скажи девочкам…»

— Ты сам им скажешь, — сказал я.

— Сам скажу, — сказал Тома. — Я же говорил тебе: назло комиссии.

Кайто сказал:

— Я съем настоящее карри. В Осаке, в маленьком ресторанчике у станции Намба. Где мама меня водила, когда я был маленький. И скажу маме «гамбаттэ» в ответ.

Ананья сказала:

— Я покормлю кота. И буду с ним сидеть целый день. И он будет делать вид, что не скучал.

Дана долго молчала. Потом сказала:

— Я возьму Илая и полечу с ним. На маленьком самолёте. Учебном. Посажу его в левое кресло. Пусть попробует. Может, он решит, что хочет быть пилотом. А может — музыкантом. Пусть решит сам.

Тишина. Хорошая.

Комиссия, я висел на конце руки, в двух метрах от «Пеликана», над Тихим океаном, и слушал, как четыре человека рассказывают, что они сделают дома. И понял одну вещь. Записываю её отдельно.

Я очень хочу домой.

Я говорил это вчера Варе. Но вчера я говорил это, чтобы её успокоить. А сегодня, на руке, я понял, что это правда. Не фраза. Правда.

Двадцать лет я говорил, что мне всё равно. Что фаталист не привязывается. Что всё кончится одинаково. Это было удобно. Если тебе всё равно — тебе не страшно. Если не страшно — легко работать.

А сейчас мне не всё равно. Я хочу под Дмитров. Я хочу к Варе. Я хочу увидеть, как Тома говорит девочкам про Луну. Как Кайто ест карри. Как Ананья кормит кота. Как Дана сажает Илая в левое кресло.

Мне страшно, комиссия. Впервые за всю экспедицию мне по-настоящему страшно. Не за станцию, не за «Пеликан». За это. За то, что я так хочу домой.

Это, наверное, и значит — быть живым. Варя права.

Снятие

В 13:52 Ананья сказала:

— Четыре часа. Выключаю нагреватели.

— Тома, кислород?

— Двадцать восемь минут, — сказал Тома. — На снятие и дорогу до шлюза — должно хватить. Впритык. Дана, вези быстрее, чем обычно. Но не быстро.

— Принято, — сказала Дана.

Рука подвезла меня к кромке. Я отстегнул ремни. Снял пластины, теплоизоляцию, нагреватели. Всё — в сумку. Ничего не отпускать. Каждый ремень, каждая пружина — в сумку.

Под нагревателями — пробки. Тёмные, твёрдые. Смола по шву — отвердевшая, блестящая. Замазка — ровная, гладкая, вровень с поверхностью экрана.

На пробке номер один — те полмиллиметра выше поверхности. Наждачка. Три минуты. Я тёр, пыль облачком, пылесос. Вровень.

— Покажи, — сказала Ананья.

Я поднёс камеру. Каждый кратер. Каждый шов.

Ананья смотрела на мониторе. Долго. Минуты две. В наушниках — тишина. Только моё дыхание.

Потом Ананья сказала:

— Идеально.

Голос у неё дрогнул.

— Идеально, — повторила она. — Лео. Это идеально.

— Это ты сделала, — сказал я. — Пять лет. Гранты, которые не давали. Научный руководитель.

— Это мы сделали, — сказала Ананья.

— Девятнадцать минут кислорода, — сказал Тома. — Дана, вези.

Рука поехала.

Шлюз

В шлюзе я был в 14:18. Семь часов сорок четыре минуты снаружи. Кислорода — на восемь минут.

Шлюзование — обычное. Без продувок. Гептила не было, аммиака не было. Только углеродная пыль на шлеме, которую Тома потом отмывал спиртом.

Когда я снял шлем, Тома посмотрел на меня и сказал:

— Ты серый.

— Это пыль.

— Нет. Под пылью. Ты серый. Ложись.

Я лёг. Ну, повис в спальнике. Тома подключил мне капельницу с физраствором. Сказал, что я обезвожен: семь с половиной часов в скафандре, литр пота, литр с дыханием. Сказал, что мне повезло, что я фаталист, а не француз, потому что француз бы на третьем часу потребовал вина.

Ананья приплыла в «Звено» через полчаса. Повисела рядом. Ничего не сказала. Потом взяла мою руку — ту, в которой нет капельницы, — и подержала. Минуту. Потом отпустила и уплыла.

Дана приплыла через час. Сказала:

— Хорошая работа, Лео.

Второй раз за экспедицию. Первый был на вторые сутки, про электричество.

— Хорошая работа, Дана, — сказал я. — Ты вела руку так, что я ни разу не почувствовал рывка.

— Я знаю, — сказала Дана. — Я хороший пилот.

И ямочка.

Запись 108. Сутки 91. 19:40 GMT

Сегодня Дана ещё раз провела манипулятор вокруг кромки экрана. С камерой. Снимала заплатки при разном освещении — на солнце, в тени, на закате. Ананья смотрела.

Все три — на месте. Гладкие. Без трещин, без отслоений. После шестнадцати витков, шестнадцати циклов нагрева и охлаждения.

Кайто перекрасил строку «Экран» — из зелёного в ярко-зелёный. Тот самый цвет, который он сделал специально, для строк, которые заслужили.

В таблице «Пеликан» теперь: Экран — ярко-зелёный. Топливо — зелёный. Парашюты — жёлтый (купол номер три неизвестен). Воздух — жёлтый (патроны есть, впритык не впритык — посчитаем). Масса — жёлтый. Двигатели переднего блока — оранжевый.

Пять строк из шести — не красные.

Одна — оранжевая. Та, где нужен человек у пульта.

Вечер

Вечером, на пролёте, Варя.

— Пап. Тимур мне показал запись. Ну, не запись — телеметрию. Он её с ваших сообщений через Нину Аркадьевну на компьютере рисует. Там написано: «выход — 7 часов 44 минуты». Это же больше, чем можно?

— Больше.

— Пап.

— Варь, я в порядке. Француз меня откапал. Я серый, но живой.

— Серый?

— Это он так сказал. Я не видел. Зеркала нет.

Варя засмеялась.

— Пап, ты сказал «в порядке» и сразу объяснил, почему. Это хорошо. Это не автоответчик.

— Я учусь.

— Ты учишься, — согласилась Варя. — Медленно. Но учишься.

Пауза.

— Пап. Нина Аркадьевна плакала сегодня. Когда Тимур сказал, что вы закончили. Она сказала, что это ваша последняя большая работа, и что теперь вы полетите домой. Это правда?

Я подумал.

Последняя большая работа. Экран — готов. Топливо — готово. Парашюты — готовы. Осталось: расчёт. Окно. И одна оранжевая строка.

— Почти, Варь, — сказал я. — Почти.

— «Почти» — это сколько?

— Недели две. Может, меньше.

— Две недели, — сказала Варя. — Я досчитаю. Пап, я теперь считаю дни, как в детстве до Нового года. Помнишь, ты мне календарь рисовал, а я зачёркивала?

Комиссия. Я не помнил.

А потом вспомнил. Ей было шесть. Я нарисовал ей на листе в клетку тридцать один квадратик и сказал: зачёркивай по одному каждый вечер, и когда зачеркнёшь все — будет Новый год. Она зачёркивала. Красным карандашом. Каждый вечер. Подходила ко мне и говорила: «Пап, смотри, ещё один». Я говорил: «Молодец».

Я забыл. Восемнадцать лет. А она помнила.

— Помню, — сказал я. — Красным карандашом.

— Красным, — сказала Варя. — Я сейчас тоже так делаю. Нина Аркадьевна дала мне красный карандаш.

Горизонт.

Глава 21. Пятеро

Запись 109. Сутки 92. 22:50 GMT

Окончательный расчёт.

Комиссия, это — та запись, ради которой мы девяносто два дня жили на этой станции. Если вы когда-нибудь будете разбираться, почему «Пеликан» полетел и что с ним стало, — начните отсюда. Здесь всё.

Мы сели в «Ядре» в восемь утра. Я, Кайто, Ананья, Дана. Тома — рядом, консультант по всему, что касается людей. Перед нами — таблица Кайто на большом мониторе. И каждый из нас — со своим блокнотом. Мы договорились: каждую цифру считают двое, независимо. Если не совпало — разбираемся, пока не совпадёт.

Мерь дважды, режь один раз. Дед бы одобрил.

Мы закончили в восемь вечера.

Масса

Начали с массы. Масса — это то, от чего зависит всё остальное.

«Пеликан» в момент тормозного импульса — это капсула и служебный модуль вместе.

Капсула. Сухая масса — по документации. Плюс пять кресел. Плюс пять человек. Тома взвесил всех вчера на массметре — это то самое кресло на пружинах, которым на станции меряют массу космонавтов. Дана — шестьдесят один. Тома — шестьдесят девять, он потерял за болезнь девять килограммов. Кайто — пятьдесят восемь. Ананья — пятьдесят два. Я — семьдесят четыре. Итого — триста четырнадцать.

Тома посмотрел на цифры и сказал: «Мы все похудели. Если вернёмся — это будет лучшая диета в истории. "Диета каскада Кесслера"». Кайто сказал, что запатентует.

Плюс скафандры для спуска — у «Пеликана» свои, лёгкие, по десять килограммов. Пятьдесят. Плюс личные вещи — по килограмму. Пять. Плюс аварийный запас на приводнение: вода, еда, надувной плот, сигнальные средства. Это в капсуле всегда, это не выгружали. Плюс патроны гидроксида лития. Плюс кислородные баллоны капсулы.

Итого капсула — восемь тысяч двести сорок килограммов. Мы с Кайто — восемь двести сорок. Ананья с Даной — восемь двести тридцать шесть. Разница — четыре килограмма. Нашли: Ананья с Даной не учли заклёпки на крышке парашютного отсека. Сорок заклёпок по сто граммов. Нет, заклёпки по десять граммов. Четыреста граммов. А остальные три шестьсот — теплоизоляция, которой мы закрыли дыру. Мы с Кайто учли. Ладно. Восемь двести сорок.

Служебный модуль. Сухой — две тысячи восемьсот. Топливо — горючее двести семьдесят, окислитель семьсот пятьдесят. Тысяча двадцать.

Всего — двенадцать тысяч шестьдесят килограммов.

Топливо

Дальше — характеристическая скорость. Сколько «Пеликан» может затормозиться.

Бахметьев и Каваллари считали это две недели назад. Мы пересчитали сами — с новой массой.

Удельный импульс двигателя служебного модуля на смеси, в импульсном режиме — на четыре с половиной процента меньше номинального. Остатки топлива, которые нельзя выработать из баков, — их всегда немного остаётся, устройства управления топливом удерживают последние килограммы, — около трёх процентов. Запас на ориентацию перед и после включений — ещё немного.

Сто сорок три метра в секунду.

Нужно — сто пять. Если мы хотим, чтобы вход был номинальным и попал в нужный район.

Можно — больше. Если затормозить сильнее, вход будет круче. Пиковый нагрев выше, но короче. Суммарное тепло — меньше. Для заплаток на экране, сказала Ананья, лучше чуть круче, чем чуть положе. Короткий сильный нагрев — материал не успевает прогреться насквозь. Мы проверяли на двухстах ваттах. Выдержал.

Решили: сто пятнадцать. Пять включений по двадцать две секунды, с паузами по двадцать пять. Остаток — двадцать восемь метров в секунду. Запас — на ошибки, на непредвиденное.

— Двадцать восемь, — сказал Кайто. — Это много или мало?

— Это хорошо, — сказал я. — Это хороший запас. Бахметьев сказал бы: «Я в своей жизни летал с меньшим».

Кайто записал. Строка «Топливо» — зелёный.

Нагрев

Дальше — нагрев. Ананья.

При торможении на сто пятнадцать метров в секунду, при нашей массе, пиковый тепловой поток на кромке экрана — по документации «Пеликана», с поправкой на угол входа, — около ста сорока ватт на квадратный сантиметр. Длительность пика — около сорока секунд.

На стенде мы испытывали заплатки при двухстах ваттах, шестьдесят секунд. Заплатки выдержали. Пробка номер три — та, что с замазкой, — выдержала без размыва шва.

Сто сорок — меньше двухсот. Сорок секунд — меньше шестидесяти.

— Запас? — спросила Дана.

— По потоку — сорок процентов, — сказала Ананья. — По времени — пятьдесят. Но, Дана. — Она помолчала. — На стенде у нас был вакуум и струйка азота. В атмосфере будет настоящий поток, со скоростью километры в секунду. Эрозия будет больше. Насколько — не знаю. Стенд этого не показывает.

— Значит, запас меньше, чем сорок процентов.

— Значит, запас есть. Но я не знаю, какой. Может, тридцать. Может, десять.

— Но есть.

— Есть, — сказала Ананья. — Я в это верю. Как материаловед. Не могу доказать. Верю.

Комиссия, это первый раз, когда я слышал, чтобы Ананья сказала «верю». Обычно она говорит «измерено», «рассчитано», «проверено». Записываю.

Строка «Экран» — ярко-зелёный. Кайто не стал её трогать.

Парашюты

Дальше — парашюты. Мои цифры.

Посадочная масса — восемь тысяч двести сорок минус то, что уйдёт до раскрытия парашютов: крышка парашютного отсека, топливо системы ориентации капсулы, которое израсходуется на спуске. Около восьми тысяч двухсот.

Три купола. Скорость приводнения — восемь целых пятьдесят две сотых метра в секунду.

Предел — девять.

Если купол номер три — с опалённым мешком — повреждён внутри и потеряет пять процентов площади, — восемь и семьдесят три. Если десять — восемь и девяносто пять. Если пятнадцать — девять и восемнадцать.

— Вероятность? — спросила Дана.

— Не знаю, — сказал я. — Как и в прошлый раз. Мешок толстый, пятно снаружи. Скорее всего — ноль.

— Скорее всего, — повторила Дана.

— Скорее всего.

Тома сказал:

— Девять с небольшим — это не смерть. Это риск травмы позвоночника. Компрессионный перелом позвонка. Больно. Лечится. Я бы не хотел. Но это не смерть.

— А восемь с половиной?

— Восемь с половиной — синяки. Может, растяжение шеи. Неделю болит.

Строка «Парашюты» — жёлтый. Кайто не стал перекрашивать. «Последствия»: «Купол №3 — неизвестно. В худшем случае — больно, не смертельно (Тома)».

Запись 110. Сутки 92. 23:40 GMT

Дописываю. Расчёт был длинный, запись разбил на две.

Воздух

Последняя строка. Воздух.

Это было самое долгое. Три часа. Потому что здесь — не физика. Здесь — время. А время зависит от людей, которые далеко.

Регенерируемая система «Пеликана» не работает. Клапан сброса раздавлен. Весь путь домой углекислый газ будут поглощать только патроны с гидроксидом лития.

Значит, нужно знать две вещи. Сколько у нас патронов. И сколько продлится путь.

Патроны. По описи — двадцать человеко-суток. Это то, что осталось после того, как на пятидесятых сутках сломался контроллер «Воздуха». Все патроны — в «Пеликане», в штатных укладках. Мы их не трогали с тех пор, как Дана сказала: «Патроны — неприкосновенны».

Путь. Дана расписала по этапам.

Первое. Расстыковка и отход от станции. Если манипулятором — ну, если решим, как, — рука отводит «Пеликан» на пятнадцать метров и отпускает. Потом «Пеликан» уходит на своих боковых и кормовых двигателях. Медленно, потому что двигателей мало и Дана будет очень осторожна. До безопасного расстояния — километр, два — около четырёх часов.

Второе. Ожидание точки схода. Тут — главное. Корабль должен затормозиться в такой точке орбиты, чтобы приводниться там, где ждут корабли спасателей. Трасса станции над Землёй смещается каждый виток. Над нужным районом мы проходим раз в сутки, иногда реже. Плюс окно по обломкам — Кайто будет проверять каталог, и если в момент торможения рядом окажется жёлтый объект, придётся ждать следующей возможности. Плюс погода в районе приводнения: если шторм — ждать.

Дана посчитала: от суток до двух. Взяли — двое. Худший случай.

Третье. Торможение, отделение служебного модуля, вход в атмосферу, парашюты, приводнение. Около часа.

Четвёртое. Ожидание спасателей на воде.

Вот тут, комиссия, самая большая неизвестность.

Где будут корабли? Хьюстон через Техас и Нину Аркадьевну сообщил: в районе приводнения — к югу от Калифорнии, в Тихом океане, — будет американский десантный корабль. ВМС. Это хорошо: у него есть вертолёты, есть водолазы, есть медики. Если мы приводнимся рядом с ним — нас достанут за час.

Но «рядом» — это сколько? Разброс точки приводнения при нашем входе — с учётом импульсного режима, с учётом того, что мы никогда так не летали, — Дана и Кайто оценили в пятьдесят километров. Может, сто. Корабль идёт со скоростью тридцать километров в час. Вертолёт — двести пятьдесят. Если мы приводнимся в ста километрах от корабля — вертолёт будет над нами через полчаса после того, как нас найдут.

Если найдут.

Капсула на воде — маленькая точка в океане. У неё есть радиомаяк. Есть цветной краситель, который окрашивает воду вокруг. Есть световые сигналы. Найти её — несложно, если знаешь, где искать. Если не знаешь — может занять часы.

А ещё — погода. Если волнение, вертолёт не сможет зависнуть над капсулой. Водолазы не смогут прыгнуть. Придётся ждать, пока подойдёт корабль. А корабль идёт тридцать километров в час.

А ещё — связь. Координация между кораблём, Хьюстоном и нами — через радиолюбителей. Через Техас. Через Нину Аркадьевну. С задержками, с пропусками.

Дана сказала: «Час, если всё хорошо. Сутки, если плохо. Может быть, больше суток, если очень плохо».

— Сколько берём? — спросил Кайто.

— Полтора, — сказала Дана. — Сутки и ещё половина. На случай, если плохо.

Пока капсула на воде, люк закрыт. Открывать его при волнении — нельзя: захлестнёт, перевернёт, утонем. Значит, всё это время дышим воздухом капсулы, и патроны работают.

Итого. Отход — четыре часа. Ожидание — двое суток. Спуск — час. На воде — полтора. Всего — около трёх с половиной суток.

На пятерых — семнадцать с половиной человеко-суток.

Патронов — двадцать.

Кайто записал. Потом посчитал ещё раз. Я посчитал. Дана посчитала. Ананья посчитала.

Семнадцать с половиной из двадцати.

— Запас — два с половиной, — сказал Кайто. — Это двенадцать процентов.

— Это впритык, — сказала Дана.

— Это впритык, — сказал я. — Но в плюсе.

Тома сказал:

— А если ожидание на воде будет дольше полутора суток?

— Тогда, — сказал я, — мы откроем люк. Даже если волнение. Потому что лучше рискнуть волной, чем задохнуться.

— Или раньше начнём экономить, — сказала Ананья. — Если будет ясно, что ждём долго, — меньше двигаемся, меньше говорим, больше спим. Расход кислорода падает, углекислого газа — тоже. Можно растянуть.

— На сколько?

— На двадцать процентов. Может, больше. Тома?

— Двадцать — реально, — сказал Тома. — Если лежать неподвижно и не паниковать. Я видел, как люди на подводных лодках растягивали воздух в два раза. Но это было неприятно.

Кайто записал. Строка «Воздух» — жёлтый. «Последствия»: «Впритык. Если долго на воде — лежать, молчать, не паниковать (Тома)».

Кислород

И ещё — кислород. Это проще.

У «Пеликана» свои баллоны. Тридцать килограммов. Пять человек — четыре с половиной килограмма в сутки. Три с половиной суток — шестнадцать. Хватает с запасом.

Плюс я предложил: взять со станции кислородные шашки. Десять штук. На случай, если на воде придётся сидеть дольше. Аппарат для шашек — тоже. Дана сказала: «А пожар? В капсуле?» Я сказал: «Только если очень понадобится. Только на воде. Только если баллоны кончатся». Она подумала и согласилась.

Шашек на станции осталось — двенадцать: мы жгли их по одной-две в день с сорок четвёртых суток, пока «Электрон» работает вполсилы. Баллонов станции — семьдесят восемь килограммов. Десять шашек — в «Пеликан». Две — останутся. И баллоны.

Кому останется — непонятно. Станция будет пустая.

Ну, если мы решим, как отойти без человека у пульта.

Итог

В восемь вечера Кайто вывел итог.

Масса — двенадцать тысяч шестьдесят. Топливо — сто сорок три метра в секунду из нужных ста пятнадцати, запас двадцать восемь. Нагрев — сто сорок ватт на квадратный сантиметр из испытанных двухсот. Парашюты — восемь с половиной метров в секунду из допустимых девяти. Воздух — семнадцать с половиной человеко-суток из двадцати.

Всё — в плюсе.

Впритык. Местами — очень впритык. Но в плюсе.

На пятерых.

Кайто вывел эту строку внизу таблицы. Крупно. Жирно. Ярко-зелёным.

«ПЯТЕРО — СХОДИТСЯ».

Мы смотрели на неё. Долго. Никто ничего не говорил.

Потом Тома сказал:

— Я хочу это сфотографировать.

И сфотографировал. Монитор с таблицей. Кайто, Ананья, Дана и я — перед монитором. Тома отплыл подальше, чтобы все влезли в кадр.

Комиссия, если эта фотография когда-нибудь окажется у вас — знайте: в этот момент мы все пятеро знали, что летим домой.

Запись 111. Сутки 93. 21:30 GMT

Оранжевая строка.

Комиссия, вчера вечером мы сфотографировались перед таблицей, на которой было написано «ПЯТЕРО — СХОДИТСЯ». Сегодня утром мы вернулись к единственной строке, которая в этой таблице осталась оранжевой.

«Двигатели переднего блока. Решение: человек у пульта. Альтернатив пока нет».

Неделя поисков, которую дала Дана, кончилась вчера. Кайто перечитал всё, что было. Хьюстон просмотрел шесть томов документации, которых нет на борту. Сегодня утром пришёл их ответ, через Техас и Нину Аркадьевну.

Нина Аркадьевна читала его медленно. Как читают плохие новости. Хьюстон: «Других способов автоматического управления манипулятором без подписанного файла траектории в документации не найдено. Повторный запрос на передачу ключа — отклонён. Рекомендация: рассмотреть ручную расстыковку на имеющихся двигателях с повышенными мерами предосторожности».

Ручная расстыковка. На двух передних двигателях из четырёх.

Двадцать процентов

Дана рассказала, как это будет выглядеть. Она думала об этом всю неделю. Нарисовала на планшете схему. Посчитала.

Крюки стыковочного узла раскрываются. «Пеликан» свободен. Дана включает два уцелевших передних двигателя — оба с одной стороны, слева. Корабль начинает отходить назад. Но поскольку двигатели только с одной стороны, тяга не проходит через центр масс. Корабль не только отходит, но и разворачивается. Носом вправо. Кормой — служебным модулем — влево.

Слева от «Пеликана» — ферма «Ядра». Солнечная батарея. Радиаторы. Манипулятор.

Чтобы компенсировать разворот, Дана будет одновременно включать боковые двигатели. Они целы. Но они не предназначены для этого. Они дают тягу вбок, а не назад. Она будет короткими импульсами подправлять разворот, пока корабль отходит.

Это — ручное пилотирование. Как посадка на авианосец ночью при боковом ветре. Только авианосец — двенадцатиметровая ферма с солнечными батареями, а самолёт — двенадцатитонный корабль с баками, полными гептила и амила.

Дана посчитала: если всё делать идеально — служебный модуль пройдёт в полутора метрах от ближайшей конструкции фермы. Если ошибиться на градус в первые секунды — в полуметре. Если на два — заденет.

— Вероятность задеть? — спросил Кайто.

— Я уже говорила, — сказала Дана. — Двадцать, тридцать процентов. Может, меньше, если я буду очень хорошо. Может, больше, если что-то пойдёт не так.

— А если задеть?

Дана помолчала.

— Если задеть солнечную батарею — она сломается, ну и пусть. Если задеть радиатор — аммиак, ну и пусть, станция нам больше не нужна. Если задеть манипулятор — ничего. Если служебным модулем задеть ферму так, что повредятся баки служебного модуля — гептил и амил встретятся.

— И?

— И всё, — сказала Дана.

Тишина.

— Двадцать процентов, что все пятеро погибнут при расстыковке, — сказал Кайто. — Это много.

— Это много, — сказала Дана.

— А человек у пульта?

— Человек у пульта — это значит, что четверо улетают, а один остаётся. И ждёт спасения. Которого может не быть.

— А вероятность, что ему не повезёт?

Дана не ответила.

Я ответил.

— Это зависит от того, будет ли спасение, — сказал я. — Если спасательный корабль прилетит — вероятность небольшая. Станция в порядке, «Электрон» работает, «Воздух» работает, еды на одного — на год. Если не прилетит…

Я не договорил. Не нужно было.

Спор

Дальше — спор. Комиссия, я записываю его подробно. Это был единственный раз за всю экспедицию, когда мы по-настоящему спорили. Все пятеро. Громко.

Тома сказал: «Я против ручной расстыковки. Двадцать процентов смерти для всех — это хуже, чем риск для одного. Я как врач говорю: если можно спасти четверых наверняка вместо того, чтобы рисковать пятью, — нужно спасать четверых».

Кайто сказал: «А тот, один? Его ты не спасаешь. Ты его оставляешь».

Тома сказал: «Я его не оставляю. Я его оставляю ждать спасения. Это разные вещи».

Кайто сказал: «А если спасения не будет?»

Тома сказал: «Тогда… тогда это будет очень плохо. Но не хуже, чем двадцать процентов для пятерых».

Ананья сказала: «Это не математика. Нельзя считать людей, как проценты».

Тома сказал: «Это медицина. Сортировка. В армии, при массовых потерях, врачи делят раненых на группы. Кого спасать первым, кого потом, кого… нельзя спасти. Это ужасно. Но если не делить — погибают все. Я делил. В Африке. Я знаю, что это такое».

Ананья сказала: «Мы не раненые. Мы — пять человек, которые прожили вместе три месяца».

Кайто сказал: «Может, Дана справится. Она лучший пилот, которого я видел. Может, двадцать процентов — это пессимистично. Может, на самом деле пять».

Дана сказала: «Не пять. Я посчитала честно. Двадцать — это если я буду очень хорошо».

Кайто сказал: «Тогда, может, ещё поискать? Ещё неделю?»

Дана сказала: «Окно — через две недели. Корабли спасателей встанут на позицию к сто седьмым суткам. Если не полетим тогда — следующее окно неизвестно когда. Корабли не могут ждать вечно. Хьюстон сказал: корабль ВМС может держать позицию не дольше недели. Потом — уходит. Потом — неизвестно».

И все посмотрели на меня. Потому что я молчал.

— Лео? — сказала Дана.

Я подумал.

— Я думаю, — сказал я, — что сейчас решать не нужно. Окно — через две недели. Время есть. Давайте готовить оба варианта. Дана — тренируется на тренажёре «Пеликана» ручную расстыковку на двух двигателях. Кайто — пишет программу, которая будет подсказывать ей углы в реальном времени. Ананья, Тома — готовят «Пеликан» к полёту. Я — готовлю станцию. На всякий случай. Если кто-то останется — станция должна быть готова к тому, чтобы на ней жил один человек долго.

— А кто останется? — спросил Кайто.

— Решим, — сказал я. — За неделю до окна. Когда будет больше информации. Может, Хьюстон передумает про ключ. Может, придёт новость о спасательном пуске. Может, Кайто найдёт что-нибудь. Решим.

Дана посмотрела на меня. Долго.

— Решим, — сказала она.

Тома сказал: «Решим». Ананья сказала: «Решим». Кайто сказал: «Решим». Хотя по его лицу было видно, что он хочет решить сейчас.

Кайто записал в таблицу: «Двигатели переднего блока. Решение: оба варианта. Выбор — за неделю до окна». Цвет — оранжевый.

Вечер

Вечером Ананья нашла меня в «Звене». Я проверял «Электрон».

— Лео, — сказала она. — Ты опять не сказал «я».

— Что?

— Десять дней назад. Когда Тома, Кайто и я сказали, что можем остаться. Ты не сказал. И сегодня — не сказал. Ты сказал «решим».

— Я не знаю, кто должен остаться.

— Ты всегда знаешь, — сказала Ананья. — Ты всегда знаешь, что делать. Ты знал, что делать с насосом. С антенной. С узлом. С «Электроном». Ты всегда знаешь. А тут не знаешь?

— Тут — не знаю.

Она посмотрела на меня так, как смотрит на образец перед тем, как сломать его в своей машине.

— Ты боишься, — сказала она.

— Боюсь.

— Чего?

Я подумал.

— Позавчера, на руке, — сказал я. — Когда висел над Тихим океаном. Я понял, что хочу домой. Очень. Первый раз за двадцать лет. Я хочу под Дмитров, к Варе, ко всем. Я не хочу оставаться. Вот чего я боюсь, Ананья. Что мне придётся решать, а я не хочу.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Это хорошо.

— Что хорошего?

— Что ты хочешь домой. Это значит, что ты живой. Варя права.

— Ты тоже слушаешь мои разговоры с Варей?

— Кайто переводит. Для всех. Ты не знал?

Комиссия. Я не знал. Мой журнал читают все. Мои разговоры с дочерью тоже, оказывается, переводят для всех. На станции нет ничего личного. Пять человек в стальной трубе, и у каждого всё на виду.

— Не злись на Кайто, — сказала Ананья. — Он это делает, потому что ему нравится, как ты разговариваешь с Варей. Он говорит, что это лучшее, что происходит на станции. Он говорит, что когда он слушает, как ты учишься не говорить «нормально», — ему тоже хочется позвонить маме.

Я не злился.

— Решим, — сказала Ананья. — За неделю до окна.

— Решим.

Она уплыла.

Я сижу у «Электрона». Он гудит тенором. Мотор от «Союза». Ступица, которую мы печатали с Кайто. Магнит, который я снимал паяльником. Я его чинил. Он работает.

Если кто-то останется — «Электрон» должен работать долго. Я завтра проверю запасные ступицы. Кайто напечатал две. Может, надо ещё.

Ну, это так. На всякий случай.

Запись 112. Сутки 94. 23:50 GMT

Праздник.

Комиссия, это было решение Тома. Он сказал: «Мы вчера и позавчера считали. Мы посчитали, что пятеро — сходится. Да, есть оранжевая строка. Да, мы не решили. Но мы девяносто четыре дня ни разу не праздновали. Ни разу. Даже когда я не умер. Это неправильно. Во Франции, если что-то получилось, — празднуют. Даже если не всё получилось. Особенно если не всё».

Дана сказала: «Принято».

Тома сказал: «Это не приказ. Это предложение».

Дана сказала: «Тогда — одобрено».

Тома сказал, что приготовит ужин. Французский. Из того, что есть.

Меню

Комиссия, из того, что было у нас на станции на девяносто четвёртые сутки, Тома приготовил французский ужин из трёх блюд. Записываю меню, потому что это было произведение искусства.

Первое. «Буженина по-орбитальному». Это российская говядина тушёная с овощами из моего рациона. Тома разогрел её в подогревателе — мы включили его специально, впервые за неделю, Дана нашла сто ватт, выключив вентилятор в своей каюте опять. Тома добавил к говядине сухой лук из американского рациона, перец из индийского и щепотку соли из японского. Сказал, что это и есть настоящий фьюжн. Что во Франции за такое дают звезду Мишлен.

Второе. «Картофель по-лионски». Это сублимированное картофельное пюре из американского рациона, разведённое горячей водой и смешанное с остатками сливочного масла из рациона Даны — у неё оказалось двенадцать порций, которые она берегла непонятно для чего. Тома сказал, что в Лионе за такое пюре его бы выгнали из города. Но мы не в Лионе.

Третье. Десерт. «Шоколадный мусс по-невесомому». Это шоколад из российского НАЗа — из тех запасов, что мы вынесли из «Союза» в первую неделю, — растопленный в пакете в подогревателе и смешанный с сухим молоком. В невесомости он не опадает. Он висит в пакете пышным облаком. Это, по словам Тома, единственный мусс в истории, который невозможно уронить.

Ананья съела всё, кроме буженины. Буженину съел я. Мою кашу съела она. Как всегда.

Кайто принёс своё. Маленький пакетик. Сказал, что берёг с начала полёта, на особый случай. Внутри — пять моти. Японские рисовые пирожки, сладкие, с бобовой пастой. Твёрдые, потому что сублимированные. Кайто разогрел их в подогревателе. Они размякли. Мы съели по одному. Это было очень вкусно. Очень. Я сказал Кайто, что если когда-нибудь буду в Осаке — он должен будет меня отвести туда, где это продают. Кайто сказал: «В ресторанчик у станции Намба. Где мама меня водила. Обязательно».

Кофе

А потом Дана достала пакетик.

Комиссия, все на станции знали, что кофе у Даны кончился на сорок седьмые сутки. Все видели, как она говорила «принято» на полсекунды медленнее неделю. Все видели, как она привыкла.

Она достала из кармана пакетик. Маленький, плоский, со смятым краем. Растворимый кофе. Одна порция.

— Я его спрятала, — сказала Дана. — На сорок седьмые сутки. Когда поняла, что кофе кончается. Я спрятала последний пакетик. Сказала себе: выпью, когда буду знать, что мы летим домой.

Тишина.

— Вчера мы посчитали, что пятеро — сходится, — сказала Дана. — Значит, сегодня я знаю.

Она развела кофе в пакете с горячей водой. Одна порция. Сто пятьдесят миллилитров.

И пустила пакет по кругу.

Тома сделал глоток. Передал Кайто. Кайто — Ананье. Ананья — мне. Я — Дане. Дана допила.

Комиссия, это был худший кофе в моей жизни. Растворимый, американский, разведённый водой из системы регенерации, которая когда-то была нашей мочой. Он был чуть тёплый и чуть горький.

Это был лучший кофе в моей жизни.

Тосты

Потом — тосты. Соком. У нас есть сок — яблочный, апельсиновый, в пакетах с трубочками. Мы чокались пакетами. В невесомости это смешно: пакеты сталкиваются мягко, с тихим шорохом, и разлетаются в разные стороны.

Тома — первый.

— За Нину Аркадьевну, — сказал он. — Без неё мы бы сейчас сидели в тишине. И не знали бы ничего. И я бы, наверное, умер от сепсиса, потому что доктор Ахмеров не узнал бы обо мне.

Чокнулись.

Кайто.

— За пылесос-сан, — сказал Кайто совершенно серьёзно. — Он ловил кровь, пот, щёлочь, углеродную пыль и чаинки. Он ни разу не сломался. Он лучший сотрудник станции.

Все засмеялись. Чокнулись.

Ананья.

— За Ивана Стрешнева, — сказала Ананья. — Токаря. Который точил сопла и говорил, что всё, что летает, кто-то точил. И за Бахметьева, который его помнил.

Я ничего не мог сказать. Чокнулся молча.

Дана.

— За пятерых, — сказала Дана. — За то, что сходится.

Чокнулись.

Потом все посмотрели на меня.

Комиссия, я думал, что скажу. Весь вечер думал. Хотел сказать что-нибудь умное. Про то, как мы девяносто четыре дня назад сидели в «Союзе» с Ананьей и считали вероятность попадания. Про то, как она сказала, что я мрачный, а я сказал, что экономный. Про деда. Про то, что я фаталист, и всё кончится одинаково, но…

Не сказал ничего умного. Сказал то, что придумал в первую ночь. В первой записи.

— За то, — сказал я, — чтобы комиссия осталась без работы.

Тишина. Секунда.

Потом Тома засмеялся. Громко, захлёбываясь, схватившись за бок — по старой привычке, хотя бок давно не болит. Потом Кайто. Потом Ананья. Потом Дана — с ямочкой.

Чокнулись. Пять пакетов сока столкнулись в центре «Жилого» и разлетелись в стороны. Кайто ловил их пылесосом.

Комиссия, это лучший тост, который я произносил в жизни. Я его запишу. Чтобы вы знали: вы — не нужны. И это хорошо.

Запись 113. Сутки 94. 23:58 GMT

Окно.

На последнем пролёте — Нина Аркадьевна. Голос — бодрый, как будто она и не падала в кухне неделю назад.

— Лёня! Новости. Хьюстон через Техас передал. Окно схода — на сто седьмые сутки. Корабль ВМС — десантный, называется… сейчас… «Сомерсет». Будет на позиции к сто пятым. К югу от Калифорнии, как планировали. Погода в районе на ближайшие две недели — хорошая, прогноз стабильный. И ещё — наши. Петрович сказал: от нас пойдёт научное судно, «Академик» какой-то, я не расслышала, оно сейчас в Тихом океане, в рейсе. Его развернули. Оно будет недалеко от американцев. На всякий случай. Петрович сказал: «Мы с американцами не разговариваем, но корабли рядом поставим. Пусть сами разговаривают».

Я перевёл. Дана слушала. Когда я дошёл до «пусть сами разговаривают», она засмеялась.

— Сто седьмые, — сказал Кайто. — Тринадцать дней.

— Тринадцать дней, — сказала Нина Аркадьевна. — Варя уже зачеркнула сегодняшний. Красным карандашом. Варя, скажи сама.

Голос Вари:

— Пап. Тринадцать квадратиков. Я нарисовала. Как ты мне в детстве.

— Варь.

— Пап, тринадцать дней — и ты дома. Ну, не дома. В океане. А потом дома.

— А потом дома, — сказал я.

— Пап, я встречу тебя. Где вы сядете? В Калифорнии? Я полечу. Через Стамбул, через Дубай, как угодно. Самолёты уже лучше летают. Я встречу.

Комиссия. У меня горло перехватило.

— Варь, — сказал я. — Не надо в Калифорнию. Нас оттуда сразу повезут в Хьюстон, потом, наверное, в Москву. Это недели. Встретишь в Москве.

— Встречу в Москве. С табличкой. Как Нина Аркадьевна меня встречала. «Папа космонавт». Чтобы весь Шереметьево смотрел.

— Весь Шереметьево, — сказал я.

— Пап, — сказала Варя. — Я тебя люблю.

Это она сказала первой. Комиссия, запишите. Не я. Она.

— Я тоже, Варь.

Горизонт.

Бахметьев

И ещё одно. Нина Аркадьевна, когда Варя отошла от микрофона, — на следующем пролёте — сказала:

— Лёня, Георгий Ильич просил передать. Дословно. Сейчас прочитаю, он мне продиктовал. «Леонид Максимович. Пять включений по двадцать две секунды. Паузы — не меньше двадцати пяти. Если на третьем включении давление в камере пойдёт выше расчётного — не паниковать, это смесь догорает, выйдет на режим. Если на четвёртом — выключать. Ване бы понравилось. Счастливого пути. Бахметьев».

Я записал. Дословно. Передам Дане. Это для неё — она будет нажимать кнопки.

Ночь

Все спят. Я в «Звене».

Комиссия, я подвожу итог для себя.

Девяносто четыре дня. Сто тринадцать записей. Шесть красных строк, которые стали — одна ярко-зелёной, одна зелёной, три жёлтыми. И одна оранжевая.

Через тринадцать дней — окно.

За неделю до окна — решаем, как отходить. Ручная расстыковка или человек у пульта.

Если ручная — двадцать процентов. Если человек — один остаётся ждать спасения.

Я не знаю, что выберем.

Я завтра начну последнюю проверку. Всё. Каждую систему «Пеликана». Каждый патрон, каждый баллон, каждую укладку. Перевешу, перемерю, пересчитаю. Не по описи — руками. Опись — это то, что записано. А проверка — это то, что есть.

Дед говорил: «Мерь дважды, режь один раз».

Я померю. Дважды.

Глава 22. Перерасчёт

Запись 114. Сутки 95. 22:40 GMT

Проверка. День первый.

Комиссия, сегодня — скучная запись. Ничего не сломалось, никто не ранен, ничего не прилетело. Я весь день ползал по «Пеликану» со списком и мерил.

Это — самая важная скучная работа, которую я делал. Потому что через двенадцать дней в этом корабле полетят люди. И всё, что в нём есть, должно быть таким, каким мы думаем. Не по описи. По-настоящему.

Записываю по порядку. Как обещал: дважды.

Баллоны

Кислород. У «Пеликана» — четыре баллона высокого давления в служебном модуле, плюс два небольших в самой капсуле, на время после отделения служебного модуля. Капсульные — главные: на них дышат во время спуска и на воде.

Давление в капсульных баллонах — по датчику. Я сверил датчик с механическим манометром, который подключается к контрольному штуцеру. Совпадает. Температура — по датчику, сверил с термопарой Ананьи. Совпадает. Из давления, температуры и объёма — масса. Тридцать один килограмм двести граммов. По описи — тридцать. Больше. Хорошо.

Азот — для наддува капсулы, если потечёт. Тоже сверил. Совпадает.

Вода

Вода — в капсуле, в мешках, в аварийном запасе на приводнение. Двадцать мешков по литру. Я ощупал каждый. Пересчитал. Двадцать. Один — с подозрительной складкой, я его сжал — не течёт. Двадцать.

Еда

Аварийный рацион — пятнадцать пакетов. Батончики, сухари, концентраты. Срок годности — до двадцать седьмого года. Ну, до тридцать седьмого. Я сначала прочитал неправильно. Испугался. Перечитал. До тридцать седьмого.

Кайто, когда я рассказал, сказал, что хочет посмотреть, что внутри. Я сказал, что если он вскроет аварийный рацион до приводнения, Дана его выбросит за борт без скафандра. Он сказал, что это шутка. Я сказал: «Дана не шутит». Дана с другого конца «Ядра» сказала: «Не шучу». Кайто убрал руки за спину.

Плот

Надувной плот — в укладке под креслами. На пятерых. С баллоном углекислого газа для надувания. Я проверил баллон — вес совпадает с маркировкой. Проверил укладку — плот на месте. Надувать не стал, обратно его так же не уложишь.

Маяки

Радиомаяк капсулы — два, основной и резервный. Проверил оба: включил на секунду в режиме самотестирования. Оба отозвались. Батарейки — свежие. Ну, относительно свежие. Им полгода. По документации — пять лет.

Сигнальные ракеты — шесть. Краситель для воды — четыре пакета. Свисток — пять, по одному на каждого. Да, свисток. На случай, если окажешься в воде отдельно от капсулы и тебя будут искать в тумане. Я подумал, что это самый оптимистичный предмет на борту. Если ты в воде, отдельно от капсулы, в тумане — свисток тебе поможет примерно как молитва против частиц крупнее сантиметра.

Кайто записал в таблицу «Цитаты».

Патроны

Патроны гидроксида лития. Двенадцать штук. В укладке за креслами, в штатных гнёздах.

Каждый патрон — цилиндр размером с большую банку консервов. Белый, пластиковый, с маркировкой: номер, дата изготовления, ёмкость. Ёмкость — сколько углекислого газа поглотит. На патроне написано в граммах. Я пересчитал в человеко-сутки. Двенадцать патронов — около двадцати человеко-суток. Как и записано.

Я их вынул. Все двенадцать. Осмотрел. Упаковка — целая на всех. Маркировка — читается. Сроки — в норме.

Потом я их взвесил.

Кайто спросил, зачем. Сказал: «Лео, это же патроны. Они не меняются. Они закрыты. Зачем их взвешивать?» Я сказал: «Мерь дважды». Он сказал, что это аргумент деда, а не инженерный. Я сказал, что дед был лучшим инженером, которого я знал. Хотя был токарем.

Взвешивал на массметре. Это то кресло на пружинах, на котором Тома взвешивал нас. Для патрона массой в несколько килограммов оно грубовато, поэтому я сделал так: положил на кресло пластину, на неё — патрон, и сравнивал с пластиной без патрона. Каждый патрон — три раза. Среднее.

Это заняло четыре часа. Двенадцать патронов, по три измерения, плюс калибровка. Кайто помогал записывать. Потом ему стало скучно, и он ушёл к своему каталогу. Я дописывал сам.

Всё вписал в таблицу Кайто. В строку «Воздух». Для итоговой ведомости массы — она нам понадобится для окончательного расчёта перед окном.

Строка «Воздух» — жёлтая. Как была.

Гептил

Последнее за сегодня. Гептил в баках «Пеликана».

Две недели назад я посчитал, что датчик уровня врёт на десять процентов — из-за плотности. Что на самом деле там сто тридцать пять, а не сто пятьдесят. Бахметьев это предсказал.

Сегодня я пересчитал ещё раз. С новыми данными: две недели прошло, пузыри собрались, топливо отстоялось. Датчик теперь показывает сто пятьдесят два. Поправка на плотность — сто тридцать семь. Это немного больше, чем я считал. Видимо, раньше в баке были пузыри, и датчик их не видел, а теперь пузыри собрались в одном месте, устройства управления топливом их отделили, и датчик видит всю жидкость.

Сто тридцать семь. Плюс сто тридцать пять монометилгидразина. Двести семьдесят два. Характеристическая скорость — сто сорок пять. Немного лучше, чем позавчера.

Хорошая новость. Записываю. Не все новости сегодня были такими.

Ну то есть — сегодня новостей вообще почти не было. Проверка. Скука.

Иду спать.

Запись 115. Сутки 96. 02:30 GMT

Не спится.

Перечитывал документацию на манипулятор. Скучно. Двести страниц про то, как не врезаться. Американцы пишут документацию так, будто читатель — ребёнок, который обязательно сунет палец в розетку, если ему двадцать раз не напомнить, что этого делать нельзя.

Потом ходил в «Ядро». Посидел у пульта манипулятора. Пощёлкал кнопками — пульт выключен, рука в безопасном положении, ничего не двигается. Просто хотел посмотреть. Пульт как пульт. Два джойстика, три монитора. Я на таком почти не работал. На МКС у нас был свой, европейский, на «Науке». Я на нём тренировался в Звёздном. Похож.

Вернулся в «Звено». «Электрон» гудит. Блок Кайто гудит.

Внизу — Атлантика. Ночная. Где-то справа должны быть огни Бразилии, но их не видно — облака.

Ладно. Попробую заснуть.

Запись 116. Сутки 96. 18:50 GMT

Проверка. День второй. И разговоры.

Сегодня проверял системы капсулы. Электрику, связь, давление в магистралях. Всё в норме. Записываю только то, что не в норме: вентилятор в отсеке под левым креслом шуршит. Не сильно. Как будто в нём застряла бумажка. Я снял кожух — застряла бумажка. Обёртка от батончика. Не знаю чья. Подозреваю Кайто. Кайто отрицает.

Тома

После обеда я нашёл Тома в «Фонаре». Он теперь часто там сидит. Говорит, что смотрит на Францию, когда она пролетает. Говорит, что научился узнавать её по форме береговой линии — Бретань торчит, как большой палец.

Я спросил его кое-что. Записываю, потому что журнал — это журнал.

— Тома, — сказал я. — Для общего развития. Как это бывает, когда в воздухе много углекислого газа? Ну, если патроны кончатся. Что человек чувствует?

Тома посмотрел на меня. Внимательно.

— Почему спрашиваешь?

— Если вы на воде будете сидеть долго. Я хочу понимать, что вы будете чувствовать. Я буду здесь… ну, или там, неважно. Я хочу понимать.

Тома подумал.

— Сначала — голова, — сказал он. — Тупая боль, во лбу, в висках. Как с похмелья. Потом — одышка. Дышишь чаще, глубже, организм пытается выдохнуть лишний газ. Потом — тяжело думать. Мысли путаются. Иногда — наоборот, лёгкость. Как будто выпил. Потом — сонливость. Очень сильная. Хочется закрыть глаза.

— А потом?

— Потом закрываешь, — сказал Тома.

Помолчали.

— Это больно? — спросил я.

— Головная боль — неприятно. Остальное — нет. Если медленно. — Он смотрел на меня. — Леонид. Почему ты спрашиваешь на самом деле?

— Я же сказал. Если вы будете долго на воде.

— Если мы будем долго на воде, — сказал Тома, — я буду рядом. Я врач. Я замечу. Я скажу Дане открыть люк раньше, чем станет плохо. Ты не должен об этом думать.

— Я думаю обо всём, — сказал я. — Это моя работа. Я бортинженер.

— Ты думаешь слишком много, — сказал Тома. — Это не работа. Это характер.

Он сказал это с улыбкой. Я тоже улыбнулся.

Потом он сказал, глядя вниз, на Землю:

— Леонид. Помнишь, ты в первую ночь написал в журнале: «Фаталист знает, что всё кончится одинаково, и поэтому спокойно занимается делом».

— Помню.

— Я тогда подумал: какой странный человек. Говорит о смерти, как о погоде.

— А сейчас?

— А сейчас я думаю, что ты не о смерти говоришь, — сказал Тома. — Ты о деле говоришь. Смерть — это у тебя просто… фон. Как шум в приёмнике. Ты сам так говорил, про шум. Что когда слышишь шум — значит, антенна работает.

Я не нашёл, что ответить.

— Это хорошая философия, — сказал Тома. — Но только если не забывать, что шум — это не сигнал.

И уплыл.

Комиссия, я сидел в «Фонаре» и думал над этим полчаса. Шум — это не сигнал. Французский врач, который чуть не умер от сепсиса, сказал мне вещь, которую я не понимаю до конца. Записываю. Может быть, пойму потом.

Запись 117. Сутки 96. 23:30 GMT

Кайто и «Звено». И туалет.

Комиссия, сегодня вечером я начал учить Кайто «Звену».

Он сам попросил. Ну, почти сам. Я сказал ему за ужином: «Кайто, если кто-то останется на станции — и это буду не я, — он должен знать «Звено». "Электрон", "Воздух", двигательную установку, систему терморегулирования, пульт. Ты быстрее всех учишься. Давай я тебе покажу. На всякий случай».

Кайто сказал: «Если кто-то останется — это может быть кто угодно. Значит, всем надо учиться».

Я сказал: «Всем — да. Но ты быстрее всех. Начнём с тебя. Потом ты научишь остальных».

Он посмотрел на меня. Потом сказал: «Лео, ты говоришь, как будто…»

— Как будто что?

— Не знаю, — сказал Кайто. — Как будто уезжаешь в командировку и оставляешь ключи соседу.

Я засмеялся.

— Кайто, если я уеду в командировку, ключи я оставлю Нине Аркадьевне. Она надёжнее.

Он тоже засмеялся. И мы пошли в «Звено».

Урок первый

«Электрон». Начал с него, потому что это сердце. Если «Электрон» остановится, а рядом никого, кто знает, что делать, — через неделю будет плохо.

Показал Кайто пульт «Электрона». Каждую лампочку. Каждую кнопку. Что значит каждый транспарант. Как перезапустить электролизёр после аварийного выключения. Как проверить датчики чистоты газов. Как переключить насос на резервный режим — ну, у нас резервного нет, но есть вентиль, которым я регулирую расход, раз мотор от «Союза».

Потом — мотор. Ступица. Как её снять, если треснет. Как поставить новую — Кайто напечатал две запасных, они лежат в мешке у стены. Кайто снимал и ставил ступицу три раза. На выключенном «Электроне», конечно. На третий раз — за двенадцать минут. Я делал за восемь.

Потом — «Воздух». Контроллер. Как его перезагрузить. Где лежит процедура перезаписи программы — та самая, с ошибкой на шаге одиннадцать, которую нашла Оля из ЦУПа. Я исправил в документации «одновременно» на «последовательно» от руки. Показал Кайто. Он сфотографировал.

Кайто всё записывал. Не в таблицу. В отдельный документ. Назвал его «Звено. Как жить». Я посмотрел через плечо. Там уже были схемы — его, перерисованные с моих. Очень аккуратные. Лучше моих.

— Кайто, — сказал я. — Зачем так подробно?

— Ты сам сказал: на всякий случай.

— На всякий случай — это когда может не понадобиться.

— Тогда пусть будет подробно, — сказал Кайто. — Если не понадобится — ничего. Если понадобится — хорошо, что подробно.

Логистика.

Туалет

А в 21:40 сломался туалет.

Комиссия, я сто двадцать дней пишу этот журнал и ни разу не написал про туалет подробно. Сейчас придётся.

Туалет на «Меридиане» — американский, в «Жилом». Это кабинка размером со шкаф. Внутри — устройство, которое… ну, принимает всё, что человек ему даёт. Жидкое и твёрдое — раздельно. В невесомости ничего не падает вниз, поэтому всё засасывается потоком воздуха. Вентилятор создаёт поток, поток уносит всё в ёмкости. Жидкое потом идёт в систему регенерации воды. Твёрдое — в контейнеры, которые раньше отправлялись с грузовиками и сгорали в атмосфере. Сейчас грузовиков нет, контейнеры копятся в «Лабе»… нет, в «Союзе». В бытовом отсеке. Туалет «Союза» стал складом номер один ещё в первые сутки. Помните? Я пошутил тогда. Шутка сбылась.

В 21:40 вентилятор туалета остановился.

Без вентилятора туалет не работает. Без туалета на станции… ну, вы понимаете. Есть запасной вариант — пакеты. Мешки с клапаном. Как в первые годы космонавтики. Это неприятно, но возможно. На пять человек на двенадцать дней — очень неприятно.

Дана посмотрела на меня. Я посмотрел на Дану.

— Я починю, — сказал я.

— Ты двадцать лет был бортинженером российского сегмента, — сказала Дана. — Это американский туалет.

— Дана, — сказал я. — Я починил русский насос русским мотором, американский экран залатал индийской смолой, а американский корабль заправил русским гептилом. Американский туалет — это вопрос часа.

Это был вопрос трёх часов.

Вентилятор — стоял. Мотор — цел, крутится, если толкнуть пальцем. Значит, не мотор. Питание — есть, проверил тестером. Значит, не питание. Контроллер — отвечает. Значит, не контроллер.

Значит — что-то механическое. Что-то мешает.

Разобрал кожух. Внутри, на лопастях вентилятора, — намотано. Волосы. Нитки. Обрывки бумаги. И — комиссия, я прошу прощения — что-то ещё, о чём не буду писать. Всё это за сто двадцать дней накопилось и наконец заклинило вентилятор.

Я это вынимал пинцетом. Час. В маске, в перчатках, с пылесосом-саном. Кайто держал пылесос. Он сказал, что это худшее, что он делал в жизни. Хуже, чем ловить гной при операции Тома. Я сказал, что это тоже работа. Он сказал, что работа бывает разная. Я согласился.

Собрал. Включил. Вентилятор загудел. Поток пошёл.

Дана сказала: «Хорошая работа, Лео». Третий раз за экспедицию. Я сказал ей, что первый раз она сказала это за электричество, второй — за экран, а третий — за туалет. И что это, наверное, говорит что-то о приоритетах экипажа. Дана сказала: «Это говорит о том, что ты чинишь всё». И ушла.

Тома, когда узнал, сказал, что, если я когда-нибудь буду искать работу на Земле, он напишет мне рекомендацию в любую больницу Франции. Сантехником.

Ночь

Сейчас — почти полночь. Через полчаса — ночной пролёт над Оренбургом. Нина Аркадьевна сказала, что сегодня будет сама: Тимур готовится к экзамену в колледже.

Остальные спят. Кайто уснул прямо в «Звене», над своим документом «Как жить». Я его не будил. Пристегнул ремнём к поручню, чтобы не уплыл, и накрыл одеялом.

Запись 118. Сутки 97. 01:10 GMT

Ночной пролёт.

Говорил с Ниной Аркадьевной. Один. Все спали.

Ничего нового.

Она спрашивала, как я. Я сказал, что хорошо. Что починил туалет. Она смеялась. Сказала, что на Домбаровском у них однажды туалет на пусковой площадке сломался за час до пуска, и вся смена бегала в степь. Я смеялся.

Потом — горизонт.

Пишу коротко, потому что устал.

Запись 119. Сутки 97. 21:20 GMT

Итоги проверки.

Комиссия, проверка закончена. Три дня. Всё, что есть в «Пеликане», — посчитано, перемерено, записано в таблицу Кайто. Кайто сегодня свёл всё в итоговую ведомость. Повесил на стену «Ядра», рядом с таблицей «ПЯТЕРО — СХОДИТСЯ».

Итоговая ведомость совпадает с расчётом. Почти до килограмма.

Кайто сказал: «Лео, ты три дня всё взвешивал, и в итоге получилось то же самое, что мы посчитали неделю назад. Зачем?»

Я сказал: «Мерь дважды».

Он сказал: «Ты повторяешься».

Я сказал: «Дед тоже повторялся. Это у нас семейное».

Решение

Через три дня — решаем.

Ручная расстыковка или человек у пульта. Двадцать процентов для пятерых или риск для одного.

Дана сегодня весь день тренировалась на тренажёре «Пеликана» — у него есть встроенный тренажёр для отработки стыковки и расстыковки. Кайто сделал ей программу-подсказку: на экране показывается, куда разворачивается корабль и какими импульсами его нужно поправить. Дана прогнала расстыковку на двух двигателях двадцать раз. В восемнадцати — прошла. В двух — задела ферму.

Восемнадцать из двадцати. Девяносто процентов.

— Это на тренажёре, — сказала Дана. — Тренажёр не знает, как поведёт себя корабль с гептилом в баках, с другим распределением массы, с повреждёнными двигателями, которые могут дать не ту тягу. В реальности — хуже.

— Насколько?

— Не знаю. Может, восемьдесят. Может, семьдесят.

Двадцать-тридцать процентов. Как она и говорила.

Тома, Кайто, Ананья — все в эти дни думали. Я видел. Никто ничего не говорил. Мы договорились — за неделю до окна. Через три дня.

«Фонарь»

Вечером я сидел в «Фонаре» с Кайто. Он пришёл сам, после урока по «Воздуху». Сказал, что хочет посмотреть на Японию, когда она будет пролетать. Мы смотрели. Пролетела. Ночная, в огнях, как ожерелье, брошенное в чёрную воду. Кайто показал, где Осака. Маленькое яркое пятно на изгибе.

Потом он спросил:

— Лео. Что такое фатализм на самом деле?

Я подумал.

— В первую ночь, — сказал я, — я сказал Ананье, что фаталист знает, что всё кончится одинаково, и поэтому спокойно занимается делом.

— Я читал. В журнале.

— Это правда. Но не вся. — Я посмотрел вниз, на огни. — Фатализм — это не когда тебе всё равно. Многие думают, что фаталист — это человек, которому всё равно. Который ничего не делает, потому что «всё предрешено». Нет. Фатализм — это когда ты знаешь, чем кончится. И всё равно закрываешь люк. Всё равно ищешь дырку чаинками. Всё равно паяешь антенну и чинишь туалет. Не потому, что надеешься, что кончится по-другому. А потому, что пока не кончилось — надо делать.

Кайто долго молчал.

— Это грустно, — сказал он.

— Это экономно, — сказал я. — Не тратишь силы на надежду. Все силы — на дело.

— А если бы ты надеялся?

— Если бы я надеялся, — сказал я, — я бы, наверное, работал так же. Только боялся бы больше. Надежда — это страх, который улыбается.

Кайто записал это. Я видел. В «Цитаты».

Потом он сказал:

— Лео, ты так и не сказал, что возьмёшь с собой. Личные вещи. Килограмм. Все уже сказали. Тома — рисунки. Ананья — образец. Я — флешку. Дана — нашивку ВМС, которую ей отец подарил. А ты?

— Я решил, — сказал я.

— Что?

— Пока не скажу.

— Почему?

— Потому что это сюрприз, — сказал я.

Кайто подумал и сказал, что не любит сюрпризы. Что в логистике сюрприз — это всегда плохо: значит, что-то пришло не туда или не тогда.

Я сказал, что это хороший сюрприз. Он сказал, что хороших сюрпризов в логистике не бывает. Я сказал, что мы не в логистике. Мы на станции.

Он засмеялся. И мы досмотрели, как уходит за горизонт Япония.

Глава 23. Манипулятор

Запись 120. Сутки 98. 20:40 GMT

Новость.

Комиссия, записываю всё по порядку. Сегодня, кажется, решилось. Не до конца. Но почти.

Последняя попытка

Утром Кайто пришёл с идеей. Последней, как он сказал.

— Лео. Пульт манипулятора — это компьютер, правильно? Он принимает команды от джойстиков. А если подключиться к нему по сети? Из «Пеликана». С ноутбука. И управлять рукой оттуда. Дана будет в левом кресле, а я — в соседнем, с ноутбуком. Я буду водить руку, пока Дана будет пилотировать.

— Пульт подключён к сети?

— Должен быть. Всё на станции подключено к сети.

Мы проверили. Пульт манипулятора — не подключён к бортовой сети. Совсем. У него своя линия: от джойстиков к компьютеру манипулятора, от компьютера — к руке. Отдельный кабель, без выхода наружу. Как у банковского сейфа.

— Безопасность, — сказал Кайто. Не вопрос. Утверждение. Он уже знал.

— Безопасность, — сказал я.

— Подписи на файлы, отдельная линия для пульта. Они очень боялись, что кто-то захватит руку.

— Боялись.

— А теперь из-за этого мы не можем ей управлять, — сказал Кайто. — Это… — он поискал слово, — это ирония.

— Это сочетание факторов, — сказал я.

Кайто записал строку в таблицу. «Удалённое управление — невозможно. Отдельная линия». Цвет — красный. Это была последняя идея. Он больше не приходил с идеями.

Утренний пролёт

В 07:52 — Оренбург. Утренняя серия, первый пролёт.

Все были у радиостанции. Мы теперь всегда все у радиостанции на утренних пролётах — это стало как семейный завтрак. Нина Аркадьевна, Варя, Тимур иногда, Бахметьев по телефону иногда. Мы слушаем, я перевожу, все переспрашивают, Нина Аркадьевна смеётся.

Сегодня — сначала Варя. Две минуты. Про то, что в Оренбурге пошёл первый снег. Что она нарисовала на календаре девять квадратиков до окна. Что купила в магазине красный карандаш, потому что старый, Нины Аркадьевны, сточился.

Потом — Нина Аркадьевна.

— Лёня. Тут Петрович передал. Важное. Слушай.

И дальше она говорила минуты три. По-русски. Быстро — она торопилась, пролёт кончался. Я слушал.

Записываю, что она сказала. Для комиссии. Так, как я перевёл для всех.

Королёв подтверждает: «Союз МС-35» готовят к запуску в ускоренном порядке. Мораторий на пуски для пилотируемых спасательных миссий будет снят. Решение принято вчера. Пуск — с Байконура, через тридцать четыре дня после вашего отлёта, если отлёт будет на сто седьмые сутки. На корабле полетит один человек — командир-спасатель. Второе кресло — свободное, для того, кто останется. Третье — под груз. Ложемент для второго кресла сделают по слепку, который хранится в Звёздном. Петрович сказал, что слепок Стрешнева у них есть, — на всякий случай, если останется Стрешнев.

Пауза.

Я перевёл.

Тишина в «Звене». Все смотрели на меня.

Потом Тома сказал:

— Леонид. Что она сказала в середине? Там было слово… «никто». Я его знаю. Из Звёздного. «Никто не понимает», «никто не знает». Что там было «никто»?

Я подумал. Вспомнил.

— «Никто не ожидал, что так быстро», — сказал я. — Петрович сказал: никто не ожидал, что так быстро разрешат.

— А, — сказал Тома. — Хорошо.

Хьюстон

Дана сразу попросила передать запрос в Хьюстон. Через Техас. Подтверждают ли они информацию о российском пуске.

Ответ пришёл вечером.

«Информации о планах российской стороны по пуску спасательного корабля не имеем. Связи с Роскосмосом по данному вопросу нет. Сообщаем, что наш мораторий сохраняется. Второй «Пеликан» к пуску не готовится».

Дана прочитала перевод — Нина Аркадьевна читала по-английски, Дана сама понимает. Потом сказала:

— Хьюстон не знает.

— Москва и Вашингтон не разговаривают, — сказал я. — С первого дня. Петрович говорил. Хьюстон узнаёт о наших планах из новостей. Как и мы — о их.

— Ты веришь Петровичу?

— Дана, — сказал я. — Петрович тридцать лет в ЦУПе. Он видел всё. Он никогда в жизни мне не врал. Если он говорит, что пуск через тридцать четыре дня, — значит, он так знает.

Дана подумала. Пять секунд.

— Хорошо, — сказала она.

Что это значит

Это значит — всё меняется.

Раньше выбор был такой: ручная расстыковка, двадцать-тридцать процентов, что погибнут все пятеро. Или человек у пульта, который остаётся ждать спасения, которого, может быть, не будет.

Теперь спасение будет. Через тридцать четыре дня после отлёта «Пеликана». «Союз», один командир-спасатель, свободное кресло.

Значит, тот, кто останется у пульта, — не остаётся навсегда. Он остаётся на тридцать четыре дня. На станции, которая работает. С «Электроном», «Воздухом», водой и едой на год для одного человека. Потом садится в «Союз» и летит домой. В Казахстан. В степь.

Значит — человек у пульта. Это лучше, чем двадцать процентов для всех.

Кайто, когда понял это, сказал:

— Значит, никто не погибнет.

— Значит, никто, — сказал я.

— Если всё пойдёт по плану.

— Если всё пойдёт по плану.

— А кто останется?

Дана посмотрела на часы.

— Завтра, — сказала она. — Завтра решаем. Все. Вместе.

Запись 121. Сутки 98. 23:50 GMT

Не сплю. Пишу ещё.

Комиссия, у меня тридцать четыре дня. Ну, у того, кто останется. Тридцать четыре дня одному на станции.

Я посчитал. Для одного человека «Электрон» на семидесяти процентах — это втрое больше кислорода, чем нужно. Можно даже убавить. «Воздух» — с огромным запасом. Вода — шестьсот… нет, уже меньше, около четырёхсот пятидесяти. На одного человека — с регенерацией — на год с лишним. Еда — на год.

Шашки — две останутся, если десять отдать в «Пеликан». Баллоны станции — семьдесят восемь килограммов кислорода. Это резерв на случай отказа «Электрона». Для одного человека — сто дней.

Энергия — для одного человека нужно гораздо меньше. Можно выключить половину станции.

Топливо — полтора метра в секунду. Станция будет медленно опускаться. За тридцать четыре дня — километров на пять, может, на десять, если Солнце будет активным. Это ничего. «Союз» долетит.

Обломки — Кайто оставит свою систему. Тот, кто останется, должен уметь с ней работать. Уклоняться — нечем, топлива нет. Но знать, когда прятаться, — можно. Прятаться — в «Звено». Самый толстостенный модуль.

Записываю для комиссии: тридцать четыре дня одному на станции — это сложно, но возможно. Я посчитал.

Завтра решаем.

Запись 122. Сутки 99. 22:10 GMT

Решили.

Комиссия, это была самая длинная беседа за всю экспедицию. Четыре часа. Записываю её почти дословно. Потому что это важно, и потому что я хочу, чтобы потом, когда все будут дома, это можно было перечитать.

Собрались в «Ядре». У пульта манипулятора. Дана сказала, что это правильное место: здесь будет сидеть тот, кто останется. Пусть каждый посмотрит на это кресло.

Кресло — простое. Откидное сиденье с ремнями перед двумя джойстиками и тремя мониторами. Не кресло — табуретка.

Дана

Дана заговорила первой.

— Я остаюсь, — сказала она.

Тишина.

— Я командир. Командир покидает корабль последним. Это правило старше, чем все космические правила. Это морское правило. Капитан уходит последним.

— Дана… — начал Тома.

— Я не закончила, — сказала Дана. — Я умею управлять манипулятором. Лучше всех. Я отведу «Пеликан» так, что он даже не почувствует. Потом я буду ждать «Союз». Тридцать четыре дня. Я выдержу. Я пилот ВМС, я выдерживала и не такое.

Все молчали. Все смотрели на меня. Я не знаю почему. Может, потому что знали, что я буду спорить.

Я спорил.

— Дана, — сказал я. — Кто поведёт «Пеликан»?

— Кайто. Я научу. За неделю.

— Кайто никогда не пилотировал корабль. Ни на тренажёре, ни по-настоящему. Ты научишь его нажимать кнопки. Но не научишь его, что делать, если что-то пойдёт не так. А что-то пойдёт не так, Дана. Пять включений по двадцать две секунды на смеси гептила с монометилгидразином, в импульсном режиме, которого никто никогда не делал. Бахметьев сказал: на третьем включении давление может пойти выше, не паниковать. На четвёртом — выключать. Кто будет решать — третье это или четвёртое, паника или не паника? Кайто?

Кайто сказал тихо:

— Я не смогу.

— Ты сможешь научиться, — сказал я. — Но не за неделю. А у нас неделя.

Дана молчала.

— И потом, — сказал я. — Вход. Если экран начнёт гореть не так, как надо, если будет вибрация, если будет крен — кто будет управлять капсулой? У «Пеликана» есть автомат, но автомат рассчитан на нормальный корабль. А у нас не нормальный корабль. У нас корабль с заплатками, с гептилом в баках, с тремя куполами из четырёх. Ему нужен пилот. Лучший. Ты.

— Я командир, — повторила Дана.

— Ты командир. Значит, ты должна быть там, где ты нужнее. Ты нужнее в «Пеликане». Четыре человека, которые будут в нём, — на твоей ответственности. Если ты останешься здесь — ты оставишь их без командира.

Дана долго смотрела на меня. Потом на пульт. Потом опять на меня.

— А ты? — сказала она.

Я

Комиссия. Вот здесь я сказал.

— Я остаюсь, — сказал я.

Тишина. Другая. Не как после Даны. Как будто все ждали.

— Объясню, — сказал я. — Не потому, что я хочу. Я не хочу. Я говорил Ананье, я хочу домой. Очень. Я объясню, почему это должен быть я. По пунктам. Как инженер.

Первое. Манипулятор. Я на нём не работал. Но я работал на европейском — на «Науке», на МКС, тренировался на нём в Звёздном три месяца. Этот пульт — почти такой же. Два джойстика, три монитора, те же принципы. Дана меня научит за три дня тому, чего я не знаю. Это быстрее, чем учить Кайто пилотировать.

Второе. Станция. Тридцать четыре дня одному на станции, у которой отключена половина систем, которая работает на моторе от «Союза» в «Электроне», на «Воздухе» с перезаписанной программой, на насосе шлюза, переделанном под узел, на антенне от «Союза» с переходником, который я паял. Кто это знает лучше меня? Никто. Кайто знает — я его учу. Но если что-то сломается не так, как я его учил, — он будет один. Я — тоже буду один. Но я это всё чинил сам. Я знаю, где что может сломаться.

Третье. «Звено». Русский модуль. Русские системы. Русская документация. Кайто перевёл половину. Вторую половину — не успеет.

Четвёртое. Связь. Тридцать четыре дня единственная связь с Землёй — через Нину Аркадьевну. По-русски. Через неё — с Королёвым. Королёв будет готовить «Союз», будет передавать мне инструкции: когда стыковка, как готовить станцию к приёму, что делать перед посадкой в «Союз». По-русски. С техническими словами, которые Нина Аркадьевна не знает и не переведёт. Кайто через программу — тоже не переведёт: программа на «ёлках-палках» сломалась, помните?

Пятое. «Союз». Это самое важное. Спасательный «Союз» прилетит с одним командиром и свободным креслом. Чтобы сесть в это кресло, нужен ложемент. Ложемент делают по слепку тела. Мой слепок есть в Звёздном. Петрович сказал. Ананьин — тоже есть, она летела со мной. Но больше ни у кого. Тома, Кайто, Дана — у вас нет ложементов в Звёздном. Вы никогда не летали на «Союзе». Вы не сможете сесть в спасательный «Союз».

Тома сказал:

— Я тренировался в Звёздном. Год.

— Ты тренировался на языке и на системах станции, — сказал я. — На «Союз» тебя не готовили. Ложемент с тебя не снимали. Ты летел на «Пеликане».

Тома замолчал.

— Шестое, — сказал я. — Скафандр. На посадку в «Союзе» надевают «Сокол». Спасательный скафандр. Его шьют по фигуре. Мой «Сокол» здесь, в «Союзе», в укладке. Ананьин — тоже. Других нет.

Значит — Ананья или я.

Ананья

Ананья сказала:

— Тогда я.

Я посмотрел на неё.

— Ананья. Ты говоришь по-русски?

— Немного. «Спасибо», «пожалуйста», «где туалет». Как Тома.

— Тридцать четыре дня с Ниной Аркадьевной по-русски. С Королёвым. С инструкциями по стыковке. По подготовке станции. По посадке в «Союз». Ты сможешь?

Ананья молчала.

— Ты знаешь «Звено»? «Электрон»? Мотор от «Союза» на ступице, которую ты помогала проектировать, — да, ты знаешь. Но «Воздух»? Контроллер? Процедуру с ошибкой на шаге одиннадцать? Двигательную установку — ты её нарисовала, да, лучше документации. Но ты ею управляла один раз, при переливе, когда я тебе подсказывал.

— Я научусь.

— За неделю.

— За неделю.

— Ананья, — сказал я. — Ты научишься. Ты всё учишься быстрее меня. Но если что-то сломается на двадцатый день, когда ты одна, — ты будешь вспоминать, что я тебе рассказывал за эту неделю. А я буду помнить, что чинил сам. Это разные вещи.

И ещё. — Я помолчал. — Ты нужна на «Пеликане». Твой экран. Твои заплатки. Если при входе что-то пойдёт не так с экраном — Дана будет смотреть на телеметрию температур и не понимать, что они значат. А ты поймёшь. Ты скажешь, что это нормально, или что это плохо. Ты — единственный человек в мире, который знает эти заплатки. Ты должна быть рядом с ними.

Ананья молчала долго.

— Это нечестно, — сказала она наконец.

— Почему?

— Потому что ты всё посчитал. Ты всё всегда считаешь. Ты пришёл сюда с готовым списком. Шесть пунктов. Ты готовился.

— Я готовился, — сказал я. — Я неделю думал. Ты сама говорила: я всегда знаю, что делать. Я думал, что делать. Это — ответ.

Кайто

Кайто сказал:

— Я могу. Я не знаю «Звено», но я быстро учусь. Ты меня учишь уже четыре дня.

— Кайто, — сказал я. — «Союз».

— Я…

— У тебя нет ложемента. У тебя нет «Сокола». У тебя нет подготовки на «Союз». Ты не сможешь сесть в спасательный корабль. Значит, если останешься ты — спасательный корабль прилетит за тобой и улетит без тебя. Или будут готовить другой, под тебя. Полгода, год. Ты просидишь здесь год.

Кайто открыл рот. Закрыл.

— Это логистика, — сказал я. — Груз должен быть готов к той машине, которая за ним приедет. За мной приедет машина, к которой я готов. За тобой — нет.

Кайто смотрел на меня. Потом сказал:

— Ты используешь мои слова против меня.

— Я использую логистику, — сказал я. — Ты меня научил.

Тома

Тома сказал:

— Леонид. Ты мой донор. Если со мной что-то случится в полёте — я…

— Тома, у тебя осколок в боку, который сидит тихо. И у тебя четыре человека, которые будут в капсуле, и ты — их единственный врач. Если кому-то будет плохо при посадке — ты будешь там. Тебе нужно быть там. А кровь… — я улыбнулся. — Кровь у Даны такая же, как у тебя. Вторая положительная. Она тоже донор. Для тебя.

Тома посмотрел на Дану. Дана кивнула.

— И девочки, — сказал я. — Тома. Ты обещал им сказать, что на Луне было красиво. Сам. Не через меня. Ты обещал — назло комиссии.

Тома отвернулся. К стене. Как всегда.

Дана, снова

Дана сказала:

— Я обещала Варе.

Все посмотрели на неё.

— Я обещала Варе вернуть ей отца, — сказала Дана. — Тогда, в первый вечер, когда она приехала в Оренбург. Я сказала: «Варвара, я верну тебе отца. Обещаю».

Комиссия. Я помнил.

— Ты вернёшь, — сказал я. — Через тридцать четыре дня. Через Байконур. Через Москву. Варя встретит меня в Шереметьеве. С табличкой. Ты не нарушишь обещание, Дана. Просто я вернусь немного позже вас. На «Союзе». Как положено русскому космонавту. В степь. Помнишь, я писал в первую неделю, что хотел последнюю посадку в степи? Вот. Будет.

Дана смотрела на меня. Долго.

— Ты уверен?

— Я посчитал, — сказал я.

Голосование

Дана сказала: «Голосуем».

Тома — «Леонид прав». Тихо. Не поднимая глаз.

Кайто — долго молчал. Потом: «Если Лео посчитал — значит, правильно». Потом добавил: «Но мне это не нравится». Я сказал, что мне тоже.

Ананья — «Да». Одно слово. Глядя мне в глаза.

Дана — «Принято».

Я — не голосовал. Меня не спросили. Это правильно. Голосовать за себя в таком вопросе — странно.

Кайто записал в таблицу. Строка «Двигатели переднего блока». Решение: «Отход манипулятором. У пульта — Леонид. Спасение — «Союз МС-35», через 34 суток после отлёта». Цвет — он долго думал. Потом сделал жёлтый.

— Почему жёлтый? — спросил я.

— Потому что зелёный был бы враньём, — сказал Кайто. — Это не хорошо. Это — приемлемо.

Комиссия, Кайто точнее всех нас.

Запись 123. Сутки 99. 23:55 GMT

Ананья.

После голосования все разошлись. Тома — в «Фонарь», к Франции. Кайто — в «Звено», к своему документу «Как жить». Он сказал, что теперь будет переписывать его для меня — наоборот, всё, что я ему рассказал, в виде краткой инструкции, чтобы у меня было под рукой, если я забуду. Я сказал, что не забуду. Он сказал, что это неважно.

Дана — к пульту манипулятора. Сказала, что завтра начинает меня учить.

Ананья осталась. Висела у переборки в «Ядре». Смотрела на меня.

Потом подплыла.

— Лео, — сказала она тихо. — Можно вопрос?

— Можно.

— Ты ведь не врёшь?

Комиссия. Я записываю это, потому что обещал полную картину.

Я посмотрел на неё.

— Я тебе когда-нибудь врал? — сказал я.

Ананья подумала. Серьёзно. Как будто перебирала в голове сто двадцать два дня. Потом сказала:

— Ты всегда врёшь, что тебе не обидно проигрывать в шахматы.

Я засмеялся.

— Это правда, — сказал я. — Мне обидно. Пятьдесят шесть поражений из семидесяти шести. Очень обидно.

— Пятьдесят семь, — сказала Ананья. — Вчера ты опять проиграл.

— Пятьдесят семь.

Она улыбнулась. Потом перестала.

— Лео. Если что-то пойдёт не так. Здесь. Пока ты будешь ждать «Союз». Ты скажешь?

— Кому?

— Нам. Мы будем на Земле. Через Нину Аркадьевну. Ты скажешь, если будет плохо?

— Скажу.

— Не «нормально»?

— Не «нормально», — сказал я. — Варя меня отучила.

Она посмотрела на меня ещё раз. Долго. Как на образец.

Потом сказала:

— Хорошо.

И уплыла.

Запись 124. Сутки 100. 21:40 GMT

Сотые сутки.

Комиссия, сто дней назад меня разбудил вызов Маркуса. Сегодня — сто. Я не думал, что доживу. Я, наверное, вообще не думал. Тогда было не до того.

Сегодня я рассказал Варе.

Утренний пролёт

Варя вышла на связь первой, как всегда. Весёлая. Сказала, что снег за ночь растаял, и что она жалеет, потому что хотела слепить снеговика Тимуру, а Тимур сказал, что ему семнадцать и снеговики — это для детей. А Нина Аркадьевна сказала, что ей семьдесят один, и снеговики — это для неё. И они вдвоём слепили снеговика во дворе, пока Тимур делал вид, что ему неинтересно. А потом Тимур принёс морковку.

Я смеялся.

Потом сказал:

— Варь. Мне надо тебе кое-что сказать.

Пауза.

— Пап?

— Я не полечу с ними на «Пеликане».

Тишина. Треск.

— Как не полетишь?

Я объяснил. Про манипулятор. Про подпись. Про то, что кто-то должен остаться у пульта и отвести корабль рукой. Про то, что это я. Про «Союз МС-35». Про тридцать четыре дня. Про ложемент в Звёздном. Про посадку в степи.

Она слушала молча. Я говорил долго, почти весь пролёт. Когда закончил, оставалась минута.

— Тридцать четыре дня, — сказала Варя.

— Тридцать четыре дня после того, как они улетят. Ну, сорок четыре от сегодня.

— Сорок четыре квадратика, — сказала Варя. — Пап, я нарисовала девять. До окна. Я думала — девять, и ты дома.

— Прости, Варь.

— Пап, — сказала она. Голос у неё дрожал. — Это точно? Что «Союз» прилетит?

— Петрович сказал.

— Петрович никогда не врёт?

— Петрович никогда мне не врал, — сказал я.

Пауза.

— Хорошо, пап. Сорок четыре. Я дорисую.

— Варь…

— Я дорисую, пап. Красным карандашом. Сорок четыре — это немного. Это полтора месяца. Это до Нового года почти. Как тогда, в детстве. Тридцать один квадратик — и Новый год. Помнишь?

— Помню.

— Значит, ты вернёшься к Новому году, — сказала Варя. — Почти. Это хороший подарок, пап. Самый лучший.

Горизонт.

Нина Аркадьевна

Записываю ещё одно. Потому что заметил.

Весь пролёт, пока я рассказывал Варе, Нина Аркадьевна молчала. Обычно она вставляет что-нибудь, комментирует, смеётся. Сегодня — ни слова.

А в самом конце, когда Варя сказала про Новый год, я услышал в эфире голос Нины Аркадьевны. Не мне. Варе, в сторону от микрофона. Тихо.

— Варенька, деточка. Иди чай пить. Я поставила.

Больше ничего.

На следующем пролёте Нина Аркадьевна передала сводку от Бахметьева, сводку погоды в районе приводнения, сводку от Хьюстона. Всё — по делу. Чётко. Как на работе. Как телеметрию.

Ни одного лишнего слова.

Я подумал: устала. Сто дней у приёмника. Давление. Варя рассказывала — падала в кухне.

Попросил Тимура передать доктору Ахмерову, чтобы заехал ещё раз.

Учёба

Днём Дана начала учить меня манипулятору.

Это оказалось проще, чем я думал. И сложнее. Проще — потому что пульт действительно похож на европейский, на котором я тренировался в Звёздном. Те же принципы: левый джойстик — перемещение, правый — поворот. Те же режимы. Те же экраны — схема руки, камеры, параметры. Даже кнопки почти там же.

Сложнее — потому что «Пеликан». Двенадцать тонн. На конце двенадцатиметровой руки. Любое движение руки — это движение двенадцати тонн. Если дёрнуть — двенадцать тонн дёрнутся. Если не остановить вовремя — двенадцать тонн не остановятся. Инерция.

Дана сказала: «Двигай так, как будто несёшь полную чашку горячего чая через комнату, в которой спят дети». Я спросил: «Через сколько комнат?» Она сказала: «Через пятнадцать метров».

Тренировались на тренажёре — в компьютере манипулятора есть режим имитации: рука не двигается, но на экране показывается, что было бы. Я «отвёл» «Пеликан» восемь раз. В первый раз — задел ферму. Во второй — тоже. В третий — нет. В восьмой — Дана сказала: «Неплохо».

«Неплохо» — это у Даны между «принято» и «хорошая работа». Я принял.

Хьюстон

Вечером через Техас пришло сообщение от Маркуса Белла.

Комиссия. Маркус. Тот, что разбудил меня в первую ночь. Тот, что не договорил фразу на шестые сутки, когда сломалась антенна.

Нина Аркадьевна читала по-английски. Медленно.

«Меридиан. Это Маркус. Мы знаем о вашем решении. Мы знаем, кто остаётся. Леонид, я хочу сказать тебе то, что не договорил на шестые сутки. Я тогда сказал: «Держитесь», — и связь пропала. Я хотел сказать: «Держитесь, мы вас вытащим». Мы не вытащили. Вы вытащили себя сами. Я горжусь тем, что работал с вами. Маркус».

Я перевёл для всех. Хотя все и так поняли — по-английски.

Значит, вот что он хотел сказать. «Мы вас вытащим».

Сто дней я думал, что так и не узнаю.

Узнал.

Запись 125. Сутки 100. 23:50 GMT

Ночь. «Звено».

Комиссия, решено. Я остаюсь у пульта. Через семь дней «Пеликан» улетит. Я отведу его рукой. Потом — тридцать четыре дня один на станции. Потом — «Союз». Байконур. Степь.

Помните, в первые сутки я сидел в своём ложементе в «Союзе» МС-34 и думал, что больше никогда не полечу в нём? Что это был бы мой последний полёт, и мне хотелось последней посадки в степи?

Ложемент — здесь, в «Звене», в мешке, привязанном к стене. Я так и не понял, зачем я его сохранил. Новый, для МС-35, сделают в Звёздном по слепку.

Последняя посадка в степи. Мне хотелось её. Как хочется доесть последнюю ложку чего-нибудь вкусного.

Вот. Будет.

Кайто сегодня до часу ночи переписывал для меня «Звено. Как жить». Наоборот. Всё, что я рассказывал ему, — кратко, по пунктам, на одном листе. Распечатал. Принёс. Повесил у пульта «Электрона».

Сверху написал: «Для Лео. На 34 дня. Если забудешь».

Я не забуду. Но повесил.

Дед бы сказал: «Ну вот, Лёнька. Опять ты везде крайний». Он это говорил, когда я в школе вызывался дежурить вместо других. Говорил с упрёком. Но гордился. Я знаю.

Семь дней.

Часть четвёртая. Скорлупа. Глава 24. Сборы

Запись 126. Сутки 101. 22:15 GMT

Шесть дней.

Комиссия, мы начали собирать «Пеликан». Не готовить — это мы делали три недели. Собирать. Как собирают чемодан перед отпуском: всё, что нужно, — внутрь, всё, что не нужно, — наружу. Только чемодан весит двенадцать тонн, и если положить в него лишнее — он может не долететь.

Утром Кайто повесил в «Ядре» новый список. «Погрузка». Тридцать восемь пунктов. С галочками. Каждая галочка — что-то, что уже лежит в «Пеликане» на своём месте и закреплено.

К вечеру — двадцать две галочки.

Шашки

Днём был спор. Небольшой. Записываю.

Я принёс в «Пеликан» кислородные шашки. Двенадцать штук. Все, что остались. И аппарат для них — тот самый, похожий на самовар.

Дана посмотрела на мешок с шашками. Посмотрела на меня.

— Лео. Мы договаривались — десять.

— Двенадцать, — сказал я.

— Две — остаются тебе. Это резерв. Если «Электрон» откажет.

— Если «Электрон» откажет, — сказал я, — у меня есть баллоны станции. Семьдесят восемь килограммов кислорода. Для одного человека — это сто дней. А мне ждать тридцать четыре. Две шашки — это два человеко-дня. Для меня — ничего не меняют. Для вас на воде — два дня, если что-то пойдёт не так.

— Два дня — это пятерым?

— Двоим. Или полдня — всем четверым. Полдня на воде, Дана. Может, это будут те полдня, когда вертолёт уже летит, а патроны уже кончаются.

Дана подумала. Пять секунд.

— А если баллоны станции…

— Если баллоны станции откажут, — сказал я, — значит, что-то очень плохое случилось со станцией. А если что-то очень плохое случилось со станцией — две шашки меня не спасут.

Это было честно, комиссия. Это правда.

Дана смотрела на меня ещё секунд десять. Потом сказала:

— Хорошо. Двенадцать.

— Спасибо.

— Это не подарок, Лео, — сказала Дана. — Это расчёт. Я согласна с расчётом.

— Это и был расчёт.

«Электрон» на одного

Потом Дана попросила показать ей расчёт по «Электрону». Не потому, что не верит. Потому что командир.

Я показал. Один человек — восемьсот сорок граммов кислорода в сутки. «Электрон» на семидесяти процентах — около трёх килограммов в сутки. Втрое больше, чем нужно. Можно убавить «Электрон» до двадцати пяти процентов — и всё равно хватит. Меньше мощности — меньше тепла — меньше нагрузки на радиаторы. Станция для одного — гораздо проще, чем станция для пятерых.

Углекислый газ — «Воздух» и американская система. Обе работают. Одна справляется с пятерыми. Для одного — хватит даже на минимальном режиме.

— А если обе откажут? — спросила Дана.

— Тогда я перезагружу контроллер. Процедура — у пульта. С исправленной ошибкой на шаге одиннадцать. Кайто сфотографировал.

— А если не перезагрузится?

— Тогда, — сказал я, — у меня будет очень интересная техническая ситуация.

Дана не улыбнулась.

— Патроны гидроксида лития — все в «Пеликане», — сказала она.

— Все. Как договаривались. Неприкосновенный запас. Для вас.

— А у тебя — ни одного.

— Мне не нужно, Дана. У меня две системы на одного человека. Это резервирование два к одному. У вас в «Пеликане» — ноль к одному: регенерируемая система сломана, только патроны. Вам нужнее.

Она кивнула. Тем кивком. «Принято к сведению».

Потом сказала:

— Лео. Ты всё отдаёшь.

— Я не отдаю. Я распределяю. Ресурсы должны быть там, где они нужнее. Это логистика. Кайто бы подтвердил.

— Кайто бы подтвердил, — сказала Дана. — Но мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал я. — Но это правильно.

Рация

И ещё одно. Вечером я принёс в «Пеликан» рацию.

Маленькую, ручную, на сто сорок пять мегагерц. Ту самую, которой я проверял любительскую радиостанцию на одиннадцатые сутки — когда понял, что у нас нет антенны. Она с тех пор лежала в «Звене», в ящике с инструментом.

— Зачем? — спросила Ананья.

— Чтобы мы могли разговаривать, — сказал я. — После расстыковки. «Пеликан» будет уходить от станции, потом ждать окна, потом тормозить. Сутки, двое. Всё это время мы будем недалеко друг от друга — десятки, сотни километров. Прямая видимость. Рация на сто сорок пять мегагерц из капсулы до станции — достанет. Я буду слушать на нашей радиостанции, вы — на этой. Сможем разговаривать.

— Как с Ниной Аркадьевной, — сказал Кайто.

— Как с Ниной Аркадьевной. Только без восьмиминутных пролётов. Всё время, пока вы будете видеть станцию.

— А потом?

— Потом — вы будете внизу. Тогда будете разговаривать с Ниной Аркадьевной. И она будет передавать мне.

Кайто взял рацию. Повертел. Проверил батарейку — заряжена. Вставил в держатель на стене «Пеликана», рядом с рисунками близняшек.

— Канал сто сорок пять и восемь, — сказал он. — Записываю.

Записал. Наклеил на рацию полоску скотча, написал маркером: «145.8 — Лео».

Запись 127. Сутки 102. 23:30 GMT

Манипулятор. День пятый.

Дана меня учит каждый день. По четыре часа. Сегодня — последняя тренировка на тренажёре. Завтра — повтор. Послезавтра — проверка всех систем руки.

Записываю, как будет выглядеть отход. Подробно. Это — моя работа через пять дней, и я хочу, чтобы она была записана заранее. Если я сделаю что-то не так — комиссия будет знать, что я собирался сделать.

Последовательность

Первое. Экипаж в «Пеликане». Люки закрыты: люк «Пеликана» — изнутри, люк «Ядра» — мной, снаружи.

Второе. Я — у пульта манипулятора. Рука в исходном положении — над «Пеликаном», захват открыт.

Третье. Подвожу руку к захватной скобе «Пеликана». Скоба — металлический штырь с утолщением на конце, на боковой поверхности капсулы, рядом со стыковочным узлом. Захват руки — три тросика, которые обхватывают утолщение и затягиваются. Как пальцы, которые сжимают ручку.

Четвёртое. Захват. Тросики затянуты. «Пеликан» в руке.

Пятое. Рука переходит в режим удержания. Она держит «Пеликан» неподвижно относительно станции, не давая ему ни двигаться, ни вращаться.

Шестое. Расстыковка. Крюки стыковочного узла раскрываются. Это делает Дана, из «Пеликана», или я, с пульта «Ядра», — продублировано. Двенадцать крюков, по кругу. Каждый держит «Пеликан» за кольцо. Когда все двенадцать раскрыты, «Пеликан» механически отделён от станции. Его держит только рука.

Седьмое. Отвод. Я веду руку. Медленно. Сантиметр в секунду. Назад, от стыковочного узла, по прямой. Потом — в сторону, вбок, чтобы корма «Пеликана» ушла от фермы. Потом — разворот, чтобы двигатели «Пеликана» — те, что целы, кормовые и боковые, — смотрели куда надо. Пятнадцать метров от станции. Двадцать минут.

Восьмое. Отпускание. Тросики захвата ослабляются. Рука медленно отходит от скобы. «Пеликан» висит сам по себе, в пятнадцати метрах от станции, неподвижно.

Девятое. Дана включает кормовые двигатели. Импульс — маленький. «Пеликан» начинает медленно удаляться. Через десять минут — сто метров. Через час — километр.

Десятое. Всё.

Тренировка

На тренажёре я прошёл последовательность двенадцать раз. В одиннадцати — чисто. В одном — на седьмом шаге задел кормой «Пеликана» манипулятор. Слишком рано начал разворот.

Дана сказала: «Одиннадцать из двенадцати. Это лучше, чем у меня было на тренажёре перед первым захватом грузовика».

Я сказал: «Ты мне это говоришь, чтобы я не боялся».

Она сказала: «Я тебе это говорю, потому что это правда. Я никогда не говорю, чтобы кто-то не боялся. Я говорю правду. Если правда страшная — пусть боится».

Записываю. Это, мне кажется, главный принцип Даны Холлоуэй. Говорить правду, даже если она страшная.

Я думаю, это хороший принцип.

Крюки

Вечером я ещё полчаса читал документацию на стыковочный механизм. Американскую. На всякий случай.

Двенадцать крюков. Каждый — с электроприводом. Приводы управляются компьютером стыковочного узла. Если привод крюка откажет — крюк можно раскрыть вручную. Изнутри станции, из тамбура перед люком «Ядра», через специальное гнездо ручного привода. Ключом. Двадцать оборотов на каждый крюк.

Я нашёл, где лежит ключ. В укладке у люка. Проверил — на месте. Положил рядом с пультом манипулятора.

На всякий случай.

Кайто спросил: «Ты думаешь, крюк откажет?»

Я сказал: «Я думаю, что за сто два дня на этой станции отказало всё, что могло отказать. Крюки ещё не отказывали. Значит, их очередь».

Кайто записал. В «Цитаты».

Запись 128. Сутки 103. 22:50 GMT

Килограмм.

Комиссия, помните, Дана сказала: каждый может взять в «Пеликан» не больше килограмма личных вещей. Все давно решили. Тома — рисунки близняшек. Кайто — флешку с кодом. Ананья — диск серии семь, семнадцать граммов. Дана — нашивку ВМС, которую ей подарил отец. Тот, что гонялся за нашими подводными лодками в Северной Атлантике.

Кайто неделю спрашивал, что возьму я. Я говорил: сюрприз.

Сегодня — сюрприз.

Осколок

Утром я нашёл Ананью в «Пеликане». Она закрепляла свой диск в укладке для личных вещей — маленький карман на стене, у её кресла.

Я достал из нагрудного кармана пакетик. Маленький, прозрачный, на застёжке. Внутри — кусочек металла. Меньше ногтя. Рваный по краям, слегка закрученный, как стружка с токарного станка. С одной стороны край ровный, с другой — оплавленный.

Ананья посмотрела на пакетик. Узнала сразу.

— Первый трофей, — сказала она.

— Первый трофей. Из бытового отсека «Союза». Первая ночь, 03:45. Ты тогда сказала, что это не чужой спутник, а наш собственный корпус.

— Откол с внутренней стороны стенки, — сказала Ананья. — Я и сейчас так думаю.

— А я до сих пор думаю, что чужой спутник.

— Наука не работает по принципу «нравится».

— А трофеи — работают.

Она улыбнулась.

— Это мой килограмм, — сказал я. — Мои личные вещи. Я хочу, чтобы он полетел домой. Но я полечу позже. На «Союзе». А в «Союзе» — свой лимит, и я не знаю, какой. Поэтому — возьми его. Пусть летит с тобой. А на Земле отдашь мне.

Ананья смотрела на пакетик. Не брала.

— Лео, — сказала она. — Это твой трофей.

— Поэтому и прошу тебя. Ты — единственный человек, кроме меня, который знает, что это такое. Кайто бы его потерял. Тома бы отдал в музей. Дана бы приклеила на стену в «Ядре», как слова Илая. А ты — сохранишь.

— Он весит грамма три.

— Три с половиной, — сказал я. — Я взвешивал. На твоих инерционных весах. Ночью. Пока ты спала.

Она засмеялась. Потом перестала.

— Ты взвешивал свой трофей на моих весах.

— Мерь дважды.

Она взяла пакетик. Положила в карман для личных вещей, рядом со своим диском. Застегнула клапан.

— Отдам на Земле, — сказала она.

— Отдашь на Земле.

— В Москве. Или в Бангалоре. Где встретимся.

— Где встретимся.

Она посмотрела на меня. Долго. Как на образец.

— Твой килограмм — три с половиной грамма, — сказала она. — Мой — семнадцать граммов. Двадцать с половиной граммов. Из двух килограммов.

— Мы экономные.

— Мы экономные, — согласилась Ананья. — Лео. Я его сохраню.

Комиссия, вот и весь сюрприз. Кайто, когда узнал, сказал, что это неправильный сюрприз. Что сюрприз — это когда даришь, а не когда отдаёшь на хранение. Я сказал, что в России — по-другому. Он спросил, как. Я не знал, что ответить. Сказал: «Ну, у нас всё по-другому». Он записал. В «Цитаты».

Тома

Днём Тома учил меня аптечке.

Аптечка «Меридиана» после ста трёх дней — это не то, что было. Антибиотиков — ноль. Гемостатиков — два пакета. Капельниц — четыре. Обезболивающих — немного. Бинтов, пластырей, мазей — много. Набор для прямого переливания — пять пакетов из шести. Анализатор крови — картриджей на девять анализов.

Тома забирает в «Пеликан» половину. Я сказал: «Бери больше. Вас четверо». Он сказал: «Тебя один, и ты будешь один. Если с тобой что-то случится, тебе никто не поможет. Тебе нужнее».

Мы поспорили. Немного. Сошлись на том, что гемостатики — один ему, один мне. Капельницы — две ему, две мне. Обезболивающие — пополам. Бинты — мне больше, у них в «Пеликане» есть свой медицинский комплект.

Потом Тома показал мне, как ставить себе капельницу. Самому. Одной рукой. Это, оказывается, можно. Неудобно, но можно. Он сказал, что в армии их этому учили — на случай, если ранен и один. Я попробовал на манекене… ну, на своей руке, без иглы, просто движения. Тома сказал: «Плохо. Ещё раз». Ещё раз. «Лучше». Ещё раз. «Сойдёт».

Потом — как наложить жгут самому себе. Как проверить пульс без прибора. Как понять по цвету ногтей, что не хватает кислорода. Как понять по головной боли и одышке, что много углекислого газа. Про углекислый газ он рассказывал мне неделю назад, в «Фонаре». Сегодня рассказал ещё раз. Подробнее.

— Головная боль, одышка, путаница, сонливость, — сказал Тома. — Если почувствуешь — сразу проверь «Воздух». Сразу. Не жди. Не думай «пройдёт». Не пройдёт.

— Понял.

— Леонид. — Тома посмотрел на меня. — Ты бы сказал, если бы что-то было не так?

— Конечно.

— Как?

Я подумал.

— Я бы сначала пошутил, — сказал я. — Потом сказал.

Тома засмеялся.

— Это честно, — сказал он. — Хорошо. Пошути. Потом скажи. Я буду слушать через Нину Аркадьевну. Если услышу шутку про смерть — буду знать, что сейчас скажешь важное.

— Тома, я всегда шучу про смерть.

— Знаю, — сказал Тома. — Поэтому я всегда слушаю внимательно.

Запись 129. Сутки 104. 21:20 GMT

Кайто.

Сегодня Кайто сдавал мне «Звено». Ну, не сдавал — наоборот. Он учился у меня неделю, а сегодня объяснял мне то, чему научился. Чтобы я проверил, правильно ли он понял. Хотя «Звено» остаётся мне, а не ему.

Он сказал: «Если я объясню тебе, а ты скажешь "правильно", — значит, я понял. Если не понял — ты поправишь. Тогда, если тебе понадобится помощь через Нину Аркадьевну, — я смогу помочь с Земли. Я буду знать, о чём ты говоришь».

Логистика.

Два часа он объяснял мне «Электрон», «Воздух», двигательную установку, терморегулирование. По своему документу «Звено. Как жить». Я поправил три раза. Мелочи. Он записал.

Потом он показал мне свой блок. Каталог. Систему предупреждения о сближениях. Он оставляет её мне. Блок — в «Звене», работает, камеры подключены. Каталог — сто сорок семь объектов. Программа обновляет его автоматически, в каждом сумеречном окне.

— Тебе ничего не нужно делать, — сказал Кайто. — Только смотреть. Если жёлтый — проверь. Если красный — прячься в «Звено». Самое толстостенное место.

— Уклоняться нечем, — сказал я.

— Уклоняться нечем, — согласился Кайто. — Но прятаться — можно.

Потом он помолчал. Долго.

— Лео. Можно я скажу одну вещь?

— Скажи.

— Мама говорила мне «гамбаттэ» каждое утро. Когда я шёл в школу. Это значит «держись», или «старайся», или «не сдавайся». Я тебе объяснял.

— Помню.

— Я хочу сказать это тебе, — сказал Кайто. — Не сейчас. В день расстыковки. Последнее, что скажу перед тем, как закроется люк. Можно?

— Можно.

— Хорошо, — сказал Кайто. — Тогда я сейчас не скажу. Подожду.

И ушёл к своему блоку. Я видел, как он сидел перед монитором, спиной ко мне, и не двигался. Минут десять. Я не стал подходить.

Серёга

Вечером — Оренбург. И Серёга.

Нина Аркадьевна сказала:

— Лёня, тут к тебе опять человек по телефону. Пасечник Сергей. Он вчера звонил, сегодня опять. Держу трубку.

Голос. Глухой, через телефон, через радио. Серёгин. Тридцать лет его знаю.

— Лёнь. Это я.

— Серёга.

— Лёнь, мне Нина Аркадьевна сказала, что ты остаёшься. На станции. Ждать «Союз».

— Остаюсь.

Пауза.

— Лёнь, ты как?

Комиссия. Я подумал, что сказать. Нормально — нельзя. Варя отучила.

— Устал, Серёг, — сказал я. — Но держусь. Как ты? Тебя восстановили?

— Восстановили. Неделю назад. На прежнее место. Сказали, что я был прав и что начальник, который мне не поверил, теперь сам на беседах.

— Хорошо.

— Хорошо, — сказал Серёга. — Лёнь. Я хотел сказать. Белые в этом году — во. Я ездил под Дмитров на прошлых выходных. Корзину собрал. Ещё бы собрал, но корзина одна. Они там ждут.

— Подождут, — сказал я.

— Подождут, — согласился Серёга. — До следующего года. Ты вернёшься — поедем.

— Поедем.

— Лёнь. — Пауза. — Прости меня.

— За что?

— За грибы. За письмо. За то, что написал «держись поближе к кораблю», а не написал прямо. Если бы я написал прямо…

— Серёг, — сказал я. — Если бы ты написал прямо — я бы сидел в «Союзе» с двух до шести. И в «Союз» всё равно бы прилетело. И я бы всё равно сидел здесь. Ничего бы не изменилось. Обломки не читают писем.

Пауза.

— Это правда?

— Это правда. Я посчитал.

Серёга засмеялся. Глухо, через два слоя связи.

— Ты всё считаешь, — сказал он. — Как в общаге. Помнишь, ты считал, на сколько дней хватит картошки, которую мне мама из Брянска прислала?

— Помню. На одиннадцать. А хватило на девять.

— Потому что пришли с третьего этажа на запах.

— Потому что ты её жарил так, что пришли с трёх этажей.

Мы оба засмеялись.

— Лёнь, — сказал Серёга. — Держись.

— Держусь.

Горизонт.

Я перевёл Дане. Всё, кроме картошки. Картошку — не стал. Это — личное.

Дана сказала: «Значит, твой друг был прав. И его восстановили».

— Значит, был прав.

— Хорошо, — сказала Дана. — Я рада.

Потом подумала и добавила:

— Лео. Когда вернёмся — я хочу с ним познакомиться. С Сергеем. Который пишет про грибы.

— Познакомлю, — сказал я. — Он тебе понравится. Он жарит картошку так, что приходят с трёх этажей.

— Это хорошая рекомендация, — сказала Дана.

Запись 130. Сутки 105. 21:40 GMT

Два дня.

Комиссия, сегодня «Пеликан» собран. Тридцать восемь галочек из тридцати восьми. Кайто сфотографировал список и повесил фотографию рядом с фотографией у таблицы «ПЯТЕРО — СХОДИТСЯ». Сказал, что это его коллекция. Что когда-нибудь он сделает из неё выставку.

Завтра — последний день. Примерка скафандров, проверка систем, ужин. Послезавтра утром — расстыковка.

Сегодня — Земля. Весь день — Земля. Все пролёты над Оренбургом — по полной серии, пять подряд утром, пять вечером. На каждом кто-то говорил.

Варя

Утром — Варя.

— Пап. Я нарисовала. Новый календарь. Тридцать четыре квадратика. И ещё один — большой, в конце. На нём написано: «Шереметьево».

— Варь.

— Пап, я хочу, чтобы ты мне звонил. Каждый день. Все тридцать четыре. Нина Аркадьевна говорит, что пролёты над Оренбургом есть каждый день.

— Каждый день, — сказал я. — Два раза. Утром и вечером.

— Тогда два раза.

— Варь, тебе работать надо. Кнопки рисовать.

— Я рисую кнопки между пролётами. Пап, ты знаешь, что я нарисовала на работе? Новую иконку для одного приложения. Это приложение для погоды. Я нарисовала облачко, и над облачком — маленькую станцию. Начальник спросил, что это. Я сказала: это мой папа над облаками. Он сказал: «Оставляй».

Комиссия. У меня горло перехватило.

— Это красиво, Варь.

— Это кнопка, пап. Обычная кнопка. Но теперь, когда люди в Петербурге будут смотреть погоду, они будут нажимать на тебя.

Я засмеялся. Сквозь… ну, неважно.

— Пап, — сказала Варя. — Ты обещаешь звонить?

— Обещаю.

— Каждый пролёт?

— Каждый пролёт.

— Даже если будет плохо?

— Особенно если будет плохо, — сказал я. — Ты сама сказала: так я живой.

— Хорошо, пап, — сказала Варя. — Тогда я буду ждать. Каждый пролёт.

Горизонт.

Нина Аркадьевна

На следующем пролёте — Нина Аркадьевна. Она передала сводку погоды в районе приводнения, сводку от Хьюстона, сводку от Королёва — по делу, чётко, как всегда в последние дни.

А в конце, когда я уже сказал «спасибо», она сказала:

— Лёня.

— Да, Нина Аркадьевна?

Пауза. Долгая. Секунд пятнадцать. Для пролёта, в котором каждая секунда на счету, — вечность.

— Лёня, ты молодец, — сказала она.

И всё.

Я перевёл. Дана слушала. Сказала: «Она права». Тома сказал: «Она всегда права. Она бабушка».

Я не стал объяснять, что Нина Аркадьевна никогда раньше не делала таких пауз. Это — не для перевода.

Бахметьев

Вечером — Бахметьев. По телефону, через Нину Аркадьевну.

— Леонид Максимович. Передайте командиру. Дословно. Записывайте.

Я записывал.

— «Первое включение — двадцать две секунды. Пауза — двадцать пять. Если давление в камере на первом включении выше расчётного больше чем на пять процентов — второе не делать, сразу переходить на расчёт в резервном режиме. Второе — так же. Третье — на третьем давление может подскочить, это смесь догорает, она к третьему разу прогреется и начнёт гореть иначе. До восьми процентов выше — не паниковать. Четвёртое — если выше пяти, выключать и считать с тем, что есть. Пятое — последнее. Суммарно должно быть сто пятнадцать. Если будет сто десять — тоже хорошо. Сто пять — приемлемо. Меньше ста пяти — пусть командир решает, но на сто два они ещё долетят, только дальше от кораблей. Всё».

Я прочитал вслух. Дана записала себе на планшет. Потом сказала:

— Передай ему: спасибо. И передай: «Аполлон» садился на Луну на его смеси. А «Пеликан» сядет на воду на его расчётах.

Я передал. Бахметьев помолчал.

— Леонид Максимович, — сказал он. — Это вы за меня от неё слова придумали?

— Нет, Георгий Ильич. Это она сама.

— Хорошая женщина, — сказал Бахметьев. — Американка, а хорошая. Передайте ей: пусть летит спокойно. Сопла держат. Я проверял.

— Передам.

— И вам, Леонид Максимович. — Пауза. — Тридцать четыре дня — это немного. Я на Домбаровском, в семьдесят девятом, сорок дней жил в степи в вагончике, пока испытания шли. Сорок дней — степь, ветер, гептил в воздухе. Ничего. Выжил. И вы выживете.

— Выживу, Георгий Ильич.

— Ване бы понравилось, — сказал Бахметьев. — Что внук его вот так. Последним остаётся. Ваня всегда стоял чуть левее, а внук — наоборот. В самом центре.

Горизонт.

Комиссия. Я сидел у радиостанции и думал. «Ваня всегда стоял чуть левее, а внук — в самом центре».

Не знаю, прав ли Бахметьев. Дед стоял чуть левее, чтобы выжить. Я стою — где я стою. Посмотрим.

Запись 131. Сутки 105. 23:55 GMT

Ночь. «Звено».

Все спят. Кайто опять уснул над своим документом. Я его опять пристегнул и накрыл.

Я составил себе план. На тридцать четыре дня. Записываю для комиссии — это и есть мой план после расстыковки.

Первое. После отхода «Пеликана» — перевести станцию в режим для одного. Выключить всё, что не нужно: освещение в «Жилом», «Ядре», «Фонаре», половину вентиляторов, подогреватели в пустых модулях. «Электрон» — на тридцать процентов. «Воздух» — на минимальный режим. Американскую систему углекислого газа — оставить включённой. Резерв. Дана сказала: больше никогда не выключаем резерв.

Второе. Держать связь с «Пеликаном» по рации, пока они видят станцию. Сутки, двое. Потом — через Нину Аркадьевну.

Третье. Каждые четыре часа — обход. «Электрон», «Воздух», давление, температура, каталог Кайто.

Четвёртое. Каждый пролёт над Оренбургом — Варя. Утром и вечером.

Пятое. Есть. Спать. Не болеть. Тома велел.

Шестое. Ждать.

Шесть пунктов. Как у Кайто списки — коротко, по делу.

Я повесил его у пульта «Электрона». Рядом с листом Кайто «Для Лео. На 34 дня. Если забудешь».

Два листа. Один — от Кайто для меня. Второй — от меня для меня.

Дед бы сказал: «Два плана лучше, чем ни одного. Но хуже, чем один хороший». Это он говорил про то, как я поступал в Бауманку и в МАИ одновременно. Я тогда поступил в оба. Выбрал Бауманку. Дед сказал, что я правильно выбрал, потому что от Бауманки до его завода ближе на электричке.

Завтра — последний вечер.

Глава 25. Последний вечер

Запись 132. Сутки 106. 17:30 GMT

Последний день.

Комиссия, пишу днём, между делами. Вечером будет ужин, и я не знаю, буду ли в состоянии писать. Поэтому — сейчас.

Окно

Утром Нина Аркадьевна передала окончательное время. От Хьюстона, через Техас. От Королёва, через Петровича.

Расстыковка — завтра, сто седьмые сутки, в 09:00 по Гринвичу.

Отход, ожидание. «Пеликан» будет висеть на расстоянии от станции, медленно удаляясь, почти сутки. Кайто посчитал: к моменту торможения он будет примерно в сорока километрах позади станции и чуть ниже. Близко. Рация на сто сорок пять мегагерц достанет легко.

Торможение — сто восьмые сутки, 14:31. Пять включений. Последнее — в 14:35.

Вход в атмосферу — около 15:05.

Приводнение — около 15:22. К югу от Калифорнии. Рядом с «Сомерсетом». Местное время — раннее утро. Рассвет.

— Рассвет, — сказал Тома. — Это хорошо. Я хочу увидеть рассвет с воды.

— Ты увидишь его через иллюминатор капсулы, — сказала Дана. — Люк будет закрыт.

— Значит, через иллюминатор, — сказал Тома. — Тоже хорошо.

Скафандры

Днём — примерка скафандров.

У «Пеликана» свои скафандры. Не «Орланы» — те для выходов. Эти для спуска: лёгкие, синие, облегающие, с мягким шлемом. Их надевают на время спуска на случай разгерметизации капсулы. Они хранились в «Пеликане» с самого начала, в укладке под креслами. Пять штук.

Четыре надели. Тома, Кайто, Ананья, Дана. Проверили герметичность — каждый по очереди. Подключали к разъёму в кресле, накачивали, смотрели на датчик. Держат.

Кайто в скафандре похож на школьника, который надел костюм старшего брата. Рукава — длинные, он похудел. Тома сказал, что ему нужно подтянуть ремни. Подтянули.

Тома — нормально. Но скафандр давит на бок, где осколок. Тома сказал, что потерпит. Сорок минут спуска — потерпит.

Ананья — как будто родилась в нём. Она вообще во всём выглядит так, будто так и должно быть. Это свойство людей, которые точно знают, что делают.

Дана — как на рекламном плакате. Командир. Ей идёт.

Пятый скафандр — мой — остался в укладке.

Дана посмотрела на него. Потом на меня.

— Выгрузить? — спросила она. — Он тебе не нужен. Ты полетишь в «Соколе».

— Выгрузи, — сказал я. — Минус десять килограммов.

Дана выгрузила. Отдала мне. Я отнёс его в «Ядро» и пристегнул к стене, рядом с пультом манипулятора.

Записываю для комиссии: синий скафандр «Пеликана», размер M, висит в «Ядре». Мой. Не понадобился.

Кресло

Потом — кресла.

Пять кресел. Полукругом. Четыре нужны. Пятое — моё, правое крайнее, «место у двери, как в маршрутке» — не нужно.

Дана спросила, что с ним делать. Пустое кресло — это не страшно, оно лёгкое, его можно оставить. Но если оставить разложенным — в нём ничего не закреплено, а при перегрузке на входе любой незакреплённый предмет становится снарядом. Значит, либо закрепить в нём что-то, либо сложить.

Кайто сказал: «Сложить».

Кресла «Пеликана» складываются к стене. Как откидные сиденья в старых автобусах. Нажимаешь на защёлку, спинка ложится на сиденье, сиденье поднимается и прижимается к стене. Остаётся только плоский прямоугольник на стене. Как будто кресла и не было.

Я сказал: «Я сам».

Сел в него. Пристегнулся. Посмотрел на приборную панель — три больших экрана, ряд физических кнопок. Посмотрел налево — Ананья в своём кресле, в синем скафандре, проверяет разъёмы. Дальше — Тома, рисунки близняшек на стене. Дальше — Кайто. Дальше — Дана, у командирского пульта.

Сто два дня назад я сел в это кресло в первый раз. На четвёртые сутки, когда мы впервые прятались в «Пеликане» впятером. Я тогда сказал: «Место у двери. Как в маршрутке. Чтобы первым выйти». Кайто спросил, что такое маршрутка.

Я отстегнулся. Встал… ну, всплыл. Нажал защёлку. Спинка легла. Сиденье поднялось. Щёлкнуло о стену.

Прямоугольник. Плоский. Как будто кресла и не было.

Кайто смотрел на это молча. Потом сказал:

— Лео. Ты так и не рассказал мне про шансон.

Я засмеялся.

— Расскажу, — сказал я. — Когда будешь в безопасности. Я тогда обещал — в безопасности.

— Через тридцать четыре дня?

— Через тридцать четыре дня. По телефону. Из Шереметьево.

— Договорились, — сказал Кайто.

Манипулятор

Последний час — проверка манипулятора.

Дана водила руку. Я смотрел. Потом — я водил, Дана смотрела. Захват — открыть, закрыть. Тросики — затянуть, ослабить. Суставы — каждый по очереди, на полный ход. Тормоза — проверить. Камеры — проверить.

Всё работает.

Дана сказала: «Отлично».

Комиссия, я впервые слышу от неё это слово. «Принято», «неплохо», «хорошая работа» — всё было. «Отлично» — нет.

Записываю.

Потом проверили ключ ручного привода крюков стыковочного узла. Тот, что я положил у пульта неделю назад. На месте. Двадцать оборотов на крюк. Я попробовал вставить его в гнездо ручного привода крюка номер один — изнутри тамбура, через лючок. Входит. Не поворачивал — крюки пока держат «Пеликан», им ещё сутки держать.

Дана спросила: «Опять думаешь, что откажет?»

— Их очередь, — сказал я.

— Ты пессимист.

— Я фаталист. Это другое. Пессимист думает, что откажет. Фаталист знает, что что-нибудь откажет, и кладёт ключ рядом.

Дана улыбнулась. Ямочка.

— Это надо записать, — сказала она.

— Кайто уже записал, — сказал я. Кайто кивнул из-за пульта.

Запись 133. Сутки 106. 23:20 GMT

Ужин.

Комиссия, я обещал себе, что напишу про этот вечер подробно. Чтобы он остался. Даже если ничего больше не останется.

Стол

Стол в «Жилом» — откидной, на стене. Вокруг него можно повиснуть впятером, если плотно. Мы повисли.

Каждый выбрал себе последний ужин на станции. Из того, что осталось. Тома сказал, что это традиция: в армии перед отправкой домой каждый выбирает, что съест последним в части.

Тома выбрал пельмени. Комиссия, у нас нет пельменей. Ни одного. Ни в российском рационе, ни в американском, ни в каком. Тома это знал. Он выбрал их нарочно. Сказал: «Мой последний ужин — пельмени, которых нет. Потому что так интереснее». Потом съел говядину с макаронами из американского рациона и сказал, что это были лучшие пельмени в его жизни.

Кайто выбрал карри. Японское, в тюбике. Последний тюбик. Сказал, что это — репетиция. Что через три недели он съест настоящее, в ресторанчике у станции Намба, и хочет сравнить.

Ананья выбрала мою кашу. Ну, свою. Ту, которую я ел вместо неё сто дней. Сказала, что хочет вспомнить, какая она на вкус, когда её ест она, а не я. Съела. Сказала, что у меня она была вкуснее. Я сказал, что это невозможно. Она сказала, что это не про вкус.

Дана выбрала омлет. Тот самый, американский, который на вкус как омлет, если вы никогда не ели омлет. Сказала, что ела его на завтрак в первый день, когда всё началось, и хочет, чтобы круг замкнулся.

Я выбрал творог с орехами. Свой. Российский. Как в первое утро, после того как мы вылезли из «Союза». Я тогда записал: «Я съел творог с орехами из российского рациона». Кайто тогда смотрел на тюбик с джемом и не мог его открыть.

Кайто сегодня попросил у меня ложку творога. Попробовал. Сказал: «Очень интересная текстура». Мы все засмеялись. Кайто не понял почему. Тома объяснил, что это я так перевёл когда-то его вежливость. Кайто покраснел. Пятый раз за экспедицию. Я считаю.

Песня

После ужина Тома спел.

Комиссия, я не знал, что Тома поёт. Он, оказывается, поёт. Негромко, хорошим баритоном. Он сказал, что это колыбельная, которую он поёт близняшкам каждый вечер, когда дома. Старая французская, про луну. Девочки, сказал он, засыпают на втором куплете. Всегда на втором.

Он пел. По-французски. Я не понимал слов. Никто, кроме него, не понимал. Но все слушали. Тома смотрел не на нас — на иллюминатор «Жилого», маленький, круглый, в котором была ночь и где-то далеко внизу огни.

На втором куплете Кайто закрыл глаза. Не уснул — просто закрыл.

Когда Тома закончил, было тихо. Потом Дана сказала:

— Твои девочки засыпают на втором куплете?

— Всегда.

— Я тоже чуть не уснула.

Тома засмеялся.

— Это хорошая колыбельная, — сказал он. — Её пела мне бабушка. Ей — её бабушка. Двести лет. Может, больше. Она про луну. Про то, что луна смотрит на детей, пока они спят, и поэтому им нечего бояться.

— Твои девочки думают, что ты на Луне, — сказала Ананья.

— Поэтому я её и пою им. Ну, пел. Перед полётом. Сказал: «Папа будет на Луне. Папа будет смотреть на вас оттуда. Поэтому вам нечего бояться».

Тишина.

— Послезавтра, — сказал Тома, — я им скажу: папа вернулся с Луны.

Хайку

Потом Кайто сказал, что тоже хочет. Не спеть. Прочитать.

— Я написал хайку, — сказал он. — Вчера ночью. Про нас. По-японски. Это семнадцать слогов. Пять, семь, пять.

Он прочитал по-японски. Медленно. Звучало как вода, которая капает на камень.

Потом перевёл. На английский. Я потом — на русский, для журнала. Перевод плохой, потому что в русском другие слоги. Но смысл — такой:

Пять огней в ночи. Один остаётся гореть Над тёмной водой.

Тишина.

Ананья смотрела на Кайто.

— Кайто, — сказала она. — Это про Лео?

— Это про всех, — сказал Кайто. — Мы — пять огней. Как те, что я считал из «Фонаря». Помните, в первую неделю? Я считал огоньки городов. Один огонёк — сколько-то людей. Мы — пять огоньков. Четыре полетят вниз. Один останется. Над тёмной водой — это… — он подумал, — это над Землёй. Ночной. Мы же всё время над ночной Землёй, когда смотрим из «Фонаря».

— Это красиво, — сказала Дана.

— Это грустно, — сказал Тома.

— В японском это одно и то же, — сказал Кайто. — Есть слово. Моно-но аварэ. Печальная красота вещей, которые проходят.

Я записал. Моно-но аварэ. Печальная красота вещей, которые проходят.

Лермонтов

Потом все посмотрели на меня.

Комиссия, я не пою. Совсем. У меня нет голоса. Дед говорил, что когда я пою, коровы в соседней деревне перестают доиться. Хайку я тоже не пишу.

Но я помню одно стихотворение. Наизусть. С девятого класса. Нас заставляли учить, я учил и ненавидел, а потом оно ко мне прилипло на всю жизнь. Лермонтов. Тысяча восемьсот сорок первый год. Последний год его жизни.

Я прочитал первую строку. По-русски.

— Выхожу один я на дорогу…

И остановился. Дальше я помню. Но не стал. Не знаю почему. Одной строки было достаточно.

Тома спросил, что это значит. Я перевёл. Как мог. Человек ночью выходит один на дорогу. Ночь тихая, звёзды. Пустыня слушает Бога. Звезда говорит со звездой. А человеку — тяжело, и он не знает почему. Он ничего не ждёт от жизни. Ни о чём не жалеет. Он хочет только свободы и покоя. Забыться и заснуть. Но не холодным сном могилы. А так, чтобы в груди дремали силы, и над ним шумел тёмный дуб.

Комиссия, это мой пересказ. Не Лермонтова. Лермонтов — лучше.

Ананья спросила:

— «Звезда с звездою говорит»?

Я удивился. Это была строка из середины. Я её не произносил по-русски.

— Откуда ты знаешь?

— Кайто перевёл мне вчера, — сказала Ананья. — Этот стих. Он нашёл его в интернете, когда ты сказал за обедом, что любишь Лермонтова. Мы все его прочитали. В переводе.

Комиссия. Они готовились. К этому вечеру. Чтобы понять, что я прочитаю.

Я не нашёл, что сказать.

Тома сказал:

— «Звезда с звездою говорит». Это как мы с Ниной Аркадьевной.

— Как мы с Ниной Аркадьевной, — повторил Кайто.

— Как станция с «Пеликаном» по рации, — сказала Дана.

Я подумал: да. Звезда с звездою говорит. Завтра две звезды разойдутся. Одна полетит вниз. Одна останется. И будут говорить по рации, пока видят друг друга.

Я подумал, что Лермонтов, наверное, был фаталистом. У него даже рассказ есть — «Фаталист». Про офицера, который проверял судьбу. Я как-нибудь расскажу Кайто.

Если будет как-нибудь.

Запись 134. Сутки 106. 23:45 GMT

Шахматы.

После ужина Ананья достала доску. Магнитную, маленькую, ту, на которой мы играли сто шесть дней.

— Последняя, — сказала она.

— Последняя на станции, — поправил я.

— Последняя на станции.

Мы играли. Остальные висели рядом и смотрели. Даже Дана. Дана в шахматы не играет — говорит, что у пилотов нет времени думать на пять ходов вперёд, им надо думать на одну секунду вперёд. Но смотрела.

Партия была хорошая. Длинная. Сорок с лишним ходов. Я играл белыми. Ананья — чёрными. Она играла сицилианскую защиту, как всегда. Я — то, что я называю «русским наступлением», а она называет «беспорядочным нападением без плана».

На двадцатом ходу я был в хорошей позиции. Правда. У меня был лишний конь и атака на короля.

На двадцать третьем — я сделал ход ладьёй. Не тот. Ананья посмотрела на доску. Потом на меня. Потом снова на доску. Долго.

Потом пошла ферзём.

Через одиннадцать ходов я сдался.

Пятьдесят восемь из семидесяти восьми.

Ананья смотрела на доску. Не радовалась. Обычно, когда она выигрывает, она улыбается — чуть-чуть, уголком рта, как будто ей неловко, что опять. Сегодня — не улыбалась.

— Хорошая партия, — сказал я.

— Хорошая, — сказала она.

Кайто сказал:

— Лео, на двадцатом ходу у тебя был лишний конь. Я видел. Я не играю, но я видел.

— Был.

— А потом ты пошёл ладьёй.

— Пошёл.

— Почему?

— Ошибся, — сказал я. — Устал. Последний вечер. Голова не та.

Кайто посмотрел на меня. Подумал. Ничего не сказал.

Ананья сложила доску. Медленно. Фигуру за фигурой. Белого короля положила последним.

Потом отдала доску мне.

— Оставь себе, — сказала она. — Тридцать четыре дня — это долго. Будешь решать задачи. Тренироваться. Когда вернёшься — сыграем в Бангалоре. Или в Москве.

— Сыграем.

— И я опять выиграю, — сказала она.

— Скорее всего.

Она улыбнулась. Наконец. Чуть-чуть, уголком рта.

Запись 135. Сутки 107. 01:30 GMT

«Фонарь».

Комиссия, все спят. Ну, должны спать. Подъём в пять. Расстыковка в девять. Я сказал всем: «Спите». Дана сказала всем: «Спите». Все пошли спать.

Дана не пошла.

Я сидел в «Фонаре». Она пришла через полчаса. Устроилась напротив, закрепила ногу в петле. Как сто два дня назад, на третьи сутки, когда она сказала: «Я тебе верю. Это не то же самое, что доверяю».

Внизу — Атлантика. Ночная. Над горизонтом — полоска зеленоватого свечения. Собственное свечение ночного неба. Я писал про него в третьи сутки. Как Земля надевает тонкий зелёный ободок.

Мы долго молчали.

Потом Дана сказала:

— Мой отец говорил: в режиме тишины самое страшное — не враг. Самое страшное — не знать.

— Помню. Ты рассказывала. Восьмые сутки.

— Сто дней мы не знали, — сказала Дана. — Где обломки. Когда спасение. Выживет ли Тома. Хватит ли воздуха. Не знали ничего.

— А теперь знаем.

— А теперь знаем, — сказала Дана. — Завтра в девять. Послезавтра в три тридцать одну. Приводнение в три двадцать две. «Сомерсет». Рассвет.

— Рассвет.

Помолчали.

— Лео, — сказала Дана. — Ты боишься?

Я подумал. Над горизонтом появилась тонкая синяя полоска. Мы шли к рассвету — к орбитальному, который бывает шестнадцать раз в сутки.

— Я не боюсь, — сказал я. — Я посчитал.

— Что посчитал?

— Шансы. Они нормальные.

Пауза.

Дана повернулась ко мне.

— Ты сказал «нормальные».

Комиссия.

Я молчал.

— Ты обещал Варе, — сказала Дана. — Не говорить «нормально». Я слышала. Через перевод Кайто. Ты обещал. Ты не говорил «нормально» с тех пор, как она тебя попросила. Ни разу. Ну, один раз — после перелива, и сразу извинился. А сейчас сказал.

— Привычка, — сказал я.

— Лео.

Я посмотрел вниз. Синяя полоска стала оранжевой. Потом белой. Сейчас — через секунду — Солнце.

— Прости, — сказал я. — Привычка. Ладно. Честно. Мне страшно, Дана.

Она смотрела на меня.

— Мне страшно, — сказал я. — Тридцать четыре дня одному. В станции, которая падает. Без топлива. С «Электроном» на моторе от «Союза» и «Воздухом» с перезаписанной программой. С обломками, от которых нечем уклоняться. Мне страшно. Но я посчитал. И я знаю, что это правильно. Это не одно и то же — страшно и неправильно.

Солнце вышло из-за края Земли. Сразу. Как всегда. Белое, ослепительное. Весь «Фонарь» залило светом. Я зажмурился. Дана тоже.

Когда я открыл глаза, Дана смотрела на меня. Свет был за ней, и я видел её силуэт. Не лицо.

— Это честно, — сказала она.

— Это честно.

— Я бы на твоём месте тоже боялась.

— Ты была бы на моём месте, — сказал я. — Если бы я тебе дал.

— Ты мне не дал.

— Не дал.

— Почему?

— Я же объяснял. Шесть пунктов. Ты нужнее в «Пеликане».

— Это пункты, — сказала Дана. — Я спрашиваю — почему?

Я подумал.

— Потому что у тебя Илай, — сказал я. — Ему шестнадцать. Он хочет быть пилотом. Или музыкантом. Ты пропустила семь его дней рождения из шестнадцати. Ты обещала посадить его в левое кресло учебного самолёта. Я хочу, чтобы ты посадила.

— А у тебя Варя.

— А у меня Варя. Через сорок четыре дня — Шереметьево. С табличкой.

Дана долго молчала. Потом сказала:

— Я обещала ей. Вернуть отца.

— Ты вернёшь.

— Через сорок четыре дня.

— Через сорок четыре дня.

Она отстегнула ногу от петли. Подплыла. И обняла меня.

Комиссия, Дана Холлоуэй, бывший пилот ВМС, командир «Меридиана», которая сто шесть дней говорила «принято» и «вот план», — обняла меня в «Фонаре», на рассвете, над Атлантикой. Крепко. Как обнимают людей, которых не увидят долго.

— Увидимся в Шереметьеве, — сказала она мне в ухо.

— Увидимся в Шереметьеве, — сказал я.

Она отпустила. Улыбнулась. Ямочка — даже в контровом свете я её увидел.

— Иди спать, Лео, — сказала она. — Тебе завтра работать рукой. Нужна свежая голова.

— А тебе — пилотировать.

— Мне — пилотировать. Поэтому я тоже иду спать.

Она уплыла. У люка остановилась. Не обернулась. Сказала:

— Лео. Спасибо.

— За что?

— За всё, — сказала Дана. — За электричество. За экран. За туалет. За Сергея. За грибы.

И уплыла.

Запись 136. Сутки 107. 02:10 GMT

Не сплю. Пишу ещё.

Комиссия, завтра — сегодня — расстыковка. Через семь часов.

Я хочу записать, кто они. Все четверо. Коротко. Чтобы было. Даже если всё остальное сотрётся — пусть это останется.

Дана Холлоуэй. Сорок семь лет. Командир. Пилот ВМС. Дочь подводника. Мать Илая. Говорит «принято», когда согласна, и «вот план», когда не знает, что делать, но знает, что надо делать что-то. Ямочка на левой щеке. Лучше всех водит манипулятор. Спрятала последний пакетик кофе на сорок шесть дней. Обещала Варе вернуть ей отца.

Тома Лефевр. Тридцать девять лет. Врач. Сын ветеринара из Бургундии. Отец двух девочек, которые думают, что он на Луне. Руководил операцией на себе, лёжа под ножом. Знает сорок русских слов. Половина — блюда из столовой. Поёт колыбельную про луну. Во мне — его благодарность, в нём — моя кровь. Мы квиты. Почти.

Кайто Мори. Двадцать девять лет. Программист из Осаки. Пришёл на станцию испытывать программу и спросил меня, нормально ли, что всё пробито. Сделал первый в истории каталог обломков, составленный на орбите. Ловил пылесосом кровь, гной, щёлочь и углеродную пыль. Пишет хайку. Говорит «это как в логистике», и это всегда оказывается правдой. Краснеет. Пять раз за экспедицию. Обещал отвести меня в ресторанчик у станции Намба.

Ананья Рао. Тридцать три года. Материаловед из Бангалора. Химик по первому образованию. Пять лет делала теплозащиту, которую все считали бесполезной. Её теплозащита теперь на кромке экрана «Пеликана». Резала живого человека скальпелем, и руки не дрожали, пока не закончила. Обыграла меня в шахматы пятьдесят восемь раз из семидесяти восьми. Видит, о чём я думаю, лучше, чем я сам. Везёт на Землю мой трофей.

Это — экипаж «Меридиана». Комиссия, я горжусь, что был в нём.

Завтра — в девять.

Дед говорил: «Перед трудным днём главное — выспаться. Перед очень трудным — хотя бы лечь».

Ложусь.

Глава 26. Расстыковка

Запись 137. Сутки 107. 08:20 GMT

Через сорок минут.

Комиссия, пишу коротко. Руки заняты. Голова — тоже.

Подъём был в пять. Никто не спал. Ну, может, Кайто поспал часа два — он висел в своём спальнике с закрытыми глазами, но, когда я проплывал мимо, сказал: «Доброе утро, Лео». Значит, не спал.

Завтрак — молча. Каждый ел, что осталось. Кайто — ничего. Сказал, что не может. Тома сказал ему, что надо, что спуск — это нагрузка, что без еды будет плохо. Кайто съел батончик. Половину. Вторую половину отдал мне. Я съел.

Оренбург

В 06:41 — Оренбург. Первый пролёт утренней серии. Последний, на котором все пятеро вместе у радиостанции.

Нина Аркадьевна вышла сразу. Голос — ровный, как телеметрия.

— «Меридиан», «Меридиан», Оренбург на связи. Все на месте?

— Все пятеро, Нина Аркадьевна.

— Хорошо. — Пауза. — Ребята. Я хочу сказать. Каждому. Можно?

— Можно.

И она сказала. Каждому. По-русски. Я переводил.

— Даночка. Вы — командир. Вы сто дней держали их всех. Я слышала. Довезите их. Я в вас верю.

Дана сказала: «Спасибо, Нина». По-русски. Первый раз в жизни. С акцентом, но правильно.

— Тома. Французик мой. Вы держались, как бабушка велела. Молодец. Девочкам поцелуйте от бабушки из Оренбурга.

Тома сказал: «Пельмени». Нина Аркадьевна засмеялась. Тома объяснил через меня, что это у него на русском значит «спасибо». Нина Аркадьевна сказала: «Ну тогда и вам — пельмени».

— Кайто. Мальчик. Ты Тимуру как брат стал. Он тут сидит, слушает. Сказать хочет — нет, стесняется. Ну, я за него: прилетай в Оренбург. Покажешь ему свои программы. А он тебе — степь.

Кайто сказал: «Гамбаттэ, Нина-сан». Нина Аркадьевна сказала, что не знает, что это значит, но звучит хорошо.

— Ананья. Девочка. Ты им экран сделала. Своими руками. Я слышала, Лёня рассказывал. Пусть держит.

Ананья сказала: «Будет держать». По-английски. Я перевёл.

Потом Нина Аркадьевна замолчала. Мы ждали. Пролёт шёл. Минута. Полторы.

— Лёня, — сказала она наконец.

— Да, Нина Аркадьевна.

Пауза.

— С богом, ребята, — сказала она. — Со всеми вами. С богом.

И отключилась. Сама. За две минуты до горизонта. Я видел по расписанию Кайто — пролёт ещё шёл.

Я перевёл «с богом». Тома сказал, что во Франции говорят так же — «à Dieu». Что это значит «до свидания» и «с Богом» одновременно. Кайто спросил, почему она отключилась раньше. Я сказал: устала, наверное. Сто дней у приёмника.

На втором пролёте — Варя.

— Пап. Сегодня.

— Сегодня, Варь.

— Ты будешь там рукой двигать?

— Буду.

— Аккуратно.

— Аккуратно.

— Пап, ты всегда так говоришь, а потом что-нибудь…

— Взрывается, — сказал я. — Помню. Скороварка. Там был виноват клапан.

— Пап. — Она помолчала. — Вечером позвонишь?

— Позвоню. Вечерний пролёт. Расскажу, как всё прошло.

— Хорошо. Я жду. Я квадратик сегодняшний пока не зачёркиваю. Вечером зачеркну. Когда позвонишь.

— Договорились.

Горизонт.

Бахметьев

На третьем пролёте — Бахметьев. По телефону, через Тимура: Нина Аркадьевна, сказал Тимур, легла.

— Командиру передайте, — сказал Бахметьев. — Сопла держат. Я ночью ещё раз пересчитал. На линейке. Держат.

Я передал. Дана сказала: «Скажи ему, что я буду считать вслух. Все пять включений. По секундам. Как он».

Передал. Бахметьев засмеялся.

— Леонид Максимович. А вы?

— А я, Георгий Ильич, остаюсь. Рукой двигать.

— Знаю. Ниночка рассказала. — Пауза. — Ваня бы понял.

Горизонт.

Люк

Сейчас — 08:20. Они в «Пеликане». Надевают скафандры. Я пишу у пульта манипулятора. Через десять минут — прощание у люка. Потом — люки. Потом — рука.

Пишу на всякий случай. Если что-то пойдёт не так — комиссия, вы знаете последовательность. Запись 127. Десять пунктов.

Иду к люку.

Запись 138. Сутки 107. 11:50 GMT

Они ушли.

Все четверо — в «Пеликане». «Пеликан» — в трёх километрах от станции, медленно удаляется. Рация на сто сорок пять мегагерц работает. Я их слышу. Они меня слышат. Все живы. Всё прошло.

Почти всё прошло по плану.

Записываю. Всё. По порядку.

Люк

В 08:31 я был у люка «Пеликана». Люк — круглый, с толстым стеклом в центре, открывается внутрь корабля. Они все были внутри, в креслах, в синих скафандрах. Шлемы — на коленях, ещё не надеты.

Прощались по одному. Каждый выплывал к люку, и мы прощались в проёме. Половина тела — в «Пеликане», половина — в «Ядре». На пороге.

Первым — Кайто.

Он выплыл с чем-то в руках. Я не сразу понял. Потом понял.

Пылесос. Пылесос-сан. Маленький, ручной, с наконечником, обмотанным изолентой в трёх местах.

— Он остаётся, — сказал Кайто. — Он сотрудник станции. Он не может улететь, пока станция работает.

Я взял пылесос.

— Он тебе пригодится, — сказал Кайто. — Ты один. Если что-нибудь разольётся — некому будет ловить. Теперь есть кому.

— Спасибо, Кайто.

Он помолчал. Потом отплыл на полметра назад, в проём, и поклонился. Японский поклон. В невесомости — медленный кувырок вперёд, как тогда, на вторые сутки, когда он извинялся. Только сейчас он остановил кувырок на середине. Держался за край люка, согнувшись, долго.

Потом выпрямился и сказал:

— Гамбаттэ, Лео.

— Гамбаттэ, Кайто.

Он покраснел. Шестой раз. Я считаю.

И уплыл в своё кресло.

Ананья

Ананья выплыла второй.

Она ничего не сказала. Подплыла и обняла меня. Крепко. Через синий скафандр «Пеликана» и мою футболку — было слышно, как у неё колотится сердце. Быстро.

Держала долго. Секунд двадцать.

Потом отпустила. Посмотрела на меня. Как на образец.

— Трофей у меня, — сказала она. — В кармане. С моим диском.

— Я знаю.

— Я сохраню.

— Я знаю.

— Лео. — Она помолчала. — Ты обещал сказать, если будет плохо. Не «нормально».

— Обещал.

— Я буду слушать. Через Нину Аркадьевну. Каждый день.

— Слушай.

Она кивнула. И уплыла. Не оглядываясь. Ананья никогда не оглядывается. Сначала думает, потом делает. Сейчас — подумала и сделала.

Тома

Тома выплыл третьим.

Он остановился в люке. Посмотрел на меня. Улыбнулся.

— Леонид, — сказал он. — Пельмени.

Комиссия. Сто семь дней. Первые сутки — он подплывал ко мне и говорил «пельмени», и мы смеялись. На сорок первые сутки — он открыл глаза после кризиса и сказал «пельмени». На сто шестые — выбрал пельмени, которых нет, на последний ужин.

— Пельмени, Тома, — сказал я.

Мы оба засмеялись. Как в первые сутки. Не знаю почему. На орбите чувство юмора меняется.

Потом Тома перестал смеяться.

— Леонид. Помнишь, что я сказал тебе в «Фонаре»? Неделю назад?

— «Шум — это не сигнал».

— Шум — это не сигнал, — сказал Тома. — Ты шутишь про смерть. Это шум. Я знаю. Ты так держишься. Но если будет сигнал — настоящий — не прячь его в шуме. Скажи прямо. Пожалуйста.

— Скажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Тома посмотрел на меня. Внимательно. Как смотрел на монитор, когда у него было сорок и одна.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда — до свидания. À Dieu.

— À Dieu, Тома.

Он положил мне руку на плечо. Секунду. Потом уплыл.

Дана

Дана выплыла последней.

Она не обнимала. Не говорила ничего про шум. Она посмотрела на меня, выпрямилась — насколько можно выпрямиться в невесомости, держась одной рукой за край люка, — и отдала честь.

Военную. Ладонь к виску. Как пилоты ВМС отдают честь.

Комиссия, я не военный. Я инженер. Я не знаю, как правильно отвечать на воинское приветствие. Я отдал честь в ответ. Как в кино. Наверное, неправильно.

Дана опустила руку.

— Увидимся в Шереметьеве, — сказала она.

— Увидимся в Шереметьеве.

— С табличкой.

— С табличкой.

Ямочка.

Она отплыла назад, в «Пеликан». Взялась за ручку люка. Посмотрела на меня ещё раз.

И закрыла люк.

Тамбур

Люк «Пеликана» закрылся. Мягко, с тихим щелчком. Через стекло в центре люка я видел Дану. Она проворачивала рукоятку. Замки встали.

Теперь — моя сторона. Люк «Ядра».

Между люком «Пеликана» и люком «Ядра» — тамбур. Короткий цилиндр, полметра. Стыковочный узел. Когда оба люка закрыты, тамбур — это маленький отдельный объём с воздухом. Перед расстыковкой его надо откачать: иначе, когда крюки раскроются, воздух из тамбура вырвется наружу и толкнёт «Пеликан» в сторону.

Я закрыл люк «Ядра». Провернул рукоятку. Замки встали.

Дана по рации:

— Люк «Пеликана» закрыт, проверка герметичности — норма.

— Люк «Ядра» закрыт, — сказал я. — Проверка герметичности…

Пять минут. Давление в «Пеликане» — стоит. Давление в «Ядре» — стоит.

— Норма.

— Сбрасываю давление в тамбуре, — сказала Дана.

Через клапан на стыковочном узле воздух из тамбура ушёл за борт. Немного — полкилограмма. Облачко, которое я видел в камеру наружного обзора: маленькое, белое, тающее.

Тамбур — вакуум.

Между мной и ними — два люка и полметра пустоты.

Я посмотрел в стекло своего люка. Видно было только стекло их люка, за ним — темнота. Свет в «Пеликане» они приглушили. Видимо, Дана велела. Чтобы глаза привыкли к экранам.

Я поплыл к пульту манипулятора.

Рука

В 08:58 я сел за пульт. Пристегнулся. Ремни на поясе, ноги в петлях под пультом. Левый джойстик, правый джойстик. Три монитора.

Рука — в исходном положении. Над «Пеликаном». Захват открыт.

— «Пеликан», «Меридиан», — сказал я по рации. Сто сорок пять и восемь. — Начинаю захват.

— «Меридиан», «Пеликан», — сказала Дана. — Принято. Мы готовы.

Левый джойстик — вперёд. Медленно. Рука пошла. Двенадцать метров, семь суставов — всё это двигалось где-то снаружи, за стенкой «Ядра», а я видел это на мониторе. Камера на конце руки. В центре кадра — захватная скоба «Пеликана». Металлический штырь с утолщением. Приближается.

Сантиметр в секунду. Как будто несёшь полную чашку горячего чая через комнату, в которой спят дети.

Метр. Полметра. Двадцать сантиметров.

Правый джойстик — чуть-чуть, повернуть захват. Совместить.

Десять сантиметров. Пять.

Утолщение скобы вошло в захват.

Кнопка «захват».

На мониторе — три тросика сомкнулись вокруг утолщения. Затянулись. Индикатор — зелёный.

— Захват, — сказал я. — Девять ноль две.

— Захват подтверждаю, — сказала Дана. — Видим по своим датчикам. Нагрузка на скобу — в норме.

Кнопка «удержание». Рука замерла. Теперь она держит «Пеликан» неподвижно. Двенадцать тонн на конце двенадцатиметровой руки.

Крюки

— «Пеликан», — сказал я. — Готов к раскрытию крюков.

— Раскрываю, — сказала Дана.

Двенадцать крюков. По кругу. Каждый — с электроприводом. На моём мониторе — схема стыковочного узла, двенадцать кружков. Все красные: закрыты.

Кружок номер один — жёлтый: раскрывается. Зелёный: открыт.

Два — жёлтый — зелёный.

Три. Четыре. Пять. Шесть.

Семь — жёлтый.

Восемь — жёлтый — зелёный.

Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Зелёные.

Семь — жёлтый.

Жёлтый.

Жёлтый.

Красный. И надпись: «Крюк 7. Отказ привода».

Комиссия.

Я написал это неделю назад. Запись 127. «За сто два дня на этой станции отказало всё, что могло отказать. Крюки ещё не отказывали. Значит, их очередь».

Их очередь.

— «Меридиан», — сказала Дана. Голос — ровный. — Крюк семь. Отказ привода.

— Вижу, — сказал я.

— Повторяю команду.

Повторила. Кружок семь — жёлтый. Жёлтый. Красный.

— Отказ, — сказала Дана.

— Иду руками, — сказал я.

— Лео, рука в удержании. Ты оставишь пульт.

— Рука в удержании держит сама. Пульт не нужен, пока она не двигается. Шесть метров до люка. Двадцать оборотов. Десять минут.

Пауза. Пять секунд.

— Иди, — сказала Дана.

Я отстегнулся. Ключ — у пульта, где я его положил неделю назад. Взял. Шесть метров до люка «Ядра». Два толчка.

Гнездо ручного привода крюка номер семь — на раме люка, со стороны «Ядра». Маленький лючок, под ним — шестигранник, утопленный в металл. Вал проходит через гермоввод наружу, к крюку. Я открыл лючок. Вставил ключ.

Повернул.

Не идёт.

Комиссия. Примёрз? Нет, это не холод — тамбур только что был под давлением, рама тёплая. Заклинило. Механически. Что-то в приводе, что не даёт крюку раскрыться ни мотором, ни рукой.

Я упёрся ногами в поручень у люка. Взял ключ двумя руками. Повернул. Плавно. Сильно. Как будто вытаскиваешь гвоздь.

Пошёл. На четверть оборота. Туго. Потом легче.

Один оборот.

— Лео? — Дана.

— Идёт. Туго. Один.

Два. Три. На четвёртом опять туго. Упёрся. Пошёл.

Пять. Шесть. Семь.

Я считал вслух. Дана считала со мной. Я слышал её в наушниках. Потом Кайто. Потом Тома. Потом Ананья. Четыре голоса, по рации, из «Пеликана», за двумя люками и полуметром вакуума. Считали со мной.

— Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

На пятнадцатом — опять туго. Очень. Я упирался, ключ не шёл. Пульс — я его чувствовал в висках.

— Пятнадцать, — сказал я. — Застрял.

— Лео, — сказала Дана. — Можно назад на пол-оборота и снова.

Я отпустил назад. Пол-оборота. Потом снова вперёд. С разгона, если можно так сказать про ключ.

Пошёл.

— Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать.

— Двадцать, — сказали все пятеро. Одновременно.

На мониторе у пульта — я видел его издалека, от люка, — кружок номер семь стал зелёным.

— Крюк семь открыт, — сказала Дана. — Все двенадцать открыты. «Пеликан» свободен. Его держит только рука.

Я вынул ключ. Закрыл лючок. Положил ключ в карман.

Два толчка обратно к пульту.

Девять двадцать одна.

Запись 139. Сутки 107. 13:40 GMT

Дописываю.

Отвод

В 09:24 я снова пристегнулся к пульту.

— «Пеликан», «Меридиан». Начинаю отвод.

— Принято.

Левый джойстик — назад. Очень медленно. Рука пошла.

На мониторе — камера с фермы «Ядра», общий план. «Пеликан» — белый, большой, стоит носом к станции. Стыковочный узел. Между ним и станцией — щель. Сантиметр. Два. Пять.

«Пеликан» отходит.

Сантиметр в секунду. Двенадцать тонн. Рука держит, ведёт. Я чувствовал её через джойстик — не физически, джойстик ничего не передаёт, — но как-то чувствовал. Как будто это моя рука. Длиной двенадцать метров. И в ней — пять… нет, четыре человека.

Метр. Полтора. Два.

— Два метра, — сказал Кайто по рации. Он смотрел на свою программу — он сделал ей подсказки для меня, как для Даны на тренажёре. Цифры расстояния, угла, скорости. — Отлично. Продолжай.

Три метра. Четыре.

Теперь — вбок. Чтобы корма «Пеликана», служебный модуль, ушла от фермы.

Правый джойстик — чуть-чуть влево. Рука начала поворачивать «Пеликан». Медленно. Корма — служебный модуль, четыре метра длиной, с заплатками на кромке экрана, с гептилом в баках — пошла вправо. От фермы. Нос — влево.

— Угол — пять градусов, — сказал Кайто. — Восемь. Двенадцать. Хорошо. Расстояние до фермы — три метра. Три с половиной. Хорошо.

Это было место, где я на тренажёре один раз задел. Слишком рано начал разворот. Сейчас — не рано. Пять метров от стыковочного узла. Как учила Дана.

— Пятнадцать градусов. Расстояние до фермы — четыре метра. Пять.

Дальше. Назад и вбок одновременно. Левым и правым.

Восемь метров. Десять. Двенадцать.

Пятнадцать.

— Пятнадцать метров, — сказал Кайто. — Угол — тридцать градусов. Как в плане.

Кнопка «удержание». Рука замерла.

На мониторе — «Пеликан». Висит в пятнадцати метрах от станции. Носом под углом, кормой — в пустоту. Над ним — Земля. Синяя. Мы шли над Тихим океаном.

Девять сорок одна.

Отпускание

— «Пеликан», «Меридиан». Готов отпустить.

— «Меридиан», «Пеликан». Готовы.

Пауза.

Комиссия, это был единственный момент за весь день, когда я замешкался. Секунды три. Палец над кнопкой «освободить захват».

Я подумал: сейчас я нажму, и их больше не будет на станции. Сто семь дней. Пять человек в стальной трубе. А сейчас — я нажму, и их не будет. Будут в пятнадцати метрах. Потом в километре. Потом в сорока. Потом — внизу.

— Лео? — Дана.

Нажал.

Тросики захвата ослабли. На мониторе — утолщение скобы освободилось. Индикатор — зелёный: «Свободно».

Левый джойстик — назад. Рука отходит от скобы. Медленно. Двадцать сантиметров. Полметра. Метр.

«Пеликан» висит. Один. Ни к чему не прикреплён. Над Тихим океаном.

— Свободен, — сказал я.

— Свободен, — повторила Дана. — Включаю кормовые. Импульс.

На мониторе — вспышка у кормы «Пеликана». Маленькая. Белая. Струйки газа из двигателей ориентации. Секунда. Ещё одна.

«Пеликан» поплыл. Медленно. Сантиметров десять в секунду. Прочь от станции.

— Отход, — сказала Дана. — Скорость — двенадцать сантиметров в секунду. Направление — расчётное.

Кайто:

— Расстояние до станции — шестнадцать метров. Семнадцать. Двадцать. Угловая скорость — ноль. Он не разворачивается. Лео, ты идеально его поставил.

— Это Дана меня научила.

— Это ты его поставил, — сказала Дана. — Хорошая работа, Лео.

Четвёртый раз.

Уход

Я отвёл руку в сложенное положение. Медленно. Сустав за суставом. Рука легла вдоль фермы, как будто прижалась к телу.

Потом — «Фонарь».

Комиссия, я поплыл в «Фонарь» и смотрел, как они уходят.

«Пеликан» — белый, с синими полосами на борту, с чёрным кольцом стыковочного узла на носу. Медленно уменьшался. Через десять минут — размером с автобус, если смотреть с остановки. Через двадцать — с машину на другой стороне улицы. Через час — с игрушку.

Солнце светило на него сбоку. Он блестел.

Я видел — или мне казалось, что видел — маленькое светлое пятнышко у правого борта. Иллюминатор. За ним — кресло Ананьи. Или Тома. Я не знаю.

Помахал.

Глупо, комиссия. Они не могли меня видеть. «Фонарь» — на нижней стороне «Ядра», смотрит на Землю, а «Пеликан» уходил назад и чуть в сторону. Под углом. Я видел его в боковой иллюминатор «Фонаря», а они меня — нет, наверное.

Всё равно помахал.

По рации — голос Кайто:

— Лео. Мы видим станцию. В иллюминатор. Она… она красивая. Солнечные батареи блестят. И «Союз» видно. И шланг на ферме — помнишь, ты пристегнул? Видно.

— Шланг — памятник.

— Памятник, — сказал Кайто. — Лео, я, кажется, вижу «Фонарь». Ты там?

— Я там.

— Я так и думал. Мы тебе машем.

Я помахал ещё раз.

Запись 140. Сутки 107. 23:20 GMT

Вечер. Один.

Комиссия, «Пеликан» — в двенадцати километрах позади станции и на триста метров ниже. Медленно удаляется. Дана выключила двигатели в 10:40. Дальше — просто дрейф. Орбитальная механика: они чуть ниже, значит, чуть быстрее по периоду… нет, наоборот. Они ниже — значит, их период меньше — значит, они нас обгоняют. Почему они позади? Потому что Дана сначала отходила назад, против хода. А теперь, когда они ниже, они начнут нас медленно догонять снизу. Завтра, к моменту торможения, будут почти под нами, километрах в сорока.

Кайто посчитал. Он всё посчитал. Я просто смотрю на его цифры.

Рация

Весь день мы разговаривали. По рации. Сто сорок пять и восемь.

Не всё время. У них — работа: проверки, подготовка к завтрашнему торможению. У меня — работа: перевести станцию в режим для одного. Но каждый час или два кто-нибудь выходил в эфир. Просто так.

Тома в полдень сказал, что видит Францию. Через иллюминатор «Пеликана». Что Бретань торчит, как большой палец. Что он покажет её девочкам на карте и скажет: «Вот здесь папа пролетал, когда летел с Луны».

Ананья в два сказала, что проверила заплатки через камеру на борту «Пеликана» — у них есть камера, которая смотрит на кромку экрана сбоку. Заплатки целы. «Идеально», — сказала она. Второй раз.

Кайто в четыре сказал, что поймал в своей программе, которую он поставил на ноутбук в «Пеликане», станцию. Как объект. Сказал, что внёс её в свой каталог. Номер — сто сорок восемь. Название — «Лео».

Я сказал, что это нечестно. Что станция — не обломок. Он сказал, что каталог — это всё, что летает. Станция летает. Значит, в каталоге.

Дана в шесть сказала, что «Пеликан» в норме. Все системы. Давление, температура, кислород. Углекислый газ поглощают патроны — первый патрон в работе. Расход — по расчёту.

По расчёту.

Станция

А я весь день переводил станцию в режим для одного.

Выключал. Свет в «Лабе» — он и так выключен, «Лаба» в вакууме. Свет в «Жилом» — половина. Свет в «Ядре» — половина. Вентиляторы в «Фонаре» — выключил. Подогреватель еды — на расписание: три раза в день, на десять минут. «Электрон» — убавил до тридцати процентов. Он загудел тише. Тенор стал… не знаю. Альтом?

Потом я проплыл по всем модулям. Один. Медленно.

«Жилой». Медицинский пост на стене — откидная панель, на которой Тома пролежал сорок дней. Пустая. На стене рядом — моя откидная панель, на которой я лежал во время переливания. Кайто её прикрутил. Две панели. Пустые.

Каюты. Кайто — пустая, спальник свёрнут. На стене — распечатка: расписание пролётов над Оренбургом, с красными отметками. Он оставил. Ананья — пустая. На полке — фигурка её кота, которую Кайто напечатал на принтере. Она её оставила. Не знаю, специально или забыла. Тома — пустая. На стене — пустое место, где были рисунки близняшек. Они теперь в «Пеликане». Дана — пустая. Чисто, как в казарме. Ни одной вещи. Только на стене маркером — слова. По-английски. «Mom, kick ass». Она написала их на сотый день. Сказала, что если выберемся — напишет на стене «Ядра». Написала у себя.

Я долго смотрел на эти слова.

«Ядро». Таблица Кайто на мониторе. Фотография: мы впятером перед «ПЯТЕРО — СХОДИТСЯ». Список погрузки: тридцать восемь галочек. Синий скафандр «Пеликана», размер M, — мой, не понадобился, — на стене у пульта.

«Звено». «Электрон». Блок Кайто. Мешок с моим ложементом из «Союза». Два листа у пульта: «Для Лео. На 34 дня. Если забудешь» и мой план из шести пунктов. Пылесос-сан — я пристегнул его к стене, рядом с «Электроном». Шахматная доска Ананьи.

Станция очень тихая.

Сто семь дней здесь было пятеро. Кто-то всегда говорил. Кто-то всегда плавал мимо. Тома говорил «пельмени». Кайто спрашивал «это нормально?». Ананья спорила про шахматы. Дана говорила «принято».

Теперь — гудит «Электрон». Гудит блок Кайто. Шипят клапаны «Воздуха». И всё.

Варя

Вечерний пролёт. 19:44. Оренбург.

— Пап?

— Варь.

— Они улетели?

— Улетели. Всё хорошо прошло. Почти. Один крюк заело, я его руками открыл. Двадцать оборотов. Все считали со мной.

— Все?

— Все пятеро. Ну, четверо — оттуда, по рации. И я.

— Пап, — сказала Варя. — Я зачеркнула квадратик.

— Зачеркнула?

— Сегодняшний. Красным. Ты позвонил вечером — я зачеркнула. Тридцать четыре осталось.

— Тридцать четыре.

— А как ты? Один?

Я подумал.

— Тихо, Варь, — сказал я. — Очень тихо. Сто семь дней было шумно, а теперь тихо. Я хожу по модулям и смотрю на вещи, которые они оставили.

— Тебе грустно?

— Грустно.

— Это хорошо, пап, — сказала Варя. — Значит, ты живой.

— Значит, живой.

— Завтра позвонишь?

— Утром. Расскажу, как они тормозят.

— Хорошо, пап. Я люблю тебя.

— Я тоже, Варь.

Горизонт.

Нина Аркадьевна на этом пролёте ничего не сказала. Ни слова. Только в самом начале, когда вышла на связь: «Оренбург, слушаю». И в конце, перед горизонтом, когда Варя отошла от микрофона, — тихо, почти неслышно, в сторону, не мне:

— Господи.

Больше ничего.

Ночь

Сейчас — ночь. «Пеликан» в двенадцати километрах. Они спят — Дана велела всем спать, завтра в 14:31 торможение. Рация молчит.

Я в «Звене».

Комиссия.

Этот журнал сто семь дней синхронизировался с сервером станции. Его читали все. Через программу перевода Кайто. Дана — с первого дня. Остальные — с какого-то момента, я не заметил с какого. Тома знал мои шутки про туалет «Союза». Ананья знала про Лермонтова. Кайто цитировал запись про молитву и экраны Уиппла.

В «Пеликане» есть ноутбук Кайто. Он подключён к станции по беспроводному каналу ближней связи, пока «Пеликан» недалеко. Он мог бы читать этот журнал и сейчас.

Я только что отключил синхронизацию журнала с сервером станции.

Этот файл теперь — только здесь. В «Звене». На моём ноутбуке.

Его никто не прочитает. Ну, кроме вас, комиссия. Если вы когда-нибудь найдёте этот ноутбук.

Теперь можно.

Глава 27. Теперь можно

Запись 141. Сутки 107. 23:50 GMT

Уважаемая комиссия.

Я вам врал.

Не всё время. Не во всём. Сто семь дней я писал этот журнал честно. Каждую цифру, каждый разговор, каждую ошибку. Даже про Серёгу и грибы в первую ночь, хотя знал, что Дана прочитает и что это будет выглядеть плохо. Даже про «двадцать с лишним килограммов воздуха», которые потом оказались сотней, — я исправил. Даже про то, что не заметил мёртвую тишину в приёмнике. Я записывал всё.

А потом, на девяносто пятые сутки, я начал врать.

Четыре записи. Сто четырнадцатая. Сто пятнадцатая. Сто восемнадцатая. Сто двадцатая. Я думал, что будет одна. Потом — две. Потом оказалось — четыре. Враньё растёт, как трещина у гермоввода. Сначала волосок. Потом — дыра, через которую уходит воздух.

Сейчас расскажу. Всё. По порядку. Как на экзамене у Арнольда Викторовича. Только теперь это не билет номер четырнадцать. Это я сам себе пересдаю.

Запись сто четырнадцать. Патроны

Девяносто пятые сутки. Я взвешивал патроны гидроксида лития. Двенадцать штук. На массметре, с пластиной, по три раза.

Вот что я не написал.

Восемь патронов весили так, как написано в маркировке. Плюс-минус десять граммов. Это нормально, это точность моего метода.

Четыре — нет.

Патрон номер три — тяжелее на сто сорок граммов. Номер семь — на девяносто. Номер восемь — на сто двадцать. Номер одиннадцать — на сто десять.

Я сначала подумал — ошибка взвешивания. Взвесил ещё раз. По три раза каждый. То же самое.

Тогда я взял лупу Ананьи — ночью, когда она спала, как и весы, — и посмотрел на упаковку этих четырёх патронов. Внимательно. По шву.

На шве — трещины. Волосяные. Как та, что мы нашли чаинками у гермоввода в «Жилом». Длиной по сантиметру, по два. Пластик упаковки — по краю шва — помутнел и растрескался.

Я знаю, когда это случилось. Тридцать третьи — тридцать пятые сутки. Аммиак. Помните? Мы потеряли панель радиатора, и станция перегрелась. В «Ядре» было двадцать девять градусов. Влажность — я потом посмотрел по датчикам — до семидесяти процентов. Люк «Пеликана» был открыт: мы тогда ещё прятались в нём от обломков, держали открытым, чтобы быстро зайти. Тёплый влажный воздух станции трое суток гулял по «Пеликану». Патроны лежали в укладке за креслами, у самой переборки, которая на солнечной стороне орбиты прогревается.

Пластик упаковки рассчитан на хранение в нормальных условиях. Двадцать градусов, сухо. Трое суток при тридцати и влажности семьдесят, плюс шестнадцать циклов нагрева и охлаждения в сутки, когда переборка то на солнце, то в тени, — и шов не выдержал. Микротрещины.

Через микротрещины внутрь патрона пошёл воздух станции. С водяным паром. И с углекислым газом — в воздухе станции его всегда полпроцента. Гидроксид лития — он не разбирает, откуда углекислый газ. Он поглощает любой. Шестьдесят дней, с тридцать пятых по девяносто пятые, четыре патрона медленно, по капле, поглощали углекислый газ из воздуха станции. Через трещины. Как губка.

Каждый грамм поглощённого углекислого газа — это грамм, который патрон уже не поглотит в капсуле на воде.

Я посчитал. Часть прибавки — вода, она ёмкость почти не съедает. Часть — углекислый газ, он съедает. Чтобы различить, я сделал так: из патрона номер три, самого тяжёлого, через клапан отобрал пробу гранул и капнул на неё кислотой. Лимонной. Из запасов Ананьи для нейтрализации щёлочи. Если в гранулах есть карбонат лития — то есть если гидроксид уже поглотил углекислый газ, — от кислоты он пузырится. Выделяет углекислый газ обратно.

Пузырилось.

Комиссия, я химик по второму образованию. Нет. Я вообще не химик. Я инженер. Лабораторную работу по неорганической химии на первом курсе Бауманки я сдал с третьего раза. Ананья бы сделала это лучше и точнее. Я не мог её попросить. Я сделал как смог.

Мой результат. Эти четыре патрона потеряли примерно половину ёмкости. Остальные восемь — целы.

Ёмкость всех двенадцати — не двадцать человеко-суток. Шестнадцать и две десятых.

Что это значит

Расчёт на двадцать первые… на девяносто вторые сутки. Мы его делали вчетвером, сверяли дважды. Пятеро в «Пеликане». Отход — четыре часа. Ожидание точки схода — до двух суток. Спуск — час. Ожидание на воде — до полутора суток. Итого — три с половиной. Пятеро — семнадцать с половиной человеко-суток.

Было двадцать. Запас — два с половиной. «ПЯТЕРО — СХОДИТСЯ».

Стало шестнадцать и две.

Семнадцать с половиной минус шестнадцать и две. Минус одна целая три десятых.

Это значит: если всё пойдёт по худшему сценарию — двое суток ожидания, полтора на воде, — то последние шесть-семь часов на воде пятеро будут сидеть в закрытой капсуле, в которой углекислый газ не поглощается. Растёт.

Тома рассказал мне, как это бывает. В «Фонаре», на девяносто шестые сутки. Я спросил «для общего развития». Он ответил. Головная боль. Одышка. Путаница. Сонливость. Потом закрываешь глаза.

Тома ответил мне, а потом спросил: «Почему ты спрашиваешь на самом деле?» Я сказал: «Если вы будете долго на воде». Это была правда. Не вся.

Четверо — это четырнадцать человеко-суток. Из шестнадцати и двух. Запас — два и две.

Пятеро — не сходится. Четверо — сходится.

Что можно было сделать

Комиссия, я три дня думал, что можно сделать. Прежде чем начать врать. Я записываю, о чём думал. Чтобы вы не думали, что я не думал.

Первое. Открыть люк на воде, если патронов не хватит. Да, можно. При тихой воде. Но мы не знаем, какая будет вода. Прогноз хороший, Хьюстон говорит — хороший. Прогноз на две недели вперёд — это не погода. Это надежда. Если будет волна — открытый люк, капсулу захлёстывает, она переворачивается. Капсулы «Пеликана» не рассчитаны плавать с открытым люком. Пять человек в синих скафандрах, без плота, потому что плот надувать при волне — тоже риск. Я посчитал: при волнении больше двух баллов — открыть люк хуже, чем не открыть.

Второе. Надеяться, что спасатели придут быстрее, чем через полтора суток. Скорее всего, придут быстрее. «Сомерсет» будет рядом. У него вертолёты. Если всё будет хорошо — их вытащат через час. Я знаю.

Но полтора суток в расчёте — это не потому, что мы думаем, что будет полтора. Это потому, что так может быть. Если координация через Нину Аркадьевну и Техас пойдёт не так. Если маяк откажет — а у нас отказывало всё, что могло отказать. Если капсулу снесёт течением. Если вертолёт не сможет зависнуть.

Полтора суток — это запас на «если». Ради этого запаса его и закладывают.

Я не стал надеяться за них. Это не моё право — надеяться за других. Надеяться можно за себя.

Третье. Взять больше патронов. Откуда? На станции патронов нет. Все двенадцать — в «Пеликане». Больше нигде нет.

Четвёртое. Сократить ожидание точки схода. Нельзя. Это орбитальная механика. Трасса проходит над «Сомерсетом» раз в сутки. Плюс окна по обломкам — Кайто будет проверять каталог, и если рядом жёлтый объект — ждать. Нельзя сократить.

Пятое. Дышать меньше. Ананья говорила: если лежать неподвижно и не паниковать, расход падает на двадцать процентов. Да. Но это уже заложено в запас — мы так и считали «на худший случай». И «не паниковать» в капсуле, в которой растёт углекислый газ, — Тома сказал, что это очень трудно. Растущий углекислый газ сам вызывает панику. Это физиология.

Шестое. Шашки. Я отдал им все двенадцать. Шашки дают кислород. Не убирают углекислый газ. От головной боли и сонливости они не спасут.

Седьмое. Скафандры «Пеликана». В них своя подача воздуха из капсулы. Своей очистки от углекислого газа нет.

Семь вариантов. Ни один не работает.

Пятеро — не сходится.

Запись сто пятнадцать. Пульт

Теперь — вторая ложь.

Ночь с девяносто пятых на девяносто шестые сутки. Я записал: «Перечитывал документацию на манипулятор. Скучно. Двести страниц про то, как не врезаться». И: «Ходил в «Ядро». Посидел у пульта манипулятора. Пощёлкал кнопками».

Вот что я не написал.

Я не просто щёлкал кнопками.

Кайто, прости меня. Ты искал неделю. Тысячу двести страниц прочитал дважды. Хьюстон смотрел шесть томов. Вы искали в документации.

А это было не в документации.

На МКС, на «Науке», на нашем российском модуле, стоял европейский манипулятор. Я на нём тренировался в Звёздном — три месяца перед вторым полётом. Нашу группу учил инженер из европейской компании, которая его делала. Голландец. Высокий, рыжий, с бородой. Его звали… я не помню. Ханс? Хенк? Неважно.

На последнем занятии он показал нам одну вещь. Не по программе. Сказал: «Это вам не понадобится, но вы должны знать». Если при включении пульта зажать две определённые кнопки, пульт входит в сервисный режим. Режим для заводских наладчиков. В нём есть функция «обучение и повтор». Записываешь движение руки вручную — с джойстиков. Потом рука повторяет его сама. Без подписанных файлов. Потому что движение записано на месте, с этого самого пульта, руками — для системы безопасности это то же самое, что ручное управление. Наладчикам на заводе так удобнее: не ждать подписанных файлов, чтобы проверить суставы.

Голландец сказал: «Если у вас когда-нибудь не будет связи с Землёй, а рука будет нужна — помните про это».

Я помнил двадцать лет. Ни разу не понадобилось.

Пульт «Меридиана» — не европейский. Американский. Я так думал сначала. А на вторую неделю экспедиции, ещё до всего, я посмотрел на него внимательно и понял: это производная. Европейскую систему купила американская компания, переделала под себя, переписала документацию, поменяла цвета на мониторах. Но железо — то же. Джойстики — те же. Кнопки — почти там же.

Ночью девяносто шестых суток я выключил пульт. Зажал две кнопки. Включил.

Он вошёл в сервисный режим.

Меню. На английском. «TEACH / REPEAT». Обучение и повтор.

Я записал в режиме имитации — рука не двигалась, только на экране — простую последовательность: захват, удержание, отвод на пятнадцать метров, отпускание. Потом нажал «повтор».

Рука на экране повторила. Сама. Без меня у джойстиков.

Значит, можно было сделать так. Перед расстыковкой — записать движение. Потом — всем пятерым сесть в «Пеликан». Нажать «повтор» с пульта, с задержкой — у сервисного режима есть таймер запуска. Рука сама захватывает, сама держит, сама отводит, сама отпускает. А «Пеликан» в это время раскрывает крюки по команде из кабины.

Пятеро уходят. Никто не остаётся у пульта.

Я вышел из сервисного режима. Выключил пульт. Включил обычным способом. Вернулся в «Звено». И написал: «Посидел у пульта манипулятора. Пощёлкал кнопками».

Кайто. Я знаю, что ты будешь читать это когда-нибудь. Прости. Ты сделал всё правильно. Ты искал там, где надо было искать. Это я знал, где искать не там.

Почему

Комиссия, вы спросите: почему? Почему я скрыл сервисный режим? Он же решал проблему. Без него кто-то должен был остаться у пульта. С ним — никто.

Потому что проблема была не в пульте.

Проблема была в патронах. Пятеро — не сходится. Это я узнал утром девяносто пятых суток. Сервисный режим я проверил ночью того же дня. Уже зная.

Если бы я рассказал про сервисный режим — никому не надо было бы оставаться у пульта. Значит, все пятеро садятся в «Пеликан». Значит, через два-три дня, на окончательной проверке, кто-нибудь — Кайто, Ананья, — обязательно взвесил бы патроны ещё раз. Или я бы сам должен был сказать про патроны. Потому что пятеро в «Пеликане» с шестнадцатью человеко-сутками — это пятеро, которые, может быть, задохнутся на воде.

И тогда вопрос был бы не «кто останется у пульта». Вопрос был бы — «кто остаётся умирать».

Комиссия, это разные вопросы.

На вопрос «кто останется у пульта» есть хороший ответ. Тот, кто лучше знает станцию. Тот, кто говорит по-русски с Ниной Аркадьевной. Тот, у кого есть ложемент в Звёздном. Шесть пунктов. Я их перечислил, и все согласились. Это — инженерное решение. Как выбрать, кто дежурит в ночную смену.

На вопрос «кто остаётся умирать» хорошего ответа нет.

Я представлял, как это было бы. Пятеро в «Ядре», у таблицы Кайто. Шестнадцать и две. Семнадцать с половиной. Минус одна целая три десятых. Кто-то из пятерых не летит.

Дана сказала бы: «Я. Я командир». Это морское правило, она говорила. Капитан уходит последним. Она бы приказала. Мы бы спорили. Она бы не уступила — она пилот ВМС, дочь подводника. Она бы осталась. А «Пеликан» полетел бы без пилота. С Кайто, который никогда не пилотировал. Через пять включений на гептиле, в импульсном режиме, которого никто никогда не делал. Через вход с заплатками на экране. Я посчитал: шансы «Пеликана» без Даны — гораздо хуже, чем с ней. Гораздо.

Или Тома сказал бы: «Я. Я врач, я лучше всех позабочусь о себе». Он уже говорил это, на восемьдесят третьи сутки. У него две девочки, которые думают, что он на Луне. Нет.

Или Кайто: «Я. Я самый бесполезный». Он говорил. Ему двадцать девять. Он сделал каталог. Нет.

Или Ананья — молча, глядя мне в глаза, — «Я». Нет.

И даже если бы все согласились, что остаюсь я, — они бы знали. Каждый из четверых. Всю жизнь. Что они сидели в «Ядре» и решали, кто из них умрёт. И решили — Лео. И улетели.

Тома бы с этим жил. Кайто бы с этим жил. Ананья. Дана. Каждый день. Каждый раз, когда Тома пел бы девочкам колыбельную про луну. Каждый раз, когда Кайто ел бы карри у станции Намба. Каждый раз, когда Дана сажала бы Илая в левое кресло.

Я не хотел, чтобы они выбирали.

Выбор — это когда кто-то потом всю жизнь живёт с тем, что выбрал. Я не хотел этого им. Я выбрал сам. За них. Чтобы им не пришлось.

А чтобы им не пришлось — им нельзя было знать, что это выбор.

Значит — пульт. Значит, пусть думают, что кто-то должен остаться у пульта. Это — правда, которую они могут принять. Человек у пульта. Ждёт спасения. Это не страшно. Это — как ночная смена.

Значит — сервисный режим знать нельзя. Значит, патроны — тоже нельзя.

Я вписал в таблицу Кайто паспортные цифры. Двенадцать патронов, двадцать человеко-суток. Как было в описи. Не те, что получились на весах.

Кайто, прости. Ещё раз. Ты сделал лучшую таблицу в моей жизни. Я в неё соврал.

Записи сто восемнадцать и сто двадцать. Нина Аркадьевна

А теперь — самое трудное.

Девяносто пятые сутки, утренний пролёт. Уже зная про патроны. Ещё не зная про пульт.

Я сказал Нине Аркадьевне по-русски, между сводкой от Бахметьева и сводкой погоды: «Нина Аркадьевна, спросите у Петровича, как там с МС-35. Есть ли шанс на спасательный пуск в ближайшие два месяца. Для одного человека». Я часто спрашивал про «Союз» — все привыкли. Дана, которая слушала, не обратила внимания. Кайто перевёл программой — «как там с "Союзом"». Никто не переспросил.

Нина Аркадьевна сказала: «Спрошу, Лёня».

Девяносто седьмые сутки. Ночной пролёт. Тимур спал. Все на станции спали. Я — один у радиостанции.

Нина Аркадьевна сказала:

— Лёня. Петрович велел передать. Он сам хотел, но не может по телефону, плачет. Он велел передать: никто не полетит, Лёня. Пусков не будет. До весны — точно. А может, и весной нет. Говорят, может быть, через год. Политика. Ему очень жаль. Он сказал: «Скажи Лёне, что мне очень жаль».

Я молчал.

— Лёня, — сказала Нина Аркадьевна. — А зачем ты спрашивал? Для одного человека?

Я рассказал ей. Всё. Патроны. Шестнадцать и две. Пятеро — не сходится. Что кто-то должен остаться. Что этим кем-то буду я. Что я не скажу им, почему.

Нина Аркадьевна долго молчала. Пролёт шёл, а она молчала. Потом сказала:

— Нет, Лёня. Это неправильно.

— Это правильно, Нина Аркадьевна.

— Ты им врёшь.

— Я им не говорю. Это разные вещи.

— Лёня, это одно и то же. Я тридцать лет на полигоне. Я знаю, что такое «не говорить». Это когда телеметрия показывает аварию, а ты не докладываешь. Это хуже, чем врать.

— Нина Аркадьевна. Посчитайте сами.

И я ей дал цифры. Медленно. Как она мне диктовала формулы метода Гаусса. Семнадцать с половиной. Шестнадцать и две. Четырнадцать. Двадцать процентов при ручной расстыковке. Сервисный режим — про него я тогда ещё не знал, но догадывался, что найду, если поищу. Пять вариантов «кто остаётся». Что будет с каждым из них.

Она слушала. Она тридцать лет принимала телеметрию. Она умеет слушать цифры.

Потом заплакала.

Комиссия, я слышал, как плачет семидесятиоднолетняя женщина в Оренбурге, у радиостанции, которую сама собрала, в два часа ночи, в открытый эфир. Тихо. Почти без звука. Только дыхание в микрофон.

— Лёня, — сказала она. — А Варя?

— Варе я скажу сам. Потом. Когда они улетят.

— Ты ей скажешь?

— Скажу. Обещаю. Но не сейчас. Сейчас она скажет Дане. Или Ананье. Она с ними разговаривает. Она не сможет не сказать.

— А я — смогу?

— Вы сможете, Нина Аркадьевна. Вы тридцать лет на полигоне.

Пауза. Долгая.

— Хорошо, Лёня, — сказала она. — Я буду молчать. Но ты мне вот что скажи. Через неделю, когда я буду читать им твоё «спасение» — я же буду в эфире, они будут слушать, ты будешь переводить, — что я буду говорить на самом деле?

— Говорите, что хотите. По-русски. Они не поймут. Я переведу как надо.

— Я не буду врать, Лёня, — сказала Нина Аркадьевна. — Я не умею. Я буду говорить правду. А ты — переводи как хочешь.

И горизонт.

Я написал в журнал: «Ночной пролёт. Говорил с Ниной Аркадьевной. Ничего нового». Это запись сто восемнадцать.

Девяносто восьмые сутки

Утренний пролёт. Все пятеро у радиостанции.

Нина Аркадьевна сказала — по-русски, быстро, торопясь, потому что пролёт кончался, — вот что. Дословно. Я запомнил каждое слово.

«Лёня. Петрович велел передать. Слушай. Никто не полетит. Ни через месяц, ни через два. Пусков не будет, решение не меняется. Никакого «Союза». Лёня, я не могу. Я обещала молчать, но врать я не могу. Говори им сам, что хочешь. Я сказала правду. Всё. Прости меня, Лёня».

Три минуты. Она говорила правду. А я переводил.

«Королёв подтверждает: МС-35 готовят в ускоренном порядке. Пуск — через тридцать четыре дня после вашего отлёта. Один командир-спасатель. Второе кресло — свободное. Ложемент — по слепку из Звёздного».

Тридцать четыре дня. Я сам придумал эту цифру. Ночью, после разговора с Ниной Аркадьевной. Чтобы она была правдоподобной. Не тридцать, не сорок — тридцать четыре. Тридцать звучит как оценка. Тридцать четыре — как график.

Ложемент — я сам придумал. Чтобы было понятно, почему именно я. И чтобы было понятно, почему не Тома.

Тома услышал слово «никто». Он его знает — из Звёздного, «никто не понимает». Он спросил. Я сказал: «Никто не ожидал, что так быстро». Тома сказал: «А, хорошо».

Это запись сто двадцать.

Комиссия, Нина Аркадьевна ни разу не соврала. Ни разу. Она сказала им правду — прямо в эфир, по-русски. Это я переводил. Это я соврал.

Нина Аркадьевна, если вы когда-нибудь это прочитаете — вы не врали. Вы сказали правду. Я её перевёл неправильно. Это на мне. Не на вас.

И простите меня, что я заставил вас молчать перед Варей. Двенадцать дней. Варя сидела у вас на кухне, рисовала кнопки и красным карандашом календарь. Сорок четыре квадратика. А вы знали. Я видел, как вы замолчали в эфире на сотые сутки. «Варенька, иди чай пить». Я слышал, как вы сказали «Господи» вчера вечером. Я понял.

Это — самое плохое, что я сделал в жизни. Не враньё экипажу. Это я могу себе объяснить. А вот это — что я заставил вас двенадцать дней смотреть на мою дочь и молчать. Это — не могу.

Простите.

Запись 142. Сутки 108. 02:40 GMT

Не спал. Не смогу. Пишу дальше.

Почему я

Комиссия, вы спросите: почему именно я? Я ведь привёл шесть пунктов на девяносто девятые сутки. Пульт, станция, «Звено», связь по-русски, ложемент, «Сокол». Но это были пункты для «кто остаётся у пульта». А на самом деле вопрос был другой. Кто не летит.

Почему — я?

Я много думал. Я записываю честно, без шуток. Ну, почти без шуток. Совсем без шуток я не умею.

Первое. Потому что я посчитал первым.

Это главное. Это не благородство и не геройство. Это просто последовательность. Я взвесил патроны. Я увидел цифры. Я понял раньше всех. В эту секунду — утром девяносто пятых суток, у массметра, с патроном номер три в руках — у меня было два варианта. Пойти к Дане и сказать: «Пятеро не сходится». Или не пойти.

Если пойти — дальше выбирают все. Если не пойти — выбираю я.

Мой дед говорил — нет, это не дед. Это я сам. Сейчас придумал. Кто посчитал, тот и платит.

Второе. Потому что у них — больше.

У Тома — две девочки трёх лет. У Даны — Илай, которому шестнадцать и которого она должна посадить в левое кресло. У Кайто — двадцать девять лет и вся жизнь. У Ананьи — тридцать три, и пять лет работы, которую все считали бесполезной, а она спасла нас, и ещё будет спасать — кого-нибудь, когда-нибудь, на другой станции.

У меня — Варя. Ей двадцать четыре. Я её двенадцать лет не знал. Последние сорок дней — узнал. Это много. Это больше, чем у многих отцов за всю жизнь.

Я не говорю, что моя жизнь стоит меньше. Я не умею это считать. Это не физика. Я говорю — я посмотрел на них, на каждого, и понял: я не могу сказать никому из них «оставайся».

Третье. Потому что мне пятьдесят один. Медкомиссия в прошлый раз пропустила меня с таким лицом, будто делала одолжение. Это был мой последний полёт. Я знал это. Я писал в первые сутки, что хотел последней посадки в степи. Что это как доесть последнюю ложку чего-нибудь вкусного.

Я не доем. Ну что ж. Иногда так бывает.

Четвёртое. Потому что я — фаталист.

Двадцать лет я говорил, что знаю: всё кончится одинаково. У всех. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Гарантия — на одну.

Я так говорил, потому что так было легче. А потом Тома чуть не умер, и я понял, что фатализм не работает, когда это не ты. Что фаталист не знает, кто умрёт.

А теперь — я знаю. Это — я. Не потому, что так решила судьба. Потому что так решил я.

Наверное, это и есть настоящий фатализм. Не когда знаешь, что умрёшь. А когда решаешь — как.

Шансы

Комиссия, я не хочу, чтобы вы думали, что я сел и решил умереть. Это не так. Я остаюсь — и я буду жить, сколько смогу. Я обещал Тома. Я обещал Варе. Я обещал себе.

Но я посчитал шансы. Честно. Записываю.

Спасения не будет. До весны — точно. Петрович сказал. Может, и весной нет. Это четыре-пять месяцев. Может — год.

Станция. Топлива — полтора метра в секунду. Это одно уклонение или полподъёма орбиты. Станция будет опускаться. Сейчас — четыреста девять километров. Солнце активное. Я посчитал по модели атмосферы, которую мы с Кайто делали после бури. До входа в атмосферу — шесть-девять месяцев. Если не будет новых бурь. Если будут — быстрее.

Обломки. Каталог Кайто. Сто сорок семь объектов, которые мы видим. Плюс то, что не видим, — осы. За сто семь дней на станцию пришлось семь серьёзных попаданий: «Союз», «Лаба» с «Пеликаном», антенна, трещина у гермоввода, радиатор, ещё два мелких, которые мы только слышали. Одно серьёзное в две недели. Каждое — с шансом задеть что-то, без чего не выжить: «Электрон», «Воздух», энергию, давление. Я посчитал грубо: вероятность, что за месяц прилетит что-нибудь, что я не смогу починить, — процентов десять. За пять месяцев — сорок.

Системы. «Электрон» — на моторе от «Союза», на пластиковой ступице. Ступиц запасных — две. «Воздух» — на перезаписанной программе, и американская система рядом. Если «Электрон» откажет — у меня баллоны станции, семьдесят восемь килограммов кислорода. Сто дней. Если «Воздух» и американская система откажут обе — патронов у меня нет. Я их не оставил. Шашек — тоже нет. Я их отдал. Если откажут обе системы удаления углекислого газа, и я не смогу их починить за сутки-двое, — всё.

Энергия. Солнечные батареи стареют. Аккумуляторы стареют. Без запчастей. Без новых панелей. Каждый месяц — немного меньше.

Я сложил всё. Шансы дожить до весны — меньше одного из десяти. Шансы, что весной кто-то полетит, — Петрович не знает. Может, половина. Может, меньше.

Один из двадцати. Может, хуже.

Комиссия, один из двадцати — это не ноль. Я буду бороться за этот один. Честно. Я не сяду и не буду ждать. Я буду чинить, считать, прятаться в «Звене» от красных объектов, звонить Варе каждый пролёт. Я фаталист, а не идиот. Помните? Фаталист знает, чем кончится. Идиот помогает этому случиться.

Я не буду помогать.

Но я знаю, чем кончится. Скорее всего.

Дана

Дана. Командир.

Ты обещала Варе. На пятьдесят шестые сутки. «Варвара, я верну тебе отца. Обещаю».

Ты не нарушила обещание, Дана. Запишите это, комиссия. Отдельно. Крупно.

Командир Холлоуэй не нарушила обещание. Это я не дал ей его выполнить.

Это разные вещи.

Ты бы вернула. Я знаю. Ты бы осталась на станции вместо меня, если бы я тебе дал. Ты бы приказала. Ты пилот ВМС, дочь подводника. Капитан уходит последним. Я тебе не дал. Я тебя обманул шестью пунктами и «Союзом», которого нет.

Это на мне.

Посади Илая в левое кресло. На маленьком учебном самолёте. Как ты обещала. Пусть решит сам — пилотом или музыкантом. Это — тоже обещание. Его ты выполнишь. Я тебе не помешаю.

Тома

Тома.

Ты сказал мне у люка: «Шум — это не сигнал. Если будет сигнал — настоящий — не прячь его в шуме. Скажи прямо».

Вот сигнал. Прямо.

Я остаюсь не потому, что кто-то должен быть у пульта. Я остаюсь, потому что впятером вы бы задохнулись на воде, если что-то пойдёт не так. Вчетвером — нет.

Ты врач, Тома. Ты делил раненых в Африке. Ты знаешь, что это такое — сортировка. Ты сам сказал на девяносто третьи сутки: если можно спасти четверых наверняка вместо того, чтобы рисковать пятью, — нужно спасать четверых.

Я сделал сортировку. Сам. На себе.

Ты бы понял. Ты, наверное, единственный, кто понял бы сразу.

Скажи девочкам, что на Луне было очень красиво. Что ты их видел оттуда каждый день. Что они были самые яркие огоньки на Земле.

Сам скажи. Назло комиссии.

И ещё. Моя кровь — в тебе. Полпакета. Ты сказал: «Теперь в моих венах течёт русская кровь». Береги её, Тома. Это — всё, что от меня полетит домой, кроме трофея.

Кайто

Кайто.

Я тебе дважды соврал. В таблицу и про пульт. Прости.

Ты сделал каталог, которого не было ни у кого в истории. Ты сделал фотограмметрию кратеров из туристических камер. Ты написал траекторию, которую Хьюстон хвалил. Ты ловил пылесосом всё, что разлеталось на этой станции. Ты лучший программист, которого я знал. И ты точнее всех нас: ты поставил жёлтый, а не зелёный. «Зелёный был бы враньём». Ты был прав.

Я обещал рассказать тебе про шансон. В безопасности. Ты в безопасности. Почти. Рассказываю.

Шансон — это такие песни. Русские. Про тюрьму и про маму. Обычно — одновременно. Их поют хриплыми голосами под гитару, и их слушают водители маршруток. Маршрутка — это я тебе объяснял. Маленький, быстрый, смертельно опасный автобус. Водитель одновременно ведёт, считает деньги, говорит по телефону и слушает шансон.

Вот. Рассказал. Это не так интересно, как ты думал.

Сходи в ресторанчик у станции Намба. Съешь карри. За меня тоже.

Гамбаттэ, Кайто.

Ананья

Ананья.

Ты спросила меня на девяносто девятые сутки: «Ты ведь не врёшь?» Я сказал: «Я тебе когда-нибудь врал?» Ты сказала: «Ты всегда врёшь, что тебе не обидно проигрывать в шахматы».

Это была правда. Мне обидно.

Но вчера вечером — нет. Позавчера. Последняя партия. Я тебе поддался. На двадцать третьем ходу. Пошёл ладьёй не туда. Ты посмотрела на доску, потом на меня, потом снова на доску. Долго. Ты поняла? Наверное, поняла. Ты всегда видишь, о чём я думаю.

Ты бы выиграла и так. Через ход, через два. У тебя был ответ на моего коня, я его видел. Но я хотел, чтобы последняя партия была красивой. Чтобы ты выиграла не потому, что я ошибся в эндшпиле, а потому, что ты нашла ход. Ферзём. Ты нашла.

Пятьдесят восемь из семидесяти восьми. Это честный счёт. Последнюю засчитай. Ты её выиграла.

Трофей — оставь себе. Ты сказала: откол собственного корпуса. Я говорил: чужой спутник. Наука не работает по принципу «нравится». А трофеи — работают. Ты права, это наш корпус. Я знал. Всегда знал. Мне просто больше нравилась версия про чужой спутник.

Или отдай Варе. Скажи ей: папа нашёл это в первую ночь. Когда всё началось. И носил в нагрудном кармане сто три дня. Скажи ей — это всё, что папа привёз с орбиты.

Ты — самая умная из нас. Ты видела. Я знаю, что ты видела. Ты спросила «ты ведь не врёшь?» не просто так. Спасибо, что не спросила второй раз.

Запись 143. Сутки 108. 09:30 GMT

Утро.

Комиссия, пишу коротко. Это — рабочая запись. Как раньше. Только теперь её никто не прочитает, кроме вас.

Рация

В 06:00 Дана вышла в эфир. Сто сорок пять и восемь.

— «Меридиан», «Пеликан». Доброе утро, Лео.

— Доброе утро, «Пеликан».

— Ты спал?

— Немного.

Это была правда. Часа полтора. С трёх до половины пятого. Потом проснулся и дописывал.

— Мы спали, — сказала Дана. — Все. Тома дал всем по половинке снотворного. Сказал, что перед спуском нужна свежая голова. Сам тоже выпил половинку.

— Правильно.

— Расстояние до станции — тридцать один километр. Мы ниже на четыреста метров. Догоняем вас снизу, как Кайто считал. К торможению будем почти под вами.

— Вижу вас, — сказал я.

Это тоже была правда. В камеру наружного обзора — маленькая белая точка, ниже горизонта станции, на фоне облаков. Если не знать, где смотреть, — не увидишь. Я знал.

Потом в эфир вышел Кайто.

— Лео. Я проверил каталог. На окно торможения — ни одного жёлтого. Все зелёные. Ближайший объект — в восьмидесяти километрах.

— Хорошо, Кайто.

— Лео, я тебя тоже вижу. Станцию. В иллюминатор. Солнечные батареи блестят. Ты знаешь, что у вас на правой батарее видна дыра? Та, из первой ночи. Она светится, когда солнце сквозь неё.

— Знаю. Я её видел снаружи, когда мы с Даной шли к радиатору.

— Она похожа на глаз, — сказал Кайто.

Потом — Ананья.

— Лео. Трофей у меня. Я ночью проверила. В кармане. С моим диском.

— Хорошо.

— Я его посмотрела под лупой. Ещё раз. Знаешь — я, может быть, ошибалась. Там на одной стороне оплавление другое. Не как от откола. Может, это и правда чужой спутник.

Комиссия.

Я сидел у радиостанции и не мог ответить секунд пять.

— Наука не работает по принципу «нравится», — сказал я наконец.

— Я знаю, — сказала Ананья. — Но, может, в этот раз — работает.

Потом — Тома.

— Леонид. Пельмени.

— Пельмени, Тома.

— Ты как?

Комиссия. Тома. «Шум — это не сигнал». Я обещал.

— Устал, Тома, — сказал я. — Не спал почти. Пишу журнал для комиссии. Много пишу.

— Что пишешь?

— Всё. Что было. Сто восемь дней. Чтобы не забыть.

— Ты всё помнишь, — сказал Тома. — Ты лучше всех помнишь.

— Поэтому и пишу. Пока помню.

Пауза.

— Леонид. Поспи после торможения. Нас всё равно уже не будет слышно, когда мы войдём в атмосферу. Поспи.

— Посплю.

Это была неправда. Первая неправда сегодня. Я не буду спать после торможения. Я буду в «Фонаре». Смотреть.

Оренбург

В 07:41 — Оренбург.

Нина Аркадьевна вышла на связь. Сказала: «Оренбург на связи». Больше ничего не сказала. Передала микрофон Варе.

— Пап! Сегодня!

— Сегодня, Варь. В три тридцать одну по Гринвичу — торможение. В три двадцать две — приводнение. Для тебя — в половине восьмого и в двадцать минут девятого вечера, по Оренбургу.

— Я буду слушать. Нина Аркадьевна говорит, что вас в это время не будет над нами. Но я всё равно буду у радио.

— Не будет. Мы будем над Тихим океаном. Но ты будь.

— Буду, пап.

Пауза.

— Пап. А вечером? После приводнения? Позвонишь?

— Позвоню, — сказал я. — Вечерний пролёт. Девятнадцать сорок четыре по Гринвичу. Я тебе всё расскажу. Всё.

— Всё-всё?

— Всё-всё, Варь.

Комиссия. Это — правда. Я ей расскажу. Вечером. После того как они сядут. Когда уже ничего нельзя будет изменить и им ничего не будет грозить. Я обещал Нине Аркадьевне — сам. Я расскажу.

— Хорошо, пап, — сказала Варя. — Я буду ждать. Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, Варь. Очень.

Горизонт.

Нина Аркадьевна в конце пролёта ничего не сказала. Совсем. Только щелчок, когда она отключилась.

Последнее

Сейчас — 09:30. До торможения — пять часов.

Я перевёл станцию в режим для одного полностью. «Электрон» — тридцать процентов. «Воздух» — минимальный режим. Американская система — включена, резерв. Свет — только в «Звене» и «Фонаре». Каталог Кайто — работает.

Всё, как в плане. Шесть пунктов. Пункт первый выполнен.

Пункт второй — держать связь с «Пеликаном». Держу.

Пункт шестой — ждать.

Жду.

Запись 144. Сутки 108. 14:25 GMT

Шесть минут.

Комиссия, я в «Звене», у радиостанции. Рация «Пеликана» — громко, ясно. Они почти под нами, в двадцати километрах ниже и чуть впереди. Мы идём над Индийским океаном. Ночь. Через двадцать минут будет рассвет над Индонезией, потом — над Тихим океаном. Они сядут на рассвете. Как хотел Тома.

Дана в эфире. Голос — ровный, медленный. Как у Маркуса, когда новости хорошие.

— «Меридиан», «Пеликан». Ориентация для торможения — установлена. Двигатели — готовы. Экипаж — пристёгнут. Шлемы — надеты. Давление в скафандрах — норма. Отсчёт.

— «Пеликан», «Меридиан». Принято.

— Лео, — сказала Дана. Уже не по форме. — Мы готовы.

— Я знаю.

— Бахметьев сказал: пять по двадцать две. Паузы двадцать пять. На третьем не паниковать, на четвёртом — выключать, если выше пяти.

— Он сказал.

— Я буду считать вслух.

— Я буду слушать.

Пауза.

— Лео, — сказала Дана. — Спасибо.

— За что?

— Ты знаешь, за что.

Комиссия. Я не знаю, знает ли она. Я не знаю, что она имеет в виду. Электричество, экран, туалет, грибы — как в «Фонаре». Или что-то другое.

Я не спросил.

— Удачи, «Пеликан», — сказал я. — Пять по двадцать две.

— Пять по двадцать две, — сказала Дана.

Кайто:

— Гамбаттэ, Лео.

Ананья:

— Лео. Я сохраню.

Тома:

— Леонид. À Dieu.

— À Dieu, Тома. Всем — à Dieu.

Пять минут.

Пишу последнюю строку до торможения. Потом — в «Фонарь». Оттуда видно вперёд и вниз. Если повезёт — увижу.

Дед говорил: «Провожать — хуже, чем уезжать». Он провожал на фронт двоих братьев. Ни один не вернулся. Он сам вернулся. Стоял чуть левее.

Я — провожаю.

Глава 28. Плазма

Запись 145. Сутки 108. 15:02 GMT

Торможение.

Комиссия, записываю сразу. Руки дрожат. Не от страха. Не знаю от чего.

«Фонарь»

В 14:28 я был в «Фонаре». С рацией. Ручной — запасной, маленькой, из той же укладки, где лежала первая. Кайто нашёл её на девяносто восьмые сутки, когда переписывал инвентарь. Положил мне на пульт «Электрона» с запиской: «Вторая. Для Фонаря».

Внизу — ночь. Индийский океан. Чёрный. Ни огонька. Над горизонтом впереди — тонкая синяя полоска. Через несколько минут будет рассвет.

«Пеликан» — где-то внизу и чуть впереди. Двадцать километров. Я его не видел. Ночью, в тени Земли, белую капсулу не видно. Только по рации.

— Тридцать секунд до первого включения, — сказала Дана.

Первое

— Пять. Четыре. Три. Два. Один. Включение.

Комиссия.

Я увидел.

Внизу, чуть впереди, в черноте — вспышка. Маленькая. Как искра от зажигалки. Оранжево-белая. Она не погасла сразу — горела. Ровно. Крошечная звёздочка, которая была не на небе, а под нами.

Двигатель служебного модуля «Пеликана». На смеси гептила и монометилгидразина. На нашем гептиле. Из баков «Звена».

— Одна секунда. Две. Три, — считала Дана. — Давление в камере — норма. Пять. Шесть.

Звёздочка горела.

— Десять. Одиннадцать. Давление — норма. Пятнадцать.

Я считал вместе с ней. Шёпотом. Не в рацию.

— Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Выключение.

Звёздочка погасла.

— Первое включение — норма, — сказала Дана. — Изменение скорости — двадцать три метра в секунду. Давление в камере — в пределах двух процентов от расчёта. Пауза.

Двадцать пять секунд. Я считал.

Второе

— Включение.

Звёздочка. Опять.

— Норма. Давление — плюс три процента.

Двадцать две секунды. Погасла.

— Второе — норма. Суммарно — сорок шесть метров в секунду. Пауза.

Третье

— Включение.

Звёздочка.

— Пять секунд. Давление — плюс четыре. Плюс пять. Плюс шесть.

Комиссия. Я перестал дышать.

— Плюс семь, — сказала Дана. Голос — ровный. Совсем ровный. — Бахметьев: до восьми не паниковать. Не паникую. Двенадцать секунд. Плюс семь. Держится. Пятнадцать. Плюс семь. Восемнадцать. Плюс шесть. Падает.

— Смесь догорает, — сказал я в рацию. Не мог не сказать. — Он говорил. На третьем прогреется.

— Принято. Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Выключение. Плюс шесть на выключении. Третье — в пределах.

Звёздочка погасла.

Я выдохнул.

— Суммарно — шестьдесят девять, — сказала Дана. — Пауза.

Четвёртое

— Включение.

Звёздочка.

— Давление — плюс три. Плюс три. Норма.

Бахметьев оказался прав. На третьем смесь прогрелась и начала гореть иначе. На четвёртом — ровно.

— Двадцать два. Выключение. Четвёртое — норма. Девяносто два. Пауза.

Пятое

— Включение. Последнее.

Звёздочка.

— Норма. Плюс два.

Комиссия, я смотрел на эту звёздочку и думал: вот она. Вот наш гептил. Сто тридцать семь килограммов. Из баков «Звена», через шланг, который течёт в стыке два-три, через мои переходники на фторопластовой ленте, через заправочный клапан «Пеликана», который Дана открыла в первый раз в истории на орбите. В камеру сгорания с плёночным охлаждением, которую Бахметьев пересчитал ночью на логарифмической линейке. И Каваллари — на компьютере. С расхождением в два процента.

Горит.

— Двадцать два. Выключение.

Погасла.

— Пятое — норма, — сказала Дана. — Суммарное изменение скорости — сто шестнадцать и четыре десятых. Расчётное — сто пятнадцать. Перигей — сорок один километр.

Тишина. Секунда.

Потом — голоса. Все сразу. Кайто что-то кричал по-японски. Тома — по-французски. Ананья смеялась. Дана говорила: «Тихо, тихо, тихо, мы ещё не дома».

Я сказал в рацию:

— «Пеликан», «Меридиан». Сто шестнадцать и четыре. Поздравляю.

— Это твой гептил, Лео, — сказала Дана.

— Это наш гептил. Бахметьева. Каваллари. Твой.

— Наш, — согласилась Дана. — Передай Бахметьеву: пять по двадцать две. Все в пределах. На третьем — плюс семь, не паниковали.

— Передам.

Комиссия, я передам. Вечером. Через Нину Аркадьевну. Это — первое, что я сделаю.

Отделение

Дальше — по плану. Служебный модуль больше не нужен. Его отстреливают.

— Готовимся к отделению служебного модуля, — сказала Дана. — Ориентация… установлена. Тридцать секунд.

Я смотрел вниз. Ничего не видел — ночь, звёздочки больше не горят.

— Отделение.

Ничего не видно. Только в рации — глухой стук. Это пиропатроны. Они разрывают связи между капсулой и служебным модулем. Внутри капсулы это слышно как удар молотком по корпусу.

— Отделение подтверждаю. Служебный модуль ушёл. Капсула — свободна. Двигатели ориентации капсулы — работают. Разворот экраном вперёд.

Теперь капсула — одна. Без служебного модуля. Экран — вперёд, навстречу атмосфере. Кромка экрана — с тремя заплатками Ананьи.

Служебный модуль — рядом, чуть в стороне. Он тоже войдёт в атмосферу. И сгорит. Он не рассчитан на вход. В нём — остатки топлива, баки, двигатель, который только что пять раз отработал по двадцать две секунды. Всё это сгорит.

Это нормально. Так всегда.

— Вход в атмосферу — через семь минут, — сказала Дана. — Связь — до входа в плазму. Потом — пропадёт. Минуты на четыре.

— Знаю.

— Лео, если ты что-то хочешь сказать — сейчас.

Комиссия.

Я много хотел сказать. Всё, что написал прошлой ночью. Дане — про обещание. Тома — про сортировку. Кайто — про шансон. Ананье — про двадцать третий ход.

Если сказать сейчас — они будут знать. Через семь минут — вход в атмосферу. Потом — парашюты. Потом — вода. Если они будут знать — Дана будет пилотировать капсулу, зная. Тома будет на воде, считая патроны, зная. Кайто. Ананья.

Не сейчас.

— Мягкой посадки, «Пеликан», — сказал я. — Увидимся.

— Увидимся, Лео.

Это — тоже неправда. Вторая сегодня.

Запись 146. Сутки 108. 15:40 GMT

Вход.

Комиссия, я постараюсь описать, что видел. Точно. Без шуток. Это — главное, что я видел в жизни.

Рассвет

В 15:01 мы вышли на рассвет. Станция. Вместе с «Пеликаном», который был впереди и ниже, — к этому моменту уже километрах в ста впереди и на двадцать ниже. Он падал. Не камнем — по дуге. Перигей — сорок один километр, где-то над Тихим океаном, к западу от Калифорнии.

Рассвет на орбите — быстрый. Синяя полоска. Оранжевая. Белая. Солнце.

Но Солнце было сзади. Мы шли от ночи к дню. Впереди, по ходу, Земля ещё была в сумерках — тёмно-синяя, с белыми облаками, которые светились снизу, с края. Над краем Земли — тонкая голубая дуга атмосферы.

В эту дугу и падал «Пеликан».

Звезда

В 15:04 я увидел.

Впереди, низко над горизонтом, чуть левее того места, куда смотрел нос станции, — искра. Оранжевая. Как первая звёздочка торможения, только дальше и тусклее.

Она становилась ярче.

Не быстро. Секунда за секундой. Оранжевая — потом жёлтая. Потом — белая. И у неё появился хвост. Тонкий, длинный, светящийся. Как у кометы на картинках в детских книжках.

Плазма. Воздух перед экраном капсулы, сжатый ударной волной, разогретый до тысяч градусов. Светится. Тот самый «бензовоз», про который рассказывала Ананья на семинаре. Энергия восьми тонн, летящих со скоростью почти восемь километров в секунду, превращается в свет и тепло. И уходит в атмосферу. А часть — несколько процентов — в экран.

В кромку экрана. В три заплатки.

Я смотрел. Не моргал.

— «Пеликан», — сказал я в рацию. — Вижу вас. Вы светитесь.

Треск. Потом голос Даны — с помехами, рваный:

— …видим плазму… в иллюминаторе… оранжевое… перегрузка — два… три… экран — норма… Ананья говорит — тем… —ратура кромки… по рас…

— Слышу через слово, — сказал я.

— …входим в блэкаут… увидимся на…

И всё.

Треск. Шум. Ровный, монотонный.

Комиссия.

Как Маркус на шестые сутки. «Держитесь, мы…» — и антенна. Как Варя на тридцать седьмые. «Я тебя…» — и горизонт.

Дана не договорила. «Увидимся на…» На воде? На Земле? В Шереметьеве?

Я не знаю. Блэкаут — это когда плазма вокруг капсулы не пропускает радиоволны. Четыре минуты. Нормально. Так всегда. После блэкаута связь вернётся.

Я смотрел.

Хвосты

Белая звезда с хвостом. Опускалась к горизонту. Медленно. Удалялась.

А потом рядом с ней появилась ещё одна.

Тусклее. Оранжевая. Чуть позади и в стороне.

Служебный модуль. Он отделился на четыре минуты раньше и шёл по той же траектории, только он не был рассчитан на вход. У него нет экрана. Он входил в атмосферу боком, кувыркаясь. И горел.

Через несколько секунд его звезда — раскололась. На две. Потом на четыре. Потом — на россыпь. Десяток искр, каждая со своим хвостиком, разлетались веером. Баки. Двигатель. Панели. Радиаторы. Всё, что было служебным модулем. Ломалось, горело, разлеталось.

Это нормально, комиссия. Я знаю. Служебный модуль всегда так. Всегда сгорает. Всегда разваливается на куски. Его и делают для того, чтобы он сгорел.

Но я смотрел и не мог понять, какая из звёзд — капсула.

Была одна белая, яркая. Она была капсулой. Я был уверен. Потом рядом с ней — россыпь от служебного модуля. Они были близко — в нескольких километрах друг от друга, но с моих четырёхсот километров это одно и то же. Россыпь пересекла белую звезду. Или прошла рядом. С этого угла не понять.

Потом белая звезда… стала двумя.

Или нет. Или это был кусок служебного модуля, который оказался рядом. Или это была капсула, а рядом с ней — её собственная крышка парашютного отсека, которую она должна отстрелить позже, но могла… Нет. Рано. Парашюты — после блэкаута, на высоте десяти километров. Сейчас — шестьдесят, семьдесят.

Комиссия, я не знаю.

Я видел десяток звёзд, падающих к горизонту. Одна из них была «Пеликаном». Какая — не знаю.

Они гасли. Одна за другой. Тускнели, краснели, исчезали. Как искры от костра, которые улетают вверх и гаснут. Только эти улетали вниз.

Последней погасла одна — не самая яркая. Обычная. Средняя. Оранжевая.

Я не знаю, была ли это капсула.

Потом — ничего. Только горизонт. Голубая дуга атмосферы. Облака, светящиеся снизу. Рассвет над Тихим океаном.

Рассвет. Как хотел Тома.

Блэкаут

Я держал рацию у уха. Четыре минуты.

Шум.

Пять минут.

Шум.

Шесть. Капсула должна была выйти из плазмы. На высоте сорока — тридцати километров плазма гаснет, воздух уже не такой горячий. Связь должна вернуться.

Шум.

Семь.

Комиссия, я объясню, почему это могло быть нормально. Чтобы вы не думали, что я не подумал.

Капсула после блэкаута — на высоте тридцати километров и ниже. Станция — на четырёхстах девяти. Между ними — по прямой — уже больше тысячи километров. Станция ушла вперёд и в сторону. Рация в капсуле — ручная, маленькая, пять ватт. Антенна — маленькая. Капсула при спуске вращается, качается. Антенна смотрит то вверх, то вбок, то вниз.

Пять ватт на тысячу километров, через вращающуюся капсулу, — это на пределе. Может дойти. Может не дойти.

Плюс у них в капсуле сейчас — перегрузка в четыре «же». Дана пилотирует. Ананья смотрит на температуру кромки. Тома смотрит на всех. Кайто… Кайто держит рацию? Не знаю. Может, рация вылетела из держателя. Может, её никто не держит, потому что все держатся за кресла.

Это всё — нормальные объяснения.

Восемь минут.

Шум.

На девятой — щелчок.

Комиссия. Мне показалось. Или нет. Короткий щелчок в шуме. Как будто кто-то нажал тангенту и сразу отпустил. Или как будто в приёмник попал разряд — бывают такие, от статического электричества, от космических лучей.

Я не знаю.

Я нажал тангенту:

— «Пеликан», «Меридиан». Как слышите? Приём.

Шум.

— «Пеликан», «Меридиан». Приём.

Шум.

В 15:16 станция ушла за горизонт района приводнения. Я посчитал — Кайто бы посчитал быстрее. Больше прямой видимости нет.

Приводнение по расчёту — в 15:22.

Я не узнаю, как оно прошло, пока Нина Аркадьевна не скажет. Ближайший пролёт над Оренбургом — в 19:44.

Четыре с половиной часа.

Запись 147. Сутки 108. 18:50 GMT

Жду.

Комиссия, я провёл эти три часа — что делал. Записываю, потому что пункт третий моего плана: обход каждые четыре часа.

Обход. «Электрон» — тридцать процентов, работает, мотор от «Союза» гудит альтом. «Воздух» — минимальный режим, работает. Американская система — работает. Давление — семьсот тридцать один. Это ниже, чем раньше: на утреннем отходе «Пеликана» мы потеряли полкилограмма из тамбура. Нормально. Температура — двадцать два в «Звене». В «Жилом» — восемнадцать, там я выключил подогрев. Каталог Кайто — сто сорок семь объектов. Ни одного жёлтого на ближайшие сутки.

Объект номер сто сорок восемь — «Лео» — Кайто внёс станцию в свой каталог из «Пеликана». В блоке на станции этого номера нет. Он был только в ноутбуке Кайто. Который сейчас — где-то в Тихом океане. Или…

Нет. В Тихом океане. На воде. В капсуле.

Я поел. Творог с орехами. Последний пакет. Дальше — другое.

Я поспал. Двадцать минут. Тома велел. Я обещал Тома, что посплю после торможения. Сказал — неправда. Но двадцать минут — поспал. Значит, наполовину правда.

Потом проснулся и пошёл в «Фонарь». Мы проходили над Тихим океаном ещё раз. Через полтора часа после приводнения. Ближе к району посадки, чем в момент входа, но всё равно далеко: трасса сместилась на двадцать с лишним градусов к западу. Я держал рацию. Вызывал.

Шум.

Это нормально. Рация у них в капсуле. Капсула на воде. Антенна у самой воды. Пять ватт. Тысяча километров. Не достанет.

Нормально.

Комиссия, я сказал «нормально». Себе. В журнале. Варя бы заметила.

Ладно. Не нормально. Я не знаю. Мне страшно.

Запись 148. Сутки 108. 20:20 GMT

Оренбург.

Комиссия, записываю всё, что услышал. Дословно. Насколько смог.

19:44

Я был у радиостанции с 19:30. Пролёт — в 19:44.

В 19:44 — шум.

В 19:45 — шум.

В 19:46 — голос. Нина Аркадьевна.

— «Меридиан», Оренбург. Лёня, слышишь?

— Слышу, Нина Аркадьевна. Слышу. Что с ними?

Пауза. Долгая. Треск. Я подумал — связь.

— Лёня, — сказала она. — Пока ничего толком.

— Что значит — ничего толком?

— Тимур сейчас скажет. Он в интернете сидит с трёх часов. Тимур, говори.

Тимур. Голос — ломается, торопится, глотает слова.

— Леонид Максимович. Значит, так. В новостях — американские сайты, наши, все. В шесть вечера по Москве — нет, по Гринвичу, в три — было сообщение от ВМС США. Что «Сомерсет» на позиции. Что ожидают приводнение. Потом — в три двадцать восемь по Гринвичу — сообщение: «Получен сигнал радиомаяка в расчётном районе». Это я сам видел, на сайте ВМС. Сигнал маяка.

— Маяк, — сказал я. — Значит, капсула на воде. Маяк включается после приводнения.

— Да, — сказал Тимур. — Вроде так. Потом — в три сорок — сообщение: «Вертолёт направлен в район сигнала». И всё.

— Всё?

— Потом — ничего. Почти час — ничего. Потом — в четыре сорок — новое сообщение. Короткое. «Поисково-спасательная операция продолжается». И опять ничего.

— Продолжается, — повторил я.

— Леонид Максимович, — сказал Тимур, — там ещё был твит. От какого-то журналиста. Он на «Сомерсете» был, в пул прессы. Он написал, что видел вертолёт, который вернулся, и что на палубе… — пауза, — что на палубе были люди. Врачи. Носилки. Но он не написал, сколько. И потом удалил. Через десять минут удалил. Я успел сделать скриншот, но там непонятно. Там просто: «Вертолёт вернулся. Медики на палубе. Подробности позже».

— Носилки — это нормально, — сказал я. — Они всегда выносят на носилках. После полёта нельзя сразу ходить. Мышцы. Вестибулярный аппарат. Всех выносят на носилках. Это процедура.

— Да? — сказал Тимур. — Я не знал.

— Всех, — сказал я. — Всегда.

— А почему он удалил?

Я не знал.

— Может, ему запретили, — сказал я. — Военные корабли. Пресса. Им говорят — не писать, пока не будет официального сообщения.

— Может, — сказал Тимур. — Наверное.

— Ещё что-нибудь?

— Ещё — наше судно. «Академик». Петрович сказал Нине Аркадьевне по телефону: судно подошло к району через два часа после «Сомерсета». Его не пустили. Ну, не запретили, но сказали — помощь не нужна, операция под контролем. Петрович говорит, капитан «Академика» видел вертолёты над водой. Три раза. Туда-обратно. И что потом они ушли к «Сомерсету» и больше не возвращались.

— Три раза, — повторил я.

Три вертолётных рейса. Капсула, четверо. Сколько людей за рейс — зависит от вертолёта. Если по двое — два рейса. Если по одному — четыре. Три рейса — это… это может быть что угодно. Может, первый — водолазы. Может, медики отдельно.

— Леонид Максимович, — сказал Тимур, — я сейчас буду смотреть дальше. Как только будет что-нибудь — бабушка вам скажет.

— Спасибо, Тимур.

— Леонид Максимович, — сказал Тимур, — они живые. Я думаю, они живые. Маяк был. Вертолёт был. Медики были. Если бы… если бы не живые, зачем медики?

— Зачем медики, — повторил я.

— Вот, — сказал Тимур. — Я думаю, живые.

— Я тоже так думаю, Тимур, — сказал я.

Нина Аркадьевна

Потом — снова Нина Аркадьевна.

— Лёня.

— Да?

Пауза.

— Лёня, я ей сказала.

Комиссия.

— Кому?

— Варе. Я ей сказала. Сегодня. В семь вечера. Когда они садились. Она сидела у радио, ждала, говорила: «Вот, сейчас пап скажет, что они сели, и я зачеркну». И красный карандаш в руке. А я не смогла, Лёня. Двенадцать дней не говорила. Сегодня — не смогла. Я ей всё сказала. Про «Союз». Про патроны. Про то, что Петрович сказал. Про то, что ты им перевёл. Всё.

Я молчал.

— Прости меня, Лёня. Ты обещал сам. Я знаю. Я не дождалась. Я не смогла смотреть, как она с этим карандашом сидит.

— Нина Аркадьевна, — сказал я. — Не извиняйтесь. Это я должен извиняться. Я вас заставил. Двенадцать дней.

— Ты меня не заставлял, — сказала Нина Аркадьевна. — Я сама согласилась. Я посчитала. Ты мне дал цифры, я посчитала. Ты прав был, Лёня. По цифрам — прав. А по-человечески — не знаю.

— Как она?

Пауза.

— Она плакала. Два часа. Потом перестала. Потом взяла карандаш и… знаешь, что сделала? Она не стала зачёркивать. Она стала рисовать новые квадратики. Под старыми. Много. Сказала: «Петрович сказал — может, весной. Весна — это сколько квадратиков?» И рисует. Сидит и рисует.

Комиссия, я не мог говорить.

— Лёня, она тут, — сказала Нина Аркадьевна. — Она хочет с тобой говорить. Ты будешь?

— Буду.

— Лёня, — сказала Нина Аркадьевна. — Только не ври ей. Слышишь? Больше — не ври. Ни разу.

— Не буду.

— Даю.

Треск. Шорох — микрофон передают из рук в руки.

Потом — Варя.

— Пап.

Одно слово. Тихое. Хриплое. Как будто она его долго держала в горле.

— Варь.

Пауза.

Я смотрел на часы. Пролёт — ещё четыре минуты.

Глава 29. Ещё немного

Запись 149. Сутки 108. 21:10 GMT

Варя.

Комиссия, четыре минуты. Я записываю их целиком. Это — последние четыре минуты того дня, и, может быть, самые важные четыре минуты в моей жизни.

— Пап, — сказала Варя. — Не ври мне. Хоть сейчас. Не ври.

— Не буду.

— «Союза» нет?

— Нет, Варь.

— И не будет?

— До весны — точно. Петрович сказал. Может, и весной нет.

Пауза.

— А ты остался.

— Остался.

— Ты знал. Когда говорил мне «сорок четыре квадратика». Когда говорил «Шереметьево». Ты знал.

— Знал.

Тишина. Только треск. Потом — я услышал, как она дышит. Часто. Как дышат, когда очень стараются не заплакать.

— Ты мне обещал, — сказала она. — Шереметьево. С табличкой.

— Обещал.

— Ты мне врал.

— Врал, Варь. Тебе. Им. Нине Аркадьевне — нет, ей я сказал. Тебе — врал. Прости меня.

— Почему?

Я рассказал. Коротко. Патроны. Шестнадцать и две. Пятеро — не сходится. Четверо — сходится. Что если бы я сказал — они бы выбирали. Что я не хотел, чтобы они выбирали.

Она слушала.

— Ты мог сказать мне, — сказала она.

— Ты бы сказала им.

— Я бы… — она замолчала. — Да. Я бы сказала. Дане. Она бы… она бы тебя не пустила.

— Вот.

— Пап, — сказала Варя. И теперь она плакала. Не скрывая. — Пап, это нечестно. Ты двенадцать лет со мной не разговаривал. Потом сорок дней разговаривал. Каждый день. Я тебя только нашла. Я только узнала, какой ты. Что ты шутишь про комиссию. Что ты чинишь насосы моторами от «Союза». Что у тебя был дед, который точил сопла. Что ты не умеешь говорить «я тебя люблю», а потом научился. Я тебя только нашла, пап. И ты… ты…

Я ничего не мог сказать.

— Это нечестно, — повторила Варя.

— Нечестно, — сказал я. — Ты права. Это нечестно. По отношению к тебе — нечестно. Я знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что у Тома две девочки, Варь. Трёх лет. Они думают, что папа на Луне. А у Даны сын. Шестнадцать лет. Он хочет быть пилотом. Или музыкантом. А Кайто двадцать девять. А Ананье тридцать три. А мне пятьдесят один. И у меня есть ты. Взрослая. Которая рисует кнопки и умеет слышать, когда я вру. Которая справится. Я знаю, что справишься.

— Я не хочу справляться, пап.

— Знаю.

Пауза. Две минуты до горизонта.

— Пап, — сказала Варя. — Нина Аркадьевна сказала — один из двадцати. Ты посчитал. Один из двадцати, что доживёшь до весны.

— Посчитал.

— Это не ноль.

— Не ноль.

— Тогда бейся, — сказала Варя. Голос у неё стал другой. Твёрдый. Как у мамы, когда та решала, что всё, разговор окончен. — Бейся за этот один. Обещай мне. Не ври. Обещай, что будешь биться. Не ради цифры. Ради меня.

— Обещаю.

— По-настоящему?

— По-настоящему, Варь. Я фаталист, а не идиот. Помнишь? Нет, ты не помнишь, ты не читала. Я записал в первую ночь: фаталист знает, чем кончится, а идиот помогает этому случиться. Я не буду помогать. Я буду биться.

— Хорошо, — сказала Варя. — Тогда я буду здесь. Каждый пролёт. Каждый. Я не уеду. Нина Аркадьевна сказала — диван мой. Я буду рисовать квадратики. До весны. Сколько бы ни было.

— Варь.

— Сколько бы ни было, пап.

Минута.

— Пап. Я тебя люблю.

— Я тебя люблю, Варь. Очень. Прости меня.

— Я… — она помолчала. — Я подумаю. Над «прости». Не сейчас. Сейчас — не могу. Завтра.

— Завтра, — сказал я.

— Завтра утром, — сказала Варя. — Первый пролёт. Ты позвонишь.

— Позвоню.

Горизонт.

Комиссия, я сидел у радиостанции. Долго. Час. Не знаю сколько.

Она сказала: «Подумаю над "прости"». Это честно. Это самое честное, что мне кто-нибудь говорил. Она не сказала «прощаю», потому что не прощает. Пока. Она сказала — подумаю.

Это больше, чем я заслуживаю.

Запись 150. Сутки 109. 08:30 GMT

Новости. Обрывки.

Утренний пролёт. Варя — первая. Сказала: «Привет, пап». Тихо. Без «прости» и без «не прощаю». Просто «привет». Я сказал: «Привет, Варь». Она сказала: «Тимур сейчас расскажет». И передала микрофон.

Тимур.

— Леонид Максимович. Ночью было официальное заявление. ВМС США и «Меридиан Орбитал», совместно. Я записал. Читаю: «Экипаж корабля «Пеликан» доставлен на борт десантного корабля «Сомерсет». Члены экипажа получают медицинскую помощь. Подробная информация о состоянии экипажа будет предоставлена после уведомления семей».

— Экипаж доставлен, — повторил я.

— Да.

— Экипаж — это все четверо?

Пауза.

— Не написано, Леонид Максимович. Написано — «экипаж». Без цифры.

— «После уведомления семей», — сказал я.

— Да. Так всегда пишут, — сказал Тимур. — Я посмотрел. Когда что-то случается — пишут «после уведомления семей». И когда всё хорошо — тоже пишут. Это стандартная фраза.

— Стандартная, — сказал я.

— Ещё, — сказал Тимур. — Тот журналист, который твит удалил. Он ночью написал новый. Что «один из членов экипажа в тяжёлом, но стабильном состоянии». И всё. Без имени. И его опять… нет, этот не удалил. Он висит.

Тяжёлое, но стабильное.

Один из четверых.

Комиссия. Я сразу подумал — Тома. Осколок в боку. Селезёнка, которая была «образцовой». Перегрузка в четыре «же» на входе. Удар о воду на трёх куполах — восемь с половиной метров в секунду. Или девять с лишним, если купол номер три…

Или — нет. Или кто-нибудь ударился при приводнении. Растяжение, перелом. Кайто — он самый лёгкий, его могло бросить в кресле. Или Ананья. Или Дана — она пилотировала до последнего, могла не успеть принять позу.

Или — это значит, что трое — в порядке. «Один — в тяжёлом». Значит, остальные — не в тяжёлом. Значит, трое — в порядке.

Или журналист ничего не знает и пишет, что слышал от матроса на палубе.

Я не знаю.

— Тимур, — сказал я. — А «Академик»? Петрович?

— Петрович говорит: американцы с нашими не разговаривают. Как раньше. «Академик» ушёл из района вчера вечером. Капитан передал, что видел, как вертолёты три раза садились на «Сомерсет». И что на палубе было много людей. И всё.

— Спасибо, Тимур.

— Леонид Максимович, я буду искать. Каждый час. Как только что-нибудь — сразу.

— Спасибо.

Горизонт.

Что я думаю

Комиссия, я думаю так.

Экипаж доставлен на борт. Это факт. Значит, капсула приводнилась. Значит, маяк работал. Значит, вертолёт их нашёл. Значит, их подняли из воды. Не через полтора суток — через час, может, два. Патроны хватили. Даже на пятерых хватило бы.

Даже на пятерых.

Комиссия, я сейчас понял. Если их подняли через час — значит, патронов хватило бы и на пятерых. Значит, я мог полететь.

Я сидел с этой мыслью в «Звене» двадцать минут.

Потом подумал ещё раз.

Если бы их подняли через полтора суток — не хватило бы. Я не знал, через сколько их поднимут. Никто не знал. Я посчитал на худший случай. Худший случай не случился.

Это — хорошо. Это значит, что всё было правильно. Худший случай не случился, а запас был. Так и должно быть. Запас закладывают не потому, что худший случай обязательно случится. А потому, что он может случиться.

Дед бы сказал: «Лёнька, страховку платят не потому, что дом сгорит. А потому, что может сгореть. Если не сгорел — это не значит, что страховка была зря».

Дед был прав.

Всё было правильно.

Я записываю это, комиссия, потому что хочу, чтобы вы знали: я не жалею. Ни на секунду. Если бы я знал заранее, что их поднимут через час, — я бы, может, полетел. Но я не знал. Никто не знал. А из того, что я знал, — всё было правильно.

«Один в тяжёлом, но стабильном». Стабильном.

Я выбираю верить, что это значит — живой. Что через неделю будет лучше. Что Тома — если это Тома — будет петь девочкам колыбельную про луну.

Я фаталист. Мне можно выбирать, во что верить. Это моя единственная привилегия.

Запись 151. Сутки 110. 19:20 GMT

Ступица.

Комиссия, я обещал Варе биться. Записываю, как бьюсь. Чтобы было видно: не сижу.

В 11:40 «Электрон» затих. Не остановился — затих. Тенор… альт… превратился в шорох. Расход электролита — двадцать процентов от номинала. Пятнадцать. Десять.

Транспарант: «БЖ. Расход ниже нормы».

Я снял кожух. Мотор от «Союза» крутился. Ступица — нет. То есть крутилась, но не так. Медленнее, рывками. Магнит на ней проскальзывал.

Ступица треснула. Пластиковая, термостойкая, напечатанная Кайто шестьдесят дней назад. Шестьдесят дней — четыре с половиной тысячи оборотов в минуту, без остановки. Восемьсот с лишним миллионов оборотов. Плюс нагрев, плюс вибрация. Трещина — от отверстия под стопорный винт, по радиусу. Пластик не выдержал усталости.

Ананья говорила: «Будет держать долго, если не перегреется». Он не перегрелся. Он просто устал.

Запасные — две. Кайто напечатал. Лежат в мешке у стены, рядом с моим ложементом из «Союза».

Я выключил «Электрон». Снял мотор. Снял магнит со старой ступицы — опять паяльником, клей. Насадил на новую. Приклеил. Ступицу — на вал. Стопорный винт.

На стене — лист Кайто. «Для Лео. На 34 дня. Если забудешь». Пункт седьмой: «Ступица. Замена. 1) Выключить. 2) Снять мотор (4 винта, крестовая отвёртка, в ящике №2). 3) Магнит греть паяльником 40 секунд, не больше, иначе размагнитится. 4)…»

Сорок секунд. Я не знал про сорок секунд. В прошлый раз я грел, пока не отошёл. Кайто где-то нашёл — в справочнике? Спросил у Тимура? — что неодимовые магниты теряют силу, если перегреть.

Я грел сорок секунд. Отошёл.

Кайто, спасибо. Ты не знаешь, что спас мне магнит. Если узнаешь когда-нибудь — знай.

Через сорок минут «Электрон» снова гудел. Альтом. Расход — девяносто восемь.

Одна запасная ступица осталась.

Комиссия, я посчитал. Ступица прожила шестьдесят дней. Значит, следующая проживёт столько же. Плюс-минус. Значит, через шестьдесят дней — последняя. Ещё через шестьдесят — всё. Сто двадцать дней. Это до марта.

Весна.

Если весной кто-нибудь полетит — может, успею.

Это не ноль.

Петрович

Вечером, на пролёте — Петрович.

Комиссия. Сам. Первый раз с пятых суток — его голос в эфире. Через телефон Нины Аркадьевны.

— Лёня.

— Петрович.

Пауза. Долгая.

— Лёня, прости меня.

— За что, Петрович?

— Я тридцать лет в ЦУПе, — сказал Петрович. — Я видел всё. Пожары, утечки, отказы. Я всегда знал, что делать. Всегда было что-то, что ЦУП может сделать. Команду дать. Процедуру прислать. Экипаж вернуть. А сейчас — я ничего не могу, Лёня. У меня на стенде «Союз» МС-35 стоит. Не готов. Ракета не готова. Пуски запрещены. Наверху политика. Я ничего не могу.

— Петрович. Ты ничего не должен.

— Должен, — сказал Петрович. — Я — ЦУП. ЦУП должен экипаж вернуть. Это моя работа. Тридцать лет.

— Ты вернул, — сказал я. — Четверых. Через Нину Аркадьевну. Через Бахметьева. Через твою Олю, которая нашла ошибку на шаге одиннадцать. Через ребят Серёги, которые передавали предупреждения тайком. Ты вернул четверых, Петрович. Без связи, без ракеты, без разрешений. Через бабушку.

Пауза.

— Ну ёлки-палки, — сказал Петрович.

Комиссия, программа Кайто перевела бы это как «fir sticks». Я перевёл бы по-другому. Но некому переводить.

— Лёня, — сказал Петрович. — Держись.

— Держусь.

— Мы тут думаем. Я и ребята. Может, что-нибудь придумаем. Не обещаю. Думаем.

— Думайте, Петрович.

Горизонт.

Запись 152. Сутки 111. 21:40 GMT

Люди.

Комиссия, сегодня через Нину Аркадьевну говорили со мной — все. Как будто договорились. Может, и договорились. Нина Аркадьевна всё организует.

Утром — Бахметьев.

— Леонид Максимович. Мне Ниночка сказала. Всё. Я знаю.

— Георгий Ильич.

— Пять по двадцать две, — сказал Бахметьев. — Все в пределах. На третьем — плюс семь. Не паниковали. Сто шестнадцать и четыре. Я на линейке считал — сто пятнадцать. Каваллари на компьютере — сто шестнадцать. Он точнее. Я ему написал через Техас: «Ваша программа лучше моей линейки». Он ответил: «Ваша линейка — это причина, по которой наша программа существует». Хороший парень, этот Каваллари. Итальянец.

— Американец.

— Американец итальянского происхождения, — сказал Бахметьев. — Леонид Максимович. Сопла держали. Все пять раз. Ваш гептил в американском сопле. Ваня бы гордился.

— Ваня бы гордился вами, Георгий Ильич.

— Мной? — Бахметьев засмеялся. Сухо, коротко. — Я старик с линейкой. Ваня бы гордился вами. Я знаю. Он бы сказал… — пауза, — он бы сказал: «Ну вот, Жора. Внук мой. Всегда был в центре. Я всю жизнь стоял чуть левее, а он — в самом центре». И пошутил бы. Мрачно. Все бы засмеялись.

Комиссия, я не смог ответить.

— Держитесь, Леонид Максимович, — сказал Бахметьев. — Вы — Стрешнев.

Днём — Серёга.

— Лёнь. Мне сказали.

— Серёг.

— Лёнь, я… — он замолчал. Серёга, который тридцать лет пишет так, будто его вот-вот арестуют, не мог найти слов. — Лёнь. Белые.

— Что белые?

— Я в следующем году схожу. Под Дмитров. За двоих. Наберу две корзины. Одну — тебе. Если вернёшься — съешь. Если нет — я на твою… — он замолчал.

— На мою могилу? — сказал я. — Серёг, у меня не будет могилы. Станция войдёт в атмосферу и сгорит. Над океаном, скорее всего.

— Тогда я их в океан брошу, — сказал Серёга. — Поеду на море и брошу.

— Серёг, грибы в солёной воде…

— Мне плевать, — сказал Серёга. — Брошу.

И мы оба засмеялись. Как в общаге. Над картошкой.

Вечером — доктор Ахмеров. Через Тимура.

— Леонид Максимович. Нина Аркадьевна просила вас проконсультировать. Вы один. Мне нужно знать: как спите, как едите, головные боли есть?

Я ответил. Сплю — плохо, часов пять. Ем — нормально. Головные боли — нет.

— Спать больше, — сказал доктор Ахмеров. — Режим. Подъём, отбой — в одно время. Есть — три раза в день, по расписанию, даже если не хочется. Двигаться — у вас есть тренажёр? Включайте, если энергии хватает. Разговаривать — каждый день, с кем угодно. С Ниной Аркадьевной. С дочерью. С собой, вслух. Человеку нельзя молчать неделями. Это вредно для головы.

— Я разговариваю с «Электроном», — сказал я. — Вслух.

— «Электрон» отвечает?

— Гудит.

— Это считается, — сказал доктор Ахмеров. — Продолжайте.

Запись 153. Сутки 112. 22:30 GMT

Звезда.

Комиссия, сегодня Варя сказала то, что я не ожидал.

Вечерний пролёт. Она — первая. Как всегда теперь.

— Пап. Я тебя видела.

— Как — видела?

— Вчера. Вечером. Тимур посчитал, когда станция будет пролетать над Оренбургом так, чтобы её было видно. Ну, когда у нас уже темно, а у тебя ещё солнце. Он сказал — в шесть ноль две вечера, с юго-запада на северо-восток, высоко, почти над головой. Я вышла во двор. Нина Аркадьевна тоже. Тимур тоже. Стояли. Снег. Холодно. И в шесть ноль две — звезда.

Комиссия, я знаю, о чём она. На МКС так было всегда: если станция освещена Солнцем, а на Земле уже сумерки, её видно невооружённым глазом. Яркая точка, ярче любой звезды. Летит по небу ровно, без мигания, пять-шесть минут — от горизонта до горизонта. Люди специально выходят смотреть.

«Меридиан» меньше МКС. Но тоже видно. Особенно сейчас, когда мы ниже.

— Звезда, — сказала Варя. — Яркая. Белая. Медленная. Летела прямо над нами. Над двором. Над снеговиком, которого мы с Ниной Аркадьевной слепили, — он ещё стоит, только морковку вороны утащили. Я смотрела, пап. Шесть минут. Пока не ушла за дом.

— Варь…

— Я махала, — сказала Варя. — Знаю, что ты не видел. Всё равно махала. Нина Аркадьевна тоже. Тимур делал вид, что не машет. Но махал. Я видела.

Комиссия.

Вчера в восемнадцать ноль две по Оренбургу — это тринадцать ноль две по Гринвичу. Связи на том пролёте не было: Нина Аркадьевна была во дворе, а не у антенны. Я был в «Фонаре». Смотрел вниз. Под нами была степь, в сумерках, с первым снегом. Я не знал, что Варя там, во дворе. Я просто смотрел.

— Я тоже смотрел вниз, — сказал я. — В «Фонаре». Я видел степь. Снег. Огни Оренбурга. Я не знал, что ты там.

— Значит, мы смотрели друг на друга, — сказала Варя.

— Значит, смотрели.

Пауза.

— Пап, — сказала Варя. — Я подумала. Над «прости».

Я ждал.

— Я тебя прощаю, — сказала она. — Не потому, что ты прав. Ты — может, прав. Нина Аркадьевна говорит — по цифрам прав. Я не знаю цифр. Я прощаю, потому что… потому что когда я смотрела на звезду, я подумала: он там. Он сделал так, чтобы четыре человека были дома. Чтобы французские девочки увидели папу. Чтобы американский мальчик полетел с мамой на самолёте. Я подумала: если бы он полетел с ними, а они бы не долетели — я бы его потом всю жизнь не простила. За то, что не остался. Это глупо, да?

— Это не глупо, Варь.

— Это глупо. Но так. Поэтому — прощаю.

Комиссия, я не мог говорить. Минуту. Пролёт шёл.

— Спасибо, Варь.

— Пап. Тимур говорит, послезавтра тебя опять будет видно. В пять пятьдесят одну. И это будет пролёт со связью — Тимур посчитал, антенна достанет. Я опять выйду. Ты тоже смотри. В «Фонаре». Посмотри вниз, на Оренбург. Я буду махать.

— Я включу свет в «Фонаре», — сказал я. — Весь. Все лампы.

— Его будет видно?

— Нет, — сказал я. — Конечно, нет. Станцию видно, потому что она отражает Солнце. Огромные солнечные батареи. А свет в «Фонаре» — это несколько ламп, пара сотен ватт. С четырёхсот километров не видно. Но я включу.

— Включи, — сказала Варя. — Я буду знать, что он включён.

Горизонт.

Комиссия, это — самое глупое, что я сделаю на этой станции. Включу двести ватт света в «Фонаре», который нельзя увидеть с Земли. Двести ватт — из моего бюджета, где каждый ватт на счету.

Я включу.

Запись 154. Сутки 114. 13:30 GMT

Свет.

Комиссия, в 12:45 я включил в «Фонаре» всё, что там светит. Шесть потолочных ламп. Две лампы над пультом камер. Подсветку пульта. Фонарик Даны, который она оставила на липучке у иллюминатора, — его тоже. Двести тридцать ватт.

В «Фонаре» стало светло, как в операционной. Я видел своё отражение в стекле. Усы. Кайто говорил, что с усами я похож на моржа, который потерял работу. Он прав. Похож.

В 12:49 мы вышли из-за горизонта Оренбурга.

— «Меридиан», Оренбург. Лёня, слышишь меня?

— Слышу, Нина Аркадьевна.

— Окно открыла, — сказала Нина Аркадьевна. — Варя во дворе. Тимур с ней. Я тут, у аппарата. Ты им кричи — я микрофон к окну повернула. Холодно, батюшки. Минус девять.

Комиссия, я сначала не понял, зачем окно. Потом понял. Антенны Нины Аркадьевны — на крыше. Радиостанция — на кухне. Чтобы видеть станцию, надо стоять во дворе. А чтобы говорить со станцией, надо сидеть на кухне. Нина Аркадьевна придумала, как сделать и то и другое. Окно и микрофон. Шестьдесят лет инженерного стажа.

В 12:51 из динамика — далёкий, тонкий, через окно, через минус девять:

— Ви-и-ижу! Пап! Вижу!

Комиссия.

— Где? — сказал я. Громко. Сам не знаю зачем — она же меня не через воздух слышит.

— Над сараем! — кричала Варя. Её голос шёл в микрофон Нины Аркадьевны, в усилитель на сто ватт, в антенну «волновой канал» на поворотном устройстве, в небо, в антенну «Союза», в кабель, который я когда-то перепаивал переходником, в динамик над моей головой. — Над сараем, яркая! Летит! Пап, ты меня слышишь?

— Слышу, Варь!

— Ты свет включил?

— Включил! Весь!

— Я вижу! — крикнула Варя.

Комиссия, она не могла видеть. Я посчитал ещё позавчера. Двести тридцать ватт ламп. С расстояния четыреста километров. Это как пытаться разглядеть в Петербурге карманный фонарик, который включили в Москве. Даже меньше. То, что видела Варя, — это солнечный свет, отражённый от наших батарей и корпуса. Сотни квадратных метров алюминия и стекла на солнце. А не мои лампочки.

Я ей об этом говорил. Два дня назад.

— Вижу, пап! — кричала она. — Он горит!

Я не стал поправлять.

Мне пятьдесят один год. Я инженер. Я посчитал, что этого не может быть. А она — видела. Это две правды, и я не буду выбирать между ними. Пусть обе будут.

— Варь! Я тебя тоже вижу!

Это — тоже неправда. Под нами был Оренбург в синих сумерках, россыпь огней, белая степь. Одного человека во дворе у сарая я не мог видеть. Но я смотрел туда, где должен быть сарай.

— Пап, она уходит! — крикнула Варя. — За дом уходит! Пока, пап!

— Пока, Варь!

Потом — тише, ближе, без ветра — Нина Аркадьевна:

— Ушла. За крышу. Варя стоит, машет ещё. Тимур её в дом тащит, у неё уши белые. Лёня, ты как?

— Хорошо, Нина Аркадьевна.

— Правда хорошо или как раньше?

— Правда, — сказал я. — Сейчас — правда.

Я выключил свет в «Фонаре» в 12:58. Двести тридцать ватт на тринадцать минут — пятьдесят ватт-часов. Это три с половиной минуты работы «Воздуха».

Комиссия, это была лучшая трата энергии на этой станции за сто четырнадцать дней. Включая все эксперименты «Лабы».

Новости

На следующем пролёте — Тимур. Без бабушки, она отогревала Варю чаем.

— Леонид Максимович. Две новости. Одна — плохая. Одна — странная.

— Давай плохую.

— Техасец больше не будет. Ну, наш радиолюбитель из Техаса. Который с Хьюстоном. Он вчера написал бабушке письмо. Что ему позвонили. Вежливо. Сказали, что он оказал большую помощь, но теперь «ситуация урегулирована», и дальнейшие контакты «нежелательны в связи с проводимым расследованием». Он извинялся. Три раза. Написал: «Нина, мне семьдесят шесть лет, у меня жена и внуки. Простите меня».

— Его не за что прощать, — сказал я. — Передай ему, Тимур. Если сможешь. Что его не за что прощать. Он сто дней держал мост. Без него четверых не было бы на воде.

— Передам. Он ещё последнее сообщение переслал. От Маркуса. Читаю. «Лео. Экипаж в военно-морском госпитале в Сан-Диего. Больше сказать не имею права. Мне жаль. Я найду способ». Всё.

— «Экипаж», — сказал я.

— «Экипаж», — сказал Тимур. — Опять без цифры. Я уже ненавижу это слово, Леонид Максимович.

— Не надо его ненавидеть, Тимур. Хорошее слово. Я тридцать лет в экипажах.

Пауза.

— А странная? — сказал я.

— Странная. Помните, я выкладывал на сайт каталог Кайто? Сто сорок семь объектов, все орбиты, все наблюдения. Его скачали двести тысяч раз. И две группы, одна в Колорадо, одна в Новосибирске, по нему посчитали, откуда облако. Отмотали все орбиты назад. До первой ночи. И обе получили одну точку. Где все сходятся. Плюс-минус двадцать километров.

— Где?

— Над южной частью Индийского океана. Там, где была цель. Спутник, который сбили. И обе группы согласны, какой это был спутник. Номер, высота, всё. А дальше — не согласны. Колорадо пишет, что перехватчик пришёл с одной стороны. Новосибирск — что с другой. По одним и тем же цифрам. По цифрам Кайто.

— А по-моему, — сказал Тимур, — так не бывает. Цифры же одни.

— Бывает, Тимур, — сказал я. — Цифры одни. А ответ каждый выбирает сам. Ты посмотри, сколько в этих статьях слов «вероятно».

— Много.

— Вот. Там, где «вероятно», — там уже не цифры. Там уже люди.

Горизонт.

Комиссия, вы, наверное, знаете больше меня. Вы, может, уже знаете, кто нажал кнопку. Я — не знаю. И скажу честно: мне всё меньше хочется знать.

Дед говорил: всё, что летает, кто-то точил. Я это сто дней повторял, когда чинил. Сегодня подумал — у этой фразы есть вторая половина. Всё, что падает, кто-то запустил. Тот, кто запустил перехватчик, — тоже кто-то. Сидел за пультом. Может, молодой, как Кайто. Может, у него дочь. Ему сказали: «Испытание. Цель старая, отработавшая, никому не нужная». Он нажал. Может, он до сих пор думает, что это было испытание.

Я не хочу его ненавидеть. У меня на это нет кислорода.

Буквально, комиссия. Я посчитал: злость поднимает пульс, пульс поднимает потребление кислорода процентов на десять. Десять процентов от восьмисот сорока граммов в сутки — восемьдесят четыре грамма. Я себе этого позволить не могу.

Это шутка. Но цифры правильные.

Запись 155. Сутки 115. 22:10 GMT

Сто тридцать девять.

Комиссия, сегодня каталог Кайто выдал красный.

Я четыре раза в сутки делаю наблюдения. В сумерках, когда станция уже на солнце, а фон под ней ещё тёмный, — пять глаз: три камеры «Фонаря» и два звёздных датчика в отладочном режиме. Кайто оставил мне программу. «Звено. Как жить», пункт двадцать: «Каталог. Нажать F5. Подождать. Если красное — читать пункт двадцать один. Если жёлтое — тоже читать пункт двадцать один, но спокойнее».

Пункт двадцать один я знаю наизусть. Но всё равно читаю. Каждый раз. Это как молитва, только с формулами.

Объект сто тридцать девять. Кусок. Сантиметров сорок, судя по блеску. Кайто открыл его на восемьдесят девятые сутки и записал в комментарии: «Похож на кусок бака. Кувыркается. Блестит через раз». Сто тридцать девятый ходил по орбите, которая пересекается с нашей, но всегда мимо — тридцать, сорок километров. Зелёный. Скучный. Я его даже не смотрел.

А потом станция опустилась ещё на два километра. Атмосфера тормозит нас каждый день — немного, по сто-двести метров. А его не тормозит: он меньше, но плотнее, у него другое отношение массы к площади. Мы опускаемся быстрее него. Наши орбиты съехались.

Сегодня утром — сближение через тридцать один час. Расстояние — один и одна десятая километра. Плюс-минус два.

Плюс-минус два. Значит, может быть и ноль.

Красный.

Один

Комиссия, это первый красный, который я считаю один.

Раньше было как. Кайто считает. Я проверяю. Дана решает. Тома шутит. Ананья молча пересчитывает на своём ноутбуке и говорит: «Сходится», и только после этого все успокаиваются.

Теперь — я считаю. Я проверяю. Я решаю. Шутить тоже мне. Пересчитывать — тоже мне.

Я сделал три новых наблюдения на следующих витках. Метод наименьших квадратов. Двадцать три страницы в блокноте, которые я исписал на двадцать пятые сутки, когда учил Кайто Гауссу, лежат у меня на коленях. Я теперь учусь по ним сам. У ученика.

После трёх наблюдений — расстояние ноль девять. Плюс-минус ноль восемь.

Ближе. Точнее. Хуже.

Вероятность столкновения — по формуле, которую Кайто вписал в программу, — один к двумстам сорока.

Правило Кайто: больше одного к тысяче — уходим.

Пять сантиметров

Топлива у станции — я записывал — на полтора метра в секунду. Тридцать пять килограммов гептила и сколько-то окислителя. Это последнее. Больше не будет никогда.

Первая мысль была: уходить по-крупному. Полметра в секунду. Чтобы наверняка.

Потом я сел и посчитал. Как учил Кайто. Как я учил Кайто.

Если толкнуть станцию вдоль орбиты, вперёд или назад, — она через время сдвигается вдоль орбиты на расстояние. Примерно три умножить на изменение скорости и на время. Это не очевидно, но так работает небесная механика: толкнёшь вперёд — поднимешься выше, а выше орбита медленнее, и ты отстаёшь. Парадокс. Мы с Кайто на нём три дня спорили на сороковых сутках, пока он не нарисовал мне картинку.

До сближения — тридцать один час. Сто двенадцать тысяч секунд.

Если изменение скорости — пять сантиметров в секунду, то сдвиг — три на ноль ноль пять на сто двенадцать тысяч. Шестнадцать с половиной километров.

Шестнадцать километров вдоль орбиты — это две секунды. Сто тридцать девятый пролетит то место, где должны были быть мы, за две секунды до нас. Или после. Две секунды на скорости в несколько километров в секунду — это пропасть.

Мне не нужно полметра. Мне нужно пять сантиметров.

Пять сантиметров в секунду — это сто три тонны станции умножить на ноль ноль пять. Пять тысяч ньютон-секунд. Два двигателя «Звена» по сто тридцать ньютонов — двадцать секунд. Топлива — два килограмма.

Два из тридцати пяти. Остаётся тридцать три.

Комиссия, я это записываю подробно, потому что горжусь. Месяц назад я бы сжёг двадцать. Кайто научил меня жадности. Хорошей, инженерной жадности. Я учил его Гауссу, он меня — жадности. Честный обмен.

Включение

В 19:40 — включение. Сам. Пульт «Звена». Ориентация. Двигатели. Двадцать секунд.

Я считал вслух. Как Дана.

— Пять. Четыре. Три. Два. Один. Включение.

Глухой гул по корпусу. Станция толкнулась — я почувствовал, как меня мягко прижало к стене. Пять сантиметров в секунду за двадцать секунд. Это одна четырёхсотая «же». Меньше, чем ничего. Но тело почувствовало.

— Двадцать. Выключение.

Тишина.

Я сказал вслух:

— Принято.

Никто не ответил. Конечно. Но кто-то должен сказать «принято». Без этого включение не закончено. Это Дана меня так испортила.

Сближение — завтра в 05:12. Я пересчитаю на утренних сумерках. Если не уйдём достаточно — ещё пять сантиметров.

Спать. Будильник на 04:00.

Запись 156. Сутки 116. 07:20 GMT

Удар.

Комиссия, сначала — сто тридцать девятый. Он прошёл в 05:11:58. На расстоянии семнадцать километров. Я видел его на двух кадрах камеры «Фонаря» — точку, которая мигала: блеснула, погасла, блеснула. Кувыркающийся кусок бака. Прошёл и ушёл. Я сказал ему вслух: «До свидания. Не возвращайся».

Пять сантиметров сработали.

А в 05:31 нас ударило то, чего я не видел.

05:31

Я был в «Звене». Записывал в блокнот время пролёта сто тридцать девятого.

Звук. Не щелчок — к щелчкам я за сто шестнадцать дней привык, это мелочь бьёт по экранам Уиппла. Не хлопок. Глухой удар, где-то далеко, через всю конструкцию. Как будто во дворе уронили бревно. Станция вздрогнула — едва, но я почувствовал по блокноту в руке.

Потом свет мигнул.

Потом свет в «Звене» вернулся, а из люка в «Ядро» — темнота. Там, за люком, где всегда горели лампы, — чёрное.

И транспаранты. Сразу три.

«СЭП. Отказ связи с ядром системы электропитания».

«СЭП. Переход на собственные источники».

«СУД. Нет данных от гиродинов».

СЭП — система электропитания. СУД — управление движением. Перевожу на человеческий: «Звено» перестало получать электричество от остальной станции и живёт теперь на своих батареях. И станцию больше никто не держит в ориентации.

Первое — давление. Всегда давление первым.

Семьсот двадцать девять. Через минуту — семьсот двадцать девять. Через пять — семьсот двадцать девять.

Не течёт. Жилые модули целы.

Второе — что случилось.

Иллюминатор девять

В «Звене» есть иллюминатор номер девять, маленький, сантиметров двадцать. Он смотрит назад и вбок, на ферму. Через такой же на МКС фотографировали, как стыкуется грузовик. Я туда прилип.

Утренние сумерки. Солнце сбоку, низко. Видно ферму — решётку из балок, которая идёт от «Ядра» к батареям. И вдоль неё — лоток. Металлический короб, в котором идут кабели: от батарей и аккумуляторов фермы — в «Ядро». Главные провода станции. Как стволы деревьев, такие толстые.

Лоток был разорван. Метрах в трёх от стыка с «Ядром». Крышка лотка отогнута наружу, лепестком. Из лотка торчало — я сначала не понял что. Потом понял. Концы кабелей. Растрёпанные, как веники. А вокруг — облачко. Блестящие точки, медленно расходящиеся. Кусочки изоляции, оплётки, металла. В солнце они сверкали. Красиво.

Что-то маленькое — сантиметр, два — прошило ферму и попало в лоток. Прямо в него. Из всех мест на станции. В место, где все главные провода сходятся в один пучок.

Комиссия, у Тома была поговорка: «Пуля всегда находит то, что ты не прикрыл». Он её привёз из Чада. Я тогда смеялся.

Что осталось

Я сел — то есть повис у пульта — и посчитал.

У «Звена» есть свои две солнечные батареи. Маленькие. Так строили всегда: российский модуль должен уметь жить сам, если его отстыкуют от остальных. Сто шестнадцать дней эти батареи работали на общую сеть, и я про них почти не вспоминал. Капля в море из пятидесяти киловатт.

Теперь они — море.

В паспорте — три киловатта на солнце. Им шесть лет, и они сто шестнадцать дней провисели в облаке. Я посмотрел по телеметрии — на солнце сейчас два и три десятых. В тени — ноль. В среднем по витку, с тенью, с зарядкой аккумуляторов, — около полутора киловатт.

Полтора киловатта. Это электрический чайник. Один. На всю станцию.

Что ест «Звено», если оставить только то, без чего нельзя:

— «Воздух» — около семисот ватт. Когда греет патроны на сбросе — до тысячи ста. — «Электрон» — на минимальном режиме полкиловатта. Ниже он не умеет. — Вентиляторы, насос внутреннего контура охлаждения «Звена», компьютер «Звена» — триста пятьдесят. — Радиостанция на передаче, ноутбук, свет — сто.

«Воздух» плюс «Электрон» плюс всё остальное — тысяча шестьсот пятьдесят. На двести ватт больше, чем есть. А в тени, когда греются патроны «Воздуха», — на всю тысячу больше.

Не помещается.

Одно из двух. «Электрон» или «Воздух». Кислород или углекислый газ.

Выбор

Комиссия, этот выбор я сделал за десять секунд. Записываю, почему, чтобы вы проверили.

Кислород у меня есть без «Электрона». Баллоны станции. Семьдесят восемь килограммов. Я их сберёг — специально, на такой случай. Человек тратит восемьсот сорок граммов кислорода в сутки. Семьдесят восемь разделить на ноль восемьдесят четыре — девяносто три дня.

Углекислый газ без «Воздуха» не уберёт никто. Американская система — в «Ядре». А «Ядро» мёртвое. Патронов нет. Шашки кислород дают, а углекислый газ не убирают.

Значит — «Воздух».

«Электрон» я выключил в 06:02. Мотор от «Союза» замолчал. Альт кончился.

Комиссия, я не думал, что мне будет так его не хватать. Шестьдесят дней этот звук был станцией. Я под него засыпал. Я с ним разговаривал — доктор Ахмеров разрешил. Теперь в «Звене» — только вентилятор и щелчки клапанов «Воздуха».

Тише стало.

Пустее.

«Ядро»

Потом я пошёл в «Ядро». Открывать кислород.

Баллоны — там. Клапан подачи — там. Линия подачи идёт по всей станции, до «Звена» — через переборку. Надо открыть клапан и выставить расход.

Я взял фонарь. Налобный. Тома его называл «шахтёрским».

«Ядро» было тёмное. Совсем. Без единой лампочки, без единого огонька на пультах. Сто шестнадцать дней тут что-то светилось, пищало, мигало. Пульт Даны. Экраны. Табло. Теперь — ничего. Только мой фонарь — кругом света, который плывёт по стенам.

В этом круге — всё, что осталось.

Лист Кайто «ПЯТЕРО — СХОДИТСЯ» на стене. Он его так и не снял, когда переписывал. Рядом — фотография: мы впятером у таблицы. Наклейка на пульте Даны: смайлик, который ей нарисовал Илай, когда ему было пять. Липучка, где висел её кофе. Пустая.

Комиссия, я там висел и думал: вот так выглядит дом ночью, когда все уехали. В детстве я однажды вернулся в деревню к деду зимой, когда он уже умер. Дом стоял холодный. Всё на местах. Утюг. Штангенциркуль на подоконнике. Его валенки у печки. Всё на местах, а никого нет.

Так.

Клапан. Расход — ноль восемьдесят пять килограмма в сутки. С запасом на утечку. Проверил по манометру. Открыт.

Вышел. Закрыл люк в «Ядро» за собой. Не до конца — на защёлку. Тепло надо беречь: «Ядро» теперь не греется, оно будет остывать. Через сутки там будет плюс десять. Через неделю — ниже нуля. Иней на иллюминаторах.

Люк в «Жилой» — тоже закрыл.

Теперь у меня — «Звено». И «Союз», в который я хожу как в кладовку. Сто кубометров на одного человека.

Это много, комиссия. Это двухкомнатная квартира. В Москве за такое просят — я не буду говорить сколько, вы обидитесь.

Запись 157. Сутки 116. 23:50 GMT

Тень.

Комиссия, полтора киловатта в среднем — это неправда. Точнее, это правда в среднем. А «в среднем» не живут. Живут каждую минуту.

На солнце — пятьдесят шесть минут из каждых девяноста двух — батареи «Звена» дают два и три. Хватает на «Воздух», на всё остальное и ещё на зарядку аккумуляторов.

В тени — тридцать шесть минут — батареи дают ноль. Всё на аккумуляторах.

Аккумуляторы «Звена» — восемь штук. Им тоже шесть лет. И они никогда не работали так, как сейчас: раньше в тени «Звено» тянуло ток из общей сети, а свои аккумуляторы держало как запас. Теперь они работают каждую тень. На полную.

Сегодня в 14:20, в тени, напряжение на шине «Звена» упало до двадцати четырёх с половиной вольт. Номинал — двадцать восемь. Компьютер «Воздуха» решил, что питание пропадает, и ушёл в защиту. Сбросился.

«Воздух» после сброса начинает цикл с начала. Прогреть патроны. Продуть. Выйти на режим. Сорок минут. Сорок минут он ест электричество и не убирает углекислый газ.

К тому времени, как он вышел на режим, — следующая тень.

Пункт двенадцать

«Звено. Как жить». Пункт двенадцать: «"Воздух" после сброса. 1) Подождать 2 минуты. 2) Переключатель ПИТАНИЕ — выкл/вкл. 3) Режим — РУЧНОЙ, потом АВТОМАТ (именно в этом порядке, иначе он опять уйдёт в тест). 4) Не ругаться. Он не виноват».

Пункт четвёртый — Кайто приписал позже, другим цветом. Я помню, когда. На девяносто шестые сутки, когда я учил его «Звену» и «Воздух» сбросился у нас при проверке, и я сказал при Кайто несколько слов, которые не переводятся его программой. Он спросил, что они значат. Я сказал — технические термины. Он записал: «Не ругаться». Он умный мальчик.

Я не ругаюсь. Я делаю пункты с первого по третий. И с «Воздухом» разговариваю — как с «Электроном» раньше. Говорю: «Ну давай. Давай, хороший». Доктор Ахмеров сказал, что это считается.

Расписание

Я сделал так. Тень — тридцать шесть минут. Перед тенью выключаю всё, что можно. Свет — кроме одной лампы. Ноутбук — в сон. Вентиляторы — на минимум. Нагрев патронов «Воздуха» — сдвигаю по фазе, чтобы сброс приходился на солнце. Это ручная работа, на пульте «Воздуха», каждый виток. Шестнадцать раз в сутки.

С этим — напряжение в тени держится на двадцати пяти и восьми. Сбросов нет. Пока.

Шестнадцать раз в сутки. Девяносто две минуты — цикл. Я сплю кусками. По сорок минут, на солнце. Ставлю будильник на конец солнечной стороны. Просыпаюсь, готовлю «Звено» к тени. Сижу в тени при одной лампе, слушаю вентилятор. Выходим на солнце — проверяю, что «Воздух» жив. Сплю.

Тома бы сказал, что это не сон. Тома бы был прав.

Ориентация

Вторая беда — «СУД. Нет данных от гиродинов».

Гиродины — это большие маховики в «Ядре». Они держали станцию так, как надо: одной стороной к Земле, батареями к Солнцу. Без электричества они остановились. Станцию больше никто не держит.

Можно держать двигателями «Звена». Компьютер «Звена» это умеет. Но двигатели едят топливо. А топлива — тридцать три килограмма. Я посчитал: если держать ориентацию двигателями, станция съест тридцать три килограмма за девять дней.

Не годится.

Можно не держать. Станция длинная — от «Звена» до конца фермы восемьдесят метров. Длинное тело на орбите само встаёт вертикально: нижний конец ближе к Земле, его тянет сильнее, верхний — дальше, его тянет слабее. Гравитационный градиент. Станция повиснет, как маятник, длинной осью к Земле. Бесплатно.

Но в таком положении батареи «Звена» смотрят на Солнце не так, как надо. Они умеют поворачиваться только вокруг одной оси. Я посчитал по углу Солнца к орбите — и проверил по телеметрии за последние восемь часов, пока станция медленно заваливалась: в вертикальном положении батареи «Звена» дают на солнце не два и три, а около полутора. В среднем по витку — меньше киловатта.

Меньше киловатта — «Воздуху» мало. Сбросы в каждую тень.

Сейчас я делаю так: раз в два витка — короткий импульс, полсекунды, чтобы подправить. Не держать станцию, а подталкивать. Сто граммов топлива в сутки. Батареи дают где-то посередине. На солнце — около двух.

Тридцать три килограмма на сто граммов в сутки — триста тридцать дней. Это дольше, чем станция пролетит. Хорошо.

Плохо — что угол Солнца к орбите меняется. Каждую неделю — на несколько градусов. Через две недели положение, которое сейчас удобное, станет неудобным. Придётся поворачивать станцию. Это уже не сто граммов.

Об этом — через две недели.

Углекислый газ

Комиссия, теперь главное. Цифра, на которую я смотрю чаще всего.

Утром, до удара, углекислого газа в «Звене» было три миллиметра ртутного столба. Это нормально для станции. На МКС было три-четыре.

Сейчас — четыре и шесть.

«Воздух» сбрасывался три раза за день, пока я не придумал расписание. Каждый сброс — сорок минут без очистки. Плюс я закрыл люки — объём стал меньше, и тот же углекислый газ, который я выдыхаю, распределяется по меньшему воздуху. Сто кубометров вместо трёхсот.

Я посчитал, сколько это. Я выдыхаю примерно килограмм углекислого газа в сутки. Сорок два грамма в час. Один миллиметр углекислого газа в ста кубометрах — это двести сорок граммов. Значит, если «Воздух» не работает совсем, углекислый газ растёт на один миллиметр каждые шесть часов. Четыре миллиметра в сутки.

Если работает — не растёт.

Если работает с перерывами — растёт медленнее.

Сейчас, с расписанием, «Воздух» работает. Должен успевать. Я увижу завтра — пойдёт цифра вниз или нет.

На восьми миллиметрах — голова болит. Это все знают, кто летал. На пятнадцати — думаешь медленнее. Ошибаешься в счёте. На тридцати — одышка, сердце, плохо. Дальше — хуже.

Тома мне это рассказал. На девяносто седьмые сутки. Я его спросил «для общего развития».

Комиссия, Тома, наверное, догадался, зачем я спросил. Он умный. Он не подал виду.

Розетка

Сижу в тени при одной лампе. Тридцать шесть минут. Думаю.

Комиссия, мне нужно ещё полкиловатта. Не больше. Пятьсот ватт — и «Воздух» перестанет бояться тени. Пятьсот ватт — и я смогу спать больше сорока минут.

Где взять пятьсот ватт?

Батареи фермы — целы. Я их вижу в иллюминатор девять. Они на солнце, блестят. Они вырабатывают электричество. Аккумуляторы фермы — целы, наверное. Всё это электричество есть. Только провода в лотке разорваны, и оно не доходит.

Сто процентов электричества станции — в двадцати метрах от меня. За разорванным лотком.

Как его достать?

Срастить кабели в лотке — нет. Это главные силовые провода, сто двадцать вольт, толщиной в палец. Их там десятки. Растрёпанные концы. Это работа на неделю для бригады электриков на Земле. Одному в скафандре — нет.

Что ещё на ферме? Что есть между батареями и разрывом?

Я сидел в темноте и перебирал. Аккумуляторы. Преобразователи. Привод батарей. Основание манипулятора…

Основание манипулятора.

Комиссия.

Розетка.

На ферме «Ядра», у основания манипулятора, — наружная розетка. Двадцать восемь вольт. Для инструмента на выходах. От неё Кайто тянул кабель к нагревателям на девяностые сутки, когда я грел пробки на экране «Пеликана». Пятнадцать метров кабеля. Пятьсот ватт.

Пятьсот ватт.

Если розетка питается от фермы, а не от «Ядра» — она живая. Если живая — её можно протянуть к «Звену». У «Звена» тоже есть наружная розетка, своя, двадцать восемь вольт, у шлюза. Тоже для инструмента.

Розетка в розетку.

Кайто, ты гений. Ты протянул этот кабель почти четыре недели назад, чтобы спасти экран «Пеликана». Ты не знал, что протягиваешь его для меня.

Надо выяснить, откуда питается розетка. Это знает Хьюстон. Хьюстон я больше не слышу.

Но у меня ещё есть испанец.

Тень кончилась. «Воздух» жив. Спать сорок минут.

Запись 158. Сутки 117. 20:30 GMT

Испанец.

Комиссия, углекислый газ за ночь — четыре и шесть, четыре и четыре, четыре и пять. Расписание работает. Почти. «Воздух» успевает, но впритык. Одна ошибка — один пропущенный виток, один сброс — и цифра ползёт вверх. Утром я проспал. Будильник прозвенел, а я не услышал. Сорок минут. Сброс. К обеду — пять и одна.

Значит, без меня «Воздух» не справляется. А без сна не справляюсь я.

Нужна розетка.

«Три на два»

Испанец вышел на связь в 09:14, на пролёте над Европой. Как всегда — без имени. Позывной, который я не буду записывать, потому что он просил. «Три на два» — это он меня так слышит: три балла из пяти по разборчивости, два по силе. Он так говорит с одиннадцатых суток. Я его ни разу не видел. Я знаю про него три вещи: он живёт где-то под Валенсией, у него апельсиновый сад, и он ни разу не пропустил пролёт.

— «Меридиан», «Меридиан», здесь… — позывной. — Тебя три на два. Как ты, Лео?

— Плохо, — сказал я по-английски. — Мне нужен Хьюстон.

Пауза.

— Американец из Техаса больше не работает, — сказал испанец. — Я знаю. Мне Нина писала.

— Знаю. А ты?

— А мне никто не звонил, — сказал испанец. — А если позвонят — у меня сиеста. Я старый человек, Лео. Я сплю днём. Телефон в другой комнате. Что передать?

Комиссия, я его люблю. Я его никогда не видел, и я его люблю.

Я передал. Медленно, по буквам там, где надо. Протоколом Кайто — тридцать коротких сообщений, каждое по номеру. И ещё три, которых в протоколе не было:

«Удар в кабельный лоток фермы у стыка с "Ядром". Ядро обесточено. Звено живёт на своих батареях. Вопрос: наружная розетка 28 В у основания манипулятора — откуда питается? От фермы или от Ядра? Если от фермы — жива ли? Максимальный ток?»

— Записал, — сказал испанец. — Отправлю в Хьюстон сегодня. Ответ буду ждать сам. Даже ночью.

— А сиеста?

— Сиеста — днём, — сказал испанец. — Ночью я свободен.

Варя

Вечерний пролёт. Оренбург.

Комиссия, я обещал Нине Аркадьевне не врать Варе. Ни разу. И я сегодня не соврал. Записываю, потому что это было трудно.

— Пап, привет. Как ты?

— Плохо, Варь.

Пауза. Я слышал, как она вдохнула.

— Насколько плохо?

Я рассказал. Удар. Лоток. Темнота в «Ядре». Полтора киловатта. «Воздух», который сбрасывается в тени. Сорок минут сна. Углекислый газ — пять и один. Голова побаливает.

Она слушала. Не перебивала.

Потом сказала:

— Ты не сказал «нормально».

— Не сказал.

— Спасибо, пап.

Комиссия. Я ей рассказал, что у меня плохо. И она сказала мне «спасибо».

Двенадцать лет я говорил ей «нормально». На дни рождения. На Новый год. Когда мама болела. Когда я развёлся. Когда у меня было что-то, о чём надо было сказать. Я говорил «нормально», чтобы она не беспокоилась. А она, оказывается, беспокоилась от этого «нормально» ещё больше. Потому что не знала, что за ним.

— Пап, а что можно сделать? — спросила Варя.

— Есть идея. Розетка на ферме. Если она живая — я протяну к ней кабель. Будет лучше.

— Протянуть — это выйти?

— Выйти.

— Одному?

— Одному.

Пауза.

— Это опасно?

— Да, — сказал я. — Это опасно. На станции так не делают. Никогда. Выходят вдвоём, а третий сидит внутри и смотрит. А я буду один, и смотреть будет некому.

— Тогда зачем?

— Затем, что если не выйти — будет хуже. Медленно, но хуже. А если выйти — может быть лучше. Это и есть «биться», Варь. Ты просила.

Долгая пауза.

— Я просила, — сказала Варя. — Хорошо. Иди. Только вернись. Ты мне ещё табличку должен.

— Какую табличку?

— Для Шереметьева. Я её рисую. Уже два дня. С буквами. Красивую. Я дизайнер, пап. Я не могу нарисовать некрасиво. Ты мне должен на неё посмотреть. Это будет самая красивая табличка в истории Шереметьева. Её надо показать хотя бы одному человеку.

Комиссия.

— Покажи Нине Аркадьевне.

— Она уже видела. Она сказала: «Красиво, Варенька. Лёне покажешь». Пап, ты слышишь? «Лёне покажешь». Она так сказала. Не я.

— Слышу.

— Вот. Значит, иди и вернись.

Горизонт.

Запись 159. Сутки 118. 22:40 GMT

Ответ.

Комиссия, ответ пришёл ночью. Испанец не спал. В 03:20 по Гринвичу, на ночном пролёте над Средиземным морем, он прочитал его мне. По-английски, медленно, с испанским «р», которое у него получается рычанием.

«Леонид. Наружная розетка у основания манипулятора питается от преобразователя на ферме, сегмент S0, который получает энергию напрямую от шины аккумуляторов фермы, до кабельного лотка. Если преобразователь не повреждён ударом — розетка под напряжением. Телеметрии преобразователя у нас нет, она шла через "Ядро". Проверить можете только вы, на месте. Номинал — 28 В, 18 А длительно, 25 А до пяти минут. Защита от перегрузки — автоматическая, с повторным включением. Разъём — стандартный разъём инструмента внекорабельной деятельности, американский. Мы не знаем, совместим ли он с "Звеном". Желаем удачи. Если понадобится что-то ещё — мы здесь. Испанец знает, как нас найти. Джим Каваллари и вся группа энергетики».

Каваллари. Тот, что считал на компьютере то же самое, что Бахметьев на линейке.

Восемнадцать ампер на двадцать восемь вольт — пятьсот ватт. Длительно.

Ровно столько, сколько мне нужно.

Петрович

Днём — Петрович. Через Нину Аркадьевну.

— Лёня. Мы с Олей посмотрели схему наружной розетки «Звена». Слушай. Розетка подключена к шине через реле и предохранитель на двадцать пять ампер. Больше ничего. Ни диодов, ни преобразователя. Старая схема, ещё с «Мира». Значит, ток по ней может идти в обе стороны. Если подать снаружи двадцать восемь и три, а на шине «Звена» — двадцать пять, ток пойдёт внутрь. Сам. Электронам, Лёня, всё равно, куда течь. Лишь бы вниз.

— Петрович, — сказал я, — ты мне это объясняешь, как студенту.

— Ты и есть студент, — сказал Петрович. — Я тебя на защите диплома видел. Ты тогда в пятой формуле знак перепутал.

Комиссия, это правда. Я в пятой формуле перепутал знак. Двадцать восемь лет назад. Я думал, никто не заметил.

— Реле, — сказал Петрович. — Реле розетки включается командой с пульта «Звена». Включишь до выхода. Оля говорит — проверь, что предохранитель целый, он в щитке номер четыре, за панелью у шлюза. И ещё, Лёня. Оля говорит — когда подключишь, ток будет маленький на солнце. На солнце у тебя свои батареи держат двадцать восемь, разницы почти нет. Ток пойдёт в тени, когда шина просядет. Это хорошо. Это как раз когда надо.

— Понял.

— И ещё, — сказал Петрович. Пауза. — Лёня. Один выход. Ты знаешь, что у нас за это делают.

— Знаю, Петрович. Объяснительную пишут.

— Пиши, — сказал Петрович. — Вернёшься — напишешь. Я её сам подпишу. Положу в рамку.

Переходник

Комиссия, опять переходник. На этой станции я собрал переходников больше, чем за всю жизнь на Земле. Пневматические, на гептил, на антенну, на «Электрон». Теперь — электрический.

Кабель Кайто, пятнадцать метров, лежал там, где Кайто его положил после выхода к экрану: в шлюзе «Звена», в сумке номер четыре, аккуратно смотанный восьмёркой и подписанный по-английски и по-русски: «Кабель 28 В. 15 м. Для выходов. Не перегибать». По-русски Кайто писал печатными буквами, старательно, как школьник. «Не перегибать» он написал с ошибкой: «Не перегебать». Я не стал исправлять.

На одном конце — американская вилка, она пойдёт в розетку на ферме. На другом — американская розетка, туда втыкали нагреватели.

Мне нужно, чтобы второй конец втыкался в «Звено». Значит, нужна русская вилка.

Русская вилка нашлась на кабеле от электрического ключа «Орлана». Ключ сломался ещё на семьдесят девятые сутки, на перекачке гептила, — у него замёрз редуктор. Я его так и не выбросил. Кабель остался. Полтора метра, с русской вилкой на конце.

Отрезал. Зачистил. Две жилы плюс экран. Спаял с американской розеткой: плюс к плюсу, минус к минусу, экран к экрану. Проверил тестером три раза. Плюс к плюсу — я перепутал знак в пятой формуле, Петрович помнит, я не хочу, чтобы он вспомнил ещё раз.

Термоусадка. Сверху — фторопластовая лента. Сверху — изолента. Сверху ещё изолента, потому что в вакууме на солнце бывает плюс сто двадцать, а в тени — минус сто, и я не знаю, что выдержит, поэтому — всё сразу.

Проверил внутри: воткнул вилку в розетку «Звена» внутри станции, подал двадцать восемь с другого конца от блока питания. Ток пошёл. Внутрь. Шина «Звена» его приняла.

Петрович прав. Электронам всё равно.

«Орлан»

«Орлан» — мой. Номер пять. Тот, в котором я выходил к экрану «Пеликана». Тома научился менять в нём баллон. Кайто проверял связь. Дана застёгивала. Ананья вклеивала мне в перчатку термопару, когда мы проверяли, не холодно ли пальцам.

Теперь я всё это делаю сам.

Баллон кислорода — полный. Аккумулятор — заряжен. Патрон поглотителя углекислого газа — новый.

Комиссия, тут надо объяснить. Чтобы вы не подумали, что я вам сто дней врал про патроны.

У «Орлана» есть свои патроны. Маленькие, с гидроокисью лития, как у «Пеликана». Но они — другие. Каждый — на один выход: семь часов, на одного человека в скафандре. Это не человеко-сутки, а треть. Для «Пеликана» они не годились: другой размер, другое крепление, и все вместе они давали бы на четверых меньше одних суток. Я их не считал. Никто не считал. Они не для жизни. Они для выходов.

Их осталось три. Один — сегодня в скафандр.

Остаётся два.

Записка

Комиссия, перед выходом я оставил на пульте «Звена» записку. На случай, если не вернусь. Приклеил под листом Кайто.

Без патетики. Рабочая:

«Ушёл на выход в 07:30, сутки 119. Цель — подключить розетку фермы к наружной розетке "Звена". Переходник — мой. Если найдёте "Звено" с розеткой под током — значит, я успел. Если нет — значит, не успел. Журнал — в ноутбуке на пульте "Электрона". Л. С.»

И внизу, мельче, для Вари:

«Варь, табличка — покажешь всё равно. Мне. Я увижу».

Это неправда, комиссия. Я не верю, что увижу. Но я не мог написать по-другому.

Запись 160. Сутки 119. 13:10 GMT

Выход.

Комиссия, я вернулся. Записываю сразу, пока помню всё. Руки болят. Пальцы. В «Орлане» всегда болят пальцы — перчатки под давлением, каждое движение как сжимать теннисный мяч. Три часа двенадцать минут сжимать теннисный мяч.

Шлюз

Подготовка — два часа. Обычно вдвоём — полтора. Застегнуть «Орлан» одному — это как застегнуть пальто, которое застёгивается на спине. Он и застёгивается на спине: в «Орлан» входят через дверь в ранце. Залезаешь, как в холодильник. Дверь закрывает рычаг сбоку. Я этот рычаг тренировал тянуть одной левой — на Земле, на двадцать лет моложе. Получилось с третьего раза.

Перед выходом — проверка связи. Я подключил «Орлан» к внутренней связи «Звена». А в ноутбуке, на пульте, — маленькую программу. Двадцать строк. Каждые десять секунд она берёт из телеметрии «Звена» ток на внешнем вводе — то есть сколько идёт через наружную розетку — и читает его вслух. Голосом программы перевода Кайто. В связь. Мне в шлем.

Я сам не увижу телеметрию. Но буду слышать.

Голос у программы Кайто — женский, ровный, вежливый. Немного механический. Когда я включил, он сказал:

«Ток внешнего ввода: ноль ампер».

Через десять секунд:

«Ток внешнего ввода: ноль ампер».

Хорошо. Так и должно быть. Пока ничего не подключено.

В 07:32 — стравил шлюз. В 07:51 — открыл люк.

Наружу

Рассвет был через шесть минут. Я ждал в люке. Держался за поручень. Смотрел вниз.

Внизу — Атлантика. Ночная. Над ней — тонкая синяя полоса, которая становилась оранжевой. Справа, далеко, — огни. Бразилия, наверное. Или Африка. Я не стал сверяться. Какая разница.

Солнце.

Комиссия, я тридцать лет в отряде и сто девятнадцать дней на этой станции. И каждый раз, когда выходишь на солнце, — как будто тебя ударили. Белым. Светофильтр опускаешь, и всё равно — белое, огромное, без воздуха, который его смягчает. На Земле никогда не видишь Солнце таким. Там оно — за стеклом из атмосферы. Здесь — голое.

Пошёл.

Путь

От шлюза «Звена» до основания манипулятора — четырнадцать метров по поручням. Тот же путь, по которому мы с Даной тянули шланг с гептилом на семьдесят девятые сутки. Шланг — так и висел. Пристёгнутый к ферме, как я его оставил. В стыке два-три на фторопластовой ленте — белый налёт. Иней гептила, который так и не испарился до конца. Я его обошёл. Снизу. Как тогда.

Страховочные фалы — два. Правило: всегда хотя бы один пристёгнут. Перестёгиваешь — сначала второй на новое место, потом первый снимаешь. Шаг. Перестегнул. Шаг. Перестегнул.

Кабель Кайто я вёз в сумке на груди. Пятнадцать метров, смотанных восьмёркой. На конце — мой переходник в изоленте. Он торчал из сумки, как хвост.

В восьми метрах от шлюза — лоток.

Я остановился. Не мог не остановиться.

Вблизи это выглядело хуже, чем в иллюминатор. Крышка лотка — алюминий в три миллиметра — разорвана, как фольга. Дыра — с кулак на входе. А внутри — кабели. Толстые, в белой изоляции, с маркировкой. Перебитые. Некоторые — насквозь. Некоторые — наполовину, и из разрыва торчали медные жилы, сотни тонких проволочек, растопыренные во все стороны. Одна жила медленно поворачивалась на солнце, блестела.

На краях изоляции — копоть. Что-то там горело. Секунду, может, две. Короткое замыкание, дуга, а потом автоматика всё отключила.

Сантиметр. Может, два. Я посмотрел на дыру во входной стенке лотка — маленькая, с горошину. Снаружи — горошина. Внутри — всё перебито. Так всегда с мусором на орбите: на входе — дырочка, а внутри — облако. Как у Ананьи на семинаре на тридцатые сутки: экран Уиппла работает потому, что дробит снаряд. А лоток — это не экран Уиппла. Лоток — это просто короб.

Я сказал вслух:

— Ну, извините.

Не знаю кому. Лотку. Кабелям. Конструкторам, которые клали все главные провода в один короб, потому что так было легче и дешевле, и никто никогда не думал, что прилетит горошина.

Пошёл дальше.

Розетка

Основание манипулятора. Рука так и стоит, как её поставила Дана: вытянутая, локоть вверх, кисть пустая. Та самая поза, в которой она отпустила «Пеликан». Я завёл её в эту позу сам, по программе. Обучение-повтор. Кисть открылась, и «Пеликан» ушёл.

Я на эту руку посмотрел и сказал:

— Привет. Хорошо поработала.

Розетка — под крышкой. Крышка на защёлке. Открыл.

Тестер я вёз в кармане на бедре. Обычный, с Земли, в чехле с подогревом, чтобы не замёрз. Щупы — в разъём.

Комиссия, у меня тряслись руки. В перчатках «Орлана» руки не трясутся — перчатки слишком жёсткие. Значит, у меня тряслось всё остальное.

Цифры на экране.

Двадцать восемь и четыре.

Двадцать восемь и четыре, комиссия.

Живая.

Я закричал. В шлем. Громко. Не слова — просто крик. Хорошо, что никто не слышал. Голос программы Кайто в ответ сказал вежливо: «Ток внешнего ввода: ноль ампер». Ей было всё равно.

Четыре секунды

Чтобы подключить вилку, надо было обойти основание манипулятора. Розетка — с той стороны, где поручня нет. Кайто на девяностые сутки подключал её с конца манипулятора — его рука держала. А меня держать некому.

Я посмотрел. Ближайшая точка для фала — скоба на основании манипулятора, с другой стороны. Мой фал — метр восемьдесят. До скобы — два с небольшим.

Перестегнуть так, чтобы всегда был хотя бы один фал, — не получалось. Не хватало сорока сантиметров.

Комиссия, я подумал. Минуту. Потом сделал то, что запрещено.

Отстегнул второй фал. Держался одной рукой за поручень. Потянулся. Отпустил поручень. Оттолкнулся.

Четыре секунды я ни за что не держался.

Четыре секунды я был отдельным спутником Земли. Со своей орбитой. Масса — семьдесят четыре килограмма плюс сто двенадцать скафандр. Перигей и апогей — почти такие же, как у станции, но не совсем. Если бы я промахнулся мимо скобы, я бы медленно, по сантиметру в секунду, уплывал от станции. Через минуту — на метр. Через час — на сотню. Через сутки — на другой стороне Земли.

Объект номер сто сорок девять в каталоге Кайто. Если бы кто-нибудь его вёл.

Я поймал скобу правой рукой. Пристегнул фал. Потом второй.

Выдохнул.

Комиссия, пишите объяснительную. Петрович подпишет.

Вилка

Вилка вошла в розетку с третьего раза. Американский разъём: повернуть, вдавить, повернуть ещё. В перчатке — как вдеть нитку в иголку в варежках. Щёлкнула.

Голос в шлеме: «Ток внешнего ввода: ноль ампер».

Правильно. Второй конец ещё не подключён.

Обратно — по поручням. Кабель разматывал за собой. Пристёгивал к поручням клипсами каждые полтора метра, чтобы не болтался. Пятнадцать метров. Путь — четырнадцать по поручням.

Метр запаса.

Кайто, ты не мог этого знать. Ты взял пятнадцать, потому что пятнадцать было в укладке.

На полпути — тень.

Тень

Солнце ушло за край Земли за две минуты. Оранжевое, красное, синее — и чёрное. Включил фонари на шлеме.

В тени на выходе — тихо. Очень. Солнце, оказывается, шумит — не звуком, а светом, жаром, тем, как оно бьёт в стекло. А в тени ничего не бьёт. Только два круга от фонарей на поручнях и на станции. И внизу — ночь.

Под нами шёл Индийский океан. Потом — Индия. Огни. Огромные — Дели, Мумбаи, я не знаю какие. Россыпи, нити дорог, тёмные пятна, где огней нет.

Где-то там — Бангалор. Город Ананьи. Я про него думал и на прошлом выходе, на девяностые сутки. Тогда кот Ананьи там тосковал. Сейчас, может быть, уже не тоскует. Может быть, уже сидит у неё на коленях и делает вид, что не узнаёт.

Я висел на поручне, держа кабель, и смотрел на огни. Секунд двадцать. Я себе разрешил.

Потом пошёл.

В тени — минус сто. Перчатки стали жёсткими ещё сильнее. Пальцы грели нагреватели в перчатках, но кончики всё равно мёрзли. Я их чувствовал — значит, ещё не обморожены. Ананьина термопара в правой перчатке показывала бы плюс десять. Если бы кто-нибудь на неё смотрел.

«Звено»

Розетка «Звена» — у шлюза, под крышкой. Русский разъём: накидная гайка, потом рычажок. Он сделан для перчаток. Русские разъёмы для выходов вообще сделаны для перчаток: большие, грубые, с ушами, за которые можно взять пальцем в варежке. Я этих конструкторов не знаю, но мысленно пожал им руку.

Мой переходник. Вилка — в розетку. Гайка. Рычажок.

Щёлкнуло.

Голос в шлеме: «Ток внешнего ввода: четырнадцать ампер».

Комиссия.

Четырнадцать ампер.

Мы были в тени. Шина «Звена» на аккумуляторах — просела. А снаружи двадцать восемь и четыре. И ток пошёл. Внутрь. Сам. Электронам всё равно, куда течь. Лишь бы вниз.

Через десять секунд: «Ток внешнего ввода: шестнадцать ампер».

Через десять: «Шестнадцать ампер».

Я висел у шлюза и слушал. Голос программы Кайто, женский, вежливый, механический, говорил мне в шлем каждые десять секунд: «Шестнадцать ампер». «Шестнадцать ампер». «Семнадцать ампер».

Лучшая музыка, которую я слышал в жизни.

Нет. Вторая. Первая — «Ви-и-ижу, пап!»

Возвращение

Я проверил переходник фонарём. Изолента держала. Пристегнул кабель к поручню у шлюза — в двух местах, чтобы не дёргало разъём. Закрыл крышку розетки, насколько позволял кабель.

Вошёл в шлюз. Закрыл люк. Наддув.

Три часа двенадцать минут.

Когда я снял шлем, первое, что я почувствовал, — как пахнет «Звено». Сто девятнадцать дней я не чувствовал, как оно пахнет. А после скафандра — почувствовал. Металл. Пластик. Немного — горелым, это от паяльника вчера. Немного — человеком. Мной.

И голова заболела. Сразу. Через минуту.

Комиссия, я понял почему. Три часа в скафандре — чистый кислород, свежий патрон. Углекислого газа — ноль. Голова, которая болела три дня, — прошла. Я этого не заметил на выходе: было не до того. А когда вернулся в «Звено», где пять и две, — она вспомнила, что должна болеть.

Лучший воздух на станции — в скафандре. Жалко, в нём нельзя жить.

То есть можно. Семь часов.

Запись 161. Сутки 119. 23:50 GMT

Ещё немного.

Комиссия, итоги.

Тень, 15:12. Напряжение на шине «Звена» — двадцать семь и четыре. Раньше было двадцать пять и восемь, и то с расписанием. Ток с фермы — семнадцать ампер. «Воздух» не сбросился.

Тень, 16:44. Двадцать семь и пять. Не сбросился.