Скользя на грани

Часть 1. Слом

Что за дерьмо не подвернёт,

Найду я способ выбраться.

И к центру вновь виток вернёт,

Отцу… не возвратиться.

Учил он с бортика меня:

"Держи на мне позицию".

Но умер он, я тень своя,

Похороню амбиции.

Элин Рен

Пролог

Банф, Канада, декабрь 2024

Я потеряла центр. Замёрзшая поверхность угрожающе хрустнула. Мир перевернулся, и я рухнула.

Щиколотку свело болью.

Раннее утро — никто еще не успел натоптать снег. Только я и лёд.

Надеялась покататься после двухмесячного простоя, но свалилась с первого же прыжка. Знала, что нельзя. Что лёд не тот. Но больше не могла сидеть дома. Там всё пропитано им, даже в ванной до сих пор пахнет его кремом для бритья. Я не могла этого выносить. В результате — боль, злость и слёзы.

Они полились сами. Это даже смешно: я не плакала, когда пришёл Маркус, не плакала в день похорон, но разрыдалась от падения, которых в моей жизни были сотни.

Так долго ничего не удавалось почувствовать, что через эту физическую боль ко мне вернулся контакт с телом. Я не удержалась. Просто осталась лежать на льду, прижалась щекой к холодной поверхности и зарыдала. Лес и скалы окружали озеро, давая уединение и скрывая от посторонних глаз.

Жалость к себе сменилась гневом. Никчёмная.

Я слабо, жалко ударила кулаком по льду. Глупая. Даже на это не хватает сил.

Голос эхом прокатился по льду: «Радуйся, что отец не видит, во что ты превратилась, чемпионка».

Ветер обжигал разгорячённое лицо. Губы, искусанные до крови, стянуло сухостью. Смерть не пугала. Она казалась логичным финалом, как выкат после прыжка. Сейчас она виделась избавлением. От боли. От себя. От всего.

Часы на запястье настойчиво вибрировали, посылая SOS. Мир дёргал за рукав, как назойливый ребёнок. Но я даже не посмотрела. Ни сил, ни желания.

Я закрыла глаза, не сопротивляясь зовущей темноте. Хотелось раствориться, словно кубик льда, брошенный в воду.

Дальше — обрывки: шум вертолёта, голоса, колючий шерстяной плед под руками.

Я очнулась. Голоса резали тишину. Белый свет полоснул по векам. В голове звенело, руки были ватные.

— Нет, Кларисса. Ты опасна для неё, — голос деда был как лезвие. Чёткий. Жёсткий. Без сожаления.

— Она мой ребёнок, Альфред, — выдохнула мама. — Я не отдам её тебе.

— Её бы уже не было.

— Я не могу… — по маминому лицу заскользили слёзы. В её голосе звучало отчаяние. Она уже сдалась?

— Ты и себе не можешь помочь, Кларисса, — сказал дед ровно, почти мимоходом.

Сил совсем не было. Я не видела маму, но знала: её плечи дрожат.

— Нет, — сипло вырвалось у меня.

Я открыла глаза и увидела деда.

Он встретил меня холодным взглядом. Кто знает, может, за ним скрывался страх. Тот самый, который сжирал и меня, не отпуская с той ночи. Но если я не вмешаюсь сейчас, они всё решат за меня.

— Ты едешь со мной, — он бросил взгляд на маму, затем на меня. — Бриар.

— Я не могу. Не хочу без неё.

— Она… тебя уже оставила.

Он вышел из палаты. Без шансов на протест.

Я застыла, глядя в пустоту. Его слова прожигали изнутри. Но вдруг он прав? Я встретилась взглядом с мамой. Она отвернулась.

— Ты тоже с ним согласна?

Она долго молчала. Просто смотрела в пол.

— Он прав. Я… я едва держусь, — она судорожно сглотнула. — Я пыталась, правда… но больше не могу.

— Но ты же… мама… — голос дрогнул. Внутри что-то порвалось. — Значит, всё?

Она ничего не сказала. Только крепко сжала губы.

— Я правда… больше не могу.

Воздух комом встал в горле.

— Что с моей ногой? Я смогу снова выйти на лёд?

— Да. Просто растяжение. Через пару недель вернёшься к тренировкам.

Она пыталась звучать спокойно. Но страх остался. Липкий, сжимающий. Он въелся в меня, не давая дышать.

— Почему ты не можешь поехать с нами? — я знала ответ. Но хотела его услышать.

— Дедушка считает, что в таком состоянии я могу тебе только навредить. Я приеду, как только мне станет лучше.

Она крепко обняла меня. И вышла. Я не хотела уезжать. Там не будет ни льда. Ни мамы.

Друзей у меня и так не было. Аарон исчез сразу после похорон. Сказал, что давно собирался. Наверное, просто не захотел остаться. Горло сжалось. Я вцепилась в одеяло и тихо зарыдала в подушку.

То жалость, то злость. То боль, то ничего.

Деду не стоило меня вытаскивать. Лёд должен был забрать меня.

Осмотр врача вроде бы обнадёжил, но вера в лучшее так и не вернулась. Я задыхалась от горя. Всё возвращалось к той ночи. Той, с которой начался кошмар.

С тех пор лёд вызывал не восторг — страх. Но вчера на озере… я решила попробовать снова.

Теперь — больничная палата. Белые стены. Стерильный свет. Я здесь. Лёд — там.

Глава 1. Первые трещины

Банф, Канада, январь 2025

Меня выписывают со дня на день, и сборы занимают все мысли. Даже представить не могу, как впихнуть целую жизнь в пару чемоданов. Дедушка настаивает на том, чтобы купить гардероб уже на месте, но если со мной не будет хотя бы моих вещей, я почувствую себя совсем чужой.

Мать избегает меня. Постоянно находит какие-то дела, собирает вещи в клинику, отводя взгляды, почти не говорит со мной. Для неё уже наступил новый этап жизни. Тот, где для меня места не нашлось. В груди ещё теплилась надежда, что она могла бы побороться за меня. Но реальность, как всегда, оказалась суровее.

Она даже не едет провожать меня в аэропорт Калгари. Сказала, что он и так хорошо мне знаком. Ещё бы: постоянные вылеты на соревнования, сборы, поездки в лагерь — всё это позволяет ориентироваться там даже с закрытыми глазами. Передала меня по бумагам деду и добровольно легла в больницу.

С моим двойным гражданством бумажная волокита прошла гладко. Англия по документам — мой «второй дом». Но… чёрт, она будто просто нашла удобную отговорку, чтобы скинуть меня с себя.

И вот, несмотря на рекомендации врача, я сижу в первом классе самолёта. Шестнадцать часов пути через Лондон. Зная скупость деда, я удивилась, что он потратился на комфорт. Возможно, из-за моей ноги: лететь с растяжением в экономе было бы пыткой. Но сам дед летел именно там. Меня это дико позабавило. Сэкономил где мог.

За окном проплывают облака. А где-то там, внизу, остаётся Канада. Место, где я провела всю жизнь. Где лёд впервые стал домом. Где любовь оказалась шуткой. Где запах хвои не отстаёт даже после душа, а вид гор захватывает дух.

Бристоль встречает серым, неприветливым небом. Его тоскливый, хмурый вид откликается где-то внутри. Спасибо аэропорту за телетрап: выходить под моросящий дождь вот так сразу было бы ужасно.

Я жду деда у выхода, не зная, куда идти дальше. Мимо проходят пассажиры первого класса. Взгляд падает на «боинг», на чемоданы, скользящие по конвейерной ленте. Косые стрелы дождя безуспешно пытаются пробить стекло, мягко рассыпаются в капли и стекают вниз.

Я ловлю своё отражение. Растрёпанный вид, синяки под глазами, осунувшееся лицо. Дорожки слёз стекают по щекам — но не моим, а той, другой Бриар в отражении. Возможно, я и есть она, просто не хочу себе в этом признаваться?

Дед идёт через залы аэропорта быстрым шагом. Мы не говорим. В воздухе висит напряжение. Он даже не смотрит в мою сторону, не спрашивает, как я. Может, боится, что я узнаю, как ему самому тяжело? Даже таблички, сопровождающие нас к выдаче багажа, выглядят инородно. Слова те же, но акцент и правила другие. Мы получаем вещи и проходим через зелёный коридор.

— Всё в порядке? — спрашивает какой-то сотрудник, проходя мимо. Я пытаюсь вспомнить, что на это отвечают. В Канаде так говорят, если требуется помощь. Здесь — будто просто здороваются. Дед молчит, а я пытаюсь понять, как здесь работают такси. Кажется, нужно встать в очередь. Или…

— Вам нужно пройти к стоянке — second bay on the right, — говорит дежурная, и я понимаю только «направо». Какая к чёрту бухта? Я чувствую себя туристкой в стране, язык которой знаю с рождения.

Замечаю мужчину с табличкой, на которой идеально ровно выведено «Монтегю». Дедушка направляется к нему, а я — следом. Когда мы выходим на улицу, первое, что встречает меня, — пронзительный визг чаек. Мы идём на парковку, и я замечаю вдалеке… овец? Дорогая, но неприметная машина мягко выезжает из аэропорта.

— Здесь тоскливо, — бормочу, уставившись в окно.

— Добро пожаловать в Англию, — сухо отвечает дед.

Мы направляемся в Бат, где находится поместье. Едем по левой стороне, и я всё ещё сжимаю подлокотник — рефлекс. Вроде понимаю, что так принято. Но мозг отказывается принимать это за норму. Всё равно что вращаться на льду против часовой. Указатели мелькают названиями, в которых почти нет гласных: Lulsgate, Writhlington, Box. Они точно это не выдумали?

Мы проезжаем мимо одинаковых кирпичных домиков, тянущихся плотной линией, как леденцы в коробке. Узкие тротуары. Грязно-зелёные заборы. Я пытаюсь уловить краски города, но всё, что вижу, — сырость и поля. Террасные дома: кирпичные, одинаковые, как из LEGO. Туман, стоящий в низине между холмами. Улицы, где каждый переход дороги — стресс, потому что машины вылетают с «неправильной» стороны. Узкие тротуары, где прохожие не сдвигаются ни на дюйм.

Ни снега, ни гор, ни радости не может дать мне этот город — лишь сплошное разочарование. Под стать погоде слёзы снова рвутся наружу, но я сдерживаю их натиск. Продрогшая, съёживаюсь на заднем сиденье. Канадские морозы никогда не вызывали во мне такого внутреннего холода. Рождественские украшения нарядно светятся на улицах, как неубранные блюда после застолья. Я надеваю наушники и закрываю глаза.

Мы сворачиваем с главной дороги, проезжаем мимо заросшей живой изгороди и поворачиваем к особняку. Надпись на калитке — латунная, стёртая временем: Montague House.

— У нас всё немного старомодно, — говорит дед.

Старомодно — это мягко сказано. Кажется, даже пыль здесь — из восемнадцатого века. Двухэтажный дом из бежевого кирпича, позеленевшего от влажности, дышит скромным величием. Чайки, кружащие над крышей, в подтверждение гаркают, и я переступаю порог. В прихожей — уже знакомый холл с массивной лестницей на второй этаж. Мрамор под ногами будто пробивает холодом подошву. Всё кажется застывшим эхом прошлого, и от этого реальность бьёт своей неправильностью. Я цепляюсь взглядом за каждую деталь, но картинка размывается, не складываясь в единое целое.

Вспоминаю счастливые времена, когда мы приезжали сюда на каникулы: пикники в Лондоне, беготня по полям Сомерсета, следы истории в старых фортах. Сейчас эти воспоминания приносят больше боли, чем радости.

Через пару минут нас встречает Дороти — домоправительница. Завидев меня, она молча подходит и обнимает. Я вцепляюсь в неё так крепко, пытаясь выжать хоть каплю поддержки, что она невольно ахает.

— Приехали, — выдыхает она мне в шею, а потом отступает, чтобы разглядеть. — Ну как ты, пчёлка?

— Я… — слёзы мгновенно застилают взгляд пеленой, но глубокий вдох отталкивает их от опасной границы. — Я устала, — выдыхаю полуправду.

Удивительно, что дом не изменился с годами, в отличие от людей в нём. Усталость от прожитых лет скопилась в морщинах и складках под глазами Дороти, но поместье всё так же встречает гостей лощёной уверенностью и блеском.

— Конечно, конечно, пошли, — она подхватывает часть сумок и уносит их наверх.

Я жалобно смотрю на дедушку в надежде, что он заметил мой порыв. Что скажет «не сдерживайся», что мы можем поплакать вместе. Но он смотрит на меня таким же потерянным взглядом, возможно, ожидая того же самого.

— Не разбирай пока вещи, мне нужно кое-что сказать за ужином, — говорит он, снимая перчатки слишком медленно, будто тянет время. Затем добавляет: — Я не знаю, как сделать это правильно, но я стараюсь.

Я поднимаюсь следом за Дороти. Последняя ступень скрипит под тяжестью ног, намекая: время и меня не щадит. Комната встречает воспоминаниями — удар за ударом. Вот мы с отцом тренируем прыжки. Вот бабушка устраивает чай у эркера. Вот дедушка спасает от дракона в моей крепости — кровати с балдахином. Вот Дороти рассказывает про цветы, нарисованные на потолке. Может, я боялась не Англии, а того, что придётся пережить всё это снова?

Домоправительница сидит в кресле у окна, глядя в сад. Слёзы катятся по щекам, взгляд затянут тоской. Она растила папу вместе с бабушкой. Для неё это тоже невыносимая утрата. Я молча опускаюсь в соседнее кресло. Она берёт меня за руку, сжимает крепко — может, сама не знает, как с этим справиться.

— Прости, пчёлка. Совсем расчувствовалась…

Хотела бы и я себе это позволить.

— Всё нормально, — говорю я ободряюще. Она слабо улыбается сквозь слёзы, но видно — ей не до смеха.

— Он был отважным. Самоотверженным… — шепчет Дороти. — Но твоя мать… как можно было бросить тебя в такой момент…

Я с тревогой отвожу глаза. Если буду слишком много об этом думать… боюсь, не смогу выбраться из пучины тоски. Она, замечая мой взгляд, осекается:

— Прости.

Немного успокоившись, Дороти вытирает лицо:

— Ты не заслужила такого, Бриар.

— Зато теперь я сирота, которой положено пособие, — пытаюсь отшутиться я. Вечно смеюсь, когда хочется выть. Но вместо улыбки в её глазах мелькает только тревога. — Я как-нибудь справлюсь. Не переживай так. Ты тоже потеряла его. Так же, как и я, — пытаюсь казаться взрослой. Ведь куда проще рассуждать обо всём, чем по-настоящему проживать.

— Всё будет хорошо, пчёлка, — тёплая ладонь Дороти ложится мне между лопаток.

— Да! Знаешь, новая жизнь, новая я. Может, даже найду новое хобби, — я сама едва ли верю собственным словам.

— Что? — отдёргивается она. — Пообещай, что не бросишь фигурное катание! — Дороти снова хватает меня за руки.

И тогда приходит моя очередь ломаться. Всё было под контролем. Всё. До этой самой минуты. Я закрываю глаза — и слёзы прорывают плотину. Дороти кидается ко мне.

— Эй, ну ты чего?

— Я не могу, — всхлипываю сквозь подступающую истерику. — Не могу больше катать…

Она крепко прижимает меня к себе. Её кофта уже мокрая, шерстяная ткань неприятно липнет к щеке. Я отстраняюсь.

— Ещё как можешь. Можешь и должна.

— Ты не понимаешь… — я замираю, глотая воздух. — Я его видела. Ну, мне так казалось.

— Видела?

— В тот день. На озере. Он был там. Я уверена.

Она не знает, что сказать. Тогда я начинаю объяснять.

— Когда меня перевели в юношеский разряд, мы начали изучать вращения. Более сложные, требующие идеального центра. Тренер всё время твердил: держи точку. Возвращайся к ней с каждым витком. Тогда папа впервые пришёл на тренировку. Я не сводила с него глаз.

— Он так тобой гордился, пчёлка, — шепчет Дороти. Я слабо улыбаюсь сквозь слёзы:

— Тогда у меня впервые всё получилось. Я удержала центр. Удержала, потому что видела папу. Он стоял у бортика, улыбался, махал рукой. С тех пор это стало нашей традицией. Каждый раз — соревнования, контрольные прокаты — я искала его глазами. И всегда находила. Я делаю судорожный вдох. — Но в тот день, на Луиз… я не смогла. Я не нашла его. И больше никогда не найду.

Слёзы возвращаются с новой силой. Дороти обнимает меня, укачивая, как маленькую.

— Но мы с дедушкой рядом. Мы поддержим тебя, — говорит она, гладя меня по дрожащей спине. Я вцепляюсь побелевшими пальцами в край её кофты.

— Если я не найду его взгляд… я упаду. Снова.

— Он всегда будет с нами, — тихо отвечает она. И плачет вместе со мной.

Дед явно не знает, как со мной обращаться. Дороти старается изо всех сил, чтобы мне не было тяжело, чтобы я чувствовала себя как дома. Но что это вообще такое — чувствовать себя как дома? Раньше я была счастлива вернуться домой после тяжёлого проката. Там ждал отец. Он расспрашивал про новые элементы, про программу к очередным стартам. Когда он бывал дома — это были лучшие моменты моей жизни. А бывал он всё меньше и меньше.

Теперь день его смерти впечатался в память, навсегда затмив собой все радостные воспоминания.

Банф, Канада, октябрь 2024

Октябрь ворвался в город неожиданно. Короткое бабье лето сдуло ледяным ветром со склонов Каскейд и Рандл. Днём — едва десять градусов. Ночью — стабильный минус. Солнце пыталось согреть, но не могло. Только слепило глаза.

Через месяц можно было бы выбираться на Вермиллион — кататься на диком льду под горами, среди елей. Иногда я ездила на Луиз. Там всегда толпы туристов, но если приехать на рассвете, можно застать звенящую тишину. А вид… он стоит сорока минут тряски в машине. Самое красивое время — день, когда озеро «вспышечно» замерзает. Раз в год. Лёд становится прозрачным, аквамариновым. Кажется, что стоишь над бездной. Вокруг только горы, похожие на дремлющих каменных гигантов, и гладкая поверхность, хранящая шрамы от лезвий коньков.

В тот день с самого утра всё шло наперекосяк. Сначала я не могла найти свою счастливую салфетницу, из-за чего опоздала на тренировку. Потом шнурки, словно живые черви, изворачивались в руках, не давая затянуть их туго. Из-за этого я чуть не свернула ногу на выезде — ботинок болтался на щиколотке, как проклятый. «Чёрт, вот бы не запороть и этот чемпионат», — билось в голове.

Вечером машина отказалась заводиться, пока тренер не помог прикурить от кабелей. Раздражённая и вымотанная, я поехала домой, где мама огорошила новостью: папа задерживается. Я ждала его весь вечер. Мне отчаянно нужно было выговориться. Гнев и глухая тревога копились весь день не просто так.

Я услышала глухой стук. Тут же распахнула дверь, чтобы посмотреть, кого принесло так поздно. На подъездной дорожке стояла военная машина. Папа вернулся. Наш дом с дороги было тяжело разглядеть. Высокие сосны скрывали его от посторонних глаз, а сам он располагался на склоне. Большие окна, скандинавский стиль — отец построил его сам. Он выделил мне комнату на втором этаже, с собственной ванной и огромным гардеробом. Мой личный маленький мир, куда родителям соваться было запрещено. Мать периодически пыталась влезть, корила за беспорядок. Но отец… он осаживал её, говорил, что это не её дело. Что моя комната — только моя. И правила в ней устанавливаю я.

Он всё продумал ещё на этапе фундамента. Тогда мы жили на тесной съёмной квартире, но он всегда повторял, что ребёнок должен расти в просторном доме с зелёным двориком. И со своей комнатой. Правда, дома я почти не бывала. Каток забирал меня всецело, но отец отдавал мне каждую свободную минуту. Делал всё, чтобы моя жизнь состояла не только из изнурительного спорта, но и из счастливых воспоминаний. Старался приходить на каждое выступление, даже самое незначительное. Всегда ловил мой взгляд с трибун, улыбался. Аплодировал громче всех.

Гордился. Даже тогда, когда поводов для гордости объективно не было.

Щелчок замка. На пороге стоял не отец. Это был знакомый мужчина в форме.

— Клэр, мне так жаль, — глухо сказал он. По грубому, обветренному лицу скользнули слёзы. Он шагнул в дом и тяжело обнял мою мать. А я… сначала даже не поняла, о чём он.

— Что? О чём ты, Маркус? — потребовала я. Голос предательски дрогнул.

— Твой отец… я только что узнал… лавина… группа… все погибли…

Эти обрывки фраз до сих пор крутятся в голове, как первый снег в тот день: он тихо опускался с потемневшего неба и залетал прямо в прихожую сквозь открытую дверь.

Глава 2. Белый шум

Вечером я спускаюсь в столовую. Даже не переступив порог, чувствую запахи: запечённая рыба, картошка, сыр, специи. Комната выглядит теплой, обжитой. На длинном столе — сливочные тарталетки, туртьер, баннок, лосось в кленовой глазури (блюда канадской кухни). Приятно и невыносимо одновременно — видеть частичку дома здесь, за океаном. За окнами с антикварными рамами сгущается синева, внутри горят свечи, в камине трещат поленья. Обстановка слишком праздничная. Слишком правильная. Нос щекочет терпкий аромат древесины, и на меня обрушивается волна тоски. Слишком по-домашнему — от этого становится только больнее.

Во главе стола сидит дед, по правую руку от него — Дороти. Я сажусь слева, двигаясь почти механически. Дедушка прочищает горло:

— Бриар, я рад, что ты снова здесь. Хоть и при таких… паршивых обстоятельствах. Ты должна знать: семья рядом. Мы поддержим тебя.

Я молчу, гипнотизируя взглядом салфетку.

— Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, — продолжает он. — Но я думаю, если ты займёшься делом — станет хоть немного легче. Пусть школа отвлечёт тебя от всего…

Я вскидываю на него взгляд. Хотелось бы верить, что он действительно хочет помочь. Но звучит это иначе: «Мы забрали тебя у матери, а теперь сбагрим кому-нибудь ещё».

— Это школа для подготовки к A-levels. Там серьёзная, строгая программа, но тебе пойдёт на пользу. Я хочу, чтобы ты получила достойное образование. Там тебе помогут сосредоточиться на том, что действительно важно.

Он замолкает. Смотрит внимательно — пытается угадать, правильно ли подобрал слова. Я киваю, стиснув зубы. Внутри всё сжимается в тугой ледяной ком. Он даже не спросил, как я себя чувствую. Только — школа, программа, результат. Всё уже решено. Как всегда.

В повисшей тишине вмешивается Дороти:

— Альфред, она сможет кататься? Дед хмурится:

— В Бате нет подходящей арены. В Бристоле и Суиндоне есть, но…

— А ты не мог бы устроить ей частные тренировки? — настаивает она.

— Не надо, — резко обрываю я, и мой голос звучит громче, чем я планировала. — Всё в порядке. Сейчас важнее учёба, а не лёд.

— Бриар, если ты хочешь… можем попробовать что-то придумать, — со вздохом отзывается дед.

Я стискиваю челюсть. Нельзя сломаться сейчас. Они снова решают, что мне нужно. Лёд, школа, воспитание. Если я выйду на лёд и не найду папин взгляд на трибуне — я упаду. И я не готова проверять это на глазах у чужих людей.

— Я не хочу об этом думать сейчас, — выдыхаю я и тянусь за овощами. Движения выходят деревянными, отстранёнными.

— Мы всегда можем вернуться к этому разговору, правда же, Альфред? — мягко говорит Дороти.

— Конечно, — кивает он.

Ужин проходит под звон столовых приборов и тяжелое, вязкое молчание.

Позже, закрывшись в комнате, я долго смотрю на экран телефона. Странное, мазохистское желание позвонить матери преследует меня весь вечер. Хуже отказа — только неопределённость. Я нажимаю вызов. Долгие гудки тянутся вечность. Я уже собираюсь сбросить, когда слышу её голос.

— Бриар, привет, — говорит она и тут же заходится глухим, надрывным кашлем.

— Привет. Ты в порядке? — спрашиваю я против воли. Злость отступает, оставляя место глупой детской надежде. Она не звонила мне ни разу с момента отъезда. Мне приходится делать этот шаг самой, обнажая свою уязвимость.

— Всё нормально, — сухо отвечает она. По её тону невозможно понять, рада ли она меня слышать. — Как ты? Уже обустроилась?

— Хотела бы. Но дедушка отправляет меня в школу-пансион. Уезжаю в понедельник.

— Понятно. Наверняка какая-то элитная школа, в которой учился твой дед. Да?

— Не знаю, — выдыхаю я. — А у тебя какие планы?

— Пока я здесь… в клинике, — её голос звучит отстраненно. — Не знаю, когда выйду.

Тишина. За окном начинает накрапывать дождь, глухо барабаня по стеклу.

— Почему ты даже не приехала в аэропорт? — ком из острых игл застревает в горле. Она не отвечает. То ли сама не знает, что сказать, то ли злится, что я давлю на больное.

— Альфред прав, Бриар. Я не могла позаботиться о тебе ни тогда, ни сейчас.

— Но ты мне нужна, мама, — слова срываются с губ до того, как я успеваю их остановить. Я впервые признаюсь ей в этом вслух.

— Прости… сначала мне нужно встать на ноги. Иначе — никак.

Гудки. Она просто повесила трубку.

Я бросаю телефон на кровать и закрываю лицо руками. В Англии действительно удобно плакать — местная тоска сама приходит за тобой, подбираясь из-за каждого угла.

На выходных дедушка везет меня в город, водит по магазинам, скупая одежду и канцелярию. Но даже бесконечные пакеты не радуют — слишком сыро и холодно внутри. Вечером Дороти заходит ко мне в спальню, чтобы помочь собрать вещи.

— Бриар, ты всегда можешь на нас рассчитывать. Мы будем ждать тебя каждые выходные, — говорит она, ставя пустую дорожную сумку на кровать. — Но если найдешь там друзей — постарайся хоть немного развлечься, хорошо?

— Как там? — спрашиваю я. Она непонимающе хмурится. — В Эш Мэноре.

— А, ты про школу... Твои дедушка с бабушкой познакомились там.

— Понятно.

Дороти замолкает, перебирая пальцами край фартука.

— Едва ли тебе это о чём-то говорит, да? Там учатся… разные дети, — она явно пытается подобрать правильные слова. — Эш Мэнор — престижное место. Туда отправляют отпрысков из семей, чьи фамилии открывают любые двери.

Домоправительница отходит в ванную и возвращается с моей косметичкой.

— Ой, только не говори, что они застряли в прошлом и не считают новеньких за людей, — я невесело хмыкаю, укладывая тетради на дно сумки.

— Твой дед никогда в этом не признается, потому что сам вырос в этой среде. Но те дети растут с ощущением абсолютной безнаказанности, Бриар, — Дороти бросает тревожный взгляд в окно. — Деньги и связи родителей делают их неприкасаемыми.

— То есть они творят что хотят, а учителя закрывают на это глаза?

— Такие школы слишком дорожат своей репутацией, чтобы выносить сор из избы. К тому же спонсорам не принято отказывать, — она достаёт из комода запасное постельное белье и впихивает в сумку. — На всякий случай.

— Ты сейчас описала сюжет «Дрянных девчонок». Я точно туда еду? — бормочу я, застегивая молнию.

Дороти садится на край кровати и берет меня за руку.

— Этот год будет лучше прошлого, пчелка. Я обещаю, — мягко произносит она.

От её тона глаза снова предательски щиплет. Как бы мне хотелось услышать эти слова от матери.

— Спасибо, — с трудом выдавливаю я, проглатывая подступающий комок.

— Не бойся их. И главное — будь собой, — она встает, ласково гладит меня по плечу и направляется к двери.

— Спокойной ночи.

— И тебе, Дороти.

Оставшись одна, я забираюсь под одеяло и открываю карты. Пытаюсь найти хоть какую-то информацию, подтверждающую слова Дороти, но скарточка пестрит лишь глянцевыми фото кампуса и хвалебными отзывами об академической успеваемости. Ни намека на скандалы или снобизм.

Страшно ли мне? До одури. Я никогда не была в нормальной школьной тусовке. Я знаю, как выжить в жестоком соперничестве на льду, как справиться с паникой перед выступлением, знаю, как переживать потерю… Нет, последнего я пока не знаю. И я совершенно не представляю, как влиться в закрытое общество избалованных подростков, возомнивших себя элитой. С другой стороны, Дороти могла и преувеличить. Я делаю пару глубоких вдохов, заставляя челюсть расслабиться, и закрываю глаза.

Сон не идёт. Мысли роятся в голове агрессивным ульем. Одна тревога цепляется за другую. Спустя час ворочанья я сдаюсь.

Решив спуститься на кухню за водой, я замираю на нижней ступеньке. Из полумрака коридора доносится тихий женский плач. Я вжимаюсь в стену, не решаясь разрушить этот момент.

— Альфред… прошу… у неё никого больше нет, кроме нас, — это голос Дороти.

— Тише, тише. Ну чего ты… совсем расчувствовалась, — хрипло отвечает дед.

— Альфред… не бросай её.

Глаза снова наполняются слезами. Если задержусь здесь хоть на секунду дольше — точно сорвусь и расплачусь вместе с ними.

А я не хочу. Не сейчас.

Я бесшумно разворачиваюсь и скольжу обратно наверх, в темноту своей комнаты. Нет. Сейчас мне нужно быть сильной.

Глава 3. Бесконечный лабиринт

Обычно моё утро начинается с пробежки, потом — сразу на лёд. Учёба всегда шла вторым планом. Я занималась онлайн, ведь катание было в приоритете.

Я ёжусь в постели. Сырость будто просачивается сквозь окна — в кости, в голову. Придётся привыкнуть. Я отправляюсь в душ. Пробежка по дождливым дорожкам парка совсем не вдохновляет, зато горячая вода обнимает, согревая моё дрожащее тело. Может, новый этап принесёт то, чего мне ещё не хватало. Кто знает.

Я смотрю в зеркало: старые шрамы на ногах, огромный синяк на бедре — подарок недавнего падения. И поражаюсь: как же они стали естественной частью меня. Я помню свою первую серьезную травму. Мне шестнадцать, я перешла во взрослое катание. В первый же сезон меня отправили на Skate Canada International — мой первый этап Гран-при среди взрослых. Давление стало другим. Я больше не могла ошибаться. Больше не могла падать. Здесь никто не прощает ошибок. Эти шрамы — неотъемлемая часть меня.

Я помню, как в день проката я стояла у бортика и смотрела на лёд. Моё сердце стучало так громко, что, казалось, его слышит весь зал. Я сделала вдох, выдох и шагнула вперёд. Первый прыжок. Второй. Падение.

Колено пульсировало, в глазах стучала ярость. Я даже не почувствовала, как всё внутри меня сжалось от осознания того, что всё кончено. Я докатала программу, улыбаясь публике, но внутри меня всё горело.

Когда я вышла с катка, мой тренер не сказал ни слова. Я села в раздевалке и уставилась на свои руки. Они дрожали. Это был момент, когда я поняла: работать больше всех — не значит побеждать.

Отгоняю мысли и надеваю новую школьную форму, а после натягиваю гетры на ноги — это стало моей привычкой с детства. Удостоверившись, что так мне не замёрзнуть даже в чёртовой Англии, спускаюсь к завтраку.

Дедушка уже сидит за столом. Слишком обыденно.

— Доброе утро, — он прочищает горло, словно голос никак не может проснуться.

— Утро могло быть добрее. Эта сырость... — я вздрагиваю, мурашки бегут по коже. Дедушка улыбается — слишком тепло, слишком просто. Мне становится неловко. Будто я не заслужила.

— Сегодня первый учебный день, волнуешься?

— Немного. Ты тоже там учился?

— Да. Это были лучшие годы! Там я встретил твою бабушку — и Весту, кстати. Она теперь руководит этим местом.

— Есть какие-то советы? — спрашиваю я. Каша стекает с ложки, и я отправляю её в рот пустой, лишь бы отвлечься.

— Наладь связи с местными девочками. Да и не только с девочками — глядишь, и будущего мужа там встретишь.

Он даже не пытается понять, что я не хочу «наладить связи». Не хочу «искать мужа». Я хочу только вернуться к себе — если ещё помню, кто это.

— Дедушка, — я закатываю глаза и ерзаю на стуле.

— Что? — он улыбается. — Ты уже совсем взрослая, а там много хороших парней.

— Ты прям каждого знаешь? — ехидничаю я.

На самом деле настроение у меня ни к чёрту. Мало того, что мать постаралась на славу вчера вечером, так ещё и дед поступает так же, как она. После вчерашнего подслушанного разговора я всё ещё надеялась, что он одумается. Но, судя по всему, непреклонность деда победила.

— Ну, самих парней я не знаю, зато знаю их родителей. Веста не оставит тебя в плохом доме, не переживай.

— Доме? Ты имеешь в виду общежитие?

— Можно и так сказать. Уверен, ты окажешься в Саузфилд или Вью-Хаус. Я, например, был в Эш Мэнор-Хаус. Туда попадают только дети династии Эш Мэнор.

Боже, он совсем не понимает, что срать я хотела на эти «сигмы-каппы»?

— Почему мне туда нельзя? — спрашиваю, зная, что спровоцирую его на реакцию.

— Потому что он только для мальчиков.

— Разве не пора ввести дом для девочек из династий?

— Здорово, что ты так воодушевилась этой идеей, Бриар. Ты можешь как раз заняться её продвижением в школе.

— А ты как считаешь сам?

— Что нам уже пора ехать.

— Хорошо, — просто соглашаюсь я.

Мы едем в тишине. Багажник забит чемоданами, и кажется, будто я собиралась на год вперёд. Уже вижу насмешки. У нас ведь так принято — осуждать других девушек, клеймя их «пикми» за желание ухоженно выглядеть.

Через час мы въезжаем на территорию кампуса. Сквозь стекло — современное административное здание, чьи панорамные окна агрессивно отражают серые тучи. Фасад из стекла и глянцнвых черных панелей выглядит чужеродно, дерзко, заявляя о том, что традиции Эш Мэнора не мешают ему быть на пике прогресса. Здание подавляет своим масштабом, словно стеклянный левиафан, застывший среди вековых дубов.

Мы выходим. Сумки пока остаются в багажнике. Внутри первое, что бросается в глаза — потолок. Высокий, черный, под самой крышей, а под ним — подвешенные бумажные журавли разных размеров. Они медленно раскачиваются, будто застигнутые в полёте. Или в падении. Такие же подвешенные, как и я. Зависшие между «до» и «после».

Я опускаю голову — на белой стене раскинулся огромный герб школы. Вероятно, он существует ради того, чтобы встречать каждого, кто ступит на порог. Не звать, не приветствовать, а обозначать власть. Где-то в глубине здания звучит приглушённая музыка. Я прохожу мимо витрины с кубками, медалями, снимками. И всё это — не про меня. Не сейчас. Не здесь. То ли воздух здесь и правда холодный, то ли дрожь во мне самой, но по спине бегут мурашки. Плечи, и без того напряжённые, вжимаются в шею.

Мимо нас проходят девушки. Смех — звонкий и лёгкий — вдруг режет по ушам. Я вспоминаю слова Дороти. Что если она была права? Что если… Дедушка уже ступает на лестницу, и я спешу за ним, будто боюсь потеряться. Он заходит в приёмную. За стойкой — девушка в форме.

— Доброе утро! Вы, должно быть, записаны?

— Да, Монтегю на девять, — отвечает дедушка.

— О, мистер Монтегю, Бриар, добро пожаловать. А вы уже были у академического куратора?

— Нет, только приехали.

— Тогда сначала вам сюда.

Стук в дверь, короткое «войдите», и вот я уже слушаю лекцию о своем будущем. Куратор улыбается только губами, в то время как её взгляд методично сканирует моё досье. Она говорит о системе образования и школьных братствах так, будто продает страховку. Папка, документы, мерч — гора вещей в моих руках растет, становясь осязаемым весом новой реальности. Всё здесь слишком отполировано, слишком функционально. Меня буквально конвоируют к директору, не оставляя пространства для маневра. Я останавливаюсь в дверях, позволяя дедушке войти первым, просто чтобы выгадать лишние секунды тишины.

Кабинет Шефилд просторный и современный. Окна ловят свет, но пасмурный день гасит его, оставляя в комнате глубокие тени. Антикварная мебель выглядит неожиданно органично на фоне современных панелей и расписных стен. Кабинет — или, может, сама директор — пахнет шалфеем. Я бы не узнала, если бы не любимая свечка дома.

Она замечает нас, отрывая взгляд от монитора. Встаёт, подходит к деду и обнимает его.

— Альфред, сколько зим?

— Веста, хорошо выглядишь! — Ох, брось. В моём возрасте я верю только женщинам. Мужчины стали слишком вежливы.

— Хорошее вино…

— Да-да, знаешь, у всего есть срок годности, — они оба смеются.

Она поворачивается ко мне.

— Бриар, здравствуй.

Пока они говорили, я осматривала полки с книгами за её спиной. Всё казалось слишком настоящим. Слишком необратимым.

— Мисс Шефилд, — я чуть киваю.

Женщина возвращается за стол и жестом приглашает нас присесть.

— Как прошёл перелёт? Как тебе Англия? Ты уже бывала тут?

— Да, приезжала на лето к дедушке с бабушкой. Всё хорошо, спасибо. — Я уже усвоила: англичанам — ни слова про их сраную погоду.

— Что ж, добро пожаловать в страну серого неба и бесконечного чая, — её слова, не мои.

— Расскажи про себя — живьём, не из досье.

— Даже не знаю, что сказать. Мне кажется, там изложена вся моя жизнь.

Она чуть наклоняет голову:

— Тяжело? Тогда напиши эссе. Любая глава твоей жизни. Не спеши.

Конечно. Прямо сейчас — идеальный момент, чтобы ворошить всё, о чём я стараюсь не думать.

— Я попробую, — говорю я с попыткой улыбки. Отказа, судя по всему, не предусмотрено. И это, чёрт возьми, злит меня. На льду я была главной. А здесь — просто чья-то внучка. Тут мои медали — всего лишь строчка в досье.

— Вот и отлично. У нас есть несколько мест в разных домах. Мой выбор сначала пал на Вью-Хаус, но теперь, когда я вижу тебя вживую, понимаю — ты отлично впишешься в Саузфилд.

— Хорошо, — отвечаю. Мой растерянный взгляд, кажется, ставит её в тупик, и она смягчается:

— Ты ещё успеешь познакомиться с ребятами из других домов. У каждого — свой микромир: герб, флаг, девиз. Своя спортивная команда. Она медлит, будто пытается понять, что я хочу от неё услышать: — Катка, увы, у нас нет, но мы молимся на бюджет.

— Спасибо, — киваю. — Меня ждёт какой-то тест или экзамен?

— Обычно всех новых прогоняют через короткую диагностику по английскому и математике — просто чтобы понять уровень. Твоя же задача — подготовка к A-levels.

Я молчу, и она продолжает, чуть мягче:

— В Англии — система профильных предметов. Старшеклассники выбирают три-четыре направления, по которым сдают экзамены при поступлении. Дедушка не объяснил? Она бросает на него укоризненный взгляд.

— Нет, — отвечаю, щурясь и бросая на него косой взгляд, прежде чем вновь посмотреть на мисс Шефилд.

— Обычно к A-levels начинают готовить в шестнадцать. Так что ты — не совсем в графике. Но всё поправимо.

Она снова замолкает, ожидая от меня реакции. Я молчу, и тогда она продолжает:

— Да, задача непростая. Но мы в Эш Мэноре любим вызовы, которые кажутся невозможными. Иногда именно из них рождаются лучшие истории. Сдашь A-levels в новом учебном году.

Я резко поднимаю на неё глаза.

— Через полтора года?

— Конечно, — она делает паузу, смотрит на деда, потом снова на меня. — Будем реалистами, Бриар. В твоей ситуации браться за экзамены уже сейчас — слишком рискованно. А мы не про риски. Мы про стабильный, сильный результат. Следующий год — твой старт. И это нормально. Нам важно, чтобы ты вышла на старт тогда, когда будешь готова.

— Ничего, Веста. У неё есть время, мы никуда не торопимся, — наконец вмешивается дедушка.

Я смотрю на него как на предателя. У отца тоже было время — и вдруг оно кончилось. Без возможности закончить дела. Без прощания. А он так уверенно говорит, будто знает, что у меня оно точно есть. Ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. Единственное, что я ещё контролирую, — это боль.

— Хорошо, мисс Шефилд. Как я должна выбрать предметы?

— В книге, которую тебе передал куратор, есть всё необходимое. Не спеши. Подумай — чего бы ты хотела?

Чего бы я хотела? Чтобы папа не умирал. Чтобы мама не отворачивалась. Чтобы не отправила меня на другой конец света с дедом, которого я почти не знала. Чтобы не провалить чемпионат. Чтобы кататься как раньше. Но… разве это имеет значение? С недавних пор я поняла: мои желания ничего не стоят.

— Бриар? — дедушка смотрит тревожно. Думает, я не замечаю, как ему неловко? Что он не знает, как со мной разговаривать? Я потеряла отца. А он — сына. Мы оба горюем по-своему. Но разве это повод лишать меня всего — только потому, что мама... съехала с катушек?

— Да, извините, — говорю, вставая. Горло сжимается. Я откашливаюсь.

— Мы с твоим дедушкой ещё немного поговорим, — добавляет Шефилд. — А ты можешь попросить Беллу, секретаря, вызвать хаусмастера — куратора твоего дома.

— Попроси моего водителя погрузить твои вещи, не таскай сама, — дед медлит, но затем говорит: — И возьмите гольфкар.

— Хорошо. Спасибо.

— И, Бриар... Мне стоило сказать это раньше. Я соболезную твоей утрате.

Я молча выхожу, как будто их сочувствие — это монета, которую подкинули, не глядя. Только вот выкупить мёртвого отца нельзя. И себя — тоже.

Глава 4. Слизфилд-Хаус

— Белла? — зову я секретаря.

— Да, Бриар?

— Директор Шефилд просила вызвать хаусмастера… Сайрус... что-то там хауса.

— Саузфилда? — собезличенно спрашивает она.

— В точку.

— Конечно, мисс, — меня удивляет её официальное обращение, но я ничего не говорю. Терпеливо жду в приёмной, пока Белла договаривается по телефону, а когда она предлагает проводить меня, отказываюсь.

Когда я спускаюсь вниз, замечаю за окнами гольфкар и мужчину лет тридцати. Он явно ищет меня взглядом, и, когда наши глаза встречаются, я почему-то рефлекторно прячусь за стену. Даже не знаю зачем. Спустя секунду поправляюсь, выпрямляю спину и выхожу из здания с достоинством.

— Бриар? Привет, я Джон Пемброк. Преподаю философию. И заодно — твой хаусмастер, — говорит он, внимательно следя за моими движениями.

— Добрый день, мистер Пемброк. Приятно познакомиться, — я теряюсь, не зная, какого жеста он от меня ждёт, поэтому просто протягиваю руку. Он её пожимает.

— О, нет-нет, зови меня Джон. Где твои вещи? Помочь загрузить?

— Я сама. — Подхожу к машине дедушки и киваю водителю, чтобы тот разобрался с багажом. После этого сажусь на переднее сиденье гольфкара.

Мы проезжаем мимо административных зданий и учебных корпусов. Где-то между деревьями пробивается солнце — редкое явление в этих краях. И всё равно этого достаточно, чтобы напомнить мне о беззаботных прокатах на озере Луиз. Только вместо гор, льда и снега — холмы и поля.

Мне трудно представить учебное заведение, которое могло бы сравниться с масштабами Эш Мэнора. Это больше похоже на владения графа из «Гордости и предубеждения».

Дальше — спортивные объекты, притягивающие внимание своей геометрией и контрастом. А потом — они. Хаусы. Некоторые будто сошли со страниц романов Бронте. Другие — словно только что с рендера какого-то оксфордского архитектора. Джон не мешает мне наслаждаться пейзажем и не навязывает разговор, хотя иногда я чувствую его взгляд.

Наконец, он останавливается у одного из домов. Архитектура словно создана для приёмов: широкая лестница, каменный фасад, высокий фронтон. В девятнадцатом веке здесь могла бы жить семья с восемью детьми. Или граф. Или оба.

Другие дома — на отдалении. А значит, не будет общажной суеты. Мне это нравится. Я хочу быть отстранённой.

Джон помогает выгрузить вещи и заносит их в дом. Просторная светлая гостиная, кухня, запах выпечки — слишком уютно. Слишком по-домашнему.

— Твоя комната — на втором этаже, — говорит он, поднимаясь с сумками по лестнице. Молча кивает на дверь. Я открываю.

Одна кровать. Смотрю на него удивлённо.

— Думала, будет соседка? — спрашивает он.

— Честно? Рада, что нет. Просто неожиданно, — я нервно улыбаюсь.

— Тебе, в общем-то, просто повезло. Студентка, что жила здесь, перевелась.

— Ну, я очень благодарна этой девушке, — захожу я внутрь.

Девушки. Вот что действительно страшно. Я не умею вливаться. Не знаю, смогу ли. А если не смогу — это может стать проблемой. Комната простая: белые стены, кровать, стол, гардероб.

— Ванна и туалет — на три комнаты. Расписание на двери.

— Поняла.

Он ставит чемоданы у порога.

— Моя комната на первом этаже. Там же — апартаменты хаусмам, Виктории. Хорошая женщина. Сейчас часть девочек на занятиях, но вечером устроим тебе приветственный ужин.

— Нет, пожалуйста, — говорю я и тут же осекаюсь. Это прозвучало грубо.

— Не стесняйся, Бриар. В Саузфилде такого не любят. А ты теперь часть семьи.

— Хорошо. Спасибо, Джон.

— И постарайся не потеряться. Эш Мэнор — как мини-королевство.

О чём-то таком и говорила Дороти. Он закрывает дверь, не дожидаясь ответа.

Я начинаю распаковываться. Заправляю кровать своим постельным бельём. Дальше — плакаты. Кэтрин Бейкер — над столом. Билли Айлиш — над кроватью. Алина Загитова — по центру. Моя компания на ближайшие полтора года. В целом, не худший состав.

Расстилаю белый плед — подарок Дороти. Моя возможность хоть немного вернуть себе контроль.

Бросаю взгляд на сумку от куратора и разбираю её. Внутри книга по университетам, справочник специальностей, история школы, карта кампуса. Авторизуюсь на сайте школы и попадаю на домашнюю страницу. Личное расписание, календарь событий, новости — всё удобно. Я на месте. Почти.

Внизу, в просторной гостиной, на диване сидят четыре девушки, погружённые в обсуждение чего-то — громкие, уверенные, будто дома. Пока я спускаюсь по лестнице, прокручиваю в голове десятки фраз, но меня выбивает из них голос:

— Эй, глядите-ка. Бриар Монтегю собственной персоной.

Голос звонкий, но гладкий. А сама она — Афродита, сошедшая с картин Боттичелли. В словах, как и в самой девушке, сквозят издёвка и наивность одновременно.

— Привет, — говорю я и прочищаю горло.

— Привет. Я Эмма, старшая сестра Саузфилд-Хауса, — она встаёт, чтобы пожать мне руку. Я отвечаю, и в этот момент мне кажется, что от её одобрения зависит вся моя жизнь. — Это Кесси, — кивает она на девушку с гладкими тёмными волосами. — Это Изи, — рыжая. — А это Сэм, — в очках.

Я киваю, стараясь запомнить лица. Все они элегантны и расслаблены, но их взгляды оценивают каждую деталь моей внешности.

— Ну же, садись, — говорит рыжая. На своё прежнее место возвращается Эмма — в самое сердце компании. — Ты уже знаешь, что тебя ждёт сегодня на приветственном ужине?

— Да, Джон сказал мне об этом.

— Ну конечно, Джон, — тянет Сэм с ухмылкой.

Я не понимаю — они смеются с её шутки или просто потому, что рассмеялась Эмма.

— Он всегда в восторге от новеньких, — добавляет Эмма. — Мы потом всё объясним.

— Проверь, Бри, предложит ли он философию тет-а-тет, — продолжает Кесси, и девочки игриво хмыкают.

Брови сами съезжаются. В этой школе свои правила. Свои запреты. Это будет не просто жизнь — игра на выживание.

— Бриар, — поправляю я.

— Мы все зовём друг друга по прозвищам. Даже Викторию зовём Ви. Такая у нас привычка, — Эмма медленно улыбается, будто приняла вызов.

Мне неприятно. Они не мои подруги и тем более не сёстры. Но, возможно, цена спокойной жизни — всего лишь сокращённое имя. Я позволяю ей прогнуть меня. Этот бой не стоит сражения.

— Конечно, Эм, — улыбаюсь шире, чем хочу.

— Молодец, Бри. Скоро привыкнешь, — улыбается рыжая, которую, кажется, зовут Изи.

— Принеси чай, Из, — тут же щурится Эмма, обращаясь к ней. — Мы должны как следует узнать о тебе, Бри.

— Конечно, — вскакивает та.

На часах — уведомление от дедушки.

— Вообще-то мне пора, давайте в другой раз.

Я встаю и спешу обратно в административное здание. Пешком дорога кажется длиннее. Ветер тянет за край куртки. Дедушка уже ждёт у машины. Вид у него угрюмый.

— О, вот ты и здесь. Уже познакомилась с соседками?

— Да, встретила пару.

— Будь с ними поласковее. Пригодится.

Я подхожу к нему и неловко обнимаю. Он не сразу отвечает, а потом сдаётся.

— Ты так на него похожа, Бриар, — произносит он шёпотом.

— Мама поэтому и не может на меня смотреть без слёз, — признаюсь я.

— Не вини её. Твоей матери не легче.

Я отстраняюсь.

— А мне не тяжело? Я будто сразу двух родителей потеряла! — слёзы прорывают оборону.

— Я знаю, знаю… — он прижимает меня ближе. — Я не прошу тебя быть сильной. Ты не должна. Просто… постарайся пережить это.

— Но я и так стараюсь! — срываюсь я. Слёзы текут неудержимо.

— Прости меня, — говорит он, крепко сжимает меня в последний раз, садится в машину и уезжает.

За что он извиняется? За то, что оставил меня здесь? Или за то, что отец оставил меня одну? Дождь усиливается. Я бегу обратно к дому. Воздух рвёт лёгкие.

Я успеваю добежать до порога, когда яркая молния освещает дверь. Сквозь окна — тёплый свет и смех. В груди колет зависть. Год до Олимпиады... а я здесь. Одна.

— Эй, ты чего здесь? Заходи скорее! — Эмма открывает дверь. Я надеваю дежурную улыбку: — Просто красиво.

Горячий душ смывает остатки истерики. Когда я спускаюсь, девочки уже ждут. Эмма обнимает меня, будто заявляя на меня права:

— Бри-и-иар, наконец-то!

Джон поднимает бокал с соком:

— Девочки, прошу вас поддержать Бриар. Пусть её жизнь в Саузфилде будет незабываемой.

— На это Бри точно может рассчитывать, — подмигивает Кесси.

После первого глотка начинается ритуал. Эмма встаёт первой: — Наследие. Сидящая слева Изи подхватывает: — Память. Следом Сэм: — Гордость.

Одна за другой девушки за длинным столом продолжают вставать, называя новые слова: «честь», «достоинство», «верность». Это похоже на какой-то претенциозный сектантский обряд, и от этого мне становится не по себе.

Очередь неумолимо приближается ко мне. Я судорожно размышляю, что сказать, но в голове звенящая пустота. Когда наступает мой черед и на меня устремляются дюжина выжидающих взглядов, Эмма чуть наклоняется и шепчет: — Семья.

И я послушно произношу это вслух. Девочки аплодируют, обнимаются друг с другом и только после этого рассаживаются и приступают к еде. После ужина начинаются расспросы. Девочки слушают внимательно, Эмма особенно: молча, цепко, будто складывая мои слова в какой-то свой невидимый архив.

— Бриар, расскажи про первый раз, — спрашивает Сэм и, видя взгляды остальных, смеётся: — Про твою первую настоящую победу.

— В пятнадцать. Чемпионат Канады среди юниоров, — отвечаю я тихо. — Мне казалось, что дальше всё будет только лучше, ведь прокат был идеален, но с тех пор — ни одного золота.

Молчание повисает тяжёлым грузом. Эмма мгновенно предлагает сыграть во что-то, и я, благодарно кивнув ей, спешу наверх. Мне слишком много на сегодня.