Сказки выводка русалок

Часть 1. Вороньи пёрышки

— Э-эй!

Мальчишка схватился за волосы, на которые сестра подсадила мокрую лягушку и убежала. Онагост подскочил и тараном побежал на Кристалину. Они носились по кругу под деревом, то и дело падая и таская друг друга за рукава. Наконец, Кристалина запуталась в подоле сарафана и повалилась, на неё сверху сел Онагост.

— Ну сейчас ты за всё ответишь.

— Уйди, уйди! – завизжала девочка.

Брат рассмеялся, зажал ей руки над головой и склонился над лицом, грозясь уронить каплю слюны.

Кристалина завопила, вырываясь.

— Дети, а ну хватит сейчас же!

Мама шла через весь двор и у неё был такой взгляд, что впору дрова рубить, потому мальчишка сразу отбежал, глядя на сестру в запачканном сарафане. Та скорчила обиженное лицо и показала ему язык. Онагост оскорблённо задышал, ноздри затрепетали. Ну ничего, вот мама уйдёт, и тогда он задаст сестре такую трёпку!..

Мама бережно отряхнула сарафан Кристалины от сора и травинок и пригладила выбившиеся из косы волосы, поцеловав в макушку. «Это нечестно, она первая начала, а ты её ещё и целуешь!» – хотелось сказать, но от обиды слова застряли в горле.

— Ну и чего ты? – спросила мама ласково, и Онагост не сразу понял, что обращались к нему.

Он насупился, но подошёл к маме.

— Пойдём в дом, – сказала она и мягко подтолкнула к забору, погладив Онагоста по рыжим кудрям. – У меня для вас новая сказка.

— Про русалок? – живо спросила Кристалина.

Мама покачала головой.

— Нет, про русалок позже...

Она разожгла печь, и дети уселись за стол, как самые порядочные котята. Мама рассмеялась.

— Ну, раз так жаждете...

Она откашлялась и начала, таинственно растягивая буквы.

— Ворон летел, и его тень накрывала озёра и леса...

***

Его жилы – реки, его перья – клинья еловых лесов, глаза – солнце и луна, клюв – остов гор, позвоночник – горные же хребты, крылья – рябь морей и озёр, грай – громовой раскат.

Когти вспороли тугую землю, оставили глубокие щели, что, словно разбавленное молоко, заполнил туман. Он взмахнул исполинских размеров крыльями: деревья покачнулись, земля под ними треснула, готовая выпустить наружу корни. Горло задрожало от крика, хриплого и пронзительного.

Громадная, исполинская птица. Князь смерти, и богиня Морана ему в услужение. Его голову венчала корона из разбитых надежд и судеб. В черной лапе он носил не жезл, но его подобие: позвоночник своего хозяина, чьё сердце он вероломно вырвал и сожрал, а остатки плоти разнёс по окрестностям, и из них выросли деревни и города.

Сколько у ворона жизней? Да сколько бы не было, он бы хотел все прожить вот так – окружённый безропотным почетанием, раболепной покорностью людей. В обожании и ужасе, что он вызывал одним своим видом. Стоило взглянуть, стрельнуть двумя разноцветными глазами – жёлтым и синим, – как любой, кто стоял перед ним, склонит голову и не посмеет ослушаться приказа. А требовать было что.

Ворон – птица всеядная, и особенно сильно она любит падаль.

Раз в пол года хоронить заживо десяток людей – дело нехитрое, но до хруста ломающее человечье сердце. Обычно добровольцы находились сами: вдовы, сироты, калеки. Но нет, то было невкусно – Ворон сам прилетал в деревню, сам отбирал себе будущую еду. А затем отобранных помещали в дом на высоких брусьях-сваях в лесу, где крепко-накрепко запирали дверь и оставляли без еды, воды, вещей и даже острого оружия – (чтобы не умерли раньше времени) – пока никого не останется в живых. Что чувствовал последний дышащий там человек, находясь среди груды мёртвых вздутых смердящих тел, особенно если среди них был кто-то его близкий – не передать словами, не прочувствовать всей душой. Сколько молитв слышали толстые стены – не перечесть. Какой громкости были крики – уши любого разорвало бы до крови. И потому дома смерти ставили если не в сердце леса, то хотя бы подальше от деревни.

А затем прилетал Ворон.

И тогда начинался пир. Пировал он долго, раскидывая кости по лесу, чтобы из них выросли новые деревья, новые кусты. Чтобы мир – его мир – процветал.

Убить Ворона? Что за блажь. Ему не страшны ни смерть и ни жизнь – он и есть само их воплощение, он же их и дарует, и отнимает.

И закон его сущности ни разу не дал трещину.

Ворон смотрел на чужака то одним глазом – жёлтым, чтобы увидеть душу, то другим – синим, чтобы увидеть намерение, выжидая, когда тот склонит голову пред его великолепием, но, пожалуй, так и не дождётся. Чужак был будто бы нечитаем: строки на его душе, состроенные из тонких струек золотистого и зелёного дыма, будто хмарь, расплывались, косо находили друг на друга, переплетались и перекатывались по тонкой белой невесомой бересте, словно жадеитовые бусины по газовой ткани. Ворон попытался их вдохнуть, цапнуть за хвост хоть одну, но они всякий раз ускользали от его чуткого носа и острых когтей. Нехорошо это, ох нехорошо. Не с добром пришёл, значит. Не добро просить собрался. Что затеял?

Полукруг из огоньков освещал каменный свод зала, где под потолком прятались тени и блики, выжидая, как мухи перед рассветом.

Чужак склонил голову вбок и пусто улыбнулся, бездушно. Ворон каркнул – не то хмыкнул, не то усмехнулся. В вороньей глотке – сотни завываний, тысячи человеческих слёз.

— Чего надо? – прогрохотал Ворон, и огоньки на миг погасли.

Чужак молчал, заложив руки за спину и невинно улыбаясь. Если бы Ворон мог, то сплюнул бы наземь, а так лишь недовольно щёлкнул клювом.

— Костей твоих хочу.

Чужак прошептал, но в тишине голос прозвучал резче выкрика.

Ворон поглядел на него, моргнул по-птичьи и взмахнул крылом, обводя округу.

— Так бери, – прокряхтел. – У меня этого добра навалом.

Чужак призрачно улыбнулся и еле покачал головой. Резко указал пальцем в Ворона. Стоял бы ближе, так проткнул бы киль.

— Эти кости. Птичьи.

Ворон протяжно царапнул когтями по камню, извлекая противный звук. Встопорщил перья и встрепенулся. Пара пушинок плавно опустилась вниз, будто нарочно издеваясь.

Кости. Птичьи кости.

Опрокинуть бы этого несмышлёного навзничь да выклевать пустые глаза. А вместо них вставить гагаты. А что, чёрные и красивые, как и его перья. Всяко лучше, чем видеть тупую кривую ухмылку.

— Ты или очень глуп, или очень смел, – почти прокаркал Ворон. – А даже если и так, на защиту деревни пришёл? Или тебя отправили как самого неважного жителя? – Почти хмыкнул. – Что же, ты просчитался. Я всё равно приду и возьму своё. – Подался вперёд, едва не касаясь клювом носа чужака. – И тебя я тоже возьму, недоумка.

Живое мясо ему было не по вкусу. Слишком солоно, слишком вязко. Живая душа тоже была противна, трепыхалась в лапах и хваталась руками-нитями за свой сосуд. Глупая, всё равно когда-нибудь улетит.

Смерть чужака была быстрой, даже слишком. Наверняка он мало что успел осознать. Юродивый. Блаженный. И правильно, что послали сейчас. Даже открутив голову, Ворон не смог прочесть ни слова из его души. Глупое создание, тебе давно нужно было на покой.

Ворон знал, в какую деревню нагрянет первым делом. Та, что ссылала в угоду ему красивых девок и парней, но была ли разница у падали? Что с хорошеньким личиком, что с кривым, всё равно смерть забирала черты для своих кувшинов с вином и пряной кровью.

Ворон взмахнул крыльями, поднимая в воздух тучи пыли и камешков, и те падали обратно с перестуком. Так падали к его лапам люди. Так падала мёртвая вода дождей, вымывающая смрадную жижу из домовины в лесу. Говорят, земля у подножия морового дома была отравлена до той степени, что человек, ступивший на неё, заходился страшнейшим кашлем и падал замертво. И ступить на неё мог только самый большой дурак.

«Дур-рак, дур-рак, ...р-рак...» – отозвалось эхо, подхватившее утробный вороний грай.

Глава 1

864 год, месяц груден

«То утро было поистине туманным, какие бывают разве что у подножия гор. Когда утренний пар над озером в предгорье пронизан солнцем, как весенний снег – первоцветами».

— Что ты там всё пишешь?

— А? – Таян оторвал перо от пергамента. – Да так, новую историю.

— Только листы переводишь, балбесина ты моя, – отец широко и белозубо улыбнулся. – Давай пока лучше бочки грузить, в дороге писульками своими займёшься. О чём хоть история будет?

Таян улыбнулся.

— О жизни. Красивой и солнечной, прямо как мёд в этих бочках.

— И в кого ты только вырос такой умник, – проворчал. – Что ни слово – цветок на дереве.

— Скорее самоцветный камень в красивой огранке.

— Вот то-то и оно. Мы тебя не так воспитывали. Откуда только понабрался таких сравнений, – беззлобно пожурил отец.

Таян улыбнулся ещё шире и развёл руками. Собрал длинные чёрные волосы в хвост, скрепив ремешком, и подошёл к бочкам.

От любимого дела оторвали, но работать руками он тоже любил. И отца любил. И мать. И старших братьев. И сестрёнку, едва вступившую в невестин возраст. И вторую сестру, уже вышедшую замуж. Ещё он любил весь мир, всю его красоту и многогранность. Разглядывать бы каждую частичку, перекатывая в руках, как каплю света.

Деревня стояла у подножия столичного города, Станецка, и в телеге не было надобности – иди себе да глаза от солнца рукой прикрывай. Но бочки были тяжелы, потому они запрягли Ручьёвку, серую в яблоках крепкую лошадь. Сгрузили бочки, и Тайко запрыгнул в телегу, удобно устроившись между двумя шершавыми деревянными боками.

Хоть деревня и была близко к городу, это место было не самым удачным для жития: весной после схода снега река Маковая разливалась так широко, что покрывала дома водой по самую крышу. Но так было когда-то давно, сейчас же избы стояли на высоких столбовых подпорках из цельных стволов. По одному на каждый угол. Бани, сараи и хлева стояли на плотах и были привязаны крепкими цепями к этим столбам, так что когда вода поднималась почти под порог, они просто всплывали и покачивались на редких волнах. Весной и, реже, осенью люди передвигались на лодчонках, а в другое время пользовались верёвочными лестницами. И старый, и малый здесь имел недюжинную силу в руках. А для некоторых домов построили особые люльки, которые, как лодки на воду, опускали на землю с помощью верёвок.

Его деревню не раз называли моровой. Обидно, конечно, но сравнение в самый раз: «ноги» домов обмазывали маслами, чтобы дерево не разбухало и не рушилось от старости, и от этого оно были темнее, а наверху, как очелье, столбы опоясывали круги от ежегодных затоплений. Ничем другим дома не отличались от остальных, но то, что обычно в избах на подпорках хоронят людей, не пугало Таяна вовсе.

Они собирались на ярмарку. Сестрёнка попросила привезти петушка на палочке. Таян, ухмыляясь, думал, что возьмёт ещё и пряников, и заглянет в пекарскую лавку к старой тётке Щепе, когда выгрузит бочки к прилавку. А вот братья, Гобола и Ирша, вряд ли стали бы помогать отцу в сборе и продаже мёда. Их будто в детстве опоили чем-то, что оба в один миг нелестно высказались насчёт бортничества. И в ответ отец их отчитал, мол, вообще-то мёд кормит вас, двух здоровых лбов.

Отец, в общем-то, был прав. Их семья была одной из богатых в деревне, потому и первая сестра так скоро вышла замуж. И потому Таян мог позволить себе расписывать восковую дощечку вдоль и поперёк, пока братья почти седмицу пропадали на пашнях. Отец обещал передать бортническое дело Тайко, а он и не был против. По обыкновению, последний сын должен был остаться в семье. Что же, если и впрямь не найдётся невесты, отчего бы и не помочь старым родителям?

У ворот телегу остановили и попросили коснуться голубоватого камня, отливающего перламутром, как лососевая чешуя. Таяну казалось, что если лизнуть его, то почувствуешь вкус рыбы. Проверять он не спешил, конечно.

Камень был холодным и гладким от времени и частых касаний. Таян уже бессознательно прижал ладонь, настолько часто это проделывал.

Ничего не произошло и их спокойно пропустили. Но Таян помнил, как при нём камня коснулась девушка, и от ладони остался яркий алый отпечаток. Её подхватили под локти и увели куда-то в сторону, а куда – Таян сначала не понял, помешали рассмотреть стены. Уже позже ему объяснили торговцы, соседствующие с отцом на ярмарке.

После прихода нового бога за несколько лет жизнь преобразилась. А после смены власти город и деревни подле него расцвели, и в первую очередь когда вернулись чародеи. Это было не сразу. Многие продолжали скрываться, и тогда придворная чародейка, принесшая весть о боге, придумала особый камень, коснувшись которого красный след выдавал искрящегося. Такая мера была нужна не для отлова и казни, как было несколько лет назад, а для переписи. Княгиня вела летопись со всеми чародеями, чтобы следить за теми, кто мог бунтовать с непривычки, и знать, кому может понадобится помощь в обживании.

Город был шумным, большим, белокаменным. Дома пестрели резными коньками и наличниками, кто был побогаче – украшал переднюю часть изразцами. Улочки широкие, чтобы могли протиснуться шествия по праздникам. А праздновали теперь всё с размахом. В воздух подлетали огонь и вода, земля норовила уйти из-под ног в прямом смысле. После прихода чародеев жизнь закипела. А ещё вернулись старые боги. Говорят, их привёл новый, названный Онагостом. Княгиня Мария соединила приход бога и чародеев в один праздник, тот пах ватрушками, кострами и, очень терпко, полынью. Теперь она висела над порогом каждого дома.

Таян запустил на груди руку под отороченный мехом кафтан, поймал и покатал в пальцах самоцветный камешек на нитке. Безделица, снятая с женского украшения и переданная ему, а он, дурак, всё носит её на шее. Когда-то в их деревню прибежала девушка, не на много старшего него сейчас, и попросила помощь. А взамен дала этот камешек мальчишке, но не как плату, а подарок. Обычно таких, как она, убивали на дорогах, но Таян надеялся, что она сейчас живёт свою лучшую жизнь.

Едва они добрались до своей лавочки, взгляд Таяна зацепился за храм, стена которого пестрела росписью.

Он хмыкнул:

— Хотелось бы посмотреть на того, кто делает это с нашим городом.

Отец посмотрел в ту же сторону и усмехнулся.

— Что, хочешь голову открутить?

— Да что ты, – нахмурился Таян, – за такую красоту надо руки целовать.

— А если они широкие и волосатые? – хохотнул отец.

Таян, смущённый шуткой, поджал губы и отвернулся. Мужскую руку он только пожал бы.

Он подтянул поближе один из крепких бочонков и сел на него, укрыв сверху отрезом ткани. Поставил церу, дощечку с восковым слоем, на колени и стал мелко чертить буквицу писалом. Ошибся, стёр плоской задней частью букву и поставил вместо неё другую.

Отец с интересом заглянул через плечо.

— Надо было не слушать твою маму, а отдать тебя в летописцы.

— Ага, – буркнул Таян, – может, ещё амбарные книги писать?

— А даже если и так, всё же какое-то дело.

— Не люблю точность, у меня беда со счётом. А вот сочинять, это да. Когда-нибудь и тебя впишу, – улыбнулся отцу.

Тот рассмеялся и потрепал Таяна по макушке.

В сливовом кафтане стало жарко, и Тайко снял его, оставшись в одной чёрной рубахе. Торговля шла неспешно, Таян успевал поговорить с каждым, обсудить последние новости и улыбнуться каждый женщине, непременно отмечавшей: «Как же мальчик вырос, а ведь недавно был по пояс!».

После обеда бочонки почти опустели. Остатки решили оставить на потом или сготовить хмельной мёд.

Почёсывая бородку, отец смотрел на дорогу и правил Ручьёвкой. Телега иногда подпрыгивала, и написанное тут же перечёркивалось неосторожной линией. Вздохнув, Таян отложил церу и устремил взгляд в небо. Облака покрывали по-осеннему тяжёлое небо. Скоро повалит снег, и тогда все остатки золота и киновари слезут с деревьев, как обгоревшая кожа. Таяну не было обидно, он каждый год наблюдал, как природа умирает и оживает вновь с приходом весенних лучей. Если он не мог ничего изменить, то зачем расстраиваться?

— Эй, – окликнул отец, – погляди-ка, заяц?

И указал на какое-то серое пятно в поле.

Таян всмотрелся вдаль, прищурившись, и, поморщившись, досадливо вздохнул.

— Не знаю, не вижу.

— Чего так. Пятно? – осведомился отец.

— Угу.

Мерцающее пятно. Оно возникло в левом глазу после того как Таян упал с порога дома и приложился затылком об последнюю ступеньку верёвочной лестницы. С тех пор пятно то появлялось и мешало смотреть, то уплывало куда-то вбок и пропадало. Ни боли, ни какого ещё либо неудобства оно не приносило, кроме как загораживания обзора в самое неподходящее время. Но Таян привык и перестал обращать внимание.

Он снова перевёл взгляд на лес, от которого полетело облако подгнивших листьев.

— Тайко!

Его обхватили за пояс, стоило спрыгнуть с телеги. Таян потрепал по макушке сестрёнку и, слегка подбросив, поднял, и Клинка обвила его за шею руками, чмокнув в висок. Отклонилась немного и заглянула в глаза.

— Смотри, как красиво вышло! – Клинка ткнула в ворот сарафана, ткань которого он с отцом привёз пару седмиц назад. – Три дня вышивала.

— Это ты ради сарафана ночами не спала? – хохотнул Таян и чмокнул сестру в щёку. – Красиво, красиво… Там в телеге, посмотри, гостинцы тебе. И беги скорее в дом, не то простынешь. Ишь, выскочила едва не в одном исподнем!

Отец снял Клинку и поставил на землю, приобняв. Потрепал Таяна по плечу, широко улыбнувшись. Эх, видели бы братья, так от зависти растаяли бы. Их-то отец мог одарить только строгим взглядом. А у Таяна с семьёй была особая связь, порой даже побратимы удивлялись.

Работа была закончена, и до вечера осталась ещё куча времени. Взяв пару душистых булок с сегодняшнего торга, Таян положил в суму завёрнутую в ткань церу, тонкую верёвку и направился к лесу, который весь путь от города так манил своими красками.

Под деревом на входе в лес положил кусочек пирога – для Лешего. Уже привычной дорогой вышел к тропке в сторону старой церкви. Остатки прежней власти Промыслителя и самая первая постройка в его честь. Почему в лесу, задавался вопросом Таян, но ответ мог дать лишь бывший князь. Не станет ведь он пониматься из кургана ради ответа парню?

В церкви сохранились цветные стёкла, образа Промыслителя и медные колокола, треснувшие от времени. Люди покинули божий дом и оставили всё, что нельзя вынести. Просто перестали приходить сюда, к богу. Ну конечно, поставили бы ещё церковь на камне посреди реки, народ бы точно с удовольствием заявлялся. Дурни дурацкие.

Таян сел на валун возле входа, поглядел недолго наверх, наслаждаясь перешёптыванием и переласкиванием листьев соседних деревьев. Собрал горсть тонких веточек и принялся связывать между собой. Сначала крест-накрест две, потом к двум концам одной стороны креста ещё веточку, и ещё одну поперёк креста и ветки. Завязал узел на последней палочке у основания, отмерил длину, срезал нить ножом. Дело оставалось за малым: забраться на ближайшую ветку и привязать творение, как он обычно и делал.

Мох и плесень давно были стоптаны на этих ветках, и сапоги не скользили, как было в первый раз. Тогда Таян испугался, что снова ударится затылком и совсем потеряет зрение. Не ударился.

Привязав, спрыгнул в листву и вскинул голову. На сером от набежавших туч небе медово пушились драным мехом деревья, отливая местами алым, как яблочный бок. И среди мёда и пунцовой краски мелькали привязанные человечки из палочек. За несколько лет их накопилось много, на каждой ветке висело не меньше одного. В начале месяца студёного, когда листва окончательно сойдёт, это будет жуткая картина для путников: на скелете дерева – множество повешенных человечков из веток. Словно чьё-то проклятие.

Хмыкнув, Таян вынул дощечку и закутался плотнее в кафтан. Ветер в лесу был холодным, пронизывающим. Не хотелось бы слечь с горячкой из-за нескольких лучин в церкви, иначе кто будет помогать отцу?

Он ещё толком не успел написать всё, что хотел, а слова уже стали находить друг на друга, и Тайко вздохнул: пора было переносить написанное на пергамент или бересту. А они лежали дома. Но так хотелось побыть подольше у церкви.

Прежде чем уйти, он зашёл в божью обитель, всмотревшись в цветное стекло под потолком. Шипастые цветы, зайцы, крылья, луна и солнце. Россыпь звёзд была тоже, но стекло покрыла пыль, а достать, чтобы стереть её, не представлялось возможным. Слишком высоко. Но как же хорошо, что об этом месте знает мало людей, иначе мальчишки давно разбили бы эту красоту. Иногда Таян жёг свечи, и зал наполнялся густым медовым запахом. Свечи его отец варил хорошо. Наверное, таких не было во времена жизни в этой церкви.

Бросив последний взгляд на крылатого зайца, Таян резво развернулся на пятках и вышел вон.

***

Село называлось Старый плёс. Говорили, оно стоит под городом, потому что раньше на его месте было очень глубокое озерцо, но оно высохло, а река продолжала впадать в эти земли, будто восполняя то, что было утрачено. Забавно, церкви не было – белый камень просто раскрошился бы со временем от воды, а всё равно деревню называли селом.

Почему люди решили создавать себе сложности, вместо того, чтобы построить дома где-нибудь на сухом месте? Этому селу было Навь знает сколько лет, говорят, ещё прадед Таяна негодовал и ходил на поклон к князю.

Немного западнее, в нескольких вёрстах от города стояли деревни Желтоворота и Полынная. Говорили, что именно с их жителей начался приход чародеев, потому что окрест Станецка чародеев не находили очень много лет.

Много чего говорили, и иногда слова нужно было делить надвое.

Таян смотрел на карту Поднигородского княжества, водил ногтем по тонким линиям дорог.

А что если переставить дома? Переместить село подальше от реки, от города, зато не нужно было бы мучиться с лодками и опасным подъёмом? Таян даже нашёл хорошее место, не близко и не далеко. Но послушают ли люди сына бортника?

— …Тайко!

Он, конечно, был не слабовольным парнем, многие к нему могли бы прислушаться. А с теми, кто отказался бы, говорил отец. Уж он-то мог бы убедить любого в своей правоте.

— …Таян!

А если и нет, ну что же, можно и здесь остаться.

Он скрутил карту в трубочку, перевязал лентой, когда наконец до него дошло, но прежде чем Тайко успел спуститься, в доме снова прогремело:

— Таян!

Тихо ругаясь сквозь зубы, Тайко поспешил вниз.

— Да, пап?

Отец недовольно хмурил чёрные брови и нетерпеливо притопывал ногой.

— Ты мне что обещал?

Таян застыл, пытаясь припомнить. Пожалуй, что он не обещал ничего.

— Эх, голова твоя медовая, – улыбнулся отец.

— Это кто бы мне говорил, – фыркнул Таян.

Отец позвал вниз, и они спустились на землю. Под домом стояла бочка, накрытая тканью и перевязанная красной бечёвкой. Несложно было догадаться, что в ней. Пчёлы.

— Я думал, ты шутишь, – недоверчиво сказал Таян.

— А когда я шутил? – вскинул бровь отец и всё-таки коротко хохотнул. – Пошли, нужна будет твоя помощь. Какая самая большая проблема в деятельности бортника?

— Давать пчёлам имена, – так же хохотнул Таян. И сомнений не возникало, что он был его сыном.

Бочка весила совсем мало, а гудела так сильно, будто в ней было не меньше десяти сотен полосатых ратей. Отец с лёгкостью донёс её до ульев. Если деревня стояла на возвышении из брусьев, то пасеку отец выстроил подальше от деревни и реки, окружив её крепкой околицей, через которую не пробрался бы и самый ушлый. Вокруг – поле, пёстро цветущее летом, деревья и кусты. Таян любил здесь бывать, укутываясь тканью, чтобы не быть искусанным. Часто помогал отцу, и казалось, умел всё, что только можно уметь в деле бортника.

Почему отец не устроил борти в дуплах деревьев, как бортники других деревень? Сам он говорил, что в этом селе хоть что-нибудь должно быть на земле, если дома на возвышении. Отшучивался, как и всегда.

Сквозь тяжёлые тучи проливался редкий медовый свет солнца, покрывая пасеку липким жёлтым и чёрными тенями. А могло ли быть иначе?

Отец раскрыл новый улей, скинув крышу в подёрнутую инеем траву. На счёт три, они вдвоём опрокинули бочку на соты и стянули ткань. Вытряхнули всех полосатых красавиц и мгновенно накрыли их крышей. Несколько пчёл всё-таки осталось сидеть на дне бочки, и отец осторожно взял их рукой в перчатке и подсунул в щель. Хлопнул в ладоши:

— Ну что, давай начинать. Вот эта, – показал он на пчелу, ползшую по краю улья, – будет Купавной. А вон та, – махнул на какую-то в дальнем углу, приподняв крышу, – Мирина. За ней будет Багота, Ильинка, Парша, Высна…

Таян улыбнулся и присоединился к придумыванию имён. Это всегда ему казалось забавным, особенно когда отец начинал использовать имена повторно, нарекая очередную полосатую «Луша третья». Закончив с этим очень важным делом, Таян выжидающе посмотрел на отца. Хитро улыбнулся и кивнул ему:

— А теперь покажи, где Купавна.

Отец, призадумался, оглядел улей, выискивая, и ткнул пальцем в одну полосатую на его рукаве, явно из другого улья. Таян рассмеялся.

— Ты ведь показал на любую, правда?

Отец широко улыбнулся и с залихватским «эх!» притянул сына к себе, потрепав по макушке.

Отец был важным человеком в его жизни, почти главным. Мать он не принижал, а ставил наравне, потому что так оно и было, но всё-таки папа дал ему намного больше и любви, и знаний. Кем бы Таян вырос без него? Страшно представить, сколько он упустил бы из виду, сколько натворил бы дел, если бы не крепкая отцовская рука, вовремя останавливавшая.

«И стояло поле, чёрное от крови и пепла. И бродили по тому полю тоска смертная и эхо войны, прошедшей по государствам. Земля вздыбилась, выпустила руки-корни и утащила в прорехи остатки побоища, законопатив вязкими смолами щели, чтобы ни одна живая или мёртвая душа не смогла выбраться и обрести покой».

— А ты всё о сказках своих, – мягко пожурил отец. – Про души. Прямо как падальщик или ворон. Того и гляди, заберёшь кого-нибудь.

— Да ну тебя, – махнул Таян.

Ещё только с собирателем душ его не сравнивали.

А с кем сравнивали? Он начал мысленно загибать пальцы.

С чародеем – было. С русалкой – было. С умертвием, когда разбил лоб и залил кровью всё лицо – было. С блохой в детстве, за неусидчивость. Со шмелем, за покорность и гладкошёрстность. За чёрные волосы и серые глаза – с камнерезом.

В свою едва исполнившуюся восемнадцатую осень – а исполнилось восемнадцать ему в конце месяца ревуна – он успел только исцарапать церу до основания да собрать небольшую стопку пергаментных и берестяных листов с короткими записями. Этого не хватит, чтобы красоваться перед девушками, которые перестали интересоваться им, когда поняли, что Таян рос худым и высоким. Да, он был мил и любил разговоры, но едва ли кто-нибудь выдерживал его дольше лучины – слушать про горы и пчёл было последним, о чём мечтали женщины. Мама говорила, это возраст такой, мол, они подрастут и поймут, что лучше с умным, чем с простоголовой грудой мышц. Но, глядя на отца, крепкого и коренастого, широкого в плечах, Таян начинал сомневаться в её словах. Отец был добродушным, но умел многое, был сильным и выносливым, как камень в грозовом море. Таян же умел только любить и сочинять.

Вздохнув, он снова сжал пальцами бусину.

Поездки на ярмарку в Станецк, блуждание по деревням, писанина и пасека – вот и всё, чем была расписана его жизнь. А ещё посиделки в лесном храме с церой. Пора было уже этот храм облагородить, за пять лет он совсем потерял свою величественность – она осыпалась к ногам хрусткой каменной крошкой.

После пасеки дел больше не осталось. Значит, Таян снова мог вернуться к картам, от изрисовывания которых его оторвали. Но теперь желание чертить закорючки пропало, ушло вместе с последней пчелой из бочки.

Таян зябко закутался в кафтан, когда ветер принёс особенно колкие снежинки. Зима наступала всё ближе, день становился всё короче, а ночь – длиннее. И на небе неуверенно посверкивал закат, улыбаясь через облачный платок прозрачным серпом луны.

После осеннего сбора урожая в деревнях учащались вечорки, когда молодые девушки собирались вместе по вечерам чтобы прясть, петь и рассказывать слухи, а позже к ним присоединялись и парни. Обычно они длились до рождения Промыслителя, то есть последнего дня первой седмицы месяца просинца. Но теперь, когда Промыслитель заменился новым богом, это осталось лишь обычаем. Да и девушкам и парням ничего не мешало собираться и в любую другую часть года.

Близился вечер, и Таян придумал, как его проведёт.

Крутись, веретёнце. Тянись нитка тонкая, без узлов. Сошью я себе платье подвенечное, али саван для матушки. Крутись, неустанное, колесом прорезай морозный воздух. Слышишь, как метель скребётся в стены? Или это молодцы удалые пришли, в ворота стучатся, разрешения войти ждут. Кто-кто-кто ходит в сенях, в окна заглядывает, в печной трубе копошится? Дух или судьба моя?..

Одна из девушек отложила веретено и смотрела на поющих. Другая учила самую младшую, едва вступившую в возраст невест, как шить тонко и ровно. И в её руках игла с красной нитью плясала над рушником, а у младшей в лён ныряла редко, как подбитая рыба. Две подружки громко рассказывали, что сейчас творилось под городом, последние слухи из княжьего терема, кропотливо собранные на торгу и не раз переданные из уст в уста. Ещё несколько девушек просто тихо пели.

Им нравилось затягивать и эту песню. Про степняка, который украл девушку из стольного города и сделал своей женой против воли. И как потом этот степняк продал её на ярмарке какому-то купцу, а тот, в очередной раз напившись, утопил её. И девушка превратилась в русалку, позже отомстив обидчикам: степняка затоптали кобылы на поле, а купец задохнулся от ила, который чудесным образом вырос в его глотке.

— Ой, девки, – вздохнула одна, – сил моих больше нет, все руки от мороза красными трещинами пошли. Зима в этом году совсем крепкая пошла.

— Крепкая, – согласно качнула головой другая, самая старшая из всех. Если через несколько лет она не найдёт себе мужа, то будет зваться вековухой, и уже в её избе будут собираться молодые на вечорки. – Говорят, чародейка наша чудит. Всё пытается выскоблить государство от гари, которую оставили костры прошлого князя.

А костров тогда было много. Боги, сколько же крови невиновных чародеев пролилось за два десятка лет. И этих шести годков не хватило, чтобы всё обелить.

— Мужика ей надо, му-жи-ка, – хихикнула другая. – Вот заглянула бы она к нам на пироги и шитьё, глядишь, и нашёлся бы, кто потом согреет постель.

— А ты всё об одном, – цыкнула её подруга и перекинула светлую косу на плечо. – Что она нам здесь, морозные узоры вышьет? Да и не такая уж она и холодная. Я сама её рук касалась, когда она мне маму вернула. С корабля ко мне подвела, представляете? Я тогда долго её слушала и внимала, что моя мама не чудовище, она просто немного не такая, заговаривает землю и камни. А мне-то что, мама чуть не сбежала, когда чародеев стали снова искать, а мне всё равно было, кто она. Главное, что рядом. – Она разгладила складку на юбке.

Они говорили о разном, тихо хихикали, вспоминая ушедшее лето и праздники, пели песни и частушки, танцевали и обсуждали всё-всё на свете. О чём мечтали, первый поцелуй, одежду ряженых на Святки, делились рецептами, рассказывали что-то смешное. И снова пели, пели, пели…

…В окна были видны зажжённые лучины. Как нельзя кстати Таян взял с собой свечи из медовой вощины, которые сам крутил. Вспомнил о них и немного сжал в кармане.

Так было принято – ходить на вечорки с гостинцами. Парни обычно приносили фрукты, пиво, пироги, конфеты, орехи. А у Таяна всё свечи да медовые пряники.

Они столпились перед избой, откуда доносились весёлые девичьи визги и протяжные гулкие песни. Десяток парней топтался у порога и нетерпеливо вздыхал.

— Ну когда уже, – нетерпеливо процедили.

Кто-то одёрнул, мол, стойте тихо.

Таян вдохнул морозный воздух и поднял взгляд повыше. Крышу покрывал свежий снег, успевший выпасть незадолго до их визита. Окна затягивала паутина морозных узлов, а сам домик голубой, с белыми наличниками и коньками. Будто там жила сказочная морозная княжна или чародейка воды из дворца. Тёплый жёлтый свет в окнах никак не вязался с внешним видом дома.

Наконец Гонт, стоящий ближе всех ко входу, махнул, и вся гурьба после непродолжительного стука в дверь вошла в сени, а после и в светлицу. Парни одновременно поклонились, стянули шапки и спросили разрешения войти, – как и принято, когда приходишь к девушкам на посиделки.

А ответ мог прозвучать иначе?

— Ну заходите, гости, – лукаво отозвалась одна.

Они вмиг поснимали верхнюю одежду и подсели к девушкам. На чью-то беду, их оказалось на две меньше, чем парней, и теперь Ждан скромно ютился на скамье рядом с Таяном. Таяну тоже не досталось пары, да ему и не хотелось. Он пришёл не невесту выбирать, а делиться тем, что сделал, и слушать других.

Вощёные свечи зажгли, и светлицу наполнили свет и запах мёда. Таян довольно сощурился. Что-то родное всегда ходило за ним по пятам. Он вынул пару листов с новыми сказками и зачитал. От первой, про моряка и говорящую чайку, ставшую тому подругой, все пришли в восторг. Таян и сам, пока писал это, а сейчас – читал, ощущал на лице солёные брызги, шелест перьев над ухом и покачивания на волнах.

Не без разочарования Таян обнаружил, что вторая история оказалась просто описанием летнего поля. Но не зачитать он не мог. Как и ожидалось, кто-то сразу отвлёкся на разговор, кто раздражённо вздохнул, а нашлись и те, кто с упоением слушал и ахал, вспоминая ушедшее лето.

Люди не всегда ему внимали. Иногда им становилось скучно, и тогда Таян откладывал пергамент и присоединялся к общим обсуждениям. За всё время, что он ходил на такие сборы, Тайко выбирал себе пару всего несколько раз, и один из таких окончился печально. Если остальные парни выросли и возмужали, то Таян остался таким же тонким и мягким, будто мальчишке просто прибавили годков и волос на теле. Даже голос его был мягким, убаюкивающим. Девушке, Малке, это не понравилось, и она нелестно отметила все его отличия, посмеявшись, прямо во время танца у костров, когда вокруг них было больше всего людей. Сказала много того, что Таян предпочёл бы забыть, и чтобы забыли другие люди.

— Эй, Тайко, – позвала Зоа, вдруг решившая перевести внимание со своего друга на Таяна, – хочешь, я тебе косу заплету? Будет краше Яркиной.

— Эй! – возмутилась Ярка.

Таян удивлённо улыбнулся, но согласился. Сам он не часто что-то плёл, сестрёнка больше любила это делать.

Зоа подсела к нему, и Таян заметил, как вытянулось лицо у Гонта, который ещё пару мгновений назад мило ворковал с ней. Таян перехватил его взгляд и пожал плечами: не виноват, она сама захотела. Ждан, сидевший всё это время рядом с Таяном, задорно хмыкнул.

Таян сидел, не шелохнувшись, стараясь как можно чётче запомнить это ощущение копошения чьих-то уверенных рук в своих волосах. Конец перевязали той же лентой, какой были перевязаны свечи, и переброшенная вперёд коса источала яркий медвяный запах. Таян провёл рукой по всей длине, едва не пересчитывая витки.

— Не волосы – жидкий шёлк, – улыбнулась Зоа. – Ну прямо как у девушки.

Всё очарование мгновения разлетелось вдребезги. Таян нахмурился и откинул косу назад.

— Как у всех, – бесцветно возразил.

Воздух вдруг стал тяжёлым, надушенным мёдом до противности. Таян скривился и вышел наружу, в мороз, прямо без верхней одежды. Ветер тут же принялся трепать чёрную рубаху. Если бы не коса, волосы бы тоже волной упали на лицо. Таяну захотелось их разорвать, отрезать прямо у шеи, чтобы больше никто не сказал, что он похож на девушку.

«М-да, – подумал неутешительно, – тогда я стану похож на некрасивую девушку».

Таян всмотрелся в небо, уже тёмное от позднего времени. В жёлтые и янтарные отблески на снегу от оконного света. На свои руки, ставшие красными на морозе. Он уже изрядно продрог, наверняка за ним сейчас кто-нибудь выйдет и загонит в дом. Прикрыв глаза, Таян выпустил облачко пара, рассматривая, как то рассеивается. Редкие снежинки таяли на рукавах. И всё просилось рассмотреть поближе.

Что притаилось в тонких ветках кустов? Какие на ощупь доски для забора? Можно ли считать с их борозд историю? А птицы – птицы ведь плетут гнёзда в вершинах деревьев. Они высоко сидят, далеко видят, – заглянуть бы в их глаза, что они могут рассказать?

Таян мотнул головой, сбрасывая снег; коса качнулась почти у пояса, хлестнула по боку. Взял её в руку, сжал – да, на такой хоть вешайся. Клинка вот плетёт неплотно, после в неё можно было натыкать одуванчиков.

Таян замёрз настолько, что перестал чувствовать лицо и руки. Последний раз взглянул на небо, улыбнулся в ответ месяцу и вернулся в избу. С него тут же сбили весь снег, который Таян не замечал – так сильно окоченел. Дали в руки кружку с горячим киселём и усадили ближе к огню. Зоа глядела на него с неприкрытым лукавством, посверкивая глазами из-под чуть сощуренных век. Её не интересовал Гонт, который подсел к ней в начале.

Таян шмыгнул носом и уставился в кружку. В неё упала пара капель, и по поверхности поплыли тёмные красные пятна. Таян почувствовал холод под носом и лизнул верхнюю губу. Кроваво. На пальцах, которыми он коснулся губ, остались красные следы. Кто-то из девушек ахнул и тут же протянул ему платок или ветошь, Таян не разобрал, но прижал ткань к носу.

Ничего, бывало и хуже: тогда страдали и его светлые рубахи, и пергаментные листы, и даже на крыше одного из ульев по сей день оставались коричневые разводы и пятна.

Хмыкнул про себя: что-то совсем раскис, так недолго и с болезнью слечь.

Одна из свечей начала крениться вбок, и Таян поправил её, чтобы не упала. Прикрыл глаза и подумал, что надо будет попросить у отца ещё немного вощины.

Зоа тихо усмехнулась, не переставая рассматривать его.

— Тебе бы серьги носить, тяжёлые, серебряные.

Таяна передёрнуло.

— Как девка? – Дёрнул губами. – Вот уж нет, спасибо. Оставь свои шутки при себе.

— Да почему сразу шутки, – удивилась Зоа, – вот будет у меня муж, так всего серьгами обвешаю.

— Слышали, парни? – хохотнул Ждан. – Её в жёны не берём.

Зоа замахнулась на него рушником и сама рассмеялась. Снова обернулась, восхищённо глядя на Таяна.

— Ну коса у тебя конечно… Просто слов нет. Если ещё и жёлтые ленты вплести, будет полосатая, как пчела. Тебе пойдёт. И подумай насчёт серёг…

— Да отстань ты, – беззлобно отмахнулся Таян и вздохнул. В ткани больше не было надобности, и он кинул её в огонь – всё-таки это оказался кусок ветоши, на котором кто-то учился шить.

Разговоры теперь текли медленнее, как цветочный мёд. Таян начал засыпать. Но он узнал столько нового, надо ни в коем случае не забыть это всё запись! Эх, дурная голова, взял бы с собой церу. А теперь сиди перебирай в голове мысли, как бусины на нитке, чтобы ни одна не убежала.

Когда-то было чародейское восстание. Таяна тогда ещё на свете не было, но старшая сестра рассказывала, что тогда было страшное время. И Таяну безмерно хотелось написать что-нибудь про это. Про охваченный огнём дворец, танцы ведьм и рыдающую княгиню на покосившемся от пожара крыльце. Так хотелось прикоснуться к чему-то столь ужасному и прекрасному в своём разрушении. Жаль, нет чародейской вещи, которая перенесла бы его на двадцать пять лет назад. Историю переврут сотню раз, и до его потомков дойдёт совершенно иная, покорёженная острыми языками. Отчасти поэтому он и взялся писать, а теперь может придумывать и сам. И когда-нибудь люди узнают, каким был мир задолго до них, если кто-нибудь не потеряет книгохранилище под землёй или не сожжёт пергаментную ценность.

Хорошие сказки, страшные сказки, весёлые или печальные. Претворить их в жизнь вряд ли получится, да и слава богам.

Глава 2

Таян встрепенулся и сонно огляделся, когда на голову посыпалась каменная крошка, сваленная взлетевшей птицей. Зябко поёжился и глянул в цветное окно. Темно. Наверное, уже ужин, а он крепко уснул на полу в храме. Таян понадеялся, что после братьев ему что-нибудь останется, хотя запасливая сестрёнка всегда вытащит откуда-нибудь пряник.

Он плотнее закутался в кафтан и, едва различая путь в свете догорающей свечи, вышел из леса. После сна мышцы затекли и колени то и дело подкашивались, а деревянные ноги еле двигались, но продлилось это недолго. Сапоги утопали в снегу, иногда приходило помогать вытащить ногу руками, но Таяна это даже веселило.

Уже на подходе к деревне он чувствовал необъяснимую тяжесть на сердце. А приблизившись к дому, отчётливо осознал: пришла беда.

Ворота оказались распахнуты. Стоя снаружи, мама прижимала зарёванную Клинку к груди. Ирша, яростно сжимая кулаки, не очень лестно разговаривал с немолодым чернобородым стражником из города, а Гобола пусто смотрел перед собой.

Таян, сжав бусину на груди под кафтаном, опасливо приблизился к нему, спросить, что происходит и где отец, почему не он общается с городским стражем?

Гобола медленно развернулся к нему и ещё медленнее сказал, хотя, может, Таяну так казалось из-за того, что он услышал.

— Отец умер.

Таян сначала не понял, что ему сказали, а затем посмеялся. Отец? Умер? Это какая-то шутка? Он не мог умереть, это же здоровый мужик. Как, почему, зачем? Они решили его так глупо разыграть? Таян чуть улыбнулся, понимая, что он вскрыл их шутку. Но по лицу брата понял – никто не шутил. Таян нервно сглотнул и перевёл удивлённый взгляд на стражника, который уже подзывал его.

— Сынок, ты здесь, говорят, самый умный и пока самый соображающий. Завтра надо прийти к дому лекаря, сегодня уже поздно очень. Посмотреть на Михея, оценить раны, предположить убийцу... Ну, в общем, всё как обычно.

Таян встрепенулся.

— Убийцу? Он что, умер не своей смертью?

Стражник оторопел. Открыл было рот, но осёкся. Сказал:

— Сам посмотришь. Но завтра.

Таян заверил, что придёт, проводил стражника взглядом и молча забрался в дом, оставив горюющих позади. В окно влетали завывания Клинки и мамы. Ветер гнал расшитые занавески в незакрытое ставнями окно, шатались травы у печи. Потухла свеча в плошке. У входа, дожидаясь хозяина, стояли ботинки отца, купленные недавно. В таких же был и Таян. Они думали, это будет забавно, ходить в одинаковых. Остывал красноватый отвар в большой кружке. Клюквенный, как отец и любит.

Любил.

Стражник сказал, что его убили. Но... за что? И кто? Таян сжал губы с такой силой, что до крови проткнул клыками.

Найдёт гада – задушит собственными руками. Все верёвки в доме соберёт, а надо будет, и с дерева в лесу снимет. Не пожалеет.

Долго за стенами, в других горницах, не утихали завывания и всхлипы. А Таян был пуст, как опрокинутый кувшин. Ему нечего было сказать в утешение, он впервые в жизни не находил слов, и это единственное, что пугало его в тот миг, потому что больше всего на свете он боялся потерять язык или разучиться излагать мысли. О другом он никогда не думал.

На столе в плошку с водой медленно стекал свечной воск, и в темноте капли почему-то казались алым. Так, наверное, истекало кровью пробитое сердце.

Всю ночь Таян проворочался без сна, а утром быстро собрался. Даже есть не стал, сразу пошёл искать возницу, чтобы быстрее доехать до Полынной, к лекарю. На беду, ни одной телеги не проезжало по тракту, и тогда Таян решил отправиться пешком. Далеко, но ничего, он дойдёт. Отец ради него пошёл бы в другое государство хоть морем, хоть берегом.

Забавно выходило, Таян не чувствовал, что отца не стало, но всё равно думал и говорил о нём так, будто его не было в живых. Хотя ему всё казалось, что отец просто уехал и должен сколько вернуться. Он уже делал так несколько раз, когда Таян был совсем маленьким.

Ему не давали покоя слова об убийстве, брошенные будто вскользь. У отца никогда не было завистников. Да их семью любили все, кто только может! У кого могла подняться рука погубить невинного человека? Разве что у полоумного. Дикого и бессердечного.

Снег – кипенно-белый, сосны – мохнатые и зелёные. Небо тяжёлое, набрякшее, того и гляди, упадёт и задавит. И в голове было тяжело, будто все мысли растянули между шестами. А может, они, заразы, и давили, мысли эти. Вот сейчас придёт к лекарю, у него есть пила, ею и снимет верх черепа, как крышу улья, чтобы улетели через дыру.

Волосы лезли и щекотали лицо, ведь Таян даже не удосужился собрать их в хвост, и теперь раздражался от каждого движения. Ворот рубахи давил, в уже распахнутом кафтане было жарко, и волосы липли, и Таян раздражался ещё больше, с силой убирая их, и пару раз больно царапнул по лбу.

Таян замер и чуть не всплакнул от досады. Половина пути уже пройдена, а он даже не взял денег, чтобы заплатить лекарю! А потом выдохнул, подумав, что занесёт позже. Но захочется ли ему возвращаться в место, откуда он забрал отца?

Если заберёт отца. Почему вообще Таян решил, что в избушке дожидалось именно его, папы, тело? Может, это совсем другой мужик, стражник всех спутал. Ну и что, что отец всегда ночевал дома, а сегодня не пришёл. Это могло быть совпадением, просто чистой случайностью. Так бывает, Таян знал. И сейчас он придёт и докажет себе это.

Больно колол глаза сверкающий снег, Таян постоянно щурился и прикрывался рукой от бликов. Из-за ветра на него летели ветки и иглы. Чтобы отвлечься от дурных мыслей, он принялся сочинять прямо вслух. Не запомнит, не запишет – и леший бы с ним.

Боги, только дайте сил.

— Э, парень, – окликнули сзади. – Нужна помощь?

Таян обернулся. Перед ним встала запряжённая двумя лошадьми телега, правил ею незнакомый мужчина. Вроде кто-то из города – одет краше и дороже, чем деревенские. Он сдвинул назад соболью шапку, чтобы лучше рассмотреть Таяна.

— Ты слышишь меня? – спросил уже громче. – Али немой?

Таян выдохнул.

— Да мой я, – тихо ответил.

От помощи решил не отказываться. Мужчина ехал в соседнюю деревню Желтоворота и охотно согласился подвести. Заодно рассказал, что везёт ценный груз. «От самой княгини!» – восхищённо поведал мужчина. Грузом он назвал пару тёплых платьев, красную и синюю пряжу и ларчик с – нет, не украшениями. Таян приоткрыл его из какого-то мальчишеского любопытства и увидел иглы, самые разные. Тонкие, длинные и толстые, короткие, гнутые серпом или лишь чуть. Их бережно воткнули в длинную ленту, чтобы не разлетелись по всему ларчику. Под ними же обнаружились ножницы, судя по блеску и цвету, из серебра. Таян быстро захлопнул крышку и сделал вид, что его носа там не было.

— Хорош лазить по вещам, – проскрежетал мужчина, перекатывая во рту сухую травинку.

— Да я так, одним глазом глянуть, – тихо оправдался Таян, на что получил лишь хмыканье. – Хорошие иглы. Такими хоть кожу шей.

— А ты прозорлив, да? – Мужчина выплюнул травинку. – Кожу ими и будут шить. Это для лекаря. Подарок от княгини или чародейки, один нечистый их разберёт.

— Лекарю? – встрепенулся Таян. – Так я к нему и направляюсь. Может, я и передам?

Мужчина чуть обернулся, оглядел его снизу вверх одним глазом.

— Не хворый ты вроде, руки-ноги целы. Врёшь ведь, чуть отъеду – и сопрёшь иголочки.

— Да нет же.

— А зачем тебе к нему?

Таян стушевался и затих. Незачем кому-то знать, что происходит у него в семье.

А мужчина, казалось, понял всё и без слов.

— Соболезную, парень, – проскрипел. – В душу лезть не буду, ладно. А ларец, так уж и быть, бери. Может, для твоего дела иглы хорошую службу сослужат.

Таян промямлил благодарность в ответ, хотя за что? Перехотелось говорить ещё с кем-то. Сказывались и ночь без сна, и переживания, и новость о смерти отца. И дорога, в которой он всё-таки замёрз, пока сидел в телеге. И напоминание о «деле». Грубо, конечно, так называть человека, который его вырастил.

Они разошлись на перепутье. Таян в одну сторону, в деревню Полынную, телега с мужчиной – в другую, в Желтоворота. Таян поправил кафтан, плотнее запахнулся, будто кусок ткани с шерстью мог спасти от холода. Надо было одеться теплее, дурень. И шапку, обязательно надо носить шапку.

Дом нашёлся сразу, такой трудно не приметить: большой, темноватый. На коньке плясал чёрный ворон. Чуть правее от избы была пристройка, укрытая соломой из полыни. Вот в ней наверняка и проходило лечение сельчан.

Таян постучался, но ждать ему не пришлось. Из дома выскочила женщина лет двадцати двух – женщина, потому что носила две косы под платком, как все замужние, а замужние девушками зваться уже не могут. Запнулась о порожек и замерла, разглядывая гостя. И эти зелёные глаза бегали по его лицу. И всё больше её лицо в ответ становилось не то сокрушённым, не то удивлённым. Она отмерла и вернулась в дом, а следом за ней наружу шагнул мужчина. По нему сразу было ясно – лекарь.

Он был высок и довольно худ. Чёрная ряса, чёрные волосы в хвосте, на шее покачивался прозрачный сосудик на тонкой цепочке с какими-то цветами. Присмотревшись, Таян понял – полынь. Заметно, что деревня звалась Полынной. В его нижней губе слева поблёскивало золотое кольцо. Мужчина скрестил на груди руки и выжидающе уставился. Если Таян хорошо помнил, его звали Житеслав.

— Ну, чего тебе? Яд для вытравливания плода даже не проси, без моего присмотра принимать не дам.

Таян смутился.

— Да на кой он мне. – Он заметил, как Житеслав удивлённо приподнял брови. – Меня стражник послал. Посмотреть... тело.

В груди неприятно царапнуло.

Таян сунул руку в карман и нащупал ларчик. Вынул и протянул Житеславу.

— Это тебе от княгини.

Житеслав переменился в лице. Заулыбался, как мальчишка, и даже с короткой бородкой по краю челюсти стал выглядеть совсем юным.

— От Кристалины, значит...

— А разве княгиню не Мария зовут? – с сомнением спросил Таян.

Житеслав вздохнул.

— Это не от княгини, а чародейки. Такие иглы только она холодом ковать умеет. Морозно, сейчас самое время.

Убрал ларчик себе в карман.

— Тело, говоришь, посмотреть?

Маленькая девочка прошмыгнула мимо Таяна и подбежала к Житеславу, и Таян сразу понял, что это его дочь, до того та была похожа на своего отца. У Таяна лицо, по-видимому, было совсем несвежим, потому что девочка испуганно ойкнула и завернулась в угол рясы Житеслава, покрутившись один раз. Житеслав хохотнул и погладил по тому месту, где была её голова.

— Вылезай, солнце, – ласково сказал он дочери, и та нехотя вывернулась, но по-прежнему принималась к ноге Житеслава.

— Как зовут её? – спросил Таян из вежливости.

Девочка гордо огласила:

— Солнце!

Житеслав ухмыльнулся.

— Святлой зовут.

— И в самом деле солнце, – хихикнул Таян.

Житеслав чуть повернул голову, и в свете снова сверкнуло кольцо. Таян вспомнил про совет Зои носить серьги.

— А это что у тебя? – щёлкнул по своей губе. – Ты сам проколол?

— Нет, – мотнул головой Житеслав, – криво зашил, вот дыра и осталась.

— А тебе ни разу никто не говорил, что серьги носят только женщины? – с сомнением спросил Таян.

— Нет. – Житеслав помедлил. – А должны?

— Я думал, да, – неуверенно ответил Таян.

— Много будешь думать, состаришься быстро. Хотя мой друг наоборот стал долгожителем. Больно жирно ему отвалили годков, поделился бы хоть, – укоризненно посмотрел вверх, в небо, и чуть скривил губы. – Ладно, пошли уже. Чего тянуть. Всё равно скоро все там окажемся.

— А мне можно? Можно? – запрыгала девчонка.

— Куда? – не понял Житеслав.

Девочка подняла плечи, прищурилась и загадочно прошептала:

— В дом Мораны.

— Нет, – отрезал Житеслав. – Мала ещё.

— Ну пап, я правда-правда обещаю не пугаться.

— Анюта, – позвал он жену, – забери, пожалуйста, Святлу, иначе опять придётся её любопытный нос мазью мазать.

Анюта выплыла из дома, улыбнулась Житеславу и поцеловала того в щёку. Житеслав чуть покраснел и подтолкнул Святлу к матери. Девочка что-то обиженно пробурчала и умчалась внутрь.

Таян хмыкнул, умиляясь.

— У меня сестра такая же была в детстве. Сначала: «Пошли на русалок поглядим», а потом: «Я боюсь одна спать», и выковыриваешь её из-под своего одеяла.

— Да не в этом дело. – Житеслав быстро облизал губы. – Меня с малолетства отец насильно тащил в такие места, а то и хуже. Не хочу таких же ужасов в жизни дочки.

Они подошли к невысокой землянке, наполовину врытой вниз. Житеслав отпер тяжёлый замок.

— От грабителей? – поинтересовался Таян.

— От тех, кто внутри, – без тени смеха отозвался Житеслав.

В избушке было темно, пока Житеслав не щёлкнул огнивом и не зажёг свечу, за ней следом ещё несколько. Светлица осветилась, Таян выцепил взглядом ножи, пилы, ножницы и ещё множество разных приспособлений, выложенных на крышах сундуков. Затем были стол и накрытое тканью тело. Он уже знал, чувствовал, что под ней окажется отец, за которым он, собственно, и пришёл. К горлу подступил ком, и Таян сипло спросил:

— Его сильно ранили? Он мог бы ещё пожить?

Житеслав обернулся и замер, задумавшись. Молча откинул простынь, и картина сказала гораздо больше слов.

Нет, не смог бы.

Житеслав умело восстановил лицо, которое будто изъели дикие лисицы. Местами всё равно не доставало мяса: правая рука была значительно меньше левой, ноги находились под странным углом, будто перевёрнутые коленями назад. Глаза Житеслав зашил, чтобы взгляд покойника никого не проклял. Всё правильно, конечно, но Таян хотел бы посмотреть в них последний раз. В области сердца рубаха была разорвана, а что под ней... Таян не стал проверять.

— Ему вырвали сердце, – пояснил Житеслав, приподняв-таки лоскут ткани.

В рёбрах зияла тёмная от крови дыра.

— Думаю, он умер быстро.

Таян повернул к нему голову. Житеслав заложил руки за поясницу.

— Я знаю, почему ты спросил, мог ли он ещё прожить. Нет, не мог. Не вини себя, даже окажись ты рядом, нападавший был быстрее. – Покачал головой. – Без сердца человек не проживёт.

Не винить себя? Да даже окажись он рядом смог бы хотя бы отвадить беду! Ох боги...

Это в глазах начало темнеть или в светлице действительно было настолько всё занавешено? Таян ухватился мокрыми ладонями за край стола, когда почувствовал, что ноги подкосились. Ему ужасно не хватало воздуха.

— Вот уж нет, парень, второго трупа мне не надо.

Житеслав подхватил его под мышками и усадил на пол. Сунул под нос пузырёк с чем-то настолько едким, что Таян на миг задохнулся, а затем чихнул. Горло обожгло во второй раз, и Таян пихнул пузырёк от себя подальше.

— Не надо больше, спасибо.

Житеслав кивнул и указал на стол.

— Забирать сейчас будешь? Телега есть?

Таян досадливо закатил глаза. Вот о чём ещё он не подумал. Как отвозить отца до дома?

— Ну что же, могу предложить только довезти самому, либо нанять возницу. Походи, поспрашивай, может, кто согласиться помочь.

Таян поднял на него глаза.

— Я не знаю, – сказал тихо. – Как лучше?

— Лучше для кого?

— Явно не для отца, ему уже всё равно.

Житеслав задумался, подперев подбородок рукой. Дёрнул пальцами и предложил всё-таки самому помочь отвезти за отдельную плату. Таян согласился. Денег с собой не было, но, раз они поедут до дома, то он мог бы подняться и расплатиться тем, что найдёт у себя. Уже после погрузки тела в телегу, Житеслав спросил, куда ехать, и Таян ответил.

— Леший тебя побери, ты что, из Старого плёса? – скривился Житеслав.

— Ну да. Что-то не так?

Житеслав вздохнул и сплюнул.

— Не люблю ваше село. С юности ещё. Дома на подпорках только мысли о смерти вызывают.

Таян только пожал плечами. Чтобы не натыкаться взглядом на мёртвого отца, он сел ближе к Житеславу. И всё равно ощущение присутствия чего-то чужого и холодного не покидало. Таян поёжился, когда показалось, что на плечо легла рука.

Лошадь фырчала, телега поскрипывала, взрыхляя ещё не укатанный снег. Таяну показалось, что он заметил в лесу движение, будто за ними по пятам кто перебегал от дерева к дереву, но стоило обернуться в сторону фигуры, как она будто испарялась. Таян решил, что это всё ночь без сна. А сегодня он проведёт так же и вторую. Безобразие, он соображал всё хуже и думал только о сне. Такого не было даже после ночи летнего солнцеворота. Как же человека выпивает горе. Хотя Таян по-прежнему не чувствовал ничего и из-за этого считал себя неправильным. Всё не покидало ощущение холодных прикосновений, и что отец просто уехал, и что Таян сейчас повалится спиной и ляжет рядом с телом. Мысли закрутились. Всё шумело, шуршало, скрипело, где-то выл волк или какой-то лесной дух. Таян зажал уши, но и это не помогло, звуки достигали своей цели как точёные стрелы – мишени.

Житеслав обернулся на него и нахмурился.

— Дыши глубже, мне помогает, – сказал. – Воздух вымораживает мысли, покрывает голову изнутри ледяной коркой, и корка просто чуть звенит, как в сказочном холодном царстве.

Звучало смешно и очень... необычно.

— Спасибо, – выдохнул Таян.

Он попробовал, и это действительно помогло. Начало чуть сильнее клонить в сон, но мысли стали ленивыми, а то и вовсе пропали. Наконец появилась пустота, и голова действительно будто замёрзла изнутри, не пропуская в себя ничего лишнего.

Солнце скрылось за облаками, и больше ничего не мешало смотреть на снег, такой белый, с сухой травой, торчавшей, будто нитки – из зажившей раны. Таян знал, как это выглядит, и вроде даже вспоротую стамеской для сот ногу лет восемь назад ему зашивал Житеслав. Таян не был уверен: тогда несколько дней он провалялся в горячке и помнил лишь отрывками, кто и что с ним делал. Да, похоже, тогда перед его лицом мелькали эти чёрные волосы и голубые глаза. Таян усмехнулся: Анюта, наверное, так смотрела поначалу, потому что Таян напоминал ей её мужа в юности.

Житеслава передёрнуло, когда они подъехали к домам. Он не стал заезжать в деревню, и Таян, забравшись в дом, позвал братьев вниз, чтобы забрали отца. Сам же заплатил Житеславу и пожелал хорошего пути.

— До встречи! – крикнул вдогонку.

Житеслав обернулся, странно на него посмотрел и потрогал кольцо языком.

— Не надо тебе такой встречи, парень. Приходи за чем-нибудь другим, и тогда скажешь «до встречи». А пока не прощаюсь.

Житеслав стеганул лошадь, и телега поехала обратно.

Таян ещё долго смотрел вслед, не решаясь подняться в дом, где – уже слышно – рыданиями заходилась мама. Самому бы не сорваться, да нечем было.

***

Когда в яму упал последний ком чернозёма, пара мужиков насыпала холмик над телом папы в саване. Яму рыли долго, земля успела основательно промёрзнуть, и от копавших её мужиков шёл пар.

Под домом уже был готов стол с едой и напитками. Друзья, знакомые, односельчане, семья, все сидели бок о бок и пели песни, веселились. Как и положено.

Таяну кусок в горло не лез, и парень с отвращением смотрел на тех, кто опрокидывал в себя очередную чарку пряного мёда или вина. Слева от него сидела Клинка, перебирая пальчиками концы расшитого пояса. Мама пусто смотрела в миску с курицей и ячменём. Её лицо ещё было опухшим от рыданий. Братья затерялись где-то среди гостей, но, Таян был уверен, они выглядели не менее сурово, чем обычно. Не до веселья было.

Когда затянули песню, ему захотелось зажать уши и зажмуриться. Спрятаться бы в себя, в темноту, и будто бы ничего не было, никого не было. От запахов тошнило, от разговоров в голове больно вспыхивало. Спину тянуло, желудок болел, и во рту стало кисло. Он потянулся за водой, но понял, что и она не задержится внутри надолго. Таян плохо осознавал происходящее, а когда попытался вникнуть, голова пошла кругом. Сославшись на плохое самочувствие, он выскочил из-за стола и под чужие ахи-вздохи взлетел по лестнице вверх. С порога прыгнул на деревянную ступеньку, поднялся на чердак и плюхнулся на соломенный мешок, медленно проваливаясь.

Безумно хотелось сбежать. И лучше в свои сочинения.

Он схватил с пустой бочки церу, прижал писало к углу, чтобы вывести букву.

«Б... Мн... Я бы хот...»

Таян застыл и обессиленно уронил руки на колени, писало зазвенело по полу.

Боги, помогите, иначе его просто разорвёт на части.

Руки мелко тряслись, и скоро Таян понял, что его трясло всего. Сердце бухало так, что рубаха на груди подпрыгивала от ударов, подбрасывая камешек на нитке. Ещё немного, и он задохнётся от боли.

Таян ведь столько ещё не сказал, столько не сделал! Ну зачем, зачем папу забрали так рано? Как жить дальше? Он же не увидит, как Таян станет великим летописцем, как женится. Не понянчит внуков. Не охнет притворно о серебряных нитях в бороде. Не увидит, как Таян возмужает и изменится. Боги, столько всего не успело случиться, а теперь что?

Он рвано выдохнул, закусил губу. Перед глазами поплыло, и на порты упали первые тёплые капли. Новые он растёр по сухим щекам, всхлипнул и тихо разрыдался.

Что теперь делать? Что будет с хозяйством, с мамой, сестрой и братья? И что теперь будет с ним?

С каждой мыслью становилось всё хуже, но со слезами – одновременно легче. Будто он ловил и тут же отпускал что-то невидимое и тяжёлое. Глаза начинало печь.

Постепенно ему стало лучше. Прекратились всхлипы, слёзы, поток мыслей иссяк, осталась только пустота.

Папа умер. И попытка произнести это себе вслух вызвала новую волну слёз. Ещё горячее, ещё горше.

Придётся привыкать жить без отца. Будет очень трудно, ведь он с детства был с ним близок. Советовался, смеялся, делился тайнами. Папа всегда был рядом.

Таян не знал, сколько просидел здесь, но до сих пор песни не смолкли. Он начал зевать. Глаза жгло и хотелось прилечь на пару лучин, как раньше в поле, когда после ухода за ульями они с отцом и сестрой засыпали все в сетях в тени околицы, пока юркий солнечный луч не будил кого-нибудь, просочившись в щель.

Мешок зашуршал, принимая исходный, хоть и раздавленный вид. Таян поднял писало и вместе с церой бережно сложил на бочку. Шмыгнул носом, уставился в окошко. По обратной стороне вились узоры морозных лап. Темнело всё раньше. А внизу сквозь сетку узоров сверкали отцовы свечи на трапезном столе, провожая своего создателя в последний путь.

Люди разошлись нескоро.

После Таян кое-как уложил маму и сестрёнку. Последняя не хотела засыпать, боялась, что во сне ей привидится отец. Почему-то Клинка была уверена, что раз папу убили, то его душа будет мучить домочадцев. Таян только грустно улыбался и гладил Клинку по макушке, пока она пальцем обводила вышивку по краю рушника в изголовье кровати. Пришлось дать сестре ещё кружку сонного отвара. Укрыв одеялом и её, Таян вышел.

В горнице горела лучина, освещая лица братьев медовым жёлтым. Их черты искажали тени, отчего поначалу ему показалось, что оба они были недовольны появлением Таяна. Но сомнения развеялись, когда Ирша махнул рукой, подзывая.

— Тебя как раз и не хватало, – тихо вздохнул Гобола, взъерошил волосы на макушке и упёрся локтями в стол. – Что делать будем?

Таян сел рядом с Иршей, во главе стола был Гобола.

— Как что, – дёрнул плечом Таян, – жить.

Гобола криво усмехнулся.

— Понятно. Все как-то живут после чьей-бы то ни было смерти. Я про другое. Пасека, – он ткнул пальцем в стол. – Как с ней быть? Ирша предложил оставить всё как есть и ухаживать за ней по очереди, но... – Гобола скривился. – Не могу. Не моё это. Я ещё по весне от цветов у пасеки распухаю и задыхаюсь. Для меня это смерть.

Таян задумчиво оттянул уголок губ. Гобола и впрямь несколько лет назад чуть не задохнулся на пасеке. Как проклял кто, что какие-то цветы действовали на него как яд.

— А что же ты думаешь? – обратился Таян к Гоболе.

Тот долго прожигал его взглядом, прежде чем ответить.

— Я думаю оставить всё тебе.

Таян вдохнул, упёрся руками в край стола и чуть оттолкнулся.

Делить с братьями отцовские угодья – последнее, чего бы он хотел. И вроде всё идёт так, как и должно было случиться рано или поздно. Но Таян уже видел, как ему будет тяжело находиться среди бортей, построенных им с отцом. Он знал достаточно, чтобы ухаживать за пасекой, но не столько, чтобы, случись что, справиться с бедой. Вдруг он сделает что-то не так и все пчёлы умрут. Тогда пропадёт единственный заработок в их семье. Таян грустно усмехнулся: теперь давать пчёлам имена будет в два раза труднее.

Ирша покачал головой. Поднял уставший взгляд.

— А если братишка не справится? – (Надо же, подумал Таян, он будто мысли прочитал!) – Ему едва восемнадцать стукнуло. Сейчас ещё дел наворотит с горя...

Таян положил руку ему на плечо, легонько похлопал.

Может, они с братьями и не были так близки, но что-то после смерти отца их связало и притянуло, что аж даже Ирша забеспокоился. Таян не видел в этом двойного дна, потому что и выгоды никакой брату с этого не было. Но Таяну были приятны внезапно проснувшиеся родственные чувства. Пусть даже таким нехорошим путём.

Гобола издал короткий смешок и отвернулся, подперев кулаком щёку.

— Я справлюсь, – тихо ответил Таян и повернулся к Гоболе. – Это верное решение. – Покачал головой. – Но мне нужно время. – И добавил ещё тише, с горечью: – Сами понимаете.

— Сами понимаем, – кивнул Ирша.

Гобола отхлебнул что-то из пузатой кружки и протянул Таяну. Запахло хмельным мёдом. Таян неохотно принял кружку и отпил немного. Язык чуть обожгло сладостью и терпкостью. Его замутило, и Таян поспешил запить вкус простой водой из черпака.

Что-то явно переменилось. Неуловимо, совсем немного, но явственно. Воздух будто стал тяжелее, и в этой ночи, безумно долгой, кричали иные птицы, светились глаза иных животных. Таян посмотрел на братьев и слепо моргнул. Ему показалось, что те покрылись дымкой или пылью. Очертания поплыли, тела, и без того тёмные в слабом свете лучины, стали совсем чёрными и расплылись, как чернильные пятна по ткани. Таян ухватился за припечье и присел на лавку возле печи. А тени братьев вытянулись, и сквозь беловатую пелену ему почудилось, что к ногам по полу потянулись руки-щупальца. Таян попытался сморгнуть пелену, но сделал только хуже – стало совсем темно, только звёзды сияли часто-часто.

Кажется, началось что-то похуже мерцающего пятна.

«От слёз совсем глаза сломались. Спать, спать, надо пойти поспать», – думал Таян, пока за плечо его трепала крепкая рука.

— ...Совсем ослаб. От глотка медовухи уснул.

— Да оставь. На лавку только ноги уложи. Упадёт ведь, голову расшибёт. Ещё раз...

Таян медленно разлепил веки. Он всё ещё сидел на лавке у печи, по-прежнему было темно, и стало больно от света лучины. Это всё был сон? И тени, и звёзды... Сон?

— Очнулся, – сказал Гобола и потрепал Таяна по макушке. Махнул в сторону комнат: – Иди-ка ты к себе. Сам рыдал, ещё и маму с сестрой успокаивал. Сегодня был трудный день.

— Да, пожалуй, пойду, – пролепетал Таян и, опираясь на плечо Гоболы, поднялся на нетвёрдые ноги.

Каких усилий стоило не зажечь лучину, знали лишь боги. Темнота душила, вдыхать её было равно что поглощать ядовитые пары – больно и душно. Таян закашлялся и испугался, что перебудит грохотом и маму, и сестру. Потянулся к окну, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха. В щель хлынул холод. Таян прижался к раме лбом, медленно вдыхая. Глаза сонно щурились на луну. Сквозь ресницы он рассматривал нити мороза на стекле. После выдоха оставалось небольшое мутное пятно, и Таян рисовал на нём звёзды и пчёл. Такие же красовались на потолке его спальни: отце когда-то купил краску и, поднимая мальчишку над головой, носил Таяна по всей горнице, пока тот усердно выводил пчёлок. А став немного старше, Таян сам добавил звёзды, чуть не свалившись с колченогого табурета. На луну краски не хватило, вместо неё красовался короткий масляный серп.

Ноги стали подмерзать. Таян залез в постель и закутался в одеяло как в куколку. Оглушённый горем, усталостью, вялый и рассеянный. Он попытался закрыть глаза и заснуть, но сон не шёл, и более того, за пеленой закрытых век мелькали образы прошедшего дня: отец в саване, зарёванная мама, храмовый служитель, чьё лицо размылось в дыму тлеющих полынных пучков. Таян старался не смотреть на куль с телом, то и дело поднимая слезящиеся от дыма глаза к потолку. И, да простят его боги за такие мысли, до чего же красив в тот миг был храм в полутьме, в мутной белёсой завесе, в рыжем колышущемся свете свечей. Как печально и околдовывающе пели люди прощальные и молельные песни. И пахло горьким дымом тлеющих в курильницах трав, медовым воском, шубами и тулупами с мороза. Таян так ясно это всё запомнил, что стоило закрыть глаза, как он снова оказывался в ногах отца, положив ладони на край стола, а сестра накидывала свой платок ему на плечи, закрывая промокшие от снега волосы, чтобы позже те не замёрзли сосульками.

Его тряхнуло, будто он начал падать во сне. Таян сонно огляделся и прикрыл окно, из которого надуло приличную кучу снега. В комнате стало холодно, Таяна передёрнуло. Он проспал, наверное, меньше лучины, судя по еле сдвинувшейся луне. И уснул снова уже под утро, когда луна совсем низко склонилась к земле. А проснулся от грохота: на кухне опрокинулась пустая кадка.

И первая же утренняя мысль показалась разумной и в то же время неестественно блёклой перед остальными, шалыми и шустрыми.

Надо найти убийцу.

***

Где? И что он сделает, когда найдёт? – думал Таян. А затем отмахивался: потом, всё потом.

Уговорить Гоболу поехать в Полынную к лекарю оказалось легче лёгкого. Всё равно нужны были травы, чтобы мама спала спокойно хотя бы ближайшую седмицу. Гобола споро запряг лошадь в телегу, уселся на место возницы, Таян плюхнулся сзади.

От бешеной радости Ручьёвка неслась во всю прыть, снег летел из-под копыт и попадал сухими царапающими комьями в лицо. Таян хмуро отряхивался. Его решимость, казалось, не сбить ничему, пусть хоть на дорогу прямо сейчас выскочит огромный медведь или какая Навья тварина.

Гобола обернулся, оглядел Таяна и издал весёлый смешок. Сказал: ты как кот, даже когда злишься выглядишь смешным и безобидным. Таяна это почти не укололо. Столько раз слышал, что он мягкий, милый, неопасный, что слова эти теперь только хрустели на зубах, сжатых от негодования.

Придёт время – и он всеми покажет.

Таян усмехнулся про себя: даже эта мысль прозвучала так по-детски и наивно, будто мальчишка грозил кулаком кусту крапивы, которая ожгла его, вместо того чтобы полечь от тяжёлой по меркам мальца палки.

Теперь Таян мог разглядеть домик лекаря лучше, когда глаза перестала застилать горечь утраты.

Избушка будто с интересом выглядывала из-за остальных построек, щурилась приоткрытыми цветными ставнями. Дом, возможно, был староват, но его хорошо подлатали, забили новой паклей, пропитали и выкрасили. Папа рассказывал, что это место имело нехорошую славу, в первую очередь, из-за его прошлого хозяина, отца Житеслава. Но тот давно умер, напился и захлебнулся в канаве. А до того внутри было не по себе, темно, душно, будто в заброшенной гнилой хибаре. Любопытно, как дела обстояли сейчас?

Таян спрыгнул с телеги и огляделся: Житеслав бродил неподалёку. Что-то чистил снегом и даже не обратил внимание на парня.

Но Таян шёл так быстро, что не заметить его было просто невозможно. Житеслав поднял голову, чуть закатил глаза, но улыбнулся, как показалось парню, с некоторой грустью.

— Быстро же ты вернулся.

Таян встал перед ним, чтобы отдышаться, громко сопя. Затем сделал вдох и выпалил:

— Ты зашивал отца. Ты всё знаешь. Кто его нашёл и где? Мне нужно знать.

Житеслав нахмурился.

— А тебе зачем?

— Надо, – упрямо повторил Таян. – Я хочу разобраться, кто и что с ним сделал. Мне сказали, что его убили. И ты подтвердил.

Житеслав вытер ладони и скинул рушник в кадушку с водой. Скрестил на груди руки.

— В следопыты подался? Этим занимается городская стража, но никак не малец. Нечего тебе совать нос в такие дела.

Таян насупился и сжал кулаки.

— Мне нужно знать. И помочь можешь только ты. Только тогда я смогу спокойно проводить отца, иначе он станет являться мне до скончания веков.

Житеслав дёрнул носом и длинно выдохнул. Устремил взгляд в лес, расстилающийся за деревней. Снова посмотрел на Таяна и, наконец, кивнул.

— Ладно, если тебе станет спокойнее... Но учти, я не хочу свежевать и твоё тельце.

Таян расплылся в улыбке и горячо поблагодарил Житеслава, хотя тот ещё ничего не сделал.

Житеслав поманил его за собой к той самой землянке, где ещё недавно Таяна дожидался отец. В груди неприятно стянуло.

— Здесь никто не подслушает, – пояснил Житеслав, увидев беспокойство на лице Таяна.

Таян смог лишь кивнуть.

В светлице было по-прежнему холодно и темно, но стол оказался пусть, хотя Таян был уверен, что здесь всегда обязательно кто-нибудь лежал. По крайней мере, так было раньше, лет семь назад. Житеслав снова щёлкнул огнивом, но зажёг только одну свечу, и её света хватило чтобы выделить из темноты лицо Житеслава и немного пространства до конца стола. Дальше всё было чёрным. Таяну стало не по себе.

— Надеюсь, ты умный малый и не станешь лезть в это.

— Не стану, – заверил его Таян и приготовился слушать.

Житеслав чуть помедлил, будто прислушался. Дверь они закрыли, и в щель у косяка завывал ветер. Он провёл рукой по столу, стирая пыль или что-то ещё, и вздохнул.

Отца привезли поздно вечером. Местные пошли набрать воды в проруби и увидели на берегу реки тело в снегу, а вокруг – кровь, уже замёрзшая. Сначала не признали, чьих человек был, а потом погрузили в телегу и сразу к Житеславу – а куда, собственно, ещё, если только он и занимался мёртвыми. На счастье Житеслава, люди в деревне признали бортника, кто-то даже сказал, где он жил, чтобы семья могла забрать. Житеслав выловил гонца, сунул в руку наспех написанное письмо и отправил к придворной чародейке, а уже она послала стражника.

Таян был польщён, что так много людей посодействовало тому, чтобы отец вернулся домой. Что Житеслав даже написал письмо самой чародейке из дворца! А Таян-то думал, что стражник просто нашёл тело и потому сообщил. Наверное, отец был бы рад, что Таяну помогают такие люди.

— Что же, спасибо, – вздохнул Таян. – Значит, никто ничего не видел.

— Да, – пожал плечами Житеслав. И погрозил пальцем: – Помни, что я говорил.

— Да-да, не соваться в это дело, – чуть раздражённо повторил слова Житеслава Таян. – Понял уже, не маленький.

— Вот и славно. Может, в мире станет на одного умного человека больше.

«Может», – подумал Таян.

«А может, и нет».

Ещё раз поблагодарив, Таян вышел наружу.

У реки, на берегу. В кустах. Кто-то вырвал отцу сердце и выкинул тело в кусты. Одно радовало, что отец умер быстро, возможно, даже не почувствовал боли. Хотелось, чтобы это было так.

Таян обернулся и окликнул запирающего дверь Житеслава.

— А где это, далеко отсюда?

Житеслав нахмурился.

— Я что говорил? А ты что пообещал?

— Ладно-ладно, – стремительно замахал руками Таян, чтобы предупредить обвинения в обмане. – Просто знать, куда принести еловых веток и где зажечь свечу или костёр в память.

Его замутило от вранья. Хотя враньём это было наполовину.

Житеслав чуть сощурился, смерил его подозрительным взглядом. Махнул в сторону выезда из деревни.

— Где-то там, у кромки леса. Где любят возводить свои костры в ночь солнцеворота молодёжь из Желтоворота. Возьми кого-то с собой на всякий случай. Убийцы любят гулять по местам своих убийств.

Таян кивнул, поблагодарил в очередной раз и запрыгнул в телегу. Ирша хорошо правил лошадью, поэтому они выехали совсем без качки, и Таяну стало чуть лучше, тошнота отступила.

Ну почему, почему, почему когда он хоть немного врал, его начинало мутить.

Сзади послышался надрывный крик:

— Стойте!

Телега встала, и к Таяну, задыхаясь от бега, подошла Анютка. Таян удивлённо поднял брови. А Анютка протянула ему кроваво-винную шёлковую повязку, расшитую мелким бисером и сливочным жемчугом.

— Возьми, – выдохнула она, и вместо того, чтобы положить подарок в протянутую ладонь, повязала его на запястье Таяну. – Потом пригодится.

Таян опешивши прижал руку к груди. Даже «спасибо» не сказал, да и не успел бы – Анютка так быстро умчалась, будто принесла не повязку, а ядовитую змею, и Таян швырнул бы её хозяйке вдогонку.

«Пригодится».

Перетянуть рану? Связать кому-то руки? Или надеть повязку на его невесту?

Кто-то что-то из них знал и не хотел говорить Таяну. Но он всё равно всё узнает.

Глава 3

Клинка осталась за старшую – братья в городе, мама на речке, а Таян собрался сбежать в лес. «По делам», – сказал Клинке.

— Ага, знаю я твои дела, – буркнула сестра и дёрнула Таяна за рукав. – Только, это... скорее возвращайся. Чтобы к ужину был.

Таян кивнул и потрепал Клинку по голове. Мала ещё, чтобы приказы отдавать, а всё равно хотелось сделать как сказала. Тем более, что последняя его задержка обернулась похоронами.

Холодало всё сильнее с каждым днём. Губы обветривались, и Таян сгрызал корочки сухой кожи, а потом долго ждал, пока кровь остановится. Он плотнее запахнулся, спрятал нос в вороте тёмного тулупа, но теплее не стало – ветер. Это здесь, на поле, он гулял с размахом, среди деревьев станет легче.

Где деревня Желтоворота жгла костры, знала вся округа – пара парней прошлым летом умудрились уничтожить несколько деревьев, и то несколько лишь потому, что среди них оказался чародей воды и успел всё затушить. Иначе не было бы ни леса, ни деревень возле него. Теперь на этом месте красовались две обугленные сосны, а из камней выложили круги для костров. Проходить до них надо лесом, опять в сторону Полынной. Всегда у Таяна всё идёт через... лес.

Он вышел на привычную тропу до церкви, но через несколько шагов снова свернул – не время. Не туда шёл. Знать бы путь покороче, да этой дорогой разве что рыбаки ходят. Пчеловодам без надобности.

Дальше шла развилка. Направо или прямо – хороший вопрос. Ни шума реки, ни тинистого запаха, конечно же, не было – откуда бы им взяться, если поверхность воды схвачена льдом.

Таян прочистил горло и громко произнёс:

— Дедушка Леший, подсоби. В какой стороне река? Куда идти?

И стал молча ждать.

Лес молчал тоже.

Прошло немного времени. Таян шмыгнул носом и ковырнул носком сапога корку льда. На правую тропу выскочила пара белок и принялась резвиться, валяя друг друга в снегу. Таян заулыбался, отвлёкшись, а затем нахмурился: уж не заветный ли знак то был? Немного подумав, решил пойти по тропе, которую закидали снегом белки.

Житеслав не обманул. Отца действительно убили здесь. Снег даже не успел замести следы крови у кромки льда. Таян осторожно, стараясь не задеть ни капли, прошёл к ним, лихорадочно стараясь сложить кусочки цветного стекла.

Вот здесь большая вмятина, наверное, отец на это место упал. Чуть левее – куча следов сапог и полосы от волокуш. Ближе к воде – капли замёрзшей крови. Горячая поначалу, она растопила снег и провалилась вниз.

Таян побродил среди кустов, выискивая ещё следы, оружие или само сердце. Старался думать как убийца, вычислить, куда тот мог пойти. Ведь прямо сейчас какая-то из деревень укрывала человека с руками в крови. И как бы не оказалось, что сидит он как раз в Старом плёсе.

Эта вылазка ничего не принесла. Даже крошки вестей или зацепки. Таян пнул кусок застывшего снега, осыпав осколками лёд.

Что ему делать теперь? Состроить из себя милого, надёжного наследника, с которым любое дело не то что не распадётся – расцветёт пышнее? Таян скривился. Он был не просто наследником, а родным сыном, самым близким. И вместе с ответственностью в нём проснулось иное чувство, пахнущее порченым золотом и горячим отчаянием.

Отчётливое желание мести.

А чтобы отомстить, нужно узнать, кто это сделал и зачем. Хотя последнее имело мало значения, убийство в любом случае считается самым низменным поступком! Хуже только предательское убийство.

Таян стал размышлять, кому отец мог перейти дорогу. Старому мельнику? Нет, они помирились ещё прошлой весной. Стражник? Вряд ли, отец был всегда вежлив и учтив. А вместе с тем выходило, что никому он не мог насолить ни намеренно, ни не нарочно. Если только кто-то сам придумал себя причину.

Так, а если пойти другим путём. Отцу вырвали сердце. А человек, совершивший это, должен обладать недюжинной силой. Или особыми приспособлениями. Если учесть, что отец был довольно крупным, его могли связать или вырубить ударом и только после этого каким-то образом вырезать часть рёбер, чтобы добраться до сердца.

Слишком сложно. Простой человек не пошёл бы на такое зверство, если только ради выгоды.

От размышлений разболелся лоб.

Выгода. Кому выгодно, чтобы отца не было? Чтобы его дело погибло. Завистникам? Точно! Елек, неприятный дядька с жидкими усами. Мёд его не интересовал, он держал небольшую гончарную и всегда с плохо скрываемой злобой говорил о хорошей торговле отца. Вот у него как раз кулаки были пудовые, а дома лежали разные штуки для горшков и прочей посуды. Таян как-то заглянул в гончарной в сундук с вещами и ужаснулся, потому что вещи те больше походили на орудия пыток, чем приборы для вырезания узоров.

Елек, сукин сын. Сватал Таяну дочь, но Таян отвертелся от невесты. Вот и ещё причина для ненависти. Ну ничего, Таян выведет его на чистую воду.

До деревни не дошёл – долетел, при чём к ужину, как и обещал. Братья пришли чуть позже и странно смотрели на Таяна. Наверное, замысел выдавало лицо, потому он поспешил закончить дела и лечь спать, пока не начали расспрашивать, а Таян обязательно проговорится. Он не умеет врать. И братья с мамой и сестрой, конечно же, станут его отговаривать. Не-е-ет, нельзя этого допустить, иначе и вправду отговорят.

Всё больше и больше людей высыпали из домов.

Елек кричал, его жена не отставала и угрожающе размахивала скалкой. Хорошо что Таян позвал старосту с собой, иначе зашибли бы.

— Да что вы здесь разорались?! – кинула соседка.

Орала здесь только семья Елека.

Староста вскинул руку и прикрикнул, чтобы замолчали. Кивнул Таяну: говори. Таян благодарно кивнул в ответ.

— Елек, где ты был тем вечером?

Жена Елека, Мрена, снова принялась визгливо слать Таяна и его семью в самые неприличные места. Елек не выдержал и грубо отослал её в дом. Та ещё немного покричала для вида и всё-таки ушла.

— Я ехал домой с торга.

— А кто-то может это подтвердить?

Елек рассмеялся.

— Если бы мой конь умел разговаривать, то он смог бы подтвердить.

— То есть, – нахмурился Таян, – никто не может сказать, что ты был на торгу.

— Да.

— И нам нужно верить твоим словам?

— Да, – упрямо повторил Елек. – А у тебя есть, что мне предъявить?

Таян полуулыбнулся. О да, ему было, что предъявить. Сейчас для красоты не хватало только развернуть длиннющий пергамент, чтобы тот раскрылся на всю улицу ковром, и зачитать всё, что хотел высказать Таян, как смертельный указ.

Он начал загибать пальцы.

Одно время Елек нарочно разрушал пасеку, когда та была небольшой, а борти требовали замены. Несколько раз он выкупал места для продажи горшков вместо отца, зная, что тот любил именно этот прилавок. Если мёду доводилось храниться в сделанных Елеком горшках, тот расхваливал своё добро и говорил, что эта расписная глина заслужила вещи для хранения гораздо лучше, чем мёд. Ну и конечно, его вечные подначки и подколы, попытки встать выше отца, привлечь больше покупателей, стать заметнее...

Елек слушал и не перебивал. В конце он склонил голову и развёл руками. «А кто не без греха?» – сказал и повернулся к Таяну, нагло ухмыльнувшись.

— Ты, мальчишка, на себя бы посмотрел сначала. Где ты был в тот вечер?

Таян был готов и к этому.

— В лесу. Я уснул у каменного изваяния.

Елек улыбнулся так, будто точно знал, что это ложь.

— В лесу? – переспросил. – И отца твоего нашли в лесу. Не находишь это странным? Вы, вы все, – обвёл руками толпу, – не считаете это не просто совпадением, а?

Рука старосты крепче сжала плечо Таяна. Попытка остановить?

— Что ты несёшь? – скривился Таян.

— А может, это ты своего папочку грохнул? Хотел его дело себе забрать, вот и... – Большой палец пересёк горло Елека.

Таяна била крупная дрожь. И знобило. Староста положил руку ему на лоб и понимающе усмехнулся.

— У мальца лихорадка. Кто в его положении не будет бредить? Может, приснилось чего, а он за явь принял.

Таян возмущённо выдохнул. Попытался ответить, но тихо:

— Я вообще-то...

— Расходитесь, – громко посоветовал староста. – Вам здесь смотреть нечего, всё уладили.

— Прежде чем честного человека обвинять, – медленно сказал Елек, скрестив руки, – лучше бы на себя посмотрел.

Таян хлопнул ресницами.

— Да что я?

Елек неприятно хмыкнул.

— Мало того, что ты сам ошивался неизвестно где и занимался неизвестно чем... Почему я должен выслушивать от своей дочери, что сынок бортника с русалками водится? Зачем сердце девке разбиваешь?

Таян ошеломлённо на него уставился.

— Я не вожусь с русалками...

— Ну а я никого не убивал. На этом и разойдёмся?

Таян понял, что Елек пытается ввести всех в заблуждение. Его дочь вряд ли видела, как Таян бродил у реки, а уж чтобы говорил с русалками и подавно. Он просто стелил, чтобы обелить свою честь. Таян мог бы возразить, но не стал. Сдался и махнул рукой.

— Ладно, мне больше нечего сказать.

Елек нагло осклабился и ушёл. Постепенно разошлись и остальные. Теперь в ближайшие дней семь вся деревня будет обсуждать, как мальчишка напал на доброго мужика. Таян сжал кулаки от досады. Хотел честный суд, чтобы как в городе, но попробуй докажи, что всё сделал Елек. Нужна была приметная вещь, например нож для резки по глине, найденный в крови в кустах на том берегу. Но ничего найти не удалось, а красть и подбрасывать нарочно – подло.

Староста шаркнул по замёрзшим камням и тихо окликнул Таяна.

— Послушай, я понимаю, что у твоей семьи большое горе, но нельзя же в самом деле бросаться на каждого с кулаками.

— Я же не...

— Я знал Михея с детства, – староста заглянул Таяну в глаза, – и мне тоже тоскливо. Но давай будем разумными. Я знаю, что ты умный парень, ты справишься и без мордобоя.

— Но я не собирался никому...

Староста остановил его, выставив ладонь вперёд. Взял за плечи и многозначительно кивнул.

— Нельзя совершать суд над человеком только потому что когда-то он косо посмотрел на тебя. Нужна веская причина, и один ты ничего не найдёшь.

— Потому я обратился к тебе. Ты старше, опытнее, мудрее.

Староста по-отечески потрепал Таяна по голове и сказал, прежде чем уйти:

— Бог всех рассудит. И убийцу накажут, не переживай.

Таян переживал не из-за наказания. Ему была противна сама мысль, что кто-то покусился на важную часть его жизни, с лёгкостью отнял её же у отца, а теперь ходил как ни в чём не бывало. В голове просто не укладывалось, что Мать земля носила таких людей.

Таян понурил голову, обнял себя одной рукой за плечо.

А чем он, собственно, будет лучше, когда свершится суд? Когда человека казнят, пусть и за дело. Таян будет причастен к чужой смерти, это бремя останется на плечах до самого конца.

Что лучше: отмыть свою скорбь и клеймо убийства чужой кровью и стать подлецом или жить жизнь наполовину осиротевшего сына, чтобы отец продолжался в Таяне своими делами и любовью, которой успел наполнить?

***

Следующие несколько дней Таян бегал от дома к дому, расспрашивал каждого жителя Старого плёса, не пропускал даже детей, если те умели говорить, благо, дети Таяна любили.

Приблизили ли разговоры хоть на каплю к разгадке? Таян думал, что даже отдалился, а это плохо.

Перепробовано было всё: уговоры, подкуп, грубость, хотя Таян едва ли был способен на последнее. Он уже начал помышлять о походе к провидцам и колдунам, но решил оставить их на потом, когда совсем ничего не останется.

— Не, ничего не видел.

— Я вообще спал.

— Ой, не знаю, спроси у кого другого.

— Мальчик, я весь день в городе был.

— Чего пристал? Помоги лучше, не стой столбом!..

И Таян помог. Только никто не хотел помогать ему.

— Ты бы успокоился.

Таян устало обернулся и вяло осмотрел Гоболу. Тот скрестил руки, но, увидев лицо Таяна, расслабился, взгляд его стал жалостливым.

— Совсем загонишь себя, ты же не собака.

«Не собака», – повторил Таян мысленно и кивнул.

Одолевала такая усталость, он чувствовал себя настолько выжатым, будто не с односельчанами разговаривал, а мешки таскал и наряду с этим придумывал не одну сотню песен. Голова пухла, в глаза будто песка насыпали. Таян безвольно повесил руки и побрёл домой.

— Как же пчёлы? – всё-таки нагнал его Гобола.

— А что пчёлы? – спросил Таян. – Зима уже, все спят. Нечего их тревожить.

— И то верно.

Гобола заложил руки за поясницу и делал вид, что ему очень интересно смотреть на носки своих сапог.

А Таяну ничего не было интересно. Его перемололи и выкинули, как труху. Хотелось сесть и полночи смотреть в одну точку.

— Не надо лишний раз бередить эту рану, – тихо сказал Гобола. – Чем больше будешь ковырять, тем больше останется шрам. А может, занесёшь заразу – сомнения в чужие головы – и деревня загноится, каждый начнёт подозревать всякого. Будут раздоры, обвинения. Развоняется на всю округу. А гной смертелен, если не убирать. Хочешь, чтобы плёс вымер?

Вопрос, кажется, ждал ответа, и Таян качнул плечом:

— Мне всё равно.

— Отец бы не хотел этого.

— Наверное.

— И не хотел бы, чтобы ты носился с допросами к остальным.

— Угу.

Таян раздражённо выдохнул, оправил ворот отцовского тулупа.

Поспать, просто поспа-ать...

— Цера твоя пылью покрылась, – будто невзначай сказал Гобола. – Впервые такое вижу.

— Протри, – пусто бросил Таян.

Гобола вздохнул.

— Слушай, ты не понимаешь, так что скажу прямо: ты гаснешь. Умираешь. Разве этого хотел отец?

— Да не знаю я, чего он хотел. – Таян потёр глаза, чувствуя, что лучше не стало. Зато опять выплыло цветное пятно. Зараза. – Я сам не понимаю, чего ищу. Убийца вряд ли скажет: «О, здравствуй, я как раз искал, кому сознаться!». Что мне делать? Сидеть и заживлять рану на теле деревни? Сегодня погиб отец, завтра на его месте окажется сосед. – Кусок снега разлетелся от удара ногой. – Он где-то бродит, мы, можно сказать, все на волоске висим. Никогда не знаешь, когда сделаешь последний шаг...

— Ну, ну, – осадил Гобола и оглянулся, как подумал Таян, чтобы рядом не оказалось лишних ушей. – Что ты сразу хоронишь?

— Гобола, – тихо и твёрдо обратился Таян, – пообещай мне, что если завтра я снова начну доканывать наших, вмажешь мне обухом по затылку.

— Чтобы у тебя глаза вообще отвалились? – цыкнул брат. – Я же не изверг какой-то, бить тебя. Просто привяжу к кровати.

Таян выдохнул.

— И на том спасибо.

Они прошли так до самого дома. Гобола замешкался у лестницы, а Таян взобрался лихо, подивившись, откуда только взялись силы. Распихал по карманам верёвки, свой перочинный нож в кожаной обёртке. Кинул мимолётный взгляд на церу, в самом деле покрывшуюся слоем белой пыли. Таян сдул её, нежно провёл пальцами по деревянному боку. Прошептал: потерпи ещё немного, всё наладится, и я вернусь. А вернуться обязательно было нужно. Но не к дощечке, а тому прежнему Таяну, превращавшему кровь и слёзы в красивые слова; видевшему только хорошее, когда кругом творилось невесть что. Вернуть себя прежнего, даже если и впрямь придётся забыть обиду и вкус несостоявшейся мести. И начать решил Таян прямо сейчас.

Знакомая дорога, пара поворотов, напролом сквозь плотно сбитые сугробы, и вот уже показалась маковка храма.

Таян ещё и сесть не успел, как достал верёвки. Тут же взял припасённые веточки и набрал пару недостающих.

Если решил избавиться от злости – будь добр делать это качественно и без вреда для других. А злости в Таяне нагорело хоть отбавляй.

Раз – сложить две веточки, два – связать их с третьей, три – ещё одну поперёк. Перевязать всё нитью, срезать ножом... Осталось только сделать узелок и накинуть на ветку. Но, раскручивая моток для узла, Таяна затрясло. Знал ведь, что делает, а всё равно стало мерзко.

Кукла – не кукла, а Елек, от дурных помыслов о котором Таян и хотел избавиться, но сделал себе только хуже. Держа в руках деревянное подобие соседа было только одно желание: сделать больно. Так больно, чтобы сознался. Потому что даже после допроса, после умных речей старосты Таян не верил ему. Слишком много палок в колёсах, слишком подозрительно звучали все ответные обвинения, сказанные будто нарочно для отвода глаз. Или чтобы запугать.

Верёвка протянулась между пальцами.

Первый поворотов вокруг «головы».

— Шею связываю-завязываю...

Второй поворот.

— Чтобы душила тебя петля сия.

Третий поворот. Затянуть концы. Срезать нить.

— И больше никогда ты и слова не скажешь против моей семьи. Больше не сделаешь ни единой дурной вещи.

«Потому что я так сказал».

Таян вскинул голову, устало моргнул и усмехнулся, добавил ещё, как молились в храме, в шутку, быстрое: «Аминь, аминь, аминь».

Он влез на ветку и закинул человечка-Елека, мысли сами уплыли в другую сторону.

А если Елек всё же виновен, какую тогда смерть он заслужил? Наверное, долгую, от удушья, а не перебитого узлом хребта.

Таян потянул верёвку, поднимая куколку выше, а у самого в голове уже вихрились яркие образы.

Ноги ещё касаются земли, и за мгновение до натяжения верёвки Елек хрипло шепчет: пощади. Но палач непреклонно тянет, и узел затягивается. Руки дёргано силятся сорвать петлю с шеи, царапают кожу, но тщетно. Лицо синеет, глаза наливаются кровью. А тело бьётся, как выброшенная на берег рыба.

Нож вспорол бечёвку. Куколка чуть покачалась и вскоре замерла.

Что же, расплата свершилась, хоть и таким неподобающим образом. Вопиющее безобразие, больше Таян так делать не будет, иначе раскиснет от чувства мерзости к своему существу.

А наутро снова звенел колокол погибели.

Таяна передёрнуло и на миг зашвырнуло в тот день, когда он хоронил отца. Если храм стоял только в лесу, и тот старый и покинутый, то для оповещения жителей села использовался колокол для созыва коров, приколоченный к высокому шесту. За его железную цепь и тянул староста, выводя до дрожи неприятную, суетливую музыку. Значит, на дома снова опустилась смерть.

Недолго пришлось гадать, кто умер – жена Елека заливалась слезами, а её, буйную от горя, не могли ни успокоить, ни поймать. Только несколько мужиков насилу поставили на колени и связали руки. А затем и ноги, стреножив, как строптивую кобылу. Стенаний от того меньше не стало, и женщина упала на грудь, вымазав лицо в снегу.

Елек лежал под своим домом с раскинутыми руками и ногами, синюшный; на незакрытой воротом шее отчётливо виднелся сливовый след от удавки. Таяну рассказали, что мужчина неудачно шагнул с порога, как-то криво упал и запутался в верёвочной лестнице, на обрывки которой Таян обратил внимание лишь после объяснений. Елек не смог выпутаться и так и задохнулся. Где была его жена, а почему другие видели, но не помогли? Или всё произошло настолько быстро, что никто не успел сообразить? Да нет же, чтобы задохнуться, нужно провисеть достаточно долго.

Задохнулся от верёвки, синий...

Таян покачнулся и, чтобы не упасть, ухватился за чьё-то плечо. Это оказался староста.

Боги... Какая же злая шутка. Как иногда жестоко играет судьба с людьми. Неужели, это совпадение было чем-то вроде предостережения? Или Таяну помогли избавиться от предполагаемого врага и очистить совесть? Его пробрал мелкий смех, и чтобы не показаться странным, Таян вынырнул из толпы и отошёл подальше. Никто не оглянулся на него.

А если... Если и впрямь Таян и убил Елека? Вот так просто захотел и связал несчастливую смерть. Кто-то ведь на куклы заговоры и от сглаза делает, и от болезни, и на удачу, на спокойный сон... А Таян вот на вечный покой. Может, злость, несвойственная парню, обрела твёрдую форму и забрала жизнь у её причины. Могло такое быть?

Полное безумство. Вот так и сходят с ума. Вот такие и живут в лесу отщепенцами, кликаемые чудаковатыми колдунами. Таяну остался только шажок, чтобы стать одним из них.

Голова шла кругом. Где та грань, которую Таян не заметил и переступил? И куда ему теперь со всем этим идти? Кому излить душу? Сестре? Да она маленькая ещё. Братьям? Насмех поднимут. Маму и вовсе лучше не трогать до поры, ей и так плохо. Боги, как же не хватает отца.

Но от толпы нужно бежать как можно быстрее, иначе он просто свалится без сознания.

Вот и пришла пора взять церу.

Снова – спуск, лес, мимо храма, к реке. К тому самому месту, где недавно нашли отца. С чего и началась вся путаница.

В этот раз Таян даже захватил сестрицын платок. Хотел посидеть на берегу подольше, чтобы вернуться опять к ужину.

Дни становились всё темнее. Ночи – холоднее. Таян замечал это как никто другой, потому что следил за природой с диким восторгом. Зима, настоящая зима с её причудами. И насколько же это всё красиво! Нет, не так... Величественно и околдовывающе. Сильно, прекрасно, как разрушение льда по весне. Как сход снега с горы.

Таян нашёл место подальше от кровавой снежной каши, но сел так, чтобы видеть её. Даже сейчас при догорающем свете дня Таян видел как наяву картину падения бездыханного тела в сугроб. Его передёрнуло в который раз. Надо было зачистить всё для начала, а то выходило как-то мерзко, что сын сидел на месте убийства отца. От дыхания руки едва согрелись, и Таян достал варежки.

Писало коснулось дощечки. Воск на морозе твердел, и приходилось выскабливать буквы. А ещё на холоде не удастся стереть ошибку, потому что, опять-таки, воск твердеет. На красивой гладкой поверхности появлялись ровные строчки.

— Мальчик, не хочешь искупаться?

Таян поднял глаза поверх дощечки и коротко выдохнул носом.

Из лунки у берега по грудь высунулась русалка. Тёмные волосы облепили её лицо, шею и грудь. Пожалуй, она была красива, и умел бы Таян, так даже зарисовал бы её. Обычно зимой русалки спали, а эта отчего-то продолжала бодрствовать.

— Холодно для купания, – ответил Таян. – Иди к своим, тебе давно постелили на дне.

Русалка выпростала руку и подпёрла подбородок ладонью.

— Да не могу я уснуть. Мало того, что жыж подогрел речное дно, так ещё и сестра моя названная пропала. Вот только-только появилась и всё, тут же исчезла. Водяной отец её не чует.

Возникло столько вопросов, Таян даже растерялся, с какого бы начать.

— А чего Водяной не усмирит жыжа?

Русалка с плеском качнула плечом.

— Ты без сестры спать не можешь?

— Не могу, – утвердительно кивнула. – Но что уж теперь, придётся так. Видно, рыбаки её убили. А я даже имя узнать не успела. Говорят, зимнее было. Потому что зимой и утопла. – Она подалась чуть вперёд, хотя расстояние в десяток шагов это не сильно сократило. – А ты что здесь делаешь? Неужели, красоты описываешь? – кивнула на церу.

Таян прижал дощечку к груди как щит, хотя бояться ему было нечего. Зимой русалки не нападали.

— Может, и меня опишешь? – Русалка развернулась боком, уложила подбородок на плечо и приподняла волосы руками. А затем расхохоталась и обдала Таяна снопом ледяных брызг. И резко лицо её вдруг стало нечитаемым.

— Полынь или петрушка?

Таян мелко засмеялся через нос.

— Ты это серьёзно?

— Отвечай, – насупленно потребовала русалка.

— Ну полынь.

Русалка грустно улыбнулась, нарисовала что-то пальцем на снегу.

— Скучно с тобой, – бросила.

Таян упорно продолжил выскабливать слова. Отряхнул тулуп от крошек воска, оставшихся от прижатой к груди доски.

Русалка подозрительно прищурилась, будто пыталась уличить Таяна в преступлении.

— Послушай, парень, – начала вкрадчиво, – а это не из твоих кто недавно этот берег кровью омыл?

Таян сначала не понял, хотел сказать: да нет, если только мама бельё полоскала. А затем его бросило в жар. Ну конечно, как же это он сразу не сообразил! Речь идёт об отце. Вот она, ниточка к разгадке.

Таян мелко-мелко закивал головой, сам приблизился ко льду. Русалка чуть хищно улыбнулась.

— Мой, да, – в очередной раз кивнул Таян. Склонил голову и с мольбой спросил: – А ты не видела, кто его убил?

Русалка моргнула, глянула на берег: нет, не видела. И никто из её сестёр не видел, – предупреждая расспросы, добавила.

Таян досадливо пнул снег, и крошки полетели в русалку, отчего та недовольно зашипела.

— Извини, – буркнул Таян и уселся на прежнее место.

— А ты чего такой смурной?

— А мне что, радоваться, что какой-то хер убил моего отца? Утопиться бы, и дело с концом.

— Ну так давай, я помогу, – с готовностью протянула руки русалка.

Таян сморщил нос и отвернулся. Ещё чего, благодетельница нашлась.

— Невесть что творится, – брякнул Таян. Продолжил уже живее: – Русалки зимой не спят, отец в кургане, убийца и следа не оставил, непонятное колдовство это ещё и смерть соседа...

— Какое колдовство?

Таян поначалу закатил глаза, а потом призадумался. Он же искал, кому излить душу, вот и нашёл. Русалка его послушает и уйдёт в спячку, и никто не будет устраивать пересуды за его спиной. И Клинка будет мирно спать.

Рассказ о поисках убийцы, куколки и смерти Елека вышел настолько славным, что Таян даже пожалел, что не записал, столько дивных сочетаний слов уже позабыл. Русалка всё слушала, может, и без интереса, но уходить не уходила. Ждала, наверное, когда же Таян, как герои печальных сказок, после своей исповеди кинется в прорубь. Махнув позади себя ногами, как хвостом, она сказала:

— Ну колдовства в тебе как в луне – тепла. Не чувствую ничего. Обычно от чародеев им за версту разит, особенно водных, ближе к нашим которые. А в колдунах чернь ведь, она за ними по пятам следует и всё, к чему колдун приложит руку, пачкается чёрным паслёновым маслом.

— А во мне ничего нет, – заключил за русалку Таян. Она кивнула в подтверждение. – Я только волосы свои чёрные везде оставляю. Считается?

Русалка по-доброму хихикнула.

— Это просто совпадение, – прошептала она, – не более.

У Таяна мурашки побежали от этого шёпота. Даже тепло одевшись, ему стало вдруг настолько холодно, что захотелось залезть в печь. А сумерки давно начали сгущаться. Не вернуться бы домой опять в темноту.

— Прощай, – сказал напоследок, вставая и отряхивая снег. Обернулся, немного задумавшись, и погрозил пальцем: – Полынь.

Русалка фыркнула.

— Сам ты сгинь... – лениво ответила и с головой ушла под воду.

Таян шёл, нет, почти бежал и всё-таки успел до глубокой темноты. Правда, успевшая начаться метель немного скрыла дорогу и парень чуть не завернул в сторону города.

Дома стояла тишина. Мама уже спала – в последнее время она рано вставала и раньше ложилась. Гобола и Ирша были в городе или ещё где, они любили возвращаться поздно, задерживаясь в корчме или вообще снимая на ночь комнату. И Клинки нигде не было. Странно.

Таян поставил в угол дощечку, тихо разделся и достал из печи, что осталось с вечера, но обнаружил еду нетронутой. Будто в дом никто не заходил с обеда. Он насторожился. Проверил комнату Клинки – сестры не оказалось дома. Братьев – тоже. Только мама беспокойно посапывала на своей кровати.

Ладно, Гобола и Ирша, допустим, решили заночевать в корчме. Но Клинка?..

Таян вышел на улицу, решив заглянуть к её подругам или послушать, может, где собрались девки, а сестра с ними.

Идти далеко не пришлось. Первый же дом, в окнах – свет. И голоса, один из которых принадлежал звонкой Клинке. Таян постучался. Дверь отворила Селя, соседка, к чьей дочери часто заглядывала сестра. Клинка, увидев его, вздрогнула, бросила испуганный взгляд на подругу, но оделась, попрощалась и вышла.

Они молчали. Бросилось в глаза, как Клинка опустила плечи и сгорбилась. На платке собрался снег, Таян коснулся, чтобы стряхнуть, и тут Клинка неожиданно отпрянула.

— Уйди! – взвизгнула.

Таян удивлённо выдохнул, на миг скрыв Клинку от глаз белым облачком. В чём дело?

— Я боюсь тебя! – прошелестела она. – Ты с русалками говорил!

— Я не...

Он захлопнул рот и прикусил язык.

Соврать Клинке? Ну уж нет, сам ведь учил искренности!

— Да, я говорил с ними, – сказал осторожно, но, увидев испуганные глаза сестры, затараторил: – Но я выспрашивал про папу, ничего больше. Я не колдун, правда, мне нужно было только узнать, кто его убил.

Клинка печально потупила взгляд, по-детски поджала губы.

— Я не хотела домой, потому что ты бы пришёл после своей речки. А ну как заболтали тебя эти русалки и ты стал таким же?

Судорожный вдох.

— Мама сказала, ты со своими поисками виновного совсем бешеный стал. Скоро на дно пойдёшь и утопленником вернёшься. – На него поднялись влажные глазки. – А что я тогда делать буду? Тоже к тебе на дно ложиться?

Таян прижал её к себе, закутал в тулуп, наверняка ещё пахнущий тиной.

— Ну что ты, ни на какое дно я не пойду. Туда только неживых пускают. А я ведь живой?

— Живой, – кивнула Клинка. – И тёплый. Не становись холодным, как папа, я не смогу без тебя.

Таян погладил её по волосам, не желая отпускать. Поклянётся сейчас в вечной жизни, а потом случись вдруг что, каково ей будет?

Выдохнул:

— Я сделаю всё возможное, чтобы тебе не было плохо.

Всё, что в его силах, но не более.

Часть 2. Небесные светила

Янтарные льдинки бились у самых висков, составляя цепи-рясны из своих капель. В каждую была вживлена частичка солнца. На рыжем кафтане сверкали цитрины, рисуя лучи. А очелье и пояс были кровавыми и едва не пачкали лицо и одежду. Волосы не то юноши, не то девушки переливались золотом по всей спине, а дыхание было жарче воздуха в кузнях. Каждый шаг оставлял свой светлый отпечаток ступней, поверх которых и вдоль ног струились шёлковые штаны из жёлтой ткани.

Человек, сотканный из солнечного света, начинал свой день с красок, которые зачерпывал в ручье, текущем из рудных нор. Он брал пригоршню цветных жидких лент и бросал на землю, покрывая ту травами и жуками. А ленты растекались, дальше разносили свою яркость, оживляя тёмную землю, или белую, или серую, будто вытканную из грубого льна. Человек из солнечного света окунал руки в ручей и пальцами выводил пышные облака, их розовую окантовку; закаты такой густоты, хоть зачерпывай кружкой. Птицы в небе, сизые и пёстрые. Но умения человека из солнечного света заканчивались там, где начинались владения другого.

Человека, сотканного из лунного света.

Он был тихим и уважаемым. Любитель ночи и глубокого вечера. Глаза серебрились, будто в них переливались расплавленные драгоценности, а волосы были чёрными и длинными, как бескрайнее зимнее небо. Его одежда была такой же шёлковой, как и голос, и сияла металлом мечей пропавших воинов и кубками из чистого серебра со столов князей. Он был простым, таким же простым был и его наряд: никакой вычурности, только рубаха и порты да босые ноги. Всем своим видом он выражал умиротворённость и покорность, присущую разве что древнему мудрецу.

Его руки лишь расчерчивали всё серебряными узорами, не дарили яркость, не зажигали огонь в сердцах. Но вызывали тонкую улыбку, с какой уходят люди в мир Нави. В глазах загорались искры от мыслей, которые приходили только ночью, только под его, сотканного человека, лунным светом. Он проводил рукой над головой больного, и у того спадали оковы боли, проходили тревоги. Оставалась блаженная пустота и покой.

Человек из лунного света двигался медленно, как в густом киселе. Под его ногами разрастался ковёр из сонных трав, в их густых зарослях прятались светлячки. В растениях путались сети паучьих домов, и из них ловко вырывались мотыльки, серебряные, большие. Взмах крыльев – и ветер понёс сверкающую пыльцу.

Под уханье совы шли самые тихие споры, под стрекот сверчков – самые приятные сны. И нет ничего радостнее, чем слушать тишину и запивать её мягким лунным светом.

Но утро неумолимо наступало, и приходилось меняться. И так раз за разом день сменялся ночью, ночь – днём. Никто не ведал, знали ли человек из солнечного света и человек из лунного света друг о друге. А если знали, то что испытывали? Ненависть, любовь, что-то дружеское? Могли ли они быть братом и сестрой, или двумя братья, или двумя сёстрами? Никто не ведал.

И дальше не знали бы, если бы всё в мире всегда имело одинаковый вес.

Где-то что-то треснуло, какая-то нить лопнула.

Из рук человека из солнечного света выпало зеркальце и раскололось.

Пальцы человека из лунного света скользнули неровно, прочертив ногтями полосы на серебре блюда, и глубокие бороздки теперь щерились.

В осколках солнечный человек узнал чёрные волосы, а лунный человек ослеп от взгляда старого знакомого в серебре.

Ну здравствуй, дружок или подруга. Право слово, никто не ожидал, что так выйдет.

Так не должно было случиться, – говорил свет.

Так не должно быть, – шептала клубящаяся тьма.

Трещина в костях мира, надрыв тканого узора его одежд. Ныне искривлённый, повреждённый ребёнок богов молчал, потирая ушибленное место, переводил взгляд с одного на другого светового человека, глядящих друг на друга через брешь одежды мира.

Здравствуй, дорогой сотканный из лучей небесного светила напарник.

Нам предстоит пересечься и выяснять, что сломало ось мироздания.

Звенят янтарные льдинки очелья, сметая тёмные лоскуты. Льётся жидкое серебро, выстилая дорогу до широкой размытой границы. Они видят друг друга, впервые разглядывая с интересом и недоверием.

Что будет, если луна смешается с солнцем?..

Размытая брешь слишком широка, и лунный человек решает ступить на неё. За ним повторяет солнечный человек.

Что будет, если?..

Лунный человек протянул руку не то чтобы коснуться, не то чтобы подхватить вылетевшего вслед за ним мотылька. Но солнечный человек расценил этот жест по-своему и сжал пальцы лунного человека. Прикосновения одного – обжигающе горячи, прикосновения второго – обжигающе холодны. Между сжатыми ладонями запузырилось, и хлынули сверкающие капли, садясь на пустую земля золотой и серебряной восковой плёнкой.

Только кровью можно залатать раны мира.

Солнечный человек зачерпнул пригоршню жидкой руды и принялся вытягивать из неё нити. Лунный человек их подхватывал, вдевал в тонкую иглу и зашивал бреши. Когда они кончились, он собрал остатки руды, размягчил и этим сгустком залепил трещины в костях ребёнка.

Работа была закончена, и световые напарники разошлись каждый по своим дорогам.

Где-то в небе сверкнул рыжий всполох, рассёк нарисованные облака.

Может, мир и стал целым, но прежним уже не будет.

Глава 4

— ...Открывайте!

Глухой удар в стену. И снова, снова... Будто швыряют камни или комки земли.

Спросонья Таян не понял, где находится и что надо делать. А после очередного удара – босиком выскочил из комнаты, брызнул в лицо холодной воды из кувшина, накинул тулуп и почти спрыгнул с порога на землю. Под домом действительно были разбросаны небольшие камушки, а кидал их гонец, чьи лицо и посыльную брошь на груди в темноте освещала масляная лампа.

— У меня поручение вашей семье, – без приветствия начал он. – Ты Таян? – с сомнением спросил паренёк не на много старше самого Таяна.

Следом спустилась Клинка, но близко подходить не стала, осталась наблюдать.

Таян облизнул губы и кивнул. Гонец продолжил:

— Тебя вызывают во дворец. Срочно. Дело едва дождалось утра.

Утром эту темноту можно было назвать с натяжкой.

Таян опешил.

— Что, – спросил, широко распахнув глаза, – прямо сейчас?

Гонец внимательно его осмотрел, прикидывая, видимо, настолько ли срочным было дело, чтобы срывать Таяна спросонья и почти голышом. Вздохнул и махнул рукой:

— Соберёшься и... Сам доедешь? Вот и славно. И ещё кое-что. У ворот города тебя будет ждать человек, он тоже на переговоры. Вы должны присутствовать оба, заберёшь его, вместе дойдёте до дворца. Всё ясно?

Таян успевал только кивать, а когда пришла его очередь задавать вопросы, гонец лихо вскочил на коня и умчался.

— Вот тебе и доброе утро... – почесал в затылке Таян.

Клинка встала рядом, задрала голову, рассматривая дом.

— Он нам стену поцарапал, – заключила сестра. – Ещё бы крупнее камни нашёл.

Таян тоже заметил белые бороздки на дереве.

— В окно бы кинул и разбил, вообще сказка была бы, – поджал он губы и подтолкнул сестру к лестнице – Клинка опять выскочила в одном только платье.

Пешим Таяну было идти недолго, но раз сказали быть быстрее, значит – быстрее. И всё равно на полпути к городу упрямство победило и он попросил дядьку остановить телегу. Таян спрыгнул в снег, провалившись почти по колено, и, чтобы этого не заметил возница и не начал смеяться, быстро попрощался с ним и стал выкарабкиваться. Снег на тракте был основательно укатан, и надо же было Таяну угодить именно в рыхлую часть!

Таян мысленно прикинул, сколько ему идти, не задержит ли он человека, и понял, что надо было подумать об этом прежде чем сходить с телеги. А сейчас уже поздно. Зато успеет по дороге сжевать пирожок, подсунутый Клинкой. Заботливая сестра думала, что брат проголодается по дороге (на самом деле, Таян ничего не ел и понадеялся скрыть это от Клинки. Не вышло).

Утро тёмное, холодное, дыхание ложилось инеем на ресницы и брови. Губы Таян успел погрызть, а те ещё не зажили со дня похорон, когда он до крови закусывал их, чтобы не терять сознание. Всё такое противное, липкое и солёно-сладкое от мороза. Шершавое на обветренных костяшках. А может, Таян так переживал из-за опоздания по своей дурости, что раздражало бы его сейчас даже самое мягкое шёлковое покрывало.

Но вот за высокими стенами города скрылись и золотые купола.

У ворот стояли двое стражников и какая-то девушка. Что же, получается, Таян вовсе и не опоздал. Значит, он имеет полное право ругаться на того, кого сейчас здесь нет, но должен появиться. Привычным жестом, почти бессознательно Таян приложил ладонь к обжигающе холодному камню – тот остался таким же серо-голубым – и стал ждать.

А тот, кто должен идти с Таяном, вовсе не торопился. Может, даже ещё спал. Чтобы поторопить силой мысли этого кого-то, Таян принял самый важный вид, нахмурился и даже начал ходить взад-вперёд, отмеряя время шагами. Иногда оборачивался к воротом, посмотреть, не подошёл ли кто. Нет, по-прежнему только стражники и девушка. Его начали одолевать холод и раздражение. Таян уже хотел даже зайти за ворота, проверить, не стоит ли какой-нибудь дурак там, перепутав стороны, а потом сообразил: что, если не стражники, но девушка и есть его напарник? Гонец ведь не описал человека, с чего Таян решил, что это обязательно должен быть парень? Тогда дурак стоит не за воротами, а перед ними, ещё и костерит несчастную.

Таян окликнул девушку и заметил, что она смотрит на него в упор. Может, даже давно. Наверное, так же бранила опоздуна.

Девушкой её назвать было несложно, маленькая, полноватая. Смущали Таяна только мужские штаны, когда все женщины носили юбки, и коса, скрытая где-то под одеждой. Вдруг она вообще лысая? Да нет, вот кусочек рыжей пряди виднеется из-под платка... Почему Таян вообще задумался об этом?

Она улыбнулась одной стороной рта, оглядела Таяна и подбоченилась. Он вдохнул и спросил:

— Не ждёшь, случайно, кого? В терем, там... – неуверенно закончил и виновато поджал губы.

Девушка снова оценивающе его осмотрела, широко улыбнулась, угукнула. Протянула руку, представившись:

— Марга.

Таян пожал её и представился сам.

В город они вошли уже когда заметно посветлело. Таян немного рассказывал о себе, а вот Марга больше слушала и всё разглядывала его. Чтобы заглянуть в лицо, Марга задирала голову. Ростом она была ему чуть ниже плеча, и Таян не выдержал, спросил, сколько ей лет.

Марга хитро посмотрела.

— Мне девятнадцать зим.

Таян нахмурился, всматриваясь. Что-то было странным в её внешности и не состыковалось.

— Девятнадцать? Ты не ошиблась?

Она хмуро поникла.

— Ладно, на самом деле двадцать три. Но я думала, что расположу к себе больше, если мы будем приблизительно одного возраста.

Таян хмыкнул.

— Не самая хорошая мысль начинать знакомство с вранья. Я теперь тебе верить не буду.

Марга заметно расстроилась, но тут же взяла себя в руки, вернув прежнее лукавство.

— Обещаю, это первая и последняя ложь. Клянусь.

Таян дёрнул бровью. Она ведь и сейчас могла солгать. Посмотрим, чего стоят её обещания. Может, им грош цена.

Он сдержанно кивнул, и Марга просияла. Сказала с хитрецой:

— А ты ведь тоже солгал. Сказал, что сын бортника, все дела. Простой человек. Но ведь ты не человек, а мягкая сладкая булочка.

Таян вспыхнул. Возмущённо повернул на неё лицо. Его пробрал нервный смех, и он отвернулся, сжав губы, чтобы не было видно улыбку.

Вот ведь женщина. Таян никогда не считал себя робким, а тут смутился от какого-то сравнения!

Они шли по улочкам, мимо ярмарки, и возникшее молчание казалось слишком долгим. На глаза попался любимый Таяном храм, чья стена была исписана. Марга застыла, разглядывая роспись. Таян тоже невольно залюбовался и протянул:

— Красиво как...

— Не сказала бы. Можно было и лучше.

Таян подавился воздухом, настолько его возмутило замечание. А сама-то она так сможет сделать? Наверняка нет, эти руки способны только одеяла выбивать да нарезать овощи. И позволяет себе сказать что-то против чьего-то труда?

Он откашлялся, подавляя раздражение, и сказал:

— Это невероятно сложно. Рисовать на такой высоте и такие чёткие вихляющие узоры. И цветы.

— Да ну сам посмотри.

Она провела пальцами в воздухе, обрисовывая цветок мака.

— Стебель полосит, да и лепестки по цвету отличаются.

Как бы Таян ни всматривался, а разницы между лепестками не заметил.

— И края неровные. – Цыкнула. – М-да, не стоило это вообще здесь оставлять. Смыть чем-нибудь, да и дело с концом.

— А я смотрю, тебе нравится оскорблять малевальщиков, – едко заметил Таян.

Марга как-то косо на него посмотрела. Вздохнула:

— Я не оскорбляю, а правду говорю. Когда пьяным рисуешь, как-то не до красоты, как выходит, так и выходит, главное, что тебе приятно и весело. – Развела руками. – Кто же виноват, что я не знаю меры в пиве?

Таян сначала не понял, к чему это было сказано, а потом его осенило. Он ещё раз взглянул на роспись, но уже другими глазами. Это самая неожиданная встреча с создателем такой красоты! Таян решил удостовериться в своей догадке и вопросительно вскинул подбородок, нахмурив брови: правда, ты делала? Марга кивнула, и Таян чуть не запищал от восторга. Ну надо же, а он чуть не прибил её!

— У меня тогда краски не хватило, намешала то, что оставалось. – Она упёрла руки в бока. – А ты что, считаешь это пределом? Ха, я недавно расписывала дверь в кибитку четырём чудикам, вот где рука не дрогнула! Такую прелесть им создала, а заплатили совсем ничего, едва что ветку в лапу не сунули вместо монет. Ну ладно, – махнула, – я ещё лучше смогу. А этим не жалко, они мне позже столько песен спели, в ушах потом долго звон стоял.

Марга рассмеялась, и Таяну понравился её смех. Такой глубокий, женский, немного раскатистый. Было в Марге что-то притягательное, и будь он постарше, обязательно положил бы на неё глаз. Она заметила, как Таян на неё смотрит, и улыбнулась. Похлопала его по плечу и указала вперёд, в сторону дворца.

Дворец был ничем иным как большущим расписным теремом. Весь резной, в голубых с молочным изразцах с белыми голубями. И посверкивающие начищенной позолотой маковки. Таян не раз порывался зарисовать как можно точнее каждую щель и завиток, но стены вечно плыли, крыши – кривились. Марга же поспешила заверить Таяна, что этот терем – самое заурядное, что он мог нарисовать, и лучше бы Таяну присмотреться к людям или животным, на крайний случай, к снежинкам. Так Таян понял, что Марга ценила непохожесть, как и все малевальщики.

Не успели они пересечь подворье, как из терема выскочила запыхавшаяся дородная женщина, прислонилась спиной к захлопнувшейся двери и замерла, увидев гостей. Прищурилась и снова быстро нырнула внутрь. Через пару мгновений на крыльце встал паренёк младше Таяна. Он придирчиво осмотрел и Таяна, и Маргу, задержав на той взгляд, затем достал из-за пазухи до того старый пергамент, что половинки остались в разных руках. Но паренёк не растерялся, спрятал одну половину себе в карман, вторую с важным видом принялся изучать. Как понял Таян, он пытался что-то прочитать, потому как то и дело проводил пальцем по строчкам. Марга шепнула, что то должно быть чашник или ещё какой кмет, если судить по одежде, скромной и небогатой. А паренёк коротко кивнул и махнул рукой, зовя за собой в терем. Руку с пергаментом он опрометчиво опустил, и Таян увидел, что на листе не было ни буковки. Марга криво усмехнулась и рассмеялась в кулак.

***

Таян ожидал чего угодно, но только не простоту убранства. А где дорогие ткани, где золото и серебро? Разве княжеский дворец не на то и княжеский, чтобы соответствовать хозяину? Точнее, хозяйке, овдовевшей княгине. Вроде и женщина, красоту любит, а дворец внутри выглядит так же, как и снаружи. Просто изразцы. Просто резные украшения. Просто роспись на потолке – (но какая красивая! – шёпотом отметила Марга). А ещё стяги на стенах: молочный с голубым; в середине, как и положено – белая голубка. Знак Поднигородского княжества. Под такими стягами ходят с войной на другие государства отряды. Таян как-то писал про это, но звуки и вкус войны ему были мало близки, потому на этот рассказ ушёл только один лист, и тот затерялся. Марга, шагавшая рядом, оглядывалась с некоторым разочарованием. Про себя Таян решил, что в целом ему здесь понравилось, что-то подобное сестра пыталась сделать в своей комнате, и терем отдавал чем-то родным, но очень отдалённо. Запахи чужие.

Чашник толкнул дверь в один из залов, сам убежал прочь в мгновение ока. Таян немного заглянул внутрь, но увидел только край красного ковра. Это было приглашение войти или нужно подождать ещё кого-то? Не так уж и часто Таян бывал на таких встречах, а если совсем откровенно – никогда.

— Ну что встал, – протолкнулась вперёд Марга, – нас ждут уже незнамо сколько, неприлично вообще-то.

Ковровая дорожка вела к пустому престолу. В зале никого не оказалось. Всё-таки нужно было подождать, пока действительно не пригласят. А туда ли их вообще привели?

Марга залихватски свистнула и громко спросила:

— Есть кто?

Таяна это возмутило, но он смолчал.

Они простояли так, может, самую малость, даже ноги не затекли, как вдруг сзади послышались шаги. Таян неосознанно обернулся.

Красное шёлковое платье. Губы обведены рдяным. На голове венец алого цвета, княжьего цвета. Всё красный, красный, красный... За княгиней облаком летели жёлто-русые волосы – заплетать было не для кого, да и не зачем. Княжьим вдовам не пристало носить кос, а Мария вдовствовала уже несколько лет. Мёд и кровь, а не женщина. Как она несла себя по залу, как смотрела на подданных, появившихся внезапно и выстроившихся в ряд по левой стене. Она резко развернулась на каблуках и медленно села на престол. Так же медленно повела головой, осматривая всех в зале, затем улыбнулась.

— Здравствуйте, – учтиво поприветствовала гостей княгиня. Те поздоровались в ответ: Таян – тихо, но твёрдо, Марга – резко и отрывисто.

Княгиня улыбнулась снова.

— Что вас сюда привело?

Марга тихо кашлянула.

— Полагаю, чашник.

— Чашник, – прошелестела Мария, кого-то подозвала и что-то сказала на ухо. Мужчина кивнул и убежал.

Что-то идёт не так. Что-то шло не так изначально. Не должно такого быть, чтобы подданные появлялись на встрече раньше княгини, чтобы проводом гостей занимался парнишка с парой волосков под носом. Таян этого не знал, но ему было тревожно, что где-то они нарушили правило, и теперь разговор пойдёт по-другому, хуже.

Мужчина вернулся и привёл девушку возраста, наверное, Марги, или чуть старше. Голубое платье с колоколообразными рукавами из тонкой прозрачной ткани, голубая лента очелья с серебряными кольцами. От висков до шеи спускались жемчужные рясны. И сама девушка была светлая, почти белая, даже волосы светло-русые в длинной косе. И смутно знакомая.

Княгиня обратилась к ней.

— Это они? – указала подбородком на Маргу и Таяна.

Девушка кивнула, зазвенели рясны о кольца.

— Почему не ты привела? – нахмурилась княгиня.

Девушка развела руками.

— Когда мне доложили, я сразу вышла наружу, но там уже никого не было.

Снова все взгляды устремились на гостей.

— Чашник, говорите, был?

Марга кивнула. Таян вздохнул. Заметил краем глаза движение справа, обернулась и быстро показал на узнанного паренька:

— Вот этот.

Парень застыл и вжал голову в плечи, будто над ним уже занесли плеть для удара. Княгиня ухмыльнулась, обнажив зубы.

— Подслушал, значит. Ну-ну.

Парень шмыгнул мимо девушки в голубом и с громким топотом унёсся по проходу.

— Ты Таян, правильно? – обратилась Мария.

Таян уже почувствовал, как его собираются отчитывать за что-то, чего он не совершал. Даже не смог припомнить ни одной оплошности. Но сдержанно кивнул. Княгиня охнула.

— Я думала, такой человек будет намного... Хотя нет, не будем об этом. Я позвала вас по важному делу. Крайне важному, – кивнула она девушке, вставшей слева от престола.

И Таян наконец узнал её.

Он быстро расстегнул верх тулупа, вынул бусину на нитке и показал девушке. Мол, помнишь меня, это я тогда тебя спас шесть лет назад, ты мне подарила эту бусину. Только вот хоть убей, Таян не мог вспомнить её имя. Что-то про воду и прозрачность. Девушка заметила это, улыбнулась и кивнула, приветствуя. В груди у Таяна потеплело: помнила.

— Мы не просто отбирали людей, мы выбрали лучших. Вас. В этом мне помогла моя чародейка, – княгиня сжала руку девушки, и Таян ахнул.

Он спас не просто незнакомую девушку, а чародейку, придворную чародейку, боги, даже когда этого было делать нельзя, он всё равно спас чародейку, боги, боги, боги! – с детским восторгом думал Таян. Это же от неё он передавал иглы Житеславу. Как же это всё здорово!

— Кристалина, расскажи нашим гостям, что нужно сделать.

Марга переступила с ноги на ногу и сдавленно кашлянула. Она хмурилась и сжимала губы. Вот ей стоило бояться приговора, такая лихая наверняка натворила много бед.

— В Устьедар требуются писчие. Те, кто украсит книги рисунками и красивыми буквами.

Устьедар, насколько помнил Таян, был так далеко, что отец даже не пытался продать там товар, мёд бы просто не дожил до ярмарки, хотя город богатый. Богат он и на своих писчих, и резчиков, и рисовальщиков. О чём Таян и заявил.

— Там не хватает людей, – твёрдо сказала княгиня. – Предстоит большая работа по сохранению множества книг. Отказ не принимается.

Вот как. За него уже всё решили. А как же семья, они же недавно лишились кормильца.

— О твоей семье я позабочусь, – пообещала княгиня. – И вам отплачу немало.

Марга, поняв, что казнить её не собираются, расслабилась.

— А сколько платите? – спросила, прищурившись.

— По семьдесят монет золотом каждому.

Марга длинно выдохнула, оставшись довольной. А вот Таяна большая оплата насторожила.

— Н-но подождите, почему именно мы?

— Как наименее ценные люди, – почти не размыкая губ шёпотом подсказала ему Марга и гадко захихикала.

Княгиня нетерпеливо поджала губы.

— Как я уже говорила, мы решили это вместе. Я и моя чародейка.

— Но разве можно доверять словам бывшей простолюдинки?

Лицо Кристалины вытянулось, она открыла рот, чтобы что-то ответить, но тут же захлопнула.

Марга до боли сжала его руку. Таян понадеялся, что лунки от острых ногтей заживут и шрамов не останется.

— Ты больной, да? – прошептала Марга ему в самое ухо.

Таян успел пожалеть, что его не научили вовремя прикусывать язык.

Княгиня чуть склонила голову вбок, бесцветно улыбнулась.

— А ты оглядись. Посмотри, как счастливы люди. Мой народ не выказывает недовольства, а всё потому что Кристалина мне очень помогала. Именно она, как ты выразился, простолюдинка...

Таян обречённо застонал. Ну кто, кто просил открывать рот?

— ...подсказала, где у власти слабое место. Где дыры в законах и как наладить отношения с людьми и, главное, с чародеями.

С чародеями. А ведь за эти годы Таяну так и не удалось увидеть чародея где-то на улицах города или деревни. В праздники – да, когда огненные искрящиеся устраивали представления. Но не более. Да даже о придворной чародейке он только слышал, но чтобы видеть... А может, дело было в его отчуждённости от мирских забав. Ему дай только лес, ночь, храм за спиной и дощечку.

Княгиня всё говорила и говорила, о законах, правильности, отделении себя от народа. Таян чувствовал себя нашкодничавшим мальчишкой. Впрочем, мальчишкой он и был, раз не умел следить за речью.

— ...Девушка – чародейка, – продолжала княгиня, – что когда-то привёл покойный воевода – рассказала про своего брата, будто бы он новый бог и надо возвести ему идол.

— И ты поверила? – сухо спросила Марга. Её тоже напрягал этот разговор, но по-другому.

— Да, – просто ответила княгиня. Голос – равно что мёд на пасеке отца. – Отчего бы и не поставить нового бога вместо Промыслителя? Мой муж наворотил столько бед, что и за всю жизнь не разгребёшь. Но я сделаю всё, что в моих силах, потому что в отличие от князя я люблю людей, а не власть. И хочу достойно встретить старость, в окружении верных подданных, зная, что сделала для них всё, что смогла.

Княгиня склонила голову вбок, внимательно посмотрела на Таяна. Ему стало ещё больше не по себе.

— Теперь твой вопрос исчерпан? – спросила она почти шипяще, без укора. Но в голосе всё равно промелькнули искорки: даже если Таян скажет нет, всё равно разговор свернут.

— Однако, – княгиня степенно выпрямилась, – мы отвлеклись от важного дела. Вам нужно собраться сегодня же. На извозчика деньги я дам.

— Но я же только пишу, я не рисую! – снова возразил Таян.

— Это почти одно и то же, – заверила его Кристалина. – Собирайтесь в путь.

— Хорошо, – быстро ответила Марга. Видимо, чтобы Таян опять чего-нибудь не сболтнул. Его новая знакомая очень напориста и прозорлива.

Чтобы их не выперли, Марга держала Таяна под локоть и подозрительно косилась, когда он вдыхал чуть глубже, будто для того чтобы сказать что-то. Им дали письмо, которое нужно было передать заказчику. Как его найти рассказали тоже. Отсыпали немного золота и – нет, не прогнали, но княгиня очень хотела, чтобы они ушли вот-прямо-сейчас-как-можно-скорее.

Уже на улице Марга упёрла ладони в колени и длинно звучно выдохнула. Подняла на Таяна лицо.

— Я думала, придётся тебе морду бить, чтобы заткнулся. А мне жаль такую милоту пачкать кровоподтёками. Хорошо, что ты промолчал.

— А ты по-другому как-то умеешь вопросы решать, кроме кулаков? – буркнул Таян.

Его уже сейчас напрягало присутствие Марги, а что же будет через седмицу?

***

— И так, дорогая. Где ты была?

Кристалина непонимающе подняла бровь. Мария вздохнула.

— Я имею в виду, почему ты опоздала и раньше тебя пришёл этот... чашник.

— О, – вздохнула Кристалина. – Я была у себя и вышла как только так сразу. Но малец, видимо, сторожил у входа. И возможно даже, мы разминулись совсем близко.

Мария цыкнула и дёрнула рукой, поправляя съехавший браслет. Тот звякнул о другие украшения, надетые чуть ниже.

— Что же ты такая напряжённая?

— Я не напряжённая, – фыркнула Кристалина и только после ответа почувствовала, какими каменными были её плечи и как затвердела шея, а грудь поднималась часто от поверхностного дыхания.

— Тебе бы отдохнуть, – ласково сказала Мария и мягко улыбнулась. – Вечером нас ждут великие дела.

— Хорошо, госпожа.

Мария скривилась.

— Помнится, последний раз ты звала меня госпожой в первую ночь после знакомства. Что, так захотелось вспомнить былое?

— Просто... Неловко как-то.

— А когда мы валялись на постели и смеялись так, будто кто-то умирает, тебе неловко не было.

Кристалина хихикнула.

— Полно, подруга, – Мария рассматривала короткие ногти, то приближая, то отдаляя руку, – ты всё-таки придворная чародейка, а не чернавка. Тебе можно всё. Кстати, – она посмотрела на девушку, – когда твой друг заглянет к нам ещё? Он не хочет снова обсудить возможность быть лекарем при дворце?

Житеслав. Травник, лекарь и трупных дел мастер. Он заносил отвар для княгини, чтобы та не понесла ребёнка, и каждый раз отказывался от предложения снова остаться при дворе. Ему хватило полуслужбы и при князе.

Кристалина укоризненно покачала головой. Ох уж эта Мария, имея одного полюбовника, засматриваться на другого. Она усмехнулась:

— У него жена, ребёнок. Так-то нехорошо...

Мария закатила глаза.

— Жена, ребёнок... – Фыркнула. – За кого ты меня держишь? Сама бы лучше посмотрела по сторонам. Мужчин во дворце столько, а ты всё нос воротишь. Можешь сойтись с любым, а если не понравится... Что же, сегодня один, завтра другой. Ты вольна менять их, как перчатки, а уж я позабочусь, чтобы о тебе не пошла дурная слава.

— Знала я одного воеводу, который менял женщин так часто, что путал, с кем уже успел лечь в постель.

— Боремир, – кивнула Мария. – Жаль его. Так славно жить, и так глупо умереть.

— Почему мы вообще перешли на этот разговор?

Мария раздражённо выдохнула.

— Да потому что устала я. Постоянно решать проблемы города, Поднигородского княжества. Там на постройку укрепления денег отправь и проследи, тут закон новый напиши, ещё где-то кмети подняли бунт и забили нескольких чародеев – в ответ им повесили одного из бунтовщиков и выцарапали глаза. История, говорят, как колесо, и каждый поворот повторяет что-то из прошлого. – Цыкнула. – Не думала я, что всё повторится настолько быстро, да ещё таким перевёрнутым образом. – Мария наигранно положила ладонь на лоб и охнула: – Ну вот опять. Всё сводится к одному.

Она несильно хлопнула Кристалину по руке.

— Дай раз в сотню лет пообсуждать мужиков, ей богу.

Кристалина хихикнула: «Да я и не против».

Разговор про мужчин перетёк в обсуждение бога. И то только потому, что богом был никто иной как брат-двойняшка Кристалины. Онагост.

— Так что же, когда мне удастся его лицезреть?

Этот вопрос Кристалина слышала не раз, и каждый её ответ – «у него пока нет такой власти», «ещё не пускают на землю», «я сестра, я могу его видеть в любое время» – имел один и тот же смысл: Онагост не мог – (скорее, не хотел) – показываться чужим. Кристалина не до конца понимала причин, ведь Онагост сам рассказывал, что приходил человеком, осязаемым, плотным, и помогал. И Кристалина могла его обнять. Так чего ему стоит показаться так же перед Марией?

И Марии это не нравилось тоже.

— Как забавно, – сказала она с едва слышным недоверием, – что твой брат говорит только с тобой. Только ты его видишь.

Она красноречиво оглядела Кристалину. Та вспыхнула.

— Он взаправду со мной говорит, я ничего не придумала!

— Так пусть явится, – по-хозяйски взмахнула рукой княгиня.

— Он...не может.

Мария мягко улыбнулась ей, как несмышлёному ребёнку.

— Что же нам с тобой делать, лапушка?

Кристалина не знала, что делать. Ей бы оправдываться, клеймить позором княгиню, что та за столько лет службы вдруг усомнилась в её верности. Но она ничего не смогла сказать, лишь опустила голову и прошептала:

— Я придумаю что-нибудь.

Мария кивнула.

— Давно пора.

***

Марга с предвкушением хлопнула в ладоши.

— И так, – протянула, – надо собрать вещи в дорогу. Неизвестно, сколько гулять будем. Пошли, здесь быстро.

— Я думаю, сначала надо в деревню, чтобы дважды не ходить. Телегу всё равно здесь брать, – воспротивился Таян.

— А я думаю, ты неправильно думаешь. Близко здесь, ещё раз говорю.

— Всё равно из деревни сюда идти придётся.

— Да в чём дело?! – вспылила Марга. – Мелкий, а ведёшь себя, как мужик!

— Я и есть мужик!

— Мальчишка, – надменно прошипела Марга.

Таян скривился и пошёл в сторону ворот из города. Марга схватила его за пояс и потянула с натужным «нет». Таян возмущённо дёрнулся и угодить локтем куда-то ниже рёбер, отчего Марга согнулась пополам. Она беспомощно хватала ртом воздух, будто вот-вот задохнётся. Таян виновато нахмурился и протянул было к ней руки, но каким-то чудом Марга извернулась и врезала ему в живот. Таян, не ожидавший подвоха, тоже согнулся, но от боли. Марга поймала его за ворот и, обхватив ладонью макушку, резко дёрнула его голову вниз, прошептала в самое ухо, едва восстановив дыхание:

— Мы. Идём. Ко мне. Ясно?

Таяну было ясно. Ясно, что, если бы не правильное воспитание, он бы с ней подрался. И что с таким раскладом эту девушку он не одолеет. От досады он выдохнул, и под конец выдох перешёл в тихий скулёж.

Разглядывая склянки с красками, множество горошков с цветными порошками, какими-то маслами, травами, ещё боги весть чем; касаясь изрисованных или просто испачканных следами рук и пальцев в краске стен, Таян думал, что так выглядит взрыв в иконописной лавке. Не было живого месте на полу: всё заставлено посудой или холстами, натянутыми на рамы. Потолок и тот пестрел от пятен, разводов, в углу даже был след от туфли, и Таян, его заметив, хихикнул. Марга пояснила что там был паук и она швырнула в него обувью.

И всё это – только комната Марги. Что творилось в спальне родителей, Таян не знал, но кухня и сени так же были покрыты узорами, цветами, животными, русалками и деревьями, кострами и кораблями. У него кружилась голова от обилия мелочей. И дня не хватит, чтобы всё сосчитать.

— Ты вон лучше глянь, вчера закончила, – указала Марга на холст на столе, скидывая в сумку какие-то вещи.

Таян взял в руки кусок ткани размером не больше пергаментного листа. Почти до самого края ткань заполнял рисунок: лиса прячется среди деревьев, не замечая, что позади неё так же хорошо скрывается охотник с натянутой на тетиву стрелой.

— Ну как? – спросила Марга, копаясь в одном из сундуков.

Таян снова пригляделся и вздохнул. Вот тебе и последствия рассматривания пёстрых стен – подводил левый глаз. А с пятном Таян не мог сосредоточиться.

Он поднял на неё лицо.

— Давай потом.

— Чего так? Давай сейчас!

Таян чуть рыкнул и прикрыл глаз, внимательно изучая рисунок, хотя половина всё равно закрывалась пятном, пусть и под опущенным веком, чем бесило сейчас ещё больше.

— Ты чего это?

— Пятно цветное перед глазом, вот чего, – буркнул.

Марга немного помолчала, а затем сочувственно спросила:

— Скоро голова разболится сильно?

Таян не понял, что она имела в виду.

— Нет, это с детства так. То появляется, то исчезает. Головой ударился просто.

— Понятно, – вздохнула Марга. – У меня после такого мерцающего пятна начинает жутко болеть голова целый день. Как предвестник беды. Меня это пятно вгоняет в грусть, хотя цвета я люблю.

«Ну хоть в чём-то похожи».

— А рисунок и вправду хорош, – похвалил он Маргу.

— Я увидела его во сне.

Таян задумался, снова посмотрел на лису, на притаившегося лучника. Миг между жизнью и смертью.

— А стрела достигнет своей цели? – спросил невзначай.

Марга коротко вдохнула-выдохнула.

— Да. – Затем обернулась к нему: – Во сне этой лисой была я.

Вот чего-чего, а этого Таян никак не мог ожидать. Теперь и безобидный с виду лес на рисунке стал казаться опасным, ощерившим пасть. Он уже видел, как стрела пробивает лисе рёбра, насаживает на наконечник сердце, и то бьётся, выплёскивая на землю всё больше крови.

— Вот и всё, – заключила Марга и закинула сумку на плечо. – Думаю, краски нам дадут.

Она поправила на голове платок и махнула рукой, зовя Таяна наружу.

— А ты возмущался. Гляди, как быстро собралась.

Таян только угукнул.

— Чего хмурый? К тебе сейчас пойдём.

— А ты родителей не хочешь предупредить?

Марга как-то странно посмотрела в ответ и, широко распахнув глаза, криво усмехнулась. Хотя скорее оскалилась одной стороной рта. Она прошла к комнате родителей, и Таян последовал за ней. Думал, Марга оставит послание. Комната, кстати, оказалась исписана только местами: дверной откос, косяки, оконная рама, изголовье кровати, сундук на полу.

Марга взяла со стола ларец размером с ладошку, открыла и поставила перед собой.

— Мама и папа, – начала она, – вы же позволите мне отправиться в путь и за короткий срок заработать столько денег, что вам и не снилось?

И замолчала, будто прислушиваясь. Наконец, кивнула, поблагодарила и повернулась к Таяну. Ему это всё показалось странным. Он заглянул в ларец и увидел две пряди волос, одна ярко-рыжая, вторая светлее, льняная. Таяну стало дурно.

— Ты... что только что сделала? – спросил он, чувствуя, как кружится голова.

— Попросила дозволения у родителей.

— Как? – выдохнул Таян. – Их нет здесь. Это какой-то обряд, да? Связь через волосы.

Марга вскинула бровь.

— Ты с дерева упал? Какой обряд?

— Тогда у кого ты просила дозволения?

— У родителей. Как ты и хотел.

— Родители-то где? – отчаянно вскричал Таян.

— В могиле, – холодно отозвалась Марга, и Таян всё понял. Ему стало очень неудобно за свой вопрос о предупреждении, за крик. Что увидел то, что предназначалось не для его глаз.

— Прости, – тихо сказал Таян и, чтобы совсем не казаться дураком, участливо спросил: – Как они умерли?

— Одновременно. – Марга захлопнула крышку и вернула ларец на место. – Их кибитка свалилась в ущелье. Это всё что осталось, – кивнула на ларец.

Таян хмуро кивнул и вышел вон из дома. Ужасно не хватало воздуха. Следом выскользнула Марга и повесила тяжёлый замок на дверь.

— Ну что, где твой дом?

...Марга во все глаза глядела на постройки, стоящие на столбах. Для достоверности даже провела рукой перед лицом, вдруг чудится. Пользуясь её замешательством, Таян коротко бросил, что сейчас вернётся, и взобрался к себе. Дома ожидаемо никого не оказалось. Ну и хорошо. Соберётся без лишних ушей и глаз.

Таян выезжал из деревни с отцом несколько раз, но то были короткие поездки и недалеко. Всего лишь до соседних деревень за лесом. А сейчас было тревожно. За себя, за маму с сестрой. Как они тут будут одни? Ну ладно, братья помогут, дом не останется без мужской руки.

Таян не боялся быть застуканным. Не боялся разговора, потому что всё происходит не по его вине. Отец умер не из-за него. Сослали (подумав в таком ключе, Таян нахмурился) в другой город. А может, он станет там завсегдатаем. В конце концов, когда-нибудь ему пришлось бы покинуть дом, как и старшей сестре. Так что Таян был готов. И, заслышав шаги, не обернулся. И без того знал, кто.

— Куда ты?

Мама была непривычно встревожена. Конечно, одного из её сыновей призвали во дворец, а затем он вернулся и принялся торопливо складывать вещи, будто для побега. Кто бы не заволновался.

Она подошла сзади и положила руки ему на плечи. Вздохнула и прижалась щекой между лопатками. Мама была невысокого роста. Таян осторожно накрыл её руку своей и сжал.

— Уходить мне надо, – сказал тихо и почувствовал, как мама вздрогнула.

— Как это? Ты что-то натворил? – так же тихо спросила она.

Таян покачал головой.

— Меня и одну девушку запрягли расписывать книги в другом городе.

Мама обошла его и заглянула в лицо, улыбаясь.

— Это же хорошо! Вот и тебе нашлось занятие.

Таян выдавил улыбку в ответ и кивнул. Не надо расстраивать маму, в последнее время она сама не своя. Раз сказала, что ему там место, значит, пусть будет так. Нечего её грузить своими переживаниями.

— Надолго?

— На пару... седмиц? Месяцев? Не очень, надеюсь, – вздохнул Таян.

Мама понимающе кивнула и спустилась вниз.

Таян принялся неспешно складывать чёрные рубахи одна на одну. За спиной опять послышались шаги, но мелкие, торопливые. Возмущённые.

— И почему ты мне не сказал?

Голос Клинки звенел от обиды и, наверное, слёз. «Мама оповестила», – подумал. Таян медленно обернулся, стараясь не растрогаться самому. Какая она ещё маленькая, его сестрёнка.

— Я хотел, – осторожно заверил её Таян. А как иначе, он же не стал бы сбегать, как предатель, не предупредив.

— Но смолчал, – закончила Клинка и шагнула к нему, не решалась подойти ближе.

Таян раскинул руки и заключил её в объятия. И сквозь свой вздох услышал тихий всхлип.

— Бросаешь, да? Папа бросил и ты теперь...

— Да что ты говоришь такое? – возмущённо прошептал Таян. – Папу убили, а я... Я на заработки еду.

— А вдруг тебя так же, папа ведь тоже был далеко от дома. Не мог поближе найти эти заработки свои?

— Не мог. За меня всё решили, – честно признался Таян.

Клинка шмыгнула носом и потёрлась щекой о место чуть выше его локтя. Таяну очень не хотелось её отпускать, тем более – оставлять одну. Кто ещё защитит, если отца больше нет, мама больна, а Гобола и Ирша вечно в разъездах? Придётся ей немного повзрослеть и научиться защищать себя саму. Таян отстранился, но прогонять не стал. А Клинка молча села на кровать рядом с сумкой и стала наблюдать, как Таян складывает вещи.

— Если бы я знала, что ты вот так уедешь, – начала Клинка, – я бы вышила тебе оберег.

— Меня оберегают мысли о тебе и маме, об Ирше и Гоболе. Остальное не важно.

Таян рассказ, как далеко он едет и что будет делать, что внизу его ждёт ещё один человек. Клинка не преминула пошутить про невесту, но Таян отмахнулся: невеста ему ни к чему. А напарник в пути, даже такой, дорогу скрасит. Хотя предрассудков насчёт девушек Таян не имел.

Сумка вышла чуть меньше размером, чем у Марги. Таян закинул её на плечо и вышел. За ним скользнула Клинка. Марга по-прежнему смотрела вверх, на дома, но, видимо, заметив Таяна, обратила взор на него. Таян чуть смутился, но слез. Клинка спрыгнула следом.

— Да как вы живёте в таких домах? – возмущённо спросила Марга, стоило Таяну приблизиться. – Неужели и старики, и дети каждый день спускаются и забираются по шатким лестницам?!

— Ну да. Зато за тобой лоси по ночам не подсматривают, – пожал плечами.

Клинка хихикнула.

Марга всё рассматривала избы, ощупывала ближайший столб, как слепец.

— Так ты у нас смертельно опасный мальчик? – хитро улыбнулась Марга и засмеялась.

Как же Таян устал от шуток про моровые избы.

Возница, на удачу, нашёлся здесь же. Он уже подвёз соседку и не отказался домчать до Устьедара ещё двоих людей. Горячо распрощавшись с матерью и сестрой, Таян уселся в телегу и подал руку Марге. Та охотно приняла и прыгнула следом. И стоило телеге тронуться, как Марга с некоторой завистью и грустью прошептала:

— Повезло тебе. У тебя есть любящая семья. Есть куда вернуться. А меня никто не ждёт. Может, эта поездка – знак, что мне стоит остаться в другом городе? – мечтательно спросила у самой себя. А затем сникла. Цыкнула: – Краски все здесь. А без них я как без рук.

— Я думал, ты без кистей как без рук, – тихо отозвался Таян.

— Не-е-ет, кисти я могу достать где угодно.

Таян кивнул и не стал продолжать разговор. Пока не беспокоил глаз, можно было любоваться видами вокруг. Пусть даже и потрясывало на ухабах, а телега наверняка по пути не раз застрянет в сугробе, но то будет потом. Сейчас было солнце, и лес, и бескрайние озёра заснеженных полей. И любимая цера в сумке. Чего ещё для счастья надо?

Глава 5

Первая остановка случилась уже вечером, почти ночью

— Давай, давай, сползай, мальчик! – пыхтела Марга, подпихивая Таяна. Он даже не стал осекать её насчёт «мальчика».

Марга заплатила положенную часть вознице, распрощалась и направилась вглубь деревни. Отчего-то она точно знала, что здесь должна быть корчма. На худой конец, пойдут вдоль тракта и найдут трактир.

М-да, а Таян надеялся проспать часть дороги. Ему, не выходившему за пределы своей деревни дальше залесья, эта поездка уже давалась тяжело. Но он не ныл, а стойко переносил бесконечную тряску и качку, от которых болела голова и кривились строки на цере. Таян только-только успевал отдышаться на коротких остановках, как всё начиналось по-новой.

В общем-то, положение складывалось двоякое: сон в корчме вроде отдых, а вроде продление мучений.

— Не реви, – отрывисто бросила Марга и пошла чуть вперёд.

— Не реву, – устало ответил Таян. Он правда никак не показывал, что расстроен. Просто утомился.

Марга только угукнула, важно осматривая дома. Правда, полноценно что-то рассмотреть мешали сумерки, но Марге так не казалось. Она всё видела и подмечала, по её словам.

— Тайко, будь добр, не плетись, – медово сказала Марга.

Таян приподнял брови. «Тайко?». От неожиданности он всё же поравнялся с ней.

— Если здесь ничего не найдём, напросимся на ночь в до... О-о! – воскликнула Марга и ткнула пальцем вперёд. – А вот и тёплое местечко.

Тёплым местечком была корчма, предусмотрительно поставленная на другом конце деревни. Почему предусмотрительно? Наверное, чтобы такие поздние гости уходили ни с чем. Повезло, что Марга упёртая и решилась дойти до конца.

Марга заплатила за две комнаты, хотя поначалу кормчий настаивал взять одну, мол, никто не против, что муж с женой будут спать вместе. Таян уже смирился, что в ближайшие несколько месяцев такие подначки будут лететь со всех сторон.

— Ну что, напарник по несчастью, ты хоть бывал в таких местах, или только дома в тепле отсиживался? – усмехнулась Марга, ставя на стол две миски с овощами.

— В тепле бывал, – чуть скрипучим от холода голосом ответил Таян и шмыгнул носом, на что Марга только закатила глаза.

— И на что мне достался такой мальчишка...

Марга сняла свою пёструю душегрею, следом стянула платок. Таян даже не успел донести ложку с овощами до рта, так и уронил, запачкав каплями стол и свою одежду. Он длинно выдохнул, стараясь успокоиться.

— А где?.. – провёл по волосам и замер. Таян решительно ничего не понимал.

Марга улыбнулась и чуть склонила голову набок. Вьющиеся русые в рыжину волосы едва доставали до плеч, ближе к виски становились и того короче, обрываясь у мочки уха. Шли лесенкой до самой шеи. Короткие. Как пить дать, срезали за что-то серьёзное, просто так косы женщинам никто не отрубает. За воровство, измену мужу или детоубийство.

— Тебя что-то смущает? – как ни в чём не бывало спросила Марга.

Конечно, это же обычное дело: женщина и без косы!

Таян не стал отвечать и молча продолжил есть. Не до того. Потом спросит, когда отдохнёт и сможет по-человечески складывать слова.

На столе чудесным образом появились две кружки. Таян надеялся, что в них будет квас, но уже по запаху понял – нет, не квас. Пиво. Наверняка ещё и горькое. Если уж пить что-нибудь хмельное, то пусть лучше будет отцовская медовуха. А сейчас... Ему даже не представили выбор. Ну что же, пиво так пиво. В конце путешествия составит перечень от первого – хорошего – до последнего – самого ужасного – места и какое у них пойло. С Маргой, видимо, по-другому не получится. Усмехнулся про себя: отец мог бы гордиться, что сын всё-таки тянется к амбарным записям.

Таян попробовал немного и чуть не подавился от неожиданности, кашлянув, – горше только полынь.

— Чего кривишься? – усмехнулась Марга. – Пиво не по вкусу?

— Всё в порядке, – тихо заверил Таян. Слишком устал. Он даже не думал, что поездки так выматывают.

После ужина Таян сразу лёг спать, едва повесив тулуп и сняв сапоги. Ещё бы.

***

Жарко, или холодно, или жарко. Таян поправил взмокшими ладонями волосы на висках даже не открывая глаз, потому что свет резал больно, будто смотришь на солнце. Он кашлянул – горло остро дёрнуло. Тело будто плотно набили сеном, а каждый поворот головы отдавал странными ощущениями: сначала поворачивались кости, потом, лениво, мозг.

Вот бесконечные переживания наконец и подорвали его здоровье. И всё сидение на снегу, прогулки в лесу без шапки, выходы босиком на лёд, хождение по берегу реки в мороз. Сам виноват, надо было беречься. Но все эти мысли были потом. Сначала – горячее ощущение в висках и сухость до боли в горле. И прохладная чужая рука на лбу.

— Ты всегда так хиреешь, когда выбираешься из дома?

— Нет, – хрипло выдохнул Таян и облизал пересохшие губы. – Воды, пожалуйста.

Марга безропотно поднесла кружку к его рту. Таян сделал глоток и кашлянув чуть не пролил на себя ужасно горчащий отвар. Полынь, календула, дубовая кора, даже кислоту зверобоя отыскал. Любопытно, Марга сама сварила снадобье из нехитрых трав или попросила кого? Таян даже не помнил, заходила ли она к нему ночью или рано утро. Спал беспробудно. Но раз отвар уже здесь, значит, заходила.

Марга положила ладонь ему на висок, и Таян благодарно прижался к ней. Девушка улыбнулась и фыркнула.

— Хороший мальчик. Отдыхай, я зайду ещё позже.

Дверь хлопнула.

Таян перевернулся набок и закутался плотнее в тонкое одеяло. Несмотря на хорошо натопленную комнату, его знобило. Он прикрыл глаза.

Вот и надо Марге с ним возиться? Теряют ценные деньки пути да и только. Обуза, а не напарник. Не нужно было пить это треклятое холодное пиво, не нужно...

Таян задремал.

Ему снился дом по порог в воде. Наверное, наводнение, только почему-то очень рано: вышедшая из берегов река закована льдом. Избы друг от друга далеко, будто деревню размыло.

А потом появился отец. Он вышел на порог дома, осмотрелся, кивнул Таяну, стоявшему на льду, и прыгнул. Таяну казалось, что от стоп до земли расстояние в локоть, но тут река оттаяла и отец угодил в воду. Появилось течение, и не приходилось сомневаться, что отца унесло сразу и далеко. Таяна же подхватила ладья. И как бы широко не разлетался над водой зовущий крик, отца не было видно. А затем вода окрасилась в тёмно-красный. Таян зачерпнул немного ладонью и понюхал. Кровь.

Он начал задыхаться.

Проснулся от суетливого роптания и чего-то жёсткого у лица. Как оказалось, у него пошла кровь носом. А Марга заботливо вытирала её кусочком ткани. Марга, Маргаритка. Пусть не уходит, пусть сидит рядом, ему сейчас так плохо.

И Маргаритка не уходила. Кажется, он сказал просьбу с ласковым именем вслух, и она послушалась.

Таян уже ничего не понимал. Его бил озноб до зубовного стука, а если удавалось заснуть, то во сне он беспрестанно падал в воду вслед за отцом, в обжигающе холодную реку, и внутренний жар не грел, только сильнее выворачивал кости и суставы. Один раз он очнулся, спросил, сколько им ещё ехать, и упал обратно на постель. Позже, конечно, об этом не помнил.

Таян долго провалялся в бреду. Но день или несколько, сказать не мог. Понял только по тёмным окнам и взошедшему месяцу, что была ночь, а на столе в плошке догорала свеча. Из вощины. Из дома. Таян улыбнулся. Наверное, Марга нашла в его вещах. Самой девушки нигде не было.

Осторожно опираясь о стену и край кровати, Таян поднялся и сел, спустив ноги на пол. Постель была сырой и из-за того холодной. Во рту – горько. Наверное, в него насилу вливали отвар. По-прежнему было больно сглатывать слюну, а губы, и без того кусаные, облезали ошмётками сухой кожи и царапали друг друга. В конечностях всё ещё чувствовалась слабость, когда Таян поднялся и чуть не завалился боком на пол, но хотя бы не было жара. Стараниями Марги, разумеется.

В комнате – душно и сухо. Стоило Таяну приоткрыть окно до тонкой щели и вдохнуть свежего воздуха, как дверь отворилась. Едва переступив порог, Марга грозно сказала:

— Ты совсем ополоумел? Только-только выздоровел, и снова?

Она грубо оттолкнула его от окна – Таян едва удержался на ногах из-за подкосившихся колен, и закрыла спасительную щель. Затем внимательно на него посмотрела.

— Чего удумал?

Таян мотнул головой: ничего.

— Смотри у меня, – погрозила ему Марга пальцем. – Кстати, – она вынула из-за пазухи небольшую бутыль. Откупорила и поднесла к носу Таяна. Пахло специями и вином. – Чувствуешь? Значит, нос не забит. Это лекарство. Ещё тёплое. Я у одной бабки в деревне нашла. Ты в полубреду бросил, что тебя таким лечили дома. Если помогает, почему нет.

Марга налила немного в кружку на столе и подала Таяну. А он только косо смотрел в её зелёные, а в полутьме слегка коричневые глаза. И на удивлённо приподнятые брови. Таян облизнул губы, чуть повернулся к Марге и тихо, вкрадчиво спросил:

— А что ещё я говорил в бреду?

— Много чего, – Марга дёрнула плечом и всунула кружку ему в руки. – Иногда такое бормотал, аж волосы на затылке шевелились. Чего только не придумает мозг во время болезни...

— Что именно говорил? – почти осипшим голосом спросил Таян.

— Да много чего, говорю же. Странные вещи, иногда даже вычленить что-то невозможно было. Считай, перечислял «крыша, река, удача, церковь, мама». Вот так это звучало.

Таян кивнул и всё-таки пригубил вино. Недурное, учитывая, что отпаивали его разбавленным мёдом со специями. Видимо, об этом он и сообщил Марге, когда в очередной раз вынырнул и бреда.

— Долго я так? – кивнул на постель.

— Полтора дня, если считать, что обнаружила я тебя утром.

Таян возвёл лицо к потолку.

— О боги. – Опустил голову и взглянул на Маргу. – Прости меня.

— Да чего прости, – возмущённо воскликнула девушка. – Можно подумать, никто никогда не болел. Зима пришла, сейчас люди поголовно начнут валиться с горячкой.

— Из-за меня мы потеряли почти два дня пути.

— Не страшно, – махнула она. – Если мы так нужны заказчику, он нас с собаками найдёт.

Они помолчали немного.

— Признаться, – скованно начала Марга, – поначалу я подумала, что ты вусмерть пьян с одной кружки пива, и хотела уже надавать по щам. А потом поняла, что ты просто заболел. Поэтому, по-хорошему, это мне надо просить прощения.

— Считай, что искупила вину своей помощью. На год вперёд заботы хватит, – ответил Таян.

— Это да, я старалась, – с гордостью сказала Марга и хмуро подтолкнула кружку ближе к лицу Таяна. – Пей, остынет ведь.

***

На неё косился каждый второй. Точнее, не так – не косился каждый третий. Волосы, всему виной волосы. Пусть рыжие – во времена уничтожения чародеев быть рыжим приравнивалось к самоубийству, так что если насмешки и были, она привыкла. Но короткие волосы, нееет, с короткими ходить было нельзя. Позор, клеймо дрянной девки. Волновало ли это Маргу? Вовсе нет. Иногда удивлённые взгляды смешили, а все вопросы ограничивались её едким ответом.

Почему вдруг Марга об этом подумала? Из-за Тайко. Тот пялился на её волосы вот уже битый день, а Марга нарочно заправляла передние пряди за уши, чтобы они казались ещё короче. И улыбалась, ожидая расспросы, а их всё не было и не было.

Тайко был... Странным. Непривычным. Марга даже не могла разобраться, рада ему или не очень. Мальчишка младше неё. Тихий, вроде умный, но и глуповат. Как, всё возмущалась Марга про себя, ну как можно было княгине в лицо сказать, что она дура и доверяет такой же дуре. Ни ума, ни скромности. Хотя нет, скромность всё же была, только выражалась в кротости. Это и отвращало, и влекло. Странно влекло. Определённо, что-то в этом мальчишке было.

— А почему?.. – открыл было рот Тайко, но наткнулся на взгляд Марги, видимо, настолько дикий, что осёкся.

— М-м-м? – протянула Марга и улыбнулась шире.

Тайко пожевал и без того покусанные губы.

— Почему княгиня выбрала нас?

Маргу перекосило от неоправдавшихся ожиданий. Никакого с ним веселья.

А Таян этого будто не заметил, ковырнул ложкой остывшую кашу.

— Ведь я далеко не самый хороший рисовальщик. За тебя ничего не говорю, твои картины, они... – поднял восхищённый взгляд, – бесподобны.

— Значит, ты чем-то выделился из толпы. Княгиня не дура, – нарочно медленно сказала Марга, – и способна отличить настоящее от подделки. Я ей верю.

— Я не сомневаюсь, что она способна. Но всё же...

— Так, хватит.

Марга сжала виски пальцами и чуть помяла.

— Слышать ничего не хочу про это. Взяли и всё. Скажи спасибо, что сама княгиня вызвала тебя, а не пьяный священник в местной церкви. Тот ещё умудрился подсыпать мне сонных трав в вино. Ничего не боялся, гад. Ну я ему отбила особо греховное место.

Таян, до этого слушавший внимательно, вдруг потупил взгляд и прошелестел:

— Мне жаль.

Марга чуть скривилась. Фыркнула.

— Не бери в голову. Обороняться я умею. Особенно от тощих мальчишек, – хихикнула.

Тайко подкол не оценил, либо не заметил. Болезнь последние мозги выплавила, вот дурью и мается.

Марга поправила волосы, всем своим видом показывая, что готова к вопросам.

«Давай, уколи меня, скажи, что я потаскуха и не подобает девушке так ходить. Скажи, что тебе не нравятся эти обрезки вместо косы».

Но вопросов не было.

Марга начинала раздражаться. Сейчас в запасе она имела тучу самых отвратительных и бесстыдных ответов и боялась, что Таян застанет её врасплох и Марга попросту всё забудет. Не хотелось терять лицо перед мальчишкой. Она главнее. Она ведёт. И ей это нравилось.

— Как тебе моя причёска? – спросила лукаво и внимательно вгляделась в его лицо. Ни тени брезгливости. Жаль.

— Очень... необычно, но красиво, – уверенно кивнул Таян.

— М-м, и только?

Тайко замер, будто только сейчас понял, что у Марги вообще на голове были волосы. Протянул руку, чуть потрогал их и показал раскрытую ладонь. На ней лежал сухой коричневый лист.

— Застряло, – просто сказал Таян.

Марга прыснула. Может, это хороший знак, раз ему всё равно, пусть она хоть наголо обреется. А вдруг наоборот, плохой?

— Ты меня боишься? – спросила прищурившись.

Тайко покачал головой.

— Ты ведёшь себя странно, – наконец сказала Марга. – Ты тихий. Знаешь, даже послушники в монастырях громче и ярче тебя. А ты мало того что сам не шибко светлый и цветной, ещё и в тёмное одеваешься.

Таян моргнул и быстро оглядел себя. Маргу это позабавило. Пусть посмотрит на свои чёрные волосы, ещё пару дней назад размётанные по подушке в лихорадке. На тёмную одежду. Глаза только не увидит, но те тоже серые, как грозовые тучи. Только кожа выделяется чуть топлёным загаром, а из-под рукавов виднеются совсем бледные места. Бесцветный. Вот такое клеймо она наложит на него.

— Ну, ночью в тёмной комнате меня трудно будет найти, да, – хмыкнул Тайко.

Марга изогнула бровь.

— Это всё, что ты смог ответить?

Тайко снова кивнул, а Марге захотелось его треснуть. Как детская игрушка, головой то кивает, то качает. Немногословная деревянная игрушка. А может, Марга просто была не тем человеком, с кем бы он говорил много.

Они задержались тут ещё на день после того, как у Таяна спал жар, чтобы парень мог окончательно поправиться, но на поправку он шёл медленно. Часто чихал и даже сейчас шмыгал носом. Марга только хмыкала и пила горьковатые отвары вместе с ним, чтобы не заболеть.

Предвкушение от путешествия с красивым мальчиком прошло, осталось гаденькое послевкусие оставленных в Станецке красок и несвежего местного пива. И появилась скука из-за маленькой деревеньки и нерадивого попутчика. Марга надеялась лишь на то, что боги приготовили для неё что-то особенное, поэтому сейчас она вынуждена терпеть всю эту блеклость.

Всю свою жизнь Марга была окружена картинами, витражами из цветных стёкол; тканями, усеянными следами набоек с красками; холстами с дивными историями. Любимая у Марги была про девоптицу, охраняющую ларец с золотыми фруктами. Её нарисовала сама Марга по рассказу одного старика, пришедшего из дальнего княжества. Вообще в Поднигородском было много заезжих стариков, продающих безделушки, специи и истории. Она бы сейчас с радостью послушала таких, из Таяна сказитель, пусть и пишущий, был никакой. Надо бы расспросить, о чём вообще его истории, может, и не стоят они ни гроша.

— А дальше мы куда? – прервал Таян размышления.

— А?

Марга потеряла нить мысли и тупо уставилась на Тайко. Тот повторил вопрос.

— А-а, – кивнула и взмахнула пальцами, – севернее. Вряд ли отсюда кто поедет именно туда, так что готовься к тому, что мы можем застрять в этой деревне ещё на несколько дней.

Он кивнул. Сама покорность. Хоть бы раз сказал, что против, так нет же. Овцы, что ли, воспитали?

— Э! – окликнули кого-то грубо. Затем прозвучало уже ближе: – Вы чё здесь делаете?

Марга обернулась и чуть не вздрогнула от неожиданности.

За спиной высился и надменно кривил губы один из дворцовых стражников – это она поняла по знаку на груди: голубка, несущая в лапах меч.

— Вам куда велено идти?

— Сейчас ты узнаешь, куда я повелю тебе пойти, – взъелась Марга. – Мы тут отдыхаем, если не видишь.

— Третий день? Не слишком ли много вы себе позволяете?

Марга переменилась в лице и, нахмурившись, возмутилась:

— Шёл бы ты отсюда куда подальше...

— Ты вообще старше, – ткнулся в Маргу палец в перчатке, – должна быть мудрее, а он с твоей подачки не работает, а дурью мается.

— Ты не видишь, человек простужен? – указала она на Таяна.

«Ну давай, болезный, чихни хоть для вида».

Но Таян молчал как на зло и даже не пытался помочь, будто только Марге это надо.

Стражник внимательно его осмотрел.

— Не вижу.

— Да пшёл ты!..

Мужик гаденько улыбнулся и ласково выдал:

— А я скажу госпоже о вас, и она вам оплату урежет вчетверо.

Марга, ещё мгновение назад готовая полоснуть ногтями ему по роже, елейно улыбнулась и склонила голову вбок.

— Хорошо, господин стражник. Дай нам время, и мы покинем сие замечательное место на рассвете.

— Сейчас, – железно бросил стражник, и Марга сдалась.

Не день, а сплошное разочарование.

Марга переминалась с ноги на ногу от холода и радовалась только тому, что не успела выложить деньги за ещё одну ночь простоя. Чтоб этому стражнику пусто было! Сам небось налакается крепкого пойла и спать завалится. А Марга с Таяном в чём виноваты?

— Хоть бы слово крякнул, сидел, как истукан, от киселя толку больше, – бурчала Марга на Таяна. И пусть только попробует сказать, что она неправа.

Ночь выдалась безлунная, чёрная. Если залезть на самую высокую крышу, то сверху откроется вид на полоза со сверкающей горящими окнами чешуёй. Или на ящерицу со множеством дымных лап из печных труб.

Вдыхая ртом, Таян спросил:

— Куда нам теперь?

Зря.

Марга не выдержала, взорвалась:

— Да почему всё время я решаю, что нам делать?! Ты мужчина или где?

— Где. Ой, то есть, мужчина.

— Ну вот и решай всё по-мужски.

Марга отвернулась, скрестила на груди руки. Говорил Таян неважно, гнусавил и покашливал. Да боги, почему она вообще возится с ним как мамка?! Надо было оставить в корчме на какую-нибудь служанку и самой уехать уже исполнять долг рисовальщика. Одной больше денег досталось бы. Но нет, надо было проявить заботу, как будто, случись Марге слечь, он стал бы за ней ухаживать.

Она услышала сдавленный выдох и обернулась. Таян сжал голову руками и зажмурился. Что происходит?

— Я не могу ничего придумать, пустота в голове, – процедил он. – Этого ещё не хватало. Так. Нас выгнали, потому что мы должны ехать в город. Нам нужно... Мы должны...

— Боги-и-и, – протянула Марга, пальцами оттягивая щёки вниз, – почему так быстро, почему столько событий! Раз – вызвала княгиня, раз – езжай в Устьедар, раз – твоя болезнь, ещё и стражник этот выставил из корчмы, как кошек блохастых.

Таян промолчал. Только закутался плотнее, будто для того, чтобы негодование Марги не коснулось.

— Почему всё такое, – огляделась, – тёмное. Такое снежное. Холодное. – Отчаянно пискнула. – Я не хочу, не хочу! Всё давит, я сейчас просто задохнусь.

Вот Таян вроде дёрнулся, открыл рот... Нет, показалось.

Ей хотелось кричать.

— Мы сейчас что-нибудь придумаем, – Тайко приобнял её одной рукой и потёр плечо. – Только не впадай в отчаяние, ладно? Можно переждать ночь у кого-то из местных. Они не откажут. И страж ничего не узнает, и мы выспимся. Кто в здравом уме проведёт телегу в такую темень, да? – невесело рассмеялся.

— Молодец, мальчик, я верила в тебя, – гордо сказала Марга и пихнула его в плечо.

Таян айкнул.

— Я думал, ты прекратишь меня так называть.

— Никогда.

Они постучались в парочку домов. В одном было много пьяных мужиков, в другом жила одинокая старушка, но та побоялась брать чужаков под крышу. Третью дверь открыла немолодая женщина. Вот она пустила без вопросов. Им выделили закуток под окном у стены, противоположной печи, и Марга подумала, что ей продует спину. От попытки накормить Таян отпирался как мог, но ради приличия всё-таки взял немного хлеба. Попробуй докажи хозяйке, что тебя только что выперли из-за стола в корчме, обидится ведь.

Когда в доме погасили свечи, Марга вышла в сени. Не спалось. Тайко скользнул следом, но уж в этот раз её не удалось напугать.

— Ты куда вышел? – грозно прошептала Марга. – Простыть опять хочешь?

— Да я за тобой, – так же шёпотом ответил Таян.

Марга хмыкнула:

— Ну точно как за мамкой.

Жаль, в темноте она не разглядела его недовольное лицо.

Таян нашарил в темноте её руку и сжал пальцы.

— Ты только не сбегай, – прошептал, – всё хорошо будет.

Марга высвободила руку и качнула плечом, понадеявшись, что Тайко хотя бы почувствовал это движение, а не увидел.

— Они там все с ума посходили, – сказала вдруг Марга. – Живых людей на мороз ночью. Не сомневаюсь, что это чародейка эта придумала, ей-то что прорубь, что дупло печи.

— Может, стражник неправильно понял, – начал оправдывать чародейку Таян, чем заслужил укоризненный взгляд, который, конечно, во тьме не видно.

— Значит, всё-таки между вами что-то было, – хихикнула Марга. – Между тобой и чародейкой. Видела я, как ты разулыбался после её кивка. Будто не кивнула, а сиськи оголила.

— Да что ты в самом деле! – возмутился Таян.

— ...И украшение это твоё. Камень на верёвке. И повязка на руке. Её рук дело? По-моему, должно быть наоборот, парни девкам побрякушки дарят.

— Что с тобой? – взволнованно спросил парень.

— Со мной? Ничего. Только выгораживать виновных не нужно, даже если это твоя возлюбленная.

Таян вздохнул и надолго замолчал. Но после короткого вдоха сбивчиво рассказал занятную историю про мальчика, спасшего незнакомку, подарок и что впоследствии эта незнакомка оказалась придворной чародейкой. Вот так бывает. Он её спасает, а она решает его загубить. Как в тех ужасных любовных историях.

— Да говорю тебе, ошибка это! – почти взмолился Таян. – Ну не могла она отдать приказ убить людей, не могла! Кристалина не бессердечная.

— Ты едва её знаешь, а судишь по истории шестилетней давности. Ладно, – махнула Марга, – закроем разговор. Вывели меня все сегодня. Особенно ты.

Она на ощупь подобралась к двери, убрала засов и распахнула, впуская холодный воздух. Снаружи оказалось гораздо светлее.

— Ты куда?

— Наружу, непонятно разве? – без яда ответила Марга.

Тайко и здесь вышел за ней.

Спать бы лечь, да как тут ляжешь, когда опять в груди горит от гнева. Найти бы с утра пораньше этого стражника и набить морду. Тогда хорошее настроение будет обеспечено на весь день.

Во внутреннем кармане что-то зашуршало, и Марга вынула свёрнутое и чуть помятое письмо. Немного подумала и сломала проклятую красную печать, означающую «послание особой важности».

— Что ты делаешь? – вполголоса прикрикнул Таян и зажал себе рот. – Теперь тебе по шее надают за то, что влезла в княжеские дела.

Марга отмахнулась.

— Скажем, что я упала и печать треснула в кармане.

Письмо с хрустом развернулось. Марга вгляделась в написанное, ничего не поняла, развернула лист другой стороной, поднесла ближе к глазам.

Пустое.

— Здесь ничего нет, – помертвевшим голосом проговорила Марга.

Таян не поверил и решил сам осмотреть лист. Только просветив насквозь, насколько хватило света от звёзд, он заметил подпись.

«Дай им любую работу и задержи как можно дольше. На пару месяцев. Не найдёшь что-нибудь – придумай. Но только не пускай обратно. Головой отвечаешь».

— То есть, – начала закипать Марга, – нас сослали просто так.

— Мне кажется, надо ещё подумать...

— Нет, – осекла Марга, – от нас избавились. Намеренно заставили покинуть город под предлогом работы. И стражник этот здесь не случайно, он за нами следит!

Она смяла письмо.

— Нам нужно вернуться. Утром берём возницу и едем в Станецк.

— А как же... – сбивчиво начал Таян.

— Я скажу, что да, я прочитала, вот такая любопытная девка сыскалась, а надо было прятать лучше. И потребую объяснения.

«Требовать здесь могу только я, ясочка, а ты обязана исполнять» – уже слышала Марга надменный голос княгини. Ну ничего. Раз Таян знаком с чародейкой, они разговорят её.

— Хорошо, – сказал Таян. – Ладно, – добавил уже спокойнее, – а сейчас-то что делать?

— Спать, – отрезала Марга и решительно прошла к дому.

— Уснёшь тут, как же, с такими новостями, – буркнул Таян.

И, несмотря на это, уснул он всё-таки первым, Марга же ещё долго ворочалась, переживая и придумывая разные смыслы всему происходящему. Что дом её обокрали, или сожгли, или обокрали, а потом сожгли, или продали, или решили прикончить их двоих в другом городе, чтобы никто не нашёл. Тогда другой вопрос: ладно Таян, тёмная лошадка, чем Марга могла помешать? Жила себе спокойно, картины рисовала. За рисунки не убивают! Только если они на большом холсте, с надписями и посреди площади, да и тогда лишь сажают в темницу.

Так проворочалась Марга долго и уснула ближе к рассвету. А утром их ждала прекрасная и ужасная одновременно новость.

Женщины шли полоскать бельё на реку и обнаружили на берегу мёртвого стражника, что вчера навёл шороху в корчме. Таян сразу сорвался посмотреть, даже не предупредив Маргу. Та обнаружила, что он пошёл именно к телу, уже когда мертвеца через всю деревню потащили на волокушах к лекарю, а Таян шёл рядом и всё смотрел, не отрываясь, очень странным взглядом. Таким же взглядом он встретил Маргу: бездонным, пустым и в то же время напуганным.

— Ты так глядишь, будто труп увидал, – пошутила Марга, но Таян не посмеялся. – Что стряслось?

— Бежать нам надо.

— Надо, да. Сейчас соберёмся и вместе с остатками стражника прямиком к княгине. Думаю, его повезут в Станецк.

— Нет, – серьёзно сказал Таян, – нам нельзя в Станецк.

— И ты туда же.

Марга обласкала его парочкой бранных слов и скрылась в сенях, чтобы взять вещи. Таян схватил её за руку.

— Нельзя.

— Ну и оставайся, собачка княгини, – фыркнула Марга. – А я поеду устраивать драку за обман.

Марга не понимала этой его перемены. Кто-то что-то сказал? Испугался, что после стражника они будут следующими? Или что все подумают, раз сбежали, то виноваты. Что у этого мальчишки в голове?

— Моему отцу тоже вырвали сердце.

Марга подняла брови. Вот уж откровения пошли.

— Да-да, его убили, вырвав сердце. И стражника так же. И всё у реки. Я боюсь, это предостережение нам, чтобы не совались в город.

— Ага. А я здесь причём?

Таян долго смотрел на неё.

— Раз ты со мной, значит, со мной.

Поднялся ветер и снёс с крыши слой снега.

— Ты вот издеваешься, скажи мне? С каких пор я должна тебя слушать?

Таян хрипло простонал.

— Поверь мне, просто поверь. Доверься хоть раз.

— Поверить? – хмыкнула Марга. – Да я ни одному мужчине не верю.

— Ты сама говорила, я не мужчина, а мальчик.

— Тем хуже.

Таян схватил её за плечо и слегка тряхнул.

— Ну что тебе стоит просто меня послушать? – Кивнул на дорогу: – Ехать осталось полторы седмицы. Заработаешь денег, а потом уже будешь бить княжеские морды. Выгонят тебя, на что жить будешь?

Марга хотела сопротивляться и дальше, но подумала ещё раз. Таян ведь дело говорил. Если случится, что Маргу выгонят за письмо, то на что она собиралась жить? Поэтому она кивнула, соглашаясь с ним, и Таян благодарно улыбнулся. И Марга подумала, что если бы улыбка была солнцем, она бы сейчас ослепла.

И наверное, отдала бы всё, чтобы Тайко улыбался ей и дальше. Мальчи-ишка.

***

Мы всё делаем правильно.

Мы всё делаем правильно.

Мы делаем всё...

— Госпожа!..

Боги, прямо как несколько лет назад, когда Кристалина была уволочена во дворец силком и угрозами.

В дверь постучали сначала неуверенно, затем громче, настойчивее.

— Я знаю, что ты здесь, госпожа. Не прячься.

Кристалина и не пряталась. Просто затихла, пытаясь понять, что от неё хотят.

Стук стал похож на беспокойный набат, и Кристалина поспешила открыть, пока не разболелась голова.

Склонив голову, в проходе встал тот же мальчишка, что подставил её несколько дней назад.

— Мне велели извиниться, – промямлил он и утёр нос

Кристалина хмыкнула.

— Ну, извиняйся.

Мальчишка кивнул, сбивчиво проговорил просьбу о прощении и обещание, что такого больше не повторится. Поднял на неё невинные глаза и покорно стал ждать. Кристалина вздохнула:

— Прощаю.

Он чуть покосился вглубь комнаты.

— А ты меня не задушишь?

Кристалина ошарашено уставилась на него: что?!

Он склонил голову.

— Мне кухарки нашептали, что ты воеводу убила, задушила его и ещё двоих воинов. И что ты можешь заморозить внутренности, и тогда человек умрёт. И что если я не извинюсь, меня ждёт то же самое. А я не хочу замерзать, – топнул ногой, но спохватился и тут же снова сделался самым виноватым на свете.

Вот оно что. Жива ещё слава о гибели воеводы. Ладно, про почти задушенного воина у дома ещё можно понять, но как прознали, что именно Кристалина умерщвила Боремира? Земля слухами полнится, значит. Хотя чего удивляться, у людей есть глаза, и раз ушли из дворца они тогда вдвоём, а вернулась живой одна Кристалина, пусть даже и позже, значит, что-то произошло, значит, чародейка всё-таки что-то сделала с ним сама.

— Не буду я тебя убивать, – заверила Кристалина мальчишку, – ещё не хватало руки марать об тебя.

Пусть боится – так её не тронут.

Чашник закивал и убежал, только пятки сверкали. И ковёр опять пошёл волнами от чужих ног. Кристалина вышла, чтобы поправить, наступила на край и, оттягивая ковёр на место, попрыгала назад, к лестнице. Раз, раз, ещё...

Каблук зацепился за порожек, Кристалина оступилась, попыталась удержать равновесие, схватившись за перила, но деревянная резьба только поранила ладонь. Первый удар пришёлся на колено, то отозвалось тупой болью. Затем локоть, бока, висок. Кристалина пересчитала собой каждую ступеньку, чтобы в конце глухо удариться всей спиной о стену и не суметь вдохнуть до темноты и звёзд в глазах. Шея не свёрнута, голова не расколота – страшное позади.

Перед глазами поплыло, когда Кристалина, хватаясь за стену, попробовала встать. Постучала ногами, подёргала руками, глубоко вдохнула и медленно покрутилась в поясе, проверяя, не сломаны ли кости. Всё цело, беспокоили только ушибленные места и кружащаяся голова. Колено особенно сильно оказалось разодрано, кровь потекла по ноге и просочилась через ткань, теперь на голубом подоле красовалось багряное пятно. Ничего, в комнате есть вода – охладит ту и быстро смоет.

Надо бы к маме наведаться, давно не гостила. Узнать, понравился ли шерстяной подарок, дела обсудить. Может, и брат подтянется.

Да нет же, одёрнула себя, не появится. Он же не дух какой, чтобы просто так приходить. У него дела.

И всё-таки иногда становилось грустно от того, что брат не рядом. Когда-нибудь это должно было произойти, и всё же... всё же.

Опять настают странные времена, Кристалина это чувствовала. Народ беспокоился из-за двух ночных нападений: сначала бортник, теперь княжеский дозорный. Духи бесятся, не могу уснуть, ворочаются. Жыж даже озеро нагрел, русалок разбудил, у Кристалины скоро сил не хватит, чтобы усмирять его и заковывать озеро льдом.

И мальчик этот, Таян. Не лучше ли было всё ему рассказать, а не посылать далеко отсюда? Зачем мучить, держать в неведении? А Марга. Марга в чём виновата? Зачем это? Всё снова стало походить на чью-то игру, правила которой объяснили всем, а Кристалина просто опоздала и вынуждена подстраиваться под других, отслеживать перемены. Ей бы за собой последить, чай не бесконечная.

Ковёр всё же был немного сдвинут, но Кристалина не решилась больше его поправлять. Вернулась к себе, взяла кувшин – пустой. Зачерпнула пригоршню снега из приоткрытого окна, растопила над огнём и пустила тонкую ленту воды скользить по пятну крови, смывая остатки падения. Пальцами влево-вправо, и переливчатая змея подчиняется, ползёт там, где нужно. Кровь всё равно не смылась до конца, как ни старайся, и лишняя красноватая вода вылетела в окно.

Кристалина сухо сглотнула и окунула пучок полыни в очаг. Сухие листья мгновенно занялись и запылали, переливаясь от янтарного до багряного. Шёпот растворялся в терпком дыму:

— Братик, я знаю, ты слышишь, пожалуйста, помоги. – Слеза скатилась по щеке, и Кристалина неловко стёрла её плечом и всхлипнула. – Помоги, пожалуйста, Гостенька. Я больше не могу, я совсем потерялась. Я знаю, ты рядом, – горло свело судорогой, она откашлялась, – ты слышишь. И знаю, что не откажешь своей непутёвой сестре. Мне больше не к кому обратиться.

Она вскинула лицо к окну, вглядываясь сквозь рябь от слёз в закатное небо в облака. Вдох-выдох. Осталось только ждать ответа.

И она даже не вздрогнула, когда тёплая ладонь легла на плечо сзади.

— Я же говорил, что тебе не обязательно всякий раз исполнять этот обряд. – Онагост поморщился. – Кажется, эту полынь я принёс за несколько дней до пожара в доме.

Кристалина положила свою ладонь на его.

— Я знаю, что не обязательно. Но вдруг ты окончательно растворишься и не услышишь меня.

Онагост прикрыл глаза и прижался лбом к её затылку.

— Если я и растворюсь, то нескоро. На твой век хватит. – Отстранился. – Давай, рассказывай, что стряслось.

Онагост сел на её кровать – та едва промялась, будто парень ничего не весил, хотя был таким же крепким, как и при жизни. При человеческой жизни. Тот же разворот плеч, те же рыжие до плеч волосы в завитках, те же карие внимательные глаза. И родимое пятно на правом углу челюсти. Такое же у Кристалины. Двойняшки, что сказать.

Кристалина оглядела брата, едва сдерживая слёзы радости. Онагост нахмурился, попросил:

— Говори.

И она говорила. Много, сбивчиво. То, что не сказала, когда брат был ещё жив – хотя он жив и сейчас. То, что тревожит снова, какие тревоги выросли за это время. А Онагост успокаивал, как двадцать лет назад, в детстве.

— Не бери в голову, – говорил он. – Мои решения тебя никак не касаются, так что чувствовать себя виноватой – последнее, что ты можешь делать.

— Но мы поступаем неправильно. – Кристалина отпила из кружки подогретый Онагостом кисель. – Ты сам всегда говорил: главное – правда.

— Но мы и не соврали, – улыбнулся. – Не было вопроса, значит, не было ложного ответа.

Кристалина чуть отвернулась.

— Мария заверила их, что там заказчик, он ждёт. А выходит, что никто и не ждёт. И работы там может не оказаться. Вернутся домой, и всё.

— Не вернутся.

— Что? – испуганно спросила Кристалина. – Ты что-то сделал с ними?

— Не я, – покачал головой Онагост, – а то, от чего мы их спасали.

Кристалина понимающе протянула «о». Ну конечно. Мёртвый дозорный. Захотят ли они после такого засиживаться в той деревне? Кристалина бы сбежала. Но ей есть, чем защититься, а им нет.

— Если всё пойдёт как надо, через месяц могут возвращаться. Я сам приведу.

— Покажешься на глаза? – фыркнула Кристалина. – Лучше бы к Марии вышел. Она мне скоро на голове лужайку выкосит своим «пусть покажется».

Онагост ничего не ответил. Только взмахнул пальцами, и огонь в очаге взмыл, вытянулся. В его отблесках Кристалина углядела очертания чужого двора и Маргу с Таяном. Они тихо переругивались, будто боялись кого-то разбудить. Наверняка спорили о чём-то мелочном. Онагост погладил ладонью пламя, и то успокоилось, прижалось снова к догорающим брёвнам.

Вот бы Мария это видела! Того, кто изменил мир, кто принёс спокойствие, вернул богов в Новославь. Кто переживёт всех в княжестве. И что этот кто-то творит прямо в её дворце.

— К маме зайдёшь через пару дней? – робко спросила Кристалина, боясь, что даже её вопрос может что-то разрушить, и хрупкое равновесие мира рухнет снова.

— Зайду, – кивнул Онагост и поцеловал сестру в лоб. – Вместе придём.

Они ещё долго смотрели, как потихоньку гаснет пламя в очаге. Кристалине не хотелось отпускать родную руку, но Онагост, видя, как сестра хочет спать, уложил её и пообещал прийти ещё. Кристалина безоговорочно верила. Брат ни разу ей не соврал.