Скомрах. Танец за гранью

Не_пролог

Зимний лес зловеще молчал. Застыл в напряженном ожидании, внимательно наблюдая за чужаками. Неотрывно. Холодно. Его мрачное оцепенение передавалось в окружающий мир. И пространство во всей округе словно затаилось, как хищник перед стремительным прыжком. Черные, потрескавшиеся не то от старости, не то от мороза стволы — грубые, кое-где тронутые мхом — медленно покачивались из стороны в сторону. Как будто пытались убаюкать потревоженный незваными чужаками ельник. Но раз за разом резкие звуки непрошенных гостей вспарывали воздух, нарушая покой.

— Богдан, давай шевелись, кому говорю! — то, что человеческим детенышам казалось едва уловимым шепотом, на самом деле острым лезвием вспарывало умиротворённую тишину леса. И ему это категорически не нравилось. Мохнатые еловые лапы тянулись к глазам чужаков, чтобы как следует исколоть неприкрытые лица. Коряги то и дело кидались под ноги, чтобы повалить пришельцев на землю, в канаву, заполненную талой водой. Близился зимний исход — самое темное время для всех жителей Яви. Время, когда Навье Солнце набирает разгон и стремится прорвать грань, опалив черными лучами эту сторону мироздания, погрузить его во мрак и вечную ночь. И ни боги, ни люди, не могли этому помешать. Потому лес был напряжен. И не терпел чужаков.

— Я шевелюсь, — ответный шепот вызвал новую волну недовольства.

— Ты еле плетешься, как гусеница!

— Сам ты гусеница!

— Отвали!

— Тише вы! Орете, как стадо раненых бизонов! — тихий окрик третьего попытался прекратить перепалку. Но сделал лишь хуже. Теперь загомонили все. Восьмерка чужаков двигалась сквозь непроходимый бурелом, то и дело переругиваясь между собой. Они сбежали с обеденного сна в доме-интернате, что стоял неподалеку, и теперь медленно пробирались в сторону Черноозера. Лес видел тайные страхи и желания каждого из них. Он мог бы даровать каждому откровение и исполнить желание. Но сегодня он не хотел быть добрым и приветливым. Наоборот. Еще до того, как нога первого из чужаков переступила границу леса — он все решил. Сегодня он возьмет свою жертву, чтобы напитать силой жизнеогня черные стволы и искрученные корни. Чтобы быть готовым закрыть границу между той и этой стороной, если Навье Солнце вдруг выкатится из-за горизонта. Лес должен сберечь себя и тех, кому он обещал защиту. А значит, кого-то надо принести в жертву.

Едва последний чужак скрылся за раскидистыми еловыми лапами, черные тени потянулись следом, готовые в любой момент исполнить волю лесного хозяина.

Охота началась.

Глава 1. Истинное Зло

Это февральское утро выдалось особенно мерзким. Богдан проспал, получил трепку от надзирателя-воспитателя за опоздание на построение, оказался последним в очереди в столовую и, как итог, остался без каши на завтрак. Жалкое подобие чая и кусок заветревшегося бутерброда с сыром — все, что ему досталось. Кое-как запихнув это подобие еды в рот, Богдан кинулся одним из первых из столовой в спальню — близилось время утренней уборки и проверки комнат. Если еще и там не повезет — точно отправят на какое-нибудь нудное дежурство.

— Даня, куда торопишься? — подлая подножка свалила Богдана посреди коридора. Кое-как извернувшись в полете, он приземлился на спину, получив возможность разглядеть лицо своего обидчика. Саня Кукуха — это фамилия была такая, интересная — и еще четверо его дружков. Команда Важных, как они сами себя называли. Изначально планировалось, что это будет все же команда Отважных. Но кто-то сократил название группы до «Важных», и так оно и прижилось. Тем более, суть от этого не менялась — эта пятерка старшаков расхаживала по интернату с видом супер-героев, по их словам следила за порядком и справедливостью, а на деле — выбирала очередную жертву, объявляла её пришедшим злом и начинала травить. В этом месяце таким злом стал Богдан. Как он ни старался сливаться со стенами и не попадаться этим пришибленным на глаза — получалось не очень хорошо. Вторую неделю его подкарауливали в коридорах, поджидали в комнате, ловили на улице и пинали-пинали-пинали. Это злило. Да что там, это рождало в душе такую ярость с непреодолимым желанием надавать обидчикам как следует. Но как Богдан ни старался ответить — не выходило ни-че-го. Он был младше. Он был легче весом и ниже ростом. И он был один. Пятерка во главе с Саней каждый раз размазывала его по стене, оставляя плеваться кровью из разбитых губ или стонать на полу, корчась от боли в отбитых ребрах. Жаловаться воспитателям-надзирателям было бессмысленно. Это Богдан понял давно. Еще когда пришедшим злом избрали Борика-восьмилетку. Правда, тому повезло больше — его кошмарили всего дней десять. Потом наступил перерыв — Новый Год, праздники, время, свободное от пришлого зла, как заявлял каждый раз Саня. А потом начался февраль — и кошмар для Богдана.

— Ну так что, куда бежать собрался? — Саня уселся сверху, наглухо придавив Богдана к полу. — Я с тобой разговариваю, змееныш! — пощечина обожгла лицо. Но Богдан лишь сильнее стиснул зубы. Главное — молчать. Не реагировать. Если не реагировать, Саня пару раз пнет и потом отстанет. Ему просто надоест возиться с ним.

— Отвечай, гнусь! Что молчишь, глазами лупаешь?

Богдан хотел зажмуриться, но в последний момент передумал. Вид Саниного лица, искаженного злостью от того, что все идет не так, как он задумал, вызывал болезненное удовлетворение. В своих фантазиях Богдан представлял, как в этот самый момент ему на помощь приходит какой-нибудь волшебный великан, хватает Саню за белобрысую голову и с хрустом откручивает её. Или, наоборот, начинает давить и давит до тех пор, пока бесцветные блеклые глаза не вытекут на пол. Впервые поймав себя на этих мыслей, Богдану испугался. Может быть, Саня прав, и он действительно — зло? Нормальный человек не может радоваться чужим страданиям. Это он знал также четко и ясно, как и то, что его никогда не заберут в семью из интерната — слишком старый. Если тебе до трех лет — твои шансы очень высоки. С трех до пяти — примерно в половину. С пяти до семи — меньше трети. Когда тебе десять — шансов не остается. А значит, надо выживать в интернате до совершеннолетия. Вот Богдан и пытался выживать, как мог. В тайне мечтая, что однажды он проснется, а Сани и его команды нет. Но мечты так и оставались мечтами. А прямо сейчас под гогот своих дружков, Кукуха щипал его за шею и щеки, приговаривая, что обязательно избавит мир от зла.

Очередной тычек пришелся на свежий синяк и Богдан не сумел сдержать слёз.

— У ти лапочка, больно? Больно, маленький? — цепкие пальцы тут же принялись тыкать в болезненное место с особым остервенением. — Больно, спрашиваю, а? Отвечай, зараза!

Но Богдан молчал, сглатывая предательские слезы и тихо поскуливая.

— Вижу, что больно! Так тебе и надо! А знаешь, почему? — Саня, видимо, наигрался. Ловко соскочил на пол и поднялся над Богданом во весь рост.

— Молчишь? Ну, я тебе все равно скажу! Потому что зло должно быть наказано!

На последней фразе дружки Кукухи нестройно расхохотались, видимо, считая речь своего главаря очень остроумной.

— Наказано, слышишь? И я накажу тебя! За твое молчание особо накажу, понял меня, гнусь? — Саня склонился над Богданом, схватил кожу, не прикрытую свитером, на шее и начал выкручивать, наслаждаясь тихим скулежом.

— Ты пойдешь с нами на озеро завтра после обеда, когда наступит свободное время. Я приготовил для тебя особое испытание! Пройдешь Тропой Зла! И тогда все узнают, что я был прав! — в глазах Сани, всегда бледных и невыразительных, как будто полыхнули искры. Богдан снова попытался зажмуриться, чтобы только не видеть этого перекошенного ненавистью лица и не смог. Что он сделал Сане? Что вся эта несчастная малышня ему сделала? За что он так ненавидит их? На эти вопросы у Богдана не было ответа. Но одно он знал точно — откажется или не явится завтра, и его мучениям не будет конца.

Как будто услышав его мысли, Саня подтвердил:

—И только попробуй увильнуть! Найду и закопаю в сугробе на стадионе, а после водой залью, чтобы вмерз наверняка! Поверь, до весны долго искать будут — не найдут.

Саня еще раз гоготнул, кивнул своим дружкам и двинулся прочь по коридору.

— Время пошло! — напомнил напоследок Жорик — один из последователей Кукухи и бросился догонять банду. Богдан, досчитав про себя до тридцати — ровно столько шагов оставалось с того места, где он лежал до поворота, и медленно поднялся.

— До завтра, Кукуха, — зло выплюнул Богдан и, пошатываясь, двинулся в комнату. О том, чтобы успеть к проверке навести порядок — можно было забыть. Оставался призрачный шанс, что надзирательница сегодня будет милостива. Но он растаял, едва его соседи по комнате наперебой сообщили, кто сегодня дежурит и проверяет спальни. Старая круглая Бочка Петровна. Толстая, неповоротливая и, что самое главное — почитательница Сани и его бригады. Едва кто-то из мелких начинал вести себя неподобающе — Бочка Петровна тут же принималась читать длинную отповедь о том, какой Саня и его друзья молодцы, пример, воспитание, достойные люди, не то, что эти. И буквально через пару дней очередной, по словам Бочки, «негодник» объявлялся компанией Сани пришедшим злом. И начиналась травля. Поэтому все младшаки знали — с Бочкой лучше не связываться. Но Богдану уже было нечего терять. Как он ни старался поддерживать свой имидж в глазах надзирательницы — Саня все равно объявил его злом. По какой причине — Богдан не знал. А после завтрашнего похода в лес, наверное, и не узнает никогда. Стойкое осознание — он оттуда не вернется, засело в голове. Оттеснило прочие мысли на задний план. И ни проверка комнат, ни опасность наказания не могли заглушить поднимающийся в душе страх — Саня и его дружки убьют его завтра в лесу. А потом объявят всем, что ни с кем не встречались и никого не видели. Куда девался Богдан? Да кто ж его знает. Все подтвердят, что он в последнее время был нервный. Может, сбежать решил. Для приличия поищут, а потом всем станет все равно. Ну, был и не стало — таких, как он, никому ненужных беспризорников в интернате еще человек тридцать наберется. Есть за кем следить. А Саня притихнет на какое-то время. А потом обязательно выберет себе новую жертву.

От злости, распустившейся в груди алым цветком, Богдан сжал кулаки. Он не хотел бесславно пропадать в лесу.

— Данюша, почему у тебя такой беспорядок, я тебя спрашиваю? — Бочка Петровна стояла прямо перед ним, а он настолько погрузился в свои мысли, что даже и не заметил, когда она вошла в комнату и начала проверку.

— Ну же, что ты молчишь, котик?

— Никакой я вам не котик! — закричал Богдан, давая захлестнувшей его злости выплеснуться наружу. На Бочку, на бардак, на Саню с его дружками. И сжечь их всех раз и навсегда, чтобы больше не встречать ни в этом мире, ни в каких других.

Бочка Петровна растерянно раскрыла рот. Затем закрыла. Снова раскрыла и снова закрыла.

— Зайка, ты не заболел часом? — толстая рука метнулась ко лбу Богдана. Он почувствовал, что если она сейчас прикоснется к нему — он не выдержит. Кинется в драку с надзирательницей, потом рванет к Сане, чтобы надавать ему как следует. Но вместо этого Богдан зашипел и отскочил в сторону.

— Не трогайте меня! Все со мной в порядке! Мне пыль надо протереть!

То ли от неожиданности, то ли еще по какой причине, но Бочка отступила. Задумчиво обвела комнату взглядом, нарисовала в бланке оценок тройку и вышла, приговаривая что-то вроде «ну надо же, Богдан… такой послушный мальчик… и он туда же». Богдан не слушал. По-быстрому смахнул несуществующую пыль, переоделся, схватил рюкзак и кинулся к выходу.

— Ты это, не нарывайся там, — раздался за спиной голос Степана. Соседа по кровати и тумбочке. Степан был младше на два года и только перешел во второй класс. До этого никак не получалось с чтением. Зато он умел великолепно кусаться. И по слухам, откусил у Сани кусок ноги, когда тот объявил Степана злом. После этого Саня заклеймил Степу сумасшедшим, но отстал. А Степан стал кем-то вроде героя в их комнате. А еще у Степана был отец. «Непутевый», как часто говорила Бочка и её подружки-надзирательницы. Вместе они кидали на него презрительные взгляды, когда тот, пусть редко, но навещал сына. А Богдан всеми силами старался не выдать свою зависть. У соседа хотя бы кто-то был. Пусть непутевый, но свой. Правда, отец никогда ничего не обещал Степану — ни забрать на выходные, ни увезти из интерната насовсем. А редкие жалобы сына пресекал суровым взглядом. И Степан тут же замолкал. Так же сурово сжимал губы, отворачивался, чтобы отец не заметил слезы обиды, и уходил. А после — долго еще смотрел на окружающий мир таким же, как у отца, взглядом — тяжелым, настороженным, будто высматривающим опасность. Они были абсолютно не похожи между собой — разные лица, разный цвет глаз — у отца они были бледно-серые, у Степана — зеленые, Богдану даже иногда казалось, что прямо нечеловечески зеленые. Но вот характер был одинаковый — это не вызывало сомнений. Поэтому сейчас, вместо того, чтобы кинуться на соседа с кулаками за то, что лезет не в свое дело, Богдан лишь резко выдохнул и признался:

— Он меня на Тропу Зла вызвал завтра. Знаешь, что это значит? — с горечью выплюнул Богдан. Степан отрицательно покачал головой, давая понять, что не знает, о чем речь, и Богдан сжалился и пояснил. — Я завтра умру на озере, вот что. Кукуха заведёт меня на лёд, и утопит в озере. Даже следов не останется, понимаешь? У меня нет шансов. Вещи мои разделишь по-братски, понял? А станут отнимать — сожги все. Лишь бы этим упырям не досталось.

Степан вздохнул и кивнул, отставая с расспросами. Богдан быстро выскочил в коридор и пошел на занятия.

Время до следующего полудня тянулось медленно и мрачно. Богдан решил, что раз он умрет — можно не готовиться к урокам. Все равно на отработку уже не попадет. Поэтому, вернувшись от учителей, безучастно повалился на кровать и уставился в потолок. Соседи несколько раз пытались заговорить, развеселить, даже разозлить. Пока Степан не приказал оставить его в покое. Ужин он пропустил. Но Степан притащил ему несколько яблок и два куска хлеба — все, что удалось тайком вынести из столовой. Как заснул — Богдан не заметил. Просто в один момент моргнул и понял, что веки отяжелели и отказываются подниматься. Поэтому он не стал противиться и провалился в тревожный сон. В темноте он видел размытые силуэты деревьев. Мягкие сугробы опадали под ногами неясными тенями. Влажный холодный воздух заползал в легкие, стремясь выстудить все в душе. И лишь далеко-далеко впереди слабо поблескивал пламенный лепесток. Богдан тянулся к нему, но тот ускользал, дрожал, прятался за черными стволами и появлялся уже совсем в другом месте.

Утро было таким же мерзким и хмурым, как и все предыдущие за последние две недели. Богдан хотел было и завтрак пропустить, как вчерашний ужин, но в последний момент передумал. Если он упадет в голодный обморок, не дойдя до озера, — не сможет хотя бы попытаться утянуть Саню следом за собой. Эта мысль пришла Богдану в голову перед самым сном. И, проснувшись, он принялся выстраивать в своей голове план по избавлению интерната от Сани Кукухи.

Тропа Зла — ряд из прорубей и одной никогда не замерзающей полыньи на озере. Местные поговаривали, что зимой оттуда черти из бездны лезут. Богдан не верил в чертей. А в то, что пройти в оттепель по Тропе и не проломить лёд невозможно — верил от всей души. Потому и понял сразу, что живым ему с озера не выбраться. Но кто сказал, что он не в силах утянуть за собой Саню на дно? Надо только вывести его из себя и заставить кинуться следом. А дальше лёд тонкий и хрупкий, треснет под весом двух беспризорников. И интернат останется без Сани.Составление плана много времени не заняло — Богдан никогда не бывал зимой на озере, и про Тропу знал только по рассказам местных. Но решимость в груди росла с каждым ударом сердца. А Богдан с детства знал, что решимость — почти половина успеха. Остальное — удача и упорство.

Кое-как отсидев уроки, Богдан кинулся в спальню. Все тело охватило болезненное нетерпение. Хотелось бежать скорее в лес. Хотелось, чтобы все закончилось как можно раньше. В спальне собрались все — пятилетки Юрка и Колька, близнецы-очкарики Славка и Вовка, ровесники Степана, третьеклассник Игорь и, собственно, сам Степан.

— Вы чего? — Богдан удивленно замер на пороге, подозрительно оглядывая столпившихся в центре комнаты соседей. Мысль о том, что Кукуха запугал их всех настолько, что они сейчас набросятся разом и никакой Тропы не будет, сдавила сердце петлей липкого страха.

— Мы с тобой, — коротко бросил Степан. И во взгляде его нечеловечески-зеленых глаз вспыхнула такая решимость, что Богдан растерялся на несколько мгновений, не зная, что сказать в ответ.

— Молчание знак согласия! — по-деловому заметил Игорь.

— Эй! Эй-эй-эй! Вы что! Да Кукуха вас в сугробы замурует! В лесу закопает за то, что со мной двинулись! Нет! Это даже не обсуждается! — до Богдана дошло, что говорят ему парни и петля страха сделалась силками. Не за себя, а за них. За тех, кто решил встать на его сторону. В носу предательски защипало и Богдан начал быстро моргать, чтобы ни единая слезинка не соскользнула из глаз.

— А ну! — прикрикнул Степан. — Мы все продумали! Один — не сила. Семеро уже что-то сделают! Хотя бы надзиратели закрыть глаза не смогут!

Пятилетки тут же согласно закивали, близнецы придвинулись чуть ближе, Игорь поддакнул. Богдан с ужасом представил, что случится с каждым, если Кукуха узнает про этот разговор. И решился.

— У меня план! Вы мне будете мешать! Поэтому оставайтесь здесь. Будете прикрывать меня от надзирателей.

Игорь и Степан переглянулись и последний протянул:

— Или все рассказываешь, или мы идем с тобой!

— Времени нет! — попытался выкрутиться Богдан.

— А ты быстро рассказывай!

И Богдан сдался, наспех рассказав, как он придумал выманить Кукуху и утопить в полынье.

— Круто! — в один голос выдохнули пятилетки.

— Рискованно! — подключились близнецы.

— Тупо! — Степан не дал высказаться Игорю.

— Отвали, — тут же осклабился Богдан. — Сам разберусь! А ты, если друг, отмазывай меня от надзирателей! Уверен, Кукуха постарается сделать все, чтобы я даже до проходной не добрался. Малышня, вам мою канцелярку охранять! Игорь, на тебе — весенняя ветровка, она в углу на верхней полке. Близнецы, сами решите, что по душе. Все, мне валить надо, пока надзиратели не заступили на дежурство. Задержусь еще минут на пять — не проскочу.

Парни тут же кинулись желать удачи и успехов, обнимали, пожимали руки. Юрка попытался всучить какой-то амулет «на счастье»

— Это Солнце Велеса! На выставке говорили, удачу приносит!

Богдан хотел было отмахнуться, но в последний момент передумал. Если какое-то мифическое солнце способно усилить его шанс на успех — пусть лежит в кармане. Лишним точно не будет.

Степан стоял напротив, скрестив руки на груди, и не спешил присоединяться с пожеланиями к остальным. Дождался, пока Богдан оденется и зашнурует ботинки, подошел к нему вплотную и прошипел:

— Ты мне рубашку обещал отдать. И куртку вот эту, желтую. Только попробуй не вернуться оттуда! Из-под земли достану, понял?

Богдан с трудом выдержал тяжелый взгляд соседа, но не отвел глаз. Лишь прошептал тихо, чтобы только Степан расслышал:

— Я постараюсь.

Тот нахмурился и отвернулся. Отошел к тумбочке, достал оттуда пару сухарей.

— На. Будет кто спрашивать, скажи, что птиц кормить идешь. Кормушки пустые со вчерашнего дня висят. Я позаботился.

— Спасибо! — прохрипел Богдан, взял сухари и кинулся прочь из комнаты.

Глава 2. Черное озеро

На вахте охранник дернулся было с расспросами, но рассмотрел сухари и невинный взгляд Богдана.

— А, пернатых кормить, это дело нужное, да. Иди, иди, да не задерживайся! Сейчас в лесу тает все, воды много, ноги не промочи.

Богдан кивнул и выскочил на улицу. Быстро пересек двор, осторожно, чтобы не скрипела на всю округу, отворил калитку и почувствовал, как напряжение, со вчерашнего дня сковавшее тело, отступает. Ему на смену приходит легкость, в ушах гудит кровь, голова кружится от чувства свободы. Кажется, еще немного и он взлетит над дорогой, лесом, над целым миром. Раскинет руки и обнимет все, что под ним — снежные поля и льдистые реки, колючие темные маковки ельника, обшарпанные дома и людей. Всех, кроме Сани и его приспешников. Последних он скинет в полынью. На самое дно. Чтобы сидели там вместе с чертями и не портили больше жизнь интернатским.

Легкость тут же пропала, едва в мыслях возник образ Кукухи. И снова, уже привычная, ядовитая волна ненависти жаром обдала грудь. Богдан зашагал быстрее. До леса было не далеко. Минут пятнадцать — и впереди выросла черная гряда елей. Сколько Богдан помнил себя — в лесу всегда было темно, сыро и тихо. Ни шума листвы, ни щебета птиц. Этот лес всегда стоял черной молчаливой стеной и как будто не очень радовался тем, кто осмеливался нарушить здешний покой. В детстве Богдан любил ходить туда по грибы и ягоды с нянечкой из интерната. Потом нянечка исчезла, и лес стал неприветливым, мрачным и хмурым. И Богдан перестал туда наведываться. И вот теперь ему предстояло не просто нарушить покой этого мрачного места. Но и принести туда зло. Если бы можно было избавиться от Кукухи иначе — Богдан бы отказался от похода в ельник. Но других вариантов у него не было. Поэтому, он молча шагал вперед.

— Гляди, пришел, пришел! — раздалось за спиной, и Богдан резко обернулся.

Орден Важных в расширенном составе возник за спиной, словно из-под земли. Толпа старших — как минимум на два года, как максимум — на все пять. В растянутых свитерах и потрепанных куртках, поношенных ботинках. Только Саня выделялся на фоне своих приспешников идеально-новенькой одеждой, точно по размеру. Бочка Петровна всегда старалась выдать своему любимцу лучшую одежду. Начищенные ботинки его блестели так, что могли бы отражать солнечный свет. Но солнца не было. И весь эффект смазывался. Богдан понял, что умудрился проскочить раньше и оставил врага позади. Эта маленькая победа придала сил. Богдан вскинул голову и молча уставился на говорившего. Жорик тыкал пальцем в его сторону, будто не верил своим глазам.

— Пришел, — приготовившись к нападению бросил в ответ Богдан. — А вы опаздываете!

— Мы никогда не опаздываем, запомни, гнусь! — зло выплюнул Саня. Он шел чуть сбоку и выглядел раздраженным больше обычного. Богдан напрягся. Если Саня разозлится раньше времени — может передумать идти на озеро. Тогда его просто изобьют до смерти, а после закопают в лесном сугробе и Богдан не исполнит то, зачем пришел. Поэтому он решил притвориться трусливым мальцом. Даже хотел картинно попробовать вымолить прощения, но тут же отказался от этой идеи. Кукуха не дурак — сразу заподозрит подвох. Поэтому он лишь прошипел в ответ:

— Я не гнусь!

— Что? Что ты сказал, Данечка? Котик, зайка моя, а? — тут же вскинулся Саня и толпа его дружков радостно загоготала. — А вот мы сейчас и проверим, рыбонька. Тропа Зла покажет, кто ты на самом деле!

Услышав заветные слова, Богдан незаметно выдохнул — пока все шло по плану.

— Закрой свой рот и топай за мной! И только попробуй рыпнуться, удавлю и закопаю под корягой, понял!

Саня подскочил и пару раз ударил Богдана в грудь, удерживая свободной рукой, чтобы не промахнуться. Тот лишь всхлипнул в ответ, стараясь ничем не выдать своего возбужденного состояния.

— Саня, время! — окрикнул кто-то из дружков, и Саня отскочил.

— Заткнись и топай! — напоследок бросил он Богдану, и вся компания двинулась вперед. Богдан пропустил важных перед собой и теперь шагал чуть позади, внимательно разглядывая своих мучителей. Сегодня их было семеро, вместе с Кукухой. Жорик и Толь — оба толстые, высоченные, самые старшие, им было по семнадцать. Еще год, и они уйдут из интерната навсегда. Обычно, именно эти двое заламывали и держали очередную жертву, пока Саня измывался над несчастным. А потом ржали в два голоса над каждой нелепой шуткой Кукухи. Затем шагал сам Саня, которому недавно стукнуло пятнадцать. Тощий, как жердь. Сутулый. С рыжими, торчащими в разные стороны волосами и мерзкими водянистыми глазами-бусинками. Все лицо и руки Сани усыпали мелкие веснушки. А на щеке красовался уродливый шрам. Этого терпеть еще три года, если сегодня у Богдана не получится исполнить задуманное. Следующая парочка появилась в интернате недавно — братья-погодки Крис и Рус. Их вернули из семьи. Говорят, они воровали и у чужих, и у своих. И в один день терпение новых родителей лопнуло. И эти двое отправились сюда. Им тоже было по пятнадцать, и они были особенно мерзкими. Поэтому Богдан не удивился, когда увидел их в свите Кукухи, среди прочих важных.

— Скороходов, шевелись! — подал голос Герман. Раньше они дружили. Герман был его соседом по комнате, пока не вырос и не получил паспорт. После этого он перешел на сторону Сани.

— Я иду!

— Плетешься как гусеница!

— Сам ты гусеница! Червяк! Мерзкое слизло, понял, предатель! — Богдан говорил тихо, чтобы только Герман слышал его.

— Заткнись, урод! — Герман подскочил и толкнул Богдана вперед. Тот пролетел через лужу и свалился в соседнюю.

— Что там у вас? — Саня остановился и обернулся.

— Зло наказываю, — развел руками Герман.

— Отставить! Это моя забава, понял? Иди первым, расчищай путь! А ты, — Саня глянул на Богдана, — заткнись и не вздумай раскрывать свой поганый рот до самого озера, понял! Иначе закопаю!

Богдан проводил Кукуху злобным взглядом.

— Поднимайся давай, — последний из важных, Вадя, потянул Богдана за куртку вверх. — Мне еще историю делать. А тут с тобой возиться приходится. Откуда ты только свалился такой. Поныл бы, поползал на коленях, Саня оставил бы тебя в покое. Нет же, героем решил стать, идиотина. Шагай давай, чего уставился?

Вадя потянул Богдана за рукав и тот послушно зашагал дальше. От удивления, что в свите Кукухи есть кто-то относительно нормальный, он даже не нашелся, что ответить. А Вадя с обреченным видом плелся рядом, периодически поддерживая Богдана, когда тот поскальзывался на мокром снегу.

В лес компания зашла вразнобой. Узкая тропа не позволяла сделать это, как любил Саня, одновременно. Сумрак и тишина сразу окутали незваных гостей.

— Старайтесь не рыпаться лишний раз, — напряженно пробормотал Саня. Богдан чувствовал, что главарь важных нервничает. И эта нервозность передается остальным. И от чувства, что Саня растерян и не всесилен, в груди разливалось приятное тепло. Злорадное, но такое желанное, что Богдан не хотел прогонять его прочь.

— Саня, а может, ну его, а? Погнали в интер, там тепло, а? — жалобно протянул Толь.

— Заткнись! Все заткнитесь и шагайте вперед! И ни звука, ясно! Местные говорили, что тут шатун поднялся. Бродит, жратву ищет. Кто не хочет стать кормом — слушает меня беспрекословно, поняли? Шагаем к озеру!

Толь пискнул, но не решился спорить с главарем. Богдан нахмурился. Наткнуться в лесу на поднявшегося не вовремя медведя — хуже может быть только два таких медведя. В этом Богдан был абсолютно уверен. Но на краткий миг ему захотелось, чтобы прямо сейчас из-за ближайшей ели выскочила черная медвежья туша, и оторвала Кукухе голову. Богдан даже начал всматриваться — нет ли во мраке кого. Но чуда не случилось. Вместо этого толстая коряга, не пойми как оказавшаяся под ногой, отправила Богдана в очередной полет.

— Идиот, — прошипел Герман, затравленно озираясь.

— Слизло предательское, — плюнул в ответ Богдан, поднимаясь. Ботинки и куртка промокли. Шапка сползала на глаза, и ее приходилось постоянно поправлять. Пальцы на руках покраснели от холода, а зубы начинали предательски постукивать. Поэтому очередной пинок Богдан практически не почувствовал. Холод. Бесконечный. Сковывающий не только тело, но и разум. Он поднимался вверх, по промокшим ногам и спине к груди, к самому сердцу. Он лишал не только способности двигаться. Он не давал мыслить, превращая любой проблеск в голове в льдистую, колючую изморозь. Богдану показалось, что он даже слышит звон своих снежно-хрустальных мыслей, наскакивающих друг на друга в потоке сознания.

— Хватит валяться, идём! — Вадя в очередной раз поднял Богдана на ноги и толкнул вперёд. Ноги слушались неохотно — одеревенели, превратившись в неуклюжие подпорки. Кое-как Богдан двинулся дальше, тщетно пытаясь хоть немного согреться. Но мокрые ботинки и куртка уже остекленели, заковывая тело в ледяной панцирь.

Сумрак сгустился настолько, что начала этой важной процессии Богдан уже не различал. Силуэты терялись среди чернеющих стволов, и только неравномерный звук шагов и редкие фразы кого-то из важных говорили о том, что орден всё ещё в сборе и поход продолжается. Богдан старался сосредоточиться на своём плане. Но в голове звенело и остекленевшие мысли как будто бы просто соскальзывали в небытие, не желая подчиняться Богдану. Оставляя лишь сумрак и холод. И этот вечный ельник, готовый дать покой каждому, кто прикоснется к шершавым стволам. Кто укроется от горечи под колючими лапами. Кто пристроится на коряге, готовый уснуть в последний раз. Отдаст свой жизнеогонь до последней капли. Сольется с сумраком и холодом, оставаясь лишь редким шорохом, да скрипом ветвей. Почему-то мысли о том, чтобы остаться под елкой в лесу не соскальзывали и не звенели. Наоборот, были маняще-ясными. Богдан, не переставая шмыгать носом и стучать зубами, нахмурился. Засунул покрасневшие, негнущиеся руки в карман и удивился, нащупав там что-то твёрдое.

— Амулет! На удачу же! Согреться бы! — подумал Богдан, и на краткий миг ему показалось, что он чувствует тепло в ладони. Словно нагретый на летнем полуденном солнце камешек коснулся кожи.

Треск справа заставил Богдана замереть, выкинув лишние мысли из головы. Даже Саня с важными остались где-то на задворках сознания. Остался только холод, лес и этот подозрительный треск.

— Чего встал? Двигаемся! — раздраженно прошипел Вадя.

— Слышал? — не обращая внимания на важного спросил Богдан. Треск повторился снова, на этот раз ближе. Как будто кто-то большой и тяжелый проламывал наст, без разбора двигаясь вперёд.

Видимо, было что-то в голосе Богдана такое, что заставило Вадю замереть и прислушаться.

— Кто-то ломится! — непослушными не от холода, — от страха губами прошептал Богдан.

— Я ничего не слышу, — наконец ответил Вадя.

— Да рядом же! — страх стал осязаемым. Ноги сами, на одном инстинкте самосохранения, поплелись прочь. — Шатун! — крикнул Богдан, бросаясь в сторону с тропы. Вадя, живший в интернате не первый год, кинулся следом. Один урок он усвоил крепче остальных — в любой непонятной ситуации сначала беги, потом разбирайся. Вдвоём с Богданом они соскочили с тропы прямиком в сугроб под елью.

— Что там у ва… — договорить Саня не успел...

Глава 3 Нападение

На тропу, ровно в том месте, где мгновение назад стояли Богдан с Вадей, вывалилось чёрное нечто. Мысль о том, что это шатун ярко вспыхнула, но тут же погасла. Огромная темная туша была кем угодно, но только не медведем. Мокрая, свалявшаяся шерсть зияла отвратительными бледными проплешинами. Изломанные под неестественным углом скрюченные конечности заканчивались острыми когтями. По хребту то и дело выбивались шипастые позвонки. Тварь застыла посреди тропы и опустилась на четыре конечности, принюхиваясь. Из развороченной, как будто топором, груди вырывалось сиплое дыхание с мерзким бульканьем. Богдан с болезненным любопытством несколько мгновений разглядывал монстра, пока не столкнулся с горящим безумием человеческим взглядом. И тут же в сумраке сквозь грязь и свисающие лоскуты полуистлевшей кожи проступило человеческое лицо.

— Это зомби, — едва слышно, одними губами, прошептал Богдан.

— Зомби! — заорал Вадя, кидаясь прочь. Оттолкнул Богдана, оказавшегося на его пути. Перемахнул через сугроб и с воплями бросился прочь, туда, откуда они совсем недавно пришли. Тварь пригнулась, зарычала и закрутилась на месте.

— Бежим! — опомнился Толь, и с девчачьим визгом рванул вслед за Вадей. По пути перепрыгнул через Богдана и поскальзываясь двинул к выходу из леса. Остальные кинулись врассыпную. Кто-то к выходу из леса, кто-то в сторону. Последним Богдан видел Жорика, убегающего к озеру. Орден Отважно-важных, такой сильный и смелый, распался под горящим взглядом потусторонней твари. Богдан попытался вскочить и бежать, но куртка намертво зацепилась за корягу. Как он ни дергался, не мог освободиться. Зомби же перестал крутиться. Снова припал к земле, принюхиваясь, и медленно двинулся к оставшемуся в одиночестве Богдану. Сейчас, вблизи, он отчетливо видел, что никакая ни шерсть покрывает тело монстра, а остатки истлевшей ткани, бывшей некогда одеждой. Из полураскрытого рта сочилась зловонная слюна.

Богдан пошарил рукой поблизости, в надежде подобрать какую-нибудь палку или корягу. Хоть что-нибудь, что могло бы отсрочить неминуемую гибель. Но вокруг был только снег, да наледь. И холод. Все тот же бесконечный, всеобъемлющий холод.

Амулет! Богдан вспомнил, как за мгновение до нападения тот обжег руку. Померещилось, или нет, но если есть хоть малейший, пусть и глупый шанс на удачу, он его использует.

Богдан сунул руку в карман, нащупывая кругляшок. Название этого оберега вылетело из головы. Поэтому Богдан просто выбросил вперед руку с зажатым шнурком. Зомби моргнул, будто вглядываясь в возникшую перед ним преграду. А в следующий миг заверещал и отшатнулся. Развернулся и в два прыжка бросился в сторону Вади и Толя. Богдан медленно выдохнул и снова попытался подняться. И опять безрезультатно. Разозлился, рванул молнию и, высвободившись из курточного плена, кое-как встал на ноги. Куртка осталась желтым пятном лежать на земле. Холод тут же набросился на Богдана, забираясь под растянутый свитер. Никого из важных рядом не было. На краткий миг он задумался — куда бежать. Отчего-то он точно знал, в сторону интерната — нельзя. Только что туда ускакал зомби. Оставалось надеяться, что назад в ближайшее время он не вернется. Не сильно задумываясь над тем, откуда это чудище взялось и как такое возможно, Богдан побежал к озеру. Он знал, что на другом берегу стоит небольшой хутор — домов десять, может пятнадцать. Добежит туда, найдет спасение. А нет… О других вариантах и исходах Богдан запретил себе думать. Сжал покрепче в ладони шнурок с амулетом и что есть сил, перебирал ногами. Те расползались на скользкой тропе, то и дело проваливались в очередную лужу. Но желание выжить любой ценой было сильнее холода, усталости и страха. Тропа под ногами петляла, то резко поворачивая, то утыкаясь в сугроб или корягу. Богдан падал, поднимался, перепрыгивал, снова падал и опять поднимался. Левую руку расцарапал в кровь и теперь, в придачу ко всему, боялся, чтобы зомби эту самую кровь не учуял. В фильмах же всегда так и случалось — запах крови, промедление и тебя сожрали. Богдан не хотел быть сожранным. Ни Саней с его приспешниками, ни потусторонней тварью, непонятно откуда взявшейся посреди обычного леса. Никому он не собирался отдавать свою жизнь. Сейчас он осознал это особенно ярко и четко. И словно в ответ на его решимость плотный ряд деревьев мигнул просветом. Рывок, — и Богдан оказался у озера.

— Засада… — выругался Богдан.

Над озером клубился густой туман. Даже не молоко — кефир. Куда ни глянь — повсюду лишь белая, абсолютная и непроглядная туманность. Ни домов, ни кромки воды, покрытой льдом. Как будто Богдан с разбега нырнул в облако.

— Да что за… — снова сквозь зубы выругался Богдан и упрямо шагнул вперед. В таком тумане идти вперед — все равно, что прямиком в пасть к монстру прыгнуть. Сидеть на месте и ждать, пока он явится за новой жертвой — тоже не лучшая идея. Конечно, оставалась надежда, что тварь устанет и отстанет. Но Богдану в это верилось слабо. Да и про шатуна нельзя забывать. Значит — нужно двигаться хоть куда-нибудь.

Стараясь усмирить дрожь от холода и не вспоминать о брошенной куртке, Богдан шагнул вперед. Снег заскрипел. Нога заскользила вперед, и Богдан увидел темное зеркало льда под собой. Не торопясь, он так и заскользил по льду, то и дело останавливаясь и внимательно вглядываясь вперед, чтобы не угодить в прорубь или полынью. Он понятия не имел, где именно начинается Тропа Зла. Туман вокруг и не думал расступаться. Наоборот, клочьями цеплялся за руки и ноги, касался лица. То и дело в этих клубах Богдану чудились силуэты, а один раз он даже замер — показалось, что кто-то зовет его. Но едва стоило сосредоточиться — все исчезало. Лишь туман вокруг мягко обволакивал, колыхался в такт каждому движению, обещал тепло и вечный покой.

— Ну же, шагни ко мне, забудь себя…

— Оставь другим тепло огня…

— Иди скорей в объятья мглы…

— Забудь себя среди зимы…

Шепот, едва уловимый, призрачный, он шел откуда-то из глубины тумана. Он обещал тепло и покой. Но отчего-то сейчас этот покой пугал. Отталкивал. И Богдан, сильнее сжимая шнурок, сосредоточился на холоде. Холод — цепкий, отрезвляющий. И лед под ногами — жесткий, колючий. Именно лед был сейчас его единственной опорой. И если холод был его спутником — значит, Богдан был готов принять это. Тепло сейчас будет лишним! Лед растает. Озеро возьмет его жертвой среди этого зимнего леса. Поэтому Богдан сосредоточился на льду под ногами, стараясь не слушать этот зловещий шепот, что чудился вокруг.

— Ледавец, слыхали? Новый ледавец тут, — тихий смех звучал вслед за шепотом то там, то тут. Богдан старался не отвлекаться от льда под ногами и не оглядываться. Главное — пересечь озеро и выйти к хутору. Не провалиться и не стать ужином для зомби. Про остальное думать нельзя.

— Ай ты лёдо, лёдо, иди куда пришел, нам не мешай! Нам не мешай, других не забирай! Иди-бреди дорогой своей, нас не лови! — Богдан зажал уши руками, чтобы не слушать этих странных голосов. До боли в глазах продолжал вглядываться в лед под ногами, стараясь не обращать внимания на подступающий к горлу страх.

Зомби, голоса, непроглядный туман — что за проклятое место это озеро! — пронеслось в голове. В следующий миг лед под ногой треснул и пошел мелкой сетью. Богдан отскочил и увидел, что прямо перед ним черным блестящим глазом зияла кромка проруби. Вода в ней колыхалась, несмотря на безветрие.

— Как живая, — прошептал Богдан, зачарованно всматриваясь в блестящую черноту. Новая волна смеха коснулась ушей и Богдан, вздрогнув, заскользил дальше. С каждым шагом он останавливался, внимательно разглядывая лед перед собой, проверяя одной ногой опору. И только убедившись, что все в порядке, переносил вес тела. Первую прорубь он прошел, значит поблизости еще несколько. Сколько точно — Богдан не знал. Три? Пять? Десять? Сейчас он корил себя за то, что не выведал все про Тропу Зла. А ведь впереди еще и полынья. И неизвестно, где она начинается, и где заканчивается. И вполне возможно, что оттуда на него выскочит притаившийся черт, как судачат местные. В то, что это возможно — Богдан верил. Там, где есть зомби и странные голоса, до чертей тоже недалеко.

Словно в ответ на его мысли, сзади раздались шаги. Неравномерные. Как будто хромающие или припадающие.

— Другой пришел!

— Лови!

— Кружи его!

Туман всколыхнулся вместе с новым смеющимся шепотом. Богдан замер, прислушиваясь — зомби? Шатун? Не похоже, слишком легкая поступь. Кто-то из важных?

Набравшись смелости, Богдан выкрикнул:

— Кто это? Кто идет? Там полынья!

В ответ туман бросил ему в лицо смех и рассеялся. Позади, в паре шагов от края полыньи — Богдан прошел ее, и не заметил, — стоял Жорик. Стоял, покачиваясь из стороны в сторону. За ним, по всему льду, тянулся кровавый след.

— Ты ранен! — заорал Богдан. — Стой на месте! Не шевелись!

Но важный будто не слышал его. Обезумевшим взглядом он смотрел в полынью, не переставая раскачиваться.

— Стой! Не двигайся! Я что-нибудь придумаю! — снова заорал Богдан и кинулся вперед. Лед под его ногами тут же треснул, проламываясь, и Богдан отскочил.

— Жорик, стой!

— Он не твой, ледавец, он наш!

— Наш!

— Только наш!

Мерзкое хихиканье кружило над озером.

— Тебя отпустим, его возьмем!

— Да с собою уведем!

— Жорик, лови! — не раздумывая, Богдан размахнулся и бросил свой амулет в важного. Деревянный кругляшок пролетел через полынью и упал к ногам важного. Но Жорик этого даже не заметил. Лишь качнулся вперед, подгоняемый новой волной шепота и смеха.

— Глупый лёдо, — продолжал смеяться туман. — Не нашего отца, не нашей силы, нет власти!

Богдан не понимал, что ему шепчет туман. Полными слез глазами он смотрел, как Жорик, зачарованно, качается из стороны в сторону. Как заносит ногу, чтобы сделать последний шаг.

— Нет! — срываясь на сип закричал Богдан. Эхо подхватило его крик и разнесло над молчаливыми верхушками черного ельника. Несколько птиц взметнулись вверх стремительными тенями. Вода в полынье булькнула, пришла в движение, но через несколько мгновений успокоилась, как будто ничего и не было. Жорик не сопротивлялся. Не барахтался. Не пытался выбраться. Камнем ушел в черную воду, даже не оглянувшись напоследок.

— Нет… — Богдан пошатнулся. Туман над озером окончательно рассеялся, а дикий смех затих. Все было так, словно ничего не произошло. Даже эхо перестало гоняться над лесом, распугивая птиц. Молчаливое оцепенение воцарилось над озером.

Богдан не знал, сколько он простоял, до рези в глазах вглядываясь в чёрную гладь воды. Ждал, когда Жорик вынырнет — живой, замерзший и злой. Не верил в то, что только что видел собственными глазами. Мгновение, час, а, может, целую вечность. Сиплое рычание и хруст ломающегося наста вернули его в реальность.

— Зомби, — вскидываясь, просипел Богдан. Голос отказывался слушаться.Богдан пошатнулся и двинулся прочь. Поначалу медленно, он несколько шагов пятился, пока лёд под ногой не треснул, словно напоминая — опасность повсюду, на каждом шагу, в каждом мгновении. И тогда, Богдан, отбросив лишние мысли, кинулся к полынье и подобрал амулет. Против тумана он был бессилен, но тварь отпугнул. В следующий миг на лед выпрыгнул монстр. Голодный горящий взгляд, свисающая клочьями кожа — Богдан сразу понял, что он никого не поймал. И обрадовался.

— Сожри его, сожри! — откуда-то сбоку донесся голос Кукухи. Богдан огляделся. Саня сидел на одной из ёлок — и как только вскарабкался туда. И с торжествующим, полным безумия взглядом, подбадривал тварь.

— Саня, помоги! — закричал Богдан. Но тот лишь дико рассмеялся в ответ.

— Заткнись, гнусь! Зло должно быть наказано! И сейчас тебя сожрут, а я домой вернусь!

И снова расхохотался. Богдан отшатнулся. Развернулся и побежал. Что есть силы. Заклиная лед под ногами быть не таким скользким. Потому что знал — если он сейчас упадет, уже не поднимется. Лед под ногами дрожал. От каждого прыжка. От каждого приземления. Богдан слышал, как рычит монстр за спиной. Как острые когти впиваются в замерзшую поверхность озера. Как лед скрипит, готовый растрескаться.

— Только выдержи, только выдержи, — бормотал Богдан, не сбавляя скорости.

Резкий свист вспорол тишину, нарушаемую лишь рычанием зомби. Богдан подумал, что это Саня свистит, подбадривая монстра. Но свист повторился с новой силой. И зомби отстал. Замер, прислушался. А после развернулся. Богдан хотел было рассмотреть, что произошло. Кинул взгляд через плечо, не останавливаясь ни на мгновение. И почувствовал, как нога, потеряв уже привычную ледяную опору, уходит в воду. Тело, по инерции, пролетело следом, прямо в неплоглядную черноту воды. Уже погружаясь, Богдан заметил высокий силуэт с чем-то, похожим на меч, что стоял перед монстром.

— Прямо как ведьмак, — пронеслась последняя мысль в голове.

А следом чернота заполнила мир, ставший в один миг легким и звенящим.

Глава 4. Первое пробуждение

Холод жег. С неимоверной силой, пробираясь до самого сердца и сковывая его льдом. Богдан чувствовал, как ледяной панцирь замедляет ритмичные удары в груди. Как с каждым мгновением чернота полыньи, пульсирующая вокруг, успокаивается и застывает. Он скользил ко дну — не падал, а медленно соскальзывал во тьму, чувствуя лишь этот обжигающий холод. Огонек, едва тлеющий где-то в самых далеких глубинах сознания, съежился и грозил угаснуть в любой миг. И единственный способ удержать его — заковать в лед. В искрящийся, мерцающий ярким кристаллом в бесконечной тьме лед. В ответ на это тонкая пока еще корочка засветилась, бережно окутывая искру. Богдан чувствовал, стоит ему потянуться к источнику света и тепла, обратиться к живому, пусть и едва тлеющему пламени, и он будет согрет. Но следом со всех сторон вспыхнет черный огонь. И он, объятый ревущей чернотой, будет сожжен в диких огненных всполохах хищной бездны. Она поглотит его, впитает в себя остатки того, что еще тлеет в груди, и Богдан сгинет во мраке. Потому он тянулся ко льду и холоду. Ледяная броня — последняя преграда на пути черноты к его сердцу.

Резкий свист разорвал черное безмолвие. Мир завертелся и Богдан почувствовал, как непреодолимая сила тянет его наверх, разрывая окружающий мрак. Чернота воды сопротивлялась. Тянула вниз, стремясь бросить Богдана на дно. Он понял, что еще немного, и его просто разорвет здесь, между небом и пропастью, между светом и тьмой.

— Выбирай, лёдо, — знакомый тихий смех звучал отовсюду. — Оставайся с нами. Тут тепло и спокойно. Нет тревог и печалей. Лишь Черноозеро и мы, его верные дети. Оставайс-ся… Ос-ставайс-ся.

Шептала вода? Или тьма? Или это само озеро разговаривало с Богданом? Или это мозг, лишенный последних глотков воздуха, начал посылать ему странные видения? Богдан понял, что вопреки всем знаниям, не задыхается. Наоборот, спокойно скользит ко дну, без паники и страха. Как будто всю свою жизнь он именно туда и стремился — в темное, неизведанное ничто, полное таких же неупокоенных душ. И едва это осознание пронзило разум, как Богдан начал сопротивляться. Что есть силы, он потянулся наверх. Туда, где бушевала метель, и царствовал холод. Туда, где он мог дышать, обжигающе-льдистым, морозным воздухом. Туда, где он был живым.

— Глупый-глупый лёдо, — рассмеялась темнота в ответ. — Там боль и страхи, страдания и горечь. Зачем тебе туда?

Голоса уговаривали Богдана сдаться. Но он что есть сил барахтался, в надежде выбраться на поверхность. И в какой-то момент понял, что тьма нехотя отступает. А сила, тянувшая его к свету, подхватывает и несет вперед. И огонь вгруди мерцает ярче, отзываясь на это движение, вторя ему, стремясь к свету и воздуху.

Время застыло и тянулось вечностью. Богдан барахтался, боясь лишь одного, что силы покинут его до того, как он, пусть и в последний раз, увидит свет. И тогда тьма и мерзкий шепот снова восторжествуют.

Рывок, и сильные руки выдернули Богдана прямо на лед.

— Не спасем, — прозвучал над головой сиплый мужской голос.

— Не удержим, — присоединился к нему второй.

— А ну! — прикрикнул третий. И обратился уже к Богдану: — Держись, малец. Борись, как боролся до того. Не сдайся на последнем шаге! Взывай к солнцу, что держишь в груди! Отдай имя Отцу стад и стань сыном его нареченным. Впусти его в сердце и отпусти дух мятежный на волю!

Богдан смутно понимал, что ему говорят эти странные голоса. Чего они хотят от него? Он видел, как снежинки кружатся перед лицом. Как лед блестит под чьими-то потертыми, покрытыми грязью и белесыми разводами сапогами. Но не понимал, что от него требуется. Амулет в его руке раскалился, отзываясь на слова неизвестного. Засветился темно-желтым светом и руку обдало теплом. Отчего-то Богдан знал, что этот свет не повредит льду. Не поглотит искру его, ставшую внезапно такой дорогой и важной. И потому, позволил пылающему кругляшку лечь на грудь. В тот же миг столп багряного пламени взвился до небес, окутывая Богдана с ног до головы.

— Отдай свое имя Отцу всего. Прими в дар новое, когда решит Он, — сквозь рев доносились до него отголоски фраз. Слова звучали на древнем, незнакомом языке. Но Богдан отчетливо понимал, что они означают.

— Отдай свое имя!

— Отдай имя в обмен на жизнь!

— Прими силу и жизнь иную, чтобы первозданный огонь ярко горел в твоей груди!

— От-да-ю, — одеревеневшими от холода и усталости губами прошептал Богдан. Искры рассыпались огненными снежинками, падая на глаза и губы. Над головой, к самому небу, взметнулась тень, и Богдан сжался — столько было в ней силы и мощи, что все остальное казалось незначительными песчинками.

— Принимаю, — откуда-то из-за края леса долетел тихий выдох.

И все кончилось. Ни бури, ни холода, ни голосов. Веки отяжелели, и Богдан понял, что проваливается в сон.

Просыпался он медленно и, будто бы, отрывками. Открывал глаза, чувствовал тепло и слабость, видел смутные, неясные тени, пляшущие перед глазами. И снова проваливался в темноту. В следующий раз выныривал, различал какие-то звуки — шорохи, скрип, стук, шаркающие шаги. И мир опять отключался. Сколько это продолжалось — Богдан не понимал. Тьма то накрывала с головой, снова, как тогда на озере, утягивая на самое дно, то отступала, превращаясь в серый сумрак. Но главное, что радовало — это обволакивающее тепло. Выжигающий все изнутри холод отступил. А окутывающее тело тепло было ласковым — как ластящийся кот. Богдан пытался бороться со слабостью и тьмой, но ничего не выходило. Лишь далекий тихий голос посмеивался где-то на границе сознания и призывал спать и набираться сил. И Богдан слушал этот голос, расслабляясь. Чувствуя, как в очередной раз тяжелеют веки, а дыхание успокаивается, сердце замедляется и сон накрывает беспомощное тело.

Иногда чьи-то сильные руки приподнимали его над кроватью. Следом в рот заливалось что-то горькое, пахнущее терпкими травами. В горле разгорался жгучий костер, но вскоре утихал. И Богдан чувствовал, как отступает слабость. С каждым разом все дальше и дальше. Скоро Богдан уже мог не засыпать столько, чтобы успеть расслышать тихий, чуть смеющийся голос. Он разговаривал с кем-то, но не получал ответа. Как будто хозяин голоса вовсе беседовал сам с собой. Задавал вопросы. Рассказывал какие-то истории, которые тут же стирались из памяти, посмеивался. Ходил по скрипящему полу, останавливаясь то там, то здесь. Подходил к кровати, на которой лежал Богдан, и долго смотрел на него. Богдан чувствовал этот взгляд и силился открыть глаза, чтобы, наконец, увидеть хоть одну живую душу. Но в этот момент усталость волной накатывала на Богдана, и он засыпал.

Сколько времени прошло с того момента, как Богдан провалился в полынью — он не знал. Здесь оно как будто вообще перестало иметь значение. Не было дня, не было ночи. Только редкие разговоры, горькие зелья и шаги, да тихий скрип. Он даже не знал, жив ли он на самом деле. Проснувшись в очередной раз, Богдан твердо решил встать с кровати, чего бы это ему ни стоило. Отяжелевшие веки никак не хотели подниматься. Руки и ноги не слушались, сколько бы Богдан ни пытался себя заставить встать. Тело словно не принадлежало ему больше. И страшная догадка пронзила сознание — он расслоился. Душа отделилась от тела. И на самом деле он умер, утонул там, в полынье, а дух его бродит где-то по комнате. Бочка Петровна рассказывала им однажды, что смотрела очень уважаемую научную передачу. И там сведущие ученые доказывали, что грешники — те, кто плохо ведет себя при жизни, после смерти расслаиваются. Тело их хоронят, а душа бродит беспокойная и страдает. Богдан тогда не поверил в этот бред. Но после встречи с зомби на озере, готов был изменить свое мнение.

— Вижу, проснулся, — раздалось над головой и глаза Богдана раскрылись, как будто по волшебству. Полутемная комната, окутанная мягким желтым светом, расплывалась перед взором. Лицо говорившего скрывала тень — как Богдан ни старался, не мог рассмотреть. Но по голосу понял, что с ним говорит мужчина. Скорее даже старик — столько было в этом голосе тихого спокойствия и мудрости.

— Д-да, — заикаясь, ответил Богдан и ужаснулся — собственный голос сиплый, каркающий, пугал.

— Тише-тише, попей, — Богдана снова приподняли и он приготовился к очередной порции травяной гадости. Но вместо этого почувствовал, как ноздри щекочет приятный сладковатый ягодный аромат.

— Не бойся, это шиповник с облепихой. Вкусно будет.

Богдан кивнул и припал к теплой чашке. В несколько глотков выпил отвар и медленно отстранился. Комната все еще покачивалась перед глазами, поэтому Богдан вцепился двумя руками в край своей лежанки.

— Поштормит маленько, это да. Но пройдет, если будешь сильным! — говоривший отошел и остановился чуть поодаль.

— Кто вы? Где я? Что случилось? — как горох вопросы посыпались один за другим.

— Тише-тише, ишь, какой шустрый. Меня зовут Мирто. Мирто Боян.

Богдан кивнул, принимая информацию и ожидая продолжения. Но Мирто молчал. И его образ все также ускользал от Богдана. Лицо как будто то расплывалось, то раздваивалось. Но больше всего попросту было скрыто одной из пляшущих теней.

— Что случилось? — не дождавшись продолжения рассказа, снова повторил вопрос Богдан.

— Умертвий, — спокойно, как будто сообщал, то за окном дождь, ответил Мирто.

— Что? Вы про зомби?

— Умертвий! — голос потяжелел. — Напридумывают всякой чертовщины. Тут с той, что лезет из-под снега совладать бы.

— А… — начал было Богдан и осекся. Комната снова закачалась перед глазами. А голову как будто сжали тиски.

— Умертвий, — сжалился, наконец, Мирто и пояснил. — Покойник, которого не предали земле. Такая особая разновидность упыря. Но упырь восстает из могилы и там его убить можно. С умертвием сложнее. Нет могилы, нет места, куда бы он мог вернуться. Так и бродит голодный и неприкаянный, пока не почуют, да не поймают ведьмаки.

— Так они существуют! — услышав знакомое слово воскликнул Богдан.

— Умертвии? А то. Поганцы редкие!

— Ведьмаки же! — поправил Богдан.

— А, ведьмаки. И эти конечно существуют. Тоже те еще поганцы. Наглые и нелюдимые. Не то, что мы!

Богдан хотел задать следующий вопрос, но замер, обдумывая. И пытаясь понять — голова идет кругом от того, что он еще не полностью восстановился, или все же от неожиданных открытий. То, что он встретил на болоте — собрат упыря. Он действительно видел ведьмака с мечом. А вот того, кто приютил его у себя, выхаживал и берёг всё это время, никак разглядеть не мог.

— Кто вы?

— Сказал же. Мирто Боян. Имя назвал, что тебе не так?

— А где я? — не унимался Богдан. — Почему я не могу вас рассмотреть? У меня что-то со зрением? Я… я расслоился?

— Чего? — усмехнулся Мирто. — Ты что, пирог что-ли, чтобы расслаиваться? Все с тобой хорошо. Будет. Позже. А не видишь, потому что рано еще. Как наступит срок — все откроется. Явь одолеет, да победит. Не тревожься понапрасну. Лучше спи!

И, словно по волшебству, Богдан соскользнул на подушку и снова заснул.

В следующее пробуждение в комнате все было таким, как и запомнил Богдан. Теплый желтоватый свет, тени, пляшущие по углам и стенам. На этот раз комната не качалась перед глазами и не уплывала при каждом движении.

— Мирто, — тихо позвал Богдан. Но никто не отозвался. Только тени колыхнулись и отступили, то и дело чуть подрагивая. Богдан понял, что сейчас он остался один. Может, проснулся не вовремя? Или ему почудился странный разговор про упырей и ведьмаков? Едва стоило вспомнить о событиях, что привели его в это место, голова тут же отозвалась тянущей болью, и Богдан тихо застонал. Зажмурившись, он обхватил руками голову, стараясь унять нарастающую боль.

— Сказано же было, не лезь, покуда не вернутся силы. Мал, да упрям ты, человече!

Незнакомый голос звучал как будто в самой болящей голове. Богдан открыл глаза и медленно огляделся. Но в комнате был только он.

— Я спятил! Сошёл с ума. Сдвинулся. Крышей поехал! — уверенно пробормотал Богдан, натягивая до самого лица одеяло. Он постарался распластаться на лежанке и не шевелиться. Мало ли, кто сейчас наблюдает за ним. Может, очередной умертвий?

Едва эта мысль проскочила в голове, как возмущенное фырканье раздалось в ответ откуда-то снизу. Богдан осторожно повернул голову и скосил глаза. Два блестящих желтых глаза, размером с блюдца, уставились на него из-под лавки. Богдан не сдержал вскрика, который из-за одеяла на лице больше был похож на мышиный писк, и зажмурился. А когда снова открыл глаза — ничего уже не было. Пролежав неподвижно, как ему показалось, несколько часов, Богдан снова провалился в сон.

Третье пробуждение вышло более удачным. Богдан сразу это понял, едва открыл глаза и увидел вокруг бледный дневной свет. Полумрак и тени остались там, в бессознательном. В воздухе витал приятный аромат выпечки. Желудок сразу отозвался громоподобным ревом, напоминая, что ел в последний раз Богдан очень-очень давно. В своей прошлой жизни.

— О, проснулся! Поднимайся, давай, умывайся! День на дворе! — Мирто был где-то поблизости и гремел посудой. Богдан медленно свесил ноги с лежанки и встал босыми ступнями на дощатый пол. Половица тут же приветственно скрипнула под ногой. Богдан вздрогнул и замер.

— Ну чего встал! Давай-давай, шевелись. Небось отлежал себе все бока за это время! — Мирто добродушно посмеивался где-то за спиной и Богдан, наконец, обернулся. У противоположной стены, вдоль окна, стоял широкий деревянный стол. Возле него и колдовал… мужчина? Старик? Мирто стоял спиной к Богдану и тот так и не видел его лица. Волосы, чуть вьющиеся, темно-серого цвета были вроде бы и седыми, а вроде и нет. Широкие плечи, сильные руки — Богдан помнил, как они тянули его наверх из полыньи, а потом поддерживали во время лечения. Немощным Мирто точно не был. Но и молодостью от него не веяло. Богдан нахмурился, так и не определившись, кто же перед ним. Мирто между тем махнул правой рукой в сторону:

— Иди там. Кувшин с водой, полотенце. Гребень найдешь.

Богдан пошевелил пальцами на ногах, почувствовал как прохладный сквозняк касается ступней и, наконец решившись, скрылся за занавеской. В тайне он надеялся найти в умывальне зеркало. Хотелось посмотреть, остались ли на лице следы после его приключений в лесу. Но ни зеркал, ни даже блестящей поверхности — ничего, что могло бы показать Богдану его отражение, он не встретил. Значит, не видать ему пока лица своего. От этой мыли Богдан замер.

— Ну что ты там застрял? Водяница утянула, что ли? — Мирто подошел и отодвинул занавесь.

— Я не помню своего лица! — не оборачиваясь прошептал Богдан. Подняв руки, он принялся ощупывать себя — рот, нос, щеки и уши, глаза — все было на месте. Но Богдан не помнил, как все это выглядит. Какого цвета у него глаза. Есть ли шрамы? Пальцы подсказывали, что нет. Но наверняка он не знал.

— Я не помню своего лица, — растерянно повторил Богдан, оборачиваясь. И воскликнул: — И не вижу вашего! Кто вы? Куда я попал? Что со мной случилось?

Голос льдистым звоном пролетел по избе. Разбился о бревенчатые стены, осыпался вниз острыми осколками, полными страха и горечи.

— Ну-ну, тише, тише. Ты на Грани.

— Я знаю, что я на грани! Я встретил какое-то чудовище в лесу. Я утонул в черной полынье. Я видел как утопился Жорик. Сам утопился, слышите? Сам просто взял и шагнул в полынью!

— Его заболтала туманница. Я не успел его спасти, — перебил Мирто.

— Что? Какая туманница? Что за сказки вы мне тут рассказываете? То восставшего мертвеца сочиняете, то каких-то туманниц и водяниц! Еще скажите, что это избушка на курьих ножках и во дворе сидит Баба Яга!

Злое шипение долетело откуда-то из-под лавки у стены.

— А ну! Не поминай! — прикрикнул Мирто и Богдан почувствовал, что сейчас заплачет. Разрыдается, как малолетнее дитё, у которого в песочнице отобрали машинку. И тут же волна злости окутала его с головы до ног. Он сжал кулаки и упрямо стиснул зубы. Ну, уж нет! Не рыдал из-за Сани и его дружков, и тут вытерпит! Еще какие-то сказки его пугать будут!

Мирто, все это время молча стоявший у стены, усмехнулся и махнул рукой в сторону лавки у стола:

— Пойдем, попьем чаю, да побеседуем.

— Ни шагу не сделаю, пока не ответите на мои вопросы! — уперся Богдан.

Мирто снова усмехнулся:

— Ишь ты, какой деловой. Я же могу и силой усадить. А? Может, сам таки усядешься?

Богдан поколебался пару мгновений, но в конце концов понял, что упрямиться, по меньшей мере, глупо. Потому с гордым видом прошагал к столу и уселся на лавку. И уставился на Мирто:

— Ну? Сел на пенек, дальше что? Съесть пирожок?

— Это было бы неплохо, — мужчина устроился напротив и протянул Богдану аккуратный румяный пирожок.

— Что за бред!

— Бери-бери, с ягодами! Со снежными! Силу телу и духу придают! Как надломишь, а оттуда вьюга-метель в лицо, да мороз льдистый!

Богдан настороженно взял протянутый пирожок, надломил его и закатил глаза. Внутри было обычное ягодное варенье.

Мирто, довольный собой, рассмеялся:

— Поверил же! Но шутки рано шутить, — в один миг он стал серьезным. — Скажи-ка мне лучше, что последнее ты помнишь?

Богдан помялся, отложил пирожок и замер, не зная, надо ли рассказать всё-всё или же только самую суть? Да и не был он уверен в том, что помнил. Воспоминания были слишком смутными, неясными. Может ему вообще всё это приснилось. Видя, что Богдан сомневается, Мирто подбодрил:

— Я уже начал раскрывать тебе тайны. Но в этом деле ты должен шагать мне навстречу. Иначе ничего не получится!

— Что не получится? — не решаясь приступить к рассказу, ответил Богдан.

— Спасти тебя не получится, — честно признался Мирто.

— Так вы же уже спасли меня!

Мирто тяжело вздохнул и покачал головой.

— Я же сказал. Ты на Грани. Между Явью и Навью. Изба эта стоит на границе миров, стережет покой тех, кто ушел и тех, кому еще не время уходить.

— Так я… — голос Богдана внезапно охрип. — Я… умер?

— Нет, — снова качнул головой Мирто. — Ты застрял между двух миров. Точнее даже между трёх. Но сейчас не это важно. Спасти тебя прежнего было почти невозможно. Но есть шанс спасти тебя будущего, понимаешь?

— Нет, — честно признался Богдан.

Мирто сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в воду. И задал следующий вопрос:

— Что ты знаешь о народе Скомрахов?

Глава 5. Скомороший люд

— Что ты знаешь о народе Скомрахов? — голос Мирто звучал спокойно и ровно. Но казалось, будто тишина в избе сгустилась и стала словно бы осязаемой.

— О ч-чем? — чуть заикаясь, переспросил Богдан. Ему казалось, что он снова барахтается в ледяной воде, посреди сумеречного леса. Только на этот раз вместо темных зловещих елей грядой стоят вопросы, на которые ему не спешат отвечать.

— Скомрахи. Балагурный люд, веселый народ. Певчие, да Пляшие. Гусляры, да Дудники? Бубновы, Посвистовы, Бояны?

Богдан растерянно хлопал глазами, пока мозг, наконец, не выхватил знакомое слово.

— Скоморохи! Это шуты такие, да? Гороховые!

— Сам ты гороховый! — смутно знакомый голос прозвучал в голове и затих. Богдан испугался, что Мирто сейчас разозлится. Но тот лишь усмехнулся.

— Скомрахи, — поправил Мирто. — Не путай! Весёлый люд, да. Древний народ, стерегущий мир от не менее древнего зла.

— На праздниках бывают! — припомнил Богдан. — На ярмарках всяких! Я видел ряженых однажды, когда нас в город вывозили.

— Это… актеры, — подбирая слова, с негодованием выплюнул Мирто. — Не то. Истинный народ давно сокрыт от людей. Растворились. Почти растаяли. Почти исчезли. Скитаются тенями, выходят на празднества, стерегут народ простой от всякой нечисти.

— От умертвиев? — не удержался Богдан.

— Нет. От умертвиев стерегут ведьмаки. Все порождения, что дух и тело имеют — их забота. Мы оберегаем от неосязаемого. От бесплотного. Но от злобного и мерзкого, понимаешь?

— А… — протянул Богдан, ровным счетом не понимая ничего, и тут же спросил. — А зачем вы мне это все рассказываете?

— Затем, — Мирто помедлил, подбирая слова. — Что для того, чтобы выжить, тебе придется стать одним из нас. Пройти древний, сложный ритуал второго рождения. Новорожденным стать. Имя новое и судьбу новую принять.

В избе повисла звенящая тишина. Богдан слышал, как гулко в ушах бьется кровь — сердце стучит, огонь в груди горит. Но тонкая, едва заметная, корочка льда не тает — стережет его, оберегает. Это видение длилось всего мгновение, но как будто отрезвило Богдана. Он моргнул и медленно протянул:

— А… Если я не хочу становиться одним из вас?

На самом деле Богдан не знал, так ли уж он этого не хочет. Но таинственный мир, полный опасных тварей, о котором он ничего не знал до сегодняшнего дня — пугал. Поэтому Богдан мог с уверенностью сказать, чего он хочет. И борьба с мировым злом в его список желаний не входила. Мирто как будто услышал его мысли. Качнулся вперед, положил руки на стол, сцепив ладони в замок и спросил:

— Ишь ты, какой. А чего же ты хочешь?

— Хочу стать взрослым. Ну то есть поскорее вырасти Нет, не вырасти. Перерасти! Хочу отомстить Сане. Нет, даже не отомстить! Хочу избавить интернат от него! А еще… Еще…

Богдан запнулся. Раньше он часто мечтал о всяком, но все его мечты были какие-то мелкие, что ли. Незначительные. Получить четверку за контрольную. Отхватить хорошую куртку и ботинки, которые не жмут. Наконец, выспаться. Он не мечтал обрести семью или внезапно раскаявшихся родственников, вдруг вспомнивших, что у них где-то есть мальчик-сиротка. После того, как ему исполнилось семь, он запретил себе думать об этом. Поэтому до того, как Саня объявил его Злом, Богдан мечтал по-мелочам. И вот теперь понял, что в последние две недели все его мечты можно было пересчитать двумя пальцами.

— Взрослым, говоришь, — Мирто постучал пальцами по столу. — А что значит по-твоему, взрослым?

— Чтобы я был старше Сани. Чтобы я мог одолеть его, понимаете?

— Ну для этого тебе надо стать сильнее, а не старше. Возраст и сила не всегда идут друг с другом рядом, понимаешь, о чем я?

Богдан задумался. И тут же вспомнил Степана. Тот был не просто младше Сани. Он даже младше самого Богдана был. Но сумел отвадить Кукуху и его дружков. Значит, Мирто был прав.

— Вижу, признал мою правоту. Потому давай подумаем дальше над твоими мечтами. Что у нас там, говоришь? Месть. Месть — черное чувство. Оно змеей-гадюкой селится в груди, вгрызается в сердце ядовитыми зубами и заставляет его гнить и кровоточить. Тебе нужно, разве, гнилое сердце? А затем и гнилая душа? Сможешь ли ты жить с червоточиной и смрадом в груди? А жечь они станут нещадно. Сильнее и сильнее с каждым днем. Требуя новых жертв, новых болей и горечи.Готов ли ты впустить в себя эту заразу?

Мирто говорил, а перед глазами Богдана расцветала пульсирующая тьма. Непроглядная. Бездонная. Она манила, обещая воплотить слова Мирто. Грозила стать реальностью, стоит лишь Богдану пожелать. Одно мгновение — и чернота скользнет в грудь. Поселится там, пригреется, а после начнет расти, раздуваться, как клещ-кровопивец. Пока не заполнит нутро целиком. Пока не поработит разум и мысли. Пока не одолеет его.

— Нет! — вскрикнул Богдан, выныривая из этого видения. — Но я хочу… Хочу… — Богдан пытался подобрать слова. Он неистово хотел наказать Саню за всю боль, которую он причинил не ему — другим. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что главное всё же сделать так, чтобы больше он не вершил свой суд над невинными. Чтобы его дружки не подлавливали в коридорах мелюзгу, не запугивали, не избивали. Чтобы истинное зло было истреблено!

Последнюю мысль Богдан озвучил. Мирто загадочно хмыкнул и снова побарабанил пальцами по столу.

— Наш народ этим и занимается. Не дает истинному злу забирать невинных. Подумай хорошенько, прежде чем окончательно отказаться. Если согласишься — я, так и быть, помогу тебе с твоей первой мечтой. Подращу тебя. На много сразу не смогу, но на пару годков — так и быть, сделаю.

— А если откажусь? — не смог промолчать Богдан.

— Как тебя зовут? — вопросом ответил Мирто. Богдан недоуменно нахмурился. Что за глупости!

— Я спросил имя. Твое имя! Назови его!

— Что за бред! — вскинулся Богдан. — Меня зовут… Меня… Я…

Глаза расширились от внезапного осознания.

— Я… — как ни старался, Богдан не мог назвать своего имени. Точно так же как до этого не смог вспомнить своего лица.

— Ты отдал свое имя Отцу и Он принял его, — слова Мирто тяжелыми каплями падали в оцепеневшее вмиг сознание. — Отныне, пока Он не наречет тебя новым именем, ты будешь на Грани. Но долго это продолжаться не может. Либо бы принимаешь дар и становишься одним из нас, либо…

— Либо я умру? — прошептал Богдан.

Мирто не ответил. Но почему-то и без ответа было ясно, что выбора на самом деле нет.

— У тебя есть еще три дня, и три ночи, чтобы принять решение! — Мирто поднялся и вышел из-за стола. — Я вернусь к этому сроку. Пока ты здесь, ты в безопасности и никто не тронет. Никто не зайдет, если ты того не захочешь. Не ходи за порог и сюда никого не приглашай. Кому надо — сам дорогу знает. Кому не дано — не переступит порог, пока сам не позовешь. Я не могу быть тут все время, долг и служба ждут. Потому знай, здесь ты сам начинаешь нить судьбы своей вить. Удержишь в руках, будешь силен духом и светел душой — выживешь.

Богдан всхлипнул, чувствуя, как влажнеют глаза.

— И не реви! Не маленький!

Богдан хотел возразить, что он еще даже начальную школу не закончил. Но вместо этого сжал руки в кулаки и прорычал:

— Я запомнил! Самому не выходить, сюда никого не звать! Что тут сложного!

— Сам увидишь, — покачал головой Мирто. — Хочешь совет — лучше спи все это время.

Богдан хотел задать еще миллион и один вопрос. Но едва он моргнул, как изба опустела.

Богдан замер посреди комнаты. Тишина. Напряженная, даже зловещая. Он никогда не слышал такой тишины раньше. В интернате никогда не бывало тихо так, чтобы абсолютно и полностью. Всё равно кто-то бродил-ходил, кто-то что-то ронял. Скрипели двери. Гудели сквозняки. Вдалеке трещал старый телевизор у охранника. Всегда в округе копошилась жизнь. Сейчас же Богдан понял, что мир погрузился в абсолютную тишину. Ни скрипа, ни шороха. И следующее осознание заставило его вздрогнуть — он был один. Впервые за всю свою жизнь, он остался абсолютно один. То, о чем он мечтал давным-давно, в далеком детстве — быть в одиночестве, иметь свою комнату, чтобы ни с кем не приходилось делить пространство. Чтобы не переживать, что кто-то утащит твои вещи или подложит мокрую половую тряпку в кровать. Чтобы не трястись за сухарь, который ты утянул из столовой и спрятал под подушкой на голодную пятницу. Внезапно эта его мечта осуществилась, и окружающий мир исчез. Сосредоточился в этой бревенчатой комнате, отбросив остальные жизни и звуки.

Богдан поежился. По всему выходило, что давняя мечта об одиночестве исполнилась. Но радости от этого он не испытывал. Он медленно, по кругу, обошел комнату, то и дело останавливаясь — у комода, заполненного разномастными глиняными чашками, да мисками, плошками, горшочками и блюдцами. У старенькой печки, в которой весело потрескивал огонь. И приветливое, мягкое тепло тянулось во все стороны по избе. Над заслонкой висели пучки сушеных трав — Богдан не знал, что это за травы. Но выглядело так, как обычно он представлял, слушая нянины сказки. Он смутно помнил, что именно старая нянюшка рассказывала им, когда укладывала спать. Но точно помнил, что была изба в самом сердце леса, на границе миров. Была Баба Яга каждый раз то злая и страшная, то мудрая и помогающая. А еще обязательно был кот-ученый. Воспоминание это так ярко всплыло в голове, что Богдан даже обернулся — вдруг действительно где-то поблизости сидит кот. Но ни под лавкой, ни на лежанке с пышной периной, ни у стола — кота нигде не было. Богдан разочарованно вздохнул и двинулся дальше. В углу стояло странное устройство — ножки-подставки, сверху какое-то колесо с нитками. С целой кучей ниток с одной стороны и с разномастными бесформенными клубами то ли ваты, то ли какой-то свалявшейся шерсти с другой. Что это такое, Богдан понятия не имел. В интернате подобных механизмов не было. Колесо сейчас не вращалось и Богдану внезапно захотелось понять, как это работает. Он осторожно подошел, заглядывая на механизм с разных сторон. Шерсть и вата — разных цветов — иссиня-черные, снежно-белые, грязновато-серые — лежали вперемешку. Как будто кто-то нашвырял их в беспорядке и забыл. Бочка Петровна за такое отношение к рукоделию надавала бы по ушам. Девчонки частенько жаловались, что им достается от надзирательницы за подобную неряшливость. Богдан не знал, что интересного может быть в вышивании или вязании, поэтому не понимал того фанатизма, с которым Бочка пыталась приучить девочек к подобному занятию. На его счастье, мальчишек эта участь миновала. Потому он сейчас с интересом, но полным неведением рассматривал странный агрегат. Несколько раз покрутив колесо и услышав скрип, Богдан все же убрал руку и отошел. Меньше всего ему хотелось сломать устройство из-за собственного невежества — Мирто вряд ли одобрит такой поступок.

Подойдя к лежанке, Богдан осторожно присел на край и задумался. Впервые он не представлял, чем занять себя на три дня. Книг в избе не было. Уроки делать не надо. На улицу, по словам Мирто, нельзя. Спать не хотелось. Богдану казалось, что после его бессознательного лежания здесь, он еще очень долго не захочет спать. Не зная, что ему делать целых три дня, Богдан медленно подошел к окну и уселся на лавку. Старое стекло сплошь было заморожено — вся поверхность блестела и переливалась, испещренная морозными узорами. Богдан тут же вспомнил, как видел подобные в детстве. На старых окнах в интернате. Каждый раз после сильного мороза стекло покрывалось диковинными картинами — завитками и елочками, ветвями и снежинками. И они в комнате для малышни могли вот так часами сидеть, разглядывать эти узоры, а после пытаться нарисовать их у себя в тетрадях. Потом в интернате сделали ремонт, окна заменили на новые, модные, пластиковые. И морозные узоры навсегда исчезли из зимних развлечений. Богдан огляделся в поисках листка и карандаша — надо же было хоть чем-то заняться. Но, не найдя ни того, ни другого, махнул рукой и принялся пальцем по стеклу повторять морозные рисунки.

Глава 6 Ледяные узоры

Вверх, в сторону, завиток. Елочка, еще одна, и снова завиток. Палец скользил по холодной поверхности, усердно повторяя каждый изгиб и извилину. Каждую черточку и точечку. Почему-то сейчас Богдану было жизненно важно повторить все один в один. Нигде не ошибиться и не сбиться. Поэтому, когда он отвлекался на очередную мысль, сам себя ругал и возвращался к началу. Началом Богдан назначил одну особенно длинную черту слева, чуть выше угла. И каждый раз, забывшись, возвращал палец туда. Он сам себе поставил условие — повторить все узоры на окне, ни разу не пройдя в одном месте дважды, и не отрывая палец от стекла. То, что поначалу казалось ерундовой задачей, на деле оказалось не таким уж простым занятием. Палец то и дело норовил вернуться туда, где уже скользил. Мысли роились в голове, мешая сосредоточиться. И, в придачу ко всему, не отрывать руку от узора, чтобы перейти на новый участок было довольно сложно. Минуты текли за минутами, пока Богдан усердно выводил завитки, одновременно пытаясь не думать ни о чем, чтобы не сбиваться. Мысли же, как будто специально сговорившись, лихорадочно плясали в голове. Вопросы, опасения, страхи и переживания — все это волнами накатывало на Богдана, не давая сосредоточиться на узоре. Не выдержав, Богдан стукнул кулаком по рассохшейся раме и обругал сам себя за невнимательность. И запретил себе думать до тех пор, пока не доберется до противоположной рамы. Дав себе такой зарок, он снова принялся вырисовывать ледовые картинки. Мысли, наконец, успокоились. И Богдан понял, что какое-то время может думать лишь об этих колючих черточках. Они то убегали под пальцем далеко вперед, то резко изгибались, сменяя остроту на гибкость и плавность. А после снова ощетинивались сотнями льдистых осколков и устремлялись дальше по стеклу. И уже изрядно замерзший палец то плавно скользил, то будто натыкался на очередную снежинно-ледовую преграду, готовую исколоть любого, кто посмеет нарушить эту зимнюю красоту.

Завиток, еще один и еще. Богдан, затаив дыхание, следил за тем, как уверенно продвигается вперед, к задуманной им же цели. Узоры послушно раскрываются перед его рукой, складывались в снежные картины, готовые указать любой путь, любую дорогу. Главное, не ошибиться, не оступиться и не пропустить нужный поворот. Вот здесь, замерев, можно шагнуть в былое. В такой же зимний день, завьюженный ветрами времени и памяти. А тут, если очень захотеть, можно узреть метели грядущего. Узреть, распознать и остаться там. Богдан слышал, как вокруг воют зимние волки. Как рвутся вперед снежные ветры. Как трещит лёд мироздания. Как где-то там, на краю мира в Ледяном Чертоге, мерно дышит сама Зимняя Хозяйка. Завитки на окне заискрились, образуя новую картину — высокий, сверкающий острыми ледяными вершинами, чертог. От ледяного порыва ветра, коснувшегося лица, Богдан отшатнулся от стекла. Моргнул, и все вокруг стихло. А на стекле не было ни сверкающий шпилей, ни заснеженных гор — лишь те же замысловатые узоры. Богдан и хотел было оправдаться, что это всё буйство воображения. Что это так сознание пытается пережить все новые открытия и события. Но ледяной панцирь на сердце отозвался тихим, едва уловимым звоном. Который, наверняка, мог слышать только Богдан. А потому — он точно знал, что ничего ему не померещилось. Что все, что он увидел — он действительно увидел. Только понять, что это такое сейчас произошло, и что он еще не знает о мире, в котором родился и рос — он не мог.

Богдан вернулся к лежанке и забрался на нее с ногами, раздумывая, стоит рассказать Мирто про его ледовые приключения, или нет? Это вообще нормально, что он как-то чувствует лёд и все, что с ним связано? Поразмыслив немного, Богдан решил сначала выведать, что это за народ такой — Скомрахи. Что они могут, что им не дано. А уже потом решать, признаваться в своих странностях или нет. Приободрившись от этой мысли, Богдан вдруг понял, что проголадался. Стоило ему только подумать о еде, как на столе появилось блюдо с пирогами и самовар.

— Скатерть-самобранка! — не сдержал радостного вскрика Богдан и кинулся к столу. Теплые, ароматные пироги — с яблоками и ягодами, с мясом и грибами — Богдан не мог сдержать радости, что всё это для него. Съев с десяток и запив все это теплым чаем, Богдан еще столько же взял с собой на лежанку. Вдруг больше не появится. И, наевшись досыта, устроился под одеялом.

Внезапно изба задрожала. Рокот прокатился по комнате, зазвенели, задребезжали и, наконец, загремели чашки-горшочки на комоде. Как будто что-то тяжелое, большегрузное двигалось рядом. Богдан напрягся. Не испугался, нет. Но, вспоминая слова Мирто о том, что никто его тут не тронет, всё же подумал — что такое большое и тяжелое может быть настолько близко, чтобы даже изба тряслась. Первым порывом было залезть под одеяло и зажмуриться. Но Богдан мысленно обозвал себя трусливой слизью и, решительно откинув одеяло, встал, и подошел к окну. За ледяными узорами на стекле невозможно было разглядеть, что происходит на улице. Рокот повторился — на этот раз ближе и сильнее. Богдан даже схватился за маленький подоконник. Прислушался. Вдалеке, он мог поклясться, раздавался размеренный хруст проламываемого снега. Как будто кто-то большой и тяжелый скакал вперед. Лошадь? Лось? Кто там еще в лесу живет — Богдан пытался припомнить уроки окружающего мира, которые никогда особо не любил. А Евген Петрович — их пожилой учитель — всегда говорил: «Учите, дети, знания — единственный инструмент, который всегда будет при вас». Тогда Богдану казалось, что это выдумки взрослых, чтобы заставить их зубрить скучные уроки. Теперь он понял, что это была истина. Учи он зверей леса, сейчас бы не гадал, что за существо ломится сквозь снег в сторону его избы. Кто из зверья может водиться на границе мира живых и мертвых?

Последняя мысль стрелой пронзила сознание. А если, это «нечто» движется как раз с той, другой стороны? Что если это никакой не лось? А, какой-нибудь медвежий умертвий? Бывают такие вообще? Богдан понятия не имел, и проверять не хотел. Поэтому снова вернулся к лежанке, забрался под одеяло и постарался замереть, затаиться, затихнуть. Притвориться, что его тут вовсе и нет. Рокот нарастал. Топот уже отчетливо слышался со всех сторон. Копыта — Богдан понял, что это все-таки копыта, такой тяжелый стук эхом разлетался по округе. Значит, точно не медвежий умертвий. Может быть лошадиный, или лосиный. Или это кабан-секач несется огромными прыжками через лес. Богдан помнил, что дикие кабаны точно водились в лесу.

Изба снова задрожала. Сначала мелкой дрожью, потом сильнее и сильнее. И вот уже Богдану показалось, что лежанка под ним ходит ходуном. Он вцепился в край одеяла и затаил дыхание. На мгновение все же зажмурился, но тут же широко распахнул глаза. Как раз вовремя, чтобы успеть разглядеть за окном силуэт всадника. Комнату затопило багряным светом. Алое зарево осветило лицо, коснулось кожи, поползло по избе во все стороны. Богдан внимательно следил, как багрянец заполняет его жилище. Только в одном углу было так же тихо и спокойно. Там, где стоял странный механизм с нитками. Не до конца понимая, что происходит, Богдан сбросил одеяло на пол и метнулся к тому углу. Вцепился в скрипящее колесо и уставился на красный свет, разливающийся по избе.

— Хитер, стервец малый, — тихое, едва уловимое шипение коснулось слуха. Но в следующий миг все исчезло. И алые всполохи, и стук копыт, даже изба перестала дрожать. Только день за окном погас, а в избе зажглись желтые огни. По стенам, как будто маленькие светильнички. А от них во все стороны тут же расползлись тени, занимая свои привычные места. Богдан постоял еще какое-то время, внимательно прислушиваясь к тому, что происходит за окном. Но уже знакомая тишина снова завладела окружающим миром. И Богдан, выдохнув, подошел к столу. По смене света за окном он понял, что наступил вечер. Есть не хотелось. Играть с ледяными узорами тоже. Поразмыслив немного, Богдан решил последовать совету Мирто и отправиться спать.

Прошел в умывальню — организм уже какое-то время напоминал, что он-то как раз вполне живой и имеет свои собственные потребности, — и замер, недоуменно разглядывая крохотную комнатку. Старый умывальник с лейкой, ведро с облупившейся эмалью под ним. Несколько пушистых полотенец на полке. Там же кусок мыла и зубной порошок. И еще одно ведро у стены.

— Ну нет, только этого мне не хватало! — не сразу догадавшись, для чего предназначено второе ведро, выкрикнул Богдан.

— В себе держать будешь? — прозвучал в голове ехидный голос. — Учти, нянчить тебя тут никто не нанимался!

Богдан сжал кулаки, чувствуя, как краснеют щеки. Он резко развернулся и вышел в комнату. Еще раз обошел её по периметру, в душе надеясь, что где-то непременно отыщется дверь в туалетную комнату. Или хотя бы в ее какое-то старое подобие. Что угодно, только не ведро практически у кровати.

В голове снова раздалось ехидное шипение, но Богдан не обратил на это внимания. Все его мысли занимал один единственный вопрос самой, что ни на есть острой нужды. Так и не найдя никаких признаков каких-то других дверей, Богдан вернулся в умывальню. Кое-как сделал дела, стараясь не сгореть при этом со стыда. И уставился на ведро.

— Вынести! Немедленно! — с этими словами он двинулся к выходу. Мирто говорил, не выходить на улицу. Но если он по-быстрому выскочит за угол, и тут же вернется назад, нигде не задерживаясь, ничего же не случиться, верно? Он будет очень-очень быстрым. Даже дверь захлопнуться не успеет.

Дверь!

Богдан остановился, буквально уже выскочив в сени. Мысль о том, что он может не попасть внутрь, отрезвила. Поэтому он снова заскочил в комнату, взял два полена, что лежали возле печи и подпер сначала одну дверь, что вела в прихожую, а затем и вторую — уличную. Дорожка желтого света озарила заснеженный двор. Богдан нашел в прихожей сапоги, явно не его размера. На металлическом крючке висел какой-то тулуп, но его надевать Богдан не стал. Быстро выскочил во двор и юркнул за угол. Зимний воздух тут же забрался под свитер, пронизывая до костей.Снег под ногами пару раз скрипнул. И этот скрип тут же эхом разлетелся по округе.

Так быстро Богдан еще никогда не шевелился. Даже когда убегал от умертвия. Вспомнив встречу с последним, Богдан вылил ведро и в два прыжка вернулся к избе, взлетел по ступеням, заскочил в прихожую и захлопнул дверь, для верности подперев его поленом.

Только сейчас он понял, как громко и неистово колотится его сердце. Оставив сапоги в прихожей, Богдан вторым поленом подпер еще одну дверь, прошел в комнату и поежился. Спина горела от чьего-то тяжелого, внимательного взгляда. Богдан был уверен, что никого поблизости не было. Он все время, пока стоял за углом, оглядывался, всматривался до боли в глазах в темноту вечернего леса, вслушивался в каждое мгновение. Но ничего, кроме гула собственной крови в ушах не услышал. И никого не увидел. Только этот взгляд — холодный, недобрый, проникающий в самое сердце. И даже ледяной панцирь не спасал — Богдан чувствовал, как огонек в груди дрожит и съеживается под этим взглядом. Не спасают ни стены, ни тепло живого огня в очаге. Взгляд держит, не дает двинуться с места, парализует волю. Богдан моргнул, надеясь прогнать наваждение. Но ощущение слежки никуда не делось. Наоборот, Богдану показалось, что он слышит тихие шаркающие шаги вдалеке. Отчего-то он точно знал, что это хозяин взгляда идет за ним. Сквозь сугробы и талые лужи, коряги и покрытые льдом ветки.

Лед. Он поможет! Задержит! Скроет, как тогда, на озере. Богдан был уверен в этом. Стоило только вспомнить про лёд, что наверняка покрывал ветви в лесу, затягивал натаявшие за день лужицы, как взгляд отпустил. И сразу стало легче дышать. Подойдя к лежанке, Богдан зарылся под одеяло с головой и тут же провалился в сон. Только сейчас он понял, что день в одиночестве и постоянном напряжении лишил его сил.

Глава 7. Борьба за выживание

Тук. Тук. Тук. Тихий скрежет по стеклу. Скрип снега. Шарканье. Снова скрип снега. И снова стук.

Звуки прорывались в сознание сквозь плотную пелену сна. Стук. Шаги. Шарканье. Скрип. Стук. Шаги. Снова шаги. Скрип. Стук. Как будто кто-то ходит туда-сюда вдоль стены. Стучит и скребется в окно. Разворачивается. Бредет к двери. И пытается пробраться через этот вход. Снова разворачивается, и возвращается к окну.

Богдан вздрогнул, и остатки сна слетели с него, как малец на ватрушке с горки. Неимоверным усилием Богдан заставил себя остаться неподвижным. Даже глаза не раскрыл. Старался дышать также ровно и спокойно, хоть сердце и билось о ребра, грозя выпрыгнуть в любое мгновение. Пытаясь совладать с паникой, Богдан весь обратился в одно большое ухо. Осознание пришло еще во сне, а сейчас лишь укрепилось — кто-то бродит под избой. Кто-то скребется в окно. Кто-то холодный, голодный, жаждущий высосать досуха всю его кровь, а на десерт оставить глаза. Откуда Богдан это знал — он предпочитал не думать. Но в том, что под окном затаилась какая-то потусторонняя тварь — он не сомневался. В ответ на его мысли раздался новый скрип — противный, зубодробительный. Когтем по стеклу. В ответ по рукам и ногам пробежала толпа липких мурашек. Богдан с огромным трудом сдержался, чтобы не пошевелиться, потирая руки.

— Правильно, малец. Сиди тихо и Отец твой будет милостив к тебе. А нет — станешь чьим-то ужином, — шепот раздался на границе сознания. Богдан даже дышать перестал, не в силах понять, кто же здесь, на границе двух миров, друг, а кто враг. Что это за голос, время от времени шепчущий в голове. Кто разговаривает с ним, то посмеиваясь, то давая странные советы. Очередные вопросы и никаких ответов. Богдан уже начал уставать от этой игры. Как и от постоянного напряжения и чувства нестерпимого страха за свою жизнь.

Едва он подумал об этом, как гость за стеной завыл. От этого звука волосы на затылке зашевелились. Богдан подавил судорожный вздох и уставился в потолок. Сейчас главное понять, как ему дожить до утра. Тварь за порогом двигалась все быстрее. Когти скребли по стеклу чаще и сильнее. Время потекло вперед густым черным маревом. Медленно, нехотя. А тварь, наоборот, пришла в движение, активизировалась. Словно боялась не успеть. Скрипела, стучалась, выла. Иногда Богдану казалось, что стекло не выдержит, треснет, и тогда черная туша ворвется в избу и сожрет его, не подавившись. Словно подтверждая эти мысли, монстр начинал биться в стены и окно с новой силой. И Богдан вжимался в лежанку, побелевшими от напряжения пальцами сжимая одеяло.

— Он растет от твоего страха! Хватит сопли распускать! — все тот же злой шепот прозвучал громче и четче.

Тварь на той стороне избы зло зарычала. Богдану показалось, что она прекрасно слышит голос, звучащий в его голове. И ей категорически не нравятся советы, что этот голос дает. Сделав глубокий вдох и медленно выдохнув, Богдан прикрыл глаза и попробовал успокоиться.

— Раз-два-три, четыре, пять. Вышел котик погулять. Сел голодный возле миски, ждут, когда дадут с-со-сис-с-к-ку, — даже мысли в голове, и те заикались от страха и напряжения. Но Богдан упорно твердил глупую считалочку, повторяя её раз за разом. Лишь бы только не думать о черных когтях, да скрюченных пальцах, что вопьются в его плоть, разорвут на куски, раскидают по белому снегу.

Скрежет болью отозвался в ушах. Тяжелые шаги вторили ударам сердца. Шаг. Еще один и еще. Противный скрип отворяющейся двери. И следом еще один — тихий, осторожный.

Богдан зажмурился. Мирто сказал, никто не войдет. Но двери открылись! Богдан понял это, едва порыв морозного ветра пронесся по избе. Бросил в лицо пригоршню снега. Принес с собой зловонное дыхание монстра. Богдан точно знал — вот он, стоит на крыльце, у порога. Умертвий — в этом не было никаких сомнений. Ввалившиеся, горящие злобой глаза на мертвенно-бледном, обескровленном лице. Впалые щеки, кривой рот, с которого на порог капает тягучая, вязкая слюна. Обвисшая, покрытая струпьями кожа и истлевшие лохмотья, оставшиеся от когда-то человеческой одежды. Умертвий стоял на пороге и скалился, готовый в любое мгновение в один прыжок преодолеть разделяющее их расстояние, чтобы вцепиться Богдану в глотку.

— Р-раз д-ва тр-ри, — все сильнее повторял Богдан, беззвучно шептал, напевал, всеми силами стараясь заглушить страх, давящий на грудь.

Умертвий зарычал, почувствовав присутствие живого тепла совсем рядом. Глаза вспыхнули во мраке желтым огнем. Богдан не оборачивался, но отчего-то видел все, что происходит за спиной. Монстр уперся скрюченными руками в дверной косяк. Осторожно просунул вперед, в дверной проем, голову — будто проверял преграду на прочность. И, не почувствовав никакого сопротивления, торжествующе взвыл. Полено, подпиравшее входную дверь, со стуком покатилось в сторону. Умертвий осклабился и медленно, словно в замедленной съемке, переступил через первый порог. Просунул руки дальше, вцепился в косяк и подтянулся, одним махом затаскивая себя в прихожую. Трупная вонь ударила в нос — Богдан с трудом сдержал рвотный позыв. По щекам потекли слезы. Богдан понял — еще несколько мгновений, и он останется лишь поздним ужином в животе потустороннего монстра.

Шаг. Еще один. Умертвий осторожно, крадучись продвигался по прихожей, оставляя на полу мокрые, грязные следы. Когти царапали пол, отчего на старых досках оставались глубокие борозды. Вот умертвий замер у второго порога, горящими глазами вглядываясь в темноту комнаты. Наткнулся взглядом на неподвижное колесо на подставке, зашипел, зарычал, оскалил острые зубы. И чуть сдвинулся подальше от угла с неподвижным колесом. Принялся снова разглядывать комнату, выискивая источник человеческого тепла. Богдан понял — еще немного, он разглядит лежанку, на которой затаился Богдан. И тогда наступит конец.

— Р-раз, д-д-в-ва… — Богдан пытался считать, но слова застревали в горле острыми иглами впивались в нёбо, не желая выходить на свет. Язык как будто присох, губы дрожали. Богдан зажмурился так крепко, как только мог, пытаясь воскресить в памяти хоть что-то светлое. Но все, что он видел — лишь мертвые, ввалившиеся глазницы, да раскрытую смрадную пасть.

Знакомый рокот накатил внезапно. Изба дрогнула, а тварь взвизгнула. Богдану показалось, что он расслышал испуг в этом визге. В подтверждение этих мыслей, гулкие, удаляющиеся удары раздались на той стороне избы. Тварь убегала. Входная дверь захлопнулась, звонко стукнув. Следом заскрипела вторая дверь, закрываясь плавно и чинно.

Богдан медленно выдохнул. С трудом разжал побелевшие от напряжения пальцы, радуясь мгновениям тишины. Пока новая волна рокота не накрыла избу, заставив ее дрожать. Чашки и блюдца зазвенели, топот копыт зазвучал ближе и отчетливее. Богдан не выдержал и с головой залез под одеяло. Но даже укрытый плотной тканью, с зажмуренными глазами, он все равно видел, как исполинская черная тень движется сквозь темный лес. Как внимательно оглядывает свои владения. Видит каждую ветку, каждый сугроб. Мертвого монстра, что забился под коряги и ждет новой возможности выбраться из укрытия, чтобы продолжить свою охоту. Дрожь передалась и Богдану. И он не мог понять, это земля под ним дрожит или он сам продолжает колотиться вместе с ударами трепыхающегося сердца. Зло стиснув зубы, Богдан продолжил мысленно повторять про себя считалочку, не обращая внимания на тени и топот. На черноту перед глазами и липкий страх, что пытался сломить его волю, поработить, заставить сдаться. Мирто советовал спать? Ну уж нет! Не будет он спать, во сне гадая, ворвется ли умертвий в избу и перегрызет ему спящему горло или нет. Не будет этого!

Едва стены перестали дрожать, а пол ходить ходуном, Богдан откинул одеяло и встал. Метнулся к печи, схватился за длинную кочергу и, оглядев комнату, устроился в углу, возле колеса на подставке.

— Прялка это, неуч! Прялка! Как дожил до лет таких, темнота? — прошипел голос. Богдан отмахнулся.

— Да хоть неопознанный летающий объект! Я знаю, что тут безопасно. Значит буду сидеть тут! — тяжело дыша, ответил Богдан.

В любой другой момент ему показалось бы странным, что он сидит в пустой избе посреди леса и разговаривает с неслышным голосом в своей голове. Но в любой другой момент он бы никогда не поверил и во все то, что с ним уже приключилось. Поэтому устало прислонился к стене и принялся вглядываться в весело потрескивающий огонь в печи, продолжая двумя руками сжимать кочергу. Веки постепенно отяжелели, как Богдан ни сопротивлялся.

— Спи, лёдо, спи. Никто не явится, будь спокоен! — тихо прошептал голос и Богдан, наконец, погрузился в тревожный, обрывочный сон.

Снилось что-то неуловимое. Неразличимое. Алое марево, густыми клубами тумана вихрилось возле рук, стелилось по полу. Наползало на стены, лежанку и стол. А затем сменялось чернильной ночной мглой. Непроглядной и беспросветной. Такой, что смотрит на тебя в ночи, когда ни звёзд, ни Луны не видно. И теперь уже тьма клубилась и вихрилась, укрывала темным пологом избу. Всю, кроме одного единственного угла, из которого раздавался тихий, размеренный скрип. И золотистое свечение, исходящее от тонкой нити на старом деревянном колесе, разгоняло, отпугивало тьму и морок. Освещало старую избу. Испускало мягкое тепло. Педаль на подставке размеренно двигалась туда-сюда, словно кто-то невидимый то и дело нажимал на неё, заставляя колесо крутиться, а нить послушно бежать вперёд, сматываясь в мягкий клубок. И было в этом движении, в скрипе и отсветах что-то такое знакомое, родное, что Богдан изо всех сил тянулся к колесу. Словно знал, пока он рядом с прялкой — ничто ему не страшно. Пока он видит этот золотистый свет тонкой ниточки — он жив. И ни хмарь, ни скрежет и вой не напугают его. Не заставят забыть себя и отдаться во власть мрака.

Крик петуха ворвался в избу. Богдан резко открыл глаза и понял, что так и заснул, с одной стороны привалившись к стене, а с другой — уперевшись в деревянные ножки прялки. Несколько раз моргнув, прогоняя сон, Богдан прислушался. Так и есть, — знакомый рокот нарастал с каждым мгновением.

— Раз, два, три, четыре, — идея пришла в голову моментально. Если в прошлый раз этот рокот напугал монстра, значит, Богдан может успеть выскочить и вернуться в избу, не боясь, что его сожрут, за те мгновения, что звук приближается. Встречаться с тем, кто этот звук рождает, Богдан предусмотрительно не хотел.

— Пять, шесть, семь, восемь, — изба едва заметно задрожала. Богдан начал различать стук приближающихся копыт.

— Девять, десять, одиннадцать, двенадцать, — чашки-плошки зазвенели.

— Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, — стены заходили ходуном и пол начал покачиваться в такт мощным ударам.

В следующий миг белый свет затопил избу. Богдан зажмурился, а когда снова открыл глаза — все стихло.

Глава 8 Страх. Страх. И снова страх

За окном, пробиваясь сквозь ледяной узор разноцветными искрами, сиял белый день. На столе дымился горшочек, словно его только вытащили из печи. Самовар, судя по поднимающемуся пару, тоже только сняли с огня. Богдану как бы намекали, настало время завтрака.

Но аппетита не было. После ночных событий единственное, чего всей душой желал Богдан — дожить до третьего рассвета. За эту ночь он осознал, что детские страшилки и сказки могут быть самой настоящей явью. Причём такой, что стремится тебя разорвать и сожрать без соли и перца, если ты по глупости или неосторожности зазеваешься. Богдан прошёл в умывальню и первое, что ему попалось на глаза — отхожее ведро. В душе зашевелились сомнения — а случайно ли ночной монстр забрёл к избе? Или он почуял Богдана там, на улице, пока тот справлял нужду?

Таким дураком Богдан себя не чувствовал никогда. Если он по собственной глупости навлёк на себя…

— Навлёк, навлёк, можешь не сомневаться, — таинственный незримый собеседник снова подал голос. — Говорили ж тебе, сиди, да не высовывайся. Ан нет же, вожжа под хвост попала!

— Кто попала? — не понял Богдан.

— Ах ты ж, неуч дремучий! Учить тебя и учить!

— Эй! Я вообще-то чудом выжил! И вообще, ты кто такой? — не выдержал Богдан. Ночное напряжение сказалось. — Ты мне помогать будешь или мозги полоскать?

— Что полоскать? — теперь уже голос удивился.

— Мозги! Орган такой, им думают! — все же пояснил Богдан, не зная, в курсе ли всякие сущности про строение человека, или нет. Но «голос» тут же подтвердил, что очень даже в курсе:

— В таком случае, у тебя мозгов нет! — категорично прошипел он и затих.

— Они есть у всех людей! — поспорил Богдан. Но голос обиженно замолчал. Богдан еще несколько мгновений постоял, в надежде возобновить беседу. Но больше никто не спешил с ним разговаривать. Пожав плечами, Богдан кое-как почистил зубы порошком — впервые раскрыв коробочку, он долго думал — каким образом это можно намазать на зубы. Потом долго отплевывался. Но результатом остался более-менее доволен. Умывшись, Богдан вернулся за стол и уже спустя пару минут уплетал теплую кашу за обе щеки. Аппетит не просто вернулся — проснулся со зверским размером. И, съев всю кашу, запив её чаем с блинами, что появились на столе следом за горшочком, Богдан уселся у окна и погрузился в размышления.

Как ни старался, окончательно избавиться от страха у Богдана не получилось. Стоило только вспомнить умертвия, как руки начинали предательски подрагивать. А в воздухе словно всплывал тягучий, сладковатый запах мертвечины. Едва Богдан подумал об этом — завтрак тут же подкатил комом к горлу. Богдан медленно выдохнул и постарался отвлечься на ледяное рисование. Но сегодня это занятие лишь раздражало. Рисунки никак не хотели складываться в единое полотно, ершились снежными осколками, прерывались. Поэтому Богдан отвернулся от окна и уставился на прялку, не переставая думать.

— Мне нужна дополнительная защита! Это однозначно! — Богдан не заметил, как начал рассуждать вслух. — У меня есть железная палка, а чашки и горшки можно использовать как снаряды!

Решив начать с малого, Богдан какое-то время перетаскивал чашки, блюдца и горшочки разных мастей и размеров в угол с прялкой. Он попытался было сдвинуть агрегат чуть в сторону, но тот словно врос в пол. Стоял намертво и не сдвигался ни на миллиметр. Богдан махнул рукой и разложил свои снаряды по кругу — так, чтобы легко можно было дотянуться до любого.

Убедившись, что склад с орудиями более-менее собран, Богдан остановился у комода.

— Мне нужна соль!

В один из вечеров в интернате, когда ночной дежурный беспробудно спал с своей комнате, они со старшеклассниками устроили просмотр ужастиков. О чем был фильм, Богдан помнил слабо. Но точно запомнил, что соль спасает от нечисти. Надо только начертить с ее помощью магический круг. Воодушевившись, Богдан кинулся на ее поиски. Пересмотрел все в комоде. Сходил и проверил полки в умывальне. Даже под лежанку заглянул. Но ничего, даже отдаленно похожего на соль в избе не было.

— Интересно, а зубной порошок подойдет? — разглядывая пахнущий мятой коробок, предположил Богдан.

— А на стол смотреть не пробовал? — ехидно отозвался голос в голове.

Богдан подошел к столу и увидел на нем небольшую солонку. Взял в руки, приподнял крышку и разочарованно выдохнул:

— Серьезно? Да здесь на суп не хватит, не то, что на защитный контур!

— Ишь ты слова какие деловые знаешь, а! Контур защитный, ты погляди! Меньше говори, больше делай! — раздалось в ответ. Богдан хотел было возразить. Сказать что-то такое резкое, но передумал. В конце концов, это лучше чем ничего. Бросит пару щепоток у порога — может хоть ненадолго, а поможет.

Подперев для надежности первую дверь бревном, Богдан вышел в прихожую.

— Сени, дубина! Это сени! Ты что, в лесу вырос, в логове медведицы?

— Я вырос в интернате! — рявкнул в ответ Богдан. — Никаких сЕней там не было.

— СенЕй, — тут же поправил голос.

— Когда меня сожрут в этих сенЯх, — намеренно выделяя правильное ударение ответил Богдан, — мне будет абсолютно всё равно.

— Сыпь соль, да не хлопай ушами. Глядишь, сегодня не сожрут.

Богдан молча влез в сапоги, что верно ждали у порога, и пересек сени. Остановился у двери, что помнила когти умертвия. Глубокие борозды пролегли там, где тварь хваталась за косяк своими скрюченными конечностями. На мгновение Богдан представил на месте старой рассохшейся древесины свою руку. ИПочувствовал, как Холодная змея страха тут же шевельнулась в груди, приподнимая голову. Решительно запретил себе думать об этом. , резко шагнув вперед, распахнул дверь и выглянул на улицу.

Вокруг все было спокойно и тихо. Ни полчищ потусторонних монстров, ни лошадей, содрогающих своими копытами землю. Обычный зимний лес, чуть звенящий в своей умиротворенной тишине. Но теперь Богдан знал, как обманчив может быть этот ельник. Как изощренно он способен заморачивать путников, которым не посчастливилось забрести в эти дебри. Вызывающе поглядев в ряды черных елей, Богдан перевернул солонку и аккуратно насыпал соляной полукруг, окружая выщербленные ступени.

Довольный собой, он заскочил в сени:

— Ну, если немного осталось, сюда тоже засыплю!

Богдан снова потрусил солонку и новая дорожка легла у порога.

— Да она не кончается! — удивленно воскликнул Богдан, насыпая уже третью границу, перед внутренней дверью.

— Ага, не кончается! — довольно прошипел «голос».

Богдан так воодушевился, что начертил еще одну дорожку за дверью и полукруг — от стены до стены, перед своим военным углом. И только когда последняя крупинка соли легла на свое место, довольный собой, Богдан вернул солонку на стол. На скатерти тут же появилась тарелка с блинчиками и чашка с чаем.

— Спасибо, — Богдан кивнул печке и принялся за блинчики. Ему показалось, на краткий миг, будто пламя подмигнуло ему в ответ.

Чем заняться дальше, Богдан не знал. По его ощущениям времени до вечера оставалось еще довольно много. А все возможные дела он уже переделал. В голове скользнула мысль попробовать поспать — пусть в углу, между горой чашек и прялкой, зато в безопасности. И Богдан решил не сопротивляться этой идее. Вернулся в угол, подтянул поближе коврик, чтобы не сидеть на голом полу, и устроился в убежище. Колесо прялки оказалось прямо перед глазами. Только сейчас он заметил мудреную вязь, сплошь украшавшую отполированное до блеска дерево. Странные, незнакомые символы притягивали взгляд. Богдан осторожно протянул руку и указательным пальцем коснулся одного из них. Дерево потеплело. И золотистый отсвет вырвался из-под пальца. Богдан отшатнулся. Но в следующий миг трогал уже другой символ — более крупный, с зазубринами и черточками. Багряный отсвет вскинулся и тут же угас, а палец едва ощутимо кольнуло. Богдан приободрился. И начал поочередно притрагиваться к каждому символу, сплетающемуся со следующим в причудливую цепь. Какие-то рисунки отзывались отсветами, какие-то мягкими звуками журчащей воды или щебетом птиц. Иные — порывом летнего ветра в лицо. Всего этих символов было двенадцать — Богдан пересчитал. Он понятия не имел, что они означают. Но рука то и дело тянулась к этой таинственной вязи. Не до конца понимая, зачем, но твердо веря в то, что так надо, Богдан поднялся и схватил пару угольков, лежащих возле печки. А после вернулся на свое место и усердно принялся перерисовывать символы на одну из оружейных чашек…

— А ты не такая уж и дубина, малец! — довольный голос прозвучал в голове.

— Не мешай! — отмахнулся Богдан. Он твердо знал, что в этой работе самое главное — не ошибиться. Иначе те силы, что стояли за этими символами по голове не погладят. Едва он подумал об этом — чашка в руке вспыхнула, темное пламя взметнулось во все стороны. Богдан с криком отбросил расколовшуюся на осколки чашку в сторону и захлопал обожженной рукой по бедру.

— Ошибочка вышла, — прозвучало в голове. Богдан досадливо вздохнул.

— Знаешь что! У меня вообще-то тройка была по рисованию!

— А ты меньше ной, больше старайся! — голос был неумолим.

Богдан еще раз внимательно осмотрел вязь. Стало ясно, что полностью повторить рисунок, нигде не ошибившись, он не сможет. Поэтому, он решил пойти другим путем. Взял следующую чашку в руку, потрогал один из символов пальцем — тот самый, что светился красным и кололся иголками. И перерисовал на чашку только его. Перед тем, как провести последнюю черту, замер — вдруг снова полыхнет. Но нет, символ лишь блеснул багрянцем и словно впечатался в пузатый бок чашки. Приободрившись, Богдан уселся поудобнее и занялся росписью своих орудий. Поначалу перерисовывал только один символ. Затем осмелел, попробовал на блюдце нарисовать новый — с холодным покалыванием и льдистым свечением. Сделав несколько снарядов, принялся за другой рисунок. Аккуратно перерисовывал, дожидался, пока символ «впечатается» в глину, откладывал в сторону. Перерисовывал — откладывал — брал новую чашку или блюдце. Сколько он так просидел — Богдан не знал. Потерял счет времени. Узоры, что вспыхивали на глазированной поверхности чашек, да горшочков, завораживали. Было что-то умиротворяющее в том, чтобы вот так тихо сидеть в углу, чертить невиданные знаки, слушать, как где-то на границе сознания раздается размеренный, монотонный скрип и шорох вьющейся нити.

— Удержишь свою нить, сумеешь не дать ей оборваться — выживешь, — всплыли в памяти слова Мирто. Богдан вздрогнул и перевел взгляд на прялку. За рисованием он не заметил, когда старое колесо раскрутилось, а нить, что все это время лежала смирно вдруг ожила и заструилась вперед, наматываясь на светлый глубок. Но стоило только Богдану сосредоточиться на этом движении, как колесо тут же остановилось. Богдан медленно отложил чашку и встал. Ноги затекли от долгого сидения в неудобной позе. Пройдя туда-сюда, он заметил новый самовар на столе.

— Время ужинать? — улыбнулся он, переступая через солевую границу. Кочергу на всякий случай прихватил с собой, и аккуратно поставил возле лавки. Налил себе чаю и уселся так, чтобы видеть огонь, пляшущий в печи. Полтора дня осталось позади. Нужно пережить эту ночь, следующий день и ночь. А дальше с рассветом явится Мирто. И Богдан скажет ему, что согласен стать скоморохом. Если, конечно, доживет.

— Скомрахом! Ском-ра-хом! Говори правильно! — едва различимо зашипел голос в голове. Чем занимается этот народ, Богдан представлял смутно. Он вспомнил густой туман, что клубился на озере. Вспомнил тихий шёпот. Мирто сказал, что это была туманница. Но Богдан не видел никаких туманниц. Зато все время чувствовал близость чего-то темного, хитрого и голодного. Может, это и было то самое чутьё, особое чувство, позволяющее различать в пространстве бестелесных монстров? Богдан вздохнул. Намного проще было убивать умертвиев — этих хотя бы почуять, да разглядеть можно.

Богдан порывисто встал, схватил кочергу, представляя себя величайшим охотником на монстров. Взмахнул железной палкой туда-сюда, воображая, как сносит мерзкую вонючую голову умертвия с плеч. Сделал несколько выпадов вперёд, навылет пробивая грудину монстра. И, наконец, рубанул сверху вниз, рассекая тощее тело на две половинки. Довольный собой, Богдан отставил кочергу и протер вспотевшие от напряжения ладони о штаны.

За спиной раздались редкие хлопки. Богдан застыл, чувствуя, как по спине поползла ледяная змея страха.

Глава 9. Гостья Незвана

— А ты шустрый, добрый молодец, — чуть насмешливый женский голос прозвучал у дверей. — И смышленый. Куда столько соли насыпал?

Богдан схватил кочергу и резко развернулся, выставив оружие перед собой.

Напротив стояла темноволосая красавица. Светлая, даже бледная кожа контрастировала с ярким румянцем на щеках — видимо, от долгой ходьбы по зимнему лесу. В ярко-зелёных глазах светился лукавый смех. Она внимательно, с интересом разглядывала Богдана. Тот в ответ уставился на неё, раскрыв рот от восхищения. Мягкий светлый свитер был аккуратно заправлен в длинную темную юбку. Подол намок от долгого путешествия по сугробам. Тонкие руки украшали замысловатые браслеты из синевато-прозрачных бусин. Такие же бусы ровными рядами лежали на груди. Богдан не мог определить на вид, сколько же ей лет? Старше его, наверное лет на десять, не меньше. Но ещё не старая. Откуда она взялась в этом чёрном ельнике?

Последняя мысль отрезвила Богдана. Он сжал кочергу и нахмурился:

— Ты кто такая и что тут забыла?

Тонкие темные брови вопросительно выгнулись, девушка сложила руки на груди, отчего бусы и браслеты звякнули, и усмехнулась:

— А гостеприимство где? Сначала накормить, потом напоить, затем спать уложить? А уж после вопросы свои задавать!

Мягкий голос звенел, как сосульки на крыше. Богдан заслушался, поэтому не сразу сообразил, что именно сказала незнакомка.

— Накормит тебя стол, напоит тоже. А вот со сном могут быть проблемы. Тут, знаешь ли, умертвий бродит. По ночам шастает. Не до сна, как бы!

— Это от него ты соль везде насыпал? — девушка кивнула на белые дорожки.

Богдан отчего-то смутился:

— Так в фильмах делали. Я видел.

— А, ну ежели в фильмах, тогда понятно.

— Ты мне зубы не заговаривай! Может ты тоже того, сожрать меня явилась! — опомнился Богдан.

Девушка звонко рассмеялась. А в комнате вдруг стало морозно. В воздухе заискрились вихрями снежинки. Огонь в печи всколыхнулся и тут же поутих — пламя как будто съежилось. Длилось видение не долго, пару мгновений, пока девушка смеялась. А потом снежные вихри попросту растворились в воздухе.

— Забавный ты, добрый молодец. Сам-то откуда тут взялся?

— Мирто привёл, — пожал плечами Богдан. — Или принёс. Не знаю. Я тогда без сознания был. Или спал. Не помню точно.

— Новорожденный значит, — понимающе кивнула та.

— В смысле новорожденный? Мне вообще-то двенадцать! Почти… — Богдан даже выпрямился, пытаясь придать себе росту и важности.

— Рождённый заново значит. Спасённый. Так понятнее? — девушка огляделась и заметила гору чашек в углу. — А это для чего? Тоже от умертвия?

Богдан скосил взгляд — гора посуды у стены выглядела внушительно.

— Что нашёл, то и приспособил. Жить, знаешь ли, хочется.

— Это похвальнее желание, — склонила голову девушка.

— Так скажешь, кто ты такая? И как сюда попала? И что мне с тобой делать?

— Ух, сколько вопросов. Давай-ка, чаем меня напои. Пирогами угости. А там будем разбираться!

— А ты точно не собираешься меня сожрать? — Богдан одарил гостью ещё одним подозрительным взглядом.

— Зачем мне ты, когда тут такие славные пироги! — усмехнулась та и плавно прошла к столу.

Богдан помедлил, но все же двинулся следом. Девушка поставила чашки, налила чаю и придвинула блюдо с пирогами поближе к нему. Все это время Богдан не выпускал кочергу из рук, ждал подвоха, следил неотрывно, боясь пропустить хоть какой-то намек на опасность. Но девушка как ни в чем ни бывало взяла пирожок и принялась уплетать его с чаем. Богдан чувствовал себя глупо — доверия к незванной гостье не было, а зацепиться он ни за что не мог. Вроде бы живая, румяная, на нечисть всякую не похожа. Улыбается вон как красиво. Да и Мирто говорил, что кому надо — сам зайдет. Допустим, умертвия призвал он сам своим страхом. Но эту красавицу он явно ни призывал. Он её видел-то впервые в жизни. Значит ли это, что она не враг?

Не найдя ответа на этот вопрос, Богдан поднялся и прошел в сени. По его подсчетам скоро должен был начаться вечерний рокот. И у него будет всего двенадцать секунд на то, чтобы успеть выскочить с ведром за угол и вернуться назад.

— Ты куда это собрался? — девушка тут же отреагировала на его движения.

— По делам!

— Ишь, деловой какой! А тебе не говорили, что таким как ты ход наружу запрещен?

— Говорили! Но мне надо!

— А то, что там опасно, тебя не заботит? — девушка прищурилась, внимательно оглядывая Богдана. Как будто впервые только сейчас по-настоящему обратила на него внимание.

— Я все рассчитал. У меня будет двенадцать секунд, пока будет громыхать, я успею туда и обратно! Вот увидишь.

Богдан взял ведро, вернулся в сени, засунул ноги в сапоги и приоткрыл дверь, оглядывая двор. Все было так же тихо и спокойно, как пару часов назад. Как будто ночной умертвий на самом деле ему привиделся. И только кривые борозды на двери подтверждали, что все случившееся — не сон.

Девушка встала из-за стола и двинулась к Богдану.

— Нет! — тут же вскрикнул он. — Сиди там! Не подглядывай!

— Ты что там делать собрался?

— Дела! Сиди, говорю! Ну или стой! Только не подглядывай!

Девушка скрестила руки на груди, бусы и браслеты неодобрительно звякнули. И нахмурилась. Но остановилась, не двигаясь дальше.

— Я быстро, правда! — Богдан шире распахнул дверь и вышел на крыльцо. Холод тут же облепил тело со всех сторон, пробираясь под свитер, заставляя ежиться и вздрагивать.

— А ты чего ждешь, добрый молодец? — раздалось из избы.

— Жду, когда земля задрожит, — честно ответил Богдан. — Умертвий боится и убегает, когда земля дрожит.

— А ты не боишься, значит?

— А я… — Богдан не успел ответить. Изба дрогнула, и он рванул вниз, за угол, считая про себя и надеясь, что он успеет заскочить назад вовремя.

Земля под ногами дрожала. Ноги то и дело разъезжались на заледеневшем снегу. Кочерга упала за спиной, и Богдан краем мысли отметил, что надо забрать, когда рванет назад.

— Два… Пять. Восемь. Успеваю! — торжествующе подумал Богдан, выливая ведро и разворачиваясь. Наклонился, чтобы подхватить кочергу, развернулся на полусогнутых ногах и выпрямился, чтобы рвануть назад.

Алое зарево растеклось по всему небо, застилая собой черноту ельника. Небосвод пылал, отбрасывая во все стороны огненные всполохи. Богдан замер, не в силах сдвинуться с места. Огромный всадник на огненном коне летел вперед, прямо на Богдана. И земля содрогалась под алыми копытами.

— Ну! Не стой, беги! — порыв ветра бросил в лицо пригоршню снега. Богдан вздрогнул, с трудом отрывая взгляд от страшно-прекрасного зрелища. И медленно, как будто через кисель, двинулся к крыльцу.

— Двенадцать, тринадцать, — продолжал отсчитывать он, заползая на ступеньки.

— Что ж за дурень-то ты такой, а! — тонкие руки рванули его вверх. Едва Богдан перепрыгнул через порог, дверь захлопнулась!

— Вот и я говорю — дурень! Дубина! И все мне! — прозвучал голос из головы.

— Что это было? Ты видела? Этот конь! Он же просто огромный! Таких же не существует в природе! — не обращая внимания на обзывания зашелся в восторге Богдан. Все ещё видя всадника перед глазами, прошёл в умывальню, вымыл руки и вернулся в комнату. Страха он не испытал, а вот восхищение и восторг при виде этого огненного создания — да.

Девушка покачала головой:

— Ох, ну ты и чудак. Как звать-то тебя!

Богдан по инерции собрался было ответить, но запнулся. И выдавил лишь:

— Никак, — тихо ответил Богдан. — Нет у меня имени. Безымянный я.

— Никак Безымянный, значит. Тогда меня величай Незваной. Я так понимаю, имя твое забрали, нового не дали? Вот и сидишь тут, ждешь, пока обряд проведут?

Богдан неопределенно пожал плечами. Он не знал, чего он на самом деле ждет в этой избе. То ли обряда, то ли новой жизни. А, может быть, и того и другого. Или все это на самом деле одно и тоже.

— Понятно. Что же, в одном тебя не упрекнуть, ты способный парень. Это похвально.

— А ты так и не сказала, кто такая. Как тут оказалась и что забыла? — опомнившись от огненного чуда, вернулся к своим вопросам Богдан.

Незвана развела руками:

— Так же, как и все. Я иду домой. Остановилась тут на ночлег. Завтра продолжу путь.

— А изба тебя, значит, просто так пропустила?

— Не просто так, конечно. Я попросила. Твой Мирто за тебя, видно, тоже просил. Просто так сюда не пускают никого.

— А умертвий? — Богдан не смог сдержать так мучивший его вопрос. Незвана грустно улыбнулась, и он понял, что сам виноват.

— Учись побеждать свои страхи. Иначе они будут побеждать тебя!

От этих слов Богдану сделалось совсем грустно. Стоило ему только вспомнить ввалившиеся безумные глаза умертвия и вонючую пасть, как дрожь пробежала по телу.

— Ну-ну, — улыбнулась Незвана. — Вспомни, кто он и кто ты! Он лишь жалкое порождение Тьмы, мертвое, холодное и неприкаянное. А ты жив! У тебя есть огонь твоего сердца! У тебя есть крепкий дух и настоящая душа! Это твое самое главное богатство. И пока оно с тобой, ты сильнее всех! Ты богаче всех, понимаешь?

Богдан лишь махнул рукой. Какое уж тут богатство. У взрослых была хотя бы сила. У кого-то сверхспособности. А он лишь жалкое недоразумение, никому не нужное.

— Ты есть то, во что веришь! — голос Незваны звучал тихо и твердо. — Только так, и не иначе, запомни!

Богдан прошел к своему углу и уселся на пол:

— Если ты собираешься ночевать в избе, садись рядом. Тут безопасно. Умертвий почему-то боится этого угла. Шипит и скалится.

— И что же ты задумал, добрый молодец? — Незвана подошла чуть ближе, с интересом разглядывая гору посуды перед Богданом.

Он тут же поднял одну из чашек и протянул девушке:

— Видишь рисунки? Они магические!

— Зачарованные, — поправила Незвана.

— Ну да, короче они вспыхивают там, колются, светятся. Я их на чашки-блюдца нарисовал, и теперь буду бросать в пасть умертвию. И в голову. Я вообще-то меткий стрелок. В снежки когда играли, всегда попадал! Вот увидишь, попаду в пасть и разорвет башку этому уродцу!

Незвана перешагнула через солевую границу и уселась на стул возле прялки.

— А ты придумала, как будешь защищаться? — Богдан с сомнением поглядел на девушку.

— Я думала, ты сумеешь меня защитить, — развела руками та.

— Ты что, ничего совсем не можешь, да? Не магичить там, не колдовать? — в голосе Богдана слышалось сочувствие. Незвана опустила глаза и покачала головой. И в этот миг Богдан почувствовал, что должен, просто обязан победить свой страх. Потому что он был в ответе не только за себя. Но и за Незвану.

— Ладно, я тоже так себе рыцарь. Но без боя не сдамся! Не сожрет нас этот упырь. А если все-таки сожрет, то непременно сначала моими чашками подавится!

Глава 10. Битва за избу

На краткий миг Богдану показалось, что он заметил тень улыбки на лице Незваны. Но дикий, протяжный вой выбил все лишние мысли из головы. Знакомые шаркающие шаги раздались за окном. Умертвий пришел точно в срок. Богдан подобрался, крепче сжимая чашку в руках. На этот раз он не даст липкому страху себя одолеть!

Вой повторился ближе. А следом к нему присоединился еще один. И еще.

— Т-трое? — не веря своим ушам прошептал Богдан. Страх, который он так старался не подпустить на этот раз, заворочался в душе ледяной змеей.

Еще два голоса добавились к уже разрывающим тишину.

— П-пятер-ро, — голос звучал сипло. И отказывался слушаться. Змея страха подняла голову и зашипела. Богдан стиснул зубы, отказываясь замечать эту мерзкую гадину и сосредоточился на своём плане.

От последнего воя, больше походившего на противный визг, у Богдана заложило уши.

— Кажется, шестеро, — подала голос Незвана. Богдан вскинул голову и серьезно поглядел на девушку:

— Я не сдамся без боя! Ты могла бы уйти раньше, а теперь умрешь тут со мной!

— Значит сделай так, чтобы не умерла, — пожала плечами Незвана. Казалось, стая умертвиев ее совсем не напугала.

Богдан медленно кивнул, и повернулся к двери.

Стая умертвиев приближалась. Шаги, хрюканье, повизгивание и вой сменяли друг друга. Дикие, неразумные хищники, ведомые первобытным голодом. Не знающие ни света, ни сострадания. Они тянулись к теплу человеческого огня сквозь холод и темноту ельника. И Богдан знал, что лишь одна сила способна их остановить — лесной рокот с огромным всадником на коне. Значит, надо было продержаться до появления черного всадника. А там, если повезет, и до рассвета дотянут.

Шаги звучали совсем рядом. И Богдан снова как будто видел все, что происходит вокруг. Вот первая сутулая, тощая тварь тенью отделилась от черного ствола и вышла ко двору из ночного ельника. Умертвий стоял, пошатываясь, и словно не решался сделать шаг, пройти через невидимые ворота в заборе и оказаться во дворе. Он скалился, принюхивался, то припадал к земле, то поднимался. Позади нарастал недовольный рокот его собратьев. Вот, пошатываясь, из-за соседней елки вывалился еще один. Богдан видел, как он наткнулся на первого, и между ними завязалась драка. Богдан аж приподнялся — настолько невероятным было зрелище.

— Они глупы. И безумны. Они не могут действовать сообща, пока ты не дашь им такой возможности, — тихо заговорила Незвана.

— В смысле? — не понял Богдан.

— Они привязаны к тебе и чувствуют твой страх, что питает их. Твои мысли и образы. Пока ты воспринимаешь их как безумных, беспомощных и неуклюжих, они такими и остаются.

— Откуда ты это знаешь? — не оборачиваясь прошептал Богдан. — Ты что ведьмак? Ну, в смысле, охотник за вот этими и подобными?

— Женщин-ведьмаков не бывает! — просто ответила Незвана.

У Богдана множество вопросов крутилось в голове, но тут у забора появился третий умертвий. Навалился на уже сцепившихся первых двух. И вся троица хитросплетенным комом тел и конечностей ввалилась во двор. На мгновение прекратив шипеть и рвать друг друга, монстры все же сообразили, что их главная цель находится в избе. Рыча и огрызаясь, троица все же расцепилась. Один из них припал к земле и торжествующе взвыл. Еще три голоса отозвались из ельника. Приободрившись, все трое ринулись к крыльцу. Богдан прищурился, присмотрелся и безошибочно определил своего «знакомца». Того самого, что пытался сожрать его уже дважды — сначала на озере, потом с кровати. Как будто невидимая тонкая нить связала их после тех событий. Умертвий шел первым. И первым же взвыл, коснувшись соляной границы. Нога, угодившая в преграду, задымилась. В воздухе пополз тошнотворный запах горелой плоти.

— Какая гадость! — не сдержался Богдан.

— Есть такое, — согласилась Незвана. К удивлению Богдана, она не проявляла никаких признаков страха. Преспокойно сидела себе за прялкой, с интересом наблюдала за разворачивающимися событиями. Богдан мысленно позавидовал её выдержке. Но в следующий момент ему стало не до удивлений.

Сообразительные мертвяки быстро догадались, что просто так солевую границу им не преодолеть. И, наверно, все же сговорившись между собой, схватили с двух сторон покалеченного товарища, зализывающего пострадавшую ногу, и ничком бросили его прямо на соль. Тощее тело задымилось, воздух прорезал очередной вопль. Богдан прикрыл нос локтем — вонь стала практически невыносимой. Умертвий дымился, а двое оставшихся, наперегонки, уже карабкались по крыльцу, наступая на воющего от боли товарища.

— Это я не предусмотрел, — вздохнул Богдан. То ли близость Незваны, то ли усталость, то ли внезапно появившееся чувство ответственности за свою гостью — что-то из этого лишило его того всеобъемлющего ужаса, который еще вчера мешал мыслить и говорить. Сейчас он чувствовал себя героем фантастического супергеройского фильма про апокалипсис. И в груди расцветало нечто похожее на нетерпение — хотелось поскорее опробовать его самодельные снаряды.

От резкого удара дверь слетела с одной петли и жалобно скрипнула.

— Вот же уродище! — выплюнул Богдан, подскакивая. Он с силой размахнулся и бросил первую чашку в пока еще пустеющий проем. Глиняный бок блеснул в свете печного огня, пролетел через комнату, впечатался в закрытую внутреннюю дверь и с гулким стуком свалился на пол.

— Вот же… Забыл, что эта дверь закрыта, — чуть виновато улыбнулся Богдан. Со своим «всевидящим оком», он почему-то не сообразил, что мертвяки прорвались пока лишь через первую солевую границу и сейчас покажутся только в сенях, а не во всей избе.

— А я думала, это часть плана, — ободряюще улыбнулась Незвана. И Богдан почувствовал, как начинает раздуваться от гордости.

— Рано радуешься! Мертвяки в сенях! — спустил его с небес на землю «голос».

В подтверждение этих слов за дверью раздался новый вой и шипение — кто-то из монстров наткнулся на вторую солевую границу.

Не раздумывая, Богдан выскочил из угла, подхватил чашку, распахнул дверь и швырнул снаряд вперед. Два желтых, горящих злобой и голодом глаза уставились на Богдана. Следом раздался глухой удар — чашка прилетела прямо в лоб мертвяку. Алый всполох сменился визгом, а следом — неприятным, чавкающим звуком. Богдан не успел отскочить и зловонная жижа — смесь истлевших костей и полуразложившихся мозгов окатила его с ног до головы.

— Ну что за гадство, — Богдан с трудом сдержался, чтобы не выдать обратно пироги с блинами и чаем. Кое-как утерся рукавом и метнулся назад, в угол. Предусмотрительно оставив открытой вторую дверь.

— Неприятно вышло, согласна, — Незвана протянула ему тонкий кружевной платок. Богдан с благодарностью посмотрел на девушку и принялся вытирать лицо. Краем мысли он отметил, что платок приятно-прохладный, чуть влажноватый, пахнет морозным днем. А после остается ощущение снежно-льдистой колкости, что намного приятнее зловонной жижи.

Но времени на раздумья не было. Мертвяк, оставшись без головы, упал на пол, но продолжил ползти. Правда, в сторону стены. Но внутреннее чутьё подсказывало Богдану, что рано или поздно он развернется и все же найдет вход. И даже без головы, своими когтями сможет порвать его на полосочки.

Третий умертвий не заставил себя ждать. Вскочил на крыльцо, ввалился в сени и, не замедляясь, двинулся дальше, в раскрытую дверь. Богдан прицелился и швырнул вперед следующую чашку, в надежде повторить предыдущий успех. Но хитрый мертвяк выставил вперед костлявую руку, прорычал гортанно несколько звуков и внезапно взвихрившийся столп снега отбил чашку. Та со свистом пролетела через комнату и попала в ногу безголового. И все повторилось — алая вспышка, визг, ошметки монстра по стенам.

— Следующий, ну! — прикрикнула Незвана. И Богдан, не глядя, что за снаряд схватил, бросил его в умертвия. Глиняная тарелочка раскрутилась и прилепилась прямиком к грудине монстра. Полыхнул синий свет, отовсюду повеяло морозом, в воздухе взметнулись снежные вихри. И монстр застыл, покрытый ледяной коркой. А Богдан тут же зафиксировал, каким действием обладает этот символ, похожий на елку.

— О, малец-молодец! — Незвана даже захлопала в ладоши.

Богдан скосил на нее взгляд и не выдержал:

— Тебе что, совсем не страшно?

— Страшно, конечно. Но очень увлекательно. Видишь ли, тут два варианта — нас либо сожрут, либо нет. И если сожрут — смысла печалиться нет. А если не сожрут — тем более незачем печалиться. Поэтому при любом сценарии смысла страдать я не вижу. А вот порадоваться хорошему попаданию — почему нет. Давай, бросай следующую тарелку! Что там у тебя в запасе?

Богдан оглядел гору посуды и взялся за горшочек с волнистыми линиями. Прицелился, и бросил в остатки все еще трепыхающегося тела. Еще на подлете в воздухе горшочек раскололся, и звенящий поток чистой воды хлынул на монстра, попросту смывая его со своего пути.

— Вау! — восхищенно выдохнул Богдан. — Вот это душ!

— Родниковый поток, — поправила Незвана, но тут же перевела тему. — Остальные на подходе. Готовься!

Подтверждая ее слова, остальные мертвяки зарычали, вваливаясь во двор. Богдан не заметил, когда они подошли и преодолели первую соляную границу. Но пока что не торопились прорываться внутрь. Почувствовали, что сегодня Богдан не будет трястись и ждать, когда же его сожрут. Троица топталась у крыльца, пошатываясь. Если бы они могли разговаривать, Богдан поспорил бы, что прямо сейчас они обсуждают и корректируют свои планы. Договариваются между собой, как же им добраться до желанной добычи. Воспользовавшись заминкой, Богдан наклонился и отобрал себе несколько блюдцев с замораживающим эффектом.

— Что ты делаешь? — с интересом спросила Незвана.

— Если гора не идет ко мне, я пойду в гору, — сосредоточенно выискавая чашки со взрывательным эффектом, ответил Богдан.

— Ты хочешь ударить первым?

— Ага, — Богдан нашел две чашки, а третья никак не хотела попадаться на глаза.

— Слушай, Незвана, можешь мне помочь, а? Мне нужна чашка, на которой будет нарисовано… Ну такое, зазубренное, с черточками. Понимаешь? — Богдан начертил в воздухе символ и он тут же полыхнул, выбросив вперед алую искру.

Незвана прищурилась и кивнула.

— Я ее найти-то найду. Но взять в руки не смогу.

— Почему? — удивился Богдан.

— Не положено, — девушка перевела взгляд на посуду. — Вон она, внизу. Под зеленым горшком, — указала она.

— О, точно! Спасибо, — Богдан подцепил третью чашку и снова присмотрелся к умертвиям. Те, словно почувствовав его взгляд, начали разбредаться в разные стороны.

— Эй! А ну стоять! — Богдан прыгнул вперед, выскочил в сени и, прицелившись, бросил первое замораживающее блюдце в монстра. Тот не успел отвернуться и замер, охваченный голубоватым сиянием. Богдан размахнулся, занося для удара взрывательную чашку. Но краем глаза уловил движение сбоку и инстинктивно отшатнулся. Там, где он только что стоял, воздух вспороли черные когти. Пока Богдан целился в одного мертвяка — второй обошел его сбоку и напал. Богдан кинулся назад, в сени. Поскользнулся на мокром полу и завалился на спину. Мертвая тварь тут же бросилась на него, перепрыгивая через крыльцо одним движением.

— На тебе! На! Получай! — паника подкатывала к горлу, но руки проворно выбрасывали вперед снаряды. Первая чашка пролетела мимо и взорвалась где-то на улице. Никого не задев. Вторая оторвала умертвию руку. Но даже с одной рукой он оставался опасен.

— Замри, зараза ты вонючая! — прорычал Богдан, бросая блюдце. На этот раз он попал — блюдце прилетело в бок и монстр замер.

— Ну наконец-то!

Богдан ползком вернулся в избу, схватил родниковую чашку и уже знакомым потоком «вымыл» умертвия из избы. Уже на улице раздался визг.

— Чего это он?

— Живая вода, — пожала плечами Незвана. — Слышал? Для мертвых созданий очень болезненная история.

— Ясно, — кивнул Богдан. По его подсчетам, осталось победить двух мертвяков. За это время он успел устать. Но ночной рокот никак не хотел раздаваться, чтобы, наконец, отпугнуть его посетителей.

— Ты запаниковал! — в голосе Незваны послышалось осуждение.

— Ага, — не стал отпираться Богдан. — Когда там, в сенях, свалился и этот навис — думал все, сейчас порвет. А жить, знаешь ли, еще хочется!

Незвана усмехнулась:

— Будь холоден, как лед! Спокоен, как зимнее озеро. Быстр, как снежный вихрь. Тогда все получится! И не бойся. Страх — это враг. А это — она махнула в сторону улицы. — Всего лишь неупокоенные.

Богдан хотел возразить, что и неупокоенные создания невероятно опасны. И могут помочь расстаться с жизнью в одно мгновение. Но тут изба дрогнула. И Богдан возликовал.

— Через шестнадцать секунд они свалят! — оборачиваясь, пообещал он Незване.

— Сзади! — крикнула девушка.

Богдан не понял, что произошло. Два снежных вихря взметнулись по бокам, резко разворачивая его к двери. Блюдца с морозным рисунком сорвались с рук вперед раньше, чем Богдан осознал, что именно он делает. В дверном проеме, толкаясь и рыча, застыли два умертвия.

— Четыре, пять, шесть, — внутренний таймер отсчитывал секунды, оставшиеся до появления всадника здесь.

— Ну же! — прикрикнула Незвана.

Богдан вздрогнул.

Один за другим, он бросил вперед сначала разрывающие чашки, а после — родниковые.

Все произошло на пару мгновений. Вспышки сменились одна другой и угасли. Лишь визг побежденных умертвиев еще гулял эхом в пространстве.

— Десять, одиннадцать, — изба привычно заходила ходуном.

— Бегом в кровать! — крикнула Незвана. И Богдан послушался. Не задавая вопросов, упал на кровать и завернулся в одеяло, как гусеница.

— Шестнадцать, — подумал про себя Богдан и избу накрыла тьма.

Время снова замерло. Богдан слышал, как гулко бьется сердце, а дыхание со свистом прорывается из легких. Он старался успокоиться. Закрыл глаза. Но все равно видел исполинскую тень, грозно осматривающую ночной лес. Конь, сотканный из ночного мрака, тяжело ступал вперед, сквозь сугробы и деревья. Всадник гордо восседал, верно охраняя ночной покой. Богдан зажмурился, чтобы его точно не засекли. Чтобы этот грозный страж ночи не понял, что прямо сейчас Богдан не спит. Тревожится, пытается отдышаться, а в груди все еще клокочет огонь недавней битвы.

— Дыши глубже и ровнее, — прошипел «голос». И Богдан снова беспрекословно подчинился. Спрашивать и выяснять будет потом. У Незваны или у Мирто. А сейчас будет дышать. Медленно. Глубоко. Медленно. Вдох и выдох. Вдох и вы…

Глава 11. Третья ночь

Богдан распахнул глаза и моргнул несколько раз. Серая пелена тумана за окном расползалась во все стороны медленно, будто не хотела отдавать бразды свету белого дня. Богдан понял, что провалился в сон, стоило ему только успокоиться и закрыть глаза.

Изба дрогнула. И через шестнадцать секунд яркий свет залил все вокруг, окончательно разрывая полог ночной тьмы. Богдан лежал, не шевелясь, и пытался вспомнить, что произошло с ним вчера. Соль, зачарованные чашки, огненный всадник, битва с умертвиями, шестеро против одного. Пришествие чёрного всадника и тьма. Он нахмурился и ещё раз, не торопясь, прокрутил в голове события вчерашнего дня. Радость, что он дотянул до второго рассвета, вспыхнула и тут же отошла на задний план, теснимая напряженными мыслями. Стойкое чувство, что он упустил что-то важное, ценное, крутилось в голове. Но он никак не мог понять, что именно его тревожит.

Встав с кровати, Богдан прошлепал босыми ногами в сторону умывальни. Но посреди комнаты вскрикнул от острой боли, пронзившей ногу.

— Что за… — Богдан наклонился. На полу, чуть поблескивая в свете ясного дня, лежала прозрачная бусина, похожая на маленькую сосульку. Она-то и впилась в ногу. Богдан поднял бусинку, поднёс к лицу, внимательно рассматривая. В голове всплыл далёкий, смутный образ — девушка с длинными темными волосами, белой кожей и зелёными глазами. Не по-человечески красивая. Как будто сошедшая с картинки. Богдану показалось, что он ее где-то видел. Но где и когда — память отказывалась вспоминать. Не понимая, с чего вдруг ему вздумалось рассуждать о девушках, когда главная его задача — дотянуть до третьего рассвета, Богдан отправился умываться.

Наспех позавтракав, Богдан кинулся к своей горе с зачарованно посудой. И принялся неспешно рассортировывать. Первые три горки — уже знакомые ему снаряды. Взрыватель, отмыватель и замораживатель. Оставалось узнать, что делают следующие девять. Сейчас Богдан пожалел, что не догадался наносить одни и те же знаки на посуду одного вида. Тогда бы в бою он четко понимал, что если захочет кого-то взорвать — надо брать чашку. А если, например, заморозить — хватать блюдце. Испытать сейчас действие остальных знаков он не мог — лишних умертвиев в округе не наблюдалось, а на себе экспериментировать как-то не хотелось. Поэтому Богдан просто разложил предметы по принципу «подобное к подобному». После чего взял из комода еще разной утвари и принялся пополнять запасы израсходованного оружия. В один миг ему пришла в голову идея использовать вилки, ложки и ножи. К моменту, когда он закончил наносить уже знакомые взрывательные знаки на ножи, замораживающие на вилки и смывающие все на ложки — день перевалил за отметку обеда. Суп на столе давно остыл, да и самовар не дымился. Богдан наскоро вымыл руки и уселся за стол.

— Ле-да-а-а-ве-е-ец, — знакомое слово порывом ветра за окном коснулось обострившегося от постоянной тишины слуха. Богдан замер, не донеся ложку до рта. Тихий смех рассыпался снежным вихрем за окном.

— Это что еще за… — Богдан замер, глянув в окно. Ставшие уже привычными ледяные узоры исчезли. Теперь это были обычные, помутневшие от старости стекла, не скрывающие ничего, что происходит во дворе. Богдан поежился.

— Теперь и я как на ладони, — прошептал он, чувствуя, как холодок проползает по спине. За эти дни он привык к своеобразной ледяной защите на окнах, надежно скрывающей его от посторонних глаз. А теперь вдруг она исчезла.

— Зима уходит, слуг своих забирает, — подсказал «голос» в голове. — Ежели страшишься, сам возьми, да нарисуй!

— И как я по-твоему должен это сделать? — не выдержал Богдан. Усталость, все это время маячившая на границе сознания в фоновом режиме вдруг навалилась с такой силой, что захотелось все бросить, сесть посреди избы и так и застыть, изваянием. В очередной раз.

— Ой, ну вот только избавь меня от соплей, да страданий, человече. Не хочешь бороться — выйди во двор, сядь на пенек, глядишь, кто оголодавший будет пробегать мимо, да сожрет поскорее.

Богдан сжал кулаки — до того ему захотелось врезать как следует своему призрачному собеседнику. Одна проблема — он понятия не имел, с кем драться.

— Себе лучше врежь как следует, дубина! — огрызнулся «голос». — А как надоест сопли распускать, если не сожрут к тому моменту, может все же заработаешь головой!

Богдан резко развернулся и рванул к окну. Замер перед мутным стеклом, внимательно вглядываясь в потемневшую от времени поверхность. На той стороне день постепенно клонился к вечеру. Сугробы, еще вчера бывшие высокими и плотными, как-то разом осели и съежились. Двор покрылся серыми глазами-лужицами, отчего-то так похожими на рыбьи. Такими же невыразительными и мутными. Богдан поднял руку, опустил и снова поднял. Медленно поднес к стеклу. Прочертил несколько дорожек, вспоминая свое ледяное рисование. И замер, ожидая очередного чуда. Но чуда не произошло. Вместо этого раздался уже знакомый дикий, леденящий душу смех. И снова протяжное, чуть насмешливое:

— Ле-да-а-а-ве-е-ец.

Богдан старался не думать о том, кто это бродит там, среди черных деревьев. Кто-то, кто знает его маленькую ледяную тайну. Кто-то, кто был с ним там, на озере. Мирто говорил, что там была туманница. Но тогда бы густой, непроглядный туман уже застелил все вокруг. Тумана Богдан не видел. А вот этот ехидный смех раздавался все ближе и ближе. И Богдан был абсолютно не уверен в том, что против этого смеха помогут уже знакомые снаряды.

От чувства усталости и безнадежности, Богдан прислонился лбом к прохладному стеклу и медленно выдохнул. Его дыхание осталось на мутной поверхности запотевшим пятном. Богдан прищурился и поддался очередному озарению:

— А что если так…

Протянул палец и быстро начертил замораживающий символ. Он тут же полыхнул синеватым отсветом, и по стеклу во все стороны от пальца потянулись ледяные дорожки.

— Да! — возликовал Богдан, отняв палец от стекла. И в тот же миг все исчезло. Но вместо того, чтобы поникнуть, Богдан разулыбался:

— Отлично! Значит еще разочек!

Богдан снова выдохнул, нарисовал символ и поставил палец, внимательно следя за тем, как узоры бегут вперед, в разные стороны к углам оконной рамы. Богдан попробовал сдвинуть палец, не отрывая его от окна. И дорожки послушно двинулись за ним, вычерчивая новый рисунок.

— А если вот так попробуем! — воодушевленно прошептал Богдан, вспоминая те двенадцать символов, что уже два дня усердно вычерчивал на своей посуде. Повторить вязь цепочки на прялке он не рискнул — все же не настолько хорошо он выучил соединения. А вот отдельные знаки, перемещая палец из стороны в сторону, ему удалось нанести. К тому моменту, как на столе появился ужин, Богдан закончил свою картину. В свете печного огня стекло теперь не просто было покрыто ледяным рисунком — оно мерцало разными отсветами, будто древний витраж.

— Ну надо же, — проворчал голос в голове. Но больше ничего не сказал. Да и Богдан вымотался настолько, что кое-как проглотив ужин, завалился на кровать.

В голове проскользнула мысль, что надо бы обновить солевую границу. Но глаза налились такой тяжестью, что сил противиться сну у Богдана попросту не нашлось. Тяжелая, давящая мгла накрыла его с головой, утягивая куда-то на самое дно. Богдан даже если бы и захотел, не в силах был сопротивляться этому давлению. Он чувствовал чей-то взгляд. Древний. Бездонный. Невыносимо-тяжелый. В памяти всплыли уроки истории древнего мира с мифами про атлантов. Сейчас Богдан чувствовал себя одним из них — как будто весь необъятный небосвод в одно мгновение лег ему на плечи.

— Это не небосвод, — звучал отовсюду голос. И Богдан не мог понять, кто говорит с ним — ребенок или взрослый, мужчина или женщина. А голос звучал со всех сторон — изнутри и снаружи. — Это твой выбор. Выбор… Выбор…

Эхо подхватывало тяжелые слова и разносило по округе, пока Богдан силился понять, что же ему говорят, и чего от него хотят.

— Леда-а-а-ве-е-ец…

— Ты должен стать одним из нас, чтобы выжить…

— Будь тверд, как лед…

— Имя свое отдал, нового не получил…

— Сможешь удержать нить свою — выживешь.

Темный огонь поднимался из глубин вверх, сталкивался с ледяной стеной и распадался огненными снежинками. Огонь и лед, снег и пламя — две стихии сходились в поединке в его груди. Две силы разрывали его изнутри. И ждали, что же выберет он. А где-то вдалеке звучал знакомый, размеренный скрип колеса, и мягкое золотистое свечение теснило и лёд, и пламень.

Богдан крутился на кровати с боку на бок, стонал, лоб покрылся испариной. Он хотел проснуться и все забыть, но тяжелый, цепкий взгляд не отпускал. Перед глазами в разные стороны разбегались три дороги. Он стоял у древнего, высотой с гору камня. И знал, что в затейливой вязи, что испещряла выщербленную поверхность камня-исполина, кроется ответ на все вопросы. Но он не мог прочитать, что же там говорится, в этих письменах. А чужой, внимательный взгляд не отпускал. И где-то во тьме, в самой глубине, Богдану казалось, что он различает три исполинские фигуры.

Рокот, раздавшийся как всегда неожиданно, разом выдернул Богдана из вязкого сновидения. Он резко открыл глаза и вскочил с кровати. Привычно отсчитывая шестнадцать ударов сердца, Богдан схватил кочергу и кинулся во двор. Но на этот раз он не побежал за угол. Встал посреди двора и принялся быстро, насколько только мог, рисовать защитные знаки по двору. Откуда эта идея возникла в голове — Богдан не задумывался. Потом, все размышления и обсуждения, вопросы и ответы — все потом. Сейчас главное — дожить до третьего рассвета. А для этого необходимо усилить защиту. Одной соли не хватит — почему-то Богдан был твердо в этом уверен. Поэтому старательно чертил символы. У ворот, у крыльца, полукругом от стены до стены. Жар, разливающийся по небу за спиной опалял, времени почти не осталось. Но Богдан понял, что не может бросить не дорисованным ледяной знак. Стиснув зубы и продолжая считать, Богдан продолжил чертить.

— Пятнадцать, — осталось две черточки. И понимание, что он не успевает вернуться в убежище до того, как копыта огненного коня коснутся земли у избы, холодом прошлось по коже.

— Шестнадцать, — выдохнул Богдан, ставя последний росчерк.

В тот же миг земля содрогнулась, и Богдан повалился навзничь. Извернувшись в воздухе, он уставился на пылающий огнём небосвод. Алые росчерки вспарывали темнеющее пространство. Конь, несущий всадника-исполина всхрапывал, фыркал, прядал ушами. И явно чувствовал, что кто-то посторонний нарушает покой этого места. Всадник натянул поводья, останавливая коня в паре шагов от Богдана. Жар палил с такой силой, что губы мгновенно пересохли и покрылись противными шелушками, а язык прилип к нёбу. Природа горела в закатном огне, и Богдану казалось, что ещё пара ударов сердца, и он вспыхнет алым росчерком, и навсегда останется всполохом в огненной гриве коня.

Ледяной символ, начерченный на снегу, мигнул, на мгновение заливая двор синим сиянием. Богдан зажмурился, чувствуя морозное покалывание на щеках. И радуясь ему — такому внезапному спасению от огненного жара. А когда открыл глаза, двор окутали сумерки. И лишь алые разводы на стремительно темнеющем небосводе напоминали об огненном всаднике. Медленно поднявшись, Богдан провёл ладонью по щеке и поморщился. Обожженное лицо неприятно зудело.

— Как бы волдыри не вспухли, — Богдан вспомнил, как обгорел однажды летом, а после ещё неделю обдирал кожу от лопающихся волдырей.

— Леда-а-вец….

Смех, раздавшийся совсем рядом, мгновенно вытеснил все посторонние мысли и воспоминания. Даже боль словно бы притихла. Богдан вздрогнул, обернулся и замер. Туман. Повсюду, куда бы он ни бросил взгляд, был туман. Густой, мертвенно-белый, он окружал и подступал со всех сторон. Богдан повернулся вокруг себя на месте, силясь рассмотреть очертания избы. Но колыхающаяся туманная стена не давала ему этого сделать.

— Леда-а-ве-е-ц, — хохот окружал. Богдан чувствовал кожей, как что-то холодное, даже не мертвое — никогда и не жившее клубится там, за плотной пеленой тумана. Тянет к нему хищные крючья-пальцы, скалится, щурится от света его жизненного огня. Как жаждет вспороть его грудь, нырнуть в этот мягкий, тёплый свет и затаиться там. Чтобы потом медленно, по каплям, выпивать из него жизнь.

Видение пронеслось перед глазами в одно мгновение, и Богдан ошеломленно заморгал.

— Дубина, борись! — злой, полный раздраженного беспокойства «голос» долетел из-за туманной завесы. Богдан развернулся раз, другой и почувствовал, как нога наткнулась на что-то твёрдое.

Кочерга, которую он обронил! Богдан замер, медленно задышал, чтобы успокоиться и прикрыл глаза, вспоминая. Он стоял спиной к избе. Потом развернулся и упал, роняя кочергу. Загнутый конец указывал в сторону избы, ручка в сторону ворот. Значит, сейчас надо нащупать нужное направление!