Сказочная охота

Пролог

Пролог

Ясно помню, как из леса явилась легенда. Она пришла одна, в черных шелках, с нашитыми на них золотыми рыбьими чешуйками. Длинные, распущенные на тончайшие ленты рукава влачились по земле, волосы были убраны венком маков. Руки были белы как снег, щеки исхудало-впалы. Рассмотреть лицо я не успела, меня быстро утащили в избу старейшин (укрытие сомнительное, но какое было). Однако от меня не скрылся лунный блик на двух острых, зверино-острых клыках.

Это вывело гостью на чистую воду.

Вампиры. Самые злобные и живучие среди прочих.

Мой отец, тойон деревни, вышел ей навстречу. Легенда попросила о разговоре с тойоном, обещаясь своим текстом не причинять вреда. Клятва своим текстом для любой сказки нерушима, и если такую клятву нарушить, то сказка умирает. Тойон долго смотрел на легенду. Потом, к недовольству многих охотников, разрешил вампирше войти.

Человек впустил творение Сказителя.

Оба вошли в терем. Совершенно одни, без охотников и старейшин. Без лишних слов тойон затворил дверь и закрыл ставни на окнах. Я никогда не видела отца столь бледным, ведь я знала, что он убивал вампиров не раз и не два, и была уверена, что напугать его одной-единственной сказочкой невозможно. Значит, на лице тойона был не испуг. Нечто другое.

Нечто гораздо сильнее и глубже.

Дабы показать, что и он настроен мирно, тойон скинул перевязь с мечом у входа в терем. Я подумала, что это неосмотрительно, но моего мнения никто не спрашивал.

Отец со сказкой беседовали очень долго, так долго, что вокруг терема уже стала накипать толпа любопытных. Сначала я ежеминутно выглядывала из избы, надеясь увидеть папу. Я была уверена, что он вот-вот пожмет руку легенде и выпроводит её прочь, что вот-вот все разойдутся. Но беседа кровавой гостьи и тойона Яромира вилась час за часом, как нить на веретене.

Полиглоты, подкрепляя свои слова руганью и недобрыми обещаниями, прогнали зевак прочь и встали вокруг княжьего терема на страже, словно дети, водящие хоровод округ новогодней ели. Это был момент действия, а потом время вновь свернулось ленивым сонным комом. Надо заметить, что полиглотами у нас зовут вовсе не людей, ведающих языками, а людей, охотящихся на страшилищ. Охотников на сказки.

Ещё лет в семь я узнала, что за стенами деревень, в лесах, обитают истории и былины, рассказы и мифы. Разница с обычным фольклором в том, что эти — живые, и в большинстве случаев — злобные. Ничто не описывало характер этих созданий так четко, как набивший оскомину девиз полиглотов «что написано пером — вырубаешь топором». Но нельзя сказать, чтобы меня это особо беспокоило. Сказки бродили снаружи, а я жила внутри. В поселения они прорывались редко, и к моему облегчению не в такие большие и укреплённые, как наше. Я всего-навсего с детства зарубила себе на носу, что гулять в лесу одной опасно, и жила, как сыр в масле катаясь.

Тойон, мой отец, властвовал не только над семью плодородными долинами, но и над лесами и долами раскинувшимися на день езды окрест. Моего отца почитали не только подданные, но и тойоны соседних селений, признававшие его авторитет и ум, а потому зачастую приезжающие испросить совет-другой по скучным важным вопросам. Наследниками земель у нас могли стать как мальчики, так и девочки — ценилось только первородство. К сожалению, я появилась на свет третьим ребенком, унаследовать отцовские земли и власть не могла, однако и титул княжны у меня никто отобрать не мог. Вот я и пользовалась статусом, ненасытно наслаждаясь привилегиями. К месту и не к месту надевала венец с каменьями и жемчужными подвесками, летом носила шёлк, а зимой — одежды, подбитых собольим и куньим мехом. Я помыкала отцовскими служанками без всякого зазрения совести, и смотрела на всех точно так, как в моем представлении должна смотреть всякая княжна. Гордо и важно, с оттенком милостивого снисхождения и чувства собственного превосходства.

Наша деревня звалась Белы Зори и стояла на холме, окруженная частоколом в три сажени высотой. Главные ворота были сделаны на совесть, толстенные и грозные, ощетинившиеся стальными шипами и стрелковыми машикулями. В раннем детстве, совсем еще крохой, я подходила к ним преисполненная благоговейного трепета, касалась шероховатых бревен и думала: от кого они меня оберегают? Ладонь-то была совсем маленькая, а ворота такие большущие, что я разевала рот и долго могла стоять так, витая в облаках, пока отец или сестра не оттаскивали меня прочь.

Нас в семье было пятеро — три дочери и двое сыновей. Младшего брата звали Даромир, и по всему мальчик должен был расти паинькой и умницей, дабы одарить всех миром. Как бы не так! Даромир проказничал везде и всюду с самых пеленок, оттачивая навыки розыгрышей куда усерднее, чем приёмы обращения с оружием.

Чуть старше его была Анита, девчонка славная, но слишком уж беспечная и болтливая на мой взгляд. Потом я, а дальше — старшие брат с сестрой. Чего уж греха таить, бóльшая ласка и забота всегда доставалась им, особенно сестре. Сестру звали Стелла, она постоянно журила нас с Анитой за мелкие проступки, напоминая, что она самая старшая и потому в ответственности за нас. Это было правдой, и никто не сомневался, что однажды Стелла сменит отца, взвалит на плечи обязанности тойона, и все будут довольны. Но нет же! Как-то раз старший брат, обычно тихий и робкий, умудрился забить на охоте матерого волка, размозжив тому башку из шнеппера. И с тех пор папу словно подменили! Он увидел в поступке сына свою молодость, гордился этим и постоянно хвастался «волчьим подвигом» друзьям, то и дело колеблясь с точным числом волков, размером клыков и обилием пены из волчьей пасти. Может его завиральные россказни и выслушивали посмеиваясь, но перечить никто не смел. Все-таки тойон — он и в выдумках тойон.

Однажды на собрании старейшин папа клятвенно пообещал научить преемника всему, что знает сам, и передать «шапку князя» ему. Старейшины учтиво кивали, покручивая бороды, кивали и улыбались. Да вот только преемником оказалась не перворожденная Стелла, как все рассчитывали, а забивший волка Ордер! Что-то мне подсказывает, старейшины за тот вечер постарели еще на пару лет. А отец клятву держал, с рассвета и до заката обучая Ордера стрельбе из лука, рукопашному бою и искусству владения мечом. Меня, увы, обучать владению оружием не торопились. Я попыталась было возмутиться, показав свои весьма скромные навыки владения кинжалом, но кончилось тем, что я порезалась сама и едва не поранила окружающих. Как итог – я была наказана отцом, впервые всерьёз обратившим на меня внимание.

Сразу после этого меня и Стеллу, попытавшуюся за меня вступиться, приставили к шитью бисером, чесанию льна и валянию шерсти вместе со старухами деревни. Пускай, говорил отец, наконец обучат вас, негодниц, хоть чему-то полезному. Так унизительно, причем сказал он это при всех. А старухи, раньше улыбавшиеся мне при встрече и осыпающие похвалами, оказались стервами каких поискать! Ворчали на всякую петельку так, будто на ней держалось всё мироздание. Я в те дни страдала бессонницей и ворочалась полночи, с ужасом представляя себя такой же вредной старушкой.

На мои жалобы Стелла равнодушно пожимала плечами и перечисляла плюсы своего низложения.

— Например, — говорила она, — теперь можно жить как пожелаешь, а не играть роль благовоспитанной тойонши.

Играть роль — как меня это бесило! Я бы все на свете отдала, чтобы стать тойоншей, а она безропотно смирилась с судьбой! Самое обидное, что папа был доволен, будто удачно сбыл с рук пару хромых кляч. Я сутки напролет сидела в затхлой избе, набитой старухами, а мой старший брат вместе с отцом решал важные вопросы, вместе с отцом охотился, вместе с отцом вел переговоры и веселился на пирах.

Но я и это стерпела. Быть может, меня поддерживало спокойствие сестры (а ведь она, в отличие от меня, и впрямь могла стать тойоном), быть может рассказы старух, к которым я мало-помалу притерпелась, о полиглотах. Монотонная работа всегда веселее, когда ее скрашиваешь разговором, и старухи эту сокровенную тайну хорошо знали, ибо рты у них не закрывались. Чаще всего старухи говорили о полиглотах, эта тема была ими излюблена и сто раз стёрта до дыр так, что не разберешь истины. И все-таки истории эти были в основе своей правдивы и всегда обворожительны своею красочностью. Когда звездными вечерами сестра возвращалась в отцовский терем, я присаживалась к костру старейшин, а то и самих полиглотов (если хватало смелости) и прислушивалась к их разговорам. Эти говорили по-иному, нежели скрюченные старухи. Полиглоты были остры на язык, и беседы их завсегда резки и звучны, громки и веселы. Они постоянно шутили. Да, шутки светлозоревских охотников были солоны и мрачноваты, но шутили охотники постоянно, чтобы хоть как-то расслабиться после тяжелой работы.

Полиглоты говорили в основном про охотничью жизнь, вероятно потому, что о другом они ничего не знали. Одни рассказывали о том, как живется охотникам в соседних деревнях, другие — о своих и чужих подвигах, а третьи, что догадывались вставить свое словечко последними, чтобы их речь запомнили, объявляли о новых сказках, появившихся нежданно-негаданно в таком-то месте, в такой-то день. Благо, такие новости были редкостью.

Среди историй о подвигах мне больше всего нравились истории о Промокашке. Этот парень с детства охотился с отцом и к двадцати годам уже «постирал», как это называли полиглоты, тридцать историй, местных и общеизвестных, две легенды народного масштаба и один запыленный миф. Я восхищалась им!

Нет, поймите правильно, в полиглоты идти я не желала, ведь слушать истории о чужих подвигах гораздо проще и приятнее, чем самому стать источником эпических баллад… или горьких трагедий.

Я уснула.

Дальнейшие события кое-как обрисовались в моей памяти благодаря рассказам, ибо глаза мои видели и не верили. Говорили, чуть за полночь терем отца внезапно вспыхнул белым пламенем. Говорили, что бревна в два счета обратились трухой, как соломинки, и окрасили землю пеплом. Из тлеющих углей вышла легенда.

Сказка нарушила обещание, но не умерла.

Такого никогда не было и быть не могло.

Полиглоты кинулись на вампиршу, кто с палицей, кто с мечом. Но легенда лишь повела руками, будто разводя в воздухе лунный свет, белое пламя, доедающее терем, по-змеиному зашипело и, как живое, перекинулось на охотников, залезая меж колец брони и за ворот одежды.

Спустя считанные минуты вся деревня полыхала, объятая белым огнем. Не вспомню кто, но меня подхватили и потащили. В забытье, не видя ничего от шока, я села на лошадь, позади меня сел дюжий начальник стражи. Мы были вынуждены покинуть полыхающую деревню, и последнее, о чем говорили — об Ордере.

Моем старшем брате.

Он храбро сражался с легендой, один на один, прямо как настоящий тойон древности. Но вампир отбивал удары клинка голыми руками, дробя сталь как бумагу. Он словно играл с юношей, оттягивая сладостный миг победы. Говорили, что Ордер, выбиваясь из сил, в последнем отчаянном взмахе рассек вампиру висок. Говорили, что вампир взревел и собрал в ладони звездный свет — тот лег в его белоснежную руку загнутым осколком, словно серп.

А потом вампир взмахнул рукой, и свет ударил в брата.

Немногие выжившие поспешили к Каменной Лилии, поселению под властью тойона Борислава, папиного близкого друга и охотничьего побратима. Нас приняли, а горестная весть о случившемся за считанные дни облетела все окружные деревни.

Говорить о том, что после той трагедии я лежала в бреду днями, излишне. Ноги обмякли, речи потеряли смысл, голод не чувствовался. Я балансировала на краю жизни и смерти.

Перед глазами то и дело проплывали мутные силуэты объятой огнем деревни, кричащих жителей и неподвижной, ясной фигуры вампира на вершине холма. Мне все время чудилось, что легенда держит череп в руке. Было ли так на самом деле — не помню.

Когда я наконец смогла встать и выйти на воздух, мир показался мне другим. Словно задёрнули занавес. Та прежняя легкость, та обыденная повседневность, сопутствующая безмятежной жизни в Белых Зорях, исчезла. Ее сполна заменила злоба. Чистая, незамутненная ни светом, ни тьмой злоба.

Почему? Чем я провинилась? Чем согрешила, что терплю такие муки?

Но ответа не было, да и наивно было его ждать.

Скоро из соседнего селения, докуда день с лишним езды, пришла весточка. Стало ясно, что, когда уцелевшие остатки светлозоревцев в панике покидали полыхающие стены родного дома, они ринулись врассыпную.

Аниту и маленького братца Даромира укрыли в соседней деревне уцелевшие полиглоты. Малютки Ани и Дар были живы!

Когда их и нескольких других светлозоревцев привезли в Каменную Лилию, с конвоем аж из двух десятков полиглотов, мы обнялись и ничего не произнесли. Просто молчали, ведь даже на слезы сил не осталось.

Хватит ребячества, хватит полагаться на чужую защиту. Теперь я старшая в семье, а значит обязана ее беречь, как в свое время отец. Нет, не отец. Вопреки всему, я была зла на него. Как посмел он довериться лживой легенде, как посмел оставить нас? Я буду заботиться о семье, как Ордер. Мой старший брат погиб, сражаясь с чудовищем, и я отомщу за него.

Я прикончу вампира в черных шелках, чего бы это мне ни стоило.

С тех пор минуло пять лет, и за это время я освоила стрельбу из лука и арбалета, шнеппера и мушкета. Навык валяния шерсти сменился стрельбой шрапнелью и каменными пулями, болтами и стрелами, кручением кистеня и даже метанием боласа. Умение танцевать на праздниках потеряло смысл, зато ценность приобрели умение находить доминирующую стойку, знание обманных движений в бою и дюжина маневров на любую расстановку.

Я больше не шила мантии, зато научилась острить стрелы.

Я отринула игры в княжну, но научилась определять качество стали и ее пригодность для меча.

Я чувствовала какое оружие мне любо, а какое нелюбо, могла ставить сети и капканы, ориентироваться по звездам и читать карты.

Теперь мне пятнадцать. Меня зовут Яромировна Этель благ Раевская. Я полиглот, а также наследная дочь минувшего тойона Яромира, да покоится его наивная душа с миром.

И я начинаю охоту на сказки.

Часть первая. Глава 1

Часть первая — Спесь охотницы

1. Горька правда, да горька и ложь

Краткий перестук посохов, ловкий пируэт и неожиданная, обратным хватом, атака. Прием был дерзкий, но парень едва успел пригнуться – посох просвистел над ним и стукнулся оземь, взметнув облачко пыли. Воспользовавшись заминкой, юноша точной серией ударов смог оттеснить противницу на прежнее место.

- Стоп, стоп, стоп! – учитель фехтования Далебор замахал руками. Старик некогда был полиглотом и ветераном многих битв, а теперь, в качестве отставного воина, подрабатывал учителем по оружию. – Следите за постановкой и перемещением ваших ног, если они вам дороги! Очень немногие сказки разумны и способны к речи, большинство чернильных отродьев неразумны и подобны зверю в своем поведении! При встрече они сразу кинутся на вас, желая загрызть, а раз у вас в руках щит, они будут метить ниже него.

— Ясно, учитель! – хором откликнулись ученики.

— Тогда продолжайте.

Поединок шел нешуточный, приходилось не только напрягать мышцы до предела, но и доверять интуиции. Те, кто знает насколько сложно слушать голос интуиции в пылу драки, понимают сложность поставленной задачи.

И все же, поединок зашел в тупик. Ни одна сторона не решалась атаковать первой и тем самым открываться для контрудара.

— Ну что, боишься замарать руки, Вейль? – спросила девочка, опуская оружие и провоцируя тем самым противника на атаку. — Или я тебя на слабо поймала?

Парень фыркнул и сделал выпад. Тогда девчонка, ловко изогнувшись, нацелилась краем палки сопернику под колено. К вящему удивлению девочки, тот смог блокировать удар. Правда, лишь чудом: наугад заведя посох за спину.

— Эх, я почти было попала!

— Следи за хватом рук, княжна. — донесся голос наставника, — Иначе вывихнешь запястье и не сможешь держать оружие.

— «Почти» не считается, — юноша вонзил посох в землю и, выдернув его, послал в лицо соперницы комья грязи. Девчонка не успела заслониться. Выронив от зуда в глазах оружие, она осела наземь. Но удара палкой не последовало. С трудом открыв глаза, она разглядела, что юноша держит посох у ее плеча, таким образом лишь наметив возможное касание.

— Это было подло.

— Ты так и монстру ответишь? – парень ухмыльнулся. — Не ворчи и в следующий раз не зевай! Четыре-три в мою пользу, златошвейка!

— Не называй меня так. – сдержанно попросила Этель, — Я никогда не шила золотом, у нас в Белых Зорях это считалось дурным тоном.

— Извини, не хотел обидеть. Отец так тебя назвал, когда на праздник встречи весны вы сшили мантию для покойного тойона.

Этель смутилась.

— Ты тоже там был? Шесть лет назад? И запомнил?

— А тебя разве забудешь?

— Ох, — нарочито вздохнула девочка, — Ну если уж и тогда за мной наблюдали столь влиятельные господа, то в пору задуматься, подобающе ли я себя вела.

— Возможно кое-кто и вёл себя неподобающе, — юноша усмехнулся, — Но только не ты. Ты вообще больше молчала, — юноша фыркнул, — Разве что отцу пожаловалась, что я перед тобой кичусь и важничаю! Но я не в обиде.

— А ты важничал? — лукаво спросила Этель.

— Да то был грех с орех, — отмахнулся юноша, — Как не повыделываться перед красавицей-княжной? А ты с тех пор ещё больше похорошела!

— Краса для венца, а ум для конца, — насмешливо согласилась девочка, — Ну-с, продолжим?

Площадка для тренировок была небольшая, но тем не менее умещала в себе и стойки с вооружением, используемые на вечерних тренировках, и стойла конюшен с лошадьми всех мастей, от пепельно-вороных до гнедых и рыжих. Бело-рыжая лошадь была одна, звали ее Янтара и ездил на ней только сам Борислав.

Надо заметить, что Этель была превосходной ученицей, всегда дралась с жаром и охотой, идя на конфликт при каждом удобном случае. Пожалуй, единственное искусство, которое девочке ну никак не давалось, была езда верхом. И дело вовсе не в усердии и прилежности, не в количестве часов, проведенных в седле и в ухаживании за жеребцом, а в самих скакунах, будь они трижды неладны. Даже самые объезженные и спокойные лошади ее боялись, как черт ладана, а с приближением шарахались, вставая на дыбы, и ржали, словно она подходила к ним с окровавленным тесаком мясника.

Из-за угла прилежащей избушки выбежали три девочки-близняшки лет десяти. Сразу видно — песнотворцы, по-другому ведуньи, жрицы деревни. Одевались они в одинаковые черные с белым сарафаны, волосы обвязывали лентой черного жемчуга, а на пояса вешали большие катушки ниток (это Этель поначалу пугало). У одной в руках медленно покручивалась цепочка с голубеньким назаром — синим кристалликом с бело-черным кружком посередке.

Никто точно не помнил, откуда и когда пришла тройня. Безусловно, эта тройня была сказкой. Только вот какой? Поговаривали, что когда-то давно они вышли из леса со стороны болот и, ударив челами у самых ворот, попросились на службу к еще молодому тойону Бориславу.

Вообще-то сказки, перешедшие на службу к тойонам, это дело обыденное. Этель слышала, что в самой крупной деревни — поселении рудознатцев в верховьях гор — от чистого сердца работали Семь Гномов, присягнувшие на верность людям, а в Зеленой Лощине, окраинной деревне, выходящей непосредственно к Пустынным Землям, верховной кудесницей уже много лет значилась Елена Премудрая.

Более того: ворота в Каменную Лилию охраняли Двое из Ларца — громилы тупые, но дело свое знающие. Однажды на глазах Этель эти увальни разбросали в пух и прах полчище скелетов из Пустынных Земель, штурмовавших Лилию, и с тех пор никто не сомневался, что сказки могут перевоспитаться — жаль, что редко.

В сгоревших Белых Зорях сказок на службе, увы, не было, зато кудесник имелся, и был он немного не в себе. Лечебная магия его была такой никудышной, что даже мозоли он сводил через раз (а еще через раз мог сглазить на новых две), но как факт кудесник был.

В во времена прихода близняшек всего это еще не произошло, и юному Бориславу неоткуда было черпать опыта. Тойон решил собрать совет, на котором старейшины, поразмыслив, посоветовали ему не прогонять близняшек, а впустить с условием, что те дадут ряд клятв, нацеленных на искоренение всяких дурных помыслов. Даже если таковые и были. Существовала легенда, что мудрый Борислав держал ведуний за воротами три дня и три ночи, испытывая их выдержку. И, когда на третий день одна их тройни все-таки упала в изнеможении, тойон лично вышел к ним, крепко обнял, велел накормить, одеть подобающе и выделить избу. На следующий день близняшки дали ему клятву верности и с тех пор жили в деревне, время от времени помогая людям предсказаниями и излечивая недуги. Ходили мутные слухи, что эти трое на самом деле грозный древний миф. Трое сестер-пророчиц, могущих определять судьбу и прясть золотую нить жизни.

Близняшки растолковывать свою родословную нужным не считали, а на прямые расспросы мимоходом касались катушек и говорили:

— Мы щелкали ножницами больше, чем вы — ресницами. Теперь мы склонны заштопать порванное.

Может сестры и шутили, глумясь над доверчивостью селян, а может нет. Так или иначе все молчали. Близняшки приносили пользу, а их предсказания почти всегда были точны и правдивы. Шалости их (как всяких детей) заканчивались разве что заштопанным входом в палатку или пришитым к матрасу пододеяльником, но предсказания уберегали десятки и десятки людей, предупреждая нападение сказки или схождения селя в горах. Даже если сестры и вправду были перерождением величайших ведуний, то такому грозному союзнику всегда рады. И пускай пришитый пододеяльник ни чей иной, как Борислава, и сам Борислав посреди ночи просыпался в коконе, посыпанном душистыми фиалками, и с возложенным у изголовья кровати букетиком гвоздики.

Подбежав ближе, одна из жриц закричала.

— Лес в тридцати верстах к северу завтра выродит некроманта!

— Он придет один, прямиком на Развалины. — вторила ей сестра.

— Собирается обратить во плоть души умерших!

Этель передернуло, и волна мурашек накатила со спины, дрожью пробрав все тело. Развалинами неофициально называли останки Белых Зорь. Никто с тех пор не вернулся к сожженной деревне и не отстроил ее, хотя этот вопрос многожды поднимался на собрании. Всякий раз заявлялся умник, глаголющий о «проклятье», сидящем в тех почвах, и «знаком свыше», что жить там нельзя. Вот козел. Сам бы прожил ту пламенную ночь, потеряв близких, запел бы совсем по-иному…

— Княгиня Этель, вы должны пойти с отрядом полиглотов! — велела близняшка.

— Вы встретите боль. — признала вторая ведунья.

— Будете затянуты потоком опасностей. — добавила ее сестра.

На этом все три дружно замолчали. А продолжение явно было, определенно должно было быть! Вроде «но все закончится хорошо», или «ты убьешь вампира», или даже более таинственно «путь твой завершится у липы».

— И это все? — недоверчиво уточнила Этель, — Вы правильно смотрели в будущее?

— Будущее закрыто нашему взору, — хихикнула жрица, — Мы читаем настоящее, ибо настоящее — исток будущего.

— Сила, дарованная нам, не более людской, — близняшка прикрыла глаза и зашуршала в ладошке назаром.

— Мы просто научились ее слушать, — скромно пожала плечами третья, — Слушать вечный поток времени и плыть в его течении.

Сестры согласно закивали, довольные сказанным.

— Опять загадки, — фыркнул парень, дуэлянт Этель. Он, кстати, был сыном Борислава, тойона этой деревни, и звали его Велеслав. Бориславович Велеслав благ Мстиславович.

— Тогда почему ваши прозрения сбываются? — резонно заметила Этель, — Если вы не видите будущего, неужто вы его угадываете?

— Мы можем читать нить настоящего дальше других, — повторили близняшки в унисон.

— Будущее уже существует, — заявила жрица, — Мы просто смотрим за горизонт настоящего, скрытый от суетливых глаз, и делимся увиденным.

— Вы должны пойти, княгиня, — настойчиво повторила третья сестра, — Судьба ваша для нас сокрыта, будущее разнится, но идти вы должны.

— Верно, — постановили близнецы, и на этом речь песнопевцев завершилась.

От глаз Этель не скрылось и то, что при каждой реплики сестры передавали друг другу назар. А глаза их смотрели вдаль, словно ослепшие от времени.

М-да, жутковато. Ну и кто после этого заикнется отрицать, что близняшки — ведуньи?

Дуэлянты обратились взглядами к наставнику, молчаливо испрашивая разрешения. Учитель поскреб бороду, пошамкал стянутыми морщинами щеками, снова поскреб бороду.

— Ступайте оба, — шепнул он задумчиво, — На сегодня тренировки окончены, ибо к завтрашнему дню вам требуются все силы. Постарайтесь по пути к бывшей деревне…

— Называйте вещи своими словами, учитель, — робко попросила Этель, — Я уже не маленькая, не расплачусь.

— Извините княжна, — кивнул Далебор, — По пути на пепелище Белых Зорь советую не затевать склок и не передраться меж другом. Милостивый благ Борислав и без того прикрыл глаза на обычаи, ведь таких детей как вы обычно не берут в ряды полиглотов, я уж не говорю об участии прекрасного пола…

Этель покраснела и сконфуженно переглянулась с Велеславом. Тот одарил ее ослепительной улыбкой, шуточно раскланиваясь. Девочка хохотнула и в отместку скорчила рожицу.

*

На кратком собрании старейшин Борислав велел охотникам выступить на некроманта на следующий день, как только забрезжит рассвет. Сам тойон в походы ходить перестал вскоре после пожара в Белых Зорях, ссылаясь на преклонный возраст и возросшую после кончины жены заботу о семье.

Этель не без нотки гордости подумала, что и отец, и Ордер наверняка бы отправились вместе со всеми. Они оба были не в пример храбрее Борислава. Хотя, может, она просто плохо знает Борислава?

Стол был длинный, за ним сидели и семья тойона, и старейшины деревни. Разве что песнопевцы едали отдельно, потому что их присутствие у всех отбивало аппетит. Однажды их допустили к общей трапезе, так они наперебой кинулись объяснять и наглядно показывать — как, когда и чем кто подавится, где это случится и чемзакончится. Неприятно, если на людях тебе пророчат, что через три дня ты подавишься кожурой дыни или поскользнешься на помоях. Поэтому-то близняшек и не пускали. Пророчество — это хорошо, когда не плохо.

Борислав сидел во главе стола, за высоким креслом алого меха и тусклой меди, по его правую руку расселись мужчины, по левую женщины.

— Я предлагаю поднять кружки во здравие моей дочери Ильмеры! — приглушенно произнес он. Все за столом склонили головы в немом почтении и дружно подняли кубки.

Этель сочувственно посмотрела на девушку лет семнадцати, сидящую рядом с Бориславом. Белокурые волосы, глубокие лазоревые глаза и скромное сиреневое платьице. Она поднялась и застенчиво улыбнулась. Но улыбка была ненастоящая, а взгляд смотрел куда-то поверх голов, упираясь в потолочные балки.

Этель закусила губу и поникла. Старшей дочерью благ Борислава была Ильмера, княжна умная и прилежная. Она никогда не боролась за шапконаследие, никогда не желала стать тойоншей, разговаривала мало и робко, выглядя при этом загнанным зверьком. И все из-за несчастья, случившегося десять лет назад.

Борислав коснулся ладони дочери и помог опуститься в кресло. Лицо его было затянуто старой печалью.

Велеслав как-то рассказывал Этель о случившемся. Говорят, Ильмеру прокляли, когда бедняжка еще толком считать не умела. В деревню вместе с торговой вереницей пробралась сказка и, улучив момент, оплела ребенка порчей. Имя этой сказки Лихо, и ее уже давно выискивали по всему лесу за многие злодеяния. М-да, как говорят полиглоты:

«Не щади Лихо, пока оно тихо».

К сожалению, поймать ведьму так и не смогли, а вот проклятье оказалось мощное, нерасплетаемое. Ильмеру возили и в Зеленую Лощину, к Елене Премудрой, и даже в Красну-Ягоду — село обособившееся и замкнутое, враждующее как с лесом, так и с другими деревнями — но излечить не смогли нигде. Ребенок потерял зрение, и с тех пор краски мира стали Ильмере недоступны.

Этель подняла кружку вместе со всеми и мысленно пожелала девочке счастья. По крайней мере, Ильмера не потеряла семью, а ведь самое ценное в мире именно семья. Ей ли не знать…

Девочка пригубила кружку, и медовая сыть обожгла горло терпкой пряностью. Этель передернуло от сладости, но напиток она стойко выпила до капли. На деревянное донце кружки прилипла лимонная цедра, даже выглядящая кисло и горько. М-да, сыть — это напиток хороший, но слишком уж бодрящий для вечера. Им подали его только затем, чтобы утром подняться было легче, выступать на охоту-то ранехонько.

Даромир и Анита свои кружки капризно отодвинули в сторону, единодушно сморщив носы. Этель знала, что они предпочтут ржаной квас и клюквенный морс любой сыти. Даромир вообще часто пыхтел от возмущения и утверждал, что сыть — это пустая трата меда (он его очень любил).

Ужин проходил, по обыкновению, шумно, все беседовали об охоте и урожае, предсказанной погоде и жутковатых новых сказках.

Ойлик с Даромиром под столом пинались ногами, высовывая от усердия языки. Рядом с Этель примостилась Анита. Девочка вяло покручивала в ладошках буханку хлеба, без особого аппетита поглядывая на еду.

— Ани, что с тобой?

— Я в охотники хочу. — буркнула девочка, — А меня дядя Бор не пускает. Говорит, мол, не положено княжне оружием махать да за нечистью гоняться.

— Не положено, — кивнула Этель, — И не надо называть Борислава дядей Бор.

Анита совсем скуксилась. Сказала:

— Меня даже учить никто не берется. Старейшины говорят: в двенадцать лет поздно учиться искусству боя.

Этель вздохнула. Она прекрасно понимала сестру, ведь дети Яромира чувствовали к сказкам личную, обожженную временем вражду. Она мгновение колебалась.

— Я испрошу у Борислава разрешение, — пообещала Этель, — Научишься стрелы лукать получше моего.

— Я не хочу из лука, — заявила девчонка, и глаза ее сверкнули, — Мне бы меч… по характеру подходит!

— Меч? — опешила Этель. И вправду, девочки-охотницы встречались крайне редко, а меч у девочки-охотницы — и того реже. Это ведь совершенно не женское оружие. Меч тяжелый и капризный в обхождении, на заточку клинка уходит уйма времени, а на оттирание с лезвия свернувшейся крови у многих даже нервишек не хватает. Учиться владеть мечом гораздо сложнее чем любым другим оружием, на ладонях вскакивают мозоли и ноют кровавые ссадины, да к тому же тренировки превращаются в настоящее сражение. Ну не палками же махаться, а мечом опасно!

— Хорошо. — Этель сдалась, — Обещаю, со следующей недели ты начнешь тренировки с оружием.

Вдруг, сердце ее подскочило, и Этель какое-то время могла сосчитать каждый его удар в груди… В этот миг в трапезной стукнули часы, и часовая стрелка сделала шаг вперед.

— Ура-а! Спасибо огромное! – Ани запрыгала от радости, — Постой, сестричка, что с тобой? Тебе нехорошо?

— А, что? – Этель пришла в себя, сердце отлегло и больше не болело. – Да так, ерунда.

— Тебе виднее. А за ходатайство спасибки! – она пылко обняла сестру.

— Не за что, — подавлено выдавила Этель, порицая себя за легкомысленность. И зачем она согласилась? Если сестра пойдет по ее стопам, начнет охотится на сказки, опьянеет желанием убить того вампира… чего же в этом хорошего?

— Я в твоем возрасте шила бисером, — ухмыльнулась Этель, — И валяла валенки с рукавицами из овечьей шерсти. А ты если что и валяешь, то только дурака.

— А вот и неправда! А вот и не в моем! — Анита хихикнула и потянула сестру за нос. — Ты впервые взяла лук в десять, а в полиглоты тебя приняли в одиннадцать! А мне уже двенадцать с половиной, а я ни там, ни эдам.

— Я наследная княгиня, — виновато сказала Этель, — Борислав говорит, что я унаследую какую-нибудь деревню, а значит должна уметь сражаться. Меня особо и не спрашивали, хочу я или не хочу, держать оружие — обязанность правителя.

— Унаследуешь какую-нибудь деревню? — Анита закатила глаза, — Брось, эту ты займешь! Тут каждая душа знает, что вы с Вейлем шуры-муры…

Этель вспыхнула и испуганно заозиралась. Юный князь разговаривал с Истейной, и на нее не смотрел.

— С чего ты решила? — шикнула она на смеющуюся сестру, — Сплетни сплетнями и останутся, а будешь разносить их — скоро старухой станешь, это их занятие!

Анита лишь небрежно отмахнулась, мол, полно лукавить, я не маленькая в страшилки верить.

За ужином Анита почти ничего не ела, а чтобы не скучать, нашла себе новое развлечение заместо подзуживания сестры — встряла в разговор Даромира и Ойлика, и стала подхихикивать над нелепыми, по ее мнению, затеями и планами. Когда мальчишки стали задираться, она принялась задираться в ответ. А дразнилась, надо признать, она умело.

Вскоре, разгоряченные перепалкой, ребята не выдержали и кинулись вон из дверей, чтобы подурачиться на улице, и едва не протаранили молодого парня лет двадцати, входящего в этот момент в зал. Незнакомец испуганно шарахнулся в сторону и боязливо прижал к груди гусли.

— Боян! Друг! — Борислав поднялся, разводя руками, — Сколько лет, сколько зим!

— Борик, дружище! — парень кинулся к тойону и оба шумно обнялись.

— Надолго ль? — тойон усадил гостя рядом с собой, — Не замочил ли струны?

Молодой человек покрепче стиснул гусли и мотнул головой.

— Тошно мне от комнат расписных, — вздохнул он певуче, — Ведь сердце жаждет чащ лесных!

— Споешь? — заговорчески испросил Борислав.

Боян растеряно захлопал ресницами.

— Не все любят… звучание моих гуслей.

— Ерунда. — Борислав хлопнул ладонью по столу, и все разговоры тотчас прекратились, — Слушаете все! Сейчас мой друг, Боян, исполнит одно из своих замечательных произведений!

За столом воцарилась мертвенная тишина. Секундой позже стулья разразились градом скрипенья, и многие старики попытались улизнуть. Но не тут-то было. Боян размял пальцы и коснулся струн. Струн имелось двенадцать, и все были сделаны из разных материалов. Этель успела различить конский волос, медь, сталь и что-то, кажется, напоминающее жилы животных. Сами струны были причудливой формы, возможно даже имели сердечник.

Боян коснулся ярко-красной струны и извлёк одну лишь ноту. Низкую, протяжную и очень теплую. Потом его палец нырнул промеж двух, серебряной и золотой, и сплел еще две ноты — на сей раз холодные, трескучие.

— Попали, — с горечью хныкнул старик лет шестидесяти.

И тогда музыкант разразился мелодией. Мелодией настоящей и живой, такой что сердце обворожило. Этель сама не заметила, как ее захватил танец. Опомнилась она, кружась по зале с Велеславом, и страшно застыдилась своей вольности. Она охотница, грозный воин, а грозному воину не подобает пускаться в пляс!

Девочка хотела остановится, но песня ее ухватила за шиворот и вернула в танец. Велеслав выглядел не менее сконфуженно, неловко поглядывая на свои руки, рисующие в воздухе пируэты, словно они были вовсе не его.

— Это ведь сказка, — Этель побледнела, — Сказка! Гусли — магический инструмент, сковывающий волю! Он нас до смерти затанцует!

И вправду, Боян вился меж танцующих с проворностью куницы, играя на гуслях то аллегро, то адажио. Борислав пританцовывал на месте, а рядом, мастерски жонглируя стилетами, плясал их с Велеславом наставник.

— Благ Борислав, это ловушка! – закричала Этель. — Учитель Далебор, помогите!

— Тише ты, — Вейль дружески улыбнулся, — Боян давний папин друг. Мой отец спас его в болотах восемь лет назад, и с тех пор он играет лишь добрую музыку. – юноша осекся. — По крайней мере нам.

— Добрую? — поперхнулась от радости девочка, — Я остановиться не могу!

— Когда устанешь, сама остановишься, — заверил Велеслав, — Он пару раз к нам приходил, и все время играл что-нибудь новое. Веселый парень. Гляди, — князь кивком головы (руки отказались нарушать ритм) указал на старейшин.

Этель проследила за жестом и засмеялась. Старейшины дружно взялись за плечи и отбивали ногами молодецкую пляску, хрустя коленями и бранясь на чем свет стоит.

Боян выскользнул из толпы и прыгнул прямо к Этель и Велеславу. Шевелюра у него была ну точно воронье гнездо, вся растрёпанная и соболино-черная. Боян улыбнулся им и заиграл пуще прежнего. Гусли в его руках так и прыгали, так и щелкали струнами. Казалось, что он и его гусли — одно целое — и сердце его стучит в ритм с гуслями. Боян сплел глубокую, жаркую ноту, и гуслей вспыхнули изнутри сердечно-алым.

— Ваши светлости, — Боян неохотно оторвал пальцы от струн и поклонился. — Наслышан о ваших подвигах.

— О каких подвигах? — растерялась Этель.

Повсюду люди переставали танцевать и шумно переводили дыхание, косясь на Бояна. Впрочем, недовольных почти не было. Более того, некоторые продолжили танцевать и без музыки.

— Не вы ли одолели три лета назад Домового-Банника? – подсказал Боян.

— Мы, — ответил за двоих Вейль, — Мы его огнем можжевелового веника подпалили.

— А верно, что вы прошлой осенью стаю Серых Волков одолели? У Молочной реки?

— Ну, это ведь не только мы. — смутилась Этель, — Тогда много наших было, из Лилии, да и из других деревень отряды пришли.

— Славная победа людей! Хоть я и сказка, домовые мне никогда не нравились. Сказать по секрету, никто из наших их не любит, они что-то вроде крыс или диких псов… - Боян скривился. — Комки замызганной шерсти, бестолковые и наглые, фу! Одним словом, поздравляю вас с вашими прошлыми победами и позволяю выбрать следующее гудение.

— Чего-чего?

— Песню-ю! — прошелестел Боян и ударил по струнам.

Старейшины, только-только отмокшие с пылкого танца, вылупили глаза и засеменили к выходу.

— Спасайся, — жалобно хрипели они.

— Отрок бездушный!

— Колоброд малолетний!

— Огурства чинить мастак, рыло скобленое!

Боян хохотнул и проводил старейшин взором ребенка, здорово нахулиганившего.

— Бо-я-а-н! — Борислав продолжал пританцовывать, — Сыграй-ка что-нибудь суемудрое да развеселое!

— Точно, — кивнул Вейль, — Но не нам песню выбирать, ты в этом деле опытнее.

Певец улыбнулся до ушей и коснулся струн. На этот раз музыка оказался куда более приятной, и Этель танцевала с радостью. Они кружились с Вейлем в сложных пируэтах, сольно и парно, а гусли эхом играли вослед. Это до боли напомнило Этель то, как они танцевали в Белых Зорях. Девочка вспомнила, как пять лет назад они с сестрами, Стеллой и Анитой, танцевали на празднике весны. Тогда она думала, что самая счастливая на свете, и что так будет всегда-всегда. Наивная дурочка. Стыдно за нее…

Этель с силой оторвалась от мелодии и, скрипя зубами, выбежала из терема, преследуемая ярой жаждой петь и танцевать. Только на свежем воздухе волшебные гусли оставили ее в покое, и девочка смогла отдышаться.

Боян оборвал мелодию и удивленно уставился на гусли.

- Смогла преодолеть мою музыку? – поразился он шепотом. – Впервые такое вижу, впервые ей-богу…

Вслед за Этель выбежал Вейль. Юноша раскраснелся, щеки его зарумянились, лицо сияло крапинками пота. Этель закралась мысль, что и она наверняка тоже раскрасневшаяся и румяная.

— Сто лет так не играл! — захохотал Боян из трапезной, — Борислав, дружище, спасибо, что пустил в свою обитель!

— Что с тобой, Этель? — Велеслав, тяжело дыша, прислонился к резному столбику крыльца, — Отчего грустишь?

— Устала. — соврала девочка.

— Я тоже.

Дети встретились взглядами.

Ночь была прохладная, звезды мерцали на небе дрожащими осколками. Ветер начинал задувать в лицо, предвещая дурную погоду, и небо всколыхнулось бледно-серыми тучами.

Заморосил дождь.

— Доброго вам вечера, князь, — сдержанно произнесла Этель.

— И вам, княгиня.

Девочка постояла немного. Потом отвернулась и поспешила домой. Анита и Даромир наверняка ждут ее — они всегда ложатся спать охотнее, если она им поет мамины песни или рассказывает светлозоревские сказки.

Сказки, которые ей когда-то доверили старейшины.

Отряд их состоял из трех строк.

«Строка» на языке полиглотов означает боевую единицу в пять полиглотов. Другими словами, в поход выступили полтора десятка жителей, обученных и закаленных в боях. Этель была самая младшая, и, за исключением Велеслава, в отряде все были взрослые.

Слово, взятое с детей учителем Далебором, Этель и Велеслав стойко сдержали, и до самых Развалин не обмолвились ни единой колкой фразочкой. По пути они встречали лишь пару дурней да обошли скопище Квакв.

«Дурень» — это ставшее нарицательным название одиночных, слабых сказок, ничем особо не примечательных, к магии неспособных и умом не блещущих. Этель, идущая во второй строке, его увидела лишь мельком — Дурня, едва тот замелькал в кустах, изрубили полиглоты первой строки.

«Кваква» — другое дело, это сказочка поинтереснее, но все равно третьесортная. Это неразумные лягухообразные тварюшки, прикосновение к которым вызывает жгучий зуд. Пусть это и не смертельно, группа смогла обойти их скопление узкой тропой, не нарываясь на неприятности.

Поскольку выступили из деревни рано утром, еще засветло, то ближе к вечеру отряд поравнялся с пепелищем.

У девочки защипало глаза, когда среди угольно-голого поля она различила поседевший холм отцовского терема, избы стариков и тусклые отметины улочек. Все теперь казалось незнакомым, каким-то диким и посторонним. Прямо как запах чужого дома, когда ты в гостях.

Этель вздрогнула — ей почудилось, что на полыхающем холме возвышается ясная фигура вампира, со звездно-белым серпом в руках. Его глубинно-черные, бездонно хладные глаза, и золотая россыпь чешуек на мантии. И губы, совсем не ухмыляющиеся, а как бы отянутые тенью разочарования, горя. Вампир словно сам сдерживал слезы.

Что за ерунда. Девчонка торопливо смахнула подлые слезинки и омочила лицо водой из кожаной баклажки. Они здесь не на погребальный плач собрались, а чтобы остановить рождение мертвых! Ужасно… некромант совсем скоро попытается поднять умерших давным-давно жителей. А ведь среди них может оказаться кто угодно. И старики, и сестра Стелла, и брат Ордер. И даже отец. На них у девочки рука не поднимется, Этель признавала, и пускай от этого даже будет зависеть судьба всех — она не коснется меча.

Пять лет имеют свой вес, и как бы она ни закрывала глаза на случившееся, как бы далеко не прятала в разуме те ужасные воспоминания, все это случилось наяву. В Каменной Лилии ее учитель говорил порой вещи страшные, но верные:

— Прими прошлое и позаботься о будущем. Смерть обратить вспять нельзя, иначе мы не отличили бы от нее саму жизнь.

Некромант, о котором говорили жрицы, похоже придерживался иного мнения о смерти. Вообще некромантов вживую (что за каламбур) Этель лицезрела пару раз, один оказался мальчиком лет десяти, другая — девушкой на выданье. Странно, оба были детьми. Может, некроманты не растут? В любом случае, Этель однажды помогала усмирять поднимавшего нежить некроманта и могла по собственному опыту сказать одно: они те еще сумасшедшие. Может, когда даешь жизнь умертвиям, твоя жизнь потихоньку источается?

На самом деле, знать род противостоящей тебе сказки очень важно, настолько важно, что умению определять род учат одновременно с владением мечом. Дело в том, что все сказки, от истертого временем мифа до вековой былины или легенды, следуют своему смысловому содержанию. Колобок не способен решать логические загадки, потому что мозгов у него, скажем откровенно, нет (это не делает его легкой добычей). А Василиса Искусница, наоборот, весьма искусна в своем деле, хотя в физической силе заметно уступает. Таким образом, если ты знаешь векописи наизусть (так у нас зовутся книги, в которые записывается текст когда-либо существовавшей сказки), то сможешь вникнуть в сюжет встреченной сказки и понять суть персонажа, а если поймешь суть, то слабости сказки откроются тебе в два счета! Действия таких «прочитанных» сказок будут для тебя предсказуемы, ведь ни одна сказка не способна преодолеть свой текст. На этом и строится искусство сказочной охоты.

Г-хм, а не по такому ли принципу угадывают будущее сестры-близняшки? Надо об этом подумать на досуге.

Уже наступила ночь, а некроманта все не было. Вы не подумайте, что отряд приперся, как стадо баранов на обугленные ворота Белых Зорь, и ну стоять-дожидаться появления нежити. Понятно дело, завидев такое столпотворение любой некромант подумает дважды, позовет приятелей или вообще уйдет прочь. Себе дороже, знаете ли.

Нет, полиглоты это прекрасно понимали, и потому распределились на строки и разошлись по Развалинам, прячась в обломках и контролируя тем самым бóльшую территорию.

Этель выпало дожидаться вампира на самой верхушке холма. Отсюда расстилающаяся местность виднелась как на ладони, а обгоревшие бревна и постройки служили отличными баррикадами, позволяя оставаться вне поля зрения любого идущего снизу.

Этель трижды наточила диковинный кинжал, чья рукоять была втрое длиннее лезвия — это было ее излюбленное оружие ближнего боя — и на этом подготовку ко встрече с легендой закончила. Грамотное владение кинжалом, по ее мнению, поможет втихоря перерезать глотку любому громиле, не говоря уже о маневренности оружия в ближнем бою. Так что лишь кинжал в кулаке сжать — и дело с концом. Девчонка легла на жухлую траву и улыбнулась звездам. Прикрыла глаза, убаюкивая себя обманчивыми словами «прилягу на одну секундочку», и незаметно провалилась в сон.

Ее разбудил до боли знакомый голос. Когда первая пелена полуночной дремы сошла, у Этель все жилки напряглись, как струны гуслей. Она прислушалась, не привиделось ли? Но голос упрямо повторился:

«Ты всегда была такая соня, или я просто не замечала?»

— Стелла! — Этель вскочила. Перед ней стояла ее старшая сестра, как всегда улыбающаяся и до раздражения меланхоличная. И взгляд тот же, и одежда, только вот вся она была блекло-синяя, как сквозь дымку.

«Не кричи, — шикнула Стелла, — Твои подумают, что ты сошла с ума».

— Мне все равно! — девочка кинулась в объятия сестры и… кубарем покатилась по склону, колыхнув голубую дымку. Ее падение остановила чья-то дюжая спина, и Этель сразу узнала мощную осанку их предводителя («книжного червя», «библиотекаря» — еще один забавный жаргон охотников), по прозвищу косолап.

Библиотекарь слегка крутанул массивной, как ствол дерева, шеей, и прорычал:

— Ма-лыш-ш-ня-я!

— Прощу прощения, Таурус! — Этель вскочила и, игнорируя вопросительные взгляды остальных полиглотов, взбежала обратно к своему посту. К Стелле. Девушка стояла так же, разве что хихикала, вежливо прикрывая рот ладошкой.

«Глупенькая, — Стелла робко улыбнулась, — Вспомни, сестренка, я ведь умерла. Моя душа отныне обитает в Нави».

— Тогда что это, видение!? — в отчаянии спросила Этель, — Или я сплю?

«Ты не спишь, судя по реалистичной ругани того симпатичного бычка, — Стелла подслеповато прищурилась, глядя на библиотекаря. — Ой, да это ж Таурус! Как постарел-то… Этель, понимаешь ли, я призрак. Видеть меня можешь только ты одна, потому что мы родственники».

Она подошла к сестре и провела рукой возле челки Этель. Стелла всегда казалась Этель высокой, высокой и сильной, но теперь девочки почти сравнялись в росте. Едва ли пару вершков разницы.

«Присядь, — Стелла уселась на траву и жестом поманила сестру, — И не гляди на меня в упор, иначе полиглоты заподозрят неладное».

Этель порывисто огляделась, и впрямь приметив несколько сбитых с толку взглядов, и последовала совету сестры.

«Ты так подросла, — шепнула Стелла, — Повзрослела и… похорошела».

Этель всхлипнула.

«Ты уже не девочка, — проговорила Стелла, — Ты почти девушка».

— Мне… мне так жаль…

«Ну-ну! — Стелла фыркнула, — Ты никогда не была слезливой плаксой! Кстати, я следила за тобой и знаю обо всех твоих успехах и начинаниях! Хочу заметить, что ты отлично дерешься.

— Стелла, — у девочки из глаз покатилась крупные слезы, — Нам с Даромиром и Анитой так вас всех не хватает.

Стелла не ответила, но Этель этого и не ждала. Она просто смотрела в тускло-синие, как хрусталь, глаза сестры и впервые за несколько лет ощущала благотворную тишину на сердце, тихонько улыбаясь. Словно бы и не было той страшной ночи.

Стелла, видно поняв чувства Этель, улыбнулась в ответ.

Но ее улыбка была вымучена и быстро иссякла.

«Этель, — шепнула она, — На самом деле я привиделась тебе не из-за нашего родства. Стелла осеклась, ее лицо охватил непонятный страх…

Этель встряхнула головой:

— В смысле?

«Некромант пришел, — проговорила Стелла глухо, — пришел, как ведуньи и предсказывали».

Бледно-синий образ сестры колыхнулся, податливый ветру, и лицо Стеллы на миг будто бы постарело от горя. Девушка сникла и, перебирая пальцами дымчато-легкие волосы, произнесла:

«Некромант пришел. Это ты, сестренка. Ты меня призвала».

Этель рассеяно смотрела на сестру. Пару мгновений спустя насупилась, потерла середину лба и хмыкнула.

— Извини, — она сдавила смешок, — Можешь повторить?

«Ты меня призвала, — повторила Стелла серьезно, — Ты жаждала оживить нас, пусть и неосознанно».

Этель окатила волна ледяного ужаса.

— Что!? —девочка шарахнулась от видения сестры, — Ты бредишь!

«Не кричи, сестра, не кричи! Хочешь, докажу свою правоту? Тогда обернись, доказательство моих слов у твоих ног».

Этель резко развернулась, стреляя безумными глазами по сторонам. Но ничего необычного не было. Тогда луна выглянула из-за дымки и орошила землю белоснежными лучами. Сине-болотные оттенки ночного леса слегка осветились, трава заблестела влагой.

Стелла, шелестя дымными одеждами, подошла к Этель и шепнула на ухо:

«В свете ночного солнца ты не отбрасываешь тени».

Этель вскочила и уставилась себе под ноги. И сдавила крик.

У нее и вправду не было тени! Вот тень камня, тень обугленного деревца, а ее тени нет!

— Но как, — промямлила она, — Это ведь невозможно. Такого не может быть…

«Со временем ты все поймешь, — сказала Стелла задумчиво, — А пока возьми себя в руки и придуши панику в корне. Она может тебя выдать»

— Но такого не может быть. — застонала Этель, — Почему я не знала?

«Горька правда, сладка ложь. — кивнула Стелла, — Это сказал некогда мудрый тойон Изяслав, он имел в виду…»

— Отстань со своими нравоучениями! — взвилась Этель. — Плевать мне на твою мудрость, Стелла! И доказательства твои ничего не доказывают. Это место проклято, и ты проклята, и вообще здесь все что угодно может привидеться, и все ты меня обманываешь, все это ложь! Я ведь знаю, я — человек! Будь я сказкой, я бы поняла…

Стелла помолчала.

«Всем нам свойственно не замечать вещи обыденные, ровно как не дано увидеть свои глаза без кувшина с водой. — рассудила Стелла, — Благо еще другие не заметили».

Этель запустила руки в волосы и на подкосившихся ногах рухнула наземь.

Мир в одночасье перевернулся с ног на голову.

«Сестренка, я знаю тебе страшно, но ты должна взять себя в руки и выслушать меня».

— Как я могу быть спокойна? — огрызнулась Этель, — Я только что узнала, что я нежить, как тут успокоиться?!

«Ты еще порыдай как ребенок, — Стелла сжала зубы, — Развела тут нюни, горюешь из-за пустяка! Я вообще пять лет как мертва, а ты жива, здорова, сильна и красива! И совсем не нежить, между прочим!»

Этель влажными от слез глазами взглянула на старшую сестру.

«Утри сопли и навостри уши, — велела Стелла требовательно, — иначе клянусь, даже будучи в Нави я найду способ тебе их надрать как следует!»

Девушка уперла руки в боки, отчего стала казаться еще более властной, и задумалась.

Все время пока старшая сестра думала, Этель не проронила ни слова.

«Помнишь вампира, что разрушил Белы Зори в ту ночь? — протянула наконец Стелла, — Дам тебе конец клубка, а сам клубок тебе предстоит размотать самой. Имя вампиру этому Матрёшка, и он собирает силы в Пустынных Землях для атаки».

— Атаки? На людей?

«В том-то и дело, что не на людей, — пробормотала Стела, — Вампир сей хочет уничтожить Сказителя».

— Кого?

«Сказителя, — повторила девушка, — Это главная над всеми сказка, это тот, кто написал все существующие сказки. Живые сказки. Вампир, что уничтожил Зори, жаждет власти столь ревностно, что готов перегрызть глотку даже ему, тому, кто его породил. Вампир этот крайне амбициозен и силен, но даже ему не под силу сразить Сказителя в одиночку…»

— А от меня ты чего хочешь? — протянула Этель и вдруг взорвалась, осененная неожиданной догадкой, — Ты что же, полагаешь я стану помогать тому, кто убил тебя и отца? Помогать этой сказочной сволочи?!

«Сестренка, послушай, — Стелла сжала кулаки, — Я прошу тебя не помочь ему, а лишь сразиться на его стороне. Я молю: откинь прошлое и устреми взгляд в будущее! — девушка обвела рукой лес и продолжила, — Сказитель, отец всех сказок, набирает силу. Если вы будете «играть по мелкому», забивая в лесу дурней и простаков, гоняя по округе лих и выдворяя из сеней домовых, то не выиграете эту войну. Вы лишь дождетесь, пока Сказитель опомнится и сам пойдет на вас с мечом! И знаешь, что тогда?»

Этель не нашлась, что сказать. Перспектива войны с загадочным «отцом сказок» даже на словах не очень-то радовала.

«Он истребит людей. — малокровно постановила Стелла, — И виной будет ваше промедление».

Повисло молчание.

— То есть… — Этель прикрыла глаза ладонью, — Нам… нам нужно поддержать эту сказочную сволочь? И… просто помочь ему уничтожить Сказителя?

«Да. Только у Матрешки, только у этой сказочной сволочи, как ты выразилась, есть шансы одолеть Сказителя. — улыбнулась Стелла, — Время Сказителя подходит к концу, это факт, и по всему выходит, что именно Матрешка оборвет его жизнь».

— А что потом? — не сдавалась Этель, — Откуда мне знать, не убьет ли меня этот вампир? И вообще, я не хочу быть сказкой, я хочу быть человеком! Я хочу прожить жизнь в Лилии, одолеть… Матрешку! Стать… женой Велеслава, в конце концов!

— Ты сказка, — хладнокровно напомнила Стелла. — Он человек.

Этель вспыхнула и закрыла лицо руками.

Стелла наблюдала за девочкой молча, терпеливо ожидая ее решения. Но Этель была не склонна к разговору, так что Стелла нарушила тишину первой:

«Все можно изменить, сестренка. Быть может, ты сможешь изменить и свою судьбу…»

— А какая моя судьба?

Стелла отвела взгляд.

«Я не знаю, сестренка, судьба каждого многолика. Твоя расплывчата… Но всему свое время. Быть может, настанет час, когда ты скинешь с себя оковы сказочной сущности и начнешь спокойную жизнь в Лилии, как ты и хочешь».

Этель невольно взглянула на траву, но тени, конечно, не обнаружила. Слабая надежда на то, что всё происходящее — сон, улетучилась. Все, что творится здесь и сейчас, надо признать явью.

— Я предупрежу своих, — протянула Этель нерешительно, — Тауруса и остальных...

«Ни в коем случае! — испугалась Стелла, — Тебе нужно найти Матрешку самостоятельно! Если ты заявишься с этими новостями в Лилию и попросишь помощи, то тебя саму сожгут на солнце, как некроманта и предателя, а на предостережение не обратят внимания. — Стелла осеклась и тихим голосом добавила, — И погибнут, дурачки, спустя половину Луны, под волной сказочной сущности…»

— Половину Луны?

Стелла замерла. Понурилась.

«Да. — сказала она, — Среди мертвых в Нави ходит слушок, что Сказитель написал некую сказку… ту, что отличается от других. Говаривают, что Сказитель возлагает на нее большие надежды, и что он нападет на людей в красную Луну, когда его силе на пике».

— Пол-Луны? Это ведь полмесяца. — сообразила Этель. — Сказитель нападет через две недели? И что такое красная Луна? Не может же она быть и впрямь красной!

«Узнаешь, когда придет время, — ответила Стелла туманно. Девушка смахнула со лба прядь волос и добавила, — Знай, первой целью Сказителя станет Зеленая Лощина. До того момента, когда красная Луна воцариться в зените, ты должна будешь найти Матрешку и помочь ему сразить Сказителя. Поняла?»

Этель кивнула, но не могла отделаться от призрачного сомнения в словах сестры. Стелла ей чего-то не говорила. Что-то сознательно умалчивала.

— Откуда тебе известно так много? — вопросила Этель, чувствуя прилив смелости, — Такое предсказание едва ли могут дать песнопевцы!

Стелла заметно сжалась, руки ее ослабши опустились. Вопрос, похоже, попал не в бровь, а в глаз.

«Просто поверь, — шепнула она, — что я желаю вам добра. И я… я не могу допустить чтобы эта… тварь-Сказитель вас всех убил… не могу».

Траву и прибрежные деревья окрасил нежно-розовый отсвет первого луча солнца. Тотчас очертания Стеллы дрогнули и стали расплываться по воздуху, бледнея и теряясь из виду.

«Прости, сестренка, выстоять на земле живых после рассвета мне не дано. Да и ты пойди в тень, а еще повяжи на голову что-нибудь. Теперь, когда ты пробудила свой текст, на тебя возлагаются силы и слабости сказки. Ты должна беречь себя, слышишь?»

— Так я не дочь Яромира? — в отчаянии спросила Этель, — Я не сестра ни Аните, ни Даромиру, ни тебе? Я даже не человек, а всего-навсего сказка? Дурацкая сказка, написанная дурацким Сказителем? Я его творение?!

Стелла удивлённо посмотрела на сестру и вдруг зашлась смехом. «Глупышка, — Стелла хихикнула, — Ты так и не усвоила главную мысль, которую я хотела до тебя донести».

Она оглядела затаившихся полиглотов, блеск их наточенных пик и мечей, услышала шепот пересыпающегося пороха.

«Человека родила человечность. — сказала Стелла, — Теряя человечность, ты теряешь в себе человека. Родилась ли ты русалкой, гномом, вампиром или человеком — разница лишь в том, как ты себя подашь. Происхождение ничего не решает. Только ты ответственна за то, кем ты останешься в душе и какой тебя запомнят окружающие».

Онемевшая, Этель наблюдала, как видение окончательно гаснет в предрассветном полумраке.

Часть первая. Глава 2

2. Бѣшеной собакѣ хвостъ по шею рубятъ

— Обманули нас гадатели, проказа их возьми! — злились охотники.

— Тащились туда, рискуя шкурами, а все бестолку?

— Эти близняшки так бесят!

Жители пробежали по тропинкам Каменной Лилии, оповещая всех о возвращении отряда охотников — увы, с пустыми руками. Некромант не появился, предсказание ведуний, впервые за все время их повиновения людям, не сбылось.

Мелкие ребятишки лет четырёх-пяти, пихаясь и пинаясь, волной ввалились в скромную серую хижинку. Внутри повсюду висели плетёные ловцы снов, благовонили свечи и масла, побрякивали и поблескивали прочие колдовские штуковины.

Дети боязливо огляделись, и один из них, посмелее товарищей, картаво закричал:

— Песнопефцы, песнопефцы! Плишли ахотники, ахотники плишли!

— Слышим. — откликнулась одна девочка, наливая в блюдце родниковой воды.

— Видим. — добавила другая, доставая из эмалевой шкатулочки наливное яблочко.

— Знаем. — закончила третья, натирая яблоко пряным воском.

Дети сглотнули.

— Хотите пряник? — предложила жрица, — Вкусный медовый пряник.

Мальчики и девочки хмуро зашушукались, и тот смельчак, что говорил, мотнул головой:

— Спасибо, нам пелед едой пляники нельзя.

И вся орава немедленно шмыгнула вон. Хибарка опустела, лишившись детских криков, в ней остались только близняшки-ведуньи и тяжёлый, пряный аромат свеч.

— Боятся. — вздохнула одна.

— Страшатся. —кивнула другая.

— И правильно. — ухмыльнулась третья.

Все три дружно переглянулись и в унисон сказали:

— Входи, гостья дорогая!

Дверь хибарки отворилась, и внутрь вошла Этель. Девчонка исподлобья зыркнула на близняшек, но те избегали зрительного контакта.

— Мы не при чем, — торопливо буркнула первая.

— От вас прямо несет злобой, — сморщила нос вторая.

— Зубочистку можешь оставить на пороге, — торопливо попросила третья.

Этель сняла с пояса кинжал, невольно задержав пальцы на крестовине, из подошвы сапога вытянула и положила на землю стилет.

— Сочувствуем вашему шоку, — сказали близняшки дуэтом, — Присаживайтесь к огню, княгиня, потолкуем.

— Я просила меня так не называть, — процедила Этель.

— А я могу заявить, что я не сухая старуха с выколотым глазом и волосами из паутины, — хихикнула жрица, — И пуская я дитя, именно это обо мне и думают. Встречный скажет: «какая милашка», «ой, крошка!», а про себя подумает: «поскорей бы разминуться, еще щелкнет ножницами!»

— Жалко мысли мы читаем хорошо, — горестно заохала ее сестра, — Но полно вам, сестры, мы собрались не о своих проблемах горевать, а о злосчастье нашей гостьи поразмыслить.

В центре хибарки, угнездившись на железе решетки, теплились угли, а на хромом чугунном треножнике пошатывалась серебряная тарелка. На тарелке сонно покачивалось румяное яблочко, кое-где уже лопнувшее из-за жара.

— Вы знали? — Этель присела напротив жриц, — Знали, кто я? Почему не сказали?

— Хотите пряник? — жрица словно и не услышала вопроса, — Вкусный, медовый.

Этель хрустнула костяшками пальцев, выразительно глядя на сестер.

— Знание — вещь хрупкая, — увильнула жрица, — На хромой кобыле не объедешь, а подойдешь криво — разобьётся.

— Только вы могли узнать правду, княгиня, только со слов сестры.

— То есть вы и это знали, визгопряхи одноглазые, — выругалась Этель, — Знали, что я могу увидеть сестру, но молчали?

Близняшки невинно улыбнулись, словно и слыхом не слыхивали оскорбления.

— Княжны Стеллы в этом мире больше нет, а с ушедшими в Навь разговаривать тяжко сердцу, — заметила одна, — Вы и так натерпелась бед, а напоминание о прошлом лишь добавит каплю отчаяния в чашу души.

— Если я некромант, почему я не боялась, к слову, золота? Или солнечных лучей?

— Хороший вопрос, — жрица пальцем поманила девочку к себе, — Покажите-ка ручку, смелее.

Этель закусила губу. Подала ведуньям ладонь.

— Другую ручку. — жрица улыбнулась.

Этель помедлила. Потом протянула другую руку.

Близняшки засучили отворот платья, обнажив ладонь. Ладонь была забинтована. Жрицы склонились над ладошкой и долго всматривались в бинт. Свет костра падал на их лица, отбрасывая на кожу причудливые тени.

— Что изволили сказать людям? — спросила жрица, — Сыпь-то небось крупная, уж верно волдыри повскакивали.

— Будто сами не знаете, — Этель поморщилась, болезненно лелея ладошку, — Все видите, так зачем спрашивать?

— Мы видим не все, а что видим, хотим вторично услышать от очевидцев.

Девочка тоскливо поправила повязку, заправив хвостик бинта меж пальцев.

— Сказала, что словила рыжую крапиву, — шепнула она, — От нее мол у меня всегда ожоги.

— И они поверили? — удивились жрицы, — Олухи! Будто никогда не пытали некромантов полуденным солнцем…

— Почему я раньше не получала ожоги? — Этель наперекор боли сжала кулаки, — Почему сейчас? Стелла сказала, что из-за общения с ней я пробудила текст своей сказки…

Близняшки переглянулись, видно советуясь. Прошуршали назаром в руках, размышляя. Молчали несколько минут, потом одна сказала:

— Вы обитаете в деревне с рождения, княгиня Этель, и мы думаем, что благодаря общению с людьми, жизни среди них, ваша врожденная сущность была наглухо запечатана.

— Хотя возможно, эту печать, скрывающую вашу сущность, так или иначе наложили другие, — насупилась вторая, — Возможно даже силой, возможно наперекор воли вашей.

— А может и сами вы, инстинктивно подражая окружению людскому, пресекали в себе всякие мысли о сущности, тем самым погрузив свою сказочную сущность в забвение.

— Вы считаете, что я могла родилась сказкой? — Этель обомлела, — Всегда была сказкой, но не знала? Как глупо…

— А вы считаете, что вы дочь Яромира? — парировала ведунья, — Если вы не дочь Яромира, то вполне возможно, что вы родились такой.

— Ваша старшая сестра, скорее всего, права. Отколовшись вчера от Каменной Лилии и уйдя ловить саму себя, вы растормошили свою сущность. Сняли с нее печать человека.

— Поднесли свечу над ней, — добавила жрица, поливая наливное яблоко жарким воском из кувшина. — И печать, сдерживавшая в вас некроманта, откололась.

— И с этого момента вы стали как повадками, так и слабостями некромантом.

— Пусть разум и мысли ваши еще человеческие, сущность уже начинает меняться.

— Задушевный разговор с сестрой стал решающим фактором. Вы подумали о сестре и захотели, чтобы она была жива, говорила с вами, утешила вас… и мысли эти донеслись до Нави, позвав к вам дух Стеллы. И ваша сказочная сущность пробудилась!

— А стоило Стелле сказать вам, кто вы на самом деле, вы поверили в свою сущность. И печать рассыпалась окончательно!

— Первой шалостью вашей сущности стало исчезновение тени, — жрица хихикнула, — Зашли вы на холм с тенью, а ушли уже без.

— Зашли на холм с печатью, ушли без.

— Зашли человеком, ушли некромантом.

— Зашли княгиней, ушли сиротой.

— Зашли охотником, ушли добычей.

— Зашли…

— Хватит! — Этель бросилась вперед, вцепившись в шею ближайшей ведуньи, — Мне плевать кем я родилась, и кто меня удочерил! Я человек, и человеком останусь! Если понадобится, я восстановлю печать назло всем, пускай мне даже придется выискивать каждый осколок по отдельности!

Жрицы притихли. Потом та девочка, в воротник которой Этель вцепилась, хрипло промолвила:

— Княгиня, вы хотите найти Матрешку? Хотите пресечь грядущую трагедию?

— Да, хочу!

— Это ваше сокровенное желание?

— Да, черт вас дери! ­— Этель крепче стиснула шею девочки, — Но, если выбирать между новой печатью и спасением деревни, я выберу печать! Слишком долго я жила себе во вред, слишком покорно сносила подбрасываемые жизнью невзгоды. Хватит!

— Мне больно, — терпеливо прохрипела ведунья.

— …Потому что жить некромантом я не желаю! — гаркнула Этель.

— Отпусти нашу сестру, — голос двух жриц стал похож на змеиное шипение, — Сестру нашу отпусти.

— Только если… — начала было Этель, как вдруг невидимая сила отшвырнула ее прочь. Она приложилась головой о ствол дерева, служивший одной из опор избы, и повалилась на пол. Приподнявшись, девочка в ужасе посмотрела на жриц.

— Аккуратнее, Яромировна Этель благ Раевская! — Сестры-близняшки обнялись и обратились одним целым. Старухой преклонных лет, с глазами перевязанными черной лентой и с алыми ножницами в руках. Ловцы снов заколыхались, зазвенев в тревоге стекляшками и висюльками, пламя свечей бурлило клубами черного дыма.

Этель, с головы до пят трясясь от страха, моргнула.

И вновь она сидела на ковре, перед нелепым треножником с серебряным блюдцем и уже не таким наливным (скорее запеченным) яблочком, а перед ней сидели, мило обнявшись, три сестры-близняшки. Свечи источали приятное пряное благоухание, ловцы снов лениво покачивались.

Жрицы многозначительно взглянули на девочку.

— Прости… — пролепетала Этель, — То есть, прости-те. То есть…

— Отправляйтесь на поиски счастливого конца сказки, княгиня. Как минувшая княжна Стелла и велела.

— Стелла велела мне искать… одну сказку, — сбивчиво произнесла девочка, —Только вот откуда мне знать, где ее искать? Свет огромен, идти не обойти.

Ведуньи переглянулись, вновь обменявшись глубокими, красноречивыми взглядами, понятными только им троим.

— Загляните в блюдце. — подсказала одна из жриц. — Коли вашим сокровенным желанием было найти Матрешку, то наливное яблочко укажет дорогу.

Этель недоверчиво посмотрела в блюдце. Она видела только скворчащее нечто, в прошлом звавшееся яблоком, и лижущий серебряную тарелку огонь.

— Тут ничего нет. — буркнула Этель.

— Ах да, сейчас, — жрица достала из одежд деревянную ложку и пришмякнула ею яблоко. Кожура лопнула, плеснув сок во все стороны, и по серебряному блюдцу лениво растеклось яблочное пюре. Пыхтя, плюясь кожуркой и изрыгая пузыри, месиво выглядело не очень аппетитно.

Но несмотря на это, взглянув в блюдце Этель с изумлением различила в меняющихся очертаниях яблочного пюре деревья, крыши домов и даже идущих людей!

— Зеленая Лощина! — узнала Этель, — Это точно она!

— Тогда ступайте, княгиня. Вы встретите того, кого ищите, там.

— Но туда ведь очень долго идти! — стала отнекиваться девочка, — Верхом я не умею, а пешком и подавно не дойду. И я… я ведь буду одна! Одна, против кишащего сказками и зверьём леса!

— Да, но теперь и вы сказка, — ведунья подмигнула, — Вам под силу будет найти общий язык с нашим братом.

— Постарайтесь не натыкаться не бестолковых, вроде Колобка. — посоветовала жрица, — у Колобка язык один, и большой.

— Думаем, теперь вы понимаете, отчего боятся вас игогошки, — хихикнула ведунья.

— Лошадки-то посметливестей юного князя. — добавила ее сестра.

Этель от такой дерзости прямо вспыхнула. Да, Велеслав порой был невыносим, но оскорблять его даже она себе не позволяла.

— Как вы можете так говорить о своем будущем тойоне?

— Вот и мне интересно! — дверь избы беспомощно трепыхнулась и слетела с верхней петли, закачавшись вкривь-вкось. Внутрь вошел высоченный широкоплечий старик. Глядя на этого здоровяка, невольно сравниваешь его с богатырем из песенных былин — та же развевающаяся борода, те же густые брови. Однако это был совсем не богатырь, а всего-навсего тойон деревни, благ Борислав.

Близняшки ахнули и дружно упали челом на пол.

— Просим прощения, всехозяин.

— Мы забылись, владыка.

— Виноваты пред собой, не вами!

— Довольно лизоблюдства, — мужчина жестом велел молчать. Подошел к Этель и кратко кивнул. Девочка в ответ поклонилась, по традициям коснувшись правой ладошкой пола.

— Куда собралась ты путь держать? — вкрадчиво спросил Борислав, — И не с сыном ли моим?

Этель обомлела. Она гадала, слышал ли тойон их разговор целиком. Борислав стоит тут какое-то время, раз среагировал на реплику о лошадях, а значит отрицать все бесполезно. Придется исходить из того, что тойон как минимум знает о «какой-то там поездке», и «смышлёных лошадках».

— Хочу повидать свет, — сказала девочка, подумав. — Князь слишком дальновиден для такого опасного путешествия и не одобрит моей затеи, ведь я рискую попасться в лапы сказок или потеряться в лесу.

— Уж верно, надеюсь Велеслав не такой, — согласился Борислав, грозно зыркнув на жриц, — Ноныче что ни шаг, то сказка али легенда подвернется. Куда ни кинь глазом, всюду ренегаты да изменники.

Этель сглотнула. В комнате стало заметно теснее и жарче. Духота спирала горло, во рту пересохло. Невозмутимы оставались лишь песнопевцы: они сидели себе тихохонько, не отрывая лбов от пола — ну прямо аллегория спокойствия и покорности.

— Слишком много… — задумчиво пробасил тойон, — слишком много сказок развелось.

Благ Борислав устремил свой орлиный взор на Этель и произнес:

— Девочка моя! Тот день, когда я принял тебя в свою семью, в наше родовое гнездо, был важным днем для всех нас. Я поклялся праху твоего отца защищать вас троих от сказочных отродьев доколе хватит духу и клятву сию ношу по сей день.

— И я благодарна вам за это, — просипела Этель, чувствуя, что голос изменяет ей.

— Пускай я не одобряю девочек с мечами в руках, ибо женщины должны хозяйничать в доме, а мужчины на боле брани, я... — старик поджал губы, — но я также не могу и не хочу погубить в тебе пламень возмездия и справедливого желания отомстить за Белы Зори. Посему я благословлю тебя.

Этель ожидала всякого, но только не этого.

— Спасибо, ваша светлость, — девочка бросила мимолётный взгляд на ведуний.

Те смотрели на нее в упор. Взор их томных глаз, казалось, одновременно подбадривал и просил прощения.

— Я благословляю тебя, Этель, во всех твоих начинаниях и деяниях, — промолвил Борислав торжественно, — Благословляю, покуда будут деяния твои разумны, справедливы и беспристрастны.

Тойон сунул руку под плащ и выудил кожаный мешочек. Не успела Этель решить, как отреагировать, как вдруг Борислав вытряс из мешочка нечто, сияющее солнцем, и кинул ей.

Золото.

Этель отскочила со сказочной проворностью, и браслет, скользнув по щеке, заскользил по полу. Жгучая боль вспыхнула там, где браслет коснулся кожи, Этель зашипела.

— Поди-ка посмотри, вы правы. — благ Борислав, тойон Каменной Лилии, улыбался. Но улыбался жутко. Противно и отталкивающе, с оттенком презрения и примесью отвращения. — Я до конца сомневался в ваших словах! А ты, Этель, оказывается, кукушонок! Или как тебя теперь звать, а? Кто же тебя подкинул, пакость-то эдакую, к людям? И как недосмотрел я, как я недослышал, что ты шпионка, да и нежить кладбищенская вдобавок?

Старик скинул с себя плащ и вывернул его наизнанку. Этель с нескрываемым страхом оценила искусную работу портного: изнутри ткань была подшита тонкими золотыми нитями, будто паучья сеть или рыболовный плетень.

Секунда.

Скорее инстинктивно, чем осознанно, Этель проделала маневр, увернувшись от хлесткого «невода» и умудрившись заскочить Бориславу за спину. Девочка хотела было бежать, но неожиданно для себя не двинулась с места. Не отдавая отчета в своих действиях, она заехала тойону под колено, усадив богатыря на одну ногу, и, растопырив пальцы на левой ладони, оцарапала тойону шею. Порез был неестественно глубок и сразу закровоточил. Девочка увернулась от взмаха невода и одной рукой остановила кулак тойона, будто боролась не со взрослым мужчиной, а с равным себе.

— Между прочим, — услышала Этель свой голос, сорвавшийся ни с того ни с сего на шипение, — Я не нежить.

Этель перехватила кулак Борислава и ухватилась за мизинец. Не успел тойон пикнуть, как она рванула мизинец в сторону до хруста.

Борислав взвыл, как шальная собака, глаза его налились свинцом.

Теперь надо бежать, иначе каюк, сообразила Этель. Об этом кричало все ее существо, и девочка решила послушаться. Пропустив мимо ушей проклятия тойона и малокровное молчание трех ведуний, Этель распахнув дверь и рванулась наружу.

И упала, не сделав и пяти шагов, задыхаясь в удушье. За то время, что она пробыла в избе ведуний, выглянуло солнце.

Руки ее по кисти утопали в жаркой, прогретой летним зноем траве. Голову пекло несносно, глаза заслезились, а кожу охватил зуд, будто она пробежала по крапивнику.

Сзади подошли.

Нет, не тойон.

Кто-то легче, и кто-то… кого трое.

— За большую силу приходится много платить, — прожурчали ведуньи, — Все и вся в мире имеет противовес. Противовес твоей силе — солнце.

Этель увидела на траве капельки крови. Своей крови. Что она поранила и опасно ли это — ее не волновало. Девочка в прямом смысле мучилась в агонии. Жгучая, ослепляющая боль неслась по всему телу, сковывая мышцы и туманя рассудок. Еще одни шаги. На сей раз тяжелее.

Борислав приближался размеренными, богатырскими шагами. На удивление, он смог взять себя в руки и не разорвать Этель в клочья. А ведь так, по мнению девочки, он обязан был поступить перво-наперво.

В его левой руке (правую он поджимал к груди) трепыхался плащ с золотой подбивкой. Приближаясь, он гудел нараспев:

— Впредь кукушке будь урок,

В чужи-гнезда лезть не прок.

Этель увидела краем глаза тень, и мгновение спустя золотая сеть накрыла ее всю.

Жалящая боль, слившись с изнурительным зноем, сковала члены. Она провалилась в забытье.

*

Что-то ужалило ее в плечо. Этель судорожно вздрогнула, но пошевелиться и как-то отреагировать сил не нашлось.

— Поднимайтесь!

Этель сразу узнала этот хрипловатый, сухой голос. Он принадлежал Мурусу о’Нибблер, абзацу их строки.

— Не заставляйте меня прожигать вас этим тавро до кости. Поднимайтесь по-хорошему.

Этель приоткрыла веки и первым делом увидела дубовые прутья решетки. Огляделась и ужаснулась — она сидела в клетке, а вокруг клетки кольцом расположились охотники. Несколько мужчин в первых рядах стискивали тяжелые двуструнные шнепперы с непозволительно дорогими по меркам охоты позолоченными ядрами.

Чуть поодаль, поверх голов полиглотов, виднелись бревенчатые стены Каменной Лилии. Бревна вбили щедро, аж на половину высоты. Словно могучие ипполиты они сдерживали на плечах стрелковые машикули, стискивали в объятиях главные ворота и укрывали за собой избы.

Похоже, тойон Лилии не поскупился на все меры предосторожности во время проведения «процедуры»: расположил место казни вне деревни, но рядом с ее стенами, клетку соорудил прочную, да и золота не пожалел. Неужто ее и впрямь боялись?

Этель где-то читала, что некроманты (как вампиры и прочие) пика своей силы достигают в полнолуние, а в жаркий полдень, наоборот, наиболее уязвимы. Поляна как раз была залита полуденным светом, и от его лучей девочку защищал лишь кусок грубой парусины, наброшенный поверх прутьев. Несомненно, для казни полиглотам потребуется лишь сдернуть ткань. Солнце само приведет приговор в исполнение.

Этель увидела сочувственное лицо Муруса. Тот вздохнул и отошел от прутьев. В руках его поблескивал кинжал с золотом наконечником, от обуха которого лениво текла вверх струйка дыма. Девочка осмотрела обожжённое плечо и поморщилась. Даже сквозь одежду было видно, что кожа покраснела. Пожалуй, ощущениями прикосновение золота напоминало ожог маслом, только гораздо непривычнее и потому пугающе.

Этель оглядела толпу, хищно на нее смотрящую. Она не знала ни дня недели, ни того, сколько проспала, ни даже приговора…

Хотя в приговоре сомневаться не приходилось.

Не она ли полтора года назад, на совете тойонов, отстояла предложение казнить «крадущихся ночных тварей» солнечным светом, величая это ослепительной альтернативой повешению. Да, ее пустили на совет, не без содействия Борислава, между прочим, хоть и с большим сомнением. Фокус в том, что формально Белы Зори все еще значились на многих картах, а закон гласил «в совет принимается старший из рода венценосного».

Этель закусила язык. Есть же пословица: не плюй в колодец. Сама себе могилу вырыла, теперь самой в нее и ложиться. Девочка размяла виски и помяла уши — это, по словам лекарей, помогало избавиться от головной боли и сосредоточиться.

Вспоминая вчерашние… или позавчерашние? В общем, вспоминая произошедшее с нею, Этель ясно помнила все вплоть до какого-то абсурдного двустишья. После этого следовала тьма. Затем смутно помнилась боль в запястьях и тряска. А еще помнился шум и гам. Люди что-то кричали и сетовали. А еще… звон монет.

«Вы хорошо поработали, — кто-то бросил кошель, — Это более чем щедрая награда. Правда не пойму, почему вы просили дать серебром…»

«Наши старания адресованы не вам, — отвечал некто, — Мы это сделали для нее самой».

Девочка вздрогнула.

Этот диалог отпечатался в ее памяти, как по кальке. Что бы он значил, и кто же его участники? Девочка размышляла, а охотники тем временем нетерпеливо поглядывали на небо, ожидая, когда светило поднимется в зенит.

— Проснулась, — осклабился один из них, пхнув пленницы в спину, — Ну как тебе, нежить, не жарко? Не припекает ли?

Девочка промолчала. Но покорное терпение насмешек лишь усугубило положение. Подзуженные примером своего товарища, младшие охотники стали наперебой бросаться гадостями. Старшие, как по чину, так и по званию, стоящие вторым кругом, молчали.

— Предательница! — плевались впередистоящие.

— Ты осквернила деревню, гниль!

— Да пожрет тебя солнце!

Среди этой суматохи к клетке подошел Далебор. Этель виновато на него посмотрела.

— Боюсь, я больше не смогу посещать ваши уроки. — шепнула девочка тихо.

Учитель отвернулся. Он постоял с минуту, потом пожал плечами, махнул рукой и растворился в клокочущей толпе.

Этель, забившись в угол клетки, опустила голову на колени и прикрыла уши ладонями. Целый мир, доселе дружелюбный, вдруг оскалился и обратился против нее. Это было невыносимо.

Неожиданно ее тронули за плечо. Не толкнули, не ударили, а именно тронули. Этель с горестью подумала, что даже вежливость со стороны других стала для нее небывалой роскошью.

— Скажи, дитя. — густой, бархатный голос, — Если бы у тебя был мушкет и один заряд, в кого бы ты стрельнула: в зайца, убегающего от волка, или в волка, мчащегося за зайцем?

Этель не подняла головы. Очередной насмешник, решила она.

— Можно подстрелить зайца, чтобы волк смог насытиться и не умереть с голоду… а можно пожалеть зайца и подстрелить волка, ведь волк — беспощадный хищник, жаждущий разорвать на клочки невинную жертву… — голос сделал паузу, будто давая время осмыслить сказанное, — Выбрать цель ты должна кровь из носу, а стрелять тебя принуждает разбойник, приставивший мушкет тебе к затылку.

Этель медленно обернулась. На нее смотрел старик с бородой цвета шерсти медведя, злато-карими глазами и стянутым мириадами морщин и морщинок лицом.

— Хищник или жертва? — поинтересовался старик, — В кого стреляешь?

— Вы кто такой? — девочка обратила внимание, что другие охотники-полиглоты старика не замечают.

— Я нечто большее, чем хищник, я нечто меньшее, чем жертва. — ответил старик, — Ну так что? Заяц или волк?

Этель решила смотреть на старика в упор, показав свое бесстрашие, но глаза незнакомца, его сияющие карие глаза, были немыслимы… они проникали насквозь. Было больно смотреть, будто глядишь на солнце. Этель потупилась, сбитая с толку. Промямлила:

— В кого бы я стрельнула? В волка. Волк только и может что гнаться за беззащитными, грызть им глотки и поедать. Я бы наказала волка за то, что он не знает меры в своей неутолимой жажде. — она набралась смелости и подняла глаза, — Я бы спасла жертву, вот мой ответ.

Старик ни капли не изменился в лице. Охотники все так же не замечали его, а может делали вид, что не замечают. За всеми притягательными чертами внешности облик старика отталкивал. Незнакомец был одет в лохмотья и ходил босиком, отчего ногти на ногах у него облупились (а некоторых, как с ужасом заметила Этель, вовсе не было).

— По-твоему сила — признак зла и наоборот? — старик помрачнел. — Не всяк добро то, что делается без применения силы. Выстрели ты в волка, ты бы раскрошила ему ребро, причинив немыслимую боль, и обрекла на мучения на холодном снегу, на гибель его новорожденных волчат и еще три часа жизни, которая волку теперь и даром не нужна. К тому же, ты продемонстрировала применение той самой силы, дабы вершить суд…

Этель вздрогнула, торопливо отвела глаза. Да кто вообще такой этот старикан, чтобы учить ее мудростям? Притом во время, отведенное для казни?

— А знаете, что. — девочка резко обернулась, придумав колкий ответ на слова незнакомца.

И замерла. Медвежебородого старика словно корова языком слизала.

— Казнить нежить! — кричали полиглоты.

— Казнить!

Этель облокотилась на дубовые прутья и восстановила дыхание. Нужно успокоиться и принять свою судьбу с высоко поднятой головой.

Разве она виновата в том, что ее сделали некромантом?

Кончено нет. А так как надежды на спасение не было, ей оставалось лишь смириться.

Этель потерла середину лба, сосредотачиваясь. Узнав, кто она, девочка тщательно и подолгу прислушивалась к себе, пытаясь заметить изменения и одновременно боясь, что найдет их. Но нет, особой разницы не чувствовалось. Сердце у нее билось, скулы не стали жутко просвечивать, не иссохлась кожа (этого она боялась пуще прочего), и не стали мерещиться призраки. Внешне она осталась такой же. Пожалуй, если задуматься, то нос зачесался, а еще день как время суток ей стал безразличен. Теперь, глядя на залитое солнцем поле или на кору деревьев, Этель заметила, что перестала различать мелкие детали. Будто зрение р-раз — и ослабло.

По пути с пепелища Зорь в Каменную Лилию Этель приходилось выбирать тропинки затененные, укрытые от палящих лучей солнца. Жаль, ладони она сберечь не смогла — один раз пришлось пробежать по открытой местности, и она прикрыла ими глаза. Кожу обожгло сразу, волдыри вскочили без промедления, и тогда Этель впервые убедилась в Стеллиных словах по-настоящему.

Девочка всхлипнула и спрятала руки в рукава, вспоминая ту тошнотворную боль. Наверное, грядущая будет в разы сильнее. Этель поёжилась, и вдруг взгляд ее упал на Велеслава.

Юный князь стоял вместе со всеми, в руках, как и все, держал арбалет. Встретившись глазами с пленницей, мальчик потупил взгляд и перехватил арбалет поудобнее, взявшись за скользкую от пота деревяшку. Солнце припекало железные детали, и руки к ним неприятно липли.

Толпа раздвинулась и вперед выступил Борислав. В левой руке он покручивал здоровенный молот, с цветными ленточками на обухе и белыми эмалированными узорами на бойке — ударной части. Страшное оружие, если представить амплитуду и пробивную мощь. В деревне имел популярность слушок, будто Борислав забрал его как трофей с тела побежденного Черномора.

Тойон, стоя перед дубовой клеткой, смотрел в землю и то и дело покачивал седогривой головой, вздыхая.

— Сказка, — произнес он раскатисто, — желаешь ты что-нибудь сказать? Пускай не родная, ты моя названная родственница, и десять лет носила ты имя моего близкого друга Яромира, — тойон с грустью взглянул на девочку, — а каменнолилиевцы семью ценят.

Охотники, незадолго до того бросавшиеся оскорблениями, угодливо закивали.

— Может есть последняя просьба, — спросил тойон, — которую я могу исполнить для тебя?

Этель молчаливо изучала Борислава и верных ему полиглотов, мысленно презирая их двуличность. Но судя по глазам, тойона говорил совершенно искренне. Он смотрел на Этель тем апатичным, авторитетным взглядом, которым дети не владеют, которому взрослые учатся, и только старики овладевают.

Этель прикрыла глаза. Возможно, виной этому напирающие слезы, или горькое чувство стыда, или — почему бы и нет? — отблеск золотых бляшек на кольчуге тойона. Так или иначе, девочка не смогла выдержать глубоких богатырских очей.

Последняя просьба?

Милосердие тойона ее весьма обескуражило, хотя было вполне понятно. В детстве Этель не раз видала статную фигуру Борислава, навещавшего их Зори по делу и просто так. Быть может, Борислав правда сожалеет о ней, простил ей сломанный палец и, возможно, если повезет, даже устроит в ее честь траурный день...

Да вот только сожалеть и пожалеть — две совсем разные вещи.

Что ж, Стелла просила ее найти Матрешку и спасти деревни, но просьбе сей не суждено исполниться. Просить тойона или Вейля глупо. Стелла ей об этом говорила. Ей не поверят, она бы сама не поверила. Заявить, будучи врагом людям, что пытаешься этим людям помочь? Что ты на самом деле не знала, кто ты, а теперь рвешься в герои?

Хех, даже пытаться бессмысленно. Ну ничего, найдётся кто-нибудь другой, получше и почище нее. В любом случае, как любили говаривать ведуньи:

«Будущее определено заранее. Все, что нам остается — это следовать по его бесчисленным нитям, оступаясь и падая, цепляясь и срываясь, взбираясь и достигая».

Может это и мысли фаталиста, но толика смысла в этом есть.

Этель со смешком осознала, что предсмертного желания не имеет и совсем не жаждет иметь. Но Борислав смотрел на нее терпеливо, словно оттягивая казнь. А его сын, в которого Этель была влюблена, с которым они пять лет сражались в тренировках, с которым в четыре руки победили Домового-Банника — лишь ворошил траву ногой и беспомощно отмалчивался. Этель хорошо знала мальчика, и понимала, что он бывает бестактным, смешным, веселым или даже разгневанным, но... видеть Велеслава малодушным небывалая редкость.

Да. У нее есть последнее желание.

— Велеслав. — шепнула девочка, — Пускай Велеслав сорвет парусину…

Борислав был явно обескуражен. Морщинки его дрогнули, взгляд посуровел. Да и Велеславу стало худо. Юноша растеряно посмотрел на отца. Когда понял, что тот вполне может одобрить просьбу — уставился на пленницу. Та с легкой ухмылкой смотрела на него.

Борислав молчал. С его лба скатилась капелька пота. Дать сыну убить некроманта — дело бесспорно благое, но если этот некромант одновременно друг детства сына, тот, кого ты почитал за родную… Это уже серьезный ход совсем иной стези. Прямой удар в сердце, способный ранить юношу на долгие годы.

Этель встала и прильнула к прутьям.

— Бу! — сказала она.

Охотники отшатнулись и принялись суетливо оттягивать защелки-предохранители арбалетов и шнепперов, готовясь в любой миг спустить тетиву.

— Боишься замарать руки, Вейль? — Этель склонила голову набок. — Или я тебя на слабо поймала?

Велеслав молчал. Борислав тоже.

— Я не виновен в твоей участи, — юноша поник.

— Кажется, ты не больно-то смел. — девочка изучающе простукала прутья ладонью, — А так показушничал, так пыжился отвагой, когда мы шли на развалины… Я думала, ты смелость можешь горстями одалживать.

— Я бы все отдал, все отдал, чтобы ты была человеком, Этель, — Велеслав дрожал, арбалет в его руках трепетался как осенний лист.

Девочка отвернулась. Ну да, а как же. Опять сожаление, снова сочувствие! Этель пообещала себе, что не позволит охотникам видеть ее слезы. Даже слов не скажет, вот как!

Едва решив это, она заплакала и произнесла:

— Я не знала о своей сущности, Вейль. Клянусь тебе, не знала. — девочка утерла слезы рукавом, — И я поступила глупо, когда решила скрыть, кто я. Надо было рассказать тебе, но я струсила и промолчала… ты другой… ты бы понял.

Велеслав на нее взглянул. Какой-то миг Этель казалось, что князь лишь презрительно отвернется от «лгуньи» и велит казнить ее кому-нибудь другому. Но Велеслав не отвернулся и не назвал ее лгуньей.

— Я и сейчас понимаю, — шепнул князь. — Так что и ты пойми мою глупость.

Юноша скинул предохранитель арбалета и положил пальцы на спусковой крючок. Крик холодным комом застыл у Этель в горле, но юный князь неожиданно перехватил арбалет и упер себе в грудь.

— Велеслав! — Борислав сделал шаг вперед, но юноша отпрянул к клетке и плотнее прижал арбалет к груди.

— Стоять!! – взревел он.

Все остановились.

— Освободи княгиню, отец. — велел Велеслав ровным голосом, — Иначе клянусь памятью тойона Яромира, я спущу стрелу, и она прошьет нас обоих — меня и ее. Придётся тебе поднапрячься и рыть две могилы вместо одной.

— Сынок, — внешне тойон оставался спокоен, но в глазах его бушевал ураган, — Оставь эти глупости и опусти арбалет, прошу тебя.

— Нет, — Велеслав облизнул пересохшие губы, — это ты отопри клетку. А охотники пускай разойдутся. На десять шагов. И пусть бросят оружие на землю.

— Ты, верно, с ума сошел, — Борислав уже не скрывал ярости, — Она же некромант, ее надо казнить, стереть саму память о ней!

— Жестоко, ты не находишь, отец?

— Что поделать. «Бешеной псине хвост по шею рубят», — говаривал мой дед, и я с ним согласен. Очнись, сынок, она ведь сказка!

Велеслав сглотнул.

— Да, она сказка. А ты человек. Ну и кто из вас лучше? Скалитесь друг на друга, поди рассуди их!

Охотники зашептались, бранясь и недовольно посматривая на молодого князя.

— Отопри дверь, отец, и отпусти княгиню. — повторил Велеслав.

— Она не княгиня, — процедил тойон, сжимая молот крепче.

Юноша не ответил. Молча разорвал верхние пуговицы рубашки и прижал арбалет к сердцу. То гулко стучалось изнутри, потряхивая золотой наконечник стрелы.

— Ты ведь знаешь, отец, — размеренно произнес Вейль, — моя рука не дрогнет.

— Слушай сюда, — зашипел Таурус, выступая вперед громадной тушей, — А ну-ка…

Борислав ухватил амбала за плечо и крепко сдавил, отчего Таурус взвыл и повалился на землю. Престарелый тойон явно яглил сбыть на ком-нибудь гнев.

— Отпереть клетку немедленно! — прорычал он вполголоса.

— Но, тойон…

— Отпереть! — взорвался Борислав, — Где паршивец ключник?

— Я здесь, хозяин, — к прутьям подскочил дедуля с бисневыми кудрями «одуванчиком», чьи руки давно уже схватил лихорадочный тремор. Однако стоило дедуле выхватить из недр своей бороды связку ключей, как руки его молодецки окрепли. Дедок одним наторелым движением выбрал нужный ключ, вставил его в скважину и отпер клетку.

— Велеслав, — протянул тойон, — Почему ты ее опекаешь?

Юноша отворил дверцу и сам вошел в клетку. Этель на него изумлённо смотрела. Она поверить нет могла, что Велеслав способен на такое… Теперь ее занозистые слова и гадкое «последнее желание» точили совесть.

— Я ценю семью. — ответил мальчик.

— Вейль… — девочка всхлипнула.

— Иди, — шикнул парень, — Убегай, они тебя не тронут.

Борислав гортанно зарычал, молот в его руках так и затрепетал. Хлоп! Рукоять из железного дерева пошла трещинами. Лицо Борислава медленно изменялось с бордово-красного до загробно-белого, крепко сжатые зубы скрипели, едва не ломаясь от напряжения.

Этель мгновение постояла, колеблясь. Потом вышла из клетки и опустила босую ступню на траву. Тут же отдернула ногу и сморщила нос, отпрянув обратно в клетку.

Велеславу понадобилась какая-то секунда, чтобы понять причину.

— Дайте ей бурнус. — приказал он, — Теплый, но легкий. Волчий или лисий сгодятся. — мальчик осекся, словно размышляя, не далековато ли зашел в требованиях. — И еду. — добавил он.

— Либо она бежит по солнцу, либо не бежит совсем! — Борислав ухнул молотом о землю так, что клетка закачалась. — Я и так тебе потакаю! Любой отец на моем месте давно пристрелил бы тебя как предателя. Так что довольствуйся отпертой клеткой.

— Не ты ли меня учил правилу «дают — бери, бьют — беги?» — Велеслав хмыкнул, — Или твои слова что ветер?

Борислав на него гневно зыркнул.

— Хорошо же, — процедил он, тщательно выговаривая буквы, — Плащ ей выдадут, но еды она не получит.

Велеслав окинул охотников торопливым взглядом и бросил: — Мурус, предоставь княгине плащ.

— Но…

— Плащ, живо! — Велеслав глубже упер стрелу в грудь, — Или я пущу себя на потроха!

— Как велишь, князь. — Мурус бросился вперед, скидывая с плеч иссера-черный плащ. На пороге клетке он споткнулся и растянулся во весь рост. Тут же поднялся и мимоходом шепнул девочке:

— Велеслав передает вам удачи. Ведуньи вшили в подкладку фляжку. Сыть.

Этель растеряно приняла бурнус, но поблагодарить предусмотрительного абзаца не успела — Мурус уже нырнул в толпу. Девочка не без облегчения набросила мех, чувствуя, как живительная прохлада окутывает тело. Она оглянулась на юного князя.

— Убегай, — Велеслав ни на миг не сводил глаз с отца, — Прочь. Уходи прочь.

Этель поникла. Ступила на траву, прикрытую тенью плаща (Мурус был мелковат, и плащ его идеально подошел девочке), сделала пару шагов.

— Вейль, я…

— Пошла прочь! — зашипел парень. По лицу его градом катились слезы.

Этель еще миг стояла на месте. Затем пошла в сторону леса. Не побежала, а именно пошла. Спокойно, шурша босыми ногами по капелькам росы. Охотники бесспорно бросились бы на нее, не дай Велеслав понять, что стоит им это сделать — и он отправит себя в мир иной.

Да, Борислав кипел от ярости, да, он мучительно стискивал рукоять молота, но взгляд его теперь был устремлён лишь на изменника-сына. И все же он молчал. Могучий тойон бессильно стоял на месте, не шевелясь и не отдавая приказов.

А значит понимал, что его сын не шутит.

Часть первая. Глава 3

3. Ежели слову воробьемъ не бывать

Этель брела в полузабытье, спотыкаясь, цепляясь складками плаща за колючие ветви кустьев. Она шла, не разбирая дороги, куда глаза глядят. Ей было все равно, куда приведет ее жизнь, она просто сдалась. Через час девочка выбрела на хлипкую тропку, так и грозящую исчезнуть в корягах и ухабах леса. Но она была слишком погружена в себя, чтобы заметить этот проблеск удачи. Этель думала о своей злосчастной жизни… возможно, впервые по-настоящему размышляла о будущем.

Куда ей идти? Бродить по лесу безумью подобно, а проситься в другую деревню глупо. Девочка мотнула головой. Нет, нельзя. Когда стража увидит, что из леса хромает девочка пятнадцати лет (если она вообще к ним дохромает), то они первым делом зададутся вопросом:

— А кто она и откуда пришла?

Своих-то жителей они знают в лицо как облупленных, да и соседей тоже. Деревни-то все небольшие. А тут какой-то ребенок-одиночка, вышел невредимым из леса, спрашивается кто? Ответ очевиден — либо она сказка, а значит получай стрелу промеж глаз, либо она человек, пересекший лес, а поскольку пересечь лес в одиночку практически нереально, то логичное заключение — девчонка заключила сделку со сказкой. А значит, что? Правильно, стрела промеж глаз.

Этель все брела и брела, горюя о своей сломанной судьбе, поэтому, когда рядом с ней кто-то негромко чихнул, мимоходом, не раздумывая, бросила:

— Будь в гробу.

Девочка замерла. Поморщилась и прикусила собственный язык, будто намереваясь наказать его за пакости. Наверное, именно это имели в виду близняшки! Сущность некроманта взяла вверх, и теперь будет постепенно изменять ее на свой лад.

— Что шатаешься в рань? — донеслось ворчание, — Кыш с дороги, тенезнатец, скоро здесь проедут охотники Красно-ягоды.

— Сам ты врань. Где хочу, там и шатаюсь, — окрысилась Этель, — Не нравится — поторопи меня силой.

Повисла тишина. Этель нервно хихикнула. Неужели она только что сорвалась на кого-то в лесу? Почти наверняка она обругала сказку, а это чревато неприятностями, хе-хе. А ведь она княгиня, должна следить за манерами.

В кустах раздалось шушуканье. Потом снова бурчание, недостаточно приглушенное, чтобы не быть услышанным:

— Че она, а?

— Чокнутая…

— И че?

— Не лезь, жизнь высосет.

— Верно, дурень, пущай ее проходит.

— А че мы, не нападем?

— Мы поджидаем людишек.

— А-а.

Этель поплелась дальше. Она обогнула холм и прошлепала босиком по ручейку. Лес изменился. Вместо елей стали попадаться березы и осины, вместо кустов и кустарников — высокая трава и лишайники.

Когда захотелось пить, Этель вспомнила слова Муруса и, заглянув в плащ, обнаружила в меховой подкладке бурнуса фляжку. Та была пришита к ткани наспех, неровными кривыми стежками, и казалось, будто бы швеи пришивали фляжку на весу, или даже на бегу, мчась во всю прыть. Сыть во фляжке оказалась хорошая, и ее приятный, терпко-сладкий холод ненадолго утолил жажду.

Упрямо прошагав еще с полчаса, девочка наконец остановилась. Пешим ходом Этель еще никогда не заходила так далеко, не заходила так никуда. Прямо перед ней расстилались зелено-серыми кляксами болота, кое-где присыпанные выдохшимися ивами и ольхой. И простирались они далеко вперед, закругляясь и уходя вправо.

Девочка прокрутила в голове все произошедшее и ойкнула. Она и правду нагрубила какой-то сказки… вот жуть! А ведь те, в кустах, дожидались охотников, а значит собирались напасть, а следовательно, были разбойниками. Вот-те на! Значит ли это, что ее признали за сказку и пропустили как свою? Причём за такую опасную сказку, с которой лучше не связываться. Как бы там ни было, счастье, что незнакомцы так или иначе проглотили обиду и отпустили ее с миром. Солнце клонилось к закату, вечерело. Ветер поднялся с макушек деревьев и зашелестел на воде и в бурьянах, завывая волчьим воем. Оказавшись в такой глуши неделю назад, Этель, вполне вероятно, зарыдала бы от страха. Но нынешняя Этель лишь скинула плащ и подставила лицо закату. Как-никак, ей придется ночевать в лесу, а значит начинать боятся можно и потом. Сейчас она очень устала, ей надо передохнуть. По приблизительным расчетам, за день она прошла не меньше двадцати верст, а значит до ближайшей деревни — Красно-Ягоды — идти еще часа два. Что ж, до заката она не успеет, а в ночи идти не ахти как приятно. Если ей случится дожить до завтра, к полудню (вот засада) она-таки доберется до деревни, а дальше будь что будет. Этель улыбнулась. Да, закатное солнце не то, что полуденное, оно прохладное и спокойное. Нет, это были не мысли некроманта. Закат нравился Этель всегда. С раннего детства она любила забираться на стены Зорь, куда ее покровительно пускал начальник охраны, и наблюдать за бледнеющим, а затем розовеющим небосводом. Что-то было в закате близкое ей, Этель, что-то родное и знакомое. Наверно, солнце, как и она сама скорбит о прошлом, вспоминая былые времена.

— Багрянка нравится? — донеслось откуда-то снизу.

Девочка едва ль не подскочила и в ужасе уставилась на зеленую физиономию, улыбающуюся ей из болота. Острые синие зубки, прядь черных волос на лысине и большие фиолетовые губы.

— Водяной. — зачем-то сказала Этель.

Существо неповоротливым, скользящим движением вытянулось из воды и уселось на замшелый валун, выставив рыбий хвост сушиться на ветру.

— Агась, — кивнул Водяной, — А ты у нас кто будешь? Наяда? Дриада?

Этель решила не продолжать разговор, а поскорее выбрать другое место для ночлега. Она поискала глазами в поисках сброшенного бурнуса.

— Не твое ль, ась? — болотный мужичок закурлыкал, выпуская изо рта пузыри, и помахал над головой серым меховым плащом.

— Отдай, — требовательно, но слегка неуверенно попросила девочка, — Это подарок.

— Ах, как я люблю подарки!

Этель сама потянулась за бурнусом и почти уже ухватилась за длинный рукав, как рыбохвостый перебросил его в другую ладонь. Он игриво проквакал:

— Нетушки, нет-нет! Я нашел, моя находка!

— Верни, жабья морда, — прошипела Этель, дивясь своей храбрости, — А не то...

— А не то что? — захлюпал Водяной, — Полезешь от злости ко мне в воду?

Девочка оперлась на склизкую от тины корягу, торчащую из болотной жижи. К сожалению, из Лилии ее выгнали без всякого оружия, приходилось исходить из имеющегося. Недолго думая, Этель вырвала корягу из тины и шибанула корягой по зеленой лысине весельчака. Тот изобразил неподражаемую гримасу удивления и выронил плащ.

Этель ловко его подхватила и отпрянула прочь, стискивая ткань так крепко, словно это была самая ценная вещь в мире.

— Хитрюга, а! — мужичок потер хвостовым плавником шероховатую чешую головы, — Отвлекающий маневр, да? Ты, я вижу, не из робкого десятка.

Этель пятилась все дальше, хрустя по прелому валежнику и чмокая босыми ступнями по болотной жиже.

— Постой-ка, — у Водяного на шее открылись жабры, и существо втянуло воздух, — Ого, я знаю кто ты! Ты некромант?

Девочка хотела ответить что-нибудь колкое, но в этот миг ее нога не нашла опоры и с чавканьем погрузилась в землю аж на две пяди. И острые слова благополучно завязли где-то глубоко в горле.

— Красавица потеряла туфельку? — прокурлыкал Водяной, — Ну как же так? Надо было быть осторожнее, с болотом шутки плохи, болото шуток не понимает…

Этель посмотрела под ноги: жиденькая зелёная травка и вязкая земля окружали ее со всех сторон, заключая в кольцо. Тут же мгновение назад была ровная земля, откуда топь? Ну она и влипла…

— Трясина! — взвизгнул зеленый мужичок, — Тра-ля-ля! Тря-си-на! Левая нога погрузилась еще на локоть, с отвратнейшим ощущением коснулась чего-то, на ощупь напоминающего птичью лапу. Этель овладела паника. Она в отчаянии дернула ногой — и та ушла еще глубже, ухватилась за подгнивший, поросший поганками пень и попыталась выбраться — все напрасно. Болото держало цепко.

— Погоди топиться, — Водяной вылез на сушу и замотал хвостом, с усмешкой наблюдая за девочкой, — Давай-ка расставим все черточки на «я».

— Над «я» черточек не ставит, невежда, — процедила Этель.

— Да что ты, — жабьемордый присвистнул большущими лиловыми губами, — Я бы на твоем месте не спорил с хранителем болот.

— В каком смысле «хранителем болот»?

— Вот даешь, в каком смысле! — Водяной изумленно заурчал, — Я тут царь, чего же непонятного?

Он задумчиво хлюпнул губами, и трясина послушно поглотила девочку еще на локоть. Теперь Этель была по пояс охвачена отвратительной, холодной смесью травы, гнили и мха. А ноги не находили ничего кроме бездонной, леденящей пустоты.

— Ты без спросу вломилась в мои владения, — стал перечислять перепончатый, — Нагрубила царю, стащила мой плащ…

— Плащ мой!

— …попыталась сбежать, продолжая грубить царю. — Водяной осмотрел руку, на которой росло только три пальца, и булькнул:

— Этого достаточно, чтобы скормить тебя болоту. Вот-с.

Этель обмерла. Руки ее безвольно повисли, дыхание сперло. Хотя дыхание сперло, пожалуй, не страхом, а тяжестью топи. Эта грязь охватила ее, как змея, и теперь душила. Метнулась мысль, что утонуть она вряд ли успеет. Раньше ей просто переломает ребра и разорвет сердце.

— И я бы так и поступил, но… мне это не выгодно. Я предлагаю тебе сделку, как щука плотве. — он курлыкнул, вероятно довольный шуткой. — Ладно, шучу. Предлагаю сделку, как король — черни.

Этель злобно смотрела на Водяного, вытягиваясь стрункой, чтобы не захлебнутся грязью раньше времени.

— Ты некромант, верно? — рыбохвостый сощурился, — Мертвых понимаешь, во плоть их поднимаешь?

— А живых проклинаю, — бросила Этель. Вдруг испугается?

— На меня порча не действует, — ухмыльнулся Водяной, подпрыгивая от нетерпения, — Я хладнокровная тварь, мне на твои теплокровные проклятия плевать с глубинного дна. — он злорадно захохотал, — Итак, сделка! Я прошу тебя принести мне, на это самое болото, ко мне-с прямо в ручечки-с...

Этель погрузилась по шею. Она запрокинула голову, и втянула немножко воздуха.

— Принеси мне через неделю, на закате багрянки, к этому самому болоту, — Водяной предвкушающе облизнулся, — Сельдь под шубой, приготовленную Еленой Премудрой. Пускай сельдь будет горячая, с пылу с жару! Если согласна — просто моргни.

Девочка сжала зубы, на глаза ей навернулись слезы. Трясина сковала мышцы, движения стали отдаваться иглами. Неужели она согласится? Даже несмотря на всю нелепость желания хранителя болот, она никак не может пойти у него на поводу! Настоящий воин должен уметь принимать достойную смерть, а не служить врагу позорнейшим образом.

Этель всхлипнула, и… моргнула.

— По рукам! — мужичок булькнул фиолетовыми губами, и болото выплюнуло девочку прочь. Этель вылетала на траву, сминая камыши и больно ударившись о сгнивший пенёк. Жадно глотая ртом воздух, она зашлась кашлем, отхаркивая слизь и болотную воду.

— Какая гадость, — сочувственно вздохнул Водяной, — Честно говоря, самому неприятно жить в таком месте. Ни друзей, ни гостей! Явно из-за местности, ведь сам я гостеприимный и обаятельный!

Этель, вся измазанная, с исцарапанной болотным мусором, будто наждаком, кожей на руках и ногах, обессиленно на него посмотрела. Приподнялась на шатких ногах и свалилась обратно в трясину. Болото с ненасытным хлюпаньем принялась затягивать добычу снова.

— Ну-ну! Аккуратнее! — рыбьегубый поспешно подплыл и вытолкнул девочку на берег, — Сделки я люблю, но честность — почти так же.

— Зачем тебе сельдь этой…

— Премудрой-то? — Водяной искренне удивился, — Вот даешь, зачем! — мужичок напыщенно булькнул, — Елена Премудрая отличный повар, я еще мальком мечтал отведать приготовленных ею лакомств. Имея сельдь под шубой, я созову всех своих подружек — наяд и русалок — и устрою пир на зло водяным других болот. Многие будут готовы заплатить кругленькую сумму за один лишь кусочек такой сельди, а ведь целая сельдь — это намного больше кусочка!

Этель молча приняла бурнус и шмыгнула носом. Чихнула, вновь едва не свалившись в гнилую кашу болота, покачнулась и снова чихнула.

— Емелькина щука, — пробормотал чешуйчатый, — Не знал, что некроманты болеют простудой.

— Это не… не… — Этель чихнула, — простуда.

— Агась, — мужичок схватился за лысину, — А я не тварь земноводная. Значит так. — он оглянулся, — Ты здорово простудилась, а мне это не выгодно. Так уж и быть, я помогу тебе выздороветь.

— Ты кудесник? — удивилась девочка.

— Не владею магией, — буркнул Водяной, — Всякая магия — это понты. Разве в магии сила? Эх не! Сила знаешь в чем? В хвосте и жабрах! Впрочем, я не о том… есть у нас в лесу одна забегаловка... где-то тут бегала.

Этель почудилось, что слух стал ей изменять. Что? Какая еще забегаловка?

Водяной сунул два пальца в рот и профырчал:

— Как бышь мэня соровей учир?

Он вытянул фиолетовые губы трубочкой и засвистел.

Деревья покачнулись, траву повыдергивало и уволокло в топь, а Этель пришлось вновь схватиться за поросший поганками пенек, чтобы не упасть.

Благо, свист быстро сошел на нет. Болотный повелитель поковырялся в зубах.

— Я ее при-квал, — последний звук заглушило кваканье, и толстая бурая жаба выпрыгнула у мужичка изо рта.

— Что ты, что ты! — Водяной ухватил брыкающуюся жабу за лапу и сунул обратно в рот, — Шпи, моя ненахлядная, шпи спокойно.

Этель едва не стошнило, когда рыбьегубый сделал глотательное движение. Мужичок повторил:

— Я ее призвал.

— Кого? Лягушку?

— Это жаба, невежда, — укоризненно булькнул хранитель болот. — Я призвал мою тр-роюродную дочурку. У нее весьма приличное заведение там не знаю где.

— Где-где?

— Я же сказал, не знаю, — ощучился мужичок, — Но на то она и забегаловка, чтобы людишонки не прознали, где она бегает.

Этель почувствовала отдаленный топот. Он доносился из чащи на другом береге болот и быстро приближался.

— Услышала, родимая. — Водяной зарылся в болото, оставив на виду лишь лиловый грушеобразный нос. На темной поверхности трясины розовый нос здорово напоминал прекрасную лилию.

— Скажи, что пришла от меня, — посоветовал жабьегубый, — и моя троюродная дочурка о тебе позаботится. Отдохни сполна у нее, наберись сил. Утро вечера мудренее.

Приглушенный топот обратился барабанной дробью. Теперь казалось, что землю сотрясают тысячи сапог, и все эти сапоги топотали прямо на них.

— И помни, — зловеще прошамкал Водяной, — Мы заключили сделку. Сделку, помнишь? Ты поклялась своим текстом и, если не сдержишь обещания — умрешь. Даже твои колдовские штучки-дрючки не помогут!

Трясина выпустила из своих недр пузырь болотного газа, плеснув грязью.

— Чт-что-о? — Этель побледнела.

Она совсем забыла о уязвимом месте сказок — их тексте. Но ведь так нельзя! Она не знала, ее не предупредили! Соглашаясь на сделку, Этель решила позабыть о ней, как только уберется подальше от болот. Никто бы ее не упрекнул, ведь сказки плохие, а слегка обмануть зло на благо добра разрешается. В таком случае, она бы с чистой совестью искала Матрешку, но… выходит, она добровольно подписала себе смертный приговор! Искать Елену Премудрую и молить ее приготовить сельдь под шубой? Да этот прохиндей совсем прокис на своем болоте!

— Никаким текстом я не клялась, — промямлила Этель, — Я просто сказала, что возможно принесу. Я не обещала.

Водяной на нее удивленно посмотрел. Вздохнул:

— Таких невежд как ты еще не видывал, честное морское! Неужели ты вправду думаешь, будто для обещанья текстом нужно в прямом смысле поклясться текстом? Ты, рыбонька, из буковок состоишь в прямом смысле, или в косвенном? Именно что в косвенном, так что обещанье текстом — это обычное обещанье. Клятва, по-мирски говоря, обет. С этим нужно-с осторожнее, сама понимаешь, злые умы есть всякие, готовые раз за разом выжимать из тебя клятвы, пока ты не иссохнешься от служенья. Но коли пообещала что-либо, так готовься исполнять. Слово не пиявка, прицепится — не оторвешь.

Этель уж точно бы лишилась рассудка, если в этот миг лес по ту сторону болота не взорвался тучей ворон, и на берег не выскочило нечто. Огромный трехэтажный терем, с двумя пышущими печным дымом трубами и рядами кривых оконец.

Но самое страшное было даже не в самой избушке, а в том, как она двигалась. Терем стоял, или рос на ворохе шипастых стволов, исходящих из центра и распростертых на пятнадцать саженей «паучком».

— Вот она, во-от, — закурлыкал Водяной и бросил взволнованный взгляд на Этель, — Удачи с приготовлением сельди, хе-хе! — он хотел было нырнуть в болото, но замер. Подплыл к девочке и серьезно заглянул в глаза, — Владелица избушки, г-хм… особа интересная, и общество ее… не всякому безопасно. Запомни, не вздумай делать две вещи: первая — у нее есть кот, зовут его Баюн. Он не ее, но любит там шастать без дела. Так вот, никогда не соглашайся слушать его сказки. Это тебе не Кот-Ученый, это его брат-близнец, и рассказывает он дрему. Если заслушаешься — пропадешь.

— Почему? — пролепетала девочка.

— И второе… — Водяной нахмурился, — Никогда, слышишь, никогда не расспрашивай ее об амулете!

— Амулете?

— Череп из нефрита, размером с желудь. — пискнул Водяной, — Он у нее на груди висит, древний талисман. Если будешь задавать вопросы о талисмане, она тебя скормит всадникам.

— А что в талисмане особенного? — удивилась Этель, и Водяной поразил ее осуждающим взглядом, — Ой-й, извините. А что за всадники?

Водяной горько застонал и закрыл лицо плавниками:

— Не видать мне моей селедочки! Эх вы, дети Луны, вас хлебом не корми, дай разузнать аль слюбопытничать! — мужичок опасливо оглянулся и поежился.

Избушка приближалась по болоту, волшебным образом не увязая в трясине. Ноги ее перепрыгивали через целые сажени, фонтаном разбрызгивая грязь и рассекая ветер. Дым из одной трубы валил алый, из другой — зеленый, причем смешиваясь высоко в небе оба цвета шипели и искрились. Ставни у окон так и ходили колотушкой, так и бились о стены, а за самими слюдяными стеклышками Этель различила неясные силуэты.

— Три всадника, три помощника, три фамильяра. — затараторил жабропузый, — Белый, красный и черный — соответственно день, заря и ночь, — они ее прислужники, верные по гроб. Но их опасаться не стоит, они появляются поочередно, сменяясь каждые восемь часов, и мало с кем говорят. Просто сидят у ног хозяйки, сторожевые псы, и исполняют любое хозяичье требование. Опасайся лучше Кота-Баюна.

Этель совсем сбилась с толку. Водяной объяснял все быстро, второпях, то и дело проглатывая слова и давясь объемом информации. Кем бы там ни проходилась ему владелица «забегаловки», мужичок ее до мурашей боялся. Этель решительно ничего не запомнила, окромя правила: никогда не спрашивать про амулет.

С кем говорить нельзя? А слушать надо хозяйку избушки, не всадников? А причем здесь кот? И кому он тогда прислуживает? Или он сам по себе?

— Вижу, ты все поняла, — кивнул Водяной. Он извлек из болота белый заплесневелый платочек и утер взмокший лоб, — Тогда прощай, рыбонька, и удачи!

Зеленый мужичок соскользнул в воду и с плеском скрылся в холодной грязи болота.

— Постойте! — Этель кинулся к краю трясины, — Вы ничего толком не объяснили!

Ее крики заглушило настоящее землетрясение — избушка была совсем близко. Девочка оскользнулась на склизкой траве и бултыхнулась в лужу. К счастью, не болотную, к несчастью — все равно грязную.

Она дрожащими руками прижала колени к себе, ощутила, как по мышцам прокатился озноб.

«Как же все-таки холодно», — подумала она.

Этель опустила голову на колени и сжалась. Она столько всего пережила, так измоталась из-за долгой ходьбы и борьбы с болотом, что не заметила, как провалилась в крепкий сон.

На нее упала тень, а совсем рядом опустилась обросшая шипами нога-ствол. Вблизи нога подрагивала, расплывалась нечеткой дымкой и снова собиралась в единое целое. Донесся скрип, закатные болота оросились маслянистым светом лампы.

— Фу-фу, пиявным духом пахнет.

— Вонища треклятая…

— Ей, зеленка! Чего ради притащил нас дышать своей амброзией?

Свет трепыхнулся, приблизившись. На какой-то миг он неподвижно висел над девочкой, освещая болота призрачным голубоватым мерцанием.

— Это не головоногий, — растеряно заметил второй голос.

— Уж верно очередная его должница, — отвечал первый, женский, — Он постоянно заваливает своих посетителей, хе-хе, невыполнимыми клятвами.

— Может, оставим тут? Не люблю я тенезнатцев, все они — одного поля ягоды.

— И не поможем? — проворчал первый, — Тоша, некромант она или нет, мы же все одна большая дружная семья… Тащи давай лестницу-самосборку.

— Может, виселицу-самовешку?

— Я тебе повешу потенциальную гостью! Ну-ка, живее! Придется принять гостью, с текстом своим не поспоришь…

Часть первая. Глава 4

4. Въ чемъ хитрость лисы

Открыла глаза Этель потому, что нутром почувствовала взгляд. Пристальный, до коликов неприятный и пронзительный и… внимательный? Она встрепенулась, вскочив в кровати. Резкое движение сполна отозвалось головокружением.

Поначалу девочка решила, что снова в клетке. Короткие деревянные балки в потолке, душный воздух, тусклый свет. Она даже выдохнула, подумав, что обещание текстом ей почудилось, да и жутковатый зеленый водяной не более чем страшный сон. Забавно! По сравнению со слизью болот даже дубовая клетка теперь казалась изысканным теремом.

— Доброе утро, сударыня… э-м...

Этель от неожиданности шарахнулась к стенке, потому что прямо на полу, у ножек колченогой кровати, сидел мальчик. Лет десяти, конопатый и веснушчатый, с белыми кудрявыми волосами и исбела-белыми глазками. Даже веснушки у него приобрели белесый, розоватый оттенок, что было весьма странно.

— Что… — заикнулась девочка, но мальчишка замахал руками и поспешно выпалил:

— Тебе не о чем волноваться! Я сидел тут всю ночь напролет, тих как мышка, и стерег тебя как зеницу ока.

Этель в ступоре уставилась на ребенка. Ну спасибо, успокоил так успокоил!

— Где я? — все, что она смогла выдавить.

— Забегаловка «Сладка-косточка», — важно вздернул нос мальчуган, — Лучшая забегаловка во всей Яви. — он неожиданно просиял и оттараторил, почти не уступая в скорости Водяному:

— Кстати, я-то Антошка! Прозвище глупое, так что умолчу.

Девочка опасливо осмотрелась. Комнатушка была небольшая, две на три сажени, с низенькой кроватью в углу и светильником над дверью. Светильник был вычурный, слепленный из цельного вороньего черепа и свечи, зажатой в клюве. Череп смотрел слегка вниз, словно птица летела, и алая свеча так и норовила накапать воском на кровать. Хотя кровати от этого хуже бы не стало. Доски и так были насквозь скриплые и кривые, а шишки ножек и резьба изголовья — источены жучками. Должно быть сильно она устала, раз смогла вчера уснуть на таком погосте.

Этель не без раздражения поймала мысль, что даже не помнит, как здесь оказалась. Разговор с Водяным, потом блеск фонаря и смутные голоса…

— Кто меня сюда притащил?

— Муромец, — мальчишка поковырял пальцем в носу, — Он даже печку при желании сюда перетащит, только вот зачем нам это? Нам печка полезна и в светлице. — он откинул волосы с челки, и те отразили солнечный свет, — Слушай, пойдем, а? Мне работать надо.

— Ты здесь работаешь? — засомневалась Этель. Ей показалась относительно неправдоподобным, что такой белобрысый шкет способен хоть что-то делать (кроме как ковырять в носу и хвастаться, это умеет каждый).

— Что-то вроде, только пожизненно, — буркнул ребенок, разминая затекшие ноги, — Поторапливайся, соня, встретишься с хозяйкой.

Этель серьезно на него взглянула.

— Это избушка на курьих ножках, да?

— Так и знал, что конкуренты распустят всякую лажу. — досадливо вздохнул ребенок, — Избушка не на курьих ножках, а на курных. Они из ограненных клубов колдовского дыма скручены, а это высшие чары, между прочим.

Он открыл дверь и собрался уходить.

— Постой. — девочка окликнула его, — Ты… ты ведь День? Белый всадник, так?

Мальчишка не обернулся. Лишь повесил голову и уныло произнес:

— Где-то через часок-другой объявятся первые чаехлебы. Постарайся до их прихода обстолковать свое спасение с Баиэнной Ягишной, потом хозяйка будет очень занята у печи и вряд ли сможет уделить тебе время до закрытия.

— Ягишна… — изумленно повторила Этель, — Баба-Яг…

— Чш-ш! — мальчишка обернулся и бесцеремонно зажал ей рот. Выглядел он очень испуганно, — Таких как ты, тенезнатцев, у нас недолюбливают, так что если хочешь выйти отсюда невредимой, то больше не отчебучь глупость. Ее зовут Баиэнна Ягишна. Ба-и-эн-на Я-ги-шна. И точка.

Ребенок снисходительно фыркнул, словно объясняя очевидное, и вышел из комнаты.

Этель проводила его нетерпеливым взглядом. Как только дверь закрылась, она себя оглядела. Больше всего ее волновало плечо, в которое ее ужалил золотом Мурус. Этель с удивлением заметила, что отметину на месте ожога прикрывал лоскут горчично-бурой ткани, пахнущий эфирными маслами. На ощупь ткань была теплая и никак не хотела отлипать. Одежда на девочке была все та же — разорванное, измокшее в трясине платье-блио, с разрезами вдоль рукавов. Ходить в таком было невозможно и противно, но, к счастью, на стуле возле кровати были приготовлены новые одежды. Из всех прочих она была особенно рада сапогам, так как из Лилии бежать пришлось босиком. Девочка торопливо надела сарафан, испещренный узорами то ли растений, то ли животных, и натянула сапоги.

Из окна видно было только молочный туман да мчащиеся мимо деревья, и, если бы веснушчатый не сказал ей «доброе утро», определить время суток сейчас было бы решительно невозможно.

Она решилась выйти. Коленки у нее немного дрожали, глаза настороженно бегали. Еще бы! Она в эпицентре леса — дома ужаснейших созданий природы, только и жаждущих что выпить человеческую душу и съесть сердце. Поскорее бы выбраться отсюда, разобраться с клятвой, обезвредить Сказителя и вернутся к прежней жизни. Ведуньи что-то намекнули о том, будто треснутую печать можно вновь сплавить, и тогда она вновь станет человеком. Если это действительно так, то ее жизнь еще может вернуться на круги своя. Этель извинится перед Бориславом, и тот непременно ее простит. Они же семья.

Девочка прошла по длинному коридору и остановилась у винтовой лестницы едва ли не с отвесными ступенями. Спустилась, цепляясь сапожками за шерстистый ковер, и оказалась в небольшой, уютно обставленной комнатушке. Она ожидала, что терем окажется куда больше внутри, чем снаружи, так оно и было. Трехэтажная избушка, с двумя толстенными печными трубами у стены и дюжиной столиков. В дощатый пол рядом с печью была вделана длинная узкая столешница, обитая по краям железом и высокими табуретами подле. Сама печь так и пестрела полочками, усыпанными склянками и бутылочками, бочонками и коробками, баклажками и флягами всевозможных форм и цветов. Девочка увидела белую шевелюру ее ночного сторожа позади узкого столика (он перебирал и рассортировывал некие склянки), а так комната пустовала.

Этель прошлась по терему, осматривая обстановку, будто бы невзначай подошла к окну. И снова шарахнулась. На подоконнике нагло примостилась каменная фигура кота. Зверь мало того что был с волка размером, так он еще лежал в неестественной для животных позе — заложив ногу за ногу, облокотившись на локоть и направив свою незрячую морду в терем.

Девочка поспешно прикрыла скульптуру занавеской и нервно покосилась на дверь. Вроде никто не следил. Антошка невозмутимо перебирал склянки, доливая содержимое или вовсе сжигая в печи, и не обращал ни малейшего внимания на гостью. Может, сбежать пока есть шанс? Больно ей хочется заключать вторую сделку. И с первой-то поди разберись!

Этель сделала пару осторожных шажков в сторону расписного входа терема, но ее ухватила за плечо скрюченная морщинистая рука.

— Куды?

Девочка мертвенно обернулась. На нее взглянула самая старая и определенно самая безобразная старуха, какую она когда-либо встречала. Старуха была огромна, причем как в высоту, так и в ширину, с огненно-рыжими пламенеющими кудрями (никак не поседевшими от возраста) и цепкими жилистыми ручонками. Один ее глаз ввалился, другой смотрел криво, а губы были измазаны черной краской. Кто вообще так делает?

— Я вовсе не…

— Без сделки ты отсюда не выйдешь, — бледно ухмыльнулась старуха, — Заключать сделки с тенезнатцами себе дороже, но такие нынче времена пошли, что всем приходится чем-то жить.

— Я благодарна вам за спасение, но я уже заключила…

— Спасибо в карман не положишь, милочка! Разумная сделка была бы отнюдь не лишней, — продолжала безобразная старуха. — Условия позже, а сейчас помоги приготовить столы — работа по дому всегда трудна.

С этими словами старуха ушла, грохоча половицами и бормоча что-то невнятное. И как Этель не заметила ее приближения? Жуть!

И без лишних слов было ясно, что это Баба-Яга. Точнее, Баиэнна Ягишна, злая колдунья леса. В деревне поговаривали, что в печи Яга сжигает души пойманных ею детей. Если ребенок был злой и невоспитанный, то дым шел алый, а если невинный, то зеленый.

Этель отдалась мыслям и поэтому едва не выронила стопку деревянных хохломских тарелочек, которые ей всучили чьи-то проворные ручки.

— Поживее, капуша! — какая-то девчонка метнулась мимо нее и подскочила к

столикам, принявшись проворно раскладывать в вазочки сгнившие цветы. Расставляла она их, доставая из берестяного лукошка, притом выбирала самые жухлые и увядшие. Ее рука так и бегала, так и бегала, расфасовывая растения: в каждую вазочку по три увядших ромашки, один мак, три надломленных одуванчика и черенок от ландыша.

— Позвольте, — Этель нахмурилась, — Мне? Раскладывать тарелки? Я княги…

— Тьфу, пакость! — девчонка выругалась, — Я же просила проследить за свежестью. Словно какое-то гадкое насекомое, она сдерживала на вытянутой руке свежий бутон маргаритки, забавно морща нос от возмущения.

— Нет, ты видала? Никогда не поручай собирать цветы кошкам. Особенно кошачью мяту. — девочка подошла к печке и закоптила цветок огнем. Тот скукожился, обуглившись, и только после этого она поставила стебелек к остальным.

Девчонка обернулась к Этель и, оглядев ее, затараторила:

— Одежда пришлась впору? Ожог на плече не болит? Я там горчичник заговоренный приложила, боль должна была утихнуть за ночь.

— Это ты была? — удивилась Этель, не зная толком, на что отвечать. — Да, большое спасибо, плечо почти не тревожит.

В этот момент Этель чихнула. Чих был слабым, но свечи дрогнули и погасли, а тени в тереме на миг удлинились и стали почти осязаемыми…

— Простуда? — удивилась собеседница.

— Да нет, — Этель утерла нос, поспешно поставив тарелки на ближайший стол, — Я просто… просто слегка… — она вновь чихнула.

— Антон, дай гостье лекарства.

Конопатый веснушчатый мальчуган подбежал к Этель и протянул ей пузырек.

— Выпей, — велела девчонка, — Сразу пройдет.

Этель послушно выпила микстуру и скорчилась. Та была кислая и очень-очень пряная.

— Поможешь сервиз расставить, а? — спросила с надеждой девочка, расставлявшая цветы, — Одной возиться тоска зеленая, а посетители не за горами. Раньше-то мне Баюнушка помогал, да сегодня дрыхнуть улегся.

Этель прислушалась к себе. Тепло от зелья распространилось по всему телу, приятно грея. Чих, надо отдать должное, прошел моментально. Чувствуя себя в некой степени обязанной, девочка вздохнула и поплелась расставлять чайные тарелочки. Ее немало удивило, почему избушку не качает. Снаружи поля и ручьи так и мчались во всю прыть, а в помещении ровнехонько и тихонько. Наверно, какое-то колдовство.

Через считанные минуты они на пару с новой знакомой расставили все хохломские блюдца, а еще хохломские солонки, охапку хохломских ложек и поднос хохломских чашечек.

— М-да, — девчонка страдальчески ухмыльнулась, — Все в этой забегаловке просто помешаны на людских росписях. Хохлома, батик, гжель всякая…

— Людских росписях? — Этель как могла постаралась придать голосу негодование, — Ненавижу людские росписи.

— Поэтому мы их и используем. — озабочено закивала девчонка, — Посетители, видишь ли, очень злятся, когда им приходится кушать с таких блюдечек, и они заказывают напитки покрепче брусничного сока и яблочного сидра.

— Хитрó.

— Да что там… хитрость лисы в глупости куриц. — девочка осеклась, а затем прижала хохломской поднос к груди и обернулась, цветя улыбкой, — И все-таки спасибочки! Я-то Целестина, для друзей просто Тина, а тебя как зовут?

Этель какой-то миг колебалась, стоит ли называть настоящее имя. Имеет смысл придумать псевдоним, чтобы сказки не признали в ней княгиню Каменной Лилии, но ведь тогда на этот псевдоним придется окликаться, а это не так легко. Да и Тина выглядит дружелюбно, ее можно не опасаться.

Этель неуверенно улыбнулась в ответ:

— Этель. Меня зовут Этель.

Они пожали руки. От Этель не скрылось, что правая рука у Тины до дрожи холодная и гораздо более крепкая, чем следовало бы ожидать от ровесницы. Тогда-то она заметила еще странность — правый глаз у Тины был бледно-серый, кристаллик его потускнел, а левый, напротив, синел голубизной. Этель невольно отшатнулась, продолжая невежливо пялиться. Тина заметила это.

— Ах, ерунда, — она робко улыбнулась, — Моя сказка имеет свои отличительные черты. К слову, в сумрачном свете видно, что я наполовину мертва.

Этель побледнела не хуже правой половины Тины. У сказок свои чудаковатые особенности, кто ж спорит, но быть наполовину трупом уже слишком! Это получается, ты и в Нави, и в Яви одновременно?

— Я связующее звено между мирами живых и усопших, — объяснила Тина, — Я вижу сколько кому осталось… примерно. Хочешь напугаю? Над тобой, дорогуша, висит смерть. Еще не близко, но она подбирается. Тебя может сжечь клятва… опрометчивая, судя по всему, — девочка втянула носом воздух и утвердительно кивнула, — Если клятва не сожжет, то убьет обман. Обман дорогого тебе человека, да, самое настоящее предательство. Но, как по мне, опасность от клятвы сильнее. А этот что такое? Этот запах, я уже слышала его раньше… М-м, человечьим духом пахнет!

У Этель ноги подкосились. Неужто Тина ее раскрыла?

— Ты заключала сделку с человеком? — Тина требовательно взглянула на Этель, — Здорово ж тебя прижали, раз ты согласилась.

— Ты можешь видеть будущее? Как песнопевцы?

При последнем слове Тина нахмурилась.

— Предательницы. Ничтожные рабы, лизоблюды и плуты. Прислуживают людям, как шавки. — она сплюнула, — Нет, будущее видят считанные везунчики. Я просто чувствую смерть, вот и все. И смерть, поверь мне, над тобой кружит черным вороном. Если ты не разберешься с каким-то там договором с людьми, то… — Тина вдруг подалась вперед, прижав Этель к стенке, — В чем суть клятвы?

— Что?

— Люди велели тебе убить меня, угадала?

— Нет!

— Значит, людишки хотят поймать забегаловку? Ты их шпионка?

— Нет, вовсе нет! — Этель отчаянно сопротивлялась, но ледяная рука девочки ее не пускала, — Я… они потребовали принести сельдь под шубой, приготовленную Еленой Премудрой.

— Сельдь под шубой? — Тина ошарашенно уставилась на нее. Какой-то миг Этель думала, что девочка ее прихлопнет, потому что со стороны ответ должен был казаться враньем. Притом неумелым.

— Приготовленную Еленой Премудрой? — Тина обмякла и отпустила девочку, — Обычно такие бредовые обещания берет Водяной... Ведь ты и с ним заключила сделку, верно?

— Его сделка мелочна, забудь. — промямлила Этель, разминая отдавленное плечо, — А люди прямо сказали: принеси сельдь через неделю, или мы тебя сожжем. Что прикажешь делать, а?

К вящему удивлению Этель, Тина не только поверила, но и вовсе угомонилась. Взяла хохломскую чашечку и повертела в руках.

— Елену Премудрую обворовывать я тебе препятствовать не буду. Она мне однажды нахамила, не заплатила за еду, нанесла существенный ущерб таверне и потому эм-м… заколебала, русским языком говоря.

Этель задумалась. Времени выполнить клятву было предостаточно. Сейчас настало время отправляться на поиски Матрешки, как Стелла и велела. Идея встретиться с вампиром, уничтожившем Зори, до сих пор отталкивала, но других вариантов, увы, не было. Девочка собралась было спросить у Тины направление к ближайшему сказочному поселению, а еще о том, куда, собственно, избушка забежала, но шустрая работница проворно шмыгнула к печи, окликнутая Бабой-Ягой, и стало не до вопросов. Тина таскала тяжелющие подносы с выпечкой, от которой поднимался зелёный и малиновый пар, проверяла жар топки и сторожила тесто. Этель просто диву давалась, как у нее получается быть меланхоличной в присутствии столь ужасной старухи. Даже смотреть на все эти складочки и морщинки, не говоря уже о бородавках, было тошно!

К счастью, эта самая старуха вскоре протопала в боковую комнату (вероятно, варить темные зелья и кипятить заклятья), и Тина осталась одна. Бедная девочка трудилась у жерла печи в поте лица. Поначалу ей помогал белокурый Антошка, вороша кочергой уголья и подбрасывая новые поленья, но потом мальчуган куда-то запропастился, и помогать стало некому. Этель пришлось вызваться добровольцем и самой таскать подносы и наполнять самовары (которых, между прочим, в избе имелось с полдюжины). Тина против помощи ничего не имела. Несмотря на сказочную натуру, девчонкой она оказалась очень даже хорошей. Этель подумала, что Тина совсем не такая как остальные сказки. Пожалуй, она заслуживает быть человеком.

Прошел час. Стали подтягиваться первые посетители, или чаехлебы, как их насмешливо прозвал Антошка. Поднимались в избушку они по-разному, и Этель с любопытством считала способы прибытия: кто верхом на метле, кто по веревочной лестнице, укрепленной на низкой балки терема, кто просто р-раз — и появлялся внутри. Некоторые даже появлялись из блика солнца на чашках.

Но девочка совсем забыла, что вызвалась добровольцем. А жизнь добровольца совсем не так сладка, как звучит на слух. Ей пришлось носить чашечки с чаем и холодным квасом едва ли не без передышки, потому что гостей было много, и работников забегаловки категорически не хватало.

— Когда она заключит уже со мной этот треклятую сделку? — сорвалась она на Тину, — Сколько я еще должна тут торчать без дела?

Тина беспомощно прикрылась хохломским подносом, и поспешила ретироваться на второй этаж, где раздала чаехлебам новые дымящиеся порции.

Наконец Этель не вытерпела, вломилась в боковую дверь и в лицо высказала уродливой старухе, что о ней думает. Разумеется мягко, и подбираясь к вопросу о сделке.

Но Баба-Яга просто выслушала ее, шевеля обгрызенным ухом, помычала-побурчала что-то и помахала длинными ногтями. Никакой информации о сделке получено не было. Тогда Этель вновь набралась смелости выйти из избушки сама, но избушка ее не пустила. На пороге откуда ни возьмись выросла ярко-алая вьюнковая изгородь, и наглухо запечатала дверь. Похоже, ведьма позаботилась, чтобы должница не сбежала раньше времени.

Этель пришла в ярость, но решила-таки подождать. Не станет же Баба-Яга держать ее вечно.

…верно?

Ближе к полдню Этель увидела, что меж столами ходит какой-то высокий юноша, широкоплечий и статный. Раньше она его не замечала, и сейчас ей стало любопытно. Она поинтересовалась у Тины, на что девчонка зашлась смехом.

А парень тем временем озабоченно беседовал с Бабой-Ягой, указывая на столы и что-то объясняя.

— Сейчас увидишь, — загадочно увильнула Тина.

Юноша кивнул и приблизился к ним. Русые, почти красные волосы парня были уложены аккуратными косичками, в глазах блестел огонек.

— Сделку-то заключила? — запанибратски спросил он Этель.

Девочка растерянно и немножко раздраженно посмотрела на юношу. Откуда он знает о ее сделки, и какоеему до этого дело?

— А вы, собственно, кто? — холодно парировала она.

— Не узнала, соня. — парень хмыкнул.

Этель совсем растерялась. Присмотрелась внимательнее, особое внимание уделив россыпи веснушек на лице. Веснушки с возрастом побурели и отошли, оставив шрамики и ссадинки. И точно, она уже видела этого юношу, только вот когда?

— Это лучшая забегаловка во всей Яви, — подсказал юноша, вздернув нос.

У Этель пол ушел из-под ног.

— Белый всадник! — ахнула девочка.

Юноша расплылся в сияющей улыбке и учтиво поклонился.

— Уже красный, сестрёнка, — Тина жевала во рту веточку чабреца (они с Этель прежде насыпали их в самовары для аромата). — Он уже красный всадник.

— Верно, — Антон вздохнул, — Век мой короток, что поделать.

— Ты же… ты был ребенком! — Этель пребывала в полнейшем шоке. Пару часов назад она мысленно называла мальчугана Антошкой, а теперь перед ней стоит красавец двадцати лет, которого Антошкой назвать — ну язык не вяжется!

— Я расту не по дням, а по часам, — робко пояснил парень, и его баритон поразил Этель еще больше, — Такова моя горькая участь. К закату я совсем состарюсь и умру. — он осекся и добавил, — Умру, чтобы на рассвете вновь стать семилетним ребенком.

Этель была поражена до глубины души. Неужели он вынужден каждый день переживать жизнь от начала и до конца? Каждый день умирать, каждый день рождаться? Варварство! Нет сомненья, это Баба-Яга его прокляла, чтобы сломить его дух и сделать своим рабом навеки. Вот гадина!

— То есть ты сторожил меня… — Этель сконфуженно нахмурилась.

— Да, — сознался Антон, — Это я принес тебя в избу. Муромец у нас был единожды прошлым летом, на медовухе, напился в стельку и распевал нецензурные песни. Тем более он с нечистью не якшается, так что вряд ли подошел бы к тебе близко без меча.

Несмотря на потрясение, эти слова Этель страшно оскорбили. Она фыркнула и отошла к столикам — там уже вовсе стучали кружками, требуя их наполнить.

— Дубина, — бросила Тина, — Ты ее обидел. И сильно.

— Я? — Антон растерялся, — Как? Когда?

— Мне кажется, — девчонка повертела пальцами медный шнурок на шее, — Мне кажется, она стыдится своей натуры.

— Тенезнатской? — юноша совсем смутился, — Так она же не виновата, что такой была написана! Ну да, недолюбливаю я детей Луны, но она же и впрямь нечи…

Тина крутанулась на каблуках и схватила юношу за горло. Тот замер, силясь хлебнуть воздуха — напрасно. Тина снисходительно покачала головой, сжимая шею крепче.

— Осторожнее с выражениями, Тоша, — ее глаза сверкнули мертвечиной, — Особенно с унизительным и, без сомненья, крайне удручающим словом «нечисть».

Послышался хруст, изо рта у юноши побежала струйка крови. Антон издал гортанное ыханье, но вырываться не посмел.

— Живота прошу, хозяйка, — хрипло взмолился он, — Живота!

Тина взглянула на свою ладошку, вгрызшуюся в шею юноши. Кисть и запястье лишились плоти, став обглоданными пожелтевшими костями, ногти сгнили и пошли пузырями. Девчонка презрительно отдернула руку и поспешно провела над ней левой, живой рукой. Костяшки вспыхнули ярко-алыми листочками вьюнка, и вьюнок этот оплел кости, приняв облик плоти. Тина оглядела человеческую руку и размяла кулачок, пробуя ее.

Антон бухнулся ниц и зашелся чередой сиплых вдохов. Гости на него удивлённо посматривали, словно на полоумного, и тихонько шептались.

Этель разносила квас на втором этаже, так что сцены этой не видела. Тина хмыкнула:

— Ох, если ты дурак, то дурак навсегда! Вставай, Тош, да поди-ка извинись перед красавицей. Надеюсь, это вы проходили? — она насмешливо постучала хохломской ложкой по тарелке.

Этель упрямо игнорировала Антона. Решив таким образом проучить его бессердечность (ведь ей и самой плохо, без посторонних осуждений), девочка делала вид что не замечает извинений юноши. Он к ней подходил и так, и эдак, но Этель научилась подскакивать к чаехлебам как раз вовремя, чтобы сказать «рады приветствовать вас в забегаловке «Сладка-косточка» — и тем самым улизнуть от очередных оправданий.

— Этти, — Антон ухватил девочку за рукав, — Пожалуйста, прости, я был крайне бестактен.

— Неужели? Ты не беспокойся, я ведь ничего не чувствующая нечисть, я не могла обидеться.

Этель шмыгнула в просвет меж стульями и подбежала к окну. За самым отдаленным столиком, зажатым с двух сторон продолжением дымоходов, сидел молодой парень лет двадцати. Волосы его отливали соболиной чернотой под цвет серых одежд, скроенных из аляповатых лоскутков.

— Доброго дня, сударь… — начала Этель, но гость ее перебил:

— Мне, пожалуйста, чего-нибудь бодрящего. — он обернул на нее рассеянный взгляд изумрудно-зеленых глаз. — У вас есть, полагаю?

Этель закостенела. По ее спине пробежала волна мурашек, пальцы сжались от ужаса. Она покосилась на печную стенку, к которой была аккуратно прислонена шейка гуслей о двенадцати струн.

— Есть же? — раздраженно повторил Боян.

— Д-да, — промямлила Этель, — варенец, если угодно.

— Варенец? — скривился молодой человек, — Как можно допустить столько ошибок в слове водка?

— Водку в такое время суток нельзя.

— Сейчас разве ночь? — встрепенулся Боян. Он прильнул к окну, растер мешки под глазами… — Нет, утро.

— Нельзя утром.

— Что?! — взвизгнул Боян, изрядно при этом дав петуха. — И утром уже нельзя? А когда можно будет? Когда рак на горе свиснет, что ль?

Минуту казалось, что Боян вскочит и начнет буянить, громко чертыхаясь и ломая имущество. Но он сдержался. Томно вздохнул, махнул рукой, вернулся за столик и пробурчал:

— Возьмите квасной штоф и плесните туда самого крепкого что у вас есть и что разрешено в это время суток, — Боян обессиленно растекся по столу, — Водой и прочим не разбавлять, а ежели разбавите — я узнаю по крепости запаха. У меня нюх как у гончей, работы как у ищейки, почестей как у дворняги и голоду как у волка. Ах да, принеси еще хлеба с солью, красна-девица.

— Нет хлеба. — Этель, затаив дыхание, попятилась к лестнице. Честно говоря, девочка не знала ни про хлеб, ни про водку, но ей очень хотелось поскорее улизнуть. Боян явно был пьян, или готовился был пьяным, но взгляд его был рассеян и мутен. Повезло что Этель в другой одежде! Быть может, покажись она в своей прошлой одежде, юноша сразу бы узнал в ней княгиню Лилии. Ох, какая началась бы суматоха…

— Нет хлеба? — поморщился Боян, — В таверне, где хлебом заедают выпивку, нет хлеба?

Поразительное умение: Боян умудрялся хохмить, не отрывая носа от стола.

— Докуда докатился наш мир, о Сказитель! — певун возвёл очи к закопченному потолку, — Ну и ладно, мы люди не гордые. Нет хлеба, так вели подавать пироги.

Этель пятилась и пятилась, пока не коснулась лодыжкой холодной древесины балясин и едва не ухнула вниз. Обхватив перила, словно сомневаясь в их незыблемости, девочка сползла вниз к узкой столешнице (тут ее называли чайным столиком), где разливали напитки и делали прямые заказы.

— Что у нас самое крепкое? — мрачно спросила она Тину.

— Печные кирпичи и вера в посетителей, — девочка пристально на нее взглянула, — Ну? Что случилось?

— Старый знакомый, — Этель отмахнулась, — Попросил самого крепкого, что имеется. И в кружку для кваса.

— Фу-фу, пропойным духом пахнет, — проворковала Тина, но достала-таки из-за прилавка матово-синюю бутылку. Наполнив кружку, она плеснула немного в чарку поменьше. — Этти, ты как, пье…

Этот вопрос был излишен. Этель взяла у нее рюмку и залпом осушила.

— Нехило, — Тина прицокнула языком, — Сможешь отнести кружку? Или я сама?

— Нормально, — Этель поднялась на второй этаж и молча поставила кружку перед Бояном.

Тот даже не улучил секунды на благодарность. Просто бросил пару медяков и пригубил огненное пойло. Этель переживала смешанные чувства. С одной стороны это хорошо, что Боян ее не узнал, ведь как болтливый музыкант он наверняка разболтал бы всем и каждому о ее человечности. С другой стороны, это вновь подтвердило сказанное близняшками в Лилии и лишь усугубило опасения.

Она и вправду изменилась.

Не внешне, но характером, а ведь поэты и барды видят людей именно с характера. Говорят, глаза — зеркало души, а вот рифмачи слышат души через мелодию сердца. Но ведь Этель не изменилась, да и не могло быть никакой разницы! Какой была, она такой и осталась! Она не стала злой, не стала вредной и даже не прокляла весь людской род (поначалу все страхи вязались примерно на этом). Просто круг ее общения немножко изменился, безусловно временно. Что не делается, то к лучшему, так любил говорить ее батюшка Яромир.

— Эй, менестрель, — Бояна окликнула свора чаехлебов за шестиместным столом, — А из какой животинки у тебя струны, а?

Все шестеро загоготали, лупя по столу ладонями и подзуживая друг друга локтями.

— А древесина знатная, — подхватил другой, — Как говорится: гусли — потеха, а хуже ореха!

Компания опять разразилась волной мерзкого хохота, кинув в парня пару шишек для красного словца. Боян не обратил на насмехательства внимания, продолжив вдумчиво потягивать брагу.

— А гусли-то у тебя самогуды? — язвительно поинтересовался зачинщик смеха, — Сами небось заводятся, сами играют, сами пляшут, да сами песни поют?

Боян неспешно и нехотя оторвался от кружки. Слизнул горькие капли с верхней губы, припорошенной жиденькими черненькими усиками, вытер липкие руки о грязноватый платок.

— Как говорила моя матушка, — произнес он, — Смех начинает дурак, продолжает слабак, а заканчивает кулак. Да-а, мудрая женщина была, правильная. За шестиместным столом притихли. Этель благоразумно отошла в сторонку, однако совсем ретироваться сочла трусостью.

— Ты нарываешься, рожа лабушиная, — насмешник поднялся громадной тушей.

— Верно, нарываешься, — поддакнули его товарищи.

Боян огорченно смотрел, как они идут к нему, разминая кулаки. Главарь был широкоплеч и мускулист, кольчуга блестела не нем каплями росы.

— Драка в трактире? — осведомился Боян, глотнув еще огненной воды.

— А куды без нее пируха? — гаркнул главарь.

— Иван-царевич? — продолжил расспрос музыкант.

— Соображалка работает, — прорычал громила, — А наглости не занимать.

Боян вздохнул. Взял в руки гусли и сыграл три ноты. Высокую, низкую и глубокую, эхом вторящую первой. Зачинщик с удивлением посмотрел на свои ноги, марширующие к окну. Боян сыграл еще ноту — и главарь распахнул ставни и рыбкой выпрыгнул. Все это произошло так быстро и тихо, так безжалостно и хладнокровно, что воцарилась тишина. Боян неторопливо отставил гусли, погладив их по изукрашенному красками крылу, и вернулся к мерному потягиванию пойла.

Товарищи громилы бледно переглянулись. И так же бледно спустились вниз, без единого писка, уходя подобру-поздорову.

Этель шокировано выглянула в окно, заранее зная, что ничего не увидит из-за тумана.

— Половой! — позвал Боян, и к нему тотчас подбежал Антон. Выглядел он уже за тридцать, настоящий дюжий молодец.

— Слушаю-с?

— Каков шаг этой малютки?

— Дюжина раз по чертовой версте в час, — отозвался польщенный Антон. Ему понравилось, что забегаловку назвали таким уважительным именем.

— Уцелел то бишь, — кисло заметил Боян и протянул опустевшую кружку Антону. Затем музыкант встал, накинул простенький плащ с капюшоном, взял гусли и удалился. Чаехлебы за столиками тотчас принялись шептаться да сплетничать.

— Я слышал, будто бы Боян крепко поссорился с Гамельнским Дудочником, — судачил один. — Потому и ходит обозленный, как медведь ранней весною.

— Да не только с ним! — фыркал другой, — С самим Садко разругался, да на прошлой неделе.

— Ишь чего выдумал! Вчера он с ним поссорился! Поломал его гусли, сам видел!

— Эх, сто пудов дыму.

Этель могла бы долго слушать их завиральную беседу, в полузабытье вспоминая случившееся, но тут к ней подошел Антон.

— Пойми, я тут гнию целую вечность, а с девчонками не разговаривал. — произнес он, — Я совсем не хотел тебя обидеть, Этель, прости пожалуйста.

Девочка на него посмотрела. Было немного неловко от того, что перед ней расшаркивался взрослый мужчина за тридцать, но Этель виду не подала.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — мудро заметила она, — Я тоже вспылила на пустом месте, так что…

Она поставила на поднос пару пустых кружек и спустилась вниз. Гости все приходили и приходили. Похоже, забегаловка «Сладка-косточка» имела популярность.

Через некоторое время Тина усадила Этель за столик возле самого большого окна и придвинула чашечку с клюквенным морском.

— Тихий час, — пояснила она, — Можно отдохнуть.

— Когда эта старуха заключит со мной сделку? Мне торопиться надо.

— Скоро, — пообещала Тина, — Уже скоро.

Обе помолчали.

— Тебе что-нибудь известно о Бабе-Яге? — спросила Тина нарочито рассеянно.

Этель удивленно на нее взглянула. Разве девочка не знает, что так ее называть нельзя?

— А ты не боишься, что тебя услышат? — спросила Этель. — Ее вроде как зовут…

— Баиэнна Ягишна? — хмыкнула Тина и зашлась смехом, — Вовсе нет, это псевдоним. Ее настоящее имя намного проще и глубже, — она оперла голову на локоточки, — Ведь Баба-Яга родилась на болотах, и отпечаток болот остался. Вот что тебе о ней известно? Я тáк спрашиваю, из любопытства, не преминуй посплетничать.

Этель задумалась. А что ей, собственно, известно об этой старухе?

— Ну, она старая и некрасивая.

— Так.

— У нее на груди медальон висит. Череп из нефрита.

— Уже интереснее.

— Она страшная и злая.

— Очень хорошо!

— Сжигает детей и пьет их души.

— Чё? — Тина возмущенно скрестила руки. — Что за бесстыжая клевета!

Этель непонимающе на нее взглянула.

— Понимаешь ли, — Тина пыталась подобрать слова. — Баба-Яга меркантильна и весьма хитра, но она не сумасшедшая. Есть детей… фу, как не гигиенично.

Этель на нее пристально смотрела, гадая про себя, что же скрывает от нее эта особа. Девочка решила проламываться к ответу напрямую:

— Ты нервничаешь.

— Да так, — девочка спрятала черную кудряшку за ухо, — Жду кое-кого. — она взглянула на Этель и залилась краской (причем правая щека побледнела, а левая порозовела), — Ладно, не просто кое-кого. Он мой, как бы сказать…

— Друг? Почитатель? Возлюбленный?

Тина совсем засмущалась и завертела чашечку с чаем в ладошках.

— Да. В смысле «да» возлюбленный… — она поникла, — Он легенда, знаменит и богат, не хухры-мухры.

— Кто? — допытывалась Этель.

Тина замерла, уставившись на дверь. Этель тоже взглянула.

Та отворилась, впуская воздух. Воздух этот налился туманом, потом чернотой. По полу заскользили черные шипящие капли. Посетители отпрянули прочь, отодвигая столики подальше от незваного гостя.

Тогда капли собрались воедино, взвились вверх и сплели черный скелет. И скелет этот словно выходил из пола, из черных шипящих капель. С каждым шагом он рос, с каждым шагом притекала новая косточка. Скелет оброс желто-серой гнилой плотью, затем обзавелся траченой молью мантией. Появились бледные белки глаз. Затем сам зрачок, потом вырос орлиный нос.

— Гадость, — Этель сморщилась, отодвигая чай подальше.

— Прелесть, — Тина вся прямо-таки сжалась, прикрыв лицо ладошками, — Ой… идет сюда!

Скелет остановился у их столика, и уже в образе человека. Седого старика, с черными зрачками и скромненько-низкой золотой короной, скорее даже обручем, на лысой башке. При виде золота Этель передернуло, но самое противное было то, что от скелета ощутимо несло поганью. Девочка точно ощущала, что гость мертв. Прямо нутром чуяла.

— Приветик, — Тина в полнейшей растерянности заплетала косички, — Вам помочь?

— Только свадьба мне поможет, крошка, — скелет наклонился и обнял девочку.

— Но ты же знаешь, косточка, она еще только через половину Луны! — томно вздохнула Тина, — Кощеюшка, мне жизнь без тебя в тягость, но полторы недели потерпеть мы можем!

Старик улыбнулся сухой, мертвенной улыбкой.

— Я пришел сообщить, что немного похлопотал, связался со своим батюшкой в Нави, и… — гость робко улыбнулся, — На нашем празднестве будет лично присутствовать сама красная подруга Луны.

— Красная подруга Луны? — взвизгнула Тина, — Ты серьёзно? Не шутишь? Правда-правда? Сама красная подруга Луны придёт на нашу свадьбу? Как тебе удалось?

— Я пообещал, что если она станет подругой невесты… я поддержу ее в определенных аспектах, — небрежно отмахнулся Кощей, — Это все торг да подкуп, ничего интересного.

— Кощи, — Тина взглянула на старика-скелета полными обожания глазами, — Я хочу отрыть Мерлина из-под земли и поставить тебя ему в пример!

— Да брось, — Кощей проронил из глаза что-то черное, вероятно слезу, — Этот пентюх не оценит свадьбу своего палача.

— Ты милашка, — Тина повисла на Кощее, и они закружились по комнате.

— Ладно, косточка, — Кощей бережно опустил Тину на пол, словно она была сделана из хрусталя, — Еще увидимся, а сейчас я должен проститься. Дела не ждут.

— Ступай, косточка, — пролепетала Тина.

Кощей поклонился, и его мертвенные зрачки углядели Этель. Девочка пробрал мороз, а вокруг дохнуло кладбищенской сыростью. Кощей фыркнул, слегка кивнул. А потом щелкнул пальцами и вновь растекся черной патокой. Мантия обратилась лохмотьями, а сам скелет направился к двери, медленно плавясь в черную лужу, пока и вовсе не исчез в завитках дыма.

— Он ведь некромант, — пискнул какой-то чаехлеб, — Как он по солнцу-то ходит?

— Он заключил свою смерть в иглу, дубина! — ответил его сосед.

— Почем он мне кивнул? — нервно спросила Этель, — Выбрал меня жертвой?

— Нет, — хихикнула Тина, — Просто вежливо поздоровался, как некромант с некромантом. Большая честь, между прочим.

— А-а, — бледно улыбнулась девочка, — Ну да, конечно…

— Он ведь не всегда был бессмертен, — Тина помрачнела, — Однажды к нему пришла Марья Моревна. Кощей в нее влюбился без памяти, а та ему благоволила. Но эта чертовка предала его и заперла в заговоренные кандалы. Десять лет он томился без движенья, пока я не нашла беднягу и не освободила. — Тина вздохнула. — После этого Кощей запер свою жизнь в иглу, а иглу надежно спрятал.

— Ты его любишь?

— Да, — кивнула Тина. — Надеюсь, это взаимно.

— Конечно взаимно! — Этель улыбнулась, — Видела, как он на тебя смотрел?

— Ну да, видела, — засмущалась девочка, — Слушай, я наконец поняла, что за сделку заключу с тобой.

Этель насупилась.

— Что?

Тина закатила глаза. Наклонилась к Этель, так что нефритовый череп выпал из воротника сарафана, закачавшись на медном шнурке, и шепнула Этель на ухо:

— Да брось, Этти, ты ведь все уже прекрасно поняла. — девочка игриво подмигнула, — Это я Баба-Яга, а имя Тина — отголосок моей болотной жизни. Этель в ужасе на нее уставилась.

— Не суди о книге по обложке, — попросила Тина ласково, — Еще увидишь, мы станем лучшими подругами. А сейчас поговорим о сделке: так как ты уже повязана обещанием принести людям сельдь под шубой, я не хочу добивать тебя, обязывая к еще более эгоистичным действиям. За этот день, общаясь с тобой, я поняла, что мы не такие уж и разные. Поэтому я хочу, чтобы в день моей свадьбы — через неделю — ты взяла на себя роль подружки невесты.

— Что я должна буду делать?

— Ровным счетом ничего, — улыбнулась Тина, — Лишь присутствовать на торжестве, быть рядом, если понадобиться помощь, а также… это самое важное, — у девочки заблестели глаза, — Главное, ты должна выглядеть безукоризненно.

Баба-Яга выждала паузу, в течение которой Этель напряженно думала.

— Хорошо, Целестина, я буду подружкой невесты. Но… могу я попросить об ответной услуге?

— Смотря о чем речь, — пожала плечами Тина.

— Что это за талисман у тебя на шее?

Баба-Яга нахмурилась и долго молчала. Казалось, вопрос задел ее за живое.

— А ты наглая, — улыбнулась она, — Мы и вправду похожи. Ну что ж, раз ты без разговоров приняла мои требования, я могу ответить за просто так. — она зажала между пальцами нефритовый череп подвески и показала Этель. — Талисман подарен мне старшей дочерью Сказителя, дабы я стерегла дверь в ее мир. Я же тебе уже говорила: я связующее звено между Явью и Навью.

Часть вторая. Глава 1

Часть вторая — Малодушие добычи

1. Куй желѣзо пока горячо

Ночь выдалась не по-летнему прохладной. Верхушки деревьев так и болтались из стороны в сторону, словно их пытался выкорчевать великан. Поплотнее укутавшись в бурнус, так, чтобы нос зарылся в теплую овчину, часовой сто раз пожалел, что его смена угодила на сегодня. Он повертел продрогшей шеей вправо-влево, постучал носками сапог о бревна стены и остановил начавшие было отбивать дробь зубы. Мало того, что он самый тощий часовой среди пятнадцати, ныне патрулирующих стены Лилии, так он еще и самый хилый. Ни тебе крепкого здоровья, ни надлежащей подготовки, ни стойкой выдержки. Его вообще взяли в сторожилы только потому, что предыдущего часового из четвертки южных машикулей сцапал Глиняный Парень. Случилось это не далее, чем в отлучку полиглотов, когда строфы повалили гурьбой излавливать какого-то некроманта. Вроде и изловили, а вроде и не того. Ерунда там, одним словом, произошла, и теперь в деревне шум и гам, и все кружится вокруг семьи покойного тойона Яромира. Часовой краем уха слыхал, будто помимо провала охотников тойон вне себя от ярости из-за своего старшего сына, но так шепнул Иарка, сын ключника, а от ключников правды и на замочную скважину не наберешься.

И вот как раз в отсутствие полиглотов Глиняный Парень и слопал его предшественника. А двое из ларца? Эти увальни уже шесть лет им служат, шесть лет помогают бороться со страшилами леса, шесть лет клянутся в любви и преданности Бориславу, а сами при виде Глиняного Парня струсили и стремглав усвистали в свой ларчик.

Ну и ладно, это не его проблема, решил часовой. Пускай себе разбираются, а он пускай переживет эту ночку и пошлепает окоченевшими ногами прямиком в баню. И будет там парится хоть весь день! Эх, это он хорошо придумал. И еще, придя в баню и улегшись на самую-пресамую верхнюю полочку, он обязательно возьмет еловый или крапивный веник, и велит банному деду хлестать себя до коликов в мышцах.

Часовой от удовольствия аж глаза прикрыл, но в реальность его вернул резкий порыв ветра и сменивший его шквальный ливень.

Баня. Думай о бане, велел он себе. Думай о… тень скользнула справа от него, и часовой едва ли не завизжал. Ах, нет, все нормально, это свои.

Мимо него протопал увалень в мокрой хлюпающей рубашке, татуировках на руках и оберегах. Он шел, сдвинув брови навесом, чтобы дождь не хлестал в глаза, и то и дело стучал зубами. Не от холода, а глодая баранью кость, оставшуюся с ужина. Таурус прошёл мимо, гремя мостками, и часовой боязливо проводил его взглядом.

— Рад сторожить нашу родную деревню вместе с вами! — брякнул он зачем-то.

Таурус крутанул шеей и прорычал что-то невнятное. И потопал дальше, вероятно пугать остальных часовых.

Скорей бы уж рассвет. Тяжело без рассвета. И после смены обязательно наступит баня, да. Без бани тоже никуда. Баня и еловый веник. И аромат масел и эвкалипта, витающий, по обыкновению, в бане.

Он улыбнулся и стал глядеть на лес. Темные стволы кряжистых дубов и лип, и еще более черные комки коренастых кустарничков. И ночная трава, волнующаяся кипучим однородным месивом, как душистый сбитень, когда его готовят старухи деревни, и лужи склизкой воды, бурлящие пузырями и истекающие потоками ручейков, как прорванная плотина. И тень, метнувшаяся в завесе сплошного ливня из леса к стене, и даже глупая хищная птица, мечущаяся, кажется, меж дубами и рыщущая уже не в поисках пищи, а в поисках убежища на время непогоды. А ведь бань для птиц не придумали, с сочувствием подумал часовой. И для теней… что? Тень? Выйдя из укрытия под шквальный водопад воды, часовой облокотился на стену и посмотрел вниз. Интересно, что это за тень? И была ли она вообще? Пожалуй, следует незамедлительно сообщить Таурусу, что к деревне подбиралась сказка. Нет, лучше уж промолчать, подумал часовой, вспомнив здоровяка в гневе. Лучше притвориться, что и вовсе не было никакой тени. А если и было, то ничего страшного — одна сказка погоды не сделает.

Грохнул гром, сверкнули молнии. Дождевые струи хлыстами умывали землю. А тень тем временем скользнула к самой стене. Месяца видно не было, а ливень хлестал столь плотно, что заметить некрупную, закутанную в плащ фигурку было проблематично. Об этом думала тень, пробираясь вдоль стены вокруг деревни. Сверху тяжелым потоком напирала вода, снизу трава обратилась гущей из комьев земли и сорняков и цеплялась за ноги. Но тень упрямо пробиралась вдоль стены и вдоль сорняков к воротам. Те были подсвечены парой накрытых железными колпаками факелов, чадящих колдовским огоньком на уровне головы путников и потому совершенно темных у стрелковых машикуль.

Закутанная в плащ фигура остановилась вне видимости ворот, приметив лишь крашенный в красный (а под ливнем багровый) ларец, прижатый к воротам. — Твой же прах… — обронила тень, и поспешно прижалась к стене, скользнув назад. Ее цель была всего-то в пяти саженях, по левую руку ворот, но идти прямиком глупо. Как говорится — голова без ума, что фонарь без свечи. Хотя, пожалуй, без света фонарей пройти незамеченным смог бы и самых закостенелый олух.

Постойте, она употребила слово «закостенелый»? Тень снова выругалась, бросив что-то о гнилой сущности, но бесконечное, сонливое нытье ливня заглушило слова. Те растворились где-то в воздухе, смытые струями дождя.

Тень решила не лениться и обогнуть ворота окольным путем, то есть вокруг деревни, напомнив себе о отважных героях, которые всегда выбирают самые кривые и опасные тропки и неминуемо обреченных на их успешное прохождение.

Вскоре фигура в насквозь промокшем плаще остановилась по левую руку ворот и прижала ладони к сырым, холодным бревнам стены. Одно за другим тень прощупывала их на уровне плеч, представляя себе рост десятилетнего ребенка, одну за другой считала ногтями щели и легонько подцепляла их, выискивая нужную.

Да, после пожара в Зорях она имела зуб на весь мир. Не мудрено, что когда ей было десять, она была той еще занозой. Даже Анита с Даром, признанные шалопаи, в то время пугались ее. Княжну, точнее уже княгиню Этель знал каждый деревенский хулиган. Нет, она вовсе не безобразничала сама, но посещала собрания шалопаев вроде Аниты и Дара.

Когда Борислав узнал об этом, то схватился за бороду, взвыл, потоптался, побранился, да и вручил ей лук с колчаном учебных стрел. Пускай, сказал он, обучат тебе наконец уму-разуму. В этом вопросе он был полной противоположностью отцу. В тот же день ее приставили к учителю боевых искусств Далебору. Сам Далебор учился боевым искусствам в Зеленой Лощине, а ведь боевые искусства зеленолощинцев славились везде. В общем, так и начался ее долгий путь в ряды полиглотов, и именно на занятиях наставника Далебора она и повстречала Велеслава. Поначалу он показался ей чванливым гордецом из разряда тех «голубокровных» отпрысков тойонов, что почитают себя выше всех и постоянно этим пользуются. Хех, а ведь если подумать, то в Белых Зорях она поначалу жила как будто так же, нет? Ровно такой же высокомерной жизнью, с таким же чванством и пустой горделивостью. А потом Ордера объявили наследником, и ее высокомерия не стало, будто и не было никогда, и от ее княжеской спеси отгрызли изрядный кусок.

Девочка надеялась с Велеславом все в порядке. Должно быть, Борислав страшно рассержен после его предательства, возможно он даже запер его и держит на замке! Нет, наверняка нет, он ведь его старший сын и будущий наследник. Борислав не лишит Вейля прав на шапконаследие, ведь младшую дочь Листину Борислав уж точно не сделает тойоншей, та и сама этого не хочет, а Ильмера, увы, с раннего детства слепа…

И все же, неужто Этель согласна с тем, что со стороны Вейля выпустить ее на волю было предательством? Какое-то слишком мерзкое слово! Велеслав спас ее, поступил он добродетельно и честно. Безусловно, злодеем тут был Борислав и охотники, а она — жертвой и угнетенной. Ну не знала она, что ее настоящая сущность — некромантши, не знала она, что Анита, и Дар, и Ордер, пока был жив, и Стелла с отцом, и даже мать, которую она видела совсем немного, и дедушка, которого она и подавно не помнит — все они ей не родня. А ведь это так. Она даже не знает, кто она самом деле. И зла она никому не причиняла! Значит, Борислав поступил по-свински, заперев ее в клетке и поставив ей в вину её сказочность. Будто все сказки плохие! Взять тех же увальней из ларца, одинаковых с лица, хоть братья они и нагоняющие трепет, и глуповатые, но все же помощники людям. А Борислав р-раз — и сразу казнить. Безусловно, предатель тут Борислав, он и охотники, а Велеслав был доблестным героем...

Сверху блеснул отблеск фонаря, и тень прижалась к стене. Какое-то время луч фонаря освещал землю поодаль деревни, то забегая в лес, то перепрыгивая дождевые ручейки у самых ворот, а потом погас.

А может, Велеслав и вправду предатель? Может, Борислав — образец решимости и чести, несмотря на любовь к дочери друга-тойона, решивший её казнить? Может он прав, что она, Этель, может навредить людям? Тогда что же получается, она злодейка? Она плохая в этой сказочке, и она повела себя подло и трусливо, испугавшись гнева Борислава и не признавшись тойону о своей сказочности, едва отряд полиглотов вернулся с пепелища? А вместо того побежала прямиком к ведуньям, испрашивать у них совета как жить дальше, как вернуть свою человечность.

Получается, Велеслав поступил предательски, гнусно и скверно, пойдя наперекор справедливому решению отца, а освобождение из клетки являлось самым что ни на есть постыдном бегством опасной твари?

Выходит, Борислав прав, Борислав молодец и Борислав — добро. А она, Этель, методом исключения…

Ее пальцы нащупали ямку, и в ее глубине коснулись металлического кольца.

— Нашла, — шепнула Этель облегченно, отрешаясь от потока невеселых мыслей.

Девочка вцепилась ногтями в кольцо и потянула. Бревно поддалось неохотно, словно не желало мокнуть под дождем, и держалось цепко. Трещину в дереве заливало потоком воды, и, пусть ливень здорово помог пробраться к стенам крепости незамеченной, излишняя помощь как известно может быть во вред.

Бревно поддалось и оказалось, что его нижняя часть обтёсана по диагонали и наискосок, отчего дерево ходило на одном углу вправо-влево, позволяя свозь образовавшуюся щель проникать в деревню.

Да, об этом тайном ходе она тоже узнала из своей хулиганской жизни. Бревно было тяжелым, но Этель смогла расширить крохотную трещину до прорези в три с половиной ладони, и за ней оказалась такая знакомая девочке деревянная дверь, с вбитыми в нее как попало железными бляшками-гвоздями.

Этель поднесла кулачок к дверному молотку, сделанному из расколотой чашки и бечевки, и постучалась условленным стуком. Она точно знала его и помнила наизусть.

Три стука – стук – два стука – стук – снова три стука – и сильный удар ногой. Все бы прекрасно, но есть два «но». Первое: за пять лет пароль мог изменится сто раз, и мальчишки (если они там сидят, Этель надеялась, что они там сидят), разумеется, позовут взрослых, крича о ломящейся из леса твари.

Как печально!

Второе «но», не менее тревожное: сильный стук в дверь ногой может привлечь внимание патрулирующих стены часовых. Дождь стихал, и льющий сплошной стеной ливень за время ее поисков потайной дверцы успел смениться обыкновенным летним дождиком. Из этого вытекает, что даже отступать обратно в лес может быть опасным.

И все же она постучала.

Секунду стояла тишина. Потом донеслось приглушенное шушуканье, и с той стороны послышались шаги. Недостаточно тяжелые для взрослого, но и не возраста Даромира. Этель ухмыльнулась, облизнув губы от предвкушения. На случай непредвиденных визитов у банды шалопаев имелся особый вопрос, ответ на который знали лишь наивернейшие члены общества шалопаев.

— Куда? — спросил голос. Он принадлежал мальчику и, как прикинула Этель, возрастом лет тринадцати.

— На Кудыкины Горы, воровать помидоры.

Повисла тишина. За дверью горячо зашушукались. У «шалопаев», похоже, возникли разногласия, пускать ли незваную гостью. Можно понять почему! Пароль из одного предложения, даже произнесенный правильно, не сможет оправдать прихода загадочного ночного путника. Этель надеялась, что ее все-таки впустят, потому что от этого зависела немного-нимало ее жизнь! Конечно, войти в деревню помог бы и Тинин гостинец, но Этель берегла его для другого случая. Она ощупала заговоренный от влаги кисет, висящий на левом бедре, и нащупала очертания двух крохотных пузырьков.

— Я не люблю полагаться на «авось», — сказала ей на прощанье Баба-Яга, вручая свежесваренные зелья.

— Но у меня нет ничего, что я могу предложить взамен! — растерялась Этель.

Тина издала смешок и рассеяно оглядела лес. Тот уже не плыл, а стоял на месте, и избушка тоже стояла, сделав привал в трех верстах от Лилии. Серые тучи виднелись на горизонте, предвещая дождь, и Тина обратила на это внимание девочки:

— Пробирайся с дождем, и дождь укроет тебя от людских глаз.

Потом еще добавила:

— На счет эликсиров не беспокойся, считай это вкладом в исполнение моей будущей просьбы.

Этель улыбнулась. Она решила, что Тина была отнюдь не глупа и совсем даже не зла, как говаривали. Держать целую таверну, день ото дня выдержать песни и пляски выпивох, прощать неуплаченные счета и разбитую посуду – и при этом Тина не стала кровожадным монстром. Тина заслуживала доверия как никакая другая сказка. На это внутренний голос едко спрашивал, много ли сказок Этель знает, чтобы судить о доброте какой-либо.

Нет, немного.

Но за всем этим – за всей скудностью опыта жизни среди сказок – Этель искренне верила, что Тина отличается от других сказок характером, и, если понадобится, Этель сможет попросить хозяйку забегаловки о помощи.

Девочка прислушалась к возне за тайной дверью. Что же тогда она делала здесь, у места, из которого ее изгнали, а не спрашивала у Тины где найти Матрешку? Дело в том, что у Этель был еще и «первый долг», о котором она прежде не подозревала. Ее наинасущнейщая проблема, о которой девочка вспомнила только сегодня…

Вопрос о клятве Аните.

Да, тогда Этель совсем не подозревала о своей сказочности, так что смело поклялась: «обещаю, со следующей недели ты начнешь тренировки с оружием». Из-за сей опрометчивой клятвы Этель балансирует на грани смерти, ведь указанный срок — начало недели — истекает к утру. Теперь стало ясно, что именно это обещание учуяла в забегаловке Тина.

Сейчас у Этель нет права на ошибку, и ей придется устроить все именно так, как было обещано в клятве. А ведь это всего лишь первый долг! На очереди еще злополучная сельдь от Елены Премудрой и присутствие на свадебной церемонии. А ведь у нее даже нет наряда, который можно надеть!

Ну, ничего. Эти ошибки научили ее быть впредь осмотрительней.

Из двери в стене послышался голос, на сей раз вселивший в Этель страх. Девочка замерла, уставившись на дверную кружку-молоток и слышала, но не верила, как донесся, будто издалека, голос Аниты.

— Этель. Это ты?

— Да, Этель. — промолвила Этель, ощущая горечь на языке.

— Не верю. Если это правда ты, скажи: как выглядела наша мать?

Этель сжалась, несмотря на приступ паники, смешанный с радостью от голоса сестренки и горечью от опаски, с которой та говорила.

— Я ее не помню, — произнесла Этель, — Я только знаю, что характер ты унаследовала от нее, и что у мамы были добрые глаза…

Если до этого за стеной царила гробовая тишина, то теперь даже тишину не было слышно. Ничто и никто не звучало, и даже моросящий дождь тонул в этой всеохватывающей, топящей пустоте.

— Зовите Борислава, — донесся тусклый голос Аниты.

Этель побледнела.

— Пир, давай-ка пулей туда и обратно, — вторил Аните голос постарше, подошедший к тайной двери первым.

Послышался топот ножек, совсем маленьких, а дальше лязг металла. К сожалению, Этель знала, что у этих самых «бесстыжих шалопаев» также имеется хорошее оружие, кое-где краденное, кое-где подобранное. Начиная от лука и заканчивая мечом с булатным клинком. Золото было бы опаснее, но какая собственно разница? Голову снесут, а чем неважно.

Потом Этель с ужасом различила, что среди десятка пар сапог, их топота и перестука, шатанья и скрипа половиц и гомона ребят, есть одни уходящие сапожки. Этель узнала в их поступи сестринские.

— Анита, постой! — крикнула она, уже позабыв о всякой безопасности. Теперь ей было важно только доверие сестры. Если Анита ей не доверяет, то зачем бороться за доверие людей в целом? Если родная сестра готова выдать ее, если даже родная сестра считает ее врагом, то… Этель не колеблясь встанет под яркое солнце, и пускай оно покончит с ней. Если она не заслуживает доверия, пускай даже той драгоценной капли сестринского доверия, значит, она заслуживает смерти. Смерти, и только смерти.

— Анита, пожалуйста, не уходи!

Шаги замедлились. Потом остановились. Этель было больно такое произносить, но она собралась и сквозь подступающие слезы выдавила:

— Ты считаешь меня плохой, сестренка?

— …

Этель закусила губу и прижалась мокрым лбом к двери. Та была приятно сухая, капельку прелая и совсем немножко, если только не подносить нос близко, пахла плесенью.

Девочка плакала. Хотя, быть может, это всего лишь капли дождя, сорвавшиеся с небес ей на ресницы и висящие там, размывали взгляд и мысли в мутное, пеленающее бессмыслием одеяло. К губам стекали соленые, горькие капли дождя, а ноги сводило от продрогшей, нахлебавшийся ливня земли. Хотя, быть может, это были слезы.

Этель не ощутила, как дерево двери сменилось мягкой тканью, не ощутила исчезновения плесневеющего, гниющего в одиночестве запаха двери, не ощутила легкого постукиванья дверной кружки, навевающей квелый, дремотный аромат высохшего когда-то давно напитка. — Ну ты и невезучая. — с чувством сказала Анита.

Этель только сейчас осознала, что сестра держит ее за руки, не давая и вовсе распластаться на земле, а одной ногой подпирает дверь, открывшуюся вовнутрь под каким-то странным, кособоким углом.

— Угораздило ж тебя так крепко вляпаться, — Анита поникла, — Но ты белены объелась, раз решила, что я дам тебе скиснуть здесь.

Из комнаты на распахнутую дверь взглянули сразу несколько белобрысых мордашек, все как один испуганные и одновременно ошарашенные. — Княгиня, вы чего… — пролепетал мальчик двенадцати лет, голос которого Этель слышала уже дважды. На вид он был крепким и рослым, но грозности и особой дерзости, присущей подросткам, в нем не виделось. Жалкий он какой-то был, бледный.

— Если проболтаетесь, — глаза Аниты сверкнули, — я своим первым приказом как тойонша велю высечь вас плетьми, зуб даю.

Последняя вставка о зубе немного опустила общий пафос фразы, и парень вякнул:

— Ага, если только тебя не обвинят в измене, как нашего доброго князя. К этому моменту Этель более-менее пришла в себя, смогла устоять на ногах и самостоятельно пройти в комнату. Она остановилась близ самого порога, потерянная и мокрая, с дико колотящимся сердцем.

Анита захлопнула дверь, брякнув дверной кружкой, а потом вместе с ребятней они подперли ее большим чугунным котлом, запачканным ржаво-коричневым налетом изнутри. Этель в недоумении смотрела на Аниту, силясь увидеть в ней хоть что-то. Будь то гнев, тревога или радость — неважно. Но лицо сестры было непроницаемо. Этель вспомнила, что и старшая сестра была несклонна выказывать на людях эмоции. Разговаривая со Стеллой нельзя было знать наверняка: благосклонна ли она к собеседнику или жаждет при первой возможности вгрызться тому в глотку. В переносном смысле, конечно...

Этель оглянулась и увидела, что ребята сгрудились стайкой в дальнем углу комнаты, где стояла печка, и прижались друг к дружке, прямо как снегири на холоде.

— Большей глупости придумать не могли. — буркнул парень, стоящий чуть поодаль. Он покручивал в ладошке кинжал, по очереди быстро перебирая остриём ножа просветы между пальцами. Выглядело это эффектно.

— Может еще Лешего позовем, или Кикимору для веселья? — съязвил он, — А что такого? Чернокнижница-то уже приглашена.

— И я рада тебя видеть во здравии, Кази, — сказала Этель, принимая от Аниты овчинную шерсть и присаживаясь поближе к печке. – Ты неплохо крутишь кинжал!

— Я не Кази, — встрепенулся юноша, — Я Казимир. Казей я был пять лет назад. – он помедлил и нехотя добавил, — Но кинжал я и вправду кручу быстро, благодарю. Хотя для боя не годится. Это же все фикция, иллюзия, клоунада одним словом… ты в курсе? Любой, кто крутит кинжал таким образом, надеется лишь на испуг противника, а не на практическую пользу. Хороший удар по костяшкам выбьет кинжал на раз-два.

- Я запомню, — кивнула Этель.

Анита топталась на месте, покусывая губы и посматривая в окна: оконец было два, корявеньких и кособоких, за битыми стеклами темнела земля.

— Ани… — начала Этель.

— Не лучшее время для задушевных бесед, — отрезала девчонка, — До сих пор не верится, что я пустила тебя. — Анита встретилась взглядами с сестрой, и Этель увидела в ее глазах тревогу.

— Можно вопрос, княгиня Анита? — спросила девочка лет десяти, стоящая в одной стайке с ребятами, — Мы сдадим некромантшу Бориславу?

Этель обратила внимание на то, что девочка назвала Аниту княгиней. Значит, Борислав все-таки снял с нее, Этель, все права и притязания на шапконаследие. Неудивительно, так она и подозревала. Возможно, оно и к лучшему?

Анита мотнула головой, продолжая покусывать губы. Этель как старшая сестра знала, что с Анитой такое происходит только при сильной раздражительности или растерянности, когда девочка нервничает и колеблется в чем-то.

— Конечно, не сдадим. — сказала Анита.

— Но, ваша светлость… — растерялся парень, — Вы же сами велели позвать тойона! Пир шустрый и дождя не боится, он уж, верно, на обратном пути с целым отрядом. Как мы сумеем спрятать сказку в этой крохотной хибаре?

Этель на него с удивлением посмотрела. Поначалу девочка решила, что впустить ее — идея Аниты, целиком и полностью принятая ей, и соответственно в случае чего ответственность за такую отвагу понесет только Анита. Но оказывается, дети эти вовсе не против ее прихода. Да, они побаиваются, но держаться стойко и даже готовы ей помочь. Видятся две причины. Первая: они слишком покорны, чтобы противиться (скажем честно, безответственным) действиям княгини, и вторая — дети совершенно глупы и не видят опасности в присутствии легенды.

— Вы что же, меня не боитесь? — спросила Этель с ухмылкой.

Парень на нее оглянулся почти равнодушно, словно окликнутый заурядной деревенской подружкой.

— Конечно боимся, — поморщился он, — Но если княгиня Анита считает вас достойной доверия, то мы доверимся.

— А если княгиня Анита, да проститься мне такая вольность, велит пойти в ночь-полночь в лес и собрать лукошко опят? — съехидничала девочка в кучке ребятни. Ее, кажется, звали то ли Даренка, то ли Дунечка.

— Пойду и соберу, — упрямо ответил парень.

Анита не обратила на спор внимания, будто он ее и вовсе не касался. Она подошла к Этель, и по бледному лицу девочки было видно, чего ей это стоило.

— Ты пришла отомстить Бориславу? — прошептала она, — Ответь, ты хочешь его смерти? Скажи честно, я пойму если ты хочешь отомстить…

— Что? — Этель прямо-таки вспыхнула от возмущения, — Нет! Конечно, нет! Делать мне нечего, как гонятся за этим…

В этот момент дверь в деревню, куда большая чем дверь в лес, распахнулась и в комнатушку вбежал мальчуган восьми лет, весь мокрый от дождя и страшно тем довольный. Он широко улыбнулся беззубым ртом и ткнул ладошкой на ночную улицу.

— Позвал! — важно сообщил он.

— Попали, — крякнул парень и выжидающе оглядел сестер. — Ну, как решать неурядицу будем?

Этель не успела и слово сказать, когда в комнату вошла величественная фигура, как всегда неспешно и уверенно.

Борислав на ночь, видно, и вовсе доспехов не снимал — мужчина был в кольчуге и легких походных латах, в сопровождении троицы охотников и помимо всего прочего со своим не-разлей-вода молотом. Тем самым, с белыми узорами и лентами, что тойон якобы прихватил с побежденного Черномора.

Анита охнула, дети взвизгнули, а Этель просто-напросто обмерла. Она почувствовала себя несравнимо крошечной и беззащитной по сравнению с таким богатырем. Борислав являл собой средоточие всех качеств, ценимых людьми из века в век: и героизма, и отваги, и храбрости, а временами и милосердия. Хотя сейчас милосердием не пахнет. Этель ощутила это ясно и четко, и страстно возжелала, чтобы Борислав ее не заметил.

— Ну-с, — прогрохотал Борислав, сотрясая голосом и без того шаткую хибарку, — Что стряслось?

Молчание. Этель ощутила, как пол уходит у нее из-под ног, а сама она становится легкой, как перышко, и очень тихой. Она ощутила ненужность слов, ощутила пустоту и холод в теле.

Краем глаза девочка заметила, как Казимир вылупил глаза, смотря на нее, будто увидев настоящее чудо.

— Этот малец, — Борислав потрепал Пира по шевелюре, — этот малец сказал, что у вас стряслось что-то ужасное, что вы все напуганы и… — его карие зрачки голодно сверкнули, — Боитесь некую сказку…

Дети притихли. Казимир, стоя в дальнем углу, взял себя в руки и придал лицу флегматичный вид. Он вернулся к излюбленному занятию — играл с ножом. Он прокручивал его между пальцев проворно, умудряясь при этом смотреть на тойона нарочито радостно и смирно.

Борислав заподозрил неладное. Спросил:

— Тебя вроде зовут Казимир, так?

— Верно, ваша светлость.

— Так что же тут за беда произошла, Кази? — тойон нахмурился и оглядел ребят.

Казимир недовольно поморщился, услыхав уменьшительно-ласкательный вариант своего имени, но лишь пожал плечами, мол «не моё дело».

Анита стояла недвижимая, в ужасе смотря на тойона и ожидая беду как для себя, так и для старшей сестры. Но Борислав уже во второй раз не заметил Этель, хотя насколько Анита помнила, та стояла чуть позади нее самой. Как можно не увидеть? Да и вопросы Борислава казались отнюдь не риторическими, будто он и вправду не понимает, что произошло.

— Дело, ваша светлость, в том, — протянул юноша, — Мы тут, ваша светлость, нашли…

— Тайный ход. — бросила Анита уверенно. — Мы нашли тайный ход, дядюшка.

Борислав любил, когда дети Яромира называли его «дядюшкой», и потому благосклонно кивнул.

— Тайный ход, говоришь?

Разумеется, тойон им не поверил. Дети склонны называть тайным ходом и шатающуюся в стене доску, и щель в заборе, и даже скрипящую половицу.

И вот тут произошло самое странное и шокирующее! Этель почувствовала, как Анита прошла к двери в лес, а она сама последовала за ней. Как несколько ребят более-менее взрослых подсуетились и помогли Аните отодвинуть чугунный котел в сторону, и как Анита взялась за дверную ручку, да и распахнула тайну-дверь.

И встретилась лицом к лицу с уродливым зверем доброй сажени высотой, с длинными острыми ушами и светящимися белым глазами. Из тонкой кривобокой щели-рта текли зеленые сопли-слюни. Рот был испещрен сотней мелких зубов, торчащих частоколом в три ряда.

Этель поняла, что Анита кричит, но тут поддержать ее, увы, не смогла.

Что поделать? Тени — народ молчаливый.

И чудовище тоже закричало — изрыгая зеленые слюни и протягивая к Аните, а заодно и к Этель, свои длинные когтистые лапищи. Лапищи были в бородавках и с перепонками, а когти на руках росли сразу всклокоченной охапкой, как куст барбариса или метелка веника.

В следующий миг Аниту (и Этель в придачу) ухватила за шиворот могучая рука, и откинула прочь, на пол избы. Анита ушиблась, а Этель боли не ощутила. Она была легкая, легкая как перышко, а перышко не может ушибиться, падая на пол.

И вот уже Борислав взмахнул молотом, и неведома зверюшка с визгом отлетела в темноту, разбрызгивая во все стороны дождевые лужи и добавляя к ним свои слюни.

— Стрелки! — тойон обратился к часовым на стене, — Масло! Жгите её огнем!

Часовые приметили чудище и засуетились, это было слышно по топоту и возне у машикуль. Борислав запахнул дверь и, взяв большущий чугунный котел одной рукой, подпер им порог. Он также снес у двери ручку, оторвав ее как гнилую ниточку, и пропустил мимо себя троицу охотников, принявшихся торопливо строить баррикады поверх котла. И вовремя — с той стороны на дверь навалились, и по дереву забарабанили и заскрежетали охапки ногтей-игл.

Борислав был бледен, хотя заметила это только Анита.

— Арысь-поле, — прохрипел он, — Вот же ж чертово сознанье, забралось так далеко на юг…

Тойон обернулся к Аните, а заодно и к ней, Этель, и помог подняться. Вся его надменность и гневность исчезли, сменившись тревогой и заботой.

— Оно тебя не ранило?

— Н-нет, — услышала Этель Анитин голос, — Спасибо вам, дядюшка Борислав, вы мне жизнь спасли.

— Ерунда, — мрачно отозвался тойон, — Не удивлюсь, если это очередные выходки Морозко. — Борислав обнял девочку и осуждающе покачал головой, — Зачем же ты полезла дверь-то открывать? Я бы и так поверил.

— Простите. — поникла Анита.

— Откуда у нас тут вообще дверь? — возмутился Борислав, — Какой бездумный плотник здесь делал дверь, а? У кого ума хватило?

— Мы не знали, что она там, — захныкали дети у печи (в лицо они тварь не видели, но вот визг слышали, и здорово напугались), — Тут доска стояла, а потом пришла эта сказка и ну ломиться, и мы перепугались, и мы позвали вас. Сочиняли дети удачно, почти все было чистой правдой, но вот обернули они её бесподобно, перевернув все с ног на голову, будто это белоглазая тварь скреблась в дверь.

Охотники к тому времени перебрали всю мебель в комнате, и теперь у тайного входа громоздились вперемешку стулья, тумбочки и лавки. Дверь то и дело шаталась, противясь незваному гостю, и снаружи доносился холодящий душу визг Арысь-поля.

— Анита, ты молодец, что осталась с детьми, — серьезно отметил Борислав, — Ты не испугалась и не убежала, а взяла на себя ответственность за других и осталась вместе с подданными, разделив опасность со всеми.

Этель понадобилось время для осознания того, что тойон смотрит на нее, но обращается он явно не к ней. Было странно и неуютно слышать голос Аниты:

— Люди превыше всего, дядюшка.

— Так говаривал дружище Яромир, — задумчиво кивнул Борислав, и обратился к полиглотам, — Стерегите дверь и, понятно дело, никого не впускайте. Мы замуруем пролом сегодня же, а сейчас я попрошу вас, негодники, — он покосился на детей, — выйти и разойтись по домам.

Детей уговаривать не пришлось.

— Если это все, о чем вы хотели мне сообщить, то я, пожалуй, пойду. — объявил тойон и жестом пригласил Аниту ступать следом, — К вам, княгиня, это тоже относится.

— Как велите, ваша светлость. — поклонилась Анита и прошла к выходу. Этель направилась следом, шаг в шаг, краем глаза заметив Казимира, глядящего на княгиню тревожно и притом совершенно сбитого с толку.

— Я тут останусь, — буркнул парень, — Всегда мечтал поработать вместе с доблестными полиглотами на благо деревни.

Один охотник из троицы обернулся и кивком головы указал на прогоревшие дрова в печи.

— Тогда не сиди на месте и помоги, пострелёнок, — пропыхтел он, удерживая двумя руками чугунный чан — тот норовился отползти от двери под гнетом ударов белоглазой зверюшки.

— Зола? — догадался Казимир.

— Верно-верно, зола, — закивал охотник, — Мы заделаем ей зазоры меду дверью, полом и косяками. Эта сказка сильна, но сказки не любят пепел.

Борислав удовлетворенно кивнул и вышел на улицу. Анита дожидалась его, стоя на мокрой от дождя земле. Да, ливень прекратился и наконец выглянули звезды. Даже Луна показалась, хотя ее серп застыл над самой кромкой леса, будто измотанный минувшим дождем.

Этель пыталась осознать, что же происходит. Во-первых, она повсюду следует за Анитой, во-вторых — Борислав ее упрямо не замечает.

— Зачем ты ведёшь дружбу с таким хулиганьем? — требовательно вопросил тойон. — И вообще, как тебе удалось выскользнуть из терема без моего ведома? Я сидел в гостиной вместе со старейшинами, беседовал о Красной Ягоде, но ты! Ты-то была наверху и спала! — он насупился, когда до них донесся истошный крик белоглазой зверюшки — видимо, воины до неё добрались. — И вот ты здесь, и я вынужден расхлебывать заваренную тобой кашу.

Анита не проронила ни слова. Этель видела, что девочка постоянно оглядывается на хибарку шалопаев и кусает губы.

— Я через окно вылезла, — призналась Анита, — Не хотела вас тревожить, дядюшка.

— У тебя это не получилось, — мрачно заметил тойон, — Надо сворачивать эти ваши посиделки. Что ты, что отступница-княжна чересчур своевольны. Не дело ночью бодрствовать.

*

Анита уселась на покрытый шерстяным ковром пол у печки, где потрескивали поленья и сунула ладони в рукава, обхватив колени. Борислав оставил ее в покое и спустился к старейшинам, только вот уснуть Аните никак не получалось. Выйти из дому и проверить, в хибарке ли еще Этель, не представлялось возможным — тойон позаботился запереть спальню на ключ. А бревна терема были после дождя такие мокрые, что вылезать через окно теперь было опасно. Того и гляди навернёшься.

Даромир встал с кровати и протер глаза. На шатающихся ногах подошел к сестре и уткнулся ей носом в плечо. Анита прижала брата к себе, как раньше прижимала их обоих Этель, и набросила согрела в руках его босые ноги — так Этель тоже делала.

— Мне страшный сон приснился, — хныкнул Дар, глубже утыкаясь в платье девочки, — Страшный, очень-преочень-преочень страшный.

— Ну-ка, не плачь, — велела Анита покровительно, — Каким бы ни был сон, это всего лишь сон, верно?

Даромир всхлипнул. Слова сестры не больно-то его успокоили. Мальчик шмыгнул носом и сказал: — Мы были в лесу. Нет, не мы. Ты, и еще Борислав с полиглотами. Вы стояли у какой-то горы, и та вся сверкала медью, как по волшебству.

— И что же, ты напугался горы?

— Нет, не горы, — мотнул головой Дар, — Там еще была Этель.

— Этель?

— Она была привязана к согнутому дереву, — продолжил ребенок, — Это Борислав, это он привязал Этель к согнутому дереву, такому красному-красному, как от крови, с мягкими иглами и шелушащейся корой. — мальчик закрыл глаза, будто восстанавливая в памяти увиденное, — И еще… еще вместе с Этель был кто-то, разодетый в черный шелк с золотыми рыбьими чешуйками. Он тоже был привязан к дереву, но к другому. Рядом с Этель. У него были длинные, распущенные на ленты рукава, они волочились по земле, как змеиные хвосты. Его волосы были убраны венком сухих маков, а руки белы как снег, а щеки впалы и... и еще от него пахло.

— Чем?

Дар побледнел, глядя куда-то в пустоту:

— Смертью. Он был жив, но от него пахло смертью, будто он уже умирал раньше. Умирал, и не раз.

— Сны — это сплошная выдумка, — заверила Анита, но как-то неуверенно.

— И тогда деревья разогнулись, — на глаза Дару навернулись крупные слезы, и он стал кулачками растирать их, возюкая сопли и слезы, и продолжая рассказывать, — Они разогнулись, и ты закричала. Громко-громко, так что я проснулся…

Аниту передернуло, и девочка несколько секунд в ужасе смотрела на брата. Похоже, когда он высказался, у него гора с плеч свалилась. Даромир мирно заснул, посапывая носом — его хватило лишь на то, чтобы добрести до кровати и там рухнуть, как срубленное дерево.

Анита сделала глубокий вдох и медленный выдох.

— Это всего лишь выдумка, — шепнула она. — Мало ли что может присниться.

Пламя тихо плясало на поленьях, угасая. Временами огонь почти потухал, тогда Анита подходила и ворошила угли кочергой. И снова усаживалась на ковер, опустошенная и бессмысленная.

И вдруг произошло нечто удивительное. Печка освещала комнату яркими теплыми бликами, тени от предметов падали маленькие, тусклые. И вот печка схрумкала еще одно полешко, и свет вспыхнул ярче. Анита сидела к печи вполоборота, так что увидела, как ее тень дернулась и оборвалась. Именно оборвалась! Как лоскутное одеяло, распустилось кусочками и метнулась десятком маленьких теней во все углы комнаты.

Анита сдерживая крик смотрела, как крошечные тени стекают на пол и соединяются, сливаясь в лужу и сшиваясь бахромой концов. Вот уже на полу образовался сгусток бархатной черноты — пятнышко посреди пятна света — и вот он зазмеился вверх, этот сгусток, прямо как печной дым, и образовал фигуру. В следующий миг бархатные тени налилась белым и черным, грубо очертив границы одежды и черт лица. Скулы затемнились, глаза усеяла россыпь всяческих оттенков серого, одежда обзавелась тонкими черточками-складочками. На миг тень вновь стала непроницаемо-черной, как ночное небо, и тотчас налилась яркими, пестрыми красками.

Этель грохнулась на пол посреди комнаты и застонала. Анита вскочила.

— Твою ж могильную плесень, — выругалась Этель, хватаясь за голову и баюкая ее, жмуря глаза от боли, — Я выбраться не могла.

— Как ты тут! — вякнула Анита, — К-как? Ты была…

— Твоей тенью, — огрызнулась Этель, — Несказанно приятно!

— Моей тенью?

— Твоя собственная тень уже начинает проявляться, — заверила Этель, — Не беспокойся, я лишь слегка потеснила ее.

— Ты слилась с моей тенью? — Анита потрясенно разглядывала бледно-серые отметины у ног, где должна была быть ее тень. Отметины определенно становились все темнее, отгоняя свет все дальше.

— Вода есть? — Этель покрутила головой вправо-влево, вглядываясь в полумрак комнаты, — Последний раз я пила брагу, а она сушит горло…

Анита подскочила к тумбочке. На ней стоял кувшин и стеклянный стакан. Девочка наполнила его до краев и поднесла Этель. Та жадно начала пить.

— Тебя ведь ищут, — Анита неловко переминалась с ноги на ногу, — И вообще…

Этель помрачнела. Отставила стакан и обняла Аниту. Девчонка немножко дрожала, в глаза Этель не смотрела, но взаимностью ответила — обняла старшую сестре нежно и искренне.

И вот уже она плачет, уткнувшись в плечо Этель, а старшая сестра гладит ее по волосам, заплетенным в длинную косу, и шепчет хорошее.

— Ну-ну, пóлно, — Этель стиснула Аниту в объятиях и ощутила, как бьется ее сердце. Часто-часто, как совсем недавно стучал дождь по крышам.

— Я ведь тебя выдать хотела, — вздохнула Анита сквозь слезы, — Я ужасная сестра.

— Не смей так говорить! Любой на твоем месте поступил бы так же.

— Нет, не правда, — всхлипнула Анита, — Я знаю, что поступила плохо, я уже не маленькая.

— Посмотри на меня, — Этель встряхнула сестренку, — Посмотри говорю! Я сказка, изгнанник и притом должник.

— То есть это правда? — Анита взглянула сестре прямо в глаза, на что раньше не решалась, — Ты вампир?

— Некромант, — поправила Этель, поморщившись, — Да, я некромант. — почувствовав, как сжалась в ее объятьях Анита, она поспешно добавила, — Но я узнала об этом пару дней назад, честное слово, и…

— Мне все равно, кто ты. — Анита крепче уткнулась в плечо сестры, будто боясь, что та внезапно исчезнет или уйдет, — Перед ребятами я кичилась, но, клянусь, у меня чуть сердце не разорвалось. Ты моя сестра, и будь ты хоть трижды сказкой, ты моя сестра.

Этель закусила губу. Ну да, наверно так и есть.

Они немного посидели в тишине, прерываемой лишь всхлипами ветра за окном и треском поленьев в печке.

— Послушай, — Этель обратилась к сестре, — Что тебе известно о клятве текстом?

— У сказок? Ну, это вроде обещания, которое сказка не может нарушить.

— Верно. А что, если я пообещала тебе кое-что, и если я это «кое-что» не исполню сегодня до восхода солнца, то мне каюк?

Анита в ее объятиях замерла. Потом прошептала:

— Ты о чем?

— Разговор в пиршественной зале, — напомнила Этель, — Я пообещала, что через неделю ты будешь брать уроки фехтования у Далебора.

Анита схватилась за голову и отпрянула, бледная и напуганная.

— Точно! — охнула она, — Но нет, не надо из-за меня рисковать жизнью. Я снимаю с тебя клятву, мне это не нужно, правда!

— Боюсь, взять клятву назад нельзя, — поникла Этель, — Слово не воробей, вылетит не поймаешь.

— Тогда я сейчас же разбужу Далебора, и потребую занятий! Пускай скажет да, и…

— Он вряд ли разрешит тебе, ­­— Этель покопалась в кисете и выудила пузырек матового голубого стекла. Толстого увесистого стекла, такого толстого, что на жидкость внутри осталось всего пару капель.

— Дала одна… знакомая, — пояснила Этель, — Это оборотное зелье, я превращусь в тебя, и тогда сама пойду и потребую занятий.

— А откуда у тебя… — начала было Анита, но осеклась и мотнула головой, — Извини, опять сую нос куда не следует.

Этель невольно улыбнулась. Анита всегда была особо чувствительная и тактичная, а ведь это качество полезно в жизни. В особенности, если тебе уготовано стать тойоншей. В чем Этель не сомневалась, так это в том, что из Аниты выйдет отличная тойонша.

— И все-таки я не пойму, — сказала Анита, — Зачем тебе-то идти к Далебору? Я и сама смогу.

— У меня талант к переговорам, — фыркнула Этель, — А еще, судя по всему, это должна устроить я, поскольку точной формулировки обещания я уж и не помню. Надо в следующий раз записывать условие на бумаге, пока память не отсырела.

Анита молчаливо смотрела на пузырек.

— Ты сказала «в следующий раз», — произнесла девочка, — Скажи честно, во сколько обещаний ты уже вляпалась?

— Немного, — отмахнулась Этель, — От тебя требуется самая малость, и когда зелье подействует я стану тобой.

— А я?

— Заснешь, — призналась Этель, — Но это ненадолго, всего на каких-нибудь десять-пятнадцать минут. Тина сказала, что концентрата сонной травы хватит самое большее на четверть часа.

— Ты за это время даже не разбудишь Далебора, — заметила Анита, — Но, возможно, я чего-то не знаю… Можно вопрос? А я обязательно должна буду заснуть? И что за «ничего» от меня требуется?

Этель помедлила.

— Говори уж, — ухмыльнулась Анита, — Я на все готова.

Этель сжала зубы и проговорила:

— Капля крови.

— И все? — рассмеялась Анита, — Я уж думала, ты попросишь кость, или око, или еще что.

— Аккуратнее, — буркнула Этель, — Я и обидеться могу.

Анита подошла к письменному столику и вернулась с ножом для бумаги.

— Из пальца? Этель бледно мотнула головой.

— Тогда откуда?

— Из губы… — Этель виновато прикусила губу, — Из губы. Там… какая-то особенная кровь. Нужна капля из губы.

Анита не дрогнула. Отложила нож и, почти не колеблясь, зажала зубами нижнюю губу. Пару секунд спустя девочка поморщилась и, сдерживая слезы, разжала прикус. Этель видела, как на нижней губе навернулась крупная, рябинно-алая капля.

— Дер-ши, — прошамкала Анита, утерев рот ладошкой и протянув руку старшей сестре. — Хфатит?

— Хватит.

Этель видела, как капля крови с ладошки Аниты сорвалась и упала, скрывшись за матовым стеклом баночки.

— А теперь что? Будешь колдовать?

— Хуже, — поморщилась Этель, взболтав склянку и… залпом осушив.

Анита удивленно захлопала ресницами. Не успела она задать вопрос, как ее сморила зевота. Девочка потерла слипающиеся глаза ладонями. Потом ноги ее обмякли, и она опустилась на пол, свернувшись калачиком.

— А теперь я пойду и спасу свою шкуру, — вздохнула Этель, нависнув над своей спящей сестрой, двойником которой она стала. — Боюсь, увидимся не скоро, сестренка. Но я обещаю… нет, ничего я не обещаю. Надо отучиться от этой дурацкой привычки давать пустые обещания. Я постараюсь скрепить печать и вновь обрести человечность. Если такое вообще возможно.

Часть вторая. Глава 2

2. Кашу масломъ ты не порти

Далебор места себе не находил, потому что Борислав все утро расспрашивал его о княгине Этель. Тойон хотел знать, чем и как она предпочитает сражаться, метко ли лукает стрелы и правда ли, что лошади боятся ее как огня.

Он никак не мог уснуть, ворочался и несколько раз даже взбил подушку. Сон все не приходил. В дверь неожиданно постучали. Сперва Далебор не подходил, слабо надеясь, что гость уйдет, но полуночный странник был настойчив.

— Я знаю, что вы не спите, Далебор, — донесся голос Аниты, — Можете открыть? Тут холодрыга.

— Будь неладна эта девчонка, — пробурчал мужчина, вставая с кровати и опуская босые ноги на пол. — И что ей надобно в такой час?

Анита, заслышав скрипенье половиц в избе, выдохнула. Она уж думала придется лезть в избу к бывшему учителю через окно.

Далебор открыл дверь и окатил незваную гостью ледяным взглядом.

— Княгиня, — приторно улыбнулся он, — Чем обязан в такой подходящий час?

— Вы должны меня взять в ученицы, — твёрдо заметила Анита, — Приказ Борислава.

— Посмотрим, так ли это, — фыркнул мужчина, — Шли бы лучше спать, княгиня, а завтра поутру, если мне конечно удастся поспать, я расспрошу тойона…

— Незачем, — девчонка оперлась о дверной косяк, чтобы учитель не вздумал закрыть дверь у нее перед носом, — Незачем такие сложности. Просто возьмите Ани… то есть меня в ученицы, хорошо? Я буду очень стараться!

Она поглядывала краем глаза на мутно-серый, сквозь облака, диск Луны, скользящий по небу с упертостью раненого зверя. Луна клонилось к горизонту, подрагивая сквозь дымку небес и освещая леса грязно-лимонным светом.

Этель, в образе Аниты, закусила губу от волнения и невольно подумала, что с оборотным зельем, даровавшем ей облик сестры, вместе с внешним видом ей передались еще и привычки, отчасти вредные. Допустим кусать губы — так Этель никогда не делала и по возможности шпыняла за это Аниту и Дара. Ну да ладно, такие мелочи, что называется, не пришей кобыле хвост — совсем не относятся к делу. Нет, совсем не относятся.

Эх, времени осталось совсем мало. Даже ощущается тугой комок где-то у сердца, с каждой секундой сжимающийся все туже… Наверно, это совесть, корящая ее за нарушенную клятву. Постойте! Почти нарушенную клятву.

В нынешнем месяце рассвет наступает рано, девочка это прекрасно знала, а значит ей осталось буквально считанные часы. Да какие, к черту, часы? Если минут пятнадцать наберется и то очень повезет.

— Поздно вам в ученицы, княгиня, — ворчливо прошамкал Далебор, прикрывая зевок морщинистой рукой, — Да и не дело это, девочкам в вояки идти.

Анита, точнее Этель, нахмурилась. Что ж, она была к этому готова. Пожалуй, правильно Тина ее предупреждала о всех тягостях общения с людьми, ведь они такие тупицы, такие… Анита в ужасе схватилась за голову.

Что?! Она только что обратилась к людям как к чуждым ей? Ты сама человек, напомнила себе Этель, ты человек, попавший под особо неприятную порчу или заклятья, обратившее тебя некромантом. Определенно это поправимо, и ты наверняка найдешь способ скрепить сломанную печать.

— Что с вами, княгиня? — тревожно спросил Далебор, — Вам нехорошо?

— Нет, все отлично, — Анита поняла, что держится за локоть учителя, или это Далебор ее придерживал, и только потому она не распростерлась на земле. Ох-йо! Голова раскалывается, а всему виной подходящий к концу срок этого дурацкого, будь оно неладно, обещанья. Теперь Этель ясно ощущала пульсирующую боль в груди, будто распирающую ее и пронизывающую все кости. Глянув на небо, она приметила погасшую звездочку. Погасшую на ее глазах, быстро и тихо, потому что с кромки густого леса потянулись блеклые-блеклые, как парное молоко, полосы света. Еще не того теплого розового света, сопутствующего рассветному светилу, но уже и не холодного синего мерцания звезд.

— Вы уверены?

— Возьмите меня в ученицы! — попросила Анита, — И начните тренировки сегодня же утром, едва прокричит петух.

— Я должен испросить разрешения у Борислава, княгиня, — опешил Далебор, — не думаю, что его светлость будут рады, если вы, княгиня, последуете по тропе пропащей княжны Этель.

— Я хочу бороться за нашу деревню, — прошептала Анита, чувствуя капельки пота, появившиеся на лбу вместе с первой золотой ниточкой солнца, — Хочу отомстить тому вампиру и… хочу защитить нас всех.

— Что за ерунда! — упирался Далебор, — Охотничество опасная и неблагодарная затея! Сил вкладывается много, а риск умереть очень велик! Послушайтесь моего совета и идите спать.

Анита фыркнула. Да, к этому все и шло. И вновь спасибо Тине, снабдившей ее двумя зельями. Одно зелье — оборотное, и сила его действия подходит к концу, а другое… Девчонка разжала кулак, в котором поблескивал зеленого стекла бутылек, и откинула медную крышечку-нахлобучку.

— Вы что… — Далебор недоуменно уставился на бутылек, но Анита ловко, одним верным движением плеснула содержимое ему в рот.

Учитель захлопал ресницами, на которых осели белые капельки зелья, и разразился харканьем и отплевыванием. Анита благоразумно отошла в сторону, не преминув оглянуться — за ними никто не следил, все в деревне крепко спали.

Лицо Далебора исказилось гримасой удивления и застыло, без всяких эмоций и злости.

Анита спрятала остатки зелья, болтающиеся на дне зеленой бутылочки, под меховую подкладку кисета и подошла к мужчине.

— Далебор, — начала она, — Когда я хлопну в ладоши, вы отправитесь спать.

— Да.

— Наутро вы отправитесь к тойону и убедите Борислава в надобности уроков фехтования для Аниты, — продолжила Анита, запинаясь и глотая слова, ибо над лесом протянулись еще три солнечных луча. — Вы будете упрашивать его как только можно, ведь вашей главной целью станет обучение Аниты борьбе со сказками.

— Да.

— Скажете, что Анита, став ныне полноправной княгиней и шапконаследницей, сменив сестру-предательницу, и должна уметь обороняться. Это веская причина, Борислав к ней прислушается.

— Да.

Этель, в облике Аниты, задумалась. Добавила, поразмыслив:

— Как только я хлопну в ладоши, вы забудете, что разговаривали с кем бы то ни было.

— Да, забуду.

Анита моргнула. Она почувствовала, как мысли в ее голове слегка смешались, снова смешались, а потом все прошло. Этель оглядела и себя и потрогала чёрный бурнус, все еще мокрый от ливня, и привычные ей руки, и волосы до плеч и вообще…

— Фух! — Этель выдохнула. Едва она хлопнула в ладоши, Далебор протер глаза и, не замечая ее, вернулся в дом и закрыл дверь. Внутри еще долго слышалось, как он что-то бурчал себе под нос.

Да, решила Этель, теперь можно вдохнуть спокойно. Она чувствовала, что обещание будет непременно исполнено, и словно тяжкий камень сняли с души, словно гора с плеч свалилась — так ощущалась исполненная клятва.

Даже немного приятно.

Чувство опасности, нависшее грозовой тучей, исчезло, и теперь девочке дышалось спокойно и сладостно при мысли, что она останется жить. Теперь дело за малым, напомнила она себе, осталось всего лишь выбраться из Каменной Лилии, исполнить клятву Водяному, исполнить клятву Тине, скрепить треснутую печать и прийти, наконец, домой. Этель не сомневалась, что Борислав ее примет и призреет. Он ее простит, обязательно простит.

Тут она вспомнила о беседе со Стеллой.

«Среди мертвых в Нави ходит слушок, что Сказитель написал некую сказку… — говорила Стелла, ­— ту, что отличается от других. Говаривают, что Сказитель возлагает на нее большие надежды, и что он нападет на людей в красную Луну, через полмесяца, когда его силы на пике». Этель совсем забыла о Матрешке и о том, что Стелла попросила помочь Матрешке свергнуть Сказителя.

— Чтоб тебя, Сказитель! — в сердцах воскликнула Этель и тут же прикрыла рот рукой. Но было поздно. Ее крик кто-то услыхал. Вот окно одной хибарки зажглось теплым светом, потом дверь этой избушки отворилась, и в проеме, на фоне желтоватого пламени котелка, появились три фигуры.

— Сюда, княгиня! — позвала одна из фигур.

— Сюда пожалуйте, сюда! — вторила ей другая фигура, маня ее в дом.

— Скорее, пока вас не заметили! — взмолилась третья.

Этель сжала губы в тонкую линию. Да, разве она забыла, что это из-за близняшек ее посадили в дубовую клетку и пытали золотом? Разве не из-за них Борислав узнал об ее сказочности? Конечно, из-за них! Этель засучила рукава и, всем своим видом олицетворяя угрозу, зашагала к избушке.

И тут ее окликнули. Хотя, скорее заревели, злобно и гневно. Этот голос спутать было нельзя ни с чьим другим.

Борислав стоял в расписных дверях своего терема и кричал что-то через плечо в светлицу избы. Там, на фоне теплящейся красноватыми угольками печки, метались люди в доспехах.

Охотники!

Тойон либо подозревал, что она придет, либо решил быть «на низком старте» в любой момент, чтобы сразу отдать распоряжение по ловле сказки. И вот его подозрения окупились: она как на ладони, тойон ее видит и знает, что бежать ей некуда. Только вот на сей раз до клетки дело не дойдёт. Тойон сразу ее прихлопнет, в этом сомневаться не приходилось.

И все-таки, Борислав не знал, что она тут, скорее догадывался. Если бы Борислав знал, то сообразил бы, что Этель стала тенью Аниты еще там, в кривой лачужке, и уж точно не оставил бы Аниту одну.

Эх, если бы только он не трогал Даромира, Аниту и Далебора! Они ни в чем не виноваты!

Этель ухватили за рукав, и девочка вздрогнула.

— Сюда, княгиня! — ласково шепнула жрица ей на ухо.

— Времени мало, — прошуршала назаром вторая ведунья.

— У вас дурная слава, княгиня, — хихикнула третья.

— ЭТЕЛЬ! — громогласно заорал Борислав, подкидывая в руке молот и несясь к ней с дюжиной полиглотов.

«И что я ему сдалась», — подумала девочка.

Выказывал бы он такое рвение на Глиняном Парне, поплясавшем у тойона едва ли не перед носом, или на Сказителе, или на прочих сказках. Но нет, уперся рогом как горный баран и цепляется за желание порешить ее. Несправедливо! Она ведь никого и пальцем не тронула! Ну, почти… Этель вспомнила, как выломала доблестному тойону мизинец.

Тем не менее, за выломанный мизинец удар молотом – несоразмерное отмщение. Хм-м, а ведь теперь, будучи сказкой, она имеет полное право защищаться. Разве нет? Да и сил у нее больше, чем когда она была человеком.

«Разве не имею я права на жизнь?» — подумала Этель.

— Скорее! — песнопевцы схватили ее за руки и втащили в свою маленькую избушку, затворив кривую, покосившуюся на одну скобу дверь. Одна из ведуний сорвала привешенный к потолку сосуд, висящий в центре целой паутины из ловцов снов, помеченный этикеткой с надписью «мурава», и высыпала белые корешки (через розовое стекло корешки казались красными) на порог двери. Этель усадили у котелка, словно какого-то ребенка, и, не успела она выбранить близняшек за их двуличную игру, жрицы встали рядком у двери и взялись за руки.

Этель поняла, что сейчас произойдет что-то важное. Столь важное, что нельзя пропустить ни секунды. Ведуньи кинули на пол катушки с нитками, что висели у них на поясе, и те на глазах Этель завертелись, закружились и раскрутились в беспорядочное месиво.

Когда шаги за окном избушки стали слышны даже сквозь хриплое бормотание жриц, Этель стало по-настоящему страшно. Девочка поняла, что совсем не хочет умирать сейчас. Да, умереть в охоте на сказку, погибнуть от клинка легенды на глазах у товарищей —желательно ценой своей смерти спасая весь отряд — вот высшая награда полиглоту. И за это Этель готова была отдать жизнь. Но когда тебя саму преследуют охотники, то становится неуютно.

Именно в этот миг, когда песнопевцы перешли на новый куплет непонятного языка, каждое слово которого колебало катушки ниток как ветер и сплетало в новые узлы и петельки, дверь слетела с последней чахлой петли и ухнула в комнату. Будь Этель по-прежнему человеком, она бы вряд ли смогла избежать удара. Но нынешняя Этель успела пригнуться — дверь пролетела над ее макушкой и стукнулась о чайный столик, размозжив стаканы, опрокинув узкокошеий кувшин с молоком и разломав заодно и сам стол на две аккуратных дольки.

Но не успел Борислав с охотниками ворваться в комнату, как белые корешки, рассыпанные ведуньями у порога, проросли в черные стебельки и в мгновение ока оплели проход черным лозами шиповника. Черностволого, чернолистого шиповника, с кривыми черными колючками и длинными упругими ветками. Шиповник разросся резко и неожиданно, залатав проход и оттолкнув нападающих прочь.

— Княгиня, — тихо произнесла ведунья.

Этель увидела, что жрицы закончили петь и теперь держат в руках клубок разноцветных ниток, держат трепетно и робко, словно вручает самое сокровенное, чем владеют.

— Возьмите клубок, — попросила жрица, — Он вас выведет из деревни.

— Что? — Этель поглядывала на заросли шиповника, через которые, возмущаясь и перекрикивая друг друга, продирались воины Борислава.

— Мы знали, что вы придете, княгиня, — кивнула жрица, — И это мы, в день возвращения с Развалин, выдали о вашей сущности Бориславу. Это мы рассказали Бориславу как, когда и чем вас словить.

Этель побледнела. Потом кровь прилила к ее лицу, кулаки сжались.

— Предатели! Зачем?

— Только так вы могли остаться живы, — произнесли песнопевцы, — Не предай мы, вас ждала бы ужасная судьба.

— А благодаря тому, что вы угодили в клетку, Велеслав вас спас и вы обрели свободу.

— Мы вынуждены были искать спасение для вас непростыми путями, это верно, — продолжила третья сестра, — Но не со зла, лишь из добрых побуждений! Пора вам понять: счастливый конец никогда не бывает прост, ему всегда сопутствует горе и невзгоды.

Этель язык проглотила. Похоже, песнопевцы не предатели. Точнее, они предатели, но не враги. Кажется, она запуталась, на кого злиться.

— А как Борислав узнал, что я тут?

— Вы изволили кричать, ваша светлость, — пожала плечами жрица, — Тем более внимание тойона никогда не дремлет.

Борислав тем временем боролся со стволом шиповника, прорубив себе путь уже наполовину. На его плечах и щеках блестели кровоточащие порезы от игл растения, но тойон будто не замечал их. Прямо настоящий тур!

— Возьмите этот скромный дар, ваша светлость, — ведунья дрожащими руками протянула Этель увесистый кошель, — В кисете серебряные монеты, полученные нами за содействие в вашей ловле. Мы считаем, что они принадлежат вам. Знайте, отныне ваша судьба только в ваших руках, мы не сможем подмешивать карты!

— Мы надеемся, что послужили вам верой и правдой, княгиня Этель благ Раевская, как и следует подданным. — на глаза второй сестренки навернулись слезы, — Это последний раз, когда мы можем дать вам совет здесь.

— Как это, последний раз? — удивилась Этель, — И в каком смысле «здесь»?

Ведуньи смолчали. Этель оглянулась на Борислава и охотников, на их мечи и арбалеты. И все поняла. За пособничество в ее бегстве из Лилии охотники убьют песнопевцев. И, зная изобретательность полиглотов в наказаниях изменивших верности сказок, полиглоты выберут изощрённую казнь. И песнопевцы знали это наперед. Они понимали, что это вынужденная жертва с их стороны.

— Мы немного поколдовали, — смущенно проговорила жрица, протягивая Этель клубок ниток, — Тут немного, там чуток…

— И зачаровали клубок нитей. Теперь он перенесет вас к тому, кто сможет помочь, словом иль делом, в поисках краснокнижницы Матрешки. Дойти до Лощины одно дело, но ее там может не оказаться.

Внезапно, под очередным ударом ствол шиповника с треском лопнул и щепками ссыпался на землю. Охотники засуетились, дорубая и откидывая бесформенные (но не менее колючие и непроходимые) останки колдовского растения. Полиглоты должны были ворваться с секунды на секунду.

— И еще, само важное. — близняшка сжала назар крепко-крепко, и по ее красивому лицу покатилась жемчужно-прозрачная капелька пота. — Вы должны знать, что…

Воздух рассек острый свист, и воздух в двух ногтях от кончика носа Этель пропорола тень. Жрица, давшая Этель клубок, покачнулась.

Этель в растерянности смотрела на арбалетный болт. Такой молочно-белый, с желтыми пятнышками по краям и резьбой на растрепавшемся оперении. Болт угодил прямиком в сердце.

— Какая жалость, — протянула жрица, и все три синхронно осели на пол. У всех трех на губах, подступая из горла, навернулась кровь, будто во всех них, во всех разом угодили стрелы.

— А они сообразили, — вяло хихикнули две сестренки, переглянувшись. Песнопевцы, вероятно, подразумевали полиглотов, — Не пожалели на нас стрелу чистой козьей кости.

— А все-таки жаль. — вздохнули они в унисон. — Но мы должны сказать кое-что… это важно, очень важно. Мы должны, иначе все пойдёт наперекосяк!

Близняшки улыбнулись усталой, вымученной улыбкой. А затем опали, сгрудившись кучкой, на полу, тесно прижавшись друг к дружке. Голубенький назар соскользнул из разжатого кулачка жрицы и покатился по полу. Остановился, судорожно закрутился и раскололся на три части.

Все три части растаяли в бледных завитках дыма.

И песнопевцы растаяли следом, будто и не было их вовсе, в узловатых завитках дыма.

Костяная стрела с негромким бряканьем стукнула о пол. На ней крови тоже не осталось.

Не успела Этель прийти в себя после увиденного, как Борислав с грозным ревом раскидал ошметки шиповника и ринулся на нее, замахнувшись молотом.

Этель остолбенела, но тут разнотканный клубок в ее руках распушился ворохом ниток и стал торопливо обвивать ее, заматывая с ног до головы плотным коконом. Удар молота пришелся точнехонько Этель в голову, но волшебная нить, вовремя подставившись под кувалду, поглотила этот удар и отпружинила, откинув тойона вместе с молотом назад. И все же Этель ощутила, как шея ее налилась свинцовой тяжестью. А еще она услышала леденящий душу звук — хруст.

Девочка не удержалась на ногах, отчасти из-за охватившей колени бечевки, отчасти из-за удара Борислава, и упала… нет, не упала. В тот самый миг, когда волшебный клубок оплел ее с ног до головы, оплетя даже лицо, то бечевки и шнурки, нити и волосы, составляющие, по разумению Этель основу клубка, оплавились, обратившись чем-то вроде липкой, вязкой, обжигающей патоки. Не успела девочка испугаться как, покачнувшись, ухнула куда-то в пустоту. Судя по всему, даже направления у этой пустоты не было. Девочка то ли падала, то ли взлетела, а может это и вовсе мир закружился вокруг нее. Едино было одно — пола под ногами больше не ощущалось, а было только холодное, непривычное ощущение пустоты и бесконечности. Хотя, пожалуй, с бесконечностью она слегка поторопилась. Этель неожиданно для себя нащупала рассыпчато-мокрую землю под ногами и влажную, колкую от дождя траву.

Как только к ней вернулось самообладание, Этель стряхнула с себя остатки веревки, ставшие после колдовства бесформенной серой субстанцией, и утерла рот рукавом, в котором еще оставался привкус жженой бечевки.

Она стояла на поляне, трава которой поросла бело-синим налетом, а вокруг нее, докуда хватало глаз, вздымались сосны.

Долина у Молочной Реки, Этель о ней читала.

Мутно-белая вода текла чуть поодаль, шелестя листками прибрежных трав и пыша моросью на маленьких уступах-водопадах. Густой туман стлался в отдалении.Всюду царила благодатная тишина.

События, произошедшие секунду назад в Лилии, казались сном. Единственным напоминанием служила боль в шее. Та нестерпимо ныла, но поскольку врачевателей поблизости не наблюдалось, девочке ничего не оставалось, кроме как самой ощупать место удара и поставить диагноз. Трепетно, чувствуя, как внутри при каждом шелохновении что-то ноет, Этель боязливо протянула руку к правому уху.

Этель не без раздражения отметила, что подушечки пальцев ее все еще липкие от патоки волшебного клубка. Звучало это странно «патока клубка», но такое определение казалось наивернейшим. Девочка поднесла ладонь к глазам и уставилась на нее, окровавленную. Рука была покрыта слоем красной жидкости, да так жирно, что чистой кожи не видно было. Красные струи текли по кисти вниз к локтю и дальше на одежду, мочили ее и копились на рукаве, откуда поочередно срывались на траву.

Ощупав шею другой рукой, в полузабытье рассматривая красную руку, Этель нащупала что-то твердое и острое. Этот непонятный объект выпирал из плеча, пониже ключицы, и он-то и упирался другим концом в шею. Там, где он упирался, была ямка. Точнее сказать канавка, которая и источала красную жидкость, и если пощупать повнимательнее, то можно наткнуться на рваную рану, пульсирующую под пальцами.

Так вот в чем дело! Это отсюда хлестала «патока», сломанная кость прорвала кожу и, кажется, что-то серьёзно повредила.

Да.

Да, вот оно как.

Странная какая-то патока, подумала Этель, прежде чем упасть.

Часть вторая. Глава 3

3. Всякъ зола изъ дровъ рождена

«Нет, я просто поражена насколько ты любишь спать».

Этель не шелохнулась.

«Птички поют, солнце светит, вставай!»

Девочка продолжала лежать, слова долетали до нее туманными обрывками, теряя всякий смысл.

«Признаюсь, тут птички не поют, да и солнца не видать, но ты должна встать! Иначе дам подзатыльник!»

— Что? — шепнула Этель, — Я мертва?

«Конечно нет! Вставай, красна-девица, у меня мало времени на разговор с тобой».

Этель приоткрыла глаза и увидела белые сапожки сестры, маячащие перед ее носом. Ах да, она ведь лежала на траве, белой-синей траве с молочным налетом.

— У меня кровь, — сообщила Этель.

«Я могу отличить красное от не-красного, сестричка. Но кровь или не кровь, а умирать тебе нельзя! Ты должна…

— Спасти людей? — Этель усмехнулась, — Бегу-спотыкаюсь, а как же.

«Нет, не людей. Ты должна одолеть Сказителя».

— Отстань. Стелла, — прохрипела, давясь сгустками крови, Этель, — Мне плохо. Отстань.

Белые сапожочки изогнулись, потом рядом уселась фигура, и отвесила девочке подзатыльник. Такой обидный, болезненный…

— Эй! — вскрикнула Этель, шарахаясь, и игнорируя тошнотворный приступ боли.

«Сказала ведь: дам подзатыльник, — осклабилась Стелла».

Этель смотрела на сестру, такую родную и любящую, такую близкую и… материальную?

— Как ты… дотронулась? — растеряно возмутилась Этель, — Ты не могла раньше!

«Раньше ты не умирала так сильно, как сейчас. Раньше ты была целиком в Яви, а я — в Нави, а теперь ты на полпути в Навь, а я — потянулась рукой в Явь».

Чтобы доступно разъяснить свои слова, Стелла подползла на коленях к сестре, шелестя легким летним платьем по траве, смешавшей росу и кровь, и отвесила Этель еще один подзатыльник.

— Ну хватит! — взбунтовалась Этель.

«Поплачь еще, неженка, — девушка фыркнула, — Я тут тебя спасаю, а ты канючишь и вымаливаешь смерть».

— Что?! — вскрикнула Этель, вставая, — Я хочу жить!

«Ага, — кивнула Стелла, — А я хочу тебя подразнить хорошенько».

Она потянулась и от души подергала сестру за нос.

«Курносик мой ненаглядный, — хихикнула она».

— Стелла! — Этель ухватила ее за руку и… прижалась к ней, в первый раз за пять с лишним лет. Прижалась и заплакала.

Стелла помолчала. Опустилась на камень, бережно притянув к себе рыдающую сестру, и уложила голову Этель себе на колени.

«У вас без меня все идет наперекосяк, — с чувством произнесла Стелла, — Честное слово, совесть гложет что я такая полезная… и такая неживая».

Шутка была черная, но обе засмеялись, как смеялись очень давно, и от этого смеха у Этель на душе стало легко-легко, как бывало только в Зорях. Словно затянулась давняя рана, душащая сердце. Да, по-настоящему Этель не хватало Стеллы. И отца, и старшего брата, и Белых Зорь со всеми ее жителями, но больше всего именно Стеллы. Наверно потому, что большую часть жизни в Зорях они провели вместе, сидя за пяльцами и вышивая бисером.

«Что ты забыла в Лилии? Жить надоело?»

— Я с дуру пообещала Аните, что устрою ее фехтовать, потому-то и пришлось возвращаться, чтобы исполнить обещанное. А Борислав, как видишь, буянит, с молотом на меня набрасывается, по слухам даже стремится к союзу с Красно-Ягодой.

«Красна-Ягода? — девушка помрачнела, — Ой не нравится мне это. Со слов знаю: красноягодские охотники сумасшедшие. Подчиняясь местным обычаям, они придумывают разные наказания для чужаков, вошедших в их леса, и будто совладать с ними невозможно, как невозможно высечь огонь из воды».

— Полиглоты у них хорошие.

«Это уже не полиглоты. Это дикари. — протянула Стелла задумчиво, — Ты бы видела, как они казнят других охотников, которые ненароком переступят их земли или, небеса милосердные, затравят оленя в их лесах или подстрелят русака».

— Как? — чувствуя, как сердце холодеет от страха, спросила Этель, — Как они казнят их?

«Это не столь важно».

— А все же скажи. — упиралась Этель, — Раз начала, то говори до конца.

«Ерунду всякую пишут, пожалуй… — пожала плечами девушка, — Про болота страниц двадцать начеркано, про птиц и муравьев изрядно. Про деревья…»

— Деревья?

«Я не смогла дочитать эту главу, — прошептала Стелла, и Этель ощутила, как девушка сжалась в ее объятьях, задрожав».

— Что там? — спросила Этель с напускной храбростью, — Скажи, и, разделив страх на двоих, мы сможем совладать с ним! Вот увидишь! Помнишь, папа всегда говорил…

«Поведай свой кошмар ручью, и ручей унесет его в своих водах, — шепнула Стелла, — Да, помню. Папа был умнейшим тойоном из всех».

Стелла прижала голову к воротнику своего белого платья, тревожно кусая кружевную ткань.

«Нет. — она вздохнула, — С этим уже не совладать. И не нужно тебе знать такие вещи».

— Но я…

«Как твоя старшая сестра, — девушка ухмыльнулась, — Я приказываю тебе прекратить расспрашивать меня о всякой ерунде. Поняла?»

— Да, Стелла благ Раевская, — отозвалась Этель, вновь борясь с накатившей волной воспоминаний. Так она величала старшую сестру по праздникам, или во время важных встреч и собраний, когда, обязанные следовать приличиям, они с сестрами наливали гостившим княжеским четам напиток сурью (который Этель на дух не переносила).

«Теперь встань».

— Хорошо. — Этель поднялась на шаткие ноги, чувствуя, как царапается о плечи ткань сарафана, где пролегали уже засохшие кровавые подтеки, и прикрыла глаза — в голову ударила волна пульсирующей боли, — Стелла, мне худо…

«Конечно худо, ты ведь пролежала на камнях часа три!»

— Три часа? — девочка огляделась, дивясь как быстро летит время. Странно, ей казалось не прошло и минуты.

Этель аккуратно ощупала ухо и шею. — Стелла! — вскрикнула она, — Рана исчезла!

Стелла снисходительно на нее глядела, стоя под раскидистым дубом, где ее синие очертания выглядели еще более таинственно.

«И кость срослась, — кивнула девушка, — И артерия. И потерю крови ты восстановила как безделицу».

— Но как же… — опешила Этель, боясь признаться себе самой в очевидном ответе. — Как же это так?

«Сестричка, — робко протянула Стелла, — Давай говорить без обиняков: ты не человек, ты некромант».

— Но я вовсе не злая!

«И в этом твоя уникальность. Твоя человеческая сущность постепенно уходит, но душа и сердце твои никуда не исчезнут. Будь верна себе и своей душе, и тогда будешь той, кем быть так жаждешь».

Стелла протянула руку и коснулась щеки Этель.

Но ее рука прошла сквозь, лишь легкое холодное дуновение сопроводило это движение.

— Ты снова далеко, — сказала Этель, глотая слезы.

«Враки-враки в реке раки, — скороговоркой усмехнулась Стелла, — Я всегда с тобой, моя маленькая сестрёнка, и я никогда тебя не брошу, моя маленькая сестрёнка. Ну-ка, что я тебе сказала в прошлый раз, когда ты усомнилась в нашем родстве?»

Этель слизнула с губ соленые градинки слез, застыдилась этого и промокнула рукавом глаза, а затем отчеканила:

— Человека родила человечность, теряя человечность, ты теряешь в себе человека.

«Я всегда подозревала, что я умна! Ладно, я свое дело сделала — вернула тебе желание жить. Теперь ты должна продолжить путь. Увидимся, чудится мне, еще не раз».

— Постой, какой путь? Откуда я знаю, куда мне идти?

Стелла на нее удивлённо посмотрела, сказала:

«Иди куда глаза глядят, это и будет твой путь. Никто не знает, что его ждет, но в этом-то и прелесть жизни. Нет?»

Очертания девушки коснулись редких лучей солнца, пронзивших туман узкими полосами-лентами, и Стелла растаяла в завитках бирюзового дыма, помахав напоследок рукой. Солнце подбиралось и к ней, так что Этель поспешно отошла в тень.

Пока она собиралась с силами, чтобы продолжить путь, до нее донесся приглушенный шелест колышущейся травы. Девочка закрыла глаза, навострив слух.

Некто крался к ней, некто большой, и его лапы… четыре лапы мяли траву, стараясь ступать тихо-тихо. Потом шаги стихли. Этель не стала слишком цепляться за мысль, что такой мимолетное шуршание, что звучало сейчас, услышать обычному человеку не дано, а уж тем более понять, что его вызвало. Нечто сказочное все-таки в ней поселилось, а значит справедливо полагать, что нечто человеческое покинуло ее. Девочка, не оборачиваясь, ощутила, что травинки поодаль трутся друг о друга, потому что некто большой присел на передние лапы, готовясь к прыжку.

Этель задержала дыхание и мысленно велела сердцу остановиться — стук мешал ей слышать точнее.

Вот травинки согнулись, капельки росы посыпались с них, как насекомые с высохшей паутины, и… травинки распрямились.

Прыжок!

Этель распласталась на траве, пропуская над собой огромную тень, кувыркнулась, вскочила и понеслась в чащу, не видя пред собой ничего кроме осознания смертельной опасности.

Позади нее слышалось гортанное рычание, нет, скорее даже мурчание, а потом трава зашелестела быстро-быстро, и нечто понеслось за ней.

Времени оборачиваться не было, это Этель понимала так же ясно, как день. Точнее, как ночь. Она перепрыгивала коряги и слетала с холмиков, поросших вереском, с разбега забиралась на кручи и перепрыгивала упавшие деревья.

Глухое, тяжелое дыхание зверя ударяло ей буквально в спину, когти звонко бились о камни и с дробным скрежетом свежевали жесткую кору сосен и дубов.

Этель сделала маневр в сторону, пригнувшись, и когти слегка полоснули ее по спине. Боль эхом прокатилась по всему телу, но сам зверь не потянул резкого разворота и, заскользив на влажной от росы траве, пронесся далее в лес. Развернулся — и вдруг грянул выстрел! Зверь скатился вниз с холма и умчался куда-то в предрассветный туман. Этель успела различить черный хвост и черную шерсть по всей длине длинного, ловкого как у ласки тела. Уши зверя были несоразмерно маленькие, будто оленьи, и прижаты они были к шее, как у зайца при беге.

— Кот? — выдавила из себя Этель, трогая рукой порез на спине — тот слегка пощипывал, но и только, — Кто на этот раз?!

— Баюн.

Этель крутанулась на пятках и выставила руки вперед, загнув фаланги «паучком». В десяти шагах от нее стояла особа крайне элегантная и статная — девушка лет двадцати, вся в черных со снежно белым одеждах. Девушка увлечённо возилась с длинноствольным ружьём, уперев приклад в землю, и орудуя какой-то деревянной палочкой, извлекая из барабана стреляную гильзу. Да, ружьё и впрямь было с барабаном, как револьвер.

— Баюн, — повторила незнакомка, — Он, видать, за тобой шел, ась? — девушка подкинула оружие и словно пушинку крутанула его на мизинце, закинув за плечо. Вынула из кармана иссиня-черного плаща какой-то корешок, сунула в рот. И стала жевать, перекидывая из одной щеки в другую. — Я его выслеживала с самого курятника, — поморщилась девушка.

— Курятника?

— Дом с курьими костылями, — неприязненно объяснила девушка, — Я выкурила эту тварюшку из курятника, используя обычную кошачью мяту, а потом гнала по лесу, потеряв след лишь у истока Молочной Реки, что в горах восточнее. Запутав следы, Баюн, видать, расслабился, эдакая скотинка, решил, что я горе-охотница, и пошел завтракать в свое удовольствие. Так и нашел тебя, ась?

Девушка бегло, и между тем пристально, окинула Этель и быстрым шагом, ступая залатанными в серебряные стяжки сапогами по траве, подошла ближе. Этель все еще держала руки с загнутыми хищно фалангами, так что незнакомка немало удивилась. Этель пришла в себя и опустила руки, залившись краской. Что это, в само деле, на нее нашло?

От незнакомки веяло сильным, пробирающим до мозга костей запахом чеснока. Освежающе-острый, и такой иссушающий, что Этель стоило огромного труда не сморщить нос и не убежать подальше.

— Умеешь ворожить? — поинтересовалась особа, остановив взор темно-карминовых, как спелая вишня очей, на ладошках Этель.

— Ворожить? — растеряно пробормотала девочка, — Нет, конечно не умею.

— Агась, знаем мы таких неумех. — ухмыльнулась незнакомка, решив, что Этель лукавит. Девушка протянула руку для пожатия, затянутую в кольчужную перчатку с невероятно тонкими и гибкими кольцами, и выдала подобие улыбки, весьма отталкивающей и в то же время искренней. Этель обратила внимание на перчатки — таких уж точно не умели делать ни в Лилии, ни в Красно-Ягоде, ни где бы то ни было.

— Ты сказка. — зачем-то сказала Этель.

— Я былина, — уточнила особа, — А ты кто будешь? Вероятно, кто-то важный, раз одна не страшишься гулять, ась?

— Какая разница? — неожиданно для себя озлобилась Этель, — Тебе какое дело?

— Ух ты! — незнакомка хохотнула, морщась, разгрызла свою жвачку, — На вид паинька, а как погляжу, так тот еще продерзкий нрав! Говоришь, мне какое дело? Мне до фиолетовой звезды, кто ты, если ты не вампир.

Незнакомка хмыкнула и огляделась, вероятно высматривая кота. Зверь скрылся, умчавшись восвояси, хотя из-за облаков, опустившихся очень низко, дальше, чем на сотню саженей видно не было. Сплошная белая пелена, будто одуванчий пух разлетелся всюду.

— Но ты не вампир, — добавила девушка, опустив на Этель хищный взгляд, — А значит мне фиолетово, кто ты. Я протянула руку в знак вежливости, не больше не меньше.

Между тем, незнакомка все еще держала руку вытянутой.

Этель настороженно пожала руку, перчатку с которой особа предварительно сняла. Рука под перчаткой была испещрена черными рунами и значками непонятного назначения, а одного пальца и вовсе не было. На его месте торчал обрубок, с деревянной нахлобучкой-протезом.

После рукопожатия, скорее символичного, нежели дружеского, особа снова натянула перчатку и поправила высокую стойку-воротник. Уселась на траву и достала из кармана плаща фляжку, нехотя смочила горло и выплюнула пойло на землю.

— Чесночный сок пьешь? — с кислой, страдальческой улыбкой спросила девушка. Похоже, она надеялась, что Этель разделит ее мучения, радостно возопив: «Чесночный сок? Ну конечно, я пью чесночный сок! Я обожаю чесночный сок!»

Но Этель не была в данный момент склонна к тактичной вежливости. Она поморщилась и брезгливо сказала:

— Да кто в нормальном уме… — девочка ойкнула и прикрыла рот ладошкой. — В смысле большое спасибо, но нет. Я это, спасибо, я предпочитаю воду.

Незнакомка вздохнула. Отхлебнула еще щедрый глоток-второй и ее передернуло. Она поспешно укрепила фляжку на лямке на поясе и вытерла рот рукавом.

— Ты меня, случайно, не хочешь убить? — тревожно спросила Этель, чувствуя, как глупо звучит эта фраза и одновременно понимая, что так, должно быть, зачастую и происходит при встрече двух сказок.

— Че? — не расслышала особа, прикладывая ладошку к уху, — Убить тебя? Зачем? — она непонимающе насупилась. — Кстати не факт, что мне это удастся, ась? Ты ведь некромант, это видно по чертам лица, а значит с тьмой возишься. Ничем выгодным мне это не светит.

— С тьмой вожусь!? — Этель опешила.

— Вот была бы ты вампиром, — мечтательно протянула девушка, — Была бы ты вампиром, я нашпиговала бы тебя серебряными пулями, всадила кол в глотку, выставила на солнце и, когда бы ты окаменела, разбила бы тебя на кусочки.

Этель в полнейшем ужасе уставилась на незнакомку. Та заметила это и успокаивающе подняла палец вверх:

— Была бы ты вампиром, — повторила она нарочито членораздельно, — А так я пожала тебе руку, даже сняв волшебную рукавицу, и присела рядом, выказывая почтение и доверие к таким дерзким, как ты. — она осеклась на полуслове, — Если ты, конечно, не вампир. Дерзкие вампиры долго не живут, с моей-то малышкой (она похлопала ружьё).

Этель боязливо отошла на пару шажков назад. Эта девушка, кем бы она ни была, вела себя очень странно. Повторяла слова, как малограмотная, обращалась к себе в третьем лице и в то же время рассуждала вслух о вещах столь жестоких и кровожадных, о каких люди даже мысли подпускать остерегаются. Она явно не в себе. Впрочем, она же не человек в полным смысле слова, она — миф…

— Думаешь, я сбрендила? — девушка с равнодушной миной ворошила заросли черники носком черного сапога, — Тронулась умом?

Этель промолчала. Оправдываться сейчас не нужно. Надо выжидать, наблюдая за каждым движением странной охотницы, и готовиться к худшему.

— Я не тронулась, — незнакомка сжала губы в тонкую линию, — Я заключила сделку… Честно говоря, я исходила и из своих интересов, но если бы я знала, как все обернется и что придется терпеть, то я бы никогда не заключила ее. Но я заключила, и я та еще простачка, раз не догадалась о цене этой сделки. Дура я, короче. Бестолочь, но не чокнутая.

— Ты заключила сделку?

— С одним человеком, — вздохнула девушка, — Именно человеком. Имени-отчества я его, увы, разглашать не могу. Условия сделки не позволяют.

— Этот человек тебя обманул?

— И да, и нет, — особа поникла, — Я же сказала: неправильно взвесила выгоду и в результате выгляжу глупо, с кем ни заговорю.

Этель с минуту колебалась. Потом робко присела рядом, чувствуя некое сострадание и доверие к таким вот бедолагам, которые заключают сделки не раздумывая, а потом расплачиваются чем придется. Пускай даже платой будет сама жизнь.

— Как тебя зовут? — спросила Этель, — Имя ты свое сказать можешь?

— Не-а, не могу, — горько усмехнулась девушка, — И написать, и намекнуть — тоже не могу. С момента заключения сделки все, связанное с нашими с соклятвенником именами, недоступно для посторонних лиц. Кое-что о сделке я сказать могу, но это лишь крохи.

— Что же это за сделка такая? — удивленно вопросила Этель. Она вообразила, насколько серьезной должна быть суть сделки, если информацию о ней так ревностно замуровали.

— Вот такая вот фиговая сделка, — прицокнула языком девушка, — Но за эти полтора десятка лет, которые прошли со сделки, я нашла лазейку в соглашении. — незнакомка расплылась в самодовольной ухмылке, — Я могу дать тебе прочитать написанное ранее дня заключения сделки, ведь фактически оно за пределами моего безмолвия. Условия позволяют.

Девушка одной рукой, на вид хрупкой и совсем женственной, положила тяжеленое ружьё рядом с Этель. На граненом дуле, рядом с внушительным барабаном для пуль и гравировкой летучей мыши, виднелась инкрустированная надпись из стесанной и частью выпавшей от долгих лет службы рубиновой крошки:

Моей дорогой Кармит Ван Хельсинг на двенадцатилетие,

от любящего отца.

А. В. Х

— Тебя зовут Кармит Ван Хельсинг?

— К вашим услугам, — незнакомка слегка склонила голову.

— Я слышала о Ван Хельсингах, — Этель заметно расслабилась, — Вы охотитесь только на вампиров, и дружите со всеми сказками. Даже на людей не нападаете.

— Да, если они не лезут на рожон первыми, — кивнула Кармит, — Но тем не менее есть человек, которого я бы с радостью убила. Тот, из-за кого я и вынуждена мыслить вслух.

— Мыслить вслух? — ужаснулась Этель, — Так вот в чем твое обязательство сделки?

— Одно из, — Кармит помрачнела, — За пятнадцать лет я кое-как научилась не размышлять часто, чтобы не болтать без умолку, но тяжко это, если честно, очень тяжко и гадко. Моя работа связана с постоянным напряжением: ни белок, ни беляков я не выслеживаю, я выслеживаю вампиров. Признаю, охотиться стало труднее.

— Ты сказала, что заключила сделку пятнадцать лет назад, — опомнилась Этель, — Но выглядишь ты на девятнадцать, а то и на восемнадцать. Неужели ты в три года могла заключить сделку?

Вопрос Этель Кармит, похоже, весьма удивил.

— Тебя вообще когда написали? — растерялась она, — Сказки не стареют. Ну, точнее, стареют, но намного медленнее, чем стареют людишки. Мне, к примеру, семьдесят три, хотя по тексту и содержанию мне едва ли двадцать два.

— Ох ты, — изумилась Этель, ощутив как неприятный тревожный комок снова подбирается к горлу, — Семьдесят три года — это, должно быть, довольно много.

— Двести девяносто два времени года, — хмыкнула Кармит, — Ой, прости, опять думаю слишком громко.

Кармит Ван Хельсинг встала, огляделась и подхватила ружье.

— Но даже «мысли вслух» не смогли помешать мне пристрелить шестерых кровавых отродьев, — сказала девушка, — И седьмой выродок уже у меня на мушке.

— Баюн?

— Да, это тоже вампир, — Кармит сплюнула остатки корешка, который жевала, втоптала огрызки в землю и, поклонившись, пошла вниз по склону, куда усвистал гигантский котяра.

Этель постояла немного. Потом рванулась следом.

— Кармит! — крикнула она, нагоняя девушку, — Можно мне с тобой?

— Я одна работаю, — отозвалась сказка, — И, уж извини, слишком в близких вы, некроманты, сношениях с вампирами. Я вас всех, детей луны, недолюбливаю, это, г-хм… у нас семейное.

— Но мне нужен совет, — Этель торопливо придумывала предлог. Она поняла, что одна больше оставаться не желает, а общество Кармит, за всеми его недостатками, не грозило хотя бы «ножом в спину».

- Я не кладезь премудрости.

Они ступали по влажной траве, слегка шуршащей под обитыми металлом сапогами Кармит, все ниже и ниже в долину. Охотница ее не прогоняла, а Этель оставаться одна в лесу совсем не рвалась. Так что они шли вдвоем. У ручья они остановились и, после того как Кармит осмотрела отпечатки лап в глине, направились налево, в сосновый бор. Сосны здесь были высоченные, мохнатые и очень древние, судя по облупившейся черной коре и застывшим буграм смолы.

— А ты знаешь где найти Матрешку? — Этель вспомнила о совете жриц и волшебном клубке, — Может, укажешь путь к нему?

— К нему? — зловеще повторила Кармит, ­— Это она, душечка моя. Матрешка, кстати, вампирша, и если я кого и хочу настигнуть также сильно, как и моего соклятвенника, то Матрешку!

— «Матрешка» женщина?! — удивилась Этель, — Но… но…

— Если тебе интересно, — продолжила Кармит, ­ — то я выяснила, что Матрешка появится на свадебном торжестве главы курятника. То бишь Бабы Яги. Надеюсь, ты никому не скажешь, что я собираюсь встретить Матрешку с блеском.

Кармит подкинула в руке серебряную стрелу, и та ослепительно сверкнула в свете солнца.

Этель остановилась как вкопанная. Так вот где появится Матрешка! Вот о чем говорил Кощей, когда упоминал «красную подругу Луны»! Теперь все встало на места! Она, Этель, встретит Матрёшку на празднестве, выполняя клятву Тине, а заодно и договориться с Матрешкой…

…если только Кармит Ван Хельсинг ее не убьет раньше.

Ух эта Кармит! Охотница начинала ее бесить. Из-за того ли, что хочет, сама того не зная, помешать ее плану со Сказителем? Или из-за своей злости, с которой охотница описывала способы казни для вампиров?

— Бабу-Ягу вообще-то зовут Баиэнна Ягишна, — требовательно поправила Этель. — Она моя подруга, так что относись к ней с уважением. И ее дом, кстати, совсем не похож на курятник. Ее терем — лучшая забегаловка во всей Яви!

Кармит отмахнулась. Охотница прильнула к корням лиственницы и ретиво, с горячим удовольствием изучила вмятые в траве следы. Отпечатки лап подходили к самому дереву и затем кругами опоясывали его.

— Странно, — девушка изучила ствол, окинув пристальным взглядом все ветки до единой. Никого не видать. Кармит обошла заросли боярышника и взобралась по россыпи больших серых камней, кое-где с отколами и трещинами. Камни, вероятно, скатились сюда со скалы, что стояла выше по тропе, и теперь лежали бесформенной грудой.

— Кармит.

— Ась? — девушка потрогала ладошкой три кривых царапины, оставленных на валуне. Продолжила: — Кот определённо сюда забирался. Забирался, но… не смог слезть? Вроде и нор нет поблизости, и щели между камнями слишком узкие, в них толстому котяре сажени длиной даже лапу не протиснуть.

Слушать мысли охотницы было странновато. Этель подумала, что если все думают именно так, то какая же каша у людей в голове!

— Вроде некуда бежать, — нервно озираясь, пробормотала охотница на вампиров, — Вроде и нор нет поблизости, и щели узкие… — она оглянулась на небо и выдохнула, — И солнца не видать, значит окаменеть он не мог.

— Кармит, — Этель стояла у подножия каменной насыпи, кулаки ее были сжаты, — Я требую, чтобы ты не трогала Ма…

— Цыц! — Кармит вскинула ружьё и оттянула предохранитель. Щёлкнул взводимый курок.

Девушка замерла, навострив слух, и ее хищный взгляд забегал по лесу и деревьям, выискивая движение.

Минуту они стояли без движения, только птичий крик и шум ветра в верховьях сосен оповещал о том, что природа жива. Туманные сгустки стелились по траве, укутывая каждую травинку и кочку, и медленными, неспешными струями поднимались вверх по холму, чтобы поглотить еще больше леса.

Потом, когда, казалось бы, ничто уже не произойдет, камень у ног Кармит слегка двинулся. И снова замер. Острый каменный коготок с ладонь длиной придвинулся на вершок к сапогу девушки.

Этель видела это, но не поверила глазам. С каких пор камни могут шевелиться? Наверняка ей просто показалось, а всему виной этот голод и гнетущая жара, так ее и так. Почему-то сквозь туман солнце светило хоть и меньше, но грело как в хорошей светлице. Было душно, и Этель скинула бурнус, обмотав его вокруг талии навроде платья. Девочка решила напевать мотив старой песенки, приставучий и скучный, чтобы хоть как-то отвлечься от галлюцинаций. Песенка повествовала о хорошем урожае и злобной сказке, что требовала весь урожай отдать ей. Однако стоило Этель успокоиться и начать куплет о низвержении сказки отважным полиглотом, как камень у подножия насыпи опять сдвинулся. Совсем чуть-чуть, когда ветер укрыл его очередным туманным лоскутком. Это был каменный хвост, и он свисал с каменного уступа, на котором стояла Кармит. Кармит, похоже, таких галлюцинация на испытывала, а может с ее ракурса все казалось вполне естественно, или это шалости тумана рассеяли ее пыткий взор, или охотница смотрела не в ту сторону…

Этель вспомнила, что встречалась с Котом-Баюном раньше. Только в прошлый раз они виделись мельком, краем глаза, и нет ничего удивительного в том, что лежащую на подоконнике каменную скульптуру кота можно принять за скульптуру. И только.

Любопытно, что вампиры не могут гулять днем. Этель читала об этом в одной старой книжке, еще в Белых Зорях. Вампиры гуляют либо ночью, либо когда нет солнца, прямо как сегодня. Если солнце появляется, то вампир тотчас каменеет.

Однако это не только не объясняет, почему этот вампир двигается даже в каменном обличье, но и наводит на мысль, что из каждого правила есть исключения. Возможно, это дело рук Тины?

По Этель пробежали мурашки.

— Кар-мит, — шепотом, не шевеля губами просипела девочка.

Кармит имела завидный слух, так что оглянулась, окатив Этель раздражительным взглядом. Этель мотнула головой.

Кармит нахмурилась.

Этель кивнула.

Кармит еще более нахмурилась и едва заметно повела головой вверх-вниз, будто спрашивая: «где?»

Этель опустила руки и указала пальцем вниз. Потом девочка потерла носком сапога о камушек, боясь, что ее совет был не понят.

Но Кармит все поняла.

Девушка уголком глаза скользнула на булыжник, на котором она стояла, и заметила когтеобразный камень.

Ружьё вихрем опустился вниз, ударил гром — оружие выстрелило в камень. Серебряная пуля отлетела от глыбы, со скрежетом оцарапав ее каменный бок, и впилась в землю. Камень издал шипенье, затем булыжник под ногами Кармит трепыхнулся и ушел в сторону — это было туловище. Девушка ухнула вниз, но в последний миг уцепилась за ветвь дерева и качнулась на ней. Ветвь была сухой, почти прелой, поэтому обломилась, и ее хруст сопроводил разъяренный вопль Кота, который в каменном обличье уже взгромоздился на плоском валуне вершины, поджав лапы и прижав каменный хвост к земле. Кармит ухнула вниз, выронила мушкет и покатилась по земле.

И осталась лежать, с обмятой в локте рукой и окровавленным лбом.

Этель уставилась на кота. Да, именно такая тень за ней и гналась, именно это шипение слышалось за спиной, когда девочка бежала стремглав. Зверюга спрыгнула с каменной насыпи (частью которой, до недавнего времени, притворялась) и уселась возле Кармит. Каменная морда нагнулась над охотницей, глаза-фонарики, цвета лазури небес, сверкнули.

— Смотри-ка, жива, — промурлыкал Кот, — Эх, рано пташка запела! Как бы кошка не съела!

— Кто ты? — Этель кралась к ружью Кармит. Тот валялся в кустах в нескольких саженях от нее и в стольких же от Кота.

Зверь с шуршанием и скрипом, от которого у Этель в ушах онемело, крутанул шею и разинул зубастую пасть в улыбке. Ой нет! Лучше бы он не улыбался!

Пасть была круглая и огромная, словно тележное колесо, и когда Кот открывал ее — шея и гортань его надувались, как у лягушки, будто бы готовясь заглотить добычу целиком. Зубы были кривые, обломанные, из многочисленных выбоин на их чернокаменной поверхности текли красноватые струйки. Между особо крупными и особо острыми клыками, расположенными сверху и снизу, где у человека резцы, торчали перья. Или что-то, напоминающее перья. А та красноватая жидкость, выходит, кровь.

Да уж, Кот не только расслабился, улизнув от погони, так он еще и полакомился невезучей птичкой. Или несколькими, судя по количеству перьев.

Баюн улыбнулся, искривив рот-баранку, и издал рычание-смех. Какое-то высокое, писклявое, отвратительное подобие смеха, вырывающееся из премерзкого вида каменной глотки.

— Кто я? — Кот оставил Кармит в покое и уставился иссиня-синими глазами на Этель, — Кто я, ты спрашиваешь меня?

— Да, именно так и спросила. Кто ты? — Этель старалась ступать как бы в бок, будто и не за ружьём.

Кот переступил массивными ногами через тело Кармит и направился кругом, держа с Этель дистанцию саженей в пять.

— Баюном я не попросту кличен, — пророкотал каменный зверь, и его голос дал петуха, — К стихам я крайне фанатичен.

Этель передернуло. Что-то в этом голосе было жутковатого, чувствовалась не угроза, а скорее сладость и дружелюбие. Только когда дружелюбным голосом говорят из столь ужасающей пасти, то становится не по себе.

— В стихах души не чаю, по лесу я блуждаю.

— Ты, вроде как, живешь у Тины? — Этель смахнула со лба прядь мокрых от пота волос. Она не обратила внимание на то, что они отчего-то стали черные-пречерные, даже угольно-черные, а ведь раньше она была шатенкой — в папу. То есть в приемного папу. Нет, папу. Хватит! Сейчас не время для слезных мыслей!

Кот соскользнул с поваленного дерева, и дистанция между ним и Этель уменьшилась вдвое. Девочка поспешно отошла назад, вынуждено начиная второй хоровод вокруг застрявшего в кустах ружья.

— Яга мне не хозяйка, скажу я без утайки. Люблю лесов просторы, ручьи, поляны, боры.

Кот все говорил и говорил, а Этель становилось все хуже и хуже. Мир покачнулся, и девочка ухватилась за дерево. Глаза ее стали слипаться, взор стал нечетким, расфокусированным. Этель вспомнила, что последний раз нормально поспала в избушке-на-курьих-ножках, а ведь с тех пор уже много воды утекло.

Эх, как хочется спать.

Но до ружья оставалось рукой подать, девочка прямо чувствовала в ладонях приятный холод его металла.

— Почему? — Этель торопливо мотнула головой и протерла глаза (кот, сделавший было шаг в ее сторону, снова отошел), — Почему серебряная пуля тебя не поразила?

— Стала бы ты кидаться желудями в дерево? — зверь полоснул лапой о ствол сосны, и когти распороли дерево как масло, сработав не хуже стального топора, — В каменном облике я практически неуязвим, со мной подход особый необходим.

Сосна издала гулкий скрип и темной тушей свалилась на землю. Земля содрогнулась. Этель покачнулась и насилу удержала равновесие, потому что понимала — кот выжидает даже не секунды, а доли мгновения. Когда она упадет, или отведет взгляд, или моргнет — он кинется на нее, и сказочки придет конец.

А пока Баюн держит дистанцию в добрых пять саженей, остерегаясь ее. Интересно, обоснована ли его осторожность.

— Как тебе удается двигаться? — вопросила Этель, — Это Баба-Яга постаралась? Небось сварила какое-нибудь хитрое зелье, или чары наложила. Потому-то ты у нее и сидишь, не так ли?

Синие глаза кота блеснули яростью. Какую-то секунду казалось, что он бросится на Этель и непременно разорвет на куски ужасной пастью, но…

— Тина сильная ведьма, — промурлыкал зверь, и гнев в его глазах угас, — Она даровала мне преимущество над другими вампирами: я могу каменеть не только под солнцем, но и когда мне самому вздумается. А еще, как видишь, могу двигаться в каменном обличье.

После долгих пируэтов и хороводов, Этель наконец подошла к кусту. Кот был рядом, на расстоянии одного прыжка.

— Давай заключим сделку? — предложила девочка, искоса оглядев Кармит. Та не шевелилась. — Как сказка со сказкой?

— Сказка?! — Кот расхохотался писклявым, морозящим дух смехом, — Ты?! Не смеши меня.

Баюн расплылся в ухмылке, увидев, насколько Этель удивилась.

— Ты… знаешь? — девочка побледнела, — Ты видишь во мне…

— Человека. — с пренебрежением мяукнул Кот. — От человека в тебе еще больше, чем от сказки, но это вопрос времени. — он остановился, и каменная морда с лазурными глазами уперлась в девочку. — Я бы сказал неделя. Может, меньше недели. Но скоро ты окончательно утеряешь человеческую сущность. Поздравляю.

— Но ведь я родилась человеком, нет?

— Чепуха. — шерсть Кота угрожающе встопорщилась, — Ты родилась сказкой. И у меня есть предположение, какая ты сказка…

Этель замерла. Она напрочь забыла об оружии. Баюн увидел растерянность на ее лице, и его баранка-рот снова изрыгнула мерзкий смешок.

— Ты не знала! Ты всю свою жизнь не знала, что ты сказка? Глупая, глупая девчонка! — Кот разинул пасть шире, и из глотки потекли слюни, — Ты понятия не имеешь, как использовать свой дар! Ты не умеешь управлять и контролировать дар некроманта! Вот глупая девчонка, вот неумеха-Сказитель!

— На мне была печать! — прокричала Этель, давясь слезами, — Я не виновата!

— Печать? — осекся Кот. Он насупился, так что каменная морда пошла трещинами, усы его нервно задергались, — Только одно существо способно создавать материал для печати, да-да, только одно.

— Создавать материал? О чем ты?

— Запечатать сердце и натуру ох как не легко, — Баюн мотнул каменной башкой, — К тому же сырье для печати добывают только в одном месте.

— Где?

— Не знаю, — осклабился Кот, — Это место постоянно в движении. Просто знаю, что воск можно добыть только у одной сказки, точнее внутри одной сказки. Или, еще точнее, из внутренностей одной сказки…

— А кто варит печати?

— Понятия не имею. — хохотнул зверь, забавляясь возбуждением Этель, — Печать варить о-очень сложно, и о-очень долго. Коли память мне не изменяет, всего было сварено три печати.

— Объясни толком! Почему?

— Ай да мастерица задавать вопросы! — восхитился Баюн, — Почему да отчего, расскажи да покажи.

Этель дышала с трудом, сердце ее так и колотилось. Но девочка ясно понимала, что за этот разговор может узнать больше, чем скажут ей все провидцы и ясновидцы деревень вместе взятые.

— Что я за сказка?

— Глупая сказка ты, глупая! — продолжал насмехаться Кот, — А Сказитель? Тупица… написал такую плохую, второсортную сказочку! Сказку, которая свою жизнь до печати не помнит, а после печати — считает человеческой. Ха! Ты жила в теле неумехи-княгини, не помня о своем прошлом, и своим незнанием нанесла позор всем легендам от мала до велика!

Этель вновь пробрал мороз. Она прошептала дрожащим голосом:

— Ты и это знаешь?

— А как же. — проурчал довольный зверь, — Ты Этель, вторая дочь тойона Яромира. Уроженная Яромировна Этель благ Раевская, удочеренная Бориславовна благ Мстиславовна. Тебя легко узнать по запаху. От всех Яромиров пахнет самодовольством и… беспечностью, пожалуй. Беспечность именно так и пахнет, да-да.

Кот посуровел и сладким голосочком добавил:

— А твоя деревня? Как хороша горела, а? Знатно горела, ох знатно! Я сам был рядом, когда мой сородич обвел вас вокруг пальца и изжарил как цыплят. Нескольких цыплят я даже слопал, — он облизнулся. — Жаль, что жареных, люблю сырятину!

Этель сжалась, на глаза ее навернулись слезы.

— А теперь, цыпленок, и ты попался мне на зубок, — Кот вильнул хвостом, изготовляясь к прыжку.

Девочка кинулась к ружью. Баюн кинулся на девочку.

Кот одной лапой, каменной и тяжелой, отбросил Этель в сторону и прижал ружьё к земле. Послышался хруст. Из-под его когтей полетели стальные осколки. Рубиновая труха, которой была инкрустирована дарительная надпись, засверкала искорками в свете солнца.

Кот отошел, и туман захоронил ошметки ружья своей пеленой. Туман даже Кармит Ван Хельсинг укутал пеленой, будто спроваживал на тот свет оружие вместе с его хозяйкой.

Баюн презрительно посмотрела на Этель. Девочка валялась на земле, лицо ее было в крови, а левая рука, которой она попыталась заслониться, оставляла желать лучшего.

— Ты сорвала юной Хельсинг все удовольствие охоты, — с чувством пожаловался Кот, — Без тебя, уверен, она не погибла бы так позорно. Ну, к слову, была бы мной съедена. Или застрелилась бы, чувствуя поражение. Но свалиться с камня! П-ф, свалиться с камня. С камня свалилась, вот незадача! Позор всем Хельсингам! — последнее Баюн проревел во всю ширь исполинской глотки.

Этель безмолвно лежала на земле, пытаясь смириться со своей судьбой. Что же это получается? Ее с самого рождения прокляли? То есть, заклеймили? Запечатали? Но она ведь ясно помнит себя ребенком, как подходила к воротам Зорь и смотрела поверх зубцов машикуль в лес, и маму немного помнит. Немножко.

— Сегодня у меня пир! — Кот-Баюн навис над Этель, посверкивая глазками-бусинками. Внезапно зверь вновь принял плотское обличье: камень превратился в мех (или шерсть?), а каменная глотка стала розовой и шершавой. Усы-венички, черный влажный нос, желтые кривые когти, рыжие глаза, черная с седыми проседями шерсть — это был его обычный облик.

— Сегодня я попирую врагом моего рода, Кармит Ван Хельсинг, — мурлыкал кот, — а на десерт я съем саму знаменитую…

Тут послышался щелчок, будто распрямилась туго натянутая тетива. Затем небольшой хруст, какой бывает, если поскользнёшься за мелкой гальке-окатыше в горах, и зверь болезненно съежился. Покачнулся и опал наземь.

Растерянно уставился на дырку у себя в груди. Дырка была небольшая, но края ее дымились смрадным чёрным дымом коркой. Из дырки торчал острый колышек и текла тёмная кровь.

— У кошки девять жизней? — вопросил зверь, будто бы про себя, — Что за околесица? У всех одна жизнь. Одна… жизнь у всех.

Его глаза потухли, как потухают блики на стеклах домов, когда солнце заходит за горизонт. Губы Баюна шевельнулись в предсмертной судороге, и он, давясь воздухом, вымолвил:

— Кроме нее...

Кот обмяк замертво.

Кармит Ван Хельсинг, охотница на вампиров, поднялась. В руках ее был маленький ручной арбалет, тетива его была спущена.

— Да здравствует старый-добрый арбалет! — воскликнула она, — Да здравствует старая добрая осина! Да здравствует красно-солнышко! И все-таки пакость, — девушка досадливо оглядела себя, — я порвала свое любимое платье.

— Я думала, ты погибла, — улыбнулась Этель.

— Я тоже так думала. — кивнула Кармит.

Кармит подошла к бездыханной туше зверя и, присев на корточки, обмотала рукавом ладонь. Потом аккуратно, умелым движением открыла пасть, обхватила верхний клык Кота и выдернула.

— Трофей. — кратко пояснила девушка, пряча зуб в кисет. — Папа обрадуется, когда увидит сколько их у меня.

— Но твоё ружьё… — начала было Этель.

— Всего лишь мушкет, — весело отмахнулась Кармит, хотя по лицу ее было видно, насколько утрата оружия ее огорчила, — Подумаешь, ружьё. Велика беда! Любой умелый кузнец починит, а нет — сама справлюсь.

Этель наблюдала за ней и все не могла отделаться от подозрения, что Кармит слышала их с Баюном разговор. Девушка сунула арбалет за подкладку плаща, помогла Этель подняться и встретилась с ней взглядом. В глазах Этель читался страх, в глазах Кармит — борьба.

— Ты слышала?

— Да. — Кармит помрачнела. Она отошла в сторону, подняла и стала изучать разбитое ружьё.

— Выходит, я могу сказать суть сделки, — протянула Кармит, — Ты, пусть и не родная, но дочь Яромира. По условию моей сделки, обсуждать ее условия я могу лишь с соклятвенником, то есть Яромиром, но теперь Яромир мертв, и вся ответственность перешла на тебя, как на его наследницу.

— О чем ты говоришь? — Этель побледнела, — Ты заключила сделку с моим отцом?

— Понимаешь ли, где вампир зарыт, — протянула Кармит, — Если ты и вправду Этель, княгиня Белых Зорь, то я в каком-то смысле... твой похититель.

Этель растеряно захлопала глазами.

— Это было пятнадцать лет назад, — Кармит вновь достала арбалет, натянула тетиву и удовлетворенно выдохнула, — Как-то раз, в западных лесах я встретила отряд охотников. Они только что возвращались из похода в Пустынные Земли — там они одолели лешего — и, повстречав меня, само собой, не обрадовались. Они увидели во мне новую угрозу, и изготовили оружие для драки. Но… Яромир остановил их. Я была окружена и понимала всю безвыходность своего положения, но Яромир… он соскочил с коня, подошел ко мне и пожал руку. Я была поражена. — Кармит перевела дыхание, — Яромир же приказал сделать привал, ибо, по его словам, я была его другом и убивать меня запрещалось. И вот там, в шатре, он и предложил мне сделку. Я… тогда я не понимала, что творю, но, очарованная тем, как он ко мне отнесся — не предвзято, как ко всем сказкам, а по-человечески, разделяя происхождение и суть — я согласилась.

— О чем была сделка?

— Он попросил меня забраться туда, куда человеку путь закрыт, и украсть одну сказку, — запинаясь, пробормотала Кармит, — И я согласилась. Я понятия не имела, что это за сказка, так что дважды меня уговаривать не пришлось. В обмен я попросила предсказание. Я хотела узнать, от кого мне суждено умереть. Не то чтобы я верила в такие гадания, но хотелось испытать судьбу. Знала ведь, что зачастую гадание и определяет твою судьбу, но такая у меня натура: я вечна молода и вечно жажду приключений на свою голову. Так или иначе, вскоре я выкрала и преподнесла ему эту сказку. Девочка не могла сопротивляться мне, ребенок был обессилен и пребывал в беспамятстве. Иначе я бы не согласилась.

Этель вздрогнула. Кармит продолжила:

— Я отдала эту сказку в руки Яромира, ни капельки не интересуясь, что с нею станется. У Яромира была наготове печать… тогда я не понимала, зачем человеку печать, но когда сообразила, то во второй раз не остановилась. И продолжила свою ходьбу по лезвию.

— Что стало с украденной сказкой? — дрожащим голосом прошептала Этель.

Яромир, с небольшой помощью деревенского кудесника, скрепил натуру и сердце этого ребенка печатью, и так сказка стала человеком. Все это держалось в секрете, знали об этом лишь четверо. Кудесник, которого умаслили и заткнули россыпью золота, Яромир с женой, которые зачем-то взяли очеловеченную сказку как родную дочь, и я. Но все мы не могли никому говорить, потому что клятва сковала наши уста. — Кармит горько усмехнулась и продолжила, — Каково же было мое удивление, когда долгожданное предсказание белозорьского кудесника изрекло: ты умрешь от руки краденного ребенка. М-да. Именно тогда я поняла, что добровольно, почти за просто так, украла свою собственную погибель. Разумеется, часть платы за ребенка я взяла серебром, чистым свежим серебром, но это мало успокаивало. Веришь ли? Когда я приплелась к Яромиру и взмолилась вернуть сказку, разорвать клятву и одуматься — знаешь, что он сказал? Он сказал: ты согласилась играть в игру, правила которой толком не изучила. Поделом тебе, мол, за твою беспечность, а теперь уходи, иначе я нашпигую тебя тем же серебром, которое заплатил. А мысли вслух — это для того, чтобы я следила за своими поступками и держала себя в узде, как-то так…

Этель подумала, что мир обрушился на нее всей тяжестью. Выходит, Кармит украла ее, а белозоревцы с помощью печати лишили памяти? Получается отец, в смысле Яромир, и мама, которая ей вовсе не мама, знали о ее сказочности? Но зачем им сказка, ставшая человеком? Они хотел с ее помощью добиться превосходства? Что, что им нужно было от нее?

Все почудилось Этель слишком нелепым, чтобы поверить в происходящее.

— Мне жаль, Этель, — Кармит сочувственно вздохнула, — Я бы многое отдала, чтобы вернуть тот день и не заключать ту глупую сделку. Но сейчас… мне придется тебя убить. Или попытаться убить, по крайней мере. Кто же знает эту шутницу-судьбу, ась?

Девушка подняла лёгкий арбалет с медным бляшками-фиксаторами, что регулировали натяжение тетивы, прямо как колки у домры или балалайки, и нацелила Этель в грудь.

В арбалетной направляющей, узкой медной скобе, покоилась стрела чистого золота.

Часть вторая. Глава 4

4. Назвался груздемъ, такъ полѣзай въ кузовъ

Этель укрылась в небольшой яме, образованной корневищами двух раскидистых дубов и защищенной с одной стороны лишайным валуном.

Да, ей чудом удалось оторваться от погони! Она тщетно пыталась вспомнить, как сюда прибежала. Этель помнила только разговор с Кармит, затем нацеленную крестовину арбалета, и арбалетную стрелу, сияющую жгучим огнем, и даже свист ветра в ушах, сквозь который, как отголосок, пробился глухой стук золота о кору и — будто эхо — разъярённый вопль.

И вот она здесь.

Этель огляделась, на сей раз внимательнее, и не смогла сдержать дрожи. Да, она куда-то прибежала. Только вот куда? Лес вокруг был мрачный, сухой и вообще представлялся каким-то неправильным. В воздухе ощущался кисло-сладкий запах прели и чуть слышный пряный аромат цветов. Было много мхов и лишайников, но еще больше

страхолюдных растений с толстыми синими стеблями и вздутыми фиолетовыми листьями. В просветах между этими растениями и корнями деревьев росли незнакомые грибы, некоторые на диво красивые. Даже деревья, которые Этель поначалу приняла за дубы, оказались вовсе не дубами, а чем-то другим — с крошечными шишечками вместо желудей.

Этель заметила еще странность: она отчетливо помнила, что, когда бежала, был полдень, а здесь, в этом странном лесу, уже царила ночь. Или день здесь и вовсе не наступал? Интересно, знают ли здешние деревья, что такое свет?

Вся природа, весь лес словно питался не солнечными лучами и водой, а тенями и сухостью. Будь Этель помладше, она бы сказала, что деревья здесь несчастные. Загнанные и зашуганные, они пригнули ветки пониже, укрываясь за сородичами, сторонясь всего мира.

Дыхание, сбитое отчаянным бегом в невнятные вдохи и хрипенье, наконец восстановилось. Этель сообразила, что могла здорово заблудиться, к тому же упустила Кармит и шанс поговорить с ней, узнать побольше о печати. Эх, неважно. Она ведь спасалась, над ней нависала смертельная угроза, а это уважительная причина для таких бездумных действий, как побег в темный лес с необычными деревьями и непонятно какими грибами.

Да, грибы здесь особо нехорошие: Этель опасливо скользнула взглядом на россыпь опят (она уверила себя, что грибы с черными когтистыми щупальцами на дохлом блюдце-шапочке — просто недозрелые опята), и на ее глазах щупальца одного гриба поползли куда-то в бок, упали на гриб другого вида — маленький и аккуратненький, всего-навсего бледную поганку, — и поглотили ее, выдернув из земли с аппетитным чмоканьем. Вот черт! Таким как она здесь не место, да и вообще на место это не похоже. Это что-то плохое и чужое, куда детские песенки и страшилки совать нос строго-настрого запрещают.

«Плохое место», — подумала Этель, вставая и покачиваясь на ватных от страха и усталости ногах, кидая безумные взгляды на кусты и травы, где что-то шевелилось и издавало невнятные звуки. — «Надо бежать!» — решила она. – «Куда угодно, хоть в самые объятия Кармит с ее, так его и эдак, треклятым, дурацким арба…»

Этель с замиранием сердца увидела толстую, как тыква, морду на несоразмерно узком теле. Плотные узловатые ноги с наростами в виде копыт и две костлявые, в сажень длиной, руки. Раздутую физиономию укрывала маска, на которой была выцарапана козлиная голова. Точнее, контур головы — груша лица и два рога-завитка. Под отколотым углом маски скалился кособокий рот.

Наверно, это был единственный момент в жизни Этель, когда она по-настоящему ощутила страх. Горящая деревня? Солнце в зените? Скитания по ночному лесу? Пф-ф, брехня, а не страх. Вкус страха ощутил тот, кто не смог сделать вдох, не смог ступить шаг, не смог подумать мысль, не смог поверить во что-либо, кроме страха и только страха.

Этель смотрела, как существо, покачиваясь на ломких конечностях, выбирается из ямы, образованной корнями не-дуба, прямо к ней. До существа было даже не рукой подать, а дыханием дохнуть. Да, запах от существа тоже источался премерзкий! Козлиная маска медленно, с перекатыванием чего-то мелкого внутри, наклонилась вбок, изучая ее… потом все тело дернулось порывистым движением, и существо уже нависло на ней, занеся кривую руку.

Этель решила, что умирает. Что-то произошло, она не знала точно, что, но мир вокруг закрутился в танце, и она кружилась в пируэтах вместе с миром, вместе с козлиным существом. А потом все замерло. И она стояла посреди прогалины, вся измазанная зеленой кровью, и держала увесистую голову существа, оторванную от тела. Тело, разорванное на сегменты, валялось неподалеку. Пальцы Этель у подушечек налились чем-то черным и почти незримым, как осенняя паутинка в доме. Волосы, ниспадавшие ей на плечи, слегка колыхнулись. Этель не заметила, как чернота наполнила еще добрую половину прядей. Теперь она был скорее брюнеткой, нежели шатенкой, но Этель этого не заметила. Что она заметила — так это голову, которую держала в руках, и разбрызганную зеленую жижу.

— Нет-нет-нет! — Этель передернуло, и она с визгом отскочила, отбрасывая голову в сторону. — Я не хочу такой быть, пожалуйста, не хочу!

Девочка, панически озираясь, заплакала.

— Кармит! — закричала она, впиваясь ногтями (немного более острыми, чем обычно) в кожу ладоней, — Тина! Велеслав! Кто-нибудь, помогите!

Ответом ей послужила тишина. Потом тишину прорезал визг, принесенный дыханием ветра издалека. То ли от холодного ветра, то ли визга, но Этель подпрыгнула в ужасе, а следом за визгом неслись другие крики — еще и еще. Грибы на прелой коряге, что щупальцами съели сородича, бойко ретировались в ложбинки и щели.

Этель упала коленями в рыхлую землю, забрызганную зеленой кровью, и закрыла лицо руками. Потом убрала руки, ведь так было только страшнее и противнее, ведь пальцы были в жиже. Она решила, что надо бежать, хотя бы попытаться убежать, но… было поздно. Из-за кустов черемухи выскользнули бледные тени с желтыми глазами бусинками и, разинув пасти, бросились на нее.

Этель ничего не успела сделать. Даже моргнуть.

*

«Ты меня бесишь».

Тишина.

«Злости не хватает, какая ты неженка. Ишь, испугаться вздумала, позорище!»

Снова все тихо. Этель куда-то провалилась сознанием, куда-то очень глубоко и в непонятном направлении.

— Стелла? — слабо прошептал она, — Надеюсь… в смысле, боюсь… я ведь умерла?

«Стеллы тут нет, неженка, — усмехнулся до боли знакомый голос, — Но ты рискуешь встретиться с ней раньше, чем расцветет солнце, если не опомнишься и не дашь себе пощечину за трусость. Ишь, некромант! Фу-у, как тебе не стыдно? Позор такой быть.

— Кто ты? Ты Смерть?

«Смерть, ха! Ты жива, милая моя, и пока еще в добром здравии. Считай это душевным расстройством, потому что диалог ты ведешь с самой собой».

— Что? — Этель открыла глаза и ужаснулась. Она все так же сидела на траве, и белые существа так же неслись на нее. Нет, не неслись, а зависли — кто в воздухе, кто с разинутой пастью. Одно едва не касалось ее клыками уродливой пасти, другое вот-вот должно было отгрызть ногу. А так все и вся вокруг замерло. Мир застыл.

«Удосужилась оглядеть пейзажик? — ехидно поинтересовался голос, — Ну как, приятная атмосферка?»

Этель оглянулась и увидела себя. Нет, не совсем себя. Какую-то девчонку, точь-в-точь Этель с недосыпу, сидящую рядом.

— Ты кто?

«Давай не играть в дурачка, — угрюмо отозвалась особа, — Я твоя сущность, а если точнее — чернила, которыми была написана твоя сказка. Я содержу твой настоящий характер, настоящую тебя. Я та, кому пятнадцать лет назад стерли память и отдали на попечение человека.

— Ложь! Я не сумасшедшая! — Этель изучала девчонку с нескрываемым интересом, не в силах сдержать восхищения ее внешностью. И впрямь, было на что полюбоваться! Волосы ее были чернее ночи, глаза златисто-карие, а руки от ладони до локтя покрывали затейливые, тонкие как паутина узоры. Нет, глядя на девчонку сейчас, Этель понимала, что разница между ними обеими колоссальная. Даже в том, как они обе смотрят на мир. Разве что голос у «двойника» был почти Этелин. Ну, почти.

Особа уловила растерянный взгляд Этель и усмехнулась. А потом все-таки по-дружески улыбнулась и пихнула Этель в плечо. Одета она была во все черное, со вставками черного меха на одежде, а в руках покручивала кривой костяной жезл. С виду тот напоминал локтевую кость с плечевым суставом на конце, но при ближайшем рассмотрении оказывался искусно вырезанным серпом для жатвы, только с удлиненной ручкой.

«Слушай, — особа вздохнула, — дела у нас, прямо говоря, не очень… — она посмотрела на белых существ. Челюсти у тех выпирали, будто бы хелицеры насекомого, а в глубине щелкали жвалы, — Ну, допустим, одного из семерых козлят ты одолела, рефлексов на то хватило, но в Пустынных Землях полно другой бяки, расслабляться нельзя».

— Пустынные Земли ты сказала? — Этель ахнула, — Я так далеко от дома?

«У тебя нет дома, — едко заметила двойняшка, — Больше нет. Смирись с этим».

— Ты мне поможешь одолеть их?

«Светлячков-то? — удивилась особа, — Ну, знаешь, это не самые опасные твари Пустыни, думаю, ты без хлопот с ними справишься».

— Я не могу! Они быстрые и сильные, а я слабая и…

«Беззащитная? — брюзгливо вопросила особа, — Враки. Никакая ты не беззащитная».

— Но я не могу!

«Почему? — изумилась особа, — Просто берешь… — она встала и подошла к одному белому существу, — Просто берешь и легонько нажимаешь пониже спины, в нервное сплетение, где у них свет. Они же «светлячки», а без света они уже просто никто. Поверь себе, это не труднее, чем драки с Вейлем».

Этель посмотрела на довольную, наглую физиономию себя самой. Потом на морду белого создания, с желтыми глазами и оскалившимся ртом. Этель закрыла лицо руками и всхлипнула. Особа в черном была шокирована. И даже немного пристыжена, хотя во взгляде ее все так же читалась уверенность в своем превосходстве и снисходительное равнодушие. Но чем дольше она глядела на Этель, тем ее равнодушие все более сменялось сочувствием. Двойняшка ворчливо засопела, подошла ближе и присела, обхватив Этель руками. Обнимать сказочная сущность похоже не умела, или разучилась, обнимала она как-то нелепо, будто собираясь проделать захват шеи.

«Ты чего? Не плачь».

— Не могу. — мотнула головой Этель. — Мне страшно! Мне очень страшно. Я не ты, и я не могу говорить о том, чего никогда не делала.

«Я тоже этих созданий вижу впервые, — созналась особа, — Не предай тебя много лет назад друг, а эта продажная негодяйка Кармит не укради то оставшееся, что было у тебя от тебя прежней, ты бы наверняка одолела Светлячков одним щелчком. Вот так. —двойняшка щелкнула, — Но ты и вправду уже не та я, ты — всего лишь ты. И в этом твое преимущество».

— Тебе легко говорить! — огрызнулась Этель, — Тебе ничего не грозит, ты ведь не материальна! Ты вообще не существуешь по факту, ты всего лишь призрак моего отупевшего воображения.

Девчонка в черных мехах опешила. На ее сочувственном лице отразилась растерянная гримаса.

— Ты сидишь где-то в моем сознании, и знай себе даешь советы! – напирала Этель, — Ишь, хорошо устроилась!

«Но…»

— И Стелла точно так же! Все вы бахвалы и пустословы! Стелле не приходилось скитаться днями по лесам, не приходилось сталкиваться лицом к лицу с монстрами, не случалось ощущать себя изгоем и уж точно чувствовать одиночество! Вы трусы, а не я! Я хотя бы пытаюсь бороться, а вы знай себе даете советы!

Девчонка в черном поникла. Этель казалось, что ее речь была очень вдохновенной и одновременно очень дерзкой. Она даже немного гордилась собой за то, что хоть немного зацепила свою двойняшку.

«Ты права. Извини».

— Правда? — удивилась Этель, — Я права?

«Возможно, я смогу помочь тебе в драке не советом, а делом».

— Как?

«Я заберу твой страх, — радостно улыбнулась особа, — Любая битва в конечном счете сводится к страху и концентрации. Сейчас я заберу твой страх, чтобы разум оставался чист».

— Заберешь мой страх?

Девчонка в черном на коленках подползла к Этель, чуть помедлив коснулась ее лба и отняла руку, словно что-то ухватив.

«Я взяла твой страх. Теперь ты ничего не боишься».

— Да!? — восхитилась Этель, — Спасибо тебе огромное!

Она обняла свою сказочную сущность настоящими, радостными объятиями.

«Не за что, — возмущённо отозвалась особа, пытаясь высвободиться из объятий, — Телячьи нежности оставь при себе! Меня никто и никогда не обнимал прежде, и мне такое сюсюканье не по нраву!»

— Быть не может!

«Вот так», — кивнула сущность, — «Я знаю один секрет. И во многом этот секрет поможет тебе на твоем пути. Это правило: забудь добро, что даришь, так же, как и зло, что причиняешь, и станешь неуязвимым».

— Нехорошее правило.

«Как знать. — пожала плечами двойняшка, — Коли назвалась груздем, полезай в кузов. Ты некромант, изволь и жить как некромант. А ты этого втайне хочешь, ибо я, поверь, хорошо тебя знаю. Даже лучше, чем ты сама».

Обе посмотрели на застывший мир. Этель на сей раз смотрела долго, и с опьянением, сродни ликованию, осознавая, что страха и вправду не осталось.

— Ещё раз спасибо, — Этель улыбнулась себе самой, — Ты меня очень выручила.

«Ты сама себя выручила, — пробормотала особа, покручивая в руках костяной серп, — Думаю, теперь у нас есть шанс увидеться снова».

Этель насилу сдерживала боевой клич. Она была преисполнена азарта, она вновь ощутила то чувство, которое сопровождало ее на уроках фехтования учителя Далебора.

Хм-м. Этот серп, в руках у ее сущности. Что-то он ей напомнил, до боли знакомое...

*

Этель открыла глаза и тотчас крутанулась влево, уворачиваясь от жутких челюстей. Девочка вскочила на ноги, но правда только затем, что отпрыгнуть от несущегося тараном белого создания, уклониться от когтей и снова кувыркнуться в сторону.

Создания не остановились. Их было с полдюжины, и их яркие белые силуэты четко выделялись на фоне темного леса.

Этель краем глаза уловила, как одна особо крупная особь подкралась сзади, но зародившуюся искорку страха девочка поборола без труда. У нее ведь нет страха, так сказала… она сама! Девочка обернулась и встретила желтый взгляд существа с невозмутимым спокойствием. Все остальные твари обступили ее, щелкая хелицерами и жужжа жвалами, и шум стоял такой, будто бы играли сразу на сотне трещоток, или свистели в дюжину свирелей.

Эта особь явно была главная в стае. Она была самая крупная, к тому же, похоже, самая голодная. Этель смотрела в ее желтые глаза, чувствуя, как сердце отбивает мерный, тихий ритм.

Потом существо точно сорвалось с цепи — оно метнулось на нее быстро и безмолвно, как вероятно кидалось на десятки других жертв. Светлячок вытянул вперед когтистые лапы, челюсть разошлась в широкой улыбке.

Этель вскинула руки вперед, одурманенная экстазом схватки и прыгнула вперёд, навстречу твари. Пронеслась над разинутыми челюстями, руками опёрлась об уродливую голову, сделала сальто в воздухе — и оказалась сидящей на спине «светлячка». Прямо перед ней, на конце покрытого твёрдым хитином туловища, светилось тусклым призрачным светом пятно. Тот самый «нервный узел», про который говорила её сущность…

Этель сжала ладони «в замок» и изо всех сил ударила по светящемуся пятну. Хитин хрустнул, мертвенный свет замерцал и начал гаснуть. Осёдланная ей тварь, пытающаяся извернуться, затряслась и упала на подломившихся лапах. И тут же все остальные существа взвыли и забились в судорогах. Их суставы ломались с хрустом, головы никли к земле от слабости. А Этель, не видя пред собой ничего кроме предводителя монстров, раз за разом била в затухающий нервный узел. Главный светлячок издал истошный вопль и сделал отчаянную попытку дотянуться до неё, но ноги его рассыпались трухой, и он, ухнув ниц, застыл бесформенным комком. Сородичи его и вовсе разваливались на куски, будто всем, что скрепляло их вместе, была воля предводителя.

Этель слезла с твари, какое-то время постояла.

Зажмурила глаза и улыбнулась. Покачнулась, опьянённая финалом драки, и, более не удручая себя мыслями о светляках, облокотилась на дерево.

Из-под прелого бревна, куда спрятались грибы, показался черный усик. Потом щупальца выползли на открытое место, и гриб-поганкоед пополз к Этель. За ним потянулись еще несколько грибов. Этель с бесстрастным видом наблюдала за этой процессией, с легкой улыбкой изучая забавных созданий. Грибы теперь показались ей совсем не страшными, а скорее смешными и миленькими. Они так забавно перебирали ножками, вразвалочку волочась по травинкам, так беспомощно дергали ими, когда, завалившись или оскользнувшись, переворачивались на шляпку вверх-тормашками.

— А вы кто такие? — она протянула руку грибу, и тот юрко уселся на нее.

«Это мориона ежевидная, — донесся уже знакомый голос ее двойняшки или сущности, — Способен двигаться на корневище и ощущать перемену погоды, за счет чего предугадывает залпы дождя и, как следствие, охотится на опустившихся ниже насекомых, птиц и грибников. Сегодня морион много повылезло, дождь ведь шел без малого полдня.

— А они не такие уж и страшные, — не слишком уверенно пробормотала Этель, — Мориона безобидна?

«Вообще-то такой крохотуля когда-то давно стал причиной гибели целой деревни, — протянула двойняшка (голос ее слышался только в голове), — Заразил человека и через рукопожатия, кашель и сопли проник в каждый дом и закоулочек, разросся в легких и липкими спорами поразил все живое. Даже крыс не осталось, а ведь на крыс даже магия плохо действует».

— Я не о крысах и людях сейчас говорю, — с внезапным раздражением бросила Этель, — Я о себе и себе подобных: о сказках!

«Тебе он безвреден. — донеслось в мыслях, — Дай ему красивое имя».

— Может, Ритисма? Буду звать тебя сокращённо, Рити. Как тебе?

Гриб уселся ей на плечо и, стрельнув неожиданно щупальцем в воздух, приволок к себе на шляпку здоровенного мотылька.

— Приятного аппетита, — фыркнула девочка.

Гриб разорвал мотылька на две части и протянул ей половинку.

— Спасибо, я сыта, — ответила Этель.

«Куда ты теперь?»

— Сперва найду свою акушерку, — сказала Этель, — Я должна знать, каким образом можно сварить печать и сколько это займет времени.

«…»

— Что такое?

«Ты так рвешься снова запереть меня в печати? Я не верю в это».

Этель промолчала. Она решила игнорировать отдельные вопросы своей сущности, чтобы не свихнуться раньше времени.

«А если Кармит не скажет? Станет геройствовать?»

— Присоединится к Светлячкам, — голос Этель не дрогнул.

«Ты поаккуратнее с этой горе-охотницей. У Кармит не одна золотая стрела в запасе, у нее имеется множество милых игрушек, с помощью которых тебя могут убить».

— Например?

«Ты хочешь знать весь список?»

— Я хочу знать то, что должна знать княги… я хотела сказать: некромант в моем возрасте.

«Хм-м. Ладно. Ну, во-первых: белый жемчуг, все виды золота кроме черного золота, полуденное солнце, укус летучей мыши альбиноса и оружие из древесины белого дуба, что растет в Пустынных Землях. Есть менее известные, но все же вредные вещи, такие как мед и прочая жизнедеятельность пчелы-медоноса, что родилась в день летнего солнцестояния. Запахи меда, сот, прополиса — все это не убьет тебя, конечно, но может здорово приглушить твои чувства.

— Шутишь?

— Представь себе — нет. Кстати, еще тебе вреден мел и крошеный мрамор».

— Мел?

«Проснись и пой, детка! Кальций, что есть и в костях, и в меле со мрамором — тебе ядовит!»

— Но я же некромант! Вроде как с костями тоже дело иметь могу… разве нет?

«Кальций в чистом виде тебе ядовит! — настаивал голос, — Ах да, точно, вспомнила, еще сильные чувства».

— Какие?

«Искренняя любовь может нанести ощутимый вред сердцу или даже привести к летальному исходу, тоска вызывает судороги и галлюцинации, а сострадание и сочувствие наводят мозоли на пальцы. Хотя в принципе это я уж крохоборствую, на последнее можешь плюнуть».

— Ладно, разберемся по ходу, — Этель перепрыгнула корягу, — Наша главная задача на данный момент — исполнить обещание Водяному о сельди.

«Ты же хотела сварить печать и запереть меня?»

- Я передумала. Пока что.

«Спасибо…»

- Помнишь, что сказали ведуньи в качестве последнего совета? – поспешила сменить Этель тему.

«Нет. Они ничего не успели сказать».

- То-то и оно! – Этель кивнула, — Знаешь, ведь Тина наверняка в курсе, как общаться с мертвыми. Может стоит вернуться в забегаловку? Если Тина подскажет, как я смогу связаться с песнопевцами в Нави, то те могут дать мне дельный совет. Думаю, зная его, я смогу как-то… жить спокойнее. Тройняшки все-таки будущее видят, а с этим не шутят.

«Только не опоздай с обещанием Водяному! – предостерегла сущность, — Время поджимает! На то, чтобы узнать последний совет ведуний, у тебя не более дня! Затем разберись с Водяным, и сразу мчись на свадьбу. Кармит ван Хельсинг проболталась, что там будет Матрешка. Это отличный шанс! Подойди к ней и предложи свою помощь в захвате Тирнанога».

— Кармит также сказала, что хочет пристрелить на свадьбе Матрешку. — Этель нахмурилась, — Я совсем даже не против…

«Этель!»

- Но мне нужно преодолеть внутреннюю неприязнь к Матрешке и остановить Кармит. И вообще дать отпор любому, кто встанет у меня на пути. Честное слово, я только сейчас осознала, насколько мне надоело убегать и прятаться от тех, кто крупнее меня или быстрее. Или хотя бы просто имеет арбалет… Неужели я не достойна большего? Неужели ни на что другое не гожусь, а?

«Не кипятись. Склоки и драки с другими сказками тебе ни к чему».

— Не учи меня искусству общения, — небрежно отмахнулась Этель, проходя мимо ещё одного тыквоголового создания, что пряталось за стволом дерева, а при ее приближении унеслось вдаль, махая несуразными руками. — Я весьма талантливый парламентер.

Часть третья. Глава 1

Часть третья — Гордыня отпрыска

1. Маленькая собачка до старости щенокъ

— Ставка чутка маловата-с. Не желаете еще пригоршню червонцев добавить? Так, для полноценной и острой, так или иначе, игры?

— А ты скидани капюшон да морду покажь, и я, так и быть, расщедрюсь на ставку поувесистей.

Незнакомец плотнее набросил капюшон, небрежно прикрыв зеленым сукном воротника рот. Сквозь воротник промурлыкал:

— Что вы, что вы, ставка меня вполне устраивает!

— Вот и ладушки, межеумок. Начинай. — увалень невысокого роста, зато шириной превосходящий длину стола таверны, осклабился в гнилозубой улыбке. На совесть, с толком и умением, обтер замасленные в липких сладких галушках ладони о насквозь измасленные штаны, найдя для этого уцелевшее сухое пятно, а затем с превеликим наслаждением слизнул с губ сметану от только что съеденной галушки. Шмат жирной сметаны повис на его черных, подкрученных кверху усах, но Пацюк ловко дотянулся до него языком, и усы маслянисто заблестели.

Незнакомец головы не поднял. Лишь пренебрежительно осмотрел таз с галушками, умасленную физиономию Пацюка и летящую в рот Пацюку новую галушку. Та влетела увальню в рот и с неприятным чмоканьем была проглочена.

— Может, все-таки добавите? — незнакомец предпринял ещё одну попытку.

Пацюк страдальчески хрюкнул, потом лениво прищурил один глаз, сосредотачиваясь, и уперся взором в брошенный на столе кошель. На глазах присутствующих из кошелька вылетело две медных монетки: кривых, тощих, и обросших патиной. Шлепнувшись о пролетавшую мимо галушку, звонко ухнули в глиняную чашку. В ней и так уже было с тридцать монет самых разных размеров и номиналов (но медных), хотя по качеству эти монеты делились просто и понятно: с патиной и без патины.

Незнакомец упрямился. Потянулся рукой в карман и аккуратно положил в чашку еще пять монет.

— Нет. — рыкнул Пацюк, глотая две слипшихся галушки в один присест.

Незнакомец с таким же равнодушным видом спрятал обратно три монетки и обронил:

— Какое благородное, куртуазное скупидомство с вашей стороны, сир.

Пацюк растерялся. С удивлением прищурился, икнул, снова прищурился, будто иканье сбило ему фокус, и сказал:

— Че ляпнул?

— Скупидомство, сир.

— Че это? Вид вареника?

— Это забытая легенда. — объяснил незнакомец, — Скупидом — эдакий летучий младенец, стреляющий стрелами полными любви. Скупидом исконно считается покровителем всех жаждущих и благосостоятельных на кошель граждан.

— Ты пьян? — Пацюк хохотнул.

— Как можно быть пьяным, когда играешь на деньги? — с легкой иронией промурлыкал незнакомец, — А галушки ваши со сметаной и…?

— И брагой.

— Да мы настоящий эпикуреец! — незнакомец сухо улыбнулся.

— Че это, эпикуреец твой? — вновь не понял Пацюк.

— Это тот, кто любит курей есть. Куртуазные же эпикурейцы любят курей особенно пылко.

— О да, это про меня! — развеселился Пацюк, капая сметаной и разваренными кусочками теста на штаны. — Хотя нет лучше курицы, чем жирный порося. И на счет скупидома ты, малец, прав! Но я сам каждую ночь скупидом, каждую ночь, ей-ей.

Немногочисленные зрители разразились хохотом, хлопая увальня по широченным плечам и постукивая по лысине башки. Голова Пацюка, между прочим, напоминала обтесанный морем булыжник, или скорлупу яйца, до того гладкую, что единственно торчащий клок волос на макушке казался нелепым недосмотром цирюльника.

— Малец? — пробормотал незнакомец, — Сколько бы вы дали мне?

Обжора глотнул еще галушку, внимательно вглядываясь в капюшон собеседника. На ткани были вышиты узоры ночных растений, оттенки сукна сочетали зеленый, красный и иссиня-черный.

— Это каверзный вопрос, потому как ты, малец, девушка. А в вопросах возраста девушки особо ранимы.

Кулаки незнакомки слегка сжались. И только. Просто слегка сжались и тут же разжались.

— А вы умны, Пацюк-лекарь. — прошуршала незнакомка, — Мне семь с небольшим.

Пацюк застыл. Галушка, вот-вот готовая упасть ему на полотняную рубаху, была со свистом всосана. Затем увалень быстрым, наторелым движением крутанул рукой, и дюжина монет мигом вернулись ему в кошель.

Собеседница промолчала. Хладнокровно убрала шесть монет покрупнее в свою очередь и скрестила руки в ожидании.

— Семь сотен лет… — сдержанно промолвил Пацюк, — Это тебе не хухры-мухры играй-от-балды.

— А вам сколько?

Пацюк надулся, покраснев от злости.

— Немного, значит, — кивнула незнакомка. — Так я и думала.

— Что думала?

— Вы трус. Такой же, как и все малолетки.

— Мне сто пятьдесят годов, нахалка, — оскалился Пацюк.

— Значит, я… раз-два… почти в пять раз умнее вас, — сообщила собеседница, сосчитав сотни на пальцах бледно-белой руки, — Суди я предвзято, а именно так и я сужу, я бы сыграла с вами… м-м-м… на леденец.

Пацюк обомлел. Две галушки стукнулись о его приплюснутый нос, и одна упала за ворот рубашки, с чмоканьем проскользнув под одежды, а другая угодила на пол. На полу она была быстро подхвачена котом (весьма большим, между прочим), чьи оранжевые глаза голодно сверкнули. Кот усвистал в тьму забегаловки, укрываясь от поднявшихся было столовых приборов — ножей и вилок. Пацюк на них глянул — и те опустились с миром.

— На леденец? — осипшим голосом прохрипел Пацюк, — Со ставкой в один леденец?

— Ну почему в один? Можно и в два. Так, для разогрева. Вы же только начинающий игрок, несправедливо было бы ставить вас против той, кто играла в «Сапожки» тогда, когда у ваших пращуров кро... в смысле, я хотела сказать молоко на губах не обсохло.

Пацюк уставился в капюшон незнакомки взглядом, полным кипящей злобы и ярости. Незнакомка же продолжала, словно не замечая этот взгляд:

— Пару неделек я буду давать вам фору в один леденец. — рассуждала она, — Так, для подстраховки. Потом, когда вы окрепнете, мы сыграем на равных, почти без поддавков. У вас три леденца и у меня три леденца, что скажете?

Пацюк теперь был воплощением чистой ненависти. Галушки в тазики задымились, превращаясь в буро-черную массу, столовые приборы со скрипом и лязгом поднялись в воздух.

— Наглая хамка, — прошипел увалень, — Я тебя разделаю как праздничного порося.

Ножи и вилки метнулись в незнакомку сверкающими молниями.

Незнакомка повела ладошками, будто гладя усевшегося на колени котенка, и словила лунный свет: тот влетел в окно, прыгнул ей в руку. Загнутый клинок, точно месяц в небе, замерцал в полумраке забегаловки.

Послышался свист, потом звон, потом стук — и все притихло. Незнакомка откинула капюшон, улыбнулась, обнажив аккуратные клыки, и смахнула со лба буро-красные, цвета сушеной малины, волосы. Оглянулась, осмотрела поломанные столовые приборы, подрагивающие на полу (видно, магия все еще колыхалась в них), удовлетворённо хмыкнула.

— Крайне удручающе. — вздохнула незнакомка, — Я ожидала чего-то более разумного от человека, одолевшего кузнеца, побратавшегося с чертом.

— Пф-ф, — огрызнулся Пацюк, обтекая потом.

— И выследившего эту пакость, — девушка поморщилась, — Как же ее величать? Вир? Мий?.. А, точно, Вий!

— Это не моя сказка, — буркнул Пацюк, — Пускай эти недоучки сами разбираются, а в чужие сказки Вий не лезет. И я к нему не полезу, коль на то пошло.

— Всяк нормального ума поостережётся, — согласилась незнакомка.

Девушка сидела напротив увальня, надменно скрестив руки на груди. Десяток запивох-постояльцев уставились на нее, боязливо шарахнувшись к стенам. Один уперся спиной в дверь, и счел это знаком свыше убраться восвояси.

— Это Матрёшка, — пискнул сморщенный старик, напоминающий количеством морщин на теле и нездорово-синим оттенком век перезрелую сливу, — Мне прадед о ней сказывал. Молвил мол, что это сам черт во плоти явился!

— Матушка-природа сохрани, матушка-природа не заведи в беду! Матрёшка наяву да в Яви!

— Матрёшка!

— Матрёшка? Быть не может, она ведь умерла!

— Да, говорю тебе, это Матрёшка!

Шёпот постепенно превратился в гам. Из-за узкой столешнице-прилавка вышла уродливая старуха и, помахивая кривыми руками, выгнала особо перепуганных и крикливых пьяниц за дверь.

— Что у вас творится? — девочка лет четырнадцати слетела с лестницы, вся сонная и раздражённая. На ладонях ее подрагивали красные язычки пламени, которые она использовала вместо свеч. — Час ночи на дворе, а вы, пьянчуги, играете в… постойте, это чё, «Сапожки»?! Обожаю эту игру!

— Вы, если я не ошибаюсь, Тина? — Матрёшка встала и пожала руку растерявшейся девочке. — Читала ваше исследование «Трава-мурава», нахожу его весьма любопытным с точки зрения теоретического зельесварения.

— Вы… — Тина обмерла от восхищения, — Вы Матрёшка? Та самая?

— Та самая? — не поняла девушка.

— Легенда гласит, что вы погибали четыре раза! — взвизгнула Тина в благоговейном ужасе, — Но выжили чудом! Я ваш самый преданный почитатель!

— Три раза. Я погибала три раза, — скромно поправила девушка, — Благодарю, я сказочно польщена. Почту за честь, если вы выпьете со мной чарку вашего лучшего… после игры, — Матрёшка кивком указала на Пацюка. Тот нервно поглядывал на искромсанные столовые приборы и дымящиеся гнилым дымом галушки.

— «Сапожки»? — уточнила Тина, — Ну, что ж. Хорошо. Я ваш секундант. На что играем?

— На леденцы, — пожала плечами Матрёшка.

— Что?

— На десять золотников! — заорал Пацюк. Все медные монеты он выгреб и выбросил на пол, положив заместо них пригоршню блестящих, чистеньких монеток. — Ну как, межеумка? Принимаешь ставку, или трусишь?

Матрёшка не обернулась.

Капля пота сорвалась с уха увальня и упала пол. Матрёшка уловила это.

Легкая ухмылка скользнула по ее лицу, но тотчас была укрыта за отточенной маской равнодушия.

— Что нам эти монеты, сударь? — промурчала она, присаживаясь на самый краешек стула, — Может, на клятву? Или ещё на что?

За столами зашушукались. Тина открыла рот от изумления, уродливая старуха вскинула лысеющую бровь, гигантский кот заурчал, сидя на балках потолка. Пацюк побледнел. Капельки пота стекали с его лица прямо в глиняное блюдце.

— Ну? — зевнула Матрёшка, — Боишься проиграть девушке?

Пацюк сжал пухлые, замасленные губы в тонкую багровую линию и отчеканил:

— Даю клятву. Любую, на которую только решиться твоя черная душа. А что поставишь ты, нечисть?

Несмотря на то, что многие зрители при этом нецензурном, по общему мнению, слове, отошли от Пацюка и перешли за спину Матрёшки, лицо девушки даже не дрогнуло.

— Принимаю, — снисходительно сказала она, — Предлагаю в качестве клятвы две жизни.

— Что?! — народ в таверне зашумел, столпившись вокруг стола игроков.

— Что? — икнул Пацюк.

Лицо Матрёшки не дрогнуло. Она повторила:

— Предлагаю в качестве клятвы две жизни. Одолеешь меня в «Сапожки», я дам тебе две своих жизни.

— У всех одна жизнь!

— Тогда как бы я погибла три раза? — напомнила Матрёшка.

— Я думал, это всего лишь сплетни, — признался Пацюк, — Быть не может, чтобы Сказитель одарил мелкую сказку такой силой!

Матрёшка вздохнула. Вяло кивнула.

— Маленькая собачка до старости щенок... Понимаешь ли, я не заурядная сказка, — она фыркнула, — Я его родная дочь.

— Что!? — народ взвыл.

— Вранье! — пробормотал кто-то, и другие подхватили:

— Возомнила себя царем горы, шельма! — заверещал какой-то гном.

— Она не может быть царем, — возразил другой гном, — Тогда уж она царица горы.

— Вишь, бестия, — опомнился первый, — Еще и скрывается под мужскими почестями, шельма!

Если уж Матрёшка на них криво посмотрела, то только тем взглядом, коим мать смотрит на чересчур раскапризничавшихся детей. Вампирша пожала плечами, достала из-за голени охотничий нож и полоснула себя по руке.

— За семьсот с лишним лет я сталкивалась с сотнями и сотнями людей и существ пострашнее вас, пьянчуги из «Сладкой косточки», — продолжила Матрёшка, глядя на капающую кровь. Девушка поднесла руку к свече, чтобы пламя лишь слегка лизало окаемку рукава, и улыбнулась: каждая капелька, минувшая пламя, обращалась чистейшими черными чернилами. Чернила скапливались в трещинах потрепанного стола, мерцая в отсветах светильников.

— Я дралась в трактирах, — перечисляла Матрёшка, — Дралась с трактирами. Дралась на болотах и на пустошах, в горах и под землей. На моей совести тысячи сказок и сотни людей. Тем не менее, ошиблась я только три гребаных раза. Три гребаных раза я была погребена, три гребаных раза против тысячи, нехило? Один раз в детстве, будучи пятнадцатилетним дитем. — она помолчала, — Я… я упала с дерева, яблони, что росло у Калинового Моста. Дерево было высоченное, а я полезла по-глупости яблоки собирать. Яблоня была с гнильцой, правда, но сейчас не о том.

Народ зашушукался. Все заговорили о крови, ставшей чернилами. Похоже, это было неопровержимым доказательством личности незнакомки. Реноме Матрёшки вновь воссияло над сомневающимися.

— Чернила! — шушукались трезвые, — Она родная кровь Сказителя Тирнаногского!

— И вправду дочка Сказителя! — взвизгнули пьяные.

— Я срубила ту яблоню, — улыбнулась Матрёшка, — Теперь на этом месте колодец «Там-не-знаю-где», ведущий в «Туда-не-знаю-куда». — девушка улыбнулась чему-то своему, давнему, — Второй раз меня распотрошил Святогор. Но мне тогда было от горшка два вершка, от силы годков двадцать, так что судите сами. Что бы вы знали, святогоровы кишки поныне удобряют Пустынные Земли.

Толпа уважительно забурчала.

— Третий раз я умерла от руки папули-Сказителя, — любезно улыбаясь, сообщила Матрёшка, — Я поссорилась с батюшкой, отстаивая свое право на престол. Батюшка не хотел, увы, выбрать из трёх детей наследника и прописать его в завещании. Более того, он сказал, что даже запретит нам наследовать престол. Смерть пожала плечами, Ойле лишь вздохнул, но я… я обозлилась!

При этих словах толпа притихла. Все и вся в таверне обратилось во слух, слушая рассказ вампирши.

— Когда Смерть ушла править Навью, а Ойле изо дня в день бродил где попало, не возвращаясь в Тирнаног, я пришла к отцу с твердым намерением отстоять свои права. Разговор, поначалу мирный и семейный, перешел в дискуссию, дискуссия в спор, а спор в склоку, которая закончилась дуэлью. Увы, я потерпела крах, но в тот день я поняла истину: если хочешь чего-то добиться, то нужно стремиться к этому изо всех сил!

— Да! — взревела толпа.

Матрёшка приложила палец к вишневно-красным губам, призывая к тишине:

— И вот я снова перед вами, снова во всеоружии... И я говорю вам, друзья мои, через три года, когда Луна подойдет ближе обыденного, я подойду к воротам оплота людей, их главной твердыне — Белым Зорям — и сожгу там все дотла во имя Сказителя! Тогда-то отец примет меня обратно и впишет мое имя в завещание, признав меня достойной себе!

Матрёшка помрачнела. Задумалась. Медленно кивнула, словно бы не веря своим словам. Шепнула:

— Клянусь пред вами всеми, что я докажу отцу…

Тина расчувствовалась и смахнула пару слезинок с ресниц. Кот-Баюн оскалил клыки, щерясь над столь пустой бравадой. Взять Белы Зори? Это не удавалось по сей день никакой сказке, и вряд ли удастся даже такому могущественному существу, как Матрёшка. Баюн не верил ее словам, но верил ее энтузиазму. Зверь улыбался и мотал хвостом, наслаждаясь представлением.

— А теперь вернемся к тебе, — Матрёшка уселась напротив Пацюка, — Принимаешь ставку? Если да, то кто тасует картишки, а? Я али ты?

— Я, — Пацюк соскреб с краю стола стопку берестяных карточек, на которых были начерчены замысловатые значки, и развел руки — карты между ними заплясали, меняясь местами и кувыркаясь.

Когда увалень раздал карточки поровну между собой и девушкой, столпившиеся вокруг стола зрители стали запоздало передавать друг другу кожаные мешочки и льняные кульки. В них что-то глухо позвякивало.

Матрёшка неотрывно смотрела в тяжелые, обвисшие мешками глаза Пацюка. Смотрела она долго, потом сказала:

— Ты боишься, Пацюк-лекарь. Боишься проиграть и понести наказание. От тебя несет пóтом и страхом похлеще вони свежего чеснока, — вампирша облокотилась на спинку кресла и с улыбкой добавила, обращаясь уже к постояльцам, — Хотя запах галушек знатно перебивает оба аромата!

Все засмеялись. Тина подошла к столу, неся стеклянную банку, какой дети обычно ловят мотыльков и других миленьких насекомых. Банка была наполовину заполнена водой, и в ней, встав на раскоряку, зиждился большой речной рак. Покрытые пушком красные клешни пощелкивали, маленькие черные глазки изучали собравшихся.

— Все так официально? — вампирша хохотнула.

— Так велят традиции, — робко ответила Тина, — Игра в «Сапожки» — это больше, чем просто игра, но если хотите, могу при…

— Обожаю традиции, — Матрёшка сунула руку в банку, прямо к уставившемуся на неё красному раку, — Особенно потому, что большинство из них привила я лично.

Красный рак ухватился за ладонь, как за веточку. Вампирша приблизила лицо к банке и сказала:

— Сим днем, сим местом, сей луной и солнцем клянусь: я, Матрёшка, урождённая… — она запнулась, губы ее искривились. — Урождённая я…

Пьянчуги и те немногие, кто был трезв, удивленно уставились на нее. Вампирша несколько секунд боролась с не пойми, чем, но наконец сглотнула, будто язык отказывался повиноваться и смахнула капельку пота, навернувшуюся в ложбинке между бровями. Сдавлено повторила, будто ожидая новых мучений:

— Сим днем, сим местом, сей луной и солнцем клянусь: я, Матрёшка, уроженная Чарнетт, уроженная Ора, уроженная Альте, уроженная Фейгель, уроженная Ита, уроженная Серафима, дарую две жизни ныне не прожитых, ныне мною именных и владенных, сохранных и свободных Пацюку-лекарю, коли и токмо в том разе, если тот повергнет меня в игре нынешней «Сапожки».

— Хорошо сформулировано, — прошептал один наблюдатель другому, — Не придерешься и не смухлюешь.

— А почем она назвала столько имен? — ответил тот, — И зачем вообще в такой игре ставить такую сделку? Глупо же, вдруг проиграешь.

— Почем мне знать? Наверно, сменяла их шесть раз. Сам понимаешь, если про тебя узнают, что ты жил аж тысячу лет, то могут озлобиться. Того и гляди нож в глотку всадят.

— Если ты жил тысячу лет, — Тина встряла в разговор, внезапно возникнув между ними, — То ты сам кому хочешь нож в глотку всадишь. И уж точно не проиграешь в игру на память. И трепаться попусту не станешь.

Пьянчуги испуганно смолкли.

Матрёшка улыбнулась. И только.

Рак выпустил ее руку, захватив клешнями какую-то мерцающую горошину. Матрёшка едва выпустила этот свет — сразу вздрогнула и чуть осела на стуле, став то ли ниже на вершок, то ли слабее на толику, то ли и то, и другое сразу. Вампирша щелкнула пальцами, подзывая полового. Тот подбежал — упитанный мальчуган с волосами коротко остриженными и да того приторной улыбкой, что, глядя на неё можно было пить чай без сахара.

— Барышня изволит чего-то? — пролепетал он.

Матрёшка на него устало посмотрела. Ей, похоже, было не ахти как хорошо, однако девушка старалась этого не показывать.

— Дичь… есть?

— Да-с. Куропатки-с, две. И перепе…

— Неси одну, живую.

Мальчик поклонился и умчался за прилавок и дальше за низенькую дверь, что была вделана в стену между двумя изразцовыми печками. В печках горели цветные огни, испуская клубы цветного дыма.

Пацюк немного замешкался, опуская руку в стеклянную банку (рак также ухватился за ладонь, даже с бóльшим аппетитом, чем за ладонь Матрешки) и брюзгливо сказал:

— Сим днем, сим местом, сей луной и солнцем клянусь: я, Пацюк-лекарь выполню любое желание Матрёшки, уроженной Чарнетт, Оры… — он смутился, растерянно нахмурившись.

— Просто Стелла. — пришла на помощь вампирша, — Это моя последняя и самая сильная сущность.

— Что это значит? — не поняла Тина. — Последняя сущность? У тебя их что, по каждой на имя?

Матрёшка промолчала. Она жадно смотрела на низенькую дверь, куда скрылся половой и массировала белыми ладошками виски.

— …уроженной Стеллы, — продолжил Пацюк, — коли та одолеет меня в «Сапожки».

Красный рак откусил что-то от замасленной ладошки увальня, какой-то мутный грязный шарик, и уселся обратно на дно банки. Пацюк отнял руку.

— Давайте начинать! — попросил он нарочито вежливо, — У меня уйма важных дел кроме этого глупого спора.

Матрёшка снова усмехнулась, но в этот момент из двери выбежал мальчишка-половой, держа за ноги брыкающегося перепела, и преподнес его Матрёшке.

— Вот-с, ваш… — он недоговорил, когда вампирша вырвала птицу из его рук и прижала к губам. Та дернулась… и обмякла. Тушка ее постепенно выдохлась, ребра проступили отчетливо. Лицо Матрёшки, по окончанию трапезы, заметно похорошело. Малокровная усталость исчезла, будто пробуждение после сна. Вот вампирша с видимым усилием оторвала дичь от раскрасневшихся губ, слизнула с подбородка что-то красное и вернула птицу мальчику.

— Моя сущность состоит из семи имен, — пояснила она Тине, — И да, на каждое приходится по одной жизни. Дело в том, что когда я напала на отца семьсот лет назад, он меня жестоко проучил. — губы Матрёшки сжались, — Он разорвал меня на семь частей, три из которых уже были мертвы, и разбросал их во времени на большие расстояния. Именно из-за этого я и не старею так долго. Но я не могу существовать полной жизнью, не могу вдыхать полной грудью, покуда хоть одна моя частичка вне меня.

— То есть каждое имя, вроде Фейгель и Иты, это отдельные люди, которые на самом деле ваши частички?

— Да, — вампирша помрачнела. — Все эти годы я искала их и совсем недавно, лет семь назад, нашла последнюю. Мое имя при рождении Чарнетт, но с момента разделения я оставляю у себя каждое имя моей сущности — как наставление самой себе не забывать сладкое слово «месть». Теперь у меня семь имен, и все из них мне дороги по-своему: Чарнетт-Ора-Альте-Фейгель-Ита-Серафима-Стелла. Последний осколок моей души, заключительная частичка мозаики — девочка по имени Стелла. Ей сейчас чуть меньше двенадцати, хотя возраст в данном случае условен.

— И где же она? — затаив дыхание, вопросила Тина, — Наверно, в плену у злого человека? Может, ее пытают страшными пытками и морят лютым голодом?

Матрёшка засмеялась, как-то сухо и горько.

— Нет. — покачала она головой, — С ней придется повозиться, а как же, со всеми приходилось. Но Стелла, все-таки, дело особое. Она, увы, родилась человеком, хотя память и характер у нее должны быть мои. Но это не беда, что она человек. Мы станем частью единого великого целого, лишь когда и она присоединится к нам.

— К нам?

— А чего ты хотела от старухи вроде меня? — оскалилась вампирша, — Мою душу родной отец разорвал на семь кусков. Всяк по-своему с ума сходит.

Пацюк выложил карты на столе каким-то витиеватым узором, а рисунки на самих берестяных дощечках сплетались в ажурные сети и кружева. Матрёшка уважительно хмыкнула. Выложила свои карты.

Пацюк переставил пару карт на своей половине стола, вампирша — на своей. Они были погружены в игру и не обращали ни на кого внимания. Спустя час напряженной игры несколько дощечек было сожжено и отброшено в сторону, а на остальных появились изломы и трещины. Побеждал очевидно Пацюк, у него было двенадцать карт, в то время как у Матрёшки дощечек оставалось всего пять.

Тем не менее девушка с хладнокровным видом продолжала переставлять берестяные фишки, чертя какие-то значки и продолжая упорно проигрывать. Когда счет стал три-одиннадцать в пользу Пацюка, увалень выругался — вероятно своеобразный всплеск торжества — и велел подать ему и Матрёшке самого отменного чая.

Тина к тому времени сняла с себя секундантство и ушла спать, передав условный контроль за игрой тощему веснушчатому мальчику со смешным прозвищем. Поскольку чай принести было некому, его налил из глиняного кувшинчика друг Пацюка. Чай, похоже, необычным, потому что аромат самых разных трав и корений разлетелся по комнате за считанные секунды.

Матрёшка сперва отказалась, погруженная мыслями в игру, но потом все-таки вежливо согласилась и ей налили.

Пацюк следил за вампиршей и ее кружкой немигающим взглядом. Когда та поднесла кружку, он напрягся, когда пригубила — рот его исказила улыбка.

Девушка откинула чашку едва попробовав, и закусила руку. Она негромко застонала. Зубы ее дымились легким серым дымом.

— Ой простите, я забыл о главном ингредиенте чая, — хихикнул Пацюк, — Я по чесноку забыл, право, сударыня!

— Хорошая шутка, — Матрёшка болезненно поморщилась, — Как запах-то отбили?

— Капля настоя полыни выветрила его с корнем, — продолжал глумиться Пацюк.

Матрёшка вздохнула, лишь вздохнула, и продолжила партию. Они играли еще три часа.

Забрезжил рассвет. К всеобщему удивлению, вампирша больше не теряла фишек, а кажущаяся неумелость в ее стратегии на деле оказалась гениальной выжидательной тактикой.

Впоследствии об этой игре ходили слухи и даже свои легенды, сто раз переложенные и перевранные, но все сходились в одном: словно змея, Матрёшка искусным блефом заманила противника на свою территорию, а затем резкими жесткими маневрами перебила все фишки.

Когда последняя берестяная карточка с символом розы слетела со стола обожженным пеплом, Пацюк был бледен как скатерть. Он выхватил длинный меч с косым изгибом на конце и рубанул вампиршу в висок. Та играючи отбила меч голой ладонью, и тот разлетелся осколками.

Веснушчатый мальчик-секундант приблизился к вампирше и подал ей стеклянную банку. Матрёшка опустила руку и достала горошину света. Мерцающий огонек влился в ее ладошку охотно, подобно тому, как жаркий песок пустыни глотает прохладные ливни. Вернув себе две жизни (а свет ими наверняка и являлся), девушка потянулась за мутной горошиной Пацюка.

— Постой, — увалень придержал ее руку, — Что ты собираешься попросить?

— Время страха минуло, Пацюк-лекарь, теперь поздно меня боятся, — ответила Матрёшка, — Меня можно страшиться до сделки, можно ненавидеть во время сделки, но при исполнении сделки со мной можно только смириться.

Увалень сглотнул, но цепкой хватки не разжал. Тогда Матрёшка бросила пару слов, и рука Пацюка дрогнула, судорожно сжалась и пожелтела, совсем как гнилая. Пацюк заохал и заахал, а вампирша тем временем достала мутный комок — обещанье Пацюка. Поднесла ко рту и шепнула:

— Я хочу, чтобы ты…

— Караул! — завопил какая-то сказка, вбегая в таверну, — Наших бьют!

Матрёшка обернулась.

— К югу от нас, в полутора верстах, орудует отряд полиглотов! – крикнула сказка, — Люди пытаются закрепиться в Диканьке!

— Что?! — Пацюк вскочил, — Брехня, им не взять деревни, у нас есть опытная ведьма! Даже несколько, если в мешках поискать!

— Песнопевцы предсказали им победу, — в отчаянии поведал вошедший, — Люди вышли на рассвете, собрали множество абзацев и библиотекарей!

— Откуда тебе известно так много? — пропыхтел Пацюк, багровея от ярости, — Может, ты сам предатель?

— От нашего среди людей известно! – парировала сказка, — Вы все его знаете, это Боян!

— Пару раз заходил такой, — признал Кот-Баюн, мурлыча с балки, — Заходил-заходил, я подглядывал за нашим соглядатаем. Но… небеса! До чего же мерзкая морда! Молчит, как гробница, и выглядит так, будто что-то скрывает! Подумать только, вы ему верите?

— Почему нет? — вступилась за Бояна Матрешка, поглядывая на Пацюка. — Он грамотно окучивает Борислава уже долгое время, и у меня все основания ему доверять. С его-то жалованьем, хех.

— А ведь он совсем не похож на разведчика, — оскалился Пацюк, — Как бы он не оказался кротом в наших рядах, двойным кротом, так его раз так!

— Вы думаете, что он не похож на шпиона? – захохотала Матрешка, — Хм-м… а сколько бы он протянул, будь он «похож»?

— Заткнись! – завопил Пацюк. – Хорош умничать! У меня в Диканьке родня! Мы не можем отдать село!

—Но как? На стороне людей сражается даже Промокашка…

— Я знаю как. — донеслось из дальнего угла таверны, — Но все вы слишком тупы… да, именно тупы.

Все взоры обратились на голос. Там сидела молодая женщина, покручивая в руках моток ленточек. На ее столе были разложены и рассортированы и ажурные нашивки, и иголки всех размеров, и подушечки для булавок, и шпильки, и напёрстки, и выкройки, и паутинная, легчайшая тесьма, сшитая словно бы из облаков и туманов. Ленточки в руках швеи был разнопестрые, взлохмаченные как перышки и сплетенные с тем занудным тоскливым искусством. На левой руке девушки был надет наперсток. Он отчего-то скреплял сразу два пальца — средний и указательный — и был покрыт ювелирном рельефом. Узор складывался в строчку, написанную черным золотом по обычному золоту:

«И тень, и свет — всё суета сует»

При ближайшем рассмотрении чудилось, будто бы черное золото вшито в золото, вшито ровными стежками-петельками.

— Бабуля, вы в своем уме? — взвился закадычный друг Пацюка, которого звали Свербигуз, — Совсем варежка не держит?

— Тише, Верби, — сосед предостерегающе придержал его за рукав, — Оставь ее.

— Нет, дружище, она так легко не отделается! — Свербигуз вырвался и твердым шагом направился в конец таверны — к столику девушки.

— Идиот, — хмыкнула швея, пришивая к тканной кукле шапочку и вдевая в набитую гнилой гречкой руку узкую полоску черной кожи.

— Да ты, ведьма, не уймешься? — Свербигуз подскочил к столу и выхватил из-за пояса хлыст.

— Я, ведьма, не уймусь, — кивнула девушка.

Пацюк, вскочивший вместе с друзьями дабы удержать Свербигуза, моргнул и уселся обратно за стол. Уговаривать ведьму смилостивиться увалень не решился. А может, понял, что поздно. Во всяком случае, он отодвинулся подальше.

Кот-Баюн ухмыльнулся, облизываясь.

— Это ведь она? — спросил Пацюк Матрешку.

— Искусница редко показывается, — кивнула вампирша.

Девушка в углу тем временем поднесла руку вместе с куклой к свече.

— Че ты творишь? — Свербигуз замахнулся ногайкой на швею и… ойкнул, выронил кнут и схватился за глаза. Взвыл, впиваясь ногтями в веки, упал на пол и скорчился в агонии.

Швея вынула куклу из огня и проткнула одной из своих игол, длинной и плоской, с колечком-дыркой у острия. Игла замерцала призрачным розовым сиянием.

Свербигуз застыл.

Швея нехотя встала, прихватив посох с набалдашником-черепом, прислоненный к стене, не торопясь отряхнула с колен обрезки ниток и лент, поклонилась (впрочем, не до земли):

— Я Василиса Искусница, — сказала она громко, — Вы знаете, кто я… — она плавно повела рукой с наперстком, будто играя на гуслях, и лежащего на полу Свербигуза точно подняла невидимая рука — ворот рубахи его натянулся, выволакивая тушу в воздух, и он, придерживаемый незримой силой, встал. Ноги его касались пола лишь носками, туша качалась из стороны в сторону, как в воде. Взгляд был пуст и стеклянен. Он был мертв.

— Это единственная жертва, которая понадобиться нам для победы под Диканькой, — пояснила швея, будто извиняясь, — И да, я знаю как дать отпор людишкам.

— Дадим, дадим! — бодро воскликнул Пацюк, медленно отодвигаясь всё дальше от Матрёшки. — Я подсоблю! Все в бой, все в помощь!

— Нет, ты там не нужен, — вдруг сказала Матрёшка и нехорошо улыбнулась. — Ты мне нужен.

Поднесла к губам мутный комок обещания колдуна — и что-то прошептала.

Часть третья. Глава 2

2. Нѣтъ лѣса за деревьями

Полиглотов было много. Их собралась тьма-тьмущая, с нескольких деревень, доспехи с мечами сверкали в первых лучах солнца. Разумно было выждать до утра, а не ломиться в крепость ночью, хоть это, увы, отменяло внезапность атаки, на которую многие возлагали надежды.

Предводителями были выбраны двое. Силач Таурус, детина сажени ростом, за чьей спиной легко могла укрыться лошадь, взвалил на плечи командование пешими охотниками, в то время как Промокашка, изредка советуясь с отцом, командовал конными полиглотами.

— Сегодня знаменательный день, — бормотал Промокашка, — Да, отец?

— Верно, сынок, верно. — кивал седой старик, сидя с клюкой в руках на поваленном дереве.

— Сегодня мы возьмем сказочное село и истребим всю нечисть, все кишащее в нем зло. Верно, отец?

— Истребим, сынок, а как же.

— Сегодня я возвеличу наш род, и меч мой повергнет в Навь не одну мертвую душу! Верно…

— Почему мертвую душу? — нахмурился Белозеров, абзац конников. — Душа не может быть мертвой. Это богохульство.

— У сказок может, — упрямо ответил Промокашка, — Верно, отец?

— Верно, сынок, сказки плохие.

— И все-таки они тоже живые, как и мы, — не сдавался Белозеров, — Можно их убивать, можно прощать, но клясть их души нельзя. Небеса все видят, и мы не смеем клясть созданное ими.

Промокашка тряхнул золотой гривой волос и обиженно, как ребенок, которого отшлепали за то, что он раздавил муравейник, сказал:

— Вы трус, дорогой мой друг, вы трус! Трус и хам!

— Нет, о великий полиглот, я не трус и не хам. Я упрям, но не трушу и никому не грублю.

Промокашка надул губы, а потом на глаза его навернулись слезы.

— Папа, он мне перечит!

— Перечь в ответ, — посоветовал седобровый старец.

— А ты… — сжал зубы Промокашка, — Да ты… ты просто глуп!

Абзац Белозеров пожал плечами и отошел к лагерю, что их отряд разбил на опушке леса. Ему казалось, что отвага Промокашки дутая, как и его слава, но он утешал себя мыслью, что в бою люди меняются, а самоуверенность — не самый страшный порок.

Штурмовать Диканьку было делом нелегким, на стороне сказок сражалось множество чародеев, но и у охотников были свои маги. Елена Премудрая, кудесница их деревни, строила боевые заклятья вместе с группкой учеников-недоучек, в промежутках чертя на щитах пеших воинов руны обычной сажей и мелом. Ведуньи сидели над гадальными картами, поминутно кидая речные ракушки и птичьи кости, гадая по сложившемся узорам, варили снадобья для раненых и прозревали для абзацев.

— Конь лежит, на нем человек стоит. Ведите лесом, белым лесом, — изрекла ведунья, — Вы поймете, когда придет время прорыва. Вы услышите стон сокола, тщетно гладного, тогда прорывайтесь. Не раньше, не позже.

— Все ясно. — мрачно кивнул Таурус, — Эй, о’Нибблера сюда! Живо! Да где это балбес шатается?

— Я здесь, библиотекарь! — Мурус появился в палатке запыхавшийся, держась одной рукой за легкое.

— Веди пеших воинов в березовую рощу.

— Та, что вдоль реки, сир?

— Да. Веди пеших в березовую рощу, да прихватите с собой ловчего Фильку, что косит на правый глаз, пускай покажет соколу самый аппетитный кусок мяса и тотчас зарежет птицу. Пускай зарежет у самых стен. Едва кончит — тогда и нападайте.

Песнопевцы переглянулись.

— Это может… — протянула одна, — Это может сработать, но вы пытаетесь обмануть судьбу. Не стоит играть с судьбой, ибо судьба обожжет похлеще огня.

— Не учите меня военному искусству, барышни, — прорычал Таурус, — Если соизволите придумать что-нибудь полезное, то говорите.

Он вышел из палатки и встретился с Белозеровым. Белозеров считался одним из наиболее выдающихся абзацев Зеленой Лощины, да и всех деревень в целом. Он одолел Гнилую Рощу, большущего ходячего дуба, с корнями спрута, что роет ямы и заглатывает добычу целиком, и расколол череп Терешечки, утопленника Молочной Реки. Некоторые даже поговаривали, якобы он едва не низверг самого — страшно подумать! — Ойле Лукойе, который по слухам являлся перворожденным сыном самого негодяя-Сказителя, порождением его эго и алчности. Хотя сам Белозеров (вот чудак!) уверял что никакого Ойле Лукойе в жизни не видел, что сражаться с ним чести не имел, да и вообще, что половина сказанного о нём — выдумка. М-да, честный человек каких поискать! Или скромный, каких искать — ещё большая морока.

— Привет, старый друг, — Таурус обнял Белозерова, — Еще держишься, суставы не ломит?

— Таурус Рябнин! — обрадовался Белозеров, — Я уж не чаял встретиться вновь, после поражения под Тирнаногом я и не надеялся на возрождение людской силы.

— Однажды и Тирнаног возьмем, — пообещал Таурус, — Столица-столицей, а всяк жаждет воткнуть чернильное перо Сказителю в глаз и поплясать на его треклятых рукописях.

— У Отца Письма-и-Чернил много телохранителей.

— Ерунда, — отмахнулся Таурус, наблюдая за тем, как конники безуспешно пытаются взять одну из башен крепости. Их встретили арбалетным залпом — и двое полегли, а остальных прикрыла шляпка огромного оранжевого гриба, выросшего в мгновение ока. Уцелевшие конники вздернули поводья и вернулись, признав поражение, а стрелки людей уже стреляли в ответ, пытаясь изрешетить защитников крепости.

— Не понимаю, что геройского в Промокашке? — недоуменно бормотал Белозеров, — Народ его любит, но он любит его в деревенских сплетнях, где он храбро обезглавливает чудищ, а ведь в жизни это самый отъявленный нарцисс и нытик.

— Сплетни в деревнях разносят старухи, — рассудил Таурус, — А они любят красавчиков вроде нашего златогривого нытика. Но не смотри на жизнь так пасмурно, Светик, вы ведь привели из Лощины Премудрую?

— Скорее она сама привелась.

— Ах, как же хорошо, что на нашей стороне сражается Елена Премудрая! Она талантливая и смышлёная чародейка.

— Опасное сочетание, — проронил Белозеров, — Но не слушай меня, старика, Елена верная до гроба и скорее умрет, нежели предаст Доброгнева.

— Ваш тойон уже одной ногой в гробу! — заметил Таурус, — Ему сколько, семьдесят с гаком? Восемьдесят? Не понимаю, почему бы ему не передать шапку князя Катерине? Девочка славная, соображает и в хозяйстве, и в военном деле.

— Не знаю, — сознался абзац Белозеров, — Но воз…

Истошный вопль прервал разговор:

— На помощь! Помогите!

Оба абзаца оголили клинки и встали наизготовку. К ним через лес, где должна была стоять стража в двадцать полиглотов, бежал мужчина. Лёгкие доспехи были развязаны и болтались на шнурках. Наплечники отвалились, кирасу покрыли черные разводы, сродни копоти.

На лице мужчины читался ужас.

На возглас обернулись многие, но непосредственной угрозы никто не видел. Чистый просматриваемый лес, и пусть деревья росли густо, утреннее светило прекрасно освещало его.

— Что такое? — Таурус убрал меч в ножны и сплюнул от негодования, — Прервали за нуждой?

— Он меня съест! — верещал стражник, — Помогите, помогите!

— Чего это он разорался? — сморщился Белозеров, поднося к уху ладонь. Он был немного глуховат.

— Говорит, его кто-то съесть хочет, — нахмурился Таурус, — Сдается мне, он пьян в стельку…

И в этот миг из кустов, припорошенных по весеннему тяжелым, влажным снегом, выпрыгнули белые существа с желтыми глазами навыкате. Их зубы выдавались как у насекомых, а передние лапы были в три раза длиннее задних. Они мчались быстрыми прыжками, выкидывая лапы далеко вперёд.

Одно белое создание повалило обезумевшего стражника в заиневшую траву, и челюсти его задергались, разрывая плоть. Взвился и затих вопль боли.

— Черт! — выругался Белозеров, — Светлячки!

— Они же только в ваших землях водятся, только на востоке, — процедил Таурус, сжимая меч, — Что им здесь понадобилось?

— Скорее, что их сюда притащило, — поправил Белозеров, — Или, еще точнее, кто их сюда позвал! И далеко ли это «кто» от нас…

— У нас мечи, у них клыки, — пробормотал Таурус, — Прямо как в стародавние времена.

— Сталь ломается о их шкуры, — абзац пристально следил за движением стаи — светлячки направилась правее, сметая на своем пути охотников. Те отважно бились мечами, но клинки ломались о бугристые белые шкуры как игрушечные. — Тут нужно подобраться вплотную и ударить их по грудине, либо прибегнуть к магии…

— Волшебников у нас мало, а подобраться, не погибнув, затруднительно.

— В таких случаях поможет вода из Реки Смородины, — добавил Белозеров, — Магия лучше, но и вода сгодится против созданий искорёженного света, вроде Светлячков. К счастью, у наших она есть.

Абзац убрал меч в ножны и достал приплюснутую сулею из красного дерева, с широким вишнево-красным горлышком. На краях бутылочки были выдавлены узоры.

— Все мы, живущие к востоку от Красно-Ягоды, имеем её при себе. Одна капля — и Светлячок потухнет.

Белозеров осклабился, глядя на Тауруса, мол, не беспокойся.

И вправду! Стоило Светлячкам смять первые ряды охотников и приблизиться к основным силам, как к делу подключились зеленолощинцы. Беглого взгляда им хватало, чтобы вытащить бутыли с водой, взятой из глубин Реки Смородины и, замахнувшись, метнуть во врага. Деревянные сулейки попадали в цель, пробка вылетала, разбрызгивая содержимое и создавая вокруг себя бледно-белый ореол. Светлячков на удивление быстро истребили и вернулись к основной задаче — осаде. Таурус отошел куда-то весь хмурый, шумно хрустя снегом под валенками и бормоча что-то про огненную воду. Он отдал команду послать в дозор за тылом еще тридцать человек, снабдив каждого «всемогущей» водой зеленолощинцев. Приказ был исполнен незамедлительно.

Одновременно с этим северная стена обзавелась брешами, защитников ее нашпиговали стрелами, и конница под предводительством Промокашки радостно ворвалась в город.

— Как мы их! — Мурус о’Нибблер пробежал мимо мирно закурившего Белозерова, — Как мы их, а?

— Балбес, — промычал абзац, ухватив зубами черенок трубки. — Сколько людей полегло…

Вернулся Таурус Рябнин, командующий пешими полиглотами. Он удивленно посмотрел на Белозерова, потом на ликующего Муруса.

— Вы сказали «балбес»?

— Не вам.

— Я понимаю. Спасибо.

— Я имею в виду наивного Муруса и ему подобных. — пояснил Белозеров, перехватывая прикус трубки за другую щеку, — Умный был бы человек, кабы не дурак.

— Не понимаю, сударь. Вы мудры, голова ваша седа, вы много повидали на своем веку! Втолкуйте же мне, в чем дело? Мы и вправду здорово отбились, почему бы не воспрянуть духом?

Белозеров хмыкнул. Отвел трубку и мундштуком указал туда, откуда явились желтоглазые создания.

— Будешь много знать, сынок, скоро состаришься… — он осекся и крякнул, — Хотя какая разница, когда в могилу лечь? Могила и горбатого старика распрямит, и юного молодца усмирит. Понимаешь ли, я изучал Светлячков достаточно, чтобы узнать про их поведение от корки до корки. Они — былина разряда богатырей, пришедшая к нам из Кудыкиных Хребтов, верст за сотню далее Пустынных Земель. Светлячки привязаны к своим угодьям, а нападать на кого-либо и что-либо утром вообще не станут.

— Но они ведь напали, — опешил Таурус, — Вы что-то сказали про то…

— Балбесы, — пожал плечами Белозеров, — Что-то гораздо крупнее и опаснее Светлячков двигается сюда. Светлячки животные сугубо ночные, они никогда бы по своей воли не пробежали два поприща, от Лощины до середины Примолокоречной Равнины. Нет, никогда. А этот Мурус простак! Не видит леса за деревьями, хе-хе. Только гляньте на него — радуется, как ребенок! Балбесы…

Но Таурус его уже не слушал. Он бежал отдавать новые команды, спешил сообщить опасения старого вождя Елене Премудрой.

Чародейка восседала на плетеном кресле, вокруг нее расселись ученицы. Почему-то только девочки. Сидели колдуньи на толстой медвежьей шкуре, выкрашенной в золото, обратив взор к крепости. На земле рядом со шкурой снег растаял, уступив место жухло-зеленой травке, будто бы шкура эта каким-то образом отапливала себя. Елена Премудрая, кудесница Зеленой Лощины, а некогда супруга Кощея Нетленного, сидела посередке золотой шкуры и назидательным тоном втолковывала ученицам какие-то «элементарные основы».

— Вот и он, — немолодая чародейка обернула сухое морщинистое лицо к потному лицу Тауруса, — Вот он, наш буревестник милёхонький.

— Сюда двигается что-то, что-то нехорошее!

— Да, я знаю, — Елена спокойно кивнула, — Я почувствовала. Я услышала. К нам приближается творение первого сына Сказителя.

— Что это за творение, матушка? Скажи, не тяни, мы должны перегруппировать отряды и подготовиться к треклятой обороне!

— К обороне? Пф-ф, к обороне. — кудесница щелкнула пальцами и две девочки-ученицы встали. Они поклонились Елене Премудрой до земли (Таурусу почудилось, что они плакали), обернулись к Диканьке и сцепились руками. Затем вскинули руки к небесам и отчеканили какое-то заклинание, рифмованное, но звучащее на незнакомом и жутковатым по звучанию языке.

Едва последние слова слетели с их губ, как руки их от ладошки до запястья стали покрываться едва различимой сеточкой черной паутины. Паутина взбиралась все выше и выше по телу, обволакивая одежду и кожу ажурной, витиеватой сеткой. Таурус в безмолвном ужасе наблюдал, как черная паутина дошла до шеи и там застыла. Девочки вздрогнули. Безмолвно открыли рты… и опустошенно ухнули на ковер, где их подхватили подружки.

Обе девочки больше не поднялась.

— Вот паскуда!! — заорал Таурус, — Что творишь!? Тьму колдуешь!? Заставила детей колдовать тьму!?

— Тише ты, — буркнула чародейка, — Ишь, разбушевался добрый молодец. Кощей в свое время многому меня научил, негоже не черпать из дегтя знаний мед пользы. Гляди, милок, гляди в оба!

Таурус проследил за ее крючковатым пальцем: тот указывал в небо. На глазах абзаца светлое небо заволокло тучи. Они сгрудились в темную массу, взвился шквальный ветер, потом что-то блеснуло и… три шипастые руки-веточки, три ярких молнии стрельнули в глубины крепости. Раздался треск, стон ломающегося камня — и словно эхо, ликующие крики осаждающих.

— Иллана и Мирра только что лишили диканьковцев их магинь. — пояснила чародейка.

— Кого-кого?

— Ведьм! Они убили их ведьм: Солоху, Одарку и мачеху Панночки. Только угольки остались. — Елена обернулась к упавшим девочкам и изрекла, — Мы почтим ваши памяти, Илла и Мирра, ваши жертвы не будет напрасны.

— Ты… — Таурус прямо-таки вспыхнул, — Ты что же, сволочь, заставила детей пожертвовать собой?

— Эти девочки только что выиграли битву, — меланхолично отмахнулась старая чародейка, — Кстати, Иллана сама попросила о такой чести. Она была смертельно больна, ее заразил проклятый гриб.

Таурус нахмурился. Он слышал о проклятом грибе и той заразе, что гриб может принести.

— А Мирра ее лучшая подруга. — продолжала Елена Премудрая, — Они еще в колыбелях поклялись, что умрут в один день. Это не зло, а высшая ступень чести.

—Ты бредишь! — процедил Таурус, — Они погибли, колдуя тьму! Это плохой знак…

— Успокойся, сынок, — Елена отвела рукав розовой мантии. Ее худощавая рука была до самого плеча испещрена темными ниточками паутины. — Тьма и свет — понятия относительные, — протянула чародейка, — Если мы используем тьму во благо, спасая, к слову, ваши задницы, то это добро, а если я светлой магией испепелю тебе кое-что пониже пояса, то это будет зло. Видишь, как все относительно?

— Да ты, баба, белены объелась! — Таурус застонал, — Но говори же, кто сюда приближается, кто оттеснил Светлячков на запад к нам?

— Эх, нетерпеливость… — чародейка устало разлеглась в плетеном кресле, — Мы с близняшками уже все обсудили. Их мнение в точности такое же, как у меня.

— И какое же твое мнение? — презрительно вопросил Таурус, — Сжечь детей во тьме и тем самым спастись самим?

— Мирра и Иллана мне были очень дороги, — вздохнула Елена Премудрая, — Если бы имелся другой путь, я бы не отправляла собственных учениц на смерть. Пойми, чтобы выжить, нам кровь из носа надо прорваться в крепость и залечь там, тише воды ниже травы.

— От кого нам надо прятаться? — повторил Таурус, — Не виляй, ведьма, иначе не жить тебе! Если зеленолощинцы забыли, то каменнолилиевцы еще помнят, как складывать костер!

Старая чародейка глянула на него снисходительно. Усмехнулась и прошамкала:

— Мы прячемся от того, кто убежал от дедушки, кто убежал от бабушки, кто убежал от зайца и лисы… а потом всех их слопал.

— Вот черт! — Таурус сдернул с пояса костяной рог и затрубил.

Тяжелый, будоражащий дух рев рога сотряс все поле битвы.

Весть о госте, который вот-вот прибудет на пир меча и огня, разнеслась быстро. Все пешие охотники покинули рвы и канавы, рощи и поляны и сгруппировались в плотные строки, двинувшись к крепости под прикрытием стрелков. Конные охотники, что направились в березовую рощу и проникли за северную стену, пытались закрепиться внутри деревни. Там шел ожесточенный бой, слышны были разрывы пороха и холодящие душу крики. А вот свободные конные полиглоты, резерв осаждающих, был выслан в лес чтобы встретить незваного гостя и таким образом дать пешим охотникам время завладеть деревней.

Именно что дать время.

Кого именно они должны задержать, всадникам не сказали.

— Если верить легенде, то старший сын Сказителя, Ойле, никогда не славился миролюбивым нравом, — рассказывала Елена, — Он был строптив и горд, как говаривала моя бабка, пугал жестокостью даже своего отца. Однажды он решился написать свою сказку. Взял перо отца, налил чернил до краев чернильницы и написал. Сказка про ожившее тесто, Колобка. Сам Сказитель до того испугался, до того тьма и злоба, таящаяся в чернилах, повергла его в ужас, что он заковал сына в клетку, прочнее которой не сыщешь на белом свете, и написал отдельную сказку, что сторожит жестокую душу Ойле по сей день.

- А где Ойле сейчас?

- Никто не знает. – лицо чародейки не дрогнуло, — Не знаю и я. Знаю лишь, что Ойле был закован, потому что впитал больше тьмы, чем способен был уместить, и стал поневоле распространять ее на других.

Чародейка бойко подобрала юбки, встала на цыпочки и шепнула абзацу в ухо:

— Отдельные сказки, что придерживались идеологии Ойле Лукойе — их имен я не открою — даже верят в то, что стонущая душа Ойле вселилась в его последнее творение — Колобка — и замурованная, и изгнанная, и стонущая веками и веками, она жаждет пожирать. Пожирать все и вся, потому что душа Ойле Лукойе была пуста как гнилой орех, пуста и потому ненасытна. Некоторые верят, что если Колобок поглотит Сказителя, то Ойле Лукойе разорвет оковы, сдерживающие его мощь, и будет править всеми нами.

Таурус сглотнул. Посмотрел на конных полиглотов, спешащих все дальше в лес.

Со стороны крепости слышались крики и звучные команды абзацев, пытающихся организовать порядок в строю.

*

Диканьку взяли без особого труда. Без своих заклинателей крепость утратила обороноспособность и спустя полчаса сдалась на милость победителям — охотники сразу же повязали жителей и усадили к стене барского терема. Чтобы те не сбежали, за ними постоянно следила кудесница Зеленой Лощины со своими ученицами. Пленные глядели на нее с ненавистью, как стая голодных волков на хромого зайца, а чародейка лишь качала головой и баюкала в руках свою клюку-посох, время от времени затыкая разразившегося проклятиями пленника магическим кляпом.

Сказок тут жило немного, около двадцати, и, к счастью, никто из них не обладал какими-то особыми способностями — об этом Елена Премудрая поручилась, едва переступив ворота.

Из терема, с конвоем из двух охотников, вывели красивую молодую девушку с белоснежными волосами и зелеными глазами, в которых сверкали золотые искорки. Девушка держалась достойно, гордо вскинув голову и вышагивая твердым, ровным шагом. Такой красивой девушки никто раньше не видел. Все полиглоты и охотники, едва девушка вышла, невольно выпрямились, подбоченились и покрепче стиснули в ладонях мечи и копья.

Да, сказки зачастую были красивыми, даже красивее людей, но именно это и считалось их главным оружием. Сколько случаев было, когда обезумевшие люди кромсают своих же товарищей, рубят на куски абзацев, а потом освобождают привлекательную вампиршу и, разумеется, погибают. Всегда надо помнить, что сказки —это всего лишь чернила, ожившие чернила, и внутри сказка чернее ночи.

— Барышня! — сразу несколько служанок, сидящие связанными у стены, зарыдали в голос, — Панночка!

Панночка обернулась и дружески подмигнула. Мол, не бойтесь.

— Чего встала? — полиглот ткнул ее в спину, — Живее, на площадь.

Сказка обернулась… и ее томные, с золотыми искорками глаза пленили молодого охотника. Тот секунду постоял, потом вытащил кинжал.

— Эй, ты чего… — другой охотник отпрянул. Товарищ надвигался на него с бешеными глазами, кинжал сверкнул в свете солнца… Таурус, ожидавший подобного, одним мощным ударом снес панночке голову. Охотника будто водой окатили — он захлопал глазами и огляделся, пытаясь сообразить, что случилось, принялся стыдливо прятать оружие.

Сказки у стены притихли. Многие из служанок лишились чувств.

Таурус сплюнул и побрел на стену крепости, наказав своему отряду покончить с каждой из сказок. Проходя мимо Елены Премудрой, Таурус бросил что-то невразумительное и побрел дальше, на крепостную стену.

*

— Нам не помешала бы помощь, пожалуй.

— Чья?

— Ну, не знаю. Можно попросить благ Яромира. У него охотников уйма, все как на подбор богатыри, наверняка в беде нас не оставят.

Два стражника прислонились к щелям-варницам стены, через которые совсем недавно лили им на головы тягучие струи кипящей смолы, и негромко беседовали.

— А ведь поделом нам! Яромир оттянул охотников к Молочной Реке, они там сказку нашли, и говорил ведь: обождите недельку, и я пришлю вам полсотни охотников. А мы что?

— Но мы не послушали.

— Верно. А теперь сидим тут и ждем, когда нас задавит Колобок.

— Думаешь, Колобок существует? Неужто и впрямь прикатиться? Не слышал я, чтобы Колобок вообще появлялся где-либо последние лет тридцать. Быть может это всего лишь сплетни, будто бы он существует.

— Было б славно!

— Не сплетни, — Таурус забрался по лестнице на крепостную стену и, покровительно похлопав шлемы стражников, мрачно посмотрел в лес, — Не сплетни…

Из леса валила толпа. То были конные полиглоты.

Теперь их было в разы меньше. Все они выглядели потрепанно и как-то помято, кони под ними вздули ноздри и встопорщили вены на буром испуганном лице. Не успели полиглоты проскакать и полпути, как из леса вывалило нечто. Огромный каменный шар обхватом с три сажени, с черными узорами на каменной бугристой чешуе. Валун лениво покатился вперед, с таким же молчанием поджал и сплющил всадников. Никого не осталось, только мокрый красный след.

Колобок качнулся назад, так что улыбка пустых полых глазниц уперлась в Тауруса и остальных. Потом багрово-красная щель рта, усеянная рядами зубов-кинжалов, раздвинулась шире, будто создание хотело улыбнуться до ушей (которых у него не было).

— Худо дело, — признал Таурус, — Чародейка говорит, что путеводных клубков у нее на всех не хватит, а сплести новые она успеет разве что через пару дней. У нас нет этих пары дней. Счет идет на часы.

Стражник рядом поковырялся ногтем в носу, с придурковатой меланхолией оглядев Колобка, и заявил:

— Как говорила моя матушка, не бывает худа без добра.

Таурус окатил его презрительным взглядом.

— И где же здесь добро? Может в том, что нас уничтожит старший сын Сказителя?

— Матушка не ошибается… — упрямо ответил стражник.

Таурус наблюдал за тем, как Колобок, катаясь вокруг крепости, как головка сыра в масле, ищет способы преодоления стены. Крепостная стена едва ли была выше его пустых глазниц, и прорваться к Диканьку Колобку не составило бы большого труда, но существо медлило. Оно явно не было семи пядей во лбу. Колобок кружился вдоль и поперек, временами издавая тихие стоны и охи, и еще реже выкатывая из кустов или ямы чьё-то тело и пожирая его с громким хрустом. Это было отвратительное зрелище, тем более что ела тварь кусками.

Тауруса дернула за рукав девочка лет шестнадцати, худощавая и робкая. Библиотекарь узнал в ней ту ведьмочку, что поймала упавшую замертво чародейку — Мирру, вроде бы.

— Ты кто?

— Анна, — смущенно проговорило дитя, — Учитель зовет вас, она просила передать, что клубков хватит только на семьдесят человек.

— Только? Сколько же в крепости сейчас?

— Сто пять, учитывая раненых. — она осеклась и добавила, снова смутившись, — Не считая нас. Мы остаемся.

— Почему?

— Мы знаем магию, — девчонка опустила глаза, будто устыдившись этих слов, — И мы не такая легкая добыча, как обычные охотники. Не волнуйтесь, если даже мы проиграем сказкам, то уж точно не попадем в плен!

Девочка гордо указала на крохотную, незаметную беглому взгляду сухую травинку — та была приклеена к костяному медальону, что носили все ученицы Премудрой. Таурус узнал эту траву сразу, то была нежно-зелёная, с розовыми цветочками разрыв-трава, редкое и сильнодействующее растение. Чародеям и песнопевцам она давала возможность открыть любой замок. Да вот только какой в том прок, если держать разрыв-траву на медальоне?

Маленькая ведьмочка его изумление распознала верно и поспешно ответила на незаданный вопрос:

— Вы должно быть знаете о магических свойствах разрыв-травы?

— Она отпирает сундуки, заговоренные двери и прочее. — мрачно подтвердил библиотекарь. К нему уже начали закрадываться неприятные мысли, но он старался им не поддаваться.

— А вы знаете, что, если проглотить разрыв-траву и сказать те же слова, что и при отпирании замка — она оторвёт голову? Если повезёт, то сразу и начисто.

Повисла долгая, раскаленная пауза.

— Это… — Таурус был бледен, — Это Елена Премудрая вам посоветовала?

— Ага, — кивнула Анна, — Но мы не против. Уж лучше погибнуть, чем быть подвергнутым пыткам в плену врага.

— Но вы ведь дети! Вам еще жить и жить!

— Это взрослые предрассудки, — сжала губы Анна, — Мы крепче, чем кажемся. А пытают всех, независимо от возраста.

— Что за глупая девчонка, — библиотекарь сорвал с девочки медальон и выкинул за стену. Тот канул в густую траву у подножия крепостной стены и затерялся. Искать ее было бесполезно.

— Ты не понимаешь, что творишь, — наставительно сказал Таурус, — Вы не должны жертвовать собой.

— Для нас это высочайшая честь, — сдвинула бровки Анна, — Миропониманием мы старше, чем телом! Наша честь и мораль…

— Бред, — Таурус выругался, — Так и так вашу елдыгову Кощееву супругу! Так и так вашу честь и мораль!

— Вы не правы, — Анна всхлипнула. Она с тоской глянула за стену, — Если нас схватят, если нас повяжут, если приставят нож к горлу, то разрыв-трава единственное спасение. Иначе нас будут пытать!

— Почему вы сами не используете клубки?

— У нас они сырые, — хныкнула девочка. Теперь она уже едва не плакала, — Заклятья едва сплетены, на доработку уйдет много времени. Все мы должны остаться и колдовать на месте, иначе заклятья не запустятся и все останутся тут.

— Неужели нужны прямо все? Не верю!

— А надо бы поверить! — выкрикнула Анна, — Колдовство сыро. Нам всем придется удерживать заклятье, пока будут переправляться люди. Вам не понять, но магия — штука странная, в ней вольность фантазии нужна наравне с твёрдыми правилами. Премудрая говорит, что мы легче воспринимаем магию и учимся ей, потому что у нас фантазия еще не скованна законами.

Девочка заплакала. Сквозь слезы добавила:

— Я пришла сюда чтобы сказать, о великий охотник, что вам нужно немедленно переправиться в Лилию. Или Зеленую Лощину, выбор ваш. Клубки ведут в обе деревни.

— Почему только в две?

— В Каменной Лилии наше заклятье могут принять близняшки, а Лощина оплетена чарами моей учительницы. Другие деревни не имеют сильных чародеев, или же они не дружат с Еленой Премудрой.

— Еще бы, неудивительно. — Таурус сжал кулаки и, не оборачиваясь на хнычущую девочку, сошел с лестницы и направился к площади. Он был уверен, что только что спас дитя от неминуемой гибели.

Часть третья. Глава 3

3. Куда иголка — туда и нитка

— Давай в прятки?

— Я не хочу в прятки. Ты все время выигрываешь.

— А во что же ты хочешь?

— Давай в догонялки?

— У меня ноги длиннее, сестренка, я быстро тебя догоню.

— Тогда давай в прятки.

— Хорошая мысль. Давай ты будешь искать, а я прятаться. Ладно?

— Ладно. — девочка лет семи отбежала к избушке и прижалась к ней, упершись кулачками в просмоленные бревна. — Один, два, три…

Девочка постарше, лет двенадцати отроду, встала. Не оглядываясь, будто давно зная, куда прятаться, метнулась к группе совсем маленьких детей, возящихся на холодном песке с деревянными свистульками, тряпичными куклами и прочими младенческими драгоценностями.

Её появление дети явно ждали, к девочке потянулись жадные ручонки, в которые та вложила сахарные леденцы — и уселась среди малышей, пригнувшись пониже.

— Тринадцать, пятнадцать… четырнадцать, пятнадцать… семнадцать, — упорно считала девочка, упершись лбом в избу. — Двадцать! Я иду искать, Стелла!

Она радостно огляделась и оббежала избушку кругом. Вернувшись на прежнее место, возмущенно надула губки — Стелла не стала прятаться за теремом. А где же можно прятаться, кроме как за родительским домом?

— Она здесь! — завопил пятилетний шалопай, успевший проглотить леденец. — Княжна, княжна, твоя сестра…

— Цыц! — Стелла зажала ему рот ладонью. — Иначе съем тебя живьем! Вместе со сладенькими пальчиками!

— Не съешь, — не слишком уверенно отозвался ребенок, — Меня нельзя есть, я должен вернуться домой к ужину. Так мама велела, иначе она скажет папе и меня накажут.

— Хех, — двенадцатилетняя девчонка расплылась в улыбке, — С отцами одни проблемы, верно? А ты все-таки помолчи… Кирилл, да? Помолчи, Кирюша, иначе не видать тебе больше жженного сахара.

— Ты всегда прячешься среди нас, — буркнула серьезная упитанная девочка, расчесывая волосы кукле, — Так нехорошо делать. Мама говорит с княжнями… княжнямы… — она насупилась и наконец выговорила, — с княж-на-ми не надо общаться.

— Это почему?

— Княжеская милость хуже княжеского гнева. — сказал мальчик в зеленой рубахе-косоворотке, — Так говорит мой папа. Он кузнец.

— И вправду, в этом что-то есть… А ты знаешь, откуда пошла эта пословица? Твой папа ее позаимствовал.

— Вовсе нет, — мальчуган высокомерно напыжился, — Мой папа самый лучший. И умный. Тоже самый. Он сам придумал.

— А это все-таки пословица, — протянула Стелла, с улыбкой наблюдая за растерянной сестрой. Та бегала вокруг каждой избы и заглядывала, встав на цыпочки, то в колодец, то за рыночные латки (ныне пустовавшие), а то и вовсе подбегая к воротам деревни и требовательно допрашивая смеющихся охранников о девочке с «изжелта-золотыми волосами и умным-преумным видом». Те пожимали плечами и просили юную княжну пойти к родителям и спросить их. Никому не хотелось брать на себя ответственность за такое, с позволения сказать,сокровище. К тому же, если учесть, что «сокровищу» всего семь годков отроду и нянчиться с такой крохой нелегко.

— Так кто, по-твоему, сказал эту фразу? — буркнул ребенок.

— Это было сказано, м-м… — двенадцатилетняя девочка насупилась, — очень давно. Где-то во времена Сивки-Бурки и Серого Волка, Сороки-Белобоки и Лады, а еще, пожалуй, и Костромы. Хотя Кострома к тому времени была совсем не та, что прежде. — Стелла озабочено сдвинула бровки, — Это сказала Морéна.

— Кто-кто?

— Морена, — повторила Стелла, — Большинство охотников, кого ни спроси, утверждают, что Морена — выдумка, обросшая непомерными похвалами страшилка-прибаутка, под стать заурядной мыльной россказни наших дней.

— А почему?

— Скажи, княжна, а, княжна?

— Ну почему? — надрывались дети.

Стелла задумалась. Мимоходом пригнулась к земле, когда младшая сестренка пробежала мимо (как обычно не заподозрив, что Стелла избрала для пряток такое видное место), и усадила себе на колени девочку лет четырех.

— Вы знаете, как называется наш мир? — взгляд Стеллы внимательно обвел детей, будто бы она была тойоном, а пятилетки — старейшинами на заседании по вопросу урожая. — Как называется мир живых?

— Явъ, — гордо сказал сын кузнеца, — А мир мертвых — Навъ.

— Вообще-то Явь и Навь, — поспорила с ним дочь сапожника.

— Нет, Явъ и Навъ, — стоял на своем ребенок, — Мой папа так говорит, а мой папа всегда говорит правду. Он самый умный.

— А мой папа всегда говорит что-то непонятное, — парировала та, — Но эти два слова я разбираю, потому что он постоянно посылает всех в Навь.

— Можно говорить и так, и эдак, — утихомирила детей Стелла, — Но главное то, что, попав в Навь, ты больше не можешь вернуться.

— Никогда-никогда?

— В том-то и смысл, — улыбнулась княжна, — Никто не хочет верить в Морену, потому что Морена была настолько сильна, что способна путешествовать из мира в мир по мановению руки. Вот так… — Стелла щелкнула пальцами, и дети восхищенно открыли рты, — Р-раз, и ты в Нави! Два-с, и ты в Яви!

— Что с ней сталось? — допытывался сын кузнеца.

— Ее стерли охотники?

— Она утащит нас ночью и съест? — в восторге заголосили дети.

Стелла улыбнулась.

— Легенда эта жила себе припеваючи, и никто не мог сравниться с ней в силе или ловкости ума. Но потом она попала в беду. Кот Ученый, обиженный на Морену за одну проделку, смог обхитрить ее: он обманом заманил ее в лес, что целиком вырос на Живой Воде. Там он наложил на нее магические оковы, выкованные из первородного золота. И оковы приковали Морену к той роще, к тому лесу на веки вечные. Нельзя было ни сбросить эти чары, ни освободиться от них, ибо оковы были невидимы глазу.

Дети притихли, дрожа от страха, а присматривавшая за ними бабушка, до того дремавшая на скамейке, теперь слепо промаргивалась, пересчитывая детей и не понимая, откуда лишняя голова.

— Но потом… — Стелла продолжала нагнетать растущее напряжение, — спустя много-много лет, когда Морена совсем было отчаялась, она нашла друга. Точнее, подругу. Девочка, ее звали Чарнетт Тирнаногская, случайно забрела в Моренин Лес и освободила Морену из заточения, использовав редкий артефакт — платок-невидимку. Платок-невидимка позволяет сделать видимое невидимым, а невидимое – видимым. Благодаря платку, Чарнетт смогла увидеть золотые цепи, что сдерживали могущество Морены, и…

— И на этом сказке конец, а кто выжил — молодец! — крепкий, хоть и немолодой мужчина подхватил дочь сапожника, Берешку, и передал ее бабуле. Дети заныли и стали клянчить у тойона еще пять минуточек сказки. Но тойон — он неумолим. Яромир велел детям разбредаться по домам и лишь затем, когда общая возня с игрушками была пресечена на корню, повернулся к Стелле и осуждающе засопел, раздувая ноздри.

— Батюшка, — Стелла закатила глаза, — Мне становится не по себе, когда вы так делаете.Пожалуйста, перестаньте.

— Неужели ты вошла в тот возраст, когда принято грубить взрослым?

Стелла насмешливо сдула со лба непослушную прядь и сказала:

— Не судите о книге по обложке, батюшка. Эти возрастные стереотипы крайне оскорбительны и, главное, несправедливы. Дети понимают многое, что недоступно взрослому уму.

— Опять пугала детей своими небылицами? — Яромир пропустил ее замечание мимо ушей, — У меня от твоих сказочек скоро соберется клуб поклонников ловцов снов. Каждый второй ребенок в Белых Зорях ловит ночами карасей после твоих рассказов.

— Не каждая сказка имеет счастливый конец, — резонно заметила Стелла.

— Именно поэтому о таких сказках детям лучше не говорить, — сухо произнес Яромир, — В особенности о сказках, которые не содержат никакой пользы и морали. Я о небылицах.

— И вовсе это не небылицы, — княжна фыркнула, — Помните, батюшка, как нас в прошлом году пригласили в Красну-Ягоду?

— Нас не пригласили, а были вынуждены принять, — уточнил тойон ворчливо, — И это была сугубо дипломатическая поездка.

— Тем паче, — ухмыльнулась Стелла, — В любом случае, у красноягодцев завидная библиотека! Там сотни книг про все на свете! Я успела прочитать много всего такого, о чем наши охотники не догадываются.

— Могу я знать как ты проникла в их библиотеку?

— Там столько всего интересного, вы не поверите! Оказывается Матрёшка не страшилка, как все считают, а настоящая, правдивая легенда! — взгляд Стеллы блеснул.

— Ерунда. Она не может быть жива, ее убил собственный папаша, — Яромир усмехнулся в бороду, — Об этом знает каждый человек, не говоря уже о сказках.

— Глаза слепы, уши глухи, — напыщенно бросила Стелла и горделиво отвернулась.

— Ишь, цаца какая! — поразился Яромир, — На-ка, выкуси называется! Была бы здесь мать, ей бы не понравилось, как ты разговариваешь с отцом. А тебе ведь еще и Белыми Зорями править придется, это я тебе гарантирую! Ордер слишком миролюбив для такой важной задачи, он не сможет командовать людьми. За ним не пойдут, — тойон обнял дочь за плечи, — В отличии от тебя.

— Обождите обещать, батюшка, — пискнула Стелла, высвобождаясь из объятий, — Никто не знает, каким боком к нему повернется судьба. Лучше не зарекаться в начале, тогда не будете разочарованы в конце.

— Опять мудришь?

— Я люблю философствовать, — промолвила Стелла, — У меня достаточно времени на такую роскошь, как мышление.

— Ну и характер у вас, барышня, чертянский, — сухо пробормотал Яромир, — Не поймёшь, когда ты обзываешься, а когда расшаркиваешься. Тем не менее, для тойонши определенная стойкость и упрямство, высокомерие и хамство, хладнокровное спокойствие вкупе с…

Стелла возмущенно зыркнула на отца. Тот захохотал и умолк. Пробормотал, будто бы и не вслух:

— И все равно никому не дано знать о том, что случилось сотни лет назад.

— Людям может и не дано. — Стелла была серьезна, как надгробие, — Но книги красноягодцев рождены не человеческой рукой, а сказочной. Для чернильных душ такие рукописи были обычными хронологическими летописями, ничего из рамок вон выходящего.

— Это недоказуемо, Стелла, — тойон одной рукой прижал к себе Этель. Младшая дочурка подбежала неожиданно, подкравшись со спины, и уткнулась в него.

— Признаю, — тойон насупил брови, — было некое количество сказок, чьи имена на век останутся синонимами страданий и страха, но! Эти сказки остались в прошлом. Наши разведчики, а также шпионы в рядах сказок, некоторые из которых орудуют в Тирнаноге, безоговорочно сходятся во мнении, что Сказитель перестал писать особо могущественные произведения. Вероятно, опасается переворота. Все страшные и опасные сказки остались в прошлом, потому что даже Сказитель не мог совладать с их силой.

— Сказитель законченный трус и он выдохся, — Стелла вздёрнула подбородок и выдала кислую улыбку, вдобавок скрестив руки (высший жест возмущения для Стеллы). — Он нынче и басню в три строфы сочинить не сумеет. Прогнило его перо, иссохлись его уста!

Яромир будто и не обратил внимания. Потрепал Этель по голове и лишь после раздумий, долгих минут молчания, когда старшая дочь уже вознамерилась уйти, он сказал:

— Для человека негоже быть столь дерзким.

Стелла вздрогнула. Обернулась.

— Аккуратнее, Яромировна Стелла благ Раевская, — отец не смотрел на нее, и от этого его речи становились жутковатыми, — Покуда ты обаятельна и восхитительна, я твой любящий отец. Да, я стар, да, я обеими ногами в могиле, да, мои руки уже не так крепко сжимают меч, но… я не слеп. Я не слеп, слеп не был, и слеп не буду никогда.

Стеллу бросило в холодный пот.

Яромир посмотрел на нее. По глазам его невозможно было определить, что тойон думает в данный момент.

— Папочка! — воскликнула Этель звонко, — А я нашла Стеллу! Мы с ней играли в прятки, и я ее нашла!

— Я сама аккуратность… — послушно улыбнулась Стелла, но было видно с каким трудом дались ей эти три слова, — …батюшка.

— Вот и хорошо, вот и славненько, — кивнул Яромир, — Я рад за тебя, доченька.

— Кстати, — Стелла придала голосу искусственную беззаботность, — В книге красноягодцев четко написано, что Морену искупали в живице сосны в капель-месяце, семьсот семь лет назад. Поскольку убивать ее было неразумно, ведь из Нави она легко бы выбралась, заклятый враг Морены — Матрёшка — догадалась запереть Морену в хитроумный капкан.

— Где она и умерла.

— Где она и застряла. — одернула княжна, — Есть разница.

— То есть Матрёшка догадалась запереть Морену в капкан, и та сидит в этом капкане по сей день вне времени и пространства? — насмешливо уточнил Яромир.

— Именно, — кивнула Стелла, — Неплохо для дерзкой девчонки, а? Представьте, батюшка, какой будет сорван куш, если всем дружественным деревням станет известно, что великий Раевич Яромир благ Изяславович сделал что-нибудь невозможное?

— А что великий Яромир может сделать?

— Чтобы он мог сделать… — пробормотал Стелла, — Ну, например, захватить Тирнаног. Это он мог бы.

— Захватить столицу сказочной нежити невозмо… — тойон осекся. И закрыл рот. Обратился к Этель, крепко прижав дочку к груди, — Иди-ка домой, пригляди за младшими, мы со Стеллой сейчас подойдем.

— Хорошо, папочка, — девочка соскочила с коленок отца и унеслась в терем.

Яромир пристально посмотрел на Стеллу. Какое-то время оба молчали.

— А что, если захватить Тирнаног возможно? — начала княжна, — Я знаю, вы уже однажды пробовали, но, быть может, у вас просто не было нужного человека? Нашелся б только нужный проводник да помощник.

— Нынче нет достаточной веры разведчикам и предателям. Чтобы захватить такую твердыню, понадобятся сотни охотников, десятки чародеев и немыслимое число предателей и лжецов наиподлейшей гнилости.

— Вот тебе ум и опыт десятка чародеев, — Стелла шагнула вперед, — Вот тебе та, кто на коварстве собаку съела, — княжна подалась к отцу. — Свергнуть Сказителя не так сложно, отец. Вспомни, ты ведь сам говорил: «крепости берут тремя способами: при помощи предателей, открывая заднюю дверцу или затесываясь в княжескую родню». В данном случае пункт третий отпадает, ибо ежели Сказитель не родил новое дитя, что маловероятно, да и вообще, женитьба на нечисти меня не особо прельщает. Соответственно, для успеха нужно лишь… знать подходящего наушника. Ну и, само собой, понимать, где располагается та самая «задняя дверка».

— Нужно лишь знать подходящего наушника, говоришь? А этому наушнику можно довериться? — вопросил Яромир.

— А этот наушник может доверять? — парировала Стелла.

Оба умолкли, будто в одночасье утеряв дар речи.

— Ты никогда не умела играть в карты, — сказал Яромир, помолчав, — Мой расклад меня устраивает, а вот твой остается под вопросом.

— У меня козыри.

— С козырями в начале игры не вытянешь.

Стелла рассмеялась. Отчего-то эта фраза повергла ее в хохот. Она крутанулась на каблуках и направилась в низовья деревни.

— Вы про то, батюшка, что мне придется вскрыть их все? — бросила она через плечо, — Что ж, у каждого свои изъяны. Такая я уродилась: все или ничего. Кстати, о изъянах: вы, батюшка, ужасно шутите.

— Ты про то, дитя, что мои речи невразумительны?

Стелла остановилась. Покачала головой и сказала:

— Я про то, батюшка, что вы можете угрожать лютою смертью, а окружающие примут это за приглашение на праздничный пир с квартетом странствующих музыкантов, охотничьим турниром, медом-пивом рекой и лавкой волочаек.

*

Стелла прогуливалась по деревне, прислушиваясь к себе. Ей показалось, или в этот раз зов был сильнее?

«Стелла…».

Да, он определенно был сильнее. Стелла негромко охнула и резко сменила курс, первоначально нацеленный на хижину старейшин. Сегодня вечером она хотела закончить рисовать на батике узор филина и подарить его на день рождения сестры. Этель еще маленькая, вряд ли оценит подарок по достоинству, но ведь всегда приятно что-то дарить дорогим тебе людям просто так. Стелла двинулась к главным воротам, на ходу отвечая на приветствия жителей Белых Зорь.

Княжна подошла к охранникам, сонно дремлющим у ворот, и велела выпустить её за ограду. Уже наступал вечер, хотя солнца еще было много, и стражники разошлись во мнениях. Один утверждал, что желание княжны закон, другой отстаивал позицию о том, как все-таки опасно гулять в столь поздний час княжнам. Мол, надо спросить у тойона.

— Яромиру незачем об этом знать, — Стелла поджала губы, — Я распоряжусь, чтобы вас наградили за честную службу, если вы разрешите мне погулять.

Оба стражника переглянулись.

— Ну что скажешь, Дроводум?

— Не знаю, Тихомир.

Стелла сжала кулачки. И решила идти напролом, как медведь сквозь лесной массив:

— Тут тихо. Не то, что опасное патрулирование огородов и посевов вне крепости.

— Ага, точно, ваша светлость.

— Никаких тебе забот, сидишь и караулишь.

— Точнее не скажешь, ваша светлость.

— Вам здесь нравится работать? — спросила Стелла, — Одного моего мановения руки хватит, чтобы отослать вас на караул северных мельниц.

— С чего бы вдруг?

— Как с чего? Перечили княжне, которая застала вас дремлющими на посту…

Дроводум и Тихомир намек поняли сразу. Проворно, поругиваясь и возмущаясь, открыли маленькую дверцу для пеших путников.

— Если подождете, мы сделаем все более официально, — крикнул Тихомир вслед уходящей княжне.

— Я лишь пройдусь до источника, хочу прогуляться. — сказала Стелла, — И незачем тойону об этом знать, хорошо?

Между прочим, девочка сказала чистую правду. Она направилась к источнику, шлепая валенками по только растаявшему снегу, и выбирая тропинки почище. На днях снег валил сильно, вся земля была усеяна хлопьями снега, и это было приятно. Они с сестрами и братьями играли с снежки, а потом устроили настоящую снежную битву, выстроив две крепости и организовав собственные войска из «народного ополчения». Жители всей деревни даже слепили большую, сажени две высотой, фигуру Морозко — до крайней степени невыразительный скрюченный карлик с носом-картофелем — и разрубили его деревянными мечами. Это была традиция, а соблюдать традиции всегда здорово.

А теперь снег перестал. И ходить стало до омерзения неприятно. Лужи грязи хлюпали, снег попадался грязный, а вся гадость и, как бы выразилась четырехлетняя Анита «кака», потекла из-за оттепели в низовья, ныне прея и засыхая на солнышке.

Стелла вышла к роднику. Из родника текла свежая, чистая вода хрустальной чистоты, что на фоне окружающей грязи смотрелось удивительно. Родник когда-то был заколдован их деревенским кудесником (сумасшедший старик!), и хоть поначалу многие опасались, как бы из родника не потекла мертвая вода или что похуже (а что может быть хуже?!), вода оказалась вполне нормальной.

Княжна отвернула меховую оторочку штанин, закатала пуховые рукава и присела на корточки возле заледенелой корки родника. Сложила ладошки лодочкой, и пальцы ей обожгло холодной водой.

— А ты услышала. Я боялась, что ты струсишь. Некоторые из нас трусили и убегали, сверкая пятками.

Стелла не обернулась. Этого и не нужно было. Она знала наперед, кто явился ее навестить.

— Сколько лет прошло, — протянула княжна, — Сколько лет минуло, покуда тебе не пришло на ум искать меня среди людей?

— Не кипятись. — Матрёшка нагнулась и потрепала ее по волосам. Княжна отскочила в сторону и сжалась. Прикосновение вампирски-белой ладони Матрёшки ей пришлось не по нраву.

— Прочь, — шикнула Стелла, — Иначе… иначе ошпарю серебром.

Матрёшка косо посмотрела на кинжал с серебряным лезвием, что Стелла сжимала в ладонях. Она повела рукой — и рукоять рассыпалась прахом. Серебряное лезвие со звоном ударилось о камни родника и вошло в мягкий незастывший лед.

— Ты научилась воздействовать на серебро? — не без нотки зависти спросила Стелла.

— Нет, — Матрёшка насмешливо улыбнулась, — Серебро я тронуть не могу. А вот рукоять у кинжала вырезана из дерева.

— Пакость, — сжала кулаки Стелла, — Чего тебе нужно? Если хочешь вернуть меня себе, то возвращай, но с одним условием. Ты не тронешь жителей Белых Зорь.

— Ты их защищаешь? Они ведь люди, мерзкое охотничье отродье.

— Мой отец Яромир…

— Твой отец — Сказитель, — пресекла Матрёшка, и в голосе ее зазвучала сталь, — Ты, верно, хотела сказать: отец меня как живого существа — это Яромир! Ибо отец твоей сути, живущей в этом мешке из мяса и костей, отец твоей «натуры» — Сказитель Тирнаногский!

— Считай, что ты стоишь напротив зеркала, и прямо сейчас ты орешь на саму себя! — язвительно парировала Стелла, — Если я все правильно понимаю, то являюсь той часть нашей сущности, что отвечает за хитрость и ум? А ты, в сухом остатке, за лукавство и подлость?

— Я сила, — Матрёшка вздёрнула нос, — храбрость, убежденность и стремление. Я расчетливость, я дальновидность, я превосходство. Ты же, в сухом остатке, являешь собою коварство, мудрость и… любовь. Матрёшка невольно (или может преднамеренно) поморщилась.

— Ужасное, неестественное сочетание, — скривилась она, — Сплошная неразбериха, винегрет из чувств.

— Ба! — Стелла отвернулась, — Ну и сколько нас ты уже собрала? Их ведь было семь? Когда отец-Сказитель колдовал, я не успела различить сечений пера и их количество.

— Одна из наших частей, что ныне отвечает за бдительность и ловкость, заметила сечения. Папа сделал пять взмахов пера. В итоге разделил нашу душу, то бишь душу Чарнетт, на семь равных частей. И все мы — все семь — уже нашли друг дружку, как капельки воды находят общий сток. Ты есть заключительная капелька, последний лепесток, завершающая крошка мозаики! С твоим прибытием, Стелла Тирнаногская, мы вернем себе былое величие.

— О-как, — протянула Стелла, мрачнея. — Но я не собираюсь дополнять твою гнилую сущность, пока ты не поклянешься, что оставишь белозорьцев в покое.

— Не оставлю, — Стелла скрестила руки, — Все, кто знал тебя как Стеллу и могут послужить причиной сплетен и слухов, потока ненужной информации которой кормятся шпионские уши, милости не подлежат.

— Ты зверь.

— Не выражайся, дорогая Стелла, тебе это не к лицу. Ответственная за грубость и жестокость у нас Ора. Помни, что говоришь ты о себе самой! Я ведь твое отражение. Я — шесть-седьмых твоей души.

— Мы уже давно не одно и тоже. И я никогда и ни за что не присоединюсь к тебе. А без моего добровольного согласия, как одной из частичек души, воссоединение повлечет неблагоприятные последствия.

— Неблагоприятные последствия? Ты где такая умная выискалась? Сколько себя помню, я никогда не была такой занудой. Поверить не могу, неужели ты разлюбила саму себя? — Матрёшка трагически ахнула, — Поверить не могу, я стала сумасшедшей в седьмой степени! Караул!

— Мы родились с семью жизнями, — возразила Стелла, — В смысле я родилась, то есть ты и я вместе, мы родились уже с семью жизнями. Наверно, человеческое сумасшествие нам не угрожает, тем более мы не могли сойти с ума спустя каких-то семьсот лет.

— Это «да», или «нет»?

— Я не вернусь к вам, — Стелла поникла, — Пойми, Чарнетт…

— Я Матрёшка.

Стелла на нее тоскливо смотрела.

— Ты выбрала себе псевдоним? Разумно. До поры до времени Сказитель не узнает в тебе свою дочь, а значит волноваться о преследовании и повторном наказании не стоит. Хм-м… «Матрёшка» тебе подходит, даже очень. Имя будто влитое сидит!

— Спасибо. Знаешь, Стелла, а ведь Чарнетт была весьма односторонней личностью, если разобраться.

— Постоянно дралась и стремилась властвовать. — кивнула княжна.

— Стремилась заполучить уважение, не гнушаясь шагать по чужим головам.

— Был грешок.

— Она завидовала?

— Нет. Этого греха не было. Чарнетт считала себя самой лучшей.

Обе помолчали. Матрёшка присела рядом со Стеллой. Обняла ее.

— Я не вернусь к вам. — мотнула головой княжна, на глаза ее навернулись слезы, — Покидать вас было больно, я думала и дня не проживу среди людей, но… люди оказались очень добрыми. Этот облик, как Стеллы… я ведь родилась человеком, из плоти и крови, с телом человека и натурой сказки. Да не абы какой, а дочери самого Сказителя, чье имя проклинает каждый человек. Это тяжело, Чарнетт, очень тяжело. Поступок моего отца-Сказителя был жесток, но благодаря ему мы стали жить своими жизнями. Можно сказать отец, сам того не ведая, позволил нам прочувствовать и узнать намного больше, чем узнала бы Чарнетт в одиночку. Я росла как человек, следуя обычаям и перенимая традиции. Люди, конечно, народец хрупкий: ночью хочется спать, а утром — лежать в постели и дремать. Если не поешь день-другой, то живот будто бы сам в себя проваливается, а ведь будучи Чарнетт я могла скитаться по выжженным пустыням месяцами, проживая лишь за счет глотка воды в неделю… К счастью, в Белых Зорях никто не узнал истину. Я родилась спустя семьсот лет после отцовского наказания, но для меня эти семьсот лет минули как мгновение. Признаю, поначалу я намеревалась сбежать к сказкам и найти тебя, Чарнетт…

— Матрёшка.

— … но потом я догадалась, что раз уж я изменила свое мировоззрение, то и другие частички меня, то есть нас с тобой Чарнетт…

— Матрёшка.

— … наверняка тоже стали самостоятельными личностями. Как не поверни наши судьбы, мы уже давным-давно не один человек. Мы стали разными как по характеру, так и по мироощущению. Чтоб ты знала, Чарнетт…

— Матрёшка.

— … мне понравилось жить среди людей. Слушая сплетни и рассказы охотников, читая литературу разных деревень я пришла к выводу, что ни сказки, ни люди — никто из них не прав. Обе стороны ведут себя по-свински. Это баранье противостояние меня заколебало. Оно бессмысленно. — Стелла встретилась взглядами с Матрешкой, — И… и я знаю, чего ты хочешь, но содействовать этому не желаю.

— А чего я хочу?

— Ты хочешь низвергнуть отца и править людьми и сказками.

Матрёшка не ответила, она смотрела куда-то в пустоту с видом величайшего равнодушия. Стелла продолжала:

— Прости, Чарнетт…

— Матрёшка.

— Нет, именно Чарнетт! Матрёшка? Нет уж. Это просто личина, под которой ты скрываешь свои страхи. Уж прости, душа моя Чарнетт, но я не вернусь к вам. Я не стану вновь вами. Я хочу остаться Стеллой. Просто Стеллой, княжной Белых Зорей, обычным человеком. Я хочу жить как человек, любить как человек и в конечном счете умереть как человек. Не как сказка. Я хочу прожить настоящую человеческую жизнь. Понимаешь?

— Вот елки-палки, а ты реально сошла с ума. Боюсь, рассемерение личности я не потяну.

— Ты хотела сказать «мы не потянем»? — хмыкнула Стелла.

— Да, смешно получается. Но… чего же тогда ты хочешь? Должна же ты чего-то хотеть? Пусть не как часть меня в душе, а как Стелла и как душа Стеллы?

Стелла задумалась. Кивнула.

— Я тоже не прочь свергнуть Сказителя, — призналась она неохотно, — Но ты жаждешь уничтожить его в мести и злобе, я же — ради справедливости и благополучия общего мира. Я хочу низвержения отца с небольшим уточнением: вмешиваться в жизнь сказок и людей я не желаю. Я знаю, что все беды из-за папиного пера.

— Костяное писало? То, чем он пишет сказки?

— Да. Из-за него появляются все новые и новые беды, а если бы Сказителя не стало, то не стало бы новых сказок, и тогда сказки стали бы жить тише, ведь они лишились бы покровителя.

— То есть ты хочешь склонить чашу весов на сторону людей, я правильно понимаю?

— Правильно. Пойми, если помочь людям одолеть Сказителя, то мы устраним проблему всей войны. Исчезнет нависшая над людьми угроза и они не станут воевать. Вся агрессия связана со страхом! Я разобралась в этом, пусть и не сразу.

— А что, если ты ошибаешься? Что если люди, едва Сказителя не станет, объединяться и безжалостно истребят нас? Только Сказитель является гарантией нашей защиты.

— Если это случится, вся вина за жертвы падет на меня. — Стелла закусила губу, — Но я по крайней мере спасу одну из сторон. Я дам жизнь людям. А сидеть и смотреть, как обе стороны ненавидят и истребляют друг друга я не могу. Лучше одним ударом покончить с неустойчивым эквилибром.

Вновь повисло молчание.

— Как вас зовут? — Стелла обернулась к Матрёшке. Та, несмотря на странность вопроса, совсем не смутилась и без запинки ответила:

— Поскольку как Чарнетт мы были расколоты и разбросаны по семи разным временам, постольку первой фигурке в этой многослойной Матрёшке пришлось искать остальных.

— Кто первая?

— Теоретически первыми были Чарнетт, Ора и Альте (такие имена я им присвоила; «Чарнетт» я назвала для простоты одну из семи жизней Чарнетт Тирнаногской), но они остались в той же зале, где разгорелся спор, в отцовском кабинете. Я — Фейгель, четвертая жизнь и четвертый осколок души Чарнетт Тирнаногской, — сидела в исступлении и смотрела в их пустые глаза. Отец велел мне убиралась с глаз долой. Хех… дурачина. Да, он лишил меня всякой магической силы, разорвал на части и вдобавок состарил лет на тридцать. Но он оставил меня в живых. Думал, я взмолюсь о пощаде, едва осознав свою беспомощность. Но я не склонила головы пред ним. Мне пришлось уйти и скитаться, назвавшись Фейгель.

— А как же Ора, Чарнетт и Альте?

— Это те три жизни, что мы потеряли под Калиновым Мостом, в битве со Святогором и в последней драке с отцом. — объяснила Матрёшка, — Эти жизни были мертвы еще до того, как мы были расколоты. И вот я, Фейгель, скиталась, пытаясь жить без магии и выдавая себя отпрыском командира Тирнаногской стражи. Навыки владения мечом со мной остались. Увы, у Фейгель не было ни капли магической крови, что немало меня расстроило. Я скиталась еще пятьдесят лет, пока из Красно-Ягоды не распространился слушок, что княжна их беременна. Я почувствовала, что ее ребенок — частичка души Чарнетт, как чувствовала биение своего постаревшего сердца. Ну, я нанялась акушеркой, а что мне оставалось? Ты же знаешь, Стелла, в Красно-Ягоде не гнушаются общаться со сказками, вот я и приняла роды.

— Тебе доверили такое дело?

— Я сказала, что у меня за плечами сотни счастливых матерей.

— Пакость.

— Вовсе нет. Кстати, родившейся Ите повезло так же, как и тебе. Она уродилась не просто княжной, а шапконаследной княгиней ихнего князька. Я была ее акушеркой, затем нянькой, потом полноценной гувернанткой, и в итоге настолько втерлась в доверие тойонской семьи, что меня и юную Иту отпускали гулять одних в ближайшую рощу. Без надзора и стражи. Представляешь, как мне доверяли? А ведь это все — гигантский труд многих лет. Как гувернантка я решила преподавать Ите теорию магии и стрельбы из лука, чтобы впоследствии заполнить пробелы сразу двух отнятых у меня умений. Когда Ите исполнилось пятнадцать и она смогла здраво рассуждать, я с ней кратко поговорила, и она вспомнила, кто она. Мы сожгли капельки нашей крови над лучиной из можжевельника и стали единым целым. Облик остался за мной, Фейгель, с небольшими погрешностями от Иты. Ну, цвет глаз, дуги бровей поаккуратней, в общем и целом, всякая ерундень. — Матрёшка перевела дух и продолжила, — Я ушла незамеченной, ибо даже красноягодская стража доверяла мне как себе (я ведь там работала и жила десять лет!), и следующие сто лет прожила в Пустынных Землях, тише воды и ниже травы. Затем, когда все те, кто знал Чарнетт Тирнаногскую уверились в том, что она мертва, я выбралась из Пустынных Земель и поселиться в Диканьке. Там я взяла имя Иты и училась магии, которую, будучи Фейгель, взрастила в красноягодской княжне. Следующая частичка души родилась у мельника, бесталанной и скучной диканьский сказки. Я предложила стать нянькой новорожденной Серафимы.

— Серафимы? — Стелла смутилась, — Так обычно змей и кошек называют.

— Да, Серафимы. — мрачно кивнула Матрёшка, — У мельника не было фантазии. Не буду морочить тебе голову долгим повествованием, лишь скажу, что и Серафима присоединилась к нам, соблюдя условный ритуал. Оставалось найти только последнюю частичку из бывших семи жизней Чарнетт Тирнаногской. Оставалось найти тебя, Стелла. Княжна поникла.

— Все хотели присоединиться, — протянула Матрёшка, — Отчего ты не хочешь?

— Я… — Стелла закусила губу, — Я боюсь тебя, Матрёшка.

— Зря, — вампирша засмеялась, — Ты ведь моя частичка! Ты моя плоть, моя кровь! Стала бы я делать себе во вред?

— В тебе нет любви, — вздохнула Стелла, — И даже моя любовь не сможет разбавить ту злобу и ненависть, что по сей день живут в тебе, Матрёшка.

Вновь помолчали.

— Ты ведь понимаешь, что вопрос твоей безопасности пошел на часы? — Матрёшка распростерлась на холодной, жесткой от снега траве и равнодушно посмотрела на небо. Облаков не было, и крохотные искорки звезд стали появляться то тут, то там, освещая чернеющее небо ореолами света. — Ты ушла в лес, непонятно куда, а вернулась ночью. Станут задавать вопросы… даже те стражники, что стоят у ворот.

— Ты так хорошо знаешь нашу деревню? — без особого удивления спросила Стелла.

— Не очень, — поморщилась вампирша, — Увы, переступить порог я могу только с дозволения соответствующих хозяев, но расположение тойонского терема угадать несложно. Тойоны всегда выстраивают жилище в самом центре селения и как правило на самом верху, если это холм или склон горы. — Матрёшка сощурила глаза и мечтательно повела рукой по воздуху, обрисовывая невидимые своды, — Утром глазурованная крыша вашего терема покрывается золотыми чешуйками, а слюдяные оконца блестят на солнце… красиво. Должно быть, здорово так жить.

Стелла глянула на неё с сочувствием.

— Живешь себе припеваючи, а все вокруг копошатся и суетятся, как муравьи в муравейнике. А ты сидишь и командуешь всеми, в ус не дуя.

— Ты тоже могла бы так жить.

— Когда я свергну Сказителя и преклоню людей к своим ногам, я именно так и заживу.

— Люди ничем не хуже сказок, Матрёшка! — в отчаянии закричала Стелла, — Почему, ну почему ты этого не понимаешь?

Вампирша не ответила. Вскинула бледно-белую руку и оторвала одну звездочку от небесного полотна — та легла в ее ладонь и растеклась в тонкий лунный серп, с резьбой на сияющей звездами костяной рукояти и почти прозрачным лезвием.

— Знаешь, что твои ненаглядные людишки сотворили недавно? — голос Матрёшка дрожал от скрытой ярости, — Недавно отряды из Зеленой Лощины и Каменной Лилии под предводительством многих абзацев и библиотекарей совершили налет на Диканьку. И преуспели!

— Люди и сказки постоянно грызутся, — неуверенно протянула Стелла, — Сегодня мы, завтра вы.

— Осада продолжалась шесть часов, — ледяным голосом продолжала Стелла, — На стороне людей бились чародейки… я пока не выяснила чьи ученицы, но это вопрос времени. Дело в том, что весть об осаде дошла до меня слишком поздно. Да и не все согласились идти защищать наших. Хвалиться все горазды, а в итоге пошли только мы с Искусницей. И застали мы, представь себе, презабавную картину! Вперёд себя мы выгнала самого Колобок, он загнал победителей за стены и пытался пробить их.

— И он пробился?

— Нет, — Матрёшка поковырялась в зубах уголком ногтя, — Василиса Искусница приволокла с собою дюжину уподобленных и с их помощью отвлекла бестию от ворот и заманила в лес. Колобок ведь тупой, он кого хочешь слопает, а нам такие радости ни к чему. Вот мы, с Искусницей-то, решили на пару штурмовать Диканьку.

— Получилось, судя по всему.

— Их чародеи были заняты заклятьями. К тому времени, как мы избавились от крепостных стражников, чародейки уже сумели переправить куда-то большинство охотников. Вероятно, их задачей было не удержание Диканьки, а только уничтожение ее жителей и дальнейшее бегство. Василиса Искусница в магии подобия толк знает, она овладела Промокашкой, слащавым златогривым идиотом, и с его помощью перерезала часть полиглотов. Увы, после учинённой им бойни остались не использована часть путеводных клубков, и чародейки сумели сбежать сами.

Матрёшка умолкла, но на губах ее расплылась недобрая ухмылка.

— Вы поймали кого-то? — догадалась Стелла, — Кого?

— Девчонку. Как бишь ее? Анну, да! — Матрёшка поморщилась, — Колдунья не из бесталанных, но… — вампирша пожала плечами, — Разумеется, мы с ней поговорили. Я бы на ее месте отравилась, или сожгла бы себя заклятьем, но… она, похоже, растяпа. Не было при ней ни яда, ни подходящей ворожбы.

— Поговорили кнутом? — голос Стеллы задрожал, — Или пряником?

— И тем и другим, — равнодушно произнесла Матрёшка, — Сначала кнутом. Не помогло, молчала как рыба. Потом, когда мы испугались, как бы дитятко не окочурилось, мы решили предложить ей пряник. И знаешь, она ведь его взяла. Теперь дитя в условном подчинении Василисы Искусницы, хотя как сообщила мне сама Искусница, она планирует сделать из нее свою наследницу. Люди, понимаешь ли, очень быстро привыкают к хорошему. А Василиса с ней хорошо обращается. Анна у нее ходит в любимчиках. Кстати, сегодня первый день работы Анны в Василисиной мастерской: сортирует корешки и травы, варит алхимические зелья.

— Вы наложили на нее подобие?

— Нет, что ты, — Матрёшка обижено фыркнула, — Когда человек настолько отчаялся, что цепляется за каждую травинку ради спасения, зло и добро в его представлении окончательно сливаются воедино.

— Она перешла к вам?

— Всякого чародея тянет к тьме, как мотыля к свету, — промурлыкала Матрёшка, — Ну так что, как на счет того, чтобы присоединиться?

— Я уже сказала, — процедила Стелла сквозь зубы, — Пока ты не поклянешься в…

— Осторожно!! — Матрёшка сбила ее с ног. В руках вампирши сверкнул звездный серп. Послышался вой, потом склизкий лязг, снова вой, скрежет когтей о лед — и все застыло.

Стелла, сбитая на снег, поднялась на дрожащих руках и огляделась. Вокруг нее снег был забрызган красными пятнами, а в двух саженях, под голыми ветвями дуба, лежало существо, похожее на ящерицу и норку одновременно.

— Норка-зверь, — Матрёшка выползла из-под туши чудища, — В зиму выползают они больно часто. Эх, теряю я хватку.

— Ты меня спасла?

— Теоретически я спасла саму себя, — спокойно рассудила вампирша, потирая рассеченный бок. Когти чудища прорвали одежду и глубоко впились в мясо. Кровь лилась на снег. — Но фактически… я все равно сейчас умру. Точнее, одна из нас умрет. Скорее всего Альте, она устала больше всех.

— Но ты… ты, — Стелла побледнела, — Идти к своим, тебя вылечат!

— Не можно, — проронила вампирша, — Я уже проболталась у Тины, что я, Матрёшка, на самом деле выжившая Чарнетт Тирнаногская, младшая дочурка Сказителя. А слухи в тавернах расползаются побыстрее, чем простуда осенью. Мне опасно показываться на людях в таком состоянии, папины прислужники могут быть повсюду.

— У папы не так много осталось чернильных дел мастеров. — Стелла запаниковала, — Ты не можешь умереть вот так! Возможно, ты самая злобная сказка среди всех, возможно ты даже зло во плоти, но… ты мне дорога.

— А мне дорога моя печень. — Матрёшка зашлась кровавым кашлем, плотнее стискивая ладонью живот. — Да и селезенку жалко, хотя я даже не пойму, для чего она нужна…

Рана на боку у вампирши была ужасна. Грязная, глубокая, кровоточащая. Даже сказке не выжить.

— Излечи себя!

— Мне целебные чары никогда не давались, — призналась Матрёшка. — Наверное, не в характере… Ну ничего, мне не впервой слышать последний стук сердца.

— Не вздумай помирать, слышишь? — Стелла склонилась над вампиршей, распластавшейся на грязном снеге, — Что можно сделать? Что я могу сделать?

Матрёшка на нее внимательно посмотрела. Попыталась осклабиться, но вместо этого ее вновь стошнило кровью.

— Пожалуй будет лучше, если я перережу себе глотку. Мучений меньше. — вампирша вытащила из-за пазухи кинжал и приставила к горлу. Надавила.

— Стоять! — Стелла вырвала у нее из рук оружие и дала пощечину, — Ты что-то умалчиваешь! Говори, как я могу тебе помочь?

Вампирша тихонько застонала.

— Ты знаешь, как. Когда душа, доселе разбитая, сливается воедино, высвобождается огромная энергия. Если… если ты соблаговолишь вернуться к нам, Стелла Тирнаногская, и вновь стать нами, Стелла Тирнаногская, то сила, сшивающая лоскутки наших душ, может нас излечить.

Стелла стукнула кулаком о землю. Выругалась.

— Давай же, — хрипло прошептала Матрёшка, — Куда иголка — туда и нитка, ты не можешь нас оставить. Ты… ты часть нас, часть нашей сказки. Часть нас, часть нашей сказки.

— Не начинай! — застонала Стелла, — Я изменилась, Чарнетт. Я стала добром, а ты так и осталась злом.

— Думаешь, злом быть приятно? — внезапно оскалилась Матрёшка, — Я постоянно в гневе, мне то и дело хочется кому-нибудь пересчитать кости или вырвать глотку. Думаешь, это приятно? Я никогда не бываю сыта! Я вечно голодна, вечно ищу, чем утолить жажду. Мне пусто, мне холодно, мне больно! А знаешь, почему? Потому что моя душа разбита! Ты — частичка души Чарнетт, ты та, в которой осталась любовь, и если ты вернешься, то, кто знает, может и я изменюсь.

— А если ты врешь? — Стелла напряглась, и видимое спокойствие давалось ей огромным трудом. — Ни за что не поверю, что ты хочешь стать доброй.

Матрёшка не ответила. Глаза ее закрылись.

— Матрёшка?

Тишина.

— Так тебя и так, Чарнетт! — взвилась Стелла, — Чтоб ты провалилась в своей треклятой Нави!

Девочка взвыла. Сдернула с шею подвесок на тонкой цепочке, сотканной из туго переплетенных медных ниточек, и бросила костяной диск-медальон на снег.

— Огниво-огниво, не будь лениво,

Холод отгони, меня охрани.

Костяной диск налился нежно-розовым, а секундой позже заколыхался красными лоскуточками пламени. Стелла схватила кинжал Матрёшки, не колеблясь полоснула себя по руке, поймала лезвием одну капельку крови, тем же лезвием провела плашмя по лившейся крови Матрёшки, собирая кровь вампирши.

— Что же я творю, — протянула Стелла, когда обе капельки, слившись в одну, ухнули в пламя. Красный огонек их поглотил… а потом угас. На снегу блеснуло что-то иссиня-черное, переливающееся в лунном свете едва различимым багрянцем.

Капли крови обратились чернилами.

«Чернила! — донеслись Стелле совсем не ее воспоминания, — Она родная кровь Сказителя Тирнаногского!»

Стелла огляделась.

На грязном снегу, где, мгновение назад, окровавленная и умирающая, валялась вампирша, теперь был только кровавый след да жухлая трава, кое-где примятая к земле. Стелла с тоской посмотрела на свои руки.

Глаза девушки блеснули искорками, потом радужка медленно изменилась с темно-коричневого на темно-синий. Скулы слегка посветлели, переняли более мягкий, нежно-белый оттенок. На щеках появились две очаровательные ямочки.

Часть третья. Глава 4

4. В огне брода нет

— Папа, проснись.

— Стелла… — проворчал голос, — Мне бы хотелось поспать до полудня.

— Поверить не могу, что ты такой соня! Вы с Этти как две капли воды похожи — оба любите почивать допоздна.

Тойон приподнялся в кровати, подбил подушку поудобнее, улегся, подложив локоть под ухо, и зевнул. Девушка сидела на другой стороне комнаты, выбрав местечко на досках, где была светотень. Она сидела на коленях, сонно ковыряясь в зубах острием незажженной лучины.

— Смотри не сломай, — предостерег Яромир, умываясь из тазика холодной водой, — Твои клыки ведь не отрастут? Я просто не знаю, как у вас заведено.

— Отрастут, — ощерилась Матрёшка, ноготком соскабливая с передних клыков-резцов налет, — Лет через сто.

— До свадьбы заживет, — крякнул Яромир. Тойон подошел к старшей дочери, топая босыми ногами по скрипящим, словно старое тележное колесо, доскам, и поцеловал Стеллу в лоб.

— Зачем пришла? На завтрак позвать? Ты ведь знаешь, я всегда пропускаю завтрак.

Матрёшка помолчала. Вздохнула. Снова сунула лучину за зуб, куснула, разгрызая деревяшку на щепки. Зажмурилась, провела кончиком языка по клыкам — и те послушно вжались в десны. Теперь ее оскал мог вполне сойти за человеческий.

— Сегодня знаменательный день, — наконец произнесла она, — Он настал, батюшка.

Тойон даже не вздрогнул. Подошел к окну, тоскливо оглядел деревню: на пробегающих под окнами изб детей, на выплескивающих содержимое ночных горшком в канавы баб, на мужиков, собирающихся на поле, с мечами на кожаных портупеях и крынками свежего молока в руках.

— Настал. М-м… так быстро? — тойон обернулся, улыбнувшись дочери, — А мне казалось, что прошел едва ли месяц с тех пор, как ты заявилась ко мне в ночь-полночь, перепугав до смерти стражников, и призналась, что, мол, я Матрёшка, бывшая Чарнетт Тирнаногская, младший отпрыск Сказителя.

— Ты сказал, что догадался. — подсказала Стелла, — Хотя не понимал, как такое возможно.

— И тогда ты рассказала мне все, от начала до конца, — улыбнулся Яромир, — Что одна из частиц Матрёшки — Стелла — стала нашей родной дочерью, но по благородству своему порешила слиться с оставшимися тремя частями, дабы спасти их. Я тогда испугался и слегка тебя поранил.

— Едва не пришиб.

— Немного поранил.

— Едва не пришиб! Начал тут махать двуручным мечом, чуть всю комнату в стружку не превратил! Слуги думали ты сбрендил.

— Но в итоге я тебя не выдал, — напомнил Яромир, грозя пальцем, — Потому что ты и вправду осталась прежней Стеллой.

— Человека рождает человечность.

Яромир осклабился и хохотнул:

— Слушай, а если не секрет, сколько тебе? — Как не стыдно вам, батюшка, спрашивать такое у барышни? — укоризненно забухтела Матрешка, — Мне семьсот тринадцать полных, июньским летом исполнится четырнадцать.

— Самое время призадуматься о женитьбе, — нарочито серьезно закивал Яромир, — Возьми в супруги одного из наших стариков.

— Нет, еще рано. Моей сестре, в смысле Смерти, в этом году минуло за тысячу триста, а она до сих пор в девках ходит.

— Ты не рассказывала о ней.

— Там нечего рассказывать. Я жила с ней совсем кратенько, а потом она просто исчезла из Яви и больше не появлялась. Слухи до меня долетали только от знакомых некромантов, коим в свою очередь новости нашептывали мертвые.

Яромир долго молчал. Потом накинул кафтан, расшитый жемчугом, и заговорил:

— Сегодня знаменательный день? Да, наверно так оно и есть. Это день, с которого начинается исполнение нашего замысла. Воплощение в жизнь идеи о свержении Сказителя. Но… хватит ли тебе мужества на оговоренный поступок, раз ты стала вся из себя правильная?

Матрёшка на него бледно посмотрела. Губы ее едва различимо дрожали.

*

День прошел не без происшествий. Этель недавно стукнуло десять, и девочка вовсю бурчала о шапконаследии, возмущалась чему-то и тихонько шила в тереме старейшин. Стелла решила не видеться с младшей сестрой. Слишком болезненно отдавалось у нее будущее расставание. И не только расставание, еще и обман! Этель подумает, что она, Стелла, погибла в пожаре!

Но все это неважно. Она должна остановить Сказителя и отобрать и него право написания сказок, тогда-то она и вернется.

Стелла нарочно избегала взглядов Аниты и Дара, на вопросы Этель и Ордера отвечала односложными «да» или «нет». Девушка старалась всячески выказывать равнодушие ко всему происходящему. За обедом Стелла ела мало. Пришел какой-то нарядный франт, дескать приехал из селения рудокопов (по нему было видно — весь его наряд был обшит камушками) с каким-то торговым предложением. Вроде бы предлагал вырыть под Белыми Зорями сеть тоннелей, что, по его мнению, увеличит добычу драгоценностей. Он яростно настаивал на безумной идее сделать жителей рудокопами, держать их под землей и вдобавок завести маленьких желтых птичек.

— Зачем? — Яромир помрачнел.

— Чтобы по состоянию птички понимать, опасно ли копать.

— Что копать?

— Тоннели-с. Если птичечка померла, то копать далее не полагается. Опасно.

Яромир побагровел, дивясь такому зверству, но предложение выслушал внимательно. Бессмысленно было что-либо планировать по отношению Белых Зорь, тем более настолько ужасное. Все равно это последний день, когда деревня процветает. Завтра здесь разве что будет прах избушек да останки.

— Прочь с глаз моих, — Яромир махнул рукой, и предприимчивого рудокопа выгнали взашей.

Потом проезжал обоз с товарами, само собой под охраной полиглотов, держащий путь дальше на запад и якобы прибывший из лесов, что расстилаются поодаль Примолокоречной Равнины. Стелла вместе с Ордером приняли и внимательно осмотрели телегу с товарами, как надлежит старшим детям в семье тойона, хотя Стелла думала о своем. Возможно поэтому, когда заботливый (и наглый!) коробейник сунул ей в руку бляшку с изображением цветочка, она не задумываясь приняла подарок. И закусила губу.

— Цельное серебро, — бахвалился коробейник, — Сделаю скидку. Только для вас.

Стелла насилу сдержала крик боли и вежливо, пускай рука ее дрожала в судорогах, вернула бляшку торговцу. — Благодарю вас, — простучала она зубами, сотрясаемая болью, — У нас серебро не ценится.

— Как же так?

— Давно запретили, я запретила. — Матрёшка отвернулась, направившись на немеющих ногах к терему, — Все серебро ушло на наконечники стрел.

*

— Что же ты недоглядела-то? — Яромир с ворчанием перевязывал дочери обожженную докрасна ладонь.

Они сидели в светлице, никого больше не было. Тойон накладывал повязку из тонкого кружевного платка, щедро смазанного целительными маслами. Одно из изобретений, созданных их собственным кудесником.

— Я задума… ай! — Стелла зашипела и клыки ее оголились, как вытянутые из ножен мечи. Всему виной были целительные масла, которые несмотря на целительные свойства крепко щипали рану.

— Спрячь клыки, — тойон туже затянул повязку, — Три года прятала, обожди еще один день!

Матрёшка послушно «сглотнула» клыки и горестно покачала головой.

— Я иду по краю пропасти, добровольно балансируя, играя со смертью, — прошептала вампирша, — Никак не могу избавиться от страха вновь стать как Чарнетт.

— Ты и есть Чарнетт Тирнаногская.

— В прошлом. Я не смотрю в прошлое. Мы, жизни Чарнетт, стали большим. И все же я боюсь. И не могу взять в толк, чего конкретно я боюсь. Смерти? Пф-ф, у меня еще четыре жизни, беспокоиться рано. Может, одиночества? Я семьсот лет была одинока, общение мне ни к чему. Возможно, боюсь подвести кого-либо? Но я никому ничего не обещала, и кроме вас, батюшка, за меня скорбеть никто не будет. Даже эпитафию не потрудятся спеть. Может, так мне и надо? Пошла против отца, как ни крути…

— Хм-м. Ты стоишь на перепутье, колеблешься между справедливостью и добром. Только вот как и все забываешь, что порой и добро зубасто, а роль справедливости может сыграть и зло. — он тяжело перевел дыхание, — И это ничего, что ты не разобралась пока, что к чему, это все придет со временем. Люди — народ, испокон веков все подвергающий сомнению.

— Но я не человек!

— Телом? Что с того? Человека родила человечность, — Яромир закончил возиться с повязкой и вытер вспотевшее лицо платком, — Сама ведь денно и ношно говоришь.

— В свои собственные умозаключения веришь как-то с трудом, — горестно хмыкнула Стелла, — Задаешься вопросом, а не обманываешь ли ты себя? Может это пустословие, и я повторяю его из раза в раз чтобы обмануть себя. Увериться в том, что, неважно кем и где рожденный, ты тот, кем и откуда себя считаешь.

— Вот тебе моя философия, дочка, попрошу порицать ее втихомолку. — тойон откашлялся и произнёс, — Глаза — мера, душа — вера, совесть — порука.

Яромир заглянул вампирше в глаза, дружески подмигнул:

— Ты никогда не собьешься с пути и не упадешь в пропасть, если будешь помнить этот простой совет. Считай это моим последним тебе подарком.

*

Вечер был длинным. Солнце садилось неохотно, а Луна не показывалась возмутительно долго.

— Не забудь спрятать лицо!

— Помню я, — Стелла обняла тойона. — Не маленькая уже, наложу чары.

— Аккуратнее с чарами, — Яромир окинул ее беспокойным взглядом, мгновение размышлял и удовлетворенно кивнул, — Я тебя встречу, приглашу войти, и мы пойдем прямиком в терем. Вроде как на переговоры. Ни у кого не должно возникнуть подозрения, что ты Стелла. — Я всем сказала, что мне нездоровится, что я у себя в комнате и никого не принимаю до утра.

— Умница. Ты главное береги себя, ладно?

— Ты уверен, что надо это делать? Я могу и без того вернуться в Тирнаног — меня примут — и я зарежу Сказителя ночью. Он даже пикнуть не успеет.

— Нет. Тебе не поверят. Ты ведь уже взбунтовалась против его воли, не так ли? Если заявишься с пустыми руками, этакая темная лошадка, притом заявишься спустя неполных семьсот лет, то многие задумаются, где ты пропадала. Ответ очевиден — якшалась с людьми.

— Вовсе не очевиден.

— В любом случае сказка — это сказка. Зная, что ты уничтожила целую деревню людей, они примут тебя как королеву. Будут в ножки целовать, а Сказитель твой даже полуслова сказать не посмеет.

— Наверное ты прав.

— Конечно я прав! Ну-ну, не плачь. Мы еще успеем попрощаться, доченька. Там и нарыдаемся.

— Хорошо.

— Ступай. И помни, подходи ровно в полночь!

— Хорошо.

Они стояли не двигаясь.

Оба долго смотрели в глаза друг другу.

Стелла взмахнула руками и бросила пару слов. И исчезла из комнаты. Секунду спустя она свалилась в раскидистые кусты шиповника, в двухстах саженях от Белых Зорь. Щелчком пальцев окрасила свое привычное белое платье в истошно-черный цвет, разодрала шелковые рукава на ворох тончайших лент, голову увенчала высушенной диадемой из маков, тех, что они с сёстрами собрали этим летом, и напоследок расплела волосы, дрожащими пальцами высвободив венец. Подарок отца. Матрёшка — вампирша, известная среди сказок как Чарнетт Тирнаногская, младшая дочерь Сказителя и гроза людского рода — заплакала.

Полночь не за горами.

Часть четвертая. Глава 1

Часть четвертая — Тихость сироты

1. Прелесть языка без костей

В широко известном среди сказок трактире «Сладка-косточка» мухе было не пролететь. Оба этажа избушки на курных ножках были заполнены народом, который шумел, галдел, бренчал монетами и звенел кружками.

Дело было в том, что знойное, палящее солнце и выматывающая дневная духота леса погнала всех от мала до велика в укрытия. Жажда не сморила разве что жителей болот да озер, которые забились в самые глубокие и недоступные солнечному свету уголки своих жилищ. Многие из тех, что все-таки жили на суше, решили смочить горло и пропустить по стаканчику хмельного в забегаловке Баиэнны Ягишной.

Поток посетителей не кончался.

Тина уже не успевала самостоятельно наливать напитки, а половые попросту не протискивались сквозь толпу, так что юной хранительнице границы между Явью-Навью пришлось прибегнуть к магии. Бутылки синего и зеленого стекла сами взлетали в воздух и наполняли стаканы просителей пенящимся хмельным квасом или чем покрепче.

— Тоша! — рявкнула Тина, ловко выуживая из печи пирог и немедленно засовывая второй, — Тоша, так тебя раз так!

— Что, хозяйка, надо? — белобрысая голова отрока лет тринадцати протиснулась между мускулистыми плечами стоящих у стойки пьянчуг и болезненно охнула, — Ребрышки… меня поломают, хозяйка, ей-ей поломают.

— Хватит хныкать, лентяй! Ну-ка, отвори окна! Поживей, копуша, иначе превращу в салатного слизня.

— Ты ведь и сама можешь открыть окна! — возмутился белый всадник, с гримасой мученика оглядывая далекие стенки избушки и непроходимую толпу. — Магией, вжик-вжик, и окна распахнуты! Изба тебя слушается как шелковая, стоит только попросить!

— Я занята! — Тина сидела на стуле, с закрытыми глазами, время от времени взмахивала руками, посылая вглубь терема ту или иную бутылку. На глазах Антона к стойке вернулся пустой бочонок из-под кваса, и на крышке у него позвякивала стопка медных монет. Увы, здешняя публика нечасто могла расплачиваться ядовитым для них серебром.

Тина щелкнула пальцами, и монеты усвистали из-под протянутых ладоней Антона прямиком в кованый металлический сундучок. Тот стоял под стойкой, в углублении.

— Вся магия идет на обслуживания выпивох, — с трудом выговорила Баиэнна Ягишна, — Ты шустрый, протиснуться труда не составит.

— Никогда столько народа не было, — возмущенно буркнул Антон, делая шаг в толпу и молниеносно отскакивая — пара дюжих локтей бацнулись в том месте. Антон опасливо потер курносый нос. — Похоже, все тут.

— Баюна… — протянула Тина, — Кота моего нет.

— Где он?

— Убежал, — вздохнула девочка, — несколько дней назад. Сказал, что слышит запах мяты... что бы это ни значило. Ну и убежал.

— И где он сейчас?

— Понятия не имею! А ведь он неплохо регулировал толпу. Едва народу становилось много, Баюн вставал с подоконника, да и начинал с ними шутки шутить… ну и народ мигом ретировался. — Тина фыркнула, — В места меньшей популярности, вроде Ледяной избушки или Теремка.

— В Теремке хорошие блинчики подают, — вякнул было Антон, но под взглядом Тины сник и поспешно добавил, — Я хочу сказать, что конкуренты нам ни к чему, и что лучше толпу потерпеть, нежели позволять кому ни попадя есть чужие блинчики. Уверен, иные забегаловки столы от зависти грызут, видя, какой у нас наплыв.

— У нас вообще столов скоро не останется! — Тина с возмущением посмотрела, как какой-то увалень, положив на стойку золотой, подошел к четырёхместному столику и буквально смял его в кучку (с хрустом и треском), а потом отнес обломки в сторонку. Освободилось немного места.

Антон вздохнул, сочувственно взглянул на хозяйку и нырнул в толпу.

— Ишь, лентяй, — Тина обернулась к печке и вытащила румяный, пыщащий жаром пирог. Сунула заместо пирога поднос с пирожками.

— Можно мне сделать заказ?

— Минутку, — Тина не обернулась. Девочка теперь возилась с бутылками, извлекая откуда-то новые, а опустевшие бросая во вторую печь. Огонь с жадным сопением плавил их, превращая в цветные струйки дыма.

— Я брела с самых Пустынных Земель. И очень устала. И хочу пить.

— Минутку, пожалуйста, — Тина охнула от тяжести бочонка с квасом, пассами рук поднимая его на уровень второго этажа и посылая далее по коридору. — У меня сегодня дел невпроворот. Одну минутку, сударыня, одну минутку!

Девочка рылась в шкафу, набирая в ладонь охапку чарок для крепкого. Тина старалась выбирать чарки побитые и покоцанные, но вдруг замерла. Медленно повернулась к гостье.

— Этель? — лицо ее посветлело, — Какими судьбами? И… что у тебя с волосами?

— А-а… это? — Этель равнодушно помяла в руке могильно-черные кудри. Волосы ее теперь были целиком темные, как вода ночью, а самые кончики их слегка отливали белым, как лунные блики на ночной воде. — Они эм-м, сами сменили цвет.

— Само по себе ничего не делается, — Тина щелкнула пальцами, и Этель в руку прыгнула кружка медвяного кваса, сладкого и холодного. — Ну, рассказывай. Чур, всё по порядку, с отступлениями и примечаниями!

— Что рассказывать-то? — Этель пригубила кружку, облизнулась. Квас был густой, ароматный, несмотря на сладость освежающий.

— Я вижу, у тебя какие-то проблемки, — Тина любезно улыбнулась, принимая протянутые кем-то монеты, пересчитала их и обменяла на глиняный кувшин с тугой пробкой. — Ты моя подруга, так что я интересуюсь, все ли хорошо.

Этель поморщилась, когда пьяная компания за ближним столиком взорвалась волной хохота. Ее отпихнули от стойки парень с девушкой — у каждого на поясе позвякивали топоры — и заказали березового сока и куль леденцов.

— Хотелось бы поговорить наедине, раз уж мы подруги, — Этель сморщила нос, отходя в сторону от широкоплечего богатыря, нестерпимо воняющего хмелем, — В более, г-хм, кулуарном помещении.

— Если то, о чем ты хочешь сказать, столь приватно, — Тина замялась, — То обожди до конца дня. Посетители расходятся вечером, мало кто осмеливается ночевать у меня. Я вот Антону говорила, что раньше поток выпивох контролировал Баюн, но этот облезлый хвост уже дня три не показывался.

Этель положила руку на столешницу, и из рукава ее показались черные щупальца морионы ежевидной. Тина взвизгнула и потянулась за чугунным ухватом, вероятно намереваясь пристукнуть создание на месте.

— Этель, — тихо прошептала она, ­— Главное не шевелись и не кричи, у тебя на руке проклятый гриб!

— Ты про Рити? — девочка схватила гриб за шляпку и усадила на стол. Тина отпрянула, стискивая ухват и лыбясь от неприязни.

— Фу, гадость.

— Да, он какой-то мрачненький, — признала Этель, — Вдобавок, отбивает аппетит самим своим присутствием. Вот незадача, верно?

Тина захлопала ресницами, силясь догнать поток мыслей подруги. Неожиданно взгляд ее блеснул, и она ахнула:

— Этель, ты гений!

Тина перегнулась через стойку и ткнула ближайшего запивоху уголком ухвата. Тот обернулся, и сразу же заметил гриб.

Реакция последовала незамедлительно. Пьяница вскрикнул, и на его крик обернулись остальные. Все, кто видел гриб — бледнели и устремлялись к выходу. За пару минут избушка опустела. Остались только спящие, разлегшись по столам, юноши, ибо юношей крепкие напитки валили с ног сразу, да пара-тройка стариков, чьи равнодушные взгляды прямо-таки говорили: «видали и пострашнее».

— Спасибо тебе, — выдохнула Тина. – Заработали мы сегодня изрядно, а отдых не помешает. Пожалуй, можно сделать перерыв в час-другой.

— Не боишься, что перестанут ходить к тебе? — поинтересовалась Этель.

— От гриба-то? Напротив, сейчас напугались, а дальше слухи пойдут, ещё больше повалят…

Она позвала большую безобразную старуху, что Этель в свой первый визит в «Сладка-косточку» приняла за Бабу-Ягу, и попросила приглядеть за стойкой в ее отсутствие.

Тина велела Этель следовать за ней. Обе прошли в заднюю дверцу, вделанную в стену рядом с печками, и оказались в погребе. Чего здесь только не было! Бочки и мешки выстроились на полу, а потолок зарос кореньями, грибами и пряными веточками, нанизанными на веревочки. Вдоль стен шли полки со съестным, большинство из которых Этель в лицо не знала, а по углам комнаты горели светильники.

— Ну-с, — Тина сорвала со стены какой-то корешок и сунула в рот, — Что стряслось? Помочь разобраться с клятвой? Сварить зелье? Ой, а может тебе нужен наряд, подобающий подружке невесты?

— Мне нужно поговорить кое-с-кем, кто уже умер.

Тина перестала жевать. Ее рука невольно потянулась к нефритовому черепу на шее. Она на миг замерла. Сделала вид, что поправляет выбившуюся из челки кучеряшку.

— Зачем тебе это? – Тина посерьезнела, — Я храню границу между мирами не просто так. Я должна предотвращать всякого рода вмешательства. К тому же, неужто ты сама не можешь прийти на кладбище и поговорить с тем, кто усоп?

— Могу, но… — Этель замялась, — мне нужны те, кто не просто умер… мне нужны те, кто были убиты и стерты.

— Тебе нужна умершая сказка! Да и, судя по всему, не одна, а несколько. Ну или несколько героев одной сказки. – догадалась Тина, — А поскольку сказки после смерти исчезают книжной пылью, тебе нужна я, чтобы пустить в Лес. «Лес», чтоб ты знала, это район в Нави, где обитают только сказки.

— Прошу тебя…

— Нет. – Тина категорично качнула головой, — Ты хоть понимаешь, что может стать причиною такого вмешательства? Да ты сама можешь умереть, если оступишься!

— Я должна. – Этель придала голосу уверенности, — От этого зависят сотни и тысячи жизней.

Тина заколебалась. Было видно, что она беспокоится не понапрасну, что у нее есть веский повод не говорить Этель о пути в Навь.

— Я… — Тина сделала кислую мину.

— Прошу тебя, — взмолилась Этель.

— Я…

— Я дам тебе все, что захочешь!

— Ладно. – сдалась Тина. – Но я могу дать тебе всего три минуты. Если пробудешь в Нави больше – умрешь.

— Спасибо! – Этель бросилась вперед и обняла Тину. – Спасибо-спасибо-спасибо!

— Без телячьих нежностей, — буркнула Тина, — И не нужны мне твои клятвы. У меня есть все, чего я хочу, а о большем мечтать — грех.

*

— Значит так, — Тина сняла с шеи амулет, и тот закачался на медной цепочке. – Я дам тебе две склянки, с условием: когда пить захочешь, одну из них ты выбросишь, а вторую выпьешь, когда пить хотеться не будет…

— А нельзя без загадок и условий? – всплеснула Этель руками.

— Нет! Куда же без загадок, дорогуша, ведь мы в сказке!

Хозяйка забегаловки сняла с пояса узкий пузатый кошелек на застежке. Она открыла его и достала два флакона: на одном из них был нарисован тюльпан, обращенный лепестками вверх, а на другом – мак, обращенный лепестками вниз.

— Живая Вода и Мертвая Вода! – восхитилась Этель. – Они же очень редкие!

— Так и есть, — закивала Тина, — Источники Живой Воды редки, их всегда было мало, а вот Мертвую Воду раньше можно было приобрести у самой захудалой кудесницы, потому что она била ключом на каждом кладбище. Жаль, с тех пор как Смерть обратила вспять все реки Мертвой Воды, до коих смогла дотянуться, и направила их к себе в Навь, источников Мертвой Воды осталось раз-два и обчелся. Сама я не знаю ни одного, но… — Тина ухмыльнулась, — Что сказать, в работе хозяйки таверны есть плюсы, а именно появление важных связей…

Этель приняла из рук Тины оба флакона.

— Смотри, все просто, — начала объяснять хозяйка забегаловки, — Нефритовый череп, что дан был мне на хранение, на самом деле мост между нашим миром и миром мертвых. Когда я пущу тебя на мост, ты сильно захочешь пить. Так сильно, как ни хотела никогда в жизни. Тогда, и только тогда ты должна будешь вылить Мертвую Воду себе на голову, чтобы на краткое время обрести обличие мертвой. Ни в коем случае не пей эту воду! Выпьешь – уже никогда не вернешься! Итак, когда ты выльешь воду, ты сможешь пройти по мосту и попасть в Лес – район Нави. Там ты найдешь сказку, нужную тебе…

— Постой, как я ее найду?

— Хм-м, — Тина задумалась, — У тебя есть какой-либо предмет, связанный с этой сказкой? Ну, не знаю, личная вещь, или предмет, побывавший у нее в руках, или хотя бы просто вещь, которая находилась рядом с этой сказкой долгое время?

Этель задумалась. Есть ли у нее личная вещь ведуний? Весьма маловероятно!

— Чем ближе к своему владельцу пребывала эта вещь и чем дольше она у него была, тем крепче связь. Стоит тебе достать ее в Нави и громко крикнуть имя владельца – и трам-па-дам!

— Что «трам-па-дам»?

Тина захлопала ресницами и повторила:

— Трам-па-дам! Выражение высочайшей радости и ликования, потому что сказка придет прямо к тебе!

— А-а, — Этель все думала, есть ли у нее что, связанное с песнопевцами, как вдруг рука ее наткнулась на кошель с серебром. От сердца отлегло, и девочка едва ли не вскрикнула от радости.

— Да! Есть! – Этель показала Тине увесистый кошелек, что ведуньи дали ей на прощание.

— Отлично. – похвалила Тина, — Как раз то, что нужно. Помни главное: когда время твоего пребывания в Нави подойдёт к концу, ты ощутишь неприязнь к пище. Ты не сможешь спутать это чувство ни с каким другим, поверь. Ты будешь чувствовать, что любая еда и вода живых тебе не только не нужна, она тебе противна!

— И тогда я выпью Живу Воду. – сообразила Этель, — Давай, пускай меня в Навь. Этот череп – что-то вроде ключа?

— Не совсем, — Тина потерла и покрутила амулет в руках. — Это не просто ключ… это и сама дверь. Сам мост в мир мертвых!

Этель не успела удивиться, когда Тина начала ворожить. Правый глаз ее потускнел, затем побелел, потом растёкся по лицу кроваво-белой массой. Этель не смогла смотреть и отвернулась, понимая, что ее вот-вот вырвет. Правая рука Тины тоже лишилась плоти и стала обветшалыми, палевого цвета костями. Связки и сухожилия свисали промеж дряхлых, за секунду постаревших одежд, будто какая-то бахрома.

Уголком живого рта (другая половина рта лишилась плоти) Тина сказала:

— Кошнись чьерепа.

Этель пришлось снова взглянуть на Тину, чтобы увидеть талисман. Ужаснувшись, Этель крепче сжала флаконы с Водами и дотронулась до нефритового черепа.

Яркая зеленая вспышка охватила ее с ног до головы, и Этель грохнулась на мощеную камнем поверхность. Девочка встала на колени, и ее тут же вырвало. Да уж, вид Тины, когда она «одной ногой в могиле», оставлял желать лучшего!

Придя в себя, Этель огляделась.

Все вокруг покрывал густой, непроглядный туман. Все, кроме каменного моста, на который Этель и упала.

— Что ж, — девочка утерла рот и откупорила бутылек с цветком, чашечка которого была обращена вниз, — За работу!

Она стала идти по мосту. Сначала все шло как нельзя лучше: окружающий туман оказался прохладным и влажным, после палящего солнца Яви это было лучше всякого лекарства, да и пить не хотелось. Проблемы начались на полпути к другой стороне. Пересекши вершину моста и зашагав под горку, Этель ощутила сухость в горле. Девочка не обратила на это внимание, но с каждым шагом пить хотелось все больше. Пройдя еще с дюжину шагов, Этель поняла, что хочет пить больше всего на свете. Какая там Матрешка?! Какое там спасение людей?! Пить! Пить! Пить!

Этель поднесла бутылек к губам… сделала усилие и сквозь набухающие слезы опрокинула бутылек себе на волосы. Вязкая черная жидкость плюхнулась ей на макушку и растеклась по волосам.

Жажда тотчас прекратилась.

— Ф-фух! – Этель выдохнула, зашагав далее, как вдруг вскрикнула. По мосту, в одном с ней направлении, шли десятки людей. Младые и старые, скрюченные и стройные – все шли на другую сторону.

Этель перебежала мост и на бегу сорвала с пояса кошель. Ей хотелось отсюда поскорее убраться, да и отведенное время – три минуты – поджимало. Этель высоко вздернула над головой кошель и громко прокричала:

— Песнопевцы Каменной Лилии! Песнопевцы Каменной Лилии!

Ничего не произошло. Как Этель ни вслушивалась в расстилающийся везде туман, как ни напрягала слезящиеся от влаги глаза – никакого движения видно не было. Вдруг кто-то тронул ее за плечо.

Этель крутанулась на каблуках и ухватила незваного прохожего за шею. То была одна из ведуний. Две ее сестры стояли чуть позади, потупив взгляды.

— Мы тоже вам очень рады, княгиня! – с иронией глядя на душащую ее руку, произнесла ведунья.

— Ой, извините! – Этель разжала хват и низко поклонилась, — Я, право, случайно. Я испугалась. Это рефлекторно получилось, простите пожалуйста!

— Ты изменилась меньше, чем могла бы. – то ли похвалили, то ли огорчились песнопевцы. Так или иначе, но Этель от этих слов засияла. Она боялась, что, покажись она в деревне, ее нынешнюю никто бы не узнал.

— Мы должны вам совет, — напомнила ведунья, — Помните?

— Да! Я именно за ним и пришла.

Песнопевцы переглянулись и в унисон произнесли:

— Всяк выбор имеет две стороны. Сторону желанную и сторону вожделенную. Каждая…

— Чего-чего? – в недоумении перебила Этель, — Вы нисколько не изменились, попав в Навь! Я ничегошеньки не понимаю.

— А вы послушайте сперва, княгиня, все сразу ясным и станет. – посоветовала ведунья. – Каждая из сторон выбора равнозначна. Выбрав сторону, вы уже не можете выбрать другую. Так, став сказкой, вы волей-неволей избрали путь и жизнь сказки. Это сторона желанная, ибо вы ее пожелали.

— Я не желала…

— Не перебивайте, княгиня! Вы могли желать одно вслух, но мысленно хотели другого. Есть и другая сторона – сторона вожделенная. Хотя вы о ней только и думаете и о ней мечтаете, она недосягаема. Будучи человеком, вы не были более счастливы, чем сейчас, будучи сказкой. Хотя в мыслях ваших все беды берут исток от сказочной сущности, на самом же деле беды берут исток из ваших слабостей – ваших страхов. Примите себя такой, какая вы есть, позабудьте прошлые горести и невзгоды, поборите страхи и станьте наконец той, кем вам уготовано стать судьбой!

Этель открыла рот да так ничего и не сказала. Песнопевцы тоже замолчали.

— Время на исходе, ваша светлость, — сообщили песнопевцы, — Вам нужно уходить из Нави как можно скорее. У вас есть Живая Вода?

— Да, но время еще есть. Прошло едва ли две минуты из обещанных трех.

— Время Нави и Яви течет по-разному, княгиня, лучше перестраховаться и уйти раньше, чем не уйти никогда. Пейте, пейте скорее!

Этель усмехнулась. Девочка вспомнила, что Тина говорила о возвращении в Явь: пить хотеться не будет. Этель сначала не поверила ей, но теперь вынуждена была убедиться в истине собственным желудком. Этель не только не хотела пить, ее мутило при одном упоминании о воде.

— В мире мертвых живым нельзя ничего пить и есть, — объяснила ведунья, — Кроме Живой Воды.

— Да, знаю. – Этель откупорила флакон и, давясь ненавистным пойлом, осушила его до краев. Тут же мир вокруг нее ослепила зеленая вспышка, и Этель упала на скрипучие половицы. Голова ее и вены на руках и ногах пульсировали, в глазах бегали черные круги.

Не успела Этель прийти в себя, как ее рывком подняли, усадили на стул, а в руки дали кружку с чем-то противно пахнущим.

— Пей! – Тина приставила кружку ей ко рту и заставила выпить, — Пей, дура, пропадешь ни за что! Ты что там делала, а? Я уж не чаяла, что ты вернешься. – Целестина бранилась, суетясь вокруг нее, мимоходом измеряя пульс и изучая зрачки. — Тебя не было целый час.

Этель пару раз моргнула и выдавила:

— Сколько?!

— Пятьдесят три минуты, башка твоя садовая! – ругалась Тина, — Ты хоть знаешь, насколько это опасно? Будь ты хоть самым опытным некромантом, оставаться в Нави после трех минут действия Мертвой Воды смертельно опасно! Я никогда не видела ничего подобного! По всем правилам, пробыв в загробном мире так долго, ты должна была вернуться сушёными косточками в лужице кровушки! Я так испугалась, ведь это бы подорвало репутацию «Сладка-косточки»!

Этель встала со стула и убрала руку Тины со своего запястья.

— Со мной все хорошо. – успокоила она хозяйку забегаловки, — Никакими костями, как видишь, я не обратилась.

Тина с минуту пристально смотрела Этель в лицо. Потом потеребила амулет у себя не шее. Вновь перевела взгляд на Этель.

— Я знаю, — прошептала она обеспокоено, — ты ведь…

Внезапно дверь в погреб распахнулась, и на пороге появился Антон. Он окинул присутствующих обеспокоенным взглядом и вполголоса произнес:

— Там, хозяйка Тина, пришла посетительница. С друзьями…

— Обслужи их сам. – отмахнулась Тина, — Неужто не разумеешь, как это делать?

— Она… — всадник замялся, — Особенная гостья. Она… они… крайне настойчиво просили именно вас выйти к ней.

Тина насупилась, когда вдруг поняла, что Антон пребывает в панике.

— Пойдем-ка разберемся, — бросила она Этель, закатывая рукава и уверенным шагом выходя из погреба. Этель последовала за ней.

Едва она вышла, как ее хватил озноб.

В паре метрах от нее, опершись о стойку, стояла Кармит ван Хельсинг, охотница на вампиров. Молодая девушка о чем-то разговаривала со сворой своих дружков – на вид тоже охотников – о чем, правда, Этель не разобрала. Этель уже во второй раз пожелала, чтобы ее никто не заметил, и тотчас ощутила то самое чувство, которое впервые ощутила в хибарке шалопаев в Лилии.

Она стала тенью Тины.

— Что вам нужно? – спросила Целестина, обращаясь к гостям. – Могу я предложить вам комнату на ночь или кушанье?

— Мне нужна одна особа, — промурлыкала Кармит, не удостоив Тину и взглядом.

— Зовут Этель. Согласно информации, которой я располагаю, она была здесь пару часов назад. С ней был проклятый гриб по имени Риди… нет, Рипи. Да, точно, Рипи.

Охотница уперлась острым, режущим взглядом в Тину и спросила:

— Видели ли вы эту особу?

Тина хотела было обернуться, указав на дверь погреба, но… что-то ее остановило. Девчонка смахнула со лба кудряшку и спросила:

— А зачем она вам нужна?

— Вообще-то, — Кармит переглянулась со своей сворой, — Я не должна вам этого говорить, но… Этель никакая не сказка, вы знаете? Она шпионка. Она человек, а точнее княгиня Каменной Лилии, замаскировавшаяся под сказку и вынюхивающая у нас информацию.

Лишь огромный опыт и выдержка помогли Тине не засмеяться в лицо собеседнице. Антон поспешил ретироваться в погреб, где уткнулся лицом в мешок с мукой и захохотал.

— Я боюсь, это ошибка. – Тина мотнула головой, — Я и вправду обслуживала некромантшу по имени Этель и могу заверить, что она от корки до корки некромантша. Она не человек.

— Увы, вы ошибаетесь. – Кармит щёлкнула пальцами, и ее свора раздвинулась, выпустив вперед…

«Боян! – ахнула мысленно Этель»

Боян, какой-то помятый и жалкий, сделал пару шагов и упал на колени. Руки его были связаны за спиной, рот забит кляпом.

Тина округлила глаза и бросила, забыв о приличии:

— Да как вы посмели связать его? Он агент Сказителя, у вас будут большие неприятности!

— Если и будут, то у нас. – кивнула Кармит, — Вам не о чем беспокоиться. Если интересно, я пообещала Бояну достойную награду за содействие в поимке шпионки.

— Кляп во рту и повязка на руках, готова спорить, уже часть награды, — прошипела Тина. – Я велю вам отпустить его!

Кармит сжала губы в тонкую линию. Щелкнула пальцами, и один из ее спутников, подойдя, вынул изо рта Бояна кляп.

Мужчина жадно вдохнул воздуха, зайдясь кашлем.

— Вы еще ответите… — брякнул он, но Кармит выудила из-под плаща арбалет и приставила к его лбу. Боян умолк на полуслове.

— Я всего лишь прошу тебя, музыкантик, дать показания при нашей общей знакомой. – попросила Кармит. – Если это поможет мне в поисках Этель, я тебя щедро вознагражу.

— И сломанные гусли вернешь, бестия?

— Закажу их у самого Садко, – не моргнув глазом обещала охотница. – Просто прошу тебя подтвердить мои слова о том, что Этель княгиня.

Боян медлил. Сдул с носа капельку пота и пробормотал:

— Я несу вести только Сказителю. Только ему и никому…

Арбалет Кармит ван Хельсинг предупредительно щелкнул.

Боян на мгновение стал белым, как полотно, и затараторил, сбиваясь и оговариваясь:

— Яромировна Этель благ Раевская раньше жила в Белых Зорях, деревне людей под руководством тойона Яромира. После того, как деревня сгорела, Этель приняли у тойона Борислава. Я неоднократно к ним приходил и всегда видел ее: молчаливая и замкнутая шестнадцатилетняя людская девчонка. Немного фехтует, немного стреляет из лука, немного ходит в походы с полиглотами. Ничего особенного, всего понемногу.

Кармит перевела взгляд с Бояна на Тину. Та с минуту стояла, сбитая с толку, не говоря ни слова. Потом сказала:

— Я не знаю, чем вы подкупили менестреля, но… — она указала на свой нос и с неким самодовольством произнесла, — Мой род обладает уникальным даром чуять. По обонянию я могу определить сказка передо мной или человек, мальчик или девочка, узнать возраст, а если принюхаться повнимательней — то и характер. Когда я впервые встретилась с Этель, то сразу узнала в ней некроманта. Причем не просто некроманта, а самого сильного некроманта из всех, когда-либо мной учуянных. Она ровня Кощею! Я не ощутила в ней ничего человеческого, а ведь я, повторюсь, никогда не ошибаюсь в вопросе классификации гостя.

Кармит фыркнула и перевела взгляд на Бояна. Тот обеспокоено зыркнул на арбалет, перед взглядом охотницы стушевался и отчеканил:

— Ваша светлость Целестина, позвольте вам заметить, что существуют такой артефакт как Живая глина. Она позволяет сказке стать человеком, а человеку — сказкой. Я абсолютно уверен, что Этель еще полторы недели назад была человеком. Я не смею подвергать ваш нюх сомнению, но и в своих словах уверен. Думаю, девчонка просто попала в передрягу, и, возможно, и впрямь стала сказкой. Если это так…

— Это не так, усек? – Тина вздернула нос, скрестив руки, — Живая глина не более чем скоморошья правда. Я знаю точно: Этель — чистокровная сказка.

— Не будь слепа, подруга. – Кармит сверкнула глазами, — Она человек.

— Сказка.

— Человек.

Целестина и Кармит ван Хельсинг уставились друг на друга, как два спущенных с цепи зверя. Безмолвная битва продолжалась несколько мгновений. Победа осталась за Тиной. Кармит ван Хельсинг отвела взгляд и спросила, уже не глядя на хозяйку забегаловки в упор:

— Что ж, подруга, воля твоя. Скажи хоть, где мне ее искать?

— Зачем мне это?

— Я тебе заплачу.

Тина презрительно поморщилась:

— По-твоему, — процедила она, выходя из-за стойки и напирая на Кармит и ее шайку, — по-твоему купить можно всё, что угодно?

— Уверена. – Кармит сделала полшага назад, но вовремя пришла в себя и осталась на месте, чтобы не потерять в глазах шайки авторитет. – Главное найти подход…

Не успела она договорить, как Тина сделала быстрое движение рукой и охотница на вампиров, взвыв, отшатнулась.

— Паразитка! – оскалилась Кармит, сплёвывая, — Ты мне зуб выбила!

— Прочь из моей забегаловки, – не повышая голоса велела Тина, — Чтобы впредь и духу вашего здесь не было!

Этель заподозрила, что Тина прекрасно понимает всю разумность доводов Кармит, всю искренность слов Бояна, и знает о ней куда больше, чем делает вид. Уж слишком наигранным казалось ее поведение, слишком вяло она отнекивалась и спорила. Тина умная, она наверняка либо знает, либо чувствует, что Кармит и Боян правы. В таком случае… почему она ее не выдала?

Кармит в ярости вскинула арбалет и нацелила на Бабу-Ягу. Щелчок механизма, звяканье тетивы – и арбалет изрыгнул толстый болт из чего-то молочно-белого. Целестина повела рукой и поймала стрелу. Молочно-белое острие закачалось у нее перед носом.

В комнате воцарилась оглушительная тишина.

— Прочь. – велела Баба-Яга, до треска сжимая стрелу в руках. Вокруг нее половицы затряслись и сквозь них стал пробиваться красный вьюн; растение стлалось по полу, оплетало мебель и приближалось к незваным гостям подобно клубку змей.

— Ты всегда была чутка самонадеянна. – Кармит ухмыльнулась, — Неужели ты думала, что я ставила все карты на эту зубочистку?

Тина несколько секунд размышляла. Потом по ней прошла дрожь. Она взглянула на ладонь, которой поймала стрелу за древко. Рука ее была вымазана в чем-то липком и тягучем.

— Кедровая смола, – кивнула Кармит, — Одна из твоих слабостей.

Тина издала приглушенное шипение. Этель, будучи ее тенью, видела, что рука Тины лишилась малиновой дымки – верного признака того, что творится магия.

— Блокировала мою магию? – рассеянно постановила Тина, глядя на увядающий за считанные секунды вьюн. – Эффект недолговечен, ты ведь знаешь…

— Мне времени хватит! — Кармит сунула арбалет за пояс и выхватила из рукавов, будто фокусник, два длинных кривых ножа. Те тоже были измазаны смолой — та капала с них медовыми каплями.

Этель без лишних слов поняла, что нужно помочь Целестине. Та защитила ее от Кармит, не побоялась вступить с шайкой в драку, и меньшее, что Этель может и обязана сделать – это сражаться вместе со всеми. Даже Антон вышел из погреба с каким-то дрыном в руках, а значит и он не желал отсиживаться. Хватит прятаться за чужой тенью, решила Этель. Пора отбросить свою!

Кармит ощерилась в кровожадной ухмылке:

— Костяную ногу я беру на себя, — бросила она шайке, — Обыщите здесь все вдоль и поперек и найдите девчонку Этель. Кто найдет ее… — Кармит облизнулась, смахивая с губ капли крови, — Того озолочу!

Тина увидела, как загорелись у шайки глаза при «волшебном слове», услышала лязг металла и стук дубинок. Но вдруг, когда они с Антоном уже приготовилась биться, тень на полу сгустилась и хлынула вверх. Все уставились на это чудо: тень обрела форму, цвет, плотность и вот уже посреди комнаты стоит — Кармит вылупила глаза — Этель!

— Я нашла себя, — Этель скорчила рожицу, — мне полагается озолочение?

— Разве что посмертно. – процедила Кармит, перехватывая один из кинжалов обратным хватом, — Разберусь с Ягой вначале, а потом разорву и тебя на лоскуты!

— Пророчество с этим не согласно, — язвительно напомнила Этель. Лицо Кармит после этих слов стало бледным и очень злым.

— Убейте полового и некромантшу! – завопила Кармит, бросаясь на Тину. Кинжалы в ее руках описали дугу, Тина увернулась, схватив со стола скалку, и вот уже обеих захватил смертельный танец.

Антон сцепился с каким-то парнем, чье лицо покрывали жуткие татуировки, а на Этель бросились сразу семь бойцов, размахивая кто чем: мечами, дубинами и прочим. Этель увернулась из меча, оттолкнулась от стола и распласталось на полу в самый последний миг — над ее головой со звоном тысячи колокольчиков просвистел рыболовный невод, в каждую ячейку которого был вплетен маленький шипастый крючок. Сеть просвистела в воздухе и хлестанул какого-то растяпу по щеке. Тот издал вопль и схватился за лицо, залитое кровью. Этель схватила «рыбака» за руку, что есть силы потянула, и тот, потеряв равновесие, отлетел к стенке — прямо в нечаянно открывшееся окно. Да, избушка и впрямь жила собственной жизнью.

Кто-то обхватил Этель сзади и стал выламывать ей руки, но девочка зацепила ногами табуретку и, подбросив вверх, разбила её о голову негодяя. Тот повалился, как подкошенный.

— У вас из чего мебель? – спросила она Антона, подхватывая острый обломок ножки.

— Из белого дуба! – Всадник швырнул противника в отворенное окно и принялся за новую порцию бандитов. Этель перепрыгнула столешницу и, улучив мгновение, поискала глазами Тину. Та билась с Кармит на втором этаже, но в помощи, кажется, не нуждалась. Чей-то волосатый кулак пролетел у Этель перед лицом, возвращая к проблемам насущным.

— Белый дуб, говоришь? – Этель уклонилась от удара дубиной, дала тумак противнику Антона, пропустила мчащегося тараном, громилу, успев воткнуть в того обломок стула (Этель не забыла, что сущность говорила о ее слабостях, и поскорее спешила избавиться от злополучной древесины).

— Зубная фея хорошо заплатит, – вбив кому-то зубы внутрь, бросил Антон.

Этель усмехнулась, едва не прослышав визжанье стрелы. Девочка в последний миг прыгнула за стол, но ухо все равно обдало холодом и брызнула кровь. Этель завертела головой, осматривая таверну. Она проглядела лучника, и это чуть не стоило ей отсеченной мочки, а то и чего похуже, но теперь Этель его приметила: тот угнездился на ступенях лестницы, торопливо прилаживая к тетиве новую стрелу. Этель вихрем подскочила к нему, обойдя двух мечников, и рукой отвела лук в сторону, отчего случайно выпущенная стрела вонзилась в другого бандита.

— Отдыхай, — Этель заехала стрелку кулаком по челюсти. Раздался хруст, лучник опрокинулся, ударившись головой о ступеньку и затих.

Неожиданно она краем глаза заметила какое-то движение. Девочка приникла к ступеням в последний миг — мясной тесак, с лезвием в три вершка длиной, вонзился в затёртые перила.

Этель удивлённо огляделась и ахнула.

Она подумала, что они с Антоном на пару перебили всех в шайке Кармит, но как бы не так. Антон валялся на полу возле окна, а рядом с ним стоял громила сажени ростом. Последний рубеж, да какой!

Здоровяк увидел на столе проклятый гриб — Ритисму — и, недолго думая, пришиб ее кулаком. Захохотал, выгреб из-за печки ухват. Опрокинул на него кувшин с маслом и… Этель поежилась… сунул в печь! Масло заполыхало, стекая с ухвата огненными каплями.

— Поди сюды, тенезнатка! – завопил здоровяк, помчавшись на Этель и размахивая горящим ухватом над головой.

Этель спрыгнула с лестницы как раз вовремя – чугунный наконечник расколотил ступени и одну опору, так что лестница затрещала и перекосилась. Этель зацепилась за древко ухвата и хотела было подтянуться, ударив здоровяка ногами, но тот с ревом поднял деревяшку выше, отчего противница повисла в воздухе, и раскрутил вокруг себя. Руки Этель соскользнули, и девочка отлетела прочь, больно ударившись копчиком и стесав ладони о половицы.

— Нежить! – презрительно сплюнул здоровяк. – Если мозги работают, сдашься!

Этель присмотрелась к главарю и узнала его: то был Иван-царевич, задира, которого она видела, работая в «Сладка-косточке», и который выпрыгнул из терема, захваченный волшебной музыкой Бояна. Что ж, похоже царевич не только не разбился, но и взял реванш!

Этель вскочила и еще дважды порывалась побороть бандита, но тот каждый раз откидывал ее прочь. Этель признала, что он был сильной легендой, с опытом и смекалкой, умеющий сражаться и знающий много финтов и приемов… Даже адаптированных для ухвата, похоже! Очередным замахом он даже подпалил ей волосы, в воздухе повис противный запах.

— Я тебя сожгу, нежить, – Иван-царевич шел, держа перед собой почти потухший ухват.

Этель молчаливо поднялась на ноги и взвесила свои силы. Оценила, насколько она устала, сильно ли пострадал Иван-царевич и на чьей стороне перевес. Этель пришла к выводу, что сражаться прямолинейно, без ухищрений, надеясь лишь на свою ловкость и стойкость — самоубийство. Она не из кремня вытесана, рано или поздно силы просто подведут ее.

— Сколько же раз надо повторить, — Этель нахмурилась, — Некромант и нежить – вещи разные! Но раз ты кличешь меня так некрасиво, то для тебя… — Этель повела рукой над головой и сделала несколько быстрых пассов, — …для тебя я стану самым страшным кошмаром!

Все свечи, курящиеся в светильниках и лампадках, баночках и мисках разом потухли. Окна вдруг заполонили кромешные тени – те вылезали из всех щелей, проемов и трещин, наползли на окна и поглотили собой свет, волшебным образом противостоя солнцу. Воцарилась тьма. Даже огонь в печах погас.

Единственным источником света осталось горящее на ухвате масло. Но вот в темноте послышался всплеск, и какая-то жидкость плеснула на него. Огонь с шипением потух, а в воздухе запахло горелым.

Иван-царевич принялся слепо махать ухватом направо и налево.

— Что, — послышался звонкий смех, — темноты боишься?

— Выходи, бестия! – кричал Иван, вслушиваясь в тьму забегаловки.

Вдруг! Шаг, шаг, скрип половицы справа… Он взмахнул ухватом, рассекая воздух, но орудие не встретило препятствия. Шаг, шаг, на сей раз слева… Иван-царевич согнулся пополам, схватившись за живот.

— Это тебе за Рити. – шепнула Этель ему на ухо, в последний раз увернувшись от его кулака и беспомощного рыка. Секундой позже Иван-царевич упал.

Этель стояла, переводя дыхание. В таверне повисла тишина. Где-то звякнет лампа, качнувшись на цепочке, где-то скрипнет половица. Этель собралась с мыслями и повела рукой, собирая тени. Те повиновались молча, как им и следует, стекая с окон черным разводами и клубясь теперь вокруг Этель, щекоча ее за ладони и щипая одежду.

— Еще… — шепнула девочка. Тени дрогнули, собрались в единый поток и хлынули к Этель, исчезая в ее новом естестве.

*

Со второго этажа, что-то насвистывая, спускалась Кармит ван Хельсинг.

Поврежденная лестница скрипела и опасно прогибалась. Одной рукой Кармит тащила Тину за волосы, другой придерживалась за перила (похоже, ей тоже досталось).

Спустившись, Кармит швырнула тело перед собой и объявила:

— Пора красить таблички! «Свободна вакансия на роль хозяйки «Сладка-косточки».

— Мертва? – в ужасе подал голос Боян. Этель от неожиданности подпрыгнула: она успела забыть про то, что помимо них тут сидит связанный менестрель.

— Нет. Пока, – вздохнула Кармит, не сводя глаз с Этель, — Но это вопрос времени.

Этель навострила слух и услышала, что Тина и вправду еще дышит, но совсем-совсем слабо.

— Я могу тебя поздравить? – охотница оглядела таверну, осмотрела лежащих. – Одолеть дюжину сказочных бойцов, будто это какие-то детские басенки!

— Видела бы ты, сволочь, как Этель с Антоном тут всех переколошматили! – бушевал Боян, — Я сложу легендарную балладу об этом, клянусь музыкой в моей душе!

Кармит и сейчас не обратила на Бояна внимания.

— Конечно, нужда заставит, – буркнула Этель, внутри сжатая, словно пружина.

— Не поспоришь, — Кармит сделала несколько шагов вперед и встала в боевую стойку, — Но хватит болтать, пришло время проверить пророчество. Мы обе знаем, что одна из нас кончит путь здесь. Крови не избежать.

Часть четвертая. Глава 2

2. В тихом омуте черти водятся

Они с Этель ходили друг на против друга, кругом, но ни одна не решалась напасть первой.

— Я вижу, ты уже ослабла, – сказала Кармит. — А?

— Я вижу ты слишком боишься предсказания, – парировала Этель.

Охотница фыркнула сквозь зубы.

— Кармит, — продолжила Этель, — Я не хочу с тобой драться. Если ты уйдешь мирно, предсказание не сбудется. Я не буду тебя преследовать, у меня и других забот много.

— Откуда мне знать, не врешь ли ты? – усмехнулась охотница, — Откуда мне знать, какую штуку сыграет со мной судьба? Если мне уготована смерть от твоей руки, я не смогла бы этого избежать, пробеги я хоть тыщу верст! Но если то была ошибка…

Этель закусила губу, изготавливаясь.

— … тогда мне ничего не грозит. – закончила Кармит торжествующим шепотом.

В следующий миг Этель уже уворачивалась от быстрых ударов. В руках у охотницы танцевал кривой кинжал. Лезвие его было покрыто выщербинами, однако менее острым от этого почему-то не казалось. Этель отвлеклась, разглядывая оружие охотницы и еле успела уклониться от выпада в голову. Но отдохнуть времени не было: уклонившись, она вынуждена была уклоняться и отступать все чаще и чаще. Перевес определённо был за грозой вампиров.

— Слабачка! – усмехалась Кармит, напирая.

Глядя на то, как мастерски охотница владеет кинжалом, как вертит его, перехватывает между пальцами или за спиной, или неожиданно перебрасывает из руки в руку, меняя траекторию и наклон лезвия, Этель вспомнила Казимира. Нахального мальчугана, который играл в ножичек в лачуге Лилии.

«Это же все показуха, клоунада одним словом» — вспомнила Этель его слова, когда тот снизошел до объяснений, отчего финты с кинжалом не лучший приём в бою, — «Любой, кто крутит кинжал таким образом, надеется на испуг противника, а не на практическую пользу. Хороший удар по костяшкам выбьет кинжал на раз-два. Оружие надо сжимать крепко, чтобы оно было частью тебя».

Доселе Этель даже не мечтала о контратаке, ей это казалось слишком опасным. Едва она сунется вперед, забыв о защите, и ее порежут на ленточки! Но Казимир…

«Ах ладно, была не была!» — решила Этель, видя всю безысходность своего положения. Вместо того, чтобы отпрыгнуть к печи, куда ее загоняла Кармит, Этель с боевым кличем бросилась вперед, метя кулаком прямёхонько в кинжал.

Кармит растерялась, и доли секунды, выхваченной внезапной атакой, хватило! Этель попала в кулак, которым Кармит крутила оружие, и кинжал отлетел в сторону, словно и вовсе ни на чем не держался.

— Как? – выкрикнула охотница, но Этель заехала ей кулаком в висок. Та ахнула и отпрянула, мотая головой и скуля, будто пес, которого ударили по носу. Придя в себя, она накинулась на Этель будто дикий зверь, без всякого оружия, и… пролетела сквозь пустоту. Вскочив, она завопила не своим голосом, потому что поняла, что произошло.

Этель стала ее тенью и теперь, неосязаемая, планировала передохнуть и собраться с силами. Увы, это было не суждено.

— Думаешь, я тебя не достану? – завопила Кармит, — Стала тенью, якобы неуязвимой – ха! Да ты вообще знаешь, на что я способна?!

Охотница на вампиров вывернула рукав рубахи наизнанку, разорвала подкладку и вытряхнула на пол что-то ослепительно-огненное, воздушное, будто пух, и мерцающее переливами от багрово-алого до жгуче-лимонного.

Этель от этого пламени сжалась в судорожный комок и, сама не своя, поневоле вернулась в материальный мир. Глаза ей жгло невыносимо! Она пыталась отгородиться от света ладонями, но жгучий, всеобъемлющий, беспощадный свет проникал везде, сжигая ее будто изнутри.

— Перо Жар-Птицы. – в темноте, охватившей Этель, голос Кармит раздавался отовсюду. – Самый яркий артефакт во всей Яви!

— Убери…

— Нетушки! — присев на корточки и схватив Этель за волосы, поддакнула Кармит, — Знаешь, думаю это столь же больно, как это! — она откинула голову Этель и занесла над ней подобранный кинжал. Этель может и чуяла нутром опасность, но сопротивляться не могла. Все в ее существе сейчас боролось с огнём Жар-птицы.

«Наверно, это конец» – подумала она.

И тут случилось вот что: раздался оглушительный звон, Кармит взвизгнула, а затем послышался свист, какой бывает при взмахе серпа на жатве и… глухой удар упавшего тела. Ослепительный свет потух.

— Больно… — рыдала Этель, от бессилия царапая веки.

В тишине и темноте, охватившей ее, она различила неспешные шаги… кто-то подошел к ней и нагнулся.

— Не бойся, — послышался до боли знакомый голос, — Сейчас принесу обезболивающее.

Этель прислушалась. Послышался звук взятой со стойки бутыли, потом спешные глотки. Затем шаги и вспышка удара — Этель отключилась, не услышав даже звона стекла.

*

Ее разбудила приглушенная беседа. Не открывая глаза, лишь навострив слух, Этель смогла расслышать слова. Беседовали трое. Антон и Тина разговаривали с кем-то третьим, чей голос внушал Этель смутное чувство ностальгии. Притом ностальгии болезненной, голос этот вызывал в памяти неприятные воспоминания, от которых Этель давно отвернулась и которые спрятала в самый дальний уголок памяти.

— Вы спасли нас, — говорил Антон, — Большое вам спасибо!

— Да, — Тина звучала слабо, похоже еще не оправилась от ран, — Если б не вы, я бы уже никому не налила квасу да не испекла пирогов.

— Полно, – сухой, звучный, женский голос.

Голоса замолкли. Послышалось чоканье, а следом смех.

Этель приоткрыла веки и нашла себя в комнате. Той самой, где проснулась после встречи с Водяным. Она лежала на полу – тот едва заметно подрагивал под мерным бегом избушки. Видать, она упала с кровати во время сна.

В комнате никого не было, голоса доносились с первого этажа. Не без труда сделав шаг (слабость сковывала члены), Этель на цыпочках вышла из комнаты (дверь была открыта) и как мышка вышла в коридор, спрятавшись за толстыми балясинами лестницы.

— Я, право, сюда зашла случайно, — оправдывался вызывающий ностальгию голос, — Увидела, что избушка против обыкновенного стоит на месте и подумала: во дела! Похоже, у Целестины проблемы!

Этель повертела головой, но никого не увидела. Разговаривающие сидели за одним из угловых столиков, а не у стойки.

— Да. – кивнула Тина, — Кармит блокировала мою магию, и избушка встала как вкопанная. Теперь все нормально, магия со мной, скоро «Сладка-косточка» наберет свою привычную скорость.

— Скажи, как так получилось, что она напала на вас? – спрашивала незнакомка, — Это все… из-за нее?

Ответом была тишина.

— Ясно.

— Я знала, что Этель человек, — призналась Тина, — С самого начала знала, мне об этом мой кот сообщил. Хотела было убить, да передумала. Потому что хороший она человек, да и не побоялась меня, Ягу... А потом принюхалась и обнаружила, что родилась-то она сказкой, а человеком стала по чьей-то шалости.

Этель оглядела блестящие, вымытые и выскобленные полы, осмотрела новую, пахнущую морилкой лестницу, посмотрела в стекленные цветное слюдой окна… все цело! Ни лежащих тел, ни осколков, указывающих на случившееся.

— Кстати, как она? – спросила незнакомка немного взволнованно. – Антон, поди проведай ее. Ее жизни ничего уже не грозит, но вот упасть с кровати моя сестренка могла – она такая неловкая!

Этель выпучила глаза. По лицу ее прошла дрожь.

Сестренка!? Это страшное слова эхом отдавалось в ее мыслях. Неужели Анита… пришла сюда? Да нет, быть такого не может. Но…

На лестнице появился Антон. Белому Всаднику сейчас было около десяти (то есть еще раннее утро), он пробежал несколько ступенек и наткнулся на Этель.

— Привет, — поздоровался он.

Этель, ничего не слыша, спустилась на первый этаж и уперлась жадным взглядом в сидящих у окна. Тина сидела к ней лицом, в отличии от таинственной гостьи, и сразу увидела ее.

— А вот и ты! – радостно поздоровалась она. – Как глаза? Не болят? Это все мои мази помогли, без них ты бы как крот слепа осталась.

Гостья, несмотря на появление Этель, не оборачивалась. Этель же смотрела на нее во все глаза: одета она была в черные шелка, с нашитыми на ткань крупными, с кулак размером, золотыми рыбьими чешуйки. Длинные черные рукава ниспадали до пола, волосы были убраны венком красных как кровь маков. Руки, которыми она держала кружку с напитком, белели как снег, а щеки исхудали настолько, что скулы просвечивали.

С трудом разомкнула губы, Этель произнесла:

— Матреш… — и осеклась, помрачнев. С безмолвной яростью наблюдала за тем, как плечи знакомой незнакомки подрагивают. – Стелла?

Незнакомка выронила кружку, и на полу заблестели осколки. Красные капли неизвестного пойла растекались по полу и исчезали в щелях досок.

— Ты… подросла. – не оборачиваясь, проговорила Матрешка, — Тебе уже сколько? Четырнадцать? Пятнадцать?

Этель молчала.

— Не так ты представляла нашу с тобой встречу, верно? – вампирша решилась обернуться, и Этель увидела, что она плачет, — Я так вообще не ждала её.

— Дрянь, – бросила Этель холодно.

— Та еще, – улыбнулась девушка.

— Я тебя убью.

— Если хочешь этого — валяй, попробуй. Я уже умирала несколько раз и не боюсь смерти.

Кулаки у Этель были сжаты, и, если бы девочка посмотрела на них, то увидела, что вокруг них клубятся тени. Вдобавок, волосы ее, и без того черные, подобно крыльям летучей мыши, охватило тёмное мерцание. Даже если сказать о нём «кромешная тьма», это было бы преуменьшением.

Тина это заметила и занервничала:

— Этель, пожалуйста, успокойся, — попросила она, — Ты сейчас не можешь рассуждать здраво, тобой руководит ярость.

— Ты разрушила мою семью, сволочь! – завопила Этель, одновременно взмахнув руками. Клубящаяся тьма ее кулаков соскользнула с кожи, обрела форму метровых сосулек и метнулась в Стеллу. Та поспешно вынула из-за пазухи что-то ослепительно-яркое, пушистое и воздушное. Этель отвернулась, оградившись руками. Уже знакомое перо Жар-птицы испепелило «теневые» сталактиты в ничто.

— Контролируй себя. – одернула Матрешка, — И для начала выслушай, что я скажу. Речь ведь и о моей семье, верно?

— Убер-ри, — процедила Этель, жмурясь.

— Выслушаешь меня?

— Убью-у!

Вампирша вздохнула, но пера не убрала.

— Этель, — Тина осторожно подошла к ней и обняла, — Я теперь знаю, что произошло, и знаю, какую роль в этом сыграла Матрешка! Знаю, что ты чувствуешь, но… прошу тебя, дай ей сказать. Дай сказать нам.

— Пошла прочь! – зарыдала Этель, отталкивая Тину и делая непрочный шаг в сторону жгучего света. – Я никогда не прощу ей…

Этель сделала еще шаг, и одежда на ней стала обугливаться и осыпаться пеплом.

— Прекрати это, — попросила Матрешка, — Ты себя погубишь, если не остановишься!

— Не прощу! – закричала Этель, — Ты убила наших и сожгла деревню! Ты убила Ордера и папу! Мне все равно, что со мною будет, лишь бы ты умерла!

— Не говори так. – вампирша поникла, — К тому же… с чего ты решила, что я их убила?

Этой фразой Матрешка добила Этель окончательно.

— Нет, — зарыдала она, падая на пол и роняя горькие слезы, — Ты все врешь, врешь, врешь!

— Не вру, – Матрешка убрала перо за пазуху и села обратно за стол. – Они живы. В каком-то смысле.

Этель дико посмотрела на нее. Вскочила, схватила с ближайшего стола нож (она не видела, но нож заволокла тьма) и прыгнула на Матрешку, метя кинжалом в сердце. Вампирша без труда уклонилась от удара и с силой ударила Этель в солнечное сплетение. Девочка упала как подношенная. Попыталась встать, но тщетно, мышцы не слушались ее.

— Что ты… — начала было она.

— Я терпелива, — Матрешка нависла над ней, – Но если не успокоишься… — она взяла ее ладонь и полоснула по ней серпом.

— Ай, — поморщилась Этель, пытаясь отдернуть руку.

— Если не успокоишься, — Матрешка перевернула ладонь Этель, и девочка увидела, что кровь, капающая из свежей раны, тёмно-красная, почти чёрная… — Если не успокоишься и не перестанешь колдовать тьму, то тьма тебя погубит.

Этель только сейчас заметила, что обе руки ее были покрыты черной паутиной – черными венами – почти до предплечья.

— Что это?..

— Это цена, за которую тебе дались два темных заклятья. – Тина достала из кармана белую полоску ткани и перебинтовала ей ладонь. Ткань стала на глазах чернеть, но кровь остановила.

— Это исчезнет. Постепенно. – Матрешка встала и отряхнулась, — Но, повторюсь, нужно себя контролировать.

Этель смотрела на нее широко открытыми глазами. В конец обессиленная, измученная, сбитая с толку и невероятно жалкая, девочка боролась с подступающими слезами.

— То, что ты сказала… — начала она.

— Правда, — Матрешка взмахнула рукой, и разбитая чашка собралась воедино. Вампирша налила из самовара тягучий, дымящийся красный напиток и пригубила. Два белоснежных острых клыка выдвинулись из десен как по команде.

— Что ты пьешь? – спросила Этель подозрительно.

— Ты про ягодный кисель? – Матрешка смотрела на сестру и, казалось, смаковала растерянность у той на лице. — Мне плевать, что это, лишь бы было красным.

— Ничего не пойму. – обессилела Этель, — Не могу. Не хочу. Не знаю. – бормотала она невнятно. – Как так? Я думала ты мертва. Думала, Матрёшка не ты. Думала… думала…

— Слишком много думала, — вампирша скорчила рожицу. – Я, конечно, прошу прощения за перо, это как ни крути самый яркий и опасный для тебя артефакт во всей Яви, но должна же я была как-то остановить тебя.

Этель бросилась на нее и крепко-крепко, чуть не удушая, обняла. Матрёшка сначала растерялась. Потом погладила Этель по черным как смоль волосам и робко ответила на объятия. Так они и стояли какое-то время, словно статуи. Этель обнимала Стеллу крепко-крепко, как обнимала очень давно. Она заглушала вопль разума и игнорировала клубящиеся в мыслях вопросы. Всему свой черед.

— Теперь я не понимаю, — призналась вампирша, — Минуту назад ты хотела моей смерти.

— Заткнись, — Этель замотала головой, — Ничего больше не говори, иначе дам под дых. Без всякой темной магии.

Матрешка усмехнулась:

— Узнаю свою сестру.

— А я пока нет. – всхлипнула Этель, — Но прошу тебя: помоги мне ее узнать.

— Если ты готова слушать…

— Да. Просто говори. Говори, пой, пляши — делай хоть что-нибудь, потому что я скоро сойду с ума, если не узнаю, какого черта здесь творится!

Часть четвертая. Глава 3

3. На воре и шапка горит

Перед речью Матрешка поклялась своим текстом, что все, что она расскажет Этель, будет правдой. Это было неопровержимым залогом честности по общему мнению. Вампирша долго собиралась с духом, а когда заговорила, то говорила очень долго.

Она рассказала буквально обо всем: о том, где родилась, кем были ее родители, как росла, воспитывалась, как ее девичье сердце впервые полюбило и как впервые потеряло. Она рассказывала о Тирнаноге, об отце-Сказителе и его телохранителях — чернильных дел мастерах. Говорила о небывалой роскоши кабинета сказочного писателя, о брате Ойле и сестре Итмерс — старшей сестре, которая впоследствии назвалась Смертью и ушла править Навью. Матрёшка рассказала о ссоре с отцом и всех ее последствиях: о том, как отец разделил ее изначальные «семь жизней» на семь разных частей и разбросал по миру. Матрешка рассказала, как жила, точнее выживала, как собирала потихоньку свои жизни и набирала силу. Как встретилась со Стеллой, ее последней жизнью, и как Стелла спасла ее, вернувшись к ней. Затем, она перешла к рассказу о том, как к ним с Яромиром пришла мысль пожертвовать Зорями, чтобы Матрешку приняли обратно в Тирнаног, где она бы свергла Сказителя.

— Я не желаю отцовского престола, — на этой фразе Матрешка сделала акцент, — Но прекратить его бесчинства жажду пуще всего.

В процессе рассказа Тина подала Этель смоченное в ледяной воде полотенце, которое приятно охладило лицо после «пытки пером» и дала умыться в холодной воде из тазика, поскольку по словам Тины глаза у Этель от слез и усталости были «хуже, чем у кролика».

В тереме играла приятная музыка – это Боян, лежа на подоконнике, тихонько тренькал на новых гуслях. Антон подметал пол, сметая следы новой битвы. Тина то садилась послушать рассказ, то убегала хлопотать по хозяйству.

— Я была в ужасе от нашей затеи, — говорила между тем Матрешка. Она дошла до пожара в Белых Зорях и теперь тщательно подбирала слова, чувствуя, что ходит по краю. – Я сто раз прокляла себя и… Я не смогла убить Яромира, когда тот попросил. Я погрузила его и Ордера в магический сон и… спрятала.

— Где?! – возопила Этель, — Скажи скорее, надо их вернуть!

— Нет. – решительно заявила Матрешка, — Сначала мы одолеем Сказителя, а уж потом освободим Яромира и Ордера.

Этель притихла. Она отчаянно желала встречи с отцом и братом, а тут, когда появляется возможность, ей говорят «подожди». Этель вздохнула. Ну да ладно. Пять лет она жила без них, можно подождать еще чуть-чуть.

— Когда Белы Зори были сожжены, — продолжила Матрешка, — я легла на дно. Мне было чем заняться: я набирала сторонников в свержении Сказителя, — на этом Матрешка посмотрела на Тину. – Тренировалась, и все ждала весточки из Тирнанога с разрешением вернуться. Я ведь знаю, что у отца уши везде… И вот, недавно, — Матрешка достала из кармана черный конверт с белой печатью на нем, — Я получила письмо. Отцовское. Он хочет со мной поговорить. И это… это будет наш последний разговор, пусть даже последний не только для него…

— Как ты тут оказалась? – спросила Этель, желая сверить услышанное с лестницы и показания Матрешки сейчас. — Увидела, что избушка не двигается и пришла проверить, — не моргнув, ответила та, — Пришла сюда и вижу, что эта сумасшедшая охотница хочет тебя убить. Я, честно говоря, узнала в тебе сестру не сразу, извини, уж слишком сильно ты изменилась. Но я ведь успела, так? Пришлось разобраться с Кармит, что ж делать.

Этель поникла.

— А где ее банда сейчас? – спросила она, — Иван-царевич и остальные? Неужели мы их тоже убили, и они растворились дымом?

— Нет, что ты. – успокоила вампирша, — Это даже не ее банда, если уж на то пошло. Кармит наняла их за изрядный кошель монет – для пущей уверенности в своих силах. Когда я покончила с охотницей и подлатала Антона с Целестиной, мы втроем их выдворили. Они разбрелись кто куда, перед тобой даже извинялись, бормотали, что их ввели в заблуждение и что они ничего перед некромантами не имеют.

— Ф-фух, — выдохнула Этель. – Но все-таки есть еще несколько вещей, мне непонятных. Во-первых, Кармит уверяла меня, что в пророчестве я стану причиною ее смерти, но ведь убила ее ты! Может ли статься, что пророчество ошиблось?

Матрешка задумалась, сказала:

— Сможешь передать сказанное от слова до слова?

— Да. – кивнула Этель, — «Ты умрешь от руки краденного дитя».

— Тебя крали что ли? – усмехнулась вампирша, но без особого интереса к ответу. – Потому что лично меня крали два раза. Один раз дураки-люди, которым плохо пришлось, затем – разбойники, которым тоже плохо пришлось. Вот видишь! От предсказаний одни беды!

— Вот оно как… — Этель была поражена тем, в какие передряги попадала Кармит, но особой жалости к ней не испытывала. – Тогда второй вопрос: скажи, кого я могла встретить на Развалинах, похожего на тебя как две капли воды и советующего мне найти тебя?

Вампирша долго на нее смотрела. Потом сказала:

— Этель, я… я не смогла тогда сбежать из Белых Зорь. То колдовство, благодаря которому я спрятала Яромира и Ордера, было слишком сложным и стоило мне многих сил. Я выдохлась и не смогла сбежать из Зорь. Там погибла одна из моих жизней и так вышло, что именно Стелла. Может, фактически я больше не Стелла, но характер у меня ее. Так что на кладбище ты встретила… меня саму.

— И ты направила меня к тебе. – закончила Этель, – Не хотела сразу всё раскрывать.

— Всё верно. – кивнула Матрешка, — Ну а третья вещь? Должен быть третий вопрос, он всегда бывает!

— И он есть. Почему Тина помогает тебе свергнуть Сказителя? И почему меня она не выдала? Тина ведь терпеть людей не может! Да и Боян: хорош помощничек! Ты при нем козни строишь, а ведь он шпион, каких поискать!

— Я могу объяснить, — к ним подсела Тина, — Дело в том, что меня в каком-то смысле… — она замялась, — Спас человек.

— Что?

— Это было очень давно, — смутилась Целестина, — Я попала в волчий капкан, и мне раздробило кость, – девчонка согнула ногу в колене и указала на голень – там и вправду виднелся бледный след застарелого шрама, — Испустила б я там последний дух, кабы не добрый человек, что проходил мимо и спас меня, — Тина говорила нехотя, стыдливо покручивая нефритовый талисман, — Звали его… ох, не помню. Давно было — лет сорок назад. Он спас меня, а на прощанье намекнул, чтобы я здесь не шаталась. Я спрашиваю: «Отчего?» — уже примеряясь, как бы прикончить его, а он как посмотрит да как скажет: «Потому, что не каждый человек решится помочь незнакомой, пусть и обаятельной сказке, рискуя своей шкурой». Вишь каков нахал, я так и обомлела! Не побоялся высказаться, да еще и комплимент приплел! – Тина зарделась и повторила, будто не веря собственным ушам. — Он знал, что я сказка, но помог!

— Разумеется знал, — фыркнула Матрешка. — Человек бы четыре часа с волчьим капканом на ноге не просидел. Помер бы.

— С тех пор и прозвище появилось, — горделиво заметила хозяйка забегаловки, — Баба-Яга «костяная нога».

— Выходит, когда ты говорила, что ненавидишь людей, то обманывала? Это был спектакль, чтобы отвести подозрения в симпатии к людям?

— Э-э, — Тина осмыслила сказанное и мотнула головой, — Не совсем. Точнее, отчасти. Я людей не люблю, но некоторых могу потерпеть.

— Например таких, которые не гонятся за тобой с вилами и криками «нежить». — закивала Матрешка, будто бы и сама соглашалась с этим выводом.

— Хотя порой и сказки встречаются совсем отмороженные. — пожала плечами Тина. – Все зависит от содержания книги, а не от обложки. И это та причина, по которой я не выдала тебя, — Тина шутливо щелкнула Этель по носу, — У тебя большое сердце, Этель. Это большая редкость и среди сказок.

Этель опустила глаза.

— Спасибо. Наверное. – произнесла она задумчиво, – А как же Боян? Он шпион Сказителя, сам признался!

Боян, сидя на подоконнике, прекратил играть и уставился на них.

— И в этом моя уникальность, — осклабился музыкант. – Но я двойной агент, и в данный момент за вас. Я доставляю информацию тем, с кем веселее или у кого больше шансов на победу. И потому на сей раз не донесу Сказителю о заговоре.

— Так у нас больше шансов? — обрадовалась Этель.

— Нет, не думаю, — вздохнул Боян. — Но с вами куда веселее.

— А может ты тройной агент.

— Может и тройной. – улыбнулся Боян. – А может и четверной. Но так или иначе, а без меня вам Сказителя не одолеть. Я знаю секретный лаз в его замок.

— Да и еще один сторонник нам не помешает, — подал голос Антон.

Четверо заговорщиков помолчали. Боян наигрывал тихую, приятную мелодию, временами возвращаясь назад и подбирая другие ноты. Может быть, даже, писал «балладу о Этель».

— Теперь и я вижу сестру, — Этель взглянула на Матрешку. — Но знала ли ты, что я сказка?

— Конечно нет! Знала бы, позвала бы в наш с Яромиром план. Но я не знала и, похоже, мало кто знал.

Помолчали.

— И что будем делать теперь? — Этель пригубила кружку с тёплым ягодным киселем, — У меня на носу две невыполненные клятвы, а кроме того, нужно свергнуть Сказителя.

— Сначала разберемся с твоими обещаниями, сестренка. – заметила Матрешка, — Я помогу. К Сказителю наведаемся после.

— Свадьба завтра на закате, — напомнила Тина, — Приходите к Медной Горе, там соберутся все наши сторонники.

— Успеем провернуть дельце до кровавой луны? — с беспокойством уточнил Боян. – Вы помните, в кровавую луну Сказитель допишет свою последнюю сказку. Самую сильную из всех.

— Кровавая луна через несколько дней. – отмахнулась Тина, — Успеем до нее, как пить дать.

Этель призадумалась, облокотившись на локоть.

— А где живет Елена Премудрая? – спросила она, — Мне нужно, чтобы она приготовила сельдь под шубой.

— В Лощине, – сказали все трое хором, — Она их кудесник.

— А ведь еще в Каменной Лилии ведуньи велели мне идти в Лощину! – вспомнила Этель, — Выходит, знали наперед, что я влезу в долги.

— Что именно они сказали? – спросила Матрешка.

— Сказали, что оттуда начинается счастливый конец сказки.

*

Вскоре Этель и Матрешка добрались до Зеленой Лощины, остановившись чуть поодаль ее стен.

— Как ты себе это представляешь? – спросила Этель. — Две девушки подойдут к воротам и скажут: «Ой, здравствуйте, милые стражники! Мы тут рядом бродили, не могли бы вы нас пустить, пожалуйста?»

— А есть варианты получше?

— Представь себе. — ухмыльнулась Этель, — Например, притвориться сказками-ренегатами. Мол, мы за людей. Нас пропустят, так еще и поблагодарят!

— Не выйдет. Ты себя в зеркало-то видала? Меньше всего ты похожа на добрячку.

Этель нахмурилась. Подбежала к протекающему рядом ручейку и с опаской заглянула.

Из воды на нее взглянула молодая, лет шестнадцати, сказка. Очаровательная, с черными как крыло летучей мыши волосами, с темными глазами с поволокой и россыпью веснушек на щеках и у кончика носа. Хотя,эти веснушки были черные, а по форме они напоминали скорее морозные узоры на стекле, чем обычные веснушки. Этель даже на миг почудилось, будто бы узоры переливаются и перескакивают один на другой, образуя новые кружева. Еще одна странность: девочка, глядящая на нее из реки, имела мраморно-серые губы. Что-то Этель чудилось, что губы эти не собирались говорить добрых слов или целовать кого-то.

— Ой, — напугалась сказка, глядя в отражение.

— А ты старше, чем я думала, — заметила вампирша, — И мне кажется мы где-то встречались, когда еще не знали друг друга как сестры.

— Ты думаешь это возможно? В смысле, что мне так много… ну этих, лет?

— Да запросто! Для сказок время ­— вещь поверхностная. Была ты лет семьсот тому назад у острова Буяна? Там закатывалась большая пирушка, мед-пиво рекой, еда горой, все как положено. Приглашены были многие сказки, праздновали день написания Черномора. Мне думается, я могла видеть тебя среди гостей.

— Не знаю, — уныло пробормотала Этель, — не помню. Я совсем ничего не знаю о своей сказке. Даже не знаю, хороший ли у нее конец и есть ли он вообще. Может, я вечно буду скитаться по этим лесам, стану дикой и возненавижу людей.

— Хм? — Матрешка улыбнулась в задумчивости, глядя куда-то вдаль, — Знаешь, «конец» ведь тоже вещь поверхностная. Как говаривал мой отец: как концы ни крути, все равно наружу покажутся. За концом определенно что-то должно следовать, иначе это просто неудачный каламбур.

Этель проследила за ее взглядом и на мгновение растерялась. Позади них, вероятно возвращаясь в деревню с утренней прогулки по ягоды и коренья, стояли две девчушки с берестяными плетенками в руках. Одна помладше, лет четырнадцати-пятнадцати, другая постарше, лет семнадцати.

Обе девушки растерянно смотрели на попутчиков.

На лице Стеллы расцвела какая-то недобрая ухмылка. Девушки переглянулись и дружно поставили корзины.

— Привет, заморыши. — Матрешка скрестила руки на груди, — Как поживает досточтимая волшебница?

— Здравствует добротно, благодарствуем, — прошелестели обе в унисон.

— Вы знакомы? — Этель растерялась.

— Пару лет назад, еще при Белых Зорях, они штурмовали Диканьку. Это ученицы Елены Премудрой, ты, быть может, с ними знакома.

— Я слышала о Диканьке, — кивнула Этель, — И сказки, и охотники сложили там головы, но крепость люди так и не удержали.

— Вы сказки, так? — старшая из двух девочек снисходительно поморщилась, — Отпрыски Сказителя?

— Я не его дочь, — глуповато вставила Этель, — Но, в принципе я…

— Все вы так или иначе его дети, — одернула девушка, — Все вы одного гнездовья осы.

Матрешка долго молчала. Потом расхохоталась. Хохотала она на удивление натурально и потрясающе, бесподобно жутко. По коже Этель пробежали мурашки, настолько стало неуютно.

— Мы, значит, осы? Хорошо. Похоже, мне ничего не остается кроме как вызвать вас на дуэль.

Юные волшебницы переглянулись, потом та, что постарше спросила:

— Кого из нас?

Матрешка ухмыльнулась:

— Обеих. Хочу подраться всласть. Если вы сможете выдержать три моих удара, то делайте со мной что хотите. Но если выиграю я… — глаза Матрешки заблестели золотыми искорками, ­— то вы без разговоров отведете нас к своей кормилице самым безопасным маршрутом, так, чтобы нас не заметили.

Девушки переглянулись. Из, казалось, смутило бесстрашие незнакомой сказки.

— Трусишки, — Матрешка вздохнула, — Рано вам магию в руки брать, совсем еще зеленые.

Обе юные волшебницы вспыхнули.

— Да будет так! — сказали обе яростно, — Мы не потерпим оскорблений!

Обе засучили рукава (Матрешка ждала) и, подвязав их ленточками на локтях, встали напротив вампирши, в десяти шагах. Этель по просьбе сестры отошла в сторонку.

— Дуэль начнется, когда бабочка спорхнет с цветка, — объявила младшая из девушек.

Дуэлянты замерли, глядя на бабочку — красивую лимонницу, усевшуюся на куст белых метелочек-цветочков и сладостно потягивающую нектар.

Подул ветер.

Бабочка свернула хоботок.

Подул ветер.

Бабочка расправила крылья.

Подул ветер.

Бабочка вспорхнула…

…свист.

Бабочка сделала пару взмахов крыльями и присела на другой цветок.

Матрешка стояла над распластавшимися на траве девушками, покусывая стебелек одуванчика. У одуванчика был молочно-белый сок, и багровые губы Матрешки покрылись белыми пятнышками.

— Чего?! — Этель взвизгнула. — Уже? Как тебе удалось так быстро…

— Дуэль окончена, — вздохнула Матрешка. — Не можете вы держать удар дочери Сказителя.

— Матрешка?! – ахнули обе разом, поднимаясь, — Та самая Матрешка? – на их лицах читался одновременно восторг и благоговение, — Сказали бы сразу, мы бы вас провели без лишних тягот!

*

Юные волшебницы не повели их в город, как поначалу думала Этель. Наоборот, направились обратно в лес. Отойдя с сотню саженей, они приблизились к высокому кряжистому дубу, чьи ветви переплелись с кронами других деревьев, а корни размерами напоминали отдельные деревья.

— Гнилая Роща. — кивнула на незаданный вопрос младшая из девочек, — Но он уже оподснежился. Можно не бояться.

— Чего? — Этель поежилась, — Подсне… что?

— Жмурик он, — пояснила Матрешка, с профессиональным любопытством оглядывая гигантские корни и сморщенную многосотлетнюю кору. — Видимо, не смог перезимовать — может, не наелся досыта, а может, съел кого-то не того, — и зимою замерз и ссохся. Таких называют подснежниками.

Ученицы Елены Премудрой жестом велели подойди к древу. Одна за другой они влезли в узкое дупло и исчезли в тьме дерева.

Матрешка, не колеблясь, последовала за ними, но уже спускаясь в глубины дуба, остановилась. Выглянула из дупла и нашла глазами Этель. Та стояла, замерев, и безэмоционально глядя на дуб.

— Ты идёшь или как?

— Что? — Этель опомнилась, — Да-да, просто…

— Просто наши провожатые сейчас убегут! Я этих туннелей не знаю, а подземные ходы, вырытые в останках Гнилой Рощи, могут привести нас не только к Елене, но и в Навь. Я не настолько сильно жажду увидеться со старшей сестрой, чтобы отправиться к ней сломя голову.

Матрешка усмехнулась, довольная своей шуткой, и нырнула во мрак дерева. Ее красные волосы угасли во тьме как затухающее пламя.

Дальше слышно было мерное постукивание каблуков и сопение. Спуск был крутым.

Этель не двинулась с места. Девочка подобрала камень поувесистей и стала стучать по дереву, прямо под большим суком-рогатиной, нависавшим над ней как звериная лапа. Толком не понимая, что делает, но снова повинуясь интуиции и мышечной памяти, в последнее время преследующими ее, Этель стучала и стучала, слой за слоем отламывая налет грязи и соскребая слои накипевшей черными блямбами тягучей смолы. Девочка пребывала в каком-то упоении, так что, когда под очередным отвалившимся смоляным пластом оказался рисунок, она не особо удивилась.

Правильно было все-таки назвать это резьбой по дереву, поскольку изображение вырезали на коре каким-то острым предметом. Судя по тому слою коры и смолы, что Этель отодрала, оставлено это послание было очень давно.

Рисунок был прост и узнаваем, Этель уже видела его пару раз. Правда, никогда не рисовала сама, считая это ребяческой забавой. То была резьба в виде сердца, с тремя буковками внутри. Одна буковка слева, две справа, посередине крестик. Этель приложила ладошку к тем, что были справа. Водя пальцем по витым буковкам «М.М», она ощущала странное чувство. Настоящее дежавю! А потом случилось самое странное:

— Я выше этой боли, — внезапно сказала Этель, и собственный голос показался ей незнакомым. — Золото жжет, но я не могу удержаться от желания ощутить его вес и кисловатость на зубах. Не могу не увидеть блеск, что ярче солнечного света во стократ. Не могу отказаться от боли, потому что иначе наслаждение бытием становится однообразием. Я живу моментом.

Этель вскрикнула и отпрянула от дерева, даже не успев задуматься о левой части рисунка. Та была будто бы не вырезана, а выжжена. Всего одна буква. Буква, написанная неряшливым, корявым, но явно старательным почерком. Будто бы пишущий вкладывал в эту одну-единственную букву, в каждый ее завиток всю свою робость и смущение, всю симпатию и преданность, все надежды и мечты на какие только был способен.

«О»

Этель ощутила влагу на глазах. Руки ее тряслись как в лихорадке, сжимаясь и разжимаясь. Глубоко в груди рождалось смешанное чувство.

Незнакомая доселе злоба и гложущее бессилие.

— Этель! — донеслось из дупла, — А ну сюда, живо!

— Уже бегу, Стелла! — девочка опомнилась и, утерев лицо, прыгнула в дупло дуба.

Внутри дупла оказалось множество выступов и выбоин, которые помогли спуститься.

Этель ступила на влажную землю. Ноги ее погрузились во что-то склизкое. Повсюду тянулась сплошная завеса темноты.

Вдруг кто-то схватил ее за руку.

— Ай!

— Тише ты, чего орешь? — Матрешка поморщилась, — И не называй меня, пожалуйста, Стеллой. Я просто не хочу, чтобы начали задавать лишние вопросы.

— Извини.

— Да ничего, — вампирша вела ее сквозь темноту невероятно шустро, порой лишь бросая что-то вроде «пригнись, сталактит», или «осторожно, яма».

— Ты видишь во тьме?

— Лучше летучей мыши, — горделиво сказала вампирша, — Ты, кстати, тоже должна хорошо видеть. В чем дело?

— Я… — всхлип, шмыганье носом, — У меня глаза влажные. Не знаю, наверно соринка попала.

Матрешка неожиданно оттолкнула ее к стене и прижалась рядом сама. Мимо них по туннелю, выкорчевывая землю, пронеслось нечто. От этого существа воняло сладостью и плесенью. И репой.

— Что это, Стелла?

— Матрешка. Я Матрешка. Пожалуйста, называй меня Матрешкой. — девушка прислушалась. — Вроде ушла. — вампирша потащила ее дальше, туда, где тускло горели две свечи. — Это, сестренка, была Репка.

— Что?!

— Не кричи. Ты хочешь, чтобы тебя нашпиговал всякой дрянью оживший корнеплод? Ее только воды Реки Смородины берут, а Смородина течет в двух поприщах отсюда.

Они продолжили идти в темноте. Этель больше не задавала вопросов, а Матрешка не пыталась заговорить сама. Они перешли вброд речушку (свечи, оказывается, отмечали ее берега) и их ботинки зашуршали по мелкой гальке.

— Я рада что мы снова вместе, — голос Матрешки не выдавал никаких чувств, как Этель ни пыталась их обнаружить, — Рада, что ты меня поняла и простила…

— Давай сначала укокошим Сказителя, а?

— Зришь в корень, сестричка, зришь в корень. Эй! Ты никак дрожишь?

— Не люблю шахт и катакомб. К тому же тут сыро, — девочка поежилась, — Ой, а где наши провожатые?

— Ушли вперед. Я чую запах их пота, так что мы не заблудимся. — Матрешка скинула с себя меховой плащ и укутала им сестру. — Туннель должен закончиться дверью белого дуба. Возле нее они нас будут ждать.

Этель, принимая от старшей сестры плащ, вспомнила о Велеславе, укрывшим её от солнца, и о том, на какие жертвы тот пошел, чтобы спасти ее. Эх, Велеслав! Как же она по нему скучает.

«А вот и враки, — донесся голос»

Этель оглянулась и увидела фигуру, идущую рядом с ней.

«Сущность, — так же мысленно обратилась Этель, — Что ты здесь делаешь?»

«Ты ей доверяешь? — сущность пристально оглядела Стеллу, — Доверяешь вампиру?»

«Она моя сестра!»

«Она не твоя сестра. Не глупи, Этель, твоя сестра почует в Нави уже пять лет. Рядом с тобой вампирша. Ты ведь это знаешь, ну скажи!»

Этель вздрогнула.

— Холодно? — удивилась вампирша, — Я думала, некроманты невосприимчивы к холоду.

«Ишь, цаца, — сущность скорчила рожицу, — Я бы на твоем месте наподдавала ей хорошенько».

«Ты сегодня какая-то разгневанная».

«Я всегда такая, не говори ерунды. — парировала сущность, — Просто я предпочитаю небо над головой, а не… каменные иглы».

«Ты скорбишь», — Этель ухмыльнулась.

Повисло молчание.

«Я угадала?» — Этель всмотрелась в лицо сущности, и увидела там вполне ожидаемое. То были следы от слез, от давнего горя, которое и она недавно пережила.

«Кто он был? Этот «О»?»

Молчание.

«Отвечай, кому говорят!»

«Я это ты, Этель».

«Я это уже слышала. Меня не волнует».

«Знаю я, знаешь и ты!» – вспылила сущность, — «ты просто не хочешь вспомнить. Ты напугана, растеряна, сбита с толку. Ты боишься принять истину такой, какая она есть».

«А какая она?» — мысленно спросила Этель.

«Истина в том, что ты сама себе врешь. Постоянно».

«Враки!»

«Неужто?» — сущность презрительно рассмеялась, — «Может, устроим дискуссию? Я обожаю дискуссии! Давай я начну: ты врешь себе самой, говоря что хочешь быть человеком…»

— Нет! — вскрикнула Этель, чувствуя, как к горлу подступает твёрдый комок.

— Что? — Матрешка оглянулась. — Что «нет»? Думаешь, не туда свернула?

Вампирша оглянулась, втянула носом воздух.

«Не прерывай меня! — капризно заявила сущность, — Во-первых, ты хочешь быть некромантом, но боишься грядущих перемен. Во-вторых, ты вовсе не скучаешь по Вейлю, и стараешься не думать о том, что он может быть давно казнен…»

Этель смахнула со лба капельки пота.

— Теперь тебе жарко? — насмешливо спросила вампирша.

«В-третьих, ты хочешь поколдовать тьму еще хоть разок…»

«Нет!»

«О да! Тебе не устоять перед текстом своей сказки! Ты живешь для того, чтобы творить подобное! Отрицая это, ты отрицаешь саму себя!»

«Я это я, отстань от меня!»

«Пф-ф… напрасно было ожидать от тебя искренности, если даже правду о себе самой ты позабыла! Даже имени своего не помнишь! Смотришь на «М.М» с таким глупым видом, будто бы это чужие инициалы!»

Этель промолчала. Ее внутреннее я было право. Во всем.

«Извини, но… — сущность поджала губы, — покуда не вспомнишь хотя бы свое имя и, главное, покуда сама себе не признаешься, сама знаешь, в чем… — она покачала головой, — я тебе не помощник».

Сущность растворилась в тени сталактита.

Постойте, тень в пещере?

Матрешка о чем-то тихо беседовала с двумя ученицами Премудрой, стоя у двери белого дуба. Над дверью, выстроившись в ряд, горели свечи — они-то и отбрасывали тени.

— Хозяйка готова вас принять, краснокнижница Матрешка, — старшая из учениц склонила голову, — Хозяйка готова вас принять, чернокнижница Этель, – она снова склонила голову.

— Но есть одно условие, – робко заметила младшая ученица, — Просьба снять обувь у входа. У нас каждый вершок пола усыпан горячим пустынным песком.

Часть четвертая. Глава 4

4. Хлѣбъ да соль

Пол помещения и впрямь сплошь покрывал песок. Бледно-желтый, с белым отливом, шуршащий под сапогами песок. Сам интерьер комнаты, исключая чудный пол, был на удивление однообразен, невыразителен и весьма скромен, если не считать многочисленных полок и стеллажей с книгами. Мебель обветшала и нуждалась в ремонте, а некоторая – даже в немедленном сжигании, так как стоило Матрешке, осматривая мебель, положить руку на стол, из трещин рассохшейся древесины, шебурша и извиваясь, выползло скопище многоножек.

— Ы-ы! — вампирша прихлопнула одну кулаком и обтерла руку о обложку книги, смахивая пыль.

— «Пять вариаций вчера или прожитое завтра», — прочла Этель название. – Ну и скукотища должна быть.

Матрешка оказалась менее предвзята. Она повертела книгу в руках. С обложки и корешка посыпались комки пыли, а из эпилога вывалилась закладка: то был пожелтевший кусок «газеты». Так, по прихотливой выдумке тойона, называли в Лощине листы бумаги, на которых специально для княжеской семьи и ее приближенных писались последние новости деревни.

Вампирша раскрыла закладку в несколько раз и прочла дату «от третьего дня капель-месяца». Все бы ничего, да год стоял вот уж семь лет как прошедший!

Матрешка отбросила закладку, невольно хмурясь. Её стали одолевать нехорошие предчувствия.

К тому времени Этель напрочь позабыла о книге и завороженно смотрела на потолок башни: то был хрустальный купол, сквозь который светило солнце. Удивительно, но она могла не только стоять под солнцем, но и смотреть на него, не обжигаясь!

— Не думала, что соскучусь по такому. – шепнула она.

— Что такое? – вампирша осматривала мебель, замечая везде следы ветхости и изношенности.

— Кажется, что солнца лет сто не видала, — Этель смахнула с глаз слезы, — Странно! Раньше я не могла так вот стоять, а сейчас стою — и ничего!

— Все дело в стекле. – пояснили ученицы, меж тем накрывая на стол: мановением ладони наливая из самовара чай, щелчками пальцев расставляя сервиз и кивком головы снимая салфетки со всевозможных блюд.

— Стекло-то у нас заколдованно. – объяснила старшая, — Елена Премудрая прозрела, что вы придете, и специально для вас придумала особые чары.

— Стекло снимает с солнца его жар, — взяла реплику младшая, — столь убийственный для тенезнатцев и вампиров, а сквозь специальные медные проволоки передает его на отопление песка, по которому мы ходим, и башни в целом.

— Я не каменею не из-за вашего стекла, — фыркнула Матрешка, — Я ни под каким солнцем не каменею. Это уникальный дар среди вампиров – отсутствие светобоязни. Только один из ста вампиров может выдержать ультрафиолет.

— Я уже встречала одного такого. — мимоходом заметила Этель.

— Ты про Баюна? Нет, я о врожденном иммунитете.

Этель присмотрелась и увидела, что от купола башни и впрямь уходят вниз медные провода. Даже издалека было видно, что провода покрыты чем-то зеленым.

— Как давно она прозрела наш приход? – не удержалась вампирша, — Медь-то вся окислилась.

— Достаточно давно, – признали ученицы, — Мы ждали вас, ибо от цели вашего визита зависят судьбы многих.

— Ну и намудрила ваша Премудрая, — не удержалась Матрешка, оступаясь и чуть не падая. — Как же тут ходить?

— Песок помогает хозяйке поддерживать здоровье. — ответили ученицы.

— Ох, — Этель присела на любезно пододвинутый ученицей стул и отёрла пот со лба, — А форточки тут у вас есть? Тут очень жарко и спёрто.

— Не хнычь! — одернула Матрешка, морщась от благовония ароматических свеч, расставленных повсюду. Как ни странно, но все они были с разными запахами. — Держи себя в руках, нужно произвести на хозяйку хорошее впечатление.

Вампирша подошла к столу и хотела было сесть в удобное кресло алого бархата, но ученицы указали ей другое место. Вероятно, красное кресло предназначалось Премудрой. Матрешка снова огляделась, подумав, что «одр» самое подходящее название для красного кресла, и уселась на крепкий деревянный стул.

— Так-так-так, — послышался дряблый старушечий голос, — Ко мне в мой скромный дом наконец-то пожаловала дочь Сказителя и ее спутница — небесталанная некромантша.

Из-за ряда стеллажей, уставленных книгами, вышла дама весьма преклонного возраста.

— Дайте мне вас обнять, милёхонькие мои! – бормотала старуха, пробираясь черепашьим ходом навстречу гостям. – Видите, экая хворь приключилась! Ослепла я третьего года.

Матрешка сдвинула брови. Только сейчас она заметила, что если одной рукой Премудрая держалась за крючковатый посох, то второй скользила по тем самым медным проволокам, проведенным вдоль стен, окон или вокруг некоторой мебели. Почему некоторой? Потому что зеркало по понятным причинам пылилось уже долгие годы, и подводить к нему проволоку-навигатор не требовалось. Когда проволока закончилась и держаться стало не за что, до стола Премудрую довели две ее ученицы (кроме них двоих больше учениц не было).

— Так вот, хворь я подхватила, — вздохнула Елена.

— Свечи, наверное, лекарственные? — с сочувствием спросила Матрёшка.

— Свечи? О, нет. Я их не вижу, а вот обоняние сохранила. Запахи помогают мне ориентироваться. Но не стоит об этом говорить, я ведь знаю, что вы пришли не о моем горе хлопотать.

— Знаете? – прямо-таки подскочила Этель.

— Да. – Елена Премудрая отхлебнула чая и откусила кусочек хлеба, — Я немного осведомлена по части чтения будущего.

— И за чем же мы пришли? – напряглась Матрешка.

— За моим салатом с сельдью, разумеется, – осклабилась кудесница, — Только вот не знаю, кому из вас двоих он нужен… но кому-то из вас он нужен, не так ли?

— Сельдь под шубой? – Этель закивала, — Да, мне. Я влезла в обещание, и условия его как раз в вашем фирменном салате с сельдью.

— Бесплатный сыр, — Елена Премудрая вздернула палец, — только в мышеловке.

— Что ты хочешь за это блюдо? – Матрешка нахмурилась.

— Беседы, – с готовностью ответила колдунья. – Не удивляйтесь так. Я чувствую ваше удивление и даже недоверие, как чувствую солнечные лучи.

— Мы вам доверяем, — торопливо сказала Матрешка, — Только вот просьба довольно нестандартная. Можно узнать конкретнее суть сделки?

— Последние годы я никуда не хожу. – вздохнула Елена Премудрая, попивая чай – Сижу в башне, можно сказать заживо мариную себя. Новости сюда долетают редко и то с опозданием, поговорить окромя Катерины с Доброгневом в воскресный вечер, да Юны и Яны не с кем. Неужели может быть какая-то каверза в желании старой женщины поболтать?

Матрешка переглянулась с Этель. Та пожала плечами. Юна и Яна – так похоже звали учениц Премудрой – сидели напротив них и пили чай, и на замышляющих что-то недоброе не походили. Елена Премудрая и вовсе не представляла угрозы по мнению Матрешки.

— Ладно, по рукам. – после недолгого размышления согласилась вампирша. – С чего начнем?

— Хм-м, что же выбрать. – Елена Премудрая отерла руки о салфетку и подперла кулаками голову. – Может, погода у Молочной Реки? Никогда там не бывала! Или, может быть, о вечной дилемме? О противостоянии людей и сказок? – колдунья замолчала, и вдруг расплылась в беззубой ухмылке, — А может спросить, зачем вы хотите уничтожить Сказителя?

Матрешка и Этель переглянулись.

— Откуда… — начала было вампирша.

— Какая разница откуда? – засмеялась колдунья, — Я думала, у нас задушевная беседа. А беседа не монолог, так что будьте добры ее поддержать.

Матрешка вздохнула. Вот этого она не учла.

— У меня с отцом давние счеты. – признала она, — Большего не скажу.

— Хорошо. – пожала плечами Елена, — Но сколько вас, скажешь ведь?

— Кого? – побледнела вампирша.

— Изменников. – подсказала колдунья.

Вампирша вскочила из-за стола.

— Откуда тебе это известно? – выкрикнула она, — Кто продался?

— Никто. – хмыкнула Елена Премудрая, — Просто как по мне, это и так было очевидно. Не в одиночку же ты на Сказителя пойдешь.

— Нас много, — признала Этель, — Но все еще недостаточно. Вот вы, бабушка, не хотели бы помочь? Вы же боретесь за людей, не так ли?

— Я на них работаю. – одёрнула колдунья, — Но это не значит, что мне нравится ваша затея. Вы думаете, что, убив отца пера и чернил, принесете в мир спокойствие и процветание? Вы ошибаетесь. Найдется другой Сказитель, еще сильнее и беспощаднее прежнего.

— Беседа окончена. – Матрешка скрестила руки. – Вы не уточняли время, так что мы сможем уйти, когда нам заблагорассудится.

— Я вам не враг, и никому о вашей затее не скажу. – тихо произнесла колдунья, — Мне просто очень одиноко, потому и хочу поговорить.

Она взмахнула рукой, и одно из стоящих на столе блюд, помещенное в берестяную корзинку, прыгнуло вампирше в руки. Внутри Этель и Матрешка обнаружили сельдь под шубой, как Елена и обещала.

Этель долго смотрела на Елену Премудрую. Старушка ей казалась очень несчастной.

— Что ж, — Матрешка улыбнулась, потрепав сестру по волосам. — Сельдь под шубой у нас есть, так? Пора нам с тобой, как подружкам невесты, собираться на свадьбу. Я знаю где нам за пару часов могут сшить приличную одежду за умеренную плату.

Этель не двинулась. Она встала из-за стола, подошла к Елене и коснулась ее глаз – те были закрыты.

— Что ты делаешь? – равнодушно спросила старуха.

— Вы больны. – заметила Этель, — Вы отравлены.

— В смысле отравлена? – Елена Премудрая насупилась. – Кто мне отравил?

— Вы сами. – Этель провела рукой по векам Премудрой, по ее лбу, затем по рукам… — Вы колдовали тьму. – поняла она наконец.

— Серьезно? – Матешка поморщилась, — Премудрая, я думала, ты не мараешь руки такими заклятьями!

— Приходилось иногда, — вздохнула Елена, — Насморк вылечить, либо холеру из деревни изгнать. Обычные заклятья тут бессильны.

— И тьма взяла плату, — Этель положила ладони Премудрой на веки, зажмурившись, — Она вас ослепила. Но… я смогу это исправить.

— Что? – удивилась Матрешка.

— Правда? – ахнула Юна и Яна. Возможное выздоровление учительницы их невероятно обрадовало.

Елена Премудрая в шоке раскрыла рот… да так и осталась.

— Я могу изгнать тьму. – Этель подскочила к алхимическому шкафу, стоящему рядом, и стала вытаскивать какие-то колбы, пробирки и спиртовки. В минуту подоконник был уставлен всевозможными химическими приспособлениями и реактивами. Быстрыми движениями Этель разожгла спиртовку и стала рыться в шкафу.

— Настой листьев орехового дерева, выращенного на Живой Воде, подошел бы идеально, — шептала Этель машинально, переливая жидкости из колбы в колбу, перемешивая и кипятя, взбалтывая и вновь перемешивая. — Ага, вот и листья… сушёные, ну да сгодятся…

— Ты разбираешься в алхимии? – Матрешка подошла к сестре и удивлённо уставилась на нее. Все в движениях Этель было теперь другим. Девочка ловко орудовала мерными ложками и весами, будто уже когда-то это делала, не говоря уже о быстроте и точности движений.

— Немного, — мимоходом бросила Этель, подбегая к Елене и давая ей свежезаваренное зелье.

Колдунья взяла его с некоторым недоверием.

— Госпожа, позвольте нам проверить… — начала была Юна.

— Не надо. – прервала Елена и, обратившись к Этель, спросила, — Что с этим делать?

— Выпить залпом, — Этель отыскала на столе банку с вересковым медом, откупорила ее и зачерпнула целую столовую ложку. – На вкус это гадость несусветная, — засмеялась она, — Неоднократно сама пользовалась ею и каждый раз хотелось желудок вспороть, чтобы вся эта мерзость выплеснулась. Но если с медом, то другое дело. – Этель вложила ложку колдунье в руку и задумалась.

— Ты когда это варила? – потрясённо вопросила Матрешка, — Врешь! Не существует такого зелья, которое бы изгоняла тьму!

— Не было, пока восемьсот пятьдесят три года назад я не придумала его, — Этель посмотрела на сестру не своим, чужим взглядом, от которого Матрешку передернуло, — Я была тогда от корки до корки отравлена тьмой – колдовала ее всюду и всегда – вот и пришлось корячиться, придумать лекарство.

— Ты вспомнила?! – завопила Матрешка, — Этель, ты вспомнила, кто ты?

— Какая Этель, — девочка непонимающе посмотрела на Матрешку, — Я не Этель. Ну и человечье имечко…

Она обернулась к Елене и сказала:

— Пейте и заешьте медом. Поначалу захочется вырвать, потом вы проклянете меня на чем свет стоит, но через минуту вся тьма вылетит из вас, и к вам вернется зрение.

— Ты. Кто. Такая? – Елена Премудрая сидела с открыты ртом (впрочем, как и все в комнате).

— Пейте, зелье скиснет. – скомандовала Этель.

Колдунья на миг замешкалась, а потом осушила склянку и торопливо заела медом. Тут же скорчилась на стуле, будто съела что-то несъедобное.

— Отойдите. – велела Этель остальным. Она взяла со стола глиняный кувшин, вылила из него содержимое и приготовилась. Скоро из глаз Елены Премудрой потекли вверх струи черного дыма. Этель бросила пару слов, и струи потянулись к кувшину. Тьма активно сопротивлялась, но волей-неволей вся оказалась в кувшине.

— Пробку. – кратко велела Этель.

Ей дали пробку.

Этель заткнула кувшин пробкой и как ни в чем не бывало поставила на стол. Елена Премудрая к тому времени открыла глаза и теперь то ли в шоке, то ли в приступе эйфории осматривала все вокруг себя.

— Разбейте кувшин в огне льняного масла в первый день младой луны. – сказала Этель Премудрой, — Тьма исчезнет безвозвратно. Хотя, если вы станете вновь колдовать ее…

— Нет, не стану! – колдунья неожиданно прытко для своего возраста подскочила к Этель и сжала в объятиях. – Спасла ты меня, миленькая моя! Спасибо тебе от души!

Этель в панике высвободилась из объятий Премудрой и отскочила, как от огня:

— Что это вы делаете?! – испугалась она, — Что это за телячьи нежности?! Терпеть не могу эти все обнимашки и поцелуйчики!

— Извините меня, право. – Елена Премудрая растерялась, — А разве…

— Ишь, лобызания… — бурчала Этель, — Нашли подходящую для объятий! Я вам так скажу… — она осеклась. Пару раз моргнула. Мотнула головой. Потом покачнулась и упала в обморок.

*

— Барышня предпочитает черный бархат или белый бархат? – донесся издали вкрадчивый голос.

Этель напряглась и с трудом открыла глаза. Ее окружала незнакомая обстановка: комната с низким потолком, парой тусклых светильников, но большими окнами. Она лежала на колченогом, замызганном и уже выцветшем кресле. В углу комнаты, под открытым окном, стоял ткацкий станок с уже вправленной нитью. Рядом крутилось, само по себе, веретено, готовая нить витками укладывалась в глиняное блюдце.

— Да сколько ж можно мне терять сознание?! – воскликнула Этель, вскакивая и оборачиваясь на голос. Подле нее стоял невысокий человечек с аккуратно расчесанной бороденкой и узкими пытливыми глазками. В руках он держал деревянную рейку с помеченными карандашом черточками и моток бечевки.

— Кто таков? – резко спросила она, — Имя, происхождение, статус, текст?

— Я скромный ткач, Миар меня зовут. — склонил голову мужичок, — Я не из известных, ваша темность. Мой текст запылился и позабыт давным-давно, распороть-перелицевать…

— Как я тут оказалась, Миар?

— Вас привела особа в черном, — ответил Миар, — На одежде ее были золотые чешуйки… ай-да искусная работа! Жалко не моя!

— Матрешка. — пробормотала Этель. – Она что-нибудь сказала?

— Особа попросила меня, чтобы я сшил вам платье на свадьбу. Еще она сказала, что вернется к рассвету. У нее какие-то неотложные дела.

— Какую свадьбу? – нахмурилась Этель, — Разве я… ах да! Обещание быть подружкой невесты!

— Могу я вас измерить? – Миар занес над головой рейку и бечевку.

— Э-э… нет.

— Но как иначе? — растерялся мужичок, — Шить-кроить! Платье получится не в пору.

Этель глухо зарычала, но в конце концов все-таки дала себя измерить в талии, росте, плечах и других обхватах.

— Любимый цвет? — спросил Миар.

— Черный.

— Любимый материал?

— Бархат.

— Украшения?

— Золото.

— Но вы же…

— Золото. – непоколебимо повторила Этель.

— Дорого будет… — вздохнул Миар.

— Этого хватит? – Этель достала из кармана плаща мешок с серебряными монетами, что дали ей ведуньи.

— Купить золото серебром? – прокряхтел мужичок в свою бородёнку, — Что ж… — он измерил вес кошеля в руке и уверенно заявил, — Семьсот двадцать пять граммов. Это будет… Обменный курс в Тирнаноге у нас тридцать три, да десять сотых. Вычитаем, делим… двадцать три и хвостик… где-то пол… — он задумался, — да. Пол-унции золота.

— А по-нашенски можно?

— Двадцать три грамма. – не моргнув и глазом, ответил Миар. – А за платье ваша спутница уже уплатила, вам не о чем беспокоиться.

— Двадцать грамм? Жулик. – вздохнула Этель. – Ну да ладно. Укрась платье золотом на этот вес как сам заблагорассудишь, только у горла не надо, хорошо?

— Барышня! – поклонился вместо ответа Миар. Мужичок отмерил что-то на поясном кошеле и побежал к ткацким приспособлениям.

Этель огляделась, надела снятые с нее чьей-то заботливой рукой сапоги и вышла из мастерской. Она ощущала внутри себя необъяснимое беспокойство и пустоту. Уже наступил вечер, и солнце не было столь невыносимо. Она шла по садику, окружившему домик ткача, мерно дыша и подставляя лицо прохладному ветру. Тот ласкал ей лицо, заползал за воротник и словно бы сдул охватившие Этель смутные переживания. Мурашки побежали по коже, до того свежесть воздуха и душистость цветочных ароматов были приятны. Солнце уже склонилось к горизонту, затянутому тучами. Изредка ту или иную тучку пронзал, будто швейная игла, пробившийся луч солнца. Тогда Этель отворачивалась от жгущего кожу солнечного света и прикрывала глаза ладонью.

Прошло некоторое время. Солнце скрылось, деревья и холмы замерли черными силуэтами, птицы почти все затихли, только ухал в лесу филин. Ветер стих совсем.

Этель сидела на скамейке, глядя на калитку и ведущую к ней узкую тропинку. Дорогу к самому дому устилало дощатое покрытие. Этель никак не могла вспомнить, чем закончился их с Стелой визит к Премудрой. Будто бы дырка образовалась в памяти, и через нее просыпались все воспоминания о том, что произошло. Этель отчетливо помнила, что Премудрая отдала им сельдь под шубой, как Матрешка напомнила о обещании Тине и сказала, что знает хорошую швейную мастерскую…

Этель оглянулась на дом и на свет свечи, мерцающей на подоконнике. Миар, если прислушаться, что-то весело напевал. Его самого видно не было, но вот веретено продолжало крутиться, а ткацкий станок теперь ходил ходуном. Ткань плелась невероятно быстро.

…Но что случилось потом? Этель не помнила ровным счётом ничего, вплоть до нынешнего пробуждения.

— Пакость! – посетовала она стоящему в огороде пугалу.

— Ня-я-ам? – донеслось отрывисто из кустов за оградой.

Этель не дрогнула. Спокойно, не торопясь встала, взяла прислоненную к крыльцу метлу и… из кустов, вытянувшись в длинную, извивающуюся линию, на нее прыгнуло нечто. Этель крутанула метлой и одним лишь выпадом поразило существо. Метла прошла через глотку твари и прутьями изрешетило ее внутренности.

— Пакость, — Этель с нескрываемым отвращением выудила метлу из твари. Та безжизненным мешком упала наземь, испустив последний дух. Две зеленых бусины-глаза померкли.

Этель не опускала метлы. Она решила разглядеть существо повнимательнее: уж слишком податливым оказался удар. Будто бы бьешь метлой перину. Пускай опустилась кромешная тьма, Этель прекрасно видела в темноте, и потому смогла различить лоскутную кожу, имитирующую чешую, шершавый, все еще дергающийся раздвоенный язык и исполинские размеры: две сажени длины и полсажени ширины. К тому же… Этель приподняла тушу одной ногой… зверюга была абсолютно плоская. Лишь в ее желудке что-то выпирало, еще не переваренное.

— Почему ты не растворяешься-то, гнида? – возмутилась Этель. – Сказки должны растворяться дымом после смерти.

Туша молчала.

— Пф-ф. Что ж, кем бы ни была беда, она никогда не приходит одна. – рассудила Этель, соскрёбывая каблуком ошмётки твари с метлы.

— Арр-ра! – завопило, подтверждая ее слова, что-то из кустов.

— Гуру-гуру! – вторило из соседней рощи.

— Ай-йо-а! – визжало, бряцая когтистыми лапами по крыши.

— Пакость. – вздохнула сказка. – Ни минуты покоя!

Когда Миар вышел из дверей своего дома-мастерской, намереваясь сделать финальные замеры, на сей раз относительно украшений, он едва успел пригнуться – в комнату пролетела туша чего-то, напоминающего медведя, но с невероятно большими глазищами, по-рыбьему расположенными на выкате, и крайне малого роста – едва ли с два локтя. В то же время, когти у этой твари были длиннее самого тела. Одно из когтищ было выломано и воткнуто обратно во владельца. Зверина плюхнулась на рабочий стол на удивление легко, как перышко, почти не раскидав канцелярские принадлежности. Миар затаил дух: зверина была мертва.

— Иголки-булавки! – ахнул портной, прижимаясь к стене и в ужасе глядя на происходящее: его клиентка стояла посреди сада, раздавая тумаки и оплеухи нападающим со всех сторон диковинным существам. Видел в темноте Миар плохо, но по всему выходил, что твари очень опасные и страшные. А еще… он услышал разъярённый вопль твари, похожей на высокое узкое дерево, с руками-ветками и ногами-корнями. Вместо рта у твари было огромное дупло, в котором жужжали разбуженные пчелы.

— Что же это? – возопил Миар, отшатываясь в избу и силясь затворить дверь – за нее ухватилось одно из существ. – Вертеть веретено, они мою мастерскую поломают! А ну брысь! Брысь, говорю! – он пнул существо пониже пояса (он на это рассчитывал), но тварь ухватила его за ногу и отшвырнула его самого за изгородь.

— Иго-оло-очки-була-авочки-и! – визжал Миар, пролетая над бранным полем.

Этель на миг отвлеклась на портного, и тут же получила по лицу когтями. Острые, тонкие когти разодрали ей нос и висок, чудом миновав глаза.

— Ты за это заплатишь! – процедила Этель. Она загнула руки паучком и собрала на кончиках пальцев тени, отброшенные свечой. Тени застыли длинными изогнутыми серпами, с зубцами, наподобие гарпуньих, на конце. Этель взмахнула руками-когтями, и упали сразу две исполосованные твари.

Миар вскочил, потирая поясницу, и боязливо огляделся. На него никто не рычал и не замахивался. Тварей рядом не было: похоже, все были увлечены Этель.

— Что это право… — бормотал он. – Видать прогневала она кого-то могущественного!

— Куда вы, Миар, полезли-то? – Этель, отталкиваясь ногами от существ, запрыгнула одному здоровяку на голову, обхватила ногами шею и… с хрустом сломала её.

— Уху-ху. – поёжился Миар, отворачиваясь от зрелища, — Я пришел взять замер роста. И еще... еще посоветоваться насчет украшений!

— Украшайте как хотите. – Этель воткнула огрызок метлы в какого-то шипастого ежика, размером с колодезный сруб и с зубастым ртом сверху, и перевела дух. – Украшайте только со вкусом, пожалуйста. А по поводу роста…

Миар выпучил глаза и распахнул рот от удивления: Этель оторвала у кого-то зверя локтевой сустав и им измерила себя от ног до головы.

— В локтях пойдет? – спросила девочка мимоходом.

— Д-да, — заикаясь, сказал портной.

— Тогда четыре с половиной. – Этель бросила ему сустав и, не мешкая, ногой вышибла какому-то чешуйчатому волку челюсть.

Часть пятая. Глава 1

Часть пятая — Я сказка

1. Отгорели огни, облетели цветы

— Я хочу знать, кто послал их.

— Я тоже, — Матрешка стояла у изгороди, вдоль которой были уложены игрушечные, вязаные из шерсти зверюги. Трудно было поверить, но именно они напали на дом Миара ночью.

Стояло утро. Матрешка вернулась с «неотложного дела», платья были дошиты, украшены и уложены в коробки, и теперь все трое рассуждали о нападении. Под гнетущим взглядом двух сестер, Миар стушевался и стал отнекиваться:

— Это не я их послал, иголки-булавки, честное слово, – тараторил портной, — Может я и мастер по швейному делу, но не сумею ни добыть плюш, ни сшить из него живых тварей!

— Он не врет. – сказала Матрешка, посмотрев Миару в глаза. – Выходит, виновен кто-то другой, кто умеет «шить зверей».

— Живых зверей. – добавила Этель.

— Зверей, которым можно отдавать команды издалека. – закончила Матрешка. – Это что-то мне напоминает, право! Я где-то уже встречалась с такой пакостью, главное вспомнить…

— Если эти звери могут планировать атаки, прятаться и ставить западни… – Миар поёжился, — То они вдвое опасны.

— Они могут мыслить, раз атаковали согласованно и помогая друг другу, — заметила Этель, — Когда я схватила садовые вилы и ими уложила троих, то звери накинулись на вилы и поломали их. Поняли, что в них опасность!

— Я вспомнила, где видела кое-что похожее. – Матрешка, сидя на коленках, хладнокровно копалась во внутренностях медведя. – Как-то раз мы брали Диканьку у людей, и с нами пошла алхимик тьмы и маг подобия Василиса по прозвищу Искусница. С собой она привела вязаных зверей. В тот раз их было значительно меньше, чем сейчас. Тогда звери набрасывались на людей, подминали под себя и нитками удушали до смерти. Сейчас, как посмотрю, некоторые обзавелись клыками и когтями. Может внешне они и жутковаты, но сшиты из плюша и набиты гнилой соломой, а держит их на ногах вот эта штуковина. — Матрешка достала из медведя что-то крошечное и отерла о подол плаща.

Все сгрудились над ее находкой — то была обыкновенная иголка.

— Знаете поговорку? – улыбнулась Матрешка, — Искать иголку в стоге сена? Так вот это про Василису и ее тканных приятелей.

— Выходит, меня хотела убить Василиса Искусница? – уточнила Этель. — Чем это я ей не угодила?

— Ты знаешь, зачем я уходила на ночь? – спросила Матрешка, — Я побывала в местных тавернах и узнала, что Сказитель в последнее время вербует соратников. Да не простых, а из числа опытных головорезов и бывалых воителей. Видать, подозревает батюшка неладное. Думаю, Василиса одна из них. Вероятно, она отправляет плюшевиков на всякого, кого считает опасным. Боюсь мы не единственные, у кого вчера побывали плюшевые гости.

Уложенные вдоль изгороди звери в этот миг дернулись, взорвались ошметками ниток, клочков и мотков, и в мгновение ока убрались восвояси. Нити змеями поползли по земле и скрылись в кустах, клочки убежали, перебирая уголками, а клубки выпрыгнули на дорогу и укатились. После этого на земле заблестела, брошенная, дюжина крепких иголок.

— О-как! – Матрешка ахнула, — Искусница даром ресурсы не тратит. Что-то мне кажется, это наша не последняя с ней встреча.

Все трое некоторое время наблюдали тщетные попытки последнего маленького клубка перемахнуть изгородь.

— Знаешь, — Матрешка подошла, взяла клубок и швырнула в кусты, — Возможно, плюшевики напали на тебя потому, что твоя сказка нервирует Сказителя. Ты часом не помнишь, что произошло с тобой вчера?

— Нет. – Этель опустила голову, — Как раз хотела тебя спросить. У меня будто бы пробел в воспоминаниях.

— Ты вела себя так, будто ты другой человек, другая сказка. – Матрешка пристально оглядела сестру, — Ты говорила по-другому, знала больше, характер в тебе проявлялся совсем другой. Ты знала, что ты за сказка, но, увы, так и не сказала какая именно. Лишь излечила Елену Премудрую от тьмы и слепоты, да и растянулась на песке.

— Излечила Премудрую? – обрадовалась Этель, — Стало быть, я не такая и бесполезная.

— Миар, платья. – велела Матрешка. – И плетеную корзину, в ней салат. Нам пора выдвигаться: идти пять часов пешим ходом, мы пойдем через Широкое Поле и через Диканьку. Дорогу далее я знаю худо, мы можем ненароком заплутать и зайти западнее до села Бремена. Одним словом – пора!

Миар рванулся в избу и принес две обернутых в бумагу коробки и помещенную в корзину сельдь под шубой.

— Счастливого пути вам, барышни. – поклонился он, провожая обеих за калитку.

— Счастливого! – попрощались сестры.

Ступая по узкой тропке в лесу, Матрешка и Этель молчали. У каждой были свои поводы для размышлений, в особенности у вампирши.

«Батюшка ее знает», — думала Матрешка, поглядывая краем глаза на Этель, — «Не верю, что плюшевики напали на нее просто так. Ответ напрашивается сам: батюшка её знает и боится. А это неплохо».

«Я вылечила саму Елену Премудрую от слепоты!» — восхищалась Этель мысленно, — «Я сильная!»

— Через час мы выйдем на болота к Водяному, — нарушила общую тишину Матрёшка, — вызовем «Сладка-косточку» и доедем до Медной Горы за час-два. После свадебной церемонии у нас останется время на то, чтобы хорошенько обсудить стратегию захвата Тирнанога с единомышленниками.

— Постой, – растерялась Этель, — я думала, мы идем пешком! Пять часов до Горы: через Широкое Поле и Диканьку, а если ты забудешь дорогу и мы зайдем западнее – то и через Бремен.

— Я врала. – созналась вампирша — Дело, видишь ли, в чем, сестренка… я не доверяю Миару. Он хороший портной, но непонятный человек. Я решила запутать наши следы на случай, если он отцовский шпион.

Этель хотела было что-то ответить, но смолчала. Матрешка оказалась на шаг впереди нее.

— Мне больше семисот лет, сестренка, — сказала после паузы Матрешка, — Я старше, чем многие города и леса! Как ты думаешь, могу ли я заплутать в лесах, рождение или даже посев которых наблюдала с детства? Да и «Широкого Поля» не существует. Я его выдумала для пущей скрытности.

— Ты гениальна, – совершенно искренно похвалила Этель, — Только вот мне кажется, что Миар хороший.

— Все мы по природе своей имеем потребность скрывать своё истинное «я». – сухо заметила Матрешка. – Тебе ли не знать? Сегодня тот, с кем ты жила всю жизнь, тебе друг, а завтра он вдруг сжигает деревню и уходит далеко-далеко.

Этель после этих слов глубоко задумалась. Матрешка больше не пыталась заговорить, и оставшуюся дорогу до болота обе шли молча.

*

Свист получился чистым и звонким. Матрешка сунула два пальца – указательный и средний — в рот, набрала в грудь побольше воздуха и дунула. Фию-у-уть! Пронзительный, «соловьиный» свист разнесся по топям, всколыхнув ряску и сметя лягушек, и унесся далее, подхваченный ветром.

— Э-эх! – Этель досадливо махнула кулаком, — Мне бы так!

Матрешка покосилась на нее и с улыбкой вынула пальцы. Свист, однако, все еще кружил по топям, словно увязнув в них, и затих лишь спустя несколько секунд.

— А ты попробуй. – Матрешка подошла, взяла ладонь Этель в свою, сложила ей пальцы нужным образом и велела совать в рот.

— Ы што? – прошамкала Этель, — Я шовно бессшубая тепей!

— Язык оттяни, пальцами прижми губы к зубам и сильно подуй. – менторским тоном велела Матрешка, — Не огорчайся, если сразу не получится, свист – это искусство, требующее долгих лет практики и…

Этель дунула что есть мочи, и оглушительный свист вновь обрушился на злосчастное болотце. Она просвистела раз — и ряску утопило, а камыши переломало; дунула два – и особо крепких и тяжелых, оставшихся на плаву лягушек уволокло ввысь; просвистела три — и сами болота пошли крупной рябью, отойти от которой им суждено было не сразу. Матрешка едва успела выхватить из-за пояса свой извечный серп и вонзить его в землю по рукоять: ее ноги подняло в воздух, как при урагане. Барабанные перепонки, казалось, вот-вот вылетят.

К счастью, Этель, видя разрушительные последствия новоприобретённого навыка, поспешила остановиться. Свист затих так же быстро, как и начался. Матрешка упала удачно – на ноги, а вот про лягушек такого сказать было нельзя. Те еще долго падали то тут, то там, этаким лягушкопадом.

— Недурно! – одобрила Матрешка, оправляя одежды и пряча серп под слои одежд. – Схватываешь налету!

В этот миг из болота высунулась большая розовая лилия. В центре этой лилии открылась пара шершавых черных ноздрей, эти ноздри пытливо втянули воздух… и на поверхность, блеща на солнце чешуей, вынырнул уже знакомый Этель рыбьегубый, чешуйчатый, зеленый мужичок. Водяной пару раз хлопнул ресницами, смаргивая с них тину и водоросли, и с видом обиженного разбуженного уставился на забредших.

— Что тут… — начал он, но замер на полуслове. Он увидел Этель, и возмущение в глазах его сменилось узнаванием. Глаза лукаво сощурились, губы расплылись в предвкушающей улыбке.

— А вот и ты, — прожурчал он, — Как раз к сроку!

Этель, поневоле, приподняла рукой краешек плаща и сквозь него, щурясь, посмотрела на светило. То уже клонилось к горизонту.

— Р-рыба! – плюмкнул губами Водяной.

— Держи. – Матрешка хотела было дать поддон мужичку, но Этель вдруг резко схватилась за сердце и застонала.

— Тише-тише! – Водяной шарахнулся от подноса, — Давать должна не ты, а именно моя должница! Таков уговор, иначе ей грозят страшные мучения!

— Этель, извини, — Матрешка помогла сестре встать, — Я, право, слишком задумчива сегодня… чуть тебя не угробила.

— Все путем, — отмахнулась та, — Ты не первая, кто пытается меня укокошить. И, думаю, не последняя.

Водяной принял долгожданный поднос и благоговейно приоткрыл крышку. Против ожиданий девушек (всё-таки салат был сделан как минимум вчера) сладкий запах трав и специй хлынул в нос, отчего водяной аж закурлыкал, а Этель с Матрешкой с восторгом переглянулись.

— Ах, — не удержалась Этель, — Как приятно пахнет!

— Я была не права. – признала Матрешка, — До недавнего времени, пойдя на поводу у слухов, я считала, что Елена Премудрая не умеет готовить. А тут такое блюдо!

Водяной тыкнул пальцем в салат и поковырялся, удостоверяясь в наличии начинки, с благодарностью посмотрел на Этель.

— Спасибо тебе, тенезнатка! Век помнить буду!

— Это обещание? – спросила Матрешка, и все трое захохотали.

Этель, как и прежде в Лилии, ощутила небывалый прилив сил. Ощущения, что разливались по телу от выполненного обещания, нельзя было описать четко. То было и внутреннее удовлетворение, и гордость, и радость за минувшие тяготы.

Смех прервало мерное постукивание чьих-то больших лап по земле. Нечто приближалось к болотам с большой скоростью.

— Вы забегаловку вызвали? – прокряхтел водяной с нескрываемым негодованием.

— Мы, – созналась Этель, — На свадьбу Целестины и Кощея едем. А вы, случайно на празднество не собираетесь?

Водяной отвел глаза и что-то пробурчал в ответ, чего разобрать было нельзя из-за нарастающего шума.

— Да и вообще, — кончил он громче, — Пристало ли царю, к тому же водоплавающему, «ходить» на свадьбы? Мне вон ручьи да роднички потом все перескажут и приврут еще!

Матрешка и Этель переглянулись. Похоже, у Водяного с Тиной были непростые отношения.

— Ну, тогда до скорого, — помахала рукой Этель.

— До свидания! – попрощалась Матрешка.

Избушка на курных ножках уже бежала, громко топая ногами по болоту, слегка проваливаясь в мягкую почву и качаясь из стороны в сторону, точно неваляшка (Этель знала, что внутри забегаловки шатание не чувствуется, но все равно не могла отделаться от ухмылки, воображая, как бы метало посетителей и мебель внутри, не придумай Тина каких-то защитных чар).

— Мир и вам, – мрачно булькнул Водяной. – Мир и вам.

*

— Как я рада, что все утроилось хорошо и вы смогли достать сельдь под шубой за такой краткий срок. – Тина усадила Матрешку и Этель за стол и предложила по рюмке какого-то бледно-желтого напитка. – Анисовая настойка, — кратко пояснила она, — Крайне редкое в этих местах растение, так что моя бабушка, и мать, и я – все открывали эту бутылку только по особым случаям. Ну или когда простудимся — хорошо помогает от кашля.

— Благодарим, – Этель пригубила анисовку. Напиток ей не понравился — и вкус был резким, и слишком уж хмельная оказалась штука.

Целестина прямо-таки цвела красотой и восторгом. Она сидела в новом туалете, еще не свадебном, но уже торжественном: серьги мерцали крупным гелиодором, волосы были убраны спицей из белого металла, а платье оказалось белое с красным, из блестящей ткани, в меру украшенное сухими цветами.

— Тина, можно личный вопрос? – спросила Матрешка, — А Баба-Яга – это имя или фамилия?

— Это профессия, — захохотала Тина, — И мать была Бабой-Ягой, и бабка, и прабабка, и пращуры все как один.

— А сколько лет этой избушке? Когда вы, я имею в виду Баб-Яг, наложили на нее заклятье движения и создали «Сладка-косточку»?

— Охо-хо, — покачала головой Тина, — Давно это было. Еще при прабабке моей, наверное. Правда с тех бородатых пор вся мебель тут поменялась. Кроме печек, конечно же, те были выложены прабабкой единолично! Так что, если вдруг одолеет сплин, я прижимаюсь к печке и глажу ее по теплым кирпичам, приговаривая: бабушка, помоги мне, наставь меня! – Целестина задумалась и добавила, — Хотя изначально «Сладкой-косточкой» назывался трактир у Молочной Реки. Тогда она еще по-другому звалась. Прабабка моя там хозяйство вела, посетителей потчевала, а некоторыми и сама закусывала, жила не тужила, горя не знала. И не было у нас никакого нефритового черепа, не хранили мы, Бабы-Яги, никакой границы между Явью-Навью, а были простыми содержателями таверны. Но потом…

Матрешка и Этель навострили слух.

— Потом, — Тина зажмурилась, — К нам пришла вассал Смерти.

— Серьезно? – Матрешка выпучила глаза, — Я знавала одного такого вассала!

— Она пришла и сказала всего три слова. Три житейских, но перевернувших нашу жизнь слова: «Госпожа выбрала тебя». Тогда-то вассал и дала прабабке, которая тогда была моей ровесницей, нефритовый череп, который стал мостом между Явью-Навью. Вассал сказала, что Смерти нужна помощь, что некоторые усопшие все-таки находят дорогу к Реке-Смородине, разделяющей Явь и Навь, и, переплывая ее, возвращаются в мир живых. Даже некроманты, поднимая мертвых, не могут возвращать их в Явь по-настоящему, но переплыв Реку, ты и впрямь оживаешь! «Это Смерти не по нраву, — сказала вассал, — и по сему она велела мне приискать помощника. Ты отныне будешь владеть мостом между Явью-Навью – единственной дорогой в Навь и обратно. За это я умножу твои силы и дам возможность видеть Явь». С этими словами вассал взмахнула рукой — и трактир отрастил себе курные ноги, вассал притопнула ногой — и трактир встал, вассал сунула два пальца в рот и свистнула – и трактир понесся что есть мочи. С тех пор все знали «Сладка-косточку» как забегаловку – волшебное бегающее питейное заведение. Про прабабку правду знали немногие, вассал запретила рассказывать об этом. Если кто узнавал сам, связав воедино таинственное появление вассала и волшебное преображение Бабы-Яги в сильную колдунью, то прабабка сознавалась и рассказывала ему. С тех пор забегаловка росла на ворохе шипастых стволов, исходящих из центра и распростертых на пятнадцать саженей паучком, а каждая последующая Баба-Яга принимала в наследство и немереную силу, данную вассалом, и огромную обязанность. Вот и вся история. Чары скрытности наложила конкретно я. А то осточертели людишки! Волчьи ямы на забегаловку начали рыть, да большущие!

— Круто. – признала Матрешка, — А как звали того вассала, ты случайно не помнишь?

— Хм-м… — задумалась Целестина, — Может, матушка мне и говаривала, да только я позабыла. – хозяйка забегаловки поставила на стол лакированную шкатулку и погладила по гладким бокам, — Дар того вассала. Благовония из цветов, собранных в Нави. – Целестина откинула крышку, и все увидели маленькую красную скляночку. Флакон по форме напоминал цветок, на лепестках которого были выгравированы цветы помельче. В горлышко флакона был воткнут тугой пучок ваты, обернутый ломкой бледно-желтой бумагой.

Баба-Яга благоговейно сняла шуршащую под пальцами бумагу и на миг перевернула пузырек вверх дном. По комнате распростерся щекочущих цветочный аромат. Матрешка зажмурила глаза от удовольствия, Тина, вероятно уже знакомая с этим запахом, смогла устоять и смочила ваткой места за ушами и на запястьях.

— Цветы Нави! – как бы для себя самой, повторила Тина, — Мой любимый аромат. Между прочим, эта скляночка — единственная в своем роде! Таких больше нет нигде и ни у кого. Этель, тебе нравится? Я в них пойду под венец… Этель! Что с тобой?!

Этель пребывала в каком-то трансе. Она втягивала носом благовония, взгляды ее бесцельно осматривали комнату, руки барабанили по столу некий древний, всеми забытый ритм.

— Этель!? – донеслось до нее.

— Этель! Ты в порядке?

— Да, — сонно произнесла она, — В пол-ном…

Этель окутал густой туман. Не успела девочка сориентироваться, как туман рассеялся, открывая перед ней вид все той же забегаловки. Хотя, не совсем той же…

*

Этель оказалась сидящей на табуретке, за столом о трех ногах; перед ней дымилась в миске порция супа, а в глиняный стакан была налита мутного цвета вода. Этель вдруг ощутила, что не властна над своими движениями. Будто она совсем не она, а как бы наблюдает за кем-то от первого лица, и видит все то, что видит и он. Чувство было примерно то же, что и будучи тенью, только на этот раз Этель еще и чувствовала все то, что чувствует «первое лицо».

Где-то на заднем фоне, белым шумом, стучал барабан. Ему аккомпанировали гусли.

— Э-э-эй! – звонко окрикнул голос, — Привет, мрачнушка!

Морена, а вместе с ней Этель, оглянулась. К ней шла девушка лет двадцати небольшим, с волосами, заплетёнными в три длинных косы и подвязанными алыми ленточками. Особа уселась напротив, спихнув с табуретки захрапевшего пьяницу, и щёлкнула пальцами, велев подать напитка и ей.

— Давненько тебя здесь не видывала, Морена. – засмеялась девушка, — А сейчас ты тут, мрачна как колодец в ночи, обиженна не то на жизнь, не то на смерть, хе-хе!

— Шути-шути, — рассеяно пробормотала Этель, — Только потом плакать будешь.

— Я ведь знаю, что мне тебя можно не бояться, — захохотала пуще прежнего девушка, принимая из рук полового стакан, — Только тут подают разбавленную Мертвую Воду – истинное пойло некромантов!

— Смерть мне поведала, что скоро обратит все реки Мертвой Воды себе в Навь, – уныло сообщила Морена, — Я не могу перечить госпоже. Извини. Но… украдкой могу поставлять тебе по бочке Мертвой в год.

— А не боишься Смерти?

— Что она мне сделает? – усмехнулась Морена, — Меня нельзя стереть ни магией, ни клинком. К тому же, для начала госпожа должна о том прознать, верно?

— Тогда ладушки! Бочка в год — этого достаточно! – порадовалась девушка, — Ой, мрачнушка, а хочешь анекдот? Недавно услышала, что: «Лучшее лекарство от обиды – подорожник».

Морена какое-то время думала.

— Почему? – наконец спросила она, — Я полагала, что подорожник лечит от ран физических, а не менталь…

— Да хорош мудрить! – одернула девушка, — «Лучшее лекарство от обиды – подорожник, потому что если перерезать обидчику горло, то ему будет чего приложить, хи-хи-хи!

Морена ухмыльнулась, да и только. В этот миг к девушке подбежал половой и шепнул что-то на ухо.

— В погребе глянь, — велела та, — На прошлой неделе они еще были.

— Скажи мне, трудно содержать такое заведение? – спросила Морена.

— Не особо, — созналась собеседница, — Поначалу да, но когда приноровишься и уже можешь отличить воду от водки на глаз, то дела идут как по маслу. Однако, есть один минус: не люблю, когда меня называют Бабой, а меня ею называют часто. Ну разве старуха я?

— Нет, ты не старуха, Деспоена, – миролюбиво отозвалась Морена.

Посидели молча. Стояло раннее, морозное утро, посетителей в таверне почти не было, и их мог обслужить один лишь половой. На крыльце, поскрипывая, болталась вывеска «Сладка-косточка: лучшая таверна во всей Яви».

Внезапно дверь распахнулась, и на пороге показались трое воинов в доспехах из желтой письменной бумаги.

— Морена Морозовна, – громко позвали они.

— Твою ж могилу, — выругалась Морена, пригибаясь и прячась под столом.

— Что случилось? – испуганно вопросила Деспоена, — Это же чернильных дел мастера! Ты что, прогневала Сказителя?

— Взяла выходной без его ведома, — буркнула Морена, делая два резких пасса руками и становясь тенью стола.

— Морена Морозовна! – повторили чернильных дел мастера, — Ее высочество, наследная сказительница Чарнетт Тирнаногская, просит вас к себе.

— А на что ей мрачнушка? – дерзко осведомилась Деспоена.

— Морена Морозовна ее учитель, и прямо сейчас, как учитель, игнорирует своего ученика. Это неприемлемо, Сказитель недоволен.

Морена материализовалась на столе, взяла кружку и сказала:

— Дайте мне десять минут, чернильницы. – попросила она. – Я обучу Чарнетт магии, как и обещала, только горло промочу.

Послышался свист рассекаемого воздуха и стальное перо вдребезги разбило кружку, пролетев далее и вонзившись между бревен стены.

— Учитель должен быть трезв, ваша темность Морена, – произнес главный чернильный мастер.

— Ладно, иду-иду, — Морена соскочила со стола, — Дайте несколько минут, пожалуйста, — она потащила Деспоену за собой, через дверь в погреб. Там она подала девушке деревянную коробочку, до того спрятанную в рукаве плаща. – Держи, подруга. Подарок на минувший день написания.

— Ой, спасибо, — растерялась хозяйка таверны, — Как неожиданно и приятно!

— Извини, что не смогла быть на торжестве, — вздохнула Морена, — Госпожа велела успокоить одного придурка.

— Ничего, со всеми бывает. – Деспоена открыла коробочку и ахнула: там лежали духи. – Какая прелесть!

— Собраны личной мной из цветов Нави: там есть «орхидея бесцветная», «папоротник цветущий», «одуванчик железный», «забытая незабудка», «тронутая недотрога» и даже «бархатная крапива».

— Это очень дорогой подарок, — шептала Деспоена, — Скажи, когда у тебя день написания, я тоже хочу подарить тебе что-нибудь особенное!

Морена внезапно помрачнела. Пробормотала, хмурясь все пуще:

— Я… я не… потом скажу. Самое главное, что я еще должна тебе сказать, так это предложение Смерти.

— Серьезно?

— Госпожа тебя выбрала, – серьезно сказала Морена, — Теперь ты, а далее и все твои потомки будут хранителями границы между Явью-Навью. Смерть опечалена: некоторые мертвые умудряются переплывать Реку Смородину и попадать обратно в Явь.

— Что?!

— Я даю тебе амулет, вырезанный из ребра госпожи. – Морена повела ладонью, и в ней возник плоский талисман-череп. — Носи его всегда при себе, отныне он – граница, мост через Реку Смородину, которую ты будешь охранять как зеницу ока. Отныне путь в Навь и обратно только через мост, и покуда череп будет у тебя, никто не сможет войти и выйти в Навь и из Нави без твоего ведома и согласия.

— Постой, Морена! – занервничала девушка, – я вовсе не рвусь быть у Смерти на посылках. Я хочу заниматься таверной и больше ничем!

Морена задумалась.

— Ты будешь заниматься таверной, — успокоила она, — Но только так, чтобы тебя нельзя было отследить. Твоя таверна вскоре станет забегаловкой – первой в мире бегущей таверной. Ты же отныне, помимо таверны, будешь хранить границы. От тебя не требуется ничего, кроме постоянного контроля над нефритовым черепом. Если мост разрушить, то граница между Явью-Навью падет вместе с ним, и настанет хаос.

— Но я не справлюсь с такой ответственностью! – упиралась Деспоена, — Я не могу просто взять, да и хранить при себе такую ценность: я ведь слабачка! Мне магия-то дается через раз, и даже стакан воды я насилу вскипятить могу! Какая из меня защитница?

— Это тоже разрешимо, — улыбнулась Морена. Вассал открыла окно и сорвала листик вьюна, что рос на стене таверны. — Госпожа это не обговаривала, но я лично умножу твои силы многократно. Держи этот вьюн. Теперь сожми. Молодец. Видишь, он исчез?

— Да.

— Отныне твоя магия сильна, а залогом того будет алый вьюн. Вдобавок, как хранитель моста между мирами, ты одной ногой будешь находиться в Нави; это означает, что ты станешь наполовину бессмертна.

Морена протянула руку и повела ладонью по правой щеке девушки. Деспоена ойкнула: ее правый глаз неуловимо быстро побледнел и омертвел.

— Принимая сей договор, ты, когда придет время, передашь сии дары и обязанности своей наследнице, а та своей, и так далее. Согласна ли ты, Деспоена, стать хранительницей?

Девушка с минуту молчала. Она ощупывала свою правую руку, ставшую жилистой и огрубевшей, как бы примеряя ее новый облик. Потом взмахнула ею, и на ладони заплясали языки багрово-алого пламени. Баба Яга полюбовалась ими, перекидывая с пальца на палец… и осклабилась в улыбке.

*

— Этель, ты как? – Матрешка с любопытством смотрела на нее, потягивая анисовую настойку. – Ты будто бы витала в облаках.

— Ага, — Тина скорчила рожицу, — Эх, видела бы тебя моя пра-пра, она была такой шутницей, что непременно бы сейчас скаламбурила!

Этель протерла глаза и изумленно оглядела обеих.

— Я вспомнила! – вскрикнула девочка.

— Что именно?

— Какая я сказка! Я вспомнила, как меня звали! – вопила Этель, вне себя от радости.

— Да? Говори скорее, а то уж невозможно более тянуть!

— Я Морена! – Этель вскочила, вцепившись в волосы, — Я Морена Морозовна, вассал Смерти! Это я дала тебе нефритовый талисман, Тина! Точнее не тебе, а твоей прабабушке Деспоене, и это я назначила ее хранительницей! А тебя, Матрешка, я учила магии в Тирнаноге!

Повисла гробовая, мертвенная тишина. Счастье, что в забегаловке не было ни души, кроме них, и никто не мог услышать это откровение.

Матрешка рывком встала. Сжала кулаки, так что костяшки побелели. Сунула руку под прослойки плаща и вынула звездный серп.

Часть пятая. Глава 2

2. Лихо помнится, а добро век не забудется

— Отчего ты так не похожа на ту Морену, что я помню? — прошептала Матрешка. — Жила с тобой как Стелла десять лет, но ни разу даже мысли не допустила — будто ты можешь быть ею. А стоило тебе вспомнить, и я сразу увидела в тебе ее. Но ведь это невозможно, Морена должна быть в двух поприщах отсюда, замурована в смоле…

— Смоле? Постой, почему я должна быть в смоле? — не поняла Этель.

— Мы с тобой дружили, Этель, — Матрешка покручивала в руках рукоять серпа, будто услаждая нервы, — До той самой минуты, когда наши дороги разошлись.

Этель вгляделась в вампиршу. Все она была сжата, будто кошка, готовящаяся к прыжку.

— Ты… — Этель задрожала, — это ты меня… в смолу бросила?

— Какая проницательность, — горько ощерилась Матрешка, — Да, потому что ты отказалась помочь мне в одном очень важном деле: папаша-Сказитель не хотел ни одного из нас, своих детей, сажать на трон, а когда я решила взбунтоваться, ты пригрозила мне серпом! Этим самым серпом, — Матрешка крутанула звездный серп в руке, — Ты с определённого момента легла под власть Сказителя, стала его телохранителем и советником, поэтому под угрозой смерти запретила мне замышлять подобное. Я покорно отступила, но не сдалась! Я знала, что даже если исхитрюсь и убью тебя, то ты вновь появишься невредима, однако бездействовать я не могла. Книги моего отца подсказали мне, как тебя остановить! Как мотыльку-однодневке пережить три сотни лет и не состариться ни на секунду? А как заставить бессмертное существо не прожить и дня? Выйти из хода времени, погрузиться в абсолютнейшую, тотальную летаргию! Попасть туда, где понятия жизни и смерти не только равнозначны, но и бессмысленны! Полная остановка жизненных функций организма, «криптобиоз», как называли это в древности – вот единственная твоя слабость, которую я смогла нащупать! Я улучила момент, выкрала твой серп, с его помощью утопила тебя в живице сосны и заморозила! И решила, что больше тебя не увижу! Никто, как я считала, не мог разбить смоляные оковы, но… Вот ты здесь!

— Погоди, Этель, ты Морена? – воскликнула Тина, — Но как так? Морена должна быть… другой!

— Семь сотен лет заточения сделали свое дело, — мрачно заметила Матрешка, — Но… с одной стороны, и я, будь я прежней Чарнетт, повторила с тобою то же самое: утопила бы в смоле.

Этель оцепенела от ужаса.

— Но не только ты изменилась, — Матрешка оглядела свое отражение на лезвии серпа, — Я уже не желаю трона отца, наоборот – хочу стереть всякое о нашей семье упоминание.

Она протянула Морене серп, рукоятью вперёд. Сказала:

— Расквитайся со мной. Отомсти за те века, что провела взаперти!

Этель медлила. Потом твёрдо сказала:

— Ты моя сестра, Стелла. И я не собираюсь мстить тебе, я тебя прощаю. Раз ты так поступила — значит, на то была причина.

— Какая доброта, — умилилась Целестина.

— Так нельзя! – закричала Матрешка. – Настоящая Морена бы меня на клочки разорвала! И все-таки как?!Каким же образом ты выбралась из смолы?

Этель молчала. Кажется она знала ответ, но сейчас было не до того. Как говорится: чтобы потушить костер, надо хотя бы не докидывать хвороста.

— Значит, ты и есть мой лютый тюремщик? – прошептала Этель, оглядывая Матрешку уже с бóльшим осознанием. — И со своим тюремщиком я жила в Белых Зорях и любила самой искренней сестринской любовью?

Матрешка сжала зубы, пытаясь сдержать слезы.

— Я прощаю тебя, — Этель приложила ладони к сердцу и прикрыла глаза, — Ты все равно моя сестра, Стелла, а что минуло — то минуло, по нему не горюют.

Повисла тишина. И среди этого безмолвия послышался плач. Матрешка рухнула на колени, вся в слезах, руки ее дрожали. Черная подводка глаз, которой она украшала себя, растекалась и серыми некрасивыми разводами застывала на щеках.

— Я жила с тобою рядом, не подозревая кто ты, оберегала тебя, не понимая, что сама же виной твоим злоключениям. – казнилась вампирша, — И кто я после этого?

— Моя старшая сестра.

— Я ничтожество! Взять хоть мой бурнус: думаешь, я сама добывала золотые бляшки-чешуйки? Нет! Это ты мне его подарила, да-да, этот самый бурнус, как знак нашей дружбы! И это не единственный пример, что печальнее всего. Ты сама заметила, что обучала меня магии, и это абсолютная правда! Чарнетт Тирнаногскую на протяжении многих лет обучала магии сама Морена Морозовна, одна из древнейших сказок всех земель и морей!

Матрешка замерла и обмякла, совсем стушевавшись.

Этель подошла и, немного поколебавшись, тихо обняла ее. Матрешка не ответила, но и противиться не стала. Вампирша сейчас была словно выжитый лимон – потерянная и жалкая.

Тина на всю картину смотрела невероятно спокойно. Даже внезапное «появление» Морены ее не больно шокировало. Хозяйка забегаловки долила себе и другим анисовки и вздохнула:

— Вот так вот! Сначала делаешь что-то, а спустя время раскаиваешься. Я так однажды поцеловала человека, того самого, что спас меня из капкана, а теперь раскаиваюсь перед свадьбой.

Какое-то время все трое молчали. Раз или два из погреба показывалась веснушчатая физиономия Антона, но, догадываясь, что тут творится что-то серьезное и деликатное, физиономия скрывалась обратно.

Вампирша вновь смиренно протянула Этель серп.

— Может, это поможет вернуть воспоминания? — с надеждой предположила она, — Он принадлежал тебе когда-то, и связь должна была сохраниться.

Этель потянулась к рукояти, особо ничего нее ожидая, но стоило ей коснуться ее, как серп вспыхнул черным пламенем, растекшимся будто бы патокой и очертившим границу новой рукояти. Рукояти длиною в полсажени.

— Ой, — пискнула Этель, наблюдая за превращением.

Навершие бывшего серпа сплющилось, изогнулось полумесяцем и разрослось в два раза.

От противоположного конца серпа потянулась вверх бечевка. Веревочка-жгут плелась сама собой крайне быстро и потому затянулась на запястье Этель внезапно и неумолимо.

Матрешка ахнула, и неудивительно: Этель стояла, одной рукой боязливо придерживая косу высотой с нее саму, стараясь держаться подальше от переливающегося черной рябью лезвия.

— Этим не рожь собирают, — пробормотала девочка, — Может я это… сенокосом всяким занималась?

— Сенокосом? – усмехнулась Тина, — Подруга, смеешься? Это ведь атрибут самой Смерти! Ты взаправду ее вассал и доверенная в Яви.

— Не такой я ее помнила, — Матрешка боязливо огладила рукоять косы, гладкостью напоминающую обсидиан. — Ты изменилась, и твой дар вместе с тобой. Лезвие семьсот лет назад было меньше.

Этель побледнела, спросила:

— Это что же, я теперь свирепей себя прошлой?

— Кто-кто, а ты не злая, — ободряюще улыбнулась Тина, — Я думаю это просто новая мода такая. Спросим у Сказителя, когда доберемся по его душу.

Этель с удивлением мяла и дёргала бечевку на запястье, стараясь стянуть ее, но та как прилипла — и с кожей не отдерешь, хоть руку под плаху клади.

— Отвечая на твой вопрос, Стелла: меня из заточения освободила Кармит. – сказала Этель, — Теперь-то я это понимаю, а раньше уверена не была.

— Кармит? – недоуменно повторила Тина.

Матрешка тоже казалась пораженной.

— Как Кармит смогла разбить созданный мною капкан?

— Не знаю, — пожала плечами Этель, борясь с назойливой бечевой. — Кармит не говорила. Она несла всякую чепуху. Даже вообще почти не думала, о чем говорит, скорее говорила, о чем думает.

— А?

— Она сказала, что заключила сделку с Яромиром и передала меня ему. Кудесник Зорь меня сделал человеком, использовав живую глину, что принесла Кармит, и, получив свою награду, пообещал держать рот на замке. Только четверо знали о мне и моем прошлом: кудесник, папа с мамой и Кармит. Все сходится, да, но… есть нюанс, который уже долгое время не дает мне покоя. — Этель смахнула со лба пот и прекратила тщетные усилия освободиться от веревки. Девочка выразительно посмотрела на Матрешку, — Стелла, сколько мне было лет, когда ты предала меня?

— Как же гадко звучит слово «предала», — вздохнула Матрешка, — Дай-ка подумать… тебе уже и тогда было больше трехсот, а мне — меньше сотни. Выглядела ты, что удивительно, на пятнадцать-шестнадцать. Каждая сказка прекрасного пола тебе завидовала черной завистью. Они-то старились, покрывались морщинами и сединой, а ты каждое столетие выглядела свежо и незабвенно, как первоцвет в феврале… Всему виной дар Смерти.

— «Отныне понятия жизнь и смерть для тебя едины», — процитировала Этель, — Да, эту фразу из уст Смерти я помню. И все-таки не пойму, почему, будучи закованной в условные шестнадцать лет, я была исторгнута из оков в младенчестве? Ну или почти ребенком? Меня ведь взяли в Зори дитем, так?

— И впрямь, — опешила Матрешка, — Помню, как Яромир пришел и показал тебя мне. Тебе было меньше недели на вид. Говорит, мол: «Это, Стелла, твоя младшая сестренка Этель». Я ему: «А у мамы разве пузико было? Сначала ведь пузико — потом ребенок, наоборот никак».

Этель с Тиной дружно засмеялись.

— Ничего смешного, — буркнула Матрёшка, — Папа меня отчитал хорошенько, и впредь я и думать не смела о каком-либо подвохе с твоим рождением.

— Вроде того, что Этель Яромиру не родная? – догадалась Тина.

— Ага, — кивнула Матрешка, — Но вопрос о твоем, Этель, возрасте разрешим: я, будучи разделенной на семь частей, тоже начинала отдельные жизни с младенчества.

— Так у тебя душу разделили, а у меня ее составили в покое! — фыркнула Этель, — Мою сказочность кудесник запер, в то время как ты жила отдельными жизнями. Это вроде стручка у гороха. Если из него вынуть горошинки и посадить, то скоро из каждой проклюнется росток гороха, но никак не росток арбуза!

— Спасибо за сравнение с растением, — удрученно поблагодарила вампирша.

— Ну тогда... если взять личинку муравья…

— Лучше не стало, — возмутилась Матрешка, — Однако мыслишь ты неправильно. Ничем не связанная со своим прошлым «я», твоя душа могла начать новую жизнь даже не будучи разделенной. Это вроде предохранительного аппарата. Ты не могла выжить, будучи Мореной Морозовной, но могла жить припеваючи, оставаясь Яромировной Этель благ Раевской. Другими словами, остатки твоей магии изменили тебя, чтобы ты смогла выжить в новых условиях. — вампирша перевела дух, — Идем дальше, пропуская сожжение Белых Зорь. Как ты вернула себе сказочность? Вероятно, невольно подумав о Стелле на Развалинах, ты пробудила себя настоящую, и с того мгновения пошел обратный отсчет. Именно так ты возвратила себе сказочность, и «Морена Морозовна» тоже стала возвращаться.

— Я об этом не подумала. — пробормотала Этель, — Но почему ко мне не вернулась память, раз в остальном я уже прежняя?

«Не бойся себя, — услышала Этель голос сущности, — Прими себя такой, какая ты есть, и станешь той, кем тебе быть предначертано».

— Не знаю. Думаю, однажды и память вернется.

Матрешка с тоской посмотрела на серп в руках Этель… рывком встала, потянулась, разминая затекшие суставы, и осушила рюмку с анисовкой.

— А что будет, когда Морена Морозовна вернется окончательно? – вдруг осенило Этель, — Ты говоришь, что у Елены Премудрой я была не в себе. Но ведь именно там я впервые за семьсот лет стала прежней Мореной! Значит ли это, что когда я вспомню себя окончательно, вспомню свою жизнь, опыт, навыки и драки, то…

— Этель внутри тебя… — Тина обомлела.

— Умрет, – вздрогнула Матрешка. – Нет. Нет. Не думаю.

— А что, если я уже не буду прежней? – паниковала Этель, — Если все нажитое в Зорях я забуду? Если вновь стану той безжалостной и хладнокровной Мореной, какой вы меня помните?

— В таком случае, подруга, — Матрешка похлопала ее по плечу, — Ты меня убьешь за предательство, а Тине и другим помешаешь свергнуть Сказителя. Наверное, тоже убьёшь. Ты всегда предпочитала простые и надёжные решения.

— Ой-ой-ой, – подвела черту Тина.

Часть пятая. Глава 3

3. Семь раз отмерь и ни разу не режь

Медная Гора являла собой вытесанную природой и временем пещеру исполинских размеров. Сама свадьба проходила на самом дне, возле нескольких соленых озер, на просторной «поляне» без сталагмитов и неровностей.

Высота, если задрать голову, определению не поддавалась. Может, полсотни саженей, а где-то может и под двести. Долго ли пришлось спускаться под землю? Вовсе нет. Главный вход в Медную Гору был закрыт высоким деревянным частоколом, у входа в который стояла охрана. Пройдя частокол, гости вступали в пещеру, где по мосткам и лесенкам спускались несколько саженей: там их ждали заранее сколоченные скамьи. Гора была высокой, к тому же большей частью оказалась полой внутри. Не использовать такое ловкое естественное укрытие было кощунством.

Этель вместе с Матрешкой, Тиной, и десятком других сказок женского пола по отходящему влево туннелю ушли готовиться к торжеству. Сказки мужского пола, во главе с Кощеем, ушли в туннель направо.

— Вы чудесно выглядите, Целестина! – Аленушка укрыла макушку Тины белой кружевной вуалью. Хозяйка забегаловки, а теперь невеста, была уже в своем лучшем наряде: непышное, легкое платье, отличающееся искусностью работы и редкостью материалов, а больше ничем не украшенное. Ни каменьями, ни лепестками – только самой тканью.

— Спасибо. – покраснела Тина, закрывая лицо кружевами. Серьги у ней были скромные, из двух высушенных красных цветов вьюна. Щеки не были ничем напудрены, глаза ничем не подведены – Тина была категорически против этого.

— Три минуты, — Матрешка вошла в пещерку с песочными часами, — Друзья жениха говорят, что виновник праздника в полной готовности и уже стоит под венцом.

Тина вдруг выронила букет, который держала, и схватилась за голову:

— О небеса! А вдруг это ошибка?

Матрешка трагически закатила глаза и прошептала:

— Ну, начинается…

— А может, это не любовь? – Тина заметалась из стороны в сторону, теребя уголки платья и кусая губы, — А вдруг мы не сойдемся характерами?

— Экая выдумка, — Аленушка подобрала букет и смахнула с него пылинки, — Вот смотри! Аленушка достала из кармана два клочка бумаги, два огрызка карандаша и положила на камень перед собой, — Сейчас Морена и Матрешка будут записывать то, какой по их мне Кощей. Ну, не знаю, добрый или суровый. Я же с Машей буду записывать основные черты твоего характера. Вот и увидишь, сколько у вас общего!

Тина с беспокойством наблюдала за тем, как ее подруги пишут тезисы. Это выглядело как решение старейшин на заседании суда: выходить замуж, или нет.

— Готово! – Аленушка приняла бумажку о Кощее и развернула ее. – Итак, Кощей молчаливый, мрачный и всегда таинственный, немного харизматичный – немного?! — и опасный…

— Перечеркнуто. – заметила Этель, заглядывая через плечо Аленушки, — Перечеркнуто.

— Так, наши специалисты говорят, что «опасный» отменяется. Идем дальше: Кощей умный, искренний, стильный – ого! — и сильный, а еще непредсказуемый…

— Вы сейчас все прилагательные переберете, и тогда точно совпадет. – не смогла скрыть досады Тина.

— Да конец уже, – цыкнула Аленушка, сворачивая бумажку и разворачивая свою, — Итак, Тина у нас…

Тина нахмурилась, ожидая приговора.

— Тина скромная, порой мрачная и таинственная, но очень сильная, семи пядей во лбу умная, искренняя, стильно одетая и привлекательная, а еще невероятная. Ну «невероятная» — это почти что «непредсказуемая», так что еще одно совпадение.

Тина бросилась к ним и обняла подруг.

— Огромное спасибо, – со смехом произнесла она. – Спасибо вам всем большое, не знаю, что бы я без вас делала!

Матрешка, от природы педантичная к вопросу времени, посматривала на песочный часы. Когда последняя песчинка упала на дно, вампирша встретилась глазами с Тиной и кивнула:

— Пора, невеста.

Тина сделала глубокий вздох, медленно выдохнула. Убрала выбившуюся кудряшку за ухо и сказала:

— Этель, ты можешь сопровождать меня до венца?

— Я… — Этель смахнула пот со лба, — Наверно да, смогу, но… Я думала, что до венца сопровождает отец.

— Водяной не любит сушу. – сухо заметила Тина.

— Ой, я и не знала… Тогда мать.

— Думаешь, я бы ее не позвала, будь возможность? – горько усмехнулась Баба-Яга.

— Ой, извини, — Этель вспыхнула.

— Ничего. – Тина подошла и шепнула ей в самое ухо, — Принимая во внимание, что именно Морена возвеличила наш род из захудалых колдуний в хранительницы границы между мирами, я могу сказать, что и ты, отчасти, создала меня. По крайней мере без тебя я была бы совсем другой. И Кощея бы не встретила, представляешь? Так что это не я окажу тебе честь, приглашая пройти со мной вместо родителя, а ты — мне.

Этель улыбнулась. Кивнула. И обе вышли из пещерки в главный зал.

Аленушка скомкала было бумажки, на которых писались характеристики Кощея и Тины, и хотела было бросить в соленую лужу, растёкшуюся рядом, но… Матрешка удержала ее.

— Что такое? – Аленушка на нее взглянула. – Это целлюлоза, растворится.

— Мне с высокой колокольни на то, растворится или нет, — Матрешка ощерилась, — Дай, пожалуйста, свою бумагу.

— Какую?

— Ту, на которой должны были быть характеристики Тины.

Аленушка хотела было ответить, но не нашлась. Она изучающе оглядела вампиршу.

— В смысле «должны были быть», — наконец спросила она.

— В том смысле, — Матрешка взяла клочки, развернула их и положила на камень друг напротив друга. – Что ты на своей ничего не писала.

Аленушка улыбнулась, оглядев исписанную бумажку, затем перевела взгляд на свою – совершенно пустую.

— Все верно, – сказка скрестила руки на груди, — Пришлось обмануть Тину, но на что только ни пойдешь ради друга, верно? Они с Кощеем созданы, чтобы быть вместе.

— А ты умна, – похвалила вампирша, — Я не сразу поняла, в чем фокус.

— Пойдем, — Аленушка смахнула бумажки в воду, — Там небось уже торт едят.

*

Этель стояла чуть поодаль Целестины и Кощея, вполуха слушая бравурную речь церемониймейстера. Когда седой старик с бородой в пол кончил, за рядами сидящих показалась Красная Шапочка. Сказка шла, высоко подняв свою корзину, в которой лежали обручальные кольца. Этель их не видела, но знающие говорили, что кольца вырезаны Семью Гномами из двух цельных сапфиров.

Этель осматривала Красную Шапочку, отчасти забавляясь нелепостью ее наряда. Она-то, Этель, была одета в черное с золотом – стильно и дорого. А Шапочка, казалось, надела поверх рубашки лишь белый фартук да ношенный шаперон: капюшон с длинным красным шлыком и пелериной на пол-оттенка темнее шлыка. А еще швейную иглу, воткнутую в рубашку слева, в петлицу, туда, где сердце…

— Розу не нашла что ли? – усмехнулась Этель, но как-то неуверенно.

«Дура! – завопила сущность, — Это подобие! Черная магия Василисы Искусницы! Шапка под властью подобия, и в корзине наверняка не кольца!»

Этель в ужасе уставилась на подходящую к венцу Шапочку, с еще большим ужасом оглядела корзину. Сквозь прутья ей теперь мерещились всякие гадости.

«Беги отсюда! Беги что есть мочи!»

— Нет. – Этель сжала кулаки.

Шапочка подошла, пьяно улыбнулась и открыла корзину…

Внутри, заполнив корзину целиком, стояли бок о бок стеклянные бутылки, узкие и высокие, без крышки или отверстий. Внутри странных бутылей колыхалась непонятная мутная жидкость.

— А не рановато для напитков? – Матрешка скорчила недовольную мину.

— Что происходит?! – возмутился Кощей, — Где кольца?

— Здрав-ствуй-те, — сбивчиво пробормотала Красная Шапочка, — Василиса Искусница, алхимик тьмы и чароплетка подобия, передает новоиспеченным супругам в дар фульминат серебра.

«Уходи отсюда! – вопила сущность».

— Фульминат? – насторожился Кощей.

— Серебра? – насторожилась Матрешка.

— Фульминат серебра, — повторила Красная Шапочка, — Взрывчатое вещество легкого реагирования, инертно и ирретантно. Взрывается при самом малом прикосновении, а температура, хе-хе, взрыва достигает двух температур кипения.

— Шапка, что с тобой? – испугалась Тина.

— Она под подобием, — процедил Кощей, заслоняя собой Тину и кладя руку на меч.

Этель понимала, что просто наброситься на Шапку не вариант – «гремучее серебро» рванет как пить дать. Но что же делать? Не ждать же, пока Шапка сама взорвет бутыли! Матрешка, вероятно, не нападает из-за того же. Неужели и у нее нет плана?

— При приёме внутрь крайне токсично, – продолжала Шапка, будто читая по книге. — Имеет горький, слегка вяжущий вкус. При попадании на кожу вызовет ожог.

«Думай, Этель, думай, — шептала сама себе Этель, — Как бы поступила Морена на моем месте?»

«Осталась бы стоять, — кольнула сущность, — Морена бессмертна, ей не страшен ни взрыв, ни предстоящий обвал…»

«Обвал! – в отчаянии метнулось у Этель в голове, — И верно, обвала не миновать!»

— Итак, — красная Шапочка выудила из петлицу иглу (с той закапали капли крови) и опустила над бутылями. — С бракосочетанием вас, молодожены!

Она бросила иглу. В тот же миг Этель взмахнула косой и лезвием расщепила падающую иглу. Не дав Шапке опомниться, Этель подскочила, с разбегу снесла саботажницу и обе кувырком покатились по наклонному дну пещеры. Подарок в корзинке Шапочки из мутно-белого стал розовым. Затем красным, бордовым. Наконец цвета переспелой вишни… Шапочка поднялась было на ноги, но Этель рукоятью косы толкнула ее в одно из соленых озер. Красная Шапочка в последний миг ухватилась за Этель и утянула с собой в озеро. Озеро оказалось глубокое и с гладкими склизкими краями, так что выбраться было нельзя.

— Стелла! – завопила, захлебываясь, Этель, — Крипто… криптобиоз! Как со мной! Заморозь воду!

Матрешка побледнела. Потом соскочила с помоста, где проходила свадьба, и нависла над озером. Бутыли с «гремучим серебром» уже искрили. Даже под водой!

— Заморозь! – вопила Этель.

— Ч-черт… — Матрешка сделала два быстрых пасса руками, и Этель ощутила, как ее со всех сторон начинает сковывать тяжесть. Сделав последнее, неистовое усилие, Этель замахнулась косой и вонзила ее в край озера. Потянулась и вытянула себя из воды – лед сомкнулся сразу за ней, погребя в своих толщах Шапочку вместе с даром Василисы Премудрой.

— Пум-м-м… — глухо донеслось подо льдом, и в глубине своей озеро окрасилось в кроваво-красный.

Этель смотрела на озеро и на заставшую в глубине, меж растрескавшегося льда, черную точку.

— Вот почему я не люблю свадьбы. – посетовала Матрешка.

*

Оставшуюся часть церемониала провели удостоверившись, что из присутствующих никто более под подобием не находится. Упавшую в обморок Тину вернули нашатырным спиртом, разломанные косой Этель скамьи сколотили вновь, а на входе в главную пещеру поставили еще с полдюжины стражников.

Когда и Тина, и Кощей сказали «да», настоящие сапфировые кольца были принесены и надеты, а гости поздравили новоиспеченных супругов, все скамьи в пещере поставили по кругу.

Трогательная свадебная церемония незаметно перетекала, как это ни смешно звучит, в таинство мятежников и ренегатов.

— Сказитель уже прознал о нас, — Аленушка, смотрясь в зеркало, рисовала на своем лице боевой раскрас. – И послал по наши души Василису.

— Это плохо, — заметил кто-то, — Мы не сможем теперь напасть неожиданно, отец письма и чернил скоро придет и всех нас перебьет.

— Наоборот, — Тина покручивала на пальце сапфировое кольцо, — Он не будет высовывать носа из Тирнанога.

— Почему это?

— Представим такую ситуацию, — Тина оглядела собравшихся, — Я узнала, что на меня готовится заговор, так? Стоит ли мне идти на мятежников первой, или же подготовиться и встретить их на своем поле?

Толпа уважительно забурчала.

— Я даже не уверена, следит ли он за нами прямо сейчас. – Тина уперла руки в боки, — Зачем ему это? Он знает, что мы знаем, что он знает. Получается, он также знает, что отступить мы не можем, и выход у нас всего один…

— Напасть-таки. – кивнула Матрешка, — Несмотря ни на что.

— Верно, — Тина закусила губу, — Если мы оставим нашу затею и разбредемся, поджав хвосты, то по наши души скоро явятся чернильных дел мастера и перебьют по одному.

— Нам нужно держаться вместе, — подвела итог Этель, — Сказитель понимает, что нам придется идти на риск, идти до конца, идти на Тирнаног.

— И он будет ждать нас там. – Матрешка крутанула в руках подарок Кащея, двуручный меч из многослойной стали. — Нам надо упредить и обойти его оборону, поступить так, как он не ожидает.

— То есть?

— Идти не окольными путями, — Боян тренькнул на гуслях, — И не тайными ходами. Нам нужно идти напролом, сквозь главные ворота!

— С ума сошел, певун! – выкрикнул кто-то.

— Чепуху мелит!

— Боян прав. – Этель сделала шаг вперед, — Сказитель не станет ставить охрану на главные ворота, потому что оттуда не будет ожидать нашего прихода.

— А если все-таки будет? – спросил какой-то мальчуган восточного вида.

— Тогда мы поляжем под стрелами и кипящим маслом! – поддакнул другой.

— Коли будут ожидать — дадим бой! – Этель пристукнула косой, – Мне казалось, что здесь, в Медной Горе, собрались могущественнейшие мифы и легенды… а это всего лишь кучка разнывшихся, трусливых россказней.

Все в пещере притихли.

— Знаете ли вы, что на вашей стороне сражается вся Навь? – ловко вставила словечко Этель, — Я вассал самой Смерти, старшей из дочерей Сказителя! Многие меня знают, или знали, как Морену семьсот лет тому назад.

В пещере зашушукались, но скорее с оттенком почтения, в крайнем случае с недоверием, нежели с недоброжелательностью.

— Так вы с нами, или нет? – Этель оглядела толпу.

— Мы сражаемся за благое дело, — Матрешка игралась со своим новым оружием, никак не налюбуясь на него, — Все тут так или иначе были спасены либо даже дружны с людьми. У многих родных стерли не люди, а сказки. И всему виной Сказитель! Он тиран, он пишет сказки для своих целей – чтобы держать мир в подчинении. Ни мы, ни люди для него не существа, мы все для него ресурсы! Так докажем ему, что он не властен над нами, что мы владельцы наших судеб!

— Если нам и суждено погибнуть, — Тина прижалась к Кощею, — То я мечтаю умереть в кругу друзей.

— Так вы с нами? – громогласно осведомился Кощей.

— Внесете ли вы свои имена в историю? – закричала Матрешка.

— ДА!!! – взревела толпа.

— На Тирнаног! – закричала Этель.

— На Тирнаног!!! – вторили эхом мятежники.

*

Стояла глубокая ночь. Звезды сияли на небе, мерцая призрачным светом, разноцветные ореолы вокруг них колыхались, когда реденькие тучи проходили мимо. Луна, необычайно большая, взбиралась на небосклон. С каждым пройдённым шагом ее диск менял свой цвет, пока наконец не стал подобен черешни. Звезды вокруг ночного солнца волей-неволей переняли этот кровавый цвет, и вот уже все небесное полотно в одночасье заблестело красными каплями крови на черном ночном фоне.

— Первый этап начинается, — Тина сложила ладони вместе и дунула в них. Глухой, но звучный, колеблющийся точно бульканье крик разнесся по полю. Крику этому вторил голос кукушки, шелест осоки, а затем – совсем тихо – кваканье лягушек.

— Водяницы, Травники и разбойники готовы, – рассеянно пробормотала Матрешка, сидя под черемуховым кустом и затачивая двуручник точильным камнем. – Я уж думала, первые с перепугу утопились, вторые засушились, а третьи спились. Хе-хе, как, однако все сводится к воде!

— Нам нужно убрать стражей. Есть идеи? — Тина осматривала главные ворота Тирнанога, перед которыми стояли вооруженные до зубов чернильных дел мастера. Их было пятеро; у каждого за поясом торчал кривой меч для ближнего боя, а на другом боку, в чем-то вроде колчана, поблескивали красным в свете Луны стальные перья.

— Метательные стилеты, — приглядевшись, сказала Матрешка, — Это, между прочим, отдельно написанная сказка, да-да! Изначально чернильных дел мастера ходили только с мечами, но батюшка решил позабавиться и как-то утром сделал краткий очерк о двух страницах, где подробно описал эти перья. Я читала этот очерк и знаю как они устроены: два опахала по бокам пера — это сплав золота и серебра, чтобы внушить страх сразу и вампирам, и тенезнатцам; между опахалами вкладывается стеклянный стержень с ядовитой смесью внутри; когда перо попадает в цель, ядовитая смесь по инерции плескает вперед и втекает в рану. Быстрая и болезненная смерть в конвульсиях, судорогах и муках обеспечена. Противоядия не существует.

— Мило, — Этель присмотрелась к одежде «мастеров», и заметила на портупеях авоськи. В авоськах позвякивали бутыли с подозрительно знакомой мутно-белой смесью.

— Фу-фу, — Тина тоже увидала бутыли, — У них еще и гремучее серебро имеется.

— Значит, Василиса неподалеку, — выявила вампирша, — Одно мне интересно: почему смесь не взрывается? Шапка, под подобием, говорила, что гремучее серебро взрывается от малого касания.

— Возможно, у Искусницы есть вариации этого зелья. – предположила Этель, — Быть может это рванет при сильном ударе.

Все трое помолчали.

— Вы думаете о том же, о чем и я? – усмехнулась Матрёшка.

— О-да! – Тина зловеще хихикнула, — Так кто из вас, хулиганы, хорошо стрелял по воробьям в детстве?

— По воробьям я не стреляла, — Этель задумалась, — Но я три года лукала стрелы и даже попадала в яблоко с двадцати шагов.

— Тут с полсотни шагов. – оценила на глаз Матрешка, — Вдобавок ночь, да и «яблоки» могут двигаться.

— Я некромант, и ночью вижу лучше, чем днем. – Этель сняла со спины лук и приложила стрелу. – Справлюсь, за меня не беспокойтесь.

Она привстала на одно колено, подняла лук, оттянула двумя костяшками тетиву… д-зынь! Тетива звякнула, стрела с визгом пронеслась через открытое пространство и… ба-бах! Искры полетели во все стороны, солнечно-желтое пламя с ревом взвилось на пять саженей вверх, а ударная волна раскидала доспехи стражей по полю.

— Не переживай, — торопливо бросила Матрешка, заметив, как побледнела Этель при виде ужасающих последствий своего успеха. — Чернильных дел мастера – даже не сказки, а тупые присказки. Они не живые.

— Фантастика! – Тина с радостным воплем обняла Этель, — Ты молодец!

— Этап первый пройден, — Матрешка вскочила и отбросила точильный камень, — Этап второй «незваные гости» начинается.

Все трое увидали, как осока вокруг них заколыхалась, зашлась волнами и вдруг вместе с почвой (или по почве?) рванулась к воротам. Трава нахлынула на стены и по ним перемахнула в Тирнаног. Несколько ростков на глазах выросли в толстобокие, кряжистые дубы, которые закрепились корнями в земле, раскинулись кронами над воротами и создали живые «лестницы» в деревню.

— Этап третий «отвори-ка ворота» начинается!

Вода из близлежащих рек и запруд хлынула через берега и единым потоком насела на ворота. Вода поднялась ввысь, достав до верхушки стен, и внезапно заледенела. Створки ворот, уже начавшие было раскрываться, застыли. Теперь солдаты, если те и стояли за воротами, не смогли бы выйти и оборонять крепость в рукопашном бою.

— Бегите, я организую наступление. – сказав это, Тина расплылась в ослепительной улыбке и добавила, — И помогу еще кое-чем.

— Быстрее! – Матрешка рванулась по полю. Этель побежала за ней, чуть уступая старшей сестре в энтузиазме и смелости.

Они добежали до большого дуба у стен и остановились, встретив преграду: у машикулей их уже ждали смолокуры и смоловары, возясь с огромными чанами кипящей живицы; к счастью, разбойники упредили их. В каждого «смольного повара» впились по несколько стрел (а ведь разбойники в темноте не видели!), и они, бездыханные, свалились – кто просто так, а кто в свой же котел.

Матрешка и Этель забрались по дереву на стены и не смогли сдержать трагического вздоха. Их ждали! И не просто ждали, а готовились заранее: у ворот уже томились в ожидании отборные воины Тирнанога – кто на коне, кто пешим ходом. Да, может лед и задержал их, но скоро принесут таран или придет волшебник, и ворота откроются. А воинов было больше сотни, да и сама деревня была всяко больше любой человеческой.

— Пригнись, — Матрешка отбросила Этель на пол и упала рядом: дюжина копий впились в древесину над их макушками.

— Было близко, — Этель вскочила и ударом косы снесла дверь в галерею, проходящую внутри стены. – Сюда!

Матрешка достала из кармана приглашение Сказителя, черный конверт с белой печатью, и, держа его перед собой, шагнула в проход.

— Работает! – выдохнула она, — я уж думала, не войду без приглашения. Что так смотришь? Я вампир, мне нужно приглашение, чтобы войти в любую дверь!

Они побежали по галерее, на ходу расправляясь с солдатами Сказителя. Все шло гладко и вообще как нельзя лучше – Этель вдруг открыла в себе навыки боя, и могла одолеть почти всякого, даже не используя косу. А с косой, что и говорить, было легче легкого. Может, Сказитель и набрал себе охрану сверх меры, но далеко не все воины были профессионалами. Большей частью это были присказки, имевшие минимум текста и потому, хоть и сильные, но тупые.

— Иди, ступени пересчитай, — Этель ногой отправила стражника вниз по лестнице.

— Я тоже так хочу! – возмутился Матрешка и подскочила к арбалетчику, возящемуся с новой стрелой. – Проверь-ка, нет ли кого у стен! – выкидывая стражника из окна, бросила вампирша.

— Хватит баловаться, — Этель распахнула дверь из галереи, но, увидев, что там кто-то стоит, запахнула ее обратно, лезвием косы снесла петли и крепким ударом ноги впечатала дверь вместе со стоящим за нею в дальнюю стену.

— Я знаю эти места, — Матрешка шмыгнула вверх по лестнице, Этель поспешила за ней. Вампирша ловко виляла между комнат, проходов и лазов, минуя большие скопления воинов и чернильных дел мастеров. Очень быстро они добрались до красных двустворчатых дверей, высотой в три сажени и шириной в две.

— Комната ожиданий, — глубоко втянув носом воздух, произнесла Матрешка, — Помню, как отец разрешал мне маленькой играть здесь, пока принимал в своем кабинете «особо важных гостей».

— Этель, сможешь открыть? – спросила она.

— Конечно, — Этель вытянула руку вперед и кончиком косы коснулась ручки. – Гниение! – шепнула она. Двери крякнули, покосились, и рассыпались бурой трухой.

— Осталось совсем немного, — Матрешка достала из ножен меч, — Совсем чуть-чуть!

*

В зале ожиданий их встретили двое.

Девушка лет двадцати, одетая в сшитые абы как лоскуты, и другая – девочка лет семи. Обе босиком, без украшений, простоволосые, но писаные красавицы и такие же писанные сказки.

— Мы ждали вас, – сказка постарше поклонилась, и ее ногти проскрежетали по полу, оставив царапины на паркете.

— Чарнетт Тирнаногская! – произнесла сказка помладше, — Сказитель знал, что ты его предашь вновь! За это вы и все ваши единомысленники будут стерты!

— А-а? – Матрешка сделала вид, что не слышит, — Кто пустил сюда малышню?

Младшая из сказок вспыхнула и лицо ее исказил совсем не детский оскал.

— Кто вы такие? – Этель перехватила косу поудобнее.

— Мы телохранители отца письма и чернил, — певуче ответила старшая, — Мое имя Василиса Искусница, с моими творениями вы уже знакомы.

— Я Жихарка, — младшая из сказок скрестила руки на груди, — Я некромантша!

— Всегда считала, что Жихарка — мальчик, — удивилась Этель.

— Мало кто меня видел и остался в живых, — усмехнулась девочка. — Я — первая в истории сказка, кто смог переплыть Реку Смородину и вернуться в Явь!

— То есть тебя уже стирали, — рассудила вампирша, — Я уж испугалась, что передо мной кто-то значимый!

Лицо Жихарки искривила неистовая злоба.

— Я поначалу хотела избавиться от тебя милостиво, — процедила она сквозь зубы, — Но ты вынуждаешь меня быть плохой.

Матрешка ухмыльнулась, обрадованная, что сумела задеть противника за живое. Торопливо переглянулась с Этель и тихо велела:

— Подождешь здесь. Это уже не стражников по лестнице спускать, это серьезные враги. Не лезь в драку, я одна с ними справлюсь.

— Но я хочу сражаться с тобой рядом! – воспротивилась Этель, — И ты не можешь знать наверняка, хватит ли тебя одной!

— Извини, я не могу подвергать тебя риску. – Матрешка секунду колебалась, а затем взмахнула мечом и оставила глубокий порез на правой ноге сестры. Этель охнула и осела на пол: мышцы и связки были повреждены, и нога не повиновалась.

— Что ты творишь!? – крикнула Этель, корчась на полу.

— Заживет через пару минут, — пообещала Матрёшка, — А пока сиди ровно и не отсвечивай.

Она перехватила меч в обе руки и направилась к телохранителям.

Василиса Искусница зевнула и произнесла:

— Жихарка, будь любезна, убей предательницу.

— С удовольствием! – Жихарка ровным шагом двинулась вперед, совершенно безоружная, будто и не замечая огромного меча в руках Матрешки.

— Давай поиграем в игру? – предложила она вампирше, не замедляя хода, — Называется «я знаю». Я начну, а ты подхватишь. — ее глаза нехорошо блеснули, — Я знаю шесть названий цветов: незабудка-ежевика-маргаритка-одуванчик-тюльпан-астра.

— Глупая игра, — вампирша взмахнула мечом, но тот прошел сквозь Жихарку, не встретив преграды.

— Какого черта? – выругалась вампирша и сделала еще два взмаха. Но и на этот раз меч прошел сквозь Жихарку, будто там ничего и не было.

— Ну что же ты? — ощерилась Жихарка, — Мы ведь сейчас играем! Давай-ка не робей, и развлеки меня хоть чуть-чуть! Я маленькая, я хочу поиграть!

Этель наблюдала за этой сценой в немом ужасе. Семилетняя сказка была не так проста, какой казалась на вид.

— Я знаю шесть названий птиц, — продолжила Жихарка, сделав еще шаг и приблизившись к вампирше на расстояние вытянутой руки, — Нырок-еловик-мухоловка-овсянка-тетерев-аист.

— Ты что удумала? — нахмурилась Матрешка.

— Шесть рыб, — мурлыкала Жихарка, танцуя вокруг вампирши, — Налим-елец-минога-окунь-треска-амур.

— Прекрати этот бред немедля!

— Шесть животных: норка-енот-медведь-олень-тур-антилопа.

— Если скажешь еще хоть слово, то, предупреждаю, я тебя…

— Я. Знаю. Шесть. Букв. Алфавита. — Жихарка вдруг стала материальна и, подпрыгнув, прижала к губам вампирши два пальца – указательный и средний. — Н-е-м-о-т-а.

Этель ощутила, как по телу ее пробежала волна холода.

Матрешка тоже шарахнулась прочь. Она в ужасе пыталась вымолвить хоть слово, но не смогла выдавить и звука.

— Знаешь, в чем главная слабость таких ведьм как ты? — осведомилась Жихарка, обращаясь к Матрешке. — Магини твоего сорта творят заклятья лишь словами, жесты и пассы рук для вас — это украшение, придуманное для пущего апломба и подстраховки! Вы никогда не учились и не способны научиться колдовать без слов, а такие трудолюбивые и талантливые как я… — щеки девочки покрыл румянец, — Колдуем как захотим.

— Браво, Жихарка. – тоскливо зевнула Искусница, — Добей ее и разберись с тенезнаткой, а то тоска смертная здесь стоять.

Жихарка щелкнула пальцами, сделала пару пассов, и все тени в комнате вдруг вытянулись, приняв форму игл, и метнулись к вампирше. Этель закричала, зажав руками лицо.

— Что кричишь-то то, детонька? – протянула Василиса Искусница томно, — Сказки умирают каждый день, сегодня умерла и дочь Сказителя.

Этель нашла в себе силы и оторвала ладони от глаз. На полу в центре залы, окровавленная и разорванная, лежала Матрешка. Ее взгляд был пуст, уста застыли в последнем крике.

— Закрой глаза и не шевелись. – Жихарка перешагнула тело и направилась к ней, занеся над головой, будто оружие, два пальца. – Поскольку ты некромант, я обойдусь с тобой не так жестоко.

«Морена! — услышала Этель в голове незнакомый голос. Холодный голос. Мертвый голос».

Весь мир вдруг застыл, как застыл тогда, перед битвой со светлячками.

«Сущность? – в панике подумала девочка, — Что мне делать, скажи!»

«Я не твоя сущность, Морена Морозовна, — голос в голове звучал глухо, будто бы доносился издалека, — Я та, кто дал тебе эту косу».

«Ты Смерть!?»

«Да. И мне не нравится, что вы, включая мою младшую сестру Чарнетт, решили свергнуть отца, не обмолвившись со мной и словом. Возможно, я бы вас и поддержала, а может и запретила бы, но вы ведь вообще мне ничего не сказали… обидно!»

«Извини, Смерть, но я даже не знала, есть ли ты!»

«То, что ты меня забыла, веское оправдание», — признал голос, — «Именно поэтому я и помогу тебе и Чарнетт».

«Но Матрешка ведь…» — Этель запнулась, — «Матрешка мертва!»

«Ерунда», – голос стал громче, — У Матрешки еще две жизни «в рукаве», и сейчас умерла лишь пятая из семи ее жизней».

«То есть она жива? – Этель от радости едва не завопила»

«Да. Странное незнание со стороны Искусницы и Жихарки! Моя сестра через пару минут оживет, на их месте я бы стояла наготове. Выходит, он не знают о ее даре, о ее жизнях…»

«Но моя нога… я не могу сражаться! Когда Матрешка оживет, я уже буду мертва сама!»

«М-да, — Смерть вздохнула, — Поскольку ты еще не полностью вернула себе сказочность, ты можешь умереть по-настоящему. Вот тебе мой совет: войди в состояние тени, но незаметно; для этого проделай все то же, что делала раньше, но на сей раз больно щипай себя на мочку уха, чтобы одновременно быть в материальном мире. Как итог, ты станешь светотенью, высшей форой тени, собственно тем, кем сейчас является Жихарка».

«Ах вот почему ее видно, но ее нельзя коснуться!»

«Верно, Морена. Когда проделаешь это, жди Жихарку. Та подойдет, ничего не заметив, и ты одолеешь ее. С Василисой Искусницей разбирайся сама. Скажу лишь, что она безбашенная не только в переносном смысле… — голос Смерти отдалялся, постепенно теряясь, — Что ж, до встречи, Морена! До встречи, мой вассал! Рада, что спустя семьсот лет ты не утеряла себя окончательно!»

Пока Этель думала над последними словами дочери Сказителя о Василисе, мир вокруг нее ожил. Жихарка шла к ней, небрежно насвистывая, Василиса Искусница сладко зевала, а Матрешка все еще лежала без движенья.

Этель спохватилась и поспешно проделала все действия, которые ей посоветовала Смерть, чтобы стать светотенью. Она ущипнула себя за мочку, когда уходила в нематериальный мир, и часть ее осталась в материальном мире. Все получилось!

— Не бойся, ты ничего не почувствуешь! – Жихарка нависла над ней, потянувшись пальцами ко лбу.

Этель ухмыльнулась и насмешливо взглянула сказке в глаза. Сказала, сжимая косу крепче:

— Не могу сказать того же о тебе!

Коса взвилась и в один миг рассекла Жихарку на две Жихарки. Обе половинки заволок белый дым, и они растворились в воздухе.

— Ух ты. — Василиса Искусница удивленно захлопала ресницами, — Совсем недурно, тенезнатка! Я такого не ожидала.

Алхимик тьмы и чароплетка подобия взяла прислоненный к стене посох, в чьем набалдашнике – людском черепе — горели две свечи.

— Выходит, теперь мой черед? – спросила она риторически, — Ох, знала бы ты, как мне осточертели бунты мятежников! Не одолей ты мои игрушки да не догадайся взорвать серебро подо льдом, всего этого бы не было.

— Согласна! – Этель подскочила к Василисе, стала материальна и заехала кулаком в челюсть. Девушка отшатнулась к стене, застонала, но контратаки не предприняла.

— Так себе, — сплюнула она кровью, — Я ожидала от знаменитой Морены куда большей силы.

— Ах тебе мало? – Этель замахнулась и, крутанув косу на шнурке-жгуте, словно пращу, рубанула ею. Уродливая рваная рана опоясала Василису от руки до ноги, только вот… ни крови, ни стона, ни даже крика! Василиса стояла на ногах, как ни в чем ни бывало, и улыбалась.

— Слабачка. – насмехалась алхимик.

— Ну, погоди у меня! – Этель снова замахнулась косой, желая на сей раз отсечь колдунье голову.

— Отойди! – послышался голос вампирши. – Ничего не получится! Она лишь измотает тебя!

Этель обернулась и взвизгнула от радости. Матрешка была жива: она стояла, целая и невредимая, утирая со лба и рук кровь.

— Я сталкивалась с Василисой ранее, — вампирша подняла меч и, опираясь на него и прихрамывая, подошла, — Она та еще обманщица!

— Живучая скотина, — Искусница оглядела Матрешку с ненавистью. – Когда же кончатся твои жизни?

— Не при твоей, — парировала Матрешка, изготовляя меч.

— Это мы посмотрим, — ощерилась Василиса. Она выудила иглу из игольницы на запястье и метнула ее. Этель увернулась.

— Молоко, — фыркнула девочка.

— А я и не в тебя метила, — насмешливо заметила Василиса Премудрая.

Этель увидала, что Матрешка пытается вынуть из запястья брошенную иглу. Но иголка впилась глубоко и цепко держалась. Василиса Премудрая вскинула руку с двупалечным наперстком и повела ею, словно играя на струнном музыкальном инструменте.

Матрешка застонала, мышцы ее свела судорога, и она безвольно осела на пол.

— Вы, дурачье, понятия не имеете о моем могуществе. – с этими словами Василиса взяла пальцами три аккорда невидимых нот, а потом плавно перебрала пальцами струны. Матрешка поднялась, и одновременно со взмахов меча сделала резкий выпад: Этель еле ухитрилась избежать длинного клинка, тот пронесся над ней и впился в стену. Вампирша, помогая себе ногой, вытащила меч и напала снова. Посыпались удары, один за другим, причем для Этель задача осложнялась еще и тем, что она не могла атаковать в ответ. В конце концов, перед ней была ее сестра!

— Стелла, она тебя уподобила, да? – уворачиваясь от очередного замаха, спросила Этель.

— О-да, уподобила! – ответила Василиса, хохоча, — И теперь с тобой покончит твоя же подруга!

«Безбашенная, — донесся голос Смерти у Этель в мыслях, — безбашенная не только в переносном смысле»

Этель торопливо оглядела чароплетку подобия, но ничто не цепляло взгляд так сильно, как посох. Точнее, его набалдашник.

— О, ужас… — догадавшись, вздрогнула Этель. – Быть не может!

Так или иначе, Этель подскочила к Василисе, но вместо того, чтобы ударить чародейку, ударила по набалдашнику посоха. Искусница взвыла, грохнувшись на пол и схватившись за голову. Матрешка, едва Василиса перестала колдовать, упала, словно тряпичная кукла.

— Так это правда! – не сдержала омерзения Этель, — Это не просто череп, это твой череп!

— Ты умрешь с этой истиной на губах, — прошипела Василиса, — Его можно разрушить только подобием, а подобием кроме меня никто не владеет. Ты в тупике, Морена, а выхода нет.

Она вскинула руку, и Матрешка послушно встала. Вновь подняла свой двуручный меч, занесла над головой

— Что же делать?! — Этель увернулась от удара и подставила вампирше подножку, отправив ее барахтаться на полу. – Я не знаю подобия и выучить его не успею, эта сволочь права!

Василиса взяла две новые ноты, Матрешка прекратила барахтаться и поднялась. Искусница выполнила сложный пасс руками, притопнула ногой и повторила пасс: вампирша коснулась рукой клинка и что-то сказала, отчего клинок захватил сиреневый огонь.

— Да твою ж могилу! – Этель попятилась.

— Тебе не вырвать ее из лап подобия, — насмехалась Василиса, — Она пропитана им как… как… как оладья сладким медом. Ты любишь мёд?

— Ты и впрямь сумасшедшая! – в ужасе сказала Этель, однако мысленно она уже составила план. Слова чароплетки натолкнули ее на одну возможно глупую, но единственную логичную идею.

Этель вильнула в сторону от рубящего удара, подпрыгнула, когда сестра нанесла удар по ногам и спряталась за посохом Василисы Искусницы, вцепившись в него изо всех сил.

— Ты что делаешь? – алхимик занервничала, пытаясь вырвать посох (к счастью, силой она значительно уступала Этель).

— Что я делаю? – Этель наблюдала за тем, как вампирша подходит к ним обеим и замахивается мечом, — Учу магию подобия чужими руками!

Матрешка опустила меч, и тот с треском раскроил набалдашник-череп на две половинки.

— Не-а-я-я-т! – завизжала в агонии Василиса, ее вопль перешел в нечленораздельный стон, а затем в бульканье. Дрожащими в конвульсиях руками она пыталась совместить вместе две половинки черепа, но тот лишь заискрил и растворился дымом. Тогда сказка схватилась за голову, безмолвно открыла рот, из которого потоком хлынула кровь…

— Дря… — булькнула она, прежде чем ее голова, волосы, лицо – все просыпалось вовнутрь, будто у лепной песчаной скульптуры. Вместо черепа у чароплетки подобия оказалась гнилая солома. Обезглавленное тело качнулось, глухо ухнуло на пол и растворилось дымом.

Обе телохранительницы Сказителя, доселе не знавшие себе равных, были низвержены.

Этель, увернувшись от клинка Матрешки в последний миг, к своему ужасу наблюдала смерть Василисы воочию. Это было отталкивающее зрелище, и девочка не сразу оправилась от шока. Придя в себя, она подползла к упавшей сестре, выискивая проклятую иглу. Та нашлась не сразу: из-за суматохи иголка вошла в кожу глубже, спрятавшись почти до ушка (мучительно для человека, но комариный укус для сказки). Девочка вынула ее, и вампирша, к великому счастью, тут же зашлась кашлем и охами.

— Че-е-о-орт! – завопила она, — Как это отвратно, знала бы ты! Я не владела мышцами, они словно были не мои! А барахтаться на полу? Я наелась пыли на всю оставшуюся жизнь!

— Я видела, — мрачно подтвердила Этель, — Все видела, и даже больше, чем хотелось бы.

Часть пятая. Глава 4

4. Завелъ пѣсню, доводи до конца

Кабинет.

Огромный, освещенный изящными бра и торшерами, кабинет отца письма и чернил являл собой оазис спокойствия и уюта. Если в зале ожиданий и слышны были крики с улицы, где шел ожесточенный бой (мятежники прорвались в Тирнаног и теперь дрались на улицах), то в кабинете ничего подобного не было.

Звуки были мирными и спокойными.

Где-то негромко нашептывали гусли-самогуды и арфы-самощипы, слышно было мерное пощелкивание очина пера о стеклянную губу чернильницы, да мерное бормотание старика: тот иногда проговаривал выводимый текст, хихикая над особо удавшейся шуткой либо бурча, если ему не нравилось написанное. Когда старик улыбался — на лбу его складывались морщины, когда хмурился — густые брови отбрасывали тени на стекла узких, толстых очков.

Этель и Матрешка медленно подходили к нему, видя и не веря, что им удалось. Они были тихи как мыши, лишь сердца их колотились, толкая кровь. Отец письма и чернил сидел за массивным, вырезанным из молочно-белой древесины с зелеными вкраплениями столом; синяя пузатая чернильница и длинное фазанье перо под левой рукой, керамический нож для страниц в футлярчике, чтобы не порезаться, под правой; чуть поодаль, у стопки белоснежной, приятно пахнущей, дорогой бумаги лежал глиняный штемпель-пинтадер, с непонятным рисунком, со стоящей рядом подушечкой для нажатий. Подушечка была разделена на сектора с разными чернилами: чёрными, красными, синими, зелёными, фиолетовыми – с любыми, какие душе угодно.

— Вась, — позвал старик, не отрывая глаз от бумаги, обмакнул очин в чернильницу и вывел новую строку, — Вась, детонька, не принесешь стакана воды? Жажда-негодяйка замучила…

Матрешка огляделась и увидела чайный столик, примостившийся между высоченных, в пять саженей высотой (до самого потолка), книжных и коллекционных стеллажей. На столике стоял кувшин морса, крынка молока и графин воды. Рядом имелась и парочка деревянных стаканов, перевернутых вверх-дном для просушки, а заодно и тарелка со всевозможными сластями (уже изрядно опустевшая).

— Хороший отрывок, — не отрывая злато-карих глаз от страницы, похвастался старик, — И сценка запоминающаяся, и слог чистый, и характеры живые… ах, спасибо! – старик принял из рук Матрешки стакан воды, все так же клюя носом в бумагу, и, не отпив, поставил на стол, сразу же забыв о нем.

— Вот только послушай, Вась… — поднявши листок и откашлявшись, попросил старик, — И Жихарку позови, она любит послушать мои выдумки… Кстати, какой сегодня день недели? Я всегда забываю, давно ли принимал водные процедуры…

— Привет, отец.– тихо, с грустью поздоровалась вампирша.

Старик вздрогнул от ее голоса и торопливо, будто воспрянув ото сна, поднял на пришедших растерянные, золотистые, телячьи-добрые глаза.

— Чарнетт, — узнал он, и лицо его просветлело, — Ты здесь? Уже? Так скоро…

— Отдай перо, пожалуйста. – попросила Матрешка, — И чернильницу заодно. Я обещала покончить с твоими бесчинствами, и клятву сдержу.

— Семьсот лет назад мне надо было избавиться от тебя, а не гнать из Тирнанога, — признал старик, — Я впечатлен твоим усердием и выносливостью.

— Перо, – повторила Матрешка.

— Ах перо… — старичок вздохнул, поцеловал фазанье перо в очин (так что губы его немного очернились) и подал перо дочери.

— Вот и сказочке конец, — Матрешка взяла стержень двумя руками и приготовилась сломать.

— Завещание, – вдруг произнес старик, — Я внес тебя, Чарнетт, в свое завещание.

Матрешку будто водой окатили. Она застыла и даже моргать перестала.

— Ты получишь Тирнаног и прилежащие земли, — насупившись, вспоминал старик, — А еще мою коллекцию штампов и пуговиц… хотя нет! – вдруг опомнился он, — Пуговицы не отдам! Даже не проси! Ни за что!

Матрешка смотрела на отца с каким-то тупым, удивлённым, бессмысленным выражением лица.

— Разумеется, — старик снял и протер шелковой салфеточкой стекла очков, — ты получишь и мое фазанье перо, передававшееся как ты знаешь из поколения в поколение, от отца к сыну, от сына к дочери… — он оглядел вокруг себя, подергал ящики; не найдя, даже посмотрел на сиденье кресла, — Где же оно? – бормотал он без притворства, — Только что было тут, а теперь…

— Папа, — Матрешка дернула его за рукав, — Ты мне только что его дал сам. Помнишь?

— Что? – старик сконфуженно уставился на фазанье перо, — Ах да, помню! Помню… Значится ты получишь перо, чернильницу (не дедовскую правда, ту я на прошлой неделе смахнул локтем) и все мои сказки.

Старик поводил руками по столу и отлепил от липкого чайного пятна документ официального вида, наклеенное на красное паспорту и вставленное в рамочку.

— «Сим днем я, Сказитель Тирнаногский, — зачитал старик, — сын Летописца Тирнаногского, внук Летописицы Тирнаногской, отдаю безвозмездно, безусловно и безвозмездно все свои права и обязанности своей средней дочери Чарнетт».

Старик оторвался от документа и добавил:

— Только это завтра, все завтра, сегодня я должен закончить свою последнюю сказку…

Матрешка была бледна, как скатерть, и Этель занервничала, видя это. Судя по всему, свержение Сказителя откладывалось на неопределенный срок.

— Я много веков скиталась по свету, — неожиданно гневно процедила вампирша, — Выживала, только чтобы отомстить тебе, и жила, лелея одну лишь мысль мести. Я решила уже все давным-давно и решения своего не переменю!

— Доченька…

— Свою дочь ты разорвал на куски! — в неистовстве шарахнув ладонью по столу, завопила Матрешка, — Хотел поговорить с дочерью? Опоздал лет эдак на семьсот! Перед тобой Матрешка, гроза людей и сказок! И я покончу с твоим даром, Сказитель! Отныне никто не сможет писать живые сказки! Никто, слышишь?

Старик уныло на нее посмотрел, но перечить не стал.

— Вот и сказочке конец, — вампирша занесла перо над головой и с силой разломала о колено. Ошметки осыпались на паркет, но тотчас задымились и исчезли. Вампирша не остановилась: она взяла чернильницу и вдребезги разбила ее о книжный шкаф.

Сказитель сидел, уперев лоб в стол, и молчал.

— Все? – боязливо спросила Этель, — Неужели все?

— Да, – прошипела вампирша.

— Как-то слишком просто, — Этель никак не могла отделаться от смутного сомнения, что Сказитель их водит вокруг пальца. – А почему твой отец не отбрасывает тени? – тихо прошептала она.

Матрешка выпучила глаза: Сказитель и впрямь не отбрасывал тени. Свет кровавой Луны был ярок, да и в комнате светильников было много, а старик тени не имел!

— Умная девочка, – Сказитель поднял голову, и в розовом свете Луны сверкнули пустые, жутковатые глазницы.

— Автобиография! – Матрешка рубанула мечом, и очертания старика расплылись оранжевым дымом. Но они не рассеялись: дым оплыл обеих полукругом и сгустился в центре кабинета. Замерцал и уплотнился, явив собою высокую, грубо обработанная каменная глыбу.

— Менгир, – сплюнув, дала название Матрешка, — Мы опоздали, сестрёнка. Отец написал свою последнюю сказку…

Каменный мегалит был целиком вытесан из медово-желтого, с оранжевыми вкраплениями, минерала, на котором повсюду были выдавлены диковинные, непонятные белые иероглифы.

— Приветствую тебя, дочка. – из-за камня вышел приземистый, тучный старик с причесанной и упругой, будто медвежий мех, бородой. Он был абсолютно лыс, бурые бакенбарды были гладко острижены. Карие с золотыми прожилками глаза смотрели уверенно и непоколебимо, проникая в самую душу. — Как тебе увертюра?

Этель вспомнила, что уже видел этого старика. В самом начале своих приключений-злоключений, когда сидела в клетке у стен Лилии; тогда он появился и исчез совершенно незаметно, задав ей один-единственный вопрос.

— Привет, Морена. – старик, не удостоив девочку взглядом, огладил менгир: по поверхности минерала прошла белая рябь, словно Сказитель коснулся каемки воды.

— Я тебя помню! – Этель крепче сжала косу, — Я тебя встретила тогда, во время казни!

— Нет, – фыркнул старик, — Это не ты «меня встретила», а я «к тебе пришел».

— К чему все эти фокусы? – Матрешка скрестила руки, — Все эти обещания и эта любезность? Эти фальшивые перо и чернильница? Та дарственная грамота… — вампирша поискала глазами, но грамота исчезла вместе с иллюзией.

— Проверка, которую ты не прошла. – Сказитель поднял на нее свои глубокие глаза, — Прими ты мое предложение и забудь о мести, я бы появился и взаправду отдал тебе Тирнаног.

— Я не считаю, что ошиблась, — усмехнулась вампирша, не отводя взгляда (Этель восхищалась тем, что Матрешка способна выдержать проникающий взгляд Сказителя), — Я бы поступила так, обещай ты мне хоть звезды с неба, хоть весь мир к ногам!

— Ну и глупо, — холодно заметил Сказитель. — Я понадеялся, что ты за время изгнания поймешь свою вину, а ты, увы, поддалась жажде мести.

— Я не мщу, — возразила вампирша, — Мой разум чист и хладен, я сужу тебя по твоим делам, не привнося своих личных мыслей; я только палач: выношу приговор от имени многих – это возможно – но я не мщу, и потому не убийца.

— Софистика-софистика-софистика, — пробормотал старик, морщась.

— Что это за махина? – Матрешка мечом указала на менгир, — Твой почечный камень?

— Это ваш ночной кошмар, — объявил старик, — А для меня — мое лучшее творение! Самая сильная сказка из всех, созданных когда-либо!

— По-моему лишь развалюха, — Матрешка замахнулась и кинула в камень меч; в полете лезвие охватил сиреневый огонь, и меч с хрустом врезался в глыбу. Пара трещин зазмеились на его поверхности…

— Что написано пером, не вырубишь топором, — усмехнулся Сказитель; на глазах всех менгир сначала сжался, раскрошив лезвие меча, а затем разросся, исторгая из себя металлические «занозы».

— Что это?

— Это Алатырь-камень, — Сказитель любовался своим творением, — Мое лучшее…

— Уже говорил! – бросила вампирша.

— Не перебивай отца, — небрежно отмахнулся старик, — Это царь-камень, страж моих дум, услада мыслей и нега очей! Алатырь нельзя одолеть силой, а ментально он сильнее всякого… даже меня! Он развивается с каждой секундой, вы знали? Однако уникальным его делает другое, — Сказитель расплылся в самодовольной улыбке.

— Что?

— Он воплощает мечты и фантазии в реальность. Он знает слабости каждого из нас, и для каждого выбирает персональный подход.

— А я думала каменюга ща встанет, отрастит пару-тройку рук и отколошматит нас, — мрачно и досадливо посетовала Матрешка.

— Морена, — вдруг обратился к девочке Сказитель, — Ты верно не помнишь, но ты мне служила. Служила истинно и верно!

— Все меняется, — отводя глаза, произнесла Этель, — Я тоже изменилась.

— А вот это мы можем проверить! – Сказитель потер руки, — Помнишь, при нашей прошлой встрече я задал тебе загадку? Напомню ее смысл «будь у тебя в руке мушкет с одним зарядом, в кого бы ты стрельнула: в зайца, убегающего от волка, или в волка, мчащегося за зайцем?» В прошлой раз ты выстрелила в волка, обосновав это тем, что тот «только и может что гнаться за беззащитными, грызть им глотки и поедать»; ты сказала, что «наказала бы волка за то, что он не знает меры в своей неутолимой жажде»…

Этель опустила глаза. Теперь ее выбор казался ей ошибочным. Природа устроена так, что сильный охотится на слабого, и мешать этому глупо — все равно что идти против природы.

— Ты выстрелила в волка и обрекла зверя на лютые мучения, на гибель его новорожденных волчат и еще три часа наполненной агонией жизни, которая волку теперь и даром не нужна. Я сказал, что это ошибка. Выходит, если ты и вправду изменилась, то сейчас бы выстрелила в зайца, подсобив волку в охоте? А то зверь устанет, бедняга, и не накормит волчат. И те сдохнут от голода и холода…

— Нет. – произнесла Этель твердо, — Я бы не выстрелила ни в зайца, ни в волка. Я бы выстрелила между ними.

— Почему? – поинтересовался старик.

— Не выстрелить я не могу, из-за того, что в зарослях сидит разбойник. Он подстрелит меня, если я не спущу курок, так? Я же стреляю, но мимо, чтобы отвязаться от требований разбойника, но не убить никого.

— И в чем смысл?

— Волк испугается выстрела и на некоторое время будет пребывать в растерянности, — пояснила Этель, — Заяц же припустит еще быстрее, потому что выстрел напугает его пуще волка.

— Хм! – оценила Матрешка, — Интересная идея!

— Неплохо, — признал Сказитель, — Но Морена, когда я задал ей эту задачку, поступила иначе.

— Как же она поступила? – не поняла Матрешка, — Я вижу только три варианта: заяц, волк и холостой.

— Вы задавали мне эту задачку еще раньше? – удивилась Этель.

— Морена, едва выслушав условия, окатила меня снисходительным взором, — сказал старик, — А потом, даже не думая, сказала: «С какой стати какой-то оборванец смеет на меня направлять мушкет и ставить мне условия!? Ты спрашиваешь, в кого я выстрелю? Я взведу курок и застрелю этого разбойника, чтоб не повадно было!»

Этель и Матрешка поразились до глубины души, особенно Этель.

— Это… я решила так? – прошептала девочка, — Быть не может.

— Может, – вздохнул Сказитель, — Думаешь, почему я явился тебе у Лилии и по второму разу спросил задачку? Ответь ты так же, как и семьсот лет назад, я бы освободил тебя из оков и перенес в Тирнаног, зная, что ты осталась прежней. Но ты и впрямь изменилась, и была уже не той верной мне Мореной. Раз побывав человеком — бр-р! — ты стала слабой и чуткой, а мне такие при дворе не нужны! Вот и я позвал Василису Искусницу и Жихарку вместо тебя… Но довольно разговоров, сейчас я попытаюсь уничтожить вас, вы же – низложить меня. Таковы все сказки, они всегда кончаются одинаково.

*

Матрешка потянулась рукой к голенищам и вытянула два длинных охотничьих ножа.

— Я положу конец твоему дару, — заявила она, надвигаясь на отца.

— Наша дуэль закончилась много веков назад, — старик даже не двинулся, — Напомнить в чью пользу?

— Сегодня я готова взять реванш! – Матрешка замахнулась и метнула ножи.

Сказитель начертал фазаньим пером в воздухе одно-единственное словцо, и кинжалы резко сменили траекторию, полетев в своего отправителя. Вампирша увернулась от одного, а другой словила промеж ладоней и сломала, будто он был из бумаги.

— Твой проигрыш предначертан, — Сказитель начертил в воздухе «сон» и взмахнул рукой: написанное слово метнулось в Матрешку. – Я могу ничего не делать, а вы даже не подойдете ко мне.

Вампирша кувырком ушла от «сна» и сунув руку за пазуху, выкрикнула:

— Этель, зажмурься!

Этель поняла без лишних слов, что Матрешка собирается сделать. Девочка натянула капюшон до шеи, закрыла глаза и прикрыла их, сверх того, ладонями. И вовремя! Матрешка достала из-за пазухи перо Жар-птицы; ослепительная вспышка заполонила весь кабинет золотым сиянием. Сказитель зарычал, прикрываясь рукой, пытаясь хоть что-то разглядеть в этом океане света.

— Уловка старая, — он вскинул перо и начеркал две строчки не глядя, — «Погасни, свет!»

Ослепительное сияние исчезло, но вместе с ним исчезла и Матрешка. Старик нервно оглядел комнату, посмотрел через плечо… и получил затрещину. Как ни странно, Сказитель, пускай и был стар внешне, оказался крепко сложен и весьма жилист. Он оправился от удара быстрее, чем можно было надеяться, но вампирша была тут как тут. Снова град ударов, потом хитрый финт — и Сказитель отлетел и смял под себя чайный столик. Его накрахмаленная белая рубаха окрасилась, будто кровью, ягодными пятнами.

— А ты времени даром не теряла в изгнании, — похвалил старик, вставая. На нем не было и царапинки. – Только вот я тоже не прохлаждался тут!

Сказитель изобразил в воздухе «яма» и бросил дочери под ноги. Та не успела отпрыгнуть, и ноги ее провалились сквозь паркет. Она теперь была по пояс (вместе с руками) замурована в полу, обездвижена и обезоружена.

— Можно и мне попробовать? – Этель направилась к Сказителю вместе с косой (а куда бы та делась? Шнурок никак не хотел отвязываться!), — Давно кулаки чешутся!

— Нахалка, – Сказитель встал на изготовку.

Этель отпустила рукоять, и коса тяжко брякнулась об пол, оставив вмятину на паркете. Девочка шла медленным, размеренным шагом, а коса, удерживаемая жгутом, волоклась за ней. Она замахнулась и в ловком пируэте хлестанула косой: Сказитель увернулся и, отойдя пару шагов, набросал силуэт меча — тот появился в его руках. Обмен ударами, контратака, снова удары – и меч Сказителя рассыпался, явно уступая в прочности материалу косы. Этель, воодушевлённая, стала агрессивнее, взмах за взмахом рубя, кроша и шинкуя мебель (Сказитель мановением пера посылал ее в Этель). Начертав себе еще пару мечей, он вернулся было в ближний бой, но и тут мечи его треснули!

— «Осколки взмыли и понеслись на врага», — начертал старик с завидной скоростью. Куски стали, едва последняя буква была выведена, послушно поднялись и метнулись в Этель. Девочка отвернулась и заслонилась бурнусом из толстой волчьей шкуры, что ей подарила Тина после свадьбы. Осколки впивались в шкуру и там беспомощно застревали. Этель скинула отяжелевшую одежду и скорее понеслась драться, не давая Сказителю отдышаться. Да и Матрешка, каким-то образом высвободившись из западни и подобрав кинжалы, бросилась ей на помощь.

— Ну-с, поиграли и хватит! – пропыхтел Сказитель. Он схватил с ближайшей полки три книги в красных переплетах и, чиркнув по ним фазаньим пером, бросил на пол. Те раскрылись, листья из них вырвались и закружились в маленькие торнадо. Торнадо уплотнились и образовали троих дюжих, сажени ростом, широкоплечих богатырей. У одного в руках была булава на цепи, у второго меч о двух концах, а у третьего ничего не было, но кулаки его надежд на лучшее не внушали.

— Вперед, за землю родную! – пробасил тот, что с булавой.

— Прогоним нечисть поганую! – поддакнул второй.

— Не видать врагам пощады! – объявил третий.

Все трое готовы были напасть, но неожиданно появившееся и с каждой секундой усиливающееся мерное подрагивание пола их остановило.

— Что с землицей родной творится? – вопросил первый туповато, как вдруг одна из стен кабинета взорвалась бревнами и балками, и в облаке пыли и обломков появилась избушка на курных ножках. По инерции, не способная затормозить сразу, забегаловка заскользила по паркету далее и снесла богатырей – мокрого места не осталось.

— Тина-а! – радостно возопила Этель.

— Стена-а! – в ужасе закричал Сказитель, смотря на брешь в своем доме. Там, внизу, десятью саженями ниже, шла ожесточенная борьба. – Это была редчайшая заморская древесина, идиоты! – орал старик, давясь от злобы. – Я вас уничтожу-у!

— Я на кого-то наступила? – из окна забегаловки выпрыгнула сама хозяйка и, ловко проехавшись по накренившемуся книжному шкафу, приземлилась на бюро; бюро треснуло и поломалось, раскидав канцелярские принадлежности.

— Так вот как ты решила нам помочь, – Матрешка улыбнулась, — Очень вовремя!

— Грязными ногами по чистому полу! – в ярости Сказитель начертал слово «смерть» и метнул его в девчонку. Баба-Яга и ухом не повела: просто словила это слово правой рукой и растерла в мелкую пыль.

— Чего!? – пораженно прошептал старик.

— Я отчасти мертва, сударь, — подмигнула Тина, — Моя правая половина бессмертна и неуязвима, спасибо Морене!

— Не за что, — Этель косой подцепила обломок бюро за ножку и швырнула в Сказителя. Старик увернулся и только было вознамерился написать что-то особо гадкое и опасное, как руку его перехватила Матрёшка. Началась рукопашная, и Этель в который раз подивилась силе и бодрости старика. В его лета так бойко реагировать на всякий маневр, парировать атаки и успевать при этом наносить точечные, болезненные тычки… немыслимо!

Целестина Нетленная (прозвище перешло от Кощея) кинула Матрёшке меч, и та, поймав его обратным хватом, едва не отсекла отцу руку.

— Было близко, — похвалил Сказитель, выкрутив вампирше запястье (отчего та выронила меч) и неожиданно ударил по уху. Матрёшка, охнув, осела, схватившись за голову.

— Неблагодарная, — Сказитель подхватил меч и приготовился снести вампирше голову, но локоть его охватили алые вьюны – это к общей схватке подключилась Тина.

— Этель, убей его, — закричала Баба-Яга, из всех сил сдерживая руку Сказителя и не давая ему добить Матрешку. – Я так долго не смогу.

В этот миг в комнату вбежали чернильных дел мастера. Они повытаскивали перолеты и приготовились их метать, но Этель упредила их атаку. Сжав руку «паучком» и направив на них, она представила как душит из за горла. Мастера, один за другим, застыли в нелепых позах, корчась в удушьях. Этель не остановилась и туже сжала хват, до такой степени вжимая пальцы в кожу, что костяшки побелели, а из ладони даже потекла струйка крови. Этель с ужасом увидела, что руки ее покрылись «черной паутиной» до самых ключиц. Один усик такой паутинки уже начал подбираться к горлу с левой стороны. Но Этель не остановилась, а через пару секунд чернильных дел мастера мертвенно ухнули на пол и больше не поднялись.

— Этель!! – в панике закричала Тина; она уже сама оборонялась, а Сказитель наносил удар за ударом, орудуя длинными хлыстом. Старик вертким движением подцепил ее ногу (веревка завязалась в узел) и бросил другой конец хлыста в брешь в стене.

— «Веревка стала тяжелее Баба-Яги в сотню раз», — написал и метнул слово старик. Хлыст дрогнул, распрямился и пополз вниз, за стену, туда, где зияла десятисаженная бездна. Тина грохнулась на пол, и веревка, стягивающая ее ногу, поволокла ее за стену.

Этель хотела было подскочить и спасти ее, но Сказитель преступил ей дорогу.

— Теперь ты! – ощерился он злобно, — В руках его появилась точно такая же коса, как в руках у Этель. Сказитель рубанул по ногам – Этель подпрыгнула; рубанул наискось – Этель увернулась; сделал финт, крутанулся и эфесом косы ударил ее в живот. Этель согнулась пополам от боли.

— Ты сильна, — признал Сказитель, словно бы даже с симпатией, наклоняясь и гладя ее по волосам, — Но даже твоей силы недостаточно!

В следующее мгновение Этель ощутила покалывание в левой руке. Затем увидела, как коса выскальзывает из ее рук и падает в паре саженей… постойте, а как же жгут? Девочка посмотрела на свою руку… и увидала, что руки нет. Сустав от локтя до запястья Сказитель снес лезвием своей косы… Этель увидела отсеченную, окровавленную, лежащую рядом руку. Руку охватил дым, и она растворилась в его завитках.

— Я же предупреждал, — ласково заметил Сказитель, — Если переступишь мне дорогу, то я сравняю тебя с ней!

Он ухватил ее за шкирку и потащил к Алатырь-камню. Этель не желала долее сопротивляться, да и не было на то сил. Старик бросил ее у подножия оранжевого менгира и бросил:

— Она твоя, Алатырь. Бери ее и не возвращай.

Этель краем глаза увидела, что волшебный мегалит тянется к ней, раздаваясь вширь. Вот он коснулся ее своей холодной поверхностью, втянул ноги, руку, одежду… Этель видела, как кто-то вбежал в комнату. Высокий лысый старик в золотых доспехах и золотой короне на голове. Кощей! Древний некромант подскочил к своей жене, одним ударом двуручного меча отрубил конец веревки, освобождая Тину, и сцепился со Сказителем.

Этель горько улыбнулась. Нет, им не одолеть отца письма и чернил – тот слишком силен. Матрешка вне строя, до сих пор сидит на полу и качается, оглушенная; Тина не способна ходить – веревка перетерла ей мышцы и связки до кости; она в лапах последнего творения Сказителя… а Кощей? Нет, он в одиночку не сможет победить Сказителя. Этель откуда-то слышала, что Кощей, вопреки слухам, носит свою драгоценную иглу (в которую заключена его жизнь) при себе. Рано или поздно Сказитель обнаружит ее и сломает. И тогда точно конец.

Этель не выдержала гнета эмоций и горько заплакала. Сердце ее больно сжалось, испытывая те самые «сильные чувства», но Этель все плакала и плакала, тихо и одиноко, будто хотела выплакаться за всех и сразу.

Алатырь-камень втянул её в себя, и свет вокруг померк.

*

Всюду темнота.

Всеохватывающая, умиротворяющая, чернильная пустота… И в этой пустоте она увидела мерцающую каплю света. Этель потянулась к этой капли, потянулась обеими руками… и дотронулась!

Белый шум захлестнул ее с головой. То был не ор и крик битвы, как она поначалу решила, а веселый, пьяный шум пиршественного зала. Этель не могла понять, почему до сих пор темнота и… почему нос ее чешется? Девочка подняла голову от стола, в который упиралась, и потерла переносицу. Глаза ее были расфокусированы как после долгого сна, мышцы нуждались в разминке.

— Стелла, дорогая, подай вон тот графин, пожалуйста! – попросил Ордер.

— Конечно.

Этель вскочила, безумным взглядом скользя по просторной зале. Напротив нее сидел ее старший брат Ордер, в одной руке держа ломоть ржаного хлеба, а другой уминая куриную ногу. Стелла, сидящая по правую руку от Этель, налила в его стакан напиток, и Ордер, поблагодарив, пригубил его.

— Ты тут! – Этель изумленно открыла рот.

— А? – Ордер растеряно не нее посмотрел, — Да, тут. Где ж мне еще быть, сегодня ведь день твоих именин!

— День написания, ты хотел сказать, — поправила Этель, — У сказок празднуют день написания!

— Каких сказок? – недоуменно переспросил Ордер, — Я что-то совсем не понимаю…

— Да что тут творится?! – Этель только сейчас сообразила, что вокруг нее сидят люди, которых она не видела давным-давно. И благ Яромир – ее отец! — во главе стола, как всегда шумный и дольше всех не пьянеющий, и Анита с Даромиром, и старейшины, и друзья – все те, кого она знала, проживая в Белых Зорях пять лет назад.

Это было столь немыслимо и непостижимо, что Этель на ум пришла страшная мысль…

— Мы в Нави! – прошептала она, бледнея.

— Где-где? – Стелла, веселая и беззаботная, наклонилась, не расслышав.

— В Нави!

— Что это?

— Как что! Мир мертвых!

Стелла выпучила глаза и зашлась хохотом.

— В мире, ха-ха-ха, мире хе-хе, мертвых? – смеялась девушка, — Ордер, Ани, Дар, слышите? Мы оказывается в мире мертвых!

— Получается, мы проиграли… — пробормотала Этель, — И Сказитель всех перебил.

— Кто проиграл? – спросил Ордер.

— Мы, сказки! – ответила Этель не задумываясь.

— В каком смысле «мы, сказки»? – Анита захлопала ресницами.

— Баба-Яга, и Матрешка, и Кощей Нетленный! – начала перечислять Этель, — И я вместе с ними! Я, Морена Морозовна!

Тут не удержались и захохотали все за столом. И старейшины, и сестры с братьями, и даже отец тихонько похихикивал.

— Этель, ты видно еще не проснулась, — миролюбиво предположил тойон, — если хочешь, ты можешь пойти и поспать к себе, тебя никто не осудит.

— Нет! – закричала Этель, глаза ее горели яростью, — Вы что, сговорились? Как вы не знаете, кто такие сказки? А полиглоты на что? А тысячелетнее противостояние, а?

Анита подошла к ней и смущенно протянула книжку в ярко-синем переплете.

— Что это? – вскинулась на нее Этель.

— Ска-сказки, — запинаясь, протянула девочка. Она сунула палец промеж страниц и открыла книгу на заглавии «Баба-Яга, костяная нога». Там изображалась согбенная уродливая старуха с носом-сучком и помелом в руках. Старуха стояла в какой-то летающей колоде, держа в руках маленьких деток.

— Баба-Яга, – тыкнула пальчиком Анита, — Ты про нее?

— Да! – радостно завопила Этель, — Только тут ее плохо нарисовали, художник всё наврал! Баба-Яга чудесная и очень красивая, она не станет есть детей и летать в каком-то корыте!

Анита перевернула страницу, и Этель прочла: «Матрешка, красная гостья». Там изображалась обаятельная особа (никак не похожая на Стеллу!), с венков маков на голове.

Отобрав книгу, Этель стала быстро листать страницы, судорожно читая: «Кощей», «Жихарка», «Водяной», «Лихо-одноглазое»… попадались разные сказки, знакомые и нет, добрые и злые, но Морены среди них не было!

— Почему меня нет? – удивлённо вопросила Этель.

— Вейль, среди за хватом рук! – донеслось из окна, — Реще-реще! Представь, что ты в настоящем поединке!

Этель кинулась к окну и изумлённо посмотрела во двор: там, один против семерых, сражался князь Каменной Лилии – Велеслав Бориславович. Противниками его были взрослые, Далебор же стоял в стороне и комментировал бой.

— С кем он дерется? – спросила Этель.

— Жених твой? – Яромир подошел сзади и обнял дочь, — Велеслав поразительный юноша. Он участвует во всех состязаниях на мечах и всегда берет первое место. Равных ему по силам разве что Ордер. За него я тебя отдам спокойно и с чистой совестью.

— Серьезно? – Этель невольно покраснела.

— Он ведь за тебя сватался вчера, и ты дала согласие, — Яромир гордо потеребил бороду, — Я считаю это правильным выбором.

— Дала согласие?!

— Я буду твоей подружкой невесты, можно? – Стелла на нее счастливо посмотрела. – Мне бы такого жениха, как благ Велеслав!

— Да ты парней взашей гонишь! – вспыхнула Этель, — Ты серпами сражалась, ворожила, а о свадьбе ни разу не помышляла!

— Я?! – девушка поперхнулась, — Да я в жизни оружия не брала и не возьму, небеса с тобой! Он тяжёлый и острый, я боюсь…

— Нет, это неправильно, — Этель замотала головой, вдруг осознав, что происходит. — Это все Алатырь-камень! Это его чаровство! Это все иллюзия, ожившая иллюзия! – девочка вдруг ясно вся осознала, — Где здесь выход? Как отсюда выбраться?

— Дочка, ты дома, — Яромир обнял ее, — Ты немного не в себе, но этого пройдет.

— Это иллюзия, иллюзия! – твердила, вырываясь, Этель, — Я не буду тут жить!

Все в комнате на нее воззрились.

— Почему? – Анита подошла и обняла ее за ноги, — Даже если это иллюзия, она намного лучше реальности, разве нет?

Этель дико на нее глянула. Голос сестрёнки остался прежним, а вот слова были совсем не её, слишком древние и мудрёные для маленькой девочки. А потом протёрла глаза, и еще раз оглядела комнату, на сей раз представляя, что бы она чувствовала, будь это реальностью. Здесь никто не умирал, никто никогда и слыху не слыхивал о кровожадных сказках… они здесь вообще только на страницах книг! И она не Морена, а белозорьская княжна Этель, к которой все обращаются на «благ» и в ножки кланяются.

Так что бы она ощущала сейчас?

— Счастье, — прошептала девочка тихо-тихо, так что сама не услышала.

Отец обнял ее, и она утонула в этом объятии, забывшись и отдавшись молчаливой радости. В кое-то веки она никуда не спешит, в кое-то веки над ней не весит смертельная опасность или невыполнимое обещание…

— Так можно жить, — прошептала Этель, подумав.

— Конечно, можно, — Яромир поцеловал ее в макушку.

Девочка зажмурилась… сжала зубы… глотнула горькую слезу…

— Но я так жить не могу. – прошептала она судорожно и, схватив со стола, вонзила отцу в грудь нож.

Тойон отшатнулся, застонав и ухватившись за рукоять, торчащую из окровавленной рубахи. В зале воцарилась паника: подбегали к тойону, хватались за головы и плакали. Кто-то падал в обморок, кто-то сулил немедленную помощь. Принесли мокрые бинты для перевязи, привели лекаря, разбудили храпящего кудесника и захлопотали вокруг раненого тойона. Тот тяжко развалился на стуле, неровно дыша и стоически борясь с болью.

— Дочь-ь-ь, — его бас постепенно переходил на шепот, веки дремотно закрывались.

Этель закрыла ладонями рот, в оцепенении наблюдая за происходящим. Ноги ее подкосились, и она осела на пол: несчастная, жалкая, сбитая со всякой мысли и толку.

— Прости! – рыдала она, — Прости меня, папа!

Во всей этой суматохе на нее никто не обращал внимания. И вдруг к ней подошла и села рядом Анита. Девочка не плакала, только лишь досадливо хмурилась.

— А ты не лыком шита, — произнесла она, но теперь голос ее был глубже и звучнее, чем у Аниты. – Заколоть отца, пускай и приемного, ножом в сердце… ты меня удивила, Морена!

Этель на нее безумно посмотрела, совсем ничего не соображая и не понимая.

— Но что, если я предложу тебе иное? – Анитин образ расплылся оранжевым дымом, и комната вокруг Этель завертелась и потеряла формы. Девочка нашла себя прислонившейся к мощному раскидистому дереву, чьи корни, похожие на щупальца, покрыла толстая омертвелая кора. Тишина леса ярко контрастировала с тем гвалтом, что царил в пиршественной зале, и Этель не сразу удалось сориентироваться и переключиться с одной обстановки на другую. Ей все еще мерещился умирающий отец: его закрытые глаза и обвислая в немощи рука…

— Моря, можно тебя на минутку? – юноша-ровесник выбежал из-за дерева и, бережно взяв ее за руку, потянул под низкий, изогнутый загогулиной сук. Там была ровная и гладкая кора, чудным образом не тронутая сухостью, грибами-паразитами и капой.

— Давай напишем… — парень смущался и будто бы робел перед ней, — напишем здесь… инициалы? Наши с тобой?

Этель посмотрела на юношу удивленно и даже недоверчиво. Утерла с лица слезы, и вдруг взгляд ее прояснился. Она стала догадываться, куда на сей раз закинул ее Алатырь, и что предстоит вынести впереди.

— Ты кто? – спросила Этель.

— Я? – парень совсем не растерялся и даже не удивился, — Я старший сын Сказителя Ойле, твой приятель и лучший ученик…

Этель раскрыла рот и ничего не сказала.

— Ну, как тебе идейка? – робко поинтересовался юноша, — Запечатлеем наши имена, как знак вечной… дружбы? – он вдруг сконфузился и поспешно потупил глаза в землю, точно что-то уронив. Подобрал сухой прутик и, дунув на него (тот задымился и вспыхнул), выписал огнем на коре букву «О».

Этель смотрела на него и размышляла. Похоже, он в нее по уши влюблён… вот мальчишка! А ведь Ойле не так плох, как о нем сказывают многие. Более того: он красив собой и явно не дурак.

— Может, это не иллюзия? – задумчиво проговорила Этель, краснея. — Было бы неплохо, наверное.

— Иллюзия? – юноша взволнованно вскинул на нее глаза, — Знаешь, мне тоже последнее время все кажется, будто бы я в ловушке. Давай вместе пойдем к моему отцу или к благ Бориславу — и расскажем им наши волнения? Они обязательно что-нибудь придумают, а если это иллюзия – разобьют ее оковы.

— В каком смысле к Бориславу? – удивилась Этель, — Он же людской тойон, а вы людей ненавидите!

— Ты чего, — фыркнул юноша, — Люди и сказки живут в гармонии друг с другом уже сотни лет.

— Быть не может!

— Да, может. Сказитель пишет добрые сказки, которые помогают людям по хозяйству, а люди помогают сказкам, если те влезли в трудновыполнимые обещания. Все рады, все довольны. А теперь, пожалуйста, напиши свои инициалы, и так будет всегда! Больше ничто и никто не разрушит мира между людьми и сказками! Ты сможешь остаться человеком, если пожелаешь, и я все равно смогу быть с тобой! Мы станем первыми в мире сказкой и человеком, живущими вместе, представляешь?

Этель подошла к дереву и поднесла прутик к коре. Нужно было написать всего две буквы. Только две – и счастливая жизнь без злоключений и треволнений захлестнет ее водоворотом событий. Кто откажется от такого? Тем не менее, Этель медлила.

— Что тебя удерживает? – голос лже-Ойле дрогнул, — Твое промедление тревожит меня!

— Я не знаю, правильно ли это. — Этель утерла пот со лба, — Ты не представляешь, как я хочу бросить все то и остаться здесь, но… я не могу.

Юноша молчал.

— Твои иллюзии ранят, Алатырь, — Этель зажмурилась, борясь со слезами, — Очень больно ранят.

Она сломала прутик и отбросила его.

— Извини, я не могу остаться с тобой. – Этель встретилась взглядами с Ойле, — Не могу остаться в твоем плену, Алатырь. Я хочу этого, больше всего на свете хочу, но не могу. Не могу предать Стеллу, Тину и всех своих.

Парень вздохнул. Уныло кивнул.

— Понимаю. — произнес он, — Выходит, ты готова пожертвовать своим счастьем ради одного лишь шанса на успех… Что ж, попробуем иначе…

Мир вокруг снова расплылся оранжевым дымом, снова все предметы сменили форму и обратились совсем другими. Что на сей раз ей подкинет Алатырь? С чем еще придется бороться, скрипя сердцем отталкивая? Сколько еще слабостей Алатырь нашел в ней?

Этель лежала на траве посреди широкой и заросшей цветами поляны. Махровые, разлапистые ветви деревьев создавали вместе зеленый купол, мешающий солнечному зною проникать внутрь и отбрасывая приятную прохладную тень на растущие у подножий растения.

— Чуточку сюда и вон туда и можно приступать, — бормотал знакомый голос.

— Кармит? – неуверенно произнесла Этель, — При чем здесь Кармит?

Она встала с земли и взаправду увидела охотницу на вампиров, стоящую подле большущего, прямо-таки гигантского дерева. Ствол его в обхвате превышал избу, а высотой исполин вычислениям не поддавался, теряясь высоко в небе.

— Э-эй! – позвала Этель, маша рукой, — Давно не виделись!

Кармит крутанулась и с перепугу пустила в гостью арбалетную стрелу, но Этель повела рукой и поймала болт большим и указательным пальцем.

— Метко, — похвалила девочка, подходя ближе и протягивая пущенную стрелу обратно охотнице. – Стреляла бы ты так при нашей первой встрече, и я бы никуда не убежала.

Перепуганная охотница пятилась назад, в панике выбирая в колчане между золотом и серебром.

— Угомонись, — посоветовала Этель, усаживаясь на траву и подпирая голову локтем, — Я тебе не враг.

— Не враг? – усомнилась Кармит, — Тогда зачем ты здесь? Не помешать ли мне намереваешься?

— Я понятия не имею, что ты делаешь, но мешать не планировала. Более того: я понятия не имею, что яздесь делаю.

— Хм-м, она не врет, — прочла мысли-вслух охотница, — Ну ладно, я всегда смогу взвести тетиву за долю секунды.

Кармит ван Хельсинг отвернулась и продолжила свое дело: расфасовывать некий серый порошок из короба по маленьким мешочкам и закапывать мешочки в разные ямки подле исполинского дерева. Этель только сейчас разглядела, что часть ствола являлась вовсе не стволом, а наросшим пузырем какого-то буро-желтого происхождения. Поверхность нароста была шероховата и неровна, а под определёнными углами просматривалась вглубь.

— Быть не может… — прошептала она, чувствуя, как сердце стучит быстрее. – Это же…

— Отмеренной дозы должно хватить. — бормотала Кармит, — разрыв-трава разрушит основополагающую структуру смолы, и она рассыплется сама собой.

Охотница на вампиров отошла на безопасное расстояние и кресалом зажгла фитиль. Тот, искрясь, пополз по траве.

— Нет! – Этель затушила искру ногой, — Ты не посмеешь этого сделать! Я не позволю тебе меня украсть!

— Я не пойму: ты мне враг или нет? – Кармит зарядила арбалет.

— Если оступишься, то не враг, — Этель сжала кулаки. – Тебе не одолеть меня, Алатырь! Я не дам твоим иллюзиям меня обмануть!

Кармит на нее пристально смотрела, глаза ее поблескивали. Этель закричала:

— Ты не смогла пленить меня, вернув семью и искоренив в мире сказки; не смогла пленить, воскресив в памяти давнюю любовь; не сможешь пленить, возжелав похитить меня! Думаешь, я буду стоять и ждать, Алатырь? Я помешаю Кармит ван Хельсинг меня украсть, и твоя иллюзия падет!

Охотница слушала, ничего не говоря.

— Я не дамся этой иллюзии! Из-за того, что дочь Хельсинга меня украдет из смоляного плена, я попаду в Белы Зори и… — Этель вдруг осеклась, — Я… я стану Этель!

Кармит недовольно нахмурилась.

— Хватит болтать, хочешь мешать – мешай! – бросила она, — Убей меня, Этель, не позволь мне пойти на поводу у Яромира!

— Нет. Как раз позволю.

— Что?! Почему?

— Потому что в первых двух случаях это были иллюзии. – объяснила Этель, — В первой сказок не существовало, а во второй – сказки жили с людьми в мире. Это те две мои мечты, пусть и противоречащие друг другу – две мои слабости – что ты обнаружил первыми.

— А третья? Почему ты не решилась помешать Кармит? Ты ведь и об этом мечтала?

— Да, мечтала, — кивнула Этель, — Но ты мне показал вовсе не иллюзию, а мое прошлое, изменить которое нельзя. Ты показал мне мои воспоминания, желая, чтобы я их переписала, направила по иному руслу. Пятнадцать лет назад Кармит украла меня, вот и сейчас пускай крадет, я не против. Тогда я стану той, кем являюсь сейчас.

— А невзгоды и тяготы? – задумчиво поинтересовалась лже-Кармит, — Не хотела бы ты от них отказаться?

— Зачем? – Этель задумчиво покачала головой, — Тогда пропадут простые радости жизни, исчезнет граница между хорошим и плохим. А этого я не желаю, ты ошибся.

Кармит и Этель какое-то время стояли молча. Потом образ Кармит расплылся оранжевым дымом, подплыл к ней и образовал фигуру юноши, незнакомого, с рыжими волосами и одетого тоже во все рыжее.

— Поздравляю, — произнес Алатырь медленно.

— С чем?

— Ты меня одолела, – юноша понурился, — Ты сильнее моих соблазнов, выше своих слабостей. Ты мой первый гость… первый и последний. – юноша поднял на нее темно-оранжевые глаза, — Но я счастлив, что имел честь испытывать тебя, и не могу быть счастливее нынешнего.

Он протянул руку. Этель помедлила, затем пожала ее.

— Прощай, Морена Морозовна, вассал Смерти. – попрощался он. – Прощай, Яромировна Этель благ Раевская, княжна Белых Зорь.

— Пока, Алатырь. — улыбнулась Этель тихо, — Спасибо за твои иллюзии, они помогли разогнать мои сомнения и разобраться в том, чего я по-настоящему хочу.

*

Сказитель прижал Кощея к стене, пытаясь голым пальцами вырвать у некроманта золотой зуб. Матрешка и Тина лежали без чувств или, по крайней мере, без сил встать и сражаться. Забегаловка «Сладка-косточка» похоже, тоже пыталась прочувствовать в битве, потому что обломки ее валялись по всей комнате. Битая посуда, печные кирпичи, корешки книг и ошметки мебели заполонили весь кабинет. Шагу ступить было нельзя, не посадив заносу или не оскользнувшись на мятой странице или кусочке изразца.

— Додумался ведь переплавить иглу в зуб! – бормотал старик, дергая Кощея за челюсть, — Хитрец, это не по твоему тексту! Ну погоди, я до тебя доберусь и покончу с вашей мятежной спесью раз и навсегда!

— Навсегда? Это очень долго. — произнесла Этель.

Сказитель в ужасе обернулся и издал непонятный возглас. Девочка выходила из расколовшегося на куски Алатырь-камня, совершенно целая и невредимая. Стоило ей ступить на пол, и оранжевый минерал задымился и растворился в воздухе.

— Чт-что? – жалобно вякнул Сказитель, — Какого черта ты выбралась?

— Нашла дверь и вышла, — язвительно ответила Этель, поднимая отрубленную руку и приставляя к культе: рука мгновенно приросла обратно. Девочка прыгнула, взмахнула ногой, и Сказитель получил сапогом по шее. Закружившись, он отлетел к шкафу и раскидал коллекцию пуговиц.

— Ну? Вторая попытка? – Этель задорно высунула язык. — Или пожилой дед нуждается в отдыхе?

— Я тебя проучу, нахалка! – старик начертал в воздухе два золотых меча, поймал их и накинулся на нее.

Этель пригнулась, пропустив над собой лезвие, а второй меч перепрыгнула, будто играя в детскую игру «рыбак». Блокировав удар в грудь, она ухватила Сказителя за бороду и дернула, оторвав существенный клок.

— Ай-я! – взвыл старик, с налитыми кровью глазами пытаясь ухватить ее за волосы.

— Руки прочь, ископаемое, — Этель увернулась и, приставив древко косы к запястью старика, выломала ему ладонь. Впрочем, не отрубила, хотя могла бы.

Сказитель зарычал, замахиваясь и целясь ей мечом в сердце. Этель увернулась, оттолкнулась от письменного стола и в ловком кульбите порезала косой Сказителю ноги. Рана не смертельная, но вот ходить старик не сможет. Приземлившись за спиной старика на носки, как акробат, Этель тотчас растянулась на полу, предугадав удар. Ногами схватила меч и, крутанувшись, вывернула Сказителю руку и обезоружила.

Следующим движением она лезвием косы подцепила противнику ноги и повалила наземь. Волшебные перо и чернильница выкатились из внутреннего кармана на пол, и Этель разрубила их одним метким ударом.

— Не-е-е-т! – заверещал Сказитель.

Фазанье перо треснуло и из него вытекли остатки чернил. Оно уже не годилось ни к работе, ни к починке. Содержимое чернильницы и вовсе растеклась по щелям, одни лишь осколки блестели в свете заходящей кровавой Луны.

Наступал рассвет.

Этель смахнула со лба прядь и выдохнула.

— Все кончено, Сказитель! – торжественно объявила она, — Ты низложен!

К ней подошли и встали чуть позади Матрешка, Тина и Кощей. Выглядели все четверо, включая Этель, неважно. Расквашенные лица, разорванная одежда, раны и царапины на теле, синяки и кровоподтёки... Но Сказитель выглядел гораздо хуже.

— Плохие сказки, — выдавил он, и кровавая струйка потекла у него изо рта, намочив накрахмаленную рубаху. — Мерзкие ска…

Глаза его постепенно остекленели. Сказитель Тирнаногский испустил последний дух.

В залу ворвались мятежники – с ревом и кличем – но увидав, что наступила развязка и они победили, побросали оружие и стали подкидывать вверх шапки. Некоторые Тирнаногцы, как впоследствии выяснилось, перешли на строну восставших, и осада прошла легче, чем предполагалось.

— Мы победили, — произнесла Матрешка устало, но удовлетворенно.

— Да. – Этель посмотрела на восходящее солнце. – Мы победили.

Эпилог

Эпилог

Конец — делу венец

После захвата Тирнанога и низложении Сказителя сказки закатили пирушку в столице. Удивительно, но многие из тирнаногских сказок поддержали общий веселый настрой, будто бы им было все равно за чьи поминки и за чьё правление пить и плясать, лишь бы только пить и плясать. Недовольные переворотом имелись, но Матрешка, на другой день после свержения Сказителя, объявила, что наследовать трон не желает. Пускай Тирнаногцы сами выберут себе правителя и заживут, как им хочется.

Между тем, в тереме Сказителя неожиданно обнаружилась комната, принадлежащая некогда Морене Морозовной. Там были и злато, и серебро, и прочие драгоценности. Оказалось, что Морена, будучи на службе у Сказителя семьсот лет назад, была сказочно разбогатела, а накопления эти сохранились и потрачены не были (либо Сказитель до самого конца надеялся вернуть себе Морену, либо на его взгляд накопления были несущественны, либо, что более вероятно, отец письма и чернил был от рассвета до заката занят, сочиняя очередную зловредную сказку).

На часть этих денег Этель купила Целестине и Кощею Нетленным новую забегаловку взамен разрушенной старой. Эта была и просторней, и уютней, и быстрее, и вообще самой продвинутой с точки зрения моды, магии и техники.

В новой забегаловке «Серп и косточка» было четыре этажа: первые два и самый верхний занимала таверна, а один, предпоследний — спальные комнаты. Верхний этаж частью был открыт, и там Тина воплотила в жизнь давнюю мечту – столики под открытым небом. Полная посадка в забегаловке была отныне на сто персон, вместо старых сорока, и обслуживали гостей сразу шестеро половых, а не один Антон. Конопатый, кстати, теперь уже не метался, принимая заказы. Имея «во власти» новобранцев, он вовсю распоряжался ими, не забывая обучать хитростям и премудростям ресторанного бизнеса.

Мечта Антона, кстати, тоже сбылась: отныне он важно расхаживал между столами, спрашивал «все ли устраивает досточтимых?» или «нравится ли вам кушанье?». Одни словом – он стал важной птицей, а рождаться и стариться изо дня в день перестал – Этель не без труда, но сняла с него это проклятье (наложенное, как оказалось, вовсе не Тиной), преднамеренно посоветовавшись с Еленой Премудрой в Лощине и песнопевцами в Нави.

По настоятельной просьбе Этель светильники в спальных комнатах заменили на новые, и те больше не капали расплавленным воском на кровать (и на спящих), а по утрам и днем особо крепким гостям (как правило тенезнатцам и вампирам) предлагали разбавленную Мертвую Воду. Тина отныне хлопотала лишь у печей (их соорудили целых три) и у барной стойки, тоже обновленной, и подавала гостям (как всегда, мановением ладони) горячую выпечку и напитки.

Все шло своим чередом.

Вскоре Этель с Матрешка заявились к Тине и, ничего толком не объяснив, отправились в Навь. Вернув себе серп и магию, Этель как вассал Смерти смогла легко переместить их обеих в Навь, без всяких фокусов с Живой и Мертвой водой и даже без помощи талисмана Тины.

И обе пропали. Надолго.

Спустя полгода, в лютую зиму, в таверну вошла фигура в черном балахоне. Села у окна, сделала заказ и стала ждать.

— Этель? — Антон потерял всю напускную важность, в глазах его стояли слезы, — Это и вправду ты?

Девочка не ответила. Обеспокоенный, глава половых побежал за Тиной, но, когда та впопыхах явилась, посетительницы уже и след простыл. Зато вместо нее на лавочке, приваленные друг к другу, без сознания, раскинулись двое: немолодой мужчина и юноша лет двадцати, крайне похожий на мужчину лицом.

Конец