Сказки старого Волхова

ПРОЛОГ

На написание романа оказала влияние подлинная история, рассказанная прабабушкой моей, Апраксией Васенцовой, уроженкой деревни Сущево Вологодской области.

Пролог

Луна еле-еле выглядывала из-за низких тяжелых туч, освещая место недавней кровопролитной битвы. Солнце дарило последние лучи, встречая ночь. Северянам тяжело досталась победа над славянскими варварами, много хороших воинов унеслось в Валгаллу, и скальды наверняка воздадут честь героям.

Молодой рыжебородый варяг медленно обходил с воеводою поле брани. Ульрик искал своего отца, великого конунга Олафа. Черные вороны кружили над берегом Волхова, пронзительно крича и махая крыльями. Могильные змеи клубились и шипели под ногами, и порою Ульрик осторожно переступал, боясь потревожить черную гадину. Повсюду лежали тела павших воинов. Слышались редкие вздохи и протяжные стоны. Над тихой рекой стоял терпкий запах крови и смерти.

Многие ратники были еще живы, но встать уже не могли. Вот дюжий русич сжимает рукой стрелу, пробившую нагрудный доспех, натужно хрипя, пуская кровавые пузыри. И видно было, что стоит вытащить из тела наконечник – воин изойдет кровью. Другой уже ничего не мог сказать и даже пошевелиться – его голова безжалостно расквашена тяжелым молотом. Чуть поодаль лежали два могучих богатыря – норманн и славянин. Они, словно братья, держались друг возле друга, но их объятия были смертельными. Славянин еле дышал, сжимая в руке обломок меча, который, казалось, едва мерцал красным светом. Другая рука воина висела безжизненно, а на окровавленном лице выступил горячий пот.

– Этот еще жив… – прошептал усатый воевода, показывая перчаткой на славянина.

– Вижу, – подтвердил рыжебородый.

– Это именно тот богатырь, что зарубил не менее двадцати наших людей! – ощерился воевода.

– Заберем его. Пусть ответит за норманнскую кровь.

– Хорошо.

– А как же отец?

Рядом с русичем лежал Олаф, конунг норманнов. Он отчаянно стискивал в руке боевой молот, что силой обладал волшебной. Олаф хрипел, изо рта текла струйкой горячая кровь, и заметили варяги, что в груди конунга едва подрагивает обломок разящей стали.

– Ульрик… сын… – глухо прошептал раненый.

– Идите за лекарем, быть может, отца еще можно спасти, – рыжебородый склонился к отцу. Воевода кивнул и быстро зашагал в сторону перелеска.

– Отец! Ты еще жив? – Ульрик усмехнулся в бороду и нагнулся поближе.

– Помоги… помоги мне…

Однако, рыжебородый, опасливо оглянувшись, и поняв, что они одни, безжалостно обхватил двумя руками обломок меча и еще глубже погрузил его в тело родителя. Сталь даже пробила варяжскую рукавицу и на землю капнула кровь.

– Что ты делаешь… отцеубийца! – захрипел Олаф.

– Ты никогда меня не любил! И не дал бы стать конунгом! – заключил Ульрик. – А теперь волшебный молот – мой!

Олаф задышал быстро-быстро, и видно было, что он доживает последние мгновения.

– Молот не принесет тебе ничего… кроме смерти…

Ульрик злобно рассмеялся, однако страх поселился в уголках его серых глаз.

– Я… Я… приду за тобой, мой любимый сын! – прошептал умирающий, навсегда опуская веки. Через мгновение его рука ослабла и пальцы беспомощно разжали рукоять боевого молота.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РОЖДЕНИЕ НЕЧИСТИ 1

Жили в одном славянском селе два родных брата. Одной матери сыновья. Старшой – Первак, а младшего Болькой назвали. Отцом им был богатырь, славный и могучий. Бился с недругами Руси повсюду: и на северных пределах, и в южных степях, а, говорят, что и за Каменный пояс хаживал. Случилось так, что не вернулся однажды богатырь из похода дальнего. Вот и остались малые кровиночки в раннем возрасте без отца. Одна мамка пострелят воспитывала, вдовью ношу женскую справно тянула. Ребята уже в возраст входили и способствовали матери, как могли. Болька рос покладистым и спокойным, а старшой – затейник да шалопут. Младшенький больше ремеслами да премудростями разными интересовался, а Первак промышлять любил. Глаза имел зоркие. Знатный охотник, внимательный следопыт. То в лес с новорожденной зорькой навострится, то на вечернюю рыбалку пойдет. Все, какой-никакой прибыток для семейной корзины, лишний кусок в общем котле. А так как по малолетству, на крупного зверя Первуша еще не ходил, то чаще из леса грибов да ягод приволакивал. Ну и меньшого братца иногда с собою брал. Особенно осенью, когда выпадали урожайные недели.

И вот пошли ребятки в лес поутру. Роса только-только упала с зеленой, подернутой холодком травы, как уже ступили братцы на узкую лесную тропу. Первуша знал много грибных мест и постоянно находил новые. То в темный ельничек мальцы зайдут, то в редкий березнячок, под каждое дерево заглянут. Туда-сюда обернутся. Глядишь, еще и полудня нет, а почти полны короба крепких боровичков.

– Ну что, Первуша, пора и домой иттить, – почесал загривок Болька. – Уже полны наши коробочки.

– Согласен, малой. Только, давай вон к тому ручейку спустимся, да малость порыщем. Я там давеча молодых красноголовых нашел. А если повезет, то и рыбешки какой словим. Мамане на добрую уху да приблудной котейке на забаву.

Устал Болька по лесу бродить, но старшого послушал. Продрались сквозь кустарничек и сошли-сбежали к тихому ручейку. Походили чутка, но ничего не нашли путевого. То ли был кто до них, то ли слой красных грибов миновал, но окромя сизых поганок ничего на пологих бережках не выросло. Да и ручей зацвел, запаршивел, ряской болотной затянулся, лишь лягухи зеленые сидели да квакали.

– Нет грибов, – устало протянул Болька.

– Погодь… Смотри – косой! – прошептал Первак и осторожно рукой показал.

И, правда, на небольшом пригорке сидел, поджав длинные уши, маленький зайчишка. Однако, чудной. Еще зима не наступила, а он весь белый, точно теткиной простоквашей облит. Сидит зверек, голубыми глазами зыркает и человека совсем не страшится.

– Сейчас я его подобью… будет на ужин мясная похлебушка…

– Не надо, Первуша, странный он… – запричитал братик. – Может, старика лесного помощник.

Но старший уже не слышал Больку, достал охотничью приспособу: ремень с камушком. Раскрутил пращу, прицелился, метнул. В зверушку попал, да насмерть не забил. Зайчонка вздрогнул, вскочил и бросился наутек, ковыляя задней, пришибленной лапой. Побежал колченогий вдаль по тропинке.

Незадачливый стрелок не растерялся, корзину брату всучил, а сам за косым помчался, в надежде догнать и окончательно пристукнуть. Понесся Первуша, дороги не разбирая, только палые листики вылетали из-под быстрых мальчишеских ног.

– Постой, Первуша! Меня погоди! – Болька не поспевал за братом. Поставил оба короба на траву-мураву и припустил вдогонку.

А брат даже не останавливался. Вот уже и зайца белого след простыл, а Первуша все прыгал по пригоркам-кочкам, вдоль русла болотистого, сквозь кусты и камыши. Вверх-вниз, вправо-влево, как кузнечик, скакал. Будто брата младшего не слышал вовсе.

Болька кричал, от натуги задыхался. Никак не догнать Первушу. Ножки слабые, маленькие, подкашивались. А брат не откликался, все дальше в темный лес стремился и даже не оглянулся ни разу. Еще чуть-чуть – совсем скроется в непролазной чаще.

Но малой приударил, откуда только силы взялись. В три-четыре прыжка догнал Первушу, по плечу дружески хлопнул:

– Постой, братец.

Оглянулся «братец» на Больку, и тот язык проглотил, да затрясся мелко. Не брата лицо к нему повернулось, а иное. Страшное бородатое стариковское! Глаза черные без зрачков, зубы желтые и гнилые. Засмеялся старик-лесовик диким замогильным хохотом, крутанулся вокруг себя три раза да сгинул безвозвратно. И остался в лесу Болька один-одинешенек. Ибо забрала его брата сила нечистая!

С трудом нашел Болька дорогу домой и в ноги маменьке бросился. Упустил, потерял старшого! Нет теперь главного кормильца в семье!

Полдня ждали сродственники отрока неразумного, думали, что вернется Первуша домой. Но подкрался вечер медленно, незаметно; и ночь черным бархатом до утра все накрыла-укутала.

***

Рассвет залился-зарумянился, но не принесло солнышко радости. Проснулся Болька с думами горькими, тяжелыми. Решил сходить к ведьме Малуше, что обитала на самом отшибе. Страшно к ней наведываться, но другого выхода нет.

Малуша та людей чуралась, отшельницей жила, а изба ее была такой древней, что уже вросла одной стороною в дремучий лес. Крыша желтым мхом и безобразной коростой покрылась, ступеньки крыльца потрескались да прогнили, ставни перекосились, а на коньке избы заместо петушка хищный волк зубья скалил.

С осторожностью подошел Болька к дому ведьмы. Только хотел постучать, как дверь распахнулась, и на пороге сама Малуша образовалась. Старая и безобразная. Вся в лохмотьях, лицо сухое, жизненными бороздами перепаханное; волосья черные, аки смоль; глаз зеленый, дурной…

– Заходи, отрок, коли пришел. Заходь, не боись, – молвила ведьма да посторонилась, приглашая в избушку.

Болька осторожно поднялся по ступенькам крыльца и проник в темную чужую горницу. Страх обуял его. Тревожно стало на душе, боязно и сиротливо. Посмотрел по сторонам и еще пуще затрясся. В доме всякой ведьминой утвари по темным углам понатыкано-понапихано. На темных полках черепа животных белели. На окне погорынь-трава в пучках сушилась, в котле варево готовилось с дурным запахом, половицы скрипели протяжно, а из-под них быстрые таракашки выбегали да змеи красные расползались. А Малуша лишь смеялась да головой качала:

– Не бойся, Болеслав… Болька! Знаю я беду твою. Моя ученица Снежана все уже рассказала. Мил ей братец твой. Ужо себе в женихи записала. Да, видать, поторопилась отроковица. Сказывай же, чего у вас там приключилось?

– Я… Он…

– Да, не бойся, Болька. Вот испей отвару медового, силушки тебе ой как понадобятся, – улыбнулась старуха и погладила мальца костлявой, но теплой человеческой ладонью.

И тут почувствовал Болька, что не такая уж и страшная Малуша, как вначале привиделось. Набрехали сельчане, будто она мертва наполовину, и что телом холодная, словно болотная жаба. Неправда все. Живая старуха и теплехонькая, как и любой русский человек. А от руки ее мягкой даже спокойней становится.

– Первуша зайца подбил, да не до смерти. Тот – тикать! И брат за косым, как очумелый, погнался. А после… – начал рассказывать Болька, шмыгая носом, и вскоре поведал все, что с ними произошло.

– Обычный заяц? – поинтересовалась ведьма.

– Нет! Белый! Чудной, и глаза у него человеческие…

– Плохо дело, отрок… – вздохнула Малуша. – Не заяц то вам повстречался, а хозяин лесной. А причина беды в ином. Рано или поздно должно было это произойти. Не доглядела я, старая… Не почувствовала.

– Почему? В чем вина ваша, бабушка Малуша?

– Беда караулила твоего брата с малых лет. Не благословлен Первуша при рождении. Вот ведь! Вина отца вашего. Не чтил Усыня богов наших исконных! Ни Велеса, ни Перуна не боялся. Даров никому не подносил, жил разгульно и опрометчиво. Прости меня за эти слова, Болеслав, но правду вещаю. На силушку богатырскую Усыня полагался, а заветов дедовских никогда не слушал. Дурной был батя ваш, не дал матери благословить Первушу. А порядок такой, заведенный испокон веку: если сорок ден после рождения чадо не благославить, как полагается, то будет оно всегда подвластно влиянию темных сил. Ты за себя, Болька, не бойся, тебя боги приняли и благословили. Позвала меня твоя мамка к колыбели, пока Усыня походом ратным в степи ходил. Я обряд сотворила праведный…

Тут Малуша почему-то отвела глаза и зашамкала беззубым ртом. А Болька сидел и слушал зачарованно. Ведьмы уже совсем не боялся, пил отвар вкусный, сладенький.

– А почему же, баба Малуша, опосля братика не благословили…

– Коли после рождения не удалось, то до тринадцати лет – нельзя, но потом – завсегда можно. И, что ж я, старая, позабыла, что уже месяца три, как надо было обряд сотворить! Весной же Первуша на свет появился. Тринадцать лет пролетело, как и не было! Прошелестело, будто листья осенние осыпались, да перья совиные… А будто вчера все виделось…

Старуха покачала головой, но продолжила:

– Есть у меня средство, чтобы Первушу домой вернуть. Но, слушай, отрок, и внимай! Коли до полной луны не воротится брат, то навсегда останется во власти лесного хозяина. Времени у тебя немного. Всего два дня да две ночи, да и вторая – неполная. А в крайнюю полночь трижды пропоет серая неясыть, накроет твоего братца черным полотнищем, и станет он служить силам, человеку неведомым и неподвластным.

– Что же делать?

– Подойди ближе, протяни ладошку бабушке, – молвила старуха и вложила в руку Больке что-то теплое-теплое, на ощупь мягкое, трепыхающееся. – Неси эту вещицу домой, да так бережно, будто птичку малую. Только ни с кем по пути не заговаривай да назад ни за что не оглядывайся. Чтобы не случилось, – рот на замок, голову на шесток! И никаку живность пальцем не трожь. Будь-то человек, зверь или птица. Иначе не вернется твой брат из лесу. Ни смех, ни клюв, ни вода не должны помешать тебе, Болеслав.

Послушал Болька ведьму, хотя последние слова так и не понял. Ну, видимо, заклятие древнее. Сжал руку в кулачок с вещицей неведомой, благодарствовал и отправился восвояси.

И вот пошел домой Болька, никого не трогал, молчал и не оборачивался, как Малушой велено.

– Болька, Болька, подойди! – раздался нежданный окрик. Снежана это, Первуши невестушка. Узнал по голосу звонкому.

Но он дальше пошел, не слушал и не отзывался, как велено.

– Болька! Ну, смотри, чего покажу! – настойчиво продолжала девчушка.

Он и ухом не повел, знай себе побрел тропой потихонечку.

А Снежана совсем стыд потеряла, выскочила прям перед Болькой и давай хихикать, глазки строить, сарафанчик сдергивать да плечики розовые оголять. Сдурела девка!

Больке свезло, ему еще и одиннадцати годков не было, потому и выстоял, а вот парень постарше точно бы проговорился, дурачок. Болька-же только язык показал бесстыднице, сплюнул в сторону и дальше пошлепал.

Продолжал он идти к дому отчему, а в руке теплилось-трепыхалось, вот-вот выскочит, но прикрыл Болька другой ладонью судьбу брата родного. Сберечь надобно.

Вот нежданно скрылось солнышко, злой ветер налетел, засвистел в ушах. В небесах загремело, и полилась вода дождевая тяжелая. Намокли волосы, плечи задрожали, насквозь рубашечку промочило. Бегом припустил малец, да оскользнулся. Почуял, что наземь падает, но извернулся и спиной в грязь повалился. Так, чтобы не выпустить из рук судьбу своего брата родного.

Отлежался чуть. Но теперь, если встанет Болька, то придется назад, на дом Малушы посмотреть. Схитрил. Зажмурил глаза, вслепую поднялся и развернулся. Чуть ошибся. Краем глаза заметил волчью голову на тереме ведьмы, но быстро глаза отвел и дальше пошел уже осторожнее.

Противный дождь все не утихал. Гром бабахал, корявые молнии зигзагами облака разрезали. И казалось, будто кто-то грузный в спину толкал и пихал, да обернуться нельзя! Страшно так, казалось, – душа в пятки уходит. А в руках что-то теплое, живое трепыхалось. Надежду дарило.

И тут сзади пронзительный крик раздался. Птичий крик, да незнакомый. Не черная ворона, не галка сизая, не филин лесной. Страшный клекот, словно плач человеческий. Потянул назад голову Болька, да одернулся. Нельзя!

Странный крик повторился. Все ближе и ближе. Вот и крыло тяжелое по загривку чиркнуло. Но шел домой Болька, не отвлекаясь, хоть и дрожал весь от страха и холода.

Не унималась птица страшная. Сзади клювом щелкнула да клюнула прямо в маковку. Больно! Раз тюкнула, другой. Клюет и кричит, клюет и кричит. Насмехается, пакость!

Но уже чуть-чуть осталось до дома родимого. Зашел в избу Болька. К столу подбежал, и выложил из рук своих сокровище бесценное, Малушой даденое.

И не посмотрел на дар даже, а обратно на крыльцо выскочил. Жердину с изгороди выломал, на птицу черную бросился. Стукнул раз хорошенько, а тварь неведомая лишь желтым клювом махнула и, по-человечески хохоча, улетела.

Вернулся домой Болька, а на столе ничегошеньки нет. Пропал дар Малушы. Испарилось как туман, словно лед растаяло, исчезло бесследно. Только лужица водицы талой на свету блестела да подснежниками пахла.

Целый день ждал Болька брата своего. В оконце смотрел, на крылечко выходил, на околицу поглядывал. Притомился. К вечеру совсем сник и уснул возле теплой печки. Дремота навалилась, веки сомкнула. А батюшка-сон в уши сказоньку или быличку нашептал.

Вдруг шорох странный на улочке послышался. Мамка в это время пироги пекла, тесто катала, потому не могло ее там быть. Пес дворовый залаял жалобно, будто плача, а потом тревожно, словно вора почуял. Вышел из дома Болька. И видит: Первуша, брат его, из погреба мешок здоровенный волочит. Овощей, видимо, набрал. Так и есть: репка маленькая из прорехи выпала, да по земле покатилась.

Болька обрадовался, матушку кличет:

– Мамка, мамка! Первуша возвернулся.

А мать и не слышала, по хозяйству занимаясь. Все у нее там варится-парится; хозяйка черпачком в котле помешивает, а другой рукой тесто по столу раскатывает. Болька подбежал к мамане и за подол во двор потащил:

– Первуша, брат мой воротился! Скорее пойдем!

Вышли они во двор, а там уже и нет никого. Собака успокоилась, несчастными глазами в лес посмотрела, а на земле лишь репка с бока на бок покачивалась.

2

– Эх, Болеслав. Неправильно ты поступил, коли не сладилось… – Малуша сидела на крыльце, перебирая сухие корешки.

– Ну… Сначала Снежка мне глазки строила, плечики оголяла…

– Чур тебя! Какая Снежка? – вздохнула ведьма. – Девочка спозаранку больной головой мучается. Мать ее приходила за лесной ромашкой. Не помогло, говорит. Вот, сейчас буду отвар липовый готовить. То хозяин лесной тебя дурил, ведь знаешь, что может он любое обличие принимать. Как звериное, так и человеческое.

– Потом дождь, как из ведра полил. Гроза началась…

– Гроза? Глянь-ка в корыто, что рядом с тобой лежит. Сухое дерево, уж лучинки отслаиваются, как еще муравьи там свадьбу не сыграли. Неделю хорошего дождя не было. Говорю тебе, морок все это, чтобы тебя с пути верного сбить.

Стушевался Болька. Не хотел про птицу черную Малуше говорить, да она за язык-то и вытянула:

– Птицу или зверя какого видел?

– Была птица, – подтвердил Болька. – Сзади меня вилась и клекотала противно. А потом клювом стала по голове бить!

– Не оглянулся?

– Нет… То, что вы дали, бабушка, домой принес, а потом выбежал да палкой птицу поколотил. Птица страшная и большая… Сама черная, а клюв желтый, и блестит, как золотой!

– Убил? – Малуша уперла руки в бока и посмотрела сердито.

– Нет, только несколько перьев выбил. Хотел подобрать перышки, но они прямо в руках разлохматились, в серый прах обратились. Рассыпались да по ветру развеялись.

– Повезло тебе, кабы убил птицу, то не вернул бы никогда брата своего. Есть еще способ, слушай меня, Болеслав…

Ночка темная все заволокла, туман густой на село спустился. Закутало молочной рекой дома по самые крыши. Не хотел Болька идти в такое злое время по лесу темному, да пришлось. Брата выручать надо.

Вышел за околицу, зажег гриб-трутовик. Слабо светит, но недалеко видно. По знакомой стежке потопал, тут они с Первушей часто хаживали. Елочки и березки махонькие, пеньки знакомые. Серая мышь под ногами пробежала да скрылась от холода. Улыбнулся Болька и в чащу, туманом подернутую, углубился.

Дальше лес начался более густой и дремучий. Коряги огромные, замшелые пни, колоды павших сосен то здесь, то там топорщились в беспорядке. А гриб-светоч стал меркнуть. Но идти вперед надобно. На первую ясную звезду, на Спас, как Малуша наказала.

Долго шел Болька и заблудился. Забрел в такой бурелом, что уже не знал, как и выйти. Все ноги переломал, лицо и руки хлесткими ветками исцарапал. Слабый огонек трутовика зачах совсем. Ну все, теперь и не выберешься.

Внезапно ветер подул, деревце жалобно скрипнуло, и тихо-тихо аукнуло издалека. Будто девичий голосок слабый.

Оглянулся на зов Болька и заметил неяркий свет. Огонь еле-еле вдали затеплился, посреди леса дремучего. Собрался с силами отрок, начал вылезать из чащобы.

Вскорости вышел он на ладную и приятную полянку. Чудно! Три сосны рвались ввысь. Стройные, красивые. Рыжие невестушки, как на подбор. А рядом две березки повалены домиком, ветрами да ураганами нагнуло-покорежило. Посередине пеньки-чурбачки стояли, и костер яркий полыхал. Болька даже не уследил, как один пень расплылся-рассыпался, очертания свои потерял да в живого человека обратился.

Странный ночной незнакомец предстал Больке. Красная рубаха парадная, плащ с золотой пуговицей, сапоги дорогие кожаные. Не простой путник, а знатный боярин. Купец богатый али воин странствующий. И что совсем удивило, – вся одежа свежая чистая, будто только из сундука вынули. Да и сам боярин сидел холеный, рыло скобленое. Безбородый, а кожица розовая, как у поросенка.

– Садись, малец, к огню, погрейся, – молвил дядька.

– Благодарствую! – ответил Болька, а сам уже понял, что не купец и не боярин это, а самый настоящий лешак. Нежить лесная.

– Отведай похлебки. Хорош супчик, наваристый, – ухмыляясь, проговорил леший и подал в руки пышущий дымком горшок.

Зачерпнул Болька ложкой варево и выудил небольшую косточку. Посмотрел на нее, и понял, что кость та не звериная, а человеческая. Или показалось так, но Малуша предупреждала, чтобы ничего от хозяина лесного не брал: «Брата не вернешь и сам сгинешь».

– Спасибо, добрый господин. Живот скрутило, есть что-то не хочется.

– Может, кваску выпьешь с дороги? – и кружку глиняную леший протянул.

Понюхал Болеслав, а оттуда тиной болотной повеяло. Чуть дунул – черная лягушка из пойла выпрыгнула.

Болька головой покачал, кружку на пенек поставил. Усмехнулся леший, руки потер, взял кружку, перевернул, словно вылить хотел. А она вдруг пустой оказалась. И как такое произошло – непонятно.

Лесовик другой рукой верх кружки закрыл, немного покачал и встряхнул перед глазами.

– В кости сыграем? – и опять улыбнулся, зараза нечестивая.

– Да я во взрослых играх не разумею.

– Так я научу. Все просто. Два кубика. Две кости. На каждом точечки. Мешаешь – бросаешь. Мешаешь – бросаешь. У кого больше точек на костях, тот и выиграл. Считать-то умеешь?

– Умею! – воскликнул Болька. – Только на что играть? У меня за душой ничего и нет.

– Ну, душа-то имеется, – прошептал леший, и холодно стало на сердечке от слов таких. Защекотало, заскреблось, засвербело под ложечкой. Липкий страх пробежался от пяток до самой макушки, и в глазах тревожно потемнело. Но делать нечего, играть – надо! Только по уму, как ведьма насоветовала.

– Ууух! – раздалось из леса.

«Серая неясыть кричит», – понял Болька. – «А как три раза прогорланит, так и полночь вступит в свои права. Торопиться надо».

– А что вы, господин, ставить на кон будете? – поинтересовался вслух.

– А за чем ты пришел? Чужую душу, мне давно обещанную, коли проиграю, отпущу, – ухмыльнулся леший.

– Хорошо, только кости три раза бросим. Если кто-то выиграл два раза подряд, то третий кон уже и не нужен. Пойдет?

– Уговорились!

Леший встряхнул кружку и высыпал костяшки на пень. Две пятерки. Хороший ход!

Очередь Больки. Встряхнул-бросил. Выпало «четыре-два».

– Ну, что? Может, сразу сдашься? – хихикнул лешак и почесал за ухом. – Коли откажешься второй раз играть, отпущу тебя. Только с чем пришел, с тем и возвернешься. Не обессудь.

– Дальше играем! – твердо ответил Болька. – Только теперь я первый бросаю.

– Ну-ну.

Болька взял в руки глиняную кружку, положил в нее кости и начал трясти. Долго тряс-перекатывал, к уху подносил. А пока тряс, про себя заговор шептал, что Малуша его выучить заставила. Сто слов заковыристых, по большей части непонятных. Древних и заповедных. Чуть не уснул, пока наговаривал…

– Ууух! – прошелестело под ухом.

«А в крайнюю полночь трижды прокричит серая неясыть, накроет твоего братца черным полотнищем, и станет он служить силам, человеку неведомым и неподвластным…».

Опомнился Болька и быстро выложил косточки. Пять-четыре. Хорошие циферки, но, отнюдь, не победа.

Начал леший трясти кружку, поднял над головой, глазищи на небо звездное закатил, а Болька – не дурак. Момент улучил, взял, да и кинул в костер погорынь-травы. А она, эта травка, когда тлеет, так пахнет, что всяка нечисть силу свою теряет.

Ну и, знамо дело, слезы накатились лешаку на глаза, кружку обронил, и косточки небрежно на пенек покатились. Да не так ладно, как хотел выложить этот неправедный шалапут. Два-три.

Ничья, стало быть. Последний кон – решающий.

Леший нарочито медленно взял кружку, положил в нее кости и стал долго-долго трясти. По сторонам поплевывал, вверх-вниз поддувал, шептал да сапожищами по земле стучал. Будто не в кости играл, а танец обрядный вел. Три раза вкруг костра козликом проскакал, затем в другую сторону двинулся. Болька хотел было возразить, как лесовик трижды юлой вокруг себя крутанулся и выложил косточки на пень. Четыре-три.

Кости, конечно, неплохие лешаку выпали, но шансы есть. Болька уверенно взял в руки кружку, и тут над лесом пронзительно разнеслось:

– Ууух!

«Третий раз! Последний! Опоздал! Не успел!»

Вспыхнуло пламя костра выше верхушек сосен, и странный незнакомец сгинул, будто его и не было. Березовые чурбачки подскочили, как живые. Друг на дружку стали наскакивать, ветками-листиками обрастать да вверх кронами рваться. Не прошло и пары мгновений, как выросли новые деревья из мертвых обрезанных чурбанов. Прямо перед глазами села большая серая сова, зловеще моргнула, голову вокруг шеи крутанула, тяжелые крылья расправила. Брызнули в глаза Больки желтые предательские огоньки. Завертелось все, заплясало, запрыгало. На краю опушки паренек какой-то появился. Присмотрелся Болька, а это Первуша стоял в тумане белесом. Поднял старший брат голову, укоризненно покачал ею и отвернулся. В темный лес пошел, в ночи растворяясь.

– Стой, Первуша! Не уходи, брат!

Кинулся Болька, подбежал, словно раненая, брошенная хозяином, собачонка. Хотел обнять братика, задержать, заговорить. Вернуть домой, к матушке.

Но лишь воздух поймал да серое совиное перышко. Растаял Первуша. Растворился, как хмарь болотная. Исчез, как туман утренний, как росинка малая, с цветка наземь опавшая.

3

Ясное солнышко встало над землей русской. Осветило ладные домики и поля, пшеницею колосящиеся. Живые лучи пробежали ласково, в каждую щелочку заглянули, любому подарили тепло и надежду. Буренки протяжно замычали, козочки заблеяли, и матушка подошла, родимая. Милая добрая мама. Налила крынку парного молока и улыбнулась. Испил из нее, возрадовался…

Очнулся Первуша неприкаянный. Глаза открыл, а перед ним лыбится страшная седая бабища. Ох, ну и суровая мамаша! Сама долговязая, вместо глаз – клюковки, волосья грязные и разлохмаченные. Нос длинный и толстый, сизый, как свекла; а груди долгие и худые. Такие продолжительные, что у самого жирного пупа болтались. Улыбнулась карга кривым беззубым ртом и свои титьки за спину забросила…

Понял бедный Первуша, что испил молока от этой нелегкой бабищи. Заплакал горестно. На руки свои посмотрел: на ладонях начал пробиваться мох, горлом пошла слизь зеленая, и по венам будто змеи холодные проползли!

Вспомнил смутно, что приключилось. Горе-то какое! Унес его из мест родных скорбный дедушка. Отобрал от людей, в мир лесной обратил безвозвратно. И теперь в мыслях все перемешалось-спуталось. Стал забывать Первуша и дом родной, и людей, что с ним вместе жили. Лица сродственников стирались из памяти…

– Ну что с тобой, милок? – прошелестела старая лешачиха. – Теперь ты наш, истинный лесовик. Будем звать тебя, младшенький, Лешкою…

Первуша вскочил на ноги, как ужаленный, и вновь упал, ибо в глазах все расплылось-помутилось. Взор рябой молочнистый туман застил, голоса-шепотунчики в больной голове предательски зазвенели:

«Лесовик ты теперь… будем звать Лешкою…»

А ветхая изба закачалась, закружилась. Огляделся Первуша. Темные углы ощерились вязкой паутиною, тараканы да светляки усы топорщили. Запели половицы гнилые, заскрипели лавки грязные, засмердели портки драные.

Провел рукой Первуша перед глазами, и вроде бы отступил морок. Только темная изба никуда не подевалась. Второй раз встал на ноги и бросился прочь из дома нечистого.

На свежий воздух выскочил и, спотыкаясь, к колодезю покосившемуся подбежал. Продышался Первуша, прочухался. В бадью руки опустил и умылся, а потом глянул в воду и чуть ум свой последний не потерял.

Черная вода по краям бадьи раздвинулась, и показалась гладь зеркальная, а там… заместо лица человеческого страшная чудовищная образина корячилась. Глаза-щелочки, щеки сухими травами ковыльными поросли, волос на главе нет, лишь кора древесная замшелая, а нос заменила шишка еловая!

«…Наш ты теперь. Будем звать Лешкою…»

Закричал Первуша, забился в безудержном ужасе и побежал прочь от избы проклятой, от карги лесной да от бадьи с ненавистным зеркалом.

Да только от себя-то не уйти!

А Первуша припустил так, что засверкали пяточки, и искры стали вылетать из-под его ног человеческих. Но то не шпоры на сапогах искрили, а когти звериные, из пальцев торчащие. Это они по каменьям стучали да искорки высекали. Ибо не человек он уже, а нежить лесная.

Посмотрел вокруг Первуша несчастный. Лес знакомый и одновременно неведомый. Все перемешалось, все сикось-накось сдвинулось. Мир явный и навий воедино переплелись, словно ветки древесные, по случайности растущие. Сомкнулось все, запуталось, завертелось в чудовищной пляске колдовской.

Вот и озерцо лесное, заболоченное, с ранних лет знакомое. Да дерева стояли рядом не те, что примечал по младости. Березки домиком, странно скособоченные. Вдаль тянулись не елки, а дубы кряжистые на высоких склонах. Ветками корявыми махали, листьями желтыми шуршали, коренья под ноги предательски подставляли.

И упал Первуша измученный, задышал часто.

А как на земле оказался, так ветви дуба столетнего нагнулись и окутали, оплели тело слабое. Ростки холодные насквозь руки-ноги проклюнулись, на главу венок дубовый опустился, да пара желудей упала.

Кряжистый дуб вековой кроной махнул, на стволе его щелки глаз нарисовались, да рот корявый открылся с протяжным скрипом.

– Далеко ли собрался? – прогремело сверху так властно, что Первуша весь сжался и задрожал от ужаса.

– Отпустите к мамоньке! – только и проблеял жалобно.

– Поздно, Лешка! Не смог тебя братец вызволить…

– За что? – заскулил Первуша, хотя и знал, что бесполезно это.

– Душа твоя со дня рожденья лесу обещана, ибо не благословлен ты богами! Ни славянскими, ни иными идолами, потому и жить тебе суждено средь леса темного да болота топкого! – прогремел дуб столетний, ветвями качая. – Это я тебе говорю, самый древний леший. Дуб-дубовик, который жил здесь с испокон веков! Давно это было. Тогда и ты, Лешка, еще не зачат был, на месте села вашего лес дремучий листами по ветру шелестел, а людьми и не пахло вовсе. Многие версты на все стороны света мое зеленое царство простиралось, и богат лес был зверьем пушистым да птицей красноперой, в озерах рыбы водилось-не переводилось, и казалось наше житье-бытье мирным и счастливым. Вечным! Но всему приходит нежданный конец. От шелухи мирской, от козявки малой, от двуногих вредителей! Объявились люди в моих дремучих лесах, стали дома рубить, рыбу удить, да зверя себе на потребу бить. Причем род ваш людской очень уж до даров, легко достающихся, жаден оказался. Надо теплую шапку на зиму – не одну лису убьют, а целый выводок. Сколько встретят в лесу, столько и забьют! Пойдет славянин на рыбалку – цельную корзину натаскает. Да так, чтобы на неделю с запасом хватило. А на следующий день опять сети плетет, аспид! А девицы-красавицы так поляны ягодные да грибные ельники обдерут-обкорнают, что опосля лет пять там ничего не родится. Разве ж можно так?

– Ну…

– Молчи, Лешка! Ничего нам не оставалось, как губить род человеческий! Гнобить да пакостить! С пути сбивать, в чащобы заводить, а кое-кого посмышленее брать себе в услужение. Повезло тебе, что сызмальства лес любил, потому и живой остался. А ведь могло все иначе обернутся! Много есть чего в этом лесу у меня, хотя и стар я уже. Грибы любые – боровики да солоники, красноголовые, моховые… Да и всякой мелочи наберешь, коли захочешь. Ягоды – полно! Малина лесная сладкая, черника гроздьями наливается, есть и брусника с клюквою. Все тебе отдаю, Лешка! Зверья – навалом! Белки рыжие, лисы пушистые, несколько медведей живут в далеких урочищах. Волки тоже имеются, как без них? Кто серых кормить будет? Хозяйствуй! Всяка тварь нужна лесу, всякая! Хоть мелкая, хоть злобная, хоть с виду никчемная! Потому и пропадают люди по осени чаще, чтобы волчишки мои сыты были да суровые морозы впроголодь перенесли. Благодарствуй, что жив будешь!

– Да, что за жизнь это? С шишкою безобразной вместо носа?

– Вечная! Лешие не умирают, как и я, древний Дуб. Старый уже, врос в эту землю корнями, двинуться с места не могу, но до сих пор порядок блюду на несколько верст в округе. Сынок мой, большеногий Вересень, покамест бегает, но тоже не вечен, как и жинка его, что тебя молочком поила. Любой лешак, если молодой, по всему лесу ходит-рыскает, козни людям творит, за хозяйством и всякой тварью живой присматривает. А потом стареет, грузнеет да прирастает корнями к этому старому болоту! А ведь раньше плескалось тут красивое озеро! Щуки, окуни водились! Караси! Все ваша братия человечья испоганила-разорила! Так что быть тебе, Лешка, новым хозяином! А коли откажешься – рядом со мной в древесном стволе окажешься. Жизнь-то моя вечная, но невеселая. Смотри, не порадуешься!

Раскололся вдоль ствола дуб крепкий и показал старый лешак нутро свое. А там рыжая гниль одна, все потрескалось, провалилось. Жуки кору точили, мураши яйца откладывали, а в самой глубине змеи сидели черные. Шипели, в клубки сворачивались и грызли тело старого лешего. Живое существо ели поедом.

– Что ж ты, хозяин лесной, не приструнишь гадов ползучих? – удивился Первуша.

– Я лишь над зверьем да птицей господином поставлен. Не подвластны змеюки мне, одно слово – гады! У них свой хозяин имеется, видеть коего не положено никому из нас. Лишь на зиму гаденыши засыпают, малый передых дают, и кора дубовая заново отрастает. Но по весне просыпаются змеи и вновь съедают за лето одежку древесную… Ну что, будешь Лешкою или вторым дубком со мной рядком? Змеи любят молоденькую деревяшечку! Каков ответ твой, сынок избранный?

Чуть кивнул головой Первуша, соглашаясь покорно, и разошлись в стороны корни дуба цепкие, освободили руки-ноги, отпустили на волю нечисть новообращенную. Поднялся, кряхтя, Первуша, который имя новое получил и жизнь иную, потустороннюю. Пришел в лес мальчиком, а стал слугою лесным, Лешкою.

И сразу мир вокруг преобразился. Чудесным стал и красивым. Исчезли темные тени, все беззаботно заиграло жизнью. И запахи новые почувствовались, и голоса послышались.

– Принеси орешков! Принеси! – прожурчало сбоку. Оглянулся Лешка, а это белка рыжая вертихвостая. И не слышно, как говорит, но голос в самой голове эхом отдается, и все понятно становится.

– А мне комариков подгони, подгони! – прохлюпал кто-то.

Открылось знание новое, неведомое. Стал Лешка языки иных существ понимать: и звериный, и птичий, и любой мелкой жужелицы.

Пробудился лес беспокойный. Наперебой начали твари всякие подпевать, перешушукиваться, подарки от нового лесного хозяина выпрашивать.

– Червячков!

– Ягод! Грибов!

– Молодую курочку!

– Человечка, человечка мягонького!

Оглянулся молодой леший и увидел волка серого, что стоял рядом, зубы скалил да облизывался. Но не страшно уже стало, ибо понял Лешка, что все ужасное позади, ибо смерти дальше не будет, а будет жизнь иная, вечная. Стал он совсем своим в темном лесу заповедном. И теперь все зверье слушаться Лешку обязано и почитать, словно отца родного.

Осмелел шишконосый мальчик, да и зыркнул на зверя грозного так укоряюще, что задрожала шерсть на загривке у волчины матерого, и притих он, скуля.

– Молодец, Лешка! Держи их в узде, серых! Голодный волк более послушен. А стая волчья сильнее будет бера могучего. Медовые разбойники чаще поодиночке живут. Хотя и самые сильные звери в наших лесах северных. Волки стаями охотятся, а какова свора по числу окажется, все от тебя, Лешка, зависеть будет. Далее – всякой твари свой уголок выдели да кормом обеспечь. За лесом неустанно следи – сухостой убирай, а молодняк расти. Проезжие дороги да большаки заваливай, чтобы людей по лесу меньше шастало, а вот тропки для лося в порядке держи.

Понял Лешка, что Дуб стал ему указания давать, как холопу новому.

– Не слишком ли много у меня службы? А что ж, сынок-то твой не будет за лесом ухаживать?

Дерево вековое сморщилось и погрустнело. Лешка увидел каплю смолы на коре дряблой, как слезу на дедовском веке. Но брови кряжистые старый леший угрюмо сдвинул, да прокряхтел:

– Лес большой, да и сын дурной. Сорока мне рассказала, как он с братом твоим в кости играл, чуть было не продул, сыч колченогий! Ему вообще ничего доверить нельзя, в прошлом годе соседям за Каменным поясом полсотни белок да куниц проиграл! Совсем меня разорил, остолбень! А еще страсть как пьяных путников любит, да ладно бы в лес заводил да губил, как положено. Ан нет! Такие непотребства творит, что рассказать стыдно. Вместе с пьяницами в лесу хмелем угощается, а потом они и пакостят на пару. К молодым девкам в темной ночи они, огульные безобразники, залазят. Оттого, правда, и рождаются такие, как ты, готовые лешаки.

Задумался Лешка, начал родителей своих вспоминать. Глаза закрыл да представил. Но словно пелена в голове, паутина клейкая образовалась, и не увидел он ни отца своего, ни мать родную.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КУЗНЕЦЫ И РАЗБОЙНИКИ 4

Прошли года, словно птицы перелетные крыльями прохлопали. Лет семь миновало, и столько же зим снегами дни человеческие замело. А кое-кому и кости. Все переменилось. Старое отжило и скончалось, молодое подросло, к свету потянулось.

Восемнадцать годков исполнилось Больке. Окреп и возмужал бывший мальчишка. Статен стал и красив. Белые волосы, голубые глаза, лицо пригожее. Ни прыща, ни щербинки малой. Девкам – на загляденье, а старикам – помощник да защитник.

Не дожила бедная мамка до дня этого. Как сгинул Первуша в лесу проклятом, так и захворала несчастная баба. Год всего протянула, старшого сынка вспоминая, и померла на исходе лютой зимы. Угасла, истлела, аки лучина в седой ночи. А, умирая, наказала Больке, чтобы нашел себе по душе дело славное, как любому истинному славянину заведено. Умельцем стать, плотником или кузнецом. Себя обеспечить да жену будущую.

Болеслав-то с топориком ладно умел обращаться, любая деревяшка под его рукой на дело шла. Стол сколотить, дверь поставить – это все в удовольствие было. Но в родном селении жило много сноровистых мужиков, эдак себя не прокормишь. Посему надо в ученики идти: в большой город податься или еще куда, но обязательно попасть к хорошему мастеру.

Малуша, ведьма старая, помогала сиротской семье, приглядывала за Болькой и на путь истинный наставляла. Все те годы, что без мамки Болеслав жил, подкидывала умелому отроку малую работенку, за что кормила да одежу латала. Но вырос он из отроческих портков, грудь раздалась, рубаху треская, и настало время покинуть дом родительский. По миру походить да уму-разуму набираться.

Болеслав, конечно, не о такой доле мечтал. Помнил отца своего, хотя и мал был, когда погиб Усыня. Воином хотел стать Болеслав, защищать землю родную! Много раз во снах полуночных видел отца на белом коне, вдаль закатных лесов летящим. Алый плащ по ветру развевается, конь жаром пышет, и удалой молодец гонит-разит окаянного супостата. Меч багровым светом в лучах солнца пылает яростно. Почему-то клинок добрый больше всего и запомнился. Как закроешь глаза – так и сияет, аки светоч, меч отцовский!

Кручинился Болеслав, думы тяжелые одолевали. Не брали в княжескую дружину кого ни попадя. Чаще с измальства набирали. А взрослых очень редко. Пока не заслужил подвигом или словом добрым от людей хороших не заручился. Покамест придется постранствовать по свету, мир посмотреть и себя-баламошку показать. А вот когда из молодого дурака умный муж вырастет, тогда и добьется он всего, чего сам захочет.

На пять верст к востоку от родного села Медвежьего широкий тракт пролегал, выходящий прямо на Ладогу. К реке Волхову и граду большому. Именно туда держал путь Болеслав.

Возле самого тракта стояла вековая сосна, рядом – старая кузня. Знали обо этом все местные люди, и по-разному к хозяину относились. Кузня на высоком холме, а изба кузнеца – чуть поодаль. На отшибе жил мастер молота и клещей, обособленно ото всей общины. Но мудро поставил себе жилье на большой дороге. Всегда работою обеспечен, ибо место проезжее. Кто-то считал, что якшается кузнец Горазд с нечистой силой, но Болеслав не верил этому. А как в путь отправился после обеда, то к вечеру и подошел к старой кузнице. Думал, что не откажет хозяин приютиться путнику на одну ночь.

Кузня закрытой оказалась, стены уже остывали. И направил стопы свои вниз Болеслав, где виднелись дом кузнеца да малый дворик, жердинами огороженный.

Но лишь ближе подошел, как послышался крик бабий:

– Волк! Волк! Спаси, родненький!

Дверь избы распахнулась, оттуда выскочил бородатый кузнец, дернул кол из забора и побежал на отчаянный крик. Следом бросилась лохматая дворовая псина.

Болеслав быстро перелез через изгородь.

Огромный взъерошенный волк стоял возле свинарника и жадно облизывался. Охота удалась… На пожухлой траве лежало тельце поросенка, обильно забрызганное кровью. Задрал-таки! Волчина только собрался пообедать свежатиной, как дворовый пес обнаружил серого вора и бросился на защиту. Собака была ниже волка, но показывала, что умеет постоять за себя. Пес отчаянно лаял. Однако он, широко растопырив лапы, не решался бросаться на дикого зверя без команды. А волк облизывался голодной слюной, скалил зубы, не желая бросать добычу.

– Взять его, Дружок! Взять! – закричал кузнец и сам уверенно приблизился к лохматому татю, желая двинуть его колом наотмашь. Но – беда! Ноги предательски скользнули по сырой траве, и мужик полетел оземь, лишь слегка чиркнув палкой по серой морде. Волчина ощерился, клацнув зубами. Через мгновение зверь оставил мертвого поросенка и напал на беззащитного кузнеца, но Дружок прыгнул, мелькнув серой тенью, вцепился в лапу хищника. Волк раскрыл пасть, дабы прокусить горло надоедливому псу. Дружок завертелся, но не ослаблял хватки, защищая хозяина. Болеслав недолго думал, поднял первый попавшийся камень и дуриком запустил в башку дикого зверя. Попал! Волк завыл, поскуливая и задирая голову вверх, что дало кузнецу отменный шанс, и он быстро вогнал кол в открывшуюся серую шею.

Но рано было радоваться. Волчина не один пришел за поросятами. Из-за забора мелькнули еще две серые тени и немедленно бросились на людей. Болеслав уже видел летящих через изгородь зверей с красными открытыми пастями, белыми клыками, как что-то пошло не так.

Все остановилось. В темном лесу позади тына могучие дерева раздвинулись, шелестя листвой, и в проеме силуэт неясный нарисовался. Человек-нечеловек, дух или нежить лесная? И чем-то знакомым тень безликая Болеславу показалась. Запах детства в носу защекотал, быстрые искорки меж глаз пробежали. Непонятно, что сделалось, но остановились волки, как по чудодейному волшебству. Заскулили, хвосты поджали и потрусили нехотя в темный лес.

Кузнец уже вылез из-под убитого зверя, хотел другому, убегающему, кол засадить, но остановил его Болеслав.

– Не надо, сами уйдут! Верь мне, дядько Горазд!

Кузнец немного дернулся, но сплюнул и бросил жердину, увидев, что звери покорно возвращаются в лес. Правда, напоследок, обернулся один волчина и так пронзительно посмотрел своими желтыми глазами, жуткими, словно сама смерть. Аж мурашки по коже пробежали...

– Кабы батьку не знал твоего, то бы и не послушал! – вернул Болеслава в реальность кузнец. – Усыня слов на ветер не бросал и мудр был. А я чую, в него ты пошел, не то, что братец твой неразумный. Ну, да ладно, спасибо за подмогу. Давай, приберемся тут, в баньку сходим, а опосля потолкуем.

До чего хороша банька! Сельская русская баня! Как приятно скинуть с себя всю одежду и броситься в тесную каморку, пахнущую лесом, забраться на полок, вытянуть ноги и подставить спину обжигающему березовому веничку! Ух, замечательно! Ух, еще, еще поддай жару! Изумительно хорошо впитать всеми порами уставшего тела березовую прель, прочистить легкие горячим, обжигающим грудь, воздухом русской парной. Здорово! Стойко выдержать залихватские удары банщика, а когда пар становится невыносимым, выскочить, забыв про все, и нырнуть в прорубь с ледяной водой! Истинное блаженство!

Проруби, правда, не было. Чай, не зима еще, но пруд с освежающей водицей имелся. Туда-то и рванул Болеслав, подгоняемый неугомонным Гораздом. Краснощекий кузнец преследовал его и, настигая, от души лупцевал веником по спине, покуда Болеслав не нырнул в холодную воду.

Настала ночь. Звезды уже разбросались по небу серебристым веером, следуя за своим поводырем – лимонным полумесяцем, освещая зеленые верхушки сосен и небольшое хозяйство кузнеца. Вокруг опустилась незабываемая девственная тишина. Только Дружок совершал вечерний дозор, изредка лая для порядка на грачей-безобразников, залетающих на огород.

Горазд и Болеслав сидели за широким столом в избе и ужинали. Кузнец налил себе медовухи, а гостю предложил квас:

– Не обессудь, но рано тебе, Болеслав, сын Усыни, хмельное пить. Ты еще даже в бою смертном не был и крови настоящей не видел… Вот, как станешь ты старым и дебелым, тогда и пей, сколько выдюжишь. Покуда детей не наделал, не положено себя баловать мужу, а жинке – вообще нельзя.

Кузнец приумолк, так как вошла жена его, Румяна. Она предложила жареную рыбу, поставив объемную тарелку посередине. Еще угостила овощами: зеленый лук, душистый чеснок, репа, морковь.

– Стало быть, хочешь дело какое освоить? – спросил хозяин, хрустя яблоком.

– Да я, дядько Горазд, в Ладогу иду…

– Чую, чую кровь Усыни. Богатырскую! Воем стать хочешь, как отец. А приданого-то он тебе не оставил. Ни плохонькой кольчужки, ни дрянной сабельки. Сгинул на берегах Волхова, – Горазд вздохнул и налил себе еще меда. – Много верст мы вместе с отцом твоим прошли, многих врагов били. И на Севере обретались, и на южных пределах. И с норманнами бились, и с половцами, и с еще какими подлыми татями. Помню, как за житницы суздальские бились! Тогда много наших полегло, но не пустили мы врагов в русские леса, не дали разорять поля и пастбища. Вот ты даже не знаешь, где град этот, Суздаль. Далече, Болька, сильно далече от лесов нашенских. За один день не дойтить, да и за неделю тоже. Велика Русь, необозрима и не обхожена, но богатыри русские, хоть и живут все в разных краях, завсегда друг за друга стоят. Друг за друга и за землю родную! Словно пальцы в могучем мужицком кулаке! Коли великая беда приключается, клич идет по всей русской земле, и едут конными, идут пешими вои со всех городов и весей. С запада и востока, с северных лесов и южных болот. Идут знатные и простолюдины. Кто в лаптях, а кто в сапогах дорогих. С мечами идут и с кольями. Весь честной род славянский собирается. Выступают могучей дружиной и отвечают по чести. Ломают хребет любому ворогу. Так было, так и будет во все времена, Болька!

С последними словами Горазд сильно ударил кулаком по столу, что Болька аж вздрогнул. Однако, взглянув в добрые глаза кузнеца, осмелился спросить:

– А какой он был при жизни, отец мой?

– Усыня? Хоробр и яростен! Бился, как будто бессмертен он, никогда ничего не боялся.

– А что за меч у него был, дядько?

– Меч? – удивился Горазд, откидывая налипшие волосья с горящих глаз. – А тебе откуда про отцов клинок ведомо?

– Снится мне отец на коне и с мечом багровым. Часто снится.

– Кабы не был ты его сын родной, не рассказал бы я этого. Ибо… Хороший меч у Усыни имелся, заговоренный. Из камня небесного, метеоритного. По-особенному выкован да богами освящен.

– Вы ли ковали, дядько? – изумился Болеслав.

– Не я. Прадед твой… – и тут кузнец вдруг замолчал, моргнул глазом заплывшим: – Спать пора. Завтра вставать раненько. Румяна, проводи Больку на сеновал. Он молод, а ночи теплые, не замерзнет.

5

Жена хозяина не мешала мужскому разговору и не появлялась в горнице без толку, поэтому рассмотреть ее Болеслав сумел только сейчас. Румяна казалась похожей на большую спелую грушу, полная и румяная. Сильные руки, в кости широкая, через одежду выделялась большая грудь. Бабы часто раздаются опосля родов, а потомства и не видать. Правда, в селе поговаривали, что у кузнеца молодая дочка имеется. Интересно, где ее прячут, подумал Болеслав, но спрашивать не решился.

Хозяйка молча проводила гостя в сарай, почти до верху наполненный сухим сеном. Душистый запах скошенной травы обволакивал и усыплял.

– Ты высоко не забирайся, – дует там. Но и особо низко не ложись. А то мышка придет, хвостик отгрызет, – прыснула в кулачок Румяна, но продолжила уже серьезно: – Я запирать тебя не буду. Зверья не бойся, если что, Дружок в обиду не даст. Хотя, ты и сам не боишься, да? Ну, спи, удалец!

Когда жена кузнеца, мерно покачиваясь, ушла, Болеслав все-таки вскарабкался как можно выше, туда, где почти у самого потолка виднелась узкая щель. Ночной воздух приятно защекотал нос и обдал лицо свежестью. Тут из сруба просто вытащили одно бревно, дабы сено не прело в закрытом сарае. Удобно устроившись рядом с продолговатой дырой, Болеслав разглядывал окрестности, которые еще не скрыла ночная мгла.

Серая дымка потихоньку поглощала верхушки деревьев, качающих кронами. Звезды светили ярко, но утром наверняка будет туман, а то и дождь. Вновь потянуло лесными запахами: грибной прелью, сосновой хвоей, начавшейся облетать листвой. Последний летний месяц выдался чудным. Вроде не холодно, но уже и не жарко.

Болеслав задумался. Ему было непонятно, почему все-таки волки не стали нападать и ушли в лес. Горазд тоже недоумевал по этому поводу. Как можно забыть полупрозрачную тень, что будто бы приказала лесным хищникам не трогать людей? Кто это или что? Неведомо.

– Эй, парень, не спишь? – вывел из раздумий тонкий голосок. Болеслав обернулся на сеновал, но никого не увидел.

– Не туда смотришь, – хихикнула невидимая девушка. – Дай руку.

Болеслав выглянул наружу и увидел ладное девичье личико. Незнакомка стояла на приставленной к дому лестнице, чуть-чуть не дотягиваясь до проема в стене. Болеслав, недолго думая, протянул ей руку и втащил вовнутрь.

Вот откуда эта девица взялась? Ночью к незнакомому залезла. Болеслав, конечно, ладный был, не ущербный, да вот только в родной Медвежке никто ему из свободных девиц не нравился. Да и сами они в полюбовницы не шибко навязывались.

Надо бы посмотреть, что это за совушка в ночи залетела?

Девка оказалась пригожей. В длинном, узорчатом сарафане, упругая коса до пояса, на лицо – симпатичная. Красавица села рядом, на сене, подогнув коленки, и охнула, томно взглянув.

Луна между тем осторожно посветила в сарай, и мерцающий холодный свет нечаянно прогулялся по незваной гостье.

Ох, хороша девчонка! Темно-рыжие, слегка вьющееся волосы, перетянутые красной лентой, сама пригожа, родинка у левого глаза, точеный носик, чуть пухлые губы. Тело стройное, и пониже плеч округло и ладно. Все, как положено по природе.

И почуял Болеслав, что разум теряет. В голове птички запели звонкие, бабочки крыльями замахали. Будто бы отворились воротики резные в сад чудесный, волшебный.

– А что через дверь нельзя зайти? – выспросил Болеслав.

– Можно... Да только больно она скрипучая… Да и… – девушка покраснела и опустила глаза.

– Что – и?

– Да ладно… Расскажи мне лучше, откуда ты, такой чудной? Видела я, как ты волка приложил, сильный ты…

– Болеслав я, младшой сын Усыни. Слыхала о таком воине?

– Отец сказывал… А я Олеся, Гораздова дочка. Кузнецова Олеся, – ответила гостья, слегка взмахнув ресницами.

– А что я тебя в доме не видел?

– Дык, меня отец в строгости держит… Всякому не показывает… Коли узнает, что я тут с тобой, так несдобровать нам обоим.

– Ну, это ж не я к тебе забрался, – хмыкнул Болеслав, но сразу замолчал, поняв, что не те слова сейчас надобны.

Олеся вновь зарделась, словно спелая вишня. И подумал молодец, что неспроста это все.

– А ты что не спишь?

– Догадайся… – слегка потупив взор, протянула Олеся.

Девица явно не поболтать пришла… Болеслав осторожно тронул Олесю за плечо, и она склонилась к сильной мужской руке, подставляя губы для поцелуя. Не сробел Болеслав и поцеловал деву в губы алые. И прижалась к нему Олеся, чудным запахом обволакивая. И вновь птички запели в саду волшебном и в душе у Больки.

Но тут девушка чуть отстранилась. Она не спешила сразу же падать в объятия малознакомого.

– Ты не думай, Болька, что я со всеми якшаюсь! Нравишься ты мне, – прошептала Олеся, пряча глазенки хитрые. – А кузня наша на отшибе стоит, мало кто из парней заходит. Разве что вои княжьи. Да и идут они к отцу, кобылу подковать али меч сладить… А вои-то, у них в каждом селище по зазнобушке… Сегодня здесь защитничек, завтра – в походе дальнем, а послезавтра нет уж милого, сгинул или погиб! Вот тебе и вои!

Болеслав между тем, хоть и продолжал слушать Олесю, пытаясь вновь поцеловать, но та отворачивалась, продолжая жалобы:

– Да и честно скажу тебе, хрома я на ножку левую. В младенчестве мамонька уронила. Бывает, в соседних селах да на ярмарках парни-девицы хороводы водят, а я не хожу, стыдно мне. Как спотыкнусь, так и засмеют. Вот и кукую тут, одна-одинешенька. Так вот, Болька… Ну, поцелуй меня еще, больно сладостно ты целуешь!

Вновь поцеловал Болька Олесю, в глазах заискрилось да потемнело, запрыгали оранжевые зайчики, ушами хлопая; а петух предательски прокукарекал… И сразу волшебный сад прахом рассыпался, как неясный сон…

Собака отчаянно залаяла, шум-гам, переполох. Вскоре послышался и крик разъярившегося кузнеца.

Болеслав недолго думал, шепотнул Олесе и осторожно помог вылезти через щель обратно, наружу сарая. Сам же сплюнул сушеную травинку и решил спуститься пониже, как хозяйка Румяна советовала. Однако не рассчитал силушку, зашатался и кубарем скатился прямо под ноги злого Горазда.

Кузнец уже стоял в распахнутых дверях с огромным сверкающим топором.

– Где Олеська, паршивец! Зарублю блудяшку! – кричал возмущенный папаша, и его всклокоченная борода развевалась на ветру, делая более выразительными безумные голубые глазищи. Лицо горело злобою, как у Перуна, молнии мечущего. Кузнец сгреб парня левой рукой за шкирятник и угрожающе помахал топором перед носом. – Где Олеська, курощуп?

А Болеслав скромненько притворился дуриком. Сладко зевнул, удивляясь и притворствуя, слова нарочно запутал:

– Какая леска? Мы что, на рыбалку собрались?

– А х ты, гаденыш! – кузнец гневно отшвырнул Болеслава и полез на вершину копны, шаря у себя под ногами и матюгаясь.

Вскоре кузнец подобрался к узкой щели, внимательно осмотрел и ее.

– А-а, вот оно! – Горазд что-то поднял и гневно потряс над головой, но дальше зачем-то еще сунулся и в само отверстие.

Болеслав понимал, что сейчас гневный отец увидит лестницу и все поймет.

– Проклятье!

И тут вместо всего грузного тела кузнеца в сарае остался лишь полный зад да босые ноги, смешно болтающиеся над потолком. Рассмеялся Болеслав – Горазд просто застрял между сеновалом и двором!

Собака продолжала громко лаять и уже перебудила всех. Всполошились куры, захрюкали поросята, конь заржал, забил тяжелым копытом.

Во дворе появилась Румяна, потягиваясь и хлопая заспанными глазами. Болеслав, изображая невинно разбуженного, спокойно вышел через дверь из сарая и, обойдя его, увидел другую половину кузнеца, застрявшего в узкой щели. Верхняя часть туловища с топором в одной руке и красной ленточкой в другой (знать, обронила ее девица!) жутко орала и пыталась дотянуться до лестницы. Топор периодически вонзался в нижние бревна, но ничем не мог помочь ни руке, ни другим частям тела. Вторая рука потешно размахивала ленточкой, кружась, словно знамя победы над взятой крепостью.

– Горазд, ты шо, застрял? – запричитала Румяна, она уже кинулась было подать мужу руку, однако, остерегаясь случайно попасть под шальной топор, остановилась.

И тут на двор вышла Олеся, лукаво улыбнулась и спросила отца, что же он делает.

– А-а, бесстыдница, вот я тебя! – еще больше разошелся кузнец и резво дернулся вперед, царапая вислый живот деревяшкой. Бревно под телом треснуло да прогнулось, и Горазд наконец-то полетел вниз, на сырую землю. Как еще топором не поранился?!

Олеся подошла поближе, ловко вытянула из ослабшей руки кузнеца свою алую ленточку и мило улыбнулась:

– Спасибо, батюшка!

Горазд не успел и голову поднять да ответить подобающе, как Олеся уже скрылась в темной избе.

Через некоторое время и остальные успокоились, вернувшись в дом. Болеслав тоже отправился в сарай, чтобы успеть поспать до рассвета.

6

Резвый конь пал от вражьей черной стрелы. Усыня быстро вскочил на ноги и поднял над головой тяжелый меч, багряно сверкающий на солнце. Опешили вороги на одно мгновение, но вскоре вновь двинулись на славянина. «Бить! Бить и разить! Напоить сталь жаркой кровию! За Русь, за землю родную, за слезы вдов, за поруганную честь девичью!». Зычно прокричал русский вой и рьяно бросился на нечистых. Вьюгою закружился огненный меч в сильных руках. Полетели наземь песьи шапки, а с ними и головы, забряцали по земле отрубленные руки с кривыми саблями, а чьи-то долговязые ноги так и остались стоять на земле без тулова. Лютая смерть заиграла в трубу медную, и опешили псы нечестивые. Щитами ощерились, задрожали…

Только откричали первые петухи, как дверь сарая отворилась, и Горазд зычно провозгласил:

– Просыпайся, гость дорогой, на работу пора!

Болеслав едва продрал привыкшие к сонной неге глаза. Вставать не хотелось. Что за работа? Зачем? Видимо, нужно как-то вину перед кузнецом загладить. Считает, что это я за его дочкой бегаю, а не наоборот.

Но не успел Болеслав в своей голове покопаться, додумать, как почуял ушат холодной воды колодезной. Злопамятный кузнец щедро окатил гостя из бадьи, и пришлось быстро подняться, снять промокшую рубаху, уныло пойти за Гораздом.

– Не бойся, парень! Скоро согреешься, сейчас посмотрим, каков ты кузнец, – назидательно произнес Горазд.

Они миновали широкий двор и взобрались на пригорок, к кузне, откуда все еще вился небольшой дымок. Слабый огонь в печке поддерживался всегда и совсем не тушился, дабы в любой момент снова ковать железо.

Внутри кузни было все, для работы кузнечной потребное. Три наковальни высоты разной, большая печь с мехами, которые сразу решили раздуть. По правой стене развешаны подковы, ножи, небольшие мечи – это сразу можно продать или обменять на продукты. По другой стене, – молоты, большие и маленькие, клещи, грубые рукавицы, передники, – все чин по чину. Здесь же виднелось оконце малое, аккурат напротив печи.

– Неправильно ты меха раздуваешь! Дай-ко! – Горазд оттеснил Болеслава и сам принялся рьяно раскачивать козлиные меха. – Там, у стены, посмотри, валялся меча обломок. Ну, меч из него новый не получится, а добрый нож тебе справим. Негоже совсем без ничего мужчине ходить. Чай, не всегда камни под ногами есть!

Болеслав действительно нашел обломок меча, рукоять которого вполне подходила по руке, шероховатая поверхность приятно холодила ладонь. Он рад был получить первое настоящее оружие. Железо, особенно обработанное, стоило дорого, им владели только воины.

Вскоре печь разгорелась, и кузнец зажал обломок металла в клещи, сунул в горнило. Железный конец покраснел, затем побелел, Горазд сноровисто перенес его на наковальню.

– На, держи крепко! Ставь на ребро! – скомандовал мастер, передав клещи Болеславу, сам же взял небольшой молот и начал наносить точные удары по концу заготовки, желая заострить его. Сталь не сразу, но поддавалась. Чуть погодя Горазд скомандовал резко охладить получившийся нож, и Болеслав покорно опустил заготовку в бадью с водой.

– Форма готова! Но, парень, надо еще несколько прогонов, чтобы сталь закалилась и приобрела вид оружия, а не обычного куска железа. Давай теперь я буду держать, а ты куй! – пояснил кузнец.

Горазд самозабвенно работал, продолжая поучать Болеслава. Тот слушал внимательно, ибо видел, что с настоящим мастером довелось встретиться. Такая наука полезна будет.

Через пару часов все телеса у Болеслава болели явственно. В руках почувствовалась приятная боль мышечная, а жар раскаленной печи давал о себе знать, и парень уже истекал потом.

– Ладно, милок! – сжалился кузнец, когда Болеслав в очередной раз опустил давно уже готовый, по его мнению, нож в бадью. – Отдохни пока! Но чуть погодя заточить бы надо энту железку! Будет, будет из тебя толк! Оставайся на пару недель! А то и поболе. Знаешь же, что должок за тобой… Отработаешь да еще ремеслу обучишься, а после пойдешь, куда надобно. – И тут Горазд перешел на более спокойный тон. Он, видимо, очень нуждался в толковом подмастерье. – Запомни, сынок, лучше ремеслом кой-каким владеть, чем черной работой всю жизнь заниматься да по чужим домам и селам шляться! Оставайся, в кузне поможешь, да и… Ну, сам знаешь…

Горазд усмехнулся, видимо, чувствуя свою правоту. Понял Болеслав и то, что кузнец недоговаривал. На Олеську намекал, паршивец. Почесал Болеслав затылок, кивнул, и нехотя вышел из кузни, сопровождаемый укоризненным взглядом мастера. Надо при кузнице оставаться, а что еще делать-то? На Ладогу путь не близок, а кому он там нужен без умений да в одних обносках? А тут – еда, какая-никакая крыша над головой, да и девчонка замечательная! Но, главное, – его будет учить хороший мастер своего дела, а это дорогого стоит!

Через пару дней Болеслав начал понимать, что настоящий кузнец должен быть не только сильным, но и несколько грузнее. Шире в плечах, матерее. Ковать сталь получалось, но руки и спина сильно уставали, работа шла медленно. И часто – коряво. То не доковал материал молотом, то недодержал в печке. По-разному бывало, но Горазд оказался хорошим учителем, не столько строгим, сколь справедливым. Старый кузнец помогал в освоении нового дела и не сильно за огрехи наказывал. Чаще Болеслав просто переделывал то, что успел испортить накануне. А ковка доставалась несложная: серпы, косы, ухваты, колечки для девушек, небольшие ножи, кинжалы, наконечники для стрел. Боевые мечи Горазд ковал самолично, не доверял пока, хотя простой нож Болеслав себе уже сделал. Нашлось и то ремесло, что старый кузнец не жаловал. Луки. Когда было время – сходил Болеслав в лес и срезал несколько подходящих прутьев как для самих луков, так и для стрел. С деревом у него получалось работать лучше, чем с железом, поэтому иногда занимался.

Двор Горазда располагался далеко от окрестных сел, но кузница стояла на большой дороге, что позволяло получать солидные барыши со всех проезжающих мимо воинов. А куда им сначала ехать? Конечно, нужно наперво доспехи да оружие сладить, а опосля – в бой, ну, или отдыхать от дел ратных.

В делах любовных все чередом своим шло, хотя пока дальше поцелуев не доходило. Олеська явно не спешила, хотя и очень нравилась Больке. Запал он на нее и во всем слушался, словно что-то родное в этой девице увидел.

Родители Олеси не вмешивались, смотрели со снисхождением, не приветствуя, но и не препятствуя. Горазд за столом, да и в кузне об этих вещах помалкивал, Болеслав тоже не заикался. Наверняка, хитрый кузнец выжидал, когда Олеська понесет от пришлого. Надеялся отдать замуж свою хромоножку, да и заодно укрепить хозяйство.

Днем ни Олеси, ни ее матери Румяны, Болеслав обычно не видел. Те занимались сбором урожая, заготавливали припасы на зиму. Стоял первый теплый месяц осени, без ночных холодов. Иногда шли мелкие дожди, для хорошего урожая полезные, да и в лесу уродилось много грибов и ягод. Поэтому в трапезной часто появлялись боровики, сдобренные луком или другими овощами. Болеслав, всякий раз видя грибы, вспоминал пропавшего брата своего и хмурился. «Где ж ты, Первуша заблудший?»

К концу третьей недели, когда Болеслав совсем освоился, оказалось, что пора кому-то на ярмарку в Ладогу ехать. Товар кузнечный продать да и подкупить чего, требующееся по хозяйству. Удачливый подмастерье уже мечтал увидеть большой красивый город, но кузнец хитрил, не желая его отпускать. Были у Горазда свои задумки на этот счет. И связи имелись, и люди надежные ратные, что в дороге от лихих разбойников уберегут. Однако дальнейшие события переменили решение кузнеца.

В утро третейника проснулся Болеслав от громкого крика.

– Не поеду! – раздался зычный незнакомый бас.

– Как это? – возмутился Горазд. – Почитай года два ты сопровождаешь дочку мою али жену.

– И с дочкой не поеду, и с жинкой. Ни с кем не поеду. Своя рубашка ближе к телу.

– Матвей! Да я ж тебе постоянно коня подковываю, да и кольчужку латал намедни. Было ж дело.

– За работу сторицей оплачу, но по тракту проклятому не пойду. И не проси! Лес в последний год стал темен да неласков. Лешаки проклятущие мутят-крутят. Порою по полдня ходишь, чтобы выбраться из глухой чащобы. Да и лихие люди в лесу завелись. Целая шайка, дюжины две бесчинных грабастиков. Обдирают народ и не щадят. Режут, да не до крови, до смерти режут, убивцы! А еще про них поговаривают, что человечинкой не брезгуют во трапезе.

– Ах, вот оно племя младое, трусливое! Чуть что – в кусты, да? Неужель, ты, княжий гридень, вражину убоялся? – грозно спросил Горазд.

– Не боюсь, но опасаюсь. Сам пропаду, да и не помогу ничем. Что я один против доброго десятка? Дождитесь торгового поезда[1], через неделю же со всех селищ пойдут. С охраной доброй.

Повисло неловкое молчание. Болеслав осторожно полез к знакомой дыре у крыши сарая.

– Неужто и со мной не поедешь? – раздался голос Олеси, и Болеслав улыбнулся, но сразу замер, ибо интересно было, что ответит заезжий воин.

– Нет, Олеся. Сама знаешь, почему?

– А почему? – строго спросил Горазд, заслоняя собой дочь.

Болеслав уже смотрел в щель сарая на эту сцену, и видел, как кузнец пронзительно свербит глазами богатыря. А тот гляделся весьма знатно: кольчужная рубашка, шлем маковкой, штаны синие, сапоги кожаные. Подпоясан мечом, на спине щит алый, с ликом Ярилы. Наверняка, и гривна серебряная на шее имелась, только отсюда не видать.

– А потому! – заупрямился Матвей и отвернулся.

И тут понял Болеслав, что настал час его звездный. Протер глаза, отряхнул соломинки да кушаком подпоясался. Шапку нахлобучил, да и выскочил на свет ясный.

– Мастер Горазд, дозволь мне поехать!

– Че…

– А, ну все понятно… – пробурчал вой, и побрел со двора, что-то гнусавя под нос, слышное лишь ему самому.

Сел на доброго коня, взлетел и вдаль поскакал, не щадя бока животины. И опала листва, да вновь поднялась трава на том самом месте, где стоял ранее могучий воин.

– Олеська! – прорычал кузнец, но сразу умолк.

Болеслав и так все понял, а прилюдно себя да Олесю позорить негоже. Ясно, что Матвей этот ранее с ней миловался. А вчерась, видимо, отказала богатырю девица. Значит, не люб ей дружинник княжий, а он, подмастерье, от горшка недавно к железу приученный, стал мил и желанен. Вот оно как в жизни бывает.

Что теперь кузнецу делать? Он плечом дернулся, весь скривился, туда-сюда заходил. Схватил топор из-под крылечка и в ярости вонзил доброе железо в колоду.

– Сладились! Слюбились! Вот зараза!

– Да что я, да я ничего! – захлопала глазами Олеся и попятилась.

– А ну, подь сюды, шалопутная!

Потупив глаза, Олеся нехотя подошла к отцу.

– Ты, Болька, погодь в сарае, я с тобой опосля побеседую, – хмыкнул Горазд, утирая пот рукавом.

Пришлось подчиниться, ибо в чужом доме свои порядки не устраивают, а отец со своим чадом сам разбираться должен и учить поросль младую.

[1] Поезд –– ряд повозок, следующих друг за другом.

7

Утренняя роса заблестела на траве высокой, пробежал хлипкий паучок, шевеля мохнатыми лапками. Белочка заелозила по смолистой сосне, дятел высунул из дупла красную маковку, мураши по делам своим заспешили.

Сквозь белесую пелену и хмарь неосязаемую, чуть касаясь мха и валежника старого, для всего зверья невидимы и неслышимы, шли по заросшей бурьяном тропе лешаки. Хозяева леса темного да болота гиблого.

Старый Вересень малого лешачка вел. Вел да премудростям поучал.

– Чуешь, Лешка, кто-то за елкой прячется? Кто-ж там таится?

– Хорь, видимо.

– Ладно. А о чем думает хорь? – спросил Вересень, поглаживая рукой древесной худые плечи молодого.

– А как же я узнаю?

– Позабудь мир явный. Отринь все былое, словно мертвый ты. Закрой глаза и прислушайся. Представь себя не телом осязаемым, но умом беспредельным. Коснись зверька всем своим разумом, прочитай мысли животного. Просто это.

Остановился Лешка. Взлетел над травой высокой, средь корявых ветвей завис, опустил ресницы и открыл свой ум лесному шуму-гомону. И почувствовал, и узрел, и услышал.

Разорвался мир явный, будто улей разбуженный, разлетелся иголками и листьями осиновыми, мыслями зверей и тварей разных. Набросился прямо в голову Лешке, словно поток неудержимый и необузданный.

«Где моя хворостинка, где палочка? Быстрей, быстрей, строить, строить… Нести в дом, строить…»

«Червячок там прячется, сейчас достану…»

«Посижу, подожду-с… неловкая муха сама придет на язычок-с… Красота-с…»

«Зябко… лапки мерзнуть… кожа холодеет… зябко… кушать хочется…»

– Что-то я много чего слышу, дядька Вересень, в голосах путаюсь!

– Э-ээ… Ну, так не один ты в лесу, да и хорь – не один. Полный лес всевозможных приятелей! Леший кажду тварь может услышать, но услышать одно, а понять – другое. Неужель, не различишь, где мысли зверька малого?

– Вроде, про червячка… Ан нет, замерз он, но тоже есть хочет.

– Молодец, Лешка! Смекаешь! А вот дальше смотри, что сделаю!

Тотчас Вересень взмахнул лапами-сучками да взметнулся головой выше всех дерев могучих. Удлинились ноги-ходули, стали, как сосны вековые, длинные да тяжелые. И зашагал вперед старый леший, словно сказочный великан. Но тихо пошел, почти земли не касаясь, огромные стволы елей лишь чуть потрескивали да стонали, когда их лешак невзначай задевал.

– Догоняй!

Лешка сделал то же движение ручками-деревяшками, и тоже вырос. Не так сильно, как старый Вересень, хотя сажени на три удлинился. И, – поспешил, зашагал за мудрым лешим.

– Осторожнее, остолбень! Что ж ты делаешь?

– А что?

– Вот так всегда! Любой молодой лешак спешит, торопится, и под ноги не смотрит. Оглянись, проказник непутевый! – грозно проскрипел Вересень.

Лешка обернулся и ахнул! За ним весь лес повален оказался, будто злым ветром сшибленный. Малые березки с корнем вырваны, а ели треснули да накренились. Не лес, а бурелом непролазный получился.

– Какой же ты леший, раз не смотришь за хозяйством лесным? Нельзя дом свой ломать да портить. Негоже бесчинствовать! Мудрый лешак осторожно ходит и так обретается, что его никому не видно, не слышно. Но сам ты обязан весь лес огромный на сотни верст далеко, но невидимо, осязать. Чувствовать! Понял?

– Хорошо, дядько!

– То-то же. Это второй наш навык, от природы даденный. Можем всякого роста становится: хоть великаном, хоть карликом. Любую личину знакомую можем на себя натягивать! – в это самое время Вересень стал нормального человеческого роста и обратился в мирного дедушку. Обычного крестьянского вида, в лаптях и простой одежде.

– Хорошо…

– Стой! Чуешь ли? – спохватился старый лешак.

– Звон какой-то издалече пробивается.

– Железо это! – Вересень перетер палые листья между морщинистыми ладонями. Злоба появилась в лице его. – Железо губит лес! Огонь и сталь – враги наши заклятые! Поспешим! Наверняка, опять люди пришли в места тайные-заповедные, лес рубить себе на потребу!

И озабоченные лешаки вновь в росте увеличились. Поскакали, аки долговязые кузнечики, над макушками елок и сосен стройных, едва касаясь черничника и серебристого мха.

Выбежали лешие на небольшую поляну и поняли, что все тут без них уже совершилось. Бились боем смертным люди между собой. Убивали друг дружку сталью и деревом. Но закончили. Непонятно, кто победил в сей битве ратной, увидел Лешка лишь тела человеческие в большом беспорядке разбросанные. Вот воин кольчужный лежит, стрелу в грудь поймавший, рядом – оборванец с дубьем, без ноги, весь окровавленный. Чуть далее два супротивника в смертельном объятии замерли, друг дружку железяками проткнули. Глаза навыкате, мертвые, страше живых кажутся. Правее конь бился, палый. Вена на шее порезана, кровь хлещет, ржет-хрипит коняшка несчастный…

– Ах, что же вы тати проклятые! – вскипел Вересень. – Усю землянику потоптали, поганые! Ах, рахубники!

Старый лешак не обращал внимания на мертвецов. Он, в дедка сурового перекинувшись, ползал по истоптанной поляне и лил слезы над каждой ягодкой, пытаясь поднять смятые кустики. Причитал да нашептывал. Только бесполезно то оказалось.

– Дядько! А кто из них более нам враждебен? Я смотрю, оборванцев больше побито.

– Что? Кто? Да, все они одного роду людского поганого! Двуногие да безголовые! Ты посмотри, и малину тати бессовестные поломали! Чем я косматого кормить стану? Ведь не пойдет мишка за две версты на Очумелый пруд! Ближе-то нет малинки… Ай!

– Дядько Вересень… Но все ж. Кто хуже? Голодрань с дубьем али кольчужные?

– Да кака нашему лесу разница? Лиходеи дерева на дубины ломают да на каждой поляне, что глянется, злые костры жгут. А вои княжие с мечами забавляются да с топориками вострыми. Сталь – лютый враг зелени, а жаркий огонь – не лучше! Рубят воины дерева, калечат траву нежную подковами своих коней. Вон, какой гриб подавили! Уууу…

Вересень так расстроился из-за чудовищного разорения и не приметил, что один из разбойников живой еще. Хотя, лежащий недвижимо да в беспамятстве. Лешка думал сказать об этом, но тут послышался стук копыт да близкие людские голоса.

– Скрываемся, дядько! Люди опять едут! Прячемся!

– А… проклятые…

Старый лешак схватил молодого в охапку да и прыгнул, увлекая, в глубокий овраг под дорогой. Только ветка осиновая затрещала да стволы скрипнули протяжно. Схоронились, спрятались от глаза человеческого.

– И, что? Так и сказал батька? – молвила девица.

– Ага, Олеся. Так и наставлял: «Смотри, Болька! Одна у меня дочурка! Не привезешь в родной дом, найду тебя, охальника, да из-под земли достану! Чтобы через два дня возвернулись, да не пустые!» А что ему еще оставалось. Матвей-то не поехал, отказался… – пробурчал светловолосый парень, отводя глаза в сторону.

Немного они помолчали, потом рыжая девка состроила глазки и стала ластиться к вознице. Тот же упрямо не обращал внимания, угрюмый. Лишь теребил-подергивал поводья старой сивой лошади.

– Да не дуйся, ты, Бооо-лечка! Ты мне мил, а не вой этот залетный. Я ж тебе сказывала, каковы они…

Болеслав осторожно скинул с себя девичью руку и передернул плечом, словно муху надоедливую прогнал. Олеся же продолжила:

– Ну, повинюсь я пред тобой. Приставал ко мне Матвей, он бабник, говорят, известный. Отказала я… А он все надеялся…

– Что за имя такое странное, Матвей? Иноземец что-ли?

– Не знаю я… Сам не рассказывал… Да не люб он мне, Болька! Слышишь?

Наблюдавший из-под древесных корней Лешка призадумался. Почуял, как на сердце что-то заныло-захныкало. Сквозь кору древесную да паутину липкую душа человеческая отзывалась. Билась в тесном стволе, терзалась, но на волю не выйти ей. Особенно ощущалось это, когда голос белокурого парня Лешка слышал. Девка-то незнакомой казалась, а вот Болеслава, вестимо, встречать уже доводилось. На тропках лесных… Или… Ах, точно, тогда также екнуло, на дворе сельском. Волки серые хотели людей задрать, но Лешка вовремя окоротил. Не дал. И хорошо сделал. Пусть у всякой твари свой охотничий удел будет. Волкам – лес дремучий, людям – огород репейчатый!

А, может, злой морок скомороший все это? Муть да проклять! Дядька Вересень охоч до таких гадких шуточек. Сейчас вылезет из-под сосны кривой, покажет свой трухлявый язык с червяками да загогочет истошно. А телега с лошадью и людишками в бурую медведицу с выводком новорожденным обратится.

– Ах, ты мать моя!

Светловолосый остановил телегу, не доехав чутка до поляны, усеянной мертвыми людьми. Девка бешено закричала, лицо руками закрыла. Испугалась, болезная! Не для девичьих глаз поляна сия.

– Олеся! Не смотри, не смотри, родная! Негоже деве на смерть смотреть, вам жизнь новую людям давать, и лишь нам, мужам – отбирать ее.

Олеся отвернулась спиной и глухо закашляла. Знать, помутило ее от вида крови да смерти человеческой. А от боли чужой сердце заекало-застрекотало.

– Боля… Болечка… – всхлипнула девица. – Ты, если не боишься, посмотри людей убиенных. Железки собери… Батьке все сгодиться.

– Железки… Надо бы мертвых погребению предать, по обычаю нашему, славянскому. Негоже лежать здесь телам, на потеху проклятым воронам.

– Вот, услышал, Лешка? – дернул Вересень молодого лешака. – Обычай у них такой – сжигать мертвых. Сейчас костер соберут да запалят покойничков. Дерева порубят, кору младую пообдирают. Отравят вонью своей зверье на многие версты вокруг, гарью весь лес прокоптят. Ууух, шугануть бы их…

– Дядько! Мне этот Болька знакомым кажется. Может, друг мой али братик? – выспросил Лешка, печалуясь.

– Чур тебя! Чур! Пень через плетень! Злое копыто под бабье корыто! Не может быть у лешака ни друга, ни братика. Твоя семья, сам знаешь, кака! Дуб, я – Вересень да мамка твоя горбатая, Лебедунья. Понял?

Загрустил Лешка, зашевелил руками-листиками. Расстроился.

– А девка-то хороша, хороша девка! – продолжал кряхтеть старый лешак. – Давай в лес заманим, кривыми дорожками заведем. Жинкой твоей будет и Лебедунье в помощь по хозяйству домашнему.

Но Лешка уже не слушал его, а во все глаза смотрел на поляну. А там белокурый русич осторожно бродил меж мертвых тел, гоняя уже успевших прилететь на запах крови воронов.

Вдруг очнулся один из людей павших. Затряс волосьем смоляным, закашлялся, кровавую слюну сплевывая. Поднял чернявый человече окровавленную голову и застонал:

– Спасите, блатсы…

– Сейчас-сейчас… – Болеслав стремглав подбежал помогать раненому.

Лешка же, непонятно зачем, открыл свой разум, и в его голову опять ворвались мысли окружающих живых существ. На этот раз молодой леший быстро отделил думы людские от желаний животных. Девчонка об парне своем мечтала, мгновения счастливые вспоминала, но и смерти боялась. Первый раз столько мертвых тел видела, да не красиво убранных, готовых к погребению, а смятых, изорванных, словно старые тряпичные куклы… Болька желал помочь побитому оборванцу, но и о попутчице своей не забывал. А вот оборванец…

И тут что-то темное нехорошее все сознание лешего заполонило, дернуло-завертело. Закрутило-завьюжило, спеленало и чувств лишило. Словно сама первозданная тьма накинулась и рассмеялась во весь свой жабий бездонный рот… Нехорошим повеяло от незнакомого человека… Боязно стало, но не за себя, и непроизвольно крикнул Лешка:

– Братко! Берегись, братко!

Но не голос раздался из уст лесной нечисти, а рев, человеческому уху непонятный. Заулюлюкало на весь лес пронзительно и тревожно.

8

Заулюлюкало, затрещало зловеще, заверещало, и люди замерли в недомыслии. Олеська вздрогнула и задрожала, к Болеславу подобралась, прижалась к плечу, обнимая крепко.

Чернявый лохмач от удивления рот раззявил, да закрыть позабыл. А Болеслав не растерялся, усмехаясь:

– Лешак балуется, ну и безобразник!

Ответом нежданным лист кленовый с дерева на ладонь лег да затрепетал.

– Страшно мне, Болька! Давай дальше поедем, незачем нам тут оставаться! – предложила Олеся. Она уже мялась у телеги, переступая с ноги на ногу.

– Ничего, милая. Знаю я лес этот, – покачал головой Болеслав. – Хозяин тут справный, за «просто так» не обидит.

– Ага, не обидит… Сказывали селяне про брата твоего…

– Ну, он сам виноват был… Только, погодь… Откуда ты, мил человек? – обратился Болеслав к чернявому оборванцу.

А тот уже не лежал, а сидел на земле, но все еще держался за разбитую голову. Болеслав внимательно оглядел незнакомца. Худой и грязный; тощий, как жердь; волосы неопрятные, нос крючковатый. С виду одет небрежно. Простые штаны, подпоясанные веревкой, холщовая рубаха, шапки на черной всклокоченной голове не оказалось. Видно, обронил в лихом бое. Теперь же чернявый встал и показал кривой рот, где зубов сильно недоставало. Открылось лицо щербатое и неприятное; глаза бегающие, с хитрецой.

– Тровосеки мы… кхм… Мигные тровосеки…

– Чего, чего? – вспучилась Олеся, уперев руки в бока. Видать, не доверяла она проходимцу. Болеслав тож призадумался. Как-то нескладно чернявый талдычил. Интересно, а кто победил в драке? Где остальные бродяжники?

– Ах… Мы тут тровишки лупили на симу… ага… А на нас тохо… Трусинные… Платите, говоят, са лес княсеский… ну и вот… тохо… Ай! А-ааа!

Никто не понял, как случилось, что не в меру красноречивый оборванец нелепо дернулся головой да на толстый сук губой напоролся. Наземь снова упал, по траве распластался, бедовый, но заприметил Болеслав, что из руки его то ли нож, то ли штырь длинный выпал.

– А это что такое? – Болеслав рывком поднял чернявого за грудки и ткнул носом в железку, валяющуюся на траве.

– Ах… эх… Та, это швосдик… Шгвосдик… Вы ж, того… с кужни едете? – прошепелявил бродяжник.

– Откуда узнал? – уже сердито спросил Болеслав.

– Девку… Ее… видел на кужне… как-то… – показал на Олесю грязным пальцем чернявый и залепетал: – Вожмите хвостик, авось… ааа… сходится… Для кужни-то…

– Да что ты ноешь постоянно? И говорить не можешь по-человечески!

– Жуб! А-а… Шук жуб выпил! Шатается, хловянит… А-а… Как яжыком тлону… А-а…

– Сиди тут пока, болезный. Но, чуть дернешься, не помилую! Олеся, дай-ко топорик. Будем неспешно краду готовить, костер погребальный. И это, присматривай за этим мазуриком. Не доверяю я ему.

Болеслав деловито взял хорошо отточенный топор и приготовился валить первую, по виду, сухую березу. Но не успел.

Проснулась чаща дремучая, зашептала-заголосила. Ветер свирепо подул, во тьме заверещало протяжно, а после завыло печально да заунывно. Подобно диким зверям, лютой зимой голодающим. Захолодело на душе, и в пятки ног что-то затыркалось из-под сырой земли. Раз-другой словно холодными костями-пальцами тронуло. Почудилось Болеславу, что мертвецы с того света к солнышку пробиваются. Возвернулись, дабы навестить своих сродственников. Вой усилился, послышался лай и гомон лесной многоголосый. Черные птицы вспорхнули и сгинули с мертвых тел, и на поляну вышел огромный лохматый волк. Окраса не простого, а белого, аки снег.

Волк твердо стоял на поляне, словно полноправный господин и хозяин всего леса. Не бросался в атаку, но и уходить не спешил. Ждал терпеливо. Его растопыренные лапы властно попирали прибитую жухлую траву, а пронзительные глаза смотрели укоряюще.

Болеслав оцепенел, стал медленно отходить к телеге, где уже бился и рвался в узде взмыленный сивый конь. Олеся с трудом сдерживала испуганную животину, которая вполне могла унести всю повозку со скарбом в глубокий овраг.

Чернявый дровосек, ползающий по земле, улучил момент, обошел слева волка, попытавшись ударить своей грубой железкой, но тот моментально развернулся и двинул тяжелой лапой наотмашь. Так сильно приложил, что чернявого отбросило прямо под копыта ретивой лошади. Ударил лапой волчара, будто от назойливой мухи отмахнулся и опять в стойку величавую возвратился. Продолжил смотреть пронзительно, глаза в глаза.

Болеслав не испугался, ибо понял, не волк – это, а леший перед ними. Главное – не спасовать, взгляд выдержать, ибо уважает лесная нечисть людей, духом сильных. Всматривался в глаза зверя Болеслав, и что-то знакомое сквозь зрачки серые промелькнуло, дернуло-прокрутило. Детство вспомнилось, брат пропащий, но лишь мгновение длилось это.

Волк не выдержал. Взгляд отвел, вытянул вверх морду и взвыл заунывно и протяжно. Страшен был этот вой неистовый. Земля затряслась в смятении, сосны заскрипели, березки сирые нагнулись, едва не сломались от воя великого. Вздрогнул конь и помчал прочь с поляны проклятой. Люди еле успели в телегу запрыгнуть, как Сивка припустил еще быстрее. Елки, березки тощие, бугры замшелые замелькали перед лицом Болеслава, упавшего в прелое сено.

Вскоре привстал Болеслав. Оглянулся и увидел, что позади, уже далеко, все еще стоит странный волк, окруженный целой стаей своих серых собратьев. Волки свирепо щерились, тявкали, но не двигались в погоню. И, показалось, что они, вожаку послушные, проводили людей еще одним продолжительным воем.

Вечер темный подошел незаметно. Очнулись путники от наваждения, в себя начали приходить. Ибо проехали-проскакали несколько верст без остановок. Болеслав опять услышал причитания незадачливого лесоруба. Успокоить попытался:

– Не хнычь!.. Олеся, долго нам еще ехать?

– Недолго, полверсты с гаком, и будет уже град виден.

Деревья, и правда, становились реже, а дорога казалась более наезженной. Впереди, сквозь куцые кустики и темные стволы пробивался бледный свет, который дарил уходящий на ночной отдых Ярило.

– Ай, не моху… – стонал дровосек, болтаясь на краю телеги. – Мошет, есть тлафка какая, потлечить жуп-то. Ай… Жа гупу всять или отвал намутить?

– Травки нет… – насупилась Олеся. – Но помощь окажем. Болька, держи его крепче, сейчас подам одну батькину штучку.

– Что за фтущка… А-аа…

И тут перед серым носом бродяжника показались ржавые кузнецкие клещи. Болеслав схватил левой рукой голову несчастного, а Олеся уже целилась и вовсю щелкала железными щипцами.

– Ну, и какой зуб болит?

– А-ааа… Нет! – глаза чернявого округлились от ужаса. Он извернулся, дернулся и мигом слетел с телеги, чуть не попав под деревянные колеса. Но быстро поднялся на ноги и, ковыляя, припустил в ближайший лесок, истошно крича:

– А-ааа! Ижвелги! Клофопийсы!

Олеся от души рассмеялась, и Болеслав тоже не мог сдержать улыбку. Однако, поинтересовался:

– Зачем ты его напугала?

– А ты не понял, Болька? Разбойник это. Лиходей!

– С чего взяла?

Олеся дернула лошадь, поворачивая по тракту налево и добавила:

– Головой думай. Княжие вои не стали бы бить лесорубов. Пожурили бы да отпустили. Что брать в лесу с людей? Какую дань? За нею в села дружина ездит.

– Верно, Олеся. Ну, ты умна!

– Не так умна, как научена. Чай, не первый раз на ярмарку еду! Знаю я еще, что не рубят в этих местах лес. Никогда не рубили. Там древо берут, где по воде спустить можно. Ближе к большой реке.

– Что ж ты раньше мне не сказала? Он же мог нас убить!

– Когда? Как Сивка припустил, так и вы оба упали без памяти, я еле-еле вожжи удерживала. Но конь у отца добрый, не дал с дороги свернуть. А только я глаза закрывать начала от усталости, как очнулись вы оба.

Болеслав очень удивился познаниям Олеси. Теперь с другой стороны ее узнавал. Олеся оказалась не только красивой, но и умной.

– А было вот как: – продолжила рыженькая. – Поехал один княжий вой по дороге. С умыслом. Одиночка – вроде приманки, добычи легкой. Сам знаешь: бронь и оружие добрые всегда ценятся. А остальные гридни в засаде схоронились. Ну и вот. Выскочили лиходеи на дружинного, но не тут-то было. Кольчужные соратники быстро подтянулись. Драка завязалась, лесные людишки дерутся плохо, но хорошо тропы тайные знают. Всю жизнь промышляют по лесу. Пеший пройдет везде. Не то, что конь. И по болоту топкому, и по бурелому безлошадный пролезет. Потому и побежали врассыпную грабастики, ну а вои их гнать начали. Аки кабанов свирепых. Оставили покамест на поляне мертвых. И своих, и чужих… Мы их и нашли, а вот что дальше случилось, это не ведаю я… Волк какой-то странный!

Болеслав задумался, но потом высказал:

– Лешак-то был, Олеська. Леший в волка белого обернулся и стращать начал. Не дал краду сложить! Свои, свои счеты у меня с ним! Брата моего в темный лес завел и отринул от людского всего. Чую я, не мертвый Первуша, брат мой родный. В лесу живет со страшилами… Кто знает, может это он помог от татя избавиться?

Выпалил все это и замолк на время. Но Олеся чуть погодя продолжила:

– Ага. Гвоздик, вишь, у него… Знаю я, каковы раны таким «гвоздиком» делают. Батька правил подобное на заказ. Узкий и очень острый нож. Может и сквозь бронь пройти и до сердца достать.

– Правда, что ли? Я подумал, действительно, гвоздь…

– Болька! Кабы не сила нечистая, лежали бы мы с тобой на той самой поляне. А тать бы телегу угнал, полную кузнецкой работы. Кто знает, сколько в лесу воров, и как они сноровисты? Смекаешь?

– Умна ты, Олеся! – удивился Болеслав. – Да, тем, что Горазд наковал, грабастиков двадцать вооружить можно! От большой беды спасла нечисть незримая… Не надо было нам этого бродягу отпускать!

– Ну, я думала, до города довезем да сдадим страже. Не получилось.

– Так надо было догнать!

– Ладно… Беззубый враг не так страшен.

9

Впереди высились остроконечные башенки городской крепости. Всего их видно три, соединенных справной стеной каменной. Рядышком стояли похожие башни, но уже деревянные. На весь город крепкого материала не хватило. Чуть поодаль притулились обычные сельские избы, знакомые с детства. Точно в такой же избушке и родился, и вырос Болеслав, да и почти любой русич.

Крепость построена с умом. Со многими уровнями обороны. В случае опасности все окрестные жители уходили в каменную твердыню, которая хорошо защищалась. Да, и расположена крепость удачно. Омываемая с севера и востока речными водами, Ладога имела лишь один рукотворный ров, не слишком широкий, но достаточный для длительной обороны.

Деревянный мост выходил к главным воротам кремля, но в саму крепость Олеся не повела кобылу. Достаточно остановиться рядом с огромным рынком, который к вечеру уже затихал. Люди готовились разойтись по своим домам и повозкам, чтобы продолжить торговлю наутро.

Кузнец Горазд так раньше и ездил на эту, ладожскую ярмарку: с утра торопился, чтобы к вечеру добраться. А на следующий день, после полудня сворачивал торговую лавочку. Дальше – как получится. Если весь товар быстро расходился, то уже на второй день двигался в обратный путь. Подобным образом хотела поступить и его дочь, Олеся.

Запалив вечерний костер, путники быстро поужинали и улеглись спать. Болеслав очень удивился, но лагерь торговцев охранялся дружинным караулом. Каждый купец или мастеровой платил за охрану небольшой взнос и мог отдыхать спокойно, не опасаясь воров или разбойников. Олесю же тут давно знали. Чай, не первый раз на ярмарку ездила. Она быстро договорилась с княжими воями, предложив вместо денег небольшой, но хорошо сделанный нож.

Наутро солнышко осветило телеги, торговые палатки и большую проезжую дорогу. Новый день начинался, даря радость и хорошую погоду. Бодрые молодецкие крики разорвали сонную дрему, одолевающую Болеслава. Это первые торговцы зазывали покупателей, нахваливали свой товар. Чего только не предлагали! Ковры персидские, добрых коней, коров и коз, обувку справную, одежу для любой погоды и занятия, цветастые ткани, яства заморские, домашнюю утварь, посуду и совсем уж диковинные вещи, чего сельский парень никогда не видывал. Рядом со знакомыми кушаньями, вроде селедки и сушеных грибов, соседствовали необычные южные плоды, непонятно как несгнившие при длительном путешествии. Известно было, что на юг, там, где бьется о желтый песок широкое море, дней пятнадцать идти. Хоть, и по рекам да по наезженным трактам, но путь не близок. А разбойников да других каверз, чем южнее, – тем больше, ибо леса там кончаются, сменяясь голыми выжженными степями. Бродяг, конечно, и в северных чащобах хватало, но чаще – пеших. Конные степняки опаснее: налетят, будто ветер, награбят и также быстро по маковым полям развеются. Пойди, поищи ветра в поле!

Народу толкалось много, все разного чина и сословия. Бояре в меховых шубах, несмотря на теплую пору; холопы – босые и в рванье; мастеровые, одетые скромно, но добротно. А посреди площади развлекали люд скоморохи. Один бил в большой бубен, другие прыгали с малыми бубенчиками рядом, совершая удалые выкрутасы. То на руках пройдутся, то колесом согнутся. Немного в стороне толстый купец потчевал народ хмельным медком. Шум и гам стоял такой, будто все пришли на праздник, а не на обычную ярмарку.

– Поберегись! Посторонись! – раздался властный голос, и на брусчатку выехали двое конных гридней. Болеслав заметил, что за ними идет скорбный тележный караван. На телегах сидели плачущие бабы с детьми, а мужики понуро шли рядом, со связанными руками. Это вели к князю бывших разбойников и душегубцев.

– А баб и детей за что? – удивился Болеслав.

– А куда муж, туда и жена! – раздался осторожный голос. – Будет пир из человечинки…

– Что? – изумился ученик кузнеца.

– Зло обитает в подвалах ладожских, змей чешуйчатый… – продолжил давешний скоморох, но как только Болеслав попросил рассказать подробнее, тот сразу прикинулся больным на голову, пустил соплю из носа, замычал да отошел в сторону.

– Да не слушай ты его! Не видишь – убогий! – рассудила Олеся. – Мало ли за что людей в крепость ведут. В одном правда, коли муж – тать, то и жену его к рукам прибирают. А у князя нашего, Жирослава, работа для любого найдется.

Олеся долго не мудрствовала. Она просто расположила узкую телегу с краю, вдоль проезжей дороги. Получилось неплохое торговое место. Сивку к тому времени уже отправили в местную конюшню для отдыха.

Болеслав по просьбе Олеси достал малый кузнецкий набор (откуда и были уже знакомые клещи) и закрепил по краям телеги пару щитов. Теперь все прохожие понимали, что здесь можно купить оружие и доспехи, простую услугу кузнецкую получить: подковать лошадь или скрепить порванные звенья кольчуги. Сложную ковку без печи и кузни не свершить, но, это и не требовалось. Ведь в большом городе был свой кузнец, и не один. Работу сделать любую мог, а вот цены на свой товар у него дороже, чем у сельского мастера, Горазда.

Торговля шла бойко. Сперва продали несколько мечей, ибо добрая сталь редко залеживается. Каленые наконечники быстро скупили дружинники, а готовых стрел в возке было немного, – Горазд их делал по одному образцу, а для боя разные срезни требовались. Воины чаще приходили со своими, уже испытанными на деле. На старую стрелу приладить новый наконечник легко, такую услугу Болеслав мог оказать по желанию, и многие вои уходили уже с полными колчанами. Луков было не так много, Горазд их практически не делал, а Болеслав только еще приноравливался. Но, как знакомый с работой по дереву, все-таки успел изготовить четыре штуки. Один оставил для себя, остальные же быстро ушли, к радости молодого мастера. Все-таки, приятно, когда твой труд оценивается.

Кольчуги продавались плохо. Такая работа считалась трудоемкой и дорогой, и Олеся ни в какую не желала отдавать железные рубашки, дешевле чем за три арабские деньги. Серебряные восточные деньги ходили в Ладоге наравне с «глазками». Эти красивые бусы варились в самом городе, но стоили баснословно дорого. Только богатые боярыни могли украшать свою шею узорочьем из десяти-пятнадцати бусинок. А одна бусинка стоила пять серебряных арабских денег-дирхемов.

После полудня к телеге подошел гридень, показавшийся Болеславу знакомым. Ученик кузнеца присмотрелся и понял, что в лавку заявился тот самый Матвей, что отказался сопровождать Олесю в Ладогу. Тогда княжий дружинник быстро уехал, а теперь Болеслав смог внимательней рассмотреть его.

Гридень казался очень кряжистым и сильным, значит, Олеся лукавила, когда в своих проказах винилась. Видимо, не так давно еще с ним была, а не год назад. Статный богатырь Матвей. Широкие плечи, высокий, лицом светел, борода небольшая. А вот боевых шрамов не видать. Это могло говорить о всяком. То ли воин искусный, то ли прослужил мало, не успел побывать в серьезных переделках. И еще в облике Матвея виделось что-то неуклюжее, медвежье.

– Олеся! Добралась-таки! Молодец! – весело пробасил княжий дружинник, но, завидя Болеслава, слегка замешкался.

– Да, видишь ли… Нужда заставит, – ответила, не робея, рыжеволосая. – Как без осенней ярмарки? Зима будет суровой, кудесники бают. Запасаться надо.

– Ну-ну… Почем шлемак? – Матвей ткнул пальцем в высокий округлый шлем с бармицей.

– Одна арабская.

– Дорого, дорого… А, может, уступишь по старой дружбе, а? – лукаво подмигнул гридень. Чихнул, и тут сразу потянуло густым хмельным запахом.

– Нет.

– Ну, Олеся… – и Матвей слегка погладил ее по плечу. Небрежно провел большой рукой-лапой, основательно общупал, как рабыню свою иль наложницу.

А Болеслав увидел сие нахальство да вскипел, будто котел с манной кашей. Лицо краской налилось, забурлила кровь горячая, молодая.

– Осторожнее, раздавишь!

– Заткнись, сопляк! – рявкнул Матвей и посмотрел злобно. Он явно считал, что имеет право поступать, как захочет. Конечно, тут город княжий, а не двор Горазда, с которым ссориться нельзя. Кольчужный сейчас может отдубасить и даже убить, это ему ничего не стоит. Вернее, стоит, но недорого. Слышал Болеслав, что гридни особой защитой от князя обладают. Виру[1] заплатит вой малую и все. Задумался Болеслав, как лицо не потерять и живым остаться.

– А давай, Матвей, на кулачках поборемся!

Рассмеялся богатырь в темную бороду:

– Негоже дружиннику на кулачках, аки шелупонь биться. Неужель, доброй стали испугался, червь?

И сразу же сверкнул, вытащенный из ножен, тяжелый полуторный меч.

– Прекрати, бешеный! – встряла Олеся. – Это ж смертоубийство получиться. Болька – простой парень, не обучен на боевых железках биться.

Теперь и Матвей остановился. Выглядеть в глазах девицы безжалостным палачом ему явно не хотелось. Но в воздухе уже словно грозовые тучи напучились, а с бровей молнии полыхнули, вот-вот гром разразится.

– Может, на палках свой спор разрешим? – предложил Болеслав.

Гридень хмыкнул, согласен, стало быть. Считал Матвей, что он, со своим весом и статью богатырской каждого может победить и любым оружием. Но не ведал Матвей, что Болеслав с младенчества хотел воином стать, на жердинах да деревянных мечах все детство озорное махался. Конечно, навыков боевых убийственных не имел, но орясиной владел знатно.

Рынок притих, ожидая зрелища. Замерли все люди торговые да гости заезжие. Круг для честного поединка освободили.

Вышли на удалую потеху взрослые мальчики. Добрая палка в руках у каждого. Начали жердинами махать, друг о друга стучать, колеса-мельницы крутить да отвешивать добрые зуботычины. Матвей здоровый, да неповоротливый. На силу надеялся, а ловкости, легкости в телесах недоставало. К тому же, во хмелю уже был, что ему изрядно мешало. Бил-крушил, могучие удары один за другим отвешивал, а достать парнишку юркого никак не свезло. Пару раз по рукам голым задел, но не шибко. А худой светловолосый ловкач крутился-вертелся возле тяжелого воина. Вправо, влево качался, промеж чужих ног-столбов перекатывался, даже стукнул раз по бедру гридня. Но, как пробьешь бронь деревом? Бесполезно. Не могли оба ни победить, ни проиграть. Устали противники, взмокли, запарились, тяжко дыша. Уж совсем измаялись, но только пыль столбом на толковище подняли.

Болеслав хитро придумал. Размахнулся широко, показав, что бить будет. Матвей на него кабаном бросился, а Болеслав развернулся, в сторону отошел, да палку на уголок в землю поставил. Наткнулся на нее вой княжий и грохнулся всем телом тяжелым. Однако, не сплоховал, в падении перехватил, аки копье, свою палку да запустил Больке в открытую спину. Лишь увидел, что попал, как головой грузно о плетень приложился, сучьем щеку царапая. Взвыл от боли и крови. Но и Болеслав уже лежал на земле, ибо добрая орясина ему меж лопаток хорошо тыкнула. И никто не победил, значится.

– Очнулись, драчуны? – послышался смех Олеси, и Болеслав открыл глаза. На улице уже вечерело, на небо выкатился лунный желтый блин. Последние осенние комары противно жужжали.

Ощупал себя Болеслав торопливо. Спина еще немного болела, но руки-ноги целы. Ну, и хорошо.

Слева послышался могучий вздох и запахло ядреным мужеским потом вперемешку с застоялым хмелем. Обернулся Болеслав, а это Матвей рядом с ним лежал на телеге, с ногами свесившимися. Не поместился детина полностью.

– Эх… Здорово ты меня обманул, парень… – привстал гридень на локотках. Удивительно, но гнев его испарился, будто не было.

– Матвей, продолжим, может быть, назавтра спор наш? – пожал плечами Болеслав и залыбился.

– Я вам продолжу! – возмутилась Олеся, уперев руки в бока. – Хватит уже, навоевались. Если вы из-за менясцепились, то я вам вот что скажу. Ни за кого из вас под венец не пойду! Тоже мне, петухи драчливые!

Болеслав удивился. Поначалу хрупкая и милая Олеся открывала разные стороны своего норова, и всякий раз неожиданно. Теперь она казалась обычной стервозной бабой, коих много на Руси обретается.

– Слушай, Матвей! Подарю я тебе шелом с бармицей, коли услугу окажешь, – уронила Олеся после некоторого молчания.

– Да, я ж. Ну, что смогу… – зарделся гридень. – Ты это… только намекни…

– Сможешь, сможешь… Намекать не буду, а прямо скажу. Только для начала помирись, Матвей, с Болеславом. Выпейте мировую. Это для всех нас лучше будет.

– Добро. Если посельчанин не против.

Болеслав понял, что у Олеси имеется свой замысел, для дела полезный, потому и кивнул молча. Кузнецова дочь мигом вытащила пузатый кувшин и налила чарку полную, протянула Матвею. Полагала, видимо, что большую часть дюжий вой выпьет. Лишь каплю оставит. Ведь по возрасту еще не положено Болеславу хмельное пить: сына не родил, да и в бою смертном не был.

Однако Матвей все же оставил достаточно питья на донышке, потому и Болеславу удалось губы в сладком медку обмочить.

– Мир, значит, – протянул руку гридень. Пожал холодную ладонь да так стиснул, что косточки затрещали. Сильный, зараза.

– Завтра, други, нам назад ехать… – начала Олеся.

– А что, уже все распродали? Вроде еще полтелеги оружия оставалось… – удивился Болеслав.

– Не осталось. Пока вы после драки своей отдыхали, заявился местный кузнец, да все гуртом и скупил. Мы часто так продаем. Если батька много накует, то можно еще раз до зимы на ярмарку успеть съездить. А наковать может достаточно.

– Ну…

– Вон, городской мастер целых два мешка железного лома в придачу отдал. Я знаю, что батька все переплавит, да нужные вещи сделает, – и Олеся, действительно, показала в углу телеги два толстых холщовых мешка. Сквозь ткань топорщились и пробивались железяки.

– А почему местный сам железо не переплавит? – удивился Болеслав.

– Знаю я этого кузнеца, – вставил свое слово Матвей. – Ленив стал да жаден. Больше не кузнец, а купец али золотарь. Угодник барский. Колечки-перстенечки для боярских девок да иноземных купчин делает. За оружие и бронь не берется, у простых кузнецов скупает.

– Ну, цену-то хорошую заплатил, – опустила глаза Олеся.

– Да, понятно. Только и сам внакладе не будет, продаст еще дороже. Свой знак на каждый меч поставит, будто товар именитого мастера. А такие клинки всегда ценятся. Ладно, все это присказка, как я понял. Что от меня-то надобно?

– Проводи до батьки, Матвей. Не доехать нам с Болькой. Ибо не воин он, а я только приманка для люда лиходейного. По дороге лесной злыдни шастают. Сюда ехали, чуть не напоролись, а обратно-то не с товаром, а с деньгой полновесной идтить. Сами пропадем, да и батька с мамкой в нужде окажутся.

– Хе… Ну я же не зря отказывался. Опасно в лесу. Подождали бы поезд!

– И сейчас не поедешь? Лихого люда боишься?

– Подожди, Олеся, я же пока не отказался. Покумекаю… Налей-ко еще медку! – усмехнулся Матвей, и когда она исполнила просьбу, осторожно глотнул. Вытер окладистые усы и сказывал:

– Видели мы, гридни, недавно тех разбойников, хотели словить, но быстроноги они оказались. Мы шестерых татей положили, но и сами не все домой вернулись. Погнались за остальными, а те – в россыпи, только голые пятки засверкали. Весь вечер за лиходеями по лесу окаянному прокатались. Я шелом потерял, а Окунь коня лишился. – вздохнул Матвей. – А еще там лешак дюже злой завелся, дороги путает и зверье на людей натравливает.

– С лешаком буйным, быть может, Болеслав разберется… У него брат… хм… – заявила Олеся. – Но с лихими людишками нам, Матвей, не справиться. Не добили вы, гридни, одного. Мы случаем подобрали подранка. Хорошо, что этот тать нас не сгубил, но утек… Утек, да всяко запомнил… Боюсь, что соберет ватагу, да навалятся на пути обратном.

– Раньше надо было его ловить, – вздохнул Болеслав.

– По его родному лесу? Который тать как свои пять пальцев знает? – упрекнула Олеся. – Вот ты бы кинулся, а он закрутил бы, завертел, не хуже лешака. Не хорохорься! Ну, так что, Матвей, поможешь?

[1] Вира –– денежный штраф.

10

На широкой солнечной поляне, недалеко от торгового тракта, сидели два лихих человечка. Один – чернявый да худой, а второй – коренастый да бородатый. Сидели, о делах своих разбойных балакали.

– Штырь, ты не рыпайся! Я сейчас тебя испугаю, дернешься, и зуб выпадет! – молвил бородач. Он уже приготовил рогатину, чтобы шутейно тыкнуть ее в глаза товарищу.

– Аах… – Штырь испуганно прикрыл глаза и продолжил сидеть, словно истукан. Не шелохнувшись.

– Да ты чего очи закрыл, аки немощный! И как ты рогульки моей забоишься, ежели не видишь ничего? – возмутился приятель.

– Аах… И так – польно, и так – стлажно…

– Страшно на ветке сосновой с петлей на шее оказаться, а тут – был зуб и нетушки. Ну-ка, давай. Эээх!

Но Штырь чуть уклонился от рогатины, а потом и вовсе упал головой назад, ноя и всхлипывая. Даже слеза побежала по грязной щеке татя.

– Ну, и что ты сделал, Штырек? Зачем веревочку резанул? Я ж с умыслом привязал ее к твому зубу да к елке, чтоб испужался ты. Дернешься, больной зуб вылетит, и все!

– Нет! Не тложь мой супик! Мозет, он есе мне схотится… Дай луше хмеля…

– Эх, бедолага… Ну пей, пей, босяк! Поможет, да, но ненадолго! – и грузный тать подал Штырю полную кружку с пьянящим отваром.

Штырь пил маленькими глотками, морщился и судорожно сплевывал, ахая и хватаясь за распухшую щеку. Чуть погодя отставил кружку в сторону.

– Куфалда! Натоть жасату хотовить! Аах… Нажат энтот кужнеский лапотних с зинкой поедет! Аах… Жнамо с ялмалки, с деньхой полновесной…

– Да, много ль у них взять можно? – прохрипел Кувалда.

– Ну, схолхо полуфится. Аах… Но, тумаю, хватит, – заявил чернявый. – Мозет, втвоем слатим, не путем со фсей фатахой телиться?

– Ты это брось, сволочь! Привык все себе, гнида, грабастать! Отвыкай! – Кувалда отвесил хлипкому вору легкий подзатыльник и продолжил: – Чай, забыл, что половину добрых другов наших гридни побили? Они, может, опять по лесу шастают, нашей погибели жаждут! Стосковалась шея по топорику?

В темном лесу зашелестело-заулюлюкало, и среди густых листьев показались осторожные нечеловеческие глаза. Затем и другие – густыми лохматыми ресницами рядышком. Появившиеся ниоткуда лешаки прислушались да стали перешептываться.

– Дядько! Опять они собираются друг друга грабить да убивать! Давай подмогнем кому…

– Забыл, Лешка! Нам эти перепалки людские не важны совсем. Пусть хоть усе меж собой подерутся-перекалечатся! Я даже так сей же час свершу, чтобы нихто из леса моего живым не вышел. Во как! Зайдут да не возвернутся! – ответил коварный Вересень, злобно хихикая в древесную бороду.

Замолчал Лешка, задумался. Всхлипнул носом-шишкой, и потекла смола по коре сырая, тягучая.

А с подветренной стороны ржанье лошадиное раздалось. Далече еще, но ясно, что конные люди идут. Другие. Супротивники лихих разбойников. По большому тракту пойдут, не иначе. И почуял Лешка, что едет средь них человек, родной и близкий ему.

– Ах, чтоб их всех тудыть-растудыть! Никакого спокою нет в потаенном лесу нашем. Надоели! Уж я вам сейчас задам! – всклокотал Вересень и быстро начал в росте увеличиваться.

Взметнулись коростою дерева-ноги в вышину, и поскакал старый лешак по лесу, как очумелый. Ветер раздул-разогнал до бури бешеной. Сухие деревья, аки малые щепки, поломал, листву-траву разбросал, кусты с кореньями вырвал, и по болотам запрыгал так, что темные воды выплескивались и по лесу текли беспорядочно. А больше всего на дорогу проезжую Вересень взъелся. Пробежал по ней грузным кабанчиком и повалил старые сосны в разные стороны. Прыгал, ногой деревянной дрыгал, скрипел да гудел, на пол версты бурелома непролазного наломал. Так путь человечий завалил, что не проехать теперь ни на телеге, ни на лошади. Да и пешком, пока сквозь чащобу пройдешь, всю одежду о сучки пообкорнаешь.

Ну, начудил старый лешак, да и дальше в темный лес помчался, как петух ошпаренный. А Лешка не пошел за ним, близ полянки остался, ибо что-то заныло опять под корою древесной у него, защекотало подмышками. Слеза-смола потекла по стволу и в землю холодную пала.

Разбойны люди, непонятно как, давно скрылись из виду, но знал молодой лешак, что не ушли они далече, а вернутся скоро с лихой ватагою да под елями темными скроются. Ибо готовят тати смертоубийство да грабительство.

Солнце перешло на вечернюю сторону, как лес малость успокоился. Затих, отдыхая от бесчинства старого Вересня. А Лешка заслышал, что конь рядышком копытом землю проминает, колесо скрипнуло да вожжа молодецки свистнула.

Ехала по дороге телега старая. Сивый мерин вел ее, кивая головой усталой, гривой лохматой помахивая. На телеге три человека сидели: два мужа и девица. Один парень – лапотник, а второй – в кольчуге воинской. Позади подводы еще один конь, привязанный, землю топтал. Боевой конь, хороший. Ему бы не в поводу так идти притороченным, а на буйну сечу скакать, чтоб ярый всадник разил неприятеля.

– Олеся, смотри! Что за диво? – молвил светловолосый парень.

– Чего узрел, Болька?

– Будто полыхнуло светом зеленым из мешка с железками.

– Чур, тебя, привиделось. Солнышко зраком играет, тени-зайчики бегают, вот и видится то, чего нет вовсе.

– Не-не, вот! Смотри, опять! – настаивал Болеслав. Теперь уже Олеся и второй человек, могучий дюже, обернулись на пыльный куль, лежащий в углу телеги.

– Может, и привиделось. – задумчиво прошептал кольчужный. Немного помолчал, но продолжил: – Сказывают, что был такой богатырь великий. Усыня.

– Это ж батько мой! – выпалил Болеслав.

– Да ну, правда, что ли? Тогда понятно, почему ты, деревенщина, вчерась на меня полез бесстрашно. Усыня, говорят, отчаянным был.

– Ой, вот опять! Зеленый свет полыхнул! Близко-близко!

Теперь уже гридень не отводил взгляда от мешка и продолжил:

– Меч у Усыни имелся. Необычный. Из камня небесного выкован. Крепости и силы невиданной. Так вот, говорят, когда ворог рядом, меч тот чудесный багровым пламенем светился яростно. На битву звал! Сам из рук человеческих рвался на злого ворога!

– Правда-то, батько сказывал… – подтвердила Олеся. – Только алый цвет – не зеленый. Зеленью лишь руда медная старая покрывается. Но – не светится.

– Вон! Вон!

Олеся остановила Сивку, и все путники моментально уставились на старый холщовый мешок, из которого действительно пробивался слабый, едва видимый, зеленый свет. Будто неожиданное зеленое солнышко, за тучами темными спрятанное.

Моргнуло и померкло. Потом вновь засветилось.

– Матвей, ну-ка, пособи.

Гридень взялся за край мешка и осторожно стал высыпать железки на дно телеги. Грохот поднялся, да пыль трухлявая, ржавая вверх взлетела. Железные крюки, обломки ножей, проржавленные бармицы, затупленные наконечники грузно шмякались и глухо гремели. Чуть высыпав металлический хлам, Матвей немного подождал, и когда вновь зазеленело в самом мешке, продолжил поиски. Со второго раза среди остального железного лома вылетели обломок меча и осколок нагрудной пластины. Матвей довольно хмыкнул и решил продолжить, но глазастый Болеслав остановил его:

– Меч! Меч светится!

И, действительно, малый обломок боевого меча едва светился зеленым сиянием. Потоки изумрудных лучей свободно гуляли от обломанного конца до каленой крестовины и уцелевшей рукояти. Потом все зеленые ручейки вместе собирались в округлое навершие, и оно вспыхивало, словно дорогой драгоценный камень.

Матвей взял в руку обломанный меч, повертел, махнул пару раз и протянул Болеславу:

– Ну, не ведаю... Может быть, чудодейный меч это. Колдовской. Но, сломан, вишь. Раза в три наращивать надо… Прибереги, вы, кузнецы, переплавите-перекуете или нож сладите…

Болеслав принял обломок грозного оружия и осторожно провел по нему ладонью, стараясь не касаться режущей кромки, что все еще острой оставалась.

Пока мужи разговаривали, девица потихоньку телегу по тракту правила. Чудный меч, конечно, но им мешкать нельзя. Надо быстрей темный лес миновать да домой ворочаться до сумерек.

Но немного они проехать успели.

– Ох, батюшки! – послышался крик Олеси. – Как же дале-то?

И тут путники увидели, что дорога впереди вся завалена сухими деревами да кое-где перерыта, будто вспахана. Это проказник Вересень, человечий род ненавидящий, ходулями тяжелыми проборонил.

Задумались, замешкались. Мужи вышли, сосну ближайшую, павшую, осмотрели, да поняли, что не сдвинуть ее вдвоем. Тяжела да сучковата. Пока тащишь, – много раз за другие деревья зацепится. Да застрянет.

И тут обломок меча багровым тревожным сиянием засверкал! Будто кровию налился человеческой. Оторопел Болеслав.

Разорвал тишину свист молодецкий. Из-за дерев повалили лихие разбойники. Тати грязные, в шмотье драном да с дубьем стоеросовым. Бегут страшные беспощадные! Глаза навыкате. Орут-гогочут, окаянные!

Матвей думал недолго. Меч добрый вынул и прыгнул вон из телеги. Первые две разбойничьи стрелы свистнули да в небеса улетели. Третья гридню в плечо вонзилась, только тот обломал ее и в сторону отбросил, как хилую соломинку. А опосля коварный лучник получил в глаз добрый нож, что Матвей метнул. Остальные тати гуртом навалились, но гридень занял место ладное. Спиной встал к елке большой, так удачно, что сзади не подберешься. Ну и начал крутить мечом в стороны, разя и жаля. Кто сунется с дубинкой – дубья лишится. А один борзый тать и руку потерял по самый локоть. Не лезь, вражина!

Болеслав меж тем под телегу перекатился, да лук на изготовку взял. Олеся за его спиной тихонечко спряталась.

Наседали разбойники. Много их. Болеслав несколько стрел пустил и понял, что тикать надо. Не одолеть одному. Бегут быстро, навалятся! Перестрелять не успеешь.

– Тикай, Олеська! – гикнул Болеслав и подтолкнул подругу в сторону от валежника.

Ну и дали они отчаянного стрекоча в разные стороны, грабастики тож разделились. Пять оборванцев все еще пытались Матвея побить, но не очень старались уже. Близко не подходили, сами не атаковали. Но и уходить восвояси не решались. Видать, так сговорено было у них, слажено.

Покамест Матвей неповоротливый от разбойников, взмокнувши, отбивался, двое уже телегу отчаянно потрошили, а остальные за беглецами в леса пустились. Знали тати, что самое ценное – бусы глазчатые да деньги арабские путники при себе держат. На теле и под одеждами.

– Девку, девку держите! Да мне оставьте! – кричал дюжий Кувалда. Верзила пытался огорошить Матвея тяжеленой дубиной, но тот не подпускал к себе близко.

Лешка поскрипел ветками, корой шелестнул, и все же вступиться решился. Своими ему казались люди торговые, а уж за Болеслава сердце особенно билось-трепетало.

Взмахнул молодой лешак ивовым прутиком: щепки, листья, иголки и друга грязь мусорная в глаза татям посыпались. Тем самым, что Матвея у темной ели зажимали. Листики с дерев, иголки сосновые, шишки, желуди полетели, лица грабастикам закрывая да по лбам стуча пустозвонно. Начали они руками махать, да поздно спохватились. Матвей двух ворогов сразу зарубил, а остальные наутек бросились, в лес темный, под защиту мха да сизого вереска. Припустили, окаянные, дубинушки свои побросав.

А други тати уже всю телегу, аки лисы хищные, распотрошили и тож сгинули. Ничего не взяли, только мешки с хламом перевернули, поклажу разбросали, негодники.

В лесу далекие крики послышались, но не спешил Лешка. Открыл разум свой лешачий, ввысь силой мысли поднялся и обозрел весь лес, как хозяин полновластный.

Так-так. Вересень в дальнем болоте под гнилой корягой отдыхает после трудов разрушительных, ну и пусть спит, ярый дядечка. Оставшиеся разбойники в лесу малыми кучками затаились, ибо они, хотя и подлый народ, но не совсем еще дурачье. Убить княжего гридня не под силу стало. Разбежались, словно мыши от грозного лиса. Но ждут времечка, когда товарищи девку догонят да паренька молодого. Такая добыча грабастикам как раз по зубам.

Нашел быстро людей торговых Лешка. За Болеславом два татя увязались, да один неуклюжим оказался, не достал. Не туда ступил, в болотистую ряску по грудь провалился. Сидит, вязнет. Болотце неглубокое, и утонуть невозможно, но и без доброго друга на твердь земную не вылезти. Некому подсобить. Вот так по плечи и сидел в сырости, выл белугою.

Второй тать половчее оказался. Догнал, аспид! Сзади на Болеслава набросился, и начали они по земле кататься-бороться. Грабитель нож достать попытался, но Болеслав не давал ему такой воли. И почуял Лешка, что Болеслав сам тут справится, сдюжит!

Олеся тем временем на поляну брусничную выбежала, да спотыкнулась, родимая. Поднялась и опять побежала, но прихрамывая. Ножки слабые, девичьи, по травам-муравам бились, репейники задевая, да обжигаясь крапивой жгучей. А за девицей три матерых охальника взапуски приударили. Бегут-гогочут злорадно.

Вдруг остановились они. Из виду беглянку потеряли. Закрутились-завертелись на месте, встали, как столбы вкопанные.

– Где, где она?

– Только здесь была и пропала.

– Вон! – указал шершавой рукой тать. – Краля неразумная. Угу-гу!

Догнали, схватили, дернули. Бросили на спину, первый пакостник подол Олесе задрал и начал руками блудливо меж ног шелудить. Но сразу же закричал от ужаса. Ибо наткнулся не на девичьи прелести, а на корни цепкие с мурашами рыжими. А ножки девчоночьи в березовые стволы превратились. Поднялась девица, на вора недобро глянула, и из глаз ее потянулись побеги зеленые с листьями да сережками. Оплели веточки голову блудодея, а ноги-березки тело обхватили, да застыли, скрючились. Захрипел тать, задыхаясь. Но цепки корни и объятия древесные. А другие разбойники, заметив это, ужаснулись и убежали от девки-оборотня.

Задушил Лешка в объятиях ворога да рассмеялся зло. Распрямил ручки-веточки, стряхнул с себя тело мертвое. Огляделся да дунул в силушку полную. Ветер поднялся по лесу, закуролесило-завертело и разбросало всех разбойников по канавам да кочкам болотным.

11

Поднял богатырь меч сверкающий. Багрянец заиграл на остром лезвии и позвал на битву страшную. Много врагов порубал Усыня за жизнь свою долгую. Но вновь пришли тати, с других земель. Нежданно напали норманны с севера. Разорили прибрежные поселения, увели в полон людей словенских. И бьется дружина с этими бессовестными татями. То не степняки хлипкие, а вои бронные. Чтобы одолеть их сила нужна мужицкая, могучая. Да не только мощь, но и сноровка, и знания. Северные вои – бойцы умелые. Всю жизнь в походах морских, каждую весну свои лодки-драккары правили и в набеги грабительские шли. Их страна горная, скудная, доброй землей и пашнями небогата. Потому и шли войной норманны, грабили мирных соседей. Но и им укорот даст светлый князь со дружиной верною.

Беспощадно разил багряный меч бесчестного ворога. Наотмашь бил и рвал кольчуги заморские, сносил под корешок бородатые головы, руки-ноги ранил-калечил. Не подойти было к Усыне жестокому, и не сразить стрелой издали, ибо сбивал их в полете богатырь русский. Но вот вышел на бой новый воин норманнский. Тяжел и кряжист. В руках молот боевой здоровенный. Махнул раз, Усыня сторожко попятился. Приустал. Махнул вновь злой ворог и разбил молоточком пудовым меч заговоренный чудодейный. Отлетел обломок клинка доброго в сторону, но не сробел Усыня и ударил остатком в грудь супротивнику. Захрипел норманн, закашлялся, плюнул кровушкой. Поразил врага Усыня, назад оружие дернул, но обломался меч вторично, и осталась сталь в теле ворога…

– Вещие сны ты видишь, Болька, – промолвила Малуша. Она покачала головой и добавила: – Только не о будущем сны эти, а прошедших днях. О славе богатырской. Об отце твоем, богатыре русском.

Задумался Болеслав. Всю дорогу нелегкую после стычки с грабителями размышлял. Неясно было, что за меч в руки попал, вернее, обломок. И как он с отцом покойным да снами заветными связан…

Два дня назад возвратились они с торгов. Хорошо, что живы остались! Пришли побитыми, но не ограбленными. Разные чудеса в лесу видели: Матвей сказывал, что ветки да шишки на помощь пришли, отогнали разбойников; а Олеся будто саму себя издали зрела, как на нее тать набросился, а мнимая девица в березку стройную обратилась да сжала врага в объятиях цепких деревянных. Один Болеслав ничего такого не замечал, помнил, что с хитником по земле катался, да ножик сумел в бок тому ткнуть. Вовремя оружие себе сковал. Пригодилось.

Горевал Болеслав, что не выучен он делу ратному. Не сумел защитить милую, но лешак, видимо, подсобил. А позже разгневался хозяин зеленой страны, ветродуй ярый напустил да бурелому навалил, пакостник! Это часто бывает, ибо зол дух нечистый на людей, покой своей вотчины завсегда охраняет.

С большими трудами путники из лесу вышли, без телеги, на одной лошади. По-другому не получалось. Сивый мерин оглобли сломал да утек в чащу дремучую, а саму телегу злые тати разломали беспощадно. Олеся ноженьку подвернула так, что сама идтить не смогла – на коне матвеевом ехала. К седлам мешок с железками приторочили, а второй не потащили. В лесу спрятали, под листвой павшей. Матвей шел медленно, ибо в пылу боя раны не чувствовал, но потом стрела вражья о себе напомнила, засвирбелось. Один Болеслав себя виноватым считал, ибо лишь легкими ссадинами да синяками отделался. Хотя, главное, не только жизни, но и деньги сохранить удалось. Не пустыми возвернулись с Ладоги.

Поздней ночью въехали на двор Горазда. И, оказалось, что хорошо поспели. Жинка кузнеца сильно приболела, потому из родного селения еще с утречка Малуша с помощницей гостевать прибыли. Лечили Румяну травами да отварами горькими, а только закончили, как новых болезных им показали. С Олесей ведуньи быстро управились, а вот рану Матвея долго промывать пришлось. Тяжелая рана. Стрела оказалась не отравлена, но грязь в богатырскую кровь попала. Матвея к ночи в пот кинуло, бредил, стонал и горячечными слезами плакал. Малуша, что положено, сделала да ушла. С болезным лишь молодая Снежана осталась. Это хорошо, когда дева юная с раненым рядом. Кровь молодая девичья всякую рану мужскую исцелить может. Духом завлечет, словом взбодрит, красотой очарует. Это та самая Снежана, что была невестой Первуши, брата пропащего. Теперь она в обучении у ведьмы старой, травы собирает, по хозяйству помогает да в науку целительскую вникает.

Вот так Малуша за столом в горнице кузнеца и оказалась. Рядом с ней сам Горазд сидел да мед хмельной пил, вздыхая тяжело. Чуть подумал и спросил Болеслава:

– А зачем тебе знать об Усыне? Дела старые, давно минувшие. Все прошло, бурьяном да мхом поросло. И не ты один сын у богатыря русского, а орава цельная. Такие воители, как Усыня, в каждом запропащем селе по жене имели…

Уронил это дебелый кузнец и замолчал виновато. Заметно стало, что спьяну обидное слово для ученика своего произнес. А Болеслав стиснул губы мертвенно, прослезился чуть, но ответил:

– Да, какой бы ни был, а все ж батька мой! И меч этот – его клинок чудодейный! Должен я продолжить дело отцовское, вернуть меч, мне по наследству попавший. Ведь не зря он мне в руки дался, а не кому другому.

– Приятны твои слова, отрок! Прости, Болька, за слово дурное, – кузнец похлопал Болеслава по плечу дружески. – Не знаю я про отца твоего многого. Прости дурня старого. Сбрехал я по глупости да малодушно завидуя. Пару раз, когда молодой был, ходил с Усыней в походы военные, а потом меня по головушке от души вороги тюкнули. Да еще пару стрел из правой ноги я вытащил. С тех пор слаб стал да хвор. Далеко ходить трудно стало. Боли сильные одолевают при ненастье лютом или солнышке яром. При любой перемене погодной. Такой хилый вой лишь обузой в походе будет, потому я и осел тут. Молотом махать голова крепкая не нужна, а как прихватит – медку хмельного испью, так и легче становится.

– Дядька Горазд! – загорелся Болеслав. – Помоги меч Усыни починить. Железа сварим да нарастим до жала!

– Не выйдет! – крякнул кузнец. – Сей меч из особого металла! Камень небесный, со звезд павший. Он только с родственной сталью вместе сольется, а друга железка отвалится, как болванка никчемная. И причем надо найти такой же породы камень, в точности. А как различишь? Небо большое и великое, незнамо с какой Земли камень прилетел усынин. А ежели другой кусок расплавишь, то можно все дело испортить. Меч боевой, конечно, сольешь, но все его чудодейство вмиг потеряешь.

– В чем же чудодейство? В свечении?

– Про то я, старая, расскажу, – вмешалась Малуша. – Меч этот скован и зачарован очень древними людьми. Кузнец и колдун в одном лице изготовил, а, может, их двое, умельцев, было. Еще говорят, что дед твой ковал, но это наврядли. Кто-то верит, что сам Перун клинок сей славянам завещал. Не для завоеваний, но для защиты! Неизвестно. А передавался клинок по наследству, старшему в роду воину. Но, бают, что не всегда так было. Будто чудный меч сам хозяина нового искал, ибо при ковке кровь пращура твоего в сталь добавлена. А кровь помнит потомка и только наследнику в руки дается.

– Так, выходит, я новый хозяин? – изумился Болеслав.

– Не перебивай! Ты не цельный меч получил, а лишь обломок его. Правда, ту важную часть, что в руке держать надобно. Я за тобой давно наблюдаю. Непрост ты. Сны вещие видишь. Я знакам таким, Болька, верую. Есть еще две части клинка, и искать их на поле боя надобно, судя по видению твоему. Жало в поле чистое отлетело, а середка в норманне мертвом осталась.

– Не вернулись оттуда гридни княжие… – прошептал Горазд и вновь сделал добрый глоток меда. – Почти никто не спасся! Побили славян норманны злобные на крутом бреге Волхова. Там и сгинул Усыня, отец твой! Но когда люди дружинные пришли на место побоища лютого, то не нашли тел вражьих, а лишь мертвых славян, навсегда успокоенных. Вон, как вышло!

– И батьку моего мертвого видели?

– Нет, Болька… Но там така резня шла страшная, что не всех павших русичей признали сородичи, – Горазд прослезился и вытер глаза. – Никому такого видеть не пожелаю. Тихо мертвое поле, лишь черные враны кружили и клевали тела недвижимые. Да не только тела… Лежали в беспорядке руки-ноги отдельно и головы. Одни мертвые улыбались в смерти, другие скалились, а третьи свирепо зубы стискивали. И все поле бранное обильно залито русской кровушкой. Вот так получается. Только вчера пожимал руку товарищу, а теперь видишь ее, изувеченную, со сломанными пальцами на сырой земле. И лишь по тайным знакам, либо перстням определяешь, чья она.

Молчал Болеслав и дрожал, белый, как снег. Ждал и боялся, что дальше Горазд расскажет.

– Не нашли Усыню. Сгинул великий богатырь. А кто по приметам обнаружился, тех мы схоронили с почестями. А Усыня, коли жив, давно б объявился. Не мог богатырь без дела ратного на месте сидеть, не то, что я, позорный соратник его. Хотя, может быть, во вражий полон угодил Усыня. Неведомо. Как мы подошли, так и не увидели мертвецов вражеских. Только славяне вповалку лежали. Забрали свои тела норманны, чтобы хоронить. А обычай у них такой. Быструю лодью, драккар по-ихнему, снаряжают на бреге, и в нем сжигают воя павшего! Вместе с рабами, челядью, животным скотом да боевым оружием. Потом земли большой вал насыпают. Так и хоронят. Вдоль всего Волхова стоят курганы норманнские. Ибо сколько врагов не приходит, все свою смерть находят на брегах наших!

– Стало быть, надо курган вскрывать, чтобы найти меч чудодейный? – внезапно прошептал Болеслав.

– Дурак! – бросила Малуша. – Не вздумай! Да и как найдешь, тебе нужный?

– Ну…

– А найдешь, однако. Сей меч знак подаст. У хорошего клинка имя есть. Этот Семицветом создатели нарекли. Знатный меч из небесной стали, и о любых опасностях упредит. Если таится какой враг рядом, добрая сталь в руках у хозяина светится. Для каждой злобной твари – по-разному. Человеки опасные – багряный цвет глаз слепит, а вот нечисть лесную – зеленым сиянием отмечает. Ну, ты это и сам понял… Только вот как само себя небесное железо найдет – то мне, старой, неведомо, но найти должен! А как обломки вместе найдутся, так и соединятся… – пробурчала ведьма. – Только ты, Болька, сию глупую затею брось! Нельзя тревожить покой воев усопших! Хоть своих, хоть вражьих. На то им и воздают почести и хоронят по чину, чтобы в наш мир бескровные, не дышащие, не возвращались. Хуже нет, когда мертвый восстал и гнилой костяной челюстью клацает! Он, аки ночной зверь, постоянно человеческой крови алчет, и убить упокойника очень непросто. Но можно.

– Серебро! Белая блестка любого упыря положит! – подтвердил Горазд.

– Это понятно. Еще полынь супротив нечисти помогает… – вторила ведьма. – Однако, время к зиме движется. В эту пору черная Мара младой девушкой в мир приходит, полную силу от жизни черпает. Ибо ее время… Время смерти белой, погибели лютой на мир славянский надвигается. Не ходи сейчас. Думаю, что по весне меч волшебный тебе искать надобно.

– Правильно говорит Малуша, – поддакнул Горазд. – Нечего тебе, немощному, далеко соваться. Вот съездили они на ярмарку, ага! Коня доброго потеряли, еле от грабастиков отбились! Я чуть дочери единственной не лишился! А кабы не было с вами Матвея, что тогда? Не нужен меч тому, кто его поднять не может!

Болеслав виновато потупился и промолчал. Правы старшие. Слаб он еще, в битве негоден. Не воин умелый, а так, – прохожий удачливый. Такого увальня сельского любой злыдень убьет да ограбит. Можно, конечно, на помощь лешака надеяться. Верил Болеслав, что ему брат пропащий незримо помогает, да вот только на брегах Волхова любая лесная нечисть силы не имеет. Курганы норманнские – это вместилище смерти, силы темной и непонятной. Живые на земле срок малый живут, а покойники – завсегда в вечном дозоре.

Пролетели дни в тоске и печали задумчивой. Последние листы пали с осенних дерев и завертели ветра злые, холодные.

Матвей неделю с тяжелой раною от стрелы провалялся. А как поправляться начал, то и к Снежане, лекарке своей, стал присматриваться. Знатный соблазнитель да балабол. Такие речи о своих подвигах вел, что Снежка хоть и слушала, да глаза отводила. Про Олеську Матвей уж и позабыл давно, теперь ему новая душечка милее стала.

Но всему приходит свой, обозначенный, конец. Вспомнил гридень, что лишь на пару дней у воеводы отпрашивался – Олесю с Ладоги до дома проводить, а вон как вышло. Непорядок это, когда полмесяца нет на службе княжьего человека. Поехал Матвей виниться в Ладогу. Да лучше б не ездил. Дали ему, буслаю, от ворот поворот. Видать, другие какие проказы за Матвеем-гуленой значились, а эта стала последней капелькой. Выгнали со службы взашей, ни шиша с маслицем не заплатив. Ну, конечно, не насовсем выгнали, но явно показали, что пока в опале он.

Вернулся Матвей обратно, ну а Горазд нашел, чем опального гридня занять. За стол да постой попросил мечи, топоры испытывать да иное снаряжение боевое. Нанял в работники ненароком. Скует кузнец топор новенький, пару березовых чурбанов на улицу выставит и сразу зовет Матвея. Помоги, мол, воин, испытай доброе железо, не затупится ли? А тому за лихость деревяшечки поколоть-порубать. Нашинкует дров, а Румяна все в хозяйстве использует. Печку истопит да баньку. И все довольны.

Ну, еще, конечно, у гридня интерес имелся в селе соседнем. Снежана. Все к ней бегал, но та больше травами да знаньями ведовскими интересовалась, нежели женихами. А Болеслав уже к Олесе, зазнобе своей, не ревновал, а наоборот, считал Матвея за приятеля. Ну, и выпросил иногда поучить его, дурня, на палочках или на железках помахаться. Науку воинскую познать. Ибо хотел Болеслав великим богатырем вырасти, каким отец был. Мечтал овладеть мечом дедовским и послужить земле русской.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЖИВЫЕ, МЕРТВЫЕ И НЕЧИСТЫЕ 12

Зима получилась теплой да слякотной. Сначала снегу намело-навалило, буранами стежки-дорожки засыпало, все уж думали, что лютовать будет Мороз Иваныч. Ан, нет. Все быстро истаяло. А на высоких местах, буграх да пригорках совсем по-весеннему запахло. Трава буро-зеленая проступила, высыпали ландыши и одуванчики. Птички запели весело да березки начали почками набухать, обманувшись на теплую солнечную погоду.

Заскучал Матвей бездельничать. Где ж видано, чтобы бравый воин, гридень опоясанный, по дворам деревенским сидел? Ну, отдохнул малость от трудов ратных, пора и честь знать! Не для того его мать родила, чтобы штанами лавки сельские вытирать да по навозу коровьему шлепать. У кузнеца, конечно, работы по хозяйству хватало: дрова поколоть, оружие испытать, да все одно – не то. Настоящего дела душа требовала, руки заскучали по ратной службе. Только обратно, в Ладогу не пойдешь. В опале он. Конечно, князь Жирослав гридь свою верную ценил, любой хороший меч на счету, но тут, – дело иное. Дважды Матвей разбойников лесных упустил, а гнездо их так и не разорил. Только потери одни случились от неудачных матвеевых походов.

А еще у воеводы своя причина была Матвея от дружины отлучить. Грешная борода матвеева многим девкам спокойно спать не давала, да не только простым селянкам, но и знатным красавицам. Вот и к дочери воеводской подбирался наш удалой молодец. Глазами пожирал, играл упругими телесами, завлекал словами бархатными. Позор то какой! Тем паче, уже засватана дочь воеводы за боярина знатного. Так от греха подальше и услали Матвея с глаз долой. Пущай на задворках посидит, потом пригодится. Как настанет черед княжью пошлину с деревень да околотков собирать. Только это лишь по осени бывает. И, что теперь, раз войны-напасти нет никакой, так и сидеть весь год Матвею на дворе кузнеца?

Можно было, конечно, пойти в обозную сторожу. Поезда купеческие по рекам сопровождать, но и тут не случилось. Первые телеги по ранней поземке ушли, когда еще слаб был Матвей после ранения. А опосля остались торговцы худородные, толком у них не заработаешь, только сапоги износишь. Расходу больше.

От скуки такой сдружился Матвей с Болеславом, помощником кузнеца. Они, конечно, сперва супротивниками считались, оба за рыжей Олеськой бегали. Друг на друга строго позыркивали, но лишь лекарка Снежана объявилась, гридь княжий к ней перекинулся. Но и эта краля ему уже поднадоела. На свадебку намекала да на житие совместное. Хороша, конечно: милая, ладная, русоволосая, травами душистыми завсегда пахнет. Но не хотелось воину себя раньше времени узами семейными сковывать. Лекарка-знахарка – жена опасная! У нее не забалуешь, враз ведьминой воды нальет в питие, чтобы слушался. Они, ведьмы, всякие заговоры-привороты знают, и хуже нет, когда в голову насильно лезут, да там мыслями твоими шебуршат.

Болеслав тоже не хотел пнем недвижимым сидеть у Горазда. Про меч богатырский все уши Матвею прожужжал, аки пчела полосатая. Показывал обломок странный из стали небесной, и чудодейство его несколько раз еще подтвердилось. Однажды загорелся клинок рыжиной такой яркой, словно леськины волосы на зорьке утренней. Рыжиной, а не алым цветом. И посчитал Болеслав, что злые вороги нападают, за околицу вышел, уже добрый лук приготовив. Опосля понял, что ошибся.

Рьяный кабан хозяйскую изгородь проломил и по двору безнаказанно шастал. Бегал по огороду бешеный зверь, хрюкал противно, плевался да зимующую пшеницу безжалостно боронил. Белый снежок грязью лесной пачкал. Возле дуба рыться начал в поисках желудей павших. Там и встретили его стрела удалая да ножик острый. Болеслав бой начал, а воин Матвей точку победную по горлу звериному поставил. И ладно вышло. Будет дичина на ужин для всей семьи.

Что выгнало лютого зимой из лесу? Может, холодно стало, голодно, или волчья стая гнала по зимнику. Но, как перестало биться сердце кабанье, все и закончилось. Семицвет успокоился и потух, став обычным куском стали. Понял тогда Болеслав, что на опасность от зверя – чудодейный меч рыжиной откликается. И в иные разы, когда, то ли волк, то ли шатун забредали во двор, такое же свечение наблюдалось.

И еще одно чудо осенью поздней приключилось. Сивка, конь кузнеца потерянный, домой возвернулся. И странно было, что мало того, что целый, так и откормленный. Где питался, как от хищников спасся – непонятно…

А что Матвей? Месячишко помахался с Болеславом на мечах, показал кое-какие приемы да удары. Правила боя рукопашного объяснил, как смог. Получалось не очень хорошо у молодого кузнеца, но успехи все ж были. Конечно, Матвей – не наставник. Для того, чтобы воспитать настоящего воина, хороший пестун требуется. Старый и мудрый. Да и поздновато из мастерового мужика воина стругать. Болеслав уже и «заточен» по-другому. Как ремесленный человек, а не как гридень княжий. Сразу видно. Мальцов-то для службы ратной с десяти-двенадцати годков отбирают. Не взяли княжьи люди Болеслава в отрочестве, значит, не глянулся. И сложилась б жизнь его по-другому, кабы не попал в руки Семицвет чудодейный. А теперь ходил Болеслав неприкаянно, ожидая, когда сможет найти оставшиеся части меча волшебного.

Зима еще только наполовину перевалила, как отправились в путь Болеслав с Матвеем. Не усидели на теплом месте. Знали, что на берегу Волхова солнышко часто гостит и там, среди курганов норманнских, частицы меча чудодейного искать надобно. Где свет и тепло – там чисто и светло. Снег подтаял, травка зеленая, а солнышко – доброе-доброе. Ну и чуял Болеслав отчетливо, что именно сейчас идти надобно, а не летом. Чуял и постоянно друга своего подзуживал. На сны какие-то ссылался, на вещие. Но такая свербинка-непонятка и Матвею быстро передалась.

Ну и славно, нечего сидеть на печи, словно дед столетний. Надобно кости свои размять да чужие слегка потревожить. Не боялся Матвей ни холода, ни голода, а саму смерть называл сестрицей, потому и ее не страшился. Редкий воин до беззубой немощи доживает, чаще сильным да молодым уходит за кромку в Навь. А тому, кто каждый день чужую жизнь забирает и вовсе стыдно покоя вечного бояться. Тем паче, мертвых да истлевших. Да и не верил в опасность от них Матвей. Сказками да побасенками считал, однако взял с собой несколько стрел с серебряными наконечниками да пучок полыни.

Долго ли шли они по зимнику, то неведомо. Лес казался сказочным и волшебным. Черные ветки дерев лиственных белой каймой покрыты узорчатой, пухом лебединым, да студеным морозцем подернуты. Величавые ели качали лапами мохнатыми, и по ним синички да снегири прыгали-чирикали. Шустрый зайчишка в лесу прятался, уши трусливо поджимал, осторожно перебирая лапы. Далеко-далеко, в долине бесплодной, выли на луну голодные волки, отощавшие в холодную пору. А в низкой тени коряжистой, закрытой от света полностью, сам хозяин лесной прятался, но до весны спит он. Ибо время лешего еще не пришло, зимой только Мара-смертушка да Карачун-студенец хозяйничают.

– Смотри, Болька, что за диво лесное! – показал рукой Матвей.

И, впрямь, – чудно! Струился среди леса ручей незамерзающий, вода темная булькала, пузырями к пологим бережкам расходилась. А кругом стояли дерева с сосульками, и тишь да гладь, безмолвие пустынное. Но ручей, хоть и горячий, – мертвым, неживым казался. Ибо живое разное бывает, переменчивое. Живая вода – то замерзает, то оттаивает. И лишь мертвая вода всегда одинакова. Либо вечно замерзшая, либо вечно бегущая…

– Давай, вброд перейдем? Вроде неглубоко.

– Подожди, Матвей. Подозрительно мне что-то.

– Да, брось ты! Смотри! – сплюнул Матвей, снял рукавицу теплую да решил ладонью в воде мутной поболтать. Рыбу половить да водяного за усы подергать.

– Не надо!

Ветка дерева обломалась нежданно, и птичка малая по ней в ручей темный соскользнула. Только коснулась воды пичуга, так и перья отбросила, покраснела гусиной кожицей, клювик раскрыла и булькнула. Через пару ударов сердца всплыла птичка кверху лапками, и понесла вода мертвая вдаль ее, по ряби непроглядной покачивая.

– Матвей, берегись! Смородина это!

– Чего, чего?

– Река мертвых, за которой Навь начинается. Вода черная, а за ней земля мертвая! Зря мы сюда зашли. Не этой дорогой нам к курганам идти надо.

Осмотрелся Матвей и обомлел. Вода в ручье зашипела и схлынула, обнажив кости белые, звериные и человеческие. Смрадом тяжелым пахнуло так, что лицо закрыть пришлось. А по берегам кустики ягодные зазеленели-зашелестели. Откуда взялись только? На одном краю реки – красной смородиной, алой-алой, будто кровушка, а на противоположном – черная ягода. Иссиня-пурпурная. Красны ягоды в воду кровью капали, а черные – гнилью текли и в туман белесый обращались.

Оступился Матвей, нога предательски скользнула на льду, так бы и упал в реку коварную, но поддержал его Болеслав. Матвей головой вниз опрокинулся, но не успел окунуться в воды мертвые, удержался, лишь мизинец левой руки в Смородине замочил. Поднялся и посмотрел на палец. Тот набух, пузырями красными покрылся. Тогда окончательно понял Матвей, что есть в реке этой нечто злое и жестокое.

– Осторожнее! Давай обойдем по краешку!

И пошли они вдоль пологого берега медленно, стараясь близко к реке проклятой не подходить, высматривали возможную переправу. Идти было трудно. Коряги оледеневшие, ямы глубокие, снегом тяжелым скрытые, да всякие иные каверзы. Один раз Болеславу почудилось, словно тени смутные быстро на тот брег мелькнули-прыгнули. Остановились сотоварищи, но наваждение волшебно развеялось. И вновь тихо стало.

Проваливаясь буераками, топча тропы нехоженые, колодами заваленные, вышли они на поляну, где дуб стоял. Большой и могучий. Шевелило дерево ветками черными, бросало ненароком желуди чахлые, живым существом казалось. А за дубом тем засветилось что-то, алое-алое, будто сталь в горниле печи кузнецкой. И показались прочные жердочки, палочки да поперечинки, в рамки ровные чудным мастером уложенные. Перильца да оградки с затейливыми завитушками, внизу ровные железные брусочки, горящие золотом да багрянцем. А поверх всего светящиеся воротца в виде подковы. И вся сия диковина словно тонула-плыла в тумане белесом, то обнажая, то скрывая чудеса нерукотворные.

– Мост! Калинов мост! – прошептал Болеслав зачарованно.

– А почему он так светится?

– Говорят, выковал его небесный кузнец, мост всегда стоит меж мирами живых и мертвых. Между Явью и Навью. И, человек, перешедший его, умирает…

– Зачем нам туда идти? Нет ли другой дороги? – воскликнул Матвей.

– Подожди! Ах!

И с последними словами выдернул Болеслав из-за пояса обломок Семицвета, который, будто живой, встрепенулся и руку вдаль потянул, засветившись цветом пурпура.

– Меч! Меч чудодейный указует – туда идти!

– Пропадем ни за что, Болька!

– Неужто ты смерти страшишься, воин русский! – прогремело над мостом Калиновым. Расступился туман белесый, марь рассеялась, и увидели путники деву с косою черной, цвета ворона. И убоялись они лютой смертушки, задрожали. Ибо это и была сама смерть, Морена, что имена разные да лики имеет.

Подошла она ближе. Дева белая, словно снег, и холодным дыханием пышущая. Дунула на ветку дубовую – та хрупкой да ломкой стала. А второй раз дунула – тяжелая лапа сосны упала, рассыпаясь в прах белыми бусинками. Захохотала Морена, но глаза ее мертвенны и жестоки. И пошла навстречу людям смертушка, медленно и неотвратимо. Сама кожей белая, в рубахе красной, а черные власа в косу долгую собраны, и льется упругая волосяная нить ниже пояса, обвивая то ногу левую, то правую. А в руках Морены серп сверкающий, с коего капли кровяные хлипким ручейком текли на мост Калинов. Катились и шипели, по дощечкам раскаленным разбрызгиваясь.

– Зачем вы, люди смертные, Навь потревожили? Что вам здесь надобно?

Молчал Матвей, зубы стиснув, а Болеслав дрожал, язык прикусивши. Улыбнулась Морена зловеще, руки растопырила, вздохнула, дунула, и повеяло стужей ледяной. Колючий мороз до самых кончиков пальцев тело пронизал, заледенело, защипало, и сердце застучало бойко-трепетно, словно в последний час. Но Матвей скинул рукавицей иней с бровей, зубы стиснул покрепче, лишь улыбнулся. Снял шелом с головы, с груди кольчугу тяжелую стянул, нательную рубаху с ней. Остался беззащитным и голым до пояса. Кулаками крепкими поиграл, подергал плечами могучими.

Рассмеялась смерть, косою черной махнула, взяла ее в руку. Распрямилась коса, будто меч стальной, в белой длани застыла мертвенно. Протянула ее Морена вперед, и затрещала черная тугая жердь, словно канат, лопаясь отдельными волосками. И жахнуло от косы сей пыльное зловонное облако.

Болеслав чихнул да скрючился. Одежка на нем затрепетала, потрескалась, штаны чуть не упали, и завопил молодец:

– Матвей, чую: силы уходят! Будто кровь и плоть из меня выжимают. Сил лишают! Желудок опустел, жажда мучает, и ребрышки друг о друга бьются, обескровленные!

– Терпи, Болька! Терпи!

Послушал Болеслав, духом воспрял, встал в полный рост и обнял за плечо Матвея. Так и стояли вместе два русича, судьбе и смерти непокорные. Понятно стало, что ни холода, ни голода они не бояться.

Но не унималась Морена, рубаху с себя напрочь скинула, бесстыжая, и пошла вперед, вся голая и в лунном отражении светящаяся. Как невеста, младая и желанная. Глаза страстью загорелись, большие ресницы игриво захлопали, губы мертвенно улыбнулись, грудки девичьи по сторонам закачались. Завиляла, стервь, ягодицами и ляжками белоснежными засверкала. Подошла и обняла чуть-чуть Матвея за плечи, вытянула губы алые, телесной любви алча.

– Отхлынь, Варенька! – пробасил Матвей, отстраняя деву. – Отойди!

– Поцелуй меня али боишься? – заголосила смерть Варя-Морена. И тут заметно стало, что из рук ее серпы острые протянулись да коснулись горла человеческого. Разомлеешь, поцелуешь – зарежет!

– Русич я! И отец, и дед, и прадед мои, – были русскими и жить велели, как завещали! «Не страшусь я ни холода, ни голода! Это братья мои родные, и я за ними стою! Один научил верить, другой терпеть! Да и ты, смерть, сестрица моя родная! Я тебя в люльке качал, утешал, нянчил и слезы твои утирал!» И ты теперь целовать меня хочешь, беспутная! Отойди!

Сдалась Морена, на Калинов мост пропустила, ибо сказал Матвей слова заветные, которые передаются любому русскому человеку с самого его рождения. Что хранит наш род испокон веку и по сей день.

13

Как перешли русичи мост Калинов, сразу чуть посветлело небо, хотя ночь уже зачиналась и вступала в свои права. Птицы черные над головами кружили, но лишь клекотом провожали, не причиняя особых пакостей.

– Молодец, Матвей! Ты нас от смерти спас.

– От смерти воин не бережется, он ее сам ищет, ибо всегда поможет сестра Варвара-Морена русичу врагов одолеть! – мудрствовал Матвей и устало присел на землю.

Задумался Болеслав. Мир другим, неизвестным краем ему обернулся. Болеслав весь свет славянский красивым лесом считал, который лишь местами человеком разумным застроен да обихожен. Велика Русь и прекрасна, как красная девица! Куда ни глянь – сосны да березы, ладные домики, поля хлебные. Птички, курочки, гусли-самогудочки да печки-лавочки… Лепота!

А тут, под покровом ночи пепельным, – мертвая река белый снег прорезывала, и сама смерть в красном одеянии поживы человеческой ожидала. Так и стояли перед лицом Болеслава глаза черные, не моргающие. Не всякий муж таку чудь узреет, а кто познал и живой остался, может и умом навек повредиться.

– Болька! – пробасил Матвей. – Мы с тобой кромку перешли, мы теперь в месте зачарованном, где люди после смерти оказываются.

– А…

Посмотрел Матвей строго, словно отец родной и сказал неожиданно:

– Раз за кромку вместе зашли, то и путь у нас теперь один с тобой, Болеслав, сын Усыни. Твоя чуйка мне передалась, а тебе – вера моя. Вместе нам искать меч чудодейный!

– Найдем, найдем…

– Но прежде, чем идти далее, давай на крови поклянемся, побратаемся. Ибо не могу я иначе, что скажешь, друже?

Удивился Болеслав, но ответствовал:

– А ты, клянешься, Матвей-воин, из-за девок боле не ссориться? Ибо знаю я норов твой, ревнив бываешь. Да и во хмелю буен.

– Дело прошлое… – подтвердил Матвей. – Обещаюсь любить тебя, словно брата младшего. Нет на земле крепче дружбы мужеской. А гривны да девки – наживное все, наносное…

– Согласен я.

Отворили будущие сродственники себе малую кровь да налили в братину небольшую. В дружеской верности поклялись, из общей чаши испили. И стали они названными братьями до самого последнего часа.

Лес закончился, и открылось большое чистое поле. Мертво весеннее поле, лишь сухая трава диким ветром перекатывалась да одинокая птица кружила в поднебесье сизом. Осторожный суслик мордочку из норы показывал, но сам не вылезал – рано еще.

Повсюду возвышались холмы, большие и малые. Понял Болеслав, что это и есть могилы норманнские. Курганы. Великим воинам побольше холмы насыпаны, простым – маленькие. А под каждым великим холмом просторная домовина упрятана. Знатный викинг завсегда со всей челядью лежит, снаряжением да с драккаром. Чтобы в мире Нави ни в чем не нуждался покойный муж.

Много малых курганов, глаза разбегались. Но и больших могил не одна, не две, а весь берег Волхова покрыт ими. Будто бы огромный крот здесь похозяйничал, перерыл все да горки земляные набросал.

– И что дальше, друг? Где искать? – спросил Матвей.

Улыбнулся Болеслав, достал обломок меча, и тот в сторону руку потянул, верное направление показал.

Однако, когда прошли вправо чутка, Матвей Болеслава за плечо попридержал, останавливая.

– Тихо, впереди люди какие-то…

А волшебный меч моментально багрянцем заиграл, отражая луны свет неверный.

Затаились русичи, пошли дальше сторожко. Шаг ступят, осмотрятся. Никого нет – дальше идут. И так тихой сапой, не шумя и не разговаривая, приблизились к кургану великому. Остановились.

Матвей к земле приник, глянул пытливым глазом и прошептал еле слышно:

– Двое тут. Не бронные. По следам читаю… Сейчас поближе переберемся.

И точно. Когда на вершину кургана вскарабкались путники, вниз посмотрели, им открылись рыхлые горки свежей земли и большая, недавно вырытая яма.

Внизу, облепленные грязью, два оборванца лопатами махали и меж собой ругались. Один – длинный и тощий, другой – коренастый и дюжий. Первого сразу же признал Болеслав, – лесной разбойник. Старый знакомец с больным зубом.

– Давай, Штырь, шевели, шевели худыми грабельками! Глубже, глубже копай, да бери побольше! Тут, тут должно быть варяжское золотишко! – послышалось из-под горы. Желтое пламя колыхнулось в сторону и осветило щербатое лицо верзилы.

– Шо? Зашткнись, Куфалта! Ты, жлотей, шам бы попропофал! Камни месают! А, мошет, нет тута нишего! – недовольно пробурчал чернявый.

– Есть, есть! Ах ты, немощь подзаборная! Сломал черенок! Отойди, хлипкая орясина, я сам управлюсь!

Штырь посторонился, вынул палку с огнем из пологого земляного края, поднял повыше. Второй приятель, коренастый и широкоплечий, стал быстро расширять и углублять и без того огромную яму. Большие мускулистые руки работали, словно мельничные жернова.

– Штой, Кувалта, Штой! Пеленькое покажалось!

– Беленькое – не желтенькое!

– Ну, штой, щумовой!

– Где? А…

Болеслав прищурился и тоже заметил, как из-под земли высунулась истлевшая человеческая кисть. Белые косточки пальцев серебрились при свете луны, и даже показалось, что сами двигались. Но проморгался и понял, что мертвая длань шевелится потому, что ее дергают разбойники, продолжая уже голыми ладонями разрывать обнаруженный человеческий скелет.

Вскоре в руках Штыря блеснуло что-то желтое, он алчно схватил свою поживу и медленно побрел назад. Видимо хотел затаить драгоценную находку от невнимательного друга. Но Кувалда, поцапав пустую землю руками, плюнул, развернулся и схватил чернявого за шкирятник:

– Куда потащил? Ворюга!

Штырь не уступил натиску, но нелепо споткнулся. Оба разбойника повалились наземь и стали кататься на дне ямы, ожесточенно мутузя друг друга. Штырь яростно молотил своими тощенькими кулачками в бока детины, а тот хватал за шею соперника, пытаясь удушить. Иногда чернявому удавалось вырваться, тогда он вопил ругательства, на которые всегда находился ответ.

– Нехотяй!

– Гад!

– Шкотина!

– Я первый нашел! Ах!

– Да я щас … последние зубы тебе выбью!

Матвей, улыбнулся в бороду и, легонько поманив Болеслава, начал спускаться вниз. Крепкая мужская рука вытащила меч из ножен; разбойники, услышав скрежет стали, замерли и оглянулись наверх.

– Не ждали, изверги! А ну-ка отдавайте награбленное! – пробасил Матвей. Болеслав уже держал лук наизготовку, с такой близи не промахнется. Стоит татям дернуться, как первая стрела поразит более быстрого, а второго успокоит мечом Матвей.

Кувалда крякнул и нехотя кинул наверх сплющенный золотой кубок.

Вдруг послышался странный неприятный звук. Лязг костей. Болеслав посмотрел вглубь ямы и обомлел. Скелет неожиданно ожил и начал медленно подниматься, стряхивая с себя налипшие комья грязи. Белый череп с корявой дырой во лбу противно защелкал кривой челюстью, а в его пустых глазницах вспыхнули алые огоньки. Болеслав моментально спустил тетиву, но стрела не причинила вреда нежити, пройдя насквозь пустую грудину. Скелет уже наполовину вылез из потревоженной могилы, как разбойники истошно заорали и быстро покарабкались наверх холма. Юркий Штырь при этом нагнулся и успел подобрать какую-то вещичку.

Матвей уже сам заметил, что из соседних курганов стали проклевываться потревоженные жители – истлевшие покойники. То здесь, то там, вылезал желтый замшелый череп, и дряблые костяшки пальцев тянулись наружу. Вскоре весь холм, на котором стояли люди, оказался окружен проснувшимися скелетами. Эти создания жаждали мести за потревоженный покой. За прерванный вечный сон. Многие из скелетов имели железные шлемы на головах и размахивали самыми настоящими мечами. К счастью, лучников среди неживых тварей не было. Ибо никакой лук или тетива, долго пролежавшие в сырой земле, не останутся целыми.

Болеслав выпустил по скелетам еще несколько стрел, но окончательно понял, что это не приносит им ощутимого вреда. Даже прямое попадание в глазницу черепа не помогало. Нежить просто выдирала стрелу, как надоевшую занозу, и спокойно двигалась дальше.

Разбойники трусливо жались у ног Матвея, не подходя ближе, ибо они оказались меж двух огней. И Штырь, и Кувалда боялись, как княжьих гридней, так и тех, кто уже заласкан Мореной. Но Кувалда недолго думал, какой из врагов опаснее. Когда нападают мертвые – живые должны держаться вместе.

Кувалда встал и поднял свое грубое оружие. Первый, разбуженный татями, скелет несколько раз получил по голове тяжелой дубиной и, наконец, кулем упал на дно земляной ямы. Его череп раскололся на отдельные части, а нижняя челюсть отвалилась, застряв в ребрах. Однако остальной костяк продолжал жить своей мертвой жизнью. Он, лишенный башки, скрипя и сутулясь, бряцая тазовыми сочленениями, упорно полз на четвереньках по склону. Путая дорогу, это мертвое тело, все равно двигалось наверх, чуя запах живого человеческого мяса.

Матвей обернулся и заметил, что с другой стороны холма лезут новые мертвецы. Богатырский меч начал рьяно разить врагов. Матвей старался напрочь рубить черепа и конечности, а не жалить острием, ибо это бесполезно. Лязг соприкасающихся костей и скрежет металла взорвал тихую лунную ночь и наполнил ее бесконечным смыслом. Отрубленные кисти, предплечья; покореженные берцовые кости летели вниз, и костяки валились на землю, беспомощно щелкая челюстями. Пару раз воину попались настоящие противники, ибо тут были похоронены викинги, которые и при жизни умели хорошо сражаться. Болька, увы, ничем не мог помочь товарищу, так как его обломок меча, горящий пурпуром, не являлся боевым оружием, и лишь привлекал своим свечением алчную нежить. Да и толком сражаться подмастерье кузнеца не умел.

Чернявый вор виновато достал бесполезный ножик, видимо, лишь для своего душевного успокоения. Ножом не возьмешь скелета! На этих тварей действовало лишь рубящее оружие или дробящее.

Живые люди объединились перед лицом общей угрозы. Меч Матвея и дубина Кувалды усердно работали за четверых. Хотя крепкая дубовая палка вскоре основательно измочалилась, а меч получил несколько добрых зазубрин. А проклятые скелеты все лезли и лезли!

– Беги, Болька! – крикнул Матвей, увидев, что с одной стороны холма оказалось свободнее от восставшей из могил нежити. Видимо, там было меньше курганов и захоронений.

– Нет, Матвей!

– Беги, я их задержу!

А проныру Штыря не нужно было и упрашивать. Тать мигом убрал свой нож и поскакал, вздымая комья земли, вниз по пологому холму. Удивительно, но за ним сразу ринулось несколько бряцающих костями скелетов. В этот самый момент Кувалда пропустил хороший удар мертвого викинга и лишился левой кисти. Оттяпанная ржавым мечом длань взлетела в воздух и, обильно брызгая кровью, упала на другую сторону холма. Нежить, чуя свежую кровь, бросилась на эту хилую подачку, словно стая оголодавших псов. Разбойник оторопел, взвыл от боли и побежал вслед за Штырем, круша по дороге серые черепа, дробя плечи и ключицы дубьем. Расправившись еще с тремя-четырьмя врагами, Кувалда сам пал под натиском и напором мертвых костей. Штырь же улепетал еще дальше, за ним еще волочился один-единственный скелет, который вполне мог настигнуть и убить безоружного бедолагу.

Болеслав немного замешкался, но тут он почувствовал, что правая рука сама собой поднялась, ведомая сверкающим Семицветом. Меч указал на улепетывающего вора, зовя за собой. И Болеслав решился.

– Держись, Матвей, я вернусь!

Болеслав побежал догонять Штыря, но того уже настиг безжалостный скелет. Крепкий костяк ударил вора ногой в спину, и когда Штырь упал, навалился на него, прижимая к земле тяжелыми ребрами. Челюсть противно заклацала, приближаясь к горлу несчастного бродяги, который всхлипывал и выл, как затравленный зверь.

Болеслав приблизился, и в этот момент небо тревожно загрохотало. Чернильные тучи закрыли светящуюся луну, бросив темные тени на живых и мертвых. Что-то блеснуло на теле Штыря, вырвалось снизу и, пройдя насквозь пустую грудину скелета, медленно поднялось в воздух. Болеслав заметил, что это корявый обломок меча, светящийся пурпуром. Кузнец вытянул свою руку с Семицветом вперед, и недостающий элемент стали прыгнул, как быстрый заяц, на дол клинка. В небесах вспыхнула кроваво-синяя молния и сильно ударила в чудодейный меч, навсегда сплавляя две части в единое целое. Все тело Болеслава пронзила судорога, но он не выронил волшебное оружие. Наоборот, ему показалось, что небесное копье света придало бодрости и дополнительных сил.

– Перун! – закричал в ярости Болеслав.

– Перун! – ответил с холма Матвей, продолжающий яростно отбиваться от нечисти.

Болеслав резво прыгнул к коварному скелету и оттащил левой рукой за выступающие ребра. Затем резко отпустил мертвый костяк, развернулся и от всей души засадил Семицвет в костяной позвоночник, на место истлевшего сто лет назад живота. Добрая сталь мгновенно раздробила хрящики и позвонки, перемалывая их в костяную труху. Скелет жалобно моргнул красным глазом и повалился черепом вперед. Челюсть продолжала клацать, стараясь укусить человека. Но тут последовал второй, на этот раз рубящий удар, напрочь сносящий костяные скулы. Обломки костей и зубов полетели в сторону, огни глаз погасли, уже навсегда успокаивая несговорчивого мертвеца.

– Перун! – заорал Болеслав, воодушевленный первой победой, и побежал к своему товарищу.

– Перун! – откликнулся Матвей, снимая очередную безволосую голову с плеч.

Оставшиеся скелеты обернулись назад, заметив нового врага, и Болеславу показалось, что эти бездушные твари улыбаются своими белоснежными ртами, продолжая щелкать уцелевшими зубьями.

Семицвет, яростно пылающий пурпуром, описал длинную светящуюся дугу, проходя сквозь кости, словно безжалостная коса по пшеничному полю. Скелеты падали, подкошенные сталью, тянули алчные руки, и получали новые удары, расчленяющие бледные костяки. Мертвецы попятились, но вновь ринулись в атаку. Матвей отвел на себя тех, кто имели мечи, ибо понимал, что против мертвых, но опытных норманнов, Болеслав может не выстоять.

Но Болеслав справлялся. Еще несколько хороших атак, и вороги начали отступать. Они прятались в свои могилы, зарываясь в мерзлой земле. А в светлеющем небе уже зажглась нарождающаяся заря, осветив поле отчаянной битвы живых и мертвых.

Последний безногий скелет отчаянно подполз к Матвею и получил сильный удар мечом, пригвождающий череп к лысой вершине кургана.

14

– Ну и что нам с тобой делать? Придется зарезать, извини, смерд… – пробурчал Матвей.

– Нет, нет! Я плихошусь! – лепетал Штырь, ползая по траве и припадая к высоким сапогам гридня.

Болеслав смотрел на это действо, тяжело раздумывая. Вроде, Штырь – живой человек, но внутри весь гнилой и смердящий, словно те скелеты, что встретились им прошлой ночью. Вор и убивец! Сколько людей загубил невинных! Но кабы не эти разбойники, то и не видать им с Матвеем второй части меча чудодейного. Они и могилу норманнскую распотрошили, и обломок Семицвета нашли. Дюжий Кувалда, тать и дуболом, а бравым воем оказался, плечом к плечу бился с Матвеем и погиб в битве неравной с нежитью. А вот Штырь – трус, бежал позорно, как лесной заяц. Что ж делать? Зазорно воину убивать бродягу безоружного, но и оставлять безнаказанно нельзя. Така подлюка выждет время неурочное, да исподтишка в печеночку нож воткнет.

– А давай-ка его на этой старой сосне повесим! – предложил Болеслав, отвернувшись. А сам незаметно вытащил из тряпья меч волшебный, пытливо посмотрел на дол. Клинок багряным светился, стало быть, мысли враждебные питал Штырь. Однако, свечение медленно гасло, слабело с каждым ударом сердца. Мерцало так, словно вынули сталь из кузнецкой печи на воздух.

– Ааах… – всхлипнул поверженный вор и припал к земле, ожидая неминуемой смерти.

Матвей усмехнулся, выудил из наплечного мешка крепкую бечеву, перекинул через сук стоящей рядом сосны. Сделал тугую петлю, и она так ладно оказалась, прямо под дубовым пеньком. Поднял Матвей за шкирку несчастного воришку, поставил коленками на тяжелый пень, затянул веревку на худом горле. Второй конец на другое дерево привязал. В натяг стало вервие.

– Ну, прощай, хм… Штырь!

– Не упифайте! Клянусь, путу велно слушить! Я вам пихошусь!

– Ага, знаем мы, как пригодишься! – поддакнул Матвей. – Приведешь в стан ваш разбойничий, где нас други твои и покромсают на лоскуты!

– Нет шайхи!.. Конфилась!.. Васька кливой захиб!.. Леща лешак бележовый заломал!.. Мы с Куфалтой послетние оставались!

– Да, ну…

– Аха… Я отин тепей, силотинужка! Не упифайте!

– А сам-то сколько людей загубил, подлый тать? – строго спросил Матвей.

– Я… Я никофо не хупил! Я хитник а не тусекупец! Межоцки с жолотом слежал в Ладохе!

– И чего тебе, доходяга, там не сиделось? Зачем на большую дорогу вышел?

– С опожом шел, думал в пути малость стянуть да сфалить. Напали фолы! Меня чутом в жифых оставили, ипо в фатахе блат мой окасался, молофный. Куфалта!

– Ты ж сам давеча хотел меня ножиком пырнуть! Али забыл! – воскликнул Болеслав.

– С перепуху я! Профти!

– Да все вы одна шайка-лейка! Короче, сейчас потяну за веревочку, и ты на небеса попадешь! Хотя, вряд ли на небеса… – Матвей уже схватился за второй конец, чтобы совершить правосудие.

– Стой, Матвей! – Болеслав обернулся, хитро улыбаясь. – Поклянись, Штырь, что не причинишь вреда ни нам, ни другим людям честным.

– Клянуфь, клянуфь! На чем хошь поклянуфь, только не хупите!

– Подожди…

Пока разбойник стоял на четвереньках, головой в цепкой петле, Болеслав подозвал Матвея и они отошли подальше, переговорили в полголоса. Штыря не опасались – тот крепко связан, да и бежать в незнакомом лесу ему некуда.

– Смотри, Матвей. Меч успокоился. Перестал багряным светиться. Не враг нам теперь этот проходимец.

– Ну, Болька, он же в любой момент может предать. Не успеешь на свой клинок посмотреть, как будешь лежать с ножом в сердце.

– Чуйка у меня, Матвей. Сей юркий мошенник нам сгодиться может. Не всегда на пути нашем силой ломиться надо, иногда и хитрой лисой прошмыгнуть придется. Да и не хочется губить его, хотя и гнилого. Какой-никакой, а все-ж человек! Пусть живет смерд, но приглядывать будем.

Возвернулись. Матвей поднял меч и резко рубанул веревку, тот конец, что шел к горлу разбойника. Упал обрубок на мокрую главу Штыря, а тот со страху уже в штаны наложил.

– Живи, доходяга! – воскликнул Матвей. – Негоже воину русскому в палачи записываться. Живи и радуйся! Но не так, как ранее жил! Честно! Да и… Портки иди поменяй.

Через полдня вышли они все из мертвой долины с курганами, но и сами уже не помнили, как это случилось. Помнили, что раньше реку Смородину переходили, мост Калинов. А обратно незнамо как, но в лес живой знакомый возвернулись, не заметив ни реку, ни даже малый ручей. Живые дерева вокруг, березки да елки, благодать. Устроили привал.

Вскоре чернявый Штырь перестал бояться попутчиков и рассказал, как мог, о своей непутевой жизни. Он и, правда, ловким грабастиком в городе промышлял. На рынке с утра раннего и до ночи «трудился». Хорошо воровать на базаре! Народу много, да все больше купцов заезжих и тостопузеньких. Кто – чего купит, кто – продаст, а иные в местной харчевне медок хмельной за обе щеки заливают. За тугими мошнами не следят, блаженствуют. А тут чернявый проныра чик-чирик острым ножиком. Срезал мешочек, и тикать! Ну, когда не удавалось мошну срезать, можно и товар у незадачливого торговца стянуть. Бывало, сегодня стащит, а назавтра тому же потерпевшему продаст. Хитрый и осторожный тать.

Но конец веревочке завсегда найдется, какая бы она путаная не была. Поймали Штыря за грязную руку, и сидеть бы ему в темнице городской, да изловчился, сбежал по дороге. В кустики по нужде запросился, ужом скользким вывернулся и утек. Стражники, что вели Штыря в крепость, ленивы оказались, не стали беглеца преследовать. Невелика птица! Но с тех пор дорога на рынок ладожский надолго заказана бедному Штырю.

Хитрый вор дня на три затихарился, а потом справил себе одежку поприличнее, на все скудные накопления. Доверие у купцов обманным путем получил. Пристал к торговому каравану с двумя мешками простого песка речного: «Помогите, люди добрые, до Новограда дойти. Конь старый пал, а я пшеничную муку везу. Помола особливого, для выпечки калачей заморских». И монетку серебряную протянул за услугу. Ну, эти дурачки Штырю и поверили на слово.

Штырь вот что удумал: дойти с поездом половину дороги, а потом слинять. В темном лесу, на привале, как ясно солнышко закатится, так и наступит его, воровское времечко. Пощиплет купцов, как следует, кулек доброго товара наберет и сам утечет лесами да болотами. Если ладно все выйдет, то и лошадку можно осторожненько отвязать. Доехать до Новограда, а там продолжить свое любимое ремесло.

Только не знал, не ведал Штырь, что окромя него, другие охотники до добра купеческого имеются. Не успели караванщики на ночлег расположиться, как послышался посвист молодецкий, набросилась ватажка разбойная и давай убивать да грабить. Всех они, злые тати, окромя Штыря покромсали-порезали. Доходяге повезло просто, видать родился в рубашонке-распашонке. Признал Штыря родной брат по матери, они вместе еще мальчонками в деревеньке жили да колобродили. Кувалда особо не жаловал родственничка, но упросил атамана его не убивать. А разбойный батька – калач тертый был, как глянет на какого человечка, – словно сквозь одежду всю душу видит. Понял атаман, что чернявый жулик лиходейной ватаге понадобится. Ко двору, можно сказать, пришелся. Хотя, какой двор у воров? Лес да поле – вольному воля!

И вот настропалили Штыря по деревенькам да весям шнырять юрким лисом, высматривать, где чего ценного хранится, кто на базар лесом ехать собирается. Да и про стражу княжью, что порядок вершить наведывалась, тоже атаману чернявый науськивал. Хитрый Штырь все вынюхивал, выведывал, батьке нашептывал, а потом дуболомы торговцам засады устраивали, а сами от возмездия легко уходили. Большое богатство от наводчика получили грабители.

Истинная правда: не убивал никого Штырь, но сколько из-за него людей невинных полегло, – и не сосчитать! Как Болеслав узнал всю подноготную, так и пожалел, что избавил ловкого пройдоху от петли. Ибо негоже такому гаду по земле русской ходить!

– Интересно, а где ж схрон ваш разбойничий? Про то ведаешь? – сурово спросил Матвей. – Жизни человеческие не вернешь, но добро-то вернуть можно!

– Аха… аха…

– Брешешь, небось, доходяга! Стали бы вы могилы с Кувалдой потрошить, кабы знали, где добро воровское упрятано.

– Ээээ… Я-то жнаю… а вот Куфалта не жнал. Покажал бы я ему, детине, а он бы меня охрел тупьем и всю кажну жаграпастал! Мнохо там топха, мнохо!

– Вот вы тати, сволочье какое! Правду говорят, вор вора завсегда при случае убьет и аки липку обдерет. Не верите вы друг дружке, а тут вы даже не просто сотоварищи, – братья родные. Ну, если ты сродственнику не доверился, как нам тебе верить? Скулишь, о жизни просишь, а сам, может быть, нож ночью затачиваешь, чтобы вернее мне горло порезать! Как нам, честным людям, тебе, татю подлому, доверять?

Положил Болеслав руку на плечо Матвея и промолвил:

– Оставь его. Время покажет, что это за человек. Нам о другом думать надобно…

– О чем? Покажешь, Штырь, где добро награбленное!

– Не фейщас! Там мефто такое дьемуфеее, все замело, засухлопело. И лежак попежопхасил, пуелома нафалил! Весной схотим.

– Далече?

– Не… мефту Латохой и Метвезьим.

А Болеслав думку тяжкую думал. Получилось интересно, с походом этим. Вторую часть меча получил он, но клинок чудодейный еще не целый. Острого жала, последней частички не хватает. И где ее искать – то неведомо. Не приходят пока сны вещие, не узреть Усыню, в смутных видениях появляющегося. Неясно, где последнюю часть меча искать надобно. А без жала острого Семицвет слабее будет, хоть и сварил уже огонь небесный два обломка в единое целое.

15

Нежданно-негаданно пришла настоящая теплая весна на землю славянскую. Распустились цветы, зазеленели леса молодыми березками да упругими осинками к солнышку потянулись. Певчие птицы зачали каждый день трелями заливаться, да и зверье лесное от зимнего сна отходило.

Проснулся и молодой новорожденный лешак, коего раньше в миру знали, как человека Первушу. Вылез из старой заброшенной берлоги, почесал нос-шишку, утер смолистые сопельки да потянулся сладко.

Хорошо жить в лесу! Свобода и нет никакой суеты людской. Хочешь – туда-сюда сходи, а не хочешь – на пеньке посиди, рыбки в пруду поуди.

Резвым лосем пробежался по опушкам Лешка, вдыхая аромат свежих весенних трав и радуясь разноголосому птичьему гомону. По ясным полянкам прошелся-проскакал, осмотрел свое богатое лесное хозяйство.

Что нового приключилось? Вот медведица детенышей родила, надобно место выделить, от людских дорог подале да поближе к малинникам… Что еще? Волчья стая отошла в дикий лес, ну и пусть там охотятся. Места глухие, заболоченные… Белочка с ветки прыгнула, в зубах вкусный орешек принесла. Спасибо, рыженькая! Буду защищать тебя, вертихвосточка! Чу, березка наклонилась да треснула, закапал сок свежий, приглашая промочить заиндевевшие за зиму древесные губы.

Испил березовой воды лешачок, заулыбался и дальше по делам своим побрел. Проверять кладки птичьих яиц да заприметить клубки выползших на весеннее солнышко змей. Эти твари неподвластны лешему, но знать, где они гнездятся, надобно. Чтоб оберечь других лесных обитателей от ядовитых гадючьих жал.

Вдалеке песнь девичья послышалась. Неужели, люди уже в темный лес пожаловали? Что им надобно? Нет еще ни грибов, ни ягод. Только лишь какой заботливый крестьянин за хворостом припрется, валежника на дрова набрать для русской печки. А что красны девицы в лесу позабыли? Надо узнать.

Осмотрелся лешак, прислушался. Отрастил ноги-ходульки и поскакал, едва задевая верхушки молодых сосен.

Громче песня лилась, громче и ярче. Веселее и задорнее. И чем ближе Лешка подходил, тем ступал осторожнее, ибо нельзя лесной нечисти человеку на глаза попадаться. Вот уже совсем близко девичья песня разливалась, и стал молодой лешак совсем маленьким, обратившись в заскорузлый березовый пень. Нос-сучок кверху торчит, а сам пенек ползет-бредет по мху, словно на саночках. Так и подкрался почти вплотную.

Открылось озерцо лесное, рядом – полянка ладная. На ней девочки-отроковицы хороводы водили, танцуя вокруг весеннего, дымящего сырой травою костра. Кружились расписные узорные сарафанчики, развевались разноцветные ленточки в волосах.

«Вот ведь, озорницы!» – подумал Лешка. Опять пришли люди с огнем в лес заповедный, разорение несут они. Погибель траве зеленой и чад противный, удушливый. Всех лягушек в округе да куликов перепугали!

А девки веселились, танцевали, песни затягивали да через яркий огонь прыгали. Но заприметил Лешка, что все отроковицы, как одна, рыженькие да с веснушками на румяных лицах. Одинаковые, будто сестрицы-матрешки из-под руки одного волшебного мастера. Понял тогда лешак, что не люди это. Веснянки-зарянки, молоденькие берегини, да и огонь у них не настоящий, а замороченный. Не будут озерные девы живым рукотворным огнем баловаться, лишь торфяным, от солнышка запаленным. Но рано еще лесным пожарам происходить, ибо не вошел желтолицый Ярило в силу полную. Макушка лета далече, еще долгонько ждать жарких погожих дней. Стало быть, морок это, а не огонь настоящий. Кого же хотят приманить озерные шалуньи?

Вскоре все ясно стало. Вышла на поляну девица постарше. Пригоже одетая. В красивом сарафане, на главе венец посеребренный, камушком алым сверкающий. В руках кузовок малый, берестяной. Сама по-человечески красивая. Власа белоснежные в тугую косу собраны, глаза карие, чарующие… И что-то знакомое в девичьем облике показалось-почудилось Лешке.

А девка-то не на шутку испугана! Глаза мечутся туда-сюда, руки судорожно подол теребят, будто ищут чего. Видать, заплутала милая! Взгляд рассеянный, по сторонам блуждает, на глаза слезы горькие накатываются. А кричать не может, крик в горле застрял. Так песня веснянок-озорниц ее заворожила, голову заморочила, что сама девица руки покорно опустила, понурилась, да и пошла, как мясной бычок, навстречу своей тяжкой участи.

Дальше ведомо что будет. Возьмут девицу в хоровод зарянки, закрутят-закружат, разденут до малой ниточки, зацелуют-заласкают пригожую до невозможности. И вырвется душа людская из тела девичьего, и войдет в нее сущность нечистая, водяному господину навечно подвластная.

Все никак водяной не уймется, старый пучеглазый похотник! Каждую весну водяному новую человеческую девушку хочется, но после любви его отрастает хвост, словно у большой озерной рыбины. Только тогда блудодей старый успокаивается, а несчастные русалки маются потом оттого, что хочется им уже и любви человеческой, но никак не получить желанного. Завлекают они парней молодых и целуют, но любовь быстро заканчивается. И губят молодых отроков старые ярые берегини. Кусают да топят.

Древний договор у леших и водяных имеется: не соваться в дела друг дружке, но что-то заныло под тяжелой корой у Лешки. Глаз желтой смолой заслезился, драный сучок вверх поднялся, туда-сюда покачался, и так трепетно стало, что из тела, из сухого пенька молодые зеленые побеги нежданно вверх поползли. Брякнулся о сыру землю Лешка и обратился из пня в огромный дубовый ствол с руками и ногами древесными да могучими. Зашелестел листочками, зазвенел желудями-бубенцами и пошел войною на проклятых веснянок!

Идет и кряхтит, сопит и пыхтит. Ветками дубовыми, словно банными вениками машет. Стремится пониже спины каждой наподдать, чтобы не озоровали более. И девушку человеческую в покое оставили.

Завизжали зарянки, врассыпную бросились, и огонь, силой их мысли ведомый, сразу растворился-растаял. А девица белокурая, человечка, вмиг очнулась от наваждения да как зачнет приговаривать:

– Я держу траву-полынь!

Сгинь, нечистая, сгинь!

С мороком и хохотом

Пропади ты пропадом!

А отроковицы уже и в озеро ныряют, теряя юбочки, оголяя белые мраморные ножки. Вот по ним-то и прошелся напоследок Лешка жесткими дубовыми ветками. Исцарапал-исхлестал от всей души. И рассмеялся ужасно. Но только теперь понял, что и на него заговор ведьмин действует, ибо он тоже нечисть, а не тварь живая с настоящей горячей кровью.

А девушка, как запела, так и не успокаивалась:

– Я полынь в руке держу,

Нечисть я не пощажу,

Разорвет всех по кусочкам,

По болотным кочкам.

Сгинули в темной глади озерные берегини, последние круги по воде брызнули. Хозяин водяной поднял было из глубины лысую зеленую башку, но задрожал и обратно от заговора ведьминого скрылся.

Да и сам Лешка не устоял, рассыпался в гнилую труху, как старый подкошенный дуб, на части-щепочки развалился, нечистой душой впрыгнул в два ядреных желудя, и упали они прямо под ноги испуганной девице.

Лешка весь сжался, запричитал, ибо думал, что сейчас раздавит его, дурня, каблучок женский, да и выйдет душа лесовичная на свободу. И то будет смерть уже самая, что ни на есть настоящая.

Однако, не этот день, видимо, закончит жизнь лешкину. Раздалось далекое коровье мычание, и оборвала девка губительную песню заговора. Повезло. Ибо она еще молодая ведунья, потому, как в лесу заплутала, да и полынь, оберегающую от подобных встреч, утеряла. Это мешочек с травой, понял леший, и искала она на поясе. А после рот открыть не смогла, чтобы заговор ведьмин прочитать. Подальше от девки держаться надо али прикинуться деревом палым, небось не поймет, где Лешка спрятался. Ведунья еще неопытная. Старая ведьма всех бы берегинь без пощады погубила и его, начинающего дуболома, в кромешную бездну отправила.

Вересень сказывал Лешке, как случайно напоролся он с братом на сильного сельского ведуна. Шли два беззаботных леших к лесу по пыльной дорожке, на угасающей вечерней зоре. Веселые и довольные. Ибо бегали в селище к молодым девкам, в красивых парней обращаясь. Любили дело эдакое. Но зачастили с подобным безобразием, за что и поплатились. На обратном пути домой их и ждала напасть. Только к лесу подошли, а там обережная полоса из сухой полыни насыпана. Не переступить, ибо трава-полынь на всякую нечисть смертельную силу имеет. Дернулись обходить: налево – озеро, а направо – дед седой с корявой клюкой. Стоит и заговоры талдычит, палкой угрожающе махает. Братец первый шел, его-то и погубил гнусный чародей, а Вересню несказанно повезло. Зигзагами поскакал, да только ногой левой все одно о заговоренную траву задел. С тех пор хромает немного. Потому и ненавидит людей, особенно ведунов всяких. А коль встретишь в лесу человечка, изначально разве разберешь, кто перед тобой: обычный лапотник али кудесник? Вот и губит всех старый лешак отчаянно.

А на поляну между тем вышла большая бело-бурая корова. Грязная вся, с ободранными боками. Видно, не один день носилась по буреломному лесу, ища дорогу домой. Девушка осторожно взялась за обрывок веревы и за собой потянула. Повела в обратную сторону от озера, хотя животина билась и протяжно мычала, стало быть, пить хочет. Только ведунья к озеру этому теперь никогда не подойдет и даже запомнит, что в нем нечисть обретается.

Облегченно вздохнул Лешка, обратился в куст боярышника и стал потихоньку сзади плестись, шурша ветками. Близко не подходил, но и далеко не отставал. Чем-то взволновала его судьба этой беловолосой девушки. Захотелось до дома проводить, до самой околицы.

Шла тихонько девица, сторожко оглядываясь. Видать, чуяла нечистого даже издали, но терпела. Ведьмины заговоры более не пела, а просто вела заблудившуюся корову домой. И так получилось нежданно, что путь ее вился как раз мимо ветхой избушки да старого озера, заболоченного. Места зачарованного, где лешие обитали.

Лешка не успел даже ей глаза отвести, как оказалась ведунья рядом с могучим дубом, который и не деревом вовсе был, а старым дремучим лешим, доживающим свои последние века. Нет, не хотела девка идти к нечистому болоту, да глупая корова совсем извелась. Как потянула, так и вырвалась, ударив землю тяжелым копытом, понеслась к темной торфяной воде. Чуть повела рогатой головой, засопела мясистыми ноздрями и начала жадно глотать теплую, подернутую ряской, водицу. Лягушки сразу притихли, зато первые летние комары с противным гудением бросились на большую пятнистую тушу.

– Вот ведь, Зорька блудливая! Все не уймешься! – вскрикнула девица, устало поводя плечами. – Ладно уж, пей, но не уходи далеко!

А сама девица присела на свежую траву, достала из кузовка куриные яйца, ломоть хлеба да пару молодых луковок. Еще на свет показался небольшой глиняный кувшин. Только поднесла ведунья ржаную горбушку ко рту, как остановилась:

– Ох, батюшки, как же я позабыла-то?

Грозный хозяин лесной,

Ты прости за беспокой,

Прими подарок от меня,

То, что нету у тебя…

И с этими словами она отломила ломоть хлеба и положила на большой лист лопуха, добавив еще малое куриное яйцо. Молодец!

Усмехнулся Лешка, завидя такое уважение к лесу да хозяевам его, понял, что не тронут ведунью остальные лешие, не посмеют. Ни Дубовик, ни Вересень, и даже старая карга Лебедунья в стороне останется. Ибо испокон веков так повелось, как человек к лесу относиться, так и лес к нему. А особенно тех людей лес привечает, кто хозяев лесных не забывает, подарки подносит. А иначе как случается? Придут люди по своим делам, павшее дерево заберут али другие дары: грибы да ягоды, а взамен ничего не оставят. А еще хуже – напакостят. Кору обдерут, кусты повырывают, грибницу разорят. Так не гости дорогие поступают, а воры незваные!

Ведунья продолжила свою трапезу, изредка поглядывая на корову, которая уже утолила жажду и мирно паслась, покусывая толстыми губами хилый ивовый куст. Девица медленно очистила яйцо, протянула руку за хлебом и внезапно отдернула:

– Ой!

Рядышком, на кувшине, сидела маленькая, видимо новорожденная, гадюка. Она высовывала жало и таращила мертвенные немигающие глаза.

– Уйди, уйди! Не твое это… Как же мне… Ой, забыла. Забыла слова нужные…

Лешка усмехнулся, тряхнул веточкой и нашептал одной лесной твари короткий приказ. Тотчас же тщедушный лягушонок прыгнул в сторону кувшина, и гадюка устремилась за свежей добычей, забыв про вкусное парное молоко. А этот умелый попрыгунчик – скок да скок, прыг да прыг. И – бултых в болотную воду. Потом еще вылез, глаза пучеглазые издевательски показал. Обманул змею.

Тем временем ведунья спокойно поела и попила молока из кувшина. Оглянулась, задумалась.

Увидела она, что рядом на поляне стоит крепкий и очень большой дуб. Шелестит темными ветками, тренькают зеленеющие сережки. С виду казалось, что это здоровое и могучее дерево, но рядом с ним молодых дубков ни одного не проклюнулось. И чуть далее – тоже нет. Только пеньки старые, обветшалые. Ибо бесплодно это старое древо!

– Ну-ка, Зорька. Пойдем отсюда быстрее. Нечистое место, гиблое, – прошептала, заподозрив неладное, ведунья.

Но не успела она уйти, как раздался скрип протяжный, по дереву пошла морщинистая трещина, да поползли оттуда змеи черные. И так много, будто на свадьбу свою змеиную собираются.

– Ой!

Гадюки с шелестом выползли из гнилого древесного чрева и застыли. Главы поднимают, шипят. Много их. Уж не менее десятка показалось, и еще ползут, проклятые.

Вздохнул Лешка. Помнил он, что нет власти у леших над гадами ползучими. Никак их не одолеть. Все одно в лесу будут жить и по своим собственным законам.

Ведунья осторожно подозвала корову и надоила молока в старый, выхолощенный изнутри пень, словно в крынку. Полный древесный сосуд наполнила да в сторонку отошла.

И поползли гадюки, потекли рекою узорчатой за человеческим угощением. Большие ползли и малые, еще черные червячки. Ползли и лакали, шипя, из пня молоко коровье.

16

То не гром гремит в небе яростный, то не дождь стучит злыми каплями, – скачет по лесу богатырь русский. Едет малой рысью, чутко по сторонам оглядываясь. Останавливается, смотрит внимательно. Каждый кустик поломанный примечает да траву прибитую осматривает. Где-ж тут прошлись милые девичьи ноженьки?

Двадцать ден минуло с того времени, как возвернулись с курганов гридень Матвей с подмастерьем Болькой. Многое изменилось. Весна в полную силу вступила, гроза небесная отгуляла в волюшку. Ветрами теплыми прошлась и злыми бурями поиграла, открыв землю для посева хлебов, для новой молодой жизни. Зазеленело все вокруг, зацветилось красочно, малые колосья пшеничные начали сквозь пожухлую листву пробиваться, даруя будущий румяный каравай ко столу славянина.

Что случилось – все хорошо! Живыми вышли русичи из царства мертвого да с прибытком. Две части клинка чудодейного собрал Болеслав, но еще третьей части не хватает. Тати полнощные помогли нежданно, хотя и без потерь среди живых не обошлось. Один вор сгинул в Нави безвозвратно, а Штырь уцелел. Но не поверил Матвею боязливый мошенник. За шею свою худую опасался. Утек ночью темной, боясь возмездия за дела неправедные. Матвей сплюнул тогда и об одном лишь пожалел, что не показал им чернявый схороночку, где лежит добро, разбойниками награбленное.

А сейчас другая беда приключилась. Убежала корова у ведьмы Малуши, и пошла ее искать молодая лекарка Снежана. Да что-то долго не возвращалась. Целый день прошел, да ночь совиными перьями прошелестела, а все нет дома красной девицы. Заволновалась ведунья старая и попросила воина княжьего в лес весенний наведаться. Авось, найдет свою милую.

Встрепенулся боевой конь. Встал, как вкопанный, задрожал. Уши трусливо прижал и назад попятился. Разозлился Матвей. Ударил сапогами в голые конские бока, но не послушался верный друг. Заржал протяжно, мотнул густой гривой, низко кивая. Не хочет идти дальше конь, упирается. Не к добру это.

Огляделся Матвей. Узрел необычное. Две березки стоят «домиком», шелестят листьями, будто шепчут что-то. Друг на друга стволами облокотившись, создают чудные бело-зеленые воротца. Вспомнил Матвей, что столетние старики о подобных чудесах баяли. Мол, в таких именно местах, лешие тайные ходы к своим поместьям устраивают. Опасно тут находиться. Зайдешь в зеленые приветливые воротца, и обратно можешь не выйти или оказаться сильно далече, за много верст. Но Матвей после Нави гибельной уже никого не страшился. Раз от смерти и ее прислужников спасся, неужто он какого-то лешего забоится? Вот уж, дудки!

Привязал доброго коня к высокой кряжистой сосне Матвей, да пешком вошел в необычные березовые воротца. Глупо, конечно, коня одного оставлять, но Матвей считал, что быстро назад обернется. Да, и жизнь милой дороже, чем возможная потеря боевого друга.

Лес изменился чудесным образом. Если сзади росли куцые оборванные дерева, то в этой светлой рощице все березки были, как на подбор. Ровненькие и многолистные. Прямые, как жерди, без единого сучка или какой порчи. Даже обычные березовые грибы на них не топорщились, а ветки наливались пышными золотистыми сережками. Стоят деревца, как невестушки, красивые да принаряженные, и тихо вокруг, одинешенько. Лишь ветер-бродяга игриво гуляет, шевелит-холодит волосы на щеке.

Дальше побрел Матвей по чудной рощице и вышел к небольшому лесному озеру. Чистая зеркальная вода недвижима и спокойна. Прибрежные кусты стоят, не шелохнутся. Лягушек не слышно и даже комары почему-то не зудят. Лишь водомерки бегают по глади озерной, скользя и перебирая растопыренными лапками. Странная, гнетущая тишина.

Подумал Матвей, что хорошо бы воды напиться, дабы восстановить силы после долгой конной езды. Нагнулся к озеру, зачерпнул ладошками, хлебнул с удовольствием. Утолил жажду. Второй раз зачерпнул, и тут почувствовал, как чья-то холодная рука схватила его за бороду и за собой в темную воду потянула. Так вцепилась, что и не отодрать!

Тяжело Матвею с нечистой силой бороться. Хотя и уперся ногами в болотистую почву, рукой отчаянно за ивовый куст ухватился, но того и гляди, как кувырнется в весеннюю холодную воду! Больно, когда тебе бороденку щиплют! И меч не достать – не видно ничего! Изловчился, сорвал с пояса пучок полыни, да энтой травой и натер проклятую загребущую лапу.

Что сделалось-то?! Дым повалил, зашипело, крик нечеловеческий разорвал озерную тишину. Страшная зеленая рука вмиг разжалась, махнув корявыми ногтистыми пальцами, да и ухнула в глубокий омут. Только лишь там в глубине булькнуло, да клокочущие пузыри взволновали темную воду.

Перевел дух Матвей. Повезло. Жилое озеро, видать. И обитает в нем водяной, старый и злой, раз на людей кидается. Может, обидел кто водяника, что он ненависть на человека держит.

Отошел подальше от гибельной воды Матвей, знакомое ржание раздалось. Зашевелились кусты и на поляну выскочил добрый друг, боевой конь. Не усидел на привязи, по хозяину стосковался.

Однако Матвей не стал садиться верхом, а повел верного коня под уздцы, осторожно осматривая незнакомую тропку, приветливо распахнувшуюся перед ним. Лес-то чужой, зачарованный, и духов злых в нем не перечесть.

Долго ли шел, неизвестно, но вот просвет меж лиственных деревьев показался. Новая ладная полянка, а на ней могучий вековой дуб шелестит зеленой необъятной кроной. Словно шепчет что-то. Чуть ближе подошел, заметил девушку и уже не сомневался, что это и есть пропащая Снежана.

– Снежка! Милая! – зычно пробасил Матвей, и та обернулась на крик.

Матвей подбежал, протянул руки к девице, но притормозил и быстро вытащил боевой меч. Ибо увидел трухлявый пень, кишмя кишащий черными змеями.

– Стой! Не надо! – закричала Снежка, но Матвей уже рубил на лоскуты всех, выползших на солнышко, гадов. Черные тела и головы летели в воздух вместе с гнилой щепой, пачкая кровью молодую траву.

– Малышей хотя бы пожалей! – всхлипнула травница, пытаясь остановить руку воина.

– Не тронь, дура, мужика, когда он оружный да гневный! – потрясая мечом выпалил Матвей, однако остановил кровавую расправу. Это позволило нескольким шустрым гаденышам ушмыгнуть в высокую осоку.

– Почто ты, Матвей, тварей невинных жизни лишаешь?

– Невинных? А сколько они, эти гады, людей кусают? Сколько погибло детей да девушек, неосторожно наступивших на скрывшуюся в густой мураве гадюку? «Малышей пожалей!» Ага. Они с самого рожденья ядовиты! И никакой пользы нет от этого народа ползучего, одни только напасти.

– Не прав ты, Матвей, – молвила Снежана. – Малуша не раз мне ведала, что всякая тварь нужна лесу и полезна. Что птица малая, что змея ползучая, что свирепая медведица. Весь лес – живой и цельный, и ущербным, больным становится, когда не хватает какой дичины. Вот ты говоришь: бесполезны они. А ведь гады мышами питаются, теми самыми, что наши амбары разоряют

– Испугался я за тебя, Снежка.

Покачала головой травница, посмотрела с укором.

Неожиданно скрипнул столетний дуб, раскрывая широко ствол могучий. Пошла трещина по старому дереву. А оттуда молодые побеги дубовые проклюнулись. Молоденькие росточки с узорными листьями вверх к солнышку потянулись. И понятно стало, что змеи те в чреве старого древа гнездились и жизненный сок пили из хозяина лесной чащи.

Зашелестела пышная крона, и ветви тяжелые опустились прямо под ноги людям, словно приглашая к себе в гости.

– Не бойся, Матвей. Видимо, знак это. Давай на дубовые ветки присядем.

И сели они на лиственные побеги, поднялись ветви выше всей загадочной поляны. Зашелестели листья, обволакивая, нагоняя дрему томную и сон сладкий.

Испугался Матвей, чуя силу колдовскую, но не мог ничего сделать, лишь крепче сжал в руке ладошку своей милой. И в сон липонький сразу же потянуло.

Глаза смежились, ветер подул и стали странные видения посещать Матвея. Причудливые образы проникали в сознание и заставляли задуматься.

Увидел он темное дупло дуба, где сидели черные змеи и грызли древесную плоть, пили соки живительные и мешали могучему древу расти и развиваться. Менялись времена года, листья желтые опускались, снег хлопьями вился, потом цветы распускались, а после опять осень, и желуди падали на землю… Но алчные змеи все гнездились в дубовом нутре безвылазно, лишь на зиму собираясь в черный клубок и засыпая. Но весною вновь пробуждались проклятые гады и точили изнутри плоть древесную. Не было от них никакого спасения.

А потом показалось нынешнее дупло, влажное и плодотворное. Молодые побеги вытянулись из родительской трещины, вылезли на яркий свет свежими боковыми побегами.

«Благодарствую… благодарствую… благодарствую…»: прошелестело в голове Матвея отчетливо.

Открыл он глаза, хотел ответить божеству лесному, но невидимая паутина цепко оплела губы и лишила такой возможности. И вновь в чудесный сон Матвей провалился, будто в омут глубокий.

Показалась ему пещера в чреве большой скалы потаенная, вся покрытая желтым и серым камнем. Длинные коридоры извилистые. Свет почти не проникает сюда, мрачно и темно. А как что-то внизу ярко забелеет, то оказывается людской косточкой. Черепа и другие кости горят зеленоватым сиянием, сердечко сжимая от ужаса.

Но дальше ведет загадочный сонный проводник. Обнажается пещера высокая, а там огромная гора всякого добра навалена. Злато червонное, серебро мерцающее да каменья драгоценные самоцветные. Лежат россыпью колечки, ожерелья богатые, цепочки сверкающие, кубки высокие, подносы блестящие. Много-много всякого добра в этой пещере от людей припрятано. А на самой вершине горы драгоценной сидит чудище окаянное. Страхолюд, каких свет не видывал. Полузмей-получеловек. Руки и верхняя часть мужеские, голова человеческая, а вместо ног большой длинный хвост змеиный. Черный с узорами, прямо как у гадюки. Толстый хвост вкруг тела обвивается и надувается противно.

На лицо чудище ужасно, голова почти лысая, лишь редкие волоски торчат по бокам, едва прикрывая неестественно вытянутые для человека уши. Обмер Матвей, приметив, что эти редкие волоски – не что иное, как змеи малые, что пастями щелкают да язычки показывают.

А в правой руке держит страхолюд меч волшебный. Багряным цветом переливающийся. И понял Матвей, что это Семицвет у злыдня. Тот самый, которым владеет брат его названный, Болеслав.

Испугался Матвей за брата своего, не ведая, что сейчас лесной царь ему показывает: то ли прошлое, то ли настоящее, то ли грядущее…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. МОЛОТ СЕВЕРА 17

По озеру Нево мерно двигалась вереница боевых кораблей. Темные паруса быстро надувались попутным ветром. Двадцать больших драккаров и десяток кнорров выглядели грозной силой. Норманны шли на Русь. Хотя головы страшных драконов убраны с кораблей, и знамена с хищными воронами не развевались на мачтах, – этот поход грабительский. Ульрик Седой желал убить много русичей и взять хорошую добычу в славянских землях. Он стоял на носу передового драккара и медленно взирал на пенистые волны, набегающие на смолистые борта. Синий плащ колыхался позади мощной фигуры вождя, а жилистые руки, привыкшие к труду и битвам, крепко сжимали рукоять боевого молота. Молот опущен вниз, оружие терпеливо ждало своего времени. Времени мести.

Пятнадцать лет назад отец Ульрика, Олаф, нашел свою смерть в неприветливой славянской земле. Не хватило ему мужества и отваги. Не заступился Один за своего пасынка. Не помог великому Олафу и чудесный молот, выкованный из небесной стали. Выжившиеся в той битве сказывали, что сошлись два могучих супротивника в нелегкой сече, сражались нещадно. Русский богатырь обладал волшебным мечом, но вождь норманнов – молотом. Не выдержал меч могучих ударов зачарованной стали и раскололся на части, однако славянский вой исхитрился и поразил обломком стали норманнского ярла. Погиб Олаф, великий вождь.

Северяне тогда с трудом одолели славян, но такая победа хуже поражения. Каждый третий воин погиб, каждый второй получил рану или тяжелое увечье. Отступили, ушли на свою вотчину. Но смогли сохранить священное оружие, передаваемое по наследству. Боевой молот. И вот, теперь, сын своего народа, новый конунг Ульрик Седой шел мстить за отца.

С правой стороны борта, в полете стрелы, темная вода подернулась, и ввысь взлетел небольшой серебристый фонтан. Норманны всполошились. Кто-то съеживался от страха, другие щерили зубы; лязгнули, вырвавшиеся на свободу мечи.

– Что это? – испугался молодой, еще безусый, северянин.

– Говорят, это злобный морской дух… Русский водяной!

– Не бойтесь… Это всего лишь большая рыба… – прошептал Ульрик, сжимая молот до боли в пальцах. – С нами Один! Он не оставит своих детей. Мы выживем. Выживем и победим!

Озерные воды жадно хлынули к драккарам, рассыпаясь белыми брызгами, а в середине протока показалась полукруглая темная спина морского чудовища. Огромное существо выпустило из себя еще несколько струй воды и вновь скрылось в непроглядной пучине.

Несколько мгновений все молчали, ужасаясь величием и мощью этого чудища. Русский водяной казался незыблемым и непобедимым, как сам мир! Но Ульрик оставался уверенным в себе и в успехе своего похода. Он властно махнул рукой, и, чуть сбавившие ход, корабли, вновь двинулись вперед. На Русь.

– Ульрик, почему мы не подняли боевое знамя? – вопросил молодой Адольфус, на верхней губе юнца смешно топорщились небольшие усики.

– Не сейчас. Пусть русичи думают, что мы пришли с мирной торговой миссией.

– До Альдейгьи[1] недалеко. Если не сейчас, то – когда? Мой меч жаждет славянской крови! – вскипел Адольфус.

– И твой меч получит кровь! – спокойно ответил Ульрик, отечески кладя руку на плечо воина. – Как и мой молот размозжит не одну вражью голову. Мы будем бить и разить этих подлых людей, пока земля не станет белой от их костей, а синие реки не потекут кровью! Моя месть за отца будет страшна и неотвратима! Но мы не будем нападать на Альдейгью.

– Почему? – на лице молодого северянина показалось удивление. Ульрик усмехнулся. Адольфус, безумный морской бродяга, влился в северную дружину совсем недавно. Лихости и задора парню не занимать, но он никогда не станет конунгом. Чтобы вести за собой бойцов нужна не только отвага, но и хитрость, расчетливый ум.

– Альдейгья – пригород Хольмгарда. Хольмгард – это русский Париж. Если у горной ящерицы отрезать хвост, он неизменно отрастет снова. Разграбив Альдейгью, мы, конечно, отомстим за моего отца Олафа, но русичи вновь соберутся с силой и восстановят город.

– Ну и что! Снова придем и сожжем! – не уступал Адольфус.

– Для меня, Ульрика Седого, это слишком малая честь, грабить эту вшивую деревушку, хотя она и была когда-то нашей! Меня должны запомнить, как первого завоевателя Хольмгарда! – вскричал Ульрик, потрясая молотом. – Но я не буду жечь русский город, я его просто возьму! Сделаю своим престолом! На наших студеных берегах в долине фьордов стало тесновато. Каждый именитый варяг метит в конунги, всякий зажиточный бонд мечтает выбиться в люди. Хольмганги стали слишком часты.

– А что плохого в хольмганге, честном поединке?

– Умелый воин не всегда становится мудрым вождем! Ты забыл, что случилось перед нашим походом?

– Ульрик…

– Не бойся, я не обижусь. Да, я отдал свою девку, Кайсу, рыжебородому Нильсу. Думаешь, я струсил, побоявшись выйти с ним на хольмганг? – Ульрик грозно сощурился.

– Не знаю, мой вождь, – Адольфус потупил глаза.

– Просто мне надоела эта русая стерва. Она бесплодна, как горный утес, покрытый гнилой коростой. Да, она красива, но… Ни одна девка не стоит того, чтобы доброму мужчине исковеркать свою жизнь. Нильс – умелый воин, и он вполне мог если не убить меня, так покалечить. А кто-бы тогда повел вас на Русь? Кто-бы отомстил за моего отца? Нет! Я не струсил, я тактически отступил!

Адольфус молчал, и Ульрик продолжил:

– У нас тридцать хорошо снаряженных кораблей. Около тысячи воинов. А каждый северный боец легко справится с полусотней лесных дикарей. Имея такую силу, мы, несомненно, возьмем Хольмгард. У нас, мой мальчик Адольф, будет здесь своя земля, и свои города. Столица славян подчиниться мне по праву сильного, а за ней падет Альдейгья и другие словенские веси.

– Но зачем?

– Неужели я, конунг, не могу основать свое собственное королевство? Точнее, завоевать его!

– Да, но...

– Тебе рано думать о сем великом замысле, но позже ты, возможно, поймешь мою правоту. И еще – торговля. В Хольмгард стекаются все торговые пути. Индия и империя Великого дракона, латиняне, алеманы, и даже византийские купцы с удовольствием ведут свои дела в Хольмгарде. Удобное хлебное место. Ключ к могуществу.

– Я думал: Ульрик, ты – воин, но ты собираешься… торговать?

– За подобные слова, сказанные прилюдно, я должен вызвать тебя на поединок. Твое счастье, что нас никто не слышит, – сурово отрезал Ульрик. – Остынь, Адольфус. Для яростного меча всегда найдется работа. Никто не помешает тебе с малой дружиной время от времени нападать на торговые караваны, идущие в Хольмгард. На те, на которые я тебе укажу…

– Интересные мысли.

– Да, но сначала надо без потерь пройти через Альдейгью, подняться по неприветливому Волхову, где мы не знаем ни пути, ни брода. И взять русскую твердыню.

– Лодка! Слева по курсу малая лодка дикарей! – послышался окрик дозорного. Старый бородатый вояка стоял чуть поодаль, но первый успел увидеть утлую лодочку, вынырнувшую из густых озерных камышей.

Ульрик присмотрелся. На веслах сидел обычный сельский житель в простой рубахе и нелепой шапке. Он уверенно вел свою хлипкую посудину прямо к норманнскому морскому каравану.

Подул встречный ветер, и в нос Ульрика ударил запах свежей речной рыбы. Стало понятно, чем промышляет этот дикарь.

– Добрый путь вам, люди. Рыбки не желаете? – прокричал он на ломаном северном языке.

Адольфус рассмеялся, но Ульрик сделал предупреждающий жест, пряча ухмылку. Продавать рыбу народу, живущему на морском побережье – смешно! Конечно, любой северный воин умеет ловить рыбу, хотя это и считается занятием, недостойным настоящего мужчины. Пусть никчемные бонды, не умеющие драться, промышляют рыбой. Они никогда не увидят золота, не добудут ратной славы. И, конечно, за столом Одина им никогда не пировать! Владыка не допустит к себе сопляков, пропахших рыбой, тех, кто никогда не отчистит свою кожу от прилипчивой чешуи. Только воины, пятнающие себя кровью, по душе великому Одину и прекрасным валькириям!

– Этот бродяга, видимо, уверен, что мы купим его залежалый товар. Протухшую рыбу. Может быть, нам стоит просто прибить его? – спросил Адольфус.

– Уймись, забияка! – окоротил Ульрик. – Зачем поднимать лишний шум? А вот язык развязать этому старику стоит.

– О, да! – подтвердил бородатый дозорный, почесывая щеку кромкой широкого ножа. Этот грузный вояка знал толк в пытках. Не раз и не два приходилось ему загонять гвозди под ногти, сдирать кожу с пленников. Если конунг прикажет, палач с удовольствием сделает свое дело.

Тем временем лодочка уже сравнялась со смолистым бортом драккара, который приостановил движение, идя только на парусе. Медленные кнорры чуть отстали, и теперь имели возможность догнать передовые корабли. Стали слышны крики старшин, подгоняющие гребцов.

– Неужели ты, чудак, думаешь, что сумеешь накормить своей рыбой всю мою дружину? – усмехнулся Ульрик.

– Ну, на один ваш корабль, может, и хватит, – гордо ответил старик, тряся всклокоченной бородой.

«Удивительно, он думает, что накормит пятьдесят здоровых мужиков?» – подумал Ульрик.

– А ты не боишься, что мы тебя жизни лишим?

– Вы же с миром идете, я вижу. Стар да смышлен. Да, и нечего вам воевать-то. Кхм. Проще полюбовно договориться, – дикарь почесал пятерней за затылком. – Ну, так что, купите рыбку?

– А что есть?

– Да много чего. Корюшка, плотва, молоденькие окушки. На добрую уху да на жареху хватит.

– И сколько же ты хочешь?

– Ну, денег-то у вас, ведомо, нет еще. Своих не чеканите, а до Ладоги еще не дошли. Вестимо, два-три добрых ножа возьму за всю добычу. Да, кхм. Или один хороший топор.

Ульрик изумился знаниям местного жителя. Видать, не впервой ему торговать с северянами. И язык знает, и ведает, что можно получить за свою рыбу.

– Ну-ка, брось, дедко, пару рыбин.

Старик услужливо подчинился, и вскоре две серебристые плотвички плюхнулись на палубу драккара.

– Борода, посмотри!

Дозорный ловко поддел ножом одну рыбину и приблизил к своему носу. Отщепил плавник, заглянул под склизкие жабры.

– Хорошая рыба. Свежая.

– А то! На вечерней зорьке ловил, – поддакнул рыбак, гордо подбоченившись.

Ульрик покачал головой и нехотя отцепил с пояса широкий варяжский нож.

– Старик, ты получишь мой нож, и я могу тебе дать еще небольшой топор, но с одним условием.

– Это с каким-же? – рыбак потупил взгляд, чуя недоброе.

– Да, все просто, старина. Поведай нам, какие ныне порядки в городе. Цены какие? Большая ли пошлина на торговлю?

Рыбарь замялся, покачал головой, размышляя над, казалось бы, простыми вопросами. Но через некоторое время все-таки ответил:

– Вот что… Большие лодьи ваши в гавань не пустят, побоятся. Кхм. А торговым у нас завсегда рады. Пошлина небольшая – пара серебряных с лодьи. У вас, как я понимаю, с десяток-другой судов. Кхм. Ну, если нет денег арабских, то другим расплатитесь. А что купить-то желаете, что продать?

– А сам как думаешь? Оружие да руда железная – наш обычный товар.

– Ну, это всегда в цене. Не прогадаете. Кхм. В среднем за пару мечей – один глазок, – поведал рыбак.

– А расскажи-ка нам, любезный, кто сейчас правит в Альдейгье, что за муж, какой из себя по характеру…

– И велика ли у этого князя дружина? – добавил Адольфус, но поймав гневный взгляд Ульрика, замолчал. Конунг же не стал ничего добавлять к сказанному, ожидая, что ответит рыбак.

Тот, однако, задумался. Понятно, что глупая реплика молодого варяга посеяла в голове дикаря тревожные подозрения. Он засомневался, начал потирать руки и ерзать ногами в неустойчивой лодке, рискуя зачерпать воды. Однако, молчал.

– Ну, откуда-же простому крестьянину знать про дружину княжескую? – успокоительно проговорил Ульрик. Хотя он был совсем не прочь получить и эти сведенья. – На последний вопрос можешь не отвечать, старик. А вот про князя расскажи. Нам это для торгового дела надобно. Смотри, коли не соврешь, получишь по-честному…

С этими словами Ульрик достал небольшой топорик и ловко подбросил вверх. Боевое оружие взмыло над головой на пару локтей, перевернулось в воздухе и вновь упало, словно в капкан, в цепкую руку конунга.

[1]Альдейгья – варяжское название русского города Ладоги.

18

Спозаранку проснулся Болеслав от громких криков. Быстро оделся и выскочил во двор.

– Что-ж это, батюшки, происходит! Опять я своих яиц найти не могу! Что за пакостный вор завелся? – возмущался кузнец.

– Да, ты, муж, охолонись! – качала головой Румяна. – Может, случилось чего? Не каждый день тебе яичница!

– Что за напасть?! Второй раз такое! Зашел с утра в курятню, нагнулся, и нет яиц! Как корова языком слизала. Ясно дело, ворует кто-то.

Болеслав подошел ближе и усмехнулся:

– Видать, зверь какой повадился к твоим курочкам, Горазд.

– Ага! А Дружок на что? Он по ночам бдит и ни разу не забрехал. Явно какой-то вор ошивается. А может, Болька, энто ты яички из корзинки тягаешь? – прищурился Горазд.

– Нет, не брал я.

– Ну, смотри, подловлю…

– Ловить не меня надобно. Может, засаду устроить на ловкого лиходея. Давай попробуем, – предложил Болеслав.

– Ага, засаду… Прошлый раз это ден десять-двенадцать назад случилось. Ага. И что, ты будешь каждую ночь не спать из-за пары яиц?

– Ну, как знаешь… – решил не спорить Болеслав и лениво пошел к колодезю, дабы умыться после сладкого сна. Он медленно поднял кадушку на крепкой цепи, с удовольствием ополоснул лицо, руки, а все, что осталось в емкости, резко опрокинул себе сверху на голову и спину. Так ловко, что портки почти и не замочил.

Пока Болеслав умывался, заслышал, что и девица Олеська тоже проснулась, вышла во двор:

– Что серчаешь, батюшка?

– Что-что… Яйца свои потерял, вот что!

Олеся прыснула в кулачок, но притихла, когда Горазд сурово посмотрел на свою дочь.

А Болеслав вытерся чистым ручником, надел свежую рубаху и отошел от колодца:

– С добрым утречком, Олеся.

– И тебе, Болька, добра да здравия, – ничуть не покраснев, ответила девица.

На людях они вели себя скромно, хотя и наедине Олеся дальше поцелуев ничего не позволяла. Под венец они пока не спешили. Мать ее все видела и понимала, однако кузнец вопрос ребром не ставил, да и Болеслав приличия внешние соблюдал. За телеса Олесю не тискал и шуточки скабрезные не отпускал. Не то, что охальник Матвей! Тот, хотя и бравый вой, но весьма бессовестно вел себя с девицами. И, хорошо, что в лес уехал, Снежку пропащую искать. Несколько поднадоел он со своими шутками мужицкими. Воины – они все такие. Дичают без баб, по нескольку дней в дальних походах. А как усядутся у костра вечером, так и травят байки всякие. Про лошадей да про девок. И такие эти байки похабные, что и не всякий мужик слушать будет.

Болеслав решил далее не продолжать пустой разговор, а пошел в ближнюю рощицу упражняться. Тело зарядкой воинской разминать. Вот сейчас он и несколько пожалел, что нет Матвея рядышком. Вдвоем заниматься сподручнее. Гридень, конечно, поучил за зиму боевым мечом махать да выработал привычку: коли есть свободное времечко – телеса истязай. И – правильно! Коли взял в руки меч, так и будь добр умеючи им управляться. Иначе – не воин ты, а так, погулять вышел. Таких-то затрапезников первых в настоящем бою валят. Хорошо, если насмерть. А вот останешься калекой на всю жизнь, с обрубками вместо конечностей, так и поймешь, что мало времени науке воинской уделял.

Болеслав сбросил рубашку, не желая испачкать новое, оставшись в одних штанах и сапогах. Начал обычную утреннюю разминку. Разогнул упрямую спину, помахал руками, присел на корточки несколько раз. Молодое тело налилось силой. Взялся за меч, обозначил воображаемого противника, стал наносить разные удары, машущие да колющие. Несколько раз туда-сюда обернулся-перевернулся. Подпрыгнул, перешагнул. Запнулся ногой за древесные корни, упал, да ловко поднялся, даже меч не обронил. И – чу! Что-то затрещало в лесу. Птица вспорхнула пугливая, вышел на полянку старик седой. Незнакомый.

Остановился Болеслав. Меч опустил, ибо старость уважать надобно. Негоже вьюноше резвым зайцем плясать перед дедушкой. Дед стар, может, помощь какая требуется?

– Здравствуйте, дедушка!

– И тебе того же, Болька, сынок Усынин.

Оторопел молодой кузнец. Откуда старик его знает? И ведает то, что он сын великого воина, пропавшего без вести. Присмотрелся. Не, незнаком человек этот пришлый. Власа седые, развеваются в беспорядке, глаза – словно синь небесная. Смотрит пристально, оценивает. А одет небрежно. Грубая рубаха навыпуск, штаны темные. Простым вервием подпоясан, а на ногах лапти плохонькие. Не видел его Болеслав ни в селе Медвежьем, ни в Ладоге, ни в окрестностях.

– Не бойся меня, Болька. Я породу богатырскую сразу вижу. Ты хотя ростом в отца не вышел, но волос и стать Усыни мне знакома. Видел я, как твой родитель в яростном бою бился, с этим же самым мечом зачарованным. Только меч тогда у него подлиньше был.

– Ой, да и правда, я последний кусочек, жало, найтить не могу.

Дед крякнул, покачал головой, да и продолжил:

– В горной стране последнюю часть ищи, Болька. Да не медли, поспеши. Идут проклятые вороги на Русь, с западных морей. Опять норманны окаянные свои корабли железом и смертию снарядили. Большая беда близится. Зло идет на Русь, хотя и на самой Руси зло таится большее…

– И что, уже побили кого? – удивился Болеслав, пропустив миммо ушей последние слова. – Ну, мимо Ладоги не пройдут.

– В том-то и дело, что в град Ладожский они с торговыми делами наведались. Но, чую я недоброе. Много их, татей! А лодей пригнали, будто на войну долгую! Не по нраву мне это. И ведет их, не кто иной, как Ульрик Седой, сын старого конунга. Того самого викинга, что отец твой обломком этого самого меча убил. Неспроста это все. Ой, неспроста! Поспеши!

Болеслав посмотрел на деда и тяжело подумал. Сказать-то легко: «ищи в горной стране». А где эти горы? Много разных гор и холмов на Руси известно. Есть на севере небольшие, с извилистыми пещерами. На востоке – великие горы, кряжистые. Каменным поясом их кличут. А еще люди сказывают, что на далеком юге тянутся такие высокие горы, что их макушки снегом замело, а склоны льдом холодным покрыло. Что касаются сии каменистые пики самых высоких облаков, и будто с белых вершин виден сам Перун на золотой колеснице.

Только хотел что-то выспросить Болеслав еще, как исчез странный старик. Будто и не было. Лишь седой одинокий волос на сучке остался, на ветру подергивается. А на меч глянул молодец и обомлел, ибо медленно угасало сияние, как ему показалось – пурпур… И сразу Смородинка вспомнилась, на душе стало тягостно…

Вернулся домой Болеслав и весь день бродил вдоль изгороди, смурной да задумчивый. Надо в поход собираться, да не ведаешь куда. И лучше бы не одному счастья пытать, а с Матвеем, братом названным. Но гридень еще назад не возвернулся. Что делать-то? Обождать день-другой, видимо. А потом и пойти до ближайших северных гор, авось, именно там драгоценная пропажа найдется. Навряд ли последний обломок меча чудодейного на восточные горы залетел, а уж на юг и подавно. Тем паче, странный старик торопил, войной стращал. Значит, не так далече шагать надобно!

Ну, а чтоб немного себя занять и от мыслей тревожных отвлечь, в эту ночь решил Болеслав не ходить к любимой Олесе, а близ кузнецова сарая затаиться. Авось, выследит хитрого вора! Того, что яйца крадет безнаказанно.

Ночь подкралась черными вороньими крыльями, и каждый шорох стал слышим и значим. Вот крикнула старая сова, ей вторил филин с ближнего болота. Желтые зрачки мелькнули в непролазной чаще да погасли. Заслышался волчий вой, но моментально стих, видать, ушли на охоту серые.

Каждую мелочь примечал сидевший в засаде Болеслав. А сам не шевелился, замер, лишь чувствовал, как бьется сердце, встревоженное долгим ожиданием. Матвей недаром научил следопытству и выдержке, да и Первуша в младости брату указывал: ходи по лесу сторожко, ибо тогда всяку тварь ты первый заметишь, а не она тебя…

Долго сидел в засаде Болька. Рогалик луны уже вышел на небо и слегка покачивался. Старые говорили, будто на нижнем конце месяца иногда сидит и качается молодой божок, играется, пока старый и сильный Ярило не вышел на утреннюю прогулку.

Но Болеслав не стал зыркать на небо, ибо и на земле было на чего посмотреть. На тихой тропиночке зашумело, мелькнула тень, и вот объявился какой-то мужичок задрипанный. Идет себе, в ус не дует, качается в разны стороны, будто хмельного перебрал.

Затаил дыхание Болеслав. Присмотрелся и узрел, что это Штырь тащится, воришка каверзный. Ах, вон оно что!

Прошелся по тропке чернявый тать, ногами шаркая, озираясь и голову в плечи пряча. Хозяйский пес взволновался, залаял, подбежал трусцой, а Штырь кинул ему какую-то вещицу малую, тот и успокоился. Схватил, зубами заелозил да потащил в свою конуру грызть. Лишь серый хвост завихлял.

Штырь по сторонам воровато поглядел, сплюнул трижды и быстрой тенью юркнул в сарай гораздов. Вот, кто яйца ворует! Ну, сейчас ты получишь, подлый плут!

Болеслав подхватил меч, в ножны спрятанный, последовал за хитрым татем. Думал застать на горячем.

Чутка опоздал. Зашел в курятню, а там чернявый бездельник не только яйца сырьем выпил, скорлупки на сено побросав, но еще и свернул шею курице, припал языком к кровянистой струе горячей. Пьет кровушку, аки упырь голодный!

– Эй, а ну-ка стой, проклятущий ворюга! – вскричал Болеслав и выдернул меч- Семицвет из ножен.

Выдернул и враз обомлел. Меч-то зеленым огнем засветился! Значит, не человек перед ним, а нечисть лесная!

Штырь в ответ захохотал протяжно и стал быстро-быстро уменьшаться в размерах. Из большого мужика обратился сперва в отрока бородатого, затем – в карлика, а потом и, вовсе, в зверька-куницу черную перекинулся. Когтистыми лапками посучил, ну и побежал. А еще пеструю курицу в зубы схватил да юркнул в щель на темную улочку. Найди, попробуй, черного зверька в беспроглядной ночи!

Болеслав, конечно, в щель не полез, быстро наружу выбежал, мечом безнадежно махая. Не для того, чтобы зарубить, а дабы осветить ночь темную. Меч-то ярко-ярко зеленью запылал. Вот он виден, вор нечестивый, но как догнать такого маленького негодяйчика?

И тут что-то белое слева мелькнуло, стрелой бросилось на куницу. Махнул пушистый взъерошенный хвост. И увидел Болеслав, как полетел кувыркающийся клубок с крутого обрыва к ручью, трепыхаясь и переворачиваясь. То два зверя лесных вместе сцепились.

Сколько они там в темноте, воде да кустах ракиты дрыгались, то неведомо. Но, заметил Болеслав, что сияние меча чудодейного стало слабеть и чахнуть. А вскоре и совсем померкло.

Шум внизу прекратился, а наверх уже вместо зверей человек поднялся. Кто это? Тень темная. Выжег Болеслав пламень кремнием и заметил, что это опять чернявый перед ним! Штырь! Глянул на меч – молчит клинок! Самый настоящий Штырь, не поддельный. И несет чернявый воришка в руках курицу обезглавленную.

– Топлый молотец! Не фашего ли хосяина пгопаза?

– Нашего, нашего... А ты чего там делал? Что внизу видел?

– Фто? А… Лис затрал куня. Белый лис! Вот и фсе… Кунь кулису просил… я потопрал…

19

А с утра возвернулся Матвей. Конечно, Болеслав, верил, что тот обязательно отыщет Снежану, но не ожидал, что так быстро. Но, оказалось, что спешил Матвей поделиться иными новостями.

Пригнал Матвей коня взмыленного: тяжелый пар из ноздрей валит, пылью и потом от животины разит, да и сам гридень пахнет не приятнее конюшенного. Не раздеваясь, не снимая ремней и тяжелой кольчуги, отвел он названного брата в сторону и стал о своих приключениях сказывать. Про полянку чудную, про происки водяного да сказки старого дерева.

– Вот так, Болеслав. Чудную да непонятную картинку показал мне дуб столетний. И травница такой же сон, словно въявь, видела. А меч у страхолюда один-в-один, как твой Семицвет.

– Стало быть, прав старец: надо в горы мне идтить?

– Какой старец, Болька? Неужто и тебя странные видения посещали? – удивился Матвей.

– Да, объявился тут один старик. Нездешний. Весь седой да оборванный, будто калика перехожий. Никогда я его тут не видал. Может и не человек вовсе, а колдун. Али нежить навроде тех курганных скелетов! Меч-то пурпуром светился!

– Да ты что!

– Вот, да! Сказывал дед, что новая война на Русь движется, и в горы за последней частью Семицвета меня отправлял. А в какие горы, так и не уточнил, – скороговоркой пролепетал Болеслав.

– Сказывал? Это хорошо, ибо мертвые обычно не разговаривают! Языка-то нет! Помнишь курганы Волхова? Разве что говорили нам эти скелеты?

– Нет, молчали, только зубами щелкали…

– То-то, стало быть, не нежить он… Может, ошибся ты с цветом меча… – подумал Матвей.

– Может… Но насчет войны, – правда, мне так кажется. Чуйка. Не зря же этот дед тут объявился. И враз по имени меня величал и назвал сыном Усыни!

– Война? Ну это он загнул, в чью дурную голову мысля придет на нас, славян, нападать? Мало по зубам получали? – усмехнулся Матвей. Понятно, гонору да спеси ему не занимать. – «Война» – скажешь тоже. Война – дело долгое, не на одно лето. А чуть сунутся вороги, не войну, но драку получат знатную. Шишек набьем, шишаки пообломаем, и вновь вернемся за столы дубовые кружками греметь.

– Эх, Матвей, все-таки мне тревожно. Не зря такие знаки нам дают, надо найти последний обломок клинка чудодейного. И с Малушой посоветоваться не мешает.

– Не надо, – хмыкнул, подбоченясь, Матвей. – Видел я старую давеча. Все, как на духу, сказывал. Ну, про свои похождения. Она, конечно, не сразу, но поведала, ведьма, что в Корельские горы надо идти. Просила тебе обсказать подробно, какие знаки по пути должны быть.

– Ну, и какие, какие знаки? – глаза Болеслава загорелись.

– Потом поведаю. А ты, что, один идти хочешь? Зачем? Вместе пойдем. А вдруг там этот змеетелый страхолюд действительно тебя дожидает? Ты, конечно, уже подучился железками заточенными махать, но все одно… Хм… Не хищная птица ты еще, не ворон и не сокол, а так – мелюзга. Словно щегол неоперенный!

– Ладно, Матвей. Позже договорим, – кивнул Болеслав, затаив малую обиду. – Я сейчас попрошу Горазда баньку стопить, тебе освежиться с дороги не помешает.

Солнышко разогнало тучи и встало посередке небосвода, обещая хороший погожий день. Ветер зашевелил высокие деревья, зеленеющая листва затрепетала. Пролетели два белых гуся, вернувшиеся из южных стран.

У Горазда подошло время обеда. В избу к жене он днем не наведывался. Обычно кузнец до вечера не покидал кузню, увлеченный любимой работой. Обедал там, где и трудился. К полудню старался завершить то, что задумал, а потом просто споласкивал руки в бадье, выходил на крыльцо и садился недалеко снаружи. Тут кузнец давно себе сколотил крепкий стол и лавки, дабы летом при хорошей погоде трапезничать. На свежем воздухе всегда приятно.

Болеслав до обеда не решался заговаривать с мастером. Выполнял, как и прежде, все поручения, продолжая постигать нелегкое кузнечное дело. Хотя, уже было заметно, что не с таким рвением и интересом, как раньше. Стать воином, владеть дедовским мечом, защищать землю русскую и не посрамить имя своего отца – такие желания все чаще преобладали у него. Путь воина становился более значимым, чем достойное, непростое, но сугубо мирное кузнечное дело. Да и путешествовать Болеслав, страсть, как любил. Молодость не терпит закрытых стен, хочется объехать весь белый свет и многое повидать. Жизнь на кузнице этого никогда не даст. Хотя и сулит настоящее мужское ремесло.

– Мастер Горазд, нам надо бы вновь с Матвеем в поход отправиться… – начал нехотя Болеслав, зачерпывая наваристую уху из глубокой плошки.

– Опять? А кто сталь ковать будет? Вот-вот должны подойти новые заказы на брони. Сам знаешь, летом князь меняет вооружение у своей гриди, – насупился кузнец и постучал ложкой по столу укоризненно.

Горазд забыл уточнить, что уже года три, как князь не обновлял кольчуги своих воинов, ибо скуп безмерно. Про то еще Олеська сказывала ненароком. Горазд, как хороший хозяин, дорожил каждой железкой. Хороший мастер сумеет и из дряни выковать стоящую вещь. Потому и, как только появилась возможность, съездили кузнецы за мешком, в лесу второпях припрятанном. К счастью, нашли этот железный лом, выторгованный в Ладоге.

Всю зиму и весну Горазд обходился старыми заказчиками, но надеялся на великую удачу. Традиция смены кольчуг по весне у княжеской дружины существовала. Но, лишь на словах, не на деле. А кузнец тешился надеждой, что именно в этот год ему получится хорошо заработать своим ремеслом. А деньги лишними не бывают. Ибо Олеся уже засиделась, по его мнению, в девках, и надо было выдавать ее замуж.

– Надоть мне… Матвей, меч…

– Что, опять свой клинок собрать воедино желаешь? Ну, вот пусть княжий человек и идет. Сходили уж раз зимой. И что? Опять вас лечить да обхаживать! Еще этот дурик шелудивый за вами увязался. Как его… Штырь! Теперь тут, как у себя дома, ошивается! Тьфу, тать чернявый, – кузнец стукнул миской о стол так, что плеснул часть похлебки себе на рубаху, которая, конечно, не отличалась чистотой, но, все одно, неприятно.

– Он, между прочим, курицу вам вернул краденую… – качнул головой Болеслав и показал деревянную ложку перед носом Горазда, словно ногу этого самого куренка.

– Ты мне перед лицом посудиной не махай! Молод еще! – взревел кузнец. – Уважай старость! И нечего меня куском хлеба попрекать! Это ты у меня кормишься, а не наоборот.

– Я…

– Молчи, Болька! Я еще не закончил. Знаю, как оно было! Обманул он тебя, баламошку молодого! Чернявый самолично курице шею свернул, а потом мне возвратил. «Кунь погрыз, белый лис отбил!» Где ты видел белых лис-то? Враки все это! Лисы не бывают белого цвета! Только рыжие да бурые!

– А Малуша сказывала, что бывают. А, может, это и не лис вовсе!

– «Может, может». Бывают, да! На далеком севере мужики таку дичь видели. Но не здесь, – уверенно сказал кузнец, уже чуть остынув.

– Но я же своими глазами белый хвост видел! – не уступал Болеслав.

– Привиделось тебе, а Штырь нас обоих за нос водит. Врет и не краснеет, чужеяд! А ты поверил, дурашка, в досужие сказоньки! В доверие втереться вор хочет. Ясно? Хочет, чтобы я его в дом свой пустил. Ага. Только пусти злобного лиходея. Все украдет, все обнесет! Все, что тяжелым мужским трудом нажито да кровью и потом полито. Ладно бы ограбит, а может, не дай Перун, и честь девичью у Олеси похитить…

– И у жены? – съехидничал Болеслав, представив себе такую картину воочию.

– Типун тебе на язык! Конечно! Им, подлым людям, все едино: что младая девонька, что дородная баба. Живут одним днем, висельники поганые…

– Горазд, – укоризненно ответил Болеслав. – Хотел бы Штырь у тебя поселиться, так не стал бы от нас с Матвеем сбегать. Мы же пообещали, что не тронем его, татя. Ан, нет, он же не леса темного заколдованного испугался да зверья лютого. Утек ночью безлунной. А утек потому, что людей сторожится. Вину за собой чует.

– Все одно, не верю я ему. Лучше бы вы разбойника с собой на Север забрали, раз он вам так понравился! – стукнул кузнец кулаком по столу так, что пустые тарелки подпрыгнули.

Болеслав задумался. Потер рукой затылок и выдал:

– Значит, отпустишь?

Кузнец промолчал.

– А что Чернявый? – возразил Болеслав. – Это не только я решаю. Но еще могу пообещать: коли не врет сон Матвея, то окромя обломка меча, найдем еще богатства несметные.

Горазд посмотрел на своего ученика, как на безумного:

– Вы, че? Дурачье? Снам да видениям своим веруете, и думаете, что во дреме пригрезится, то и наяву будет. Ага. Щас. Мне вот снилось сегодня, что я спал с латинской королевной. Так с ней миловался, что энта кралечка охала-ахала, а златая корона на ее голове подпрыгивала да звенела. И что? Когда мне ждать приглашения от знатной особы? – Кузнец рассмеялся в бороду и запил еду кружкой кваса.

Только они хотели встать из-за стола и вернуться к работе, как раздался зычный голос Матвея, незаметно пришедшего в кузню:

– Надо нам идти, дядько Горазд. Не из-за злата, конечно, но из-за меча чудодейного. Из-за того, что надвигается недобрая сила на земли русские. А кто защитить сможет? Кроме нас-то и некому. Получил заказы на брони-то для дружины? А?

Потупился старый кузнец и глаза спрятал.

– То-то и оно! Пока Жирослав тешится тем, что нет никакой опасности, нам нельзя мешкать. Надо последнюю часть меча отыскать. Ибо волшебный клинок должен быть готов к бою смертному, как и единственный наследник его, Болеслав!

– Тьфу-ты! – сплюнул Горазд. – Какой из тебя воин, Болька? Так, игрушечный… Вот кабы Усыня жив был, мало б не показалось супостату. Твой отец и без меча любого ворога мог победить. Подковы руками гнул и ломал, будто баранки сдобные. Пару рвущихся гнедых мог удержать на веревках. Да! Упрется ногами в землю и держит, даже не вспотевши. Вот какой могучий богатырь был на нашей земле. Не чета нонешнему хилому племени, – хмыкнул кузнец.

– Ты, меня, Горазд, попусту не стыди. Я боевое ремесло крепко знаю! – набычился Матвей, сдвинув брови. – И Больку, брата названного, чему смогу – обучу. Верую, что будет из него толк. Надежа и защита всему народу честному.

– Ладно, – успокоился Горазд. – Коли вам так хочется по скалам, аки козлам горным полазить, идите, конечно. Ну и вон того заберите с собой… Заберите, – грязный палец показал на чернявую башку, торчащую из-за копны сена. Видать, Штырь, ловкий пройдоха сидел рядом с самого начала разговора.

– Подслушивал, тать, – усмехнулся Матвей. – Нет, я его видеть рядом с собой не желаю. Ненадежный он. В любой момент может убежать или предать…

– Матвей… – подал голос Болеслав.

– Ну, забери, Матвей, забери! – взмолился Горазд. – Не оставляй его туточки. Во имя всех богов наших славянских!

– Да, успокойтесь вы, дядечка, – перешел на шепот Матвей и знаком показал всех подойти поближе. – Не останется здесь этот тать, будьте уверены. Они-ж, как пчелы на мед, – на золото падки. Тенью незримой за нами Штырь последует. Дождется, пока мы своем ратное дело свершим, убьем страхолюда, так вор и вылезет, чужой жар руками загребать. Небось уже прослышал про гору золота. Так-то. Тем паче, конными нам идти надо! Путь неблизкий. Дашь Сивку Болеславу, Горазд?

– Один у меня конь! Один!

– Ну, Горазд! К Ярилину дню обернемся! – заверил Матвей.

– Ну, коли так, то берите. Только чтобы не как в прошлый раз. Не потеряйте. Сивка – конь добрый, и не смотрите, что старый. Богатырский конь-то.

– Ты ли на нем сражался, Горазд? – удивился Болеслав.

– Не я, но точно ведаю, что богатырский он. Боевой. Я и подкую его вам по-особому для такого случая, мало ли…

И Горазд замолчал, тая в своей бороде какой-то, известный лишь ему самому, колдовской кузнечный секрет.

20

Князь Альдейгьи, Жирослав, чинно восседал на большом дубовом стуле. Нагрудный позолоченный панцирь ярко светился в лучах утреннего солнца, проникающего через разноцветные окна. Алый плащ, приколотый дорогой резной фибулой, струился по широким плечам повелителя славянских земель. Руки, украшенные дорогими перстнями, покоились на расписном кожаном поясе, где прицеплены богатые ножны с широким богатырским мечом.

Ульрик сомневался, что перед ним человек, способный умело владеть таким тяжелым клинком, ибо Жирослав казался грузным и неповоротливым. Однако, не позабыл князь и об охране. По обе его руки стояли оружные воины в блестящих, но местами порванных, кольчугах. Понятно, что норманны, одетые по-разному; кто в доспехах, кто в звериных шкурах, представлялись Жирославу толпою бродяг без рода и племени. Но видимость не всегда соответствует правде.

А внешне богатство и мощь славянского князя впечатляли. Что-ж, думал Ульрик, если в приграничном городке так богато и жирно живут, то что ожидает их в Хольмгарде? Горы золота и курганы серебра?!

– Что привело тебя, Ульрик Седой, в наш славный город? – задал вопрос князь, оглаживая густую бороду. Цепкие голубые глаза смотрели внимательно и сурово.

– Я уже говорил твоим слугам и подтверждаю: мы хотим торговать железом и варяжскими мечами… – осторожно начал Ульрик.

– Я не против торговли с северными соседями. Заплати, Ульрик, положенный налог – две серебряные монеты с лодьи, и свободно торгуй. Торговый ряд на городском рынке я выделю. Недели хватит, чтобы продать товар?

Жирослав оказался неглуп. Своей выгоды терять не хотел, но и понимал, что длительное присутствие грубых северных воинов, многие из которых могут оказаться не сдержанными, опасно для Альдейгьи. Чревато спорами и стычками, кои могут перерасти в серьезную заварушку. Это повредит торговле всего города. Нежные восточные гости, купцы и странствующие мудрецы могут устрашиться нечесаных дикарей. Ульрик вспомнил нетерпеливый взгляд Адольфуса и все понял. Понял и оценил.

– Хватит недели, великий князь. Но есть каверза. Нет у нас серебряных денег. Можем оплатить железной рудой, – ответствовал Ульрик, не теряя достоинства.

– Рудой? – Жирослав чуть набычился. – Нет, рудой не пойдет. Лучше добрым товаром. Мечами или варяжскими топорами.

Ульрик смутился. А славянский князь не так прост, как казалось с виду. Он отличался не только жадностью (что видно по плохоньким, хоть и надраенным кольчугам у гриди), но и хитростью. Лишить вероятного противника части вооружения, хотя и небольшого – означает ослабить. Руду еще надо переплавить, а вот боевые мечи и топоры – сразу готовы к лютой сече.

– Княже, но я не могу везти руду назад, мне ее обязательно надо сбыть. А мечи, понимаете, могут и самим понадобится. В северном море неспокойно. Даны и алеманы озоруют нещадно.

– Озоруют? – рассмеялся Жирослав. – Неужели какому морскому бродяге придет в голову напасть на сильный и большой караван? Да ты же их порвешь, словно шкодливых щенков!

– Ну, на караван, конечно, не нападут, – уклончиво ответил Ульрик. – Но ненароком отставший в окияне кнорр захватить могут.

Князь задумался. Желваки под полными щеками ходили туда-сюда, бордовый нос сморщился, и лишь глаза продолжали пристально смотреть на гостя. Наконец, Жирослав объявил свое решение:

– Пошлину заплатишь так: треть железной рудой, две трети мечами. Руду ты обратно не повезешь, все равно продашь на нашем рынке. Не прогадаешь.

– Но…

– Иначе, поезжайте обратно, гости дорогие! Больно дорого вы мне обходитесь! – хищно улыбнулся Жирослав. – Итак, за десять лодий – восемь мечей варяжской стали и два пуда руды.

– Ты не ошибся, великий князь? У меня тридцать кораблей… – заикнулся Ульрик.

– А кто тебе сказал, сын Олафа, что я разрешу пустить боевые варяжские лодьи в пограничный град? Не пущу. Только десять торговых. Кнорры. С каждого кнорра – по единице означенной пошлины. Две трети от десяти – восемь мечей.

– Но, дорогой Жирослав, это получается больше, чем две трети. Я дам семь мечей, и даже это более, чем положено.

Жирослав злобно скрипнул зубами:

– Хорошо, семь двуручных мечей…

– Двуручных? – Ульрик опешил.

– Да, именно о них мы и говорили, – не моргнув глазом продолжил Жирослав. – И три пуда железной северной руды.

Ульрик чуть не подавился слюной от такой наглости и жадности славянского князя, который продолжал смотреть на него невинным взглядом смиренного старичка, добродушно прищурившись. И лишь в краешке губ Жирослава таилась едва заметная ухмылка.

Да, Ульрик никак не рассчитывал на подобный поворот событий. Он надеялся сбыть руду в Ладоге и приобрести на полученные деньги дубовые щиты: их северянам всегда не хватало. Мечи отдавать не хотелось, хотя семь мечей – не велика потеря, но не двуручных-же! В дружине не так много насчитывалось мастеров двуручного боя, и подобные клинки были на особом счету. Да и замена одного меча на целый пуд железной руды не казалась равноценной.

Однако, пришлось соглашаться на кабальные условия. Норманнам нужно обязательно войти в Альдейгью, пусть не всем караваном, но попасть на славянский берег. Найти сговорчивого проводника, способного провести через волховские пороги к Хольмгарду, можно только так. Просить выделить подобного человека у скряги Жирослава не стоит. Он не только жаден, но и хитер, словно старый стрелянный лис. Подобная просьба сразу вызовет подозрения. И Жирослав наверняка сделает все, чтобы боевые драккары никогда не вышли на волховскую стремнину. А разделения каравана нельзя допустить!

– Ну, с делами порешили, пора и трапезничать. Чай, устали с дороги, сыны Одина? – усмехнулся Жирослав и, не дожидаясь ответа, звонко хлопнул в ладоши.

Сразу же двери просторной горницы распахнулись и вовнутрь вошли несколько пригожих молодцов в простой, но аккуратной одежде. Они жестом попросили норманнов посторониться и внесли длинный дубовый стол, следом появились и крепко сколоченные скамьи. А затем уже из арочного пролета выплывали, словно волшебные лебеди, красны девицы в нарядных сарафанах и узорчатых кокошниках. Они медленно и важно несли всяческие блюда для предстоящего пира.

Трон ладожского князя сразу оказался во главе стола, покрытого белой скатертью с дорогой вышивкой. А на самом столе удивительно споро выставлялись изысканные блюда и кувшины с напитками. Чего тут только не было: огромные осетра, приправленные яблоками; зажаренные на вертелах кабанчики, копченые куропатки и зайцы; квашеная капуста и огурчики; и конечно-же, гордость русской кухни, – соленые рыжики. Удивительные грибы, которые росли только на славянских землях. Из напитков же, судя по запахам, имелась традиционная медовуха, но пара кувшинов источала виноградный запах. Видимо, молодое греческое вино.

Ульрик ненароком облизнулся и только раскрыл рот, как Жирослав молвил:

– Не волнуйтесь, гости дорогие, сей обед положен по гостеприимству русскому. За свой хлеб и вино я дани от вас никакой не потребую. Торгуйте на нашей земле на условиях, как давеча сладились. А сейчас позабудьте все заботы, а просто потешите животы свои да глотки заморские. Покушайте дичи нашей, лесной. Отведайте медка хмельного да вина цареградского. Чем богаты, как говорится.

Ульрик еще раз удивился, ибо весь этот роскошный стол по затратам наверняка чуть ли не превосходил размер пошлины за один кнорр, истребованной князем. Удивительны все-таки эти славяне. О государстве пекутся, но и о своих потребностях не забывают. На торгу обдерут как липку, но сделку отметят так, словно пьют и едят в последний раз.

Однако, Ульрик прекрасно понимал, что сей пир устроен не только для того, чтобы угостить заморских торговцев. Беспокойство усилилось, когда на скамью рядышком с ним подсел здоровый русоволосый бугай.

– Извини, викинг! Но князь просил присматривать за тобой, а то мало ли че случится! – выпалил русич, дыша в лицо хмельным застоявшимся воздухом, отдающим пряными соленьями и чесноком. Красное лицо его аж горело и, видимо, не от жара, а от меда, бурлившего в жилах заместо крови. Но русич продолжил: – Я те посоветую, что лучше съесть, а что с удовольствием выпить…

С этими словами русский бугай бесцеремонно хлопнул ладонью по плечу Ульрика. Тот тихо зарычал, ощерился, но невероятным усилием воли спрятал зубы за густой бородой. Нельзя ввязываться в драку! Никак нельзя! Да, его сильно оскорбили, назвав «викингом», что дословно означало «морской разбойник». Потрепали по плечу, как равного, хотя этот смерд должен валяться у ног северного господина. И выпрашивать дозволения облобызать грязный сапог! И так будет. Нужно просто подождать!

Через некоторое время выяснилось, что русый сосед не только отличался крепким здоровьем, но также умением много пить и не пьянеть. Раз за разом он наливал кружку себе и Ульрику желая, видимо, как следует напоить конунга и расслабить. Напоить, лишить чувства опасности, заставить выдать настоящую цель похода на восток. Вот какова была задумка хитрого Жирослава, который наверняка знал, что делает. Но напоить настоящего северного воина – задача трудная и чаще невыполнимая. Норманны с малых лет отличались стойкостью, много раз попадали в тяжелые морские шторма и холодные вьюги, а на своих берегах варили крепкое зимнее пиво и употребляли его весь долгий немореходный сезон. Но только самые сильные люди, имеющие руки, подобные морским канатам и глотки, сравнимые с горнилом кузнецкой печи, шли покорять варваров на восток. А трусы и слабаки круглый год сидели в уютных домиках на запорошенных фьордах и обрастали жиром.

21

Жарко печет златокудрое Ярило землю русскую. Согревает и лелеет, бережет и стережет. Скоро и праздник великий, Ярилин день, что отсчитывает новый жизненный круг до зимней холодной поры.

Болислав и Матвей – молоды да красивы. Оба еще холосты, милыми женами не обзавелись. Потому, хочется им до сего праздника из похода дальнего возвернуться. Погулять-потешиться, поскакать через костер да в водах Волхова искупаться. Как раз в эту ночь вся нечисть, озерная да речная, в свои глубокие чертоги отступает, дает и человеку в воде побулькаться. Так заведено испокон веку. Любой твари свое, определенное время. И человеку завещано, когда в лес наведаться можно, а когда реки мутить. Знамо, некие рыбари еще раньше на лодках ходят, почти сразу после вешнего ледокола. Молодую рыбку ищут, да только тем самым они и водяных дразнят. И путают дурни сельские свои сети в корягах речных, теряют крючья и грузила, весла ломают. А иные неуклюжи и совсем пропадают в темной пучине.

Красива страна карелов, удивительна! Леса стройные, аки мачты больших лодей норманнских, рвутся ввысь. Скалы, покрытые густым белым мхом, словно бородой древнего деда. Озера блещут над голубым небом, будто глаза любимой. Чистые и прозрачные, несущие отраду и некое безмолвное величие.

Тяжко коням ступать по каменистой земле, но иначе никак. Путь неблизкий, пешими до осеннего листа ходить можно. Тем паче, что лес чужой незнакомый.

– Матвей, а отчего ты думаешь, что Штырь за нами увяжется? Неужель, снам твоим поверит? – спросил Болеслав, отводя рукой сунувшуюся в лицо суковатую ветку березы.

– Знаю я этот подлый люд, не раз видел, – усмехнулся Матвей в бороду.

– И что?

– Помнишь, сказывал нам этот вор про схоронку разбойничью в лесу. Так вот, видимо, нет никакого тайника, али кто опередил нашего молодца, – хмыкнул Мавтей.

– Почему?

– Да, ты разве не понял, почему сей тать от нас утек среди леса темного? Ясно же дело, раз товарищ его, Кувалда, кончился, то и остался Штырь – единственный, кто знал сие потайное место. Переждал тать до весны и пошел по-тихому схороночку потрошить. А нас-то и не позвал. Себе хотел все оставить. Знаю я, как грабастики промышляют. Не сидят они годами на одном месте никогда. Людей на большой дороге побьют, добра-золота наберут, да и отвалят куда-нить на южные пределы. В Рязань или еще дальше, к теплому морю. Там с хорошей деньгой не пропадешь. Хотя, с другой стороны, и на югах своих татей хватает.

– Могут и голову оторвать?

– Могут, да только если вор на месте сидит все время, его еще быстрее княжьи дружинники словят. Вот и бегают туда-сюда тати хитрые. Русь – большая, спрятаться местечко найдется. Ну так вот, раз Штырь никуда не исчез, а наоборот, трется возле вашей кузни, стало быть, нет никакого разбойничьего схрона. Наплел он нам, чтобы в живых оставили. Или опередил кто-то.

Болеслав покачал головой и прислушался. Но лес казался девственным и спокойным. Лишь мерно колыхались верхушки сосен, да где-то далеко протяжно кричала неясыть.

– Матвей, а ты не чуешь, рядом ли сейчас чернявый воришка?

– Я, Болька, конечно, могу следы читать. Любые, что человечьи, что звериные. Знаки разные видеть: где трава примята иль веточка сломана. Но только это Штырь за нами идет, а не наоборот. И он тоже, как сам кумекаешь, лыком шит? Изо всей ватаги разбойничьей один целехонек остался. Всех пережил. Чернявый в любом лесу знает, как схорониться. Лес для него, что дом родной! – рассмеялся Матвей, приостанавливая коня, который внезапно заржал.

А ели да сосны между тем стали редеть, все чаще высились здоровенные камни, которые мешали древесным корням цепко укрепится на земле. Лишь чахлые кустарники да брусничники выглядывали среди белесого мха, стелющегося мягким податливым ковром.

– А это что? – воскликнул Болеслав, увидев весьма странный большой валун, лежащий на высоком холме. Камень и, вправду, удивительный. Он покоился на трех других маленьких камешках, казалось, что вот-вот соскользнет с них или придавит своим весом, но ни того, ни другого не случалось. Когда путники подъехали поближе, то заметили, что в узком (не более двух ладоней) просвете между большим валуном и маленькими, пробиваются ростки, незнамо как тут оказавшейся, черники.

– Знак это, – пояснил Матвей. – Про сей валун мне Малуша сказывала, значит, идем мы правильно.

Останавливаться не стали, дальше проехали, и только миновали удивительное природное чудо, как сзади раздался то ли лай, то ли вой звериный. Оглянулись и обмерли: на высоком валуне, забравшийся непонятно как, сидел белый пушистый зверь, напоминающий лису.

– Лис! Белый лис! – воскликнул Болеслав.

– Ну-ка, ну-ка… – Матвей осторожно потянулся за луком. – Сейчас добуду шубку для своей милки.

– Не смей, Матвей! – взмолился Болеслав. – Не надо.

А белый лис посмотрел внимательно и показалось, что даже махнул приветливо передней лапой.

– Видишь, не зверь это, а нечисть лесная. Лешик! – Болеслав осторожно обнажил меч чудодейный, что зеленым сиянием осветился и сразу опять померк. – Смекаешь?

– Да не верю я в ваши побасенки! – не унимался Матвей. Вторая его рука уже нащупала в колчане стрелу. – Одно дело – скелеты, а тут – самый обычный лис. Только белый.

– Не надо! Как брата прошу, Матвей! – взвыл Болеслав и в руки сотоварищу вцепился. – Точно так я брата потерял родного. Побежал дурачок за зайцем беленьким, какие только зимой встречаются. А беляк летом близ ручья скакал. Ну, Первуша и подбил косого камушком. Не зашиб до смерти. За ним побежал, да и не вернулся. Сгинул, как есть, в лесу дремучем. Вот уже сколько лет прошло, а не нашли моего братика. Ни живого, ни мертвого!

Дернулся Матвей и выстрелил, непослушный! Полетела стрела быстрая, смерть неминучая. Только белый лис прыгнул, зубами клацнул, да и словил стрелу каленую, как пушинку, в воздухе. Похрумкал челюстью, перекусил, обломки выплюнул, завыл по волчьи и уже двумя лапами замахал на путников.

– Узрел? – выдавил Болеслав, а сам был уже белее снега, так за друга испугался. – Нельзя его трогать. Провожает он нас, али, наоборот, встречает. Старые люди сказывают, что когда приходит белый лис, то начинаются самые тяжелые и страшные времена. Война, холод и голод. Лисы белые, они у нас, вообще, не живут, далече от людского жилья обитают. Там, где долгие светлые дни да длинные суровые зимы. В краю белого замогильного безмолвия. Где пшеница не родится и нет высоких деревьев. В тех гиблых местах грибы выше берез растут, таковы березы там махонькие. И еще говорят, что каждодневно дышит на эту землю окаянную сам Карачун, и от его дыхания морозного все небо покрыто синими да пурпурными зарницами. Красиво, говорят.

– Белый лис, говоришь? – усмехнулся бесстрашный Матвей. – Ну, хорошо, не трону я его. Только и бояться нам этого зверя не следует. Русский человек все пережить сможет, любую беду примет и выстоит. Не думай, Болька, что ты княжьего воина испугать можешь. Сама смерть не страшна мне, не то что какой-то пес али лис белый.

Еще полдня ехали в полном молчании. Густая чаща уже давно сменилась мелкими подлесками, редкими кустарниками. Слабые березки колыхались на холодном ветру, жалобно клонились к земле. Редкая птица клекотала неподалеку, сидя на свежем гнезде, оберегала новорожденных птенцов.

Выехали на ровную каменистую площадку, со всех сторон скалами ограниченную. Лишь малая узкая тропка меж высоких скал серых дальше вьется. Конь Матвея попятился, а Сивка у Болеслава не забоялся, а дальше повез своего седока. Ну и проехал Болеслав еще немного, пару раз повернул. Оглянулся – нет Матвея. Возвернулся и сразу обомлел от того, что увидел.

Стоял Матвей вместе с конем посреди каменной площади, а со всех сторон его змеи черные окружали. Сидели вокруг черные клубки и головы угрожающе поднимали, атаковать собирались. Только двинется вперед Матвей, как кидаются аспиды и подпрыгивают. Отступает – вновь успокаиваются.

– Погоди, Болька! Я сейчас их всех порубаю! – взъярился Матвей и меч выхватил. – Побью гадов проклятых.

Но только он это сказал, как из каменных щелей еще больше змей поползло-полезло. Словно реки черные текут, и не истощается сия лавина узорчатая.

– Не спеши, Матвей, – прокричал Болеслав. – Не пойму я, отчего меня эти гадюки не трогают. Ни одной нет рядом, да и путь свободен. Может, ты чем досадил змеиному царю? Не ты ли про дупло, полное змей, мне сказывал?

Покраснел Матвей, видать, вспоминая, как убивал змей, спасая свою любимую. Понимал, что не успеет он сейчас всех зарубить, как сам падет, насмерть ужаленный. Ибо было сих змей великое множество, сколько ни бей, а всех никогда не истребишь. Хотя не к лицу воину бежать от опасности, но тут и отходить некуда. Либо смерть принять, либо ждать, пока гады сами в стороны расползутся.

– Понял я, почему Малуша просила тебе про путь дальнейший рассказать подробно, – хмыкнул Матвей, слезая с коня доброго. Змеи отступили немного, но все равно не уползали по норам. – Знала старая, что нет мне дороги к хозяину этих гадов. Страхолюду змеетелому. То слуги его, зло, мной причиненное, помнят, вот и не пускают. Не ведаю я, как дальше выберусь, но ты следуй по горной тропе еще до вечера. Строго на Северную звезду. На Спас. Там будет большое и широкое озеро. Чистое, как слеза младенца, прозрачное, как хрусталь. На востоке увидишь черную гору, сложенную очень прочным камнем. В горе зияет пещера глубокая. В этой пропасти и ищи жало меча чудодейного.

Только рассказал, как раздалось конское ржание. Заволновался богатырский конь, копытами побился да умолк навсегда. И увидел Болеслав, что змеи черные облепили коня, будто пиявки речные. Стали жалить и грызть несчастного. Матвей ничего сделать не успел, как вместо коня голый скелет остался стоять, весь змеями обглоданный. Да и рухнул, под тяжестью седла, лишь уздечка жалобно о камень брякнула.

22

После пира для всех северных гостей приготовили баньку. Причем отговорки ни в какую не принимались. Какой-то блаженный старец в белой одежде рассудил, что норманнам надо обязательно смыть грязь и пот, накопившиеся за долгое плаванье. Ну и, что-то там намекнул о заразе, гуляющей по западным землям. В его словах была правда: страшная хворь косила как суровых франков, так и женственных латинян. На телах одних больных набухали кожаные волдыри, другие мучились странными сыпями. Мерли несчастные поголовно и спасения не находили. Бывало, пустели целые деревни и небольшие города. Чем теплее страна, тем более в ней плодились крысы и приставучие насекомые, что пили и отравляли людскую кровь. Ульрик был абсолютно уверен, что на его кораблях нет никакой хворобы. Ведь они долго шли по соленому и холодному морю, а соль, как известно, губит всякую гниль и пакость. Да и холод полезен мужескому телу, целителен. Однако, пришлось уступить славянским традициям.

Конечно, помыть всех многочисленных северян невозможно. Поэтому славяне уступили – велели идти в баню только тем, кто уже сошел на ладожский берег и будет участвовать в торговле. Это ближники Ульрика. Человек десять-пятнадцать.

Сначала в баню отправились простые воины, проверив, нет ли какого подвоха. Мылись парами, дабы не создавать толчею в маленькой банной избе. Ульрику и Адольфусу достался самый последний тяжелый пар.

В предбаннике служки вежливо попросили оставить не только одежду, но и оружие. Объяснили, что для гостей радеют, дабы сгоряча не покалечились. Ульрик наотрез отказался расстаться с волшебным молотом, объяснив, что будет помешивать и разбивать им угли. Банный холоп тут же предложил старую обуглившуюся кочергу, но Ульрик упрямо настоял на своем.

Отворили дверь, осмотрелись. Ладно срубленная банька источала белый душистый пар, пахнущий березой и травяными настоями. По стене предбанника развешаны сухие лиственные веники, и парочку норманны прихватили.

Жарко и трепетно внутри, лишь маленькое оконце, затянутое пузырем, глядело наружу. Совсем крошечное, только малый зверек и пролезет. Это Ульрик сразу приметил, потому молот оставить отказался. А как закроют его в тесноте да запарят до смерти? Навряд-ли, конечно, Жирослав на такое злодейство пойдет, но все-ж опасаться надо. Любой природный норманн, привыкший к чистому открытому морю, внутри дома, особенно чужого, себя неуютно чувствовал. Тем паче, в маленькой жаркой баньке, где долго сидеть нельзя, но и мало без толку.

Дверь протяжно скрипнула, и они осторожно протиснулись вовнутрь. Ульрик сразу приметил, что в баньке действительно очень тесно. Парная да мыльная. В мыльной лишь две грубые лавки с ушатами, в парной – печь да деревянная бочка с холодной колодезной водой.

Немного помылись в мыльной, удалили с плеч и подмышек пот и смрадные запахи, потерли тела щелоком, настала очередь и попарится. Эх, хороша русская парная! Ульрик молот в угол поставил и присел на лавку, греясь, впитывая в тело жаркий целебный дух. Адольфус меж тем плеснул ковшом на черные угли, вода зашипела. В воздух поднялся густой молочнистый пар, и молодой воин начал быстро разгонять его, махая душистыми вениками. Воздух сразу же накалился и стало так жарко, что обожгло самые кончики ушей.

– Давай, ложись, молодой! – буркнул Ульрик. – Я тебя вениками от души оприходую.

Адольфус растянулся на лавке лицом вниз, подставляя сильную мускулистую спину. Могучая жилистая рука Ульрика не жалела молодого варяга. Хорошие хлесткие удары вдоволь нагулялись по спине вверх-вниз, не забыв и про ребристые бока. Досталось и сильным ногам, особенно Ульрик уделил внимание пяткам. Нужно как следует разогнать по телесам кровь, ибо скоро придется много ходить, что после плаванья непривычно.

Затем они поменялись. Теперь уже Адольфус, как мог, охаживал своего конунга березовыми прутьями, да так расстарался, что местами веники осыпались, растеряли листья. Это сразу отметилось темными царапинами на кряжистых ляжках Ульрика.

Замлел, разнежился Ульрик в русской парной. Стал беззащитным, как младенец новорожденный. Голый и чистый. Глаза перьями совиными закрылись, сладкой истомой повеяло, и сквозь дрему и забытье странный шепоток послышался: «Не ходи на Руссь… Не ходи…»

Ульрик мотнул головой, пытаясь развеять наваждение, но голова вновь тяжелела, закрывая веки, погружая в томительную дремоту, и тогда он вскрикнул:

– Поддай жару! Плесни горяченькой!

Молодой варяг засуетился, отбежал к ушатам, где колыхалась заботливо подогретая вода. Стукнул ковшиком, желая зачерпнуть теплой водицы. И заорал внезапно:

– А-а-а-а!

– Что, обжегся? – Ульрик обернулся и увидел, что Адольфус мелко дрожит, жмется к темному углу.

– Там… – варяг показывал пальцем на ушат и продолжал трястись. Пот выступил на его лбу испариной, а глаза словно остекленели.

Ульрик усмехнулся в рыжую бороду и решил сам посмотреть, что за лягушку Адольфус в обычном ушате увидал. Встал, подошел ближе и обомлел. Сверху кадки плавали красные вареные раки и еще живыми казались. Ибо усищами противно шевелили да клешнями угрожающе щелкали.

Не успел подивиться Ульрик, как с верхнего полока раздался противный истерический смех. Оглянулся, а там, к самой каменной печке прижавшись, сидит лохматый сморщенный мужичок. Очень неприятный и пахнет чем-то гнилостным. Лицо закопченное, а глаза желтые, будто совьи. Усищи длинные прямо на грудь волосатую свисают.

– Не ходи на Руссь… – прошелестела нечисть славянская. – Не ходи… – и кривым пальцем с длинным ногтем пригрозил.

Ульрик лишь усмехнулся, взял ковшик, да плеснул на чудика кипяточком. Думал – обожжет да отвадит. Как бы не так. Старикан заверещал неистово, взвился над полоком и прыгнул, аки кузнечик, прямо на грудь Ульрику. На пол дощатый с легкостью повалил, и где только силы взялись в таком немощном теле. Волосатыми пальцами за плечи уцепился, и давай до крови царапать. Вцепился, как клещ, не оторвать. Рот нечистого распахнулся, смрадом разит, зубы гнилые прямо к шее потянулись.

Но собрался с силами Ульрик, отбросил от себя злого банника, а сам в темный угол за молотом потянулся. Схватил быстро, а рукоять так нагрелась, что чуть не обжегся. Волдыри по ладони пошли. Но стерпел, ибо понял, что без доброй стали не победить нечисть. Сморщился, на ладони поплевал, молот в холодной воде ополоснул и коротко ударил.

Не попал. Банник вовремя отскочил, и начал, как вьюн туда-сюда прыгать. То одну, то другую руку растопыренными пальцами вперед выбросит. В глаза метит, паршивая уродина.

Изловчился Ульрик, вновь ударил наотмашь, попал по волосатой ладони. Изогнулась она, сломалась, свесилась вниз пальцами. Нечистый заскулил по-сучьи и прыг-скок на полок, отступил вроде, но не скрылся совсем. Сжался там в комочек-клубочек. Затаился в углу и зачем-то стал свои усищи уцелевшей рукой подергивать.

А в банной избе между тем душно стало так, что уже невмоготу. Понял Ульрик, что уходить надо. Ибо тяжело с нечистью биться! Особенно в парной! Дернулся Ульрик прочь из бани, а дубовую дверь покосило-заклинило. Ударил в доски сильным плечом, но без толку. Оглянулся, – сидит чудик в темноте, возле печки, как и сидел, а Адольфус вдруг побледнел весь и в другом углу кроется. Ну, Ульрик не стал долго думать, и молот на преграду деревянную обрушил. Начал дверь рубить-кромсать потихоньку. Бьет и тужится, с удалой отмашкой молодецкою. Щепа полетела весело, но и горючая вода потекла по груди. Что раньше случится – прорубится на свободу, али упадет и умрет Ульрик от пара банного?

И тут зашебуршало чего-то сзади. Оглянулся Ульрик и обомлел. Мертвая длань лохматая из угла прыгнула и побежала по сырой древесине, шустро пальцами перебирая. Не успел и глазом моргнуть, как сизая кисть взвилась и бросилась на грудь. В шею ногтями вцепилась.

Захрипел Ульрик, осел, молот выронил. Но чудеса еще не закончились.

Адольфус встал, захрустели суставы, тело колесом прогнулось. Стала у него сквозь кожу наружу шерсть черная пробиваться, а глаза налились алой кровию. И за короткие мгновения обернулся он в неестественно могучего зверя. Через пару ударов сердца заметил Ульрик, как черная смертоносная тень вихрем бросилась на злобного старика, скинула с полока, закрутила. Завертелись супротивники на полу, визжа и воя. Не человек уже боролся с нежитью русской, а огромный черный волчина. Волкодлак.

Ульрик почуял, как хватка мертвой руки ослабла, скинул лохматую десницу, еще раз приложился плечом да вышиб дверь из жаркой баньки. И сразу затихло все.

Обернулся Ульрик и увидел: лежит Адольфус в человеческом обличии на полу, весь исцарапанный, окровавленный. Кругом клочья черной шерсти валяются. Поискал Ульрик глазами нечистого, но тот словно сгинул. Лишь вода в ушате колыхнулась, и рука волосатая из посудины вылезла. Пальцы скрючились, пошевелились, и вновь угрожающе прошелестело: «Не ходи на Руссь…». А опосля стихло все.

Ульрик подождал еще немного, а после вынес своего воина из места проклятого. На свежий ночной воздух вытащил, усадил на дубовую лавочку. И понял тогда Ульрик, что непрост Адольфус, ой, как непрост. Не человек он сущий, а волкодлак-оборотень. Потому в самую опасную пору зверем становится. Не знающим ни пощады, ни жалости. Чудовищем, которое и русской нечисти остановить не под силу.

23

Болеслав не решился путь продолжать без товарища. Коня по узды держал, ждал недалече. А Матвей и призадумался. Что дальше делать – не ведал. Сидел близ костей коня верного, окруженный со всех сторон черными змеями. Не нападали гады на Матвея, но и из своего кольца не пускали. Шипели противно, вились, меж собой перекручивались и запах мускусный источали.

Луч солнечный блеснул по скалам отвесным, побежал зайчик теплый по камушкам, травинки малые приласкал и согрел. Попал и на змеиное скопище. Всякой твари тепло нравится, всяка зверушка к свету тянется. И успокоились змеи. Погулял шаловливый лучик по чешуе змеиной, там моргнул, здесь мелькнул и медленно к Болеславу потянулся. И пошли-поползли змеи по узкой скалистой тропке. Вперед, за Болеславом. Оставили Матвея на темной каменистой пустоши. Тот было за ними сунулся, но змеи сразу назад кинулись.

Вздохнул тяжело Матвей:

– Езжай далее сам, Болька. Видимо, суждено мне назад возвернуться. Да и на одном коне вдвоем идти не сподручно.

– А как же ты! – прокричал Болеслав сквозь шелест змеиных тел шебуршащихся.

– Назад путь свободен, стало быть, и пойду восвояси. Но спешить особо не буду. Быть может, ты меня на пути обратном нагонишь.

Болеслав не мог долго стоять на месте, ибо змеи хоть и медленно, но на него двигались. Пришлось сесть на коня и дальше по тропке меж скал ехать. А сзади неумолимо ползли гадюки, к своему царю змеиному провожая.

С версту проехал Болеслав до сизых сумерек. Они наступают корельским холодным летом нескоро. Пора коротких ночей, долгих ясных зорек. А чем севернее, тем воздух студенее, но дни дольше и светлее. Ибо сидит на самой маковке Земли нашей злобный бог Карачун, силится заморозить людской мир и в летнюю пору. Но не удается ему это, ибо Ярило уже властвует безраздельно.

Последние лучи померкли, и с ними все живое попряталось. По норам подземным, по гнездам и берлогам лесным. Ушли-сгинули и змеи ядовитые. Хотел было Болеслав назад повернуть, брата названного догнать, но тут шелест крыл послышался.

Оглянулся: на голой ветке сухого древа присоседилась странная птица. Цвета белого с красным и голубым переливом. Крылья свернула-схлопнула, словно стыдливая девица свою грудь закрыла. Головы не видно, за густым опереньем спрятала. Затем одно крыло дернулось, наружу макушка вылезла. А голова-то у птицы человеческая!

– Ой! – только и смог вскрикнуть Болеслав.

А птица уже оба крыла раскинула в разны стороны, показав не только красивую женскую голову, но и шею бледную, острые ключицы. И ясно стало, что до верха груди – прекрасная дева это, а все остальное тело – птичье.

Открылись глаза, зеленые-зеленые, как трава молодая, и повеяло из них такой тоской мудрою, что конь замолчал, перестал фыркать. А Болеслав так и замер с открытым ртом.

И запела птицедева переливчато. Так сладко, маняще запела-заголосила, что внутри все свернулось и застыло, будто холодец тетушкин. Душа тонкой струной оборвалась и сжалась в комочек маленький. Все горести и беды прахом развеялись, мир показался ярким и трепетным. Светлым и радостным. Хотелось слушать и слушать, не уходя никуда. И долго так стоял, словно пень древесный, Болеслав, чудесным пением птицедевы зачарованный.

Очнулся лишь, когда песнь закончилась. Оглянулся – уже и звезды на небо высыпали, темнота сгустилась. Осторожно дернул поводья лошади, собираясь дальше ехать.

– Постой, молодец… – проговорила птицедева голосом человечьим.

– Да некогда мне с тобой разговаривать, чудь зеленоглазая…

– Невежлив ты, Болька!

– Откуда тебе имя мое ведомо? – удивился Болеслав.

– Я – птица вещая, известно мне многое. Не ходи обратно, к братцу названному, ибо ждет тебя брат твой единокровный. Родной.

– Первуша? – обрадовался Болеслав. – Где, где он?

– А я имени не знаю его. Не все и мне открывается. Но если вернешься, то вы с Матвеем пустыми назад придете. И цели своей не достигнете, и Русь от ворога не спасете.

– Что-ж делать мне, птица вещая?

– А ты, Болеслав, иди потихонечку, куда шел. И найдешь более, чем потеряешь. Да вот только не всему рад будешь, однако.

– Что, что я еще найду? – выпытывал Болеслав.

– Много знать будешь – беду накличешь. Ибо не все знать можно, не все ведать надобно. Кто много ведает – часто болеет и быстро стареет. А что я сказала, понимай, как хочешь. Но путь дальше в край северный продолжай. Ибо, только идя вперед, можно зло победить великое!

Промолвила это чудная птица, крылами бело-сине-алыми затрепетала и с ветки ввысь сиганула. Раскрыла в полете крыла на целую сажень косую, порхнула вдаль над верхушками сосен. Лишь малое перышко от нее выскочило, покружилось да на ладонь легло.

Опустилась ночь черной тенью безмолвною. Все стихло и успокоилось. Сивый конь стал ступать осторожнее, и вел его Болеслав на звезду прямехонько. На самую яркую и манящую. На Северную звезду, что Спасом еще в народе зовется. О птице чудной думал. Знал, есть такие птицы вещие, что в обычных лесах не водятся, а лишь в садах Ирия обитают. По ту сторону кромки жизненной. В Нави. И многие из этих птиц навьих недоброе могут предвещать. Болезнь тяжелую или даже смерть лютую. Но веровал Болеслав, что другого пути нет ему, ибо даже слуги Морены не всегда властны над тварями ползучими, что встали меж ним и Матвеем.

Вскоре открылось перед Болеславом большое темное озеро. Словно чаша с благодатью в руках могучего каменного великана. Плеснула водица, чистая и живительная.

Подошел Болеслав ближе, и конь склонился к нахлынувшей на берег воде. Водица чистая так и серебрится, играет в свете лунном, звезды небесные в ней малыми светляками отражаются. Удивительно прозрачна, даже самые мелкие камушки видны на глубине. Подводный чудной мир! Рядом колышутся буро-зеленые водоросли, за ними здоровенные рыбы плавают, да спрятался под кривой корягой клешнерукий речной рак.

Осмотрелся Болеслав. Вкруг озера высились белые, чуть поросшие мхами отвесные скалы. Голые и безжизненные. Лишь кое где пробивались кустарники и невысокие деревца. На западе виднелась запруда, подернутая камышами, яркими желтыми цветками качались на воде кувшинки, белыми – лилии. А на востоке, как и обещал Матвей, стояла, будто неприступный княжеский терем, большая черная гора. Она казалась страшной и пугающей. Богатырский конь захрипел и дернулся, не желая идти узкой тропочкой к темной громадине. И тогда Болеслав привязал коня к деревцу, недалеко от воды и зарослей орешника. Слез наземь да обнажил меч чудодейный.

Засветился клинок неясным желтым цветом. И помог этот светоч идти по неровным каменьям, не дал сверзиться с крутого обрыва в воду. Так и шел Болеслав, осторожно ступая, держась за ивовые ветки, пока не достиг черной горы. Иногда казалось, что кто-то следом крадется, потом послышался плеск воды. Почудилось недоброе, но на озере лишь вынырнула большая рыба. Махнула серебристым хвостом да снова ушла на дно.

Подивился Болеслав, когда к скале приблизился. Черный камень чернее самой ночи. Холодный на ощупь. И как-то тревожно на душе стало, ибо и на тропе, близ горы, опять змей увидел. На каждом шагу они сидели, клубками свернувшись, а головы подняли, будто готовясь ужалить. Но не трогали, лишь шипели противно.

Вот и пещера открылась. Вход узкий, но потолок высокий, в два-три роста человеческих. Семицвет пуще прежнего засветился, ярко желтый горел, словно желток куриный. А в глубине пещеры что-то заискрилось-затеплилось, будто пряталось там маленькое солнышко.

Осторожно зашел вовнутрь Болеслав. И узрел чудесные каменные зубцы, что сверху росли, будто ледяные сосульки. А снизу им навстречу другие поднимались, и казалось, что некоторые похожи на человеческие руки, сжатые в кулаки, с поднятыми вверх указательными пальцами.

А свет из глубины дальше манил, и пошел вперед Болеслав, миновал несколько узких коридоров и поворотов. И открылся ему зал подземный, наполненный неисчислимыми сокровищами. Огромная гора из злата червонного, серебра да каменьев разноцветных. Царские кубки, подносы, ложки и вилки серебряные, мечи и копья златые, чудные ожерелья да кольца драгоценные…

Задумался Болеслав. Протянул было руку к позолоченному щиту, но остановился. Зачем нужен такой щит? Для боя драгоценная вещь бесполезна – тяжелый и блестящий. Тяжесть в битве движения замедлит, скует, словно цепами пудовыми. А сверкающую цель на солнце быстрее увидит вражий глаз и поразит быстрая стрела. Ни к чему такой щит, разве что перед девками красоваться. Но и просто владеть им опасно. Ибо притянет к себе недобрый воровской взгляд.

– Чего остановился, братец? – раздался глухой голос с вышины золотой горы. Посмотрел Болеслав наверх и обомлел. Сидел там страхолюд невиданный. Наполовину человек, наполовину змей. До пояса – мужчина, а ниже толстый пятнистый змеиный хвост. Сам лыс и с длинным ушами ослиными.

– Ну, что оробел? Бери щит, он тебе службу добрую сослужит, – вновь прошипел змеетелый.

– Слишком дорогая вещичка, – ответствовал, пряча страх, Болеслав. – Ты что-ж бесплатно мне ее даришь.

– Нет, не бесплатно, – ответил страхолюд. – Давно я тебя тут поджидаю, братец. Бери все что хочешь из горы этой, сколько унести сможешь, но отдай мне меч чудодейный.

– А почему я тебе его отдать должен? Знай, чудик, что меч сей от отца к сыну передается. Родовое оружие. И владеть им лишь потомок Усыни может.

Рассмеялся страхолюд страшным каркающим смехом. Поднял кулак к потолку пещеры и немного раскрыл пальцы. И заметил Болеслав, что там засветилось красным огнем стальное жало.

– Так вот где таится жало меча отцовского! – воскликнул Болеслав. – Верни мне обломок сей, любую услугу тебе окажу.

– Нет! – громко ответил змеетелый. – Ты свечение увидел, да не понял. Меч меня принял! Стало быть, и я потомок богатыря русского, а ты – братец мой человеческий.

– Если ли истина в словах твоих? – засомневался Болеслав. А сам думал, как последний обломок меча чудодейного заполучить.

– Я никуда не спешу, потому и поведаю, – прошелестел страхолюд. – Матерь сказывала мне, что однажды она ночь с воином русским провела. А была она королева нагов, властительница над всеми гадами ползучими на много верст отсюда окрест. Но могла оборачиваться девушкой земной по тем ночам, когда на небесах луна полная. Ведуны ваши знают, как другу тварь от настоящего человека отличить. А змею признать совсем просто. Ибо холодные мы… – с этими словами страхолюд властно махнул дланью, и две черные змеи обвили руки Болеслава. Подняли головы и уставились глазами не моргающими. И сразу Болеслав холод почувствовал.

Пришлось руки опустить и меч, желтым сияющий.

– Не балуй с острым, – продолжил страхолюд. – …А наш общий отец очень девок любил. И однажды провел ночь с моей змеиной матерью. Вот я и зародился, такой вот странный…

– Стало быть меч, когда наги да змеи рядом – желтым сияет, а когда люди опасные – красным?

– Правильно думаешь, Болеслав. Отдай меч по-хорошему.

– А зачем тебе Семицвет. У меня цель достойная – землю русскую от ворога защитить, ибо надвигается злая буря с Севера.

– А что потом делать станешь, когда ворога отобьешь? – прошипел страхолюд.

– Не… не знаю…

– Сие ведомо. С таким мечом, силой великой обладающим, можно весь мир подчинить. Дружину могучую собрать под свою руку и все народы поднебесные покорить. Сесть на трон царский и назвать себя государем великим, – прохохотал змеетелый.

Закрыл глаза Болеслав нежданно и увидел тиару, алмазами увенчанную, дев пышнотелых прекрасных да бархатные, золотом вышитые одежды. А потом глаза алой кровью залило, ибо сменилась картинка страданиями людскими, отрубленными головами да плачем женским.

24

Заплутал Матвей, аки шел назад. Позабыл дорогу и совсем с пути истинного сбился. То лесами темными, то буераками непролазными топал, в болотах гибельных по уши тонул. Видимо, водил злой лешак его беспрестанно. Блудил-водил, но не убивал до смерти. Много зверья Матвею по дороге встретилось. И от волков отбивался, от медведя кудлатого прятался, и даже рысь – кошку лесную, в глаз стрелой поразил. И показывался временами лис белый, мордой пушистой качал да пропадал снова.

На закате третьего дня пришел Матвей к большому серому камню. Огромная скала высилась на перекрестке звериных троп, вся замшелая. По краям брусника пробивалась, красный мухомор торчал сквозь звериные кости. И три черные птицы сидели на вершине, кричали противно. Не тронул их Матвей, хотя палец уже выбирал каленую стрелу из колчана. Помнил то, что нельзя просто так душу забирать, хоть человеческую, хоть звериную, хоть птичью. А на валуне проглядывали письмена. Древние, непонятные. Хорошо, что вместе с буквицами еще и знаки имелись. Стрелочки да незатейливые картинки. Одна стрела налево указывала, рядом башня черная нарисована, другая – направо – гора с желтой пещерою, а напрямки – белая черепушка человеческая. Поразмыслил Матвей и понял, что направо пойдет – попадет он вновь в царство змеиное, куда путь заказан врагу гадючьему, прямо идти – смерть неминучая ждет, а вот к башенке сходить – самое то. Ну и тропка ладная налево как раз начиналась. Березоньки так и тянули свои веточки, ласкали по усталым плечам. По этой тропе и пошел Матвей.

Шел Матвей по лесной тропке да дивился краю северному. Местность скалистая, борами сосновыми покрыта да ягодниками богатыми. Чистые светлые леса, нетопкие да сухие, в одних лаптях ходить можно. Богатые живностью заповедники. Что рыбы непуганой, что дичи податливой, – в урочищах всего вдосталь. Хорошо промышлять, заманчиво. Добрый зверь, ленивый, откормленный. Разжирели зверушки опосля теплых зим. Да вот только охотиться уже нечем. Оружия кот наплакал... Все в дороге долгой сломалось да поизносилось. Лук потрескался, когда в болоте тонул, стал негоден для ратного боя. Засапожник потерян, когда от волков в ночи отбивался. Из оружия лишь добрый меч и остался. Рубаха истрепалась, штаны на честном русском слове держатся. Не вой, а бродяжник сирый, калика перехожий. Да и лошади нет. Жаль, добрая была животинка.

Лес поредел, и показалось небольшое, затерянное в глуши селище. Но какое-то тихое. Ребятишек-озорников не слыхать, топорики не стучат в руках удальцов, да и петухи молчат. Лишь одинокая кукушка, вестница смерти, кукует-аукает.

Побрел дальше Матвей. Ставни скрипят, двери изб перекосились. Огороды стоят некопаные. Все опустело да позаброшено.

На малой лавочке сидел древний сгорбленный старик. Белый, как снег; глазастый, как сыч; старый как пень. Как только Матвей ближе подошел, старец ухом лениво повел и поглядел оценивающе.

– Воин! Богатырь земли русской! – махнул бородой старик.

– Что? – ответил Матвей.

– Помощь нужна. Моя бабка с внучкой в лес поперлись, неразумные. Пригляди за ними.

– Давно?

– Туда иди, быстро нагонишь! – показал еле двигающейся рукой старец. – Чую я – недоброе за ними крадется.

– Что за напасть?

– После узнаешь. Поспеши.

***

Старуха внимательно смотрела на Матвея, держа за руку маленькую веснушчатую девочку. Одеты просто: сарафаны, белые платки да деревенские лапти. Обе с плетеными корзинками, знамо грибы да ягоды собирали. Добро дело. Первые красноголовики уже должны к солнышку тянутся. Да и земляника солнышком наливалась.

– Здравствуй, бабушка, – поприветствовал Матвей.

– И тебе доброго пути, мил человек.

– Что за напасть у вас в селе произошла. Почему тихо так? Не слышно ни детей, ни звонкой девичей песенки, ни молодецкого посвисту?

– Ой, нелегкая беда приключилась, мил человек. Уже лет двадцать, как обосновался в наших краях некий господарь. Он виною всему.

– Неужто голодом народ морит?

– Про то не ведаю. Но знаю, что в замке его черном всяк русский человек свою погибель находит. И девы младые, и парни удалые, и дети малые. Лишь стариков не трогает этот проклятый душегубец. Ну, мы и сами помираем скорехонько. И вот таких, как селище наше, – окрест три на восемь, иль три на девять погостов. Да в каждом по двадцать-тридцать дворов. И все уже на треть повымерли. Обезлюдел русский север.

– А что князь ладожский не следит? Жаловались? – удивился Матвей.

– Ну, нашему господарю проклятущему даже киевский князь не указ. Не русский он, а рода норманнского. Что ему славянские души? Не щадит, не жалеет. И ведаю я, что деньгу полновесную господарь платит в княжью казну исправно, а что на своей вотчине творит – князьям и знать не хочется. Ибо ленивы они да жадны.

Потупился от слов таких Матвей. Помнил, что за хулу на князя любого смерда пороть положено. Да и смерти предать незазорно. Но промолчал на это, другое спросил:

– А ты, бабушка, можешь показать к нему дорогу? К господарю этому?

– Не ходил бы ты туда, милок! Дурным словом меня помянешь! – прошептала старуха. – Много странного там, смерды балакают, творится. Злое проклятое место.

– А в чем странности? – опешил Матвей.

– В селе бают, что черный господарь – не смертный человек, а вечный, аки кощей! Сто лет живет и ничуть не стареет. А вечный, потому, что жизни людские пьет, аки молоко парное. То ли девиц юных губит, то ли деток малых. Досуха кровь, кощей, высасывает, молодой жизнью свои силы восстанавливает. Вот и живет вечно, аспид!

Матвей призадумался. Можно ли верить древней старухе?

– Да, надоть мне туда идти, позарез как нужно. Покажи, бабушка! – взмолился Матвей. Еще пуще прежнего захотелось этого господаря увидеть, а нечисти он сызмальства не боялся. Леших за версту чуял, русалок за волосья таскал еще постреленком.

– Ну, ладно, молодец, – покачала головой старуха. – Провожу до моста через реку Черную, дальше уж сам дойдешь. Но, не серчай…

И вот пошли они по дивному лесу тропками извилистыми, чуть заметными. Деревья качали могучими зелеными шапками, осторожный кулик прятался в старом дупле, разноцветные стрекозки весело порхали в необычном танце.

Дорожки причудливо извивались и пересекали друг друга. Вот пара огромных поваленных сосен перегородила путь, придется обходить. А будь Матвей верхом, то еще бы больший крюк накрутил, дабы не поломать ноги коню. Чудный лес, красивый, но незнакомый. В чужом лесу без доброго проводника тяжко. Спасибо доброй бабушке!

Вот, водой потянуло да речными кувшинками, лягушки заквакали… Знать, скоро река. Ну да, вон хиленький бревенчатый мосток виднеется.

– Все, милок! Вот мост через речку Черную. За ним будет господарев лес. Хоть и маленький, но густой и темный. Мы не ходим туда, это уже господаря вотчина. Видишь, даже река у его берега цвета черного, аки смоль. А у нашего бережка вода чистая как слеза, золотистый песочек видно. Но, ни с ладошки пить, ни рыбу удить я тебе тут не советую. Злое место, нехорошее.

– Баба, а баба! Смотри: грибок красненький! Да какой пригожий, прям с небольшую тыковку! – подала голос девочка. До этого она ничего не говорила, а лишь напевала себе под нос детскую считалочку. Матвей пригляделся и тоже увидел на той стороне реки возле стройной березки ладный красноголовик. Большой, рыжеватый, словно сладкий блин, выглядывал гриб из голубого мха.

– Чур тебя! Нельзя у господаря грибы собирать. Небось, забыла, красавица, что недели две, как парнишка соседский пропал. Всем гуртом искали мальца неразумного, лес дремучий кругом на цельных пять верст обошли, но все попусту. Кто ж знает, может он там и сгинул? – ответила старуха, трижды плюнув через плечо. – Так вот, молодец, – продолжила она. – За окаянным лесом найдешь старое бесплодное поле. Пройдешь его насквозь и замок господаря узришь… Куда, Голубка! Назад!

А девочка, заметив, что бабушка отвлеклась, уже быстро перешла через мосток и нагнулась за красным грибом. Непослушная!

– Ну, никакого сладу с ней нет! Родители-то молодыми померли, а бабушка старая, хворая. Не совладать со внучкой…

Голуба уже сорвала гриб и озорливо улыбалась. Девичьи веснушки ярко горели на ласковом солнышке от маленького детского счастья.

– Назад, Голубка! – истошно закричала старуха.

Поздно! Улыбка мигом слетела с лица девочки, когда откуда-то сзади вылезла черная костлявая рука. Она схватила непослушное чадо и стремительно потащила в темную чащу. Девочка вскрикнула, выронила и гриб, и корзинку, но смекнула ручонками за березу ухватиться. Держит гибкое деревце, ревет, а страшная когтистая рука ее в глушь сноровисто тянет.

– Отпусти, дяденька! Отпусти, дедушка!

Не растерялся Матвей, бросился ясным соколом, выхватил меч да со всей мочи рубанул по руке нечестивой. И, – вовремя, ибо уже гнулась-ломалась березка, еще бы немного и утащило неведомое зло девочку.

Раздался оглушительный нечеловечий визг, упала отрубленная длань наземь, и вместе с кровью из руки полезли червяки черные.

Но не стал Матвей долго смотреть на гадов, глянул за дерево, чтобы добить бесчинного ворога. Как заглянул, так и обмер. Рука оказалась длинною в пять шагов мужеских, и вдаль быстро сжималась-складывалась.

А под елкой разлапистой сидел то ли дед, то ли лешак, мокрый, чернявый, весь скрюченный в три погибели. Глаза желтые, как у филина. Дед истошно визжал да руками длиннющими размахивал. Эти руки, словно веревки в разны стороны болтались, за деревья задевали, но укорачивались потихоньку, в тело ворога влезали, словно звенья трубы моряцкой.

Матвей не стал руки рубить, побежал прямо к злобному дедушке, чтобы в само сердце разить нечистого.

Да не успел. Сократились руки до нормальных, человеческих; вскочил злобный карлик да поскакал по болотным кочкам, аки заяц трусливый.

Бежал злобный ворог, орал неистово, да кровью истекал, собака бешеная. Матвей – за ним сиганул, но чужого леса не знает, раза два в норы звериные провалился, прыть поистратил. Но встал и поспешил Матвей, наказать злыдня надобно, чтоб не смел забижать малых детушек.

Вот уж и темный лес закончился. Ну, подумал Матвей, сейчас добрый меч напьется крови досыта, отомстит за землю русскую да за слезы матушек.

Но оплошал Матвей, опять прямо в яму уже обоими ногами провалился, едва в топкой болотине не завяз. Насилу выбрался, наспех вылетел на опушку и глаза протирал, не веривши тому, что увидел.

Ворог, оказывается, не только размеры рук изменять умел, но и ног тоже. Вышел он в поле чистое, да удлинил себе ноги раза в три больше ног человеческих. Где-ж за эдаким кузнечиком угнаться? Убежал, улепетал, как на балаганных ходулях, злыдень ненавистный.

25

Не стал ждать целую неделю Ульрик. Всего пять дней поторговали варяги железной рудой да оружием. Руды три четверти продали, можно было еще в Альдейгье задержаться, но Ульрик не хотел этого. Боялся. Своего же воина, Адольфуса, опасался. Не каждый в городе рад пришлым чужакам, а горячий парень мог ввязаться в любую драку. А как задерется, то и случится непоправимое. Обернется Адольфус волкодлаком и начнет острым когтем бить, зубами рвать всех, покуда противники не закончатся. Даже если и убьют славяне его, Адольфус многих горожан жизни лишит. И что будет после этого? Да выбросят всех северян из города, как щенков нашкодивших. Да еще и виру запросят за смертоубийство. И тогда все, ради чего этот поход затевался, смысл потеряет.

Ночь стояла светлая, белая. На севере не в новинку. В такую ночь плохо идти в поход, ибо заметны будут норманнские драккары издали. Но случай помог – покрыло все устье Волхова мучнистым непроницаемым туманом. Словно белесая пелена опустилась, тут бы берега не попутать! Не каждый моряк выйдет из гавани в такую погоду. Но Ульрик решился. Ибо были у него опытные кормчие, что смогут вывести караван на стремнину русской реки.

Северяне осторожно подняли паруса, якоря, заранее обмотанные парусиной, бесшумно юркнули в чрева драккаров. Предусмотрительность – не помешает, ибо сильный шум может разнестись очень далеко.

Мерно покачиваясь на воде, кнорры покидали затянутую туманом гавань. Весла бесшумно скользили по водной глади, борясь с сильным речным течением.

Ульрик уже видел, как весь его караван постепенно выстраивался в узкую линию и величественно покидал Альдейгью. Но нужно остерегается дозорных. Корабли шли медленно. Вот они проплыли мимо городских башен, освещенных слабыми огнями, и сторожевые не слышали и не видели, как кнорры миновали городские пристани и ушли. Но не в озеро Нево, а в излучину Волхова, дабы подняться по нему и достичь самого Хольмгарда. Вскоре к кноррам присоединились и драккары, на них уже щерились злобные драконьи головы, жаждущие теплой славянской крови. На просмоленных мачтах реяли треугольные флаги с черными воронами. Развевались серые паруса, нашедшие свежий морской ветер. Норманны выходили на тропу войны.

Внезапно впереди туман рассеялся, над водой появился малый бурунчик, запенилось, и ввысь взлетела холодная пенная струя. На поверхности показалась темная лощеная спина, похожая на небольшой холм. Ульрик брезгливо поморщился. Подозревал он, что это такое! Русский водяной, чудо морское. Стояла нечисть на страже славянских земель, в самом устье Волхова. Врагов в излучину не пускала.

Ульрик властно махнул рукой, стараясь поменьше давать команд голосом, ибо звуки в плотном тумане растекаются на несколько верст. Первый осторожный кнорр пустился вперед, разведывая стремнину. Застонали натянутые канаты, заныли в бессильной тоске по былой лесной жизни упругие сосновые мачты.

Первый кнорр далеко не прошел. Закрутило его, завертело. Дерево предательски затрещало, заскрипели положенные внахлест бортовые доски. Русский водяной вновь показал свою огромную спину, ударил могучим хвостом и потащил слабое суденышко в быстрый смертельный водоворот. Послышалось, как ломаются весла, рвется пенька на мачтах. Могучей нечистой силой слабые паруса сдернулись с рей и жалобно затрепетали на холодном ветру. Они рвались в клочья, увлекая за собой в пучину и весь кнорр, в сыром воздухе послышались крики тонущих моряков.

Рулевой каким-то неимоверным усилием вывернул корабль вправо, и он, сильно накренившись, миновал опасный водоворот. С палубы покатились бочки, раздался плеск, но варяги смогли удержаться на кнорре. Издали было видно, как уже двое человек держат неповоротливый руль, и медленный кнорр, к счастью, покидает опасную стремнину. Русская нечисть напоследок пустила фонтан воды, обрызгав отчаянных мореходов. А быстрая река уже тащила корабль назад, к Альдейгье. Чайки протяжно закричали, провожая незваных гостей.

– А ваши люди чего, кхм? Ошиблись? – послышался знакомый голос.

Ульрик обернулся. На палубе драккара стоял тот самый дед-рыбак, у которого они покупали рыбу. Стоял и улыбался, но как-то нехорошо, неласково. Ульрик не понимал, что больше в этой гримасе: удивления или издевки. Еще ему было интересно, как дозорные допустили появление на драккаре чужого человека.

– Что это еще за чудовище? – не ответив на вопросы, Ульрик задал свой.

– Чудо-юдо-рыба-кит!

– Словить не пробовали?

– Что ты! Нельзя! Испокон веков сторожит оно выход к морю! – назидательно проговорил рыбарь.

– А как же вы сами ходите?

– Да, как, кхм… Своих не трогает. Не топит чудище и мирные торговые караваны. А вот, если кто с мечом к нам заявится…

– Короче, старик! – вмешался вспыльчивый Адольфус. – Сказки сказками, а ты расскажи, как нам пройти вверх по Волхову?

И только сейчас рыбак заметил, что над его головой развевается треугольник, на котором нарисован черный ворон – знак войны. Дед сразу сморщился, сжался, стараясь не показать страх. Только попытался открыть рот, дабы крикнуть, как к его жилистому горлу приставили широкий нож, и вместо крика послышался лишь хрип.

– Будешь говорить? – зарычал Адольфус.

Сзади предательски скрипнуло, Ульрик обернулся и чуть не получил ножом в спину. Дюжий русич промазал, попав в кожаный ремень, лезвие скользнуло в сторону, и Ульрик мгновенно ударил кулаком в лицо. Нападавший пошатнулся и приложился головой о борт корабля. Хрустнуло, потекла кровь. Вскоре уже все северяне увидели, как через борт драккара быстро перелезают русичи в легких кольчугах. Откуда только взялись? Ульрик отступил к широкой мачте и поднял тяжелый лук. Быстрая стрела нашла свою цель. Варяги последовали примеру своего конунга. Славяне не успели даже поднять мечей, как просто попадали мешками на сырую палубу. Но не всех поразили насмерть, и тогда бородатый палач достал широкий нож и быстро прошелся по доскам, дабы прикончить тех, кто еще дышал.

Пропустив вражескую вылазку, норманны пугливо заозирались. Стали бегло осматривать драккар, искали лодки, свешивались через борта: ибо эти враги могут оказаться не последними. Но – повезло. Всего на липкой от крови палубе лежало пятеро мертвецов, а с левой стороны судна болталась единственная привязанная лодка. На ней-то и прибыли нежданные гости. Видимо, старик должен был отвлечь внимание, пока воины поднимутся на борт. Это им почти удалось. Но на что рассчитывали? Впятером перерезать всю команду? Навряд-ли. Скорее всего, целью славян был именно он, конунг. Ульрик слышал, что восточные ханы содержат особенные отряды убийц. Они малочисленны, но выполняют определенные задачи. Убийство вождей, уничтожение припасов, похищение людей. Ульрика удивило, что и у славянского князя есть подобные воины.

– Так ты будешь говорить? – прогремел Ульрик, вытирая кровавые пятна с лица.

Старик-рыбак, все еще живой, мелко дрожал, но молчал. Потом знаком показал, чтобы убрали от горла нож. Адольфус усмехнулся и чуть ниже опустил холодную сталь.

– Тре… – попытался вновь крикнуть рыбак, и сразу забулькал кровью, ибо у молодого берсерка закончилось терпение. Да и остальным стало понятно, что ничего от старого не добьешься. Адольфус еще пару раз ткнул ножом в грудь уже мертвого рыбака так сильно, что кровь вспенилась и полилась фонтаном. Видимо, попал в крупную вену.

– Выбросьте его на корм ракам, нечего корабль пачкать! – приказал Ульрик.

Тело старика перекинули через борт, в этот момент подул ветер, и драккар быстро отошел на стремнину. Ульрик вновь стал всматриваться вдаль, туда, где качалось на волнах русское чудо-юдо. И тут он заметил, как огромная рыбина стремительно пошла вперед. Понеслась прямо на то место, где еще оставалось на воде быстро растворяющееся кровавое пятно.

– Подождите! – остановил своих людей Ульрик, видя, что они собираются быстрее выбросить за борт всех мертвых. – Русский водяной идет на свежую кровь. Ему нужна жертва! Вскрывайте им вены. Пусть кровь не течет, пусть она изливается! Вскрывайте вены и бросайте кровавую пищу за борт. Рулевой, после каждого мертвеца, – резко вправо и вперед. Остальные, кто не занят – на весла! Мы пройдем!

И варяги последовали приказам. Щедро потекла в Волхов славянская кровь. Пять раз бросали кровавую жертву за борт, и каждый раз военный караван уходил все дальше от городских сторожевых башен. Как только последний мертвец скрылся в пучине, Ульрик понял, что все его корабли благополучно миновали речное устье. Сзади послышался недовольный рев морского чудовища. Моряки поняли, что рыба-кит настолько велика, что может плавать только в устье Волхова и в озере Нево. А вверх по течению ей не пройти – мелко, бока обдерет.

Ульрик устало вытер пот с лица, обратив взгляд вперед, на стремнину. Из тумана показалась, видимо, последняя сторожевая башня. Очень близко вспыхнул огонь в руках дозорного, блеснул острый шлем. Воин уже хотел подать сигнал тревоги, но в его лицо полетела варяжская стрела. Дозорный устало свесился вниз головой, выронил светоч, и тот полетел в темные воды Волхова. Противно закричали чайки, предательски провожая варягов, но быстрые драккары уходили все дальше, и догнать их становилось почти невозможно.

26

– Отдай меч, человечек! – зашипел змеетелый. – Ибо ты здесь бессилен, ты на моей вотчине. Захочу – змеями удушу, захочу – ядами отравлю. Или чего хуже сотворю с тобой, братец непокорный. Брошу в яму холодную и голодом заморю до смерти! Ибо не выйдешь ты отсюда живой, человечек!

Поглядел в глаза ворогу Болеслав и головой покачал медленно, но твердо. Ибо был он силою верен, а верой силен. Голода и холода после Смородины не боялся. Неужели, воин русский, супротив самой смерти выстоявший, отдаст волшебный Семицвет злобному чудищу? Нежданному брату змеехвостому, коему меч не для благого дела потребен, а для власти над всей землей!

– Нет! Не отдам я клинок наследный, – ответствовал Болеслав. – Ибо нужен мне сей меч не для власти да корысти, а для дела ратного. Землю родную от врага защитить!

– Ну, что-ж, ты сам судьбу свою выбрал, – зашелестел зловеще страхолюд и левую длань поднял, в сизый кулак сжимая.

И показалось сразу, что свет в пещере померк, да хладом могильным повеяло. Черные змеи, что руки Болеслава обвивали, стали давить сильнее, в силу полную сжимая и стискивая. До хруста костей самого. Вот уже и вены на руках налились, а кожа белее снега стала. Побагровел в лице Болеслав, однако, не дрогнул. Опустил меч и осторожно вонзил в крошку каменную. А сам изловчился, да и схватил змей за головы. Снял с себя гадов склизких холодных единовременно: правой рукой – с левой, а левой – с правой. Чуть придушил гадючек за шеи и резко сбросил в стороны. Потянулся вниз за клинком чудодейным, а – нет его! Проворонил! Пока с двумя гадами боролся, третья змея волшебный меч уже кольцами обвила и быстро поползла на самый верх золотой горы. Хозяину своему Семицвет потащила.

Рассмеялся страхолюд, смотря, как Болеслав змею догнать пытается. И не получалось это. Ибо, как только встал он на гору с сокровищами, так и поехали вниз предательски ноги. Сверху на грудь кубки богатые да щиты золотые посыпались. Поскользнулся Болеслав на монетах, ногой в драгоценной цепочке запутался, а юркий хвост змеиный так и не поймал.

А змея между тем быстро наверх Семицвет уволокла. Ощерился страхолюд противно, коряво подбоченясь. Змея прямо в руку ему клинок волшебный вложила. И вот уже поднял брат змеетелый меч да на обломанный рваный край щедро плюнул. Зашипела слюна его ядовитая, а страхолюд жало к мечу приладил, и соединился он в единое целое. И загорелся-засиял красным цветом волшебный клинок, врага человеческого почуяв.

– Ха-ха-ха-ха! Я! Только я! Я теперь все миры: и солнечный, подлунный, и даже небесный завоюю! Слушайте меня все! И людь, и нелюдь, живые и мертвые! Лесные твари, водные, зверье и змейё! Все, даже волхвы бессмертные, и те мне подвластны на века будут! Всяка тварь беспрекословно мне подчинится, ибо о любой опасности сей меч предупредит! – захохотал страхолюд, поднимая Семицвет. – А ты сейчас умрешь, человечек, ибо не нужны мне таки супротивники, что клинком чудодейным владеть могут.

– Постой! Не враг я тебе! Ни зла, ни смерти не желаю! – вскрикнул Болеслав, а меч чудодейный, действительно, стал мерцать и терять красный цвет.

– Не враг? – прошипел царь змеиный, – Смотри на цвет, лживый человечек! Меч не обманешь!

А Семицвет опять стал красным цветом наливаться. Не понимал этого Болеслав, ибо не желал он гибели змеетелому. И даже какое-то сочувствие в сердце зародилось. Жалость какая-то… Подумал Болеслав об этом существе и чуть слезу не пустил… Живет же такой калечный урод, и как он только сам себя терпит? Не человек и не змей. Многое, что добрый молодец может, страхолюду недоступно из-за уродства телесного. Далеко ли уползет безногий? Как на лошадь садится? А на ком женится?

– Умри же, подлый человечек! – прогремело с высоты горы золотой.

Но только попытался взмахнуть мечом змеетелый, как сила неведомая вниз меч потянула. Словно весил он раз в пять более, чем положено. Страхолюд снова силился Семицвет поднять, но опять земля его вниз повлекла, будто пудовые камни были к клинку подвешены.

И тут почуялось Болеславу, как вся мать-земля зашевелилась-задергалась, словно баба на сносях. Хладная вода закапала с потолка, да мышь летучая кленовым крылом порхнула. Гора златая вздыбилась-покорежилась, а из-под нее показалась грязная чернявая голова. Штырь! Вот ловкий пройдоха! Вор быстро вылезал наружу, таща перед собой огромное золотое яйцо. Видимо, выбрал самую большую драгоценность изо всей богатой горы.

Гора между тем зашаталась и просела, змеетелый скользнул набок, а меч чудодейный еще больше потянул вниз, и вот вылетел Семицвет из скользких рук нелюдя. Поскакал, будто перекати-поле, по несметным сокровищам, да прямо под ногами Болеслава и оказался. Тот быстро поднял добычу, но тоже почуял, что стал тяжелее клинок. Тяжкой ношей в руках застыл. Поднять нельзя, лишь волочить за собой можно.

– Стой! Отдай яйцо! – послышался каркающий крик с вершины горы, но Штырь быстро-быстро перекатывая свою добычу, уже толкал золотое яичко в длинные темные коридоры.

– Меч! Верни меч волшебный! – гаркнул, зыркая на Болеслава змеетелый,

Болеслав понял, что страхолюд заметался-засомневался, не зная, что важнее ему – яйцо золотое или меч чудодейный. И ринулись тогда они со Штырем в разные стороны, заранее не сговариваясь. Болеслав поволок влево клинок, а вор вправо с яйцом поплелся.

Чуть отвлекся Болеслав от горы, как громкий звон да скрежет сзади послышались, а затем заверещал змеетелый белугою. Оглянулся Болеслав и видит, что страхолюд все-таки не за ним, а за Штырем дернулся, да в тяжелый капкан рукой человеческой угодил. Ой, каков умница этот вор! Все заранее приготовил. И теперь Штырь дальше улепетывал, а змеетелый стоял на полпути, орал, да рукой тряс, не в силах скинуть с себя ловушку, ибо стальные зубцы да пружина тугая крепко длань алчную прихватили.

Болеслав не стал дальше ждать и быстро к выходу из пещеры двинулся, а вот куда хитрый вор побежал, – то неведомо. Но знал Штырь, дело ясное, что есть из подземелья и другой путь наружу.

Шел-брел по подземным коридорам Болеслав, постоянно оглядываясь. По дороге змеи в ноги кидались, дорогу преграждали, но ловко уходил он от них. А Семицвет желтым цветом светился, о новых врагах предупреждал.

На мгновение промелькнула у Болеслава мысль – может быть, бросить этот меч волшебный? Заколдован-зачарован он, раз его поднять нельзя и им биться! Зачем он такой? Так бесцельно пыжиться – можно не только меч потерять, но и жизнь! А кинешь меч на землю – сразу змеи отстанут, и целым уйдешь, и выживешь! Но отогнал от себя думы эти Болеслав, стал дальше упорно выбираться.

Вот уже впереди светлый проем показался, в него раннее солнышко сиротливо заглядывало. Слабо, нерешительно, ибо еще сизая ночь не кончилась, но уже зорька утренняя наступала.

Рванулся быстрее Болеслав, а сзади вновь зешелестело-захлюпало враждебно. Обернулся и обомлел. Нет, то не сам страхолюд за ним понесся, а верные слуги его, гады!

Неисчислимое множество змей ползло и шипело, хищно языки высовывая. Вились и стелились они по земле, в живые клубки сплетаясь. Спешили змеи, всякого размера и цвета разного. Тут, и черные, и серебристые, медянки каштановые, гадюки узорчатые, и даже ужи желтоухие, и те готовы хозяину горы послужить.

Поспешил Болеслав, еле меч волочил-тащил, жаркий пот по лицу и шее тек, а впереди уже знакомый проем светлый мерещился.

Вот и дотащил. Остановился. Да опешил.

Перед самым входом сидела змеюка, в нашей земле невиданная. Словно гадюка, но черная и очень большая. Гробовая змея!

Задумался Болеслав, хотя позади шелест иных гадов приближался. А страшная змея подняла голову с глазом неморгающим, высунула язык, подобный червяку черному, и бросилась. Болеслав еле в сторону успел вильнуть, да чуть меч не выронил. Но змея к новому броску уже изготовилась, главу черную вытянула. И оторопел он тогда, поймав взгляд змеиный неморгающий. Тревожно и сиротливо на душе стало. Сердечко ёкнуло и заколотилось. Словно самой смерти в глаза посмотрел.

Внезапно послышалось знакомое ржание, и тяжелое копыто коня богатырского на главу змеиную опустилось, размозжив о камни злую гадину. Померк глаз змеиный, и наваждение вмиг улетучилось. Возрадовался Болеслав, хотя и подивился, как его Сивка здесь у пещеры оказался, ведь далеко отсюда привязывал.

Но думать меньше надобно, ибо остальные змеи уже начали из пещеры на свет выползать. Потому собрал все силы свои Болеслав, да на коня доброго взгромоздился, еле-еле меч чудодейный затащив.

И понес воина конь богатырский назад, к дому родимому, прочь от логова царя гадючьего и слуг его.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ, МЕЧ ЧУДОДЕЙНЫЙ 27

Черный замок одиноко стоял на высоком кургане, окруженном желтым травяным полем, выгоревшим от жгучего солнца. Редкие чахлые кусты росли на бесплодной пустоши. Тоска и уныние, словно сама смерть тут прошлась и подышала. На самой заповедной лесной опушке и то краше: птички поют, белки-вертихвостки прыгают, лютики да васильки глаз радуют. А здесь, – ни цветочка запропащего, ни малой пташечки. Мертво и безлюдно. Только замок черный, словно гнилой зуб облака кряжистые башней пронзает.

Постучал Матвей во врата рукоятью булатной. Не сразу ответили. Через сотню ударов сердца растворилась дверца малая и вышел старикашка в одежде черной, лицо от света прячущий.

– Зачем пожаловал, странник? – вопросил старец. Весь скрюченный, горбатый. И глаза сторожко отводит.

– Хочу с хозяином побеседовать, – ответствовал Матвей.

– Господарь утречком воротится, так что завтра и приходи, бродяга, – проскрипел привратник.

Обидно, когда его, княжьего гридня так величают, но стерпел Матвей, зубы стиснув.

– А заночевать можно? – осмелел Матвей. – А то до ближайшего селища, боюсь, не дойду, заплутаю. Неместный я.

Старик туда-сюда челюстью гнилой поводил и прошелестел:

– Ну, заходи, только кормить тебя, путник, нечем, – сами впроголодь живем. Закрома оскудели совсем. Господаря дожидаемся. Должен припасов с города привезти.

– А что ж, не следите вы за припасами? – удивился Матвей, да осекся. Не надо в чужой двор с советами да наставлениями лезть. Нехорошо это. Вот сейчас закроют щеколду перед самым носом, – будешь знать, как разевать свою неугомонную варежку.

Однако, проглотил наживку охранник:

– Да, беда! Богатый лес совсем рядом стоит, а дичь бить некому, – залепетал старичок, а Матвей сразу повеселел. Значит, есть работенка для его руки молодецкой. А если есть служба, то и на бронь да коня заработать можно.

– Хорошо, старче, останусь я, мне еда не надобна. Пусти поспать, куда скажешь. А утром я с господарем побеседую, коли примет.

Привратник молча кивнул, пропустил Матвея да запер дверцу. Опосля повел его по замку чудному. Весь из камня дом высоченный выстроен, зрелище дивное, необычное. И своды выше, чем потолки палат княжеских.

Шел по замку Матвей, озирался, удивлялся. Это ж сколько трудов положить надобно, чтобы такую махину выстроить? Каменья привезти, умело обтесать, да стены выстроить грамотно.

Коридоры длинные, пол плитами красиво светился, и узоры ветвились по ним причудливо, видать, расписывал настоящий мастер. Везде синие флаги с коронами да вымпелы красочные, с бахромой золотистой. Богаче дворец, чем у князя ладожского.

А окошки по стенам – узенькие, но понял Матвей, что не только они окошки, но и стрельницы. Удобно из луков тугих от ворога отбиваться.

Привел старик Матвея в просторную горницу. Квадратная палата, с одним малым окном, слюдой затянутым. Стол деревянный, ветхая табуреточка, а кровать грубая: солома да ткань рогожья.

– Ты, молодец, не обижайся. Запру я тебя, – крякнул старичок. – Человек ты чуждый, мало ли что пропадет у хозяина, а мне ответ держать. А до ветра в бадью сходишь, коли надобно. В дальнем углу отыщешь.

– Ну, запирай, я не в обиде, – согласился Матвей. В гости со своим уставом не ходят. Спасибо скажи, что пустили, иначе бы опять полночи волков отгонять пришлось.

Привратник закрыл дверь и трижды повернул ключ в скрипучем замке. Хороший замок, да и дверь дубовая, плечом не вышибешь. Но Матвей безобразничать не собирался. Узелок дорожный достал, потрапезничал парой репок, печеной заячьей ножкой, попил ключевой водицы. Хорошо! Снял шелом, сапоги скинул да растянулся на широкой лавочке во весь свой недюжинный богатырский рост.

Не успела златая Луна на небо взойти, как уже спал богатырь сном крепким, да похрапывал. Так шумел, что от храпа молодецкого стены каменные сотрясались.

Пелена закрыла мир Яви, погрузив Матвея в потусторонний иной мир. Марь густая белесая заволокла горницу, запершило в горле, закашлялось. И видел Матвей наливные луга туманные да маки красные, полупрозрачной дымкой подернутые. Лес, качающий верхушками сосен, да звезды мерцающие. Мир негою волшебной заворожил, затуманил, в глубокий омут окуная.

Открыл глаза богатырь – прямо перед ним отрок белокурый стоит и колыхается, будто дымка на ветру легком. Волосы русые, глаза голубые, а сам бледный. На лице ни кровиночки. Ведомо, хворый мальчоночка.

Матвей гостя поспрашивать хотел, но слова русские из уст вылетать-вылетали, а в звуки живые, уху слышимые, не обращались. Будто глушило что-то слово звонкое, слово русское. Паренек тоже молчал, не отвечал, только перст указующий к мертвенным холодным губам прикладывал. Качнул белой головой в сторону, за собой позвал.

И увидел Матвей, что мальчишка, словно тень бесплотная, сквозь тяжелую дверь горницы свободно проходит. Вон, уже наполовину вышел из комнаты. Одна нога здесь, а вторая там, за плотной дверцею. Обернулся отрок да опять кивнул, рукой вдаль провел, настойчиво за собою клича.

Понял богатырь, что сейчас в потустороннем мире, мире Нави, находится, и что мальчик этот – мертвый давно. Только сам Матвей в царство погибших предков еще не собирался. Молод совсем, пожить хочется. Зачем же ему идти за покойником?

А малец обернулся и вновь позвал, не унимаясь. И узрел Матвей, что по щекам отрока текут слезы горькие. Да не прозрачные водянистые, а слезинки кровавые. Сам мальчонка весь белый-бледный, а слезы красные, аки рябина по осени. Капали слезоньки красные и на пол падали, рассыпаясь пылью рубиновой.

Не смог вынести Матвей слез ребяческих. Никому он не даст забижать малых детушек. Встал с постельки и хотел надеть сапоги богатырские да поднять на ворога меч булатный.

Но – беда: в мире Нави все люди лишь оболочки бестелесные, тени безмолвные. Не то, что надеть, в руки не взять обувочку!

Испугался Матвей, оторопел до бесчувствия, но как увидел лицо мальчоночки, так поборол лихоманушку. Взглянул на руки свои бесплотные, белесые, полупрозрачные… И крепко сжал кулаки русский богатырь. И пошел вслед за отроком.

Долго ходили они по коридорам темным да палатам широким, пока не привел мальчик Матвея к лестнице старой, мхом поросшей. Полустертые ступени вниз опускались, во тьму подземную. Огни не горели, мрак сгущался, боязно и сиротливо. Трепетно, будто в самой глубокой яме находишься, и нет к солнышку выхода. Но поднял мальчик ладошку белую, и полился свет из руки человеческой. Ярче самого сильного пламени свет из руки изливался и тьму беспощадно рассеивал.

В конце лестницы дверь железная. А за нею – подвал глубокий. Сперва подумал Матвей, что это кузница. Увидел, и молоты большие, и наковальню многопудовую, щипцы рабочие, печь горячую жаркую. Но ошибся Матвей.

Юдоль зла, страха могильного и смерти кровавой предстала ему. На цепях висели скелеты человеческие, под ногами хрустели белые косточки. Углядел Матвей, что многие косточки совсем малые. Не от взрослых людей, а от деточек. Закипела злость в душе его, но не показал виду богатырь русский.

А дальше – веревки натянуты, а на них, стыдоба, тонкие портки заморские да ночные рубашечки. Белые да розовые. Рассмеялся Матвей беззвучно, но отрок лишь покачал головой в ответ ему.

Будто ветер подул неожиданно. Задрожал огонь в печи, вспыхнули и зачадили по углам светочи. Кто-то страшный шел, спотыкаяся, башмаками гремя по гранитным камушкам.

Мальчик жестом позвал Матвея, показал, что с камином рядом не заметят их. Так и встали они, тени бесплотные, у горнила печи. Сами светлые и не видные.

Мерзкий черный старик зашел в темный зал. Бросил старые тряпки в огонь, обнажая тело, покрытое струпьями. Заметил Матвей, что из левой руки старика кровь брызжет черная, хоть и замотана тканью рана тяжкая. Злость опять забурлила, вскипела в груди, память вороша. Но что мог сделать дух бестелесный с человеком Явным?

А старик подошел к своим веревочкам и снял портки тонкие розовые. Тут неясный огонь светочей ярче вспыхнул, и видно стало, что не белье вовсе это!

Жестокий злодей не штаны надевал, а кожу человеческую, белоснежную на себя напяливал. Да не взрослого кожу, а ребеночка! Натянул нежну кожицу, ножки детские, и погладил на своих ступнях молоденькие розовые пальчики. Похлопал ладошками по коленочкам. Усмехнулся, поганый.

У Матвея в глазах помутилось, а злодей уже снял и «рубашечку». Напялил на живот кожу детскую, натянул ручки малые, и разгладил на ребрах все складочки и неровности. На лицо нацепил личину новую, молодую, не целованную. Усмехнулся кощей юной улыбочкой, поправляя волосы светлые. Подморгнул голубым детским глазиком.

И понял Матвей, почему тень отрока белокурого сейчас рядом с ним находится. Мальца этого ворог зверски убил и снял кожицу. Для себя собирает он кожу людскую, да берет только детскую. Самую нежную, розовую и гладкую.

28

Вот и настала на Руси волшебная Ярилина ночь. Солнышко в это время встает ровно-ровно посередке земли славянской, даруя свет и тепло всему живому. Наливается алым цветом Иван-чай, проклевывается желтый зверобойник, на лесных полянках блестит по утренней росе сладкая лесная ягодка земляника. Растут и первые летние грибы – колосовые красноголовики и лисички. Птицы кормят своих желторотиков, пятнистые змеи греются на старых поваленных деревьях, а космозадый бер начинает шастать по земляным гнездам в поисках сладкого меда.

Не дождались к празднику Олеся со Снежаной своих любых. Ни Болеслав, ни Матвей не возвернулись из похода в Северную Корелу. Невесело им: дочери кузнеца да молодой ведунье.

А другие девчата с ребятишками уже вовсю веселились. Песни задорные пели, хороводы по полям водили. Плели венки купальские. Разжигали костры высокие, прыгали через них, смеялись да заигрывали. Затем шли купаться темной беспутной ночью, всей беззаботной оравой в озера и реки бесстрашно ныряли. И отроки, и отроковицы вместе. Ни стыда, ни гнева родительского в эту волшебную ночь не боялись. То здесь, то там слышались поцелуи да слова нежные…

Снежана и Олеся бродили вдали от всех веселящихся по ночному лесу, внимательно всматриваясь на открывающиеся среди темноты светлые полянки.

– Ох, долго ли нам ждать еще молодцов наших? – вздохнула Олеся, закатив глаза.

– Не знаю, Олеська, но, видимо, надо им. Мужи без дела не пойдут так далече. Но тревожно мне. Я на днях знаки видела нехорошие. Большая беда надвигается на землю русскую. Лисицы из нор повылазили, их что-то гонит с насиженных мест. Мелькают хвостами рыжими, несутся прочь, в самую непролазную чащобу. А там ведь одни волчьи логова! В глухих урочищах зайцев нет, где ж там плутовкам прокормиться? Неужель, зверье само на погибель идет? Видимо, появилось в нашей волости что-то злое и нехорошее, что сильнее голода.

Олеся взмахнула легкой веточкой, лениво отмахиваясь от комаров. Она будто не слышала слова Снежаны, думая о своем:

– Ну, вот чего, этот дурень, Болька, на север потащился? Ведь, не вой он, немного кувалдой у батьки помахал, думает, что сильный стал! Ага. Жаль мне его, пропадет же зазря!

– Не бойся, рыжуха, ведь с ним Матвей! Не пропадут, выдюжат! Матвей как-то сказывал, что саму Морену-смертушку они на Смородинке видели! Да живы остались! – уверенно прошептала Снежана.

– Ой, да Матвей соврет – недорого возьмет! Знаю я его, проказника! Что угодно наплетет в уши девичьи, лишь бы желанное получить! Да и что за имя у него такое странное – Матвей? Наши мужики – все из простого народу: Карп, Ждан, Мокроус… А Матвей этот откуда появился?

– Не свиристи, вертихвостка! Небось завидно тебе, что Матвей ко мне от тебя переметнулся? Да? А имя у него от отца досталось. Говорят, что отец его какой-то чернец…

– Чернец?! – всплеснула руками Олеся. – Черному богу молится? Нечестивый!

– Дай договорить, неугомонная! – упрекнула ведунья. – Люди торговые бают, что есть за южным морем страна Ромея, то ли романы, то ли романе там обитают. Верят эти романы в мученика священного. И был, говорят, сей человек за знания свои привязан к голому древу на лютой жаре…

– Ох…

– Так и умер от зноя и жажды. И теперь романы ему кланяются, как мы Даждьбогу! А слуги его черные одежды носят, в знак почтения.

– Э… – задумчиво произнесла Олеся. – А Матвей то откуда взялся?

Снежана сурово посмотрела на подругу и продолжила:

– Ну, еще сказывают, что у того мученика были дружки иль подмастерья. Не знаю точно. И вот одного из них Матвеем звали. Так в честь него, видимо, богатыря и нарекли.

– Ясно, Снежка. Слушай, уж сильно стемнело. Может, домой вернемся? Долго ли нам твой папоротник искать? Да и найдем ли его? – зевнув, прошептала Олеся.

Лес ответил ей шелестом березовых листьев, иголки пали на землю, а в глубине чащи провыла проголодавшаяся сова.

– Найдем! Я все заранее приготовила. Чуяла, что не вернутся сегодня богатыри. И платок есть, и нож заговоренные…

– Нож? Невместно девице мужеское оружие носить!

– А к нам, ведуньям, сие не относится, ибо мы порою можем не хуже воев защитить. Вот ты знаешь, как супротив нечисти лесной устоять? – спросила Снежка, подбоченясь.

Олеся расхохоталась:

– Ага, опять ваши стишки-погремушки, да? Дедушкины прибаутки!

– Не говори так, коли у тебя не получается удачу приманить али зло отвадить, так и не думай, что у всех криво-косо срастается! Каждому свое на этой земле отведено. Тебе – на ярмарку ездить, торговать, а мне – лечить да ворожить!

Олеся насупилась и отвернулась от своей товарки. Ну и наглая эта Снежка! Наглая и гордая, еще бы сказала, что ей, Олеське, лишь детей рожать да в избе день-деньской куковать! Все они, ведуньи, себя иными считают, редко с людьми общаются, на праздники не ходят. Да и живут чаще всего на отшибе, чтобы их побаивались. А все одно, такие же бабы, как и все.

Олеся случайно взглянула в сторону и заметила, что у разлапистой ели пробиваются, словно веснушки на щеках, красные ягодки. Земляника! Олеся со смехом прыгнула через поваленный березовый ствол и вскоре уже быстро собирала прямо в рот ароматные ягоды. И тут словно туман какой-то глаза на мгновение затянул, но мотнула головой, и наваждение быстро развеялось.

– Снежка! – обернулась Олеся. – Айда земляничку собирать!

Но молодая ведунья стояла недвижимо на лесной тропе, вся какая-то бледная, на себя непохожая.

Олеся беспечно махнула рукой, набрала еще пару горсточек, и когда уже под елкой ничего не осталось, возвратилась к подруге.

– Ну, чего ты? Ладно, пойдем дальше папоротник искать.

– А что мы будем делать, коли найдем волшебный цветок? – неожиданно спросила Снежана.

Олеся с удивлением посмотрела на подругу, не понимая к чему вопрос. Ведь Снежка сама ее зазвала за этим папоротником, а не наоборот. И такая перемена должна была насторожить. Но Олесе подумалось, что мало ли как у девок мысли в голове путаются, бывает, и не расплетешь. Немного помолчала и ответила:

– Помнишь, что в прошлое лето со мной приключилось? Про лихих людей сказывала?

– Ну, да, да, помню и что?

– А то, что Болеслав говорил, что так и не удалось найти схрон разбойничий. А они, тати, много за лето награбастали. Найти бы клад этот! Раз ты сама чуешь, что беда на Русь идет, так и лишняя денежка не помешает!

– Ну, понятно. Только вот осторожнее надо с этим цветком быть…

– А что ж такого, ты же говоришь, все заранее приготовила. И скатерку, и ножик заговоренный…

Снежана ненадолго переменилась в лице, но продолжила:

– Ну, так-то оно так, да вот старую быличку про папоротник вспомнила.

– Расскажи, расскажи быличку, пока ходим попусту! – оживилась Олеся.

– А вот слушай…

Подруги между тем уже очень далеко углубились в лес, смех веселящихся односельчан стал потихоньку затихать и вскоре совсем смолк. Чаща становилась страшнее и темнее, то здесь то там вспыхивали желтые звериные глаза, да черные птицы реяли над верхушками сосен, глухо крича и теряя перья.

– Жили в одном селе два брата, – начала рассказ ведунья. – Первый, Богдан, родной у мамки, а второй, Горыня, приемыш. Богдан был обычным сельским увальнем, нескладным, с рыхлым лицом, с лишним жирком на животе. А Горыня рос светлый да голубоглазый, стройный да ловкий, для девок словно леденец ярмарочный. И не взлюбил Богдан братца своего, всякие каверзы ему чинил с отрочества. Выросли они, и случилось так, что одну ненаглядную кралю братья полюбили. Аленку. Ну, а она, конечно, Горыню выбрала. Он ведь не только на лицо милый оказался, а и мастер по дереву знатный. С таким не пропадешь. И вот задумал Богдан пакость страшную. В ночь Ярилину выкрал у Алены венок девичий да хотел пойти к черному колдуну, чтобы приворот совершить. Не успел, ибо на пути ему Горыня встретился. Пристыдил братец Богдана. А тот словно с цепи сорвался, нечистая попутала. Набросился на брата и стал драть его, аки зверь лесной. Ногтями да зубами. Даже не заметил, как жизни лишил.

– Ах… – закатила глаза Олеся, но вновь замокла, ибо быличка казалась интересной.

– Закопал Богдан брата в леске, а не знал, что Горыня не был благословлен при рождении, ибо взяла его мамка из погорельцев. Из села Соснового, что сгорело…

– Да, мать сказывала: было такое селище среди соснового бора, лет уж двести назад…

– Истинно так, – продолжила ведунья. – Ну, закопал Богдан брата и решил, что Алена теперь и так его женою будет. Уже и не пошел к колдуну, тем паче, пока бил Горыню, купальский венок потерял. Богдана пропавшего мужики недолго искали, не до того было, ибо в то лето напасть на село навалилась. Хвороба южная, смертоносная. Люди целыми домами мерли, как мухи поздней осенью. Вот и Алена в ту нелегкую годину матери да братьев своих лишилась. Осталась одна со старым увечным отцом. Ну, а по весне приехал Богдан на дорогой повозке, ибо за год какую-то болтанку заморскую по капельке больным да несчастным продавал. Эта водица не шибко-то лечила, но за нее втридорога просил ушлый купец. Так Богдан и обогатился. Потому и начал к Алене свататься. Девчонка сперва-то не хотела, да отец настоял. Боялся, что сгинет, бедная, а при таком зажиточном муже, авось, и выживет. Ну, и пошла она, несчастная, за убийцу своего суженого.

Олеся даже не заметила, как лес стал редеть, замелькали березки, показывающие близость болота. Две из них стояли очень чудно, образуя как-бы воротца. Снежана увлекла подругу за собой, рассказывая быличку дальше:

– И случилось, что ехали они на свадьбу лесом, как раз накануне ночи Ярилиной. Да заплутали. Уж звезды на небе высыпали, а молодые все дорогу найти не могут. И как так произошло, сами не ведают. И тут в глубине сосняка заискрился, засверкал алыми красками цвет папоротника. Ну, Богдан к нему и ринулся, алчный. Ибо знал, что любой клад сей цветок откроет! Да только ладошку протянул, как другая рука, синяя да холодная его и сорвала.

– Чья?

– Поднял глаза Богданушко, а перед ним стоит брат убиенный! Держит в руках цветок и головой качает. Не приняла его сырая земля, ибо не был благословлен при рождении…

– Ну, мы то благословленные, правда? – мелко-мелко задрожала Олеся.

– Ага, ага, – прошептала Снежана. – Так вот, не успел Богдан ничего сделать, как исчез волшебный цветок, а Горыня достал из-за пазухи венок девичий и пошел прямо к Аленке, силясь надеть ей на голову. Идет, венок несет, а другой рукой с себя одежду снимает. Снял одежду, начал и кожу сдирать, вены красные вырывать да свои кишки на сучья наматывать.

– Ой! – Олеся от страха закрыла лицо руками, но Снежана продолжала нагнетать ужаса:

– Подошел вблизь, посмотрел в глаза Богдану, убийце своему, а тот сразу и кончился. Лицо побелело, нос морщинистый задрожал, глаза вылезли, и сдох трусливый купчишко. А Горыня потянулся голым скелетом к Аленке, да так и рухнул в беломошник, гремя костями. Девка – бежать! А за ней череп человеческий клац-клац зубьями!

– И что дальше? – уже сама стуча зубами и дрожа, прошептала Олеся.

– Далеко не ушла девица, дуриком попала на поганое озеро, где берегини ее и забрали.

– Как забрали? В Ярилину ночь нечисть в озерах да реках уже не купается. Для людей время.

– А они и не купались, хороводы водили… Но речь о том, что нечисть лесная бережет цвет волшебный и человеку просто так не отдаст!

Олеся совсем не смотрела на дорогу, и очень удивилась, когда они оказались около заболоченного пруда, где стоял древний, замшелый дуб. И нехорошее подумалось: может, Снежка сгубить ее хочет, как бывшую подругу Матвея?

29

Через полдня пути головной драккар плотно сел на мель. Ульрик был вне себя от ярости, кричал, ругался и бессильно размахивал молотом. Варяги боязливо расступались, ожидая, когда вождь успокоится. Гнев Ульрика был страшен, но он ни разу не ударил оружием по деревянному борту судна. Драккар для викинга – по сути родной дом, воины почти всю свою жизнь проводят в море и относятся к любому кораблю с почтением.

Все попытки сорвать драккар с песчаной мели закончились неудачей. Канаты рвались, путались, а нечаянно поднявшийся ветер сносил остальные корабли к противоположному берегу, покрытому хлипким ивняком и густыми камышами. Северяне стерли ладони до мозолей, выворачивая непослушные драккары в тихую природную гавань.

Мало того, когда воины вошли пешком в воды Волхова, речная стремнина заполнилась разной рыбою беспредельно. Видать, русский водяной вновь пытался воспрепятствовать походу. Рыба, мелкая и крупная, шедшая огромными косяками, нещадно облепила ноги варягов. Кильки и окуни тыкались жадными носами в кожаные штаны, сомы щекотали усами позади поясницы, а руки, ненароком опущенные в воду, караулили зубастые щуки. Тех же варягов, кто не смог удержаться на ногах и падал, хватали за пальцы коварные речные раки.

Пришлось мечами прорубать себе дорогу на берег, отчаянно молотя по неприветливой темной воде, разбивая рыбьи тушки.

Но все-таки норманны высадились на влажный прибрежный песок, уставшие и измученные. А тут ждала другая напасть – полчища голодных комаров мгновенно облепили мокрые тела будущих завоевателей. Но к этому были готовы. Споро разожгли костер, кто-то уже чистил свежепойманную рыбу, другие пошли собирать хворост, рубить еловые лапы для ночлега.

Небольшой отряд, посланный Ульриком в разведку вдоль побережья, вскоре вернулся. Оказалось, что совсем близко находится небольшое селение. Возможно, там и отыщется кормчий. Ульрик прекрасно понимал, что найти опытного морехода было проще в Альдейгье, чем в захолустном погосте, где живут одни рыбаки да пахари. Но богатый славянский город остался позади, и нужно выбирать из того, что есть.

Птицы с противным клекотом сорвались с вершин засохших сосен, залаяли дворовые псы, когда тяжелая поступь северян разбудила, казалось, спящее селище. Из-за покосившихся изгородей выглядывали испуганные старухи, рядом с гоготом пронеслась ватага ребятишек, но и они остановились, завидев чужаков. Мальцы быстро попрятались в сараи и баньки, а некоторых мамки насильно затащили в избы.

Ульрик с десятком воинов пошел вглубь по единственной в поселении, грязной и неухоженной, дороге. Пахнуло конским навозом, закудахтали встревоженные курицы.

Дорога привела к небольшой площади. Здесь возвышалась добротная изба, отличная от других. Посветлее и повыше. Видно, что дом содержался в порядке. Плотницкий топор каждый год проходился по бревенчатым стенам, менялись подгнившие доски, заново красились узорчатые наличники.

Светлые большие окна блестели слюдой, деревянный конек сверкал на солнце. Дом старосты.

– Кто здесь старшой? – прогремел Ульрик, топнув ногой в грязь для убедительности. Бывшие с ним воины несколько раз стукнули топорами по щитам, а Адольфус коварно ощерился.

Дверь медленно открылась и наружу вышел зрелый мужик с окладистой бородой. Видать, его только оторвали от трапезы, ибо на бороде еще висела недоеденная капуста.

– Что требуется? Я – старшой, Фрол! С чем пожаловали? – не менее грозно ответил староста.

– А вот что. Нет ли у вас хорошего проводника. Кормчего.

– До Ладоги не дойти? Заплутали? Так река сама приведет, по течению.

– Не, нам не в Альдейгью, нам в Хольмгард!

Лицо старосты изменилось так, будто его насильно накормили навозом. Он сурово осмотрел гостей, бросил взгляд на виднеющийся в низине Волхов, и наверняка заметил драккары с боевыми черными флагами.

– Ну, есть проводник, Карпуша, да он на рыбалку с утречка сповадился. Пока что не возвернулся… – откровенно лениво протянул староста.

– Мы подождем! – упрямо процедил Ульрик, потирая рыжую бороду.

– Дык, долго ждать-то придется. Карпуша, бывает, как путина идет, так и неделю рыбалит. Пока сети поставит, пока силки приготовит…

Ульрик нахмурился и покачал головой.

– Эй, ты, как тебя… Фрол. А ну-ка покажи, где дом этого рыбаря?

Староста и ойкнуть не успел, как его сцапали под локотки дюжие воины и потащили, хотя дядька и сам уже шел, изредка показывая толстым пальцем, где повернуть.

Вскорости ватажники дошли до ветхой избы, стоящей над крутым обрывом. Полусгнившая изгородь слегка покосилась, но все еще держалась. Из-за тына торчала вихрастая мальчишеская голова, туда-сюда бегали голубые глазенки.

– Когда твой батька вернется? – вопросил мальца староста, тяжко вздыхая.

Голова быстро юркнула вниз, но вскоре раздался крик, ибо отрока уже держал за ногу могучий северянин. Он выволок мальчонку на свет и бросил к ногам конунга. Но Ульрик не успел ничего сказать, как со двора с криком выбежала молодая баба в красном платке.

– Оставьте малого! – запричитала она.

– Его-то я оставлю, а где твой муж? – пророкотал Ульрик, сплюнув в сторону мальчишки, который уже проворно пополз обратно за ветхий забор.

Баба картинно осела на землю, закрыла лицо руками.

– Ну, все, мне это надоело! – вскипел Адольфус, грубо ударив селянку тыльной стороной руки по щеке. Та всхлипнула, алый плат упал с головы, распуская наружу длинные русые волосы. Без головного убора селянка оказалась весьма недурна собой.

Адольфус уже схватил бабу за грудь и резко рванул ткань вниз. Сарафан порвался, безжалостно обнажая красивую грудь. Селянка истошно заверещала, но уже не могла вырваться из цепких волосатых рук.

Внезапно калитка скрипнула, и на улицу выскочил патлатый мужик с большим плотницким топором. Недолго думая, замахнулся обухом на Адольфуса, но тут же получил тычок копьем под колено и, воя, свалился оземь.

– Ты – Карпуша?! – вскричал Ульрик, знаком показывая, чтобы Адольфус остановился.

– Я…

– Проведешь наши корабли вверх по реке?

Мужик побледнел и ненавидяще посмотрел на Ульрика. Горд безмерно, деревенщина.

– Нет?

– Не…

– Делай с ней, что хочешь! – Ульрик сплюнул в сторону светловолосой, и Адольфус завалил селянку в грязюку, нетерпеливо задирая подол. Баба взвыла белугою.

– Нет? – еще раз спросил Ульрик, покачивая молотом.

Ответом было молчание и суровый взгляд исподлобья. Адольфус уже пускал слюни и снимал порты, как из-за забора прилетел маленький камушек и чиркнул похотливого варяга по макушке. Ульрик заметил, как за поленницу юркнула вихрастая мальчишеская голова.

– А-аа… – зарычал Адольфус, и тут все увидели, как он начинает рвать на себе одежду, а кожа воина покрывается бурой косматой шерстью. За несколько ударов сердца Адольфус обратился в кошмарного зверя. Ноги и руки удлинились, обрастая шерстью, из лап вылезли огромные черные когти. Существо встало на задние лапы и жутко зарычало, показывая алый язык. Преображенный Адольфус вновь опустился к своей жертве и безжалостно хватил ее острыми когтями. В этот момент в голову зверя прилетел второй камень. Волкодлак обернулся, оскалившись страшной пастью. Одним прыжком преодолел высокий забор и прыгнул во двор крестьянского дома. Малец отчаянно бросился бежать, дотянулся до лестницы, что была приставлена к стене избы, и быстро-быстро начал карабкаться на покатую крышу. Куда там! Вскоре его настиг беспощадный волкодлак, цапнул когтем и одним движением вырвал ноги из слабого тела.

Карпуша истошно закричал, но сразу получил удар рукоятью меча по голове. Упал беспамятный, и варяги скрутили его по рукам и ногам.

Староста осел на землю и запричитал, как блаженный. Остальные северяне сперва испугались, но потом и их обуяло желание крови. Они орали и размахивали топорами. Ульрику ничего не оставалось, как равнодушно махнуть рукой, отдавая село на разграбление.

И варяги не замедлили ждать. Через некоторое время все селение занялось огнем, щедро полилась славянская кровь. Звенели мечи, чавкала податливая плоть, пели каленые стрелы. Дружина разбойничала вовсю. Непонятно почему, но молодых девок варяги почти не нашли. Как и парней. Куда все подевались – неизвестно. От бессилия порубали беззащитных стариков, взяли в оборот двух зрелых вдовушек. Кто-то придумал ловить детей и отпускать побегать в чистое поле. Только недалеко. Лучники целили по детским ногам и затем спорили, кто из мальцов успеет убежать. Почти никто не успел.

Адольфус в обличии кровожадного зверя носился, как угорелый, по округе, сея кровь, смерть и хаос. Там, где он проходил – живых не оставалось. Адольфус был настолько свиреп, что от него прятались все, даже сам Ульрик. Но к закату солнца и волкодлак обессилел, упал на землю и обратился в обычного человека.

Под конец веселья северяне нашли гнилую избу на отшибе, на завалинке сидела седая карга и качала головой.

– Вы все умрете! Все! – промямлила старая и злобно захохотала.

– Заткнись, ведьма! – зарычал Ульрик, размахивая молотом.

– От руки отца своего подохнешь…

– Что?!

Ульрик побагровел. Никто не может так говорить с ним, с конунгом, никто не должен поминать мертвого прародителя.

А ведьма сплюнула через левое плечо и медленно ушла в свою хижину.

– Поймайте ее!

Один мечник взлетел по деревянной лестнице, заколотил железом в дверь, но та оказалась прочной, а вот лестница – нет. Ступеньки одна за другой хрустнули и провалились, воин застрял ногами в гнилых досках. Он бессильно торчал в ступенях лестницы по пояс, защемив пах, орал и бессильно размахивал мечом. Из-за двери вновь раздался злорадный старческий хохот, и теперь уже вся лестница ухнула вниз, увлекая за собой попавшего в западню варяга. Дерево затрещало, ломая человеческие кости, а голова, потерявшая шлем, быстро нашла ржавый большой гвоздь.

Северяне оторопели.

– Сжечь! – заорал Ульрик, – Спалите ведьму!

И в деревянные стены полетели стрелы с горящей паклей.

30

Проснулся Матвей от скрипа дверного. Утро раннее? Да не, солнышко уже на вечер поворачивает. Ну и проспал с долгой дороги!

Матвей устало потянулся, протер глаза. На пороге горницы уже давно старик-привратник кряхтел, затылок почесывал.

– Хозяин приехал, пойдем, мил человек…

Матвей быстро оделся и пошел за слугой. Долго они шли по извилистым коридорам да по витым железным лестницам. Дорогой дума тяжкая занимала Матвея. Что за кощей поганый в подвале замка обитает да безобразит неистово?

И вот перед Матвеем большой светлый зал. Солнечный свет струился сквозь окна стрельчатые, щедро заливая все пространство благостью. А в зале зело богато и чинно. Ковры расписные, заморские, широкий длинный стол, стулья ладные деревянные, с затейливой резьбой на спинках.

На высоком узорчатом троне сидел красивый молодой мужчина. Белые волосы, холеное нормандское лицо, глаза голубые чистые. Что-то казалось знакомым в облике господаря, но что, понять трудно, немыслимо. Не он ли тот злыдень, что ночью в подвале бесчинствовал? Нет, вроде, не схож по возрасту. Да и мало ли на земле белокурых да синеглазых?

Матвей осторожно посмотрел на руки важного господина, но ничего странного не заметил. Руки, как руки, токмо в латных рыцарских перчатках. Господарь и сам весь разодет, словно доблестный рыцарь. Блестящая кираса, сверкающие наручи, рубиновый амулет на шее огнем горит, а позади спины длинный черный плащ виднеется.

– Что привело тебя в замок мой, добрый молодец? Как звать тебя?

– Матвеем нарекли с отрочества. А пришел потому, что послужить хочется, господин. Денег хочется заработать, – прямо глядя в лицо, промолвил Матвей.

– Н-да, вижу, силушкой тебя не обидели. Пожалуй, подойдешь ты мне, богатырь. Каким оружием владеешь? – спросил господарь. Казалось, на его бледном лице не виделось ничего. Ни чувств, ни жизни.

– Воинское дело справно знаю. Хорошо владею мечом, охотничьим луком. Могу и самострел в руки взять, но не жалую эту игрушку заморскую. Копьем хуже управляюсь.

– Ладно сказываешь, – хмыкнул белокурый властелин. – Пойдешь лесничим ко мне? Леса мои богатые, будешь зверя бить, дичью замок обеспечивать. А безобразников, что в моей вотчине беззаконно охотятся, – отваживать.

– Согласен, господин, только оружия у меня нет совсем. Кроме булата богатырского. А из боевой одежи целы лишь сапоги да шелом воинский, – покачал головой Матвей.

– Ну, это поправимо, – улыбнулся одними губами господарь. – Слуги проведут тебя в мою оружейную, подберешь все, что охотнику требуется. Негоже моему лесничему как бродяге безродному ходить, тати уважать не будут. Ибо по одежке встречают.

Подумал Матвей задать вопрос о темном подземелье да злыдне страшном, там обитающим, но не стал. Во сне глубоком что угодно случиться может, и не всему верить надобно. А если господарь берет его на службу, то Матвей и сам отыщет то место скорбное.

– Спасибо, добрый господин. Послужу вам.

– Ну, раз так, прошу отобедать со мной, что боги послали.

И мгновенно зал челядью копошащейся заполнился. Несли служки кушанья, яства разные. Не слишком богато, но и не бедно. Мясо свежее, на огне приготовленное, жирные куропатки, перепела, рыба печеная, грибы да соления всякие.

Неужели все это привез господарь этим утром? Странно. Вчера еще кормить путника было нечем! Наверно, нельзя без господаря. А пускать на ночлег можно? Подозрительно.

А служки елейные вокруг Матвея так и увивались, то курочку подложат, то вина заморского в кубок подольют. С голодухи набросился он на еду, а от вина отказывался. Ибо нельзя потреблять хмельное воину, особенно, когда на службу собираешься.

– Испей, молодец! Испей! – прогремел господарь.

– Испей, испей, наш защитник! – заискивающе промямлили слуги.

– Испей, красавец! – томно зашептала незнамо откуда взявшаяся девица, стыдливо наливающаяся багровым румянцем.

Крякнул Матвей и только поднял кубок с рубиновой влагой, как вновь рядом мальчик светлый, призрачный показался, головой помотал: «Не пей!»

Матвей носом повел и почуял, что запах сон-травы еле-еле из кубка пробивался. Знакомый запах, ибо Снежка порою ему заваривала, когда сон не шел. Ах вот оно что! Усыпить, обездвижить хотят.

Матвей внимательно оглядел всех, кто в зале. Подумал. Выпил вино залпом, да не сглотнул. Во рту оставил. А служки моментально перестали на Матвея смотреть, взялись трапезничать. Да и сам хозяин, чопорный господарь, в сочный кусок мяса жадно вгрызся. Тут-то и упал богатырь под стол, словно отравленный, а оказавшись под дубовой доской выплюнул все на пол, что выпил. На полу обшарпанном много всяких объедков валялось, так что, авось, и не заметят обмана.

Чуть погодя поднялся медленно из-под стола Матвей и закачался, будто хмельной и сонный.

– Пойдем отдыхать, красавчик мой! – шепнула давешняя девица на ушко.

– А… пойтем! – нарочно путая слова, проговорил Матвей.

И побрел Матвей, притворно шатаясь да на ногу припадая. Расступились слуги, а господарь провожал гостя улыбкой зловещей.

Завела девица Матвея в спаленку, на постель пуховую положила. Ну, думал Матвей, сейчас потешусь молодушкой! Но только потянулся он к милке, желая одежу сорвать, как та увильнула:

– Погоди, погоди, нетерпеливый! Отвернись, я сейчас сама разоблачусь, ты увалень, мне весь наряд изомнешь!

Поворотился недовольно к стене Матвей, и чуть было не уснул, ибо малая часть зелья все же в живот попала. Встрепенулся лишь, когда дверь скрипнула, оборачивается – девки и след простыл, а вместо нее двое здоровых мужиков с дубинами стоят. Да не на того напали! Думали вороги, что вой пьяный да полусонный! Только разок один получил Матвей деревяшкой по лбу, да это лишь раззадорило! Схватил Матвей чурбанов господаревых да головами меж собой стукнул, а опосля плашмя мечом каждому по жбану добавил. Рухнули увальни стоеросовые! Вот так – ладно.

Что за бесчинство? Почему? И подумал Матвей, что за его мечом всяко охотились. Богатырский меч – вещь штучная, а не простая железка. Ведь больше-то и взять нечего! Видать, и сам господарь тут каким-то боком причастен.

Притворил богатырь дверь, чтобы кто не заглянул, крепко связал мужиков да на лавку взгромоздил. Пущай отдыхают.

И тут облако белесое в горнице образовалось, постояло чуть и рассеялось. Вновь возник мальчик маленький со слезинками кровавыми. Гость из Нави пришел, белый и печальный. За собою опять кличет.

Встал Матвей и идти собрался, но остановил его отрок, головою качая. Перстом на кожаны сапоги показал да на меч булатный. И тут понял Матвей, что не во сне это, сейчас телесный он, и в мире Яви находится.

Послушался Матвей, оделся, подпоясался, взял оружие и пошел за мальчонкой, духом немощным. Только отрок не повел его в подвалы подземные, а позвал за ворота замка черного.

Каким образом шли, то неведомо. Коридорами-переходами пробирались тайными, никто им на пути не встретился, и даже гомона людского слышно не было. Видать, весь народ на пиру еще трапезничал.

Вышли в поле они, в бесплодное. Волновались травы на выжженном поле, ветер теребил жалкие хлебные колоски, пустоцветы никчемные. Белели черепа людские, мхом покрыты, гнилью подернуты. И змея подколодная по пустоши ползла, телом узорчатым извиваясь. Вздрогнул Матвей, вспоминая последнюю встречу с тварями ядовитыми.

А отрок головой покачал да руку поднял, и опять свет полился из ладошки мальчишеской, и идти стало сподручнее. Только в лес дремучий зашли, как услышал Матвей голос девичий. Слабый, тихий, но явственный. Где-то близ плачет малая девочка, надрывается сиротинка сердечная.

Богатырь шаг ускорил, тяжело по кочкам топает, разгоняя все страхи да шорохи, заставляя нечисть сгинуть под корягами. Раздвигает он хмарь болотную да тревожит сон косматого лешего.

Открылась полянка с цветочками. На полянке сидела девочка. И корзинка плетеная возле ног, вся грибами полна, боровыми да белыми.

Помнил Матвей эту красну девицу. Голубой зовет ее бабушка. Плачет малая, потерялася, убежала от бабушки, непослушная. Чадо глупое неразумное. Плачет девочка, надрывается, и бежит слеза в одуванчики.

То не волчий вой поднимался, то не враний грай послышался, то по лесу шло злое чудище, кровь сосать человеческую, обижать малых детушек. То злодей спешил за ребячей кожею.

Из лесной вязкой тьмы вышел черный дед, протянул костлявую руку к девочке. Но защитил ее богатырь русский. Ланью быстрой из кустов Матвей выскочил и окликнул злыдня поганого. Не хотел сзади бить неприятеля, не к лицу это воину честному.

Оглянулся злодей, и опешил Матвей. Перед ним господарь стоял, насмехаяся. Только не молодой, а состарившийся. Те же волосы, но не белые, а седые и редкие, словно пакля, висящие. На груди горел амулет рубиновый, напоенный кровью детскою. И сверкали глаза ярко-желтые, света лунного замогильного.

– Отойди ты, поганый, от девочки! Выходи ко мне, тать, позабавимся! Отрублю твою вражью голову, чтоб не крал у вдов малых детушек! Доброй сталью тебя я попотчую!

Рассмеялся гад, вынул черный меч, ржой изъеденный. Грудь блеснула доспехами темными. Словно сыч ночной, господарь набросился, начал бить мечом он без устали.

Но готов Матвей к бою ратному. Отразил атаку неприятеля. Наседает сам, приближается, только хитрый враг колдовством ответил воителю. Руки стал распускать, ноги стал удлинять. Изловчился и ногу длинную он подставил воину русскому.

Упал наземь богатырь подкошенный. Меч булатный из длани выронил. Ой, навис враг над воином. Ой, грозит смертью лютою. Чудо страшное долговязое, руки длинные и костлявые, ноги долгие и могучие. Вот раздавит сейчас сапожищами, вот вонзит злой клинок в грудь защитнику.

А Матвей взмолился прапрадедам, лесу доброму, полю чистому, попросил он у Земли-матушки: «Помоги мне добра мать, сыра земля! Дай мне силушки! Дай мне разума! Помоги одолеть злую гадину, лихо страшное вероломное!»

Господарь уже радостно щерился, наступил ходулей Матвею на ногу, замахнулся рукой долгомерною, чтоб разить мечом в сердце самое.

Но поспела помощь нежданная. Бледный отрок, из Нави вышедший, меж Матвеем встал и страшилищем. И ладошку открыл мальчик праведный, свет полился в глаза зверю лютому. Ослепил яркий луч неприятеля, пошатнулся он и макушкою прям об сосенку отоварился.

Взбодрился Матвей, опомнился. Оперся о землю твердую, а рука деревяшку нащупала. Посмотрел – то не хлипкая палочка, а жердина длинная, крепкая.

Ну, сейчас ты получишь подарочек, тварь проклятая, вор бессовестный! И привстал богатырь, взял оглоблю добрую, изловчился и ударил со всей своей силушки. Прямо в пузо попал нечестивому, завизжал, заскулил злой полночный зверь. А Матвей вмиг прижал негодника, прямо к дубу большому и толстому, жердь насквозь злодея проклюнулась.

Захрипел и завыл враг отчаянно, но руками своими пытается дотянуться до шеи воина, и ногами лягнуть старается. Ноги длинные, руки жадные, а в глазах горит полуночный страх.

Но Матвей другой рукой меч нащупал, в траве потерянный. Поднял сталь и усердно стал рубить негодяю конечности. Рубит кисти и жалит в голени, кровь бежит по земле обильная. Вражья кровь, злая черная. Ручейки в червяков обращаются.

Господарь все не унимается, его руки, как змеи безглавые, норовят оплести обидчика. Но ничто не остановит Матвея. Мечом рубит он наотмашь конечности.

Напоследок снес с плеч и голову! Как кочан, башка покатилась и упала она в реку Черную.

Защитил богатырь малых детушек, защитил Матвей землю русскую. Избавил людей от проклятой гадины, вора страшного, зверя кровавого. Не будет больше он искать детскую кожицу, молодую, нежную да румяную. Не будет больше пить кровь человеческую, ибо умер гад от оружия русского!

31

– Эй, Олеся! – раздался пугающий окрик.

Олеся обернулась и обомлела. Совсем недалеко, у старой березы, стояла Снежана, сжимающая пучок травы в руке. А рядом с ней качала головой другая Снежана! Что за чародейство такое? Дальняя Снежана подошла ближе и начала начитывать:

– Я держу траву-полынь!

Сгинь, нечистая, сгинь!

С мороком и хохотом

Пропади ты пропадом!

Ближняя Снежана чуть попятилась, и с нее медленно полезла одежа вместе с кожей. На смену девичьему сарафану показались грязные тряпки, покрытые зеленой ряской, сразу потянуло болотом. А взамен ладного девичьего лица вылупилась уродливая образина с длинным носом. Сизым и толстым. Вместо глаз – клюковки.

– Не пущу я вас, девоньки! – прошелестела старая карга, хлюпая сопливым носом. – Не дам отыскать цветок волшебный! Здесь и сгинете! – и она злобно захохотала, показывая желтые обломки зубов.

Но настоящая Снежана вновь прочитала заговор от нечисти, добавив еще один куплет:

– Я держу траву-полынь!

Сгинь, нечистая, сгинь!

С мороком и хохотом

Пропади ты пропадом!

Ночью темною, темью злобную,

Убирайся, бабушка скорбная.

Уходи, нечистая, уходи!

Не вреди нам, праведным, не вреди!

Попятилась болотная нечисть к дубу столетнему. А тут и странное случилось. Зеленые ветви дуба до самой земли опустились, крепко обвили тело злобной старухи. Спеленали ветками да молодыми побегами, словно малое непослушное дитятко.

Заверещала старая, забилась среди дубовых листьев и желудей, но успокоилась.

А молодицы, недолго думая, в бега пустились. Как ринулись с проклятой поляны, так и бежали по кочкам да корягам, пока лес не показался более приветливым. Оглянулись: нет ни старой карги, ни дуба волшебного, лишь березки русские листьями машут, прыгает ловкая белочка с шишкой в зубах, да гордо торчит у самых древесных корней гриб-красноголовец.

– Что это было, Снежка? – отдышавшись, проголосила Олеся.

– А то, завели нас поганые лешие в самую темную и непролазную чащобу. Помню я это место, где корова потерялась. Видела березки «домиком», как бы воротца?

– Видела, ага…

– Так вот запомни, в такие воротца никогда не ходи! – молодая ведунья многозначительно подняла палец. – Все это – ходы тайные и ведут к лешачьему логову. Много таких воротец по лесу имеется, да все к погибели заводят.

– А мы как же спаслись?

– Ну, я уже наученная! Траву-полынь завсегда с собой ношу, а ее лешие испокон веку бояться.

– А что за дуб такой? Почему он старую каргу свил-запеленал.

– Тут совсем другая история… – рассмеялась Снежана. – Этот дуб – и не дуб вовсе, а самый старый дремучий лесовик. Главный боярин над всеми лешими. Я дуб от змей, его грызущих избавила, потому и помнит. И своих детей-леших поучает. Ясно, что не желает нечисть лесная, чтоб нашли мы цветок волшебный, папоротник, но и губить нас не будут. Пока что. Ибо главный лешак заступился.

– Ой, все одно страшновато… Может нам, это… К дому двинуться. Чай, уже и праздник Ярилин скончается вскорости, – Олеся выглядела как запуганной, так и разочарованной.

– Видимо, придется, – устало проронила Снежка. – Хотя жаль.

Внезапно что-то почудилось-заслышалось, веточка дернулась-захрустела, лес вековой ойкнул-аукнул-отозвался. Засвиристели пичуги малые, покачал головой сохатый лось, появившийся средь ольховых кустов. И старая рыжеватая сосна застонала, запела протяжно, как бы говоря что-то.

Олеся обернулась и увидела среди зарослей папоротника яркую красную почку. Почка то увеличивалась, то уменьшалась, то пропадала в темноте, то вновь появлялась среди разлапистых травяных листов.

– Снежка! Смотри, смотри!

А молодая ведунья уже поняла, что все-таки выпала им удача сорвать волшебный цвет папоротника. Расстелила на полянке скатерку благословленную, достала серебряный ножик и очертила вокруг себя и Олеси круг, царапая древесные корни, перерезая молодую траву.

Лес зааукал, запел протяжно, заголосил знакомыми мужескими голосами.

– Олеся, Олеся… – прошептало рядом голосом Болеслава.

Олеся дернулась, но ее цепко схватила за руку подруга.

– Снежана, Снежка… – пробасило рядом.

– Это же наши молодцы! – воскликнула Олеся. – Пусти!

– Нет! – участливо возразила ведунья. – То вновь нас нечисть лесная блудит-путает, не дает в руки цветок волшебный! Не двигайся! Выйдешь за круг, отзовешься – пропадешь!

И тут же Снежана принялась опять отчаянно махать пучком полыни и напевать:

– Я держу траву-полынь!

Сгинь, нечистая, сгинь!

С мороком и хохотом

Пропади ты пропадом!

Ясный и волшебный цвет,

Что спасет от многих бед,

Что подарит знатный клад,

И чему славянин рад.

Покажись цветок волшебный,

Покажись, покажись!

Дух противный, злобный, вредный,

Растворись, растворись!

Дай мне в руку жизни цвет,

Знамя будущих побед,

От несчастия и горя,

От разлуки и неволи,

От болезни и нужды

Появись на свет звезды!

Дерева вековых елей словно раздвинулись, и на темном непроницаемом небе засветилась-заиграла всеми красками радуги яркая северная звезда – Спас. Лес успокоился, притих и сник. Попадали под ноги еловые иголки и свежая листва. А между зеленых крыл папоротника разгорелся невиданный доселе пожар. Почка сморщилась, набухла, и наружу прорвался алый, пышущий ярким пламенем, цветок. Вокруг порхали красные и желтые мотыли, словно танцуя рядом с невиданным чудом. А алый цвет вырвался на волю, распустил семь кровянистых лепестков и озарил всю небольшую поляну словно маленькое солнышко.

– Чудо-то какое! – всплеснула руками Олеся.

– Срывай, чего ждешь? – рассмеялась Снежана.

– Боязно…

– Эх ты… Старой лешачихи не убоялась, а волшебного цвета страшишься? – с этими словами молодая ведьмочка нагнулась и осторожно надломила с куста алый трепещущийся цветок. Лепестки чуть качнулись в стороны, померкли, но все равно оставались яркими, освещая лица встревоженных молодиц.

– Давай клады искать, прикажи ему! – предложила Олеся.

– Да, подожди ты, тетеря! Не уж то сразу клады?

– А то!

Но не успели подруги еще насладиться своей небывалой находкой, как слева что-то зашелестело и на поляну вылетела странная белая птица. Вроде, сорока, но полностью белая, будто в муке извалялась. Птица села на сосновый сук, порхнула крыльями и запела жалостливо, а Олеся заметила, как слезится у пичуги черный неморгающий глаз.

– Что она хочет? – прошептала Олеся.

А сорока стала отчаянно выдергивать перья из своих крыльев и бросать вниз. Бросает и плачет, глазиком дергает, и чудится, будто не птица это, а малый ребенок беспокоится да просит игрушку у взрослого.

– Надо отдать… – лицо Снежаны стало бледнее полной луны.

– Что?

– Отдать цветок! – ответила Снежана. – Видишь, как надрывается.

– А если не отдадим.

– Думаю, что кому-то худо будет. Не нам. Я нас от нечисти лесной защищу, но цветок сей, видимо, нужнее кому-то, чем нам.

– А как же клады искать?

– Обойдемся! – приняла решение ведунья. – Бери цветок, птичка!

И с этими словами Снежана осторожно положила яркий цвет на землю и отошла, держа пучок полыни прямо перед собой.

Сорока радостно крикнула, слетела вниз и кивнула на алый цвет. Схватила в клюв и взлетела, махнув длинным хвостом. Распустила перья, что волшебным образом наросли новые, и поплыла-полетела вдаль над синеющим лесом, освещая дорогу яркими багровыми брызгами, что летели с волшебных искрящихся лепестков. Вскоре белая птица выправилась на Северную звезду и совсем скрылась в ночной тиши.

– Зачем отдала? Мы столько испытали из-за этого цветка и с чем остались? С сорочьим перышком! – погрустнела Олеся.

– Отдавай с трудом добытое, тогда к тебе с легкостью вернется потерянное.

– Ага, жди! – Олеся сердито топнула ногой, и тут ее сапожок провалился в потайную яму, внизу что-то брякнуло.

– Железо! – воскликнула Олеся и вынула ногу. Старое дерево сломанного сундука затрещало, и наружу прыгнула малая золотая монетка.

32

В чистой березовой роще очнулся Болеслав. Южный ветер ласково теребил верхушки деревьев, нежно холодил кожу. Незатейливо пели синицы, вереницей летали бабочки, наслаждая взор.

Добрый конь приник к самой земле, и медленно сполз Болеслав на зеленую девственную траву. Силы оставили его, руки-ноги ослабли от устали, перед глазами колыхалась белесая дымка.

Закрыл глаза Болеслав, весь сжался, как новорожденный, не глядя на мурашей, что деловито сновали по сапогам. Смежил веки, расслабился и лишь отцовский меч цепко прижал к себе, словно малое дитятко. Уснул безмятежно.

И начали сны казаться дивные. Увидел отца своего, Усыню. И какая беда с богатырем приключилась! В черной грязи погибельной, в болотной непролазной топи сидел Усыня по самое горлышко. За березу хлипкую держался, но не выползти ему из болотной слякоти. Одной правой рукой ствол березовый дергал-перебирал, а левая-то рука где? Почему сам себе не поможет? Кричал богатырь, ревел, как медведь раненый. И власы седые летели по ветру холодному, и слезы тяжелые падали с очей, словно белые бусинки. Да в юрких комариков обращались. И летели те комарики да нещадно жалили Болеслава в подмышки, пред глазами сновали, настойчиво забирались в волосы. Но не знал сын неразумный, что делать надобно! Лишь махал мечом чудодейным, пытаясь от насекомых отбиться. Да бестолку все! Не поразить комара железкою, да и отца из болота не вытащить! Все глубже и глубже Усыня погружался, вот уже вода доходит до подбородочка. Кричал Болеслав в бессилии и ближе подойти опасался, ибо и его ноги уже скрывались по голени…

Тур! Турдук! Турумдук! Турумдук! Тук! Тук!

Очнулся Болеслав от веселого перестукивания. То дятел в шапочке красной долбил сосну засохшую. Ибо день стоял уже в разгаре полном, и солнышко ясное давно руки теплые распростерло. Землю согревало и дарило жизнь всему сущему.

Задумался Болеслав, вспоминая все, что приключилось. Огляделся, прислушался. Конь – рядом, заржал, гривой махнув. Осмотрел Болеслав поводья: следы зубов углядел. Будто зверь какой уздцы погрыз. Странно.

Бросил взгляд на меч чудодейный. Вот он, клинок волшебный, всеми цветами радуги переливалась сталь зачарованная, солнечными лучами, как младенец, играла. Все три обломка слились крепко, сошлись воедино. Огонь перунов да яд змеиный вещь волшебную скрепили-склеили. Попробовал вновь Болеслав поднять меч чудодейный, но тот опять к земле настойчиво потянул. Лишь на высоту сапога и удалось приподнять клинок. Да и в руках держать в тягость. Клонится меч к земле, словно осинка слабая. Тяжкий булат будто гирями пудовыми обвешен. Как воевать таким?

– Неужель, не понял еще? – раздался рядом глас укоряющий.

Обернулся Болеслав – опять сидит перед ним птица волшебная. С главою женскою и пером птичьим. Прикорнула на ветке, перышки чистит, хвостом поигрывает. А в глазах великая мудрость светится.

– Меч не будет служить хозяину новому, пока старый жив еще… – махнула ресницами.

– Жив отец мой? Жив Усыня?! – возрадовался Болеслав.

– Морена за ним ходит, да еще не нашла… Но сам знаешь, в большой беде твой родитель. Не спасешь – погибнет, и тогда ты отцовским мечом владеть будешь безраздельно.

Побагровел Болеслав.

– Не нужна мне сия железка чудная! – раскрыл ладонь, и брякнулся клинок наземь, зашипел гневно, дымясь в холодной росе. – Лишь бы жив мой отец был! Ну-ка, сказывай, где искать мне его!

– Дурак! Подними меч! – глаза птицы хищно вспыхнули. – Тебя что, прошлая злая ночь ничему не научила? Неужто забыл, что не только ты – сын Усынин? Запамятовал, что враг змеетелый за сим мечом охотится? И что нужен ему клинок волшебный на погибель человеческую?

Стыдно и горько стало на душе. Засвербело, пригорюнилось. Кликнуло, аукнуло и потянуло в омут бездонный. Слезы с глаз тяжелые покатились. Так опротивело, будто предатель он не только отцу своему, но и всему роду славянскому. Опустил глаза Болеслав, протянул руку к мечу, жаром пышущему. А меч шипит и горит, словно в печи кузнецкой.

Вздохнул Болеслав. Сжал зубы и через силу, через боль нетерпимую поднял клинок чудодейный, хоть и жгла сталь кожу нещадно, пузырями покрывая. Но через мгновение остыл клинок, и мягкой прохладою излечил длань обожженную. Будто окатил водой колодезной да зельем целебным ожоги затянул.

– А где сейчас Усыня – не ведаю. Но вижу сквозь ткань худую времени: скоро найдешь ты отца своего…

Сказала и крылом разноцветным главу прикрыла. Болеслав подошел ближе, желая еще что выпытать, а птица чудная в разны стороны крылья расправила, перья распушила, гневно крикнула да в облако пыльное обратилась. Завертелась волчком быстрым, завьюжила ветром северным, да и сгинула. Лишь пару перышек на белый карельский мох обронила.

Не успел еще Болеслав от этого дива отойти, как тихое кряхтение с левой стороны услышал. Обернулся, а там на роздыхе Штырь обретается. И весь какой-то измученный. Одежда в клоки изорвана, обувка кашицы просит, а на грязном теле следы кровавые. Лицо руками прикрывает да стонет-кряхтит, словно дед древний на одре смертном.

– Эй, приятель? А где ж твое золотое яичко? – усмехнулся Болеслав.

– Пляпала яисько… Пила солетое, а стало плястое! Апманул змий!

Болеслав еще энтого пройдоху поспрошал и, хотя с трудом разобрал, что случилось, но главное понял. Змеетелый не настоящее золотое яйцо в пещере своей хранил, а обычное. И судя по тому, как за яйцом бросился, дорогого оно стоило. Непомерно дорого! Видать, потомство его, змеиное. Хранил страхолюд свое яйцо, как зеницу ока. Среди прочего богатства прятал, а сверху златой краской покрыл для отвода глаз. Считал, что среди горы златой затеряется. Да вот только не учел вражина, что для ловкого татя главное – самый большой золотой куш украсть! Зачем лезть в пещеру со змеями ради монет да цепочек? Если уж воровать, то по-крупному. А больше, чем яйцо золотое, там ничего и не было.

Ну, вот так и случилось, что пока Штырь катил-волочил яйцо золотое, оно поистерлось-потрескалось. Сошла-слетела позолота и открылось уже яйцо обычное. Как куриное или птичье, лишь размера огромного. Мало того, сквозь тонкую скорлупу кто-то уже стал и проклевываться! Бросил яйцо тать – и тикать! И – вовремя! Ибо за ним уже гнались-ползли гадины здоровущие, видать, няньки за не рожденным змеенышем. Насилу выбрался.

Задумался Болеслав. Вон оно как получилось. Второй раз спас его вор от погибели. Хотя и свои цели преследовал – не волшебный меч нужен был татю, а злато да серебро. Но, видать, судьба такая у клинка чудодейного, что там, где богатства великие, там и он блестит! А как-иначе-то быть может. Меч добрый, вот и призван защищать добро славянское! Небось, норманны не свои узорочья в курганы положили, а награбленные! Не родит их земля суровая ни злата, ни серебра, ни разноцветных каменьев. А лишь железо проклятое, что куют они на погибель в мечи, топоры да молоты, и на Русь идут за поживою! Да и змеетелый братец не сам злато в пещере собирает. Это его змеи-служки по всем курганам да погребениям рыщут, добычу для хозяина тащат! А поскольку на многие поприща вокруг земля русская, стало быть, и добро сие у нас украдено. Ну, ничего, настанет день и вернется все злато-серебро в казну княжескую, и будет Русь стоять величе прежнего. Ибо с богатым князем и народ простой не оголодает, а станет множится и заселять всю землю, что Даждьбогом дадена.

Ай да Штырь! Никчемный человек, алчный, но все-же опять подмогнул ненароком. Надо бы попросить кузнеца Горазда, чтобы выковал ему зубья железные. Если он, конечно, может таку диковину сделать. А то голову сломаешь, пока поймешь, что бормочет тать калечный. Так и важное чего пропустить между ушей можно! Да, заслужил Штырь зубья такие.

Пока Болеслав все это кумекал, пройдоха уже малость очухался. Болеслав даже не заметил, как ловкий вор споймал несколько молоденьких куропаток, свернул им шеи, освежевал. Вскоре Штырь раздобыл и пару огненных камешков, набрал пожухлой травы, хвороста. Высек огонь, да и запалил костеришко. Правду говорят: голь на выдумки хитра и на проказы быстра.

33

Луна уже меркла на зареющем небе, когда возвратился Матвей в замок господаря. Незнамо почему, но шумно было в сием вместилище ужаса. Шумно и беззаконно. Служки и челядь бегали, как угорелые. Грабили господские сокровища, подсвечники да блюда расписные. Вскрывали сундуки дубовые, брали все, что глаза завидущие видели. Монеты златые, шелка богатые заморские, ковры из далеких стран южных. Тащили прочь мешки со скарбом, полностью набитые. И летели из прорех ложки да кубки серебряные. И дрались из-за них до крови челядины, разбивали друг дружке головы, девки кричали безумные, да царапали лица соперницам. И бежали все прочь из замка господского, словно чуяли, что погиб хозяин их. Будто спала с людей сила злая чародейная! И сила эта, держащая в покорности, открыла истинную суть человеческую.

Покачал головой Матвей, отошел тихо в сторону, и не стал воспрепятствовать разорению. Хоть и право имел полное сам взять себе сокровища. Все, что принадлежало врагу убитому. Но не жаждал богатства богатырь русский, ибо духом был богат да делами славен. Злато – прах, никогда Матвей на него не зарился. Ибо злато – зло, а добро в другом совсем. Добрый воин завсегда имеет злата достаточно, а сейчас не то главное, чтоб мошну набить, а то, что еще один враг перестал топтать землю русскую.

Зарумянилось солнце ясное, и упал свет на замок. Стала краска с него слезать черная, будто вымазан был в грязи изначально он. Засветились окошки весело, заиграли веселые зайчики. Вместо темных окон показались светлые, а черные флаги сменились алыми. И очистился от всей скверны замок окончательно.

И повел Ярилин свет вдаль Матвея, богатыря русского. Заиграл солнечный зайчик по стенам и полам каменным. Повлек за собой в глубину жилища господского. И пошел за ним Матвей, как за звездой путеводною.

Сперва привел зайчик солнечный в темницы на первом ярусе, почти у самой земли. Там окошки маленькие узкие, едва-едва свет сквозь них пробивался. Пауки плели свои тенета в мрачных углах. Крысы юркие под ногами бегали, да порхала крылами ночная бабочка. Холодно, темно и сыро. Тут дубовая дверь проход загородила, а на ней замок пудовый. Вздохнул Матвей, ибо ключа у него не было, да имелся иной ключ, что почти все замки открывает. Добрый меч в руках, богатырский. Однако тут не то что сила, а сноровка требовалась. Не стал рубить наотмашь по замку Матвей, ибо расколоться может сталь, а просунул под петлю клинок, сколь получилось. Уперся да сковырнул железку из рамы дверной. И упали гвозди ржавые, а замок хоть и остался болтаться, но уже бесполезен стал. И открылась дверь в темницу господскую.

Осветил зайчик солнечный комнату, вдоль стен стояли кровати простые малые. Обитали тут девицы, господарем украденные. Не одетые, не наряжены, лишь в исподнем...

Бросились девы к ногам Матвея, целовать сапоги да ластиться. А особо смелые за руки трогали, обещая любовь свою. И углядел среди них Матвей ту самую, что поила его сон-травой на ужине. Отвела глаза чернобровая, застыдившися.

Коли раз завелась в тебе червоточинка, то и будешь гнить изнутри, пока весь не кончишься. Почему сия девица господарю прислуживала? Почему не помогла русскому воину? Ведь, небось, ведала про бесчинства хозяина. И про тех детей, что сгубил злыдень проклятый. Неужели жизнь да ласка господская лучше чести и правды, лучше смерти, покоя вечного? Лучше доброй людской памяти?

И притопнул ногой Матвей, меч поднял над главами девичьими.

– Уходите прочь, девки подлые! Чтоб глаза мои вас не видели, и не трогайте вы меня, грязные!

Отошел он тихо в сторону и умчались девки опозоренные, поскакали вверх по лестнице. Замелькали голыми пятками, завертели власами длинными. Пусть идут, может станется, мир и люди вновь примут их. И тогда народят девки детушек, чтоб земля жизнью полнилась.

А когда все ушли из темницы той, усмотрел Матвей что-то белое. В самом дальнем углу колыхается. Подошел поближе и ахнул.

Не смогла одна дева юная пережить позора и плена вражьего. Разодрала на полосы ткань рубашки своей, да на балке за шею повесилась. Не успел ей помочь Матвей, ибо тело уж было хладное, а душа ее серебристая ручейком потекла на Смородинку…

А лицо у той девы юное, краше княжны ладожской, и горит роса на челе ее, а в глазах синь искрит поднебесная, на губах же любовь несбыточна.

И упал на колени Матвей тогда, обхватил эти милые ноженьки, целовал колени холодные, и заплакал, как мальчик маленький. Ибо, может быть, дня на два б успел ранее, так и спас бы голубку чистую, что не смог извалять в грязи враг полуночный. Ведь душа ее чистой осталася…

Что за шорох раздался чуть слышимый, звон железа и кашель старческий? Очнулся Матвей от нежданной слабости. И понял, что есть еще ниже ярусы, и там ждут его.

Спустился вниз по узкой лестнице и попал в караульную. Там сидели два стражника, обнажил Матвей сталь добрую да опять убрал, улыбнувшись. Ибо спали сии охраннички, оба пьяные и довольные. Их кольчуги пахнули скверною, на столе мечи заржавлены, на полу жбан пустой валяется. А они сладко спят и не дуют в ус.

Издали стон людской послышался, тихий шепот да хохот злой. Но не вздрогнули даже стражники, ибо снились им реки пенные да озера хмельные. Снились девки распутные и доступные, и светило в лоб ярко солнышко.

На стене ключи обнаружились, и пошел Матвей вглубь узилища. Открывал решетки и каморы, выводил людей на свободу он. И брели несчастные пленники, цепями по полу бряцая, припадая на ноги слабые. Проходили и низко кланялись, тихим шепотом благодарствуя.

Все покинули место скорбное, но в последней холодной камере оставался старик калеченный. Весь седой, с бородою длинною, брови густо глаза прикрыли. А в глазах синева небесная, и горят они волей жизненной.

– Не могу я идти, помоги мне, вой! Ты на свет меня явный выведи. Дай узреть в раз последний солнышко, дай вдохнуть полною грудию и землицы рукой коснуться бы.

Взял Матвей старика под руки и повел его осторожненько. Да, увечный больной старик. Еле-еле нога волочится, а рука, словно плеть болтается. И за что его ворог мучил так, что держал в этой темной камере?

А когда на свет вышли они, говорил старик слова страшные:

– Вот увидел я свет, землю русскую! Услыхал я трель малой пташечки и почуял трав да цветов запахи. Да и ветер меня поприветствовал, поиграл моими кудряшками. Ты смотри, каковы мои волосы? Неужель, некрасивые? Всем девицам мои власы нравятся, кудри черные! Руку дай и почуешь, как кровь играется, ибо сильный я, не ровен тебе! Я дубы выдираю с кореньями, я телеги таскаю груженые! А в ногах моих сталь каленая, я пройти могу поперек пять раз землю русскую, не вспотея даж!

И заплакал старик горестно, вспоминая былую молодость.

– Ты мне дай покой, добрый молодец! Я ходить не могу, и рука не действует. Никому я не нужен ноныче. Отруби мою, воин, голову, дай покой, отведи к Моренушке. А я тайну тебе поведаю, почему все со мной так случилося. А как все расскажу, то руби меня, не жалей ты корягу дряхлую! Ибо вам, молодым, жить надобно, ну а мне, старику, на покой пора.

34

Село Медвежье горело. Черными жадными клубами застилало деревянные постройки, дым яростно танцевал над лесом, взметая алые угольки. Полыхало так сильно, что только к ночи северяне обнаружили другой малый дымок, вьющийся издалека.

– А там что? – Ульрик споймал упирающегося чумазого мальчонку и указал пальцем на дым.

– Кузнец там живет, Горазд…

– Кузнец, говоришь…

Ульрик сурово гаркнул, подзывая к себе людей. Грабители, вошедшие в раж, нехотя оставляли свои дела, однако слушались. Вскоре собрался неполный десяток, и они двинулись к дымящейся на лесной опушке кузне.

Горазд не сразу уразумел, что от него требуется. Он лишь проснулся, как увидел перед собой бородатых чужих воинов, тыкающих железками. После позднего обеда кузнеца опять одолели головные боли, поэтому пришлось испить пару кружек хмельного меду. А как испил, так и уснул. Прямо на лавке около кузницы.

Вскоре Горазд понял, что случилось что-то ужасное. С Медвежьего явственно тянуло гарью, а перед ним стояли потные окровавленные мужики.

– Кузнец, у тебя, небось, найдется десяток-другой мечей или какая кольчуга? – улыбнулся седой варяг, сплевывая на землю.

Горазд смутно вглядывался в это лицо, что-то припоминая, и перед ним поплыли картинки из далекого прошлого. Крутые берега Волхова, неистовая сеча с северянами. Усыня, разящий врагов волшебным мечом. Седой викинг с большим молотом… А это кто сейчас перед ним? Неужели сын старого конунга подрос? И такой же подлый убийца, как и родитель?!

В голове у Горазда загудело. Вновь навалилась сильная боль, но сразу же отступила. Он начинал понимать, что варяги вновь пришли на Русь. И как не вовремя! Вся молодежь сейчас гуляет в лесах, а более зрелые мужчины пьют хмельное. Ибо праздник – Ярилин день! Навалились норманны, как снег на голову. Вестимо, стариков да вдов порубали! А он, старый дурень, все проспал? Как так можно?!

– Ну, почему не найдется, найдется… – тая коварную улыбку, проговорил Горазд. – Пойдемте в кузницу.

И он медленно побрел, притворно припадая на левую ногу, дабы показать свою беспомощность.

– Сходите, посмотрите… – бросил северный вождь. – Ты, Улф, и ты! – он указал пальцем на двоих дюжих бородачей.

Норманны удивленно посмотрели на предводителя, видимо, не желая отрываться от остальных.

– Вы что не видите? Он хромой и старый! Не опасен… неужели два молодца в случае чего не справятся с калекой? А я тут постою, и так уже гарью надышался. В кузнице, небось, не продохнешь!

На это и был расчет. Как только двое северян зашли в кузню, Горазд незаметно сбросил крючок с входной двери, держащий ее открытой. Дверь медленно захлопнулась. И после этого кузнец уже не терял времени даром. Глаза цепко выхватили в полутьме ведро с заготовкой для клинка, и кузнец быстро двинулся вперед.

Пока норманны ловили ворон ловкие руки старого воина схватили еще неготовый меч и всадили его в грудь первого врага. Второй только потянул из-за спины боевой топор, но не успел ничего сделать. Его быстро потащили к наковальне за шкирятник, шлем по дороге слетел и жалобно брякнул.

Горазд беспощадно прижал свою жертву к холодной стали левой рукой, а правой уже нащупал кузнецкий молот, который без промедления опустился на непокрытую голову.

– Только плаху и кузню из-за вас пачкать, тати!

Меж тем первый викинг попытался закричать, но кузнец, заткнул ему рот кулаком и еще глубже всадил стальную полосу в тело. Так как рукояти на мече еще не было, железо глубоко прошло насквозь, уже навсегда успокаивая ретивого норманна. Заодно Горазд закрыл кузницу уже не на крючок, а на крепкий железный засов.

Справившись с двумя врагами, Горазд затаился, не зная, что делать дальше. Сторожко глянул в небольшое окошечко. На улице оставалось еще семеро норманнов, и один из них был крайне опасен. Сын старого конунга. Вернее, опасен не сам варяг, а волшебный молот в его руках. В руках молодого, но уже седовласого воина. Горазд помнил, какие раны наносило это страшное оружие. При сильном ударе кость дробилась или разламывалась, при слабом – теряла чувствительность. Молот мог лишь едва задеть ногу противника, как тот мгновенно падал, словно подкошенный. А при попадании молота по руке – та сразу роняла меч или щит, свисая безжизненной плетью…

– Эй, Улф! – позвал седой вождь, ибо пока Горазд думал, что делать дальше, мгновения пролетали быстро, словно торопливые сороки.

А Улф уже ничего не мог ответить, ибо лежал с расквашенной башкой на деревянном полу. Второй, проткнутый насквозь железякой, тихо хрипел в углу кузни, истекая кровью и пуская пену изо рта. Ясно, что скоро и он испустит дух. Только попадет ли варяг в сказочную Валгаллу – большой вопрос. Настоящих воинов туда охотно берут, а вот разбойников и грабителей – навряд ли.

– Эй, Улф! Подай голос! – повторил вождь, сдвигая брови.

– Мне кажется, там что-то нечисто, Ульрик! – предположил второй светловолосый варяг, опасливо поднимая лук и натягивая тетиву.

– Ульрик, смотри кровь! – крикнул третий, и в этот момент светловолосый получил стрелу в глаз.

Горазд понял, что кровь пронзенного железом, протекла через дверную щель на порог кузницы, поэтому снял со стены лук, прищурился и выстрелил через окошко. Повезло, что попал. Значит, руки помнят!

Варяги моментально рассыпались по небольшой поляне и залегли. Горазд осторожно выглядывал из окошка, но не высовывался. Теперь он вместо охотника превращался в добычу. Ибо ему трудно выцелить прячущихся среди кустов противников, а попасть стрелою в окошко может любой, даже неопытный воин.

– Может нам его сжечь, как ведьму? – послышался шепот.

– А если Улф и Гуннар еще живы?

– Навряд ли… – возразил Ульрик. – Это вам не лапотник сельский и не молодой гридень. В кузне засел настоящий воин. И он не калечный. Обманул! Наши друзья уже пируют в Валгалле! Но жечь мы ничего не будем. Кузня будет долго гореть. Пока сгорит, пока остынет, мы потеряем уйму времени. И все ради нескольких мечей!

– Мы что, Ульрик, просто уйдем, не отомстив за норманнскую кровь?

– Тише. Отомстим. Ты и ты, зайдите с другой стороны. Аккуратно подлезьте к оконцу и разожгите внизу сырой хворост. Так, чтобы не горело, но чадило. Выкурим старого медведя из его берлоги, – и Ульрик противно захохотал вполголоса.

Хотя они разговаривали тихо, но Горазд все услышал. На слух не жаловался, хотя и был стар. Враги говорили на северном языке, но кузнец знал его. Повезло, что все варяги остались здесь. А ведь они могли разделиться, ибо внизу за кузницей стоял дом кузнеца, где его ждала Румяна. Кто ее защитит? Хорошо и то, что Олеськи нет дома. Горазд скрипнул зубами и огляделся. Если они действительно запалят хворост, придется выходить. Ибо негоже принимать смерть воину, словно зверю лесному. От гари да смога. А если выйти на честный бой, можно еще двоих-троих за кромку вслед за собой увести. Смородинка всех умоет, до косточек мясо обдерет.

Сырые прутья быстро занимались едким дымом. Варяги специально еще прыснули на хворост воды из бадьи, усилив тление. Горазд к этому времени уже полностью приготовился. Одел плетеную кольчугу, островерхий шлем, выбрал себе меч. Правда, клинок оказался плохо заточен, но увечье нанести сможет. А то и убить. Со щитом не очень повезло, в кузне нашелся лишь старый кругляк, который использовали для своих воинских потех Болька и Матвей. Но всяко лучше, чем ничего.

– Выходи, пес! – кричали молодые норманны. – Выходи, а то мы подпалим тебе шкуру!

– Эй, кузнец, ты там заснул что ли? – гаркнул более опытный воин, потрясая мечом.

Ульрик усмехнулся. Скоро этот упорный славянин вылезет, и тогда все закончится. Обчистив кузнецу, можно будет возвращаться на корабли и продолжать поход. Больше в этом селении делать нечего. Ребята повеселились, пограбили. Главное – мы нашли кормчего, опытного проводника.

– Что это вы тут жгете, похабники? – раздался близко старческий голос.

Ульрик обернулся и увидел странного деда в белой одежде. Белоснежная борода его развевалась на ветру, а глаза горели удивительным лазурным светом.

– Немедленно все тушите и уходите! – старик поднял крючковатый посох и потряс им.

– Старче, ты никак смерти ищешь? – удивился Ульрик.

– Не я ее ищу, а ты, баламошка! – злобно улыбнулся старик, выпучивая глаза.

Лязгнуло, дверь кузницы распахнулась, и оттуда одна за другой полетели каленые стрелы. Один варяг упал замертво, а второй, схлопотав стрелу в ногу, истошно закричал, вцепившись руками в хлипкую осину.

– Не мешай старик! – бросил Ульрик, покачивая в руках молотом. Он намеревался пойти и самолично убить живучего кузнеца.

– Постой! – дед так сильно схватил плечо Ульрика, что тот еле вырвался. Стоящий рядом опытный Магнус недолго думал, выхватил меч и просто снес голову надоедливому старику. Кровь брызнула фонтаном, но Магнус лишь лениво отер ее о сапог и бросился вслед за Ульриком. К кузне.

А там уже славянин показывал чудеса рукопашного боя. Молодые варяги, вооруженные топорами, не могли приблизиться и поразить кузнеца. Хотя их и было трое против одного. Славянин не сходил с крыльца, пользуясь своим преимуществом. Длинный меч не позволял варягам подойти ближе, а топоры только бесполезно вспарывали воздух, изредка чиркая по стенам и перилам, высекая щепу.

Ульрик понял, что здесь они с Магнусом будут лишними. Если вмешаются, то около крыльца возникнет настоящая толчея, чем и воспользуется умелый кузнец-рубака.

– Давай я сниму его стрелой! – предложил Магнус, теребя черную бороду.

– Постой. Их трое против одного, зачем мне нужны такие воины, что не могут справится с деревенщиной. Эй, вы, жалкие бонды! Вы деретесь хуже слепых волчат! Где ваши клыки? – одновременно со смехом и злостью выкрикнул Ульрик.

Словно слыша его, один из молодых отошел назад, изловчился и метнул свой топор в кузнеца. Тот быстро увернулся, топор улетел вглубь избы, а сам славянин прыгнул вниз, умело отвел сдвоенный удар топоров мечом, и обратным движением снес полчерепа тому, кто сам уже лишился оружия. После этого кузнец развернулся, словно юла, и, увидев, что из двоих только один варяг стоит на ногах, показал мечом в одну сторону, а ударил в другую – прямо по плечу. Руку не отрубил, но попал чувствительно. Кровь щедро хлынула, и северянин протяжно застонал. Ладонь задрожала и уронила топор. Однако славянин позабыл про последнего, который подкрался сзади и огрел обухом по затылку. Шлем слетел, брызнула кровь, и кузнец медленно упал навзничь.

Молодой воин засмеялся и уже подошел ближе к павшему врагу, желая добить, как улыбка на его лице сменилась гримасой ужаса и он, бросив топор, убежал куда-то в лес.

– Что, что случилось? – изумился Ульрик. – Магнус?

Магнус не ответил, тогда Ульрик обернулся назад, и кровь застыла в его жилах, обращаясь в холодный северный лед.

– Я же сказал – убирайтесь! – прямо перед ним стоял мертвый старик в белом, держа в протянутой руке свою отрубленную голову. – Иначе ты от руки отца своего погибнешь!

Ульрик заорал от ужаса, побежал прочь, споткнулся об молот, тот плюхнулся в грязную лужу, обдавая темной застоялой водой. Ульрик упал навзничь, а когда он открыл глаза, то увидел перед собой лицо той самой ведьмы, которую они недавно сожгли.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. БОГАТЫРСКАЯ СЛАВА. 35

Наступал жаркий полдень. Болеслав устало вел своего сивого коня под уздцы. Места простирались влажные топкие, и животное с трудом передвигалось. Конечно, настоящий богатырский конь вполне мог вывезти двоих седоков – Болеслава и Штыря, но не этот. Сивка уже погрузнел, постарел и привык к мирной жизни, исправно доставляя Олесю на базар и обратно. Хотя, видать, не позабыл конь и боевых навыков. Недаром спас от гремучей змеи да вынес уставшего Болеслава из владений змеетелого.

Штырь плелся рядом, постоянно спотыкаясь и матюгаясь. Видать, повредил где-то левую ногу, потому припадал на нее чаще, чем на правую. И теперь понятно было, что второй раз не убежит. Несподручно ему будет. А бросать вора одного в незнакомом лесу – не по-человечески, потому и пришлось Болеславу сопровождать своего нежданного попутчика. Ведь, обратно они шли, восвояси. Все, закончен поход. Воедино собран меч чудодейный, да пока бесполезен. Еле-еле они вдвоем подняли клинок да к конскому седлу приторочили. Тянул отчаянно к земле меч волшебный, таким не повоюешь…

Конь осторожно ступал по зеленому мху, выбирая-протаптывая тропу через черный дремучий лес. А лес высился весьма странный. Темный, чужой и как будто бы мертвый. Многие елки стояли голые, без иголок. На других иглы пожелтели и осыпались от первого касания. Сухие стволы с ободранной корой мерно качались, протяжно поскрипывая. Вдали виднелись выжженные брусничники, зияющие безобразными проплешинами. Корявые сосны изгибались под неимоверными углами, и почти каждая береза поражена древесным грибом – чагой. Правда, и съедобных грибов виднелось под белыми красавицами в изобилии, но эти огромные красные шляпаки, судя по размеру, выросли так давно, будто бы тут никогда не ступала ладная девичья ножка. И многие красноголовые уже повесили свои шляпы, обращаясь в гниющий прах. А на могучем большом дубу с расколотой надвое верхушкой сидела ушастая сова, вращая желтыми глазищами. И больше не слышалось ни малейшего звука: ни стрекота насекомых, ни птичьего гомона, ни волчьего воя.

Внезапно Сивка заржал протяжно и потянул куда-то влево. Болеслав решил не противиться чутью лошадиному и покорно свернул. Через сто шагов лес начал постепенно оживать, запахло болотной ряской. Вскоре вышли путники к небольшой лесной речушке, берега которой разительно отличались. Один был весь высохший и темный, а противоположный – в цветах и буйной летней зелени. Если на правом берегу ничего не росло, кроме высохшего репейника да ядовитого чапыжника, то на левой, чужой стороне вовсю радовали глаз разные цветы. Тут и двухцветный малушник, и желтый кровавец, а внизу белели нарождающиеся плоды первой лесной ягоды – земляники.

Болеслав вздрогнул, вспомнив Смородину. Не она ли это? Но сразу отлегло от сердца, как только Штырь заприметил в черной водной глади небольшую рыбину. Стало быть, живая река, хотя и странная.

Еще чуть левее показался ладный деревянный мосток, через который уже вилась вдаль протоптанная человеком тропинка. Болеслав осторожно перевел коня через реку, и Штырь следовал за ним.

Не успели они выйти на небольшую поляну, как конь вновь заржал, чуя постороннего человека, и послышался знакомый Болеславу голос:

– Болька! А я уж думал, не свидимся… – из-за рыжей сосны показалась черная матвеева борода. Длинные бурые волосья развевались и некоторые липли прямо к стволу дерева, попав на смолу. Вскоре появился и сам Матвей.

Болеслав пожал крепкую богатырскую руку и усмехнулся:

– Жив, Матвей! А это кто?

Только сейчас Болеслав заметил согбенного старика, который еле сидел у подножья могучей сосны. Незнакомец мелко трясся и щурился от солнечного света, и заметно было, как слезы сиротливо блестят в уголках добрых голубых глаз.

– А вот он и сам поведать собирался…

Старик оглядел новых слушателей, чуть мотнул седой головой. Собрался с духом и начал:

– Ой, вы славные добры молодцы! Каждый по-своему славен, и каждый по-своему хорош. Даже вон тот паренек беззубый, что поодаль у коня оттирается. И я был когда-то молод и грозен. Славен и справедлив. Бил врагов нашей земли нещадно, и моя рука не знала устали. Да и ноги мои были сильными и носили они меня по всей земле нашей матушке. Никто не мог одолеть меня, ибо бил я неприятелей быстро и беспощадно. Но однажды пришел на Русь страшный враг. Тот, коего еще не видали да не слыхали. Он, вражина, имел дружину крепкую, лодьи быстрые да молот смертоносный волшебный. Как ударит проклятым молотом – так и насмерть бьет, а заденет чуть – и немеет плоть. Бился я с ним смертным боем на пологом бреге седого Волхова. Долго пляску смертную кружили мы друг против друга. Никто не мог одержать победу, ибо равны мы по силе оказались. Но зазевался я по глупости иль по дерзости. И он меч мой разбил злым молотом и еще попал по ноге моей левой. И почувствовал я, что ступить не могу. Неживой стала плоть, мертвенной. Я замедлился и второй пропустил удар. Хоть и чиркнул молот слегка по руке моей, но она, словно плеть, обвисла. Я упал на колени и видел, как занес надо мной враг оружие, исхитрился я, дернулся и обломком меча поразил его. И упали мы наземь оба, обнявшись в смерти, как братья родные. Он весь кровью истек да кончился, а я навсегда калекой нехожалой остался. Словно уродец какой, без руки да ноги. И скрутили меня северяне, забрали в полон. Потешались они надо мною, как хотели, коварные. Хорошо издеваться над львом могучим, когда слаб он да в крепкой клети под замком. Мне плевали в лицо, грудь железом жгли да пальцы резали. А я сделать не мог ничего. Ни уйти темной ночью, ни ударом на удар ответить. Ибо стал я калечный на всю сторону левую. Ой, ты рука моя недержалая! Ой, ты нога моя нехожалая! Так и жил я, словно грязь людская, никчемная! Надо мной все тешились, пинали, дергали и еду давали гнилую, коей и псов смердящих не кормят. А потом пришел в варяжский лагерь человек молодой русый. С виду богат и пригож собой. В черных латах, в золоте да в черном плаще… И купил он меня у врагов за мешочек серебряных. Этот кащей пытал меня еще хуже, чем северяне, но старался так мучить, чтоб не умер я до смерти. Ибо знал он, лютый, что был у меня меч волшебный. Русский меч заговоренный, чудодейный…

– Меч чудодейный? – не удержался Болеслав.

– Да, меч чудодейный… только разбился он на куски от удара волшебного молота. Но и это я не стал тому господарю сказывать...

– Ты – Усыня? Батька мой! – воскликнул Болеслав.

Чуть повел бровью старый калека, задумался, всмотрелся и еле слышно промолвил:

– А ты кто? Первуша?

– Нет, Болеслав я. Болька!

И пала соленая слеза с глаз великого воина. И нахмурился он, но во взгляде стал виден проблеск зари огненной, солнышка ярого. И улыбка губы чуть тронула.

– Ох, не ведал я, мой сын, что мы с тобою так свидимся! Не помочь мне тебе, не наставить на путь истинный! Я – обрубок никчемный, бесполезный пень человеческий! А теперь рубите мне, молодцы, голову. Да сожгите на поляне сей богатыря русского!

Не успел Болеслав ответить, как что-то озарило поляну, словно по волшебству. Все оглянулись и увидели, как из темной лесной чащи летит белая сорока и несет в клюве алый, светящийся цветок. Семь кровянистых лепестков искрились, горели и переливались, излучая яркий свет, озаряя людские лица.

Сорока подлетела к тяжело дышащему Усыне и взмахнула над его левой рукой цветком. Два лепестка оторвались и упали на мертвенную сухую длань. Та вся покраснела, а после позеленела, посинела, перебирая все цвета радуги. Вторые два лепестка пали на ногу, и с ней сделалось тоже самое. А оставшиеся лепестки волшебного цвета стряхнула сорока на богатырскую голову.

Болеслав увидел, как разглаживаются на старческом лице морщины, как отрастают волосы, меняя цвет, и как наливаются силой телеса Усыни.

Великий богатырь встал, поиграл плечами, прошелся немного по полюшку, чуть присел, подпрыгнул и рассмеялся счастливо. Ибо исцелил его цветок волшебный.

36

Олеся и Снежана долго шли по темному лесу к родному селу, ибо полные подолы злата и серебра сильно мешали. Приставучие комары вились вокруг девичьих ног, норовя укусить, поэтому подруги почти не останавливались.

Утренняя зорька окропила сиреневыми блестками верхушки деревьев, обещая погожий день. В ручьях блестела вода, листья ласково нашептывали, качая верхушки деревьев. Соловьи весело переливались в оврагах и низинах, сова ухнула и отправилась спать, а красноголовый дятел, наоборот, начал свою молодецкую работу, постукивая по сухому стволу. Жизнь просыпалась.

Однако, когда они приблизились к Медвежке, почувствовался запах гари, соловьиный щебет сменился вороньим граем, и даже небо заволокло тяжелыми серыми тучами.

– Неужто пожар случился? – испуганно прошептала Олеся.

– Похоже… но я что-то не слышу собак, – удивилась Снежана.

Вскоре показался обгорелый остов избы Малушы, ибо стоял он почти у самого леса. Крыша местами провалилась, бревна стен обуглились, но еще держались, а вместо крыльца образовалась гора черных дымящихся головешек. Чуть в стороне Олеся заприметила круглый варяжский шлем, покрытый сажей. В нос ударил сильный запах жженой человеческой плоти.

– Что здесь случилось?

– Беда! Беда пришла на нашу землю! – проговорил Горазд, показавшийся из-за высокого дуба. – Олеська, Снежка! Я рад видеть вас живыми и невредимыми.

– Тятенька! Ты ранен? – запричитала Олеся, завидев, что лоб кузнеца перевязан белой тканью, сквозь которую проступает кровь.

– Варяги! Северные воры опять пришли на брега Волхова! Село ограбили, вдов обесчестили, а стариков да детей постреляли-порубали…

Олеся закрыла лицо руками и зарыдала. Но вскоре сквозь всхлип, обронила:

– А как матушка?

– Жива, жива твоя матушка, – послышался знакомый женский голос. Олеся обернулась и увидела Малушу, которая стояла рядом, как ни в чем не бывало. Ее черные волосы развевались на холодном ветру, придавая лицу грозное выражение.

– Малуша, вас же пожгли! Как вы такое допустили, мать ведающая? – удивилась Снежана, подошедшая ближе.

– Дерево не вечно, как и дом человеческий. Избу новую сладить можно, а человека не вернуть. А вы что, бесстыдницы, подолы задрали?

– Так мы… – виновато проговорила Снежка и высыпала на поляну золото и серебро, найденное в лесу. А Олеся-то уже давно свой подол подернула, чего никто и не приметил.

– Добро это разбойничье! – всхлипывая, рассказала Олеся. – Нашли мы в лесу со Снежкой.

Малуша покачала головой и подмигнула зеленым глазом:

– Небось цветок папоротника искали?

– Искали, матушка, и нашли… – подтвердила Снежана. – Да только прилетела сорока белая и начала слезы лить…

– Слезы… сорока? – удивился Горазд, усмехаясь в бороду.

– Помолчи, старый! – Малуша пристукнула оземь клюкой, и кузнец послушался. – Неспроста эта пичуга невиданная в лес прилетела. Неспроста. Ибо нечисть лесная тоже против воров пришлых!

– Ага, ага… – прозвенела Олеся. – Горестно плакала сорока и слезы лила. Отдали мы ей волшебный цветок. Как улетела, побрели назад печальные. Потом я нечаянно ногой в старый сундук и провалилась. А там добра разбойничьего – класть некуда.

– Не зря это все! – ответила Малуша, головой покачивая. – Добро это, серебро да злато сгодится…

– Еще как сгодится! – поддакнул Горазд, почесывая бороду. – На эти деньги можно новые доспехи всей дружине княжеской справить, да и воинов нанять. Однако, сие золото да серебро кровью запачкано. Добрые купцы пострадали, а у них семьи, дети остались. Надо бы нам в Ладогу ехать, да злато-серебро князю передать. Пусть сам Жирослав рассудит, что с разбойной казной делать.

– Не гневите варягов, не гневите! – никто не заметил, как подошел староста, Фрол. – Это – изверги, каких свет не видывал. Лучше золото им отдать, может отступятся.

– Кому? – грозно спросил Горазд.

– Варягам. Они Карпушу забрали, они на Новый Город пошли!

– Что? – вскипел Горазд. – Вот оно как! Нет, не слушай его! Поезжай, дочка, в Ладогу. Бери Сивку…

– Сивку же Болька забрал, – напомнила Олеся.

– Нелюди, нелюди… – продолжал причитать Фрол, тряся бородой и безумно вращая глазами. Руки его меж тем перебирали поясную вервь и болезненно дергались. – Один колдун с молотом заговоренным, а с ним не человек, а волкодлак проклятый. В мгновение в зверя бешеного обращается. Жену Карпушину, Славку, изувечил. И мальца жизни лишил. Я сам… Сам видел…

Горазд посмотрел сурово и сильно хлопнул старосту по плечу. Тот сразу успокоился, но продолжал всхлипывать.

– Мы это, Фрол, опосля покумекаем. Все одно ехать Олесе в Ладогу не на чем. А перед ворогом нечего спины гнуть: мы – люди, а не коромысла деревянные. Славяне мы. И землю свою защищать нам прадеды мечом велели, а не своим добром нажитым откупаться. Одни раз слабину дашь, так и будут на тебе ездить! Правильно говорю, мои други?

И тут Олеся увидела, что вокруг них уже собралось значительное количество народу. Все молодые вернулись из леса после Ярилиной ночи, а зрелые мужики, те кто уцелел после разбойного набега, тоже внимательно слушали старого кузнеца. Рядом стояли и вдовые бабы, пряча заплаканные глаза.

– Ты это, Фрол, как староста, распорядись, чтобы краду сложили, да погибших всех помянем. Но это после… А сейчас пожары на селе потушить надобно… Нам тут еще жить! Хорошо, Фрол? – вкрадчиво прошептал Горазд, но те, кто стоял рядом, все слышали.

– Да мы уже потушили! Это так, тлеет… – раздался молодецкий голос одного из парней.

– Хорошо… – проговорил Фрол, успокаиваясь. Староста понял, что если он сейчас не возьмет себя в руки, то может потерять доверие людей и власть. – Славяне, собирайте всех убиенных на дальнюю поляну. Там, где могилы предков наших. Хворост собирайте да краду складывайте. Отправим в последний путь сородичей наших. Малуша, сходи к Славке, может чем поможешь, хотя раны у нее велики. Истекает кровью, сердечная. Хлопцы, поищите коней, может, не всех увели вороги…

– Пошлешь князю в Ладогу разбойное золото? – спросил Горазд, насупясь.

– Я еще не решил, – отмахнулся староста, становясь не менее грозным, чем кузнец. – Но хозяйство в порядке держать надобно!

Вскоре работа на селе закипела. Молодые ребята быстро стащили тела убитых на поляну, набрали хворост. Фрол уверенно руководил ими, важно прохаживаясь вдоль сложенных погребальных костров. Когда все было готово, и селяне собрались, чтобы помянуть павших, Горазд, как старый воин, запалил первый костер. Вскоре занялись и другие.

– Попомните! Попомните, вороги! – отчаянно проголосил старый кузнец, держась за больную голову.

– Помяните, славяне, друзей своих и сродственников! – сдержанно сказал Фрол. – Помяните добрым словом да крепким медом! Ибо прощаемся мы с ними навсегда. Уйдут они на Смородинку, утекут с черной водой да со временем. Как лист павший, как цветок облетевший. Вечная память им!

И тут все обомлели, попятились. Ибо вышел из леса зверь невиданный. Белый конь низенький, копыта и бедра сильные, грудь блестит гладкой шерсткою, а изо лба рог торчит ветвистый. И показалось Олесе, что сей рог всеми цветами радуги переливается. Зверь оглядел всех, махнул гривой, к Олесе подошел и голову покорно склонил.

– Вот тебе, доченька, и помощник нашелся! – прошептала Малуша. – Он тебя и отвезет в Ладогу

37

Ульрик не помнил, как он добрался до берега темной неприветливой реки. Лица славянского волхва и черноволосой ведьмы бесконечно стояли перед глазами. Изредка, в чумном горячечном бреду, ему являлся и конунг Олаф, отец. Ульрик знал, что повинен в его смерти, но считал, что поступил единственно правильно. Воин, получивший такие глубокие раны, редко выживал, а ухаживать за умирающим всегда трудно. И это вдвойне тяжелее, когда варяги в дальнем походе. Олаф все равно бы умер. Только вот, передал бы он волшебный молот Ульрику? Сложно. Неизвестно. У старого конунга законных – пятеро сыновей, а Ульрик не был в чести. Не считался любимым сыном. Ульрик это чувствовал и знал. И, совсем не потому, что он второй по рождению…

Волны Волхова весело пенились и бились о деревянные борта драккаров. Тяжело груженные кнорры едва поспевали за боевыми кораблями викингов.

Первые пару порогов северяне прошли быстро. Карпуша справлялся со своей задачей на славу. Вовремя подсказывал, где прибавить ходу, а где притормозить. Местами приходилось и останавливаться, чтобы покинуть суда и вручную перетягивать их через крутые каменистые пороги. Никто не хотел разбить днища о коварные подводные скалы.

Да, Карпуша справлялся. А что ему еще оставалось, кроме службы новому господину? Ульрик не стал брать на драккар покалеченную жену мужика, но взял младшего пятилетнего сына. У Карпуши имелись, кроме убитого отрока, еще один сын и две дочери. Отроковиц Ульрик в доме кормчего не нашел. Ну и хорошо. Видимо, они пошли гулять на Ярилин праздник, ибо были уже, по словам Карпуши, вполне годными для зачатия детей. А такую девку и брать на боевой корабль негоже. Ульрик знал это. Варяги не поймут, а еще хуже – может раздор среди дружины случится. Потому и забрали на борт вместе с проводником и его мальца. Он сам не убежит – утонет, да и Карпуша посговорчивее будет.

По пути варяги еще пару раз останавливались в прибрежных селениях. Хотя Ульрик и просил сильно не шуметь и не бесчинствовать, но все равно северяне грабили и жгли, словно оголтелые. Лили славянскую кровь, жгли избы, а волкодлак Адольфус каждый раз собирал свою жатву. Рвал когтями и драл зубами. И не было силы, которая могла его даже ранить, не то, что лишить жизни. Так дурная слава шла впереди военного каравана, и Ульрик всерьёз опасался, что на подступах в Хольмгарду его встретят боевые лодьи местного князя. Также Ульрик боялся самого Адольфуса. Никто не мог знать, не обратит ли этот зверь ярость на своих товарищей. Ибо страшен был он и неистов, и не виделось разума в нем, когда он шерстью волчьею обрастал.

На второй день пути показались по левому борту ивы, склоненные к самой воде. Местами старые ветлы круто нависали над стремниной, купая упругие ветки в темных потоках, где кружили коварные водовороты, грозящие неминуемой погибелью.

Корабли северян неожиданно сбавили ход, и послышалась заунывная песня, издаваемая тонкими девичьими голосами. Она раздавалась все громче и громче, и вот Ульрик заметил, что на ивовых ветках сидят обнаженные отроковицы, расчесывающие длинные русые волосы. Они то показывали, то скрывали белые груди, игриво подрагивали ими, гладили свои стройные ноги и при этом издавали утробные звуки, похожие на брачную песню. Только эта песня звучала так многоголосо и переливчато, что слов было не разобрать. Ульрик стоял, как завороженный, его начало неудержимо тянуть к плачущим ивам и поющим русским красавицам.

Передовой драккар остановился, бросив тяжелый каменный якорь, и молодые воины, на ходу стягивая кольчуги, бросались в холодную речную воду. Там они попадали в объятия страстных красавиц, покрывали их тела поцелуями и погружались в страстном восторге в темный неприветливый Волхов. Но вскоре смех и девичьи песни сменились зловещей покойницкой тишиной. Тяжелые воды медленно расступились и вновь сомкнулись над головами, навсегда забирая на дно алчных северных женихов. Обратно на поверхность реки не показался никто.

На несколько мгновений девичьи песни умокли, ибо и сами отроковицы ушли на дно вместе с варягами, серебряные ветки ив заволокло сизым туманом. Но вскоре липкая хмарь над Волховом рассеялась, и на старых ветлах вновь сидели коварные прелестницы. Снова полилась манящая песня, завлекая новых дураков.

– Ловушка! – вскричал Ульрик, понимая разумом, что нельзя слушать берегинь, ибо несут они лишь погибель и ничего более. – Ты куда нас завел, лапоть?! – заорал Ульрик, хватая за грудь Карпушу.

Тот угрюмо замычал и мотнул головой, показывая за свою спину, где болтался грубый холщовый мешок, перетянутый бечевой.

Варяги быстро вспороли холст, и на свет, кроме иного дорожного скарба, показались пучки сушеной полыни.

– Зажигайте… – проговорил Карпуша, все еще сжимаемый сильной рукой Ульрика.

Северяне, борясь с искушениями, ибо песня берегинь опять набирала силу, зажгли сухую колдовскую траву. Ульрик отчаянно толкнул на мокрые доски проводника и лично запалил большой пучок полыни. Неожиданно трава занялась белым густым дымом, он начал застилать и закрывать палубу корабля, смахивая в сторону берега. Стало трудно дышать и даже смотреть, ибо белесый туман окутал почти весь драккар. Но песня берегинь стала утихать, вместо нее послышался злобный хохот, а потом все услышали плеск множества тел, павших в воду.

Когда дым рассеялся, Ульрик приказал идти дальше, но тут оказалось, что Карпуша пропал. Пропал и его малолетний сын. Варяги обыскали весь драккар, но не нашли их. Кто-то чуткий заслышал небольшой плеск на стремнине, раздался отчаянный крик:

– Вон они, вон! Бегут!

Ульрик, чувствуя, как напряглись вены на его шее, бросился к борту корабля, и отгоняя еще не рассеявшуюся дымку, заметил на середине реки голову Карпуши. Рыбарь отчаянно греб к противоположному брегу, уносимый быстрым течением реки. У него на спине, обхватив руками за шею висел светловолосый мальчик.

Было понятно, что через несколько ударов сердца они станут недосягаемыми, ибо впереди маячили густые заросли камышей.

Ульрик не успел даже ничего предпринять, как у одного из варягов дрогнула рука, и тяжелая стрела сорвалась с тетивы, ища свою жертву. Быстрая стрела попала в шею мальчонки, тот вскрикнул, бессильно расцепляя руки. Маленькая головка скрылась в темной воде, а Карпушу еще быстрее понесло прочь, поэтому следующая стрела бесполезно булькнула в реку.

– Догнать! – взревел Ульрик, подгоняя мечом своих воинов, и двое послушно бросились в воду.

Однако не успели они сделать и несколько гребков, как из глубины плеснула здоровенная рыбина. Темная спина огромного сома показалась над пенистой пучиной и ткнулась усатой мордой в одного из варягов. Раздался отчаянный крик, кровь забурлила, и человеческая голова нырнула, словно поплавок, забирая и второго воина в начинающий раскручиваться чудовищный водоворот.

И понял тогда Ульрик, что русская нечисть пошла войной на него, ибо каждый день поджидали северян различные беды, недоступные пониманию для разума человеческого.

38

– Отец! – воскликнул Болеслав. – Помоги нам. Страшная беда идет на Русь, придется воевать нам с лютым ворогом. Возьми же меч чудодейный да веди за собой, чтобы спасти землю нашу.

С этими словами снял Болеслав меч Семицвет с седла коня, освободил от дерюги и с поклоном передал Усыне, отцу своему.

Принял клинок русский богатырь и поднял над головой с легкостью. Словно не тяжелый меч держал, а пушинку малую. Всеми цветами радуги перелилось лезвие, ловя лучи солнечные. Взмахнул Усыня мечом, описал дугу широкую. Несколько раз с места передвинулся, будто к бою готовясь, с ноги на ногу переступил, вперед-назад прыгнул. И тут гримаса боли на лице его показалась да горькое чувство досады чело посетило.

– Я не смогу воевать, Болька! Меня цвет волшебный вылечил, тело болезное исцелил, душу обогрел и всколыхнул, только нет лекарства от старости. Ноги уже не те, да и в руках ловкости былой не чувствую. Долго я сидел в подземелье темном, больной да недвижимый. Мышцы навыки потеряли, стали дряблыми, словно у старика немощного.

– Эка беда! Если мы в паре позанимаемся, то тело вспомнит умения, руки вновь станут сильными, а ноги выносливыми… – предложил Матвей, бороду поглаживая.

– Нет у нас времени! Это месяц-два надо упражняться! – отрезал Усыня. – Зло не будет ждать! Ведаю я… Зло великое идет на Русь, но зло большее в самом тереме князя ладожского обитает. По обычаю, дедами заведенному, должен я передать меч сродственнику добровольно или умереть. Лишь тогда иной воин сможет владеть клинком чудодейным в силу полную.

Глаза у Болеслава зажглись надеждою, ибо знал он, что нет, кроме него, у Усыни сыновей, достойных мечом владеть. Один он, Болеслав, остался, кроме страхолюда змеиного да Первуши, в лесу потерянного. Уже видел воочию Болеслав, как он, словно великий богатырь, несется на коне белогривом, подняв меч сияющий, как идут за ним дружины русские, как разят грозного неприятеля.

– Отец родный! Не желаю я твоей смерти. А меч покорно приму из рук родительских и буду служить родной земле верой-правдою, не посрамлю ни тебя, ни предков наших! – ответствовал Болеслав, поклонился и уже руку протянул за оружием.

Однако Усыня не спешил, брови кустистые сдвинул. Посмотрел он на солнышко ярое, послушал березовых листов лопотание, тяжело вздохнул полной грудью и промолвил:

– Нет, Болька! Не могу я дать тебе меч чудодейный!

– Как, отец?! Ведь Семицвет меня сам нашел и принял. Я первый заметил, как он разными цветами переливается.

– То кровь богатырская. Моя кровь тебе подсказывала. Но, не обессудь. Я не только воин, но и ведун. Не богатырь ты еще, тебе еще далеко до этого. Не все уроки еще прошел. Плоть истязая да дух укрепляя. Долгие месяцы, а то и годы. Русь ждать не может. Я стар – мне уже поздно чудодейным мечом владеть, а тебе – рано.

– Но…

– Слушай меня, Болька. Получишь ты сей меч, но в свое время. И судьба тебе иная уготована.

– Что-же с нами будет? Кто защитит? – подумал Матвей вполголоса.

– Ты! – прогрохотал Усыня.

– Что? – удивился Матвей, в лице изменившись. – Но я не сын тебе, Усыня!

Усмехнулся старый богатырь, власа ладонью назад пригладил да головой покачал:

– Правда это: не сын. Однако, кровь предка нашего и в тебе, Матвей, имеется. Слушай же. Ты – племянник мой, а я дядька тебе родный. Была сестра у меня, Лада. Так случилось, что не нашла она себе суженого в наших селеньях славянских. А полюбилась пришлому чернецу. Проповеднику распятого бога. Ты сильно, Матвей, мучил мать свою, пока еще не родился. Ибо тяжел был. А при рождении твоем умерла сестрица моя. Сына чернец Матвеем назвал и с собою забрал куда-то. Про то добрые люди поведали, ибо не было меня в то время подле Ладушки. Сам знаешь, какова жизнь у воинов. Походы дальние да битвы тяжелые. Потерял я тебя среди великой земли нашей, а так бы самолично вырастил да воспитал. Прости за то. Но жизнь все по нужным местам расставила. Матушку Макошь не проведешь, она все видит и всякого отпрыска славянского на истинный путь направляет. Каждому свое на этой земле предназначено. Одним – сеять, другим – защищать посеянное. Потому и стал ты дружинником княжим.

Потупил Болеслав глаза, но вспомнил, что ничего доблестного он не совершил еще за жизнь свою короткую. Прав родитель. Кабы не Матвей, не ушли бы они с Олесей от разбойников, не победили бы мертвецов, да и последняя часть меча не в бою Болеславу досталась. Случайно. А Усыню именно Матвей из замка черного спас.

Чувствовал Болеслав, что постоянно по судьбе помогал кто-то, а своей заслуги мало совсем. А не заслужил меч, так и не получил. И еще помнил, что побратались они с Матвеем, стало быть, брат он теперь, не только двоюродный, но и по крови. И согласно кивнул сын Усыни.

– Мещь! Мещь! – послышался картавый голос. Все обернулись и увидели, как Штырь, про которого забыли, пальцем на клинок чудодейный показывает и шепелявит чего-то. И, вправду, заприметил Болеслав – меч желтым цветом наливается.

Словно клубок змеиный что-то темное и большое из леса выкатилось, набросилось на Усыню, повалило наземь. Раздался скрежет меча, то Матвей вынимал оружие.

Но не успел Матвей и шаг сделать, как страхолюд змеиный свил Усыню хвостом, и затрещали богатырские косточки. Стало быть, вот чего змей коварный задумал. Подло убить отца своего да мечом волшебным завладеть!

Подскочил Матвей и ударил своим клинком по концу хвоста длинного, зашипел страхолюд и хватку свою чуть ослабил.

И тут хриплый лай раздался, расступились деревья вековые, пригнулись кусты к земле – из леса волки выскочили. И был один из них белее снега зимнего, вел за собой остальных. Кинулись волки на страхолюда и начали грызть-терзать тело его, а тот силился быстрей задушить Усыню, чтобы меч чудодейный в свое владение получить. Но русский богатырь не поддавался.

– Сгинь, змеиный сын! – закричал отчаянно Болеслав. А Матвей уже примерялся, чтобы еще удар нанести противнику.

И отступил змей, бросил жертву свою, улыбнулся зловеще, да бросился в омут глубокий, который, словно колодезь волшебный, на краю поляны открылся. Лишь Матвей успел еще вдогон мечом махнуть, полетел наземь мизинец отрубленный.

Но сбежал в царство подземное страхолюд, омут лишь смрадом потянул да булькнул.

Тяжело вздохнул Усыня, отдышался, поморщился.

– Берегитесь его, ибо будет сей змей по пятам за вами ходить и искать погибели вашей. Это сын мой, в безумной ночи зачатый случайно.

– Неужель? – удивился Матвей.

– Так и есть… – уронил старый богатырь, лицом покраснев. – У меня, как у человека земного не вся душа белая, а есть и пятна черные. Не были б вы родными, не открылся бы вам. После битв тяжелых да походов дальних просила слабая душа облегчения, а плоть – ласки девичьей. Потому и падок был я на любую девку красивую. А один раз не понял, почему, но досталась мне дева холодная, словно лед зимний. И то обманулся я, лишь на утро узнав про это. А в ночи меня хмель веселящий грел, не давая хладному змеиному телу мое горячее остудить. Вот так и случилось, что со змеей ночь провел. От нее сей урод и народился. И такой же он сын мне, как и ты, Болька, хотя и не человек.

– Не такой он! – выпалил Болеслав. – Страхолюда этого я встречал в горах, и меч он у меня забрал изначально. В горах его самоцветы лежат россыпью, злата и серебра невидимо. Но ему мало добра этого. Вознамерился он владеть мечом чудодейным да весь мир с его помощью покорить!

– Ах вот оно как! – изумился Усыня, нахмурясь. – Ну, тогда поспешим, однако. Тебя, Матвей, ему победить сложнее будет. Отворяй кровь свою и лей на рукоять Семицвета!

Порезал себе длань Усыня, капнув кровью рубиновой на клинок чудодейный, и Матвей примеру последовал. Зашипела, засветилась свежая кровь на рукояти меча, вспыхнула всеми семи радужными цветами.

– Владей же волшебным мечом, Матвей! Защищай землю русскую! В бою честном бей неприятеля, ибо ты в праве своем защищать слабых и немощных. Но одно запомни. Не убивай того врага, что и сам уже умирает. Дай последние мгновения жизни. Тем и себя от чаши горькой избавишь, и жизнь несчастному продлишь, хоть ненадолго.

Поднял над головой меч Усыня, а Матвей длань свою протянул такоже, и передал из руки в руку старый богатырь меч волшебный. Отошел в сторону. Теперь Матвей сам держал высоко клинок чудодейный, что всеми цветами радуги переливался, принимая хозяина нового.

39

Князь Жирослав чинно восседал на мягком кресле. Одет он был в яркую красную рубаху с золотым подбоем, синие штаны, подпоясанные узким кожаным ремешком. Так как князь находился в своей горнице, то и на ноги напялил лишь теплые носки, решив, что негоже надевать сапоги, которые часто натирали мозоли.

На дубовом столе лежало несколько записок на бересте, пара бумажных свитков, стояла чернильница с гусиным пером. Еще рядом находились миска со свежей земляникой, баклажка с квасом. Еда, естественно, занимала Жирослава больше, чем опостылевшие дела. Он лениво зачерпнул горсточку лесной ягоды и с удовольствием причмокнул.

– Княже… – проговорил тощий огнищанин, стоящий рядом. Его худенькая бородка подобострастно зашевелилась. Все волоски, словно выражая почтение, пригладились друг к дружке и поникли.

– Ну, что еще случилось, Неждан?

– Видаки доносят, что варяги пошли вниз по Волхову, пожгли несколько сел. Смерды просят защиты у тебя.

– Защиты? А почему до сих пор не собрана дань? – вскипел Жирослав и стукнул рукой по столу. Баклажка дернулась, но не упала.

– Княже… Мы собираем дань по осени. А еще месяц Разноцвет не закончился.

– Жаль, упрекнуть не в чем. Но эти варяги все одно далеко не уйдут, на Волхове пороги, мало кто их все знает.

– Может догнать да побить? – предложил Неждан, заискивая.

– Догнать, побить… Чем побить, дурья твоя башка! У нас оружия хм… маловато, у гриди кольчуги гнилые, да и ладей всего десяток. Варяжская дружина втрое больше. Куда нам супротив такой ватаги?

– А что ж наши кузнецы мечей да брони не накуют? – поинтересовался огнищанин, потерев бородку.

– Кузнецы ковали, куют и будут ковать, да весь товар за Варяжское море уходит. А у нас казны нет, чтобы покупать хорошее железо. Кстати, не ведаешь ли мне, что случилось на Севере? Почему нет подати от черного господаря? – вопросил Жирослав.

– Э… пришлые людишки сказывают, что объявился какой-то богатырь, убил господаря. Челядь замок разграбила да по погостам разбежалась…

– Что?! – кружка кваса все-таки опрокинулась, заливая грамоты темной пенистой жижей. Жирослав вскочил, нахмурился, его мясистый нос густо налился краской, а глаза забегали туда-сюда.

– Развелось, понимаешь богатырей-извергов! Бродят они там, где не просят, везде свой нос да меч суют! – князь сурово помахал кулаком.

– Говорят, бывший гридень…

– Сыскать! Немедленно сыскать!

В этот момент в дверь горницы постучали, и из-за косяка показалась бородатая голова княжеского стража.

– Княже…

– Что тебе еще, Радим?

Гридень шагнул вперед, снял покрытый ржой шелом, тряхнув плохонькой кольчужкой, подтверждая недавние слова князя о плачевном состоянии дружины.

– Там во дворе девка какая-то… Говорит, что по важному делу.

– Гнать взашей!

– Холопы бают, что на невиданном белом коне приехала, конь с рогом промеж глаз. – как ни в чем не бывало продолжил Радим.

– Да ну, сам видел? – заинтересовался князь.

– Нет, холопы бают…

– И чего эта девка хочет?

– Золото, говорит, привезла для дружины княжеской.

– Золото? Это хорошо! Очень хорошо! Ты это… чуть погоди и веди сюда эту пигалицу… Стой, я тебе знак подам, – прокряхтел Жирослав. Как же ему не хотелось надевать на ноги сапоги, но предстать перед простолюдинкой в одних носках казалось зазорным.

Князь поправил одежду, натянул красные сапоги с острыми носами, черпнул еще земляники. Крякнул, утер бороду и кивнул Радиму.

Тот быстро скрылся за порогом, но вскоре дверь снова распахнулась, и стражник ввел девицу.

Пришлая стояла смирно. Девка, как девка, только рыжая. Это было заметно по ярким веснушкам, рассыпанным по розовым щекам. Видно, что запыхалась, гнала своего коня (или непонятно кого) без продыху. Одета по-сельски. Простой сарафан, волосы убраны под синий плат, а вот на ногах виднелись не обычные деревенские лапти, а ладные кожаные сапожки. Видать, отец ее не из бедноты. У ног девицы стоял довольно увесистый холщовый мешок.

– Кто такая? – вопросил Жирослав.

– Олеся из Медвежьего, дочь кузнеца Горазда, – девка поклонилась.

– Что привело тебя в Ладогу?

– Защити, батюшка! – запричитала Олеся. – Вороги навалились. Пожгли, пограбили, поубивали…

– Что ж за вороги? – как ни в чем не бывало проговорил князь.

– Варяги, вот кто! – ответила девица.

– Эка печаль…– задумчиво выдавил куда-то в сторону Жирослав. – Пограбят да уйдут.

– Нет, батюшка, они дальше вверх по Волхову пошли! На Новый город!

– Ну, далеко не уйдут.

– И еще есть среди них человек в волчьем обличии. Нечисть заморская! В волкодлака поганого обращается, когтем и зубьем людей рвет-режет!

– Ну, это все сказки-побасенки, княже, – рассмеялся огнищанин, лениво приглаживая бородку. – Нам что, своей нечисти уже не хватает, так заморского волчину выдумали.

– Не выдумали! – выкрикнула Олеся.

– Молчи, девка! – грозно окрикнул Жирослав. – Что от меня надобно?

– Пошлите дружину, княже. У нас одни пахари да плотники, ведунья да старый кузнец, мой отец, – выпалила Олеся. – Воевать некому. Был гридень опальный, Матвей. Так ушел на север…

– Ушел на север, говоришь… – задумался Жирослав и многозначительно посмотрел на огнищанина. Тот в ответ кивнул и зловеще сверкнул зубами.

– Да, ушел. Да и всяко, что он один навоюет? Чай не Святогор! А варяги дальше пошли, вверх по Волхову, как бы беды большой не случилось. Староста сказывал, что нашли они проводника…

– Проводника? И этот паршивец согласился провести врагов чрез волховские пороги? Среди вашего села есть предатели земли русской? – строго спросил Жирослав.

– Карп не своей волей пошел. Вороги его жену изувечили, отрока волкодлак растерзал, а второго мальца на лодью забрали, и лишь тогда Карпуша согласился.

Князь зашевелился в своем мягком кресле, постучал пальцем с перстнем по столу, позыркал по сторонам.

– Все одно – предатель! – отрезал Жирослав, насупясь. – Раз в селе один предатель завелся, то и все село такое. Гнилое у вас село. И люди червивые, ненадежные.

– Как ненадежные? – рассердилась Олеся. – Я сейчас докажу, что надежные мы!

С этими словами она дернула на себя мешок, и оттуда повалились серебряные да златые украшения. Колечки, перстеня с каменьями, браслеты да цепочки.

– Что это такое? – удивился Жирослав, округляя глаза.

– Клад разбойный! Лихие людишки в лесу схоронили, а мы нашли. Бери, батюшка, снаряди на это добро воинов да защити нас, убогих!

В этот момент огнищанин подошел ближе к князю, наклонился и что-то прошептал ему на ухо.

– Ну-ка, ну-ка… Девица, как тебя… Олеся… Ну-ка подай мне вот этот перстенек, – князь указал толстым пальцем на золотой перстень с зеленым камнем.

Олеся исполнила просьбу, подобрала искомое и положила на стол перед Жирославом.

– Ну что, Неждан, узнаешь? – пытливо спросил князь и внимательно посмотрел в глаза своему служке.

– Княже, так это ж мое! В прошлое лето ехали мы трактом, и на нас разбойные люди напали, все добро отобрали! Я чудом живой остался! – огнищанин изобразил радость и удивление.

– Вот-вот, правду я вам говорю… – встряла Олеся.

– Только вот… – Неждан начал и замолчал, поймав взгляд князя.

– Говори, говори! – разрешил Жирослав, потирая грудь.

– Не приезжала ли ты, девица, в прошлом годе в Ладогу?

– Приезжала, а что. Отец постоянно кует, а я кольчуги да шеломы продавать в город вожу. Ну, когда я, в другой раз моя матушка.

– Видели ее, да не одну, княже! – огнищанин встал и посмотрел на Олесю, важно задирая бородку. – Ехала сия девонька в телеге с двумя дебелыми мужиками. Один – беловолосый, а второй – чернявый. Про первого ничего не знаю, а вот второй – вор известный, его от Ладоги до самого Новогорода ищут.

– Неждан, а коли видели вы его тогда, чего ж не споймали? – вопросил князь укоризненно.

– Испугались мои людишки, да и не поспели бы их догнать. Они ж на лошади вдвое быстрее пешего… – тут Неждан замялся, но затем начал говорить про другое. – Ой, не простая эта девка, княже! Она в их ватаге разбойничьей! – и огнищанин указал на Олесю своим крючковатым пальцем да погрозил им.

– Вот как, да? – утвердительно спросил Жирослав. – Понятно все. Ах, ты, шинора! Ворованные вещички притаранила! Откупится решила, да? Шлында ты и воровка! Быть может, и все ваше село – берлога разбойничья!

– Да вы что, батюшка! Я же сама вам добро награбленное принесла! – всплеснула руками Олеся. – Честь по чести.

– Принесла, значит, вину за собой имеешь! Да и все ли принесла? – гаркнул Жирослав и крикнул к двери. – Радим! В темницу ее!

40

По седой глади Волхова медленно шел военный морской караван. Варяги гребли изо всех сил, ибо двигались против течения, а попутного ветра давно не было. Паруса убрали, и лишь стяги с черными воронами хищно развевались на мачтах драккаров.

Ульрик волновался, ему казалось, что вся эта земля настроена против него. Земля горела под ногами варягов. В каждом малом селении они получали ожесточенный отпор, хотя и без труда брали свою добычу, не щадя славян. Избы сжигали, хлебные поля вытаптывали, били скотину и готовили на вертелах, беззащитных людей мучили и лишали жизни, несмотря на приказы Ульрика. Конунг не хотел получить впоследствии в свое подчинение народ, который будет его ненавидеть. Но если еще с обычными воинами можно договориться, то берсерка Адольфуса в обличии зверя было не остановить.

Славянская природа также воевала против варягов. Нескончаемые комары мучали и терзали, слепни непременно облепляли любого, кто отошел по нужде в кусты, а трое северян обнаружили на своем теле странных клещей, впившихся под кожу. Вся троица умерла в страшных муках. Речные бобры грызли деревья, и те падали прямо по пути каравана; крикливые птицы гадили на головы; а рыба, собравшаяся в огромные косяки, сбивала суда с курса, увлекая на мели, пороги и в водовороты.

Озверела и обезумела русская нечисть. В темных лесах постоянно улюлюкало и стрекотало, на зазевавшегося воина сверху прыгала рысь, нечаянно оставленный в траве меч бесследно исчезал, а днища драккаров внезапно давали течь. Причем казалось, что их специально протыкали острыми штырями во многих местах. Прошла уже неделя после исхода из Ладоги, а Ульрик уже потерял три корабля и около полусотни бойцов. Мало того, добытый с трудом проводник сбежал, так и не нашелся. А ведь северяне не прошли и половины пути к Хольмгарду. Медленно, очень медленно. Во всем виноваты многочисленные сучки, заторы и червоточины. Да и кнорры едва поспевали за драккарами. Эти корабли с низкой посадкой мало подходили для речных походов, поэтому Ульрик искал тихую гавань, чтобы оставить в ней тихоходные суда. Мелкие села и веси для этого не подходили. Они стояли прямо на стремнине, часто не имея хорошего выхода к реке, и укрыть кнорры там невозможно. Ульрик хотел найти хорошую гавань близ небольшого укрепленного городка, где можно оставить суда с частью бойцов.

– Остров! – прокричал дозорный на носу передового корабля. Этот воин имел очень зоркий глаз и порою видел то, что другие заметили бы нескоро.

Вскоре впереди показалась узкая зеленая полоса, обрывающаяся по краям. Когда первые драккары подошли ближе, то кроме куцых деревьев северяне заметили острые колья деревянной стены и две сторожевые башни, расположенные по углам. Послышалась разноголосая славянская брань, которую прервал зычный бас:

– Куда претесь?

Ульрик обалдел от такой наглости, махнул рукой и два драккара быстро пошли вперед. Лучники изготовились к стрельбе, но целей не находилось. Даже деревянные башни казались пустыми и беззащитными. Но когда корабли подошли ближе из-за частокола вылетел приличного размера камень, который расщепил нос первому драккару. Судно затормозило, а затем клюнуло разбитым драконом воду. Быстрые потоки темной воды хлынули на палубу, заливая гребцов, сбивая с ног лучников, что бесцельно палили в вечереющее небо. Самые опытные бойцы выбрали удачный угол атаки, и смертоносные стрелы полетели за частокол. Послышались отдаленные вопли, видимо, стрелы нашли свои жертвы. Но второй залп варяжские лучники сделать не смогли, ибо вода сбила всех с ног, тетивы намокли и у многих порвались

– Назад! – захрипел Ульрик, и тут, на сторожевых башнях показались славянские лучники, что дали залп по второму драккару. Причем стреляли они горящими стрелами. Темная парусина, трепетавшая на ветру, загорелась, и судно потеряло ход, отчаянно пытаясь удержаться на стремнине. Дюжие гребцы, упрямо сжав мускулистые руки, самоотверженно боролись с течением. Однако драккар все равно унесло в темные заросли камышей, где он сел на мель, становясь прекрасной стоячей целью. Этим не смогли не воспользоваться защитники крепости, поэтому очередной камень, выпушенный из орудия, попав в борт, вскрыл драккар, словно нож толстокожую форель. Варяги бросились с корабля на берег, но многие падали, настигнутые быстрыми стрелами. Из темноты показались две серые цапли на ногах-ходулях, что отчаянно замолотили острыми клювами по мелководью, попутно разбивая людские черепа. Те, кто это видел близко побледнели от ужаса, не в силах понять причин, почему эти миролюбивые птицы оказались столь жестоки.

Довершая разгром, прилетел и третий камень, что снес набок несколько весел, драккар накренился на сторону, упершись килем о песчаное дно, палуба встала под углом, открывая обстрелу тех, кто еще не успел покинуть терпящее бедствие судно.

– Проклятье! – Ульрик был вне себя. Он никак не ожидал такого отпора от маленькой островной крепости. – Отходим!

Северяне остановились выше по течению и разбили походный лагерь. Высланные вперед разведчики тщательно исследовали рукава Волхова, что огибали остров. Оказалось, что в этом месте нельзя было пройти по воде иначе, чем выстроив суда в длинную вереницу. Узкие протоки не позволяли поставить в один ряд даже два драккара, уже не говоря о широких кноррах. А на крутых берегах реки, точно напротив крепости стояли другие сторожевые башни, и неторопливый проход мимо них казался опасным. Первое же судно попадало в тиски, обстреливаемое с двух сторон. Пройти вверх по течению, минуя крепость невозможно, а атаковать сходу – грозило серьезными потерями. Никто не знал, сколько у славян камней и метательных орудий. Одно было понятно – варягов здесь ждали. Их кто-то успел предупредить. Ульрик вспомнил, что им не удалось поймать кормчего Карпа, который явно знал короткий путь к крепости по суше. Именно он, видимо, и достиг русского острова раньше медленного варяжского каравана.

К вечеру Ульрик приказал совершить вылазку к береговым башням, чтобы захватить их или уничтожить. Начали с восточной, укрытой низким кустарником. Эта башня казалась более податливой. Но когда воины подошли ближе, то увидели, что приставные деревянные лестницы подняты, и с высоты вновь полетели стрелы. На призыв сдаться защитники лишь посмеялись, и какой-то нахал еще плюнул сверху на варяжского десятника. Суровый детина взъярился, выпростал топор и метнул его ввысь, но оружие не одолело и половины высоты башни, хищно вонзилось в брус, так и оставшись в прочной древесине.

Получив отпор, северяне отошли под полог леса, наскоро развели костер, прикатили бочку с паклей и начали готовить поджог сторожевой башни. Пока готовили зажигательные стрелы, в лесу несколько раз ахнуло-ухнуло, и белоснежная сова камнем упала на одного воина, царапнув когтями лицо. Ослепленный истошно заорал, а пущенные вслед птице стрелы, казалось, не причиняли вреда, они удивительным образом лишь чиркали по крылам, выбивая мелкие перья. Сова пронзительно крикнула, сделала несколько кругов над лагерем, а потом взлетела к самой яркой звезде, что русичи называли Спасом.

Когда наконец-то обмотали стрелы паклей, запалили и открыли огонь по башне, с воды послышался плеск весел и воинственный рык боевого рога. Это с юга к острову шли три русские ладьи под красными стягами, плещущимися на холодном ветру. И никто не мог знать, это все русское воинство или лишь малая часть его.

Ульрик сплюнул и приказал отойти от башен в основной лагерь. Нужно продумать, как взять эту крепость. Ульрик жаждал захватить остров, это нужно для дальнейшего похода. Очень уж удобно расположена твердыня.

41

Сияние волшебного меча ярко озаряло всю небольшую поляну. Люди зачарованно смотрели, не желая подойти ближе. Зрелый богатырь величаво держал клинок в вытянутой руке, и тот играл на солнце всеми цветами радуги.

Лешка затаился среди кустарника, прикинулся стройным кленом, распустил молодые листики. Он не желал зла этим людям, наоборот, что-то подсказывало молодому лешему помогать им. Потому и обращался он в разных животных и птиц цвета белого, направляя людей. Помнил Лешка и наставления старого Дубовика, вросшего в землю: «Мы не любим людей, но рядом с нами они все равно живут. С этим смирился лес. Не все из рода человеческого наши враги, а некоторые, как та молодая ведьма, к лесу с почтением относятся. Все одно – свои эти люди, родные и близкие. Но пришли из-за моря другие человеки. Люди железа. Они не любят дерево, почитая лишь сталь, кровь да своего одноглазого бога. Как грабители пришли люди железа на нашу землю. Жгут и рубят лес, топчут зеленые луга, мутят речные воды. А еще видели, что среди них есть чудище, оборотень поганый. Нелюдь заморская вида ужасного! Водяные и берегини уже настроились против людей железа. Мы, хранители лесов, дремучих чащ и рощ березовых, не должны в стороне оставаться. Так что, и ты, Лебедунья, и ты, Вересень, и ты, младший Лешка, водите этих захватчиков в леса непролазные, в болота топкие, травите волками и медведями, насылайте гнус, губите и душите до последнего человечка!»

Поднялся Лешка разумом беспредельным над поляной и по-хозяйски осмотрел владения свои. Весь лес с северных скал до истока Великой реки, что люди Волховом называют, видел он. А куда не смог заглянуть, то ему слуги верные нашептали. Проворные мыши в малые норки заглянули; шустрые лягушата под старые коряги проникли; синички, пичуги малые, каждый кустик облетели.

Узрел Лешка черные пожарища на месте человеческих селений, растерзанные, порубленные тела. Учуял запах крови, железа убийственного и пепел. Познал страх и ужас людской, смерть и страдания. И ведал он, что идет по воде Волхова большой караван лодок деревянных, на коих люди железа сидят. Алчут они крови человеческой, захватить все, что вокруг видят, поработить другие народы, забрать под свою пяту всю землю.

А те, близкие Лешке люди, на поляне лесной, хотели помешать им. Как же не помочь? Но надо не только путь показать, а так сделать, чтобы быстрее богатыри русские ворога догнали, ибо люди железа уже целились крепость островную взять, а место то ключевым Лешке виделось. Коль захватят враги оплот сей, то и настанет ночь над землей русской, и кровь людская продолжит литься, покуда вся не иссякнет. Тогда великая река Волхов злым колдовством обратится в речку Смородинку, а леса сгниют да почернеют, смрад могильный источая. И в час нелегкий не только людям, но и тварям лесным, зверям и бессмертной нечисти конец настанет.

Осмотрел Лешка погосты разоренные, поля вытоптанные и услышал он еле слышное конское ржание. Заприметил молодой лешак в одном разграбленном селе конюшню, где томились кони, давно не обихоженные. Ибо некому их было выпасти, накормить да напоить. В том селении лишь старые деды в живых остались да дети малые. А остальных всех побили-порезали люди железа.

Обернулся Лешка хорьком белым, да и проник в конюшню. Погрыз привязи, щеколды деревянные, и выпустил добрых лошадей на свободу. Пошли они к реке Великой и напились воды вдосталь, погуляли по лугам заливным да пощипали молодую траву.

Оглядел лошадей молодой леший. Помнил, что у светловолосого русича есть свой конь, а вот у остальных – нет. Выбрал для богатырей двух породистых коней, сильных. А третья кобылка – рыжая, хоть и быстрая нашлась, но малость пугливая. Да все одно, остальные еще хуже. Старые или хромые кони либо еще совсем жеребята.

И погнал коней Лешка в село Медвежье, ибо знал, что хороший кузнец там живет, если не убили его злые вороги. Лешакам нельзя самим железа и сбруи конской касаться, не лесное это, чуждое. А хороший кузнец снарядит коней на битву, как полагается.

– Здравствуй, добрый человек! – молвил пегой парень, подпоясанный простой бечевой.

– Здорово и тебе парниша! – ответил Горазд, почесав пятерней затылок, ибо очень он удивился этому гостю. Рубашка драная, штаны замызганные, тиной пахнут, а ноги босые. Одет, как самый последний бедняк, а за спиной его четверо коней стоят и не шелохнутся. Будто зачарованные.

– Дело есть, коли вы кузнец местный.

– Да, я кузнец и есть. Что требуется? Подковать?

– Да не только, дяденька! И подковать, и оседлать.

– А чего ж ты сам не оседлал? Не похоже, что неумеха ты, – насупился Горазд, чуя подвох.

– Я из села чуть выше по Волхову. Тати напали на нас, все что было, подчистую из изб вынесли.

– А коней, значит, оставили? – удивился кузнец, еще больше насторожившись.

– А зачем им на лодьях кони? Эти вороги сами там еле помещаются…

– И то верно. Ну…

– Не бойтесь, дяденька. Я заплачу за работу, – и с этими словами вытащил парень из-за пазухи настоящюю золотую монету. – Еще требуется пара кольчуг хороших да пара сапог. Все в точности сделаете – деньги получите.

– Кольчуги надо примерять, однако.

– А вот одну, как на меня, только чуть шире, а вторую, как на вас, дяденька.

– Может еще мечи нужны? Луки или другое какое оружие? – Горазд загорелся, чуя хорошую выгоду.

– Мечи имеются, а вот остальное – для дела надобно. Договорились?

Удивился Горазд, головой покачал. Но протянул руку и уговор они заключили. За всю работу – три золотые монеты. Кузнец просил меньше – два золотых и серебряный, но более мелких монет у паренька не оказалось

– Ну, хорошо. Жди меня здесь, – хмыкнул кузнец и начал выполнять заказ.

Вскорости снял Горазд мерки с лошадиных копыт и подогнал по ним готовые уже подковы. Ибо такого добра у хорошего кузнеца всегда в наличии имелось. С седлами и снаряжением было похуже, но получилось оседлать одного коня, съездить на нем в само Медвежье. Там, побродив по домам, где-то нашел, где-то выкупил Горазд недостающую сбрую.

Примерно к обеду все лошади оказались готовы. Парнишка ждал на месте, будто и не вставал даже. Сидел себе на пеньке, покусывая травинку.

И тут из леса выскочил другой мужик, длинный и патлатый. Бросился он на пегого, наземь повалил. Сцепились они, начали по земле кататься. Долго боролись. И изловчился пегой, подцепил патлатого и толкнул его так, что перелетел мужик через широкую канаву, пал в высокую траву. И тут задымилась трава, пахнув полынью, и сам патлатый начал кожей облезать и кричать истошно.

И заметил Горазд, что неподалеку стояла ведьмочка Снежана, что-то нашептывая.

А пегой парень встал, сгорбился-съежился, словно больной и подошел к кузнецу.

– Спасибо, дяденька, – протянул обещанные золотые.

– А зачем тебе одному три лошади? – спросил кузнец.

– Это не мне, дяденька. То для воинов русских. Есть и богатыри среди них. Собираются они на врага земли нашей, да вот коней, пока странствовали – растеряли, – пояснил паренек. И казалось Горазду, что не врет пегой.

– Уж не на того ли врага, что село наше разорил? На норманнов?

– На них, дяденька…

Вздохнул Горазд и вытащил на свет заработанные золотые.

– Для такого дела я плату не беру. Сразу бы сказал, что для защиты земли нашей. Чтобы ворога ненавистного одолеть. Я бы и сам пошел на битву, да жду других воинов. Коли кузня моя работать не будет, то трудно будет одолеть неприятеля.

– Возьмите золото! – заупрямился паренек. – Вы же, дяденька, работали! А седла, упряжь, вы же их за свои деньги купили! Я знаю…

– Ну и что? Не возьму я с тебя денег! – притопнул ногой кузнец. – Кто знает, может быть, и моему ученику Больке да его побратиму Матвею кто поможет. Не верю, я что они в стороне от битвы окажутся. Победим вместе зло пришлое, хотя сказывают, что зло настоящее на самой нашей земле давно обретается. И невидимо оно.

– Возьмите деньги, дяденька. Я же все одно рассчитаться должен, – упорствовал паренек.

– Знаешь что, не нужны мне деньги эти. Не возьму. Я родной землей не торгую, и для нее бесплатно работу делаю. Ибо не корысти ради работал! А коли хочешь со мной рассчитаться, так вон, в село ступай, там у многих дома пожгли да по бревнышкам растаскали. Хочешь – сам помоги хозяйства восстановить, а не хочешь, так на эти деньги артель плотницкую нанять можно. На цельный месяц, так-то.

Сильно удивился Болеслав, когда на исходе дня из темного леса вышли кони, полностью снаряженные. Два добрых коня, и кобылка рыжая – шустрая, но малость пугливая. Сразу же она к Штырю подошла и ластится начала. Угостил ее вор яблочком, незнамо откуда взявшимся. Ну, голь, она хитра на выдумки да запаслива.

– А он что, с нами поедет? – удивился Матвей, показывая пальцем на Штыря. – И чего он там навоюет? Я бы и Больку не брал, да только брат мой если не мечом, так из лука горазд. Но этот-то тать зачем нам надобен?

Посмотрел на Матвея затравленно Штырь, всхлипнул. И заметили все, что малая слеза затаилась на глазах его. Ибо обидно стало.

– Ну, раз коня сила неведомая дала… – утвердил Усыня. – Его дело, конечно. Но когда к нам на Русь беда приходит, то все встают на защиту. Плечом к плечу. А нам сейчас каждый, даже самый захудалый муж сгодится. Так-то.

Болеслав остался со своим Сивкой, а оставшихся коней взяли Матвей и Усыня. Только все сели верхом, как новое загадочное чудо лес показал, ибо вышел из чащобы зверь невиданный. Конь-не конь, лось-не лось, олень-не олень. Скакун белоснежный с рогом ветвистым посереди лба. И казалось, что рог этот, словно меч чудодейный, всеми цветами радуги переливался.

И повел их диковинный зверь в чащу лесную. И чудилось людям, что тьма расступается под копытами лошадей, что деревья и кусты сами их сторонятся да в стороны разбегаются. И что идут они тропами тайными, дивными, кои знают только мавки да лешие. Ибо вскорости не только северные скалы да мох серебристый позади оказались, но и потянуло речной ряской да ветер подул холодный отчаянно. И показался седой величавый Волхов во всей красоте своей.

42

– Новенькая? – спросил грузный ключник, поигрывая ключами от темниц.

– Ага, воровка! – Радим осклабился, показывая дырку между передних зубов.

– Это еще доказать надо! – взвилась Олеся.

– Да помолчи, глуподырая, не то отправим тебя вон к тем курощупам.

В ответ из одной темницы раздался противный корявый смех, и если б там заместо крепкой дубовой двери была решетка, то наверняка руки бы протянулись через нее.

– А что все места заняты, Щеколда? – Радим угрюмо покачал головой.

– Ну, с мужиками то ее нельзя… Хотя… – ключник сально облизал полные губы, но Олеся так свирепо посмотрела, что тот понял, что добром девка ему не подчинится. Бывали случаи, как дикие бабы глаза охальникам выцарапывали, губы надкусывали…

– Ну… Ты ее в самую дальнюю веди, – решил, немного погодя, Радим.

– К слепой старухе? К той, что бредит? А Жирослав велел никого к ней не подсаживать! – подобострастно заключил Щеколда.

– Это когда было? Он уже и забыл совсем. Иначе мало тебе тут не покажется. Посадишь к мужью, и такой бедлам начнется, что стены темницы напрочь снесут. Друг друга измордуют, а девку на кусочки раздерут… Да и она по виду сноровистая… Ты, как тебя…

– Олеся…

– Так вот, Олеся. Старуха та не своем уме. Ты ее слов дурных лучше не слушай, а то наплетет чего, что ты и сама разум потеряешь. Ясно?

Олеся кивнула.

– Ладно, пошли… – ключник медленно побрел по коридору, и Радим, ткнув легонько Олесю в плечо, повел ее вперед: – Давай поспешай, скажи спасибо, что руки веревкой не повязали.

Олеся нехотя подчинялась приказам. Да и что ей было делать? Даже если изловчиться да вывернуться от княжьего гридня, то выскочить незаметно из терема не получиться. Ибо на каждом углу, в каждой малой горнице можно наткнутся на стражу, а во дворе верной Жирославу гриди еще больше. Нужно принять свою горькую долю и надеяться на будущее. Болька ее не забудет, заступится! Да и отец, Горазд, тоже жив еще. Жирослав, вероятно, вспомнит прежние заслуги кузнеца да отпустит Олесю.

Крепкая дверь гулко захлопнулась, заскрежетал тяжелый засов, сверху лязгнул замок, щелкнул ключ. Олеся долго привыкала к темной горнице, ее освещало лишь малое оконце, высоко, под потолком. Да, и это оконце, видать, находилось у самой землицы, ибо было заметно, как там, на вольной воле, колышутся травы да иногда осыпается песок, движимый холодным ветром.

Олеся подошла ближе, надеясь достать грубую решетку, стягивающую окно, но поняла, что даже придвинув лавку ей, с малым ростом, не дотянуться.

– Кхм… кхм… – из затененного угла раздался старческий голос. – Тут все прочно сладили. Постарался мой батюшка.

Олеся оглянулась. В темноте что-то зашевелилось, пахнуло прелым.

– Я, дочка, уже совсем слепа стала. Мне белый свет не надобен, я слухом слышу да чуем чую. А ты, если хочешь осветить камору, там в левом углу камень-кремень припрятан. Зажги светоч, на столе отыщешь его.

Нашла Олеся и кремень, и светоч, запалила лучинку малую. Подумала и взяла вторую. На столе обнаружилась и плошка с водой, что отразила свет да более ярким сделала.

Увидела Олеся, что сидит в углу на простой кровати бабка старая. По виду даже ведьмы Малушы старше. Вся в рванье да лохмотьях. Одежа уже и по ниточкам распускалась. Власа – космы худые, длинные да грязные, меж собой переплетающиеся. Глаза незрячие, пустые, а лицо хорошее, благостное. И даже показалось Олесе, что лицо бабки какое-то величавое, непростое. Что хоть и стара она, грязна да увечна, но с достоинством держится.

– Здр…здравствуйте, бабушка… – прошептала Олеся, чуть заикаясь.

– Ну, здравствовать это тебе, молодой, понадобится. А мой век уже и закончится вскорости.

– Да что вы, поживете еще, – опуская глаза промямлила Олеся.

– И зачем мне жизнь такая? Была я богата, да побили лопатой. Была я добра, да погнали с двора. Вот и весь сказ. Единственно, о чем думаю, как бы мне сына своего до часа смертного повидать, – вздохнула старуха.

– А куда ж он пропал, сыночек ваш?

– Да не пропал он, я сама его от Жирослава схоронила. Спрятала. Но он уж вырасти должен! Чай, годков двадцать ему должно быть.

Олеся покачала головой и подумала, что слова старухи совсем не похожи на речь из ума светлого выжившей.

Замолчала старая. Что-то подумала-подумала про себя, а потом вопросила:

– А тебя за что, красивая, сюда упекли?

– Воровкой назвали! А я никакая не воровка! – вскипела и запричитала Олеся. – Мы золото в лесу разбойное отыскали, я князю везла, чтобы дружину снарядил… Ибо зло идет на Русь… Враг беспощадный!

– Не тараторь, балаболка! – прервала старуха. – Медленно все говори, иначе тебя не понять людям будет.

– Я и говорю… – всхлипнула Олеся. – Молодая ведунья Снежка зазвала меня в лес за цветом красным, за папоротником.

– Нашли? – бабка загадочно улыбнулась, будто не веря.

– Нашли, нашли… Да прилетела птица необычная, сорока белая… Снежка решила ей цвет отдать. А потом… я ножкой топнула да в сундук с кладом разбойным провалилась…

– Чудны дела на земле творятся, чудны! А что за враг пришел, ну-ка расскажи.

– Нурманны или варяги! Бродяги северные. Каждый по-своему обзывает. Враги да убийцы! Людей жизни лишают, словно скот бессловесный, избы жгут, поля разоряют!

– Ну, этих подлых татей били наши богатыри и бить будут! Как там Усыня, живой еще?

Олеся задумалась. Сколько же лет сидит в темнице эта старуха, коль не знает, что уже очень давно пропал русский богатырь после битвы на Волхове, и никто его до сих пор не видел. Ни живого, ни мертвого. Батька Горазд лет пятнадцать уже, как в Медвежьем осел, а бились они с норманнами еще ранее…

– Пропал Усыня. Уже лет двадцать как пропал. Когда я еще не родилась…

Покачала головой старуха, слезы на слепых глазах выступили.

– Да, по всему видно, что совсем запотерялся! Как и я тут пропадаю… А могла бы сейчас на княжеском троне восседать да всем владети! – и подняла старая свой желтый палец.

Олеся затушевалась. Может, и правду говорили стражники, что старуха эта не в уме своем, но откуда она Усыню знает? Может быть, она – знакомица его, а в этой темнице у нее не только зрение потерялось, но и ум за разум заходить начал. Как же она могла всем владети? С чего бы это?

– А кто сейчас на столе Ладожском? – спросила старуха строго.

– Да кто и был, Жирослав…

– Ах, подлый, подлый… Не жди, не жди от него ничего хорошего… Ах-ха-ха… – тут старая затряслась и ее лицо словно исказилось гримасой. – На дружину княжескую принесла золото! Аха-ха-ха! Ничего он, сквалыга, не сделает. Палец о палец не ударит! А золото себе забрал! Ибо подлый он… тать! Аха-ха-ха-ха-ха!

Олеся заметила, как голос старухи стал громче, и та перешла на безумный смех, что перемежался всхлипываниями и горьким плачем.

– Зло, зло пришло на землю русскую! Зло в тереме сидит, а под теремом змей суд княжий вершит! Он всех пожгет, пожрет, и тебя, милая, скушает! – заорала старуха, бессмысленно вращая незрячими глазами. Дернулась, хохотнула, истошно заверещала, а затем откинулась на кровать и зарыдала белугою.

И тут снаружи темницы что-то явственно зашевелилось, Олеся подняла голову и увидела, как сквозь прутья решетки на нее смотрит острая волчья морда цвета белого. А глаза у зверя цепкие умные…

Старуха на мгновение успокоилась и проговорила четко и внятно:

– Слушайся его. Поможет. Это хороший волк, добрый.

43

Богатыри даже не заметили, как оказались на крутом берегу Волхова. Тиха великая русская река. Ночь неотвратимо легла небесным коромыслом на темные воды, серп молодой луны отражался в плеске величавых волн, мерно качался камыш на отмели. Спокойная, ничего не предвещавшая ночь.

Однако, все знали: затишье обманчиво перед битвой. На стремнине виднелась южная оконечность острова, где колыхались русские ладьи, привязанные к берегу; рядом скалился древесными зубьями крепостной частокол. На сторожевых башнях зажигали огни, и слышалось, как лучники переговаривались между собой вполголоса.

Подул холодный северный ветер. Он принес отчетливые запахи костра, жареной дичи и едва различимый аромат леса. Похоже, именно на рассвете варяги готовили нападение, ибо варили они свои любимые мухоморы. Правду сказывали, что перед боем северяне пили настой из ядовитых грибов, чтобы обрести состояние безумия и неудержимости. Чтобы сломить дух славянский и победить.

Лешка осматривал окрестности и видел, что ниже по течению горят многочисленные костры, темными громадами торчат среди тихих заводей лодки людей железа. На острых деревянных носах скалились хищные головы, на матчах развевались черные треугольные флаги. Северян было много, намного больше, чем славян, и лишь крепостные стены могли хоть как-то сдержать отчаянный натиск грозного врага. Молодой лешак сделал все, чтобы русичи, обладающие мечом чудодейным, успели к началу битвы, и даже более. Волей своею призвал он из темных лесов огромную волчью стаю, и те не противились, ибо поведал Лешка про то, что среди варягов есть человек-оборотень, волкодлак проклятый. И знали звери, коль не остановишь и не убьешь нелюдя, то может беда страшная в лесу приключиться. Ибо могут от него народиться звери подобные. А такие чудища не ведают ни закона лесного, ни чести человеческой. Будут смерть сеять повсюду отчаянно. И опустеют селища русские, а за ними – леса станут мертвыми. Ибо пожрут волкодлаки всю живность, раздерут зайцев и белок без меры, бобров да барсуков истребят. И будет стоять лес сирый, бедный, пустой. Мертвый. А мертвому лесу лешие не нужны. Ибо коль нет хозяйства, то и хозяин не надобен.

И вот взошла заря алая над рекой Великой. Стронулись вражьи лодки с причалов, понеслись к русскому острову. Кричали бородатые мужики, слюной брызгая, и весла буравили гладь реки без устали. Летели стрелы каленые, и сходили бегом воины на пологий брег, топорами размахивая.

Указал рукою вперед седовласый вождь, поднял молот волшебный и потряс им, призывая людей на битву.

– Один! Один! – неслось в утреннем воздухе, и он стал горячим, как кровь человеческая. И темная вода уже ярко смертью окрасилась.

Сталкивались русские лодьи с варяжскими драккарами, ломая весла. Прыгали русичи на врагов, скрипели доски, пели многоголосо канаты, трепыхались на ветру рваные паруса.

Но славянских кораблей было немного, потому многие драккары причалили к брегу, и высадилось на желтый песок великое множество врагов. Потащили варяги сосновые орясины, с разбегу их втыкали в землю и перемахивали за частокол крепости. Падали коршунами на славян, круша топорьем головы, втыкая железо в груди. Но защитники крепости не мешкали, били по шлемам из-за частокола, лили воду горячую да смолу кипучую, стрелой разили и сталью доброю.

Запалили северяне башню левую, загорелись балки и перекладины, сверху с криком люди пали, словно листья осенние, огнем объятые. Затрещали доски и венцы дубовые, и осела башня дозорная, но вторая держалась еще, не подпуская неприятеля.

– Перун! Перун! – закричал могучий богатырь русский, вынул тяжелый меч из ножен, и полыхнула ночь алым знаменем. Ибо осветились красным лица варягов, и оступились они, завидав диво чудное. А богатырь не мешкал, размахнулся мечом чудодейным и давай разить ворога. Махнет раз – голову кто-то потеряет, махнет другой – враг руки иль ноги не досчитается. За богатырем и выстроились гридни княжие, новгородские, блестя кольчугами, за щитами укрываясь.

А на башне второй засели два непростых русских воина. Один грузный да старый, а второй молодой, с луком охотничьим. И стрелял молодой во врагов без устали, пресекая любые попытки захватить твердыню. А кто ловкий прорывался под доски и лез по бревнам наверх, того встречал старый воин. Молотил кулаками по головам и просто вниз скидывал, будто лебяжьи перышки. Хотели запалить варяги и эту дозорную башню, да не успели. Небеса раскрылись, будто старый бурдюк порвался, и хлынул дождь на воды и земли русские, помогая детям своим. Так Даждьбог подсобить решил своим пасынкам.

И метался лисой хитрой среди всех мужичонка чернявый, неказистый собой. По мелкому он врагам подличал, пакостник. То ремень на штанах подрежет, то в глаз камушком запустит, то сетью рыбацкой опутает.

Вдруг в руках богатыря могучего засветился меч листвой зеленой, лесною. Присмотрелись русичи и увидели: один варяг вдруг зарычал по-звериному. Выгнул спину, расправил плечики, и пала на землю одежа человеческая, показывая шерсть черную волчью. Удлинились руки, когтями покрылися, а ноги в лапы мохнатые обратилися. Зарычал волкодлак бешено и бросился на воинов русских. Он удары наносил смертельные, шеи будто ножом вспарывал, отрывал руки, ноги и головы…

И тогда махнул своей рукою древесной Лешка, волчью стаю сзывая, ему покорную. И бросились тени серые на зверя невиданного, хватая за ноги, цепляясь за шкуру черную, серебром мерцающую. И уже, казалось, повалили наземь нелюдя, но восстал волкодлак, отряхнул с себя серых хищников, зубы им обламывая.

Полоснула небо злая молния. И увидели все, как засиял волшебный меч синевою небесною. И заметил Лешка, как на курган высокий, где идол деревянный возвышался, вышел старец седой с власами, по ветру развевающимися. Показалось Лешке, что великий колдун это, недобро смотрел он на небо серое. Подошел старец к древесному идолу, достал из мешка петуха черного, отсек ножом ему голову, кровь темная густо брызнула. И смазал старик той кровью губы у идола. Стукнул посохом, начал выть-читать заклятия колдовские. Заплясали по небу молнии, зашумели кронами дубы вековые, закричали чайки протяжно. И казалось, что лик человеческий проступил на небе темном, грозный. И Луна сошлась там с Ярилою, закрывая день ночью черною. Вздыбились волны Волхова, обрушились на стены крепости, смывая врагов с частокола, ручейки обагрились кровию, забурлили, и поплыли по реке черепа человеческие, белыми зубьями щелкая. А потом расступились волны Волхова. И вышли из темной пучины богатыри русские с лицами светлыми да брадами белыми. Чешуя кольчуг златая на солнце горела, сталь в руках радугой переливалась. Удивились варяги, попятились…

А седой конунг поднял молот волшебный, и все заметили, как налился он будто кровью, и не знал никто, что означает то. А варяг размахнулся и стукнул молотом оземь, содрогнулся воздух, и попадали люди вокруг от могучей волны воздушной. А волки и богатыри мертвые, из вод вышедшие, стали плоти терять, в скелеты голые обращаясь. И понял Лешка, в чем сила у молота волшебного. И ударил второй раз по земле злой конунг, и вновь попадали люди окрест его, и даже тын деревянной крепости пошатнулся. Вот-вот рухнет. А как рухнет, так и хлынут враги в городок и закончится все.

И выступил навстречу северянину богатырь русский с мечом чудодейным. Сошлись они в поединке жестоком. Помнил княжий вой, что нельзя, чтобы молот тела коснулся. И нельзя дать врагу вновь ударить по земле молотом. Скрестились молот и меч в воздухе. И не боялся гридень, что меч обломится, ибо теперь он самим Перуном надежно спаян, потому и сильнее стал многократно. Туда-сюда богатырь отпрыгивал, козликом скакал, перекатывался, удачный момент выискивая. А вождь северный лупил молотом со всего размаха, но неизменно встречал его меч волшебный, останавливая. Так и бились в их лице Перун с Одином!

Но не заметил русский вой, что сзади к нему волкодлак поганый подбирался. Вздохнул Лешка, спустился на землю своим разумом и обратился в медведя бурого с главой белой. Зарычал молодой леший, схватил за шкирку волкодлака и бросил на землю, приложить хотел второй лапою, но извернулся тот. И долго бились они, кувыркались, летели клочья шерсти и кровь текла неустанно, шипя на камнях холодных.

Княжий вой внезапно оступился о камушек и упал под ноги вождю севера. Тот ощерился и занес для удара молот тяжелый. Но тут воды Волхова брызнули и принесли вместе с белой пеною руку костлявую, взвилась она в воздух, мертвой хваткой в шею рыжебородому вцепилась, и побледнел конунг севера. Захрипел, молот выронил, получил прямо в грудь молодецкий удар меча чудодейного. А молот колдовской пал в реки Волхова, и унесло его течением.

В этот миг и Лешка прижал своего супротивника, разбил голову волкодлаку о стену крепости, и тотчас тот вновь обратился в человека слабого, да истек теплой кровию. Ибо победил медведь русский вражью гадину.

Сбросил Солнце-Ярило с плеч своих Луну-Одина. Осветился меч чудодейный всеми цветами радуги, на свету ярком играя. Из-за излучины показалось множество новгородских лодей, начали теснить драккары. И пошли наступать воины русские. И живые, и мертвые… Их вели за собой богатыри земли нашей. Впереди старый богатырь с булавой боевой, рядом княжий гридень с мечом чудодейным сверкающим, а чуть поодаль – молодой вой, с луком тугим да колчаном, полным стрелами.

44

– Аууу! – протяжно раздалось над лесом. Задрожали зеленые ели, скрипнули малые березоньки. Размежил глаза Болеслав, прислушиваясь-приглядываясь. Но лишь сова крыльями над головой махнула, моргнув желтыми глазищами.

– Аууу! – повторилось издали, и уже привстал Болеслав, стряхивая с глаз вязкую ночную дремоту. Огляделся. Дымка белесая легла над полем битвы недавней, вороны клевали свежие трупы, шелестела листва, и могучие волны набегали на песчаный берег.

Проспал! Сторожу проспал! Испугался Болеслав, вспоминая, что его в третью смену поставили! В утро раннее, когда еще спит вся земля, ожидая солнышка. И лишь волчьи стаи в сей час поживу ищут, но не боялся их Болеслав. Страшиться надо неприятеля, что вчера разбили славяне наголову, и, хотя рассеялись, разбежались варяги, потеряв вождей своих, но всяко опасаться следует. Потому и сторожу в лесу выставили. Жители крепости, конечно, всем воям предлагали у них за частоколом ночь провести, но Усыня почему-то отказался. Ну, ему многое открыто, что другие не знают, ибо Усыня не только воин, но и ведун. Потому и остались они втроем в лесу темном ночь коротать. Усыня, сын его да племянник. Первую смену отстоял пожилой богатырь, во вторую гридень Матвей глаз не смыкал, а третью, самую предрассветную, должен был он, Болеслав, чужой сон стеречь. А сам и заснул на посту, недотепа!

Оглянулся вокруг Болеслав, но спокоен был лес русский, мерно покачивались сосны, холодный воздух несло с воды, но лучи солнечные уже сквозь еловые иглы пробивались, и ничего беды-тревоги не предвещало. Спал Усыня, бормоча тихонько, Матвей шумно похрапывал в бороду, и ясно было, что живы они.

– Аууу! – вновь послышалось издали, туман на лужайке лесной рассеялся, и меж стволов сосновых тень бледная показалась. Привстал Болеслав, снял боевой лук, стрелу налаживая. Шаг сделал, второй.

– Аууу! – опять прозвучало, и заметно стало, как сизая тень в человека стала обращаться. В мальчонку малого, с копною волос, торчащих во все стороны. А лицо…

– Первуша! Братик! – вскричал Болеслав, маша рукой перед собой, пытаясь прогнать морок. Ибо не верил, что это брат его, много лет назад потерянный.

А отрок меж тем обернулся и прочь зашагал, но каждый шаг оглядывался, словно за собой звал. И тут почуял Болеслав, как на плечо легла ему ладонь тяжелая. Вздрогнул от неожиданности.

– Сходи, посмотри, Болька… – прошептал Усыня, отечески хлопая по спине. – Я сон твоего брата названного постерегу. А ты сходи, не бойся. Там ты многое узнать сможешь.

И пошел Болеслав по лугу некошеному, васильки да незабудки ему кивали, холодной росою плача; порхали первые мотыльки, и запел соловушка ранний, а на душе так радостно стало, трепетно. Будто что-то родное и близкое сердцу где-то рядышком ожидало.

Но закончился луг, и ушли-сгинули холодные тени. Пропал-исчез мальчонка, и темный лес распахнул свои объятия. Пахнуло хвоей и ряской болотной, зашелестел молодой клен листвою, склонился, и в кустах рябиновых что-то зашевелилось. Раздвинул Болеслав молодую поросль, а там сидит куцый волчонок белой масти. Хотел уже натянуть лук Болеслав, но зверек голову поднял, и заметно стало, что в зубах у него какая-то палочка. Положил волчок ее на землю, поскулил, повыл протяжно да в предутренней тьме и сгинул. Будто не было его вовсе.

Нагнулся Болеслав за палочкой и удивился. То была береста, бережливо в трубочку свернутая да ивовым прутком перетянутая. Раскрыл-развернул, а там буквицы.

«Сижу в темнице у Жирослава. Держит за воровку. Помоги, коли сможешь. Олеся». Эти слова долго вертелись в голове Болеслава, пока они ехали по лесу обратно в Ладогу. И опять вел богатырей белый конь с рогом во лбу. Он знал тропы лешачьи тайные, коими быстро дойти можно.

– Вот что я вам скажу, ребятушки! – промолвил Усыня, в очередной раз отодвигая ветку еловую, дабы без помех проехать. – Знайте, что Жирослав этот – князь не по праву, неправедный он!

– Как? – воскликнул Матвей. – Я же служил ему верой-правдою, никогда ничего дурного не видел. Только от воеводы его…

– Ну, тут твоя кровь молодая, видать, виновна. А что Жирослав сидит в Ладоге, скажем так, не вполне законно, немногие знают. Ведаете ли, ребятушки, кто до него княжил?

– Святослав, говорят… Брат князя. Погиб в битве, вот брат и наследовал… – встрял Болеслав.

– Ну, это не точно, что именно в битве Святослав пал. Может и в битве, но всяко, я думаю, не от вражьей руки. Свои в спину ударили.

– Как свои? – удивился Болеслав.

Усыня крякнул и замедлил коня, странно, что и белый их провожатый тоже затормозил неугомонный бег.

– Слушайте меня старого да вникайте. Сам я хочу на князя вашего посмотреть, но… Всякое случится может, коль придется мне умереть ненароком, коли не доеду до Ладоги, то правду люду поведаете. Не брат он был Святославу, а свояк. Много лет назад правил Ладогой князь Всеслав. Богатела тогда земля наша, села разрастались, велась обширная торговля, да и дружина имелась у князя надежная и к любому бою способная. Думал тогда Всеслав даже уйти из-под Нового Города да свое великое княжество образовать. Взять под руку свою и Псков, и Рязань, да и другие земли. На севере и востоке. До самой Великой гряды горной. Хотел возводить городища на берегах Нево, границы расширить да грозить алчным варягам. Корабли строить, державу крепить. Много хотел, да не успел всего. Рано умер. И остались у него двое детей – Святослав и Дарья. Наследовал, конечно, Святослав, а Дарью замуж выдали за Жирослава. Маленького удельного князька.

– Вот оно как! – изумился Матвей, нахмурившись. – Стало быть, нонешний князь – не прямой наследник.

– Нет, не прямой. Но Святослав погиб, не успев оставить детей после себя. А Жирослав, ну, тут такое дело. Разное говорят люди: одни бают, что княжна Дарья не нужна ему была, что женился лишь бы поближе к знатному роду быть, другие – что Жирослав, вообще, не способен девок любить…

– А где Дарья, жена его? Я много раз в княжьем тереме был. И жены у Жирослава не видел! – утвердительно произнес Матвей.

– Вот и мне то интересно… – задумчиво проговорил Усыня. – А как Жирослав, вообще, по нраву вам, а? Я ведь в темнице сырой годы просидел, и даже не знаю, что на земле русской творилось. Правда, с одним злом, пришедшим на Русь, справились. Но чудится мне, что есть и зло большее.

– Ну… Я ничего плохого про Жирослава не скажу, – пожал плечом Болеслав. – Князья, они от народа далече, чего нам до них. Паши землю, железой куй. И получишь каравай…

– Ну, Болька! А как же разбойники? – возразил Матвей. – Неужели, это хорошо, когда торговых людей прям у стен города грабят?

– А кто виноват? Ты же, Матвеюшка, и виноват, не мог изловить ворогов! – встрепенулся Болеслав, упираясь руками в бока. Чуть из седла не полетел, да конь добрый почуял, встал на дороге.

– Болька, посмотри на мою бронь? Что видишь?

– Бронь хорошая и кольчуга справная. Так-то дядько Горазд ковал…

– Горазд? – перебил Усыня. – Живой еще, значится? Ну, добрая бронь, правда…

– А то! – продолжил ерепениться Матвей. – Бронь не Горазд ковать должон, а князь должон нам выдать. И бронь, и оружие. Ты видел, в чем княжья гридь по Ладоге ходит? Кольчужки рваные, шеломы дырявые, а мечи из такой стали дрянной, что непонятно кто эту похабень ковал. Разве тот «золотокузнец», что у Горазда добрый товар скупает, за море продает, а свое, негодное – князю всучает. Хотя, я бы и за пол драной куны такую бронь не взял. Кому в дружине княжеской жизнь дорога – те сами зарабатывают на хорошие брони и мечи. Ну, а кто молод, да неопытен, того и жизнь коротка.

– Ясно, Матвей, – прервал угрюмо Усыня. – Я вам вот что скажу, кольчужка кольчужкой, а хорошо ли, когда на земле русской такие нелюди, как черный господарь обитают? И ведь, не год, не два сидел я в темнице, больной да немощный… А все время долгое этот кощей проклятый губил людей русских, держал девонек в темнице да пил кровь детскую! Разве добрый князь, о людях радеющий, допустил бы такого?

И тут Болеслав, послушал, послушал. Мыслями пораскинул да тоже свое слово молвил:

– Батюшка ты мой, и ты брат названный, я битву недавнюю вспоминаю. Все встали на защиту земли русской. С Новгорода лодьи пришли, твердынь островная держалась крепко. Нечисть русская войною пошла на ворога, небо и Волхов за нашу землю стояли. Даже мертвые богатыри встали и защищали Русь! А Жирослав ни одного, самого задрипанного воина не прислал на худой лошаденке. Ибо только о своей мошне думает, а не о народе русском!

45

Жирослав стоял посреди широкого двора и улыбался. Красный плащ мерно развевался позади тучного туловища, пристегнутый резной серебряной фибулой. Позолоченная кольчуга ярко горела в солнечных лучах, ниже виднелись синие добротные штаны и красные, с загнутыми носами, сапоги. Слева висел меч, на навершии которого блестел алый самоцветный камень. Жирослав важно скрестил руки на уровне живота, перебирая пальцами, украшенными богатыми перстнями. За спиною властителя находились шестеро могучих гридней, чьи старые потертые кольчуги разительно отличались от княжеской. Но никто не сомневался, что гридь по первому слову схватит или убьет первого, кто посягнет на жизнь князя.

– С чем, дорогие гости, пожаловали? Небось на службу поступить хотите? – поинтересовался Жирослав.

Матвей усмехнулся, ведь он и так уже состоял на службе, хотя и временно был изгнан княжеским воеводою. Болеслав робко переминался с ноги на ногу в стороне, а Усыня на правах старшего начал речь:

– Кланяемся тебе, князь. Мы только с великой битвы возвернулись. Побили мы варягов близ островной крепости. Спасибо тебе за помощь неоценимую! Без княжьих лодий нам бы труднее пришлось.

Матвей немного не понимал, почему старый богатырь благодарит за корабли, ведь они пришли не с Ладоги, а с Новгорода. Но, вероятно, Усыня знал, что сказать.

– Ну, а как же без помощи! – воскликнул, улыбаясь, Жирослав. – Я ж завсегда, пока княжу, буду защищать народ русский. Кормлю досыта, добротно одеваю, с данью не тороплю, да и от разных ворогов защищу. Народ русский мне словно сын родный!

– Вот, вот, о народе мы и хотим поговорить, – продолжил Усыня. – Сказывают, что в темнице твоей девка Олеся сидит. Дщерь Горазда кузнеца. А вины на ней и нет никакой. Да и суда княжеского, говорят, не было. Как же это?

Нахмурился Жирослав, брови сдвинул:

– Слушай, ты, колода древняя! С каких это пор я, князь, должен ответ перед тобой держать? Раз сидит, значит, виновная! Воровка-плутовка она! Вместе с разбойным людом купцов грабила!

– Ты князь, меня не позорь перед щенками своими дворовыми! – вскипел Усыня. – Я еще Святославу служил и князя Всеслава знавал. Ты не смотри, что я стар. Стар да крепок. Да я один твою дворню по углам разметаю, но правды добьюсь! Не говоря уже… – богатырь легонько тронул Матвея за плечо, и тот слегка, на малую четверть вынул из ножен чудодейный меч, что сразу засиял алым цветом.

– Что?! – заверещал Жирослав, покраснев лицом. – Ты на своего князя меч поднял? Да у меня есть така сила, что от вас всех лишь пепел останется! Убью, сгною и весь род ваш смерти предам!

Усыня лишь посмотрел с укоризной, и князь понял, что богатырь от своего не отступится. Мгновение все молчали, не зная, как выйти из положения, но тут к Жирославу сзади подошел тощий огнищанин с худой бородкой и что-то прошептал на ухо.

– Ладно. Что вы хотите? – сурово спросил князь.

– Я увидеться с ней хочу, с Олесей! – встрял Болеслав.

– Погоди ты со свиданками! – окоротил Усыня. – Мы суда хотим княжеского! При всем честном народе. Мы тоже все там будем, и отца ее надо позвать…

– Будет вам суд, будет, – закивал Жирослав, но в уголках его маслянистых глаз засветилось что-то недоброе. – А увидеться? Ну, так и это можно. Кто желает? Ты, беловолосый? Эй, Радим, проводи парня в темницу. Только оружие тут оставить придется. Нельзя туда с боевым железом.

– Не ходи, ловушка это… – прошептал Усыня тихонечко, а Матвей то ли не слышал, вперед двинулся.

– Не пущу я брата одного туда! Вместе пойдем!

Усыня махнул рукой в отчаянии. А князь ответил:

– Ну, что-ж, ступайте. Только меч сними, молодец, да страже моей передай.

– Меч? – удивился Матвей. – Нет, сей меч я не могу отдать. Родительское наследство. Да и меч не боевой, заколдованный.

– Как-так? Только что ты мне им грозился! – изумленно произнес Жирослав.

– Так это лишь чтобы света в глаза пустить. Шутейно. Заколдован он. Эй, Радим! – Матвей притворяясь, что ему очень тяжело, снял меч с пояса и протянул княжьему стражу. Тот, улыбаясь, принял оружие, и тут же чуть не упал, согнувшись пополам, ибо волшебный клинок потянул воя к земле, царапая брусчатку.

– Видите, – развел руками Матвей, – Не боевое оружие, просто ношу, как память.

– Н-да… – усмехнулся князь. – Ну, пусть при тебе будет.

Усыня и Болеслав вдвоем, напыщенно тужась, подняли чудодейный меч и прицепили Матвею обратно на пояс.

– Радим, проводи гостей… А лук с колчаном все-таки оставь! – назидательно поднял палец Жирослав, отходя в сторону.

Матвей и Болеслав медленно пошли в сторону дальней башни, сопровождаемые угрюмыми гриднями. Дворовые псы прекратили лай, послушные господину. Челядь как будто не обращала на гостей внимания, занятая своими делами. Вдали, на стогу старой соломы, Матвей заприметил старушку, что показалась знакомой. Рядом с ней сидела вертлявая девочка, что сразу стала показывать пальцем на Матвея и что-то лопотать. Но старуха быстро ее одернула, потянула за собой и, отворачиваясь, зашагала прочь.

Вскоре растворились дубовые двери и богатырей повели по узкому темному коридору. Радим, медленно ступающий впереди, освещал дорогу, постоянно оглядываясь. Все-таки гридень опасался гостей, хотя и не показывал явно своего страха. Коридоры сменялись один за другим, и вот открылась крутая витая лестница, тянущаяся вниз. Она привела к тяжелой железной двери.

– Эй, Щеколда! Открывай! – пробасил Радим, потирая бороду.

Чуть погодя раздались тяжелые шаги, дверь с протяжным скрипом отворилась, и наружу высунулось одутловатое лицо старого ключника. Его пухлые красные щеки плотно стискивали маленький трусливый нос. Ниже топорщились губы, едва покрытые редкой растительностью. А русским духом пахнуло так сильно, что стало понятно: Щеколда уже успел испробовать с утреца хмельного.

– С чем пожаловали… ик… Радиим! Радиимчик! – проблеял ключник и тут же заткнулся, получив добрый тычок под ребро.

– Подождите здесь, – грозно сказал Радим, обращаясь к гостям, а сам вошел вовнутрь и даже прикрыл за собой дверь, несмотря на встревоженное лицо Болеслава.

Матвей покачал головой, многозначительно посмотрел на своего брата, но промолчал. А за дверью едва слышался тихий шепот, но слов разобрать не получалось. Тем паче, что с потолка сквозь каменную кладку побежал ручеек, закапала быстрая вода. А где-то далеко вспорхнула и закричала летучая мышь, окончательно заглушив разговор княжьих людей.

Дверь снова открылась, и Щеколда, приняв более достойный вид, жестом позвал за собой, позвякивая ключами на поясе.

– Проводи гостей к каморе затворницы, понял! – рявкнул Радим, тряхнув бородой. – Долго говорить не давай. Ясно? Ты меня понял?

– Ага, ага… – залепетал ключник, шмыгая носом.

– А еще раз застану пьяным посреди дня – мигом лишишься места хлебного. Понял, смерд?

– Ага, ага… Все будет исполнено…

– Так-то… И поспешай, и не заб… – и тут Радим почему-то осекся, быстро развернулся и двинулся обратно наверх по лестнице.

Болеслав и Матвей зашли в темницу, а дверь за ними снова захлопнулась, ключник быстро запер вход и, увидев испуганное лицо Болеслава произнес:

– Чего, ик… испугались? Не могу я открытой… ик… темницу держать. Порядок так… таков, да.

Дальше Щеколда понял, что слова ему даются с большим трудом и просто нехотя махнул рукой за собой, приглашая в темные лабиринты княжеской темницы. В одной руке он держал светоч, исторгающий яркое пламя, а другая позвякивала связкой железных ключей. Было у ключника и оружие – на поясе висел короткий, но широкий нож, удобный в узких коридорах. Если бы Матвей вздумал напасть на Щеколду, используя меч, шансов одолеть лицом к лицу пусть и хмельного, но грузного охранника было мало. Хотя богатыри и не думали захватывать темницу, освобождать узников. Они считали, что князь сдержит свое слово, и Олесю ждет справедливый суд.

Узкие темные коридоры сильно переплетались между собой, казалось, что тут, под землей построен целый город, и жителей в нем намного больше, чем наверху. Часто слышались стоны и крики лихих людей, женские всхлипы. Матвею даже почудилось, что в некоторых каморах находились и дети. Однако, богатырь, насмотревшись в жизни всякого, был невозмутим. Болеслав же, весьма изумленный местом, куда они попали, только испуганно таращил глаза, но шел.

Ключник завернул за очередной угол, и тут звон его ключей замолк, вскоре погас и светоч. Матвей схватился рукой за холодную на ощупь стену, и осторожно заглянул в проход. Там было пусто.

– Что дальше? – прошептал Болеслав. – Где этот ключник?

– Подожди, – отозвался Матвей. – Сразу не ходи за мной, я осмотрюсь.

Матвей осторожно шагнул в проход, вынимая из ножен волшебный меч. Тот сразу едва-едва засветился неясным желтым цветом. Матвей брезгливо сплюнул под ноги, но стало светлее, поэтому он сделал еще пару шагов. И тут пол быстро раскрылся, увлекая Матвея в зияющую пропасть.

Лететь оказалось не так долго, а падать – не так жестко. Матвей, лишь чуть подвернув ногу, приземлился в кучу грязного тряпья вперемешку с сеном. Встал, отряхнулся и осмотрелся. Понял, что оказался в пещере, которыми изобиловали окрестности Ладоги. Старые сказывали, что некоторые из пещер очень длинные и тянутся под землею на долгие версты. Также было известно, что из крепости есть подземный ход, выходящий на другую сторону Волхова.

Матвей потянул на себя чудодейный меч, едва не выпавший из руки при падении, взглянул на свет. Клинок ярко горел желтым цветом, предвещая опасность от змеиного племени. Матвей ненавидел змей. А вдруг, это не змеи, а тот выползень из рода Усыни, страхолюд? Недаром сей гад за волшебным мечом охотится, что, если каким-то образом он и здесь очутился?

Откуда-то с левой стороны потянуло смрадом. Причем таким зловонным, что Матвей с отвращением зажал рукой нос. Осторожно встал и двинулся на источник этого запаха.

Коридоры пещеры были еще уже, чем в темнице княжеской. Стены, поросшие жидким мхом, выхватывал неясный свет волшебного меча. Изредка попадались человеческие кости, уже выбеленные временем. Из-под ног выкатывались камешки, хрустела редкая гнилая щепа. Кое-где росли грибы странного зеленого цвета, меж них сновали мелкие зверьки, напоминающие крыс. Откуда тут крысы? Это же не погреб с едой? Коридоры сменялись просторными гротами, высокие своды кишели многочисленными летучими мышами, издающими противные звуки.

Внезапно издали раздался рев, переходящий в хрип. Смрад усилился. Матвей осторожно вышел в очередной грот и уже готовился увидеть змеиный клубок. Его передернуло от отвращения.

Змея оказалась одна. Точнее – змей. В темном углу грота на скользких камнях лежало огромное чешуйчатое существо. Оно ревело и хрипело. Заметно было, что змей болен и, видимо, умирает. Зеленоватая кожа покрыта язвами, крылья безжизненно болтались за спиной, на худой груди явственно проступали ребра. Большой лиловый глаз померк, истекая желтым маслянистым гноем.

Змей дернулся, и тут Матвей заметил, что тяжелые лапы чудища закованы в надежные цепи, вторыми концами они крепятся в прочных стенах грота. Сталь от времени поржавела, но еще держала. Длины цепи явно хватало, чтобы змей свободно ходил по всей пещере, но он почти не шевелился. Лишь хрипел и тихо рычал, исторгая смрад и вязкую слюну.

Матвей чуть не споткнулся, заметив, что все вокруг усеяно обглоданными человеческими костями. Так вот, что за зло таится в тереме княжеском! Вот чем страшил Жирослав своих недругов и держал в страхе народ русский!

Матвей крепко стиснул рукоять волшебного меча, что уже отчаянно горел желтым пламенем, готовый беспощадно обрушится на врага.

Змей поднял голову, открыл пасть, дернулся. Попытался взмахнуть крыльями и броситься на свою добычу, но вновь лег на дно грота, дыхнув смрадом. Из перекошенной пасти выпал обагренный кровью огромный зуб.

«Умирает… Змей умирает… Надо добить противную гадину!» – подумал Матвей и подошел ближе. Ему показалось, что змей даже не пошевелился, но, когда Матвей сделал еще пару шагов, стало заметно, что безобразная морда чудища растянулась в некое подобие улыбки. Змей сильно хотел умереть и не мог!

Матвей замахнулся Семицветом и… отошел назад, глядя на меркнущий змеиный глаз. Вспомнил наказ Усыни, недавно данный: «Не убивай того врага, что и сам уже умирает. Дай последние мгновения жизни. Тем и себя от чаши горькой избавишь, и жизнь несчастному продлишь, хоть ненадолго…»

***

Болеслав оказался один в темных мрачных коридорах. Понял он, что приготовил князь ладожский ловушку коварную для гостей своих. И, если бы не Матвей, что незнамо в какую яму страшную провалился, то и сам Болеслав бы сгинул в этих темницах.

Однако, делать что-то надобно. Болеслав прислушался, но нет, не слыхать уже звона ключей проклятого Щеколды, убежал княжий служка. Вздохнул Болеслав, порылся в котомке наплечной, достал гриб-трутовик. Какой никакой, а светоч.

Тихонько шагнул Болеслав дальше и увидел открытую пропасть, куда его братец названный провалился. Не успел осмотреть, как что-то заскрипело-задвигалось, железо об железо зашоркало, и пол каменный опять на прежнее место возвернулся. Покачал головой Болеслав, подумал. Пригнулся, изловчился-примерился, да и перепрыгнул ловушку. Мало ли, а вдруг снова пол провалится? Хотелось ему, конечно, с Матвеем соединиться, но жив ли он? Может быть, там глубина огромная, а внизу осиновые колья понатыканы? Помнил Болеслав, что такие каверзы охотники для беров устраивают.

Прошел дальше, опять потянулись каморы с узниками. Вновь послышался плач и шепот, хрип болезненный. Откуда-то донеслись и тяжелые проклятия. Как понять, в какой каморе Олесю держат? Как вызволить?

Зашебуршало что-то. Посмотрел вниз Болеслав, а там на полу холодном мышак белый появился. На задних лапках стоит, передними перед собой сучит, а мордочкой куда-то назад дергает. Постоял мыш, постоял и засеменил потихоньку. Ну, Болеслав и решил, что это друг невидимый ему дорогу показывает. Вспомнил, что постоянно им с Матвеем звери окраса белого помогали. То лис, то олень, то птица белая. А на бой их вел зверь невиданный, конь однорогий! И пошел Болеслав за белым мышаком, дорогу себе освещая.

Заприметил Болеслав издали, как у дверей одной каморы тень неясная топчется, звон ключей послышался.

Ах, вот где он, ключник поганый! Сейчас же получит, змеюка, доброго кулака! Надо только подойти осторожно, дабы не заслышал.

Болеслав медленно подкрался сзади и только хотел пристукнуть ключника, как тот обернулся и затрясся, открывая свое лицо, причитая:

– Жолото! Жолото! – заверещал испуганно Штырь, кого Болеслав принял за княжьего служку.

В руках вора звенели украденные ключи от темниц, скользили между грязных пальцев. А мышак белый между тем мордочкой именно в эту дверку тыкался и пищал.

– Откуда тут золото, дурень?! – вскричал Болеслав. – Ну, хотел открыть, так открывай! Посмотрим!

Штырь кивнул, продолжил ковыряться, и вскоре тяжелый замок раскрылся, Болеслав снял его с дужек, пнул дверь ногой, и та легко поддалась.

В темной горнице, освещаемой лишь малым окошком, на простой кровати лежала девица. Олеся? Она встрепенулась и открыла глаза.

– Болька! Любый мой!

А из дальнего угла раздалось тяжкое кряхтение, на свет появилась старуха в грязных обносках. Еле двигаясь, она подошла к Болеславу, посмотрела незрячими глазами и прошептала, улыбаясь:

– Сыночек…

ЭПИЛОГ

Медленно катил волны старый седой Волхов. Искристая пена бурунчиками накатывала на речной брег, шумя, словно шепча что-то. Чайки кричали над темной водой, ища свою добычу. У причала каменной крепости мерно качались лодьи новгородского князя Мстислава. А дружина его пировала на огромном зеленом поле.

Во много рядов стояли крепкие дубовые столы, что ломились от яств и закусок разных. Лился хмельной мед рекою, гридни вспоминали дела былые, победу над врагом северным и чествовали героев павших и тех, что отличился в тяжелой сече.

Немного поодаль ото всех сидели за одним столом сородичи: Усыня, богатырь русский; Матвей, могучий вой и обладатель меча чудодейного; Болеслав, ученик кузнеца. Кружки у всех были полны меда хмельного, но лишь чуть-чуть пригубили молодые, они ждали, что поведает Усыня, ибо мудростью и опытом богатырь превосходил их всех.

– Спасибо, вам, мои дорогие, за службу великую! И тебе, Матвей, и тебе, Болеслав! – молвил, обмочив усы, Усыня. – Ты, Болька, не жалей медку-то. Пей, сколько душа просит! Теперь тебе можно! Хорошо луком владеешь! – Болеслав заметно побледнел в лице, печалуясь. Ибо не о луке мечтал он, а о мече! – Славная у нас была битва! Победили мы ворога северного, извели супостата и людей его, что зверям подобны! Но как предвещено волхвами нашими: то было зло малое, а зло большее в самой Ладоге обитало. Сидело зло и силы копило, кишел злом весь терем княжеский, и пило зло соки из земли русской!

– Ты про змея, Усыня? – вопросил Матвей, мед с бороды утирая. – Так он старый был и больной. Я только меч занес, так он и издох, зверюга!

Матвей поморщился и гадостливо сплюнул.

– Ну, не так все просто, – ответствовал Усыня. – Змей тот давно сидел в подземелье княжеском. И пугал всех этим змеем князь до смерти, ибо страшный рев твари голодной, бывало, на версту добрую окрест раздавался. А Жирослав наш по сути своей жаден и скуп безмерно. Таку животину кормить надобно, чтобы в здравии и силе держать. А князь как делал: поначалу самых отъявленных злодеев бросал в подземелье, а после уже просто начал народ сбирать по селищам да весям. Служки его, к примеру, черный господарь, так усердствовали, что гнали людей вдвое больше, чем змею на пропитание надобно. Ну, и тут Жирослав понял, что лучше не отдавать их гадине, а продавать в смерды за море. Так и золотой казны прибавится, да и, кто знает, не такой князь все-таки душегуб, чтобы столько народу смерти лютой предать. Вор – да, казнокрадец – да, но не убивец. Хотя, тут не знаешь, что хужее для славянина. Убитым на своей земле быть или в смердах за морем жить. Где смерть-Морена медленно, но верно тебя все одно найдет. А похоронят там не по обряду нашему, и неизвестно куда душа славянская попадет.

– Да, туда же, куда и все – на Смородинку… – прошептал Болеслав.

– Про то мне неведомо, я живой еще! – отрезал Усыня. – И не волхв я, хотя многое ведаю. Так вот, голодом морил Усыня змея своего, служек не потчевал. Ни брони, ни оружия надежного не покупал. Лишь свою мошну набивал каждодневно. Сам в золоте ходил, а у гридни кольчуги рваные насквозь светились. И у Олеси золото забрал, чтобы на себя, а не на оружие для битвы, потратить! Кончилось его время, все.

– И что дальше с ним, с Жирославом, будет? – поинтересовался Матвей.

– Ну, князь новгородский разберется. Каждому воздаст по делам его. Не зря его Мстиславом величают.

– А почему Штырь золото в темнице искал? – вставил свое слово Болеслав.

– Потому, как есть там схороненное золото. Чутье у вора имеется. В соседней каморе нашли молодцы Мстислава тайник, где он свое добро прятал. И знали об этом только ближники: Неждан, Радим да Щеколда.

Рядом стоящий клен зашелестел листьями, будто подтверждая слова богатыря.

– Мстислав Жирослава смерти предаст? – не унимался Матвей, постоянно перебивая.

– Не слышали разве? Завтра вече народное собирается. Будет суд княжеский, как народ ладожский порешит, так оно и будет. Однако меня другое интересует: кто править далее Ладогой будет? Жирослава-то если и не казнят, то не оставят на столе княжеском. Это ж понятно.

Все задумались. Матвей усмехнулся, а Болеслав еще глотнул меда хмельного и заметил, что будто бы на стволе кленовом глаза открылись, и один из них подмигнул хитро.

– Вот что… – Усыня стал говорить намного тише, чтобы постороннее ухо не слышало. – Знаете, ребятушки, кто в каморе вместе с Олесей сидел?

Матвей помотал головой, Болеслав только раскрыл рот, как Усыня положил ему ладонь на плечо и молвил:

– Дарья, княгиня ладожская. То, что она не в себе немного, в том, конечно, Жирослав повинен. Держал долгие годы жену свою в темнице глубокой…

– Почему же не убил? – высказался Матвей.

– Хм. Ну, от Всеслава оставались у княжны узорочья фамильные, злато, серебро. Дарья это все непонятно где хоронила, но мужу своему не показывала. Припрятала. Не доверяла ему, но не это главное.

– А что? – округлил глаза Болеслав.

– Сын у нее лет двадцать назад народился. И так случилось, что пришли к Жирославу волхвы и сказали: «Ты, князь, сына своей жены остерегайся. Ибо будет тебе от него худо и смерть на месте лобном». Про то Дарья тоже прознала, ибо несколько раз пытался Жирослав сынка своего сгубить. Всякие случаи странные происходили. То на морозе младенца оставят, дверь в горницу не закроют; то бабка дворовая уронит малого, да прям темечком о пол деревянный; а когда уже сметанку, для княжича приготовленную, птичка-синичка склевала, да издохла, тогда и кончилось терпение у княгини Дарьи. Тайком отправила она своего сынка в глухое селение, и об этом почти никто не знал. А кто знал, тот и молчал. Но, пришло время, и вернулся княжич, уже выросший и возмужавший.

– И кто это? Где же наш княжич? Ему, видать и наследовать престол Ладоги! – прогремел Матвей и стукнул кулаком по столу.

Усыня усмехнулся, приложил палец к губам и продолжил:

– Это ты, Болеслав!

– Я… я?.. я! – на лице Болеслава тревога сменилась удивлением, а затем неподдельной радостью. – Но, как же так?

– А ты думал, почему у тебя имя не простое, а знатное. Понятно, что, когда малой был – все Болькой кликали. А «Болька» – словно кличка собачья. Никто и не знал, кроме меня да кормилицы твоей, что тебя вырастила, что настоящее имя твое – Болеслав. Болеслав, значит «более славен, чем отец». Ясно? И Жирослав не ведал, что тот, кого искал он, совсем рядом живет. Вот оно как получается.

Болеслав задумался. Он – княжич? Но он не готов к этому! Он даже не воин еще! Мечом владеть не умеет! Как он сможет защитить землю русскую?

– Справишься, Болька! – словно отвечая на вопрос, продолжил Усыня. – Теперь ты понял, сын, почему я не доверил тебе меч чудодейный? Ибо меч земли русской – это Матвей, а ты, Болеслав, – щит! Ему воеводой быть при тебе. Ему в дозоры и походы ходить, а тебе город и людей держать. Ибо должна быть у князя не только отвага и доблесть воинская, но и разум, правителю надобный. И добро он должен ценить, и прощать уметь. Князем, конечно, любой быть хочет. Но не любой сдюжит. Князь – он такой же, как и все славяне, но душою чище. Такой, как ты, Болеслав! А народ ладожский тебя поддержит, тем паче Дарья тебя сыном признала. И прилюдно подтвердит, надеюсь. Справишься, Болеслав! Ворье и жулье разгоним! А остальные, твои дружки и подруги, все тебе в помощь будут. Горазд добрым кузнецом может стать ладожским, железо ковать не хуже местных. И других учить, чтобы сталь наша крепкой была! Снежана – травницей и лекаркой, а Олеся… Не знаю я, кого ты себе в супружницы выберешь, но дело торговое она хорошо знает. Может и честный торг вести, и какие-то советы по сбережению казны княжеской давать, хотя и не бабье дело это, но все-ж. Ну, а я, надеюсь, тебе советом отцовским помогу. Коли, конечно, на покой, на печку в Медвежье не отправишь…

Болеслав обомлел от таких слов. Неужели, он, сельский лапоть, в одночасье стал князем ладожским. Не только отца родного обрел, но и мать свою, княгиню Дарью?

Хотел Болеслав было вопрос задать, но Усыня палец к губам повелительно приложил и посмотрел сурово. Молодой клен вновь зашелестел листочками, склонил ветви вниз к плечам Болеслава, будто обнимая, и тяжелые волны Волхова медленно покатились вдаль, что-то шепча.

2016–2019 гг.