Сказы

Глава 1 "Свинья"

Это теперь всё научно да правильно, а прежде и ведьмы водились в деревнях, и лешие в лесах, и русалки в речках.

Эх, если бы знали в те времена, что сейчас в реках не только русалки, а рыба-то скоро повыведется-не поверили бы.

На самом краю деревни, как раз через четыре дома от бабы Павы, жили мать и дочь. Дочь – девушка обычная, немного диковатая. Подруг у неё не имелось, да она не особо и стремилась с кем-то дружбу водить. А вот её мать знавали даже далеко за пределами их села, потому что она была ведьмой. Тогда это считалось в порядке вещей, полно их было, почти в каждом селении ведьмак или ведьма, а то и двое. Если что-то случалось – шли к ней, либо прощения просить, либо помощи. Ведьма она была сильная. Говаривали, могла обращаться в зверей и в колесо огненное, порчи разные да хвори насылать и снимать, даже жизни лишить – много хитростей всяких знавала.

Так вот.

Жили в той деревне трое парней, друзья «не разлей вода», но уж больно шкодные. Где бы чего не случилось, все знали, без них не обошлось! Звали их: Гриньша, Кольша и Петьша. В те времена, в Сибири, к именам часто окончание «ша» добавляли.

Как-то отправились они на гулянку вечером в праздник Ивана-купалы. Навеселившись почти до утра, выпив немало пенной медовухи, пошли девок провожать.

В воздухе утренняя свежесть, а в голове безудержная удаль, какая только в молодости и бывает. Идут все рядышком, весело пересмеиваются. Хорошо.

И вдруг девчонки, резко замолчав, попятились. Казалось, всё вмиг замерло. Даже соловьи, громко выводившие трели минуту назад, притихли.

Прямо поперёк дороги стояла большущая свинья. Таких огромных ни у кого в деревне не было, глаза её злобно светились красным, как у дикого зверя. Жутковато стало ребятам, от холодного пота рубахи к спинам поприлипали.

И тут Гриньша, глянув на друзей, лукаво им подмигнул и ляпнул сдуру:

- А хотите мы для вас, девчата, эту зверюгу, зараз, словим?

И, не дождавшись ответа, скомандовал друзьям:

- Петьша, заходи со стороны реки, гони её на нас с Кольшей.

Парни, не впервые видевшие его затевающего очередную шалость, всегда охотно участвующие в проделках приятеля, забыв про страх, бросились помогать.

В мгновение поймали и оседлали опешившее животное. Гришка, выхватив из-за голенища сапога нож, ловким движением обрезал визжащей свинье кончики ушей. Так они всегда дома своих свиней метили. Вся деревня знала, что если свинья с обрезанными ушами забралась в огород, то именно Ёлтышевы должны четверть самогона отдать в обмен на пойманную на месте преступления животину.

Нож у Гриньши был завистью окрестных пацанов: казённый, не самодельный, как у других. Его когда-то со службы муж односельчанки, бабы Павы, Семён Никифорыч, привёз. Изрядно тогда напился (любил он это дело, редко, когда трезвым бывал), пошёл к соседям за гармошкой, да в сугробе и заснул. Кабы не Гриньша, так замёрз бы насмерть. Морозы тогда под сорок стояли. Вот за своё спасение он нож и отдал.

Пожил Никифорыч недолго после того. По пьянке жену Паулину зарубил, а потом и самого его хватил удар. Он и помер. Говаривали, с женой они что-то не поладили и, рубанув саблей, одним ударом снёс он ей голову, когда та из подпола вылезала. Вроде даже в окно видел кто-то из соседей всё, что случилось. Но тогда не стали особо разбираться. Похоронили их в один день. Потом поперемывали косточки сплетницы местные, да и забыли.

Свинья с обрезанными ушами взвилась на дыбы, как лошадь, сбросив с себя седоков, умчалась в прибрежные заросли-не догнать. Стало совсем не страшно. Парни, громко загоготав, прижали к себе, застывших от происходящего, девчонок. Всё вернулось на круги своя, будто и не было ничего.

Проснулся Гришка от того, что на него капало что-то очень солёное и, по едва начавшим пробиваться усикам, затекало в рот. С трудом разлепив заспанные глаза, он увидел над собой мать. Она молча плакала и качала головой.

- Мамань, ну не надо, - забурчал он спросонья. - Ну чего ты, я ж не много вчера выпил, сегодня, что обещал, сделаю. Амбар поправлю. Мне ребята помогут.

- Гриньша, голова твоя бесшабашная, - запричитала мать. – Вы что вчера опять учудили?

- Ничего, вот те крест, ничего. Только...- запнулся Гришка, с трудом припоминая вчерашнее происшествие.

- Говори, стервец, как на духу говори!

Гринька и рассказал ей, и про свинью, и про то, как ей уши подрезал.

- Ох, так и знала, что неспроста это всё. Матери дружков твоих, Катерина с Маруськой, до свету приходили. У них то же самое, - охнула Прасковея Захаровна и снова заплакала, тихо, но сразу стало ясно, что случилась беда.

- Мамань, что стряслось-то? – сон в момент покинул парня, стало не по себе.

Мать свою он любил и когда видел нечастые слёзы в уголках её васильковых глаз, сердце у него будто рвали на куски.

Предчувствие чего-то нехорошего накрыло с головой. От вчерашнего хмеля и следа не осталось.

- А то и стряслось, что только у нас троих на всю деревню, у коров вместо молока кровь из вымени. Даже на пастбище их сегодня с дедом Мурзиком не отправили, куда там, болеет скотина. Говорят, вы не простой свинье уши – то подрезали. Полашка сказывала, у матери её утром уши на кончиках срезанными стали, думаешь, совпало так?

- Мамань, а делать-то теперь что? – не на шутку испугался Гриньша.

Он понимал, раз задели они Полашкину мать – добра не будет. Да и какое уж там. Вон коровы уже порченые, а дальше чего ждать?

- Запрягай-ка Звёздочку, да дуй в город, вези «казённую», может и получится прощенье вымолить.

Бабку Марфу, хотя никто и не ведал, сколько ей лет, все звали именно бабкой. Пришла она давно, откуда никто не знает, поселилась в маленьком домишке на краю деревни, почти в лесу. Только в этой деревне она жила уже очень много лет. Прасковея, Гринина мать, помнила её старухой, ещё когда сама была годочков пяти от роду. Потом Марфа куда-то уходила надолго. Вернулась с маленьким ребёнком. Кто-то говорил дочкой, а были и такие, кто думал, что малышку она украла, но с расспросами к ней приставать никто бы не решился. Марфа была местной ведьмой и матерью Полашки, девки нелюдимой, но не злой, и в работе безотказной, той самой, которую та принесла в деревню пятнадцать лет назад тёмной дождливой сентябрьской ночью.

Водился за Марфой один грешок. Уж больно выпить она любила. Многие пользовались этой её слабостью. Вот потому-то и отправила мать Гришку за казённой водкой. Можно было бы пойти с мутным первачом или медовухой, но тут важно выказать уважение, а потому, без прозрачной, как слеза, водки, не обойтись.

Вернулся Гринька поздно, уже во всю оглушительно звенели в полях сверчки, и комары злючие кусались, как собаки. Друзья с их матерями ждали у него дома. Отцам, видимо, ничего не сказали - пожалели пацанов.

Боязно, но деваться некуда и, прихватив привезённую бутылку, пошли ребята к Марфе.

В сенях их встретила Полашка. Велела, как зайдут, глаз не поднимать, сразу на колени перед матерью падать, и тут же водку отдавать. Что наши горе озорники и сделали.

В хате пахло сыростью и травами. Марфа сидела на лавке у окна и охала. Голова у неё была обмотана серой тряпкой, а в том месте, где под ней выпирали уши, виднелись кровяные разводы.

- Прости нас, баба Марфа, христом богом молим, прости, - попадали на колени парни и, уставившись в пол, протянули «казённую».

Бабка минут пять негромко ворчала, сглатывая слюну, но подарок взяла, уж больно велик был соблазн. Тут же откупорила бутылку и достала откуда-то из-под лавки небольшую стопочку. Вытряхнув из стопки мышиный помёт, обтёрла подолом, налила до половины и медленно, как будто это не горькая водка, а родниковая вода, выпила. После скрипучим голосом начала говорить о том, что парни могли бы и догадаться, что эта не свинья была, а она. Пошутить хотела, попугать немного молодёжь, ничего злого не замышляла, а они так с ней обошлись.

Бабка снова налила себе и, причмокивая, опрокинула стопку в рот.

Ребята, не поднимая глаз, поддакивали старухе, мол, простите, не распознали сдуру, да ещё и перед девками не хотели показать, что струхнули, мол, бес попутал, в общем, несли обычную для таких случаев околесицу, лишь бы их простили.

Марфа налила себе ещё. После этого позвала дочь, приказав ей прибрать остатки водки. Парням велела идти домой, сказав, что сегодня они прощены и с коровами всё будет хорошо. Но, за свою провинность, чтобы пришли потом, дрова накололи, а то зима нынче лютая будет.

- И матерей своих успокойте, оглоеды, - прикрикнула она вслед.

Друзья не в такт закивали и попятились к выходу. Всю дорогу шли молча. В ушах у каждого из них всё ещё скрипел голос бабки Марфы.

В этот вечер зря их девчонки ждали на гулянку, никто из ребят не пошёл, они упали без сил и в момент заснули.

А утро у Гриньши началось со звона колокольчика их пёстрой коровы Зорьки, весело бежавшей вслед за остальными бурёнками, которых, насвистывая что-то развесёлое, погонял дед Мурзик.

Глава 2 "Дед Мурзик"

Дед Мурзик был местным пастухом, к тому же личностью неординарной - весельчак, балагур. Ни одна свадьба не обходилась без его участия. Гармошка в руках этого человека вытворяла такое, что казалось, он её только держит, а уж играет-то она точно сама по себе. Жил он один, в хорошей крепкой хате, которую сам и построил. Было это давно, тогда он, молодой статный парень только женился. В жёны взял первую красавицу из соседнего села.

Клавдия девушка хоть и не из богатой семьи, зато краше неё было трудно сыскать. Ниже пояса в длину, в два кулака обхватом, коса цвета спелой пшеницы, украшала её хорошенькую головку. Глаза огромные, яркие, как озёра, в которых отражается синее небо, даже слегка вздёрнутый носик не портил картины, а скорее добавлял игривости её хорошенькому личику, а уж как пела и плясала она, все девки в округе завидовали. Не было ни одного парня, которому она хотя бы раз не приснилась.

Вот ради неё тогда Константин и построил дом. Думал, жить будут, детей красивых нарожают. Сам он парень крепкий да работящий, значит, поднять большую семью сможет.

Но судьба распорядилась иначе.

Прожили они год, прожили два… три, а деток так и не завелось. Уж он тому виной или она - никто не знал. Только намекать ему мужики стали, что, мол, баба- то у тебя, конечно, красивая, да только порченая. Он сначала отмахивался, а потом не выдержал, загрустил, да и запил от безысходности. А спьяну и руку на жену подымать стал.

Тут, как назло, из города стряпчий приехал по какой-то казённой надобности. В селе его квартировали к Косте с женой. Дом большой, места много, и детей нет - не будут бегать, серьёзному человеку мешать. А тот, как Клаву увидел - дар речи потерял. Да видать ненадолго, раз сумел за пару-тройку дней уговорить её с ним в город уехать.

Сначала Костик пил с горя по-чёрному. Потом, вдруг, резко остановился. Выпивать - выпивал, конечно, но не до одури беспробудной, как раньше. А после и вовсе уехал. Несколько лет пропадал, говорят, в городе Клавдию искал. Нашёл или нет, того никто не знает, только вернулся ни с чем. Стал пастухом и проводил все дни в лесу, в дом свой заходил только переночевать, видать воспоминания о прошлом скребли ещё душу цепкими коготочками. А в выходные домой и вовсе не захаживал, играл на свадьбах да именинах, там напивался и оставался на ночь.

После того прошёл не один год. Никто его грустным больше не видел. Всегда с шуткой да прибауткой. Видно легче ему так было. Многие бабёнки пытались к нему «клинья подбивать», да только куда уж им после Клавки-то. А он от одиночества завёл собачонку, назвал Мошкой, за мелкий рост и за то, что постоянно вертелась вокруг него. Вот с ней в лесу и общался. А чаще просто дремал на солнышке, Мошка сама следила за стадом. Если какая животина отбивалась - собачонка заливалась звонким лаем и загоняла скотину к остальным. Дома, окромя собачонки, никакой живности дед не держал.

Было у Константина одно пристрастие в еде. Он обожал сметану. Ее он мог съесть много, хоть саму по себе, хоть с чем- то вприкуску. Бабы даже смеялись, что ему сметану со сметаной кушать нравится. Обычно его угощали сметанкой соседи по доброте душевной, ведь коровы у него не было. Если где звали за стол, то обязательно ставили к щам сметану, при этом точно знали, что сначала дед Костик уничтожит именно ее, а уж потом щами заест.

Раз в месяц дед Константин проходил по домам и собирал плату за своё пастушество. С кого деньгами, с кого молоком, яйцами, картохой, ну, и сметаной, конечно. Продукты ел, деньги копил, зимой на пропитание тратил, а если не хватало, нанимался на мелкую работу: дрова поколоть, воды натаскать, постройками занимался (руки-то золотые), опять же, свадьбы сильно выручали.

Так вот, пришёл он как-то к Прасковеи Ёлтышевой за платой. Сметаны она не дала, сказала, хочет масло сбить, а вот денег и яиц свеженьких - это пожалуйста. Деньги выдала, и отправилась в стайку за яйцами. Дед остался в хате. А сметана-то вот она, рядом, в крынке на столе стоит. Так его и манит. Не выдержал Костик, решил отпить немного, надеясь, что не заметит никто. Да только сметана оказалась недавно из погреба, охлаждённая (так её легче в масло сбивать), густая очень, хоть ножом режь. А потому не смог он отпить, а вот усы в неё окунул и перепачкал. Тут Прасковья зашла. Он крынку рушничком прикрыл, как было, и от стола отпрыгнул, вроде всё в порядке. Но топорщащиеся усы, вымазанные в сметане, его выдали. Женщина поставила на стол корзиночку с яйцами и заглянула в крынку.

- Это что такое? - строго спросила она.

Дед увидел отпечатки своих усов в сметане, стушевался и, не придумав ничего лучше, буркнул:

- Так это залез на стол Мурзик ваш. Я его, того, прогнал, конечно. Но он, видать, мордой своей кунуться туда всё - таки успел.

Прасковея была женщиной молодой, но серьезной, и ухват оказался под рукой.

Долго в деревне смеялись, вспоминая, как бежала она за Костиком с криками:

- Я те покажу Мурзик! Ты зачем свои усищи чумазые в крынку пихал? Сам ты - Мурзик бесстыжий!

Прошло много лет. Уже у старшего сына Ёлтышевых, Гриньки, свои усы растут. Но с тех пор деда Костика зовут в деревне не иначе, как «дед Мурзик». Многие из молодых его настоящего имени и не помнят. Пристало метко сказанное Прасковьей словцо. А он и не обижается, да и сметану, после того случая, любить не перестал.

Глава 3 "Поляна кукушкиных слёзок"

Отправил как-то отец Петьку Сорокина в соседнюю деревню к родственникам. Надо было инструмент вернуть.

Савелий Сорокин учился у свояка обувному делу и брал всякие нужные для этого штуки на время, до той поры пока свои приобрёл - таков уговор был. Сложил всё в узелок, завязал и велел сыну отнести, да отправляться завтра пораньше, пока нет жары, а к вечеру чтобы, как штык, дома быть.

Петька, конечно, поныл немного. Идти- то не охота. Но с отцом не поспоришь.

Топать не близко, девять вёрст с гаком в одну сторону. Можно пойти напрямки, через лес, тогда версты три срезать получится, но утром слишком росно, потому не резон, трава там местами выше пояса, промокнешь с головы до пяток.

Путь до соседней деревни, по прохладной с ночи дороге, оказался даже приятным. Парень шёл ровным быстрым шагом, стараясь успеть пройти большую часть пути по холодку. Ветерок нежно трепал его рыжие кудри. Солнышко ещё не разметало розовые облака, спутники утренней зорьки, а зловредные оводы жужжали, потому что им самое удовольствие – это жара, а до неё было далеко.

До дома родни Петька дошёл быстро и, через некоторое время, уже лопал блины у отцовой сестры, тётки Акулины, которая была не многим старше племянника. Такая же, как все Сорокины, рыженькая и крепкая, будто груздок. Жили они с мужем в небольшой хате. Поженились в прошлом году, по осени. Деток пока не было, но, когда Петьша спросил об этом, для поддержания разговора, Акулина сделала хитрые глаза и сказала, что будет у них на той неделе, придёт крестницу проведать в день рождения, тогда сама расскажет родителям и брату новости.

Инструмент обещалась мужу передать, как тот с покоса вернётся. Собрала племяшу с собой гостинцев (леденцов да пряников) для младшего его брата Ванюшки и сестрёнки Алёнушки (ей- то и будет два года через неделю), и отправила до дому, сославшись на то, что у неё много дел. Она нисколько не лукавила. Летом дел у бабы на селе выше крыши. К обычным заботам добавляется ещё и огород, который поливать замучаешься, особенно если дождей кот наплакал, а уж пропалывать и вовсе можно беспрестанно. В особенной немилости были вездесущие: колючий осот, да пырей с цепляющимися за землю корнями так, что не всякий его выдернуть сможет. Вечером продёргал, а утром уже новая трава наросла. Так что долго не посидишь.

Обратная дорога оказалась потяжелее. Солнце нещадно обжигало лицо и пекло голову (а кепку Петька из дому взять забыл, поторопился). Оводы, огромные и злючие, так и норовили впиться то в ногу, то в затылок. Потому он отправился через лес.

-Там хоть тенёк, - сворачивая с дороги, рассуждал про себя парнишка. – Да и быстрее будет.

Дойдя до лисьего лога, решил Петруша немного передохнуть. Присел у берёзки, достал узелок с пряниками и воду. Один пряник съел, водичкой запил, и снова завязал узелок. От соблазна, чтобы в целости домой донести, до брата с сестрой. Разморило парня на солнышке. Он и задремал.

Проснулся от того, что у него тот узелок из рук кто-то тянет.

Открыл глаза, а это мальчонка, по возрасту, как его брат Ванька, лет шести. Такой же рыжий и конопатый. Надеты на нём светлые холщёвые штаны, зашитые заплатками в нескольких местах и вылинявшая красная косоворотка, подпоясанная красивым кожаным ремешком, расшитым диковинными узорами, а на кисточках у того пояса, лисий мех.

Петруша чуть было не схватил воришку за руку, но тот был настолько юрким, что, отпрыгнув зыркнул своими хитрющими зелёными глазюками, усмехнулся, показав два ряда мелких острых зубов, и сиганул в лес.

Петька подскочил и за ним. Бежал следом минут пять, а мелкий оглянется, поддразнит - покажет язык, и дальше, только пятки сверкают, так и не смог догнать. Шустрый пацанёнок скрылся в высокой траве и поминай, как звали.

Пройдя ещё шагов двадцать, Петя вышел на полянку, усыпанную цветами, их в деревне называют кукушкины слёзки. Нежные синие они покрывали всё сплошным ароматным ковром, даже наступать было жалко, так красиво. Уже вечерело. Видать долго парень спал. Петька огляделся – место незнакомое. Вроде лес хорошо знает, а тут никогда не был.

Вдруг сзади кто-то потрогал его за рукав рубахи. Оглянувшись, он увидел девчонку. Симпатичная, лет тринадцати – четырнадцати, в сарафанчике такого же цвета, что была у воришки рубаха. В ярко рыжей пушистой косичке на самом конце завязана белая атласная ленточка. Хитрые глаза - яркие и зелёные, как трава, таких парень никогда ещё не видывал.

-Вот, - девушка протянула Петьке его узелок. – Возьми. Братишка мой пошутил, ты уж прости, что пришлось по лесу за ним побегать. Он взял одного петушка, не серчай, ребёнок, какой с него спрос.

Из–за дальней берёзы высунулось довольное лицо её брата, который с причмокиванием лопал петушка на палочке.

- За это, вот тебе подарочек.

Она положила в руку парня тот самый поясок, которым была подпоясана рубаха её брата, и который так Петьке понравился.

- И не крути ты головой, не заблудишься. Вон тропка. По ней пойдёшь, напрямую к деревне выведет.

- Спасибо. А ты откуда такая будешь? – спросил Петька, - я раньше вас с братом в деревне не видел, - а про себя подумал, - красивая, вот бы мне такую невесту.

- Я не из вашей деревни, вот и не видел, - ответила она, стыдливо опустив глаза, но при том хитро улыбнувшись, будто знала, о чём Петька подумал.

- А зовут тебя как? Или секрет?

- А ты всё время в лес знакомиться ходишь? – усмехнулась она, ответив вопросом на его вопрос, показав при этом такие же остренькие белые зубки, как у шустрого парнишки, который сейчас грызёт ими утащенную у Петьки конфету.

- Лиска, ну идём уже, - позвал её брат.

- Значит, Елизавета? – догадался Петя.

- А этого тебе знать не положено, - нахмурила брови девчонка. – У меня к тебе просьба есть, пообещай исполнить.

- Конечно, всё что скажешь, сделаю, - поторопился с ответом парень.

- Тогда, имя моё забудь. А про пояс, если спросит кто, где взял, отвечай, что нашёл. А если расскажешь кому – беда нам с братом будет большая, - грустно, но твёрдым голосом, произнесла девчонка. – А сейчас иди. Солнышко скоро сядет. Нельзя тебе ночью тут оставаться. Иди, пока тропку видно.

Петя посмотрел вниз, тропинку уже и впрямь можно различить с трудом, а подняв взгляд, он не увидел ни девушки, ни её брата.

Поискав их глазами ещё немного, парень пошёл в сторону деревни, крепко сжимая в ладони подаренный пояс.

На следующее утро он снова отправился в лес и долго искал ту тропку, которая вывела его вчера от поляны с кукушкиными слёзками к дому, но, как ни старался, так и не нашёл.