Сказка Сердца

Вступление

Прежде чем начать

Эта книга начинается медленно. Я знаю.

Мир «Сказки Сердца» нельзя объяснить — в него можно только войти. Я не стал давать читателю путеводитель. Первые главы — это не пролог и не разгон, это уже сам путь. Многое не объяснено намеренно. Многое прояснится позже — не через сноски, а так, как проясняется незнакомый город, когда живёшь в нём вторую неделю.

Если в первой главе ты почувствуешь, что почва уходит из-под ног — это правильное ощущение. Останься. Дальше становится не проще, но яснее.

Это не приключенческое фэнтези. Это медленная книга в традиции Урсулы Ле Гуин и Карлоса Кастанеды — про мир, в котором Бог буквально умирает в городе, и о людях, которые учатся слышать себя. Если такой материал тебе близок — добро пожаловать. Если хочется быстрого экшена — у нас в плане не он.

Спасибо, что выбрал зайти.

Максим Слюсарев

Глава 1 часть первая

Кисть цвета апельсиновой корки окрасила южные вершины Дворца Узурпатора и, торопясь, побежала вниз, в жилые кварталы, где на шпилях ещё покоилась исчезающая прохлада ночного тумана. Отражаясь в открытых окнах и заполняя арочные своды, она перепрыгивала с вывесок на жестяные трубы и флаги большого рынка. Будто пробуя на вкус другие цвета и оттенки, она преломилась в мозаиках Старого Квартала и наконец добралась до задних дворов нижнего яруса, редкими каплями упав на лежавший в Переулке Слепых труп.

— Почему именно мы должны убирать мертвецов? — нахмурился толстый стражник. — Сегодня же не наша очередь.

Его высокий худощавый коллега не подал виду, что услышал товарища. Он продолжал изучать листок, взятый из рук мертвеца, и пробормотал себе под нос:

— Это же страница из запрещённой книги…

— Из книги? — удивлённо произнёс толстяк, поднимаясь на носках, чтобы заглянуть в руки своего длинного коллеги.

— Зелье обращения воли, — прочитал длинный стражник.

— Да здесь же написано непонятными еретическими закорючками.

— Болван, тут перевод карандашом на полях.

— Ой, не нравится мне это, Ручи, — закрыл глаза толстяк, — не приведи Сердце, кто-то узнает, что ты эту дрянь в руках держал.

— Поэтому и надо от него скорее избавиться, — кивнул длинный, — бери за ноги, Блоп, понесли к каналу.

Опережая стражников, редкие капли света добрались до когда-то красной двери на углу канала и Переулка Слепых и упали в комнату, больше напоминающую склад механика. Луч окрасил парящие над старой деревянной кроватью пылинки, отпрыгнул от медной трубы и приземлился в забрало куклы, висевшей на старом крюке у двери. Мерцанием пробежался по вешалкам и пряжкам рабочих поясов, окрасив стальные пружины. Ненадолго заблудился в нескольких стеклянных колбах и оказался прямо в глазу магистра — младшего техника Вульфи.

Галахад Вульфи, слывший легендой среди всего Магистрата, сел на кровать, широко зевнул беззубым ртом и провёл рукой по лысине — она протянулась от большого морщинистого лба к макушке, обрамлённой седым частоколом волос. Полуприкрытые тяжёлыми веками глаза окинули комнату и поймали своё отражение в пузатой колбе, разбухшей на столе. Магистр тут же скорчил себе рожу.

— Допфое утфо! — прошамкал он и бросил взгляд на куклу, висящую на стене. Но она ничего не ответила.

Галахад решительно стряхнул вновь накатившую дрёму, разогнав застывшую было пыль, крякнул и соскочил с кровати на дощатый пол. Потом несколько раз присел и потянул мышцы рук и ног, протяжно зевнув.

За окном зашумело, зашелестело и пахнуло специями, а Вульфи уже хлопнул дверью и заскрипел ступенями, спускаясь на первый этаж по хилой деревянной лестнице, прогибавшейся даже под его стариковским весом. В маленькой ванной застучала о металлическое корыто вода. «Хмм. Скажи мне, дорогой магистр Вульфи, сколько-сколько голов отрубил Саммариус?» — спросил он ехидным голосом, поправляя с трудом вставленную челюсть и направляясь на кухню. «Две тысячи сорок две… Я ещё раз могу тебе повторить. Две тысячи сорок две», — мрачно ответил он себе печальным тоном, ставя на плиту вчерашнюю кашу. «Напомни, сколько там среди них было младших техников?» — снова уточнил ехидный голос, включая газовую горелку, мгновенно раскалившую чугунную кастрюлю. «Ни одного», — грустно констатировал печальный, зачерпывая кашу и наливая её в тарелку. «А старших техников?» — «Пять». — «А управляющих?» — «Двенадцать». — «А мастеров?»

— Хочу спать, — неожиданно вставил магистр, усаживаясь за металлический стол.

«Не перебивай!» — разозлился ехидный. «Семьдесят один», — продолжил грустный, дуя на ложку. «Да у вас, дорогой Галахад, врождённые способности к счёту и отличная память на мертвецов!» — рассмеялся магистр и засунул ложку в рот.

Почувствовав приступ тошноты, он зажмурился, сделал над собой усилие и заставил себя проглотить кашу. Вынув ложку изо рта, он поморщился, положил её на край тарелки и продолжил спор.

«Да, мне хорошо и так. Врождённые способности, хорошее положение, уважение, почёт». — «Как и у Альфи». — «Альфи бы никогда не позволил себе гнить в этой дыре». — «Вот Альфи-то как раз и не повезло, а тебе повезло». — «Он жив, а ты нет». — «Нет, это ты жив, а он нет». — «А это жизнь?» — «А что, по-твоему, жизнь?»

— А не пора бы вам всем заткнуться! — рассерженно стукнул ложкой магистр и опустил глаза на треснувшую тарелку.

Редкий в этих краях утренний свет уже безвозвратно удалился по своим делам, и на маленьких набережных канала снова сгущался сумрак. Только где-то наверху сушился вместе с бельём на раскинутых паутиной верёвках и электрических проводах далёкий отсвет палящего на верхних ярусах солнца. Влекомые безнаказанностью полутьмы, из узкого Переулка Слепых показались двое городских стражников и потащили мимо соревнующихся в незаметности дверей безжизненное тело. Они остановились возле груды мусора, перевели дух и неуклюже спихнули в воду свою ношу, перевалив её через маленькую ступеньку, отделявшую каменную мостовую от бегущего потока.

Тот, что повыше, присел на корточки, опёрся на ружье, выругался и, обращаясь к тёмной воде, произнёс:

— Тяжёлый, зараза.

— Иногда мне кажется, что мы с тобой жуки, ну те, что… дерьмо собирают, — ответил тот, что потолще, разглядывая верхние этажи, обнажившие свои канализационные трубы, которые, нависая и пыхтя вентилями, грозились придавить собой набережную. Высокий сплюнул в тёмную воду.

— Дурак, они строят из него дом, а наше дело — избавляться.

— Одни луны знают, чем кончается этот сток, поэтому мы вполне можем укреплять своими действиями фундамент рынка, — парировал довольный собой толстяк.

— Ты идиот, Блоп.

— Нет, дорогой Ручи, я романтик, — он разглядывал свою каску, надетую на руку, и, надув пухлые губы, вдохновлённо продолжал. — Мне хочется всю нашу... обыденную жизнь… хоть немного превратить в праздник. Что я и делаю по мере сил.

С противоположной стороны мусорной кучи, в опилках у дома резчика, раздался булькающий звук и стук удаляющихся деревянных башмаков. Высокий стражник, повинуясь инстинкту, резко встал и пригляделся. Толстяк выглянул из-за его спины:

— Живой?

— Да нет, — раздражённо дёрнул плечом высокий, — это рыбак. Только пятки сверкают. Я знаю его жену, она торгует здесь на базаре всяким скарбом с верхних ярусов. «Улов с верхов»… Теперь понятно, откуда она его берёт, — он подошёл к старому холщовому мешку на другой стороне кучи и приподнял его, — Смотри.

Под ним был мятый серебряный кувшин.

— Довольно старый, — глаза тут же возникшего рядом толстяка заблестели.

— Да, но, если не отнесём кузнецу, дадут только на вес, — отрешённо ответил высокий, всё ещё вглядываясь в переулок, где исчезла тень рыбака, и после паузы подытожил: — Надо бы потолковать с этим малым.

— Зачем? — удивился Блоп.

Ручи посмотрел на толстяка с презрением и жалостью.

— Как ты там назвал себя? Романтик? Нет, Блоп, ты просто дурак.

И с этими словами высокий подцепил на ствол ружья тонкую ручку кувшина и двинулся в переулок.

— Почему же дурак? Руч, я тебя не понимаю. Постой!

Толстый поспешил за ним. Долго ещё было слышно эхо их спора, потонувшего в шуме рынка и завывании труб. К нему чутко прислушивалась, подрагивая усиками, с трудом выползшая на мостовую мышь, скрывавшаяся всё это время в дырявом сапоге рядом с мусорной кучей.

Мимо проплыли заблудившиеся складки тумана и прятавшийся в них кораблик, сложенный из долговых обязательств матери двоих детей, чей дом был выше по течению.

Тогда-то красная дверь на углу набережной и Переулка Слепых отворилась и заскрипела, заспорив с завываниями протяжного мужского баритона, забредшего сюда откуда-то с верхних этажей общежития Магистрата, поднимавшихся до самых верхних ярусов. И мало кто в Магистрате помнил, что его питавшиеся влагой корни были здесь, в полусонной тьме канала.

Крякнула редкая в этих краях птица, и магистр младший техник Галахад Вульфи в длинном сером дождевом плаще с капюшоном и с холщовым рюкзаком за спиной с трудом вылез из забитого запчастями помещения, где он проживал, и аккуратно прикрыл за собой дверь. «Темно, сыро и противно, и ты забыл мазь для коленок», — забурчал он себе под нос. «Отстань, лучше найди мне ключ от замка», — устало попросил ехидный голос в его голове.

Похлопав, словно птица крыльями, себя по карманам, он принялся снимать рюкзак, но оступился на маленькой лестнице и ударил о дверь торчавшей из рюкзака деревянной головой куклы с металлическим забралом. Добравшись до бокового кармана, он извлёк ключ, а также крепкий замок с секретом, и повесил его на дверь.

Из-за угла, закружив и напугав старика, с трескотнёй, шелестом и скрипом вечно несмазанных пропеллеров пронеслись посыльные со свежей выпечкой, весело перелетели через деревянный мостик, перекинутый на противоположную сторону набережной, и исчезли за поворотом канала.

Вульфи выдохнул, проводив их полным сочувствия и раздражения взглядом.

— И какой идиот пускает их через канал…

Очередной пассаж скрипучего внутреннего голоса прервала капля, упавшая магистру на кончик носа, еле-еле торчащий из-под капюшона. Магистр посмотрел на сырые трубы второго этажа, свисавшие над головой, от них пахло болотом и мхом. Вульфи утёр нос рукавом, мысленно пожелав крепкого здоровья канализационной службе Магистрата. От трубы отделилась другая капелька воды и упала в тёмную лужу, куда тут же наступила нога Галахада: он заспешил мимо мусорной кучи по набережной в сторону сектора погрузки, в такт баритону, продолжавшему томно выть где-то в вышине.

Галахад был в том преклонном возрасте, когда живость тела ещё не покинула его, но уже заставляла предельно аккуратно относиться к нагрузкам. Гладкие камни брусчатки, будто выловленные на берегу моря, всё так же звонко пели свои простые ритмы под деревянными подошвами магистра Вульфи, как и много лет назад. Однако он всё же подобрал длинную палку у дома резчика, пусть это и напоминало ему о возрасте. С ней Галахад без труда, как нежно шептал его внутренний голос, даже с закрытыми глазами и ни разу не поскользнувшись, мог пройти набережную туда и обратно.

Скользя под мостами и арками, Вульфи прислушивался к шуму рынка. Посторонний бы и не заметил, но что-то отличалось в привычном хрустящем кипятке человеческих голосов, наперебой ругающихся из-за тысяч наиважнейших мелочей. К привычной какофонии добавился какой-то звенящий привкус, почти неразличимый в этой монструозной опере, лишь отзвуками добиравшейся до задворок канала. Нырнув под Паровой мост, Галахад увидел группу стражников, поднимавшихся по грязной от копоти лестнице со стороны пешеходной зоны, где и застыл магистр.

— Проклятые Культи, почему мы должны делать за них всю грязную работу? А, капитан? Я не подписывался на это, — зашипел чей-то ломающийся визгливый голос.

— Молчи, сопляк, следи за своим языком, усёк? — ответил ему грубый бас.

Каждое утро в канал выкидывали трупы тех, кто не пережил эту ночь. Но обычно этим занимались сами жители. Магистр смекнул, что за напряжение стояло в воздухе: шла подготовка к очередному празднику. Свист и грохот паровоза заглушил голоса стражников, и Вульфи, осторожно выглянув и убедившись, что они ушли, поспешил дальше по каналу к уже видневшейся за шлюзом цели.

В лучах тусклого света, проникавших сюда из Старого Квартала, многократно переотражённых в витражах и мозаиках и приобретших все возможные оттенки от изумрудного до пурпурного, игрались две маленькие птицы. Вульфи распознал в них совок — городских приживал, во множестве ютившихся в Городе. Они перекидывали друг другу кусок хлеба, выполняя какой-то свой птичий обряд, потому что одна вдруг начинала гоняться за другой, но потом вторая с лёгкостью отдавала ей добычу и, наоборот, сама гонялась за первой. Они кружили между полуразрушенных металлических свай Верхних врат — так назывались тянувшиеся вверх лестничные пролёты вокруг шахты лифта, что вела от канала на верхний ярус.

Лифт был построен ещё в эпоху Второго Ренессанса, в самом конце набережной, где канал уходил под здания, низвергаясь в гигантскую ржавую трубу, вросшую глубоко в Большую стену. Цветные лучи освещали всё великолепие этого памятника человеческой мысли вместе с очевидным бессилием его сохранить: они смешивались друг с другом, переливались и давали воде и металлу в последний раз насладиться светом, прежде чем навсегда исчезнуть в неумолимой тьме трубы.

Птицы и лучи так увлекли магистра, что он чуть не угодил в лифтовую шахту. Вульфи успел схватиться за край проёма, но палка улетела вниз, застучав по невидимым препятствиям в темноте.

— Вот так, старый дурак с закрытыми глазами… — сказал он вслух притихшему внутреннему голосу.

Шахта опускалась до технических этажей и поднималась до площадки Сектора 77, где находилась малая обсерватория Университета Амун. Её обнимала прогнившая и грустно свисавшая, словно лапша, металлическая лестница. При желании, ею можно было воспользоваться, но не здесь, внизу, где ступени давно поддались времени. Когда-то сюда ходил настоящий электрический лифт, но он, как и почти всё, что было сделано во времена Второго Ренессанса, вышел из строя и его быстро растащили на металлолом. Остались только цепи, давно проржавевшие и ненадёжные, но всё ещё годившиеся, чтобы перенести одного старого магистра.

Вульфи знал, что двигатель наверху всё ещё работает. Он подёргал большую цепь, она отозвалась звенящим эхо. Старик поставил ногу в одно из звеньев, просунул руку по локоть в другое звено, а свободной рукой нащупал маленькую цепочку рядом и дёрнул за неё. Далеко вверху что-то грохнуло, и встревоженные совки, прекратившие свою игру, захлопали крыльями и запищали. Затем грохнуло внизу, подняв скопившуюся вокруг сердечную пыль, и одна из птиц рванулась к свету в Старый Квартал, а большая цепь дёрнулась и поползла вверх, унося с собой магистра. Краем глаза он увидел в темноте большой трубы какое-то движение, в следующую секунду от неё отделилась тень, и замешкавшаяся птица исчезла в поглотившей её темноте. По спине магистра прошёл холодок. Сердце заколотилось:

— Это старость. Старость. Тебе показалось.

«Да не показалось вовсе, — заверещали наперебой голоса в голове магистра. — Не надо думать об этом. В конце концов, труба тоже должна что-то есть».

Полный неразборчивой тревоги, он крепче обхватил цепь, медленно поднимавшую его этаж за этажом. «На что только не приходится идти! И они хотят, чтобы ты пёрся 52 пролета на этих древних ногах?» — сменил тему беспокойства голос. «Могли бы хоть поселить тебя в пустующей обсерватории, подальше от этих ужасов», — поддакивал другой. «Тогда будет слишком близко к месту, где работал Альфред, дурной знак». «Ботинки скоро развалятся, и не в чем будет ходить», — ворчал третий. «Ты разобьёшься», — вновь поднимал голову мрачный.

Но все они вмиг замолчали, когда показались первые крыши домов и за ними стал проглядываться сверкающий, почти белый в ещё не привыкших к свету глазах, Город. Флаги и статуи, сверкающие дворцы и храмы, кружащая голову архитектура избытка, тонкое искусство лучших мастеров, призванное поражать воображение. Снующие между колонн, мостов и зданий летающие корабли на сердечной тяге, воздушные шары и дирижабли с хвостами разноцветных лент. С каждым этажом панорама открывалась всё шире, и Вульфи уже не мог оторвать глаз, словно впервые видел перед собой эту картину.

Шахта поднималась на средний ярус, где жил цвет Города — зажиточные торговцы, аристократия и дальние родственники правящих домов. Дети вечного солнца, не знавшие темноты нижнего яруса. Цепь поднимала его мимо плывущих в воздухе гондол и прогулочных кораблей, между которых парили стайки аэроскутеров. На огромных баржах перемещались увеселительные заведения, а порой и небольшие здания на подушках гравитационного захвата. Вместе с крышами Старого Квартала и раскинувшимися на них диковинными садами они образовывали целый район, окружавший нижние западные ворота Дворца Узурпатора. По нему гуляли люди, одетые по последней моде, такие счастливые, смеющиеся, красивые, всё в этой жизни познавшие и не имеющие, не ищущие проблем. Такие… другие.

В воздухе стояли сводящие с ума запахи цветов, а слух ласкало пение птиц всех мастей и расцветок. Магистр даже перестал замечать грубые металлические конструкции старой шахты лифта, отделявшие его от этого удивительного мира.

На сады и мосты, по которым неторопливо прогуливались люди, наползла тень. Вульфи вскинул голову так, что капюшон сполз назад, и под раздавшиеся возгласы увидел, как в сторону Дворца пролетел огромный дымящийся чёрный дракон — весь в вентелях, трубах и броне из окрашенного в чёрный цвет металла. Он сделал большой круг над застывшими в испуге и изумлении прохожими и, заскрипев когтями о каменные плиты, приземлился на большую площадку на крыше бывшего здания Парламента. Поймав равновесие, это удивительное и пугающее творение инженерной мысли застыло, изучая замершую толпу. Затем из труб повалил дым, глаза чудовища зажглись красным, осветив уплывающие во все стороны чёрные клубы, и существо выпрямилось, выставив вперёд грудь, откуда выехала и опустилась на каменную крышу раскладная металлическая лестница искусной работы. Люди вокруг приклонили колено.

В наступившей тишине из глубины дракона показалась фигура в тёмной броне. Шлема на голове Узурпатора не было, его каштановые локоны струились по плечам. Он спустился с лестницы, опираясь одной рукой на свой знаменитый меч, поднимавший полу его плаща из такой же, как броня, тёмной ткани, расшитой золотом. Он поднял руку в приветствии — и народ ахнул, а кто-то из особо впечатлительных пал ниц. Узурпатор опустил руку и направился к столику тонувшего в плюще кафе, располагавшегося на краю крыши. Говорят, он был красив, но Вульфи не мог достойно оценить правителя с такого расстояния, а ближе ему не доводилось его видеть.

Грохнули трубы. Это подоспел корабль сопровождения, и из гондолы, вынырнувшей откуда-то из-за головы магистра, раздался голос тарабарщика, в рупор начавшего зачитывать все звания, титулы, заслуги правителя. Узурпатор снова поднял руку и тарабарщик, закашлявшись, замолчал. «Удивительное утро», — произнёс голос в голове. И Вульфи с ним согласился.

Глава 1 часть вторая

Когда наконец цепь подняла его на площадку Сектора 77, там уже пылало второе солнце, и Вульфи от неожиданности прикрыл глаза, попав в обнажающий свет обоих светил. Почувствовав, как тепло согревает его кости, он улыбнулся и нацепил солнцезащитные очки, всё это время болтавшиеся на шее. Цепь спешила выше, к лебёдке, и под Галахадом уже ползла вниз обзорная площадка. Магистр помедлил, но не стал прыгать, а быстрыми и привычными движениями спустился по цепи вниз и сошёл на выжженный до блеска металл, застучав по нему деревянной подошвой.

На площадке, окружавшей трехэтажное здание малой обсерватории с торчащим в никуда телескопом, было пусто. С неё открывался вид на весь Город, и она служила перекрестком для мостов, соединявших вершины зданий среднего яруса и замки верхнего — они возвышались над Городом, словно острова. Каждый из них был своеобразным архитектурным шедевром, принадлежавшим одному из великих домов, на протяжении многих веков соревновавшихся друг с другом в изяществе. Исполненные тончайшего искусства, они совершенно завораживали бывавших на такой высоте людей, невольно превращая их в знатоков и ценителей истинного великолепия. Здесь речь уже не шла об излишестве как таковом. Это богатство стиля заходило за какую-то грань, перед которой хотелось преклоняться, и трудно было поверить, что всё это — творения человека. По крайней мере, это касалось тех четырёх замков, что можно было без труда рассмотреть с площадки. На севере — Ят, чуть ближе — Амун, на востоке — Бомбарда, а дальше на юг — Леватургоста. В центре Города возвышался Дворец Узурпатора, выглядевший старшим братом-гигантом на фоне всех этих замков. Большой каменный мост, возведённый между шпилями самых высоких зданий среднего яруса, вёл с площадки к замку Амун, где, помимо прочего, располагался Университет, а также башня с часами Гильда — цель путешествия магистра Вульфи.

Блики обоих светил искрились на отполированном ветрами рисунке изгороди, окружавшем площадку по периметру. Рисунок повествовал классическую летопись Города. Персонажи древности режущим светом мелькали в глазах редкого в этих краях зрителя, предостерегая его от падения в бескрайнее море черепичных и каменных крыш, в каньоны кварталов, спускавшихся всё ниже к невидимой земле — словно склоны гор, разделявших замки, бывшие их пиками. Засмотреться и ослепнуть от всей этой красоты было проще простого, поэтому магистр не сразу заметил долговязого мужчину в лёгком пальто и высоком кожаном цилиндре, напряжённо что-то высматривавшего в голубого цвета приборе городского обозрения.

— Мастер Перлеглоз. Не ожидал встретить вас здесь, — произнёс Вульфи, встав по правую руку от наблюдателя. От его слов Великий Мастер магистрата Перлеглоз, глава дома Трокийя, подскочил и цилиндр на его голове зашатался, отчего ему пришлось схватить его обеими руками, чтобы тот не упал.

— Ох! Сердце моё! Вулф! Вулф! Ты… луны тебя подери, мастер подкрасться! — пытаясь придать цилиндру потерянное равновесие, прокряхтел мужчина, поворачиваясь к Вульфи всей своей белой задёргавшейся во все стороны бородой.

— Прошу прощения, Верховный Мастер, — склонил голову Галахад.

— Смотри у меня, шутник, — процедил Перлеглоз, разглаживая бороду. — Ты чего удумал мне кланяться? Ты видел, что творится со второй платформой? Ещё немного, и весь этот тысячелетний памятник, что б его, рухнет на твой дом под тяжестью этого безумного проекта Тайграда.

Он принялся расхаживать взад и вперёд, не унимаясь:

— О, луны! Я не понимаю, кого теперь слушают во Дворце («Интересно, сколько ему лет?» — поинтересовался внутренний голос. «Наверное, помладше…» — предположил другой. «Но не сильно», — отозвался третий. «Как же он пережил “ночь”?» — заскрипел их мрачный коллега) и пусть они все лучше провалятся под землю, если архитектурное бюро выдаст разрешение на этот самоубийственный бред! — закончил Великий Мастер и указал на Старый Квартал.

Вульфи, быстро опомнившись, посмотрел в ту сторону, куда были направлены палец Мастера и обзорный прибор. Вдали над крышами Старого Квартала, поднимавшегося над рынком и его, Вулфи, каналом, виднелись строительные леса и корабли Магистрата, подвозившие материалы на припаркованные возле лесов баржи. Но взволновал его странный дымок, тянувшийся спиральными завитками от большого рынка — на площади перед Колизеем возвели «позорище», и пришло время публичной порки перед праздником.

— Они собираются построить новый район на этой рухляди, — хмыкнул Верховный Мастер. — Знаешь, что он предложил, знаешь? Залить всё бетоном до основания! Ха! Ха!

Его борода, только что приведённая им в порядок, вновь взорвалась.

— Нет, ну что за безмозглые необразованные ублюдки! — возмущался Перлеглоз.

— Мне трудно давать оценку действиям Высшего Магистрата, это опасно для здоровья. Тем более, на это есть вы и ваша мудрость, — своевременно среагировал Вульфи, вновь склонив голову.

— Остришь, Вулф? — сощурил глаза Трокийя. — Опять вздумал мне кланяться. От твоего ехидства и этих формальных словечек меня передёргивает. Единственный! Единственный достойный человек отшучивается и прячется за казённым языком («Единственный достойный», — елейно повторил голос). Смотри, вот повышу тебя до старшего, а того и гляди до мастера сектора, м? Куда ты денешься? Придётся отвечать своей головой, — Верховный Мастер склониля к нему прищурившись: — Знаю. Мстишь мне за то, что я держу тебя в этом болоте?

— («Да!» — зло проговорил внутренний голос) Вы же знаете, что я... — начал было Вульфи, но Перлеглоз перебил его:

— Да знаю я, что ты скажешь. И будешь прав. Я похлопочу, похлопочу. Обещаю, тебя переселят. Тем более скоро и хлопотать будет не надо, если эти умалишённые дети получат окончательный зелёный свет в Сенате. Великое переселение народов случится само собой.

— Благодарю, — Вульфи ещё раз поклонился («Скорее, всех сожгут», — хмыкнул в его голове ехидный голос).

—Не надо, не надо этого, — закатил глаза Верховный Мастер. — Сдались мне твои поклоны. Культистам кланяйся. Ты знаешь, что их до сих пор останавливает? Только то, что там находится старая храмовая библиотека этих фанатиков с их песнопениями, что до сих пор входят в свод чудес (Перлеглоз снова закатил глаза). А то, что весь этот район — сплошной памятник архитектуры? А то, что он ветхий, как мои ноги? («А то, что мне, кажется, припекло голову», — бормотал голос). Это их не останавливает? Или им плевать на историю, не выгодную им самим? Нет, я понимаю, что они хотят снести всё, что когда-то носило в этом Городе имя «Парламент». Ведь они не дураки, они же видят, какой оттенок… — Перлеглоз уже тяжело дышал и одной рукой схватился за бок («Печень», — констатировал голос в голове Галахада), а другой опёрся на раскалённую перекладину, но тут же отдёрнул.

— Фух. Ладно. Красная луна им в глотку. Идёшь чинить Амун? — спросил Трокийя, чуть отдышавшись и тряся рукой.

— Да… давненько я не забирался на неё, — поднял голову на замок магистр Вульфи.

— Чудесная конструкция, — вздохнул Великий Мастер, — жаль будет потерять их.

— Ну, с моей помощью они прослужат ещё долго, — хмыкнул Вульфи.

Борода Верховного Мастера тем временем взвилась на ветру, и тот ловил её и заправлял частями за пояс.

— Ну что же, ты меня успокоил.

— Рад, Ваша Светлость.

— Ага… ага… Ну, удачи, удачи. Ты наша надежда, Вулф.

— Благодарю, Ваша Светлость! — вновь поклонился магистр.

— О, Сердце! Ну вот опять! Иди, иди уже, — буркнул Перлеглоз, хлопнул Вульфи по плечу и, повернувшись к обзорному прибору, продолжил разглядывать строительство.

Вульфи поклонился спине Великого Мастера и шагнул на широкую арку моста, покрытого чешуёй каменной кладки, замысловатым рисунком прораставшей от малой обсерватории к замку Амун. Между пролётами грелись на солнцах статуи, так замёрзшие за ночь, что их тени до сих пор хранили утреннюю прохладу. Мост как бы вырастал крестовыми сводами из верхушек зданий второго яруса, а статуи, словно зубцы короны, венчали их вершины. Двойные тени от его бортов, проделавшие путь до самой середины моста, образовывали уходящий в иное измерение рисунок, отчего глаз магистра вдруг потерял ориентир, и ему показалось, что мост уплывает из-под ног. «Проклятая старость», — прошипел он сквозь зубы, встряхнул головой, но дополнительное измерение лишь перекинулось с теней на весь остальной мост. Галахад шёл по повторяющемуся в самом себе тоннелю, где за углом каждой формы был такой же тоннель, а вершины углов этой фигуры содержали в себе всю фигуру целиком. «Припекло», — констатировал голос. Вульфи нахмурился и двинулся в тень. Его мутило, и вновь появилась тяжесть в голове, так удачно изгнанная утренним душем. Пришлось остановиться и снять рюкзак, где за куклой, в самом низу, лежала деревянная табакерка. Он извлёк её на свет и, проведя пальцем по вырезанной букве А, открыл. Там лежали кое-какие травы. Он, приподняв верхний слой, достал ту, что имела синий оттенок, понюхал, положил в рот и начал жевать. Она пахла свежестью и периодически застревала во вставной челюсти, отчего ему приходилось поправлять её языком. Жуя, он упаковал табакерку и вскинул рюкзак на плечи. Мост в некоторой степени приобрёл свои старые очертания, и магистр, стараясь держаться в тени статуй, побрёл к Замку, вглядываясь в башни Университета. «Ты жив, а он нет. И что толку? Ты живое ничтожество, а он мёртвая легенда».

— Заткнись!

Но голос не унимался: «А что мне твоё заткнись? Тебе полегчает, если я замолчу?» Тогда магистр ущипнул себя за бедро, да так больно, что вскрикнул, отчего пара маленьких птичек, голубых совок, от испуга взлетели и понеслись в глубину его многомерного лабиринта и исчезли в темноте, непонятно откуда возникшей в переотражениях. Магистр вздрогнул, знакомый холодок пробежал по спине Галахада.

Темнота стала приобретать очертания, и скоро Вульфи различил приближающийся патруль. Четыре закованных в броню всадника с поднятыми пиками на механических лошадях в чёрной как смоль броне, а с ними такие же чёрные гончие двигались в сторону Магистра, оставляя тянущийся за процессией шлейф тёмного дыма. Скрипящие пружины и вращающиеся компенсаторы давления придавали ореол инфернальности этим созданиям. А уж как пахнуло жаром, когда они подошли ближе! Вульфи почувствовал, что покрылся потом с ног до головы. Голова закружилась пуще прежнего, но магистр собрал все остатки воли и не позволил себе окончательно потеряться в настигшей его темноте. Поравнявшись с магистром, ближний всадник остановился, выпустив целый каскад пара и дыма. Магистр закашлялся. Остальные продолжили путь, словно его не существовало. Вульфи, смиренно склонив голову, полез во внутренний карман плаща, извлёк из-под него трясущейся рукой бумагу с печатью Магистрата.

Время застыло.

Пока пот скапливался на кончике его носа в крупную каплю, Вульфи смотрел в каменную поверхность моста и слушал удаляющийся скрип и скрежет процессии. Всадник, напротив, не двигался. Магистр почувствовал, как зубы предательски скачут, словно вставная челюсть была заводной игрушкой, и кто-то начал прокручивать ключ. Капля упала. Но тут на его вытянутую руку легла чужая рука и плавно опустила её:

— Это со мной! В Амун. Занимайтесь своими делами.

Неожиданно возникший в этом напряжении голос Перлеглоза словно сыграл на какой-то натянутой в Вульфи струне. И звук, изданный этой струной, разошёлся по его телу приятным, так сильно ожидаемым расслаблением, отчего он даже припал на одно колено. Что-то заскрежетало в груди у коня, и всадник бодрой рысью с грохотом сорвался с места, догоняя своих дымящихся собратьев.

— Боже мой, Вулф, ты мокрый, как мышь. Вставай, хватит, пойдём. На входе в Амун новые часовые. Боюсь, без меня у тебя опять возникнут проблемы. Сегодня значительное усиление по всему Городу, — бросил вполоборота Трокийя, уже шагая в сторону замка. Вульфи посмотрел вслед чёрному всаднику, уже догнавшему процессию.

«Конечно, вам легко не унижаться», — проскрежетал мрачный голос в голове Галахада. Магистр свернул бумагу и стал засовывать её во внутренний карман плаща, но понял, что Перлеглоз был прав, и плащ страшно промок. Поэтому он снова снял рюкзак и, сложив бумагу втрое, упаковал за куклу. Затягивая верёвки на рюкзаке, он ещё раз огляделся. Дополнительное измерение в предметах исчезло, путь был свободен, и он поспешил за Верховным Мастером.

На пропускном пункте в конце моста Трокийя вновь произнёс свои магические слова, и им дали пройти без проверки. Однако два охранника дома Амун в золотых кирасах и касках с зелёными перьями не произвели на Вульфи столь устрашающего впечатления, как рыцари из Дворца. Ему даже показалось, что охрана спала, когда он, запыхавшись, догнал остановившегося перед ними Перлеглоза в выжидающей позе. Покрашенный косой зеброй шлагбаум открылся сам собой, и они оказались на брусчатой площади у ворот из нефритового камня, покрытых тонкой паутиной ромбов с облупившейся местами позолотой. Громаду замка, нависшую над ними, окружала высокая стена, распухавшая тут и там башнями, уходившими в небо. На площади ожидала взлета крытая гондола, а рядом толпились студенты.

— Экскурсия первокурсников, — пояснил Перлеглоз, проходя вместе с Вульфи мимо гондолы.

Пытаясь угнаться за Перлеглозом, магистр с трудом успел рассмотреть детей в фиолетовых мантиях с белыми воротничками и их учителя в такой же мантии, но жёлтой с замысловатым париком в форме замка Амун.

Подойдя к маленькой двери в воротах, Перлеглоз дёрнул за звонок. Пока они ждали, капитан гондолы попытался запустить двигатель, но что-то пошло не так и тот лишь засвистел, а лодку качнуло к краю площади. Внутри закричали.

— Несчастные. Смотри Вулф, как печально наше положение, — Перлеглоз покачал головой.

В этот момент дверь открылась, и Великий Мастер вошёл внутрь. Вульфи последовал за ним. Когда дверь захлопнулась, сзади вновь раздался свист, крики, а затем глухой удар пришёлся по центру ворот. Вибрация пошла по стенам и с обзорной стены над ними во внутренний двор замка упала статуя какого-то древнего существа из мифов, разбившись вдребезги так, что осколки докатились до ног Великого Мастера и магистра Вульфи. Трокийя закрыл глаза рукой. Через двор к ним бежал полноватый молодой человек в мантии Магистрата. Мантия приходилась молодому человеку чуть длиннее, чем нужно, и он приподнимал её полы при беге. Он с опаской смотрел наверх, боясь, видимо, очередного падения древности. Его лицо менялось каждую секунду, но чаще всего оно выражало искренний стыд.

— Ваша Светлость, ваша Светлость! Я всё исправлю, Ваша Светлость! — закричал он, пробегая мимо Вульфи и Перлеглоза, который поймал его за шкирку и поставил перед собой. Казалось, толстый магистр сейчас потеряет сознание.

— Я запрещаю, слышишь, запрещаю куда-то возить на «этом» детей. До того момента, пока ты сам не сделаешь на ней… двадцать, нет, пятьдесят тестовых вылетов. И если я ещё раз, ещё только раз узнаю или услышу... Ох, когда-нибудь ты поплатишься жизнью за свою глупость… — громогласным голосом принялся отчитывать молодого человека Великий Мастер, но тот залепетал:

— Конечно! Ни в коем! Я обязуюсь!

— А теперь быстро останови их! Слышишь! Немедленно! — крикнул Трокийя, схватил магистра и толкнул его в дверь. Тот замешкался с замком, но наконец открыл его и с криками исчез на площади.

Когда дверь закрылась, Великий Мастер тяжело выдохнул и как-то сразу постарел. Повернувшись к Вульфи печальными глазами, он произнёс:

— Это бесполезно, Вулф. Они идиоты.

Галахад растерянно смотрел в полные отчаяния глаза Перлеглоза.

— Я уже даже и не помню, двоюродный племянник дяди…Ты уйдёшь, я уйду. Есть ещё несколько толковых человек, но… Ладно. Что толку? Иди, делай своё дело, а я пойду делать своё.

Вульфи поклонился.

— Ещё раз так сделаешь, запишу тебя в идиоты, — бросил через плечо удаляющийся Великий Мастер.

«А я он и есть, Ваша Светлость», — печально произнёс голос в голове Галахада.

Вульфи проследил, как Трокийя исчез в маленькой двери за колоннадой, окружавшей парадную лестницу, ведущую к Университету, и стал искать глазами часовую башню.

Когда магистр стал прикидывать, куда ему нужно забраться, сзади раздался голос того самого молодого человека:

— Магистр младший техник! Как хорошо, что вы наконец нашли для нас время!

Вульфи обернулся.

— Доброе утро, Магистр старший техник. Простите, что не успел поприветствовать вас сразу. Я выдвинулся к вам, как только закончил работу на «двенадцатой».

Толстяк, утирая пот и улыбаясь, подошёл к Вульфи:

— Ну что вы, что вы, когда их высочества сердятся, тут уж не до формальностей. Как ваше здоровье? Смотрю, вы спозаранку.

— Спасибо, чувствую себя хорошо. Надеюсь, и вы не хвораете.

— Куда уж нам захворать. Столько дел. Вы и не представляете, — произнёс он, глуповато хихикая, но тут же переключился, — Вас проводить к башне? Вы же пришли чинить наши часики.

— Всё верно. Пойдёмте, — и толстяк, показав рукой в сторону лестницы в стене замка, спиралью, огибающей весь двор, повёл Вульфи к ней, продолжив, — мы уже четыре третьих луны стоим. И герцогиня Ки успела заметить, что, будучи на веранде, ей нужно посылать гонца, чтобы уточнить время, а настенных, а уж тем более карманных часов, вы сами знаете, сейчас не найти даже высочествам.

— Понимаю вас, магистр Астолок, — произнёс Вульфи мягкой спине, поднимавшейся по ступеням перед ним.

— Вот мой дед, он тоже был настоящий часовой мастер, он был очень похож на вас, всё время занят делом. Такой же сухой, поджарый. Никогда не уставал и никогда не болел. Вы тоже не болеете?

В этот момент из здания Университета на лестницу выбежала толпа детей разных возрастов. И тут же шум и шарканье наполнили колодец внутреннего двора. Их мантии шелестели множеством оттенков, калейдоскопом звука и цвета. «Интересно, чему их теперь учат?» — размышлял голос в голове Вульфи.

— Вы не болеете? — раздалось рядом с его лицом.

Магистр Астолок повернулся и остановился, так что Вульфи, задумавшись, чуть не врезался в его тучную спину.

— Нет… Нет, магистр старший техник, не болею, спасибо.

Астолок улыбнулся какой-то своей мысли, поклонился и пошёл дальше.

— Это хорошо, хорошо. А я вот часто болею. Желудок, знаете ли, ноги скрипят от этих вечных лестниц, и то холод, то жара. О, луны! Знали бы вы, как я устал от этой жары. А ещё барахлит водоснабжение. Раньше я мылся почти четыре раза в день, а теперь, дай Сердце, подмыться с утра, простите за подробности, — хихикнул старший техник.

Вульфи вновь перестал его слушать и засмотрелся на девочку в алой мантии, она споткнулась о кусок статуи и упала на выложенный плиткой рисунок рыцаря. Сердце больно кольнуло, он узнал герб своего факультета. В этот момент лестница кончилась, и Вульфи вместе с магистром Астолоком оказались на стене.

Старший техник подошёл к краю и, прикрыв рукой глаза, смотрел на Дворец.

— Представляете, в простолюдинку! Ха! Я прямо слышу, как беснуется герцогиня. Вот это новость! Я жду — не дождусь, когда в «Вечернем ветре» опубликуют её портрет. Мой знакомый с факультета журналистики обещал притащить номерок, — он повернулся к Вульфи. — Вы же надолго к нам? Хотите, занесу взглянуть?

Вульфи, опять потерявший нить разговора, тут же поспешил согласиться:

— Конечно, заносите.

— Пойдёмте, нам туда, — указал на ближайшую башню Астолок и, весело улыбнувшись, поспешил к ней.

Вульфи последовал за ним, нахмурившись от безмятежности старшего техника.

Глава 1 часть третья

Младшая звезда подбиралась к зениту, освещая взошедшие луны, сверкавшие в небе, словно световая дорожка на воде. Отсюда, со стены, казалось, что они выстроились в продолжение лестницы, по которой поднимались Вульфи и Астолок, и по ним можно, как по ступеням, забраться выше. Здесь, наверху, проблемы были такими далёкими, что ни тревожного холодка в груди, ни чёрных рыцарей, ни огромной ржавой трубы с её тенью попросту не существовало. Даже голоса в голове притихли. Смеялись дети, несколько совок пели своими тонкими голосками, а крыши, словно волны, накатывали друг на друга, мерно покачиваясь в солнечном мареве.

Астолок остановился у незаметной двери, ведущей в часовую башню. Она спряталась за скульптурной композицией из сражающихся с гигантским парящим осьминогом людей. Чувствовалось, что скульптор пытался изобразить осьминога особенно устрашающим, но получился он скорее печальным, а люди в костюмах городской стражи, наоборот, выглядели кровожадными и пугающими. Подтянув связку ключей на поясе к лицу, Астолок уже заметно вспотел, пытаясь отыскать подходящий. По его сморщенному лбу с поднятыми густыми бровями текли и попадали в широкие детские глаза капельки пота, отчего магистру приходилось останавливаться и утираться рукавом.

— Вот, нашёл!

Он звякнул связкой и потянул свой живот к замочной скважине. Повозившись немного, он отпер дверь, и на магистров пахнуло прохладой и сыростью.

— Похоже, сюда давно не заходили, — произнёс Вульфи, ступая внутрь.

— Думаю, с тех пор, как Культ повелел поменять замки. Видите ли, это было излюбленное место для уединений, — произнёс Астолок, заходя следом и смутившись эха собственного голоса. — По факультетам бродили копии ключей, поэтому пришлось провести, так сказать, операцию.

Он засмеялся, и его щёки надулись в улыбке.

— Как жаль, — задумчиво произнёс Вульфи, оглядывая помещение в поисках выключателя.

— Да, жаль, потому что теперь несчастным пташкам совершенно некуда деться, целыми днями слушать лекции этих остолопов — то ещё удовольствие! — Астолок хохотнул громче, так что в башне зазвенело от его голоса. — И если вы ищете выключатель, то лучше я схожу за факелом, потому что проводку повредили ещё в прошлом году.

Старший техник тут же исчез в дверном проёме, не дав Вульфи время на вопросы. «Ну и бардак», — заметил голос.

— Не бардак, а разруха, — произнёс вслух Вульфи, вглядываясь и принюхиваясь к темноте.

Он протянул руку и нащупал стеклянную бутылку на ветхой полке. Магистр схватил её и, позвякивая, выудил из плотного ряда собратьев, потом, прислушиваясь, поболтал ею в воздухе, схватился большим и указательным пальцем за пробку и потянул. Пробка долго не поддавалась, но затем неожиданно с хлопающим звуком открылась, и Вульфи поднёс горлышко к носу.

— Тьфу ты, уксус, — расстроенно пробормотал он. — И зачем им здесь уксус?

Голос в свою очередь подсказал: «Когда-то это было чем-то иным».

— И то правда, — пробормотал в ответ Вульфи, вглядываясь в ряды бутылок. Его глаза уже привыкли к полутьме, и на полу он обнаружил большую стеклянную бутыль, привлёкшую его внимание. Применив всю оставшуюся в нём силу, он вытащил окаменевшую пробку и, опустив к бутыли нос, радостно воскликнул: «Ах-ха!» — и чуть не обронил какие-то склянки со стола, вылезая из ряда таких же бутылей, незамеченных им в темноте. Потом нашёл доску, сломал вдоль, обмотал её первой попавшейся тряпкой и вернулся к бутыли. Аккуратно наклонив её, он смочил намотанную тряпку и, достав кремневую зажигалку с выгравированной буквой А, поджёг свой импровизированный факел.

Пространство сразу преобразилось. Валы часов нависли над магистром, уходя вверх, за пляшущие тени. Ощетинившись шестернями и колёсами, сверкая громадой маятника, механизм часов, забытый и брошенный, смотрел на Вульфи укором своих ржавых цепей и сгнивших верёвок.

— Да, да, малыш, я здесь, — горько произнёс Вульфи. — Я виноват перед тобой. Виноват. Видят луны, я этого не хотел, малыш.

Он прошёлся, стряхивая рукавом пыль на рычагах электронного управления, которые занимали весь первый этаж и, приговаривая: «Сейчас, сейчас я всё сделаю. Потерпи немного». Галахад отыскал на стене крепление для факела, но, чтобы вставить в него доску, ему пришлось немного поработать тупым топором, обнаруженным им тут же на полу. Плащ и рюкзак он скинул прямо на пол, чтобы не сжечь, и остался в одном рабочем комбинезоне, опалив лишь седые волосы на руке. Скоро факел оказался на стене. Затем Вульфи извлёк из рюкзака куклу и аккуратно положил на пол. Нависнув над ней, он прочистил горло и произнёс: «Вставай!» Кукла не двинулась, но что-то в ней щёлкнуло и спустя мгновение внутри заработал активационный механизм. Дёрнулась нога, затем рука, и кукла привстала, взглянув нарисованными над забралом глазами на магистра. Вульфи поднял брови:

— Ну что, поработаем?

Кукла покорно кивнула.

— Видишь факел?

Кукла повернула голову к источнику света.

— Масло возле рабочего стола. Тряпок и досок полно, мне нужно, чтобы свет был везде, но ничего не спалил, поэтому, либо вынеси всё дерево отсюда, либо сложи так, чтобы огонь до него не добрался.

Кукла кивнула, подтянула к себе ноги, резко встала, пошатнулась, но быстро поймала равновесие. А Вульфи уже лез в рюкзак за амперметром.

Отколов топорищем горлышко пустой бутылки, он налил в неё масло и поджёг. С этой импровизированной свечей в металлических щипцах, найденных им тут же в сваленном у стола хламе, он излазил приборы всего первого этажа, прежде чем заметил, что везде уже светло, а колышущийся силуэт куклы мерцает где-то на самом верху у лунного циферблата.

— Удивительно, — пробормотал он себе под нос. «Не было бы ничего удивительного, если бы у тебя были мозги твоего брата…» — расстроился очередной голос. Но его тут же отвлекли мысли о проводке. Видимо, в башне всё было в порядке, Галахад не мог обнаружить проблем, что делало задачу сложнее. Вытирая руки, он прошёлся вдоль приборов и увидел в хламе, сваленном куклой у двери, ржавую бочку. Откупорив пробку, Вульфи поднял брови:

— Бензин! Надо бы сюда мой генератор.

Кукла спустилась по винтовой лестнице и подошла к нему.

— Ты где это достал? — спросил Вульфи, указывая на бочку.

Кукла показала рукой наверх.

— Да… кхм. Вот что, найди лебёдку и посмотри, работает ли она.

Кукла кивнула и удалилась.

Вульфи достал из сложенного на столе рюкзака свой блокнот и отправился по винтовой лестнице вслед за куклой к одному из четырёх лунных циферблатов. Кукла свернула на один из ярусов возле механизма боя, а Галахад поднялся на самый верх и навалился на ручку двери в мутном стекле большого циферблата. Дверь легко поддалась, но тут же на него с размаху налетел жаркий ветер и свет, а дверь перед ним захлопнулась, затрещав и зазвенев стеклом по всему колодцу огромной башни. Магистр вскрикнул от неожиданности и, аккуратно нажав на ручку, выглянул наружу. Ветер завыл в щёлку двери и навалился с противоположной стороны. Магистр еле-еле протиснулся, борясь со стихией, и вышел на крохотный металлический балкончик, колыхавшийся на ветру, как тряпка.

Солнца ослепляли пуще прежнего, и Вульфи вновь нацепил солнцезащитные очки, болтавшиеся на шее. Приложив недюженное усилие, он открыл дверь и закрепил её на внешней стороне циферблата цепочкой. Ветер, протяжно воя и гася факелы, встретившиеся по пути, задул в башню. На циферблате клоками висела грязь, а на кольцах с металлическими лунами покоилось гнездо большого выводка совок, весело запищавших, радуясь порывам ветра. Вульфи сделал шаг по балкончику, который предательски прогнулся под его весом.

— Красная луна, — произнёс он.

Ветер подхватил его слова и понёс куда-то далеко наверх, к открытой террасе, где их услышала остроухая собака, перекинувшая морду через перила на вершине купола самого необычного здания между Университетом и покоями дома Амун. Оно венчало искусный архитектурный ансамбль и, не будучи в нём самым высоким, по задумке неизвестного архитектора оставалось скрытым от посторонних глаз. Ни один студент, ни одна служанка не смогли бы увидеть его, только если по воле случая не оказывались в нём самом — но такой случай никому из них не предоставлялся. И только с часовой башни можно было заметить угол террасы, где повела ухом собака, отгоняя неприятное слово.

Что-то почувствовав, она повернулась и побежала через сад, благоухавший сладким запахом не по сезону распустившихся цветов. Аккуратные каменные дорожки ветвились среди экзотических растений, цветущих круглый год, и даже небольших деревьев, создававших на крыше столь необходимую во второй полдень тень. Собака вжала когти, чтобы производить меньше шуму на каменной плитке, и прошелестела в листья мимо открытого пространства, где в центре стояла наполненная пеной ванная на тонких, как лапы животного, ножках.

— Асоль! — окликнул собаку голос.

Та тут же замерла и повернула морду в сторону женской головы с высокой пышной причёской, венчающей композицию пенных гор. Лицо женщины повернулось к собаке, изысканное и утончённое, словно ожившая фарфоровая скульптура.

— Трубу, Асоль! — спокойно и настойчиво произнесли тонкие красные губы, словно нарочно контрастировавшие с болезненной белизной кожи. Собака немедленно исчезла в листве, а к голове из пены высунулась рука с ногтями в тон губам и почесала нос.

— Будет прыщ, — произнесли губы, а глаза приняли то отчаянное выражение, когда внутри так и тянет всплакнуть, но от неизбежного расстройства женщину остановили то ли нелепость этого действия, то ли отсутствие свидетелей.

В этот момент собака через край ванной перекинула морду и нежно опустила в руку женщины конец золотой подзорной трубы. Противоположный же конец уходил далеко в заросли. Точнее было бы сказать — сложного сборного механизма, служившего обзорной трубой, но в этих обстоятельствах все друг друга поняли хорошо.

— Благодарю, Асоль, — нежно произнесла женщина.

Собака посмотрела в ответ преданными глазами и исчезла. Из пены появилась вторая рука с чёрным лаком, покрывающим ногти, и стала помогать руке с красным лаком повернуть звенья трубы так, чтобы обрамлённый пышными ресницами глаз смог в неё посмотреть. После некоторой борьбы, где победу одержали руки, женщина приложила левый глаз к трубе. Затем ещё покрутила ребристые кольца, прищурила правый глаз и застыла, разглядывая увиденное.

Совсем скоро ресницы её качнулись от удивления, а губы прошептали:

— Наконец-то они зашевелились.

Затем руки покрутили кольца побольше, и в саду что-то заскрипело.

— О, луны! Сколько этих чёрных болванок!..

Руки вновь покрутили кольца, а рот скривился в ухмылке:

— Вижу, вижу вас, месье Шеврос, печатный станок не дремлет.

Довольная, она аккуратно перенесла, повернула и неуклюже, раскачав воду в ванной, положила конец трубы на маленький стеклянный столик, накренившийся от тяжести. Но она не успела придумать лучшей опоры, как услышала учтивый лай из глубины сада.

— Кто там, Асоль? — произнесла она чуть громче и взволнованней, чем хотела.

— Простите за вторжение. Это я, Верховный Мастер, — раздался издали голос Перлеглоза.

— Ах, дорогой Трокийя, это вы. Соблаговолите дать мне одеться? Тогда мы могли бы поговорить лицом к лицу.

— Не смею, ваша красота слишком ослепительна для моих старых глаз. Я не займу много времени, — произнёс Перлеглоз из глубины сада.

— Ах, старый льстец, — рассмеялась герцогиня, и пена маленькими облачками разлетелась вокруг её лица.

— Нисколько. Перейду сразу к делу. Я ищу вашей поддержки.

— Да? И чем же я, прозябательница жизни, могу помочь вам, светлому уму и последней надежде здравого смысла в этом Городе? — герцогиня улыбнулась своей возможности удачно парировать. Но Перлеглоз не поддался на провокацию:

— Проект наследного Тайграда, Ваша Светлость.

— Ах это, — женщина погрустнела. — Боюсь, мой дорогой, я вас никак не поддержу, мои руки связаны. Вы же знаете, я против решений Сената…

— Я не прошу вас снимать ваши золотые оковы. Я прошу лишь промолчать, — заговорщически произнёс Верховный Мастер.

— Промолчать? — удивилась герцогиня.

— Ки, я не прошу вас высказываться ни за, ни против проекта. Я прошу вас постараться максимально долго не давать своего ответа, — подытожил Трокийя.

Герцогиня Ки задумалась. Её внимание привлекла синекрылая бабочка, севшая на один из раскрывшихся белых бутонов, привезённых, как говорили, с океанического побережья, лежавшего далеко за Вечной пустыней.

— Я вижу, что башней наконец занялись, — задумчиво произнесла Ки после паузы.

— Да, я сам встретил магистра Вульфи сегодня утром перед входом в Университет, прежде чем поднялся к вам, — нетерпеливо ответил Перлеглоз.

— Я что-то слышала о нём, — удивилась герцогиня, провожая глазами бабочку.

— О нём трудно не услышать, ведь только благодаря ему мы ещё знаем, сколько времени, — усмехнулся Верховный Мастер и встретился взглядом с удивлёнными глазами собаки, сидевшей перед ним на дорожке.

— Как же хрупок наш мир, если всё время в нём зависит от одного человека, — не ожидавшая от самой себя столь глубокого философского изречения, Ки улыбнулась и положила руки на края ванной. — Хорошо. Я выполню вашу просьбу. Но если вдруг вы встретите Асоль вне моего дома, знайте, наш уговор больше не может иметь силы. Я продержусь сколько смогу. Договорились?

— Договорились, — с облегчением выдохнул Перлеглоз, а собака, поняв, что продолжения не будет, со скукой легла на тёплые камни.

Перлеглоз развернулся и исчез в зарослях, крикнув на прощание:

— Я ваш должник, герцогиня!

— Не стоит, Трокийя.

Асоль тихонько заворчала, и Ки поняла, что Верховный Мастер удалился. Рука герцогини вновь взяла трубу со стеклянного столика, готового вот-вот упасть. Если бы столик мог, то теперь непременно выдохнул бы с облегчением. Герцогиня поднесла визир к глазам, вновь завертев ребристыми кольцами. В застывшем на мгновение шелесте листвы она произнесла:

—Магистр Вульфи...

Магистр и кукла тем временем уже укрепили найденными в башне канатами и балками балкон. И пока кукла избавлялась от сорняков, облепивших луны на циферблате, и налаживала качели и люльку, чтобы окончательно отмыть его, Вульфи, свесив ноги с балкона, дописывал в колышущуюся на ветру страницу блокнота необходимые запчасти, что нужно было как-то доставить в башню из его коморки. Он даже успел «прозвонить» весь электронный дублёр. Тот, на его взгляд, должен был работать. Однако без генератора магистр не мог проверить свою догадку. Бытовое электричество несколько столетий назад успели протянуть только в Амун, Ройю и Трокийю. Затем, как и в любой научный Ренессанс, дело кончилось войной, но часовые башни успели оборудовать дублирующей всю механику инновационной электронной системой. На Трокийе он был около года назад. Там вся проводка либо сгнила, либо была съедена местными грызунами, почему-то испытывавшими особую тягу к медным проводам, и заменить её было нечем. А здесь с проводами всё было в порядке, и, если бы удалось восстановить подключение к общей сети, он мог бы сразу вернуть часы в строй, а после уже без спешки восстанавливать механическую конструкцию.

Вульфи повернул голову и посмотрел, как ладно и безошибочно плела кукла узлы, налаживая страховку для люльки. Её резные деревянные пальцы танцевали в канатах так, словно они делали это всю жизнь. «Хотел бы я так уметь», — сказал голос. «И не мечтай, у вас с этим зданием есть что-то похожее, такая же рухлядь», — ответил его «ехидный» коллега. Но Вульфи, увлечённый мастерством своего молчаливого спутника, не обращал на них внимания.

Из дверного проёма высунулась довольная голова магистра Астолока.

— Хо-хо! Вот вы куда забрались. А я-то что принёс!

— Что?

— «Вечерний ветер», фотография! Помните, вы хотели взглянуть? — торжествующе воскликнул старший техник.

— Фотография? — Вульфи скривил рот и поднял брови, совершенно не зная, что ответить.

Астолок закрыл глаза и покачал головой, а затем исчез в проёме. Вульфи убрал в нагрудный карман карандаш и блокнот, и увидел фотографию на развороте толстого журнала из газетной бумаги — на него смотрела милая испуганная девушка, в чьих глазах отразилась вспышка. Что-то в её чертах показалось магистру знакомым, но он не понял, что. Девушка была скромно, но хорошо одета. Таких Вульфи встречал где-то недалеко от рынка, в Старом Квартале, тихих и скромных, совершенно в обычной ситуации незаметных для фотографического глаза.

— Ну как вам? Вот это номер! Такая дурнушка. О, луны! Сейчас, уверен, номер уже у герцогини и беды не миновать! — запищал от удовольствия Астолок и поднял голову на купол центрального здания замка. Вульфи тоже поднял голову, и на мгновение, он мог поклясться, увидел, как на крыше купола что-то мерцает, отражая солнечный свет.

— Да… — протирая глаза, протянул он, не зная, как выпутаться из ситуации.

— Да, тут ничего и не скажешь. Весь Город уже судачит, а сказать толком ничего не может, — подхватил Астолок, довольный произведённым эффектом. — О ней ничего, совершенно ничего не известно. Женщина-загадка. Я побегу, побегу дальше, пока новость свежая!

И он тут же исчез. Какое-то время ещё можно было слышать его тяжёлые прыжки по лестнице. И тут Вульфи спохватился, кряхтя, поднялся на ноги и заглянул внутрь башни, схватившись за дверной косяк.

— Магистр старший техник! Запчасти! Доставка! — крикнул он, сложив ладонь у рта.

— Досадно! Безусловно, досадно! — раздалось вдали, и Вульфи услышал, как хлопнула входная дверь. «Старый дурак», — рассердился он на себя, топнул ногой, а потом, повернувшись, опёрся затылком о косяк и посмотрел на купол, снова мигнувший ему светящейся точкой. Вульфи для верности ещё раз протёр глаза. «Ну что ты мигаешь? — произнёс недовольный голос в голове. — Как мне это теперь поможет?» «Надо было быть смелее», — забубнил другой. «Надо было быть умнее и не идти в Магистрат», — подхватил третий. «Надо, надо… Скоро помирать уже надо», — глухо вторил им «ехидный». «А может они и вправду дадут тебе новое жильё, поближе к солнцу?» — мечтательно проговорил третий. Кукла к этому времени уже закончила с креплениями и потеснила Вульфи из прохода, протянув канат через цилиндрическую деталь и закрепив его за гирю заводного механизма. Затем она подошла к нему и кивнула. Можно было мыть.

Наступил первый закат, и поползло по крышам вместе с лоскутной тенью облаков то бархатное настроение, от которого наполняется лёгкостью голова. Из замков повыплывали прогулочные корабли великих домов. Откуда-то пахнуло свежестью не ясно как оказавшихся здесь цветов, а вторая тень (от повисшей над лунным циферблатом люльки) стала темнее и глубже. Вульфи прищурил глаза и посмотрел на красный диск светила, лениво закатывающийся куда-то в пенящиеся крыши Квартала Мистиков. Их черепичные крыши и стеклянные мансарды сверкали на солнце, слепя его уставшие глаза. Вульфи повернул голову на купол замка напротив, но светящийся зайчик пропал и больше не донимал его. Магистр вздохнул, подхватил швабру, подвешенную на верёвке рядом с ним, и окунул в висящее там же ведро. Швабра тут же вспенила мыльными пузырями поверхность воды, лихо пролившейся вниз. Вульфи не удержался и краем глаза проследил за ней, канувшей в бездну Города. Его голова закружилась. Он выпустил швабру и схватился за стропы люльки.

— Ох… — произнёс он вслух и поднял голову наверх. Кукла из своей люльки смотрела на него немигающим взглядом. — Иногда мне кажется, что ты за меня беспокоишься, — крикнул Вульфи.

Кукла отвернулась и начала драить пятую луну. Голова перестала кружиться, магистр встряхнул ею и поймал рукой качающуюся швабру. Снова окунул её в ведро и принялся с усилием драить поверхность перед собой. «Старый баран», — бубнил голос. «Сам старый баран», — бубнил в ответ другой. «О! трещинка», — удивился третий. И Вульфи прищурился, разглядывая поверхность большой стеклянной мозаики. Похоже было, что стекло действительно треснуло и готово было вот-вот развалиться. Вульфи поднял голову, чтобы крикнуть кукле про сумку с инструментами, но тут раздался хлопок и фиолетовый дым, повалил из здания Университета. От него отделились два сверкающих зайчика и стали двигаться в их сторону. Вульфи открыл рот и машинально поднёс руки к глазам. Зайчики не двигались, но увеличивались. «Что за проделки красной луны? — удивился голос. — Не это ли его старая лаборатория? Как высоко. Вот бы мне там жить». Вульфи протёр глаза, но зайцы не исчезли.

— Эй! — крикнул Вульфи, привлекая внимание куклы. Та посмотрела на него, а он поднял палец вверх, указывая на светящиеся точки, уже превратившиеся в фюзеляжи летающих мотоциклов со спиральным хвостом аэродинамического следа, вот-вот готовых врезаться в часовую башню.

Время застыло, как все четыре лунных циферблата на башне замка Амун. Вульфи разглядывал блики, ползущие по размытому отражению выступающих по краям переднего сопла подкрылок ближнего мотоцикла. Кукла поворачивала голову наверх со своим уже до невозможности надоевшим магистру отсутствующим взглядом. Запах цветов, вечерний бриз, огонёк на куполе, замок в двери, оставленный им незапертым. «О, Сердце! Замок», — произнёс испуганный голос, и время вновь полетело вперёд. Кукла повернула голову наверх ровно в тот момент, когда один из мотоциклов с грохотом ударился в балкон, пробив его, протаранил люльку с куклой и продолжил падение. Второй пронёсся недалеко от Вульфи (отчего тот мгновенно оглох), зазвенел, как колокол, раскачался и потерял ориентацию в пространстве, запутавшись в стропах. Повиснув вниз головой, он почувствовал, как мимо пронеслись ещё несколько летающих судёнышек, обдав его жаром двигателей, но Вульфи уже не различал их, а только слышал, борясь с головокружением и страхом. Темнота настигла его.

Глава 2

— Держи!

— Что?

— Руль!

—Что?

— Держи! О, луны!

Крепко сложенный мужчина, с ног до головы перемотанный изолентой, отпустил руль, и ускорение тут же откинуло его назад, треснув головой о заднее сидение. Но ремни безопасности, удерживавшие его ноги в педалях, не давали инерции вырвать его из кресла. Аэроцикл продолжил падение между мостками и трубами, минуя оживлённые кварталы среднего яруса и стремительно погружаясь во мглу Соляного завода.

Пикируя, машина билась о висящие то тут, то там бочки, указатели и вёдра с солью, рискуя вот-вот развалиться в воздухе, сорвала загоревшуюся парусиновую растяжку и, словно комета, пронеслась между товарным составом и испуганными лицами машинистов. Руль перехватил синего цвета осьминог в лётных очках, в последний момент успевший дёрнуть его на себя и свернуть от каменной кладки складской стены — и аэроцикл нырнул в проулок между заводскими трубами, сбив вывеску, цитировавшую Последнего Поэта: «Не рассыпьте Соль! В этом ваша роль!»

— Чтоб тебя! Аккуратнее! — завопил здоровяк, попытавшийся в своём необычном положении вытащить из второго мотора застрявшую в нём куклу. Его пальцы постоянно соскальзывали с гладкой поверхности лопастей, а изолента под напором ветра слезала с его тела, закрывая глаза и мешая обзору. Аэроцикл пробил очередную трубу и подскочил, отчего мужчина крикнул:

— У меня ЕСТЬ позвоночник, помни об этом!

— Я помню больше, чем хочу! — закричал в ответ осьминог потоком лопающихся пузырей, незамедлительно попавших в нос здоровяка. Тот тут же чихнул, что придало дополнительную вибрацию аэроциклу, и осьминог крепче вцепился в трясущийся руль, стараясь всеми щупальцами удержать направление. Здоровяк весь выгнулся, неудобно вцепившись в щель, где конечности куклы застряли в крутящем механизме мотора, и крикнул:

— Мне неудобно делать это вниз головой!

Осьминог дёрнул что-то под рулём и аэроцикл перевернулся на 180 градусов, так что мужчине пришлось схватиться руками за двигатель, чтобы не упасть:

— Рауд! Ты! Ашкарашана! Верни! А-а-а-а! Идиот!

— Кто идиот?

— Что?

— Ничего!

— Переворачивай назад!

— Что?

Рауд рванул руль вверх, и летающий мотоцикл, совершив мёртвую петлю, в последнее мгновение успел увернуться от шедшего наперерез полицейского лётного катера. Голова здоровяка, словно маятник часов, совершила предательский разгон, а затем ударила и расколола шлем полицейскому, неудачно высунувшемуся за борт катера. Перед этим здоровяк всё же успел что-то дёрнуть в двигателе — кукла вылетела из него, с громким звоном ударившись металлической грудиной о выхлопную трубу, и исчезла во вращающейся воронке пространства. Здоровяк, потирая звенящий лоб, подтянулся к рулю и отодвинул осьминога:

— Иди за пулемёт.

Осьминог сощурил глаза, разглядывая кровь, залившую лицо мужчины, но двинулся на заднюю часть мотоцикла. А здоровяк, лавируя между зданиями, пустил мотоцикл ещё ниже — в паровой сектор, на ярусы, куда не проникал солнечный свет.

Фары заскользили по паутине труб, словно по изрытой ручьями пещере, застав врасплох верёвки, цепи, вентили и древние, сердцем забытые паукообразные механизмы, следившие за состоянием этого тёмного царства. Пугаясь, они прятались и разбегались, попав в дрожащий конус света, роняя свои инструменты, так и норовившие попасть по голове беглецам. От копоти и гари, поднимавшейся от печей, было нечем дышать, но хуже всего был пар — он неожиданно поднимался горячей струёй то с одной, то с другой стороны, обжигал и почти ослеплял здоровяка. Кровь заливала мужчине глаза, и звон в голове становился всё сильнее. Аэроцикл медленно полз по лабиринту, где в глубине был слышен инфернальный звук парового котла.

Гул сдвоенных моторов насторожил осьминога, и он, включив прожектор, устроился сзади, за пулемётом. Но в перекрестье его прицела появился не полицейский катер, а другой летающий мотоцикл, за рулём которого была маленькая деревянная обезьянка в тряпичной матросской шапочке с розовым помпоном и торчащими из-под неё ушами. Она тревожно вглядывалась в свет перед собой, щурясь и закрывая лапкой нарисованное лицо. На её полностью деревянном теле неизвестный художник нарисовал большие глаза и рот, большой пупок и ярко розовые штаны. Веревочным хвостом она крепко держалась за седло аэроцикла.

— Притормози! — обернулся осьминог к здоровяку, как раз увернувшемуся от очередного выброса пара. Мужчина дал по тормозам, и обезьянка поравнялась с ними. В пулемётном кресле, наспех закреплённая ремнём безопасности, сидела та самая кукла, выкинутая здоровяком.

— Лила, зачем она тебе? Эта бесполезная болванка чуть не убила нас! — крикнул он, вытирая кровь, заливающую глаза.

— Его починит отец! — закричала в ответ обезьянка нарисованным ртом, уворачиваясь от очередного испугавшегося «паука».

— Ты рехнулась! — закричал мужчина. — Руна с тобой?

— Да!

— Разделимся. Я уведу их к восточной стене! А ты давай через каналы!

Обезьянка кивнула, и в этот момент над её головой просвистела очередь трассирующих пуль, рикошетом отскочивших от трубы за её спиной.

— Мамочка моя! — закричал Осьминог и вцепился в пулемёт, дав ответную очередь в темноту.

Здоровяк пропустил вперёд аэроцикл с обезьянкой, давая осьминогу время на залп — и вслед за ней вылетел из парового сектора в сточный колодец Соляного завода.

Это была огромная каменная труба, по которой отработанная на заводе вода множеством водопадов из торчащих в стенах труб попадала в нижний сток городского канала. Бросив на обезьянку тревожный взгляд, мужчина крепко сжал скрипучую резину на руле и, вдавив педаль, рванул аэроцикл вверх к небу, белой точкой сверкавшему на вершине колодца. Лила дёрнула руль вниз и влетела в основную сточную трубу, куда скапливалась вся вода. Через мгновение из паутины парового сектора появился целый рой полицейских аэроскутеров. А за ними и два больших катера. Почти всей группой судна по спирали полетели наверх, где их тут же встретил пулеметный огонь Рауда. Однако, мерцая соплами моторов, несколько преследователей юркнуло в трубу, где исчезла Лила. И только третий катер, со свесившимся с борта полицейским в разбитом шлеме, остался дежурить в колодце.

В трубе от двигателей стоял невероятный грохот и треск. Лила еле-еле могла разбирать мелькающие в свете пляшущих фар повороты. Труба всё больше сужалась и то ныряла, то уходила резко вверх, загибалась то влево, то вправо. Аэроцикл бился моторами о края и обещал вот-вот не выдержать. Но наконец вдали показался свет, а пространство расширилось. Обезьянка обрадовалась мелькнувшей надежде и дала газу. Летающий мотоцикл рванул вперёд, но на его пути возникла торчавшая из стены балка. Правый двигатель налетел на неё и оторвался, так что аэроцикл закрутило и ударило сначала об одну стену, потом о другую. Кувыркаясь и скрипя о металл ярким снопом искр, он проскрежетал по трубе почти до самого выхода и остановился у толстого каменного обода, напоминавшего раскрытый рот, откуда вода срывалась и падала в темноту канала.

Лила пришла в себя от гула приближающихся моторов. В глазах всё плыло. Она резко подняла голову, оглянулась на тусклый свет, дёрнулась к нему, но не смогла встать — её деревянные ноги застряли в раскуроченной обшивке. С бессильным стоном она сделала попытку отбросить от себя аэроцикл, но ничего не вышло, он был слишком тяжёлый. Груда железа попросту зажала её своими обломками. Гул приближался. Она потянулась к висящей на руле сумке, её маленькие деревянные лапки с трудом сумели открыть застёжку, и в сточный ручеёк упал яркий, светящийся красным цветом осколок. Будто живой, он переливался розовым и фиолетовым свечением.

Вода, куда он упал, окрасилась алым и голубым, а от её поверхности стали подниматься искры лазурных светлячков, что кружились и танцевали, не ведая о надвигающейся опасности. Лила напряжённо смотрела на него, не понимая, что делать. Потом огляделась по сторонам и увидела ту самую куклу, которую беглецы зацепили во время падения со здания Университета. Она схватила осколок и подползла к кукле, насколько могла. У той был металлический каркас, закрывавший грудь и живот, словно рыцарский доспех. От падения он раскрылся, обнажив хранилище сердечной пылинки в маленьком стеклянном шаре, окружённом сложной механикой шестерёнок. Обезьянка выдернула шар и, повернувшись, выкинула его из трубы. Затем схватила осколок и стала запихивать его внутрь куклы. Шестерёнки и колёса хрустели, как печенье, а из глубины с вибрирующим звуком выскакивали пружины, но Лиле удалось пропихнуть осколок внутрь.

Когда рёв аэроскутеров был совсем уже близко, Лила захлопнула грудь куклы и без сил, тяжело дыша всем своим деревянным телом, упала в грязный ручей.

В то же мгновение полицейский скутер, не глуша мотор, завис прямо над ней, так что сияющие красным сопла почти ослепили её. Из-за них, отделившись от темноты заднего сидения, на обезьянку спрыгнуло напоминающее пса существо. Оно всё было покрыто чешуей металлического панциря с кое-где торчащими вентелями, окрашенными чёрной матовой краской. Как показалось Лиле, оно напоминало смесь носорога и гончего пса, собранного на танковом заводе. Существо вжало Лилу в трубу тяжёлыми механическими лапами с острыми когтями, вошедшими глубоко в деревянную грудь обезьянки, так что грязный ручей почти накрыл её лицо, а глаза её оказались под водой. Через мутную воду из ноздрей существа на Лилу повалил чёрный дым, а в глубине черепа засветились красные огоньки глаз.

Плавающими движениями постовой полицейский в грязной и растрёпанной от погони синей форме городового спрыгнул с аэроскутера и принялся дёргать ноги Лилы из обломков летающего мотоцикла. Та издала крик, поднявшийся нарисованными пузырями на поверхность ручейка. Но существо над ней зарычало своим механическим нутром и пустило ещё больше дыма из ноздрей, отчего у Лилы прошла даже её воображаемая боль.

Дальше было темно, трясло и голова билась о крышку багажника. Сознание обезьянки сжалось в точку. Как-то особенно дико свистел ветер, скребя об обшивку летательного аппарата. Тревога сменяла печаль, а печаль — тревогу. Лила, не переставая, мысленно ругала себя. Она вспомнила своих сестёр и старый дом, глаза девочки, у которой она жила, и почувствовала, как из её нарисованных глаз потекли маленькие нарисованные слёзы. Обезьянка чувствовала, что кукла рядом. Та тоже билась во время маневров о крышку, но не подавала признаков жизни. Надежда, конечно, была, но её совершенно невозможно было рассмотреть во всей этой неразберихе.

Вновь и вновь обезьянка закрывала лапками глаза и злилась на себя. Через какое-то время вибрации скутера стали плавнее. Лила подумала, что, наверное, он набрал высоту и теперь шёл по размеченной трассе где-то на втором ярусе.

От равномерной вибрации её глаза закрылись, и голова стала тяжёлой. Было темно, но потом её внутренний взор стал различать мерцающие радугой очертания — они приобрели вид высоких толстых колонн, рядами уходящих в темноту. Она не сразу разобрала, откуда идёт свет. Оказалось, от неё самой. В ушах стоял гул, словно в голове работал реактивный двигатель. Плитка на каменном полу чередовала свой рисунок, стоило только отвести взгляд, представляясь то клеткой, то волной, то дротиками и змейками. За ажурной лепниной вокруг оснований колонн то тут, то там виднелись лужи. Лила подошла и осторожно посмотрела в одну из них на своё отражение. С пола на неё смотрела деревянная обезьянка, только вместо глаз у отражения чернела пустота. В испуге Лила сделала шаг назад и, упав, громко вскрикнула неправдоподобно глухим, многократно отразившимся эхо. Тяжело дыша, она схватилась за капитель у основания колонны и привстала с пола. Навстречу ей, из-за другой колонны, казавшейся тоньше остальных, выбежал знакомый старик в рабочем комбинезоне. Он остановился и растерянно посмотрел на Лилу, удивлённо подняв брови.

Проснулась Лила от того, что её ударило и прижало к крышке багажника. Шум в ушах превратился в шум мотора скутера и, придя в себя, она поняла, что скутер снижается. Летательный аппарат тряхнуло ещё несколько раз и закружило. Обезьянка вскрикнула, ударилась о куклу и вновь потеряла сознание. На этот раз сна не было, и она пришла в себя от того, что её голова тряслась по решётчатой металлической поверхности. Периодически попадались заклёпки — и одна из них разбудила Лилу.

Глухо хлопали чьи-то шаги, над её глазами полз металлический потолок с крестовым арочным сводом, чьи края светились от масляных светильников, пылавших жёлтым и красным огнём. Вокруг было сыро, с потолка на лицо обезьянки падали капли, а запах, пробивавшийся к её естеству через нарисованные дырочки носа, отдавал сыростью и плесенью. Медленно возвращался слух, и всё яснее слышались стоны и причитания, бормотания и смех лишившихся разума. Стен и дверей не было видно, но, без сомнения, это был плач заключённых.

Где-то внизу раздался отрывистый крик. Лила вздрогнула, отчего её шапка зацепилась помпоном об обломок деревянной доски и слезла, обнажив макушку головы с большой копной наструганных завитушек. Лила завертела головой и увидела, что куклу тащат рядом, держа за ноги здоровенной мясистой рукой в чёрном рукаве. Посмотрев вверх, обезьянка обнаружила другую такую руку, державшую её саму за остатки деревянных ног. Владельцем рук была огромная сгорбленная чёрная спина, чьи одеяния доходили до пола. А колышущаяся от тяжёлых шагов материя лишь намекала на размер ног.

Еле заметная голова её нового транспортного средства, была обмотана сальной тряпкой, грозившей с каждым шагом упасть, но каждый раз, вопреки здравому смыслу, сохранявшей своё положение. Нарисованный нос Лилы потёк от влаги, но она слышала, как от одежды пахло чем-то палёным, то тут то там были видны прожжённые искрами дырки. Гигант повернул за угол (стало заметно теплее) и принялся спускаться по большой винтовой лестнице. Лила перестала разглядывать носильщика, сосредоточившись на ударах головой о ступени, и к концу спуска снова потеряла сознание.

Лила животом чувствовала что-то мокрое. Попробовала пошевелить рукой — получилось. Другой. Приподнялась, но встать не смогла. Не было сил. Она опустилась на мокрую поверхность, полежала немного, но затем собралась и попробовала ползти. Движение, за ним другое. Ползти было очень тяжело, не поддавались руки, делая фальшивые, ни к чему не приводившие движения. Лила разозлилась на себя и открыла глаза.

Она лежала посреди камеры, углом выходившей в широкий, загибающийся коридор. Стены из толстых решёток, одна из них — с маленькой дверцей. По обоим углам на противоположной стороне коридора были крепкие деревянные двери с кованым рисунком, в проёмах под ними явно пылал огонь. Было жарко и стоял туман, сильно пахло гарью.

Окончательно вернулся слух. В соседней камере кто-то тихо стонал. В груди у Лилы задёргалась какая-то особенно волнующая струна. Кукла сидела в углу, не подавая признаков жизни. Обезьянка взглянула на свои ноги. Всё, что было ниже коленных шарниров, было изуродовано. Подышав немного и приняв эту мысль, обезьянка опустилась на живот и поползла к кукле. Та была на голову выше неё. Лицо и то место, где были нарисованы глаза, у куклы было сделано из дерева, но, имитируя доспехи, нижняя часть лица от носа до подбородка была закрыта металлом с похожим рисунком, что и на груди. Под шлемом торчала повязка. Механические плечи с шестернями заканчивались руками, изысканно вырезанными из лакированного дерева. Грудь и живот закрывал кованый панцирь, где теперь хранился осколок. Металлические ноги со звездообразным механизмом таза заканчивались деревянными ступнями. Её явно собирали из разных частей, но дело своё знали. Хоть и было видно, что детали много раз меняли, кукла выглядела цельной и искусно сконструированной. Оказавшись рядом, обезьянка запустила лапки под панцирь и попыталась открыть створки на себя, но они не поддались. Лила опустила голову и замерла.

Где-то вдали заскрипели трубы, и невидимый страдалец в соседней камере заметался во сне. С выдохом своих несуществующих лёгких обезьянка начала искать секретный рычаг или кнопку во внешних механизмах, но ничего подобного найти не смогла. Она попробовала дёрнуть ещё раз, грудина не поддавалась. Вместе с нарастающим волнением в голову лезли неприятные мысли, что она повредила механизм дверцы, когда второпях запихивала осколок. Раз за разом Лила терпела неудачу. Полная отчаяния, она стала колотить по панцирю, но скоро упала без сил рядом с куклой, тяжело дыша.

— А-а-а-а-а! — закричала Лила, ударив головой об пол. — Всё из-за тебя! Если бы не ты, я бы успела, я бы не разбилась, она бы была уже у Барона! Чёртова, бездушная кукла! Ненавижу, ненавижу тебя!

Лила расплакалась. Нарисованные слёзы падали каплями краски на пол, расползаясь по тёмному камню.

— Я никчемная, бесполезная, глупая...

Она накрыла голову лапками и какое-то время просто лежала. Потом её дыхание успокоилось. Казалось, Лила уснула. Но сна снова не было.

Очередное её пробуждение было ознаменовано появлением какого-то маленького человека в сером плаще. Шаркающей походкой он возник возле камер. Лицо его закрывал капюшон. Человек постучал в дверь на противоположной стороне коридора, стоявшую ровно напротив того места, где лежали Лила с куклой. Одной рукой он сжимал пергамент, а другой теребил карман плаща. Неожиданно он повернулся и посмотрел прямо на Лилу — та прикинулась «дуболомом» и направила взгляд в никуда. Незнакомец же пристально смотрел в её сторону.

Дверь отворилась, из неё пахнуло жаром. Весь её проём заполнил тот самый мясистый гигант в чёрной хламиде. По крайней мере, одежда говорила, что это он. Тряпки на его голове не было, и Лила впервые увидела его лицо. Оно было покрыто тяжёлыми, стекающими вниз овалами. Вся форма их будто хотела поскорее покинуть его, еле удерживаясь на черепе. Нижние веки, щёки так опустились, что обнажали глазные яблоки. А брови и верхние веки, наоборот, почти закрывали глаза сверху. Рот был погребён под съехавшим вниз носом, а подбородок потерялся где-то в шее. Басом, так что от грохота завибрировали металлические прутья решётки, гигант спросил:

— Что?

Маленький человек хоть и завибрировал вместе с ними, но не растерялся и протянул гиганту пергамент. Гигант удивлённо посмотрел на него. Ему даже пришлось приподнять левое верхнее веко, когда он попытался прочитать написанное. Затем он оглянулся назад в глубь комнаты, куда вела дверь и крикнул:

— Харк!

Раздался грохот. Дверь открылась чуть больше и первого потеснил второй такой же гигант. Если бы не шрам через всё лицо, наверное, их невозможно было бы различить. Харк выхватил из рук человека пергамент и поднёс его к лицу, роясь в нагрудном кармане хламиды. Из него он выудил маленькое пенсне, примостил его в правый глаз так, что оно стало придерживать верхнее веко, и склонил голову к тексту. Прочитав несколько раз, он с раздумьем посмотрел на товарища:

— Хурк, придётся отпустить куклу.

— Как отпустить, Харк? Обезьяна нам известна, — удивился Хурк.

— Нет, Хурк, ты не понял, куклу, не обезьяну, — снимая пенсне, прогремел Харк.

— А-а-а-а, — протянул Хурк и посмотрел в камеру.

Лила поняла, что он смотрит ей прямо в глаза, но не смогла даже пошевелиться. Харк исчез в двери и, пока Лила не могла оторвать взгляд от глаз Хурка, грохотал ящиками в комнате. Даже при такой жаре Лила вся похолодела. Её спасло только то, что Харк отодвинул Хурка, выходя из двери, и их взгляды разъединились.

Харк подошёл к маленькой дверце и вставил ключ в замок своими толстыми пальцами. Повернув несколько раз, он вытащил ключ, убрал его в нагрудный карман, открыл дверцу и прогремел:

— Заходи, бери.

Маленький человек помялся и с опаской, нагнувшись, вошёл в камеру. Лила смотрела на него, пока он приближался, и под капюшоном разглядела, что он тоже смотрит на неё. Удивлённый и испуганный взгляд его следил за её взглядом, пока он тихо ступал по полу камеры.

— Поторопись! — раздался позади голос Хурка, и посетитель поспешил к кукле, достал из-под плаща рюкзак и быстрыми знакомыми движениями поместил её внутрь. Лила удивилась не меньше него самого, ведь его лицо, казавшееся одновременно знакомым и чужим, она только что видела в своём странном сне.

Поспешно запаковав её соседа, старик взглянул последний раз на Лилу, закинул рюкзак на спину и вышел. В коридоре незнакомец поклонился Хурку и Харку и тут же исчез из поля зрения Лилы. Она не сразу поняла, что произошло, потому что её взгляд остановился на кресле в глубине комнаты напротив. Специальное кресло с завязками ровно напротив печи, где стояли раскалённые добела чугунные стержни. Харк увидел взгляд Лилы и улыбнулся:

— Да, да, милая, это всё для тебя.

Хурк расхохотался, подрагивая под хламидой своим огромным животом. А рука Харка уже тянулась к ней через всю камеру. Лила стала отползать в угол. Гигант насупился и просунул в камеру голову и плечо, так что он смог дотянуться до противоположного угла, куда забилась Лила. Его толстые пальцы несколько раз поймали воздух, но затем схватили её, и он, кряхтя, вылез. Лила извернулась в его руке и крикнула в сторону, куда ушёл маленький человек:

— Помогите!

Когда эхо её голоса затихло, Харк рассмеялся погребённым в складках носа ртом и внёс её в комнату. Хурк захлопнул дверь.

Магистр Вульфи вздрогнул от крика, а утробный хохот Харка и хлопнувшая дверь заставили его прижаться к стене. Сердце бешено колотилось. Глаза не могли сфокусироваться. Он медленно сполз по ступеням, а его губы сами собой зашептали молитвы, заученные ещё в детстве. Он выдал хвалу всем подряд лунам, помянул святых и в конце отдельно Сердце, умоляя о защите и справедливости. Он не смог бы ответить, сколько он вот так просидел, боясь шелохнуться, на грубой каменной лестнице, большой спиралью уходившей вверх. Когда он открыл глаза, то долго изучал, как на стене горели лампы из сердечной пыли, алыми огнями освещая каменную кладку с пляшущими на ней тенями. Казалось, что от самих стен поднимался пар и полз наверх, как и узники этого ужасного места, всеми силами пытаясь спастись от неизбежной гибели.

Галахад вспотел. Сидеть стало противно. Он встал, запутавшись в плаще. Долго выжимал его, пытаясь избавиться от влаги и, поняв, что это бесполезно, поднял с пола рюкзак и двинулся наверх. Когда он оказался на первом этаже, в глубине здания завыла сирена и по периметру коридора, ведущего к воротам, зажглись сигнальные лампы. Вульфи, не совсем понимая, что происходит, бросился сначала в сторону противоположного конца нэфа, но потом, спохватившись, побежал по решётчатому полу к выходу. Его колени сводило от боли, а он только прибавлял шагу и, запыхавшись, ударился о толстую прорезиненную дверь в воротах, откуда показалась голова полицейского, собравшегося войти внутрь.

Магистр от неожиданности снова стал рыться в плаще в поисках бумаги из Управления Закона, но охранник схватил его за шкирку и вытащил на улицу. Сам же при этом шагнул внутрь, плотно закрыл дверь и стал закручивать засов вращающимся механизмом. Всё огромное здание затрепетало. Вульфи вскочил и, мотаясь из стороны в сторону, побежал со всех ног по причалу, не очень понимая, что делает. Волны с обеих сторон накатили на колышущиеся платформы, и магистра не один раз накрыло с ног до головы, пока он добрался до полицейской лодки, прыгавшей на волнах. Он поскользнулся на собственном плаще и упал на бетонную плиту, больно стукнувшись локтем. Гигантское здание центральной тюрьмы погружалось под воду, создавая в искусственном озере устрашающий водоворот. Ближние к зданию платформы ходили ходуном, да так, что казалось, что они сейчас оторвутся от причала и сгинут в пучине.

Галахад долго не мог отдышаться и сидел, глупо таращась перед собой и провожая последние башенки, скрывающиеся в толще воды. Поверхность пенилась и не могла успокоиться. И только когда в небе выглянула из-за громады Дворца девятая луна, своим широким диском осветив чёрную воду, заблестевшую и затрепетавшую в её свете, Вульфи встал.

— Буль-буль-буль, прячется тюрьма. Буль-буль-буль, на дворе зима, — пропел он себе под нос, выжимая рукава.

Затем снял плащ и бросил в лодку, с испугом оглядываясь по сторонам, не услышал ли его кто. Туда же он положил рюкзак с куклой и, ещё раз окинув взглядом водоём, окружённый каменной стеной, прыгнул в лодку сам.

Домой он возвращался долго, почти не разбирая дороги. В районе ремонтных доков он увидел маленького деревянного оживлённого без руки и ноги, которого пинали дети с криками:

— Осознала, оживляшка, осознала!

Тот посмотрел на магистра жалобным взглядом, но Вульфи сделал вид, что не заметил бедолагу и лишь ускорил шаг. Старик долго плутал в казармах, не помня, как найти район нового вокзала. Проходя мимо какого-то кабака возле Сердечной площади, он чуть не попал под горячую руку напившихся забывай-воды рабочих с Угольной фабрики. Они были черны, как ночь, и только обезумевшие глаза и оскаленные белые улыбки выдавали в них людей.

Где-то в районе Старого Квартала, спускавшегося и сюда, на нижний ярус, ему пришлось дать большой крюк, потому что всё было перекрыто. Стояла охрана Культа, стража с полицией и устрашающие громады чёрных рыцарей — от них держалась подальше даже толпа любопытных. За их спинами пылали здания и в рупор раздавался уверенный голос, читавший строки из стихотворения Последнего Поэта, пытаясь перекричать забравшуюся на крышу женщину в чёрном, вопившую истошным голосом:

— Из-за вас, это всё из-за вас! Оно умирает! Сердце! Оно умирает! Слушайте меня, услышьте! Вас всех обманывают! Вас всех…

Но тут на крыше появились полицейские, и женщина, оглянувшись, оступилась и упала вниз, в пламя. Толпа охнула, раздался чей-то плач.

— Еретики, — прошипела тучная женщина и пошла прочь.

Вульфи почувствовал, что хватит уже потрясений на этот день, и пошёл вслед за ней к большому рынку, устало потащив ноги по площади, где остались лишь мусорные телеги да нищие, спавшие под «позорищем» — подиумами с запёкшейся кровью после предпраздничного наказания плетьми «провинившихся перед Сердцем».

В центре рынка стоял полуразрушенный каменный Колизей, оставшийся с древних времён. Бои и представления уже закончились, и гладиаторы вместе с актерами ужинали на расставленных перед зданием широких столах. Вокруг их объедков суетилась вся городская живность. За одним таким столом, сгорбившись над похлёбкой, сидел высокий стражник Ручи. А напротив него толстяк Блоп крепко обнимал рыбака. Тот поймал взгляд Вульфи, проходившего достаточно близко, чтобы узнать соседа, и испугался.

— Ну что, ты, кажется, всё понял? — спросил Ручи, допив из плошки остатки жидкости.

— Да, мы же теперь друзья, так? — ласково протянул толстяк и заглянул рыбаку в лицо. — Никто-никто не узнает о нашем маленьком деле?

Рыбак отвёл взгляд от Вульфи и робко кивнул. Ручи нахмурился и повернул голову туда, куда секунду назад смотрел его собеседник, но в свете факела только тени плясали в поднявшейся с земли сердечной пыли.

Вульфи вынырнул из-за бочек и исчез за шатрами старьёвщиков. Пробежав вдоль стены, он оказался в Переулке Слепых, но и там он не сбавил темпа. Виляя между бочек и ящиков, перепрыгивая через поваленные мешки с мусором, он добежал до канала. И только возле своей двери он остановился и перевёл дух. Присел на ступеньки, снял рюкзак и стал рыться в нём в поисках ключа. Но, вспомнив, он в ужасе повернулся к двери. Замка на ней не было.

— Что-то потеряли? — раздался над его головой тяжело дышащий хруст уже знакомого голоса.

Вульфи поднял испуганные глаза и увидел склонившееся над ним красное, вытянутое лицо Ручи.

— Я э… замок… — невпопад, хлопая глазами и как-то резко жестикулируя, залепетал Галахад.

— Вот этот? — указал рукой стражник на валяющийся рядом со ступенями замок.

— Да…

Ручи поднял его и осмотрел.

— Хмм… Вроде не срезан.

Из темноты к ним подошёл запыхавшийся толстяк.

— Ну вы и спринтер… Ух! — произнёс он, радостно утирая лицо. — Насилу догнали!

— Да-а-а… а что это вы от нас бегаете? — протянул Ручи, поднимаясь к двери и открывая её. — Неужто грабеж? А, может, сразу с отягчающими?

— Я… да что… да я здесь живу, — пролепетал Вульфи, — там мои инструменты…

— Так уж и живёте? — так же радостно удивился Блоп. — А чего тогда замки выбрасываете?

— Я забыл… — всё ещё не мог совладать с собой Галахад.

— Что забыли? — голос Ручи раздался из глубины прихожей.

— Забыл закрыть замок, — выпалил магистр. — С утра. Уходил и…

— О-хо-хо-х-хо, — по-прежнему из прихожей звенел голос Ручи. — Да, действительно похоже на грабёж! Нам повезло, Блоп! Крути этого типа!

Блоп тут же схватил Вульфи и заломил ему руки за спину. Старик с криком упал на мостовую рядом с рюкзаком. И, пока Блоп надевал кандалы на руки магистра, из рюкзака на Вульфи смотрели грустные глаза куклы. И в этой суете, он мог поклясться, он увидел сочувствие и интерес в нарисованных глазах.

Блоп поднял Галахада на ноги и грозно спросил:

— Ну что, сознаёшься?

Не до конца понимающий, что происходит, Вульфи кивнул.

— Хо-хо! — радостно запищал Блоп. — Он сознаётся! Ручи, слышишь? Мы так и повышение заработаем!

Из дома вышел Ручи и с издёвкой произнёс:

— Сознаётся? Браво! Это самый короткий допрос в истории стражи, Блоп.

— Ручи, я так рад! Я так рад! Уииии!

— Блоп! Ты болван, Блоп! Слышишь? Болван! — захохотал Ручи и, схватив за грудки, затряс толстяка.

— О чём ты, Ручи? — удивился толстяк и от неожиданности отпустил магистра, упавшего на мостовую.

— Это его дом. Там пусто. Его ограбили, — грустно усмехнулся высокий стражник, — я нашёл на стене его дагерротип и должность. Он мелкая сошка, младший техник Магистрата.

— Как же так… — печально опустил голову толстяк, — повышение было так близко.

Он сплюнул под ноги Вульфи и печально пошёл прочь по Переулку Cлепых. Ручи двинулся вслед за ним.

— Эй! — вскрикнул ошарашенный Вульфи. — Ограбили? Как пусто? Подождите!

Он с трудом поднялся на ноги.

— Эй! Вы забыли снять кандалы!

Ручи нехотя остановился и вернулся к магистру. Вульфи рвался скорее попасть в дом, пока стражник снимал кандалы, и продолжал говорить:

— Вы же должны помочь, помочь. Вы говорите, что меня ограбили! Вы же стража!

— Да кому ты нужен, — лениво и неохотно прошипел Ручи. — Не дёргайся, вот… вот и всё.

Он освободил магистра от оков, и тот, сорвавшись с места, бросился в прихожую, заглянул на кухню, в два прыжка взлетел по лестнице наверх...

Ничего.

Пусто.

Везде было пусто.

Он схватился за грудь, затем за голову и, с трудом дыша, сел на ступеньки. Глаза его были широко раскрыты. В горле пересохло. Колоколом било сердце. «Что! Как! Запчасти, часы, луны… Как я теперь верну долг герцогине?» — лепетал голос. «Что теперь делать?» — лепетал другой. «Рюкзак», — напомнил третий. «Нет, нет, нет, нет», — тараторил второй. «Я подвел её!» — кричал первый. «Запчасти! Все запчасти!» — сокрушался двадцать пятый. «Рюкзак», — вновь напомнил третий.

Магистр встал и, пошатываясь, прошёл через первый этаж к двери. Голова кружилась, Галахад, словно пьяный, припадал то к одной стене, то к другой. Он выпал из входной двери на ступеньки, и она больно ударила его в бок. Он вскрикнул и повалился на живот. Когда утих скрип петель, во мраке пустой мостовой остался лишь стук канализационной капели да мерное журчание вод канала.

Рюкзака не было.

Глава 3

Герцогиня Ки в белом вечернем платье с алым атласным поясом стояла в приёмном покое замка Амун перед большими рядами витражных окон, растянувшихся во всю стену. В их широкие арки контурами мозаики были вписаны портреты её предков. Через их лица сиял мягкими огнями ночной Город. В зале горел камин, зажжённый скорее ради уюта. Специально или нет, но в эту ночь герцогиня выбрала арку с лицом своего отца.

— Вы говорите, что сразу же дали сигнал и...? — раздался на весь зал звенящий и требовательный голос.

Герцогиня вздохнула и спокойно повторила:

— Да, вы уже спрашивали меня, служитель Септ, а я вам отвечала, что мы тут же изолировали доступ к музею и тем более к центральной башне. Ни одна душа не проникла туда…

— Кроме тех, кто уже проник, — ехидно отрезал мужчина в тёмно-бордовой мантии. Острые черты лица делали его похожим на птицу, а благодаря своему сверлящему взгляду и во Дворце, и на улице он получил прозвище Сверло.

Герцогиня проглотила укол и невозмутимо продолжила:

— Башню охраняли согласно регламенту, в том числе и служители Культа.

— Всё бы было в порядке, если бы вы не противились передаче реликвии в Храм, где ей и место, — заскрежетал зубами Сверло.

— Это была реликвия моего дома, и мы гордились тем, что Университет был благословлён присутствием такого артефакта, — сдержанно ответила Ки. — В прежние времена много внимания уделялось изучению рун…

— Прежние времена давно закончились, и вам это известно не хуже, чем мне, — холодно ответил Септ. — Давайте пройдёмся ещё раз. Сразу после взрыва, вы, кхм, оделись и пошли в Университет, где уже…

— Где уже был введён карантин, и все студенты находились в своих комнатах, согласно инструкциям ваших… — продолжила за него герцогиня.

— …согласно инструкциям В322 акта Иофа Третьего, — напомнил ей культист. — Далее все входы и выходы были опечатаны, охрана расставлена на этажах и лестничных пролетах, запущены аэростаты с патрулями (Сверло зачитывал записи из своего блокнота, прохаживаясь по залу). А затем вы пошли к часовой башне, — служитель остановился. — Зачем?

— Мне поступило донесение, что там произошёл инцидент с младшим техником Магистрата, — ответила Ки.

— Младшим техником? Вы серьёзно? Ваша Светлость лично проверяет работу магистров? — усмехнулся Септ.

— Это особый случай, я знала… косвенно знала этого человека, — ответила герцогиня, почувствовав острое нежелание рассказывать служителю что-то большее.

— Ну же, не стесняйтесь! — настойчиво произнёс Септ.

— Он был родственником моей служанки, она просила за него, — голос Ки не дрогнул, и она мысленно вознесла хвалу Сердцу.

— Хорошо, пусть так, и этого для вас было достаточно, чтобы просить начальника полиции лично писать бумагу об освобождении подозреваемого?

— Это его кукла, он стар и без неё не может продолжить ремонт часов нашего замка. При чём тут ваши подозреваемые? — герцогиня позволила себе немного рассердиться.

— Это не вам решать, Ваша Светлость. Вы понимаете, что я могу забрать вас прямо сейчас за противодействие следствию и пособничество терроризму?

— Что вы себе позволяете, Септ! — воскликнула Ки, повернувшись к служителю и уже по-настоящему не сдержав себя.

— Свою работу, герцогиня, свою работу, — отрезал Сверло и продолжил мерить шагами зал. — Давайте ещё раз. Ваша служанка просила за этого человека. Какая служанка? — гнул свою линию культист.

— Это так важно? — сыграла в дурочку герцогиня.

— Безусловно, важно. Потеря руны грозит опасностью всему Городу и самому Сердцу. Миру, порядку, закону в конце концов.

Лицо герцогини пошло пятнами, особенно заметными на её белой коже, она отвернулась к окну, прошептав сквозь зубы:

— А также лжи и лицемерию.

— Что вы сказали? — удивлённо спросил Септ и подошёл к ней сзади. — Вы знаете, Ки, у меня отличный слух. Уже одной этой фразы достаточно, чтобы упрятать вас за решётку до самой вашей смерти. Если бы…

В окне промелькнула чёрная тень, и на террасе приёмного покоя послышался грохот.

— Если бы что? — зло спросила герцогиня.

Септ посмотрел на дверь, затем на неё:

— Как только вы перестанете быть фавориткой, Ваша Светлость…

Ки, тяжело дыша, смотрела прямо в глаза Сверлу. Внутри неё всё дрожало, и она чувствовала, что вот-вот отведёт взгляд от этих пронизывающих холодных глаз. Но двери приёмного покоя распахнулись, и они оба вынуждены были обратить свои взоры на фигуру, стоящую в проходе.

Тэмен Йомера был одет так же, как и утром: в тяжёлую броню и плащ. Его вьющиеся волосы так же ниспадали на плечи, а меч приподнимал край плаща. Только теперь можно было рассмотреть его мужественное лицо, действительно красивое. Вот только красота эта была лишь внешней, её не озарял внутренний свет, как это было утром. Он устало подошёл к Септу, упавшему на колено, и поклонился герцогине, застывшей в книксене.

— Встаньте, — тихо сказал Тэмен.

Оба поднялись. Служитель открыл было рот, но Узурпатор не дал ему вымолвить слово:

— Отпустите даму, Септ. Уже поздно. Продолжите потом.

— Да, я уже закончил, Ваше Величество, — поклонился Начальник Отдела особых поручений Культа. — Я уверен, руна найдётся, город не пустыня…

—Я жду от вас результатов, а не уверенности. Но, я думаю, вы это прекрасно знаете и без меня, — отрезал Узурпатор.

— Невозможно выразиться точнее, Ваше Величество, — склонил голову Сверло, украдкой бросив взгляд на герцогиню.

Она поймала его, и по лицу её пробежала волна неприязни, отчего Септ криво улыбнулся.

— Не смею вас больше беспокоить, — всё так же склонив голову, произнёс служитель и двинулся к двери на террасу.

Когда его шаги стихли, Тэмен поднял голову на портрет в витраже и многозначительно произнёс:

— Ищете у отца защиты от козней моих ищеек?

Ки вздрогнула и тоже взглянула на портрет.

— Я не заметила, Ваше Величество… это чистая случайность… — зашелестела она извиняющимся голосом.

— Не стоит извиняться. Вас не в чем винить, — сказал Узурпатор. — Мы можем пройти к вам, я так бесконечно устал.

— Конечно, Ваше Величество.

Йомера по-военному повернулся на месте и направился к аркам, за которыми тянулись коридоры замка. Ки поспешила за ним, уставившись на золотой рисунок на его плаще. Её вновь наполняло чувство стеснения, тревоги и интереса, так знакомое ей по визитам Узурпатора. Как он спешил в её покои, как нервно теребил железной перчаткой гарду своего меча, пока старый паровой лифт поднимал их на террасу. Как часто и тяжело вздыхал, стараясь при этом не показывать этого. Ничто не ускользало от внимательных глаз и чувств герцогини.

Как только Тэмен раскрыл скрипучие металлические решетки лифта, Ки парой мягких фраз отпустила оставшуюся прислугу, а сама пошла в гардероб, представлявший из себя несколько комнат с бесконечными рядами одежды в деревянных резных шкафах с инкрустациями драгоценных камней, позволявших подбирать украшения. Там она несколько взволнованно собрала в охапку вечерний мужской костюм, не позволив себе тратить много времени на выбор, и прошла через этот маленький лабиринт в свой кабинет.

В кабинете, обставленном с каким-то особенным уютом, напоминавшем ей одновременно детство и образ родительской заботы, Узурпатор уже скинул с себя тяжёлое облачение и несколько виновато улыбнулся герцогине, когда она передала ему его вечерний туалет. Ки поклонилась правителю, улыбнувшись подрагивающими губами, и вышла на террасу. Там в зарослях, она плутала по дорожкам, пока не вышла к балкону, возвышавшемуся над бесконечными созвездиями городских огней. Она положила руки на холодные мраморные перила и выдохнула.

— Этот странный и страшный человек в моих покоях. Его ищейки, сующие нос в каждую щель. Сплетни о какой-то простолюдинке, подхваченные всем Городом. И его дракон, прогуливающийся по стене МОЕГО замка.

Металлический зверь скрипел и грохотал своими огромными лапами, медленно огибая часовую башню, будто что-то вынюхивая в ней.

— Мерзкая тварь.

Дракон будто бы услышал её слова и поднял голову на край террасы, где стояла герцогиня. Ки отпрянула и отошла от балкона. Сердце так резко сжалось, что ей пришлось сесть, чтобы прийти в себя. Она в испуге оглянулась, не видит ли её сейчас правитель, но нигде поблизости его не было видно. Герцогиня встала, вздохнула и направилась обратно в свои покои.

Она обнаружила Тэмена в большом кресле её отца с книгой в руке и Асоль, положившую голову ему на колени, продавшуюся за ласку его крепкой и нежной руки. Подавив возмущение, герцогиня двинулась через кабинет к зеркалу.

— Предательница! — игриво произнесла Ки, поправляя в зеркале свою подрастрепавшуюся за вечер причёску. Асоль лишь мельком и как-то заговорщически посмотрела в отражение её глаз, но даже не пошевелилась.

— Простите, я вновь и вновь отбираю у вас всё, что вам дорого, — с неизменной долей раскаянья, так раздражавшей Ки, произнёс Узурпатор.

— Зачем вы всё время напоминаете мне об этом? — с небольшой ноткой удивления и сарказма, не требовавшей ответа, произнесла герцогиня, присев за столик и принявшись поправлять макияж.

— Потому что чувствую то, что не должен бы чувствовать, по мнению любого человека во Дворце, — задумчиво произнёс правитель, захлопнув книгу.

— И что вы собираетесь делать с этим чувством? — вновь не постеснялась уточнить герцогиня, увлечённая своим правым глазом.

— Вы знаете, для моего самого дорогого заложника вы задаёте слишком много вопросов, — улыбнулся Узурпатор.

— Простите, я сосредоточилась на ресницах и не подумала, о чём спрашиваю, — невинно произнесла Ки и занялась левым глазом. Но затем положила руки на столик и, посмотрев в отражение на Тэмена, произнесла: — Да, кстати, Ваше Величество, тут весь Город судачит о вашем романе с простолюдинкой (она повернулась на стуле к Узурпатору и усмехнулась). Вы не подумайте, если здесь и есть место ревности, то лишь для моего реноме. Но это может полностью уничтожить всю нашу легенду.

Тэмен заёрзал в кресле и встал. Асоль, почувствовав волнение мужчины, поднялась, подошла к Ки и, словно извиняясь, положила голову на колени герцогине. Та вновь повернулась к столику и достала номер «Вечернего ветра» с закладкой, раскрыла его и передала Узурпатору разворот с фотографией испуганной девушки. Тэмен долго смотрел на разворот, потом перевернул страницу и прочитал несколько строк то тут, то там.

— Прелюбопытно… — произнёс он и стал прохаживаться по комнате, разглядывая рисунок ковра на полу.

— Хмм. И это всё? — удивилась герцогиня.

Узурпатор подошёл к металлической шкатулке в углу массивного стола, заваленного бумагами. Открыв крышку, заигравшую в свете ламп золотым узором, он уставился на инструмент, покоившийся на бархатной ткани.

— Вы когда-нибудь любили, Ки? — произнёс он после некоторой паузы.

— Влюблялась, было. Но чтобы всерьёз и глубоко... Нет, не думаю.

— Я тоже, — задумчиво сказал Узурпатор, достал лакированную флейту из шкатулки и, повернувшись к герцогине, спросил: — Играете?

— Нет, это отца, — сдержанно ответила Ки.

По лицу Узурпатора пробежала тень смятения, и он поспешно убрал флейту в шкатулку.

— Я тоже не любил, — он сделал паузу, словно сверяясь с неким внутренним компасом, и с чувством заговорил: — И долго не мог понять, как это так, все эти люди, которых я вижу, женятся ради титулов и положения, денег, выгоды, политических интриг. Каким образом им удаётся так себя обмануть, чтобы называть это любовью?

— Как это собирались сделать мы? — подняла брови герцогиня.

Узурпатор с укором взглянул на неё.

­— Я не знаю, Ваше Величество. Говорят, что Сердце создало нас всех из искренней любви. Но я ни разу не встречала в нашем кругу человека, способного без задней мысли любить другого, — печально и задумчиво произнесла она. — Одни люди заводят детей из расчёта на то, какие титулы и звания объединят их потомки и как это упрочит положение их семьи в обществе. Другие же заводят кого-то, чтобы чувствовать, что они просто нужны. Ох, Ваше Величество, это такая печальная тема… Даже Асоль любит того, кто её гладит, правда, милая? — сказала Ки и опустила свою голову на голову собаки.

— Такие слова да в уста наших первосвященников, — тихо произнёс Узурпатор.

— И что бы случилось? Весь Город бы развалился. Вся ваша власть, Тэмен, держится на этом самообмане, — печально констатировала герцогиня, теребя Асоль за острые уши.

— Не только моя, но и ваша, моя милая, — парировал Узурпатор, облокотившись спиной на косяк двери, ведущей на террасу.

Ки промолчала, глядя в чёрные глаза собаки.

— Так вот, это не она, — улыбнулся Тэмен.

— Кто? — удивлённо подняла голову Ки.

— Девушка на фотографии, — спокойно ответил правитель. — Это не её лицо.

Тем временем девушка с фотографии с лицом, закрытым вуалью, прикреплённой к широкой кое-где выцветшей шляпе, пробиралась через плотную толпу нетрезвых посетителей кабака «Тринадцатая луна» на Сердечной площади. Она морщилась и выдёргивала края своего платья, попавшие в лапы немытых грузчиков, машинистов и строителей, не менявших свою одежду ни днём ни ночью. В тусклом свете газовых светильников в её глаза лезли сердечные пылинки, копоть и пот, а грудь не могла свободно вдохнуть от духоты.

Девушку схватил за руку толстый стражник с пухлыми губами и раскрасневшимся лицом, но тут же получил в глаз тяжёлой сумкой и упал в толпу, прогнувшуюся под ним, как батут, и вытолкнувшую его обратно. Он пролетел мимо девушки и упал на стол между двух совершенно забывшихся горняков с Соляного озера.

— Кафёл! — кинула девушка наглецу, удаляясь.

Её хмурый взгляд обеспечил ей дальнейший путь среди посетителей, и она оказалась возле грубой деревянной двери за стойкой. Бармен, здоровый лысый детина в сюртуке, грозно взглянул на неё, но она ответила взглядом, от которого тот поспешил поскорее вернуться к своим стаканам и ближайшему посетителю. Девушка юркнула в дверь и оказалась в спасительной темноте. Смрад заведения почти не проникал сюда. Она нащупала на стене светильник из сердечной пыли, зажгла его, потянув за металлический тросик, и в алом сиянии сердечных частиц стала спускаться по ступеням вниз, в погреб.

В погребе, заставленном бочками с каким-то особенно мерзким пойлом с резким запахом, уже горел свет другой сердечной лампы, и в его красноватом мареве, за старым деревянным столом, сложив руки перед собой и опустив на них голову, спала другая девушка.

— Фь-фь-фь. Эй! — просвистела вошедшая, вешая лампу на чугунный крюк, вбитый в каменную колонну.

— Фь-фь-фь, Майло, — девушка подошла и похлопала спящую по плечу. — Это я, Фафа.

— А, За-а-ара-а, это ты что ли, — протирая глаза, протянула проснувшаяся. — Прости, я заснула, пока ждала тебя. Всё хорошо?

— Фь-фь-фь. Нефь, не хофофо, — рассерженно произнесла Зара, присаживаясь напротив. — Им уфалось сфофокфафифофать меня.

— Что-о-о-о? — зевая, удивилась Майло.

— Сфо-фо-кфа-фи-фо-фать, — по слогам, грустно констатировала Зара. — На фофоаппафаф. Фёлк. Пых! И сфафу в фафефу.

— Подожди, подожди, — подняла руки вверх проснувшаяся, — давай ещё раз. То есть тебя кто-то сфотографировал?

— Фа, — кивнула Зара.

— И что же? Это уже во всех газетах? — Майло с ужасом прикрыла рот рукой.

— Фа, неф, не фо фсех, — кивнула, а потом замотала головой Зара, — но они фсе написали, что я, понимаеф, я — любофница Уфуфпафофа. Неф, я-фо, конефно, не пфофив. Мне фффит, ффо фя...

— Погоди, не волнуйся, — остановила её вторая, — я уже перестала тебя понимать.

Зара выдохнула и, восстановив дыхание, продолжила:

— А ффо фуф понимафь. Они написали, фто я, фо ефь фы, ефо любофница.

— Где такое написали? В «Вестнике» что ли?» — встревоженно спросила Майло.

— Неф, — отмахнулась вошедшая, — Ф «Фечефнем фетфе».

— Ну, тогда это не так уж страшно, — выдохнула проснувшаяся. — А что в «Вестнике»?

— Ф «Фестнике» написали фто Уфуфпафоф фепефь зафтфакаеф на фтофом яфусе. И ффо фепефь эфо нофая мофа, — важно процитировала наизусть Зара.

— Ну что ты тогда меня пугаешь, — рассердилась Майло, — пусть эта жёлтая газетёнка пишет, что ей вздумается. Всё равно её читают только на верхних ярусах, а на работу я не вернусь, да и тебе не советую.

— Сефофня офна, фаффа дфуфая, — подняла брови Зара и сняла шляпу, положив её на отполированный стол. — Фто фы собифаефся фелафь?

— Не знаю, — зевнула Майло. — Домой дорога закрыта, двое попрошаек следили за мной и дежурят там с самого утра, здесь же оставаться тоже небезопасно.

Обе девушки посмотрели друг на друга. Они были даже чем-то похожи. Обе милые, молодые, стройные, с тонкими и мягкими чертами лица и пучками волос, собранными на макушке. Разве что у Зары от постоянного свиста губы были чуть более припухшими, а взгляд такой же тяжёлый, как пудовые гири. Обе были одеты в простые зелёные платья, сшитые, видимо, у одной портнихи, только на Заре была дождевая накидка. Сняв и положив её на скамью, она повернула к Майло своё уставшее лицо.

— Разве что… — задумчиво протянула Майло.

— Ффо? — сощурила глаза Зара.

— Ну, это из разряда фантастики. Помнишь, отец, когда умирал, позвал меня к себе, а остальных попросил выйти, — медленно заговорила Майло.

— Фа. Помню, — кивнула Зара.

— Прости, что не говорила тебе, но он дал мне адрес и сказал выучить наизусть. Угол Соляного Канала и Переулка Слепых, красная дверь. Сказал, что, если мне будет некуда пойти, идти туда.

— Хмм… Фафафочно. Опафно. Но, нафефное, сфоиф хофя бы уфнафь, ффо фам. И эфо… Как Он тебя найфёт? — Зара вопросительно подняла брови.

— Найдёт, — опустила голову на руку Майло.

— Ну тоффа чефо мы ффём? Пофли! — глаза Зары загорелись и, поднявшись, она вновь набросила на плечи накидку, у которой оказался капюшон, а шляпу с вуалью она протянула удивлённо глядящей на неё Майло.

— Сейчас что ли? Но уже, наверное… Сколько время-то? Да и опасно это! — оторопела та.

— Сейфяф, — бескомпромиссно кивнула Зара и нахлобучила шляпу сестре на голову.

Когда девушки, прижимаясь к краю улицы, проходили мимо Колизея, моросил мелкий дождь, прибивший к земле непослушную сердечную пыль, окрасившую потоки воды в красный, словно это кровь текла по венам сточных каналов. Столы были убраны и даже мусор исчез из-под ног. Зара напряжённо вглядывалась в темноту, предчувствуя её недобрые намерения, но темнота к тому времени насытилась на неделю вперёд и ей хватало сил лишь на то, чтобы пугать случайных путников своей пустотой. Девушки спокойно добрались до Переулка Слепых, лишь вздрогнув на повороте от замершей фигуры чёрного металлического рыцаря. Но, приглядевшись, поняли, что тот был на зарядке. И, обойдя облако чёрного дыма, струившегося вокруг сосущего скрежета, издаваемого трубой, прикрученной к груди рыцаря, добрались до канала.

В свете тусклых бликов, каким-то чудом спустившихся к воде, девушки далеко не сразу сумели различить потерявшую яркость красную дверь. Когда же Зара сделала шаг, чтобы постучать, Майло положила руку ей на плечо и указала на замок, валявшийся на ступеньках. Зара посмотрела на сестру и нахмурилась. Та пожала плечами, вздохнула, положила руку на дверную ручку и потянула её на себя. Тонкий скрип был таким выразительным, что обе девушки инстинктивно сжались. Однако дверь открылась, и ничего не произошло. Они тут же, как по команде, исчезли в дверном проёме.

Внутри было темно. Майло стянула шляпу и повесила её на крючок, где уже висел чей-то плащ. Зара закрыла дверь, вновь скрипнув (на этот раз тише), и они обе медленными шагами, стараясь ступать на носки, стали двигаться внутрь прихожей. В помещении было совершенно пусто, словно тут никто никогда не жил. Отсутствовали даже какие-либо осветительные приборы. Зара подошла к сестре и удивлённо посмотрела ей в глаза. Та опять пожала плечами и указала на небольшую лестницу, поднимавшуюся на второй этаж. Зара кивнула, сделала шаг в её сторону — и замерла. Майло тоже услышала неясный звук и застыла рядом. Звук тут же повторился. На втором этаже раздавался чей-то плач. Зара обернулась и совершенно округлившимися глазами посмотрела на сестру. Но та лишь кивнула в сторону лестницы, и они обе поспешили подняться наверх.

Там, посередине небольшой комнаты, на полу лежал старик, он не обратил на вошедших никакого внимания. Майло присела к нему:

— Дорогой господин, что с вами? Как вам помочь?

Но старик лишь хватался крепче за голову и заливался безудержными слезами.

— Господин. О, луны! Зара, что делать-то? — взволнованно произнесла девушка.

Зара присела рядом и покачала головой:

— Ему нуфно фать фыплакафься, — просвистела она и огляделась.

В комнате тоже было совершенно пусто.

— Нифий фто ли? — предположила девушка.

— Может, у него что-то случилось? — отозвалась Майло.

— Сфился, хофя забыфай-фофой не несёф… сффанно, — задумчиво пробормотала Зара, встала и подошла к стене с пустыми крюками.

Майло повернула лицо к старику, вздохнула и решилась:

— Меня просили передать, что я дочь Альфреда.

Сестра посмотрела на неё с удивлением, а старик, только что безутешно рыдавший, затих. В наступившей тишине только каблук Зары поскрипывал доской, пока та в напряжённом ожидании переносила вес с одной ноги на другую. Затем из уст старика дрожащим голосом проскрежетало:

— Как-как вы сказали?

Майло вновь взглянула на Зару, ища поддержки. Но та стояла озадаченная и смотрела на сестру, подняв брови.

— Это очень долгая история, — начала Майло, — я же выросла в приёмной семье, это моя приёмная сестра Зара. И отец, ну, мой приёмный отец, перед смертью сказал мне, что я могу прийти сюда, когда мне понадобится помощь, — залепетала Майло. — И сказать… сказать, что я дочь Альфреда. Это всё, что я знаю (она тяжело вздохнула). Но я вижу, что сейчас помощь нужна не мне, а вам. Скажите, что случилось, как мы можем помочь?

Старик, приподнялся на локте и удивлёнными заплаканными глазами посмотрел на Майло. Повернув голову, он увидел Зару. Он никак не мог понять, откуда знает её лицо, более того, обе девушки казались ему чрезвычайно знакомыми.

— Так, так, так, — схватил он себя за голову, приподнявшись. — Давайте ещё раз. Простите, у меня такой денёк был. Не очень соображаю. Вы? — указал он на Майло.

— Я Майло Самора, а это моя сестра Зара Самора, — сказала Майло, повернув голову на Зару. — Но мы не родные. Скорее всего, мы очень дальние родственницы, как говорил наш, то есть её, то есть мой приёмный отец, — запуталась девушка.

— Самора, Самора, что-то не припомню, — кряхтя произнёс старик, садясь на пол, и посмотрел на Зару. — Но почему, почему я так отчетливо помню ваше лицо, будто видел его сегодня?

— Фафефа, — хмыкнула в ответ Зара.

— Простите? — переспросил старик.

— Вы, наверное, видели её фотографию в газете, — уточнила Майло.

— Точно! — воскликнул старик, хлопнув себя ладонью по голове. — «Вечерний… как его… ветер». Мне всё совал его под нос этот Астолоп, старший техник.

— Да, именно поэтому мы к вам и пришли, — удивилась Майло.

Все ненадолго замолчали.

— Так, постойте. Вы сказали, что вы дочь Альфреда. Я не ослышался? Какого Альфреда? — старик пристально взглянул на неё, вытирая слёзы.

— Я… Я не знаю. Я знаю только имя. У меня не сохранилось никаких детских воспоминаний об этом, — глаза Майло заблестели.

— Так, постойте, на вид вам, — старик протёр глаза, — лет двадцать.

— Двадцать один, — уточнила девушка, вытирая рукавом слезу со щеки.

— Двадцать один, — хмуро повторил старик и задумался.

Затем он тяжело вздохнул, поскрёб пальцем о тёмный край доски на полу и начал говорить:

— Понимаете, в чём дело… Мой брат Альфред Вульфи погиб тридцать лет назад. Он был выдающимся умом. Лучшим в своём, кхм, в нашем поколении. Он много чем занимался, его мозги… ох… Он готовил открытие, оно должно было перевернуть нашу жизнь, Новый Ренессанс. Но в ту ночь… Ему просто не повезло. Когда казнили заговорщиков. Ну, вы понимаете…

Старик замолчал, погладил подушечкой пальца расцарапанную поверхность доски, вздохнул и продолжил:

— Мой брат, он… занимал одну из кафедр Университета. Великий мейстер дома Амун и он… Они были дружны. Всё ближайшее окружение Его Светлости было уничтожено вместе с ними в ту ночь.

Старик вновь заплакал.

— А я, кто я такой… лучше бы меня казнили, а не его.

Майло сидела, закрыв глаза ладонями, и тоже тихонько всхлипывала. Затем подвинулась к старику и обняла его. Он сначала отстранился, но потом сам упал в её объятья. В открытую форточку залетел ночной ветерок и всколыхнул волосы на голове магистра и ворот на платье Майло. Над ними, переминаясь с ноги на ногу, стояла Зара, задумчиво смотря то на обнявшихся, то в окно на непроглядную тьму канала.

Когда взошло первое солнце, и его игривая кисть окрасила комнату на втором этаже общежития Магистрата в доме младшего техника, девушки уже сходили на рынок и на маленькой масляной горелке в помещении бывшей кухни готовили завтрак. Вульфи вместе с Зарой затаскивали матрасы на второй этаж, а Майло, казалось, навеки выгоняла остатки пыли из жилища магистра.

— Простите, что спрашиваю, — поинтересовался Галахад у Зары, когда они присели на матрасы перевести дух. — C детства? Почему не вылечила?

— Фто? Фь-фь-фь? — засвистела она в ответ. — Фа, с фефсфа. Какое лечение. Фы ффо. Мы еле сфофили концы с концами. Офец фабофал фа чеффефых. Оффофо и умеф. Моя мама умефла ещё фаньфе. Некому было фанимафься.

— Фе-фе-фе, — передразнил Вульфи. — Говори медленней.

Зара нахмурилась и резко провела большим пальцем у горла, а затем опустила ладонь на уровень колена.

— А, умерла, когда ты маленькой была, — хлопнул себя по коленке Галахад. — Так бы и сказала. А то, ну, ты понимаешь, тебя трудно понять.

— Ничефо я пфифыкла, — криво улыбнулась Зара.

— Трудно отцу двух девок растить, да, — грустно сказал старик.

— Ничефо, фафо эфо сфелало меня фильной, — Зара показала мускулы на руках и по-детски засмеялась.

Вульфи печально улыбнулся, но быстро стряхнул налет скорби и продолжил:

— Ты знаешь, я в бытность свою в учебном центре Магистрата жил в общежитии с одним врачом. У него была небольшая практика, он исправлял людям речь. Как детям, так и взрослым, — магистр отвернул голову и сложил руки на груди. — Ну и, как это часто бывает перед экзаменами, любая информация запоминается лучше, чем то, что нужно выучить тебе. В общем, я помню, как он это делал. Негоже такой красивой девушке… Кхм. Ну. Я бы мог позаниматься с вами.

Он замолчал и краем глаз наблюдал за удивлённой Зарой, смотревшей на него сверху вниз.

— Я не обещаю, что это будет быстро. У взрослых это очень трудно. Рефлексы выработаны. Но слушать это я искренне не могу, — скривил губы Вульфи. — И я не привык оставаться в долгу ни перед кем.

— Не сфоиф. Не сфоиф. Фы тофе помофаефе нам. Майло буфеф ф бефопасносфи ффесь.

— Да, кстати, я так и не спросил, от какой беды она… — повернулся к девушке Вульфи.

— Эээм… — замялась в ответ Зара, — спфосифе луффе у неё самой. Я фуф фам мофу фь-фь-фь-фь, насфисфефь факофо, — засмеялась она. — А по пофофу вафефо пфефлофения. Я софласна. Хофь я уфе фафно пфифыкла к сфоему сфисфу, но почему бы и неф.

— Вы приводите в порядок мой дом, а я приючу твою приёмную сестру и вылечу тебя от твоего фь-фь-фь. По рукам? — магистр протянул Заре руку. Та вновь рассмеялась и ответила ему крепким рукопожатием.

Когда они спустились вниз, Майло уже разливала похлебку по глубоким жестяным тарелкам, прихваченным Зарой из кабака.

— Как хорошо, что мы успели сходить до начала торжеств. Весь рынок сегодня перекроют.

— Торжеств? — переспросил Вульфи, с увлечением уплетавший суп.

— Кажется, правильно это называется «День защитника Сердца». Но мыназываем его просто Днём Сердца, «…когда мы должны вспомнить наше предназначение в этом мире…» — процитировала Майло слова Последнего Поэта голосом культиста из их маленькой церкви.

— А, этот дурацкий парад, — произнёс магистр, заглатывая остатки пищи.

— Не спешите, не спешите, — улыбнулась Майло.

Но Вульфи уже допил жидкость и поставил тарелку рядом с кастрюлей:

— Можно ещё?

— Конечно, — рассмеялась девушка. — Вы такой милый!

— Ты сносно готовишь, а я ужасно. Много лет не ел ничего, кроме собственной стряпни, — ответил старик, накладывая себе вторую порцию, но вдруг застыл: — Парад. О, луны!

Тарелка выпала из его руки, расплескав жидкость по дощатому полу. Старое расслаивающееся дерево тут же окрасилось тёмным жирным пятном.

— Нам надо спешить.

Старик вскочил и бросился на второй этаж, затем повернул и прыгнул в свои старые ботинки в прихожей.

— Куда вы? Что происходит? — удивлённо воскликнула Майло.

Вульфи уже надел свой плащ.

—Я объясню по дороге, но нам надо успеть до начала парада попасть на другую сторону рынка, на торги. Нам надо спешить!

Девушки недовольно переглянулись, но встали с пола.

Зара вышла из двери последней и вынула из накидки замок, заперев дверь.

— Скорее, скорее, мы должны успеть до того, как пойдут войска, — заверещал магистр и потянул Майло за собой. Они понеслись по Переулку Слепых с той же прытью, с какой магистр пересекал его ночью в обратную сторону. Старик ничего им не объяснял, а лишь выкрикивал предупреждения, держась впереди:

— Мешок! ... Яма! … Лужа!

Девушки бежали, приподняв платья, и лишь один раз успели переглянуться в недоумении.

На рыночной площади вокруг Колизея уже собиралась толпа, а полиция возводила ограждения. Жители нижнего яруса стекались на единственное в их части Города пятно, куда ещё попадало солнце, в преддверии грандиозного зрелища. Вульфи схватил Майло за руку и потянул через толпу, нарочно толкаясь и наступая на ноги людям, чтобы они расступились перед сестрами. Майло держала за руку Зару, и если первой приходилось мило улыбаться и извиняться, то вторая просто смотрела на разозлившихся зевак своим пронизывающим взглядом, отчего они тут же терялись и у них пропадало всякое желание возмущаться.

Магистр пробрался к ограждению и протиснулся под ним, увлекая за собой девушек. Стоявший поодаль полицейский тут же замахал ему рукой и рассерженно затряс головой. Но Вульфи не обратил на него никакого внимания и стал помогать Майло и Заре пробраться через невысокую преграду. Полицейский рассердился и двинулся в их сторону. Галахад схватил девушек за руки и побежал на противоположную сторону площади. Полицейский засвистел в свисток и бросился за ними, но тут же споткнулся и упал в алую пыль, вновь поднявшуюся в тёплых лучах солнца. Народ засмеялся. Пока тот вставал и отряхивался, Вульфи со спутницами уже был на другой стороне площади. Мужчина плюнул и пошёл обратно к ограждению.

Весь вспотевший и грязный от осевшей на нём сердечной пыли, Вульфи добрался до подиума в районе большого фонтана, когда торги уже были в самом разгаре. Девушки бросились к воде умываться в сверкающих брызгах, а магистр побежал вокруг подиума, пытаясь рассмотреть выставленных на нём кукол. «Опоздал, опоздал, опоздал!» — наперебой кричали голоса в голове магистра. Народу была масса. Привлечённые праздником зеваки не думали ничего покупать, но смеялись и показывали пальцами на выставленных на торги оживляшек, и через головы горожан магистру было трудно разглядеть происходящее. Он попытался протиснуться между лесом людских ног, но его вытолкнули добрыми пинками. Мокрая от воды Зара подошла сзади к магистру и присела, показав на свои плечи. Магистр раздражённо дёрнул головой, но потом вскочил девушке на шею ­— и та подняла его, как ребёнка.

— Ты, смотрю, не соврала, сила есть, — усмехнулся Вульфи, разглядывая подиум.

Зара ничего не ответила и лишь расправила плечи.

На подиуме, где ещё вчера секли людей, стояли куклы всех размеров и форм: деревянная раскрашенная птица на колёсиках с бегающими глазками; розовый божок с матерчатыми ушами до колен; пара каменных големов; высоченные качели, оформленные под гигантский рот; чёрный рыцарь без ног; гора испорченных «посыльных» на запчасти; и бесконечное множество антропоморфных «человечков» из дерева и металла. В некоторых из них скупщики прямо там вставляли сосуды с крупинками сердечных осколков и царапали на руках или голове список команд, после чего кукла поднималась из груды обломков и шла в строй к остальным. На этом подиуме торг шёл за летающего змея с шестью руками — он парил над продавцом и с недоумением оглядывал толпу.

— Не то, — расстроенно произнёс Вульфи и оглянулся. — Повернись туда, — магистр указал направо, на другой подиум, где торговали запчастями для заводских кукол.

Зара повернулась, и Галахаду пришлось прикрыть глаза рукой от слепящего света забравшихся в зенит солнц, отразившегося в забралах и панцирях рабочих-пауков и сверкающих заклепками грузовых аппаратов с огромными металлическими руками, интересовавших только работников Магистрата и механиков. Там толпа была реже, поэтому Вульфи спрыгнул с Зариных плеч и поспешил к подиуму сам.

Он подбежал ровно в тот момент, когда к краю деревянного возвышения подошёл вспотевший сухой глашатай в капюшоне, закрывавшем глаза, и объявил:

— Лот тридцать три. Кукла с панцирем. Запчасти. Владелец… — мужчина посмотрел в толпу, — … уважаемый работник стражи.

Ошарашенный Вульфи оглянулся туда, куда была направлена голова глашатого. Там стоял Блоп с фингалом под правым глазом и нервно улыбался.

— Стартовая цена, — продолжил мужчина на подиуме, — триста грошей.

С этими словами другой мужчина в длинной хламиде вынес на подиум куклу, ещё вчера принадлежавшую магистру, и показал собравшимся.

— Триста монет? — раздалось из толпы. — Это кто ж такую цену-то назначает?

— Не я, — бесстрастно ответил глашатай.

Взоры вновь обратились на глупо улыбавшегося Блопа. Тот же голос продолжил распинать стражника:

— Да за что здесь триста монет-то? За панцирь что ли? Да она же, похоже, даже не работает.

Блоп зло посмотрел в сторону голоса, но толпа не выдала его. Вульфи переводил взгляд со своей куклы на Блопа и обратно. «Напасть!» — предлагал один голос. «Схватить и убежать!» — предлагал другой. «Нет, нет, нет, нет», — не останавливаясь твердил третий. «Всё бесполезно», — рыдал двадцать пятый.

— Эй! — раздался вдруг звонкий женский голос за спиной Вульфи. — Это же ты меня вчера лапал!

Вульфи не сразу понял, что это говорит Зара, она пробиралась сквозь толпу к стражнику. А Блоп не сразу сообразил, что говорят именно с ним, и повернул голову лишь тогда, когда Зара была рядом с его лицом.

— Ну что, тебе второй глаз разукрасить? — крикнула она и, размахнувшись, влепила Блопу такую звонкую оплеуху, что всё его лицо завибрировало.

От неожиданности он сел на землю, а люди вокруг расхохотались. Мужчина в хламиде, державший куклу, согнулся пополам от смеха, и та выпала у него из рук, перевернувшись и упав прямо перед магистром Вульфи.

Галахад опешил и не сразу сообразил, что делать. Первым пришёл в себя мужчина на подиуме и окрикнул его:

— Эй, старик. Подай сюда куклу, будь добр, — произнёс он, утирая слёзы с лица.

Вульфи посмотрел на небритое лицо мужчины, затем на куклу, присел на корточки и просунул под неё руки, тут же покрывшиеся мелкой красноватой пылью. На его плечо упала капля. «Слеза» — произнёс голос. Магистр сорвался с места и побежал что было сил, не разбирая дороги — между смеющихся людей, мимо фонтана, в толпу, собравшуюся возле Колизея. Он выскочил на площадь прямо перед танковой колонной, что тянули на себе големы чуть ли не большего размера, чем сами танки, и бросился за марширующим оркестром. Его ноги горели, а сердце отбивало, казалось, свой последний зажигательный ритм. Сшибая музыкантов, он выбрался из оркестра и вбежал вверх по пьедесталу движущейся картонной статуи Узурпатора Саммариуса, которую волокли несколько кукол поменьше. Народ не обращал на него особого внимания, потому что в тот же самый момент над процессией пролетел воздушный корабль, тянувший за собой шары с нарисованными на них лунами.

К магистру со всех сторон бросились полицейские, давая друг другу сигналы, как окружить обезумевшего старика. Вульфи совершил обманный манёвр и бросился было назад по пьедесталу, но затем снова рванул вперёд — и прыгнул на открытое пространство, откуда догадался наконец свернуть в инстинктивно расступившуюся толпу и бросился в ближайший проулок. Не снижая темпа, он летел по направлению к каналу. Там в родной темноте переулков, он был уверен, ему удастся уйти от погони.

Его оглушил рёв реактивного мотора, ударивший по ушам. Вульфи споткнулся и упал в лужу, больно ударившись всем телом. Когда он открыл глаза, то куклу из его рук дёргал синего цвета осьминог, очень похожий на того, что магистр видел на статуе перед часовой башней замка Амун. Вульфи чрезвычайно удивился, но лишь сжал куклу сильнее. Осьминог хмуро посмотрел на магистра, а его щупальца тем временем палец за пальцем освобождали ослабевающую хватку старика.

Взгляд Галахада упал на огромного человека за рулём аэроцикла, тот нажал на педаль и машину стало поднимать в воздух. Вульфи почти повис, держась за куклу, когда осьминог отцепил последний палец своими скользкими конечностями, и судно рвануло вверх, исчезнув между зданий. Вульфи упал на камни брусчатки и потерял сознание под свист, крики и топот приближающихся полицейских башмаков.

Глава 4

Тот, у кого ещё не было имени, приоткрыл глаза. Большое тёмное пятно нависло над пятном поменьше, оно соединялось с ним каким-то особенно тревожным образом. Картина эта вызвала необъяснимое отторжение у вновь пробудившегося, и он тут же снова закрыл глаза. В наступившей пустоте он почувствовал приятные волны покоя. Хотя, вполне возможно, не смог бы дать название ни одному из только что испытанных чувств.

Однако идиллия эта длилась недолго, начал прорезаться слух. Две мелодии, возникшие из пустоты, то переплетались, то солировали, представая перед его внутренним взором в виде разноцветных пляшущих волн. Наконец одна, а затем и вторая мелодия превратились в голоса. Один из них, грубый и низкий, походивший на скрежет заржавевшего редуктора, подавлял другой, похожий на звонкий колокол часового боя. Они переплетались и вновь разъединялись в непредсказуемой манере, не похожей ни на один из разговоров, когда-либо слышанных пробудившимся.

Но разве слышал он до этого разговоры? И что такое редуктор? Едва подумав об этом, он удивился, что в нём самом нашлись эти самые слова, дающие имена осознаваемым им событиям. А затем он удивился, что сумел обнаружить и сам факт мышления. Во всём его существе возникло в одно мгновение множество побуждений: встать; пойти; помочь тем, кто разговаривал. Возможно, он сможет быть им полезен. Но его никто не звал. А ведь его должны позвать. Как странно. С тревогой он заметался на месте и вдруг упал, оказавшись придавленным своим собственным телом.

— Она дёрнулась? Ты говорил… — спросил звонкий голос, принадлежавший молодому человеку в робе Культа с накрытой капюшоном головой.

— Говорил… — грубо ответил стоявший напротив здоровяк в лётном костюме с раскрасневшимся лицом.

В свете утренних лун он выглядел ещё более устрашающим, но молодой человек не проявлял никаких признаков страха и держался уверенно.

— Мда… На вас ни в чём нельзя положиться. Используете сигнал, приносите сюда куклу, якобы не функционирующую… А, может, в ней «око»? И они прямо сейчас смотрят на нас из этой металлической задницы, — он указал на неуклюже упавшую куклу, а затем зааплодировал: — Браво.

Здоровяк подошёл к кукле, поднял её за ногу и усадил обратно на табуретку, прислонив к стене. Кукла развалилась в позе грустного пьяницы.

— Так тебя устраивает? — зло посмотрел он на мужчину в робе и зашипел сквозь зубы: — У нас не было выбора. Мы ждали, сколько могли. Пошли по следу Лилы и наткнулись на него в переулках канала. Что мы должны были, по-твоему, делать? Оставить его там? Он наша последняя зацепка.

— Я уже это слышал, — грустно ответил молодой человек и подошёл к колонне. За ней падала вниз, в темноту, стена ратуши, торчавшая посреди густого белого тумана.

Этот забытый Сердцем квартал не поднимался ни на второй, ни тем более на третий ярус Города, поэтому со всех сторон он был обрамлён частоколом высоких домов. Колокол с башни давно сняли — и там, на самой её вершине, на застеленном досками полу, мужчина в робе пнул выпавший из стены кусок кирпича, печально исчезнувший в белой пелене. Молодой человек вздохнул и продолжил:

— А я ещё раз повторяю. Мне нечем тебе помочь, я не знаю куда её повезли.

Снорри обнажил зубы и ударил в одну из колонн так, что штукатурка посыпалась с купольного свода над их головами, а колонна предательски дёрнулась, рискуя обвалить на них всю конструкцию.

— Эй, потише, не хватало мне ещё погибнуть из-за твоей очередной истерики, — раздался из тёмного угла булькающий голос осьминога. — Хотя что-то мне подсказывает, что однажды так и будет.

— Ты не поможешь Сердцу, если убьёшь нас всех прямо здесь, — хмыкнул мужчина в робе.

— Не шути со мной, — огрызнулся здоровяк, отвернувшись в другую арку.

— Я не шучу. Я боюсь, что вы оба попадётесь, если пойдёте её искать, — процедил мужчина и пнул ещё один кусок кирпича. Он полетел с ратуши вниз, подняв облако сердечной пыли.

— Ты прав, — пробулькал осьминог.

— Не беси меня, Рауд, не поддерживай этого проходимца, — зло буркнул Снорри.

— Я поддерживаю здравый смысл. Мы попусту тратим время, вместо того чтобы заниматься поисками руны, — невозмутимо пробулькал в ответ осьминог.

— Так и я о том же! — взревел здоровяк. — Мы должны найти Лилу, иначе всё совкам на корм, разорви их, луны.

Мужчина в робе вздохнул и произнёс:

— Я думаю, что она может быть только в Центральной тюрьме, больше негде.

— А если сразу в Культ? — грохотнул басом Снорри.

— У них нет сердечных печей. Поэтому бесполезно, кхм, пытать. А им же надо развязать её деревянный язык. Только в Центральной тюрьме остались сердечные печи.

— Какое варварство. Сердечные печи, — булькнул осьминог.

— А ты что хотел? — удивился мужчина в робе.

— Я бы хотел сжечь в этих самых печах весь этот проклятый Город, — прорычал здоровяк.

— И чем тогда ты будешь отличаться от них? — хмыкнул осьминог.

— К чёрту твою философию, Рауд, как нам найти Лилу? — вновь взревел Снорри.

Их спор прервал неожиданный дребезжащий голос:

— Буль-буль-буль-буль-буль! Помогите! Харк? Обезьяна нам известна… Она бы была уже у Барона! Чёртова бездушная кукла!

Все обернулись на голос. Кукла сидела на табуретке, подняв голову и оглядывая собравшихся.

— Помогите! Харк! Обезьяна нам известна! Уже у Барона! Бездушная Кукла! — повторила она и встала с табуретки, подошла к мужчине в робе, подняла на него голову и вновь повторила: — Помогите! Обезьяна! Кукла!

Снорри в два прыжка очутился рядом с куклой, резким движением развернул её к себе; присел, оказавшись с ней лицом к лицу, и почти закричал:

— Где Лила?

Кукла приоткрыла сами собой захлопнувшиеся нарисованные глаза, медленно рукой вытерла с забрала слюну и тихо повторила своим дребезжащим голоском: — Буль… буль… буль… Помогите… Харк… Обезьяна нам известна… Она бы была уже у Барона… Чёртова бездушная кукла! Близится зима.

Снорри опустил голову.

— Что она имеет в виду? Буль… буль… — спросил мужчина в робе.

— Близится зима, — пробулькал осьминог.

— Не знал, что «дуболомы» могут говорить, — удивился молодой человек.

— Да ты, похоже, вообще ничего не знаешь, — огрызнулся Снорри.

— Эй! Полегче.

Снорри, довольный, что ему наконец удалось вывести собеседника из себя, повернулся к осьминогу и подмигнул. Осьминог долгим взглядом посмотрел на Снорри и выпустил презрительный пузырь, поднявшийся и лопнувший прямо перед лицом здоровяка.

— Это же слова из колыбельной Последнего Поэта, — произнёс мужчина в робе Культа после долгого раздумья. — «Буль-буль-буль — прячется тюрьма, буль-буль-буль — близится зима, буль-буль-буль — все свои мечты, буль-буль-буль — с ней уносишь ты».

— Ничего себе колыбельная, — усмехнулся осьминог, — такой колыбельной впору пугать.

— Мне нравилась, — нахмурился мужчина.

— Значит, Центральная, — кивнул Снорри и обернулся к кукле, — точно «буль-буль-буль»?

Кукла посмотрела на него изумлённым взглядом, стала показывать руками большие волны и зашипела своим звенящим голоском.

Снорри резко встал, взял куклу под мышку и выпрыгнул в одну из арок. Осьминог пролевитировал в ту же сторону.

— Обезьяна! Кукла! — раздалось глухое дребезжание.

Мужчина в робе подошёл к краю и посмотрел на площадку балкона под собой, куда здоровяк уже вытаскивал аэроцикл.

— Не благодарите меня за подсказку, ну, и за то, что откликнулся на зов.

— Не благодарим, — буркнул Снорри, садясь в кресло и привязывая ремнями куклу на пассажирское сидение.

— На твоём месте я после этой встречи не ждал бы ничего хорошего и сюда бы больше не приходил, — пробулькал осьминог и помахал Элу.

Тот поклонился осьминогу и исчез в арке ровно в тот момент, как аэроцикл взмыл прочь от башни и начал подниматься вверх — к едва окрашенным рассветом крышам.

Ветер захлестал по лицу куклы, и тот, у кого ещё не было имени, с удивлением смотрел на текущую реку из проросших друг в друге эпох Города. Металлические сваи мостов железной дороги вылезали из каменной кладки с черепичными крышами. Над ними нависали имперские каменные плиты, державшие средний ярус. Его брюхо было изрыто трубами и котлами паровых машин и сверкало кое-где разваливающимися генераторами электрических подстанций.

Оживлённый вытянул руку, чтобы схватить шпиль с полумесяцем, но ничего не вышло: шпиль так и остался на медленно двигающейся мимо крыше. Тогда тот, у кого ещё не было имени, попытался схватить шпиль, стремительно двигавшийся в поле его зрения. Но и это не получилось. В этот момент из-за крыш на горизонте показался яркий диск. И кукла протянула к нему руку, тщетно хватая воздух.

— Что с ним? Он что, подаёт сигналы? Может, этот придурок был прав и у нас под боком «око»? — заворчал Снорри, посматривая на куклу в зеркало заднего вида.

Рауд, зацепившийся на плече мужчины, повернул к кукле морду:

— Мне кажется, этот несчастный хочет поймать солнце.

Но оживлённый уже не смотрел на солнце, а разглядывал свою руку, показавшуюся ему красивой и изысканной, горящую оранжевым светом, таким неожиданно знакомым.

— Кукла! — радостно провозгласила она, подняв обе руки в воздух и разглядывая их.

— Кукла, кукла, Барон, обезьяна нам известна, — передразнил Снорри. — Скажи, на каком этаже держат Лилу.

— Кукла! Обезьяна! — закричала кукла, радостно размахивая руками.

— Сказочный идиот, — вздохнул Снорри.

— Помогите! Буль-буль! Зима! — вопила кукла.

— Рауд, сделай что-нибудь, во имя всех лун, иначе я сломаю её, — взмолился здоровяк.

— А что я могу сделать? — пробулькал в ответ осьминог, переползая с плеча Снорри на заднее сидение, и спросил у куклы: — Как тебя зовут?

— Буль, — удивлённо ответила кукла, обратив на него внимание. — Обезьяна! Буль-буль!

— Да-да, я знаю, — Рауд устало посмотрел на неё. — Где в «буль-буль»?

— Бездушная кукла, — утвердительно ответила кукла и сложила руки крестом на груди.

Колыхаясь синим студнем на ветру, Рауд бросил на куклу ещё один взгляд и пополз обратно на спину Снорри. Здоровяк хмуро взглянул на осьминога и направил аэроцикл вниз, закладывая вираж к приближавшейся тёмной глади искусственного озера — высокая стена, окружавшая его, уже горела алыми лучами рассвета.

Снорри приземлился на стене в районе гидроэлектростанции, расположенной в северной части комплекса, где по причинам, больше имеющим отношение к разгильдяйству, чем к счастливой случайности, в этот ранний час не было часовых. Здоровяк слез с летающего мотоцикла и подошёл к краю стены. Под ним ровной тьмой покоилась вода. Рауд слетел с плеча здоровяка и опустился на бетонную поверхность рядом с ним, растягивая щупальца.

— План прост, — произнёс Снорри и поправил кобуру. — Ты заплываешь под неё и активируешь механизм подъёма. Аварийный рычаг находится под водой прямо на самом дне, возле северной части стены, где кончается лестница. Как только она поднимется, зайду я. Ты ждёшь ровно пять минут и опускаешь её обратно, затем выбираешься к аэроциклу и подбираешь меня на выходе. Что может быть проще?

— Хмм. Этот план похож на решето, — ответил Рауд потоком скептических пузырей.

— В последнее время всё, что мы делаем, похоже на решето, — пробормотал Снорри и уже громко спросил: — У тебя есть другие предложения?

Рауд задумался и после значительной паузы спросил:

— А как ты думаешь её найти?

— Я заберу с собой этого идиота, — здоровяк, а за ним осьминог обернулись на куклу, тут же отреагировавшую и приветливо замахавшую им рукой: «Обезьяна нам известна!»

— Иногда мне кажется, что она тебя понимает, — хмыкнул Рауд.

— Вот и мне кажется, — ответил Снорри.

— Чёртова бездушная кукла! — кивнул тот, у кого ещё не было имени.

Здоровяк снял с себя тяжёлую куртку. Оставшись в одних штанах, с привязанной за спиной куклой, он спустился со стены по металлической лестнице и аккуратно зашёл в воду, чтобы не привлечь к себе внимания. За ним пролевитировал осьминог и исчез в тёмной глади, разойдясь по поверхности концентрическими волнами. Тот, у кого ещё не было имени, впервые с обострённым вниманием смотрел, как исчезают последние звёзды, уступая место ярко-синему куполу неба. Руки Снорри мерно раздвигали воду. Однако ветер дул им в спину, поэтому верхний слой воды тёк в противоположную сторону. Это удивительным образом завораживало пассажира, и он даже не заметил, как они добрались до причала посреди озера. В полутьме колодца, образованного высокой стеной, ещё не пропускавшей разгулявшийся рассвет, на толстых воздушных подушках мерно покачивались бетонные плиты, соединённые тросами.

Снорри ухватился за край причала и стал ждать. Тот, у кого не было имени, заметил, что здоровяк подрагивает от холода, и эта дрожь передалась ему.

— К-когда мы в-войдём, ударишь по правому плечу, если направо, по левому — если налево. Если прямо, бьёшь по обоим плечам. Назад — положишь свои обрубки на плечи и не опускаешь. Я-ясно? Если ясно, ударь один раз, — сквозь зубы проговорил Снорри.

Тот, у кого не было имени, один раз ударил по обоим плечам здоровяка.

— Молодец! Так, глядишь, повышу тебя из идиота в придурка, — хмыкнул Снорри, после чего, как по команде, причал под ними заходил ходуном. Вода забурлила. Из воды показался шпиль, а затем и башня центральной тюрьмы с символом дракона на ней. Гигантское здание ползло вверх, всё выше и выше, потоком волн омыв нежданных гостей и чуть не оторвав Снорри от причала. Когда же оно поднялось на уровень стены и волны успокоились, здоровяк подтянулся и встал. В этот момент металлическая дверь перед ними открылась и появилось заспанное лицо дежурного полицейского.

Пока тот соображал, что происходит, Снорри уже оказался возле него и влепил своим пудовым кулаком ему промеж глаз так, что только разноцветные звёзды сверкающим веером разлетелись в его сворачивающемся в точку сознании. Снорри вошёл в освещённое тусклым светом газовых и масляных ламп помещение, пахнувшее сыростью и страхом. Кукла ударила по обоим его плечам, и он припустил по широкому центральному залу — справа и слева от него тянулись ещё два таких же нефа поменьше, отделённые от него арочными сводами. Оживлённый вертел головой, стуча обеими руками по плечам человека. По бокам с удивлением поворачивали свои головы охранники и прекращали стонать арестанты, провожая мчащихся.

Снорри уже добежал до широкого колодца, уходившего вниз винтовой каменной лестницей, когда где-то наверху раздался свисток и крики стражи. Кукла показала рукой на колодец — и Снорри нырнул в него, перескакивая со ступеньки на ступеньку. Как ураган, здоровяк пронёсся до нижнего этажа и с трудом затормозил, тяжело дыша, перед тонущим в паровых клубах коридоре.

— Куда дальше? — прохрипел он.

Оживлённый снова стукнул обеими руками.

— Никакой фантазии, — хмыкнул здоровяк и медленно пошёл вперёд.

По его правую руку темнели пустые клетки. А вдали слева, из-под двери с кованым рисунком, виднелся мерцающий свет. Когда Снорри подошёл к ней, кукла ударила по его левому плечу. Здоровяк прильнул к тёплому металлу и прислушался, а затем резко открыл её.

Тот, у кого ещё не было имени, успел увидеть лишь удивлённые отёкшие лица Харка и Хурка, тут же соединившихся несколько раз в руках здоровяка и осевших на пол. Рядом с телами двух толстяков стоял каменный стол с маленькими оковами. На нём была обезьянка. Точнее то, что осталось от неё. На поверхности стола лежал обугленный кусочек головы с кудряшками стружек и пепел, а напротив алым огнём горела печь, где покоились кочерги. Снорри взревел, бросился к печи и схватил из неё кочергу. Он повернулся к валявшимся на полу обмякшим палачам, но в этот момент в коридоре раздались крики. Снорри замер в нерешительности, затем выглянул за дверь и бросил кочергу туда. Кто-то истошно закричал, но тот, у кого ещё не было имени, не успел разглядеть его в клубах пара. Снорри принялся рыскать по пыточной камере и выхватил с крюка на стене маленькую сумку, куда аккуратно положил останки Лилы и туда же сгрёб пепел.

Крепко застегнув сумку, он обмотал её грязной тряпкой, схваченной со стола, и обвязал верёвкой, а затем перекинул через плечо. С ненавистью и досадой он глянул на фигуры, растёкшиеся по полу, схватил ещё две кочерги из печи и выскочил в коридор. Над головой того, у кого ещё не было имени, просвистело что-то яркое и громкое. Снорри пригнулся и метнул кочергу в сторону вспышки, являвшейся, по-видимому, источником грохота и шума. Раздался истошный вопль. А Снорри, сшибая, как кегли, выстроившихся в коридоре людей и награждая их ударами раскалённой кочерги, уже прорвался к лестнице и большими скачками поднимался наверх.

Когда он вынырнул из колодца, с верхних этажей и откуда-то сзади по нему дали несколько залпов. А с вышки над дверью застрочил пулемёт. Здоровяк метнулся в соседний неф за колоннами и, петляя, побежал к выходу, где уже виднелась фигура рыцаря в чёрной броне, поднимавшего обоюдоострый меч. Снорри подбежал к колонне недалеко от зловещей фигуры и, выругавшись, отскочил, потому что рыцарь снёс её ударом меча. Но пока он вновь поднимал его, здоровяк пошевелил языком и выплюнул в руку белый шарик. Тот, у кого ещё не было имени, с интересом проследил, как здоровяк замахнулся и кинул шарик в противника. Шар угодил ему в проём металлической шеи и раскололся от удара. Сверкающая белая пыль покрыла броню на спине и плечах рыцаря. Он дёрнулся, из-под чёрных лат во все стороны повалил фиолетового цвета дым, засверкавший белыми разрядами, отчего рыцарь затрясся и упал на решётчатый пол.

В образовавшейся завесе, засвистели яркие вспышки, но Снорри в два прыжка оказался у двери, рванул её на себя и выбрался наружу. Дверь звенела от стрекочущих рикошетом пуль, а, когда он захлопнул её с другой стороны, над их головой раздался рёв моторов, и Рауд на летающем мотоцикле опустился на причал.

— Почему ты не опу… — грозно зарычал на осьминога Снорри, но не успел закончить фразу, потому что вода вновь заколыхалась и с другой стороны причала стало подниматься еще одно здание.

Тот, у кого не было имени, удивлённо смотрел, как здание выпрямилось, засияв в рассветном солнце своими трубами и поршнями, и оказалось гигантским паровым роботом, от которого отделилась покрытая хромированными листами рука и потянулась к ним.

— Быстрее! — закричал Рауд, и Снорри с размаху вскочил на аэроцикл.

Рауд рванул машину вверх, и рука робота промахнулась в воздухе, упав на причал и проломив его. Из ковша, служившего гиганту подобием рта, раздалась громогласная сирена, вопившая, пока голова парового робота со всей силы не ударилась о здание тюрьмы.

Беглецы исчезли между фабричных высоток, а за ними, как рой пчёл, бросился в погоню воздушный гарнизон тюрьмы.

—Почему ты не опустил здание? Они бы не смогли стартовать! — кричал Снорри, но его слова тонули в хлещущем по лицу ветре и грохоте моторов.

Тот, у кого не было имени, не успевал разбирать дороги, переживая лишь постоянно надвигающиеся и увеличивающиеся образы, от которых внутри всё кружилось и сознание ускользало, пытаясь схватить за хвост само себя. Он отвернулся и увидел, что позади мир уменьшался и исчезал. Но какие-то его точки, наоборот, медленно приближались. Он разглядел на них вспышки — теперь уже других цветов. В этот момент всё закружилось, и они на миг исчезли, но затем вновь появились, сверкая разноцветной радугой.

Так повторялось несколько раз: вспышки, кружение, вспышки, кружение — пока они не начали падать резко вниз. Снорри закричал:

— Зачем ты ведёшь нас опять на завод?! Ты слабоумный?

Но Рауд ничего не отвечал, а лишь дал газу, и аэроцикл пронёсся мимо заводских зданий и бочек с солью вниз — к котлу и трубам. Пауки-механики уже привычно попрятались, заслышав звук моторов, а котёл ещё молчал, поэтому пар не помешал беглецам, и они быстро проскочили к колодцу, где Рауд бросил летающий мотоцикл вниз к основной трубе коллектора. Вынырнувший за ними рой полицейских скутеров, вновь разделился на два потока. В той самой коллекторной трубе, где разбилась Лила, уровень воды был в этот раз значительно выше, но Рауд мастерски лавировал между поворотами, оставляя за собой блестящий в полицейских фарах шлейф брызг. Тот, у кого ещё не было имени, увидел свет в конце тоннеля, и у него впервые в его сознательной жизни появилось ощущение дежавю. Он с сомнением вытянул вперёд руку, но Снорри успел заметить и крикнуть: «Рауд! Труба!» Осьминог заложил направо, и они в последний момент увернулись от торчащего в трубе штыря.

Аэроцикл вынырнул из трубы, почти упал в канал и, подняв брызги, полетел вдоль по набережной мимо рынка, Переулка Слепых и железнодорожного моста. В трубе тем временем раздался взрыв и грохот, и только один полицейский скутер сумел преодолеть неожиданное препятствие и продолжить преследование. Его пилот, молодой, но уже успевший себя зарекомендовать лейтенант Штурм, пользуясь тем, что он несёт меньше полезного груза, медленно сокращал расстояние между собой и беглецами. Они пронеслись мимо Верхних врат и нырнули во тьму старой трубы, проросшей сквозь Большую стену. Следуя за конусом фонаря, лейтенант почувствовал прилив уверенности. Бандитам некуда было деться. Всё заканчивалось отверстием, выходящим за стену, а сразу за ним — открытое пространство, где он сможет спокойно прицелиться.

И действительно, труба вела за стену — огромную стену, опоясывающую весь Город. Высотой с восьмидесятиэтажный дом, она была высечена в скале и служила одновременно каменоломней, снабжавшей нужды строителей. Грязная вода из Города фильтровалась в стене, и отфильтрованная грязь сливалась по канализационным трубам в бездну рва за ней. Вот из такой фильтрационной трубы и выскочил летающий мотоцикл с беглецами, а за ними и лейтенант Штурм на своём аэроскутере. Оба мотоцикла двигались над гигантским пустым пространством, разделявшим рваную линейку скал и стену. Лейтенант прикинул в голове место падения противника, спокойно прицелился, положил палец на курок и дал залп из сдвоенного пулемёта по левому двигателю летающего мотоцикла.

Того, у кого ещё не было имени, закружило. Снорри закричал. Мотоцикл вошёл в неконтролируемое вращение. Рауд в панике схватился за приборную панель и выдал полную мощность на оставшийся двигатель, изо всех сил потянув руль на себя. Чудом ему удалось выйти из штопора и, всё ещё теряя высоту, они просвистели в метре от острых скал, частоколом окружавших противоположную сторону рва. Снорри, свесившийся с левого борта, потянулся к своей кобуре, привязанной к корпусу. Мотоцикл трясло, а острые осколки гранита пролетали всё ближе. Их преследователь словно наслаждался триумфом и не спешил добивать раненую жертву.

Снорри тяжело вздохнул и вытянул пальцы ещё сильнее, отщёлкнув крепление кобуры. Пистолет предательски поскользил вниз, рискуя упасть. Рауд дёрнул руль, уворачиваясь от каменного выступа, и пистолет выпал на сидение, сползая дальше от Снорри. Здоровяк задержал дыхание и вытянул руку насколько мог. Аэроцикл снова тряхнуло, второй двигатель отказывался вытягивать такую мощность, и пистолет подскочил в руку к Снорри. В этот момент залп сдвоенных пулеметов засверкал по камням, дождём, посыпавшимся на беглецов. Снорри прицелился и закричал:

— Поиграй с этим!

Тот, у кого ещё не было имени, увидел вспышку прямо перед своим лицом, грохот и звон заполонили его голову. Преследовавшая их точка дёрнулась и, соединившись с уходящей вдаль формой, исчезла. Здоровяк тяжело дышал и хватался за скользкий фюзеляж аэроцикла. Пистолет выпал из его руки — и раздался удар. Вращение. Грохот. Темнота.

Массивная дверь наконец поддалась, и Тэмен раздвинул створки с вырезанным на них ликом женщины. Поспешно убрав руки, чувствуя, что совершает богохульство, он опустил голову и некоторое время стоял в нерешительности, погружённый в сковавшие грудь воспоминания. Затем его слух различил ритмичное дыхание поршней, и ему удалось вырваться из плена накрывшей его волны образов. Он сделал шаг, обернулся и закрыл за собой дверь, с этой стороны имевшей лик мужчины. То были его родители: Саммариус Йомера и Анастасия Амун. Узурпатор долго изучал зрачки отца и пытался вспомнить его настоящий взгляд, так пугавший его в детстве. От этого он почти всё время в его присутствии смотрел в пол, и сейчас не мог вспомнить, как они выглядели. Художественно приукрашенные образы отца и матери не уступали друг другу в красоте, хотя на самом деле истинно красива была только она. И внешность досталась Тэмену именно от неё, как, впрочем, и брату.

Йомера развернулся и осмотрел зал. В широкой башне, заканчивавшейся гигантским куполом, было темно, свет появлялся только вокруг металлической полусферы, рядом с которой работали поршни насосов, наполнявших угольный дым из печей под Храмом дыханием Сердца, закрытого искусной работы кожухом.

С каждым вздохом Сердца стеклянные иллюминаторы наполнялись тёплым переливом алого и оранжевого. С каждым выдохом становилось темно. На вершину полусферы вела широкая металлическая лестница, похожая по рисунку и стилю на лестницу в груди Бьёрнвейга — дракона Узурпатора. Эта ассоциация не вызвала у Тэмена улыбку, а скорее уколола куда-то правее от центра груди. Он медленно подошёл к кожуху и заглянул в один из иллюминаторов.

Сердце этого мира, точнее то, что от него осталось, всё ещё билось. Когда-то сверкающее и крепкое, как рубин, сейчас оно больше напоминало порванный воздушный шар, который пытаются надуть изнутри, но весь воздух выходит наружу. Раньше оно превышало размеры здания, где хранился кожух, а теперь оно умирало — и никто не знал или не хотел знать, что с этим делать. Над Сердцем по стеклянным трубам тёк дым из угольных печей, обогащавшийся его дыханием и становившийся тем самым чёрным дымом. На нём теперь работали почти все движущиеся механизмы в Городе.

Тэмен отвернулся от иллюминатора и начал подниматься по ступеням вверх, чуть замедляя шаг всякий раз, когда свет Сердца угасал, и прибавляя, когда тот вновь разгорался. На вершине Узурпатора ждал трон, к нему от кожуха поднимались провода и соединялись с подлокотниками и выше — на уровне плеч, шеи и головы.

Трон напоминал раскрытую пасть дракона. Йомера обошёл его, скользя рукой по холодной поверхности и в очередной раз удивляясь, как искусно были вплетены провода в конструкцию, как изящно уходили они под чешую и становились «усами» гигантского чудовища.

На высоте двух человеческих тел трон по широкому кругу окольцовывала металлическая площадка с расположенной напротив трона кафедрой. К ней тоже тянулись провода от кожуха с Сердцем, а по периметру стояли маленькие постаменты с выемками разной формы. К площадке от трона вела узкая выгнутая металлическая лестница с резными ограждениями. Площадка имела такие же ограждения и была соединена с краями купола несколькими мостиками побольше. Она висела на цепях, тянувшихся к его вершине, они напоминали Узурпатору клетку. Он поёжился.

— А, Ваше Величество! Готовитесь к ритуалу? — раздался снизу скрипучий голос.

Застигнутый врасплох, Узурпатор вздрогнул и не сразу узнал его, но затем взял себя в руки и ответил:

— Да, вы правы Верховный, вспоминаю.

— Правильно, правильно. Как там наше Сердечко? Ох-ох. Всё ещё дышит. Хвала лунам! Поднимаюсь к вам, поднимаюсь к вам, Ваше Величество!

В темноте фигуру Верховного служителя Культа не было видно. И Узурпатор мог только слышать его старческое кряхтение и неровные шаги, перемешивающиеся с дыханием поршней и скрипом цепей.

— Я не сразу понял, что вы здесь, Ваше Величество. Зашёл проведать Сердце, а потом слышу, кто-то ходит наверху. Думал, вот сейчас задам трёпку этим идиотам-служителям, а потом сообразил, что это вы, — хохотнул сгорбленный старик с белёсыми зрачками в простом балахоне Культа, с накинутым на лицо капюшоном, откуда торчал длинный крючкообразный нос. Он почти поднялся наверх и остановился на несколько ступеней ниже Узурпатора тяжело дыша.

— Как славно, как славно, что вы сюда забрались, Ваше Величество. Вот здесь мы с вашим отцом и готовились. Я должен был стоять там, за кафедрой, а он сидеть на троне, — он перевёл дыхание и продолжил: — В каждый из постаментов по периметру вставлялась руна. На кафедру я клал «Книгу Изречений», а ваш отец должен был положить руки на клыки, то есть на поручни, посмотрите, вот там есть выемки.

Тэмен сел на трон и положил руки внутрь клыков дракона, которыми заканчивались поручни. Там действительно были выемки под ладонь.

— Прислоните голову, — проскрипел старик.

Йомера откинулся назад, и голова его встала в проём на спинке.

— Вот так. Чувствуете? Уже должен начаться прилив.

Тэмен сосредоточился, но никакого «прилива» не ощутил, только холод металла и неловкость своего положения на троне, ковавшегося под фигуру его более массивного отца.

— Попробуйте представить, что вы как бы поглощаете пространство в себя, — подсказал скрипучий голос Верховного. Узурпатор попробовал представить, что втягивает в себя невидимую энергию, но вновь ощутил лишь холод.

— Ничего не чувствую.

— Отлично, отлично, Ваше Величество. Всё придёт со временем. Теперь вы знаете, как нужно пробовать, — старик отвернул голову и кивнул темноте. — Приходите сюда время от времени. Так и научитесь.

— А как было у отца? — с ноткой требовательности спросил узурпатор.

Старик помолчал и ответил:

— У вашего отца получалось сразу, Ваше Величество. Энергия била ключом.

Они оба замолчали, и на мгновение снова стали слышны лишь дребезжание цепи и дыхание поршней.

— Ваш отец был человек исключительный. Это ни в коем случае не должно унижать вашего достоинства, но вы должны понимать, это была его идея и его желание. Я лишь исполнял его волю, когда проектировал ритуал. Не мудрено, что у вас не получается сразу. Вам нужно проникнуться его целью, понять и принять её в себя. Захотеть, — медленно проговорил Верховный.

Тэмен помолчал и ответил:

— Вы правы. Я перечитаю записи отца, это должно помочь мне лучше понять его мотивы.

— Безусловно, Ваше Величество, безусловно, — проскрипел старик. — А теперь прошу меня извинить, близится Лунный день и моя старческая голова уже начинает болеть. Я должен идти.

— Извиняю, — благосклонно ответил Йомера.

Старик приподнялся и стал осторожно, бочком, ступенька за ступенькой спускаться вниз.

— Кланяюсь! — раздался его голос в самом низу, и в алом свете вздоха Сердца Узурпатор разглядел его распростёртую на полу фигуру, исчезнувшую при следующем вздохе.

Тэмен смотрел перед собой и пытался нащупать хотя бы толику того, что он чувствовал когда-то в своём отце. Уверенность, устремлённость, жажда, непримиримость, умение подчинять, властвовать — но находил лишь бледные призраки этих качеств. Он втайне ненавидел себя за то, что внутри у него было пусто. Но он не знал, как воспитать в себе волю добиваться того, что смог сделать отец. Ему всё досталось просто так, потому что этот скрюченный старик поддержал именно его, когда Саммариуса убили. Он не мог представить, чем нужно обладать, чтобы добиться той безграничной власти, к которой пришёл его родитель. И Верховный явно не был столь свободен с отцом. Как и все, он ползал перед ним и не смел сам принимать никаких решений, помня о площади возле Западных врат Дворца. Так трудно быть тенью тирана. Трудно, потому что ты не можешь быть собой. Все ждут от тебя, что ты будешь таким же, как он. На худой конец, хотя бы чуточку милосерднее. И за всем этим ты умираешь, закованный в броню образа, надетого на тебя окружением.

А был ли он?

Кто он такой?

Кто такой Тэмен Йомера?

Глава 5

На раскинувшемся во всю стену гобелене в кабинете Начальника Отдела особых поручений его Верховного Преосвященства была история, которую вряд ли можно было прочесть в околокультистской литературе или в библиотеках орденов. Это была всем известная «История девы Годриции, впервые испытавшей страх», но она имела некие отклонения от канонического образа и в глазах Инквизиционного отдела могла бы выглядеть настолько странно, что обычного человека, несомненно, довела бы до костра. Но никак не Альберта Септа. Служитель Септ любил такие памятники эпохи. Это всегда напоминало ему, как легко впасть в ересь при виде искусно исполненного «доказательства», а ведь для многих людей и не требуется ничего больше, чем красота. По их мнению, в красоте сокрыта истина и поэтому она не может лгать.

На гобелене Годриция гуляла по горам вокруг Живой долины. В канонической истории она становилась свидетельницей камнепада, докатившегося с вершины до самого Сердца и нанёсшего ему первую «рану». После этого женщина испытала «священный испуг», давший начало строительству «стены», а за ним и рождению Города. На гобелене же Годриция просто опирается на большой валун, грозящий скатиться в долину, а затем неуклюже пытается на него залезть, что и стало причиной камнепада, нанёсшего «рану». Такая маленькая деталь — и такая философская пропасть пробежала по умам людей, имевшим несчастье столкнуться с ней.

Альберт хранил много таких артефактов, изъятых у того или иного любителя альтернативной истории. И не то чтобы он был рьяным сторонником официальной точки зрения, которой придерживался Культ. Он был достаточно умён, чтобы понимать, что истину не найти ни в сочинениях Последнего Поэта, ни в библиотеке Культа, ни даже на этом гобелене, подаренном ему самим Верховным в знак наивысшего доверия с, как он выражался, ироническим подтекстом.

Поэтому Септ предпочитал делать свою работу и не думать о политике. Альберт верил в тех, кто был у власти, ведь если они к ней пришли, значит, на то были причины и качества их характера, позволившие им этого добиться. Ему нравились загадки. И все эти предметы ереси были маленькими загадками, оставленными им для своих посетителей, впадавших сначала в лёгкое, а затем в глубочайшее недоумение хотя бы от пресса для бумаг, где с особым изяществом были изображены первые аэросани — их несли на себе несколько закованных в цепи парящих осьминогов.

Так и его нынешняя посетительница, личная служанка герцогини Амун, сидела, уставившись на гобелен в полном замешательстве.

— Так, Дагма. Давайте повторим ещё раз, — протяжно начал Альберт. — С самого начала.

С этими словами Септ отвернулся от окна и посмотрел на девушку. В его доверительной улыбке угадывалось что-то змеиное. Она смотрела на него немигающим взглядом и монотонным голосом принялась повторять свою уже много раз пересказанную историю:

— Я же уже говорила вам, любезный господин, я проснулась в 4 утра, как того требует наше расписание, и после утреннего туалета начала уборку в столовой герцогини. Я была приставлена к ней в этот день. Затем мы с младшим поваром спустились в погреб, откуда достали копчёный сажень, крупы, вафлян, сыры, настойку бодавочника, мяту и тир. С помощью дежурных студентов мы перенесли припасы на служебный этаж, а оттуда на кухню. Затем я вспомнила, что забыла зелень, и мне пришлось ещё раз спуститься в погреб, где меня по ошибке заперли. Я сидела там до обеда, пока старшая повариха не начала беспокоиться, что нет заготовок на первые блюда, поэтому дежурная по столовой спустилась в погреб и отперла меня. До ужина меня в качестве наказания отправили мыть полы в умывальнях студентов на Факультете противодействия вредному здоровью. Но к ужину понадобились руки на кухне, и меня вновь отправили на уборку столовой. Я протирала очень неприятные ножки стола, выполненные в виде людей с головами птиц, как бы держащих стол на своих плечах, когда раздался громкий хлопок и в северном окне столовой вылетело стекло, а соседние окна распахнулись. Сверху повалил едкий сверкающий фиолетовый дым, а я убежала и спряталась в кладовке рядом с лестницей, ведущей в покои герцогини. Мне было так страшно, что какое-то время я боялась выходить из неё. Но затем я услышала голос герцогини и вышла. Та отнеслась ко мне очень хорошо, успокоила и велела идти в свои покои и не выходить оттуда. Я так и сделала.

Девушка глубоко вздохнула и вновь уставилась на гобелен.

— Так, хорошо, что было дальше? — с нескрываемой скукой произнёс Сверло, опираясь на холодный каменный подоконник и скрестив руки на груди.

Девушка зацепила пальцами подол и принялась его мять, опустив глаза с гобелена на собственные руки.

— Дальше я не выдержала и пошла посмотреть. Но в Университет меня не пустила охрана, и я смогла выйти только во внутренний двор, откуда увидела толпу возле часовой башни и поспешила туда.

Дагма тяжело вздохнула, подняла глаза на стол, но затем вновь опустила их и принялась скрести ногтем по засохшей капле масла.

— Там, на стене, я обнаружила своего дальнего родственника, мистера Вульфи, занимавшегося починкой часов. Он был в совершеннейшем смятении…

— Во сколько это было? — резко вставил Сверло.

— Ох, любезный господин, как же я могу знать, где-то после ужина, второе солнце шло к закату. Часы-то не работают, откуда ж мне знать?

— Хорошо, продолжайте, — недовольно произнёс Септ.

— Мистер Вульфи очень переживал, что потерял свою куклу и что без неё его жизнь кончена и работа встала. Я так распереживалась, что решилась просить герцогиню помочь ему. Тем более он ведь нам часы чинил, в конце-то концов.

— Скажите, а у скольких людей в замке есть ключи от башни университетского музея? — сменил тему Альберт.

Сбитая с толку девушка не сразу сообразила, что отвечать, разжала руки и вновь принялась мять подол:

— Герцогиня была так мила… Не знаю, любезный господин. Наверное, у старшего техника и у ключницы? Да. Наверное, только у них. У обоих есть полная связка.

— Хорошо, продолжайте, — Септ отвернулся к окну.

— Герцогиня была так мила… — продолжила девушка.

— А вы часто её о чём-то просите? — снова спросил Альберт, не отворачиваясь от окна.

Девушка запнулась и вновь уставилась на гобелен, затем на стол, затем повернулась к стене и, напоровшись взглядом на непристойное изображение императора Исмариосиса, вновь вернулась к подолу и рукам.

— Нет, — тихо произнесла она.

— А почему? — удивился Септ.

— Ну, это не принято.

— Почему же тогда вы пошли просить в этот раз? — ещё больше удивился Альберт.

— Потому что мне стало его, мистера Вульфи, жалко, — выдавила из себя Дагма.

— Где была герцогиня в тот момент, когда вы пошли просить её? — продолжил Начальник Отдела особых поручений.

Но девушка его не слушала.

— Герцогиня очень добра. Она всегда помогает тем, кто в беде, — всхлипнув, проговорила служанка, — когда-то и меня она вытащила из дома Трокийя. Я думала, что сойду там с ума среди этих оборотней.

— Мой вопрос был не о характере вашей госпожи, — раздражённо отрезал Септ, — а о том, где она была, когда ты…

— Она как раз вышла во внутренний двор, встречать прибывшего начальника полиции, — перебила его девушка с облегчением.

— Та-а-ак, — протянул Сверло.

— Герцогиня была так мила… — девушка в испуге остановилась, ожидая вопроса, но потом продолжила, — что тут же попросила начальника полиции освободить куклу мистера Вульфи.

— То есть Начальник полиции знал про куклу мистера Вульфи? — удивился Септ.

— Да, так и было, любезный господин, он уже знал про куклу, пойманную к тому времени полицией вместе с преступниками.

— Их было несколько? — вновь удивился Сверло.

— О, господин, я не помню. Я была так рада, что куклу можно вернуть, что побежала обрадовать мистера Вульфи, — она подняла на служителя свои большие тёмные глаза, но тут же опустила их и стала смотреть на руки.

— Кем он приходится вам? — уточнил Альберт.

— Я плохо в этом разбираюсь, любезный Господин. Кажется, он брат свояка моей тётушки.

— То есть он вам даже не родственник? — хмыкнул Септ.

— Не по крови, но в нашей семье все родные, — залепетала она.

— Хорошо, — задумчиво произнёс Сверло, повернув к окну свой орлиный профиль.

Девушка подняла на него взгляд, полный надежды:

— Я могу идти?

Альберт промолчал, а затем подошёл к девушке и, приблизив к ней лицо, процедил сквозь зубы:

— Ведь ты же врёшь. Нет у тебя никакого свояка тётки-брата-сестры. Вся эта история — выдумка, чтобы выгородить твою госпожу. Ты знаешь, что я могу с тобой сделать?

Служанка закрыла ладонями лицо и разрыдалась:

— Не знаю!

У Септа свело челюсть от напряжения и несколько секунд он массировал рукой щёку. Затем, сдвинув рукой пресс для бумаг, опёрся на стол и произнёс:

— Ты проведёшь за решёткой остаток своей жизни. Или отправлю на рудник. А может быть, на Соляное озеро, вместе со всей твоей выдуманной семьёй.

Девушка разрыдалась пуще прежнего и высморкалась в подол.

— Ну-ну. Не стоит так эмоционально. Тебя же учили быть хорошей девочкой. Вот и будь ею. Расскажи мне, как было дело, и я ничего не скажу твоей Госпоже, — произнёс он заговорщически.

Но служанка не унималась и рыдала пуще прежнего. Взглянув на белое небо, Септ поднял со стола колокольчик в виде ритуального пожирателя молитв и позвонил два раза.

— А пока посидишь, подумаешь, — произнёс он, и в дверях тут же появился младший служитель в балахоне.

— В карцер, — холодно отрезал Сверло.

— К-к-к-карцер? — всхлипнула девушка.

Но младший служитель уже схватил её подмышки и выволок из кабинета начальника.

— Такие правила, — улыбнулся ей вслед Глава Отдела особых поручений и сел за стол.

Доклад. Одна мысль о нём заставила его неприятно поморщиться. Несколько дней назад исчез сначала помощник мастера зельеварений, а затем и сам мастер пропал, прихватив из дома все ценности. Второе удивительным не было, понятно, что этот пройдоха и бездарь ничего не мог без своего подмастерья, но необходимость выяснять, что случилось с помощником, отвлекала Септа. Голова его болела от одной мысли, что надо искать очередную песчинку в пустыне. Однако мастер обслуживал самого Верховного главу Культа, и Альберт не мог позволить себе забыть об этом деле.

Поборов приступ головной боли, Септ тяжело вздохнул и вновь позвонил в колокольчик. Появился другой младший служитель, и Альберт сухо произнёс:

— Веди этого, магистра Астолопа, или как его там.

Служитель кивнул и исчез в дверях. Сверло достал выписку из личного дела магистра Астолока и фыркнул, когда добрался до конца. В этот момент дверь открылась и на пороге показалась испуганная фигура старшего техника, уже сутки находившегося в камере.

— О, вот и вы, мой друг! — рассмеялся Сверло. — Как, однако, вовремя. Проходите, проходите.

Он встал из-за стола и направился к побелевшему Астолоку.

— Мой дорогой Шмис, ну что же вы застыли в дверях! — он взял магистра под руку и повёл к креслу для посетителей, но сесть не дал, а провёл к своему личному креслу и усадил, чтобы старшему технику открылась висящая на противоположной стене картина современного мастера «Грешники на пороге наказания» — трое мужчин, увлечённых игрой в «ом-ни-ма».

— Устраивайтесь поудобнее, мой милый Астолок. Надеюсь, головная боль обошла тебя сегодня стороной. Ох уж этот Лунный день! Я, знаешь ли, очень подвержен, — заворковал Септ и встал позади кресла, давая магистру время, чтобы изучить пространство кабинета.

— Как твоя должность? Напомни мне, пожалуйста, — произнёс он задумчиво, положив руки на спинку.

— С-с-старший техник, В-в-ваше Сиятельство, — Астолок заёрзал в кресле.

— Ну-ну, какое я тебе там сиятельство. Называй меня просто Альберт, — улыбнулся Септ, разглядывая пролетающих мимо окна птиц. — Скажи мне, дорогой старший техник, в чём заключаются твои обязанности?

— Я-я-я слежу за техническим состоянием за-за-замка, В-ваше… то есть Альберт, — с трудом подбирая слова, ответил магистр.

— Так вот скажи мне, любезный Шмис, почему внутренняя связь на экстренном посту охраны не работала и служителям пришлось бежать до Дворца Его Величества пешком, прежде чем они доложили мне о случившемся в башне? — всё так же елейно спросил Септ.

— Я…е…о-о-о… — губы Астолока задрожали, а руки вцепились в рукоятки кресла.

— Ты знаешь, кто я? — тихо спросил служитель.

— В-в-в-вы-ы-ы н-н-н-н-а-а-а-а.

— Молчать! — гаркнул Септ, схватил старшего техника за шкирку и бросил на пол.

Трясясь своим полным и неуклюжим телом, Астолок повалился рядом со столом и запричитал что-то неразборчивое.

— Ты идиот. Ты пойдёшь у меня под трибунал. Почему двери в башню музея были открыты? Ты их открыл? Кому?! — кричал служитель, расхаживая по кабинету.

— В-в-великому Мастеру! — рыдал магистр.

— Какому? — допытывался Септ.

— П-п-перлеглозу. Трокий-йя, — прохныкал Астолок, закрывая лицо руками, будто боясь, что сейчас будут бить.

— Зачем? Отвечай! — словно исполняя его просьбу, Септ пнул старшего техника так, что тело бедолаги заходило ходуном.

— Он, он х-о-д-д-д-дил см-м-м-мотреть какие-то книги в биб-б-б-б-б-б, — магистр запнулся и никак не мог справиться с собой.

— Ну давай же, студень! — рокотал служитель.

— Библиотеке. В библиотеке музея, Ваше Сиятельство.

Астолок сжался на полу в позе эмбриона. Септ вздохнул, присел рядом, обнял его и стал гладить его сальную, в залысинах голову.

— Ну-ну, ну что же ты. Успокойся. Всё. Всё хорошо. Во сколько это было?

Заикаясь и давясь слезами, магистр выдавил:

— П-п-п-после обеда, н-н-н-незадолго до п-п-первого заката. Ч-ч-ч-часы на б-б-башне н-е-н-не р-работают, мне т-т-трудно сказать точнее.

Альберт поднял его с пола и вновь усадил в своё кресло.

— Вот так, вот так, тихо, тихо, — произнёс он, вытирая ему платком слёзы. — А этот — Вульфи — кто он?

— Маг-г-гистр В-Вульфи? — уточнил совершенно потерявшийся Астолок.

— Да-да, он, — участливо кивнул служитель.

— Он младший техник и ч-ч-чинит ч-ч-часы на б-б-башнях. Он п-п-пришёл вместе с Великим М-М-Мастером. Я проводил его до б-б-башни с ч-ч-часами, а-а потом заходил показать одну ф-ф-фотографию, — всхлипывая и сморкаясь, закончил магистр.

— Хорошо, — Септ подошёл к окну. — А ты знаешь что-нибудь о его родстве с вашей служанкой из столовой, Дагмы?

— Н-н-н… — начал было Астолок, но дверь кабинета открылась без стука, и младший служитель вошёл, держа в руке конверт.

Септ посмотрел ему в глаза, надеясь найти в них объяснение такой дерзости. Но тот лишь вручил Начальнику Отдела особых поручений конверт и молча остался ждать. Альберт вскрыл конверт, пробежался глазами по короткому тексту, побелел, скомкал бумагу и бросил в камин под «Грешниками».

— Этого в карцер, — обратился он к младшему служителю. — И мой корабль срочно.

— Уже готов, — поклонился тот.

Септ коротко кивнул ему, бросил взгляд на Астолока, вжавшегося в кресло, открыл окно и вышел на балкон, служивший причалом, куда уже приближалась маленькая бригантина, гудя реактивными сердечными двигателями, завихрения от которых тут же разметали бумаги и пыль в кабинете, заглушив крик старшего техника.

— Как ты думаешь, Руч, отсюда видно, что у меня ружьё не заряжено? — с волнением спросил Блоп.

Ручи повернулся к другу и посмотрел на него таким уставшим и раздражённым взглядом, что Блоп тут же отвернулся и сделал шаг в сторону генератора, в чьей тени не так пекло. Был уже полдень, и от озера поднималась такая влага, что толстяку уже битый час хотелось сбросить с себя всю броню и одежду и просто нырнуть со стены вниз в воду, несмотря на возможный трибунал.

— Ты знаешь, если ты будешь продолжать стоять не по уставу, они точно заметят, что ты не зарядил ружьё, — ответил Ручи и улыбнулся, довольный своей шуткой.

Блоп сделал шаг к краю и заглянул вниз на зеленеющую поверхность искусственного озера.

— Как думаешь, Ручи, когда усиление закончится? — спросил он, прикидывая, сколько нужно времени, чтобы доплыть до лестницы, поднимавшейся к генератору.

— Когда ты перестанешь спрашивать, — буркнул в ответ высокий.

— От этой головной боли мне и спрашивать-то трудно, — промямлил толстяк.

Не зная, где найти себе место, он прислонился к стене генератора, гудевшего и вибрировавшего, отчего его металлическая кираса зазвенела, как бубенцы на шее прокажённого.

— О, бригантина! — воскликнул Блоп, щуря свои тёмно-синие и заплывшие гематомами от ударов Зары глаза.

И действительно, к центральной тюрьме опускался корабль, тормозя и разгоняя двигателями воду, что заставило платформы причала ходить ходуном. При спуске он открывал свои солнечные паруса, поэтому закрыл собой нелепую позу, в которой застыл гигантский механический робот, погрузивший свою руку в здание тюрьмы.

— Интересно, кто это? — задумчиво произнёс Блоп. — Может, начальник полиции?

— Нет, — сказал Ручи, приложив руку к глазам, — нет опознавательных знаков. Поэтому это может быть кто угодно.

— Вот бы нам летать на такой, Ручи, а? Здорово было бы! — развеселился своим мечтам толстяк.

— И что бы ты делал? Летал на нём на рынок? — вновь заулыбался своей шутке длинный стражник. — Блоп, твоя жизнь бессмысленна, зачем тебе корабль? Ты же его разобьёшь в первый же день.

— Не правда, не правда твоя, Ручи. Я буду беречь его и на рынок никакой летать не буду. А буду… Буду по праздникам им пользоваться, только на самые важные даты. Вот, — обиженно сказал Блоп и опёрся на дуло ружья подбородком.

Ручи повернулся и выбил ногой ружье, так что толстяк чуть не потерял равновесие и не упал со стены.

— Ну зачем ты так? — заныл Блоп. — Оно же не заряжено! Смотри!

И он нажал на спусковой крючок. Ружьё с грохотом выстрелило, и звук эхом загулял по колодцу озера и в окрестных домах так, что, казалось, привлёк всеобщее внимание. Из-за бригантины показалось несколько фигур в робах Культа, один из них приложил к глазам небольшую подзорную трубу и посмотрел в сторону стражников. Блоп весь сжался и выпучил глаза, переминаясь с ноги на ногу, делая то одно, то другое нелепое движение рукой, пытаясь как-то объяснить случившееся всем лицам, направленным в этот момент в их сторону. Ручи стоял рядом с багровым лицом и медленно сжимал кулаки так, словно пытался выдавить из ушей пар от кипятка, гулявшего внутри тела.

Через несколько минут они уже стояли перед Сверлом, изучавшим в подзорную трубу прожекторы на голове робота и его открытый, словно от удивления, ковш, пока серые робы собирали улики и проводили опись повреждений. Начальник Отдела особых поручений Культа повернулся, словно только заметив доставленных стражников, одним движением сложил трубу, как у фокусника, тут же исчезнувшую из его рук, и, заулыбавшись своими тонкими губами, заговорил:

—Ну, идеально, идеально, я и не мог бы желать двух более бравых молодцов.

От этих слов Блоп даже выпрямился, зазвенев ремнём ружья о кирасу, и только раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, как Септ выкинул вверх палец:

— А, а, а, сейчас говорю только я.

Он подошёл ближе и посмотрел в глаза Ручи, немигающим взглядом смотревшего перед собой, а затем на синие круги Блопа и рассмеялся.

— Нет, ну право. Вас хоть в музей отправляй, — хохотал служитель и даже несколько раз хлопнул в ладоши. В них оказался кулон с маленьким сердечным осколком и торчащей из него пулей. Септ, улыбаясь, смотрел то на кулон, то на стражников.

— Я бы, конечно, мог казнить вас прямо здесь, или, к примеру, завтра на площади за покушение на убийство служителя… Но у меня есть для вас судьба поинтереснее.

Ручи сглотнул, а Блоп облегчённо вздохнул и улыбнулся.

— Мне поступают сообщения о странной активности в Квартале Туманов. А в частности, в районе ратуши, — задумчиво начал Септ, прохаживаясь вокруг стражников, — то сигнальные ракеты, то блеск двигателей. Своих людей мне туда посылать не с руки, а вот вы, бравые стражники, как мне кажется, подходите для этой работы в самый раз.

Септ остановился перед ними и продолжил:

— Либо вы выясните, что там происходит и вернётесь ко мне, либо не вернётесь совсем. Меня устроят оба варианта, — подытожил он, — всё ясно?

— Так точно, сэр! — прогремел Ручи, а Блоп что-то пробурчал себе под нос в тон его возгласа.

— Вот и славно, — улыбнулся Септ и щёлкнул по жетону толстяка, выбитому на кирасе. — Ваши номера я запомнил. И поверьте, память у меня отличная. Можете не докладывать вашему начальству. Если вернётесь, получите от меня официальную бумагу. А теперь — исчезнуть.

Ручи отсалютовал, схватил Блопа под руку и потащил к полицейской лодке. Столкнув в неё товарища, он сел у руля и включил механизм, потянувший цепь, а та, в свою очередь, лодку к широкой лестнице, поднимавшуюся по стене вверх.

— Ручи! О, луночки! Ручи, — весело захрипел Блоп. — Какая удача, дружище! Нам дали настоящее задание! Мы пригодились!

Ручи взглянул на него тем самым взглядом, полным презрения и капли сочувствия, выходившим у длинного стражника настолько мастерски, что в пору было выступать в Колизее:

— Ты идиот, Блоп. Воистину идиот.

— Но почему, почему, Ручи? Всё же вышло как нельзя лучше. Мы убираемся с этой жары, нас не казнят, какая-то большая шишка дала нам поручение — это же так здорово, дружище!

— Какая-то? — удивился Ручи. — Ты хоть знаешь, кто это был?

— Эм. Нет, — хмыкнул Блоп.

— Ха. Ну, говорю же, идиот. Это Сверло! — закатил глаза длинный стражник, кивнув головой в сторону причала.

— Сверло? — спросил Блоп.

— Служитель Сверло Септ — Начальник, кажется, тайной полиции или секретного или какого-то там особого отдела службы Культа.

— Вот, Ручи, какая разница, ты и сам не знаешь толком, — засмеялся Блоп.

— Такая разница, что лучше бы он нас казнил, дубина, — разозлился Ручи и, тяжело дыша, стукнул прикладом о дно лодки. Блоп удивлённо наклонил голову к ногам Ручи:

— Ой, смотри, ты пробил трещину.

Длинный стражник резко отодвинул толстяка и увидел, что лодка действительно дала течь. Он оглянулся в сторону стены, до берега оставалось ещё прилично. Лодка быстро наполнялась и скоро начала проседать на цепи.

— Что будем делать, Руч? — тревожно спросил Блоп. Ручи заметался то в одну, то в другую сторону.

— Видимо, старые доски, дружище, — грустно надул губы толстяк и принялся снимать с себя кирасу, каску и наколенники.

— Что ты делаешь? — взревел длинный.

— Собираюсь плавать. Видишь, как здорово вышло, я как раз мечтал окунуться, — виновато улыбнулся Блоп, пожал плечами и продолжил разоблачаться.

Ручи зарычал что-то, потом топнул ногой, отчего течь стала только больше, а затем тоже принялся раздеваться.

— Мы сможем довести вещи в лодке и высушить на берегу, если ты не проломишь... — начал было Блоп, оставшись в одном нижнем белье. Но Ручи с таким усердием стучал по дну лодки, что доска отвалилась и та стала стремительно погружаться. Длинный стражник лишь успел снять с себя последний наколенник, как они остались на поверхности воды, а механизм потащил к берегу лишь торчащий нос лодки. Оба они оказались в воде, а броня и оружие исчезли в тёмной глади.

— Не говори ни слова, — процедил Ручи сквозь зубы и поплыл к берегу.

Но толстяк и не думал об этом, ему напекло затылок, и он с удовольствием окунулся с головой. Когда Блоп наконец выбрался на причал и, тяжело дыша, рухнул на горячую бетонную плиту, сверкающую сердечными пылинками, ручи уже сидел, обхватив ноги, и смотрел, как капли падают на раскалённую поверхность, оставляя тёмные кляксы. Под напором обеих светил они медленно, но неумолимо испарялись и исчезали. Затем толстяк поднял голову и посмотрел на причал, откуда доносились звуки лома, эхом разносившиеся по колодцу искусственного озера. Фигуры Септа не было видно.

— Фух, — фыркнул толстяк и улыбнулся, — давно я так не плавал! Уже думал и не доплыву. Ты как, Руч, нормально?

Он повернул голову к напарнику, но тот всё так же неподвижно сидел, похожий на статую.

— Луны мои. Ну сколько можно? Ты посмотри, солнце светит, совки поют, лунный день заканчивается…

Ручи не выдержал:

— Ты болван, абсолютный кретин Блоп. Тебя, наверное, родители при рождении так и назвали, наш сын станет остолопом, поэтому назовем его Блопом, чтобы лучше сочеталось! Ах да, как же я забыл, ещё очень хорошее сочетание Блоп-идиот или Блоп-тупой клоп. Блоп — глупый циклоп.

Блоп отвернулся и зажмурил глаза, вставив пальцы в уши.

— Я слышал у тебя две или три рифмы, — проговорил он, мотая головой.

Ручи ещё какое-то время ругался, но потом затих, и толстяк привстал, начав вытряхивать из ушей воду.

— Солнце-то светит, глупый Блоп, но не для нас с тобой, — грустно констатировал длинный.

— Это почему? — удивился толстяк, уже встав на одну ногу и, наклонив голову, стучал себя по черепу.

— Что ты знаешь о Квартале Туманов? — спросил Ручи, встав и тоже начав вытряхивать воду из ушей.

— Там туман, — хмыкнул Блоп.

— Верно, — хохотнул длинный. — Но что за туман, ты в курсе?

— Что-то слышал о запретной зоне, но никогда особенно не вдавался в детали, — пожал плечами Блоп и потянулся.

— Как тебя вообще в стражу приняли? — поднял глаза к небу Ручи. — Хорошо, слушай. Много лет назад там был какой-то большой завод или исследовательский центр, построенный большой шишкой из мистиков. Там заряжали воду сильными эмоциями, чтобы создать альтернативный источник энергии. Цель-то была ничего, пахла большими деньгами и положением, но вот исполнение хромало на обе ноги.

Блоп увлечённо смотрел на напарника, поднявшего голову и почёсывавшего бородавку на щеке.

— Как говорят на улице, они брали людей, привязывали их и совершали некий ритуал, буквально высасывавший из человека наиболее сильные эмоции. А человека в этот момент держали над котлом, от которого поднимался пар. В соседней комнате они как-то этот пар превращали обратно в воду и заливали в бочки. Ну и кто бы мог подумать, несчастные люди испытывали в основном страх, отчаянье, ненависть к своим мучителям, и ничего хорошего из этого не вышло.

Он провёл языком по губам и продолжил:

— И то ли эта вода сама была заряжена, то ли это была диверсия, но, короче, завод этот рванул, да так, что вода выпала дождём на целый квартал, окружавший его. И с тех пор… С тех пор на улицах квартала висит непроглядный туман и днём, и ночью. Солнце словно не заглядывает туда, закрытое высотками соседних кварталов.

Он снова облизнул губы, кашлянул и вновь заговорил:

— Так вот, Блоп-идиот. Кто попадёт в этот туман, теряет рассудок. Каждый по-разному, кто-то превращается в зверя-деграданта, кто-то в тихого маньяка, кто-то исчезает, а кто-то становится бездушным, как оживляшка, и просто шатается по улицам.

Блоп сидел, открыв рот и почесывая затылок. Довольный эффектом, Ручи придвинул к нему лицо и проговорил:

— Поэтому квартал оцеплен, а тоннели к нему заколочены. И поэтому Сверло не будет посылать туда своих людей. Они всё равно не вернутся. И поэтому он послал туда нас. Чтобы наказать за твоё идиотское незаряженное ружье, которым ты его чуть не убил, дружище Блоп.

С этими словами длинный встал, смачно плюнул на раскалённый бетон и направился вверх по лестнице, испещрённой подтёками от воды. Блоп какое-то время пребывал в созданных Ручи ужасающих образах, но затем поднялся, посмотрел на накатывающие на ступени волны и поспешил за напарником.

— У нас, наверное, новая мода в Городе, ходить по улице в трусах, — жеманно хмыкнул Великий Мастер Перлеглоз Трокийя, разглядывая в окно нелепую парочку, направляющуюся в сторону бараков по Переулку Кукольников, раздавая подзатыльники очереди из деревянных игрушек и слуг, выстроившихся к немногочисленным мастерам, на скорую руку латавшим всех оживлённых — от посыльных до технических служащих. В основном, это была домашняя обслуга, уборщики, камердинеры, носильщики — вся та невидимая братия, что становится заметной, только когда ломается. А ломались они теперь часто, поэтому двум полуголым путешественникам было трудно пробраться сквозь толпу, и тот, что был повыше, нещадно ругался и раздавал подзатыльники маленьким созданиям, пока не напоролся на огромный шкаф с каменными руками, видимо занимавшийся какими-то грузоподъёмными работами, тогда он виновато отступил, подняв вверх руки и поспешив поскорее убраться.

Великий Мастер поженски фыркнул и отвернулся наконец от окна на втором этаже, где находилось маленькое кафе, известное только местным жителям, и приступил к своей нехитрой трапезе.

— Так вот, — сказал он и захлопал ресницами прямо глядя на своего собеседника в робе Культа, устроившегося напротив, — так вот, Эл. Я бы могла называть вас Эл?

Собеседник кивнул и стал теребить свою чёрную бородку.

— Мне рекомендовали вас как очень толкового молодого человека. Поэтому я жду, что вы будете следовать впредь моим указаниям в точности. И я бы не хотела, чтобы вы проявляли самодеятельность, — резюмировал Трокийя, постукивая вилкой о маленькую тарелку, измазанную красным джемом из корня аспинова дерева. И тут же продолжил: — Я же, со своей стороны, обеспечу вас всем необходимым. Доступом в зону реконструкции, всеми бумагами, секретными служебными паролями, позволяющими беспрепятственно пребывать на стройке.

Он нарисовал в остатках джема крест, издав неприятный царапающий звук, отчего собеседник поморщился.

— Ну и, разумеется, достойная компенсация, — улыбнулся Перлеглоз, написал над крестом вилкой сумму и повернул тарелку к Элу. Тот какое-то время смотрел на него, а затем поднял брови и произнёс:

— Хорошо. Я согласен. Но знайте, я всё это делаю ради Сердца.

— Конечно. Я тоже, — закивал Трокийя, махнув рукой.

Эл встал, кивнул и произнёс:

— Пришлите посыльного на старый адрес, когда всё будет готово.

— Я так и предполагала, — кивнул в ответ Великий Мастер, жеманно поведя плечами, — но прошу вас, это должно оставаться тайной, — подчеркнул он, подняв брови и прямо уставившись на собеседника.

Трокийя привстал и, придерживая бороду, подал Элу руку для поцелуя. Молодой человек удивлённо дёрнул уголком рта, крепко пожал его руку и вышел. Великий Мастер изобразил лёгкое возмущение манерами собеседника, но тут же обмяк и расслабился, оставшись один в маленькой комнате, увитой плющом, залезавшим в неё через трещины в стенах, словно пытаясь раздвинуть камень и разорвать внутренность дома. Перлеглоз доел, надел свой цилиндр, расправил бороду и вышел.

В то же мгновение вошли маленькие смешные куклы, похожие на кузнечиков во фраках, и убрали со стола, поменяв скатерть и приборы. А кукла повыше принесла и заменила на стене картину с довольно пошлым натюрмортом на изображение чёрного круга с подозрительным глазом посередине.

Глава 6

Из темноты посыпались мелкие песчинки и появился яркий слепящий свет. Затем раздался скрежет, и тот, у кого ещё не было имени, разглядел щупальца, разгребавшие над его лицом песок. Он пошевелил руками — те с трудом поддались. Ноги не двигались.

Пока Рауд откапывал его, оживлённый совсем пришёл в себя и, когда его конечности наконец освободились, сумел сам выкарабкаться на поверхность, оказавшись на вершине бархана. Оба солнца уже перебрались через зенит, но до заката было ещё довольно долго. За спиной вдалеке высились скалы, где начиналась каменоломня и нависал тёмной громадой Город. Он никогда ещё не видел его на расстоянии, и это впечатление было грандиозным. Гигантский пик посреди пустыни, окружившей его со всех сторон до самого горизонта. Только вдалеке, на юге, виднелись горные хребты.

Тот, у кого ещё не было имени, опустил взгляд на осьминога, и в груди его что-то непривычно дёрнулось. Осьминог почти весь высох и выглядел крайне истощённым, песок блестел на его теле, приобретшем болезненный фиолетовый оттенок. Он с трудом парил и, перебирая щупальцами, медленно пополз под тент, сооружённый им на менее солнечной стороне бархана из куска тряпки и руля. Кукла спустилась за ним и присела рядом, когда он, наконец, заполз в тень и рухнул без сил.

— Теперь твоя очередь, Пиноккио, — пробулькал он и указал щупальцем на торчащую из песка руку.

— Ударишь по правому плечу, если направо, по левому, если налево, — утвердительно ответила кукла и направилась к руке.

Когда тот, у кого ещё не было имени, наконец выкопал здоровяка, солнце раскалило его металлические части так, что, если он касался их деревянной частью руки, та начинала темнеть. Так он случайно и обжёг ухо Снорри, и тот завертелся и закричал глухим, кашляющим воплем, откинув от себя куклу на несколько метров.

— Почему ты не опустил здание! — раздалось дребезжание из соседнего бархана.

— Луны тебе в глотку! А! — рычал здоровяк. — Ты мне ещё и руку обжёг! Шмараматру хапанат!

Продолжая ругаться, он попытался встать, но припал на одно колено и выдал ещё одну порцию ругани. Откашлявшись песком и немного переведя дух, он обречённо оглядел пустыню, вскинул голову в небо и горько сплюнул.

— Вот зараза, — расстроенно прохрипел он и повернул голову к тенту, куда уже пришла и села кукла.

Здоровяк привстал, сильно прихрамывая, подошёл к ней и сел рядом, заглянув под тент.

— Ты как? — хрипло спросил он осьминога.

Рауд, не в силах ответить, помахал в воздухе щупальцем. Снорри снова сплюнул и тяжело вздохнул.

— Где байк? — спросил он.

Осьминог поднял щупальцу и указал на юг. Там высился очередной бархан. Рыча и поминая все луны, здоровяк встал и побрёл в ту сторону. На полпути к бархану он остановился и, обернувшись, крикнул кукле:

— Чего сидишь, поторапливайся!

Кукла неуверенно встала и побрела за здоровяком.

Аэроцикл действительно был с другой стороны бархана. Он торчал из песка единственным оставшимся двигателем, настолько раскалившимся, что от него поднималось марево. Снорри съехал к нему по бархану вниз, встал на колени и начал отгребать песок руками, не прекращая ругаться. Кукла подошла и села рядом.

—Чего уселся? — грозно спросил Снорри. — Помогай!

Кукла посмотрела на него внимательным взглядом.

— Обезьяна известна, — сказала она.

— Да, да ты правильно понял.

— Обезьяна байк зачем, — с трудом подобрала слова кукла.

— Что значит зачем? Трепанак саран. Откапывай, говорю! — прогремел здоровяк.

Но кукла покачала головой, встала и пошла дальше вниз, к другому бархану.

— Ты это куда, эй! Обрубок чёртов, стой, — возмутился Снорри, но затем заметил в песке поясок от кожаной сумки.

Кукла подошла к пояску, вынула сумку из песка, перекинула через плечо и вернулась обратно к человеку. Здоровяк привстал на одно колено, тут же снял сумку с куклы и повесил на себя, попутно посадив очередной ожог на палец.

— Сарашкарамат натараканта. Красную луну в спутники всей твоей семье до десятого колена! — зашипел он и пополз вверх.

Когда кукла поднялась на вершину бархана, Снорри уже поместил завёрнутого в тряпку осьминога на своё плечо и двинулся на юг.

— Обрубок чёртов, стой, — продребезжала кукла.

Снорри посмотрел на неё самым испепеляющим взглядом из своего арсенала, готовым поспорить с пожирающим светом обоих солнц, но затем лишь повернул голову и продолжил свой путь. Кукла, недолго думая, съехала с бархана и поплелась вслед за человеком.

Солнца нещадно жгли, и скоро здоровяк снял куртку и остался в одной рубашке и штанах, а его голова стала красной, ему даже пришлось оторвать подкладку у куртки и повязать её на голову. Почти всю дорогу он молчал, лишь изредка извергая очередное ругательство. Тот, у кого ещё не было имени, шёл за ним в полном замешательстве. За последние несколько дней с ним произошли разительные изменения. Он чувствовал, как будто бы проснулся от долгого сна, где пребывал всю прошлую жизнь. Ушла тяжёлая дрёма, и его потрескавшиеся от жары нарисованные глаза впервые видели окружающий мир, полный событий, для которых в его голове всё ещё не хватало слов.

Но то, что он видел, не было столь грандиозно, как то, что он чувствовал внутри. Он впервые ощущал своё тело: как сохло дерево на его запястьях, как разгулялись шарниры в коленях и как что-то в его груди дышало, наполняя всю его суть жизнью. Он словно всплыл над водой, впервые увидав мир снаружи аквариума, где пребывал несколько вечностей. Восторг сменялся неясной тревогой, затем снова восторгом, переходящим в замешательство. И, не имея возможности выразить это даже для самого себя, он просто продолжал всё это ощущать.

Воспоминания о старой жизни маячили теперь где-то на границе его нового самосознания, из неё он отчетливо помнил лишь лицо старика и часовые механизмы, почему-то неразрывно связанные друг с другом. Но приходили и иные образы, никак не идентифицируемые. На них была печать большого горя, сочувствия, сопереживания — хотя и эти слова пока отсутствовали в его голове, но что-то уже начало собираться. Какая-то форма образовывалась, затем не выдерживала напора и разлеталась, вновь и вновь разбиваясь о неописуемую новизну всего происходившего.

Спустившись с очередного бархана, они оказались в абсолютной тишине. То, что до этого пустыня была полна звуками жизни, стало ясно только в момент, когда всё вокруг провалилось в вакуум безмолвия. Тот, у кого не было имени, обернулся и стукнулся о ногу человека, вглядывавшегося в небо.

— Плохи дела, — хмыкнул осьминог, тоже смотревший на небо с плеча мужчины.

Оживлённый поднял голову и увидел, что оно затянуто мутной дымкой. Здоровяк стал оглядывать окрестность и также остановил свой взгляд на облаке, закрывшем западный горизонт. Как мог судить тот, у кого ещё не было имени, облако стремительно приближалось. Здоровяк дёрнулся было назад, но потом схватил осьминога, поместил его под куртку, взбежал на вершину дюны и сел, обхватив голову руками. Кукла пошла за ним, в недоумении оглядывая поверхность его кожаной куртки, которой он накрылся с головой, потрогала за плечо. Но человек лишь нелепо дёрнулся и глубже уткнулся в песок. Кукла обернулась к облаку как раз в тот момент, когда подул сильный ветер и налетел шквал песка. Тот, у кого не было имени, перестал видеть человека, да и что бы то ни было вокруг. Так длилось довольно долго, и оживлённый потерял ощущение пространства и времени. Попытавшись сделать шаг, он чуть не упал и больше подобных попыток не совершал.

Буря стихла, только когда старшая звезда начала наконец клониться к закату и стало прохладнее. Измождённый здоровяк встал, но тут же упал на теневой стороне бархана, мгновенно захрапев. Кукла откопала себя из песка и села на вершине дюны. Приглядевшись к горизонту, она смерила взглядом расстояние. Город стал чуть меньше, а горный хребет на юге — чуть ближе, и если бы он был их целью, то таким темпом идти им было бы ещё долго. Это понимание возникло без слов, и без слов же исчезло. На бархан взбежала ящерица с высоким хохолком на голове. Посмотрев в глаза куклы, она внимательно изучила её, наклонила голову и высунула язык.

— Ты как? — спросил тот, у кого ещё не было имени.

Ящерица вздрогнула, но затем легонько кивнула и побежала вниз по своим делам. Кукла проводила её взглядом и легла на спину. Прямо над ней оказалась седьмая луна, похожая на голубой слоёный пирог, испещрённый укусами комаров. И чуть дальше — пятая, нежно-розовая. Тот, у кого ещё не было имени, внутренне улыбнулся и почувствовал, как по телу мельчайшим покалыванием разбежалось до кончиков пальцев приятное чувство. В груди будто включился маленький пылесос — образовалась пустота, куда стремительно захотелось уместить всю эту красоту.

Седьмая и пятая уже сменились третьей и девятой, похожими на монеты с непонятными профилями, а кукла всё лежала на бархане, постепенно остывая. Внизу раздались проклятия. Кукла повернула голову и увидела, что здоровяк наконец проснулся и протирал глаза тыльными сторонами ладоней. Потом он, пошатываясь, встал, подобрал осьминога и продолжил путь, взяв быстрый темп. Куртка, повязанная вокруг пояса, упала, но он не обратил на это внимания. Тот, у кого ещё не было имени, спустился с бархана, подобрал её и понёс на плече. Его очень интересовал человек. Он был необычным. От него веяло чем-то тяжёлым, но одновременно трепетным. И опять это не было словами, понимание поднималось откуда-то из глубины и влекло его за этим человеком, ставшим его нечаянным спутником.

Когда второе солнце село, очень быстро стало холодать. Снорри хлопнул себя по бедру в поисках куртки и остановился. Обернувшись, он увидел куклу. Она держала её в руке. Он замешкался, затем аккуратно снял осьминога, надел куртку и поместил осьминога обратно. Ничего не сказав, он продолжил путь. Небо было ясным: луны сполна освещали его, а небосвод покрыли многочисленные точки звёзд. Холодный ветер, периодически настигавший путников, заставлял человека кутаться в тонкую кожу, куда он прятал осьминога. Горы впереди, сияющие в холодном лунном свете, будто бы не хотели двигаться к ним. Скоро ноги здоровяка стали заплетаться, и он несколько раз падал, но тут же поднимался и продолжал путь.

В пустыне попадались тонкие высохшие деревья, гигантские валуны, неизвестно откуда здесь взявшиеся, и редкие остовы кораблей, разбившихся, видимо, ещё в незапамятные времена. Они возникали, как призраки, надвигаясь на путников из темноты — словно это не они шли, а корабли всё ещё плыли, даже после своей кончины не желая отказаться от своего прошлого.

Иногда человек останавливался возле таких обломков и пробовал искать воду, но тут же почти прекращал, обнаружив следы давнего разграбления. Только один раз им повезло найти полупустую флягу, зарытую под камнем в форме глаза, и человек отдал её с трудом дышавшему осьминогу.

Когда небо на юге тронули первые нотки рассвета, у человека начался бред. Он шёл, спотыкаясь и посылая проклятия.

— Ты! Шамаха тебя раздери! Ты во всём виноват! Сарашк! Сопляк! Трус! Ты заставил… — сиплым голосом кричал Снорри, шатаясь из стороны в сторону.

— Я! Я всё делаю! Всё! Слышишь! Трус! Брашуртамартампа! Ненавижу тебя, — крикнул он и упал с бархана вниз, размахивая руками.

Осьминог выпал и покатился вслед за ним, пока они оба не столкнулись внизу, замерев, словно закончившие номер танцоры. Кукла спустилась вслед за ним, подобрала осьминога и, обвязав его тряпкой шею, так что щупальца обняли его плечи, пошла к человеку. Схватив за край куртки, она потянула, затем ещё и ещё, и, только приложив все свои усилия, она наконец смогла сдвинуть тело с места. С огромным трудом она затащила его на следующий бархан и перевела дух. Шарниры гудели и грозились быть выдранными из дерева, но всё ещё держались. Она спихнула здоровяка с бархана вниз, и он с лёгкостью скатился, быстро оказавшись в ущелье. Затем снова был мучительный подъём — и снова быстрый спуск, и снова подъём — и снова спуск.

Горы были уже совсем рядом, когда первое солнце добралось до зенита — второй раз с того момента, как кукла принялась тащить человека и осьминога. Дерево на руках куклы пошло трещинами, коленные суставы скрипели без длительной смазки. Здоровяк всё время стонал и просил воды. Рауд же не подавал признаков жизни ещё с прошлой ночи. Барханы кончились, и кукла уже тащила мужчину спиной вперёд. Город виднелся вдали, но был уже похож на мираж, теряющийся в тягучем мареве.

Кукла оглянулась и увидела за спиной выступы каменной породы и местами торчащие из неё глыбы. До гор было ещё прилично, но пустыня начинала отступать. По камням тащить стало легче, но скоро человек совсем затих, перестал даже воду просить, и кукла почувствовала тревожный перелив струн в груди. Она подтащила Снорри к одному из каменных выступов, положила в тени и, поправив на спине осьминога, побежала дальше к камням, захватив у здоровяка все тряпки.

Она не понимала, что ищет, только вибрация в груди вела её между скалистых выступов. Да даже если бы и понимала, не могла бы себе ничего объяснить. Но скоро в лицо ей пахнуло свежестью, и кукла выбежала к большой луже, образованной тёкшим с гор ручьём. Сняв со спины осьминога, она аккуратно положила его в воду, а сама смочила тряпки и побежала обратно к Снорри.

Тот, у кого ещё не было имени, как бы наблюдал все эти действия со стороны, не имея представления, что заставляло его поступать именно так. Но что-то внутри его естества было абсолютно уверено, что делать нужно именно это. И он не спорил. Да и мог ли он спорить?

Подбежав к лежавшему в тени каменного выступа человеку, кукла положила его голову горизонтально, открыла ему рот и поднесла к нему тряпку, начав медленно выжимать её, так что капли воды потекли в рот. Одна тряпка, затем вторая — и вот здоровяк с трудом сглотнул. Третья тряпка — и он открыл глаза. Всё ещё в полубреду, он попытался встать, но не смог. Кукла помогла ему приподняться и опереться спиной о камень.

— Где? — прошептал он.

Кукла показала рукой в сторону гор. Здоровяк дёрнулся, чтобы встать, и кукле снова пришлось помочь ему. Опёршись на неё, он добрался до лужи, где плавал осьминог, и припал к ручью. Осьминог уже пришёл в себя и подплыл к лицу Снорри, жадно глотавшему воду. Он поднял щупальце и с размаху ударил человека по лицу.

— Нельзя, — с трудом промолвил Рауд.

Снорри продолжил жадно пить, но потом нашёл в себе силы и отпрянул от воды, повалившись спиной на камни, и тяжело задышал.

Тень от ближайшего камня двигалась медленно, постепенно накрывая собой путников. Осьминог так и плавал в луже, а человек валялся рядом, распластав руки. Оба крепко спали. Кукла сидела под камнем и наблюдала, как тени своими лепестками то закрывали, то открывали спящих, и они неосознанно переползали обратно в прохладу с палящих коридоров света.

Осьминог проснулся только во время первого заката. Его тело почти восстановило здоровый голубой цвет, но местами всё ещё остались фиолетовые пятна. Снорри громко храпел, и не реагировал на попытки его разбудить. Рауд медленно подплыл по воздуху к кукле и выпустил несколько пузырей благодарности:

— Спасибо, деревяшка. Я был уверен, что мы погибнем.

— Ты как? — спросила кукла.

— Живой. Но ожоги ещё остались. Боюсь, заживать будут ещё долго, — булькнул осьминог и повернулся к человеку.

Тот заполз под тень другого камня и свернулся калачиком.

— Пора будить эту гору мяса, — подмигнул кукле Рауд.

Он подплыл к здоровяку и ещё раз треснул его щупальцем по лицу. Снорри подскочил и ударился о камень над головой.

— Ты что творишь, головоногий? — завопил он спросонья.

— Скоро похолодает, нам бы добраться до ущелья, кашель у тебя плохой, а у меня, похоже, ещё и лихорадка.

Снорри протёр глаза и ушибленный затылок, а затем привстал. Но силы не хотели возвращаться к нему. Шатаясь, он опёрся о камень и всё же умудрился подняться. Заметив ручей, он подошёл к нему, встал на колени и снова напился. Утёр рукой рот и, всё ещё стоя на четвереньках, отдышался. Вода стекала с его губ, а глаза были выпученными и дикими, как у животного. Но он нашёл в себе силы собраться, снова поднялся на ноги и оглядел пространство вокруг.

— Как мы сюда попали? — спросил он сиплым голосом.

Осьминог указал щупальцем на оживлённого, сидевшего в глубокой тени и внимательно изучавшего человека.

— Кхм, — только и сказал Снорри.

— Не жди от него благодарностей, — ехидно булькнул Рауд. — Он самый неотёсанный чурбан, которого я знаю.

— Обрубок чёртов, — кивнула кукла и неожиданно для самой себя рассмеялась.

Смех, создаваемый из скрипа шестерёнок и дребезжания пружин, был неестественно металлическим, но всё же смехом. Кукла удивилась самой себе и обхватила грудь руками, испугавшись, что из неё что-то выскочет. Осьминог же припал на несколько щупалец к земле и выпускал какие-то икающие пузыри.

— Идиоты, — констатировал Снорри.

Он зашагал в сторону гор, но тут же споткнулся и упал, чем вызвал ещё больший приступ хохота у спутников.

К ночи они добрались до ущелья между скал, откуда тёк тот самый ручей, и укрылись от ветра в небольшой пещере. Там еле стоявший на ногах Снорри развёл огонь из сухих веток, собранных по дороге. Он с лёгкостью высек искру из подобранных тут же осколков скальной породы и снова улегся спать, наказав кукле подбрасывать в огонь ветки, чтобы пламя не погасло до утра. Рауд устроился подальше от пламени и смотрел на узкую полоску неба между скал.

— Тебя как звать-то? — спросил осьминог, укладывая голову на плоский камень.

Кукла посмотрела на него озадаченно. И тот, у кого ещё не было имени, впервые осознал своё присутствие. Он попытался ассоциировать себя с каким-то словом, что он успел услышать, но не нашёл подходящего.

Ощущение того, что он есть и что всё это он ощущает сам, отдельно от всего остального, настолько переполнило его, что он тут же забыл вопрос. До этого момента он как-то не отделял себя от происходящего, от этих неожиданных спутников, жары, погони. Но теперь, когда он задумался над этим, он мог выделить во всём происходящем себя как отдельную единицу, и это чувство было настолько новым и неожиданным, что он встал. Затем снова сел и ощупал всё своё тело, забравшись даже под забрало и под панцирь, защищавший грудь.

— Где… зовут? — с трудом подобрал слова оживлённый.

— Не где, а как, — поправил осьминог. — Надо спрашивать «как тебя зовут», а не «где тебя зовут», понимаешь?

— Понимаешь, — кивнула кукла, снова встала и спросила: — Пиноккио?

— Нет-нет, так звали одного китобойца на побережье красной кости. Он тоже был куклой, но живой. Хотя, похоже, ты тоже живой. Отчаянный был малый, совсем без мозгов. Проглочен кашалотом вместе с экипажем своего корабля.

— Кашалотом? — удивилась кукла.

— Ну, это такая большая штука. Размером с большой дирижабль, цеппелин, ты цеппелины видел? — спросил Рауд, но кукла замотала головой, и он пустился в дальнейшие разъяснения: — Ну, как средней руки высотный дом, только в длину и толще раза в три, и плавает на глубине.

Он посмотрел на удивлённую куклу, приподнял голову и хлопнул себя щупальцем по лбу.

— Да что с тобой говорить, ты же моря-то и не видел. Вы тут все живёте и ни разу не видели моря. Я, честно сказать, не знаю, зачем жить, если без моря, — грустно констатировал он, улёгся обратно на камень и поднял глаза к звёздам.

Кукла подошла и села рядом, обхватив руками колени, она тоже уставилась на обрывок небосвода.

— Где море? — спросил тот, у кого не было имени.

— Далеко — махнул осьминог куда-то на юго-запад.

— Поторапливайся море? — спросила кукла, тоже махнув рукой на юго-запад.

— Нет-нет, — ухмыльнулся осьминог, — мы идём в Свободный Город. До моря нам не добраться.

— Свободный Город? — произнесла кукла и махнула на юг.

— Да, на восходе, — кивнул Рауд, — в самом сердце большого хребта.

Кукла посмотрела в ту сторону.

— Я спать, а ты не забудь про огонь, а то мы опять замёрзнем, а с моим здоровьем резкие перепады вредны, — булькнул осьминог и закрыл глаза.

Тот, у кого не было имени, спохватился и побежал к почти потухшему костру. Положив в него пару веток, он стал с облегчением смотреть, как разгорается пламя.

— Имя-то придумай, не забудь, — пробулькал в полудрёме осьминог и засопел.

Но кукла не услышала его слов, она была поглощена чувством облегчения, что успела поддержать искрящееся красное пламя. Все чувства были новыми и острыми, и тому, кому только начали придумывать имя, требовалось время, чтобы пережить их глубоко и до конца.

Под утро, когда ветки совсем кончились, он всё ещё пребывал в раздумьях. Он звал, но имя не приходило. Следуя за нараставшим мыслительным процессом, он часто погружался в вызванные этим процессом переживания и образы. Самым свежим была расстроенность. Он сам ещё не знал, что это именно она, но испытывал его в полной мере. Он то качал головой, то вставал и начинал прохаживаться взад-вперёд, то прохаживался и качал головой одновременно.

Когда Рауд наконец открыл глаза, кукла уже сидела возле него и умоляюще произнесла:

— Помогите! Глупая кукла!

Осьминог не сразу понял, о чём речь, но, стряхнув с глаз сон, быстро разглядел состояние спутника.

— Прекратить панику. Не такая уже и большая разница, будет у тебя имя или нет.

— Как прекратить? — умоляюще дребезжала кукла.

— Как-как, подумай о чём-то другом, — раздражённо булькнул осьминог не до конца победившим сон голосом.

Кукла встала и медленно пошла к костру, в последний раз моргнувшему алым пламенем и испустившему дымок. Тот, у кого только начало придумываться имя, стал с усердием пробовать думать о чём-то другом. Но в голову непрерывно лезли разные имена, словно где-то стоял пулемёт, выстреливавший их с невероятной скоростью. Эта ассоциация с пулемётом поразила его. Ведь названия он такого ещё не знал, но вот концепция скорострельного оружия была ему почему-то известна. Он вспомнил побег из тюрьмы, как в спину здоровяка летел поток светящихся огней, и облегчённо присел рядом с костром.

Осьминог, всё это время ворочавшийся на камне, поднялся и полетел к ручью, где омыл своё тело и, хлопая глазами, спросил:

— Колокосвет?

Кукла, вырванная из полностью захвативших её воспоминаний о погоне, подняла на него глаза и, покрутив в голове «Колокосвета», пожала плечами.

— Ну, хорошо, — задумался Рауд, — Эфтебенеуг?

Кукла наклонила голову на бок и сощурила глаза.

— Да-да, согласен, глупое предложение, — замялся осьминог и вновь окатил себя водой из ручья.

Снорри заворочался на своём месте и привстал, не открывая глаз.

— Разгалделись-то, а! — прорычал он, встал и, пошатываясь, тоже пошёл к ручью.

— И тебе доброе утро, спящая красавица, — язвительно булькнул осьминог и брызнул водой в человека.

Тот посмотрел на него, прищурив глаза, покачал головой и встал на колени, чтобы попить.

— Ретузий? — спросил осьминог, повернувшись к кукле.

Кукла попробовала повторить прищур Снорри.

— Мимикрируешь под эту бездушную кучу мяса? — удивился осьминог. — Ну, тогда держи, Братозяблик!

И Рауд брызнул в того, кому выбирали имя, водой, да так ловко, что попал прямо в нарисованные глаза. Осьминог засмеялся, а кукла сняла отмокший слой краски с правого глаза. Снорри презрительно посмотрел на обоих и продолжил умывать лицо.

Спутники шли по ущелью, перепрыгивая с берега на берег, в поисках более удобной тропы. Ручей, как и ущелье, становился шире, превратившись в маленькую реку. На склонах попадались деревья, а вокруг всё заросло мхом и мелкой травой. Тот, кому придумывали имя, с удивлением разглядывал растения. Таких он никогда не видел и не представлял, что может быть столько зелёного цвета сразу. Ему хотелось выпрыгнуть из самого себя от радости, и он подбегал и вдыхал через трещины своей деревянной головы запах каждого цветка, попадавшегося ему на пути. Переполненный эйфорией, он убегал далеко вперёд от спутников, чтобы насладиться природой, ненадолго замерев на месте. Когда же Снорри и Рауд оказывались уже далеко впереди, он бросался их догонять.

— Мне кажется, мы путешествуем с малолетним идиотом, — бурчал здоровяк.

— Ты совсем зачерствел, — задумчиво булькнул в ответ осьминог.

— А ты, беспозвоночный, смотрю, нашёл себе нового друга? — оскалился Снорри.

— А ты, что, не нашёл? — удивился Рауд. — Если бы не он, нас бы уже пригласили на обед пустынники. И не в качестве гостей.

Человек покачал головой и продолжил путь. А осьминог крикнул отставшей кукле:

— Ссык?

— Почему ты не опустил здание? — раздался в ответ звенящий голос куклы, эхом разнёсшийся по ущелью.

— Да, кстати, почему? — обернулся Снорри и с укором посмотрел на осьминога.

Рауд поднял на него удивлённые и внимательные глаза:

— А! Ты хотел их всех утопить?

— Они этого заслуживали, — гаркнул здоровяк.

— Кто заслуживал? — сощурил глаза осьминог и подплыл к человеку на уровень лица. — Полицейские, выполнявшие свой долг, или заключённые, что могли быть как виновны, так и невиновны? У тех и у других есть семьи…

— Ты не видел тех, кто там обитает, а я видел! — проревел Снорри, так что несколько камней упали в ущелье за их спинами. Здоровяк оглянулся и продолжил, но уже тише:

— Я бывал там и раньше, я видел тех, кого туда смывает река жизни, и, поверь, смерть для них — лучший выход.

Он со злости ударил себя по бедру, а затем легонько хлопнул по перемотанной и перевязанной сумке на боку.

— Ты не видел, что они сделали с Лилой. Эти изверги сожгли её целиком, как сжигали таких, как ты. Понимаешь? От неё остался пепел и только верхушка головы, — шипел он сквозь зубы, а его глаза наполнялись кровью.

— Моих сжигали другие люди, теперь их нет, — зло сказал осьминог, отвернулся и полетел дальше. — Отец что-нибудь придумает.

— Всё время надеешься на чудо, а из-за тебя нас чуть не поймали.

— Ничего я не надеюсь. Это был лунный день, никто и не подумал бы нас искать в пустыне.

Снорри повернул голову к осьминогу, утёр глаза рукавом и поспешил вперёд, за уже успевшей убежать вдаль куклой.

Ущелье, поднимавшееся всё выше и выше между двумя склонами, заканчивалось водопадом, тянувшимся высоко вверх на большой горный массив, неприступной стеной возвышавшийся перед путниками. Его отвесная громада обрамляла водопад пещерами, вымытыми другими рукавами реки, заполнявшимися в былые полноводные времена. Вершина же, громоздившаяся существенно выше, представляла из себя плоское плато, ровной полосой отрезавшее синеву неба и выглядывавшее из-за неё солнце.

Здоровяк остановился и посмотрел вверх. На почти белой отвесной поверхности не было ни намёка на тропу или проход. Осьминог остановился рядом и задумчиво произнёс:

— Я так высоко не взлечу, не проси.

— А я так надеялся, — саркастически хмыкнул здоровяк и двинулся к водопаду.

Солнца как раз перевалили через хребет, и вода засияла белыми переливами, ослепив Снорри. Кукла, бегавшая, как заведённая, внизу за только что обнаруженной бабочкой, остановилась, как вкопанная, и, если бы у неё был рот, она непременно бы его открыла. Человек же, совершенно не обращая внимания на творящуюся вокруг красоту, поднялся к водопаду и исчез, шагнув в него.

— Вот тебе и чудо, — удивлённо произнёс осьминог и последовал за здоровяком.

Когда и он исчез в водопаде, кукла с осторожностью двинулась за спутниками, боясь своими движениями спугнуть сверкающее волшебство. В груди всё заходило ходуном, и тот, кому никак не могли придумать имя, рухнул без сознания на поросшие мхом камни.

Пришёл в себя он в полутьме подмышкой у здоровяка. Тот пробирался между острых выступов в узком проёме между скал, проявляя чудеса гибкости. Осьминог мелькал чуть впереди. Часть горной породы светилась каким-то внутренним зеленоватым светом и была как будто прозрачной.

— Пригнись, — раздался голос осьминога, и здоровяк ловко присел и пролез под сверкающим выступом.

Подул ветер, и Гудди понял, что выход близко. А потом он вдруг понял, что у него есть имя. Он издал какой-то охающий звук, и Снорри хмыкнул:

— Очнулся наконец.

— Да, — пробулькал впереди Рауд. — Сон помогает справиться с неизбежностью жизни.

Гудди хотел что-то ответить, но только снова охнул, потому что впереди показался слепящий свет, и они с какой-то неожиданной быстротой оказались на открытом пространстве.

Когда остатки его нарисованных глаз привыкли, Гудди разглядел каменное небо, рассечённое посередине глубоким разломом, и гладь огромного голубого озера с белыми островами. Поражённый увиденным, оживлённый закрутил головой — и мир перевернулся, представ теперь глубоким каньоном, разделявшим горное плато, накрытое куполом неба. Каньон извивался слоями красного, белого и жёлтого, и уходил далеко-далеко, полный разветвлений и уровней, и на каждом было множество пещер, откуда вытекали речки и падали водопадами на дно каньона.

— Наконец-то! — прогудел Снорри и двинулся по широкой тропе вдоль его левого края.

Осьминог улыбнулся обомлевшей кукле и поплыл вслед за человеком. Здоровяк явно спешил, а осьминог спокойно плыл по воздуху, перевернувшись и расслабленно передвигая щупальцами. Гудди крутился под мышкой у человека, вновь и вновь не в силах впитать в себя происходящее. Кое-где на склонах виднелись раскидистые деревья, ухватившиеся своими корнями за выступающий камень. Между ними кружили птицы, и ветер шумел так удивительно умиротворяюще, обдавая случайной прохладой знойный полдень, благодаря чему невозможно было и представить, что где-то в мире есть что-то, кроме этой гармонии.

Спутники подошли к краю обрыва, где чернел вход в большую пещеру. Как только здоровяк приблизился к ней, в пещере что-то зашевелилось. Из темноты сначала показался огромный клюв, а затем голова — ярко раскрашенные древними символами, образовывавшими устрашающую и в то же время удивительно красивую композицию на морде существа. За ними потянулись: длинная шея, маленькое сгорбленное тело и согнутые пополам в коленях ноги. Всё существо было исписано изысканными узорами, а огромные лапы представляли из себя вырезанные из камня головы гигантских псов.

Оно распрямилось, став почти в два раза выше, и помотало головой, издав гортанный звук. Головы псов задышали огнём и заговорили хором:

— Стой, кто идёт?

— Хорошая погода, но каждый вздох приближает к концу, — произнёс Снорри, на полшага отступив от языков пламени.

Голова птицы наверху снова издала гортанный звук.

— Старый пароль, — прогремели псы, и существо стало переминаться с ноги на ногу.

— Как старый пароль? Нас не было… — начал было Снорри.

— Нас не было больше недели, — сказал подплывший Рауд.

Птица угрожающе замахнулась своим клювом.

— И зачем так часто менять пароли? — рассердился здоровяк. — Какой в этом смысл?

Птица сделала шаг в их сторону, и псы извергли предупреждающие струи пламени, отчего человеку и осьминогу пришлось отступить. Но затем из-за птицы показалась маленькая матросская шапочка, и на камень забралась деревянная обезьянка, как две капли воды похожая на Лилу. Она посмотрела на спутников и крикнула птице:

— Сивунос, это свои!

Птица повернула голову на обезьянку, затем с сомнением глянула на пришедших и издала гортанный звук, направив клюв в небо. После этого она отступила и, медленно согнувшись, исчезла в пещере.

— Лила? — с неуверенностью спросил перевернувшийся в руках здоровяка Гудди.

— Нет, я Пуни. А где сестра? — спросила обезьянка, склонив голову.

Снорри как-то неуклюже хлопнул по сумке и отвёл глаза. Обезьянка спрыгнула с камня и подошла к путникам, протянув руки. Здоровяк снял сумку и отдал обезьянке. Та обмотала ремень сумки вокруг тела, кивнула и двинулась в пещеру, поманив компанию за собой.

Было слышно дыхание псов, ступавших где-то позади, но в темноте ничего не было видно, и здоровяк шёл, выставив вперёд руки. Осьминог одним щупальцем держался за его ремень, а другим держал идущего сзади Гудди. Сначала вдалеке, а потом всё ближе и ближе возникли огни. Переливаясь разноцветными узорами, они звали к себе, освещая путь в темноте. Через несколько шагов стало светлее, и компания оказалась на шумной площади, находившейся посреди каменного грота. Самые разные существа сновали туда-сюда по своим загадочным делам. Большинство из них было оживлёнными куклами, игрушками, големами или машинами. Но встречались и антропоморфные животные, и похожие на людей крылатые существа, и существа со змеиной кожей или кожей из дерева.

Снорри поставил куклу на пол. У той разбегались глаза. Всё было таким ярким и пёстрым, что Гудди не успевал как следует разглядеть происходящее. Осьминог потянул его за собой. Со всех сторон доносился весёлый говор и песни. Над его головой прошелестел бумажный змей с длинным хвостом, нёсший шумную компанию деревянных обезьянок в небольшой корзине. И он тут же чуть не споткнулся о живого питона, переползавшего от одной лавки к другой.

— Аккуратнее! — зашипел питон, поправляя хвостом съехавшую с головы бумажную корону.

Гудди лишь успел махнуть ему рукой, как осьминог вытянул его из грота на свежий воздух, и он увидал перед собой расположившийся в каньоне город. Полный цветастых флагов и ярких шатров, он окружал огромный корабль, стоявший в центре каньона. К мачтам его были привязаны натяжные мосты, что вели в рассыпанные на склонах пещеры, а на верхней палубе стоял богатый дом, куда тянулась длинная лестница. От его вида у Гудди всё замерло внутри.

На противоположном конце каньона раскинулась широкая площадка. Она была оборудована под ангар, уходивший под своды гигантской пещеры. В ангаре сверкали фюзеляжи летающих лодок и скутеров. Полуобнажённые люди чистили технику, а техники-оживлённые занимались ремонтом. Взгляд Гудди упал на маленький мешок с нарисованными глазами и ртом, оглянувшийся на оживлённого и запрыгавший к нему от небольшого ларька с краской, где ему только что подправил глаз бородатый мужчина в широкополой шляпе. Мешок поравнялся с Гудди, затем подпрыгнул на уровень его глаз и крикнул:

— Пя!

Оживлённый сделал ещё два шага в сторону, ударился о ногу Снорри и снова упал без сознания.

Продолжение читайте в печатной или электронной версии книги "Сказка Сердца. Часть Первая: Город Осколков", которую можно найти по ссылкам в моих соцсетях (см. профиль).

Глава 7

Зара заготовила завсегдатаям еды и забывай-воды на весь оставшийся вечер, взяла с собой маленькую плетёную корзину, накрытую красной тканью, и, машинально поправляя на ходу стулья за посетителями, ещё редкими в этот час, вышла из когда-то выкупленной её отцом пивной «Тринадцатая луна». Она двинулась по погружающимся в темноту переулкам в сторону Старого Квартала. Вокруг зажигались фонари, и даже посыльные, до дрожи в голове раздражавшие её тем, что вечно путались под ногами и цепляли подол её много раз штопанного платья, зажгли свои маленькие фонарики, и в их лучах засверкали сердечные пылинки.

Поднявшись по длинной каменной лестнице к большой лифтовой платформе, она кинула монетку в автомат и тут же выдернула её привязанной к пальцу ниткой. Маленький турникет поддался нажиму, и она прошла на платформу. Сзади раздалось чьё-то недовольное ворчание, но Зара даже не оглянулась, уставившись на металлический рисунок перед собой. Зажглись сигнальные огни, поползла вниз решётка, закрывавшая доступ к лифту из турникетов, и тот, дёрнувшись, до безобразия медленно пополз вверх.

Вскоре девушка разглядела сверкающие ленты огней и услышала музыку, а через несколько минут лифт остановился перед аккуратно выложенной мостовой, открывавшей путь к опрятным во всех смыслах домикам, украшенным фонарями и гирляндами, между которыми парили летающие змеи, светящиеся огоньками сердечной пыли, а по улицам прохаживались парочки, увлечённые друг другом больше, чем всей этой пёстрой картинкой. Они спускались сюда со среднего яруса, чтобы провести романтический вечер в том волшебстве и уюте, что возникали в Старом Квартале с наступлением темноты. Его здания служили маяками для тех, кто искал новых вкусов и хотел пощекотать нервы знакомством с менее роскошной и безопасной жизнью среднего яруса. То было место, где встречался высший и низший класс, не фыркая и не плюясь друг в друга, а испытывая удивление и восхищение, заново находя друг в друге что-то человеческое.

Зара прошла мимо иллюзиониста, выпустившего из шляпы розовый дым в форме кролика, отчего толпа детишек вокруг с восторгом закричала, а молодой человек решился и поцеловал девушку в щёку, отчего она стала такой же розовой, как дым из шляпы фокусника. Другая парочка положила золотой в рот деревянной цапле на огромных ногах, и та распрямилась и ударила клювом по голубому воздушному шару, откуда в руку девушки выпало сверкающее кольцо с огромным брильянтом. Зара улыбнулась смелости иллюзиониста и прошла мимо ошарашенной пары, похоже в первый раз столкнувшейся с запрещенным во всем остальном городе развлечением, и повернула на незаметную лесенку, что вела вниз, в пустой переулок.

Было темно; лишь один фонарь горел в тупике над тяжёлой стальной дверью с прорезью для глаз. Зара позвонила в звонок и стала ждать, переминаясь с ноги на ногу и разглядывая мерцающие в фонаре огоньки сердечных пылинок.

— Что нужно? — раздался грубый голос за решёткой.

— Посефение, — прошипела девушка.

— Что-что? — переспросил голос.

Зара выдохнула и попробовала снова:

— По-се-фе-ни-е.

— А… — хмыкнул голос и заскрипел засовом.

Дверь, словно нехотя, открылась, и на пороге Зару встретил очень маленького роста человек с огромными ушами, одетый в полицейскую форму. Он в спешке отодвигал куда-то вбок табуретку (на неё он вставал, когда смотрел на улицу).

— Вниз по лестнице и направо, — произнёс он уже спокойнее и почесал волосатую мочку уха, спадавшую с плеча.

Девушка вошла внутрь и спустилась вниз. Дверь вновь заскрипела, и стало так темно, что Зара, оступившись, чуть не упала, но удержалась, опершись на стену свободной рукой. За углом уже горел свет, и за маленьким деревянным столом сидел другой полицейский, чрезвычайно высокий на фоне окружавших его предметов. Когда Зара вошла, он тут же ударился головой, и с маленьких полочек на него посыпались бумаги.

— К кому? — спросил он, потирая голову с выражением раздражения и усталости в глазах.

— Ф-В-вульфи, — с трудом выговорила Зара и, довольная собой, улыбнулась.

Полицейский раздвинул колени, сгрёб упавшие со стола бумаги, облизнул палец и перевернул несколько страниц. Открыв пустую, он взял самопишущее перо и принялся заполнять строку. Затем повернул книгу и дал девушке расписаться. Та наклонилась, ещё раз улыбнувшись его вытянувшемуся от смущения лицу, и нарисовала круг. В ответ он криво улыбнулся ей и извиняющимся тоном спросил:

— Корзина?

Зара охотно открыла красную ткань. Под ней оказался вишнёвый пирог, и девушка ловко вынула отрезанный кусок и предложила полицейскому. Он тут же просветлел, щёки его порозовели, и он с поклоном принял пирог в руки.

Зара прошла дальше по коридору и встала перед решёткой, сразу же начавшей движение и отъехавшей в стену направо. Перед ней открылся длинный зал, где по периметру располагались клетки с заключёнными. Она сделала шаг внутрь и в проёме между решёткой и стеной заметила деревянную куклу, державшуюся за прутья и смотревшую на неё без всякого выражения. Сделав второй шаг, девушка оказалась внутри, и кукла, заскрипев металлом о камень, втащила дверь обратно. С противоположной стороны тоже раздался скрежет, дверь зафиксировалась.

Поправив ткань, закрывавшую пирог, Зара быстро нашла глазами нужную клетку и направилась к ней, прихватив табуретку, валявшуюся посреди зала. Блики от сердечной лампы под потолком гуляли по металлическим прутьям, освещая прячущиеся между ними красноватые пылинки. На приближающиеся шаги что-то встрепенулось в дальнем конце клетки.

— Ах, луны! — воскликнул магистр Вульфи, с трудом поднимаясь и ползя к свету. — Ну зачем же ты сюда ходишь! Мне бы пора уже было сгнить здесь. А ты всё поддерживаешь во мне жизнь.

— П-фьи-несла пи-фо-г, — внимательно выговорила Зара и улыбнулась.

— Ох-хо-хо, ничего-ничего! — рассмеялся старик. — Знай, мне нечем тебя отблагодарить.

— Фы у-фе блакофафифе, — быстро прошипела Зара, смутилась и присела на табуретку рядом с большой щелью между прутьев.

— Да уж, та ещё благодарность, — хмыкнул Вульфи и уселся напротив. — Втянул вас в авантюру.

— Мы фе фо-фо-фо-фились, — проговорила Зара и покраснела.

— Да-да, умолкаю! Больше ни слова самобичевания! — сказал Галахад и поднял ладони вверх.

Зара достала кусок пирога и, чуть сжав, стала просовывать в щель. Облизывая испачканные в сладкой вишне пальцы, она полезла за платком, а магистр уже жадно поглощал кушанье.

— В сле-фу-ющий фьа-з по-фье-фу мель-че, — старательно произнесла девушка и улыбнулась.

— Молодец! — восхитился старик с набитым ртом.

Его неприлично седая борода была заметно измазана вишней. Зара покачала головой и передала ему платок, а затем и остальные куски пирога.

— А ты? — удивился Вульфи.

— Я у-фе поела, — сказала девушка и оглянулась на соседние камеры.

Никого из заключённых не было видно.

— Так… На чём мы в прошлый раз остановились? — довольным голосом произнёс магистр, принимая из рук Зары красную ткань, чтобы вытереть руки.

— Ф-фь, — невнятно произнесла девушка и, опустив глаза, стала поправлять платье.

— Так, значит, р-р-р-р-р, — прорычал старик и улыбнулся, — ну что ж, давайте, ставим язычок за верхними зубами.

Зара приоткрыла рот и кивнула.

— Так, давайте начнём, д-д-д-д-д-д-дддддддд.

Зара повторила за магистром.

— Только следи, чтобы подбородок не двигался — только язык, — уточнил Вульфи.

Девушка повторила с удвоенным усердием.

— А теперь… Теперь берём палец, — выговорил Галахад, выпучив глаза, — язык на месте, перед зубами, а палец кладём под язык, — кивнул Заре, — всё верно, а теперь начинаем двигать пальцем, быстро-быстро влево-вправо. Вот. Вот так, вызываем искусственно звук р-р-р-р.

Девушка в точности повторила упражнение. Старик улыбнулся:

— Отлично!

Зара покраснела и улыбнулась в ответ.

— Разминка окончена, теперь давай без пальца. Язык к зубам, начинаем д-д-д-ддддд.

Девушка повторила за магистром.

— А теперь как бы дуем на язык со всей силы дьдьдьдьдь-рь-рь-рь-рь-рь-рь.

Зара напряглась и дунула что было сил:

— Д-д-д-д-д-фь-фь-фь-фь!

— Нет-нет, язычок не опускаем, — уточнил Галахад, пытаясь пролезть между прутьев и заглянуть девушке в рот.

Зара напряглась и вновь дунула:

— Дь-дь-дь-дь-дь-фь-фь-рь-рь-рь.

— Да! — вскрикнул Вульфи.

— Сколько можно-то, а? Ради всех лун, заткнитесь уже там! — раздался возглас из дальней камеры.

Вульфи от неожиданности обмяк, а девушка повернулась, поискала глазами на полу, потом встала, подняла валявшийся обрубок ножки стула.

— Не… — начал было магистр, но Зара уже с силой метнула ножку в камеру, откуда доносился голос. Деревяшка со звоном отскочила.

— Ха-ха, так тебе и надо, сын красной луны, — злорадно захихикал Вульфи, резко изменившись в лице.

— Фнаю я таких, — сердито хмыкнула девушка, усаживаясь обратно на табуретку, — путфят фам коло-ву, — с усилием закончила она и, надув щёки, посмотрела на старика.

— Ладно, оставь этого дурака. Придёшь как-нибудь утром, пока он спит, и порычим вдоволь, — прошептал Вульфи.

Зара замялась, но потом присела ближе к клетке и тихо зашелестела:

— Тоффа лучфе фасска-жи-те в-о-от фто. Ф тень кокта мы в-стфетились в-ы кофофили о сфоём бфате…

Вульфи поразмыслил немного, затем оглянулся на камеру в темноте, придвинулся максимально близко к решётке и начал:

— Знаешь, есть такие истории, которые молодым девушкам знать необязательно. Мозгов хватит не разбалтывать кому попало? — спросил он, нахмурившись. — Я-то уже стар, мне помирать скоро.

Зара кивнула.

— Ты слышала о «Договоре садовников»?»

Девушка отрицательно покачала головой.

— Хмм, придётся издалека, — сказал он, почёсывая заросший подбородок. — Город основали пять человек. Все мы, здесь живущие, — потомки этих людей. Они возделали первый сад вокруг Сердца и построили вокруг сада первое ограждение, чтобы уберечь Сердце от ран. И они договорились между собой, что каждый из их рода будет управлять три лунных года по очереди. Так длилось недолго, и со временем они стали выбирать правящую семью голосованием. Так и появился «Договор садовников». То были времена волшебные, никто и не думал записывать его на бумаге. Все жили долго и честно блюли обеты, — старик мечтательно посмотрел в потолок и облизнул губы.

Зара спохватилась и достала со дна корзины закупоренную бутылку воды. Безуспешно попробовав просунуть её в щель, она выдохнула, открыла пробку и наклонила горлышко через решётку в рот магистра Вульфи, принявшегося жадно пить. Напившись и утерев рот, он продолжил:

— Но шло время, Город рос, появлялись новые семьи, договор наконец задокументировали. Однако, как только он попал на бумагу, началась какая-то неразбериха, как всегда с текстами, — горько усмехнулся магистр, — то один, то другой великий дом туда не попадал. Затем один из новых великих домов, кажется, Ят, поднял восстание против старых домов. Они, по мнению большинства, не справлялись с защитой Сердца. Поэтому бумага переписывалась и дописывалась много раз, меняя свой смысл. Небосвод полнился новыми лунами, а Город новыми великими домами. Магия и мистицизм отступали на задний план перед достижениями науки, расцветшей во времена Первого Ренессанса. И вот, помнится мне, именно этот период был ознаменован первой большой войной, — старик замялся. — Ты меня прости, я могу всё сильно путать, память уже не та. Но, кажется, причина была именно в столкновении старого и нового. Раньше всё возникало из ниоткуда, просто материализовывалось, стоило только захотеть, а великие ремесленники и учёные, как мне помнится, захотели создавать сами и отвергали материализацию, как эксплуатацию Сердца. Короче, луны их там разберут с их идеологиями, — раздражённым тоном проворчал Вульфи, оглянулся и продолжил: — Так вот, война, затем другая, и ещё одна, потом император, парламентская республика, потом снова война, снова тиран, оппозиция, смена власти. И так длилось очень долго. И вот два или три века назад совет из оставшихся тринадцати великих домов восстановил «Договор садовников». Не в том виде, конечно, каким тот был при основании, но близко к нему. Про Сердце никто, кроме очередного претендента на Верховного главу Культа, не вспоминал. Нет, конфликты, конечно, были, но Город вырос до небывалых высот, и научная мысль превзошла мистическую по всем статьям. Летающие корабли, электричество, передача энергии на расстоянии, батареи, — Вульфи заметил непонимающий взгляд Зары. — Вижу для тебя это слишком сложно. Ладно, к сути. Мы с братом росли в этот благородный период. Человек будто бы побеждал природу. Шли даже разговоры, что мы построим искусственное сердце, и оно будет лучше и прочнее старого. Поговаривали, что наступает Четвёртый Ренессанс технологий. Мой брат был на острие этого процесса. Он работал под покровительством дома Амун, в Университете. Он был величайший учёный этого Города, проницательный и быстрый ум. Но судьба нанесла неожиданный удар. Почти всех глав великих домов обвинили в заговоре и в одну ночь казнили. «Ночь великого предательства» — так её назовут в стихах Последнего Поэта. Это было накануне того, как Саммариус, глава дома Йомера, должен был передать власть следующему избранному дому. Но Саммариус объявил себя Узурпатором, хранителем Города и ревнителем Сердца. Вместе с наследниками был уничтожен весь цвет общества. Он казнил всех учёных, всех выдающихся инженеров и учителей. Были и те, кто «не участвовал» в заговоре. Но наука была обезглавлена. За одну ночь мы потеряли десятки веков истории и тысячи жизней.

Магистр вздохнул, взял кусок пирога и начал жевать.

— Ф цефкфях учат пфо фаго-в-оф, — задумчиво произнесла Зара.

— Ефли фаговор и был, — бурчал магистр с набитым ртом, поглядывая на другие клетки, — то, бьюсь об заклад, Саммариус им руководил.

Горько усмехнувшись, старик смёл крошки с бороды, вытер рот тканью и снова попросил попить. Зара наклонила к нему бутылку, он глотнул и продолжил:

— Прервалась преемственность поколений. Узурпатор объявил о подавлении восстания. Была написана «Сага Саммариуса, хранителя Города и ревнителя Сердца». Её-то ты, думаю, слышала? — спросил магистр почти утвердительно.

Зара кивнула.

— Вот, собственно, и всё. Сагой промыли мозги населению, по ней были поставлены спектакли, написаны молитвы, построены храмы. Под страхом смерти запретили любую иную поэзию, кроме стихов Последнего Поэта, эту Сагу и написавшего. И всё это прошло под эгидой того, что мы восстанавливаем веру в Сердце. Что, дескать, из-за нашего неверия оно и умирает. И мы должны снова поверить, чтобы оно возродилось, — Вульфи горько покачал головой. — Но мне кажется, что стало только хуже. Уже четверть века прошло, но народ массово гоняют в церковь, а о Сердце ни слова. И ты ведь чувствуешь эту тревогу. Все чувствуют.

— Все — да, все, вот только кто-нибудь что-нибудь сделал? — раздался приглушённый голос из соседней камеры.

Вульфи поднял глаза на девушку, она же в ответ пожала плечами, поджав губы.

— Кстати, как там Майло? Хорошо устроилась? — неожиданно вспомнил старик.

Зара кивнула:

— Ж-и-в-ё-т — не т-у-ж-и-т, — выговорила она отчетливо, улыбнулась и тут же погрустнела.

— Неплохо, неплохо она устроилась, — прокряхтел Галахад и хлопнул себя по коленям. — Вот и славно.

На этих словах из коридора, где сидел длинный полицейский, прозвенел звонок.

— В-фе-мя, — смутилась девушка.

— Да, время. Ты не забывай, занимайся, — грустно произнёс Вульфи, — спасибо за пирог.

Зара кивнула, встала и направилась к выходу. Перед решёткой, начавшей отъезжать в стену, она снова оглянулась на магистра, его силуэт еле виднелся в клетке, и помахала рукой.

На улице было уже совсем темно, когда она вышла из подвала и поспешила из переулка на шумные улицы Старого Квартала, тоже опустевшие к тому времени. Все парочки разбежались по театрам, ресторанам и маленьким кафе, а кто-то уже тянулся обратно, наверх, покидая экзотический уют нижнего яруса. Она повернула к лифту, но внимание её привлёк ребёнок — он отпрыгнул от иллюзиониста, снова выпустившего из шляпы своего туманного кролика. Малыш ударился о мостовую и заплакал. Зара присела, подняла ребенка и, осмотрев ушиб, принялась без слов отряхивать его. Подбежал напуганный иллюзионист, весь красный и взъерошенный:

— Ну что же ты, малыш, держи!

С этими словами он вынул из кармана замшевого пиджака карамельку на палочке и дал ребёнку. Тот мгновенно просветлел, схватил подарок и побежал по своим делам, выкрикнув куда-то перед собой:

— Спасибо, дяденька иллюзионист!

На что молодой человек выпрямился и с лёгкой обидой крикнул в ответ:

— Я не иллюзионист, я химик! А это большая разница! Химия разрешена!

Но ребёнок уже исчез за поворотом улицы. Зара тоже встала и уставилась на лицо иллюзиониста-химика. Вытянутое, с бакенбардами, тонким ртом и большими глазами, оно было одновременно привлекательным и трогательным.

— Этель. Этель Сафрона, — представился он.

Зара покраснела, легонько поклонилась, но ничего не ответила.

— Хмм. Проглотившая язык красавица, — звонко рассмеялся Этель и протянул ей руку.

Зара схватила её и по-мужски крепко пожала, отчего молодой человек охнул:

— Вот это хватка. Вы, наверное, укротительница големов!

Зара засмеялась и кивнула.

— А я вот химические представления устраиваю. Чистая наука, никаких иллюзий! — повернулся он к своему лотку с пыхтящими пузырьками и сделал приглашающий жест.

Зара сделала шаг в его сторону, и он тут же поспешил к своей шляпе, куда принялся засыпать какой-то белый порошок. Но Зара отрицательно покачала головой.

— А, уже видели, — озабоченно хмыкнул молодой человек.

Он полез в кармашек жилетки, откуда достал спиральку, ловко поджёг её и подкинул в воздух. Спиралька закрутилась прямо над головой Зары, и из неё пошёл сверкающий дождь. Девушка съежилась от страха, но потом поймала одну из искр в руку, и та оказалась приятно холодной.

— Азот с сердечной пылью, — рассмеялся Этель. — Это у меня только пробник был, но сейчас, сейчас, я покажу ещё.

Он полез в нагрудный карман, но вдруг заметил, что Зара идёт по улице к смотровой площади, в противоположную сторону от лифта. Он удивлённо остановился, но Зара повернулась и улыбнулась ему. Вновь загоревшись, молодой человек принялся с необычной для себя скоростью распихивать пузырьки и бутылочки по лотку, наспех запер его и бросился за девушкой, гремя по каменной мостовой тележкой со своим скарбом.

Запыхавшись, Этель догнал Зару перед выходом на площадь, где летало множество механических бабочек с пузырьками, заполненными сердечной пылью. Она светилась и мерцала в их маленьких телах, обволакивая смотровую площадку мягким алым свечением. Зара не повернулась к нему, но улыбнулась, замедлив шаг.

— Куда же вы так быстро! Мы только познакомились, а вы уже убегаете от меня, — с напускным укором заметил молодой человек и тут же замер, разглядев удивительную светящуюся красоту вокруг, потом снова опомнился и бросился за девушкой.

— Я всё понял, вы используете это прекрасное место как отвлекающий маневр, чтобы скрыться. Но поверьте, ничто не может поспорить c… — и он запнулся, потому что, выйдя из алого марева, они оказались на пустом пространстве перед невысоким каменным забором. За ним расплывался огнями нижний ярус, а наверху возвышалась громада Дворца Узурпатора, чёрной стеной поднимавшаяся до небес и сияющая короной огней. Только в правом боку её зиял просвет, откуда били огни внутреннего дворца.

— Знаете, что это за провал в стене? — заворожённо спросил Этель.

Зара отрицательно покачала головой.

— Ну как же, укротительница големов — и не знает «Сагу Саммариуса»! — они оба засмеялись, и он продолжил: — Правда, это не классический текст, а дополнение о героическом восхождении Тэмена.

Он прочистил горло и начал читать наизусть:

— И доблестный Макиту Квал корабль свой на бой прислал. Как яростен и сердцем ал, наш доблестный Макиту. Врагов поверг, горит фрегат, Макиту Квал сражаться рад, но вниз уже летит канат, а с ним летит Макиту. Стены дворцовой грохот, дым, фрегат пробил её пустым, лишь капитан уходит с ним, наш доблестный Макиту.

Он закончил и повернул голову к Заре, смотревшей на него с улыбкой. Этель тут же стушевался и снова принялся рыться в карманах.

— Вот, смотрите!

И он бросил что-то перед собой за забор. Какое-то время ничего не было, но затем снизу поднялись светящиеся линии, нарисовавшие плывущий по волнам фрегат. Он сделал круг по площади и устремился в небо, мерцая и светясь разноцветными огнями. Собравшиеся люди и Зара с ними вместе зааплодировали. Девушка засмеялась и закрыла порозовевшие щёки руками. Этель повернулся к случайной публике и поклонился:

— Приходите! Приходите! Химический театр Сафрона на пересечении Закройщиков и Кукольников! — и, повернувшись к Заре, предложил: — А вас, юная укротительница, приглашаю прямо сейчас!

Зара оторопела, а он кивнул на свою тележку.

— Не подумайте ничего дурного, мне нужно отвезти лоток, а потом я с удовольствием провожу вас до дома.

Зара задумалась, взгляд её упал на бездомных собак, тоже прибежавших посмотреть представление, она вздрогнула и машинально схватила Этеля под руку.

— Я принимаю это за согласие, — улыбнулся молодой человек.

Они вернулись к лифту и прошли по Сердечной площади мимо «Тринадцатой луны» до Района Ремесленников. Там на углу Закройщиков и Кукольников действительно находилась двустворчатая дверь с красивой вырезанной надписью: «Химический театр», а внизу была приписка краской «Этель Сафрона». Молодой человек без умолку болтал, пользуясь молчаливым интересом спутницы. А та разглядывала маленький зал, заполненный прохудившимися креслами со стёртыми от времени номерками, обвалившуюся штукатурку и сцену, с наскоро прибитыми разного размера досками, вызвавшими у неё мало доверия. Этель, легко шагая по ним, провёл её за кулисы, где располагалась его химическая лаборатория, и с горящими глазами принялся рассказывать ей про содержимое мензурок и колб, про нагревательные элементы и то, каким образом получается фигура кролика. Но Зара не слушала, просто наслаждаясь звуком голоса этого неожиданного человека. Он был похож на большого ребёнка, потерявшего голову от своего увлечения. И ей это нравилось. В её жизни не было увлекающихся людей. Разве что старик-магистр, но и тот был скорее исключением из правил.

Она заметила свет в противоположном конце лаборатории и прищурила глаза. Этель тоже повернулся туда и произнёс:

— Ах, дружище, ты здесь? Иди сюда, познакомься.

Зара различила за нагромождением стекла фигуру, в нерешительности отделившуюся от стола и направившуюся в их сторону. Этель включил пару газовых ламп, и в свет вошёл мужчина ­— ещё молодой, в простой рубахе и штанах, с чёрной бородкой, правильными чертами лица и красивыми, но острыми глазами.

— Познакомьтесь, дорогая укротительница, это мой помощник Аллади, или просто Эл. Он помогает мне. Ну и пользуется лабораторией в своё удовольствие. А это, Эл, молчаливая укротительница големов.

— Добрый вечер, — сухо произнёс Эл и подал ей руку, которую та быстро пожала.

— Я могу идти? — спросил он так же сухо и немного с раздражением.

— Конечно, конечно. Сегодня ты мне уже не понадобишься, — рассеянно проговорил Этель. — Разве что, рассортируй, пожалуйста, лоток, а я пойду провожу даму.

Эл неохотно кивнул, бросил короткий взгляд на Зару и пошёл к тележке. Зара опустила глаза, чувствуя неприятное напряжение, но Этель взял её под руку и вывел на сцену.

— Пойдёмте. Эл часто не в настроении в последнее время, какие-то семейные проблемы. Не будем ему мешать, — произнёс он участливо и помог ей спуститься по шатким ступенькам в зал.

— Я закрою! — крикнул он за кулисы и поспешил за Зарой, уже поднявшейся к выходу и стоявшей под маленьким балкончиком на двух человек. Она еле сдерживала улыбку, наблюдая, как неуклюже, явно волнуясь, молодой человек спешил к ней, перешагивая через кресла, и сам смеялся своей поспешности.

— Да, да, я заинтригован и лишён спокойствия от вашего молчания, — торопливо проговорил он, открывая ей створки дверей, — но что-то мне подсказывает, что вы не немая, я прав?

Зара кивнула и вышла, надев капюшон от накидки — на улице накрапывал дождь.

— Ого! — Этель хлопнул себя по голове. — Минутку!

Он исчез в зале и вернулся спустя мгновение с цилиндром на голове в цвет своего зелёного костюма. Заперев дверь, он предложил ей локоть и сказал:

— Ну что ж, ведите!

Зара взяла его под руку, и они двинулись по переулку по блестящей от дождя мостовой.

Пробираясь через толпу кукол, выстроившихся на ремонт в переулке, Зара засмотрелась на одну из них, очень походившую на ту, что выкрал с аукциона магистр Вульфи.

— Несчастные, — грустно произнёс молодой человек, оглядываясь вслед за Зарой на длинную очередь.

— Толковых мастеров совсем нет. Я сам хотел стать мастером кукольных дел, но никто не обучает, все самоучки. Пошёл читать в библиотеку и наткнулся на книжку по химии. И уже не мог оторваться, — покачал он головой и мечтательно посмотрел на подпирающие небо дома, с них начинали уже струиться и стучать ручьи, скапливаясь в водостоках. Дождь заметно усилился, прибив к земле сердечную пыль и громко забарабанив по устрашающей фигуре чёрного рыцаря, подключавшего свою лошадь к трубе с чёрным дымом. Увидев его, Зара инстинктивно прижалась к Этелю, но затем в смущении отпрянула.

На подходе к Сердечной площади дождь прекратился, но спутников сразу же настигли новые неприятности. Двое пьяных, еле стоя на ногах, стали кричать на Зару.

— Эфо она! Тьфьно фебе гофрю, — блеял не вязавший лыка толстяк.

— Де? — нелепо вертел головой высокий, с трудом державшийся за толстяка и размахивавший свободной рукой. — Покажи! Она должна нам куклу!

Затем его взгляд ненадолго сфокусировался, и он увидел наконец Зару.

— Эта?! — крикнул он в ухо толстяку, так что тот упал на мостовую.

— Да! Она! Это она. Фучи, иди фкофее, мфти! — завизжал он, совершая титаническое усилие, чтобы встать.

Зара напряглась. Этель встал перед ней.

— Ничего не бойтесь, я всё улажу, — вздрогнув, произнёс он и сделал шаг навстречу пьяницам.

Высокий, шатаясь, уже шёл к ним. Этель полез в карман, но не успел ничего сделать, как Зара вышла из-за его спины, быстро подошла к высокому и влепила ему такую оплеуху, что его отнесло к ближайшему фонарному столбу, стукнуло всем телом и он рухнул на мостовую без движения. Затем Зара подошла и схватила толстого за шкирку, посмотрела в лицо, отчего тот побелел и, казалось, мгновенно протрезвел, треснула его лицом о камни мостовой. Послышался хруст, толстяк обмяк. А девушка, как ни в чём не бывало, вернулась к остолбеневшему Этелю, взяла его под руку и повела к кабаку «Тринадцатая луна» на другом конце площади.

Когда они подошли к шумящим, как кипящая похлебка, окнам кабака, молодой человек немного пришёл в себя и удивлённо посмотрел на Зару — стоя перед ним и поправляя платье, девушка виновато улыбалась.

— Сильно вы их, — только и смог промолвить Этель, — я не промахнулся с укротительницей.

Он попытался улыбнуться, но вышло криво, и Зара рассмеялась. Он тоже выдавил из себя смешок, но затем неожиданно для себя захохотал. Они не могли остановиться и смеялись в голос до коликов в животе. Этель не выдержал и сначала опёрся о стену, а потом и вовсе сел на мокрые камни.

— О-хо-хо-х, как напряжение-то выходит, — произнёс он, вытирая с лица слезы. — Слушай, научи меня, а? Я хотел бросить в них дымовуху, чтобы мы могли убежать, но то, что ты с ними сотворила… — он снова залился смехом. — Где ты этому научилась?

Зара, икая, указала на дверь кабака.

— Ты здесь живёшь? — удивился молодой человек.

Зара кивнула.

— Твоих родителей? — спросил он, достав платок и протирая лицо.

Зара кивнула, а потом замотала головой.

— То есть не твоих родителей? Неужели твоё? — удивлённо вскинул брови Этель.

Зара улыбнулась, икнула и кивнула.

— Вот дела! Я теперь знаю владельца самого злачного заведения всего нижнего яруса! Неудивительно, что ты так дерёшься.

На этих словах из заведения вывалился нетрезвый громила, но увидел Зару и поспешил немедленно ретироваться.

— Ха! — воскликнул молодой человек. — Вот это реакция! Меня б так боялись бандиты, не нужно было бы платить страже за театр!

Он встал и, сняв шляпу, поклонился девушке.

— Безумно рад знакомству, укротительница тех, кто любит забывай-воду!

Зара засмеялась и стукнула его по руке корзинкой.

— Эй, аккуратнее, сдаюсь! Твой апперкот может стоить мне жизни! — выставил ладони вперёд Этель.

Зара улыбнулась, икнула, подошла к молодому человеку и, чмокнув его в щёку, исчезла за дверьми пивной. Он постоял, какое-то время глядя перед собой, а затем спохватился.

— Ты не сказала, как… тебя… зовут, — произнёс он в пустоту и, окрылённый, пошёл обратно по площади, пританцовывая и насвистывая.

Когда Этель вошёл в «Театр» там было тихо и пусто, а Аллади уже поднимался по узкой каменной лестнице в восточной башне вокзала. В маленькие окна еле проникал свет лун, и Эл шёл почти наощупь, доверяя инстинктам, а не глазам. Внутри башни ходил лифт, соединявший все уровни вокзала и позволявший обслуживающим его магистрам, не сливаясь с людским потоком, перемещаться между платформами. На самом верху, в обзорной башне, под дверью виднелась полоска жёлтого света и слышны были голоса. Эл подошёл к двери и постучал три раза, а затем, после паузы, ещё два. Голоса смолкли, кто-то поднялся со стула и подошёл к двери.

— От тринадцатой луны… — начал низкий женский голос.

— Жди беды, жди беды, — ответил Аллади.

Заскрипел засов, и в дверях показалась фигура полной женщины, закрывшей глаза и рот руками. Эл проделал то же самое, женщина, подглядывая сквозь пальцы, кивнула Элу и освободила проход.

Произнесённая им рифма, защипала его язык, пока он заходил в небольшой зал, где в центре стоял круглый подиум, а рядом расположились ряды стульев. Подиум закрывал вершину лебёдки лифта, находившейся этажом ниже. На подиуме сидели два господина. Один походил на тучу, а другой, в чёрных круглых очках, то ли на высохший овощ, то ли на змею. Вокруг же, на стульях, собралась самая разнообразная публика как с нижних, так и с верхних ярусов, часть из них повернулась и кивком приветствовала Эла, усевшегося возле стены на сваленные холщовые мешки.

— И что они ждут? Каких действий ждут люди, когда у нас связаны руки? Когда преследуют и сжигают каждого, кто посмел высказать своё мнение? — вещал тучный господин, обращаясь к залу, отчего его усы, казалось, наэлектризовывались.

— А надо делать, как я, — затянул змееовощ, — надо превращать всё в цирк. Вам вообще очень повезло, что я с вами, а не с ними. Они сожрут сами себя, дайте срок. На нашем месте я бы только помогал им.

К Элу подсел невысокий худой мужичок средних лет, от него пахло сыростью, уборной и жареными мясными отходами, и вполголоса спросил:

— Ну как, встретился?

Аллади отрывисто кивнул.

— Опять тревожат пустоту, — кивнул худой в сторону подиума.

Эл помедлил, но потом отрицательно замотал головой. Из дальних рядом раздался старческий голос:

— Я уже несколько десятилетий изучаю все современные стройки. И ни одна, повторюсь, ни одна не проводится с расчётом перспективы. Они портят вид, нигде более на среднем ярусе не видно горизонта, всё стало, как внизу. Разве такое возможно было раньше? Нет. Я считаю, что мы должны взрывать эти монструозные уродства ради самой сути гармонии и красоты городских агломераций. Нас толкает к этому искусство!

Туча расхохотался.

— Бросьте ваш социальный терроризм, дорогой господин Ш. Вы думаете, если мы взорвём пару высоток, что-то изменится и люди почувствуют гармонию в планировке Города?

Худой мужчина опустил глаза, а потом снова спросил:

— Когда?

Эл тоже опустил глаза в пол, потом посмотрел на худого и ответил:

— Во время парада лун.

— Мы образованные люди, — не унимался тучный, — да, у меня есть множество разногласий с ней, но я поддерживаю её поступки.

— Она живёт с ним! — раздался голос с противоположной стороны подиума.

— Она жертвует собой ради общего блага! — туча повернулся на стуле и чуть не упал с него, негодующе ища глазами неожиданного оратора.

— Наша птичка в клетке, — засмеялся змееовощ.

— Сколько они уже так болтают? — наклонился к худому Эл.

— Часа полтора, — хмыкнул тот в ответ.

Аллади завертел головой, затем встал и пошёл между стульев к подиуму. Туча и змееовощ тут же обратили на него свои хищные взоры.

— Куда это вы направляетесь, молодой человек, мы ещё не за… — возмутился было тучный, но Эл уже забрался на подиум, оглядел собравшихся и заговорил:

— Братья… и сёстры. Мы не можем. Нет. Даже не так. Мы не имеем более права молчать. Мы должны действовать. Осталось так мало до конца лунного цикла, что времени на противоречия у нас просто нет. Вы все хорошо помните пророческие стихи поэтов древности. Мы живём в решающий момент, когда для слов не осталось места.

— Предлагаешь сгореть в пламени инквизиции? — раздался голос из зала.

— Да хотя бы и так, если это как-то поможет! — почти крикнул в ответ Аллади.

— Молодой человек, ну… — затянул змееовощ. Но Эл перебил его.

— Вот вы, — обратился он к сидящим на подиуме, — вы, тут с умным видом лепечущие эти бесполезные оправдания и шуточки. Вы думаете, что это как-то сдвинет нас с мёртвой точки? Вы думаете, если мы будем и дальше бояться за свои шкуры, что-то изменится? Ответственность за смерть наших товарищей и тысяч неимущих на наших руках.

— Молодой человек, а что вы, собственно, предлагаете? — с плотоядной улыбкой спросил змееовощ, приспуская с глаз очки, обнажившие заплывшие катарактами глаза.

— Я? — удивился Эл, вздрогнув от слепого взгляда.

— Да-да, — кивнул его собеседник в ответ, глядя куда-то перед собой, — я хоть вас и не вижу, но прямо чувствую ваше пламенное желание пожертвовать собой на благо народа. Так вот скажите мне, как вы собираетесь это делать?

Эл промолчал, внутренне давясь от желания высказаться.

— Вот-вот. Я смотрю, что у вас тоже нет предложений, — усмехнулся слепой.

— Есть, — отрезал Эл, — но это не ваше дело.

— Ну, если это не моё дело, то какое, простите, ваше дело до того, о чём мы тут говорим? — спокойно произнёс змееовощ и откинулся в кресле, поправляя запонки.

— Я пришёл сказать… — начал Эл, но на этот раз его перебил туча.

— Вы пришли бесцеремонно нарушить наш диалог и регламент собрания и не сказали ничего из того, что уже не знал бы каждый из присутствующих.

— Я… — протянул Аллади, которого уже трясло, оглядывая зал, с недовольством уставившийся на него, но затем спрыгнул с подиума, проследовал к двери, отпер её и, хлопнув, исчез в темноте.

Глава 8

— Ну, давай просыпайся, сколько можно спать, вставай, столько дел, столько дел, — прохрипел над ухом Гудди чей-то чрезвычайно знакомый голос.

Но тот, у кого ещё недавно не было имени, лишь повернулся на бок и потянулся к тому обворожительному сну, что уже безвозвратно ускользал из памяти, как ни цеплялся он за него. В довершение ко всему на него кто-то спрыгнул и начал колотить по панцирю так звонко, что в голове зазвенели тысячи пружинок. Гудди открыл глаза. На нём сидела маленькая деревянная обезьянка в матросской шапочке с нарисованным лицом.

— Глупая кукла… — произнёс он единственные знакомые слова, пришедшие на ум.

— Сам ты глупая кукла, — насупилась обезьянка и спрыгнула, исчезнув из его поля зрения.

Гудди повернул голову и увидел, что она побежала и обняла за ногу старика в рабочем комбинезоне.

— Не печалься, моя хорошая, он ведь не имел это в виду, — старик повернулся к Гудди и подмигнул, — правда?

— Пя, — недовольно вскрикнул оживлённый и привстал с тонкого матраса на рабочем столе.

— Сон — это хорошо, — сказал старик, поворачиваясь к другому столу и продолжая строгать деревянную болванку, — но много сна — это уже плохо. Всё плохо, что не в меру, а в меру всё хорошо.

Он улыбнулся в свою большую, испачканную в масле белую бороду, поднял выструганный кусок дерева, покрутил его в руках и понёс в соседнюю комнатушку.

Помещение, где проснулся Гудди, было огромной мастерской. Все стены в ней были увешаны разнообразными механизмами: двигателилями, поршнями, часами, маятниками, валами, турбинами, колёсами, снова двигателями. Казалось, нельзя было вообразить себе того, чего здесь не было. Оживлённому показалось всё это очень знакомым. Он смутно припоминал, что когда-то жил именно в таком помещении. По периметру комнаты были расположены рабочие столы, над ними горели разнообразные светильники, от масляных до электрических, а в центре стояла большая конструкция, где был подвешен остов металлической лошади и рыцаря в чёрной броне. Он вновь заметил обезьянку, сидевшую на маленькой табуретке под столом и пристально смотревшую на него. А затем увидел других, повылезавших из разных углов и труб и тоже принявшихся смотреть на него во все свои нарисованные глаза, изучая незваного гостя.

Старик вернулся из маленькой комнаты, посмотрел на пробудившуюся куклу и, улыбаясь, потёр свой большой бугристый нос, на котором совершенно терялись маленькие очки — их Гудди заметил только теперь.

— Мне кажется, тебе стоит кое-что почитать, пока я тут работаю. Я люблю, когда мне читают вслух.

Человек потянулся к полке над одним из столов, откуда извлёк толстую книгу в красивом переплёте, украшенном золотой нитью и драгоценными камнями. Полистав её, он нашёл нужную страницу, подошёл к Гудди и положил книгу ему в руки.

— Давай, давай, — кивнул старик, — посмотрим, как быстро встанут на место слова в твоей голове.

Оживлённый с удивлением посмотрел на старика, но в его хитром прищуре было столько уверенности, что Гудди принялся читать.

— Глупая кукла о д-двух б-брать-я-ях, — запинаясь, начал он.

— Читай, читай, а я пока закончу свои дела, — подбодрил его старик, вернулся к рабочему столу и продолжил стругать.

Обезьянки обступили его, поглядывая на оживлённого. Гудди вздохнул и продолжил:

— Жил я свете Злободобр, зол, кукла, груб на говор, но внутри его любовь Гудди алым кровь. А напротив Доброзлоб, расшибал гора пя лоб. И в делах его невинных, мягких, милых, безобидных, чья-то чёрная рука изменяла берега. Взялись как-то оба брата (на словах — два акробата) на судьбы тугую нить таракана изловить.

Обезьянки рассмеялись, старик же как ни в чём не бывало продолжил строгать. Гудди размялся и, чувствуя прилив уверенности, продолжил:

— Доброзлоба сладки речи манят усача из печи, но усатый не спешит, жизнью данной дорожит. Злободобр стучит ботинком, но, как тонкая ворсинка, от метлы уходит прочь таракан и день, и ночь. Стали думать гора мяса, как решить проблему точно, и от тётки принесли тараканиху они. Привязали, нарядили и под печью посадили, ждут, не выйдет ли их враг к обещанию сердца благ. Дама быстро что к чему разглядела и ему шлёт сигналы: «Не глупей, на полу намазан клей». Таракан, не будь дурак, с потолка и на колпак Доброзлоба, и бегом по спине вниз прямиком. Закричал на брата брат, осерчал и просит: «Бей меня, дружище, ниже, выше!» И ручищей Злободобр по хребту брата бил в седьмом поту. Он не видит ничего, таракан же на него переполз под шум и гам и наверх пошёл к рукам. Доброзлоб за дело взялся и с братишкой расквитался, отходил его на славу, всё вернул себе по праву. И упали оба на пол, ровно там, где клей накапан, бородами зацепились, ну, и к полу прилепились. Таракан сбежал со лба, к тараканихе сперва, и, девицу прихватив, удалился горделив. Доброзлоб же с Злободобром, словно в бочке пара кобр, вьются кругом и шипят. Не вернуть судьбу назад.

Когда Гудди закончил читать, обезьянки катались по полу и смеялись. Одна даже утирала нарисованные слёзы, ручьём лившиеся из глаз.

— Отлично! — повернулся улыбающийся старик. — Ты прекрасно справился. Стихи-то, между прочим, не простые, не на пустом месте запрещённые.

Гудди вопросительно смотрел на него, потирая забрало.

— Да-да, я кое-что подправил в твоей голове. Чувствуешь? — старик смерил на глаз вырезанную фигурку и прошёлся по ней напильником.

— П-п-подправил? — произнёс Гудди, удивляясь звону своего голоса.

Обезьянки подбежали и запрыгнули стайкой к нему на стол, облепив со всех сторон.

— Ты кто? Как тебя зовут? Почему ты здесь? — затарахтели они наперебой.

— Глупая кукла, — ответил тот смущённо.

— Глупая кукла, ммм!

— А я Луна.

— А я Тэма.

— А я Дану.

— А я Сати.

— А я Шина.

— А я…

— Отстаньте, — перебил их Гудди и отодвинулся.

— Ну-ну, не груби. Я понимаю, всё это непривычно, но всё же, — хмыкнул старик, не отрываясь от напильника.

— Непривычно… — задумчиво прозвенел металлическим язычком тот, кто наконец задался и другими вопросами, кроме имени.

— Иди лучше погуляй, оглядись, — прокряхтел старик и вновь осмотрел свою работу.

— А что вы делаете? — спросила кукла.

— Ха… — улыбнулся старик, — хороший вопрос. Каждый раз выходит что-то новое, — усмехнулся он и понёс фигурку в комнату. Обезьянки спрыгнули со стола и поспешили за ним, тревожно шепчась и вскрикивая.

Они долго не возвращались. Гудди устал сидеть, положил книгу на стол и спрыгнул на пол, звякнув забралом о панцирь. Оглянувшись, он упёрся взглядом в сверкнувшую искрами масляную лампу, висевшую на вбитом в стол на уровне его лица крюке и освещавшую тёплым светом валявшиеся под столами ящики с инструментами, смотанные провода и коробки, открытые и закрытые, как пустые, так и полные всякого незнакомого ему хлама, с летавшими между ними частичками пыли. Он оглянулся на стену за своей спиной, освещённую холодной электрической лампой, и увидел множество часов с самыми разнообразными циферблатами. Шли из них, наверное, только трое. Одни показывали местоположение лун, другие — солнца, а третьи и вовсе что-то непонятное из засечек и слов. В темноте под потолком виднелись солнечные паруса. Их, похоже, чинили, заменяя выбитые секции. А под столом, откуда он спрыгнул, лежал авиационный двигатель.

Все эти слова и понятия всплывали в его голове совершенно неожиданно, словно за глазами его стояла волшебная сумка, откуда он брал их, как только видел. От переполнения этим нахлынувшим знанием заболела голова. Из-за ширмы в дальнем углу мастерской подул ветер, всколыхнув серую ткань. Гудди направился к ней. Отодвинув её, он оказался в узком каменном проёме. В нём сверкала пустыня. Гудди вышёл на воздух, обнаружив себя на маленьком уступе, огороженном небольшим деревянным заборчиком. Ветер был сильным, и Гудди схватился за шаткие перила, однако выглянул и посмотрел вниз. От высоты захватывало дух, но не так, как он привык. В голове щёлкнули воспоминания об уходящих вниз линиях зданий, но тут же исчезли с новым порывом ветра. О чём и откуда они были, он никак не мог вспомнить. Солнца садились, освещая изрезанное эрозией плато, рассекавшее пустыню от края до края и довлеющее над ней своей грандиозностью, но всё же уступавшее напору ветров и песка, незаметно для глаза отдавая себя пустыне.

В мастерской послышалось какое-то движение, и Гудди оглянулся назад, заметив пробежавшую обезьянку, а затем уставившись на кого-то, кто смотрел на него из проёма в стене. Этот некто двинулся ему навстречу, стоило оживлённому сделать шаг обратно в помещение. В голове само всплыло слово «зеркало» и отразилось много раз от всех деталей в его деревянном черепе. Гудди, вытянув руку, подошёл к отражающей поверхности и остановился, только когда дотронулся до «самого себя».

Наконец, отняв деревянную кисть тёмного лакированного дерева, он принялся разглядывать её, словно видел в первый раз. Перед его внутренним взором всплыла картина плывущих волн городских крыш, и эта рука, его рука, которую он рассматривал сейчас с таким же интересом. Затем он поднял глаза на своё лицо, схватился за забрало и ощупал его. Приблизившись, он рассмотрел краску своих нарисованных глаз. Проведя пальцем по краю зрачка, он заметил, что краска совсем новая. Оглядев плечи и грудной панцирь, он несколько раз ударил в него и прислушался к произведённому звону. Спустившись к ногам, он подпрыгнул, почувствовав, как работают пружины в тазобедренной части. Он сделал один полный оборот вокруг своей оси и остановился, оглядев себя целиком.

— А, вот ты куда спрятался, — проскрипел старик, ставя на пол в центре мастерской новую, только что покрашенную обезьянку.

Гудди отвлёкся от себя и оглянулся. Медленно, словно просыпаясь ото сна, он подошёл к обезьянке и провёл пальцем по её лбу, пересеченному тонкой линией склейки. Старый кусок дерева был приклеен к новому, только что вырезанному. Другие обезьянки обступили подругу и заверещали наперебой:

— Лила?

— Лила!

— Лила…

Обезьянка открыла глаза и посмотрела на старика.

— Отец, — шепнула ей Дану.

— Отец? — неуверенно переспросила Лила.

Старик улыбнулся и медленно присел к ней. Она пошатнулась и, чтобы удержать равновесие, обняла его ногу, он же, нежно приобняв её рукой, почесал своими тёмными морщинистыми пальцами в волосах-завитушках.

— Ты знакома с нашим новым гостем? — спросил он с улыбкой.

Лила повернулась и подняла взгляд на Гудди, он был на несколько голов выше неё. Потом прищурилась, но замотала головой:

— Я помню его, но не помню почему… — с трудом выговорила обезьянка.

— Память, возможно, не вернётся полностью, но ты не переживай, мы напомним тебе то, что ты позабыла, — произнёс старик погрустнев, — а теперь бегите! Поиграйте и покажите нашему гостю, где мы живём!

С этими словами он вернулся в свою комнатушку. А обезьянки подхватили Гудди и Лилу и заспешили к деревянной двери. Забравшись одна на другую, они потянули за ручку и рассыпались по полу, когда та поддалась и открылась.

Каньон уже оделся в разноцветные созвездия огней. Обезьянки, недолго думая, стали спускаться по выбитым в камне лестницам, а Лила и Гудди остановились у висящего перед ними натяжного моста. Гудди посмотрел на обезьянку и сделал шаг по деревянным перекрытиям. Под его правой рукой, между веревочных перил промелькнула радужными переливами бабочка, осветив канатную дорогу. Другая села на деревянный палец изумлённого Гудди, застывшего над поручнем.

— Из чего она? — спросил он, разглядывая удивительное насекомое.

— Что ты имеешь в виду? — переспросила Лила.

— Ну, она не из дерева, не из камня и даже не из пя. Ой. Я хотел сказать металла. Это какой-то сплав?

— Нет, она живая, настоящая, — задумчиво произнесла обезьянка, пролезая между ног оживлённого.

— Такое бывает? — спросил он, провожая бабочку взглядом.

— И не такое бывает, — хмуро ответила Лила и зашагала вперёд по мосту.

Гудди нагнал её на полпути через каньон.

— Что с тобой? — спросил он.

— Я расстроена, — буркнула обезьянка и села, свесив ноги с моста.

— О! Мне знакомо это чувство, я, кажется, совсем недавно его испытывал, — произнёс Гудди.

Он сел рядом и постарался вспомнить, где и как он впервые расстроился. Лила, качая ножками, смотрела на сиявшую под ними площадь. Там как раз начинала собираться толпа, поглазеть на выходивших и начинавших представление музыкантов. В центр большого круга вышла сверкающая металлическим телом женщина, лихо пустившаяся в танец с двумя огненными обручами.

— Вспомнил, — радостно сказал Гудди, — я не мог придумать себе имя.

Обезьянка посмотрела на него и вздохнула:

— Придумал?

— Да, — радостно ответил он и улыбнулся глазами, — я — Гудди!

— Странное имя, — буркнула обезьянка и отвернулась на пролетавшего мимо воздушного змея.

— Я просто проснулся, зная, что меня так зовут.

— Я Лила, — сказала обезьянка.

— А у тебя красивое имя, как желе и песня.

— Как желе и песня? — удивилась Лила.

— Я просто подобрал два близких по ощущению слова. Ты как бы мягкая, но скользкая, отражающая и весёлая.

Лила улыбнулась:

— Скользкая и весёлая, мне нравится.

— Вот только это получается, что я не живой? — спросил Гудди дрогнувшим голосом.

— Ну, вроде как да, — задумчиво ответила обезьянка. — Я не очень помню. И от этого я расстраиваюсь только сильнее.

— В каком смысле?

—Насколько далеко ты можешь заглянуть в прошлое? — переформулировала вопрос Лила.

— Заглянуть? — переспросил Гудди.

— Ну, что ты помнишь о себе?

— Хмм… Мало, если честно, — задумался он, — я помню, как мы с осьминогом и горой мяса шли через пустыню. Как они не хотели идти и мне пришлось их тащить, потом мы жили рядом с водой, сверкающий душ, потом шли через большие камни сюда. Как вода падала в каменное небо. Помню, до этого всего было много очень быстрого. А за этим совсем темно. Какие-то только очень далёкие образы.

— Ммм… — протянула обезьянка, — и как тебе?

— Что?

— Ну, не помнить себя.

Гудди вопросительно уставился на Лилу.

— Когда не на что опереться в себе. Вспомнить, кто ты есть.

— Меня это не очень заботит, — покачал головой Гудди и посмотрел на Лилу. — Я бы, скорее, хотел разобраться, почему бабочка живая, а я нет.

— Удачи, — хмыкнула обезьянка и посмотрела вниз на танцовщицу, взлетевшую в огненном вихре. Казалось, что всё её тело пылает в огне.

В этот момент рядом с ними остановился летающий плот. На краю, опершись на жердь, стоял мужчина с рыжей бородой, в развевающемся несколькими слоями кожаном плаще, жилетке и военных штанах.

— Эй, там, на берегу! Привет! — закричал он сидевшим на мосту оживлённым.

— Привет! — ответил Гудди.

— Хотите отвезу вниз? — спросил мужчина, заморгав своими улыбающимися глазами.

Гудди и обезьянка переглянулись и согласились.

—Осторожно! — предупредил мужчина и причалил к мосту.

Лила и Гудди встали и аккуратно перелезли через веревочное ограждение на плот.

— Я Джо — Летающая платформа! Можно просто Джо-Платформа, — представился мужчина, обращаясь к Гудди, а потом поклонился его спутнице: — Привет, Лила!

— Привет! — смущённо ответила обезьянка.

— Слышал, что с тобой случилось. Ты мой герой, — произнёс Джо, закрыв глаза ладонью.

Лила промолчала.

— Ты тут новенький, как я понял, — обернулся к Гудди Джо-Платформа, — ничего, скоро обвыкнешься, я вот вожу людей туда-сюда.

— Я Гудди! — произнёс оживленный выглядывая с платформы вниз.

Джо опускался на площадь, и толпа расступилась, впуская его в круг с танцовщицей, чтобы дать платформе место приземлиться. Он завис в нескольких сантиметрах от земли, и спутники спрыгнули. Джо помахал всем приветствовавшим его окружающим и начал медленно подниматься, держась за жердь. Тем временем, танцовщица изогнулась, её живот раскрылся и выпустил вверх струю пламени, принявшую форму дракона и пронёсшуюся над охнувшей толпой. Многие собравшиеся были из дерева, поэтому в страхе упали на землю. Девушка же, как кожу, сняла с себя металл и бросила его на землю перед собой, оказавшись иллюзией, сотворённой стоявшим в стороне котом на механических ходулях. И те, кто несколько мгновений назад готовы были разразиться недовольным ропотом, начали подниматься и присоединились к аплодисментам.

— Лила! — раздался крик где-то над ними.

С другого моста прямо к ним, во вновь расступившуюся толпу, спрыгнул лев. Он встал на задние лапы в поднявшемся облаке пыли и поднял Лилу в воздух, разметав во все стороны свою гриву, заплетённую во множество косичек.

— Лила, я так рад! — закружил он обезьянку. — Я уже и не верил, что ты вернёшься!

Увидав испуг в нарисованных глазах деревянной обезьянки, он опомнился и, поставив её на землю, принялся отряхивать от песка свою белую рубаху.

— Как ты? Расскажи, как всё было? — не унимался он. — А то от твоих «приветливых» друзей ничего не добьёшься.

Он направил взгляд своих искрящихся зелёных глаз на Гудди.

— Я Лео «Гром» Фонн! — рыкнул лев и, улыбаясь, протянул Гудди лапу размером с его грудной панцирь, — будем знакомы!

Гудди ответил льву испуганным рукопожатием и смущённо представился.

— Интересное имя! — усмехнулся Лео.

— У тебя тоже, — смутился оживлённый.

— Пойдёмте к Сиду, там ещё не густо, успеем перекинуться парой слов! — предложил лев, улыбнувшись Лиле.

Обезьянка посмотрела на песок под ногами, но потом подняла голову и кивнула.

— Вот и отлично, за мной! — воскликнул Лео и встал на четыре лапы.

Гудди и Лила замялись.

— Ну чего вы, прыгайте на спину!

Обе куклы неуклюже забрались на спину льва, и, как только они схватились за ткань рубашки, Лео прыгнул, в одно мгновение оказавшись на висячем мосту, а затем прыгнул ещё раз, оказавшись уже на другом.

— Как на скутере! — завопил Гудди, и обезьянка вспомнила что-то, отчего взгляд её стал ещё задумчивей.

Лев приземлился возле высеченного в скале здания, накрытого досками в форме остроконечной шляпы с большими полями, откуда поднимался толстый ствол дерева, уходивший вверх к плато. В окнах горел тёплый масляный свет, а внутри оно оказалось ещё больше, чем снаружи. В два этажа были плотно расставлены столики, между ними и пробрались наши спутники, усевшись в углу у небольшой сцены. Посетителей было немного, и по воздуху к ним тут же подплыл осьминог, чтобы принять заказ.

— Рауд, дружище! — воскликнул Лев.

— Моё почтение, громогласный Лео, — хмыкнул осьминог и подмигнул куклам, — смотрю, с тобой интересная компания. Лила, как ты? Я уже и не верил, что Отец тебя починит… Вот только этот шрам. Зато тебя легко будет отличать от остальных.

— Ох, каков льстец, не слушай его, шрам тебе даже идёт, — рассмеялся лев, теребя за завитушки Лилу.

Та смущённо смотрела поочередно то на одного, то на другого.

— И ты здесь, Пиноккио? — улыбнулся Рауд. — Придумал себе имя, глупая кукла?

— Гудди, — кивнул тот, выжидающе глядя на осьминога.

— Хмм… Эфтебенеуг мне нравилось больше, — пробулькал осьминог и почесал щупальцей макушку, — ну что это я, что будешь заказывать Лео? Кстати, ты выступаешь сегодня?

— Ох нет, — отмахнулся лев, — мне надо ещё закончить мой зеркальный шатёр на карнавал. Да и с кем там драться, с твоим дружком? Это будет избиение младенца, — засмеялся он.

— Ну смотри, там вроде Дровосек кричал на все четыре стороны, что уж сегодня-то он взгреет тебя, а если ты не придёшь… ну, сам знаешь, что он обычно говорит в таких случаях.

Шерсть Лео встала дыбом, и он сжал свои пушистые кулаки, случайно выпустив когти.

— Ау! — вскричал он, — умеешь ты, Рауд, испортить настроение. Дай мне лучше забывай-воды.

Если бы у осьминога были брови, то он бы их сейчас поднял, но он лишь ухмыльнулся и поплыл в сторону бара, где росло дерево, умело управлявшееся с заказами при помощи своих покрытых зелёной листвой веток. И можно было поклясться, что сейчас оно изучало Гудди.

— Это Сид, — заметил взгляд куклы Лео, — он был таким ещё до появления здесь первых «беглецов». И говорят, он помнит всё, с самого начала времён.

— А как он разговаривает? — удивился Гудди. — Я не вижу у него ни рта, ни глаз, ни чего бы то ни было.

— У тебя тоже нет рта, но ты же как-то говоришь, — усмехнулся Лео.

— Да-а-а, — протянул Гудди, — но у меня есть речевой механизм, язычок за забралом, издающий эти звуки, похожие на речь.

— А Сид может писать, — улыбнулся лев, потирая повреждённое когтями место на ладонях, — только у него свои, очень специфические понятия о времени и пространстве, поэтому ответы его бывают весьма трудны для толкования теми, кто живёт, так сказать, на нашей с вами частоте.

— Частоте? — переспросил Гудди.

— Ох, это сложно для меня, мне объясняли много раз, но я сам толком не понимаю. Если вкратце, то всё колеблется. Как твой язычок. Ты, я, Лила, Рауд, Сид, эти столы, камни. Но вот мы с тобой колеблемся быстрее, а камни и Сид медленней. Мы как крылья комара для него.

— Как бабочки? — переспросил Гудди.

— Ну да, но более мерзкий, пищит, летает, жалит, пьёт кровь.

Гудди замотал головой.

— Хорошо, — прорычал Лео, растянул свою рубашку и сильно дунул на неё. Та быстро задрожала.

— Вот такие, например, мы, — сказал он, а затем дунул на рубашку еле-еле, и она легко заколебалась в его руках.

— А вот такой Сид, — довольный собой, сообщил лев.

— И время для нас течёт по-разному, хотя колеблемся мы рядом друг с другом, — продолжил он мысль, расправляя рубашку с красными точками от нанесённых самому себе ран на лапах, — для него моя жизнь — мгновение, а для меня — целая жизнь.

Он посмотрел на Лилу и Гудди.

— У вашего рода есть шанс испытать то, что чувствует Сид, стоит вам прожить хотя бы десятую часть его срока. Как ему, вам не протянуть — развалитесь.

— У нашего рода? — спросил Гудди.

— Ну, у оживлённых. Големов, кукол, игрушек и заговорённых предметов, — уточнил лев, — раньше и мы, живые, не умирали. Но, говорят, это случилось после «первой раны». Все существа узнали смерть. Целостность Сердца была потеряна. И чем меньше оно становилось, тем короче становились наши жизни.

Чувствуя, как все механизмы в нём сжимаются от стыда, Гудди спросил:

— А что это за Сердце такое?

Лео посмотрел на него с подозрением, а затем повернулся к Лиле:

— С ним всё в порядке?

Но за неё ответил подплывший Рауд, поставивший на стол перед Лео большую кружку с бурлящей жидкостью:

— То, что он связно говорит, — уже большой успех. Отец поработал с ним. Он совсем недавно ожил. Мы вытащили их из Города вместе с Лилой. Он говорить-то не умел пару дней назад.

— Вот дела, — усмехнулся Лев, — я уже думал, ты «око». Извини, мы тут все на таком взводе из-за грядущей войны, что любой саботаж, знаешь ли…

Гудди непонимающе хлопал глазами.

— Ох, дружище, — рассмеялся Лео, — я уверен, ты всё разузнаешь, не переживай. Как ты уже, наверное, заметил, я не лучший рассказчик.

Гудди хотел возразить, но осьминог перебил его.

— Да, не лучший, — засмеялся Рауд, — и он, видимо, спешит в «круг», и я советую вам последовать за ним. Это будет зрелище!

Гудди почувствовал лёгкое головокружение и приступ головной боли от переполнявших его образов, но совладал с собой и посмотрел на Лилу. Та поймала его взгляд и как-то безразлично кивнула. Лео оглушил предложенную осьминогом кружку залпом, издав победный рык, встал из-за стола и двинулся к выходу.

— Идите, идите за ним, вам не стоит пропускать этот пример общественной деградации, — пробулькал осьминог и полетел к бару, — я вас догоню.

Гудди и Лила вышли на улицу и последовали вниз по ступенькам за широкой спиной льва, двигавшегося, растягивая мышцы, в самый низ, где в глубине каньона, за кораблем, мерцала широкая пещера, куда во множестве стекалась публика.

— Куда он спешит? — удивился Гудди.

Обезьянка ничего не ответила, а вместо этого ускорила шаг, громко застучав деревянными лапками по камню.

В пещере было не протолкнуться и стоял невероятный шум. Оживлённый упустил Лилу из виду и быстро потерялся в толпе людей, животных и других оживлённых. В суматохе его выдавили в дальний угол пещеры, освещённой несколькими парящими электрическими гирляндами. Толпа расступилась. Питон с короной на голове очертил своим телом на земле большой круг и свернулся рядом с деревянной ложей, под которой находился микрофон. Гудди вспомнил, что чуть не наступил на него в свой первый день в каньоне. Яркий свет прожекторов с треском вспыхнул и осветил круг под вздох собравшихся.

Из хриплых колонок раздался голос питона:

— Правом, данным мне Сердцем, луной и самим временем, — начал он, и толпа рассмеялась, — возвещаю начало финальной серии «вызовов». Напоминаю, что со счётом четыре к трём к одному лидируют перворождённые.

С этими словами он хвостом подкинул вверх корону, а толпа вслед за ним весело взревела. И только сейчас Гудди заметил, что все собравшиеся в пещере разделились на три группы. За спиной питона столпились разнообразные антропоморфные и не очень животные, за Гудди стояла самая многочисленная, но и самая притихшая группа всевозможных кукол и игрушек, а напротив — самая малочисленная и воинственно настроенная группа людей.

— На втором месте — второрождённые, со счётом три к четырём к одному, — с ноткой сарказма произнёс питон, сменив тон на снисходительный. — А на третьем — наши вечные аутсайдеры, но от этого не менее свирепые и алчущие — призванные!

Игрушки и куклы вяло завопили вразнобой.

Из задних рядов раздался разгневанный голос:

— Доколе! Доколе, братья и сёстры, мы будем терпеть иго этих живородящих?

И толпа извергла из себя большого деревянного кролика — таких же или похожих Гудди туманно помнил, как носильщиков лектик в Городе. С резными мышцами атлета, покрытый по всему серому телу остроконечными символами, поднимающимися к морде и образующими устрашающий рот и нахмуренные глаза, наполненные до краёв негодованием. Увенчанный двумя торчащими закруглёнными ушами, он производил ощущение на границе ужаса и абсурда и служил, как неожиданно понял Гудди, зачинщиком.

— Между прочим, — распалялся кролик, — никто не принял мой вызов в прошлый раз. И всё могло бы повернуться по-другому. Я обвиняю Грома в трусости! Он выбрал слабого противника! Не обижайся, Гюнт, — кивнул он в сторону большого валуна с двумя печальными глазам, — и забрал очко лишь хитростью, а не по праву сильного!

Толпа со всех сторон взревела — где-то одобрительно, где-то с негодованием.

— Обвиняешь меня? — раздался рык Лео, появившегося, словно по команде невидимого режиссёра, из толпы зверей.

Слово «спектакль» само по себе возникло в голове Гудди, пока он следил, как кролик ехидно улыбнулся и повернулся к гордо поднявшему голову Льву.

— Обвиняю, — хихикнул кролик, — что ты выбираешь слабаков, а сильных обходишь стороной.

— Это ты, что ли, сильный, Дровосек? — усмехнулся Лео, и его заплетённая в косички грива затряслась и завибрировала.

— Я-то, может, и не самый сильный, — усмехнулся кролик, — да руки марать о тебя неохота. Но я знаю кое-кого, кто готов указать тебе твоё место, котёночек!

Толпа игрушек захохотала, да и среди людей раздались редкие смешки. Лео нахмурился.

— А ты думал, всё снова будет просто. Ох-хо-хо. Но нет, зачем мне драться за третье место, когда есть шанс отобрать у вас победу! — захохотал кролик, и толпа начала гудеть, а затем ритмично хлопать.

У Лео забегали его изумрудные глаза. Группа людей расступилась, и с улицы в круг двинулась большая фигура. Это был Снорри. Гудди понял это по походке, ещё до того, как здоровяк вошёл в свет. Он был по пояс гол и напоминал скорее глыбу камней, грубо собранных вместе, чем человека.

— Итак, финальный «вызов» нашего сезона! — завопил Дровосек, выхватив у питона микрофон. — Перворождённый против Второрождённого. Лев против человека!

Гудди заметил Лилу, она примостилась на одном из флагов, висевших по периметру пещеры. Она тоже заметила его и кивнула.

Лео и Снорри встали друг напротив друга. Они были одного роста, и только грива делала перворождённого визуально больше. Толпа взревела так, что звон в голове оживлённого заставил его подпрыгнуть. Лев стал предельно серьёзен. А вот здоровяк сохранял какое-то каменное спокойствие.

— Несдобровать Фонну, — шепнул Гудди молоток на маленьких ножках, отчего тот отвлёкся от назревающего поединка и поднял глаза на ложу, откуда били прожекторы. В ней произошло какое-то движение. Но тут под потолок к парящим световым гирляндам взмыл летающийзмей и дунул в трубу, взорвавшись на конфетти и издав громкий дребезжащий звук сирены.

Лев бросился на человека, оскалив зубы, с разбегу он обхватил его грудь, и они попятились назад. Но Лео упал вбок, и Гудди увидел кровь, сочащуюся из его глаза. Все охнули. Однако лев тут же вскочил и бросился на здоровяка, занеся правую руку. Гудди наконец увидел, что Снорри с невероятной скоростью успел нанести льву серию ударов в корпус и по морде, и закончил её ударом колена под дых. Лео потерял ориентацию, и Снорри бросился на льва, повалив его в пыль, столбом поднявшуюся вокруг дерущихся. Когда Гудди смог вновь разглядеть их, здоровяк прижал льва к земле болевым приёмом, усевшись на нём и заломив ему ногу. Лео закричал и поднял лапу, чтобы ударить по земле, но Снорри выпустил его из захвата, дав отпрыгнуть от себя, хотя следующий летающий змей уже поднёс трубу к своим бумажным губам.

— Играет с ним, — засмеялся молоток, подпрыгнув на месте.

Лев тем временем стоял на четырёх лапах и тяжело дышал, а здоровяк прохаживался взад-вперёд в поднявшейся пыли.

Лео встал на задние лапы и сорвал с себя рубашку, обнажив покрытые шерстью мышцы. Рубашкой он вытер лоб и брови, после чего бросил её на пол. И тут уже Снорри ринулся в атаку, нанося удар за ударом по морде льва, но сам же пропустил два ответных выпада перворождённого. Он пнул Лео ногой, чтобы освободить пространство, но лев прыгнул на него всем телом и повалил на пол. Звери победно взревели. Однако льву недолго удавалось удерживать противника. Снорри вывернулся из-под его туши и, совершив болевой захват лапы, казалось, вырвал себе инициативу. Однако второй раз лев не дал себя поймать. Он оттолкнулся задними конечностями, вывернулся из захвата, несколько раз ударил человека и пнул его по голове и плечам. В пыли снова стало плохо видно, Лео упал, Снорри набросился на него сверху, прижав своим телом и нанося удары по морде.

— Вот это бой, вот это бой! — подпрыгивая, вопил молоток.

Гудди с удивлением посмотрел на возбуждённую толпу. Все, казалось, готовы были выпрыгнуть из себя, даже печальный камень шатался и гудел всем своим телом. Лео и Снорри снова разошлись, готовясь к новому раунду. Время заметно замедлилось. Герои сражения тяжело дышали, а лев ещё и прихрамывал, хмурясь пуще прежнего. Снорри, мокрый и грязный с ног до головы, сохранял на лице выражение спокойного сосредоточения. Гудди взглянул на флаг, но Лилы уже там не было, он оглянулся по сторонам, но нигде её не увидел. Девушка в красном платье выбежала на ринг и дала здоровяку тряпку, чтобы вытереть лицо. Зрители загудели, протрубил летающий змей, разорвавшись в воздухе, и Лео бросился в атаку на тут же отбросившего тряпку человека. Снорри сделал шаг навстречу, но его кулак просвистел в воздухе, потому что лев в последний момент отпрыгнул вбок и нанёс удар в челюсть противника. Тот потерял равновесие, пробежал несколько шагов, а затем припал на руку. Лев, не теряя времени, набросился на человека сзади, но Снорри успел развернуться и, вложив весь свой вес, нанёс Лео сокрушительный удар в морду, отбросивший льва на несколько метров назад. Все замерли. Даже в ложе, как успел заметить краем глаза Гудди, вновь произошло какое-то движение.

Снорри тряхнул головой и двинулся на поверженного противника. Он уже нагнулся и занёс руку для завершающего удара, но тут лев издал протяжный стон:

— Не надо…

С человеком что-то произошло, он замер, сосредоточенность как рукой сняло, и Гудди даже показалось, что вот-вот из его глаз потекут слёзы. Лео же, очухавшийся к этому моменту, набрал в лапу песка и швырнул его в глаза Снорри, тот потерял равновесие — и лев нанёс ему удар в челюсть. Человек упал на спину. Лев напрыгнул на него, но Снорри не сопротивлялся и больше уже не вставал.

Летающий змей, взорвавшись очередным фейерверком, протрубил конец боя, и звери бросились прыгать вокруг Льва, восхищённо гикая и улюлюкая, подбрасывая его вверх и поздравляя друг друга. Прожекторы с громким щелчком погасли. Гудди повернул к ним голову, но в ложе уже никого не было. Толпа расходилась, горячо обсуждая произошедшее. Молоток бегал от одной группы к другой и восторженно кричал:

— А я говорил! Я говорил!

Гудди подождал, пока все разойдутся и подошёл к здоровяку. Тот лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

— Почему ты дал ему победить? — спросил он и присел рядом с головой человека.

Снорри посмотрел на него, а затем приподнял голову и резко встал.

— Я ставил на тебя две вахты на Броненосце, — рассерженно произнёс подплывший Рауд, — что на тебя нашло? Стареешь? У нас осечка за осечкой. Дождёшься, Барон выкинет тебя на помойку.

Но Снорри ничего не ответил, отряхнул колени и пошёл прочь из пещеры. Рауд подплыл к Гудди и печально развёл щупальцами:

— Вот она жизнь. Всё говорит «за», а выходит «против». Пойдём, поздравим Лео, пока он ещё в состоянии различать врагов и друзей.

Гудди пожал плечами в ответ и последовал за осьминогом, пролевитировавшим через пещеру обратно к заведению Сида, куда шумная толпа уже донесла на руках льва.

Когда они вошли, громкая песня на непонятном Гудди языке гремела так, что казалось, будто в помещении сейчас лопнет всё стекло сразу. Лео, весь красный, что было заметно даже под его густой шерстью, сидел на импровизированном троне из стульев и столов, облепленный всевозможной живностью во главе с полутигрицей-получеловеком. Она сидела на коленях у Лео и, поглаживая своей рукой его плечо, нежно шептала ему что-то на ухо.

— Каков пижон, — покачал головой Рауд. — О, Лила, ты здесь, — обернулся он к обезьянке, сидевшей за столиком, в руках у неё была массивная книга, которую она тут же захлопнула.

— Интересуешься «Корабельным журналом»? — спросил осьминог, подплывая к столику и занимая один из стульев.

— А твоё какое дело? — спросила обезьянка раздражённо.

— Эй, эй, тише, — удивился осьминог, подняв щупальцы вверх.

— Друзья! Я так рад! — взревел Лео, привстав с трона, но тут же повалился обратно под тяжестью спутницы.

— Извини, — тяжело вздохнула Лила, — просто весь этот шум меня раздражает.

— На этот раз прощаю, — оглянулся на празднующих Рауд, а затем обратился к оживлённому: — Эй, как там тебя, Гудди, садись.

Но Гудди смотрел на празднующих, как зачарованный.

— Р-а-а-адость! — протянул он. — Так вот как это…

— Нет, дружище, это не радость, это — забытье, — вновь повернулся к празднующим осьминог и прищурил глаза, вглядываясь в расплывающиеся в улыбках лица.

Как раз в этот момент бегемот, заливавший в себя очередную порцию забывай-воды, не разглядел дороги, задел стол, за ним стул, и вся братия, накрыв собой льва и полутигрицу, повалилась на пол с грохотом и смехом.

— Тебе в каком-то смысле повезло, — улыбнулся Рауд, — забывай-вода на тебя не действует, ты же оживляшка. Поэтому такая «радость» тебе недоступна. Но я бы не жалел об этом. Хотя сейчас им, безусловно, хорошо.

— Живым быть хорошо-о-о, — задумчиво протянул Гудди и присел за столик.

— Ну, завтра они горько пожалеют о том, что живы, а многие дадут слово, что больше никогда не повторят такой «радости», но придёт вечер, и эти обещания будут забыты, — усмехнулся осьминог, — такова природа забывай-воды.

— Ты много знаешь о природе? — спросил Гудди, пододвинувшись к осьминогу.

— Нет, — усмехнулся Рауд, — я много знаю о забывай-воде.

Гудди удивлённо посмотрел на него:

— А почему ты сам не пьёшь её?

— Мне больше нравится наблюдать. Я долго плавал по морям, ходил на разных судах и многого навидался в прибрежных кабаках. Хотя, — замялся осьминог и посмотрел на Гудди, — ты же не знаешь, что такое море, правда?

— Я теперь знаю слово «море», это много-много капель воды вместе, — стал копаться оживлённый в своей новой памяти, — но вот чувства и образа моря у меня нет. Ты можешь мне его описать? Да, и кабак тоже?

— Ну, можно сказать, что мы сейчас в кабаке. Это место, где пьют забывай-воду или чего похуже. А вот ощущение моря, — задумался осьминог. — Это как лететь, но при этом тебя кто-то держит в ладонях. И воздух. Воздух свежий, влажный, как после дождя. Солёный, так что кожа вся сжимается. Как противоположность пустыни. Оно такое же бескрайнее, но в пустыне волны песка почти застыли, а на море они постоянно движутся, качают тебя, словно мать, поющая колыбельную.

Осьминог замолчал и закрыл глаза.

— А в другую секунду оно смертельно опасно, как когда нас подбил тот коп на скутере, мы ударились о скалу — и весь мир закрутился, как бешеный, помнишь?

Осьминог открыл глаза и посмотрел на Гудди.

— Вот такое же опасное, готовое смять, сожрать, поглотить. У него часто меняется настроение.

Оживлённый мечтательно кивнул и потрогал осьминога, затем ущипнул его.

— Ай! — воскликнул тот. — Ты что, рехнулся.

— Да, то есть нет, — засмущался Гудди, — а что это? Ну то, что тебя покрывает.

— Кожа, — буркнул осьминог, потирая щупальцем тут же ставшее фиолетовым место на голове, где его ущипнула кукла.

— Кожа… — возвращаясь из нахлынувших на него образов, повторил Гудди, — вот бы иметь кожу.

— Ну, это навряд ли, — пробулькал осьминог.

На этих словах Лила встала, перетащила книгу на стойку к Сиду и вышла, не попрощавшись.

— Красная луна, что с ними со всеми сегодня? — возмутился осьминог. — У меня, коль на то пошло, тоже есть чувства. Ну не достали мы эту чёртову руну, ну и что теперь, вести себя, как ощипанные павлины?

— Руну? — переспросил Гудди, чувствуя незнакомое ему переживание, неприятным холодком поднимавшееся по панцирю. И, сам того не ожидая, он сказал: — Я тебя, наверное, уже достал своими вопросами? Извини, я так странно… неудобно себя чувствую от того, что мне приходится всё время спрашивать.

— Правильно-правильно, чувствуй. Это называется стыд, — констатировал осьминог и опёрся головой на щупальце. — Хотя в твоём положении спрашивать совершенно законно.

Гудди кивнул и выжидающе посмотрел на Рауда.

— Ах да. Руна… Видишь ли… Ты, наверное, наслышан про нынешнее положение дел?

Гудди начал было кивать, но потом отрицательно замотал головой.

Шумная компания притихла, осьминог придвинулся поближе к кукле и заговорил вполголоса:

— Сердце умирает. Это факт. И это происходит очень давно, с тех самых времён, как началось строительство Города, который должен был его защитить, — произнёс он, глядя Гудди прямо в глаза.

Но тот опустил голову и извиняющимся тоном произнёс:

— Сердце?

— Сердце мира, его крупинка в твоей груди и в груди каждого оживлённого, ну или почти каждого, — похлопал Рауд по панцирю Гудди. — Оно находится в центре Города, во Дворце. От него зависит вся жизнь. Вся жизнь появилась из его любви. Перворождённые, такие как я, Лео и другие, и множество иных существ, кхм, ставших неугодными людям, что родились вторыми. Легенды говорят разное, но все сходятся на том, что люди первые узнали страх и решили, что Сердцу грозит опасность. Это был поворотный момент. До появления Города Сердце билось на поверхности красивейшей долины, и однажды с одной из гор на него скатился камень и оставил шрам. У «вторых» есть какая-то легенда про женщину, заблудившуюся в горах, но суть одна: они решили защитить Сердце и начали строить стену, а вместе со стеной и Город. И Город этот рос и высился, и люди становились сильнее. И страх их креп вместе с толщиной стены и высотой башен в Городе. И чем выше была стена, тем больше задыхалось Сердце.

Перворождённые были против, но разве людей интересует чьё-то мнение? Они просто подчинили нас, убедив себя, что только под их управлением наступит мир. Однако внутри Города великие дома занимались только тем, что боролись за право называться главными защитниками Сердца, проливая кровь и умножая свой собственный страх. И их борьба, их самолюбование зашли так далеко, что они стали поклоняться культу самих себя — культу защитников Сердца. А само Сердце человек приспособил как механизм, как инструмент, дающий ему неограниченные возможности. Он построил вас себе в помощь. И если поначалу вы просто оживали, как и всё, что было создано, то со временем Сердце, не способное уже свободно дышать, закрытое стенами Храма, перестало творить, и потребовалось большее. Чтобы активировать гигантских големов, паровых роботов, двигатели летающих кораблей, человек стал откалывать от Сердца куски и вставлять их в созданные им машины.

С тех пор прошло много времени. Сердце истощилось, оно еле бьётся, его хватает лишь на то, чтобы заряжать чёрный дым, питающий нынешние монструозные механизмы. А рун, крупных осколков, осталось всего пять. Понимаешь, пять. Остальные стали пылью, летающей вокруг нас даже здесь, в горах. И одна из них венчает рукоятку меча, что носит Узурпатор. Он нынешний главный «защитник» Сердца, и это делает его фактически неуязвимым. А наше мероприятие —бессмысленным и гибельным, как сама жизнь.

Осьминог перевёл дух, пристально посмотрел в глаза Гудди и продолжил:

— Так вот, чтобы уравнять наши шансы на победу, нам нужно достать такую же руну.

— Победу? — переспросил удивлённый Гудди.

— Да. Мы готовимся к войне. Мы собираемся разрушить Город и вернуть руны Сердцу.

Глава 9 часть 1

Лейтенант Штурм, тот самый, что преследовал троицу беглецов из Города, ощутил, что растёт. Причём сам из себя, откуда-то из глубины. Он постарался проследить источник желания, но обнаружил лишь то, что это желание непреодолимо движется, будто из самой его причины. Он должен был — непременно должен был! — добраться, вырваться. Он прилагал все усилия, его распирало от самого себя. Всё вращалось и тужилось. Он был пружиной, никак не способной до конца раскрыться. И вот. Вот наконец. Нет. Ещё рано. Слишком мало сил. Лейтенант начал пробовать какие-то иные движения. И вдруг… Вдруг он ощутил, что получает энергию — холодную и тонкую. Он отыскал её источник и припал к нему. Его нутро начало наполняться этим необычным притоком сил. Необычным, потому что поток этот поднимался из его центра.

Впрочем, подобные противоречия его мало интересовали, он мог продолжить движение. Усилие. Ещё усилие и вот — вот уже рвётся на части его тюрьма, трещит по швам, выпуская его на волю. Пружина его рванула вовне, давая ему распрямиться. Он вытянулся и раскрылся. Во всю поверхность его тела ударила нескончаемая энергия. Он ликовал. Больше никакой тесноты, только наслаждение. Наконец-то он достиг, он сумел. Так свежо, так приятно. Его источник тут же подключился к поступавшей к нему энергии, и лейтенант стал качать. Он передавал внутрь себя, как ему казалось, бесконечные потоки и не мог насладиться этим. Впитывая всё больше и больше, он не заметил, как из сознания его исчезло, что когда-то существование его представляло из себя что-то иное.

Но жизнь напомнила о себе. И он почувствовал, как поток стал меньше. Штурм очень расстроился. Ему так нравилось получать много. И теперь, теперь он не готов был на меньшее. Но тут случилось ещё более печальное событие. Что-то ещё раскрылось на пути к потоку, и он стал ещё меньше. Лейтенант стал впадать в лёгкую панику. Его стало колыхать из стороны в сторону. В какое-то мгновение поток снова усилился, но затем стал ещё меньше. Штурм не мог выразить, что происходит с ним. Даже для себя. Стало холодно. И страшно. Безысходность накрыла лейтенанта. Поток продолжал уменьшаться. Но затем, когда он стал слабым и еле заметным, это прекратилось.

Штурм ждал, но ничего не менялось. И он стал потихоньку учиться извлекать даже из столь малого полезные силы. Через какое-то время он понял, что даже с этим потоком энергии он может расти. И принялся за работу. Он стал шириться и накапливать свою массу. Это нисколько не противоречило его нутру. Нутро было за то, чтобы энергии стало больше. Лейтенант увеличивался и рос, и наконец поток стал больше, самую малость, но больше. И Штурм с новой волной энтузиазма принялся за дело. Однако и то, что перекрывало поток, принялось расти. Лейтенант понял: это гонка. И его было уже не остановить. Он рвался вперёд. И чем больше он возвращал себе соприкосновения с потоком, тем быстрее росли его соперники и забирали у него всё больше площади соприкосновения. Лейтенанту стало тяжело. Масса его стала такой, что он почувствовал, как теряет равновесие и его клонит куда-то вниз, дальше от потока. И вот… поток исчез. Паника и страх охватили Штурма. Он ждал, но поток не возвращался. И тут лейтенант задёргался и затрепетал пуще прежнего. И из-за того, что он накопил очень много массы в этой погоне, он почувствовал, что его тянет вниз и он теряет связь с центром. Центр как будто отрывался от него. Штурм рванул от страха вбок и полетел.

Он парил, он был в этом абсолютно уверен. В его жизни это уже много раз бывало, он знал это наверняка. Стало очень холодно. Так холодно, что он почувствовал, как сознание его остывает вместе с телом. Как оно превращается в заледеневший осколок, падает об пол и разбивается.

В непривычной ночной тишине лист упал под ноги Майло, и она наклонилась, чтобы подобрать его. Её палец случайно коснулся снега, лежащего на всей каменной поверхности балкона, и она с непривычки отдёрнула руку.

— Не бойся, это неопасно, — нежным голосом сказал Тэмен, вышедший вслед за ней на балкон. — Разве что для этих растений, но не для тебя. Здесь порой идёт снег в это время года. Мы очень высоко, поэтому воздух значительно холоднее.

Майло, всё ещё держа лист в руке и кутаясь в длинную шубу, поднялась и взглянула на правителя.

— Я слышала про такие растения, но очень редко видела сама, только когда бывала на среднем ярусе, — смущённо произнесла она.

Узурпатор взял лист из её руки и повертел в пальцах.

— Это как солнечные паруса у кораблей, они расправляют их, чтобы поглощать свет, — улыбнулся он.

— Откуда вы всё это знаете? — смущённо спросила девушка.

— Так учил меня Верховный. Он дал мне очень широкое представление о мире. Многогранное, — опустил голову Тэмен.

— Такое широкое, что вы теперь можете возить его только в драконе? — спросила Майло с очень серьёзным лицом, так что Йомера не сразу понял, шутит она или нет.

— Где-то на нижнем ярусе всё ещё можно купить чувство юмора? — засмеялся он в ответ, справившись с замешательством.

— Разве что украсть, — улыбнулась в ответ Майло.

— Надо наконец собраться с духом и посетить его, вдруг и мне повезёт, и я смогу ухватить немного для себя.

— Боюсь, в броне и с драконом вас быстро узнают, и шансов на успешное мероприятие будет ничтожно мало, — с сомнением подняла бровь девушка, — а без них там просто слишком опасно. Ваши прекрасные локоны будут стоить дороже вашей жизни.

— Как бы я хотел это изменить, — нахмурился Тэмен, — ваши слова бьют острее лезвия.

— Я не хотела, милорд, простите, — Майло смущённо отвернулась к панораме Города, — я девушка-то простая, язык за зубами вовсе не держится.

— Это мне нравится в вас больше всего, — улыбнулся Йомера, подошёл и обнял её сзади, положив подбородок на тонкое плечо гостьи.

— А что это за стройка? — спросила девушка, когда её взгляд случайно коснулся разрушенной стены Дворца.

— А... Это… — грустно произнёс правитель. — Во времена первого правления отца был такой адмирал Квал в воздушном флоте. Раньше по стене Дворца ходил бронепоезд, и во время переворота, «Ночи большого предательства», за него была жестокая схватка. Сторонники отца долго не могли взять верх, и адмирал на своём флагмане прибыл на подмогу. Как сообщали потом выжившие матросы, Квал со страху перебрал забывай-воды, — усмехнулся Йомера, — и заложил настолько лихой вираж, что судно не выдержало. И они просто протаранили стену и упали вниз, на средний ярус, на глазах уже захвативших бронепоезд сторонников.

Он повернул Майло лицом к себе и, глядя ей в глаза, продолжил:

— А теперь он герой, воспетый в саге, помнишь? Тарам-парам, парам-тарам, наш доблестный Макиту.

Девушка кивнула и пожала плечами.

— Мне повезло, — усмехнулась она, — отец… мой приёмный отец разрешал мне редко посещать церковь, только сестра ходила туда постоянно из-за угроз Культа. Она была единственным зарегистрированным ребёнком. Было много работы, и, чтобы выжить, мы трудились день и ночь.

— Понимаю, — вновь виновато опустил глаза Тэмен.

— Скажи, — смутилась Майло от своей дерзости, — а это правда, что твой отец захватил трон?

Йомера посмотрел на неё исподлобья, затем устало потёр глаза и, положив руки в карманы своих шёлковых штанов, повернулся и вошёл в комнату.

— Я замёрз, — бросил он вполоборота, — пойдём к камину.

Майло последовала за ним через большой зал, обставленный с богатством и даже излишеством. Одетый очень легко, по мнению ужасно замёрзшей девушки, он медленно ступал по мягким коврам в сторону большого, в два человеческих роста, камина. Его пламя казалось незначительным и почти не было заметно. Над ним висел портрет отца Тэмена — в знаменитой броне, что носил теперь его сын. Саммариус сложил руки на рукоятке меча, увенчанного руной. Перед ним на коленях распростёрся человек, фигура его застыла в подобострастном ожидании. Тэмен сел в одно из глубоких кресел напротив пламени и спросил:

— Ты знаешь, кто это, перед моим отцом?

— Нет, — ответила девушка и села в соседнее кресло.

— Это Последний Поэт, тот самый, написавший все саги, что поют теперь на улицах и в храмах. Никто не знает его имени, но, когда отец «спас трон», не передал власть «заговорщикам», Поэт пришёл во Дворец и, бросившись отцу в ноги, благодарил его и умолял дать ему шанс возвестить о том, как он спас Сердце и как он уберёг его своим восхождением от лап грязных инженеров, — Тэмен горько усмехнулся. — Никто не просил его, но он всё сам представил в таком свете. И его интерпретация показалась отцу и всем остальным лучшим объяснением происходящего. Отец легко поверил в свою избранность и миссию. И так были написаны саги о том, как великий Саммариус, хранитель Города и ревнитель Сердца, предотвратил заговор великих домов и, сохранив власть, принял на себя тяжкий крест истинной защиты и благородную цель по возвращению народа к истоку, к изначальному пути Сердца, существовавшему с первых дней и извращённому наукой, приведшей нас к нынешнему плачевному состоянию.

— Откуда ты это знаешь? — спросила Майло, внимательно рассматривая лицо наследного Узурпатора.

— Со слов нянек и культистов, служивших при дворе его Верховного Преосвященства, со слов оставшихся наследников, особенно тех, кто принял сторону отца, — говорил Йомера, не отрывая взгляд от огня, будто читал возникающие в нём строки. — Но у меня было время составить для себя более или менее реальную картину мира, которым мне пришлось править. Особенно после его смерти. У всех словно развязался язык. Первые месяцы мне говорили всё подряд, пока я сам это не прекратил.

— Я не знала своих отца и мать. Я помню только приёмную семью. Но несколько дней назад со мной случилась история, вызванная, между прочим, вами, Ваше Величество. Мне пришлось скрываться в доме старика, и он рассказал мне про своего брата. Он мог бы быть моим отцом… — погрустнела Майло.

— Почему мог бы?

— Потому что казнили его ещё до моего рождения.

— Выходит, он стал твоим отцом, будучи уже мёртвым? — усмехнулся Йомера.

— Да.

Тэмен посмотрел на неё пристальным взглядом.

— Извини, — взволнованно произнесла девушка и опустила глаза, — он был одним из заговорщиков, казнённых твоим отцом.

— Как его звали? — холодно спросил Узурпатор, почувствовав укол пониже груди.

— Альфред Вульфи, — тихо сказала Майло и виновато посмотрела на Тэмена.

Он встал из кресла и подошёл к столику с посудой. Взяв стоявшую в глубине бутылку, Йомера наполнил два бокала. Его лёгкая шёлковая туника колыхалась от сквозняка, пока он шёл обратно. Передав бокал девушке, он сел в своё кресло, пригубил свой и уставился на огонь. Майло аккуратно попробовала напиток, он оказался приятным на вкус и, как молоко, ложился на язык, пощипывая и оставляя за собой сладковатое ощущение.

— Когда мой отец взошёл на трон, ещё как наследник дома Йомера, — медленно начал Тэмен, — он сватался к самой красивой женщине во всем Городе, но она отказала ему. А через несколько лет, когда он занял трон как Узурпатор Саммариус, он женил её на себе силой.

— Королева Анастасия, — кивнула Майло. — Я много слышала о ней, но мне казалось, что они безумно любили друг друга.

— Так безумно, что он держал её взаперти, а на официальные мероприятия выпускал только под страхом того, что он убьёт дочь её брата, казнённого им, — грустно выдохнул Тэмен и, допив бокал залпом, поставил его на пол.

— Тебе, наверное, говорили, что это наследники великих домов готовили переворот? Но всё было наоборот, это отец сверг «Договор садовников», казнив за одну ночь тысячи людей, и среди них был твой возможный отец, он служил герцогу Амун, — продолжил Узурпатор, не отрывая глаз от пламени.

— О, луны… — закрыла рукой рот девушка.

— Они были слишком… прогрессивны. В обществе всегда есть проактивная и реакционная группы.

— Прости? — смутилась Майло.

— Те, кто за изменения, и те, кто против, — уточнил Тэмен. — По иронии, отец представлял из себя одновременно и то, и другое. Он хотел изменить всё на корню, отменить ход истории и при этом вернуться к основам, к магии, к творению, породившему этот мир и наш Город. Он бредил этим. И были те, кто его поддержал.

— Культ? — спросила Майло утвердительно.

— Да, Культ. Меньше университетов, больше церквей. Больше ритуалов и меньше электричества. Вот только электричество работало, а ритуалы нет.

— А как же чудеса, что показывают на площадях? — удивилась девушка.

— Это всё, что нам и осталось. Иллюзии, — горько усмехнулся Тэмен, — бесплотные образы. Никто не сумел создать ничего осязаемого за последние лет восемьсот. И все чудеса, так уверенно обещанные Культом ещё до моего рождения, вызывают лишь смех у мыслящих людей. Вот только смеяться они не смеют, потому что за эти годы Отдел особых поручений его Верховного Преосвященства разросся до таких размеров, что уши, кажется, есть даже у огня.

Майло посмотрела на пламя, а потом на Тэмена, а он посмотрел в её испуганные глаза и улыбнулся:

— Формально они подчиняются мне. Но только формально. И, если честно, мне плевать, следят они за мной или нет. Хотя я уверен, что следят.

— Это всё так… — начала девушка.

— Странно? — улыбнулся Йомера.

— Да, странно, — согласилась она и заёрзала в кресле, — ты правитель, но ты не управляешь.

Тэмен усмехнулся:

— Да, точнее не скажешь.

— Давай убежим? — громким шёпотом сказала Майло, схватившись свободной рукой за ручку кресла. — Да, сядем на твоего дракона и улетим как можно дальше!

Тэмен засмеялся:

— Милая, вокруг бесконечная пустыня.

— Но я слышала о море, я слышала о других странах, люди говорят, — не унималась девушка.

— Да, я тоже слышал и даже видел торговца, утверждавшего, что добрался до «большой воды». Но я так же видел, как его хлестали на площади за враньё. Я не знаю, есть ли конец у пустыни, но дракон не пролетит и дня без чёрного дыма, — произнёс он и как-то виновато вжался в кресло. — Знаешь, когда-то давно, ещё до моего рождения, был начат проект железной дороги до ближайших горных хребтов. Но он был похоронен песчаными бурями… Ни один человек не может добраться до них. Мы в безопасности на этом куске камня. Пока…

Глава 9 часть 2

— А куклы? — спросила девушка.

— Что куклы? — переспросил узурпатор.

— Ведь они могут добраться до гор.

Тэмен задумался, но не ответил и уставился на огонь. Майло, пригубив бокал, тоже посмотрела на извивающиеся языки пламени.

— Ты так и не закончил… — подняла она глаза на Саммариуса, как будто насмехавшегося над ней с картины.

— После рождения детей, особенно после рождения брата, мать стала мягче, — продолжил Узурпатор. — У неё появилась цель — воспитать нас не такими, как он. Она говорила нам это, когда мы были совсем маленькими. Она вновь открыла Университет. И пусть в нём учили больше теологии и мистицизму, но нашлось место и для нескольких прикладных наук.

— Человек привыкает ко всему, — произнесла Майло из глубины кресла.

— Да. И умеет ждать, — кивнул Тэмен.

Он встал и прошёл к столику. Взяв бутылку, он вернулся и вновь наполнил бокал Майло, а затем свой.

— Она ждала долго. И готовилась. Со мной она… меньше общалась. Любила брата. Не просто любила, а отдала ему всё. Когда я чуть подрос, меня везде стали брать с отцом, и я почти перестал её видеть, только по вечерам, за ужином, когда он вновь стал пускать её во Дворец. Брат же проводил с ней почти всё время. Всю юность она занималась с ним сама, говорила с ним, улыбалась ему, любила…

Йомера замолчал. Майло поставила бокал на пол, тихо подошла к нему и присела возле его ног, положив руки ему на колени. Тэмен улыбнулся и продолжил:

— Шли годы, и она будто бы изменилась. Стала добрее к отцу, стала вновь уделять время мне. Я даже подумал, что у нас может получиться семья. Её звонкий смех во время прогулок по замку, отступающая суровость отца.

Он рассмеялся и закинул голову. Майло подняла взгляд и поняла, что он смотрит в глаза Саммариуса на картине.

— Ну разве не идиллия? — продолжил он, улыбаясь. — Счастье в семье тирана.

Они долго сидели молча, вслушиваясь в треск камина.

— Ты бы хотел вновь… поговорить с ней? — спросила наконец Майло.

— Раньше хотел. Сейчас… Не знаю. Всё так изменилось. Сейчас меня волнует другое.

— Что? — спросила девушка.

— Ты, — улыбнулся Узурпатор.

Она улыбнулась в ответ, но в её взгляде всё же остался вопрос.

— Это может банально прозвучать. Но я бы хотел найти себя, — смущённо ответил он на молчаливый вопрос девушки.

— Это вовсе не странно, — успокаивающе произнесла она.

— Да, только ты вольна быть собой. А я вынужден играть роль не по таланту.

— Так что тебе мешает бросить это всё и убежать… ах да, пустыня, — грустно поджала губы Майло.

— Если бы всё было так просто. Представь. Только представь, что сейчас я сложу полномочия или просто исчезну. Да они же перегрызут друг другу глотки в борьбе за моё место. Все птицы, живущие в серебряных клетках, мечтают о золотой, и только та, что живёт в золотой, мечтает о свободе, — усмехнулся Узурпатор.

— То есть ты жертвуешь собой ради… Ради чего?

— Людей… Порядка… — замотал он головой. — Я просто не хочу, чтобы пролилось больше крови, чем уже пролито. Мне кажется, ею уже заполнено всё Соляное озеро под Городом и вместо опреснённой воды мы пьём опреснённую кровь.

— Ты загоняешь себя в ловушку, придумывая оправдания своему положению. И не хочешь ничего менять, думая, что внешний мир зависит от тебя. Но это не так. Мир легко справится и без тебя, будь ты молочник или правитель. Просто молочнику это легче понять, чем тебе. В этом его положение выгоднее, — сурово нахмурив брови, произнесла девушка.

— Именно поэтому ты мне так нравишься, — улыбнулся Тэмен, разгладив пальцем суровые морщинки, собравшиеся у неё на лбу. — Ты умна, красива и говоришь мне правду.

— Неправда, я не так уж и красива и не так уж умна. А правду я тебе говорю, потому что… врать тебе было бы глупо, — смутилась девушка, и её щёки порозовели.

Не успев насладиться залившим её румянцем, Йомера обернулся и спросил:

— Слышишь?

— Что? — прислушалась Майло.

— Звук. Словно салют. Но сегодня нет праздников…

Узурпатор осторожно тронул руки девушки, встал и направился к балкону. Когда Майло, последовав за ним, вышла в ночную прохладу, то увидела, что над Старым Кварталом мерцает фиолетовое зарево. А потом… произошла вспышка, и что-то рухнуло вниз. До ушей не сразу долетел гул, совпав со следующей вспышкой. Йомера с тревогой посмотрел на девушку.

— Похоже, беда, — сказал он.

И в эту секунду в дверь зала за их спинами постучали.

— Войдите! — крикнул правитель и направился в сторону массивных позолоченных створок.

В зал вбежал посыльный Культа и неуклюже плюхнулся на пол перед Узурпатором.

— Встань! — раздражённо процедил Йомера.

Культист вскочил, приблизился как можно ближе, зашептав.

— Говори громко! — велел вскипающий Тэмен.

— Ваше Величество, — дрожащим голосом продолжил юноша. — Строительный флот над Старым Кварталом! Это саботаж! Огонь, цемент горит! Корабли падают прямо на дома.

— Пожарные корабли? — напряжённо спросил правитель.

— Уже! — всхлипнул культист, затрясшись всем телом. — Но они не справляются, баки наполовину пусты, Ваша Светлость, ради всех лун!

Тэмен отвернулся от юноши и сделал два шага к камину. Затем остановился. Несколько секунд он разглядывал рисунок на ковре, а потом резко направился к балкону. Майло встретила его встревоженным взглядом, однако он, ничего не сказав, подошёл к перилам и громко свистнул. Сначала ничего не происходило, лишь снежинка опустилась на разгорячённое лицо Узурпатора и растаяла. Но потом темнота во внутреннем дворе под балконом зашевелилась и, раскрыв крылья, вверх воспарил огромный чёрный дракон, в мгновение ока оказавшийся перед хозяином. Девушка от страха оступилась и упала на пол, а культист, в благоговейном страхе начал пятиться задом к дверям. Дракон поднял голову, и его грудь начала распахиваться, а из глубины на балкон опустилась лестница, открыв в теле чудовища трон, на котором покоились броня и меч Узурпатора.

Майло поднялась и сделала шаг в сторону дракона. Йомера обернулся и посмотрел в полные решимости глаза девушки, а затем отвернулся и двинулся дальше. Усевшись на трон, он дёрнул что-то внутри, и грудь чудовища закрылась.

Дракон в два коротких взмаха удалился от балкона, облетел вокруг башни и исчез. Майло в нерешительности встала, а затем обернулась на скрип. Культист, припав к земле, вползал спиной в дверь. Переполненная тревогой и ощущением свершившейся несправедливости, девушка подошла к краю балкона и обняла себя руками, одетыми в тёплые меховые рукава. Неподвижно смотрела она на фиолетовое зарево. Но в следующее же мгновение с шумом и скрежетом дракон вновь появился перед ней в воздухе. Только теперь на его спине было закреплено кожаное кресло с привязями для ног и поручнем. Дракон подлетел ближе к балкону и положил на него свою голову. Из глубины монстра раздался голос Тэмена:

— Залезай!

Заворожённая горящими глазами чудища, девушка замешкалась, но затем вскочила и, придерживая платье, взбежала по массивной шее к креслу.

— Пристегнись крепко! — прогремел голос Узурпатора. Но Майло и сама затянула ремни на ногах и под грудью так, что, казалось, сейчас её тонкие кости не выдержат.

— Готова?

— Готова!

Дракон взмыл вверх. У Майло перехватило дыхание. Ледяной воздух, казалось, срывал кожу с её лица. А желудок мгновенно потерял ориентацию, отчего девушке стало плохо. Но дракон быстро завершил сумасшедший маневр, и Майло даже показалось, что из груди существа она слышит извинения Тэмена, но при таком ветре их трудно было разобрать.

Когда она немного пришла в себя, дракон уже висел над Старым Кварталом. Девушка вскрикнула. Баржи с цементом полыхали неестественным фиолетовым огнём, вспыхивая то тут, то там яркими всполохами. Некоторые из них горели уже внизу, на улицах квартала, разрушив несколько зданий в районе лифта, что вёл на Сердечную площадь. Пожарные корабли лили воду на горящий бетон, но огонь и не думал утихать, и только громче шипел и испускал едкий, неприятный запах. Крики людей, в панике пытающихся выбраться из домов, перемешивались с призывами глашатая, то кричавшего в рупор что-то успокаивающее, то начинавшего плакать и паниковать.

— Ох, зря я тебя взял! — раздался из груди дракона голос Тэмена. — Зажми нос!

И с этими словами дракон приблизился к одной из горящих барж. От взмахов гигантских крыльев пламя изменило угол и отдалилось от чудовища, что позволило дракону схватить когтями край платформы. Металлический монстр дёрнул баржу на себя, и та с трудом, но поддалась, оторвавшись от якоря, тянувшегося к шпилю одного из зданий. В этот момент огонь на соседней барже перекинулся на двигатели, тут же грохнувшие, отчего у Майло заболели перепонки и закружилась голова. Баржа начала крениться, ударилась боком о крышу Художественной академии, а носом упёрлась в верхние этажи старой церкви. Крики людей стали громче. Народ внизу бросился врассыпную. Дракон пребывал несколько секунд в нерешительности, но затем в два сильных взмаха поднял горящую баржу в своих когтях выше, оглядел окрестности и понес её вниз, на Сердечную площадь.

На площади почти никого не было, и только старая женщина упала от страха, когда перед ней опустился на брусчатку, помяв фонари, гигантский летающий монстр. Майло смотрела на женщину, а та смотрела на неё, не отрывая взгляд. Потом старушка закричала:

— Белая Дева!

Девушка оглянулась, ожидая увидеть кого-то за спиной. И только когда механический зверь вновь взмыл в вышину, она поняла, что женщина так назвала её, за её белую шубу, зажатую в ремнях, но всё же развевающуюся на ветру.

Когда они вновь оказались у крыш Старого Квартала, завалившаяся баржа уже кренилась, грозясь упасть на улицу прямо под ней, и горящий бетон, как капли воска, стекал с платформы на мостовую. Дракону трудно было подлететь к застрявшей барже сбоку и пришлось схватить её за нос, поднять и перенести его, уперев в другую крышу, чтобы освободить пространство для захвата. Бетон с грохотом свалился на улицу, подняв облако белой пыли и фиолетового огня. Майло закрыла лицо руками. Мимо них пролетел пожарный корабль и ударил в облако струёй воды, окатив ею крыло чудовища, после чего направился к Сердечной площади, куда спустя короткое время дракон понёс и вторую баржу.

Когда они вернулись обратно, ещё одна баржа упала вниз на переулок, и огонь с бетона стал перекидываться на дома. Дракон покружил над крышами, приземлился на смотровой площадке в конце улицы и пошёл по ней тяжёлой поступью к упавшей барже. Приблизившись, он схватил массивной челюстью за край сгоревшего двигателя и потащил баржу обратно к смотровой площадке. Люди, выглядывавшие из переулков и окон, испуганные и оторопевшие, со своими пожитками на руках во все глаза смотрели на Майло, старавшуюся не ловить их взгляды и упорно смотревшую на пылающий на барже бетон, казалось, уже охвативший голову механического монстра. Над её головой накренилось очередное грузовое судно, и дракон потащил упавший корабль быстрее. Наверху зашипел двигатель, и Майло в страхе закрыла голову руками. Чудовище же раскрыло крылья и в один взмах отлетело назад, в последнее мгновение уйдя из-под удара обрушившейся сверху баржи.

— Слезай, это становится слишком опасно! — услышала она голос Тэмена в глубине существа.

— Нет! — закричала в ответ девушка. — Я не брошу тебя!

Дракон постоял в нерешительности, а затем прыгнул к баржам, лежащим одна над другой, и уже с усилием, схватившись за нижнюю, потащил их на смотровую площадь. За грохотом и скрежетом Майло не сразу заметила, что ещё одна баржа обрушилась вниз, пробив насквозь старое здание Парламента. Дракон взлетел и, оказавшись рядом с ним, схватил и поднял её за нос. Горящий цемент уже почти весь стёк вниз, и летающий монстр успел лишь вытащить баржу из погибающего здания. Парламент долго ещё полыхал фиолетовым огнём, пока тот не выдохся совсем и не испустил едкий чёрный дым, под напором подоспевших пожарных кораблей. Несколько оставшихся барж удалось освободить от бетона ещё до того, как они стали рушиться, и буксиры в срочном порядке отогнали их в порт.

Дракон приземлился на смотровой площадке, из груди его вышел Тэмен и забрался на спину чудовища, чтобы помочь Майло освободиться от ремней. Девушка без сил упала в руки Узурпатора, словно это она носила баржи всё это время. Тэмен обнял её.

— Как ты? Всё в порядке? Извини, извини меня, мне не надо было брать тебя с собой, — твердил он уставшим голосом.

— Всё хорошо, — еле-еле вымолвила девушка, обнимая правителя.

— Слава Узурпатору Тэмену! — раздалось за его спиной.

— Слышишь, — тихо произнесла Майло.

Йомера поднял голову и увидел, что на площадь стекаются люди.

— Ура! Слава Узурпатору! — кричали они.

— Белая Дева! Слава Белой Деве! — раздались другие голоса.

— Слышишь, — произнёс Тэмен и приподнял девушку, придерживая её за талию.

Майло оглядела площадь и увидела множество людей, стекавшихся со всех сторон к дракону, устрашающе водившему головой. Но толпа не чувствовала страха, в глазах людей было благоговение.

— Люди благодарят вас!

— Ваше Величество, мы любим вас!

— Спаситель наш!

— Спасительница!

— Слава Белой Деве!

— Слава Узурпатору!

Некоторые стали падать на колени и причитать. Голоса благодарности смешались с воем тех, кто потерял близких.

— Проклятый Магистрат! — раздался голос плачущей женщины.

— Вечно это строительство! Сделайте что-то! Ваше Величество! — закричал рыдающий мужчина.

Люди потянулись ближе к дракону. Но тот рыкнул на толпу и пустил перед собой струю алого огня, отчего толпа в ужасе отпрянула.

— Он нас спалит! Спалит! — закричали люди, и некоторые бросились бежать.

Тэмен увернулся от метко брошенного кем-то камня.

— Вот тебе и любовь, — хмыкнул он.

— Слава Белой Деве! Смерть культям! — кричали разбегающиеся люди.

Майло подняла голову и увидела, что к ним опускается корабль с флагом Культа. Он завис над площадью, и на неё спрыгнуло несколько чёрных рыцарей и псов, принявшихся загонять людей обратно в горящие переулки.

На брусчатку сошёл мужчина с острыми чертами лица и направился к дракону. За его спиной по площади врассыпную бросились культисты.

— Вы настоящий герой, Ваше Величество, — начал мужчина громким голосом на полпути, — я не припомню такого героизма со времен… летописей! Так безрассудно, но так вовремя.

Тэмен молча усадил Майло обратно в кресло и спрыгнул на брусчатку.

— Но как же, мой господин, вы без брони и где же ваш меч? Это так опасно, разгуливать в толпе без меча, — удивился Сверло.

Йомера, продолжая молчать, подошёл к служителю и схватил его за грудки, почти подняв над землёй.

— А вот вы что-то очень невовремя. Как так получается, что Начальник особых поручений проморгал второе происшествие подряд? У вас под носом творятся вещи, за которые при моём отце вы бы уже давно ехали по пустыне привязанным к скутеру.

Йомера опустил служителя и со всей силы ударил его, так что Септ прокатился по мостовой. Все находившиеся на площади младшие культисты замерли. Сверло поднял лицо, прикрывая его рукой, щека была рассечена, из неё сочилась кровь.

— Простите, Ваше Величество, я виноват.

— Сначала руна, потом это, — процедил нависший над ним Тэмен, — я даю вам два дня. Слышите? Два дня, чтобы выяснить, кто стоит за этим. А если вы не справитесь, то советую вам самому принять меры и избавить свет от своего присутствия. Иначе я скормлю вас Бьёрнвейгу, — кивнул Узурпатор на дракона. — Вам ясно?

— Ясно, Ваше Величество.

— Хорошо, — тяжело выдохнул Йомера. — А теперь расселите всех тех, кто потерял сегодня дом.

— Слушаюсь, — кивнул Сверло.

— Сейчас же, — повысил тон Тэмен и, отвернувшись, двинулся обратно к дракону.

Септ поднялся на ноги, убрав от лица руку и пошёл к опустившим глаза в пол культистам, справедливо избегавшим возможности встретиться с ним взглядом. В спину служителя подул ветер, он оглянулся и увидел, что механический зверь взлетел и направился ко Дворцу. Септ подошёл к одному из послушников, смотревшему в небо и закричал:

— Чего пялишься?!

Послушник замешкался, но потом собрался и ответил:

— Все луны, господин Септ!

Альберт оторопел, но затем посмотрел в небо — и действительно, небосвод был полным. Все луны взошли.

Глава 10 часть 1

Лила сидела на вершине плато и смотрела, как второе солнце медленно скользит по горизонту, утопая в собственном мареве. Рядом с оживлённой лежала массивная книга, и ветер изредка перелистывал её страницы, нарушая растянувшееся на многие мили безмолвие.

— Я тебя слышу, — произнесла обезьянка, не оборачиваясь, — можешь не скрываться.

Гудди, медленно кравшийся за её спиной, застыл, постоял немного в нерешительности, чувствуя, как песок барабанит о забрало, и, специально шаркая, чтобы показать, что он действительно уже не скрывается, подошёл к Лиле.

— Извини, — прозвенел он, присаживаясь рядом.

Лила оглядела его и отвернулась к книге.

— Я всем уже надоел, — сказал он, переведя взгляд на страницы. — Да и тебе, наверное, тоже.

Пружинка за его забралом задребезжала, напоминая горький смешок.

— Не думала об этом, — пожала плечами Лила, — я просто хотела почитать в одиночестве.

— Я ведь понял, — кивнул Гудди.

— Что? — переспросила обезьянка.

— Что ты, как я, — он посмотрел ей в глаза, — ничего не помнишь.

Лила посмотрела на него в ответ, а затем перевела взгляд на книгу.

— Я не понимаю почему, но мне трудно спрашивать, — покачал головой Гудди, стараясь заполнить паузы. — Все смотрят на меня как-то так, что сразу возникает этот… м-м-м… стыд.

— Интересно, — почти прошептала обезьянка.

— В книгах написано что-то интересное? — спросил он.

— И да, и нет, — опустила голову Лила, — кто-то мудрый тут, в заглавии, написал, что каждая книга на самом деле о тебе, ведь это ты её читаешь. Как в зеркале, каждый увидит своё отражение.

— А о чём эта книга? — спросил Гудди.

— Это древняя история Города, — подняла голову обезьянка и посмотрела на рассечённое пополам солнце, на его фоне у самого горизонта виднелись тонкие нити городских башен, — очень старая книга, в самом Городе таких сейчас не найдёшь. Наверное, кто-то выкрал из библиотеки, когда сбегал. Я читала про то, как… мы были созданы.

— Мы? — переспросил Гудди.

— Оживлённые, оживляшки, игрушки, рабы, куклы — такие, как ты и я, — ответила она.

— Рабы? Как странно звучит, — удивился Гудди.

— Да, так оживлённых называют между собой перворождённые и люди. Мы созданы людьми и всегда подчинялись им. Воплощали их цели и прихоти. Книга говорит, что нас же в первую очередь и использовали, когда отлавливали перворождённых во времена «возвеличивания человека». Наши братья лишали их жизни во славу его, — произнесла обезьянка, спокойно глядя на закат.

— Да уж… — произнёс в ответ Гудди, обхватив руками свои металлические коленки.

— Странная правда, — кивнула Лила, — но, как по мне, лучше знать, чем нет.

Ветер принёс песок, застучавший по панцирю и забившийся между шарниров оживлённого.

— А ты думаешь, что они всё ещё, ну, обижаются? — спросил Гудди.

— Конечно, но только это слово не особенно подходящее, скорее — ненавидят, — вздохнула обезьянка.

— А что значит «ненавидят»? — неуверенно прозвенел голос Гудди, а его взгляд упал на одинокий абзац в книге. Обезьянка скривила нарисованный рот и перелистнула страницу.

— Это когда желаешь кому-то, чтобы всё плохое воплотилось для него в единый момент.

— А что такое плохое? — скривившись от стеснения спросил Гудди. — Извини, опять этот стыд. Меня что-то прямо выгибает изнутри.

Обезьянка засмеялась:

— Ты сейчас задал самый трудный вопрос.

— Для меня каждый вопрос трудный, — грустно хмыкнул в ответ Гудди.

Отсмеявшись, обезьянка закрыла массивную книгу и встала:

— Пойдём, солнце почти село, мы вряд ли найдём люк в темноте.

Гудди посмотрел на неё и тоже поднялся. Лила застегнула ремни, схватилась за них и потащила том в глубь плато, где виднелся вентиль на крышке люка, ведущий на лестницу.

— Давай я тебе помогу, — произнёс оживлённый, хватаясь за другой ремень, опоясывавший книгу.

Тащили они вразнобой, потом Гудди оттолкнул тазом Лилу и, одним ловким движением взвалив книгу на спину, понёс её сам. Лила посмотрела на него и улыбнулась:

— Спасибо.

— Одному проще, — крякнул Гудди, поправляя хватку, — как пушинка.

Солнце уже закатилось за горизонт, когда они добрались до люка, но небо всё ещё отражало его свет.

— Cмотри, — кивнул Гудди на небо, — луны.

— Да, — кивнула Лила и принялась считать, — двенадцать штук.

Они спустились в зал библиотеки, скрытой от каньона кроной Сида. Кругом носились птицы, перенося с места на место книги, а служительница библиотеки, девушка в платье из тканевого дерева, играла на свирели разные мотивы, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

— Что происходит? — спросила Лила, подойдя к вращающейся девушке.

Но та лишь замотала головой, не отрываясь от свирели, и кивнула на книгу, а затем на стол рядом с собой. Лила пожала плечами и сгрузила том со спины Гудди. Девушка заиграла новую мелодию, и книгу тут же подхватили с десяток птиц и отнесли на полку далеко на вершине кроны.

Куклы вышли из зала библиотеки и спустились по широкой ветви дерева в каньон. Он весь засиял множеством ярких огней, загоравшихся, как пожар, бегущий по его стенам. Им попалась другая обезьянка, шедшая мимо.

— Что происходит? — спросил Гудди, поймав её за плечо.

Обезьянка посмотрела на куклу, а затем на сестру, и удивлённо ответила:

— Как что?

А затем высвободилась и убежала дальше.

— Как что? — передразнила её Лила и показала сестре нарисованный язык. — Тьфу.

— Это у тебя не стыд? — спросил Гудди.

— Не стыд, злость, — пробурчала в ответ Лила.

— Это как ненависть?

­— Похоже, — буркнула обезьянка, зашагав по тропе вниз, на дно каньона.

На площадках и балконах, то тут, то там можно было увидеть необычные конструкции, горящие неестественным мерцающим цветом. Их выносили из пещер на общее обозрение. Спускаясь, Гудди прошёл мимо шара, при их приближении заигравшего мелодию, а одетый в необычно длинную мантию семиголовый волк, возникший из-за шара, крикнул ему вслед:

— Он сыграл твою мелодию! Это ты так звучишь.

Но Гудди уже отвлёкся на поток крылатых устриц. Светясь яркими цветами, они рассекали воздух, собираясь в образы лун и солнц, плывущих по небу.

Оживлённые спустились на дно как раз в тот момент, когда в самой глубине каньона, подняв свои светящиеся паруса, засверкал радужным свечением корабль. На его палубе был возведён огромный шатёр, куда стекались все жители Свободного Города. А на его вершине вращалась огромная и загадочная рыба-луна. Лила и Гудди поднялись по большой деревянной лестнице на борт и были тут же вынесены толпой к наспех сколоченной сцене, где за кулисами происходило какое-то движение. Все вокруг в предвкушении шептались, и было слышно, как настраивают за сценой музыкальные инструменты.

— Знаешь, во всём этом есть свой плюс, — сказала обезьянка, запрыгнув Гудди на спину и усевшись на плечах.

Оживленный поднял голову наверх и вопросительно посмотрел ей в глаза.

— Всё вновь так увлекательно и интересно, — горько засмеялась Лила.

— Это если всё забыл. А если никогда не помнил? — спросил Гудди.

— Вдвойне! — улыбнулась Лила.

Она хотела ещё что-то сказать, но тут за сценой загремели трубы, и кулисы стали медленно разъезжаться под аплодисменты собравшихся. Зрителям открылась сцена, по обе стороны которой стояли музыканты, игравшие торжественную музыку. А в центре над красивым резным креслом зажглась искрящаяся сфера, осветившая прозрачную вершину шатра. Свет от плывущей рыбы-луны проник в шатёр и осветил фигуру сидящего в кресле — он был в изысканном костюме и треугольной шляпе с плюмажем. Рыба-луна опустилась, полностью осветив сцену, и аплодисменты стали ещё громче.

Сидящий, им оказался мужчина лет двадцати семи с тонкими чертами лица, вскинул руки в белых перчатках — музыка и шум мгновенно стихли. Он встал, поправил камзол, поклонился присутствующим, сняв с головы шляпу с плюмажем и обнажив упавшие на плечи светлые кудри, сделал шаг к толпе и заговорил:

— Братья и сёстры. Живые и неживые, видимые и невидимые, мы все знаем, что за прекрасный праздник мы будем праздновать сегодня.

Все вокруг Гудди и Лилы одобрительно загудели.

— Конечно, знаем! — саркастически усмехнулась Лила и стукнула Гудди по голове.

— Но мы все должны помнить, что несёт для нас этот день вместе с весельем и радостью. Двенадцать циклов двенадцати лун прошло. И это последний раз в нашей жизни, когда мы видим двенадцать лун на небе. Вместе.

Он замолчал и оглядел примолкших существ.

— Если в этот раз у нас не хватит духу совершить задуманное, то мир обречён.

Народ вокруг пришёл в движение.

— О чём он? — спросил Гудди. Но Лила только стукнула его лапкой по голове и продолжила смотреть на мужчину.

— Если у вас есть сердце, то вы не можете не знать. Если у вас есть сердце, вы не можете не слышать его. Наше Сердце в опасности. Сейчас как никогда. Оно взывает к нам. Оно умоляет нас прийти и спасти его, пока оно окончательно не задохнулось. Там, в Городе, глупцы держат его в заточении. Там, в Городе, они живут свою праздную жизнь, утопая в роскоши и питаясь несчастьем других. Они не слышат!

Последнюю фразу он почти прокричал, спрыгнув со сцены в толпу. Рыба-луна, переливаясь и сверкая, последовала за ним. Гудди оказался теперь совсем рядом с говорившим и был поражён присутствием этого человека, переполненного, как кубок сладкого мёда, вниманием собравшихся.

— Наша задача, наша великая цель — освободить его. Снять оковы. Уничтожить Город! — закричал мужчина, и толпа одобрительно закричала вместе с ним.

Гудди оступился от испуга и чуть не упал, но Лила схватилась за край сцены и удержала их общее равновесие.

— Всё ближе тот день, когда наши усилия оправдаются. Когда мы сбросим иго самовлюблённых кровопийц и отомстим за наши унижения! Будь ты оживлённый или человек, голем или перворождённый! Мы будем жить в мире, где никто не будет никому служить! — произнёс мужчина, торжественно вскинув руку — и толпа подхватила его крик, так же вскинув руки и конечности.

Взгляд мужчины на мгновение упал на Гудди. Оживлённый не последовал за примером толпы и придерживал руками Лилу, тоже, похоже, не нашедшую в себе желания вскинуть руку. Гудди почувствовал напряжение, прошедшее по всему его телу. Обезьянка медленно подняла руки вслед за остальными, и незнакомец, прищурившись, отвернулся.

— Не думаю, что кто-то из вас знал, что доживёт до этого. Ну, кроме оживлённых, — усмехнулся человек, и кто-то вслед за ним в толпе громко захохотал. — Я не ожидал, что это грандиозное событие придётся на мою жизнь. И уж тем более не ожидал, что мне придётся его возглавить.

Он склонил голову, изображая тяжесть навалившейся на него ответственности.

— Но времена не выбирают. И если взглянуть на небо, то мы впервые за многие тысячелетия увидим все двенадцать лун: они выстроились в линию, указывающую на Город. Знак. Наш знак к действию. Нас зовёт Сердце! Пути назад нет. Прошлое исчезло навсегда, а будущее… Будущее в наших руках. Так шагнём же в него с надеждой. На победу, на справедливость, на удачу — навечно!

Мужчина оглядел собравшихся и улыбнулся: толпа одобрительно гудела.

— А сейчас у нас есть время на то, чтобы забыть все предстоящие испытания. Сейчас мы можем вспомнить, ради чего мы боремся.

Он подхватил Лилу с рук Гудди и посадил к себе на плечо.

— Давайте же забудем все наши распри. И пустим корни бесконечной любви в наши сердца. Чтобы наше общее Сердце, наше главное Сердце, билось в каждом из нас! И, луны меня побери, проведём самый дикий и самый безумный карнавал этой эпохи! Праздник всех лун объявляю открытым! — воскликнул мужчина, подняв вверх свою шляпу и замахав ею, отчего Лила упала с его плеча обратно в толпу, запрыгавшую и заулюлюкавшую на все голоса.

Вновь заиграла музыка, все вокруг бросились обниматься, танцевать. Над головами взлетели светящиеся в лапках сияющих бабочек гирлянды. Гудди отвлёкся на них, но, подхваченные общей волной, его ноги сами собой стали пристукивать и притопывать в такт музыке. Оживлённый удивлённо и испуганно взглянул на выбравшуюся из толпы обезьянку.

— Не волнуйся, — засмеялась та, — это нормально. Это называется танцевать.

Гудди во все глаза смотрел на свои пляшущие ноги и сам не заметил, как весь зал закружился вокруг него — и он вместе с ним.

Вскоре они выбрались из пляшущей толпы и двинулись вверх по каньону — к большому залу, чьи каменные колонны напоминали полный зубов рот. Вокруг танцевали, поднимавшиеся вместе с Гудди и Лилой посетители шатра, разнося танец и музыку во все концы каньона. И в мерцающем свете фонарей невозможно было отличить, кто перед тобой: перворождённый, человек или кукла — все были в масках и карнавальных одеждах. Музыканты, удивительным образом не сбиваясь с общего ритма, поднимались наверх вместе с танцующими, играя вариации на мелодию из шатра.

— Что это значит? — спросил оживлённый, проходя мимо парочки змей, постукивавших в барабаны своими головами. Вокруг них тряслись несколько существ в длинных хламидах, их лица были закрыты противогазами.

— Это музыка, — хмыкнула обезьянка. — Они испускают вибрацию особого рода, гармоническую вибрацию. Глазам она невидима, но говорят, что некоторые перворождённые её видят. Она отзывается в тебе, и ты «ловишь волну». Разрешая ей двигать твоим телом, ты танцуешь.

Гудди увернулся от вереницы маленьких птиц и хмыкнул:

— А если у меня шарниры разболтаются?

— Пойдёшь к Отцу, и он подкрутит тебя, — невозмутимо ответила Лила и в два коротких прыжка оказалась на вершине очередной лестницы.

— Кстати, а кто этот Отец? — нагнал обезьянку Гудди и двинулся с ней рядом по узкому подъёму к залу.

— Отец — это кличка, — пожала плечами Лила. — Похоже, он много кого тут создал, поэтому его и зовут Отцом.

— Он странный, — произнёс Гудди и оглянулся на залп салюта с корабля, приподнявшегося над землей.

— Красота-а-а! — протянул стоявший рядом человек в блестящей мантии из лунной чешуи.

— Это красота? — переспросил Гудди.

— А что, нет? — удивился человек, поправляя седеющие усы. — Ты часто такое видишь?

— То есть то, что редко видишь, — это красота? — уточнил Гудди.

— Ну… можно сказать и так, — задумчиво ответил человек в мантии.

— Спасибо! — крикнул Гудди и поспешил за Лилой, ушедшей далеко вперёд.

Он взбежал на выступ перед входом в грот, осветившийся водопадом искр от шутих с пролетевшей мимо платформы Джо. Она тут же исчезла за стеной каньона, оставив в воздухе длинный дымчатый след от цветных лент, привязанных к её краям. Как Гудди ни спешил, он всё же потерял обезьянку из виду и теперь шёл между каменных колонн совершенно один.

В этом месте в день его прибытия располагался главный базар, но теперь здесь была одежда и другие вещи для карнавала. Проходя мимо очередного прилавка, Гудди засмотрелся на светящихся жуков в банках, примеряемых на свою широкополую шевелюру улыбающимся барабаномс массивными молотами. Оживлённый не заметил, как пролетавшие мимо устрицы нацепили ему самому на голову треуголку с пышным синим пером, чем-то напоминавшую ту, в которой выступал мужчина на корабле. Он обнаружил её, когда понял, что на него во все глаза смотрят дети со спинки дивана. За их спинами начиналось пустое пространство, приготовленное для танцев, сразу привлёкшее внимание Гудди. Дети засмеялись, когда он засмотрелся на парящую под куполом стаю горящих свечей и шляпа чуть не упала с его головы.

Музыканты собрались на возвышенности в центре грота и заиграли новый мотив, тонкий и нежный, затронувший незнакомую струну в груди у оживлённого. Подхваченные тем же чувством, рядом с оживлённым закружились несколько пар. Неведомая сила завращала Гудди вместе с ними, пока не вынесла в чьи-то объятья. Он открыл глаза и встретился взглядом с бездной голубого цвета, очевидно смотревшей на него в ответ.

— Так вот что такое море, — пробормотал он.

Бездна сузилась и сквозь музыку до него донёсся далёкий смех, словно где-то на другой стороне грота кто-то уронил хрусталь. Поражённый своими ощущениям, он снова закрыл глаза и почувствовал, как чья-то рука прижимает его левую руку к талии, а другая держится за его правую. Что уж говорить про ноги? Они делали что-то совсем ему неведомое, двигаясь в такт новому ритму, поднявшемуся и закружившему его вместе с невидимым спутником. Его сознание улетало, бесконечно падая назад в чьих-то нежных руках. А эти руки... Руки, что он держал в своих, были такими же мягкими, как облака. Это точно была кожа, он мог сказать это даже не открывая глаз. Такая хрупкая, что он боялся слишком сильно сжимать пальцы, чтобы не повредить её.

Когда музыка закончилась, и вокруг раздались аплодисменты и возгласы одобрения, оживлённый обнаружил себя перед девочкой лет двенадцати. Темноволосая, в белом платье, с большими голубыми глазами, она смотрела на него и смеялась. Гудди смущённо нахмурился и хотел что-то сказать, но девочка перебила его.

— Я вовсе не море.

— А я и… — начал было он, но потом запнулся.

— Для оживляшки ты недурно танцуешь, — усмехнулась она, подняв бровь.

— Я не, — снова начала он, но опять замолчал.

— То, что ты «не», я уже успела уяснить.

— Я Гудди, — представился оживлённый.

— Я Герда, — произнесла девочка и поклонилась.

Гудди спешно поклонился в ответ, отчего его треуголка упала с головы, и он резко наклонился, чтобы поднять её. Но девочка тоже наклонилась — и они столкнулись лбами.

— Ох, какой же ты болван. Теперь будет синяк, — держась за лоб, прошипела Герда.

— Синяк? — переспросил оживлённый растеряно.

— У тебя нехорошая, плохая, ужасная чугунная голова, — сказала она, потирая лоб.

— На самом деле только шлем из железа. Ну, та часть, о которую ты ударилась. Всё остальное из дерева, кроме забрала… и механизма звона… — Гудди осёкся, видя, что девочка теряет равновесие.

Она пошатнулась и очутилась на полу.

— Ты мог бы оказать мне необходимую в этом случае помощь, — рассерженно произнесла она.

— Как? — спросил Гудди, наклоняясь к ней.

— Помоги мне эвакуироваться на ту скамейку, — закрывая глаза и указывая в сторону большого открытого балкона, ответила девочка, хватаясь за голову двумя руками.

Оживлённый подошёл к Герде сбоку и, неловко схватив её за платье в районе живота и спины, начал поднимать.

— Нет же, ох, совершенно не там, есть же руки, — разозлилась девочка.

Гудди запаниковал. Вновь заиграла музыка и вокруг них закружились танцоры. Оживлённый только со второго раз поднял Герду, подавшую ему обе руки, и, уклоняясь от проносящихся в танце пар, отвёл её из грота на воздух.

— Я не знаю, как правильно поднимать людей. Я умею их только таскать, — произнёс одновременно рассерженным и извиняющимся звоном Гудди, глядя с балкона на мерцающую между гор долину.

— Прошу искренне извинить меня, что назвала тебя болваном, — тихо ответила девочка.

— Ну, моя голова действительно сделана из деревянной болванки, — грустно ответил оживлённый.

— Это тебя расстраивает?

— Нет… Не знаю.

Он шаркнул ногой и обернулся к ней.

— Мне трудно разобраться.

— Охотно могу понять, — кивнула Герда, бросая взгляд в долину, а затем, вновь повернувшись к кукле, спросила, — давно ли ты здесь?

— Нет, несколько… хмм… эти промежутки времени называют день.

— Самостоятельно добрался?

— Да. И ещё двоих принёс.

— Что-то подсказывает мне, что из Города?

— А можно прийти откуда-то ещё? — с лёгкой долей удивления спросил Гудди, снимая шляпу и кладя её на скамейку перед девочкой.

Она невольно посмотрела на руку оживлённого, и заметила там несколько растущих маленьких сдвоенных листьев.

— Ходят слухи, что кто-то из местных кукол пришёл из пустыни. А ещё говорят, что за ней раскинулось бескрайнее море. И это вовсе не я, — призналась она, улыбнувшись и оторвав два самых больших листа с руки оживлённого.

Закрутив их между пальцев, она подбросила листья вверх.

— Да, мой друг так говорит. Тот, кого я притащил, — ответил Гудди, наблюдая, как вращающиеся листья опускаются ему на колено.

— Но ты его притащил из Города, ведь верно?

— Нет, из пустыни. Из Города его притащил Гора Мяса. А если ещё точнее, то из Города нас притащил… ммм… летающий мотоцикл, скутер, ласточка серия 7711, полицейская.

— Смотрю, из тебя бы вышел неплохой справочник.

— Да, — растерянно ответил Гудди и нахмурился, — не знал. То есть я не знал, что знаю это. А теперь знаю. Так теперь часто со мной происходит.

Девочка засмеялась ещё громче.

— Ты обладаешь определенной долей комического обаяния, болванка.

— Я не болванка, я оживлённый, кукла, раб.

— Фу. Какой же ты раб! Это звучит совсем неприятно, а болванка — хоть и простовато, но тем не менее элегантно и просто.

— Тогда ты будешь…

— Кем?

— Не знаю, — рассердился Гудди ещё сильнее, теряясь в ассоциативных рядах.

Девочка встала и взяла его за руку.

— Хватит. — Она посмотрела в его нарисованные глаза, которые он безуспешно пытался спрятать на своём деревянном лице. — Пойдём лучше на променад.

Гудди посмотрел на неё в ответ, поймав сверкающие блики лун в её глазах и, сам того не ожидая, кивнул.

Глава 10 часть 2

С балкона вдоль горы вела узкая тропинка, спускавшаяся серпантином в долину, расположенную в глубине плато, за большим каньоном. Светящиеся насекомые мерцали в редкой растительности зелёными и голубыми огоньками. Ступая между упавшими со склона камнями, Герда старалась не поцарапать свои красные лакированные туфли. Гудди шёл за ней, снова нацепив треуголку. Он сбрасывал ногой с обрыва один за другим небольшие камни и слушал, как они падают вниз, затихая где-то в долине. Про себя он называл их путешественниками.

— Когда я иду по этой тропе, то в сумраке мне чудится, что звёзды и эти светящиеся насекомые по сути одно и то же явление, — произнесла Герда, — я словно лечу сквозь них.

— Там, откуда ты родом, все так красиво говорят? — спросил оживлённый, столкнув очередного «путешественника» вниз.

— Нет никакого «там». Ведь я тоже из Города, — не оборачиваясь ответила девочка, — со среднего яруса.

— Угу, — звякнул оживлённый, — знаю, что это, но не понимаю, что это.

— Тут уместно провести аналогию между людьми и оживлёнными, — ответила девочка, обернувшись и чуть не споткнувшись при этом.

На этот раз Гудди успел подхватить её руку, и она не упала.

— Благодарю. Люди и оживлённые. Не здесь, но в Городе, ты, наверное, в курсе, у оживлённых нет прав. Они все — «оживляшки», как ты верно сказал — рабы. А люди — люди, у них вся власть и привилегии. Они говорят оживлённым, что делать. Так происходит и между людьми, живущими на разных ярусах. Внизу ты раб, а наверху хозяин.

Она переступила через очередной валун, скатившийся, по всей видимости, с уступа над ними и сама машинально взяла руку куклы, но тут же отпустила.

— Между людьми, — повторила она, смущённо убирая руку за спину, — есть те, кто живёт на нижних ярусах, и есть те, кто живёт на верхних. Я живу на среднем.

— То есть, есть кто-то для кого ты — оживляшка?

— Всё верно, — кивнула Герда, — для кого-то и я раб. И именно против этих людей мы ведём священную войну.

— Мы? Ты тоже собираешься воевать?

— О нет, не воевать, — покачала головой девочка, — я… меня можно именовать почтальоном. Передаю послания тем, кто находится за стеной, — произнесла она, махнув в сторону Города.

— Там тоже есть «наши»?

— И да, и нет. Всяких хватает. Просто с некоторыми группами нас объединяет общая цель, а с другими нечто большее.

— Это очень много, — устало сказал Гудди и присел на камень на повороте тропинки.

— Не это, а этого, — поправила его девочка и уселась на соседний валун, провожая взглядом водопад светлячков, спускавшийся вниз, в тёмную бездну под ними.

— Я только вчера научился говорить нормально. А заметил… себя несколько дней назад, в пустыне. А теперь все вокруг готовятся к войне. Люди владеют оживлёнными. Перворождённые ненавидят и тех, и других. Другие люди так же относятся к другим людям. И нам надо бороться с ними. У меня сейчас лопнет голова.

Герда засмеялась, расправляя кружева на своём платье.

— Там, в Городе, жизнь была проще? — спросила она, проводив взглядом очередной водопад светлячков.

— Да, — кивнул Гудди, — но я это плохо помню. Помню, что чинил часы и в голове совсем не было этих, как это называется… мыслей.

— Да, ох уж эти несчастные мысли, — кивнула девочка.

— Они жалят и дергают меня туда-сюда, — опустил голову Гудди, — словно в меня поместили много-много чужих голосов. Это всё Отец виноват. Он покопался в моей голове и теперь она полна знаний, которые я не понимаю и, кажется, скоро взорвусь.

— Прошу, не ударяйся, пожалуйста, в этот унизительный нудёж, — тихо сказала Герда.

— Что? — переспросил оживлённый.

— Вот ты сидишь и жалуешься, а вокруг так красиво.

Гудди поднял голову и огляделся. Мимо него проплыл очередной водопад светящихся насекомых, а голубая бабочка села на его руку. Он медленно поднял её к глазам, разглядывая мерцание её крыльев, переливающихся бирюзовым и красным.

— Вот бы быть живым, — прозвенел он.

— Хотела бы заметить, что ты уже живой, — улыбнулась девочка.

— Нет, не так. Чтобы быть не из дерева и металла или камня. Чтобы быть из таких же тонких материалов, — почти прошептал он.

Оживленный повернул кисть, разглядывая бабочку. Та, недолго думая, вспорхнула и полетела вниз, вслед за остальными. Гудди проводил её взглядом и изучающе посмотрел на Герду.

— Чтобы, как у тебя, была кожа.

— Для чего бы ты её использовал? — прищурившись, спросила девочка. — И есть ли разница, из какого материала тебя создало Сердце?

Оживлённый задумался.

— Да у меня даже рта нет, — растерянно ответил он.

Герда рассмеялась звонким и заразительным смехом, так что даже Гудди улыбнулся краями своего забрала.

— А мне нравится, что у тебя нет рта.

— Правда?

— Правда.

Они замолчали.

Гудди привстал и посмотрел вниз, придерживая шляпу.

— Далеко лететь, — задумчиво сказала Герда.

С обрыва было видно долину: она располагалась в русле реки, проложившей свой путь сквозь плато. Редкие огни освещали тёмную, покрытую рощами поверхность, откуда порывы ветра поднимали сорванные ими же венчики маленьких разноцветных цветов. Они взлетали вверх, вращаясь перед лицом Герды, и на мгновение стали отчётливо видны в свете бортовых огней летающей гондолы, стремительно поднявшейся откуда-то снизу и исчезнувшей над их головами, за краем плато, так же быстро, как и появилась. Пока Гудди вертел головой, на каменной лестнице послышались шаги. Чинно ступая, к ним поднялся тот самый мужчина в камзоле, выступавший в шатре.

— О, дорогая Герда! — раздался его почти мурлыкающий голос. — Не ожидал тебя встретить именно здесь.

— Добрый вечер, Барон, — произнесла Герда, присев в полупоклоне, а затем протянув ему руку для рукопожатия. Но мужчина развернул кисть девочки своими тонкими пальцами и поцеловал.

— Судьба не могла подобрать лучшего момента для нашей беседы. Как я люблю повторять, случайностей не бывает, — улыбнулся он, но затем заметил Гудди, стоявшего на обрыве. — О, да вы тут не одна, а с моим подражателем!

Гудди вспомнил о шляпе на своей голове и тут же снял её.

— Ну что же ты, — засмеялся Барон, — не стесняйся. Мне лестно.

— Я не… — хотел возразить Гудди, но Барон, не обращая на него внимания, уже повернулся к Герде:

— Дочь моя, у меня с собой послание для… твоей подруги.

С этими словами он достал из внутреннего кармана запечатанное письмо и протянул девочке.

— Передай, прошу тебя, как можно скорее.

— Будет исполнено, — кивнула Герда и, приняв письмо, спрятала его за широким атласным поясом.

— Вот и отлично! — усмехнулся мужчина, чиркнул пальцем по тонким усам и выпрямился. — Надеюсь, вам нравится праздник, друзья! Не гуляйте долго, возвращайтесь, скоро будет представление!

С этими словами Барон откланялся и двинулся по тропинке в сторону грота, откуда играла музыка и слышался смех.

Гудди подошёл к Герде, задумчиво смотревшей вслед удаляющемуся человеку.

— Кто это? — спросил он, теребя край треуголки.

— Это? — в ответ удивилась Герда. — Какая досада. Ты не знаешь? Это Барон. Наша надежда и наш лидер.

— Наш? — переспросил Гудди.

— Твой, мой, всех кто имел счастье собраться здесь, — ответила девочка, встала и, приняв серьёзный вид, продолжила: — «Надежда и вера всех живых и мёртвых. Новый король не передаст боль. Остановит круг скованных рук». Это я цитирую Запрещённого поэта, — усмехнулась она. — Но, да, всё так. Живая легенда. Лишь благодаря его усилиям живёт борьба и всё, что ты видишь вокруг, процветает. Он настоящий рыцарь и мой герой. Я… я люблю его всем сердцем.

— А-а-ага-а-а-а, — протянул Гудди, медленно кивая.

— Только прошу, не смей говорить мне, что ты и про это ничего не успел узнать, — засмеялась Герда, — ты оживляшка, и раз ты здесь, тебя позвало Сердце. Ты здесь, чтобы освободить его. Мы здесь, чтобы освободить его.

— Меня никто не звал, — грустно сказал Гудди и опустил голову, — я здесь случайно.

— Ты слышал Барона, случайностей не бывает. Ты здесь, потому что все имеет причину и следствие, ты осознал себя. Как и я, поэтому мы здесь, — она смущённо опустила голову. — Пойдём, проводишь меня до моей шлюпки, мне уже пора возвращаться.

— Возвращаться? — переспросил Гудди, сильно сжав край треуголки.

Он с удивлением опустил глаза на свои руки и ослабил хватку, отчего шляпа упала.

— Да, я живу в Городе, и там меня уже заждались, — ответила Герда, пока Гудди поднимал и отряхивал треуголку.

— Ты прилетела сюда? — спросил он, водрузив её обратно на голову.

— Всё верно, у меня есть особый летающий корабль, — с гордостью сказала девочка.

Они вернулись через грот к каньону, там, на противоположной стороне от библиотеки, был припаркован небольшой бриг, зашумевший двигателями, как только Герда и Гудди приблизились к нему.

— Премного благодарна, что соизволил проводить, — поклонилась девочка.

— Не за что, — поклонился в ответ Гудди. — Мне было очень приятно провести время с тобой. Извини за шишку.

Он посмотрел на распухший лоб девочки, и та смущённо прикрыла его чёлкой.

— Надеюсь, тебе не придёт в голову рассказать всем… А, впрочем, кому это важно, — рассердилась было Герда, но тут же остыла. — Я бы с удовольствием осталась ещё. Но…

— Но? — повторил Гудди, у которого больно защемило в груди, и он принялся скрести ногой о камень.

— Но я должна выполнить долг перед сопротивлением, — с серьёзным видом ответила девочка. — До встречи!

— До встречи, — кивнул Гудди.

Она взошла, ловя равновесие, по шаткому деревянному трапу и, обернувшись, помахала оживлённому рукой. Корабль свернул трап с девочкой, словно язык лягушки, поймавшей добычу, и начал медленно подниматься. Герда прикрыла рукой рот и закрыла глаза.

— Всегда так! — крикнула она Гудди.

— Что? — крикнул ей вслед оживлённый и замахал исчезающему за краем каньона кораблю.

— Ваши отношения обречены, пока у тебя нет рта, — пробулькал подплывший из-за спины Гудди Рауд.

— Что? — произнёс оживлённый, с затуманенным взором оборачиваясь к осьминогу. — Погоди. Что такое отношения?

— Ох-хо-хо, я ведь знаю, чей это был корабль, все тринадцать лун мне в глотку, — пробулькал осьминог, пролевитировав на уровень лица Гудди.

— Чей? — переспросил тот.

— Что, втюрился в человека? — засмеялся осьминог, проигнорировав вопрос.

— Человек? — задумчиво поднял голову к звёздам оживлённый. — А я-то думаю, откуда у неё такая кожа.

— Да, — Рауд подозрительно взглянул на куклу. — Ты ведь понимаешь, кто такие люди?

— Люди? Если честно, я с трудом ещё различаю, — грустно пожал плечами Гудди и снова задумчиво прозвенел, — так вот почему ей было больно.

— Да, плохи дела… — произнёс Рауд, потирая щупальцей голову.

— Мне сейчас стало очень стыдно, — признался Гудди.

— Мне бы тоже было стыдно, — криво улыбнулся Рауд, — я, когда первый раз попал на борт морского судна, тоже чувствовал себя, как ты. Столько названий — и все их надо знать сразу, сейчас, пока на тебя орёт старпом.

— Я не знал, что она человек, хотя мне стоило догадаться, ведь у неё есть кожа и рот, — Гудди замотал головой. — Она тоже использовала нас, чтобы делать… плохо вам, перворождённым?

— У меня тоже есть кожа и рот, — нахмурился осьминог. — Ты о «возвышении человека»? Это было очень давно. Она не могла в этом участвовать.

— Очень давно — это когда? — уточнил Гудди, присаживаясь на камень, чтобы сохранить вновь пошатнувшееся внутреннее равновесие.

— Много веков назад, — ответил Рауд, приблизившись.

— А сколько это — век? Это сколько дней? — спросил Гудди, хватаясь за голову. — Ой, что-то опять кружится голова.

— Знаешь что, пойдём-ка, я отведу тебя к Отцу, тебе надо отдохнуть и поспать, — предложил Осьминог и саркастично добавил, — а то я начинаю бояться за здоровье твоей деревянной башки!

Осьминог подхватил оживлённого щупальцами, приподнял, и они двинулись по ближайшему мостику вниз, где под библиотекой располагалась мастерская.

В полутьме мастерской, нарушаемой лишь одной масляной лампой, в чьём свете читала Лила, Рауд разгрёб сваленные на диван детали и уложил Гудди на него.

— Что с ним? — спросила обезьянка, отвернувшись от книги.

— Переутомился, — ответил осьминог, отряхивая от пыли щупальца.

— Странно, я даже не думаю о сне, — пожала плечами Лила и повернулась обратно к книге.

Рауд подплыл ближе и заглянул за плечо обезьянки.

— «Самая полная История Города». Хмм… — пробулькал осьминог задумчиво.

Лила повернулась к нему и молча уставилась ему в глаза.

— Что? — не выдержал Рауд.

— Что — что? — не отрывая взгляд, переспросила обезьянка.

— Мне кажется, мы так и не поговорили о том, что произошло, — сказал осьминог, подплыв ближе к столу и устроившись по правую руку от Лилы.

— Что у тебя на голове? — спросила она, вглядываясь в чёрное пятно на макушке осьминога.

— А что там?

— Чёрное пятно.

Осьминог схватился за голову и, нащупав чёрную шишку, широко раскрыл глаза, а затем крепко зажмурился, помотал головой и обернулся к Лиле.

Вновь поймав требовательный взгляд осьминога, обезьянка посмотрела перед собой и тяжело вздохнула. Затем закрыла книгу и отодвинула её от себя на противоположный край стола.

— Я не помню, — взмахнула она лапками.

— С какого момента? — переспросил Рауд.

— Да ничего я не помню, как он, — кивнула Лила на куклу на диване. — Не помню, кто я, не помню зачем. Для меня жизнь началась заново. Какие-то смутные образы, но толком — ничего.

— А руна? — нахмурился осьминог.

— Какая руна? — грустно переспросила обезьянка.

— Ясно, — задумчиво ответил Рауд и положил на стол пару конечностей, оперев на них голову.

— На днях Барон устроит разбор, а нам, похоже, нечего сказать, — он медленно нарисовал на столе восьмёрку кончиком щупальца.

— Мне бы ещё знать, кто такой твой Барон, — покачала головой Лила и уронила её на стол.

— Да, может, и не надо тебе всего этого знать, — задумчиво произнёс Рауд. — Чем больше я в этом участвую, тем меньше мне нравится. А после того, что случилось с тобой, я бы на твоём месте с радостью забыл и никогда не вспоминал об этом.

— А что со мной случилось? — подняла голову обезьянка.

— Тебя сожгли, — тяжело булькнул осьминог, — осталась только…

Он указал на приклеенный к туловищу отрез старого дерева с потемневшими кудрями на голове Лилы. Она потрогала себя в районе склейки и положила лапки обратно на стол.

— Знаешь, — произнесла она, не поднимая головы, — я помню только странный тёмный зал. Большие колонны, уходящие в темноту. Не видно потолка или стен, только пол, почему-то вода на нём, и старик, выбегающий из-за колонны и удивлённо смотрящий на меня.

Она повернула голову, чтобы видеть осьминога, но тот лишь развёл щупальцами.

— Да, именно так я себя и чувствую, — хмыкнула обезьянка.

В дверь мастерской постучали, и спустя мгновение из каморки сбоку показался старик. Сняв очки, он посмотрел на осьминога и обезьянку, крякнул, сделал шаг к входной двери, и, нащупав ручку, повернул её. Стоявшего на пороге не было видно. Старик отступил на шаг, пропуская гостя. Наклонившись, чтобы пройти в низкую дверь, в помещение вошёл Барон.

— О, у вас тут ночные посиделки, — усмехнулся мужчина, проведя уголком пальца по краю усов. — Сидите-сидите, я с неофициальным визитом.

Осьминог и обезьянка переглянулись.

— Просто хотел поблагодарить нашего досточтимого Отца, — повернулся он к старику и стал жать его сухую руку, не снимая своих белых перчаток. — Я был на полигоне, и это впечатляет. Один вид этих созданий внушит ужас страже и деморализует войско.

Старик хмыкнул, но ничего не сказал в ответ, а лишь принялся вытирать о висящую на гвозде тряпку маслянистые руки. Барон взглянул на перчатки, тоже испачканные в масле, и начал брезгливо стягивать их с пальцев.

— Как там остальное? — как ни в чём не бывало спросил он, кинув перчатки на стол и тут же выудив новую пару из кармана.

Старик молча прошёл вглубь помещения и зажёг свет там, где на большом столе стояли торс и голова рыцаря, а на подвесных конструкциях рядом висела фигура металлической лошади. Рыцарь был отполирован до блеска, а часть его была уже покрыта белой краской. Лошадь же была отполирована только частично, и местами поверхность ещё оставалась чёрной.

Старик подошёл к продолговатой трубе, накрытой плотной тканью, и в несколько приёмов сдёрнул её. Взору присутствующих открылось сверкающее белизной копьё. Оно было настолько искусно сделано, что глаз нельзя было оторвать от ажурных швов, заканчивавшихся изящными креплениями. Оно было слишком большим для человека, но для туловища рыцаря на столе подходило в самый раз. Старик подошёл к конструкции и достал из-под длинной скамьи, где покоилось оружие, две клеммы, тянувшиеся к внушительному аккумулятору, стоявшему тут же, под скамьёй. Он подключил их, а затем отошёл к стене напротив острия. Она была закрыта плотными красными шторами, их старик раздвинул и закрепил по краям открывшегося проёма, за которым сгустилась плотная, как крепкие объятья, темнота. Держась за спину, старик вернулся к копью и нажал что-то внутри, за гардой. Кончик копья заискрился, по всей его поверхности побежали синие искры молний, и от рукояти к концу блеснула жёлтая стрела. Одновременно с этим жутко грохнуло, подняв ворох пыли в помещении, и пучок энергии исчез в темноте проёма, опалив шторы. Когда Рауд и Барон, закрывший уши, взглянули в проём, они увидели удаляющийся по поверхности пустыни голубой луч, ещё долго мерцавший во тьме, пока не исчез где-то на горизонте.

— Впечатляет, — прохрипел Барон, всё ещё закрывая уши руками и морщась, — и сколько таких штук ты успеешь построить?

— Одну, — произнёс старик, отключая клеммы и накидывая ткань обратно на копьё.

— Хмм, не густо, — хмыкнул Барон, с опаской опуская руки.

— Густо-негусто, а корабль она посадит с одного выстрела, если попасть в двигатель, — ответил старик, завязывая тесёмками ткань вокруг рукоятки.

— Это то, что нужно, — поднял бровь Барон и уселся в кресло возле стола с рыцарем.

— А этот парень тебе зачем? — спросил он, кивнув головой в сторону отполированного торса.

— Увидишь, — улыбнулся в усы старик.

— Как всегда, сплошные загадки, — рассмеялся Барон, — но я не жалуюсь, нет. Ты столько раз приятно удивлял меня, превосходя все мои ожидания, что, Сердце свидетель, я не имею ни малейшего права жаловаться.

Старик улыбнулся и сел напротив мужчины на табуретку, выуженную им из-под стола напротив. Бросив взгляд на Рауда, старик спросил:

— Когда планируешь выступать?

Осьминог мгновенно понял, что ему стоит делать, и аккуратно проплыл в сторону обезьянки. Многозначительно переглянувшись с ней, он двинулся в сторону двери. Лила спрыгнула со стула, и, забрав с собой книгу, последовала вслед за Раудом, уже скрипнувшим входной дверью. Барон взглянул на закрывшуюся за ней дверь и, повернувшись к старику, ответил:

— В идеале, не позднее десяти дней. Мы должны успеть до начала нового лунного цикла.

— Всё верно, — кивнул старик.

— Но руны до сих пор нет, — произнёс мужчина, и рука его сжалась в кулак.

Старик вздохнул и опустил глаза.

— Все попытки проваливаются одна за другой, — сказал Барон, ударив по коленке, — мы постоянно рискуем разоблачить себя, и чем настойчивей становятся наши попытки, тем больше шансов, что они догадаются, что происходит. Если уже не догадались, — он замолчал и закрыл глаза.

— Пока удавалось не оставлять следов, но ждать, что нам и дальше будет так же везти, глупо, — продолжил Барон, встав и направившись в сторону проёма.

— Случайностей не бывает, — произнёс старик. — Cердце найдёт путь.

— Конечно, найдёт, — хмуро кивнул мужчина и опёрся одной рукой об угол проёма, рядом с опалённым краем шторы — но не будет ли слишком поздно?

— Поздно для чего? — спросил старик, прищурив глаза.

— Для меня, — угрюмо ответил Барон, — для нас, для всех. Ради чего мы всё это делаем?

— Ради чего? — спросил старик.

— Ради свободы, ради того, чтобы быть счастливыми, сбросить эту проклятую тиранию. Освободить Сердце, дать ему вновь дышать и биться… Отбросить страх за то, что что-то пойдёт не так, и дать миру быть таким, какой он есть.

— Если ты сам веришь в свои слова, отбрось, — улыбнулся старик.

— Я понимаю, к чему ты клонишь, но… — замотал головой мужчина, — но разве всё, что я делаю, ни есть проявление той самой закономерности, что и приведёт к неизбежному.

— Безусловно, — кивнул старик.

— Я разрушу Город и освобожу Cердце, — произнёс Барон и ударил кулаком о стену, отчего края опалённой шторы лоскутами посыпались на пол.

Мужчина сделал шаг на балкон, отодвинув свесившуюся ткань, и луч света из комнаты осветил небольшой выступ, за ним возвышалась тьма. Отец встал, выгнул спину, крякнул и присоединился к нему. Барон смотрел на звёздное небо и череду лун, выстроившихся в ряд. Над их головами прочертил тьму метеор и упал где-то в пустыне, вспыхнув на одно мгновение.

— Вот он, по-твоему, тоже часть плана? — спросил мужчина, закручивая ус.

— Пойди, спроси у него, — усмехнулся старик.

Барон покачал головой и оглянулся на укутанное в плотную серую ткань копьё, смотревшее прямо на него.

— Ты знаешь, — задумчиво произнёс он, глядя на оружие под материей, — мне, с момента, как мы… я здесь, часто снится один и тот же сон. Я вижу трёхрогого быка. Он бродит ночью по пустыне между развалин. Один, над ним застыло небо. Бык мычит, словно зовёт кого-то. Но пустыня мертва, и ничего больше, кроме песка, не видать до самого горизонта. Мужчина кашлянул в кулак.

— Меняется пейзаж, развалины, но суть остается прежней.

Они долго стояли, молча глядя на пустыню. Затем мужчина выпрямился, поправил шляпу, поклонился старику и направился прочь из мастерской, на секунду замедлив шаг напротив Гудди, мирно спавшего безмятежным сном. Барон мог бы поклясться, что кукла улыбалась, хотя у неё и не было рта.

Глава 11 часть 1

Солнце предательски пробивалось через узкое забрало, слепя глаза и обжигая дрожащие веки с осевшими на них частичками сердечной пыли.

— Два, два, один! — загремел в вышине голос глашатая.

Его поддержали редкие хлопки и хохот с трибун.

— Последний круг! — вновь закричал голос.

Где-то в другой вселенной послышался скрежет открывающихся ворот, и на арену высыпали оживлённые. Наспех собранные из различных купленных по дешёвке на базаре деталей, не имевшие единого сознания своих конечностей, они, как выброшенные на берег рыбы, бились о землю, расползаясь кто куда. Самым последним из ворот вышел здоровенный голем, прихрамывающий на левую ногу. В его руке был крепкого вида топор, и Ручи сглотнул, предчувствуя беду. С противоположной стороны открылись другие ворота, но оттуда никто не появился.

Голем, повернул голову в сторону людей и двинулся к ним, примеряя топор для замаха. Стоявший рядом с Ручи невысокого роста толстяк, с которым им удалось пробиться через два предыдущих раунда, бросил палицу и побежал назад, к воротам, откуда они только что вышли на арену. Но ворота уже были закрыты. Ручи услышал позади себя всхлипы и стон напарника, примерил щит в левой руке — и он показался ему не очень надёжным в противовес надвигавшейся на него каменной глыбе. Голем налетел на одну из ползущих перед ним деревяшек и оступился. Потеряв равновесие, он уронил топор и припал на одно колено. Стражник почувствовал, что у него появился шанс, бросился вперёд, замахнувшись на бегу мечом. Что было сил он ударил им о каменную голову голема, но меч, выбив сноп искр, лишь отскочил и вылетел из руки Ручи.

Человек попятился назад, присел, уронил щит в поднятую им только что пыль. Голем медленно повернул к нему голову, хрустнул чем-то внутри своего каменного тела, а затем поднялся. Так же медленно он потянулся за топором и взял его в свои грубые руки, когда и его настигло пылевое облако. Ручи схватил щит за кожаную лямку и пополз назад, к тому месту, куда, как ему казалось, отскочил меч. Пока он полз, периодически оглядываясь на приближающегося голема, его глаза заливали струи пота, и он не мог различить в поднявшейся пыли ни темного контура рукоятки, ни блеска лезвия. Он лишь на мгновение смог различить толстяка — тот где-то на краю арены отбивался дубиной от наползавших на него оживляшек.

Голем тем временем приближался и заносил свой тяжёлый топор для удара. Ручи поднялся на ноги и хотел было бежать, но обнаружил себя прижатым к воротам. Голем в два прыжка оказался рядом с ним, и человек инстинктивно закрылся щитом. Удар пришёлся прямо по его центру, голова в шлеме зазвенела, как колокол, а руку Ручи пронзила острая боль. Щит раскололся и упал, открыв человека взору голема — и тот отступил на шаг, чтобы совершить второй замах. Ручи схватился за руку и зажмурил глаза. Раздался грохот, и Ручи, внутренне принявший смерть, с удивлением обнаружил, что и в смерти рука не перестала болеть.

Кряхтя, он поднял голову и открыл сначала один глаз, затем резко отдёрнул здоровую руку от больной и открыл забрало. Голема перед ним не было, точнее были камни, разбросанные вокруг массивной туши огромной красной твари, покрытой остроконечной чешуёй. Туша двигала своим внушительным хвостом серого цвета, походившим скорее на камень, чем на чешую, прямо перед лицом стражника. Казалось, стоит ей замахнуться этим хвостом, она превратит Ручи в лепёшку прямо на том самом месте, где он лежит. Стражник краем глаза заметил топор, отброшенный к краю арены по его правую, здоровую, руку, и стал боком ползти к нему. Тварь повернула морду, и он увидел два маленьких синих глаза, полных ненависти, и большую пасть острых зубов с двумя загнутыми ковшами клыков. Чувствуя задуманное человеком, она неистово закричала, так что Ручи задрожал всем телом, а забрало на его шлеме упало вниз.

Стражник вспомнил, кто этот перворождённый, стоящий перед ним. Это был пустынный охотник, обитавший на склонах каменоломни. Его удивительное строение лап позволяло ему прилипать к поверхности, и некоторые, особо ловкие из них, умудрялись забираться по стене в канализационные стоки Города. Если их удавалось поймать, то им прижигали лапы и отправляли сюда, на арену. Но за последние годы нищие составили им настолько серьезную конкуренцию, что в стоках почти не осталось еды, и такое явление, как пустынный охотник, можно было назвать редкостью. Но вот он стоял перед ним во всей своей ужасающей красе. Деградант, вид перворождённых, за тысячелетия потерявший разум. Такое же порождение Сердца, как и он, Ручи.

Тварь что-то отвлекло, и она повернула морду в противоположную от Ручи сторону. Затем всё её массивное тело взлетело в воздух и поменяло направление, вновь приземлив хвост рядом с лицом человека и блокируя его передвижение. Стражник увидел толстяка, нервно перезаряжавшего арбалет на противоположной стороне арены. Как потом понял Ручи, вновь подняв забрало, в плече у пустынника торчал болт. Толстяк пятился назад к стене, но тварь и не думала приближаться к нему. Из её клыкастого рта вновь вырвался крик, и в сторону неудачливого арбалетчика вылетел длинный алый язык, хлестнувший по телу толстяка, отчего тот беззвучно упал, так и не успев справиться с оружием. Пустынник двинулся к упавшему, немного прихрамывая на левую переднюю лапу. Ручи же торопливо пополз к топору.

Добравшись до обидчика, пустынник схватил голову толстяка в пасть и, дёрнув ею, бросил его в Ручи. Тело несчастного ударилось рядом со стражником и упало на топор. Ручи с ужасом увидел, что у толстяка не было головы. Дёрнувшись прочь от тела, он взглянул украдкой на тварь, выплюнувшую голову из пасти и теперь поворачивающуюся в его сторону. Он и не заметил, как над ней, на трибунах, успела собраться толпа. Люди скандировали и кричали, кидая на арену еду и камни.

Стражник сглотнул, но совершил над собой усилие и, схватив за край рукоятки, выдернул тяжёлый топор здоровой рукой из-под безжизненного тела бывшего товарища по оружию. Тварь высунула изо рта кончик языка и выдернула им из плеча болт, издав рычащий скрип, отчего у Ручи заложило уши, но он успел встать, опершись на топор.

— Ну давай, иди сюда, — произнёс он скорее самому себе.

Ручи дёрнул топор, пытаясь поднять его одной рукой, но ничего не вышло. Он дёрнул ещё раз, но лишь потерял равновесие под громкий смех толпы. Тварь медленно шла к нему, смакуя мгновения славы. Толпа взревела. Стражник смотрел существу прямо в глаза, и ему казалось, что оно всё прекрасно понимает: и его беспомощность, и свою славу, и мимолётность этого момента. Но тут она открыла рот и взревела. Ручи показалось, что от этого звона его голова расколется, но краем глаза заметил, как одна из оставшихся оживляшек вонзила пустыннику в лапу короткий меч. Тварь дёрнулась, но лишь сильнее разодрала конечность и припала к земле, хлестнув языком по оживляшке, отлетевшей и разбившейся о стену, после чего пустынник принялся вынимать языком меч из пригвождённой к земле лапы.

Ручи, не теряя времени, бросился вдоль стены. Тварь оглянулась на него и принялась быстрее работать языком. Когда стражник добежал до арбалета на противоположной стороне арены, она наконец освободила ногу и метнула языком меч в ту сторону, где только что пробегал человек. Он со звоном вонзился в стену рядом с головой Ручи, уже натянувшего тетиву со сверкнувшим на солнце болтом. Пустынник в один прыжок оказался рядом с ним, и его клыки сомкнулись на голове человека. Существо дёрнулось всем телом назад, но лишь сдёрнуло шлем с головы Ручи, уже вскидывающего на больную руку арбалет, крича и поминая все луны. Пустынник выплюнул шлем и вновь прыгнул вперёд, раскрыв свою гигантскую пасть. Ручи зажмурил глаза и нажал на крючок.

Разочарованный вздох толпы, сообщил стражнику, что он всё ещё жив. Тварь сомкнула челюсти на его выставленной вперёд руке с арбалетом, оказавшейся ровно между клыками чудовища. Выстрел пришёлся существу прямо в глотку. Пустынник обмяк и упал своей гигантской тушей на стражника. Ручи неуклюже вытащил руку из опускающейся на него морды, оцарапав кисть об острые зубы. Он неподвижно, ничего не видя и не слыша, пролежал так какое-то время, пока не понял, что его придавило головой чудовища и ему тяжело дышать. Выбираясь из-под тела под унылый гул расходящейся толпы, он непроизвольно засмеялся. Поднявшись на ноги, шатаясь, он по обычаю вскинул вверх здоровую руку, всю в пыли и крови, то ли его самого, то ли пустынника. Затем упал, опёрся на неё, чтобы встать, и вскинул вновь, но тут же понял, что глашатай не объявил раунд и огляделся.

У края арены в стену уперлась последняя оставшаяся оживляшка, состоявшая из деревянного тела и руки-молотка, неистово долбившего по стене. Ручи огляделся и увидел свой меч, валявшийся в двух шагах от хвоста пустынника. Спотыкаясь, он подошёл к нему, поднял и потащил за собой к оживляшке. Пыль стояла столбом по всей арене, и он чувствовал, как она оседает на его горле. Всё так же глупо посмеиваясь, он шёл к стене, где копошился обрубок. Он занёс над ним меч, но затем в страхе оглянулся. Никого не увидев, он выдохнул со стоном облегчения и, повернувшись обратно к недобитому куску оживлённого, что было сил ударил по деревянному телу куклы, отрубив ей руку-топор и вонзив лезвие глубоко в его деревянную плоть. Оживляшка прекратила дёргаться, и голос глашатая объявил:

— Три, два, один! Раунд!

Толпа вновь недовольно завыла и продолжила расходиться. Ручи смотрел на них без удивления и эмоций, только плюнул красноватой от сердечной пыли слюной на песок, подобрал лежавший рядом огрызок яблока, обтёр его о грудь и откусил. Прожевав, он сплюнул и посмотрел на яблоко. Из дырки на человека смотрел червяк.

Когда Ручи измождённый, но живой, с перевязанной рукой и зашитыми порезами, вышел из широкой арки центральных ворот Колизея, младшая звезда клонились к закату и нижний ярус наполнил густой оранжевый смог от городских печей, где готовили ужин семьи рабочих. Он шёл среди рядов, за которыми, может быть, в последний раз ели гладиаторы перед вечерним представлением. Они смеялись и грубо шутили, хлопая друг друга по плечу, хватаясь за последнюю надежду перед неизвестностью, ожидавшей их на арене. Среди них выделялись те, кто молча сидел, сосредоточившись на еде. В них стражник опознал ветеранов. Таких же, как он, уже сыгравших в эту страшную игру, но по каким-то причинам вновь пришедших за добавкой. Он не хотел бы оказаться на их месте ни за какие деньги. Глазами Ручи отыскал Блопа, он сидел чуть в стороне и поглощал курицу.

— Фучи! Мням-мням. Ручи! — закричал Блоп, и куски курицы посыпались из его рта. — Что с твоей рукой? О, луночки! А эти шрамы? Как прошёл бой, дружище? Я не дождался, потому что очень хотел есть. Вы с таким успехом провели последние два сражения, что я не сомневался, что ты победишь и решил перекусить! А где твой напарник?

Он подвинул тарелку с птицей к другу, когда тот с трудом присел напротив. Здоровой рукой высокий стражник поставил на стол звякнувший мешок, откуда выпал золотой.

— Ого! — прочавкал Блоп. — Щедро!

Он отодвинул жирным пальцем стягивавшую мешок верёвку и поднял брови:

— Каждому?

Ручи покачал головой, отрывая с ноги курицы кусок и жадно его пережевывая.

— Всем, — ответил он, закинув голову и проглотив мясо.

— То есть придётся делить? — переспросил Блоп, воровато оглядываясь вокруг.

— Нет, — ответил Ручи и схватил крыло курицы.

— Не понимаю, — нахмурил брови толстяк.

— И не поймёшь, — грустно усмехнулся Ручи и принялся за крыло.

Пока Ручи жевал, рядом с Блопом присела грузная фигура стражника с алой перевязью, спускавшейся с правого плеча через массивную кирасу на левый бок, где болталась шпага с изящной рукояткой. Она была скорей декоративная, чем боевая, походившая на подарок начальства, носимый владельцем с особым шиком.

— Капитан… — с какой-то обидой произнёс Ручи.

Он протянул было руку к мешку с золотыми, но массивная рука в чёрной грязной перчатке уже опустилась на деньги, и капитан Щас расхохотался, отчего его большие, свисавшие до самого подбородка, усы завибрировали в недобром танце.

— Ох, Ручи-Ручи, ты не перестаёшь меня удивлять, — сказал он раскатистым басом, взвешивая в руке мешочек. — Неплохо, неплохо, кого же ты на этот раз обул, мой незадачливый друг? А, Блопчик, кого вы облапошили?

Блоп искоса смотрел на капитана с полуоткрытым ртом, держа возле него кусок курицы, не в силах ответить.

— Ты думал, я не узнаю? — спросил Щас, прищурившись и глядя прямо в глаза Ручи, смотревшего на маленькие чёрные бусинки на массивном лице капитана с ненавистью и обидой.

— Вот что, малыш, — сказал Щас, вешая мешок на пояс, — считай, что тебе повезло, и мы квиты. Но если ещё раз, слышишь, ещё раз я узнаю, что ты стрижёшь с моего газона, я не буду так добр. Усёк?

Ручи медленно кивнул.

— Вот и славно, — сказал капитан, вставая и гремя доспехами о деревянный стол.

— И не смейте переходить нам дорогу! — закричал юный стражник, стоявший в свите капитана неподалеку.

— Держи язык за зубами, кретин! Иначе полетишь у меня разгребать завалы в Старом Квартале, — рявкнул капитан и, проходя мимо, треснул юношу по шлему так, что тот упал на товарищей.

— Нам нужна броня! — хриплым голосом крикнул вслед капитану Ручи.

Щас развернулся, достал из мешочка золотой и подкинул его пальцем. Золотой зазвенел о стол и скатился в грязь за скамьями. Блоп бросился за ним, а Ручи крикнул:

— И ружья!

Но капитан уже исчез в толпе, а Ручи поймал только злобный взгляд юнца, пятившегося за товарищами в сторону базара. Блоп вылез из-под стола с золотым в руке, так и держа курицу в зубах. Ручи опустил голову на больную руку, и тут же поднял, застонав от боли.

— Красную луну им об голову, — стукнул он здоровой рукой о стол, отчего тарелка с курицей подскочила, и в её тени он заметил выпавшую из мешка монету. Блоп тоже её заметил, отчего даже курица выпала из его рта.

— Дружище, нам опять повезло! Видишь, видишь, Руч, — залепетал он, — я же говорю, судьба на нашей стороне!

На руины Старого Квартала оседала поднявшаяся за день сердечная пыль. Она сделала воздух красным и тревожным, как сердца людей, за одну ночь оставшихся без крова и уже потерявших надежду найти близких и родных. Разгребая завалы, работали посменно, спали прямо на смотровой площади. Женщины уже отрыдали своё и работали наравне с мужчинами. Корабль Магистрата висел посередине улицы, к нему крепили особо тяжёлые блоки, которые не могли разгрести сами или с помощью големов, медленно расчищавших улицу и местами уже продвигавшихся в переулки, что дало возможность пробираться дальше к домам, отрезанным от основной артерии квартала. Еду и воду носили сюда со всех окрестных заведений, от харчевен до ресторанов. Зара тоже спешила к лагерю с тяжёлыми тюками. Уже сутки девушка была на ногах, готовила всю ночь, но не позволяла себе отдохнуть. Взбежав по очередной горе обломков, она стала спускаться к Смотровой площади, где была организована полевая кухня. За ней спешил лысый бармен из «Тринадцатой луны», несший на спине бочку опреснённой воды.

Этель со своим лотком c надписью «Химический театр Сафрона», превращённым теперь в перевозной котёл, двигаясь между раненых, раздавал тарелки с похлёбкой.

— Я слышал, что это всё насекомые, — кряхтел один раненый другому, пока Этель наливал ему суп.

— Какие насекомые? — переспросил другой.

— Ну, кукожцы, видать, — крякнул рассказчик, — им все великие дома подчиняются.

— Кукожцы? — вновь переспросил его товарищ.

— Они невидимые, и, чтобы стать видимыми и размножиться, им нужно большое горе, — с умным видом поднял ложку первый, — так вот это всё они сделали. Все катастрофы из-за них.

— А я слышал, что после смерти все попадают в нижний мир, где служат королю-червю. Так что ты лишний раз не спи лучше, — произнёс второй, принимая похлёбку из рук наклонившегося к нему Сафрона.

Подняв голову, Этель заметил Зару на склоне обломков и замахал ей рукой. Девушка тоже заметила его и, поскольку руки её были заняты тяжёлыми сумками, закивала в ответ. Добравшись до кухни, она бросила сумки возле большого стола, за которым стояли сестры Культа, распределявшие пищу, и бросилась к Этелю.

— Ну как? — спросила она срывающимся голосом, пробравшись через толпу и почти сбив молодого человека с ног.

— Нет, ещё не добрались, — он грустно отвёл глаза, держа девушку за плечи.

Она обмякла и опустилась на брусчатку, обхватив колени. Этель подхватил её под руки и поднял.

— Не надо, не надо отчаиваться, — растерянно прошептал он ей на ухо.

Девушка вырвалась из его рук и бросилась в сторону завалов.

— Зара, постой! Зара! — закричал молодой человек и бросился за ней. Подоспевший к лотку бармен кинулся было за ними, но увидел пострадавших, тянувших руки к похлебке, и вернувшись к котлу, принялся наполнять тарелки.

Зара, спотыкаясь и не обращая внимания, что ее платье цепляется за торчащие штыри и вывороченные карнизы, бежала по развалинам. Этель неуклюже, не поспевая, следовал за ней. Маленький деревянный человечек, застрявший между камней, протянул к нему свободную руку и что-то запищал, когда молодой человек пробегал мимо. Чувство стыда перехватило горло, но Этель сделал вид, что не обратил на него внимания. Он хотел было вернуться, но рядом с ним упала горящая тряпка — и пламя её подпалило смесь бетонной пыли и фиолетовой массы, зашипевшую и засверкавшую яркими вспышками.

Девушка добежала до поворота к лифту, спускавшемуся к Сердечной площади, где торчала теперь упавшая баржа. Зара остановилась, пытаясь сориентироваться. Увидев здорового голема, разбиравшего стену ближайшего дома, она подбежала к нему и, стукнув кулаком о каменную руку, закричала:

— Эй, ты!

Голем медленно положил стену обратно, отчего та рассыпалась на мелкие части и повернул голову к Заре.

— За мной! — закричала девушка и помахала ему рукой, указывая на то место, где, как ей казалось, был тот самый переулок с тюрьмой. Этель съехал к ним по куче мусора, а с противоположной стороны улицы к ним уже бежал человек в форме Магистрата, похоже управлявший раскопками, и гневно кричал на бегу:

— Что вы делаете? Какое вы имеете право?

Но от взгляда Зары мужчина вжал голову в плечи и смирно пошёл в другую сторону, словно он просто шёл мимо по своим делам.

— Как у тебя это выходит? — удивлённо проводил его взглядом Этель и поспешил за девушкой и каменным исполином, взбиравшимся на очередную кучу обломков.

Глава 11 часть 2

Они забрались под крышу полуразрушенного дома и оттуда нырнули в маленький проулок, он был рассечён посередине другой баржей — она засыпала бетоном развалины. Зара указала в сторону носа корабля и приказала голему копать. Махина послушно направилась к обломкам, а Зара повернулась к белому от бетонной пыли Этелю и, взглянув на него помягче, попросила:

— Две лопаты.

Этель сначала опешил, но спохватился и пошёл через обломки назад, чихая и кашляя.

— Как странно, — проходя мимо горы осыпавшегося бетона, сказал он сам себе, — я словно знаю этот запах.

Но он отогнал навязчивые мысли, потому что на горизонте вновь замаячил управляющий Магистрата.

— Любезный, — закричал молодой человек.

Управляющий вздрогнул, оступился на обломке и чуть не упал спиной в грязную лужу из пробитой канализационной трубы. Справившись с навалившейся силой тяжести, он зло посмотрел на приближающегося Сафрона.

— Что вам ещё нужно? — грубо спросил он, ткнув руки в бока и нахмурив брови.

— Простите ещё раз, — натянуто улыбаясь, произнёс Этель и сам чуть не угодил в ту же лужу.

Мужчина теперь сложил руки на груди и вопросительно уставился на молодого человека.

— Той девушке, позаимствовавшей у вас голема, — смущённо продолжил тот, — нужны лопаты. Не будете ли вы столь любезны…

— Вы! Вы! — вскипел мужчина, всплеснув руками. — У вас нет никакого…! Дурная молодёжь! Вы всё время хотите революций, перемен. А к чему приводят эти перемены?

— Да вы вроде… тоже не старый, — начал было Этель, но закончил уже самому себе, потому что мужчина не на шутку разошёлся.

— Вчера вы смущали людей у Храма речами о подложной истории, а сегодня убиваете их! Вас всех надо выгнать в пустыню, на корм песку! — кричал он, топая ногой.

— Постойте, о чём вы? — схватил его за плечи Сафрона.

Мужчина посмотрел вниз, Этель посмотрел вслед его взгляду — на обрывок утренней газеты под его ногой. Крупный текст заголовка на первой полосе всё ещё можно было разобрать. Этель, повернув голову, прочёл вслух:

— Организация «Свободный Город» взяла на себя ответственность…

— Вот именно! — вскричал мужчина, освобождаясь от нежелательных объятий. — Уроды, ублюдки, лезут и лезут! Откуда эта зараза? Кто вам дал право?

Мужчина неожиданно заплакал и обмяк, упав обратно на Этеля, еле успевшего подхватить его.

—Мой сын, мой маленький сын, — плакал магистр.

Этель неловко прижал плачущего мужчину к себе, а тот зарыдал во всю мочь, трясясь на груди молодого человека. Этель поднял голову. Время застыло. Всхлипы магистра ударами колокола отдавались в его сердце. Со второго этажа дома, стена которого была под их ногами, на него меланхолически смотрело пушистое существо, похожее на кота. Сверху падали искорки ещё пылавшего где-то вдалеке пожара, а в небе в облаках сердечной пыли кружили чёрные падальщики в поисках наживы.

Этель вернулся к Заре, когда голем уже откопал часть завала и стала видна старая мостовая, образовывавшая в этом месте перекресток двух переулков. В руках Сафрона нёс две лопаты, он был тих и неразговорчив. Лицо девушки было перемотано куском рукава, сорванного с её платья, чтобы спастись от стоявшей столбом пыли. Зара взглянула на молодого человека, оторвала другой рукав и протянула ему. Этель повязал тряпку вокруг нижней части лица, молча взял лопату и принялся копать рядом с разрушенной стеной, где уже виднелась тяжёлая металлическая дверь тюрьмы.

Через несколько часов, кашляя и чихая от обжигавшей горло смеси бетонной и сердечной пыли, они наконец откопали вход. Зара повернулась к каменному исполину, разгребавшему откопанный ими бетон, и прохрипела, указав на дверь:

— Ломай…

Голем спустился к двери, чуть не наступив на зазевавшегося Этеля, совершенно выбившегося из сил и державшегося на ногах лишь благодаря нежеланию казаться слабее девушки. Голем дёрнул дверь, она заскрипела, но не поддалась. Он дёрнул ещё раз — и тоже безрезультатно.

— Да ты выбей её, а не тяни, — прохрипел молодой человек.

Голем занёс ногу и пнул дверь. За ней что-то хрустнуло, и она упала назад. Зара бросилась внутрь. Этель, шатаясь, побрел за ней. Внутри было темно, стоял затхлый густой запах. Девушка уже сбежала по лестнице вниз и повернула направо. Но на месте, где сидел высокий полицейский, теперь была земля, закрывавшая весь коридор. Зара со злостью стала колотить завал, но подоспевший Этель остановил девушку. Он оглянулся на фигуру голема, все ещё стоявшего в дверях:

— Эй, ты! Ты сможешь сюда пройти?

Голем медленно нагнулся и выбил головой дверь меньше его в несколько раз. Затем исполин просунул в дверь свои огромные руки и раздвинул стены, словно они были из бумаги, и стал спускаться вниз, разгребая каменную кладку и землю, осыпающуюся вокруг него.

— Кажется, я… — начал было Этель, но Зара дёрнула его влево.

В тот же миг рухнули обломки стены. Они успели укрыться в левом крыле коридора, пока голем спускался вниз, разрушая лестницу. Пыль не давала дышать, сквозь неё совершенно ничего не было видно. Лишь с сзади доносился звук сыпавшихся камней и земли. Этель почувствовал дыхание Зары рядом со своим лицом исмутился, отпрянул от девушки, ударившись о каменный свод.

Голем с грохотом спустился вниз, засыпав проход камнями, и застыл, ожидая дальнейших приказов. Зара наощупь подошла к нему, тяжело закашлялась и, указав в сторону завала в правом крыле, прохрипела:

— Копай здесь.

Голем кое-как развернулся и принялся выгребать в её сторону землю. Девушка отскочила, поднялась на несколько ступеней и вернулась уже с лопатами, одну из которых бросила Этелю. Он выбрался из левого крыла, уворачиваясь от летевшей в него земли и камней, и начал отгребать то, что расчистил Голем. Девушка присоединилась к нему.

Некоторое время спустя голем замер, полулежа в коридоре. Зара бросила лопату, пробралась между его рук и исчезла в проходе.

— Cвет! — крикнула она из глубины.

Этель взбежал наверх, огляделся, снял с себя грязный камзол, намотал его на стальной прут, валявшийся под ногами, разбил масляную лампу, торчавшую из обломка здания, и вылил остатки масла на ткань. Не найдя ничего подходящего для розжига, Сафрона побежал обратно. Съехав к голему по проторенной гигантом борозде, он сунул ему под руку факел и крикнул, запыхавшись:

— Нужна искра.

Голем поднял руку и резко прочертил по стене полосу, отчего посыпался сноп искр. Факел вспыхнул, мгновенно осветив разрушенное здание. Этель протиснулся между его рук туда, где исчезла Зара, и оказался в просторном помещении, по краям которого находились клетки. Зара сидела возле одной из них, держа в своей руке руку старика. Этель подбежал к плачущей девушке и схватил кисть, пытаясь нащупать пульс. Пульс был.

— Всё в порядке, — прохрипел молодой человек, — он жив.

Девушка подняла заплаканные глаза.

— Ключ…

Этель дёрнулся в одну сторону, в другую, но никого и ничего в помещении не обнаружил.

— Голем? — спросил он сам себя. — Нет-нет-нет, если он дёрнется, то обрушится весь свод.

Сафрона задумался, а затем, щёлкнув пальцами, воскликнул:

— Сердечная истина!

Закрепив факел у стены, он исчез в проёме, и Зара осталась одна с едва подававшим признаки жизни магистром Вульфи. Этель вернулся не сразу, но с горстью бетона в одной руке и какой-то фиолетовой массой в другой.

— Отойди! — почти крикнул он девушке. — И его оттащи подальше от двери.

Девушка принялась неловко перетаскивать тело старика, а молодой человек тем временем засыпал бетон и фиолетовую массу в замочную скважину камеры.

— Закрой глаза и уши, — прохрипел Этель.

Подождав, пока Зара исполнит его наказ, он поднёс к замку факел. Вспыхнул белый свет и грохнуло так, что Этеля отбросило в сторону. Он так и остался на полу с выпученными глазами. Девушка потирала виски, магистр безжизненно лежал в камере, а на месте замка зияла раскуроченная дыра. Зара пришла в себя первая, она встала, вошла в камеру и стала поднимать Вульфи, пытаясь взвалить его на плечи. К ней подоспел Этель и принял ношу на себя, махнув рукой на факел. Девушка, согнувшись, подошла к догорающему камзолу и подняла тяжёлый прут двумя руками. Перебравшись через руки голема, она закрепила факел в разрушенной кладке и помогла Этелю протиснуть тело магистра через завал. Грязные и измученные, волоча старика за руки, они по очереди вылезли из дыры там, где когда-то была дверь, и, тяжело дыша и кашляя, рухнули в бетонную пыль. В этот момент обрушилась половина первого этажа тюрьмы, засыпав вход и оставшегося внизу голема.

Альберт Сверло Септ с грустью смотрел на обволившееся здание старого тюремного флигеля со своей гондолы. Кончиками пальцев он растирал щепотку той самой фиолетовой массы. Но грустил он вовсе не из-за потери забытой богом городской тюрьмы, а из-за ответа, полученного им от Верховного на его запрос об аресте и допросе герцогини Ки. По всему выходило, что она более не фаворитка Тэмена. Сверло сам видел юную красавицу рядом с Узурпатором, когда тот так некстати опозорил его перед всеми студентами семинарии, подрядившимися в ту ночь на срочную службу.

— Как, ты говоришь, она называется? — спросил он одного из них, по имени Париц, стоявшего сейчас за его спиной.

— Божья роса, господин Септ, — отозвался студент, ни тоном, ни словом не выдавший насмешки, с которой, наверное, весь Культ судачил сейчас о той ночи.

— Не господин, а служитель, — задумчиво поправил студента Альберт.

Он повернулся на каблуках к стоявшему прямо на палубе столу. На нём, придавленная его любимыми статуэтками ложных богов, популярных в домеханическую эпоху, лежала карта Старого Квартала до настигших его разрушений. Красными фишками на ней были отмечены здания Культа с хранящимися в них древними реликвиями (чаще всего они представляли из себя заспиртованные органы того или иного святого), а потому спасать их надлежало в первую очередь. Септ измазал одну из таких фишек в фиолетовой массе, затем тщательно помыл руки в стоявшей неподалеку бочке с водой и вытер их насухо висевшим над бочкой полотенцем с изображением дракона. Подойдя к столу, он взял щепотку бетона и посыпал его самую малость на фишку. Ничего не произошло, но когда Септ чиркнул спичкой и поднёс к фишке дрожащий на ветру огонёк, та вспыхнула, ярким светом ослепив служителя и студента, и зашипела белым пламенем.

Септ протёр глаза и, поглаживая бороду, подошёл к стоящему на коленях перед столом человеку с мешком на голове. Он сорвал мешок и шлёпнул им по лицу худого темноволосого мужчины средних лет, с аккуратной бородкой и усами.

— Добрый день, месье Шеврос, — любезно произнёс Септ, подходя к краю палубы, — надеюсь, вам хорошо был слышен наш разговор?

Шеврос хлопал своими большими глазами и тяжело дышал.

— Вижу, что хорошо, — спокойно продолжил Септ. — Божья роса, божья роса… Что вы слышали о божьей росе, любезный Гас?

Шеврос молча провёл языком по губам, зная, по слухам, привычки Сверла и не смея его перебить.

— Всё верно, всё верно, ничего, — кивнул Cепт, опираясь на деревянный поручень, отделявший его от края палубы. — А всё почему? Да потому что вы и не могли об этом ничего знать, любезный Гас.

Септ повернулся к Шевросу и посмотрел на него с укоризной:

— Потому что это вещество долгие годы находилось под строжайшей тайной за семью печатями, и лишь единицы получали к ней доступ.

Шеврос повернул к Септу голову и печально, с какой-то даже мольбой посмотрел на служителя.

— Ну-ну, бросьте, мой милый, лучше расскажите, как в ваши руки попала информация об этом… ммм… «Свободном Городе»? И как, даже если принять вдруг на веру, что это правда, эта организация получила доступ к такому редкому в наше время веществу, как божья роса?

Септ наконец замолчал и, скрестив руки, стал ждать.

— У-у-у меня есть информатор, — начал Шеврос, встряхнув головой, — мы никогда не общаемся напрямую, он присылает мне послания с птицами.

Септ скептически покачал головой:

— Вы расстраиваете меня, Гас.

— Я могу писать ему ответы. Но птицы его, и только они знают, куда лететь, — произнёс Шеврос и ещё раз с мольбой посмотрел на Септа.

Служитель прищурил глаза и посмотрел на главного редактора «Вечернего ветра» с недоверием.

— А что, если вы врёте, Гас? Как мне это узнать? — хмуро спросил он, резко привстав с поручня, и двинулся к столу с картой.

— Я… я… я не вру… — залепетал главный редактор.

— Вы знаете, кто это? — спросил Септ, поднимая со стола статуэтку четырёхликого козла, и, не дожидаясь ответа, продолжил сам: — Это Бесил Мун. Бог, победивший время, — с какой-то нескрываемой гордостью за козла, произнёс Септ. — Бог, повелитель пастухов. Понятное дело, в наше время он не востребован, но раньше, даже когда Культ уже возник, это была мощнейшая фигура. Чтобы приобщиться к общине Бесил Муна, человек должен был зарезать козла, искупаться в его крови и кишках, а затем вместе с остальными братьями и сёстрами съесть его плоть.

Шеврос тяжело вздохнул и посмотрел на фигурку древнего лжебога, которую крутил перед его лицом Сверло. Наигравшись, Септ поставил её на стол, закрепив заволновавшийся на ветру край карты.

— Так вот, те, кто хотел выйти из общины, должны были добровольно отрезать себе уши и нос. И ежели такой человек не выполнял обычай, то братья и сёстры находили его и забирали то, что требовал великий козёл.

Септ вновь помыл руки и вытер их полотенцем.

— Надеюсь, вы понимаете всю примитивность аллегории, любезный Гас, — произнёс он, опершись руками о стол.

Шеврос кивнул.

— Посему впредь не смейте даже думать о том, чтобы публиковать подобные сообщения без консультации с Культом. А ежели так случится, что вы получите голубя от этого таинственного господина, немедленно сообщите этому молодому человеку, — указал Альберт на одного из своих подчинённых, — он теперь будет сопровождать вас везде, даже во время сеансов личной гигиены, — особо подчеркнул Септ. — Искренне надеюсь, что вам ясно, Гас.

Шеврос кивнул даже раньше, чем Сверло закончил.

— Отлично, — подытожил служитель, — уведите.

Студент Культа схватил под руки удивлённого своей неожиданной свободой главного редактора и потащил к шлюпке, пришвартованной у кормы.

Когда шлюпка отчалила, Септ протёр пальцами правой руки глаза, а затем стукнул себя по лбу тыльной стороной ладони, тяжело вздохнул и подозвал последнего оставшегося на корабле студента, прикомандированного ему на днях семинарией.

— Есть ли новости об этом несчастном помощнике Мастера зельеварений? — спросил он.

— Нет, служитель. Поисковые команды вышли на след его постоянных поставщиков, но кроме того, что он отоваривался на Нижнем рынке, пока ничего нет.

— Пусть прочешут канал, — нахмурился Септ, — его Высокопреосвященство вновь просил меня обратить на это дело особое внимание. А у меня как будто другой головной боли нет.

Когда студент скрылся за бортом, спрыгнув на аварийном дельтаплане, Сверло открыл дверь в каюту и вдохнул наконец приятную прохладу. Но облегчение было недолгим, его мысли словно вошли в помещение следом за ним. До сих пор в его руках не было ни одной твёрдой зацепки, а главную подозреваемую он не мог трогать, по причинам ему недоступным. Надлежало ещё раз допросить магистра Остолопа и служанку, и отправить кого-то в библиотеку Университета, чтобы они проверили книги. Но он не мог даже придумать, кого туда послать, ведь за чтение книг, хранившихся там, закон требовал смертную казнь без суда и следствия. Только самые приближённые к Его Верховному Преосвященству имели к ней доступ. И ничего не оставалось, как лететь туда самому. А это заняло бы всё его время, даже если бы он просто пробежался по оглавлению в тех тематических секциях, что могли касаться рун и этих жутких веществ, способных взорвать полгорода и теперь свободно валявшихся по всему Старому Кварталу. А он не мог даже оцепить это место как следует, потому что население окончательно возненавидело бы весь Культ, если бы он не дал им возможность найти пропавших и погибших родственников. Доверять это дело Магистрату он просто не мог по причинам как политическим, так и этическим, а людей на очистке категорически не хватало.

У него заболела голова, и он пошёл вглубь каюты, где на маленьком столике стоял серебряный кувшин с забывай-водой. Он наполнил стакан до краёв, но пить не стал, а уставился в окно, откуда виднелись лепестки района Сада — огромные многоэтажные платформы, где выращивали растения. Что-то мешало ему сосредоточиться на цели, какая-то деталь, которую он чувствовал нутром, но совершенно не мог найти объяснение. Он чего-то не понимал в происходящем, чего-то существенно важного.

Глава 12 часть 1

Лист снова рос. И в душе его был покой и порядок. Он испытывал те же знакомые чувства. Защищённость, уверенность в каждом движении. Он смело мог раскрываться, не боясь выйти за края своей оболочки. Вот только источника не было, питание шло изнутри самого листа. Он поднажал — первое вместилище раскрылось и выпустило его. Но вместо того, чтобы развернуться словно парус, он вытянул вперёд тонкие конечности, сломал оболочку и… пополз. Хотя как мог ползти лист? Он уже не понимал, но, безусловно, полз. Эти конечности, причём совершенно недавно возникшие, прекрасно подтягивали его продолговатое тельце, совершенно и не думавшее раскрываться, вперёд. Поверхность была незнакомой, он не чувствовал след. Только сзади осталось что-то тёплое, родное, то, в чём он рос и становился… ж-ж-ж… жуком?

Осознавать себя жуком было чем-то невообразимо новым для листа. Он пытался перебороть память о стремлении к росту и фотосинтезу, чему безусловно помогали передние, задние и, как он с удивлением обнаружил, боковые конечности. Но затем мелькнула мысль, заставившая его остановиться. Лейтенант. Он помнил так же и лейтенанта. Грозу флота, асса из ассов. Полёт. Он помнил полёт. Крылья сами раскрылись за его спиной, тут же поймав мельчайшее движение воздуха, и он, зажужжав, поднялся над металлическим перекрытием.

Он помнил, что всегда с лучшим результатом проходил полосу препятствий в академии. Лавируя между металлических конструкций, закреплённых на большом купольном своде, жук повторял тот или иной пируэт, который помнил из жизни лейтенанта Штурма. Ветер, свобода, безграничное счастье. Но эти воспоминания, так быстро и неожиданно настигшие его, уже сменились воспоминаниями о том, как, будучи листом, он оторвался и падал. И падать было далеко, теряя высоту и связь с родным источником. Кружась по большой спирали, поддавшись отчаянью и чувству невосполнимой потери, жук планировал вниз, в огромный зал, где собрались сегодня, наверное, все законодатели Города, чтобы послушать речь Великого Мастера Перлеглоза.

— Дорогие члены собрания, я хотел напомнить вам следующие строки Последнего Поэта, — произнёс Трокийя и прокашлялся. — «Прекрасно будущее то, что не страшится нас и к нам направит сквозь года свой благосклонный глас. И свой бескрайне трудный путь в далёкое Туда начну идти уже сейчас я с чистого листа».

Перлеглоз выдержал паузу и оглядел возвышавшийся над ним колодец Сената.

— Думаю, вы все прекрасно помните эти слова. Они юношеским огнём отпечатались в сердце каждого, кто жил вместе со мной в ту славную пору, когда они были написаны. Да, то была пора ошибок и экспериментов, но и пора надежд. Мы воспитывали наших детей не как торгашей и индивидуалистов, а как единый организм, где главными качествами были альтруизм, честь, совесть, бескорыстие. Как можем мы говорить о будущем, светлом будущем, когда мы делаем к нему шаг из разврата, корысти и предательства? Чему мы учим молодые поколения? Какой пример даём? И что в итоге желаем достигнуть?

Он перевёл дух, глотнул из стакана воды, но закашлялся. Что-то попало ему в горло. Прижав кулак ко рту, Перлеглоз ещё раз громко кашлянул, незаметно сплюнул в него, и, коротко взглянув на оставшегося в кулаке жука, продолжил:

— Нет, нам не совершить этого скачка, не построить ту жизнь, о которой мечтаем, если наши решения и наши дела будут продиктованы стремлениями отдельных личностей к удовлетворению собственных мелких амбиций, приводящих к таким катастрофическим последствиям, как мы можем наблюдать сегодня.

Перлеглоз вытер жука о край трибуны и стукнул кулаком:

— Вы знаете, о ком я говорю. О том, кто, прикрываясь красивыми словами, противясь воле Сердца, использовал средства и влияния, чтобы привести нас к сегодняшней трагедии. Я говорю, дамы и господа, о Серане Тайграде, присутствующем ныне здесь.

В этот момент на пятнадцатом ярусе со своего кресла вскочил высокий полный мужчина и что-то закричал, но слов его было не разобрать. Перлеглоз усмехнулся.

— Сотни погибших и раненых, разрушенные святыни и достопримечательности Города. И если бы не истинный подвиг нашего славного правителя, кто знает, к каким ещё жертвам привела бы нас эта погоня за славой одного человека, наделённого властью продвигать свои безумные и бестолковые проекты. Но кто дал ему эту власть? Мы, господа. Наша недальновидность. Наша неразборчивость. Наша, не побоюсь этого слова, лень.

Герцогиня Ки, сидевшая в одной из верхних лож, в чёрном траурном платье с вуалью на лице, с трудом следила за речью Великого Мастера, прерывавшуюся теперь свистом и улюлюканьем с соседних балконов. Её мысли были заполнены страхом. За последнюю неделю её положение перекочевало из шаткого в полностью беззащитное. И она с трудом представляла себе, что с этим делать. Заголовок «Вечернего ветра», гласящий, что «Свободный Город» берёт на себя ответственность, крутился в её голове на все лады. И как им могло такое в голову прийти? Почему её не предупредили? Саботаж? Она не могла простить себе, что пустила всё на самотёк.

Прийти за ней могли в любую минуту, она это чувствовала — и стала бояться ночных шорохов, голосов за дверью, скрипа половиц. Замок стал ей чужд, и каждый раз она бежала из него при любом удобном случае. И пусть бы уже пришли, потому что ожидание съедало её больше всего на свете. И только верная Асоль, лежавшая сейчас в её ногах, вселяла искру надежды. Животное чувствовало состояние хозяйки и не отходило от неё ни на шаг.

В соседнюю ложу вошёл Альберт Септ и присел на свободный стул, поклонившись ей. Герцогиня вздрогнула и скрылась за спинами своих «подруг» времён школы для девочек. Одна читала книгу, другая смотрелась в зеркало. Когда Ки встала и вышла, они даже не обратили на это внимания. И только собака бесшумно последовала за хозяйкой. В пустых коридорах шаги герцогини отдавались звенящей остротой. Выйдя в широкий зал приёма, она поспешила по лестнице к громоздким дверям на улицу. Такая маленькая по сравнению со всей этой пышной имперской архитектурой. Во Дворце не было места, где она могла бы почувствовать себя в безопасности. Не сейчас. Почти бегом она вышла на свежий воздух, но от ударившего в лицо холодного ветра она замедлила шаг. На широкой площади между зданием Сената и храмовым комплексом висели гондолы и личные корабли городской знати. Даже при ярком свете Старшей звезды было холодно, потому что её накрывала огромная тень замка Узурпатора, венчавшего Дворцовую площадь. По холодным камням, где шла герцогиня, тянулись во множестве трапы и приставные лестницы с кораблей. Такая же чёрная, как и хозяйка, ежась на ветру и поджимая хвост, за Ки бежала собака. В тон герцогине между трапов разъезжали на своих лошадях закованные в броню чёрные рыцари, и ветер разносил по площади тянущиеся за их спинами клубы дыма.

Ки взбежала по лестнице и зашла в помещение семинарии, начинавшееся с ряда высоких колонн, уходивших в темноту. Её каблуки стучали по мраморному полу. Говорили, что рисунок, выложенный на нём, повторял дорогу, которую умерший должен был отыскать по пути в иной мир. Скоро колонны стали редеть, там и здесь она замечала тёплый свет ламп, освещавших множество пирамид, где на разных уровнях возлежали молильщики. Невероятно толстые, не способные передвигаться самостоятельно, большую часть времени они спали. Под каждым из них на специальном пандусе располагалось место для молитвы, куда приходили со своими просьбами к Сердцу представители знати. За каждым домом, семьей или членом городской организации было закреплено своё место и свой молильщик. Люди приходили и доверяли спящим свои самые сокровенные тайны и желания, веря, что он передаст их Сердцу и оно обязательно исполнит их. Считалось, что непосредственная передача происходит через храп. И чем громче и явственней рокотал во сне молильщик, тем явственней слышало просьбы Сердце. Среди людей ценились те, кто мог храпеть нерегулярно. И особенно выделялся один — Энфелад Теон. Огромный, раза в два больше обычных молильщиков, он возлежал в углублении между самых больших пирамид.

На летающей платформе его выкатывали одетые в яркие платья куклы. Вокруг, в просторном амфитеатре, собралось большое количество знати, не принимавшей участие в голосовании в Сенате, чтобы послушать его «арии». Он храпел настолько неожиданно и самозабвенно, что вызывал самые глубокие и противоречивые чувства у пришедших. Бывали молильщики, пытавшиеся копировать Теона, но достигнуть экспрессии и неожиданности храпа, прорывавшегося из самой глубины его существа, заставляя всё пространство грохотать, не мог никто. Жалкие попытки копировать его стиль лишь обличали неестественность и наигранность его подражателей и отталкивали от себя пришедших к ним людей.

Ки проследовала мимо спуска к амфитеатру и на секунду остановилась возле колонны. За ней виднелась сцена. Герцогиня прислушалась к очередной трели лежавшего на спине молильщика. Эта трель переросла в протяжный свист, отразившийся от многочисленных сводов Храма. Вокруг, замерев на стульях, сидели люди и не отрываясь смотрели на дрожащее тело Энфелада.

Асоль спряталась за ногами хозяйки и фыркнула.

— Да, дорогая, ты совершенно права.

Герцогиня пошла дальше, но уже спокойнее, словно происходящее таинство как-то защищало её, окутывая вуалью незаметности для остального мира. Она подошла к большим дверям, за ними располагалась часть здания, где проходило обучение адептов. Ки пошла по длинному коридору, ярко освещённому светом Старшей звезды. Было тихо. Видимо, ещё шли занятия. Из окна в конце коридора виднелась стена замка Узурпатора. Свернув в ещё один коридор, она поднялась по лестнице к большому лекционному залу и услышала из-за дверей размеренный старческий голос. Герцогиня присела и подозвала собаку:

— Останешься здесь. Никуда не уходи.

Асоль посмотрела в ответ укоризненно, но спорить не стала. Герцогиня выпрямилась, поправила платье и аккуратно открыла дверь.

Зал поднимался на много ярусов вверх и чем-то напоминал зал Сената, и в центре этого амфитеатра из парт сидел старик в балахоне. Ткань почти закрывала его лицо. Послушники Культа, не отрываясь, внимали ему, и никто не заметил, как скрипнула дверь за ширмой, впустив герцогиню.

— Исторический смысл реформ Узурпатора Саммариуса, хранителя Города и ревнителя Сердца, нам ещё только предстоит осознать. Несмотря на кажущуюся их очевидность, далеко не все понимают, сколь значимую роль сыграли они в судьбе Города и как ещё предстоит им проявить себя. Особенно часто я встречаю тех, кто упрекает Культ в его поддержке, особенно в научной среде. Но горячо мною любимая наука упускает важнейший момент. В самом факте нашего существования заключается чудо. Мы живём, подпитываясь ежедневным чудом бытия в Городе Сердца. Я каждый день смотрю, как оно бьётся. И одно это делает меня верующим. Безусловно, сейчас мы переживаем тяжёлое время. Мы, и, говоря мы, я не исключаю себя, слишком далеко зашли в использовании Сердца. Наши фабрики и заводы, наши электростанции и плантации, наша опресняющая система, в конце концов —всё это работает на его биении. И это биение угасает с каждым днём. Может наступить тот день, когда оно не выдержит. На каждый день последнего лунного года было назначено то или иное еретическое пророчество о последнем ударе. Люди чувствуют, люди ждут конца. Но кто-нибудь что-нибудь сделал для того, чтобы изменить положение дел? Кто-нибудь прекратил пользоваться электрическими лампочками в своём излишестве и роскоши? — Верховный небрежно махнул рукой в сторону крыла «молильщиков», где собралась знать. — Я вам отвечу. Нет. Мы продолжаем жить, словно Сердце вечно. Мы продолжаем тянуть из него жилы, пользоваться его силой. Раньше, во времена его величия, сила эта не требовала, чтобы её выкачивали из Сердца. Ею обладал каждый, кто находился в непосредственной связи с этим великим артефактом. А сейчас мы, как паразиты, пьём его кровь, ежедневно превращая его силы в чёрный дым, питающий нашу промышленность, нашу охрану, нашу власть.

Он вытер языком губы и отхлебнул из кубка, находившегося рядом, на маленьком столике.

— Да-да, вы не ослышались. И тем поразительнее, что именно обладатель этой верховной власти сделал первые шаги к переменам. Саммариус был жестокий человек, безусловно. Тиран. Но он имел высшую цель и действовал во имя её. При его правлении закрылись четыре крупных завода, было ликвидировано более сотни небольших предприятий, работавших на чёрном дыму. Вся система фильтрации была переведена на древнюю колодезную структуру, а все кроме одной электростанции были закрыты. И это только малая часть. Все научные разработки были остановлены, закрыт Университет. Да, он утопил Город в крови. Да, мы шагнули назад в развитии. И да, только поэтому Сердце всё ещё бьётся. И ещё раз да — только из-за этого мы все ещё живы.

Старик стукнул ладонью о столик и встал с кресла. Аудитория зааплодировала. Неофиты повскакивали со своих мест. С галёрки послышались крики «браво». Ки, выглядывавшая из-за ширмы, ждала, что сейчас к ногам Верховного полетят цветы, но их не последовало. Студенты зашумели и засобирались прочь из аудитории. Кто-то подошёл к Верховному с вопросами. Ки пришлось ещё подождать, пока зал опустеет и старик, оставшись один, устало опустится обратно в кресло.

— Да, моя дорогая, проходи. Ты долго ждала? — спросил он, наливая воду из графина, пока последний студент выходил через парадные двери в центре амфитеатра.

— Нет, Ваше Преосвященство. Успела лишь застать момент вашего триумфа.

Верховный рассмеялся, звонким каркающим смехом и сделал глоток.

— Да, с годами я совершенствуюсь в подготовке, так сказать, неокрепших умов, — хмыкнул он. — Кадры выходят достойные.

Он украдкой взглянул на герцогиню и обратил взор к длинным зелёным портьерам, откуда бил свет входившего в полную силу дня.

— Ты по какому-то делу или так, зашла проведать старого учителя? — спросил он протяжно.

— Я, безусловно, рада увидеть вас в добром здравии. Но, как вы проницательно успели заметить, я по делу. Даже по нескольким делам, — ответила герцогиня, присаживаясь на стул рядом с поднимавшимся вверх амфитеатром студенческих парт, — один из ваших… м-м-м… учеников рвётся посадить меня в тюрьму.

Верховный кашлянул и, помогая себе руками, положил ногу на ногу.

— Альберт?

— Да, Сверло, — ухмыльнулась герцогиня.

— А какие у него основания? — спросил старик, поправляя рукава балахона.

— Он не говорит этого вслух, но, похоже, подозревает меня в измене и пособничестве террористам, укравшим руну из хранилища Университета. И я не сомневаюсь, что он пришьёт мне и недавнюю трагедию в Старом Квартале, — произнесла герцогиня, глядя прямо на Верховного.

Тот выдержал её взгляд и спросил прямо:

— А его подозрения имеют основания?

— Конечно же, нет, — добавив щепотку возмущения, покачала головой Ки.

— Тогда о чём же вы волнуетесь, дитя моё? — удивлённо развёл руками Верховный.

— Я волнуюсь, потому что Альберт сегодня — это человек, наделённый большой властью, а я… — запнулась герцогиня.

— А вы перестали быть фавориткой Узурпатора, — закончил за неё старик.

— Да… хотя нас… — начала было она, но осеклась.

— Да-да, я слышал эту прелестную историю о Белой Деве верхом на драконе, — кивнул Верховный, — весь Город судачит.

Ки крепко сжала подол платья и молча смотрела на свои руки.

— Я понимаю, моя милая, как вы себя чувствуете. Видимо, это и есть истинная причина вашего визита. А старина Альберт — лишь следствие.

Старик встал с кресла и медленно подошёл к даме, присел рядом и обнял её за плечи.

— Не переживай, это того не стоит. Я понимаю, сколько всего примешано к этим чувствам. Твой отец, его сестра, ваше родство, положение твоего дома. А теперь ещё этот Альберт продолжает дёргать тебя за косички, как в детстве, — прошептал он на ухо уже почти расплакавшейся герцогине. — А вот правда, кого ещё он может подозревать?

Ки подняла полные слёз глаза на Верховного и отпрянула от него, вскочила и попятилась к портьерам.

— И вы? Вы… — произнесла она срывающимся тоном.

— Ну полно, полно, моя дорогая, я шучу, — примиряющим тоном произнёс старик, сверкая глазами под капюшоном. — Я просто рассуждаю, как рассуждает Альберт. Электрический кабель был обрублен как раз в том месте, где он уходит к башне библиотеки. Похитители располагали, по всей видимости, детальным планом башни Лучей. Заранее знали, как будут покидать его. Без человека внутри это невозможно, тем более без человека, который мог бы передать им ключи от публичной части библиотеки. И это действительно его работа думать в таком ключе. Кто мог бы быть тем звеном, что охотнее всего станет пособничать элементам, играющим против нашего любимого всеми дома Йомера? Кто может хотеть мести за поруганную честь дома и погибших родственников? Кто если не ты, моя дорогая?

Ки вжалась в портьеру, продолжая слушать Верховного.

— Безусловно, он будет делать всё, чтобы добраться до тебя. И, поскольку твоя главная карта бита какой-то простолюдинкой, тебе нужен другой козырь в рукаве против моей главной ищейки. И именно поэтому ты здесь. Договориться со мной.

Герцогиня сглотнула, почувствовав себя обнажённой такой откровенностью.

— Однако, чтобы договориться со мной, ты должна быть откровенна со мной до конца, иначе как же я могу тебе помочь? — развёл руками старик, затем встал и направился к кувшину с водой.

Ки тяжело дышала, глотая слёзы. Она чувствовала себя глупо, и ещё глупее она чувствовала себя из-за письма, сжигавшего рукав её платья. Послание было передано ей девочкой Гердой, его-то она и должна была передать старику. Сопротивление, если оно хотело свергнуть Узурпатора, нуждалось в Культе. Но внутри неё что-то ужасно противилось необходимости идти на поводу у этого человека — его она искренне ненавидела и презирала, но сейчас он был её последней надеждой. Всем своим нутром она чувствовала: он хочет, чтобы она отдала ему письмо, и он почти сломал её.

Но откуда-то из живота поднялось в ней необъяснимое чувство противоречия, позволившее проглотить накатившие слёзы, выпрямиться и глубоко вздохнуть.

— Простите меня, Ваше Преосвященство, — произнесла она, всё же совладав с собой. — Я потеряла лицо, и мне стыдно перед вами. Я зайду в другой раз, когда справлюсь с чувствами.

С этими словами герцогиня исчезла за ширмой. Верховный проводил её взглядом, налил себе воды, глотнул и подошёл к окну, за которым виднелся замок Узурпатора.

— Совсем как тётка, — сказал он тихо и схватился за бок, пронзённый острой болью, отчего он скривился и кряхтя крикнул: — Ну что там не нашлось у нас нового Мастера зельеварений?

Из маленькой дверцы в кафедре показалось испуганное лицо молодого культиста, он пожал плечами и с грустью ответил:

— Ваше Преосвященство, кроме той женщины из Квартала Мистиков больше никого.

— Ах, ладно, зови её сюда, — прокряхтел старик, хватаясь за спину.

Белая Дева, спасительница и защитница, Майло Самора сидела в этот момент за столиком, принадлежавшем когда-то Анастасии Амун — единственной жене Узурпатора Саммариуса. Этот искрящийся роскошью будуар располагался рядом с покоями Тэмена. От бывшей владелицы здесь остались аккуратно уложенные гребни, заколки, множественные шкатулки с драгоценностями и целый коридор из платьев. Юная девушка не могла их не примерить. Две служанки (Майло несколько пугала их способность смотреть исключительно в пол) помогали ей в любой её просьбе, и она уже несколько часов не могла выбрать, что ей нравится больше: платье зелёного бархата с золотым рисунком по фигуре или сверкающий серебряный камзол с вышитым на нём драконом. А ведь она только начала примерять эти оказавшиеся ей точно в пору головокружительной красоты вещи. И голова действительно шла кругом — и от навалившихся событий, и от того, как она ощущала себя, живя в этом огромном замке, полном чудес.

В дверь постучали. Одна из служанок встала возле неё, ожидая решения Майло. Та кивнула (как вечно смотрящая в пол девушка смогла разглядеть движение её головы?), служанка открыла дверь. В неё вошла кукла в камзоле с эполетами и офицерской шляпой. Большие глаза оживлённого нелепо моргали, прячась за кипой писем — их писали для Майло жители Города, выражая благодарность за спасение их родных и близких. Кукла подошла к кровати и положила письма на неё — там уже покоилась целая гора выражений любви и обожания от простого люда.

— Ваше Величество, зачитать? — обратилась одна из служанок.

— Ну какое я вам величество, — смущённо улыбнулась Майло. — Спасибо, нет, на сегодня уже достаточно.

Во всех без исключения письмах люди выражали надежду, что теперь-то глас народа во Дворце будет услышан, что она обязательно станет королевой — первой королевой из народа. Остальные бесконечно признавались ей в любви, желали плодовитости и долгой жизни. И это были те же люди, что проходили мимо неё каждый день. Те самые, думала она, что никогда не отнеслись бы к ней иначе, как к товару, за её красоту, многократно оценённую по дешёвке перебравшими забывай-воды рабочими с Соляного завода или торговками гнилыми фруктами с переулков перед нижним базаром. И вот теперь все они смотрят на неё, как на алмаз в короне Узурпатора, восхищаясь и питая надежду на то, что она будет заботиться и помнить о них, спасать и защищать. Майло почувствовала, что ещё чуть-чуть, и она сможет выскользнуть из этих противоречивых переживаний, взлететь, воспарить над зеркалами, служанками, пролететь сквозь украшенный ажурной рябью потолок и вознестись туда, к лунам, звёздам, закружиться вместе с ними в их вселенском танце и стать, наконец, свободной от всех мнений и слов на свете.

Она открыла глаза. Кукла давно вышла, а служанки смиренно ждали её выбора, стоя с двумя новыми платьями в руках. Майло поняла, что довольно долго простояла так, с закрытыми глазами, сглотнула и указала на пышное золотое платье с короной на подоле.

Закончив переодевание и полюбовавшись своим отражением, она подошла к другой двери и, приоткрыв её, посмотрела внутрь зала, где они с Тэменом сидели перед камином в тот тревожный вечер. Там, стоя в чёрном камзоле за большой картой, Йомера общался о чём-то с советниками. В углу лежала стопка писем — как у неё на кровати, но поменьше. Это и удивило, и заставило её улыбнуться своему неожиданному превосходству над возлюбленным. Тэмен краем глаза заметил, как она следит за ним, и улыбнулся. Затем кивнул советникам, и они тотчас стали один за другим покидать помещение, поочерёдно расшаркиваясь и кланяясь Узурпатору.

Глава 12 часть 2

Когда все вышли, Майло выглянула, убедилась, что они одни, и вышла к Тэмену, блестя и переливаясь в лучах обеих звёзд, светивших через панорамные окна замка.

— Мне кажется, вы слишком ярко одеты для траура, — усмехнулся Йомера, делая шаг к ней навстречу.

— Я просто примеряю наряды вашей матушки, — смутилась девушка. — О, Сердце! Они так прекрасны! Она была настоящая красавица, я видела портрет в зале собраний. Что же случалось с людьми, когда они видели её в этих прекрасных нарядах?

— Многие теряли дар речи, а некоторые и сознание, — улыбнулся Тэмен, обнимая Майло. — Но, я уверен, ты не меньшее впечатление произведёшь, когда представится случай.

— Умеете вы, Ваше Величество, смутить девушку.

— Не сомневаюсь.

Она толкнула его плечо ладонью и отвернулась.

— Вы что думаете, я должна сносить эти намёки? — гордо поведя плечами, сказала Майло. — Вы можете получить любую. И, кто знает, кто окажется в этом будуаре завтра вместо меня.

— Если там не будет тебя, то и меня не будет в этом замке, потому что я буду с тобой, — сказал Тэмен, подошёл к Майло и обнял её за плечи.

— О, луны! Когда я слышала, как такое говорят кому-то, меня выворачивало наизнанку, но теперь, когда я слышу это от тебя, я таю, — засмеялась она и, вырвавшись из рук правителя, закружилась по залу. Тэмен смотрел на неё с восхищением и воодушевлением, которого не испытывал в жизни.

— У меня сегодня много дел. Представители промышленности продолжат убеждать меня в целесообразности их новых законов, вечером буду рассматривать проекты реконструкции Старого Квартала. Поэтому, боюсь, мы не сможем провести сегодня столько времени, сколько хотели, — произнёс он, возвращаясь к столу.

Майло перестала кружиться и упала в кресло.

— Ну что ж, тогда я отправлюсь домой и проведаю сестру. Надеюсь, с ней всё хорошо и нашу маленькую забегаловку не задело, — произнесла она, откинув голову на подушки.

— Не думаю, что тебе стоит покидать территорию Дворца, — поднял взгляд от бумаг Йомера.

— Это почему?

— Теперь, когда наша тайна раскрыта… Ты стала человеком другой… э-э-эм… породы. И те, кто узнают тебя, не дадут тебе прохода. Вспомни толпу на площади. Они же… как дикие перворождённые. Эмоция толпы, понимаешь, она рождает лишь примитивные реакции. И когда они видят кого-то вроде тебя, неизвестно, что они сделают: поднимут тебя на руки или этими же руками разорвут.

Майло смотрела на него испуганно и удивлённо.

— Но есть одно решение, — задумчиво произнёс Узурпатор. — Ты можешь полететь на Бьёрнвейге.

Майло удивлённо подняла брови.

— Так, по крайней мере, я буду спокоен, — заключил он, поправляя меч с руной.

Девушка встала.

— А я… — начала она, немного стесняясь своего вопроса, — полечу верхом?

— Без меча ты не сможешь лететь в груди дракона, — покачал головой Тэмен, — а расстаться с ним, я не имею права.

— Почему?

— По причинам безопасности, кхм. Мой отец оставлял меч здесь, в кабинете, что, собственно, и погубило его.

— Погубило?

— Да, но это повод для другого разговора перед камином, — улыбнулся Тэмен и пошёл на балкон.

Майло была озадачена. Узурпатор, стоя в контражуре яркого солнечного света, хлопнул в ладоши, глубоко вдохнул свежий воздух набирающего силу дня и свистнул. Через несколько мгновений дракон взвился в воздух, подняв вихрь вокруг Тэмена, сорвав с юных деревьев листья и заполнив ими зал. Но затем чудовище приземлилось и покорно склонило шею возле Узурпатора. Йомера сделал знак Майло.

— Я же не успела переодеться, — воскликнула она.

— Ничего страшного, — протянул ей руку Тэмен и улыбнулся. — Ты теперь другой человек, стоит привыкать к новому статусу.

Девушка сделала несколько робких шагов, словно примиряясь со своим новым положением, и уже тверже пошла на балкон, приняла руку правителя и взошла на шею гигантского механического чудища, скрипевшего всеми вентилями, выпускавшего пар и чёрный дым. Йомера отпустил её руку и, когда она уселась в кресло, помог ей закрепить ноги и тело ремнями. Поклонившись, он отошёл.

— Следи за ней, пока не вернёшь её сюда, и не дай ни одному волосу упасть с её головы, — произнёс он строго, глядя в пылающие тёмным пламенем глаза дракона. — Что бы она ни приказала, исполняй.

Дракон опустил голову в знак послушания перед господином. Тэмен повернулсяк Майло.

— Приказывай, — улыбнулся он.

Майло замешкалась, но потом приняла торжественный вид и громко продекламировала:

— Неси меня на пересечение Переулка Слепых и Набережной обводного канала.

Дракон с грохотом и скрипом расправил свои механические крылья, взмыл в воздух и, нырнув между пиков Дворца к воротам, исчез за городскими башнями.

Вода в канале текла так, словно не замечала, что творилось вокруг. Её тёмная поверхность не менялась даже теперь, когда башни собора в Старом Квартале не преграждали путь солнечного света. Рыбак удобно устроился прямо на краю падавших в канал лучей, чтобы оставаться невидимым для любопытных глаз, но и не упускать возможности погреться. Мышь снова была беременна, её выводок шебаршился в старом башмаке, уже совсем в нём не помещаясь. А течение несло и несло всё новые сюрпризы тому, кто умел ждать.

Стало темнеть. Свет исчез. Рыбак вздрогнул, а мышата инстинктивно замерли в своём башмаке. Грохот и скрежет послышались в вышине между домов. Рыбак рванул в ближайший переулок, и в воду, с плеском поднявшейся до третьего этажа, приземлился сложивший крылья дракон. За ним на поверхность канала стали падать тряпки, веревки и белье, вывешенное на окна окрестными жителями сушиться.

Майло с трудом разжала покрасневшие от напряжения руки.

— Посадка была жёсткой, — произнесла она сквозь зубы.

Дракон пыхнул чёрным дымом и опустил голову на набережную. Девушка потерла затылок, ушибленный о кресло, отцепила ремни, и, пошатываясь в неудобной для таких путешествий обуви, сошла к когда-то красной двери на пересечении канала и Переулка Слепых. Дракон поднял голову и внимательно посмотрел на Майло.

— Не беспокойся, здесь со мной ничего не случится, — произнесла девушка, повернувшись к чудовищу.

Дракон снова выпустил чёрный дым и демонстративно отвернул от неё голову, всматриваясь вдаль, на изгиб канала. Майло вздохнула, подошла к двери и дёрнула за ручку. Дверь оказалась открыта, и она вошла внутрь.

В помещении пахло похлёбкой. Девушка прошла по маленькому коридору и остановилась, наступив на скрипучую доску. С кухни на неё смотрел приятный молодой человек, но одежда его была ужасно грязной. Он улыбнулся и тут же уронил с жерди котелок. На пол потекла та самая похлебка, чей запах Майло ощутила при входе. Сильно изменившись в лице, молодой человек попятился и вжался в стену. Майло удивилась, но потом оглянулась и увидела в двери глаз дракона, изучавшего его. Девушка повернулась и сердито погрозила ему пальцем.

— Не подглядывай, — шикнула она и захлопнула дверь прямо перед мордой чудовища.

Когда девушка повернулась, по лестнице со второго этажа спускалась Зара. Измученная и уставшая, она еле волочила ноги. Майло бросилась к ней и обняла сестру.

— Милая моя, как я скучала, — воскликнула она.

— Осфососно, осфососно, испафькаефь сфоё фолофое плафье, — ответила Зара, отнимая руки и отталкивая сестру от своей грязной одежды.

— Привет, я Этель, — вмешался молодой человек, — простите, не могу пригласить вас к нашему ужину, он весь утёк.

Оторвав свой рукав, он вытирал им пол. Зара прошла мимо и уселась на пол напротив Майло, прислонившись спиной к стене.

— Ну, фто фе-ст-ф-ф-ренка, как де-ла?

Майло с немым удивлением посмотрела на сестру.

— Не об-ф-ф-ра-ф-фь-щай фнимания, я просто че-ф-ф-р-тофски ус-ф-тала, и мне дейфтфительно фаль тфоего пфлафья… пфлатья… платья, — произнесла Зара, закинув голову назад.

Майло подошла к сестре и опустилась рядом на корточки.

— Что случилось? — спросила она взволнованно.

— Мы спасали мастера Вульфи, — ответил за Зару Этель, закончивший собирать похлебку с пола и отправившийся в ванну.

— Откуда? — спросила Майло.

— Иф-ф-ф-ф-з заф-ф-вала, — с трудом выговорила Зара и посмотрела на сестру, — люфи гофо-ф-ф-ря-ф-фт ф-ф-ты т-там ф-была.

Майло отвернула голову. Вернулся Этель и посмотрел на девушек.

— Да, госпожа Зара, у вас столько секретов и загадок, что мне никогда не отгадать. Может, вы представите нас?

— Я Майло, сестра. Сводная сестра, — произнесла девушка, привстав и протянув руку для поцелуя молодому человеку.

Этель смутился.

— Мокрая, — произнёс он, целуя.

Зара искоса посмотрела на сестру.

— У вас… ммм... умопомрачительное платье, сестра Зары, сводная сестра, — произнёс молодой человек, подмигнув Заре, только нахмурившейся от этого, — такое к месту при дворе. Или, скорее, это двор будет к месту к такому платью. Ну и ваш спутник. Ох-хо, ваш спутник — самый необычный из всех, что мне приходилось встречать.

Майло посмотрела в окно, в котором сиял красный глаз дракона, но, заметив взгляд девушки, тут же исчез.

— Да, вы знаете… — начала девушка, пытаясь подобрать слова.

— Этель, — напомнил молодой человек.

— Да… Этель… Я… Мы…

— Она — нофая игфуфка Уфуфпатоф-ра, — зло отрезала Зара, сверкая глазами.

— Зара, что ты такое говоришь? — воскликнула Майло. — Что за глупая зависть?

— Зависть? — вскричала Зара. — Мы чуть не погибли, пока ты там прохлаждалась во Дворце, мы разгребали завалы, мы ели фспасли твоего дядюшку. Он был в тюрьме в Старом Квартале.

— Он мне не дядюшка!

— Тогда кто?

— Он сам говорил, что его брат не мог быть моим отцом.

— Но тофда зафем отец послал тебя к нему?

— Не знаю! — рассердилась Майло и топнула ногой. — Отец ошибся!

— Отец никофда не ошибался, — вскипела Зара, — ты помнишь, ты помнишь? У него одна рука была короче другой, потому что он фаботал на износ на верфи, чтобы выкупить «Тринадцатую луну». Он фсю сфою физнь положил…

— Я лучше пойду, — тихо произнёс Этель и стал пятиться к лестнице.

— А где была ты? — прохрипела Зара.

— Если бы не я, от Старого Квартала не осталось бы камня на камне! — закричала в ответ Майло.

— Да-а-а?! — Зара вскочила на ноги и упёрла руки в бока. — Ты, может, лифно спасала людей, вытаскивала их из-под завалов или останавливала эти огромные бафжи, когда они падали вниз, на дома?

Обе стояли друг напротив друга, обе тяжело дышали.

— Ты… ты… Копайся в своей грязи, а я отправляюсь наверх, к свету, — крикнула Майло и вышла вон, звонко хлопнув дверью, так что стекло даже выпало и разбилось о мостовую.

Послышался хруст и скрежет, за окном показались гигантские лапы, а затем хвост дракона, поползшего по этажам вверх. Опустившейся на канал тенью чудовище взмахнуло крыльями и исчезло, вновь дав дорогу солнцам.

Когда Этель спустился на первый этаж, Зара сидела на полу и плакала. Он присел рядом и обнял её. Она сначала отдёрнула плечо, но затем обмякла и упала ему на грудь.

— Тефе, нафефно отфатительно, как я гофофю, — почти прошептала Зара.

— Нет. Ты что, — покачал головой Этель, — ты прекрасно говоришь.

Так они просидели, пока солнечный свет не скрылся и не стало холодать. Этель поднял девушку и отнёс её на руках на второй этаж, где на матрасе безжизненной куклой лежал старик. Молодой человек уложил её, спустился и вышёл на улицу, прикрыв за собой дверь.

Для симметрии оторвав второй рукав рубашки, он двинулся в сторону Рыночной площади, подрагивая от вечерней прохлады. На площади возле Колизея, переполненной запахами острых специй, он свернул в сторону рынка и задворками спустился к рабочим баракам, где начинались казармы. Оттуда он вышёл на Сердечную площадь с противоположной стороны от «Тринадцатой луны», где теперь, ожидая встретить Белую Деву, собиралась чуть не половина Города. Остатки обрушившегося лифта подняли добрую четверть брусчатки и выкорчевали фонари, образовав пригорок, где теперь играли в войну дети. В начале улицы к стене прислонился трубач и изливал свою замысловатую импровизацию, отчего настроение молодого человека сгустилось и стало безвозвратно задумчивым и философским.

Потирая руки от холода, Этель протиснулся сквозь нескончаемую очередь оживляшек и оказался возле своего Химического театра. Хлопнув по карманам, он с досадой покачал головой. Похоже, ключ остался в пиджаке, погребённом теперь где-то под завалами Старой тюрьмы. Этель постучал, а затем позвонил в дверь и оглянулся на перекресток, пересекавший очередь. Большая стремянка, прихрамывавшая на передние ноги, стала заваливаться на толпу носильщиков, собранных, казалось, из самых старых запасных частей в Городе. Носильщики стали разбегаться, но стремянку успела ухватить деревянная обезьяна с необычно длинными руками. Сафрона вспомнил, что видел её на вокзале. Обезьяна переводила часы и объявляла время прибытия поездов и кораблей из других частей Города. Краска на лице её совсем стерлась, лишь единственный глаз испуганно моргал, в страхе поглядывая на набегавшие на Город тучи.

В этот момент дверь открылась и перед Этелем предстал Аллади, заспанный, но явно в хорошем расположении духа.

— Привет, хозяин, — улыбнулся тот, потягиваясь.

— Привет, Эл. Что это ты опять на хозяина перешёл? Неужто получилось синтезировать то вещество, над которым ты так долго бился? — спросил Сафрона, проходя внутрь.

— Да… то есть, нет, хозяин, нет, не получилось, — осекся Эл, — просто хороший день.

— А у меня вот ужасный, — буркнул Этель, проходя через маленький зал и поднимаясь на сцену.

— Ты был на площади? Ходил в Старый Квартал? — спросил он, скидывая остатки рубашки и направляясь в ванную, находившуюся за сценой.

— Н-нет, — неуверенно ответил Эл, — я всё время был здесь.

— Не застал тебя утром, — ответил Сафрона, заходя в ванную и включая на полную душ.

— Наверное, спал. Я всю ночь работал.

— Не слышал грохота? — спросил Этель, перекрикивая шум воды.

— Не слышу, — крикнул в ответ Эл и запихнул подальше коробку, стоявшую под его лабораторным столом за сценой.

Этель вышел из ванной, опоясавшись полосатым полотенцем одного цвета с изображением красной луны. Он посмотрел на Аллади, что-то переливавшего из колбы в колбу, и спросил:

— Что это у нас за запах стоит?

Эл резко повернулся, принюхался, но затем замотал головой.

— Наверное, сульфат натрия, — пожал он плечами, — мне нужен был для проверки одной моей теории.

Сафрона нахмурился, но потряс мокрой головой и, вспрыгнув на лестницу, побежал на колосники, где висели его пиджаки и рубашки.

— Скажи, — крикнул он из темноты, — ты мог бы мне помочь?

— С чем? — неохотно переспросил Эл, отложив колбы.

— Мне надо много чего принести в район рынка, — произнёс Этель устало, свесившись с колосников прямо над головой вздрогнувшего Аллади. — Там, у Зары, шаром покати, еды, одеяла, платьев прихватить.

— А вы, хозяин, смотрю, не на шутку увлеклись, — усмехнулся Аллади.

— Но-но, — погрозил ему Сафрона и вновь исчез на колосниках.

— К сожалению, я никак не могу, — ответил Эл после паузы, — у меня встреча.

— Ох уж эти твои встречи, — с досадой хмыкнул Этель, ударившись обо что-то наверху, — ладно, и без тебя справлюсь.

— Ну, я тогда пойду? — с надеждой спросил Аллади.

— Да, иди, — ответил Сафрона, спускаясь вниз, — вот только запасной ключ мне оставь. Я, похоже, потерял свой.

Аллади полез за связкой ключей, снял с кольца дубликат и передал Этелю. Молодой человек принял его и сунул в карман. Аллади поклонился, снял с крючка жилетку, надел её и пошёл в зал.

Закрыв за собой дверь, Эл направился прямиком к зданию вокзала. Он не мог скрыть волнения и местами с шага переходил на бег. С тех пор как он вернулся со своего задания, ему не с кем было поговорить или обсудить произошедшее. Да и с кем это можно было бы обсудить? Встреча была назначена только на сегодня, а он уже в красках представил, как взойдёт на подиум, аплодисменты, признание, с каким уважением на него посмотрят Туча и Змееовощ, как поблагодарят его соратники. Он так ждал этого момента, что специально надел выглаженную рубашку и брюки выходного дня, тем более старый магистерский балахон так пропах веществом, использованным им для поджога, что носить его было бы просто безумием.

На узких улицах было безлюдно, и Аллади, не скрываясь, побежал по мостам и переулкам вниз к вокзалу. Он никогда ещё так быстро не преодолевал это расстояние. Но и ждать больше не мог. Он выбежал на площадь перед вокзалом, где видно было, как луны, ещё недавно составлявшие почти ровную линию, теперь отражались в спокойной поверхности озера, окружавшего Центральную тюрьму, в виде чьего-то недовольного лица.

Эл не заметил стражи у ворот, ведущих к платформам. Остановившись перед зданием, он поднял голову на вершину Восточной башни и не увидел огней.

— Догадались зашторить, — улыбнулся Аллади и пошёл к маленькой двери сбоку от главного входа.

Дёрнув ручку, он обнаружил, что дверь заперта. Он дёрнул ещё раз. Затем порылся в заднем кармане и извлёк металлическую проволоку. Эл протолкнул её в замочную скважину и поддел нехитрый механизм замка. Дверь отворилась и Аллади, заметно нервничая, побежал по каменному коридору в сторону башни. Пройдя половину винтовой лестницы, он устал и, тяжело дыша, прислонился к узкому окну в стене. На площади он увидел людей в чёрных плащах, вышедших со стороны главных ворот вокзала и растворившихся в темноте переулков. Эл вздохнул, повернулся и поспешил дальше наверх.

Наконец он добрался до двери. Из-под неё не шёл свет. Он заглянул в щель, прислушался, но ничего не было ни видно, ни слышно. Аллади поднялся и постучал условным стуком — тишина. Он снова постучал. И вновь ничего не произошло. Эл нахмурился, затем как-то устало обмяк, сделал шаг на ступеньку вниз, но услышал чьи-то шаги. По лестнице снизу кто-то шёл. Эл вжался в стену. Затем пришёл в себя и постарался принять непринуждённый вид. В темноте ничего не было видно, только из маленькой полоски окна сочилось лунное сияние и пылинки блестели в нём, медленно танцуя сами с собой. В луче света появилась грузная фигура, и Эл отступил ещё на шаг. Фигура отпрянула и вскрикнула. Аллади узнал полную женщину, сотрудницу вокзала, у которой и собиралась их группа.

— Не пугайтесь, — начал он, прикладывая руки к глазам и рту. — Это я, Эл. Аллади.

Женщина схватилась за сердце, выдохнула и продолжила свой путь наверх. Эл отступил, чтобы дать ей пройти. Та зазвенела ключами и отперла замок. Эл постарался протиснуться за ней, но она оттолкнула его и захлопнула за собой дверь. Эл услышал, как она заперла её изнутри и стала удаляться. Он постоял — и только потом понял, что не дышит. Глубоко вздохнув, он попытался собраться с мыслями. Шаги женщины вновь послышались за дверью.

— Никогда сюда больше не приходи, слышишь? — прохрипела она. — Слышишь? А теперь проваливай, пока я не позвала стражу, подонок.

От этих слов Эл попятился и чуть не скатился с лестницы. Он присел на ступеньки и что-то в груди его так нехорошо повернулось, что слезы сами покатились из его глаз. Он попытался встать, но горечь и осознание произошедшего всей тяжестью свалились на него.

— Я не виноват! — закричал он. — Я не знал!

Глава 13 часть 1

Обрушившаяся часть пещеры, словно вгрызаясь, уходила в глубину каньона. Там, во внутреннем дворе, сидел Снорри. Было жарко, и здоровяк укрылся в тени огромной, покрытой вековыми трещинами и мхом ноги старого каменного голема. Дальше начинался склад запчастей, где двое механиков с оживляшками неспешно выбирали детали для кораблей. Опёршись спиной о каменный палец, он смотрел на небо, по которому быстро ползла четвёртая луна, закрывшая на мгновение малую звезду, и слушал, как компания маленьких механических гномов с упорством и усердием пыталась вновь отыскать в этом бардаке крепления для каменных исполинов.

Когда-то он видел театральную постановку о битве големов-гигантов с Бьёрнвейгом, «Восстание Семимирона». В пьесе предатель Семимирон со своей армией, созданной им втайне ото всех, в каменоломнях, ломал стену и, сея смерть и разрушение, двигался к Сердцу, чтобы уничтожить его. Ему противостояли гигантские машины и армия людей, но они оказались бессильны перед натиском. И только великий Бьёрнвейг, получивший от отчаявшихся людей руну, один из крупных осколков Сердца, своей несокрушимой силой уничтожал гигантов.

И вот теперь он, Снорри, сидел вместе с возрождающейся армией големов, готовых вновь двинуться на Город и разрушить его. Но не это их главная цель. Их цель — освободить Сердце.

— Так, может, и у Семимирона всё было по-другому? — размышлял он. — Не так, как ставят на сцене?

Откуда было знать ему, Снорри, как было на самом деле. И как есть на самом деле сейчас. Звёзды припекали всё сильнее, и двойная тень от пальца сместилась, обнажив колено здоровяка, которое он поспешил убрать, и теперь сидел как-то неудобно. Безмятежность покинула его. Всё тело заныло и заёрзало на неудобных камнях.

Он встал, щуря глаза и пытаясь разглядеть того, кто шёл к нему через сложенные как попало горы металлолома. Когда зрение вернулось, нежданный гость уже стоял возле человека, уперев руки в бока. Это была кукла, прихваченная из Города. Снорри нахмурился, приготовившись высказать ей пару ласковых, но она опередила его.

— Гора мяса, пойдём, нас ждут, — сказала кукла как-то даже слишком задиристо и вызывающе, отчего здоровяк опешил, но, когда открыл рот, чтобы ответить, кукла была уже на другом конце двора и крикнула ему:

— Поторапливайся, Барон ждёт.

Снорри сжал кулаки, потом разжал, выдохнул и последовал за оживлённым. Тот уже уверенно лавировал между естественных колонн в узких проходах, образованных разломами породы. Тяжёлый и грузный от жары, здоровяк с трудом поспевал за куклой, попутно проклиная тот день, когда позволил этому порождению больной фантазии без рта и мозгов застрять в его жизни чуть дольше, чем любая другая оживляшка.

Выйдя из разлома в каньон, он снова чуть не ослеп от яркого света кристаллов, выбивавшихся из камней по всему восточному склону. В глазах всё мерцало и рябило. Снорри развернул проходившего мимо механика и снял с него солнечные очки.

— Верну потом, — буркнул он и двинулся вниз, к кораблю.

У корабля оживляшки всех мастей снимали флаги и электрические провода подсветки. Там, среди шатров, он отыскал бочку с водой и опустил в неё лицо, сделав два больших глотка. Вынырнув из бочки, он тяжело потряс головой, обрызгав музыкантов и танцовщиц — они, ещё не переодевшись после нескольких дней карнавала, как раз совершали свой поздний завтрак. Не сказав ни слова в ответ на их многозначительные взгляды и возгласы, он направился к лестнице, ведущей на корабль.

На палубе его ждали Гудди, Рауд и Лила. Рядом собрались другие команды. Сверкал улыбкой Лео, словно и не обращая на Снорри никакого внимания, с ним рядом расположился грифон с крыльями, блестевшими золотом на ярком солнце. Джо-Платформа смеялся во весь голос, паря рядом с бортом, что крайне веселило деревянных обезьянок, подпрыгивавших и кувыркавшихся на старинной чугунной пушке в форме пистолета, от которой поднималось жаркое марево. Разбившись на компании, люди, перворождённые и оживляшки обсуждали карнавал. Снорри подошёл к своим и молча встал рядом, сложив руки на груди.

— Вот и сама доброжелательность, — с каким-то ехидством во взгляде булькнул Рауд.

— Он слишком…

— Заткнись, деревяшка, — перебил куклу Снорри.

Гудди несколько оторопел и вздохнул.

—Это он так симпатию выражает, — покачал головой Рауд.

Снорри бросил взгляд сначала на осьминога, потом на оживлённого.

— Что это за шишка у тебя на голове? — произнёс он.

Но ответа не стал дожидаться и шагнул в открывшиеся как по команде двери, приглашающие всех в кают-компанию. Испуганно схватившись за голову, осьминог нащупал на макушке никуда не девшееся, даже успевшее превратиться в шишку, чёрное пятно и задумчиво поплыл за человеком.

Гудди поспешил вслед за толпой, но стоявший в дверях Тигр покачал головой и мохнатой лапой отодвинул оживлённого обратно за дверь. Проплывавший мимо Рауд сделал ему знак подождать. Как успел разглядеть Гудди до того, как все протиснулись внутрь и двери перед ним закрылись, в помещении по центру стоял большой стол с картой, а за ним возвышалась фигура Барона, поправлявшего на руках перчатки.

Гудди остался один под палящим солнцем. Он походил по палубе, но не нашёл ничего лучше, чем склониться над замочной скважиной, через которую прекрасно было видно происходящее в каюте. Барон, сегодня он был в широкополой шляпе с пером, контрастно выделялся на фоне витражей в форме лун, опоясывавших помещение. Здоровяк встал с правой стороны стола и прислонился к стене, чтобы лучи света из окон не падали на него, и оживлённый перестал его видеть. Туда же подплыл Рауд и после некоторого замешательства подошла Лила. Все собравшиеся наконец расположились в каюте и, прекратив разговоры, застыли в ожидании, изредка переминаясь с ноги на ногу и скрипя стульями.

Барон выдержал паузу, выпрямился, шагнул в сторону Лео и, усмехнувшись, начал:

— Хочу поздравить с победой в этом сезоне, мой дорогой мохнатый друг. Хоть я и не одобряю этой варварской традиции, но победить эту «г….» — дело не тривиальное.

Его фраза потонула в хохоте собравшихся, но Барон кивнул в сторону Снорри, и Гудди тоже усмехнулся, догадавшись, как тот назвал здоровяка.

— Однако на этом с хорошими новостями всё, — резко отрезал Барон и вернулся к центру стола.

Теперь Гудди слышал его очень плохо, и, какой бы стороной ни прислонялся, лучше не становилось, поэтому он предпочёл смотреть.

— Для начала я хотел бы поговорить о том неожиданном провале, что потерпела наша миссия в Университете, — Барон угрюмо сложил руки на груди и повертел каблуком в деревянном полу. — Это был наш лучший шанс. Подготовленный во всех смыслах. Мы рискнули и, думаю, подставили под удар наших агентов в Городе. Я никого не хочу винить. Могу лишь отметить, что полиция и Культ также не располагают сведениями о том, где находится руна. Так нас информируют из надёжных источников. Но даже несмотря на это, сей провал ставит нас в крайне двусмысленное положение. Вы должны понимать, что парад всех лун случился. Время, обозначенное великими поэтами древности, наступило. Мы опоздали, господа. Мы уже опоздали.

Рауд взглянул на здоровяка, затем на Лилу, вздохнул и начал было выплывать к центру каюты. Но Снорри сделал шаг вперёд, закрыв ему путь, отчего осьминог врезался в его ногу и упал на пол.

— Мы работали согласно плану, — начал здоровяк хрипло, — использовали дубликат ключей. Лила, не привлекая внимания, пробралась в башню. Но потом что-то пошло не так. Я думаю, — вздохнул он, покосившись на обезьянку, — там была дополнительная защита, о которой мы не знали. Лила подала сигнал, и мне пришлось взорвать стену. Когда мы приступили к экстренной эвакуации, руна была у нас. Там мы подцепили… — Снорри огляделся и, не найдя оживлённого глазами, вопросительно посмотрел на Рауда.

— Он за дверью, — пробулькал осьминог, — разрешите впустить?

Барон кивнул, и тигр открыл одну створку. Гудди, не расслышавший, о ком идёт речь, отлетел назад, но быстро вскочил на ноги, а тигр, подняв бровь и криво улыбнувшись, поманил его внутрь. Входя, оживлённый наступил тигру на ногу, отчего тот прошипел что-то недоброе и хлопнул дверью. Привычно покрывшись с ног до головы стыдом, Гудди медленно прошёл в сторону Снорри и остановился возле его ноги.

— Я Гудди, — представился он, кивнув, — и я ничего не помню.

Сзади раздались смешки. Барон улыбнулся, но тут же вернул лицу серьёзное выражение.

— А я тебя узнал, подражатель, — произнёс он с усмешкой, отчего оживлённому стало совсем не по себе. Казалось, что смущение и стыд сейчас полезут между заклёпок.

— Он спас наши никчёмные жизни, — пробулькал Рауд, — я верю ему.

— Мы пикировали в городские кварталы, когда столкнулись с ним. Я выбросил его, но обезьяна взяла его с собой. Мы разделились. Нам удалось бежать, а их поймали и держали в подводной тюрьме, — продолжил свой рассказ Снорри. — На следующий день мы рыскали везде, где только можно, и наткнулись на него в переулках рядом с Колизеем; воспользовались ракетой, но контакт из «организации» нам не помог. Кукла проводила меня к Лиле, — кивнул здоровяк на Гудди, — в нём проснулось сознание. Хотя тогда он был, эм, поглупее.

— Я кое-что подкрутил в нём, — раздался из кресла в дальнем углу голос Отца, — теперь он посообразительнее и хорошо может послужить делу.

— Лила не помнит, что стало с руной, — вставил Рауд.

Снорри нахмурился и взглянул на обезьянку.

— После того, что она пережила, это понятно. Я давно не видел действующих сердечных печей, — произнёс он.

— Да, — отозвался Барон, вскинув брови, и провёл костяшкой пальца по усам.

— Боюсь предположить, что руна вновь в руках врага, — подытожил здоровяк.

— Нет, — покачал головой Барон, — по крайней мере, так говорит источник.

— Возможно, нас обманывают, — пожал плечами Снорри.

— Возможно, — прокряхтел из кресла Отец.

Барон помолчал, взял фигурку чёрного рыцаря на коне и поставил её на карту.

— Город удвоил производство чёрного дыма и выпуск механизированной армии, — произнёс он и, прочистив горло, продолжил. — Они словно чувствуют, что мы готовимся к нападению. Хотя мои агенты сообщают, что это скорее связано с недавней трагедией, случившейся в Старом Квартале, и они просто боятся городских волнений.

Собравшиеся стали переглядываться и шептаться, но голос Барона прервал ропот.

— Некто использовал давно забытое вещество, вступившее в реакцию со строительным материалом и спровоцировавшее взрыв на воздушных баржах, — медленно произнёс Барон. — Они рухнули на квартал, фактически разрушив его. Сотни, возможно тысячи жертв, завалы не могут разобрать из-за низкой квалификации Магистрата и нехватки персонала, катастрофа сравнимая с войной.

Барон оглядел собравшихся.

— С одной стороны, это отвлекло их от нашей неудачи. Но есть ещё кое-что, — он глубоко вздохнул. — Кто-то прислал в газеты сообщение, что это сделал «Свободный Город», наша дружественная организация.

Все вновь зароптали.

— Да, вы не ослышались, — Барон присел на стол и снял шляпу, бросив её на карту и сбив фигурку чёрного рыцаря. — Кто-то действует внутри Города помимо нас и прикрывается нашим именем. Либо знает о нас и сознательно подставляет под удар.

Прочистив горло, он вновь обвёл взглядом собравшихся.

— Повторюсь, это ставит нас в самое неприятное и двусмысленное положение, — он вновь выдержал паузу, потирая пальцы правой руки. — Есть шанс, что они таким образом хотят дискредитировать «организацию», что в последнее время пользуется небывалой поддержкой населения. Но это лишь подталкивает нас к более решительным действиям.

Барон в сердцах стукнул кулаком по столу, а затем посмотрел на Снорри.

— Поскольку миссия по добыче руны провалилась, у нас остаётся один-единственный из единственных последних шансов, — произнёс он, повернувшись к Лео и грифону. — Руна в библиотеке Культа.

— Но это… самоубийство, — робко произнёс лев.

— Всё верно, — кивнул в ответ Барон. — У тебя есть иные предложения?

Лео замялся.

— Вариантов тут немного. Бьёрнвейг, Узурпатор, Библиотека, Институт Чудес, — перечислил мужчина, загибая пальцы. — Из всех четырёх Библиотека выглядит самой реалистичной. Тем более, сочувствующая интеллигенция достала нам точный план и расписание дежурств.

— Как показала практика, эти парни хороши только для того, чтобы расписывать стены кабацкими шутками, — произнёс лысый мужчина с луком за спиной, и был поддержан дружным смехом, — а расписание меняется каждый день.

— У нас в руках паттерн, по которому происходит распределение и часы дежурства, — продолжил Барон, не заметив слов лучника и не отрывая взгляда от Лео, отстраненно смотревшего в пол.

— Вы знаете, я никого из вас не вынуждаю, — сказал он, поднявшись и оглядев ещё раз собравшихся. — Но времена такие, что без жертв нам не обойтись. Да, это может быть самоубийством, но у нас нет права не рискнуть. Вы знаете сами, если… у нас не будет руны, то мы уже проиграли.

Закончив, он снял перчатки, бросил их на стол и сложил руки на груди. Лео поднял глаза на Барона.

— Хорошо, — произнёс лев, — я пойду.

— И я, — каркнул грифон.

— И я, — сказала невысокая девушка в одежде из листьев тканевого дерева.

— Спасибо! Я очень признателен вам за понимание и мужество, — произнёс Барон и поклонился, потом оглядел команду льва и продолжил: — Я введу вас в курс дела в самое ближайшее время. Но, поверьте, мы не оставим вас без поддержки в этом трудном деле.

Лео, а за ним и остальные кивнули. Барон обошёл стол и встал с другой его стороны.

— Это не всё, что нам предстоит сделать. В связи с вышеупомянутыми событиями, нам ничего не остаётся, как саботировать производство чёрного дыма, сталелитейную инфраструктуру и линии поставок внутри Города. Это единственное, что не даст противнику усилить армию для противостояния нашему нападению, — произнёс он и повернулся к Снорри. — Ты отправишься на завод чёрного дыма. И на этот раз, прошу, не подведи.

— Да, — прохрипел Снорри и поклонился.

— Я не хочу, — вдруг произнесла Лила.

Барон посмотрел на неё нахмурившись, но ответил мягко:

— Понимаю, — кивнул он. — Тогда вам нужна будет замена…

— Твой выход, — булькнул Рауд, после короткой паузы вытолкнув Гудди вперёд.

— Если я смогу после этого стать человеком, я согласен, — прозвенел Гудди тихо, но весь зал услышал и рассмеялся.

Барон повернулся к нему и с улыбкой спросил:

— Смотрю, ты не мелочишься, просишь сразу невозможного. А ты уверен, что справишься?

— Я спас жизнь всем троим, — бодро ответил оживлённый, посмотрев на мужчину.

— Почему никто не заметил, когда я это сказал? — булькнул Рауд, закатив глаза.

— Отличная рекомендация для такого маленького героя, — усмехнулся Барон. — Так и быть.

Снорри буркнул что-то острое и шипящее себе под нос.

— Надеюсь, твой капитан не против? — спросил Барон, заметив его реакцию.

Снорри открыл было рот, но не успел ничего сказать.

—Отлично, — заключил Барон, будто бы ничего не заметив, и хлопнул в ладоши, — перейдём к другим задачам. Флот. Флот противника в три раза превосходит наш, и мы должны этот разрыв сократить. Начиная со скутеров и заканчивая фрегатами и тяжёлым крейсером «Вольтерг». Оставшиеся три команды отправятся на верфи и проведут рейд по всем доступным ремонтным докам. Там находится сейчас шестьдесят процентов флота. Агенты предоставили нам информацию о часах смены, количестве охраны и уязвимых местах. Брифинг капитанов назначен на завтра. Занятых в установке вентиляторов прошу проверить готовность инженерных команд к подъёму. На сегодня можете быть свободны.

Он снова хлопнул в ладоши и двери за спинами собравшихся распахнулись.

— А мы же будем на среднем ярусе? — спросил Гудди у Рауда, заспешившего к выходу вслед за остальными, но удостоился лишь ехидного взгляда осьминога.

— Снорри, останься, — сказал Барон здоровяку.

Снорри снял очки, нацепил их на лоб и подошёл ближе к столу.

— Ты что-то мне не нравишься в последнее время, дружище, — сказал он.

— Горе мяса необязательно нравиться, — буркнул Снорри.

— О, луны! Только не говори мне, что ты обижаешься на это дурацкое прозвище, — произнёс Барон, закатив глаза, — мне казалось, что ты… выше этого.

— За вами уже давно все подхватили, — обиженно пробурчал здоровяк.

— Прости, если тебя это обижает, я не хотел. Но уже ничего не поделать. Скажи, меня всё волнует, как ты умудрился проиграть льву?

— Ему повезло, — огрызнулся Снорри.

— Эй, полегче.

Барон постучал пальцем о стол.

— Извините. Просто вспомнил кое-что. Отвлёкся.

— Смотри, а то мне кажется, что ты теряешь хватку.

— Нет, — отрезал здоровяк, и обида сверкнула в его глазах.

— Вот так мне больше нравится. А теперь иди. И не подведи меня. Если Лео провалится, ты же понимаешь…

— Понимаю, — кивнул Снорри и тяжёлой поступью направился по скрипучему полу в обжигающий полуденный зной. Барон проводил его взглядом и обернулся к Отцу, заснувшему в кресле. Покачав головой, мужчина и сам вышел из каюты.

Глава 13 часть 2

Когда Материнская звезда стала клониться к горизонту и слабая тень её сделалась длиннее, Джо причалил платформу ко второму ярусу, возле бара Сида. Гудди и Лео уже ждали его. Кукла радостно помахала Джо, пока тот аккуратно выравнивал край платформы с причалом. Лев обернулся и подхватил на руку ежей, собравшихся в большой клубок за его спиной.

— Ну, стартуем, Джо? — произнёс он, заходя на платформу на всех четырёх лапах, пока ежи размещались на его спине, поправляя свои маленькие шлемы.

— Да, только подождём ещё минутку, — улыбнулся в ответ долговязый пилот и наклонился, чтобы рассмотреть кого-то в толпе у входа в бар.

— Нечего их ждать, пусть добираются пешком, — пропищал один из устроившихся на спине Лео ежей.

Гудди подошёл к краю и присел, свесив ноги в каньон.

— Не страшно? — спросил улегшийся рядом Лео.

— Не понимаю, что такое страх, — прозвенел оживлённый.

— Это когда очень не хочется, чтобы случилось что-то неприятное, — промурлыкал Лео, закатив глаза и подёргивая плечами в попытке успокоить ползающих по спине ежей.

— А что неприятного может произойти? — спросил Гудди, смотря своими широко раскрытыми глазами.

— Например, ты можешь упасть, разбиться, перестать существовать, — ответил лев, подняв левую бровь.

— Мне трудно это представить, — ответил оживлённый и посмотрел вниз, — в своей прошлой жизни… я помню её очень обрывисто… я часто бывал высоко, и мне никогда не бывало страшно.

— Потому что ты никогда ничего не терял? — предположил Лев.

— Однажды я потерял молоток, — серьёзно ответил Гудди.

— Молоток стоит того, чтобы о нём переживать? — рассмеялся Лео, и ежи на его спине затряслись, захохотали вместе с ним.

— Я переживаю о том, что никто мне не может сказать, как стать человеком, — грустно прозвенел оживлённый.

— А зачем тебе это? — удивлённо спросил лев.

— Рауд сказал, что мои отношения с Гердой обречены, пока у меня нет рта.

— Ха-ха, — оскалился Лео, — слушай больше этого выдумщика.

Гудди краем глаза заметил в толпе прямоходящий молоток, с которым он познакомился на состязании льва и здоровяка. Тот остановился, повернулся в сторону оживлённого, словно хотел что-то сказать, но растерялся, повесил голову и медленно пошёл в сторону бара.

— Ещё я потерял хозяина. Это подходит? — спросил Гудди, подумав.

— Хозяина? А ты как, любил его? Бывает такое, когда жертва любит своего мучителя, — он снова рассмеялся.

— Нет, нет, — покачал головой Гудди, — я его совсем не помню. Помню образ, тёмная фигура на фоне окна, подходит и кладёт меня в рюкзак.

— Тогда это тоже не работает, — махнул лапой Лео.

— Отчаливаем! — воскликнул за их спинами Джо.

На его зов из толпы на платформу запрыгнули два человека: девушка в платье из тканевого дерева и лысый лучник — их Гудди видел днём у Барона. Они тоже присели на край, свесив ноги, и платформа стала медленно подниматься над каньоном, плавно разворачиваясь. Ещё раз бросив взгляд в толпу возле бара, Гудди увидел Рауда. Он о чём-то говорил со Снорри, взглянувшим прямо в глаза оживлённого и ставшим сначала серьёзнее, а потом меланхолично спокойным.

— Не обращай внимание на этого зануду, — промурлыкал Лео, проследив взгляд куклы, — он такой, сколько я его помню.

— А что с ним?

— Не знаю. Всегда такой был. Он с Бароном с самого начала. Тот его ценит. Видимо, есть за что, — пожал плечами лев.

— Он тоже не боится, — произнёс Гудди, смотря на первый закат, уже наливавшийся алым пламенем за границей плато, — когда мы выбирались из тюрьмы, он дрался… он дрался лучше, чем с тобой.

Лео хмыкнул и ничего не ответил, тоже уставившись на полосу горизонта, где в мареве поднимались в небо барханы.

Платформа неслась над плато, раскинувшемся так далеко, что не хватало глаз, чтобы объять его: на юге оно граничило с горизонтом, а на севере и востоке — с пустыней. Западная же часть подпирала небо ещё более высокими горами, на их вершинах синели снеговые шапки, подёрнутые красным закатом, словно улыбка кота, поймавшего мышь. Гудди смотрел, как летит под ногами земля. Все молчали, не решаясь прервать шелест ветра. Ежи собрались на краю и лежали, припав к платформе и высунув с неё лишь кончики носов.

На руку Гудди упал лепесток, мгновение он дрожал, а затем улетел прочь. Оживлённый поднял голову и увидел, что платформа летит в потоке венчиков и лепестков тех самых цветов, которые растут в долине, с противоположной от каньона стороны грота, где он танцевал с Гердой. Лепестки падали на них, словно дождь, заворачиваясь спиралью позади платформы и ложась на землю причудливым орнаментом. Молчаливая красота происходила сама по себе, без участия чьей-то направленной воли.

Платформа замедлилась, и Гудди оглянулся. Они остановились посреди дождя из лепестков напротив гигантских вытянутых конструкций. Их было три, и они были самыми большими из тех, что Гудди когда-либо видел. Больше любого здания. Он так задрал голову, что пошатнулся и упал с платформы вниз. Но Лео успел подхватить его, выбросив вперёд лапу.

— Эй, я же говорил, будь аккуратнее, — улыбнулся лев, усаживая куклу поближе к центру платформы.

Но Джо уже приземлялся и оживлённый, посмотрев на льва с благодарностью, сам спрыгнул вниз и побежал к белым гигантам. Бежать оказалось долго, они были ещё достаточно далеко. И он остановился, вновь пытаясь охватить их взором и вместить в себя их нависающую над плато громаду. А потом раскинул руки и начал бегать кругами по пыльной поверхности.

— Что это? — крикнул он льву.

— Цеппелины. Большие дирижабли, — усмехнулся лев и поспешил вслед за девушкой и лучником. Гудди остановился, опустил руки и ещё раз жадно оглядел конструкции, словно пытаясь съесть глазами всю их необъятную мощь. Рядом проплыла платформа Джо — там всё ещё оставались ежи, теперь полноправно занимавшие её целиком. Они так же заворожённо смотрели на невиданное чудо инженерной мысли и перекатывались по платформе от восхищения. Гудди опомнился и поспешил за остальными, поднимая за собой вековую пыль плато. Впереди перед цеппелинами стоял ангар, от него вверх поднимались леса, охватывавшие одного из гигантов. Там ещё шла работа, и Гудди увидел ползающие по лесам фигурки, которые поднимали дополнительные пластины на одно из рёбер жёсткости.

Дождь из лепестков прекратился, когда они подошли ближе к ангару. Навстречу им выбежала одна из сестёр Лилы, махая руками и кувыркаясь на бегу. Гудди тоже побежал ей навстречу, обогнав льва и его спутников, но остановился. Обезьянка была явно напугана и, подбежав ближе, смогла крикнуть лишь:

— Чу-чу-чудовище! Монстр!

Лео прыгнул к ней, преодолев в один прыжок половину расстояния, но раздавшийся с неба рёв оглушил его, и он припал к земле, схватившись за голову. В следующее мгновение стало темно. Гудди оглянулся и увидел, что свет солнц закрывает тёмная фигура с крыльями, занимавшими всё небо.

— Бьёрнвейг, — прохрипел Лео, поднимая голову.

Рядом с ним, присев для удобства на одно колено, натягивал тетиву лучник. Наконечник стрелы сверкнул в пробившемся из-за спины чудовища луче света, и та со свистом разорвала ткань воздуха устремившись в сторону нависшей над друзьями тьмы. Раздался ещё более оглушительный рёв, и монстр взлетел вверх.

— Нет, это не «Сеющий смерть», — прокричал лучник, доставая из колчана вторую стрелу, больше предыдущей.

Лео привстал, обезьянка схватила его за лапу и потянула к ангару.

— Скорее, — кричала она, — в укрытие!

Лев спотыкаясь, поплёлся за ней. Гудди сначала пошёл, а затем побежал за ними. Сверкнула тетива, и небо вновь издало ужасающий крик. Гудди поднял голову — монстр во всей красе сверкал в лучах заката красноватой чешуей, по его морде расходились ряды шипов, и пламя вырывалось из его клыкастой пасти. Чудовище зашло в пике и падало прямо на них. Лучник потянулся за следующей стрелой, но не успел. Монстр полыхнул огнём — и в том месте, где находился человек, возник столб пламени. Раздался крик. Но Гудди уже не мог разобрать чей, его отбросило волной жара, он ударился затылком, но сознания не потерял.

Открыв глаза, он попытался найти чудовище, но увидел только обезьянку, которая махала ему рукой. Гудди с трудом поднялся. Что-то в его правом колене хрустело, и не давало нормально идти. Но он преодолел сопротивление и поковылял к ангару. В чёрном дыму, заволокшим плато, он, как ни искал глазами, больше никого не увидел. Где-то сзади и слева над головой раздался новый рык. Гудди второпях оглянулся, но снова не смог различить ничего, кроме чёрных вьющихся волокон дыма. Когда он выбежал из них, то увидел, что чудище заходит на вираж над одним из цеппелинов, обильно поливая его огнём. На его груди он различил маленькую фигуру, изо всех сил цеплявшуюся за крупную чешую. Монстр в два взмаха остановился и дал очередной залп по неоконченной конструкции. Плавясь под напором огня, она потеряла форму и потекла горячими каплями расплавленного металла вниз, прожигая леса и крепления, вокруг посыпавшихся вниз рабочих-оживляшек.

Двери ангара заскрипели и стали медленно открываться. Гудди оглянулся на звук. Дым понемногу рассеивался, и оживлённый разглядел, что одну их створок двигал Джо на своей платформе, а другую — несколько обезьянок, но им это давалось значительно сложнее. Гудди, прихрамывая, бросился им на помощь. За его спиной что-то загрохотало, он оглянулся — это Джо, закончивший открывать свою створку, выталкивал платформой из ангара массивную конструкцию подвеса, видимо, планировавшуюся для цеппелина. На ней была закреплена фигура рыцаря — в отполированных до блеска латах он сидел на стуле, держа в руке длинное белое копье, установленное на манер пушки с механизмом подъёма и поворота. Рыцарь почему-то тоже повернул голову и посмотрел на Гудди, но затем отвернулся и покрутил одно из управляющих колец, приподняв копьё. По копью прошёл голубой разряд, с треском и грохотом из него вылетела стрела жёлто-синего мерцающего потока и опалила крыло монстра. Чудовище, взревев, развернулось мордой к ангару, в три взмаха поднялось выше — и начало стремительно падать вниз, заходя в пике над собравшимися в ангаре. Чем ближе, тем яснее можно было различить фигуру на его груди. Это был Лео, он изо всех сил держался когтями за чешую. Рыцарь крутил управляющие колёса, но никак не мог достаточно приподнять копьё, чтобы выстрелить по чудовищу. Джо опустил платформу на край конструкции, оставшейся внутри ангара, и закричал:

— Вес! Нам надо его поднять!

Платформа Джо приподняла нос конструкции с рыцарем, но этого было недостаточно, чтобы хорошо прицелиться в монстра. Гудди разбежался и прыгнул на платформу. Та качнулась. Рыцарь выстрелил, но ослепительный луч пришёлся чуть ниже лап чудища, чуть не задев Лео, упавшего на одну из них. Лев в последний момент перенёс вес на другую лапу и увернулся от выстрела.

— Аккуратнее, болваны, он же живой, — закричал старик, выскочивший из темноты ангара с бочкой в руках, он взвалил её на платформу, закачавшуюся ещё сильнее. В металлическом прицеле копья, наспех приделанном сбоку, Гудди видел приближающуюся фигуру монстра и Лео, спрыгнувшего на его плечо. Но копьё всё ещё гуляло концом ниже пикирующего чудовища. Краем глаза Гудди заметил ежей, затаскивавших на платформу болты, гайки и друг друга.

— А ну-ка, все вместе! — крикнул оживлённый. — Раз, два, три!

Он, ежи, Джо и Отец подпрыгнули почти одновременно. Платформа вместе с конструкцией вновь качнулась вверх, и рыцарь выстрелил. Смертоносный луч света скользнул к монстру, и коснулся его левого крыла, отчего чудовище дёрнулось, в последний момент свернуло перед ангаром вбок и врезалось в землю, засыпав всю компанию камнями. Их механизм перевернулся, платформа отлетела в глубину ангара, а Гудди бросило куда-то вверх и вбок, по его панцирю застучали мелкие осколки.

Оживлённый пришёл в себя в куче строительных материалов в дальнем конце ангара. В одной из стен теперь зияла огромная дыра. В неё извне валили густые клубы дыма и пыли. Он отряхнул металлическую стружку с головы и услышал чей-то крик с улицы:

— Мастер, баллоны не задеты!

— Хорошо, — прокряхтел голос Отца где-то неподалеку от Гудди, — не задеты, а крыло задето. Шамарахварахат. Где же эта красной луны мазь.

В темноте зазвенели какие-то склянки, что-то упало и разбилось.

— Макратафатар, — прошипел старик и показался с небольшой колбой в руках в тусклом луче света, пробившегося сюда через порванную крышу ангара.

— О, это ты! — удивился он. — А ну-ка, найди мне Джо, он мне очень нужен.

Гудди привстал, неуверенно попробовал колено, но потом опёрся на него и поднялся уже целиком, неуклюже балансируя на обломках. Он спрыгнул вниз, на сложенные друг над другом металлические пластины, зазвеневшие, словно колокол, когда его деревянные подошвы коснулись их отполированной поверхности.

Оглядевшись, Гудди заметил платформу, торчащую из видневшихся в самом углублении рабочих столов. Он спрыгнул с пластин и поковылял к ней, прихрамывая на правую ногу. Среди деревянных балок он увидел тело Джо, развалившееся в позе отдыхающего. Его длинные ноги свисали вниз, словно он лежал в гамаке, укрывшись от полуденного зноя. Гудди подёргал его за руку, и мужчина резко поднялся, ошарашенно оглядываясь, но вдруг охнул и схватился за левое плечо. Зарычав, он дёрнул им, но взвыл только сильнее. Гудди подошёл и помог ему слезть, дав человеку опору.

— Подержи мою руку, — просипел Джо, — только крепко.

Гудди огляделся и, не найдя ничего лучше, упёрся ногами в стол с верстаком и крепко схватил руку человека. Джо дёрнул всем телом. Что-то хрустнуло, он закричал.

— И незачем орать, — прохрипел подошедший старик с колбой в руках, — снимай.

Джо посмотрел на Отца с полным негодованием, но всё же начал медленно снимать сюртук, изгибаясь всем телом.

— Ничего, терпи, — произнёс старик, помогая ему снять рубашку и растирая мазью из колбы спину охающего мужчины.

— Он ещё жив, — закричала вбежавшая в ангар обезьянка.

— Знаю я, знаю, — откликнулся старик. — Вот что, Джо, лети-ка ты ко мне в мастерскую и привези мне сколько можешь вот этой мази, — старик ткнул колбой в лицо Джо, — она стоит под навесом в маленькой комнате справа от входа, где точный инструмент у меня.

Джо кивнул.

— Только срочно, — проскрипел старик, — одна нога здесь…

— Я понял, Отец, не переживай.

— Хорошо, — кивнул старик и обратился к Гудди — пойдём.

Он быстрым шагом направился к дыре в стене ангара, из которой валил дым. Гудди поковылял за ним. Старик быстро исчез в чёрных клубах, поднимавшихся через порванный металлический потолок в небо. Гудди его ненадолго потерял из виду, но жилистая рука выловила оживленногов непроглядной гари и вытащила на свежий воздух. Солнца уже зашли, и плато было освещены молодыми лунами, быстро несшимися по небосводу. Вспахавший землю монстр лежал сбоку от ангара с неестественно выгнутым крылом, разорванным пополам, из рваной раны сочилась тёмная кровь. Оживляшки, ранее работавшие на цеппелинах, теперь строили леса вокруг крыла, чтобы подняться к ране. Старик с лёгкостью юнца взбежал по тоненькой лесенке и вылил на рану все остатки мази. Монстр дёрнулся, а от раны пошёл едкий зелёный дым.

— Ничего, ничего, терпи, — хмыкнул старик и съехал вниз по лестнице. Гудди увидел, как несколько обезьянок везут на носилках льва.

—Лео! — вскрикнул оживлённый и заковылял к нему.

— С ним всё в порядке, — кивнул в сторону Лео старик, — головой ударился при падении. Но череп крепкий, выдержал.

Гудди подошёл к носилкам и положил руку на грудь льва. Обезьянки оставили свою ношу и направились на помощь к остальным оживляшкам.

Лео глубоко дышал, и от прикосновения куклы открыл глаза.

— Какая у тебя тёплая рука, — удивился он тихо.

Невдалеке от них послышались всхлипы. Лев, щурясь от боли, с трудом повернул голову, вслед за ним оглянулся Гудди. Напротив он увидал склонившуюся над горкой чёрного пепла девушку в платье из листьев тканевого дерева. Закрыв лицо руками, испачканными в чёрной копоти, она рыдала над тем, что осталось от лучника. Гудди пошёл было к ней, но лев схватил его за руку и тихо произнёс:

— Не надо. Лучше ей сейчас одной.

Гудди посмотрел на льва, потом на девушку и присел на край носилок, склонив голову. Ветер колыхал её волосы, они сливались с потоками чёрного дыма, поднимающегося с земли, так, что казалось, что она тлеет вместе с ним.

— Этот дракон, сын красной луны, откуда он взялся? — прохрипел лев и привстал.

— Это дракон? — удивился Гудди, посмотрев на чудовище.

— Да, кто же ещё, — буркнул Лео. — Я не видел, только слышал о таких. Удивлён, что они ещё живы, и здесь, на воле, а не в цирке какого-нибудь правящего дома или султана с побережья.

— Мне даже не хочется спрашивать тебя, что такое побережье, — покачал головой Гудди.

— Это далеко-далеко отсюда, за великой пустыней, — промурлыкал лев, поднимаясь и садясь рядом с куклой.

Над их головами раздался жуткий скрежет. Оба подняли взгляд синхронно, чтобы увидеть, как огромная жёсткая конструкция цеппелина провалилась сама в себя и с непередаваемым грохотом упала на землю, утонув в потоке пыли и песка.

— Вот ведь, арчаха тварчвана хару, — раздался неподалеку голос старика, когда грохот немного стих.

Лев закашлялся и повалился спиной на кушетку.

— Что за день, — промурлыкал он.

— Начало тринадцатого цикла, — проскрипел старик, садясь рядом. — Как голова?

— Нормально, — ответил лев, покашливая.

Между ними и покрытой пылью фигурой плачущей девушки приземлился Джо, на его платформе стояло множество склянок.

— Отлично! — воскликнул Отец, кряхтя вскочил и побежал к Джо. — Дану, позови остальных и несите их все на крыло!

От дракона отбежало несколько обезьянок и бросилось вслед за стариком к платформе. А он нёсся уже обратно к лесам с тремя банками в ссохшихся руках. Взобравшись наверх, он принялся поливать рану мазью, которая зашипела и заискрилась. Дракон зарычал и задёргался. Но старик успокаивающе заскрипел на своём непонятном языке:

— Ашар мах шару. Ахтара шара мах уто. Спшарумкарамах. Хару. Тихо, тихо, терпи, — почти шипел он дракону на ухо, а затем крикнул, — поднимай!

Оживляшки напрыгнули на рычаг и подняли оторванное крыло к шипящему от мази плечу чудовища. Старик обильно полил место разрыва, закрепил его к плечу двумя деревянными балками, зажал между ними крыло и плечо чудища, а сами балки накрепко сцепили металлическими скобами оживляшки.

Дракон тяжело дышал, но не мешал своим победителям.

— Зачем он его лечит? — спросил Гудди, повернувшись ко льву.

— Отца трудно бывает понять, — пожал плечами Лео, — может, он хочет, чтобы у нас был свой дракон. Теперь у нас нет одного цеппелина.

Гудди повернулся к останкам летающей крепости, превращённой теперь просто в кучу металла. Вокруг ещё стояла столбом пыль. Девушка в платье из тканевого дерева продолжала сидеть и безутешно плакать на том месте, где погиб её возлюбленный.

— Смотри. Вот что значит потеря, Гудди, — промурлыкал Лео, опуская голову.

Глава 14 Часть 1

Блоп едва поспевал за Ручи. Cпина длинного стражника только что исчезла за поворотом в очередном переулке — подобно лопнувшему в глазу кровяному сосуду, они пронизывали нижний ярус. Друзья двигались к восточной части Города по самым тёмным и грязным районам. Даже бывалые воры и убийцы, стесняясь быть замеченными в таком месте, редко показывали там свой лик. Сырость и источник природного газа создавали неповторимый аромат, способный не покидать человека годами. Эти места прослыли в народе «выгребной ямой» или «топью». Прямой свет звёзд не добирался сюда никогда, освещение создавалось только за счёт системы газовых фонарей, горевших холодным синим пламенем.

— Погоди, — запыхавшись крикнул еле волочивший ноги Блоп, — подожди меня, я не хочу быть здесь один!

— А как ты в Квартал Туманов пойдёшь? — ехидно крикнул Ручи в ответ, даже не думая сбавлять шаг. — Считай, что это проверка!

— Но у меня слишком тяжёлая броня! — продолжил умолять Блоп. — Я не могу так быстро.

— Ты сам взял такую. Как ты там сказал? «Чтобы пуля меня не взяла», — передразнил Ручи, скрываясь за углом.

Блоп вздохнул, покачал головой и двинулся вслед за другом.

— Бу! — выскочил Ручи из-за угла.

Блоп от испуга подпрыгнул и выстрелил. Пуля рикошетом зазвенела вокруг и исчезла где-то в вышине. Ручи молча смотрел на друга, поправив лишь наручи на сломанной руке с фиксировавшим её брусом.

— Я знаю. Знаю, я болван, — зло ответил Блоп, вставая, — можешь ничего не говорить.

Ручи наклонился к другу и поковырял свежую вмятину в кирасе.

— Действительно, не взяла, — улыбнулся он, помогая толстяку подняться.

— Как думаешь, выстрел привлёк чьё-то внимание? — спросил Блоп, оглядываясь.

— Думаю, только отпугнул, — ответил Ручи, поворачивая в очередной переулок.

— И как ты в них разбираешься? — удивился Блоп, вновь ускоряя шаг.

— Я вырос здесь, — ответил Ручи, — всё моё детство прошло во-о-он там, за газохранилищем, — показал он рукой налево.

— Но здесь же никого нет, разве здесь кто-то живёт? — удивился Блоп.

— Ты просто плохо смотришь, — хмыкнул длинный, — вон чьи-то брошенные игрушки, — указал он на кучку камней, — а вот следы поспешной романтической встречи, — усмехнулся он, подёрнув ногой кучу грязного тряпья, — только местные жители ни за что не покажутся стражнику, — продолжил он, поправляя ружьё, — они скорее убьют нас — незаметно, когда мы не будем этого особо ждать.

—Ручи! Зачем? Зачем, Ручи, ты повёл нас этой дорогой, разве нельзя было через центральный коллектор? — защебетал Блоп.

— Конечно же, нет, мой глупый друг. Нас мало того, что не пустили бы, так ещё и посмеялись бы, стоило нам только заикнуться про послание Септа. Все смеются над ним, пока он к ним не приходит, — хохотнул Ручи и перепрыгнул небольшую лужу, — осторожно, глубоко.

Блоп в последнее мгновение успел убрать ногу от воды и прошёл по краю, опасливо вглядываясь в мутную тьму.

— Долго нам ещё? — спросил он, подёргиваясь от тошноты, накатившей от очередного аромата, доносившегося из тёмной аллеи.

— Нет, сразу за газгольдером спуск в катакомбы, — отозвался Ручи, вглядываясь в темнеющее впереди здание.

— Газ-чем? — переспросил Блоп, чуть ударившись о внезапно остановившегося друга.

Ручи поднял руку и указал на здание впереди:

— Хранилище газа. Вон оно. Но там…

— Что? — испуганно переспросил Блоп.

— Кто-то там есть, — нахмурился Ручи. — Затаились и ждут.

— О, луны! Ручи, кто? — с ужасом спросил Блоп, спрятавшись за спину длинного стражника и схватив его руку.

— Почем я знаю! — отдёрнул больную руку Ручи. — Кто я, по-твоему, гадалка с Лунного Переулка? Я только вижу следы. Их пятеро.

— Что будем делать? — спросил Блоп, поправляя сползающий на глаза шлем.

— Обойти возможности нет, будем говорить, — хмыкнул Ручи и пошёл вперёд, через плечо бросив Блопу: — Ружьё перезаряди.

Толстяк принялся судорожно передёргивать затвор.

— Только в меня не выстрели, очень прошу, — обернувшись и высоко подняв брови, произнёс длинный стражник.

Держа обеими руками ружьё, он вышел в свет газового фонаря, свисавшего с полуразрушенной колонны, прокашлялся и крикнул:

— Нам нужно пройти в катакомбы. Никто из вас нам неинтересен. У нас своя дорога, у вас своя.

Ответа не последовало. Ручи постоял немного, оглянулся на Блопа, поманил его рукой и крикнул вновь:

— Молчание принимаю за согласие.

Толстяк дрожащей походкой вышел из тени и сам двинулся вперёд.

— Не отставай и смотри в оба, — через плечо бросил длинный.

Их вытянутые тени разбегались от их же шагов, приплясывая на каменных стенах и мостовой. Блоп так крепко вцепился в винтовку, что костяшки его пальцев побелели. Он бегал глазами по темноте перед собой, но не видел ничего, кроме пятен газового освещения, цеплявших редкие углы домов и разбитой дороги. Пот, заливая глаза, тек по его лбу, однако он не мог даже пошевелить руками, сжимавшими винтовку. Справа раздался шорох, и в Ручи полетело что-то тёмное. Ружье запрыгало в руках Блопа. Раздался выстрел. Блоп лишь успел вытереть рукой пот и увидел, что Ручи стоит с дымящейся винтовкой, а из темноты на него падает чёрное тело.

Стражник отступил, передёрнул затвор и тело рухнуло в свет фонаря.

— Дальше умирать смысла нет, — закричал Ручи в темноту, поворачивая в разные стороны дуло ружья, упёртого в бедро, — мы просто уйдём.

Он обернулся к Блопу и застыл: толстяка обнимала чёрная тень. Она обхватила его шею цепью с острыми, сверкающими даже в глухом газовом свете, шипами, и сейчас они были развёрнуты в сторону Ручи.

— Одно движение, — прошипела тень, — и «когти» отведают его кровь.

Ручи тяжело сглотнул, но ружьё не опустил, наведя его на Блопа. Оно предательски заскользило по бруску на больной руке. Держать двумя руками стражник не мог.

— Я пристрелю тебя, — спокойно сказал он, тень дёрнулась, — так ты меньше будешь мучиться, — продолжил Ручи, и стало понятно, что обращается он к Блопу.

Тень в нерешительности отступала в темноту, уходя из света фонаря и увлекая толстяка за собой. Ручи же умудрился упереть ружьё в больную руку и передёрнул затвор.

— Нет смысла, — пробормотал он и прицелился в толстяка.

Тень дёрнулась, и Ручи выстрелил вновь.

Блоп подскочил, и вместе с тенью повалился на пол.

— Промазал, — растерянно пробормотал Ручи и подбежал было к упавшим, но, почувствовав удар, повалился наземь, выронив ружьё.

Ещё одна «тень» в лохмотьях оказалась сверху на длинном стражнике и заколотила кулаками по его лицу и шлему.

— Мерзкий «верхач», сдохни! — закричал рыдающий женский голос.

Раздался выстрел, тень соскочила с Ручи и исчезла в темноте. Стражник поднял голову и увидел Блопа с дымящимся ружьём. Того трясло с такой силой, что он никак не мог передёрнуть затвор. Тени за его спиной не было, и на земле валялась лишь цепь, покрытая острыми шипами, как напоминание о том, что всё произошедшее не было сном.

— Опусти ружьё, — медленно сказал длинный стражник и сморщился от боли, по привычке опершись на больную руку, — надо уходить.

Толстяк опустил дуло к земле, оглянулся, тихо вскрикнул и отпрыгнул от цепи.

— Идём! Быстрее! — прошипел Ручи, хватая Блопа за руку.

Они поспешили обойти вокруг здания, подальше от мёртвого тела, которое, как показалось Блопу, уже исчезло из-под света фонаря. Сразу за зданием начиналась стена с широкой аркой и зиявшей за ней чёрной пустотой.

— Быстро! Туда! — крикнул Ручи, вешая ружьё на спину и снимая с пояса масляную лампу.

Присев перед входом, он разжёг её при помощи спичек и всучил Блопу.

— Вниз! Осторожнее, ступеньки крутые!

Трясущийся толстяк послушно принял лампу и стал медленно сползать вниз, держа источник света возле самых ног, чтобы не оступиться. Поглядывая назад, Ручи последовал за ним.

Они долго шли по лестнице, и чем ниже они спускались, тем круче становились ступеньки, так что с последней им пришлось спрыгивать. Внизу текла вода, взятая в каменные тески меленьких, рассчитанных на крыс, набережных, накрытых широким арочным сводом.

— Что это за река? — спросил Блоп.

— Не знаю, — ответил Ручи, — когда я рос, здесь было сухо. Он глянул вперёд, плюнул и тяжело задышал.

— Ты попал в меня, — задумчиво произнёс Блоп, трогая новую вмятину в кирасе, — нам повезло, что я взял эту броню.

— Да, — буркнул Ручи.

Он сел, прислонившись спиной к стене, и опустил сапоги в журчащую воду. По глазам его потекли слёзы.

— Эй, — удивился толстяк, — ну чего ты, не стоит, я всё-таки жив.

— Да при чём тут ты, — зажмурившись и задёргав головой, ответил длинный стражник.

— Как при чём? — оторопел Блоп. — Я жив, мы живы, всё ведь хорошо?

— Ты идиот, — опустив голову на сложенные на коленях руки, ответил Ручи.

— Ну… возможно, Ручи, возможно, — рассердился толстяк, — но ты тоже тот ещё кретин, стрелять в меня в упор. Сегодня что, твой лунный день?

— Ты ничего не понимаешь, — прорычал длинный стражник.

— Конечно, — уперев руки в бока, ответил Блоп, — конечно, это я ничего не понимаю. А ты у нас умный. Ты у нас хоть что-то понимаешь об этом мире, сидя тут, в этой дыре, в которую ты нас привёл и даже не помнишь, была она тут или нет. А теперь сел хныкать! А я ничего не понимаю. Блоп — дурак, Блоп — идиот, Блоп — худший из людей. Только Ручи, только Ручи у нас герой, не способный попасть ни во что, кроме своего самодовольства! Плакса! А может они больны серой чумой, а он трогал, трогал меня за шею!

Оба замолчали. Когда журчание воды прервалось упавшим с лестницы камнем, Блоп, словно проснувшись от тяжёлого сна, пошаркал ногой, затем поднял лампу и сказал, обращаясь куда-то в темноту:

— Пойдём.

Он зашагал по узкому проходу между стеной и бурлящей тёмной жидкостью, но через несколько шагов остановился и повернулся к другу. Ручи зашевелился, вытер лицо рукой и стал медленно подниматься, опираясь на стену и стуча то прикладом, то дулом о холодный камень.

— Я вот в детстве, — начал Блоп чуть погодя, когда Ручи поравнялся с ним, — любил ловить жуков на крышах. Собирал их в банку. Поначалу не понимал, почему они умирают, но потом сделал дырку в крышке, чтобы дышали. Много их стало, банку побольше нашёл. Воровал на рынке чистую землю, траву.

Ручи молча двигался за ним в глубь коллектора.

— И вот однажды поймал я такого большого зелёного кузнечика, посадил его в банку к остальным, прихожу, как обычно, утром, покормить их, стучу по банке, а там только один этот зелёный и сидит, остальные все мёртвые. Это саранча оказалась, как мне потом сказал один человек на рынке. Купил её у меня. Сказал, что пошутить хотел над кем-то. Интересно, пошутил или нет.

— Ты на каких крышах жуков-то брал? — ехидно переспросил длинный.

— Да, моя мама работала мойщицей окон, мы часто на втором ярусе бывали, а из «Сада» Трокийи много живности ветром приносит в Город.

Дальше они довольно долго шли молча, пока возле маленькой решётчатой двери Ручи не постучал прикладом о стену. Блоп остановился. Дёрнув дверь, Ручи взял ржавый замок на цепи, усмехнулся, дал другу знак рукой, Блоп поставил лампу рядом с дверью, и они оба отступили. Ручи, перезарядил ружьё, прицелился и выстрелил. Пуля грохнула забилась в истерике о стены и исчезла где-то в воде.

— Интересно, как долго нам ещё будет так везти, — задумчиво произнёс Блоп, открывая глаза.

Ручи пожал плечами и дёрнул замок, упавший вниз вместе с цепью. Затем он подёргал дверь, та нехотя поддалась и со скрипом открылась.

За спиной Блопа раздался пронзительный писк, от которого тут же заболела голова. Толстяк в ужасе оглянулся, но в густой темноте ничего не было видно.

— Скорее, — крикнул Ручи, протискиваясь в узкий проход. Блоп бросился к двери и застрял, его ружьё зацепилось между решётками, а тучное тело встало в распор между стеной и дверью. Он стал дёргаться и кричать что-то нечленораздельное. Ручи бросился к толстяку, и стал резать ножом из маленьких ножен на поясе кожаную лямку на ружье. Блоп почувствовал, что что-то крепко схватило его за шлем. Он дёрнул головой и тот слез. Ремень оторвался, дверь с трудом поддалась, и Блоп протиснулся внутрь, а Ручи захлопнул её как раз в тот момент, как по ней клацнули зубы огромной серой крысы. Сверкая в огне разбитой лампы налитыми кровью глазами, та с досадой и злостью запищала, так что головы обоих стражников чуть не лопнули, и стала биться лбом о дверь. Ручи, упираясь изо всех сил, заблокировал её ружьём Блопа.

— Долго так не выдержит, бежим, — крикнул он толстяку, только успевшему подняться.

Стражники неслись по узким тоннелям, поворачивая наугад, и Блоп не успел заметить, когда перестал слышать шаги друга. Он долго ещё бежал, как в тумане, не разбирая пути, а затем обнаружил, что туман настоящий и заполнил всё вокруг него. Блоп остановился. Темнота отступила. Стены были, похоже, из лунного камня и испускали слабое зеленоватое свечение. Тяжело дыша, он вытянул руку и не увидел кончиков своих пальцев. Испугавшись, он резко прижал её к себе и вскрикнул. Эхо унеслось куда-то в глубину тоннеля.

— Ручи! — закричал толстяк дрожащим голосом, — Ручи! Луны тебя подери!

Из глаз Блопа покатились крупные слёзы.

— Предатель! — засипел он, срывая глотку. — Сопляк!

От отчаянья он ударил кулаком в стену. Она неожиданно поддалась, сдвинувшись под ударом, так что Блоп провалился вперёд в узкий лестничный пролёт и, ударившись головой, потерял сознание.

Он проснулся в луже собственной крови, замёрзший, с больным горлом и такой звенящей головой, что ему невероятно трудно было не только мысли привести в порядок, но и просто встать. Рукой ощупав мокрый лоб, он вновь заплакал и пролежал, содрогаясь, несколько минут. Слезы помогли, головная боль немного отступила. Собрав остатки сил, он нащупал стену, по которой тут же заскользил рукой, но затем упёрся в выступ одной из металлических пластин своего доспеха и сумел сесть. Голова толстяка кружилась, но, превозмогая тошноту и боль, он поднялся. С досады пнув острую ступень, раскроившую его лоб, он лишь больно ударил носок. Так он вспомнил, что на хорошие сапоги денег уже не хватило.

Постояв немного у стены и придя в себя, стражник медленно пошёл по ступеням вверх. Те пару раз круто поворачивали, но довольно быстро закончились деревянной дверью с засовом.

— Хвала Сердцу! — произнёс Блоп и поднял его.

Дверь отворилась со скрипом, но ничего не изменилось. Впереди такой же плотной пеленой стоял туман. Каменная мостовая за дверью так же светилась загробным зеленоватым светом. Тут было даже темнее, потому что вокруг не было стен, которые подсвечивали стражнику путь в коридоре. Блоп сглотнул и сделал неуверенный шаг наружу.

— Есть тут кто? — тихо-тихо произнёс он себе под нос.

И тут за его спиной раздался душераздирающий писк. Блоп выскочил на улицу и захлопнул дверь, прижавшись к ней всем телом. С той стороны что-то ударилось о дверь, и Блоп услышал, как на своё место упал засов. Он чуть ослабил напор, что-то вновь ударилось о дверь, но та была крепко заперта. Блоп отступил на шаг. Дверь дёрнулась под ударом, но не открылась, и толстяк бросился вперёд, спотыкаясь и поскальзываясь на мокрой мостовой.

Из тумана перед ним возникла стена. Он еле успел выставить вперёд руки и смягчить столкновение. Кираса звякнула о камень, стражник остановился, прислушался и быстро пошёл вдоль стены, иногда переходя на бег, но через несколько шагов снова остановился и закрутил головой. Откуда-то доносились отзвуки мелодии, похожие на музыку шарманки. Блоп присел, затем встал и снова пошёл вдоль стены, резко повернувшей за угол. Музыка стала громче. За поворотом туман был как будто бы слабее, и Блоп различил очертания площади и фонтана посередине. Мелодия играла теперь отчетливо, и действительно, было похоже, что это заведённая пластина, по программе которой молоточки отыгрывали незамысловатую мелодию.

Стражник увидел, что что-то движется в тумане рядом с фонтаном, и тут же спрятался обратно за поворот. Латы снова предательски звякнули. Тяжело дыша, он долго не решался вновь посмотреть за угол. Но ничего не происходило, и наконец любопытство пересилило. Осторожно, одним глазом, он высунулся и вновь увидел движение. На этот раз с обеих сторон. Блоп стал ждать и различил фигуру, словно бы ходившую по кругу, затем другую, а затем он понял, что их три. Фигуры непрерывно двигались вокруг неработающего фонтана в ритм музыке. Почему-то цифра три придала Блопу храбрости, и он вышел из-за угла и сделал несколько шагов по направлению к ним. Теперь он различил, что это были фигуры металлических петухов. Они сгибались и разгибались, словно клевали зерно, стоя на шестах, уходивших под землю, где наверняка и располагался движущий их механизм. Подняв голову, стражник увидел, что приводило в движение петухов, а заодно и разгоняло туман рядом с фонтаном, из которого прямо посередине торчал огромный ветряк, медленно и чинно вращавший лопастями высоко в вышине. Блоп обошёл фонтан вокруг и, не найдя более ничего интересного, хотел было пойти дальше, но не смог вспомнить, с какой стороны пришёл.

— Ведьмины круги, — пробормотал он себе под нос, — запутали меня совсем.

С досады он топнул ногой и замер, потому что звук его деревянной подошвы почему-то стал каменным. Он оглянулся и увидел, что среди наклоняющихся петухов движется ещё одна фигура — намного выше их. Медленно ступая, она шла прямо к стражнику. Блоп никак не мог разглядеть, что это было. Фигура несла в руке что-то длинное, и этим длинным она начала замахиваться на него. Толстяк успел отскочить в последний момент, когда большой двуручный меч опустился на то место, где он стоял ещё секунду назад. Блоп снова бросился бежать, но в том направлении, куда дёрнулось его тело, уже была другая такая же фигура, поднимавшая меч для замаха. Стражник не успел ничего сообразить и инстинктивно бросился на неё, ударив всем телом о металлические доспехи, посыпавшиеся от удара. Фигура подломила ногу и завалилась назад. Испуганный и удивлённый, Блоп повалился на неё, раздавив ей грудную клетку. Барахтаясь в ржавом металле, толстяк никак не мог найти опору и встать. Наконец поднявшись, он увидел, что второй ржавый рыцарь, пытаясь поднять меч, вырвал себе руки и теперь стоял возле них, печально пошатываясь.

— Так тебе и надо, — произнёс Блоп.

Он подошёл ближе и пнул рыцаря, отчего тот потерял равновесие и упал прямо под голову металлического петуха. Тот клюнул его, продолжая свой танец, зацепил шлем рыцаря и потащил его вокруг фонтана. Толстяк дёрнул ногой, стряхивая ржавчину, и обернулся, чуть не споткнувшись о маленькую девочку, стоявшую прямо перед ним в белом платке и тёмно-синем плаще, с лукошком на локте.

— Если не убьёшь меня, я отведу тебя к твоему другу, — заискивающе произнесла девочка.

— Убью? — переспросил застигнутый врасплох Блоп.

— Так, значит, убьёшь? — грустно спросила девочка. — Ну, хорошо, — и она встала на колени, достала из лукошка маленькую арфу и начала играть незнакомую Блопу мелодию.

В полной растерянности Блоп присел рядом с девочкой и внимательно на неё посмотрел. Она была очень миловидной, какой бывают дети лет десяти, с мягкими и печальными чертами, большими глазами, полуприкрытыми, словно она находилась в трансе во время игры на музыкальном инструменте.

— Я вовсе не собираюсь тебя убивать, — постарался как можно более дружелюбно сказать Блоп, — я вообще никого никогда не убивал.

Девочка перестала играть и посмотрела на рыцаря, которого с ужасным скрипом тащил по кругу петух.

— Они же не живые, — как-то неуверенно произнёс толстяк.

— А кто тогда живой? — нахмурившись спросила девочка, — только те, кто из мяса?

— Наверное, — также неуверенно сказал Блоп.

— Сердце даёт жизнь всем, — твердо посмотрела на толстяка девочка, — нет различий.

— Хорошо, — затряс головой Блоп, — ты что-то сказала про моего друга? Откуда ты знаешь, что у меня есть друг и что с ним?

— У него такой же номер на груди, как у тебя, — девочка указала на гравировку личного жетона стражника на кирасе Блопа и так же буднично продолжила: — и он умирает.

— Как? Где? — воскликнул Блоп.

— Тут, недалеко, — кивнула девочка головой в сторону густого тумана.

— Отведи меня туда! Обещаю, обещаю, что не причиню вреда ни тебе, ни твоим близким! — умоляюще затараторил Блоп.

— Обещать вредно, — нахмурилась девочка, — но так и быть, я отведу тебя к твоему другу.

Она убрала арфу в лукошко и засеменила по каменной мостовой, светящейся загробным зелёным светом, в туман.

— Постой, — воскликнул толстяк, догнал её и взял за руку, — я боюсь потеряться в этом ужасном тумане.

— Не знаю, о чём ты, — покачала головой девочка и потянула его за собой.

Блоп спешил за ней, боясь врезаться во что-нибудь или отпустить её руку — теперь это казалось ему равносильным смерти. В конце концов его страх сбылся, и он налетел со всего размаху на угол каменного дома, отпустил руку и стукнулся кирасой о камень, отлетев на пару шагов назад, но тут же вскочил — и чуть не сбил девочку с ног.

— Пришли, — сказала она с укоризной.

Тот посмотрел вниз, где под ногами начиналась исчезавшая в тумане лестница, а на ней он увидел руку Ручи. Видимо, он полз по ней вверх, и ему не хватило нескольких ступеней, чтобы подняться. Блоп бросился к другу и затряс его.

— Ручи, Ручи, просыпайся, слышишь меня! — закричал он.

— Не слышит, — скривив губы, произнесла девочка, — и не надо кричать, это привлекает внимание.

Блоп притих, в страхе припал к земле, потряс друга, а потом посмотрел на девочку.

— И что теперь делать? — умоляюще спросил он.

Та помялась, но потом кивнула в сторону и сказала:

— Нести к бабушке Этут. Она вылечит.

— Куда? — резко спросил Блоп, поднимаясь и хватая руку бездыханного друга, чтобы взвалить его на плечи.

— Сначала подними его, а потом пойдём, — с сомнением произнесла девочка и взяла лукошко двумя руками.

Блоп неодобрительно посмотрел на неё, а потом принялся поднимать Ручи, неуклюже упирая его в стену и пытаясь спиной подлезть под его грудь и живот. Затем он стал натягивать руки себе на плечи и, пыхтя, подлезать дальше. Девочка отстранённо била коленями лукошко и смотрела на страдания Блопа. Длинное тело Ручи коротышке Блопу не поддавалось.

Наконец ему удалось взвалить Ручи себе на спину, и он, тужась, поднялся на пару ступеней и упал. Девочкаблагоразумно отошла и засмеялась.

—Ничего смешного тут нет, — зло произнёс Блоп.

— Тащи за руки, по-другому у тебя не выйдет, — хмыкнула девочка.

Блоп тяжело вздохнул, встал, взял друга за здоровую руку и протащил полметра.

— Вот, видишь, а теперь иди за мной, — кивнула девочка и медленно двинулась в туман.

Блоп плюнул, повернулся к ней лицом, присел, взял руку друга и потащил его вслед за девочкой.

Глава 14 Часть 2

Шли они довольно долго. По меркам Блопа, прошла целая вечность, и он несколько раз просил спутницу остановиться и отдыхал, пытаясь разглядеть на лице Ручи признаки жизни. Но вот они добрались до маленькой деревянной двери, и девочка постучала. Долго ничего не происходило, Блоп уже начал было думать, что его проводница ошиблась, но затем из-за двери раздался старый скрипучий голос:

— Ты кого это привела?

— Это глупые люди, бабушка, они не хотят нам навредить, — ответила девочка.

Блоп посмотрел на неё, но ничего не сказал.

— Им нужна помощь. Один из них умирает, — продолжила девочка, — ты одна можешь им помочь.

Дверь долго не отвечала.

— А почему я должна им помогать? — спросил старушечий голос с вызовом.

— Потому что они обещали нас не убивать, — ответила девочка так, словно подобный аргумент мог убедить любого.

Дверь вновь надолго замолчала, но потом раздался звук отпираемого засова, и из-за дверей выглянула старуха в пенсне. Она недобрым взглядом изучила Блопа и Ручи, валявшегося на земле, а затем посмотрела на девочку.

— Внучка, ты уверена? — спросила она, прищурив глаза.

— Да, бабушка.

— В последний раз ты… — начала было старуха, но вздохнула и открыла дверь, исчезнув внутри.

Девочка вошла, поманив Блопа за собой. Он неуклюже втащил Ручи внутрь, стукнув несколько раз головой о скрипучую деревянную лестницу, которая спускалась от двери вниз, почти в погреб, где и располагалось жильё.

Там туман был почти прозрачным, в центре стоял стол, за ним двухъярусная кровать, а рядом дверь ещё в одну комнату. Несколько покосившихся шкафов были забиты книгами и посудой, давно покрывшейся паутиной. Блоп с огромным трудом водрузил тело друга на матрас на нижней лежанке и присел рядом, сняв кирасу.

— Что с ним? — спросила старуха, пока мыла руки.

— Не местные. У этого, видишь, лоб, а тот цел, похоже, — ответила девочка, запирая дверь.

— Ясно, всё как всегда, — прокаркала старуха и пошла к одному из шкафов, заскрипела дверцей и вынула спрятанный между книг нож с голубым лезвием.

Блоп смотрел, как она вернулась к раковине, аккуратно помыла нож и направилась к лежащему на кровати Ручи. Подойдя к нему, она занесла нож над его шеей. В этот же момент Блоп в ужасе вскочил и выбил его из рук старухи:

— Ты что делаешь, ведьма!

Нож упал на пол, и его лезвие разлетелось на маленькие осколки. Девочка и старуха вопросительно уставились на Блопа.

— Ему лунами мозги высушило? — спросила старуха у девочки.

— Похоже на то, — кивнула та и обратилась к тяжело дышавшему Блопу. — Ты разбил ритуальный нож, теперь мы не сможем помочь твоему другу.

Блоп с ужасом и непониманием смотрел то на девочку, то на осколки ножа, то на старуху, то на Ручи.

— Ты меня слышишь? — переспросила девочка, помахав рукой.

Блоп неуверенно кивнул.

— Он туго соображает, всё ясно, — рассерженно сказала старуха.

Она снова подошла к раковине, помыла руки, потом взяла метлу и принялась сгребать осколки в маленький металлический совок под раковиной.

— У тебя кровь идёт, — произнесла девочка.

Блоп вопросительно наклонил голову, но затем вспомнил и дотронулся до лба, всё ещё кровоточившего.

— Это тебя и спасло, — продолжила она, встав из-за стола и направившись к лежащему на постели длинному стражнику.

Подойдя, она провела рукой над его телом:

— А он целый.

Блоп непонимающе смотрел на неё.

— Туман принимает только страдание, — покачала она головой, посмотрев на Блопа. — Без страдания он забирает.

Она посмотрела на старуху, которая ссыпала остатки ножа в мусорное ведро и снова мыла руки.

— Только ножом из голубого стекла можно вызвать в живом существе настоящее страдание, если он не вошёл с ним в туман. Но теперь ножа у нас нет.

— Ну откуда же я мог знать! — почти заплакал Блоп. — Ваши эти дурацкие правила. Тут что, на входе написано: «Страдайте, чтобы выжить» и «Не разбивайте ритуальные ножи»? Я просто друга защищал.

— Надо доверять людям до конца, если один раз доверился, — проскрипела старуха, закрывая кран и усаживаясь за стол.

— Ну, может, есть ещё ножи? Или стекло это? — с надеждой спросил толстяк, присаживаясь на край кровати.

— Стекло-то есть, сколько угодно, — усмехнулась старуха.

— Ритуал не совершить, чтобы проклясть клинок, — закончила за неё девочка.

Наступила тишина, слышно было лишь тяжёлое дыхание Блопа. Пот мелкими каплями покрывал его сальное лицо.

— Можно, конечно, совершить, — протянула задумчиво старуха, встала и вновь пошла к раковине мыть руки.

— Как? — спросила девочка, снимая плащ и направляясь к вешалке.

— На фабрике, — тихо произнесла старуха, поморщившись и схватившись правой рукой за спину.

Девочка повесила плащ и уставилась на старуху.

— Да-да. Э-э-х. Там, среди всего этого хлама, где-то наверху, у мистиков, была ритуальная комната, — задумчиво произнесла старуха, разгибаясь.

— Я туда не пойду, — отрезала девочка, возвращаясь к столу.

— Да я бы тебя и не отпустила, — усмехнулась старуха, — но этот, с высушенными мозгами, может сходить.

Обе уставились на Блопа, вытаращившего на них глаза.

— У меня не сухие мозги, — с обидой ответил он.

— А какие? Мокрые? Да не переживай, все рождаются разными, сердце для всех находит место, — улыбнулась старуха редкими тёмными зубами.

— А что это за место такое? — неуверенно спросил Блоп, делая шаг к столу.

— Ты совсем ничего не знаешь о том, куда попал? — спросила девочка, явно не в силах поверить в невежество собеседника.

— Ну… — протянул Блоп, опираясь на стол, — это Квартал Туманов.

— Неплохо для начала, — усмехнулась старуха, — а ещё?

— В Городе говорят, что тут все сошли с ума, — произнёс толстяк и оглядел присутствующих.

Старуха вновь усмехнулась, встала и пошла к раковине.

— Мало ли что там говорят, — произнесла она, включив воду. — Мне вот интересно, а там что, все в своём уме?

— Нет, — задумчиво ответил Блоп.

— Вот и я так думаю, — закончила старуха, выключая воду и вытирая руки о тряпку на спинке своего стула.

— Здесь случилось большое горе, — произнесла девочка.

— Да, — кивнула старуха, присаживаясь, — группа мистиков проводила здесь эксперимент… Они, кажется, хотели получить альтернативу чёрному дыму.

Блоп с недоумением смотрел на неё.

— Если ты не в курсе, то чёрный дым обогащён дыханием Сердца. Они держат Сердце взаперти там, в Храме, и накачивают его последними вздохами эту чёрную субстанцию, на которой работают все их мерзкие машины и железные существа, включая дракона. Про дракона-то знаешь?

Блоп кивнул.

— Хоть что-то знает, — прищурилась на толстяка старуха и засмеялась, затем встала, подошла к раковине и, вновь включив воду, продолжила: — Так вот, они поставили в центре Квартала большой котел и выпаривали в нём воду, запуская пар в похожий механизм, но заряжать его хотели эмоциями.

Она закончила, вытерла руки и присела обратно.

— Ну, а какая у нас самая сильная эмоция? — с задором спросила она, оглядывая Блопа и девочку, и, не дождавшись ответа, закончила сама: — Правильно, страдания, страх и ненависть.

Она до слёз расхохоталась и долго ещё приходила в себя, подрагивая и икая.

— Вот они и сделали пыточную из старого хранилища, — продолжила она, успокоившись, — крюки, дыбы. Крики было слышно даже ночью. Люди, говорят, ходили в Магистрат, Культ, к великим домам обращались. Бесполезно. Решение было принято где-то на самом верху.

Она вновь приподнялась, но тут же схватилась за спину и села обратно.

— Я помню, как выглядят солнца. Была, как она, — кивнула старуха на девочку, — когда случилась авария. А теперь я тут одна такая осталась, из первых, да и мне скоро умирать.

— Бабушка Этут, — укоризненно посмотрела на старуху девочка.

— А что, золотце, так устроена жизнь. И я, признаться, рада бы уже помереть, — усмехнулась старуха, искоса посмотрев на стражника.

— Вы сказали про аварию, — напомнил Блоп.

— Да, да, — произнесла Этут, с трудом поднимаясь, — они использовали заключённых для своих грязных дел, как говорил мне отец. Насыщали свой магический пар страданиями этих несчастных. Стоило тебе украсть краюху хлеба, и ты попадался, твоя судьба была решена. Стражи не хватало, чтобы ловить преступников, и сюда прислали особый полк рыцарей в чёрном. Этих механических големов. Старуха, кряхтя, вновь добралась до раковины и включила воду.

— Они пробовали заряжать их своим паром, но хватало ненадолго, хоть и складировали они этой дряни полным-полно. Забили все склады и погреба, включая городскую ратушу. Но то, что нужно, у них, видимо, не получалось, — произнесла она, вытирая руки, — и кто-то, а я думаю, что они сами, взорвал их основное хранилище. Я была в школе и слышала только страшный грохот. Меня забрал домой отец, а через несколько часов туман распространился по всему Кварталу. Стража спешно заперла ворота снаружи, и больше мы их не видели.

Старуха села и положила голову на руку.

— С тех пор всё здесь вот так, — произнесла она и снова подошла к раковине, — а то, что мы все немножко того (она покрутила мокрой рукой у виска)… не знаю. Не хуже остальных. Жить здесь тяжело, не спорю. Но… Такая жизнь меняет.

Она вытерла руки и вновь включила воду.

— Ритуальная комната, — напомнил Блоп.

— Ах, да, комната… — старуха ударила себя тыльной частью ладони по голове. — Там, где был старый склад и лаборатория, там часть постройки чудом сохранилась. Внучка была, видела. Я-то в тумане вижу так себе, а вот она прилично.

— Да, там всё работает, механизм всё ещё качает из котла пар, — кивнула девочка. — И рыцари ходят, и не только они. Я там кого-то ещё видела.

— Не знаю я про кого-то ещё, — произнесла старуха, вновь присаживаясь за стол с полотенцем в руках, — но то, что там всё работает, — это точно. Значит, и ритуальная комната цела.

— Бабушка, время, — девочка указала на часы.

— Ох, вовремя ты! — крякнула старуха, слезла со стула и пошла к двери возле кровати.

— Отдыхай пока, — обратилась она к Блопу, указывая взглядом на верхнюю кровать, — потом расскажу, что делать.

— А как же? — спросил было толстяк, но Этут уже исчезла за дверью.

— Не переживай за своего друга, — ответила за старуху девочка, — время ещё есть.

Блоп посмотрел на побелевшее тело Ручи и с досадой произнёс:

— Видишь, нам всё ещё везёт…

— Как утопленнице… — произнесла вслух Ки.

Герцогиня сидела в кабинете отца в большом кресле за его старым рабочим столом. На её лице лежала маска напряжённой, не находящей выхода, борьбы. Письмо, которое лежало в шкатулке на столе, жгло ей пальцы, даже когда она не держала его в руках. Над столом вращался сверкающий золотом жезл. Но внутреннее волнение не давало герцогине сосредоточится, поэтому иллюзия постоянно расплывалась на пузыри и не хотела держать форму. Проклятый долг, трижды неладный Тэмен, такой отвратительный и такой нужный. Неужели это любовь? Вот такая, странная, кривая, извращённая. Любовь к врагу, олицетворению всего омерзительного, противного её роду, её семье, уничтоженной им. Пускай не сам, но он пособник, пособник этого ужасного сговора. И, тем не менее, она не могла без него. Ни как герцогиня, ни как женщина. И ей самой трудно было понять, как так произошло, что, потеряв его, она обнаружила в себе самые неприятные чувства, которым не могло и не должно было быть места в её плане. А что план? План почил в пучине страха. Красная луна. Она ударила своим белым кулачком о стол, так что старый пергамент подхватил это мимолетное дуновение и бросился к открытой дверце, ведущей в оранжерею. Но его тут же поймала подскочившая Асоль и положила обратно на стол, рядом с рукой хозяйки.

— Милая моя, дорогая Асоль, — улыбнулась герцогиня и погладила собаку за ухом, — одна ты у меня.

Покачав головой, Ки откинулась в кресле и хотела было закричать, но в этот момент раздался тихий звоночек. Герцогиня удивилась, но потом произнесла предательски срывающимся голосом:

— Да.

Раздался скрип, и из-под ширмы рядом с дверцами лифта появилась служанка. Опустив глаза, поклонилась Ки:

— К вам посетитель… ница. Госпожа Лай. Говорит, по делу срочному и требующему вашего немедленного внимания.

Герцогиня удивлённо посмотрела на служанку, потом на Асоль, всем своим видом выразившую такое же удивление, как и Ки.

— Хмм, — усаживаясь поудобнее в кресле произнесла герцогиня. — Но кто это?

Служанка подняла глаза на Ки:

— О ней разное говорят. Одни говорят, она помогает в делах, а другие — что губит людей.

— Губит, говоришь, — задумчиво протянула герцогиня, — хорошо, зови её.

Служанка вновь поклонилась и исчезла за ширмой. Вновь скрипнула дверь и послышались тихие шаги по маленькой винтовой лестнице.

Ки встала, подошла к зеркалу и поправила причёску. В глубине замка заскрипел лифт, герцогиня подошла к столу и стала ждать. Асоль легла между хозяйкой и дверями. После непродолжительного ожидания кабинка поднялась на верхний этаж, решётка отворилась и, раскрыв дверцы, в кабинет вошла тучная неопределённого возраста женщина в дорогом чёрном платье с красными бутонами, кольцами опоясывавшими его по талии. Она сделала книксен и глубоко поклонилась герцогине.

— Моя повелительница, я слышала о вашей красоте, но слухи, поверьте, оказались лишь бледным отражением… — расплылась женщина в улыбке, занявшей почти всё её лицо.

— Покончим с формальностями, — сухо отрезала герцогиня, — что привело вас в столь поздний час в мои покои?

Дама улыбнулась ещё шире, хотя это, казалось, было невозможно.

— Ах, какой у вас милый деградант… — начала было женщина, но Асоль удостоила её таким взглядом, что та нашла лучшим сменить направление монолога. — Я здесь, потому что у вас есть трудности. А там, где трудности, там и я.

— И какие же трудности, по-вашему, могут быть у герцогини? — скривила рот Ки.

— Самые обычные, — засмеялась женщина, поправляя вуаль, — сердечные.

В груди герцогини ёкнуло, но она не подала виду. Только Асоль под её ногами зарычала на вошедшую. Ки легонько топнула каблуком, собака замолкла.

— И что вы знаете о моих сердечных трудностях? — медленно выговорила герцогиня.

— Вы только не примите мои слова за неуважение к вашей персоне, — низко поклонилась женщина, и, не поднимая головы, произнесла: — но весь Город видел Белую Деву.

Ки вздохнула, отвернулась, вновь посмотрела на вошедшую и направилась к дверям на балкон.

Женщина коротко взглянула на неё и сделала шаг вслед за герцогиней, но Асоль встала у неё на пути, обнажив зубы и зарычав, отчего Лай отступила обратно на первоначальную позицию, прищурив глаза на собаку. Герцогиня встала в дверях, вдохнула вечерний воздух и закрыла глаза.

— Я уверена, вы в курсе, что я могу отправить вас в темницу за такие слова, — произнесла она бесстрастно и с какой-то печалью в голосе.

— Вполне, — улыбнулась гостья, — но я также знаю, что женщины в вашем положении не отказываются от помощи. И, надеюсь, вы понимаете, что сейчас я не только о сердечных делах.

— Смело, — повернулась к женщине герцогиня, — только за это вы могли бы лишиться головы.

— О, — захихикала Лай, — знали бы вы, сколько раз я слышала это от особ вашего положения. И, тем не менее, я всё ещё жива, а это значит, что они остались довольны моими услугами.

— И кто же ваши клиенты? — подняв правую бровь, спросила Ки.

— Те, кто предпочёл бы, чтобы я никогда не произносила их имена, — ответила женщина, расплывшись в самой широкой улыбке, на которую была способна.

— Что ж, достойный ответ, — кивнула Ки, — но он ни на шаг не приближает вас к тому, чтобы я поверила вам.

Она прошлась обратно к столу и посмотрела женщине прямо в глаза.

— Я что-то запамятовала, кто прислал вас? — решила она взять инициативу в свои руки.

— Ветер быстро разносит слово, — улыбнулась женщина ещё шире, — я лишь следую туда, откуда он дует.

— Говорят, тем, кто владеет словом, не нужна армия, — вздохнула Ки, развернулась и показала рукой на чайный столик с двумя стульями, — присаживайтесь.

Дама улыбнулась ещё шире — так, что, казалось, сейчас её щёки разорвутся, и, поглядывая на Асоль, прошла к столику.

Она уселась на дальний от дверей стул, расправив своё пышное платье.

— Благодарю, — вновь поклонилась она.

Ки присела напротив, за столик с зеркалами.

— Вам что-нибудь предложить? — учтиво спросила она.

— Если у вас найдется немного креплёной забывай-воды, я бы не отказалась, — хихикнула женщина и поправила вуаль.

Ки подняла со своего столика колокольчик и позвонила в него два раза.

— Так скажите же мне наконец, любезная Лай, — уже мягче и приятнее произнесла герцогиня, — что за услуги вы можете предоставить?

— Ох, Ваша Светлость, — хихикнула женщина и забегала глазами-бусинками, — да всё, что хотите, отворот, приворот, заворот, ну и, разумеется, порча, сглаз. Совершенно обычный арсенал. Ну, яды ещё…

В этот момент за ширмой раздался тихий стук, и герцогиня громко прервала Лай:

— Да, войдите.

Из-за ширмы появилась служанка с подносом в руках. На нём стоял графин с чайного цвета жидкостью и две рюмки. Ки указала взглядом на даму, и служанка поставила поднос на чайный столик, налила в одну рюмку немного жидкости и направилась обратно за ширму. Ки проводила её взглядом и вновь взглянула на женщину. Та улыбнулась герцогине, залпом осушила рюмку и прикрыла глаза от удовольствия.

— Как тепло, м-м-м, — улыбнулась она, — обожаю старые запасы великих домов. Ничего подобного нигде не попробуешь.

— Не стану спорить, — напряжённо ответила герцогиня, — ваш, м-м-м, спектр услуг, мадмуазель Лай, оставляет меня в глубоких сомнениях, что вы выбрали правильного слушателя для таких низких и, я бы сказала, отвратительных предложений.

— И я не стану спорить с вами, моя дорогая герцогиня, — как-то тепло и по-дружески произнесла Лай, немного обмякнув на стуле. — Вы совершенно правы, мои методы ужасны и отвратительны, низки и бесчеловечны. Но рано или поздно всякий достигший высокого положения прибегает к ним, чтобы положение это сохранить.

Ки поднялась со своего стула.

— Думаю, вы всё же пришли не по адресу, — холодно ответила Ки и посмотрела прямо в глаза Лай.

Собеседница даже не удивилась, а лишь пожала плечами, налила себе ещё одну рюмку, тут же её выпила, поднялась, поклонилась и направилась к лифту. Закрывая за собой решётчатую дверь, она вновь улыбнулась во всё лицо и произнесла:

— Если вы всё же вдруг передумаете, приходите в Забытый Костёл в Квартале Мистиков. В любое время. До свидания, Ваша Светлость.

Ки ничего не ответила и даже не повернулась к Лай. И только когда кабинка лифта скрылась из виду, герцогиня, как-то растерянно и тяжело дыша, подошла к выходу на балкон и оперлась обеими руками о золотые ручки дверей.

Звёздное небо над Городом и несколько лунных дисков пересекла чёрная тень и исчезла в районе Дворца. Герцогиня села в проходе и закрыла лицо руками, плечи её сотрясло беззвучное рыдание. Асоль подошла и ткнулась в хозяйкины ладони холодным носом.

Глава 15 часть 1

— Вы должны отправиться на восток, туда, где начинаются пустоши, — тихо начал Отец, — и узнать, что привело сюда дракона. Их не видели в этих краях так давно, что никто и не вспомнит. А теперь он здесь.

Старик отвлёкся от коленки Гудди и указал на гигантскую тварь за своей спиной, занявшую весь внутренний двор за мастерской. Множество оживлённых всё ещё увозили запчасти, освобождая место для чудовища, что окончательно превращало док в склад для хлама. Снорри нахмурился.

— Я обсудил это с Бароном, — посмотрел на него старик, закрывая металлическую раковину на ноге куклы, — это важно, важнее, чем взорвать очередной завод.

— А это как-нибудь связано с тем, как мне стать человеком? — спросил Гудди, дёрнув ногой.

— Не дёргайся, — заворчал старик, — дай закончить.

— Ещё одна самоубийственная миссия, — булькнул Рауд, — быть сожжёнными пламенем дракона или в сердечной печи? Трудный выбор.

Осьминог прищурился и посмотрел на Гудди. Тот взглянул на Рауда, а затем на Снорри, человек вздохнул и кивнул.

— Вот и славно, — закивал головой старик, поднимаясь и отряхивая руки, — легенды говорят, что драконов было много, и они родились в самом начале, но покинули Сердце, ибо они единственные родились с целью.

— С какой? — спросил Гудди, топая отремонтированной ногой.

Отец помолчал, разглядывая блики солнечного света на чешуе монстра.

— Знаешь, если я буду захламлять ваши головы этой древней чушью, в ней не останется места для дела, — скривил губы старик, — давайте-ка, поспешите. Луны убывают, времени мало.

И с этими словами он развернулся и направился в сторону возведённой вокруг крыла чудовища конструкции, позволявшей сращивать его кости под нужным углом.

— И зачем он его лечит? — спросил Рауд. — Неужели планирует использовать его?

— Мне кажется, что он лечит его из сочувствия, — произнёс Гудди, провожая взглядом старика.

— Смотри, а деревяшка-то соображает получше тебя, — ехидно усмехнулся Снорри и направился к доку, выходившему в каньон широкой естественной аркой, где располагались малые летательные аппараты свободного флота. — Пошли, и пусть нам повезёт найти в этой куче хлама что-то летающее.

— Я не только деревянный, у меня много металлических деталей, — прозвенел Гудди спине уходящего человека.

— Пойдём, по дороге поспорите, — пробулькал, проплывая мимо куклы, Рауд.

Гудди нахмурился нарисованными бровями, но последовал за осьминогом.

Старый хлам, что выносили из внутреннего двора, занимал теперь все проходы, и Гудди пришлось постараться, чтобы найти выход из этого стихийного лабиринта, прежде чем он попал в тёмную пещеру. Кое-где в пещере горели огоньки техников, проводивших осмотр и заправлявших расставленные над ремонтными блоками скутеры, летающие гондолы и лёгкие парусники. Мерцающий свет играючи бегал по металлической краске, подчёркивая тонкость форм обтекаемых двигателей и сверкающих бортов. За всем этим скоплением техники огромным ртом белела зона вылета из дока, а в ней мерцала в лучах полуденных звёзд мачта флагманского галеона. Для переоснащения два голема-гиганта подняли его со дна каньона на каменных руках. И сейчас на нём проводили проверку двигателей, отчего в каньоне стоял ужасный шум. Скоро должны были состояться тренировочные манёвры, где он вместе с основной флотилией должен был совершить проверочный круг по плато.

Снорри стоял возле трёхместного аэроцикла, с сомнением уставившись на уровень заправки.

— Неужели удача? — он постучал по мерцающему прибору, хмыкнул, прыгнул за руль и резко поднял судно с земли, обдав жаром двигателей осьминога и куклу.

— Эй, полегче, — крикнул Рауд, — не забывай, что не только у тебя здесь есть кожа.

— А у меня много деревянных деталей, — подойдя, произнёс Гудди.

— Так ты всё-таки деревяшка? — усмехнулся Снорри, сажая летательный аппарат и направляясь в диспетчерскую. — Я за провиантом.

— Я… — начал было Гудди, но не стал продолжать.

Рауд посмотрел на него и уселся на своё привычное место в хвосте мотоцикла — за пулемётом.

— Он такой, — булькнул осьминог, — где-то внутри, думаю, в нём всё же есть и сочувствие. Он просто не умеет его проявлять. Хотя кого я обманываю…

— Как вы вообще дружите? — удивился Гудди, садясь в пассажирское кресло и пристёгивая ремень безопасности.

— Трудно выразить, — покачал головой Рауд, — просто он не воспринимает всерьёз меня, а я его.

Гудди обернулся на пролетавшую мимо лодку с мерцающим дном. На ней среди разношёрстной компании сидел знакомый ему молоток, помахавший рукой то ли ему, то ли кому-то ещё в глубине ангара.

— Знаешь, мне один моряк рассказывал, что каждый живущий — это такой же осколок Сердца, который вы, оживлённые, носите в груди. Бывает, что люди встречаются, и края этих осколков совпадают, — глядя в потолок, выпустил пузыри Рауд, — вот наши, похоже, совпали. По крайней мере, я так себя успокаиваю.

— А бывает так, что ты чувствуешь, что твой осколок совпал, а у другого человека нет? — повернулся к осьминогу Гудди.

— Сплошь и рядом, — булькнул Рауд. — Вот даже сейчас, мы летим разбираться, почему это осколок дракона не совпадает с нашим.

— А если обтесать осколки, чтобы они совпали? — не унимался Гудди.

— Такое тоже бывает, — хмыкнул осьминог, — всякое бывает. Но ты это, особо не цепляйся. Моряки разное говорят, особенно после пары месяцев в море.

Гудди хотел уточнить, о чём говорит Рауд, но в этот момент вернулся здоровяк с провиантом и бросил его с размаху кукле на руки.

— Закрепи, — буркнул он и уселся за руль.

Гудди недовольно заёрзал, достал сбоку ещё один ремень и закрепил им рюкзак себе на коленях.

— Готовы? — спросил Снорри, заводя аппарат и нацепляя на глаза лётные очки.

—Да, — хором ответили пассажиры, и мотоцикл пулей вылетел из пещеры.

Вильнув между кораблем Барона и рукой похожего на гору голема, он взмыл над каньоном, сверкнув бликами от обеих звёзд, и понёсся на восток. Ветер бил в нарисованные глаза Гудди так сильно, что ему казалось, будто свежая краска, которую этим утром нанёс Отец, будет содрана с дерева и он ослепнет. Осьминог прилип всем телом к пулемету. И только Снорри чувствовал себя вольготно, держась за руль с той благородной небрежностью, словно он поднялся в облака на детском прогулочном катере нагулять аппетит перед обедом. Солнца припекали так, что скоро вся поверхность мотоцикла нагрелась, и команде пришлось сесть, чтобы осьминог и человек накинули лёгкие защитные плащи. Гудди плаща не досталось, и за время полета его деревянные детали немного потемнели.

Совсем скоро они пролетели над цеппелинами и раскуроченным ангаром, где остатки сгоревших деталей разбирали сотни оживляшек — с высоты они выглядели, как усердные муравьи. Снорри сделал круг над ними и бросил мотоцикл дальше на восток, где истерзанное ветрами плато острыми зубцами спускалось ниже и, рассыпаясь в мелкую крошку, заползало под мёртвые земли пустошей.

— Здесь было Соляное озеро, — крикнул сквозь ветер осьминог.

— Сам иди в задницу, — откликнулся Снорри и стал снижаться к остову летающего корабля, который, похоже, гнил здесь не одну вечность.

Они приземлились в самый центр остова — он торчал из земли дугообразными металлическими сваями, походившими на рёбра огромного древнего существа. Снорри отцепил рюкзак с провиантом, снял с борта электрическое копьё и пошёл назад, на юго-запад. Возле одной из свай он остановился и обернулся.

— Я видел следы. Много. Схожу посмотреть, — сухо сказал он, — не убейте себя здесь, пока меня нет. Или убейте, мне плевать.

И исчез за сваей. Осьминог по одной отцепил щупальца от пулемёта, размял каждую, снял блокировку с вращающейся кабины и покрутил несколько раз, проверяя ход.

— Отдыхай, — устало сказал Рауд, — он надолго.

— Я бы пошёл с ним, — мечтательно сказал Гудди. — Следы — это так интересно...

— Поверь мне, — хмыкнул осьминог, — нет, ты…

Но сказать это было некому, потому что Гудди уже спешил по неровной, покрытой острыми камнями почве вслед за Снорри. Рауд устало вздохнул, подпёр щупальцем голову и уставился в одну точку.

— Не убейте, убейте, плевать, — пробормотал он, щупая свою тёмную шишку на макушке, которая, как ему казалось, становилась всё больше.

Перепрыгивая через кочки и переходя на бег, там, где это было возможно, оживлённый быстро догнал здоровяка, припавшего к земле на небольшой насыпи, недалеко от маленького дождевого озера.

— А я-то думаю, кто это скачет, как стадо больных яйцебыков, — покачал головой Снорри, поднимаясь. — Я же сказал: оставаться в лагере.

— Лагеря не припомню, разбитый корабль помню, — весело произнёс Гудди, с размаху чуть не врезавшись в человека, — но там нечего делать.

— Ты будешь мне мешать, — прорычал здоровяк, — один я справлюсь быстрее, чем если мне придётся нянчиться с тобой и спасать твою шкуру.

— Пока что в игре «спаси шкуру» у меня явное преимущество, — звонко ответил Гудди и, как ему показалось, улыбнулся, скривив своё забрало, — и я не замедлю тебя, обещаю.

Здоровяк поднял левую бровь, опустил голову к оживлённому и взглянул на него исподлобья.

— Хорошо, — кивнул он, — но ты сам за себя отвечаешь. Если с тобой что-то случится — это не моя забота.

— Пя, — кивнул Гудди.

Снорри вскочил на ноги, быстрым шагом спустился с насыпи и быстро побежал, петляя среди валунов. Гудди поспешил за ним, стараясь не отставать и не удариться всем телом о камни, выраставшие на его пути. Обогнув очередной непонятно откуда взявшийся валун, он с разбегу загнал ногу между двух острых кусков камня, торчавших из земли. Шаги человека удалялись. Оживлённый жалобно зазвенел о помощи, но тут же вспомнил своё обещание. Он схватился за ногу обеими руками и дернул её, но это не помогло. Дёрнул сильнее — нога захрустела, вот-вот готовая сломаться. Гудди стукнул по ней кулаком и уселся на землю, закрыв руками голову. В его нарисованных глазах с треском и шипением навернулись слезы краски. Из-за соседнего валуна появилась фигура Снорри. Он скептически смотрел на куклу. Гудди поднял голову и пожал плечами.

— Ты прав, я бесполезен. Можешь меня здесь бросить, — жалобно прозвенел он.

Здоровяк подошёл и стукнул мыском своего сапога по застрявшей ступне, отчего она тут же выпала из ловушки. Гудди ошарашенно посмотрел сначала на ногу, потом на человека.

— Один — один, деревяшка, — кивнул здоровяк и двинулся дальше.

Они бежали довольно долго, пока не начали подъём обратно на плато. Здесь, среди острых камней, выветренных песком с пустошей, можно было увидеть высохшие деревья и редкий мох, неясно чем питавшийся на этой выжженной поверхности. Снорри перепрыгнул через упавшее дерево и резко остановился; оживлённый налетел на него со всего размаху. Здоровяк придержал куклу, не дав ей упасть и приложил палец ко рту.

— Не шевелись, — прошептал он.

За его спиной Гудди различил находившееся в небольшой низине открытое пространство, посреди которого возвышался холм. Но что-то в этой картине было не так. Он пригляделся: холм двигался, медленно сверкая в лучах солнц. Снорри аккуратно присел и, плавно передвигаясь, спрятался за углом косо торчащего и изъеденного ветрами куска скалы. Гудди последовал его примеру и притаился с противоположной стороны за сухим деревом.

— Красная луна! — тихо выругался здоровяк.

Гудди вопросительно посмотрел на него.

— Он пообедал тем, что нам нужно, — тихо ответил Снорри и в этот раз уже длинно выругался на неизвестном наречии.

Подумав немного и потерев рукоятью землю, он встал и направился к холму.

— Сиди здесь, — бросил он через плечо.

— Вот ведь, — тихо прозвенел Гудди и выглянул из-за дерева.

Здоровяк спустился в низину и медленно, обходя по кругу, приближался к неизвестному объекту. Когда он пересек линию тени, отбрасываемую окружающими кусками породы, холм прекратил двигаться и замер. Снорри замедлил шаг, перехватил копьё в правую руку и положил палец на спусковой крючок. Из холма поднялась большая плоская голова на длинной шее. Вся в чешуе коричневого цвета, с белым ртом и увенчанная двумя узкими щёлками глаз и мохнатой золотой гривой, она спускалась вниз по телу, представлявшему из себя весь «холм» целиком.

Гигантская змея вращающимися тёмными кольцами заполнила пространство вокруг своей головы, под которой раскрылись два больших крыла с устрашающим золотистым рисунком на мягкой серой коже. Перепончатые крылья метнулись вверх и сделали два сильных взмаха, подняв голову выше, но нижняя часть тела так и осталась прикованной к земле. Существо словно проглотило огромный камень, теперь покоившийся в её вздутых внутренностях неподъёмным грузом.

Снорри метнулся вправо, потом влево и побежал к прикованному к земле хвосту, а наконечник его копья зазвенел блестящей молнией. Тварь спикировала ему наперерез, выстрелив вперёд кольцами своего тела. С грохотом и подняв столб пыли, они ударили о землю в том месте, где только что был здоровяк. Но Снорри уже бежал в обход приземлившейся морде чудовища. Оно резко спохватилось и вновь бросилось наперерез человеку. Не имея теперь возможности быстро раскрыть свои крылья для взмаха, оно поползло, извиваясь по земле.

От поднявшейся пыли Гудди перестал видеть происходящее и инстинктивно сделал шаг к арене, где происходила схватка. В ту же секунду здоровяк вылетел из пылевого облака и грохнулся недалеко от него. Копьё упало рядом. Снорри быстро подобрал его и бросился по кругу, обходя чудовище с другой стороны. Стоило ему двинуться — и на место, куда он упал, спикировали кольца змеи. Волной от удара Гудди отбросило на спину, а сухое дерево, скрывавшее его, треснуло и рассыпалось. Оживлённый вскочил и бросился вбок, между камней. Повинуясь внутреннему чувству, он пробирался всё дальше и дальше, но ничего не было видно. Налетевшее облако пыли закрыло от него происходящее на арене. Наконец он забрался на накренившийся валун и смог разглядеть, что битва переместилась к центру. Здоровяк танцевал между вращающихся колец змеи, пытавшейся схватить и сжать его. Но он то резко выворачивался из её хватки, то разил её тело копьём, отчего тварь сотрясалась и отпрыгивала пружиной, сжимая и разжимая свои смертоносные кольца.

Снорри медленно пробирался к прикованному к земле хвосту. Сделав очередной выпад и резанув нападавшее существо по крылу, он прыгнул назад. Но стоило ему повернуться к разбухшей части хвоста — он тут же получил по лицу другим крылом. Копьё отлетело вбок, а сам здоровяк упал на спину. Тварь тут же набросилась на него, раскрыв пасть, и Гудди, подпрыгнувшему от волнения на валуне, показалось, что та его проглотила. Перед его внутренним взором пронёсся выжигающий землю дракон и пепел, оставшийся от лысого лучника. Что-то сковало его тело и он, не в силах двинуться, повалился на камень. Механизм во рту оживлённого жалобно дребезжал, а глаза сжались в две тонкие полоски.

Он оказался в длинном зале с колоннами, затопленном водой. Сам он будто бы погружался в воду, но она была вязкой, и погружение было медленным. Из тёмной глади воды стала подниматься голова дракона. Но не того дракона, что лежал сейчас во внутреннем дворе мастерской. Голова и шея чудовища были покрыты вентилями и трубами, а глаза горели красным огнём. Всё тело Гудди вибрировало, а сознание старалось изо всех сил сбежать от страшной картины, нарисовавшейся перед ним.

Сквозь наступающую темноту до него донёсся рёв. Это был крик человека. Гудди резко пробудился, открыл глаза и, спрыгнув с валуна, со всех ног побежал к месту, где последний раз видел человека. Пыль вращалась вихрями вокруг арены, и он то видел дёргающуюся голову чудовища, то терял её из виду. Пробежав добрую половину пути, он споткнулся о лежавшее на земле копьё. Засомневался на секунду, но всё же схватил его, включил завибрировавший молниями наконечник и бросился к блестящей чешуе. Вместе с налетевшим резким порывом ветра пыль исчезла, и он увидел, как Снорри держится за пасть змеи, встав в распор её нижней и верхней челюсти. Из единственного оставшегося в ней зуба во все стороны брызгал яд. Змея пыталась изо всех сил сжать рот, здоровяк кричал от напряжения, но всё же не сдавался.

Змея вновь стала болтать головой из стороны в сторону, чтобы сбросить человека, но это не помогло. Гудди пришёл в себя и оглянулся как раз вовремя, чтобы увернуться от шлепка змеиного хвоста. Он откатился вбок, а затем, зажав до упора курок, бросился к вздувшемуся от проглоченной жертвы телу чудовища и вонзил сияющее электрическим наконечником копьё — змея замерла. Оживлённый надавил и дёрнул копьё вбок, вспоров её тело. Змея заметалась и упала на землю, выплюнув Снорри. Её глаза налились красным, крылья затрепетали, и она издала такой душераздирающий крик, что обернувшийся Гудди весь зазвенел и копьё выпало из его рук в вытекшую из внутренностей чудовища чёрную жидкость. Обломки скал не выдержали вибрации и грохот падающих камней совершенно оглушил оживлённого.

Тварь бросилась к кукле и, вспахав мордой землю, подкинула Гудди вверх. Подлетев над ареной и зависнув в воздухе он на мгновение увидел двух птиц, мирно игравших в вышине, но потом притяжение взяло верх, и он стал падать в раскрытую пасть чудовища с единственным сверкающим зубом. Однако морда исказилась и, искривившись, вновь взревела. Гудди упал ей прямо на раскрытое крыло, схватившись пальцами за перепончатую поверхность. Внизу, как он успел заметить, Снорри продолжил за него орудовать копьём, разрезав добрую четверть туловища. Земля стала чёрной от вытекшей из него тёмной жидкости. Дрожа, извиваясь и кряхтя, чудовище опустилось на землю.

— Не дай ей закрыть глаза! — закричал здоровяк и бросился к голове змеи. Гудди привстал и, пошатываясь, стал карабкаться к опускающейся на землю макушке. Он забрался на неё в момент, когда тварь почти уже закрыла оба глаза. Схватив руками за мягкие веки, наливавшиеся невероятной тяжестью, он изо всех сил упёрся ногами в лоб. Снорри подбежал, включил копьё и пронзил сначала один глаз (чудовище дёрнулось), затем второй — и змея упала на землю без движения.

— Единственный способ добраться до мозга, — тяжело дыша пояснил здоровяк, присаживаясь на землю рядом, — она сейчас… впрочем, сам увидишь.

Гудди отпустил наконец глаза и спрыгнул с головы — в тот же момент она стала серой и сухой. Гудди дотронулся до макушки, а затем постучал.

— Камень, — удивлённо произнёс он.

— Да, — кивнул здоровяк, откидываясь назад. — Она так регенерирует, отбрасывает туловище, восстанавливается и отращивает новое. Некоторым хватает одного дня.

— Удивительно! — восхитился Гудди.

— Что только Сердце ни сотворит, — устало вздохнул Снорри и оглянулся на останки того, что было змеиным обедом.

Глава 15 часть 2

Иссыхающая кожа чудовища, как простыня, покрывала фигуру другого существа — оно было в несколько раз больше головы змеи, и Гудди всё не мог понять, как та умудрилась его проглотить. Частично переваренное, оно выглядело ужасно, да и, похоже, пахло не очень, потому что Снорри перевязал себе нос оторванным куском плаща. В покрытом красной чешуёй плече существа белел зуб змеи.

— Пустынник, — произнёс Снорри, откидывая кожу змеи и морщась, — мерзкая тварь.

Включив копьё, он разрезал вибрирующим электрическим наконечником брюхо пустынника, и оттуда выпали кишки и желудок.

— Шкатулка в шкатулке, — произнёс впечатлённый Гудди, — у живых у всех так внутри?

— Нет, — ответил Снорри, но потом подумал и добавил: — Да. По-разному. Но бывает и так.

Он стал увлечённо копаться в выпавших внутренностях. Гудди подошёл и присел рядом, пытаясь уследить за тем, как человек надрезал одну кишку за другой.

— Самка, питалась недавно, — задумчиво прокомментировал Снорри. — И хорошо. Больно много пищи для этих окрестностей.

Он встал и выключил копьё.

— Знаешь что. Я видел след, когда мы летели. Я сразу понял, что это пустынники. Стая. То, что стая выживает здесь, в пустошах, говорит о том, что они где-то нашли пропитание. Только эта тварь, — Снорри указал на змею, — может годами находится в анабиозе и ждать жертву. Пустынникам есть надо постоянно, особенно когда в стае самка. И особенно когда она вынашивает детенышей.

— Т-там есть кто-то ещё? — с интересом спросил Гудди, вглядываясь во вспоротый живот самки.

— Нет, ещё не успели, — глухо ответил Снорри, — ты меня не сбивай.

Он опустил глаза, сковырнул копьём засохшую чёрную жидкость с ботинка.

— Остальная стая рядом, и нам надо их выследить, тогда мы поймём, где они питаются. И, может быть, это приведёт нас к дракону, потому что ничего не бывает просто так. Всему есть причины, и, если начать распутывать мелочи, всегда приходишь к большему. Это ясно?

— Да, спасибо, что объяснил, — кивнул Гудди и посмотрел на Снорри виноватыми и одновременно восхищёнными глазами.

— Ты меня прости, — произнёс он, опустив голову, — мне так стыдно.

— О чём ты? — нахмурился здоровяк, поднимаясь.

— Со мной что-то случилось, когда она прыгнула на тебя.

Снорри молча смотрел на оживлённого.

— Меня всего сковало. Я лежал и не мог пошевелиться.

— Но ты же… м-м-м… пришёл, — пожал плечами здоровяк.

— Я видел такие картинки в голове, одну за другой.

— Это страх, — ответил Снорри, хрустнув шеей, — и это нормально.

— Правда? — удивлённо спросил Гудди.

— Нормально испытывать страх. Главное, не дать ему тебе помешать.

— Спасибо, — кивнул Гудди, присаживаясь и проверяя суставы.

— Два — один, деревяшка, — произнёс здоровяк, отвернулся и зашагал прочь от змеи, затем повернулся, открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но только покачал головой и стал подниматься из низины.

Гудди последовал за ним.

— Два — два, — крикнул ему вслед оживлённый, — я ведь не дал ей тебя съесть.

— А кто сказал, что она бы меня съела? — бросил через плечо Снорри, скрываясь за обломком скалы.

Только к вечеру, когда старшая звезда уже клонилась к закату, они вышли к высоким скалистым берегам высохшего озера. Внизу, на потрескавшемся дне, были ясно видны следы оставшихся пустынников. Один из них хромал. Как объяснил Снорри, скорее всего, они уже начали драться друг с другом из-за голода, потому что других крупных следов он не видел, а напасть на них не могли — некому.

— И в такой ситуации им ничего не остается, как вернуться к старому источнику пропитания.

Подтверждало его теорию и то, что пустынники начали инстинктивно поворачивать по дуге обратно, совершая большой круг.

— А это значит, что нам надо идти им навстречу, — закончил он, почёсывая нос.

Гудди вопросительно посмотрел на него.

— Тебе придётся вернуться к Рауду. Тем более, скоро ночь. Вдвоём вы полетите на северо-восток и будете ждать их там. На рассвете они должны будут показаться вон из-за тех холмов, — махнул он в сторону горизонта. — Я попробую передать ему всё по радио, но там, в долине, будет много помех. Здесь месторождение руды.

— Откуда ты всё это знаешь? — восхищённо спросил Гудди.

— Я много лет жил охотой в этих местах. Раньше, когда мы только начинали, я провёл бессчётные ночи под этим небом.

Заметив грустные глаза оживлённого, Снорри посуровел.

— Нет, не спорь со мной, деревяшка, а иди, и поспеши! Я знаю: ты можешь бежать без отдыха. Давай, шевелись.

— А ты? — спросил Гудди, вставая с их обзорной точки.

— А я пойду за ними следом, на случай если их что-то отвлечёт.

— Ты справишься с ними один? — удивлённо поднял брови Гудди.

— И не с такими справлялся, — закряхтел, поднимаясь, здоровяк.

— Ладно, — кивнула кукла.

— Поспеши, — хлопнул её по плечу Снорри и стал спускаться к высохшему озеру. Гудди постоял, а потом побежал вниз со скалы по пологому пыльному спуску, обратно в каменистую долину.

— Два патрульных из западных ворот, — доложила Дану.

— Как по расписанию, — откликнулась Лила и, сделав отметку в журнале, перевернула страницу.

Обезьянки вторые сутки сидели в невозможной духоте под тентом песочного цвета, в пустыне, на самой границе Города.

— У меня скоро глаза слезут от этой жары, — произнесла Дану, отнимая бинокль от нарисованных зрачков.

Внутри их укрытия, державшегося на куске мачты небольшой реактивной лодки, покоившейся тут же, в песке, места хватало только на два лежака и обзорный пункт.

— Интересно, им когда-нибудь придёт в голову проверить тот бархан, который не движется? — спросила Лила сестру.

— Они целый день увлечены лишь тем, что выкуривают со скал совершенно обезумевших пустынников, а мы, если ты помнишь, находимся для них по топливу в красной зоне, отсюда можно и не вернуться. Больше, чем полчаса полета, они не могут себе позволить, — ответила Дану, возвращаясь к наблюдению, — техника слишком старая, а всех толковых инженеров они повесили или сожгли.

— А мы?

— Что мы?

— Почему мы можем летать так далеко?

— У нас есть Отец. Он переделал почти все двигатели, что нам удалось захватить или найти в пустыне. Ему несут всё подряд. Целая команда падальщиков с металлоискателями, роющих носом песок, — махнула Дану в сторону стены.

— И что, их тоже не замечают?

— Не думаю, что кому-то там вообще интересно наблюдать за пустыней.

— Ну нам же интересно, — устало уставилась в журнал Лила, подперев рукой голову.

— Потому что наш интерес лежит внутри Города, — ответила Дану, пошевелив ногами, — и их интерес… тоже лежит внутри Города. Пустыня же обступила их со всех сторон и совершенно их не интересует.

— И они что, совсем не предпринимают попыток пересечь её? — спросила Лила, перелистывая страницы и сверяя даты.

— На моей памяти нет. Раньше, когда оазисов было больше, ходили караваны с далёкого моря, торговцы. Так. Стоп. Песочник из Восточных ворот. Записала?

— Да, — ответила Лила, делая пометку, — это что-то новое.

— Нет, они просто опоздали в прошлый раз, — ответила Дану, убирая бинокль и закрыв за собой обзорное окошко, вырезанное в тенте. — Всё это так странно: рассказывать тебе то, что когда-то ты рассказывала мне, лёжа тут, на моём месте.

— Не менее странно, чем не помнить этого, — хмыкнула Лила и, помолчав, спросила: — Скажи, почему ты считаешь правильным то, что мы все тут делаем?

— Сердце, — спокойно ответила Дану.

— В каком смысле? — переспросила Лила.

— Рассказывают, что именно игрушки, то есть оживлённые, построили Город, — сказала Дану, подвинувшись к вентилятору, работавшему от мотора, и её кучерявые стружки на голове заколыхались. — И, если верить Сиду, именно мы должны вернуть Сердце к жизни.

— Этому старому дереву? Подожди, ведь люди основали Город… — задумчиво почесала затылок Лила.

— И да, и нет. Он был построен руками наших братьев и сестёр. До того, как Сердцу нанесли рану, игрушки оживали сами, стоило мастеру закончить работу. А потом всё реже и реже, пока и вовсе не прекратили. Но строительство требовало больше сил, и люди нуждались всё в новых и новых руках, оттого-то они и стали оживлять кукол с помощью осколков расколовшегося Сердца. Почти во всех нас есть этот осколок, крупица Сердца. Наш род тоже несёт на себе бремя ответственности, наверное, поэтому, — пожала плечами Дану.

— А в нас есть? — спросила Лила, ощупывая себя.

— Что?

— Осколки.

— Нет, — помотала головой обезьянка, — Отец освоил древнее мастерство и извлёк твой из груди, а нас сделал по твоему подобию.

— То есть как, по моему? — переспросила Лила, удивившись и даже привстав.

— Потому что ты старшая сестра, — улыбнулась Дану в ответ, — ты пришла через пустыню и принесла весть о том, что оживлённые вновь осознают себя, и в Городе на них началась охота. С тебя началась последняя волна.

— Луны всё побери! — в ярости вскричала Лила, поднялась и стала прыгать на месте, топча свой лежак.

В этот момент в тент заполз молоток с испуганными глазами:

— Что происходит? Нас заметили?

Лила остановилась и в отчаянье повалилась на спину.

— Всё в порядке, — ответила Дану. — Сестра перегрелась.

— А, понимаю, — сочувственно кивнул молоток, — моя голова так накалилась, что прожигает туловище, — и он потёр деревянной рукой на шарнирах место сочленения металла и дерева. — Но мы уже почти закончили весь восточный сектор.

— Да? И сколько же их теперь? — спросила Дану, переползая к другому краю шатра и открывая обзорное окно.

— Четырнадцать, — ответил молоток, подползая и ложась рядом с обезьянкой — на три больше, чем рассчитывали.

Тело его неуклюже изогнулось, чтобы заглянуть в бойницу.

— Сейчас они все лежат, поэтому не видно, а батареи дальше, там, на юг. К ним прямо сейчас тянут подключение.

— Когда запустят? — спросила Дану, закрывая окошко.

— Ближе к ночи, — ответил молоток, поворачиваясь на бок и отползая к выходу, — у вас же есть радар?

— Да, — неуверенно отозвалась Лила.

— Отлично, ориентироваться можно будет только по нему, — кивнул молоток и приоткрыл тканевую дверь, — но лучше вообще не дёргайтесь, просто включите и проверьте работоспособность.

— Мы и не собирались, — ответила Дану и посмотрела на Лилу, закрывшую глаза ладошками.

Молоток выполз наружу и прикрыл за собой проход.

— Объясни мне, — уставшим и разбитым голосом произнесла Лила, — мне все говорят, что надо освободить Сердце, так?

— Так, — кивнула Дану, возвращаясь на свой пост с биноклем.

— Зачем? Что с ним не так? — подняла голову Лила и уставилась на сестру.

— Оно умирает. Ты не чувствуешь? — переспросила Дану, повернувшись к Лиле. — Это как зов, как будто кто-то кричит очень далеко, зовёт тебя на помощь.

— Нет, — покачала головой Лила.

— Многие не могут спать. Я думаю, что пройдёт немного времени, ты припомнишь себя и поймёшь, о чём я, — сказала Дану, возвращаясь обратно к биноклю. — Патруль приближается, заходят на обзорный круг.

Лила кивнула и принялась записывать в журнал.

— Перворождённые тоже слышат его и некоторые люди. Например, Барон. Поэтому такой подъём, поэтому все так объединены сейчас. Все чувствуют, что Сердце зовёт их. Ему нужна наша помощь, — торжественно завершила Дану.

— Ничего не чувствую, — грустно констатировала Лила, — а в Городе?

— Что в Городе?

— Ты думаешь, в Городе чувствуют?

— Не знаю, я там не бывала. А ты бывала, тебе лучше зна… — Дану запнулась, — прости, всё время забываю.

— Ничего, я вот, видишь, тоже, — криво усмехнулась Лила, и обе обезьянки грустно рассмеялись.

— Смотрите, смотрите в небо! — раздался снаружи крик молотка.

Дану и Лила переглянулись и высунули головы из смотровых окошек. Лила долго крутила головой, пока наконец не увидела прямо над тентом дрожащую тень, тут же ставшую больше и почти упавшую на них. В последнее мгновение тень распахнула огромные крылья, сверкнув ярким рисунком, преломившим свет обеих звёзд и разошедшимся радужным переливом по песку. Издав громкий стрекочущий звук, существо схватило тент своими тонкими лапками и подняло в воздух, раскрыв логово обезьянок — они кубарем выкатились из него наружу. Существо перемещалось то влево, то вправо, дёргая ткань тента.

— Что это за лунное проклятье? — закричала Лила, спрыгивая вниз с бархана.

— Не знаю, — отозвалась Дану, наоборот заползая на бархан. — Похожа на гигантскую бабочку из кошмаров.

Один лишь молоток уткнулся головой в песок и трясся. «Бабочка» спикировала и накрыла его тентом, обнажив лодку, в которой стояли приборы и лежал журнал.

— Они приближаются, нам надо… — крикнула было Дану, обернувшись в сторону Города, но затем схватила бинокль, валявшийся рядом в песке, и метнула в «бабочку». Бинокль попал ей прямо в голову, отчего та злобно застрекотала, отпустила тент и повернулась в сторону обезьянки, когда та бросилась что было мочи по песку в сторону Города.

Существо устремилось за ней и в два взмаха своих огромных крыльев, мерцавших, словно непрерывный фейерверк, оказалась рядом. Спикировав, существо схватило Дану за туловище и подняло вверх. Обезьянка исхитрилась и, схватив своими маленькими ручками одну из задних ног «бабочки», переломила её тонкую часть. Существо заскрежетало и запищало ещё больше, выпустило Дану из лап и упало на песок. Обезьянка покатилась кубарем с бархана, но по дороге сгруппировалась, прыгнула и побежала дальше, минуя барханы один за другим. Разъярённое существо взмахнуло крыльями, вновь поднимаясь в вышину, и, когда оно готово было вновь спикировать на обезьянку, ряд светящихся дисков пронзил её, разорвав крыло и часть туловища. Лила, выглянув из-под брошенного тента, наблюдала, как два летающих мотоцикла городского патруля вынырнули из песчаных волн именно в том месте, где бежала Дану. Снова блеснула очередь, и то, что ещё оставалось «бабочкой», окончательно смешалось с песком. Один из мотоциклов зашёл на вираж и дал очередь по тому месту, где была обезьянка. Затем ещё одну, а затем наконец приземлился. Второй же мотоцикл пошёл на вираж, опасно приближаясь к тому месту, где пряталась Лила.

— Не шевелись, — сдавленно прокричала она молотку, причитания которого донеслись из-под тента. Мотоцикл снизился и сел недалеко от них.

— Действительно, красная черта, — прошептала Лила.

Из-за бархана уже показалась голова пилота, но в этот момент за его спиной раздался выстрел и послышался крик:

— Нашёл!

Голова развернулась, помедлила и снова исчезла за барханом. Мотоцикл поднялся в воздух и полетел назад, к тому месту, где сел его товарищ. Лила бросилась к тенту и как могла сильно потащила его на себя, чтобы закрыть приборы и лодку. С трудом она накрыла наблюдательный пункт, стащив ткань с дрожащего молотка, и, схватив за руку, спрятала его самого под тент.

— Сиди тихо! Слышишь? Не время для соплей, — чеканя каждое слово, прошипела она ему куда-то в горячий от страха металл.

Они долго ещё лежали под тентом, напряжённо слушая, как песок скребёт по его поверхности. Стало прохладнее, и Лила выбралась из-под тяжёлой ткани, аккуратно выглянув наружу. Барханы изменились до неузнаваемости, став красными в свете второго заката. Патруля не было видно, и только Город грозными очертаниями чернел впереди. Лила медленно двинулась к месту, где, как ей казалось, лежала «огромная бабочка из кошмаров». Но, дойдя до него, она не смогла найти никаких следов. В растерянности обезьянка обошла его, сначала по маленькому радиусу, а затем по большому, затем поперёк и ещё, и ещё раз, и вновь не смогла найти никаких останков ни убитого существа, ни сестры. На миг ей показалось, что кто-то зовёт её, но только не снаружи, а откуда-то изнутри. Что-то зашевелилось у неё за глазами и неприятно заболела голова. Обезьянка присела и почувствовала, как погружается во что-то тёплое и чёрное.

— Нашёл!

Лила вздрогнула и вскочила на ноги. Она не сразу поняла, что это кричит молоток, потрясла головой, отгоняя наваждение, и поспешила на голос. Спеша и утопая в тягучем песке, она наконец взобралась на бархан, что разделял их, и увидела крыло «бабочки», тонувшее в песке. Последние лучи младшей звезды ложились на изумрудную поверхность крыла и сверкали радугой в том месте, где пули прошли насквозь.

— Это Бодавочник. Вид деградировавших перворождённых. Я видел таких в долине, — кивнул молоток в сторону останков, — но чтобы они залетали сюда... Нет.

Разочарованная и одновременно обрадованная Лила спустилась с бархана к молотку.

— Что-то неладное с ними, — вздохнул молоток, — сестру не нашла?

Лила отрицательно покачала головой.

— Их, как сумасшедших, тянет к Городу, — продолжил он, садясь на корточки. — Зов. Скорей бы!

Он погрозил кулаком в сторону Города. Лила подошла и шлепнула его деревянной ладонью по голове. Молоток пошатнулся и упал.

— За что? — воскликнул он, поднимаясь, но Лила уже повернулась к нему спиной и уверенно шла к лодке.

Проект

Спасибо, что прочитали так много! Если вам нравится и хотите прочитать целиком, а так же поддержать проект, заходите на сказкасердца.рф и покупайте физическую, аудио или экектронную копию книги в любом удобном магазине!

Глоссарий

Агарри Наездник. Человек, оседлавший дракона, без его воли. Легенда об Агарри восходит ко временам до Первого Ренессанса. Возгордившийся сын людей, он обладал знанием языка драконов. Ему удалось обмануть чудовище и подчинить его. Мечтой Агарри было добраться до светил — он хотел совершить это на драконе. С тем, что находится за пределами небес, Агарри не был знаком, и ему казалось, что он просто долетит до источника света и узнает, почему он так ярок. Наездник вместе с чудовищем поднялись, преодолели облака, рядом светились луны, отражая свет двойной звёзды. И тут Агарри почувствовал, что горит. Он подумал, что это светила жгут его, но обнаружил, что дракон сжигает его пламенем. Чудовище одурманило его и спалило заживо, оставив только пепел. Матери в городе Сердца часто стращали детей, которые любили приврать, мифом о Агарри Наезднике. Никогда не обманывай дракона, говорили они, потому что он обманет и одурманит тебя в ответ, и от тебя останется только пепел.

Архиресские наречия. Различают нижний (также известный как Драконий язык), средний и верхний. После Второго Ренессанса социальные расслоения в городе достигали таких глубин, что нижние ярусы говорили на одном языке, а верхние — на другом. Причём нижний архиресский получил распространение среди учёных, средний — у знати, а верхним пользовались работники солевых шахт. Почему названия распределились именно так, доподлинно неизвестно. Но известна байка машинистов паровозов, что название верхнего наречия произошло от названия верхнего предохранительного клапана на машинах типа ПР-22, на котором часто царапали гвоздём ругательные стихи. Надо полагать, это связано с тем, что большинство ругательств до сих пор относят к верхнему архиресскому наречию. Использование ахриресских наречий было упразднено в последнюю языковую реформу, утверждённую Давием Рамцессом — Великим Главой Культа Сердца, объединившим весь город имперским наречием.

Башни Гильда. Наследие эпохи Гильда Пятого. 42 часовые башни, расположенные в разных секторах города, по которым сверяют время все жители. С годами пришли в

упадок, как и всё наследие Гильда Пятого. Представляют из себя модель неба над городом. Движение лун происходит по орбитам, и геометрические фигуры определяют время дня и ночи. Сложнейший механизм регулируется системой весов и маятников. В эпоху Третьего Ренессанса, когда технологический прогресс сделал свой самый большой скачок в неизвестность, почти все часы Гильда были преобразованы под электронное управление и ежедневно сверялись по общей сети с основным управляющим блоком в здании Магистрата. Но со временем, когда реформы Культа привели к развороту научного прогресса, откат случился и на уровне управления часами, многие из них вернулись к своей механической модели управления. По крайней мере, те, что не успели разворовать или сломать окончательно. Но повезло немногим, отчего точное время в Городе стало стоить дорого.

Большая стена. Стена, окружающая город. Многократно перестраивалась и переносилась. Известно по меньшей мере 50 отметок радиуса стены. На описываемое время он составляет порядка 5 километров. Толщина современной стены — около 300 метров, в ней располагается огромное количество коммуникаций и хранилищ. В современном виде она была возведена во времена Второго Ренессанса. За стеной находится каменоломня, где добывался материал для Города и для самой Стены. Каменоломня представляет из себя ров глубиной примерно 400 метров и шириной около 100. Под стеной и внутри неё находятся выходы к соляным шахтам и подземному озеру солёной воды.

Бьёрнвейг. Огромный чёрный дракон, покрытый бронёй из металла, под которой находится невероятной сложности механизм. Пыхтящий чёрным дымом и извергающий алое пламя, он действует по тому же принципу, что и чёрные рыцари (см. Чёрные рыцари). Помимо заправки чёрным дымом, ему вставили одну из рун, что сделало его фактически непобедимым. Его создание стало переломным моментом в подавлении восстания Семимирона. Бьёрнвейг уничтожил огромных големов, охранявших восставших, что привело к их пленению. В груди его находится кресло с рычагами управления драконом, предназначенное для пассажира — действующего правителя, управлению которого он и подчиняется. Но говорят, что у чёрного дракона своя воля и он не подчиняется никому.

Великие дома. Семьи, ведущие свое начало от основания города. Каждая семья — это гигантская община, отвечающая за разные зоны и деятельность в городе.

Великий дом Амун. Дом мудрости и знания. Под его крылом всегда собирались великие учёные Города. На территории замка Амун находится самое крупное и известное учебное заведение Города — Механический Университет Гильда, или МУГ (см. Механический Университет Гильда).

Герцоги и герцогини дома Амун всегда были известны своим свободолюбием и прогрессивными взглядами на политику и социальное устройство общества. Именно этот дом чаще всего был причиной и источником всех научных прорывов и подпитывал Ренессансы науки. Что не могло не вызвать нелюбовь Культа, по крайней мере, того Культа, который мы знаем сегодня. За это дом Амун всегда расплачивался кровью своих членов, но никогда не терял достоинства. Кто-то назовёт это гордыней, а кто-то —смелостью.

Герб – подзорная труба и линейка, крест-накрест перевязанные канатом.

Великий дом Бомбарда. Клан торговцев, поднявшийся, как гласят его летописи, ещё во времена предания. В его архивах когда-то можно было найти наибольшее количество текстов Народов Моря (см. Народы Моря). Но Культ приложил много усилий, чтобы уничтожить какие-либо следы, связывающие Город с внешним миром. И дом Бомбарда понёс тяжелейшие потери.

Герб — весы, на обеих чашах которых изображены одинаковые мешки, но одна чаша этих весов перевешивает.

Великий дом Леватургоста. Один из богатейших и влиятельнейших великих домов. Обладающий как личной армией, так и войсками специального назначения. Вечные соперники дома Йомера на троне Города. Если на троне Йомера, нетрудно догадаться, кто плетёт заговор против него, и наоборот.

Герб — змея, обвивающая копьё и окружённая лисами и зайцами. Символ политической гибкости и военной хитрости.

Великий дом Йомера. Правящий дом, всю свою историю стремившийся занимать главенствующее положение в Сенате. «Зачем быть умным, когда можно быть сильным!» — гласит их девиз.

Около 35 лет назад избранный договором правитель города Саммариус Йомера в Ночь Большого Предательства (см. Ночь Большого Предательства) захватил власть и объявил себя Узурпатором. После его смерти власть унаследовал его сын — Тэмен. Без поддержки Культа ни то, ни другое событие не могло бы случиться.

Герб — скрещенные копьё и меч. Ведёт свою историю из периода Войны Очищения, тогда Йомера непосредственно участвовали в погромах перворождённых, соединив навеки свою судьбу с судьбой Культа.

Великий дом Клощ. Самый загадочный из великих домов. О его истории мало известно. Чаще всего выходцы дома Клощ — люди сдержанные и малоразговорчивые. Их богатство и влияние зиждутся на опреснительных установках и соляных шахтах, поэтому дом сильно нелюбим шахтёрами за низкие зарплаты и ужасные условия труда. В «Тринадцатой Луне» часто можно услышать недоброе слово про «Клещей».

Дом предпочитает интриги и подкуп, а не открытую конфронтацию, поэтому никогда не был известен своей армией. Ходили слухи, что в их рядах есть специальный «ядовитый взвод» — специалисты по ядам, способные отравить целые районы города. Но, скорее всего, эти слухи распространены Культом после катастрофы в Квартале Туманов.

Герб дома Клощ — сапог с ухом. Происхождение своё ведёт из известной пьесы времён Первого Ренессанса, где главным героем был оживлённый сапог, работавший шпионом на дом Клощ. Одно время дом всячески пытался избавиться от подобной ассоциации, но популярность пьесы была столь высока, что в конце концов дом предпочёл использовать её славу, а не бороться с ней.

Великий дом Лед. Великий дом, запомнившийся истории тем, что возник во времена Войны Очищения (см. Война Очищения).

Если другие великие дома и были замечены в ненависти к перворождённым и пренебрежении к куклам, то дом Лед признаётся всеми как самый нетерпимый к любым формам жизни. Что говорить, его представители с лёгкость сожгли бы собственную родню, если бы не нуждались в сторонниках в своей борьбе с «нечистью». Карательные отряды, которые ловят птиц по крышам, — это их выдумка. Смазанные ядом остатки еды, раскиданные возле мусорных баков кафе или пекарни. Слежка за деградантами, охота при малейших признаках интеллекта. Даже Культ с трудом можно представить занимающимся чем-то подобным.

На их гербе изображён простреленный стрелой осьминог.

Великий дом Меду. Дом любителей доброй шутки, а не острого меча. Так характеризуют себя правители дома Меду. Среди известных личностей этой фамилии много художников и актёров. То, что в других домах считается порочным, дом Меду превозносит. Режиссёры, писатели, скульпторы — все находят приют в сети культурных центров, поддерживаемых великим домом. Сказать, что это как-то поддерживает культуру в городе, правда, невозможно, потому что дом поощряет лишь произведения, восхваляющие самих представителей фамилии Меду. Всё остальное им мало интересно. Изредка, правда, политические соображения заставляют дом Меду исполнять заказы правящего дома.

Герб Меду — глаз с улыбкой в зрачке.

Великий дом Ношь. Дом, практикующий экстремальную аскезу среди своих подчинённых. Его служащие ежедневно проводят несколько часов голыми на плацу, чтобы «закалить дух и усмирить тело». Ограничения в пище и тяжёлый физический труд приводят к тому, что многие их военные и прислуга умирают во время длительных караулов и ночных дежурств. Но для дома Ношь это великая честь — покинуть мир, исполняя свой долг с чистым телом и умом.

Сами же члены дома Ношь не практикуют столь строгие обеты, предпочитают вкусно поесть и сладко поспать. Но участвуют в ритуалах и ратуют за их строгое соблюдение.

Герб — нож, воткнутый в подушку.

Великий дом Ройя. Представителиэтого дома соперничают с домом Клощ в любви ко всему необычному и тайному. Если в городе появляется какая-то новая сплетня, то о ней уже точно слышали в доме Ройя. Один из древнейших домов, единственный, чьи потомки не стремятся вписать его в Договор садовников, потому даже архивы Культа гласят, что дом Ройя присоединился к договору «первым из вторых» или «вторым из первых», став шестым домом в договоре. В хрониках он тем не менее считается одним из домов Основателей.

Герб — дерево, растущее из рукояти меча. Символизирует знание, полученное силой.

Великий дом Трокийя. Без преувеличения, это источник жизни города. Род Трокийя с незапамятных времён занимается устройством Сада и уходом за ним (см. Сад), за что глубоко уважаем и чтим даже на нижних ярусах, чего нельзя сказать об остальных великих домах.

Помимо ухода за Садом, великий дом Трокийя выполняет крупные строительные подряды в Городе. И если раньше это не было чем-то примечательным, то на сегодняшний день он является фактически единственным подрядчиком в городе. Если учесть, что Магистрат (см. Магистрат) возглавляет глава дома Трокийя, то возникают возможности для злоупотреблений.

Герб — капуста на щите. Символ стабильности и плодовитости.

Великий дом Тайград. Один из поздних великих домов, выросший из дальней ветви дома Йомера, с чьей помощью и получил признание и феод.

Типичный представитель дома Тайград всегда больше, чем того требуют обстоятельства. Это касается не столько размеров, сколько простого присутствия в помещении. Голос, темы разговора и внимание, которое требуют к себе представители этого дома, всегда вызывают скорую головную боль и усталость у их случайных собеседников, потерпевших неудачу в том, чтобы скрыться, не вызвав социально неприемлемую сцену.

Они очень довольны собой и своим положением. Настолько довольны, что всегда стараются занимать такое положение на кресле или диване, чтобы их подбородок был немного приподнят, даже если это обнажает под ним ещё несколько подбородков. Основным качеством дома, без сомнения, является постоянная вражда с теми, кому не повезло их обидеть. Порой противники даже не подозревают, что нанесли смертельную рану самолюбию кого-то из Тайградов, но остановить разогнавшийся поезд уже невозможно.

Герб — птицы, поднимающие в небо кирпич. Придуман довольно поздно в рамках борьбы с образом дома Трокийя как единственных строителей в Городе. Ранее на гербе Тайградов была изображена рыба, кусающая человеческую ногу, он относился к их вражде с домом Клощ, когда те отобрали у Тайградов производство по ловле глубоководной озёрной рыбы.

Великий дом Цему. Любители ересей и мистических теорий. Большие знатоки ритуалов и лунных календарей, шагу не способные ступить без гадания на черепах или крови пустынника.

Своему влиянию и богатству Цему обязаны этому мистическому ореолу. Деньги и власть им несут просто так, за то, чтобы те — ни дай Сердце! — не прогневали своих еретических богов.

Герб — капля с клыком внутри. Происхождение герба, скорее всего, относится к культу Апу Тапу — богу семи вод подземелья, ритуалом посвящения которому было вырывание переднего зуба и сохранение его в смоле в форме капли. Каждый посвящённый должен был носить такую каплю на груди.

Великий дом Ят. Самый обычный и непримечательный дом. Среди его членов хватает политиков, художников, военных — хватает всех на любой вкус и цвет. Но в них нет ничего необычного.

Даже их замок выглядит обычным по сравнению с остальными замками великих домов. Да, если сравнить его с любым иным зданием города, то, конечно, замок Ят даст им приличную фору, но в сравнении с собратьями по верхнему ярусу он самый непримечательный.

В этом и кроется великая сила дома Ят. Все посмеиваются над ними, но и побаиваются, потому что никто не знает, что можно от них ожидать, у них на лице не написано, презирают они тебя или любят, боятся или ненавидят. Этим своим качеством Ят пользуются в полной мере, обладая влиянием, возможно, большим, чем некоторые ведущие великие дома.

Их герб — белый квадрат на чёрном фоне.

Великий Культ Хранителей Сердца. См. Культ.

«Вестник». Уважаемая газета нижних ярусов. Экономический, политический и религиозный ежедневник, затрагивающий, наверное, все аспекты жизни города.

Газета составлена таким образом, чтобы в начале восхвалять правительство, а в конце затрагивать проблемные и даже острые темы, поэтому жители нижнего яруса читают «Вестник» с конца. Но, надо признать, прямо обвинить Культ или правящий дом, газета никогда не решается, бьёт только рядом. Чаще всего достаётся горячо нелюбимому дому Клощ, за постоянное ухудшение условий труда шахтёров.

«Вечерний ветер». Жёлтая газетёнка верхних ярусов. Любимое чтиво великих домов, в котором можно прочесть новые и старые сплетни. Причём старые сплетни, повторяющиеся из раза в раз, и обрастающие дополнительными подробностями, интересуют читателей даже больше новых. На этом жанре раздувания, переосмысления и передёргивания одного и того же и держится всё издание.

Помимо слухов в ней можно найти свежие фотографии модных нарядов, обзоры на новые рестораны и театральные постановки. Но особым спросом пользуются объявления о поиске романтического партнёра, в которых участники фотографируются со спины и оставляют намёки, кто они на самом деле и какое положение занимают. Раньше фотографировались с лицами, но потом стало ясно, что это никого не интересует.

Примечательно, что и «Вечерний ветер», и «Вестник» выпускает одно и то же издательство.

Вечная пустыня. Пространство, отделяющее известный мир от Великого моря. Её протяженность столь велика, что никто ещё не сумел дать точных сведений о её размерах и о том, что лежит за ней. Известно только, что на юге, за горным плато, находятся морские государства, называющиеся в Городе «Народы моря».

«Множество кораблей отправлялись покорить Вечную пустыню, но ни один не вернулся», — так гласят надписи над всеми воротами, ведущими из Города, которые в нынешнее время крепко запечатаны. Это, однако, не мешало множеству караванов из прибрежных государств посещать Город.

Вечная пустыня существовала не всегда. В эпоху Первого Ренессанса можно было найти изображения степей и первые дагерротипы лесов и рек, покрывавших эту местность. Но они исчезли во времени, превратившись, как и свидетельства их существования, в песок.

Второрождённые. Люди. На самом деле люди появились на свет третьими после волшебных существ и животных, но в общественном сознании волшебные существа не остались как какой-то знаковый и явный вид, поскольку вымерли или ассимилировались с животными довольно рано.

Волшебные существа. Множества видов, населявших долину Сердца до пришествия на неё животных и людей. Их всех объединяет наличие каких-то сверхспособностей: способность к полёту, прямое творение, телепортация и т.д. — то, что в современном мире назвали бы практической магией. После закрытия Сердца куполом жизнь этих существ сильно сократилась, а некоторые виды исчезли. Иные же были истреблены в период Войны Очищения.

Первыми из волшебных существ в долине Сердца появились драконы, но быстро покинули её, потому что им было мало места, и любовь Сердца не покидала их даже на больших расстояниях.

Что до остальных, то в хрониках, дошедших до наших дней, упоминаются: существа с множеством крыльев и с глазами, способными видеть будущее и прошлое; мерцающие феи, находящиеся сразу в нескольких местах; существа, состоящие из музыки, и множество парящих существ Моря.

Война Очищения. Особенно кровавое и мрачное пятно на истории Города. Она пришлась на период после Второго Ренессанса и возвеличивания Императора Окнопра, запретившего науку, искусство, а также осознанных оживлённых и перворождённых. К тому моменту остатки волшебных существ также воспринимались людьми как перворождённые.

Окнопр несколько лет подряд систематически уничтожал перворождённых и осознанных оживлённых в Городе. Всего выделяют три волны погромов. Тогда же впервые упоминаются сердечные печи (см. Сердечные печи) как единственный надёжный способ окончательно убить оживлённого. Сама печь представляла из себя модификацию сердечного двигателя без регулятора давления.

Погромы перворождённых, участившиеся в конце Второго Ренессанса, переросли в создание концентрационных лагерей и массовые расстрелы. В период последующих двух лет погибло около половины населения города. Те из выживших перворождённых, кто был поумнее, прикинулся деградантами (см. Деграданты), как и оживлённые — дуболомами (см. Дуболомы). Но для такого оживлённого, скрывавшего свою осознанность, это было ужасной каторгой, потому что люди отправляли их убивать перворождённых и жечь своих собратьев в сердечных печах.

В дальнейшем насчитывают ещё с добрый десяток событий, которые называли Войнами Очищения, их относят к периодам возвышения Культа и его власти, но столь же кровавыми их назвать нельзя.

Восстание Семимирона. Семимирон Ройя — младший сын дома Герцога Аттаниса Ройя, поднявший восстание големов против репрессий своего дома, проводимых Культом. Големы были наделены жизнью с помощью сложных микрофизических приборов, а не любовью Сердца и даже не его осколками. В годы после Третьего Ренессанса был популярен слух о том, что Семимирон использовал мёртвых, чтобы оживить свою армию, но вряд ли они имеют что-то общее с действительностью.

Восстание длилось несколько десятилетий. Позиционная война охватила весь город. За этот период многие великие дома то примыкали к восстанию, то переходили на сторону Гильда Пятого и Культа. При этом Город не переставал жить, несмотря на то, что многие его сектора были охвачены боями.

Переломным моментом стало создание сначала армии чёрных рыцарей (см. Чёрные рыцари), а затем Бьёрнвейга (см. Бьёрнвейг), что позволило уничтожить големов и пленить Семимирона. Однако в плену тот предпочёл принять яд, и суда над ним так и не случилось.

Последствия восстания были не такими, как ожидалось. Из-за участия многих великих домов по разную сторону баррикад о каком-то жестоком наказании для одних или для других речи не шло — все быстро договорились. Пострадала только наука, потому что Культ развернул большую антивоенную кампанию, обвинив учёных в тех катастрофических разрушениях, которые постигли Город. Ведь если бы не они, то такое разрушительно оружие, что использовали противники, было бы невозможно. И в этом тоже была своя правда.

Город, или Город Сердца. Поселение, возведённое изначально вокруг Сердца второрождёнными, людьми. Свой городской статус поселение приобрело в период первого Договора садовников, в котором упоминался первый план строений и развития инфраструктуры. На тот период население насчитывало от 50 до 100 тысяч человек. К своим современным границам Город пришёл во времена Второго Ренессанса науки, и дальше уже рос только вверх и внутрь.

Структура города поделена на три крупных яруса: нижний, средний и верхний. Но на самом деле этих ярусов пять, под нижним находится «выгребная яма» — уровень стоков и труб, где обитают самые опасные и неприкаянные; а под ним —уровень шахт, куда спускаются на работу самые смелые. Но средний и верхний ярус не привыкли разделять их, и для верхнеуровневого жителя это всё нижний ярус.

Людей с верхнего уровня легко отличить от нижнего по ровному загару на коже. Загар для Города – признак достатка и положения в обществе. Только некоторые жители верхнего яруса носят белила на открытых частях тела, некоторые в знак протеста против неравноправия, а некоторые из желания выделиться.

Нижний ярус. Дома его жителей расположены вокруг гигантских колонн, на которых стоит средний ярус. Они, подобно плющу, обвивают колонны и пытаются дотянуться до неба, которое им закрывают опорные платформы —место обитания бедняков и трудяг. Вся сфера обслуживания города живёт, точнее, существует на нём. С «поверхностью» их связывает система лифтов и лестниц, которую контролирует стража. Подняться на средний ярус без официального разрешения на работу не может ни один нижний житель.

Антисанитария и фактически полное отсутствие солнца являются источниками многих болезней в Городе. Вкупе с отсутствием нормальной медицины, это приводит к непродолжительному сроку жизни для тех, кто не имеет возможности подниматься наверх. Но забывай-вода (см. Забывай-вода) решает и не такие проблемы.

При этом жителей на нижнем ярусе многократно больше, чем на среднем и верхнем вместе взятых. Точные цифры установить невозможно, потому что многие живут без какой-либо официальной регистрации.

Средний ярус. Районы парящих в воздухе домов и барж на гравитационных подушках [ОГ1] с ресторанами, парками и проспектами, исполненными в изысканном стиле архитектурного бума конца Третьего Ренессанса (см. Ренессанс науки). Жители среднего уровня – служащие, государственные чины, управляющие, владельцы частных компаний, то есть все те, кто присосался к потоку соли (см. Деньги) и власти, спускающемуся с верхнего яруса. Они — баловни жизни, им доступен свет солнц. Омрачает их существование только принудительная порка (см. Культ), но и от неё они могут откупиться.

Верхний ярус. Место, где располагаются замки великих домов (см. Великие дома). Каждый замок – произведение искусства, во многом помпезное и пафосное, но ни от одного из них невозможно оторвать взгляд, увидев впервые. Венчает их дворец Узурпатора — самый высокий и величественный из всех. Это дом для Храма Сердца, круга высших клириков Культа и их студентов, Сената и самого замка Узурпатора. Остальные жители верхнего яруса — члены великих домов, их прислуга, охрана и студенты университета Амун.

Часто верхний ярус находится над уровнем облаков и там бывает довольно прохладно, особенно в зимние серпы, но, как говорил Последний Поэт: «В холоде голова соображает за две».

Дева Годриция. Мифологический персонаж, имя нарицательное, обозначающее каждого излишне волнующегося человека. По легенде, женщина, впервые произнёсшая речь о необходимости защиты Сердца.

Множество еретических и вполне официальных летописей относят миф о Деве Годриции к эпохе до предания. Сам миф повествует о камнепаде, который случился в горах. Один из камней докатился до Сердца, и от него откололись первые осколки. Эти осколки бережно хранились в Храме Сердца.

Речь Девы Годриции, произнесённая в защиту Сердца, привела к строительству забора вокруг него, а затем забора повыше и ещё выше, пока, наконец, к концу Научной Революции (см. Научная Революция) Сердце полностью не закрыли огромным куполом.

В последовавший период Войны Очищения куклы и иные механизмы перестали оживать, и строительство Города остановилось. Доподлинно неизвестно, кто впервые вставил те самые первые осколки в грудь куклы, но событие это повлекло за собой трагедию, приведшую к фактическому уничтожению Сердца (см. Осколки Сердца).

Деграданты. Потерявшие осознанность перворождённые животные.

Деньги. «Деньги — это соль, а соль – это деньги». Так гласит надпись при спуске в шахты Соляного озера. За килограмм соли можно купить дом на нижнем ярусе или крепкую оживляшку. Это самый распространённый обменный товар в Городе.

В ходу можно встретить и собственно деньги: гроши медной чеканки и золотые. Последние, скорее, на среднем и верхнем ярусе. Для нижнего яруса они редкость и платят ими только отступные страже, а вот простой люд до сих пор использует соль.

Дуболомы (простонародное). Не осознавшие себя оживлённые.

Договор садовников. Договор между великими домами о смене правящего дома путём голосования после 15-го серпа на третий восход «старой» луны. Изначально в Договоре участвовало пять великих домов: Амун, Йомера, Трокийя, Клощ и Бомбарда. Разные хроники, проспонсированные другими великими домами, называют разные имена, но суть от этого не меняется: первых было пятеро.

Своё происхождение название Договора несёт от того, что его создатели собрались в саду, в котором разделялись их владения, сад имел пятиконечную форму и предположительно находился под нынешней площадью Садовников.

Долина Сердца. Широкая долина в ущелье горного хребта, в котором, согласно легендам, Сердце Мира даровало жизнь всем существам. Каково было его изначальное расположение, какого размера и какой формы была долина, узнать не представляется возможным. Если отталкиваться от мифа о Деве Годриции, то долину точно окружали горы, и это единственное, что известно. Куда делись эти горы и почему они не окружают Город сейчас, сказать трудно, возможно, здесь замешан чей-то строительный подряд.

Забывай-вода. Общее название напитков на основе брожения с характерным эффектом, позволяющим забыть своё прошлое. Разная крепость позволяет забыть разные периоды времени из своей жизни. Чем крепче напиток, тем больше можно забыть. Если употреблять его ежедневно, то можно забыть так много, что не вспомнишь ни где ты родился, ни как прошло твоё детство, ни где твой дом. Многие люди так и живут, в вечном забытьи, выполняя свою ежедневную рутину и стараясь не вспоминать, почему они это делают.

Если надолго перестать употреблять забывай-воду, то память может постепенно вернуться, но кому это надо?

Иллюзии. Единственная форма творения, что осталась доступной после закрытия Сердца куполом, а в последствии и кожухом. Клирики Культа, да и простые жители, способны при определённом навыке творить визуальные и даже шумовые образы, которые могут сойти за настоящие. У кого-то это происходит даже самопроизвольно.

Плотность и длительность существования иллюзии зависела от мастерства, но вот создать ей голос было самым редким явлением, наблюдавшимся в известной истории Города.

Один ребёнок из состоятельной семьи на среднем ярусе творил свою полную копию на площадь Садовников, когда ходил в туалет. Иллюзия была самопроизвольной, парня вычислили, но прекратить её не могли, даже заключив его под стражу. Результатом было строительство его семьёй цилиндрической постройки в месте творения иллюзии. С годами, правда, иллюзия смещалась, и постройку пришлось дважды переносить.

Имперский язык. Наречие, впервые утверждённое как официальное во времена Серединной Империи (см. Серединная Империя). С тех пор язык остался основным используемым. Окончательно узаконен как единственный официальный язык в период правления Давия Рамцеса.

Институт Чудес. Место, где заканчивают обучение студенты Культа, которые предпочитают «научную» работу административной. Был открыт во времена, последовавшие за Вторым Ренессансом как ответ Культа на распространявшиеся, «как чума», университеты.

Как следует из названия, основную работу там проводили, изучая чудеса и пытаясь возродить творение. Но лучшее, чего им удалось достигнуть, — это иллюзии (см. Иллюзии), чего хватало на праздниках, но не хватало в сухом остатке. За все годы изучения Сердца и его свойств, институт не выдал ни одного впечатляющего результата. Его обустроили по типу МУГа (см. Механический Университет Гильда) и даже создали в нём обширную библиотеку с духовными работами, поместив туда одну из рун для изучения. Но если Университет Амун регулярно делал научные открытия, то Институт Чудес не мог похвастаться тем же.

Перемены произошли, когда Давий Рамцесс расформировал старые факультеты в МУГе и перевёл многих учёных под крыло института. С тех пор их работа стал засекреченной. Никто не знал, что они разрабатывают. И Институт приобрёл ореол загадочности. Со временем Культ полностью высосал кровь из других учебных заведений, и, если ты становился подающим надежды инженером или теоретиком, рано или поздно тебя забирали в Институт Чудес.

Календарь Имён. Обыкновенный лунный календарь, в него после Войны Очищения были добавлены все известные имена, чтобы жителям легче было нарекать своих чад и не отправляться с такими просьбами в Культ, который переживал тогда одну из своих самых крупных реформаций и старался снять с бытовых клириков обязанности, мешающие им заниматься просвещением.

Подавляющее большинство имён в календаре имеют имперское произношение, хотя встречаются и некоторые архиресские трактовки, поэтому среди прочих можно встретить имена из семей торговцев из дальних стран, что обосновывались в городе вплоть до конца Третьего Ренессанса. Но это огромная редкость, потому что после Третьего Ренессанса Культ крайне стыдил за любую связь с ними, и именовать ребёнка Царраракцакцарарраком... Думаю, вы сами понимаете, было не очень разумно.

Стоит также отметить, что среди имён присутствуют и нехарактерные, «подаренные имена», происхождения которых относят к периоду Секты Воскрешения (см. Культ). Легенды гласят, что не все «возвращённые» сектой к новой жизни были из этого мира, некоторые попадали в расставленные в переходных состояниях (см. Эхо Мира и Море Слёз) ловушки на пути из другого мира. И многие из них хранили память о своей прошлой жизни, и потому просили называть себя по-старому. Так язык обогатился многими словами и именами нехарактерными для имперского или архиресского наречия. Поскольку это произошло ещё в эпоху, близкую к преданию, то, как Культ ни пытался бороться с этим после запрета секты, вымарать из языка эти иномиризмы не представлялось возможным.

Квартал Мистиков. Соединённая единой черепичной крышей сеть домов на среднем ярусе, выросшая из карнавального района, запрещённого Культом как рассадник разврата и бескультурья ещё в разгар Второго Ренессанса. Район разбили на несколько жилых зон, а посередине осталось место под небольшой квартал, который заселили художники и бывшие руководители бесконечных цирков, консерваторий и театральных трупп. Эти же люди, когда кончились накопленные деньги, превратились в эксклюзивных магов, гадалок и прорицателей. И в Городе стало модным посещать их, и даже главы великих домов не гнушались их услугами. Потомственные шарлатаны процветают и по сей день, имея высокий доход с погрязшего в интригах города.

Квартал Туманов. Трагически уничтоженный квартал города на нижнем ярусе. В результате техногенной катастрофы квартал был заполнен необычным туманом, что свело его жителей с ума. Происхождение тумана связывают с экспериментами, которые проводил Культ. Ни один человек в здравом уме не направится в это проклятое место.

Говорят, что жители квартала не погибли, а превратились в высасывающих жизнь выворотков, что по ночам лезут в соседние районы и нападают на зазевавшихся прохожих. Поэтому все входы в квартал наглухо запечатаны.

Колизей. Древнее место проведения развлекательных мероприятий и боёв. Расположен на нижнем ярусе и привлекает исключительно его жителей. Ходят слухи, что и жители среднего и верхнего яруса посещают его инкогнито, но им трудно поверить, потому что расположен он так, что незаметно туда не пробраться, а о безопасности там и речи быть не может. Порою сами зрители становятся жертвами кровавых схваток, проводимых внутри Колизея. Господа же с верхнего яруса предпочитают устраивать такие поединки в своих замках.

Участвовать в боях может каждый. Проводятся они целый день в формате поединков трёх команд: перворождённых, людей и оживлённых. Каждая команда людей должна поучаствовать в 13 поединках. Каждый поединок — это борьба всех против всех. Кто последний остаётся на ногах — тот и выиграл. Если команда прошла все 13 боёв, она получает крупное денежное вознаграждение, которое делится между участниками, если таковые остались.

Оживлённые и перворождённые никаких призов не получают, чаще всего дуболомы и деграданты просто отправляются в клетки, где их чинят и лечат раны.

Культ. Религиозная, политическая и общественная организация. Закрытая, многократно раскалывавшаяся, известная большим усердием в поиске, насаждении и уничтожении ересей. Культ впервые выдвинул предложение об использовании осколков Сердца (см. Осколки).

История его начинается с инициативной группы людей, решивших, что вокруг Сердца надо построить забор. На верхнем архиресском слово «Культ» произносилось как «харасс», что одновременно означало забор. С этого забора и начинается история Храма Сердца и самой организации Культа. Сначала Культ противопоставлял себя праздным жителям долины тем, что он, якобы, заботится об источнике их жизни, и таким образом привлекал сторонников.

Со временем на Культ легли погребальные функции. Когда Сердце ещё не было закрыто кожухом, смерть не воспринималась живущими в долине чем-то пугающим, горьким и страшным. Она была так же естественна, как и творение. Существо появлялось, получало свой опыт и уходило. Нет точных записей, но множество мифов указывает на то, что до того, как Культ начал хоронить мёртвых, те просто уходили из долины и не возвращались. Но кто-то решил, что так делать негоже и мёртвое тело надо обязательно предать земле. И уставшие от жизни вынуждены были оставаться, точнее оставлять покинутое тело для похорон. Когда же кладбище стало довольно обширным, решено было прибегнуть к ритуальным кострам.

Несколько позже эта деталь в истории организации породила первый существенный раскол в его рядах. Часть служителей, получивших впоследствии название Секта Воскрешения, считала, что мёртвым и не надо никуда уходить, пусть работают на благо Сердца и дальше, тем более, когда речь шла о каком-нибудь полезном работнике. Но их противники, Секта Забвения, наоборот применили все свои умения, чтобы отлавливать заблудившиеся души и сопровождать их через Море Слёз (поздний термин, см. Море Слёз) в иные миры.

Война между этими двумя группировками провела черту в бескровном существовании Культа. С того времени его история — это нескончаемый водопад непонимания, убийств, предательства и обмана. Выразилось это в том, что руководство Культа убило всех известных им участников сект. Но говорят, что наследие их до сих пор существует и среди великих домов, первых известных семей города, и среди простолюдинов.

Основной же функцией Культа стала функция религиозно-политическая. Главы великих домов использовали Культ как инструмент для подтверждения своей власти и нивелировании власти соперников. Церкви и храмы древней эпохи были местами вольного посещения, но уже тогда рупор идеологии готов был добраться до ни о чём не подозревающих посетителей.

С самого начала Культ был организацией ксенофобов. Перворождённые и волшебные существа допускались к общим собраниям, но службы и обряды проводились только для людей. Это привело к созданию собственных религиозных культов у перворождённых. Так появились древние поклонения животным богам вроде: Апу Тапу, Бесил Муна, Ку-Ку Змия и других.

Штаб-квартира организации находится на территории дворца Узурпатора. Ниже под стеной находится тюрьма Культа и Юридический Корпус, где выносятся все громкие приговоры. Прямо под ними через мост от нижних ворот во дворец находится Красная площадь — знаменитое место казней и празднеств. В городе множество архивов, церквей и просто организационных помещений, принадлежащих Культу, но ни одно так не выделяется как Институт Чудес, в котором находится Библиотека Культа (см. Институт Чудес).

Устройство Культа:

Верховный глава

Высшие клирики (см. Круг)

Отдел особых поручений (см. Отдел особых поручений)

Серые робы

Чёрные робы

Сверхбытовой клирик

Небытовой клирик

Бытовой клирик

Основной доктриной Культа является Догмат Центральности. Эта философская идея распространена во всем городе и не требует насаждения. Она отражает общие настроения жителей Города, которых мало интересует жизнь за его стенами. Все они обращены своими сердцами к Сердцу и слушают лишь его волю. Надо сказать, что даже гости Народов Моря теряли желание возвращаться, когда прибывали в Город, и лишь ненависть к чужеземцам у горожан и жажда наживы гнали их обратно через пустыню.

Второй, но не менее значимой доктриной является Догмат Греха. Люди, чтобы искупить её, должны подвергаться принудительной порке раз в месяц за то, что плохо защищают Сердце, которое находится в столь плачевном состоянии. Культ одной рукой поощряет создание осколков (см. Осколки Сердца), а с другой наказывает за это. Ситуацию, однако, это не меняет.

В своём нынешнем виде Культ вплетён в управленческую структуру города так же плотно, как канализация. И устранение его создаст вакуум исполнительной и судебной власти, который потребует создание ещё одного такого же культа.

Круг. Центральный орган управления Культа. На улице можно услышать, что он состоит из вечно погружённых в транс высших клириков. На самом же деле Круг потерял своё значение в конце Второго Ренессанса, когда Давий Рамцес утвердил наследование должности Верховного главы Культа. До этого времени Круг представлял из себя совет высших клириков, решавших вопросы друг с другом в основном криком или интригами.

Куклы. См. Оживлённые.

Летающие корабли. Большие и малые суда, бороздящие небо. Технологически стали возможны после изобретения гравитационных ловушек или технологии гравитационного захвата. Сердечная пыль при попадании в сильное магнитное поле начинает обладать отрицательной массой, этот эффект позволил не только освоить полёт таких массивных объектов, но и создать сердечные двигатели. Летающими стали не только корабли, но и мотоциклы, скутеры, гоночные парусники и обычные платформы.

Однако на сердечном двигателе далеко не улететь, потому что сердечная пыль не может долго сохранять стабильное состояние и распадается на ещё более мелкие частицы, которые невозможно контролировать приборами, что сильно ограничивает дальность полёта. В состоянии покоя в гравитационных подушках, используемых на баржах и зданиях, пыль фактически не теряет своих свойств и может сохранять стабильность годами.

В период Третьего Ренессанса существовали корабли, способные если и не пересекать пустыню, то увеличить дальность полёта в два или даже в три раза, но знание это быстро забылось во время восстания Семимирона, технологии эти считаются утерянными.

Самым первым летающим кораблём был «Летучий моряк», названный так в честь изобретателя, выходца из семьи Народов Моря. Его отец постоянно травил байки о большой воде и смелых моряках, которые ходят по нему на кораблях, и его сын, впечатлённый ими до глубины души, решил во что бы то ни стало стать таким. Он так бредил своей мечтой, что не заметил, как все вокруг стали называть его Моряком.

Моряк никак не мог представить себе жизнь без Города, который полюбил с детства, и не хотел уезжать, но и не хотел расставаться со своей мечтой. Судьба привела его в Университет Амун, где он стал выдающимся инженером и присоединился к разработке гравитационной ловушки. Он сильно преуспел и построил свой корабль, совершивший первый полёт по воздуху вокруг замка Амун. В тот же день его корабль, «Летучий Моряк», упал где-то в районе Колизея. Моряк погиб вместе с ним, но вписал себя в историю Города навсегда.

Летающие осьминоги. Вид волшебных существ ассимилировавшихся в сознании людей как перворождённые, хотя таковыми не являются по природе. Они способны как плавать в воде, так и парить в воздухе на небольшой высоте, используя, похоже, магнитное поле планеты. Прекрасно существуют на поверхности. Их вид родился в первую эпоху, когда вокруг Сердца самопроизвольно возникла жизнь. Чрезвычайно редкие осьминоги — любопытные исследователи, способные преодолевать огромные пространства без пищи. Питаются они в основном энергией планеты, которая доступна им везде.

Лунные дни. Дни расположения лун, когда определённые жители города испытывают сильнейшие головные боли (это самое частое явление, но наблюдаются и иные реакции организма). Разные комбинации лун вызывают сбои в жизнедеятельности у разных жителей. В серп обычно насчитывается три основных лунных дня, когда часть жителей вынужденно отдыхает. Обычно праздники стараются ставить именно на такие дни, чтобы не платить за простой в выходные.

Луны. Явление, которое невозможно упустить из виду, но не всю известную историю они были такими, какими их можно видеть на небе сейчас. Их было меньше. По разным источникам, во времена предания насчитывали пять или шесть лун. Но со временем их число в летописях увеличилось до 13. Мало кто понимает причины этих изменений. Люди редко смотрели на небо и изучали звёзды. Культ пишет, что луны, как и всё остальное, появлялись под действием творения Сердца. Но появление поздних лун приходится на эпоху после прекращения творения.

Не помогают в составлении ясной картины ни постоянная охота на ереси, ни борьба с наукой, которая приводила к постоянным потерям данных, что набирались за периоды революционного затишья.

Раньше можно было бы обратиться к знаниям Народов Моря, но ныне все они уничтожены Культом и доступа к ним нет, по крайней мере, у подавляющего большинства. Известно лишь, что Народы Моря давали лунам имена. В разные периоды это пробовали делать и в Городе, например, называли их именами великих домов, но то ли на все дома не хватало, то ли лунные дни не хотели ассоциировать с правителями феодов, которых и так-то не особо любили. Поэтому ещё в период Третьего Ренессанса и изобретения системы небесной механики, отражённой в Часах Гильда (см. Башни Гильда), остановились на обычной нумерации, которая позволила жителям города считать и сообщать друг другу время в простой и понятной форме.

Магистрат. Организация, в описываемый период подчинённая Культу. Изначально была создана реформаторами Второго Ренессанса, чтобы совершать надлежащий технический надзор над электрическими машинами, канализацией и заменить Культ как общественный ориентир. Но постепенно Магистрат занялся и всеми остальными вопросами в городе. В период следующих революционных волнений вошёл под патронаж Культа. Сначала его вовсе хотели уничтожить, но в летописях сохранилась запись одного из великих клириков: «Но кто же тогда будет чистить сортиры»? Именно участие Культа привнесло и название — Магистрат, и форму отношений, одежды, характер исполнения ритуалов в работе.

Структура организации вполне вертикальная:

Великий Мастер

Магистр просветитель

Магистр правая рука

Магистр светлая голова

Магистр мастер-разработчик

Магистр инженер-разработчик

Магистр старший управляющий

Магистр распределитель

Магистр старший техник

Магистр младший техник

Обучение будущие магистры проходят в Механическом Университете Гильда, располагающемся в Замке Амун. Вот только делать это им приходится полулегально, потому что все профессиональные факультеты давно сократили. Культ закрывает на это глаза, чтобы Город окончательно не развалился.

Герб Магистрата — шестерёнка в треугольнике.

Малая обсерватория. Здание, входящее в сеть университетских строений и использующееся как площадка для обучения студентов. Но с годами, как и многое из механического оборудования, пришедшее в упадок. Ее наследница, большая обсерватория, планировавшаяся как место наблюдения за звёздным полотном, так и не была построена. А малая использовалась в основном для наблюдения за лунами.

Механический университет Гильда (МУГ). Учебное заведение, обязанное своим расцветом Гильду Пятому. Располагается в замке Амун. Великий дом Амун всегда покровительствовал науке, за что не раз подвергался гонениям от правителей, поддерживавших Культ и стоявших на стороне творения. Среди людей, да и среди самих студентов и учёных, проживающих в нём, называется просто — Университет или Университет Амун. В настоящее время находится в глубоком упадке и представляет собой номинальный орган выдачи удостоверений об обучении знати.

Когда-то это учебное заведение могло похвастаться двенадцатью факультетами, прямым устройством по профессии и развитой системой грантов на научные исследования. На момент написания этих строк в университете осталось пять факультетов: прикладное искусство, нужная история Города, социо-философский факультет и факультет нерационального мышления. Ранее черпавший всех своих специалистов из МУГ, Магистрат вынужден был на факультете прикладного искусства создать факультативные занятия по таким специальностям, как землеройство, эхоскопизм, общий грязный ремонт и бетоноведение, чтобы хоть как-то сохранить инфраструктуру в городе.

Аббревиатура МУГ была распространена во времена Третьего Ренессанса, когда университетов в городе насчитывалось с добрый десяток. Существовали университеты лингвистики, землероев, машиноума, электричества и др. Но после восстания Семимирона все они закрылись, и МУГ приютил остатки учёных в своих стенах. Сама же аббревиатура перестала иметь смысл, потому что он остался единственным и стал называться просто Университет.

Микрофизика. Физика частиц, начавшая свой путь с известного эксперимента с двумя щелями. В щели поочерёдно пропускали поток света из сердечной лампы, а на плоскости перед щелями появлялось изображение улыбающегося лица, показывающего язык.

Впервые эксперимент провели профессор Уткий Сабоз и его ученики. Причём характер эксперимента носит случайный характер, Уткий попросил студентов прорезать только одну щель, чтобы показать им эффект Люцифана Профана, но ученики подшутили над профессором и, сами того не ведая, не только открыли целое новое направление в науке, но и подтолкнули город к новой революции.

Море Слёз. Место между мирами, через которое души умерших уходят в иные реальности. Со временем из-за борьбы двух ответвлений внутри Культа перед Морем возникло пространство Эха Мира (см. Эхо Мира). Само название позднее, скорее всего, времён Третьего Ренессанса. Оно берёт свой исток в трудах Давия Рамцеса, посвящённых критике Дома Ройя.

Народы Моря. Сеть государств, расположенных вдоль берегов Большого моря за горным плато далеко на юге. Народы Моря — единственные, кто знал о существовании Города и часто торговал с ним, пока ворота его были открыты. Никто из жителей Города никогда особенно не интересовался ни обликом этих мест, ни политической, ни социальной жизнью, по причине догмата центральности (см. Культ). Город всегда смотрел только на себя, поэтому, когда с наступлением в конце Второго Ренессанса великой пустыни, караваны стали редкими, а к концу Третьего Ренессанса и вовсе исчезли, то мало кто обратил на это внимание.

Дальние страны всегда оставались сказкой для детей, что рассказывали матери на ночь, и лишь единицы за историю Города мечтали увидеть их.

Но для бежавших из города волшебных существ и перворождённых эти государства стали новым домом. Сотни и даже тысячи беглецов во времена Войны Очищения спасались и скрывались в сундуках и бочках.

Научная революция. Социальное, философское и политическое движение, возникшее в эпоху после предания, когда впервые был предложен рациональный подход к планированию и образу жизни общества. Единственный бескровный переворот в истории города. Были предложены правила управления, сбора ресурсов и ограничения использования творения Сердца. Класс учёных предлагал полагаться не на безудержное использование, как тогда казалось, бесконечных ресурсов, а на знание, которое открывалось лучшим умам общества. Вдохновение, с которым эта мысль была преподана народу, заразило подавляющее большинство сердец. В этот короткий период работа мастеров-кукольников начала считаться унизительной. Магия и религия — занятиями несерьёзными.

Закончилось всё резким откатом, когда с отказом от кукол наступил кризис рабочей силы. За ним ударил продовольственный кризис, а затем и ресурсный. Концом этого периода принято считать возвышение Культа Сердца, который вернул права кукольникам и религиозным институтам.

Небесный зал. Большая сцена Оперного театра при Дворце Узурпатора, где выступают лучшие певцы города.

Ночь большого предательства. Ночь, которая последовала сразу после захвата трона Саммариусом Йомера приблизительно за 35 лет до описываемых событий. В эту ночь погибли все главы и первые наследники великих домов, не поддержавшие переворот, а также их сподвижники. Младшие наследники были взяты в заложники и стали жить при дворе Узурпатора, за исключением дома Трокийя. Многие институции пострадали, лишившись основного состава, который был казнен без суда и следствия верными Саммариусу агентами и военными. Часть из них была заменена на верных ему культистов, потому что Культ в ту ночь принял сторону Узурпатора.

Официальный Культ и хроники Последнего Поэта трактуют ситуацию иначе. Предателями считаются коалиция великих домов, выступивших против Саммариуса. По мнению Культа, именно они хотели захватить власть в обход последней трактовки Договора садовников. Подтверждением тому считаются протоколы заседаний заговорщиков, хранящиеся в библиотеке Культа.

Первый круг заговорщиков: Герцог Сельвиг Амун, Герцогиня Кнация Амун, Герцог Сургатор Ройя, граф Самууно Трокийя, Герцог Всевсе Клощ, Герцогиня Алантал Меду, Герцог Филивий Меду, Герцогиня Знарка Меду, безродный Влатаск Катас, безродный Меренимон Пну, безродный Альфред Вульфи, нижний пятого класса Опинус Снуллус, безродный Шиган Отварви, безродный Шипас Вдух, оберсоветник Виктикус Скруг.

Мы сознательно опускаем второй круг заговора, потому что его перечисление заняло бы добрую половину этой книги.

Оживлённые (оживляшки, деревяшки, призванные). Куклы, големы, игрушки — созданные руками человека антропоморфные и нет существа, которые ожили под действием любви Сердца или впоследствии с его осколком внутри. Технически оживлёнными называются любые механизмы, в которых есть осколок Сердца, но не все из них имеют органы, чтобы выразить свою живую сущность. Например, знаменитый мост, ведущий к Красной площади от замка Узурпатора, имеет глубоко в своём механизме осколок Сердца. Размер осколка меньше рунного и не обладает такой силой. Поначалу мост прорастал зеленью и камни на его мостовой начинали говорить с прохожими, после чего осколок внутри него раскололи надвое и вторую половину поместили в колокол в здании Культа. Единственной трудностью для жителей замка было то, что мост всегда опускался, когда звонил колокол, что потом приспособили к торжествам.

Первый оживлённый был создан неизвестным мастером ещё в эпоху до предания. В современных источниках все упоминания об этом хранят лишь образ человека как создателя первой куклы. Но нельзя исключать, что это мог быть и перворождённый. Споры же о том, можно считать творение фей созданием первых оживлённых или нет, не утихали среди феноменологов разных эпох, пока не были прекращены Культом. В хронологии Культа создателем числится человек.

Наибольшее распространение оживляшки получили в период Первого Ренессанса (см. Ренессанс науки), когда возросла потребность в массовой рабочей силе и среди людей участились травмы при работе с паровыми установками.

Когда кукла создавалась руками умелого мастера, она не просто оживала, она наделялась сознанием, не отличающимся от любого другого существа. Мастера, способные создать высокоинтеллектуальных кукол, высоко ценились, а профессия мастера кукол была одной из самых почётных в городе.

Но в период Войны Очищения кукол стали оживлять осколками Сердца, и из рук любого мастера стала выходить готовая к работе кукла. Мастером стал каждый третий, а оживлённые превратились в обыкновенную грубую рабочую силу, поднимавшую город всё выше и выше к небу. Если в кукле обнаруживали сознание большее, чем нужно было для примитивного труда, от неё избавлялись — сжигали в сердечной печи (см. Сердечные печи). Те из несчастных, кто был поумней, прикинулись дуболомами, остальные осознанные оживлённые погибли, редким удалось бежать. Но, даже обманув своих хозяев, куклы вынуждены были становиться палачами перворождённых и волшебных существ. Не всякий оживлённый был готов на такой шаг, и многие в итоге предпочли смерть. Но встречались и иные.

Для горожанина осознавшая себя кукла становилась настоящей бедой, потому что часто житель нижнего яруса мог позволить себе за жизнь приобрести лишь одну рабочую оживляшку. Поэтому многие старались как можно дольше не обращать внимания на признаки понимания в глазах своих кукол, что в итоге приводило их в тюрьму, а оживлённого — в печь.

Око. См. Посыльные.

Ом Ни Ма. Карточная игра, распространённая на нижнем ярусе, хотя можно встретить и графа с герцогом, перекидывающихся после обеда в партию-другую. В основном же в неё играют на последние деньги шахтёры, капитаны транспортных судов и стражники.

Правила достаточно запутанные: рисунки складываются в базовый набор архетипических историй, и один архетип побеждает другой. Чем длиннее и складнее выходит история из картинок, которые выдаются игрокам каждый кон, тем больше игрок набирает очков и, соответственно, выигрывает кон. Стандартно играется три кона, но игроки могут обговорить это и изменить правила.

Одна из классических историй, обыгранная в картах, — это «Приключения говорящего зайца Бокушки» (ударение на первый слог). Если игроку выпадают карты «заяц», «дом» и «караван», то Бокушка спасся от преследования в Войну Очищения (см. Война Очищения) и игрок выиграл. Если же среди карт будет «чёрный рыцарь», то Бокушку отправляют на казнь и кон остаётся за другим игроком. Однако у другого игрока тоже может не совпасть история, тогда кон сыгран в ничью. Чем более ранний исторический сюжет обыгрывается в картах, тем выше он по отношению к остальным по старшинству. Бывает так, что никакого сюжета не складывается, в этом случае игрок проигрывает кон автоматически.

Самой большой проблемой Ом Ни Ма являются трактовки историй, что часто приводит к дракам и даже убийствам. За это её и любят, потому что шахтёры, иной раз, собираются не просто поиграть, но и хорошенько поорать и отдубасить друг друга.

Осколки Сердца. Если оставить в стороне миф о Деве Годриции, то создание первого осколка относят к эпохе после закрытия купола. Он случился между Научной революцией и Первым научным Ренессансом. Строительный проект купола вокруг Сердца был начат ещё в период Научной революции, но закончился уже в эпоху возвышения Культа как символ его могущества. С закрытием купола вокруг Сердца творение прекратилось. Многие умы того времени связывали закрытие купола и прекращение творения.

В то же время только что вернувшиеся к правам кукольники и маги стали причиной нового кризиса, поставившего Культ в ещё более неудобное положение, чем научное сообщество до них. Рабочая сила перестала оживать, раны перестали лечиться стихами. Как это часто бывает, никто не захотел признавать ошибку и просто снести кожух отказались.

Решение нашлось случайно. Если все же обратиться к мифу, то после истории с Девой Годрицией у людей уже было несколько осколков. Однако современники Гильда Пятого склонны были считать, что служители Культа тех лет сознательно пошли на нанесение Сердцу ещё одной раны, чтобы получить новые осколки.

Осколки быстро опробовали на куклах и мгновенно получили положительный результат. Однако наибольший эффект дало строительство и возникшая вместе с ним сердечная инженерия – использование механизмов с двигателями на основе осколка Сердца. Долгое время Культ скрывал, что осколки откалываются сознательно, но со временем эта тайна стала доступна столь широкому слою людей, что перестала быть таковой. Вот так самый трагический эпизод в истории Города возник из-за нежелания признавать собственные ошибки.

Со временем Культ введёт принудительную порку для жителей среднего и нижнего яруса, чтобы компенсировать раны, наносимые Сердцу страданиями людей. Потом поголовную порку на нижних ярусах отменят из-за невозможности выпороть всё население.

Отдел особых поручений Культа. Фактически секретная служба, подчиняющаяся напрямую Верховному главе Культа. Её создание относят ко временам Войны Очищения. Отдел был создан, чтобы напрямую приводить в исполнение приказы Круга (см. Круг), когда иные из служителей отказывались участвовать в геноциде. В иные времена Отдел особых поручений Культа соперничал с личными организациями императоров и других правителей. Но оказался единственным, кто выдержал испытание временем.

Для студентов и только начавших службу клириков история ООП начинается не со своей кровавой страницы, а с задачи восстановления церквей, которые лежали в руинах после погромов и массовых облав Войны Очищения. Поддерживающие перворождённых жители поджигали церкви как символы тирании. Но в истории Культа эти поджоги служат доказательством необходимости борьбы за право защищать Сердце. В официальной хронологии именно с поджогов и волнений, которые возглавляли перворождённые, и началась война. Меры, которые предпринял Культ, с его точки зрения, были печальным, но необходимым ответом на поднимавшуюся смуту, угрожавшую безопасности Сердца.

В настоящее время организация часто обновляет свои ряды. Началось это ещё при Давии Рамцесе и обрело термин «обновление». Тогда оно проводилось раз в 10–12 лет, но чем дальше, тем короче стали эти периоды. Последнее известное обновление произошло 7 лет назад. Делается это в первую очередь в связи с невыносимыми условиями труда сотрудников. Жёсткая дисциплина и стресс на рабочем месте доводят членов Отдела до нервного истощения на 80% чаще, чем иных служителей Культа. В Культе это связывают с тем, что члены ООП вынуждены работать даже в Лунные дни. Другие же члены Культа недолюбливают ООП и считают попавших туда выскочками в погоне за быстрой пенсией.

Перворождённые. Прямоходящие животные, чьи умственные способности не отличаются от способностей людей, потому перворождённые сознают себя на том же уровне.

Планета. То, что мир шарообразный, жители Города поняли ещё во времена предания. Возможно, им это сообщили Народы Моря, возможно, учёные сами открыли это, наблюдая за лунами и парой звёзд, что освещают этот мир.

Движение небесного полотна фиксировалось много тысячелетий, но к какому-то определённому выводу относительно его происхождения жители Города прийти не смогли. Учёные утверждали сначала, что оба солнца, звёзды и луны вращаются вокруг Сердца, как и весь мир. Сначала засомневались про звёзды, а затем и про солнца. Но Культ эти сомнения быстро пресекал на протяжении своей долгой истории, но сам каких-то выводов не делал, потому что в целом мало кого интересовало, что и как в небе движется, всех скорее волновало, когда следующий лунный день, а с ответом на этот вопрос справлялись Часы Гильда.

Некоторые учёные, правда, заходили так далеко, что утверждали, что мир расположен на маленькой песчинке в огромном-огромном пространстве, и другие песчинки в этом пространстве удаляются друг от друга. Ради этих наблюдений собирались построить даже отдельную обсерваторию на верхнем ярусе, но было это сразу в конце Третьего Ренессанса, так что беднягу, ратовавшего за этот проект, вскоре упекли в тюрьму Культа за найденные в его доме ереси.

Полиция. Система служб Города по охране общественного порядка на среднем и верхнем ярусе. Стоит заметить, что на верхнем ярусе с этим справляется личная охрана великих домов и патрули чёрных рыцарей. Основной функцией является предотвращение, пресечение и раскрытие преступлений.

Но в присутствии полиции не всякий горожанин будет чувствовать себя в безопасности, потому что многие идут служить туда ради власти и коррупции. Безусловно, есть и честные, благородные люди, но чаще слышишь о подкинутых в квартиру ересях, пойманных на сочинение стихов или разговоре с перворождённым, чем о спасённых жизнях.

Последний Поэт. См. Сага Саммариуса.

Посыльные. Оживлённые, собранные обычно из старых запчастей буквально с пылинкой Сердца внутри. Состояние осознанности самое низкое, способны исполнять команды. Магистрат в период своего расцвета использовал их в качестве почтовых голубей. Затем это стали делать все подряд. Группой они способны доставлять грузы средней тяжести. Часто ломаются, устают, выходят из строя, но, в связи доступностью и многочисленностью сердечной пыли, не иссякают.

Распространены слухи, что Культ использует их для слежки за населением. В кругах любителей теорий заговора так же бытует мнение, что Культ способен вселяться в любую оживляшку и поэтому нельзя доверять ни одной из них. Находящихся под контролем Культа куклы называют «Око», но подобные взгляды скрывают за собой скорее ксенофобию, чем реальные подозрения.

Предание. Первый письменный текст, описывающий эпоху до строительства Города. Оригинал давно утерян. Множество копий находятся в разных библиотеках Культа, и каждый рассказывает что-то удобное тому клирику, который его переписывал. Но всё же Культ имеет свой взгляд на предание и объявляет ересью любой текст, в котором не соблюдены несколько важных нюансов.

Приводить их все не имеет смысла, но есть одна занятная деталь. Ересями объявлялись все тексты, которые отмечают, что мир существовал до Сердца. Культ считает, что Сердце создало планету, луны и все звёзды, что вращаются вокруг неё. Однако караваны Народов Моря (см. Народы Моря) привозили с собой тексты с совершенно иной информацией. Из них следовало, что когда-то в этих местах не было ничего, даже самого Сердца. Некоторые путешественники из Народов Моря заходили так далеко, что привозили с собой тектонические карты этих мест, они датировались по их исчислению времени, сильно превосходящим всю историю Города, но с этими путешественниками поступали просто: вешали на южных воротах в назидание остальным.

Пряни. Сладкие сухарики.

Пустынник (или пустынный охотник). Перворождённые деграданты (см. Деграданты), часто встречающиеся в скалах рядом с каменоломней и на территории пустыни. Всеядны. Огромная пасть с острыми клыками, длинный и тяжёлый хвост, большие когти и крепкие лапы — всё это делает их крайне опасными. Особенное строение лап ещё и позволяет взбираться по отвесным поверхностям.

Ренессанс. Понятие, относящееся к возрождению научной мысли в Городе, борьба между партиями творения и партиями науки, охарактеризовавшая всю его историю. Различают три научных ренессанса:

Первый ренессанс (или Первый научный Ренессанс). Исторический период, в котором люди впервые научились использовать уголь и дерево как источник энергии. Партия «Пара», как её называли, появилась внутри Культа и расколола его надвое. Возмущение использованием осколков Сердца назревало в древнем обществе уже давно, это вылилось в серию кровавых мятежей. Посыл протестующих был основан на том, что нужно остановить безудержное использование осколков и заменить его энергию на иную. Так была произведена Вторая научная революция в городе, когда темпы роста и замены старых технологий на новые оказались столь велики, что в течение одного поколения город изменился почти до неузнаваемости. Паровые двигатели позволили строить огромные конструкции. Одним из заметных проектов того времени, подтолкнувших к взрывному росту населения, было создание опреснительных сооружений, позволивших использовать воду из Подземного озера, а не доставлять её в Город с горных рек. Но чем больше становились амбиции учёных, тем больше они вновь обращались к сердечной пыли и рунам из Сердца, чтобы усилить свои творения. Город рос вверх и вширь. Леса редели, уголь кончался. Первый Ренессанс кончился так же быстро, как и начался, — с исчезновением лесов. Стоит заметить, что паровые машины до сих пор используются в городе благодаря открытию новых месторождений угля.

Завершился период не менее кроваво: полным уничтожением партии «Пара» и объединением Культа под правлением круга высших клириков, что привело к его усилению и разрушительной войне, свержению Договора садовников и установлению правления первого императора.

Второй Ренессанс (Второй научный Ренессанс). Следствие очередной кровавой революции и восстановления Договора садовников в расширенном виде (с приглашением новых великих домов). Примечателен тем, что тогда в научных кругах существовало большое лобби перворождённых. Им принадлежит прорыв в использовании электричества. Открытия, сделанные в тот период, позволили создать в Городе проводную связь, электрическое освещение, системы контроля воды, гидродинамические установки, способные обеспечивать теплом и светом целые кварталы. Но, наверное, самым значительным изобретением стали устройства гравитационного захвата, позволившие строить летающие платформы, а за ними корабли, лодки и баржи, что дало жителям Города возможность бороздить небо.

Всё это привело к восстанию, свергшему правление тирана Ульгагахи Седьмого и созданию Магистрата. Организации, которая должна была заменить Культ на поле обеспечения общественной безопасности и просвещения. Реформы были достаточно радикальными, и многие великие дома потеряли своё положение и влияние, что не могло не сказаться на «популярности» реформ.

Третий Ренессанс. Ознаменовался открытием микрофизики и теории всеобщего единства. Итогом этих открытий стали реформации короля Гильда Пятого, решившего отказаться частично или полностью, если это возможно, от использования рун, созданных из осколков Сердца и создать механизмы, способные заменить их, работавших на новых принципах. В начале его идеи были встречены с большим энтузиазмом, произошёл новый виток в строительстве и экономике города. Но со временем развитие промышленности привело к созданию опасных и неконтролируемых механизмов, которые, несмотря на запреты правительства, снабжались рунами и приводили к катастрофам. Самой заметной катастрофой стало Восстание Семимирона (см. Восстание Семимирона) и последовавший за ним взрыв на фабрике по производству шаговых установок, который уничтожил целый район города. В итоге период закончился трагической гибелью короля, заколотого ближайшими сторонниками. Механизмы на долгие годы были запрещены, а учёные, занимавшиеся наукой, оказались вне закона. Но даже сейчас можно встретить разгребающих завалы на улицах города гигантских роботов на двигателях той эпохи, в сердце которых когда-то стояли руны.

Руны. Пять последних крупных осколков Сердца, обладающих его свойствами творения. Один такой осколок находится в мече Узурпатора. Другой — в сердце Дракона. Третьим обладает библиотека Культа, а четвертым — Университет Амун. Одним из самых желанных свойств является неуязвимость обладателя руны к чужой злой воле. Руна допускает только любовь к тому человеку, кто обладает ею.

Сага Саммариуса. Героическая поэма в пяти действиях под авторством Последнего Поэта; этот документ, цитируемый в церквях и на площадях, повествует о том, как великий Узурпатор защитил город и спас население от новой войны. Единственные стихи, официально разрешённые Культом для произнесения. Последние 10 лет являются фактически молитвенным каноном в церквях.

Последний Поэт (подлинное имя неизвестно) сам пришёл к стенам Дворца Узурпатора и принялся декламировать своё произведение наизусть. Культ внёс запрет на стихи ещё в конце Третьего Ренессанса. Но ко времени узурпации Саммариусом власти запрет уже носил строгий характер, и за чтение стихов сажали и секли кнутом двадцать раз. После появления шуточных версий из некоторых стихов Последнего Поэта, за рифму стали назначать смертную казнь.

Поэта собирались сечь, но слух о его стихах случайным образом достиг Узурпатора, после чего его допустили к телу правителя. Дальнейшее стало всеобщей историей. Поэт был введён в круг высших клириков (как почётный член Культа) и канонизирован как истинный защитник и ревнитель Сердца.

С художественной точки зрения Сага не представляет особой ценности.

Сад. Монструозное сооружение возле северной стены города за замком Трокийя. Множество платформ, соединённых с погодными зондами. На платформах выращивают всевозможные продукты питания для жителей Города, от матери-капусты до хлебных фруктов. Погодные зонды следят за влажностью, а также за интенсивностью солнца и поднимают на поверхность те культуры, которым требуется дождь или свет, а остальные опускает вниз в специальные паровые теплицы или к электрическому освещению. То, что Сад пережил все невзгоды и не был уничтожен во время бесконечных революций и войн, заслуга политики дома Трокийя.

Свободный город. В современных реалиях термин имеет два значения:

Организация сопротивления нынешнему Узурпатору внутри города. Включает в себя жителей среднего и нижнего ярусов. Руководство же ею приписывают кому-то с верхнего. Зарекомендовала себя скорее как акционисты. Самая знаменитая работа — надпись на стене дворца, гласящая: «Есть ли у Узурпатора сердце?»Поселение в большом разломе на плато к югу от Города. Место, куда стекались беглецы, оказавшиеся способными пересечь пустыню и не погибнуть. Образовалось в период Войны Очищения (см. Война Очищения) как перевалочный пункт между Городом и Народами Моря, куда отправлялось большинство беглецов.

Как организация, так и поселение связаны между собой, между ними налажен контакт.

Сенат. Высшее законодательное собрание города. Занимается составлением и утверждением законов общего (для всех ярусов) порядка. Ежегодно все городские проекты направляются в Сенат и проходят процесс согласования.

Во времена Договора садовников каждый великий дом имел представителей в Сенате, и их голоса определяли будущее города. Правящий же дом мог наложить вето на закон или вернуть его в Сенат на доработку. В нынешнее время все бумаги после рассмотрения в Сенате отправляются к Узурпатору, который или принимает новый закон, или нет. С толкованием многотомных законов Узурпатору помогают избранные просители из Сената. [ОГ1] Но чаще всего подпись оказывается на тех бумагах, которые продвигал через Сенат сам Узурпатор, остальные же просто скапливаются в архивах. Поэтому в Городе так важна приближённость к фигуре Узурпатора, не говоря уже о родстве.

Здание Сената расположено во дворце Узурпатора, напротив здания Культа. Оба они не уступают друг другу в размерах и изысканности, но уж точно уступают во влиянии на Узурпатора.

Серая чума. Болезнь лёгких, передающаяся воздушно-капельным путём. Результат сильнейшего загрязнения воздуха. На самом деле это целая серия болезней, но со времени Третьего Ренессанса медицина сильно деградировала, и теперь всё, что касается болезни лёгких, называют серой чумой.

Сердечная площадь. Площадь между Кварталом мастеров, казармами и Старым кварталом, где, по преданию, располагалась в стародавние времена поляна, на которой и находилось Сердце Мира до его переноса на верхний ярус Города.

С точки зрения географии Города, это всего лишь миф, но городские легенды на то и существуют, чтобы любители забывай-воды в самом злачном заведении города, «Тринадцатая луна», что находится на этой площади, периодически говорили друг другу: «А ты слышал, что на месте, где мы сейчас сидим когда-то сидело само Сердце?»

Сердечные печи. См. Война Очищения.

Сердечная пыль. Мелкодисперсная субстанция, похожая на песок, источником которой стало Сердце — его раскалывали уже такое множество раз, что пыль покрывает весь Город. Даже такие мелкие осколки способны давать жизнь малым формам. Легко встретить на базаре в Старом городе, их отдают на вес или во флаконах. Почти не имеет ценности, потому что везде в Городе её можно найти в пыли и песке. Дети и нищие целые дни проводят в поиске осколков, за которые можно выручить хотя бы грамм соли.

Лишь продуваемый ветрами верхний ярус и основные улицы среднего почти лишены красного оттенка сердечной пыли. А вот нижний ярус покрыт ею сверху донизу. Она в воде, воздухе, камне и бетоне. Её жгут в лампах, используют в двигателях, она идёт вместе с дождём и оседает в желудке тех, кому совсем нечего есть в «выгребной яме».

Сердце, оно же Сердце Мира. Артефакт неизвестного происхождения, источник творения, берущий начало в жизненной силе планеты и олицетворяющий её. Хронологически его история ведётся со времён Предания — легенд, передававшихся из уст в уста до возникновения Города и письменности. В разных источниках приводятся порою полностью противоположные данные, но можно выделить общую линию, в которой первыми Сердце создало осознанных животных, а затем уже людей. Однако многие источники упоминают также, что до них были созданы драконы и волшебные существа, вроде фей, эфирных сущностей и подобных им. Но история города столько раз переписывалась, что трудно определить, что из этих источников — подлог вписывавших себя в родословную города великих домов, а что действительно древние легенды.

Творение не прекращалось до момента, пока люди не закрыли Сердце куполом (см. Дева Годриция). Когда здание Храма полностью закрыло Сердце, из творения остались только иллюзии (см. Иллюзии), и с тех пор ничего не менялось.

Чтобы восполнить этот пробел, люди стали откалывать от Сердца осколки, вставлять их в свои механизмы и вновь оживлять кукол. Чем крупнее был механизм, тем крупнее требовался осколок. Со временем этот процесс приобрёл промышленные масштабы. Люди не могли остановиться. Власть, которую давали крупные осколки Сердца, манила их. Вскоре такие осколки стали называться рунами.

Шли годы, осколки пропадали, стирались, превращались в сердечную пыль, а Сердце уменьшалось и уменьшалось. Каждый раз люди думали, что этот-то осколок точно будет последний, ещё разок и всё. Каждый раз они ошибались.

К настоящему времени от Сердца осталось так мало, что откалывать уже нечего. И люди гонят над Сердцем чёрный дым, чтобы дыханием Сердца заряжать его, а уже заряженным дымом — оживлять свои механизмы. А Сердце… Сердце умирает.

Серединная Империя. Короткий период после правления Императора Окнопра, когда средний ярус после восстания, захватил правление в Городе, посадив на трон лженаследника императора. Этот отрезок истории ознаменовался лишь одним запоминающимся событием: распространением имперского наречия, ставшего основным в городе.

Само происхождение слова «император» относят к иномиризмам (см. Календарь Имён). Так в Городе именовали себя те, кто претендовал на лидирующее место своего дома. Поэтому чаще всего императорами становились выходцы из Леватургоста, Йомера или Бомбарда.

Появление Серединной Империи было для великих домов вызовом, и они быстро нашли общий язык, свергнув бунтовщиков.

Серп. Период обращения лун вокруг планеты, когда все они проходят растущий серп.

Совки. Маленькие птички, безобидные и пугливые, внешне очень похожие на сов. Эти птицы могут быть совершенно разные по своему окрасу.

Соль. См. Деньги.

Соляное озеро. Огромное Подземное озеро, обнаруженное в карстовой полости под Городом в начале Научной Революции. Солёность воды крайне мала, а такое название связано с отложениями соли, находящимися в той же полости. Форма его напоминает полумесяц, и два конца этого полумесяца выходят к большой стене, где расположены специальные дамбы, на случай необходимости осушения. Такую систему придумали, когда к озеру провели дождевой водосток и вода в нём стала прибывать в межсезонье. Многие годы озеро вызывало лишь опасения, что Город просто провалится в него, но затем расчёты привели учёных к выводу, что плотность и состав каменных пород под Городом таковы, что обрушение в обозримом для человечества будущем не состоится.

Жители города пьют опреснённую воду из озера. Огромный проект по созданию опреснительных сооружений был толчком начала Первого Ренессанса науки.

Соляные шахты. Система шахт, служащая для добычи и поднятия на поверхность соляных отложений и иных ценных минералов. Но, поскольку соль исторически стала в Городе основным обменным инструментом, шахты сохранили своё название. Добыча самой соли из шахт уже не носит массовый характер, потому что почти вся необходимая городу соль добывается из воды Соляного озера на опреснительных станциях.

Старый квартал. Любимое место романических встреч. Он расположен между нижним и средним ярусами. Вечером туда любят спускаться жители среднего яруса, чтобы попробовать чего-то необычного. Архитектура его выделяется даже по сравнению с соседями. Высокие пологие крыши умещают на своих чердаках не один ресторан вместе со сценой. Широкие веранды и площади — отличное место, чтобы смотреть, как над ними плавают корабли, сменяя закатный свет на сигнальные огни.

Своё название он получил оттого, что изначально планировался как часть среднего яруса, но в дальнейшем планировщики пришли к выводу, что надо ориентироваться на новую высоту городской стены, и квартал застрял посередине. Разочарованные жители, купившие в нём дома, чтобы совсем не уронить в грязь свой выстраданный статус, стали называть его самым старым кварталом среднего яруса. Со временем название сократилось, став просто Старым кварталом.

Стихи. Форма творения. Раньше, чтобы сотворить что-то, нужно было просто срифмовать несколько слов. Были окончательно запрещены Культом в период, последовавший за Третьим Ренессансом.

Причиной запрета стали всё возрастающие волнения людей, пытавшихся творить, как учил Культ, но получавших только иллюзии. Чтобы избежать ненужных толков, Культ принял запрет на любую рифму, чтобы не беспокоить больное Сердце, дабы оно восстановилось и смогло творить вновь.

Позднее единственными доступными стихами стала считаться Сага Саммариуса (см. Сага Саммариуса).

Стража. Рудиментарный орган исполнительной власти, имеющий вес лишь на нижнем ярусе. Используется для охраны и патрулирования. Остальные функции давно переданы полиции. От самого образа стражника не избавляются лишь потому, что им удобно спихнуть самую грязную работу, за которую потом будет стыдно.

Современный стражник мало чем отличается от городского бандита, занимающегося сбором дани за протекцию, просто его действия законны — по крайней мере, стражник так думает.

Тканевое дерево. Дерево, на котором растут листья, не уступающие по свойствам хорошей ткани.

«Тринадцатая луна». Питейное заведение, любимое среди шахтёров и стражников. Находясь на Сердечной площади, оно является идеальной точкой пересечения всех рабочих, направляющихся на вокзал к шахтам или, наоборот, поднимающихся к Колизею. Можно сказать, что у него нет альтернативы в Городе, потому что остальные владельцы просто боятся пускать к себе такой сорт людей, который можно встретить каждый вечер в «Тринадцатой Луне». Но хозяйки этого заведения, две молодые девушки, единственные умеют обращаться со своими посетителями так, что драки в «Тринадцатой Луне» — явление невозможное.

На улице их секрет связывают с ведьмовством, но заикаться об этом в пределах заведения побаиваются.

Феод. Зона города, находящаяся под управлением одного из великих домов.

Центральная тюрьма. Огромное здание из металла, погружённое в воду посреди искусственного озера за Кварталом мастеров между нижним и средним ярусами. Оно способно подниматься над поверхностью воды и опускаться под неё. Изначально такая конструкция предполагалась, чтобы получить дополнительное охлаждение для сердечных печей. Как можно догадаться, построено оно было в период Войны Очищения (см. Война Очищения) и осталось его символом. В Городе нет больше мест, где можно было бы найти сердечную печь, а в здании Центральной тюрьмы их ещё хватает.

Архитектор планировал её исходя из идеи, что в Городе, за редким исключением, никто не умеет плавать, поэтому ни побег, ни диверсия в Центральной тюрьме невозможны. Но известно как минимум три громких дела. Все они связаны с перворождёнными. Одним из них было существо Плывутка — маленький плавающий шарик из перьев, как можно судить из названия, просто уплывшее из тюрьмы. Много лет оно скрывалось на складе зерна, прикидываясь собакой-деградантом, но затем было раскрыто и сбежало за стену, где вместе с в те времена ещё частыми караванами переправилось к Великому морю, отложило яйцо и основало целую колонию плывуток, снабжавшую караваны в Город деньгами и инструкциями по поиску и вывозу перворождённых через пустыню.

Часы Гильда. См. Башни Гильда.

Чёрные рыцари. Изобретены во время восстания Семимирона. Для защиты от големов городу требовалась не менее сокрушительная армия, но дробить Сердце на такое большое количество осколков было бы невозможно, поэтому впервые придумали использовать насыщение чёрного дыма «дыханием Сердца». Была построена система труб, которая подавала в Храм дым из печей и отправляла его после насыщения на Заправочный завод. В тот период он располагался на территории дворца. Это сейчас заправочные станции расположены по всему городу.

Заправленный механический рыцарь способен работать несколько дней, обладает огромной силой и хорошо исполняет команды. Первые испытания были столь успешны, что вскоре производство стало массовым, и в довесок к рыцарям стали производить механических лошадей и псов.

Эхо Мира. Сопутствующая, паразитная подреальность, возникшая во времена, когда Секта Воскрешения принялась ловить с помощью специальных устройств умерших и давать им новые тела с помощью творения, которое в те донаучные времена работало в полную силу. Пойманные в ловушку души, ожидавшие своего нового воплощения в Мире Сердца, должны были где-то его ожидать. Так и возникло Эхо. Его география неизвестна и точные размеры неясны. Но его могли посещать многие древние существа, включая деревья, которые пускали в него свои корни и прорастали в Эхе, напитываясь теми душами, что им удавалось поймать.

Юридический корпус. Почти всю историю Города это были представители из народа, обладающие хорошим образованием, и признанные деятели культуры, которые предлагают и переписывают законодательство. В разные периоды тираны упраздняли многие его функции, но с момента возведения на престол Саммариуса орган утратил какой-либо смысл. Узурпатор заменил его назначенными судьями, которые принимали те решения, которые от них требовались высшей властью. Во времена Узурпатора Тэмена орган полностью попал под управление Культа. От изначальной структуры сохранился лишь протокол проведения заседания.

Покупайте книгу и подписывайтесь на новости на http://www.сказкасердца.рф