Сказка о Золотой Змейке

Пролог

Сказка - ложь. В ней нет намёка Как спастись нам от беды. Жизнь сурова и жестока, Чуда не дождёшься ты.

Красота всегда обманет, Щедрость - не спешит подать, Доблесть - сгинет, и не станет Сила правду защищать

Без расчёта и без права Для себя урвать кусок, И продажна дура-слава. Сказки слушать есть ли прок?

Есть. В душе надежда жарко Греет и волнует кровь. Ждём мы сказки, как подарка: В ней всегда права любовь,

Справедлива мудрость, дивно Непорочна красота... Сказка - ложь. Но в ней наивно Скрыта вечная мечта.

Сказка 1: Сказание о Золотой Змейке и Ивене - княжьем сыне

Было ль, не было ль — точно не ведаю, только сказывают добрые люди, будто в стародавнюю пору жил в наших землях один князь. Был он славен делами и зело богат, да к тому ж послал ему Творец трёх сынов. Старший княжич был удачлив и смел в бою, средний — с детства хитёр и в делах сметлив, младший же ничем меж людей не ославился, окромя простоты своей да глупой доли.

При рождении каждого из сынов князь велел посадить по дереву: первым тополь, вторым кучерявый вяз, ну а третьей тонколистную иву. Так и стали княжичей величать, по деревьям, что росли с ними вместе, да по собственным их делам: старшего Тополем Воином, среднего — Хитрым Вязем, ну, а младшего — Ивенем Простаком. И как деревья росли круг за кругом, набирая силу и стать, так и княжичи подрастали своим чередом.

Вот пришла пора, вздумал князь сыновей женить. Для того он затеял пир и созвал на него из своих земель всех достойных людей, у кого была в доме дочь на выданье. Три дня в княжьих палатах шло веселье и пир горой, а на утро дня четвёртого, чуть Маэлево Око озарило двор, князь велел сыновьям прийти, встать всем трём супротив гостевых палат и пометить стрелой окно, за которым девица гостит, кто какую желает иметь себе женой.

Старший сын долго с выбором не тянул, послал стрелу в оконце одного из знатных господар. Средний же, поразмыслив сколь должно, отправил стрелу в окно богатого купца. Ну, а младший пустил свою стрелу наугад. Да только удача его подвела: налетел вольный ветер и унёс стрелу Ивеня Простака на болото, в самую Марь. Князь, узнав о том, весьма осерчал и велел сыну младшему, непутёвому, в тот же миг, нимало не медля, отправляться на поиск стрелы, а найдя её, в том же урочище изыскать себе невесту, и домой без неё не являться.

Побрёл бедный Ивень куда глаза глядят, при пустых руках и один-одинёшенек: с кочки на кочку, через топь да трясину. Вот он шёл по поваленному бревну, оступился, да как рухнет — только искры посыпались из глаз! Опамятовался, сел, ощупал себя: руки-ноги целы, голова на месте, и то хорошо. Огляделся он по сторонам, видит, рядом ещё одна живая душа невзгоду терпит: змеелюдицу валежиной придавило, застряла она, бедняга, меж ветвей, и ни туда, ни сюда.

Увидала змеелюдица нашего молодца, позвала его голосом человечьим, нежным, девичьим: «Помоги мне, избавь от лихой беды. А взамен и я тебя выручу, от заботы твоей избавлю».

Княжич сжалился, отвалил бревно и донёс змеелюдицу до чистой воды. Она в первый раз в бочажину окунулась — ожила, заблестела глазками; вдругорядь ещё окунулась — заиграла чешуя её червонным золотом; ну, а третий раз окунулась — и вынырнула, держа в лапках пропажу-стрелу:

— Не её ль ты, добрый молодец, по болоту искал?

Тот ответил змее, пригорюнившись:

— Благодарствую. Добро сделала ты, что нашла мою стрелу, только тем от заботы меня не избавила. Где же мне теперь посреди трясин себе невесту добыть?

А змея в ответ:

— Не кручинься, добрый молодец, а невестою своей меня назови. Я сама есть дочь змеиного царя, родство со мной даже князю не поставят в укор. Буду я для людей твоей женой, а на деле стану верно тебе служить: за то, что ты меня от погибели спас, исполню три любых твоих пожелания.

Взял тогда княжич за руку змеелюдью дочь и пошёл с ней в дом своего отца. И сыграли три свадьбы на княжьем дворе, да все три во единый день: старший княжич взял за себя красавицу господарыню, средний — умницу купцову дочь, ну, а младший — змеелюдицу чешуйчату.

Старший княжич с женой стал жить в крепости, средний — приобрёл в посаде богатый дом, лишь у младшего ничего нет как нет. Узнала о том Золотая Змейка. Привела своего мужа на сыро болото, зашипела по-своему, по-змеиному. В тот же миг поднялись из болота во множестве слуги змеиного царя и построили для неё палаты светлые да высокие. Так и зажил в них княжич Ивень с женой — змеелюдицей, ни о чём хлопот не ведая.

По прошествии девяти седмиц вздумал князь узнать, как сыны его живут-поживают, ладно ль жёны их умеют дом блюсти да хозяйство вести. Приказал он позвать к нему сыновей. Как явились те на отцовский двор, дал им князь своё повеление: чтобы к завтрему каждая из сыновних жён испекла самолично хлеб для его стола. Поклонились сыны отцу, да пошли себе по домам.

Старший княжич жене рук марать не велел, приказал испечь хлеб сенным девушкам. Средний тоже жены своей неволить не стал, прикупил лучший хлеб у пекаря. Ну а младший невесел пришёл в свой дом. Стала спрашивать его Золотая Змейка:

— Что печален ты, о чём закручинился?

Отвечал он жене — змеелюдице:

— Как же мне не грустить, не печалиться? Повелел князь батюшка, чтобы к завтрему испекла ты хлеб для его стола, самолично, своими лапками. А коль не исполнишь князев наказ, аль стряпнёй своей ему не потрафишь, будет нам с тобой огорчение.

— Не печалься, — сказала она ему, — помолись, да ложись поскорее спать. Коль желаешь ты — будет исполнено.

Младший княжич послушал, улёгся спокойно спать. Чуть уснул он, жена его, Золотая Змейка, змеиную шкурку скинула, обернулась девой красы невиданной. Поставила она опару, творя над ней знаки колдовские, замесила тесто, шепча над ним заклятья нелюдские, и к утру испекла хлеба небывалые, дивно пышные да высокие, с нежным мякишем, хрусткой корочкой. А чуть Око озарило небесный свод, вновь надела дева шкурку чешуйчату и пришла своего мужа будить:

— Пробудись, мой свет, открывай глаза. Настал срок нести мой хлеб к князю на стол.

Вот явились к князю все трое сынов, и у каждого свежий хлеб в руках. Хороши оказались все хлеба, только Змейкин-то вкуснее и лучше всех. Князь то старшим сынам поставил на вид, младшего же похвалил весьма, каждого сообразно наградил, отпуская же, дал повеление: чтобы к завтрему каждая из сыновних жён соткала ковёр для его палат. Поклонились сыны отцу, да пошли себе по домам.

Старший княжич с награды купил жене красны сапожки, а работать в ночь и тут не велел, усадил за ткацкий стан чернавушек. Средний тоже жену свою потешить не забыл, подарил ей шаль тивердинскую. Ручек же её он опять пожалел, приобрёл ковёр у заезжих купцов. Ну а младший невесел пришёл в свой дом. Стала спрашивать его Золотая Змейка:

— Что печален ты, о чём закручинился? Аль не вкусен показался князю мой хлеб?

Отвечал он жене — змеелюдице:

— Хлеб хорош, лучше некуда, да зато готов и новый наказ. Как же мне не грустить, не печалиться? Повелел князь батюшка, чтобы к завтрему соткала ты ковёр для его палат, самолично, своими лапками. А коль не исполнишь работы в срок, али князю ею не потрафишь, будет нам с тобой огорчение.

— Не печалься, — сказала она ему, — помолись, да ложись поскорее спать. Коль желаешь ты — будет исполнено.

Младший княжич улёгся спокойно спать, а жена его, Золотая Змейка, змеиную шкурку скинула, обернулась девой красы невиданной. И уселась она за ткацкий стан: принялась в ночи и сновать, и ткать, да в простую нить звёздный свет вплетать. К утру дивный ковёр был готов: нитью плотен, узором тонок. А чуть Око озарило небесный свод, вновь надела дева шкурку чешуйчату и пришла своего мужа будить:

— Пробудись, мой свет, открывай глаза. Настал срок нести мой ковёр к князю в палаты.

Вот явились к князю все трое сынов, и у каждого новый ковёр в руках. Хороши оказались все три ковра, только Змейкин краше и лучше всех. Князь то старшим сынам поставил на вид, младшего же похвалил весьма, каждого сообразно наградил, отпуская же, дал повеление: чтобы к завтрему каждая из сыновних жён показалась ему во всей красе, усладила очи плясом, а уши — песнею. Поклонились сыны отцу, да пошли себе по домам.

Старший княжич велел жене готовить лучший наряд, средний — купил своей драгоценных украс. Ну а младший невесел пришёл в домой. Стала спрашивать его Золотая Змейка:

— Что печален ты, о чём закручинился? Аль не хорош показался князю мой ковёр?

Отвечал он жене — змеелюдице:

— Ковёр-то хорош, краше некуда, да зато готов и новый наказ. Как же мне не грустить, не печалиться? Повелел князь батюшка, чтобы к завтрему показалась ты ему во всей красе, усладила очи плясом, уши — песнею. А коль не исполнишь повеления, али князю не потрафишь, будет нам с тобой огорчение.

— Не печалься, — сказала она ему, — помолись, да ложись поскорее спать. Коль желаешь ты — будет исполнено. Только тем закончится служба моя. Чуть исполню твоё повеление — ворочусь в царство змей, к своему отцу. Нет ли большего пожелания?

— Нет, — сказал он, — весьма желаю я, чтобы к завтрему ты стала краше всех, и плясала, будто лебёдушка, пела, словно птичка заморская.

Про себя же подумал: «Оно к лучшему. От чешуйчатой уродины отделаюсь, а благоволение отцово при мне останется. При такой-то удаче после я за себя возьму любую красавицу».

А жена лишь вздохнула тихонечко:

— Коль желаешь ты — будет исполнено.

Лёг наш Ивень спать-почивать, только сон его обежал стороной. И увидел он, сам не желая того, как жена его, Золотая Змейка, змеиную шкурку скинула, обернулась девой красы невиданной: в платья тонкие принаряжена, дорогими украсами увенчана, кудри чёрные в косы уложены, и бела, и румяна, где надобно, и стройна, как тонкая берёзонька. Распахнула она настежь окошечко, стала в лунном свете танцевать и петь дивно, сладостно. И уж так змей-дева была хороша, что влюбился в неё Ивень без памяти, и следя за ней, тихо радовался. Но как вспомнил, что покинет она его завтра же, пригорюнился и задумался. А задумавшись, вот что выдумал: если шкурку змеиную выкрасть и тайно сжечь, то змей-дева при нём останется, не прикинется чешуйчатой гадиной, не уйдёт под воду болотную. Так решив, заснул он, успокоенный. А чуть Око озарило небесный свод, не надела дева шкурку чешуйчату, так пришла своего мужа будить:

— Пробудись, мой свет, открывай глаза. Настал срок нам идти на княжий двор.

Вот явились к князю все трое сынов, и при каждом жена — раскрасавица. Хороши все три, глаз не отвести, только Змейка-то краше и лучше всех. Пока тешили они князя своей красой, плясами да сладкими песнями, Ивень княжич тайком поспешил домой и змеиную шкурку в печке сжёг. Князь же невесток своих каждую наградил, а Золотую Змейку — на особицу, повелел ей быть над прочими старшею. Сыновьям же своим то поставил на вид и отпустил их идти по своим домам весьма довольными.

Воротились Ивень со Змейкой к себе домой. Она кинулась шкурку искать — а той уж в помине нет, лишь осталась от неё в печке горсть золы. Поняла Змейка, чьих то дело рук. Повернулась она к мужу своему и сказала ему таковы слова:

— Что же ты, неразумный, натворил? Все твои пожелания я исполнила, ты ж в ответ причинил мне горе горькое…

А Ивень в ответ:

— Я лишь только и хотел, чтоб осталась ты со мной, да жила в обличьи человеческом.

— Поздно ты, мил друг, о том озаботился. Пожелал бы в срок — было б исполнено. А теперь мы расстанемся навсегда. Ворочаюсь я в дом своего отца, не ищи меня больше и не спрашивай.

Так сказав, она взмахнула руками, зашипела по-своему, по-змеиному. В тот же миг змеелюдьи палаты богатые погрузились в трясину вместе со всем бывшим в них добром, а сама Золотая Змейка бросилась в чёрную воду и ушла в глубину. И остался Ивень Простак посреди болот как был, при пустых руках и один-одинёшенек.

Сказка 2: Сказание о том, как Ивень Простак в змеиное царство ходил

Долго Ивень сидел над болотом один, да так ничего и не высидел. Лишь надумал, что сама собой беда не исправится, и что надобно ему идти в царство змеиное, чтоб жену свою там сыскать и домой воротить. Только думка-то просто думается, да не просто дело делается. Глянул Ивень в чёрную воду, куда Золотая Змейка канула, стало страшно ему и боязно. И сказал он: «Схожу-ка я прежде в лес, к старой ведьме. Пусть присоветует, как в змеиное царство попасть, да самому притом не пропасть».

Сказано — сделано. Пришёл Ивень в тёмный лес, за крапивный овраг, где жила в сырой землянке старая ведьма. Постучался он у окошечка, а ведьма из землянки ему откликнулась:

— Фух, фух! Кто там окошко ломает, мне, старой, спать мешает?

— Это я, добрый человек, Ивень княжий сын. А пришёл я к тебе за советом: подскажи, бабушка, как в змеиное царство попасть, да самому притом не пропасть? У меня жена туда канула: хочу её выручить, назад к добрым людям вывести.

Вышла ведьма из землянки на Маэлев свет: сама страшная, косматая, спина сгорблена, а в руках клюка.

— Хитрое дело ты затеял, Ивень Простак. Дорога в змеиное царство недалёкая, да тем, кто не свой, туда вход закрыт.

— Нет ли средства змеиное царство отпереть? Иль тебе оно, старая, неведомо?

— Средство есть, и мне оно ведомо. Только даром я не отдам его.

Ивень только руками развёл:

— Я б и рад заплатить, да нечем мне: ни казны у меня, ни рухляди*.

А ведьма в ответ так промолвила:

— Мне казна да рухлядь без надобности. Ты отдай мне свои очи зоркие: мои больно ослабли к старости.

Согласился Ивень, делать нечего. Лишь коснулась его ведьма своей клюкой, заиграли её очи молодым огнём, а у Ивеня — помутились, пеленой кругов запорошились. Взамен дала ему ведьма ключ колдовской:

— Как пойдёшь спускаться в болото, прислони его к дверям в змеиное царство, тут они тебе и отворятся.

— Благодарствую, — сказал ей Ивень Простак. — А не знаешь ли ты, ведьма лесная, как мне в царстве змеином схорониться, чтоб меня змеелюды не съели?

— Вот про то я ничего не ведаю. Ты спроси о том у тёмного ракша, что ко мне по молодости хаживал. На тебе клубочек: брось его на стёжку, и куда он покатится, туда за ним и иди. Он как раз приведёт тебя к ракшасьему шатру.

Поклонился Ивень ведьме, взял клубочек, кинул на стёжку и пошёл за ним ракшасий шатёр искать.

Долго ль, коротко ль ходил он — не ведаю, только вывел клубок куда надобно. Смотрит Ивень, перед ним диво дивное: посредь леса полянка голая, ни травиночки на ней, ни былиночки. На полянке той стоит шёлковый шатёр, перед ним кипит без огня котёл, вокруг ходят ракшасы зубастые, а внутри шатра сам ракш сидит: в золотом плаще, и собой хорош, только видно, что клыки у него волчьи. И всё, что вокруг полянки живёт да растёт, ракшасы большими мечами срезают, в куски кромсают, в котёл кидают, в зелено вино превращают и ракша своего угощают. Поклонился Ивень почтительно и сказал осторожно, с опаскою:

— Маэль тебе в помощь, тёмный ракш, да не оскудеет твой дивный котёл. Послала меня к тебе ведьма лесная, к коей в дни её молодые ты хаживал. От неё принёс я тебе поклон, да ещё от себя спросить хочу: как мне в царстве змеином схорониться, чтоб меня змеелюды не съели?

Отвечал ему ракш, ухмыляючись:

— Уж и нагл же ты, человечий сын! Как змеиному народу глаза отвести, мне ведомо, да одним поклоном ты то знание не выкупишь.

— Что же дать тебе, хитромудрый ракш? Нет при мне ни казны, ни рухляди, очи зоркие — и те лесной ведьме отдал.

— Мне земного да плотского не надобно. Ты отдай мне свою силу юную: заберу у тебя твою молодость, а взамен дам шкурку волшебную: будешь в ней, словно змей чешуйчатый.

Согласился Ивень, делать нечего. Прикоснулся нему тёмный ракш, и немедля Ивень состарился, поседел, как лунь, и осунулся, ракш же только моложе и краше стал. А взамен получил Ивень шкурку змеиную, чёрно-синюю, с переливами. Влез в неё он и сделался, словно сам из змеиного племени.

Поклонился Ивень ракшу:

— Благодарствую. А не знаешь ли ты, могучий ракш, как жену свою мне в царстве змеином сыскать?

Рассмеялся ракш не по-доброму, засверкал зубищами острыми:

— Знать-то знаю, да тебе не скажу, больно дорого моё знание. А за так узнать — к Светлой Маре ступай, что поёт в ночи меж берёзами.

И пошёл Ивень на Светлую Марь, а ракшасы ему вслед посмеялися:

— Убирайся, дурень, покуда цел! Иди себе прочь, да радуйся, что хоть каплю твоей жизни никчёмной ракш могучий тебе, дурню, оставил!

Вот поплёлся Ивень на Светлую Марь, ждать, что этла Мара появится. Наступила ночь, взошла Луна, побежал ветерок по берёзонькам. Пришла Светлая Мара петь да играть, на ветвях качаться над топями. Поклонился Ивень до самой земли и сказал ей весьма почтительно:

— Маэль в помощь тебе, этла светлая! Я пришёл в твой дом, неприкаянный, попросить о великой милости. Подскажи, краса ненаглядная, как жену свою мне в царстве змеином сыскать? Только нечем тебя мне взамен отдарить: нет при мне ни казны, ни рухляди, ни глаз зорких, ни силы юной…

Этла светлая тихо промолвила, на берёзовых ветках качаючись:

— Ты отдай мне своё сердце горячее.

— Я б и рад, да не могу, ясноокая: моё сердце жене подарено.

— А коль так, то его и слушайся, приведёт оно, куда надобно, — отвечала ему эла светлая, а потом шагнула вниз по веточкам, в руки Ивеню вложила лист берёзовый и как лёгкая дымка истаяла. Долго Ивень ждал толкования, ничего больше не дождался он: не вернулась к нему этла светлая и ни слова уж не добавила. Взял тогда Ивень лист да волшебный ключ и шагнул он в топь непроглядную.

Опустился Ивень на болотное дно и увидел в нём ворота тесовые: закалённым железом окованы, на замок крепко-накрепко заперты. Но лишь Ивень прислонил к ним волшебный ключ, они сами собой распахнулися, а как только Ивень шагнул за них, за спиной у него вновь захлопнулись.

Видит Ивень — шумит подводный лес, вместо пташек в ветвях рыбки шастают, вместо трав под ногами водоросли. А за лесом луга да поля лежат, и живёт вокруг змеиный народ. Всё у них, как у честных земных людей: избы, повети**, пашни да репища, только вместо коз да ретивых коней по лугам пасут рыб диковинных. Осенил чело Ивень знаком Ока Маэлева и пошёл себе по просёлочку, куда сердце звало да глядели глаза.

Долго шёл он иль коротко — не ведаю, но пришёл Ивень в богатый змеиный посад. В нём стояла крепость высокая, в ней — палаты сплошь белокаменные, перед ними толпился змеиный народ: стар и млад, да разного сословия. Молвил Ивень змеям собравшимся:

— Поздорову вам, змеиный народ! Что за праздник здесь? Или сход какой?

Отвечал ему самый старый змей:

— Не на сход мы сошлись, не для праздника. Умерла у царя меньшая дочь: весь народ с ней нынче прощается.

Тогда Ивень подумал и сам решил: «Дай-ка и я погляжу, что за дочь у царя змеиного.»

Вот зашёл он в крепость на широкий двор, подошёл к палатам белокаменным, и увидел пред собой хрустальный гроб, а во гробе — жену свою милую. Стерегли её воины грозные, в чешую серебряну убраны, а за ними на резном крыльце, на высоком стульце сам змеиный царь сидел в чешуе златой, переливчатой. Подходил к крыльцу весь змеиный люд: все царю низёшенько кланялись да о дочери его печалились. Подошёл и Ивень в свой черёд. Положил он царю земной поклон, а ко гробу с девой придвинувшись, опустил в него лист березовый, Светлой Марой ему подаренный: прямо в руки Змейке вложил его. И едва коснулся лист её рук, ожила Золотая Змейка, очи ясные распахнула и сказала: «Как долго же я спала!»

Удивился тогда весь змеиный люд, ну, а царь весьма возрадовался. И за дочкино исцеление предлагал он награду великую: золотой казны и серебряной, самоцветных каменьев диковинных, дом богатый с усердными слугами. Ивень же отвечал, упорствуя:

— Не хочу я ни злата, ни серебра, а хочу лишь в жёны дочь твою, чтобы жить с ней под Оком Маэлевым, чтоб ходить ей без шкурки чешуйчатой, чтобы жить, как все люди добрые.

Осерчал наконец змеиный царь и сказал упрямцу неумному:

— Сам не знаешь, чего желаешь ты, и в желаниях меры не ведаешь! Человек не живёт в змеином краю, змей — не ходит без шкурки посуху. Ты обманом пришёл в мой подводный край, заслужив тем казнь неминучую. Но за то, что ты дочь мне от смерти спас, я тебя в награду помилую: отпущу наверх без наказания!

Тут же змеи в серебряной чешуе подхватили Ивеня под руки, отнесли за врата подводные и на берег болотный вынесли. Сами ж снова в чёрную воду ушли, словно их и в помине не было. И остался Ивень Простак посреди болот как был: при пустых руках и один-одинёшенек.

Примечания:

*Рухлядь - в изначальном, старинном значении движимое имущество.

**Поветь - нежилая пристройка к деревенскому дому. Чаще всего она делается над хлевом и используется для хранения сена.

Быль 1: Подозрительное знакомство

Ивень крепко выругался и размазал комара по щеке. Напуганная его голосом, из кустов шумно вспорхнула птица. День неумолимо клонился к закату, сумерки погружали болото в серый полумрак, и с каждым мигом надежда отыскать стрелу делалась всё более зыбкой. И всё же Ивень не спешил сдаваться. Он просто не мог смириться с тем, что вот так бездарно потерял дорогущий наконечник из элорийской стали, червлёный этловой кровью. Впрочем, винить в этом было некого: как обычно, с сотворением неурядиц в собственной жизни Ивень отлично справился сам.

Строго говоря, весь прошедший день с самого утра не предвещал ничего путного. Не следовало Ивеню тащиться на состязание стрелков. Однако монеты были нужны до зарезу: накануне он крупно проигрался в кости у Бодуна. Подобные долги следовало отдавать как можно скорее, либо до отдачи не показывать носа в кабак. Просить монет у отца не представлялось возможным, поход в лес и продажа добытого требовали времени и труда, и потому мысль поучаствовать в состязаниях, устраиваемых при Неречинской крепостице в честь Дожинок*, показалась Ивеню особенно заманчивой. Пустить десяток стрел по мишеням всяко легче, чем полночи тропить оленя, пол-утра его разделывать, а потом дотемна убеждать спесивых баб на торгу, что мясо свежее, и померло вовсе не от старости. К тому же наградные, выделяемые гарнизонным начальством лучшему стрелку, были обычно весьма хороши.

В победе Ивень почти не сомневался, стрелял он куда метче большинства лесных олухов и гарнизонных забияк. Беда была совсем в другом: получив награду, ему следовало как можно скорее убираться с ристалища. И вот как раз с этим возникли сложности. Сперва хорошенькая девушка улыбнулась ему и подарила обережку, потом — со всех сторон сбежались дружки и случайные знакомцы… Уж конечно, после такого надо быть полным ракшасом, чтобы не угостить славницу** пряничком и не пригласить пропустить по шкалику всех, кто явился поздравить лучшего стрелка. Ивень ракшасом не был, так что полученные на ристалище монеты очень скоро перекочевали в кошель неречинского корчмаря***. Однако парня это не особо расстроило, ведь оставалась ещё наградная стрела, которую он, едва получив, сразу припрятал в мешок. И правильно сделал: только благодаря этой предосторожности ему удалось выйти из корчмы, не пропив стрелу заодно с монетами. Но дальше всё снова пошло наперекосяк.

После Ивень сам не мог объяснить, что за муха его укусила, и зачем он, уже выдув четверть гуся**** самобульки, взялся на спор сбить белку с дерева. Причём непременно наградной стрелой. Зубатке понятно, что стрела эта из-за резных украшений на древке не годна для прицельной стрельбы, к тому же наконечник ее стоил куда дороже шкурки линялой травоставной белки. Однако Ивень выстрелил — и вполне предсказуемо промазал. После он уныло шастал по болоту, пытаясь разыскать среди кочек ушедшую «в молоко» стрелу и размышляя над тем, что к прежнему долгу умудрился добавить ещё один проспоренный медяк.

О том, что стрела могла с пяткой уйти в мягкий грунт, даже думать не хотелось. «Найдись, зараза, — упрашивал мысленно Ивень. — Ну что тебе стоит воткнуться в какой-нибудь пенёк? Хоть бы только не в топь…»

Вдруг ему почудилось, будто что-то блеснуло в траве под завалом из веток. Окрылённый внезапной надеждой, Ивень рванулся сквозь кусты и валежник, умоляя про себя: «Только бы она… Только бы она…» До нужного места оставалась буквально пара шагов, когда под ногу подвернулась какая-то осклизлая коряга. Ивень неловко рухнул в мокрый мох, уткнулся носом в то самое, блестящее, и обомлел. Из-под ветки упавшего дерева торчал кончик змеелюдьего хвоста.

Подобная встреча могла обернуться как умопомрачительной удачей, так и крупными неприятностями: всё зависело от того, жив ли змеелюд. Полная змеелюдья шкурка с неповреждённой чешуёй была редкостью и ценилась весьма высоко. Крупные чешуи и щитки со спины охотно покупали оружейники, из них получался прочный и лёгкий доспех, почти не нагревающийся Оком в жару. Из чешуй потоньше делался дорогой швейный инструмент, лезвия для ножей и наконечники для стрел, ну, а оставшаяся мелочь шла на девичьи украсы. Ивеню случалось видеть чешую чёрного цвета с петушиным сине-зелёным отливом, знал он также, что иногда попадается изумрудно-зелёная и серебристая, как хорошая сталь. Но хвост перед ним имел совершенно потрясающий оттенок, тёплый и насыщенный, красновато-каштановый у основания чешуек и почти медовый у их краешков. За такую красоту можно было смело просить столько, что хватило б целый круг гулять у Бодуна, ни в чём не ужимаясь, да ещё и по вечёркам ходить гоголем, щедро раздаривая девкам гостинцы… Вот тогда Светланка пожалеет, что дала ему от ворот поворот. Оставалось лишь выяснить, способен ли сопротивляться нынешний хозяин золотой чешуи.

Ивень поднялся на четвереньки и осторожно, по широкой дуге обошёл свою находку, чтобы увидеть её с другого торца. Сам он никогда не сталкивался со змеелюдами настолько близко, но по наслышке знал, что нелюди эти сильны и очень опасны. Змеелюд, попавший под поваленное дерево, как видно, не слишком пострадал, но ветки надёжно вжали его в мох, не позволяя сдвинуться с места. Стройное, длинное тело его вытянулось неподвижно, даже дыхания Ивень не заметил. Но как знать… По морде, лишённой всякого человеческого выражения, трудно было не только догадаться о том, что у твари на уме, но и даже разобрать, жива ли она. Сквозь твёрдые, прозрачные веки змеелюда виднелись яркие, словно драгоценные камни, янтарно-жёлтые глаза. Ещё более интересным Ивеню показалось то, что на чешуйчатой змеиной башке был надет серебряный обруч с узорными зубцами весьма тонкой работы и крупным прозрачным камнем синего цвета во лбу. «Очешуеть, — подумал Ивень. — Это ж сколько за такую красоту выручить можно, если продать её не в нашем захолустье, а снести в Стольну… Собственный хутор обустрою, да ещё и на свадебный откуп останется».

Словно в ответ на его мысли, камень едва заметно осветился изнутри, и Ивень услышал нежный девичий голосок, окликнувший его так тихо и жалобно, что невозможно было не отозваться:

— Помоги…

Ивень заозирался по сторонам, удивляясь тому, что не может понять, откуда исходит зов.

— Эй! — позвал он встревоженно. — Ты где?

В ответ раздался едва слышный стон, а потом змеелюд зашевелился. Из-под ветки показалась изящная длиннопалая лапка, поправила обруч на лбу. «Рука как рука, разве что в чешуе, — несколько разочарованно отметил про себя Ивень. — Так это, по ходу, змеиная девчонка?» А вслух спросил:

— Это ты, что ли, меня зовёшь?

Смотреть змеелюдке в глаза было большой ошибкой. Её янтарные очи обратились к парню с мольбой, широкий рот приоткрылся, выпустив раздвоенный кончик языка.

— Пить, — шепнула она еле слышно. — Прошу, пить…

Как всякий уважающий себя тормал, Ивень не мог бросить женщину в беде. И его нисколько не насторожило то, что змеюка, чужачка и нелюдиха, которую он миг назад собирался хладнокровно добить ради заработка, теперь казалась ему почти человеком, вызывала сочувствие и жалость: это было словно какое-то помрачение ума.

— Я сей миг, — торопливо пробормотал он, хлопнул ладонью по тому месту, где обычно у него на поясе висела фляга, и тут же с досадой прищёлкнул языком, сообразив, что потерял её. Однако рядом поблёскивала водья*****, и Ивень справедливо рассудил, что даже болотезная вода будет лучше, чем совсем ничего.

Для начала он вытащил змеелюдку из-под дерева, обрубив прижавшие её ветки. Даже оказавшись на свободе, бедняга не имела сил встать, так что Ивень уложил её на собственный зипун, волоком подтащил к воде и осторожно напоил из горсти. Змеелюдка немного ожила, села и принялась уже сама пить и умываться, зачерпывая воду изящными лапками. При этом она, конечно, отвернулась от Ивеня. Потеряв из виду загадочный синий камень, тот вдруг сразу освободился от странного наваждения и сперва, по чести говоря, едва не наложил в штаны со страху. Но уже в следующий миг жадность взяла верх над осторожностью. Ему пришло в голову, что золотая змейка, очухавшись, нырнёт в болото, и тогда плакали все мечтания об отданных долгах, беззаботных гулянках и собственном хуторе. Дождавшись, чтобы змеелюдка наклонилась пониже над водой, Ивень точным движением наступил ей на хвост поближе к телу и замахнулся топориком, целя лезвием в приоткрывшуюся щель между чешуями на спине. Однако прежде чем охотник успел нанести смертельный удар, ему в голову пришла мысль: «Что если змеелюды линяют, как обычные ящерицы и змеи? Тогда ведь можно не убивать змейку ради одной-единственной шкурки, а придержать у себя и получать от неё драгоценную чешую раз, или может, даже два раза в круг!» Все эти раздумья промелькнули у него в голове за долю мига. Приняв решение, Ивень развернул топорик обухом, и когда змейка подняла морду от воды, обрушил удар сверху на её плоскую башку. Змейка дёрнулась и обмякла. Не тратя времени даром, Ивень привязал к палке её хвост и лапы попарно, а челюсти на всякий случай стянул платком. Вот теперь можно было спокойно, не торопясь и не опасаясь подвоха, рассмотреть добычу.

Даже в скудном вечернем свете было видно, что змейка весьма хороша. Тонкая, длинная, стоя на задних лапах она, пожалуй, ростом не уступила бы самому Ивеню, но притом была заметно уже его в плечах. Впрочем, это не могло обмануть намётанный глаз охотника: под блестящей кожей скрывались замечательно крепкие мышцы. На спине чешуя была гораздо темнее и толще, чем на брюшке, и даже самые грубые чешуи по краешку светились медовым золотом. Передние лапки, действительно, напоминали человеческие руки, только с перепонками между пальцами, и коготки на этих самых пальцах заострялись в опасные кончики. А вот на ногах змейка, к удивлению Ивеня, носила аккуратные сапожки из неизвестной охотнику прочной и на редкость гладкой кожи. Попытавшись стянуть один, Ивень не преуспел, зато вспомнил, что змеелюды всё же разумный народ, а не дикие звери, и значит, где-то рядом должна быть поклажа, с которой змейка вышла в лес. Пошарив немного вокруг, Ивень обнаружил плоский заплечный мешок, к которому был приторочен тесак в ножнах, маленький самострел и тул с запасом болтов для него.

Едва заглянув внутрь мешка, Ивень поспешил его закрыть: там лежала книга со светящимися страницами, исписанными непонятными знаками, какие-то скляночки, коробочки, тонкие трубочки… «Верно люди бают, что змеиный народ все сплошь колдуняки поганые, — подумал Ивень, откладывая сумку в сторону. — Однако приберегу на всякий случай. Вдруг что из змеиного барахла и нам сгодится?»

Он попытался также снять со змеелюдки её драгоценный обруч, но, едва прикоснувшись к нему, получил весьма чувствительный ожог, словно вещица была раскалена на огне. Из любопытства Ивень осторожно потрогал обруч сперва соломинкой, затем кончиком ножа. Ни соломинка, ни костяной нож с деревянной ручкой даже не нагрелись. Ивень пожал плечами да и оставил пока всё, как есть.

А вот оружие у змеелюдки оказалось что надо. Тесак Ивень сразу забрал себе: острота лезвия у него была замечательная, и весил он немного. Попробовав клинок на прочность, Ивень решил, что такой доброй стали в их краях точно не варят: «Элорийская, не иначе». Самострел тоже был хорош: маленький, очень лёгкий, он бил весьма точно и в плечо почти не отдавал. «Сразу видно, под бабью руку. Но сойдёт», — подумал Ивень. И впервые за нынешний день почувствовал, что ему по-настоящему повезло.

Примечания:

* Дожинки - праздник окончания жатвы, время благодарности земле за урожай.

** Славницами называли девушек «в самой поре», которые обладали особым свойством – славутостью. Благодаря нему они нравились представителям противоположного пола и вообще всем людям. Славутость - понятие, которое включало в себя целый набор качеств: приятный облик, обаяние, умение хорошо одеваться, вести себя по правилам, принятым в обществе, и доброе имя. Славутость считалась свойством, которое расцветает вместе с девичеством.

*** Корчма - постоялый двор, на котором продавали крепкие напитки.

**** Гусь - старинная мера объёма, около 3 л.

***** Водья - участок свободной водной поверхности среди трясины, озерцо на болоте.

Быль 2: Хлеб насущный

Хоть родня и считала Ивеня бессмысленным балбесом, на самом деле он умел обустроить свой быт толково, даже не без удобств. На берегу большой Маринской водьи у него была собственная заимочка: крытый лапником шалаш с пристанью для плоскодонки. В шалаше Ивень ночевал накануне охоты на гусей или отлёживался после лихих загулов, о которых не следовало знать отцу. Туда-то он и принёс свою добычу.

Первым делом, Ивень извлёк из-под мостков верёвку, которой обычно привязывал лодку. Один конец её был надёжно закреплён на вбитом в дно столбе. Другим Ивень обвил змеелюдку вокруг талии. Верёвка имела достаточно длины для того, чтобы золотая змейка могла прилечь в шалаше или окунуться в воду у мостков, но не позволяла ей уйти на глубину. А чтобы пленница не пыталась высвободиться, пришлось слегка подрезать коготки у неё на руках. Зубы Ивеня не так беспокоили: заглянув змейке в рот, он убедился, что едва ли та сумеет перегрызть добротную, хорошо пропитанную смолой бечеву. Развязать же его особенный охотничий узел не могли даже крепкие парни, куда там змейке с её нежными пальчиками.

Домой Ивень не пошёл, справедливо рассудив, что дверь ему в ночи не откроют, зато после придётся объясняться с отцом. Тот всё едино будет шуметь, но если прийти на хутор уже засветло и не с пустыми руками, хотя бы не схватится сразу за плётку. Так что Ивень разложил у входа в шалаш костерок, достал припрятанную на подобный случай чёрствую краюшку хлеба и уселся перед огнём разглядывать свой нынешний улов. «Да, — думал он, снова любуясь болтами от змеелюдьего самострела, — хороши железочки. Но домой не понесу, а то дурацких вопросов не оберёшься. Надо будет ещё до света сгонять к Вязеню, продать пару. А лучше — обменять на солонину. Или всё же на монеты? Светланке пряника куплю, глядишь, и забудет дуться. Хотя… Ракш с ней, со Светланкой этой. Мамке башмаки куплю, Брусничке — холста на приданое, малышам — леденцов. Вот они глаза повытаращат…»

Помечтав немного о том, как обрадуются малыши, как мамка с сестрой будут хвалить его и ахать, хватаясь за щёки, Ивень вздохнул и отогнал приятное видение прочь: «Зубатке ясно, только опять дураком обзовут. Правильно старшие братья сделали, что отделились. Тополь, вон, женился, ушёл на свой хутор — и сам себе большак. Попробуй ему кто что вякни. Вязень, хитрый жучара, тот вообще в крепостицу подался, к гарнизонному кузнецу в ученики. Заодно, говорят, скоро и в зятья к нему притрётся».

Впрочем, даже слегка завидуя своим удачливым старшим братьям, Ивень не спешил идти по их стопам. Жить в своё удовольствие, быть вольным парнем при отцовском доме нравилось ему куда больше, чем день деньской горбатиться на собственном хуторе или потеть в кузне. Отец, правда, порой гонял его за лень и нахальство, сестрица не скрываясь, в голос бранилась, стирая и чиня его барахло, а мать всё чаще вздыхала: «Когда ты уже женишься, горюшко луковое?» Однако от дома Ивеню не отказывали, ведь приносимый им из лесу кусок не был лишним в котле, да и рукам его при отцовском хозяйстве всегда находилось дело. «Или продать их сразу все? — размышлял Ивень, осторожно пробуя пальцем острый кончик болта. — Это ж монет прорва. Отделюсь от отца, куплю себе справу, какую надо, да и подамся в лесные ходоки…»

Вдруг ему на плечо легла лёгкая холодная лапка. Ивень едва не подскочил от неожиданности: змеелюдка подкралась тихо, как ночная тень. Синий камень в её очелье мягко светился.

— Тебе чего? — рявкнул Ивень, отводя взгляд в сторону: теперь-то он знал, почему не стоит смотреть змеелюдам прямо в глаза.

Змейка не испугалась и не удивилась. Обернув к Ивеню свою равнодушную морду, она попросила трепетным девичьим голоском:

— Отвяжи меня.

— Ну вот ещё, — усмехнулся Ивень, — нашла дурака. Я тебя отвяжи, а ты сразу в воду, и была такова? Нет уж, голубушка, так мне не интересно.

— Я заплачу, — прошептала змейка вкрадчиво. — Три желания за свободу. Это будет справедливо, ведь ты спас меня от смерти.

Забыв осторожность, Ивень развернулся к ней.

— Три желания? Что, вот прям любых?

Змейка ответила не сразу. Ивеню показалось, что на её морде даже нарисовалось какое-то подобие смущения, янтарные глазки впервые моргнули и почти по-человечески скосились долу.

— Желания должны быть в пределах моих возможностей. Поверь, это не так уж мало. Я могу создать лекарства почти от любых ваших болезней, ценные вещи, еду… Только мне нужен хотя бы примерный образец.

— И не врёшь? А ну, проверим, — Ивень протянул змейке обкусанную краюху. — Во, еда! Можешь такого наделать?

Змейка с самым серьёзным видом осторожно взяла хлеб из его руки, поднесла к лицу, повертела в тонких пальцах.

— На первый взгляд ничего сложного. Но для точной оценки мне нужен мой ранец.

Ивень протянул змейке её мешок, а заодно на всякий случай вытащил из ножен и положил себе под руку тесак. Змейка, похоже, не собиралась обманывать. Сперва она покрутила камень в своём очелье. Свет из него сделался заметно ярче и белее. Порывшись в мешке, змейка достала небольшой ларчик, внутри которого обнаружились узкие и высокие чашечки из прозрачной слюды. Некоторые были пусты, в других поблёскивали разноцветные жидкости. Змейка отщипнула от краюхи пяток крошек, поместила их в пустые чашечки, в каждую добавила чего-то, принялась перемешивать, сравнивать, разглядывать на просвет…

— Состав примерно ясен, — сказала она наконец. — Это не сложно. Потребуется котёл или большой горшок с широким горлом, субстрат с достаточным содержанием клетчатки, дрожжевая культура, немного стимулятора и безопасное место для очага.

— Чего? — подозрительно переспросил Ивень. Из всего перечисленного он понял только про горшок.

— Из чего вы делаете эту еду?

— А, так бы сразу и сказала, — вздохнул Ивень разочарованно. — Мука нужна. Только где ж её взять?

— Мука?

— Зёрна толчёные. Рожь, можно овёс или жито. Но эдак-то любая баба сможет. А вот чтобы просто, без муки…

Змейка вовсе не расстроилась. Оглядевшись вокруг, она уверенно заявила:

— Заменим соломой. Неси горшок.

Ивень насмешливо поджал губы, но спорить не стал. В голодный круг матери случалось подмешивать в муку и пареную репу, и мякину*, и крапиву, и даже солому. Но чтобы печь из одной соломы, вовсе без муки?

То, что произошло дальше, Ивень мог объяснить для себя только тёмным колдовством. Пока он отмывал горшок, в котором обычно варил уху, и чистил от мусора место под очаг, змейка нарвала целую охапку сухой травы и изрубила её тесаком в мелкую сечку. Солому она затолкала в горшок, залила водой из болота, сверху сбрызнула какими-то своими снадобьями. Потом, вместо того, чтобы искать камни для очага, вытащила из своего мешка три тонкие белые палки, установила их шалашиком над горшком и произнесла длинную фразу на настоящем своём шипящем наречии. Спустя малое время палочки тускло засветились красным, а в горшке зачавкало, забурлило и запахло кислой опарой.

— Всё, — сказала змейка, — можешь ложиться спать. К восходу будет готово.

Ивень полез было в шалаш, но потом вернулся и спросил настороженно:

— А ты?

— Я лягу позже. Мне нужно дождаться завершения ферментации и запустить режим термообработки.

Ивень сердито махнул на неё рукой и отправился на боковую. Но тесак и самострельные болты на всякий случай забрал с собой.

Незадолго до рассвета Ивеня разбудил запах, которого никак нельзя было ожидать в глухом лесу. Ноздри защекотал восхитительный, густой аромат свежего хлеба, и брюхо тут же откликнулось на него голодным урчанием. Ивень высунулся из шалаша. Змейка дремала сидя в тусклом красном свете своего колдовского очага, а из горшка поднималась высокая, гладкая и округлая хлебная корочка.

— Эй, — окликнул змейку Ивень. — Не пересушишь?

Змейка зевнула, вяло поморгала глазами и ответила:

— Осталось немного. Поверхность уже затвердела, но внутри пока ещё мягко.

— Э, дык ведь так и надо! — заорал Ивень, на четвереньках выскакивая наружу. Он со всех ног бросился к очагу, обернул руки рукавами зипуна и выхватил из красного «шатра» раскалённый горшок.

Даже сквозь рогожу и плотное сукно его обдало жаром, на зипуне прожглись две дыры, а горшок треснул, едва притронулся донцем к холодной траве, но главное — хлебушек внутри не сгорел. Он был румян, пышен, хрусток и очень бел, точно испечён из конфетной** муки. Ивень едва слюной не захлебнулся, ожидая, чтобы хлеб остыл и его уже можно было есть. После, отрезав корочку с кружевным узором, он разделил кусок пополам и торжественно протянул змейке её долю:

— Благослови Маэль.

Змейка взяла кусок осторожно, словно сомневалась, стоит ли его есть. Ивень же вцепился зубами в тёплый мякиш с такой поспешностью, точно до этого голодал седмицу. На вкус змейкин хлеб оказался куда лучше всех дожиночных караваев, что ему довелось пробовать в своей жизни…

С ходу смолотив свою краюшку, Ивень подобрел, размяк и внезапно вспомнил о родне. «А что, — подумал он весело, — отнесу-ка остатки матери. Она, поди, такого никогда в жизни не едала».

Домой Ивень пришёл как раз к столу. Встретили его не слишком ласково.

— О, явился, — хмуро буркнул отец. — Опять всю ночь у Бодуна стенки подпирал? Как работать — нет его, а как жрать — примчался, тут как тут. Самому-то не срамно?

Ивень неторопливо вынул из-за пазухи свой хлеб:

— А с чего мне срамиться? Я вот тоже имею, что на стол поставить, не хуже вашего.

Мать тихонько ахнула, прикрыв рот концом платка, отец нахмурился, младшие в восхищении разинули рты. И одна только Брусничка рискнула спросить:

— Это ж откуда?

Ивень брякнул в ответ первое, что пришло на язык:

— Мне милая испекла.

Глаза у Бруснички сделались, как две плошки, а мамка еле слышно всхлипнула и пустила слезу. Отец же беззвучно пожевал губами, вздохнул и сказал вполне миролюбиво:

— Ладно уж. Чего встал болваном? Давай сюда, посмотрим, что за хлеб твоя милка печёт. Ну, благослови Маэль сию трапезу, — и осенил стол широким охранным знаком.

Как обычно, ели молча, но Ивень то и дело ловил на себе любопытные взгляды младших братьев и косые, недоверчивые — сестры. А после, едва горшок с кашей показал дно, а остатки дивного хлеба, завёрнутые в рушник, отправились в хлебный ларь, отец кивнул сыну на дверь. В сенях Ивень привычно нашарил вилы и уже собирался было пойти чистить козий хлев, но отец придержал его за плечо.

— Девка-то, небось, посадская, да ещё и не из простых? Ты пойми, сын: миловаться можно хоть с кем, да не для всякой потом на откуп соберёшь. Те, у кого каждый день такой хлеб на столе, за невесту спросят, сколько мы не дадим, хоть даже последние портки с себя снимем. И обидеть отказом такую девку нельзя, у неё, поди, есть кому заступиться, изменнику кости пересчитать. Вот и думай. Гулять — гуляй, а до греха не доводи. По себе ищи. Услышал ли?

Хоть на самом деле не было у Ивеня никакой милой, отцовы слова его задели.

— А что, — заявил он нахально, — ежели я из леса, так непременно должен в болотной тине себе жену искать? Захочу — сам невесту откуплю. Любую, хоть даже княжью дочку.

Отец вздохнул и отвесил-таки ему лёгкого воспитательного подзатыльника.

— Как хоть звать её? Чьих будет?

— А вот не скажу, — обиженно пробубнил Ивень себе под нос.

Примечания:

* Мякина - отбросы, получаемые при молотьбе: тощее и ломаное зерно, обломки стеблей, ости, шелуха, плёнки... Обычно идёт на корм скоту.

** В лесу хуторяне обычно пекли хлеб из цельной муки, не отсеивая отруби. Вне зависимости от того, из какого зерна была сделана мука, хлеб получался грубым и тёмным, к тому же в нём неизбежно попадалась каменная крошка от жерновцов. Называли такой хлеб чёрным. Народ побогаче мог позволить себе в праздники есть белый хлеб. Он выпекался из муки тонкого помола, тщательно просеянной через мелкое сито - белой, конфетной.

Быль 3: Волшебный горшочек и бесконечное полотно

Око уже начинало клониться к закату, когда Ивень вернулся на заимку. Пребывал он в весьма дурном расположении духа, и не без причин. Нынче у него вышла размолвка с сестрой.

Перед тем, как отправиться в лес, Ивень заглянул в избу, кинул свой зипун на лавку под окно и скомандовал Брусничке, возившейся у печного шестка:

— Заштопай.

Та и не подумала подчиниться. Сердито зыркнув на брата через плечо, она заявила:

— Сам штопай. Достал уже.

— Бруська, не будь врединой. Я те бисеру куплю.

Брусничка фыркнула, но в глазах её промелькнул интерес. Ивень поспешил развить успех:

— И чешуи для украс червлёной дам. Такой ни у кого больше нету.

Это оказалось ошибкой.

— Иди ты лесом, балабол, — сказала Брусничка разочарованно и снова отвернулась к печи. Не поверила. Ивень потоптался у неё за спиной, повздыхал, потом решил зайти с другой стороны:

— Бруся…

— Отзынь.

— Ну Бруся… Мне до милой надо. Как я к ней такой обтрёханый явлюсь? — и Ивень состроил несчастное лицо. Сестрица слегка смягчилась. Она подняла зипун, осмотрела дырки, прожжённые змейкиным очагом, и вздохнула, выдвигая из-под лавки короб с нитками:

— Мда, оба рукава… Ты б ещё задницей в костёр уселся.

— Дура, — буркнул Ивень.

— От дурака и слышу. Девка-то хоть стоит того, чтоб я тут на тебя лоскуты переводила? Чейная? Я её знаю?

— Не твоего ума дело.

— Ах так? — швырнув скомканный зипун в руки брату, Бруська решительно задвинула короб обратно под лавку. — Вот и шуруй до неё, каков есть. Пускай тебе твоя цаца сама обноски латает.

Ивень хотел было схватить нахалку за косу, но та метнулась к печке и с самым свирепым видом выставила перед собой кочергу. На дворе между тем послышался голос отца. Сообразив, что, явившись на шум драки, старый Крапивник не станет разбирать, кто прав, а кто виноват, Ивень махнул рукой на злыдню-Бруську, сунул под мышку зипун и поспешил к двери. У порога он обернулся, чтобы напоследок пригрозить сестре кулаком.

И вот, теперь Ивень стоял у водьи в прескверном настроении и дырявом зипуне.

Змейка, по-прежнему привязанная к причальному столбу, устроилась на мостках перед шалашом, и было понятно, что она может очень долго сидеть вот так: совершенно неподвижно, прикрыв глаза и подставив чешую последним лучам Ока. «Ящерица, одно слово», — хмуро подумал Ивень.

Нарочито громко топая, он подошёл к своей пленнице и бросил на доски перед ней подстреленную по пути утку:

— На, сделай пожрать.

Змейка не испугалась, не удивилась, даже не вздрогнула. Не открывая глаз, она ответила уже знакомым Ивеню нежным девичьим голоском:

— Так мы договорились? Исполнение трёх желаний за свободу.

— Пускай, — отозвался Ивень, полагая, что договор этот не сильно его обяжет. Но змейка, как видно, думала иначе.

— Хорошо, — сказала она серьёзно. — Еда. Первое желание исполнено?

— Вот уж нет, так не пойдёт. Один хлеб — он что? Съели — и нету.

— Понятно. Я научу тебя, как сделать, чтобы еда была всегда.

Пока Ивень работал в отцовском хозяйстве, змейка, как выяснилось, тоже времени зря не теряла. Горшок, испорченный поутру, она заделала, да так ловко, что трещины на нём было теперь не найти. Этот самый горшок змейка и вынесла из шалаша, поставив на землю перед Ивенем.

— Здесь закваска. Просто добавляй свежую воду и солому — и всегда будешь иметь хлебное тесто. Если нет соломы, можно кормить мелкой щепой, хвоей или мхом. Не станешь кормить — она заснёт, но не погибнет, просто в следующий раз ей для роста понадобится больше времени и подкормки.

— Лады, годится, — кивнул Ивень. А сам подумал, что волшебный горшок, конечно, неплохое подспорье в хозяйстве, но со следующим желанием он не станет спешить. Хотя…

— Слушай, змейка, — сказал он живо, — а можно сделать так, чтобы на закваске не одно лишь тесто росло?

— Другая еда?

— Да не обязательно. Еды я и сам в лесу добуду. А вот, скажем, одёжа: тут ведь прясть-ткать надо, а значит, без тётки в хозяйстве никуда. Только от тёток этих больно много шума да мороки. Просил нынче сестрицу заштопать зипун, а она на меня с кочергой… Вот если бы так же, как тесто, можно было полотно из горшка доставать! Ни дырок тебе, ни забот.

Змейка деловито кивнула:

— Такое возможно.

— О! — воскликнул Ивень радостно, сваливая свой зипун перед змейкой. — Для начала вот на этом попробуй, чтоб дыр не было.

— Не вижу смысла это чинить. Материал изношен и плохого качества. Проще использовать его, как основу для выращивания новой ткани. Цвет имеет значение?

— Красный хочу! — ляпнул сгоряча Ивень. Потом одумался и с некоторым сожалением добавил: — Но лучше как-то попроще, чтоб в лесу не быть заметным.

— Всё понятно, — и змейка снова замерла в полной неподвижности, прикрыв глаза.

— Эй, — окликнул её Ивень, слегка дёрнув за верёвку, — а зипун?

— Позже, — ответила она невозмутимо. — Ночью. К утру будет готово.

Остаток дня Ивень промаялся в неизвестности. Он всё ждал, когда же змейка начнёт чинить зипун, но мгновения утекали, и ничего не происходило. Змейка по-прежнему неподвижно сидела на мостках. Ивень сам развёл костёр, запёк утку, наляпал лепёшек из волшебного теста, поел в гордом одиночестве, и наконец, устроился на ночлег.

Разбудил его тихий плеск воды. Ивень выглянул из шалаша. Стояла глухая, безлунная ночь. Змейка, свесившись с мостков, помешивала лапкой воду и напевала по-своему: леденящие сердце трели из шипящих и свистящих звуков далеко разносились над болотом. Раскрытая колдовская книга лежала рядом с хозяйкой. Со страниц её лился мягкий серебряный свет.

Вдруг книга тихонько зарычала. Змейка перестала петь, стряхнула воду с лапок и принялась быстро водить и постукивать кончиками пальцев по светящейся поверхности. От этого рык прекратился, зато на странице начали сами собой появляться и исчезать загадочные руны. Заметив такое диво, Ивень торопливо осенил себя охранным знаком и отодвинулся за полог. Однако змеиное колдовство по-прежнему дразнило его любопытство, так что пришлось ему дальше подглядывать через щель. А змейка ещё долго ворожила над своей книгой: то постукивала по ней, то замирала неподвижно, прижав кончики пальцев к обручу на висках. В такие моменты Ивень замечал, как по камню у неё во лбу пробегают короткие бледные сполохи.

Завершилось колдовство уже на исходе ночи, в серой предутренней мгле. Зевнув, змейка закрыла книгу. Страницы, сомкнувшись, погасли, а чародейка при слабом свете синего камня извлекла из воды Ивенев зипун, чуть встряхнула его и разложила на досках обтекать.

— Что, готово? — не удержался Ивень. Он выполз из шалаша и уже заглядывал змейке через плечо. Та вяло кивнула в ответ.

Ивень присел на корточки перед мокрым зипуном. Да мокрым ли? Капельки воды блестели на нём, как росинки на траве, и совсем не оставляли влажных следов. Прежде ветхое, сукно и снаружи, и изнутри покрылось новой тканью, или скорее, плёночкой, плотной, и вместе с тем удивительно приятной на ощупь. Ивень сперва поковырял её ногтем, затем даже поскрёб слегка остриём ножа, но никаких отметин на ней не появилось.

— Ишь ты, — сказал он уважительно. — Годнота. И как такое делать?

— Видишь мешок?

Ивень заглянул под мостки, куда указывала змейка, и, действительно, увидел плавающий в воде большой мешок, стенки которого снаружи были угольно-черны, а изнутри словно сделаны из тончайшей светлой стали.

— Чёрная сторона — для накопления силы, серебряная — рабочая. Заполняешь мешок смесью глины нужного цвета с водой. Много глины не надо, просто чтобы вода помутнела. Основу, на которой собираешься выращивать ткань, опускаешь внутрь, — устало пояснила змейка. — Дальше остаётся только ждать, чтобы вырос слой достаточной толщины, и при нужде добавлять глину. Можно красителя добавить. Мешок потом промыть, просушить и оставить на свету для подзарядки. Рост ткани происходит в темноте. Она тёплая, прочная, не пропускает воду и почти не горит. Только первое время пахнет немного резко.

— А, и ракш с ним, — отмахнулся Ивень. — Меньше блох будет. Слушай, так получается, что в этой торбе можно вырастить хоть даже толстый ковёр? Или полог на дверь?

— Всё, что хочешь. Лишь бы была подходящая основа, глина и вода.

Ивень некоторое время молчал, в задумчивости почёсывая за ухом, а потом проговорил мечтательно:

— Так это ж можно понавырастить толстых холстин, выложить ими дом изнутри — и ни сквозняка не будет, ни сырости, ни тварь никакая не проберётся.

— Можно, но не разумно, — отозвалась змейка. — Не проще ли налепить из глины кирпичей?

— Да ну, это ж возни… А тут — закинул всё в мешок, и сиди, покуривай.

Змейка как-то грустно вздохнула, и Ивеню даже показалось, что она смотрит на него с осуждением. Но нет, выражение на чешуйчатой морде осталось прежним, и янтарные змеиные глаза смотрели всё так же равнодушно, разве что чуть потускнели. Вдруг Ивеню пришло в голову, что за оба дня он ни разу не видел, чтобы змейка ела. Даже кусок собственного хлеба она только чуть потрогала язычком. «А вдруг она какая-нибудь больная? — встревожился Ивень. — Или наоборот, хлеб этот её ядовитый?»

— Ты вот что, — сказал он. — Давай-ка поедим, и спать. А то проваландались всю ночь, теперь сил никаких нету.

Наскоро подогрев остатки вчерашней утки, Ивень отложил половину мяса на лепёшку и решительно пододвинул к змейке. Та понюхала, но не взяла ни кусочка.

— Ты чего? — поинтересовался Ивень строго. — А ну жуй давай.

— Я после.

— Нет уж, при мне жри.

Змейка снова вздохнула, потом опустила голову и сказала почти грустно:

— Таким, как я, не подходит еда твоего народа.

— И чего молчала? Эдак ведь ноги протянешь раньше, чем на волю выкупишься. Говори, чего тебе требуется?

Змейка заёрзала, отвернулась и сказала тихо:

— У меня есть с собой запас.

— Тогда тащи его к столу.

— Тебе моя еда не понравится.

— Глупости. Тащи давай, и чтоб я видел, что не врёшь.

— Но… — змейка сперва замялась слегка, но потом, как видно, решилась: — Это может показаться тебе очень необычным.

— Переживу, не маленький.

Змейка живо сбегала за своей сумой, вытащила из неё плоскую коробочку и пару тонких деревянных палочек длиной не больше пяди* и села рядом с Ивенем. Но есть сразу не начала. Вместо этого она сделала престранную вещь: сняла драгоценное очелье, а потом сильно нажала себе пальцами с двух сторон под ушами. Раздался сухой щелчок, челюсти змейки широко распахнулись и…

Да уж, змейка была права, утверждая, что Ивень увидит нечто необычное. Змеиная башка вдруг распахнулась, словно ларь с крышкой, и из неё выглянуло совсем другое лицо, покрытое нежной, зеленовато-бежевой чешуёй, с маленькими ушками, большим, тонкогубым ртом и сглаженным по сравнению с человеческим носом. Янтарные глаза, которые Ивень прежде видел сквозь прозрачные веки, принадлежали именно ему. Странное существо надело очелье, и Ивень услышал знакомый змейкин голос:

— А говорил, что не испугаешься. Не волнуйся, чешуя — это всего лишь одежда.

Мысли Ивеня тут же потекли в привычном направлении.

— Так ты можешь её снимать?

— Только в определённых условиях и на очень короткий срок, — услышал он в ответ. И отметил для себя, что хоть голос и звучал ясно, губы змейки во время разговора не шевелились.

— Понятно, — сказал он, принимаясь за еду. — Заколдованная, значит.

— Можно сказать и так, — согласилась змейка и тоже открыла свою коробочку.

За едой Ивень то и дело косился на соседку. Без чешуйчатой башки с выступающими челюстями она выглядела куда симпатичнее. «Может, если снять чары, так вообще в нормальную девчонку превратится», — подумал Ивень про себя.

Ела змейка тоже не как люди, до смеху забавно: аккуратно подцепляла из коробки какие-то маленькие кусочки и, зажав их между концами палочек, отправляла в рот. Но что именно она ест, оставалось неясно. Наконец, Ивень спросил:

— Покажи хоть, что жуёшь. Вдруг мне тоже понравится?

— Едва ли, — ответила змейка. Однако Ивень не утерпел и самовольно заглянул в её посуду. И опять вынужден был признать, что змейка права: в коробочке лежали розовато-белые, жирные опарыши. Ивень сглотнул и отодвинулся. А чтобы змейка не вздумала над ним потешаться, заявил уверенно:

— Подумаешь, эка невидаль. Я вот тоже их собираю. Чтоб рыбу ловить.

В ответ раздался короткий шипящий звук, который Ивень безошибочно определил, как смешок. Он недовольно покосился на змейку, но понять что-либо по её лицу было трудно. Поэтому он решил не давать больше поводов для насмешек над собой и перевёл разговор на другое:

— Слушай, а тебя как звать?

— Можешь придумать мне подходящее имя сам.

— Не, так не интересно. Ты лучше скажи, как тебя кличут по-настоящему, по-змеиному.

— Моё настоящее имя звучит слишком сложно для тебя.

— Это уж я сам решу, сложно оно мне или нет. Меня вот отец с матерью Ивенем нарекли. А тебя?

Впервые за весь разговор змейка разлепила губы и произнесла длинное слово, что-то вроде «Ксашшенкхаа». Ивень моргнул и переспросил бестолково:

— Ксашенька?

Примечания:

* Пядь - старинная мера длины, равная расстоянию между концами максимально разведённых указательного и большого пальцев.

Быль 4: Невеста с болота

Поев, Ксашенька снова надела змеиную башку, и после почти сразу завалилась спать. А вот Ивеню не спалось. Слова змейки о том, что чешуя — всего лишь одежда, не давали ему покоя. Получалось, что нет никакого резона ждать змейкиной линьки. Ивень попытался было осторожно срезать с её шкурки хоть одну золотую чешуинку, но ничего не добился, только затупил нож. «Эх, — подумал он с досадой, — тесачком бы… Хотя… Может, оно и к лучшему, что ничего не вышло. Ну как змейка проснулась бы и стала драться? Нет, тут надо быть хитрее. Схожу-ка я до бабки Кабанихи, спрошу у ней для Ксашеньки сонного зелья, и тогда уж напою её да наковыряю чешуи. И убивать змейку не придётся, пускай себе потом возвращается в болото». С этой мыслью Ивень закатился в уголок, устроился поудобнее и спокойно закрыл глаза. Идти к Кабанихе нынче же не имело смысла, прежде следовало изловить в уплату за зелье хоть пару-тройку уток. А не выспавшись — какая охота?

Если Ивень, увлёкшись своими делами, и думать забыл о родных, то родные о нём вовсе не забыли. Едва свет Ока подрумянил болото, снаружи раздались шаги, разговоры, смешки и обрывки песен. Полог, закрывающий вход Ивенева шалаша, приподнялся, и внутрь с возгласом: «Эй, лежебока! Опять у тебя день — к вечеру, работа — к завтрему?» заглянула Брусничка. Несколько мгновений ей понадобилось, чтобы проморгаться и привыкнуть к полутьме, а потом она разглядела перед собой вместо брата чешуйчатое страшилище, змеелюда, сладко спящего посреди шалаша.

Девка ахнула, зажмурилась и с диким визгом кинулась наружу. Разбуженный столь грубо и неожиданно, Ивень едва успел схватить её за подол. Однако Брусничка, решив, что настал её смертный час, и змеелюд уже сцапал её, чтобы утащить на дно, только заорала втрое громче и рванулась прочь с удесятерённой силой. Подол затрещал, но выдержал. Держась за него, заспанный, взлохмаченный Ивень следом за сестрой выехал на пузе из шалаша.

Почти сразу вокруг грянул дружный смех. Несколько парней и девок с соседских хуторов, оба Ивеневых младших братца, ещё какая-то детвора, ватагой отправившаяся поутру в лес — ребята обступили Ивеня с Брусничкой со всех сторон.

— Ой, девоньки, не могу… Держите меня семеро…

— Бруська! Чего орёшь? Мы мало что не обделались, думали беда какая приключилась, а тут всего-то и делов, что твой чумазый брательник к подолу прилип!

— Ивень, пень болотный! Вот напугал-то!

— Рожу бы хоть умыл, а то тебя уже девки шарашатся…

Отсмеявшись вдоволь, ребята снова начали разбредаться по бережку, собирать рогоз*. Брусничка же, побывав под градом насмешек, забыла и про змеелюда, и про свой недавний испуг. Раскрасневшись с досады, она выдрала у Ивеня из рук подол и прошипела сквозь зубы:

— Чтоб тебя, негораздок лободырый! Послал Маэль братца: ни пользы, ни чести, одно позорище перед людьми! Надо мною уж по вечёркам смеются, никто из парней ко мне садиться не хочет! А всё через тебя, никчемушника!

— Это с чего это я вдруг никчемушник? — обиделся Ивень.

— Да с того, что ни одна девка, даже последняя распустёха, с тобой миловаться больше не пожелает. Нет у тебя никакой милой. У, завиралище! — и Брусничка зло замахнулась на него пустым лукошком.

— Дура, — рявкнул Ивень в ответ. — Чтоб ты знала, парни к тебе не садятся только с того, что нрав у тебя ёрный, да рот чёрный**. А на меня даже не кивай, я почитай что женат.

— Уж не на змеелюдице ли болотной?

— А хоть бы и так. Только она, представь себе, не лапотница, как ты, а дочь змеиного князя. Вот.

— Брешешь? — насмешливо прищурившись, спросила Бруська.

— Ни пол слова.

— А сколь откупа дал? Вшей мешок да соплей горшок?

Народ, заинтересованный их перебранкой, начал опять собрался к шалашу. «А, пропадать, так с треском», — подумал Ивень. И нагло заявил во всеуслышание:

— Ничего не дал. Забрал девку уводом.

Вокруг сразу повисло молчание. Ребята уставились на него с восхищённым интересом. Одна только Бруська повторила недоверчиво:

— Брешешь ведь?

— Маэль мне свидетель, — и он широко осенил себя знаком Полуденного Ока. Конечно, поминать самого Пресветлого Маэля в таком деле было глупо и опасно, но у Ивеня уже не хватило духу остановиться и на глазах у всей ватаги признать обман.

— Чем докажешь? — настороженно спросил один из старших парней.

— Во, — Ивень, пошарив за пологом, вытянул из шалаша обновлённый змейкой зипун. — Ни у кого такого нету. Это моя Ксашенька пошила. Она и ткать, и хлеб печь мастерица. И меня любит без памяти. И красавица такая, что сказать нельзя.

— Да ну, — крикнул кто-то из малышни. — Она ж змея: в чешуе, и всё такое…

— Эта чешуя — только волшебная одёжа. А как снимет её — баба себе и баба, только очень красивая. Поняли? Вот проснётся — и пойдём с ней вместе кланяться моему отцу.

Ребята запереглядывались, тихонько запереговаривались между собой, однако больше никто и не думал смеяться. Стало ясно, что нынче к вечеру всё Неречье и половина Мари в придачу соберётся к Крапивной горке, чтобы поглазеть на Ивеня и его жену.

Ивень заполз обратно в свой шалаш, зарылся носом в постель и тихонько прошептал: «Маэлевы Оченьки, что же я, дурак, натворил…» Рядом с ним шевельнулась во сне золотая змейка. Осенённый новой задумкой, Ивень вскочил и поскорее принялся её трясти:

— Касшенька, эй! Ксаша! Просыпайся! Дело есть!

Белёсые веки без ресниц вздрогнули, открылись, и сквозь веки внешние, прозрачные, на Ивеня уставились янтарные глаза.

— Что случилось? — спросила змейка сонно.

— Понимаешь, — горячо зашептал ей Ивень, — тут такое дело… Короче, у меня есть третье желание. Надо, чтобы ты пошла со мной на отцов хутор, и чтобы все поверили, что ты — моя жена.

Змейка вздохнула и ответила:

— Звучит глупо, но это возможно.

— Только тут есть одна заковыка: надо, чтобы ты выглядела, как девушка. Наша, не змеелюдья. Сумеешь?

Ответа Ивень ждал с некоторым трепетом, не слишком надеясь на удачу. Зато Ксашенька, похоже, была полностью уверена в своих чарах. В её глазах даже блеснул живой интерес. Она уселась поудобнее, извлекла из сумы свою волшебную книгу, поправила камень во лбу и серьёзно заявила:

— Попробуем. Садись, смотри в кристалл. Постарайся не моргать.

Ивень с готовностью устроился против неё и стал смотреть в едва заметно светящийся камень. Внутри него, в синей глубине, заиграли слабые отсветы, словно блики, бегущие по речной воде. Змейка то замирала неподвижно, приложив кончики пальцев к зубчикам на венце, то принималась быстро выстукивать что-то на светящейся книжной странице. Переливы внутри камня туманили разум, завораживали, уводили в сон…

— Так, — вернул Ивеня в явь уверенный голос змейки. — Очень хорошо. Глаза не отводи, смотри в кристалл, периферическим зрением наблюдай за мною.

— Чем-чем?

— Кхм… Краем глаза.

— А, понял.

— И расслабься: возможно, нам предстоит довольно длинный сеанс.

Ивень охотно кивнул, хоть и не слишком понял, что такое им предстоит. Змейка ещё раз прижала пальцы к венцу. Сполохи внутри камня участились, сделались очень яркими, и Ивень вдруг понял, что вместо чешуйчатой ящерицы видит перед собой голую девчонку. Совершенно обычную, ничем не примечательную, но несомненно, человеческую.

— Подходит? — спросила она голосом Ксашеньки.

— Ну, так-то ничего… Только тощая слишком. И волосья жидковаты.

Девчонка кивнула, с выражением крайней сосредоточенности на лице потыкала пальчиками в волшебную книгу, и в тот же миг волосы её принялись расти, на глазах превращаясь из незавидного «крысиного хвостика» в пышную, густую гриву.

— Будет, — остановил её Ивень, — совсем уж до земли ни к чему. А можно чтоб немного того? — и он обрисовал перед собой руками фигуру с небывало пышной грудью и широким задом.

— Так лучше? — спросила змейка, стремительно толстея.

— Хватит, хватит! Уже хороша! — воскликнул Ивень, входя во вкус. — А глаза потемнее можно?

Долго ещё они с Ксашенькой развлекались, выдумывая облик для будущей Ивеневой жены: выбирали ей рост и стать, яркость румянца, цвет волос, а после — наряды… Праздничную рубаху, понёву и украшенный узорочьем запон Ивень сперва представил себе точно так, как видел у знакомых девчат, а потом решил, что дочь змеиного князя должна всё же отличаться от простых лесовичек, и дал волю мечтам.

Игра оказалась занимательной, однако настал миг, когда оба устали, да и менять уже более ничего не хотелось: перед Ивенем сидела дева небывалой красы: пышногрудая, крутобёдрая, чернобровая, с яркими очами и густыми тёмно-русыми косами. Впрочем, волосы пришлось спрятать под волосник и нарядный цветной платок.

— Годится? — наконец, спросила красавица. — Оставляем этот образ?

Ивень кивнул. Ксашенька закрыла книгу, погасила камень на очелье и снова превратилась из девы-мечты в золотую змейку.

— Ты уверен? — спросила она устало. — Третье желание — последнее. Подумай как следует: может, есть что-нибудь более значимое?

— Нет, — твёрдо ответил Ивень.

— Еда, защита от холода — это понятно и объяснимо. Но вымышленная невеста? Зачем?

— Видишь ли… Тут я даже не знаю, как тебе растолковать… Вот, к примеру, еда. Без неё, конечно, скверно, но у кого руки правильным концом приставлены, тот в лесу не пропадёт. Да и родичи в случае нужды выручат: и накормят, и обносков каких дадут, и к печке пустят погреться. Но только до тех пор, пока ты — свой. А для того, что бы тебя считали своим, надо поступать, как должно. Есть некоторые вещи… слова, поступки… после которых к тебе уже никто не будет относиться всерьёз.

— Боишься, что поймают на несоответствии твоих слов действительности и перестанут доверять?

— Как-то так.

— Зачем тогда было говорить не то, что есть?

— Досадно мне показалось, как Бруська меня при всех лаяла. Я только и хотел, что её заткнуть, а потом вот понесло…

Ксашенька пытливо заглянула Ивеню в лицо.

— Не понимаю. Если слова девушки не соответствуют действительности, разве другие люди не узнают об этом в самом скором времени?

— Кой в чём она права, — вздохнул Ивень, густо покраснев. — И все о том знают.

— Тогда зачем пытаться убедить людей в обратном?

— Я бы, может, и объяснил зачем, да только у меня гладко говорить не выходит: в голове вертится, а на язык нейдёт.

Змейка поправила на себе венец.

— Не надо словами. Просто вспоминай как можно подробнее всё, что произошло, и смотри в кристалл.

Ивень послушно уставился на сполохи, снова зашевелившиеся в прозрачной синеве камня. Некоторое время Ксашенька терпеливо ждала, прислушивалась, иногда переставляла пальцы с одних зубцов на другие. Наконец, убрав руки от венца, она сказала:

— Кажется, я начинаю понимать. Отсутствие полового партнёра снижает твой статус среди людей. А те партнёры, которые доступны, тебя не устраивают. Изображая союз с высокородной девушкой, пусть даже чужачкой, ты хочешь привлечь к себе внимание и заслужить уважение. Может, было бы разумнее в самом деле найти жену в другом сообществе?

Ивень мотнул головой.

— Не. Мне ещё чуток погулять охота. Жениться ведь — это ведь как среди лесу в борону впрячься: тянуть тяжко, бросить жалко. Только и дум станет, что о том, как семью сберечь да прокормить, а радости уже никакой.

— Людям твоего возраста положено иметь семью?

— Ага. Мать с отцом зудят, что пора бы.

— Но сам ты хочешь вести другой образ жизни. Для чего тогда тебе добиваться внимания и уважения от всех этих людей?

Ивень вздохнул, подумал немного и сказал:

— Тут уж, видно, даже волшебный камень не поможет объяснить. У вас, змеев, может, оно и по-другому, а у нас, людей, положено держаться друг друга и чтить заветы предков. Человек без рода — он ведь хуже блохи. Но и в роду быть последним мало радости: работай, как все, а кусок тебе после всех. И всяк тебя уму-разуму поучит да носом потычет, а ты кланяйся, благодари.

Змейка стащила с головы венец, сочно прошипела: «Ассха махкаш», затем надела венец обратно и уже человеческим голосом спокойно спросила:

— А тебе, значит, хочется быть не последним, но притом правилам, принятым в сообществе, не подчиняться?

Слова змейки оказались слишком близки к истине, и от того задели Ивеня особенно неприятно.

— Правила тоже бывают разные, — буркнул он себе под нос. — Иные и обойти не грех.

— Значит, в вашем сообществе подчиняться правилам не обязательно? — продолжила въедливо допытываться змейка.

— Вовсе нет! Ну, то есть да, бывает, конечно. Кое-кто иной раз и нарушает тишком… в мелочах… Так, чтобы прочим в глаза не лезло.

— Значит, в вашем сообществе жёстко следят за соблюдением правил, но высоко ценится умение обходить эти правила с выгодой для себя и неявно для других. Получается, люди осуждают нарушения только тогда, когда у них не достаёт ума и ловкости поступить подобным образом. Так?

Откровенно раздосадованный, Ивень промолчал, но Ксашеньке не требовался его ответ.

— Да, кажется, причина именно в этом. И это многое объясняет, — увлечённо проговорила она и принялась живо выстукивать что-то в своей книге. Некоторое время Ивень с неясной тревогой наблюдал за тем, как под её пальцами расцветают, сменяя друг друга, непонятные знаки, потом взял себя в руки, собрался с духом и обратил, наконец, в слова мучившую его мысль:

— Слушай, Ксашенька, а ты на самом деле превращаешься, или это только морок от камня? Тогда ведь получается, что видеть тебя девушкой буду один я. А как быть с остальными?

На миг Ксашенька подняла взгляд от книги, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Ты наблюдательный, — заметила она спокойно и холодно. — Не волнуйся, у меня есть пара дополнительных камней. Их мощности хватит на то, чтобы созданным нами образом целый вечер любовалась небольшая толпа. Но для поддержания их работы мне нужно как следует зарядить чешую.

Сказав так, Ксашенька закрыла книгу, убрала её в сумку («Молодец, хозяйственная», — одобрительно подумал Ивень), выползла из шалаша и растянулась на мостках. Под палящими лучами Ока чешуйки на её спине засверкали, словно кусочки полированной стали.

Примечания:

* Рогоз - очень ценное растение для обитателей леса. Его молодые стебли съедобны; из старых получаются неплохие древки для лёгких стрел; из листьев можно плести короба и лапти; початки годятся для набивки подушек, утепления одежды и в качестве трута при разведении огня; крахмалистые, сытные корни используют на варку и жарку вместо картофеля; а если их мелко нарезать, высушить, а потом заварить, получится напиток, отдалённо напоминающий кофе. Короче, сплошная польза.

** Ёрный - дерзкий, задиристый. Ну а "чёрный" рот - намёк на привычку сквернословить.

Быль 5: Змеиное подворье

Когда Око перевалило за полдень, змейка разбудила Ивеня. Вернее, уже не змейка вовсе, а красавица Ксашенька. И проснулся Ивень от того, что она осторожно гладила его по волосам, напевая:

«Зыбаю, колыбаю,

Отец ушёл за рыбою,

Брат ушёл дрова рубить,

А сестра — пелёнки мыть,

Бабушка — козу пасти,

Ты же спи себе, расти.

Будешь в поле работать —

Станет некогда поспать…»

В беззаботную пору, когда Ивень и портков-то ещё не носил*, так пела ему мать, перебирая загрубелыми от работы пальцами сыновние волосёнки. Ивень улыбнулся этим давним воспоминаниям, отметил про себя, что голосок у Ксашеньки хорош, потом открыл глаза и… едва не подскочил от неожиданности.

Лежал он вовсе не на куче лапника в тесном, тёмном шалаше, а на широкой лавке, в просторной и чистой горнице. Это была не обычная лесная изба наподобие отцовой: стены украшали красные** окна, и вместо мутного пузыря в их рамы были вставлены оконницы из прозрачной слюды. Обстановка тоже выглядела непривычно богато: полки с расписной посудой выстилали узорные рушники, скамьи и лавки покрывали камчатые*** полавочники, а на полу лежал самый настоящий полянский ковёр. Вскочив, Ивень выглянул за окно и увидел дворик, обнесённый добротным частоколом и смотревшийся так, словно находился он не среди болот, а в зажиточном месте, где-нибудь в Пристольной или даже Срединном посаде.

— Что это? — спросил Ивень одновременно встревоженно и удивлённо. — Откуда?

Ксашенька улыбнулась и развела руками:

— Маскировка. Извини, для её создания мне пришлось немного покопаться у тебя в голове. Когда мы пойдём к людям на хутор, я оставлю большую часть снаряжения здесь, так что надо защитить дом от зверей и воров. Кстати, твои сородичи уже сбежались и толпятся перед воротами. Это нормально?

— Ну да. Они нас с тобой ждут, — ответил Ивень. — Девки красоты**** хотят, да и в следок к нам встать***** кое-кто не прочь… У тебя ленты есть?

Касшенька удивлённо подняла брови.

— Ты говорил, что замужние женщины их не носят.

— Но в девках-то ты должна была их носить, верно? После свадьбы красоту раздавать положено, делиться доброй долей.

— Понятно, — сказала Ксашенька, вынимая из сундука пучок ярких цветных лент. — Сгодится?

— Ага. Ты, главное, по пути не робей: если какая девка встанет перед тобой поперёк стёжки, ты дай ей ленту, и всё. Вот когда придём на Крапивную горку, там придётся малость покланяться, я ведь, вроде как, без родительского благословения оженился. Мать с отцом выйдут нам навстречу, тогда увидим, чем дело повернётся. Если вынесут что из угощения, надо будет принять с поклоном и отведать: значит, не сердятся, от дома не отказывают. Если вынесут топор да мотыгу, значит, от родства не отрекаются, но велят отделиться и жить своим хозяйством. Вот если совсем с пустыми руками выйдут, тут уже хуже: так делают, когда больше вовсе знаться не хотят.

— А тебе как хочется? — деловито спросила Касшенька, застёгивая на запястьях обручья, украшенные такими же синими камнями, как в венце, только помельче и попроще. — Могу повлиять.

— Мне лишь бы из рода прочь не погнали, — весело отозвался Ивень. — Жить нам с тобою есть где, так что…

— Не нам, а тебе, — напомнила ему змейка. — Третье желание — последнее. Завтра на заре уйду.

Ивень усмехнулся и подумал про себя: «Мечтай, кто ж тебя пустит». Жизнь на пару с Ксашенькой теперь казалась ему куда привлекательнее возможности обладания её золотой чешуёй. В смелых мечтах Ивень уже видел себя то купцом, у которого любой товар разбирают, не торгуясь, то даже князем, без боя обращающим в бегство толпы врагов: Ксашенька своими каменьями хоть кому башку задурит, внушит всё, что надо. И сама она, ясно дело, при Ивене окажется не в обиде, будет ей житьё, как у этла за пазухой. Пускай себе вволю греется на припёке, купается в болоте да разукрашивает свою книгу дивными знаками. А добыть опарышей ей на прокорм — дело нехитрое. Оставалось только обернуть всё так, чтобы змейка сама пожелала остаться жить на суше. И Ивеню казалось, что он отлично знает, как этого достичь. Со вздохом он вытащил из мешка, с которым не расстался даже во сне, три болта от змейкиного самострела, остриём одного из них нацарапал послание на берестушке, потом связал болты в пучок и пошёл на двор.

Если поутру некоторые из ребят ещё посмеивались над словами Ивеня Простака, похвалявшегося женитьбой на змеиной княжне, то к полудню, когда на месте жалкого шалаша у берега водьи вдруг выросла справная изба, все смешки и недоброжелательные слова поутихли. Девки кинулись по домам прихорашиваться, парни расселись под воротами сторожить. Из девок одна лишь Брусничка осталась на месте: что толку наряжаться, если не с кем после идти рука об руку за молодыми вслед? В задумчивости она бродила вдоль ограды нового подворья, разглядывая траву у себя под ногами. Вдруг знакомый голос тихонько окликнул её:

— Эй!

Брусничка подняла голову. Поверх частокола на неё с улыбкой смотрел Ивень.

— Тебе чего? — хмуро поинтересовалась она.

— Видишь? — брат показал стянутую полоской бересты связку из трёх кованых стрелок. Брусничка коротко кивнула в ответ. — Снеси до Кабанихи. Что она тебе даст взамен, то нашей мамке передашь. Скажешь ей, это для моей жены, на добрую долю. Поняла? Потом возвращайся. Если управишь всё путём и в срок, мы с Ксашенькой тебя как надо отблагодарим: первая славница на весь удел станешь, в женихах будешь рыться, как в сору. Ну что, сделаешь?

Брусничка задумалась, прикусив губу. С одной стороны, опыт подсказывал ей, что с Ивенем только свяжись: забот получишь полон рот, а пользы — с маковое зёрнышко. С другой, по недавним событиям выходило, будто Ивень не такой уж балбес и враль. Однако пока она будет бегать к Кабанихе, после до дому, да потом назад к Змеиному подворью, молодые успеют выйти из ворот и раздать девкам всю красоту. Словно почуяв её сомнения, Ивень сказал:

— Без тебя никуда не двинемся. Первая лента — твоя.

— Давай уж, — вздохнула Брусничка.

Ивень протянул ей своё послание. Девушка заткнула стрелки за пояс, прикрыла от посторонних глаз краем запона и, кликнув сидевших неподалёку младших братцев, поспешила вместе с ними к Кабаньей горке.

Всё-таки Брусничка успела. Чуть завечерело, ворота Змеиного подворья, наконец, отворились, и Ивень под ручку с женой важно вышел наружу. Взъерошенная, запыхавшаяся, раскрасневшаяся от быстрого бега, растолкав нарядных девок, Брусничка кинулась вперёд, заступила дорогу молодым.

К её удивлению, змеиная княжна оказалась самой обычной девчонкой. Ничего эдакого, таинственного или пугающего в ней не наблюдалось, разве что узоры на одежде были непривычны глазу, да ещё диковинные самоцветы в венце и на обручьях говорили о том, что родом эта девка не из простецов. Она посмотрела в лицо своей будущей золовке без страха, но и без наглости, вполне приветливо, и протянула атласную алую ленту, первую из пучка. «А ничего такая, — подумала Брусничка, приняв подарок, — вроде, не вредная. И в теле, значит, здорова. Вот бы её вместе с Ивенем батя на хуторе оставил! Я б хоть часть работы по дому с себя скинула, а ей отдала. Хотя, что она там может уметь? Богатейка ведь. Только, поди, и научена, что пряники жевать…»

Змейка пошла себе дальше, на ходу оделяя лентами прочих девок. Те вдевали дарёную красоту в косы, а парни спрашивали из-за их спин:

— Эй, Ивень! Кого с собой ведёшь?

Он отвечал им солидно:

— Мою хозяйку, Ксашеньку.

— Маэль вам обоим в помощь, — слышалось со всех сторон.

Рука у Ивеневой жены, как видно, была лёгкая. Едва Брусничка получила положенный дар, один из самых ловких и ладных собой парней, Ивар Соболёк, вдруг подошёл к ней и сказал: «Брусенька, пойдём со мною за молодыми хвост нести?» Боясь неловким словом вспугнуть удачу, Брусничка молча протянула ему руку, и они пошли за Ивенем с Ксашенькой, первой парой, стараясь как можно точнее наступать в их следы.

Примечания:

* Первую одежду из новой ткани, соответствующую своему полу, и первое настоящее имя дети тормалов получали годам к трём-четырём. До этого момента ребёнок считался не мальчиком или девочкой, а младенцем, дитятком, никакой работы не выполнял и носил рубашки, перешитые из одежды родителей.

** Камчатое полотно - плотная одноцветная льняная ткань с двусторонним рисунком, образующимся за счёт комбинирования полотняного переплетения нитей с атласным (получается блестящий узор на матовом фоне).

*** Красным называли окно с рамой. Помещение с красными окнами - горница или светёлка, а не просто изба.

**** Красота - в данном случае девичьи ленты. Молодая жена на второй день после свадьбы дарила их своим незамужним подругам. Считалось, что таким образом она делится с ними своей девичьей удачей, помогает им поскорее тоже выйти замуж.

***** Встать кому-либо "в следок" - магическое действие, направленное на то, чтобы присвоить часть жизненной силы, удачи, доброй доли того, за кем идёшь. В данном случае, конечно, имеется виду не причинение вреда молодым супругам, а желание поскорее последовать их примеру.

Быль 6: Зелье

После свадьбы уводом долгих гульбищ не устраивают. Да и с чего бы там гулять? Клятвы уже принесены на этловом пороге и скреплены печатью тела. Остаётся лишь кланяться старшим, просить прощения за самовольство. Сперва, конечно, идут к родителям молодого мужа: это им принимать к себе девку без приданого, а иной раз ещё и держать ответ перед её разгневанной роднёй. Мирятся и с родителями жены, но позже, круг спустя, бывает, что уже и с дитём на руках.

А всё ж даже такая свадьба — торжество. Разобравшись по парочкам, парни с девками построились за молодыми в змейку, завели «Идёт князь со княгинюшкой»*, и процессия потянулась через лес к Крапивной горке. Но не все собравшиеся величать молодых участвовали в свадебном ходе: кое-кто, забежав вперёд, ожидал идущих у поворотов стёжки с горшками, вёдрами с водой, охапками сухой травы, горстями хмеля и жита.

За первым же поворотом парень, выскочивший из-за ёлки, грохнул под ноги Ивеню с Ксашенькой новый горшок, полный воды, и весело выкрикнул:

— Сколько кусочков, столько и сыночков! Сколько капель на подол, столько дочек в дом!

Усмехнувшись, Ивень подхватил свою жену на руки и понёс через расплёсканную воду и россыпь битых черепков.

Змейка оказалась неожиданно увесистой. Перенося её через очередную лужу, устроенную на стёжке дружками, Ивень подумал: «Вот поди ж ты! Вроде, и узенькая, и росточек невелик, а все руки оттянула».

— Извини, — шепнула Ксашенька словно в ответ на его мысли, — исправлю.

И стала вдруг заметно легче.

— Как ты это делаешь? — спросил Ивень удивлённо.

Ксашенька улыбнулась и чуть повела плечом.

— Настройка восприятия. На самом деле ничего не переменилось.

— Как так? Я же чувствую…

— Вот в этом и есть причина. Тело обманывает: оно начинает жаловаться на усталость гораздо раньше, чем по-настоящему ослабеет. Но голос тела можно на время приглушить.

— Так это всё твои камни, — буркнул Ивень себе под нос.

— Дело не только в них, — охотно пояснила Ксашенька. — Кристаллы издают особые неуловимые ухом звуки, которые подсказывают людям, что видеть и чувствовать. Но это одностороннее воздействие. Если ты хочешь сообщить что-то мне, придётся посмотреть в кристалл.

Ивень попытался перестать смотреть на камни, сверкающие в Ксашенькиных украсах. Выяснилось, что это весьма непросто. Их загадочное сияние привлекало, удерживало взгляд. Тогда Ивень зажмурился. Ничего не изменилось: он по-прежнему ощущал лёгкое, тёплое тело Ксашеньки в своих руках, волнующий запах её кожи, смех и пение провожающих, шум леса вокруг — и никаких посторонних звуков. Зато впервые ему пришла в голову неприятная мысль, что, возможно, Ксашенька морочит его не меньше, чем всех вокруг, и едва ли он теперь сумеет отличить змейкины наваждения от происходящего наяву. Но придумать, как быть с этим открытием дальше, он не успел. Выскочившая из-за кустов малышня осыпала их с Ксашенькой хмелем, кто-то постарше щедро плеснул под ноги воды из ведра, а Ксашенька, прижавшись к его плечу, нежно прошептала в самое ухо:

— Смотри под ноги. Споткнёшься.

На Крапивной горке их ждали. Взрослым соседям, конечно, не пристало резвиться и баловаться, словно молодёжи, но всем было любопытно посмотреть на змеиную княжну, и потому во дворе Крапивников собралось немало народа. Приходили, вроде бы, по делу, да так и оставались. Хозяева не возражали, но и не спешили намекнуть соседям, чем встретят своего непутёвого сына и его новоявленную жену. Наконец, к воротам хутора подскочил босоногий малец.

— Идут! — закричал он, размахивая руками. — Идут!

Однако песня приближающегося свадебного хода и без того была уже слышна, а ещё через миг вся процессия показалась из леса: впереди Ивень с женой, за ними парочки из тех, что скоро сами из милых станут сужеными**, а за ними в беспорядке бежала разновозрастная детвора, дудя в дудки и гремя пустыми вёдрами.

— Ишь ты, — прищурившись, сказал дядька Дягиль, ближний сосед Крапивников. — Погляди-ка, Горыня: не твой ли там сын князем вышагивает? Совсем взрослый стал, не узнать.

— И то, — неторопливо, словно с ленцой отозвался Ивенев отец. — Слышь, мать, Ивень-то наш хозяйку себе завёл. Знать, пришла нам пора выделить им топор с мотыгою да благословить на доброе житьё.

Тем временем свадебный ход втянулся на двор, строй распался, парочки смешались, образовав вместе со старшей роднёй широкий круг. Привели под руки старого деда Птаха, славного своей удачей и лёгкой рукой. Тот провёл острым ножом по земле черту, заключив молодых в кольцо, а отец Ивеня, не заступая за неё, подал сыну топорик:

— На тебе, хозяйствуй по добру, по здорову.

Следом мать поднесла Ксашеньке мотыгу на длиной ручке:

— Благослови тя Маэль, доченька, — сказала она тихо, а потом, протянув за черту небольшой кувшинчик, добавила ещё тише: — На добрую долю.

Несколько мгновений Ксашенька молча смотрела в глаза старой женщине, затем приняла дар и почтительно поклонилась.

— Пей, — шепнул ей Ивень, старательно отводя взгляд от синих камней. — И мне половину оставь.

— Что это?

— Обычный травяной взвар. Считается, чтоб крепче друг дружку любили. Так положено.

Ксашенька отхлебнула из кувшинчика, спокойно протянула остаток ему. Ивень глотнул в свой черёд — и скривился от жуткой горечи:

— Ух ты ж…

— Что, горько? — с довольным видом поинтересовалась тётка Дягелиха, протягивая ему сладкий каравай. — То-то же! На, зажуй. Это чтоб знали, каково оно, семейное житьё: и горькое, и сладкое — всё теперь на двоих делить…

Откусив медовую корочку, Ивень протянул хлеб Ксашеньке. Та отодвинулась:

— Я не могу это есть.

— И не надо. Просто сделай вид.

Ксашенька отломила кусочек, поднесла его к губам и незаметно опустила в рукав рубахи. Но этого уже никто не увидел. Соседи с шутками и прибаутками наперебой протягивали в круг незамысловатые подарки, желали молодым доброй доли, щедрого урожая, здоровых деток…

Один только Ивень нутром почуял: что-то пошло не так. Вроде, Ксашенька не изменилась в лице, по-прежнему всем улыбалась и весело отвечала на шутки, однако, обнимая её, Ивень вдруг ощутил под рукой вместо спелого девичьего тела жёсткую чешую под льняной рубахой. Заметил он и то, что рёбра Змейки вздымались теперь трудно и неспокойно, словно она только что забежала на крутой взгорок. Встревожившись, Ивень заглянул ей в лицо, но вспомнив, что перед ним всего лишь морок, поскорее уставился в синий камень в венце. И сразу услышал Ксашенькин голос, звучавший теперь непривычно решительно и строго: «Возникли сложности. Уходим». Губы Ксашеньки при этом не шелохнулись, и Ивень понял, что слышал её слова только он один.

Выбраться с Крапивной горки удалось не в одно мгновение, но всё же ещё до заката они двинулись домой. По дороге Ксашеньке сделалось заметно хуже. Дышала она уже с присвистом и тяжко висла у Ивеня на руке, а камни в её венце и обручьях заметно потускнели.

Дойти до заимки им так и не довелось. Возле берега малой водьи Ксашенька остановилась, сухо закашлялась и принялась нажимать какие-то завитки на одном из своих обручий. Мелкие камешки на нём, до сих пор бывшие прозрачными и ничем не примечательными, вспыхнули жёлтым и алым. Едва рассмотрев их, Ксашенька коротко шикнула, и Ивень без всякого перевода понял: бранится. В следующий миг морок истаял, красавица превратилась в чешуйчатую змейку.

Не обращая больше внимания на людей, она расстегнула и бросила наземь потускневшие обручья, а потом, заходясь кашлем, сама кинулась в тёмную болотную воду. Ивень попытался было схватить, удержать, но Ксашенька того даже не заметила и походя смела его с ног случайным движением хвоста.

Примечания:

* Во время свадебных торжеств даже самую скромную и небогатую пару принято было называть князем с княгиней, а сопровождающих их родных и друзей - боярами.

** Суженые - предназначенные друг другу судьбой. Так называли жениха с невестой после состоявшегося сговора.

Быль 7: Расплата

Провожать молодых до собственного хутора полагалось только свидетелям — первой паре из тех, что составляли свадебный ход, так что видели Ксашенькино бегство лишь Ивор да Бруська. И ей увиденное весьма не понравилось. Считалось, что получив из рук молодой жены первую ленту, подружка наследует большую часть её девичьей удачи, и потому разлад в семейных делах брата Брусничку совсем не устраивал. С грозным видом подскочив к Ивеню, она напустилась на него с упрёками:

— Ах ты, околотень*! Что ты ей такое ляпнул? Обидел чем, да? А ну поднимай гузно с травы, топай мириться!

Подхватив брата за шиворот, Брусничка крепко его встряхнула. Он вырвался и рявкнул в ответ:

— Сдурела? Куда я те в болото полезу?

— Вестимо куда: жену свою назад ворочать! — разгневанная Бруська изо всех сил пихнула его в грудь, едва не опрокинув в воду. Ивень в ответ замахнулся, намереваясь отвесить ей оплеуху, но Ивор встрял между ними, перехватил занесённую руку, прикрыв девушку собой.

— Тише вы, — сказал он рассудительно. — Прекратите. Бруся, ты неправа. Змейка под водой у себя дома, за ней туда так просто не сунешься. Ивень-то ведь не змей.

Малость остыв, Брусничка раздумала кидаться на брата с кулаками, но ответила обиженно:

— Змей и есть: на змее женат и живёт в змеином подворье.

Ивор терпеливо объяснил ей:

— С бухты-барахты даже в соседний лесок за грибами не ходят. А тут — шутка ли, змеиная вотчина… Сперва изготовиться надо, собраться, как следует. Что толку сей миг в воду лезть? Только болото перебаламутим.

Ивень насупился, Брусничка глянула с интересом.

— Вот смотрите оба, — продолжил Ивор уверенно и спокойно. — Здесь змейка кинулась в воду, а обратно уж не вылезала: плеска нигде слышно не было. Значит, либо она теперь прячется на дне, либо где-то под водой есть проход в змеиный посад.

— Так чего ж мы стоим? Искать надо! — воскликнула Брусничка, горячо, словно саблей, рубанув в воздухе рукой.

— Какое там искать, — проворчал Ивень, — темнеет.

Ивор кивнул:

— Верно. Давайте-ка разведём костёр.

Услышав это, Брусничка явно огорчилась, а Ивень, напротив, посмотрел на парня почти с благодарностью. Однако радовался он рано: Ивор клонил вовсе не к тому, чтобы отложить поиски Ксашеньки до утра. Вместо этого он решительно подтолкнул Ивеня в сторону его заимки.

— Я за разжогой, а ты пока тащи сюда свою плоскодонку. Положим огня на обрешётку и поедем, посмотрим, что там есть под водой. Заодно раков наловим**.

Ивень не заставил себя долго упрашивать. «Ждите, голубчики, — думал он, резво удаляясь по направлению к большой водье, — милуйтесь на здоровье. А я соберу мотули, и — не поминайте лихом. Сперва отсижусь чуток в глубинном Торме, а там, глядишь, в Гриды подамся… Со змейкиным хлебным горшком да ткацким мешком где хошь не пропаду, здесь же мне более делать нечего».

Змеиное подворье встретило его тишиной и наглухо запертыми воротами. Ивень подёргал калитку, потолкал въездную створу, убедился, что без Ксашеньки ему добром внутрь не попасть, и уже наладился было махнуть через забор, когда постройка перед ним вдруг поблекла, задрожала, словно марево над водой, и рассеялась без следа. На берегу большой водьи вновь остались лишь причал в три доски да крытый лапником шалаш. А ещё Ивень обнаружил, что у него на заимке незваные гости. Причём такие, что доброму человеку встречаться с ними ну совсем не с руки.

Хвостатая фигура в блестящей иссиня-чёрной чешуе торчала, словно пугало, на мостках. Змеелюд этот даже по самым косым прикидкам был заметно крупнее Ксашеньки и в руках держал заряженный самострел. К тому же змей был не один. Ничуть не таясь, он переговаривался на своём шипящем наречии с кем-то внутри шалаша.

Стараясь не шуметь и не делать лишних движений, Ивень отступил с открытого места и залёг в кустах за корягой. Из этой ухоронки он отлично видел всё, что творилось у водьи, и притом полагал, что сам остаётся незаметным.

Второй змеелюд, тоже чёрный, как печная заслонка, выбрался на свет Луны. С собой он вытащил Ксашенькину суму и волшебный горшок. Не торопясь, змей сгрузил свою добычу под ноги товарищу и снова скрылся в шалаше. Некоторое время было слышно, как он там роется, вороша подстилку.

Вскоре рядом с горшком и сумкой лёг Ксашенькин самострел и оставшиеся болты. Стоявший на мостках осмотрел их, коротко шикнул. Второй змеелюд кивнул, расправил ткацкий мешок, побросал в него весь найденный в шалаше змейкин скарб и вместе с поклажей сиганул в воду.

Ивень вздохнул было с облегчением, но гад с самострелом и не подумал следовать за родичем. Вместо этого он прикоснулся к морде, и во лбу у него зажёгся знакомый Ивеню переливчато-синий камень. Яркий луч побежал по кустам. Если б Ивень мог, он закопался бы под землю, прыгнул в болото — сделал всё, что угодно, лишь бы не чувствовать внезапно накатившего липкого страха. Внутренний голос его буквально заходился криком: спасайся, беги! Но в то же время кто-то словно вкрадчиво нашёптывал в ухо, обволакивая, лишая воли: бесполезно, остаётся только выйти навстречу надвигающейся жути, принять свою долю, и тогда кошмар закончится…

Одно удерживало Ивеня от того, чтобы сдаться и выйти прямо под змеелюдий самострел: умом он понимал, что во всём виновато действие синего камня, издаваемый им неслышный звук, тот самый, о котором рассказывала Ксашенька. «Держаться, не слушать», — твердил он сам себе, вжимаясь лицом в жухлую траву. Наконец, когда Ивень почуял, что терпение его на излёте и сил сопротивляться больше нет, наваждение отступило так же внезапно, как началось. Ивень поднял глаза. Змеелюд со страшным камнем отвернулся, синий луч заскользил по кустам в другой стороне. Мягким движением Ивень встал на ноги и опрометью кинулся назад, к малой водье, по стёжке, ведущей на Крапивную горку.

Никогда в жизни ещё не доводилось ему бегать так быстро и так бесшумно. И уж точно не предполагал он, что будет настолько рад увидеть свою сестру в объятиях Ивора. Главной причиной для радости было то, что у Бруськиного парня имелся при себе топорик и нож. Сама Бруська, правда, была безоружна, если не принимать в расчёт рабочий тесачок, но Ивень решил, что при оказии сестра сумеет оборонить себя хоть, к примеру, мамкиной мотыгой. В любом случае, это были люди, свои, родная кровь, рядом с которой даже смерть от змеиного болта казалась уже не столь пугающей.

— Так, голубки, подъём! — воскликнул Ивень шёпотом, выскочив в освещённый костром круг. — Некогда обжиматься. Туши огонь, валим отсюда, и как можно скорее.

Важности сказанного поначалу никто не оценил. Ивор нахмурился, а Бруська выразительно покосилась в сторону той самой мотыги. Не дожидаясь, чтобы его поколотили, Ивень выпалил:

— За мной гонится змеелюд!

В подтверждение его слов по камышам у берега скользнул синий луч.

Больше ничего объяснять не пришлось. Не сговариваясь, все трое бросились в кусты. Только там Брусничка задала вполне резонный вопрос:

— Куда бежим-то? На Крапивную горку?

— Нет! — дружно откликнулись парни.

— Там толком не схоронишься, — сказал Ивень тише, — стены паршивые.

А Ивор добавил, тоже приглушив голос:

— Нельзя вешить*** нелюдям тропу к хутору. У дядьки Горыни там жена и детки.

— Так куда ж? — спросила Бруся, испуганно заглядывая в лицо то одному, то другому.

— К ведьме! — в один голос ответили они.

И Ивень пояснил:

— Жить захочет — и нас прикроет. А откажет — дверь ей с петель снимем.

А Ивор добавил:

— Она может знать, как отвадить змеелюда или договориться с ним по-хорошему.

И, не тратя больше времени на пустые разговоры, они свернули на малую стёжку, ведущую к Кабаньей горке.

Примечания:

* Околотень - неслух, дурень.

** Вопреки расхожему мнению, раки живут не только в чистой проточной воде. Есть виды, отлично приспособленные к жизни в болоте. К ним относится, например, красный флоридский рак.

*** Вешить - метить, ставить вешки.

Свои и чужие 1: Ведьмин подарок

Дом на Кабаньей горке выглядел настоящей крепостью. Даже удивительно было, что ветхая и немощная старушка, какой казалась со стороны бабка Кабаниха, управляется здесь совсем одна. Впрочем, поговаривали, будто ведьма далеко не так стара, как прикидывается, да и помощников по хозяйству у неё хватает. Изба с кабаньим черепом на коньке гордо поднимала к небу свою заросшую бурьяном крышу. Снизу венцы ей подпирали четыре пня высотой в человечий рост. Добротные бревенчатые стены давно потемнели от сырости, но выглядели вполне надёжно. Волоковые оконца были плотно задвинуты, низкая тесовая дверь заперта, и лесенка, что должна бы к ней вести, убрана внутрь.

— Ишь, замуровалась, — недовольно буркнул Ивень себе под нос, а потом, обернувшись к Ивору, скомандовал: — Подсади-ка, я постучу.

— Пусть лучше Бруся стучится, — хмуро отозвался тот, поднимая девушку к себе на плечи, — ей скорее отопрут.

Брусничка, перебравшись на порог, изо всех сил замолотила в дверь кулаками.

— Кого там ракшасы в потьмах носют? — неласково осведомились изнутри.

— Бабушка, открой! Это я, Брусничка с Крапивной горки!

Голос ведьмы чуть потеплел, однако отпирать старуха не спешила.

— А, меньшая Крапивка? Тебе чего ночью приспичило? Ступай домой, негоже шляться.

— Бабушка, я не могу домой. У малой водьи змеелюд бродит, синим камнем светит.

— А ты что ж, одна?

— Нет, с братцем…

— С этим олухом? Или вовсе с малым? — спросила бабка встревоженно и чуть приоткрыла дверь.

Ивень, с Иворовой помощью уже тоже вскарабкавшийся наверх, но стоявший до поры тихо, тут же просунул в щель нос сапога и нажал плечом. Бабка Кабаниха отпрянула, Ивень грохнулся внутрь, ей под ноги. Тем временем Брусничка, шагнув через высокий порог, живо спустила Ивору лесенку. Ещё миг — и вся троица была внутри, дверь захлопнулась, а засов плотно лёг на своё законное место.

— Ну-ну, — сказала Кабаниха, насмешливо разглядывая своих незваных гостей. — Что, зелье не сработало? Или эта распустёха половину по дороге выхлебала, до места не донесла?

— Вот ты, бабка, меня даже не зли, — сердито ответил Ивень, отряхиваясь и оправляя на себе зипун. — Я тебе заплатил, как человеку, а ты чего набодяжила?

— Как просил, белый приворот. Ежели поднести с добрыми мыслями и без обмана — должен был сработать, как самострел.

— Ага. И сработал. Только змейка вместо того, чтобы втюриться в меня, вся обкашлялась и убежала. А теперь ещё и натравила на меня своих слуг.

— Чего? — переспросила Кабаниха, насмешливо приподняв бровь. — Какая такая змейка?

— Змеелюдья. Чешуйчатая, из болота.

Кабаниха посмотрела на него уже с откровенной издевкой.

— Ну ты, паря, и остолоп… Девок тебе в лесу мало, чтоб ещё змеелюдиц из болота тягать? Уж шёл бы сразу к ракшицам: тем и приворота не надо, так несмерть залюбят.

Высказав всё это, ведьма вдруг посерьёзнела и сказала резко, глядя Ивеню прямо в глаза:

— Кто их знает, этих змеев, что у их да как. Это ж нелюдь, притом самая зловредная. Твоя удача, если та змейка теперь жива, и родня её посуху рыщет, ища её скарба, а не твоей головы. У тебя какие ни есть вещицы от неё остались?

— Не. Эти, — Ивень кивнул за дверь, — всё подмели.

— Ну да, они всегда так делают. Если что и оставляют на поверхности, то только уж совсем мусор. Вспоминай толком: точно ничего змеелюдьего при себе не утаил?

Ивень призадумался ненадолго, потом хлопнул себя ладонью по лбу:

— Болты!

— Ах ты ж ракш возьми, — воскликнула Кабаниха, всплеснув руками. — Те, что мне передал, да?

Получив в ответ утвердительный кивок, она резво кинулась к сундуку, достала змейкины болты, аккуратно завёрнутые в тряпицу, и сунула их Ивеню в руки:

— На, забери! Вот ведь чучело несуразное… Я-то, дура старая, думала, они из Вязеневой кузни… Выставить бы тебя прям сей миг за порог змеелюдам на расправу, да мать твою жаль, убиваться будет… Завтра что взял без спросу — вернёшь хозяевам. А мне — должен будешь. Понял? И удерживать болтов при себе не моги: змеи тебя хоть под землёй отыщут, а своё заберут.

— Как вернуть-то? — спросил Ивень осторожно.

— Знаешь Девичью купель, что в Малиновых звонах? Там у змеиного народа дверь имеется. Ракшасы когда приходят в той купели плескаться, после змеелюды всякий раз вылезают за ними чистить да починять. Вот там дождёшься их и отдашь.

— Сожрут ведь. Даже не змеелюды, а ракшасы.

— За это не боись. Я тебе дам с собой особый горшочек: ежели ракшасы станут докучать, кинешь им, они и отвяжутся. Ладно, утро вечера мудренее. Полезайте все на полати, и чтоб я никого из вас до утра не слыхала.

— А ты, бабушка? — спросила Брусничка.

— А я пойду зелье для твоего брательника варить, — хмуро ответила ведьма, — которое от ракшасов.

Утром, едва развиднелось, Кабаниха выглянула за окошко. Не обнаружив поблизости никаких змеелюдьих следов, она тотчас растолкала своих ночных гостей и выставила их из избы вон. Напоследок, перед тем, как захлопнуть дверь, она сунула в руки Ивеню плотно закрытый горшочек и зло процедила сквозь зубы:

— Должен будешь. Да смотри, горшка не открывай: не тебе варила, ракшасам.

Дорога к Девичьей купели была не особенно далека. Первые лучи Ока застали Ивеня и его ватагу уже на Малиновых звонах — в светлой лощине, заросшей таволгой, омежником и ведьминой травой*. По дну её пробиралось множество говорливых ручейков. После Дожинок вода в них всегда заметно убывала. Сей миг они выглядели мелкими и безобидными, но в хлябь по лощине прокатывался мощный, своенравный поток. В местах, где в половодье он с особенным упорством точил дно, образовывались глубокие промоины — купели. Вода в них не пересыхала даже в самую суровую сушь и считалась целебной. И всё же люди редко тревожили эти места: считалось, что живёт в них этла здешних мест, бабка Болотница, а в промоинах любит купаться её меньшая дочь. Иногда, правда, особо смелые девки бегали к Девичьей купели, окунались в воду, чтобы набраться сил, а взамен оставляли малышке Маре подарки: прянички и кукол из цветных лоскутков. А ещё поговаривали, что на Малиновые звоны тайком бегают купаться ракшасьи детки.

Но в этот раз у купели не было никого: ни людей, ни этлов, ни даже ракшасов. Только птицы звонко пересвистывались в кустах.

— Может, ну его? — буркнул Ивень, с сомнением вглядываясь в прозрачную воду. — Кинуть болты на дно — и всё.

— Нет уж, — сказал Ивор твёрдо. — Раз бабка Кабаниха велела отдать их змеелюдам прямо в руки, значит, так и надо сделать.

— Заодно, может, о Ксашеньке что вызнаем, — упрямо добавила Брусничка.

— Так это ж сколько ждать придётся…

— И подождём, — кивнул Ивор. — Сторожить будем в очередь.

Ивень тут же заявил:

— Тогда чур первая не моя!

Ивор покосился недовольно, срезал пару соломин, одну укоротил на треть, спрятал обе в руке так, чтобы видны были лишь одинаковые кончики, и протянул Ивеню:

— Тяни. Короткой сторожить вперёд.

Ивень выбрал не глядя — и едва подавил вздох разочарования: конечно же, ему досталась короткая. Недовольно бурча себе под нос, он уселся в высокой траве так, чтобы были хорошо видны и сама купель, и подходы к ней. Ивор с Брусничкой устроились чуть поодаль: примяли под себя пятачок и легли досыпать.

Утро тянулось, как густая патока с ложки. Око проползло уже почти четверть пути от восхода до полудня, а у купели так никто и не появился. Наскучив сидеть без дела, Ивень встал, расправил спину.

— Искупаться, что ли?

В ответ только сорока насмешливо прикрикнула на него из берёзовых ветвей.

Ивень подошёл, наклонился над купелью, всматриваясь в пронизанную светом глубину.

— Какая тут дверь? Нет ведь ничего, — сказал он сам себе и со вздохом уселся у воды. Ведьмин горшочек поставил рядом с собой, отметив, что тот за прошедшую половину утра так и не успел остыть.

— Вот интересно, — сказал Ивень, от скуки снова рассуждая сам с собой, — чего там бабка для ракшасов наварила? Может, оно и нам сойдёт?

Он принюхался, но ничего не почувствовал: крышка горшочка была плотно притёрта и для верности замазана воском.

— Эх, — вздохнул Ивень. — А жрать-то хочется… Ладно, посмотрю хоть одним глазком, что там. Если годное — подхарчусь чуток, от ракшасов не убудет.

Соскоблив воск лезвием ножа, он приоткрыл горшочек, заглянул внутрь и разочарованно присвистнул: тот примерно на треть был заполнен мелкими серыми камушками и золой.

— Чушь какая-то. Совсем бабка из ума выжила, — сказал Ивень и вытряхнул содержимое горшочка в купель.

Ещё пару мгновений он спокойно наблюдал, как зола темнеет, пропитываясь водой, а потом серая масса вдруг взбурлила и полыхнула во все стороны волной ослепительного жара.

Примечания:

* Ведьмина трава - будра, собачья мята.

Свои и чужие 2: Милость хозяйки болот

Сразу после вспышки шарахнуло так, что с ближайших деревьев посыпалась листва. В наступившей тишине Брусничка с трудом подняла голову и разлепила глаза. Трава вокруг купели полегла и подёрнулась сизым пеплом. Уши словно заткнуло толстой периной. Ивора рядом не было, лишь на месте, где он недавно лежал, виднелись подозрительные тёмные пятна.

Зато Ивень никуда не исчез. Он лежал возле самой воды и тихонько поскуливал, прижимая ладони к лицу. Брусничка подползла к нему на четвереньках, посмотрела — и ахнула. Сшитый Ксашенькой зипун уберёг тело парня от колдовского огня, но лицо ему опалило изрядно. Из-под слипшихся, закопчёных век катились слёзы вперемешку с сукровицей. Как ни сердита была Брусничка на своего непутёвого брата, сердце её зашлось от жалости. Стараясь даже не думать о том, уцелели ли у него глаза, она осторожно погладила Ивеня по рукаву, шепнула: «Потерпи. Я водицы принесу», подобрала с земли черепок от горшка и тяжело поднялась на ноги.

Брать воду в испоганенной купели она побоялась, но оставалось ещё доброе место, где в промоину срывался чистый, звонкий ручей. Потянувшись к нему, Брусничка схватилась за ветку ивы, сделала шаг…

Неожиданно «перина», приглушавшая звуки леса, исчезла без следа. Прошла и мутная слабость, исчезла дрожь в ногах. Зато по ушам нестерпимо ударил пронзительный детский плач! Обернувшись, Брусничка увидела то, чего прежде почему-то не замечала: совсем рядом с их стоянкой под веткой старой берёзы висела плетёная зыбочка. К ней склонялась, пытаясь унять горько плачущего ребёнка, тётка самого неопрятного вида. Была она космата и простоволоса, с бледным, угрюмым лицом. «Маэлевы Оченьки, это ж Болотница!» — подумала Брусничка и застыла на месте в ожидании какой-нибудь страшной кары. Но хозяйка болот не спешила наказывать людей за причинённый её земле вред. Заметив девушку, она лишь сказала строго: «Утешь дитя» и быстрым шагом прошла к купели.

Ослушаться приказания этлы Брусничка не посмела. Осторожно приблизившись, она заглянула в зыбку. Дочь Болотницы собой напоминала лягушонка, выросшего в подземелье: тощая, бледная до синевы, с жидкими белёсыми волосёнками, она разевала широкий рот и громко рыдала:

— Уаа! Уаааа!

В пелёнках под ней было мокро.

— Ах ты, бедная капелька, — вздохнула Брусничка, вынимая малышку из зыбки и заворачивая в собственный платок. — Будет, будет плакать. А ну, давай-ка я тебе песенку спою. Вот слушай:

— Не плачь, не плачь,

Испеку калач…

Малышка притихла и внимательно уставилась на свою случайную няньку. Яркие голубые глазки её смотрели не по-детски разумно. Обрадованная успехом, Брусничка продолжила:

— Не плачь, не вой,

Испеку другой!

Маленькая этла звонко хихикнула, сразу похорошев. Щёчки её пополнели и зарумянились, а волосы, хоть и остались белыми, как лунный свет, завились в тугие пышные локоны. Удивлённая столь быстрой переменой, Брусничка замолчала. Губки малышки тут же жалобно скривились, на глазах растягиваясь в уродливый жабий роток.

— Нет-нет, не надо плакать…

— А ты пой, — потребовала малышка ясным, совсем не младенческим голоском.

Спохватившись, Брусничка торопливо затянула:

— Не плачь, не ори,

Испеку сразу три!

Мятны да приятны,

Сытны-ароматны…

Этлово дитя оказалось балованым и капризным. Пригревшись у Бруси в платке, малышка возвращаться в зыбку совсем не желала, а желала только качаться на ручках и слушать пение. В довольстве она казалась из себя прехорошенькой, и вокруг неё всё словно радовалось: звонко журчали ручьи, перекликались птички, берёза покачивала ветвями, навевая прохладу, травы пахли нежно и свежо. Но стоило дочке Болотницы расстроиться или огорчиться, она тут же превращалась в уродливую лягушонку, лес же вокруг начинал сурово хмуриться и дышать полуденным жаром, а ветерок вместо свежести нагонял с болота затхлую вонь.

Брусничка изо всех сил старалась не злиться на лесное дитя. Она припомнила все забавные песенки и потешки, которые дома певала младшим братцам, укачивала и утряхивала малышку, но та, хоть глазки у неё давно слипались, не желала засыпать, и лишь только Брусничка замолкала, настойчиво требовала: «Ещё!» И Брусничка в который раз принималась наматывать круги вокруг берёзы, пританцовывая и распевая про калачи, а на душе у неё скреблись мыши: бедный Ивень ждал помощи на берегу купели, Ивор же вовсе пропал без следа.

Подумав о нем, Брусничка вспомнила вдруг и об Иворовом подарке: при знакомстве парень угостил её пряничным голубком. Тот и сей миг лежал у неё в поясном кошеле. Прежде никто не дарил Брусничке пряников, не просил у неё обережек, так что есть голубка она вовсе не собиралась. Такие подарки следовало сохранять в красном углу, за лампадкой в честь Небесных Помощников, чтобы те помогли разжечь в сердце парня любовь, подтолкнули его к скорейшей женитьбе. Но маленькая этла, похоже, была голодна. И как ни жаль было Брусничке расставаться с Иворовым даром, она вытащила пряничек из кошеля:

— На, пожуй.

Малышка вцепилась в угощение обеими ручонками и принялась сосать его, громко чмокая и размазывая по мордашке медовую глазурь. Ещё миг — и беспокойное дитя заснуло с пряничной соской за щекой.

— Эх ты, капелька, — грустно вздохнула Брусничка.

А малышка едва слышно пробормотала сквозь сон:

— Калачиков испеки…

Пока Брусничка баюкала маленькую Мару, Болотница приводила в порядок свой удел. Подоткнув повыше подол, она вошла в купель, помешала в глубине клюкой. Гарь и пепел осели на дно, вода вновь сделалась прозрачной и чистой. Кряхтя и тяжко вздыхая, Болотница сложила ладони лодочкой, зачерпнула из купели, а потом, уже из горсти, набрала воды в рот, крутанулась вокруг себя и обрызгала мелкой моросью всю лощину разом. Поникшая трава очистилась и поднялась. Только после этого старая этла вышла на берег и склонилась над притихшим Ивенем.

— Да, — проговорила она задумчиво. — Жив-то будет, но глазки уж станут не те… А и поделом. Токмо куда его такого девать? А пускай хоть под воду, к змеелюдам. Они племя премудрое, на путь наставят… Мне ж недосуг каждого дурня в уделе за руку водить. Больно много их развелось: мусорят, землю тревожат почём зря, печьми своими дымят… Марысеньке спать мешают… Беспокойное племя, Творцова нить…

Так, потихоньку ворча, вздыхая и причитая себе под нос, Болотница отёрла Ивеню лицо грязным своим подолом, подула и поплевала на все его раны, начертила над ним в воздухе клюкой пару загадочных знаков и только после, убедившись в чём-то, понятном одной ей, устало побрела прочь.

Ещё раз она остановилась, над местом, где прежде лежал Ивор. Поводила рукой словно нащупывая невидимые нити, повздыхала, буркнула недовольно:

— Ах, ах, ракшасьи детки… Утащили мальчонку, стыда в них нет… И откуда только берутся? То всё один Лынель-дурачок бегал, а ныне развелось их, что грязи, всех по именам не упомнишь. Тьфу, тьфу, изыди, вражье семя! Нет вам моего дозволения!

Ступив под берёзы, Болотница заметно оживилась, зашагала бодрее. Глупая человеческая девка, как ни странно, сумела утихомирить её дитя, и потому заслуживала награды. Этла кивнула ей и сказала строго:

— Следуй за мной.

Идти пришлось не так уж и долго. По болотным кочкам хозяйка здешних мест шагала уверенно и твёрдо. Брусничка едва поспевала за ней. Куда только подевалась неряха с клюкой? Одёжа Болотницы из обносков превратилась в добротный, но строгий наряд, спина распрямилась, из волос исчезла седина. Лишь лицо, бледное, с крючковатым носом, так и осталось резким, некрасивым.

Дом болотной этлы охраняли непролазные топи. Брусничка не пыталась запомнить к нему тропу, просто ступала в следы своей провожатой, прижимая к груди спящую Мару, да твердила про себя благодарение Пресветлому Маэлю и Деве Луне.

Услышали ли Небесные Помощники Брусничкину мольбу, или просто хранила её добрая доля, только вскоре зыбкие кочки сменились твёрдой землёй. На горушке в самом сердце болота стояла изба, но не срубленная из брёвен, как у лесных хуторян, а живая: каждое дерево в ней было зелено, и сплетением ветвей укрывало внутренность дома от ветра, дождя и досужих глаз. Не было в этом доме ни дверей, ни окон. Почуяв приближение хозяйки, деревья сами собой расступились, а впустив её вместе с гостьей, сдвинулись вновь.

— Укладывай, — кивнула Болотница на плетёную из зелёных ветвей колыбельку, — да смотри, не разбуди. Вижу, с детьми ты управляться умеешь. Останешься мне послужить. Будешь умна да расторопна — тебе же лучше, будешь ленива да нерадива — тебе же хуже. А работы-то будет всего-ничего: Марысеньку нянчить, курей кормить, коз доить, бельё стирать, избу в порядке держать, да в вечеру мне на стол собирать. А сбежать пытаться не вздумай: в топях сгинешь, коли я не позволю пройти.

Тут Брусничка не выдержала, со слезами кинулась старой этле в ноги:

— Помилосердствуй, хозяйка, отпусти! У меня там, у купели, брат остался! Он плох совсем, что-то с ним станется! И Ивор…

Болотница нахмурилась:

— Цыц, горластая, дитя разбудишь! А о парнях и думать забудь.

— Да как же так! Ивень хоть дурак, а всё ж мне не чужой!

— О его судьбе нынче не твоя печаль.

— А как же Ивор?

— Что тебе тот Ивор? Брат, муж, жених?

Брусничка сперва даже рот разинула, не зная, что сказать в ответ. Вот и впрямь, кто ей Ивор? Они знакомы-то едва-едва! Но потом, собравшись с мыслями, девка ответила серьёзно и строго:

— Человек живой. Вместе в лес шли — вместе надо и ворочаться.

Вопреки её ожиданиям, Болотница не осерчала.

— Правильно говоришь, — кивнула она, пряча улыбку. — Вот и пойдёте домой все вместе. Когда я позволю.

Свои и чужие 3: Под водой

Тем временем глубоко на болотном дне, под надёжным куполом внешней производственной станции «Тахал — 1», в своём чистом и уютном кабинете беспокойно ёрзал по стулу старший техник ремонтной бригады, Тэффлах Рештихетт-су. Перед ним стоял раскрытый ноутбук, на экране которого сияла алым надпись: «Заблокировано».

Ничего удивительного в этом не было. Машинка принадлежала сотруднику лаборатории «Цефея», и конечно, чтобы добиться от неё большего, следовало знать пароль. Начальник станции, уважаемый Шэммиш Шенн-су, чтоб его шаппакха цхатнула*, с утра лично выдал Тэффлаху этот псатый* ноутбук с приказом как можно скорее обеспечить доступ к его содержимому. И конечно же, отдать такой приказ оказалось гораздо проще, чем его выполнить.

Будь всё в норме, никому бы в голову не пришло взламывать компьютер наблюдателя, присланного из центра с проверкой. Но на сей раз ситуация была далека от нормальной и грозила обернуться крупными неприятностями. Вместо того, чтобы тихо-мирно сидеть в кабинете, изучая графики урожайности плантаций, наблюдатель слинял из-под купола с нарушением кучи правил: без сопровождения, без разрешения от начальника станции, без инструктажа по технике безопасности, даже без маяка. На поверхности он умудрился заблудиться, двое суток не выходил на связь, а потом вдруг подал сигнал бедствия из сектора, заражённого тахами**.

К счастью, этого сумасшедшего удалось спасти. Его подобрали у шестого шлюза едва живым: броня была разряжена до критического уровня, дыхательные фильтры — серьёзно повреждены. Прочая аппаратура, как ни странно, уцелела, хоть безопасникам и пришлось побегать, собирая её с поверхности. Зато сам наблюдатель основательно вышел из строя. Теперь он валялся в медблоке, в камере экстренной репарации, и в ответ на любые расспросы о нём док только мрачно пожимал плечами.

Между тем время стандартной проверки подходило к концу. Вскоре «Цефея» запросит у наблюдателя отчёт, выяснится, что писать его некому, и тогда всем достанется горяченьких хрехшелей*: и руководству станции, не обеспечившему сохранность ценного специалиста, и безопасникам, которые, действительно, проштрафились, выпустив за купол шен-су*** без идентификационной карты, и самому Тэффлаху, которому следовало бы насторожиться, когда к нему принесли на тестирование броню класса кси****, не затребовав после письменный отчёт о её состоянии. «Того и гляди, придётся доказывать перед комиссией по должностным нарушениям, что я не совсем хуфф*, и броня этого фхисакха* прошла положенный техосмотр», — думал Тэффлах, старательно перебирая всё новые и новые комбинации иероглифов и цифр.

Но хуже всего было то, что на «Тахале — 1», как и на любой внешней станции, имелась своя кучка чешуи под лежанкой*****. Должностные инструкции порой противоречат друг другу, соблюдение одних предписаний делает затруднительным или вовсе невозможным исполнение других, так что начальникам станций приходится закрывать глаза на мелкие нарушения ради пользы общего дела. Однако в случае выявления по-настоящему серьёзных проблем все эти мелкие огрехи тут же вытаскиваются на вид, и станция может оказаться под угрозой закрытия. «Вот было бы некстати», — подумал Тэффлах, покосившись в сторону своей подчинённой, младшего техника Тэссы Кхалит-су. Вместо того, чтобы составлять график плановых техосмотров, та старательно подводила карандашиком узор у себя на щеке. Зеркалом ей служила блестящая поверхность монитора. Зачем Тэсса это делает — Тэффлах не мог себе объяснить. На его взгляд, она и так была безупречна: её кожа светилась влажной здоровой зеленью, а коричневый рисунок на чешуе был ярок и свеж.

На центральном пульте замигала лампочка вызова. «Цхат*», — подумал Тэффлах, в который раз нажимая клавишу «ввод». Экран ноутбука откликнулся до боли знакомой алой надписью. Тэсса с невозмутимым видом продолжала совершенствовать макияж. Лампочка вызова продолжала настойчиво мигать.

— Пст*! А можно на рабочем месте заниматься чем-нибудь кроме наведения красоты? — возмутился Тэффлах, отталкивая от себя ноутбук. — Например, ответить на вызов!

Тэсса окинула его томным взглядом свысока (она могла себе это позволить, ведь была выше ростом на целых пять хэ*****) и произнесла нараспев:

— Не шипи, Тэффи. Ответь сам. Наверняка это Шэммиш, и нужна ему совсем не я.

Как обычно, в словах Тэссы был смысл. Сделав умное лицо, Тэффлах подошёл к пульту и шлёпнул по клавише.

— Ремонтный блок, дежурный те…

— Слышь, Тэфф, — шикнул на него из динамика сиплый голос начальника второй сельхозбригады, — тут у тебя четвёртый шлюз подтекает. Сгоняй, проверь.

Тэффлах глубоко вдохнул, выдохнул и спросил как можно спокойнее:

— А что с ним?

— Мне-то откуда знать? Камера показывает ил*******. Я просто шёл мимо, смотрю — дрянь какая-то сочится. Уже целая лужа натекла. Ладно, всё, отбой.

И лампочка вызова погасла.

— Что там? — спросила Тэсса.

— Опять четвёрка. Какое-то проклятое место. Заделать бы его наглухо к хуффовой шаппакхе*! Ломается чаще, чем всё остальное, вместе взятое: то протечка, то засор фильтров, то его просто заклинивает ни с того ни с сего… А сегодня ещё и камера наблюдения «отхлебнула». Так что если в этом цхатовом* шлюзе вдруг открылся портал в антимир, мы с тобой узнаем о нём первыми. Короче, собирайся: надеваем эски с усиленными фильтрами, с собой берём тестер и малый набор.

С этими словами Тэффлах включил на пульте автоответчик, а потом достал из шкафа ранец с инструментами и два комплекта чёрной защитной «чешуи».

Внутренняя створа была слегка деформирована, из-под неё в помещение станции подсачивалась грязная вода. Зато внутрь шлюзовой камеры, несмотря на исправную и плотно закрытую внешнюю створу, откуда-то натекло ведра с два густой болотной жижи. Тэффлах заменил повреждённую часть, старательно осмотрел и перебрал прочие механизмы, но никаких причин для случившегося так и не нашёл. Камеру тоже удалось перезапустить подозрительно легко.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил он у Тэссы, неторопливо подававшей ему инструменты. Та с задумчивым видом отрицательно покачала головой. — Вот и я тоже нет. Посмотрим, что творится на поверхности?

Наверху и вовсе царила благодать: никаких следов постороннего присутствия, никаких подозрительных примесей в составе грунта и воды. Правда, поблизости валялся в траве полудохлый тах, но Тэффлаха здоровье местной фауны мало волновало. Зато Тэсса вдруг заинтересовалась зверюшкой.

— Смотри, Тэффи, на нём одежда из аквасиликатного полимера.

Приглядевшись внимательно, Тэффлах убедился, что Тэсса права.

— Отойди-ка от него подальше, — живо скомандовал он. — Похоже, это ещё один след нашего загулявшего наблюдателя.

Отдел безопасности отозвался на вызов почти мгновенно.

— Привет, Хати! — сказал Тэффлах дежурному. — У нас перед четвёртым шлюзом валяется контактный тах с ожогами третьей степени на морде. Пришли кого-нибудь его забрать.

— Утилизируем? — бодро поинтересовался безопасник.

— Для начала лучше отнести в виварий. Пускай док в нём поковыряется.

— Принято. Ждите, сейчас Шоша с Назифой подойдут.

Безопасницы вынырнули, привычно огляделись по сторонам. Одна из них сняла с предохранителя арбалет, и только тогда вторая осторожно приблизилась к таху.

— Упаковываю, — сказала она. — Надеюсь, вы его руками не трогали?

— Нет, конечно.

— Вот и славно. О! А это ещё что? — поместив таха в пузырь с воздухом, Шоша легко вскинула его на плечо, затем наклонилась и подобрала с земли свёрток. — Хм… Вот и нашлись недостающие болты. Не то чтобы о них кто-то сильно плакал, но…

Шоша со своей добычей упругим шагом направилась ко входу в шлюз. Назифа, закинув арбалет за спину, последовала за ней. Тэффлах невольно залюбовался обеими: чёрная броня красиво облегала их крупные мускулистые тела. Впрочем, в отделе безопасности всегда работали красавицы, как на подбор…

Однако всё хорошее быстро заканчивается: Тэсса внезапно напомнила о себе, уронив расстёгнутый ранец. «Цхат», — подумал Тэффлах и кинулся собрать рассыпавшиеся по траве инструменты.

А в кабинете его по-прежнему ждал наблюдателев ноутбук. И память автоответчика уже трещала по швам от гневных сообщений Шэммиша.

— Нет, я больше не могу, — сказал Тэффлах, сверля ненавидящим взглядом алую надпись на экране. — Тэсса! Попробуй ты.

Она подошла, неторопливо уселась на его место. Вздохнув с облегчением, Тэффлах уже всерьёз задумался, чем бы занять ближайшие пару часов, однако не прошло и мига, как Тэсса окликнула его сонным голосом:

— Тэффи, посмотри: я ничего тут не сломала? Так и должно быть?

Шипя и бранясь, он поспешил обратно к своему столу, перевесился через плечо Тэссы — и обомлел. Вместо привычной алой надписи с экрана мягким серебром светились иероглифы: «Добро пожаловать, Ксаш».

— Да ладно! Правда, что ли? Как? Что ты сделала?

Тэсса нервно провела кончиком языка по губам.

— Ничего особенного. Просто ввела пароль.

— Какой?

— 1234567890…

Примечания:

* Непереводимый фольклор. :)

** Тахами народ шен-су называет людей.

*** Шен-су - самоназвание, в прямом переводе на человеческий означающее "водяной народ". Иероглиф "шен" на языке шен-су обозначает воду, а "тахо" - сушу.

**** У шен-су броня (она же чешуя), предназначенная для использования на планетах земного типа, делится на четыре класса по степени обеспечиваемой защиты: эс (чёрная) - самая простая и лёгкая, используется для непродолжительных работ на суше, защищает кожу и лёгкие от высыхания, а тело - от механических повреждений; ти (зелёная) - позволяет находиться на суше около суток, защищает не только от механических повреждений, но и от солнечных и химических ожогов; эр (серебряная) - обеспечивает такую же защиту, как ти, на три дня и имеет экзоскелет и искусственные мышцы, позволяющие двигаться быстрее и переносить грузы; кси (золотая) - ко всем достоинствам эр-класса добавляет возможность подзарядки от солнца и термозащиту, позволяющую выжить, как вмёрзнув в лёд, так и попав в огонь.

***** "Кучка чешуи под лежанкой" - устойчивое выражение, по смыслу близкое к человеческому "скелеты в шкафу".

****** Хэ - единица длины, принятая у шен-су, равная примерно 5 см.

******* Камера "показывает ил" - у нас сказали бы "показывает снег".

Свои и чужие 4: Дитя воды

Брусничка стояла по колено в нагретой Оком купели, выполаскивала простыни и рубахи. Вокруг журчали ручьи, посвистывали птицы да вздыхала над головой старая ветла, на которой раскачивалась Мара, свисая с ветки вниз головой.

— Бруся, — позвала она требовательно и громко.

— Чего тебе, егоза? — сварливо отозвалась Брусничка, не поднимая взгляда от работы. Мара засмеялась, словно с неба пролилась звонкая капель. Брусничка на всякий случай покосилась на маленькую озорницу: а ну как вздумает шалить? Но та лишь раскачивалась над водой и улыбалась, показывая белые зубки.

— Говоришь, будто сердишься, а сама вовсе и не сердишься. А вчера звала меня лапочкой и Марысенькой, а сама всё злилась, злилась… Ух! — розовые пяточки мелькнули у самого носа Бруснички, в воду посыпалась серебристая листва. — Смешные люди! Почему вы всегда говорите не то, что думаете?

— Не всегда, — ответила Брусничка, чуть нахмурив брови.

— Ну вот, опять думаешь одно, а говоришь совсем другое.

— Тебе-то отколь знать?

— А я этла, — заявила малышка горделиво вытянувшись и явно подражая осанкой и голосом кому-то взрослому. — Мне всё знать положено.

— Уж прямо-таки и всё?

— Да-да. Вот ты, к примеру, сей миг думаешь: эта дурашка в воду свалится, а мне потом от тётки Болотницы нагорит. Ой!

«Вещунья» не удержалась на ветке и с громким плеском ухнула в купель вниз головой, обдав свою няньку дождём брызг. Брусничка торопливо подхватила её лёгкое тельце, потянула из глубины назад, к воздуху и свету. Малышка доверчиво обвила девушку холодными, будто лягушачьи лапки, руками, спрятала личико у неё на груди. Одежда тут же запахла тиной и насквозь пропиталась водой.

— Эх ты, капелька, — Брусничка ласково провела рукой по белёсым волосёнкам Мары. — Испугалась?

— А вот и нет.

— Глупенькая… На уме одно, а на языке — другое. Так-то оно и с людьми бывает. Погодь, я враз соберусь, и пойдём домой: обсушимся, рубашечку сменим…

Поставив девчушку на берег, Брусничка принялась было спешно выкручивать и складывать в корзину бельё, но Мара ничуть не желала возвращаться в родное болото. Встряхнувшись всем телом, словно дикий зверёк, она уже через миг обсохла и с лукавой улыбкой заявила:

— Оп! Всё, не надо никуда идти. И ничего я не испугалась. Я вообще воды не боюсь, мой папочка — сам Изен, хранитель моря. А пойдём гулять к Ночь-реке? Там этла добрая, она мне в речку нырять позволяет.

— А матушка? — с укоризной сказала Брусничка. — Вперёд у неё следует позволения спрашивать.

— А она не узнает, мы ей не скажем.

— Негоже так-то, да и идти далеко.

— А я лесной коридор открою.

Заметив, что Брусничка, несмотря на суровый вид, внутри колеблется, хитрая малышка скривилась, будто готовясь расплакаться, и жалобно затянула:

— Ну Брусенька, ну пожааалуйста! Мы совсем на чуточку, туда — и назад.

Откликаясь ей, погожий до этого день налился тяжким зноем, заволокся душным маревом. Брусничка вздохнула, вытирая испарину со лба:

— Что с тобой будешь делать… Ладно, ладно, не плачь, сходим нынче к Ночь-реке. Вот только бельё сушиться развешу…

Мара не напрасно хвалилась, обещая открыть лесной коридор. Светлая берёзовая рощица вывела Брусничку прямиком к берегу Ночь-реки, да так скоро, словно не лежал между ним и Малиновыми звонами заросший ельником Истов хребет.

— Я с Исти дружу, хоть он и зануда, — с важным видом объяснила Мара, и тут же, отбросив напускную серьёзность, с весёлым визгом бросилась к воде.

Если перед маленькой этлой камыши расступались, освобождая путь, то Брусничке пришлось раздвигать зелёные заросли самой. Выбравшись на узенький пляжик, она увидела мирную картину: её подопечная играла на мелководье с остроухим, загорелым дочерна, длинноволосым мальчишкой. А чуть поодаль здоровенный, взъерошенный ухокрыл* с драным ухом неопрятно поедал водяную крысу. Брусничка похолодела и кинулась было спасать неразумных детей, но не успела ничего предпринять. Мара тоже заметила ночного летуна.

— Ух ты! — закричала она радостно, толкая своего друга в плечо. — Смотри, Исти, крылатик!

— Надо говорить: крылатый, — поправил её малыш.

— Да какая разница… Ты только глянь, какой хорошенький! Хочу его погладить!

Ухокрыл с опаской покосился на этловых детей и с удвоенной скоростью принялся заглатывать свою добычу. Нападать он явно не собирался, и вообще, думал больше о том, как бы поскорее унести крылья. Исти терпеливо, как взрослый, объяснил:

— Не надо его трогать. У него блохи и эти… Глисты!

— Ну и пусть!

— А ещё, крылатые не любят, когда им мешают есть. Он может укусить.

— Скажи уж правду, что трусишь! — возмутилась Мара. — Ну и сиди тут! А я пошла гладить крылатика.

Обдав своего рассудительного друга брызгами с ног до головы, она решительно зашлёпала к ухокрылу. И тут же увязла в речной воде, словно мушка в смоле, не в силах ступить ни шагу. А из камышей на берег вышла высокая, красивая молодая женщина в сером запоне и простой рубахе. Подхватив Мару на руки, она сказала ей одновременно ласково и строго:

— Крылатые — существа со свободной волей, не следует принуждать их без веских причин. Каждый поступок этла неотвратимо меняет течение многих потоков силы, подумай об этом прежде, чем вмешиваться в чью-то судьбу.

Неторопливым шагом речная хозяйка подошла к Брусничке и протянула ей притихшую малышку:

— Ступайте домой. Я открою вам путь.

Лесной коридор, указанный речной хозяйкой, начинался под старой сосной. Пока Брусничка шла по нему, непривычно тихая Мара, сидя у няньки на закорках, осторожно водила пальчиком по её косе. Брусничка даже забеспокоилась от такой молчаливости обычно резвой и шумной девчушки, но та, наконец, развеяла её тревоги, задав вопрос:

— Зачем тебе столько ленточек?

Вздохнув с облегчением, Брусничка ответила:

— Это красота. Она для славутности и доброй доли. Вплетаешь ленты в косу, и все видят: вот идёт славница.

— А славница — это кто?

— Это самая знатная девка: умная, скромная, весёлая, добронравная, рукодельная, удачливая, милая подругам и своей родне.

— А ты славница, да?

— Ну… Хоть немного, да есть.

— А я — славница?

— Нет, ты пока дитя. Славницами бывают только девки.

Мара примолкла на десяток шагов, а потом воскликнула радостно:

— Я поняла! Для этого надо волосы в верёвочку закрутить, как у тебя. И ленточек побольше. Дашь мне? Вот ту хочу, красненькую, — Мара настойчиво подёргала за ленту, дарёную Ксашенькой.

Брусничке отдавать её совсем не хотелось.

— Тебе ещё рано, — сказала она строго. — Славницы не падают в лужи вниз головой, не бегают по камышам, задрав подол до ушей, и не гладят каких попало блохастых ухокрылов. И своими ножками всюду ходят, а не ездят у взрослых на закорках.

— Я не гладила, — живо откликнулась Мара. — Спусти-ка меня наземь, пойду сама.

— А ещё, — хитро добавила Брусничка, — славницы всё-всё по дому умеют. И рукодельничать, и хозяйство вести…

— Я тоже могу, — кивнула Мара понятливо. — Ты ведь меня научишь, да?

Стараясь не вспугнуть столь удивительное, а главное, полезное желание, Брусничка кивнула, вынула из волос Ксашенькину ленту и поскорее вплела её в непослушные Марины локоны, собрав их в тугую косу.

Некоторое время они молча шли по тропе, ведущей через невысокий густой сосняк. Потом Мара вдруг спросила:

— А для чего надо быть славницей?

— Чтобы добрый молодец замуж позвал.

— Замуж? Это куда?

— К себе в дом.

— А Исти — добрый молодец?

— Пока ещё нет. Но когда подрастёт…

— Так чего ему меня звать? Я если захочу, сама приду.

— Нет, Марысенька, замуж — это не в гости. Это значит, навсегда свою прежнюю долю оставить, а к мужу прилепиться, и быть с ним во всех его делах и заботах, во всём ему подчиниться.

— Да-а? — протянула Мара разочарованно. — А что там, в этом замуже, делать?

— Трудиться. Хозяйство вести, деток растить…

— Для этого ни в какой замуж уходить не надо, — уверенно заявила Мара. — У мамы вот есть и я, и братец Дол, и удел вон какой богатый… Если бы мы вдруг все взяли и переселились к отцу, это, возможно, было бы весело… Но как же тогда болото? И Малиновые звоны? И моя речка? Да и отец… Характер у него больно буйный, они бы там с мамой в миг переругались. Так что правильно он её никуда не зовёт.

— Не зовёт — значит, нет между твоими родителями должной любви.

Мара аж разрумянилась от возмущения.

— Как это нет? А я откуда? Да отец каждый круг воды к нам приходит: с туманами, с дождями такими, что ух, все реки из берегов вон! Стал бы он столько богатств кому попало дарить?

Помолчав немного, Мара спросила настороженно:

— Бруся, а ты хочешь, чтобы тебя добрый молодец замуж позвал?

Брусничка едва не сказала привычное «да», но потом вдруг задумалась, и поняла, что не знает честного ответа на этот вопрос. Все девицы вокруг неё мечтали о замужестве. Прежде Брусничке и в голову не приходило, что может быть как-то иначе. Счастливо и не очень, быстро или с трудом, по любви или следуя отцовскому велению, но девушки уходили с родительских хуторов. Оставшихся перестарками ждала незавидная участь: либо последнее место в доме и вечные попрёки бездетностью, либо каждую Маэлеву ночь походы в лес за дитём. Потому-то и обрадовалась она сверх всякой меры, когда парень, пусть почти незнакомый, предложил ей вместе встать молодым супругам в следок. Да, Ивор оказался рассудительным и добрым. Да, он был хорош собой, и к тому же из богатой семьи. Да, Брусничка тревожилась и печалилась о нём, когда он пропал, и положила себе зарок непременно нынче же вечером спросить у Болотницы о его судьбе. Но сердце не заходилось в груди сладким трепетом при мысли о нём, вместо этого девушку терзал тайный стыд. При Иворе Брусничка старалась сдерживать свой резкий язык, вести себя тише и благонравнее, чем всегда, но также понимала, что притворяться вечно не выйдет. Простит ли её Ивор, когда вскроется этот обман? Ей хотелось не просто замуж, а замуж за человека, перед которым не надо будет вечно таиться, кто полюбит её такой, какая она есть.

Словно угадав эти мысли особым чутьём, Мара сказала укоризненно:

— Всё-то у вас, людей, ненастоящее, во всём одно притворство. Знаешь, я подумала и решила, что не хочу быть славницей. Быть этлой гораздо веселее.

Распустив косу, она тряхнула головой. Густая серебристая волна вольно рассыпалась по её плечам. А ленту Мара протянула обратно Брусничке:

— На, возьми. И тут тоже сплошной обман: тот, кто тебе её дал, вовсе не человек, и даже не девица никакая, а парень.

Свои и чужие 5: Расскажи, вода...

Вести хозяйство Болотницы — дело хлопотливое, а уж кормить её кур — и вовсе занятие не про всякого удальца. Каждая этлова «квочка» размером была чуть поменьше лошади, имела острый клюв и лапищи с крепкими когтями. Не даром ходила меж приболотных тормалов сказка, будто дикие куры перевозят с места на место Болотницыну избу, а прикармливает их злая этла мясом погибших в трясинах утопленников. За последнее Брусничка бы не поручилась, но в вёдрах у неё, и впрямь, лежало мясо и требуха от утопшего накануне лося. Обнаружив его поутру, Болотница велела Брусничке разделать тушу и скормить понемногу курям: не пропадать же добру…

Едва Брусничка вышла на край болота, дикие куры повысунули из кустов башки, уставились на неё глупыми жёлтыми глазами, затянули тревожное «Коооо…» «У я вам», — грозно прикрикнула на них девушка. Не помогло. Стоило ей высыпать содержимое одного из вёдер на землю, дурные птицы наперегонки понеслись к жратве, пихаясь и хлопая крыльями, словно обычные хуторские куры. Следом за ними из зарослей вылез петух: огромный, меднопёрый, с толстым гребнем, острыми шпорами на ногах и налитыми кровью глазами. Брусничка торопливо опорожнила перед ним второе ведро и отступила, на всякий случай держа коромысло перед собой. Обычно дикие куры опасались заходить на зыбкую почву болот, но поостеречься всё же следовало.

Только убедившись, что петух не смотрит в её сторону, Брусничка сполоснула в промоине оба ведра и осторожно, подальше обходя куриную полянку, пробралась к опушке леса. Там под кустами, прямо на земле, среди куч помёта и опавшей листвы, прятались гнёзда. Брусничка отыскала крайнее, положила в каждое из своих вёдер по яйцу и как можно скорее пошла прочь: завершив трапезу, куры вернутся, и горе тому, кого они застанут у разорённого гнезда.

А вот Болотницыны козы, хоть тоже дикие, оказались гораздо милее курей. Доить их следовало только два раза: на восходе и на закате дня. Одна из них была лесная косуля, недавно потерявшая козлёнка, а вторая — лосиха с телёночком, уродившимся слишком слабым, чтоб хорошо сосать. Обе приходили в сумерках к Чёрному озерцу. Молоко косули Брусничка несла домой для Мары, а лосихино тут же выпаивала телёнку через рожок, читая при этом особый заговор для силы и роста, которому по случаю научила её Болотница.

Был у Болотницы и огород с диковинными травами, каждая из которых могла исцелить или, напротив, до срока отправить в Благие Земли, и очаг, который Брусничка растапливала по вечерам, и колода, которую следовало наполнять свежей водой из дальнего родника… Первый день Брусничка всему дивилась, второй — ворчала, а седмицу спустя — уже ко всему привыкла и любую работу исполняла так ловко и справно, будто никогда по-другому и не жила.

Поутру Болотница отбывала из дому по своим волшебным делам, а Брусничка, подоив косулю, поила Мару свежим молоком и прибиралась в избе. После вместе шли к Малиновым звонам: Мара — купаться и играть, а Брусничка — стирать или сидеть в тенёчке за пряжей. К полудню возвращались домой. Притомившаяся малышка, поснедав, чем есть, ложилась спать, а Брусничка шла в лес за хворостом и за водой.

Поперву ей казалось жутко ходить везде одной, словно ведьма, без весёлых подруг и парней, готовых защитить от любой беды. Так ведь недолго и к ракшасам на зубок попасть… Но едва Брусничка пожаловалась на свои страхи Болотнице, та дала ей странных чёрных бусин и велела пришить на повязку*. А ещё поручила охранять её Топляку.

Это странное существо обитало в трясине неподалёку. С виду оно напоминало человека, но словно не настоящего, а грубо вытесанного топором из болотного пня. Брусничка так его и прозвала: Топляк. С виду он был страшноват и к тому же не умел говорить, только издавал порой жуткое жалобное мычание. Но Брусничка скоро уяснила, что вреда ей от него никакого нет, и совсем перестала бояться.

То ли Топляк знал, сколь неприглядна его внешность, то ли таково было этлино повеление, но без нужды он к девушке не приближался, просто вылезал из трясины и шёл следом, стоило ей собраться прочь со двора. Брусничка не возражала, хоть и не слишком-то понимала, зачем ей нужен провожатый, если у неё теперь есть этлов оберег. Но совсем иначе она стала думать после того, как однажды Топляк прогнал с тропы тигра, а в другой раз ловко увёл её через топь от ракшасов.

С той поры Брусничка смотрела на Топляка куда благосклоннее. Между ними даже завязалось что-то вроде приятельства. Порой, шагая по лесной стёжке, Брусничка принималась шутить и беседовать с ним, как с настоящим парнем, плела ему обережки из травы, украшала уродливую голову веночками. Топляк не противился, только помумукивал что-то своё, тихо и добродушно. Одно было плохо: Топляка боялись животные, и потому его нельзя было брать с собой ни доить коз, ни к курям.

Завершив дела на дворе, Брусничка принималась за работу в избе: раздувала очаг и готовила похлёбку из корней рогоза или пекла драчёну**. Иной раз Болотница загодя говорила ей, каких принести трав, и, воротившись под вечер домой, варила ароматное зелёное пиво. Дым от очага тогда растекался по болоту, затягивал каждую низинку, ложился густым туманом над гладью лесных озёр, и Брусничка вздыхала, вспоминая, как отец говорил про такие вечера: «Болотница пиво варит, жди жары…»

А когда на мир опускалась тьма, наступала самая важная пора: за работу Болотница платила ответом на любой вопрос. Спросить можно было о чём только душа пожелает, но за ночь всего один раз. Сперва Брусничка печалилась, что так мало: вопросы теснились в голове, и все до единого важные, каждый жжёт, точно уголёк в башмаке. Как выбрать, о чём спросить вперёд? А выбирать надо. После, уж узнав всё, что жгло, и натешившись всем, что тревожило любопытство, Брусничка сама дивилась своему прошлому нетерпению. Работай себе прилежно, и узнаешь ответ на каждую загадку, увидишь любую тайну земли.

Только раз Болотница не захотела ей отвечать. В тот вечер Брусничке вздумалось узнать, кто таков Топляк, и откуда он взялся. Поджав губы, старая этла посмотрела на девушку в упор и спросила сварливо:

— Оно тебе точно надо? Многие знания — многие печали, не пожалеть бы потом.

И Брусничка не стала упорствовать, тем более что на прочие свои вопросы она всегда получала ответ.

В первый вечер она спросила о родителях: как-то живут, здоровы ли, не слишком ли печалятся о своих пропавших детях? Болотница подняла на стол широкое корыто, плеснула в него водицы из колоды и принялась помешивать её берёзовым веником, напевая: «Ты скажи, вода, расскажи, вода, где была-текла, да что видела…»

Поверхность воды подёрнулась рябью, потом разгладилась, и Брусничка увидела в ней родную избу, скудно освещённую лучиной. На долгой*** лавке сидела матушка за прялкой, а рядом лежало её собственное незаконченное рукоделие. «Не убрали, — подумала Брусничка растроганно. — Значит, ждут». Тут подошёл отец, сказал матери строго: «Опять слёзы льёшь? Лучше б помолилась. Даст Маэль — вернётся девка домой. Хватит сырость разводить, спать пора», и задул свет.

На другой день, едва дотерпев до положенного срока, Брусничка долго не могла решиться, о ком же спросить. По уму, так Ивень ведь ей не чужой человек, родной брат, да и расстались они сильно нехорошо. Надо бы вперёд о нём побеспокоиться. Но словно какой-то противный голосок нашёптывал у Бруснички в голове, что этот нефырь**** и без её забот из любого болота сухим вылезет. Зато о том, что сталось с Ивором, было вовсе не известно. Жив ли, сумел ли вернуться домой? Наконец, решившись, Брусничка спросила о нём. В ответ вода показала тесную, тёмную клетушку без окон. Ивор спал, лёжа на лавке. Выглядел он похудевшим и бледным, на шее у него была какая-то подмокшая кровью повязка, но главное — стало ясно, что парня подобрали люди. Кто-то ухаживал за ним: перевязал рану, укрыл старым тулупом, оставил рядом кружку с питьём… Вздохнув, Брусничка пообещала себе, что спустя несколько дней непременно попросит у Болотницы показать ей Ивора ещё раз.

Наконец, на третий вечер пришёл и черёд Ивеня. Увидав его отражение в корыте, Брусничка сперва аж рассердилась. Вот за что эдакому прохиндею — да столько удачи? Волнуешься за него, переживаешь, а он сидит себе, горячую похлёбку из горшка наворачивает! И горница-то вокруг него чистая, беленькая, и одёжа на нём новая, диковинная… Только после Брусничка рассмотрела, что лицо у Ивеня всё в рубцах, а глаза затянуло белёсой пеленой. Едва он доел, в горницу вошли два чёрных чешуйчатых змея. Один длинной палкой, похожей на ухват, оттолкнул Ивеня к стене, а другой забрал посуду.

— Охти, — прошептала Брусничка испуганно. — Это что ж, Ивень теперь у змеев в неволе? Кормят-то они добро, да потом, небось, как чуток потолстеет, сразу и съедят…

— Глупости, — сказала Болотница, разбивая изображение метлой. — Змеелюды дураками не питаются. Хоть, может, иной раз и следовало бы.

Тут Мара, выглянув из своей колыбели, тихонечко спросила:

— Мамочка, а откуда эти змеелюды у нас завелись?

— С неба упали, радость моя, с неба, — ласково откликнулась Болотница. — Из чужого мира.

— А зачем они? Пускай бы обратно к себе на небо шли.

— Раз Творец допустил, чтоб они к нам попали, знать, зачем-то Ему понадобились. Одному лишь Мастеру ведомо, что за нити Он заправляет в стан. Наше ж дело — следить, чтобы не было в мировом полотне прорех, чтоб не путались нити в нём и до срока не рвались…

Примечания:

* Повязка - девичий головной убор, широкая лента, завязывающаяся на затылке. Переднюю часть повязки, в которую иногда вставлялся жёсткий каркас из бересты, украшали как можно наряднее, чем только могли: вышивкой, кружевом, бусинами, канителью...

** Драчёна - блюдо наподобие омлета, готовится из яиц и молока или простокваши с добавлением муки, крупы или овощного пюре.

*** Долгая лавка - самая длинная в избе, чаще шла вдоль левой стены, от коника к красному углу (по крайней мере, в северных домах почти всегда так). Она, в отличие от короткой лавки, проходившей под передними окнами, считалась женской. Сидя на ней, женщины рукодельничали: шили, пряли, вышивали... И это логично, свет из окон падает удобно для работы.

**** Нефырь - негодник, непотребный человек.

Свои и чужие 6: Таинственный Тахал

На производственной станции «Тахал — 1» наступил вечер. Сдав вахту старшему помощнику, Шэммиш Шенн-су неторопливо шёл по коридорам, осматривал свои владения. Подобный ежевечерний обход не входил в его обязанности, но за долгие годы, проведённые на Тахале, Шэмм привык завершать рабочий день именно так. Это успокаивало и давало хотя бы призрачное ощущение того, что станция находится под контролем. Под его контролем. Шэмм давно уже относился к ней, как к собственному дому.

У входа в жилой отсек ему встретилась стайка девочек из первой сельхозбригады. Многие из них уже поснимали шлемы и весело переговаривались между собой на ходу. Значит, всё в порядке, смена прошла без неприятностей и закончилась в срок. По полу прошелестел робот-уборщик. Мелькнул вдали хвост Тэффлаха, бегущего куда-то с целым мешком инструментов на плечах. За ним неспешно следовала Тэсса, на ходу полируя коготки. У восьмого шлюза припозднившийся погрузчик принимал разнос от техника санитарного блока: строгая Саха Кхалит-су отчитывала водителя за грязь на гусеницах. А тем временем безопасники уже провели осмотр внешней части шлюза и закрывали створы на ночь. Жизнь мирно текла своим чередом. Шэмм твёрдым шагом двигался вперёд, благосклонно кивал в ответ на приветствия подчинённых и изо всех сил старался излучать спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Ни к чему всем этим славным, работящим девочкам знать, что будущее станции сейчас висит на волоске. А точнее — тихо угасает в камере репарации.

Вход в медблок был чуть приоткрыт. Шэмм заглянул туда — и, вздохнув, укоризненно покачал головой. Внутри было тихо и темно, только в виварии тускло белела панель дежурного освещения, да компьютер камеры репарации вычерчивал на экране причудливые кривые. Док дремал за столом, уронив голову на руки. Прежде, лет пятнадцать или двадцать назад, Шэмм не упустил бы случая строго отчитать нарушителя дисциплины, а может, даже влепил бы старшему медблока выговор и штраф. Но не теперь. Он и сам в последние годы всё острее чувствовал приближение сезонного сна, всё тяжелее выходил из него. А Хиссур ведь был на восемь лет старше.

Да, это был уже не тот великолепный Хиссур Хтисс-су, что четверть века назад ступил на поверхность Тахала в составе исследовательской экспедиции. Как люто ненавидели они друг друга в ту пору, как соперничали во всём, как сцеплялись из-за каждой мелочи, изводя друг друга язвительными нападками! Док — смельчак, умница, красавец, от одного вида которого у девчонок напрягались хвосты, стреляный сфисс*, несмотря на молодость успевший поучаствовать в освоении Кхалита, и он — зелёный юнец, вчерашний выпускник Академии, недостаток опыта с лихвой замещавший фирменным шеннским гонором. Как любой потомственный Шенн-су, Шэммиш полагал себя вправе смотреть на уроженцев колоний свысока, ведь его родина — колыбель и центр цивилизации, не то что какая-нибудь захолустная Хтисса или нищий Рештихетт… Теперь даже вспоминать об этом было немного стыдно и очень смешно.

Заходя в медблок, Шэмм нарочно задел переборку хвостом. Хиссур вздрогнул и обернулся на звук.

— Привет, — сказал ему Шэмм. — Занят?

— Да не особо. Что-то случилось?

— Нет, — как можно спокойнее произнёс Шэмм. — Пока ещё нет.

И, кивнув на репарашку, осторожно спросил:

— Есть новости?

Больше всего он боялся, что док, как обычно, неопределённо пожмёт плечами или, хуже того, сообщит, что камеру пора отключать. Однако на этот раз Хиссур вдруг заёрзал на стуле и подозрительно забегал глазами по кабинету.

— Ну? Что там, Хисси? Выкладывай правду, нет времени петлять!

И Хиссур решился.

— Видишь ли… Это, конечно, грубое нарушение протокола, и если всё вскроется, у меня отзовут лицензию. Но ведь нам желательно, чтобы наблюдатель остался жив?

Получив в ответ нетерпеливый кивок, Хиссур продолжил:

— Так вот. Тах с обгорелой мордой, которого три дня назад принесла Шоша. Он пошёл на поправку, и очень быстро.

— Это важно?

— Возможно. Дело в том, что у наблюдателя слизистая в дыхательных путях была повреждена ничуть не меньше, чем глаза таха.

— Ускоренная регенерация вполне может быть видовой особенностью.

— В том-то и дело, что нет! Поверь, во время разведки я подробно изучал местную фауну, и знаю, о чём говорю. Короче: из крови таха удалось выделить вещество, замечательным образом ускоряющее восстановление кожи и слизистых. Оно нестойкое, но это не имеет значения: пока организм таха вырабатывает его, мы можем его получать.

— А если оно перестанет вырабатываться, как только раны таха заживут?

— Обожжём его заново.

Поразмыслив немного над услышанным, Шэмм одобрительно прищёлкнул языком.

— Логично. Ты уже опробовал новый препарат?

— Да, и вполне успешно.

— Когда наблюдатель придёт в норму? День, два?

— Не меньше пары недель.

— Тьфу ты… Не слишком обнадёживающий прогноз. Значит, всё-таки придётся склепать и отправить в «Цефею» отчёт-фальшивку. Позже я сам поговорю с наблюдателем. Надеюсь, у него хватит ума не выгребать чешую из-под лежанки, и вся эта история останется на Тахале. Кстати, совсем уж внаглую заниматься сочинительством не придётся: ремонтники взломали компьютер Ксаша, так что для составления отчёта можно будет использовать его собственные записи.

Глаза Хиссура вспыхнули живым огнём.

— Дашь посмотреть?

— А, и ты туда же, старый мошенник? — усмехнулся Шэмм. — Одного должностного преступления тебе мало? Ладно, так уж и быть. Но имей виду: с тебя бутылка цихинны**.

Проводив Шэмма, Хиссур первым делом проверил статистику камеры репарации. Состояние пациента было всё ещё далеко от нормы, но заметно улучшилось по сравнению с вчерашним днём. Хиссур подошёл к камере и заглянул внутрь. Через прозрачную верхнюю панель ему хорошо было видно бледное лицо Ксаша, его плотно закрытые глаза. Трубки в трахее и пищеводе, катетеры в сосудах…

— Зачем ты ходил к тахам, парень? — задумчиво спросил его док. — Что ты у них искал?

Наблюдатель не понравился Хиссуру с самой первой встречи, буквально с того момента, когда поднялась переборка транспортного отсека и посланец лаборатории Центра космической колонизации «Цефея» вошёл на «Тахал — 1».

Он оказался вызывающе молод, слишком молод для своей должности и положения. Из запроса на посадку, поданного с орбиты, следовало, что направляющийся к ним специалист родом с Хтиссы, имеет звание мастера*** и к тому же удостоен права поселения на Шенне. Хиссур ожидал увидеть солидного пожилого шен-су и надеялся узнать от него новости о родне и общих знакомых, а из шлюза вышел юноша, по возрасту годящийся ему в сыновья. Тело вновь прибывшего плотно облегала золотая чешуя. «Дожили, — подумал тогда Хиссур. — Похоже, в «Цефее» считают, что у нас тут каждый день извержение вулкана и по коридорам носятся стада бизонов. Хотя… Возможно, этот парень какой-нибудь стажёр из команды наблюдателя? Он мог и не знать, что его ждёт на столь мало исследованной планете. Но всё равно, кси-броня внутри станции — это перебор».

Однако оказалось, что наблюдатель прилетел один, без помощников и сопровождающих. И это была далеко не единственная его странность. Едва ступив на Тахал, Ксаш не отправился отдыхать с дороги, не стал дожидаться вечера, чтобы быть официально представленным персоналу станции, не попытался завести на новом месте полезные и приятные знакомства. Вместо этого он сразу же, с порога отправился к Шэммишу и всего лишь за полчаса беседы сумел довести того до белого каления.

Кроме стандартных данных о работе станции наблюдатель потребовал предоставить ему доступ к стартовым исследованиям планеты и путевому журналу проводившей их экспедиции. Получив желаемое, Ксаш на целых три дня заперся в отведённом ему жилом блоке. Девочки из отдела жизнеобеспечения, которые приносили ему еду и прибирались в комнате, утверждали, что он спит на полу, не пользуется стульями и действительно читает всё, что ему прислали из станционного архива. Сельхозотдел и безопасники вздохнули с облегчением: отчёты по работе плантаций и организации охраны станции были давно готовы и составлены так, чтобы придраться к внесённым в них данным не представлялось возможным. Наблюдатель принял их, терпеливо изучил, однако вместо того, чтобы этим и ограничиться, вдруг начал приглашать к себе для бесед стажёров и младших техников. Интересовала его вовсе не продуктивность моллюскоферм и не экономия топлива в результате развития собственной кормовой базы. Чаще всего темами разговоров становились несчастные случаи на производстве, вторжения на плантации аборигенных форм жизни и методы борьбы с ними.

Слухи об этом доходили до Хиссура, но до поры присутствие наблюдателя на станции никак не задевало его лично и не влияло на работу медблока. И вот, однажды, явившись на рабочее место, Хиссур застал своего младшего медтехника, Фтисаю Рештихетт-су, в тревоге и недоумении. Как выяснилось, он разминулся с наблюдателем всего на четверть часа: только что тот побывал в его владениях и потребовал составить подробную выписку из медицинского архива обо всех случаях травмирования и гибели сотрудников станции на поверхности Тахала. Фтисая оказалась умной девочкой и ничего ему без Хиссурова разрешения не дала. А Хиссур в свою очередь, возмутившись таким нахальством, вместо выписки отправил Ксашу язвительное письмо, в котором разъяснял, что подобная информация является закрытой и может быть предоставлена кому-либо только после письменного разрешения начальника станции.

На следующий день Шэммиш примчался в медблок, шипя, что у него нервы, давление и замор молоди на второй моллюскоферме, а всякие нерадивые подчинённые вместо помощи сваливают на него свои проблемы и перекладывают ответственность за медархив. Правда, позже, глотнув разбавленной цихинны, он немного успокоился и согласился, что Хиссур поступил правильно, в полном соответствии с должностной инструкцией, а наблюдатель суёт нос не в свои дела.

— Ты представляешь себе, этот хтисский выползень вчера чуть дырку мне в голове не прогрыз, пытаясь вытрясти разрешение на самостоятельное обследование внешних зон. Естественно, я послал его к хуффовой матери. Ну, не такими словами, конечно, нечего ухмыляться. А сегодня прихожу — опять он, да ещё и с твоим письмом…

Великодушно простив начальству «хтисского выползня», Хиссур накатил Шэмму ещё полстаканчика цихинны, выслушал все жалобы, прописал витаминный комплекс и проводил до жилого отсека.

А на следующий день выяснилось, что наблюдатель ушёл. Самовольно отправился в поход по внешним зонам, разрешения на который начальник станции ему не давал.

Исчезновение проверяющего — дело серьёзное, после него уж точно не избежать самой тщательной проверки всех сфер жизни станции представителями космической службы охраны общественного порядка. В поисках Ксаша безопасники «Тахала — 1» прочесали вдоль и поперёк все внешние производственные зоны, и даже прилегающие к ним неосвоенные сектора. То-то было радости, когда пропажа нашлась! Теперь даже в случае смерти наблюдателя можно будет представить её, как результат несчастного случая внутри станции. Хорошего в таком исходе, конечно, тоже мало, но лучше получить выговор за халатность, чем прямое обвинение в убийстве должностного лица. Осталось только выяснить, отправлял ли Ксаш за время своих скитаний по поверхности какие-либо письма, и если да, то какие именно и куда.

Однако это было, скорее, заботой Шэммиша. Хиссура же записи наблюдателя интересовали по совсем другой причине. На досуге он заглянул в открытый информационный блок «Цефеи» и выяснил, по какой специальности Ксаш защитил мастерскую степень и за какие заслуги в столь молодом возрасте получил право постоянного поселения на Шенне. Их проверяющий оказался разведчиком и специалистом по биоконтактам. Одет в кси-броню он был вовсе не из страха перед природой Тахала, а потому, что прилетел к ним прямиком с недавно открытой Ксанфы. И теперь Хиссур сгорал от любопытства, желая узнать, что понадобилось «Цефее» на их планете.

Тут на рабочей панели моргнул сигнал: входящее сообщение внутренней сети. «Спасибо, Шэмми, — сказал Хиссур, устраиваясь за столом поудобнее. — Посмотрим, что за записи вёл этот странный тип».

Примечания:

* Сфисс - мелкая, нахальная птичка с родной планеты шен-су.

** Цихинна - популярный среди шен-су стимулятор мозговой деятельности. Кроме того, это просто весьма вкусный напиток.

*** Мастер - в данном случае учёная степень.

Записки наблюдателя 1: До прибытия на Тахал

… В другое время я бы, наверное, не обрадовался назначению на Тахал. Но теперь схватился за него, как утопающий за соломинку. Выбирать было не из чего. Альтернатива — пожизненное заточение на Шенне. Комфортное, надо сказать, к тому же почётное и не лишённое приятности. Многие завидуют. Вот только чему?

В первый момент, узнав, что меня вывели из состава исследовательской группы и отстраняют от работы, я подумал, что док шутит. Потом — что это какая-нибудь ошибка. Ну, могло же случиться, что стажёр перепутал файлы или неверно заполнил сопроводительную таблицу… Тогда Сахи просто подтащил меня к монитору и ткнул носом в снимки, промаркированные по всем правилам, так, чтобы ошибка или намеренная подтасовка была невозможной.

После он долго распинался о том, как мне повезло, какое это чудо, что меня нашли и сумели вытащить из-под завала, сколько труда вложено в то, чтобы я снова мог ходить, и что жизнь не заканчивается с выходом на постоянное поселение, а наоборот, только начинается и входит в свою лучшую фазу… А я стоял, смотрел в погасший монитор и думал: легко ему говорить. Он-то останется на Ксанфе и продолжит заниматься делом, которое любит, для которого учился всю сознательную жизнь.

Наконец, Сахи ткнул меня в бок и спросил:

— Эй, да ты вообще меня слушаешь?

— Нет, — честно признался я.

Сахи вздохнул и принялся терпеливо проговаривать заново всё, что действительно имело смысл. Оказалось, немедленно ехать на Шенн нет необходимости. Мои исследования в области установления двусторонних контактов с низкоразумными и условно разумными видами заинтересовали «Цефею», и для продолжения работы над ними мне предлагают место в центральной лаборатории. В случае согласия следует как можно скорее встретиться с Такухаффом Шенн-су: первое моё задание будет связано с проверкой товарных станций на Тахале, и шаттл, отправляющийся в конце недели на Шенн, готов меня туда забросить.

Надо ли говорить, что я согласился? Да я ухватился за предложение Такухаффа руками и зубами! «Цефея» — это даже лучше, чем отдельно взятый дикий мир! В центральную лабораторию стекаются данные со всех обнаруженных и осваиваемых планет, там проводятся самые интересные исследования, организуются не привязанные к производству экспедиции… И, в отличие от разведки, там не будут придираться к моему сломанному хребту. Если ради того, чтобы получить работу в «Цефее», придётся немного поскучать на производственной станции, подсчитывая, сколько тонн моллюсков и криля с неё ушло налево без накладных, то я согласен, это сущие пустяки…

…Несколько дней у меня ушло на изучение предоставленных Такухаффом материалов. Теперь ясно, зачем на Тахал в этот раз посылают меня, стороннего специалиста без опыта работы на сельхозобъектах. Основная задача связана как раз с моей специальностью, но персоналу станции знать об этом не обязательно. Выглядеть всё должно, как рядовая проверка: оценка рентабельности, безопасности труда, допустимого экологического и культурного следа… Когда же я начну запрашивать данные, по-настоящему представляющие интерес, это спишут на мою неопытность и желание выслужиться. В работе станций, подобных «Тахалу — 1», всегда имеются недочёты, но сильно придираться к ним нет смысла. Если производство не приносит убытков, нормальный проверяющий на многое закроет глаза. Зато какой-нибудь амбициозный залётный хлыщ вполне может начать искать поводы для придирок просто ради того, чтобы было что написать в разделе замечаний. Подобные действия не добавят мне популярности, но это мелочи по сравнению с тем, что может случиться, если станет известна истинная причина моего приезда, ведь найденное мною вполне может стать поводом для закрытия станции.

На первый взгляд Тахал выглядит не самым привлекательным местом для жизни. На планете достаточно воды, но большая часть её содержит вредные минеральные примеси либо находится глубоко под землёй. Благоприятная для проживания шен-су область сравнительно невелика, и именно на ней расположен «Тахал — 1». Надо отдать должное разведчикам, место выбрано идеально: влажность, температурный режим и состав почвы максимально приближены к шеннским. Но самое интересное заключается в другом. Шен-су, проведшие на «Тахале — 1» больше года, не хотят покидать планету. От стажёров почти не поступает прошений о переводе, начальник станции занимает должность уже пятый срок, хотя мог бы пойти на повышение, а станционный врач трижды отказывался от предложений права поселения, поступивших из вполне благополучных колоний. Более того, девушки, проходящие обязательную службу на Тахале, после её завершения всё чаще подают прошения о поселении на нём. Таких прошений в Центре колонизации лежит уже около сотни. Будем смотреть правде в глаза: Шенн и старые колонии наподобие Хтиссы страдают от перенаселения, а на молодых, вроде Кхалита и Фсалха, условия жизни далеки от идеала, так что девушек можно понять. Казалось бы, самое время задуматься о присвоении Тахалу статуса колонии. Но на деле подобные решения должны приниматься с осторожностью.

При всех достоинствах Тахала у него имеется огромный минус: на планете обитают по крайней мере два вида потенциально разумных животных. Если рукокрылые саватхи* не создают существенной проблемы (они малочисленны и обитают в труднодоступных сухих местах, не представляющих интереса для шен-су), то тахи, при стартовых исследованиях выглядевшие безобидными, на самом деле оказались весьма беспокойными соседями. Из отчётов со станции следует, что они не только регулярно вторгаются во внешние зоны, но и всё чаще проявляют агрессию. Мне поручено выяснить, насколько опасность, исходящая от тахов, велика, установить, в чём причина их странного поведения, и по возможности предложить способы исправления ситуации.

Итак, что же нам известно о тахах? Это наземные прямоходящие приматы с хорошо развитой второй сигнальной системой** и примитивной материальной культурой. Они знают огонь, умеют обрабатывать дерево, камень, кость и минимально — легкоплавкие металлы, знакомы с основами прядения и ткачества. Всеядны, но предпочитают растительную пищу, которую выращивают, уничтожая под посевы небольшие участки леса. Для получения мяса приручают мелких лесных птиц и коз. Молодняк тахов занимается собирательством, объектами которого являются грибы, ягоды и яйца наземных птиц. Живут тахи небольшими стадами, состоящими обычно из половозрелой пары и их разновозрастного потомства. Жилища строят на твёрдой земле, из стволов срубленных деревьев. Плавать умеют, но плохо и недалеко, находиться под водой могут очень непродолжительное время. Короче, никаких разумных причин посещать заболоченные участки местности у этих существ нет. Однако они регулярно делают это, и даже гибель отдельных особей в трясине не останавливает остальных.

Первые посещения тахов были связаны, скорее всего, с некачественной переработкой бытовых отходов. Грубо говоря, обитатели станции сами привадили их, оставив на виду неразлагаемый мусор. Эту ошибку вскоре исправили, но тахи продолжали приходить и рыться в отстойниках, вытаптывая при этом моллюсковые пастбища и давя улиток. Отпугивание с помощью биоизлучателя стойкого эффекта не дало. Попытки частичной зачистки прилегающих к сельхоззонам секторов привели к временному затишью, но буквально через год тахи снова начали наведываться на болото, и не по одному, как раньше, а стадами из шести-десяти крепких вооружённых самцов. Вели они себя крайне агрессивно, отогнать их бесконтактными методами уже не удавалось. Уничтожение этих ватаг приводило лишь к новым и новым нашествиям. В конце концов было принято решение затопить два сектора, чтобы отделить станцию от заражённых поселениями тахов земель. На некоторое время помогло, но вскоре тахи, до этого показавшие себя плохо обучаемыми существами, сумели-таки удивить шен-су: они начали строить из дерева плоскодонные посудины и передвигаться на них по открытой воде при помощи вёсел и шестов.

В настоящее время тахи продолжают раскапывать отстойники, но встреч с шен-су при этом стараются избегать. Нападения со стороны тахов происходят редко и обычно носят чисто оборонительный характер. Правда, три года назад на болотах произошёл неприятный инцидент: в столкновении с вооружёнными тахами погибли две девушки, стажёр и младший техник из станционного отдела безопасности. Начальника службы безопасности отстранили от должности, персонал станции обязали, поднимаясь на поверхность, иметь при себе оружие и поисковый маяк.

Такая вот вяло текущая возня с переменным успехом продолжается уже десяток лет и, в принципе, мало влияет на продуктивность станции. Но объявлять эту местность годной для постоянного проживания, растить там детей? Нет, я бы не рискнул. По крайней мере до тех пор, пока не увижу всё собственными глазами и не уверюсь в том, что все способы урегулирования конфликта с тахами испробованы. Если выход найти не удастся, скорее всего, центром будет принято решение о полной зачистке территории. Подобные действия кажутся мне крайне несправделивыми. Тахи — примитивный и плохо обучаемый народ, но всё же Тахал — их родина. Жестоко лишать их даже малой надежды на жизнь.

Примечания:

* Саватхи - так шен-су называют ухокрылов. Происходит это название от шенского слова "саватх" - летать.

** Вторая сигнальная система — система условно-рефлекторных связей, формирующихся при воздействии речевых сигналов, то есть не непосредственного раздражителя, а его словесного обозначения.

Записки наблюдателя 2: Змеёвник

…Перед тем, как проститься, Сахи просто завалил меня ценными указаниями на счёт того, как дальше жить. Если верить его словам, отныне я должен постоянно беречь спину, следить за осанкой, поменьше сидеть, но при этом не перегружаться и отдыхать почаще, спать только на жёсткой и ровной поверхности, носить броню с экзоскелетом, избегать поднятия тяжестей, одновременно стараясь поддерживать мышцы в хорошем состоянии и не забывать о регулярных занятиях гимнастикой… Какое счастье, что я улетаю, и он не сможет и дальше надоедать мне всем этим каждый день. Хотя с него станется начать посылать мне напоминалки…

...На первый взгляд «Тахал — 1» ничем не отличался от исследовательской станции на Ксанфе. Ну, по крайней мере в той части, куда прибывает межпланетный транспорт. Впрочем, удивляться тут особо нечему: «Тахал» — станция типовая, хоть и довольно старенькая. И всё же я был немного разочарован. Мне казалось, на новом месте непременно должно быть хоть что-то особенное, отличающее его от всех остальных во вселенной. Однако за пределами шаттла меня ждал стандартный металл и пластик, панели дневного света, безопасники в чёрной чешуе… Словно и не улетал никуда, а просто три дня посидел зачем-то в обучающем симуляторе для пилотов.

Но это было только первое впечатление, которое, как всегда, оказалось обманчивым. Необычности начались уже в причальном боксе. Встречать шаттл и проводить послеполётный осмотр явился старший техник ремонтной бригады. Не прислал кого-нибудь из стажёров, а сам натянул чешую и бодро лазил по корабельной обшивке с дефектоскопом и тестером. Чудеса?

Живых посетителей здесь встречали не менее торжественно, чем технику: у внутренней створы шлюза меня ждал целый Хиссур Хтисс-су. Я даже смутился слегка. Ладно ещё техник, судя по движениям, это парень молодой и крепкий, которому только в радость лишний раз оторвать зад от стула. Но здешний док? С чего бы вдруг шен-су его возраста и звания лично встречать какой-то грузовой шаттл, даже если тот привёз сомнительное счастье в виде проверяющего? Однако притащился же, сам провёл все стандартные процедуры для предотвращения заноса на базу инопланетной микрофлоры, и даже буркнул мне напоследок что-то вежливое. Но почему-то у меня сразу возникло ощущение, что доктору Хиссуру я пришёлся сильно не по чешуе. Кстати, взаимно. Этот крокодил сушёный выглядит тихим и безобидным, а у самого взгляд такой… словно просвечивает до костей, и не просто так, а в поисках злонамеренных нарушений.

Зато из отдела жизнеобеспечения за мной прислали симпатичную девушку, младшего техника по имени Хэтси Фсалх-су. Она проводила меня в жилой блок, по дороге рассказала, где здесь кормят, откуда взять зарядку для ноута, что делать, если вдруг заклинит входную створу, и вообще, была очень и очень мила. Похоже, я здорово разочаровал её, когда вместо того, чтобы согласиться на небольшую персональную экскурсию по «Тахалу — 1», попросил как можно скорее проводить меня к начальнику станции.

Вот это оказался тип так тип, куда там Хиссуру с его ядовитыми взглядами! Эдакий самодовольный динозавр, из тех, у кого на любой чих имеется инструкция с печатью. Шэммиш Шенн-су прямо с порога дал мне понять, что на его территории любые отступления от заведённого порядка не приветствуются. Да у него, как выяснилось, уже был составлен план на каждый день моего пребывания на «Тахале»! Завтра он поможет мне разобраться в отчётах по фермам и складу, послезавтра — покажет упаковочную линию, потом сводит в ремонтный цех… В ответ на вопрос, когда можно будет увидеть фермы, он уставился на меня так, словно я спросил что-то неприличное. А уж как надулся и зашипел, когда выяснилось, что рыться в отчётах я намерен сам, без его ценной помощи… Пришлось срочно, пока он не лопнул, показать допуск, подписанный Такухаффом. Думаю, Шэммиш меня теперь ненавидит. Помешать мне самостоятельно рыться в архиве станции ему не удалось, но пропуска наверх мне не видать от него ни за какие опарыши. Да и ладно, выйти за пределы станции я сумею и сам. Когда это исследователям для начала разведки требовалось разрешение комнатных динозавров? Уверен, в этом змеёвнике полным-полно никем не охраняемых дыр, надо только как следует поискать…

…Скачал из станционного архива всё, что может оказаться полезным. Валяюсь на полу, как завещал великий Сахи, и читаю почти без остановки. А Хэтси следит, чтобы я не умер с голоду и не зарос пылью. Напрасно я подозревал, что её приставили ко мне в качестве шпионки. Она обыкновенная добрая девочка: на полном серьёзе расстраивается из-за того, что мне не подходит матрас, то и дело спрашивает, не включить ли подогрев пола, и ругается из-за несъеденных обедов. Но боюсь, если я буду уминать всё, что мне положено по ведомости, то к концу недели перестану пролезать в дверные проёмы.

Под началом у Хэтси работают две стажёрки, тоже на редкость забавные. Когда не хихикают и не шушукаются, они занимаются настройкой роботов-уборщиков. Вот уж кто точно должен знать на станции каждую щель! С удовольствием побеседовал бы с ними с глазу на глаз. Но как сделать это, не привлекая к ним с Хэтси ненужного внимания со стороны начальства?

Из всего, что собрано в общем станционном архиве, самыми интересными оказались отчёты безопасников, особенно старые, составленные до затопления третьего и четвёртого секторов. По этим отчётам хорошо прослеживается, как постепенно увеличивалась мощность биоизлучателей, используемых для отпугивания тахов. Похоже, идиоты-безопасники просто приучили зверюшек к постоянному волновому фону, и те стали невосприимчивы. Дальше начался какой-то беспредел: в ход пошли арбалеты, отравленные приманки, развешивание по периметру тел убитых тахов… Это даже с воронами работает не слишком надёжно, а тахи всё же чуть более разумны, и вдобавок покрупнее ворон. Конечно, подобные меры привели к вспышке агрессии с их стороны. А самое противное заключается в том, что затопление двух секторов никак не исправило ситуацию. Лучше стало только после того, как на станции стали применять новый способ утилизации чешуи. Её перед отправкой в отстойники начали обрабатывать составом, разлагающим полихитин. И — вот чудо-то! — набеги тахов на станцию почти прекратились. И предложил этот великолепный выход из положения никто иной, как Хиссур. Его заявление с описанием причин, по которым он считает физическое истребление тахов неэффективным, вложено в файл с приказом Шэммиша «Об изменении порядка утилизации вышедшей из строя брони». Из этого самого заявления я понял, что доктору порядком надоело исправлять последствия боевых действий между шен-су и тахами. Это навело меня на мысль, что, вполне возможно, потери персонала на станции прежде были гораздо выше, чем указывалось в отчётах. Но проверить это оказалось невозможно: архив медблока хранился отдельно и требовал специального допуска для просмотра. Кстати, нынешние распрекрасные отчёты теперь тоже не вызывают у меня доверия. Гибель двух девушек скрыть не сумели, но сколько шен-су на самом деле регулярно получают травмы во время столкновений с тахами?

Попробовал выпросить хоть копии свежих документов из медархива. Девица, сидевшая в медблоке, оказалась упряма, как хуфф: от комплиментов и улыбочек не растаяла, печатью «Цефеи» не впечатлилась, и вообще, на любые мои заходы отвечала только: «Спросите у доктора». Психанул и ушёл, задрав хвост. Надеюсь, она не слишком на меня обиделась...

...Ну вот, теперь, похоже, не только Шэммиш, но и Хиссур готов съесть меня живьём. Шеф безопасников тоже смотрит косо. С кем там я ещё не успел испортить отношения? Старшие техники сельхозбригад, едва завидев меня, принимают озабоченный вид и уносятся прочь. С тех пор, как я попросил одного из них отправить ко мне после смены своих стажёров для короткой беседы, все три бригадира обнаружили, что донельзя заняты, и дружно заболели склерозом. Приходится отлавливать их подчинённых самому.

Опросил девушек из первой бригады и выяснил кое-какие интересные вещи. На плантациях выращивают не только улиток и корма для них. Оказывается, целая полоса плодородной почвы засаживается тем, что едят тахи. Зачем, хотелось бы знать? Прикармливают для последующей охоты на них? А ещё есть несколько полей, не имеющих никакого отношения к основным секторам станции и никак не отражённых в документах, но обрабатываемых станционными бригадами. Торгуют на сторону? Тогда я, пожалуй, понимаю, почему Шэммиш так нервничает...

...Единственные, с кем я пока ещё не общался - ремонтники. Сходил сегодня к ним, попросил протестировать броню. Она, естественно, в полном порядке, но нужен же мне был хоть какой-то повод, чтобы прийти поболтать с ними и послушать местные сплетни.

Девица ожиданий не оправдала. За весь мой визит в ремонтный блок она не произнесла и пары слов, только вздыхала и кидала на меня томные взгляды. Тут одно из двух: или эта Тэсса непроходимо глупа, или настолько хитра, что ничего из неё не вытянешь. Зато Тэфф... Нет, руки у парня из правильного места растут, тут грех жаловаться. И замечает он очень многое. Но болтает ведь, не задумываясь, перед кем, о таких вещах, о которых безопаснее было бы помалкивать в тряпочку. Он, кстати, с ходу нашёл в моей броне пару мелких неполадок и тут же их устранил, рассказав мне попутно историю о том, как вчера пол вечера перебирал робота-уборщика, утонувшего в мусорном отстойнике. А когда я с удивлением спросил, как бедная машинка туда попала, он, покатываясь со смеху, рассказал, что эти роботы у жизнеобеспеченцев часто уползают в мусоропровод. Убирать там, понятное дело, есть что, а на крышке электромагнит слабенький, снаружи не откроешь, а вот изнутри - сколько угодно. Вот так-то. Теперь мне не нужно вести подозрительные разговоры с Хэтси и её девочками. Где пролез робот-уборщик, там, поднатужившись, пролезу и я.

Записки наблюдателя 3: Поверхность

...Прежде всего я выяснил у Хэтси, когда на «Тахале» промывают станционный мусоропровод. Кси-броня, конечно, выдержит купание в нечистотах, она и не такое видала, но хотелось бы максимально сократить «удовольствие» от погружения. И вот, дождавшись дня промывки, я собрался в путь.

Очень неохота тащить с собой лишний груз, однако кое-какое снаряжение взять придётся. Нож, три малые термопланки и походный синтезатор аквасилика — этого мне должно хватить для относительно комфортного существования на поверхности. Захвачу ещё еды на пару дней, аптечку, ноут, пачку бакстима*, и конечно, биоизлучатели. Их у меня три: мой собственный, настроенный не только на излучение, но и на приём, и два стандартных. Надо не забыть синхронизировать один из них с бронёй, так будет удобнее отслеживать уровень её заряда и состояние фильтров. Следовало бы ещё захватить с собой маяк, который мне выдала Хэтси, но он ведь даже в «спящем» режиме отслеживает своего носителя и сообщает его координаты на станционный пульт безопасности, так что обойдусь, пусть лежит дома. Если дело будет совсем кипяток**, свяжусь со станцией по внутренней сети, благо доступ к ней у меня имеется. Что ещё? Подумав немного, решил всё-таки добавить к поклаже облегчённый арбалет и десяток болтов…

…Для отвода глаз сходил ещё разок к Шэммишу, поругался с ним по поводу медархива и пропуска на поверхность. По дороге назад навестил Хэтси, предупредил её, что собираюсь заняться отчётом и прошу до утра меня не беспокоить. Ну вот и всё, теперь точно пора. Как говорится, удачного мне взлёта и мягкой посадки…

…Оглядываясь назад, я понимаю, что запросто мог погибнуть. Пол года покоя и безделья в медблоке у Сахи не пошли мне на пользу, нюх на опасность притупился. В своё оправдание могу сказать лишь одно: Тахал прекрасен. Он завораживает. Об этом в один голос говорили все девочки из сельхозбригад. Некоторые смущённо добавляли: «Планета нас приняла, она разрешает нам здесь жить». Именно это почувствовал и я, едва смыл с себя грязь из отстойника. На поверхности было безумно хорошо. Казалось, что там даже дышится легче, чем внизу, хотя это — чистой воды самовнушение: фильтры брони автоматически поддерживают оптимальную влажность и газовый состав дыхательной смеси.

Расслабившись, я совершил первую ошибку: снял ранец и полез на дерево, чтобы как следует осмотреться по сторонам. Подходящая ветла росла неподалёку, на сухом бугре. На первый взгляд она казалась большой и крепкой, но изнутри давно сгнила. Вскарабкавшись на высоту примерно в два своих роста, я просто обломил её у самых корней и опрокинул на себя. Упругие толстые ветки защитили меня от тяжести ствола, но они же прижали моё тело к земле. Броня худо-бедно смягчила удар, в остальном же я оказался в весьма скверной ситуации: сам в тесной клетке из ветвей, ранец далеко, до ножа не дотянуться. Да и чем бы он мне помог, если я был едва способен пошевелить руками? Пара попыток высвободиться ни к чему не привела, у закреплённых на экзоскелете искусственных мышц не хватало мощности для того, чтобы сдвинуть навалившееся на меня дерево. К счастью, при мне был налобный излучатель. Оставалось только лежать смирно и терпеливо ждать, когда в радиус его действия войдёт хоть какое-нибудь существо, способное мне помочь.

Ожидание не слишком затянулось. С первыми сумерками я почувствовал приближение крупного животного, передвигающегося на двух ногах. Оно бродило неподалёку, и шаги его ясно отдавались по болотной почве. Переключив излучатель на приём, я постарался установить степень готовности существа к контакту.

Это был тах, молодой самец, находящийся под действием слабого психостимулятора***. Мысли и эмоции его были предельно просты. Он демонстрировал характерное для вида поисковое поведение и был чем-то озадачен и раздосадован. Я шевельнул хвостом, тах обернулся, тут же обнаружил источник звука и устремился в мою сторону.

В архиве станции я нашёл немало информации о природе Тахала. Большой раздел был посвящён непосредственно тахам: их анатомии, физиологии и поведению. Благодаря тем записям я знал, что самцы тахов часто проявляют агрессию как по отношению к представителям конкурирующих видов, так и к собственным сородичам. При этом в норме они не нападают на детёнышей. У тахов имеется врождённая поведенческая программа заботы о потомстве, которая активируется не только наличием поблизости собственного ребёнка, но даже присутствием детёнышей чужих видов или взрослых существ, внешне или поведением напоминающих молодь тахов. В связи с этим я отметил для себя один интересный момент: во время ухаживания за самкой самец-тах намеренно демонстрирует ювенильное поведение, чтобы убедить потенциальную партнёршу в своей безобидности. Самка тоже ведёт себя подчёркнуто по-детски, вызывая тем самым у самца желание кормить её и защищать от опасностей. Из этого следуют два вывода. Во-первых, похоже, что вне брачных отношений самцы-тахи могут нападать на самок своего вида и представляют для них определённую угрозу. Во-вторых, если самка интересна, как объект ухаживания, самцы будут демонстрировать по отношению к ней заботу и низкий уровень агрессии. Значит, если я намерен получить от таха помощь, мне следует заставить его воспринимать меня в образе самочки. Хорошенькой, потому что с непривлекательной особой тах может обойтись грубо или просто проигнорировать её; но не слишком, так как оказаться объектом развёрнутого комплекса брачного поведения мне совершенно не улыбается. К счастью, мне даже не обязательно знать, как выглядят подобные самочки у тахов: достаточно активировать зоны мозга самца, ответственные за восприятие символа, а уж образ он сгенерирует сам. Однако для подобного воздействия необходим прямой и довольно тесный контакт объекта с излучателем. Пришлось рискнуть.

Всё-таки очень приятно видеть, как то, над чем ты долго и нудно трудился, даёт ощутимый результат. На какое-то мгновение мне показалось, что воздействие не удалось, но потом… Выражение морды таха смягчилось, черты разгладились, в глазах появился интерес. Он «открылся» излучателю, я услышал его волнение и вместе с тем яркое, живое любопытство. Тах довольно ловко освободил меня из-под веток, отнёс к воде и даже попытался напоить из ладони. Это было весьма кстати, потому что пить хотелось безумно, да и водный резерв чешуи надо иногда пополнять. Но лапы у таха выглядели такими грязными, что брезгливость взяла верх надо осторожностью. Я, несмотря на дикую слабость и боль в спине, высвободился из рук своего спасителя и принялся пить сам, зачерпывая воду из озерца. И совершил вторую очень серьёзную ошибку: повернулся к таху спиной. А он, едва я отвернулся, не долго думая, без тени страха или неприязни огрел меня по башке обухом топора.

Очухался я уже в полной темноте, живой, относительно здоровый и даже предоставленный сам себе: меня привязали к колышку, обмотав поперёк тела прочной пеньковой верёвкой, но руки и ноги почему-то оставили свободными. Тах спокойно сидел возле костра спиной ко мне и копался в моих вещах. Наверное, самым разумным решением было бы свернуть ему шею и уйти. Но мне вдруг подумалось, что, поступив подобным образом, я упущу уникальный шанс. Этот тах уже позволил мне вступить с ним в контакт. Оставшись рядом, я получу возможность провести собственное исследование, узнать из первоисточника, что творится у тахов в головах, увидеть их жизнь изнутри. Возможно, это поможет мне понять, что заставляет их посещать станцию вопреки разуму и в ущерб собственной безопасности…

…Автор стартовых исследований находил, что интеллект тахов не слишком высок. Не могу с ним в этом согласиться. Если рассматривать интеллект не как умение осознавать и запоминать факты, а как способность быстро и эффективно приспосабливаться к меняющимся условиям среды, то мой новый знакомец заметно превосходит в этом среднестатистического молодого шен-су. Он быстро воспринимает новую информацию, легко корректирует под неё свои планы, не зацикливается на неудачных решениях.

Меня сперва немного удивила склонность моего таха из всех возможных путей достижения цели выбирать наименее трудоёмкий, но потом я подумал, что этому есть логичное объяснение. В условиях примитивного хозяйства силы и время, которые ты можешь потратить на работу, становятся важным ресурсом. Умение сберегать его создаёт задел для развития. Тем, кто постоянно занят изматывающей работой ради выживания, некогда фантазировать и изобретать новое. Забавная жадность таха в отношении материальных ресурсов, пожалуй, имеет те же корни. Несмотря на этот недостаток, он не особо агрессивен и предпочитает добиваться своего скорее хитростью, чем силой. Таким образом можно сказать, что я имею дело с разумным существом, обладающим подвижным уравновешенным типом высшей нервной деятельности и живым темпераментом.

Бегло познакомившись со своим тахом, я предложил ему довольно простое испытание: загадать три желания, исполнение которых крайне важно для него, но трудно достижимо обычными средствами. Как я и предполагал, первое желание возникло почти мгновенно и было связано с вопросами выживания. Добыча еды является для тахов постоянной и нелёгкой задачей, неудивительно, что подопытный захотел решить её для себя раз и навсегда. Для продолжения опыта я расстался с частью своего запаса бакстима: он неплохо справился с преобразованием целлюлозы в съедобный для тахов крахмал. Получившуюся субстанцию я запёк в горшке, нагрев его с помощью термопланок.

Тах, похоже, был впечатлён результатами моей стряпни. Он наелся, пришёл в прекрасное расположение духа, а потом вдруг вспомнил о своём стаде и умчался его кормить. Оказывается, этот парень не одиночка, но имеет отдельное от родительского маленькое логово и проводит много времени в самостоятельных перемещениях по лесу. Видимо, эта особенность поведения связана с тем, что он недавно вступил в возраст поиска брачного партнёра.

Кстати, убегая, тах оставил все мои вещи, кроме арбалета и ножа, в логове, войти в которое длина верёвки мне вполне позволяет. Интересно, что это: пофигизм, невнимательность или просто непонимание того факта, что вещи, на первый взгляд бесполезные, могут в умелых руках превратиться в инструмент для освобождения?...

Примечания:

* Бакстим - смесь синтетических ферментов, стимулятора бактериального роста и спор модифицированных дрожжей, которой шен-су пользуются для уничтожения органического мусора.

** Попасть в кипяток - устойчивое выражение шен-су, означающее влипнуть в неприятности, оказаться в крайне опасном положении.

*** Алкоголь в малых дозах вызывает дофаминовую активацию и тем самым оказывает психостимулирующий эффект: подъём настроения, снятие утомления и т.п. Мало кто на этом останавливается, но у Ивеня просто закончились деньги на выпивку. :)

Записки наблюдателя 4: Тахи

…Запас анальгетика убывает на глазах. Зато мне стало немного получше. Спина вся какая-то занемевшая, но хоть можно нормально сидеть, и голова почти не трещит. А вот с техникой всё не так замечательно. Состояние чешуи начинает меня беспокоить: она слишком быстро разряжается, гораздо быстрее, чем обычно. Возможно, причина в том, что от неё сейчас питаются сразу три внешних устройства? Приходится подолгу торчать на солнце для подзарядки, но поскольку я нахожусь внутри чешуи, стоит чуть перегреться, включается система терморегуляции, которая жрёт энергию, как не в себя. Чтобы хоть как-то выровнять ситуацию, приходится часто окунаться в воду для охлаждения…

…Мой тах возвратился на закате. Не знаю, что произошло у него дома, только он был смущён, испытывал беспокойство и что-то наподобие стыда. Подробно расшифровать его мысли мне было сложно, да и незачем, в общих же чертах получалось, что он поссорился с кем-то из близких и его выперли из логова. Парень сожалел о своей несдержанности, но дурацкая гордость и бурлящие гормоны не позволяли ему спокойно признать свою неправоту и примириться с сородичами. Ну что же, этого и следовало ожидать. У многих существ, живущих семейными группами, молодой самец с наступлением половой зрелости начинает вести себя беспокойно: задираться, нарушать порядок, приставать к самкам. В конце концов это приводит к череде конфликтов с главным самцом группы, и молодой либо изгоняется, либо, победив в столкновении, занимает место доминанта. Однако мне было важно, чтобы все эти гормональные бури не помешали закончить эксперимент. Пришлось напомнить подопытному о себе. Кстати, тах почему-то думает, что сумеет отвертеться от исполнения своей части нашего с ним договора. Способность к обману — показатель развитого интеллекта, она требует как минимум умения предугадывать последствия своего поведения и налаженного взаимодействия между сенсорной и оперативной памятью.

Следующее желание тах выдал довольно быстро. На первый взгляд оно, так же как и предыдущее, было связано с закрытием потребностей низшего порядка, ведь одежда — это прежде всего защита от холода и механических повреждений. Но при детализации желания всплыло кое-что ещё. Оказывается, внешний вид одежды имеет не только практическое значение. Выбор цвета, например, может быть связан с личными предпочтениями. Моему таху нравятся яркие цвета, которые однозначно демаскируют его на местности. То есть он намеренно хочет быть заметным, привлекать внимание. Тут мы уже выходим на потребности более высокого порядка, социальные. В то же время тах отлично понимает, что одежда тёмного, сливающегося с окружающей средой цвета будет более выгодной и безопасной, и потому отказался от первоначального, импульсивного выбора. Хотелось бы знать, умение проанализировать ситуацию и отказаться от удовольствия ради пользы — это его индивидуальная черта или общая особенность, характерная для вида?

Всё-таки заметно, что стартовыми исследованиями живой природы Тахала занимался врач: в них полно информации о строении и функциональных особенностях организма тахов, но в то же время сведения об их поведении и социальном устройстве довольно скудны. Чтобы восполнить эти пробелы, хорошо бы понаблюдать не за отдельно взятым тахом, а за хотя бы небольшим сообществом. Однако пока это невозможно, я буду просто накапливать факты, не торопясь с выводами…

…Получил сообщение от Сахи. Он интересуется, всё ли у меня в порядке и соблюдаю ли я его рекомендации. И что я, спрашивается, должен ему отвечать? Что уже сутки вылезаю из чешуи только чтобы поесть и облегчиться, сплю на холодной корявой земле, а вчера вообще свалился с дерева и смог нормально двигаться лишь после того, как сожрал пол аптечки? Хм… Написал: спасибо, у меня всё нормально…

…Ночь выдалась довольно спокойной, зато следующий день оказался богат на события. Тах привык ко мне и совершенно перестал меня опасаться. (Кстати, его зовут Иффен. По значению его имя связано с ветлой, которая у тахов считается деревом страсти.) Как я уже не раз отмечал, Иффен весьма любопытен. Когда я ночью обращивал его одежду аквасиликатным полимером, он внимательно наблюдал за происходящим, хоть и пытался делать это скрытно. А утром подошёл ко мне сам и начал задавать вопросы. Интересовал его не столько внешний вид обновлённой куртки, сколько свойства полотна и способ его получения. Я попытался описать в общих чертах работу аквасиликатного синтезатора, и Иффен тут же выдал идею, как можно использовать эту технологию в строительстве. Да, отправной точкой для работы мысли у него почти всегда служит желание как можно меньше трудиться, и это начинает раздражать. Но раз эта черта проявляется так стабильно и ярко, вполне возможно, что она характерна для всего вида и является важной для выживания.

Неожиданно я получил подтверждение своей догадки о том, что нормальная реакция самца таха на присутствие потенциально годной для размножения самки — приносить ей еду. Иффен попытался меня накормить. Честно говоря, я и сам успел проголодаться, но сомневался, стоит ли пугать таха, снимая перед ним шлем. Агрессии он не выказывал, даже наоборот, заботился обо мне, считая своей собственностью. Однако когда он оглушил меня, никакой агрессии с его стороны тоже не было. Скорее, тах испытывал радость от того, что нашёл удачное решение для какой-то беспокоящей его задачи. И всё же в ту пору Иффен ещё рассматривал меня, как добычу. К моменту, когда он предложил мне еду, в его отношении ко мне произошла перемена. Я ощущал гораздо больше доверия и дружелюбия с его стороны, и потому решил рискнуть. И лишний раз убедился, что психика тахов на редкость пластична. Некоторый испуг имел место, но в целом Иффен очень быстро принял к сведению мой новый облик и перестал выказывать страх. Похоже, именно в этом заключается причина неэффективности отпугивания тахов стандартным сигналом тревоги, транслируемым через биоизлучатель: они быстро привыкают. Ко всему.

Перекусив, мы легли спать, но отдохнуть полноценно не получилось, потому что к нашему озеру пожаловали тахи. Можно сказать, мне редкостно повезло: ватага целиком состояла из детёнышей и подростков. Одна самочка, довольно рослая и активная, зашла к нам в логово, издала отвратительно резкий высокий звук и вытащила Иффена на улицу. Пока они там общались, я успел рассмотреть всех тахов, бродивших вокруг. Старшие казались ровесниками моего Иффена. Почти у каждого имелся нож, однако оружием его назвать сложно. Скорее, это хозяйственный инструмент. У пары самцов я увидел луки довольно плохого качества. Младшие дети выглядели беззащитными, но на ногах держались уверенно и передвигались довольно быстро. Странно. В архивных записях я видел упоминание о том, что детёныши у тахов рождаются совершенно беспомощными и не умеют ходить.

Рассматривая старших подростков, я убедился, что у тахов хорошо выражен половой диморфизм. Самцы, как это ни удивительно, заметно крупнее и сильнее самок*. Помимо размера и телосложения различия подчёркивает одежда. Покрой, отделка — всё разное, ошибиться невозможно даже издалека. Одежда самок довольно неудобна для быстрого бега. Думаю, они так привлекают самцов: изображают беспомощность, хотя на самом деле не такие уж и слабые. По крайней мере та, что выволокла Иффена из логова, весьма даже крепкая.

А всё-таки как бы ни было интересно, спать иногда надо. Я сам не заметил, как выключился после бессонной ночи. Вроде, только на секунду прикрыл глаза — а уже меня во всю тормошит этот неугомонный тах. Спросонья я не сразу понял, чего он от меня хочет. Оказалось — созрело третье желание. Этот тип предложил мне составить с ним брачную пару. Не всерьёз, конечно, чисто статусное мероприятие с рядом ритуальных действий на глазах у всего стада сородичей. Но внешность мне надо было подправить. Иффен заговорил об этом так уверенно, что мне стало ясно: юлить больше незачем, парень сообразил, что видит перед собой не меня, а наведённый образ. Забавно, что его это совершенно не смутило, он впал в какое-то особое состояние, в котором мозг его воспринимал только ту задачу, на которой он был сосредоточен, и только с той стороны, которая казалась ему наиболее выгодной. Всё лишнее он отсекал вплоть до потери здравого смысла и чутья на опасность. Прикоснувшись к мыслям таха через приёмный блок излучателя, я понял, что мне самому знакомо это пьянящее состояние: азарт, страстное чувство, что ты вот-вот ухватишь удачу за хвост…

…Сеанс моделирования зрительного образа получился длинным, но я даже не заметил этого, увлёкся. Тут нужно было полное взаимное доверие, безусловное желание сотрудничать, и Иффен открылся мне, как не открывался ни один из испытуемых до него. Я узнал, какой подвижной и живой фантазией обладают на самом деле тахи, эти удивительные создания суши, как многое значит для них внешний образ, и даже сумел увидеть собственную внешность глазами Иффена. К моему удивлению, он отлично понимал, что я не являюсь девушкой его народа, но всё равно находил мою внешность привлекательной. У этих тахов точно что-то не так с настройкой инстинкта размножения. Или это мне попался ненормальный? В любом случае благодаря его дурацкой затее я скоро увижу большую группу тахов разного пола и возраста, причём все они будут совершенно добровольно сосредоточены на мне. Кроме того, если я верно понял, выполнение ритуалов вводит тахов в особое состояние, в котором считать и зафиксировать их биотоки не составит труда. Расшифровкой займусь позже, после возвращения на станцию.

Почти всё снаряжение мне придётся спрятать в логове у Иффена. Для отпугивания посторонних от моей закладки я установлю рядом с ней работающий излучатель: те, кто подойдёт достаточно близко, будут видеть надёжное и хорошо запертое строение из толстых брёвен, которые любят тахи. Надеюсь, заряда хватит до окончания вылазки. Налобный излучатель сразу поставлю на приём и запись, браслет же, наоборот, будет на полную мощность транслировать окружающим тот образ, над которым мы с Иффеном так хорошо потрудились. Заодно на нём же активирую срочный вызов: в случае опасности можно будет одним нажатием кнопки отправить на станцию сообщение с сигналом бедствия и моими координатами. Остаётся только как-то решить проблему с зарядкой чешуи…

На этом личные записи наблюдателя обрывались. Хиссур отодвинулся от экрана компьютера и с укоризной покосился на камеру репарации. «Так вот, значит, в чём дело, — подумал он. — Неизвестное вещество прошло сквозь мембрану дыхательного фильтра потому, что броня была неисправна, повреждена во время погружения в отстойник. Этот олух даже не вспомнил, что мусоропровод у нас промывают раствором хитолизина**. Но как же с ним поступить теперь? Отсутствие отчёта и смерть наблюдателя при невыясненных обстоятельствах — это гарантированный визит стервятников из космоохраны и закрытие станции. Живой и здоровый наблюдатель с отправленным в срок отчётом — это почти наверняка присвоение Тахалу статуса колонии. Да, отчёт должен быть отправлен, причём такой, чтобы никому даже в голову не пришло, что здесь достаточно безопасно для открытия поселения. А наблюдателю лучше бы вскоре замолчать навсегда. Увы, мы сделали всё возможное, но отдалённые последствия отравления неизвестным веществом… Интересно, что по этому поводу думает Шэмм?»

Было уже поздно, но Хиссур всё-таки нажал кнопку вызова.

— Какого хуффа? — вяло поинтересовался из динамика сонный голос Шэммиша.

— Ты сам читал то, что прислал мне? — спросил Хиссур.

— Только расчётную часть. Делать мне нечего…

— Ты ничего никуда не отсылал?

— Пока нет. А в чём дело?

— Загляни ко мне завтра до вахты, проверим твоё давление.

— Понял, — буркнул Шэммиш недовольно. — Буду около восьми.

Примечания:

* Ксашу кажется странным то, что у людей мужчины крупнее и сильнее женщин, т. к. у шен-су всё наоборот.

** Хитолизин - вещество, растворяющее полихитин, из которого изготовлены "чешуи" брони.

Свежий взгляд 1: Пробуждение

Шэммиш всегда был точен, словно станционные часы: ровно в восемь он, как и обещал, вошёл в медблок. От вчерашней сонной тишины там не осталось ни следа. В виварии ярко горел свет, животные гремели мисками, Фтисая напевала, приводя в порядок вольеры. Компьютер камеры репарации так же, как накануне, вычерчивал на мониторе причудливые кривые, но в этот раз управлял ими Хиссур, серьёзный, бодрый, будто вдруг помолодевший лет на десять. Едва Шэммиш перешагнул порог, он обернулся, легко поднялся из-за стола и встретил начальника прямым внимательным взглядом. Шэммиш прищёлкнул языком.

— Хвост даю на отсечение, я вошёл беззвучно. Как ты заметил?

— Отражение, — спокойно отозвался Хиссур, взглядом указав на монитор.

Шэммиш кивнул, сразу приняв серьёзный вид.

— Зачем звал?

— Присядем, — сказал Хиссур тихо, вынимая из ящика тонометр.

— Не морочь голову, Хисси, — буркнул Шэмм недовольно, однако, подчинился доктору: сел на скамеечку и позволил надеть себе на плечо компрессионную манжету. — Кому всё это надо?

— Мне, — ответил Хиссур невозмутимо. — Хочу убедиться, что ты не протянешь ноги, свалив все заботы на меня… Ну вот, опять давление повышено, и пульс частит…

— Хватит кривляться, — сердито сказал Шэмм, принимая из рук Хиссура таблетку и стаканчик с водой. — Есть новости?

— Две: хорошая и так себе.

— Начнём с хорошей?

— Ксаш может дышать. Сегодня поднимаем его из камеры. Так что нет необходимости заниматься подлогом, отчёт он отправит сам.

— Понятно. А что за новость, которая так себе?

— Боюсь, содержание этого отчёта нас с тобой не устроит.

Шэммиш вздохнул с облегчением.

— Брось метаться, Хисси. Я просмотрел все расчёты, рентабельность станции…

-…не имеет значения. Наблюдателя прислали с совсем иной целью: он должен оценить уровень опасности разумных существ, населяющих планету, и предложить способы очистки от них территории, пригодной для проживания шен-су.

— Отлично. Если парень найдёт безопасное и простое решение проблемы тахов…

-… то на Тахале будет разрешено поселение и его внесут в план развития колоний.

— Цхат! — коротко шикнул Шэммиш, напряжённым взглядом уставившись на камеру репарации. — Но ведь тахи его едва не отравили. Думаешь, он всё-таки нашёл, как с ними сладить?

— Не знаю. Ксаш не успел расшифровать записи, сделанные им в заражённом секторе. Придётся позволить ему обработать их и составить рекомендации.

— Но ты всё-таки думаешь, что он нашёл способ управлять поведением тахов?

— Скорее всего — да. Так что настоящий его отчёт придётся перехватить и малость подредактировать.

— А сам наблюдатель? Не думаю, что он будет молчать.

Хиссур хмуро кивнул.

— Не будет. Но я попытаюсь убедить его никому не рассказывать правды.

— А если не выйдет?

— Тогда я его пристрелю. А ты прикажешь безопасникам меня ликвидировать, как опасного сумасшедшего. Будет, что предъявить ищейкам из космоохраны.

— Неужели нет другого выхода?

— Придумай его. У тебя есть ещё пара дней.

Встряхнувшись, Шэммиш посмотрел на Хиссура жёстко, взглядом начальника, а не друга.

— Не смей делать то, что сейчас сказал.

— Пойми, Шэмм, коготок увяз — всей птичке пропасть. Если на Тахал придёт «Цефея»…

— Занимайся своими делами, а Ксаша предоставь мне. Возможно, всё не так плохо, как тебе кажется.

Шэммиш решительно поднялся на ноги и покинул медблок.

— Нет, он не понимает, — прошептал Хиссур, грустно глядя ему вслед. А потом добавил громко в сторону вивария: — Фтис! Я в лаборатории. Когда камера закончит цикл, зови.

На крышке камеры репарации зажёгся зелёный сигнал. Фтисая подняла верхнюю панель и принялась осторожно отсоединять уже не нужные катетеры и трубки. С одной стороны, она радовалась, что Ксаш пошёл на поправку и скоро покинет медблок. С другой — ей было немного грустно. Молодой шен-су нравился ей, и, ухаживая за ним, Фтисая в тайне мечтала о том, как при других обстоятельствах отношения между ними могли бы сделаться не только служебными. Но девушка понимала, что когда Ксаш очнётся, едва ли она осмелится хоть знаком, хоть полусловом намекнуть ему о своей симпатии.

Так уж вышло, что Фтисае редко приходилось общаться с близкими по возрасту парнями. В разведку её не приняли, а на сельхозстанциях из молодёжи обычно служат только девушки. Возможно, это разумно и правильно, ведь во время прохождения обязательной общественной службы следует приносить пользу обществу, а не заводить глупые шашни. И уж конечно, только тем из девушек, кто продемонстрировал выдающиеся способности и трезвый ум, будет позволено, вернувшись домой, вносить предложения о выдаче приглашений на поселение. Отцов для будущих детей колонии следует выбирать тщательно, руководствуясь разумом, а не тем, что в клоаке. Фтисая знала, что она талантлива. Учёба у Хиссура давалась ей легко, и она не без гордости полагала, что в выводке своего года станет одной из тех, чьего мнения спросят. Но что она сможет сказать? Все мужчины, которых она видела на Тахале, за исключением придурка Тэффи, были уже не в том возрасте, чтобы представлять интерес. Её начальник, Хиссур, правда, весьма умён и даже с виду ничего, но ведь тоже стар, как помёт динозавра…

Напоследок Фтисая осторожно провела ладонью по зеленовато-серебристой чешуе на груди Ксаша и произнесла задумчиво, ни к кому, в сущности, не обращаясь:

— А всё-таки жаль, что он уже принял приглашение…

— Тебе-то какая разница, — вяло процедила сквозь зубы Тэсса, в это время менявшая перегоревший фотоэлемент у входа в медблок. — Даже будь красавчик свободен, тебе бы ничего не отломилось.

— Почему ты так думаешь? — спросила Фтисая как можно холоднее.

— Потому, что таким парням всегда есть из чего выбирать. И поверь мне, среди них нет дураков, чтобы выбрать для поселения вонючий Рештихетт.

Ксаш приходил в себя тяжело и медленно, словно после многодневного перехода по дикой планете. Лежать было неудобно. Спина затекла, да ещё и в горле скребло, словно там только что побывал посудный ёршик… Тело прямо-таки требовало сменить позу, но двигаться не было сил. Открывать глаза тоже не хотелось. Вдруг приятный девичий голос произнёс: «Доктор, он пришёл в себя». «Медблок Сахи? — разочарованно подумал Ксаш. — А как же Тахал, Хиссур с Шэммишем, Хэтси, Иффен, дурацкий напиток тахов для доброй доли? Неужели ничего не было?»

Он с усилием разлепил веки. Яркий свет резанул по глазам. Над его лежанкой склонился пожилой шен-су с цепким холодным взглядом. Хиссур Хтисс-су.

— С возвращением, — сказал врач с чуть прохладной дежурной учтивостью. — Не пытайтесь отвечать мне, вашим голосовым связкам нужно некоторое время на восстановление. Можете шевельнуть хвостом? Пальцами ног? Рук?

Ксаш пошевелился. Хиссур удовлетворённо кивнул.

— Прекрасно. Есть жалобы? Боли, дискомфорт?

Ксаш осторожно потёр между ключицами, провёл рукой по рёбрам.

— Интенсивность боли по шкале от одного до пяти?

Ксаш показал три пальца.

— Это нормально. Если станет хуже, нажмите вот эту кнопку, Фтисая введёт вам обезболивающее. Завтра, скорее всего, станет легче, и возможно, вы уже сможете вставать. Ещё что нибудь?

Ксаш показал на маленький ноутбук Фтисаи, одиноко стоявший на тумбочке у входа во внутренний отсек.

— Не торопитесь. Как только сможете работать, вам вернут всю вашу технику. Но пока постарайтесь побольше спать и поменьше волноваться. Всего хорошего, оставляю вас на попечение Фтисаи.

Едва за Хиссуром закрылась переборка, Ксаш нажал на кнопку. Появилась та самая девчонка, которой он недавно нагрубил из-за допуска в архив. Глаза её смотрели встревоженно, в руке она держала пару ампул и шприц.

— Помоги встать, — еле слышно просипел Ксаш.

— Нет-нет, что вы, — ответила Фтисая испуганно, — вам нельзя!

Ксаш хитро покосился на неё и с огромным трудом повернулся на бок, явно намереваясь свалиться с лежанки на пол. Ахнув, девушка кинулась к нему, подхватила, поддержала. Несколько секунд Ксаш просидел, крепко держась за её руки, потом хотел было встать, но не удержался на ногах, начал падать.

— Вот видите, — строго сказала Фтисая, перехватывая его и укладывая обратно, — я же говорила, что нельзя пока вставать. Хотите ещё одно одеяло? Я принесу, только закрою створу к животным…

— Не надо, — одними губами, беззвучно попросил Ксаш.

И Фтисая сжалилась.

— Хорошо. Но только обещайте, что не будете вскакивать с лежанки.

Он охотно кивнул. Тогда она не только не стала закрывать створу, но и прибавила в виварии свет, чтобы Ксаш мог развлечь себя, наблюдая за узниками всех четырёх вольеров. В первом из них спал, свернувшись клубком, толстый полосатый кот. Во втором семейка лесных курочек бодро клевала зерно из миски. По третьему бродила из угла в угол лисичка. А в четвёртом…

Встретившись глазами с Ксашем, осунувшийся, лохматый, рябой от следов многочисленных ожогов тах прижался носом к стеклу и удивлённо воскликнул: «Ксашенька?»

Свежий взгляд 2: За стеклом

«Наблюдение за животными оказывает успокоительное действие на пациентов, которым трудно смириться с временным ограничением подвижности», — старательно набрала Фтисая в своём служебном дневнике. И тут же увидела новое уведомление о входящем сообщении локальной сети. Двадцать пятом за последние десять минут. Отправитель — Ксаш Шенн-кха. «Фтис, ящерка, будь добра, принеси зарядную станцию. И чего-нибудь поесть». И подпись — «Твоя недвижимость».

Фтисая со вздохом стёрла последнюю фразу из отчёта о сегодняшнем дежурстве. Да уж, успокоением тут явно и не пахло. Но всё же вернуть Ксашу его ноутбук и излучатели было правильным решением: во-первых, электронная почта и двусторонний излучатель сильно облегчили общение с пациентом, который почти не может говорить, а во-вторых, ей не приходилось больше каждые десять секунд вскакивать и бежать во внутренний отсек по сигналу тревожной кнопки.

В первый раз Ксаш включил при ней излучатель для того, чтобы попросить передвинуть его лежанку в виварий, поближе к вольеру с тахом. Однако он не учёл того, что Фтисая уже имела опыт работы с излучателем в качестве реципиента*, и потому почувствовала гораздо больше, чем оператор хотел ей показать. Например, она узнала, что её подопечному уже давно требуется обезболивание и судно, но он стесняется обратиться за помощью и надеется справиться с обеими проблемами как-нибудь сам. А Ксаш в свою очередь догадался о симпатии к нему со стороны строгого на вид младшего медтехника. И всё же они сумели кое-как договориться. Ксаш пообещал вести себя смирно и беспрекословно подчиняться всем необходимым манипуляциям по лечению и уходу, Фтисая взамен согласилась перенести его к вольеру с тахом и устроить там со всеми необходимыми удобствами. Кто же знал, что обеспечение этих самых удобств будет отнимать у неё столько времени и сил…

Тем временем Ксаш наслаждался жизнью настолько полно, насколько это было возможно в его незавидном положении. Фтисая любезно передвинула его лежанку вплотную к передней стенке вольера. Ивень со своей стороны подтащил туда же служивший ему постелью авкасиликатный настил и устроился рядом.

Лежать в виварии оказалось намного приятнее, чем в закрытом от мира внутреннем отсеке. Кроме вольеров с животными с нового места Ксашу была видна почти вся приёмная и даже небольшая часть коридора. Это давало хотя бы иллюзорное ощущение, что его ещё не вычеркнули из жизни, не списали в утиль, к тому же Ивень своими забавными рассуждениями вносил оживление в монотонную работу по расшифровке записей биоизлучателя. А милашка Фтисая добросовестно старалась сделать пребывание Ксаша в медблоке если не приятным, то хотя бы сносным: принесла держатель для ноутбука и все необходимые кабели, по первому требованию снабжала едой, питьём и просто вкусняшками (заказывая перекус для себя, Ксаш не забывал и про Ивеня), не слишком докучала медицинскими процедурами. Ксаш даже подумал, что после надо будет отблагодарить её за терпение, сделать девчонке какой-нибудь небольшой приятный подарок.

— Слушай, Ксашенька, а зачем тебе надо было притворяться девкой? — вдруг спросил Ивень. — Не, я на тебя обиды за то не держу, но просто любопытно. Случись на твоём месте кто из наших, постыдился бы.

Ксаш покосился на таха чуть удивлённо, но всё же ответил:

— Я выбрал образ, вызывающий наименьшее желание меня убить. Согласись, это сработало. Кстати, как ты узнал, что я не тот, за кого себя выдаю?

— Сидючи в этом садке, чего только не узнаешь… Стена-то прозрачная, делать нечего, смотри себе, мотай на ус. Девок — их всегда по повадке распознать можно, будь они хоть в платках, хоть в чешуе. Я всё глядел, как Фтиска тебя беспамятного обхаживает, глядел, да и понял: у ней тут сердечный интерес имеется. Ну, не к другой же девке, ясен пень.

По коридору неторопливо проплыла Тэсса.

— Ишь какая трупёрда** пошла, — заметил Ивень, глядя в излучатель. — Чего это у вас тут одни девки кругом? И с оружием, и так… Парни-то где?

— В основном учатся, — мысленно ответил ему Ксаш. — После они проходят стажировку и могут выбрать себе работу либо в разведке, либо на производственных станциях, где требуются руководители.

— А девок, значит, не учат? Ну и правильно, нечего баловать. Их дело — у печки.

— Нет, почему же. Девушки проходят обучение во время общественной службы. Ограничений в выборе специальности никаких нет, кроме, разве что, медосмотра для тех, кто хочет служить в охране или разведке. Просто у девушек не так много времени для совершенствования в профессии: достигнув зрелости, они обязаны вернуться на родную планету. Лучшие из них станут матерями следующего выводка.

Ивень солидно кивнул.

— Вот в кой-чём вы, змеи, прям очень дельный народ. И девки, я смотрю, у вас воспитаны правильно: ни вредности, ни прекословия. Фтиска, вон, бегает у тебя всё утро, как ссаный веник, и хоть бы раз чего вякнула. А всё потому, что сызмальства научена смирению и порядку. А вашему брату, значит, и вожжи в руки: смотри да выбирай.

Ксаш усмехнулся про себя и лишний раз отметил эту удивительную способность тахов: стремительно привыкать ко всему новому, легко включая незнакомое в круг обыденных представлений. Ивень рассуждал о станционных девушках так, словно принадлежал к одному с ними народу. И следовало признать, что внешнюю их привлекательность он оценивал с точностью урождённого шен-су. Однако о жизни и устройстве общества шен-су Ивень рассуждал, примеряя увиденное на станции к традициям своей кровной родни. Пришлось его разочаровать.

— У нас право выбора партнёра принадлежит женщинам. Общественная служба даёт им возможность присмотреться к тем шен-су, под началом у которых они обучаются и работают. После, вернувшись в родные дома, девушки выскажут свои впечатления и предпочтения совету матерей, а те решат, кого пригласить на планету для продолжения рода.

Отталкивающе подвижная морда таха*** сложилась в обиженную гримасу.

— Эй, да как же так? А остальные-то что?

— Работают. Совершают открытия, исследуют и осваивают дикие миры, развивают товарные станции, снабжая населённые планеты всем необходимым. Обучают и воспитывают будущих матерей.

— И всё?

— Это очень почётная жизнь, полная смысла и пользы. Что может быть интереснее, чем каждый день узнавать новое и трудиться на благо своего народа?

— А как же семья, дети?

— Мы не живём семейными группами. Дети — достояние всей общины, их следует растить и обучать одинаково тщательно, независимо от того, кто отложил то или иное яйцо, и кто участвовал в его оплодотворении. Разделение на основании данных о происхождении бессмысленно и вредит развитию народа в целом.

Убедившись, что столь сложная мысль в полной мере дошла до неразвитого разума собеседника, Ксаш вдруг с изумлением понял, что тах его… жалеет! А Ивень провёл ладонью по стеклу, словно пытался погладить Ксаша по плечу, и произнёс искренне и просто:

— Слышь, Ксашенька… Может, ты того? Передумаешь? Оставайся жить у меня. Плевать, что ты парень, нашим со стороны это не понятно****.

Ксаш был настолько ошеломлён этим странным предложением, что даже не знал, что о нём подумать. Ивень, приняв тишину в мыслях Ксаша за согласие, поспешил развить свою идею:

— Потом, чтоб тебе не скучать, сманим с этого змеёвника какую из девиц, хоть ту же Фтиску. Будешь жить себе на болоте, как твои змеиные боги велят, изучать, что душе угодно, а для людей считаться моей большухой*****. А я когда меньшицу в дом возьму, накажу ей, чтобы к тебе со всем почтением…

Наконец, Ксаш опомнился и остановил его:

— Нет, я не могу. У меня уже есть обязательства.

И Ивень сразу понял, о чём речь.

— Так ты, значит, вроде как сговорённый, — подумал он грустно. — Кто хоть она? Или вам заранее знать не полагается?

— Специально о таком не сообщают, но я догадываюсь, кому обязан приглашением. Со мной служила одна девушка, Тсэра Шенн-су. Наша группа занималась разведкой на дикой планете: нужно было искать подходящие для ведения хозяйства места и расставлять маяки, по которым после будет ориентироваться исследовательская станция. Мы с Тсэрой работали вдвоём возле обрыва и попали под песчаную осыпь. Когда нас накрыло, на мне была усиленная защита, с дополнительными костями и мышцами, поэтому чтобы спастись, я, стоя на четвереньках, удерживал спиной наползающий сверху песок, а Тсэра лежала подо мной и копала. Ей удалось пробиться к краю осыпи, но как раз в тот момент, когда она вылезла на свободу, у меня сломались одна из костей брони и парочка моих собственных. Меня завалило и сильно помяло. Тсэра успела позвать на помощь, меня откопали, но потом пришлось довольно долго лечиться. Когда я выздоровел, Тсэры среди разведчиков уже не было: срок её службы подошёл к концу и она улетела домой, на Шенн. А вскоре и я получил приглашение поселиться на Шенне. Думаю, этой честью я обязан именно Тсэре. Хотя есть вероятность, что кому-то из старших матерей показались полезными мои исследования******.

— Да, дела, — вздохнул Ивень. — Значит, зря Фтиска по тебе сохнет. Слушай, а позови-ка её к нам, пускай принесёт чего пожрать?

Примечания:

* Реципиент - принимающая сторона, получатель.

** Трупёрда - неповоротливая женщина пышных форм (старинное простонародное обзывательство).

*** У шен-су, в отличие от людей, мало мимических мышц и довольно плотная чешуя на лице. Из за этого мимика шен-су для людей почти не читаема, а подвижные, выразительные лица людей кажутся шен-су бесформенными и некрасивыми.

**** У рептилий половые органы находятся внутри клоаки. Отличить самца в не возбуждённом состоянии от самки не всегда возможно.

***** Большуха - старшая жена.

****** Догадка Ксаша очень близка к истине. На самом деле девушек не спрашивают об их предпочтениях, старшие матери сами выбирают для них будущих мужей, делая выводы из докладов девушек, хорошо показавших себя на службе, анализируя их служебные дневники и изучая личную информацию о тех шен-су, которые на основании этих данных кажутся им достойными поселения.

Свежий взгляд 3: С точки зрения охотника

Всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Посиделке с Ксашем тоже скоро пришёл конец: вечером Фтисаю сменил противный сухощавый змей сивой* масти. Его Ивень самым первым научился отличать от прочих: узор на коже, у молодых змеелюдов яркий, коричнево-медный, у этого то ли в силу возраста, то ли просто от вредности нрава вылинял до оттенка печной золы.

Поначалу Ивень больше всех боялся здоровенной змеючки, ходившей в чёрной чешуе. Та всегда придерживала его железным ухватом, пока Фтиска прибиралась в Ивеневой клетушке или колола его самого тонкими иглами и мазала едкой жижей ему глаза. После, подробно наблюдая жизнь змеёвника, Ивень понял, что по-настоящему опасаться следует именно сивого. Это он раздавал всем вокруг распоряжения, командовал и зверьём в садках, и чёрной дурищей, и хлопотливой Фтиской, и прочими змеями, зачем-либо забегавшими в его горницу**.

Впрочем, ходил тут изредка ещё один змеюк, перед которым даже сивый вскакивал с места и лебезил, словно холоп*** перед господарем. Похоже, тот был в змеёвнике самым главным, а сивый при нём служил наподобие гарнизонного лекаря. Фтиска же была, как понял Ивень, у сивого в ученичестве: бегала по поручениям, ухаживала за зверьём и больными, помогала в лекарских делах.

Очень часто Ивень наблюдал, как она вечерами, пока в горнице никого нет, сидит у окошка, пялится на улицу, либо тычет чего-то в своей волшебной книжке. «Ухажёров, небось, высматривает да себе ворожит, — думал Ивень с насмешкой. — Только кто ж на такую замухрышечку позавидует? У чёрной, вон, корма вдвое шире. А на ту загузастку****, что меняет свечи в сенях, даже наш сивый пенёк порой слюни пускает. Видать, у змеев в девках особо ценится дородство. Хотя кроме него надо б и на рукодельность да тороватость смотреть. Вот взять хоть Фтиску: лядащая, зато работает споро, не лагодничает. А та, со свечами, еле колышется. Сразу видно, что печная ездова*****».

Фтиска хоть телесами не вышла, мнила о себе высоко. Раз к ней заглянул один змей. (Чем змеи отличаются от змеючек, Ивень, приглядевшись получше к сивому лекарю и к змеиному воеводе, тоже научился понимать. Их в змеёвнике было немного, всего пять или шесть; телом змеи были стройнее и уже в маклоках, зато хвосты имели широкие у основания, а у змеиных девок наоборот, при широком задке начало хвостика всегда было узким и тонким.) Этот змей сперва, вроде, жалобился ей, чтобы глянула по лекарской части, а потом — давай лапы тянуть, куда не след. Так Фтиска на него нашипела весьма сурово и живо выставила из горницы вон. Но каких-то порошков с собой всё же дала.

Зато обмывая погружённого в колдовской сон Ксашеньку, она подолгу водила губкой по пёстрой, узорчатой чешуе на его спине и гладкой, зеленовато-серебристой — на брюшке, задумчиво вглядывалась в его тонкое, на особый лад красивое лицо, а однажды даже осторожно прикоснулась к его губам своим раздвоенным язычком. И тут же отстранилась, пугливо косясь по сторонам. Не мудрено, что после, когда Ксашеньку разбудили и достали из слюдяного гроба, Фтиска охотно выполняла все его прихоти, даря вниманием и Ивеня заодно. Она и так-то была девушкой доброй: мазала болячки и колола иголками всегда с жалостью, стараясь не причинять лишней боли, и делала это не по своему почину, а лишь по приказу сивого. Тот же, оставаясь на ночь, никогда особо не церемонился: жратвы накладывал куда меньше, а забирая кровь, обходился без помощи черночешуйчатой, держал сам, притом крепко и грубо, и иглой колол безо всякой бережливости.

Как-то раз, обманувшись внешней хрупкостью хвостатого злыдня, Ивень попытался было вырваться у него из рук и сбежать. Змей, однако, не только в два счёта скрутил и притиснул парня носом к полу, но ещё и ткнул его костлявым пальцем в шею, пониже затылка. И ткнул-то, вроде, совсем не больно, но тело вдруг обессилело и обмякло, словно сделалось чужим. Позже оцепенение сошло, оставив по себе лишь слабость и лёгкую дрожь, но Ивень хорошо запомнил жуткое состояние полной беспомощности. Впредь он решил не нарываться и покладисто позволял делать с собой всё, что было угодно его мучителю. Да и куда бы он подался, окажись сивый змей чуть менее ловким? Прежде, чем очертя голову кидаться прочь из лечебной горницы, следовало хоть вчерне разобраться, куда бежать.

Исподволь наблюдая за Фтисаей и её наставником, сивым Хиссуром, Ивень вызнал, где они хранят съёмную чешую. Если б Фтиска хоть раз позабыла как следует закрыть садок, можно было б взять какую побольше, натянуть на себя, напихать в хвост тряпья и, прикинувшись змеем, затеряться в змеином посаде. Однако Фтиска была внимательна и такой возможности Ивеню не предоставляла, а её здоровенная товарка решительно пресекала любые попытки вырваться на свободу силой.

Окон змеи никогда не отворяли, и даже часто закрывали их наглухо хитрым образом: нажимали на кнопку — и окно темнело, будто под плотной ставней. Знать, окна те были сделаны лишь для свету, и была в них какая-то колдовская хитрость: виды за ними открывались не всегда одни и те же, а иной раз вместо улицы за стеклом светились причудливые цветные линии или змеиные руны. Проветривали же горницу не через окна, а отворяя под потолком особый продух. Днём из него вылезали страшенные жуки, каждый величиной с ведёрное дно. Они ползали везде: и по стенам, и по потолкам, беспрепятственно проникая в любую щель длинными языками. Ивень сперва опасался их, но потом разглядел, что они находят и жрут только грязь с пылью, а живых Маэлевых тварей не трогают. Кот, сидевший в соседнем с Ивенем садке, порой даже залезал на спинку к такому жуку и с невозмутимым видом разъезжал на нём, покуда тот не перебирался с пола на стену или потолок. Ивень как-то попытался, уподобившись коту, оседлать жука и добраться на нём до продуха, но жучьи лапки оказались для этого слабоваты, под весом Ивеня грязеед сразу съезжал по стене вниз. Поймать же нескольких оказалось невозможно: пока один жук находился в садке, туда ни разу не заползал другой.

Убедившись, что без посторонней помощи на волю ему никак не попасть, Ивень много надежд связывал с пробуждением Ксашеньки: ну в самом деле, не чужие же они друг другу, считай породнились. Ксашеньке-то, вроде, не заказано ходить везде свободно. Вот, глядишь, пойдёт в лес по своим делам, да и Ивеня с собой прихватит. Именно об этом Ивень изо всех сил старался думать, таращась в колдовской синий камень. Однако мысли его, как на грех, скакали с пятого на десятое, точно белки по ветвям: то не шла из головы Фтиска с её дурной любовью, то одолевали раздумья о нелёгкой и странной жизни змеев вообще… А Ксашенька и не мыслил никуда идти, знай валялся на лежанке, надев на голову колдовской венец, и поглядывал в светящиеся страницы книги. Ивень пытался отвлечь его от чар, напомнить о земном: о еде, девках, приключениях в лесу, даже дразнился местами, чтоб хоть вывести из себя… Тщетно.

А потом приполз Хиссур и всех разогнал по местам: Фтиску отправил домой спать, а лежанку Ксаша приказал вернуть на место, в маленькую светёлочку. Но прежде велел принести какую-то подпору, вроде загончика с трёх сторон, высотой змею по пояс, и заставил Ксаша подняться и постоять немного, опираясь на неё. И вот тут Ивень с тоской понял, что Ксашенька ещё очень плох: стоял он с трудом, дрожа и поблекнув чешуёй, а после, опустившись на постель, затих и долго лежал неподвижно, тяжко водя боками. Хиссур дал ему выпить тёмной микстуры через рожок, позвал черномазую и распорядился, чтобы она отодвинула лежанку с Ксашем туда, отколь её вытащила Фтиска.

Затем настал черёд Ивеня. Он думал, что Хиссур, как обычно, придёт ковырять его острой иглой, отсасывать кровь в прозрачную скляночку, но тот нынче сам возиться с пленником не пожелал: сделал распоряжения холопке и уселся к большому окну. Дылда в чёрной чешуе наполнила миску Ивеня едой, сверху накапала в неё из маленькой скляночки и зашла в садок. Обеими руками змеюка бережно удерживала полную миску, и потому ухват с собой не взяла. Призывно пощёлкивая языком, она подошла к выступу, заменяющему Ивеню стол, на миг отвернулась, чтобы поставить на него миску…

Это была воистину улыбка Небесных Помощников. Не раздумывая ни мгновения, Ивень прошмыгнул у неё за спиной и опрометью бросился в приоткрытую дверь. Чёрная услышала, метнулась за ним - но было поздно.

Вихрем промчавшись через лечебную горницу, Ивень выскочил в коридор, в три прыжка достиг поворота. Быстро обшарив глазами открывшийся вид, беглец заметил дверцу, за которой скрывалась невеликая каморочка. Заскочив в неё, Ивень попытался закрыть за собой дверь, но та не поддавалась. Зато рядом с ней вдруг вспыхнула целая россыпь разноцветных мелких бусин. В отчаянии Ивень шлёпнул сразу по нескольким. В каморочке загорелся неяркий свет, дверь беззвучно закрылась, и Ивень почувствовал, как его потащило вместе с каморкой куда-то вниз, словно кто-то невидимый наклонил колодезного журавля, опуская в воду ведро.

Примечания:

* Сивый - седой.

** Ивень считает медблок "горницей", а не просто избой, принимая мониторы компьютера за окна.

*** Холоп - безземельный слуга.

**** Загузастка - женщина с выдающейся пятой точкой.

***** Печная ездова - лентяйка, любительница лежать на печи.

Свежий взгляд 4: В змеиной шкуре

Каморка прекратила движение, дверь плавно отъехала в сторону. Ивень выскользнул наружу и замер, чутко прислушиваясь к звукам вокруг. В проходах стояла тишина, но не глухая и мёртвая, а разбавленная смутными шорохами текущей рядом жизни.

Внешне коридор ничем не отличался от того, в котором находилась горница лекаря, только охотничья чуйка да острый нюх подсказывали Ивеню, что он находится в совсем другом месте. Стараясь ступать как можно тише, он вернулся к повороту и выглянул из-за угла. Там, где должен был находиться вход в лекарню, тоже виднелась открытая дверь, только тянуло из-за неё не змеиными снадобьями, а особым духом, который исходил обычно от жуков — грязеедов.

Ивень подкрался, осторожно заглянул внутрь. В приёмной горнице, очень похожей на обиталище злыдня Хиссура, сидел тот самый змей, что давеча получил от Фтиски нагоняй и полный отворот. На столе перед ним лежало тело в серебряной чешуе, а змей, насвистывая по-своему, увлечённо ковырял железным крюком у него в горле. Опасаясь, что невольно стал свидетелем какого-то жуткого злодейства, Ивень затаил дыхание, но любопытство надёжно приковало его к месту, заставило продолжать смотреть. Змей между тем с усилием повернул свой инструмент, вдавливая его глубже в зазор между чешуинами под челюстью жертвы. Ноги и руки серебряного мелко дрогнули, хвост внезапно хлестнул, зацепив змея острым кончиком по плечу. Тот шикнул коротко и зло, отбросил крючок и, придавив царапину ладонью, ушёл куда-то за загородку.

Лёгкими шагами Ивень вбежал в горницу, остановился пред столом — и едва сдержал смешок: серебряная броня хоть и сохраняла очертания змеелюдьего тела, на самом деле была пуста. У шлема, похожего на длиннорылую башку, погнулась пластина, «челюсть» заклинилась и перестала открываться. Змей, служивший здесь оружейником и кузнецом, пытался открыть её для починки. Проколов кожу между защитными пластинами и подцепив крючком спрятанный внутри рычажок, мастер, как видно, по неосторожности задел какой-то механизм, приводящий в движение весь доспех, и из-за того получил случайный удар.

Но тут в глубине оружейной послышались шаги: змей возвращался назад. Ивень заметался, ища, куда бы спрятаться. На глаза ему попался шкафчик, точно такой же, в каком в лекарне хранили комплекты чешуи. Только если у Хиссура он всегда был заперт на специальный ключ, то здесь дверца оказалась слегка приоткрытой. Ивень распахнул её настежь, быстро ввинтился в полку и снова прикрыл за собой дверь.

После ему долго пришлось пролежать неподвижно, боясь почесаться лишний раз и скрадывая дыхание. Это было нелегко, ведь воздух за пределами садка в лекарне оказался влажен и удушливо затхл, словно смешан с болотной водой. Но если Ивень маялся, обливался потом и с трудом переводил дух, то змей - оружейник был вполне всем доволен. Сперва он возился с починкой серебряной чешуи. Закончив работу, достал из-под стола мёртвого жука, поковырял у того по бокам тонким долотом, открутил какие-то мелкие штырёчки, нажал под панцирем с двух сторон, и жучья спинка вдруг с сухим щелчком открылась, словно крышка ларца. «Так вот оно что, — подумал Ивень, — значит, жуки эти вовсе не живые, а сделанные змеями, ползать же и жрать грязь их заставляет колдовство. Интересно, мастер этот — тоже колдун, или так, по ремесленной части? Если колдун, то как бы он меня не учуял…»

Однако удача всё ещё не отвернулась от Ивеня. Раньше, чем он успел окончательно растерять терпение, пришла толстозадая змеючка. Как же смешно она кривлялась, пытаясь охмурить мастера! Изгибала своё длинное тело так и эдак, выпячивая соблазнительные округлости, вздыхала, томно закатывала оранжевые глаза… Только там и вабить-то было не надо. Лишь она вошла, мастер на жука и глядеть забыл, всё только на девку косился. Ну, и добаловался. В нутре у жука вдруг что-то вспыхнуло яркой синей искрой, запахло гарью, а змей отпрыгнул прочь и заплясал на месте, коротко пошикивая и тряся обожжённой рукой. Змеючка тут же кинулась к нему с охами и ахами (а вернее сказать, фшиками и пфыками), захлопотала тревожно и бестолково, а потом утащила страдальца в смежную светёлку, лечить да утешать. Справедливо рассудив, что управятся они там не скоро, Ивень выкатился из полки, сгрёб со стола серебряную чешую и на цыпочках устремился в коридор.

Найти уголок, в котором можно спрятаться от досужих глаз, оказалось той ещё задачей: у змеев везде был ровный свет, в коридорах чисто и пусто, двери же, иногда попадающиеся в стенах, были заперты и не имели ручек. Наконец, Ивень плюнул на поиски укромного места, просто уселся на пол посреди прохода и принялся разглядывать свою добычу.

Внутренняя подложка серебряного доспеха оказалась прочной, но на удивление гибкой. И она легко растягивалась, так что Ивень сумел влезть в чешую. Вот только внутри обнаружились жёсткие опоры вдоль хребта и костей рук и ног, соединенные между собой упругими тяжами. Они грубо вдавились в тело. Ивень поёрзал, пытаясь уменьшить боль, внутри доспеха что-то тихо щёлкнуло, опоры сдвинулись с мест и обхватили его надёжно и удобно, словно панцирь — зубатку*. Упругие тяжи легли вдоль его собственных мышц, делая каждое движение более мощным и резким. Ивень подпрыгнул пару раз на пробу, и могучие новые мышцы подбросили его едва не до потолка. «Ишь ты, — подумал он, дивясь внезапно обретённой силе. — Теперь понятно, почему Ксашенька тогда чуть хвостом махнул — а меня с ног долой. Может, теперь я и до жучиного лаза допрыгнуть сумею?»

Пробежавшись по коридору, Ивень нашёл под потолком продух. Допрыгнуть до него удалось, но края были гладкие, а сам лаз выходил из стены с наклоном к полу, так что зацепиться за него не представлялось возможным.

Придумать что-либо новое Ивень не успел, в коридоре послышались шаги и змеиные голоса. Поскольку Ивень был одет в чешую, бежать и прятаться не имело особого смысла, но и сталкиваться со змеелюдами нос к носу, не разумея их речи, тоже не следовало. Поэтому Ивень защёлкнул на себе шлем, повернулся спиной к проходу, из которого слышались шаги, и уверенно направился обратно, к каморочке, привезшей его к змеиным мастерским.

Вход в каморочку оказался закрыт. Ивень подошёл, вежливо постучал о притолоку. У порога бледно засветилась полоса наподобие придверного коврика. Парень осторожно потрогал её ногой, убедившись, что ничего плохого не происходит, встал на неё, и дверца каморки плавно отворилась. «Ого, — подумал Ивень. — Вот, значит, как тут это работает». Шагнув внутрь, он нашёл на стене кнопки, по которым так опрометчиво шлёпнул в прошлый раз, присмотрелся. Как только Ивень пододвинулся достаточно близко, они ожили, засветились разными цветами. Написанных на них рун Ивень не понимал, но здраво рассудил, что обиталище змеев находится под болотом, значит, выход из него должен быть где-нибудь наверху, и нажал самую верхнюю кнопку.

Когда дверь каморочки открылась вновь, перед Ивенем очутилась целая компания змеючек в чёрной чешуе. Все они были в расстёгнутых шлемах и оживлённо перешёптывались между собой. Ивень поспешил выйти в коридор и уверенным шагом пошёл прочь. Куда — он понятия не имел, но стоять и дожидаться, чтобы змеючки заинтересовались им, явно не следовало.

Коридор представлял собой замкнутое кольцо, соединяющее две весьма просторные залы. Пробежавшись по кругу, Ивень с неудовольствием обнаружил, что на этом поверхе довольно людно. Или правильнее сказать «змейно»? В проходе Ивень насчитал четыре передвижные каморки: две маленькие, наподобие той, в которой он добрался сюда, вмещающие около десятка человек, и две попросторнее, в которые кроме людей влезла бы хоть даже телега с лошадью. Из одной такой на его глазах две змеючки в зелёном и с застёгнутыми шлемами вытолкали здоровенную повозку. Ивень с деловым видом пристроился сзади и пошёл за ними следом. Никто не обратил на него внимания.

Повозка медленно прокатилась по коридору и въехала в зал. Там уже стояли на специальных подставках три таких же, и змеелюды в зелёном тщательно отмывали их водой из длинных гибких труб, а потом из других труб обдували досуха воздухом. В глубине зала Ивень заметил важного змея. Тот прохаживался среди работающих змеючек, делал им какие-то замечания и потыкивал пальцем в колдовскую книгу. Наконец, одну из повозок, чистую и высушенную, сняли с подставки и закатили в отдельный загончик. Змеючки вышли обратно, плотно прикрыли дверь, а змей ткнул что-то на маленькой коробочке, и над входом в загончик зажглась зловещая красно-чёрная надпись. Ивень смотрел бы и дальше, но тут сзади подкатилась ещё одна повозка, на него зашипели, и он поспешил освободить проезд.

В зале на другом конце поверха было ещё оживлённее. Там толпились змеючки в чёрном. Надзирали за порядком двое в зелёной чешуе. Защёлкнув шлем и повесив за спину сумку вроде той, что была у Ксашеньки, каждая змейка подходила к столику, за которым сидел зелёный. Тот смотрел в свою колдовскую книгу, проверял поклажу, потом змейка прикладывала к специальному месту на его столе блестящий плоский листик не больше берёзового и проходила в другую половину зала. Там змеючки разбирались в десятки, к каждому десятку подходили ещё две, покрупнее и покрепче с виду, вооружённые самострелами, и вся компания покидала зал через дверь в дальней стене, тут же плотно закрывавшуюся за ними. «Видать, это и есть ход наверх, — подумал Ивень. — Только мне-то им не пройти. Больно много сложностей: и змей, вон, глазеет, и листик прикладывать надо… Может, с повозкой как-нибудь?» Но тут в его сторону направился один из зелёных. Изобразив крайнюю занятость, Ивень поспешно зашагал прочь.

Вернувшись к передвижной каморочке, Ивень втиснулся в неё вместе с десятком змеек и поехал опять вниз. Каморочка останавливалась два раза. В первый из коридора пахло змеиной едой, там выбежали почти все змейки. Оставшиеся три вышли поверхом ниже, а Ивень нажал на самую нижнюю кнопку и поехал дальше. Каморка опять привезла его к мастерским.

Внимательно прислушавшись и убедившись, что здесь по-прежнему пустынно и тихо, Ивень мышкой проскользнул мимо мастерской и отправился исследовать коридор. Тот и здесь описывал кольцо, соединяющее между собой два обширных зала. В первом на подставке стояла полуразобранная повозка. Под ней возились двое в чёрной чешуе, так что Ивень поспешил как можно тише прокрасться мимо. Зато во втором зале было пусто, только в углу высилась аккуратная стопка жуков, не то спящих, не то неисправных. Некоторое время Ивень смотрел на них, потом перевёл взгляд на продух под потолком... А потом его осенило. Он принялся таскать жуков под продух и укладывать их заново друг на друга, словно кирпичи.

Пусть жуков было не так много, чтобы построенная стеночка достигла потолка, этого и не требовалось. Вскарабкавшись на спинки жуков из верхнего ряда, Ивень сумел засунуть в продух голову и обе руки. Пошарив вслепую по стенкам, он нащупал решётку, схватился за неё и подтянул себя вверх. Оказалось, что решётка открывается в помещение, так что, повиснув на ней, Ивень заодно открыл себе проход. С огромным трудом, пыхтя и обливаясь потом, он кое-как втиснулся в жучиный лаз и, извиваясь, как червяк, пополз по нему. Что его ждёт дальше, он даже не пытался себе представить.

Примечания:

* Зубатка - вымышленное существо, сухопутный хищный крабик, живущий в Торме. Тело зубатки от любых напастей надёжно защищено прочным хитиновым панцирем. Если бы Ивень видел когда-нибудь черепах, он бы, наверное, сравнил экзоскелет чешуи с панцирем черепахи, но черепах в Торме не водится.

Свежий взгляд 5: Истинный облик

Обвыкувшись в доме Болотницы, Брусничка понемногу, исподволь превратила его в подобие человеческого жилья. Из камней и глины, что натаскал Топляк, сложила печурку, полы застелила плетёными из рогоза половиками, а окошко занавесила собственным платком. Раздобыв неведомо где топорик, Топляк вытесал для неё стол и грубые лавки. Одного только этлы не позволили: украсить оконницы и дверь оберегами от недоброго глаза и тёмных сил. Но и без этлова дозволения Брусничка тайно нарисовала угольком в красном углу Небесное Око и каждое утро кланялась ему, осеняя себя охранными знаками.

Вот и сей миг, затеяв пироги, она прежде всего шепнула над подошедшим тестом «Озари Маэль» и очертила над квашнёй пальцами, собранными в щепоть, круг, пересечённый крестом. Малышка Мара, шаловливо хихикнула, а потом, изобразив на личике преувеличенную серьёзность и даже от притворного усердия высунув кончик языка, передразнила её жест.

— Ыгы-ага, — строго промычал Топляк. — Уыыы аа.

С некоторых пор Болотница стала позволять ему входить в дом, но не дальше матицы*, так что он сидел теперь перед дверью на нищей** лавке, и плёл что-то странное из сухой болотной травы.

— Вот ещё, — ответила ему Мара, капризно скривив губки, — будет тут всякий пенёк мне указывать, что этле делать вместно, а что — нет. А ну кыш отсюда, неотёсок!

— Ы, уа, — угрюмо буркнул Топляк, поднялся с лавки и вышел вон.

— Зачем его обидела? — с укоризной заметила Брусничка. — Нехорошо. Топляк нас с тобой от любого зла охраняет, и в доме всегда что надо починит, и дровишки в печи горят, что им наколоты, и камни, из которых печь, им принесены.

Но маленькая этла вовсе не чувствовала себя виноватой.

— Раз такой обидчивый, пускай топает к себе в болото. Да и болото, кстати, не его, а моё. Захочу — вовсе выгоню вон. Больно он тут нужен, пень скрипучий.

— Он, может, и пень, а душу имеет живую. И правильно понимает, над чем смеяться не след. И вообще, над квашнёй ссоры затевать — хуже не придумаешь, тесто не взойдёт.

— Это у тебя не взойдёт. А я этла, прикажу, и взойдёт, как миленькое.

Брусничка, нахмурившись, сложила руки на груди крендельком и сказала:

— Этла, значит? Ну и сиди себе тогда без пирогов.

Голубые глазёнки Мары распахнулись во всю ширь, ротик округлился. Несколько мгновений она с изумлением разглядывала дерзкое существо, вздумавшее ей перечить, а потом спросила:

— Как? Неужто не станешь печь?

— Испеку, да только угощать стану лишь тех, кто умеет себя вести: силой впустую не бахвалится, друзей моих почём зря не обижает.

— Прикажу, так и угостишь, — заявила Мара, тряхнув кудрями.

— Приказывай, на здоровье. Только я тебе не придорожная трава, а человечья дочь, и слушаться супротив своей воли никого не обязана.

Мара насупилась, губы её задрожали от обиды. Уж очень ей не хотелось уступать простой человечке, пусть та и была кругом права. Но пирогов отведать весьма хотелось. Откликаясь на мысли маленькой этлы, воздух вокруг налился тяжёлой влажной духотой, словно накануне грозы. Брусничка сжалилась и сказала примирительно:

— Ну, а будешь умницей и повинишься перед Топляком, сделаю для тебя самый вкусный пирог, с мёдом и малиной.

Однако виниться Мара не собиралась ни за какие пироги. Топнув босой ногой, она закричала:

— Вот ещё! Пусть сперва назад человеком станет!

Теперь настал черёд Бруснички удивляться.

— Он — человек?

— Так только, по названию. А по сути своей пень болотный и есть. Отец ему запретил к плотнику в ученичество идти — он и не пошёл, хоть сам желал учиться, и дар к делу имеет. Отец повелел жениться на девушке, которую он никогда в глаза не видал — он ту, с которой прежде миловался, оставил и побрёл исполнять отцову волю, словно деревянная чушка. Как же, почтительность к старшим, верность традиции! На него мама наложила проклятье истинного облика: пока настоящим человеком не сделается, нечего ему выглядеть, как человек.

— Ой, — только и смогла вымолвить Брусничка.

А Мара, почуяв, что некому её урезонить, добавила дерзко:

— Да и ты тоже хороша: толкуешь тут мне о человечьем праве свободной воли, а сама коза козой. Люди за свою жизнь перед богами отвечают и идти должны туда, куда сердце зовёт, а не туда, где еда в корыте насыпана. Какой же ты человек? Вот, погляди!

Вытащив из угла Болотницыно волшебное корыто, Мара плеснула в него воды из ведра, подтащила за руку Брусничку. Та заглянула внутрь — и отпрянула в ужасе. С блестящей водяной поверхности на неё вместо человеческого лица глядела самая настоящая козья морда: мохнатая, длинноухая, с мокрым носом, раздвоенной верхней губой и жидкой бородёнкой!

Даже не отерев рук от муки, Брусничка бросилась из избы вон. Злые Марины слова обожгли её, точно крапива, которой стегала в детстве за проказы старая бабка: не так больно, как стыдно. Верно говорят, что этл всегда правду покажет. Почему она ушла с Болотницей, бросила брата в беде? Почему не стала искать пропавшего Ивора? Утешилась тем, что видела их живыми в зеркале вод, заботу о них чужим людям доверила, а сама осталась жить там, где тише да удобнее. Где всё, как дома, только что куры размером покрупней. Думать не надо, тревожиться не о чём не надо, ну, а Мара хоть и подбрасывала порой хлопот, так дитя ведь, вещеё да капризное, но дитя… А она сама что? Почти взрослой себя числила, а в поступках оказалась не так-то и разумна. Спрашивала у Болотницы о чудесах мира да о землях чужедальних, а о том, как ей домой воротиться, не спросила; о том, как можно брата из змеиного плена вызволить, не полюбопытствовала ни разу. Как есть, коза: пригнали хворостиной, доют да стригут, а ей и ладно, лишь бы кормили в срок.

Подумав, Брусничка твёрдо решила, что нынче же попросит у Болотницы, чтобы та отпустила её домой: поработала — и будет, пора честь знать. А коли не отпустит Болотница добром, придётся без дозволения уйти, самой дорогу через топи искать. А что козья морда отросла, так оно, конечно, неприятно, но ничем ведь не мешает. Придётся, видно, к бабке Кабанихе сбегать: она, может, ведает, как такое проклятье избыть…

Вдруг Брусничка заметила Топляка. Тот сидел на кочке у самой воды, грустно повесив свою корявую, обросшую мхом голову.

— Ты не сердись на Мару, — сказала ему Брусничка. — Глупенькая она ещё.

— Э-эх, — отозвался Топляк почти по-человечески и ссутулился ещё больше.

Поглядев на его уныло согнутую спину, Брусничка как-то сразу встрепенулась и даже рассердилась слегка.

— Нечего вздыхать, — заявила она решительно. — Ты всё правильно ей замечание сделал. И впредь на себя кричать не дозволяй: ты работник, а она — пигалица ещё.

— Я а-у, — ответил Топляк. — О-аа ааина оть.

Иногда Брусничке вдруг начинало казаться, что она понимает Топлякову неясную речь. Вот и сей миг ей подумалось, что она уловила смысл его слов.

— А коль знаешь, так чего пятишься, будто в чём виноват? — воскликнула она. — И что с того, что Мара хозяйкина дочь? Тем более должна она разуметь, кто ей добро делает, и уметь благодарной быть.

— Маа эа, не еоек. Ы- эй э овня…

— Тьфу… Эдак ты скоро совсем задеревенеешь! Знать своё место — оно, конечно, хорошо, но ведь надо и уметь за себя постоять. Сидишь вечно, как пенёк…

— А ы фсё оаеша, ак оза. Ога уэ ас-тут, — обиженно пробубнил Топляк.

— Какие такие рога? Нет у меня никаких рог! — Брусничка испуганно провела ладонью по лбу. И с некоторым трепетом ощутила под девичьей повязкой два твёрдых бугорка. — Охти мне, этого только не доставало…

И она, не выдержав, захлюпала носом, закрыв лицо рукавом. Рядом зашуршало и заскрипело, а потом по Брусничкиному платку сверху словно поскребла корявая ветка: это Топляк поднялся с места, подошёл и принялся утешать её, гладя по голове:

— У оы? О-оые ожки, аенькие.

— Да, — всхлипнула Брусничка, размазывая слёзы по шерстяным щекам, — тебе-то легко говорить… А мне… Ладно замуж не позовут, но как бы вовсе с хутора вон такую не погнали…

— Е оонят. Ы о-ая.

— Да только кто об этом знает?

— Я. Я наю. Ы мне и ак наишься. Отому то обая и мелая. И ожки у тебя асивые.

— Это вы, парни, все так говорите. А в жены выбираете посмазливее, да чтоб не бодалась.

— А я ы еа ыал, — сказал вдруг Топляк. — Э о-оишь?

Брусничка уставилась на него удивлёнными глазами. Лицо Топляка вдруг сделалось больше похожим на человеческое, словно кто-то попытался высечь из бревна личину, и образ, изображённый на ней, был Брусничке знаком. Вот только она никак не могла вспомнить, кто этот человек, и назвать его по имени. По-своему истолковав замешательство девушки, Топляк сгорбился, повесил нос и снова стал похож на причудливую корягу. Брусничка поспешила заверить его:

— Не прогоню. Я же вижу, ты парень хороший. А что с лица вот такой… Ну, бывает. Я ведь знаешь, как раньше думала? Тот — груб, этот — глуп, другой — из себя не басок… Всё кого-то особенного ждала, тех же, кто рядом ходил, не замечала. А перестали подходить — и вовсе принялась на них злиться, насмешничать. Ну, а они-то, ясно дело, от меня прочь, да к другим поближе, к тем, что смотрят поласковее. Я уж и надеяться перестала, что пойду когда-нибудь с отцова двора. А тут вдруг появился один парень… Ты не думай, я ему ничего не обещала. Просто вот подошёл он ко мне сам, позвал за молодыми в следок встать. И ведь как раз таков, о каком я прежде мечтала: собой пригож, обходителен… Ведь пошла бы я за него, коли позвал бы. А так нельзя. Понимаешь? Я после того, как Мара мне о тебе рассказала, призадумалась. Красавицей-то я сроду не была, да и дурная слава в сундуке не лежит, по дорожке бежит. С чего это он вдруг ко мне привабился? Может, это родители наши меж собой сговорились, а ему хошь иль не хошь — иди, милуйся? Только видать, не суждено нам быть вместе. Развела нас судьба в разные стороны: я тут кукую, а он и вовсе где-то на болоте. А я б теперь его спросила прямо, без околочностей…

Топляк от этих её слов вдруг пришёл в волнение, принялся лопотать о чём-то своём, но так сбивчиво и непонятно, что Брусничка развела руками и удивлённо покачала головой:

— Ты говори потише. Так я не разберу.

А Топляк не отступался, продолжал твердить своё:

— Уика! Эо-а, и-о! У-аа? О-ои, а эа! О-оиа эа ааоаа, — и он принялся тянуть Брусничку за подол запона к болоту, настойчиво указывая руками-ветками то на себя, то в самую топь, то на жилище Болотницы. И тогда Брусничке пришла в голову счастливая мысль:

— Так ты знаешь, где Ивор?

Топляк в ответ закивал изо всех сил и постучал кулаком по груди. Брусничка схавтила его за руку и настойчиво заглянула ему в глаза.

— Топляк, миленький, ты же на болоте все тропки знаешь! Отведи меня к нему, будь ласков! А я за то в долгу не останусь, вызнаю у Болотницы, как тебе человечий облик вернуть.

Топляк на мгновение замер, призадумавшись, потом вздохнул тяжко и ответил:

— Э, ао…

Брусничка обняла его за шею и от всей души поцеловала в шершавую щёку.

Примечания:

* Матица - поперечная балка, служившая опорой для потолочных досок. Она как бы делила пространство избы на две части: внешнюю и внутреннюю, в которую был разрешён вход только домочадцам и тем, кого они лично пригласили войти.

** Незнакомцы или люди, не получившие разрешения войти от главы дома, обычно садились на лавку, расположенную между входом и печью. Нередко на ней спали те, кого пустили в дом из милости, обогреться и переночевать, поэтому придверную лавку во многих областях называли "нищей".

Свежий взгляд 6: Перебор*

Остаток дня Брусничка работала так усердно, словно готовилась предстать перед Маэлевым судом. Утвердившись в решении оставить дом Болотницы и вернуться к людям, она спешила завершить всё начатое, свести меж собой все концы, чтобы после не знать за собой недоделок и не думать, что этлы смогут хоть в мелочи упрекнуть её за нерадивость. Она испекла пироги с малиновой смоквой, пышные и румяные, как на праздник, а заодно из остатков теста свернула особые калачики с солью, для скотины; чисто вымела дом, отскоблила стол; перемыла посуду и вытрясла одеяла; Топляку повелела приготовить запасец дров; заштопала Болотницыну рубаху, давно ждавшую своей очереди в коробе под лавкой. В последний раз явившись на куриную поляну, положила на пень перед петухом солёный кренделёк и сказала ему: «Будь здоров, Гребешок. Не поминай лихом». Лосихе с косулей кроме кренделька и ласковых слов досталось ещё по пучку дикой моркови** с Болотницына огорода.

Одно только огорчало Брусничку: размолвка с Марой. Брусничка успела привязаться к лесной малышке и хотела проститься и с ней по-доброму, но в ту нынче словно вселился злой ракшасёнок. После ссоры с Топляком Мара сбежала на болото и долго прыгала там по водяным оконцам и кочкам, а когда воротилась, наследила на чистых половиках и собралась как есть, чумазая с ног до головы, прыгнуть в колыбель. Насилу Брусничка успела её перехватить. Мара охотно позволила взять себя на руки и даже обняла свою нянюшку в ответ, но только затем, чтобы и её заодно измазать болотной тиной. Добившись же своего, озорница засмеялась, вырвалась и, без спросу схватив со стола пирог, выскочила в окошко. Брусничка кинулась было за ней, но куда там! Разве человеку угнаться за этлом в лесу? Проказница оборотилась белкой и затерялась среди ветвей.

Впрочем, не надолго. Едва на островке перед избой показался Топляк с охапкой дров, из-за ближайшей кочки в него полетели комья мокрой грязи, а злой заливистый смех, похожий на журчанье ручейка, ясно указал, чьих рук это дело.

— Марыська! Накажу, — строго прикрикнула Брусничка, грозя негоднице пальцем.

— Сперва догони! — дерзко ответила та и, вскочив из болотной травы, помчалась прочь через самую гиблую топь, крупными скачками, с хохотом и визгом, чумазая, страшненькая, быстрая не по-людски.

— Вот беда-то, — вздохнула Брусничка, осеняя себя охранным знаком. — Кабы с ней опять чего не приключилось.

— Энётя, ак огооает, — недовольно буркнул Топляк, счищая с себя следы Мариной проделки: бросаться грязью та умела на славу, ни один комок не пролетел мимо. — Ии оскутится.

Но Брусничку это ничуть не успокоило.

— Оголодает такая в лесу, жди. И уж тем более не соскучится. Побежит ведь играться да живым душам головы морочить. Помнишь, как мы с тобой её на Светлой Мари нашли? Пошла с детьми по ягоды… Не подоспей мы тогда, глупые детки как раз бы за ней в самую топь увязались. А как енотов подучила болиголова*** наесться? А как вздумала скакать на тигре верхом? А как залезла в колодезь на Волчьей горке, потому что там петь хорошо? Ведь обморочила своей песней парня, едва не заманила сигануть к ней! И это мала ещё. Что будет, как подрастёт? Ладно, хватит болтать. Надо идти, искать эту свербигузку****, пока она бед не натворила.

Деловито насупившись, Брусничка поправила платок, подоткнула подол, взяла в руки длинный шест и скомандовала Топляку выдвигаться в путь.

Однако в этот раз то ли Небесные Помощники отвернулись от этловой няньки, то ли сама Мара не пожелала, чтобы её нашли. Как ни старалась Брусничка, выискивая в болоте следы своей воспитанницы, как ни трудился Топляк, прокладывая через трясины безопасную тропу, всё оказалось напрасно. Мара точно в воду канула. Не видели её люди на приболотных хуторах, ничего не знали о ней лесные звери. Наконец, у корней деревьев начали сгущаться сумерки, пекло сменила вечерняя духота, а в лесу, провожая гаснущий день, в последний раз пропел Гребешок. С наступлением темноты Болотница, закончив свои дела, всегда приходила домой, так что работнице её тоже следовало поскорее возвращаться. И честно признать перед своей хозяйкой, что не смогла уследить за порученным ей дитём.

Уже в густом полумраке Топляк с Брусничкой, усталые, мокрые и перемазанные грязью, добрались до островка, на котором стоял этлин дом. И сразу увидели свет в окошке и услышали звонкий Марин голосок. «Вернулась, слава Маэлю», — вздохнула Брусничка. Однако на сердце у неё было неспокойно. Что-то скажет Болотница, не накажет ли за огрех? Топляка, как видно, посетили те же мысли. Остановившись у края трясины, он задумчиво промычал:

— Оо аа-а ооыэ аа-а… Э…

Брусничка слов его разобрать не сумела, но поняла, что идти в дом получать нагоняй ему совсем не хочется.

— Ладно уж, — сказала она строго, — с Болотницей я сама поговорю. Я для неё работать согласилась, мне перед ней теперь и ответ держать. А ты ступай.

Наскоро умывшись из ближайшей промоины, Брусничка решительно двинулась к дому. Топляк, тяжко вздохнув, потащился следом за ней.

Внутри было уютно. В волшебном корыте плавал большой бело-розовый цветок, и от его лепестков по избе разливался свет вместе с приятной прохладой. Мара, смирная, чистенькая и хорошенькая, точно посланец Небесных Помощников, сидела на коленях у матери, а Болотница, бормоча нежно и неясно, чесала гребнем её лунно-белые кудри. Но грязная рубашечка невысказанным упрёком валялась на пороге, и было понятно, в каком виде застала матушка своё ненаглядное дитя.

Подняв взгляд на Брусничку, замершую у порога, Болотница вмиг превратилась из доброй матери в сварливую старуху.

— Явилась, значит, — проскрипела она недовольно. — По болоту со своим Топляком почём зря шатаешься, а дома печь пуста, на полу натоптано, дитя не присмотрено, не обихожено. Что скажешь в своё оправдание?

Чувствуя, как от возмущения кровь прилила к щекам, Брусничка ответила:

— Не на чем мне оправдываться. Не своей волей я по болоту шастала, Мару, без спросу гулять убёгшую, искала. И пол чист был, пока эта озорница не оставила на нём следов. А пироги давно испе…

Брусничка глянула на стол — и осеклась на полуслове. На блюде лежали одни лишь крошки, а уж кто тут так славно потрапезничал, о том знает один Пресветлый Маэль. Болотница же, пользуясь Брусничкиным молчанием продолжила ворчать:

— На дитя вину свалить — много ума не надо. За себя ответ держи. На что мне работники, которые ни умения не имеют, чтобы ладно дело исполнить, ни смелости, чтобы в том повиниться?

Вдруг позади Бруснички раздался человеческий голос, такой знакомый и неожиданный:

— Брусничка говорит правду. Она всю работу в доме исполнила. А на болото ушла только потому, что искала Мару, которая непослуха и шкодница.

Девушка вздрогнула и обернулась, чтобы убедиться, что уши не обманывают её. И поняла, что обманывают не только уши, но и глаза. За спиной у Бруснички стоял всё тот же Топляк, но теперь было ясно видно, чью деревянную личину вырезал из коряги неизвестный мастер. Ивора Соболька! А вот Болотницу Топляковы превращения ничуть не заинтересовали.

— С тобою разговор будет после, — строго сказала она. — А Брусничке нерадивой по работе её предстоит получить награду.

— Не надо мне никакой награды, — заявила Брусничка. — Я домой уйти хочу.

Болотница насмешливо приподняла одну бровь.

— Это куда же, позволь спросить?

— На Крапивную горку, к отцу с матушкой!

— Ну-ну. Думаешь, они тебя примут?

— Не спрошу — так и не узнаю, — ответила Брусничка упрямо.

— Чем докажешь им, что ты — человек, а не надевшая человечью личину нелюдь с болот?

Вопрос этот был вполне разумен, но Брусничка в своём возмущении этловой несправедливостью уже не желала думать о разумном, а хотела лишь оказаться снова среди людей. Решительно повернувшись к Болотнице спиной и оттолкнув с дороги Ивора — Топляка, она зашагала в лунную ночь. Топляк затопал следом.

— А ну стоять! — прикрикнула на него Болотница. — Тебя не отпускали!

— Ты, тётка Болотница, сперва разберись, что и кому велела, а уж потом шуми, — ответил ей Ивор из-за двери, и не подумав вернуться. — Сама же мне приказала твою ведьму стеречь и во всём ей помогать. Ну, я и помогаю.

Быстрыми шагами он догнал Брусничку, встал перед нею и принялся искать для неё тропу.

Едва затихли их шаги во мраке, Болотница с Марой крепко обняли друг друга и засмеялись. Потом, чуть отстранившись и внимательно заглянув матери в лицо, Мара спросила:

— Они точно дойдут?

— Ну конечно, маленькая моя. Мы с тобой столько их учили, что просто обязаны дойти. А ты у меня молодец, вовремя поняла, что пора гнать их, пока совсем от людей не отвыкли. Не все это замечают. К людям привязываешься… Хотя и беспокойства от них тоже хватает.

С этими словами старая этла встала со своего места, аккуратно стёрла ладонью со стены знак Маэлева Ока, нанесённый Брусничкой, затем сделала мягкое, округлое движение рукой, и все Брусничкины старания рассеялись без следа. Почти человеческое жильё обратилось в настоящую хижину этла: рассыпались в прах прочные лавки, старательно вытесанные Топляком, пожухли и расплелись камышовые половички, печь обвалилась, став безобидной горкой камней, а в стенах плотно сплетённые между собой стволы вздохнули и расправили тонкие ветки. Через миг даже самый намётанный глаз не заметил бы на островке посреди болота ничего, кроме заросли ивняка. Но тот, кто по-настоящему умеет смотреть, увидел бы в самом сердце заросли, среди зелёных стен белокурую девочку в колыбельке, сплетённой из живых ветвей, и склонившуюся над глиняным корытцем пожилую женщину с длинными волосами. Цветок лотоса, плавающий в корытце, освещал их маленький, живой и уютный дом.

— А всё-таки люди дурацкие, — сказала Мара, укрываясь одеяльцем из рысьего пуха. — Чужой силы не видят, своей — не чуют… Зачем они вообще нужны?

— Все нужны, моя радость, — Болотница повела перед собой руками, словно погладила нити, заправленные в ткацкий стан. Мара увидела, как пробегают под ладонями её матери бесчисленные потоки силы: тонкие и толстые, яркие и едва приметные в темноте, короткие и длинные, прямые, как стрелы, и причудливо изогнутые, переплетённые между собой. — Все, кто движим предназначением, составляют основу нашего мира, а свободные волей украшают его намерениями и поступками. Из-за маленькой ошибки узор из прекрасного может сделаться безобразным, оборвавшаяся не ко времени нить оставляет в ткани мира дыру… Ведомые предназначением делают мир надёжным и крепким. Свободные волей — умеют мечтать.

— Как это?

— Видеть то, чего пока ещё нет, и возможно, не будет. Желать, не зная наверняка. Порождать намерения из желаний.

— Это глупо. Если я чего-то хочу, то всегда знаю, зачем, и как это получить.

— Вот потому, моя хорошая, мы и не умеем мечтать. Наши намерения порождаются знанием. Но без тех, кто мечтает, мир не был бы так красив. Ну, а мы должны следить за тем, чтобы их мечты не рвали ткань мира, а украшали её. Большинство людей не опасны. За прочими — стоит приглядывать.

— А Брусничка? Она чем-то важна, да? А этот её глупый братец? И хитрый змейчик, упавший с неба?

— Тише, маленькая, тише. Спи. Нити заправлены, узор уже творится. Всё увидишь в свой срок.

Примечания:

* В обычной жизни перебором часто называют излишние действия. Но в узорном ткачестве перебор - это техника, при которой орнамент создаётся за счёт введения дополнительного утка и увеличения количества ремизок в горизонтальном ткацком стане. Использование переборов даёт мастеру возможность создавать более разнообразные цветовые мотивы рисунка и свободнее перемещать его по полотну.

** Дикая морковь - неприхотливое лекарственное растение семейства зонтичных, хороший медонос. В отличие от моркови огородной, её жесткие, волокнистые, желтовато-белые корни не вкусны, но содержат много полезных веществ, а ботва с большим удовольствием поедается козами.

*** Болиголов - ядовитая трава семейства зонтичных, внешне похожа на дикую морковь.

**** Свербигузка - непоседа.

Узоры жизни 1: Быть человеком

Брусничка шагала следом за Ивором, внутри кипя от возмущения и обиды. Ладно этлы: Болотница хоть изругала почём зря, однако впрямую со двора не гнала, сами они с Ивором ушли. Но свои-то, люди, те, которых считала роднёй!

На хуторе с наступлением темноты, как обычно, заперли все двери. Этому Брусничка не удивилась. Ей и прежде случалось, вернувшись с вечёрки заполночь, стучаться в окно. Младшие братцы охотно впускали её, ожидая взамен гостинцев. Вот и теперь стоило Брусничке постучать, старший из них, Олеш, приоткрыл на волос ставню и спросил тихонько:

— Кто здесь?

— Это я, Брусничка! Открой дверь, я тебе пряничка дам.

Деревянная створа со скрипом сдвинулась ещё на пару перстов*, в щель выглянул любопытный детский глаз. Но, едва разглядев в свете Луны измазанную болотной жижей фигуру, паренёк отпрянул обратно, в сонную избяную темноту, и захлопнул окно.

— Отвори, Олешек, — взмолилась Брусничка, — это я, я домой вернулась…

— Уходи! Ты не Брусничка. Сестра две седмицы тому в Девичьей купели утопла, — отозвался решительно Олеш.

— Чего шумишь? — спросил отец недовольным, осипшим со сна голосом.

— Там нежить.

Брусничка тут же услыхала торопливые шаги, скрип внутренней ставни, вдвигаемой в скобы, и шорох чего-то тяжелого по полу. Видно, не надеясь на крепость засовов, к двери подтащили тяжёлый сундук. А потом стало очень тихо. Заплакав с досады, Брусничка кинулась было снова стучать, но Ивор удержал её и сказал:

— Не надо. Всё равно ведь не отворят.

Был он при этом так спокоен, словно не случилось ничего особенного или ужасного.

— Как же? Что теперь делать? Разве они не видят, что это я? — бормотала Брусничка в отчаянии, даже не надеясь услышать ответ на свои вопросы. Однако Ивор и тут отозвался:

— Они думают, ты умерла и пришла из болот потому, что тебя не предали чистому огню, как положено. Пойдём-ка теперь до Кабанихи. Она ведьма, значит, сумеет различить, что мы с тобой живые, как все добрые люди. Глядишь, и другим об этом растолкует.

— Ох, боюсь, она нас даже на порог не пустит. После прошлого-то разу…

— Тогда пойдём ночевать в Ивеневу халупу, если её ещё не сломали. В такую пору лучше быть под крышей, при живом огне и под защитой Маэлева Ока. А то как бы и впрямь на наш с тобой запах не пришла какая-нибудь нежить с болот.

Брусничка вздрогнула и согласно кивнула.

Теперь они молча шли по той самой стёжке, по которой совсем недавно, погожим вечером, с песнями, в окружении весёлых друзей и подруг, провожали к Крапивной горке Ивеня с молодой женой. Как всё переменилось с той поры! За две седмицы, прожитые Брусничкой у Болотницы, Око высушило землю. Деревья обронили лист, пожухла трава. У обмелевшей водьи ветер шевелил звонкие стебли рогоза, вытрёпывал из созревших початков пух. Бесприютно и страшно было в лесу. И никто не ждал Брусничку дома, за надёжными стенами у очага, не вслушивался с надеждой в её шаги.

Ивенев шалаш стоял на прежнем месте и даже годился для ночлега. Хвоя у него на крыше, правда, малость пооблетела, но под лапником скаты были на совесть уложены дранкой и промазаны глиной. А внутри сыскались охапка соломы, пустой горшок для воды, огниво, огарок свечи, мешочек с сухарями и одеяло из козьих шкур. Надёжно зашнуровав полог на входе, Ивор с Брусничкой сжевали по сухарю и устроились под одним одеялом на соломе. Долго они лежали тихо и неподвижно, прижавшись друг к другу, но сон не шёл. Брусничка то и дело принималась вздыхать. Наконец, Ивор не выдержал:

— Ты чего? Спи уже, тут безопасно.

— Не могу. Думки гложут. Вишь, как жизнь-то обернулась, — прошептала в ответ Брусничка. — Я бедного Ивеня всё ругала и в лицо и заглазно, шлындрецом** да лодырем звала. Зипун ему штопать отказалась. А сама вот теперь в его шалаше ночую, его сухари ем. Впору поклониться бы ему за добро, да только приведётся ли ещё свидеться… А рядом были — не берегли друг друга, блага своего не ведали просто от того, что рядом родня. Знаешь, ведь мы с Ивенем на свет появились в один день. Из одного рожка кормились, в одной люльке спали, да и после были сильно дружны. Всюду вдвоём бегали: и на репище, и по малину, и коз пасти. Напроказим, бывало, вместе, а потом ответ перед батюшкой тоже вместе держим. Весело нам жилось в ту пору, и друг за дружку мы всегда стояли горой.

— С чего же тогда между вами кошка пробежала?

— Да так… Как батюшка начал Ивеня с собой в лес брать, чтобы к мужской работе приваживать, враз понеслось: подай ему, принеси, за ним прибери, прекословить не смей, да во всём уступи, он же парень, защитник, работник, будущий хозяин, а я так, девка-дура. Раз мы с Ивенем затеялись что-то шумно болтать за столом, а батюшка за то на нас осерчал. Ивеню он прикрикнул — и только, а мне — ложкой в лоб да из-за стола вон. И так пошло во всём: нашкодим равно, а наказание мне больше. Наработаем равно, а молодец — один он. Ему и на ярмарку с отцом можно, и в ночное с друзьями, а мне — только в бабий кут*** да за прялку. И мать ещё всё пришёптывала: ходи тихо, держи себя скромно, помни, что доля твоя бабья, смиренная… И уж так мне всё это казалось обидно, что начала я брата кругом дразнить да задирать. Ну, а он-то тоже в долгу не оставался. Бывало, даже доходило меж нами до кулачков. Но за такие дела батюшка нас обоих без разбору, поровну плетью вразумлял, так, чтоб потом пару дней на лавке ровно сесть не могли.

— И что, помогало? — полушуткой спросил Ивор.

Брусничка вымученно улыбнулась в ответ:

— Не очень. Ивень-то тоже строптивым подрос. Отец ему слово — он в ответ десять, отец за плётку — он лук за спину и в лес бегом… Батюшка уж сколько ругался, что выставит неслуха вон со двора, да только это всё пустое. Нельзя хутору без справного охотника. Батюшка-то у нас в последние круги глазами сильно ослаб: ловушки там поставить или распахать полосу ещё может, а на болото ему лучше одному не ходить. Да и с луком он давно уж не так ловок, как Ивень… Был…

И Брусничка снова вздохнула тяжело и печально.

— Не горюй, — сказал Ивор, ласково обнимая её и притягивая к себе, — найдётся твой брательник, не таковский он, чтобы пропасть ни за грош. Хочешь, сходим завтра посветлу к Девичьей купели? Может, что узнаем.

Брусничка сперва кивнула, и только потом сообразила спросить:

— Ты домой-то, к родне, пойдёшь?

— Надо, — сказал Ивор серьёзно, но не слишком радостно. — Пойду, только не так, как ты к своим. Это у вас на хуторе одна малышня да батя подслеповатый. На Соболиной горке если примут за нежить, могут и стрелами утыкать.

— И как же нам с тобой быть? — спросила Брусничка растерянно. Только теперь до неё дошла вся неприглядность их с Ивором положения. После того, как они оба сгинули на болоте и две седмицы не показывались среди людей, ни один хутор не пустит их на порог. Прежде кто-то из старших и знающих должен подтвердить, что они — настоящие, живые люди, а не болотная нежить, присвоившая себе облик погибших в трясине. К кому идти, коль Кабаниха, припомнив обиду, откажет им в этой милости? Однако рассудительный Ивор и тут знал, как быть.

— В Неречинскую идти надо, — сказал он уверенно. — Там при крепостице божий дом поставили, чтобы каждый, у кого есть нужда, мог прийти и просить милости у Небесных Помощников. А служат при нём всякие знающие люди, говорят, даже маги, так что никакое зло туда проникнуть не может. Вот и надо идти им кланяться, чтобы в торговый день нас вывели перед народом и объявили во всеуслышание живыми и чистыми.

— Это тебе можно в божий дом, — сказала Брусничка грустно. — А мне лучше даже не соваться.

— Это ещё почему?

— Потому что у меня рога да козья морда.

Ивор ласково погладил её ладонью по щеке:

— Что ты, Бруся. Нет больше никакой морды. И рогов тоже нет. Ты как стала мне про Ивеня рассказывать, всё и исчезло. А я уже забыть успел, какая ты на самом деле красивая.

— Ой ли, — тут же едко заметила Брусничка. — А как же та, с которой прежде миловался?

— Ну вот… Сама-то ты как мне про меня же говорила? «Не думай, я ему ничего не обещала». Вот так и я со Светланкой: обещать ей ничего не обещал, просто с вечёрок провожал, присматривался.

— И посватался бы?

— Была мысль. Пришёл с тем к отцу, а он мне с ходу: «Хорошо, что ты сам о женитьбе заговорил. Есть у моего старинного друга Горыни Крапивника дочь на выданье, самое милое дело будет теперь нам с ним породниться». Я ему давай толковать, что другую в мыслях держал, а о том кто такова Горынишна, знать не знаю, а он в ответ: «Я ж не злодей какой, чтоб родного сына неволить. Ступай приглядись, познакомься. Сроку тебе до Щедреца, а там пойдём к Крапивникам сговариваться об откупе».

— И ты послушался? Взял да и пошёл знакомиться незнамо с кем, а милую свою забыл? — возмущённо воскликнула Брусничка. Ивор кивнул с самым серьёзным видом:

— Пошёл. А куда было деваться? У меня отец, если вдруг что, не плетью вразумляет, кулаками. Брату моему старшему за прекословие так врезал, плечо обломил. После сам жалел, что посреди сенокоса работника попортил, да только сожалениями руку назад не приставишь: срослись кости криво, а рука у Стояна высохла, потеряла силу.

— Ишь как… Так значит, ты и теперь только от того со мной вожжаешься, что боишься отцовых колотушек?

— Нет. Теперь я своей волей так решил. Мила ты мне, сердце у тебя доброе. Ты меня жалела, даже когда я был пнём безъязыким, говорила со мной, как с человеком, защищала от Мариных проказ. А сколько мы с тобой на пару разных хлопот да забот перемыкали****? И всегда друг на друга во всём полагались. Я теперь про тебя точно знаю, что ты и в беде не бросишь, и работы не забоишься. Это поважнее, чем вместе на вечёрках по лавкам сидеть. Или я не прав?

Брусничка промолвила задумчиво:

— Прав. Вечёрки — это так, баловство. Но мне, знаешь, привыкнуть надо к тому, что ты — это и есть Топляк. Я когда с тобой у Змеиного подворья познакомилась, думала, ты… ну… из тех, про кого моя матушка говорила «справный жених». Такие к настоящим славницам миловаться ходят, не к попрешницам и ёрам***** вроде меня. Перед Ивором Собольком мне надо было всегда себя помнить, держать нрав в узде, чтобы не осрамиться, жениха не отпугнуть. А Топляк — тот был парень простой, да и не жених вовсе. Перед ним мне ни к чему было выёживаться, пряничную куклу из себя корчить.

— Понимаю, — усмехнулся Ивор. — Я ведь к тебе в первый раз тоже с насторожкой подошёл. Мне всякой ерунды про тебя дружки наболтали: что и дерзка, и на руку скора, и за обидным словцом в кошель не лезешь… Я даже задумался: как к такой подступиться? Подошёл — а ты девка как девка, ничего особого: губы бантиком, ленточки в волосах. Глаза растопырила и рада-радёшенька, что позвали за молодыми в следок вставать. Такую помани замуж — враз на руки запрыгнет. Ну, это я тогда так думал, пока ничего о тебе толком не знал. Мне тоже было непросто привыкнуть, что ты вон какая на самом деле: и диким курам коромыслом грозишь, и этловой дочке окорот дать не боишься.

Брусничка посмеялась про себя: знал бы Ивор, как она трусила поначалу диких кур и робела Болотницы с Марой! А вслух сказала:

— А как же вышло, что ты Топляком заделался? И как там жил, на болоте? Я думала, Топляк — это какой-нибудь давно утопший бедолага, что обретается в трясинах, а этлам служит.

— Я и сам не знаю в точности, от чего это вышло. Когда у Девичьей купели грохнуло, я даже на ноги вскочить не успел. Меня так оземь приложило, что сразу дух вон. Очнулся — а вокруг твари толпятся, каких не во всяком страшном сне увидишь: сами голые, волосатые, из пастей зубищи тигриные торчат, космы мочалом, рожи страшные, как у ракшасов! Да то и были ракшасьи дети. Один из них мне вцепился зубами прямо вот сюда, — Ивор осторожно потёр ладонью рубец на шее. — Я уж думал, всё, сей миг увижу оба ока Пресветлого Маэля, но тут раздался голос, будто строгая тётка сказала: «Тьфу, тьфу, изыди, вражье семя! Нет вам моего дозволения!» И уроды исчезли, как сквозь землю провалились, а я остался. Сижу посреди топи, в башке звенит, из раны кровь рекой, и вокруг никого. Ну, думаю, загрызть не загрызли, а всё одно придётся пропадать. Только теперь долго. Потом смотрю — прямо по воде, через самую топь, идёт ко мне старая баба: седая, простоволосая, и нос крючком. Я тогда ещё не знал, что это сама Болотница пожаловала. А она глянула эдак строго и говорит: «Отвечай быстро и без утайки, что лучше: быть живым или быть человеком?» Я перетрусил не на шутку, говорю: «Уж лучше живым». А она мне: «А как жить надо: по правде или по велению сердца?» И так зыркнула жутко, что я едва сам в болото не сиганул. Однако подумал, что если отвечу, как ей нравится, может, в живых оставит, и сказал: «По правде». А она как плеснёт мне в лицо болотной жижей да как закричит: «Вот и живи тогда нелюдем да служи мне по правде, пока человеком быть не научишься!» И от той грязи рана у меня сразу закрылась, да только я сам деревянным стал. Оно, конечно, неплохо: не болит нигде, и в болоте не утонешь. Но ведь и людям в таком виде нельзя показаться на глаза. А Болотница поселила меня в малой избушке посреди болот и давала разные поручения: то где сходить людям сети порвать, то рыбаку лодку перевернуть, то тропинку через топь с места сдвинуть… Я ходил, делал, хоть на душе от тех дел было тяжко. Только во сне и видел себя снова человеком.

— Во сне? — перебила его Брусничка. — Так вот почему мне зеркало вод тебя человеком показывало: ночью, во сне, ты им и был!

— Да, это так. А потом я взмолился Болотнице, чтобы поручила какую ни есть работу, но такую, чтобы людям не вредить. Она и сказала: «Будешь тогда охранять мою ведьму. Всюду за ней ходи, следи, чтобы с её козьей башки ни один волос не упал. Да смотри, не справишься — вовсе в трясину гнить посажу!» Ну, а мне уже было всё едино: ведьма или не ведьма, козья башка или нет, главное — человек живой.

— А когда ты догадался, что я — это я?

— Да сразу. Ты ж всегда со мной болтала, про себя рассказывала, про братьев своих, про Крапивную горку… Да и Мара тебя часто по имени звала.

Брусничка почувствовала, как щёки её становятся горячими и красными. Вот уж не всё из того, что она болтала с безответным Топляком, следовало знать Ивору, её жениху!

Но вдруг разговор их прервался самым неожиданным образом. Полог на входе в шалаш резко дёрнулся, словно кто-то искал входа внутрь, а потом снаружи раздался недовольный голос Ивеня:

— Эй, вы там! Кого ракшасы принесли? Отворяй, да поживее!

Примечания:

* Перст - дометрическая мера длины, примерно равная ширине указательного пальца.

** Шлындрец - бродяга, бездельник.

*** Бабий кут - угол между печью со стороны устья и стеной, где обычно женщины занимались ежедневными хозяйственными делами. Считался местом чисто женским (мужчины даже своей семьи заглядывали туда редко, чужим же этого делать вообще не полагалось) и по значению противоположным парадной части избы - красному углу. Чаще всего от общего пространства избы бабий кут отделяли занавеской или перегородкой.

**** Мыкать, мыкаться - в переносном смысле терпеть невзгоды. А в прямом "мыканье" - это однообразная, пыльная и неприятная работа, предшествующая чесанию льна, выбирание вручную из трёпаного сырья остатков костры, часто весьма колючих.

***** Попрешница - любительница спорить, говорить поперёк. Ёра - острая на язык.

Узоры жизни 2: Поймать таха

В то самое время, когда Брусничка с Ивором покинули дом Болотницы, на подводной станции «Тахал — 1», во внутреннем отсеке медблока проснулся Ксаш. Разбудило его недовольное шипение Хиссура. Стараясь не тревожить больного, тот тихо, но в то же время весьма энергично шёпотом распекал кого-то в приёмной:

— У меня просто нет слов! Что за вопиющая беспомощность! Поймала? Нет? Так иди, ищи. И пока не найдёшь, можешь не возвращаться.

В ответ прошипели что-то жалобно и невнятно. Хиссур тут же спросил:

— Прямо так и нигде? А к шлюзу ходила? А в столовку? Нет? Так сходи! — и добавил раздосадованно: — С кем приходится работать… Инкубатор какой-то. Будто вчера из яйца.

Ксаш скользнул глазами по виварию и увидел, что вольер таха пуст. Усмехнувшись про себя, он осторожно и медленно попытался сесть. Получилось гораздо лучше, чем накануне: голова почти не кружилась, и сердце не частило, пытаясь выпрыгнуть из груди. Похоже, отвратительная Хиссурова микстура подействовала, что не могло не радовать.

— Доктор Хиссур, — позвал Ксаш. — Можно вас на минутку?

Голос его звучал всё ещё хрипло и слабо, но боль в горле почти прошла.

Ксаша услышали. Шипение в приёмной прекратилось, и на пороге отсека появился Хиссур. Из-за плеча его выглядывала Махтана Кхалит-су, стажёр последнего призыва. Личико её было печально, глаза смотрели виновато. Хиссур, больше не обращая на неё внимания, приблизился к лежанке.

— А, вы уже проснулись. Я вижу, вам лучше? Позвольте-ка, — сказал он деловито, прихватывая Ксаша за запястье и нащупывая пульс.

— Значительно лучше, благодарю. Скажите, Хиссур, за что вы так ругаете этого бедного ребёнка?

«Бедный ребёнок» Махтана, ростом и шириной плеч заметно превосходившая и старого доктора, и наблюдателя, повесила нос и тяжко вздохнула.

— Это бестолковое создание упустило таха из вивария. Теперь он шляется где-то, — невозмутимо ответил Хиссур, водя по груди и шее Ксаша эхоскопом, — а потом нагадит в центральной рубке, перегрызёт какой-нибудь важный кабель или попортит в кухне припасы. Думаю, стажёр медблока должен понимать, что подобное безобразие недопустимо. Махтана, не стой столбом, приступай к поиску и отлову.

— Я бы мог с этим помочь, — живо предложил Ксаш.

Хиссур пожал плечами.

— Не думаю, что вы уже в состоянии бегать по коридорам с сетью и арбалетом. Предоставьте это стажёрам.

— О, бегать и не потребуется, — Ксаш улыбнулся и подмигнул Махтане. В глазах той вспыхнула надежда. Хиссур подавил смешок и спросил с добродушным интересом:

— Хотите сказать, что знаете, где искать таха? Это как-то связано с вашими исследованиями?

— В некотором роде.

— Очень любопытно. И как вы намерены действовать?

— Непременно расскажу. Но прежде я хотел бы задать вам один вопрос: что вы собираетесь делать с тахом?

— Контактных животных, как вы знаете, не рекомендуется возвращать в естественную среду, после окончания исследований их обычно усыпляют. Но конкретно этот тах мне пока ещё нужен. У него в крови присутствуют посторонние клетки, скапливающиеся в повреждённых тканях и выделяющие вещества, стимулирующие их восстановление. Возможно, мы имеем дело с кровепаразитом, разновидностью инфекции или спонтанной мутацией. Эти клетки размножаются в крови таха только тогда, когда его тело имеет повреждения. Если тах здоров, клетки-лекари исчезают. Видимо, их размножение связано с работой иммунной системы. Но главное — их способность стимулировать заживление ран может быть полезна нам. Эти клетки заметно ускоряют восстановление повреждённых тканей у шен-су, но притом сами довольно быстро теряют активность и погибают. Поэтому для выраженного терапевтического эффекта больному нужно постоянно вводить свежую вытяжку из крови донора, в организме которого клетки-лекари живут и активно размножаются. Прошу прощения, но вы послужили мне материалом для клинических испытаний. Жидкость, прошедшая через фильтр вашей брони, вызвала обширный аллергический некроз слизистых в верхних дыхательных путях. Лечению обычными средствами полученные вами повреждения не поддавались, и я взял на себя смелость использовать непроверенный препарат — клеточную вытяжку из крови таха. Опыт оказался успешным, так что теперь я хотел бы сделать столь мощное средство доступным всем шен-су. Но для этого надо выяснить, как именно и где в организме таха образуются нужные клетки.

— Вы уверены, что сбежавший тах уникален? У других в крови ничего похожего не найдено?

— Нет, до сих пор ничего подобного мне не встречалось. Я надеюсь выяснить, какие именно свойства организма таха важны для сохранения клеток-лекарей. Также я планирую попытаться заразить этими клетками другого таха. Недавно безопасники отловили для меня молодую самочку. Она пока заперта в инфекционном боксе и проходит обследование, но как только я получу подтверждение, что она полностью здорова, можно будет начать опыты.

— Хм… — задумчиво сказал Ксаш. — Ну ладно. Надеюсь, что я сумею вам помочь. Могу я воспользоваться внутренней связью? Махтана, будь добра, помоги мне пересесть за пульт.

Угнездившись перед центральным компьютером медблока, первым делом Ксаш по очереди связался с дежурными постами при каждом шлюзе и убедился, что ни на одном из них за прошедший вечер не случилось ничего необычного. Затем он набрал код ремонтного блока.

Довольно долго на вызов никто не отвечал, потом окошко внутренней видеосвязи ожило. В нём появилась Тэсса.

— Приёмная ремблока, дежурный техник Тэсса Кхалит-су, — сонно, нараспев произнесла она. — Что у вас случилось?

— Доброй ночи, — сказал ей Ксаш. — Прости, что отвлекаю от работы. Пришли мне, пожалуйста, данные обо всех вызовах, поступивших к вам от блоков охраны и жизнеобеспечения за последние пять часов. Это срочно.

Тэсса застыла в полной неподвижности, обдумывая услышанное. Потом за кадром послышалась какая-то возня, и Тэсса вдруг исчезла (судя по всему, её просто отодвинули в сторону вместе со стулом), а на её месте возник Тэффлах в криво застёгнутом комбинезоне.

— А, наблюдатель! — воскликнул он, энергично помахивая рукой. — Привет! Куда там тебе что прислать? Я сам сделаю, а то пока некоторые очешуятся, хуфф на горе цхатнет.

— Привет, Тэффи. Скинь мне, пожалуйста, свою статистику за последние пять часов. Меня интересует то, что поступило от безопасников и жизнеобеспечения.

— Не вопрос. Тебе в личку или прямо к Хиссуру?

— Лучше в личку.

— Ага, принято, — и почти тут же ноутбук Ксаша просигналил вибрацией о полученном сообщении.

— Благодарю, — сказал Ксаш, отключился и набрал номер приёмной отдела жизнеобеспечения.

На экране появилось сосредоточенное лицо Хэтси. Увидев, кто именно её вызывает, она расцвела улыбкой и воскликнула радостно:

— Ой, Ксаш! — но тут же, взяв себя в руки, исправилась и произнесла чинно: — Рада видеть вас вне камеры репарации. Чем могу быть полезна?

— Скажи, Хэтси, у тебя есть схема вентиляционных и технологических проходов станции?

Официальное деловитое выражение на лице Хэтси сменилось лёгким удивлением.

— Да.

— Выведи её, пожалуйста, на экран. Можешь показать мне места, в которых чаще всего случаются затруднения в движении роботов-уборщиков?

— Вот здесь, возле вытяжки четвёртого шлюза, очень неудачный заворот, мы его регулярно проверяем. А ещё — вытяжка над кухней и окно для промывки мусоропровода. Видите? Карта интерактивная, места, где скапливается больше пяти роботов-уборщиков, автоматически помечаются красным. Серым отмечены участки, не посещавшиеся уборщиками дольше трёх часов. В конце смены мы всегда их проверяем.

— Отлично. Благодарю, Хэтси, ты мне очень помогла.

Развернув перед собой отчёт Тэффлаха и карту, Ксаш некоторое время сосредоточенно изучал их, а потом сказал:

— Ну вот, поле для поисков заметно сужается. У шлюзов наш тах не появлялся, вот здесь, здесь и здесь недавно побывал Тэффлах и ничего подозрительного не заметил. Оставшееся пространство включает в себя жилой блок, инфекционный бокс, кухню и две лифтовые шахты. Жилой блок — место довольно оживлённое, появись там тах, мы бы об этом уже узнали. Так как жалоб на работу лифтов в ремонтный блок не поступало, я полагаю, что там таха тоже нет. Теперь посмотрим, как поживают «красные» места на карте Хэтси. Вот интересный нам участок. Вот кухня. Над ней всё красненькое, но это нормально. Мусоропровод и четвёртый шлюз зелёные. А вот тут интересно. Видите? Проход над коридором возле инфекционки прямой, застрять в нём исправный робот-уборщик не должен. Однако почему-то участок красный. Потом — серое пятно, дальше — опять краснота. Я думаю, мы нашли то, что искали.

Махтана уставилась на Ксаша с неприкрытым восхищением, а Хиссур насмешливо прищурив глаза, поинтересовался:

— Вы полагаете, тах находится в вентиляции над инфекционным боксом?

— Скорее всего. Это серое пятно — место, в которое уборщики не могут проникнуть с обеих сторон уже больше трёх часов подряд. Что ещё им может мешать? К концу смены Хэтси отправит туда стажёров, так что советую тебе, Махтана, присоединиться к ним. Меня смущает только одно: почему тах столько времени лежит неподвижно?

— Например, потерял сознание из-за недостатка кислорода, — спокойно предположил Хиссур. — Или просто спит. Ксаш, ваши рассуждения мне нравятся, но должен вас огорчить, в них имеются слабые места. Во-первых, напрасно вы возлагаете столь большие надежды на наблюдательность Тэффлаха. Он обращает довольно мало внимания на то, что выходит за пределы его компетенции. Во-вторых, дежурные на постах у шлюзов почти не смотрят по сторонам. Их задача — убедиться, что все, кто вышел в прошлую смену, вернулись назад, а выходящие в новую имеют исправное оборудование и пропуска. Во время пересменки сельхозбригад мимо шлюза можно проехать голым верхом на хуффе, и никто ничего не заметит. В-третьих, серое пятно может оказаться банальной закупоркой, засором шахты.

— Ничто не мешает нам это проверить, — с довольным видом ответил ему Ксаш. — А чтобы было интереснее, предлагаю спор: если я ошибся и серое пятно окажется просто пробкой из мусора, я пришлю вам с Шенна комплект новейшего оборудования для лаборатории. Если же я прав, и в вентиляции обнаружится тах, вы мне его подарите.

— Заметьте, вы сами это предложили, — невозмутимо сказал Хиссур. — Лаборатория «Тахала — 1» давно нуждается в обновлении.

К концу смены в тихом коридоре перед инфекционным боксом собралось весьма занятное общество. Кроме присланных Хэтси стажёров к технологическому ходу пришли Ксаш с Хиссуром, Махтана с готовым к использованию мягким контейнером, Тэффлах с неизменно плавной Тэссой и шеф безопасников, заинтересовавшийся столь подозрительным оживлением в обычно тихом месте.

В торжественном молчании стажёры приставили к ходу лесенку, взобрались под потолок, и одна из девиц ловко скользнула в тёмный тоннель. Через миг на руки к её оставшейся снаружи напарнице вывалился вяло скребущий лапками робот-уборщик, затем ещё один, и ещё… Стажёрка принимала их, передавала вниз, Тэффлаху, а тот после беглого осмотра отключал и складывал в аккуратную башенку на полу. Наконец, когда в руки Тэффлаха перекочевал уже восьмой «жук», из хода вдруг раздался удивлённый вскрик, в темноте зашуршало, забулькало, и на пол хлынул поток жидкой грязи, вынесший наружу незадачливую устранительницу затора, а следом ещё пятерых роботов. Не долго думая, Тэффлах кинулся к маленькой узкой дверце в стене, открыл её и дёрнул находившийся за ней рычаг. Над потолком тихо скрипнуло, грязепад прекратился.

Хиссур поспешил к неподвижно лежащей на полу девушке: её не только смыло с лестницы грязной водой, но и ударило по голове одним из «жуков». Стажёрке, побывавшей внутри прохода, повезло чуть больше, она хоть и ушиблась при падении, была в сознании.

— Что там, Кхатя? — торопливо спросил её безопасник.

— Разгерметизация, — ответила она жалобно, баюкая сломанную руку. — Роботы перекрывали собой место протечки.

— Цхат! — воскликнул Тэффлах и бегом устремился к маленькой дверце на другом конце коридора, такой же, как та, с помощью которой он остановил потоп.

Безопасник принялся быстро набирать что-то на своём переговорном устройстве.

— Махтана! — строго сказал Хиссур. — Неси аптечку КС-2, живо!

— Я могу быть чем-нибудь полезен? — спросил Ксаш.

— Вернитесь самостоятельно в медблок. Лучшей помощью с вашей стороны сейчас будет не путаться под ногами.

Ксаш кивнул и послушно поковылял следом за удаляющейся Махтаной. А Тэффлах, уже нажавший на второй рычаг, поманил к себе Тэссу:

— Пошли переодеваться. Придётся лезть как минимум в серебрянки. И брать с собой сварочный аппарат.

— Ой, Тэффи, — протянула Тэсса задумчиво, — а я не знаю, где моя серебряная броня. Там у шлема лицевой щиток заело.

— Да починил я уже! Разве ты её не забирала со стола?

Тэсса невинно захлопала глазами.

— Нет…

— Пст! Значит, наденешь золотую. Всё, переставляй лапки. Некогда тупить.

Узоры жизни 3: То, о чём лучше не знать

Хиссур вернулся в медблок только под утро.

— Похоже, у нас ничья, — сказал он Ксашу, коротавшему ночь за компьютером в приёмной. — Таха на месте протечки не обнаружили, но он там явно побывал: нашёл вентиляционное окно, отогнул решётку, прорвал мембрану и выбрался наружу. Жаль, конечно, но придётся обходиться без него. У меня остались позавчерашние образцы крови, посмотрим, сгодятся ли они хоть на что-нибудь.

— Как девочки? С ними всё в порядке?

— Более-менее. Пара восстановительных операций, месяц-другой покоя, и обе вернутся к службе. Кстати, о восстановлении. Шаттл на Шенн отправится через пять дней. Думаю, вы успеете за это время завершить предварительный отчёт и подготовиться к вылету. Но для этого вам следует соблюдать режим и по ночам спать, а не зависать за компьютером. Причём моим.

— Прошу прощения, — ответил Ксаш без малейших признаков раскаяния на лице, — мне не спалось.

— Это легко исправить. Возвращайтесь на свою лежанку, я введу вам успокоительное.

Убедившись в том, что Ксаш крепко заснул, Хиссур почти бегом вернулся в приёмную и рухнул за пульт компьютера медблока. «Старею, хуфф подери, — думал он, едва справляясь с раздражением. — Это ж надо было так обмишуриться: бросить открытым внутренний канал! Ну-ка, посмотрим, хорошо ли наблюдатель распорядился моей рассеянностью…» Однако узнать, чем именно был занят Ксаш в эту ночь, не представлялось возможным: история последней сессии в компьютерном журнале была тщательно подчищена. «Так, значит? — сказал Хиссур пустой страничке на экране. — Даю хвост на отсечение, этот наглый выползень рылся в медархиве. Да и шаппакха бы с ним. Гораздо хуже будет, если наблюдатель обнаружил записи с внешних видеокамер».

Без тени сомнения Хиссур набрал личный код начальника станции и нажал кнопку вызова. Появившееся на экране заспанное лицо Шэммиша выражало крайнюю степень недовольства.

— Хисс, ты на часы смотрел? — шикнул он ядовито. — Если кто не в курсе, шен-су в это время спят!

— Увы, не все. Некоторые по чужим компьютерам шарят. Посмотри, нет ли у тебя уведомлений о просмотре видеофайлов из архива камер посёлка.

С Шэммиша мгновенно слетели остатки сна. Сосредоточенный и серьёзный, он принялся быстро набирать что-то на клавиатуре своего ноутбука, затем поднял глаза на экран и спокойно проговорил:

— Три просмотра и скачивание архива за последний час. Пароль и код подтверждения принадлежат тебе. Что случилось, Хисс?

— Так, почти ничего, — устало вздохнул Хиссур. — Просто один старый дурак выпустил из репарашки типа с очень длинным носом.

Шэммиш сразу всё понял.

— Цхат… Пожалуй, твой первоначальный план относительно него начинает мне нравиться. Делай, что хочешь, но эти данные не должны покинуть Тахал.

Закончив разговор с Шэммишем, Хиссур вернулся во внутренний отсек. Он присел на стул возле лежанки Ксаша, долго вглядывался в спокойное лицо спящего, а потом задумчиво произнёс:

— Ну что же, уважаемый Ксаш Шенн-кха, вы не оставили мне выбора. Придётся на старости лет заняться информационным разбоем. Надеюсь, к совершению более тяжких преступлений вы меня не вынудите.

Он взял со столика принадлежащий Ксашу биоизлучатель, надел его, подключил питание и нажал на кнопку «реверс». Принципы работы со стандартным, прямым излучателем были Хиссуру известны. Он знал, что мысли и ощущения, транслируемые через излучатель, реципиент воспринимает, как собственные, и поэтому ожидал, что при работе в обратную сторону мысли донора будет тоже нелегко отделить от своих. Но даже не мог предположить, насколько! Просто вдруг он почувствовал себя молодым, беспечным, сильным, почти бессмертным, открытым для надежд и дерзких планов, ради которых стоило просыпаться по утрам. Мир вокруг был свеж, ярок и полон тайн. Позже, поймав себя на неприличных фантазиях с Тэссой в главной роли, Хиссур опомнился и с некоторым сожалением провёл дифференцировку потоков. В реальной жизни помощница Тэффлаха ему совершенно не нравилась, да и прошли уже те года, когда беготня по болоту за голыми девицами представляла для него интерес. Признаваться в этом самому себе было немного грустно, но зато помогло отделить собственные мысли от мыслей Ксаша и взять воспринимаемый поток под контроль. Дальше дело пошло легче. Дозированным прямым излучением мысли донора можно было направить в желаемую сторону и получить исчерпывающий ответ на любой вопрос.

Случайно Хиссур узнал, как забавно они с Шэммишем выглядят в глазах молодого поколения, и от души, хоть не без горечи, посмеялся над этими карикатурными образами. А заодно удивился тому, насколько иначе, чем он сам, Ксаш видит обычных шен-су, которых каждый день встречает на станции. Хэтси, например, оказалась настоящей красавицей. Серьёзность, обязательность и трудолюбие Фтисаи, к которым Хиссур успел привыкнуть настолько, что перестал их замечать, произвели на наблюдателя глубокое впечатление. А ещё Ксаш очень тосковал по вольной жизни разведчика и грустил об оставленных на неисследованной, дикой планете друзьях. Углубляться в этот эмоциональный пласт Хиссур не нашёл возможным. Он просто выудил из памяти Ксаша пароль от его ноутбука и завершил сеанс.

Дальше всё было много проще и много скучнее. Убедившись, что видеоархив с записями жизни посёлка просмотрен, но не пересылался по внешней сети, Хиссур вздохнул с облегчением и принялся изучать рабочие записи, сделанные наблюдателем на Тахале.

Отдельную довольно объёмистую папку занимали расшифровки токограмм, снятых с двух десятков тахов, встреченных Ксашем на поверхности. Бегло просмотрев их, Хиссур убедился только в одном: Ксаш считает этих существ разумными и способными к полноценному двустороннему контакту. И это был добрый знак. В разделе рекомендаций Ксаш написал следующее:

«Из анализа конфликтных ситуаций с участием тахов можно сделать следующий вывод: сами по себе тахи не являются паразитной или агрессивно настроенной формой жизни. Отдельно следует отметить, что места обитания шен-су не представляют для тахов хозяйственной или культурной ценности.

Большая часть посещений тахами территории станции связана с природным любопытством и поисковым поведением, не считая единичных случаев спонтанной миграции. Последние можно свести к минимуму или полностью исключить, если сделать популяцию тахов, обитающую вокруг станции, стабильной.

Управление поисковым поведением уже используется руководством «Тахала — 1»: по периметру хозяйственных зон высажены заградительные полосы из растений, представляющих для тахов промысловый интерес, а в местах затопления содержится кормовая рыба. Эти меры не только отвлекают тахов от посещения хозяйственных зон, но и заставляют их защищать прилегающую территорию от пришлых сородичей.

Зачистка прилегающих к станции зон является гораздо менее эффективным способом борьбы с потравами, т. к. место истреблённых тахов вскоре займут новые особи, являющиеся больными, низкоранговыми или асоциальными, и потому вытесненные на периферию из сопредельных стабильных сообществ. Налаживание бесконфликтного сосуществования с новой, нестабильной популяцией потребует смены как минимум трёх поколений оседлых тахов. Полное же истребление тахов на планете трудозатратно и может повлечь за собой существенные нарушения в функционировании планетарной экосистемы.

Отпугивание при помощи биоизлучателя также неэффективно: тахи демонстрируют высокую приспособляемость к повторяющимся раздражителям и вскоре перестают реагировать на сигнал тревоги даже при значительном увеличении его мощности.

Хуже всего поддаются коррекции посещения, связанные с проявлением любопытства. Однако я берусь утверждать, что и их можно свести к единичным случаям. Анализ токограмм двадцати представителей приболотной популяции тахов позволяет сделать предварительный вывод: возбуждают любопытство и стимулируют исследовательское поведение ландшафты, позволяющие укрыться существу, по размеру сопоставимому с тахом, а так же содержащие яркие цветовые пятна, необычные структурные элементы и неоднородные формы. Из этого следует, что наименее привлекательный для исследования ландшафт должен хорошо просматриваться с высоты среднего роста взрослого таха и быть предельно однообразным как по рельефу, так и по составу растительности.

Заключение: Планета Тахал может быть включена в программу ограниченной колонизации без модификации климата. Так как на планете имеется разумное население, находящееся на стадии освоения простейших технологий, при колонизации следует тщательно контролировать культурный след и избегать искажения естественного темпа развития местной цивилизации».

Пролистав черновик отчёта, Хиссур разочарованно вздохнул. Прежде, чем отключить ноутбук, он прислал с личного компьютера на почту Ксаша письмо, вскрыл его и, активировав вложение, удалил. А потом, вернувшись в приёмную, налил себе в мензурку цихинны и выпил её залпом, неразбавленной.

Проснувшись далеко за полдень, Ксаш не мог не согласиться с тем, что Хиссур прав: спать надо ложиться вовремя, а просиживать ночь, роясь в чужом компьютере — не полезно для здоровья. Спина и шея после вчерашних посиделок отчаянно ныли, в глаза словно насыпалось песка. Однако возможность без помех просмотреть медархив того стоила.

Даже не будучи профессиональным медиком, Ксаш без труда отыскал десять случаев весьма странного изменения метрических данных стажёров. То, что за два-три года службы девушки значительно прибавляли в росте и весе, не было удивительным. Но вот обратные изменения, причём значительные, настораживали. Просмотрев внимательно карточки этих стажёров, Ксаш обнаружил так же, что у девушек не только внезапно изменились рост и вес. Бросалась в глаза разница в биохимических показателях: значительно выросли содержание гемоглобина и щелочной резерв, а содержание лактатов, наоборот, понизилось. У некоторых также изменилась группа крови. Увидев в этом списке Махтану Кхалит-су, Ксаш ещё раз просмотрел отчёты службы безопасности и сводку медархива. Имена шести девушек-перевёртышей обнаружились в списке служащих отдела безопасности. Каждая из них участвовала в столкновениях с тахами, после которых поступала на лечение в медблок. И выходила оттуда со значительными изменениями в организме. Остальные, включая Махтану, проходили службу в других отделах, но тоже получили тяжёлые повреждения во время стычек и несчастных случаев на поверхности. Всплыли так же несколько погибших, тела которых были кремированы, но прах почему-то не отправлен на родину, а захоронен на Тахале. Похоже, ограничение допуска к медархиву служило прикрытием для каких-то подозрительных махинаций со стороны руководства «Тахала — 1».

Ещё более интересным оказался архив записей с нескольких внешних видеокамер. Ксаш заглянул в него случайно, из голого любопытства: что могут делать в компьютере медблока записи, которым самое место в отделе безопасности? На первый взгляд, ничего необычного в них не было. Одна точка наблюдения показывала улиточный выпас, другая — сектор кормозаготовок. Но, промотав на скорости пару дней, Ксаш присвистнул от удивления: в этих секторах девушки работали без защитного снаряжения и дыхательных фильтров! Они выглядели спокойными и никак не показывали, что повышенное содержание кислорода и сухость воздуха доставляют им неудобства. Впрочем, время от времени кто-нибудь из них срывался с места и нырял в водоём, под которым, как уже знал Ксаш, находится третий шлюз. После, наскоро отряхнувшись и накинув свободное платье, защищающее от палящего солнца, купальщица возвращалась к работе. Закончив смену, эта бригада уходила не к ближайшему шлюзу, который, кстати, никогда не использовался сельхозниками, а куда-то за пределы хозяйственной зоны.

Куда именно — дала ответ следующая точка наблюдения. Сперва Ксаш подумал, что видит чьи-то домашние записи, по чистой случайности попавшие в архив. На видео был обычный дом шен-су, большой и светлый, такой, какие часто встречаются в малых городах на Хтиссе: просторные комнаты, при помощи раздвижных перегородок легко превращающиеся в отдельные маленькие спальни, мягкие маты на полу, окна во всю стену. И в доме шла самая обычная жизнь. Несколько женщин воспитывали группу разновозрастных детей и выполняли ежедневные работы по жизнеобеспечению, им помогали юноши и девушки, с виду уже достигшие возраста поступления на общественную службу. Но за окнами шумел засушливый лес Тахала, а лица девушек Ксаш узнал без труда: только что он видел их на записях с полей. Никто, кроме старших женщин, не носил привычной глазу Ксаша защитной чешуи. Молодые шен-су ходили в лёгкой, тонкой одежде, сделанной не из аквасилика или другого похожего полимера, а из волокон местного растения, которое тахи называют «лён». Но такая сомнительная защита не прикрывала тела шен-су полностью, и Ксаш видел, что чешуя даже самых младших детей чистая, яркая и имеет непривычно насыщенный цвет.

Детальным изучением этих записей Ксаш планировал заняться сразу после завтрака (если, конечно, можно назвать завтраком послеполуденный перекус). С этой мыслью он разлепил глаза, сел, свесив ноги с лежанки, кинул привычный взгляд на вольер Ивеня… И на всякий случай ущипнул себя за ухо, чтобы убедиться, что не спит. В вольере уже не было пусто, в нём сидела молоденькая таха. Выглядела она в точности как тот визуальный образ, который они с Ивенем слепили для бутафорской свадьбы.

Ксаш заглянул в приёмную. Там Фтисая делала Кхате перевязку, и обе весьма удивились неожиданному вторжению заспанного, полураздетого и неумытого шен-су.

— Простите, девчонки, — сказал им Ксаш, поспешно заворачиваясь в одеяло, — я на секунду. Фтис, рыбка, ты не в курсе, что за таха сидит в виварии? Это та самая, которую безопасники отловили для опытов?

— Да, — ответила ему Фтисая. — Но, к сожалению, никаких опытов не будет. Я уже проверила образцы вашего таха. Клетки-лекари исчезли, это самая обычная кровь.

Узоры жизни 4: Ловушка

Ксаш подошёл к вольеру и некоторое время с интересом разглядывал таху, заворожённый её сходством с Иффеновой мечтой. Но, присмотревшись к девушке повнимательнее, он вскоре пришёл к выводу, что во-первых, сходство это не было полным и безупречным, а во-вторых, скорее всего, созданный при помощи биоизлучателя образ представлял собой стандартный набор значимых для тахов маркеров фертильности. «Похоже, Иффен избаловал меня своей открытостью и склонностью к эмпатии, — подумал Ксаш. — Я сам не заметил, как начал видеть в нём шен-су без чешуи, а ведь это недопустимый промах для специалиста по биоконтактам. И уж совсем глупо проецировать собственные эмоциональные состояния на исследуемый объект».

Успокоившись и собравшись с мыслями, Ксаш посмотрел на таху трезвым взглядом. Теперь он видел перед собой не ожившую расшифровку токограммы, а возможность продолжить изучение развивающейся разумной расы и заодно завершить испытания собственного изобретения — обратного биоизлучателя. Для этого потребуется всего лишь оставить на Тахале прибор с автономным записывающим устройством и обеспечить пересылку данных с него на Шенн. Кто знает, возможно, наблюдение за тахами позволит шен-су научиться лучше понимать психологию нерептильных рас, с которыми приходится сталкиваться при освоении новых планет. В любом случае, умение считывать и расшифровывать биотоки мозга разумных и близких к тому существ поможет снизить количество опасных столкновений с ними.

Ксаш вернулся во внутренний отсек и приступил к подготовке оборудования. Стандартный биоизлучатель с кристаллом, вмонтированным в широкий браслет, он установил на режим одностороннего приёма сигнала. Парный к нему браслет нёс на себе кристалл-накопитель. Ксаш убедился, что оба прибора заряжены, исправны и сонастроены, а потом связался по личному каналу с Хэтси, чтобы узнать судьбу своей кси-брони. Как выяснилось после осмотра в ремонтном блоке, из строя вышла не только сменная часть дыхательного фильтра, но и основная мембрана, поэтому броню Ксаша признали не подлежащей ремонту и списали в утиль. Правда, утилизировать пока ещё не успели, и то, что от неё осталось, сдали на склад отдела жизнеобеспечения. Хэтси пообещала прислать её в медблок с кем-нибудь из стажёров не позднее обеденного перерыва.

Теперь оставалось только переговорить с Хиссуром. Ксаш не был уверен в том, что уместно беспокоить его видеовызовом, и поэтому отправил в личную почту доктора текстовое сообщение:

«Доброго дня, доктор Хиссур. Я хотел бы сделать кое-какие уточнения касательно нашего с вами спора. Хоть тах и не был пойман, последняя его локация оказалась вычислена мною предельно точно. Вы не находите, что я всё-таки заслужил небольшой приз? Из разговора с Фтисаей мне стало известно, что образцы крови сбежавшего таха не представляют никакой ценности, и опыт с переливанием клеток-лекарей не состоится. Если это так, самка таха вам больше не нужна. Не могли бы вы передать её мне в качестве материала для опытов?»

Ответ пришёл неожиданно скоро:

«Доброго дня, Ксаш. Вы правы, таха в настоящее время не представляет для меня интереса. Можете использовать её на своё усмотрение, если, конечно, ваши опыты не связаны с отработкой методов выявления и отлова беглых тахов внутри станции».

«Благодарю за понимание и обещаю, что никакого вреда станционному оборудованию не нанесу. Предупредите, пожалуйста, Фтисаю, что я сегодня начну работать с тахой», — написал Ксаш. А про себя подумал: «Шутит ещё, ящерица сушёная… Нет чтобы спасибо сказать. Без моих методов выявления и отлова беглых тахов ты так и гонял бы Махтану по коридорам впустую, вплоть до самой аварии в вентиляции. И вряд ли без моей просьбы Тэффлах оказался бы так близко к месту протечки».

Остаток предобеденного времени Ксаш посвятил наблюдению за тахой. Она была взволнована, явно опасалась его и при любой попытке приблизиться забивалась в дальний угол вольера. Принесённые Фтисаей еда и вода остались нетронутыми. «Похоже, Хиссур обращался с ней не слишком ласково, — подумал Ксаш. — Или она менее стрессоустойчива, чем Иффен. Но в данном случае это не имеет значения. Просто придётся при личном контакте прикрываться образом её соплеменника. А чтобы он был достоверным, за образец можно взять токограммы Иффена, благо их у меня весьма богатая подборка».

Хэтси не забыла своего обещания. Перед обедом в медблок заглянула одна из стажёрок отдела жизнеобеспечения и принесла Ксашу его броню: чистую, заряженную, но без дыхательного фильтра. Чтобы раздобыть замену, ему пришлось дойти до жилого отсека и взять запасной фильтрующий элемент от собственной эски.

Вернувшись в медблок, Ксаш обнаружил, что Фтисая уже ушла в столовую. Это было весьма кстати. Ксаш поскорее вставил фильтрующий элемент в броню, надел биоизлучатель и, установив его на двусторонний режим работы, вошёл в виварий. Таха встретила его настороженным взглядом. Однако биоизлучатель сделал своё дело: уже через миг лицо её разгладилось, она вздохнула с явным облегчением и подбежала к передней стенке вольера. Она смотрела на него с такой жадной надеждой, что Ксашу вдруг пришла в голову озорная мысль. Подмигнув девушке, он сказал тихо:

— На волю хочешь?

Та закивала изо всех сил. Он отпер вольер, схватил пленницу за руку и быстро втащил во внутренний отсек.

— Вот, надевай и бежим скорее, — кивнул он на золотую чешую, небрежно повешенную на стул, — да поторапливайся, пока змеюки не приползли.

Девушка оказалась на диво сообразительной. Ни о чём не спрашивая, она живо скинула запон и верхнюю рубаху, подол нижней обернула вокруг талии и полезла в броню. Ксашу оставалось только помочь ей отрегулировать положение костей экзоскелета да застегнуть шлем. Заодно он незаметно настроил работу фильтров так, чтобы сделать влажность и содержание кислорода внутри брони комфортными для организма тахи.

Как только с переодеванием было покончено, Ксаш пододвинул лежанку к расположенному под потолком технологическому ходу, поставил на узкий торец, убедился, что, взобравшись на неё, можно без труда дотянуться до установленных внутри хода скоб, и скомандовал тахе:

— Давай, полезай.

Она испуганно вытаращила глаза и пискнула:

— Там жуки!

— Глупости, те жуки живых не едят. А вот змеелюды — могут. Или ты хочешь остаться тут и подождать, когда вернётся змеюк? Тогда бывай, а я пошёл…

Угроза подействовала. Не возражая больше ни словом, таха вскарабкалась на торец лежанки. Ксаш последовал было за ней, но потом окинул напоследок комнату прощальным взглядом и будто случайно заметил браслеты, украшенные переливчатыми голубыми камнями. И прихватил их с собой.

— Ишь ты, — сказал он, в точности копируя интонации Иффена. — Баские обручья, глядишь, и нам на что сгодятся.

С помощью искусственных мышц таха легко втянула себя внутрь хода, а вот Ксашу пришлось обходиться собственными силами. С трудом справившись с этим нехитрым делом, он в мыслях пообещал себе, что с завтрашнего же дня начнёт выполнять упражнения, назначенные Сахи, а пока — подтолкнул таху в зад и прошипел:

— Давай-давай, ползи! Если навстречу попадётся жук, дай ему по носу, он повернёт в другую сторону.

Ксаш не даром так внимательно изучал карту технологических и вентиляционных ходов «Тахала — 1». Сейчас он был твёрдо уверен, что знает, куда им двигаться: пол сотни парсов* прямо, потом по стояку вниз, ещё сотня парсов налево, правый поворот — и они окажутся в служебной части блока жизнеобеспечения. Таха пыхтела и сопела (видно, сказывалась не идеальная работа дыхательных фильтров), но терпеливо ползла вперёд и поворачивала где надо, следуя его указаниям. Спустя каких-то пол часа впереди показалась цель их путешествия — отлогий спуск, ведущий в комнатку позади трубы мусоропровода.

Таха показала себя не слишком ловкой: вниз она скатилась с таким грохотом, что, похоже, только броня спасла её от серьёзных травм. Сам Ксаш спрыгнул на пол бесшумно и мягко, и всё же не смог сдержать вскрик: даже такое аккуратное приземление отозвалось резкой болью в спине и шее. Таха кинулась к нему, принялась тормошить и обнимать, заглядывая в лицо:

— Что случилось? Ивень, что с тобой? Тебе больно? Скажи хоть пол словечка!

Но пока Ксашу не то что говорить, даже дышать удавалось через раз, и потому он ничем не мог её успокоить, только судорожно думал про себя: «Цхат… Вот незадача… Неужели эта дура знакома с Иффеном? Как бы мои действия не насторожили её несовпадением с уже имеющимся в памяти образом». Но похоже, об этом можно было не беспокоиться. Таха, не дождавшись ни звука в ответ, вдруг разрыдалась и, заключив Ксаша в объятия (усиленные искусственной мускулатурой и потому довольно неприятные), принялась жалобно причитать:

— Ивень, голубчик, ты прости меня, ладно? Я ведь вовсе не хотела тебя прогонять. И про то, что с Собольком теперь буду миловаться, просто так сказала, хотела, чтобы ты взревновал и любил пуще. Я ведь как узнала от девчат, что ты с горя на какой-то змеюке жениться решил, всё бросила, в лес к тебе побежала… А там — эти змеи с сетями и палками… А ты всё равно за мной пришёл… Это ведь неправда всё про змеюку, да?

— Брешут, — выдохнул, наконец, Ксаш. — Нет никакой змеюки, я только тебя люблю. На вот, носи, — и он бережно защёлкнул на запястьях тахи свои браслеты. — Ну всё, теперь пора. Слышишь, зашумело? Сей миг вон там откроется оконце и в горницу потечёт вода. Потом в полу тоже откроется оконце. Сразу ныряй в него, поток тебя на волю вынесет.

— А ты? — встревожилась таха.

— Мне с тобой выплыть не получится, потому как туда нельзя без чешуи. Но ты не думай, я вылезу. Только позже. А ты как вынырнешь, осмотрись. Там рядом, на берегу, будет шалашик. Иди к нему и меня дожидайся. Поняла?

Таха покосилась на него с сомнением. И тогда Ксаш сделал то, что успел подсмотреть во время своего похода на поверхность: расстегнул на девушке шлем и ткнулся губами в её губы. Так поступали молодые тахи, разбившись на разнополые парочки. Губы тахи оказались неприятно мягкими и горячими. Ксаш, брезгливо вздрогнув, отстранился, и отголосок его эмоций достиг сознания тахи. Она посмотрела испуганно:

— Ты что?

— Некогда, — хмуро ответил Ксаш. — Видишь, уже воды по колено? Давай, застёгивайся. Пора.

Таха в последний раз обняла его так, что рёбра захрустели, шлёпнула в губы своими слюнявыми губами, защёлкнула забрало и бесстрашно шагнула в смывной шлюз. «Вот и славно, — подумал Ксаш. — Хоть мембрана не вполне исправна, несколько минут фильтры выдержат, а дальше у неё, я надеюсь, хватит ума снять шлем».

Дождавшись полного слива промывающей жидкости, Ксаш уже собирался самым обычным путём вернуться в медблок. Ему не терпелось убедиться в том, что аппаратура его в целости и сохранности доставлена на поверхность и готова к пересылке данных по внешней сети. Однако, открыв дверь, ведущую из промывочной в коридор, Ксаш почти столкнулся с Хиссуром.

— Какая приятная встреча, — сказал тот спокойно и чуть насмешливо, полностью перегораживая проход. — И зачем, хотелось бы знать, вы это сделали? Хотите проблем с космоохраной? Уверяю, в этом случае «Цефея» и не подумает вас покрывать.

— Не вижу в моих действиях никаких нарушений, — ответил Ксаш самоуверенно. — Моя должностная инструкция допускает аппаратное изучение живых и способных к контакту организмов в естественной среде обитания при условии непричинения им физического и морального вреда.

Хиссур сделал небольшой шажок вперёд, пытаясь оттеснить Ксаша обратно в смывочную. Тот не попятился, и они оказались непристойно близко друг к другу, нос к носу, глаза в глаза.

— А как насчёт межпланетного соглашения о контроле культурного следа и невмешательстве в дела малоразвитых цивилизаций? — тихо спросил Хиссур. — По моему, нарушение налицо, притом преднамеренное.

— В чём именно, по-вашему, оно заключается?

— Только что вы выпустили на свободу представительницу разумного, хоть и малоразвитого народа, бесконтрольно отправив вместе с ней на поверхность высокотехнологичные приборы.

— Это вы о кси-броне? Она официально списана в утиль, и думаю, что после повторного купания в хитолизине будет годна только на дикарские украшения.

— Перестаньте кривляться, Ксаш. Вы отлично знаете, о чём я: обратный биоизлучатель и сопряжённый с ним накопительный кристалл.

— Почему вы считаете, что я отправил их на планету бесконтрольно? Оба прибора связаны внешним каналом с моим компьютером, и я могу в любой момент отключить их или уничтожить. Планирую сделать это перед самым отлётом с Тахала.

— Вот как? — спросил Хиссур, с едкой полуулыбкой отступая назад. — Будьте добры, продемонстрируйте рабочий канал связи с приборами, и мне останется лишь извиниться перед вами за доставленное беспокойство.

— Нет проблем. Предлагаю вернуться в медблок: там вы сможете всё увидеть своими глазами.

С гордо поднятой головой Ксаш прошёл мимо Хиссура и уверенным шагом направился к лифту. По пути он отметил, что Хиссур явился на встречу с ним не один. В коридоре возле лифта подпирала стенку Махтана. Чуть поодаль стояла Шоша с расчехлённым арбалетом в руках, а за её спиной переминались с ноги на ногу техник санблока Саха и бледная до серости, очень грустная Хэтси. Встретившись взглядом с Ксашем, она смущённо опустила глаза. «Всё-таки первое впечатление меня не обмануло», — безо всякого удовольствия подумал Ксаш. Никаких причин относиться к этой девушке доверием он не имел, но почему-то известие о том, что Хэтси принадлежит к стану врагов, сильно его огорчило.

А в медблоке Ксаша ждал ещё менее приятный сюрприз: установить связь с отправленным на поверхность биоизлучателем не удалось.

— По-прежнему будете утверждать, оба прибора под контролем? — прошипел над ухом Хиссур. Ксаш посмотрел на него с плохо скрытым отвращением.

— Послушайте, док, давайте не будем ходить кругами. Что вам нужно от меня?

— Понимания. И немного молчания. Согласитесь, это не такая уж высокая плата за жизнь.

— Что вы имеете виду?

— Присядем, — сказал Хиссур уже вполне миролюбиво. — Полагаю, нам есть что обсудить.

И обернувшись к маячившей в дверях Шоше, добавил:

— Закрой дверь с той стороны. И проследи, чтобы нас никто не беспокоил.

Примечания:

* Парс у шен-су = 1000 хэ = 5 наших, человеческих метров.

Узоры жизни 5: Дети Тахала

Шоша вышла и беззвучно задвинула за собой переборку. В медблоке воцарилась тишина. Хиссур, удобно устроившись на стуле перед компьютером, молча разглядывал Ксаша. Тот стоял посреди приёмной, изо всех сил пытаясь сохранить хоть видимость спокойствия и уверенности в себе. Наконец, Хиссур кивком указал ему на кушетку и без особого дружелюбия произнёс:

— Садитесь. Хотите кафф*? Нет? Как хотите. А я себе налью.

Хиссур неторопливо проследовал к кафф-аппарату, нацедил себе чашечку ароматного напитка и вернулся к столу. Сделав маленький глоток, он снова посмотрел на Ксаша задумчиво и пристально, словно примеривался к броску.

— Мы чего-то ждём? — спросил Ксаш несколько резче, чем следовало.

— Хм… Не совсем. Скажите, Ксаш, вы ведь знаете, что такое главное дело жизни?

Ксаш мельком покосился на свой биоизлучатель. Перехватив его взгляд, Хиссур едва заметно улыбнулся и продолжил:

— Знаете, не отпирайтесь. Это то, ради чего не жаль умереть, лишь бы начатое тобой развивалось и приносило плоды. Именно поэтому я всё ещё надеюсь, что мы сможем понять друг друга и прийти к соглашению. Те видеозаписи, которые вы скопировали вчера, что вы можете о них сказать?

— Они сделаны на Тахале. Кто эти девушки, которые работают на поверхности без средств индивидуальной защиты? Почему они не живут на станции? И откуда здесь дети?

Хиссур сделал глоток из своей чашки и спокойно кивнул.

— Правильные вопросы задаёте. Но, желая получить на них ответ, вы опасно приближаетесь к главному делу моей жизни. Почему вы вообразили, будто имеете на это право?

— Например, потому, что я нахожусь на Тахале в качестве наблюдателя с особыми полномочиями. Руководство станции было обязано предоставить мне любую необходимую информацию, а не мешать работать глупыми запретами. Чтобы выяснить, насколько серьёзные потери личного состава несёт станция от столкновений с местными формами жизни, мне необходимы были статистика отдела безопасности, данные медархива и свободный доступ на поверхность. Если отчёт безопасников я с некоторым скрипом получил, то вокруг всего остального мне устроили какой-то нелепый спектакль.

— Угу, — кивнул Хиссур, неторопливо прихлёбывая кафф. — И вы решили проблему своими силами.

— А что ещё оставалось делать? Кстати, записи медархива оказались довольно занятными, читались, как фантастический роман. Стажёры, внезапно изменившие рост, вес и группу крови…

— Ошибка оператора при ручном внесении данных, — вяло буркнул Хиссур.

—…тела погибших, не отправленные для захоронения на родину…

— Подвергнуты пиролизу** на месте, чтобы избежать распространения неизвестной инфекции.

—…списанный ящик с сотней доз вакцины от микобактериальной пневмонии…

— Махтана иногда бывает на редкость неуклюжа.

—…дети, которых почему-то растят в лесу, без доступа к нормальному образованию и медицине…

— О чём вы? Это обычные записи из детского оздоровительного лагеря на Сенхетле.

Терпение Ксаша лопнуло по швам.

— Вы что, издеваетесь? — возмутился он. — Впрочем, если всё так, как вы говорите, то я полагаю, что никто не станет возражать против проверки этих сведений экспертами из космоохраны.

— А вот здесь, — сказал Хиссур, опуская на стол пустую чашечку, — мы с вами вплотную подходим к предмету нашей беседы. Моё предложение заключается в следующем: я забываю о том, как вы посеяли биоизлучатель, вы забываете о странных видеозаписях и неточностях в медархиве. Через четыре дня вы спокойно улетите на Шенн, а в отчёте укажете, что Тахал непригоден для колонизации.

— Как непригоден? — воскликнул Ксаш удивлённо. — Он почти идеален!

— Вот именно. И уже населён.

Хиссур тяжко вздохнул и включил компьютер медблока. На большом экране открылось окно камеры наблюдения.

— Взгляните, — сказал Хиссур. — Только не торопитесь с выводами.

Камера показала поле позади затопленного сектора. Миловидная девушка в лёгком платье сидела на берегу. Вокруг неё сгрудились шестеро детей возраста начального обучения. На ладони девушка держала крупную улитку и что-то рассказывала. Её маленькие ученики сперва слушали, затаив дыхание, а потом вдруг повскакивали с мест и рассыпались по полю. Ксаш понял, что они получили какое-то задание. Он ждал, что наставница вновь соберёт их возле себя для проверки, но этого не произошло. Дети подбегали к ней сами, без всякого порядка: задавали вопросы, показывали собранные травы, смеялись, опять убегали… Но когда девушка поднялась со своего места, малыши тут же сбежались к ней. Выбрав свободный от растений участок берега, они старательно разложили собранные в поле травы по сортам, сделав рядом пометки веточками на земле. А потом вся компания, скинув одежды, устремилась купаться. Вот уж где пошло настоящее веселье! Брызги, нырки, соревнования в скорости и ловкости — подвижные забавы сменяли одна другую без остановки, пока малыши не утомились. Тогда все вышли на берег и снова собрались вокруг разложенных на земле растений. К ним уже сползлось десятка три разновозрастных и разнопородных улиток, и юные исследователи, пересчитав и измерив их, принялись активно обсуждать что-то со своей наставницей.

Хиссур сменил точку видеонаблюдения — и на экране появился дом. Женщина в чёрной чешуе укладывала спать троих малышей, недавно вылупившихся из яиц. А за перегородкой довольно взрослый юноша сидел с паяльником над каким-то прибором.

На чистом и хорошо утоптанном дворе позади дома камера вдруг показала знакомое Ксашу лицо: Назифа в чешуе, но без шлема, обучала двоих подростков, парня и девушку, стрельбе по подвижной мишени. Она подбрасывала в воздух мешок с опилками — и ученики всаживали в него стрелу за стрелой из лёгких охотничьих луков. Ксаш с удивлением отметил для себя, что парень почти не уступает девушке в росте и ширине плеч.

В поле, отведённом под заготовку кормов, группа разновозрастной молодёжи вручную срезала подрост, готовый к сенажированию***. Запись не сопровождал звук, но по слаженным, ритмичным движениям и синхронности вдохов Ксаш догадался, что они поют за работой. Охранял их паренёк с арбалетом и в чёрной чешуе, по виду ещё не достигший возраста обязательной общественной службы. Выглядел он очень серьёзным и явно гордился тем, что ему поручено столь важное дело.

Наблюдая за всем этим со стороны, Ксаш почувствовал, как в душе его поднимается волна тихой грусти. Насколько не схоже было увиденное с воспоминаниями его собственного детства! Как любой уроженец Хтиссы, Ксаш появился на свет в инкубаторе, раннее детство провёл в школе начального обучения, затем поступил в закрытую среднюю школу, где вместе с тремя сотнями ровесников старательно учился счёту, чтению и письму, а свободное время проводил в электронной библиотеке либо спортзале. Увидеть живую траву и воду, текущую под небом, а не в трубах, он мог разве что во время экскурсий в рекреационные зоны. Но там посетителям категорически запрещалось трогать растения руками и сходить со специально оборудованных троп. Даже тень мысли о том, что можно вот так запросто смеяться, петь хором, валяться в траве, плескаться в озере вместе с кем-нибудь из наставников, не могла возникнуть в его голове. В школе царила строгая дисциплина, любые вольности пресекались весьма сурово. Чувствовал ли он себя в ту пору несчастным? Да ничуть. Он просто не знал, что может быть иначе.

Со свободным проявлением эмоций Ксаш столкнулся много позже, в Исследовательской Академии. Первое, чему учили студентов факультета практического психомоделирования — распознавание эмоциональных состояний по невербальным сигналам, и начинали изучение, конечно же, с представителей собственной расы. Благодаря тем урокам Ксаш со стопроцентной уверенностью мог сказать, что шен-су на просмотренных им видеозаписях довольны жизнью и счастливы.

— Вот они, Тахал-су, — сказал Хиссур, — настоящие дети этой земли. И им, видите ли, не понадобилось разрешение «Цефеи», чтобы появиться на свет.

— Но как их родители попали на Тахал? Они — потомки потерпевших аварию исследователей? Или… местная раса?

— Увы, нет и нет. Всё гораздо проще и скучнее. Сейчас я расскажу вам одну весьма неприглядную историю, произошедшую на Тахале двадцать лет назад. Вы же знаете, что девушки взрослеют не по инструкции? Кто-то в пятнадцать уже готов к яйцекладке, а кто-то и в семнадцать ещё совсем дитя… Да, организм — не часы. Время окончания обязательной общественной службы для всех разное, а шаттл приходит раз в сезон. Как станционный врач я обязан следить за развитием девушек, и тем из них, кто уже начал подготовку к яйцекладке, прописывать препараты, подавляющие овуляцию. Сейчас я делаю подобные назначения по результатам анализов, в молодости же отлично обходился собственным носом. По крайней мере до появления на станции Нахи Шенн-су.

Она была моим младшим техником, весьма способным, надо сказать, но у неё рано началась гормональная перестройка. Заметив это, я был весьма огорчён и до последнего оттягивал назначение препаратов, ведь тогда пришлось бы ближайшим шаттлом отправить её обратно на Шенн. Это стало моей главной ошибкой: почти всё время мы проводили вместе, и я сам не заметил, как попал под действие её феромонов. Очень скоро мы оказались в одной постели. На что я рассчитывал? Надеялся, что на днях придёт шаттл, Наха вернётся домой, и возможно, у нас появится шанс узаконить отношения. Я не понимал тогда в полной мере, насколько глупо полагаться на благоразумие женщины, готовой к яйцекладке. Получив от меня то, что ей было нужно, Наха просто сбежала: поднялась на поверхность якобы для забора проб воды и не вернулась назад. Впустую прождав её три дня, я явился к Шэммишу с повинной.

В ту пору отношения между нами не отличались теплотой, к тому же я понимал всю тяжесть своего проступка, и, отправляясь к нему, не рассчитывал на снисхождение. Я думал, Шэммиш будет рад с позором вышвырнуть меня со станции. А оказалось, что на деле всё совсем не так, как кажется с первого взгляда. Шэммиш отлично знал о нашей с Нахой связи, спокойно наблюдал за её развитием и ждал, чтобы ловушка захлопнулась. И только потом рассказал мне, что мы с ним, оказывается, сидим в одной лодке. Тремя годами раньше точно такая же история случилась с ним самим и его старшим помощником, Сатхой Кхалит-су. Но если я просто ошибся, переоценив свою выдержку, то Шэммиш совратил девчонку намеренно: убедил её перестать принимать назначенные препараты и воспользовался её возбуждённым состоянием. Только результат от этого не изменился: почувствовав себя готовой к яйцекладке, Сатха самовольно покинула станцию. По официальным данным она считалась пропавшей без вести. Прежний начальник отдела безопасности знал правду, но помалкивал, ведь у него самого на поверхности имелась любовница и двое неучтённых детей.

— И вы тоже смолчали, — сказал Ксаш строго. — Не сообщили об этом в вышестоящие инстанции, потому что оказались соучастником этого безобразия. И даже помогли сфальсифицировать документы о смерти и захоронении девушек.

— Так и есть. Но дело тут не только в соучастии. Чем, на ваш взгляд, обернулся бы поиск и вывоз уже отложенных яиц? Вы осознаёте, что женщина, охраняющая своё яйцо, не даром считается невменяемой? А уровень боевой подготовки безопасниц под конец службы хорошо себе представляете? Нам оставалось только смириться с произошедшим и постараться обеспечить вылупившимся на Тахале детям нормальную жизнь.

— Кажется, я вас понял. Но послушайте, если речь идёт о детях трёх сбежавших девушек, то им сейчас должно быть уже около двадцати лет. А на видео были дети гораздо младше. Значит…

— Да, да. Невозможно голыми руками остановить водопад. Каким-то образом по станции расползлись слухи о тайном поселении на болоте. Мы даже не боремся с ними, это стало чем-то вроде местного фольклора. Прежде случалось, отчаянные головы отправлялись искать посёлок Тахал-су. Чтобы пресечь это, пришлось выдумать сказку об опасности тахов и ввести на станции жёсткую пропускную систему. Вы сумели её обойти, но это единственный случай за последние пять лет.

— Так значит, все девушки, имена которых значатся в списке погибших, на самом деле просто сбежали?

— Конечно, не все. У нас тут не планета радужных сфиссов****, конфликты с местной фауной случаются, и весьма серьёзные.

— Хорошо, предположим, только часть из них пополнили незаконную колонию. Но откуда взялись новые дети? Я, знаете ли, не верю в возможность партеногенеза***** у шен-су.

— Правильно делаете. Только почему-то упускаете из виду то, что кроме меня и Шэммиша на станции постоянно живут три бригадира сельхозрабочих.

— А ещё Тэффлах и шеф безопасников.

— Оба не в счёт: они на Тахале сравнительно недавно. Хотя мне кажется, что Тэфф скоро примкнёт к нарушителям. И не надо так сверкать на меня глазами. Это жизнь, далеко не все в ней строго придерживаются правил. С возрастом вы тоже на многое научитесь смотреть проще.

— Надеюсь, что до такого я никогда не опущусь, — решительно заявил Ксаш. — Но послушайте, ведь всё ещё можно исправить. Если на Тахале будет официально разрешено поселение, то…

— То его очень быстро превратят в очередную клетку для шен-су, — резко перебил его Хиссур. — Вы бывали на Кхалите? Нет? Немногое потеряли, честное слово. Сейчас он если чем и отличается от Хтиссы, то только отсутствием рекреационных зон. А ведь я помню его до колонизации. Это был прекрасный дикий мир. И во что его превратили? В жалкое подобие Шенна. Типовые дома вплотную друг к другу, коридоры, металл и пластик, искусственное освещение. Нет нужды выходить из жилого блока, ведь общаться можно в соцсетях, а учиться, заниматься спортом, любоваться природой — с помощью устройств виртуальной реальности. А продукты доставят с товарных станций. И так везде. Жизнь на планетах-колониях выглядит безопасной и удобной, но почему же тогда среди молодых шен-су столь популярна служба в разведке? Да вы и сами, как я понял, не торопитесь на Шенн. Так что не будем лукавить: даже вы, выросшее на суррогатах дитя из стеклопластикового ящика, отлично понимаете, в чём разница. Так вот, имейте виду: я не позволю посадить моих детей и внуков в клетки. И не надо их жалеть: образование, которое они получают, готовит к самостоятельной жизни куда успешнее, чем стандартная школа. Дети Тахала по умственному развитию не уступают шен-су с других планет, но зато явно превосходят их по здоровью, как физическому, так и психическому. И как вы, наверное, заметили, они — действительно дети этой земли: их кожа не боится солнечных лучей, а клеточные мембраны — повышенного содержания кислорода. У них даже формула крови другая. И ориентируются в этом мире они гораздо лучше нас, пришельцев. А главное — они здесь счастливы.

Примечания:

* Кафф - напиток, обладающий бодрящим действием.

** Пиролиз - термическое разложение в условиях низкого содержания кислорода.

*** Сенаж — высокопитательный корм из молодой травы, подвяленной и сохраняемой в герметичных ёмкостях без доступа кислорода.

**** Планета радужных сфиссов - устойчивое выражение шен-су, по значению идентичное нашему "страна розовых пони", т.е. вымышленное место, где все добры и жизнь прекрасна.

***** Партеногенез - развитие нового организма из неоплодотворённой яйцеклетки.

Узоры жизни 6: Выбор без выбора

Слова Хиссура попали в цель, Ксаш задумался. Наблюдая за жизнью поселения, он понимал глубинную правильность происходящего под вольным небом Тахала, но в то же время какое-то смутное чувство поднималось у него в душе. С приходом цивилизации всё здесь станет иным. Смогут ли нынешние Тахал-су думать об этих переменах без горечи? Справедливо ли разрушать их живой, полный радости мир ради строительства типовых городов?

И всё-таки из своего опыта работы в разведке Ксаш знал, что выживание в условиях дикой природы — это отнюдь не прогулка по рекреационной зоне.

— Хорошо, — сказал он, — положим, рождённые на Тахале могут обходиться без дыхательных фильтров и искусственной чешуи. Но им постоянно нужна одежда, снаряжение, рабочие инструменты, лекарства…

— Всё необходимое поселениям предоставляет станция.

— Поселениям? — с некоторым удивлением переспросил Ксаш. — Так их несколько?

— В настоящее время четыре.

— Ничего себе… И сколько же там всего хвостов? Хотя, легко догадаться: в коробке с вакциной было сто доз, значит, не больше сотни.

— Семьдесят три, если не считать недавно вылупившихся детей.

— Не так уж много, до возможности образования закрытой колонии пока далеко. Но знаете что, Хиссур? Мне кажется странной ваша позиция: вы хотите уберечь Тахал-су от вредоносного влияния цивилизации и в то же время обеспечиваете им возможность пользоваться её достижениями. Не находите, что это как-то нечестно по отношению к шен-су с других планет? Тем, которые производят все эти достижения, несмотря на то, что вскормлены суррогатами и живут в коробках?

— Я нахожу, — жёстко ответил Хиссур, — что достаточно погорбатился на эту цивилизацию и не так уж много получил от неё взамен. И поверьте, у меня в мыслях не было принижать шен-су, рождённых в городах, или пытаться задеть лично вас: я, знаете ли, сам родом с Хтиссы. Но мне кажется, что все шен-су, независимо от происхождения, заслуживают лучшей доли. Возможно, если начать хоть немногих воспитывать по-новому, наш мир сделает крошечный шажочек к исправлению. Да, этого мало, но начинать всегда приходится с малого. И напрасно вы считаете Тахал-су дармоедами. Внешние поселения весьма выгодны: они требуют меньше высокотехнологичного оборудования, чем станционные сельхозбригады, полностью обеспечивают себя пропитанием и к тому же обрабатывают поля, на которых используется исключительно ручной труд. Помощь техники им нужна только во время массовых сезонных заготовок.

— Получается, что опять они как бы отделены от всех: не общаются с прочими шен-су, не учатся у них и вместе с ними, не проходят общественной службы…

— Ошибаетесь. Отличие Тахал-су от прочих состоит только в том, что служба для них не является обязательной. Но многие хотят и учиться, и служить. Приходится изыскивать для этого возможности.

С минуту Ксаш хлопал глазами, обдумывая услышанное, а потом его осенило.

— Так значит Махтана… — начал было он и остановился.

Ну конечно, о чём тут спрашивать? Всё и так лежало на поверхности. Дети Тахала, желающие поступить на службу, просто заменяли собой погибших стажёров и младших техников станции. Почти все на «Тахале — 1» об этом знают, но молчат: девушки надеются однажды отыскать тайный посёлок и остаться в нём жить, мужчины связаны круговой порукой, ведь за незаконные связи их ждёт в самом лучшем случае лишение права поселения и исправительные работы. Вот почему у старого хитреца Шэммиша такая замечательная статистика: ни потерь личного состава, ни жалоб, ни просьб о переводах. Прежний шеф безопасников, как видно, пытался выйти из дела, возможно, даже пригрозил соучастникам разоблачением, и ему тут же организовали инцидент с гибелью девушек (скорее всего, подменных, которые, получив приказ начальника станции, ушли домой, в лес) и перевод в какую-то убогую дыру с сильным понижением в должности.

Почему ничего не заметили наблюдатели, раз в год проверяющие работу станции? Да по капусте и по кочану! Сам-то он тоже хорош, разведчик хуффов: в упор смотрел и не увидел. Тэсса притворяется, будто пользуется косметикой, лишь для того, чтобы яркость узора на её коже не вызывала лишних вопросов. А Хэтси, наоборот, скрывает свою восхитительную, яркую и блестящую чешую под слоем тональной пасты. Кто ещё? Конечно, Махтана (почему он сразу не обратил внимания на то, как сильно девушка внешне похожа на Хиссура?), Хэтси, Шоша с Назифой, Саха… Обычные девушки, такие же, как все. Только чуть сильнее, смелее, привлекательнее.

А ещё Ксашу вдруг пришла в голову мысль, от которой у него невольно зачесались пятки: он — единственный «чужак», знающий обо всём, что творится на «Тахале — 1», к тому же имеющий на руках документальные подтверждения этим сведениям. И Хиссур только что прямым текстом сообщил, что за вынос чешуи из-под лежанки ему будут обеспечены как минимум разборки с комиссией по должностным нарушениям. Это — опасность очевидная, словно камень, торчащий из-под воды. Но есть ещё и скрытая под водой коряга: если он согласится молчать сейчас, как его убедят не изменить решения позже? Станут шантажировать потерянным биоизлучателем? Едва ли. Ксаш был уверен, что сегодня же вечером сумеет разобраться в причинах неполадок в работе канала внешней связи и восстановить контроль над приборами. Нет, определённо, в этой головоломке имелась пара деталей, ускользнувших от его понимания.

А Хиссур по-прежнему неподвижно сидел за столом и всё так же внимательно смотрел на него своими холодными, не по годам зоркими глазами. Под этим взглядом Ксашу становилось всё труднее скрывать от собеседника свои истинные мысли: особое чутьё, раз сто помогавшее ему уцелеть во время вылазок на дикие планеты, буквально вопило об опасности. Однако он постарался взять себя в руки и разобраться, что же мешает ему согласиться с предложением Хиссура, почему происходящее на станции вызывает у него безотчётную неприязнь.

Дело было вовсе не в истории о запретной связи между молодым станционным врачом и его ученицей. Это Ксаш как раз мог понять, и в каком-то смысле ему даже было жаль Хиссура. Из его рассказа Ксаш сделал вывод, что, уважая Наху, как талантливого ученика и будущего врача, тот не испытывал к ней настоящей душевной привязанности. Не желая предавать инцидент огласке, Хиссур прежде всего заботился о собственной репутации. Но то, что он, имея возможность просто сбежать от последствий своей ошибки, оставить службу и жить в покое и достатке на одной из цивилизованных планет, не сделал этого, вызывало уважение.

Поведение Шэммиша тоже говорило не об одном только эгоизме. Скорее всего, заигрывая с Сатхой, он не думал о том, как далеко заведут его эти забавы. Но когда всё, что могло, уже случилось, и ситуация вышла из-под контроля, насколько проще было бы забыть об ушедшей в лес женщине и дать ей тихо умереть там от голода или отравления кислородом! Он же предпочёл заботиться, сохранил ей жизнь. В конце концов, проявил гибкость ума и недюжинные организаторские способности, сколотив на станции настоящий преступный клан, и притом умудрившись ни разу не привлечь к себе лишнего внимания со стороны проверяющих. «Тахал — 1» был рядовой товарной станцией, приносившей стабильный доход, но не настолько прибыльной, чтобы попасть под программы развития производства. Если бы не настойчивые прошения об открытии поселения от девушек, закончивших службу, никто и не вспомнил бы о Тахале ближайшие десять-двенадцать лет. За это время население нелегальной колонии вполне могло достигнуть двух сотен хвостов, и тогда уже официальное открытие колонии на Тахале мало на что повлияло бы. Сразу после объявления Тахала жилой территорией управляющий колонией мог бы, предоставив «Цефее» списки поселенцев, ходатайствовать об объявлении её закрытой, то есть принимающей на поселение только приглашённых собственным внутренним советом. Конечно, те, благодаря кому это сделалось возможным, получат приглашения в первую очередь. Вполне заслуженно, надо сказать. И наверняка колонисты, выросшие среди девственной природы, постараются сохранить её для своих детей.

Казалось бы, вот оно, идеальное решение: планета послужит шен-су, но останется чистой и живой. И всё же, думая о таком будущем для Тахала, Ксаш постоянно ловил себя на том, что испытывает раздражение пополам с досадой. Следовало честно ответить себе на вопрос: почему? Было ли это обычной завистью по отношению к тем, кому случай подарил много больше, чем ему самому? Пожалуй, нет. Достаточно написать в отчёте небольшую ложь — и он тоже сделается на Тахале своим. Войдёт в круг тех, кому позволено запросто наблюдать рассветы и закаты своими глазами, а не через окуляры шлема или прозрачный пластик иллюминатора; ходить с арбалетом в лес; купаться в озёрах; и быть может, даже увидеть, как растут и взрослеют его собственные дети. Для большинства шен-су подобное возможно разве что в виде сцен из старинных книг или игр в виртуальной реальности…

Отследив и зафиксировав эту мысль, Ксаш словно вынырнул из мутной воды. Вот оно! Шен-су должны оставаться единым народом. Нельзя допустить образования анклавов, обитатели которых сделаются для прочих шен-су предметом домыслов, пустого любопытства и зависти. Но образование такого анклава происходит прямо сейчас, у него на глазах. Хиссур прав: жизнь их народа нуждается в переменах. Только перемены эти должны затронуть всех без исключения, а не стать привилегией избранных. Если болен весь организм, недопустимо, да и невозможно лечить сперва хвост, потом одну руку… Подобные попытки, быть может, принесут временное облегчение, но не решат проблему в целом. Поэтому он, наблюдатель и мастер по контактам с биологическими формами жизни, обязан изложить «Цефее» истинное положение дел. И выработать такой путь разрешения ситуации, который окажется наиболее выгоден всем биологическим формам жизни на Тахале. Он успеет, у него ещё есть целых четыре дня. Вот только… позволят ли ему успеть?

Внутренне собравшись и приготовившись к крайне серьёзному разговору, Ксаш прямо и смело посмотрел Хиссуру в глаза. Тот вдруг устало вздохнул, поднялся со стула и неторопливо подошёл к двери. Распахнув переборку, он кивнул в коридор и скучающим тоном сказал:

— Ступайте.

Ксаш насторожился, ожидая подвоха, но Хиссур повторил:

— Ступайте к себе, — и пояснил несколько раздражённо: — В медицинском уходе вы больше не нуждаетесь, так что можете возвращаться в жилой отсек. Фтисая уже перенесла ваши вещи. И нечего смотреть на меня, как хуфф на новые влазни. Никто не ждал, что вы примете решение прямо сию секунду. Подумайте как следует. У вас есть на это ещё целых четыре дня.

Неучтённая сила 1: Девочки

В коридоре, по ту сторону двери медблока, с равнодушным видом подпирала стену Шоша. Расслабленная поза безопасницы Ксаша не обманула, проходя мимо, он ясно почувствовал на себе её жёсткий, внимательный взгляд. И даже свернув за угол, не избавился от ощущения, что за ним следят.

Жилой блок встретил наблюдателя пустотой и тишиной: его соседки, девушки из второй сельхозбригады, ушли на смену. «Тем лучше, — подумал Ксаш, протягивая руку к двери, — никто не будет мешать работать». И тут же, словно в насмешку, знакомый голос очень тихо окликнул его:

— Простите…

С трудом подавив всплеск раздражения, он обернулся. У входа в отсек стояла Фтисая.

— Что случилось? — спросил Ксаш как можно спокойнее.

Девушка опустила глаза. Лицо её было очень серьёзно, кончик языка то и дело нервно пробегал по губам.

— Вот, — сказала она, издалека протягивая компьютерный кабель. — Возьмите, вы забыли в медблоке…

Ксаш хотел было ответить, что это какая-то ошибка, и кабель не имеет к нему ни малейшего отношения, но Фтисая смотрела так напряжённо и требовательно, что он вдруг догадался: дело вовсе не в кабеле. Девушке зачем-то нужно, чтобы он отошёл от двери. Ксаш сделал шаг к Фтисае, та попятилась, маня его за собой. «Это ещё что за глупости?» — подумал он. Но любопытство его было уже разбужено. Без тени сомнения, в три прыжка преодолев расстояние от своей двери до входа в отсек, Ксаш выскочил в коридор.

Фтисая ждала возле лифта.

— Что… — начал было Ксаш, но девичий палец тут же настойчиво прикоснулся к его губам.

— Тише, — прошептала Фтисая. — Молчите и слушайте. Напрасно вы вздумали спорить с Хиссуром, это может закончиться для вас большими неприятностями.

— Мне казалось, наша с Хиссуром беседа была приватной, — чуть насмешливо заметил Ксаш.

От волнения узор на щеках Фтисаи проступил ярче обычного.

— Не подумайте, что я подслушиваю чужие разговоры. Просто по виду доктора легко было догадаться, как прошла ваша беседа. А ещё я заметила, что камера видеонаблюдения, установленная в вашем жилом отсеке, включена, и записи с неё поступают в медархив.

Ксаш равнодушно пожал плечами.

— Если Хиссуру хочется следить за мною, не вижу причин лишать его этого удовольствия. Мне нечего скрывать.

— Неужели вы не понимаете, что вас попытаются поймать на крючок? И я даже догадываюсь, на какой именно. Возьмите это, — Фтисая протянула Ксашу блистер с несколькими дозами порошка. — Примите один, прежде чем отправитесь к себе.

— Почему я должен тебе верить? — спросил Ксаш. — Вдруг это яд?

Фтисая взяла из рук Ксаша блистер, вскрыла одну его часть высыпала порошок себе под язык.

— Видите? Ничего опасного, это просто феромоноблокатор. Теперь ваша очередь.

И она настойчиво протянула остатки Ксашу. Тот спросил настороженно:

— Зачем ты это делаешь? Какой тебе смысл мешать планам собственного наставника?

— Понимаете… — Фтисая чуть замялась, — У доктора имеется полная копия ваших записей, датированная вчерашним числом. Описание работы с обратным биоизлучателем, анализ расшифровок токограмм разных биологических объектов, черновик отчёта… Я скачала всё это и внимательно изучила.

— Похоже, с тех пор, как я прибыл на Тахал, в моих записях не порылся только ленивый, — с досадой заметил Ксаш. — Здесь кто-нибудь знаком с законом о неприкосновенности личной информации?

— Но ведь и вы без разрешения побывали в нашем медархиве, — с невинным видом парировала Фтисая.

— Я сделал это не из праздного любопытства.

— Я тоже. Мне нужно было разобраться, стоите ли вы того, чтобы вам помогать.

Ксаш впервые посмотрел на девушку с интересом.

— И к каким выводам ты пришла?

— Я думаю, Хиссур неправ, — ответила Фтисая крайне серьёзно. — Нельзя запереться в одной комнате и жить там удобно и счастливо, в то время, как в остальном доме течёт крыша. Дом ремонтируют весь, либо весь ломают и строят новый.

— Я того же мнения, — горячо сказал Ксаш. — Тахал должен послужить всем шен-су, а не сделаться обителью избранных.

— Вот здесь вы и допускаете ошибку. Точно так же, как доктор Хиссур, вы не видите главного: Тахал — планета тахов. Шен-су не должны решать её судьбу. Отправляйтесь на Шенн и расскажите в «Цефее» обо всём, что здесь происходит. На Тахале нельзя открывать колонию, отсюда даже товарную станцию следует убрать!

— А как же ты предлагаешь поступить с Тахал-су?

— Их опыт жизни в ладу с природой и необычные свойства организма могут быть полезны при освоении других планет, на которых пока нет разумных существ. Если начнут появяться колонии, больше похожие на Тахал, чем на Шенн, всем шен-су станет лучше. Разве не так?

— Ах, Фтис, — вздохнул наблюдатель, — если бы все шен-су были так же добры и бескорыстны, как ты… Увы, большинство из нас любит комфорт и вполне довольно жизнью в городах.

— Но ведь у каждого должен быть выбор, — уверенно произнесла Фтисая.

Ксаш вскрыл упаковку с феромоноблокатором, высыпал порошок себе в рот, а потом, взяв в свои ладони руку девушки, крепко сжал её и сказал:

— Не знаю, удастся ли мне добиться того, о чём ты мечтаешь, но я постараюсь. Спасибо тебе, Фтис.

Фтисая кивнула ему и отступила в лифт. Двери закрылись, Ксаш остался на площадке один.

Вернувшись в жилой блок, он неторопливо подошёл к своему отсеку, приоткрыл дверь и убедился, что Фтисая была права. Внутри его ждали. В глубине комнаты, погружённой в приятный полумрак, на лежанке сидела Хэтси, очень грустная, такая милая и трогательная, невозможно красивая. Услышав мягкий шелест открывающейся переборки, она обернулась. На лице её не было тональной пасты, и узор на щеках выделялся особенно ярко, притягивая взгляд. Гибким движением она поднялась навстречу входящему и сказала нежно и жалобно:

— Ксаш… Я знаю, ты теперь думаешь, что я — предательница, шпионка, которая докладывала Хиссуру и Шэммишу о каждом твоём шаге… Но поверь, это совсем не так! Я думала, мои отчёты нужны Хиссуру, чтобы следить за твоим здоровьем. Я так беспокоилась о тебе… Ты мне веришь?

И она, приблизившись, положила Ксашу руки на плечи и заглянула своими большими, ясными очами ему в глаза. Ксаш почувствовал, как против воли по его лицу расползается глупая улыбка. «А ведь не окажись Фтис столь настойчива, я, пожалуй, уже обнимал бы эту хитрую заразу и шептал ей всякие романтические глупости, — подумал он. — Кажется, я здорово задолжал одной девчонке из медблока. Однако не стоит расслабляться». Осторожно сняв руки Хэтси со своих плеч, он сказал ей как можно дружелюбнее:

— Всё в порядке, малышка. Я на тебя не в обиде. Да, кстати: не могла бы ты принести мне большую кружку каффа и включить подогрев пола? Я собираюсь поработать сегодня до полуночи, так что сделай это — и можешь быть свободна.

Отодвинув изумлённую девушку с дороги, Ксаш прошёл вглубь отсека, взял со стола свой ноутбук, кинул на пол пару одеял и с невозмутимым видом улёгся сверху. Заметив, что Хэтси продолжает стоять над ним, он поднял глаза от экрана ноутбука и спросил:

— Что-то ещё? Нет? Тогда ступай, у тебя наверняка полно дел.

Вечером, вернувшись с дежурства, Фтисая обнаружила у себя в жилом отсеке сломанного робота-уборщика. Он бестолково кружил по потолку, втягивая хоботком пыль и тут же выбрасывая её позади себя через неисправный фильтр. Судя по всему, занимался он этим уже давно, вся комната была припорошена серыми хлопьями. Поймать и отключить робота оказалось не так-то просто. Убедившись в этом, Фтисая попыталась связаться с дежурным техником отдела жизнеобеспечения, но на её вызов никто не ответил. Тогда, недовольно шикнув, она отправилась в блок жизнеобеспечения сама.

Как обычно, в царстве Хэтси было тихо, чистенько и свежо. Сама Хэтси восседала за пультом управления бытовыми коммуникациями и что-то рассказывала вяло позёвывающей Тэссе. Однако, заметив посетительницу, она прервала разговор и с улыбкой сделала приглашающий жест.

Едва Фтисая шагнула через порог, входная переборка наглухо закрылась у неё за спиной. В тот же миг чьи-то жёсткие ладони легли ей на локти, плотно прижав руки к телу. Фтисая осторожно покосилась назад и узнала Назифу. Тем временем Хэтси, сменив дежурную улыбку на свирепый оскал, выскочила из-за стола, подбежала и зло зашипела ей прямо в лицо:

— Ах ты хуффа безрогая! Да я тебе…

Она замахнулась было, собираясь влепить Фтисае пощёчину, но рядом вдруг беззвучно возникла Шоша. Здоровенная безопасница перехватила занесённую для удара руку и грубо шикнула:

— Сядь и заткнись.

И Хэтси, как ни странно, послушалась. А Шоша, обернувшись к Фтисае, задала вопрос:

— Кто тебе поручил предупредить наблюдателя о слежке?

— Никто, — гордо выпрямившись, заявила Фтисая.

Сильные руки Назифы тут же встряхнули её, словно мешок с сеном:

— Говори правду, мелкая тварь…

— Нази, прекрати, — сонно протянула Тэсса. — Эта дура вполне могла действовать по собственному почину.

— Думаешь? — холодно переспросила Шоша.

— Почти уверена. Там любовь — морковь и розовые сопли.

Хэтси пренебрежительно фыркнула, а Шоша, окинув Фтисаю критическим взглядом, сказала:

— Зря ты полезла не в своё дело, очень зря. Как тебе кажется, Тэсс, она уже успела побывать в койке у Ксаша?

— Вряд ли.

— Тогда слушай, — проговорила Шоша тихо, придвинувшись к Фтисае вплотную, глаза в глаза. — У тебя ещё есть шанс сберечь свою паршивую чешую. Но затеешь снова путаться под ногами — сверну башку. И не вздумай ябедничать Шэммишу или Хиссуру, это тебе точно не поможет.

Неучтённая сила 2: Зов Тахала

Дни, оставшиеся до отправления шаттла на Шенн, промелькнули незаметно. Упаковочная линия отработала в форсированном режиме, грузовой трюм под завязку заполнился сублимированным мясом анодонты, опарышем глубокой заморозки, вакуумными упаковками с хеликсом, лимнеей и лимацидами* в собственном соку. Команда Тэффлаха дневала и ночевала в зоне вылета, завершая предполётную подготовку техники, а в медблоке так же усердно готовили сопроводительную документацию для закончивших службу и отбывающих с шаттлом домой. Их списки уже были вывешены на основном информационном экране. Девчонки паковали вещи и прощались с подругами. Чтобы избежать беготни и суеты, последний день перед вылетом объявили выходным для рабочих всех сельхозбригад.

Станция шипела и шелестела, как растревоженный улей. В её шуме Хиссуру слышался пульс молодой жизни, готовой с нетерпением и радостью мчаться навстречу переменам. Сам Хиссур давно не чувствовал себя причастным к этому бурному потоку, но наблюдать за молодёжью любил. Именно поэтому ему сразу бросилось в глаза подавленное настроение его собственной ученицы.

Фтисая была непривычно медлительна и молчалива. Она сидела перед экраном лабораторного компьютера, терпеливо и сосредоточенно переносила в медицинские карты результаты последних анализов и, как видно, совсем не стремилась поскорее завершить работу, чтобы присоединиться к общему празднику. Встревожившись, Хиссур заглянул в статистику пищеблока и выяснил, что девушка уже второй день не появляется в столовой. Плановый анализ крови, который она сдавала вчера вместе со всеми проходящими общественную службу на «Тахале — 1», тоже выглядел неважно: подозрительно высокий уровень кортизола, изменения лейкоцитарной формулы… «Влюбилась, что ли? — недовольно подумал Хиссур. — Нет, едва ли. Скорее, тут виновато переутомление. Надо сразу же после того, как уйдёт шаттл, отпустить её в сезонный сон**». А вслух сказал:

— Фтисая, ты неважно выглядишь сегодня. Отправляйся-ка отдыхать, мы с Махтаной закончим работу сами. И не забудь поужинать. Я проверю.

Фтисая нервно облизнулась, пробормотала слова благодарности и неуверенным шагом направилась к выходу из медблока. Почему-то у Хиссура возникло впечатление, будто она до последнего надеялась, что он передумает, окликнет её и позовёт назад. Так и не дождавшись этого, девушка с унылым видом поплелась в сторону лифта.

Был на «Тахале — 1» и ещё один шен-су, не захваченный круговертью сборов и прощальных посиделок. Запершись у себя жилом отсеке, Ксаш готовил расчётно-графическую часть отчёта. И всё больше убеждался в том, что кривые возможного развития колонии, построенные на основе теоретических выкладок, не совпадают с реальными, данные для которых он раздобыл на месте, копаясь в архивах и записывая личные наблюдения. Ксаш имел предположение, почему так происходит, но пока не мог найти доказательств своей догадке.

В инструкции к стандартному, прямому биоизлучателю имелось разъяснение, натолкнувшее его в своё время на мысль о том, что биотоки можно не только излучать, навязывая реципиентам желательное поведение, но и считывать, получая доступ к истинным мыслям контактного существа. В разъяснении этом было сказано: минимальная эффективная доза биоизлучения зависит от направленности и силы собственных биотоков обрабатываемого мозга. Если воздействие недостаточно для их полного подавления, видимый эффект от использования биоизлучателя может сильно отличаться от расчётного.

«Мне кажется, здесь происходит нечто похожее, — думал Ксаш. — Результаты искажаются от того, что на них влияет не учтённая нами сила. Что-то воздействует на шен-су, пробывших на Тахале достаточно долго. Взрослые, уже сложившиеся телом и разумом, меньше подвержены этому влиянию, малышей же, зачатых и появившихся на свет под небом Тахала, планета переделывает под себя. Но насколько? Затрагивают ли эти изменения лишь тело, или разум тоже? Возможно, расселяясь по галактике, шен-су остаются одним народом лишь потому, что приносят с собой на другие планеты язык, жизненный уклад и систему воспитания молодёжи, которые зародились в колыбели их цивилизации, на Шенне. Большинство довольно всем этим, гордится достижениями предков и готово без тени сомнения следовать их путём. Но есть и другие, те, кому тесно в городах, кого манит дикое и неисследованное. Именно таких набирают в разведку. Большая часть разведчиков погибает, не оставив детей, а на освоенные ими места приходят жить нормальные шен-су с машинами, фильтрами и городами. И тайный зов чужой планеты не тревожит их. А Тахал… Ведь невольно поддались его влиянию и подарили ему своих детей далеко не все работники станции. Шэммиш и Хиссур, Наха с Сатхой — они прилетели сюда в составе стартовой исследовательской экспедиции, по следам разведчиков, и значит, были не совсем обычными шен-су. А Хиссур — тот до Тахала и вовсе служил в разведке… Вот бы выяснить: Тахал выбирает тех, кто ему подходит, или наоборот, переделывает восприимчивых под себя? И можно ли считать изменённых им детей настоящими шен-су? Ах, как бездарно я потратил отпущенное мне время! Главная опасность Тахала — вовсе не смешные и любопытные тахи! Пока мы пытаемся колонизировать планету, планета сама незаметно «колонизирует» нас. Мне следовало бы сделать записи токограмм рождённых на Тахале, а также разведчиков и нормотипичных шен-су, проанализировать их, сравнить с токограммами разумных аборигенов, и только после делать выводы о том, опасно ли влияние планеты… Фтис права, пока об открытии колонии не может идти и речи, нужно проводить развёрнутое исследование. И как бы в результате дело не дошло до общей принудительной эвакуации. Но может, я всё-таки успею выяснить хоть что-то? У меня есть ещё почти полдня».

Спровадив Фтисаю, остаток вечера Хиссур провёл в одиночестве, за заполнением карт и просмотром камер видеонаблюдения. Самые интересные на его взгляд события происходили в комнате Ксаша: прекратив работу над отчётом, тот вдруг устроил настоящую вечеринку. Ничего предосудительного в действиях наблюдателя не было, просто он привёл в свой отсек целую стайку девушек, болтал с ними, угощал каффом, личинками анакса*** и сушёной лимнеей, развлекал гостей, объясняя, как работает биоизлучатель, записывал у всех подряд токограммы и, судя по общему веселью, тут же выдумывал забавные расшифровки. А когда настало время отбоя, любезно проводил всю компанию до лифта.

После, вернувшись к себе, Ксаш улёгся на пол и надолго погрузился в расчёты. Несколько раз к нему заглядывала Хэтси: принесла ужин, пыталась завести разговор… Добилась она только того, что Ксаш и у неё снял токограмму, а затем под каким-то благовидным предлогом выставил девушку из комнаты вон. Итак, попытка записать компрометирующее видео с участием наблюдателя с треском провалилась. Осталось только выяснить, что означала вся эта бурная деятельность, и повлияла ли она хоть как-нибудь на содержание Ксашева отчёта.

Когда наблюдатель, наконец, закончил работу и отправился спать, Хиссур сделал попытку просмотреть его свежие записи и обнаружил, что удалённый доступ к компьютеру Ксаша заблокирован. Хиссур недовольно прищёлкнул языком и отправил в ремонтный блок заявку: вызов техника для замены осветительной панели.

Очень скоро в дверь медблока постучали.

— Войдите, — позвал Хиссур.

Переборка сдвинулась и в дверном проёме возникла бледная худосочная девица.

— Прошу, — пригласил её Хиссур, гостеприимным жестом указывая на кушетку. — Твоё имя?

— Ахати Шенн-су, — представилась посетительница.

— На что жалуешься?

— Ни на что. Это от вас поступила жалоба на неисправность осветительной панели.

— А, так ты новый стажёр ремблока… Прошу прощения. Я ожидал увидеть Тэссу. Разве сегодня не её дежурство?

— Она попросила подменить её на ночь. Так какую панель менять?

— Ту, что в лаборатории. Она в последнее время помаргивает, не постоянно, но часто. Так значит, Тэсса сегодня не работает? А где Тэффлах?

— В зоне вылета вместе с Дэсси и Хаторой, — деловито объяснила Ахати и скрылась в лаборатории

— Хм… Ну ладно, — вздохнул Хиссур и добавил громко: — Когда увидишь Тэссу, передай, что я просил её зайти в медблок.

Тем временем в комнате Шоши тоже подходила к концу небольшая вечеринка. Назифа и Махтана доедали опарышей из общей миски, а Тэсса, удобно развалившись на Шошиной лежанке, слушала, как Хэтси жалуется хозяйке комнаты:

— Да не знаю я, что ему ещё надо! Это не парень, а маньяк какой-то: у него одна работа на уме.

— Ты порошок подменила?

— Давно, — Хэтси вынула из кармана и продемонстрировала подругам блистер, отданный Ксашу Фтисаей. — Только толку…

— Странно, — спокойно сказала Шоша. — Тэсс, может ты подскажешь что-нибудь дельное? Как тебе удалось подцепить своего Тэффи?

Тэсса лениво повела плечом:

— Притворилась тупицей, вот и всё. Подобное к подобному, так сказать.

— Боюсь, тут не мой случай, — грустно вздохнула Хэтси. — Если бы задача стояла просто затащить Ксаша в койку, я бы как-нибудь справилась. Но Шеммишу, видите ли, нужно, чтобы наблюдатель убрался с планеты вовремя, и по возможности навсегда. Так что от меня требуется только раскрутить его на непристойное поведение в месте, где это смогут зафиксировать камеры охраны.

— А дальше? — навострила уши Назифа.

Хэтси с кислым видом пожала плечами.

— Сопротивляться и писать рапорт о незаконных домогательствах.

— Я б не стала, — сказала Махтана. — Ксаш симпатичный.

— Тебя забыли спросить, — фыркнула Тэсса. — Шэммиш с Хиссуром знают, что делают.

— А почему это они здесь распоряжаются? — возмутилась Махтана, хлестнув хвостом. — Давно пора сделать, как на всех нормальных планетах: организовать совет матерей и самим приглашать парней на поселение, по своему выбору. И общественную службу организовать. Я бы с удовольствием смоталась послужить куда-нибудь, например, на Ксанфу, вместо того, чтобы просиживать штаны в медблоке и терпеть папашино занудство.

— Скажи спасибо, что тебя хоть на станцию пустили, — сдержано заметила Шоша, отвешивая ей подзатыльник. — Ясс с Шанахом вообще вынуждены сидеть в лесу без малейших перспектив.

— Я бы сказала, что Ясс от этого совершенно не страдает, — вздохнула Хэтси. — У моего братца одни улитки на уме. Он недавно нашёл в пещерах какой-то потрясающий новый вид и готов сутками напролёт не вылезать на поверхность… Кстати, я считаю, что Махтана права, от Ксаша стоило бы отложить несколько яиц.

Шоша только вздохнула неодобрительно. Вместо неё ответила Тэсса:

— Откуда вы такие вылупляетесь, с клоаками, но без мозгов… Ни один парень не стоит разборок с Шенном.

— При таком подходе у нас никогда не вылупится никого лучше твоего Тэффи, — едко возразила Хэтси.

— Пофиг, — сказала Назифа, облизывая палочки. — Может, со следующим шаттлом к Шэммишу на стажировку пришлют кого-нибудь симпатичного и не совсем безмозглого.

— Дождёшься, как же, — хмуро проворчала Махтана. — Присылают вечно каких-то задохликов, да и к тем без Шэммишева благословения не сунешься. Вот если бы нам дали статус закрытой колонии, можно было бы уже послать Шэммиша к шаппакхе в клоаку и…

— Знаете что, девы? — вдруг перебила её Тэсса. — Пойду-ка я уже от вас. Шош, я через третий шлюз. Прикроешь?

— Так ты что, уже? — встревожилась Хэтси.

— Ага, — вяло кивнула в ответ Тэсса, поглаживая живот.

— Как не вовремя…

— Это вы со своими дурацкими проблемами не вовремя, а я — по срокам в самый раз. Пора искать подходящее место для кладки.

— Цхат, — сказала Назифа недовольно. — А кто нам без тебя будет добывать пароли от внешней сети? Я завтра хотела посмотреть интенсив Коххата Сенхетл-тха по охране жилых объектов. Хуффа с два мне дадут допуск.

— Ой, девы, не прикидывайтесь ещё большими идиотинами, чем вы есть на самом деле. В центральном компьютере системы безопасности имеется диск, на котором копится вся информация, поступающая с компьютеров внутренней сети. То, что запаролено, естественно, хранится в кодированном виде. Но если вы видите, что работа какого-либо из компьютеров всегда начинается с одной и той же комбинации иероглифов, то знайте, что это и есть пароль. Точно так же с выходом во внешнюю сеть: следите, что набирают с тех компов, которые имеют туда выход.

— Ты уверена?

— Ну, а как я, по-твоему, вскрыла ноут Ксаша?

Хэтси покосилась на Тэссу с сомнением.

— Тэфф говорил, там была какая-то пустяковая комбинация, и ты её случайно угадала.

— Ага, щаз… Это же не какой-то личный наладонничек, а служебная машина «Цефеи». Там не бывает пустяковых комбинаций, которые можно угадать.

— А почему ты не рассказала об этом Тэффи?

— Пусть сам ищет. С какой радости я должна его учить? А ты, Хэтси, попробуй с Ксашем просто поговорить, объяснить, что тебе от него надо. Словами, через рот. Он, вроде, не тупой, и по-шенски нормально понимает. Но на многое я бы не рассчитывала. Ладно, девы, мне пора. Зов природы, знаете ли.

И, поднявшись с лежанки, Тэсса неторопливо пошла к выходу из отсека.

Примечания:

* Анодонта - беззубка, двустворчатый моллюск, хеликс - виноградная улитка, лимнея - прудовик, лимациды - слизни.

** На своей исторической родине в самое засушливое время года шен-су на пару недель впадают в спячку. На товарной станции влажность и температура постоянно поддерживаются на оптимальном уровне, и, казалось бы, без сезонной спячки можно обойтись, но её долгое отсутствие плохо влияет на здоровье и устойчивость психики шен-су. Поэтому станционный врач обязан следить за состоянием персонала и вовремя уведомлять начальство о том, кому из сотрудников срочно требуется "отсыпная неделя".

***Анакс - один из наиболее крупных видов стрекоз.

Неучтённая сила 3: Последняя ночь

Рано утром, взглянув ещё раз на изображение с камеры в отсеке Ксаша, Хиссур с удивлением обнаружил, что постель того пуста и дверная переборка распахнута настежь. Он открыл сохранённую запись, быстро отмотал её назад и нашёл тот момент, когда отворилась дверь.

Открыла её Хэтси. Неуверенными шагами она приблизилась к наблюдателю, села на пол рядом с ним, а потом, как видно, решившись на что-то, осторожно погладила спящего по щеке. Ксаш перехватил её руку раньше, чем открыл глаза, и сделал это отнюдь не ласково. Произошедшее дальше тоже никак не тянуло на романтическую встречу. Даже без звука было понятно, что Ксаш недоволен ночным вторжением и энергично сообщает об этом своей посетительнице, а Хэтси в ответ робко пытается что-то ему объяснить. Но уже миг спустя Хиссур пожалел, что не слышит их слов. Хэтси сумела сказать что-то весьма интересное. Ксаш жестом велел девушке отвернуться, вскочил и принялся живо натягивать чешую. После, обменявшись ещё парой быстрых фраз, оба выбежали за дверь.

Хиссур вздохнул, остановил запись и отправил служебное сообщение Махтане с требованием срочно прибыть в медблок. А потом, так и не дождавшись её, почти бегом устремился к жилым отсекам.

Как назло, никого из тех, кто был ему нужен, там не оказалось. Тэсса не отвечала ни на личные вызовы, ни на служебные сообщения, а в ремонтном блоке Ахати бодрым голосом сообщила, что на рабочем месте она не появлялась. Хэтси в блоке жизнеобеспечения тоже не обнаружилось, и никто не знал, где её искать. Тогда Хиссур набрал код безопасников.

— Начальник блока обеспечения безопасности Решхатт Лихит-су слушает, — резко шикнули в динамик на том конце. «Ну, хоть кто-то в этом сумасшедшем доме делает вид, что работает», — сварливо подумал Хиссур. А вслух ответил вполне любезно:

— Доброе утро, Реш. Не подскажешь, где у тебя сегодня дежурит Шоша?

— А, Хиссур, это ты, — с облегчением выдохнул шеф безопасников. — Шоша, говоришь? Сейчас гляну. Шоша… Да вот же она. С полуночи на посту возле третьего шлюза. В паре с Назифой, как обычно. А что?

— Свяжи меня с ними.

Некоторое время из динамика не доносилось ни звука. Потом Решхатт проговорил удивлённо:

— Не отвечают. Погоди, я пошлю туда стажёра.

— Не надо. Отбой, — торопливо сказал Хиссур и нажал кнопку сброса вызова. «Махтана! — подумал он. — Если эти мелкие ящерицы что-нибудь натворили, она должна быть в курсе. И она мне всё расскажет. Если только… Если только не сбежала сама!»

Махтана была на месте и даже попыталась сделать вид, что не спит, а занимается делом. Однако Хиссура, бегом влетевшего в медблок, на сей раз интересовала вовсе не трудовая дисциплина.

— Что вы затеяли? — зашипел он, едва прикрыв за собой дверь. — Где Тэсс и Шоша с Назифой? Куда эта дура Хэтси среди ночи потащила наблюдателя?

Махтана упрямо уставилась в пол. А Хиссур прямо-таки хвостом почувствовал, что случилась какая-то дрянь. Ища подсказки, он быстрым взглядом окинул отсек — и сразу же увидел припрятанную под стол заплечную сумку. Махтана приметила его взгляд, кинулась было к своей поклаже, но Хиссур оказался шустрее.

Расстёгивать клапан одной рукой, другой удерживая при этом за плечо вырывающуюся Махтану, было довольно неловко, но Хиссур справился. Внутри сумки он обнаружил аккуратно упакованные стерильные иглы, шовный материал, непочатые флаконы с антибиотиком, кровезаменителем и жидким бинтом.

— Это ещё что? Ты куда собралась?

Махтана молчала, стиснув челюсти. Хиссур попытался встряхнуть упрямую девицу, но та давно уже весила больше него и вдобавок твёрдо стояла на ногах. Получилось, что он сам нелепо дёрнулся ей навстречу и едва не уронил сумку. Это отрезвило. Стараясь успокоиться, Хиссур прикрыл глаза, сосчитал про себя до десяти, а потом разжал пальцы на плече Махтаны. И спросил, стараясь не срываться на свист:

— Кто-то из них ранен? Нужна помощь?

Махтана кивнула. Хиссурово напускное спокойствие тут же дало трещину.

— И ты молчала? — зашипел он возмущённо, тыча расстёгнутой сумкой девушке в нос. — Что это за самодеятельность? Почему нельзя было сразу обратиться ко мне? К Шэммишу? К Решхатту, в конце концов?

— Толку от вас, — зло процедила Махтана. — Вы с умным видом раздаёте указания, когда всё и так хорошо. А когда случается беда, можете только ругаться.

Слова дочери больно задели старого доктора. Он с трудом удержал готовую сорваться с языка резкую отповедь: сейчас не следовало тратить время на пустые упрёки. Но и прикидываться спокойным было выше его сил.

— Пойми, Маха, — сказал Хиссур раздосадованно, — ведь я не враг тебе и другим девочкам! Не молчи, объясни толком, что случилось. Мы теряем драгоценные минуты, а от них, возможно, зависит чья-то жизнь.

И Махтана решилась. Стоило ей начать говорить, слова хлынули потоком вместе со слезами из глаз.

— Тэсса прошлой ночью ушла в лес. Ей настала пора строить гнездо, а Шоша с Нази её провожали…

— Глупые девчонки… В медблок надо было сперва идти, в медблок! — вздохнул Хиссур, но Махтана его словно не услышала.

— Кто же знал, что там будут тахи? — продолжала она взволнованно. — Не такие, как обычно лазают по кочкам с корзинками и дрянными луками за спиной. Этих было много, и у всех хорошее оружие, ловчие сети и большие, быстрые ездовые звери. А девочки совсем не ждали…

— Хватит причитать, говори по делу! Что дальше?

— Их отрезали от воды и погнали по лесу, к поселениям тахов. Девочкам удалось вломиться в какую-то постройку и запереться в ней, но Нази тяжело ранена и, похоже, умирает. Тэссу тоже зацепили стрелой.

— Откуда сведения?

— Шоша успела отправить сообщение Хэтси, прежде чем у неё разрядился коммуникатор.

— Ах, безмозглые, самонадеянные ящерицы! Где запасной аккумулятор? По инструкции он обязан быть! А маяки у них есть?

— Нет, конечно! Нази и Шоша свои оставили возле шлюза. А иначе как они объяснят, почему оставили пост?

— Пустые головы, ещё хуже, чем я предполагал, — продолжал ворчать Хиссур, но руки его уже быстро перебирали содержимое сумки Махтаны. Под её удивлённым взглядом он добавил к поклаже обеззараживающий облучатель, кардиостимулятор и несколько флаконов со средством для наркоза.

— Это же препарат строгой отчётности, — осторожно заметила Махтана.

— Плевать. Лучше скажи, почему ты до сих пор торчишь здесь, когда твоим друзьям нужен врач?

— Не могла же я оставить медблок без дежурного. Мне бы от тебя первого и влетело…

— Зато, возможно, тебе удалось бы спасти Нази! Почему вы все такие правильные, где не надо? Зато там, где надо бы следовать правилам, из вас хуффова* порода прёт!

— Вот бы все были такими же умными до, как ты — после, — недовольно буркнула Махтана. — И потом, у девочек есть врач. С ними Фтис.

— Как? Фтисая? — Хиссур аж подпрыгнул на месте от возмущения. — Эта-то что позабыла на поверхности? И вообще, кто ей позволил покидать станцию!

Махтана ответила сердито:

— Твоего позволения ей точно не потребовалось. Мелкая шпионка в последние дни только и делала, что таскалась за нами по пятам и портила Хэтси каждую возможность остаться с наблюдателем наедине. А ещё она дала Ксашу феромоноблокатор и предупредила о видеокамере. И выследила Тэссу. Я думаю, именно из-за неё на девчонок напали: наверняка эта шаппакха** недокормленная, пока кралась за ними, топала на весь лес! А когда тахи стали стрелять и шуметь, выскочила из кустов, как миленькая, и кинулась к Шоше под защиту!

— Не так уж и топала, раз Шоша с Назифой её не обнаружили, пока она сама не выскочила из кустов, — заметил Хиссур. — Так, ладно. У Фтис, в отличие от некоторых, не деревянная голова, её присутствие в команде обнадёживает. А зачем Хэтси поволокла в лес наблюдателя?

— Ксаш умеет договариваться с тахами. Мы подумали, вдруг он сможет убедить их оставить девочек в покое и уйти.

— А… Так я правильно понял, что Шоша успела прислать Хэтси свои координаты, да? Где они? — Хиссур открыл на своём коммуникаторе карту поверхности. Махтана молча показала ему полученное от Хэтси сообщение. — Ага, вот оно что. Значит, сухая часть пятого пограничного сектора. Чего стоишь столбом? Помоги мне отрегулировать лямки!

— Па, ты что, тоже пойдёшь наверх? — искренне удивилась Махтана.

— Тоже? Нет, просто: я пойду. А ты останешься в медблоке и полностью подготовишь к рабочему циклу камеру репарации.

Махтана тут же вновь сердито уставилась в пол.

— Ну что опять? — в сердцах шикнул на неё Хиссур.

— Не доверяешь, значит…

— Наоборот, доверяю, и гораздо больше, чем следовало бы.

Уверенным, твёрдым шагом Хиссур вышел в коридор. Махтана проводила его тоскливым взглядом. Хиссур же, свернув на площадку перед лифтами, первым делом достал коммуникатор и набрал личный код начальника службы безопасности. Что бы там ни думали разные жаждущие подвигов девицы, он вовсе не собирался на идти в лес один.

На коммуникаторе зажёгся сигнал ответа.

— Реш, у нас проблемы, — шикнул Хиссур вместо приветствия. — Столкновение с тахами на внешней территории третьего шлюза, юго-восточная часть сектора пять. Присылай замену на пост и для меня пару в сопровождение. Кого-нибудь поопытнее, Лахти с Кшетой, например.

— Ты уверен?

— Да. Я только что получил экстренный вызов от Шоши. Подтверждения не будет, у неё сломан комм.

— Понял, — хмуро откликнулся Решхатт. — Жди у выхода.

Только оказавшись на поверхности Хиссур понял, как давно он не покидал станцию. Снаружи было неуютно: грязно, жарко и скользко, а сумка с медикаментами вдруг потяжелела так, словно её содержимое увеличилось вдвое. Зато Лахти с напарницей не испытывали неудобств. Обе бодро шагали через кусты, валежник и корявые кочки, лишь изредка останавливаясь, чтобы подождать доктора. Наконец, Кшета не выдержала.

— Давайте ранец, док, а то так мы никогда не дойдём до места, — сказала она, бесцеремонно стаскивая сумку со спины Хиссура. «Что-то Реш подраспустил своих девиц, — подумал тот грустно. — Однако и я переоценил свои силы, ходок из меня нынче неважный. Не оказаться бы на закорках у Кшеты, рядом с собственной сумкой…»

Всё-таки до пятого сектора Хиссур добрался на своих ногах. И даже не слишком задерживал движение, ведь идти вскоре сделалось гораздо проще. У затопленных секторов Лахти вывела свой отряд на проложенную тахами тропу. По следам на земле и обломанным веткам кустов было видно, что тахи часто посещают эти места, но и лесные звери не брезгуют их дорогой, а значит, следы шен-су вряд ли привлекут чьё-либо внимание. Самое же главное заключалось в том, что тропа вела точно к указанной Шошей точке — маленькому логову, построенному на четырёх высоких пнях посреди изрытой кабанами полянки.

Безопасники станции хорошо знали это место. По необъяснимой причине на подходе к нему любые приборы сходили с ума: сбоили, показывали ерунду, стремительно теряли заряд и отключались. Вот и теперь, заметив, что стрелка навигатора беспомощно поворачивается на месте, а на часах вместо времени высветились четыре восьмёрки, Лахти расчехлила арбалет и прошептала еле слышно: «Аномальная зона. Пришли».

Примечания:

* Хуфф - животное с родной планеты шен-су, мелкая рогатая рептилия, отличающаяся упрямством, вздорным нравом и низкой способностью к обучению.

** Шаппакха - животное с родной планеты шен-су, огромная, довольно глупая, неуклюжая травоядная скотина, с виду напоминающая облепленного бородавками бегемота.

Заработка* 1: Сотворение вероятностей

В то утро, когда на «Тахале — 1» шли последние сборы и прощальные посиделки, у развилки между скотьим прогоном к жилым хуторам и тропой на Кабанью горку появилась подозрительная ватага: десяток крепких, угрюмого вида парней. Одеты они были, словно лесные ходоки, но на пути через лес не пели и не пересмеевались между собой. За плечами каждый нёс добротный самострел, а замыкающий вёл в поводу двух низкорослых лошадок с поклажей: лопатами, жердями, еловым лапником, сетями, обшитыми похожими на листья бурыми тряпками и пучками настоящей листвы…

Перегородив жердями, ветками и сетью отворот на малую тропу, чужаки принялись копать ловчую яму поперёк скотопрогона. Работали быстро и тихо, без шуточек и разговоров, обычных для лесных хуторян. Вынутую из ямы землю кидали на рогожу и оттаскивали подальше, за поворот тропы. Когда яма углубилась за два человечьих роста, на дне укрепили заострённые колья, сверху накрыли ловушку тонкими прутьями, застелили лапником и присыпали землёй. Затем, повинуясь указаниям своего старшего, отошли к водье и так же безмолвно, почти бесшумно стали готовить место под стоянку.

Очень скоро в кустах возле скотьего водопоя вырос заслон, надёжно скрывший пришельцев от любого постороннего взгляда. Лошадок один из ватажников отвёл поглубже в лес и остался стеречь их. Ещё один устроился отдельно от прочих, у корней старой ёлки, чтобы следить за берегом. Остальные, схоронившись за заслоном, улеглись на лапник, завернулись в буро-зелёные плащи и замерли неподвижно. Теперь даже самый внимательный глаз не заметил бы, что возле третьего шлюза станции «Тахал — 1» притаились чужаки.

День миновал без единого лишнего движения или звука в стане людей, только менялись в очередь дозорные у ёлки да пастухи при конях. Свечерело. Отпылало закатом небо, над водой поднялся туман. Отшумели и стихли дневные птицы. Наконец, на болота спустилась ночь.

Дождавшись, чтобы око Девы Луны выглянуло из-за леса, дозорный пришёл к своим и легко коснулся плеча одного из ватажников. Тот, мигом стряхнув с себя сон, сел, обвёл глазами пустой берег и спросил шёпотом:

— Что, Серый?

— Пусто, — отозвался дозорный и добавил со вздохом: — Слышь, Даян, может, мы зря всё это затеяли? День прошёл, а никаких змеев не видать. Может, их тут и вовсе нету?

— Не хочешь ждать — проваливай, — спокойно отозвался Даян.

— Да не, я не к тому. Просто Ивень этот подвеянный… Всяк знает, что он на весь удел первый дурень и враль.

— Может, и враль. Но в княжьей кузне ему серебра отсыпали точно не за враки.

Дозорный задумался.

— Ну… Так-то да. Я сам видал, он давеча в кабаке гулял на серебришко. И за что этой босоте ракшасьей удача прёт?

Даян усмехнулся.

— Удача? За дурость, Серенький. А денежка — за змеиную чешую.

— Дык я ж им тоже носил! — воскликнул Серый обиженно. — Едва дали по медяшке за штуку!

— Тише, — поморщился Даян. — Ты где чешую брал?

— Собирал в топях, за малой водьёй.

— В том-то и дело. Собирал. Твоя чешуя — это так, на украсы, она больше медяшки и не стоит. А мы нынче вот за чем пришли.

Даян вытащил из-за пазухи шнурок, на котором висела зацепленная за две маленькие дырочки полуруглая пластинка величиной с ладонь. Поверхность её блестела в лунном свете, как новая серебряная монета.

— Будто это не на украсы, — буркнул Серый недоверчиво.

Даян снял шнурок с шеи, уложил пластину на землю, а потом крепко ударил по ней хозяйственным топориком. Пластина не погнулась, не покоробилась. На блестящей поверхности не появилось даже царапин. Серый одобрительно прицокнул языком.

— Видишь? — шепнул ему Даян. — Это как с зубаточьим панцирем: крепка, потому что снята с живого змея, не в воде валялась. Ладно, иди уже спать. А то неизвестно, когда…

Вдруг Серый, беззвучно ахнув, ткнул пальцем в сторону водьи. Даян обернулся. У берега, блестя в лунном свете иссиня-чёрной чешуёй, стоял змеелюд. Плоская башка ещё одного виднелась над спокойной поверхностью водой.

Миг спустя Даян с Серым уже тормошили спящих товарищей, и Даян чуть слышным шёпотом раздавал приказы:

— Самострелы готовь. Зря болты не трать, цель туда, где чешуя мельче. Вы двое, на тот край. Тишком, не топочите! Пускай змеи отойдут от воды. После выходим и тесним их к яме. Всё, ходу!

Змеелюдов было трое. Поднявшись из воды на берег, они вели себя неосторожно, как на прогулке: видно, привыкли, что на суше у них нет врагов. Ни один даже не вздрогнул, когда Даян посвистом дал ватажникам сигнал начинать охоту. Загонщики затрубили в рога и вышли на берег, отсекая добычу от воды.

Оказалось, что, в отличие от ухов, лесных зверей и даже лихих людей, змеелюды не боятся ни шума, ни огня. Они не заметались при виде факелов, не сделали попытки прорваться назад к воде, не бросились наутёк. Даже ходу не прибавили, только покосились на странных чужаков и продолжили идти своей дорогой, как раз к заготовленной для них ловушке. А загонщики побрели следом, с музыкой и огнём, словно дружки на дурацкой свадьбе.

То, что слишком хорошо начинается, редко заканчивается добром. Змеи благополучно миновали отворот на Кабанью горку, и наверняка вошли бы в скотопрогон, но их окликнули. За завалом стоял ещё один змей. Он что-то громко шипел по-своему, указывая лапами в сторону ловушки.

— Бей! — скомандовал Даян.

В воздухе просвистели первые болты.

С ходу убить или хотя бы сильно поранить никого из змеелюдов не вышло, лишь одному из них повредили колено. Остальные болты бесполезно ударились о прочные пластины на спинах и хвостах двух крупных змеев, прикрывших собой и раненого, и того змеелюда, что предупредил своих об опасности. До поры укрытые от неминучей смерти, те вдвоём принялись разгребать ход к Кабаньей горке.

Заслонявшие их змеи тоже не теряли времени зря. Обернувшись вновь, они направили на людей маленькие самострелы, с виду похожие на безобидные игрушки. Но болты из этих игрушек полетели далеко и точно.

— Под руку ему цель! — крикнул Серый. И тут же сам рухнул на землю. Змеиный болт пробил ему грудь, скрытая под тормальским тряпьём кольчуга не спасла.

А всё же змеиные самострелы взводились не за миг. Ватага охотников, поредев на трёх человек, подобралась к змеям вплотную.

Дальше пошла потеха. Прикрывая своего раненого, змеи отмахивались от нападающих и разряженными самострелами, и короткими тесаками, и мощными ударами хвостов, но против копий сделать ничего не могли. Одно мешало людям взять их в кольцо и добить: плотная засека из сухого валежника и молодого подроста, которая не позволяла свернуть со стёжки скоту хуторян, не пускала в обход и человека.

Как ни крепка была чешуя, одному из змеев сумели глубоко поранить бок. Он упал на тропу, истекая тёмной кровью, но в тот же миг под лапами его родичей поддался завал. Уцелевший змей схватил на закорки собрата с пробитым коленом и помчался прочь. За ним, заполошно свистя и шипя на весь лес, бежал мелкий и худосочный пришлый змейчик.

В азарте люди с радостными воплями кинулись следом, но где им было догнать чешуйчатых… Змеи неслись по изрытому кабаньими копытами косогору шибче коней.

— Стреляй, уйдут! — крикнул Даян. Никто его не услышал.

А беглецы уже достигли маленькой халупки на четырех столбах, торчавшей на взлобье. С одного удара высадив дверную защёлку, крупный змей забросил внутрь свою ношу, впустил следом тощенького змейчика и принялся взводить самострел. Ватажники встали, боясь соваться под выстрел. «Дурачьё, — подумал Даян. — Надо добивать подранка да уходить. Ну-ка, как он там?»

Змей на развилке лежал неподвижно, но был ещё жив. Прислушиваясь к его хриплому дыханию, Даян осторожно приблизился, ногой оттолкнул в кусты выпавший из руки нелюдя тесак, затем наступил на саму руку с длинными острыми когтями и с опаской заглянул в морду поверженному врагу. Янтарно-жёлтые глаза бессмысленно таращились в небо.

— Эй? — негромко позвал Даян и притронулся к глазу. Палец встретил плотную и прозрачную преграду. Вертикальный зрачок за ней шевельнулся. В тот же миг на затылок человека обрушился страшный удар змеиного хвоста.

Болотница стояла посреди узкого, заросшего лещиной овражка и, сложив руки крендельком на груди, сосредоточенно разглядывала землю перед собой. Насупившаяся, недовольная Мара топталась рядом, то и дело подёргивала мать за юбку и ныла:

— Мам… Ну мааам… Ну пойдём уже, а? Ну проклюнется здесь ручей — и что? Не сегодня ведь, правда?

— Вот именно, — ответила ей Болотница. — Не сегодня. Пока не разверзлась хлябь, самое время подумать о том, куда потечёт эта вода.

— Да пусть течёт себе, куда хочет. Хоть в Марь! Жалко, что ли?

— Пойми, милая: и вода, и сила, готовая прийти в мир, могут многое изменить. Направишь поток к болоту — вода в нём поднимется и затопит сухие острова. Где тогда станут жить приболотные люди?

— Пускай убираются в Раздолье, к братцу Долу!

— А что станут делать лоси и дикие куры? Куда уйдут косули, лисы и барсуки? Когда новое появляется, старое уходит, это закон. Но от перемен мир должен становиться богаче и лучше. В этом смысл жизни и служение нашего народа…

По макушкам деревьев прокатился свежий ветерок, и ветки орешника раздвинулись, открывая узкий лесной коридор. В овражек кубарем скатился смуглый остроухий мальчишка. Мара радостно захлопала в ладоши:

— Исти! Как здорово!

Юный хранитель улыбнулся ей, но вместо того, чтобы устремиться к подруге, подошёл к её матери и осторожно спросил:

— Тётушка Болотница, правда ли, что охотиться без нужды нельзя?

— Верно, милый. Всякий должен брать лишь то, в чём нуждается для поддержания жизни.

— И свободные волей тоже?

— Свободные в особенности. Если живое существо слишком долго лишено необходимого, в его тонком теле скудеет колодец воли, иссушая прежде колодцы сердца и разума.

— А если кто-то хочет забрать себе больше, чем ему требуется?

— Жадность постепенно разрушит колодец страсти такого существа, погасив прежде и разум, и сердце, и волю. Существо, больное жадностью, поглощает без меры, но не знает счастья и удовлетворения.

— А если из-за жадности одного существа погибнут другие?

— Так ещё хуже. Отнявший без крайней необходимости жизнь другого существа разрушает собственный корневой колодец. Несчастный будет жить в тоске, испытывать беспричинные страхи и недоверие к миру, но не почувствует, когда истинная опасность приблизится к нему.

— Значит, если мы видим, что кто-то хочет убить другого из жадности, надо остановить его! — живо и радостно воскликнул Ист.

— Вовсе нет, — спокойно поправила Иста Болотница. — Свободные волей потому и свободны, что вправе сами творить свою судьбу. Зачем хранителям вмешиваться? Наше дело — заботиться о том, чтобы ткань мира не рвалась.

— Как же это делать, если нельзя вмешаться? — огорчённо сказал Ист. — Люди хотели пострелять змеек, но у тех самострелы лучше, и они постреляли троих людей. Я пытался запретить им убивать друг друга, но они не слушаются! Они меня даже не заметили! Тётушка Болотница, они же на твоей земле, запрети им!

— Не вижу причин, — промолвила Болотница равнодушно. — Они творят собственные судьбы, но не вносят разлада в ткань мира.

— А что вносит? — полюбопытствовала Мара.

— Лишение свободных права выбора, а ведомых предназначением — возможности исполнять волю Творца. Вот что разрушает ткань мира. Заметив того, кто творит подобную вероятность, мы обязаны предупредить его и призвать остановиться.

— А если он не послушается? — спросила Мара хитро.

— Тогда остановить. Властью, данной нам Творцом Миров, без сомнений и колебаний. Понял ли ты, юный хранитель?

— Кажется, да, — вздохнул Ист. — Пойду-ка я на Кабанью горку, хранить ткань мира…

— Ой, Исти, и я с тобой! — закричала Мара. — Я тоже хочу хранить змеиков! Можно, да? Мам, можно? Ну мааам...

Пока Шоша, Назифа, Тэсса и Фтисая боролись за свои жизни на поверхности, Ксаш спокойно спал в жилом блоке под водой. Во сне ему виделись дивные болота Тахала с мягким илом на дне, нагретые солнцем и поросшие тростником. Он лежал в мелкой тёплой воде, обнимая Хэтси, пахнущую сладко, умопомрачительно красивую... И не было в его сне ни Хиссура, ни Шенна, на который надо лететь, ни отчётов... Ксаш притронулся языком к аккуратному ушку Хэтси. Она обернулась и сказала встревоженно:

— Ксаш! Ксаш, проснитесь!

Ксаш вздрогнул и открыл глаза. Самая настоящая Хэтси трясла его за руку, испуганно повторяя:

— Ксаш, проснитесь, Ксаш!

— Что тебе нужно? — нелюбезно шикнул он, натягивая одеяло на уши. Хэтси наяву была так же прекрасна и пахла так же восхитительно, как во сне, только здесь-то как раз были и Хиссур, и приглашение на Шенн, и дурацкий отчёт.

Напуганная его суровым тоном, Хэтси побледнела и отпрянула, но не ушла.

— Ксаш, не сердитесь, простите, что тревожу вас. Нам так нужна ваша помощь!

— «Нам»? Это кому же?

— Тэссе. Шоше с Назифой. Мне, — Хэтси посмотрела ему в глаза с мольбой. — Поймите, это очень важно и очень срочно. Девочки в опасности: они на поверхности, и на них напали тахи!

— Разве это не повод обратиться в отдел безопасности?

— Ах, нет! Пока Решхатт выполнит все положенные по инструкции процедуры, девочек просто убьют!

— Так, Хэтси, у тебя ровно две минуты. Если ты за это время не скажешь ничего дельного, я просто выставлю тебя вон. Время пошло.

— Нужен кто-то умеющий действовать быстро и хорошо знающий тахов. Это, конечно, вы: вы разведчик, и так ловко вычислили того таха в вентиляции... Неужели отвернётесь и продолжите спать, когда вас умоляют о помощи? В благодарность я раскрою вам настоящую тайну Тахала, ту, о которой никогда не расскажут Шэммиш и Хиссур.

— Хм... Пожалуй, убедила, — Ксаш вскочил было, но тут же снова натянул на себя одеяло: близость Хэтси всё-таки слишком взволновала его, в клоаке было неспокойно. — Отвернись, дай одеться.

Хэтси просияла и поспешила исполнить его просьбу. Однако заметила:

— Ксаш, миленький, поскорее...

— А вот с этим у нас могут быть проблемы. Без кси-брони из меня плохой бегун, а моя, как ты знаешь, пришла в негодность.

— Пустяки, — сказала Хэтси решительно, — наденете мою. И нам не придётся далеко бежать: у аварийного шлюза ждёт мотовездеход.

Примечания:

* Заработка - край тканого полотна, начинающий и завершающий работу, состоит из двух-трёх рядов любой уточной нити (дранки, толстой пряжи), предохраняет полотно от осыпания.

Заработка 2: Запрещённое воздействие

В отсеке жизнеобеспечения Хэтси закрыла входную дверь на замок и раздвинула створы, скрывающие большой хозяйственный стеллаж. Внутри царил идеальный порядок: никаких милых украшений и случайных вещей, всё строго по ячейкам, чётко по номерам. Хэтси достала с верхней полки аккуратно упакованную новую золотую броню и протянула Ксашу. Себе она взяла чёрную, из корзины в нижнем ярусе, сменила в ней дыхательный фильтр и принялась одеваться.

Ксаш наблюдал за ней с искренним удивлением. Безобидная девочка, отвечающая за чистоту и уют? Её умелые и точные движения наводили, скорее, на мысль о стажировке в службе безопасности.

Проверив настройки фильтров своей брони, Хэтси раздвинула ещё одну стенную панель, за которой открылась стойка с оружием. Девушка пристегнула к поясу тесак, достала из кобуры арбалет, проверила работу механизма и наличие болтов. Не забыла она и малую аптечку.

— Мне оружие полагается? — спросил Ксаш.

Хэтси отрицательно качнула головой.

— Ваше дело прогнать тахов, об остальном позабочусь я.

Аварийным шлюзом пользовались редко. Местность вокруг него в соответствии с инструкцией была расчищена на сто хэ от внешней створы, дальше же начинались буйные заросли. Хэтси это не смутило, она уверенно повела мотовездеход напролом через кусты.

Машина оказалась очень старой модели. Местные умельцы доработали ходовую часть, так что двигался вездеходик куда быстрее положенного ему по техпаспорту, но комфортность этой езды оставляла желать лучшего. Когда Хэтси, наконец, заглушила двигатель, Ксаш вздохнул с большим облегчением: каждый рывок через кочки и коряги, каждая колдобина под гусеницами отзывались резкой болью в его многострадальной спине.

Хэтси указала куда-то вперёд:

— Девочки там.

Ксаш выглянул из-за её плеча и увидел лысый холм, а посреди него маленькое, но добротное жилище тахов. Тот, кто строил его, о своей безопасности позаботился как следует: сруб из толстых брёвен с крошечными вентиляционными оконцами стоял в самой высокой точке холма, на опорах высотой чуть больше роста таха. Пространство вокруг на добрые пять сотен хэ было расчищено от кустов и высокой травы.

Шестеро тахов, похоже, отлично знали и возможный сектор обстрела, и дальнобойность Шошиного арбалета. Они устроились на безопасном расстоянии, натаскали из леса сухого валежника, развели костёр и принялись приматывать к стрелам пучки сухой травы.

— Неплохо, — сказал Ксаш.

Хэтси посмотрела на него возмущённо.

— Очень даже плохо! — воскликнула она. — Тахи собираются поджечь это укрытие! Вы можете остановить их?

— Спокойно, Хэтси, — ответил ей Ксаш, принимаясь за настройку своей аппаратуры. — На наше счастье, приболотные тахи весьма суеверны.

— Ну что, поджигаем? — предложил один из охотников, ворочая веткой в костре.

— Погодь. А где у нас Даян?

— Вон, валяется: его змеюка хвостом зашибла. После подберём.

— Да и ракш бы с ним.

— А подобрать надо, вдруг он там ещё живой. Но в добыче доли ему давать не станем.

— Эт правильно. Умничал тут: не пей, не шуми, не кури, близко к змеюкам не лезь… А сам вон оно что — под хвост подставился.

— Слышь, ребят, — нерешительно сказал самый молодой из охотников, — может, не надо жечь-то? Изба всё ж Кабанихина.

Тот, что возился у костра, ответил весело:

— А где её, старую ракшаску, этл носит?

— На болото небось ушла, травки собирать…

— Тю! К ней, вон, полна изба змеелюдов наползла, а она ни сном, ни духом. Мы, может, сей миг ей добро делаем. А то воротилась бы домой, а её б там змеюки сожрали без хрену.

— Зато с травками, — добавил кто-то. И все заржали. Один только молодой охотник продолжал хмуриться.

— Неладно это, — буркнул он себе под нос. — Изба ведьмина. За её обиду нас Лесной Хозяин накажет.

— Вот ты нудный, Щегол! — прикрикнул на него охотник постарше. — Этла бояться — в лес не ходить. А коль трусишь, ступай домой, к мамке…

Однако всерьёз ссора разгореться не успела. Ветви кустов на другой стороне поляны раздвинулись, и на чистец выехал дивный всадник верхом на седой лосихе. В серебряных волосах его самоцветами блестели капли росы, плечи укрывала живая листва. Вокруг ног его скакуна на каждом шагу из земли пробивались цепкие плети ракшасьей ягоды и шипастые ветви дикой колючки.

— Лесной Хозяин! — испуганно воскликнул один из охотников указывая пальцем на расползающийся по поляне лес. И тут же отвесил юному Щеглу затрещину: — Накликал, зараза…

— Может, пронесёт? — с сомнением промолвил тот. — Поглядит да и поворотит назад?

Но всадник молча продолжал движение, и лес следовал за ним по пятам. Колючие кусты, поднявшись выше человеческого роста, оплели ветвями домик ведьмы со всех сторон, а к замершим охотникам потянулись по земле ядовитые стебли горюн-травы.

— Спаси Маэль, — прошептал несостоявшийся поджигатель, бросил ветку и принялся спешно забрасывать костёр землёй. Товарищи его сперва попятились, творя перед собой охранные знаки, а потом, отступив за кусты, побежали прочь, не разбирая дороги.

— Прости, Хранитель, не замай*! — крикнул молодой охотник, с поклоном положил на землю ломоть хлеба, щедро посыпал его солью, поклонился ещё раз и рванул догонять своих.

Хэтси развернулась к Ксашу и обняла его, едва не выдернув из пассажирского седла.

— Это было потрясающе! Как они драпали! Что ты им внушил?

— Заставил поверить, что лесное божество, которому поклоняются тахи, недовольно. Дальше они справились сами: у этого народа удивительно развито коллективное воображение. Однако у нас остался ещё один тах. Мне кажется, он жив.

— Не всё ли равно? Сейчас Шоша его добьёт.

— Не нужно. Я хотел бы пообщаться с ним, выяснить причину нападения.

— Тогда чуть позже, ладно? Девочки!

И Хэтси радостно замахала руками Шоше, выглянувшей из избы. Она снова была самой обычной девчонкой, милой, славной и очень домашней. И Ксаш подумал, что теперь она нравится ему ещё больше, чем прежде.

Долго радоваться встрече было некогда. Едва поприветствовав своих спасителей, Шоша отправилась осматривать поляну и собирать болты, а Фтисая с привезённой Хэтси аптечкой кинулась к Назифе.

Из таховой избушки, шипя и хромая, выползла Тэсса. Ксаш помог ей спуститься на землю и усадил в седло вездехода, справедливо рассудив, что куда бы она ни направлялась, вряд ли ей удастся продолжить путь пешком. В благодарность Тэсса одарила наблюдателя кислой улыбкой и сказала:

— А ты ничего. Может, передумаешь улетать от нас на Шенн?

Ксаш хотел напомнить, что им уже принято приглашение, но Хэтси не дала ему и рта раскрыть.

— Не спеши, — заявила она, бесцеремонно обнимая его за талию. — Ничего не отвечай, пока не узнаешь, что я намерена тебе подарить.

— Ох, Хэтси, — хитро ухмыльнулась Тэсса. — Кое-кто будет жутко недоволен.

Хэтси в ответ только пожала плечами:

— «Кое-кто» пусть занимается своим делом. А я займусь своим. Я ведь старший техник службы жизнеобеспечения, правда? Вот и буду обеспечивать жизнь. Пойдём, Ксаш.

Вместе они вышли к затопленному сектору, который тахи называют Малой водьёй. На берегу Хэтси сняла сперва чешую, затем форменный комбинезон, вошла в воду и поманила Ксаша за собой.

— Хэтси, — сказал он мягко, — похоже, я догадываюсь, куда ты меня ведешь. В посёлок Тахал-су. Я уже видел его на записях в медархиве, так что сюрприза не вышло, увы.

Хэтси не ответила. Она вернулась к Ксашу и расстегнула на нём шлем.

Всё было как во сне: сладкий запах тела Хэтси, яркий узор на её жемчужно-зеленоватой коже, блики солнца в тёплой воде, шелест камышей… Перенасыщенный кислородом воздух Тахала пьянил сильнее неразбавленной цихинны, а руки Хэтси расстёгивали одну за другой защёлки на броне Ксаша.

— Хэтси, зачем?

Она осторожно притронулась раздвоенным кончиком языка к его губам и прошептала:

— Ничего не говори, не надо. Просто делай то, чего тебе хочется по-настоящему.

Поддаться этому зову оказалось слишком легко.

Могут ли несколько минут незамутнённого удовольствия навсегда изменить жизнь? Обнимая сильное, гибкое тело Хэтси, Ксаш думал, что всего лишь безнаказанно получил подарок, о котором никто и никогда не узнает. После он понял, насколько ошибался. Дело даже не в нарушении межпланетного соглашения о популяционном контроле. Поддавшись зову Тахала, Ксаш изменился сам. Рассчётливые действия Шэммиша, строгие правила внешних станций, то, что девушки, повзрослев, возвращаются в свои колонии и никогда больше не покидают их, даже слова Сахи о том, что после выхода на поселение жизнь не заканчивается, а вступает в новую фазу — всё это внезапно обрело смысл. Словно части сложного механизма встали на свои места, и машина пришла в движение. Через неделю, а может, две Хэтси отложит их общее яйцо и спрячет его среди болот, в гнезде из прелой листвы. И Ксаш обязан сделать всё, чтобы защитить и её, и ещё не увидевшего свет ребёнка. Земля, на которой рождаются его дети, для шен-су навсегда становится единственной родиной, местом, которое следует хранить от любых пришельцев, защищать любой ценой.

«Нет смысла покидать Тахал, — думал Ксаш, вместе с Хэтси возвращаясь к Кабаньей горке. — В конце концов, прелесть развитой цивилизации именно в том, что можно любые вопросы решить дистанционно. Сегодня же запрошу у «Цефеи» разрешение на дополнительные исследования планеты, проведу их сам и составлю рекомендации, которые сделают возможным открытие колонии. Разве не для того была затеяна фальшивая проверка с моим участием? Вот пускай Такухафф теперь сам и улаживает с советом матерей Шенна вопрос об отмене моего приглашения. Здесь будет прекрасный новый мир шен-су: богатый, удобный и безопасный. Что же касается тахов… Им придется потесниться».

Очнулся Даян голым, связанным, беспомощным и безоружным. Он лежал, уткнувшись носом в ископыченную, пыльную землю.

Вокруг копошились змеелюды. Краем глаза Даян видел, как тощий змейчик, испортивший нынче ему всю охоту, хлопочет возле желтоглазого с пробитым боком, сыплет в рану какой-то белый порошок. Рядом сидел и змей с попорченным коленом: рану ему уже замотали каким-то мокрым серым бинтом.

Змей с самострелом тоже был здесь, неспешно прохаживался вокруг связанных и брошенных на траву людей. «Значит, живы, — подумал Даян с некоторым облегчением. — Мёртвых вязать ни к чему. Подождём. Глядишь, ещё и выпадет удача сбежать».

Кроме четверых змеев, за которыми охотилась Даянова ватага, были на Кабаньей горке ещё двое. Чуть скосив глаза, Даян смог увидеть их, стоящих поодаль, у кустов, рядом со странной повозкой, похожей на огромную улитку. Это были рослый змей в чёрной чешуе и ещё один, тонкий, стройный, сверкающий золотым нарядом. Голову его венчала городчатая коруна**, спереди украшенная прозрачным синим самоцветом. «А дурак-то не врал, — подумал Даян. — Это ж дочь змеиного царя, Золотая Змейка!»

Царевна обернулась и коротко шикнула, отдавая приказ слугам. Сопровождавший её чёрный ногой перевернул Даяна на спину, а потом отступил. Золотая Змейка неторопливо приблизилась. Камень в её очелье светился, притягивал взгляд. И чем ближе Змейка подходила к Даяну, тем яснее тот понимал, что видит перед собой вовсе не ящерицу, а женщину с лицом неземной красоты. Только одно было в ней и дивно, и страшно: тело безволосой красавицы под золотым чешуйчатым платьем покрывала тонкая бледно-зелёная кожа, а очи её горели янтарным огнём. «Спокойно, — сказал Даян сам себе, — это просто баба. Змеиная баба. Ну подумаешь, что в чешуе, и зенки жёлтые…» А всё-таки нехорошие мурашки побежали у него по спине, и он на миг зажмурился, когда Змейка вытащила из ножен короткий кинжал. Но тут же сделал над собой усилие и постарался встретить надвигающуюся смерть достойно, как лесной ходок, а не трусливый баран.

Змейка, однако, выбрала себе другую жертву. Острым коготком она указала на одного из связанных парней. Змей в чёрной чешуе приподнял пленника за руки и подтащил к ней. Змейка спокойно, словно выбирала каравай на торгу, срезала кинжалом кусок мяса с плеча несчастного и отправила себе в рот. Потом кивнула. Змей уложил истекающего кровью человека на землю и принялся разделывать его, словно свинью. А царевна уже указывала на следующего. «Нет!» — отчаянно закричал Даян, пытаясь разорвать свои путы. Змейка обернулась. Из-под верхней губы у неё виднелись острые кончики клыков. В лицо Даяну ударил тошнотворно-сладкий запах стекающей по её подбородку человеческой крови. «Тоже будешшшшь», — прошипела Змейка без тени сомнения. Отхватив от полуразделанного тела ещё тёплый, трепещущий кусок, она направилась к Даяну, прижала отвратительное угощение к его губам. Он рванулся из последних сил и… вдруг почувствовал, что его руки и ноги свободны.

Ист вернулся на болото задумчивым и очень серьезным. Притихшую Мару он крепко держал за руку. Болотница оторвалась от работы в своём огороде и доброжелательно улыбнулась ему:

— Ты о чём-то хотел спросить, малыш?

Ист тревожно покосился на Мару, та кивнула. Тогда юный этл собрался с духом и тихо сказал:

— Тётушка Болотница, свободных волей нельзя заставлять принимать решения?

— Конечно, нельзя, — ответила Болотница, слегка насторожившись. — Этлы так поступать не должны.

— А люди — это существа со свободной волей? Их нельзя, да? И другим нельзя, не только нам?

— Да, милый. Если этл видит такое, он должен исправить зло.

— Мы с Марой пытались, — сказал Ист грустно, — но ничего не вышло. Змеик приказал человеку увидеть всякие гадости, и тот согласился. Мы пытались помешать, но человек просто вырвался и побежал рассказывать другим. Он поверил наваждению змеика, а нам не поверил! Как же так? Значит, этлам нельзя управлять людьми, а змеям можно?

Благообразная хозяюшка в мгновение ока оборотилась ведьмой.

— Змеик, говоришь? — переспросила она недобро. — А ну, посмотрим, что там за змеик в моём уделе чудит, почему приказывает другим, а этлова слова не слышит.

Схватив берёзовую метлу, Болотница принялась размешивать ею воду в болотном оконце и вглядываться в тёмную мглу.

— Ага, — сказала она, дальнозорко щурясь, — вижу, вижу. Вот, значит, как? Ну, держитесь, свободные волей, будет вам сейчас этлово благословение!

Встряхнув седыми космами, Болотница решительным шагом двинулась через топь. На ходу она легко прикасалась к стеблям трав, ветвям кустов и деревьев.

— Мама, мама! — закричала Мара ей вслед. — Можно я нынче проведу остаток ночи у Исти? Ну пожалуйста! Я же вижу, ты приглашаешь в гости его родителей!

— В гости? Вот ещё, — с притворной строгостью ответила Болотница. — Да будет тебе известно, что до рассвета нам предстоит вместе совершить важное дело. Дети тоже должны участвовать в нём. Оставайтесь на Мари.

— Ура! — со счастливой улыбкой беззвучно шепнула Мара Исту. А вслух спросила: — Кто ещё придёт? Братец Дол?

— Непременно. И Рискай с Мелгой, и Эрдан, и Грид, и Виелин.

— А папа?

— Изен обещал быть, хоть пока ещё и не его пора. Ступайте в дом, дети, да смотрите мне, не балуйтесь. Вам надо отдохнуть как следует и набраться сил, ведь нынче ночь исправления зла.

— Ничего себе, — сказала Хэтси, провожая удивлённым взглядом улепётывающего через болото таха. — Даже не подозревала, что эти твари умеют так быстро бегать. Зачем ты его отпустил?

— Это не я, — ответил Ксаш устало, стаскивая с головы биоизлучатель. — Сбой в работе техники. Но надеюсь, обработка была достаточной.

— Никогда не видела ничего подобного, — заметила Шоша. — Стандартные отпугиватели действуют куда слабее.

— Неудивительно. Видишь ли, отвращение гораздо эффективнее страха. А тахи, оказывается, имеют культурно обусловленное отвращение к поеданию себе подобных. Если этот тах вернётся к своей стае, данные о полученном им опыте быстро распространятся в популяции, и тахи некоторое время будут опасаться подходить к нашей земле. Но повторять такое воздействие не стоит: у тахов быстро наступает привыкание к раздражителям, к тому же культурные и биологические запреты у них довольно слабы. Каннибалы — не самые приятные соседи.

— Тахи и так отвратительны, — сказала Шоша сухо. — Я думаю, их следует просто уничтожать.

— Это затратно, — ответил ей Ксаш. — Тахи слишком быстро плодятся. Есть гораздо более простые и дешевые способы вызвать инволюцию вида. Достаточно раз в двадцать лет отлавливать группу социально активных представителей, растормаживать у них выгодные нам поведенческие программы и отпускать. Они сами обучат остальных.

— Чему можно обучить этих тупых, бесполезных тварей? — фыркнула Хэтси.

— Например, тому, чтобы они сократили свою численность и урезали исследовательское поведение. У тахов есть ряд задатков, которые достаточно лишь слегка подтолкнуть: извращённое половое поведение, не ведущее к рождению потомства; агрессия к детёнышам и представителям противоположного пола; снижение умственной и физической активности при свободном доступе к пище; неофобия в старшей возрастной группе и низкая способность к самоконтролю в младшей… Этого достаточно, чтобы в течение пятидесяти лет сократить популяцию тахов на планете в четыре раза, а остальных сделать достаточно удобными подконтрольными симбионтами.

— Но Ксаш, — удивлённо и разочарованно воскликнула Фтисая, — прежде вы были согласны со мной, что уничтожать тахов и ограничивать их развитие нельзя!

— Фтис, ящерка, я и сейчас с тобой согласен. Никто не собирается вредить тахам, они всё сделают сами.

Но Фтисаю это ничуть не утешило.

— Я поверила вам, пыталась помочь, а вы… Вы такой же, как Шэммиш!

— По-моему, это может стать для нас проблемой, — сказала Тэсса тихо. Шоша согласно кивнула, подошла к Фтисае сзади и сомкнула пальцы на её шее.

— Стоп машина, — уверенно произнёс Ксаш. — Не нужно столь крутых мер.

Надев биоизлучатель, он осторожно взял Фтисаю за нижнюю челюсть и повернул её голову к себе.

— Не переживай, милая Фтис, всё будет хорошо. Просто посмотри в кристалл.

— Надо же, часы заработали, — сказала Лахти, выбираясь из кустарника на открытое место. За ней торопливо следовали Кшета и Хиссур. — Эй! А что это вы делаете?

Оттолкнув с дороги безопасницу, Хиссур быстро обвёл взглядом поляну. Он увидел уродливую постройку тахов, кучу хвороста, припаркованный вездеход, Тэссу с забинтованной коленкой, Хэтси склонившуюся над Назифой. А рядом — Ксаша с включённым на полную мощность излучателем, и в его объятиях — счастливо улыбающуюся Фтис!

— Да, я верю вам, — шептала она, не сводя с лица наблюдателя влюблённых глаз, — и всегда верила. Такой, как вы, не может совершить ничего дурного…

Примечания:

* Не замай - не тронь.

** Городчатая коруна - праздничный девичий головной убор в виде венца с зубьями - "городками".

Заработка 3: Ксашев День

Ночь клонилась к концу, но даже близкий рассвет не принёс прохлады. Нагретая Оком за день земля исходила теплом, над болотами стелился туман. Возле шалашика у водьи догорал костёр: на углях тлели стебли чёрной полыни, едким запахом отгоняющие зубаток, а в горшке томилась уха.

Хозяева костерка сидели рядом. Один из них, статный черноглазый парень, обнимал девицу, одетую бедно и просто. Собой та была не красавица, зато глаза её блестели озорной живостью, а черты выдавали решительный и бойкий нрав. Вторая девушка, в отличие от подруги, радовала глаз красой лица и скромностью повадки, но одета была как-то уж слишком скудно: её тело прикрывали лишь нижняя рубаха да плащ с чужого плеча. С чьего — не трудно было догадаться. По-хозяйски поглядывая на красавицу, рядом с ней сидел второй парень. И какой! Тощий, нескладный, с лицом, рябым от множества едва заживших ожогов, с седыми прядками во встрёпанных волосах…

— …я тогда бегом, а эта чёрная дурища — за мной! — рассказывал он увлечённо. — А у змеев там, под водой, бежать-то особо некуда: кругом гладкие стены, труба себе и труба. Ну, я, значица, так по ней и дунул со всех ног. Вылетаю такой на заворот и вижу — плохи мои дела. Пусто вокруг, ну то есть совсем деться некуда. И даже углов каких-никаких, чтоб схорониться, нету, везде светло и чисто. Уткнулся я тогда прям в стену и думаю: раз всё едино помирать, так хоть помолюсь Пресветлому Маэлю напоследок. И только сказал «Свят Маэль» да осенил себя охранным знаком — что б вы думали? — прям в стене отворилась дверь! А за ней — каморочка. Ну, как малая комнатейка, только без окон. Пустая, понятно дело, у змеев так заведено. Ничего внутри нет, только по стене всякие бусины цветные вделаны в столбец, одна под другой. Я внутрь шагнул, а они все разом как вспыхнули на меня! Ну а я, не будь дурён, как дал по ним с размаху! Тут, ясен пень, половина огоньков погасла, а на остальных зажглись змеиные руны, точно светляки в лесу. Да только пока я руками размахивал, дверь каморочки-то сама собой и закрылась, как не бывало её. И чую — поехал я, ребяты, вниз, словно ведро в колодезь…

— Хорош врать-то, — перебила его востроглазая девка. — Тебя, Ивень, послушаешь — впору дивиться, как такого богатыря Небесные Помощники живьём к себе на небо не забрали: и от змеиных стражей убёг, и стену Божьим словом отворил, и Золотую Змейку поцелуем из хрустального гроба поднял…

— Ага. И за то змеиный царь мне пожаловал серебряную чешую со своего плеча, в коей можно, обернувшись змеем, ходить под водой. Только на что мне она? Я больше к змеям под воду ни за какие коврижки не собираюсь. Разобрал ту чешую на чешуины: что в хозяйство, а что и продал…

— И как только у тя от вранья на языке мозоль не растёт? — спросила Брусничка.

— А в чём враньё, коли так всё и было? — нахально усмехнулся Ивень ей в ответ. — Вон, хоть у Светланки спроси.

— Ну, почти так, — с мягкой улыбкой подтвердила красавица в плаще и склонила голову Ивеню на плечо.

— А ты, Бруська, сидишь себе на болоте, точно лягуха, и ничего окромя лягух, в жизни своей не видала. Потому завидуешь, — заключил Ивень уверенно.

Однако Брусничку не так-то просто было заставить молчать.

— Да просто надоел ты змеям хуже горькой репы, вот они тебя и вышвырнули взашей, — насмешливо фыркнула она.

Ивень приобнял Светланку, взял за руку, и стало видно, что на запястьях у той блестят золотые обручья, украшенные дивными синими самоцветами.

— А это тогда откуда? И это? — Ивень вытащил из-за пояса и гордо продемонстрировал сестре нож с блестящим лезвием из змеиной чешуи.

— Откупились, чтоб больше твоей наглой рожи ни в жисть не видеть. А что до Светланки, так все ведь знают, что она никакая не Золотая Змейка, а дочь Вакулы-шорника из Неречинского посада. Только тебе ж невмоготу жениться, как все добрые люди, обязательно надо было учинить балаган на весь удел да вранья нагородить целу бочку.

— Ну и что с того? Сама-то ты тоже здорова языком молоть, — обиженно выпалил Ивень. — Тебя послушать — и диких кур по болоту хворостиной гоняла, как паршивых цыплят, и в этлово Зеркало Вод гляделась, и лесным коридором ходила, и у самой Болотницы в услужении состояла, при Светлой Маре в няньках! Эка, навыдумывала!

— А чего бы мне выдумывать, когда всё так и было? — задиристо отозвалась Брусничка. — Ивор вон, коли хошь, подтвердит!

Ивор обменялся понимающими взглядами со Светланкой и промолвил снисходительно:

— Кой в чём так оно и было. По большей части.

Но спорщики на том не унялись. Ивень зло усмехнулся, Брусничка вскочила, и, сжав кулаки, собралась высказать брату ещё пару ласковых слов, а может, даже подкрепить их зуботычиной. Тогда Ивор, легонько притронувшись к рукаву девушки, шёпотом спросил:

— Рога-то не чешутся?

Сперва Брусничка вздрогнула и в испуге схватилась обеими руками за лоб, потом посмотрела на парня с укором, и только после, вздохнув с облегчением, рассмеялась и сказала Ивеню примирительно:

— Ладно, прости на глупом слове. И будет тебе уже ершиться, Змей Горыныч. Было ль, не было — что теперь о том спорить? Давайте лучше уху есть.

Вдруг Ивор, нахмурившись, указал товарищам вверх:

— Гляньте, что творится: тучи с Изени идут. Будто дождя натягивает, только уж больно не в срок. К чему бы?

Ивень вскочил на ноги и тоже уставился в небо. Тяжёлая чёрная туча, и впрямь, наползала с заката, заслоняя собой звёзды.

— Ишь, чудеса: среди суши дождь пожаловал! — сказал парень, ероша волосы на затылке. Впрочем, он не привык долго раздумывать о странном, только отметил непорядок и сразу перешёл к более насущным делам: — Нам же лучше, меньше зубаток разведётся. Светка, Бруська! Живо тащи горшок в шалаш!

И это было весьма своевременно: в чёрном небе полыхнула зарница, а за Ночь-рекой глухо пророкотал далёкий гром.

К тому мигу, когда первые капли дождя упали на землю, вся компания переместилась под крышу. Усевшись вокруг горшка, в очередь черпали ложками уху. Вход решили не занавешивать плотно, чтобы не копилось духоты, и потому из шалаша было видно, как неурочный дождь налетел, застучал по мосткам, взъерошил тёмную гладь водьи.

— Славно хлещет, — сказал Ивень с набитым ртом, не поднимая глаз от горшка. — Будто хлябь разверзлась.

Брусничка же кинула быстрый взгляд за порог — и ахнула, выронив ложку:

— Свят Маэль! Что деется!

Все обернулись на её вскрик и увидели небывалое чудо: вода озера вспучилась, забурлила, и виной тому был вовсе не дождь. Забыв о еде, молодые люди с робостью и восхищением глядели, как из болотных глубин медленно поднимается блестящее, чёрное тулово не то рыбы, не то ящерицы размером с целый холм.

— Маэлевы Оченьки, что же это? — испуганно прошептала Светланка.

— Видать, сам Древний Ящер проснулся, — предложила Брусничка. Никто не нашёл слов, чтобы ей возразить.

А гигантская тварь уже полностью поднялась из болота, повисла над водой, на миг заслонив собой небо, потом плюнула синим огнём и стремительно умчалась за облака.

— О как, — восторженно воскликнул Ивень, выскакивая под дождь. — Ходко пошёл! А ведь вздумай мне кто о таком рассказывать — ни за что б не поверил!

Едва шаттл покинул станцию, на ней словно сделалось легче дышать. Жизнь возвращалась в привычный размеренный ритм. Начальники составляли новые штатные расписания, санитарный блок — проводил финальную обработку опустевших жилых отсеков, девочки — готовились завтра опять приступить к привычной работе.

Как всегда, Шэммиш завершал день обходом своих владений. Проходя по минус второму этажу, он заметил, что вход в медблок приоткрыт, и, укоризненно вздохнув, заглянул внутрь. В приёмной царил полумрак: лишь белела в виварии панель дежурного света да компьютер камеры репарации вычерчивал на экране причудливые кривые. Хиссур был на месте. Он сидел за столом, уронив голову на руки. Между ним и его отражением в мониторе красовалась полупустая бутыль.

Заходя в приёмную, Шэммиш нарочно громко чиркнул по стене хвостом. Хиссур не услышал, остался сидеть всё так же неподвижно, совершенно расслабленно, и в какой-то момент Шэммишу даже показалось, что он не дышит. Встревожившись, Шэммиш несолидными скачками подбежал к столу и встряхнул доктора за плечо. Тот вяло открыл глаза и зевнул, обдав своего начальника терпким духом неразбавленной цихинны.

— Хисс, цхатни тебя шаппакха! — рассерженно, но вместе с тем с огромным облегчением рявкнул Шэммиш и ещё раз встряхнул старого паршивца за воротник. — Совсем совести нет?

Хиссур был слишком пьян, чтобы сопротивляться. Безвольно мотнувшись из стороны в сторону в руках Шэммиша, он распластался по столу и прошептал:

— Если бы… Но к сожалению — не совсем…

— Что случилось? — наплевав на вонь цихиннового перегара, Шэммиш наклонился вперёд и почти уткнулся носом в Хиссуров нос. — В чём дело?

Хиссур рассмеялся ему в лицо:

— Можешь радоваться, наблюдатель всё-таки улетел. Но «Цефея» не получит сведений о Тахале. Никаких. И нас никто ни в чём не заподозрит. Это будет просто технический сбой по вине самого наблюдателя. Я загрузил в компьютер Ксаша скрытое приложение, которое активируется при выходе из внутренней сети «Тахала». К приземлению на Шенне все данные в нём будут необратимо стёрты.

— И что, обязательно обмывать это событие на рабочем месте?

— Нет, теперь слушай, радуйся… Чтобы заставить этого хитрого гада взойти на борт, мне пришлось угрожать оружием твоей дочери!

— Что?! — шикнул Шэммиш, замахиваясь на Хиссура когтями. Тот даже не вздрогнул. В глазах его светилась абсолютно трезвая ненависть.

— Представляешь, ты, старая ящерица, что это был за расклад? Твоя Хэтси, я с ножом у её горла — и все, все они против меня… Наши девочки…

Шэммиш вдруг сообразил, что видел сегодня Хэтси в пищеблоке, целую и невредимую. Встряхнувшись всем телом, он выдохнул:

— Хуфф тебя подери, ненормальный… Ну, всё же обошлось, так не о чем и говорить.

— Обошлось, да… Обошлось, потому что наблюдатель им приказал оставить меня в покое. Твоя бестолковая… А, какая теперь разница… Они смотрели на меня с ненавистью, понимаешь ты это? Шоша, Тэсса, Лахти… Каждую из них я своими руками вынимал из скорлупы! И даже Фтис…

Но Шэммиш уже успокоился и взял себя в руки.

— Так, Хисси, немедленно прекрати истерику. Лучше бы ты подумал о том, как нам удержать Ксаша от восстановления данных, которые он по твоей милости у нас спёр!

Хиссур закрыл глаза и вяло прошипел:

— Некому уже. Всё…

— Что «всё»? Не молчи, хуффов сын!

— У Ксаша были не до конца залеченные переломы: второй шейный позвонок и четвёртый грудной. Ничего страшного, да… Его ещё на Ксанфе прооперировали… Только надо было ждать полного восстановления, соблюдать режим… а не с деревьев падать.

— И?

— Отломки сместились. Травматический спондилолистез. Сперва ничего не заметно… так, небольшой дискомфорт при повороте головы. А потом — позвонок постепенно смещается всё сильнее, дуга его ножки расщепляется в месте крепления к фасеточному суставу… и всё…

На последних словах у Хиссура уже заплетался язык. Шэммиш вернул его к жизни хлёсткой оплеухой.

— Ну? И что ты сделал?

— В точности исполнил твой приказ: оставил Ксаша в покое. С вероятностью девяносто восемь процентов он умер сегодня, во время перегрузки при взлёте.

— А что насчёт оставшихся двух?

— Необратимые повреждения спинного мозга, полный паралич до конца дней. Так что я бы не пожелал ему такой удачи.

— Жаль, — сказал Шэммиш задумчиво, разом сбавив тон. Пошарив по столу, он разыскал мензурку, плеснул себе цихинны, разбавил вдвое водой. — Очень жаль. Хороший был парень, шустрый и сообразительный. И эта его идея насчёт считывания и расшифровки биотоков — она могла бы принести много пользы. Неужели ты ничего не сохранил из его разработок?

— Ничего.

— Но почему?

— Так надо. Этот юнец не представлял себе, какое страшное оружие он изобрёл. Попав не в те руки, его открытие лишило бы множество разумных существ свободы даже в мыслях. Наша жизнь и так полна ограничений, но пока мы можем хотя бы в мир своих чувств, воспоминаний и грёз пускать только тех, с кем нам хочется ими делиться. А этот обратный биоизлучатель… Он насильно распахивает дверь, которая прежде открывалась лишь по доброй воле... Напрасная, бездумная жестокость. Чтобы научиться понимать других, не требуется врываться в их мысли силком. Нужно любить их и хотеть понять, всего-то… Но кто будет к этому стремиться, если можно просто нажать на кнопку? Нет, некоторые вещи должны навсегда оставаться неразгаданной тайной…

Хиссур дотянулся до бутыли, подтащил её к себе и сделал большой глоток прямо из горлышка. Шэммиш со вздохом опрокинул в рот содержимое своей мензурки.

Вдруг в коридоре раздались торопливые шаги, и в медблок заглянул Тэффлах. Шэммиш строго спросил его:

— Что случилось?

— Простите, шеф, — несколько смущённо сказал ремонтник, — у нас авария. Внешняя связь отсутствует по неясным причинам.

— Давно?

— Минут сорок. Похоже, как шаттл покинул атмосферу, так и она «легла». Я не получил от «Шкатты» подтверждения о выходе на орбиту, попытался связаться с ними сам — а они молчат. И Шенн тоже молчит. И Хтисса, и Рештихетт…

— Хоть какие-нибудь внешние сигналы поступают?

— Нет, полная тишина.

— Значит, ищите внутреннюю поломку оборудования.

— Мы ищем. Но ничего не…

— Послушайте, Тэфф, — прошипел Шэммиш раздражённо, — вы что, полагаете, стоит мне приказать — и всё заработает? Ступайте, займитесь делом.

— Но у нас всё испра…

— Идите работать. Если потребуются какие-либо специальные допуски — в главной рубке находится мой первый помощник, Несхатта Кхалит-су, обратитесь к ней. Вам понятно?

Тэффлах с весьма недовольным видом кивнул.

— Тогда проваливайте. И закройте за собой дверь.

В это время далеко в зарослях среди вольных тахальских болот Фтисая строила гнездо. Пусть малыш её не был даже зачат, она чувствовала себя счастливой и не знала, что тот, кто обещал стать отцом её детей, никогда не вернётся. Не придет и сезонный шаттл. Его будут ждать ещё год, и два, но…

Всё стирается беспощадным ходом времени. Пройдёт лишь десяток лет, и уже только раз в год, в день, когда ушёл последний шаттл, всех детей, торжественных и примолкших, будут приводить на станцию, чтобы показать их начальнику. Через двадцать лет молодые шен-су с удивлением, недоверием и восторгом станут наблюдать, как начальник ежегодно посылает загадочной Цефее сообщение с просьбой о помощи, и слушать рассказы постаревших служителей — стажёров об их предках, спустившихся некогда с небес. А спустя всего пару сотен лет станционные стены из обветшавшего пластика заменят деревом с кирпичом, место рассыпавшихся в пыль приборов займут их бессмысленные изображения из драгоценных камней, и вскоре одни только дети накануне Ксашевой Ночи станут нажимать на нерабочие кнопки, загадывая желания. А их родители в тот же вечер погасят свет, зажгут прямоугольные фонарики с тёмно-синими стёклами и подадут на стол горькую настойку цихинны. Для чего? Никто из них не ответит на этот вопрос.

Но пока ещё только Шэммиш с Хиссуром, затворившись в тёмном медблоке, пили цихинну перед мягко светящимся монитором компьютера. А над ними, вокруг озерца, скрывающего третий шлюз, танцевала Мара. Она кружилась под льющимися с небес потоками воды, подставляла им раскрытые ладони и озарённое счастьем лицо. Болотница сидела рядом на выворотне и любовалась дочерью. Руки старой этлы незаметными, уверенными движениями разглаживали льющиеся в мир потоки силы: в этом круге в Торм пришла небывало ранняя хлябь, обещая всему живому щедрый и долгий травостав.

— Мамочка! — крикнула Мара, лёгкой рукой стряхивая капли с ветвей берёз — Неужели Творец Миров в самом деле подарил мне змеелюдей?

— Конечно, моя красавица.

— Я обещаю, что буду хорошо о них заботиться! Очень хорошо! Они станут самым лучшим народом, золотой нитью нашей земли!

— Ах, дитя, — вздохнула Болотница. — Заботься, но помни: золотом лишь украшают то, что ткётся из скромного льна.

Однако Мара не желала нынче слушать никаких поучений. Обняв мать за шею, она принялась нежно ластиться к ней, осыпая её волосы капельками воды.

— Будет шалить, — сказала Болотница с лёгким упрёком. — Не пора ли подумать о том, чтобы ручей не смыл дома твоих подопечных?

— О, это совсем не трудно, — воскликнула Мара и кинулась прокладывать новое русло ручью.

— Знаешь, — сказала она, возвратившись к матери, — мне всё-таки немного жалко, что хитрый змейчик Ксаш улетел. Почему нельзя было оставить его здесь?

— Потому, моя радость, что нити его судьбы вели за пределы нашего мира.

— Думаешь, он должен совершить что-то важное в мире змей? Но потом, когда-нибудь позже, он вернётся к нам?

Болотница лишь загадочно и грустно улыбнулась в ответ.

— Ну скажи, ты ведь этла, а значит, должна всё знать! — продолжала настойчиво теребить её Мара.

— Народ воды ждут тяжкие испытания, — проговорила Болотнице едва слышно, устремив взгляд в одной ей доступные дали. — Людям-змеям придётся забыть о странствиях среди звёзд. Жизнь их будет проста и полна труда, им придётся вновь постигать законы мира, учиться мудрости и терпению. И лишь много позже, когда шен-су обретут свой истинный облик в силе и во плоти, перед ними вновь распахнутся врата небес…

— Ага! — смеясь, воскликнула Мара. — Говорила, что этлы не умеют мечтать, а сама мечтаешь: думаешь о том, чего пока не случилось, да и случится ли — неизвестно!

Болотница поглядела на дочь с ясной, полной нежности улыбкой.

— Нет, милая, я не мечтаю. Я чувствую. Это Древний Мастер, Творец Миров заправляет новые нити в свой ткацкий стан.