Скиф 2: На службе у царя Боспора

Глава 1-8

Скиф

На службе у царя Боспора

Аннотация:

Вторая часть романа Скиф. Разведчик-ликвидатор вселенец в тело юноши скифа принимает решение помочь молодому царю Боспора удержать власть в тот момент, когда архонты городов-полисов на юге и аристопилиты – высшая придворная аристократия Пантикапея уже готовы к бунту. Царство вот-вот вот распадется на независимые от столицы полисы. Наш герой намерен творить историю, а читателю предстоит узнать, как это у него получилось?

Глава 1

С пробуждением владыки утренняя сутолока растаяла как иней, выбеливший за ночь крышу святилища Кибелы. После этой суеты длинные, бесконечные коридоры с закрытыми дверями, из которых никто не выходит, кажутся странными, нежилыми или брошенными, будто все, кто по ним ходили, разом исчезли, испарились, растворились в ледяной воде весеннего Понта. Обычно по таким пустынным коридорам человек бродит в кошмарных снах, ужасаясь, что не может найти выхода из смертельного лабиринта.

У меня же, такое чувство, будто я только что очнулся и прихожу в себя после месяцев бесцельного существования. Как ни странно, но моя любовь к теневой стороне жизни со смертью старого Сатира исчезла без следа. Счастлив уже тем, что это задание я не провалил и сумел выжить, стал для молодого боспорского царя товарищем. Вижу, что архонты Боспора и чиновники при дворе ни во что не ставят молодого Левкона, но пока палец о палец не ударил, чтобы помочь своему владыке.

Своему?..

Кажется, совсем недавно я жил с мечтой советского офицера служить Родине, а теперь служу царю. Хоть и службой жизнь при дворе владыки сам бы я не назвал. Так, существование…

«Родина-мать» - это выражение я слышал в прошлой жизни много раз. Что для меня этот образ? Тут все просто: человек любит родную мать, а не чужую. Ведь родная больше заботится о нем! И родину любят как родную мать, но все дело в том, что нет теперь у меня Родины! Человек не может иметь две родины. Ни в одном языке слово «родина» не имеет множественного числа. И Родина моя осталась там, в будущем, в этом мире ее я пока не сумел отыскать…

Оказавшись на положении царского друга, я имел достаточно времени для размышлений. Кем я мог стать, оставаясь скифом, пусть вождем? Странный вопрос если исключить мою идейность, весь багаж которой я без потерь забрал с собой из прошлой жизни. В этом новом мире, богатом на события и впечатления, с глаз моих свалилась пелена, и я стал понимать, что идеи, пусть даже самые возвышенные и благородные, теряют свою ценность в «руках» человеческого отребья. Я бы даже сказал, что огромная притягательная сила возвышенных идей, их способность увлекать людей, вводить в обман так велика, что создает опасность. Увы, человек, делающий свои жалкие открытия, не в состоянии предусмотреть их последствий. Мои открытия, например, привели к апатии и порабощению. Лень взяла меня в плен.

Быть может величие и красота Пантикапея лишили меня воли принимать какие-либо решения, действовать? Счастливая – так еще называют Ольвию теперь мне кажется всего лишь предместьем столицы Боспорского царства. А сам я будто в оцепенении, растворился в вине и ласке дворцовых гетер, как и мой Альтер Эго - Фароат, почти не напоминающий о себе эти несколько месяцев после бегства боспорцев от стен Феодосии.

Живу я теперь под одной крышей с царем в главном из дворцов акрополя – так называемого Верхнего города, отстроенного на единственном холме. Храмы, дворцы и колоннады тут соревнуются в царственности, а великолепные статуи и грозные башни укреплений в монументальности. Ниже акрополя террасами спускаются дома-крепости уважаемых граждан Пантикапея греческого происхождения, эллинизированных скифов, преуспевших на службе у Спартокидов. Еще ниже начинается царство глинобитных лачуг и кривых, пыльных улиц, населенных рабочим людом. Там располагаются и постоялые дворы, и загоны для скота, и мастерские, где трудятся гончары, кузнецы и шорники, мнут кожи кожемяки и звенят ножницами портные, над глыбами гранита и мрамора надсадно ухают рабы – помощники ваятелей и скрипят тяжелые жернова на ручных мельницах.

Все, что производится тут, непрерывным потоком извергается на рыночную площадь, где изо дня в день идет шумный, многолюдный торг. Продавцы кричат на покупателей не потому, что злы. Их голоса тонут в реве стад, ржании лошадей и блеянии отар в загонах меотских купцов. Покупатели тоже орут, сбивают цену. Торг тут не только уместен, но и приветствуется. На окраинах площади слышен скрип колес крестьянских возов, прибывающих каждое утро с окрестной хоры, и удары бичей надсмотрщиков, сопровождающих партии рабов к порту.

Недалеко от рыночной площади расположен портовый район с гаванью и доками на полсотни кораблей. Там тоже много домов и людей, обширные склады, харчевни, домики портовых гетер и даже храм Афродиты – богини любви. Острый запах копченой и соленой рыбы, тяжкого зловония рыбозасолочных сараев за портом сменяется гнилостным и трупным от груды овощей, навоза и требухи забитых животных. Нищие оборванцы подобно бестелесным теням двигаются, стараясь быть незаметными. Из-под грязных тряпок на их головах виднеются исхудалые бескровные лица. Эти люди как-то умудряются выживать на городской мусорке. Другим повезло больше. В Пантикапее всегда много веселого и праздного народа и есть где провести время с удовольствием, чем я обычно, когда мой царь позволял, и занимался в компании Лида. Этого скифа я сам отослал к боспорцам, шпионить. Уж не знаю, как ему удалось убедить тогда еще царевича Левкона в моей абсолютной лояльности Боспору, ведь сам я пребывал в беспамятстве, но сын Сатира Лиду поверил и приблизил его господина - отважного скифского вождя ко двору. Конечно, лукавлю: так вышло, что спасая себя, смог защитить и царевича.

Я вышел на террасу дворца и после порыва холодного ветра, сбившего дыхание, сон покинул меня окончательно. В это раннее весеннее утро чувствую себя почти счастливым. Ведь вчера в порт пришел корабль из Херсонеса и оказавшийся там случайно, не нарочно - как сам он объяснил мне, Лид купил особого раба. Этот пройдоха - мой собутыльник имеет какие-то темные делишки с кем-то из надсмотрщиков над худыми и мрачными рабами от зари до зари копошащимися в рыбозасолочных сараях. Я предпочел не вмешиваться в эти его дела. И как оказалось – правильно. Судьба-злодейка вернула нам Авасия. Как парень стал рабом, пока не знаю. Мой друг и телохранитель вчера выглядел неважно. Воспаленные веки и глаза-щелочки, он так и не смог их открыть. На его щеках отпечатались складки парусины, на которой он лежал и я, едва увидев его, принял эти полосы за страшные шрамы. Услышав мой голос, он заплакал. Утешать его я не стал. Стоял и смотрел на желтое лицо в черноватых пятнах подсохшей крови, перебитый нос и жидкие длинные усы, всклоченную бороденку, которую он постоянно чесал. Когда Авасий протянул ко мне чудовищно черные руки, настолько грязные, словно обросли водорослями, я почувствовал, как от него омерзительно пахнет и сдался: приказал Лиду позаботиться о товарище, отложив все вопросы на завтра. Надеюсь, сегодня узнаю что-нибудь об Алише и нашем ребенке. Тревожусь не только я. Фароат появился из закоулков совместного разума и солидарен со мной - повод для тревоги есть!

Когда-то, в прошлой жизни, меня называли другим именем. Помню как получил предписание и спускаясь по лестнице, кивнул козыряющему мне милиционеру, а в голове шевельнулась идиотская мысль, что, быть может, я иду по этим ступенькам последний раз, что сам того не подозревая, ухожу туда, откуда нет возврата. Чутье?..

Потом было долгое путешествие на поезде, самолете и автомобиле к центру Европы и провал миссии. Думаю, что тогда в Мюнхене вместе с Петром Охрипенко, к ликвидации которого готовился столь усердно, я тоже умер, получив пулю в затылок. Догадываюсь, что каким-то невероятным образом мое сознание или душа в тот момент овладела телом юноши-скифа, которому досталось по голове камнем от пращника-меланхлена. И теперь оба наши сознания уживаются в одном теле. Впрочем, Фароат почти никак не пытался повлиять на мои решения, а иногда, когда дело касалось его возлюбленной Алиши, то я сам уступал ему и будто крепко засыпал, без сновидений. Полагаю, что Фароат легко мог бы избавиться от соседа-вселенца, но парень искренне считает меня чем-то вроде голоса Бога в своей голове и млеет - тогда действую я.

Алиша спасла парня от неминуемой гибели, выведя его из захваченного кочевниками городка, и сопровождала его до Ольвии, где осталась с племенем паралатов, чтобы выносить и родить ребенка. А Фароат ушел на войну, тогда еще не зная с кем.

Предательство, верность, подлость, героизм – слова, слова, слова…

Нас, всех сколотов, предал сармат Гнур, и почти вся скифская армия полегла от удара его катафрактов. Мы спаслись – я, и десяток воинов укрылись за стенами Феодосии.

Страсть к женщине, ее предательство, чуть больше, чем обычно вина и я вызвался убить царя Боспора, чтобы снять осаду с полиса. За этот мой подвиг верный Авасий должен был получить от архонта Феокла дом и серебро, привезти из Ольвии Алишу с ребенком и служить им. Сатира ликвидировать удалось, но обстоятельства вынудили меня остаться на службе у его сына – Левкона. Теперь же, выкупленный из рабства Авасий, надеюсь, поведает о том, что так волнует нас обоих – меня и Фароата.

Извилистая терраса, вымощенная каменными плитами, привела меня к высоким двухэтажным домам-поместьям. Высоким, это по местным меркам. Часто первые этажи таких домов возведены из камня, вынутого из скальной породы, поэтому по факту они невысоки. Ведь трудно дался поселенцам этот камень. Видел я дома и с полутораметровым первым этажом. В одном из таких Лид снял себе комнату, чтобы лишний раз не тревожить дворцовую стражу, когда делишки задерживают его в городе на ночь.

Над головой захлопала крыльями дерзкая ворона. Что-то дрогнуло в груди, тоска подступила к сердцу. От столь резкой перемены в настроении испытываю досаду и колочу бронзовым молоточком по почерневшим от времени доскам. Моя досада неоправданна: и так знаю, что новости от Авасия будут плохими.

Дверь открыл Лид и тут же отступил в сумрак, приглашая войти. Из темной без мебели комнатки лишь с лестницей на второй деревянный этаж мы через приземистую арку вошли в освещенную масляной лампой спаленку скифа. Жители Пантикапея по-прежнему экономят жизненное пространство на горе в угоду общественным зданиям и дворцу правителя. Войдя, тут же обращаю внимание на Авасия, который сидит в полутьме на каменном полу, остервенело чешется и тяжело вздыхает.

- Ты говорил с ним? – спрашиваю Лида и присаживаюсь поближе к выходу на складной стульчик без спинки.

От Авасия все еще смердит как от портовых нищих, хоть теперь он вымыт и одет в чистый хитон.

- Да, пазака. Он сам тебе все сейчас расскажет.

- Небесный владыка Папай, мать-земля Табити помогите, молю! Прости меня пазака. Я расскажу, все расскажу, - Авасий говорит с трудом, протяжно, хриплым голосом. – Феокл продал нас флотоводцу Тинниху. И тебе ничего не отдал, обманул…

Его плечи сотряслись от беззвучного плача. Странно, но мне стало легче: знаю, Авасий восстановит силы, когда-нибудь я встречусь с Феоклом, а главное – Алиша и наш ребенок по-прежнему под защитой паралатов.

***

История боспорских владык пестрит войнами, захватами, жестокостью и коварством. Когда-то эллинские колонии добровольно объединились в союз, чтобы дать отпор таврам и скифам, впрочем, скифами они называли и меотов, совместно использовать богатства варварских земель. Варварами же эллины называли всех, кто не говорил на их языке. Однажды союз превратился в царство, и было это еще при Археанактидах. Ранние представители этой династии называли себя архонтами эллинов и царями варваров, а позже царями Боспора.

Усиливаясь и богатея, Боспор расширял свои владения по обе стороны пролива, подчинял себе племена и народы. Но даже Сатиру, отцу Левкона, не удалось подчинить меотов и союзных с ними псессов, торетов и дандариев. Они сохранили свое управление и племенную целостность. Синдами правил ставленник Сатира - эллин Гекатей. Интересную историю о нем я услышал несколько месяцев назад от предводителя сарматов – роксолана Гнура, которого у стен Феодосии чудом смог ранить, и так спас от неминуемой смерти царевича Левкона. До сих пор с благодарностью смотрю на небеса, вспоминая смерть этого сармата. Будь он жив, не спалось бы мне так сладко ночами.

Гекатей женился на меотянке Тиргитао и как бывает, спустя годы влюбился в молодую, а царицу решил извести. Боялся он влиятельную воительницу. И не зря! Только вмешательство Сатира спасло тогда Гекатея от мести меотянки. Но царя Боспора среди живых уже нет, а его сын спокойно сидит на троне в Пантикапее до тех пор, пока ни во что не вмешивается. Я шел к нему с мыслями о предлоге, достаточно весомом, чтобы Левкон отпустил меня в Феодосию. Уж очень мне хочется повидать Феокла и получить от него обещанный дом и монеты. Еще слухи ходят, будто кто-то из армии скифов выжил в той мясорубке, что устроил им Гнур. До сих пор помню я наставление мудрого Абарида – отца Авасия, что каждой твари нужен поводырь и воины те нуждаются во мне, как и я в них.

Утро еще не перетекло в день, когда размышляя, я брел мимо храма Диониса, любуясь глубиной студеной синевы, стрижами, мелькающими высоко в небе, и ничто не предвещало беды, разве что смутили меня воины с шумом и топотом снующие у дворца. Обычно хилиарх Андроник – держал гоплитов подальше от царя, чтобы те не докучали молодому правителю просьбами. Каждый из них хотел больше серебра и землю. Левкон же пока не научился говорить «нет», правда и «да» от него я слышал не часто. Не зря с детства его обучали лучшие учителя из царедворцев. Как бы там ни было, но воины во дворце – к новостям, которые вполне могли поставить крест на моих грандиозных планах.

Андроника я уважаю, хоть и не стали мы с ним приятелями. От всех, кто был приближен царем, хилиарх держит дистанцию, при этом, оставаясь Левкону верным слугой и наставником. Говорит этот умудренный опытом солдат мало, но то, что я услышал однажды, восхитило и запомнилось. Он как обычно без особого повода поучал царя, но я стал прислушиваться, когда Андроник заговорил о врагах, битвах и смысле жизни.

«Тот человек, который разрушает созданное другим человеком, идет против смысла существования человеческой жизни, а значит он враг человека! А враг заслуживает чего? Смерти! Его уничтожают! Но возможно ли это без битвы? Нет, врага уничтожают в бою. А бывает ли битва без жертв? Не бывает. Одни получают раны, другие погибают, но перед лицом смерти каждый человек знает и помнит, что бьется он ради сохранения творений рук своих! Это и называется настоящим подвигом. Меч в моих руках напоминает, что я рожден и существую для подвига! Если ты не совершишь ни одного подвига, то напрасно ешь мясо, пьешь вино, спишь и дышишь. Ибо не сделал того, для чего был создан…»

Ох, не случайно я вспомнил о командире царских гоплитов, вот он - стоит у входа во дворец, теребит кончик потертого ремня, нервничает. Ха, смотри какая неожиданность! – думаю, но обращаюсь к нему с почтением:

- Славься! – приветствую Андроника.

- Процветай! – отвечает он, и я вижу, что если промедлю с вопросом, то не успею его задать воину вовсе.

- Что случилось?

- Война, скиф. Война…

Андроник замечает, что я еще хочу о чем-то его спросить, однако одергивает багровый, выгоревший на солнце плащ и быстро уходит. Мне остается поспешить за ним по длинной прохладной анфиладе и считать арки. Так уж устроен мой мозг: я постоянно что-нибудь учитываю, регистрирую и отмечаю. Зато потом могу легко вспомнить весь прожитый день, разговоры и даже собственные мысли. А делать это мне приходится регулярно, чтобы другим усложнить задачу составить на меня верное досье или вовремя обнаружить собственный просчет и найти способ исправить впечатление о себе.

Хилиарх свернул на платановую аллею, ведущую к крытой колоннаде, называемой эллинами – ксист. Наверное, владыке стало душно во дворце, и он решил принять государственных мужей там, где чувствуется ветерок с Понта. Действительно, солнышко поднялось, и воздух вокруг стал быстро нагреваться. Хоть я пока и не вхожу в число властных людей царства именуемых аристопилитами, но дружба с царем дает право присутствовать на таких собраниях.

Воины, стоящие в карауле у колонн не обращают на меня никакого внимания. Может, узнали, а может, потому, что я почти догнал их командира и мы с Андроником след в след вошли под навес ксиста. К тому же при мне нет оружия, но ярко блестит на шее и предплечьях золото. Перстни по местной моде я не ношу: все же ромфею – длинный фракийский меч, подаренный Левконом, держу в руках чаще, чем кубок.

Владыка восседает на резном, покрытом позолотой стуле. Он кивнул мне, но взгляд наполненный тревожным ожиданием задержал на хилиархе. Воин уверенно преодолел несколько метров, что отделяли его от владыки и, остановившись у самого трона, склонился к уху Левкона. Его доклад был краток. Лицо царя просветлело, и он обратился к Гилону – мужу зрелому с кудрявой стальной шевелюрой на маленькой голове, о котором я знал лишь то, что правит он в Кепах на границе с Синдикой. И что получил он ту область в управление за то, что без боя сдал Сатиру – отцу Левкона полис Нимфей.

- Гоплиты сегодня выступят. Мы поможем тебе, как и наш отец всегда делал – сказал владыка, и тут же соскочив со своего стула, взял меня под локоть и потянул в сторону от придворных, к колонам. Прежде, чем царь развернул меня, я заметил, как сверкнули глаза у Гиппиаса. К чему бы?

Гиппиас - старший жрец Зевса громовержца, признанный глава жреческих кругов города. Он славится мудростью и странностями, внушающими всеобщее уважение, воспринимаемыми народом как признак его близости к богам. Преклонный возраст и внешняя отрешенность от обыденных дел не мешают ему быть одним из самых влиятельных людей Пантикапея. Но для меня – этот старик обычный болтун, не представляющий опасности. Опыт прошлой жизни учит, что важна не столько внимательность, сколько проницательность, надо уметь видеть и слышать, впитывать в себя всю имеющуюся информацию, в том числе и ложную. Ложь через посредство содержащихся в ней неверных сведений часто может выложить перед проницательным человеком немало довольно точных данных, которые лжец пытался скрыть. Если позволить человеку в течение получаса свободно врать, он непременно что-нибудь да выдаст из того, что так старается припрятать. Вот почему болтуны опасны сами для себя даже в тех случаях, когда лгут! И коль я намерен изменить свою жизнь этот жрец может оказаться полезен.

Левкон зашептал в ухо, касаясь пересохшими губами мочки и от услышанных новостей, я почти перестаю обращать внимание на щекотку:

- Фароат, Тиргитао снова захватила Синдику. Она казнила Митродора и посадила на трон своего сына Октасамада. Гекатей сбежал в Кепы и послал к нам просить о помощи Гилона.

Волнение Левкона передалось и мне. Ведь Митродор – младший сын Сатира! Это не эллин Гекатей к которому по правде царица меотов имела вполне обоснованные претензии. Пролита кровь Спартокидов – владык Боспорских! Вот и сбылись мои опасения о будущем Левкона.

- Будет трудно поймать Тиргитао…

Хоть я произнес свою мысль тихо, бормоча под нос, Левкон живо ответил:

- Ты же скифский вождь? Паралат?

- Это так.

- Приведи мне столько воинов, сколько сможешь собрать, и мы поймаем меотянку!

Бледный, но быстрый и готовый на все, владыка покинув ксист, оставил меня в раздумьях. За ним вышли Андроник и Гилон.

- Скиф, о чем попросил тебя владыка? – услышал за спиной не по возрасту звонкий голос Гиппиаса.

Так я тебе и сказал! Но ссориться со жрецом в мои планы не входит, я улыбаюсь и говорю почти правду:

- У царя нет воинов, чтобы поймать Тиргитао. Об этом он говорил…

Жрец кивает большой головой, трет горбатый нос и, склоняясь ко мне, обдает удушливым смрадом – немыслимой смесью болезненных миазмов и зубной гнили, говорит теперь он тихо:

- Ты любишь золото…

Он не спрашивает, скорее, утверждает, и я не вижу причин возражать ему.

- Да!

- Нашему царю скоро будет не до тебя. Зайди вечером в храм, получишь от казначея серебро. Скачи к своим соплеменникам и приведи их сюда. Служи мне скиф, а не мальчику. Заботься о своих воинах, а я стану заботиться о тебе.

Гиппиас был так уверен в моем согласии, что отечески похлопав меня по плечу, отвернулся и, опираясь на посох, побрел к платановой аллее.

Вот тебе и воробушки! Еще одна уловка, рассчитанная на простаков, как несколько выигрышей в начале игры, поддерживающие иллюзию, что все складывается в твою пользу. И моя мнительность вопит о реальной опасности. Не мне, но Левкону…

Глава 2

На улицах Пантикапея уже было тихо и безлюдно. Прохожих встречалось немного, но они стали попадаться все чаще, по мере приближения к центру города. Женщины несли на плечах высокие амфоры с водой, у некоторых лица были открыты, у других закутаны вуалью, позволявшей видеть только одни глаза. Ремесленники работали в прохладной тени своих открывавшихся на улицу лавок. Чинили сандалии, кроили широкие куски белой ткани или покрывали лаком и красками глиняные сосуды разнообразной формы. Около красивых домов, осененных деревьями, суетились невольники, работавшие в садах, слышался хозяйственный шум, стук ножей, из кухонь вместе с дымом поднимался возбуждающий запах готовящегося ужина.

Каменная белая двускатная крыша храма показалась над густой зарослью темных магнолий, нежных мимоз, высоких кипарисов, раскидистых платанов. В воздухе плыл пряный, немного терпкий запах нагретых солнцем миртовых кустов, целые массы их росли здесь, так же как и розы. Хлопали крыльями белые голуби, всегда гнездящиеся возле храмов. Граждане Пантикапея чтили Зевса, поэтому храм окружали священные рощи, высаженные по предпочтениям не одним поколением жителей полиса.

Храм Зевса в монументальности, пожалуй, уступал лишь дворцам царей Боспора. Со всех четырех сторон к белоснежным колонам вели известняковые ступени. Этот храм был построен веком раньше дворцового комплекса, но по-прежнему восхищал как жителей полиса так и его гостей. Слышал я и лестное сравнение пантикапейского храма Зевса со святилищем Аполлона в Дельфах, имеющего огромный политический авторитет во всей Элладе. Днем тут всегда было людно и в храме одновременно находились несколько служителей одетых в белые хитоны с миртовыми венками на головах.

Худой и сутулый казначей храма, в своем черном траурном хитоне и остроконечной шапочке, из-под которой свисали намасленные и расчесанные волосы, пах лавандой и имбирем, он не был похож на тех жрецов, что я видел. Конечно, мне было известно, что эллинам понятие жреческого сословия чуждо. Каждый гражданин полиса мог исполнять религиозные функции, совершать обряды и приносить жертвы богам, как и возносить молитвы. Оправданием этому служил сам характер религии, верований греков. Как и сколоты поселенцы-эллины обращались к живым силам природы с верой, что их можно умилостивить, склонить на свою сторону, снискать их благоволение. Но все же при каждом храме постоянно находились люди, которым надлежало заботиться о святилище, где обитал бог, держать в порядке священную утварь, принимать дары и жертвы, приносимые божеству. И все эти люди, хоть и избирались голосованием на народных собраниях, были похожи друг на друга и манерой одеваться, и поведением. Этот жрец вышел из тени алтаря, едва я вошел в храм. Своим появлением он избавил меня от неопределенности, ведь именно необходимость обратиться к кому-нибудь с расспросами о том, как его найти смущала меня. Я представлял, будто спрашиваю у какого-нибудь служителя: «Как мне найти вашего казначея?» - и посмеивался, воображая, что жрецу могло от такого вопроса прийти в голову? Ладно бы пришел в храм я с утра, но вечером!..

Наверняка казначею уже приходилось меня видеть: его рабы или охранники остались за алтарем; сам он определенно узнал меня, коль молча, протянул мешок из телячьей кожи наполненный монетами. Принимая плату за предательство Левкона, пусть и мнимое, я удивился щедрости Гиппиаса. Золотых монет в Пантикапее не чеканили, и серебро тут было в большом почете у купцов и ремесленников. Навскидку я получил килограмм десять, что приблизительно соответствовало половине таланта или трем тысячам драхм. Эллинский всадник получал драхму в день, но скифы обходились гораздо дешевле. Сколот служил тому, кто накормит его в походе, полагаясь на свою воинскую удачу и богатые трофеи, добытые на войне. Что же задумал Гиппиас? Почему предпочел нанять варваров?..

- Прощай скиф, - сказал казначей и, не дожидаясь моего ответа, ушел, так ловко растворился в тени, будто специально надел на себя все черное.

Небо совсем потемнело. Полчища птиц недавно гомонящих в высоких деревьях затихли. С минуту я простоял у храма, прислушиваясь, и с каждым новым звуком хватаясь за меч. Живая вереница картин, где неизвестные меня заставляют расстаться с серебром – мутная мгла видений, тревожность таяли, и уже через сотню шагов я, расплескав все страхи, остановился, правда, теперь от досады: Все же нужно было взять с собой Лида! Хотя бы для того, чтобы не тащить этот чертов мешок самому. Быть может, «страх» в этом случае не в меру сильное слово, но в данный момент я отчетливо осознаю - все мое беспокойство от того, что эти деньги мне необходимы. Владыка щедр на подарки по пустяковым поводам, но монет сам не имеет. Кое-что из его даров Лид уже продал, но вырученные за золотые безделушки диоболы мы уже прогуляли. Просьба царя пришлась очень кстати, и я намерен сделать все, чтобы не разочаровать Левкона. А для этого мне нужны деньги, большие деньги! Вот почему при вербовке Гиппиасом я не очень упорствовал, а точнее – совсем. Какую цель он преследует? Я не знаю, но если поразмыслить, то самым очевидным мне видится отдаление моей особы от царя. За такие деньги?! Боюсь, что у меня не найдется подходящего товара, чтобы самому выудить такую сумму. С другой стороны не будь у меня подходящего товара, стал бы Гиппиас платить? Я механично беру в свободную руку молоточек и колочу в дверь. Ну конечно: Андроник уводит из полиса гоплитов и царь остается совсем один перед сворой аристопилитов! Лид открывает дверь, а я в тот момент уже решил задержаться в Пантикапее.

Через пять минут я нахожусь в столь желанной комнате на самом верхнем этаже, окидываю взглядом обстановку и убеждаюсь, что она более или менее соответствует тому к чему я уже привык. Под квадратным отверстием в стене прикрытом на ночь ставней, стоит на четырех резных львиных лапах ложе. На нем вздулся набитый соломой матрац. Для меня все это великолепие накрыли чистым холстом. В углу спаленки притаился низкий трехногий столик для трапезы, который легко может быть перенесен к лежбищу, под ним чистый горшок для туалета и бочка литров на двадцать, наполненная водой - у стены.

Мешок с серебром, пояс и меч я сую под ложе, с удовольствием снимаю сандалии и, не вымыв ног, присаживаюсь на постель, снова возвращаюсь к мыслям о положении Левкона.

Пока я вдыхаю влажный, пахнущий весной воздух вечернего полиса, проникающий в спаленку через многочисленные щели, меня вдруг охватывает тягостное предчувствие, что помочь молодому царю будет гораздо труднее, чем можно было ожидать. И трудность не в том, что сложно просчитать разные варианты. Отсутствие информации об угрозах для Левкона ставит крест на самой возможности сформулировать задачу, делая расчеты невозможными. А ответ на главный вопрос – «что делать?» так или иначе, должен быть найден. Ведь очевидно, что время для действий уже наступило! Занимаю наиболее удобное для мыслительной деятельности положение – горизонтальное и перебираю возможные варианты.

Физическое устранение царя мне кажется маловероятным. У того имеется еще один брат – Горгипп и он, насколько мне известно не претендует на престол ибо мал еще. Но по праву займет место Левкона, случись что…

Быть может, сейчас интриганы-аристопилиты сражаются между собой за влияние на молодого государя? Такая версия кажется вполне правдоподобной! Но дело в том, что версии, в которые противник заставляет нас верить, всегда подаются так, что кажутся правдоподобными. Значит, и здесь нужна проверка. Значит, и в этом смысле поспешные действия – недозволенная роскошь. И мне во что бы то ни стало необходимо выявить такие группы влияния…

Почувствовав облегчение от того, что удалось сформулировать ясную задачу, теперь испытываю непреодолимое желание поделиться своими мыслями с друзьями. Тут, как назло, моего слуха достигает прерывистый храп, доносящийся из опочивальни Лида и я, желая миру спокойной ночи, пытаюсь уснуть.

***

Эллины завтракают рано. Хоть мы и не они, едва порозовел закат, меня разбудил Лид. На столике уже поставленном перед ложем лежала длинная узкая лепешка. Вместе с тем хлеб не является для жителей полиса чем-то обыденным, легкодоступным. Для многих его заменяли более доступной и дешевой похлебкой, или точнее, кашей из какой-либо муки или крупы, чаще всего ячменной или пшеничной. Хлеб выпекается либо в больших домашних хозяйствах, либо в профессиональных пекарнях. Эта ароматная лепешка еще горячая, а значит, Лид ее купил совсем недавно у пекаря.

Я улыбаюсь от мысли, что сегодня смогу порадовать друзей обновками и оружием. Пора обзавестись броней и лошадьми. Отныне нужно быть готовым к любому развитию событий и не забывать о просьбе Левкона.

Покончив с угощением, запиваю его вином, разбавленным водой и прошу Лида, привести сюда Авасия.

Слышу тихий голос:

- Что пазака задумал?

- Сейчас узнаем, - ворчит в ответ Лид и спустя несколько секунд оба поднимаются по лестнице.

Авасий выглядит куда лучше, уже похож на себя прежнего – уверенного в себе воина. А синяки на пол лица уже не мешают его глазам сверкать.

- Как твои раны? – спрашиваю, подразумевая покрытые струпьями на коже следы от оков.

- Раны пустяковые, - отвечает Авасий и задорно смеется, как в былые времена, - Только чешутся очень…

Не без напряжения достаю мешок с монетами и водружаю его на столик. Развязываю шнурок и, погружая пальцы в холодный метал, позвякиваю недавно отчеканенными диоболами.

- В чем сила сколота?

- В коне и луке!

Кричат мои воины в ответ. И я вижу, что ход моих мыслей им ясен…

***

Низкорослых мохнатых лошадок, купленных в первую очередь, мы отвели к знакомцу Лида, владеющему гостиницей. Там же и перекусили по местному обычаю. Ведь около полудня наступало время обеда. Прикончив козий желудок, начиненный кровью и жиром, запив его неразбавленным вином, нам захотелось поспать. Чего никак я не мог позволить ни себе ни товарищам. По плану еще предстоял выбор доспехов и оружия, привычных для сколотов, к тому же в это время на агоре – рыночной площади собирались граждане полиса и обсуждали последние новости. Мне было интересно послушать, о чем они будут говорить сегодня. Наверняка все в Пантикапее уже узнали о войне с Таргитао и потерянной Синдике.

Прощаясь с Солоном – хозяином заведения и конюшен, я заплатил несколько больше оговоренного в счет того, что он обеспечит наших скакунов попонами и сбруей. Я два раза повторил ему, что в любой момент, когда у меня возникнет на то нужда, лошади должны быть готовы! Солон кивал и улыбался. Впрочем, я не так уж и беспокоился: Лид ручался за этого пройдоху.

Обогнув центральные кварталы, мы прошли переулками и выбрались на площадь. У кафедры толпился народ и мы, не мешкая, двинулись к агоре.

- Эллинам не нужен единодержавный правитель! Это унизительно, - выкрикивал занявший кафедру оратор. – Разве будет государство благоустроенным, если царю дозволено все?! Даже достойнейшие люди, став тиранами, теряют черты благородства. Богатство и почет, окружающие царя, порождают в нем своеволие. Я – за народное правление!

О, как затрепетало мое сердце! Какими знакомыми и правильными мне показались услышанные слова. А потом в груди зажглась ярость от того, что этот оратор беззастенчиво обманывал народ. Мой наставник – купец Аристид из Ольвии доходчиво объяснил, что прямая демократия в эллинских полисах на самом деле являлась властью меньшинства, ибо голосовать имели право не все, а только свободные граждане полиса. Не могли голосовать иноземцы, освобожденные рабы и женщины, которых всех вместе взятых проживало в любом полисе гораздо больше голосующих. А Фароат во мне живо откликнулся на рассуждения, подкинув мысль, что и я тут - бесправный иноземец!

Когда эмоции отбушевали, я призадумался: Конечно, вот оно: царю без Андроника и его гоплитов не удержать власть! Решит сейчас или завтра собрание, что царь Пантикапею не нужен и Левкон станет обычным сатрапом. А там всегда найдутся сильные и отважные, приберут загребущими руками и царские сокровища…

С этими мыслями я бродил от торговца к торговцу до тех пор, пока мои товарищи не выбрали и купили для себя сарматские пластинчатые броньки, меотские луки и кинжалы. Авасий попросил еще щит и копье, а я все размышлял, как быть? Чем я могу помочь своему царю? Может, и правда, пока не поздно попытаться собрать и привести к Пантикапею несколько сотен сколотов? Не успею – это очевидно: время, отведенное для решения этой задачи, ограничено днями. Я принимаю решение посоветоваться с хитроумным Лидом и мы направляемся в снятый им домик.

На окраине рынка Авасий задержался перед вывешенными на стене объявлениями. Я, прежде всего, удивился тому, что парень пытается читать, а когда взглянул на те объявления, понял – мой товарищ действительно понимает что там написано.

«Раб Аристогена, сына Хризиппа, убежал из города от своего владельца. Его имя Гермон, но он прозывается также Нилос. Он сириец по происхождению, из города Бамбики. Ему восемнадцать лет, он среднего роста, без бороды, с прямыми ногами. У него на подбородке впадинка, около левой ноздри родимое пятно и рубец ниже левого угла рта. Кисть правой руки имеет метку из татуированных варварских букв.

Когда он убежал, на нем был пояс, содержавший три монеты стоимостью в три мины и девять жемчужин. Кроме того, у него было железное кольцо с лекитом и скребницами. Одет он был в хламиду и перезому…»

- Не бойся, друг. Теперь ты свободный человек!

Авасий как-то странно на меня посмотрел. Глаза его расширились и лихорадочно заблестели. Он воздел к небу свое копье и, чеканя слова, сказал:

- Уж лучше смерть!

***

Я часто сравниваю себя с теми скупцами, которые имеют обыкновение пересчитывать деньги дважды независимо от того отдают они их или получают. С той, правда, разницей, что проверяю не два, а три раза и речь идет не о проверке денежных сумм, а фактов. Имеется в виду проверка перед началом действий, во время действий и по их окончании.

Итак, еще вчера я не знал, чем верховный жрец Зевса может угрожать Левкону, поскольку имел дело с тем, что еще не произошло. То, что произошло сегодня на агоре мне понятно, и я уже не в состоянии предотвратить эту агитацию, но уже имею возможность сделать выводы и представить последствия того, что стряслось.

Мне пришлось все до мелочей рассказать Лиду, как и сформулировать окончательный вопрос, связанный с последними событиями: как нам без воинов и влияния на граждан спасти царя и расправиться с изменниками?

Ловкий скиф долго не размышлял. Он выпил целый килик неразбавленного вина, подбросил в воздух монетку и, позволив ей упасть на столик, накрыл ладошкой.

- Поджечь склады в порту, потом забрать у некоторых купцов их деньги, - он поднял со стола руку и указал на скалящуюся морду льва, отчеканенную на аверсе диобола.

Хоть я всегда считал себя проницательным, но на этот раз ход мыслей ловкача Лида не уловил. Зачем? Так и спросил:

- Как эти беспорядки и грабеж помогут Левкону сохранить власть?

- Он сможет пригласить влиятельных купцов во дворец и предложить им отдать все свои деньги на хранение в казну, пока в городе с позволения царя они сами не наведут порядок. Ведь у каждого купца есть рабы и вооруженные наемники. Пусть владыка обвинит всех неугодных в происходящих беспорядках и попросит купцов помочь ему и себе.

Я смотрю на улыбающегося Лида и молчу, понимая, что этот скиф не только отличный агент-самоучка, но и выдающийся стратег. И это далеко не полный перечь его достоинств. Парень обладает и гибкостью ума и душевной тонкостью – способностью понимать сердцем. Поэтому везде, где бы он ни оказался, у него появляются друзья и знакомые. Мне осталось решить, как столь блестящий замысел растолковать Левкону, чтобы ничего не упустить, а главное - устранить всех тех, кто сейчас пытается раскачать боспорский трон. Впрочем, терять мне уже нечего. Игнорируя тревогу, смутное предчувствие чего-то неизбежного, повторяя, себе, что другого решения нет, я соглашаюсь на эту авантюру:

- Сделай так, чтобы купцы сами попросили Левкона защитить их.

- Пазака, в этом ты можешь быть уверен…

Глава 3

Сумерки сгущались. В городе зажглись огни. Их отражения зыбились в притихшем море. Мне не спалось. Вышел на террасу и смотрел вниз на засыпающий полис. Лид и Авасий ушли вершить темные дела, а я уже тогда жалел, что не составил им компанию, ибо нет ничего хуже ожидания. Я сомневался в удачном исходе запланированной операции. Лид зарекомендовал себя отличной пчелой, так в будущем назовут шпионов-информаторов, но парням предстояло осуществить нешуточную диверсию, а потом еще и грабеж. Конечно, Лид рассчитывает на помощников из числа своих знакомцев, но кто они, мне не известно…

К концу ночи Пантикапей накрыло необозримым туманом удушливого дыма. В полумраке, когда ветру удавалось на какое-то мгновенье развеять едкую мглу, можно было заметить и огонь, беззвучно бушующий в порту.

Тишина была недолгой, взорвалась дьявольским шумом, вызвав у меня небывалое ощущение беспрерывного нарастания глухих ударов дверей, хриплых яростных воплей, пронзительных женских криков и детского плача. Среди всех этих шумов я пытался уснуть. Но с мыслями о том, что сейчас вытворяет Лид и чем все это может закончиться, проворочался до рассвета.

Несомненно, мой подельник, а по-другому тогда назвать Лида я не мог, сейчас грабит какого-нибудь купца, - думал я, представляя сколота с обнаженным акинаком в руке и злобную толпу портовых нищих за ним. А потом мне виделся царский палач с огромным топором на плече и плаха – грязная колода в бурой, засохшей крови и вьющиеся над ней зеленые мухи.

И все же я уснул. Но даже во сне парил над черной зыбкой толпой, слышал гул голосов и морского прибоя, приказы, крики, возгласы, какой-то шум, будто что-то рухнуло с высоты и глухо ударилось о камень во мраке. Когда шум затих, все вокруг залило солнцем. Сияя в синем безоблачном небе, оно жарило, выжигая очи, бомбардировало ослепительно белыми пятнами света. С трудом открыв глаза, тут же прячусь от яркого сияния за тыльной стороной ладони: в открытую ставенку и, правда, меня слепит солнце. Осознаю, что проспал до полудня и нервничаю от того, что свою часть уговора не выполнил. Мне надлежало с утра быть во дворце и рассказать Левкону о заговоре и заговорщиках, предложить царю путь к спасению и удержанию власти. Беда-беда…

Собирался впопыхах, без омовения и завтрака, только оделся и подпоясался. Когда спускался по лестнице в полумрак, чуть не упал, споткнувшись о чье-то тело.

- Пазака?! – слышу сонный голос Авасия и присаживаюсь на ступеньку, чтобы привыкнуть к сумраку первого этажа.

Искрит кресало, и огонек масляной лампы освещает моих воинов и заваленную почти до потолка какими-то тюками комнатушку Лида. Сам он, сидит у входа и протирает заспанные глаза. Мне все и так понятно: значит, награбленное сюда притащили, а посему нужно быстрее валить отсюда, пока всех нас не уличили в разбое. Вот они доказательства!..

Лид, напротив – не суетится и выглядит счастливым. Лыбится, обнажив крупные зубы.

- Пазака, у нас все получилось!

- Вижу, - бурчу в ответ и показываю пальцем на заваленную барахлом комнатку, - это тут зачем?

- А куда? – спрашивает Лид.

Машу рукой, понимая, что сейчас обсуждать с ним этот вопрос без толку. А может, я все преувеличиваю? Лид – парень не промах, сам с усами, как станут говорить в будущем. И наверняка знает, что делает…

- Купцы пойдут к царю?

- Пока не знаю, нужно на площадь сходить, послушать разговоры и подсказать им, если сами не догадаются.

Лид разгладил складки на своем хитоне, подпоясался широким поясом и вопросительно взирает на меня. Его миссия еще не окончена и мне остается только подтвердить это:

- Иди и узнай.

Чтобы Авасий не увязался за ним, придерживаю сколота за плечо:

– Ты пойдешь со мной.

- Да, пазака, - отвечает Авасий и выходит из дома вслед за Лидом.

Иду за ними, сокрушаясь о том, что отдыхать в удобной постели куда приятнее, чем кого бы то ни было спасать. Даже если этот кто-то и царских кровей…

***

Ни купцы, ни царедворцы Левкону ничего о ночных беспорядках в городе еще не рассказывали. Когда я вошел к нему, царь безмятежно вырезал что-то из дерева. Едва владыка увидел меня входящим в свои покои, как лицо его скривилось и вместо традиционного ответа на мое приветствие, государь спросил:

- Ты уже привел своих номадов?

Я просчитался, не ответил владыке по существу. Сказал бы правду, что мол, вновь открывшиеся обстоятельства помешали моему отъезду, не пережил бы столь неприятные минуты перед царем, так нет – задал в ответ вопрос:

- Государь, кто охраняет тебя? У входа остались мой воин и твой старый раб. Дворец пуст, а на агоре говорят, что царь Боспору не нужен. Толпа хочет народовластия, и кто-то из твоих аристопилитов эти настроения подогревает медью…

- Остановись, Фароат, ты верно немного не в себе! Знаешь, что обычно случается с теми, кто распускает дурные слухи? – мрачно спросил Левкон. Пока я соображал, как выкрутиться из столь щекотливой ситуации и вернуть расположение владыки, царь, скупясь на эмоции, равнодушно обвинил меня во всех мыслимых и немыслимых грехах: - Говорят, ты безумен, и жена покинула тебя. Утверждают, будто ты с утра до ночи куришь каннабис и поносишь Зевса. Уверяют, что ты развратник и в порту не осталось ни одной гетеры, с которой бы ты не возлег. Но самое страшное, - сказал он – то, что уважаемые люди утверждают, будто ты собрался привести к Пантикапею своих номадов, чтобы восстать против меня…

Едва царь приступил к перечислению моих прегрешений, вместо того, чтобы внимательно слушать, я стал готовить оправдания, мол, кто-то пустил в ход клевету, все же выползла из темных и вонючих нор мразь и грязь - вся эта шайка тупоголовых, завистливых, жадных царедворцев! Когда речь пошла о моем намерении привести в царство номадов, воспрянул духом – ведь владыка сам меня об этом просил! Закончив обвинять, Левкон улыбнулся. Кажется, я стал понимать его игру. Спросил, чтобы обрести ясность:

- А не Гиппиас ли тот человек?

Царь снова нахмурился, вздохнул глубоко и тяжело, спросил:

- Тебе откуда это известно?

- Он сам просил меня служить ему, а не тебе и верность воинов-сколотов он готов оплачивать звонким серебром!

- Да? А Теллус говорит, что серебра в моей казне едва хватило, чтобы заплатить гоплитам…

Левкон задумался, а я решил ковать железо пока горячо. Уверен, что Теллус - царский казначей считает цареву казну своей, поскольку ни разу государь при мне не требовал у него отчет, соглашаясь со всем, что слышал от этого царедворца.

- Так позови его и потребуй ответить, сколько пришло в казну, когда и куда убыло? Еще Гиппиаса, чтобы спросить, зачем жрецу Зевса понадобились номады?

- Ты, Фароат точно не в себе! Андроник увел моих гоплитов из Пантикапея, а архонт Тиритаки не прислал мне воинов. Думаю, что и архонты Илурата, Нимфейона, Китеи и Киммерика тоже откажутся выполнить мой приказ. Последнего верного мне воина я утром отправил в Мирмекий с тем же указанием, и теперь я вынужден ждать и ждать тихо, не давая повода врагам начать действовать…

Из множества трудностей это единственная, которую я не предусмотрел. Царь все знает и без меня, к тому же готов принять удар судьбы! Полагаю, что все же стоит предложить ему выход. Я говорю медленно и вкрадчиво:

- Государь, ночью в порту горели склады, и слышал я, будто грабили купцов, – Левкон слушает с интересом, даже деревяшку свою обронил на пол, - что если они придут к тебе за правосудием и защитой? Что если ты скажешь им правду, мол, нет с тобой рядом верных воинов, но есть царская сокровищница, надежно защищенная каменными стенами, а у купцов - их наемники и рабы. Пусть торгаши несут свои деньги во дворец под защиту стен и пусть их воины помогут расправиться тебе с ворами!

- Да? Ты оказался неглупым человеком… - говорит Левкон и смотрит мне в глаза: - Помню, ты обещал мне верно служить…

- Так и есть! – с воодушевлением отвечаю я, - Позволь только быть с тобой рядом и наказать твоих врагов.

Царь кивает и спрашивает:

- Ты думаешь, что ограбленные купцы придут ко мне?

- Пока ты в этом мире государь и владыка! К кому же им еще взывать о справедливости?

Левкон снова кивает, соглашаясь, и выкрикивает имя своего раба:

- Эксандр!

Голос царя эхом отражается от высоких сводов потолка. Старик уже тут как тут, словно подслушивал нас. Стоит перед своим господином, склонив голову.

Государь отправляет его за казначеем Теллусом. Я же приставляю к Эксандру Авасия, которому недвусмысленно даю понять, что хочу видеть казначея не меньше, чем государь.

Ждали мы недолго. Так мне показалось, ибо все это время я провел во внутренней борьбе со страхами – а вдруг не выгорит?! Тогда и понял, что все мои дурные предчувствия терзают меня потому, что по жизни я одиночка, а сейчас завишу от Лида и от решений владыки. Привык на теневой стороне жизни скрываться сам, избегая компании. И мне стало легче, ведь Лид не раз доказывал свою верность, а государь оказался куда проницательней, чем я до недавнего времени считал.

Теллус ввалился в царские покои после мощного пинка от Авасия и едва удержался на ногах.

- Пазака, этот грек не хотел идти, - сказал скиф.

Я бросил взгляд на Левкона и, заметив смешинки в его глазах, ответил товарищу:

- Нужно было гнать его плетью как ленивого мерина…

Государь звонко рассмеялся. Куда подевались его озабоченность и страх? Отсмеявшись, он спросил:

- Теллус, ты знаешь, что говорят о тебе?

Эллин замотал головой в стороны.

- Нет, государь.

- Кто-то о тебе распускает дурные слухи, - Левкон помрачнел, а я мысленно аплодирую его актерскому мастерству.

- Дурные слухи? – Теллус будто овладел собой, потому что спросил уже без дрожи в голосе: – А что говорят?

- Рассказывают, будто ты подлый человек и служишь мне плохо, поэтому, говорят, у тебя так много золота и драгоценных камней. А для моих воинов в царской казне серебра не хватает…

- Они клевещут, – пробормотал Теллус и отвел глаза.

Мне показалось, что он вот-вот попытается сбежать, но я ошибся. В покои государя вошел Гиппиас. На ловца и зверь бежит! Я потирал руки, ожидая занятную беседу теперь с обоими заговорщиками. Жрец ввалился, опираясь на свой посох и проследовал к трону шаркающей походкой. Он поднял голову, когда остановился перед владыкой. Увидев меня, кивнул, как старому знакомому, собрался поприветствовать и царя, но Теллус вдруг заорал:

- Гиппиас, друг, спаси меня от этих варваров!

Жрец с удивлением посмотрел на казначея, а я уже сместившись за его спину, достаю из ножен меч. Бью по голове плашмя, ведь Гиппиас много знает о заговорщиках, и я уверен – он все нам еще расскажет. Жрец падает на пол, а за ним и казначей – в обморок.

Левкон словно прилип к своему стулу, спокойно сидел пока я снимал с Теллуса пояс с массивной вязанкой ключей, а Авасий вязал руки жрецу обрезанной полоской ткани с его же хитона, но легко соскочил на пол, едва каждый из нас закончил со своим делом.

- Фароат, ты теперь единственный мой соматофилак! Идем же посмотрим, хватит ли на самом деле у меня серебра на доброе войско?

Царь назвал меня личным телохранителем, и голос его был бодр. Я поманил за собой Авасия и пошел за царем.

Миновав длинный коридор с многочисленными покоями царедворцев, мы спустились по каменной лестнице с бронзовым ограждением в подвалы дворца. Там чадили факелы, а у тяжелой дубовой, оббитой медью двери даже стоял стражник. Дальше по коридору открывались зарешеченные кельи, откуда смердило немытыми телами и мочой. Царская сокровищница соседствовала с тюрьмой.

Увидев вооруженного охранника, царь остановился. Я вышел вперед и обратился к воину, почти как агитатор из будущего:

- Отечество в опасности! Готов ли ты верно служить своему царю и крушить врагов?

Страж если и удивился, то виду не подал. Он был уже в том возрасте, когда борода седеет и по сосредоточенному взгляду видно - не обделен умом. Рукой держащей копье он ударил о щит, прижатый к груди.

- Приказывай владыка!

При этом воин, конечно же, смотрел на Левкона и царь ответил ему:

- Служи мне верно, и я вознагражу тебя за преданность…

Я отдал государю связку и прошел по коридору чуть дальше, чтобы следить за стражником: вдруг и он из заговорщиков?.. Левкон в свою очередь передал ему ключи и приказал открыть сокровищницу. Воин приставил копье и щит к стене и сноровисто открыл большой амбарный замок похожий на те, что мне доводилось видеть в своем времени, но только из меди. Дверь отворилась без скрипа, и в отблесках факельного огня я увидел на каменных стенах оружие и доспехи, висящие на крюках, а на полу запертые сундуки и кожаные мешки. Авасий остался у двери, а мы втроем вошли. Я развязал шнурок на первом попавшемся мешке, стоящем у входа и оттуда заблестело серебро. Владыка увидел монеты, издал какой-то невнятный звук, будто остановил себя на полуслове, потом приказал воину отпереть ларцы. Наблюдать за этим было занимательно, трепетно и волнительно. Ведь там хранилось золото в изделиях и самоцветы. И таких сундуков было много. Я вспомнил, как моих сколотов увлекла история о сокровищах царей Боспора, и признал, что рассказчик был прав.

Мой щедрый государь поднял из ларца золотой браслет и протянул его стражнику. Тот, опустившись на колени и склонив голову, молча, принял дар.

- Служи мне верно, - повторил приказ царь.

Воин поднялся с колен и басовито заревел:

- Хайре, Кейсар!

Левкон покровительственно похлопал его по плечу и дал знак закрывать сундуки, чем страж и занялся. Мне же государь сказал:

- Ты, Фароат, возьми столько серебра, сколько унесешь, как видишь, владыка Боспора еще способен купить верность твоих номадов!

Левкон увидев, насколько он богат, совсем раздухарился, и я его понимаю: если сейчас царь остро испытывает нехватку в верных людях, то купить лояльность многих царедворцев, пожалуй, он теперь сможет.

- Хайре, Кейсар! – воплю уже я, ибо знаю – благодарить нужно вовремя и искренне, чтобы не оскудела рука дающего. Подхватываю мешок с серебром, содержимое которого я недавно проверил, и вручаю его Авасию.

Стражник возвращает государю ключи и выходит из сокровищницы, Левкон за ним, а потом уже мы. Владыка собственноручно запирает замок и отдает ключи мне. Он делает это молча, но я понимаю, что вместе с ключами получаю и должность казначея. Должность важную и ответственную. Надеюсь, что ненадолго. Потому, что мне это не нужно. Полагаю, Левкон тоже это разумеет и со временем подберет мне на замену надежного человека. Куда хуже будет, если заговорщикам все же удастся поднять народ против царя. Тогда мне точно несдобровать. Правда, тех, кого сейчас стережет Эксандр, я знаю куда поместить, где никто не помешает разговору по душам. Со мной они заговорят. Я в этом уверен, как и в том, что эта парочка заговор и возглавляет. Верховный жрец, пользующийся авторитетом в народе и казначей государства – власть над умами и деньги…

Глава 4

Секиры и мечи, пики и щиты, прилаженные к поясам, перекинутые через плечи, прикрепленные к спинам и стиснутые в руках, сталкивались, бряцали, стучали и скрежетали. Люди поспешно отбегали в сторону, освобождая воинам дорогу. Еще вчера на улицах Пантикапея несли стражу купеческие наемники, а сегодня в полис вошла сотня «шакалов» из Мирмекия. Они шагали, храня угрюмое молчание. Таким же молчанием их провожали пантикапейцы.

Отряд гнал впереди себя десяток пленников. Их губы почернели от спекшейся крови, рваная одежда потемнела от пота и пыли.

- За что их взяли? – спросил у владельца харчевни молодой эллин.

- За что? – сердито переспросил Солон. – За одно слово, за один взгляд! И завтра им переломают ноги, отрубят руки, а потом и головы.

- А Солон твой, похоже, против царя, - шепнул я на ухо Лиду.

Скиф улыбнулся и ответил:

- Ветер дует – харчевник поворачивается. Этот знает, как угодить любому гостю.

Мы взнуздывали своих коньков и собирались покинуть Пантикапей. Царь поручил мне вернуть в полис Андроника и его гоплитов. Гангрена измены поразила юг царства и едва не перекинулась на столицу. Хорошо, что все-таки сработал план Лида.

Ночные беспорядки трехдневной давности подогрели бунтовщиков. Агора бурлила, ораторы обвиняли во всем царя. Лид поднялся на кафедру и не побоялся напомнить горожанам, что только у царя можно сейчас искать справедливости. И как сказал! Он призвал всех обиженных идти к дворцу и потребовать у государя защиты, мол, так сразу станет ясно каков владыка и есть ли еще в этом полисе правда?!

Поначалу не все шло гладко: толпа шумела, волновалась, источая гнев и злобу, но во дворец вошли только самые уважаемые люди, которым царь и сообщил об измене, а потом попросил навести порядок в столице и защитить не только свое добро, но и царство. Может, в числе царевых «гостей» и были мятежники, но куда больше честных купцов и богатых граждан. Государя они услышали и к вечеру волнения в Пантикапее утихли, а царская тюрьма наполнилась бунтовщиками, чьи имена раньше назвали Гиппиас и Теллус. И список заговорщиков оказался длинным. Гиппиас поведал, что все архонты полисов на юг от столицы – изменники.

Когда из Мирмекия пришло подкрепление, царь решился расстаться со мной и поручил вернуть в Пантикапей войско, чтобы спасти свой трон, а не Гекатея в Синдике. Без сожаления я возвратил государю ключи от сокровищницы и теперь с надеждой смотрю в будущее. Конек игреневой масти уже пытался меня укусить, но это только улучшило мне настроение: в дороге не будет скучно! Имя ему придумал. Назвал Бурым. Ведь Бурый - и в масть, и по характеру.

***

Я, двигался медленно, охваченный приятным утомлением, постепенно сменявшим возбуждение от быстрой скачки. А Фароату казалось, что он ступает неуверенно и мягко и что земля слегка покачивается под ним, так бывало каждый раз, когда он шел пешком после долгой верховой езды. Приятная истома разливалась по телу, и он улыбался сам себе, прислушиваясь к каким-то мыслям, неясным, но относившимся к чему-то хорошему и веселому. Он попробовал разобрать их, не сумел и, желая объяснить свое настроение, подумал: «Скоро война! Наберу много голов, украшу коня вражескими волосами... Будут все завидовать мне, сделаюсь знаменитым...»

…бушки воробушки: малец снова за свое! Я всего лишь думал, как же хорошо скакать и любоваться дикой степью, чувствовать кожей ветер и восторгаться орлом в небе…

Холмы на северо-западе уже розовели от заката, а тут на южном склоне, залегли в крупных камнях темные тени. Стало прохладно. Край вокруг никто из нас не знал, вода в бурдюке была с собой, как и медный котел. Место для ночевки не лучше и не хуже прочих, но на рассвете встающее солнышко и разбудит рано, и согреет.

Я улегся у камня на густой пахучей траве всего лишь на минутку, потянуть спину, расслабить мышцы, и сразу уснул. Когда Авасий нарочито громко зазвенел мечом о котелок, проснулся и увидел на сером небе тусклую звезду.

Присев у парующего казана с варевом из полбы и бараньим жиром, пробормотал:

- Спасибо…

Друзья, пряча улыбки, ждали, пока я первым отведаю ужин. Зачерпнув ложкой кашу, я подул и проглотил полбу, наслаждаясь не вкусом, вкус-то надо сказать так себе, дрянной от прогорклого жира, а тем, что, наконец, в желудке появится приятная тяжесть.

Ели молча. Я мысленно сокрушался, что не помог друзьям. Ведь собирать в степи сухую траву, найти и порубить кустарник, чтобы накипятить воду и приготовить ужин – работа еще та!.. Вот что движет парнями? Почему Авасий и Лид верно служат юнцу и никто из них не скажет, чего сам хочет от этой жизни?

- Скажи, Лид, ты по родне скучаешь? – спросил, чтобы разговор завязался.

- Нет, пазака. Раньше скучал, а теперь у меня есть ты и он, - Лид подтолкнул плечом Авасия.

- А ты, Авасий?

- Я? Вы моя семья…

- Смотри: небо над головой и звезды, завтра птицы петь будут, и под солнцем все будет радоваться, а ты угрюмый. От чего грустный такой? – хотел пошутить, да не вышло. Авасий нахмурился и зло ответил:

- Пазака, я спать не могу и есть, жить не могу, пока Феокл дышит!

Я растеряно поглядел на него. Ведь и не думал о таких вещах, как месть. Но кажется мне Авасий прав:

- Не хмурься и не грусти. Передадим весть Андронику, сразу же поскачем в Феодосию. Откопаем наше серебро, и обещаю, что перед смертью Феокл будет смотреть только в твои глаза.

Лид снова подтолкнул Авасия плечом и тот повеселел.

- Скорее бы…

- А потом, что делать будем, - спросил Лид.

- Войско собирать. Ни бала какую-нибудь, а настоящее – спада, как Гнур собрал! Царь Боспора пойдет юг воевать, а мы в Синдику и к меотам. – Не знаю, что на меня нашло, но вспомнились мысли Фароата, и я с легкостью их озвучил: - Наберем много голов, украсим коней вражескими волосами и сделаемся знаменитыми!

Как засияли у моих товарищей глаза! Вот он ответ на мои думы: ни золото, ни хорошая еда, ни женщины, на первом месте у сколота – слава! И служат они за шанс прославиться. Так я тогда решил.

***

Утро. Воздух ясен, сух и прозрачен.

Серый ворон резко крикнул над головой и опустился на белый камень. Всхрапнул конь, мелькнула чья-то тень, и я попытался вскочить на ноги. Сразу не вышло, встал на колени. Окоченел за ночь и тело почти не слушалось.

Ночью мы сильно мерзли, ни плащи, ни попоны не смогли нас согреть. Прижимались друг к другу и тряслись от холода, и каждый казался холоднее другого, но попона была узкой, а земля – сырой. Еще будто под утро сон плохой приснился, но с пробуждением забыл его содержание, только неприятное чувство в груди осталось.

Ноющее томление в душе исчезло тут же, как я поднялся и почувствовал тепло от восходящего солнца. Степь еще не обсохла от утренней росы. Влажные травы искрились мягким золотисто-изумрудным отблеском. Шаг, другой и сапожки из кожи ягненка, украшенные парчой и бисером, уже промокли. Уж лучше скакать, чем сидеть мокрыми! Мы сели на коней и поехали на север.

К полудню прибыли к озеру. С холма виднелась серая вода и лодки на ней, с другой стороны на равнине – силуэты крытых телег с поднятыми оглоблями и табун лошадей. Мне захотелось поехать к стойбищу, поговорить с братьями-сколотами, но наши кони требовали ухода и мы направились к воде.

Номады прискакали сами. Целый десяток всадников. Оружные, двое даже со щитами и копьями. Увидев, как мы одеты и вооружены, скифы спешились и подошли с должным почтением, как к вождям. Остановились в метрах десяти. Их предводитель, легко ступая кривыми ногами наездника, обутыми в мягкие сапоги подошел близко и поклонился. Назвался Напарисом и пригласил нас в стойбище. Да так, что даже Лид удивился, приподняв брови, кинул в меня изумленный взгляд.

- Я рад, что ты приехал, - номад обратился именно ко мне, разглядев старшинство в нашей маленькой компании. – Ты – хороший воин! – сказал он сурово. – Папай послал тебя к роду Орла. Кровь за кровь, набег за набег - таков обычай предков. Отведай со мной мясо и выслушай…

- Я, Фароат из рода Нотона, вождь паралатов, принимаю Напарис твое приглашение, - ответил, как подобает в таких случаях и, напоив коней, мы в сопровождении номадов поехали к их стойбищу.

Конина, испеченная на углях после вчерашней полбы, казалась божественно вкусной. Мы насыщались мясом, а Напарис рассказывал.

Владения его рода и рода Напита находятся по соседству. Их разделяет озеро. Как оказалось, не было никакого набега, и крови не было. Всего-то: соседи девчонку украли. Дочь его. Девушку звали Орой. Шестнадцать зим – хороший возраст для замужества, но Напита не настолько богат, чтобы получить такую женщину, рассуждал номад.

В каком же возрасте ты стал отцом? – думал я, замечая, что в пшеничных волосах Напариса нет седины, а щеки, под курчавой бородой – румяные и гладкие, голубые глаза еще блестят тем светом и задором, которые свойственны только юным.

Вино у скифа было дрянным, но в набитый мясом желудок еще вошло около полу литра. Подобрев от чувства сытости, а может, от винных паров, я сказал Напарису:

- Дело у меня есть важное. Две или три ночи займет. Сделаю, вернусь к тебе. Пойдем вместе к Напиту и заберем твою дочь!

Номад удовлетворенно кивнул и даже проводил нас к тракту до Мирмекия.

После полудня, ближе к вечеру, на востоке, над краем земли, показалась груда синих облаков.

- Горы? – спросил Авасий.

- Лес, - предположил я.

- Это стены Мирмекия – сказал Лид и оказался прав.

Скоро облака потемнели и стали сине-серыми. Резче выступили очертания города. Из марева возникли стены и башни. Вблизи их цвет был уже, не синим и не серым, а желтоватым, как глина под копытами коней.

Подъехали к воротам, когда совсем стало темно. Авасий постучал древком копья по доскам калитки.

- Куда так поздно? – кто-то крикнул со стены и какой-то воин, вскинув над головой факел, пытался разглядеть нас.

- Из Пантикапея к хилиарху Андронику с царевым приказом, - прокричал я в ответ.

Страж отворил, гремя цепью и засовом, узкую калитку, вделанную в огромный створ ворот. Мы спешились и вошли в город, ведя коней на поводу.

Один из тех воинов, что караулили у ворот, назвался Таргисом. Он предостерег, что в Верхний город ночью по приказу хилиарха никого не пускают, и вызвался проводить нас к гостинице. Парень смущался, ибо видел, что мы не бедны, а гостиница в нижнем городе подходила для ночлега нищим, путникам, не имеющим в полисе покровителей или родственников.

Андроник еще в Мирмекии, а не переправился через пролив в Кепы! Я так обрадовался этому факту, что в тот момент не задумался о возможных неудобствах, ответил воину:

- Веди.

- Следуйте за мной, - сказал стражник и пошел вдоль стены.

Мы пошли за ним, потом торопливо спускались по крутой, как горная лощина, тесной улице. Два раза нас останавливала стража, но присутствие Таргиса пресекало всякие расспросы.

Когда добрались до зловонных трущоб Нижнего города, очутились в таких глухих и грязных закоулках, что казалось самим никогда бы не выбраться отсюда, но Таргис, очевидно, хорошо знал дорогу. Быстро шагал и не задерживался у перекрестков. У низкой, вросшей в землю хижины, похожей на десятки других безобразных лачуг мимо которых мы проходили, стражник остановился.

Он ловко нырнул в темный пролом стены, окружающей домовладение и оказался под убогим навесом, среди беспечно разбросанных пустых амфор. Остановившись у маленькой двери с медной решеткой наверху, Таргис кулаком нанес по массивному косяку два мощных удара. Внутри тяжело завозились. Послышался хриплый голос:

- Кто?

- Гость, - ответил воин.

Дверь отворилась. В нос хлынула смешанная вонь соленой рыбы, гнилой капусты и винного перегара. Я, отодвинув от входа стражника, вошел в хижину.

Хозяин, заметив у входа шевеление, вытащил из жаровни тлеющую головню, зажег глиняный, с отбитым краем, светильник и уселся на лавку. Тощий, косоплечий, с взлохмаченной бородой, он сидел у низкого стола, заваленного остатками пищи, и неприветливо смотрел на меня. В углу, на куче прелого тряпья, кряхтела во сне женщина. Мне хватило мгновения, чтобы оценить удручающие перспективы ночлега в таком гадюшнике. Развернувшись на каблуках, я вышел и закрыл за собой дверь.

- Спать будем в конюшне, по очереди, - сказал я товарищам, а стражник, решив, что важный скиф о своем решении сообщил ему, ответил:

- Как хочешь. Я ухожу…

***

Утром выяснилось, что место нашей ночевки расположено недалеко от гавани. Маленькие домики, наскоро сложенные из грубо отесанных камней, лепились здесь друг к другу, вдоль узких переулков, заваленных кухонными отбросами, глиняными черепками и всяким мусором. Квартал был населен лодочниками, мелкими ремесленниками, матросами, рабочими, разгружавшими суда. Многие из них были рабами и большую часть заработка отдавали своим господам.

Люди ютились здесь в тесноте, в маленьких, грязных помещениях, спали на каменном полу, подостлав под себя рваные, засаленные лохмотья. Многие почти не жили в домах и приходили сюда, чтобы только пообедать печеным луком или кашей, к чему добавлялся иногда кусок несвежего мяса, обильно приправленного пахучими травами и пряностями. В теплое время года они спали во дворах, и здесь же жили их многочисленные дети - грязные, полуголые, шумливые.

День тут начинался с восходом солнца. Заспанные люди вставали, собирались на работу. Дым поднимался над очагами, и запах пригорелого оливкового масла и жареной рыбы тянулся отовсюду. Раздавались визгливые спорящие женские голоса, сонные детские крики. По улицам, громко разговаривая, проходили люди, направлявшиеся к гавани или в город, и квартал пустел, населенный в течение дня только дряхлыми стариками, женщинами и маленькими детьми, возившимися в горячей уличной пыли.

Проснулись с восходом солнца и мы. Спрашивая то одного, то другого, спешащего по своим делам жителя трущоб, медленно брели к гавани. Все одно Верхний город еще закрыт, а хилиарх может в порт и сам спустится. Наверное, отсутствие кораблей, способных перевезти на другой берег тысячу солдат и задержало его в Мермикие.

Харчевня у порта – одноэтажное, добротное здание и внутри оказалась почти дворцовыми покоями, если сравнивать с той, что видел я ночью. Пол тут – утрамбованный амфорный бой, содержался в чистоте, а деревянные лавки и столы недавно выскоблили добела.

О нас позаботилась стройная и крепкая служанка. Хотелось бы мне верить, что и лицо ее приятно так же, как стать, но девушка умело прятала личико в складках диплакса, а когда не удавалось прикрыться тканью, скрывалась за длинными огненными прядями. Впрочем, мы были голодны и плохо провели ночь, поэтому, когда девица подала жареную рыбку мы и вовсе потеряли к ней интерес, заработав челюстями. Расплачивался за еду я уже с хозяином - тощим эллином, с выбритой головой, что меня удивило. Ведь все греки курчавы и черноволосы. Я поглядывал на него, дивясь отсутствию волос, а он истолковал это по-своему, присел за наш столик и стал рассказывать, что предки его поселились в Мирмекии одни из первых. И жили они в землянках там, где сейчас стоит Верхний город – на скальном мысу и его окрестностях.

- Вы, скифы разрушили тот город, но он возродился и стал еще краше!

Трактирщик не обвинял нас, напротив, смотрел с признательностью, будто благодарен за это. А, я с трудом сдержался, чтобы не пошутить, мол, лично мы к тем разрушителям никакого отношения не имеем!

Позже, когда я снова оказался в Мирмекии, узнал, что после разрушения скифами города, жители построили новую оборонительную стену. Было это лет сто назад. После полис отстраивался и за ее пределами. Совсем недавно была воздвигнута еще одна стена, обороняющая Нижний город и порт.

Покинув гавань, мы миновали ворота, ведущие из порта в город, и не спеша затопали по узкой каменистой улице вверх, к зубчатым башням акрополя. Даже тут нам пришлось идти меж глинобитных лачуг, придавленных шапками тростниковых крыш. Затем стали попадаться дома знатных горожан, крытые черепицей и сложенные из рустованного камня - глыб известняка, гладко отесанных по краям и с нарочитой небрежностью обработанных в несколько выступающей средней части.

Навстречу нам двигался отряд воинов в чешуйчатых панцирях и яйцевидных шлемах. К удаче, хилиарх Андроник был среди них. Меня старый солдат не узнал и возможно прошел бы мимо, уступи мы дорогу. Но мы стояли на их пути, а поскольку при нас были еще и кони, то пройти мимо по узкой улочке командир гоплитов не смог.

- Хайре! – воскликнул я, радуясь, что сейчас покончу с заданием Левкона и обрету долгожданную свободу.

- Чего тебе, скиф? – спросил Андроник, едва сдерживая гнев. Он оттолкнул с пути одного из солдат и подошел так близко, что я почувствовал от него резкий запах чеснока.

Пришлось на шаг отступить, и поспешить извлечь из горита тубус с письмом от Левкона.

- Обстоятельства изменились. Войско теперь нужно самому Левкону. Вот, возьми и прочти.

Едва тубус перекочевал из моих рук в лапы хилиарха, я предпочел вернуться в гавань. Уж не знаю, может в тот момент Фароат как-то влиял на ход моих мыслей, но думал я о том, что Андронику придется считаться со мной, когда приведу в Боспорское царство сотни номадов!

Глава 5

Я вижу, как она осторожно входит в озеро. Вода плотно охватывает со всех сторон ее твердые колени, широки бедра, втянутый живот и гибкую спину, полудетские груди...

До этого момента «невеста» медленно снимала с себя свадебный наряд – сапожки, куртку и шаровары, бросала в меня недовольные взгляды.

Повод у нее был. Минуту назад она шептала мне в ухо:

- Я как вороная кобылица в степи. Кто сравнится со мной по красоте? Освежи мое тело, опусти на берег, не сделай плохо, люби меня!..

Я начинаю привыкать и относиться к этому, как к самому обычному явлению, когда женщина предлагает мне свое тело.

Иногда они делали это лишь ради удовольствия, иногда ради удовольствия и еще чего-то, а иногда ради чего-то, что не может доставить никакого удовольствия!

К какой из трех категорий отнести мой случай? Не знаю. Напомнив себе, что нравственность порой способна уберечь от неприятностей лучше любых доспехов, поднимаюсь с утоптанной у берега земли и медленно бреду к стойбищу, все еще чувствуя ее взгляд, способный прожечь дыру в моей спине.

Пару часов назад степь и зеркало воды, в котором совсем недавно отражалось бордовое солнце, накрывал вечерний сумрак. Пылали костры. На фоне колеблющегося пламени мелькали длинные тени людей в остроконечных шапках. Где-то рядом пасся табун лошадей. Хруст травы и глухие удары копыт о землю доносились из темноты. В глубине стойбища вздымалось к небу пламя двух огромных костров. Номады пировали. Они праздновали примирение родов и радовались. Повод для ликования им подарил я.

Удачно завершив дело в Мирмекии, мы, не медля, вернулись к стойбищу Напариса. Там, пользуясь гостеприимством вождя номадов, перекусили, напоили лошадей и отправились к похитителям его дочери.

Пока ехали, я уговаривал разгневанного родителя не ссориться с соседом. Пригласил присоединиться ко мне в походе на меотов и намекал, что будущий зять, если тоже пойдет со мной, вернется с той войны богатым.

И как же я удивился, увидев селение Напита! Это стойбище выглядело побогаче, чем у того, кто недавно обвинял соседа в бедности: между повозками располагались палатки, сделанные из грубой конопляной ткани, натянутой на вбитые в землю, связанные вверху жерди. Под надзором верховых паслись табуны коней и стада рогатого скота и овец. «Наверняка и воинов в этом стойбище больше, чем нас…» - подумалось мне, едва я окинул взглядом стоянку кочевников.

В этом я вскоре убедился. Навстречу вышла полусотня пастухов. Видя, как нас мало, они не сели на коней, но гориты с луками на плечи надели. Сражаться в мои планы не входило, и я личным примером дал сигнал спешиться.

Сближались мы неторопливо, вдруг из толпы встречающих воинов выбежала девушка.

- Пита! – она с криком бросилась к Напарису.

Он схватил дочь в охапку, прижался щекой к ее щеке и окаменел.

Я смотрел на ее белое, красивое лицо, кое-где тронутое точками веснушек. Задорный носик, розовые губы и черные, мягкие кудри – не в отца. Наверное, такие были у матери. А глаза! Таких синих-синих, лукаво прищуренных, сияющих глаз мне видеть не приходилось. Лучше бы и не смотрел…

- Поехали домой! – сурово сказал Напарис.

- Отец, зачем ты меня принуждаешь? – зарыдала она у него на плече, а номад тут же растерял всю свою решимость, смутился.

Молодой воин вышел из толпы соплеменников и, остановившись в шаге от отца с дочерью, сказал:

- И меня прости. Хочу тебя назвать отцом! Твоя дочь чиста и свежа, отдай ее мне! Забери мои стада, оставь мне Ору и коня, проживем как-нибудь…

Напарис оттолкнул дочь, расправил покатые плечи, но вспомнив, что не сам приехал, тут же бросил в мою сторону виноватый взгляд. Я улыбнулся ему и кивнул, мол, действуй.

- А давай породнимся! – крикнул номад и широко расставил руки, приглашая Напита обняться.

Вожди обнялись, воины наши и те, что вышли навстречу, завопили здравницы, захлопали друг друга по плечам и стали потрясать оружием. Потом все мы направились к шатрам и повозкам.

Молодые шли на три шага впереди. За ними я и Напарис. «Как же его дочь хороша собой!» - думал я и тут же корил себя за эти мысли. Ведь очевидно, молодожены любят друг друга! Оказалось, что это не так.

***

Воздух был теплый и ласковый. На безлунном небе звезды выступали ярче, делаясь все многочисленнее, слабо освещали широкую темную гладкую равнину. Сладкий запах плыл над степью, и свежая роса, предвещая на завтра хороший день, опускалась на травы.

В становище кое-где еще горели костры, но большинство шатров и кибиток уже тонуло во мраке. Я подошел к своей палатке, заглянул туда, - там никого не было: в такие теплые ночи приятнее спать под открытым небом, на подостланном войлоке или прямо на мягкой траве. Постоял, прислушался к сонному храпу товарищей, мешавшемуся со звоном и стрекотанием кузнечиков, прилег около местного чума, потянулся и откинулся навзничь, подложив руки под голову.

Вдруг мне показалось, что кто-то идет, ступая осторожно, неслышно. Прислушался и, с внезапно вспыхнувшим охотничьим чувством, приподняв голову, стал всматриваться в темноту.

Неясная фигура появилась, осторожно обходя спящих, направилась к палатке. Скоро мне удалось разобрать очертания: Ора!

Девушка присела рядом и зашептала:

- Чужак, смотри, в стороне светится костер юношей. Там до рассвета не стихнут разговоры о подвигах отцов. А женщины до рассвета будут ворочаться на коврах и войлочных подстилках. Сон их прогонит жажда ласки. Внутри рода юноша не касается девушки, девушка не касается юноши – так велят обычаи. Я, как и другие, тоже грустила по вечерам. В теле моем бродили смутные желания. Мне казалось, что я ищу кого-то, кого-то жду. Но никто не приходил и никто не приходился мне по душе. Я отвергла много сердец, благо по нашим обычаям женщина имеет право свободно выбирать. Чего я хотела? Красоты? Мудрости? Славы? Я не знала, поэтому и согласилась выйти замуж за Напита. Ведь он и красив, и умен, и богат.

- Сейчас ты скажешь, что ждала меня?

Хотел задать этот вопрос легко, шутя, но голос мой дрогнул и прозвучал мой вопрос иначе, будто я вымолвил слова с трудом от переживаемого волнения. Может, так оно и было…

- Да! – сказала она отчаянно, и неожиданно для меня ее ладони легли на мои плечи. Жаркое дыхание девушки обожгло губы.

Я пытался или хотел сказать ей, что не могу: взять ее сейчас, значит, нарушить сразу несколько обычаев номадов, но как она пахла, какая страсть бушевала в ней, как колотилось ее сердечко! В тот момент я сам уже сгорал от любовной лихорадки, и голова шла кругом от этого жара. Но все еще сомневался, размышлял: «Жизнь сама предлагает нам многие вещи, которые иной раз силой не возьмешь. Только мы слишком глупы, чтобы оценить это. Ждем, чтобы нам все поднесли в комплекте, словно богатый обед со всевозможными гарнирами. А ведь в жизни многое дается по частям. Только люди, вместо того, чтобы составлять из них свое счастье, всеми способами отравляют себе существование»

Это была моя последняя здравая, а может, и нет - мысль. Хватило всего одного прикосновения нежных рук, развязывающих завязки на моих штанах, как в душе или в моем теле зазвучали такие струны, про существование которых я даже не подозревал.

***

Пробуждение было особенным: меня тащили за ноги, пинали и лупили чем-то по голове. Второй раз я открыл глаза, морщась от боли в руках. На самом деле болело все мое тело, но руки особенно. Конопляная веревка резала кожу запястий. Кто-то привязал меня к своеобразному распятию.

Я уперся ногами в землю и вкопанный в нее столб сразу же оказался не таким уж и высоким. Рукам, привязанным к длинной жердине, пропущенной под веревками за столбом, сразу стало легче.

Рядом, в метрах пяти лежал лишенный веток и обрубленный с обеих сторон ствол осины. К нему были привязаны Авасий и Лид. Парням тоже досталось. Их лица были разбиты до крови, да и на теле я заметил крупные синяки, будто били ребят громадными дубинами. Глаза их были закрыты. В какой-то момент я усомнился, что они живы.

«Это ты во всем виноват, Сатир безрогий!» - обвинил меня Фароат, хотя вряд ли, скорее, это была моя мысль.

Кое-кто мог бы сказать, что до сих пор все шло вполне естественно и нечему, мол, удивляться, однако если невеста проводит ночь с чужаком, должен хоть у кого-то возникнуть вопрос - чем в это время занят жених? Естественно, добавил бы я, но не тогда и не для меня.

Солнце висит высоко и в голубом небе, почему то сияют бордовые и зеленые огни. Похоже, что зелень – любимый цвет сколотов. Тех, с севера, откуда Фароат родом. Его Родина – сплошь зеленая страна. Такой я ее запомнил: бескрайние равнины, покрытые буйной сочной травой, изумрудные деревья, толпящиеся в рощах или одинокие в степи, которые треплет, мотает из стороны в сторону мощными порывами холодный и влажный ветер. Вообще-то зеленый цвет отличается свежестью, от него как бы веет прохладой, а вот бордовый – сухой и пышет жаром.

Я открываю глаза и понимаю, что только что бредил, мне осталось совсем немного, а если и протяну несколько дней, то это никак не повлияет на финал. Никто со мной не пытался поговорить, значит, участь моя уже определена – рогоносец обрек меня на мучительную смерть. От того, что нет никакой надежды выпутаться, освободиться из этого капкана, я начинаю свирепеть. Дергаюсь на своем кресте, но столб остается недвижимым, а онемевшие руки, пронзает невыносимая боль.

- Пазака…

Слышу голос Авасия и с трудом поворачиваю голову.

- Говори.

- Смотри, смотри, боспорцы идут – хрипит он.

Какое-то время ушло, чтобы повернуть голову в другую сторону. И правда, я вижу в двух сотнях метров от места моей пытки, течет блестящая река.

Длинной змеей по два человека в ряд идут гоплиты Андроника. Щетинистые гребни, султаны и конские хвосты их медных шлемов склоняются и колышутся во время шага точно космы сизых степных трав от ветра. Даже, если бы у меня остались силы кричать, то вряд ли бы кто-нибудь из них меня услышал.

Я еще не начал сокрушаться, пока еще не стал взывать к местным богам, просто не успел сделать ни того ни другого: наверное, Авасий видел тех, других боспорцев. Они вышли из-за моей спины и стали рядом, рассматривая меня. То был лохос воинов-гипаспистов, вооруженных щитами и пиками. Они тащили к воде большой бронзовый котел. Остановились, передохнуть, а заодно поглазеть на мои страдания.

Не знаю, откуда я набрался в тот момент сил, но голос мой зазвучал бодро:

- Солдаты, мне вас послал сам Аполлон! Я Фароат – стратег вашего царя Левкона, - они не верят, улыбаются, сейчас начнут ржать в голос, и я кричу: - Спросите об этом у хилиарха Андроника, он меня знает лично. Убейте всех в этом стойбище, заберите их стада и женщин!

Если бы не моя уловка, посул воинской добычи, уверен, никто из них не побежал бы с вестью к Андронику. Как я ненавидел их всех в тот момент! Но возможность получить повод, чтобы ограбить местных пастухов послужила достаточной мотивацией, чтобы один из них потрусил к колоне гоплитов.

Они даже развязали меня и сняли с креста. Правда, это самоуправство не понравилось местному князьку. Как и когда он подошел, я не видел.

Теперь Напита стоит надо мной и проклинает Напариса, его дочь, меня и солдат. В его руке зажат меч, и я вижу, как побелели его пальцы. Я же, своими пока даже пошевелить не могу. И мне кажется, что попал из огня да в полымя. Очевидно, номаду не стоило ничего говорить о вояках Пантикапея. Один из них врезал ему кромкой щита по голове и Напита, споткнувшись о мое тело, упал.

Я заметил, как стрелка-тростинка впилась в руку одного из солдат и как тут же они прикрылись своими большими щитами, закрыв мне обзор в том направлении, где стояли шатры и кибитки. Как боспорцы атаковали пастухов, я уже не видел. Когда смог подняться на ноги все кончилось: пленников вязали и сгоняли в толпу, резали скот, уже пылали костры и лохаги распределяли своих солдат на постой.

Я разрезал веревки на Авасии и Лиде. Когда меня окликнул хилиарх, растирал товарищам руки и ноги, хоть сам еще не в полной мере контролировал свое тело.

- Скиф, как посмел ты назваться стратегом?! – гремел его голос, а глаза, наверное, метали молнии. Его я тоже ненавижу, хоть и готов был минуту назад благодарить за спасение. Оборачиваюсь и не спеша, поднимаюсь на ноги. Пусть я избит, а из одежды на мне только кусок ткани на бедрах, но внутренняя убежденность в собственной правоте придает мне силы.

- А ты поищи среди моих вещей такой же тубус, что получил от меня. Найди и прочти, что волею царя Боспора я назначен стратегом и теперь должен возглавить конницу из скифов!

Взгляд его потеплел.

- Пусть так. Иди за мной.

Я не стал артачиться, пошел, хоть и непросто давались мне шаги.

Мы шли не долго, я сразу увидел, куда ведет меня хилиарх. На пыточном кресте висит труп Оры. У ее ног высится пирамидка из голов сородичей. При жизни проклятый номад ее пытал. Он разрезал ей живот и выпустил кишки. Темным жгутом они свисают до пирамиды из голов. Наверное, она какое-то время еще была жива и мучилась от невыносимой боли. Мне с трудом удается нацепить каменную маску, ведь Андроник что-то подозревает и пристально наблюдает, пытается понять, какая связь была между нами? Впрочем, на его месте я тоже задумался бы над этим.

Хорошо, что больше никаких вопросов хилиарх не задавал и даже вернул нам оружие, доспехи и наших коней.

Ранним утром гоплиты ушли. Хоть все мы были еще слабы и тела наши болели так, что порой трудно было обнаружить очаги страдания, все же мы сели верхом и шагом плелись в конце колоны.

В своей прошлой жизни, еще тогда, когда находился в плену собственных предрассудков, хотя уже начинал чувствовать всю их нелепость, разум мне говорил, что я преспокойно могу плюнуть на все, однако предрассудок напоминал: «А что скажут другие?!» Разумеется, я уже тогда мысленно плевал на других, на всех этих «других», именуемых обществом. Меня воспитывали и тренировали как убийцу, стоящего над законом в силу того, что действовать мне предстояло противоправно, но в государственных интересах. Помнится, даже тогда мне не хотелось, чтобы правда обо мне когда-нибудь всплыла. Хоть тут, в этом диком прошлом нет необходимости истязать себя двойными стандартами, совершенствуясь в наблюдательности, регистрировать игры собственного разума, меня гложет чувство вины и потребность что-нибудь сказать своим товарищам – Авасию и Лиду, а еще – месть. Рабов гонят в стороне от войска, и среди них я видел Напита…

- Друзья, простите меня!

Я говорю нарочито громко, поворачиваюсь к Лиду, потом к Авасию.

Оба смущены и робко улыбаются.

Я же, думаю о том, что снова подставить их выше моих сил и решаю идти на поклон к Андронику.

Войско остановилось только к вечеру, когда до окончания светового дня оставалось чуть больше часа. Наверное, хиллиарх эту остановку планировал. Оказалось тут, неподалеку в овраге течет ручей. До столицы не больше двух часов хода, могли бы и дойти. С другой стороны Андроник конечно прав, кто ночью в Пантикапее накормит солдат?

Я нашел хилиарха по рыку, которым он подгонял своих лохагов. Подошел к нему и прокричал, чтобы он наверняка меня услышал:

- Хайре, Андроник!

- Трудись и процветай, стратег!

Похоже, старый вояка пребывает в хорошем расположении духа, если снизошел ответить на мое приветствие, как подобает.

- Продай мне раба, который посмел пленить и пытал меня!

- Забирай так. Хоть и нет твоей заслуги в том, что мои воины сыты, но… Он твой, стратег.

Всем своим напыщенным видом Андроник давал понять, что разговор окончен, и я не стал нервировать его.

Я почти бежал к пленникам. Увидев меня спешащим и прихрамывающим, Авасий и Лид припустили за мной. Стражники смотрели на нас с удивлением, но предпочли не связываться, наверное, всем в войске теперь было известно, что должность у меня выше, чем у Андроника.

Расталкивая пленников номадов я, наконец, добрался до их предводителя. Меня потряхивало от адреналинового передоза и я решил, не медлить со своей местью. Схватил Напита за длинные волосы и опрокинул на землю. Волосы я так и не отпустил, извлек меч и отрубил ему голову. Теперь она будет висеть на шее моего коня и напоминать, что я отомстил своему врагу!

Я посмотрел на друзей. Их вдохновенные лица – счастливы невинным счастьем, и все зрелище не включает в себя ничего отталкивающего: их вождь с отрубленной головой в одной руке и окровавленным мечом в другой – награда за верность и недавние страдания…

Глава 6

Розовые пятна света лежали на темной, освеженной росою земле и время от времени двигались и меняли очертания, когда легкий, утренний ветерок прокрадывался в ветви смоковниц, обступивших ветхую хатку.

До Феодосии оставалось полчаса рысью, если бы мы продолжили путешествие верхом. Для того чтобы оставить под присмотром Лида все наши вещи, по которым любой эллин определит, что мы воины-номады – место подходящее.

Соседей у этого земледельца не оказалось. Судя по тонкой полоске обработанной земли, чернеющей на южном склоне холма его семья невелика, как мал и сам надел. Возможно, крестьянин кормится с сада: фруктовых деревьев тут действительно много. И смоковницы, и груши, и яблони, они растут у лачуги и по всей верхушке холма. Встревоженный нашим появлением грек выбрался из своей хибары. На взгляд я ни за что не угадаю его возраст. Пахарь и в тридцать мог выглядеть старцем. Этот таким и был. Конечно, он не стал возражать против нашего присутствия на его земле. Но скорбный взгляд карих глаз и сжатые кулачки мне о многом сказали: будь его воля он с легкостью и радостью, как и любой пахарь, выпустил бы скифам кишки!

В Пантикапее нам пришлось задержаться, чтобы избавиться от следов побоев и поправить подорванное пытками здоровье. Лид времени напрасно не терял: продал добро, награбленное у купцов в ту ночь, когда горели портовые склады и купил усадьбу у акрополя.

Царя я видел дважды. В первый раз он за выполненное задание одарил меня перстнем с геммой Диониса. Отказываться я не стал, хоть и успел за те дни, что служил казначеем, вынести из сокровищницы килограмм пять украшений. Не для себя, конечно: вспомнил, как Гнур одарил золотом даже меня и решил, заиметь запас подарков для вождей-номадов, которых собираюсь пригласить в поход на меотов. И только это – уже весомая причина, по которой Лид должен остаться в безопасном месте. Кому то ведь нужно охранять наше богатство…

Второй раз я встретился с государем перед самым отъездом. Мы тепло попрощались, Левкон пообещал, что к осени разделается с изменниками и намекнул, что надеется и меня увидеть во главе могучей армии номадов, способной сокрушить всадников Тиргитао.

Еще в столице я тщательно готовился к операции возмездия подлецу Феоклу. Наконец, мы отправились в путь, и первая часть моего плана начала осуществляться.

Прежде, чем выдвинуться к Феодосии, я надел на себя богатый – из хлопка, который привозят в Боспорское царство из далеких стран Востока, эллинский хитон и сандалии из мягкой кожи с сияющими медными заклепками. К широкому поясу, украшенному серебряными накладками, прицепил фракийский меч и пристегнул серебряной булавкой - фибулой к хитону пурпурный плащ - гиматий. Теперь я выгляжу богатым человеком. А, как известно, с таким человеком должен путешествовать раб.

Авасий надел более простую одежду – экзомис и коня своего оставил с Лидом. В глазах феодосийских стражников именно он должен выглядеть моим рабом. Через плечо Авасий нацепил вместительную котомку. В ней пока покоилась смена простой одежды для меня и кинжал, завернутый в тряпицу, но в Феодосии мы планировали заполнить ее серебром из клада, прикопанного нами за храмом Аполлона.

Мы уже видели серые стены Феодосии, когда Авасий оступился и подвернул ногу. Его лодыжка тут же опухла и посинела. Если бы не его жажда мести Феоклу, то непременно бы отдал ему лошадь и отправил назад. Однако я сам недавно узнал, что такое зуд мести. И лишить товарища возможности оставить в прошлом все пережитое в рабстве по вине этого эллина я не смог. Вздохнув, решил смириться с вероятностью осложнений. Впрочем, они могли возникнуть только после окончания операции, в успехе которой я не сомневался.

В город мы вошли через западные ворота. Стражники, издалека завидев мой пурпурный гиматий, лишь подтянулись, а увидев брошенную им серебряную монету, еще и прокричали:

- Хайре, Кейсар!

Мы не знали в городе никого, Феокл не в счет, где могли бы остановиться, а ночевать на улице было опасно - это могло вызвать подозрение у той же городской стражи. Я попросил проходившего гражданина указать нам какую-либо гостиницу. Тот с удивлением оглядел человека в красивом эллинском платье, сопровождаемого рабом, и указал дорогу, но потом, повернувшись, долго глядел нам вслед. Мне тут же захотелось спросить его о столь странном поведении, но я лишь пристально на него взглянул и парень ушел. Позже я вспомнил, в какой гостинице нам пришлось ночевать в Мирмекие, и догадался, что уважаемые граждане не посещают гостиниц, ведь там ютятся только рабы, иностранцы и всякие подозрительные лица.

Остро и пряно запахло морем, камнями, высушенными на солнце водорослями, теплой гнилью выброшенной на берег рыбы. Заметив, что сарай и двор одного из поместий по дороге пустует, мы юркнули туда, и я переоделся в обычный шерстяной хитон, а Авасий прицепил к своему поясу кинжал. К гостинице мы спустились уже, как обычные странники.

Во дворе, перед кормушкой, стояло несколько ослов, привязанных к ввинченным в стену кольцам. Человек в изодранной, грязной одежде громко храпел у входа в дом. Широкое пятно света, падавшее через открытую дверь, освещало зловонную груду кухонных отбросов, мусора, глиняных черепков.

Привязав рядом с осликами коня, мы вошли в обширную, низкую комнату с каменными закопченными стенами и грязным, забрызганным вином, покрытым соломой полом.

При тусклом свете сильно коптящей масляной лампы три человека пили вино и, выкрикивая хриплыми голосами, по очереди бросали на стол перед собой из точеного каменного стаканчика костяные кубики. Двое других следили за игрой и жевали хлеб и лук, который держали в руках.

Хозяин, высокий, с длинными и неухоженными волосами, в грязной, засаленной хламиде, стоял за широким каменным прилавком, уставленным блюдами с вареной и жареной рыбой и овощами, а также глиняными сосудами с водой и вином. Он пересчитывал мелкие бронзовые монеты и не обратил на нас никакого внимания.

Я подошел к нему и попросил дать обед себе и своему попутчику и накормить лошадь, привязанную во дворе.

Отодвинув кучку монет, хозяин подозрительно оглядел меня, потом потребовал сначала заплатить деньги. Получив их, он сделался любезнее и, обернувшись, приказал нарядно одетой молодой женщине поставить на свободный конец стола блюдо с жареной рыбой, колбасу из бычьей крови, смешанной с мелко изрубленными кусочками сала, и глиняный сосуд, до краев наполненный разбавленным вином.

Едва мы закончили обедать, как к нам подсел один грек из компании игроков. Стал расспрашивать кто мы и откуда? Я с трудом удержался, чтобы не ответить ему, как в будущем отвечал на подобные вопросы. Увы, тут я не мог надеть маску равнодушия и сказать: «Желание поделиться новостями о своей работе может дорого стоить государственным и личным интересам»

Не говоря ни слова, я встал из-за стола, и едва эллин увидел на моем поясе меч, желание выяснить, откуда мы у него пропало. Он пробурчал какое-то извинение и перебрался на лавку к своим товарищам. Мы же вышли из гостиницы на воздух и направились к морю.

Зеленоватое у берегов, голубое, синее у горизонта море сверкало и блестело под ярким солнцем. Устроившись под навесом, среди оставленных на просушку сетей, мы проспали до заката. Вернувшись в гостиницу, поели кашу со свиными потрохами, и только когда совсем стемнело, отправились к усадьбе Феокла.

Нижний город прошли, так и не встретив стражу. В неосвещенных домах раздавался храп. Зловонный запах грязного белья, чеснока, нечищеных овечьих стойл и вылитых за день помоев плыл по пустым улицам.

Верхний город иногда вспыхивал огнями и шумом веселья. Мы держались теневой стороны улицы и несколько раз удачно скрывались за деревьями или кустарником от патрулей городской стражи.

Уже глубокой ночью мы перебрались через невысокую каменную ограду, окружавшую храм и сад и, прячась за раскачивающимися от ветра деревьями, пробрались к приметной только для нас сливе.

Серебро выкопали быстро и по толстой яблоневой ветке перебрались уже через высокий забор во владение Феокла. Авасий все еще хромал, и мне пришлось помочь ему спуститься на землю, а потом, поддерживать, чтобы парень случайно не оступился во тьме.

Когда мы вышли на обсаженную невысокими лаврами аллею и под ногами зашуршал утрамбованный гравий, Авасий пошел сам, да так быстро, что мне пришлось шикнуть на него, чтобы не спешил. Он остановился, но я в тот момент словно мысли его прочел: «Месть, месть!.. Что может быть слаще мести?.. Сейчас я ворвусь, в дом, где живет тот эллин, который продал меня в рабство. Я схвачу его за седую бороду и потащу по земле, чтобы вполне насладиться местью. Только наглядевшись на обесцвеченные ужасом глаза, только наслушавшись хриплых криков, я брошу его на землю и изрублю мечом на куски! На куски!..» - наверное, так думал Авасий, но я планировал поступить иначе. Прошептал ему на ухо:

- Я войду в дом, а ты за мной. Останешься во внутреннем дворике. Когда я тебя позову, войдешь в андрон, где обычно остается на ночь Феокл, и как жертвенной овце перережешь ему горло. Понял?

- Да, - ответил Авасий.

Я не ошибся, Феокл не изменил привычке плотно поесть на ночь и хорошо выпить. Он лежал на кушетке у столика, заставленного блюдами с едой, и похрапывал. Тусклый свет от огонька масляного светильника освещал изысканный ужин таксиарха Феодосии, а я три дня питался либо кашами, либо дешевой едой в гостинице, конечно, вид поросенка приготовленного на вертеле или блестящих от масла тушек перепелов вызвал у меня обильное слюноотделение. Я присел у ног спящего эллина и захрустел перепелом.

Храп внезапно прекратился. К тому моменту я уже доедал кусок свинины. Скосив взгляд, я увидел широко раскрытые глаза Феокла, в них отражался огонек масляной лампы. Не прекращая жевать, пробубнил:

- Хайре, Кейсар!

Догадываюсь, что творилось в его голове, и вполне предсказуемо надежда воспарила над страхом. Феокл, подтянул колени и оперся спиной о стену. Ужас из его глаз улетучился, и они засветились подкупающей доброжелательностью:

- Трудись и процветай, - ответил он.

Я вытер руки о его постель и спокойным голосом сказал ему:

- Я вернулся и не нашел в своем доме верного Авасия, своей жены и ребенка, воинов, что оставил на твое попечение и коней…

Он, не дав мне закончить, затараторил:

- Твои воины должно быть скоро вернуться. Тот, кого ты оставил вместо себя отплыл в Херсонес еще до зимних штормов. Поживи у меня пока. Я рад тебя видеть!

Этот подлец даже руки распростер, он был готов обнять меня, чтобы утром сделать рабом! Я сам хотел его убить, но свое обещание верному скифу намеревался исполнить:

- Авасий! – крикнул я и, поднявшись с ложа, отошел к стене.

Мой друг, будто боль в ноге его уже не беспокоила, коршуном влетел в комнату, стремительно бросился к своему врагу, замахиваясь кинжалом…

Я услышал характерное для человека с перерезанным горлом хлюпанье воздуха и сожалел, что за широкой спиной Авасия не смог увидеть глаза Феокла: узнал ли он своего убийцу?..

Когда Авасий срезал с головы и лица эллина кожу вместе с волосами, возможно, тот еще пытался дышать. «Теперь, если нас поймают, главная улика будет тут же найдена в котомке вместе с мотивом убийства» - подумалось мне - «Каждый решит, что скифы ограбили, а потом убили первого из граждан полиса! Уж лучше слыть, чем быть…» Прихватив со стола масляную лампу, я направился в примыкающую к андрону спальню.

У ложа Феокла стоял сундук, запертый на деревянный замок, который я легко сбил рукоятью меча. Увы, там из ценностей, среди тканей я обнаружил только небольшой кошель, наполненный серебром. Война и блокада привели дела многих феодосийских олигархов в упадок. Но только не этого! Я знал - Феокл не беден. Жаль, что времени у нас мало, скоро наступит рассвет и лучше, чтобы его рабы нас не видели…

Мы вышли из дома и выбрались из усадьбы тем же путем. Через несколько минут уже шли по пустынным улицам в Нижний город. Ведь остаток ночи нам лучше провести в гостинице. Туда мы добрались, когда на темном еще небе уже бежали сероватые тучи, предвещая рассвет.

Моего коня стерег мальчонка лет восьми. Точнее, должен был стеречь, но уснул, свернувшись калачиком в соломе. Мы проскользнули в дом. На лавках вдоль стен, положив под голову узелки, спали какие-то люди и свободного места для нас не нашлось. Я вспомнил, что днем неплохо отдохнули на берегу и поманил Авасия за собой на выход.

В сероватом полусвете море кишело грозными белыми тенями зарождающихся и исчезающих волн. Обрушиваясь на берег, они с шипящим гулом взлетали вверх огромными фонтанами белой пены и брызг. Под ударами прибоя с шелестом перекатывалась галька, свистел пронзительный ветер. Мы несколько минут постояли в нерешительности и вернулись назад в гостиницу. Там мне пришло в голову заглянуть за прилавок. Места для нас двоих оказалось достаточно, и даже солома на полу будто бы была насыпана недавно.

Я уснул сразу, едва прилег и проснулся от пинка по ногам. Это пришел хозяин и скорее всего не узнал меня. Вскочив на ноги, рефлексивно потянул из ножен меч и харчевник тут же рассыпался в извинениях, пообещал накормить нас лучшим в Феодосии завтраком. При этом его взгляд срывался на выстеленный соломой пол. Я понял почему, когда увидел, что из сумки просыпалось около десятка монет. Какие-то выводы из увиденного, конечно, этот тертый калач сделал, а я разрывался между необходимостью прикончить его и немедленного бегства. Выбрал второе. Разбудил Авасия и едва харчевник вышел из дома по делам, мы тут же отправились к стенам полиса.

Пройти через ворота нам удалось беспрепятственно. Наверное, стража еще не была оповещена об убийстве Феокла. Местность шла полого вверх и дальше спускалась широкой долиной, заворачивая к востоку. В последний раз я оглянулся на Феодосию. Издалека, опоясанный каменными стенами, полис казался огромной крепостью, выдвинувшейся в море.

Продолжая свой путь, мы оставили в стороне несколько окруженных садами домиков, и пошли полями. Весенние посевы еще не взошли на ровно распаханных пространствах, очищенных от камней, которые были свалены на границах длинными высокими грядами.

Несколько раз приходилось отдыхать, потому что Авасий двигался с трудом и быстро уставал. Мой Бурый не позволял посадить хромающего скифа на себя. Во время одной из таких остановок я решил отправиться поискать для него лошадь. Мы отдыхали неподалеку от одинокой усадьбы, принадлежавшей какому-то зажиточному земледельцу. Наверное, лошади паслись там где-нибудь за изгородью. Предприятие не было опасным даже в том случае, если бы меня заметили. Я был вооружен, а в усадьбе могло быть не больше двух-трех мужчин. Нескольких греков, даже вооруженных, бояться нечего!

Я успел отойти шагов на двадцать от своего товарища, как заметил всадников, появившихся на вершине высокого холма. Очертания их отчетливо вырисовывались на светло-голубом фоне безоблачного неба. Верхоконные спустились вниз и поехали по направлению к усадьбе, точнее к нам! Мне тут же вспомнился хозяин гостиницы, его алчный взгляд, когда он заприметил рассыпанное серебришко.

Их было трое и вооружены эти разбойники были всего лишь длинными кинжалами. Бегом я вернулся к коню и, взлетев Бурому на спину, извлек из ножен меч. Пряча его лезвие у ноги, медленно поехал навстречу всадникам. Они, в свою очередь, осадили коней и тоже стали двигаться шагом. Когда между нами оставалось всего несколько метров, всадники разделились, окружая меня. Что же, к этому я был готов! Едва один из них приблизился ко мне, я резко замахнулся и обрушил лезвие ромфеи вниз. Разбойник попытался отклониться, но уберег этим маневром только свою голову. Удар пришелся в плечо, и я был уверен, что почти отрубил ему руку. Он кулем рухнул с коня, а его подельники в ужасе повернули назад. Я проскакал за ними около сотни метров, потом вернулся к месту рубки.

Возле лежавшего на земле, сраженного мной эллина склонился Авасий. Удар фракийского меча пересек греку ключицу и несколько ребер, так что правое плечо и рука были полуотделены от тела широкой зияющей раной. Глаза лежавшего были закрыты, но веки слегка вздрагивали. Розово-красная пена опадала и вздувалась у неестественно раскрытого рта, стекала по щекам и подбородку широкими неровными струйками. Кровь всхлипывала и булькала в груди и горле.

Авасий наступил коленом на неровно поднимавшуюся грудь и, вытащив из ножен кинжал, погрузил его в горло раненого. Грек судорожно дернулся, захрипел, несколько раз открыл и закрыл глаза, согнул и снова вытянул ноги.

Авасий перевернул тело лицом вниз и сделал на голове около шеи широкий полукруглый надрез от уха к уху, потом, схватив за волосы, он стянул с черепа окровавленную кожу. Измазанную кровью, он смял ее, сунул в кожаный мешок с серебром и отправился разыскивать убежавшую лошадь убитого.

Я вдруг почувствовал усталость и противную тошнотную пустоту в груди. Мне не хотелось смотреть назад на страшный ярко-красный труп, раскинувшийся среди вытоптанной, забрызганной кровью травы. А потом минуты опять потекли обычным порядком, хотя в моей горячей от зноя и усталости голове ликовал один лишь Фароат. Он улыбался бредущему Авасию. Тот, припадая на одну ногу, вел на поводу трофейного коня и тоже скалился…

Глава 7

Бессонная ночь, разбойники, преследовавшие нас и, наконец, распухшая нога Авасия судьбоносно повлияли на мое решение передохнуть в прохладной дубовой роще. Наверное, крестьяне феодосийской хоры тут бывали часто. Дубы-великаны стояли как деревья в городском парке из моего будущего: ни веток на земле, ни подлеска, все выбрано и вычищено сборщиками хвороста.

Мы остановились в метрах пятидесяти от опушки у старожила с толстым, где-то в шесть обхватов стволом. Мягкая, тонкая трава, тень и в то же время отсутствие сырости, усталость, товарищ, уснувший, едва прислонился к дереву, предсказуемо склонили ко сну и меня. Нам повезло не лишиться во время отдыха своего имущества и коней. Не знаю, как спалось Авасию, но мой сон чутким точно назвать было нельзя: хоть бы в небе громыхнуло или рухнуло вдруг дерево – наверное, не услышал бы. Эх, как сладко мне спалось!

Проснулись на закате. Пока снаряжали животных и перекусывали, солнышко спряталось, оставив после себя бордовую полоску над горизонтом и слегка подкрашенные в розовый цвет серые облака. К поместью, где нас ожидал Лид подъезжали в сумерках.

Высоко на холме мерцал огонек костра. Я уже представлял, как приятно будет вкушать горячую кашу и чувствовать кожей тепло от язычков пламени, но когда услышал за спиной конский топот, сердце тут же заколотилось, разогнав приятные мысли, побуждая немедленно действовать.

Показав Авасию направление, сам поехал в другую сторону. Едва силуэт товарища растворился в сумерках, спешился и стал прислушиваться. Почти в то же самое время, когда увидел верхоконных, откуда-то из сумрака вынырнул Авасий и зашептал:

- Пазака, они не видели тебя, меня заметили! Пробирайся в ту сторону между камнями, там дальше есть лес, в нем можно спрятаться. Я поскачу кругом. Если они и погонятся за мной, то не догонят.

Остановить его я не успел, хоть Авасий и не спешил. Сдерживая коня, он неторопливо поехал в сторону, стараясь привлечь к себе внимание всадников. В тот момент, я просто еще не знал, как лучше поступить. Ведь если это враги, то во что бы то ни стало их нужно увести подальше от наших сокровищ, а значит, и от Лида, их охраняющего.

Прячась между камней, в стеблях высокой сочной травы, пополз вверх по крутому склону. Увидел, как несколько всадников поскакали вслед за Авасием, другие остановились, как будто совещаясь. На их головах мне удалось рассмотреть высокие тиары…

Скифы! Братья! – обрадовался я.

До вершины было еще далеко, а трава итак становилась все более редкой. Пространство сделалось почти голым. На этом крутом подъеме меня непременно должны были заметить. Я поднялся на ноги и замахал над собой руками, не решаясь кричать, чтобы не разбудить хозяина поместья и зря не потревожить Лида. Тут же несколько стрел воткнулось в землю около ног, но скорее как предупреждение, чтобы я не думал сбежать. Я и не собирался. Спокойно стоял и ждал пока скифы подъедут.

Когда в одном из них я узнал Артаза – своего тестя, то пережил гремучую смесь эмоций из ликования, разочарования, надежды и сомнения.

Ликовал во мне больше Фароат. Ведь теперь его ненаглядная Алиша не станет рвать на себе волосы, оплакивая смерть отца. Разочарован был я. Терзался вопросами: в чем причина, что помешало Артазу найти меня после разгрома скифской армии сарматами? Почему он уже как с полгода после той бойни до сих пор тут у Феодосии, а не отправился к паралатам, чтобы позаботиться о своей дочери и ее ребенке? Надежда вспыхнула от того, что старый воин в моей свите придал бы мне веса как вождю, но тут же нагрянули и сомнения – пойдет ли он теперь со мной?

Свою посеребренную кирбасиюАртаз, наверное, потерял в бою и на голове тестя, как и у других сколотов из его отряда высилась меховая тиара. Зато вороной конь – подарок Алиши и чешуйчатый сарматский доспех, равно, как и узорчатые анаксариды – все, как и прежде - с ним и на нем! Разве, что штаны выцвели, да и темные пятна на них свидетельствовали о канувших в лету славных временах их хозяина.

Артаз исхудал, а в его куцей бороденке появилось еще больше седых волос. «Конечно, он пойдет за мной! Ведь я богат и славен!» – решил я. От этой мысли, и плечи расправились, и подбородок горделиво приподнялся. Рука легла на рукоять ромфеи, и на тестя я уже смотрел так, как часто на меня взирал с высоты своего стула Левкон – владыка Боспора.

Старик вставил в рот свистульку и просвистел «все ко мне», потом спрыгнул с коня. Те несколько шагов, что разделяли нас, он прошел, раскрыв объятия. Не говоря ни слова, обнял, утер тыльной стороной ладони слезу катившуюся по правой щеке и лишь потом, сказал:

- О, Папай, спасибо тебе! Я думал, что меня обманывают злые духи, ты ли это Фароат?

- Я, отец. И обязательно с благодарностью принесу Папаю в жертву барана. Ведь до этого момента считал тебя мертвым!

Мы снова обнялись.

Я мазнул взглядом по лицам воинов, что стояли за Артазом и не обнаружил среди них ни одного знакомого. Вернулись те всадники, что погнались за Авасием. Среди них тоже не оказалось никого, кого бы я знал по имени. А на лицо все они одинаковые - бородатые и с длинными усами. Сразу за ними появился и Авасий, наверное, разглядел в своих преследователях скифов или сам следил за ними. Парень с каждым днем он все больше возвращает себя прежнего – смышленого, ловкого, способного в самых неожиданных ситуациях быстро принимать правильные решения. Надеюсь, что свершившаяся месть поможет ему забыть о времени проведенном в рабстве…

Ведя коней на поводу, мы поднялись на холм, и я закричал:

- Лид, встречай гостей!

Он вышел из темноты сада с луком в руках. Спрятав оружие в горит, подошел ближе и, разглядев среди сколотов Артаза, обнял его, будто расстался с ним только вчера.

Воины тестя хватко разобрали ветхую лачугу крестьянина, сбрасывая в кучу все, что могло гореть. Хозяина поместья я так и не увидел, и если бы нас было меньше, наверняка бы встревожился: скорее всего, грек побежал за помощью, чтобы расправится с одним единственным скифом и завладеть его добром. Представив какой сюрприз теперь ожидает алчных греков, невольно улыбнулся.

Сколоты разожгли два костра и разлеглись вокруг них. Достали из мешков вяленое мясо, сыр и сосредоточенно заработали челюстями. Мы же решили дождаться каши, расселись у подвешенного над огнем котелка, и я спросил тестя:

- Как тебе удалось выжить?

Артаз почесал тощую шею, улыбнулся и тихо заговорил:

- Я, сынок, присматривал за тобой. Видел, как ты напал на глупых козлопасов, как заманивал их и как вдруг, забыв о битве, помчался к морю. Встал я тогда на спину своего коня и узрел, что бежал ты от неминуемой гибели, - тесть по-отечески похлопал меня по плечу и уже громче продолжил – спасибо всем богам за такого сына! И дочке за коня вороного! Спас он меня: расталкивая могучей грудью крупы мелких сколотских лошадок, вынес на простор и поскакал в степь. Ты не подумай, что решил я спастись сам. Свистел, звал братьев за собой, но услышали немногие…

Артаз указал рукой на скифов, отдыхающих у костров, и о чем-то задумался. Может, заново переживал в воспоминаниях тубитву.

- Так, отец. Я тоже звал за собой братьев, но слишком шумно было вокруг, вот и сложили они там головы.

Тесть закивал, а я поднялся на ноги и взглядом, легким движением головы поманил Лида за собой.

В глубине черного неба одна за другой проклевывались яркие звездочки, легкий ветерок принес ночную прохладу, и мне захотелось натянуть штаны, рубаху и кожаный панцирь. Я был уверен, что хозяин поместья вернется и не один! Шепнул Лиду, чтобы показал, где он хранит наши баулы? Оказалось, в саду, под старой яблоней. Наверное, там он с луком и караулил, ожидая нашего возвращения.

Авасий в своем экзомисе тоже мерз, сразу смекнул, что к чему и пошел с нами. Тесть если и удивился нашей отлучке, то вида не подал. А я решил, как станут говорить в будущем, брать быка за рога. Выбрал ему толстый, правда, с бронзовым прутом под золотой фольгой браслет с головками баранов на окончаниях и решил подарить. Так сказать повысить Артазу положение. Ведь тесть родом не вышел, чтобы носить золото. Но сейчас исправить это в моих силах. Возвышу его, сделаю родича сотником!

Вернулись втроем к костру утепленные и вооруженные. Я Артазу сразу сказал о том, что меня тревожило:

- Отец, не вижу я хозяина этой усадьбы. Наверняка он придет под утро и не один, нужно подготовиться и хорошо их встретить…

- Встретим, - согласился он и наконец, задал вопрос, услышать который я давно хотел: - Люди познаются в суровое время. Ты уходил на войну прославленным воином и вождем. Не уж то готов вернуться к жене и своим людям нищим и побежденным?

Какие взгляды, улыбки! Мы с друзьями разыграли целый мимический спектакль и лишь, потом я достал из-за пояса подарок и вручил его тестю:

- Ты вернешься к паралатам амбуст ману - моим сотником!

***

Когда я проснулся, солнце уже высоко поднялось на востоке и ярко светило теми особенными утренними лучами, которые греют горячо и остро, но еще оставляют воздух прохладным и свежим. Трава стояла кругом высокой, плотной ярко-зеленой стеной. В темно-синем небе мелькали звенящие черные точки жаворонков…

Теплый ветер кружил над головой белый яблоневый цвет, а головушка моя еще гудела от выпитого ночью вина. Тесть на радостях от моего подарка и радужных планов на будущее решил проставиться, а я Фароату волю дал, чтобы парень, наконец, почувствовал себя самим собой. И будто бы он даже ничего лишнего не сказал, а сделать не смог: ошалел от внимания умудренных опытом воинов и хвалебных тостов, пил наравне со всеми прямо из бурдюка, а я дурак – наблюдал и посмеивался, пока не вырубился вместе с ним. Теперь пацан затаился, а мне стыдно, что часовых не поставил и до сих пор валяюсь на травке.

- Сынок, проснулся? – слышу тихий голос тестя, - Крепко ты спал. Я, как и все старики, лишь первый сон так могу. Потом ворочаюсь. Вставай сынок. Под утро греки приходили. Трое конных и один пеший. Они догадались, что нас много и отступили. Я за ними Тираса послал. Он уже вернулся. Те греки живут неподалеку в большом каменном доме. Поскачем к ним, как думаешь?

Думалось мне тяжело, но и без размышлений было ясно, что эллинов нужно оставить в покое. Труженики они, пахари, к тому же бедные, как и все в этом краю и даже в самой Феодосии, но объяснить это тестю почему-то не мог. Думал и злился: «Нас ждут великие дела, а родственничек хочет устроить маленькую бесславную войнушку. Наверняка и его воины не поймут, если я откажусь и запрещу тестю разорять усадьбу. Эх, в последний раз!»

- В последний раз…

- Что, сынок?

- В последний раз, отец, я сделаю то, что сам не собирался!

Артаз грустно улыбнулся и пробормотал:

- Ночью ты был другим, хорошим…

- А когда золотом тебя одарил и возвысил, каким я был?!

Наверное, перегнул палку: Артаз испуганно посмотрел на меня, и я заметил, как меняется его взгляд, будто до тестя дошел смысл сказанного и он пришел в ужас, точно пес, нечаянно укусивший своего хозяина. Старик, похоже, сам не понимал, что происходит в его голове и сердце. Пожалел его, поднявшись на ноги, обнял и прошептал на ухо:

- Один ты у меня из родных остался, прости, если обидел. Нам нужно поспешить. У Счастливой, наберем из прекрасноконных и номадов армию и обрушим тысячи стрел на стойбища меотов. Там захватим много рабов, добудем богатство и славу. Подумай сам, что можно взять у бедных пахарей?

По щекам Артаза текли слезы – так тронули старика мои слова. А лицо его теперь было таким, будто он наслаждался моим голосом.

- Ты прав, Фароат. Буду теперь слушать тебя как пати, а любить как сына!

***

Под копытами стучали камни, чавкала глина у пересыхающего озерца, шуршала высокая трава – сколоты ехали не таясь, не спеша, переговариваясь между собой. Я не слышал, о чем они говорили, потому, что замыкал кавалькаду и не прислушивался.

Дом греков возвышался на плоском, распаханном бугре. Он хоть и был выложен из камня, но выглядел приземистым, будто врос от времени в холм. Неподалеку возводился фундамент нового жилища. Не такими же и бедными как я думал, оказались несостоявшиеся грабители!

Эллины, конечно, заметили нас, заперли двери и ставни. На крышу вылез юноша с луком в руках, и тут же вернулся в дом: несколько стрел, выпущенных скифами, воткнулись в соломенную кровлю.

Четверо воинов Артаза спешились и, подняв одно из бревен, которые лежали у каменного фундамента строящегося здания, пошли к дому, где засели эллины. Бить они начали не в дверь, за которой возможно еще была опущена катаракта , а в стену. Им быстро удалось пробить небольшую брешь и вдруг камни посыпались дождем, валясь и скатываясь неровной грудой. Стена со скрипом как-то вдавилась, погнулась, рассыпалась широкой раскрывающейся кверху неровной воронкой. Потолок над ней обвис, выгнулся, роняя закачавшиеся в воздухе балки.

Воины бросили бревно и, окутанные облаком пыли, с криками кинулись на приступ, спотыкаясь о валуны, уклоняясь от летевших им навстречу дротиков и камней.

Двум скифам удалось ворваться внутрь, но в заваленном обломками домике было так тесно, что им тут же пришлось отступить. Размахивая коротким кинжалом, из пролома вышел эллин, и я увидел, как рыжебородый воин пригвоздил его копьем к земле и как тот извивался, хватаясь руками за поразившее его оружие.

«Бессмысленная бойня!» - Я смотрел как сколоты прикончили остальных греков, на их радость и как они с азартом копошатся в развалинах, разыскивая утварь и одежду глупых пахарей, решивших на свою голову помочь соседу ограбить скифа и размышлял – «Люди будущего могут всю свою жизнь пользоваться репутацией достойных граждан, потому что не было случая, чтобы их достоинство подверглось испытанию. Эти люди если не попадут в приливную волну соблазнов, так и умирают достойными гражданами. А вот я попал! Попал и с удивлением обнаруживаю, что понимаю этих людей с воодушевлением ковыряющихся в полуразрушенном доме, не обращая никакого внимания на убитых ими эллинов»

Глава 8

Шесть однообразных дней подряд я, занимая место во главе отряда, скакал по натоптанному армией Гнура тракту к Керкинитиде и еще три дня до предместий Счастливой. На десятый день вечером, наконец, увидел стойбище паралатов.

Было еще светло, но ленивые южные сумерки мало-помалу сжимали кольцо видимого пространства. Белесое небо опускалось все ниже над нашими головами, пока совсем не слилось с дымом от костров. Вокруг, по обеим сторонам узкой, коричневой от ежедневного употребления дороги, лежала голая, вытоптанная быками и овцами земля, а еще дальше за краем этой земли маячили темными пятнами и сами животные. Слышались голоса мальчишек-пастухов и обиженное блеяние овец.

От скорой встречи с Алишой сердце томилось тревогой. Тебесконечные взлеты и падения, что я переживал - то отчужденность, то снова нежность – замучили, иссушили меня. Страсть к Опии и вдруг неожиданно возникшее влечение к Оре – для меня они были ярче, чем юношеская истома Фароата по Алише. Но мои яркие чувства, о которых нельзя рассказывать людям, чувства, которыми нельзя гордиться, оказались величайшим злом. В этом меня убедила моя собственная жизнь и терзания Фароата. Он ведь переживал – а если Алиша узнает?! Говорят, любимому можно простить все.

«Неправда!» - считал Фароат, - «Простить можно нелюбимому. Нелюбимому можно простить и малодушие, и ложь, и измену. Нелюбимому все это простить можно – все равно не люблю. Но любимому!..»

Эти мысли юного скифа теперь уже для меня стали озарением, чем-то вроде – божественного откровения, как порой Фароат сам осознавалмои собственные рассуждения.

Запахло кизячным дымом. Это высушенный навоз сжигала беднота – восьминогие. Так их прозвали потому, что имели эти номады всего пару волов и повозку. Именно на молодых парней из восьминогих я и рассчитываю. Войско, конечно, из них мне не собрать, а сотню - возможно. Ловко скакать и метко метать стрелы, с детства обучен каждый номад, а Артаз – этот неугомонный старик точно натаскает молодежь сражаться бок обок.

Нас, наконец, заметили, и, собравшись за какие-то минуты в пеструю толпу, юноши, женщины и дети, молча, бредут за нами, наполняя мое сердце еще большей тревогой: скоро они узнают, что уже никогда не вернутся их мужья и сыновья. До утра над стойбищем будет стоять плачь и отчаянный вой, а с утра лица многих женщин будут разодраны до крови. С распущенными волосами они будут бродить между кибиток и шатров, по каждому, пусть даже незначительному поводу, вроде встречи с товаркой, такой же овдовевшей – голосить…

У кибитки, доставшаяся мне в наследство от вождя Агафирса стоит она: мать, царица – ненаглядная Алиша. На ней красное платье-рубашка с длинными рукавами, синий плащ, кокошник вышитый бисером, сапожки – все новое и служанки рядом, откуда взялась эта роскошь? К добру ли?

Она не побежала навстречу, как когда-то босая и простоволосая бросалась ему на грудь, степенно подошла и обняла. Я же уходил на задворки нашего общего сознания, чтобы не мешать Фароату любить и быть любимым.

- Сын, - прошептала она ему на ухо - у нас родился сын.

И я не помню таких замечательных чувств, что переживал в тот момент Фароат – такого блаженства, такой сладкой пустоты, свободы и легкости во всем теле. Он был счастлив и от близости любимой и от этой чудесной новости.

- Покажи!

Алиша подняла вверх руку и девушка из ее свиты тут же поднесла закутанного в шелковую ткань младенца и передала его матери. Она взяла ребенка на руки и показала Фароату. Малыш лежал беззвучный, как кукла, только у самого его личика едва приметно светлел пар.

- Какой красивый! – прошептал Фароат и наклонился над ним.

- Весь в тебя!..

Малыш открыл глаза, и парень едва не задохнулся от восторга:

- Нет, не в меня. Он на тебя похож!

Действительно лицом новорожденный был удивительно красив, как и его мать: кожа гладкая, будто фарфоровая, глаза ярко-синие, волосы густые, темные. Алиша видит, что Фароат доволен и сама радуется, улыбается.

- Пойдем кормить сына.

Они присели на войлочную подстилку у громадного деревянного колеса царского возка, почему-то стыдливо повернувшись к Фароату спиной, Алиша принялась кормить ребенка. Парень робея, все же взял ее за плечи и развернул к себе.

Мальчик деловито сосал грудь, а счастливые родители с умилением на него смотрели и молчали. Еще Фароат поглядывал на Алишу, любовался ее лицом: высоким лбом, чуточку упрямыми, красиво очерченными губами, густыми бровями, черными ресницами.

После ужина они уложили малыша в люльку, хорошенько утеплили его со всех сторон и сами легли спать.

В наступившей темноте лишь масляный фонарь отбрасывал на доски высокого борта кибитки желтый кружок света. Постель была мягкой и теплой.

- Ты насовсем вернулся? – спросила Алиша.

- Нет. Служу я теперь царю Боспора. Приехал тебя повидать и войско собрать, – хвастливо ответил ей Фароат.

- Как же я буду без тебя, Фароат?

- Со мной поедешь. Будешь во дворце жить и царя каждый день видеть…

Алиша резко села, а потом, наклонившись, закрыла ему рот поцелуем. Он ласкал ее бережно, а она не хотела этой бережности. Снова за пацана пришлось отрабатывать мне. После той ночи решил, что буду верен Алише и стану любить только ее.

***

Наступило утро. Меня разбудил не рев ребенка, от которого я просыпался несколько раз за ночь, а гулкий рокот бубна и визжание флейт. Ни плач, ни скорбные стоны и отчаянный вой, а звуки праздника. Алиша крепко спала и я, стараясь не потревожить ее сон, выполз из кибитки. Одна из служанок жены уже ожидала у выхода. Увидев меня, она спрятала за отворотом халата личико и поклонилась. Я кивнул в ответ и услышал бодрый голос Лида:

- Хороший день, пазака!

- Хороший, - ответил я, очень рассчитывая, что так и есть, - а праздник отчего?

- Артаз уснул только под утро. С вечера он собрал молодежь у большого костра и всю ночь рассказывал о битвах, горьком поражении и о том, что ты собираешь новое войско. Что удачлив ты и каждый сколот мечтает воевать рядом с тобой…

Лид замолчал и широко улыбнулся.

- Так отчего праздник?

- Все паралаты захотели к тебе в войско. Артаз и принял их всех. Теперь на твои деньги собирается накормить все племя! Проснулся и снова суетится…

«Деньги на то и предназначены» - подумал я, - «сколько еще впереди пиров?! Да хоть сотня! Лишь бы войско собрать и не ударить перед Левконом лицом в грязь» Так я думал, но больше всего мне хотелось заставить считаться с собой Андроника. Его насмешливый взгляд, пожалуй, стерпеть больше не смогу…

- Праздник, Лид, это хорошо!

- И мне нравится! – ответил никогда неунывающий скиф и громко рассмеялся.

- Тише, ребенка разбудишь! – приструнил я весельчака, хоть в этом и не было нужды: шум и так стоял как в преисподней. Пусть Лид считает, что огорчил меня самоуправством тестя. Терять форму не стоит. Вводить в заблуждение даже тогда, когда в этом нет нужды – хорошая тренировка. Впрочем, и Лид уже гроссмейстер по этой части. От этих мимолетных мыслей мне стало по-настоящему весело. Мы обменялись улыбками. Глаза у Лида были карие, большие, и, словно в ночном болоте мерцали в них беспрестанно насмешливые огоньки. Когда у обоих смеются глаза, но каждый сдерживает смех, у таких обычно и мысли сходятся. Не сговариваясь, пошли мы на запах вареного мяса.

Успели как раз к началу. Артаз, увидев меня, остановил мальчишку, которого, наверное, намеревался отправить за мной и поднял над головой бронзовую чашу:

- Тебе Папай я жертвую это вино! Огради наше племя от чужих рук, от чужих глаз, от чужих языков!

Он плеснул в костер красное, крепкое вино. Высоко взлетело пламя. Кругом радостно зашумели многочисленные зрители. И молодые парни, и старики и женщины, стоящие за спинами мужчин.

- Папай принял жертву, нас ждет удача! – Артаз окинул строгим взглядом ликующих паралатов и, дождавшись тишины, продолжил, - Лопатку жирного барана я подношу матери Апи. Храни нас от бед и защити наших женщин и детей от плохих людей, мора и непогоды!

Артаз поднял с деревянного блюда, стоящего у его ног мясо и швырнул его в костер. Лицо его подобрело. Он повернулся к толпе и крикнул:

- Пусть Табити возрадуется, увидит, как вы веселите свои сердца, не думайте о плохом!

Люди, смеясь и ликуя, разошлись, чтобы начать пировать у своих костров. Остались только те юноши, что были приняты Артазом в войско.

Тесть подошел ко мне и спросил:

- Ты сможешь сам заколоть быка?

Ох уж этот вредный старикашка! Все никак не уймется. Ему не сотней командовать, а жрецом быть самое то! Ну, раз говорит, что бычка уконтропупить надо, значит, сделаю:

- Смогу…

- Приведите самого крупного быка из стада! – закричал Артаз.

«Быка?» - удивился я и решил, что тесть хочет моей смерти. Вот только зачем это ему?!

Юноши схватили толстые волосяные веревки и побежали за кибитки к стаду.

Через некоторое время в стойбище паралатов снова поднялся гвалт. Все племя опять собралось у шатра Артаза. Быка, опутанного веревками, с трудом вели пять крепких парней.

У меня потемнело в глазах: то был огромный бычара! Он грозно ревел, с блестящих черных губ великана стекала густая слюна. Бык упирался, медленно поводил длинными загнутыми назад рогами и валил с ног державших его парней.

- Освободите его от веревок,- приказал Артаз.

Юноши сноровисто распустили хитрые узлы и путы упали. Парни отскочили от зверя как мальки от броска водного хищника, а бык топтался на месте, гневно раздувая ноздри. Топтал копытами землю, оставляя глубокие следы.

Тесть кивал мне, а я, признаюсь, остолбенел. На меня смотрели сотни чужих глаз. Смотрели с ожиданием, по-всякому. Чувствовал я и колючие взгляды. Хотел крикнуть Артазу: «Зачем?!» - да поздно. В моей груди постепенно, как вода в котелке, закипала злоба. И вот уже волна ярости захлестнула, заставив выпрямиться во весь рост, расправить плечи и вынуть из ножен акинак. Было так тихо, что все услышали, как взвизгнул металл.

Я шел к быку с одной мыслью – не злить зверя, быстро чиркнуть по горлу, да поглубже…

В толпе кто-то застонал от нетерпения. Бык тупо смотрел на меня и уже не бил копытами в землю. «Главное его не разозлить» - думал, когда ухватился левой рукой за рог. Великану моя фамильярность не понравилось. Он запрокинул голову и в тот момент я ловко перерезал ему горло, потом отступил в сторону.

Бык удивленно рявкнул, из его перерезанного горла потоками извергалась кровь, а он все еще стоял. В какой-то момент я почувствовал, что пора сыграть на публику. Ведь не случайно Артаз устроил этот спектакль?! Схватив великана за рога я попытался скрутить ему шею. Наверное, у него совсем не осталось сил, чтобы сопротивляться. Бык тяжело грохнулся на землю. Его толстые ноги дрогнули и стали неподвижны. Толпа заголосила, заревела, завопила. Подошел Артаз и сказал:

- Молодец, сынок! Не наше это племя. Родня Агафирса слухи распускала, будто вначале ты вождя убил, потом его воинов увел на верную смерть, а теперь хочешь и молодых мужчин погубить, что такой человек не люб богам. Вот и рядилось тебе судьбой с быком справиться. Это их обычай: кто сможет сам заколоть самого большого быка, тот и станет вождем с благословения Папая. Ты смог…

А ведь прав и на этот раз оказался тесть! Убитого мной быка разделали и наполнили мясом бронзовые котлы. Меня же паралаты окружили почтительным вниманием. Они воспрянули духом, повеселели и забыли на время о горе. Что было – то было. Горевать о погибших родичах – бесполезно. Они уже не вернутся, как ни бейся. Лучше пировать и думать о будущем, о славе и богатстве.

Один Авасий не пирует. Сидит у костра с кислым лицом: проспал он подвиг своего пазаки от того и не весел.

Мы праздновали весь день и полночи. И я понимал, что на этом паралаты не остановятся…

***

Открыв глаза, я увидел лицо Алиши. Она склонилась надо мной и зашептала:

- Ты лежал с закрытыми глазами, я сидела рядом с тобой, а в мыслях улетела далеко-далеко. Я всегда знала, что уйти от себя невозможно, что всюду, куда бы ни ушел любимый, куда бы ни уехал, за ним потянутся воспоминания, бессонные ночи и боль в груди. Ты не взял меня с собой, и я все это пережила. Табити знает, как мне было плохо! Езжай к Аристиду и поблагодари его. Он заботился о нас с ребенком, присылал хорошую еду и одежду, приезжал сам и учил меня, как правильно, хорошо жить…

Перед моими глазами пронеслись картины тех дней, счастливых дней, когда я проводил время с купцом в ученых беседах. Ай да Аристид! Он что-то говорил о том, что позаботится об Алише, но в его обещание я тогда не поверил. Наверное, чтобы скорее забыть того, кто набивался ко мне в отцы. Так я решил. Теперь испытываю жгучий стыд, а Алиша молчит и ждет. Я не тороплюсь с ответом. Мне хочется рассказать ей о жажде испытать что-то еще не испытанное, а потом и это забыть, поскольку оно уже испытано, и опять искать чего-то нового, и что этому меня тоже научил Аристид, но любимая вряд ли поймет, а если каким-то женским чутьем и постигнет, то не обрадуется…

- Поеду. Нужно это сделать, - соглашаюсь с женой.

В кибитке было тепло, пахло высушенными травами и выбираться наружу, туда, где сильный ветер бился о тент и яростно трепал полог мне не хотелось. Едва я договорил, как оглушительно грохотнуло. Гром взорвался над самым возком, пророкотал, прошелестел, замирая, редкими каплями дождя. Минуты две или три казалось, что уже никакого дождя не будет, я снова мысленно собирался с духом выбраться на воздух, как вдруг хлынул ливень.

Откинув полог, я выглянул из кибитки. Сполохи молний озаряли беглым летучим светом огромное небо. Плотные струи ливня косо падали на землю и пузырились. Значит, дождь зарядил надолго. Снова громыхнуло, но уже дальше. Вернулся к Алише, обнял ее теплую и податливую, вдохнул запах волос и впился жгучим поцелуем в губы. Лей дождь да подольше…

Глоссарий

1. Кибела – богиня, в Древнегреческой мифологии имеет фригийские корни. Великая Мать богов.

2. Понт – тут Черное море (Понт Эвксинский)

3. Пантикапей – столица Боспорского царства (совр. г. Керчь)

4. Спартокиды – вторая династия царей Боспора

5. Сколоты – самоназвание скифов. Переводится, как царские. Существуют и другие версии перевода, например, лучники.

6. Pathaka – вождь (словарь скифского языка В.И. Абаева)

7. Хилиарх – командир хилиархии, то есть тысячи гоплитов.

8. Ксист – тут крытая галерея с колонами, прилегающая к зданию.

9. Митродор – младший сын царя Боспора Сатира, оставленный им в заложниках у царицы меотов и синдов Тиргитао.

10. Полис – город-государство в древней Греции.

11. Серебряный талант – как денежная единица был приравнен к 26, 196кг.

12. Драхма – серебряная и золотая монета в древней Греции.

13. Диобол – др.-греческая монета достоинством в два обола = 1/3 драхмы.

14. Кафедра – возвышение для оратора, лектора.

15. Фрагмент текста подлинного древнегреческого объявления (Letronne journal des savants, 1883, p. 329).

16. Килик – древнегреческий сосуд для напитков, плоской формы на короткой ножке. С двух сторон килика находятся ручки.

17. Номады – кочевые племена скотоводов. Тут – скифов.

18. Каннабис – обобщенное название, объединяющее ряд психотропных продуктов, получаемых из частей цветущих растений рода Конопля. Скифы жгли это растение в своих полуземлянках и вдыхали дым.

19. Архонт – высшее должностное лицо в древнегреческих полисах.

20. Соматофилак – телохранитель, паж в свите царя.

21. Bala- военная дружина (словарь скифского языка В.И. Абаева)

22. Spada – войско (словарь скифского языка В.И. Абаева)

23. Папай – по Геродоту предок всех скифов, скифский Зевс.

24. Диплакс – большой платок, заменявший женщинам древней Греции пальто.

25. Горит – деревянный футляр для лука и стрел.

26. Pita – отец (словарь скифского языка В.И. Абаева)

27. Сатир - в греческой мифологии существо с хвостом, рогами и козлиными ногами, развратный спутник бога вина и веселья.

28. Лохос – название военного подразделения пехотинцев в античных армиях.

29. Гипасписты – воины щитоносцы. В античных армиях стояли в фаланге, вооруженные ударными пиками-сарисами.

30. Стратег – главнокомандующий древнегреческим войском с полномочиями распоряжаться финансами и вершить суд во вверенном ему войске.

31. Экзомис – отрез из грубой ткани (кожи, шкуры) заложенный складками на левом плече. Экзомис скреплялся на талии поясом, а на левом плече завязкой или ремнём. Размер и фактура ткани отражали состояние носившего и предназначение одежды: грубая ткань без складок с неровным или обтрёпанным подолом - одежда раба; ткань большего размера с простыми складками - свободного человека, воина.

32. Андрон – мужская комната, специально помещение для пиров.

33. Таксиарх - военный чин в древней Греции. Помимо обычных командных обязанностей, таксиархи ведали также составлением списков, подлежавших военной службе граждан полиса.

34. Хора – сельскохозяйственная округа древнегреческого полиса.

35. Кирбасия – боевое наголовье с назатыльником.

36. Анаксариды – штаны.

37. Ambust – возвеличенный (словарь скифского языка В.И. Абаева)

38. Manu – мужчина, человек (словарь скифского языка В.И. Абаева)

39. Pati – господин (словарь скифского языка В.И. Абаева)

40. Катаракта – подъемная решетка в домах древних греков наподобие герсы в крепостных воротах средневековья.

41. Апи – змееногая богиня – родоначальница скифов, была божеством земли.

42. Табити – богиня, хранительница порядков, традиций и обычаев скифов.

Глава 9-15

В холодных пробелах дымно клубящегося неба солнышка не видать. Смахнул с гривы коня воду и поежился от стекающих со шлема капель: тонкая струйка дождевой воды просочилась за повязанный на шее шарф и побежала по спине. Даже воздух сегодня не пах югом и морем. Будто неведомым волшебством перенесся я в страну озер, к заболоченным холмам Гелона.

Серая пелена небес моросила дождем. Ручей, что едва струился в летнюю пору, огибая ржавые, поросшие осокой отмели, сейчас сердито ревел, обратясь в пенистый поток. Сама Апи благословила Счастливую: земля напьется воды и даст невиданный урожай, а в степях поднимутся травы и кочевники будут благоденствовать, радуясь приплоду овец и кобылиц. Хороший знак! Замечательно, что решил не дожидаться окончания дождя и отправился в Ольвию, повидать Аристида. Непогода затянется, а дело сделать надо как можно быстрее.

Посмотрел на хмурого, как небо над нашими головами Авасия, потом на Лида, лучащегося внутренней силой как распухший от дождевой воды ручей и почувствовал необъяснимую радость, а потом почему-то вспомнилось из прошлой жизни как в сорок шестом, когда нас, курсантов впервые отпустили на каникулы, я поехал в гости к другу. На самом деле ехать мне было некуда и не к кому. А позвал меня в гости сокурсник Леха. Почему бы и нет, - подумалось тогда, и я согласился. Весело было вдвоем коротать дорогу в пассажирском вагоне, а потом на попутках добираться в городок, где Леху ждала на каникулы семья. Большая семья. Мать, отец, две сестры и племянники с племянницами. С порога я почувствовал, как он им всем нужен. Стоял, отперевшись о дверной косяк, и смотрел, как крепко Леху обнимал батя, как мать не хотела размыкать руки, на мокрые от слез глаза сестер.

Я ехал к Аристиду по делу, но чувствовал, будто возвращаюсь домой, туда, где меня ждут. Надеялся, что он мне обрадуется. Но чем ближе я оказывался к стенам Счастливой, тем сильнее волновался: как старик встретит меня? Мысленно перебирал приготовленные для него подарки, - золотой перстень, старое вино, привезенное в Феодосию из Гераклеи, тончайшей шерсти хитон, подшитый пурпурной каймой, и проговаривал истории, которые собирался ему рассказать. Как воевал за феодоситов, и как стал стратегом владыки Боспорского царства.

Задумался крепко, а когда осознал что еду уже по улочкам Ольвии, разозлился. Память прошлой жизни вернула меня на перрон Киевского вокзала. Опять суматоха, опять обнимающиеся супруги, отцы и дети и субъекты не столь близкого родства. В моем распоряжении тогда было полдня, и я вполне мог бы побродить по городу и вспомнить кое-что из прошлого. Но предаваться воспоминаниям не в моем характере: если бы я хранил в памяти все, что со мной было, у меня голова не выдержала. Так я считал и поэтому тогда предпочел зайти в привокзальный буфет и потратить время на более реальные вещи – кружку пива и порцию чебуреков. Сейчас мои воспоминания – это все, что осталось от меня прежнего: ведь даже тело Фароата я не могу назвать своим. Он все еще напоминает о себе вздорными юношескими поступками и яркими эмоциями. Ни на то, ни на другое, увы, я влиять не могу. Поэтому воспоминания помогают мне отбросить жалкие сомнения, и как на ответственной операции я уже снова предельно собран, и мысленно проговариваю задачу, - «Использовать Аристида и его связи для достижения главной цели – набрать армию из скифов-номадов!»

Сотня, другая молодежи подвластного мне племени - целое войско для тестя, но не для меня - стратега владыки Боспора. Я должен привести Левкону армию не меньшую, чем собрал Гнур, не только чтобы утереть нос Андронику, знаю, - малыми силами взбунтовавшуюся царицу меотов не одолеть, эх…

Поднимаясь в гору, уже фиксировал взглядом знакомые поместья зажиточных ольвиополитов. За время моего отсутствия тут почти ничего не изменилось. При мне такой сильный и продолжительный дождь случился впервые и, поднимаясь к поместью Аристида, я увидел, что древние строители Ольвии предусмотрели и этот погодный фактор: стекая по обложенным обожженной глиной желобам, проложенным вдоль дороги, ручьи журчали громче дождя. Наверное, и раньше такие ливни тут проливались.

У ворот усадьбы Аристида мы остановили лошадей, и Лид пнул ногой деревянную створку. Ворота оказались незапертыми, створка, сплошь покрытая резной лозой, бесшумно подалась легкому толчку. Двор оказался безлюдным. Аристид был слишком мягок с рабами и слугами. Сейчас можно было беспрепятственно вынести со двора пустые амфоры, расставленные у стены дома и деревянные инструменты, сваленные у сарая-сенника. Мы спешились и завели лошадей в конюшню, где обнаружился управляющий имением великан-грек. Свернувшись калачиком, он пытался натянуть свой хитон на ступни. Действительно сырой воздух мешал крепкому сну, и грек открыл глаза. Он резво вскочил с соломенного тюка, но узнав меня, расслабился. Улыбнулся, пригладил волосы, стряхнул с плеч соломенную крошку и сказал:

- Хайре, Кейсар!

- Радуйся, - ответил ему на сколотском.

Этому греку приходилось часто общаться с прекрасноконными – скифами-каллипидами и сколотским он владел хорошо.

- Признаюсь, юный вождь, я не верил, что увижу тебя когда-нибудь снова…

- Я и сам не верил, - подыграл греку, пожимая плечами.

- Но ты возмужал, и богатство лучится из двоих дерзких глаз. Позволь проводить тебя к хозяину и не забудь отблагодарить старика…

Грек спрятал ухмылку, уткнув подбородок в грудь и едва поклонившись, вышел из конюшни.

Лид и Авасий уже поставили наших лошадей в стойла и сняли с них сумки, поэтому я немедля проследовал за управителем поместья, а мои друзья за мной.

С Аристидом мы встретились не так, как я много раз представлял себе. Управитель позволил войти в андрон и я увидел купца на своем ложе у стены, окруженным бронзовыми треногами в которых ярко горели деревянные поленья. Старик пытался согреться и показался мне неприветливым. Грек-управитель оставил нас наедине, а Лид с Авасием вошли за мной только для того, чтобы занести сумки с дарами.

- Трудись и преуспевай! – сказал я и преступил к опустошению сумок. По мере того как дары выкладывались на его кровать, глаза старика становились все больше и больше, а его рука теребила бородку все сильнее. Когда я прервал это действие, схватив ее и надев на большой палец перстень, Аристид сел и поднес руку к треноге.

Что он смог рассмотреть в этом окружающем нас сумраке мне неизвестно, но свет от подрагивающего в треноге пламени, наверное, позволил определить, что кольцо золотое и хорошей работы.

- Но как? – спросил он, - Нам известно, что обе компании проиграны скифами. Я не верил что когда-нибудь снова увижу тебя… Все размышлял как сказать твоей жене… Мда…- его рука снова вцепилась в бороду, но не надолго. В отблесках пламени сверкнул перстень, и старик поднес подарок к глазам, снова заговорил: - Вино, дорогой хитон и перстень, да и сам ты как я вижу, хорошо одет и выглядишь как эллин. Как удалось тебе выжить и преуспеть?

Пришел черед мне взять паузу. Фароату хотелось вывалить купцу абсолютно все, а главное, - похвастаться службой царю Боспора и важной должностью. Я же решил, рассказывать не все. По крайней мере, пока.

Поведал о двойном предательстве Гнура и о том, что спас юного царевича, когда меоты и сарматы в войске Сатира восстали, а сам царь был подло убит. Ясное дело о своей роли в этом событии я предусмотрительно умолчал.

- Теперь я вернулся с царскими дарами к своим паралатам, жене и сыну, - так закончил рассказ.

- Спасибо что не забыл старика, - съязвил Аристид.

- Что ты, даскалес43! – для экспрессии я перешел на греческий. – Помнил о тебе, когда выбирал дары. Едва поцеловал жену и сына, как отправился повидаться с тобой!

- Ты хорошо говоришь. Вижу, что много времени провел среди эллинов. Молодой царь Боспора благоволит тебе? Ты ведь спас его?!

Ай да старик! Быстро он уяснил главное и уже решает, как сможет воспользоваться моим гипотетическим влиянием на Левкона. Но мне ведь именно это и надо!

- Так, патерас44, Левкон доверяет мне.

Отцом я его назвал не случайно, помнил, что купец как-то признался, что хотел иметь такого как я сына.

- Это хорошо. Отдыхай. Мне нужно повидать архонта, а после обсудим наши дела.

Я кивнул, соглашаясь, а сам подумал: «Аристид оказался таким предсказуемым! Жаль не догадаюсь, какая на этот раз у архонта Счастливой нужда?»

Купец обулся в сандалии, вино и хитон торопливо спрятал в сундук и сказал:

- Можешь прилечь, я пришлю тебе в услужение рабыню.

Я снова кивнул и Аристид выкатился из андрона.

Старик спешил. Значит, нужда у архонта зудит. Это хорошо, потерплю немного, да и вздремнуть не помешает, ведь спал я плохо и проснулся рано.

Едва прилег, как уснул. Пробудился от толчка Аристида.

- Проснись мой юный друг, приляг к столу, поешь и выслушай меня.

В андроне стало светлее. К треногам добавились масляные лампы на столе, расставленные среди блюд с едой. Молодая рабыня, поймав мой взгляд, улыбнулась.

- Мне кажется, - весело заговорила она, - мой добрый новый господин желает кушать.

Я мысленно ликовал: такое пробуждение сулило немалую выгоду. Решил не выдавать своего интереса к нуждам полиса и потянулся к блюду с фазаном. Оторвав у птицы ножку, макнул в медово-ореховый соус и отправил в рот. Вкусно! Очень вкусно! Я ласково посмотрел на рабыню, будто это она так чудесно приготовила петушка и изрек:

- Прекрасно!

Девушка улыбнулась и услужливо налила в кратер45 неразбавленного вина.

Пьянеть в мои планы не входило и мой вопросительный взгляд был истолкован верно: рабыня разбавила вино водой, как это было принято у эллинов.

Пока я насыщался, Аристид был само терпение. Он возлежал на приставной лавке, устроив локоть на подушке, подпирал ладонью голову и смотрел на меня. Время от времени он что-то прихлебывал из килика.

- Как тебя зовут? – спросил рабыню.

- Партэния46, - ответила девушка и снова озарила меня улыбкой.

Я как раз пригубил из кратера, и чуть было не поперхнулся. Ее имя означало девственная и, узнав его, я уже иначе относился к ее словам обо мне, как о новом господине. Невольно я обратил взор на Аристида и купец кивнул мне, будто прочел мои мысли, а потом сказал:

- Я дарю Партэнию тебе.

В мои планы не входило излить душу купцу о своих неудачах с женщинами. Недавно я поклялся себе и Фароату любить только Алишу, но и отказываться от «подарка» не стал, как и благодарить старика.

- Мои воины сыты?

- Да, господин, - ответила девушка.

- Отнеси им вина, - приказал я.

Едва рабыня вышла из андрона, я предложил Аристиду поговорить о деле:

- Даскалес, ты говорил с архонтом? Думаю, что я хорошо отдохнул и вкусно поел, чтобы ничего не упустить из того, что услышу от тебя.

Аристид сел на лавке и тут же прилег на другую сторону, сменив руку.

- Архонт доволен тобой и был счастлив узнать, что ты не только выжил, но и преуспел. А теперь к делу. Как ты мог уже заметить, полис заливает слезами Дионы47. Каллипиды соберут невиданный урожай хлеба, а номады из них приведут в Ольвию тучные стада на продажу. Вот только у сарматов за Танаисом стоит сушь и на землях Меланхленов, и у Будинов засуха. Сарматы в союзе с меланхленами разорили Гелон и его окрестности. Теперь, как сообщают наши друзья – каллипиды, они откочевали за пороги Борисфена и терзают наших союзников-скифов. Архонт предлагает тебе золото, три сотни воинов из каллипидов и диплома48 в котором ты именуешься послом Счастливой к сарматам и Меланхленам. Если сможешь устранить угрозу набегов этих диких номадов на землю каллипидов, то ольвиополиты, архонт и я будем тебя славить. Возьмешься? – спросил он.

Старик изложил все четко и ясно. Игра тут заваривается пустяковая, если иметь ввиду выигрыши, но если не войти в эту игру, то можно сильно прогореть, вот и суетится теперь архонт Счастливой и мой купец с ним заодно. Что важнее всего для сколота? Каждый воин ответит – слава! Поэтому весомым тут выступает психологический фактор, а неназванная Аристидом сумма в золоте. Мне же доподлинно известно, - человек легко выигрывает в тех случаях, когда выигрыш для него безразличен. И этот человек, - я! Вместе с золотом я получу воинов, защиту диплома посла и шанс завербовать полчища номадов для ведения войны с царицей меотов. Молись Фароат своим богам, благодари за дарованную тебе удачу!

Глава 10

Предложение архонта Счастливой я принял и в тот же день взялся за работу. Проводником к воинам-каллипидам Аристид определил своего управляющего имением, а я вручил ему серебряную монету Пантикапея. Обычному гражданину полиса иметь «иностранные» монеты запрещалось. Ольвиополитам было предписано архонтом обязательно обменивать серебро и золото других полисов на «медь» местной чеканки. Что, ясное дело, делал не каждый. Вот и грек, воровато оглянувшись, сунул диобол за щеку и пробормотал:

- Спасибо, господин.

Золото на операцию по умиротворению меланхлено-сарматов я получил. Его вес оказался куда больше, чем прошлая взятка, но куда меньше, чем требовалось для дела, будь на моем месте кто-нибудь другой. Вероятно, архонт не рассчитывал на положительное решение вопроса, тянул время, чтобы пахари из каллипидов успели собрать урожай, а номады привести в Ольвию скот.

К вечеру ливень внезапно закончился. Мы ехали верхом, заходящее солнце грело спину и шею. На мокрой дороге, растянувшись на несколько километров, копошились обозы и пешие крестьяне с хоры. Казалось, что у всех жителей Счастливой и ее окрестностей по окончанию ливня появились дела.

На холме, как игрушечная, стояла крепостица, светлый дым курился-кудрявился над нею: гарнизон топил печи и жег костры, наверное, воины готовились к пиру. Грек указал рукой на холм, и мы свернули с разбитого колесами возов тракта на узкую каменистую тропку.

- Господин, там тебя ждут. Слышала я, как Аристид говорил Ескендиру49 что каллипиды и их начальник – Полидорус50 уже оповещены, что за ними прибудет знатный скиф из паралатов с диплома посла.

Это тихо сказала Партэния, которую по настоянию Аристида я взял с собой. Но грек-великан что-то расслышал и недобро зыркнул на нее. Надеюсь, носитель имени – Победитель мужчин, женщину не обидит. А вот имя предводителей каллипидов - Много подарков, вызвало улыбку. Наверное, сколот из прекрасноконных так любил взятки, что эллины не смогли наречь его иначе.

После ее слов мое отношение к навязанному соглядатаю, как я считал, изменилось. Если ее и приставили ко мне в таком качестве, то почему бы мне ее не перевербовать, а потом использовать в своих целях?! С другой стороны я все еще не мог признать, что боюсь подпускать к себе новую женщину. Сперва я познакомился с Гнуром, а потом появилась Опия. И как выяснилось, сармат рассчитывал на мое сближение с ней. Не подозревая ловушки, я увяз в расставленной паутине и только чудом, через смерть этих пауков выбрался оттуда невредимым. Второй женщиной была Ора. Как она пахла, какая страсть бушевала в ней, как колотилось ее сердечко! И все было по-честному. Единственная ловушка, в которую я угодил и едва не погиб была выстроена собственноручно моими глупостью и похотью. Я невольно окинул взглядом ладную фигурку Партэнии, надевшую на скифский манер штаны под распашную юбку. Обулась девушка в красные сапоги, а под куртку надела объемную синюю рубаху с округлым воротом. Но главным украшением в ее наряде была роскошная стефана51. В тот момент я подумал, что Партэния подарена мне Аристидом не просто так, а для дела. Такая амазонка в ближнем круге, готовая исполнить любое желание своего господина вызовет немало завистливых взглядов, что для любого сколота бальзам на сердце.

За воротами крепостицы меня обняла и успокоила сверкающая весенняя свежесть, лезущая отовсюду трава, серые просыхающие бревна и легкий, после дыма костров – ненасытимый весенний луговой дух.

Стража, вооруженная и защищенная на эллинский манер копьями в панцирях, поножах и в шлемах с гребнями из конского волоса, раздалась в стороны.

Впереди остался стоять приземистый человек, одетый как знатный сколот в цветные анарексиды, красную рубаху и сапоги. В его ушах поблескивали золотые серьги, а на тиаре бляшка. Я решил, что меня встречает тот самый Полидорус и искренне улыбнулся предводителю каллипидов.

- Привет тебе, Фароат! – крикнул он. – Сойди с коня, проходи, садись к огню.

Мы спешились и отдали своих коней страже. У костра были постелены прямо на землю выцветшие шерстяные плащи. Я не стал артачиться и первым прилег к мерцающим поленьям. От вкопанного в огнище горшка пахло кашей и мясом. Вкусно пахло.

Каллипид сам наполнял глиняные миски едой и подавал нам, как почетным гостям. Какая-то старуха, прислуживающая ему, раздала по луковице и по лепешке. Не густо, но и не пусто. Тогда я заметил, что колечко у сколота на пальце тоненькое, бедненькое, как и серьги. Не богат он, хоть и знатен, коль носит золото.

Полидорус оказался словоохотливым:

- Я не забыл своих обещаний архонту и с радостью провожу тебя к сарматским царям, - сказал он, не переставая есть. – Архонт говорил, что Фароат, этот прекрасный юноша, заслуживает многого. Ты будешь выезжать на охоту в свите сарматских царей на добром коне, и пировать вместе с ними как равный, а я буду при тебе наставником!

Вот как, значит? Наставником! Я и бровью не повел после его слов. Хорошо пережевывал мясо и размышлял: доминировать ведь можно по разному. Например, силой принудь кого-либо к подчинению или нарочито перед тем, кого хочешь подчинить показать жестокость к чужаку, а можно обойтись и без насилия. Достаточно стать тем, кто дает благо или блага, стать подателем благ. Интересно как ты Любитель подарков запоешь, если я сделаю тебе царский подарок?

Даю условный знак Лиду, и тот зовет с собой грека, будто в помощь. А сам спрашиваю Полидоруса:

- Скажи мне кому бы ты сам хотел служить?

Его ответ был для меня важен. Скажи он, что только себе и мне пришлось бы менять план. Но каллипид простодушно ответил:

- Тому, кто сделает меня известным и богатым!

- Служи мне! – сказал я и протянул прекрасноконному массивный золотой браслет с головками львов из хрусталя на концах. – Знаю, ты заслуживаешь большего, как и твои воины. Служи мне и прославишься на поле боя, станешь богатым и уважаемым сколотом, будешь сам выезжать на прекрасном коне в моей свите и пировать со мной как равный!

Полидорус опустил глаза и принял подарок.

***

Ночь я провел в крепости. Спаслось жестко и зябко. Партэния прислуживала мне: бережно сняла сапоги, помыла ноги и сняла тяжелый от золота пояс. Потом слила воду и я с удовольствием умылся и обтер мокрое тело тканью. Она была рядом до того момента, пока Морфей не овладел мной. Но ранним утром, когда рассвет только загорался, я проснулся в одиночестве. Эта девушка не спешила разделить со мной ложе. Это к добру, - решил я и сладко уснул до тех пор, пока меня не разбудил Лид.

- Пазака, скоро каллипиды будут готовы выступить. Поешь?

- Да, друг. Что грек, как его – Ескендир?

- Он еще в ночь уехал. Желал тебе славы…

- Богатства ему, - пробормотал я.

- Думаю, пойдем к сарматам без паралатов. Пусть Артаз натаскивает молодежь. Но золото от архонта Счастливой ему отдадим, а с собой возьмем все, что имеем. Одарим вождей меланхленов и сарматов. Все отдадим им, лишь бы повели за нами они своих воинов в Меотиду на Таргитао.

- Верно, пазака. Соберем армию, золото само придет!

Лид принес с собой ароматную лепешку и миску с вареной бараниной. Седло ягненка было переваренным, в клейковине, но таяло во рту. Я предложил Лиду составить компанию и парень не отказался. Обмыв после трапезы руки, мы вышли во двор цитадели.

Во дворе крепости было людно и шумно. Храпели и ржали кони, суетились воины, готовились в дорогу. Мое появление не осталось без внимания. Кто-то наверняка следил за выходом, и едва я появился, как подал знак. Вместо моего конька из конюшен вывели злого каракового жеребца, и тот, свивая змеем атласную тугую шею, приседал и храпел, кося в сторону Полидоруса, и злился, и норовил то куснуть, то лягнуть едва-едва удерживающего его каллипида.

Дар это царский или проверка? Фароат во мне ликовал, и я решил в этом вопросе довериться пацану. Отпустил, как говорят, вожжи. Смело подошел, взял зверя под уздцы и легко взмыл на спину, натянул повод, осаживая коня.

- Спасибо тебе! Услужил! – крикнул Полидорусу и, в опор, вылетел из ворот.

К стойбищу паралатов дошли быстро, но стали по моей команде на отдых вдалеке, за холмами. Не хотел я тестю объяснять своих замыслов и оправдываться перед Алишой тоже не хотел: Партэния как привязанная, - всегда рядом.

Отправил к Артазу Лида и Авасия с золотом архонта. Едва они отбыли, как тут же поднял каллипидов в дорогу и наш отряд направился к Борисфену.

Подаренный Полидорусом жеребец признал меня хозяином. То была полностью заслуга Фароата. Волна воспоминаний мальчика захлестнула меня горечью от того, что на свой первый сбор по тогдашним порядкам должен он был идти с воинами на своем коне. Но только коня, - и полагающиеся сколоту броню и оружие не на что было ему купить или обменять. От отца остался старый акинак, лук и кобыла. Не забыл Фароат горького унижения! Как Хазия – сотник Ильмека посадил его в обоз, чтобы кобыла в охотке не привлекала жеребцов воинов.

Вокруг, куда не кинь взгляд, раскинулась степь. Чтобы избавиться от тяжести на сердце дал жеребцу шенкеля и понесся вперед. Воины засвистели, закричали, выражая так одобрение безрассудству и удали молодого ардара. А конь закусил удила и понес. Малец тут же растворился, исчез, и мне пришлось вести коня по кругу, чтобы как-то замедлить его. Хорошо холм попался на пути. На слизанной ветрами вершине скорбно шуршали голые ветви прошлогодней полыни, по скатам, от самой вершины до подошвы, стелились пучки желтого пушистого ковыля. Направил жеребца на холм, тот не дурак карабкаться, остановился. Но фигурально я уже закусил удила и вынудил зверя взобраться на бугор. Там стояли мы и гордо взирали на приближающихся всадников. Получилось неплохо. А первой скакала Партэния, потерявшая своего господина…

К полудню наше маленькое войско, по сколотски - спада нагнали мои ближники.

- Как Артаз?

- Золото сделало его счастливым! – обнажил крупные зубы Лид. Даже Авасий не удержался и рассмеялся вместе со мной.

- Друзья, - сказал я с чувством,- мне хорошо с вами, как в былые годы. Надеюсь, и вам будет хорошо со мною. Но впереди великие труды и борьба, битвы… Многого потребую от вас, а обещать пока могу лишь тревоги и испытания. Но зато окончательную победу, плоды ее, поделю с вами, как раньше делил с вами лепешку.

- Мы с тобой, пазака! – воскликнул Лид, а Авасий энергично закивал. – Вот золото, - потряс он мешок с сокровищами из казны Пантикапея, - купим вождей номадов и отнимем у царицы меотов намного больше!

- Ты радуешь меня, друг! Мне нужны помощники смелые, верные и… умеющие думать…

Глаза Лида сверкнули, а Авасий по обыкновению улыбнулся счастливой улыбкой. Что у него в голове? Не знаю, но верен он мне и этого достаточно.

- Лид, смотри за нашим новым другом Полидорусом в оба глаза, заведи знакомства с его ближниками. Еще до встречи с вождями номадов мы должны знать - каллипиды готовы верно служить или нет…

Глава 11

Наше небольшое войско стало на ночевку у нескольких могучих дубов и безымянной речушки.

Я прилег на попону, положил голову на свернутый плащ и засмотрелся на теплое, близкое небо, затканное золотыми россыпями звезд. Смотрел на их мерцание сквозь темные ветви и вырезную листву дуба и почувствовал, как наваливается сон. Какое-то время я еще боролся с ним, плыл, как на волнах подымающегося перед зарею речного тумана, но вдруг уснул без сновидений, крепко. Проснулся внезапно и почувствовал рядом женщину, ее упругую грудь и запах волос. Осторожно убрал руку, которой обнимал Партэнию и лег на спину. А небо бледнело, зеленело, одна за другой гасли звезды, как свечи, зажженные скифскими богами в которых я все еще не верил. Гасли звуки, только журчала речушка. Все заволокло туманом, приближался рассвет. Мимо прошел, покашливая, незнакомый воин и я задумался о том, что вчера мне рассказал Полидорус.

С древних времен человек пахал землю. И хоть сам предводитель каллипидов себя к пахарям не причислял, но труд братьев-сколотов, решивших сесть на землю, уважал. И хотя земледельцы не редко враждовали с кочевниками, обычно в набеги на землепашцев ходили изгои, разбойники. Номады торговали с эллинами и персами, в том числе и зерном. Поэтому чаще охраняли земледельцев, чем грабили. Но по слухам год назад, как раз когда я разделил свое нынешнее тело с Фароатом, случилась Великая сушь, подобного безводья даже старики не могли вспомнить, и племена пришли в движение в поисках пастбищ для скота, заскрипели колеса повозок, горячие кони вбивали след в глинистые русла пересохших рек. Черными тучами ползли отары овец по выжженной Солнцем земле. Одно из сакских52 племен во главе с царем Гошгаром, спасая скот от голодной смерти, дошло до Танаиса и переправилось через реку на земли меланхленов. Меланхлены саков приняли за сарматов и покорились Гошгару. Вместе они разорили земли будинов и окрестности Гелона.

- Те края – царство воды и лесов. Ты, господин, не сможешь себе такого представить. Нет в окрестностях Счастливойничего похожего, и в степи до самого Борисфена, - нет.

Я с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться. Фароат во мне раздухарился, захотелось ему поспорить с каллипидом, мол «видели, бывали». А Полидорус продолжал:

- Нет там раздолья для отар и табунов. Поэтому после славных побед ушли они из страны озер, направившись на юг – в степи, где среди высокой травы и ковылей мог полностью скрыться конь. Шла орда медленно, трава постоянно наматывалась на колеса возов, кони уставали, а овцы могли пройти только за повозками по примятой траве. Но в тех бескрайних степях за порогами Борисфена уже много лет хозяйничали языги53, их эллины тоже называют савроматами как и аланов и роксоланов. Кто потерпит, когда на его пастбища чужак приведет свой скот? – спросил каллипид.

Я промолчал. До сих пор чувствую какой-то неприятный осадок в душе. Версия Аристида имеет серьезное расхождение с тем, что я услышал от предводителя прекрасноконных. Чего же на самом деле хочет от меня архонт Счастливой? Может совсем не примирения враждующих сторон?..

Рассказанная скифом история моих планов не поменяла, но задачу усложнила. Как замирить враждующих кочевников я пока не представляю.

Задымил костер, запахло жареным мясом. Я приподнялся на локте и разбудил девушку. Партэния легко поднялась на ноги и ни слова не говоря, убежала к реке. Я, как положено мужчине, направился на запах еды.

На расчищенном от валежника месте, подальше от деревьев каллипид в немалых летах, если судить по седине в бороде и усах, жарил на вертелах куски баранины. Неподалеку, устроившись прямо на траве, воины пили вино и ели мясо. Полидоруса я заметил, когда тот уже подходил, услужливо разводя руками. Он пригласил меня подкрепиться. Скиф завтракал в одиночестве перед низким столом. Впрочем, трапезничали мы за ним, присев на корточки.

- Пазака, мои разведчики заметили небольшой военный отряд неподалеку. Не хочешь взглянуть?

От его слов кусок мяса встал поперек горла. Конечно, я хотел увидеть и оценить реальность опасности!

Спустя какое-то время мы с Полидорусом и еще тремя воинами-каллипидами залегли в высокой траве едва увидели всадников. Чуть позже появился еще один отряд и, отметав друг в друга стрелы, кочевники разъехались. Вероятно, их встреча оказалась случайной.

- Вон те, - языги, а те, - Полидорус указал на всадников, направившихся к Борисфену – саки.

Как он их различал, я не понял. Для меня все номады одевались одинаково. Правда, меоты пахли иначе – продымленными овчинами и скисшим молоком, но чужие всадники были слишком далеко, чтобы учуять их запах…

После небольшого совета, мы с Полидорусом отправились назад, в лагерь, а его воины пошли по следам языгов. План был прост – обнаружить место стоянки номадов и явиться к ним в качестве посла Счастливой.

***

- Когда прибудем к языгам, стань незаметным, заведи знакомство с воинами и пастухами. Не скупись, одаривай всех их. Узнай о вождях и влиятельных воинах, знакомься и рассказывай всем им обо мне, возвеличивай, дари от меня подарки. Времени на все это у тебя немного. Сколько смогу, буду откладывать встречу с вождями.

Так я наставлял Лида, когда наше войско, не таясь, выступило к стоянке кочевников. Разведчики Полидоруса уверяли, что перед угрозой вторжения саков, там уже собрался не один сарматский род и вероятно туда прибудут еще воины, потому, что языги пока не намерены снимать лагерь: Окружили свои шатры возами и рогатками, стада и табуны всегда под охраной воинов.

По ковылю шли медленно, но к полудню вышли на широкий прогон. Унавоженная земля под палящим солнцем затвердела как камень и на рыси дробно зацокали копыта лошадей. А вокруг красота! Мягко всхолмленная степь вся в ручьяхи речушках, укрытая дубравами и зарослями орешника, изобильная зверем, птицею, рыбой, плодородная и хлебородная. Языги за такую землю насмерть стоять будут.

Как это обычно бывает, когда приходит озарение, я решил что хоть и попытаюсь соблазнить саков в поход на меотов и синдов Тиргатао, но в случае неудачи, помогу языгам прогнать врага. Ведь все одно, пока есть угроза со стороны саков и меланхленов ни один воин в набег за чужаком не пойдет.

Стали лагерем на холме и с него были видны шатры и укрепления языгов, костры и дымы.

Вечерело. Отнес свою палку к ближайшему костру (каждый из нас прихватил из дубравы по жердине) и присел в сторонке на белый, еще теплый, валун. Дневной жар развеялся, пахло свежестью, степными травами и чуть влажной землей тянуло от ручья из низины. Рассеяно сорвал травинку и сунул в рот. Пожевал сладкий стебель и сплюнул зеленый комочек себе под ноги.

- О чем думаешь, господин?

Партэния подошла тихо, как форменный диверсант. Я улыбнулся своему неуместному сравнению и обернулся. Девушка стояла прямо за моей спиной, и я с трудом удержался, чтобы остаться невозмутимым.

- О Саках, Партэния. И о Языгах…

- Быть войне, - сказала она, не утверждая и не спрашивая, будто знала об этом наверняка.

Пока я раздумывал, что ей ответить, она ушла.

Ночь опускалась на степь. Теплая влажная ночь, украшенная россыпями звезд. А я все сидел, подрагивая от сырости, безотчетно вдыхая густой аромат каши, и вспоминал.

Заратустра – так звали того офицера, который мог быть всего лишь капитаном, а мог быть и полковником, который учил нас видам и методам вербовки. Всегда гладко выбрит, всегда подстрижен, будто только что вышел от парикмахера. И только черные колючие глаза запоминались с первого взгляда. «Прежде всего, определимся с самим понятием вербовки. Под ней следует понимать систему агентурно-оперативных мероприятий по привлечению лица, способного в настоящее время или в будущем выполнять задания разведывательного или контрразведывательного характера, к негласному сотрудничеству со спецслужбой» - монотонно повторял он, а мы, курсанты, записывали.

Партэния – идеальный кандидат! Идеальный вербовочный «контингент»! Сотрудничать будет (ведь я ее господин), как выяснилось, имеет разведывательный потенциал (умеет быть незаметной, да еще о войне заговорила, когда я об этом сам только подумал), другими словами она имеет все необходимые для агентов личные и профессиональные возможности. Осталось выяснить: не является ли девушка действующим агентом Аристида или архонта Счастливой? Так это или нет, - не важно: нужно найти верную основу для вербовки. Что ей могли обещать? Только принудить, взять в заложники родителей, сестру, брата или ее детей. Хотя, последнее вряд ли: грудь у нее налитая, тяжелая, а значит, детей у нее пока не было. Если ее принудили, то мне доподлинно известно, что установленные под принуждением агентурные отношения, во-первых, немедленно обрываются агентом, как только угроза проходит, а во-вторых, часто вызывает у него стремление отомстить за пережитый страх или унижения.

Мои мысли остановились от шума, который диссонировал с гармонией этого вечера. Из сумерек вышел Авасий.

- Пазака, вернулся Полидорус. Поешь…

Я посмотрел на полную миску каши, лепешку и сглотнул слюну. Замечтался, однако…

Спустя полчаса сытый и всем довольный я наблюдал, как воины Полидоруса ставят для меня шатер – подарок послу Счастливой от языгов, точнее, - Хуарсаза, одного из предводителей большого сарматского рода.

А довольный я от того, что с предводителем каллипидов не вернулся Лид. Значит, внедрение состоялось и моя «пчела» уже работает!

Ярко горит костер, с треском выбрасывает беспокойные языки пламени в черно-голубую тьму. Искры золотой метелью, кружась и затухая, летят ввысь, к мерцающим голубыми огнями звездам.

Летели, да не долетали, сникали, исчезая во тьме. Мощный дух конского пота от попон, остывающей пыли, прохлады и степных трав кружит, уводит в сон. Прямо на земле, завернувшись в попоны, дремлют скифы Полидоруса. И я незаметно задремал. Звезды плыли уже не в небе, а в моей голове, ласковые, теплые, и говорили, шептали что-то…

- Проснись, господин…

Очнулся, весь еще в окружении серебряных светил. Надо мной склонилась Партэния и нежно поглаживала плечо, касалась жаркими губами мочки уха.

Сильно потерев виски и щеки ладонями, чтобы проснуться, спросил:

- Зачем разбудила?

- Пойдем в шатер…

Ах, да… Подарок, будь он не ладен! А как сладко спалось… Однако было приятно умыть лицо и руки, поплескать студеную водичку на грудь и задержать дыхание, когда Партэния пролила на спину.

В шатре оказалось неожиданно уютно. Чадила ароматница, горел масляный светильник, а на соломенные матрасы было наброшено шелковое полотно. Пришлось разуться и вымыть ноги. Улегся на шелк в чем мать родила и был заботливо укрыт шерстяным одеялом. Только сон улетучился. Лежал и ждал Партэнию: представлял, как она возляжет рядом обнаженная. В какой-то момент даже забеспокоился: «А что если в эту ночь не ляжет? Невинна ли она на самом деле?»

Эллины, как и сколоты не относились с почтением к девичьей невинности. Девушки тут теряли девственность очень рано. В этом мире мужчины ценят женщину за иные качества, не имеющие отношения к преграде в ее влагалище. Другое дело мои современники, там, - в прошлом-будущем: девушки могли быть некрасивыми и неряшливыми, но они обязательно должны были сохранить нетронутой тонкую плоть девственной плевы. Это ценилось больше, чем все остальные женские достоинства: красота, очарование, нежность и скромность. «На самом деле, - подумалось мне – в том мире, откуда я «пришел», просочился, проник в тело Фароата, девственность никак не была связана с целомудрием, скорее она была предметом торга, гарантией замужества!»

После войны многие фронтовики лечились от венерических заболеваний, а молодые ребята, напуганные их рассказами об этом, десятой дорогой обходили девиц легкого поведения. Бурлили в молодой крови гормоны и многие ребята женились в девятнадцать-двадцать лет. Непременно на девственнице. «Наверное, и верность ценилась тогда, как гарантия здоровья…»

Мысленно чертыхаюсь. Часто так случается: стоит ослабить контроль над разумом и мысли заводят в такие дебри, что и не вспомнишь, о чем думал вначале. Правда, эти мысли охладили меня, и я быстро уснул.

Пробуждение было волнующим: Партэния прижималась ко мне во сне и была обнажена. Горела лампа и ее кожа была белоснежной как молоко. Я прикоснулся пальцем к шее. Партэния повернулась на спину и томно вытянулась. Единственное, что я мог сделать, это удержаться и не приняться кусать ее, чтобы убедиться, такая ли она прелестная на вкус, как выглядит, благоухает и какой кажется на ощупь.

Я провел по ней дрожащим пальцем – от бахромы сомкнутых ресниц вниз по прямому эллинскому носу, по пухлым губкам к волевому подбородку и ниже, - по холмику ее крепкой груди дерзкому соску, по мягкому округлому животу к пушку темных волос внизу. Она быстро задышала, но я вспомнил кое о чем, и это заставило меня остановить свой блуждающий палец. Похоже, что сейчас вербовать будут меня, а не я! Эта мысль сработала как предохранитель. Я поцеловал Партэнию в лоб, улыбнулся и лег с намерением доспать.

И мне это удалось! Проснулся отдохнувшим, осторожно сполз с матраса, чтобы не разбудить девушку. Натянул штаны и сапоги, вышел из шатра. В низинах еще клубился белый туман, а солнце уже встало светлым столбом. Пока отливал, показалось, брызнуло, разогнав туман, и заблестела на траве роса. Младшие воины сняли с лошадей путы и погнали табун на пастбище. Старшие еще отдыхали. Осматривая наш лагерь, заприметил еще один шатер. Ай да Полидорус! О себе каллипид тоже сумел позаботиться. Решил разбудить соратника и втолковать ему, почему хочу потянуть со встречей с вождями языгов. Может хваткий скиф и сам что-нибудь посоветует.

Шатер оказался скорее палаткой. Пришлось присесть у входа и позвать Полидоруса. Каллипид не спал, или проснулся сразу и понял, кто его зовет.

- Пазака?! Я сейчас.

Легко ступая кривыми ногами наездника, обутыми в мягкие сапоги он выскользнул из своего шатра и подошел.

- Разговор есть…

- Говори.

- Там, - я указал рукой на лагерь языгов, - остался мой человек. Нужно дать ему время и многие из предводителей савроматов и уважаемые воины пойдут за мной. Ты понимаешь?

- О, да! – Ответил он, потирая на запястье браслет.

- Что посоветуешь?

- Как только высохнет роса, поеду и скажу, что ты занемог.

- Хороший план. Я дам тебе серебро. Купи у языгов овец и хлеб для наших воинов.

- Ты мудр, пазака, - улыбнулся Полидорус и поклонился, как это делали эллины, когда хотели выразить свое почтение. – Хочу рассказать тебе, о чем поведал твой друг Хуарсаз.

Вот, значит как! Мой друг! По-правде его подарок располагал к дружбе и, похоже, не один я для решения своих проблем вознамерился прибегнуть к взятке.

- Рассказывай.

- У языгов есть вожди и круг воинов. За ними идут общинники. Среди вождей есть такие, кто говорят, что саки «братья нам по языку и происхождению». Предлагают дать Гошгару выкуп и не воевать с братьями. И многие из первого ряда круга тоже так думают. За Хуарсазом стоят общинники. Много их, но они бедны и плохо вооружены. Если вожди языгов решат платить царю саков, то бедняки станут еще беднее. Война же сможет дать славу и богатство. Хуарсаз просил передать тебе, что хочет воевать с саками и если посол Счастливой поддержит его, то обещал в долгу не остаться.

- Я подумаю. Пока сообщи языгам о моем недуге.

Когда Полидорус получал от меня серебро для закупки продовольствия у языгов, дал ему подарок для Хуарсаза – золотую брошь с красным кабошоном на тиару.

- Передай моему другу, что я одобряю его слова.

Глава 12

- Когда прибудем к языгам, стань незаметным, заведи знакомства с воинами и пастухами. Не скупись, одаривай всех их. Узнай о вождях и влиятельных воинах, знакомься и рассказывай всем им обо мне, возвеличивай, дари от меня подарки. Времени на все это у тебя немного. Сколько смогу, буду откладывать встречу с вождями.

- А сколько у меня будет дней? – спросил Лид.

- На это я дам тебе два дня…

Тогда, когда я отправлял Лида с воинами Полидоруса к савроматам племени языгов, мне казалось, что и два дня бездействия могут навредить делу. Но те, кто прытко бегают, так часто падают. Это неоспоримый факт, доказанный самой жизнью. Всем обычно не хватает времени, чтобы подумать или передохнуть, я же всегда стараюсь иметь некоторый запас такого ценного ресурса.

- Целых два дня?

Наверное, Лид удивился, думая при этом, что я либо недооцениваю языгов, либо переоцениваю его способности.

- В сущности, у тебя будет четыре дня! Первый, - сегодня, два дня, которые я тебе пообещал и еще один, когда я, наконец, прибуду к вождям савроматов как посол Счастливой.

На самом деле я дал Лиду на день больше! Ровно на три дня нам хватило той еды, что привез от языгов Полидорус. Тянуть время, когда стало известно, что вот-вот савроматы соберут свой круг, было недопустимо: ведь языги могли принять решение без моего влияния. А я намеревался воплотить в жизнь свое решение, в котором, правда, мне еще предстояло утвердиться. Я был уверен, что это свершится после личной встречи с Хуарсазом. За этим вождем стояли те, кто готов к войне. Так сказать – местные «пролетарии», которым нечего терять кроме своих цепей. За эти дни вынужденного притворства, я составил досье на каждого каллипида. Пожалуй, все они тоже готовы к войне! Все шестьдесят два воина и их предводитель Полидорус. Конечно, это не три сотни воинов, обещанные архонтом Ольвии, но сейчас мне этот обман был на руку: я ел с ними, пил вино и общался. Будь их больше, не смог бы так хорошо вызнать все о своей свите. Каллипиды знали, что в эти дни они ели и пили за мой счет. Я запомнил имя каждого и со всеми переговорил, расспрашивая о мечте. Мечты сколотов, конечно разнились. Опытные воины хотели как-нибудь заполучить богатство, купить рабов и дом в предместье Счастливой, поселиться там с женами и детьми, а молодые, все как один, хотели славы.

Разговоры с Партэнией лишь упрочили мою уверенность, что эллинам жилось бы спокойнее, если бы гипотетическая угроза со стороны саков как-нибудь устранилась. Правда, прежде всего я собирался достичь своей цели – заполучить армию номадов, с которой смог бы вторгнуться в Меотиду. И если у меня появится шанс увести туда саков и меланхленов, я воспользуюсь и такой возможностью…

К слову дальше обычных разговоров мои дела с Партэнией не продвинулись ни на шаг: я больше не предпринимал попыток сблизиться, а она вела себя как рабыня, - отстранено и учтиво. При этом она всегда вызывала восторг. Она умела очаровывать и соблазнять, не делая ничего особенного. Все что она делала, или даже, когда просто сидела у костра, восхищало меня неотразимо. Мои планы вербовки трещали по швам, и я решил пока ничего не предпринимать. Мне хотелось понять подлинный смысл ее миссии. Рано или поздно Партэния начнет действовать и тогда все тайное для меня прояснится.

В то утро на нашем холме состоялся большой совет. Я собрал всех каллипидов и сказал:

- Сегодня мы будем сидеть в Кругу языгов. Держите уши открытыми, запоминайте все, что услышите. От моего решения зависит благополучие Счастливой. А принимать решение я предпочитаю только тогда, когда уверен в его правильности. Я должен знать, что происходит в головах савроматов, о чем они думают, чего хотят!

Загорелые, с обветренными, бородатыми лицами, каллипиды слушали меня и кивали. На том совете мы решили, что при мне останутся Партэния, Полидорус, Авасий и еще пять воинов, остальные растворятся среди языгов. Мы придумали особый сигнал, по которому все они должны были бежать ко мне, чтобы сражаться. Партэния в совершенстве имитировала трель дрозда. И этот пронзительный крик получался у нее достаточно громким, чтобы быть услышанным издалека. Но как обычно бывает все пошло не по плану.

Сборы не заняли много времени. Я подъезжал к лагерю савроматов на кауром горячем жеребце, покрытом красной ковровой попоной с кистями до конской голени и златошвейными узорами в виде диковинных птиц – грифонов с длинными шеями и огромными круглыми глазами. Из-за телег навстречу выходили воины и женщины, дети влезали на возы, чтобы лучше видеть наш отряд. Я знал, что все они смотрят на меня. И прежде всего в их глаза бросались яркие, ослепляющие украшения. Блестящие нашивки искрами пробегали по отворотам малинового кафтана, перескакивали на тяжелый пояс, где вместе с гранатами и смарагдами устраивали такую пляску, что у смотрящих на меня, наверное, слезились глаза. Тяжело и ровно лежала на груди золотая гривна, а на остроконечной тиаре сверкал рубин, оправленный в золото. В ножнах на поясе покачивался тяжелый фракийский меч. Пусть каждый видит, что Фароат не только богат и знатен, но и воин, при котором всегда его боевое оружие.

В толпе языгов ахали женщины, сдержанно шумели мужские голоса и пронзительно вскрикивали детские. Толпа по мере нашего приближения теснилась к повозкам, освобождая проход между ними к шатрам.

За мной ехали Полидорус, Авасий и Партения, разодетые не так богато, зато не менее крикливо.

Каллипиды же ехали в чешуйчатых панцирях, их головы увенчаны нахлобученными шлемами, из-под которых торчали бороды. Все они имели луки, акинаки и копья в руках.

Я направил коня к большим белоснежным шатрам, к яркому пятну из ковров и подушек на которых развалилась местная знать. Никто из них не поднялся поприветствовать посла. Я вспомнил слова Полидоруса, пророчащие мне выезжать в свите савроматских царей. Похоже, хитрец знал, о чем говорил, а не пытался меня унизить. Хех…

Не останавливаясь и не глядя на этих наглецов, я медленно проехал мимо отдыхающих вождей языгов. Сам еще не зная куда, но уверенный, что одно только это собьет с них спесь и заставит суетиться: ведь все пошло не по их плану.

Я сел вполоборота, увидел удивление в глазах Полидоруса и торжество Партэнии, спросил:

- Полидорус, где мне найти нашего друга Хуарсаза?

- Я встречал с ним там, - махнул каллипид почти в том направлении, куда и двигался наш отряд.

Пока вожди языгов ели мясо и пили вино, набирая силы для большого разговора, я направился в указанном Полидорусом направлении. Держа повод в левой руке, правую завел за спину и ехал, горделиво расправив плечи. То был не я, Фароат снова раздухарился. Впрочем, это был уже не тот мальчик, когда судьба объединила наши души. Суровые испытания, выпавшие на его долю не без моего участия, изменили его. Все реже я обнаруживал его присутствие, ощущая ураган эмоций в груди. Фароат избавился от массы ненужных мелочей. Вымел их из головы и сердца, вырос в собственных глазах и уже воспринимал меня не как голос Бога, а как свои собственные мысли. В чем-то он, несомненно, был прав, потому, что сам я постоянно веду внутренний диалог с самим собой.

В стойбище было шумно. Языги готовились к большей войне: отливали наконечники для стрел, точили кинжалы, плели щиты, шили панцири из толстой бычьей кожи, ковали топоры и копья.

Вскоре мы въехали будто в другой мир: тут уже не было шатров, только убогие шалаши. И даже малочисленные повозки казались совсем маленькими. Слышался плач ребятишек. Бредущие по своим делам люди были грязны и вероятно обессиленные голодом и тяжелым переходом по степи. Возле одной из повозок я заметил шест с развевающейся на ветру синей лентой и десяток воинов.

- Вон там Хуарсаз, - сказал Полидорус.

Признаюсь, в тот момент я пожалел, что проехал мимо вождей. Ну, что же, - судьба правит всеми. Придется разыгрывать такую раздачу, в конце концов, не первый раз мне в жизни выпадает плохая карта.

Несколько веков назад номады с юго-востока пришли в эти края (в самом широком географическом смысле). Тут, конечно, издавна жили люди. Они занимались земледелием и скотоводством. Правда, не зря скифскую лесостепь прозвали Страной озер. Мне повезло слиться сознанием с Фароатом после невиданной засухи. Иначе не укрыться бы нам с Алишой от меланхленов в балке. По весне уровень воды в оврагах и балках достигал многих метров, а все реки, от которых в моем прошлом-будущем остались болотца, были полноводными и даже судоходными, умей скифы строить корабли. Поэтому селились они на дюнах и незатопляемых по весне холмах. Многие из пришельцев переняли такой образ жизни и распахали холмы. Там же и жили в полуземлянках, как автохтонное население.54

Несмотря на кровное родство с номадами поселенцы не были с ними равноправными. Как правило, поселенцами становились бедняки, и даже немалые доходы от продажи эллинам урожая ничего за века не изменили. Номады оседлых родичей считали самыми низшими членами великой сколотской семьи. Думаю, что и у савроматов, что жили за Танаисом (Доном), а теперь перебравшимся в степь и на берега Борисфена55, реку, которую сколоты называли – Днепр56, к бедноте относились так же, - с презрением. Соответственно и вожди бедноты не пользовались теми правами, что предводители военных отрядов. И выделить их из толпы воинов, наверное, было непросто. Делая Хуарсазу дорогой подарок, я рассчитывал узнать его по нему в толпе савроматов, но, увы, на всех воинах, что стояли у шеста, были одинаковые кожаные башлыки.57

Я остановил коня, и навстречу вышел один из воинов. Остальные выступили за ним, держа дистанцию в пару шагов.

- Ушла из сердца тоска, пришла радость, едва увидел тебя! – воскликнул незнакомец.

Он остановился за несколько шагов перед моим конем и слега поклонился. Хуарсаз оказался молодым человеком, не намного старше Фароата. Курчавая бородка еще не отросла до яремной ямки, как у воинов за его спиной.

Я бросил взгляд на Полидоруса и тот прикрыл глаза, мол, - да, это он, Хуарсаз, - по крайней мере, я так истолковал его реакцию.

- Трудись и процветай! – ответил савромату, как надлежало приветствовать инородца послу эллинов. Затем немедля слез с коня и с распростертыми объятиями направился к молодому вождю. – Брат мой, позволь поставить на твоей земле шатер, зарубить для тебя быка и закатить пир?!

Мы обнялись. За несколько секунд до этих, дружеских объятий я заметил, как затрепетали крылья орлиного носа и как сверкнули черные глаза саврамата. Порция лести и уважения для него были лучшим блюдом, лучше быка, которого я собирался купить у зажиточных языгов чтобы закатить пир.

Прежде, чем Хуарсаз представил мне вождей родов, что стояли под его рукой, я шепнул Полидорусу:

- Ставь шатер и купи у языгов бычка и вино…

Теперь я четко представлял, что буду делать – стоять лагерем на земле Хуарсаза, принимать языгов, которые должны явиться к моему шатру, если Лид справился со своей работой. Что касается савроматской знати, думаю, и они придут. Куда им теперь деваться?! Хе-хе…

Глава 13

Утро было как утро. Правда, поначалу оно не задалось. В небе горело солнце, наверное, его яркий свет ослепил савроматскую знать и теперь я вдыхаю аромат подгоревшего на открытом огне мяса. Вокруг бродят оборванцы в засаленных штанах и чувяках, в куртках, надетых на запыленные торсы. Впрочем, утро как утро: солнце поднялось выше, и наступил день. Блеют овцы, слышится тревожное ржание лошадей и мычание быков. Где-то звонко гремят молоты кузнецов, а люди, сидящие на грязных коврах подле меня, все как один, молчат. Только Хуарсаз говорит не умолкая.

- У меня тут, - он показал на лоб, на выпуклое место между бровей, - у меня тут что-то такое, что не дает мне жить так, как живут другие.

Я вздрогнул: не уж-то тоже вселенец передо мной?! Но тут же это допущение развеялось. Молодой вождь, наконец, собрался с мыслями и закончил: - Так как живут другие, в простоте, день ото дня. Я должен что-то сделать. Получить власть. Даже не власть – землю и людей, и скот, и золото…

Я кивнул, мол, чего же тут непонятного.

- Да к чему я говорю тебе это?!

- Хорошо, что теперь мне известны твои желания. С моей помощью ты получишь все!

- Воины первого круга не станут воевать с саками. Вижу я, и с тобой они говорить не хотят.

- К вечеру или завтра они придут сюда.

Хуарсаз не поверил, приуныл, но решил промолчать. Все и так было написано на его лице - что, мол, никто не придет говорить с молодым послом. Слишком молодым…

- Они не станут воевать, а ты?

- Я буду!

Оживился языг.

- Только конников у меня полусотня, да тысяча безлошадных пастухов.

Тут мой новый друг, не догадываясь об этом, преуменьшил свою важность для меня. Полсотни за ним стояло катафрактов – тяжелой сарматской конницы, а лучников-пастухов, тоже верхоконных, но бездоспешных, он конниками не считал. Для меня же они были той самой желанной армией!

- Не числом воюют, а умением!

Эта украденная у Александра Васильевича Суворова мысль, такая простая и, безусловно, верная ввергла молодого языга в такую пропасть непонимания, что вся его мысленная продуктивность тут же отразилась и на розовощеком лице и в глазах.

- Я беру под свою защиту и твоих всадников и всех прочих людей рода. Готов ли ты признать меня своим ардар-пати58?

Я намеренно не назвался вождем, который имел только военную власть. Если Хуарсаз признает меня своим господином, то всем его соплеменникам, а не только воинам придется подчиниться моей воле. Откуда ему было знать, что для меня его верхоконные пастухи важнее небольшого хорошо вооруженного отряда. В душе, я готов был возразить великому полководцу из прошлого-будущего: мне для успешной войны в Меотиде и чтобы не разочаровать Левкона была нужна многочисленная армия.

Мимолетная тень, набежавшая на лицо савромата, сменилась мечтательным выражением, и большие черные глаза уже глядели на меня с подкупающей преданностью. Возможно, на его решение повлиял мой поистине царский подарок. Я, молча, ждал его ответ, стараясь дышать ровно. Надеялся, что бешеный стук моего сердца в какофонии стойбища Хуарсаз не услышит. Наверное, местные боги решили помочь: Савромат поднялся и встал на одно колено, снял с пояса фарна, заткнул пальцем отверстие в донышке и протянул ко мне руки с ритуальной чашей в ладонях. Я плеснул туда вино и Хуарсаз испил из «небесной благодати», чем признал меня своим господином. Не медля, я снял с руки тяжелый браслет и вручил его новому пазаке, который с этого момента обязан служить только мне.

- Будь верен мне, верь как своему отцу и все твои мечты исполнятся!

Хуарсаз медленно надел браслет, мазнул взглядом по восторженным лицам своих воинов, вернул фарна на пояс и наполнил чашу.

- Славься вечно! – Он выпил, вздохнул, уныло покачал головой, - Не станут воины первого круга воевать. Ну, ладно. Давайте мясо…

Не успели безликие прислужники выполнить приказ вождя, как появился Лид. Он пришел не сам. Моего агента сопровождали несколько савроматов. Все явно хорошие воины и не бедные, - в ярких халатах, надетых на чешуйчатую броню.

Лид остановился передо мной, с почтением поклонился и сказал.

- Ардар, послушай Аслана.

Я, играя роль важного человека, милостиво кивнул.

Широкоплечий савромат снял островерхий шлем и вьющиеся черные волосы, длинные как у девушки упали на плечи. В шлеме он мне казался старше. Теперь же я видел перед собой богатого юнца, но его слова пришлись мне по душе.

- Знаю я, что ты мне друг. Что знатен, отважен и богат. Слышал я, - собираешь воинов для похода в Меотиду к врагам нашим вековым. Не отвергай нас, помоги! Будем так нести службу тебе, как на то будет воля твоя. Люди мои – опытные воины. Клянемся вечным небом и великим солнцем, что никогда не замыслим измены, в трудные дни защитим тебя своими кинжалами!

По восхищенному лицу Хуарсаза я определил, что не простой воин попросился ко мне на службу. Поднялся с ковра, обнял савромата и усадил рядом. Его воины расселись неподалеку и соплеменники Хуарсаза тут же поднесли им вино.

Мы пили и ели, а воинов вокруг становилось все больше и больше. Некоторых приводил Лид, другие приходили сами. Кто-то просился на службу, а кто-то просто хотел познакомиться. К последним я был равнодушен и только важно кивал, позволяя остаться пировать.

Звенели чаши, клубился пар от мяса, варившегося в котлах, и горел жир с запекающихся на открытом огне бараньих туш. Савроматы веселились, а я подсчитывал воинов, сегодня присоединившихся ко мне. Думаю, пять сотен катафрактов у меня теперь есть. Сила большая, если ударить врага в чистом поле. У каждого рыцаря степей два-три слуги. Это же еще тысяча всадников! Да «безлошадные» Хуарсаза… Выходило так, что армию для усмирения Тиргатао я уже имею. Только как теперь быть с угрозой Счастливой и самим языгам со стороны саков?

Так, размышляя, я не сразу обратил внимание на сановитого савромата, остановившегося напротив. Кольнула в сердце тревога. Вызывающее поведение «гостя» мне не пришлось по душе. Дядька уже имел седину в бороде, стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока. К нему подошел воин помоложе и стал рядом. Судя по сходству в лице и принятой позе – его сын.

Я услышал, как выругался Аслан:

- Вепри сраные! - Взглянул на него и молодой вождь пояснил, - Когда нужно напаскудить главный вождь Ирек присылает Вепрей. Будь ты в годах, к тебе задирался бы старший. Вот увидишь, сейчас из своего грязного рта прольет на тебя помои Яшар.

- Не наделай глупостей, господин, - зашептала в ухо Партэния, ты посол, поэтому неприкасаемый. Никто не сможет причинить тебе вред. Разве, что ты сам навлечешь на себя беду.

Потом Партэния поднялась, подала Полидорусу какой-то знак, и к моему безмерному удивлению каллипид пошел за девушкой как пес.

Аслан сказал все верно. Младший вепрь громко заговорил, обращаясь ко всем пирующим:

- А знаете ли вы, что саки именем Фароат называют своих дочерей?!

Мои воины, полагаю, что называть так пирующих языгов теперь уместно, притихли, помрачнели и прекратили есть.

Без намека Партэнии мне стало ясно, что молодой вепрь провоцирует на конфликт. Все должно было закончится дуэлью: Юный ардар вспылит и бросит обидчику вызов. Так они планировали, наверное.

Не уж то и, правда, что где-то Фароат – женское имя? Должно быть так, как у нас Саша или Валя?..

Странно, но никого я так и не возненавидел. А к тем двоим, испытывал нечто вроде благодарности за то, что отрезвили меня. Они хотели жестоко ранить, унизить, но я чувствовал себя свободным от вздорной обиды на такую жалкую попытку. Даже если у саков моим именем называют девочек, какое мне до этого дело? Я получил то, зачем явился сюда – армию! А завтра, быть может, разобью в бою и самих саков. Тогда наверняка языги станут называть своих мальчиков моим именем. Я улыбнулся. Искренне, самой светлой и безмятежной улыбкой. За мной следили сотни глаз, и десятки бородатых лиц осветились улыбками. Когда гулко зарокотал бубен, и вино снова полилось рекой, Вепри ушли ни с чем, так же незаметно, как и пришли.

Глава 14

Томительные женские голоса пробудили меня еще до восхода солнца. Или в ушах у меня так звенит? Подумалось, едва открыл глаза. Попытка подняться с вороха овчин не удалась: ощутив головокружение и тягучую немоту в руке, снова прилег. Сколько же я вчера выпил?!

Кто-то распахнул тяжелую полу шатра, и я с наслаждением вдохнул свежий бодрящий воздух.

- Пазака, главный вождь языгов Ирек убит! - прокричал Лид.

- Ка-ак? Ирек убит?..

- Да.

- И ты знаешь? Кто… кто же убил его?

- Говорят, что рабыня из тех, кто греет ему постель, а привел ее будто воин из благородных саков.

- Хм… Да, это любопытно. Доказано, что к убийству причастны саки?

От такой новости весь хмель мгновенно выветрился из головы и даже появился аппетит. Теперь, значит, никто из языгов не станет ратовать за мир! Я с нетерпением ожидал подтверждения своей догадки.

- Все об этом говорят. Вождя уже оплакивают. Прислушайся! – Лид отступил в сторону, открыв проход в сереющее утро.

Чтобы услышать вой савроматских женщин не нужно напрягать слух. Это их стенания разбудили меня.

С отрезвлением ко мне вернулось здравомыслие: Партэния и Полидорус – рабыня и воин из благородных саков, я всего лишь мысленно соединил эти точки…

Нет! Не может быть! Если это убийство их рук дело, то я просто ягненок среди матерых волков!

- Партэния! Полидорус! – ору, выбравшись из душного шатра на воздух.

- Да, господин, - звучит совсем близко, услужливо и тихо.

- Пазака! – басит Полидорус.

От того что они уже рядом, мне становится еще хуже: вроде, все беспокойство должно утихнуть и успокоиться, только эта «их» тишина совсем меня не устраивает, потому что чует мое сердце, - это затишье перед бурей.

Кое-кто мог бы сказать, что до сих пор все шло вполне естественно и нечему мол, удивляться, если эта парочка вдруг вместе исчезает среди пира, а потом происходит убийство вождя всех языгов и вот, - Партэния и Полидорус терпеливо и снова вместе ожидают у шатра моего пробуждения. Слишком, даже естественно, добавил бы я. Но когда эти естественно развивающиеся события следуют определенной логике, это уже наводит на размышления.

Спросить прямо об их участии или не участии в этом политическом убийстве, я сейчас не могу по двум причинам. Во-первых, – они не признаются! А если они вдруг не причастны к этому убийству, то мой вопрос может испортить нашу дружбу: такое обвинение любому может стоить жизни. Наверное, есть еще и третье – обвинение моей рабыни и верноподданного в покушении на Верховного вождя может стоить жизни и мне!

Утро подкрадывалось порывами ветра и гаснущими звездами. Я знал для успеха как личного, так и новых союзников необходимо без промедления действовать. После смерти Верховного вождя языгов любое действие - лучше, чем ожидание. Ибо теперь все они – вожди родов и знатные воины будут ждать, пока кто-нибудь не начнет действовать.

Постояв некоторое время в раздумье, я решился:

- Партэния кричи дроздом!

«Заодно проверим выучку каллипидов» - подумалось.

Пронзительная трель звучит гораздо громче женских стонов. Первыми прибежали Лид и Авасий. Верный друг притащил мою броню. Пока облачался, все каллипиды собрались у шатра. Здорово!

Приказал Авасию взять пару десятков скифов и призвать к моему шатру всех присягнувших недавно савроматов, а Полидорусу найти место для нового лагеря. Обязательно у какого-нибудь источника или ручья, где можно хорошо укрепиться на случай войны.

Полидорус отбыл незамедлительно, а я ждал. Ждал и переживал: придут ли сарматские воины?

Савроматы пришли. Кто раньше, кто позже, один за другим подходили, чтобы услышать один и тот же приказ:

- Бери своих воинов, коней, людей и стада и жди меня на северной окраине стойбища.

Кто-то кивал и молча, уходил, а кто-то пытался задать вопрос. На этих я свирепо зыркал и гневно кричал:

- Выполнять!

Из прошлого-будущего вынес урок: от нас командиры требовали безоговорочного подчинения и жестко пресекали попытки выяснить что-либо, любые разговоры, кроме слов – «есть!», «разрешите выполнять!».

С рассветом сотни воинов, стада лошадей и овец двинулись на север. К глубокому оврагу с родниками, обнаруженному Полидорусом в километрах трех от савроматского стойбища. За нами пылили возы с женщинами и детьми. Савроматы не нищие паралаты, выпасающие своих животных на лугах у Борисфена. Кочевой народ. И даже на войну шли со своими женщинами и детьми…

Кругом множились на горячих, храпящих конях воины – катафракты и «безлошадные». Если бы не феноменальная память Лида, то управлять ими я не смог.

- Это воины Апана, что ему прикажешь? – кричит мой друг.

- Пусть ставит повозки справа и высылает в степь наблюдателей. Скажи ему, что воины могут пока отдохнуть.

- Это Аслан со своими ближниками!

Аслана я запомнил и решил оставить при себе.

- Пусть становится лагерем прямо тут!

Хуарсаз то появлялся, то исчезал. Много забот свалилось на его голову по моей прихоти, ведь его род из всех присягнувших мне языгов, был самым многочисленным. Но молодой вождь не роптал.

В какой-то момент река всадников обмельчала, а потом и вовсе испарилась. Вокруг, куда не кинь взгляд, раскинулся лагерь, не меньший, чем у языгов, когда я впервые увидел их стойбище. Мой лагерь! И он охранялся конными разъездами, как и стада, и семьи языгов примкнувших ко мне воинов. А я ждал и знал, чего именно жду. Восседал на подаренных савроматами коврах перед своим белоснежным шатром и попивал кумыс – напиток из забродившего молока кобылиц. Почти такой же вкусный, как и в моем прошлом-будущем. Непривычная горечь быстро притерпелась и я даже стал получать от этого привкуса удовольствие. Савроматская знать занималась тем же, пока не появился чужой всадник. Он скакал по степи и размахивал свежевыломанной зеленой веткой. Верно гонец! Его-то я и ждал.

Всадник спешился у возов, выяснив у охранников нужные ему сведения, побежал к нашему собранию.

- Из первого круга, от вождей! – выдохнул вестник, доставая из-за пазухи золотую ритуальную чащу. – Вожди хотят говорить с тобой.

Фарна, возложенная у моих ног, могла быть предложением присягнуть тому, кого они избрали новым Верховным вождем. Только в качестве кого? Послом то я оставался, хоть и увел за собой немало их воинов. А поговорить можно, я ждал этого предложения.

- Передай им, что посол Счастливой, вождь Паралатов и Языгов примет их. Пусть приезжают.

Наверное, вестник сам должен был пригласить меня к своим вождям, но я не дал ему сделать это, отослав недвусмысленным жестом. Гонец пусть с неохотой, но подчинился. Чаша так и осталась лежать на ковре, а савроматы поднялись, едва я встал на ноги.

- Скоро решится, станут ли ваши братья воевать с саками, а пока давайте приготовимся к встрече. Как принято у языгов встречать братьев?

- Будем пировать! – выкрикнул Аслан.

- Пировать! – вторили ему воины.

И все закружилось вокруг само по себе. Вначале пространство вокруг моего шатра обезлюдело, а потом появились мужчины в кожаных штанах и мягких сапогах с вязанками хвороста. Они разожгли костры и установили большие бронзовые котлы, которые еще долго потом наполняли водой. Наблюдение за ними меня утомило, и я решил вздремнуть, чтобы встретить савроматских вождей из первого круга со светлой головой.

Глава 15

Вечерело. Дымы от костров поднимались прямо вверх, и казалось, упирались в, словно заляпанное лиловыми пятнами, серое небо. Пряно пахло полынью и конским потом. Удивительная тишина царила над стойбищем. Не было слышно ни детских криков, ни блеяния овец, ни лошадиного ржания. У моего шатра на принесенных шкурах и коврах возлежали влиятельные языги из тех, кто теперь служил мне, Лид с Авасием и Полидорус с Партэнией. Впервые за последние сутки я говорил тихо, не повышая голос.

- Братья, вожди и воины первого круга придут, чтобы вернуть вас или вместе с нами выступить на саков. Знаю, не все в это верят, - я швырнул в костер мясо, как подношение Аресу, культ которого был распространен не только у сколотов, но и савроматов, воткнул в землю меч и пролил на него вино, - Веселитесь, не думайте о плохом!

Увы, языги выглядели мрачными и почти ничего не ели.

- Все равно, - проворчал Хуарсаз угрюмо, - все равно я собирался воевать и без них. Ведь верно то, что ты не изменил своего решения и выступишь на саков?

По заинтересованным взглядам окружающих я определил: ответ на его вопрос интересовал многих. Странные ребята. Сколько же раз мне нужно повторить это, чтобы они поверили?!

- Завтра! Уже завтра мы двинемся к стойбищам саков. Захватим их скот и женщин, заберем золото и оружие!

- Их больше, - сказал Аслан. – Как ты собираешься победить?

Хороший вопрос! Открыть им свой замысел? Я все еще сомневался, но и промолчать теперь тоже… не мог. Впрочем, решил, будь, что будет и ответил:

- Ты, как и подобает великому воину, поведешь катафрактов в бой, но только тогда, когда «безлошадные» умоют свои ножи кровью спящих саков. Глубокой ночью, когда Морфей накладывает свои оковы на все живое, наши «безлошадные» тихо войдут в стойбище саков и станут резать их спящими.

- И кто же, кто же их поведет?! – выкрикнул Аслан

- Я!

Рано или поздно мне все равно пришлось бы открыть свой замысел соратникам. Победить саков можно только так: пустить под нож в ночное время стойбище за стойбищем, кочевье за кочевьем. А катафракты никому не дадут сбежать, спастись. Некому будет сообщить соплеменникам об угрозе ночного террора. Так тут пока никто не воюет. Но и царя в этом мире еще никто не убивал, только я…

Насколько я рисковал, раскрывая свой замысел? Кто я? Пусть сейчас их предводитель, но все равно чужак. Никто из них не взялся бы за такое «подлое» дело. Так с чего им роптать?..

В глазах языгов я читаю понимание и вижу, что моя стратегия не вызвала отторжения. Они по-прежнему молчат, но их лица уже не угрюмы.

- Хороший план! – восклицает Полидорус. – Пазака, ты мудр и хитер, как сам Папай. Славься, Фароат, наш предводитель! – он поднимает над головой чашу и жадно пьет до дна.

Если кто-то к тому моменту и испытывал сомнения славить меня или нет, то виду не подал.

- Славься! – закричали языги и дружно пригубили. Выпитое вино подняло им настроение и вызвало аппетит. Который воины утолили быстро, как и надлежало тем, кто в любой момент должен быть готов применить друна 59, так савроматы называли любое оружие, которое использовали в бою. Утолив голод, они неспешно обгрызали кости, высасывая из них бульон и мозг. Вдруг какой-то воин ударил в бубен, поднялся на ноги и, подыгрывая себе, пустился в пляс. К нему присоединился второй, третий, а потом на ногах оказались все мы. Потемневшее небо, треск костра, сытная еда и бубен погрузили нас в особую атмосферу радости и доверия. Мы пировали, пели песни и танцевали. Едва присел к костру передохнуть, как Партэния прижалась грудью к моему плечу. Кровь побежала по венам так быстро, что зашумело в ушах, поэтому я не сразу понял, что именно произошло, когда какой-то воин закричал:

- Едут! Они едут!

Казалось, все уже было решено, никто никого уже не ждал. А первые воины-языги все-таки прислали своих представителей. Я вглядывался в темень за костром и ничего там не мог разглядеть. Ан нет, заплясали огоньки факелов, и я стал следить за их движением. Загремели шаги десятков ног. Показалась толпа рослых плечистых воинов. Узкие чешуйчатые панцири доходили им до колен. Беспорядочно топая необычайно толстыми каблуками крепких сапог, воины бряцали, стучали и скрежетали оружием. Топоры, длинные копья, мечи, кинжалы и луки несли они в руках и в колчанах, будто собрались на войну.

Я смотрел на них и думал, думал, как поступить: встать и выйти навстречу или ничего не предпринимать, возлежать перед костром как надлежит эллинскому сатрапу и сколотскому вождю?

Хотел сменить положение тела, и тут же Партэния вцепилась в плечо как хищная птица. Я обернулся и бросил пронзительный взгляд, в который вложил все накопившееся раздражение от сомнений на ее счет.

- Хорошие новости, господин. Как ты и говорил, Первые пришли!

- Пришли, - пробормотал я, возвращаясь в полулежащее положение на ковер. Хватка рабыни ослабла.

Савроматы приблизились к костру и остановились.

- Я, Сабри, предводитель рода Серой цапли. Кто из вас посол?- спросил великан с покатыми плечами. Он не снял свой шлем с полумаской, но запрокинул бородатую голову, что придало его осанке величие.

- Знаешь его? – поинтересовался я у Хуарсаза. Этот языг сидел по правую руку, ближе других.

Хуарсаз кивнул, но ответить не успел. Аслан поднялся и взял на себя право представить меня сородичам.

- Сабри, посмотри на этого молодого сколота, - рукой он указал на меня, - Он посол, он вождь и наш предводитель. Фароат поведет нас на саков. Вы с нами?

- Мальчишка как смеешь ты говорить со мной? – закричал языг.

- Ответь на вопрос! – выкрикнул я, или, скорее это сделал Фароат, частичку которого в своем сознании я не всегда мог контролировать.

Предводитель Цапель стерпел, и медленно произнося слова, ответил:

- Саки не идут на языгов. Они ищут себе новый дом.

- Поэтому они убили вашего вождя?

- Кто ты? – спросил Сабри сердито. – Степного волка не берут силой, но обманом. Посол ли ты?! Твоя рабыня убила Ирека! Отдай ее нам и тогда, может быть, мы не станем винить тебя…

Это провал… Мои ноги налились свинцом, и дыхание почти остановилось. Только сердце гулко бухало в груди. В тот момент я уже не сомневался: Партэния и Полидорус причастны к смерти вождя всех языгов. Меня использовали и архонт Счастливой, и эти двое. Им почти удалось задуманное: силой языгов отогнать от Борисфена саков. Если савроматы докажут вину девушки, то возможно только мой статус посла позволит избежать смерти. Разве важно для меня сохранить свою жизнь, но совершенно ее разрушить? Признать поражение и бесславно вернуться к Левкону, увидеть насмешку в глазах хилиарха Андроника?..

Эти мысли пронеслись почти мгновенно, и зародившаяся в сердце Фароата ярость стала теперь моей. Она дала мне силы подняться на ноги, подойти к языгу и ударить его акинаком в горло, прямо под черную с проседью бороду. Потом я сдернул с его головы шлем и увидел лицо, изрубленное в боях, - длинные глубокие шрамы на щеках и лбу, сломанный нос. Воин закрыл глаза так быстро, что я не смог рассмотреть какого они цвета. А потом, звеня доспехами, Сабри рухнул к моим ногам.

Я не ожидал, что все присягнувшие мне языги без приказа кинутся в сечу с соплеменниками. Бой оказался скоротечным. Собственно и боя не было. Два десятка сановитых языгов были убиты почти мгновенно воинами Аслана. Наверное, у юноши имелся к ним счет. Но я тут же дал себе зарок, что не стану ни о чем его расспрашивать. Только что я избежал всех бед, готовых обрушиться на меня только потому, что позволил вовлечь себя в чужую игру.

Я смотрел на обезображенные щеки Сабри, обросшие пучками курчавых волос и слышал, как Аслан выкрикнул:

- Эта птица заслуживала смерти!

- Да, да, - закричали его воины.

- Однако Цапли были нашими родичами.

Вокруг стало так тихо, что стал слышен шорох трав на склоне холма, мычание стад в ложбинах, далекие, неясные крики пастухов.

- Наполните чаши вином. Помянем братьев, которые приняли смерть, чтобы не жить в позоре!

В это время Хуарсаз и другие вожди языгов, уже смекнувшие, в чем дело, чего я не мог сказать о себе, последовали совету Аслана. Мне осталось очистить свой акинак от крови, вернуть его в ножны и прилечь на ковер, где осталась Партэния. Девушка стояла там, на коленях, прижимая руки к груди. Я только мог догадываться, о чем она думала, замерев от страха. Бледная, словно припудренная мелом, она застыла как мраморное изваяние. Я схватил ее за кисть руки, подтащил к себе и крикнул задыхающимся шепотом:

- Неси вино!

Сразу почувствовал, как дрогнула и обмякла под пальцами ее закостеневшая кисть. Партэния поднялась и исчезла в ночи. Больше я ее не видел, как и Полидоруса с его каллипидами. Из множества трудностей эта единственная, которую я не предусмотрел. В ту ночь, точнее в то утро, потому что уснули все мы с рассветом, я снова оказался в кошмарном сне с ползанием под пулями по голому скалистому склону.

Меня предали? Наверное, нет. К счастью, никто из языгов так и не поинтересовался, куда подевались воины, сопровождавшие меня? Даже не знаю, чтобы я отвечал, спроси, например, меня об этом Хуарсаз.

Винить во всем происшедшем я могу только себя. Моя привычка углубленного анализа дала сбой. Я не предположил вероятность использования себя втемную. Так анализ предшествующий действию завершился неверными выводами. Почему я решил, что все вокруг прямолинейны и без двойного дна? Я должен был во время действия, когда целый список безответных вопросов уже определился, найти ответы на них и только потом действовать. Теперь мне осталось провести тщательный анализ после действия. Подробный и углубленный, пусть даже он уже не в состоянии ничего предотвратить из того, что уже стряслось.

Мы ехали на север к стойбищам саков и увозили с собой трупы воинов рода Цапли. Как только заприметим в степи громаду древнего кургана, языги, как водится у савроматов, похоронят в его насыпи своих соплеменников.

Мой красавец конь лениво переставляет ноги, словно чувствует как плохо сейчас его хозяину от тряски. Я продолжаю акт самобичевания, отхлестывая себя неутешительными фактами, которые, несомненно, так же нуждаются в изучении, но уже сейчас позволяют делать определенные выводы.

Взять, к примеру, вчерашнюю тризну. Обычная попойка, пустое дело напрочь лишенное смысла и души. Сперва скука их дикого этикета, а потом безудержное пьянство. И все же некоторые ситуации, отдельные реплики савроматских вождей вполне могут лечь в основу моего нового досье, которое на этот раз я непременно составлю на каждого их них. Каллипиды Полидоруса мне казались надежными. И это после того, как я лично пообщался с каждым! Возможно, так и было: они оказались вполне надежными, но выполнили приказ своего начальника, который в свою очередь обвел меня вокруг пальца, прекрасно разыграв образ недалекого и алчного скифа. Горько признать, что таким я хотел видеть Полидоруса сам. А ведь не раз его дела свидетельствовали если не о глубоком уме, то смекалке и расчетливости. Словом, вся совокупность мелочей, наблюдаемых в обычной обстановке, мной обобщалась в сухих канцелярских фразах, рефлексивно поставленных в соответствующие графы: отношения к женщинам и алкоголю, к деньгам и материальной выгоде, болтливость или сдержанность, быстрота или замедленность рефлексов, импульсивность или хладнокровие, подозрительность или доверчивость, проницательность или поверхностность и прочее и прочее. Это привело к ошибке. Вероятно, столь полезная предосторожность как искажение представлений о себе были в полной мере продемонстрированы приставленными ко мне Партэнией и Полидорусом. На этот раз все обошлось, однако не следует забывать, что мои вероятные противники тоже не глупы, что и они, скорее всего, выдают себя не за тех, кем являются на самом деле. В груди возникло острое чувство что страница истории в которой написаны Счастливая с ее архонтом и мой благодетель Аристид перевернулась окончательно и бесповоротно. Если с градоначальником Ольвии меня ничто не связывало, то осознание неизбежного разрыва с торговцем только усилило мою хандру. Я посмотрел на Лида, потом Авасия, который поймал мой взгляд, улыбнулся открытой и приветливой улыбкой. Мне стало легче. Ведь на этих ребят я точно мог рассчитывать всегда и во всем.

Далеко за полдень, сухой и жгучий, савроматские возы сгрудились возле старой, с засохшими когтистыми ветвями вербы. Тонко звенел неподалеку родник и лошади, склонившись к воде и всхрапывая раздутыми ноздрями пили, пили, пили…

Привалившись к телеге, я наблюдал как языги, словно муравьи на своей тропе ползут по склону холма к шапке кургана. Рыхлят топорами землю, насыпают ее в корзины и относят в сторонку. Проживу еще один бессмысленный день, грядущие похороны и попойку, а завтра начну новую жизнь. Так мне думалось и верилось…

Глоссарий

1. Кибела - богиня, в Древнегреческой мифологии имеет фригийские корни. Великая Мать богов.

2. Понт - тут Черное море (Понт Эвксинский)

3. Пантикапей - столица Боспорского царства (совр. г. Керчь)

4. Спартокиды - вторая династия царей Боспора

5. Сколоты - самоназвание скифов. Переводится, как царские. Существуют и другие версии перевода, например, лучники.

6. Pathaka - вождь (словарь скифского языка В.И. Абаева)

7. Хилиарх - командир хилиархии, то есть тысячи гоплитов.

8. Ксист - тут крытая галерея с колонами, прилегающая к зданию.

9. Митродор - младший сын царя Боспора Сатира, оставленный им в заложниках у царицы меотов и синдов Тиргитао.

10. Полис - город-государство в древней Греции.

11. Серебряный талант - как денежная единица был приравнен к 26, 196кг.

12. Драхма - серебряная и золотая монета в древней Греции.

13. Диобол - др.-греческая монета достоинством в два обола = 1/3 драхмы.

14. Кафедра - возвышение для оратора, лектора.

15. Фрагмент текста подлинного древнегреческого объявления (Letronne journal des savants, 1883, p. 329).

16. Килик - древнегреческий сосуд для напитков, плоской формы на короткой ножке. С двух сторон килика находятся ручки.

17. Номады - кочевые племена скотоводов. Тут - скифов.

18. Каннабис - обобщенное название, объединяющее ряд психотропных продуктов, получаемых из частей цветущих растений рода Конопля. Скифы жгли это растение в своих полуземлянках и вдыхали дым.

19. Архонт - высшее должностное лицо в древнегреческих полисах.

20. Соматофилак - телохранитель, паж в свите царя.

21. Bala- военная дружина (словарь скифского языка В.И. Абаева)

22. Spada - войско (словарь скифского языка В.И. Абаева)

23. Папай - по Геродоту предок всех скифов, скифский Зевс.

24. Диплакс - большой платок, заменявший женщинам древней Греции пальто.

25. Горит - деревянный футляр для лука и стрел.

26. Pita - отец (словарь скифского языка В.И. Абаева)

27. Сатир - в греческой мифологии существо с хвостом, рогами и козлиными ногами, развратный спутник бога вина и веселья.

28. Лохос - название военного подразделения пехотинцев в античных армиях.

29. Гипасписты - воины щитоносцы. В античных армиях стояли в фаланге, вооруженные ударными пиками-сарисами.

30. Стратег - главнокомандующий древнегреческим войском с полномочиями распоряжаться финансами и вершить суд во вверенном ему войске.

31. Экзомис - отрез из грубой ткани (кожи, шкуры) заложенный складками на левом плече. Экзомис скреплялся на талии поясом, а на левом плече завязкой или ремнём. Размер и фактура ткани отражали состояние носившего и предназначение одежды: грубая ткань без складок с неровным или обтрёпанным подолом - одежда раба; ткань большего размера с простыми складками - свободного человека, воина.

32. Андрон - мужская комната, специально помещение для пиров.

33. Таксиарх - военный чин в древней Греции. Помимо обычных командных обязанностей, таксиархи ведали также составлением списков, подлежавших военной службе граждан полиса.

34. Хора - сельскохозяйственная округа древнегреческого полиса.

35. Кирбасия - боевое наголовье с назатыльником.

36. Анаксариды - штаны.

37. Ambust - возвеличенный (словарь скифского языка В.И. Абаева)

38. Manu - мужчина, человек (словарь скифского языка В.И. Абаева)

39. Pati - господин (словарь скифского языка В.И. Абаева)

40. Катаракта - подъемная решетка в домах древних греков наподобие герсы в крепостных воротах средневековья.

41. Апи - змееногая богиня - родоначальница скифов, была божеством земли.

42. Табити - богиня, хранительница порядков, традиций и обычаев скифов.

43. δάσκαλος (dáskalos) – учитель

44. πατέρας (patéras) – отец

45. Кратер – в переводе с древнегреческого – «смешиваю». Древнегреческий сосуд из металла или керамики для смешивания вина с водой. Согласно обычаю, древние эллины смешивали одну часть вина с двумя частями воды.

46. Партэния – девственная.

47. Диона – персонаж древнегреческой мифологии, богиня дождя, титанида.

48. Диплома – лист пергамента с особым текстом, удостоверяющий от имени полиса привилегированное положение какого-либо лица, а также акты, договоры и постановления.

49. Ескендир – победитель мужей

50. Полидорус – много подарков

51. Стефана – богато украшенный женский головной убор, напоминающий венец.

52. Саки – собирательное название группы ираноязычных кочевых и полукочевых племен. Название восходит к скифскому слову saka – олень. Сакские племена занимали обширную территорию Приаралья, северных и восточных районов Средней Азии, Казахстана и южной Сибири. В отличие от скифов Севрного Причерноморья материальная культура саков не несет следов эллинского влияния.

53. Языги – название одного из кочевых сарматских племен. Кочевали в степях между Бугом и Днепром.

54. «Автохтонность» является нейтральным научным термином для описания коренных народов. В древнегреческих памятниках письменности автохтонами назывались первобытные жители страны, которые утверждались в стране с незапамятных времен, а не переселялись в нее из какой-либо другой страны.

55. Название реки (Днепра) известно от Геродота. Именно он называл эту реку Борисфеном, что в переводе с греческого означает «река с севера».

56. Одна из версий: Днепр – имя скифское. Доподлинно известно, что река по сколотски – Danu

57. Башлык – остроконечный капюшон, надеваемый поверх какого-либо головного убора для предохранения от холода, дождя или солнечного зноя.

58. Составное слово из pati – господин и ardar – господин, князь. Титул дает власть не только в военное время, но и в мирное. («Скифо-сарматские» наречия и «скифский» словарь В.И. Абаева)

59. Druna – лук, оружие ((«Скифо-сарматские» наречия и «скифский» словарь В.И. Абаева)