Сказки Перехода

Глава 7. Дин. Дорога

7. Дин. Дорога

1.

Шмеля били долго.

Выволокли его на задний двор корчмы и перекидывали друг другу «на кулаки». По кругу.

Били молча. Даже равнодушно. Потом посыпались ругательства. Пинки и зуботычины стали злее, взгляды – стекляннее.

Шмель сначала даже что-то бубнил в свое оправдание – « ну как отказать-то было, у меня же брат родной – из «ихних»!» Но после первого удара в зубы закрыл лицо руками и тряпичной куклой мотался меж кулаков своих же товарищей, лоцманов тайной гильдии. Те распалялись – и уже не «учили», лупили всерьез в тридцать рук.

–Гнида подзаборная, тебя подобрали и приняли, чтоб ты гильдию под монастырь подводил?! Сказано же было: работать только «мотыля», с не-людью – не связываться! – гудел на весь двор толстый Фофан, отвешивая Шмелю оплеуху. После которой тот едва поднялся – и тут же плешивый Возгря ударил его под дых:

–Паскуда ты, Шмель! Они же, «солнечники» эти, заразу на себе разносят. Их давить надо, гадов! А такие, как ты, эту заразу в слободы протаскивают… а потом руками разводят: с чего это все предместья от плесенной лихорадки корчит!

–Поумнее тебя люди в управе сидят! Зря, что ли, они порешили не-людей из зареченского табора в Амфитеатр вывезти? Нас от них спасают. Не станет этих, последних, – Низины очистятся окончательно, плесенная лихорадка уйдет, – отвесил Шмелю затрещину Петар-Могильщик.

–И добро бы еще денег срубил несметных, – отшвыривает Шмеля Якуб-Кабан. – Так ведь у не-людей за душой – вошь на аркане… А вот если б ты этого своего в участок сдал – тогда бы точно и сам с прибытком остался – и нас бы не подвел. Собирай теперь за тебя штраф со всей гильдии!

Круг сужается, и вот уже Шмель – на земле, и его сосредоточенно метелят ногами.

Я стою у окна. В голове стучит тяжелым молотом: «Ну где этот чертов урядник Петрович, где полиция?! Я же сто лет назад за ними Яшку, помощника своего, послал!». И еще – «Счастье, просто счастье, что Зоська у тетки в соседнем поселке гостит. Что все это – не на ее глазах...»

Больше всего на свете я хочу броситься в толпу, разбить этот круг. Мне не Шмеля жаль – а просто нельзя так. Ни с кем нельзя. Люди, не-люди – какая разница…

И больше всего на свете я боюсь, что тогда меня – вычислят. Что я – подставлюсь. А значит, и семью свою подставлю. Зоську, ребенка нашего, еще не рожденного. Что кто-то из этих – глазастых, приметливых, ушлых – сложит два и два, и я сам окажусь рядом со Шмелем.

Да и не рядом вовсе. Шмеля попинают, вычтут из его доли штраф – и простят. Он свой. Низинный, гильдийный. А я?

Во дворе раздается окрик:

–Ну все, будет! Оставьте его!

С крыльца спускается Рыба – один из лоцманских старшаков. Жилистый, верткий, с пыльным взглядом выпуклых студенистых глаз. Он-то в свалке участия не принимал. Смотрел на нее издали. Трезво. Прикидывая, сколько отвесить Шмелю той самой «учебы»…

–Дайте ему лопату, – командует Рыба. – Пускай подымается да идет этого своего зарывать… кого притащил сюда, – и он брезгливо кивает на окровавленную кучу тряпья у обочины. Бывшую еще утром дрожащим от страха стариком с пятнистой, словно серый мухомор, лысиной.

Я стараюсь не смотреть, как Шмель сначала ползет на карачках, затем, шатаясь, поднимается на ноги и, опираясь на лопату, страшный, растерзанный, бредет к трупу.

Ухожу в глубину комнаты. Меня мутит, и я чуть ли не залпом выпиваю кувшин с водой. Уж не знаю, почему, но мысль о том, что убили старика не лоцманы, приносит хоть какое-то облегчение. Странное дело, я даже злюсь на пятнистого: это ж надо так по-глупому влететь! Ведь у него получилось – почти все. Почти.

Вырваться из лап сандружинников, когда ликвидировали последнюю зареченскую «пятнашку». Не попасться ни на одной заставе. Допилить через все закоулки и развалины до нашего предместья. С лоцманом сторговаться, чтобы перевел в обход караулов к заброшенному поселку близ выморочного бора – туда редко проверяющие заглядывают, и там какое-то время можно отсидеться. Уже вовсю эту свою свободу – временную, относительную, но все же! – носом чуять. И – выходя из корчмы, угодить прямо под копыта конному санразъезду! Ну не бред ли!

Я мысленно отворачиваюсь от пятнистого. Мне – хочется, чтобы виноват был он сам. Чтобы можно было сказать: ага! Расслабился раньше времени! Нечего было ворон считать! А шел бы сторожко, чуйку бы свою хваленую не-людскую врубил – так, поди-ка, уже в этом своем выморочном бору чай из брусники варил бы!

Мне от этого стало бы легче.

Но я не могу. Слишком хорошо знаю, во что иногда обходится тот самый припуск на случайность.

А еще – что стоит только раз отпустить вожжи, позволить себе обвинить– одного из тех, многих, кого на твоих глазах весь последний год отлавливали, забирали или – незабирали… Стоит только сделать это, как остановиться уже не сумеешь. Начнешь упорядочивать тот бред, что творится вокруг. Объяснять его себе. Оправдывать – потому что ты-то ведь как-то внутри него живешь, и ничего, не жужжишь… значит, и не бред он вовсе?

А кончится все тем, что у тебя в голове зазвучат призывы с горуправских плакатов: «Низинный край без мутантов! Очистим нашу землю от разносчиков болезней!» И верить начнешь – этим голосам. Даром что ты сам до этого тыщу раз слободским разжевывал: никакие не-люди не разносчики заразы, врет горуправа. Неиммунные они, вот и вся их вина…

Я меряю шагами комнату. Не помогает: старик пятнистый так и стоит перед глазами. Живой. С глазами бездомного пса. Такой, каким он сегодня на рассвете пришел ко мне в корчму ждать своего лоцмана. И своей свободы.

Не выдерживаю, откидываю край занавески.

Лоцманы почти разошлись. Только Рыба да пара его подручных дымят на крыльце. Глядят вприщур, как Шмель возится у обочины с садовой тележкой, взваливает на нее тело своего бывшего заказчика.

Торопливо спускаюсь вниз, на крыльцо. Рыба удивленно оборачивается. Без лишних предисловий сую ему в руку деньги:

–Слушай, не откажи в просьбе, а? Скомандуй своим, пускай этого деда похоронят по-человечески. Подводу вон у меня возьмите, на погост его отвезти. Не на самом кладбище – так хоть у ограды чтобы, что ли… Вдруг его родня – нормальная родня, не из «солнечников»! – искать станет.

Рыба молчит и испытующе смотрит на меня. Я спутанно объясняю:

– Да тошно мне от всего этого. Еще утром он у меня в корчме живехонький за кружкой кваса сидел. И кто подумать мог, что его «солнышком» удавит, едва санинспекция на двор въедет… что дернет он от дружинников через двор к околице – и под пулю подставится...

–Совесть свою успокаиваешь? – Рыба кивает понимающе, но в глубине его глаз – издевка. – Это с непривычки. Со временем проходит.

Деньги, однако, берет:

–По-людски так по-людски.

Что-то говорит своим – те , втоптав в землю окурки, идут помогать Шмелю, – затем возвращается ко мне.

–Ты вот что, парень..., – бросает Рыба вполголоса – и словно бы неохотно. – Осторожнее. Тебе бы по-хорошему сейчас вообще не высовываться и забросить… словом, все, чем ты помимо своей корчмы занимаешься, забросить. Пока в Низинах все опять не наладится.

–Откуда ты… – ахаю я. Рыба смеется беззвучно:

–Да я-то давно это понял. Только тебе не мешал. С чего бы? Ты пока нам дорогу не переходил: у парней заработок не перебивал, брался за «мотыль», от которого наши отказывались. Может, еще кто из гильдии догадался, но пока молчит. Не трогают тебя – потому что перемен не хотят. Хозяин ты хороший, корчма у тебя справная, и никогда ты нашим ни в кредите, ни в убежище не отказывал. Прежний-то, тесть твой покойный, совсем не такой был… Но сейчас наших поджимать стали. Работы мало, риск – несусветный: город-то почти совсем закрыли. Сейчас даже за «мотыля» можно влететь так, как раньше – за «не-людя». Остервенел народец. Смотри, не выследили бы… не сдали.

И, отшвырнув окурок в грязь, весело подмигивает:

–Да я и за себя-то в этом смысле не поручусь. Прижмут если покрепче – сдам тебя, куда деваться... Но мне бы этого не хотелось.

Я ошарашенно молчу. Да что там ошарашенно – меня словно обухом по макушке приложили. Рыба тяжело спрыгивает с верхней ступеньки в жухлую траву, бросает через плечо:

–Ладно, успеешь еще это все переварить. Говори, где там твоя телега и лошадь…

2.

…Мне было над чем подумать.

Крепко так подумать, прежде чем решаться на что бы там ни было. Или – не решаться… А тянуть и тянуть то, во что я ввязался не далее как позавчера.

…Мы в тот вечер вдребезги разругались с Зоськой. Она и раньше чуть что – выкипала, словно кофе из турки. Что уж говорить о теперешнем ее положении. Зоська выходила из берегов от малейшей ерунды, которую она же сама себе чаще всего и сочиняла. То начинала ревновать меня к каждой зашедшей в корчму женщине, пусть даже та была глубокой старухой. То злилась на свое отражение в зеркале. То придумывала, что она мне в тягость – и я только и мечтаю, что сбежать и от нее, и из Низин. А уж когда я отлучался за фуражом…

Вот и тогдашний скандал был из-за моего тайного приработка. Я переводил в Низины двоих парней с Нагорья. Заплатить они посулили щедро. А у меня накануне , как назло, вся денежная заначка ушла на краевой налог: после Ночи Окончательного Приказа у всех окрестных трактирщиков был месяц такого штиля, что мы не чаяли, как из него выгрести. Ну и, надо думать, я за этих заказчиков ухватился… а кто бы не ухватился на моем месте?

Когда я – после удачного похода – переступил порог, весь в покупках и подарках, словно новогодний дед, своего дома я не узнал. Вернее, он сметен был ко всем низинным чертям, будто в нем ураган похозяйничал: перебитая посуда на полу, сорванные занавески, растерзанные бельевые шкафы, переколотые цветочные горшки… а сама Зоська сидела посреди всего этого бардака и смотрела на меня так, словно пристрелить хотела взглядом. И ураган пошел на второй круг...

…Когда к полуночи я все-таки успокоил и уложил Зоську, а потом еще какое-то время разгребал баррикады из белья и осколков, я вдруг понял, как я устал. От скандалов. От порохового погреба, в коем мы жили вот уже седьмой месяц. От неизвестности – и какой-то тоскливой, серой однообразности каждого дня, от которой даже синегорские цветочки не спасали… Устал. Некстати вспомнились все предостережения Ри насчет Низин – и даже Миха Кубарь вспомнился, с его рассказом про папашину улитку за плечами.

Вот меня как будто бы эта улитка давила, так было тошно.

Снаружи хлестал безнадежный осенний ливень. К стеклам намертво прилипла темнота, такая плотная – плотяная – словно та самая улитка весь наш дом проглотила и уже переваривает.

Я стряхнул с плеч озноб и вышел через сени – в совершенно пустую корчму. Нацедил себе кружку вина, сел за стойкой. Усмехнулся : «Вот так и спиваются в одиночку». Отхлебнул – не полегчало.

И тут входная дверь заколыхалась – и отворилась. Дождем вплеснуло внутрь невысокого человека с потертым саквояжем, в клеенчатом плаще до пят. Он откинул капюшон, поздоровался и прошагал к стойке – вовсе еще не старый, но совсем седой, с аккуратной бородкой и глубокими темными глазами. То ли землемер, то ли учитель – только что ему делать здесь, в нашей глухомани, в полночь, да еще и в растреклятую непогоду?

–Молодой человек, – обратился ко мне вошедший. – Вы ведь Дин, хозяин корчмы?

Я кивнул – и насторожился. Что-то в его манере произность слова было странно знакомым… то ли слишком правильный выговор, то ли звучность – и как это Ри называла – полетность голоса. Точно! Ри! Вот кто говорил так же. И поначалу, когда мы с ней только познакомились, мне казалось это непривычным и даже забавным – а потом я привык.

Я впился в незнакомца глазами. Тот огляделся, убедился, что мы в корчме одни и продолжил:

–Я слышал, у вас можно нанять проводника. И что в исключительных случаях вы занимаетесь этим самостоятельно. Лично вам я готов заплатить втрое больше, чем если за это дело возьмется обычный лоцман.

Я мысленно застонал. Ну нет, не сегодня же! – Зоська еще в себя не пришла после моего возвращения… да я и сам не пришел… не говоря уже о нашем разбомбленном жилье… Но – деньги, как же нужны сейчас деньги...

Незнакомец обеспокоенно заглянул мне в лицо:

–Так вы возьметесь? Нет-нет, это не так срочно… Когда вы сами скажете, тогда и отправимся. Только укажите, у кого в поселке можно на время снять жилье?

Я обреченно вздохнул.

–Да у меня и можно. Говорите, куда вас вести…

…Незнакомец оказался на диво непритязательным: попросил самую захудалую комнатенку на чердаке (« Чтобы и вас не беспокоить, и самому лишний раз на улице не мелькать»). Он и правда носа на улицу не высовывал – а еду я носил ему наверх собственноручно. Ни посетители , ни пара случайных постояльцев не догадывались, что чердачная каморка не пустует: мой гость даже свет старался не зажигать.

Самой большой сложностью оказалось скрыть его пребывание у нас от Зоськи. Нюх на мои тайные дела у жены был сверхъестественный…

Она еще накануне стрясла с меня обещание не заниматься больше лоцманством – «никогда в жизни! клянись здоровьем – моим и маленького!» И я – куда деваться! – поклялся, конечно. Заранее зная, что все нарушу. При первом же подходящем случае. Не потому, что я подлец и клятвопреступник — или мне семья не дорога. Как раз наоборот. Именно ради семьи и нарушу. Зоська – не такая , как я… ее не мотало по дорогам, и она не убегала из города в город от неминуемой смерти, не пряталась от погони в выгребных ямах, не воровала, чтобы не околеть с голоду. Она не знает того, что знаю я: быть свободным – значит, быть независимым. От всех тех, кто способен причинить тебе зло, кто швыряет и комкает твою жизнь, словно грязную тряпку. А независимость в этом мире дают только деньги. И вот ради них я на все пойду… и тебе, Зосенька, и нашему малышу – и другим нашим детям, всем хватит…

Но с тайным моим постояльцем ничего даже придумывать не пришлось. На следующее утро к нам в гости нагрянула Агриппина, одна из Зоськиных теток из соседней деревни. Привезла гостинцев. Оглядела хозяйским взором мою неумелую уборку после урагана, потом – с головы до пят – саму Зоську и скомандовала:

–Собирайся, дитятко! Поедешь ко мне на недельку-другую. Что-то ты бледненькая и худенькая, так нельзя, тебе родить скоро, – и недобро буркнула в мою сторону: – Вещи ее собери! Совсем девчонку загонял, аспид.

Зоськина родня меня не жаловала… Я их понимал. Для них я был пришлец невесть откуда, голь перекатная без роду-племени. Чужак. Который так обаял их «кровиночку», что та к нему из богатого дядькиного дома сбежала . От перин, подушек, сундуков с нарядами, кур-телушек и прочего приданого небедной невесты – в полусгоревшую отцовскую корчму, которую этот поганец – я, то есть – выкупил у слободского совета.

Но тетки не любили меня открыто – и я даже уважал их за честность. А дядька, урядник Петрович, растивший Зоську лет с четырех, после смерти ее сумасшедшей матери, в разговорах со мной лил патоку, а за глаза поносил последними словами. Ну и не только словами, конечно, вредил… Поганый мужичонка он был – недаром Зоська его на дух не переносила и всякий раз, как он приходил в корчму, запиралась в горнице или огородами сбегала к подружке Баське.

« Дин, ну давай в город уедем! – умоляла она после того, как этот рыжий таракан скатывался с нашего крыльца. – Сил нет с ним в одном селе жить! А в городе у тебя – комната...»

Я крепко обнимал жену и приговаривал:

« Ну что ты, какой город… Там еще ничего не готово, там не жилье, а скворечник. Где там жить, еще и с малышом… Да и денег на место в гильдии пока не накоплено. А здесь – все на мази, все же хорошо… Да наплюй ты на Петровича, будь он сто раз неладен!»

Она мотала головой и утыкалась мне в подмышку. Я гладил ее по темным кудрям – нервную, взбалмошную мою Зоську, ураганное мое счастье… Успокаивал : «еще немного поднажмем, еще здесь откусим да тут прихватим – и будет все, как ты пожелаешь…» Потому что будут на это денежки.

...И вот теперь, после всего, что произошло этим утром на дворе моей корчмы, я впервые не знал, как быть. Рыба не соврал – это единственное, в чем я был уверен. Его не зря прозвали Флюгером: откуда ветер дует, Рыба чуял превосходно – и успевал уворачиваться от случайностей и бед.

Но что теперь мне делать с моим чердачным гостем?

Тем более, вести его предстояло той же дорожкой, по которой собирались Шмель с пятнистым. К выморочному бору. Только не в заброшенный поселок, а к просеке сквозь все эти гнилые, темные земли.

...Когда незнакомец впервые обозначил цель своего пути, я чуть не подавился. Выморочный бор! Да еще и насквозь пройти!

–Вы не выдержите там и часа, – ужаснулся я. – вы знаете, как тот лес жрет силы? Особенно у ваших…

–У наших – это у каких? – он лукаво усмехнулся.

–Так у «солнечников»… вы же один из них, раз прячетесь у меня. И раз собираетесь в леса.

–Ничего подобного. Я – не из народа двух миров. Но – вы правы – я тоже вынужден скрываться. Однако по поводу бора ваши опасения напрасны. Будет непросто, конечно, но я все же надеюсь, что это окажется не сложнее, чем выбраться из города, где тебя объявили вне закона, – и он рассмеялся так солнечно и заразительно, что я и сам улыбнулся. – А потом, я не имею права не дойти туда, куда собрался.

–А можно спросить, куда?

–Дин, вы слышали что-нибудь о древнем городе Тимер – прапрадедушке Низин? Хотя откуда… вы же не из местных… да и для них это название зачастую – пустой звук.

–Вы идете туда?

–Да. И вы мне поможете.

…Я медленно поднимался по чердачной лестнице, закрыв за собой дверь на гостиничную половину. Лоцманы ушли – и увезли хоронить пятнистого. Постояльцы мои разбрелись по комнатам еще раньше – вдосталь налюбовавшись лоцманской расправой. Я пытался понять, что мне делать, как верно поступить – и ничего не шло в голову. Стоит ли вообще затевать теперь этот переход в выморочный бор? Не лучше ли уйти на дно, как советовал тот же Рыба? Сейчас я остро жалел, что никогда не помогала мне та самая «чуйка», которой славились не-люди и некоторые из гильдии. А на рассудочный расклад меня сейчас пока не хватало…

Навстречу мне вышагнул из своей каморки под крышей мой незнакомец. Одетый в свой дорожный плащ и уже с саквояжем, собравшийся. Я удивленно вскинул руку с керосиновой лампой.

–Дин, медлить нельзя, – просто сказал он. – Скажите, какой дорогой мне идти. Вам лучше со мной не ходить. И – не беспокойтесь насчет денег, я заплачу столько, сколько условились. Обозначьте мне ориентиры – я прямо сейчас и отправлюсь.

–Вас прямо сейчас и сцапают, – буркнул я. – Не порите горячку. Один уже это сделал – вы, должно быть, видели , как все было... потому и решили с места сорваться... Дождитесь ночи, я вас тогда проведу.

–А ночью поздно уже будет, – беспечно отозвался он. – К ночи мы с вами в каталажке окажемся. Или на пути к Амфитеатру. Я – понятно почему. Вы – потому что меня в вашем доме обнаружили. Нет, Дин, сейчас самое время. Поверьте, я знаю, о чем говорю… хоть и не могу ни одного явного доказательства привести. Именно сейчас обстоятельства дают мне фору. Санинспекция уехала, стражники так и не явились – я слышал, как вы за ними посылали. Праздношатающиеся – разбрелись. Кого удивит шагающий по дороге путник?

–Угу, – хмыкнул я. – по дороге, как же… Через перелесок, а потом сквозь овраг придется лезть. И без провожатого вы тропу нипочем не найдете. А потом, добрые люди по дорогам сейчас не шатаются – они по домам сидят. Безвременье пережидают. А кто не пережидает, тот – подозрителен… Нет уж, я вас сам до просеки доведу. Расскажу, как дальше топать через бор – так, чтобы, по крайней мере, не сразу сожрало…Мне так спокойнее.

–Дин, мне достаточно какого-нибудь чертежа местности, уверяю вас. Не надо, не ходите… вам это будет опасно, – чердачный гость умоляюще посмотрел мне в глаза. – Я это еще и из шкурных соображений говорю – меня же совесть загрызет, если что случится в пути…

–Так а чего тогда меня нанимать пришли, раз совесть? – не удержался я. – У лоцманов работка та еще, всякое бывает.

–Тогда это слышалось совсем по-другому… то есть, было самым безопасным для меня – и удачным для вас. Ну и… есть еще одно обстоятельство, – незнакомец замялся. – Я должен был об этом сразу рассказать. Но как-то все не срасталось…

–Вот в дороге и расскажете, – отмахнулся я. – Ждите, я соберусь, минут через пять вам свистну – и спускайтесь.

...Мы вышли через дальние сени – и прокрались вдоль задней глухой стены к высоким зарослям кустарника, цеплявшегося за бревна высокой ограды.

«Ну, Зоська, ты и муженька себе отхватила! – вспомнились ахи-охи тетушек моей жены. – Точь-в-точь братец наш, твой папаша! Бездельники! Экий бурелом вокруг дома, а этим хозяевам и горя мало!»

Молодчага, молодчага был мой покойный тесть! – и уж наверняка тем же самым, что и я, промышлял. Как он избу правильно поставил: поодаль от слободы, на отшибе, одним боком – в поле, другим – в молодой ельник да частый осинник. А кусты не вырубал вокруг дома, потому что проще простого было по этим зарослям кого надо протащить – так, чтобы никто извне не увидел.

А еще – возле самого частокола был у него, а нынче – у меня, присыпанный землей потайной лаз. Я даже гордился немного – тем, как я этот проход улучшил: теперь – ничего похожего на прежний узкий отнорок-траншею, по которой нужно было чуть ли не ползти; теперь в этом подземелье – хоть живи... Спрыгнешь вниз, сделаешь полсотни шагов по этому погребу, вылезешь – с той стороны забора, из-под корней поваленной сосны в мелкий ельник, – а дальше уже петляет неприметная стороннему глазу тропка. Она ведет сквозь бурелом и пропадает в густом перелеске. Но лаз – это на самый крайний случай… ни к чему его лишний раз обозначать, даже если ты преисполнен всяческого доверия тому, кого ведешь – а такого у меня пока за всю мою недолгую лоцманскую жизнь не случалось. Пока что – боярышниковыми зарослями да к восточным воротцам, на вид – кривеньким и хлипким, крепким – на деле. Проскользнуть – быстро, бесшумно, шаг в шаг.

И чем дальше мы отходили от корчмы, тем спокойнее мне становилось на душе. Думалось: а ведь прав мой гость – нет сейчас никого на нашем пути. Не от кого отступать в глубь леса, прятаться за елки, падать в высокую траву – только бы не заметили. Ни старушек с вязанками хвороста, ни ребятишек с какой-нибудь заливистой шавкой… ни нашего брата лоцмана с «мотылем». Воздух - после бурана, а потом резкой, почти весенней оттепели - был звонким, сладким и терпким. На лицо то и дело ложились нити паутин, и было весело стряхивать их с себя – словно от каких иных пут освобождаешься… Ближе к оврагу перелесок выстлался мхом – и россыпью брусничного царства, а сквозь облака плеснуло ярким осенним солнцем. Легко стало – будто я не заказ иду выполнять, а шагаю по лесам вслед за Ри… и не висит на моих плечах никаких Низин, никакой корчмы… ни капли той свистопляски, что началась в моей жизни, стоило Михе Кубарю шлепнуть печать поручителя на мой пропуск.

« А может, права Зоська – послать все к черту да переехать в город? Раз уж ни ее, ни ребенка из самого Низинного края вывезти не получится. Корчму, правда, в этом случае отберут – у здешних такое правило: срываешься со своего места – все нажитое оставляешь «обществу». Ну и наплевать. Ну и пусть с нуля… привыкать тебе, что ли, Дин? На гильдийный взнос осталось меньше четверти накопить… комнатенка какая-никакая есть… проживем!»

Подумал я так – и совсем развеселился.

А тут и овраг подоспел.

Он обнимал двумя широкими темными крыльями излучину Водоросли – и нам предстояло перейти их оба, чтобы оказаться в заброшенном поселке близ выморочного бора. Путь несложный – но именно этот его отрезок я не любил. Слишком уж он мне напоминал другой овраг – в других землях.

3.

…Я тогда месяц как бежал из родного дома – да так, что пятки горели. Хотя и до этого – каким он был родным? Он и домом уже, по сути, не был. Мать умерла. Старший мой братец после ее смерти тихо спился. Сокрушаясь о былом нашем богатстве при жизни отца, которого я почти не помнил. А еще брат передал – да и как ему было поступить иначе? – все наше оставшееся после матери имущество, домик и лавчонку, – отчиму. А тот… Я никогда не понимал, что в нем нашла моя мать – и как можно было не разглядеть ни злобы, ни жестокости, ни алчности в этих кабаньих глазках. Никто из нас до поры не знал, чем отчим промышляет – и почему у нас в гостиной то и дело собираются какие-то мутные компании и обсуждают свои дела, странно коверкая обыкновенные слова. Если кто-то из нас троих в это время проходил по коридору рядом с приоткрытой дверью и отчим замечал это, – расправы было не миновать. Бить он умел мастерски – не оставляя следов, зато так, что болели потом все жилы. Но битье было меньшей из бед… Перед самым своим побегом, я узнал, что отчим был кем-то вроде заплечных дел мастера в бандитской шайке. Узнал – и не удивился…

...Через несколько лет, когда уже и отчим был в могиле, и я – в тысяче километров от города, где родился, – я вдруг заболел страхом заснуть. Стоило мне смежить веки, как я оказывался в своем детстве. Внутри одного и того же кошмара: захлестнутая вокруг моей шеи кожаная петля – и руки отчима, медленно затягивающие ремень… Я орал, приходил в себя… не мог надышаться – и не мог спать. Смотрел в подернутый сажей потолок старой, только что выкупленной и еще не перестроенной корчмы – и видел горелые доски совсем другого дома... Когда я от недосыпа свалился средь бела дня и перепугал Зоську, с которой мы тогда даже не встречались толком – так, перемигивались да зубоскалили, – она без лишних сантиментов приперла меня к стенке и заставила все рассказать. А после приволокла от одной из теток какой-то знахарский взвар – и осталась со мной насовсем…

…А овраг… Я – тогда, после побега – отсиживался в нем несколько дней: воспалилась и загнила ступня, и просто чудо было, что я сумел отползти от дороги в лесную глушь так далеко. Я искал и прикладывал к ноге какую-то траву – не разбираясь в ней ни на грош. Траву же и жрал – овраг был скуп даже на грибы. И к концу четвертых суток я уже был готов наплевать на осторожность, выбраться, вернуться на дорогу, выклянчить у сердобольных прохожих хлеба, посулив им что угодно, лишь бы заткнуть на время эту бездонную яму – мой желудок… Как вдруг меня нашли – и все стало бессмысленным.

…Искали меня на удивление долго. Не в том дело, что я хорошо прятался. От людей моего отчима не скрыться… особенно когда они затеяли мстить. Я просто бегал хорошо – и боялся тоже отлично... Днем – ни на минуту не останавливался передохнуть , разменяв за месяц несколько десятков селений и пять городов. На ночь мог заползти в такую щель, что впору только тараканам. Одно было плохо: я продвигался к столице – к материной дальней родне, и мои преследователи это знали. Если бы они знали еще и то, что смерть отчима – не моя заслуга, они, может быть, и отстали бы. А может быть, и нет: слишком многое мне стало известно за последние несколько дней жизни на привязи в родном доме. Когда отчим совсем уже перестал стесняться моим присутствием – определив меня на тот свет…

….Моя вина заключалась в том, что я слишком рано вернулся с одной из своих шабашек на судоверфи. Пришел – и рухнул спать, не дойдя до своей комнаты, за ширмой на терраске. Проснулся – глухой ночью от тихого разговора. На террасе в двух шагах от меня курили отчим и Кривой, один из его приятелей. Я затаил дыхание – только бы не обнаружили меня здесь! – и расслышал каждое слово. И… все сошлось. Все мои вопросы к отчиму за несколько лет получили исчерпывающие ответы. Банда. Подручный главаря. Грабеж, убийства, похищения. Эти двое обсуждали на терраске, как поступить с очередным пленником – как вдруг отчим спохватился и – заглянул за ширму.

Следующие несколько дней я провел на цепи в подполье нашего дома. В хорошем таком, добротном подвале, куда друзья отчима сваливали награбленное – и, занося добро, даже сочувствовали мне. Твердо зная, что уж я-то отсюда точно не выйду. Почему меня не убили сразу, я не понял до сих пор… Может, как говорится, руки не дошли – да и куда бы я , собственно, делся. А может, отчим и не хотел меня простоубивать… Иногда его дружки – то ли «по дружбе», то ли издевки ради – рассказывали мне, что«эта падаль», как они его называли за глаза, проделывает с пленниками – и я хотел умереть прямо сейчас, тут же, при них. А потом с ужасом вслушивался в шаги. И – так и не услышал того, чьих шагов боялся. Вместо них однажды раздались – неуверенные, шаркающие… и ко мне спустился мой брат. Лекс. Горький пропойца, почти идиот, – его никто из подельников отчима не принимал всерьез, каждый был рад его пнуть или плюнуть ему в лицо. Лекс униженно кланялся, прижимая трясущиеся руки к груди – выпрашивал выпивку. Его вышвыривали вон из комнат – и уже почти не избивали. Я никогда не мог рассчитывать на его помощь – он боялся отчима еще больше моего и, как мне казалось, скорее бы сам сдал меня ему, чтобы отвести удар от своей спины.

А теперь Лекс стоял передо мной и дрожащими пальцами тянулся к моему ошейнику. «Тише-тише! – предупредил он и захихикал. – В доме все спят!»

Лекс выудил из растерзанного и заблеванного рукава рубахи маленький ключ – и отомкнул замок на моей шее.

Я обнял его. «Тише-тише! – брат опять засмеялся. – Иди! Иди отсюда! Не мешай людям спать, дурачок!»

Я выметнулся из подвала. Перескочил через высокий забор – и вдруг увидел зарево над нашим домом… Как потом я узнал, в том пожаре погиб отчим , Кривой и еще несколько их собутыльников, так и не сумев выбраться из дома – с закрытыми ставнями, с наглухо припертыми дверями. Лекса нашли рядом с домом – и не довезли до больницы.

...Время – подлая штука. Утекает сквозь пальцы, как речной песок, – когда оно необходимо. И тебе не хватает какого-то мига, чтобы – увернуться, вырваться, спастись. А вот если ты вынужден выжидать, время превращается в тягучую смолу. Залипаешь в ней – и не чаешь выбраться.

В овраге каждая секунда была вечностью. Такой… очень напоминающей загробные мучения, как нам их расписывали в приходской школе. Свербящий голод – и неутихающая пульсирующая боль в ноге. А кипящим котлом была моя голова, где проносились тысячи планов действий – и все пресекались на корню одним лишь рассудочным: « Выждать. Пусть погоня учешет на несколько дней вперед.»

Чтобы не свихнуться, я думал о детстве. И о Лексе. Мы ведь и не дружили с ним никогда – ни до, ни после появления в нашем доме отчима. Не о чем нам было дружить, подростку – и козявке возле мамкиной юбки. Но я упорно выискивал проблески тепла и общего смеха. Как вот старатели крупинки золота вымывают из песка… Ярче всех сияло воспоминание о ярмарке. Это был единственный раз, когда Лекс почему-то взял меня с собой.

Он таскал меня за собой – всюду. Переволакивал через заборы и канавы, подтягивал к другим мальчишкам на черепицу крыш, чтобы оттуда смотреть представление бродячих циркачей… набивал мои карманы ворованными орехами и смоквой. А под конец расщедрился – и купил карамельного петуха на палочке. Я помню, как он таял у меня в руке – и вместе с ним таял и я, обещая себе, что когда вырасту – у меня будет куча денег, и я куплю своему брату всю тележку продавца-леденечника…

Я еще улыбался Лексу-мальчишке и тому прекрасному дню, – когда на меня из высокой травы выскочила поджарая коричневая собака и заполошно взвыла. Вслед за ней заголосил и ее хозяин, крепкий старик в мокрой от росы рубахе: « Здесь он! Живой! Живоооой!» – и бросился мне на шею. Я, ничего не понимая, отпрянул. Старик крикнул радостно, обращаясь к кому-то , еще не видимому: «Нашли! А ведь даже не надеялись! Говорил я вам, моя Найда – лучший нос в округе, не одного человека уже спасла!»

Я ничего не понимал. Даже тогда, когда на крик старика стали выходить из травы другие. Отлично знакомые мне завсегдатаи отчимовых посиделок в гостиной нашего дома.

И только когда один из них, крючконосый Филин, оттеснил старика, сунул ему в руку монеты и легонько толкнул в спину: «Ну все, все. Иди! Топай, дед, отзывай собаку… Дальше мы сами...», я понял все.

Я вжался в землю – знал, что смерть будет быстрой. Этим – ни к чему куражиться над пойманным, им главное – престиж сохранить, восстановить свою справедливость. Пристрелят, да и дело с концом. Тут же и зароют – в овраге земля мягкая. И мне даже показалось, что один из них передернул затвор винтовки. Как вдруг словно бы шепнул кто-то на ухо совсем рядом: «Зажмурься и не шевелись! И не бойся!»

Я чувствовал, как меня оплетают миллионы крохотных нитей – немного щекотно и быстро-быстро, словно я – челнок от маминой швейной машинки. Глянул все-таки сквозь ресницы – и не увидел ничего, кроме тонких нежно-фиолетовых травяных волокон прямо перед глазами.

Я слышал, как где-то рядом ругались с досадой и изумлением: « Вот ведь… Он в землю ушел! Братва, вы видели? Его дерновина проглотила, этого паршивца!» А через миг – испуганно заматерились в несколько глоток, проклиная какой-то ползучий лес… какие-то лианы, едва не удушившие одного из них. Затем голоса охотников за мной стали отдаляться.

Я лежал на земле под одеялом из фиолетовых стеблей – и мне было так хорошо и спокойно, как не бывало , наверное, даже в детстве. Я был жив. Радость грела меня – словно в груди пушистый котенок мурчал, перебирая лапками. Хотелось, чтобы это было вечно…

И тут я почувствовал, что мое одеяло опадает с меня. Я приподнялся на локтях, выпростался из-под него – стебли высыхали и разлезались прямо на глазах. Я огляделся. Никакого ползучего леса, о котором вопили «охотники» , не было и в помине. Сами они почему-то, однако, разбежались, и в овраге я был один. Хотя – нет, все же не один. Немного поодаль от меня , прислонясь спиной к старой липе, сидела на траве молодая женщина в зеленом платье. Черные косы, яркие глаза, ямочка на щеке… она улыбалась – и, кажется, была чем-то страшно довольна.

«Ползи сюда, – махнула она мне рукой. – Надо посмотреть, что у тебя там с ногой». А потом добавила: « Не бойся, тебя больше не будут искать» – и достала из заплечного мешка завернутый в полотенце хлеб, накрошила его в жестяную походную миску и залила молоком из фляги: «Много тебе не дам, иначе не выдержишь. Останусь с тобой здесь, пока ты в себя не придешь. А там посмотрим»

Меня так и швырнуло вперед – на запах съестного. И я вдруг понял – а ведь не болит ступня-то. Совсем не болит. Глянул на ногу – охнул: ни нагноений, ни раны, как не бывало…

Я и не подозревал тогда, что встретил свою Старшую. Сестру, судьбой присланную.

…Потом было так много и лесов, и дорог, и тяжелых переходов, и кружных путей, и перевалов через невысокие горы… Города, деревни и поселки сплавились в яркую ленту и почти не запоминались. Моя Старшая словно бы искала что-то, чего и вовсе не водилось в наших землях. А я – шел за ней до самого Синегорья. До Врат…

Из Синегорья я и уехал потом – искать своего счастья в жирных, тучных землях Низин. Но иногда – вот как сейчас – мыслями возвращался в тот овраг. Ковырялся в воспоминаниях – пытаясь понять: что все-таки произошло тогда, чего я не увидел, уткнувшись лицом в землю… Отчего на моих преследователей напало такое умопомрачение, что они бросили меня. И откуда там появилась Ри… у нее ведь спросишь – не ответит. И всякий раз мне становилось не по себе – как и всегда, когда я сталкивался с тем, чего не мог себе растолковать.

4.

Гречихинский овраг, куда мы с незнакомцем спускались по почти отвесному склону, слыл местом глухим и недобрым. Звериным: то медведь там ходить начнет, то волчья стая объявится. Возле него то и дело натыкались на отбившихся от слободского стада коровенок. Растерзанных волками, понятное дело. На дне оврага бил ключ, с водой вкусной – но человеку для питья непригодной, а скоту – так и вовсе ядовитой. Местные считали, что именно здесь собираются воровские шайки – прихоронить награбленное с какого-нибудь отдаленного хутора. Но мы, проводники, знали: никого, кроме нас, в овраге не бывает. Однако изо всех сил поддерживали легенду о «плохом» месте. Здесь пролегала одна из лоцманских троп. Когда я вел тут заказчиков, то всякий раз боялся столкнуться нос к носу с кем-нибудь из гильдии… но пока, как говорится, Бог миловал.

Мой спутник едва поспевал за мной. Да и то, я шел небыстро и , как мог, подстраивался под его шаг. Городской человек, непривычный, что и говорить. Как он отправится дальше – бороздить выморочный бор, да еще и в одиночку, я не мог даже представить. И досадовал на себя за то, что не получается выкинуть эти мысли из головы: ну мало ли у кого какие цели и желания, ты-то, Дин, здесь при чем? Плату получил, так веди, куда сказано. Однако, на душе у меня кошки скребли – хоть самому с ним вместе отправляйся…

Незнакомец все пытался мне что-то рассказать или объяснить, но я прерывал его: некогда, некогда. Вот будет привал на дне оврага, возле того самого ядовитого ручья – тогда и поговорим. Да и то – недолго. Потому что к заброшенному поселку у выморочного бора нам нужно выйти засветло…

–Дин, но я даже ночевать там не буду! – пытался возразить мне этот сумасшедший. – Там нельзя, опасно. Вот уйду глубже в лес, тогда...

–Откуда вы все знаете: что можно, что нельзя? Что опасно, что нет, и когда срываться с якоря? – взорвался я. – Вы ничего не смыслите в том, во что ввязались! Это невооруженным глазом видно. И веду я вас на верную смерть. Вот на кой мне это сдалось?

–Дин, не сердитесь, прошу вас, – примирительно проговорил незнакомец. – Дело в том, что я действительно – знаю. Я… так скажем, иногда умею слышать возможные вероятности развития событий. Не ясновидение там всякое, Боже упаси. Скорее, ассоциативная математика. Мгновенный просчет и картинка перед глазами.

–И что, никогда эта картинка не сбоила?

–Никогда, – его голос серьезнеет. – В том-то и дело. И опасность эта – скорее для вас, чем для меня. В чем она заключается, не могу сказать, не слышу. Но не надо бы вам со мной… Переведете меня через овраг, кивнете, в какую сторону дальше идти – и возвращайтесь немедленно.

–Вы меня простите, конечно, – я протянул ему руку, помогая спускаться по глинистым ступенькам, выкопанным в почти отвесной стене. – Но, как по мне, это полный бред. И расшатанные нервы. Они вас по кругу и погнали – точь-в-точь как сегодня того старика, – вспомнил я пятнистого – и опять тошно стало. – Ну скажите, куда вас понесло? Сидели бы сейчас в своем прежнем убежище… где вас до этого скрывали целый месяц. Пережидали бы Безвременье. Вы же не «солнечник», вы – всего лишь малоиммунный, вас нипочем бы не раскусить…

Спутник мой ничего не ответил, лишь коротко рассмеялся. Да и то сказать, до разговоров ли было: тропа узкая, скользкая, вешку пропустишь, за какую надо ухватиться, – со склона навернешься так, что костей не собрать. Овраг глубоченный: в него, если понадобится, можно пятиэтажный дом упрятать. Такой, как тот, куда я Ри определил.

Где она сейчас? Жива ли? Новостей от нее не было с тех пор, как я провел ее в город. Я искал ее – и сам, и через подходящих для этого знакомых. И ни на грош я не поверил записке, которую нашел под дверью. Слишком это все было не похоже на Ри, она придумала бы что-нибудь поинтереснее. А вот рисунок на стене в комнате – долго рассматривал. Он – не был случайным. И – так казалось – объяснял все, да вот только шифром к нему я не обладал.

Отчего-то мне казалось, что этот мой заказчик смог бы в этом помочь. Было в нем что-то такое… того же плана, что и в моей Старшей. Сумасшедшинка какая-то одинаковая. Вот бы сейчас нам Мириам в компанию – и голову даю на отсечение, шел бы я и молчал – да слушал этих двоих, распахнув уши… И все загадки, странности и нелепости вовсе таковыми бы не казались… а привычный мир, ошалев от безнаказанности, радостно выворачивался бы наизнанку.

Мы шагнули на узенькую площадку меж двух огромных вязовых стволов. Перевели дух. До черной змейки – тропки на дне оврага – оставалось пройти совсем чуть-чуть. «Спустимся – сделаем привал. Хоть и поджимает время. Силы нужны. Нам еще подыматься на такую же высоту»

–Дин, можно вам задать странный вопрос? – произнес мой спутник жизнерадостно – словно и не он пару минут назад едва не грохнулся в обрыв, потеряв равновесие.

–Ну давайте, – нахмурился я. Странные вопросы я не любил, хоть мне и было к ним не привыкать.

–Если бы Низины были живым существом, то как вы думаете, каким?

Вот опять! Если бы такой вопрос задала Ри, я бы ничуть не удивился, и потом мы скоротали бы еще полчаса дороги, придумывая какую-нибудь историю по мотивам моего ответа. Но этот незнакомец…

–Что ж, – раздумчиво произнес я. – Я, наверное, знаю. Низины были бы человеком. Этаким тертым калачом – ничем его не проймешь, огни-воды-медные трубы прошел, и все остальные для него – так, шавки подзаборные. Был бы он жадным – и до своего добра, и до своих домочадцев. Держал бы всех на коротком поводке. А кого-то и в строгом ошейнике. Кто его воле противится – получал бы со всего маху. Или – потом бы огребал полной ложечкой отравы сполна, если бы оказался не слабее. А еще – стравливал бы он и соседей, и своих домашних меж собой. Кого лестью подмажет, кому промеж глаз зарядит, кого в подвал упрячет…

Меня подхватила и несла жгучая волна ярости и страха. Я понимал, когоя описываю – но не мог остановиться:

–Мы с вами ему – на один зуб были бы. Он таких на бутерброд намазывает и на завтрак жрет. А может и добреньким прикинуться. Денег подсыпать, людей нужных к тебе подвести… И ведь поверишь ему. Обрадуешься. Только потом замаешься проценты возвращать. И так в итоге и сгинешь у него в плену… и ты и родные твои. А до этого – замараешься по самую макушку, так, что вовек не отмыться.

Незнакомец смотрел на меня очень серьезно – и сочувственно.

–Дин, а что бы вы ответили, если бы я заявил, что все можно изменить, и эта сущность – этот человек – так сказать, уйдет с поста? Что есть способ, как это разрешить?

–Я бы сказал, что вы бредите, – горько хмыкнул я. – Да вот только за всю нашу с вами дорогу я это мысленно произнес, наверное, уже раз двести. Так стоит ли – в двести первый?...

Мой полуночный гость расхохотался так по-детски, что я даже забеспокоился – не услышит ли кто.

–Вы правы, – проговорил он, вытирая слезы. – Но только отчасти. Иногда именно такой вот «бред» побеждает там, где все остальное бессильно. Я сейчас объясню. Там, где я отсиживался весь этот месяц, было много старинных книг – и целое море документов. И все ночное время было моим – безраздельно. Я обнаружил кое-какие новые данные о городе… Касающиеся , так скажем, метафизической стороны вопроса.

–Метафизической? И что с ней можно сделать?

–Работать с ней можно, чудак вы человек! Тем, кто умеет. Я лелею надежду, что с момента своего выхода из Ордена Ткачей не разучился.

–Так вот почему за вами охотятся, – я задумался. – Если вы Ткач, – то, может, вы знаете одного из ваших… Его зовут Сон, он из слухачей, и он – Старший моей Старшей. Мне бы найти его, расспросить – может, он хоть что-нибудь знает о ней...

К тому времени мы уже спустились к узенькому черному ручейку на дне оврага. Незнакомец обернулся ко мне – я вдруг увидел, что он совершенно по-мальчишески смущен.

–Дин, вы простите меня, пожалуйста. Я ведь вам сразу должен был это сказать. Никого вам искать не надо. Сон – вот он я. Только и я ничего о Ри не знаю. Кроме одного: она – жива и свободна. Мы, слухачи, такие вещи друг о друге чувствуем верно.

–Что ж вы раньше-то… Знать бы, кто вы… Да я бы для вас…

–Вот именно поэтому и не сказал сразу, – голос его сделался строгим. – Самое лучшее, что вы сейчас можете для меня и для неё сделать – это вернуться к себе. Ждать – вестей, людей, а может, и саму Мириам. И беречь свою жену. Вы – хозяин одного из Узлов этой земли, и вы на своем месте – там.

–Да какой еще Узел! Вы меня ни с кем не перепутали? Корчемник я, трактирщик! Горелого кабака хозяин!

–Дин, спорить некогда. Иногда мы принимаем на себя обязательства, совершенно не предполагая их двойного , а то и тройного дна. Узловые места случайных людей не притягивают – и им не достаются. Примите это – и пойдемте уже, мне – вперед идти, вам – возвращаться…

… Сквозь овраг до самого подъема по еще одной глинистой лестнице мы шли молча. Но как только оказались наверху (и Сону в очередной раз не удалось спровадить меня назад), разговорились. Вернее, рассказывал Сон – я слушал. О Низинах. О том, в какую я, по сути, вляпался … мягко выражаясь, паутину, приехав сюда – и перестав быть нелегалом. Но это я и сам знал.

А вот про цикличность города услышал впервые.

Сон говорил размеренным учительским голосом, и я чувствовал себя студентом в аудитории, а не лоцманом в глухом бурьяне на подступах к забросам.

–Представьте себе на минуту, что город – не просто улицы-дома-мосты-дороги. А гигантское живое существо. С повторяющимся жизненным циклом – примерно лет в двадцать, иногда больше, иногда меньше… Нынешний вот в шестнадцать лет уложился. Безвременье – финальная часть развития. Умирание. В старинных манускриптах описывают его при помощи вот какой метафоры: каждому из жителей при рождении дается горсть так называемых «зерен времени». Его задача – прорастить их, не растратить зря, не растерять. Да вот только редко кому это удается – жить так, чтобы большую часть этих своих «зерен» сохранить. И когда критическая масса загубленных семян накапливается, когда отмершего времени всех людей – больше, чем живого, тогда Безвременье и приходит. Ну, с точки зрения взаимодействия сил примерно все так и есть...

Метафора! Взаимодействие сил! Мастера они все-таки, этот Сон и Мириам, говорить о таких вещах, что мозги скрипят и дымятся – и попробуй все это переложить на повседневную жизнь!

А мой спутник продолжает как ни в чем не бывало:

–И все бы ничего, только завершается этот жизненный цикл обычно такой катастрофой, что город тонет в крови. А самое страшное, это происходит без видимой причины – так, словно одна половина Низин теряет рассудок. Сливается в единый кулак – чтобы уничтожать другую половину. Нипочему. Крушит дома, вырезает целые семьи, поджигает слободы и поселки… Людьми словно руководит кто-то – извне.

«Зоська, – внезапно толкнулось мне в сердце. – Шестнадцать лет назад ей было всего четыре. И у неё был жив отец, была в здавом уме мать, был родной дом… и все это рухнуло в одночасье». Спрашиваю – и мурашки бегут по коже:

–Гречихинские поджоги – это оттуда? Тогда было?

–Да. И зареченская резня, и бойня в центре… И тиммеоты еще тогда из катакомб повыползали… Не слышали о них? Ууу, это знаменитая секта была, с культом жертвоприношений… Все это вызревает год -полтора, город словно темнеет. А потом – как нарыв прорывается. Все происходит одномоментно, в течение какой-то недели, много двух. Будто волна по городу проходит. А затем – оставшиеся в живых начинают собирать Низины по осколку. Заново. До следующего Безвременья.

Сон помолчал – будто посомневавшись, продолжать или нет. Сказал:

–Прошлое Безвременье было нетипичным. Позже началось. И завершилось – быстро, не размазывая Низины в фарш. Почти никто не пострадал…

«Почти! – горестно усмехнулся я, отвернувшись. – Ну конечно, лес рубят – щепки летят… Что этой статистике до живых людей»

Сон – вот чуткий он все-таки был, как радар! – четко проговорил мне в спину:

–Вы не представляете, насколько хуже могло все закончиться. Поверьте местному, который не первое Безвременье наблюдает.

–А что этому помешало? – с вызовом говорю я.

–Так скажем, слаженная работа в области той самой метафизики, которую вы не признаете, – улыбнулся Старший моей Старшей. – Удачный во многих отношениях опыт, который так и напрашивается, чтобы его повторили. Или – преобразили во что-то еще.

–А… вы имели к этому отношение?

Сон кивает:

–Самое непосредственное. И Мириам. И еще двое. Правда, расклад тогда был совсем иной. И не было столько Тени, как сейчас. Кто бы мог подумать, что в Низинах через шестнадцать лет не то что бороться с ней перестанут – искусственно выращивать ее начнут… и «пятнашки» в теневые делянки будут преобразовывать. Воистину, настали последние времена, как сказали бы древние…

Мы тяжело топали по раскисшему от недавней слякоти полю – на каждом сапоге по пуду земли. Мне-то было нипочем, а вот Сон – тот выдохся. Но останавливаться было – и негде, и некогда. Солнце – белое блюдце – неумолимо скатывалось к краю дальнего леса над Чудилковым кладбищем.

Вдали показались бетонные блоки заброшенного поселка. Раньше здесь были цеха – какой-то крохотный заводишко металлоконструкций. Сейчас – все заглохло. Поселок умер не оттого даже, что находился рядом с выморочным бором. И не в таких местах люди умудряются выживать. Его просто оставили. За ненадобностью. Так же, как бросили свое ремесло: когда в городе столько вакансий из Теневого Разлома, кому нужна эта резка и сварка, да и что на этом заработаешь… Зато теперь это стало удобным перевалочным пунктом для лоцманского «мотыля». Надолго здесь не укроешься – поселок хоть изредка, но проверяли. Однако дома были расположены так, что подъезжающих к ним можно было заметить издалека – и в случае облавы скрыться в лесу.

Мы шли вдоль серых коробок с пустыми глазницами высаженных окон. Из одного, на втором этаже, – злорадно скалился нам вслед красный заяц – громадная гуттаперчевая неваляшка с обколотым боком. Дворы пестрели брошенными тряпками, мусором , черепками – словно жители уезжали отсюда в необычайной спешке.

…Я думал о том, как привычна эта картина – и столько таких брошенных поселков было на нашей с моей Старшей памяти… Не в Низинном крае – мы по нему и не ходили никогда: Ри старательно огибала Низины стороной. Мертвые села и ушедшие в леса деревни встречались всюду… словно бы земля стремилась сбросить с себя людей, избавиться от них, как от лишая. И заставляла их сбиваться в какие-нибудь «пятнашки» и жить друг у друга на головах – склочничая, сходя с ума, пожирая друг друга…

Вспомнилось, как Мириам «разговаривала» с этими брошенными местами – словно разрешения войти спрашивала. Прислонялась щекой к земле или ладонью к дереву. Или брала в руки комок глины. Слушала, закрыв глаза – и словно бы прозрачнее делалась… словно бы сливалась с этим местом. И казалось, вот-вот Ри перестанет быть той, что обычно… Вопьется корнями в землю, стрельнет в небо молодыми травяными стеблями и побегами, а я – останусь здесь один. Меня это поначалу пугало до икоты. Потом привык. Но чувство, что Мириам – отвечают, какие-то странные силы отвечают – и находятся в этот момент рядом с нами, – было у меня всегда. И ничего я с этим поделать не мог. И никакого объяснения этому не подбиралось, хоть тресни.

И… страшно признаться, но – как я, оказывается, скучал по этим странностям… и по нашим с моей Старшей скитаниям по всей этой огромной, глиняной, бесприютной и неприветливой земле. Как я соскучился по Дороге…

–Сон, а какая она была, Ри? – я нарушил молчание, как только ржавые ворота поселка остались позади, а впереди замаячил тот самый бор. – Ну, тогда, шестнадцать лет назад? Она же еще маленькой была в прошлое Безвременье. Ну, подростком...

–Какая? – задумчиво повторил Сон, глядя прямо перед собой – и словно бы всматриваясь во что-то невидимое. – Да почти неживая. Она – не жилец здесь, в Низинах. И сейчас-то… а уж тогда, – и он махнул рукой. – Если бы не Лис. Мальчишка, с которым ее столкнуло однажды, – он чуть старше был, на год или на два. Так вот, если бы не он, Ри не выкарабкалась бы. И я, ее Старший, ничего бы не смог сделать. Хотя, с другой стороны, потом Мириам и не лезла бы раз за разом в этот город, если б не Лис.

–Лис? Она ничего не говорила о нем. Никогда.

–Лис – оборотень, из людей двух миров. Он стал ее мужем через несколько лет. Остальное Ри расскажет сама, если захочет.

«Расскажет, ага… Держи карман шире! С моей Старшей о чем угодно можно часами беседовать – только не о ней самой. Так ловко уводить разговор в сторону на моей памяти не умел никто. Но – как это все неважно… Только бы довелось еще увидеться, – некстати пронеслось в голове. – Только бы с ней все было хорошо» Вслух же я проговорил:

–А почему – Тимер? Вы же не Ри собираетесь в нем искать?

Сон перекинул на другое плечо лямку, прицепленную к саквояжу еще в корчме для удобства, подобрал какую-то сучковатую дубинку – вместо посоха. Вглядется в подернутый туманом – и совсем уже близкий – бор.

–Помните, я вам говорил, что целый месяц не вылезал из архивных документов? Так вот, я кое-что нашел. Это «кое-что» навело меня на мысль, что разгадку происходящего с Низинами нужно искать именно там. В Тимере. В брошенном – вот так же, как этот поселок – древнем поселении.Если это подтвердится, я смогу нашей Ри хоть чем-то быть полезным… в этом ее фотосинтезе…

–В чем? – я аж подавился. Слово за версту отдавало Лабораториями – с всяким тамошним «синтезом» и прочими действиями по переработке плесенных спор.

–В работе ее, – ничуть не смутился Сон. – То, что она пытается делать здесь, иным словом и не назовешь. Она вычерпывает Тень. Только – можно ли вычерпать море ложкой?

–Это как?

–А вы разве никогда не видели Мириам в деле? – Сон посмотрел на меня с любопытством. – Нет? Н-ну… наверное, вам повезло.

…Тропа сквозь клочковатый молодой ельник подкатилась к огромной – подпирающей небо – багровой стене соснового бора. Неширокая лента просеки разбивала его надвое. Узкая стежка тянулась прямо посередине: идти не сворачивая, вдоль почерневших от времени столбов с провисшими – и уже никому не нужными – проводами. Столько, сколько получится, идти . До того, как лес окончательно выжрет твои силы… и выберешься ли из него – Бог весть.

Я бы нипочем в это не поверил.

Я и не верил. До поры до времени. Пока однажды не повел по этим местам кого-то из «солнечников». Это было уже после того, как Ри побывала у меня. Если бы не ее предостережения насчет того, что творится вокруг Низин, – кто знает, может, и сгинули бы мы с тем оборотнем на пару… А когда прикидываешь, что тебя ждет, шансы на удачу возрастают. Но предполагать одно – а знать совсем другое. И – ох, как мы этих знаний нахлебались с моим сотоварищем… и понял я, дурак, отчего лоцманы все как один отказываются вести сквозь выморочные леса.

Этот бор был точно из сказки. Той, где на кронах деревьев ночуют облака, а по светящимся лестницам вокруг стволов спускаются на землю ангелы. Он манил смолистым запахом и звенящей тишиной, которую не нарушает птичий гомон.

Он был жутким.

Сон сделал два шага вперед, обернулся:

–Дин, спасибо вам. Вы не представляете, как помогли мне. Я весточку пришлю, как только смогу. Удачи вам – огромной, до самого неба! Берегите свой Узел, хозяин корчмы! – он рассмеялся , как прежде, звонким мальчишеским смехом, поправил лямку саквояжа на плече и зашагал в туман.

Я смотрел ему вслед.