Сказы и легенды Белогорья. Мир романа "Ведун".

Пролог

«…Во времена оны, когда отгремела, откатившись за Северное море, Великая Битва «Огня и Льда», и схлынувшие воды Малого Потопа, отступив в свои прежние берега, оставили посередь Сырой Земли бескрайнюю, кишащую многоразличными гадами, Великую Топь, - тогда Земля возрождалась. Гремя, горы образовались; журча, реки текли; а те человеки, что убереглись в Великую Стужу, да душу свою сберечь не сумели, они тогда собою грязь месили, из грязи взятые в грязь опять возвращаясь. Тогда, охладевая в смрадных болотах, они живой огонь предков с тоской вспоминали, не смея вернуться к преданным отеческим алтарям.

В те поры всеобщего прозябания, оскудела вера в человеках, и уже никто из малых сих не обращал свой взор к небу в молениях к Творцу всего сущего. Тогда эти «двуногие, прямоходящие, лишенные перьев», не разгибая хребта своего, искали себе богов под ногами своими. Так ушло Время Жрецов Белого Бога. Иные из оных осквернились и стали сосудами для падших демонов, положив зачатки поклонения твари вместо Творца, а иные и вовсе так низко пали, что стали колдунами, чародеями, да некромантами, раздирая на отдельные нити некогда целостную ткань Единого Учения.

Тогда настало Время Воинов, время походов и битв, время шатров, сказаний и песен у костров. Тогда все, некогда единое, было поделено меж воинскими кланами на отдельные уделы для своего кормления также, как голодные волки раздирают тушу убитого кабана, деля ее промеж собою. И чем сильнее был зверь, тем больше и жирнее был его кусок.

И не слышал Бог молитв детей своих, ибо тогда люди приклоняли ухо свое не на то, что гласит Бог, а на то, что говорит князь. И было то последнее, много горше первого, ибо были тогда те князи, взяты из грязи …».

(Летопись Белогорья «Сказание об Исходе»).

Отец Небесный

Повольники дружно ударили веслами о воду Мутной, и ушкуй резво отошел от пристани, а там, грянув разудалую песню, уверенно выгреб на простор речной волны, развернул красно-белые крылья, и вольной птицей полетел вслед за своими товарищами, чьи полосатые паруса уже скрывались за туманным поворотом извилистой лесной речки. Песня, набравшая мощь вместе с ходом ушкуя, грянула еще сильнее, залила собою всю округу и, гулко отразившись от глухой зеленой стены дремучего леса, понеслась прямо к небу, к самому престолу Отца Небесного:

«Ой, как по морю, морю синему,

По синему, да по Хвалынскому,

Ходил-гулял Сокол-корабль

Немного-немало двенадцать лет.

На якорях Сокол-корабль не стаивал,

Ко крутым берегам не приваливал,

Желтых песков не хватывал…»

На замшелых камнях старой пристани остался стоять в одиночестве высокий ладный молодец в нарядном цветном платье и добротном черном плаще-мятле, накинутом поверх недлинной блестящей кольчуги. У ног молодца притулился заплечный походный короб – пестерь, к которому были приторочены небольшой круглый щит, шлем, лук в налуче и тул со стрелами. Все это, в купе с мечом в потертых ножнах и боевым топором-чеканом, выдавало в пришлом человека ратного, но не посошника, а, скорее всего, некоего молодчика из числа «гулящих людей», чьи «вольные ватаги» мутным паводком растеклись по всему Приболотью. Может быть какого-нибудь удачливого повольника, или даже стрелка из числа «княжьих мужей» …. Впрочем, кому какое дело до пришлого? Мало их, что ли, шатается по городам и весям Белогорья? Прибыли от них никакой, - одни только убытки. К тому же этого пришлого здесь, судя по всему, никто не ждал, хлебом-солью не встречал, по имени-отечеству не величал. А раз так, то, стало быть, он в этих краях был никто – чужак без роду-племени, бездомный, бесправный и, конечно же, очень-очень опасный человек. А может быть даже так, что и не человек вовсе. Кто его, безродного, знает? Кто за него поручится?

Молодец проводил долгим тоскливым взглядом удаляющийся полосатый парус, а когда тот уже совсем скрылся из глаз, легко вскинул на плечо свою ношу и, раскачиваясь на ходу как заправский корабельщик, уверенно зашагал вверх по каменным плитам древней исшарканной лестницы. Звали молодца - Глеб. Был он хоть и из местных, но не из пошлых, не из родовитых. Его отец, Якун, был когда-то оставлен своими товарищами в местном святилище на попечение жреца Белого Бога. Что уж там меж друзьями-товарищами случилось, о том один Бог весть. Местные никогда о том отца Глеба не расспрашивали, а тот, в свою очередь, сам никому об этом не сказывал. Был он тогда, помнится, весь изранен, и настолько ослаб от ран и потери крови, что уже почти что и не дышал, но чудом выздоровел и остался на житье в приютившем его печище. Срубил дом на отшибе и жил себе бобылем. Права голоса он, конечно же, не имел, и даже после того, как взял за себя местную, «дочь достойных родителей», и зажил семейной жизнью, на мирские сходки-собрания домохозяев, для обсуждения общинных нужд и порядков, его не звали. Так что никаких должностей он не занимал, «мирские приговоры» не выносил, и вообще был не в курсе общинных дел.

Все изменилось с рождением Глеба. После того, как Якун с женою принесли в древнее святилище и посвятили Всевышнему своего, рожденного от этой земли, первенца, отца Глеба вдруг сразу заметили, и он в одночасье стал уважаемым человеком. Ну как же, ведь оказалось, что он «самый добычливый охотник, к тому же лучший стрелок, много чего повидал, да и ратному делу обучен, - сам Князь звал его в свою дружину»! Старейшины даже предложили Якуну возглавить местных воев. Да только он этой чести не принял, отговорился: «Моя изба с краю, ничего не знаю», - намекнул, значит, выборным на то, что его, как пришлого, поселили за границей печища.

Детство Глеба прошло как обычно, как и у всех его друзей-товарищей, - учился в святилище чтению и письму, изучал древние тексты, да следил за младшими братьями и сестрами, а в свободное время помогал отцу…, все как у всех. Правда, отцовская наука пришлась ему по душе гораздо более, нежели жреческая. В жреческой-то он, надо сказать, мало что преуспел. Черты и резы, в его исполнении, походили скорее на наконечники стрел или копий, чем на буквицы. Да и выучил он, по словам жреца, «всего одну только веду из четырех» … Но зато с малолетства бил без промаха белку в глаз, а лес читал так же легко, как старый жрец свои полустертые свитки. И потому, когда Глеб вступил в возраст, то вся родня не сомневалась в том, что он пойдет по стопам отца и тоже станет домохозяином-охотником, - достойным членом сельской общины. Да только Якун рассудил иначе и, к всеобщему удивлению, отдал своего первенца на учение в княжий городок «Соколиное гнездо», что на Черной скале. Там, в «дружинных сынках», и прошло становление Глеба-воина, там он научился всему, что было ему по-настоящему потребно, созвучно с его сердцем. Он с честью прошел все выпускные испытания и уже дал князю свое Слово, как вдруг случилось непредвиденное.

Все дело в том, что покамест он находился в учении, то, на последнем году, аккурат перед самым выпуском, родители сговорили за него дочь местного кузнеца, Бажену, - славную девушку, тоже из первого «местного» поколения. Глеб и видел-то ее, может быть, всего пару раз, и даже лица ее толком не помнил.… Помнил только голубые глаза, мягкие льняные волосы, веселую россыпь веснушек, да смешливые губы…. Но, постепенно привыкая к мысли о Бажене, как о своей будущей супруге, он постоянно и каждодневно вспоминал ее, вязался с ней в своих думах. И вот так, день за днем воссоздавая в себе образ своей суженной, он как-то, незаметно для себя, не на шутку к ней присох. И уже, в мыслях своих, видел ее своею ведомой, мечтал, строил планы на совместную жизнь, …. Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах! По зиме запрыгнула Бажене на плечи девка-верхогрызка - Огневица, и сгорела его нареченная. Сгорела как светлая сосновая лучинка, так и не успев улыбнуться весеннему солнышку. Глеб и сам не ожидал, что смерть Бажены отзовется в его сердце такой нестерпимой болью, он ведь и не знал-то ее вовсе, не прыгал с ней через купальский костер, не целовался украдкой на вечерках, не гулял под ракитами…, а вот, поди ж ты, как скрутило! Сердцу не прикажешь!

Князь Лютый, конечно же, его горе приметил (на то он и князь!), и вот как-то, на вечерней зорьке, подошел он к Глебу, да и говорит ему, задушевно так, будто равному: «В тех краях, откуда я родом, бытует такой стародавний обычай: юноша, прошедший искус, не тотчас же приступает к своему служению, а сначала отправляется в дальнее странствие. Подальше от дома. Людей посмотреть, себя показать, мудрости людской понабраться. Побродить себе, как пиву. И странствует он так год, а то и больше, столько, сколько ему потребно, до той самой поры, покамест не почувствует, что пора ему возвращаться назад». Потом Лютый помолчал немного и, уже жестче, как князь, прибавил: «Собирайся, воин, - завтра отправляешься на Белое море. С моим посольством, к главе тамошних повольников – Ушкую. Останься там, погуляй вволю! Пусть гулявой ветер ту грусть-тоску, что тебя снедает, по океану-морю развеет»! И, видя, как исказилось в немом отрицании лицо молодого воина, резко вскинул правую ладонь в повелительном жесте: «Я сказал! Слово княжье дано, значит, дело решено»! Развернулся на пятках и ушел.

С той поры прошло уже более трех лет. Глеб привык к жизни в Братстве, втянулся в его походный воинский быт, потом и кровью заработал свое место за веслом. Даже прозвище получил - «Улеб - «Темный Стрелок», - так, на свой, полуночный манер, стали звать его друзья-повольники после того памятного боя.

Шли они тогда, помнится, в охранении большого торгового каравана. Все бы было ничего, да, на обратном пути, уже на самом подходе, налетел на них ураган. Это был один из тех самых страшных ураганов, которые с корнем вырывают деревья, разрушают городища и сотрясают скалы, а уж кораблики-то топят – так только держись! Ватаман Ушкуй вовремя спохватился, учуял беду и сумел увести суда под прикрытие островов, но все равно караван разметало и сильно потрепало. Две ладьи охранения так и вовсе пропали, - как корова языком слизнула, да и остальным судам тоже досталось изрядно, - целых, без поломок, почитай, что среди них совсем не осталось, а некоторые корабли так и вообще непонятно как держались на плаву. Так что старшина посовещалась и приняла решение пристать к берегу для починки. Тоже, конечно, дело нехитрое и насквозь знакомое. Да вот только опять незадача, - та злосчастная буря снесла их суда к полуночному берегу, аккурат в самые земли Чуди Белоглазой, народа темного, неведомого, с давних пор слывшего за племя колдунов, кудесников и волхователей, «заклинателей ветров и туманов» и, к тому же, страсть как не любящих разных чужаков и пришельцев.

Но другого выхода у корабельщиков не было, идти дальше с такими повреждениями их судам было никак невозможно. Нашли они промежду скал удобную бухту, - неширокий каменистый пляж, плавно переходящий в заливной луг и утыкающийся в глухую стену дремучего елового леса. Пристали, разбили лагерь. Вроде бы все тихо. Корабельщики сразу же принялись за дело: застучали топоры, закурились костры, закипела работа. В слаженной команде никому ничего указывать не надобно, - всяк сам себе дело ищет. Иных в команде не держат.

Глеба, и еще нескольких лучников, ватаман выставил в охранение, расставив их цепью вдоль по береговой кромке, за которой каменные окатыши сменялись жухлой жесткой травой. Воины расположились «окоемом» - свободно, но так, чтобы, не поворачивая головы, одним краем глаза видеть близ стоящего товарища, и оттого их цепь охранения выгнулась дугой, выпукло, словно око. Вот в самом центре этого «ока», словно зрачок, и маячил черной точкой Глеб. Стоял и сам себе дивился: «Вот ведь все спокойно вокруг. Нет безобразья в природе. А на душе неспокойно, - кошки скребутся, и рука сама к тулу за стрелой тянется»! Он и сам не заметил, как взял свой лук наизготовку, но товарищи его движение тотчас заприметили и цепь сразу же ощерилась жалами стрел, а в затылок задышал ватаман:

- Что, боец, что-то враждебное заприметил, или просто – нечто необычное? – настороженно спросил он.

- Да, нет … вроде бы все в порядке, - смущенно промямлил Глеб, - все на месте. Да только что-то сердце мое вещует не к добру. А что вещует, того понять не могу.

- Ну, так что же, давай поможем твоему сердцу, - совершенно серьезно сказал Ушкуй, - опиши-ка мне, брат, то, что ты видишь. Не торопясь, с чувством, с толком, с расстановкой. Начни с неба, да спустись на землю.

- Небо, как небо, - скользя взглядом, неторопливо начал свое описание Глеб, - облака, птицы… - все, как должно… деревья шумят и качаются с ветром союзно, тени лежат ровно, - никто в кронах не ныкается… а вот ниже, по стволам, ближе к земле, тени лежат уже как-то неправильно. Иные и вовсе пропадают, а иные как бы резко обрываются…. Теряются, что ли, в какой-то сумеречной тьме, которой здесь, вроде бы, как и взяться-то неоткуда…. И эта тьма стелется в нашу сторону!

Он что-то еще бормотал, старательно пытаясь облечь свои неясные переживания ясными словесами, а ватаман уже вскинул руку в каком-то жесте и веселый перестук топоров за их спинами сразу же сменился стальным оружейным позвякиванием, топотом ног и глухим стуком дерева, затянутого в вощеную кожу. За цепью охранения строилась «стена щитов».

- А ну-ка, брат, пусти-ка стрелочку, да непременно с железным клювом, - прервал рассуждения Глеба Ушкуй.

- Куда ж стрелять-то? – все еще тараща глаза во тьму, удивленно спросил стрелок, - В этой сумеречной тьме ничего, кроме елей, и не видать-то?

- Ну, вот во тьму стрелу и пусти! – то ли приказал, то ли присоветовал ватаман, - Зачем же нам ранить дерева.

Сказал и исчез. Во всяком случае Глеб его присутствия рядом с собой больше не чувствовал. Теперь весь мир его сузился, сжался и уместился на кончике стрелы, нацеленной в самую гущу «неправильной» тени. Щелкнула тетива, свистнула стрела, и тьма распалась, открыв изумленному взору молодого воина лесную опушку, сплошь заполненную какими-то странными людьми. А может быть так, что и не людьми. Были они небольшого, Глебу по грудь, росточка, стройные, гибкие, с очень бледными, бескровными лицами, с бесцветными, почти прозрачными глазами, с длинными волосами и бородами цвета беленого льна. Одеты пришлые были богато – сплошь в меха, паволоки, драгоценные каменья и золоченую бронзу; и оружие тоже бронзовое, и щиты, и иное что из доспеха. Ничего железного. Ну, разве что только стрела Глеба, что застряла своим железным клювом в центре щита одного из впередистоящих. Пришельцы стояли спокойно, сплошной недвижимой стеной, заполняя собою, словно призраки, все лесное пространство, от опушки до, насколько хватало глаз, самой глубины чащи, как бы естественно вырастая из ее тени. Молча стояли. Как будто бы чего-то ждали. Ватажники тоже застыли, не зная, как им расценивать столь странное явление и, размышляя про себя, недоумевали: «Кого это нам Бог послал сегодня – друзей или врагов? Впрочем, пауза не затянулась надолго.

Неожиданно ряды белоглазого воинства раздались в стороны, и вперед выступил высокий (ростом почти с Глеба) и прямой, как копейное древко, предводитель в одеянии, сплошь увешенном железными привесками, и в головном уборе, увенчанном ветвистыми оленьими рогами. То ли шаман, то ли жрец, так сразу и не поймешь. Он выступил из лесного сумрака, ведомый под руки двумя такими же, как и он, сплошь увешенными звенящим железом, но уже с непокрытыми головами, бледнолицыми старцами, и встал впереди своего раззолоченного белесого воинства, прямо супротив лагеря корабельщиков. Немного постояв, как бы давая себя получше рассмотреть, вождь-шаман простер свои руки ладонями вперед и, положив их на головы своих спутников, неспешно и даже несколько торжественно, пошел прямо на строй изумленных корабельщиков. Оба его спутника тоже приосанились и, затянув вполголоса какую-то гортанную, вибрирующую песню, понесли вперед длани своего вожака. За спинами этой шаманской троицы взревели невидимые боевые рога, а сразу же вслед за ними глухо забухали бубны, и забряцала бронзовая воинская сброя, - это белесое воинство двинулось вслед за своим вождем.

Такого страха Глеб еще никогда не испытывал. Его буквально захлестнула черная волна непередаваемого ужаса. Она скрутила его, словно мокрую тряпку и, завязав узлом, бросила задыхаться на шершавую землю. Да он и был весь насквозь мокрый и липкий от охватившего его ужаса! Его трясло, а пот, катившийся со лба холодными струями, застилал глаза и мешал видеть происходящее. Собрав всю свою волю в кулак Глеб вытащил нож и стал колоть себя стальным острием в руки и ноги, стараясь болью приглушить и выгнать прочь из себя эту липкую жуть. Боль перебила страх! И страх отступил! Словно спали невидимые оковы. Глеб встал с колен, подобрал свое оружие и рассмеялся. Смех побеждает страх!

Он стоял один. Его товарищи из боевого охранения скрылись из виду, да и дружины он тоже не чувствовал.… Зато хорошо видел и чувствовал врага, что неторопливо, но неотвратимо надвигался на него, гоня перед собою невидимую, но вполне ощутимую волну Ужаса. Глеб разогнулся и, не прекращая хохотать, вскинул лук и пустил стрелу прямо в голову рогатого колдуна. Стрела сорвалась с тетивы, звонко свистнула…, и, наткнувшись на невидимый заслон, резко ушла в сторону, бессильно упав в траву. Та же участь постигла и вторую, и третью стрелу… Глеб понимал, что «плетью обуха не перешибешь, а колдуна простой стрелой не убьешь», но больше он ничего поделать не мог. Ну, разве что – достойно умереть. На миру - и смерь красна! А вражеская стена, меж тем, грозно и неотвратимо, словно снежная лавина, наплывала на каменистый берег, стремясь поглотить, или раздавить, смешать с землей храбреца-одиночку. А уж потом, за ним следом, и всю остальную корабельную братию…. «Ну, что же, - решил воин, - значит, так тому и быть. Бесчестье хуже смерти. Мертвые сраму не имут»!

Он уже хотел было отложить свой бесполезный лук, дабы умереть с мечом в руке, как вдруг услышал за своей спиной, со стороны лагеря корабельщиков, яростный и жуткий, многократно усиленный эхом, звериный рев, разом перекрывший собой все иные звуки. «Видимо какой-то зверь тоже считает эту землю своей, - невесело усмехнулся Глеб, - людей эта тварь, судя по всему, не боится, - видимо, не привыкла встречать отпор. Ну, да зверь – не колдун, он привычен и прост, - уж со зверьем-то мы как-нибудь управимся. С малолетства приучены зверье-то бить! И непременно в глаз, чтобы шкуру не попортить», - решил бывший охотник и, резво развернувшись для отражения новой напасти, уткнулся взглядом прямо в ярко раскрашенные поля боевых щитов своей корабельной дружины, или «хирда», как еще они сами, по-норманнски, себя называли.

Под его взглядом ватажная «стена щитов» раздвинулась, и стрелок воочию узрел Зверя. Или Ушкуя. Ушкуя-Зверя. Вид ватамана был просто ужасен. Он был совершенно наг. Или точнее, - на нем не было ничего, кроме широкого воинского пояса, витых обручий, шрамов и цветных рисунков, сплошным узором покрывающих все его тело. Его волосы, измазанные белой глиной, устрашающе топорщились в разные стороны подобно костяным шипам дракона, или колючкам какого-то несуразного ежа. На плече ватамана грозно сверкал длинный, в «полторы руки», меч голубой стали, скорее всего, «змеиной» работы (рипейские-то мастера предпочитали варить серый харалуг).

Глеб смотрел во все глаза, но так и не заметил, когда Ушкуй вдруг бросился в бой.… Вот он стоит меж щитами дружины…, а вот уже возле Глеба! Тот сморгнул от неожиданности и, глядь, - а ватаман уже возле колдовской троицы! И никакая вражья волшба ему ништо! и всякие там «ужасы и страхи» нипочем! Взмахнул своим чудо-мечом и покатились белые головушки вдоль, да по зеленой травушке! Одним махом все три снял! Смахнул, да и пошел себе далее, гулять-свистеть-посвистывать, стальным вихрем крутясь меж рядами «воинов медью одеянных». Те, надо сказать, не струсили, - закружились вокруг него, оскалились, аки псы дворовые на матерого медведища, да только не по их зубам была эта добыча! Дивный меч, направляемый умелой и могучей рукой, враз показал белобрысым, что меха и бронза (пусть даже и золоченая) плохая защита от острой сверкающей стали! Да и не рубился Ушкуй сквозь бронзу-то, не пер напролом туром, а все более скользил, выискивая в броне огрехи, и уже сквозь них нещадно разил беззащитную плоть. Бледнолицые же, судя по всему, строевым боем если и владели, то из рук вон плохо, - они смело, но бестолково лезли вперед, толпясь, толкаясь и мешая друг другу, … и падали под отточенной сталью, словно трава под косой, или ржаные колосья под серпом жнеца. И, несмотря на то, что жнец на этой ниве был один, - жатву его меч собирал обильную! Но эта кровавая жатва продолжилась недолго. Уныло проревел рог, и бледнолицые воины, все как один, дружно побросали оружие и, упав на колени, подняли вверх пустые ладони в знак признания своего поражения. Согнулись, заколыхались, белые руки, словно ковыль-трава под ветром. «По-чады», значит, запросили! Только кому, прости Господи, нужны такие дети?! Посреди этой низкорослой заросли рук стройным ясенем возвышался воин с блестящим бронзовым мечом в шуйце и драгоценным, окованным в золото, турьим рогом в деснице. Вождь! Ушкуй, единым движением смахнув со своего благородного клинка вражескую кровь, успокоил его на том же плече, с которого тот и сорвал в бой и, как-то сразу утратив весь свой «потусторонний» вид, опростился, и развернулся лицом к тому, кто имеет право говорить и отдавать команды.

«Как же он сейчас беззащитен, - вдруг подумалось Глебу, - Ведь Ушкуй, без сомнения, великий воин! Из тех, кто «один стоит тысячи», но сейчас даже я смог бы поразить его стрелою в спину» …. Он даже не успел закончить эту мысль, как почувствовал на своем горле смертельный холод стали, и увидал перед собой бесцветные, вечно голодные и холодные глаза своей Смерти. Заглянув в них, он весь похолодел от ужаса, затрепетал и, сиюминутно пережив всю свою недолгую жизнь, как-то сразу смирился и покорился неизбежному. Сил противиться этому взгляду у него не было.

- А, это ты, стрелок, - дохнула ему в лицо Смерть, - держи, милок, свои мысли в узде! А то ведь, не ровен час, очутишься в …, словом начнешь свою жизнь наново.

На этих словах холодные глаза потеплели, пошли веселыми лучиками морщинок и, даже, как будто бы заискрились изнутри, зашлись веселым смехом и, уже не Зверь, а ватаман Ушкуй, весело и веско добавил:

- Следуй за мной. Спину мне прикроешь. Только шелом надень, - чудики «голые» мысли «на раз» читают.

- Какие «чудики»? – еще не придя в себя от ужаса только что пережитого умирания, проблеял Глеб.

- Те самые, «Чудь Белоглазая». Слышал, поди, от сказителей россказни об этом дивном народце. Вот теперь и сам с ним поговоришь.

- Так ведь как я говорить-то с ними стану, ежели я и их самих знать не знаю, и языка их не ведаю?

- Ничего, - оскалился Ушкуй всеми зубами, - зато они очень даже хорошо по-нашему разумеют.

Он нарочито неспешно подошел к воину с турьим рогом и, недобро прищурившись, без всяких приветствий и предисловий, бросил ему в лицо:

- Я не спрашиваю ни твоего имени, ни имени твоих воинов, ни имени твоего племени. Знаю, что не назовешь. Да мне это и не к чему знать. А посему спрошу я тебя, Вождь, только об одном: «Почему вы напали на нас»? Мы не воюем с «древними». Мы вам не враги и ничего вам не должны. Мы даже не заступили на ваши земли, не нарушили береговых границ. Просто встали на «ничейной» земле для отдыха и починки судов.

Воин-Чудин гордо вскинулся, сорвал со своей головы дивно изукрашенный шелом и, с вызовом глядя прямо в глаза Ушкуя, высоким и ломким, словно перетянутая струна, голосом, прозвенел:

- Я напал, потому что мог это сделать! Вот тебе и весь мой сказ!

- «Потому что мог это сделать», - задумчивым эхом повторил Ушкуй, - а знаешь, Вождь, я ведь сейчас могу перебить все твое раззолоченное воинство. Даже на семена не оставлю. А еще я могу выколоть им глаза, пробить уши и отрезать языки, дабы они явились к своим предкам слепыми, глухими и немыми. Что ты мне на это скажешь?

- А то и скажу, - не моргнув глазом, а только еще сильнее сжав рукоять своего меча, ответил чудик, - ты Великий Воин и мнится мне, что содеять подобное тебе по силам. Мы проиграли бой, но ты нас не победил. Ты сможешь убить нас, и, хоть это и низко, надругаться над нашими телами, но тебе нас никогда не сломить!..

- А потом я могу пройти по вашим следам и найти ваше городище, - все также задумчиво, почти мечтательно, продолжил Ушкуй, как бы даже и не слыша его дерзких речений, - там ведь, поди, сейчас только одни старики, да бабы с детишками малыми остались? Ну, может быть, еще кто-то из молодых воинов …

- Это бесчестно! – натужно процедил сквозь стиснутые зубы Вождь, и его белое, как мел, лицо пошло красными пятнами, - Ты – воин! ты не сделаешь этого!

- И тогда я смогу, - не обращая внимания на его гневную тираду, все также мечтательно гнул свое Ушкуй, - порасспросить кого-нибудь из этих самых молодых воинов. О чем-нибудь порасспросить. Например, о потайном входе в Подземную страну. Он ведь наверняка находится где-нибудь неподалеку от городища. О, я умею спрашивать! Еще как умею! А вот сумеют ли они держать ответ, стоя одной ногой в Серых Землях? Что ты мне на это скажешь, Вождь? Веришь ли ты «в стойкость юных, не бреющих бороды»?

Вождь чуди уронил меч и, как подкошенный, молча, рухнул на колени. Прямая спина его согнулась и длинные пряди волос, белой волной закрыли лицо, обнажив беззащитную шею.

- Но ты, чудин, прав в одном, - я могу это сделать, но не сделаю! - веско закончил Ватаман, - Но кто-то же, все-таки, должен ответить за пролитую кровь!

И не дожидаясь ответа, резко развернулся на пятках и, на ходу, бросив Глебу: «Стрелок - проводи гостей», - неспешно пошел в лагерь, где вновь, как ни в чем не бывало, весело застучали топоры.

Глеб впервые оказался в таком сложном положении и потому совершенно не представлял себе, что ему надобно делать. Он еще какое-то время постоял, молча переминаясь с ноги на ногу, возле коленопреклоненного Вождя Чуди, и, не найдя ничего лучшего, спросил его:

- Этот…, ну который с оленьими рогами на голове, он что – ваш шаман?

Неожиданно его нелепый вопрос возымел действие.

- А? … Что? – вроде бы как пришел в себя Вождь, - Шаман? Нет. Мы все здесь немного шаманы. Каждый из нас. Весь народ. А мой отец, … он наш «Предстоятель». По-вашему, по-людски, это будет… ну, все равно, что - Князь. «Открыватель дверей» и «Зачинатель дел».

С этими словами Вождь встал с колен и, подойдя на негнущихся ногах к Ушкую, с поклоном протянул ему на вытянутых руках свой великолепный сигнальный рог, и торжественно, с расстановкой, молвил:

- Я, Тукий, ученик Азария! Я твой должник! Я вручаю тебе этот боевой рог моего народа, хранящий голос самого Индрика, дабы, когда возникнет в том нужда, ты смог бы его голосом призвать меня и моих людей для исполнения долга!

- Я, Ушкуй, ученик Хельги Скальда! - так же торжественно ответствовал ватаман повольников, - Я принимаю твой дар и твое Слово! Ступай себе с миром!

И вдобавок ни словечка, словно все, что было до этого, прочь… а сам развернулся к Глебу и говорит:

- А ты, боец, как я посмотрю, со своим ведогонем в ладу живешь! Ежели ты так и со своим луком ладишь – цены тебе нету!

- А ты испытай, ватаман! – с изумлением услышал Глеб свои дерзкие слова, - Что попусту языком-то молоть. Пусть за меня само дело скажет!

- Испытать говоришь? А что, - твоя правда. Эй, ватажники, кто горазд сыграть в «Слепую Белку»?

Повольники радостно загудели. Ведь для них-то бой окончился еще даже и не начавшись, а кровь-то по жилам кипела, гуляла-играла, ярилась силушка молодецкая, выхода требовала! Не дашь этой силе выхода-простору, так зачнет она тело травить-рвать на части! А там, поди-знай, где даст-сорвет буйную головушку! В таком случае нет ничего лучшего для воина, чем веселая ратная потеха! Ну, может быть еще, разве что, - жена. Да только где ж ты ее, родимую, в походе возьмешь-то…

Воины быстро скинули ратную сбрую и оставшись с одними щитами, сгрудились вокруг Глеба, шутя пересмеиваясь и радостно поеживаясь на холодном ветру в предвкушении веселой ратной потехи. Они сноровисто завязали Глебу глаза, дали в руки лук и стрел, по числу участников игры, а затем раскрутили его и разошлись-разбежались в разные стороны.

Глеб играл в эту игру с раннего детства. Правила ее были нехитрые: «Участники игры становились в круг. Слепую, или по-другому, «темную» белку, ставили в середку и, попеременно, издавали различные звуки: кто рычал, кто лаял или мяукал…, ну, а она должна была бросать шишки «на звук» и поразить окликающих ее животных». Правда, в воинской среде, безобидные шишки заменялись уже вполне настоящими сулицами и стрелами, с которых иногда, бывало, что, и снималось железо, а иногда и нет. В этот раз железные клювы оставили.

Глеб собрался, выгнал все посторонние мысли вон, и затворил за ними «двери дома своего». Это было очень важно, - стрелок должен быть пустым и легким, как короб гуслей, а тетива должна стать его стальной звенящей струной. Тогда любой звук, пришедший извне, ударялся о тонкие стенки пустого короба и, отражаясь от них, давал колебание струне-тетиве. И, как только вступали они в союз, как только возникал между ними лад, так сразу же срывалась стрела, направляемая этими колебаниями, в свой полет по волне звука… «в никуда», в «темную даль» …. Где-то далеко-далеко, в другом мире, глухо бухнул топор о щит, и первая пернатая птица со стальным клювом слетела с насеста-струны и устремилась на звук. Затем вторая, третья… щиты бухали все чаще и чаще, теперь уже казалось, что это само небо гремит гулкой россыпью, как один большой боевой барабан, созывающий воинов на битву, а птицы-стрелы все летели и летели, и их полет не был бесцельным, - ни одна из них не осталась сегодня без гнезда. Каждая нашла себе пристанище.

Вдруг тревожный гул разом прекратился и, как бы, ни с того ни с сего, тревожно затих, а затем вдруг сменился радостным ревом. Глеба захлестнула-завертела гудящая толпа боевых друзей-товарищей. С него сорвали повязку и закружили, замяли, забили дружескими толчками и похлопываниями… боевая ярость обратилась весельем и смехом.

Чудь вначале просто стояла в отдалении, молча дивясь странным чужеземным забавам, но потом и по их рядам пробежала волна удивленного восхищения, или, даже, скорее, восторга и тогда из их рядов вновь неспешно выступил вождь Тукий. Он размеренно, с достоинством, подошел к Ушкую и почтительно, обеими руками, протянул ему прекрасный боевой лук. «О, Вождь великих воинов! - сказал он ему, - В Былые Времена и мой народ сражался как на просторах великой Океан-реки, так и на равнинах земной Тверди, но с тех пор, как мы ушли под землю, наш окоем стал мал. Мы уже более не зрим высокое Небо и потому стали близоруки. И через это перевелись среди нас Великие Стрелки. Но оружие не живет без дела. Прими же от меня, вождь, дар для своего воина, - это прекрасное оружие моих предков, ибо стало ему тесно с нами в наших лесных чащобах и тесных пещерах. Пусть оно вновь расправиться, обретет простор и новую жизнь в руках достойного!

Затем чудь подобрала своих раненых и павших, да и ушла в «никуда», растворилась в темной чаще леса. Словно бы и не было ее вовсе. А вот прозвище у Глеба осталось. Правда, попервоначалу, братья по оружию шутливо кликали его, - «Стрелок во тьму», дескать, «в никуда», в «белый свет, как в монету», а «Темным Стрелком» не звали; и только потом, после того памятного сражения с «Детьми Ёрмунганда», уже окончательно закрепилось за ним это прозвище - «Темный Стрелок». Но это была уже другая история, … и вспоминать ее времени у Глеба уже не было.

Глеб поднялся на яр и остановился на его вершине, любовно озирая свой родной и уже порядком подзабытый край и размышляя о том, в какую бы сторону ему сначала податься. По правую руку пыльная дорога неспешно спускалась в широкую, холмистую долину, к полям и садам старого печища, а оттуда, уже узенькой тропкой бежала к его родному хутору, к теплу отеческого очага. По левую сторону узкая мощеная тропка белым ручейком взбиралась на древний утес, где растворялась меж каменных плит известняка святилища Единого Бога. Ноги сами собой просились бежать вниз, в объятия давно невиданной родни, но отец всегда учил Глеба, что негоже начинать дело, не посвятив его Богу: «Ешь ли, пьешь ли, женишься ли, отправляешься ли в путь, – все делай во имя Отца Небесного! - всегда говорил он, - Берись за дело, прежде всего представ перед Ним. И тогда все у тебя получится так, как нужно».

Надо сказать, что вспоминать родительские наказы Глеб начал только в последнее время. Точнее, в последнем походе. Все прежние годы он был настолько поглощен своей личной бедой, в купе с делами и заботами «Вольного Братства», что, к стыду своему, почти что и не вспоминал о родительском доме. «С сука на сук, а все недосуг». А может быть просто не хотел бередить старые раны.… Как знать? Но вот только в последнее время стали к нему, по ночам, все чаще и чаще являться его родители. Они приходили к своему заблудшему чаду во сне и, как будто бы, что-то пытались ему сказать, или о чем-то попросить… вот только слов их он никак не мог разобрать. Ночь за ночью. Что за наваждение такое? Поди знай! Хорошо, что ватаман догадлив был, он сумел сны те разгадать: «Зовут тебя родичи твои, - сказал он Стрелку, - видно нужда какая-то у них. А то, может быть, что и нет их уже на Этом Свете. Из Ирия взывают к тебе. Проститься хотят, а может быть и что-то завершить просят. То, - чего сами доделать не смогли, или не успели. Ты, вот что, парень, - как пойдем обратно в Беломорск, так сходи, проведай, родню-то. Перезимуй с ними. А там, как Бог даст».

Глеб вздохнул, поправил свой короб и, придерживая левой рукой ножны меча, решительно зашагал в сторону святилища. Здесь каждый камень был знаком ему с самого детства. Завяжи глаза, - пробежит по этой узкой тропинке и не оступится! Вот сейчас, за поворотом, он войдет под сень огромных глыб известняка, сплошь покрытых полустертыми узорами и письменами, и перед ним откроется небольшое, вымощенное белым камнем пространство под открытым небом, с круглым алтарем в центре. Здесь же, недалеко от алтаря, к одной из глыб притулился домик жреца, такой же древний, как и само святилище, да и сложенный, похоже, из того же белого камня. Сколько воспоминаний хранили эти камни! Сколько они видали горестных слез! А сколько они слыхали радостного смеха!

Глеб оставил короб у входа и тихо-тихо, дабы не нарушить покой святого места, вошел за каменную ограду и прошел к алтарной плите. Он думал застать здесь стайку отроков, рассеянно внимающих дребезжащему напеву старенького жреца, но к его удивлению, святилище было пусто, и лишь один только жрец, то ли молился, то ли просто размышлял вслух, уткнувшись лбом в белую алтарную глыбу. Услышав шаги, старец тяжело поднялся с колен и, подслеповато прищурившись, воззрился на Глеба. Судя по всему, лица пришедшего он не разглядел, но разглядев воинский меч на поясе, цветное платье и воинскую сбрую, сразу же весь как-то сразу подобрался и, распрямившись настолько, насколько позволяли ему его почтенный возраст и тщедушное телосложение, устало, даже обреченно, но, в тоже время, с достоинством молвил:

- А, уже пришли, нечестивые, по мою душу. Не смогли дожидаться полудня. Торопитесь. Ну, давайте же, душегубы, делайте то, зачем пришли! Что стоишь, - рази окаянный, - я готов завершить свой земной путь в доме Отца моего Небесного! А на Небе жизнь другая!

С этими словами старик, совсем как «оголтелый» воин перед последним, смертным боем, рванул ворот своей белоснежной заплатанной рубахи и, выпятив свою тощую грудь, смело шагнул навстречу пришлому. Надо сказать, что Глебу еще не доводилось иметь дело с сумасшедшими, а тем паче с сумасшедшими жрецами. С кликушами, там, или со всякого рода одержимыми, - это, да, бывало. Обычно в таких случаях вполне хватало ведра холодной воды да пары хороших оплеух. Но одно дело – сторонние люди, и уж совсем другое – твой духовный отец, тот самый, что когда-то нарек тебя именем, что учил тебя Грамоте и Закону Божьему. Молодой воин не на шутку растерялся и, прокашлявшись, осторожно накрыл своими мозолями сухие старческие ладошки и, как можно более ласковым голосом, словно глуздарю, просюсюкал:

- Ты что, старче? Не признал меня, что ли? Это ж я, Глеб, с дальнего хутора! сын Якуна – охотника! Ну, узнал?

Старик поднял свои выцветшие глаза на гостя, и лицо его озарила счастливая улыбка, да и сам он весь как будто бы засветился изнутри, прямо сквозь морщинистую кожу, словно ветхий дровяник во время ночного гадания.

- Глебушка! Сынок! – радостно воскликнул он и припал к широкой груди молодца, - Вот радость-то, какая! Вот утешение-то дал мне Господь перед погибелью! Родных, стало быть, пришел проведать?! Оно и правильно. Я хоть их и земелькой-то присыпал и дерном обложил, - все, что смог, честь по чести исполнил, а родная-то рука все-таки поласковей будет! Да и им-то поприятней!

Глеб похолодел: «Прав был, значит, ватаман. Как в воду глядел старый»! Внутри у молодого воина все оборвалось, он с тоской посмотрел в детские глаза жреца и сухо, без слез, заплакал.

- Ба! Да ты, что ли, и не знал ничего?! Уж второй год как ушли они. Все ушли, всем хутором. У нас тут недород был, голод, падеж. А потом с закатной стороны пришел Черный Мор. Большухи-то, те, что живут в самом печище, - опахались, значит, а все хутора и отрубы накрыло. Подчистую. Никто не выжил. Твои дольше всех продержались. Я тогда, помнится, их проведать пришел. Твоя матушка вышла из избы ко мне, вся из себя нарядная, как на праздник собралась, с зажженной свечой в руке. Встала на крыльце, закашлялась черной кровью, да и говорит мне: «Благодарю тебя, отче, за все, что ты делал для нас! Будь добр, старче, окажи моей семье последнюю милость, - проводи нас в последний путь». Я зашел в избу, а та уже вся сеном-соломой выстелена, а посреди, аккурат под матицей, крода сложена, а на ней уже, на ложе, муж ее, отец твой, значит, во всем наряде лежит и все детки рядом. Все неживые. Она зашла к ним, легла подле мужа и опустила свечку на сушняк…». Я вышел, затворил дверь, да пел кругом, покуда их погребальный костер на уголья не изошел…. Как-половицы-то прогорели, так все они в погреб-то и просели, а там их уже крышей и стенами накрыло… искры до неба! Легко ушли. Я потом на том кургане, что от вашего дома остался, по весне, ясень и иву посадил. А ты уж там как сам захочешь, так и обустроишь.

Глеб стоял как пришибленный. Отец, мать, родня, дом … до сей поры все это было для него естественно, как бы само собой разумеющееся, как, например, солнце, луна, или звезды.… А теперь вот солнце по-прежнему на небе светит, а их нет… И оттого опустела вдруг земля, и на душе тоже стало пусто и тоскливо. И идти стало больше некуда, и некуда стало вернуться и преклонить голову тоже негде. Один, как перст, в целом мире, нет у меня ни родни, ни жены, ни детей, нет ни кола, ни двора…

- Ты поплачь, поплачь, сынок, - услышал он голос жреца, - облегчи душу! Не держи в себе грусть-тоску. Поведай Отцу Небесному печаль свою, поделись горем.

Глеб услышал жреца и взял себя в руки. Негоже воину раскисать, словно девице на выданье, и распускать нюни. Смерть его давняя знакомая и попутчица, завсегда у него за плечами сидит, да его тенью укрывается.

- Благодарю тебя, старче, на добром слове! – молвил он деревянным голосом, - Скоро полдень. Будь добр, жрец, как только скроются тени, пройдем со мной на могилу, помянем моих, совершим положенные ритуалы. Одному, без тебя, мне не управиться.

Старик как-то сразу резко и неловко отстранился, отвел глаза и тяжело завздыхал. Не привык отказывать.

- Ты, вот что, Глебушка, ты, сынок, ступай один. Вот прямо сейчас и ступай себе с Богом. Нечего тебе здесь прохлаждаться. К полудню как раз и управишься. Ну, иди, иди с Богом!

Поначалу Стрелок решил, что он ослышался. Виданное ли дело, чтобы жрец отказывал в проведении ритуала?! Так не бывает. Скорее уж солнце взойдет на западе, а Белая потечет на полночь! Он повнимательнее присмотрелся к старику и сразу же отметил его воспаленные, красные, то ли от слез, то ли от недосыпа, глаза; всклоченные волосы, мятую, словно бы кем-то пожеванную, одежду, отсутствие посоха; и быстро связав все это с пустым святилищем, глухо спросил:

- Что стряслось, старче? Только не ври мне, - ибо не пристало жрецу Белого Бога лукавить!

Старик вспыхнул, словно трут от искры, гневно блеснул очами и, еще больше выпятив свою тщедушную грудь, расправился и сизым соколом налетел на обидчика:

- Щенок! думай с кем говоришь! Чтобы я, жрец Единого, да искажал Истину! Творил непотребное и в Доме Отца Небесного! Пошел прочь отсель, с глаз долой - из сердца вон, не мешай мне готовиться к встрече с Создателем! Вон, слышишь, сопелок свист и бубна звон, - это уже идут по мою душу! Будут святилище разорять, - алтарь рушить, да своих, «родных» им, идолов ставить!

Глеб усмехнулся, - его уловка сработала как нельзя лучше. Старик, словно малое дитя, «купился на слабо»! Время не ждет! А так, поди ж ты, расколи его, - кремень, да и только! Ни за что жалиться не станет, хоть клещами жилы тяни, … да только ведь недаром в народе говорят, - «старый, что малый – доверчив безмерно»!

Однако что-то неладное старик лопочет, как это «святилище разорять», да еще, к тому же, каких-то «своих идолов ставить»? Кому ж такое по плечу? Разве что только князю? Да и то, - кто же потерпит осквернение святыни? Селяне эдакому умнику враз кишки на вилы намотают!

- Ты, дедушка, на меня не серчай, а лучше толком расскажи, что тут у вас случилось, - виновато потупив очи, словно бы оправдываясь, покаянно промолвил Глеб.

- Да что случилось …, - сразу остыл старик, - Я же говорю тебе, что у нас недород был, голод, падеж… а потом, со стороны закатной, пришел в нашу весь некий волхв со товарищи и, притворяясь богом, многих обманул, чуть ли не весь народ… Говорил им: «Предвижу все», - и, хуля веру в Единого, уверял, что он и сам творец не хуже оного. И была смута в народе, и все поверили ему. Словно облако мрака снизошло на весь. И приводили селяне к нему сестер своих, матерей и жен своих. Волхвы же те, мороча людей, прорезали за плечами и вынимали оттуда, -либо жито, либо рыбу и убивали многих жен, а имущество их забирали себе. Впрочем, многих накормили, а иных даже излечили. И сказали тогда селяне тому волхву: «Твоего, нового, бога хотим, а от старого отвращаемся! Скажи нам, что делать»! Ну, он и велел им святилище Единого разрушить, а вместо него сотворить пристанище для местных демонов. Дескать: «Вы с ними бок о бок живете, с ними, значит, и дружбу водите! и будет вам тогда и достаток, и житье сытное да привольное»!

- Что-то ты, старик, неладное молвишь, - насупился Глеб, - где же это видано, чтобы Отца, нас породившего, в трудную годину на жито меняли!? Бога на сало не меняют!

- Ты их, сынок, не суди, - устало промолвил жрец, - голодали они шибко. Земля не родила совсем. Взрослые сильно недужили, детки умирали. Плачи и причитания стояли до небес. Слезы, - они как живая вода, смывают все наносное, все что напоказ, и остается тогда человек без прикрас, такой, каков он есть по своему естеству. Голый.

А шум, меж тем приближался. И вскорости из-за ближнего леса показалось довольно большая толпа селян, что-то громко, но нестройно и неразборчиво, распевающая под резкий визг сопелок и мерный рокот бубнов. Впереди всех важно шествовали три старца в белых балахонах и с длинными посохами в руках, - наверное, те самые волхвы, что смущали народ, а за ними, в небольшом отдалении, пылили земляки Глеба.

- Ладно, отче, ты, покамест, постой в тенечке, а я пойду с земляками парой слов перекинусь, - как можно более беспечно сказал Стрелок и, передвинув плащ так, чтобы он закрывал правую руку с зажатым чеканом, выдвинулся навстречу своим соплеменникам.

Боевой топор он держал почти под самый боек перевернув полотно топора обухом вперед и пропустив петлю до самого локтя. При таком хвате чекан можно было использовать как кистень и, при случае, неожиданно, без замаха, пустить в лоб какому-нибудь особо непонятливому задире. Убить такой удар, конечно же, не убьет – лобная кость и не такое выдержит, но зато голову прочистит не хуже отцовского подзатыльника, прыти да спеси враз поубавит, охолонёт, а то и отключит на какое-то время не в меру распоясавшегося бузотера.

Они встретились у подножия холма на входе, аккурат возле двух стоячих белокаменных глыб, что когда-то, в незапамятные времена, служили опорами для входных ворот в святилище. Темный Стрелок встал в проходе, и весело оскалившись, зычно гаркнул:

- А что, люди добрые, все ли у вас тут подобру-поздорову? Куда это вы собрались-навострились в такую-то пору, или полуденниц совсем не боитесь?

Волхвы остановились и недоуменно воззрились на досадную помеху, невесть откуда возникшую на их пути. Вслед за ними, словно стадо за пастухами, встали, сбившись в кучу, растерянные селяне. Разом, как по команде, смолкли бубны и сопелки. Задние, не видя причин остановки роптали и, вытягивая шеи, напирали на передних. Те, в свою очередь, боясь задавить троицу пришлых чародеев, упирались как могли, … возникла свалка. Ропот нарастал. Вдруг, раздвинув щуплыми, костистыми плечами растерявшуюся процессию, из толпы стрелой вылетел вертлявый всклоченный мужичонка в праздничной расшитой рубахе и драчливым петухом сходу набросился на пришельца:

- А тебе что за печаль до наших дел? – Они тебя, мил человек, совсем не касаются! Ты кто есть - прохожий? – вот и проходи, не путайся у обчества под ногами! А то ведь можем и дорогу указать, да пинком пониже спины пособить, чтобы легче было ноги-то передвигались!

- А ты, Ерш, как я посмотрю, все такой же колючий! – и глазом не моргнув включился в разговор Стрелок, - сразу видно, что давно по сопатке не получал, должно быть - соскучился. Помнишь, как я тебя однажды отделал за то, что ты за девками подглядывал?

- Ты, что ли, Глеб? – сразу же остыл мужичонка, и, спохватившись, быстро затараторил, - Зря ты так… Не было этого… наговор, - и быстро юркнул обратно в толпу.

Между тем волхвы оправились от изумления и дружно выступили вперед. Слово взял самый старый из них, тот, что стоял посередке, видимо, что набольший.

- Здрав будь воин! В добрый час привели тебя родные духи в родимые края, ибо здесь сегодня сотвориться великое дело, - низвержение старого кумира и возвеличивание новых богов! Ступай же с нами, воин, по соучаствуй в благом деле созидания капища!

- Чем же это вам прежний-то Бог не угодил? – притворно удивился Стрелок, - Тот, который Отец Всего Сущего, тот с которым наши пращуры беседовали, да и нам завещали! А ежели вам какие другие боги потребны, так ступайте себе в лесок, выберите полянку понаряднее, да покрасившее, да и творите там себе свои капища. Известное ведь дело, - бабе легче найти себе много мужей, нежели одного!

По, молчавшей доселе, толпе, пробежали веселые смешки и нестройный, но одобрительный гул. Некоторые из селян, все больше степенные, семейные, согласно закивали головами, а иные вдруг стали протирать глаза, как будто бы только что отошли ото сна. Кудесники, почувствовав, что они теряют внимание толпы, тоже заволновались и сплотились вокруг старшего. Тот поднял свои выцветшие, с еле заметными точками зрачков, глаза на Стрелка и, выставив вперед свой кривой сучковатый посох, неожиданно заголосил резким, скрипучим голосом:

- Твой бог стар! Он закончил свою работу и уснул! Уснул где-то там, далеко, на седьмом небе! Там он спит и видит сны, а потому более уже не слышит голоса своих детей! Нам нужны другие, новые, молодые боги, те, которые обратят уши свои к нашим мольбам нашим, те, которые накормят нас и облегчат наши страдания, которые всегда, и в горе, и в радости, пребудут рядом с нами!

«Э, да дед-то, похоже, что грибочками балуется! –заглянув в глаза волхва, в коих уже плескалась мутная водица безумия, смекнул про себя Стрелок, - с таким говорить, что решетом воду носить»! Вслух же сказал:

- Ну, что же, люди добрые, пусть будет - каждому свое! Кто хочет верить волхву, пусть идет за ним, творить новое капище, кто же верует в Бога Единого, тот пусть идет вместе со мною в святилище!

Толпа сначала замерла, потом медленно забродила, смутно переваривая услышанное: «А ведь и то правда, соборного-то решения не выносилось…как-то все так - само-собой получилось, а надо бы, чтобы оно все было по мирскому приговору, по всеобщему согласию…» Видно, что до сей поры такая простая мысль никому из селян почему-то просто не приходила в голову.

А волхва меж тем уже понесло. Он весь затрясся, словно бы на него вдруг нашла трясавица, глаза его закатились и зрачки окончательно затерялись где-то меж кустистых бровей, а изо рта запузырилась прямо на бороду желтоватая вонючая пена. Вторя ему завопили, утыкаясь головой в землю и брызжа слюной, завыли на разные голоса деревенские кликуши и по толпе пробежал потный вал зарождающегося сумасшествия. Глеб знал, что душевные болезни также прилипчивы, как и телесные. Ему уже не раз доводилось наблюдать, как в закатных странах от беснования подобных кликуш заражались и сходили с ума не только деревни, но и целые городища, жители которых превращались в толпы беснующихся, разрушающих все на своем пути, одержимых, рвущих на части своих детей… Такого бы он и врагу не пожелал, а не то что своим сородичам. А раз так, то волхва нужно было немедля угомонить. Любым способом. Глеб неспешно приблизился к кудеснику, бьющемуся в неистовом самозабвении, и громко, так, чтобы его услышало, как можно больше народу, спросил кликушествующего:

- Знаешь ли ты, что завтра случится, или что с тобою будет сегодня, скажем, до вечера?

- Знаю все! – яростно выкрикнул кудесник, судорожно содрогаясь всем телом; красные белки его глаз с чёрными точками вместо зрачка, уже явственно горели огнём сумасшествия, - Чудеса великие сотворю!

Более Глеб не медлил. Он резко выдохнул и, вскинувшись вслед за дыханием, без замаха метнул с руки свой верный чекан. Кожаная петля змеей скользнула с локтя, ясеневое древко ласково погладило мозолистую ладонь и боевой топор, приняв заданное направление, вылетел из-под плаща бойком вперед и устремился прямо в лоб бесноватому кудеснику. И лежать бы этому безумному старику вскорости на травке, да посапывать себе тихонечко в стране снов во все свои дырочки, но тут в дело вмешался другой волхв, помоложе, тот, что находился от старика по левую руку. Он заметил опасное движение и, будучи на чеку, успел ударить своим посохом по летящему чекану.

Если бы он был воином, то наверняка бы не стал сшибать летящее оружие сверху-вниз, словно какое-то яблоко с ветки, а ударил бы посохом наотмашь, от себя, напрочь отбив на сторону грозящую опасность. Но он был простым волхвом-недоучкой из глухого Приболотья и поэтому его сильный размашистый удар, попав по щеке топора, не сшиб его, а перевернул лезвием вниз, и со всего размаха вбил прямо в темя старому любителю мухоморов. Чекан легко расколол кости черепа и, безумный старик без звука упал замертво, потащив за собой застрявший топор. Глеб отпустил топорище и продлив свое движение, развернулся вправо и коснувшись руками древка, переял потерявший на излете силу, посох, и направил его прямиком в подбородок шустрому кудеснику, что в изумлении уставился на свои опустевшие ладони. В бою – знай не зевай, поворачивайся! Конец посоха сухо щелкнул о челюсть, голова волхва откинулась назад, глаза его закрылись, он пал на колени и, раскинув руки, завалился набок, прямо на тело своего коновода.

Остановка в бою смерти подобна! Поэтому Глеб продолжил свое вращение «волчком» и, теперь уже «его посох», не мешкая, устремился далее по дуге-влево, навстречу третьему кудеснику. И вовремя! Последний волхв оказался малый не промах и его дубовая клюка уже летела Стрелку в самое темя, и если бы не своевременный разворот, то не сносить бы бравому ватажнику своей головы, а так, вышло, что просто встретились две крепкие палки, да и поприветствовали друг с друга звонким треском. Волхв бил со всего размаха, на поражение, крепко ухватив обеими руками дубовую палку почти за самый конец и вложив в удар всю свою, надо сказать, что немалую, силу. Встречать жестко такой посыл - дело гиблое, и поэтому, едва руки Глеба зазвенели от невыносимого напряжения, как он сразу же выдохнул его из себя и, не останавливаясь, расслабленно скользнул к своему противнику, прямо под удар. Его сразу же «затянуло», словно под щит, под крепкое дерево переятого им посоха, который, повинуясь движению извне, сразу же послушно лег ему на спину, надежно прикрыв от темени до самой поясницы. Оружие волхва скользнуло по гладкому твердому дереву, словно слеза по щеке, а Глеб разом, нимало не мешкая, разогнулся и, оказавшись лицом к лицу со своим супротивником, закончил свое затянувшееся движение, заехав кудеснику тычком прямо промежду глаз. Пришлый колдун плюхнулся на колени и, как баран на новые ворота, уставился на Стрелка в тщетной попытке собрать в кучу разбегающиеся глаза. Глеб, на всякий случай, еще немного огладил его посохом вдоль-по-голове, и кудесник, вслед за своим товарищем, безропотно принял от его руки свою «малую смерть».

Все это произошло в одно мгновение ока. Толпа застыла в недоумении, растерянно таращась по сторонам в робкой надежде разглядеть кого-нибудь, кто бы им разъяснил, что это такое происходит. И лишь только в первых рядах, состоящих, видимо, из самых ярых сторонников новой веры, возникло какое-то треволнение. «Если не погасить его в зародыше, то неизвестно во что оно может вылиться. С толпой шутки плохи. Нужно их срочно чем-то занять, - подумал Глеб, глядя на своих земляков, - а то ведь они сами придумают себе занятие, и тогда - поди знай, что им взбредет в их одурманенные головы»! Он перехватил посох за самый конец и широко взмахнув им, как оглоблей, пару раз, для острастки, перед самым носом у самых горячих из новообращенных, набрал полную грудь воздуха и, как можно зычнее, рявкнул: «Что стоите рты раззявив! Забирайте пришлых, да отнесите их в тенечек, - пусть полежат себе в холодке, оклемаются, а мы, покамест, посидим мирком, да поговорим ладком о делах наших, - общинных! Ставлю бочку пива на круг в честь моего возвращения»! Тяжелое гудение посоха, в купе с распростертыми телами недавних вожаков, остудило самые горячие головы, а обещание дармовой попойки сразу же склонило остальное «обчество» на сторону Глеба и, растерявшаяся было, толпа, получив ясные и четкие указания от нового вожака, радостно загомонила и, в предвкушении праздника, уже было споро принялась за дело, как вдруг еще одна, доселе неприметная, группа пришлых неожиданно вмешалась в ход событий.

Они стояли в толпе порознь. Неброско одетые, в простых, добротных серых плащах с глубокими капюшонами, в чёботах с шерстяными обмотками, … Неприметные. Настоящие «люди толпы» ... Вместе со всеми шли, вместе со всеми стояли. По большей части молчали, но бывало, что и умело вворачивали к месту какое острое словцо в общий роевой гул. Сейчас же, пока суть да дело, они незаметно просочились сквозь толпу и, собравшись воедино, как бы заслонили ее собой от Глеба. Один, видимо старший, выступил немного вперед, откинул с головы капюшон и, повернув к Стрелку свое жесткое, прорезанное морщинами и покрытое шрамами безбородое лицо, поднял руки, затянутые в тонкие кожаные перчатки, в миролюбивом жесте и начал что-то втолковывать ему мягким, обволакивающим голосом, никак не вязавшимся с тревожным обликом матерого убийцы и глазами вечно голодного пса.

Стрелок не слушал его, он прекрасно понимал, что все эти миролюбивые жесты и пустопорожние разговоры есть не что иное, как простая уловка, воинская хитрость, направленная на то, чтобы усыпить его бдительность и сделать более легкой добычей. Тем более, что, как бы в подтверждение его подозрений, остальные пришлые, разделившись на две тройки, начали обтекать-обходить его справа и слева с боков. «Сейчас возьмут в кольцо, а там набросятся все разом и возьмут в ножи», - заключил опытный воин и, придав своему лицу как можно более простовато-глуповатое выражение, неспешно шагнул навстречу вожаку. Руки свои он держал на виду и как можно дальше от оружия, даже положил обе ладони на завязки своего плаща, как бы оттягивая его дабы дать себе продух. Попутно он пытался определить с кем же он все-таки имеет дело, какого рода препятствие поставил перед ним на этот раз Господь. На разбойников, или «гулящих людей», пришлые были не похожи, на обычных бродяг-наймитов – тоже… В их действиях чувствовалась уверенность и слаженность, выпестованная годами тяжелых, регулярных и упорных занятий, читалось воинское «чувство локтя» … «…Так что давай мы все успокоимся, и ты перестанешь путаться у нас под ногами и пойдешь своей дорогой, а мы …», - монотонно бубнил вожак в то самое время, когда Стрелок вдруг почувствовал промеж лопаток стальной холодок острия, пробирающегося к нему сквозь кольчугу. Дальнейшее промедление было смерти подобно. Без крови тут было уже не обойтись! В голове у Глеба всплыла одна разухабистая песенка, когда-то подслушанная им средь «гулящих людей» в одном из постоялых дворов Белогорья:

Меня так просто не возьмёшь,

Держитесь, гады! Держитесь, гады!

К чему задаром пропадать?

Ударил первым я тогда,

Ударил первым я тогда —

Так было надо.

Решение было принято, и Глеб рванул завязки плаща. Остальное все пошло само-собой. Как учили. Завязки разошлись легко, быстро и без задержки. Мятель заскользил с плеч, и Глеб крутанулся, не сходя с места, вокруг себя. Его правая рука зацепилась пальцами за навершие меча, и тот с шипением выполз из кожи ножен, а освобожденный плащ, зажатый в левой руке, размахнулся черным крылом и стеганул пришлых ухорезов по головам, начисто закрыв им обзор. Нападающие непроизвольно шарахнулись от летящего на них тяжелого полотнища плотной ткани и на какое-то время отвлеклись, потерялись, и потому не сразу заметили блеска стального клинка, укрывшегося под черным крылом плаща. А когда заметили, то было уже поздно. Во всяком случае для некоторых из них.

Меч, следуя по дуге, начертанной твердой рукой, начисто снес голову ближайшему бойцу из левой тройки и распорол горло следующему за ним. Вожак, правда, успел отшатнуться и клинок Глеба с металлическим скрежетом прошелся по его груди, не причинив опытному бойцу никакого урона. Встреча со скрытой броней несколько замедлила стремительный полет меча, и потому правая тройка находников успела-таки извлечь свое оружие и изготовиться к бою. Глеб не стал с ними вязаться. Он не мешкая продолжил свое кружение, завершив движение на ухорезе, пытавшимся вонзить ему нож в спину.Мятель накрыл пришлого черным саваном, облепив ему лицо, руки, плечи и плотно сковав движения. Находник барахтался в плотной ткани, словно муха в паутине и Стрелок, не мудрствуя лукаво, просто наотмашь рубанул его по закутанной голове. Жаль было, конечно, мятель (ведь почти что новый!), ну, да «снявши голову, по волосам не плачут»!

Трое из семерых! И это в самом начале схватки! О таком исходе своей отчаянной атаки Глеб не мог себе даже и помыслить! Мечник он был неважный, так, серединка на половинку, а искусному, опытному рубаке, так и вовсе не супротивник, не говоря уже о группе спаянных, проверенных временем бойцов. Самое большее, на что он рассчитывал, пуская в ход свою задумку, так это на то, чтобы ранить двоих-троих своих супротивников, да вывести из схватки, напугать, заставить отказаться от схватки … да видно и правду люди говорят, что «смелым Бог владеет»! А дядька Ушкуй, помнится, еще и приговаривал: «Помни малой, что удалой долго не думает, - то ли, сё ли, раз задумано – делай»!

Но на этом везение Глеба и закончилось. Удача, конечно, сопутствует смелым, но никакая удача не заменит опыта настоящего боя. А такого опыта у Стрелка было маловато, - с гулькин нос, да и только. Да и откуда он, спрашивается, возьмется у стрелецкого десятника? Зато у его противников, судя по всему, этого-самого опыта ближнего боя хватало с избытком. И это храбрый защитник святилища почувствовал на своей шкуре сразу же, как только изготовился к бою стоя промежду глыбами бывших ворот. В правой руке он сжимал меч, а в левой держал боевой нож, положив его клинком плашмя на предплечье. (Будет чем отражать удары!) Пришлые же, с той же целью, единым движением намотали себе на левую руку плащи, а в правой у них, словно по волшебству, возникли недлинные, в полруки, клинки, наподобие тех, которыми вооружены имперские латники. При этом с их стороны не прозвучало ни слова команды, но, между тем, действовали бойцы на удивление слаженно, так, что сразу же была видна многолетняя дружинная выучка. Это были тебе не нахрапистые разбойнички, - это были настоящие воины! Они встали волчьим полукругом и, все также молча, не говоря меж собой ни слова, все разом, как один, ринулись на супротивника, стараясь взять его в кольцо. Главарь вступил в схватку первым, остальные умело прикрывали ему бока и спину и, словно руки, обнимали встречника с боков.

Дальше Глеб мало что помнит. Он крутился словно уж на сковородке, стараясь не то чтобы там поразить кого-нибудь из нападающих, а, чтобы хотя бы просто остаться в живых и не сгинуть ни за грош в этом вихре сверкающей стали, что объял его буквально со всех сторон.

При вихревом движении кольчуга, конечно же, спасает от открытых ран, но силу удара не гасит, и потому очень скоро все избитое тело бойца горело обжигающей болью. «Боль – это хорошо! Боль – это значит я все еще жив, - словно заклинание повторял про себя Стрелок, - Ничего, что в глазах темно, главное, чтобы дыхание не сбилось, да оружие лежало в руках по-прежнему твёрдо… И поворачиваться, поворачиваться … главное не стоять столбом, а вертеться волчком»! С него сбили шапку и, кажется, легко посекли голову (что-то липкое стекало по шее за ворот), левый рукав рубахи тоже намок и залип, стесняя движения, но пока боевая ярость гасила жалобное нытье плоти, покуда нам еще больно, - мы еще повоюем!

Меж тем вороги наседали и, для того, чтобы избежать гибельного окружения, Глебу приходилось постоянно отступать, пятиться в сторону святилища, и уже скоро он почувствовал под ногами ведущую наверх твердь каменных ступеней. По левую руку от него начинал вгрызаться в землю глубокий овраг, видимо, заплывший ров, а одесную круто уходила вверх стена насыпи, так что теперь храбрецу мог уже противостоять только один противник. Но от этого Стрелку не стало легче, так как в искусстве мечного боя он пришлым явно проигрывал, а от «волчка» ему пришлось отказаться, да, к тому же, крутой склон холма не давал нужной свободы мечу, так что пришлось сменить лобовую стойку на правостороннюю. «Эх, хорошо бы сейчас щит! - подумал воин, - Да, а еще и шлем в придачу, да хорошего лучника в прикрытие! - съязвил он сам себе, - Не думай о лишениях, учись обходиться тем, что есть»! А меж тем враги сменили тактику. Трое из них стали с удвоенной силой поочередно наседать на Глеба, не давая ему и мига передышки, в то время как последний спустился в, пока еще неглубокую, канаву, намереваясь обойти завязшего в обороне защитника и зайти ему за спину. Чтобы не допустить окружения Стрелку пришлось подняться повыше, туда, где левый склон был уже почти в человеческий рост, но пришлого находника это не остановило, и он с проворством муравья принялся карабкаться по скользкому травянистому склону. Передние теперь целили в ноги и вот уже правый сапог захлюпал кровью…Казалось, что окружение было неминуемо... а на такой узкой тропе это верная смерть. В отчаянии Глеб сделал ложный выпад вперед и, что есть мочи, махнул мечом с плеча к крестцу крест-накрест и, сразу же присев на левую ногу, ударил ножом вертикально вниз. Клинок воткнулся в плоть, прошипел сдержанный вскрик, и угроза слева пропала, но зато мощный удар в грудь распорол защитнику кольчугу и отбросил навзничь, а второй, менее сильный, пришелся аккурат прямо по левому плечу. Кольчугу он, правда, не разрубил, но от удара левое плечо сразу же онемело, а рука бессильно повисла плетью и выпустила нож. Глеб, быстро-быстро перебирая здоровой рукой и ногами (и откуда только силы взялись!), попятился спиной вперед по лестнице, и остановился только наверху, уткнувшись плечами в могучие каменные плиты святилища. Дальше отступать было некуда! Дальше был Дом его Небесного Отца! Его Дом!

Едва только воин успел подняться и, опираясь спиной о камни, кое-как утвердиться на шатких ногах, как из-за поворота показались его враги. Все четверо. Они не спешили. Зачем рисковать? Они же видели, что он так ослабел от потери крови, что уже еле-еле стоит на ногах. Немного ожидания с их стороны, и полученные раны, в купе с напряжением неравного боя, окончательно доконают их супротивника и тогда он, обессиленный, просто упадет к ним под ноги. Как спелый плод. А там делай с ним все, что только захочется!

Понимал это и Глеб. Он чувствовал, как все чаще и чаще бьется его сердце, как он слабеет, как кружится голова, а перед глазами роятся бледные тени, … но раз уж ему суждено умереть, то он никому не отдаст свое священное право самому выбирать свою смерть! Он умрет не как рыба, вытащенная из воды и тихо уснувшая на берегу, а как Воин! он умрет с мечом в руке, в бою, защищая то, что было ему дорого! Он хотел было поднять голову и в последний раз взглянуть на солнце, дабы развеять тот серый туман, что уже клубился перед его глазами, но не смог; тогда он яростно, как затравленный зверь, зарычал сквозь стиснутые зубы и, до крови прокусив губу, оттолкнулся от расцвеченной кровью древней стены и ринулся на врага… вместе с белой тенью, что, промелькнув рядом ним, чуть было не смела доблестного защитника святилища обратно на белые камни… Враги вдруг остановились и попятились, но было уже поздно, - всадник на белом коне походя стоптал одного, другого насадил на копье, … остальных достали пернатые стрелы. «Князь!.. Неужто Князь! – радостно забилось сердце Стрелка, - Этот конь и это копье известны всему Белогорью! Только откуда вдруг взялось это чудо»? Глебу вдруг подумалось, что это его истерзанный «внутренний человек», утешая его перед дальней дорогой, рисует ему картины исполнения его несбыточных надежд. Дабы прогнать это наваждение, воин на миг устало прикрыл глаза, а когда открыл их вновь, то увидал, что все вороги уже лежали себе рядком, а снизу наверх, к белым столбам, теснясь и бурливо заполняя собой все свободное пространство святилища, валила возбужденная толпа селян. Повсюду слышались крики: «Князь! Князь пожаловал! Пусть князь рассудит! Лютому - Слово»! Лютый же, не слезая с седла, стряхнул с пера копья пробитое тело одного из нападавших и, повернувшись в сторону Глеба, спокойно так, словно бы они разошлись с ним только вчера, как будто бы и не было между ними всех этих лет недомолвок и разлуки, спросил:

- Ну что, нагулялся, Глеб, сын Якуна? Хлебнул волюшки, развеял грусть-тоску в дальних странах?

- Нагулялся, батюшка князь. Нахлебался воли-вольной досыта, - еле ворочая распухшим, шершавым и непослушным языком, проскрипел в ответ Глеб - теперь бы вот простой водицы, за счастье, напиться…

Лютый слез с коня, отстегнул седельную флягу и протянув ее страдальцу веско примолвил:

- Ну, а раз нагулялся, так пора бы и честь знать! У нас тут дел невпроворот, каждый человек на счету.

- Я от дела не бегаю! И Слово мое не дым! – тотчас вскинулся воин и, несмотря на слабость, даже привстал.

- Вот и хорошо, - миролюбиво сказал князь, - Будет тебе дело по плечу! – и, резко развернувшись на пятках, подошел к телам пришлых находников.

- Кнут, что тут у нас?

Подошел высокий и, как будто бы сплетенный из воловьих жил, дружинник. По всему судя - из нарочитых. Доложил сухо, коротко, как пролаял:

- Все семеро из «Ордена Великого Змея». Потому и в перчатках, что скрывали «метку змея», - молвил Кнут, указывая князю на две точки между большим и указательным пальцем на левой руке ближайшего к ним мертвеца, - а вот этот, что по посередке лежит, был у них за главного, - добавил он и протянул Лютому серебряную гривну, выполненную в виде свернувшейся в кольцо змеи, кусающей себя за хвост.

- Надо же, полный «Мастер Змей» к нам пожаловал, - задумчиво пробормотал Лютый, любуясь тонкой работой неведомого коваля, - с чего бы это нам такая честь?

- Да, вот еще что, княже, - все также неспешно и бесцветно проскрипел нарочитый, и протянул Лютому небольшой пергаментный свиток, - При нем был. Нашли в поясной сумке. Кроме этого свитка ничего более не было.

А между тем уже все пространство святилища было уже до отказа забито селянами, пришедшими поглазеть на легендарного Князя, избавившего Белогорье от нашествия зверолюдов. Такое событие – как такое пропустишь?! Многие пришли семьями, с чадами и домочадцами. Люди стояли между камнями, теснились на плитах тропы и по самому краю холма. Впереди приосанилась старшина во главе со старостой – дородным, осанистым мужиком с широкой, окладистой бородой, наборным поясом и серебряной старшинской бляхой на груди. Он, доселе, не участвовал в процессии и лишь только сейчас, спеша на встречу Князя, продрался сквозь толпу соплеменников.

Князь брезгливо, одними кончиками пальцев, как будто бы что-то нечистое, развернул пергаментный свиток, быстро пробежался по нему глазами, неопределенно хмыкнул и громко, во всеуслышание прочел: «Всем членам «Ордена Великого Змея» от уровня Мастера и выше …. В каждой деревне, городище, или селе Белогорья должен быть установлен свой культ, свое божество, своя вера. Таким образом, каждое поселение должно быть превращено в независимую секту. Если некоторые деревни в результате этого захотят практиковать черную магию, как это делают зверолюды, чудь или иные нелюди, то мы не должны ничего делать, чтобы воспрепятствовать им в этом. Запомните, наша политика на широких просторах Белогорья должна заключаться в поощрении любой и каждой формы разъединения и раскола…» …

- Так-так-так … ага! А вот и подпись – «Великий Полоз» - Глава «Ордена Великого Змея» … далее следуют подписи всех глав «Змеиного Клуба», и орденская печать на месте. Все как положено. Ну как же, как же, знаем, знаем, – «Порядок превыше всего»!

Лютый закончил читать, нарочито медленно свернул пергамент и, подняв голову, молча, окинул враз притихшую толпу внимательным и долгим взглядом.

- Так кто мне скажет, что здесь происходит? Что же вы, люди добрые, к врагам нашим, значит к «Змеям», перекинулись? Воинов их, да кудесников у себя привечаете? Святилища вместе с ними разоряете? Творца Мира на жито, да сало меняете? Что скажите?

Вроде бы тихо так, без угрозы сказал, но у каждого, кто его слышал, враз пробежал мороз по коже. Радостный гул сменила тягостная тишина. Где-то заплакал ребенок. Его не успокаивали. А Князь, меж тем, резко шагнул вперед и метнул злосчастный свиток под ноги старшине. Те шарахнулись от него, словно от ядовитой гадины. По растерянной толпе потной волной пробежала дрожь. Все разом испуганно попятились. Несколько человек при этом оступились и кубарем скатились с холма в дорожную пыль. Один только староста не сдвинулся с места. Он неспешно огладил бороду, затем заткнул руки за пояс и веско, раздельно произнес:

- Погоди, княже! Людишек этих, убиенных, мы знать не знаем, ведать не ведаем, и писем их подметных не читали. Ни речей, ни дел с ними не водили. …. С волхвами, с теми - да, было дело. … Замутили народ, окаянные, соблазнили. … Да только, княже, сколько раз мы тебе кланялись, сколько раз просили-упрашивали: «Дай нам, князь, воеводу! Вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет»! Дык как не было у нас воеводы, так и до сей поры – нет! А на нет и суда нет!

- Уж не меня ли ты винишь, Стрый? – недобро прищурился Лютый, - Вы, значит, волхвов да «змеев» привечаете, а я, стало быть, еще в этом и виноват? Так, что ли, по-твоему, получается?

Староста побледнел, но глаз не опустил, а еще более приосанился (не за себя, ведь, - за народ радел!) и, упрямо посмотрев князю в глаза, твердо молвил:

- Ты сказал!

Князь молчал. За его спиной грозно позвякивала ратным железом дружина. За спиной старосты смущенно перетаптывались с ноги на ногу празднично одетые селяне, некоторые из них вдруг засуетились, неожиданно вспомнив о неотложных делах, оставленных дома… Все затаились в ожидании Княжеского Слова.

- Добро! Будет тебе воевода! Вот, знакомься, - это Глеб, ваш новый воевода, прошу любить и жаловать!

Глеб, который в этот момент жадно глотал воду из княжеской фляги, даже поперхнулся от неожиданности, и во все глаза уставился на Лютого.

- Что смотришь, как баран на новые ворота? Принимай воеводство! – усмехнулся Князь и, подойдя к растерявшемуся Стрелку и, по-дружески приобняв его за плечи, присовокупил, - Ты же сам родом из этих мест, так что тебе и самое дело здесь судить да рядить, да покой хранить. Да от чуши разной, забугорной, стеречь-беречь.

И повернувшись к селянам, весело крикнул:

- Ну что, народ честной, по душе ли вам новый воевода? А!? В деле вы его уже видали, а за остальное я вам за него ручаюсь, и в том Слово Княжие даю! Если люб он вам, то кланяйтесь, зовите его на воеводство!

- Любо! Любо! Глеба! Сына Якуна на воеводство! – радостно зашумела толпа и, подхватив новоиспеченного воеводу, на своих плечах понесла его к алтарю Всевышнего, приносить клятвы хозяину земли - народу и управителю его - князю…

… И еще долго гремела, гулко отражаясь от глухой зеленой стены дремучего леса, и заливая собою, подобно рокоту надвигающейся грозы, всю округу, древняя клятва:

А ежели помыслю я разрушить эту клятву,

Да приму я тогда месть от Бога Вседержителя,

В осуждение свое и на погибель свою,

И в сии веке, и в будущем!

Да не будет мне помощи от Бога,

Да не защитит меня мой щит

И посечет меня мой меч и стрелы,

И иное оружье мое,

И да буду я вечным рабом

И в этой жизни и в будущей!

И понеслась она прямо к Небу, к самому престолу Отца Небесного.