Скоморох

Глава 1

В зимней куртке было жарковато. Четвёртого ноября потеплело до минус двух, а так всю неделю держалось от минус трёх до минус пяти. Поэтому я куртку и решил обновить. Новую куртку, заказанную и купленную в маркетплэйсе женой.

- Хотя прежняя была ещё вполне себе, - подумал я.

И осеннюю куртку купила. Тоже ничего себе. Только… Предыдущая тоже была нормальной и прослужила мне лет десять. И ещё столько бы, наверное, могла прослужить. Кожа. Что ей сделается, если за ней ухаживать? Но вот проживу я столько как новая, или хотя бы старая кожаная? Меня ведь специальной пастой не промажешь, чтобы тело не ссыхалось. И не разомнёшь так, как её…

- Э-хэ-хе, - подумал я, нажимая кнопку на рукоятке «поводка», отпуская собаку вперёд.

- Темно, - успел подумать я, когда вдруг почувствовал удар сзади, словно меня стукнула стена, и по спине, и по затылку.

* * *

- Что за хрень? – подумал я, приходя в себя от проникающего сквозь кожу век солнечного света. Очень яркого и очень жаркого…

- Солнце, - подумал я. – Откуда солнце? Вечер ведь на дворе. Тёмный ноябрьский вечер.

Но это точно был не чей-то фонарик, а натуральное летнее солнце. И ветерок… Тело овевал ветерок… И запахи… Запахи летнего леса.

- Ветерок? Солнце? Лето? Что за хрень? – подумал я и не смотря на слепящий свет, приоткрыл глаза.

Точно – солнце и небо голубое. И какая-то птица высоко в небе. С «пальцами-перьями» на крыльях.

- Коршун? – вспомнилось название.

Давно я коршуна не видел.

- В детстве их много над деревней летало, - подумал я. - Цыплят воровали.

Чувствую, лежу на траве и в каких-то кустах. Кроме неба ещё и ветки надо мной. Летают мухи, мошка, комары и…

- Да, какие комары, нафиг?! – возмутился я. – Не сошёл же я с ума?! Я же по тротуару возле своего дома шёл. Собаку пошёл выгуливать. Хм! И где собака? Да, какая, млин, собака, когда лето на дворе?

Я опёрся левым локтем о землю и привстал, перевернувшись на бок.

- Ядрён батон! – вырвалось у меня, и я похолодел, не смотря на жару и палящее солнце.

Голос вышел сиплый и тонкий. Не мой баритональный тенор, которым я продолжал гордиться, а детский, ещё не сломанный дискант. И эта взрослая фраза, произнесённая детским неокрепшим голосом, в тишине леса прозвучала страшно. А то, что это был лес, стало понятно, как только я осмотрелся.

Вернее, это была лесная дорога. Слева от меня была лесная дорога, а за ней и справа от меня – лес с вековыми деревьями. Таких я и не помнил чтобы видел… В Трускавце в парке видел. В три обхвата…

- Что за млядство? – спросил я сам себя детским голосом и постарался откашляться. Сплюнул кровь.

- А это, что за нахер? – спросил я сам себя и поднёс ладонь к губам.

- Млядь!

Рука была детской.

Тут я так испугался, что меня заколотило-затрясло, голова закружилась, и я снова потерял сознание.

Очнулся уже под вечер. Солнце садилось прямо в просеку, по которой пролегала почти прямая дорога. Это я увидел, когда поднялся на свои хилые ножки и вышел на тракт. Это был именно тракт, каким я его представлял, когда читал что-нибудь историческое. Грунтовая дорога в «две полосы» с колеями от узких колёс. Не автомобильных, а тележных. Что я в своей деревне таких дорог не видывал? Да, сколько угодно. В шестидесятых, да и в семидесятых, у нас в деревне гужевой транспорт ещё присутствовал. Хотя и тракторов тоже было много.

А тут… Колея на колее. Засохшие такие колеи. Давно, видать, дождя не было. А в колеях кровь… Много крови… А в обеих обочинах трупы. Канавы вдоль тракта прокопаны, а в тех канавах тела убиенных, да-а-а…

- Это пи*дец я попал, - подумал я, ничего не соображая и видя всё в каком-то тумане. От слёз, оказалось. Полностью раздетых и иссечённых каким-то холодным оружием тел, я насчитал двенадцать.

- Саблями они тут рубились, что ли? – спросил я сам себя и вдруг понял, что некоторых убиенных я знаю по именам, а одного назвал бы отцом, или, вернее, тятей.

- Тятей?! – ужаснулся я. – Что за на*уй?! Я, что, попал, таки, туда, про что много читал?

Любил я исторические экскурсы в фантастические литературные миры, где главными героями были люди, в которых перемещалось сознание человека из будущего. И вот здрасти вам.

- Правильно говорят мудрецы, что у каждого рай свой, - подумал я. - Кто во что верит, тот там и окажется.

А я всегда хотел переродиться. Ну… Не прямо таки хотел… Мечтал… Думал, что неплохо было бы… И вот оно свершилось? Только… Что-то мне не очень весело было понимать, что если уж я и переместился своим сознанием в чей-то разум, то это время гораздо дальше моих родных даже шестидесятых… Судя по вековым деревьям, которых тут было... Да все они были вековые. Сосны, дубы… Смешанный лес…

И вот тут я увидел приближающуюся ко мне толпу. Оглянулся на восток и в лучах заходящего солнца отчётливо так увидел людей и пару повозок. Ну, как толпу? Человек в тридцать.

Они шли вслед за повозками до которых оставалось метров тридцать, когда я их увидел. Я-то всё на заходящее солнце смотрел, а они с востока приблизились. Машинально я скакнул в сторону. Прямо, как заяц. Скакнул ещё пару раз и затаился. Сменил позицию, ага.

Повозки, крытые какой-то странной очень грубой тканью – всплыло слово «рогожа» - доехали до того места, где я отпрыгнул в обочину, и остановились.

- Эй, паря! – крикнул кто-то, кого я не видел. – Не балуй! Вылезай!

Одновременно мне послышались крадущиеся перемещения в кустах с обеих сторон. Очень осторожные и, сказал бы, очень профессиональные. Я понял, что могу быть пойман и избит ни за что не про что, а потому, что прятался, и, поднявшись из травы, шагнул к дороге.

- О, какой! – сказал старичок, одетый в короткий до колен кафтан, какого-то невнятного коричневого цвета, рубаху, подпоясанную ремешком, коричневые штаны и босыми ногами.

На мне тоже, кстати, обуви не было.

- Ты кто такой, паря? Чьих будешь?

- А вам что за дело? – спросил я.

Мужичок крякнул от моей дерзости и огляделся, бросая вопрошающие взгляды на приблизившихся к нему, ватажников. Почему-то всплыло в памяти это слово.

- Дерзкий паря, братья, нам встретился, - сказал он и снова повернулся ко мне. – Что здесь случилось, говори, не то, повяжем тебя и сдадим старосте ближайшего сельца, как татя. А что? Кровищи на дороге, словно говядину резали. Так, может ты и резал кого?

- Я сын купца Афанасия Никитина, - буркнул я. – Напали на нас разбойные люди. Меня с повозки столкнули, да головой ушибся я. Поутру это было. Только из Ямуги выехали. В себя пришёл вот только что.

- То-то у тебя харя перекошенная, - сказал, хмыкнув какой-то парень лет тридцати. Остальные мужики заржали как кони. Улыбнулся и мужик в полукафтане. Всплыло ещё одно слово, словно само по себе… Я даже удивился, отметив это.

- Проявляется чужая память? А где сам чужой разум? – подумал я.

- Тут побитых, Тарас… - раздался голос от обочины. – До нитки обобраны. Голышом лежат.

- А ну, ка…

Мужик и ещё несколько исчезли в придорожных кустах.

- Ох, ты ж, Матерь Божья, - послышался чей-то голос. – Спаси и сохрани, Господи.

- Не блажи, Никитка! – одёрнул кого-то старик и снова, раздвинув кусты дикой малины, появился на дороге.

- Из Ямуги, говоришь? А ехали куда?

Я задумался.

- В Тверь ехали, - буркнул я.

- Откель?

- Из Москвы, - снова подумав, сказал я.

- Так вы московские гости? – вскинув удивлённо брови, спросил старик. Ему было лет шестьдесят по виду.

- Не-е-е… Тверские мы, - я ответил, снова через паузу.

- Ты будто бы не помнишь про себя, - задумчиво сказал старик. – Зашиб голову?

- Похоже на то, - согласился я.

- Из Твери, значит… И твой отец – купец? И где он?

- Там лежит, - указал я. – Там и братья мои рядом.

Старик посмотрел на меня.

- И как купца величали? – спросил кто-то.

- Афанасий Никитин…

- А тебя?

- Николка, - сказал я и у меня из глаз вдруг полились слёзы. Да так обильно, что у меня рубаха тут же взмокла, словно я под ливень попал.

Я плакал и плакал, а мозг тем временем хладнокровно обмозговывал ситуацию. Разумно и хладнокровно. Я даже сам удивился и спросил себя, как это может быть, что одна часть меня ревёт «белугой», а другая думает?

Старик смотрел на меня, ревущего и заливающегося слезами молча, а потом сказал.

- Мы не в Тверь идём, паря. Мы путь в сторону Москвы держим. Весёлые люди мы. Игрой на гусельках и скоморошеством пробавляемся. Не резон нам возвращаться в Тверь. Уговор у нас с другими ватажниками. Там теперь другие кормятся. До Ямуги можем сопроводить. Есть монета?

- Э-э-э, - я опешил. – Нету ведь ничего! Кошели у тяти и братьев были. У меня откуда деньги?

- Откуда деньги? – задумчиво проговорил старик. – Базлаешь ты не по нашему. Немец, что ли?

- Не немец. Православные мы.

- Деньги? Это ты про сребро? Сребра нет? Ну, за так, ты сам иди в свою Тверь, - усмехнулся, показав гнилые зубы, старик.

- И пойду, - буркнул я.

- Ну и иди, - пожал плечами старик и крикнул. – Тронулись, братья!

- А тела прибирать не будем? – спросил кто-то.

- Куда нам? Телеги и так под завязку, - сказал другой кто-то.

- Не наше то дело, - добавил старик. – В Ямуге скажем старосте или приставам, пусть разбираются. А может, и не скажем.

И тут меня окутал страх. Неожиданно так. Вот только стоял и думал: «Ну и пошли вы! Сам дойду!», и сразу, ужасом, как ледяной водой окатило и меня снова сильно затрясло.

Однако, старик просто махнул рукой, взял лошадь под уздцы и, сказав: «Но, пошла!», дёрнул её за поводья, чем стронул с места. Колёса телеги скрипнули и покатились по колее. А я, упав от того, что подкосились ноги от вдруг куда-то девшихся сил, бухнулся задом в придорожную пыль.

Глава 2

Обе повозки и скоморошья ватага прокатились мимо меня, как перрон с людьми за окном только что тронувшейся электрички. Там тоже остаются люди, которым глубоко безразлична твоя судьба. Если и скользнут взглядом по тебе, то не задержатся.

- Но ведь и мне тоже безразлична их судьба, - подумал я, отмечая, что в ватаге имеются и «жёнки», и дети, типа меня и постарше. Человек пять. И… Заметил я, что бедные какие-то скоморохи. И грустные… Я бы сказал, даже хмурые. А у некоторых были даже разбойные лица, которые мажь не мажь краской, милее они не станут. Если толь харю надеть, как скоморохи, а помнил, называли маски, сделанные либо из кожи, либо, что чаще всего, из бересты, которую легче расписать красками.

- Вот такие тут скоморохи. Весёлые, мать их, люди, - подумал я, пережидая, когда уймётся дрожь.

Но дрожь не унималась. Она стихла, но внутри осталась дребезжащая нота страха. И я понял, что и раньше сам такое чувствовал, когда появлялись какие-то сложные проблемы, вроде безденежья и невозможности долго найти работу, или здоровья. Беспокойство… Тревога, да. Правильно, - тревога.

Вот и сейчас. Детский страх перешёл в постоянно зудящую тревогу. И я знал, что она будет изводить меня, пока не исчезнет проблема. Такой я эмоциональный переживальщик, да.

Но мальчик внутри вдруг словно очнулся и мысленно «дёрнул» меня, напомнив, зачем я тут остался, а не пошёл с ватагой. В голове запульсировало слово: «кошель» и оно меня отвлекло от грустных мыслей и немного пригасило, словно прикрыло ладонью, дребезжащую струну страха-тревоги.

Я поднялся с земли и на подгибающихся ногах побрёл назад к тому месту, где пришёл в себя.

- Хм! Пришёл в себя? Интересный пассаж. Я ведь не в себя пришёл, а в… непонятно кого, - подумал я. – Сын купца? В такой захудалой одёжке? Босой? Хм…

Найдя «то место», отстоящее от места побоища метров на двадцать, я тщательно его облазил. Кусты малины, нещадно царапали меня, но я не сдавался, потому что знал, что искал. Знал и нашёл. Чуть в стороне. Сначала выкинули «кошель». Это оказалась кожаная сума с лямкой через плечо. Не далеко лежала палка, похожая на древко лука без тетивы, и пучок стрел, обвязанный бечевой.

К своему удивлению, найдя всё это, я так обрадовался, что радость моя хлынула через край, и я заорал, что-то типа: «Эгей!».

Сума была тяжёлой. Для меня десятилетнего. Раскрыв её, увидел небольшие кожаные мешочки. Взял один и от неожиданности уронил. Он оказался тяжелее, чем я предполагал. Я нагнулся поднять его и почувствовал, что лечу вперёд головой.

- Потерял равновесие? – мелькнула мысль. – Сотрясение?

Однако, всё оказалось проще, чем думалось. Когда я зарюхался лицом в траву, услышал:

- Да, ты хитрец, паря, - сказал кто-то, оказавшийся крепким мордатым мужиком с рожей разбойника.

- Скоморох, бля! – подумал я и вскочил на ноги, словно подброшенный пружиной.

В левой руке у меня оказался откуда-то взявшийся нож. Его я и воткнул в живот лыбящемуся и расслабленному «скомороху». Честно говоря, если бы я знал, что у меня нож, а не кусок палки, наверное, я бы его не ударил. Но разглядывать то, что мне попалось под руку, я не стал и увидел, что это нож только тогда, когда он легко вошёл жертве в печень. По самую рукоятку вошёл.

Я и бил в печень, потому, как целился туда, но убить не хотел. Рефлексы проснулись «вовремя». За свои шестьдесят с хвостиком, каким спортом я только не занимался: и борьбой, и боксом. Правда давно это было, и я всё основательно позабыл, но по воздуху иногда кулаками молотил, да. Или по какой-нибудь тряпочке, специально повешенной для этого. По мешкам и грушам я давно бить перестал. А тут – раз, и нож под ребром.

И так ладно я его всадил, словно апперкот пробил. С обратным разворотом кулака и опирая локоть себе в живот. Мужик охнул от боли, а моя рука вместо того, чтобы отпрянуть от неожиданности, пошла дальше и, к моему ужасу, нож тоже стал двигаться дальше, разрезая рубаху, быстро наполняющуюся кровью.

Раненный сделал движение руками, чтобы схватить мою руку, но я её отдёрнул, отпрянув всем телом. Я ещё отметил, что я хорошо и правильно двигался. Сократил дистанцию, ударил, отошёл, потянув руку за собой.

Рана, скорее всего, ещё больше раскрылась, потому что кровь буквально хлынула из живота раненного. Он застонал, глаза, в которые я смотрел постоянно, помутнели, веки закрылись и он рухнул в траву.

Я, подхватил сумку, накинув её через шею и сунув в неё нож, схватил древко со стрелами и понёсся в чащу леса, не разбирая дороги. Страх снова нахлынул на меня, словно море в шторм и закрутило сознание так, что я, очнулся, когда забежал уже чёрте знает куда. Натурально кончились силы.

- Адреналин, закончился, - понял я и упал под дерево.

Странно, но когда я бежал, то совсем не чувствовал вес сумки с серебром. Тяжесть сломала меня неожиданно, как снег недостаточно гибкую ветку.

Я упал, едва не стукнувшись головой о дерево и вдруг понял, почему у меня разбита «харя», как сказал кто-то из «скоморохов». Рядом с тем местом, где я очнулся, стояло дерево. Об него я и приложился, когда меня столкнули с повозки. Я потрогал распухшую правую сторону лица и согласился с разумом мальчишки. Согласился и отключился.

Очнулся от того, что сильно хотелось пить. Во рту пересохло так, что не шевелился язык. Ещё и прикушенный сбоку. Однако было темно, словно в подземелье, и пахло так же сыро, прело и болотом. Вспомнилось, что дорога тут проходила не только по лесам, но и по болотам. И именно в этом месте, так говорили братья, часто разбойничали шайки.

- Вот и наразбойничали, - буркнул я, едва ворочая пересохшим и опухшим языком.

Спать совсем не хотелось. Снова накатили детские страхи. Основанные, впрочем, на реальных событиях из детской памяти. Вспомнились волки, провожавшие купцов при движении в Москву. Вспомнилось и то, как он попал в одного из волков из своего лука, метнув стрелу из повозки. Она для этого шла последней.

Вспомнилось, что в Москву везли воск и мёд, а в Твери остался только дядька, отцов брат. Он-то и был государевым человеком на Тверской службе, официальным поставщиком государевой казны соли, воска и других «заповедных» товаров именно в Тверском уезде. А отец парня, в которого перенёсся я, был у своего брата на посылках. Вроде охранника-экспедитора. Сам купец не перевозил и не сопровождал грузы, а пользовался ямской службой и своим братом, обеспечивающим грузу вооружённую охрану. Потому-то и Николка в свои десять лет уже был к «луку приставлен» и стреляет из него неплохо, судя по его же воспоминаниям.

А воспоминания всплывали, да. О том, что в Твери кроме дядьки и двоюродных братьев, шпынявших его, когда не было рядом родных, никого не осталось. Они с отцом и жили-то на подворье у богатого родственника. А их жильё сгорело вместе с матерью и малыми ребятами два года назад. Два лета, да…

- Надо привыкать к местному словарю, - подумал я. – А то неловко получилось с деньгами. Не употребляют они таких слов, что ли? Сребро? Хм! Надо больше слушать. Молчать и слушать. Слушать и мотать на ус. Хе-хе… Да-а-а… Усы… До бритья мне ещё жить и жить. Года четыре.

Я вспомнил, что мне десять теперь лет. Но я был жилистым и крепким. Отец давно на услужении у брата, а тот давно в чести у государева двора. Отец имел свою дружину, воспитал воинами братьев и его Николку тоже. Это у Николки был первый «боевой» выход.

- Первый, да, и последний, - подумалось мне. – Дядьке я сейчас совсем не нужен. Основные деньги, вырученные от продажи сверхплановых остатков от казённых сборов, благополучно просраны. И тут заявляюсь я со своей мошной. Да-а-а…

Снова ощупав суму, я прикинул, что в ней по весу килограммов пять серебра, - точно есть. А может и не серебра? Я же так и не развязал кошель, который упал у меня в траву.

- Вот, блин! - вырвалось у меня. – А ведь его могут найти, когда скоморохи вернутся и найдут того разбойничка. И поймут, из-за чего его зарезали. И подумают, что кроме мальчишки тут в лессу кто-то есть взрослый. Не мог же мальчишка такого бугая завалить!

Мне вспомнилось, как я зарезал татя и сердце захолонуло. Я понял, что мальчишка знал что делал. Только я слегка помог ему управлять рукой. Детское тело слабое не смотря на все тренировки. Ударить такого бугая ножом и пробить его рубаху, шкуру и мышцы можно было только с упором локтя в тело. И с правильной постановкой ног.

- Хорошо я ударил, - оценил я себя, не озадачиваясь, что кого-то убил. Я ещё не чувствовал себя самим собой в этом мире. Словно в компьютерную игру попал.

- Скольких я таких компьютерных врагов завалил! – подумалось мне. – Хм! Вот и сожалей сейчас о деформации психики от жестоких компьютерных игр.

Сам я прожил жизнь свою относительно спокойно. Даже девяностые не особенно меня затронули. Можно сказать, что даже наоборот. Я пел с ансамблем в ресторанчике, который держал армянин, а в «тапёра» стреляет только самый отмороженный гад.

Платили нам гости ресторана за исполненние песен сверх репертуара нормально, питание и продукты я домой приносил исправно, поэтому на девяностые не жалуюсь. Спортом занимался только в детстве: лыжи, бег, самбо, немного бокс. У нас в подмосковной деревушке Гавриково физруком был бывший пограничник, вот он и учил нас, пацанов, и самообороне и боксу.

После школы пошёл в армию и служил в музыкальном взводе. Пел с детства хорошо, а когда мой дискант сломался, то я перевёл его в баритональный тенор. Учительница пения помогла сберечь голос.

Деревня была небольшая, все друг друга знали, поминки и праздники отмечали общим кагалом. Вот и набрался я там русских-народных, блатных и хороводных… Играл на ложках, немного на гармони, на балалайке и на домре. Что в деревни было, на том и играл. И пел, да. Звонко, разухабисто. Взрослым нравились мои частушки, которые я сам и сочинял. А что там сочинять-то? Мимо тёщиного дома… хе-хе-хе…

После армии вернулся в деревню и не узнал её. Деревню стали отстраивать, как пригород Москвы. Получил квартиру в новом пятиэтажном доме в восемьдесят четвёртом году, когда работал на кирпичном заводе в рядом стоящем Бутово. Там же участвовал в художественной самодеятельности и начал петь в вокально-инструментальном ансамбле. Там и освоил почти все музыкальные инструменты.

А что делать, если то один музыкант заболел, то другой запил, то третий уволился. А я ведь - вокалист. И за барабанами могу петь, и за клавишами, и с гитарой. Попробовал петь в кабаке. Понравилось. Денежнее и чище, чем на заводе кирпичи лепить. Так и стал музыкой заниматься «профессионально». Даже музучилище по домре закончил. Но на заводе числился, да… Руководство там «пилило» зарплаты «мёртвых душ», и жило на полторы ставки.

В девяностых жена стала частным предпринимателем, потом открыла ИП, откуда перечислялись пенсионные. Поэтому на пенсию я ушел с более-менее неплохой ставкой и в свои «кровные» шестьдесят лет, вписавшись в срок до повышения пенсионного возраста.

Но продолжал петь. Не под живую музыку, а под минусовки, но выглядел я неплохо благодаря фитнесу и уходом за телом, волосы были свои, неплохой репертуар, от арий до «Упоительных вечеров» и «Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала» и в кабаках «кому за сорок» меня привечали до последнего моего дня. Да-а-а…

К чему это я? А к тому, что мне стало понятно, что в Тверь мне возвращаться никак нельзя. Особенно с такой мошной. А поэтому решил, что надо бы примкнуть к скоморохам. А деньги где-то закопать. А то, как говорил Остап Ибрагимович: «С такими денжищами и на свободе?» Кто прознает по пять килограммов серебра, я долго не проживу.

- Так, пусть полежат до поры до времени, - решил я.

С этой мыслью я и уснул.

Глава 3

С этой мыслью уснул, с это мыслью и проснулся. Рано проснулся. Встал, потрогал лицо. Опухшее. Страшно хотелось пить. Помахал руками, ногами, поприседал, поотжимался.

- Нормальное тело, - подумал я. – Хоть и маленькое, но крепкое и жилистое.

Надо было искать дорогу и искать «музыкантов и шутов».

Я упал под деревом с той стороны, откуда прибежал, и спал, положив голову на корень ближе к комлю. Сверился со следами. Они ещё размазаться не успели. Мальчишка «достался мне» глазастый и явно с задатками следопыта и опытом охоты. Стрелок из лука…

- Кстати, про лук… Тетива где? – спросил я себя и понял, что тетива на мне в виде второго пояска-верёвочки, который висел относительно свободнее, чем верёвка, стягивающая рубаху. Вощёная такая верёвочка! Классная верёвочка!

Концы её были просто обвиты друг вокруг друга и так за счёт силы трения держались.

Накинув петельки на концы древка, лук я снарядил. Стрелы сунул в сумку, которая вдруг превратилась в колчан, если бы не лежащие в ней мешочки с серебром. Я первым делом их проверил и убедился, что золота в них нет, - только серебряные монетки. И не только московские саблянцы и полушки от них, но и новгородские копейки, весившие в два раза тяжелее сабляниц и предназначенные для внешней торговли. Это знал и я, и Николка.

Я предположил, а Николка подтвердил, что в каждом мешочке было по гривне серебра, то есть, примерно по двести граммов.

Идти с сумкой, набитой мешками с серебром и норовящимися вывалиться из неё стрелами, по заросшему кустами лесу, было неудобно.

- Как я вчера бежал? - то и дело спрашивал я себя. – Совсем ничего не помню.

Однако, след свой я не терял.

- Похоже, что я ломился через лес, как лось напрямик, - подумал я и предположил, что точно так же могут сегодня идти по следу и «скоморохи», не дождавшиеся своего «брата» вчера и нашедшие его убитым сегодня. Не должен был мой раненный выжить. Такой удар в печень… Повидал я ресторанах всякого… Да и наслышан был… В начале девяностых братва особо не стеснялась, когда делилась впечатлениями от прожитого дня.

Я стал идти аккуратнее, хотя и так шёл тихо, пригнувшись почти до земли и держа лук и стрелу наготове.

- Чингачгук, мля, - мелькнула дурацкая мысль.

Однако, никто мне не встретился ни в лесу, ни на дороге. А мужик так и лежал, держась за рану на животе и истёкший кровью.

- Интересно он одет, - подумал я, увидев его словно впервые. Вчера не до разглядывания было.

На мужике был надет не короткий кафтан, как у скоморохов, а длиннополый, но с укороченными рукавами, похожий на черкеску. Справа на широком поясе у мужика висела сабля, слева нож в ножнах, а в сапоге, в специальном кармане, ещё один нож, называемый «засапожный». Под кафтаном чёрного цвета была добротная и явно не из дешёвых, красная рубаха, и порты с сапогами тоже черные. Рубаха была опоясана ещё одним, тонким кожаным ремешком с медными клёпками на концах, на котором висел кожаный кошель. На голове шапка с беличьей опушкой.

- Хм, странный, мужик, - подумал я. – Больше на боярина похож. Но чёрный кафтан?

У меня по спине снова пробежала дрожь.

- Неужели я какого-то служилого чина убил? – подумал я, поглядывая на саблю в ножнах с серебряными украшениями. – Хотя… Саблю, кажется, мог носить любой путешествующий по дорогам. Но сабля ведь сабле рознь…

Подумав о том, что убитого мной нужно «уровнять в положении» с моими родичами, я его полностью раздел и связав добытое с бою добро в узел, пошел в противоположную сторону от того направления, куда ушли «скоморохи» и откуда мог прискакать мною убиенный. То, что он прискакал на коне, а не пришёл, сказали мне его сапоги, практически не запылённые.

Коня я обнаружил метрах в ста привязанным за куст ракиты и конь мне сразу понравился. Хороший был конь даже по меркам моего позднего времени. Я же в деревне вырос и с конями был знаком. У нас и у самих в хозяйстве лошадка была, когда я был ещё маленький. Огород мы на ней пахали и боронили.

То, что у этого «мужика» был такой конь, меня убедило, что это совсем не мужик и ехать на коне в сторону Медведково, то есть – Твери, - не следует, а то, что я поеду на этом коне, это я решил сразу. А что? Могли же быть и у нас такие кони. И были. Николка точно помнил. Братья на похожих конях разъезжали.

- Может это и был наш конь, а этот мужик, одним из охранников? – спросил я Николку, но тот никакого сигнала не подал.

- А может это был отцовский разведчик, посланный вперёд? – подумал я. – Но тогда он должен был встретиться со «скоморохами». Тогда они могут узнать этого коня. Хотя-я-я… Мало ли одинаковых коней?

Я нашёл приметное место рядом с ручьём, под мостом пересекающим дорогу, где первым делом напился. Это был дуб. С обратной стороны дерева между корней я саблей выкопал яму и уложил всё «своё» имущество под корень и прикопал, укрыв землю мхом и дёрном. Землю, которую выкапывал, я ссыпал на кафтан, чтобы не оставить её следов на траве. Я такое в какой-то книжке читал. Про разведчиков. Пригодилось.

Себе ничего не оставил, кроме шапки, снятой с головы убиенного. Во-первых, взослому без шапки было никак нельзя, свою я где-то потерял, а во-вторых, память Николки подсказала, что в подоле моей рубахи зашита одна новгородка-копейка. Её хватит на крайний случай.

Я понимал, что и коня и шапку, а может быть и лук, отберут скомарохи, особенно если я расскажу, почему передумал ехать в Тверь. После своего «разворота на восток» я сейчас становился голодранцем без рода без племени. Дяде я и в принципе на дух не нужен, а теперь и подавно.

- Но, отберут и ладно, - думал я. – Другую дадут. Накормят, напоят. А там, спою чего-нибудь. Я и церковные песни знаю. Приходилось же в последнее время и там петь. Сгожусь, может быть, скоморохам. А нет, к ним в охрану пойду. Да, не может быть, что не сгожусь. Не думаю, что я не удержу мальчишеский голос в гармонии.

Я даже попробовал, еле ворочая языком, попеть «Аве Мария». Первое что вспомнилось... Я распевался, пока пытался подогнать стремена по росту. Сел в седло, попробовал, и стремена снял совсем. Снял и положил в одну из черезседельных сумок, в которых был овёс и торба для кормления. Ещё к седлу были пристёгнуты два бурдюка с водой и сагайдак с луком и стрелами. С боевым луком и отличными боевыми, с четырёхгранным калёным наконечником, пробивающим броню, стрелами.

Напившись и напоив коня, я отдохнул и, взобравшись на коня, двинулся вслед за скоморохами, ушедшими в сторону Ямуги. Ушли, как оказалось, они недалеко. Видимо, ночевали скоморохи прямо на дороге, отойдя от места встречи со мной примерно на километр.

Сначала я, увидев ватагу, перевёл коня на шаг, и некоторое время так и ехал, оставаясь метрах в пятидесяти от последних пешеходов. Когда до Ямуги оставалось совсем немного, и я решил всё же сблизиться с ними, так как одному мне соваться в Ямугу было опасно, хоть это и была простая станция с пятью избами хлеборобов. Не может сейчас десятилетний мальчик просто так один передвигаться между городами. За передвижением следили приставы и старосты.

Да и на почтовых ямах тоже во все глаза смотрели, чтобы не пробрались контрабандисты или литовско-шведские шпионы. Если возьмут, то придётся сдаваться сначала в руки властей, а потом и в руки дядюшки, и становиться у него холопом. Хотя… Может я и горячился, выбирая между ним и «весёлыми людьми»-скоморохами. Не знаю.

- Может у дяди, хоть и в примаках, но всё-таки я буду при деле, - думал я.

Но я боялся, что дядя на меня окрысится из-за потерянной казны. А казна богатая. Была, да… И сгнобить может. Некому за сиротку заступиться. Да и братья двоюродные… Заклюют-замордуют… Тут наши мысли с Николкой сходились. Не хотел он идти в Тверь.

- Не-е-е, - уж лучше со скоморохами горя помыкаю, - решил я. - Не загнусь, дай Бог. А петь и дудеть я люблю и могу. И свирель вырезать из камыша могу и скрутить рожок из бересты. Да и балалайку, в принципе, смогу сделать. Зимой, если время будет. Бабушка моя клеила балалайки.

Я выбирал то, чем сам занимался всю жизнь. Мальчишка рос воином, но я-то не воин, а жить мне. Я уже понял, что мой разум доминирует над Николкиным. Хотя, зарезал того мужика именно Николка. Я даже и подумать не успел, а он, - раз, и «уноси готовенького». Вот и думай, кто над кем доминирует?

Ускоривши конный ход, я проехал задних ватажнков, Посмотревших на меня с нескрываемым удивлением, обогнал одну повозку, догнал вторую.

- Здравствуйте, дядя Тарас, - поздоровался я.

- И тебе, отрок, поздорову быть, - сказал старик, не тормозя, но поглядывая на меня с интересом.

Сейчас он сидел в повозке и «рулил» вожжами.

- Где коника раздобыл? Добрый коник.

- Позвал, он прибежал. Мой коник. Испугался.

- Так ты лучник, что ли? – деланно удивился старик. – Вроде, мал ты ещё, воем быть.

- Я тебе немного не так сказал, когда ты спрашивал. Это дядя у меня в Твери государев человек Прохор Никитин, а отец мой Афанасий в его дружине сотником был.

- Прохор Никитин? – брови старика приподнялись. – Видный человек в Твери! А вот про отца твоего, Афанасия, не обессудь, не слышал. Так и что же ты от нас хочешь, Николка сын Афанасьев? Вроде коника заимел, так и скачи себе в Медведково. Там в яме доложи, что случилось. Ямские приказчики разберутся. Отправят тебя с каким-то караваном. Тут часто ходят. Вон, к примеру, нам на встречу идёт. С ним и иди.

- Я вспомнил. Мне в Москву надо. Мать у меня в Москве и два брата. Нечего мне в Твери теперь делать. Да и ближе до Москвы-то.

Я соврал, даже не поморщился.

- В Твери дядька ждёт, нет?

- Не меня ждёт. Поезд с товарами и казной. А поезда нет. Не хочу я пока дядьке попадаться. Осерчает он, что казну потеряли. Может на нас мыть наложить.

- Дядка?! – удивился старик. – На родичей мыть наложить? Где ж такое видано?

Он вздохнул.

- Хотя-я-я… Озверел народ из-за сребра-злата. Старых богов забыли. Да-а-а…

Старик задумчиво покивал головой. Повозка продолжала ехать, мой конь идти шагом.

- Так и что же ты от меня хочешь, паря? – наконец спросил старик.

- Хочу с вами до Москвы дойти.

- Хм! До Москвы-ы-ы… Так у тебя же сребра нет. Чем питаться станешь?

- Охотой, дядя Тарас. Ты же видишь лук у меня?

- Лу-у-у-к? Лук-то вижу, да умеешь ли ты из него стрелять? Вроде, мал ты ещё.

- Далеко не стрельну, но… Я охочусь уже давно. Волка убил, когда мы в Москву ехали. Ты за моё пропитание не печалься. Мне бы с вами рядом идти, чтобы приставы не пристали.

- так, чтобы с нами рядом идти, надо на нас похожим быть, а на тебе и шапка беличья и конь дорогой. Не похож ты на скомороха.

- Шапку я тебе продать могу, - сказал я.

- Такая дорого стоит, - покрутил головой старик. – У нас и денег таких нет и не нужна она нам. Не по чину… Умыкнули, скажут. Нас и так в разбоях обвиняют, а мы только что и делаем, что народ веселим.

Старик помолчал.

- Ну… С шапкой, ладно, разберёмся, а коника? Ведь не поверят, что наш это коник.

- Коника продать можно. Хоть и в полцены. Оставить перед заставой в лесу, а в Клине сторговаться.

- В Клине, хм. В Клине мы надолго останемся. Поскоморошничаем малость. Хм. Да, пожалуй, перед самим Клином можно затабариться, тем более, что мы так и хотели. Есть у нас товарец кое какой, такой, что мы не хотим приставам предъявлять. Хм… Продать, говоришь. В полцены? Половина на братву положена будет. Значит, себе четверть просишь?

- Хотелось бы, дядя Тарас.

- Хм, хотелось бы… Конь добрый пять рубликов стоит. За полцены продавать, это два рубля с полтиной получится. Тебе рубль с четвертью. Согласен?

- Согласен, - сказал и вздохнул я. – Думаю, тятя бы меня не осудил за такой торг. Сейчас добраться домой надо.

- Ты ж говорил, что не Московский ты.

- Купцы не московские, а Тверские, - уточнил я. – А сам-то дядька и мы Московские.

- И где там хоромы ваши? – хмыкнув и спрятав улыбку в усы и бороду, спросил старик.

- У нас изба не великая, у дядьки на подворье стоит, а у того терем целый. Богатый родич у нас.

- Так зачем казну в Тверь везли?

- А где закуп вести? В Твери, да в Новгороде, - пояснил я.

- Так дядька твой на мыти живёт, что в казну собирает, да на поборах. Для казны собирает и себя не обижает. С того и свою казну пополняет.

Старик зло сверкнул глазами и я понял, что скоморошит он по натуре своей неугомонной, отрицающей несправедливость. Через шутки-прибаутки насмехается над властью и подрывает устои общества. За это скоморохов и хулят, а вскоре совсем запретят. Однако, не уймутся «весёлые люди» и продолжат будоражить умы и сердца.

- Хочу я этого? – спросил я себя и ответил. – Не хочу. Но что делать? Куда пойти куда податься сиротинушке?

Подумал так и снова заплакал.

- Вот же ж детская психика, - подумал я, откровенно рыдая.

- Да, тихо, тихо, паря… То ты совсем как взрослый ведёшь себя, а то, как дитя малое. Доведу тебя до Мосвы, только… Долго мы идти до Москвы будем. Мы ж не гонцы какие, или купцы. Нам поспешать – себе дороже. Да и шагом идём. Но ведь на каждой станции и полустанке мы работать будем. Кхым… А ты, кхым, чужой нам, кхым… А у нас есть секреты свои, которые, кхым, не всяк знать должен. Мы тебя спасём, а ты потом выдашь нас своему государеву дяде. Он таких как мы не одного на кол посадил. Знаешь ли?

- Знаю, что он с теми, кто товаром заповедным торгует, нещадно борется.

- Хм, борется… Казнит он а не борется. Другие мытари мзду берут, а он всё отбирает, да ещё и на кол сажает.

- Вот потому и не хочу я с ним якшаться, - буркнул я, чтобы понравиться старику. – Не по справедливости он живёт.

- Кхм, - снова кхымкнул старик. – Справедливый значит? Ну-ну… А про отца твоего я ничего не слышал, а значит в бесчинствах Прохора он не замешан.

Ехали некоторое время молча, потом старик спросил.

- Ты так и не сказал, чем всё время заниматься будешь? В дороге – понятно – охотой, а на стоянках. Мы работать будем, а ты?

- Я тоже петь могу, - сказал я, дёрнув плечами. – Меня немцы научили «Аве Мария» петь.

- Что такое «Аве Мария»? – спросил старик нахмурившись.

- Славься Мария, значит, - сказал я.

- Да?! – удивился старик. – А ну ка напой…

- Язык у меня прикушен. Плохо получится, - «застеснялся» я.

- Как сможешь…

Я вдохнул-выдохнул, потом вдохнул и резко выдохнув, набрал в сначала диафрагму, а потом и в грудь воздух и затянул «Аве Мария». Я пел. Старик не перебивал, слушал.

- Язык болит, - сказал я, прервавшись после второго куплета. – Прикусил, когда о дерево приложился.

- Сразу видно, что не наш строй, - проговорил старик задумчиво. – Приятно слуху, только ты не пой больше ни где. Церковники сразу повяжут и на цепь посадят. Наше лучше спой.

- Хм. Нашу… Какую «нашу» ему спеть? - подумал я. – Комаринского?

- Не пускали меня на скоморошьи праздники. На подворье дядькином я сидел. Могу спеть ту, что наши мужики пели. Комаринская называется.

- Комаринская?! Не слыхал такую, - удивлённым голосом сказал старик. – А ну ка?

- Язык мешает, - вздохнул я. – Я медленно буду. Так-то она плясовая…

- Ну-ну…

- Ох ты, сукин сын, камаринский мужик. Задрал ножки да на печке лежит. Лежит, лежит да попёрдывает, правой ножкою подёргивает. Жена кричит: «Вставай, лентяй, не зевай. Пора дрова рубить, пора печь топить!» А он ей в ответ: «Погоди, не гони, дай ещё минуточку полежать в тени!» А как встанет — пол трещит под ногой, Закружится — хоть стой, хоть не стой! Присядет низко, подскочит высоко. Эх, лихой ты наш камаринский мужик!

Я когда пел, машинально дёргал правой рукой, словно ударяя по срунам, а левой перебирал пальцами. Старик заметил.

- Ты и на дорме играешь? – спросил он.

- Пробовал, - пожал я плечами.

- И как?

- Да, что там играть? Прижимай, да дёргай себе струны.

- Да? – удивился старик и улыбнулся. - Хм! Да, ты, гляжу, наш человек. Песня у тебя не наша, но забавная.

- Под неё в присядку хорошо плясать, - сказал я.

Старик задумался на время, потом сказал себе за спину:

- Дай ка домру.

Из за его спины из под опущенного полога, словно по волшебству, появилась детская рука с домрой. Старик взял и протянул мне.

- Попробуй, - сказал он, глядя на меня оценивающе и задумчиво.

Ладов на домре не было, настроена она была бог знает как, но когда я заиграл «тремоло» у старика глаза на лоб вылезли. Нет, я сначала подобрал её а одной струне, чтобы определиться с аппликатурой. Ведь длина струны была другой. Но даже когда я стал попадать в ноты, брови старика стали подниматься. Ну, а потом…

У меня не только язык устал, но и пальцы. Не привыкли детские пальцы прижимать струны. А это, скажу я вам, испытание не неслабое, если учесть, что струны не гладкие, а не то, чтобы шершавые, а как пила. Короче, я запортачил я пальцы в первую же репетицию. Но на старика впечатление произвёл. Ещё какое? И не только на старика. Я ещё не закончил играть и петь, а из-за полога выглянуло девичье личико и уставилось на меня своими голубыми, как июньское небо глазами.

Глава 4

Она смотрела на меня как, наверное, девушки смотрят на неожиданно приехавшего к ним на белом коне принца. За свою жизнь я много видел разных взглядов, но так на меня ещё никто не смотрел. Стало понятно почему она так смотрит, тогда, когда я отыграл, а старик закрыл свой беззубый рот и сказал.

- Ну, ты паря и дал жару!

- Что такое? – спросил я не понимающе.

По моему мнению я сыграл очень и очень хреново. Инструмент непривычный, пальцы не мои…

- Так никто на домре не играет, паря, - сказал старик крутя головой.

- А как играют? – спросил я и передал инструмент обратно.

- Старик побрынькал по струнам, зажимая их все разом, а мне вспомнилась детская песенка: «Брынди-брынди балалайка, под столом сидит бабайка». Я с трудом понял, что он пытался повторить мотив и ритм только что сыгранной мной мелодии.

Я почесал затылок.

- Наверное, я так тоже смогу, если поучусь немного, - сказал я.

Старик снова вылупился на меня, а потом рассмеялся так заливисто, что заулыбалась и девчушка и я.

- Ну, ты… Ну, ты и рассмешил, паря. Поучусь, говорит… Кхе-кхе-кхе-кхе-кхе, - закашлялся он от смеха.

Отсмеявшись, старик долго молчал, время от времени покряхтывая и покачивая головой.

- Сгодится нам такой скоморох, - сказала девчонка, продолжавшая наблюдать за мной.

- Цыц, малявка! – бросил резко старик и «малявка» спряталась за пологом.

- Кхм! Теперь даже и не знаю с чего начать, - проговорил старик. – Странный ты паря. Вроде бы наш, а вроде бы и не наш. И говоришь ты странно, и песни поёшь странные, лова в них ты коверкаешь, но всё понятно. И складно то как с ними получается! Со словами этими твоими исковерканными. Может так при царском дворе говорят? Ты был при дворе?

- Был, - соврал я.

- И царя видел?

- Какого царя?

- Ах, ну да царя Ивана не помазали ещё на царство, а Василия ты видеть не мог. Ну хоть Ивана царевича ты видел?

- Видел, - соврал я, понимая, что речь идёт о будущем царе Иване Васильевиче Грозном. Тверь-то уже Московская, а Иван Третий взял её уже будучи царём. Значит не он теперь царь, а другой Иван, Четвёртый.

Так я размышлял, пока отвечал.

- При дворе, говорят, немцев много, да литовцев, от них разор нашим правилам идёт и словеса новые приходят. Отошли они и от православия, сказывают.

- Да, ты, вроде, старых богов почитаешь, - усмехнулся я.

Старик бросил на меня хмурый взгляд.

- Я всех богов почитаю, и старых и новых. Одного бога не приму, того что у фрязей Римских. Зело беспутен их бог, прости господи.

Старик перекрестился, чем меня удивил. Перекрестился и я. Двуперстно, да.

Тем временем проехали Ямугу с её полями и снова въехали в лес. До Клина настоящей крепости и Московского форпоста было ещё далеко и мы с дедом Тарасом, как он просил его величать, забавлялись музыкой и песнями.

Постепенно к нам подтянулись все ватажники, которым особенно понравилась моя песня про сени новые кленовые. Перепевать её пришлось четыре раза, пока её не выучили все, даже ребятня. Оказалось, под размер моих песен можно подстроить шаг и становилось легче идти. И не просто идти, а идти и приплявысать. На это обратили внимание сами скоморохи. Оказывается, у них песни отличались сложной ритмикой, как и танцы.

Дед Тарас всё изумлялся:

- Где же ты такого нахватался, паря? – то и дело говорил старик, качая головой. – И слова… Слова какие чудные!

И он снова запел:

Ах вы, сени, мои сени,

Сени новые мои,

Сени новые, кленовые,

Решетчатые!

Как и мне по вам, по сеничкам,

Не хаживати,

Мне мила друга за рученьку

Не важивати!

Выходила молода

За новые ворота,

Выпускала сокола

Из правого рукава.

На полетике соколику

Наказывала:

«Ты лети, лети, соколик,

Высоко и далеко,

И высоко, и далеко,

На родиму сторону.

На родимой на сторонке

Грозен батюшка живёт.

Он грозен, сударь, грозен,

Он не милостивый:

Не пускает молоду

Поздно вечером одну.

Я не слушала отца,

Спотешала молодца,

Я за то его спотешу,

Что один сын у отца.

Что один сын у отца,

Уродился в молодца —

Зовут Ванюшкою,

Пивоварушкою.

Пивовар пиво варил,

Зелено вино курил,

Красных девушек манил:

«Вы пожалуйте, девицы,

На поварню на мою!

На моей ли на поварне

Пиво пьяно на ходу,

Пиво пьяно на ходу

И на сладком на меду!»

Ах вы, сени, мои сени,

Сени новые мои,

Сени новые, кленовые,

Решетчатые!

Только после четвертого раза я понял, почему скоморохам понравились мои «Сени». Потому, что в этой песне рифмы почти нет. От моей рифмы у них выпучивались глаза и распахивались рты. От «мороз, мороз» все впали в столбняк, а кто-то сказал тихо:

- Бесовские песни при дворе царском поют.

А другой кто-то сказал.

- Раз они поют, то и нам можно. Пой, паря, пой.

Ну, я и пел.

Чуть позже полудня остановились и затаборились в лесу. До Клина оставалось чуть более километра.

Понаблюдав за мной, как я обихаживаю коня, стирая с него пучками мягкой травы пот, разминая мышцы, старик подошёл ближе и сказал:

- Вот что, паря, не будем мы твоего коня продавать. Выпишу подорожную.

-А так можно? Скоморохам подорожная?! – удивился я.

- Нет, конечно. Блятская грамота, - пояснил старик. – Есть у меня бывший дьяк, что в розыске, он такие подорожные выправляет, что не подкопаешься. Но никто и подкапываться не станет. Мы же не будем просить в ямах коня. Он уже у нас есть. А для приставов сойдёт. Они бумаг с печатями как огня боятся.

- Бумаг с печатями? – переспросил я. – Хм. А у меня есть какие-то бумаги с печатями.

- Где это, у тебя? – не понял старик.

- Тут, в сумке.

- Сумке? Хм. Покажи ка…

Я показал, достав кожаный футляр, где лежали свёрнутыми две «бумаги» и обе с печатями. Я пытался их прочесть, но, во-первых, - у меня было мало времени, а во-вторых, Николка читать не умел, а я в старославянском не силём от слова совсем.

- Удивляешь ты меня, паря, всё больше и больше. Ты читал их?

Старик слегка потряс свитками, держа их каждый в своей руке.

- Я покрутил головой.

- Грамоте не разумею.

- Не разумеешь? Хм! Это подорожная, а это указная грамота от Казны на воск и мёд. Подорожная на твоего отца и его сопровождающих. Писано, что он может взять «столько подвод и коней, сколько скажет». По ней можно ещё раз проехать. Тебе же не нужен конь. В ямах ты ничего просить не будешь, а поэтому в свои книги староста писать ничего не станет. Только тебе сопровождающий нужен тоже конный, а ещё одного коня у нас нет.

Я покрутил головой.

- Не получится. Отца приставы знали. Он не один год здесь ездил.

- Тут важна не сама грамота, как разрешение тебе ехать, а то что она у тебя есть. По дорогам никому не возбраняется ездить. Просто, такому, как ты – опасно. А с сопровождающим, и знакомыми скоморохами, очень даже можно. Нас в Твери хорошо знают. С нами часто и грузы отправляют, и послания. Мы и сейчас везём личный скарб десятского на Тверском посаде Телятнева и письма горожан. От Телятнева и доверенность есть. Может, тебя в Москву отец отправил по срочному делу. Может, забыл что? А может, письмо твоей матушке? Такое личное, что доверить постороннему никак нельзя. Дьяк такое напишет.

- Если бы сразу на Москву ехать, - вздохнул я, - то, да… А так… Думаю, что нет. Не получится. Да и про нападение сообщить надо. Лежат ведь там… Может их уже и зверьё растащило.

Мои глаза вдруг наполнились слезами и они потекли двумя даже не ручьями, а реками.

- Ну, полно тебе, полно, - сказал старик и подойдя ближе обнял меня и прижал моё лицо к своей груди.

- Сообщим приставам. Или целовальнику. Кто первый появится – сообщим.

- Воеводе? – спросил я.

-Кто же нас к воеводе пустит? – удивился старик. – Мы же самый распоследний подлый люд. Ни кола, ни двора... Всё по корчмам, да по чужим избам…

- А зимуете где?

- Так, хм, так и зимуем. Где примут. А если нигде не примут, в лес уходим. Там в землянках зиму и пережидаем, охотой пробавляясь.

Старик помолчал.

- Тогда коня придётся продать. Вижу, не хочешь ты по кривде идти.

- Так поймают же, дед Тарас. А поймают, дядька подумает, что это мы казну умыкнули. А у него же, сам знаешь, разговор короткий. Всех на кол! Если он что для себя решил, так и всё, не разубедишь. Я, честно сказать, и домой боюсь возвращаться…

Старик вздохнул, скривился, почесал затылок и отошёл в сторону.

** * *

Охотился я удачно. Мы охотились удачно. Не у одного меня имелся лук. На тридцать человек скоморохов приходилось двадцать луков. Неказистых, но для охоты – как раз. Вот мы и ходили не по одиночке, а гурьбой.

К моему удивлению, Николка легко справлялся с тем боевым луком, что находился в перемётных сумках. Долго держать не мог, а резко натянуть и отпустить, получалось. Пользовался Николка специальным кольцом, надетым на большой палец.

Я с настоящего лука никогда не стрелял. В детстве делал, да. Из какой-нибудь ветки. И стрелы с оперением. Но когда это было? А вот Николка давал мне сто очков вперёд. Он почти не целился. Вскинул лук, натянул тетиву, сбросил с кольца. Стрела в олене. Я сам поражался, а уж скоморохи… Расстояния до цели были небольшими, зверьё совсем не пуганное, двадцать-тридцать метров всего. Я бы и сам попал, скорее всего.

Однако, на птицу Николка брал свой лук. Он всё-таки полегче был. Почему я разделяю себя с Николкой? А вот! Получалось так. Когда я начинал сомневаться и тормозил, а Николка знал, что и как делать, он делал. Нашими руками. Так интересно было наблюдать. У меня так было и в прошлой жизни. Когда чего-то делать боишься или сомневаешься и вдруг делаешь. Вроде, как, и не ты это делаешь, а кто-то за тебя. Так, например, я свою первую девушку поцеловал. Или первый раз серьёзно подрался. С парашютом прыгнул…

Но стрелял из лука я вскоре уже сам. Причём с использованием правильной дыхательной техники и правильных стоек. Я любил дыхательные практики йоги, цигун, да и в фитнесе последних лет много уделялось именно системе дыхания. Для пения дышать тоже надо было правильно. С этого я и пришёл к йоге, кстати, с её полным диафрагменным выдохом и вдохом.

После нашего разговора вожак ватаги уехал на телеге со скарбом десятского Телятнева. Мы со скоморохами охотились и рыбачили – стояли у речушки – пели мои и их песни. Я подстроил домру, которую выдал мне Дед Тарас по-своему, чтобы мне было легче брать аккорды и потихоньку тренироваться.

Этот инструмент, имеется ввиду - домра, сейчас использовался не для ведения мелодии, а для акцента в нужных местах, примерно, как используется бас-гитара, или бас-балалайка. Вот и я не стал умничать, а стал осваивать домру именно в таком качестве. Это было и легче для пальцев и полезнее для общей музыки. Ведь я играл не просто бас, а синкопированный бас. Не везде и не всегда, но иногда вставлял синкопы, да. И тогда скоморохи «зависали» словно в трансе. Они сбивались в плясе и начинали покачиваться с отрешёнными лицами. Психоделия прямо какая-то получалась.

А что? На бас-гитаре четыре струны? У меня две. Ну и что? Настроил я их: ля, ми. Если от тонкой считать. Помнится, в музыкальном училище говорили, что наша домра, это – выдумка двадцатого века, так как оригинальных инструментов не осталось совсем. Власти уничтожили. И тут, в этом мире, я в этом убедился воочую. Убедился и задумался над тем, как из двухструнной домры сделать четырёхструнную. Как было бы мне привычнее. Ведь и скрипка, и шестиструнная гитара, и балалайка, и лютня настроены одинаково.

Задумался я как изготовить четырёхструнный инструмент и оказалось, что у скоморохов с собой много заготовок для них, инструментов значит. И домры, и гуделки часто намеренно ломают дворовые слуги митрополитов, когда обидятся на выступления весёлых людей и те не успеют сбежать. Да и сами по себе инструменты ломаются. Вот и надо их и чинить, и делать новые.

Среди заготовок, к которым меня допустили с большой неохотой, и только потому, что я сказал, что сам строю домры, и скомороший мастер Фимка решил посмотреть, что я удумал, я и нашёл то, что мне было надо - недоделанный не обточенный под две струны, а широкий, и не укороченный гриф. Ну и все остальные запчасти имелись: и сосновые досочки для деки, и кленовые выгнутые рамки.

Только обтачивай, как надо, и клей. Но этим я решил заняться позже. Если у меня со скоморохами всё сладится. А так, мне и двух струн хватало, чтобы у моих «братьев» по творческому процессу рты не закрывались, когда мы сидели у вечернего костра и калякали-балякали.

Причём балякать у скоморохов означало не просто говорить, а «баять», то есть сказывать басни, истории, сказки, былины… Сразу вспомнился персонаж из «Кавказской пленницы» который записывал всё это, в том числе и тосты.

- Жаль, бражничать мне рано, а то бы я им наговорил, - подумал я, когда понял, о чём сказ и вспомнил про фильм.

Под треньканье домры – я приучал пальцы – я начал сказывать про «Царя Салтана». Я хорошо знал мелодию оперы Рисского-Корсакова, а полёт шмеля учили все гитаристы, для наработки подвижности пальцев.

Вот я и развлекал скоморохов, одновременно развивая музыкально своё новое тело. Удивительно, но пальцы слушались. Уставали, правда, но я не торопился, играя намного медленнее, даже полёт шмеля, от которого скоморохи были в восторге. Они радовались, как дети. Но я ведь не просто играл, я ведь ещё и пел. Это ведь была опера. А я её очень любил[1]. Играл на пародии домры кое-как, а пел неплохо. Самое интересное, что скоморохи подыгрывали и хоть получалась полная «лажа», но им нравилось.

В конце концов, скоморохам и мои странные слова понравились. Они произносили: русьалка, лесий, вресени, а не ветви, право-лево, как - деснаж-леваж, чепь, а не цепь, не ночью, а в нощью… Глаголы сейчас имели, как я понял, четыре времени и произносились забавно для моего уха, а мои для здешнего. Хорошо, что Николка помог мне с этим разобраться и я понял, какие слова я порчу. Мне пришлось пояснить, какие слова что обозначают и зачем я меняю звуки.

- Чтобы ладно звучало, - сказал я.

И сама идея изменять слова скоморохам понравилась. Если честно, они сами пользовались таким изменёнными словами, как тайным языком. Когда хотели, чтобы я не понимал, о чём они говорят. Да-да… У них были от меня секреты. И довольно странные секреты. Например, однажды я увидел, что со стороны крепости на подводах приехали молодые девушки и парни, которых «обвенчали», то есть – женили, странным образом. Хороводами и песнопениями с сексуальным подтекстом. А потом молодожёны «уединились» попарно и, не особо прячась, совокупились на чисто-белых полотнищах, а потом с этими полотнищами, снова водили хороводы, размахивая ими как японскими флагами.

Приезжали и явно не здоровые люди, которых окуривали дымами и тоже отпевали песнями. Но, вероятно, отпевали за здравие, потому, что больным, вроде как становилось лучше. Многие уходили своими ногами, но были такие, которым знахарство не помогало и они тут и помирали. А скоморохи продолжали петь радостные песни, дудеть, брынчать и плясать.

Василиса, внучка деда Тараса, с которой я познакомился в пути, объяснила, что и умерших положено провожать радостно.

- Всё чудесатее и чудесатее, - подумал я тогда про скоморохов.

[1] Опера «Сказка о царе Салтане» - https://video.orpheus.ru/ru/videos/eNdWm7cmfxGx?ysclid=mw5pktz042656024800