Сказка о забытом городе

Глава 1. Темное дело.

Александр Ковров лежал на диване, закинув ноги на спинку. Безделие убивало его, и, будь он жив, он наверняка бы умер снова. На этот раз уже от скуки. Впрочем, вопрос о том, жив он или мёртв, носил диалектический характер, и ответа на него пока не находилось.

Над его головой, за стеклянным куполом, в тёмно-лазурном небе плыли лёгкие перистые облака. Его кабинет висел между небом и городом, словно застывший на морозе мыльный пузырь. Стеклянный фонарь на крыше Дома Книги казался снаружи небольшим, но внутри магическое пространство расширялось, раскрываясь просторной библиотекой-лабораторией. Воздух здесь был густым и тихим, пропахшим старыми переплётами, деревом и пылью.

С громким вздохом Саша вскочил с дивана, заложил руки за спину и решительно зашагал вокруг рабочего стола, уставленного самым современным оборудованием, порожденным прогрессом цивилизации. Катушка Румкорфа, готовая извергать миниатюрные молнии, соседствовала с хрупким электроскопом Липпмана; стоящий по соседству спектроскоп был завален кипами зарисовок и заметок — свидетельствами тщетных попыток понять природу необъяснимых спектральных линий. Неизвестные химические элементы, испускавшие их, упрямо отказывались вписываться в ячейки научной классификации.

Внезапно воздух в кабинете дрогнул, обдав Сашу запахом озона. Прозрачная рябь собралась над столом в плотный, пульсирующий сгусток, рассыпающий вокруг себя искры холодного лунного света. Они сплелись в серебристый конверт, плавно опустившийся на стопку непрочитанных бумаг.

Ковров замер, наблюдая за этим явлением. «Почта» в потустороннем мире работала не без проблем. Письма часто терялись, попадая во временные карманы, или прибывали с опозданием в несколько лет. Конверт был холодным на ощупь. На нём не было ни марки, ни адреса отправителя, лишь его имя, выведенное синими, чуть мерцающими чернилами:

«Александру Коврову. Лично».

Он вскрыл его лезвием перочинного ножа. Внутри лежал лист плотной бумаги. Почерк был старомодным, округлым; буквы слегка плясали, словно автор был не в ладах с пером или же сильно нервничал.

«Многоуважаемый господин детектив!

— Хм! — сказал Александр, подняв голову. — Но я же не детектив. Но… Что ж.

И он продолжил читать.

Пишет к вам Матрёна, призрак с третьего этажа дома номер 15, 4-й линии Васильевскаго острова, кв. 6. Умоляю о помощи, ибо приключилась со мной беда великая и до обидного глупая. Моя собственная тень, с коей я не разлучалась ни на миг с самой кончины моей в 1898 году, от меня отстала и сбежала! Отыскаться не могу, а без неё я и не я, и покоя не нахожу. Боюсь, как бы она без присмотра чего не натворила. Умоляю, разыщите её, цена не имеет значения (чем могу, тем и расплачусь, благо за долгий век кое-какие ценности скопила).

С надеждой на вашу доброту, Матрёна Семёновна, в девичестве Щёкотова».

Александр перечитал письмо, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Вот это работа, которая ему по душе. Помогать таким замечательным простым людям, как Матрёна. И призракам, конечно, без сомнения. Все мы граждане, имеющие равные права! И люди, и призраки, и волшебный народец. Дело о пропавшей тени. Идеально! Что это? Неизвестный физический эффект или похищение?

Он аккуратно сложил письмо, сунул его во внутренний карман пиджака рядом с колодой карт и потянулся за пальто.

«Четвёртая линия, пятнадцать… Лучше всего подойти через карту», — пробормотал он себе под нос, мысленно выстраивая маршрут. Можно, конечно, добраться на метро — гораздо эффективнее было бы воспользоваться достижениями прогресса и домчаться на подземном поезде прямо до Васильевского острова. Но поездка в метро, особенно в час пик, обещала быть неприятной. Бесконечные толпы живых людей, проходящие сквозь тебя, оставляющие после себя духовную эрозию, будто тебя медленно стирают ластиком. А сегодня ему понадобятся все силы.

Решено! Он взял сумку. Эту сумку было непросто раздобыть, но она того стоила. Такие вещи не покупались за пару ярких воспоминаний или отсыревших снов — только за золото, причём в обоих мирах. И если с воспоминаниями у Саши проблем не было, то с золотом всё обстояло не так замечательно. Все важные вещи, которые были ему нужны, продавались исключительно за золото или серебро. Серебро без остатка уходило на опыты и практические задачи, а золото в мире призраков было не менее редким металлом, чем в мире живых. Учитывая потраченные средства, грех было не воспользоваться таким приобретением как бездонная сумка. А что до метро, то если честно, ему просто хотелось снова попасть в город волшебного народца, даже несмотря на придирчивого городового, каждый раз проверявшего его пропуск и дотошно выяснявшего, по какой такой надобности он оказался «в неположенном месте».

Саша проверил подготовленное оборудование: модифицированный электроскоп с обсидиановыми лепестками, компактный спектроскоп с набором хрустальных призм, аккуратно упакованные фотопластинки, чувствительный магнитометр в дубовом футляре. Каждый предмет был тщательно подобран для изучения «феномена теневой субстанции» с позиций строгой науки. Последним в бездонную сумку отправился ящичек с химическими реактивами — склянки с коллоидным серебром и солями редких минералов аккуратно заняли своё место в недрах магического артефакта.

Накинув на шею длинный красный шарф и надев на плечо сумку, он распахнул тяжёлую стеклянную дверь и вышел на крышу. Ветер подхватил шарф и взъерошил ему волосы. Держась рукой за ажурную чугунную лозу, оплетавшую опоры фонаря, и поставив ногу на голову скульптуры орла, он оглядел открывающуюся панораму. Мороз и солнце… День чудесный! Пусть магия и не поддавалась полному объяснению, но подойти к её изучению с помощью приборов и формул было делом чести для бывшего студента. И кто знает — может, именно сегодня ему удастся найти недостающее звено между миром реальным и миром чудес.

Глубоко вдохнув ледяной воздух и на мгновение сосредоточившись, он отпустил опору и шагнул в пустоту. Он, конечно, не упал и не разбился — призраки так не делают. Вместо этого он плавно, словно пушинка, спустился вниз, преодолев шесть этажей, и бесшумно приземлился прямо перед парадным входом с гордой вывеской «Компания Зингеръ». Подняв под собой небольшое облачко снежинок и отряхнув полы пальто, он ловко увернулся от парочки выходивших из здания людей. Столкновения с призраками, хоть и безопасные для живых, могли изрядно испортить настроение — и ему, и ни о чём не подозревающим прохожим.

Невский проспект был заполнен. Гудели машины, образуя вязкую, медленно движущуюся реку из блестящего на морозе металла. Туристы, крутя головами во все стороны, неловко бродили по тротуарам, то и дело сталкиваясь с идущими уверенной поступью коренными петербуржцами. Коренные петербуржцы недовольно хмыкали и обходили приезжих, создавая водовороты на тротуарах. Воздух, морозный и чистый, звенел голосами на разных языках. Колёса автомобилей гудели по асфальту. Скрип множества подошв по утрамбованному снегу разносился вокруг. Где-то вдалеке играли уличные музыканты, звуки музыки вместе с запахом кофе доносились из многочисленных кафе, их тёплые объятия манили прохожих.

В бледной лазури неба висело холодное, ослепительно яркое солнце. Его свет не грел, а лишь заливал улицы белым, театральным сиянием. Солнечные лучи играли в стёклах витрин, отражались в окнах, слепили глаза и заставляли кружащиеся в воздухе снежинки поблёскивать, словно серебряную пыль. Невский проспект всё ещё был парадной витриной имперской столицы, даже не думавшей сбрасывать свой торжественный наряд, несмотря на все прошедшие века и современную суету. Где-то вдали, над головами людей и крышами, парил золотой кораблик Адмиралтейства, безмолвный свидетель этой ежедневной круговерти.

Найдя крошечный уголок, не заполненный людьми, на углу у Казанского моста, Александр остановился. Опершись о холодный гранит парапета, он отгородился спиной от прохожих и на мгновение погрузился в созерцание. Под ним медленно плескалась чёрная вода — почти неподвижная и казавшаяся бездонной. Эта вода, тёмная, как чернила, была полной противоположностью солнечному шуму за его спиной. Она не отражала небо, а, казалось, поглощала весь свет, храня в своих глубинах тишину и покой.

Александр достал колоду старых карт. Колода блеснула серебряным рисунком в лучах холодного солнца. Лучше делать это рядом с водой. Вода — универсальный проводник. Она облегчает переход, делает его более безопасным и менее травматичным. Среди многочисленных карт, назначение которых он помнил только примерно, он нашел карту с изображением тиснёного золотом солнца. В настоящем Петербурге она всегда оказывалась «солнцем» кверху.

Посмотрев на карту пару секунд, он плавно перевернул её. Мир перевернулся вместе с картой.

Наученный горьким опытом, он уже не переворачивал карту слишком быстро. Короткое, но сильное головокружение заставило его на мгновение закрыть глаза. Когда он их открыл, оглушительный шум города исчез. Его сменила тишина, постепенно заполняющаяся новыми звуками. Он стоял на том же мосту, но весь мир вокруг изменился. В потустороннем городе всегда была ночь. Свет от сияющих шпилей и фонарей с малиновым пламенем смешивался с зелёно-синим светом полярного сияния, переливавшегося над шпилями зданий. Переулки и подворотни тонули в темноте. Люди и машины исчезли, а вместо них проспект заполнили призраки людей из всех эпох, спешившие по своим призрачным делам. Их сапоги и туфельки цокали по чёрной брусчатке потустороннего Невского.

— Александр Сергеевич! С добрым утром! — просипел рядом голос.

Запыхавшийся маленький леший, кативший перед собой тележку с волшебными мхами, остановился, упёр деревянные подпорки о мостовую и облокотился на свой товар, явно собираясь завести долгий разговор.

— И вам доброго, Афанасий Афанасьевич! — весело откликнулся Саша.

— Как же вас величать-то по батюшке? — не унимался леший, почёсывая заросший мхом бок.

— Да не помню я, Афанасий Афанасьевич. Я ведь объяснял уже. Не помню я отчества. И вообще не помню, кто я.

— Нельзя никак без отчества, никак! — покачал головой леший. — Пока не вспомните, буду вас величать Александром Сергеевичем. Уж простите меня, старого, а без имени жить нельзя. Страшно. Очень страшно. У всех должно быть имя. Мы, старые, это хорошо знаем.

— Хорошо, хорошо, пусть так, — сдался Ковров. — Как там ваш болотный гипотезис поживает?

— Зреет, батюшка, зреет! Скоро представлю отчёт!

— Прекрасно. Но, увы, сегодня задержаться не могу. Новое дело.

— О! — глаза лешего вспыхнули плохо скрываемым любопытством. — Ну что ж, мешать не буду, дело есть дело! Это я понимаю, да. Тут как не понять! Дело! Отвлекать, конечно, не буду! — Афанасий Афанасьевич прищурился, и в его старых глазах мелькнуло что-то тёплое и грустное одновременно. — Вы, люди, всегда так. Едва одно закончили — уже за другое хватаетесь. В этом ваша сила… и ваша беда. Ну иди. Не буду мешать.

Ковров сделал жест, как будто приподнимает шляпу, прощаясь, и, прервав тираду лешего, двинулся дальше по проспекту. Предвкушение нового, пусть и несложного дела приятно волновало. В конце концов, справедливость и порядок должны царить в обоих мирах. Город вокруг постепенно проявлялся. Здесь, на главном проспекте, всегда было людно. Подземный город был меньше, чем настоящий Санкт-Петербург. Здания, улицы — всё было уменьшенной копией настоящего города. Хотя, по опыту, Александр знал, что это впечатление обманчиво. Почти все здания внутри были больше, чем снаружи. Некоторые намного больше. Как ещё можно было вместить призраков всех людей, что умерли здесь за все времена? Впрочем, не все они оставались здесь надолго. Многие уходили «дальше». В городе яблоку негде было упасть. В основном он был населён призраками, но и волшебный народец нашёл здесь своё пристанище.

Саша с грустной улыбкой посмотрел на витрину кондитерской, где лежали знаменитые пирожные в виде драгоценных камней. «Красный — вкус малины и богатства! Зелёный — вкус крыжовника и роскоши!» Попробовать их ему так ни разу и не удалось. Едва он переступал порог лавки, как продавец из волшебного народца куда-то бесследно исчезал, оставляя его наедине с соблазнительными, но недостижимыми сладостями. Даже сейчас, спустя много лет, волшебный народец держал его на расстоянии. Когда и почему это началось, он не помнил. Может быть, так было всегда? На определённой глубине воспоминания Саши начинали путаться, наслаиваться друг на друга. Их становилось слишком много, но ни одно не говорило ему, почему он оказался в таком положении. Призрак в мире живых, живой в мире мёртвых — кого же это не испугает. Что ж, может, однажды это изменится.

Размышления прервал резкий, привычный уже свисток. Некоторые вещи не меняются.

— Так, так, так! Господин Ковров! Опять без дела шатаетесь где не положено?

Позади него, как из-под земли, вырос Городовой.

— Иван Потапович, — вежливо кивнул Саша. — Всегда по делу. Вы же знаете.

— Знаю-знаю, ваши «дела», — хмыкнул в пышные усы страж порядка, доставая свой блокнот. — Всё по уставу. Во всём должен быть порядок. Без порядка — хаус и разброд.

— Порядок, который вы охраняете, Иван Потапович, — это порядок прошлого, — мягко, но настойчиво заметил Ковров. — Мир изменился. Новое время требует новых правил.

— Правила, сударь, как фундамент! — отчеканил Городовой, выпячивая грудь. — На шатком основании дом не устоит! Будь ты хоть призрак, хоть живой, хоть и то и другое одновременно — устав есть устав! Предъявите документы на нахождение в центральном квартале.

Они обменялись взглядами — много раз повторённый диалог хранителя старого режима и его могильщика. Но за этим диалогом уже не было прежней ненависти, лишь усталая, почти отеческая снисходительность со стороны Городового и спокойная уверенность в своей правоте — со стороны Саши. Оба они, отойдя от мирской суеты, смотрели на свои былые распри куда мудрее.

Проверив свечение пропуска и что-то пробормотав себе под нос про «вольности», Городовой вдруг строго спросил:

— И куда путь держите на сей раз?

— К одной уважаемой даме на Четвёртой линии. Помогаю ей кое-что найти.

— По хозяйству, значит? — Иван Потапович смягчился. Что-то человеческое, житейское всегда находило в нём отклик. — Что ж… Не задерживаться! И чтобы без нарушений!

Он резко, с выученной за долгие годы службы выправкой, отдал честь и растворился в воздухе, оставив после себя лишь ощущение дисциплины, смешанное с запахом нафталина.

Ковров, наконец оставшись один, вышел на середину проспекта. Его окружали тени. Тени людей. Танцующие тени фонарей, тени невидимых хозяев лавочек и закусочных. Лёгкие снежинки кружились в воздухе и вспыхивали серебряным светом.

— До Четвёртой линии, — сказал Саша, подходя к ближайшему экипажу.

Извозчик, низенький коренастый человечек в тулупе и огромной шапке, из-под которой виднелся лишь крючковатый нос и седая борода, мотнул головой. Снежинки посыпались с него во все стороны.

— Садись. Только чур тебя, без политики! Знаю я таких, студентов. В прошлый раз мой букань от таких речей на неделю в спячку впал.

Александр уселся на жёсткое деревянное сиденье, и экипаж тронулся, покачиваясь на камнях брусчатки. Теперь, сидя, Ковров мог наблюдать за жизнью города чуть пристальнее. Мимо проплывали неясные силуэты, слышались обрывки разговоров на странных наречиях; мелькавшие в окнах огни намекали на свою, скрытую от него жизнь.

Подземный Петербург тонул в вечной ночи, подсвеченной переливами северного сияния. Изумрудные, сиреневые и кроваво-красные полотнища струились по небу, отражаясь в чёрной воде каналов. Свет этот не согревал, но вместе с фонарями его было достаточно чтобы различать улицы, дома, мосты. Множество окон светились разными цветами — волшебный народец любил витражи. Мимо проплыл мост, выгнутый дугой, как спина огромного зверя. По его перилам вились чугунные лианы, увитые цветами. Фонарщик — призрак в промасленном брезентовом плаще — деловито чинил погасший фонарь, забравшись на лестницу. Заменив кристалл он закрыл плафон, и по чёрной воде канала побежала дрожащая малиновая дорожка. Вот Гусар в парадном ментике, расшитом золотом, при сабле, с лихими усами, — идет по своим делам. Другой — в строгой военной форме, худой и прямoй, с орденскими планками на груди идет ему на встречу. Они поравнялись, и оба, не сбавляя шага, одновременно приложили руку к головным уборам. Гусар — к киверу, блокадник — к фуражке. Эти призраки всегда могли найти общий язык.

Саше нравился подземный Петербург, хотя бывал он в нём нечасто. Каждый раз, стоило ему переступить границу между мирами, как появлялось это чувство, что за каждым углом может скрываться чудо. Какой нибудь неизвестный научный эффект, оптическая иллюзия или событие, которое может изменить все. Но подземный город жил своей жизнью не думая об этом, не замечая своего волшебства и своей красоты. Для его жителей, постоянно существующих внутри чуда, чудо было повседневностью.

Проезжая мимо Эрмитажа, экипаж притормозил, пропуская другую повозку. И в этот миг Саша увидел её.

Она была живым человеком — это чувствовалось сразу: по лёгкому румянцу на щеках, по облачку пара от дыхания на морозном воздухе и по той плотной, реальной ауре, совершенно чуждой местным обитателям. Как розовый, тёплый огонёк в темноте. Тёмные, почти чёрные волосы, собранные в узел, были усыпаны искорками снега. В руках она держала два старомодных кожаных чемодана, выглядевших непозволительно тяжёлыми для её хрупкой фигуры.

Она огляделась по сторонам — слегка испуганно, хотя и с любопытством, словно впервые попала в это место. Её взгляд скользнул по Коврову, нелепо высунувшемуся из повозки. На секунду задержав на нем грустный взгляд, она, решительно повернувшись, направилась ко входу.

— Кто это? — машинально спросил Саша.

Извозчик фыркнул, погоняя своего буканя.

— Не наше дело. Люди. Редко, но заглядывают. Не к нам, так к соседям. — Он мотнул головой в сторону тёмных переулков. — Не твоя забота. Сиди спокойно.

Кто она, зачем здесь? За магическими покупками? Это в другую сторону, там гостиный двор. Эрмитаж — это не то место, где ей стоило бы находиться. Может, стоит предупредить её, пока не поздно? Не все местные жители безопасны. Ночной народ — плохая кампания для живой девушки. Для них понятия «добра» и «зла» — простые абстракции. Хотя она, наверное, и сама это знает, и не просто так пошла туда. У Коврова сжались кулаки от необъяснимой детской обиды.

Вскоре впереди показался мост, перекинутый через чёрные, бездонные воды большой Невы. Мысли о незнакомке пришлось отложить. Впереди его ждала Матрёна Семёновна и её пропавшая тень.

Экипаж медленно переехал мост, и перед Александром открылся Васильевский остров — или, точнее, его потустороннее отражение. Здесь было тише и темнее, чем на Невском. Огни в окнах домов горели реже, а сами здания казались более ветхими, будто время здесь текло иначе.

— На Четвёртой линии остановишь, — сказал Ковров извозчику.

Тот лишь кивнул, не оборачиваясь. Букань фыркнул, выпустив облако пара.

Сначала — дело, потом — личные переживания. Хотя что в этой незнакомке могло быть личного? Всего лишь мимолётная встреча. Есть ли причина для переживаний? В конце концов, каждый день умирают люди. Смерть — это неотъемлемая часть жизни, не так ли?

— Приехали, — хрипло произнёс извозчик, останавливая экипаж у невысокого дома с облупившейся штукатуркой. — С тебя — один сон.

Александр кивнул, закрыл глаза и на мгновение сосредоточился. Он вспомнил запах кофе из кафе на Невском, смешанный с морозным воздухом, и ощущение лёгкой грусти, всегда сопровождавшее его в мире живых. Нечто невесомое отделилось от него и перешло к извозчику.

— Смотри, не раздавай всё подряд, — проворчал возница, трогая вожжи. — Останешься без памяти — станешь пустым местом.

Экипаж тронулся, растворяясь в тумане.

— Я их не теряю. Бесплатные поездки, бесплатные товары.

— Везёт тебе, — раздалось из удаляющейся повозки.

Воспоминаний у Саши было в достатке. Все разрозненные, как из разных жизней. К тому же, когда он расплачивался ими, они не исчезали. Наверное, поэтому он не мог вспомнить свою собственную смерть.

Почти все дома в подземном городе были отражением города на поверхности. Весь подземный город был сотканным из воспоминаний отражением, менявшимся, когда на поверхности происходили изменения. Но у дома Боссе было гораздо больше этажей, чем в реальности. Постепенно искривляясь и изгибаясь, меняя стиль фасадов и количество окон, дом уходил вверх на много этажей, теряясь в темноте и переливах полярного сияния. В подземной реальности дом надстраивали из воспоминаний много раз, по видимому, обобщая в нем все похожие дома в округе. Верхние этажи, вероятно, уже не существовали или находились в пограничном состоянии, вместе со своими жильцами.

Саша думал об этом, поднимаясь по скрипучим ступеням. Мысль о том, что лестница вела вверх и вверх, на много этажей, может быть, много сотен этажей, была немного тревожной. Дом скорее походил на муравейник, чем на человеческое жилище. Неудивительно, что чья-то тень могла затеряться в бесчисленных проходах и ответвлениях.

— Вы ли это? Входите, голубчик, входите, — голос из-за двери квартиры № 6 звучал встревоженно. — Я вас заждалась.

Александр вошёл. Гостиная была точной копией мещанского быта конца позапрошлого века: канапе с облупившейся позолотой, комод с фарфоровыми безделушками под стеклом, выцветший ковёр на полу. Старый патефон, золочёная клетка со светящейся лимонно-жёлтым огоньком птичкой. Птичка взмахивала огненными крылышками и издавала мелодичное посвистывание. За круглым столом, покрытым потёртой скатертью, сидели две женщины-призрака. Перед ними стоял пузатый самовар, пыхтящий призрачным, едва тёплым паром, и две чашки с тёмной жидкостью, больше похожей на воспоминание о чае.

— Александр Ковров, — представился он, вежливо склонив голову.

— Матрёна Семёновна, — отозвалась та, что пободрее, но и в её голосе слышалась надтреснутая нота. — Сестра моя, Агафья.

— Доброго вам здоровья, Матрёна Семёновна. Рад знакомству и с вами, Агафья Семёновна. Я сейчас разложу своё оборудование, пусть оно не пугает вас. А вы пока расскажите мне, как именно вы потеряли свою тень.

Он поставил бездонную сумку на венский стул с потёртой обивкой и начал извлекать оттуда приборы. Латунные трубки и стеклянные пластины вызывающе блестели среди выцветших обоев с букетиками. Любопытно и слегка испуганно поглядывая на приборы, Матрёна приступила к рассказу.

— Да уж писала я вам, батюшка! — всплеснула руками призрачная женщина. — Сидела я прямо вот тут, чай пила. И вдруг — как гром среди ясного неба! — и чувствую, легко мне стало, словно мешок с мукой с плеч свалился. Оглянулась — а тени моей, родимой, и след простыл!

Саша кивнул, привычными движениями наладил ручной спектроскоп собственного изготовления и уже разглядывал Матрёну через него, быстро проворачивая и меняя призмы, установленные револьверным методом. В разных спектрах Матрёна выглядела по-разному. Впрочем, всё было в рамках нормы для призрака. Только в отражении призмы, покрытой серебром, тень Агафьи необычно колебалась. Присмотревшись к ней внимательнее, Саша на секунду почувствовал холодок, пробежавший по спине. Врождённая стрессовая реакция, сочетанная с фобией. Подсознание уже подсказало ему ответ. Предки человека, заплатив непомерно высокую цену, за сотни тысяч лет эволюции научились безошибочно различать этого врага.

— И ещё, голубчик вы мой, — добавила Матрёна Семёновна, понизив голос до конспиративного шёпота, — намедни, перед тем как она сбежала, тень-то моя словно с ума сошла. Буйствовать стала! Не слушается, отстаёт, забегает вперёд, будто дразнится… А то и на мне верхом окажется, сама по себе!

— Сама по себе?

— Ну то есть поверх, как если верхом на спине у меня.

Матрёна Семёновна потупилась, и её напускная бодрость на мгновение исчезла, на бледном лице проступила усталость. Она казалась выцветшей, почти прозрачной.

— И ещё, голубчик… — прошептала она, уже без всякой энергии, — у Агафьи-то моей… то же самое приключилось. Покажи ему, сестра.

Агафья, вся съёжившись, подняла на Александра испуганные, запавшие глаза. Медленным, нерешительным движением, словно делая что-то постыдное, она протянула свою руку. Тёмное, маслянистое пятно, похожее на въевшуюся грязь. И вырез, пустое место в тени, падающей на стол.

Саша задумался, постукивая карандашом по обложке блокнота.

— Если тень — это пси-материя, а не просто отсутствие света, то её исчезновение означает не аннигиляцию, а миграцию. Однако фрагментарный характер исчезновения, — он указал на тень Агафьи, — исключает самостоятельное движение. Значит, мы имеем дело с целенаправленным изъятием.

— Погодите-ка. Я не поняла. Так что ж, у меня, значит, тень-мою покрали? — всплеснула руками Матрёна, а Агафья возмущённо сжала кулаки.

— Формально — да, феномен можно предварительно классифицировать как кражу, — кивнул Саша. — Но! Науке известны случаи паразитической абсорбции, когда некий агент, подобно грибку, потребляет ресурсы хозяина. Виной всему может быть, скажем, амебоидная или вибрионообразная форма жизни, для которой теневая субстанция является питательным субстратом.

Агафья с тихим стоном закрыла рот ладонью, её глаза округлились от ужаса. Матрёна, широко раскрыв глаза, медленно повторила:

— Амябоидная.

— Впрочем! — Саша резко поднял вверх указательный палец, демонстрируя обнадёживающую улыбку. — Нет ничего, что наука не смогла бы объяснить. А объяснив — и исправить!

Агафья и Матрёна облегчённо выдохнули. Саша захлопнул блокнот решительным щелчком.

— Итак, физические и спектральные замеры завершены. Теперь, Матрёна Семёновна, Агафья Семёновна, позвольте мне провести ещё один, последний опыт. Совершенно безболезненный. Агафья Семёновна, не могли бы вы встать вот здесь, у стены?

Пока испуганная Агафья перебиралась, Саша незаметно достал из бездонной сумки небольшой бутылёк с коллоидным серебром. Как он и ожидал, дело оказалось до обидного простым. Сложнее было завершить его так, как следует. Отвернувшись от Агафьи и Матрёны, Саша вылил на руки немного раствора и растёр в ладонях. Этого должно было быть достаточно.

— Сейчас я измерю уровень вашего светопоглощения, — соврал он, подходя к ней. — Вам нужно лишь на мгновение замереть.

Взяв в руку использованную фотопластинку, он сделал шаг навстречу Агафье. Её тень на стене неуловимо дёрнулась, казалось, она сомневалась, что ей делать.

— Вот так, прекрасно, — бормотал Саша, будто записывая наблюдения, но его взгляд был прикован не к Агафье, а к её силуэту на обоях. Он сделал ещё шаг, будто пытаясь поймать лучший угол. — И ещё чуть-чуть…

Он был в сантиметре от стены. Тень Агафьи лежала смирно, но по её контуру пробежала мелкая, прерывистая дрожь, словно от страха.

Саша действовал молниеносно. Его рука, покрытая тончайшей плёнкой коллоидного серебра, метнулась вперёд. Он вцепился пальцами прямо в тень на стене.

Раздался оглушительный, пронзительный скрежет. Тень Агафьи вздыбилась, переставая быть плоским силуэтом. Из стены вырвалось нечто чёрное и мохнатое, размером с большую кошку. Существо, напоминающее паука-сенокосца, с бесчисленными дёргающимися лапками. Статуэтки посыпались на пол с комода. Женщины закричали от ужаса.

— Вашу тень не украли, Матрёна Семёновна! — крикнул Саша, с трудом удерживая дёргающееся существо. Оно пыталось раствориться, уйти в пол, превратившись в тень, но серебро на руках Саши создавало магический барьер, удерживая его в материальной форме. — Вашу тень съели! Это навий паук! Он притворялся вашей тенью, пока пожирал её, а потом перепрыгнул на вашу сестру! Он паразитировал на жителях вашего дома, возможно, долгие годы, и вот добрался до вас!

Женщины в ужасе прижались друг к другу. Лицо Матрёны стало мертвенно-бледным, она смотрела на существо, совсем недавно притворявшееся её тенью, с немым отвращением.

Саша, не отпуская тварь, второй рукой достал из сумки небольшой стеклянный цилиндр, наполненный сверхчувствительным эфирным гелем. Он с силой прижал его к дёргающейся туше навьего паука. Того с тоскливым визгом втянуло внутрь.

— Золь золота в жидком стекле. Электростатическое равновесие внутри нарушается, кристаллы золота притягиваются к энергетическим линиям, формируя сверхтонкие нитевидные структуры. Эффект Тиндаля, в определённом смысле. Дикари из Северной Америки создают такие ловушки, сплетая их из нитей. Но наука позволяет сделать это гораздо эффективнее. Сейчас каждая энергетическая нить этого навьего паука скована уникальным по своей структуре лабиринтом. Единственное, что может освободить его… — Саша задумчиво посмотрел на цилиндр, слегка светящийся в темноте, — это высокая температура, растворитель или мощный заряд электрического тока. Впрочем, последнее может убить призрака. В общем, его можно освободить, разрушив структуру ловушки. Призрак может так же освободить себя сам. Но для этого ему придётся полностью изменить свою структуру. То есть стать чем-то другим. Ключ к его свободе теперь в его маленьких лапках.

В комнате воцарилась тишина. На стене, где секунду назад билось чудовище, теперь лежала лишь бледная, едва заметная, но правильная тень Агафьи. Рядом с Матрёной не было ничего.

Она беспомощно посмотрела на пустое место на зацветших обоях, куда падал свет от лампы.

— Значит… моей… совсем нет? — прошептала она, и её голос дрогнул.

— Нет, — мягко, но твёрдо подтвердил Саша, протирая руки платком. — Вернее, есть, но она почти неразличима. Вам предстоит долгое восстановление. Вы ослаблены до предела.

Матрёна, шатаясь, подошла к комоду. Её движения были медленными, будто она тащила на себе невидимый груз.

— Голубчик вы наш… Александр… батюшка… — её голос был безжизненным. — Вы нас от окончательной погибели спасли. Мы и не чувствовали, как он нас поедом ел…

Она открыла потайной ящичек, задумалась на секунду и достала оттуда маленький предмет, похожий на веретёнце, обвитое тусклой золотой нитью.

— Возьмите. Мне кажется, оно должно быть у вас. Мне кажется, я должна передать это вам.

— Откуда оно у вас? — спросил он.

Матрёна замялась.

— Честно говоря, я не помню. Кажется утром его тут еще не было. Но я чувствую что оно должно быть у вас.

Саша взял артефакт, чувствуя его тягучую энергетику.

Он вышел на улицу, вдыхая воздух, что в потустороннем Петербурге всегда был прохладен. Здесь не знали ни палящего зноя, ни лютого холода — лишь вечную прохладу забвения, изредка согреваемую отблесками тёплого огня воспоминаний. Саша на мгновение задумался о пути домой, и рука сама потянулась к колоде. Его пальцы нашли «Луну» — в городе волшебного народца эта карта всегда оказывалась тёмной стороной вверх.

Может, боялся снова увидеть ту девушку. А может — испытывал необъяснимый страх её не увидеть. Мысль была нелепой, и он отогнал её, напомнив себе, что он взрослый человек и призрак, чьи личные драмы остались в прошлом веке.

Мир перевернулся с тихим, ледяным вздохом. Изумрудные отсветы сияния сменились красноватой темнотой зимнего питерского неба, а прохладу сменил колючий ветер, пробивавшийся сквозь швы пальто. Одна станция в почти пустом вагоне, залитом белым светом люминесцентных ламп. Он сидел, наблюдая в тёмном стекле за своим отражением — бледным лицом призрака в царстве живых. Живого — в царстве мёртвых.

В своей лаборатории под стеклянным куполом он на мгновение замер, закрывая дверь. Грусть, старая знакомая, накатила вновь. Цилиндр с навьим пауком он отправил на полку, в коллекцию, где тот занял своё место среди прочей пойманной нечисти.

Веретено же, подержав в руках и ощутив его странное, живое тепло, сунул во внутренний карман пиджака.

Потом он лёг спать, но сон его был тревожен и не принёс ни забвения, ни отдыха. В бесконечно зацикленной сонной руминации ему виделось, что его руки превращаются в нити, распадаясь и исчезая в темноте.

Глава 2. Призрачный оркестр.

Александр Ковров лежал на диване и смотрел на серые облака, проплывавшие над стеклянным куполом в медленном адажио. Облака размеренно летели по небу, стёкла в потолке тихо позвякивали на ветру. «Как огромный аквариум, — подумал он. — А я в нём рыба». Сегодня небо было пасмурным, как будто город накрыли свинцовой крышкой. На улице потеплело, и, как обычно бывает в Северной Пальмире, кратковременная солнечная погода сменилась серой хмарью, принёсшей с собой не дождь, а зыбкую сырость, пронизывающую всё насквозь.

С громким вздохом он поднялся, ощущая лёгкую одеревенелость — не мышечную усталость, а некое онемение духа, знакомое всякому, кто застревал в такую погоду где-то между вчера и сегодня. Первым делом — порядок. Порядок в быту — порядок в голове!

Он подошёл к стеклянной стене и упёрся ладонями в стекло. Город внизу тонул в сером мареве. Крыши мокли, фасады теряли объём, и даже золотой кораблик на шпиле Адмиралтейства казался потускневшим. «Скупая северная красота, — подумал он. — Попробуй тут быть бодрым и полным сил».

Он взял метлу и двинулся вдоль рядов стеллажей. И вместе с просыпающейся от его забот лабораторией начало улучшаться и его настроение. Тряпка скользила по корешкам фолиантов, соседствующих с приборами. Вот массивный «Трактат о Навьих Сущностях» в кожаном переплёте. Он лежал вплотную к усовершенствованному магнитометру в дубовом футляре. А «Основы Спектрального Анализа» подпирали ящик с фотопластинками, чувствительными к магическому излучению. Он смахнул пыль с глобусов — не только земного, но и небесного, и самого необычного, третьего, на чью картографическую сетку были нанесены узлы магической силы подземного Петербурга, тонкие серебряные нити, сходившиеся к шпилям и куполам, закручивающиеся в ленту Мёбиуса. Отдельная реальность, замкнутая в самой себе. Попытка нанести её на глобус была смелой идеей, впрочем, получилось по-дурацки. Пространство, существующее в другом мире, не могло быть изображено в этом.

Подойдя к старому дубовому комоду, он поворошил кипу бумаг, лежавшую на нём неорганизованной горой. «Корпускулярно-волновые свойства призрачной материи», «Влияние лунных фаз на интенсивность призрачных проявлений», «Спектральный анализ вампирской ауры»… Его взгляд задержался на последней папке. Что-то кольнуло его в сердце, холодный укол старой неприязни.

Вампиры. Упыри. Как их ни называй, а с ними он, по возможности, предпочитал не иметь никаких дел. Подземный Петербург, в отличие от своего реального, земного оригинала, был куда более консервативен, застрял где-то в позапрошлом веке, словно доисторический жук в куске янтаря. Там общественно-политический строй не менялся столетиями, застыв в неподвижной, окаменевшей форме. Глава города, хоть и избирался призраками и пёстрым волшебным народцем, во многом оставался лишь марионеткой в руках старой элиты, состоявшей из представителей ночного народа — вампиров. Основанная на страхе, грубой силе и несметном богатстве, их власть казалась незыблемой, как гранитные набережные Невы. Для Александра Коврова, революционера, они были чем-то гораздо более отвратительным и знакомым. Гнев, кольнул его как игла в сердце. Самая настоящая, вылитая аристократия, только вместо гербовых грамот и придворных чинов у них — клыки и вековая жажда. Та же паразитическая сущность, тот же принцип «мы имеем право, потому что мы сильнее». Они — воплощение того старого мира, против которого он когда-то боролся, мира, который, как оказалось, не сгинул в огне революций, а просто ушёл в тень, сменил декорации. И теперь они пировали в ночи, по-прежнему пожирая тех, кто слабее. И не важно, что они делают это, щедро платя жертвам или их родне золотом. Горькая усмешка исказила его губы. Впрочем, что он мог сделать в одиночку? Впрочем, всё это осталось далеко позади. Впрочем. Да много было причин.

Его размышления прервал звук перехода, заполнивший комнату нарастающим тремоло. Воздух в центре комнаты затрещал, и из него выпал, кувыркаясь, растерянный мужской силуэт в старомодном фраке. Призрак, едва не распавшись от волнения, но сумевший собраться обратно, отряхнулся, со страхом огляделся вокруг, поправил несуществующий галстук и, заметив Сашу, бросился к нему.

— Реальный мир! Ох, не место мне здесь! Господин Ковров! Александр Сергеевич! Умоляю, вы должны помочь! Катастрофа!

Саша вежливо отступил на шаг, жестом приглашая призрака на диван. Тот был полупрозрачным, и сквозь его фрак просвечивал шкаф с реагентами.

— Успокойтесь, коллега, — мягко сказал Ковров. — Сделайте вдох. Ну, вы понимаете.

— Вдох?! — взвизгнул призрак, с театральным отчаянием хватая себя за грудь. — Я понимаю иронию ситуации, но не надо шуток! У меня и без того дыхание перехватывает от ужаса! Сегодня наш маэстро, Михаил Иванович, не явился на выступление! Мы ждали, волновались… И когда открыли ноты… — он сделал паузу для драматического эффекта, — они были абсолютно пусты! Чистые листы! Ни ноты, ни знака!

Саша нахмурился. Дело казалось неопасным, но заковыристым.

— Что же, по-вашему, могло произойти?

— Что угодно! — всплеснул руками капельмейстер. — Это заговор! Преступление! Без музыки наш вечерний концерт не состоится! А вы ведь понимаете, что это значит?

Ковров понимал. Музыка в потустороннем Петербурге была не просто развлечением. Она структурировала хаос, задавала ритм, и в этом ритме пульсировала магическая энергия города. Оркестр был не просто коллективом музыкантов — он был живым камертоном, настраивавшим пространство вокруг. Без него воспоминания путались, и призрачный народ терял ощущение порядка.

— В тишине тьма сгущается, — тихо произнёс Саша, глядя в окно на мерцающие огни города. — Я понимаю. Где в последний раз видели маэстро?

— Вчера вечером, после концерта. Он говорил, что хочет прогуляться, подышать. По набережной Крюкова канала. Больше его никто не видел.

«Набережная. Водные пути, отражения, русалки, клака, театральные склоки…» — мысленно проговорил Саша.

— Всё! — Призрак взмахнул рукой в прощальном жесте. — Больше не могу здесь находиться! Жду вас в Мариинском театре сегодня же!

— Хорошо, — кивнул Ковров. — Дайте мне немного времени на подготовку, и я буду у вас.

Капельмейстер чуть не заплакал от облегчения.

— О, благодетель! Спаситель! Мы вам вечно благодарны будем!

— Вечность — это слишком долго, — с лёгкой улыбкой ответил Ковров.

— Мне ли не знать! — воскликнул призрак и с треском, похожим на разряд электричества, схлопнулся, уйдя в свою реальность.

Всем известно, что театральные склоки бывают особенно жестокими. А творческие люди — особенно изобретательными в своей ненависти. С другой стороны, набережные каналов всегда вызывают подозрения. Проклятие или склоки. Вот в чём вопрос.

Собравшись с мыслями и снарядив свою бездонную сумку парой инструментов на случай, если дело примет неожиданный оборот, Александр направился к Мариинскому театру. В такой пасмурный денёк прогулка пешком вдоль канала Грибоедова могла бы привести к простуде. По счастью, простуда ему не грозила, по крайней мере, в этом мире.

Саша распахнул дверь, и холодный сырой ветер, словно давно поджидавший его, ворвался в помещение, разметав бумаги на столе. Подхваченные сквозняком, они закружились в воздухе, прежде чем улечься в новых, неожиданных местах. Порядок, но без фанатизма. Саша втянул носом прохладный тяжёлый воздух, пахнущий мокрым камнем и дождём. Такую погоду он любил тоже. «Питерская погодка, — подумал он, застёгивая пальто. — Главное, чтобы не унесло в канал».

Он шагнул с крыши вниз. Ветер подхватил его, потянул за алый шарф и унёс через Невский, мягко опустив у подножия статуи Кутузова. Приземлившись и пробежав по инерции ещё несколько метров, Саша поднял воротник и посмотрел на бронзового фельдмаршала. Статуя величественно повернула свою тяжёлую голову и медленно кивнула ему. Саша слегка поклонился и жестом приподнял невидимую шляпу. Статуя снова замерла, направив свой вечный взгляд и фельдмаршальский жезл в направлении великого прошлого, видимо, вспоминая о победах над французами.

Он двинулся вдоль Крюкова канала. Вода в канале была чёрной и неподвижной, как обсидиан, только мелкая рябь на поверхности говорила, что это всё-таки вода. Из-под Львиного моста доносилось тихое, печальное пение — русалки. Вода принесла голоса прямиком из их мира. Он никогда не видел их, да и не стремился: их мелодия была полной противоположностью той стройной, научной гармонии, что он искал, — это была музыка, размывавшая берега реальности. Смешивавшая и без того разрозненные воспоминания в его голове. Не один раз он пытался разложить их по полочкам, но это казалось невозможным. Воспоминаний было столько, что они, казалось, должны были принадлежать сотне человек, а не одному. И все эти воспоминания были подлинными. Как они оказались у него в голове и какие из них были его собственными, он не знал. Пение русалок не делало картину яснее.

После короткой прогулки по набережной он свернул на Театральную площадь. Перед ним возникло знакомое здание Мариинского театра. Саша замедлил шаг, достал из кармана колоду и вытащил карту с изображением солнца. Зажав её между пальцев, он на мгновение задержал взгляд на фасаде здания, а затем плавно перевернул карту. Момент перехода он увидеть не мог, как ни старался. Всегда одно и то же — лишь ощущение, будто мир делает кувырок, как подброшенная в воздух монетка. Воздух на миг становился гуще, звуки приглушались, короткое головокружение, а затем…

Здание выросло. Расправило каменные плечи, явив свою истинную суть. Этажей стало больше — верхние ярусы купались в переливах полярного сияния, стекавшего с крыши сине-зелёными отсветами. К оформленному Шрётером в большом ордере фасаду присоединились новые элементы, а на карнизах крыши появились замершие в вечном танце новые, незнакомые гротескные статуи — музы, сатиры, играющие на скрипках, ангелы с трагическими масками вместо лиц. Всё вместе неизбежно объединялось в стиле, который кто-то мог бы презрительно назвать постмодернизмом, но здесь было что-то большее. Истинными архитекторами этого собора искусств стали сами зрители — бесчисленные призраки, сделавшие Мариинский театр не просто зданием, а отдельным миром. Ведь именно из их воспоминаний он и был построен.

Оглянувшись вокруг — не маячит ли поблизости знакомая фигура с бляхой и свистком, — Саша быстрым, решительным шагом направился к массивным дубовым дверям. Стоящий у резной двери привратник в зелёной ливрее бесшумно распрямился. Он вытянул вперёд необычно длинную руку, состоящую из чёрного, блестящего песка, преграждая дорогу.

— Все выступления отменены. Сезон закрыт.

Его голос был похож на шелест бумаги.

— Меня ждут. Александр Ковров.

Поблёскивающие в темноте глаза привратника сузились, в них мелькнуло что-то вроде понимания.

— Вас ждут, — прошелестел он в ответ, и его длинная рука плавно опустилась. Массивная дверь безоткрылась издав лязгающий звук. Саша взбежал по мраморным ступеням, отполированным шагами бесчисленных посетителей. Звук его шагов улетел куда-то вверх, где хрустальные люстры в несколько ярусов тускло светили малиновым огнём, и затем вернулся к нему эхом. Слева и справа начинался настоящий лабиринт, разобраться в переплетениях которого, могли лишь искушённые театралы. Без сопровождения соваться в эту запутанную систему залов и лестниц, ведущих на разные ярусы, было бы опрометчиво даже для призрака. Впрочем, искать долго не пришлось. Из оркестровой ямы доносились крики.

— Нет! Нет! Нет! Это надо играть не так! Здесь должен быть маркато! Слышите? Мар-ка-то!

Голос сорвался на фальцет, и в наступившей на мгновение тишине было слышно, как кто-то из оркестрантов нервно переворачивает страницу.

— Здесь не было маркато. Я всегда играл так!

— Так я вам говорю, что было!

— Так поучите меня смычок держать!

— Мирон, кто ты такой, чтобы так мне отвечать?

— Давайте мы будем относиться друг к другу с уважением.

— Давайте вы не будете учить меня.

— Вы не можете так со мною обращаться. Я великий скрипач.

— Мирон. Если я сейчас выйду на улицу и спрошу, знает ли кто-нибудь тебя, что мне ответят?

— Это не важно, — раздражённо ответил Мирон.

«Похоже, допрашивать никого не придётся, — на мгновение подумал Саша. — Они сами всё расскажут».

Оркестровая яма кипела, как адский котёл. Музыканты, точнее, то, что от них осталось — бледные, полупрозрачные тени, — не играли, а яростно ругались. Их голоса, зыбкие и дребезжащие, сливались в пронзительный диссонанс.

— Нет! Нет! Здесь должен быть маркато! Слышите? Мар-ка-то! — дирижёр, совсем потерявший человеческий облик и больше похожий на размазанное пятно отчаяния, хрипел, размахивая руками.

— Так я вам говорю, что было легато! — упрямо парировал призрак скрипача, обнимая свой инструмент, прозрачный настолько, что сквозь него уже просвечивала стена.

— Да вы смычок-то держать не умеете, Мирон!

— А вы нотной грамоты не знаете!

Один из музыкантов позади уронил свой инструмент, затем встал с места и, задумчиво посмотрев в никуда, рассыпался на тысячи стеклянных осколков.

На сцене, в декорациях к несостоявшемуся спектаклю, сидели актёры. Они просто уныло смотрели в пустоту, их костюмы медленно выцветали, а сами они становились всё более прозрачными. Дирижёр в отчаянье схватился за голову и упёрся в стенку оркестровой ямы.

— Всё погибло.

Ещё один из музыкантов рассыпался стеклянной пылью. Редкие зрители начали исчезать, превращаясь в лёгкие, чуть светящиеся облака. Видимо, музыка была единственным, что ещё удерживало их в этом мире.

В тишине, под звон бьющегося стекла, из ближайшей бенуарной ложи донёсся ясный, холодный и полный самодовольства голос.

— Да, погибло. И должно было погибнуть! Где теперь ваш «гений народного духа»? — язвительно, растягивая слова, говорил импозантный господин в безупречном фраке. — Исчез, как дым. Как и должно было случиться с этой грубой, мужицкой музыкой.

Дама, сидевшая рядом с ним, скорчив брезгливую гримасу, подхватила:

— Да, да! Эти ужасные хоры… эта нарочитая «народность»… Это же оскорбление вкуса. Настоящее искусство — это утончённость, это лёгкость, это Беллини, это Россини!

Третий, молодой человек с высокомерным и пустым лицом, оперся о перила и начал говорить:

— Да, возможно, моя речь покажется вам слишком театральной! Но это потому что театр — моя жизнь! Вся жизнь — театр! Я сам жёг ноты. Чтобы получилось, достаточно просто верить. Я, с прекрасно высокомерным лицом, стоял у камина. За спиной, в полумраке, замерли мои сообщники. Я держал в руках стопку нот — последнюю оркестровую партитуру «Руслана и Людмилы». Не спеша, с наслаждением, я разрывал каждый лист на четыре части и бросал в огонь. Пламя было странным: оно вспыхивало синим, лиловым, потом багровым, и каждый сгоревший лист издавал тихий, умирающий звон — будто лопались струны невидимых инструментов. Когда последний клочок обратился в пепел, из камина вырвался порыв холодного ветра, и по всему театру пробежала дрожь — люстры закачались, занавес на сцене колыхнулся, будто его коснулась невидимая рука. А в оркестровой яме вдруг стало тихо: скрипачи опустили смычки, не понимая, почему больше не могут извлечь ни звука. Мы сожгли саму идею нот. Да, может быть, я перестарался. Признаться, я сам не ожидал такого результата! Но оно того стоило! На самом деле мы лишь помогли забвению свершить свой долг, сожгли последние ноты прямо здесь, в его логове. У нас получилось, потому что мы имеем на это право. Нас знает весь город. Наше слово, наше мнение — закон. Мы — те, кто формирует вкус. Одно наше негативное высказывание в салоне может похоронить карьеру. Ноты сгорели без следа! А вместе с ними сгорел и Он! Без памяти Он — ничто. Свинство должно знать своё место — в небытии.

Саша был поражён. Вот эта мелкая, снобистская ненависть и стала причиной всему. Зло оказалось не страшным и могучим драконом, а сборищем идиотов? Зло бывает и таким?

В этот миг воздух в ложе сгустился и потемнел. Из тени, переливаясь чёрным песком, словно из ниоткуда, возник привратник. Он был высок, темен и страшен.

Трое в ложе обернулись. Надменные улыбки мгновенно сползли с их лиц.

Он протянул к ним свою длинную руку, превратившуюся в поток песка.

— Отныне вам воспрещён вход в театр. Навечно, — проскрипел голос, похожий на скрежетание тысяч песчинок. — Ибо вы оскорбили не память, а само Искусство.

Привратник растаял в вихре песка, с воем унося три искажённые маски ужаса в неизвестном направлении. В креслах осталась лишь горсть чёрного песка.

Саша устало сел на одно из кресел в партере. Две старушки рядом тихо переговаривались между собой.

— О да, это ещё что! Вот в прошлый раз она не смогла распустить ей волосы! Выдёргивала, выдёргивала шпильки, а не смогла! Она так и танцевала до конца акта с заколотыми волосами! Вот это был скандал!

Старушки скрипуче захихикали, потом закашлялись.

Это бессмысленно. Склоки, ненависть, высокомерие. Никто из них не руководствуется логикой или жаждой наживы. Их мотивы невозможно понять. Кажется, они и сами не понимают, почему ненавидят друг друга. Собрать их всех в одном помещении, а потом торжественно объявить, кто убийца? Убийца дворецкий? Да они сами всё сделали.

Возникший из ниоткуда капельмейстер сел рядом.

— Похоже, ваши услуги нам не понадобятся. Моя труппа исчезает, — прошептал он, не глядя на Сашу. — Ни одной ноты. Никто не помнит ни одной ноты, нигде не осталось ни одной записанной ноты. Маэстро исчез вместе с нотами. Кто-то уходит сам, кто-то распадается. Ещё немного — и у меня останется квартет. Потом трио… А потом этого аллегро аджитато останется только тишина.

И вдруг Сашу осенило. Ноты исчезли, но они исчезли только здесь, в подземном городе! В мире живых, в реальном Петербурге, их можно найти где угодно — в каждой музыкальной школе, в книжных магазинах. Они лежат прямо под его лабораторией, в Доме Книги!

— …Потом дуэт, — печально продолжал капельмейстер. — Потом соло.

— Ждите! — Саша вскочил с кресла.

Капельмейстер посмотрел на него мутным, ничего не выражающим взглядом и безнадёжно махнул рукой. Саша выбежал из зала, пробежал фойе и выскочил на площадь. Он лихорадочно доставал колоду, когда рядом раздался резкий, знакомый свисток.

— Нет времени!

Саша перевернул карту, успев подумать лишь одно: «У меня будут проблемы».

Бегом до Дома Книги. Саша, не сбавляя шага, проскочил в дверь, протиснувшись между дверным косяком и выходящим из магазина покупателем. Тот вздрогнул и выронил пакет с покупками. Ряды стеллажей. Вот она! Музыкальная литература. Его взгляд упал на стеллаж. Там, среди прочих, лежала она — волшебная опера «Руслан и Людмила» М. И. Глинки в полной оркестровой партитуре под редакцией К. Бильбоа.

Он протянул руку, но пальцы лишь бессильно сомкнулись в воздухе. А чего он, собственно, ожидал? А? Он не мог взять её. Он не мог даже перелистнуть страницу.

Как отправить её в подземный город? Нужен кто-то, кто может путешествовать между мирами, оставаясь живым. Вампиры? Нет уж, увольте. Люди? Такие люди есть.

Перед мысленным взором Саши снова появился образ девушки с искорками снега в волосах. Он мотнул головой.

Товары из подземного города постоянно попадают в настоящий, и наоборот. Контрабанда!

Нет, на это нет времени. Оркестр исчезает с каждой секундой.

Вампиры, люди, призраки… Волшебный народец! Афанасий Афанасьевич!

Саша выскочил прямо из окна второго этажа, на лету доставая колоду карт. Стекло задребезжало, но выдержало.

Карта «Солнце». Ещё один переворот. Мир закружился. Саша, теряя равновесие, упал на одно колено и затряс головой, пытаясь очистить сознание. Где же леший, когда он так нужен? Он затравленно огляделся, сжимая в руке карту, повёрнутую серебряной луной вверх. Потусторонний город жил своей размеренной, призрачной жизнью. Фонари горели медленными всполохами красноватого огня, отражаясь в каменных стенах зданий. Тени, одетые в костюмы разных эпох, неспешно двигались по своим делам. Вот офицер с побрякивающей при каждом шаге саблей. Вот дама в старомодном платье. В отчаянии Саша прошёлся по мосту туда и обратно, вглядываясь в каждую фигуру.

— Кхе-кхе.

За его спиной появился запыхавшийся леший, подталкивая свою тележку, доверху заполненную волшебными мхами.

— Афанасий Афанасьевич!

— Александр Сергеевич, давеча я твою просьбу…

— Нет времени! Дело важнее!

— Дело? Для меня, что ли? — Леший выглядел искренне потрясённым.

— Вы можете со мной попасть в реальный мир?

— А то как же! — Леший самодовольно подбоченился.

Позади снова раздался свисток, на этот раз он свистел без остановки. Городовой, похоже, был в ярости.

— Тогда встретимся там!

Саша перевернул карту. Мир перевернулся под свист городового. Из-за эффекта Доплера свист на секунду стал ниже на тон, а потом исчез. Саша повалился на асфальт. Затем вскочил и, ударившись плечом о каменную стену, побежал в Дом Книги. Остановился перед полкой с книгой. Где же он? Где же он?

— Кхе-кхе!

Саша обернулся. Рядом с ним стоял бомж со спутанной седой бородой, в рваном, поросшем мхом пальто и двух грязных дырявых свитерах, одетых один поверх другого.

— Афанасий Афанасьевич, это вы?

Бомж поднял грязный палец к губам.

— Шшш! Я здесь инкогнито! — прокряхтел он.

— Вот эта книга. Её нужно доставить в Мариинский театр, капельмейстеру! Чем быстрее, тем лучше, от этого зависит очень многое!

— Ха, это мы завсегда. Завсегда, — бомж схватил книгу испачканными пальцами. — Но есть цена.

Волшебный народец не делает ничего просто так. Понимая, что цена может быть высокой, Саша всё равно кивнул. Времени не было. Люди были в беде.

Подошла продавщица, девушка с насупленными бровями.

— Вам что-нибудь надо? О боже! Чистую обложку грязными руками!

Бомж сделал изящный книксен и, сказав хриплым голосом: «Мадам!» — с треском исчез, оставив после себя в воздухе лишь клочья разлетевшегося шерстяного свитера и клочки мха. Саша тоже сделал вид, что поднимает шляпу, сказал «Мадам!» и вытащил карту, готовясь исчезнуть. Потом вспомнил, что, во-первых, она его не видит, во-вторых, по ту сторону его ждёт городовой. Как-то нелепо получилось. Потупившись, он тихо прошёл мимо растерянной продавщицы и вышел на Невский. Получилось какое-то глупое скерцо. Всё, что могло быть сделано, было сделано. Афанасий Афанасьевич, скорее всего, уже на месте. Но всё равно нужно выяснить, чем всё закончилось. Так что Саша быстрым шагом отправился в сторону Мариинского театра.

У входа в театр толпились люди, создавая оживлённую толкотню. Большинство шли парами, под ручку, в предвкушении вечера. Ловко проскользнув между людьми, он миновал фойе и подошёл ко входу в бенуар. Две обаятельные старушки, укутанные в нарядные платья, прошли мимо него, оживлённо переговариваясь.

— «Руслан и Людмила»!

— О да, обожаю!

«Надо же. Какое совпадение», — с лёгкой иронией подумал Саша.

Седьмая ложа ещё при жизни была его любимым местом — идеальный баланс между акустикой и видом на сцену. Встав рядом с дверью, он ещё раз достал колоду. Карта «Солнце» блеснула в свете люстр тиснёным золотом.

На этот раз осторожно, он плавно перевернул карту. На него смотрела окружённая лилиями «Луна» — холодным, серебряным сиянием.

Шум толпы стал иным — более густым, многоголосым, приправленным шелестом кринолинов и цоканьем каблуков, звяканьем шпаг, звуками другого века. Ярусов и лож вокруг стало больше, их количество каждый раз было разным, видимо, большинство призрачных посетителей не помнили, сколько именно их было. Вот блёклые, почти прозрачные тени, истончившиеся от забвения; а вот — яркие, насыщенные фигуры офицеров в мундирах, дам в пышных платьях, важных богачей во фраках.

И тогда из оркестровой ямы, словно долгожданный глоток воздуха, волной донёсся разноголосый звук десятков инструментов, настраивающихся перед началом. От этого полного магией шума Сашу охватило радостное и немного волнительное ощущение.

Кто-то легко коснулся его плеча. Саша обернулся. Позади стоял согнувшийся в поклоне привратник в зелёной ливрее, протягивая ему карту с изображённым на ней скрипичным ключом. Саша взял карту. Она переливалась зелёным изумрудным огнём.

— Седьмая ложа, первое место, — прошелестел привратник. — Можете приходить, когда захотите. Зарезервировано за вами навечно.

Саша улыбнулся, положил карту в колоду и вошёл в дверь. Публика заняла свои места, шёпот голосов постепенно стих. И с первыми же тактами музыки реальность начала залечивать свои раны. Сначала дрогнул воздух, и в оркестровой яме проступили очертания новых скрипачей, виолончелистов, флейтистов. Они материализовались из ничего, из звука, подхватывая свои партии. Волна живой музыки прокатилась по залу: потускневший бархат кресел налился цветом, люстры вспыхнули ярче, затем погасли, погрузив зал в мерцающий полумрак.

Музыка набирала мощь, заполняя гармонией каждую пядь пространства. И когда оркестр зазвучал в полную силу, на сцене, в центре, из сияющего тумана возник Михаил Иванович Глинка. Он стоял, гордо выпрямившись. С последним аккордом он склонился в глубоком, благодарном поклоне — может быть, перед публикой, но скорее перед самой Музыкой, что даровала ему бессмертие.

Оркестр умолк. На секунду воцарилась оглушительная тишина. А затем зал взорвался громом аплодисментов.

Саша откинулся на спинку кресла. Дело было закрыто. В эту ночь он спал спокойно. А в кармане его пиджака веретено тихо вращалось, собирая золотую нить воспоминаний.

Глава 3. Кофейный анабасис.

Этим утром Александр Ковров проснулся от звука пришедшего письма. Город за стёклами его магического фонаря окутала плотная фиолетовая пелена, наполненная мягким свечением. Тёмная масса Казанского собора только слегка проступала на фоне чуть светящегося утреннего неба. Только вокруг фонарей туман светился тёплыми оранжевыми сферами. Размытые туманом привычные виды преображались, становились призрачными и незнакомыми. Это было всегда необычно, хотя и немного тревожно.

За одним письмом последовало следующее. Затем ещё одно, затем письма полились бесконечным потоком. Саша вскочил с дивана и принялся проверять, кто ему пишет. Воздух в кабинете дрожал от прибывающих писем. Он уже проверил два десятка, и в основном это была чепуха: жалобы домового на сквозняк, просьба кикиморы отыскать потерянную лягушачью лапу, анонимный донос на соседского призрака, жалобы на призрака соседского кота, регулярно вопившего на чердаке.

На некоторые он отвечал — коротко и по делу, если только вопрос решался парой строк. Но поток не ослабевал. Конверты всех цветов и размеров материализовались в воздухе с шелестом, щелчками, писком и треском, а один — с мелодичным перезвоном, рассыпавшим по столу искорки. Одна сумасшедшая дама прислала ему засушенную летучую мышь, настойчиво требуя оживить её «ради великой любви». Саша сидел, схватившись за голову, а письма всё прибывали. Чёрные конверты, испускавшие волны холода, он откладывал в сторону, не вскрывая. Опыт подсказывал, что внутри — лишь проклятия. Не стоило ни открывать их, ни читать.

Через короткое время весь стол был покрыт шелестящим разноцветным ковром из писем. Они лежали беспорядочной горой, поблёскивая и трепыхаясь, словно рыбки, выловленные из воды, пытаясь привлечь к себе внимание.

Одно, цвета золота, периодически с фырканьем плевалось снопами жёлтых искр, оставляя на столе мелкие опалённые точки. Другое, нежно-голубое, тихо наигрывало грустную мелодию на крошечных, невидимых струнах. А одно, бархатно-чёрное, вдруг начало наливаться багровым светом и нагреваться. Увидев дым, Саша едва успел швырнуть его в чугунную урну, где оно с шипением сгорело, издавая неразборчивые звуки проклятий.

Чтобы немного отвлечься, Саша решил сварить кофе. Волшебный народец продавал особый кофе. Его могли пить призраки, и Саша позволял себе эту маленькую роскошь. Еда и вода были ему не нужны — призрачная природа освобождала от таких потребностей. Но утренний ритуал с кофе казался ему необходимым: просыпаться без него было трудно, даже будучи призраком.

Раньше он часто ходил в потусторонний мир, где мастера из волшебного народца обжаривали ароматные зёрна — специально для таких, как он. А его способность расплачиваться воспоминаниями — основной валютой подземного Петербурга — ничего при этом по-настоящему не теряя, позволяла выбирать самый лучший товар. Обычно он запасался впрок. Но сейчас его запасы подошли к концу, а новый кофе взять было негде.

После недавней истории городовой разозлился на него, и теперь ходить в подземный город стало опасно. Лучше было держаться подальше, пока страсти не улягутся. Сколько на это уйдёт времени — день или сто лет, — Саша не знал.

Старая кофемолка затрещала, перемалывая последнюю горстку оставшихся у него зёрен. Кофе должен был получиться неплохим. С каждым поворотом ручки воздух наполнялся густым ароматом — терпким, с оттенком тайны и далёких странствий.

Он налил в чашку тёмную, почти чёрную жидкость, дымящуюся и мерцающую, словно звёздная ночь. Идеально. Именно ради таких моментов он и добывал этот волшебный кофе — он напоминал ему, что даже призрак может чувствовать себя человеком, пусть и ненадолго.

Ритуал прервало письмо, появившееся над столом с диким, пронзительным воем. Саша вздрогнул от неожиданности и выронил чашку. Горячая жидкость пролилась ему на колени.

— Ай! — Закричал он, вскакивая с дивана.

В нём вспыхнула совсем не призрачная ярость. Он ринулся к столу, схватил визжащий конверт и, не глядя на отправителя, с яростью разорвал его на части. Клочья пергамента трепыхались в его руках, испуская предсмертные крики. «Ты отправляешься в урну!» — крикнул он и швырнул остатки в чугунную жаровню, где они с шипением обратились в пепел.

Не такого эффекта он ожидал, спасая труппу Мариинского театра.

Но среди этой кипы писем могло быть что-то важное. Он сел, глядя на кучу писем, и вдруг почувствовал слабое, но отчётливое тепло в нагрудном кармане. Саша достал веретено.

— Как же ты работаешь? — Пробормотал он. Инструкция, разумеется, в комплект не входила. Решив действовать методом проб и ошибок, он поднёс веретено к хаотичной горе писем. Ничего не произошло.

— Ну же, — шепнул Саша, — давай, плети мою судьбу. Но веретено неподвижно лежало на ладони, лишь испуская едва ощутимое тепло. С досадой он открыл ящик стола, чтобы убрать бесполезную вещицу с глаз долой. Задвигая ящик, он на секунду замер, затем снова достал веретено и положил его в карман. Внутренний голос настойчиво твердил, что оно ещё может пригодиться.

Письма тем временем продолжали прибывать, материализовываясь над столом с различными эффектами. Некоторые из них, как он теперь знал, представляли определённую опасность.

Решив не тратить время на пустое и не читать всю эту гору писем, большей частью представлявших собой обычный мусор, Саша сгрёб их со стола на пол. Письма возмущённо запищали на разные лады. Он с радостью отметил про себя, что угадал с покупкой жаровни, и водрузил её на стол.

Следующее появившееся письмо издало откровенно неприличный стон, шлепнулось в раскалённый сосуд и, вспыхнув, исчезло.

— Отлично, — удовлетворённо пробормотал Саша.

У него были и другие дела — например, пополнить запасы кофе. Придётся прокатиться на метро до Горьковской. Можно, конечно, сходить на Думскую улицу — там тоже торговали нужным товаром, но кто знает, что именно ему там в итоге продадут и за какую цену. Место было сомнительное. Этот вариант он решительно отмёл, оставив на самый крайний случай. Пора отправляться в путь! Саша взял сумку, намотал на шею шарф и вышел на крышу.

Рассвет уже наступил, фонари погасли, и туман, потеряв лиловый оттенок, стал молочно-белым. Саша шагнул в сплошную пелену, сквозь которую решительно ничего не было видно. На этот раз он двинулся на ощупь, прошёл до края крыши и спрыгнул вниз, мягко приземлившись на гранитную мостовую как раз перед дверью кофейни. К сожалению, кофе из этой кофейни был для него абсолютно бесполезен. Кофе окружал его со всех сторон. С этим что-то надо было делать. Поправив сумку на плече, он уверенным шагом направился ко входу в метро.

Саша спустился в подземку и, пропустив несколько переполненных составов, втиснулся в относительно пустой вагон синей ветки. Поезд с грохотом понёс его под землёй, мимо мелькающих огней тоннелей. Выйдя на «Горьковской», он зашагал по парку, тонувшему в сыром зимнем тумане. С каждой минутой сквозь пелену проступали всё чётче — сначала тёмная, почти чёрная полоса Кронверкского протока, а затем и молчаливые бастионы крепости.

Саша привычно достал карту «Солнце» и перевернул её. Ничего не изменилось: воды Кронверкского протока текли как обычно, люди спешили по своим делам, не обращая на него внимания. Он ещё раз повертел карту в руках, хотя уже понимал — не сработает. Карта стала просто куском разрисованного картона. Выходит, пропуск в подземный город аннулировали. Ясно, что без вездесущего городового тут не обошлось. Спорить со стражем порядка было бесполезно.

Оставался один вариант — использовать один из неофициальных входов, тайных лазеек, разбросанных по городу. Без карты-пропуска городовому будет сложнее его поймать. Нужно было лишь найти такой вход, пробраться к проверенным продавцам кофе и с драгоценной добычей вернуться обратно.

Можно было попытаться пройти через отражение в воде, но тогда пришлось бы вымокнуть до нитки. В мире живых простуда ему не грозила, но в потустороннем, где он обретал плоть, промокнуть и продрогнуть до костей было не лучшей перспективой. Да и русалки могли быть опасны. Этот вариант он отложил на крайний случай.

Остальные входы, кроме нескольких, были капризными и непредсказуемыми. Каждый работал по-своему — открывался в определённое время суток, реагировал на погоду или душевное состояние. Работали они ненадёжно, зато были независимы от мнения городовых ретроградов.

«Потерны Петропавловской крепости?» — мелькнуло у него в голове. Это близко. Говорили, что этот вход работает всегда. Пятнадцать минут туда, столько же обратно — звучало как хороший план. Правда, сам он этим ходом никогда не пользовался, или, по крайней мере, не помнил об этом. Он знал о нём лишь по рассказам старого солдата петровских времён, встречавшегося ему всего пару раз. Но выбирать не приходилось.

«Решено», — подумал Саша и решительно зашагал вдоль канала к Иоанновскому мосту. Деревянный настил приятно пружинил под ногами. Если бы не зима и не пронизывающая сырость, было бы совсем хорошо. Взгляд его скользнул по воде: из тёмной глади торчало бревно. На нём обычно восседал бронзовый заяц, но сейчас его не было. Видимо, заяц сбежал по своим заячьим делам.

Зайдя в Петропавловскую крепость, Саша на мгновение остановился, осматриваясь. Над ним, в редкой туманной дымке, сквозь чёрные ветви деревьев мягко поблёскивал золотой ангел с крестом на шпиле собора. Неподвижный страж, взирающий на город с высоты трёх столетий. Это было сердце Санкт-Петербурга, и каждый камень его мостовой, каждый кирпич в стене был слепком ушедшего времени, вобравшим в себя шёпот сменявших друг друга эпох. Менялись правители и названия, но магическая суть города, породившая его призрачного двойника, оставалась прежней.

Проходя мимо Петровских ворот, он поклонился и снял воображаемую шляпу перед каменными фигурами, олицетворявшими Мудрость и Храбрость. И, как это часто бывало, Мудрость словно слегка отвернула свой суровый лик, не желая иметь дело с бестолковым призраком. Зато Храбрость в доспехах, со сломанным мечом в руке, ответила ему едва уловимой ободряющей улыбкой. «Что ж, спасибо», — мысленно кивнул Саша.

Повернув налево, он миновал несколько бойниц в стене из красного кирпича и подошёл к неприметному входу в потерну. Из тёмного проёма потянуло сыростью.

— Должно сработать, — пробормотал он и шагнул вперёд.

Тёмный проём поглотил его, но вместо мгновенного перехода Саша оказался в длинном кирпичном коридоре. В реальном мире потерна Петропавловской крепости была чистой и ухоженной, но здесь стены покрывал влажный налёт, а с потолка сочилась вода, образуя на каменном полу тёмные лужицы. Воздух стал густым и спёртым, пах сыростью и старым камнем.

«Странно, — подумал Саша, остановившись и оглядываясь. — Обычно переход происходит быстрее».

Он двинулся вперёд, но коридор тянулся и тянулся без конца. Саша шёл минуту, другую, но конца тоннеля не было видно. С потолка ему на голову капнуло что-то склизкое и холодное. По-видимому, он попал в какое-то промежуточное состояние — не в реальный мир и не в потусторонний, а в пространство между ними, где потерна растянулась до неизвестной длины. Пройдя дальше, Саша подошёл к развилке. Два тёмных тоннеля уходили вглубь земли. В слабом свете редких факелов, закреплённых в железных кольцах, перед развилкой стоял солдат в поношенном мундире петровских времён. Военный смерил Сашу испытующим взглядом, положив руку на эфес шпаги.

— По какому указу в крепостных потернах шляешься? — строго спросил солдат. — Без дозволения коменданта здесь находиться запрещено!

— Ищу гаупвахту, — нашёлся Саша. — Сбился с пути в сих подземельях.

Солдат усмехнулся, показав редкие зубы:

— Гаупвахта? Здесь тебе её не сыскать.

— Так как же мне отсюда выбраться? — настойчиво спросил Саша.

— Выход? — солдат махнул рукой в сторону одного из проходов, тонувших в темноте. — Ступай прямо, да не сворачивай, доколе свет не увидишь. Там и выход тебе будет.

Поблагодарив солдата, Саша двинулся дальше. Спустившись ещё ниже по тоннелю, он увидел прикованный к стене скелет. Тот методично бил обломком камня по цепи. Монотонный стук разносился эхом по коридору.

— Наверху уже зима? — безучастно спросил скелет.

— Да, — ответил Саша, останавливаясь рядом.

— Ну и ну, — произнёс скелет. — А я в летнем мундире.

Раздался сухой, дребезжащий смех, постепенно переходящий в кашель. Саша поспешил дальше, оставив скелет наедине с его кандалами. Он шёл, казалось, целую вечность. Время от времени сквозь стену слышались отголоски команд, доносился лязг оружия и приглушённые голоса. Теперь они доносились сверху, проходя через камни. Воздух становился всё более спёртым.

«Кажется, я спускаюсь всё глубже под землю», — с досадой подумал он.

За очередным поворотом стена оказалась разобранной. Груда гранитных плит и кирпича лежала у подножия проёма, ведущего в абсолютную тьму. А перед этим проёмом, спиной к Саше, стояла фигура. Человек огромного роста — его широкие плечи упирались в кирпичные своды. Из одежды на нём были лишь штаны из грубой ткани и кожаный фартук каменщика, покрытый кирпичной пылью. Его руки, казавшиеся сделанными из металла, медленно, с титаническим усилием поворачивали огромный камень, вмурованный в кладку, будто вытаскивая его из темноты за стеной. От его движений исходила тихая, гулкая вибрация, от которой мелко дрожала земля под ногами Саши.

Существо обернулось. Его лицо было невозможно разглядеть — не то чтобы его не было, но по какой-то необъяснимой причине взгляд соскальзывал, не находя чётких черт. Казалось, у него было множество лиц, наложенных одно на другое. Но глаза были видны прекрасно. Они горели пламенем, как раскалённые угли в кузнечном горне. В них читалась нечеловеческая воля, одержимость, сфокусированная на известной только ему цели.

Медленно повернув голову к Саше, он заговорил. Но говорил не один голос. Это было переплетение сотен, тысяч голосов — усталых, хриплых, сильных и слабых:

— Фундамент... трещит. Сквозь болотную жижу... прорастает ржавчина. Черви в шпангоутах, стрингерах... точат...

Голоса то сливались в единый гневный рокот, то рассыпались на отдельные жалобные стоны: «Не могу больше...», «Сил нет!..», «Тяни!», «Ровняй! Ровняй, говорят!».

— Порядок из хаоса... Воля из топи. Но червь завёлся... Глотают кровь, забыв о долге...

Он повернул камень с глухим скрежетом. Где-то далеко, возможно в мире живых, а может, в потустороннем, Саше почудился приглушённый грохот.

— Чтобы осыпалось гнилое... Чтобы выстояло настоящее. Ты это чувствуешь... дитя моё?

Взгляд его внезапно смягчился, стал почти отеческим. Неразборчивое лицо в обрамлении тёмных длинных волос слегка склонилось. На миг сотни голосов стихли, и один, низкий и глухой, прозвучал ясно:

— Иди. Пусть ничто не остановит тебя.

Затем гигант повернулся спиной, полностью погрузившись в свою титаническую работу — регулировку невидимых Саше напряжений в каменной плоти Петербурга.

Грохот и головокружение сменились тишиной подземелья. Гигант исчез без следа. Саша стоял в тёмном коридоре.

— Дитя моё? Не припомню, чтобы у меня была хоть какая-то родня, — пробормотал Саша.

Впереди была ещё одна развилка, на этот раз три коридора, уходящие во мрак. Но в одном из них, в правом, чуть заметно мерцал розоватый утренний свет.

— Странно, неужели уже прошёл день, рассвет?

Он ускорил шаг и, следуя за путеводным сиянием, и очень быстро вышел к тому же месту, откуда начал путь. Он стоял у входа в потерну.

— Что ж, — вздохнул Саша, поворачиваясь к выходу из крепости, — видимо, ничего не выйдет.

Настроение его окончательно упало. Все известные ему входы в подземный город были либо слишком далеки, либо ненадёжны. Ближайший известный ему вход был у Александрийского столпа, но путь через пол-Петербурга в потустороннем мире почти наверняка закончился бы встречей с городовым. Он мысленно перебрал варианты. У него даже мелькнула мысль нырнуть в ледяную воду канала, но тут же была отвергнута. Он ещё не настолько отчаялся. От безысходности он решил прогуляться до той самой кофейни в мире живых.

В подземном Петербурге это место держала симпатичная парочка леших. Они торговали удивительным кофе, который, наверное, привозили со всех уголков Земли, а может, и из других реальностей. Откуда он брался — было тайной. И эту тайну они, разумеется, никому не открывали. А в мире людей на этом самом месте ютилось крошечное кафе «Зелёные люди» с его потрёпанным велосипедом у входа и вывеской, прилаженной к колесу. С тяжёлым сердцем Саша толкнул дверь. Воздух внутри ударил в него густым, пьянящим ароматом свежеобжаренных зёрен. Он машинально подошёл к стойке, готовый в очередной раз безучастно смотреть сквозь бармена.

— Вам какой? — раздался молодой голос.

Саша вздрогнул. Бариста, рыжеволосый парень с веснушками, смотрел прямо на него.

— Вы... меня видите? — выдохнул Саша.

Парень подмигнул, и в уголках его глаз заплясали знакомые, совсем не человеческие искорки.

— Ещё бы. Для хорошего кофе границы между мирами — не помеха. Особенно когда перед тобой клиент с хорошей, хоть и уставшей, аурой. Итак, что для вас? У нас обширный выбор, — бариста провёл рукой по воздуху, будто очерчивая невидимую карту. — Таинственная Азия, солнечная Африка, дикая Америка. И это лишь начало. Есть зёрна и из более далёких краёв — тех, что на картах не обозначены.

Он повернулся к полке со стеклянными банками, взмахнул рукой — и этикетки мгновенно сменились. Сами зёрна преобразились: одни стали угольно-чёрными, другие — густо-синими, третьи замерцали, словно звёздное небо.

— Хотите «Онейрос»? Обжарен в снах о древних пророчествах. Вкус — густой, как забытое воспоминание, с послевкусием ладана и кедра. Пробуждает ясновидение, но может увести в грёзы наяву. Или «Лунный эфир»? Лёгкий, серебристый, с нотками жасмина и ночной фиалки. Его томят в снах полнолуния. Не бодрит, а наполняет спокойной энергией — будто гуляешь по спящему саду.

— «Фантасмейлор»? — Он многозначительно приподнял бровь. — Этот кофе... особый. Его обжаривают в грёзах поэтов и провидцев. Вкус непредсказуем, каждый глоток — новый образ. Но стоит, конечно, дороже.

Он наклонился чуть ближе, понизив голос до доверительного шёпота:

— А есть сорт, приготовленный здесь — «Навьи зёрна». Лучше не найдёте. Выдержан в забытых снах самой Невы. Терпкий, с глубиной старого виски и послевкусием влажного камня и печали. Что выберете?

Саша на мгновение опешил.

— Дайте понемногу каждого!

С тёплым стаканчиком в руке и пакетом редчайшего кофе он вышел на улицу. Мир заиграл новыми красками. Серый Петербург засиял, снова став светлооким городом, каким всегда и был. Саша был счастлив.

Глава 4. Тени на стенах.

Бывает, погода меняется на глазах — не успеешь обсохнуть от дождя под солнцем, как снова тебя окатывает водой как из ведра. Солнце, холод, жара, снег — и всё за один день, будто сама природа не может решить, в каком состоянии ей пребывать. А порой небо застывает на недели, и тогда бесконечная серость за окном наводит тоску, окрашивая будни в цвет мокрого асфальта и выцветших воспоминаний. Особенно в начале декабря, когда световой день в Петербурге длится около шести часов, напоминая скорее затянувшиеся сумерки, чем полноценный день. И те жалкие полчаса, что полагаются на рассвет, легко пропустить — сквозь низкие облака, плотные и непроглядные, как свинцовая пелена, не разглядеть и намёка на солнце. Темнеет рано, будто ночь спешит проглотить и без того короткий день, а в полдень солнце и вовсе превращается в мутное белое пятно где-то в вышине, бессильное и холодное. Если обобщить — пара блёклых, выцветших часов в сутки, от которых веет унынием. Философы-спиритуалисты считают, что мир — это сон. И правда, в такую погоду может показаться, что всё вокруг — какой-то сон, нереальный и расплывшийся в серости. Считается также, что спиритуалисты близки к персоналистам, хотя вопреки их идеям в такую погоду легко можно раствориться в серости без остатка, даже не заметив, как это произошло. Особенно если тебе не с кем поговорить. Может, в качестве протеста против окружающего их уныния, люди так ждут новый год: до него ещё далеко, но город уже понемногу готовится — на главных улицах мерцают гирлянды, в скверах темнеют силуэты ёлок, окружённых с утра до вечера суетящимися рабочими, развешивающими стеклянные шары и мишуру, и в самом воздухе, пропитанном сыростью, уже витает нетерпеливое, детское ожидание праздника, способного разогнать зимнюю хандру.

Саша стоял у окна, глядя на уличную суету сквозь стекло. Если погасить свет, можно было разглядеть, как в потоках огней внизу кипела жизнь — люди с их вечными заботами, радостями, бесконечной круговертью без конца. Он наблюдал за этим, чувствуя смесь отстранённости и лёгкой грусти. Детектив из него получился не очень хороший. Может, ему стоит начать разносить подарки под Новый год? В ворохе несвязанных воспоминаний, живших у него в голове, были и такие.

Воздух в центре комнаты дрогнул, заполнившись густой, багровой пеленой. Из неё, с тихим шуршанием, материализовался конверт. Он был из бархата цвета запёкшейся крови. Поколебавшись секунду, Саша взял письмо и достал из конверта лист жёлтого пергамента.

«Александру Коврову.

В связи с неотложным делом Ночной народ оказывает Вам честь, приглашая на приём в Эрмитаж. Благоволите явиться. Вам будет обеспечен безопасный проход.»

Саша положил кроваво-красное письмо на стол. Оно лежало там, как вызов. Что ж. Он его принимает.

Однако лезть в их гнездо, в самое логово Ночного Народа, безоружным, уповая лишь на вежливость и порядочность — понятия, в их мире лишённые всякого смысла, — было бы не храбростью, а чистейшей воды идиотизмом. «Добро должно иметь кулаки», — пронеслось в голове старинное, выстраданное убеждение.

Саша подошёл к столу и выдвинул тяжёлый ящик. На бархатной обивке, сверкая полированной сталью, лежал револьвер системы Наган, со звездой, отчеканенной на рукояти. Рядом, в отдельной шкатулке, аккуратной горкой лежали патроны. Не простые — отлитые из чистого серебра, с тончайшей магической гравировкой. В потустороннем мире эти линии, складываясь с полями магических маяков, обретали настоящую силу.

Его пальцы потянулись к холодной рукояти, но остановились в сантиметре от неё. Нет. Это была бы трусость.

Он был приглашён официально, и это накладывало определённые обязательства. Явиться с оружием, созданным против вампиров, значило бы нарушить неписаные законы перемирия между мирами. Это сочли бы не демонстрацией силы, а глупой провокацией, дающей вампирам карт-бланш на любые ответные меры. Дипломатия, даже с монстрами, требовала соблюдения формальностей.

Да, в его распоряжении были средства. Револьвер, серебряные патроны. Возможно, с их помощью он мог бы убить вампира, но власть Ночного народа не пострадала бы от этого акта насилия. Она была системой, уходившей корнями в оба мира. Революционная ситуация в подземном городе отсутствовала: волшебный народец был слишком разобщён, а призраки — погружены в своё прошлое. Даже жители, погибшие в блокаду, не обращали на них внимания, воспринимая вампиров как забавный пережиток. И только вампиры, пользуясь этой разрозненностью, методично протягивали свою руку из мира теней в мир живых.

К чёрту все эти сложности. Достаточно того, что его жилетка была прошита серебряными нитями, создававшими слабый, но постоянный защитный барьер. Его стандартная, проверенная временем защита для работы с существами из нави.

Эрмитаж стоял в своём тёплом зелёном облачении. Солнце, едва пробивавшееся сквозь облака и туманную дымку, окрашивало всё вокруг в золотистые оттенки, и в этом свете Зимний дворец был таким, каким и должен был быть: радостным и светлым.

Саша видел его разным.

Ещё когда он был жив, Эрмитаж был терракотовым — почти таким же тёмным, как его потусторонний двойник. Потом он не раз менял цвета. Бывал он дерзко-оранжевым. В тяжёлые годы войны Эрмитаж надел строгий серый китель, а когда война закончилась, пытаясь забыть её ужасы, засиял ярким изумрудно-голубым. Шли годы, и в конце концов он обрёл свой нынешний облик. Сейчас он был окрашен в зелёный цвет, описать который было легко. Достаточно было сказать «зелёный эрмитажный».

Эрмитаж радовал теперь своими чудесами не только избранных, а всех. И этим Саша искренне гордился. Когда-то, ещё не зная ничего о жизни и окружающем мире, он встал на правильную сторону — и, вероятно, за это был убит. Подробности, к сожалению, ему известны не были. Расследовать обстоятельства собственной смерти так и не удалось. Теперь, спустя годы, шансы узнать, как он умер, были очень малы.

Но это его больше не интересовало. Время, оставлявшее шрамы не только на лицах людей, но и на фасадах зданий города, делало личную тайну его смерти менее значимой. Весь трескучий шум реальной жизни и краски жизни потусторонней постепенно становились для него откликом чего-то большего, незримого.

Подойдя к основанию Александровского столпа, Саша достал колоду и отыскал нужную карту. На этот раз карту для парадного входа в подземный мир. На ней был изображён Александровский столп. Левая сторона была украшена серебряными звёздами и полумесяцем на чёрном бархатистом фоне, а правая, на белом, — сияющим золотым солнцем с расходящимися лучами. Встав у самых ступеней, он поднял карту. Из толщи гранита раздался щелчок, как будто кто-то открыл тяжёлый замок.

В тот же миг гранитные ступени ожили. С глухим каменным гулом они разошлись в стороны, складываясь в тёмный проход. Орлы на постаменте встрепенулись, звякнув бронзовыми перьями, а каменные ангелы на барельефе указали вниз, в открывшуюся в постаменте небольшую дверь, за которой лежала темнота. Саша поправил шарф и, пригнувшись, нырнул в проход.

Едва он сделал шаг вперёд, как дверь за его спиной с тяжёлым каменным гулом захлопнулась, скрыв от него мир дневного света и оставляя его в полной, почти осязаемой темноте.

Первые мгновения он стоял не двигаясь, позволяя зрению привыкнуть. Вскоре он разглядел слабый, призрачный свет. Стены светились тусклым, фосфоресцирующим сиянием, похожим на свет гнилушек в глухом лесу. Этого едва хватало, чтобы различать контуры коридора, спускавшегося вниз.

Он двинулся на ощупь, спускаясь по ступеням, высеченным в древних камнях. Они были сточены временем, водой и бесчисленными шагами. Своды прохода были такими низкими, что Саше, довольно высокому от природы, приходилось идти согнувшись в три погибели. Сверху свисали холодные, склизкие корни деревьев, цеплявшиеся за волосы и воротник пальто.

В одном месте, где проход немного расширялся, образуя подобие крошечной камеры, Саша остановился, чтобы перевести дух. Его взгляд упал под ноги. Там, на поверхности большого плоского камня, была выбита надпись. Буквы были старыми, угловатыми, но глубокими и оттого хорошо читаемыми в призрачном свечении стен:

«Забудь дневной закон и свет

Правит здесь иной завет»

Похоже, путь вёл туда, куда нужно. Он двинулся дальше. Спуск становился всё более отлогим, а проход — чуть шире. Влажный, спёртый воздух постепенно становился чище. Свет фосфоресцирующих камней начал меркнуть, уступая место другому сиянию впереди. Сделав ещё несколько шагов, он подошёл к выходу из коридора. А за ним...

За ним открывалось чёрное, бездонное небо потустороннего мира, залитое величественным, пылающим северным сиянием. Оно переливалось гигантскими полотнищами изумрудного, сиреневого и кроваво-красного света. Над северным сиянием висел неподвижный оранжево-красный круг — луна. Редкая гостья в подземном мире, должно быть, она специально пришла посмотреть на что-то происходящее внизу. Саша втянул носом холодный ветерок и сделал последний шаг из тесной каменной утробы, оказавшись в вечном мире теней, под куполом ночи. Гранитные плиты позади него с гулом закрыли проход.

Рядом с дворцом не было ни души — даже вездесущий городовой не появился. «Неужели боится этого места и тех, кто в нём обитает? — с иронией подумал Саша. — Было бы обидно умереть так недалеко от своего дома».

Как и многие здания, Эрмитаж был выше, чем в реальности. Он в основном состоял уже не из воспоминаний, а был создан заново его хозяевами, имевшими другие вкусы. Два верхних этажа были намеренно построены искривлёнными, вытянутыми. Цвет сменился с эрмитажного на тёмно-бордовый. Им было выкрашено всё здание. Колонны, стены, карнизы. От окон с чёрными рамами исходило слабое синее свечение. Гротескные фигуры из чёрного обсидиана украшали крышу здания. Эрмитаж нависал над площадью тяжёлым, тёмным каменным надгробием.

Чугунная решётка ворот звякнула, и из-за колонны центральной арки вышла высокая, сгорбленная фигура в длинном чёрном пальто. Его лицо было белым и морщинистым, как скомканный лист бумаги, а глаза поблёскивали в свете фонарей двумя точками тусклого красного огня. Существо медленно, церемонно указало длинной, костлявой рукой в сторону дверей и беззвучно, но подчёркнуто вежливо склонилось в поклоне, приглашая войти.

— Северин, — проскрипел он, и голос его звучал как шелест старых страниц. — Старый слуга этого дома. Морвиналь ждёт вас.

Проходя мимо, Саша с неприятным удивлением осознал, что даже склонившись в почтительном жесте, существо всё ещё было выше него на целую голову. Внутри, перед Иорданской лестницей стоял вампир, не меньше двух с половиной метров ростом. Он был одет в чёрный кафтан, расшитый богатым и действительно красивым золотым орнаментом. На полах кафтана танцевали жар-птица и другие волшебные животные. Вампир поклонился, прижав руку с тонкими белыми пальцами к груди. Немного согнулся, чтобы быть ближе к лицу Саши, и жестом предложил подняться по лестнице.

Лестница была копией оригинальной Иорданской лестницы из реального Эрмитажа, с той разницей, что всё помещение было оформлено в чёрном цвете. Чёрный полированный камень с тонкими золотыми прожилками и золотой орнамент, блестевший в свете магических синих огней.

Тихим, но глубоким, клокочущим голосом он проговорил:

— Морвиналь, так меня нарекли в тот день, когда я оборотился, покинув мир смертных.

Он говорил медленно, осторожно подбирая слова.

— Было это давно. Впрочем, вы ведь тоже не так молоды, как выглядите? Вы, господин Ковров, — человек-загадка.

Морвиналь пристально посмотрел на Сашу.

— Что ж, надеюсь, вас не слишком обеспокоила моя просьба о визите? — продолжил он. — Я вижу, вы подготовились? Чувствую лёгкий, но отчётливый запах серебра. Вполне разумная предосторожность, должен отметить, если вы спросите моего мнения. Многие невежды распускают о нас самые нелепые слухи, и было бы непрофессионально с вашей стороны не позаботиться о своей безопасности.

Саша почувствовал себя невероятно глупо. Впрочем, никто не говорил, что серебро бесполезно. Они поднялись наверх лестницы. В окнах бордовые колонны купались в сине-зелёном свечении. Из аванзала вбежала к ним, смеясь, и замерла на месте девочка в малиновом платье. Вполне человеческий ребёнок, если не считать аккуратных острых ушей. Она присела, сделав книксен, и сказала звенящим, как колокольчик, голосом:

— Здравствуйте, меня зовут Арманфель.

Саша кивнул головой. Из аванзала позади неё, погружённого в полумрак, послышался еле слышный смех и тихий шорох ткани.

— Очень красивое имя. Меня зовут Саша, приятно познакомиться.

— Добро пожаловать в Эрмитаж. Надеюсь, вы останетесь довольны посещением.

Морвиналь мягко погладил девочку по голове, стараясь не помять банты.

— Умница, доченька. А теперь беги поиграй.

Девочка сделала прощальный книксен, улыбнулась Морвиналю и убежала обратно, в темноту.

Они вышли из Фельдмаршальского зала и свернули в коридор, где по стенам висели старинные гобелены.

— Я думаю, вы убедитесь ещё не раз в нашей доброй воле. Один из нас имел удовольствие присутствовать на памятном выступлении в Мариинском театре. — Его губы растянулись в чём-то, напоминающем вежливую улыбку. — И наслышаны о вашей ключевой роли в его успешном завершении. Должен сказать, отличная работа. Мы, как никто другой, заинтересованы в стабильности и процветании нашего города. И это — причина приглашения, отправленного вам. Ваши уникальные таланты. — Он сделал театральную паузу. — Воистину, Господь Бог, — Морвиналь указал своей бледной, как мрамор, рукой в направлении следующего зала, заполненного мягко светящимися в темноте древними иконами, — накажет вас, если вы не будете использовать свой дар, данный свыше, по его прямому назначению — служения людям, пусть и таким необычным способом.

В подвижном свете магических огней под потолком и переливающемся свечении северного сияния казалось, что сюжеты гобеленов ожили.

На первом гобелене стоял рыцарь в сверкающих доспехах перед воротами своей крепости. Солнце золотило его доспех, и он казался воплощением благородства и силы. Слуги подносили ему шлем, оруженосец держал коня под уздцы. Рыцарь уверенно садился в седло, и его рука сжимала копьё с вымпелом, на котором был вышит белый лебедь.

На втором гобелене — дорога. Она вилась через горы и леса, минуя замки и деревни. Путники на обочине кланялись рыцарю, дети бежали следом, бросая вслед лепестки цветов. Рыцарь ехал вперёд, не оборачиваясь, и за его спиной струился лазоревый плащ.

Третий гобелен: пещера. Огромный тёмный провал в скале. Рыцарь спешился, передал поводья оруженосцу и достал меч. Клинок в его руке сиял, разгоняя тьму вокруг. Он шагнул внутрь, готовый к бою.

Четвёртый гобелен. В глубине пещеры, на горе золота и драгоценностей, восседала жаба — огромная, с чешуйчатой кожей и глазами, горящими холодным, жадным огнём. Лапы её, унизанные кольцами, сжимали череп. Рыцарь стоял напротив, подняв меч. Взмах — и клинок разрубил чудовище пополам. Голова жабы покатилась по груде монет.

А на пятом гобелене рыцарь стоял на горе золота, держа в одной руке отрубленную голову чудовища, а другой опираясь на меч. Золото блестело под его ногами. Но вместо уверенности в его глазах застыло сомнение. Он смотрел вниз, под ноги — на груду монет и сокровищ, на которой стоял.

Саша остановился на секунду, разглядывая последний гобелен.

Морвиналь плавно распахнул очередную дверь, и Саша оказался в прекрасном саду. Растения с изумрудными листьями спускались со стен. Дорожки были выложены драгоценными камешками. Маленькие, светящиеся синим и красным птички перелетали с дерева на дерево. Тонкая золотая сетка, накинутая сверху вместо крыши, не позволяла им улететь.

Саша задумчиво остановился на дорожке.

— Мы пригласили вас, чтобы вы провели для нас одно небольшое расследование. Девушка. Она нанялась к нам, работала на нас. И, к сожалению, взяла вещь, не спросив.

Он достал из внутреннего кармана пальто свёрток пергамента и бережно развернул его, держа тонкими, белыми, как полотно, пальцами.

— Это не простой договор. Это обязательный магический контракт. И она, к несчастью для себя, его нарушила.

— Я не занимаюсь тяжбами и разборками по контрактам, — спокойно, но твёрдо ответил Саша, сохраняя внешнее хладнокровие.

— О, пусть это вас не беспокоит! — вампир махнул рукой. — Всеми юридическими тонкостями и нюансами займутся наши лучшие юристы из волшебного народца, знатоки своего дела. Мы, как вам, наверное, уже известно, тесно и плодотворно сотрудничаем со всеми уважаемыми и респектабельными жителями нашего чудесного города. Но дело, дорогой господин Ковров, в том, что девушка… Это может прозвучать как угроза, но уверяю вас, это забота. Девушка находится в опасности.

— О чём вы?

— Обязательный магический контракт, — голос Морвиналя стал тише и значительнее, — означает, что на неё неминуемо падёт древнее и могучее проклятие, если срок действия договора истечёт, а предмет, который столь дорог нам, не окажется снова в наших руках. Мы вынуждены разыскать её и немедленно предупредить. Во имя… Доброты.

— Доброты, — тупо повторил Саша.

— Мы не хотим, чтобы девушка пострадала, и нам нужен предмет, взятый ею без спроса. Не очень хороший поступок, если вы спросите меня. И разумеется, мы хорошо заплатим за вашу работу. Вы можете не сомневаться в этом. Дело не терпит отлагательств. Предмет нужен нам сейчас. Каждый день промедления, подвергает множество добрых существ мира нави ужасающей опасности.

— Что это за предмет? — Спросил Саша.

— Мы хотели бы сохранить это в тайне. Вам следует знать только лишь, что это магический артефакт, который очень дорог нам. На вид ничего особенного, но ведь внешность зачастую не соответствует содержанию.

— Если это всё, что вы хотели сказать, то я услышал вас.

— Прекрасно! На большее мы и рассчитывать не могли. Я оставлю вас, если вы не против. Вы можете выйти той же дорогой, что и вошли. Искренне прошу вас не сворачивать, когда будете идти назад.

Вампир сделал шаг назад и с лёгким шелестом исчез из виду. Саша задумчиво стоял посреди дорожки. Он ожидал чего угодно, но не того, что произошло. Северное сияние медленно переливалось в небе, отражаясь в тонкой золотой сетке, плавно колышущейся над его головой. Птички, как маленькие огоньки, перелетали с дерева на дерево. Саша поднял камешек с дорожки. Синие огни переливались в его гранях. Чьё-то воспоминание, превращённое в драгоценный кристалл. В городе, в котором души исчезают, безвозвратно лишившись всех своих воспоминаний, они превращают их в камни, чтобы ходить по ним. Развернувшись, он бросил камешек на дорожку. Он знал цену деньгам, и в определённый момент своей жизни готов был взять деньги даже у самого дьявола, зная, что они пойдут на дело, что здесь и сейчас они позволят человечеству сделать шаг вперёд вместо того, чтобы топтаться на месте. Но сейчас любые деньги, взятые у Морвиналя, стоили бы ему гораздо больше, чем он мог себе позволить. В обмен ему пришлось бы отдать свою совесть. А на такую сделку он не был готов. Саша вышел в Павильонный зал. Часы пробили двенадцать ночи. Золотой механический павлин ожил. Он был почти таким же, как в реальности, но из его золотой груди торчала стрела. Он бил крыльями и, позвякивая шестернями, умирал в бесконечной механической агонии. Пожалуй, для этого дня было достаточно событий. Вернувшись тем же путём по бесконечным коридорам и вниз по мраморной Иорданской лестнице, в окружении шёпота и скользящих теней, он наконец остановился у чугунной решётки под центральной аркой. Звёзды, холодные и яркие, сияли в иссиня-чёрном, бездонном небе потустороннего мира, и в этот момент он понял: девушку нужно найти. Хотя бы для того, чтобы понять, что же на самом деле произошло. Морвиналь пытался казаться безопасным? Но Александр Ковров не искал спокойной жизни — не искал её при жизни и не станет искать после смерти. Дети ночи не глупы — за их плечами тысячелетия злобы, жажды, ненависти и жестокого, но от этого не менее острого ума.

На столе лежало письмо. Оно не разбрасывало искр, не пищало и не трепыхалось. Просто письмо, написанное на бледно-розовой бумаге. На нём — его имя, выведенное аккуратным почерком. Саша вскрыл конверт.

«Господину Коврову.

Если это письмо дошло до Вас, значит, Вы уже говорили с ними. Значит, они послали Вас за мной. Прошу — не ищите меня. Оставьте это дело. То, что они рассказали — ложь. За сделку с ними придётся заплатить Вам. Той частью души, что ещё у Вас осталась.»

Письмо было без обратного адреса. Саша медленно сложил листок и положил письмо в карман. «Ловушка», — повторил он про себя. Но что за ловушка могла заставить живого человека бежать в мир мёртвых и отказываться от помощи?

Он потушил свет и лёг на диван, но сон снова не шёл.

Глава 5. Потерянное вдохновение.

В это утро серость сдалась — её всю унёс ветер, налетевший с залива. Воздух был чистым и ясным, а по пронзительно-чистому небу неслись, словно стая розовых кораблей, бесчисленные облака. В воздухе пахло весной, хотя вообще-то стояла середина зимы. Мороз, потом сырость, потом вот весна — и всё это за одну неделю. Стоя перед окном, Саша вдруг почувствовал, как тёплый луч света коснулся его щеки, — он улыбнулся, закрыв глаза. Как будто розовая полоска утреннего света поцеловала его, прошептав: «Я люблю тебя».

«Отличный сегодня денёк, — подумал Саша. — Не бывает лучше!»

Александр Ковров занимал свой привычный пост на карнизе в кафе Дома Книги. Из головы не выходил образ незнакомки, увиденной в подземном Петербурге. Её лицо раз за разом поворачивалось к нему, снежинки сверкали в её волосах, он видел её глаза. Кажется, они были какого-то необычного цвета, хотя разглядеть было трудно. Солнечные лучи, падавшие в окно, пронизывали его чуть заметной дрожью, словно он был линзой из горячего воздуха. Обычно здесь он наблюдал за людьми. Это был его способ оставаться в контексте эпохи. Даже если не можешь ни с кем поговорить, всё равно нужно понимать, чем живут люди. В общем, с годами ничего особенно не менялось. Местные, туристы — всё те же люди, только одетые по-другому. Каждый год в их разговорах появлялись новые слова, но сами разговоры не менялись.

Вот студент в очках. Перед ним тетрадь, исписанная формулами. Эти ребята вообще не меняются. Что он тут забыл? — мелькнула мысль. Парень чихнул и вытер нос рукавом старого свитера. Саша почувствовал к нему невольную симпатию. А вот две девушки, занятые поиском выгодного ракурса для селфи. Саша с лёгким недоумением наблюдал за их вращением вокруг телефона, пока не ощутил, что от этого зрелища с каждой секундой становится немного тупее, и отвёл взгляд.

Его внимание привлёк парень, чей силуэт напоминал гриб на тонкой ножке: из-под массивной куртки-оверсайз торчали худые ноги в обтягивающих джинсах, заканчивавшиеся парой неестественно белых и больших кроссовок. Он что-то самодовольно вещал своей спутнице:

— Короче, я вчера зашортил этот тухлый пипкоин — они там все в телеге «новый биткоин», а я такой: лол, классический памп-энд-дамп. Влил пятнадцать штук — сегодня уже отбил. Это не удача, это скилл. Просто надо понимать психологию леммингов. Я к своим двадцати пяти планирую на ранний выход, минимум — пассив в пару лямов в месяц, и всё.

На секунду Саше отчего-то стало дико весело. Лёгкое, почти невесомое движение пальца — и модная американская бейсболка сама собой съехала франту на нос, грубо нарушив безупречный образ. Тот пискнул от неожиданности и начал в панике оглядываться вокруг. Саше стало совестно за такое хулиганство. Засунув руки в карманы, он сбежал по лестнице и вышел на Невский проспект.

Тёмно-синее небо с белыми облаками отражалось в лужах, и казалось, будто небо находится и вверху, и внизу, под ногами. Саша шагал по Невскому, стараясь идти в ногу с живыми, почти физически ощущая их энергию. Просто прогуливающийся призрак, ничего необычного.

Вдруг в отдалении вспыхнуло нечто маленькое и невероятно яркое, похожее на живой комок света. Оно стремительно понеслось в его сторону, на своём пути расталкивая прохожих во все стороны. Он едва успел сообразить, что происходит, когда это «нечто» с силой врезалось ему в грудь, заставив сделать шаг назад. Взорвавшись снопом зеленых искр, огонёк превратился в девушку с гипертрофированно большими губами и горящими негодованием глазами. Её платье из переливчатого шёлка меняло цвет с сапфирового на изумрудный. Вокруг её головы вспыхивал ореол из искорок, выбивавшихся из рыжих, вьющихся волос.

— Вы! — просипела она, тыча в него пальчиком. — Вы получили наши письма? Мы отправили не меньше десяти! Мы вам их зачем отправляем?

Саша смутился, мысленно представив бесчисленные конверты, с шипением сгорающие в его чугунной жаровне.

— К сожалению, в последнее время я получаю слишком много корреспонденции, — вежливо, но уклончиво ответил он, стараясь сохранить достоинство под её испепеляющим взглядом. — Порой бывает трудно выделить действительно важное...

— Не вааажно! — раздражённо отрезала фея и, схватив его за рукав с силой, несоразмерной её виду, потащила за собой в сторону, к свободному месту у стены, подальше от основного потока людей.

Прижав его к стене, она резко сказала:

— Выдохните!

— Что?

Закатив глаза, она фыркнула:

— Пфффф. Выдохните.

Он выдохнул. Она обхватила его руками, с силой прижала к себе. Он почувствовал, что его раздувает изнутри. Воздух ударил в лёгкие, вырвавшись наружу. В глазах, казалось, выскочивших из орбит, потемнело, мир пропал в вихре мелькающих пятен и звоне в ушах. Потом всё так же резко стало нормально.

Саша хрипло втянул воздух, стоя посреди помещения. В окнах виднелся потусторонний Невский проспект.

— Ну что, полегчало? — бросила она через плечо, не глядя на него. — Да, да, ваши карты — это, конечно, мило, но для настоящих дел нужна настоящая скорость.

Саша медленно выпрямился, пытаясь вернуть себе дыхание и достоинство. Он провёл рукой по лицу, проверяя, на месте ли глаза.

— Предупреждать в следующий раз будете? — хрипло спросил он.

Фея лишь звонко рассмеялась:

— Скучно будет!

Саша наконец сообразил, где находится: за мутным немытым окном просматривались очертания Невского проспекта в подземном Петербурге. Он и раньше знал, что феи поселились в Строгановском дворце, но внутри не бывал ни разу. Он осмотрел зал — некогда богатый интерьер пришёл в полный упадок. Штукатурка осыпалась, лепнина местами отсутствовала, повсюду валялись обломки мебели. На паркете темнели влажные пятна, драгоценные доски вздулись и местами отошли от основания.

— Я забыл спросить. Как тебя зовут?

— Ты видишь мой цвет? Ну и что за вопрос? Меня зовут… Изумраэль! — Фея нетерпеливо мотнула головой. — Мог бы и сам догадаться, нет? Трудно, что ли? Всё надо объяснять? Ты точно детектив?

— Не уверен. Что здесь произошло?

— Катастрофа. Не видно, что ли? Давай, нам туда.

Сказала она и указала на обшарпанную дверь. За дверью вдруг раздался треск — как если бы огромный майский жук раскрыл крылья. Изумраэль застыла на месте.

— Не двигайся, — прошептала она.

— Что это?

— Феи, голодавшие слишком долго. Лишились рассудка. Они опасны. Молчи и не делай резких движений. Нам нужно найти Пига.

Она медленно приоткрыла дверь. В соседнем зале, на груде разломанной мебели и порванных холстов, стояла фея. Люстра в помещении не горела, и на фоне мягко переливающегося синим и зелёным полярного сияния за окном был виден только её контур. Её фигура была сгорблена, руки непропорционально длинны, пальцы заканчивались загнутыми когтями. Она оставалась совершенно неподвижной, и лишь иногда всё её тело вздрагивало.

— Нам нужно пройти туда, — Изумраэль показала на дверь в противоположном конце зала.

Они начали продвигаться вдоль стены, стараясь ступать бесшумно. Повсюду валялись обломки — куски лепнины, осколки стекла, порванные холсты. В темноте Саша неловко задел ногой золочёный багет. Раздался короткий сухой хруст.

Фея мгновенно сорвалась с места и оказалась перед ним. Её лицо было покрыто трещинами, будто кора дерева. Из глазниц на него смотрела чёрная пустота. Она тяжело дышала, её дыхание пахло землёй и сырыми листьями. Фея встряхнула головой, и её деревянное лицо сменилось на лицо Саши. Вернее, его слегка искривлённую, бессмысленную копию. Сделав несколько шагов вокруг Саши, фея увидела своё отражение в зеркале и, замерев на секунду, медленно пошла к нему. Проходя мимо стены, фея провела по ней когтистой рукой, оставляя в штукатурке глубокие борозды.

— Идём! — прошипела Изумраэль, и они, стараясь не производить ни звука, пересекли зал и выскользнули в коридор. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком.

— Пронесло, — выдохнула Изумраэль, прислонившись к косяку. — Дженни совсем одичала. Бедняжка. Она могла разорвать нас на куски. Они теперь даже не животные... Они как предметы. Пытаются подражать, но уже не понимают, кому и зачем. Дженни скопировала твоё лицо, но тут же забыла об этом. Подражание — наша природа. Изначально мы были... чем-то вроде лесных духов. Жили среди деревьев, трав, грибов там. Иногда превращались в зверей. А потом начали копировать людей и... Нахватались у них всякого.

— А с ней что случилось? — тихо спросил Саша.

— Пиг всё объяснит.

Они прошли через анфиладу полутемных залов, миновали арабесковую гостиную с причудливыми узорами на стенах. Везде — на стенах, на полу и потолках — были следы разрушения. Мутные от грязи, разбитые окна, оборванные занавески, стены с оторванной штукатуркой. Пройдя несколько помещений, они оказались в картинной галерее, превращённой в мастерскую. Повсюду стояли мольберты с начатыми холстами, валялись тюбики с красками, пахло масляными красками и деревом. В глубине помещения, на потёртом диване, сидел, сгорбившись, небольшой человек в лазурном костюме, украшенном стразами, и платке цвета фуксии на шее. Ещё одна фея, почти человеческой внешности, если не считать зеленоватых пятен на коже, протягивала ему тюбик краски.

— Может, этот цвет? — механическим голосом спросила она.

— Нет, Бэтти, спасибо. Не то, — он мягко отстранил тюбик, и фея отошла к мольбертам.

Изумраэль быстрым шагом преодолела мастерскую.

— Пиг, я его привела! Он помог там, в театре, может, и нам поможет!

Художник поднял голову. Его лицо было уставшим, но в глазах, казалось, загорелась искра интереса.

— Изумраэль... Чего-то подобного я и ожидал. Ты всегда мыслила нестандартно. Что ж... — он замолк на мгновение, оценивающе глядя на Сашу. — Возможно... возможно...

Бэтти снова подошла к нему с тюбиком краски.

— Может быть, этот цвет? Может быть, этот цвет?

Он устало отмахнулся от неё:

— Да, Бэтти, да. Спасибо.

Бэтти положила тюбик с краской рядом с ним и пошла искать дальше.

— Позвольте представиться. Пигмалион! — он горько усмехнулся. — Не удивляйтесь, мы берём имена, которые нам нравятся. Я вот решил, что смогу стать настоящим художником, творцом. Какая ирония... Хотя какая там ирония. Просто красивая фраза. Скоро и со мной это случится. Отращу когти, крылья... Буду жить в лесу, как коряга.

Он с горечью посмотрел на Сашу.

— Это неизбежно!

— Он пытается, — тихо сказала Изумраэль, и в её голосе прозвучала искренняя грусть. — Пиг! Если кто и сможет, то только ты.

— Но у меня нет дара! — Пигмалион в отчаянии взмахнул руками. — Ни у кого из нас нет дара! Мы можем только копировать. Мы имитаторы, мы не создаём нового. А копировать стало нечего. Всё интересное... закончилось. Мы голодаем.

Из коридора позади них донёсся треск крыльев. Пигмалион обернулся.

— Они становятся опасными, — сказал он, кивнув в сторону коридора, откуда доносились угрожающие звуки. — Их магия искажается вместе с разумом. Они уже начали отращивать клыки и когти, вспоминая своих древних предков. Мы вырождаемся. Наше коллективное сознание распадается. Думаю, уже остались только мы с Изумраэль. Но и нас не хватит надолго.

— Но почему? — Саша в растерянности стоял посреди помещения. — Что с вами случилось? Почему это произошло именно сейчас?

— Сколько вопросов! Хотя для детектива это нормально. Это произошло не сейчас. Мы постепенно глупели. Может, виноваты телефоны. Или детективные романы. — Он с сожалением посмотрел на Сашу. — Простите, я не о вас. Может, во всём виноват интернет. Или просто закончилась эпоха искусства. Компьютеры теперь рисуют не хуже людей. Вот люди и перестали рисовать. А мы... мы ведь только повторяем. Мы пытались приспособиться — продавали пирожные, занимались разной ерундой. Но ничего не помогает. Только картины. Люди перестали рисовать — и мы тоже. Понимаете, мы волшебные существа, а живопись всегда была очень мощным колдовством.

Саша скептически посмотрел на Пигмалиона.

— Нет, не думайте. Я вполне серьёзен. Вы, конечно, имеете право на скептицизм. Я цивилизованный, современный человек… — Пигмалион на секунду запнулся. — Ну, вы понимаете, что я имею в виду. Но я должен с уверенностью сказать вам: с того самого дня, когда первый художник нарисовал быка на стене пещеры, рисование было колдовством, и мы сразу это почувствовали. Именно волшебство сделало нас теми, кто мы есть. Когда ты рисуешь картину, ты изменяешь мир и себя с её помощью. Так делали люди. И я учился у них много лет. Эту магию может понять только художник.

Пигмалион встал с дивана и, заложив руки за спину, пошёл вдоль рядов картин.

— Мы воспринимаем мир через образы, — тихо сказал Пигмалион. — Картины, рисунки, визуальные образы... Это наш язык. Наше коллективное бессознательное, доставшееся от далёких лесных предков, копировавших всё, что попадалось им на глаза, объединяло нас. Но теперь... — он развёл руками, — теперь всё распадается. Я не знаю, что делать. Если бы нам было что копировать! Современный мир, с его технологическим прогрессом, он убивает нас. Мы голодаем. Исчезаем. Похоже, наше время закончилось.

Саша, следуя за Пигмалионом, медленно прошёл по мастерской, внимательно разглядывая картины, прислонённые к стенам. Он провёл рукой по пыльным рамам, изучая портреты, пейзажи — всё, что создавал здесь Пигмалион. Копии известных картин. Все великолепно написанные, но отчего-то неживые. Саша остановился перед портретом камеристки инфанты Изабеллы. Такой же блеск в глазах. Такая же светящаяся изнутри кожа, тонкие черты лица. Мастерская копия. Но чего-то не хватало в ней.

— Камеристка. Я её раз десять рисовал.

Пигмалион подошёл к портрету.

— Здесь ещё несколько раскидано. Вы знали, что этот портрет не должен был появиться на свет? Рубенсу заплатили за портрет самой инфанты Изабеллы. Но он просто увидел что-то в этой камеристке и решил нарисовать её. Говорят, что это может быть его дочь, умершая от чумы, пока он рисовал картину. Может быть, перед лицом ужасной трагедии он добавил в портрет что-то неуловимое. Часть своей души.

Саша помолчал немного. Потом заметил:

— Вы достигли больших успехов в копировании. Портрет выглядит потрясающе.

— А… — Пигмалион махнул рукой. — Это всё пустое. В оригинале есть что-то, что я никогда не смогу уловить. У меня нет души. Дело в том, что я на самом деле просто непонятная страшная штука, притворяющаяся человеком. Может быть, в лесу мне самое место? Буду корягой. Буду видеть сны где-то между навью и реальностью, в самом тёмном углу леса. Буду смотреть, как сменяются века и эпохи. Потом забуду, что такое время, и, может быть, превращусь в дерево. Мне же тысячи лет. Я был здесь задолго до того, как появились люди. Сначала они боялись меня, молились мне. Нам. Потом забыли о нас.

— Ваше происхождение не важно, — сказал Саша. — Ваше происхождение не может повлиять на то, станете вы художником или нет. Каждый может стать великим художником. И вы тоже.

— Неправда!

Пигмалион крикнул это с таким отчаянием, что Саша невольно посмотрел на него по-другому. За внешностью небольшого, немного нелепого, полноватого человечка в ярком костюме со стразами скрывалось древнее, одинокое существо, действительно помнившее и знавшее многое. Но время не всегда даёт ответы на вопросы.

— Вы ошибаетесь, — твёрдо сказал Саша. — Если бы вы были просто «страшной штукой», вы бы не страдали из-за отсутствия души. Вы бы не видели разницы между копией и оригиналом. А вы видите. И это не даёт вам покоя.

Он обвёл взглядом мастерскую, останавливаясь на каждом холсте.

— Вы прожили долгую жизнь. Вы копировали всё, что видели. Но, возможно, всё это было только началом.

— Началом чего? — с горькой усмешкой спросил Пигмалион.

— Началом пути к тому, чтобы перестать быть копией. Вы сами сказали — Рубенс вложил в портрет часть души. Может, и вам пора перестать копировать чужие мазки и начать оставлять на холсте собственные?

В этот момент из коридора донёсся нарастающий треск и грохот ломающейся мебели. Затем с громким звоном упала люстра. Стены задрожали, с потолка посыпалась штукатурка. Безумие, похоже, прорывалось к ним.

— Времени нет! — крикнула Изумраэль, бросаясь к двери и подпирая её своим телом. — Они идут!

Саша резко повернулся к Пигмалиону.

— Вы хотите спасти себя и всех остальных? Тогда хватит копировать прошлое! Создайте будущее! Прямо сейчас!

Он схватил самый большой холст, стоявший в углу, и поставил его перед Пигмалионом.

— Рисуйте! Не копию, а то, что видите только вы. То, что никто никогда не видел!

Пигмалион замер в нерешительности, его руки дрожали. Он посмотрел на Изумраэль, с трудом сдерживающую натиск одичавших фей, на Бэтти, бесцельно бродившую между мольбертами, на свои безупречные, но бездушные копии картин.

Потом что-то в нём переломилось. Он схватил ближайшую кисть и яростно, почти с ненавистью, ударил по холсту чёрной краской. Потом синей. Затем замер.

— Нет! Творческий процесс — это слишком личное! Интимное! Нельзя делать это по команде!

Пигмалион бросил кисти на пол.

— Дело не в красках. Не в кистях. Не в холстах. Не в том, чтобы оставлять свои мазки на холсте. Я не знаю, в чём дело.

Саша посмотрел на поникшего Пигмалиона.

— Может быть. Может быть. Может быть, вам нужен учитель? Учитель — это человек, с которого начинается любая цивилизация. Вы знали, что в некоторых странах Азии учитель считается священной профессией? Век технологического прогресса был бы невозможен без учителя, и у великих мастеров были учителя.

— Бесполезно. Я брал уроки у самых популярных художников города. Я всему у них уже научился. Моя техника безупречна.

Саша замер на секунду.

— Мне кажется, я знаю, кто мог бы вам помочь. В его работах я видел что-то, что не мог понять. Мне кажется, я понимаю, о чём вы. — Я знаю, где он жил. Вернее, где он... остался. Он умер в блокаду здесь, в Ленинграде. Но дорога долгая. А времени у нас нет. Это на Петроградской стороне, у Силина моста. Дом Литераторов.

Изумраэль, до этого момента молча наблюдавшая за ними, вдруг резко хлопнула в ладоши. Её крылья зажглись ослепительным изумрудным светом.

— Долгая дорога? Какая дорога? Вы всё ещё думаете категориями улиц и переулков? — Она стремительно подлетела к ним, схватила Сашу за одну руку, Пигмалиона — за другую. — Держитесь крепче, мальчики! Летишь с феей — не зевай!

Мир сжался в тугой, разноцветный комок и с оглушительным хлопком лопнул. Сашу бросило в вихрь, где не было ни верха, ни низа, а только мелькающие обрывки образов: лица незнакомцев, фрагменты зданий, отсветы закатов в окнах. Они рухнули на мостовую рядом со зданием. Саша, шатаясь, опёрся о холодную стену. Пигмалион едва удержал равновесие, поправляя свой помятый лазурный пиджак.

— Никогда к этому не привыкну, — простонал Пигмалион.

Перед ними был небольшой двухэтажный домик в стиле модерн. Неприметный, почти невидимый за густой чёрной листвой деревьев потустороннего мира. Улица Литераторов, 19. Его контуры дрожали и расплывались, словно дым. Казалось, стоит дунуть — и его унесёт в никуда. Они молча вошли внутрь. Скрип открывшейся двери прозвучал неестественно громко. Внутри их встретило огромное пустое пространство, больше похожее на заброшенный заводской цех, чем на квартиру. Стены от пола до потолка были завешаны картинами. Сотнями, тысячами холстов.

Холсты, покрытые пылью веков, почерневшие от времени и сырости, почти срослись с каменной поверхностью, став её частью. Одни изображения угадывались с трудом, другие и вовсе превратились в подобие рельефных пятен.

— Эта картина, — Пигмалион замер перед картиной, прислонённой к стене.

— Откуда ты знаешь? — голос Изумраэль прозвучал сдержанно-недоверчиво. — Их здесь сотни. Она даже не закончена. Почему именно она?

— Изумраэль, просто послушай... Это она. Я знаю. Она живая. Она единственная картина здесь, не желающая быть забытой.

Пигмалион сделал шаг вперёд и исчез, оставив после себя еле заметную светящуюся разными цветами дымку в воздухе. Саша последовал за ним. Он сделал шаг вперёд, не отрывая взгляда от холста. В этом царстве серости и забвения картина светилась, как живой костёр в кромешной тьме. Казалось, художник вложил в эти мазки всю свою нерастраченную жажду жизни, всю боль и восторг от красоты мира, что ему довелось увидеть. Незавершённость работы лишь усиливала это впечатление — будто самое главное осталось за пределами холста, в том буйстве красок, что уже невозможно было удержать в рамках.

Ещё шаг — и Саша начал погружаться в красочный хаос, растворяясь в сплетении мазков, словно входя в бурную горную реку.

Мир состоял из осколков разноцветного стекла, купающихся в свете. Они не были острыми, скорее похожими на отполированную морскую гальку. Саша шёл вперёд, и цветные фрагменты, мягко касаясь его лица, отплывали в разные стороны, чтобы сложиться в объёмный узор окружающего мира, упорядочиваясь в узнаваемые формы. Из хаоса рождалась картина: вот выстроилась улица, возникла арка, ведущая во двор, изумрудные деревья, а в глубине — дом с одиноким светящимся окном наверху.

Стены дома были сложены из глыб прозрачного жёлтого стекла, но они не казались тяжёлыми. Ничто здесь не имело веса. Это был не материал, а сам свет, превращённый в кристаллы и остановленный во времени рукой мастера, чтобы позволить собой полюбоваться.

Наш путь лежал к арочному проёму. Издалека его свод казался монолитным, высеченным из гигантских разноцветных кристаллов — матовых, блестящих, светящихся изнутри. Но по мере приближения глыбы мягко дробились на бесчисленные фрагменты, сливаясь в идеальную мозаику из синего и фиолетового света, усеянную сверкающими вкраплениями, словно россыпь звёзд в ночном небе.

За аркой начиналась лестница. Каждая ступень была словно выточена из цельного хрусталя, пронизанного молочно-белыми и серебристыми прожилками. Каждый шаг отзывался в пространстве: от ног расходились круги из кувыркающихся разноцветных кристаллов, вспыхивающих радужными бликами и переливами, а движение руки рождало новые всплески света. Они поднимались наверх сквозь этот замерший, но отзывчивый мир, где каждый их жест менял красочную симфонию вокруг.

Наконец они остановились у двери. Странно, но простая деревянная дверь не казалась чем-то чужим в этом сияющем царстве. Рука сама потянулась к холодной бронзовой ручке.

Дверь открылась беззвучно, и они вошли.

Яркий, сверкающий мир остался за спиной. В комнате царила тишина. Поток света из окна падал на старый мольберт, мягко освещая недоделанную картину. Он ложился на холст, выявляя каждую деталь, каждый оттенок. Воздух был неподвижен, полон запахом масляных красок и сосновой смолы. Из окна доносились отдалённые, разрозненные звуки лета.

На краю простой кровати из металлических труб, покрашенных облупившейся краской, сидел исхудавший мужчина с очень короткими волосами и глазами, полными тихой печали. Его аскетичная фигура в грубой серой рубахе казалась почти невесомой. Всё его внимание было поглощено картиной на потемневшем мольберте. А за оконным стеклом, в закатном солнце, хрустальный город медленно сменялся темнотой потустороннего Петербурга.

— Вы пришли посмотреть? Но смотреть не на что, я умер, не успев закончить картину.

Пигмалион, молча стоявший в дверях, сделал шаг вперёд. Его лазурный костюм казался неуместным в этой аскетичной комнате.

— Я... я тоже художник, — проговорил он. — Вернее, я хочу им быть. Я могу скопировать что угодно. Но я не могу... создать. Я... я могу нарисовать всё что угодно. Кого угодно. Я учился тысячу лет. Могу нарисовать портрет точь-в-точь, каждую ресницу, каждую морщинку... но она будет мёртвой! Как я!

Художник внимательно посмотрел на Пигмалиона.

— Но… Этому нельзя научить, — проговорил художник тихим голосом. — Ты сам поймёшь. Нужно только начать.

Художник протянул Пигмалиону небольшой подрамник с натянутым на него холстом.

Пигмалион схватил чистый холст, посмотрел на Сашу, на Изумраэль. Она стояла, не понимая, что происходит. Смотрела по сторонам, в растерянности, тёрла зелёное пятно, постепенно расползавшееся по её руке.

— Пиг. Я исчезаю. Помоги мне. Пиг.

И Пигмалион увидел. Не её гипертрофированно большие губы и не нелепо яркий наряд посреди серых стен. Он посмотрел не на черты её лица, а на то, что было за ними — на её дерзкий яростный характер, на её отчаянную преданность, на её страх и тоску перед лицом мора, превращавшего их в деревья. Схватив первый попавшийся под руку цилиндрик угля, он начал рисовать её портрет на холсте, предназначенном для масляных красок.

Он рисовал её упрямство. Глаза — вспышки смеха. Огненно-рыжие волосы в стремительном вихре.

И по мере того, как на холсте рождался не портрет, а сама суть Изумраэль, с самой феей стало происходить чудо. Гипертрофированные губы уменьшились, в глазах зажёгся ясный, осмысленный огонёк. Яркое, кричащее платье успокоилось, его цвета стали глубже и благороднее. Она выпрямилась, и с неё словно спала невидимая тяжесть.

— Пиг... — прошептала она, глядя на своё отражение в пыльном стекле окна. — Я... я себя чувствую.

Пиг замер на секунду, посмотрел на портрет, потом на Изумраэль. Потом пихнул ей портрет.

— На. Бери! Дарю!

Художник грустно улыбнулся, глядя на него. Ему тоже было знакомо это желание — подарить свою работу всему миру.

Вдохновлённый Пигмалион подбежал к окну и, схватив чистый холст на подрамнике, стоявший у стены, начал рисовать пейзаж города за окном. Он стоял в ужасно неудобной позе, изогнувшись, удерживая тяжёлый подрамник одной рукой, уперев его другим краем в круглый живот. Но это, казалось, совершенно его не беспокоило. Он рисовал. Сначала набросок углём, быстрый и неровный. Пигмалион на секунду нахмурился, глядя на работу, казалось, почувствовав неуверенность в себе, потом улыбнулся и начал рисовать снова. Но уголь уже не оставлял чёрных следов. Он рисовал цветами, не существовавшими в реальном мире. Цветами потустороннего города. Краска цвета спокойной грусти смешалась с серебристой нитью лунной дорожки на потемневших водах потусторонней реки за окном. Он наносил мазки, становившиеся не просто цветом, а эмоциями и памятью. Цвет тоски по утраченному солнцу жизни лёг на стены домов, но не сделал их мрачнее — напротив, они обрели глубину и благородство, как старый бархат. Цвет тихой радости от первого снега вспыхнул в окнах, и они засияли не холодным синим свечением, а тёплым, почти домашним светом. Он взял детскую радость от внезапно найденной на улице старой монеты и нарисовал ею блики на мокрой брусчатке.

И город отвечал ему.

За окном мастерской, в том самом пейзаже, что он писал, тусклое марево сияния над крышами вдруг вспыхнуло ярче, заиграло новыми, чистыми цветами. Воздух, неподвижный и спёртый, дрогнул, и в него ворвался свежий ветерок, пахнущий далёкими дождями и переменами. Даже самые старые, самые размытые тени на улице на мгновение обрели чёткость, словно вспомнив, кем они были когда-то.

Пигмалион отступил на шаг и, вытянув руки, рассматривал свою работу. Холст в его руках светился изнутри. Это был всё тот же потусторонний Петербург — но преображенный. Не отражение, а новый, самостоятельный город, ставший даже реальнее оригинала, потому что был наполнен не просто светом и формой, а смыслом и чувством.

Он повернулся и увидел молчаливого Художника. Тот смотрел на холст Пигмалиона. В его глазах, глубоких как колодцы, наконец-то появилась ясность. Он медленно перевёл взгляд на свой незаконченный холст.

— Теперь я вижу, — тихо заговорил он, — как отступает холод смерти. Здесь не хватает цвета.

Он взял кисть и, не глядя на палитру, оставил на холсте один-единственный мазок. Цвета, которого не было ни в реальном мире, ни в мире теней. И в ту же секунду мир вокруг начал сворачиваться, как бумажный конверт. Стены, потолок, пол — всё распадалось, преломляясь в самом себе. Саша посмотрел туда, где секунду назад был художник. Там ещё оставались его глаза. Изумраэль схватила их за руки и прокричала.

— Уносим ноги! — пронзительный крик Изумраэль затерялся в нарастающем гуле складывающегося мира. На этот раз перемещение было похоже не на полёт, а на резкий, болезненный рывок сквозь слои реальности. Их выплюнуло обратно на потустороннюю улицу Литераторов. Воздух снова был холодным и знакомым, но теперь в нём висела лёгкая снежная пыль, искрящаяся в свете фонарей.

Всё вокруг было таким же, как прежде, но изменившимся. Тот же потусторонний Петербург, но краски стали глубже, тени — чётче, а в самом воздухе витало необычное ощущение... жизни.

— Что это было? — Изумраэль смотрела на дом, из которого они только что сбежали. — Почему всё разломалось?

Пигмалион, не выпуская из рук своего холста, смотрел в ту же сторону.

— Его держала здесь незаконченная работа, — тихо сказал он. — Картина, не дописанная им при жизни. Теперь его картина закончена, и он свободен. Он может отправиться... дальше.

Изумраэль на секунду задумалась, нахмурив брови. Потом резко встряхнула головой, и рыжие кудри взметнулись вихрем.

— Ну и ладно! Неважно! — она стремительно развернулась к Пигмалиону. — У нас теперь дел по горло! Нужно всех отыскать! Дженни! Бэтти! Всех!

Она схватила Пига, вцепившегося в свою драгоценную работу, и через мгновение они оба растворились в воздухе, оставив после себя лишь медленно оседающие разноцветные искорки.

«Отлично, — подумал Саша, оставшись один посреди тихой улицы. — Прекрасно провели время».

Он достал карту «Луны». Она лежала в его ладони холодным, безжизненным кусочком картона. Путь через парадный вход для него был закрыт. Саша спрятал колоду. Лёгкий снежок, редкий гость в этих местах, мягко укутывал брусчатку и карнизы домов.

В нагрудном кармане снова почудилось тепло. Саша достал Веретено. Оно медленно вращалось у него на ладони, и на него из воздуха, словно из ниоткуда, наматывалась тонкая, сияющая золотая нить. Крошечные искорки вспыхивали и гасли вокруг него.

«Хм, — мысленно произнёс Ковров. — Так ты собираешь воспоминания? И превращаешь их в нить? И что же мне теперь с тобой делать?»

Он положил веретено обратно в карман.

Размышления прервал громкий хлопок. Изумраэль, появившаяся из ниоткуда, схватила его за рукав. Воздух сжался, и его с силой рвануло вверх. Он на мгновение увидел мелькающие огни города, крыши, стрелку Васильевского острова, а потом его буквально выбросило внутрь его же кабинета под стеклянным куполом. Ему даже показалось, что кто-то дал ему пинка, когда он влетал в дверь. Он покачнулся и упёрся рукой в спинку дивана.

В проёме двери, ведущей на крышу, метнулась яркая вспышка. Изумраэль, не заходя внутрь, крикнула:

— Бывай! Спасибо!

И исчезла.

Саша остался один, в мягкой тишине своей лаборатории. За стеклянным куполом в тёмном небе медленно плыли зимние питерские облака, окрашенные светом фонарей в красноватый цвет. Сегодняшний день и впрямь был тяжёлым.

Он снял пальто, бросил его на вешалку. Шарф проволочился за ним по полу. Он подошёл к дивану и повалился на него, не в силах больше стоять.

«Кажется, — подумал он, глядя на облака над головой, — мне пора спать».

И, закрыв глаза, Александр Ковров, призрак и детектив, погрузился в сон. За окном медленно шёл снег, превращая настоящий Петербург в такой же сказочный город, каким был и его потусторонний двойник.

Глава 6. В поисках дома.

За окном ещё было темно. Ночной снегопад одел город в сказочный белый наряд. Под светом фонарей снег искрился, разгоняя темноту зимнего утра. Александр, стоя у стеклянной стены, любовался этим преображением. Такая зимняя красота в Петербурге мимолётна — к полудню снег потемнеет, осядет, а к вечеру может и вовсе превратиться в тёмную слякоть. Но пока что, утром, он был безупречно чистым.

Его созерцание прервало письмо. Оно материализовалось с мягким лазурным сиянием. Сам конверт был сделан из тиснёной бумаги бирюзового цвета, с золотым орнаментом. Внутри, вместо листа с текстом, лежали две карты. На одной был изображён Пигмалион. Это был автопортрет, на котором он запечатлел себя с кистями в одной руке и палитрой в другой. На другой карте была изображена Изумраэль. Улыбающаяся, с чуть повёрнутой головой и хитрой искоркой в глазах. Портрет на карте был настолько реалистичным, что Саше показалось, будто Изумраэль подмигнула ему. Саша зажмурился и потряс головой. На приложенном к карте листке бумаги изящным почерком было написано:

«Дорогой Александр!

Прими этот скромный дар. Если окажешься в трудном положении, просто взгляни на карты и мысленно позови.

До нас дошли слухи о твоих затруднениях с официальными путями. Позволь предложить альтернативу. На картинной ярмарке у базилики Святой Екатерины присмотрись к полотнам — думаю, ты сам поймёшь, к каким.

И, к слову, отныне тебе всегда рады в нашей кондитерской. Рекомендую попробовать пирожные „Изумрудные грёзы“ и „Рубиновый восторг“. Они того стоят.

Пигмалион.»

Едва он дочитал послание, как всё вокруг осветил ярко-зелёный всполох. Письмо от Изумраэль влетело с весёлым жужжанием, описало несколько беспорядочных петель и бесцеремонно шлёпнулось ему на плечо. Саша, вздохнув, снял его. Внутри не оказалось ни приветствия, ни текста — лишь неразборчивые каракули, напоминавшие то ли план здания, то ли схему метро, с крупным восклицательным знаком в центре и надписью «12.00». Не письмо, а самая настоящая загадка.

«Что ж, — подумал Саша, — разберусь с этим позже.»

Принявшись разбирать очередную стопку корреспонденции, он вдруг заметил среди ярких, шипящих конвертов один невзрачный. Он был сделан из грубой старой бумаги и выглядел так, будто его мастерили детские неумелые руки. Конверт не издавал звуков и не сверкал, и в целом вёл себя скромно. Он был перевязан простой верёвочкой — из льна или пеньки, на глаз определить было трудно. Развязав конвертик, Саша достал сложенный в несколько раз небольшой листок. Бумага была старой, с надорванными краями, а буквы выведены старательно, но неуклюже — разной высоты, с разным наклоном, словно писавший давно не держал в руках перо.

«Господину детективу Александру Коврову.

Спиридон, домовой старой, челом бью. Случилася у меня, старого, худая напасть. Украли у меня кота глиняного, что в красном углу с дедов стоял, дух домашний стерёг. Ныне ж без него по ночам скребёт нечисть по углам, печь стынет, и сам я, старый, ветхий обветшал. Не оставь, господин, старого дурака, разыщи пропажу мою. Адрес: дом Бака, ранее дом Гаугера, тайного советника.

Спиридон, домовой старой, руку приложил.»

Саша перечитал письмо. Домовые — народ особый, живут в своём мире и редко показываются людям. То, что домовой написал письмо, уже было необычно. Видимо, пропавшая фигурка кота действительно многое для него значила. В этой просьбе было что-то простое и трогательное, и дело казалось несложным. Возможно, утренняя прогулка по заснеженным улицам была как раз тем, в чём он сейчас нуждался.

Он аккуратно сложил письмо, положил в карман и взглянул на сверкающий за окном снег. Подходящая погода для небольшого расследования.

Саша собрал свою бездонную сумку, уложив всё как обычно: наборы реактивов, спектроскоп, фотопластинки, компактный магнитометр. В конце концов, ему предстояла привычная работа детектива. Сбор улик, осмотр места преступления, научное изучение сверхъестественных феноменов. Затем вышел на крышу. Свежевыпавший снег приятно поскрипывал под ногами. Саша поправил шарф, перекинул сумку через плечо и шагнул вниз с парапета. И да, на этот раз он снова, подхваченный воздушным потоком вместе с кружащимися снежинками, плавно опустился вниз. Странная привычка — выходить через крышу. Дверью он пользовался очень редко, хотя у его жилища была вполне нормальная дверь. Опустившись во дворе, он секунду постоял, осматривая заснеженные карнизы и фонари. Затем втянул носом свежий, холодный воздух и отправился вдоль Невского проспекта.

Дойдя до Елисеевского, Саша свернул на Малую Садовую.

— Доброе утро, — поздоровался он с бронзовой фигуркой кота на стене.

Бронзовый кот демонстративно отвернул мордочку в сторону. Ну, таковы все коты — их настроение меняется быстрее, чем питерская погода.

Он лишь смутно помнил, где находится дом Бака, — где-то неподалёку от Преображенской площади и собора всей гвардии. Миновав несколько невысоких, по-петербургски строгих домов, он вышел к круглому зданию цирка.

Стоя перед знакомым фасадом, Саша поймал себя на мысли, что именно здесь, среди этого праздника иллюзий и технических диковин, он впервые почувствовал острое желание понять природу необъяснимого. По крайней мере, ему казалось, что это его воспоминания. Цирк был для него тем местом, где магия и наука танцевали вместе под куполом, и это детское ощущение чуда он пронёс сквозь годы, сквозь жизнь и смерть. На мгновение ему показалось, что из-за дверей доносится смутный гул давно умолкших аплодисментов. Саша закрыл глаза. Лето, он ещё ребёнок, стоит, засунув руки в карманы, перед входом в цирк Чинизелли, и тёплый ветер треплет его волосы. Он читает афишу. «Только сегодня, спешите видеть: „Полёт братьев Икариус“ и загадочные исчезновения мага Элиона! Дама, распиленная пополам, оживает на глазах у изумлённой публики! И в завершение — магия электрического фонтана!» Саша открыл глаза. Его ли это были воспоминания? Он не был уверен. Цирк всё ещё работал, но радио, а затем и синематограф затмили его былую славу, превратив живую магию представлений в призрачное воспоминание. Новые чудеса, рождённые прогрессом, оказались ярче и доступнее, и волшебство, когда-то казавшееся таким осязаемым под этим куполом, постепенно уступило место иным формам зрелищ — более массовым, более ярким, более бессмысленным. Саша прошёл через мост. На сей раз чёрные воды канала были безмолвны — русалки, видимо, пели сегодня в другом месте. Миновав собор, он наконец подошёл к дому Бака.

Подойдя к тяжёлой двери, он с трудом прошёл сквозь неё и оказался в подъезде. Дом, переживший не одну смену эпох, выглядел как картина, поверх которой наносили всё новые и новые слои краски. Изысканное северное барокко было опутано паутиной проводов и труб, покрывавших стены и потолки до такой степени, что уже не ясно было, что на чём держится.

Саша сделал несколько шагов вперёд. Шаги отдались гулким эхом в неподвижном воздухе.

— Доброе утро! — сказал Саша, стоя посреди подъезда.

Есть определённые правила в обращении с волшебным народцем, и вежливость — первейшее из них.

Мохнатая, твёрдая рука легла на запястье Саши. Ему показалось, будто корни старого дерева обвились вокруг его руки.

«Негоже в сенях толковать», — проговорил домовой. Его голос звучал глухо, будто из глубины веков.

Воздух в подъезде заколебался, поплыл, и граница между мирами истончилась. Не было ни головокружения, ни привычного переворота карты — лишь короткий шаг из одной реальности в другую.

Домовой, приземистый, похожий на старичка, открыл дверь и вышел в коридор. В его облике было что-то от этого дома — от потемневшего дерева и вековой пыли, облупившейся краски на стенах.

— Вот он, мой дом, — проговорил домовой, и в его голосе звучала бесконечная усталость. — Таким он стал. Не топится печь, не пахнет хлебом, не слышно детского смеха. Остался один остов, да и тот крошится.

Стены вокруг медленно испарялись, становясь прозрачными, как дымка. По углам клубилась серая пелена.

— А без памяти... без тепла... и мы, старики, долго не протянем. — Домовой тяжело вздохнул.— Но это мой дом! — проговорил он вдруг упрямым голосом, и в его потухших глазах на мгновение загорелось упорство, неожиданное для такого маленького существа. Они двинулись по одной из бесконечных галерей. За мутным окном проступали призрачные очертания других крыльев дома — анфилады переходов и мостов, пересекавшихся под немыслимыми углами и терявшихся в серой, неподвижной дымке. Казалось, этот дом был больше внутри, чем снаружи, и теперь, лишённый жизненной силы, он медленно расползался по швам, как сон, превращаясь в серый туман. Домовой негромко шлёпал своими стоптанными лаптями по разбитой плитке пола. Саша следовал за ним по лабиринту коридоров, пока они не свернули в небольшую комнатку с низким потолком.

В глубине, в середине стены, чернел пустой глазницей камин. Над ним — узкая полочка, где, видимо, и стояла глиняная игрушка. Домовой тяжело опустился в протёртое кресло у холодного очага и указал Саше на другое кресло. Он положил свои мохнатые ладони на колени и уставился на пустую полку.

— Что бы там ни было, я здесь останусь. И кот мой должен быть здесь! Он — дух дома! Без него и вовсе всё рухнет. Надо разыскать его.

Домовик начал тихо бормотать что-то неразборчивое. Что ж. Нужно начинать расследование. Саша начал с физических улик. Он склонился над полкой, стараясь разглядеть на толстом, бархатном слое пыли хоть что-то. Ни отпечатков рук , ни отпечатков пальцев. Пыль покрывала всё ровным, мягким саваном. Осматривая полку, Саша неосторожно втянул пыль носом и громко чихнул.

Спиридон вздрогнул, словно вынырнув из глубокой задумчивости, и его бормотание на секунду стало членораздельным:

— ...Не мог он сам уйти, как он мог!.. — и тут же, осознав, что проговорился вслух, снова ушёл в себя, нахмурившись и сжав свои мохнатые кулачки.

Из бездонной сумки был извлечён компактный спектроскоп. Саша навёл его на пустующую полку, осмотрел её через различные призмы. Осмотрел всё вокруг. Призмы ловили остаточные следы магии, настолько слабые, что они скорее напоминали старый, забытый сон.

Гипотеза, зревшая в нём с самого начала, более не была просто догадкой. Она становилась единственно логичным выводом.

— Спиридон, — начал он осторожно, глядя на старого домового. — Следов постороннего вмешательства нет. Ни магических, ни физических.

Домовой молчал, уставившись в пустоту.

— Возможно, — продолжил Саша, подбирая слова, — мы имеем дело не с кражей. Если ваша глиняная игрушка была не просто фигуркой, а живым духом, малой частью этого дома... то, видя, как его мир исчезает, он... мог принять собственное решение.

Домовой резко обернулся, и его глаза сверкнули обидой и гневом.

«Уйти?! — просипел он. — Да как он посмеет! Он привязан к дому, как и я! Ищите кота!»

Уверенность Саши в том, что кот ушёл сам, окончательно окрепла. Но для того, чтобы закрыть дело, нужно было найти сбежавшего кота. Как найти в Петербурге сбежавшего кота, который не хочет быть найденным? Оставалось надеяться на удачу и детективное чутьё, не раз выручавшее его в куда более безнадёжных ситуациях.

Домовой словно окаменел, погрузившись в свои мысли. Он застыл в протёртом кресле, посреди комнаты, утопающей в пыли, и тихо бормотал что-то бессвязное себе под нос. Саша помедлил ещё мгновение, затем почти беззвучно попрощался. В ответ донеслось лишь невнятное ворчание. Путь предстоял неблизкий. Ближайший надёжно работающий проход в реальный мир находился у подножия Александринского столпа, а путь до него был не близок — в любой момент его мог настигнуть свисток городового.

Саша замер, наблюдая, как серый туман клубится над улицей, поглощая очертания зданий. Редкие фонари мерцали, словно костры. Иные потухли навсегда, другие вспыхивали на мгновение, чтобы вновь утонуть во мраке. Улица медленно разрушалась, её края расплывались, исчезая в неподвижной, серой пелене. Саша подумал, что городовой, возможно, обходит стороной эти отмирающие закоулки. По крайней мере, его самого не очень радовала мысль шагнуть в густой мрак, где бесследно таяли контуры мостовой.

«Кхе-кхе», — раздалось сзади.

Саша обернулся. Позади него, прислонившись к стене, стоял знакомый леший, Афанасий Афанасьевич. Его тележка с волшебными мхами стояла рядом, припорошённая снегом.

— Александр Сергеевич, — просипел леший, — по делу, вижу? А я тут присел, дух перевесть. Чай, не молоды уже, чтобы по крышам скакать, как вы.

— По делу, Афанасий Афанасьевич, — кивнул Саша. — Одна пропажа. Кот глиняный.

Леший хмыкнул.

— Дело! Да ещё и коты... Они ведь штука особливая. Между мирами шляются, как по своим владеньям. А глиняный... — Он покачал головой. — Это и вовсе дело тонкое. Глина, обожжённая, форму держит, но душу-то ей кто даёт? Тот, кто на неё глядит. Чьей памятью она согрета.

Саша задумался.

— Знаю я, что домовые народ честной, зря тревожить не станут. Коли позвал — значит, беда настоящая. Да вот только дом этот нынче не в себе.

Леший отошёл назад и, заложив руки за спину, посмотрел на дом Бака.

— Словно из памяти выпадает. — Леший вздохнул, выпуская облачко пара. — Ты смотри, Александр Сергеевич, там нынче не только тени бродят. Забвение — оно как болото, тихо затягивает. Лучше бы тебе больше не ходить туда. А домовой... такая судьба у него.

— Спасибо за предостережение.

Саша на секунду замялся.

— Афанасий Афанасьевич, насчёт долга...

Леший энергично замахал мохнатой ладонью, словно отгоняя назойливую мошку.

— Забудь пока! Всему своё время. Вижу я, дело у тебя спешное. Может, тебя перенесть в твой город?

— Да, пожалуйста, если можно, — быстро ответил Саша.

— Ну, держись!

Он щёлкнул пальцами, и воздух вокруг Саши вдруг загустел, запахло мхом и хвоей. На мгновение мир поплыл, закружился в вихре из теней, а когда зрение прояснилось, он уже стоял в настоящем городе.

— И шарф поправь! — донёсся хриплый голос, хотя самого лешего и след простыл. — Ветер с залива поднимается, погода сегодня не шутит!

Саша без приключений дошёл до Эрмитажа, прошёл под чугунной оградой, миновал внутренний двор и подошёл ко входу в зимний дворец. Здесь его встретила знакомая картина: на каменном парапете у входа, на посту, восседал серый в полоску кот.

— Добрый день, — почтительно обратился Саша.

Кот, застигнутый за важным делом — приведением в порядок форменного обмундирования, — на мгновение замер. Лапа, в белой «перчатке», так и осталась на весу. Последовало короткое, но отчётливое: «Мрр-мяу?».

— Добрый день, — повторил Саша. — Дело в том, что я детектив и ищу одного пропавшего кота.

Кот спрыгнул с перил. Обошёл вокруг Саши, рассматривая его, и промяукал:

— Лейб-гвардеец крысолов Марс. Докладывайте о вашем деле. Имейте в виду, вранья я не терплю, я его чую! А лгунов передаю в лапы караула.

— Потерялся глиняный кот. Его хозяин ищет его.

— У котов нет хозяев. Впрочем, — он прищурил янтарные глаза, оценивая Сашу, — по запаху я чую, что тебе можно доверять.

Полосатый гвардеец развернулся и засеменил в сторону входа, сделав Саше знак следовать за собой с помощью хвоста. Они миновали парадные двери, и Марс, не сбавляя шага, легкой трусцой пробежал в боковой коридор, затем — ещё один, и наконец остановился перед неприметной, скрытой в нише дверью.

— Тебе туда, — кивнул мордочкой кот и, сев на пол, снова начал вылизывать лапу.

Саша посмотрел на него и, не удержавшись, спросил:

— А тебе разве не надо обратно на твой пост?

— Где я сел, там у меня и пост, умник. Давай, пошевеливайся!

Саша вздохнул и, сосредоточившись, прошёл сквозь закрытую дверь. Он оказался в слабо освещённом подвальном помещении. Воздух здесь был тёплым и пах старым камнем, сушёными травами и старыми книгами. Это и были знаменитые покои эрмитажных котов — их штаб и убежище. Вдоль стен тянулись уютные лежанки, в некоторых из них дремали или неспешно умывались другие хвостатые стражи в своих разноцветных «мундирах».

В конце коридора, на невысоком деревянном постаменте, восседала белая в коричневых и серых пятнах кошка. Это была пышная, солидная кошка, с шерстью, глядя на которую сразу можно было понять, что именно она тут всем руководит. Её глаза, цвета золота, смотрели на Сашу с царственным спокойствием.

— Александр Ковров, — представился Саша, слегка склонив голову. — Детектив. Я ищу одного глиняного кота.

Услышав слово «детектив», кошка широко раскрыла глаза.

— О, я люблю детективы, — проурчала кошка. — Одна из моих служанок читала мне их вслух когда-то. К сожалению, сами кошки читать не умеют. Я Маруся. Рада знакомству. И да, твой глиняный кот... он был моим гостем.

Саша понял, что напал на след.

— Давно он был здесь и как долго пробыл?

— Недавно. Всего одну ночь, — ответила кошка, грациозно поправляя шёрстку. — Пришёл с невским туманом. Очень таинственный незнакомец! Прошёл по всем залам, смотрел на картины... на тех, кто навсегда застыл в рамах. Похожих на него, но не таких, как он. А под утро исчез.

— Он что-то говорил?

Маруся задумалась, и в подвале стало так тихо, что было слышно, как где-то за стеной скребётся мышь. Маруся почти незаметным движением головы указала в сторону шороха. Один из котов на лежанках поднял лапу, показав, что займётся этим, и спрыгнул на пол, отправившись на задание.

— Говорил мало. О том, что дома больше нет. Что он ищет новую форму. Он был растерян, насколько я разбираюсь в глиняных котах, и исчез при очень таинственных обстоятельствах! — Она широко раскрыла глаза.

Это подтверждало догадку Саши. Кот не сбежал — он ушёл по своей воле.

— Не знаете ли вы, куда он мог отправиться?

— Он словно растворился в тумане, этот таинственный незнакомец без дома. Где он сейчас, мне неизвестно. Но он ведь глиняный кот. Он мог отправиться к одному из своих собратьев. На вашем месте я бы спросила Елисея и Василису.

— Большое вам спасибо, госпожа Маруся. Вы очень помогли.

— Удачи, детектив, — мягко промурлыкала Маруся. — Пусть твои лапы приведут тебя к разгадке.

Саша вышел из подвала, где пахло старыми книгами и теплом, и снова нырнул в холодный питерский воздух. Глиняный кот, ищущий новую форму... Прохожие, кутаясь в пальто, спешили по своим делам. Саша поправил шарф и направился к Невскому. Он подошёл к знакомому месту между двумя бронзовыми скульптурками — Елисеем и Василисой. Глубоко вздохнув, он отправил мысленный зов, чёткий и ясный, полный решимости.

Мир вокруг дрогнул.

Свет померк, сменившись густыми сумерками, и привычный шум города растворился в мягкой тишине. Он стоял в том же месте, но это был не настоящий Петербург и не подземный город. Улицы тонули в темноте на расстоянии сотни метров. В этом месте существовал только Елисеевский и несколько зданий вокруг.

Саша поднял голову вверх. Туда, откуда слышалось глубокое урчание огромного хищника. На крыше Елисеевского магазина лежал гигантский кот. Он сам был размером с полдома, но не выглядел тяжёлым. Его шерсть была чернее ночи и искрилась холодным синим огнём, а два золотых глаза, прищуренных в ленивом любопытстве, горели как луны.

— Зачем, глупый человечишка, потревожил мой покой? — Голос кота звучал как раскаты грома. — Разве ты не знаешь старых сказок? Я могу случайно принять тебя за крупную, говорливую мышь и проглотить.

Прежде чем Саша успел найти ответ, с другой стороны, с крыши соседнего здания, донёсся насмешливый, звонкий голос.

— А может быть, он пришёл ко мне? — На соседней крыше, свернувшись в клубок сияющего золота, лежала вторая гигантская кошка. Её шерсть переливалась, как расплавленное золото, но глаза были чёрными, бездонными, как космос. Она медленно облизнулась, показав золотые клыки. — Что ж, я тоже не прочь перекусить.

Саша сделал шаг вперёд и, стараясь придать своему голосу уверенности, проговорил в наступившей тишине:

— По древнему договору кошки и люди не едят друг друга, — сказал он, глядя попеременно то на золотые, то на чёрные глаза.

— Договор, нарушенный неоднократно, — проворчал чёрный кот, гром в его голосе сменился на низкий, задумчивый гул.

— Я был здесь в блокаду. Но в те дни гибли не только кошки. Голод убивал людей так же, как и кошек. Мы делили одну и ту же участь.

Золотая кошка дёрнула ухом, в её чёрных глазах погасла насмешка, сменившись глубокой печалью.

— Это была всего лишь шутка, — промурлыкала она, и теперь в её голосе слышалась лишь усталая теплота. — Прости стариков. Привычка пугать глупых птенчиков у нас в крови.

— Мне жаль, что так произошло.

— Не жалей. Мы помним, как это было. Они отдавали нам свои крохи, пока могли, — промурлыкала золотая кошка. — Голод нарушил договор, а не они.

— Голод знаком каждому коту, как бы ловок и смел он ни был. Но смерть, пришедшая от рук, гревших тебя у печки, болит, как прокушенное ухо, — проворчал чёрный кот.

Золотая кошка медленно кивнула, и в её чёрных глазах отразились мириады звёзд.

— Мы сторожили их сны. Мы помогали им спастись от крыс отчаяния, что грызут душу. Пока могли. Пока хватало сил принести им в зубах последнюю крысу... или уйти тихо, в подворотню, чтобы не стать камнем на их сердцах.

Чёрный кот скептически фыркнул, посмотрев на кошку.

— Ты слишком сентиментальна. — Кот повернулся к Саше. — Впрочем, сейчас никто из нас не голоден. А ты, человек, уже заплатил свой счёт. Так что же тебе нужно от нас?

— Я ищу одного кота, — Саша не стал медлить, чувствуя, что момент опасности миновал. — Глиняного кота. Он ушёл из своего дома, и его хозяин, старый домовой, страдает без него.

Золотая кошка, Василиса, зевнула с раскатистым урчанием, и её золотая шерсть на мгновение засияла ещё ярче.

— А-а, беглец... — протянула она с интересом. — Он приходил к нам на рассвете. Стоял между нами, смотрел в туман... и спрашивал, где найти мастера.

— Мастера? — повторил Саша.

Чёрный кот, Елисей, свесил гигантскую лапу с карниза.

— Того, кто вдыхает жизнь в мёртвую глину, — проурчал он. — Кто придаёт праху форму.

Елисей медленно моргнул, и его золотые глаза на мгновение погасли, словно луны, скрытые облаком.

Василиса грациозно встала и потянулась, и от её движений по крыше рассыпались искры.

— Он говорил, что его дом умирает, — добавила она, и в её голосе прозвучала нота сочувствия. — Что старый очаг остыл, а память стен иссякла. Но ни один мастер не сможет вылепить нового кота из обожжённой глины. Обожжённую глину можно лишь разбить. И, услышав это, он просил о заступничестве.

Чёрный кот фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко сизого дыма, закрутившееся в холодном воздухе.

— Тогда мы сказали ему, что судьба каждого кота — в его собственных лапах. А потом он ушёл. Уходи и ты. Мы устали вспоминать на сегодня.

Золотая кошка тоже закрыла глаза, укладываясь обратно на крышу.

— И помни, в следующий раз мы можем быть не так добры к тебе, мышонок.

Воздух снова сгустился, и мир дрогнул, на этот раз выталкивая его прочь. Мгла потустороннего мира растаяла как мираж. Тишина сменилась нарастающим гулом — отдалённым гудком автомобиля, чьими-то шагами по мостовой, шёпотом вернувшегося ветра.

Саша моргнул. Он снова стоял на привычной улице. Уже стемнело, и фонари осветили снег мягким жёлто-розовым светом. Под ногами спешащих прохожих хрустел утоптанный снег — и где-то там, в этой зимней темноте, сквозь снег, шагал, направляясь в никуда, маленький глиняный кот, лишившийся дома. Саша посмотрел на бронзовые фигурки Елисея и Василисы, застывшие на своих постаментах. Сейчас они были просто металлом — холодным, безмолвным, безучастным.

Нить расследования оборвалась. След глиняного кота, искавшего помощи у тех, кто не мог или не захотел её дать, унесло ветром, прилетевшим с Невы.

Что же ему теперь делать? Ходить по улицам и говорить: «Кис-кис-кис»? Дело было уже не в долге перед домовым. Стоило глиняному коту как следует отсыреть, и ночные заморозки неминуемо превратили бы его в горстку безжизненной крошки.

Саша вспомнил слова Василисы о заступничестве. У кого мог просить заступничества глиняный петербургский кот? Мысленно перебрав знакомые образы и городские легенды, он понял: поблизости был только один, кто мог ответить ему. Хотя помочь коту он вряд ли смог бы.

Саша перешёл дорогу и направился в сторону Измайловского сада. Путь предстоял неблизкий. Ноги замёрзли, становилось всё холоднее. Он поднял воротник, туже замотал шарф и вжал голову в плечи. Простудиться он не мог, но холод ощущал так же, как и любой смертный.

Ни на что особо не рассчитывая, Саша брёл вдоль набережной Фонтанки. В её тёмных, почти чёрных водах мягко мерцали отражения фонарей. Город застыл, скованный опустившимся на него холодом.

Ворота сада, к счастью, ещё не закрыли. Не пришлось перебираться через ограду — железо было непреодолимой преградой даже для призрака.

Саша свернул на протоптанную тропинку и сразу его увидел: на заиндевевшей скамейке восседал медный ангел с книгой. На его лице красовались розовые очки, надетые кем-то из прохожих. Ангел поднял голову, будто он ожидал гостя, и молча указал на маленькую глиняную фигурку кота, лежащую у него на коленях, заботливо укутанную в шарф.

Саша бережно взял статуэтку и, повинуясь внезапному душевному порыву, убрал её в карман. Ангел едва заметно улыбнулся и снова погрузился в чтение.

Дома Саша только успел открыть дверь, как из складок его пальто раздалось мяуканье, и на пол выпрыгнул кот цвета красного кирпича. Он удобно устроился на диванной подушке, будто так и было заведено.

Похоже, теперь у него есть кот.

Глава 7. Право выбора.

Морвиналь сидел за столом у высокого окна, выходящего на Дворцовую площадь. Внизу, в сером мареве, почти не было видно очертаний Александровского столпа. Туман - проклятие, преследующее их по всему миру, сводящее их с ума. Или возвращающее к корням — зависит от того, кого спросить. Он знал старых вампиров, которые называли это «благодатью»: когда воспоминания иссякают, остаётся только голод, чистый и простой. Звериное начало. Они говорили, что это — истинная свобода. За другим концом стола сидела Арманфель, положив голову на руки и болтая ногами в слишком высоком для её роста кресле.

Отложив перо, Морвиналь посмотрел на Арманфель.

— Ты не спишь, дитя моё. Уже почти рассвет.

— Здесь не бывает рассвета, — ответила Арманфель. — А там, где он бывает, мы не живём, потому что ты сказал, что это опасно.

— Это так. Слишком многие из нас заплатили за это высокую цену.

— Я голодна.

Морвиналь вздохнул. Голод терзал и его самого. Хотя голодом это можно было назвать очень условно. Это не было похоже на человеческое ощущение голода, каким он его помнил. Он помнил, как множество раз просыпался с пустым желудком, замерзая в темноте северного утра. Теперь голод был скорее бездонным колодцем, наполненным темнотой и пустотой.

— Мы не должны питаться бездумно. Мы должны сохранить рассудок. Вы с детьми и так получаете больше, чем другие.

— Я слышала, как говорят внизу. Барыня сказала, что мы умрём. Все. Растворимся в серости. Это правда?

— Мы уже мертвы, Арманфель. Мы не можем умереть.

— Это не ответ! Почему ты всегда юлишь? Я даже не понимаю, о чём ты говоришь.

— Я много раз говорил тебе, возлюбленная дочь. Всё не так просто, как тебе кажется.

— Писать твои дурацкие бумаги непросто? — она ткнула пальцем в стол, где лежали исписанные листы. — Ты сидишь здесь и пишешь. Кому это нужно?

— В тяжёлые времена особенно важно сохранять то, что имеешь.

— Ты опять про свои сокровища? Да кому они нужны?!

— Арманфель. Избалованное дитя. Всю свою жизнь ты жила в богатстве, и после смерти тоже не знала беды.

Арманфель приподняла голову и посмотрела на отца.

— Я хочу есть.

На это ему нечего было ответить.

В кабинет вошли трое. Первым шёл мужчина в старомодном сюртуке, с круглым бледным лицом и маленькими, колючими глазами. Бывший чиновник — когда-то он вершил судьбы людей за письменным столом. Очевидно, первым он вошёл не по своей воле. Двое других вампиров подталкивали его в спину.

— Ваше сиятельство! — сказал он, делая шаг вперёд и тут же пятясь назад, будто испугавшись собственной смелости. — Мы требуем… простите… — он сглотнул. — Мы просим объяснений! Что вы собираетесь делать?

Морвиналь посмотрел на него пристальным взглядом. Униженная поза, заискивающий взгляд. Второе лицо. И в сытые времена его оскаленная морда рвала глотки в тёмных переулках, а сейчас...

— Мы собираемся сохранять спокойствие, — ответил Морвиналь тихим, но устрашающим голосом.

— Спокойствие?! — выкрикнула из-за спины чиновника женщина с острыми чертами лица. Её платье было чёрным и строгим, как у вдовы; насколько Морвиналю было известно, она в своё время похоронила не одного мужа, сколачивая своё состояние.

— Вы знаете, что творится на улицах?

— Разумеется, мы оповещены обо всём.

— И вы ничего не делаете! — взорвалась она. — Вы не собираете совет, не объявляете сборы, не ищете выход! Вы просто сидите и ждёте, когда мы все сгнием здесь!

— Выход есть, — вмешался третий. Высокий, сухощавый, с лицом, иссечённым саблей. — Если воспоминаний больше нет, то нужно их создать. Нужно напомнить им о том, кто мы. Заставить их снова бояться темноты, как было раньше.

— Вы собираетесь запугать целый город? Я видел как другие пытались. Хаос прокатившийся по улицам погубил и город, и тех кто пытался это сделать. Хорошо, даже если вам удастся. — Чем вы предлагаете бороться с туманом? Клыками? Саблями? Порохом? Туман не имеет плоти.

— Нужно идти в мир живых! — вмешалась женщина. — Это они виноваты! Они перестали нас помнить! Они смотрят в свои светящиеся коробки и забывают о нас! Нужно заставить их помнить!

— На что вам их воспоминания. Вы точно так же сойдёте с ума. Просто медленнее.

— Это лучше, чем гнить здесь!

Чиновник, стоявший между ними, нервно заламывал руки.

— Ваше сиятельство, мы не можем просто сидеть! Вы должны это понимать! Мы требуем, — простите, люди требуют ясности! Вы должны выйти к нам, к ним, и сказать, что будет! Что вы будете делать! Если нет плана, скажите, что мы обречены! Но не держите нас в неведении!

Морвиналь медленно обвёл взглядом троих стоящих перед ним.

— У вас нет никаких мыслей, — сказала женщина. — Верно?

— Соберите всех.

Они ушли. Но вместо того, чтобы затихнуть, их голоса — и голоса тех, кто ждал за дверью, — начали заполнять коридоры, как вода заполняет трюм тонущего корабля. Гул нарастал, перетекая из дальних залов. Морвиналь слышал, как открываются двери, как звучат шаги сотен ног по паркету, стремительно потерявшему свой блеск после того, как волшебный народец перестал служить во дворце, испугавшись голодных взглядов его обитателей. Зал наполнялся медленно. Одни, сохранившие ещё разум, входили с высоко поднятыми головами, в старомодных фраках и вечерних платьях, и их шаги гулко отдавались под сводами опустевшего дворца. Но за ними, словно тени, тянулись другие. Те, кто уже не мог скрыть дрожи в руках, кто смотрел по сторонам с голодным, лихорадочным блеском в глазах. Морвиналь стоял у высокого окна, спиной к залу.

— Он даже не обернулся, — прошептал кто-то в задних рядах.

— Он нас не слышит, — ответил другой, но в голосе его не было уверенности.

— Если проблема в деньгах, Морвиналь, — раздался низкий, тяжёлый голос, — вы знаете, что мы всегда готовы помочь.

В зал вошёл Барон со своей свитой. Огромный вампир с тяжёлыми чертами лица, одетый в старомодный сюртук, расшитый золотом.

— Барон, — ответил Морвиналь, не повышая голоса, — у Эрмитажа достаточно денег.

— Достаточно ли? Вы знаете мои возможности. Я могу купить всех жителей города, если понадобится. Людей, призраков, волшебный народец — всех. Мы можем нанять армию, которая найдёт воровку.

— К сожалению, те, кто нам нужны, не продаются за деньги.

— Деньги? — перебил его кто-то из толпы. — Девка украла веретено! Почему нельзя её убить? Убьём её!

— Да! Да! — закричали несколько голосов. — Она просто животное, как и все они! Все животные!

— Животные — это потому что у них животы? — прошептала одна из девочек, спрятавшихся в углу, неподалёку от Морвиналя.

— Да нет же, балда. Потому что живые.

— Она не человек, — из зала раздался другой голос, более тонкий, визгливый. — Если бы она была человеком, люди, которых мы наняли, уже нашли бы её и решили нашу проблему. Любым доступным образом. Человек не смог бы забрать веретено. Она из волшебного народца!

В толпе началось движение. Кто-то протиснулся вперёд — молодой вампир в офицерском мундире, с горящими глазами.

— Сколько у нас осталось дистиллята?

— Да, сколько! — загудела толпа. — Сколько?

— Достаточно.

— То пойло которое вы нам даете?— Выкрикнул кто-то из толпы.

— Эта дрянь только притупляет голод!

— Да и то вы выдаете по капле! — выкрикнул офицер. — Мы голодаем! Дети голодают! Мы делаем это для детей!

— Я знаю, что многие из вас вышли на охоту, — сказал Морвиналь. — Вы снова пожираете память живых и мёртвых. Сырые воспоминания. И это лишает вас разума. Каждый раз, когда вы это делаете, вы теряете часть себя. Вы становитесь ближе к тем безумцам, что бродят по улицам. Дистиллят не поможет вам, если вы сами выбрали безумие.

— Вы должны сказать, сколько его осталось! — крикнул кто-то из задних рядов. — И поделить честно!

— Да! Поделить! — подхватили другие.

Барон, стоявший ближе всех к столу, поднял руку, призывая к порядку. Его голос, тяжёлый и властный, перекрыл шум:

— Нам всем нужно успокоиться. Мы выясним, сколько его осталось. Я уверен, что Морвиналь не станет обманывать нас. Дистиллята достаточно.

— Барон, замолкни! — выкрикнул офицер. — У тебя свои запасы! Тебе хватит на десять жизней!

— Это ложь! — рявкнул Барон.

— Врёшь! — закричали из толпы.

Морвиналь поднял руку. Гул стих, но не полностью — он продолжал гудеть где-то на заднем плане, как рой разъярённых пчёл.

— Все вы здесь добровольно. Вы выбрали чистоту помыслов однажды. Но никто не заставляет вас оставаться здесь навсегда. Двери открыты. Но знайте: если вы уйдёте сейчас, я буду решать, впускать ли вас обратно, когда вы вернётесь.

— Я требую свою долю перед тем, как уйду! — крикнула вдова.

— Здесь нет твоей доли. Ты уйдёшь так же, как пришла.

— Ты лжёшь! Лжец! Без веретена ты не сможешь делать дистиллят! У тебя ничего не осталось! Ты никто! Твое пойло ни на что не годится! Грязное пойло!

— С веретеном или нет, дистиллят остается дистиллятом. Это ваш выбор, вернуться к безумию или оставаться собой.

Морвиналь обвёл взглядом зал. Сотни лиц — бледных, искажённых голодом, страхом и безумием. Глаза, в которых вместо разума горел тёмный огонь. С удивлением он увидел, что некоторые уже не могли стоять прямо — они раскачивались, вцепившись в спинки кресел, их пальцы оставляли глубокие царапины на бархате.

— Где моя доля? — закричала вдова. — Я должна… я должна получить…

Она посмотрела на свои руки, и её лицо исказилось от ужаса.

— Где моя доля! — пронзительно вскрикнула она.

Молодой офицер, ещё минуту назад горящий яростью, вдруг замер на полуслове. Его глаза остекленели, он смотрел в окно, на туман, бьющийся в стекло.

— Прогоните его! — заорал кто-то из толпы, указывая на одного из своих. — Он украл мои сны! Он пьёт их по ночам!

— Тихо! — рявкнул Морвиналь, и его голос прокатился по залу, как удар колокола.

Но тишина длилась недолго. Вместо неё был гул — многоголосый, лишённый слов. Звук разума, рассыпающегося на куски.

Морвиналь поднял руку, и свет магических огней на мгновение померк. Он сделал шаг вперёд, и в его движении была такая сила, что ближайшие вампиры невольно отшатнулись.

— Услышьте меня! — сказал он, и голос его был подобен грому, обещающему смерть. — Я говорю вам: безумие не войдёт в этот дом. Это мой дом. И я не позволю ему рухнуть изнутри.

— Те из вас, кто ещё способен слышать и понимать, — продолжал он, — вы можете остаться. Остальные - уходите. Уходите сейчас, пока вы ещё можете держать себя в руках. Ищите свой путь в темноте, сражайтесь с туманом, умирайте, если нужно, но не приносите своё безумие сюда. Здесь ему не место.

Толпа замерла. В наступившей тишине было слышно, как плачут дети — испуганные, голодные, которые ещё не понимали, что происходит, но чувствовали страх взрослых.

Барон медленно поднялся. Его тяжёлое лицо было непроницаемо.

— Ты выгоняешь нас, Морвиналь? — в его голосе звучало усталое удивление.

— Я выгоняю безумие, — ответил Морвиналь. — Если ты всё ещё человек, Барон, ты можешь остаться.

Барон смотрел на него секунду. Затем медленно, тяжело он развернулся и пошёл к выходу. Его шаги гулко отдавались в тишине зала.

— Здесь больше ничего нет. Этот город обречен. Если хочешь, место на моих кораблях для тебя найдется. Мы сможем использовать твои таланты. Возьми с собой дочь.

За ним потянулись другие. Одни — торопливо, другие — с достоинством. Некоторые на мгновение задерживались, глядя на Морвиналя с ненавистью или со страхом, но потом опускали глаза и уходили. Кто-то заискивающе смотрел на Барона, уходя вслед за ним.

Шум стихал, зал постепенно пустел. С удивлением он заметил красное платье Арманфель в дверях.

— Арманфель, — сказал он. — Возлюбленная дочь моя. Ты тоже уходишь?

— Я хочу знать, каково это, — сказала она тихо. — Жить по-настоящему. Не в клетке. Хочу увидеть мир.

— Арманфель… — начал он, протягивая руку. — Для нас нет больше жизни. Мы мертвы, Арманфель, но и в смерти я не хочу потерять тебя. Там лишь темнота и холод.

Она отступила на шаг.

— Ты сам сказал, что двери открыты, — сказала она. — И что мы можем уйти. Я ухожу.

Она развернулась и пошла к выходу.

Морвиналь стоял посреди опустевшего зала. За стенами дворца туман медленно затягивал Дворцовую площадь.

Он подошёл к окну и посмотрел вниз. Там, в сером мареве, почти ничего не было видно — только очертания Александровского столпа. Туман поднимался всё выше, окутывая камни, фонари, стены.

Ворота Эрмитажа медленно закрылись за последними уходящими. Железный лязг прокатился по пустому двору.

Отвернувшись от окна, Морвиналь заметил в тени колонны движение. Старый слуга — тот, кого он помнил ещё с тех времён, когда сам был молодым вампиром, только что обращённым, — стоял неподвижно, сложив руки на груди. Его кожа, истончённая веками, было бледнее обычного, но в глазах теплился ровный, спокойный свет.

— Северин. Ты остался? — спросил Морвиналь, и в голосе его прозвучало искреннее удивление. — Ты мог уйти с остальными. Многие ушли.

Старый упырь покачал головой.

— Я служу этому дому, ваше сиятельство. Служил, когда вы ещё не родились, и буду служить, пока камни стоят.

Он помедлил, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— К тому же, — добавил он тихо, — кто-то должен зажечь свечи. Детям страшно в темноте.

Морвиналь посмотрел на детей. Они прижимались друг к другу, их лица были бледны, как у всех вампиров, но глаза — широко открытые, испуганные — были почти человеческими.

Старый упырь кивнул в сторону детей.

— Они не умеют питаться сами. Им нужен кто-то, кто поможет им не стать зверями. Им нужен дом.

Морвиналь помолчал. Затем медленно, тяжело опустился на одно колено перед детьми.

— Вы не будете голодны, — сказал он. — Я позабочусь о вас.

Девочка, чуть смелее остальных, спросила шёпотом:

— А вы не уйдёте, как другие?

Морвиналь покачал головой.

— Нет, дитя моё. Я останусь.

Он поднялся, обернулся к старому упырю, стоявшему в тени колонны, и кивнул.

— Зажги свечи, — сказал он. — И уложи детей спать.

Упырь, поклонившись, увёл детей к их спальне.

Морвиналь остался один. И в этой тишине он позволил себе на мгновение закрыть глаза и почувствовать что-то, похожее на старую, забытую боль.

Глава 8. Рыбное дело.

На этот раз Саша проснулся от настойчивого мяуканья. Глиняный кот сидел у него на груди и требовал завтрака с видом сборщика налогов. «Интересно, — мелькнула у Саши мысль, — а что вообще едят глиняные коты?»

Впрочем, можно было предположить, что они питаются тем же, чем обычные коты. Потому что выглядел кот самым обычным образом — разве что его шерсть имела красно-коричневый оттенок, точно его вылепили из старого кирпича. Он мяукнул ещё раз и начал вылизывать лапу. Похоже, помимо кофе, в списке необходимых закупок теперь числился и кошачий корм.

«Разве коты не должны есть мышей?» — подумалось ему.

— Ты разве не должен ловить мышей? — спросил Саша.

— Их здесь нет, — ответил кот, прекратив вылизывать лапу.

Саша удивлённо поднял бровь.

— Что же тогда ты ешь? — спросил он с искренним любопытством.

Кот замер на секунду.

— Иногда рыбу, — сказал он задумчиво. — Может быть, мясо. Курицу ещё.

— Погоди, — Саша сел на кровати. — Как ты всё это ел, сидя на полке у домового? Ты же был глиняной фигуркой.

Кот посмотрел на него с выражением глубокого превосходства.

— Да. Тогда я был глиняной фигуркой. А сейчас я кот.

Он помолчал, словно давая этой простой мысли усвоиться, а затем сказал с лёгкой укоризной в голосе:

— Завтракать то будем?

Саша вздохнул, вставая с диванчика.

— Хорошо. Но должен заметить, что сам я не ем ничего. Только пью кофе. Так что с кулинарией у меня туго.

Кот, спрыгнув на пол и выгнув спину в изящной дуге, оглядел его.

— Это печально, — проговорил он с полным отсутствием сочувствия в голосе. — Завтрак?

Саша окинул взглядом свою библиотеку. Пыльные книги, приборы, стеллажи. За стёклами стен мерцал тысячами огней город, наполненный магазинами. К сожалению, чем ближе к реальному миру находился Саша, тем менее реальным становился он сам. Так что вариант с покупкой еды в магазине отпадал. У него даже не было денег — кажется, их больше ни у кого не было. Люди расплачивались за всё, прикладывая к какому-то прибору свои переносные телефонные аппараты. Судя по всему, система работала по принципу, напоминающему работу терменвокса, но сложнее. Карманные вычислительные машины передавали сигнал через магнитные поля. Удивительно было наблюдать за тем, как казавшиеся когда-то фантастикой вещи становились обыденностью. В любом случае, в реальном мире Саша был всего лишь призраком, становившимся реальным, только пока он находился в своём куполе. Значит, еду придётся добывать в потустороннем Петербурге!

Саша потянулся и отправился к столу готовить утренний кофе. Пока он крутил ручку мельницы, кот задумчиво сидел на столе рядом и принюхивался. Саша кивнул коту. Тот кивнул в ответ. Только сейчас Саша понял, как ему не хватало компании всё это время.

Сварив кофе, Саша сел в кресло, подул на чашку и пригубил.

— Запах интересный, — заметил кот. — Кажется, пахнет носками. И, может быть, немного мышами.

Саша поперхнулся и вылил кофе себе на брюки.

— М-да, — сказал кот. — Я вижу, ты тот ещё разиня.

— План таков. Сейчас мы берём сумку и отправляемся к Александровскому столпу. Там проходим в подземный Петербург и идём на Стрелку Васильевского острова. Я думаю, там можно найти много рыбы. Там ведь корабли, лодки, значит, и рыба.

— Хороший план, — одобрительно кивнул кот. — Мне нравится.

Саша накинул пальто, завязал шарф, надел бездонную сумку на плечо. Кот запрыгнул на другое плечо и с азартом мяукнул.

— Ну что ж, напарник! Это будет рыбное дело!

— Хм, — ответил Саша, скосив глаза в сторону кота и подняв одну бровь.

Кот, цепляясь когтями, сполз Саше за пазуху, во внутренний карман пальто, уменьшился в размере и снова превратился в глиняную игрушку.

— Я пока побуду тут, может, пригожусь тебе.

Саша распахнул окно и, схватившись рукой за чугунные лозы винограда, вышел на крышу. Сегодня воздух был кристально чистым. Лёгкий мороз унёс тучи, и на горизонте за куполами Казанского собора и базилики Святой Екатерины загоралась розовая полоска рассвета. Саша разжал руку и, шагнув с крыши, плавно опустился вниз, подняв облачко снежинок. Пигмалион говорил, что художественный рынок у базилики может решить его проблемы с перемещением в подземный город. Самое время это проверить!

Миновав станцию метро, Саша подошёл к ярмарке картин, с недавних пор обосновавшейся у подножия базилики. Сами художники обычно не присутствовали — картины продавали их жёны или родня, так что вступать в обсуждения всяческого пленэра особого смысла не было. Но многие работы были довольно интересными. Саша и сам когда-то пытался рисовать — за долгие годы, проведённые на крыше Дома Книги, он испробовал многое, но убедился, что некоторые вещи ему просто не даны, сколько времени на них ни трать. Фундаментальная наука — вот что интересовало его по-настоящему. Конечно, в совокупности с магией, бывшей в подземном городе такой же реальной, как законы физики.

Прогуливаясь между стендами, он разглядывал полотна. Некоторые были совсем декоративными, годными разве что для того, чтобы повесить на кухне для уюта — почти детские, в стиле наивного искусства. Сувениры для туристов. Другие — лёгкие, воздушные, талантливые и глубокие работы. Современные материалы, конечно, изменили мир искусства. Краски стали яркими как никогда, кисти и материалы — доступнее. Холсты теперь можно было просто купить в магазине. В своё время Саша подолгу разглядывал в музее картины Архипа Куинджи. Тот сам делал краски, и его полотна словно светились изнутри. Загадка, конечно: была ли это химия пигментов и красителей, мастерское сочетание контрастов или что-то ещё? К сожалению, когда Саша увидел эти картины, с момента смерти художника прошло уже несколько десятилетий, и трудно было понять, как они выглядели в день своего рождения. Время стирает краски. Даже драгоценные камни теряют блеск под светом безжалостного солнца.

Одна из картин всё же привлекла его внимание. На ней была изображена Стрелка Васильевского острова с Ростральными колоннами. Огни на них горели холодным синим светом, а у подножия толпились парусные корабли необычного вида. Обычно Стрелку рисуют такой, какая она есть сейчас — пустой, лишённой прежнего смысла. Но когда-то это был главный торговый порт страны. «Пушки с берега палят, кораблю пристать велят». Это была картина потустороннего Петербурга — с его портом, что всё ещё служил.

Саша замер и подошёл ближе. Странное дело: чем дольше он вглядывался в полотно, тем менее реальным казался ему окружающий мир. Звуки ярмарки — приглушённые разговоры, шорох тентов — отдалились, стали фоновым шумом. А изображение на картине, напротив, обретало объём, почти осязаемую глубину. Он видел, как синие огни колонн мерцают, как тёмные линии такелажа кораблей колышутся на ветру.

В кармане пальто мяукнул кот.

— Тут не обошлось без Пигмалиона и его таланта, — сказал Саша.

Это была дверь между мирами, замаскированная под искусство. Художник не просто нарисовал потусторонний порт — он вплёл в краски саму его суть, его дыхание, его память. И теперь эта память тянула к себе, предлагая шагнуть внутрь.

Саша медленно протянул руку, почти коснувшись поверхности холста. Холст не ощущался — вместо шероховатости грунтовки пальцы почувствовали холодный, влажный воздух. Ещё мгновение — и окружающий мир окончательно растворится, уступив место сияющим в ночи колоннам, чёрной воде и тихому гулу призрачного порта.

Саша перенёсся в подземный Петербург.

— Арр! — прогремел окрик, и здоровенный леший, тащивший тюк, пахнущий сушёными болотными травами и старыми снами, грубо отпихнул Сашу с дороги мохнатым плечом.

— Что встал, разиня! Зашибу!

Саша очнулся. Он стоял на холодных, отполированных временем гранитных плитах, недалеко от одной из Ростральных колонн, прямо у изгибающегося спуска к воде.

Перед ним, освещённые пылающим на вершинах Ростральных колонн синим призрачным огнём, у причала на рейде стояли корабли. Их было множество, и каждый казался прибывшим из своей сказки, из разных времён и стран.

Восточные корабли — низкие, с приземистыми квадратными бортами. Их дерево сияло лаком цвета киновари и охры, а по бортам извивались резные драконы с позолоченной чешуёй. С рей и навесов свисали алые шёлковые полотнища и красные бумажные фонарики, в которых мерцал тёплый свет, будто там светились пойманные светлячки. От кораблей доносился сладковатый запах сандала и жасмина, а в воздухе звучали обрывки незнакомых напевов и певучий, гортанный говор — голос далёких портов Кантона и Сиама.

Чуть дальше, в тени, стояли тёмные, почти чёрные корабли. Это были тяжёлые, солидные суда с высокими круглыми бортами, почерневшими от времени, потемневшие от волн моря нави, способные пережить любой шторм. Из пушечных портов выглядывали, блестя холодом железа, дула чёрных пушек. Для войны ли они или для устрашения морских чудовищ и незваных гостей? Это были корабли потусторонней Ганзы, плавучие крепости, чьи трюмы были набиты редкими товарами, золотом и тайнами. Их капитаны, скрывающие в своих ларцах контракты, скреплённые кровью и витиеватыми обещаниями, раздавали приказы резкими, хриплыми голосами. От их кораблей веяло холодом железа, влажным деревом, порохом и безжалостной деловой хваткой.

Между ними, как призрачные видения, мелькали и другие: стройные триремы с рядами вёсел, похожими на рёбра гигантской рыбы; дау, сделанные из тикового дерева, приплывшие из Аравийского моря, пахнущие кардамоном и миррой; чудные ладьи с головами зверей на носах, казалось, заплывшие сюда из древних северных легенд.

В отдалении, отражаясь в чёрной воде, стояла ослепительно белая бригантина. Она была вытянутой и стремительной, словно лебедь, замерший в момент, когда он, взлетая, отрывается от воды.

Воздух был пропитан густой смесью запахов мазута и смолы, редких специй, терпкого морёного дуба и неуловимого запаха далёкого «может быть». Смесью из снов, чужих созвездий и нехоженых дорог.

Много раз, глядя на эти корабли, он думал о том, чтобы подняться на борт. Отдать швартовы. Послушать, о чём поёт ветер в такелаже корабля, пересекающего тьму между мирами, сотканными из воспоминаний. Что он нашёл бы там? Новую жизнь? Или просто ещё одно подтверждение, что тоска по дому не имеет географической привязки, кем бы и откуда ты ни был?

Зов Неизведанного звучал здесь особенно громко — настойчивый и тревожный. Саша вздохнул и аккуратно, как закрывают любимую книгу, отложил это чувство в сторону. Он не решался ответить на зов, чувствуя, что его место на самом деле здесь. Что его душа привязана к этому северному городу.

Он вспомнил, зачем пришёл. Нужно было найти рыбу.

Перед классическим фасадом Биржи стоял непрерывный гул портовой работы. Тишина и сумрак царили лишь внутри, под сводами, где заключались сделки на столетия вперёд. Здесь же, на Стрелке, воздух дрожал от лязга железа, скрипа дерева и хриплых окриков.

Лешие, чьи спины напоминали коряги, покрытые мхом, взваливали на плечи тюки, зашитые в грубую кожу. Полупрозрачные фигуры в потёртой одежде двигались между штабелей, перетаскивая грузы поменьше. Товар — мешки, ящики, свёртки — громоздился повсюду, образуя извилистые проходы и тупики.

И в этих проходах возникал стихийный торг. К борту опрокинутой лодки приладили доску — вот и прилавок. На рогоже, положенной на бочки, выставили склянки с подозрительными жидкостями.

Прижав локтем бесценную бездонную сумку к боку — в таком месте её запросто могли стащить, — Саша нырнул в живую, бурлящую толпу. Его окружали десятки спин в рваных тулупах, вычурных камзолах, грубых морских свитерах и облачениях из тканей, которым и названия-то не было в здешних краях. Здесь кричали и торговались на десятках наречий, смеялись хрипло и пискляво, грузили товар на спины низкорослых, коренастых существ, похожих на ожившие каменные глыбы. Мелькали фигуры леших с ветками вместо волос, водяные с бледной, склизкой кожей, тени в капюшонах, скрывавшие свои лица. Саша, лавируя, искал глазами рыбные ряды. Его взгляд скользил по прилавкам: вот торгуют какими-то камнями, вот — бутылочками с воспоминаниями, привезёнными из других краёв, вот — острыми, как бритва, клинками странной формы.

Между двумя стенами из тюков, на широких, почерневших от влаги досках, расположился рыбный ряд. На глыбах льда были разложены, развешаны и разбросаны дары тёмных вод. Знакомые рыбы, серебрившиеся чешуёй, соседствовали с тварями, больше похожими на сгустки темноты с множеством щупалец и слепыми, фосфоресцирующими глазами. Некоторые экземпляры ещё дёргались. Ведёрки с живой, шевелящейся мелочью стояли рядом с бочками, где в мутном рассоле плавали покрытые тусклыми узорами моллюски. Торговцы, существа с блёклой, влажной кожей и большими, неподвижными глазами, лениво перебрасывались хриплыми репликами с покупателями.

Саша подошёл к одному из прилавков, где товар выглядел наиболее знакомым. Рыбина, похожая на крупного окуня, но с перламутровым отливом на чешуе, лежала на льду, уставившись в небо пустым, стеклянным взглядом.

— Эй, пятипалый, выбирай давай, поторапливайся! — проговорил булькающим голосом торговец, чья борода больше походила на пучок влажных водорослей, а пальцы были соединены перепонками.

Из кармана Саши послышался одобрительный «мяу». Кот выпрыгнул прямо на прилавок, бесцеремонно подошёл к рыбине, обнюхал её с видом знатока и, ткнув в неё лапой, одобрительно кивнул Саше.

— Берём!

— Не великовата? — усомнился Саша, оценивая размер рыбины, которая была значительно больше самого кота.

— Как раз, — мяукнул кот и запрыгнул обратно за пазуху. Из кармана донеслось довольное: «Заверните!»

Продавец, не отрывая от Саши своего невидящего рыбьего взгляда, ловко обернул рыбину в большой лист вощёной бумаги.

— Бери. Отдавай, — хрипло выдохнул он, протягивая свободную руку ладонью вверх. Его перепончатые пальцы медленно сжались и разжались в немом, но красноречивом жесте.

Саша замер на мгновение. Вряд ли за рыбу платят золотом. Он сосредоточился, выуживая из глубин памяти подходящий «платёжный знак». Нужно было что-то небольшое, но ценное. Что-то связанное с водой? С рыбой?

— Я дам тебе воспоминание о первой пойманной рыбе, — сказал он твёрдо. — Ощущение тяжести на леске и блеск чешуи на утреннем солнце.

Продавец покачал головой, его зелёная борода зашевелилась.

— От рыбаков только и слышу. Надоело. У меня и своих таких — полны закрома. Дай что покрепче. Что с душой.

Саша вздохнул.

— Хорошо. Детское воспоминание: утро, в квартире ещё тихо, ты проснулся первым. Уже рассвело, и ты осматриваешься вокруг в тишине, под пение птиц.

— Годно, — пробулькал он. — Беру.

Он протянул руку. Саша на секунду закрыл глаза и вызвал в памяти воспоминание. Продавец сжал ладонь, словно ловя невидимую монету, и сунул кулак за пазуху своего промасленного фартука. На его бледных губах, под зелёной бородой, дрогнуло подобие улыбки.

— С покупкой, — буркнул он и отвернулся к следующему покупателю, довольный тем, как ловко облапошил покупателя.

Свёрток оказался на удивление тяжёлым. Саша сунул его подмышку. Одна задача была решена.

Теперь — к следующей. Раз уж он оказался здесь, можно разузнать что-нибудь о незнакомке, обокравшей вампиров. Такая особа должна была оставить след, и где, как не здесь, следовало его искать? Детективное чутьё подсказывало ему, что нужно поговорить с кем-то с борта белой бригантины — того корабля, что стоял особняком.

Саша, толкаясь, пробился сквозь шумную толпу к выходу с рынка. У пирса должна была быть лодка. Выйдя из людского водоворота, он пригляделся к силуэту бригантины вдалеке. Кажется, на её борту шлюпки не было — значит, её спустили на воду. Он начал искать среди множества лодок, качавшихся у деревянных мостков.

Его взгляд упал на небольшую, аккуратную шлюпку белого цвета. Очевидно, это она. В шлюпке сидел высокий, худой матрос, куривший трубку.

Саша подошёл к каменным перилам и крикнул матросу:

— Уважаемый! Как называется ваш корабль?

Матрос, не выпуская изо рта трубки, оценивающе посмотрел на Сашу.

— «Луа». Интересуетесь?

Саша перелез через перила и, спрыгнув на деревянные мостки, подошёл к лодке поближе.

— Красивое название, — искренне сказал Саша. — Да и бригантина ваша — загляденье.

Бригантина вдалеке действительно была прекрасна — её белоснежные борта и изящные мачты казались вырезанными из лунного света.

Матрос, человек в возрасте, с лицом, огрубевшим от ветра и солёных брызг, был явно польщён похвалой. Уголки его глаз прищурились.

— Ищите где угодно, уважаемый, а не найдёте такого быстрого корабля. «Луа» летит, как птица. Обгонит и саму смерть, если придётся. — Он вынул изо рта трубку, постучал ею о борт лодки, вытряхивая пепел в тёмную воду. Затем ловким, привычным движением достал из-за пазухи потёртый кожаный кисет, зажал трубку в зубах и пальцами, грубыми и неуклюжими на вид, но удивительно проворными, начал набивать табак.

— Александр Ковров, — представился Саша. — Я хотел бы поговорить с вашим капитаном.

Моряк поднёс трубку к губам и, чиркнув спичкой, поднёс огонёк к трубке, затянулся несколько раз, пока табак не загорелся ровным, тлеющим кружком. Наконец он откинул голову, выпустил густую струю дыма и удовлетворённо хмыкнул.

— Грен Стелер. Капитан на берегу, сушит якоря. Ещё дня три, наверное, пробудет в городе. Вам к нему по какому делу?

— Хотел расспросить о ваших пассажирах.

— Пассажиры у нас бывают разные. Но вас, верно, интересует один?

— Вы правы.

— Что ж. За молчание мне не платили. Но и за разговор тоже. Вахту мне ещё сутки нести, а в горле уже пересохло, будто песка наглотался. Завтра с утра, в портерной лавке, угостите старого моряка выпивкой — расскажу вам что хотите.

Саша кивнул.

— Договорились, Грен. Моё почтение.

Матрос приподнял трубку в знак прощания и кивнул в ответ.

Саша прошёл по мосткам и, обернувшись ещё раз, посмотрел на «Луа».

В эту секунду позади Саши, прорезая рыночный гам, раздался резкий, пронзительный свисток.

Толпа на рынке дрогнула, словно от порыва ветра. Кто-то ахнул, шарахнувшись в сторону. Рядом с Сашей старый леший в поросшем мхом кафтане уронил связку стеклянных шариков со светлячками. Те со звоном покатились по камням. Торговец, только что громко расхваливавший свои товары, резко оборвал речь и начал судорожно накрывать прилавок куском рогожи. Его покупатель, натянув и без того большой капюшон на лицо, отвернулся к товарам с преувеличенным интересом.

Саша почувствовал приступ паники. Что делать? Бежать? Но куда? Карты? Они не работали. Прыгать в канал? Уже поздно! К тому же там глубоко! Он обернулся.

К нему, улыбаясь сквозь пышные усы, приближался городовой.

— Ну-ну, господин Ковров, — раздался знакомый басовитый голос. — Кажись, вы опять где не положено. И без законного пропуска.

— Иван Потапович, — ответил Саша, пытаясь заставить свой голос звучать уверенно. — Зачем же принимать поспешные решения? Мы ведь можем всё обсудить цивилизованно!

— О-о! — протянул городовой. — Решение не поспешное, я не раз обдумывал, что же делать с этим вольным господином, который так любит попирать наши правила! Пожалте в наш околоток, сударь. Там и пообсуждаем вашу «цивилизованность». Хо-хо-хо!

Городовой схватил Сашу за плечо железной хваткой. Саша крякнул. Мир вокруг завертелся. С железным лязгом закружились прутья, выстроившиеся в решётку. Саша встряхнул головой. Он стоял посреди камеры, видимо, в околотке подземного города.

Городовой по другую сторону решётки, звеня ключами, закрывал дверь.

— Хо-хо, — довольно бухтел он в свои усы. — Вот и попался, нарушитель. Прекрасный денёчек. Да, не могло быть лучше!

— Иван Потапович, это недоразумение, — начал Саша.

— Посидите-ка здесь, Александр Сергеевич, а я покамест оформлю ваше задержание и документы. — Он бросил на Сашу взгляд, полный торжествующей строгости. — А то всё у вас — «дело», да «дело». Порядок, сударь, превыше всего! Без бумажки — ты… э-э-э… не имеешь права здесь находиться!

И он ушёл по коридору, стуча тяжёлыми сапогами.

Саша сел на деревянную скамью у стены.

— М-да, — пробормотал он, положив свёрток с рыбой рядом с собой.

Из кармана его пальто послышалось негромкое, но отчётливое:

— Мяу.

— Да, — вздохнул Саша, глядя на свёрток. — Положение, прямо скажем, не самое рыбное.

Кот высунул из пальто кирпично-рыжую мордочку и осмотрелся. Его глаза, похожие на кусочки янтаря, скользнули по каменным стенам, ржавой решётке, зарешёченному окошку под потолком, откуда лился тусклый зелёный свет северного сияния.

— Тесновато, — констатировал кот, выскакивая полностью и усаживаясь на скамью, поджав лапы. — И пахнет несвежей бюрократией. Ты часто бываешь в таких заведениях?

— Стараюсь избегать, — ответил Саша.

Он прислонился спиной к холодной стене, ощущая навалившуюся на него тяжесть. Это был тупик. Делать было нечего. Придётся ждать, пока городовой решит его участь. А что он решит? Штраф? Или что-нибудь похуже?

Саша с тоской оглядел свою камеру. Она была выстроена из тяжёлых гранитных плит. Железные прутья решётки, толстые и холодные, намертво были вмурованы в камень. В углу тускло поблёскивала медная раковина с краном, из которого с редким, унылым звуком капала вода. Даже будь он призраком — ему не удалось бы отсюда выбраться. Железо, камень, старинные заклятья, вмурованные в кладку. А уж сейчас, когда этот мир наделил его весом и плотью, о побеге и думать не приходилось.

Он был в ловушке. В потусторонней, но при этом в самой что ни на есть реальной, пахнущей сыростью, тюремной ловушке. Надолго ли? Возможно, навсегда.

Его карты-пропуска были аннулированы. Изумраэль, конечно, могла бы помочь — но появиться здесь, в сердце полицейского околотка? Это было бы безумием даже для неё. Да и втягивать фей в конфликт с законом Саша не хотел.

Вот и всё. Кончится это тем, что он сгинет в этой сырой каменной коробке, не приспособленной для содержания живых пленников, станет призраком… и так и останется здесь. Навечно.

Что же делать? Саша опустил взгляд на кота. Тот сидел на скамье, вылизывая лапу с невозмутимым видом. Тащить за собой в вечное заточение это странное существо… Это было бы жестоко. Кот здесь ни при чём.

— Слушай, — тихо сказал Саша. — Может, тебе стоит… подыскать себе другого хозяина? Более везучего. Тебя же здесь никто не держит. Между прутьями ты пролезешь легко.

— Есть план, — мяукнул кот. — Значит так. Ты приносишь мне жертву, и я забираю нас отсюда.

— Жертву? — Саша с удивлением посмотрел на кота. — В смысле?

— Ну, это может быть условная жертва. Например, рыба. Она может быть жертвой.

— Ты бы и так её съел.

— Нет, вопрос не в этом. Главное — как подать.

— В смысле: «О, великий кот, прими эту жертву»?

— Годится, — сказал кот. Он спрыгнул на пол. — Именем всех котов я принимаю твою жертву, человек.

Кот зашипел, как раскалённый утюг, выгнул спину и взорвался рыжим огнём. Саша зажмурился от ослепительной вспышки, а когда открыл глаза, перед ним стоял огромный зверь с шерстью, горящей багровым огнём. Он был так велик, что с трудом помещался в камере. Огромная морда с жёлтыми глазами, каждое — размером с блюдце, — повернулась к Саше. До него донеслось утробное урчание.

— Жертву, — проговорил кот изменившимся, низким голосом.

Саша замер на секунду.

— Рыбу, — уточнил кот.

— О! — воскликнул Саша и, схватив свёрток, с поклоном протянул его коту.

Тот ловко подхватил рыбу зубами, подкинул вверх и с хрустом сомкнул челюсти. Через секунду добыча исчезла в кошачьей глотке. От кота во все стороны брызнули искры, а его шерсть вздыбилась ещё сильнее.

— Запрыгивай, человек! — проурчал кот.

— Что?

— Да что же это такое, тебе всё надо два раза повторять? Запрыгивай, говорю, на спину мне!

Саша, схватившись за багровый мех, забрался ему на спину. Кот зашипел и начал вращаться на месте, как вихрь. Во все стороны полетели снопы багровых искр. В дверном проёме, залитом красным светом, на мгновение возник изумлённый лик Ивана Потаповича. До Саши донёсся его крик:

— Не потерплю!

А затем они снова оказались на рынке, перед прилавком рыботорговца.

— Рыбу! — проурчал кот. — Ещё одну!

Продавец, не проронив ни звука, моргнул двумя веками, затем лихорадочно развернулся, схватил первую попавшуюся рыбу с глыбы льда и, не отворачиваясь от кота, замотал её в бумагу. Его перепончатые пальцы дрожали.

— Расплатись! — бросил кот через плечо Саше, глядя на торговца огромными жёлтыми глазами.

Саша, всё ещё сидя верхом на коте, закрыл глаза. Он выудил из глубин памяти воспоминание: предвкушение перед забросом удочки, тишину раннего утра на озере, дрожь поплавка на воде. Продавец судорожно сжал ладонь в воздухе, поймав невидимую «монету», и швырнул свёрток Саше. Ему явно не хотелось спорить о цене с огромным огненным зверем. Саша схватил рыбу и, зажав её подмышкой, вцепился в шерсть.

— Держись крепче! — предупредил кот и снова начал вращаться. Огни колонн, чёрная вода Невы — всё спуталось в разноцветную ленту и исчезло.

Воздух замер. Свист в ушах стих.

Саша стоял посреди своей лаборатории под стеклянным куполом. В одной руке он сжимал свёрток с рыбой. Он провёл рукой по волосам. Они пахли дымом. На полу лежало несколько тлеющих рыжих волосков, медленно превращавшихся в пепел.

Рядом, вылизывая лапу с деловым видом, сидел кирпично-рыжий кот размером с обычную домашнюю кошку.

— Обед, — сказал кот.

Глава 9. Дорога в никуда.

Александр беспокойно ходил по своей лаборатории. Уже светало, и стёкла, покрывшиеся изморозью, переливались жёлто-розовым светом. На кресле, подобно сфинксу, в солнечном луче восседал кот. Его кирпично-красная голова плавно поворачивалась из стороны в сторону, следя за метаниями хозяина. В янтарных глазах читалось любопытство.

— Портерная лавка. Грен. Информация о девушке и вампирах. Ключ ко всему этому — там. Но между мной и информацией стоит Иван Потапович. С этими его усами и свистком, в который он теперь, наверное, свистит даже во сне, представляя, как отправляет меня в камеру на веки вечные.

Саша остановился у стеклянной стены, упёрся лбом в прохладное стекло. Образ городового, багровеющего от ярости в дверном проёме камеры, всплыл в памяти с удивительной чёткостью. Добыча улизнула прямо у него из-под носа. Да, после такого его профессиональная гордость уязвлена как никогда.

— Молния не бьёт два раза в одно место, — вслух пробормотал Саша, отходя от окна и снова начиная шагать. — Старая, дурная примета. Ненаучная. Помимо того, что молния вполне может ударить два раза в одно и то же место, об этом знает любой, кто изучал физику и электротехнику, городовой не молния. Городовой — существо привычки, порядка. Он патрулирует, проверяет известные точки: входы, ворота, проспекты. Он предположит, что я воспользуюсь тем же путём. Ведь ему известно о моих проблемах.

— Хм, — сказал кот.

— Значит, я должен попасть туда другим путём.

— Попроси кого-нибудь.

— Может быть, тебя?

— Нет, чтобы перенести такого здоровяка, как ты, между мирами, нужно много сил. А я маленький кот. Для этого нужна жертва. А рыбы я тут не вижу.

— Значит, нужно придумать план. — Саша ударил кулаком об ладонь.

— Но, когда будешь его придумывать, не забудь включить в него рыбу!

Саша посмотрел на кота.

— Может, там и есть рыба. Это ведь пивная. Значит, и еда там есть.

— План годный. Одобрено. Только не забудь включить в него рыбу. Для такой операции требуется подкрепление! В смысле, что нужно подкрепиться.

— Ты думаешь о чём-нибудь, кроме рыбы?

— Ну, о мясе тоже, о птице.

— Понял.

Саша надел пальто и накинул свой красный шарф на шею. Кот прыгнул ему в карман, устроившись в складках ткани. Они вышли через окно и оказались посреди океана солнечного света, стелившегося над белыми от снега крышами. Почти горизонтальные лучи солнца над городом в утренней дымке создавали ощущение, что город укрыт светящимся одеялом. Пройдя по крыше до противоположного конца здания, Саша, как в колодец, спрыгнул в темноту улицы. Глаза быстро привыкли к утреннему полумраку, царившему внизу. Впереди, на верхушке адмиралтейского шпиля, весело блестел, купаясь в солнечных лучах, золотой кораблик.

Невский в это утро был почти пуст. Фонари уже погасли, и проспект тонул в густой синеве. Саша шёл быстро, утоптанный снег под ногами приятно скрипел. Воздух был чистым и колким, пахнул морозом и далёким дымком. Раньше запах дыма был частым гостем в городе. Как только опускались холода, люди начинали топить печи дровами, и этот запах, бодрящий и почему-то приятный, заполнял собой всё вокруг. Но потом рабочие, пришедшие к власти в стране, выстроили теплоэлектростанции, оснастив их могучими машинами, провели теплопроводы, электросети. Теперь город дышал иначе — мягким, невидимым теплом, и озарялся ровным, бездымным светом, льющимся из миллионов стеклянных лампочек. И хотя где-то в глубине души Саше порой не хватало той уютной, живой простоты, он смотрел на преображённый Петербург с неподдельной гордостью. Он, его товарищи, их мечты — они и правда изменили мир. Пусть не так, как грезилось в юношеских стихах, пусть медленно, с потерями и компромиссами, но они смогли вырвать этот суровый северный город из объятий вековой копоти, холода и темноты.

Проходя мимо библиотеки напротив Строгановского дворца, он на мгновение остановился. Его взгляд скользнул по витрине с совершенно неуместными изображениями калифорнийских пальм, а затем перешёл на сам дворец — розовый, пышный, словно свадебный торт. Интересно, как там дела у фей. Недолго постояв, Саша двинулся дальше.

Пар поднимался над тёмными водами Невы, река делала последний, прозрачный вздох перед тем, как погрузиться в глубокий зимний сон, скованный белым саваном льда.

Вот и Биржа — монументальная, строгая, с колоннами, уходящими в небо. Он обогнул здание, свернул в узкий переулок и подошёл к небольшому ресторанчику, судя по названию, сулившему выпивку и большое количество мяса. Массивные деревянные двери, обитые железными полосами, были приветливо открыты.

Саша на мгновение задержался на пороге, поправил шарф. В кармане вопросительно мяукнул кот.

— Ну что, — тихо сказал Саша. — Пора узнать, что к чему.

Он спустился по каменной лестнице в полуподвальное помещение. Небольшой, очень чистый ресторанчик. Ничего похожего на его потустороннего двойника, тесного, набитого самыми разными призраками и существами, пропахшего прокисшими снами, с липкими полами и столешницами. С утра посетителей почти не было. Человек, сидевший за столом у стены, с одной недопитой чашкой кофе и ноутбуком, лишь на секунду отвлёкся от экрана, заметив, как входная дверь сама приоткрылась и мягко захлопнулась. Пожав плечами, он снова углубился в работу. В Петербурге сквозняки — это обычное дело.

Обойдя зал, Саша нашёл в дальнем углу большое зеркало в массивной, потемневшей от времени раме. Оно стояло прислонённое к стене, скорее в декоративных целях. Стекло потускнело, покрылось тёмными разводами. Саша подошёл ближе, всматриваясь в тёмную поверхность зеркала. Скорее всего, амальгама. Сплав олова и ртути, который раньше использовали для создания отражающей поверхности зеркал. Неизвестно, насколько это зеркало старое. Вполне возможно, что это не амальгама, а серебро. Дверь в одну сторону. Войти в отражение можно, но выйти обратно не получится. Серебро надёжно закрывает проход из другого мира. Современные зеркала, сделанные из алюминиевого сплава, были идеальны для путешествий между мирами, но это зеркало было слишком старым. Серебро или олово — вот в чём вопрос. К тому же такое старое зеркало могло иметь близнеца по ту сторону. Два таких зеркала, связанные общей историей, способны образовать устойчивый коридор между мирами. Если близнец цел и висит где-то в потустороннем городе — путь открыт. Если нет… что ж, на этот случай в кармане лежала карта с Изумраэль.

Саша встал перед зеркалом, сосредоточившись на его тусклой поверхности. Постепенно реальное отражение начало меркнуть. Проступая сквозь него, словно сквозь дымку, открывался другой мир. Он увидел прокуренное помещение, озарённое малиновым светом ламп, клубы табачного дыма, мелькающие в полумраке фигуры. Звуков не было слышно, лишь немое, призрачное кино.

Он сделал шаг вперёд — и оказался в портерной лавке потустороннего мира. Воздух ударил в лицо густой волной: запах пережаренной еды, кислого пива, влажной шерсти и крепкого, едкого табака. Гул голосов, хриплый смех и звон кружек на миг затихли. Множество призрачных глаз обратились к старому зеркалу у стены, из которого он только что вышел. Даже в потустороннем мире не каждый день видят такое.

Саша вышел из зеркала и выпрямился во весь рост.

— Я ищу Грена Стелера, — сказал он достаточно громко, чтобы его услышали за ближайшими столиками.

Наступила короткая пауза. Никто не ответил ему. Люд, убедившись, что ничего интересного не произойдёт, вернулся к своим делам. Кто-то хмыкнул, кто-то отвернулся, и вокруг опять зашумели разговоры. Призрак за стойкой кивнул куда-то в глубь зала.

У дальней стены, за столом, погрузившись в тень, сидел человек в кожаной куртке. Широкополая шляпа была низко надвинута на лицо. Казалось, он спал или делал вид, что спит.

Саша подошёл к сгорбленной фигуре.

— Грен? — спросил он.

Фигура не шелохнулась. Саша осторожно положил руку ему на плечо. Тело безжизненно рухнуло на стол, рассыпавшись звонким дождём из тысяч мелких осколков. Оставшаяся от Грена оболочка рассыпалась от одного прикосновения. Саша застыл над останками. Вокруг воцарилась тишина. Затем дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял городовой, Иван Потапович. Он, который вечно надувался и краснел, теперь побелел, как полотно. Посмотрев на осколки, потом на Сашу, он прохрипел:

— Сначала нарушения… А теперь… Убийство! Вы пали так низко!

Саша отступил на шаг к зеркалу.

— Я не имею к этому отношения.

— Молчать, злодей! — городовой шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Вы заплатите! Ваше чёрное, подлое сердце…

— Вы идиот, — холодно перебил его Саша. — Я непричастен к убийству.

Саша развернулся на каблуках и несколькими быстрыми шагами преодолел расстояние до зеркала. Он нырнул в серебряный омут, чувствуя, как мир за спиной смыкается со звоном.

Выкатившись из зеркала на пол в реальном мире, он едва успел выставить руки, чтобы не удариться головой о ножку стола.

Саша поднялся, отряхиваясь. В ушах ещё гремел голос городового: «Убийство!»

Грен мёртв. Убит. Но… кем? И зачем? Проиграл все до последнего воспоминания в кости? Или его убили потому, что он собирался что-то рассказать? Может, Саша был не единственным, кто искал старого матроса этим утром?

Проклятие! Бестолковый городовой сейчас растопчет все возможные улики своими сапожищами! У него в голове одно: схватить, запретить! А ведь в баре были свидетели. Десятки глаз, которые могли что-то заметить: кто подходил к столику Грена до него, с кем он разговаривал. Эти бесценные свидетельства теперь уже не собрать — Иван Потапович уже нашёл виновного. Саша в отчаянии оглянулся вокруг. Однако в одном городовому не откажешь. Он мгновенно находит Сашу, где бы тот ни появился, словно на лбу у него нарисована мишень. Это уже не совпадение, а закономерность. Городовой не будет раскрывать свои карты, но очевидно, это связано даже не с его соглядатаями, а с самой природой потустороннего города. По всей видимости, он как-то узнаёт о том, что Саша появился в городе. Убитый Грен… Старый моряк, исходивший на своих призрачных кораблях все уголки подземного мира, тихо рассыпался осколками в душной пивной. Какое бессмысленное убийство. Совершённое так тихо, что даже сидевшие рядом не поняли, что человек мёртв, пока к нему не прикоснулись. Кто в подземном мире способен на такое? К сожалению, слишком многие. Никаких улик, никакого опроса свидетелей, ничего. Только голые предположения. Но, несмотря на то, что это мог сделать кто угодно, в голове у Саши вертелось одно имя. Морвиналь.

В кармане зашевелился кот. Он высунул мордочку, его янтарные глаза прищурились.

— Рыбы не будет, — констатировал он с глубоким философским сожалением.

— Пока нет, дружище.

— Значит, нам нужен новый план.

— Да. И я уже знаю, к кому обратиться за помощью.

Саша достал колоду карт. Пальцы скользнули по краям: вот холодящая серебряная Луна, вот переливающийся изумрудным отсветом музыкальный ключ из Мариинки — надо будет сходить как-нибудь. Но не сейчас. А вот и она — карта Изумраэль.

Он вытащил её и замер, рассматривая портрет. Как ей пользоваться? Просто позвать? Перевернул раз, другой, потом пристально вгляделся в нарисованные черты. На мгновение ему показалось, что фея подмигнула ему. Воздух дрогнул, запахло озоном и полевыми цветами.

С треском карта в его руке ожила, выпрямилась и превратилась в знакомую девушку с огненными кудрями, одетую в платье цвета молодой листвы. Изумраэль, не теряя ни секунды, схватила Сашу за нос, а затем грациозно развернулась и устроилась на диване рядом с посетителем, углубившимся в ноутбук.

Тот вздрогнул, как от удара током. Замер, задержав дыхание, медленно поднял голову. Посмотрел туда, где сидела фея, моргнул несколько раз, затем вскочил, сгрёб ноутбук и чашку в охапку.

— Ну всё, хватит! — выпалил он, пятясь к выходу. — Достали уже! Что они только не делают, чтобы прогнать честного фрилансера из кафе!

Дверь за ним захлопнулась. Изумраэль удовлетворённо повернулась к Саше.

— Ну? — спросила она, сверкнув глазами. — Срочный вызов? Надеюсь, это что-то весёлое.

— Не сказал бы, что весёлое, — мрачно ответил Саша, потирая нос. — Убили человека. Вернее, призрака. И городовой... он каким-то образом узнаёт, когда я появляюсь в городе. Я думал, дело в картах или в соглядатаях, но теперь понимаю — он узнаёт об этом мгновенно. Как будто я звоню в колокол, переступая порог.

Изумраэль замерла на секунду, её брови поползли вверх.

— В смысле... Ты что, не знал? — в её голосе прозвучало неподдельное изумление, смешанное с разочарованием, как если бы взрослый человек вдруг обнаружил, что его собеседник не умеет завязывать шнурки.

— Не знал чего?

— Ну, того, что полгорода видит, когда ты там появляешься! — фея вскинула руки, и в воздухе рассыпались изумрудные искорки. — Ты же живой. Ну, почти. Ты... светишься там. Для таких, как этот усатый болван, ты — как фонарь в темноте.

— Значит, мне нужна... маскировка, — медленно проговорил он.

— Наконец-то дошло! — простонала Изумраэль, закатив глаза. — Я же отправляла тебе письмо! «Достоевская. 12.00». Было написано крупно и с тремя восклицательными знаками! Или ты читать разучился?

— У меня... много корреспонденции, — промямлил Саша, чувствуя себя неловко. — Не всегда успеваю…

— Пффф! Ладно, слушай сюда и запоминай, — она сложила руки на груди, приняв вид строгой наставницы. — Будь на «Достоевской» ровно в полночь. И жди. Когда доберёшься, поговори с волшебным народцем. Только смотри — не отдавай лишнего. Сделать тебя незаметным для них — раз плюнуть, но торговаться они будут от всей души. Всё, давай, времени нет!

Не дав ему опомниться, Изумраэль подскочила, стремительно обняла Сашу за шею и закружилась с такой силой, что мир перед глазами спутался в зелёный вихрь. Он не успел даже вскрикнуть, как его с силой, но на удивление аккуратно выбросило из вихря прямо в кресло у него в лаборатории.

— Да, и не забудь фонарик! Чао! — донёсся уже издалека её звонкий голос.

Саша, слегка пошатываясь, поправил растрёпанные волосы и поднял руку, чтобы помахать вслед, но фея уже исчезла, рассыпав в воздухе последний сноп изумрудных искр. Вместо неё на пол мягко упала карта.

— Что ж. Надо подготовиться, — сказал Саша, вставая с кресла.

Следующие часы прошли в тщательных поисках. Он открывал ящики, осматривал полки, разглядывал содержимое склянок. Ему нужно было найти то, что могло бы заинтересовать волшебный народец. Воспоминания не годились — у волшебного народца этого добра хватает. Нужно было что-то особенное. Что-то редкое, с историей. Может быть, золото или что-то поинтереснее. Торг с волшебным народцем не был простым обменом товарами. Это был обмен историями. Нужно было предложить не самую дорогую вещь, а самую уместную в контексте ситуации.

Оставшееся время он потратил на изучение специальной литературы. Его библиотека под стеклянным куполом хранила не только научные трактаты. На книжных полках, покрытые пылью, лежали труды иного рода: дневники забытых этнографов, отчёты экспедиций и даже несколько диссертаций, защищённых в стенах Императорской академии наук в те времена, когда антропология ещё не делала строгого различия между «суеверием» и «полевыми данными».

А также в его коллекции было изрядное количество книг, написанных призраками в подземном городе за столетия его существования. «…и за сие взято у него не злато, но то, чем владел он, не ведая того…».

Особое внимание он уделил редкому справочнику «Устав беседы, или как не пропасть при разговоре с лесным, водяным и иным народцем», изданному в подземном Петербурге. «При предложении дара избегай смотреть в глаза, ибо в глазах твоих могут увидеть они твои тайны». «Ценность дара должна быть неявной, ибо явная цена есть оскорбление».

«…и след его простыл навеки», — дочитал он и со вздохом закрыл книгу.

За окном стеклянного купола темнело, зажглись один за другим фонари, окрашивая вечернюю синеву своим тёплым светом.

Саша стоял перед входом в метро. И в мире живых хватало своих чудес: за неприметным классическим фасадом таился портал в подземное царство мрамора, света и скорости, где поезда, подобно стальным змеям, неслись сквозь каменную утробу города. Бесконечный эскалатор уносил его вниз, так глубоко, что казалось, он спускается в царство самого Аида.

Одна пересадка в полупустом переходе, отзвук шагов по гранитным плитам пола — и вот он стоит посреди станции метро «Достоевская». Станция была почти пуста. Горстка запоздалых пассажиров торопливо растворилась в арках, ведущих наверх лестниц. Ещё минута — и на платформе не осталось ни души.

Саша присел на деревянную скамейку, прислонившись спиной к массивной чугунной решётке. На часах, висевших на стене, было без десяти двенадцать. Из кармана его пальто выскользнул кот, бесшумно спрыгнул на скамейку и устроился рядом, уставившись янтарными глазами в тёмный провал тоннеля.

Станция была похожа на небольшую улицу, запертую под землёй. Гранитные стены, когда-то отполированные до блеска, теперь потемнели от времени. Под потолком мягко мерцали старинные фонари в матовых стеклянных плафонах.

Тишину нарушил нарастающий гул и поток воздуха из тоннеля. К перрону подъехал электропоезд. Двери открылись с тихим шипением. Горстка сонных пассажиров, не глядя по сторонам, вышла и быстро растворилась в арках, ведущих к эскалаторам. Двери закрылись, и поезд, набрав скорость, скрылся в тоннеле.

Гул стих, сменившись звенящей, глубокой тишиной. Теперь на пустой платформе не осталось никого, кроме Саши и кота.

Часы отсчитали последнюю секунду. Саша затаил дыхание, ожидая чего-то. Но ничего не произошло. Вокруг была лишь тишина, ставшая ещё глубже.

«Неужели ошибка? Я что-то сделал неправильно?» — мелькнула тревожная мысль.

Вокруг стало темнее. Светильники и до этого горели тускло, а сейчас совсем погасли у края станции, погрузив её края в темноту. Станция начала терять границы. Края её, ещё минуту назад замкнутые гранитными стенами, растворились в непроглядной тьме. Теперь он стоял не на станции, а на слабо освещённом островке под несколькими фонарями, продолжавшими гореть посреди черноты. Из этой черноты, как из-под земли, начал подниматься холодный, слегка светящийся туман. Он стелился по плитам, скрывая рисунок трещин, окутывая ноги ледяной дымкой. Оставшиеся фонари погасли один за другим. Саша встал, достав фонарик из сумки. Кот, взъерошив шерсть, ловко запрыгнул ему на плечо и вцепился в пальто. Из темноты появилось несколько фигур — существ из волшебного народца. В руках у них были небольшие фонарики, испускавшие слабый, неверный свет. Одна из фигур отделилась от гранитной колонны и сделала несколько плавных шагов навстречу Саше. Высокий, очень худой человек во фраке, висевшем на нём, как на вешалке. Цилиндр, трость с набалдашником в виде золотой головы летучей мыши. В петлице — живой цветок, светящийся белым лунным светом, видимо, заменявший ему фонарь. Незнакомец остановился в нескольких шагах, слегка склонился в изящном полупоклоне и приподнял цилиндр. Его улыбка скорее пугала, и в целом по его движениям и бледному лицу, будто бы сделанному из бумаги, было ясно, что перед Сашей не человек. Впрочем, он отлично понимал, что там, куда он направляется, люди бывают нечасто. Он ответил тем же — привычным жестом, приподняв невидимую шляпу.

Тем временем из тоннеля раздался мерный перестук колёс. Прозвучал звонок колокольчика, и плавно, словно плывя по рельсам, из тени, поскрипывая, выкатился небольшой поезд. Всего два вагона. Саша с удивлением понял, что это трамвай серии «БФ», с покрашенными красной краской боками и лакированными оконными рамами. На крыше горели два фонаря: один синим, другой — красным светом. Внутри стеклянных колпаков не было ламп — там бились два живых огонька, отбрасывая на стены станции беспокойные пляшущие тени. Несмотря на то, что трамвай был младше Саши, выглядел он как что-то очень старое. Темнота вокруг ещё больше сжалась, подталкивая Сашу и его попутчиков ближе к трамваю. Трамвай остановился, и из темноты, со всех сторон, хлынули волшебные существа, сжимающие в руках фонарики. Кто — цветок, кто — болотный огонёк, кто — светящийся камешек. Они быстро набились в вагон, стараясь занять место получше. Человек в цилиндре зашёл перед Сашей, ещё раз одарив его своей пугающей натянутой улыбкой, и растворился в глубине салона.

У входа неподвижно стоял кондуктор в красной бархатной тужурке и фуражке с золотым кантом, скрывавшей его лицо в тени. Он протянул вперёд длинную руку в белой перчатке. Саша положил на ладонь серебряную монету и собрался уже было пройти дальше, но рука снова преградила ему путь. Кондуктор указал пальцем на кота, сидевшего у Саши на плече, а затем снова протянул руку ладонью вверх. Очевидно, кот не воспринимался им как питомец, скорее он был самостоятельным разумным существом, а значит, за его проезд требовалась оплата. Саша достал вторую монету и положил её в ладонь кондуктору. Тот, приняв серебро, взамен дал Саше два бумажных билетика и указал длинной рукой на салон.

И тут тонкая, но сильная рука в холщовой перчатке легла на его рукав.

Саша обернулся. Перед ним стояла молодая женщина в тёмном дорожном платье и капоре. Глаза на бледном лице горели живым огнём — так непохожим на потухшие взгляды других теней. В руке она сжимала ручку небольшого саквояжа.

— Прошу вас, сударь... — сказала она тихим, но чётким голосом. — Вы не слышали — этот поезд идёт до Ямской слободы?

Она произнесла это с такой болезненной надеждой, что Саша почувствовал неловкость от своего незнания. Кот на его плече насторожил уши.

— Я не знаю, сударыня. Я здесь впервые, — мягко ответил он. — Вы ждёте этот маршрут?

Искра в её глазах погасла, сменившись застарелой горечью.

— Я жду любой маршрут, что идёт на восток. Я жду его... давно. — Она кивнула в сторону вагона, где её взгляд на миг зацепился за окно, будто ища в темноте знакомое лицо. — Опаздываю на все отправления. Вечно опаздываю.

Раздался резкий, нетерпеливый звонок кондуктора. Трамвай плавно тронулся.

— Вам пора, — сказала она, отпустив его рукав. — Вас тоже ищут. И тоже не могут найти. — Она отступила на шаг назад, в клубящийся туман, растворяясь в нём. — Счастливого пути.

Через мгновение трамвай плавно тронулся, и он увидел её в окне — одинокую, прямую фигуру на краю перрона, сжимающую худыми руками свой саквояж. Она просто смотрела вслед уходящему вагону, затем медленно повернулась и скрылась в тумане, чтобы ждать следующего.

Саша прошёл до конца вагона и сел у окна на свободное место. В тёмном стекле отражались его бледное лицо и мордочка кота на плече.

— Что енто! Что! — послышался шум из-под его ног.

Саша посмотрел вниз. Маленькая кикимора в косынке пыталась оттолкнуть его ногу, чтобы протиснуть свою корзинку под сиденье. Кикимора посмотрела наверх, увидела Сашу и охнула.

— Ой! Ох ты ж, какой верзила! А туда же! Жизнь наша тяжкая.

Темнота сомкнулась вокруг трамвая сплошной стеной. Он двигался уже не по тоннелю, а сквозь темноту мира Нави. Только вибрация пола, ровная и гипнотическая, напоминала: они всё ещё в движении. Возможно, только машинист, невидимый за стеклом кабины, знал, где будет конечная остановка. Видел ли он что-то в этой кромешной тьме? Возможно, подобно морякам в старину, его вела путеводная звезда?

Такая же темнота когда-то лежала на пути старого моряка Грена Стелера. Он разрезал её на своих призрачных кораблях, пока не нашёл последнюю пристань в портерной лавке. Где затерялся он теперь, никто не знает.

В окне, кроме собственного отражения, не было видно ничего. Только иногда — проблеск, похожий на отражение далёкого, холодного огня, тут же пропадающий в пустоте. Кот на плече притих, уставившись в ту же черноту, будто видел в ней то, что было недоступно Саше. Коты часто смотрят в темноту так, будто в ней что-то есть.

Трамвай между тем начал замедляться. В окне промелькнул слабый луч света. Он выхватил из тьмы кусок мшистой каменной стены, железную решётку и что-то, похожее на вывеску, но буквы различить было трудно. Снова прозвенел колокольчик.

— Прибываем, — безразличным тоном объявил кондуктор.

Вагон дёрнулся несколько раз и с тихим шипением остановился. За окном из темноты проступала платформа — узкая, вымощенная неровным булыжником. На ней стоял одинокий фонарь с матовым стеклом. Человек в цилиндре первым поднялся и вышел, его тень на миг перечеркнула свет фонаря. Остальные пассажиры последовали за ним, бесшумно сойдя на платформу. Саша взял билеты со скамьи, сунул их в карман и, поправив шарф, сошёл на неровные камни, стараясь не наступить на кота, бежавшего рядом. Раздался ещё один звонок, и поезд медленно отправился в обратный путь. Постепенно окружающий мир проступил перед Сашей. Перед ним от станции в темноте вилась небольшая улочка. Она медленно проявлялась, как фотография в проявителе. По кромке улицы, будто выстроившись на показ, теснились разноцветные теремки. Ярко-синие, изумрудные, красные — они пестрели резными наличниками, а островерхие крыши венчали затейливые коньки. Казалось, каждый дом старался перещеголять соседа пышностью убранства. Но за этим праздничным частоколом, в глубине, уходили в тень другие строения. Древние, потемневшие от времени срубы, серая древесина которых, казалось, впитала в себя саму память этих мест. Это был город волшебного народца, появившийся из их коллективного бессознательного посреди нави задолго до того, как был построен Санкт-Петербург, и до того, как появился его потусторонний двойник.

Вся воображаемая нечисть, все существа, о которых рассказывают сказки и о которых испуганные люди шепчутся в темноте, были здесь. Они разговаривали, ругались и торговались на десятках известных только им наречий, и их голоса сливались в шумный гомон. Тут же мелькали гости из дальних стран — покрытые инеем тролли с севера, томные наяды, распространявшие вокруг себя сильный запах тины, и местные лешаки.

В воздухе висел густой, пёстрый клубок запахов: хлебные лепёшки, сладкая патока, жареные каштаны, что-то острое, пряное, щекочущее нос. Саша невольно остановился, глядя на прилавок, где существо, похожее на оживший куст, ловко переворачивало на жаровне золотистые, шипящие пирожки.

Желудок предательски заурчал от голода. По всей видимости, в мире нави, как и в подземном Петербурге, Саша тоже вполне живой. Он потянулся было к монете в кармане, но кот, запрыгнув ему на плечо, резко ткнул его носом в щёку.

— Нельзя, — прошипел он прямо в ухо. — Съешь что-нибудь здесь, и навсегда здесь останешься.

Саша с сожалением отвёл взгляд от еды и продолжил путь.

Его взгляд упал на лавку, в которой продавали редкие компоненты для химии или, возможно, магии. На полках стояли склянки с мерцающими порошками, сушёные коренья, пучки трав, светящиеся мягким светом. Столько интересных вещей, но первым делом надо было решить вопрос с невидимостью. Подойдя к продавцу — старому лешему с бородой из серого мха, — он спросил:

— Могу ли я вас спросить о товарах?

— Отчего же нет? За спрос денег не берут! — ответил леший, ухмыльнувшись и показав несколько пожелтевших от времени зубов.

— Может ли что-то из ваших товаров сделать меня невидимым для мёртвых?

Леший задумчиво осмотрел Сашу, почесав бок, поросший лишайником.

— Хм, больно ярок. Да ещё и запах живого. Для такого дела зелья мои грубоваты. Ты пойди дальше, в лавку портного, что у старого вяза. Может, он поможет. Кройкой да шитьём тоньше дело делается.

— Спасибо, — поблагодарил Саша и двинулся по улочке дальше.

Улица вилась вверх, словно вдоль склона невидимой горы. По обе стороны стояли разноцветные деревянные терема с затейливой резьбой на столбах, расписными наличниками и коньками на островерхих крышах. Под ногами сновали маленькие, ростом с кошку, лешата, гоняясь за пёстрыми курицами. Воздух гудел от разноязычного гомона, шипения жаровен и стука молотков местных мастеров. Деревянный помост под ногами Саши сменился грубо отёсанными каменными ступенями, ведущими ещё выше. Там вдалеке, вверху, теперь это стало видно, они упирались в огромный, тёмный терем без единого окна. Его стены были сложены из почерневших от времени брёвен, а высокая острая крыша уходила в темноту. От него веяло непередаваемой древностью. Разглядев его, Саша искренне понадеялся, что ему не придётся туда идти. Терем выглядел не очень гостеприимно.

С интересом миновав лавку с вывеской «оружейный магазинъ», Саша наконец подошёл к нужной мастерской. На вывеске, вырезанной из дерева, красовались ножницы и катушка ниток, а также гордая надпись. «Крестьян Поппе Федоров, придворный портной». Ниже слева и справа от входа также было написано «Плюшъ, бархатъ, шелковыя и заморския ткани лутшаго фасону, пошивъ подъ любую фигуру».

Саша уже собрался войти, но тут из-за угла высыпала ватага маленьких существ — лешата в лохматых шапках и пара маленьких фей с блестящими крыльями. Они окружили вход в мастерскую и запрыгали, выкрикивая дразнилку:

«Поппе Поппе, где твой шляппе?

Улетела и в репей.

Обмануть он рад любого,

глупый, жадный лиходей».

Из дверей вылетел разъярённый портной. Размахивая длинными руками, он разогнал детей.

— Ах вы поганцы! Я вам покажу шляпу! Кыш отсюда! — зашипел он.

Дети с визгом рассыпались в стороны, мгновенно исчезнув в переулках.

Поппе проводил их взглядом. Лицо его напоминало старое, сморщенное яблоко. Он поправил свой костюм, представлявший собой некий инкруаябль, сшитый из разноцветных фрагментов тканей и лент, настолько ярких, что было не полностью понятно, что же это. Безвкусица или стиль настолько новый, что распознать его с первого взгляда для обывателя было слишком трудно. Глаза, маленькие и блестящие, как булавки, уставились на Сашу. Видимо, когда-то он был человеком. Но с тех пор прошло столько времени, что он стал чем-то другим, нежели обычным призраком.

— О-о, — проскрипел он. — Новый гость. Не местный. Такой… яркий. — Он оценивающе оглядел Сашу с головы до ног, задержав взгляд на бездонной сумке.

— Крестьян Поппе, если не ошибаюсь?

— Он самый. Императорского двора портной.

— Возможно, вы сможете мне помочь. К сожалению, мёртвые видят меня издалека. Мне же хотелось бы стать для них если не невидимым, то хотя бы малозаметным.

— Хе-хе, понятное желание. Могу, могу сделать так, что никто больше тебя не заметит, если ты сам этого не захочешь. Для того у меня есть ткани. Очень редкие. Ценные!

— Из чего вы делаете эти ткани? — не удержался Саша.

Портной снова хихикнул.

— Из чего? Паутина, в которую никто не попался. Серебро с зеркал, в которые никто не смотрелся? А может быть, пыль с книг, которые никто не прочитал? Или пепел писем, которые не были отправлены? Кто знает, кто знает, хе-хе. Секрет! Если рассказать секрет, то какая же будет ему цена? — Он на секунду нахмурился, и его лицо стало похоже на смятый носовой платок. — Могу и продать, но цена будет большая. Не знаю, сможешь ли заплатить? — Он ещё раз оглядел Сашу.

— Нет, это не нужно, — поспешно ответил тот, мысленно ругая себя за любопытство. В этом месте оно могло стоить дороже серебра.

— Пу-пу-пу, — разочарованно проговорил Портной. — Жаль. Но если только одежда, тогда цена невелика. Отслужи день в моей мастерской, и мы в расчёте. А как служба твоя закончится, одежда готова и будет.

Саша заколебался. Все истории, все сказки и предостережения подсказывали ему, что здесь есть подвох. Работа на таких существ никогда не ограничивалась объявленным сроком.

— А какая работа?

— Работа обычная. Тут прибрать, там отсортировать. Ничего страшного. Сделать только некому. Работников мало.

В это время кот, сидевший на Сашином плече, наклонился так близко, что усы щекотали ухо.

— Соглашайся, — прошипел он едва слышно. — Я тебе помогу.

Саша вздохнул.

— Хорошо, — сказал он, глядя в блестящие, как булавки, глаза Портного. — Один день.

Глава 10. Три простых задания.

— Договорились, — кивнул Крестьян Поппе. — За мной.

Он развернулся, взмахнув хвостами своего пёстрого инкруаябля, и прошёл вглубь лавки, указав Саше следовать за собой. Проход между стеллажами, забитыми тканями, оказался узким и тёмным. Но как только они миновали тяжёлую портьеру из выцветшего бархата, пространство вокруг неожиданно раздалось вширь и ввысь.

Саша остановился, осматриваясь. Они стояли в большом деревянном зале. Высокие резные столбы поддерживали потолок, расписанный узорами — цветами, деревьями, зверями с человеческими лицами. Стены были обиты тканью, а по вощёному дощатому полу, отполированному до блеска бесчисленными шагами, сновали работники. Вернее, призраки работников.

Их было несколько десятков. Полупрозрачные, блёклые фигуры в простой одежде разных эпох. Одни сидели за длинными столами, и их руки — у некоторых совсем почти невидимые, у других чуть плотные — двигаясь как будто в такт слышной только им музыке, сшивали, вышивали, подшивали. Горы разноцветной ткани и готовой одежды лежали рядом. Другие призраки, такие же безликие и молчаливые, ходили между рядами, забирали готовую одежду и приносили новые материалы. Тихий шорох ткани, звон ножниц и стрекотание швейных машинок заполняли собой всё пространство вокруг.

— Мой цех, — произнёс Поппе. Затем, посмотрев на работников, резко гаркнул: — А ну поторапливайтесь! Работать, лодыри! — Затем посмотрел на Сашу. — Но для работы здесь нужна компетенция, а для тебя у меня есть другая работёнка.

Поппе подвёл Александра к призраку, сидевшему чуть в стороне за старинной швейной машинкой. Призрак в чёрной одежде с длинными седыми волосами двигался не торопясь, плавно и сосредоточенно.

— Бриззак! — резко окликнул Поппе. — Тебе подопечный.

Призрак поднял взгляд.

— Надолго? — спросил он задумчиво.

— На один день, — медленно проговорил портной, и уголки его губ поползли вверх в ухмылке.

Бриззак лишь тихо вздохнул.

— Опять?

— Не твоё дело, — отрезал Поппе. — Твоё дело — шить.

Поппе высокомерно посмотрел на Бриззака.

— Когда-то он был талантлив. Почти так же, как я, но, конечно, не настолько. До такого гения ему всегда было далеко.

Он провёл Сашу ко входу в чулан в конце помещения и указал на огромный мешок, стоящий посреди него.

Обычный мешок, но размером он был с целую повозку, а может, и больше. Он занимал собой почти весь чулан, туго набитый, тяжёлый. Из его чуть развязанного горла тонкой, переливающейся всеми цветами струйкой высыпался на пол бисер. Миллионы, миллиарды крошечных стеклянных бусин всех мыслимых и немыслимых оттенков были перемешаны в одно невообразимое, сверкающее месиво.

— Вот, — сказал Крестьян Поппе. — Задача простая. Разобрать бисер по цветам. Дел на пару часов. Сделаешь, да спи, отдыхай, жди следующей работы.

Саша молча смотрел на эту гору. На пару часов? Даже если бы у него было десять пар рук и пара лет… Он медленно наклонился, зачерпнул пригоршню. Стекляшки блестели, переливаясь в слабом свете. Каждая — меньше булавочной головки. Глупая, бессмысленная, невыполнимая задача.

— Спорю, здесь нет двух бусин одного оттенка, — хрипло проговорил Саша.

Портной усмехнулся и, развернувшись, вышел, оставив Сашу наедине с сияющим кошмаром.

Саша опустился на пол рядом с разлившейся рекой бисера, взял ещё одну пригоршню и печально начал перебирать крошечные шарики, пытаясь отделить голубые от синих, красные от алых. Работа была гипнотизирующе монотонной и абсолютно безнадёжной.

— Дааа, — раздался вдруг знакомый голос. Кот, про которого Саша уже и забыл, сидел теперь на вершине мешка, как на троне, и вылизывал лапу. — Но ты не горюй. С этим заданием мы справимся в два счёта. Мне только нужно кое с кем переговорить.

— С кем? — мрачно спросил Саша, не отрываясь от бисера. — С богом времени?

— Нет, — кот грациозно спрыгнул вниз, раскидав бисер по полу. — Со специалистами. Ты пока… продолжай в том же духе.

И, вильнув хвостом, он юркнул в щель между стеной и огромным мешком, растворившись в полутьме чулана.

Саша вздохнул и снова опустил взгляд на бесконечное, сверкающее море в своих ладонях. Он мысленно прикидывал, сколько лет ему понадобится, чтобы выполнить условие. Десять? Сто? Возможно, портной на это и рассчитывал — получить ещё одного призрачного работника.

Саша перебирал, собирал, отбирал. Стоя, сидя, лёжа на полу, на мешке, прислонившись к мешку спиной. От монотонной работы с блестящими бусинами в глазах у него начинало рябить.

Примерно через час он услышал тихий писк. Опустив взгляд, он увидел у своей ноги трёх мышей. Они сидели в ряд, умывая усики передними лапками, и смотрели на него чёрными бусинками-глазками. Одна из них, серая и усатая, пискнула снова, и Саша, к своему удивлению, разобрал слова:

— Страшный Повелитель мышей приказал явиться. Говорит, нужно бисер перебрать. Вот мы и пришли.

— Страшный… — Саша медленно перевёл взгляд на пустую щель, куда исчез кот. — Понятно. Но вас же всего трое. Даже с вашей помощью это…

Он не договорил. Писк послышался снова, в этот раз со всех сторон. Из-под стены, из щелей в полу, из самой груды бисера стали появляться мыши. Десятки. Сотни. Серые, рыжие, чёрные, пёстрые. Они высыпали из всех щелей. В считанные мгновения весь пол чулана оказался покрыт ими.

— Мы не трое, — поправила его серая мышь, теперь уже с достоинством. — Мы — легион. Работа будет сделана.

И работа закипела. Мыши рассыпались по бисерной горе, хватая и растаскивая бусины. Они перебирали и сортировали с непостижимой скоростью и слаженностью, будто делали это всю свою жизнь. Одни тащили голубые бусины в левый угол, другие — красные в правый. Третьи волокли мешки для бусин.

Саша наблюдал за этим несколько минут, заворожённый и слегка потрясённый масштабом «помощи». Потом медленно поднялся, отряхнул с колен прилипшие бусины и, стараясь не наступить на маленьких работников, выбрался из чулана. Выйдя, он потянулся, разминая затёкшие руки и спину. Призрачные работники, не обращая на него внимания, продолжали свой монотонный труд. Он прошёл между ними, миновал главный зал и вышел в соседнее помещение.

Там в ряд стояли десятки деревянных манекенов — мужских и женских силуэтов, с разными фигурами. Работники-призраки натягивали на них готовые костюмы, замирали на секунду, будто прислушиваясь к чему-то, а затем одежда на манекенах бесследно исчезала, и процесс повторялся с новым нарядом. Похоже, это было нечто вроде примерочной.

Что-то подсказывало Саше, что Крестьян Поппе не появится раньше, чем через час. В этом месте всё подчинялось каким-то неписаным правилам, известным лишь его обитателям. Теоретически Саша знал о них — по книгам. Но на практике он даже не всегда понимал, в какой момент включалось то или иное правило. Тут мог помочь только опыт, которого у него не было.

Саша поднялся по скрипучей деревянной лестнице и оказался на узкой галерее второго этажа. Открыв дверь, вышел на гульбище - деревянный балкон подк крышей терема. Облокотившись на перила, осмотрелся вокруг. Сверху было видно, что город состоял не из одной улицы. Скорее она была как Невский проспект в Санкт-Петербурге. Центральной артерией города. Однако разноцветные и потемневшие от времени терема и домики, большие и маленькие, со шпилями и коньками, уходили далеко, постепенно теряясь в темноте. Самым большим всё же был огромный терем на холме. Без окон, тёмный, огромный. Он один был как значительная часть города. Небольшая птичка, прилетев, уселась на перила недалеко от него, крутя головой.

— Привет, — сказал Саша. — Если ты думаешь раздобыть еды, то у меня нет ничего.

— Кик, еду я и сама себе раздобуду. На тебя прилетела посмотреть.

— Как же ты здесь раздобудешь еды, ведь живым нельзя здесь есть?

— Кик, у всякого своя сноровка! — пропищала птичка тонким голоском.

— Скажи-ка мне, птичка, кто в том тереме живёт?

— Может, живёт. А может, и нет. Кик. А может, и то и другое.

Птичка моргнула и, вспорхнув, улетела. «Если здесь живут птицы, значит, там в темноте может быть и лес, просто я его не вижу? Может быть, там целый мир, которого я не вижу? Я ведь просто гость здесь».

Саша зашёл обратно в дом и спустился с лестницы. Возвратясь к двери, он услышал угрожающий голос кота и множество писклявых, перебивающих друг друга голосков.

— …И это вы называете сортировкой?! — подвывал кот. — Я сказал — по цветам! А вот эти два мешка — одинаковые! Вы что, слепые?

Саша приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Десятка полтора мешков с разноцветным бисером стояли по всей кладовке. Кот, раздражённо подёргивая хвостом, расхаживал вокруг одного из мешков. Перед ним, сбившись в серую дрожащую кучку, сидели мыши.

— О, великий усатый Повелитель! — запищала одна из них. — Мы сортировали по цветам! Но мы видим ультрафиолет! А благородные кошки, как известно, его не различают! В ультрафиолетовом спектре эти бусины абсолютно разные! Мы просто… углубили классификацию!

Кот прищурил свои янтарные глаза.

— То есть, — произнёс он ледяным тоном, — наглая мышь хочет сказать, что её зрение… лучше, чем у благородного кота?

— Нет-нет-нет! — закричали мыши. Одна маленькая мышка рядом с Сашей заплакала от страха. — Это просто… особенность восприятия!

— Особенность восприятия? Всем известно, что благородные кошки обладают трихроматическим зрением, в отличие от вас, серых недоразумений! Ваше зрение дихроматическое!

— Это так, о ужасающий кот! Наши глаза видят хуже, чем кошачьи, от взгляда кота невозможно скрыться даже в полной темноте! Мы исправим! Сейчас же пересортируем по видимым благородному коту параметрам!

— Ладно, оставьте так, — успокоился кот. — Но чтобы я больше такого не повторялось!

Мыши ринулись исполнять приказ, подбирая с пола последние бусинки. Кот, удовлетворённо фыркнув, повернул голову и встретился взглядом с Сашей.

— Управленческие вопросы, — с достоинством произнёс кот. — Всё под контролем.

Тем временем сзади послышались неторопливые шаги. В дверном проёме появилась цветастая фигура Крестьяна Поппе. Он медленно приближался к Саше, слегка приплясывая и подняв одну бровь в немом вопросе, полный самодовольства. Однако, едва он переступил порог тесной каморки, вся его уверенность исчезла. Дар речи оставил его, а снисходительная ухмылка на лице застыла и медленно поползла вниз. Очевидно, он никак не рассчитывал на подобный исход. Его изумлённый взгляд забегал по рядам холщовых мешков, туго набитых и безупречно расставленных, где каждая бусина была на своём месте.

— Эээ, да, эээ… — наконец выдавил он, судорожно пытаясь вернуть себе уверенность. Он выпрямился и снова поднял острый подбородок вверх. — Хм, допустим, с сортировкой ты справился. Удивительно, но факт, — проскрипел он, и в голосе его явственно звучали нотки досады. — Но настоящее мастерство требует гибкости ума и точности рук.

Поппе отошёл и через несколько минут вернулся, держа в руках пятно темноты. Без лишних слов он развернул его, показав Александру плащ из ткани глубокого чёрного цвета, больше напоминавшего ночное небо. На плече зияла прореха.

— Видишь? — ткнул он пальцем в дыру. — Зашей. Иголки, нитки — всё возьми у Бриззака. Шов должен быть ровным и крепким. Больше от тебя ничего не нужно.

Он бросил плащ Саше на колени и, развернувшись, ушёл обратно ко входу в магазин. Саша осторожно взял плащ в руки. Ткань была необычайно тонкой и прохладной, словно сотканной из темноты. Взяв иглу и чёрную нитку, он попытался аккуратно сшить края прорехи у капюшона. Но едва остриё коснулось поверхности, игла с ниткой нырнули в материю и вышли с обратной стороны, не оставив ни малейшего следа.

— Из чего же он сделан? — удивлённо пробормотал Саша, глядя на неподдающуюся материю.

Он снова провёл ладонью по ткани, затем закрыл глаза. Да, это и правда была необычная материя. Под пальцами оживали ощущения: зимняя стужа, темнота, покой. Чувствовался почти осязаемый холодок снежинок, касающихся лица. Если подумать, весь подземный Петербург, Навь, соткан из чьих-то забытых воспоминаний и снов. Любой здешний обитатель, любой призрак, наверное, мог бы сшить подобную ткань — был бы под рукой нужный инструмент и подходящая нить. В конце концов, разница между сном и воспоминанием не так уж и велика.

Решив проверить свою догадку, Саша подошёл к Бриззаку.

— Это плащ из снов. Помогите заштопать, — тихо попросил Саша, протягивая плащ.

Призрак молча поднял руку. Над его ладонью воздух задрожал, сгустился, и в нём, блеснув, проступила длинная, тёмная игла. Рядом с ней появилась и, вдевшись в ушко, закрутилась чёрная нить.

— Нить из моего самого холодного воспоминания, — без интонации произнёс призрак. Его пальцы, быстрые и умелые, забегали над тканью, сшивая прореху. Он работал с отточенной веками сноровкой. Игла летала, вплетая холодную нить воспоминаний в края прорехи. На мгновение показалось — получилось. Шов лёг ровно и прочно.

— Готово, — сказал Бриззак, передавая плащ.

Но едва Саша взял плащ обратно в руки, как прореха с тихим звуком, похожим на вздох, разошлась. Тёмная нить рассыпалась в воздухе, превратившись в горстку синих, угасающих искр.

Призрак молча покачал головой, глядя на свои полупрозрачные пальцы.

— Не сшить, — наконец произнёс он. — Ткань легка, как воздух, но тяжела, как прожитая жизнь. Это плащ богини. Моих воспоминаний не хватит. Они померкли. Поблекли. Ослабели.

Он посмотрел прямо на Сашу.

— Может, воспоминания живого могли бы. Они ярче, сильнее.

Саша молча взял плащ и вернулся в каморку. Он сидел на полу, разглядывая непокорную ткань. Что может быть прочнее воспоминаний призрака? Воспоминания живого? Но как сделать из них нить?

Рука сама потянулась к внутреннему карману пиджака. Пальцы нащупали гладкое дерево — Веретено. Он вытащил его.

Саша закрыл глаза, отыскивая в памяти подходящее воспоминание. Что-то простое, но яркое. Оно нашлось само: одна из ночных прогулок по заснеженному Невскому. Огромная, почти нереальная луна, висящая над крышами. Тишина, нарушаемая только скрипом снега под ногами, пустые улицы. Ощущение безмятежного одиночества, того, что можно почувствовать только в опустевшем заснеженном городе.

Веретено в его руке дрогнуло и начало медленно вращаться. Из ничего, из воздуха вокруг его пальцев, потянулась тончайшая нить. Она светилась холодным серебристым светом, точно луч лунного света, спрядённый в волокно.

Не теряя времени, Саша с серебряной нитью вернулся к Бриззаку.

— Попробуйте эту, — сказал он, протягивая нить.

Призрак прикоснулся к нити прозрачными пальцами, затем кивнул. На его вытянутом, печальном лице мелькнуло что-то вроде удивления. На этот раз его движения были ещё более уверенными. Серебряная игла вплетала лунную нить в ткань. Шов ложился ровно и накрепко, не расползаясь. Но когда последний стежок на прорехе был сделан, Бриззак не остановился. Его рука с иглой вырисовывала замысловатый узор — и ровный шов превратился в небольшую, изящно вышитую звезду. Она светилась тем же приглушённым серебристым светом.

Бриззак окинул взглядом плащ и принялся вышивать дальше. Звезда за звездой, точка за точкой — крошечные серебряные созвездия загорались на чёрном поле ткани тут и там. Он работал быстро, почти не глядя, будто этот узор давно существовал у него в воображении.

Он использовал всю нить до сантиметра, а когда нить закончилась, Бриззак отложил иглу и протянул готовый плащ, сияющий серебряными звёздами, Саше.

— Неплохо, — оценивающе произнёс кот, всё это время сидевший рядом. — Теперь хоть смотреть есть на что.

Саша с удивлением смотрел на плащ, расшитый звёздами.

— Мне интересно, как ты собирался решить такую задачку, когда говорил мне соглашаться на испытания Поппе? — спросил он кота.

— Я собирался заставить мышей.

— То есть ты советовал мне соглашаться, надеясь, что всё сделают мыши?

— Нет, я не надеялся, я был уверен, что всё сделают мыши.

В этот момент в зал вплыл, приплясывая на ходу, Поппе. В своём разноцветном наряде он был похож на взъерошенного, злобного попугая. Его длинный ноготь методично постукивал по стеклу наручных часов.

— Время-время-время, птичка, — запел он сладким, ядовитым голосом. — Покажи, что вышло из твоих…

Он замолчал на полуслове. Его взгляд упал на плащ в руках Саши. Самодовольное выражение с его лица сползло, сменившись шоком, а затем яростью.

— Что… что это? — прошипел он, делая шаг вперёд.

Поппе выхватил плащ из рук Саши и растянул его перед собой. Его глаза, широко раскрытые, бегали по серебряным звёздам.

— Ты… ты испортил его! — его голос сорвался на визгливый крик. — Осквернил! Кто позволил?!

Он судорожно вцепился в одну из звёзд, пытаясь подцепить её ногтем и оторвать. Но нить, спрядённая из лунного света, не поддавалась. Он царапал ткань, тянул, пытался разорвать полотно — плащ оставался невредимым, звёзды на ткани насмешливо поблёскивали.

— Проклятье! — завопил Поппе, отшвырнув плащ. — Морена не пощадит нас! Она увидит эти… эти кляксы! Она уничтожит нас!

Он резко обернулся к Саше, и на его лице появилась широкая, истеричная улыбка, больше похожая на оскал.

— Знаю! Знаю, что сделаю! — он почти прыгал от возбуждения. — Я отправлю к ней тебя. Да! Ты сам отнесёшь ей этот плащ. Ты всё и объяснишь. И весь её гнев, — Поппе с наслаждением растянул слова, — обрушится на тебя. Как здорово! Как гениально я придумал! Не зря я всегда говорил, что я гений.

Он захохотал, высоко и неуверенно, а затем, вытирая слезу со щеки, добавил уже почти шёпотом:

— Собирайся. Пошевеливайся. Морена ждёт свой плащ. Дорогу сам найдёшь, прямо в гору, к самому высокому терему! Не потеряешься!

Расхохотавшись, Поппе ушёл.

Бриззак опустил голову и снова принялся за работу, но Саше показалось, что на его бледном лице на секунду промелькнула едва заметная, тонкая улыбка.

Конечно, было трудно представить, понравится ли богине её обновлённый наряд. Но отступать было некуда. Что ж, раз уж так вышло — надо идти до конца.

Он вышел на улицу города волшебного народца, держа в руках плащ, посмотрел на терем, возвышавшийся над городом, и направился к нему. Сперва улица, петляя, вела вверх мимо нарядных, почти игрушечных домиков с затейливой резьбой и яркими ставнями. Здесь, видимо, жили самые зажиточные или самые древние из волшебного народца. Но чем выше он поднимался, тем сильнее становился холод, пробиравший до костей. Домики стали редеть, их краски — тускнеть. Вот уже они стоят позади, тёмные и безмолвные, будто вымершие.

Дальше была лишь узкая, выложенная грубым камнем тропа, вившаяся по голому склону. Ледяной ветер, которого не было внизу, завывал здесь протяжными голосами. Свет фонарей города остался где-то далеко внизу. Здесь же царила кромешная тьма, нарушаемая лишь призрачным свечением звёзд на плаще, который он крепко держал в руках.

Кот, сидевший у него на плече, прижался к шее, забравшись под воротник.

— Надо было всё-таки съесть пару мышей, — проворчал он, его усы дрожали от холода. — А то как-то пусто, что в животе, что на душе.

Саша промолчал. Он смотрел на терем, который по мере приближения рос, закрывая собой всё. Вблизи он казался не просто большим, а огромным. В стене, сложенной из стволов вековых деревьев, почерневших от времени, не было ни окон, ни видимых дверей. Стена уходила ввысь, туда, где прямо из крыши терема росли ветви такого же огромного дерева.

Последние шаги по каменной тропе прозвучали особенно громко в этой мёртвой тишине. Саша стоял у подножия чёрной стены. Ни звонка, ни колотушки, ни сторожа. Только он, кот, да плащ в руках. Двери не наблюдалось. Возможно, вход здесь был иного свойства — например, некая граница между мирами. И чтобы её пересечь, требовалось произнести правильное слово или произвести действие.

«Или можно просто попросить, — решил Саша. — Вежливость ценится везде».

Он прокашлялся и громким голосом произнёс, обращаясь к чёрной громаде:

— Александр Ковров и его спутник. Мы принесли плащ для многоуважаемой Морены. Работа выполнена.

Воздух вокруг Саши сгустился. Он почувствовал, как камень уходит из-под ног, кот, подлетев вверх, схватился за воротник когтями. Мир совершил вокруг него плавный, бесшумный оборот. Когда ощущение движения прекратилось, он стоял уже внутри.

Внезапно его обступили тепло, мягкий свет и музыка. Какой-то лёгкий джаз, щелчки и шипение винила. «Неужели виниловый проигрыватель?» — с изумлением подумал Саша.

Гигантский снаружи терем внутри оказался вовсе не огромным, а просторной, очень уютной гостиной. Тёплые деревянные стены, мягкие ковры, диваны, заваленные пледами. В центре помещения висела люстра, в которой мерцали живые, похожие на светлячков огоньки. Проигрыватель в углу, скорее всего, работал на энергии воспоминаний.

Одна из стен была живой: переплетение древних ветвей, покрытых бархатным мхом и изумрудной листвой.

— Здравствуйте? — неуверенно произнёс Саша.

— Пять минут! Подождите! — донёсся сверху молодой, слегка взволнованный женский голос.

С лестницы спустилась женщина. На вид — лет тридцать, с бледным, как лунный свет, лицом и чёрными, длинными волосами. Она была одета в огромный чёрный свитер, в котором, казалось, могла бы утонуть целиком.

— Простите, — сказала она, подходя. — Вечно что-то теряю в этих хоромах. К тому же гости у меня бывают нечасто.

Она взяла плащ из рук Саши, развернула его. Её серые глаза скользнули по серебряным созвездиям.

— О… — выдохнула она, и в её голосе прозвучало неподдельное восхищение. — Это же прекрасно! Совсем иное настроение. Мне нравится.

Она аккуратно повесила плащ на спинку дивана и обернулась к Саше.

— Надо будет отправить Поппе ещё пару вещей на переделку в этом стиле. А вы будете кофе? Или, может быть, чай? У меня, к сожалению, совсем немного, я не знаю, где его тут доставать. — Она взмахнула рукой в сторону стены. — Волшебный народец, едва завидев меня, разбегается во все стороны. Не успеваю даже спросить.

Саша, всё ещё слегка ошеломлённый контрастом между ожиданием и увиденным, кивнул.

— Я бы не отказался, но, насколько мне известно, если я съем что-либо в этом месте, то навсегда здесь останусь.

— У волшебного народца свои правила, у меня свои.

— Почему они вас боятся? — спросил он.

Морена посмотрела на него с лёгкой грустью.

— Потому что я — богиня зимы и смерти. Я — конец пути для всего живого. А они — жизнь. Шумная, неугомонная, тёплая. Мой вид для них ужасен. Это всё равно что живой человек увидел бы свою собственную смерть. Очень пугающе! — добавила она, округлив глаза.

Затем вздохнула и с надеждой посмотрела на Сашу.

— Но вы-то… вы уже по ту сторону. Вернее, где-то посередине. — Она посмотрела на него, прищурившись. — На самом деле не понимаю, что с вами не так. Вы определённо мертвы, но, может быть, и живы.

— Это моя беда. Мёртвые видят меня, как только я появляюсь рядом, мне не скрыться от их внимания. В мире живых я при этом почти бесплотный призрак.

— Это очень необычно. И кот ваш тоже необычный. Но симпатичный. Можете, кстати, его отпустить. Можете даже его здесь оставить, если хотите. Я была бы рада его компании.

Кот, до этого момента сидевший настороженно, наконец расслабился. Он спрыгнул с плеча Саши, приземлился на спинку дивана и, сделав несколько кругов, устроился на пледе, рядом с гамбургской печью, покрытой изразцами.

— Благодарю за гостеприимство, но я останусь со своим двуногим, — заявил он, прикрывая глаза. — Он без меня как без лап.

— Жаль, — Морена с лёгкой улыбкой посмотрела на красного кота. — Здесь бывает очень одиноко. Тишина иногда звенит в ушах. Музыка и свет — это хорошо, раньше не было и этого, но с ними не поговоришь. — Она обернулась к Саше. — Кстати, как зовут вашего рыжего защитника?

Саша замер, застигнутый врасплох.

— Знаете, я как-то… не подумал об этом, — с лёгким смущением признался он. — Он всегда был просто… Котом.

С пледа донёсся фыркающий звук. Кот приоткрыл один глаз.

— Я просто кот. Универсально, лаконично и не обязывает к сантиментам. Но если уж вам неймётся давать имена, — он потянулся, демонстрируя когти, — то учтите: я терпеть не могу уменьшительно-ласкательных. Имя должно быть достойным.

— Я не мастер придумывать имена. Может быть… Б… Бе… Бимболо?

Кот уставился на Сашу.

— Я лучше останусь просто котом.

— Тогда… Ферр! Феррум. Оксиды железа — это то, что делает глину красной.

— Ферр. Немного инфернально. Но мне подходит.

— Отлично! — просияла Морена, и её бледное лицо на миг озарилось тёплым, живым светом. — Встречайте: Ферр, огненный дух красной глины. — Она сделала лёгкий полупоклон в сторону кота, который снисходительно кивнул в ответ.

Но затем её лицо снова стало серьёзным. Она повернулась к Саше.

— Но, может быть, вы могли бы помочь с другим. Совсем простым делом, — она запнулась, подбирая слова. — Если будете где-то рядом… не могли бы вы принести немного кофе? Или чаю? Я бы и сама купила, но в городе… — Морена смущённо пожала плечами. — Меня там знают. И когда я появляюсь, люди… ну, они не остаются поболтать. А кричать вдогонку, что я всего лишь за пачкой кофе, как-то неловко.

— Постараюсь, — сказал он твёрдо. — Тем более, я как раз знаю пару мест, где можно найти хороший кофе. Даже… особенный. Одно — на Стрелке, у Ростральных колонн, там можно купить самый разный чай, прямиком из Китая. Другое — у планетария, там ещё зоопарк рядом. Там есть одна кофейня, где могут видеть таких, как я.

Морена слушала, широко раскрыв глаза, будто он рассказывал о диковинных заморских странах.

— В городе… — прошептала она. — Я… я не спускалась туда уже давно.

— Не беспокойтесь. Как-нибудь, при случае, завезу вам.

На лице богини зимы и смерти расцвела улыбка, так что Саше показалось, в комнате потеплело на несколько градусов. Даже огоньки в люстре замерцали веселее.

— Вы были бы… настоящим спасителем, — сказала она с искренней радостью. — Подумать только — кофе утром, чай вечером. Как у людей. Я не могу выйти в город просто так. Я бываю там, только когда приходит моё время. Когда умирает очень много людей. Не по моей вине — я просто должна быть там. Это было давно.

Она замолчала, и в тишине комнаты казалось, слышно, как тихо потрескивают поленья в камине.

— Я думаю, что вы определённо живы. У меня есть опыт в этом. И вы светитесь для них, как костёр в тёмном лесу. Погасить этот огонь нельзя, не причинив вам вреда. Но его можно укрыть. Спрятать под слоем инея.

Она подняла руку, не касаясь Саши, и медленно провела ладонью в воздухе перед его лицом. От её движения потянулась струйка морозного воздуха, и на ресницах Саши осели крошечные кристаллики.

— Это моё дыхание, — прошептала Морена. — Дыхание зимы, которое я оставляю на стёклах, когда смотрю в окна. Оно скроет жар вашей жизни под холодным саваном забытья. Мёртвые увидят вас теперь только тогда, когда вы сами захотите быть увиденным. Для этого вам нужно будет вдохнуть полной грудью.

Она опустила руку. Саша моргнул, и иней с ресниц растаял, не оставив и следа.

— Благодарю вас, — сказал он, слегка склонив голову.

— Не благодарите. А теперь, пожалуйста, уходите. Ваши голоса уже начинают путаться в моей голове с моими мыслями. Я не привыкла к долгим разговорам. Но перед этим. Возьмите эту карту. Её нарисовал один художник.

Она протянула ему карту со своим портретом.

— Кажется, я знаю этого художника, — с удивлением сказал Саша.

— Я открою вам.

Ферр прыгнул Саше на плечо. Они снова приподнялись над землёй, мир совершил оборот вокруг них, и Саша оказался на каменной дорожке перед теремом.

Саша посмотрел на карту. Морена была изображена в виде абсолютно чёрного контура, заполненного серебряными звёздами. Видимо, Пиг, пытаясь изобразить богиню смерти, так понял её природу. Спустившись к городку, Саша направился в лавку портного. Поппе сидел за прилавком, что-то строча пером в огромной книге. Увидев Сашу, он замер, и перо выпало у него из пальцев, оставив на странице кляксу.

— Ты… — выдавил он.

— Я отработал день, — сказал Саша спокойным голосом. — Выполнил три задания. Перебрал бисер. Починил плащ. Отнёс его Морене. Вы должны мне плащ, который скроет меня от мёртвых. Таков был уговор.

Растерянность на лице Поппе сменилась злой решимостью.

— Какой ещё уговор! Ничего не знаю! — крикнул он, вскакивая из-за стола. — Убирайся!

— И не подумаю, — холодно парировал Саша. — Договор был. И если вы его нарушаете, то платите неустойку.

Из-за портьеры, не спеша, вышел Бриззак. Его прозрачные руки были сложены на груди.

— Я являюсь свидетелем. Это был обязательный магический договор.

— Да вы сговорились! — завизжал Поппе. — Он же испортил плащ Морены! Она нас уничтожит!

— Ей понравилось, — коротко бросил Саша.

Поппе забормотал, отступая к стеллажам:

— Уговор… это было… фигурально! Поэтическая метафора! Такой плащ сделать невозможно! Он противоречит природе! Ты же сам, призрак, должен понимать!

Он попытался улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса.

— Обязательный договор будет разорван, — безразлично констатировал Бриззак. — И разорвёт тебя, если условия не выполнены.

В глазах Поппе промелькнуло осознание провала.

— Такого плаща… нет, — прошипел он уже без надежды. — Я… я просто хотел, чтобы ты остался здесь и работал на меня. Что в этом плохого? Мне просто нужны были деньги! У меня не хватает работников, они всё время исчезают. Проклятые ничтожества! Я не думал, что…

— Что я справлюсь? — Саша сделал шаг вперёд.

На его плече зашипел Ферр. Шерсть на загривке встала дыбом, в янтарных глазах заплясали искры.

Поппе, глядя на кота, съёжился окончательно. Он беспомощно обвёл взглядом лавку — стеллажи, непроницаемое лицо Бриззака, Сашу.

— Хорошо… — сдавленно выдавил он злобным голосом. — Хорошо! Чего ты хочешь? Моего золота?

— Чего я могу требовать? — обратился Саша к Бриззаку.

— Всего, что вы сочтёте достойной заменой, — пожал тот прозрачными плечами. — Договор утратит силу лишь тогда, когда вы сами признаете воздаяние достаточным. Такова его природа.

— Тогда я требую расторжения всех договоров, которыми ты когда-либо опутал людей, существ или животных.

— Нет! — зашипел Поппе. — Не имеешь права!

— Имею, — спокойно сказал Саша. — Бриззак тоже свободен. Или так, или прощайся со своей загробной жизнью.

На запястьях Бриззака проявились магические кандалы. Распавшись на части, они с лязгом спали с его запястий. Его спина выпрямилась, он вырос почти до самого потолка мастерской. Подойдя к Поппе, сжавшемуся и как будто уменьшившемуся в размерах, он произнёс, и голос его звучал как раскат грома:

— Убирайся из моей мастерской.

— Она моя! — взвизгнул Поппе, трясясь от ярости и страха. Его и без того длинное лицо с крючковатым носом вытягивалось на глазах.

— Нет, — прогремел Бриззак. — Ты — мошенник.

Из глаз Бриззака ударили две ослепительные молнии. Поппе вскрикнул, закрыл стремительно зарастающее серой шерстью лицо руками и в панике бросился к выходу, споткнулся о порог и упал. Яркий костюм остался лежать на полу, на улицу выкатилась огромная серая крыса.

— Мошенники! — донёсся её исступлённый крик. — Всё это моё! Здесь написано моё имя!

Крыса сжала кулачок на маленькой лапе и трясла им перед входом, пытаясь другой лапой вытащить свой костюм.

— Ты, плут, украл не только мастерскую, но и своё имя вместе с лицом. Беги, пока расплата не настигла тебя, — произнёс Бриззак, выкинул за дверь костюм из лоскутов и закрыл дверь. Он обернулся к Саше, уменьшившись почти до обычных размеров. На его лице появилось новое выражение уверенности. Он больше не был сгорбленным призраком у швейной машинки — его взгляд приобрёл спокойную силу.

— Ну вот и всё. Мошенник изгнан. Примите мою глубочайшую благодарность, Александр. Если бы не вы, я так и остался бы вечным должником в собственной мастерской.

— Он был просто крысой? И вы тоже были связаны с ним договором? — спросил Саша.

Бриззак кивнул.

— Увы, да. Я, подобно многим, оказался менее проницателен, нежели вы.

— Но теперь вы свободны?

— Свободен, — подтвердил Бриззак. — Как и все прочие работники. Вольны они остаться здесь, в моей мастерской, на условиях честных, либо отправиться в иной путь, если им хватит на это сил. Что же до моего долга перед вами… Едва ли можно оплатить его златом.

— Если вы не против, — Саша окинул взглядом бледные, полупрозрачные фигуры призраков, монотонно двигавшиеся по помещению, — я попросил бы вас улучшить условия для тех, кто останется. Некоторые выглядят совсем уж призрачно. Возможно, им нужен отдых. Или достойная плата.

Бриззак на мгновение задумался, его взгляд стал отстранённым.

— В мою бытность о подобных вещах особо не помышляли. Но времена меняются. Да и, познав на себе долю бесправного раба, всякий просвещённый человек, кем бы он ни был прежде, поймёт, что не желает такой участи другим. Я о них позабочусь. Обещаю.

— Что ж, прекрасно, феодализм в очередной раз потерпел поражение, — Саша почувствовал, как наваливается усталость целого дня, проведённого между мирами. — Но, если честно, мне пора. Я ничего не ел уже целые сутки. А здесь, как мне известно, угощаться смертельно опасно.

— Обождите, — Бриззак поднял руку. — Лучше скажу вам это теперь, чем вы узнаете это, очутившись между мирами. Вынужден с прискорбием сообщить, что вы уже мертвы. Ваш свет погас. Возможно, визит к Морене…

Саша глубоко вдохнул.

— О-о! — с изумлением воскликнул Бриззак. — Теперь я вижу. Вы вновь обрели живость на мгновение, но свет ваш снова угасает.

— Плащ мне больше не нужен, — сказал Саша. — Морена помогла мне с этой бедой.

— Морена? Помогла? — Бриззак почтительно приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с лёгким ужасом.

— Да. И в ближайшее время ей снова может понадобиться работа вашей мастерской.

— Мы сделаем всё, что в наших силах. Мастерская стоит здесь уже не одну сотню лет. Но я не могу остаться в долгу, не предложив ничего в знак благодарности.

— Я уже получил то, зачем пришёл. А деньги лучше потратьте на своих работников. Может быть, вам стоит создать артель. Вы удивитесь, на что способны люди, если дать им ощущение смысла жизни.

— Существуют… определённые правила, по которым существует это место. Они старше меня и вас.

Он подошёл к старому дубовому комоду, открыл потайной ящик и извлёк оттуда небольшой свёрток из мягкой замши.

— Примите это. И мою благодарность.

Внутри мешочка звякнули монеты.

Несмотря на голод, Саша вышел из мастерской с хорошим настроением. Городок волшебного народца уже не казался ему чужим и враждебным — теперь в нём был уголок, который он, пусть и косвенно, помог освободить. Он позволил себе не спеша пройтись по лавкам, ощущая непривычную лёгкость: больше не нужно было оглядываться, ведь теперь все видели в нём просто ещё одного призрака.

Сперва он обменял часть золота на необычного вида серебряную монету местной чеканки — большую часть он планировал потом переплавить и использовать для опытов. Затем его, как магнитом, потянуло к лавке алхимика и травника. Здесь, среди банок с мерцающими кореньями и сушёными крыльями светляков, он приобрёл у продавца, больше похожего на огромную лягушку, множество редких реактивов. Зайдя в соседнюю лавку и поприветствовав продавца-лягушку, приподняв воображаемую шляпу — продавец растерянно приподнял свою шапку в ответ, — он, недолго думая, приобрёл карманный астрариум — миниатюрный прибор, показывающий движение звёзд и небесных потоков магической энергии в мире нави. Вещь бесполезная для большинства, но бесценная для учёного-эмпирика. С его помощью Саша планировал изучить поведение луны в мире нави. Подумать только, без угрозы быть пойманным городовым. Десяток книг в старых переплётах отправились в сумку вслед за приборами. Возможно, ему стоило купить и шляпу, настоящую, в конце концов. Впрочем, человеческие шляпы в местных магазинчиках не продавались.

Затем, по настойчивому требованию кота, Саша зашёл в рыбную лавку. Местная рыба выглядела совсем уж странно: прозрачная, светящаяся в темноте, и совсем без глаз. Ферр, принюхавшись, фыркнул:

— Пахнет неправильно. Несъедобно.

Сумка стала заметно тяжелее, а кошелёк — легче. Чувство голода наконец напомнило о себе. Пора было возвращаться. Саша направился к станции, где останавливался трамвай, идущий сквозь тьму между мирами. Платформа тонула в сизом мареве, и единственным живым пятном здесь был кондуктор в красной бархатной тужурке, стоявший у открытых дверей. Его рука в белой перчатке уже тянулась навстречу.

— Ваш проездной, — голос звучал приглушённо, будто из-под воды.

Кондуктор протянул карточку. Саша взял её — плотный картон, чуть шершавый, хранил едва уловимое тепло. На лицевой стороне серебряной краской был отпечатан стилизованный поезд: он мчался сквозь темноту, а под его колёсами искрилась россыпь звёзд.

— Выдан навечно, — добавил кондуктор без всякого выражения, — за дар городу волшебного народца.

Саша поднялся по ступенькам, нашёл место у окна. Карту он сунул в колоду — рядом с веретеном, которое привычно тянуло плечо своей невидимой тяжестью.

Сидя в вагоне, мерно покачивающемся в кромешной тьме между мирами, Саша улыбался. Ещё одно дело было закрыто. Тяжёлая сумка с редкими приобретениями приятно тянула плечо.

Стоя у окна в своей лаборатории, он вдруг решил проверить свою новую способность. Достал колоду и нашёл в ней карту «Солнце». Что будет, если он попробует использовать её теперь?

Он перевернул карту, на всякий случай закрыв глаза. Мир вокруг привычно сжался и, перевернувшись, развернулся вновь. Карта работала! Вход был открыт! Наконец-то он снова сможет попасть в подземный Петербург!

Но проспект под ним был пуст. Ни музыки призрачных оркестров, ни теней покупателей и продавцов у лавок, ни экипажей, запряжённых буканями. Лишь несколько испуганных призраков жались к стенам, перебегая от переулка к переулку, будто спасаясь от невидимой бури.

Посреди мостовой, освещённый малиновым светом магических фонарей, шёл, покачиваясь, огромный вампир. Как и все вампиры, он был неестественно бледен, словно высечен из мрамора. Надетый на него камзол двухсотлетней давности был разорван и заляпан чем-то чёрным. Вампир тяжело волочил одну ногу, бессмысленно размахивал длинными когтистыми руками в воздухе, издавая хриплые, булькающие звуки. От него веяло не аристократическим спокойствием, а безумием, болезнью и первобытным ужасом.

Саша замер, тяжёлое предчувствие сжало грудь. Это было неправильно. Совсем неправильно. В устоявшемся, консервативном порядке потустороннего мира появление такого существа на главной артерии города было чем-то чудовищным.

Пока он отсутствовал, в мире Нави случилось что-то ужасное.

Он медленно отступил от парапета, чувствуя, как хорошее настроение окончательно растворяется в холодном воздухе. Внизу, на пустынном проспекте, хрипящий великан продолжал свой бесцельный, пугающий путь.

Глава 11. Последний рейс Грена

Сашин сон был беспокойным и тяжёлым, будто его затягивало в вязкую трясину. В его расплывчатых видениях клочья серого тумана медленно захватывали город. Они плыли по проспектам и переулкам, беззвучно поглощая контуры зданий и фонарей. Улица за улицей стирались, оставляя после себя серую пустоту. Он дёрнулся и проснулся посреди ночи от собственного вскрика. Стекло потрескивало от мороза. Ферр, вернувшийся со своих ночных дел, устроился, свернувшись кирпично-рыжим клубком у него под боком, и тихо замурлыкал. Саша погладил кота, тот муркнул в ответ. Под звук кошачьего мурчания Саша снова провалился в сон — уже без сновидений.

На улице было всё так же холодно, когда рассвет, бледный и нерешительный, осветил стёкла купола. Мышцы ломило от сна в неудобной позе. Саша встал с дивана и размял затёкшие руки. Ферр, воспользовавшись моментом, ловко перебрался на его тёплое место на диване, потянулся во всю длину и прикрыл глаза с видом полного удовлетворения.

Саша потёр виски. «Луа». Теперь, когда городовой ему не страшен, он может разузнать, что случилось с Греном. И конечно, нужно было понять, что случилось с тем вампиром. Пройдя мимо книжных рядов, он остановился перед полкой с надписью, которую сам когда-то сделал. «Некроантропология». «De Vampyris», трактат XV века. «Ночные тени: записки охотника» в потёртом сафьяновом переплёте. «Опыт классификации супранатуральных существ» — почти научный, сухой труд конца XIX столетия, и множество других книг.

За долгие столетия на книги о вампирах было истрачено море чернил и горы бумаги. Люди в разных странах пытались описать мрачную природу Ночного народа. Одни видели в них демонов, другие — мертвецов, третьи пытались найти рациональное, пусть и пугающее объяснение. В процессе большинство авторов терялись в суевериях или собственных фантазиях. Но в одном сходились почти все авторитетные источники: вампиры не болеют. Физические недуги, хвори плоти — чума, лихорадка, разложение — обходили их стороной. Их бессмертие было стерильным. Но тот вампир, что шёл вчера по потустороннему Невскому… Был нездоров. Это было очевидно. Если вампиры не могут заболеть, может быть, они могут сойти с ума? Почему в иных землях вампиры накапливали богатсва и процветали, а в других кричали в темных лесах подобно зверям, и рвали глотки неудачливым путникам? Но если тайна остается тайной так долго, она перестает ей быть. Должен быть ответ.

Саша подошёл к полке и взял книгу, которая нравилась ему меньше всех в его библиотеке. Мортум. Книга, написанная упырём.

Она была холоднее, чем должна была быть. Тёмный переплёт, потёртый по краям. Он открыл её наугад.

Страницы были исписаны мелким, убористым почерком. Чернила, конечно, были не чёрными. Тёмного, насыщено красного цвета. Автор хотел, чтобы все думали, будто книга написана кровью. Или вправду писал ею?

На секунду в Саше проснулся учёный. Красный цвет крови обусловлен гемоглобином — железосодержащим белком, который переносит кислород. При контакте с воздухом железо окисляется, гемоглобин распадается, и кровь меняет цвет — сначала на бурый, потом на почти чёрный. Чернила, сделанные из крови, осыпались бы и потеряли цвет за несколько десятилетий. Конечно, их можно было бы стабилизировать — дубильными веществами, например таннином, который связывает железо и не даёт ему окисляться. Так делали железо-галловые чернила в Средневековье. Но тогда они становились коричневыми, а не красными. Чтобы сохранить красный цвет, нужны были другие реактивы. Соли меди? Ртуть?

Впрочем, это не важно. Положившись на везение, саша перелистнул несколько страниц исписанных древними загадками.

«Коли желаешь сохранить свою вечность, следует отказаться от жизни, что течёт в жилах мёртвых».

Что вообще это значит? Да, вампиры в мире нави не пьют кровь. Они питаются воспоминаниями. Но законы термодинамики в каком-то смысле работают и в мире нави. Чтобы существовать нужно питаться. Как вампир может отказаться от воспоминаний? Умирая окончательной смертью, вампиры исчезают без следа, что сильно затрудняет изучение их биологии. Сплошные загадки.

Саша вспомнил вампира на Невском. Его рваный камзол, его мутные глаза, его бессмысленный, хриплый вой. Может быть, он просто сдался? Может быть это был его выбор, стать диким зверем? Но почему именно сейчас? Всего через неделю будет самый короткий день в году — день зимнего солнцестояния. Праздник для волшебного народца и одновременно день, когда вампиры могут оставаться на улице почти круглые сутки.

Саша намотал на шею шарф, взял бездонную сумку. Кот, потянувшись на диване, зевнул, спрыгнул на пол и ловко запрыгнул во внутренний карман пальто, превратившись в глиняную статуэтку.

Выйдя на крышу, Саша ахнул от холода. Морозный воздух мгновенно проник сквозь все слои одежды. «А ведь впереди ещё февраль, — с тоской подумал он, глядя на побелевший от инея город. — Если сейчас так, что же будет в феврале».

Путь до Стрелки Васильевского острова показался бесконечным. Ледяной ветер с Невы резал лицо, выгоняя последние остатки тепла из-под толстого пальто.

Стоя под ростральной колонной, Саша достал карту окоченевшими пальцами. «Может быть, городовой сейчас стоит прямо там, но по крайней мере там не так холодно», — подумал Саша и перевернул карту.

Стрелка изменилась с последнего раза, когда он был на ней. Людей стало меньше. И призраков, и торговцев из волшебного народца. Убавилось и количество кораблей. По крайней мере, многие из них отошли подальше и встали на якорь на расстоянии от берега. Стрелка, бывшая раньше такой многолюдной, сейчас казалась слегка заброшенной. Некоторые из прилавков были пусты, торговцы собирали свои пожитки. Судя по виду, движениям и приглушённым голосам, они были испуганы. Даже всегда открытые двери Биржи были закрыты.

Саша подошёл к одному из торговцев и, указав на рыбину на прилавке, спросил:

— Что случилось? Куда все подевались?

Торговец вздрогнул, махнул бледной рукой и начал заворачивать рыбу.

— Где ты был-то? — пробормотал он, нервно оглядываясь по сторонам. — Под камнем спал? Разве ты не слышал? Ночной народ с цепи сорвался!

Он схватил Сашу за рукав, притянул ближе, и его голос стал булькающим шёпотом, полным ужаса:

— Сошли с ума и жрут на улицах всех, кто ни попадя! Не по чину, не по договору, им всё равно, всё едино! Вчера в переулке у Гостиного двора одного домового… да что домового — троих, целую семью водяных разорвали! Пять лужиц, всё, что осталось. Стража ничего не может сделать — городовой тот только свистит да бумажки пишет!

— Вампиры? Все? — переспросил Саша.

— Не все, я слышал, но многие! А остальные… закрылись в своём дворце, двери на замок. Говорят, и там неладно, потому и закрылись. Я думаю, надо перебираться в наш город, может, там пересидеть… В нави нас чай никто не достанет. А ты уходи, давай, поторапливайся.

Торговец передал Саше рыбу и, получив оплату, скрылся в глубине своей палатки. Что ж. Такого на памяти Саши здесь ещё не было.

Он посмотрел на белую бригантину «Луа», одиноко качавшуюся на чёрной воде вдалеке от берега. Фонари на её мачтах горели тревожно-красным. Отвернувшись, Саша направился к портерной.

Посетителей в портерной было вполовину меньше обычного. Да и те, кто остались, говорили вполголоса. Воздух, обычно густой от запаха пива, кофе и табачного дыма, сегодня был холодным и сырым. Свет от волшебных огоньков в лампах отбрасывал на стены из грубого камня пляшущие тени. Зеркало у стены отсутствовало. Видимо, его забрал городовой. Столик у стены — тот самый, где умер Грен, — стоял теперь пустой.

Саша окинул помещение оценивающим взглядом. Ему нужен был свидетель. Какой-нибудь завсегдатай, знающий всё про всех. Его взгляд упал на фигуру в углу. Человек с всклокоченной седой бородой, больше похожей на гнездо болотной птицы, сидел, обхватив пустую кружку обеими руками. Его глаза, мутные и покрасневшие, смотрели в пустоту, будто пытаясь загипнотизировать кружку.

Саша подошёл к стойке, заказал местного тёмного пива и направился к нему. Тот, увидев перед собой полную кружку, медленно перевёл взгляд с пустоты на Сашу, затем на пиво.

— Выпейте, — сказал Саша, присаживаясь на табурет напротив. — Вам станет легче.

Пьянчуга не стал церемониться.

— Благодарствую, меня дважды просить не надо! — Схватив кружку обеими руками, он сделал несколько долгих, жадных глотков.

— Я тебя здесь видел, — прохрипел он. — Пару дней назад ты был здесь.

— Да. Именно об этом мне и нужно вас расспросить.

В глазах собеседника мелькнуло что-то вроде понимания. Он снова приложился к кружке.

— Грен… Да. Там, у дальних свай, торчал его корабль. «Луа». Сам он на вахте стоял у берега. Ещё говорил, ждёт барышню из города. Говорил, что она ему золотом заплатит. И вот теперь где это золото? А? Лучше бы мне отдал. Уж я бы нашёл применение. А теперь помер, и никакого золота. Почему кому-то всегда везёт, а мне никогда? Мне бы это золото… — мечтательно проговорил он и замолк.

— За что она собиралась ему заплатить?

— За что — не сказывал. Тайное дело, мол.

Девушка из города. Золото. По всей видимости, это она. Но теперь она замешана ещё и в убийстве. Впрочем, не будем спешить с выводами и уподобляться городовому, подумал Саша. Тот тоже без долгих раздумий записал в убийцы его самого.

— Видели эту девушку? Как она выглядела?

Пьянчуга помотал головой.

— Чего нет, того нет. Не видел. То есть видел. Она была в плаще с капюшоном. Лица не разобрать. Видел только, как она к нему подошла, они поговорили. Потом… потом не помню. Сидел он неподвижно. А она убежала. Я думал, он с перепою заснул. А потом уж и вы пришли… — он провёл пальцем по горлу у своего грязного воротника. — Мне-то оно не важно, что там у вас было с Греном, пока вы ставите пиво. Может, и так было, а может, по-другому. Мне проблемы не нужны.

— Мне нужно поговорить с кем-нибудь с «Луа». Слышали ли вы что-нибудь про капитана?

— А как же! «Луа» тут, — он кивнул в сторону входа. — Стоит уж недели две. А капитан… — он понизил голос, — человек опасный. Злой. Мстительный. Кто его обманет или подведёт — тому… конец. С ним связываться — последнее дело. Кто на корабль попадёт, обратно уже не вернётся. Пропадёт без следа.

— Полная чушь! — раздался резкий голос справа.

Саша повернул голову. За соседним столом сидел коренастый моряк в просмолённой куртке, до этого молча ковырявший деревянной ложкой в миске с похлёбкой.

— Меня Илем зовут. И я с «Луа». Вы уж извините меня, что я подслушал разговор. Но только я не позволю про капитана такую чушь городить. Я капитана Урко сколько лет знаю. И на «Луа» не один год отходил, — сказал моряк, глядя прямо на пьянчугу, потом на Сашу. — Никого он не обманывал. Слова своего не бросает на ветер. А из мстительных тут, — он презрительно ткнул ложкой в сторону пьянчуги, — разве что он.

Пьянчуга заёрзал, обиженно бубня: «Я так, слыхал… все говорят…»

Саша кивнул. Простое, иссечённое непогодой лицо моряка и глаза, светившиеся прямотой, подсказывали: этот человек не лжёт. Или, по крайней мере, верит в то, что говорит.

— Мне нужно поговорить с ним. Я расследую убийство Грена, и думаю, что пассажиры «Луа» могут иметь к этому какое-то отношение.

— Это можно. Он сейчас в городе, ищет фрахт. Я передам ему, что вы хотели с ним поговорить.

Саша кивнул.

— Благодарю вас, Илем. Раз уж вы с «Луа» и плавали с Греном, не могу не спросить. Может, у него были враги?

Илем отложил ложку и замолчал. Его взгляд утонул в глубине кружки, будто он разглядывал в тёмном пиве контуры континентов и морей. Он медленно заговорил.

— Грен… — начал он. — Его не измеришь простой меркой. Думаю, он успел поссориться со многими — с кем и я бы не захотел оказаться в ссоре. Одни болтали, будто, когда он ещё был молодым, он продал свой смех русалкам в обмен на знание тайных течений. Другие — что любила его богиня южного моря, да только бросил он её. Врали, наверное. А может, и нет. Моряки — особый народ. Не думаю, что у него были враги, желавшие убить его. Скорее… чьи-то пути скрестились с его путём под неправильными звёздами. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Навь одновременно богата и пустынна. Ты плывёшь сквозь тьму, глядя на неверную звезду, которая хочет обмануть тебя, а когда фордевинд превращается в штиль и темнота окружает тебя, спасает только то, что ты знаешь. Там, где-то, есть люди. Они горят огнём, хоть ты этого и не видишь. Целые города людей, горящие ярко, как маяк. Мы бывали во многих городах, но Грен, наверное, был во всех. Рассказывал о том, что географы не записывают в своих трудах. Про острова, сотканные из тумана, и про тех людей, кто там живёт — сладкоречивых и лживых, сулящих несметные богатства. И горе тому, кто им поверит. Про моря, где вместо воды — чистый шёлк, по которому скользят корабли из костей. Со смертью таких, как Грен, сама навь… становится темнее.

— Мы не исчезаем, пока о нас помнят. Илем, сохраните то, что помните о нём.

Моряк кивнул с достоинством.

— Так и сделаю.

— Благодарю. Думаю, я узнал достаточно. А теперь позвольте мне заняться криминалистическим осмотром места происшествия.

Достав из сумки спектроскоп, Саша приступил к осмотру. Стол, за которым произошло убийство, стоял пустой. Остальные завсегдатаи, помня исчезновение собрата, инстинктивно избегали этого места. И вряд ли скоро решатся занять его снова.

Подобно тому как время и движение связаны в реальном мире, что было блестяще доказано молодым учёным из Швабии — Альбрехтом Эйнштейном, материя в мире Нави могла быть сконвертирована в воспоминания, и наоборот. Более того, никакое состояние не могло быть стопроцентным. Так же как скорость света не может быть достигнута материей в реальном мире, ведь это привело бы к полной остановке времени для неё, материя в мире нави никогда не существовала в чистом виде. В окуляре спектроскопа проступили остаточные следы Грена. Дрожащий, еле различимый силуэт. Глубокие, тёмные глазницы, в которых навсегда погас свет. Этот отпечаток будет медленно таять, пока законы энтропии не сотрут его в пыль. Но пока его след был ещё здесь. Саша извлёк из своей сумки устройство, больше похожее на миниатюрную осадную мортиру, чем на фотоаппарат. Дагерротип был единственным видом фотографии, доступным в потустороннем мире. Зеркало с памятью фиксировало даже то, чего не мог заметить глаз.

Он вставил в кассету посеребрённую медную пластинку, направив аппарат на то место, где распался Грен. В окуляре плясали размытые тени, силуэт Грена — сгорбленный, с опущенной головой — висел в воздухе у стола.

Щёлкнув предохранительным рычажком, он вставил в патронник капсюль химической вспышки. Замер на секунду и, задержав дыхание, нажал на спуск. Раздалось громкое шипение и резкий, сухой треск. Ярко-белый шар магниевого пламени полыхнул в центре зала. На долю секунды тень Грена стала видна на фоне кирпичной стены. Всё вокруг — моряки с застывшими лицами, торговцы с мертвенно-белыми руками — на мгновение обрело пугающую, неестественную чёткость. На мгновение Саша увидел тёмный силуэт, склонившийся над шеей Грена. Огонь погас, оставив после себя плавающие в глазах зелёные пятна. В портерной воцарилась гробовая тишина, множество глаз уставились на Сашу.

Он, не теряя ни секунды, щелчком закрыл объектив фотоаппарата, поднял голову и громко сказал в наступившую тишину:

— Прошу прощения за беспокойство. Судебная фотография.

Его тон был настолько деловитым и не допускающим возражений, что несколько призраков невольно кивнули, отводя глаза. Быстро затолкав дагерротип обратно в бездонную сумку, Саша обернулся к Илему. Тот сидел, широко раскрыв глаза, всё ещё ослеплённый вспышкой. Саша приподнял невидимую шляпу, прощаясь с ним.

— Надеюсь, ещё встретимся, Илем.

Пора было уходить. Он достал из колоды карту с Солнцем. Риск должен быть осмысленным: лучше проделать обратный путь по зимнему Петербургу, чем лишиться бесценных улик. Мир привычно перевернулся. Засунув замёрзшие руки в карманы и втянув голову в плечи, Саша зашагал в сторону Невского. Илем искренне верил в то, что говорил. Но Грен не случайно оказался на берегу и точно не от того, что у него заломило кости. Он ждал кого-то. По крайней мере, он ждал самого Сашу. А ещё какую-то девушку.

Добравшись до своей лаборатории под стеклянным куполом, Саша закрыл за собой светонепроницаемую штору. Для работы с дагерротипами требовалась почти полная темнота. Он зажёг старую масляную лампу Дэви с красным стеклом, и тусклый багровый свет озарил стол, заваленный склянками и инструментами. Осторожно, держа за рёбра, он извлёк из кассеты фотопластинку. При тусклом свете она казалась просто мутным зеркалом. Но в её глубине, скрытое от глаз, уже покоилось изображение — невидимое, пока его не вызволит на свет алхимия света и ртути. Вызволит последнее воспоминание о старом моряке, не покинувшем море даже после смерти. Вместе с Греном погибла целая вселенная воспоминаний. Почему многие и хотят жить, но у них не получается? Не отозвавшись однажды на зов, который слышит каждый из нас, оставаясь на одном месте, зажав книжку в располневших от сидячей жизни пальцах, они постепенно покрываются пылью, пока сами не становятся ей, а поутру новые люди выметают их, открыв окно весеннему ветру. А может быть, это не важно? Может быть, у человека, не оставившего после себя никакого следа, воспоминаний было не меньше. Даже если они были не своими, но, читая книги, такой человек мог побывать в дальних странах, окутанных таинственными туманами. Он мог сражаться, завоёвывать царства и мог даже найти любовь. Может быть, это так. Саша не знал ответа. А только он знал, что тот, кого помнят многие, никогда не умирает насовсем.

Саша работал методично, сосредоточенно. Пластинку нужно было проявить парами ртути и закрепить. Когда процесс был завершён, Саша промыл пластинку и поднял её к красному свету лампы. На тёмном фоне проступил призрачный силуэт Грена. При наклоне пластинки изображение менялось с негатива на позитив. Воротник Грена был залит тёмной жидкостью. Над ним, склонившись и прильнув к шее, стояла чёрная фигура в плаще. Саша присмотрелся к дагерротипу. Лица не было видно — не было ничего, что могло бы помочь, кроме того, что фигура была небольшого роста. Сам он был довольно высоким, как и Морвиналь, который вообще возвышался на два с половиной метра.

Он медленно поворачивал пластинку, ловя блики красного света. На мгновение ему показалось, что тёмный силуэт, склонившийся над Греном, чуть сместился — будто повернулась голова внутри неподвижного капюшона. Саша замер, задержав дыхание. Иллюзия. Игра света на неровной амальгаме. Он попытался убедить себя в этом, но взгляд уже цеплялся за два крошечных уголька в глубине капюшона — точки, вспыхнувшие в темноте. Теперь это определённо казалось глазами.

Саша наклонил пластинку в другую сторону. Угольки глаз не исчезли. Они повернулись в противоположную сторону, словно кто-то, запертый в плоском серебряном мире, следил за его движениями с той стороны изображения. Холодок пробежал по спине.

«Это фотография, — строго сказал он себе вслух. — Отпечаток света на серебре. Химическая реакция. Фотография не может тебе навредить. Это иррациональный страх».

Ферр, спавший на диване, внезапно поднял голову. Его уши настороженно развернулись вперёд, шерсть на загривке медленно встала дыбом. Он уставился на пластинку широко раскрытыми глазами. Позади Саши раздались быстрые шаги. Он не успел даже обернуться, как чья-то рука, сильная и стремительная, выхватила пластинку из его пальцев. Тёмный силуэт метнулся к столу, и в следующий миг тяжёлый морской кортик с глухим стуком пригвоздил дагерротип к деревянной столешнице.

Дагерротип закричал.

Тонкий, пронзительный звук, похожий на скрежет металла и стекла, разнёсся под куполом. Из-под кортика полыхнула ослепительная белая вспышка — и пластинка раскололась, рассыпаясь чёрной, маслянистой сажей. Вспыхнувший чёрным на фоне белого света, незнакомец выдернул из жалобно скрипнувшего стола свой кортик.

— Оно не испугается, если не почувствует боль, — раздался низкий, клокочущий голос.

Саша вскочил на ноги. Плащ из плотной ткани скрывал очертания незнакомца. Из-под полы плаща виднелся эфес шпаги. Лицо тонуло в тени глубокого капюшона, и только глаза блестели в темноте.

— Кто вы? — выдохнул Саша. — Как вы сюда попали?

— Урко. Я следил за вами некоторое время. Пока вы искали меня.

— Капитан «Луа»? Зачем вы испортили дагерротип? Он был опасен?

— Опасно оставлять зло безнаказанным.

Саша перевёл взгляд на чёрное пятно сажи на столе — всё, что осталось от дагерротипа. Потом снова поднял глаза на капитана.

— Раз уж вы так бесцеремонно ворвались в мой дом, потрудитесь ответить на пару моих вопросов. Мне нужно знать о девушке. Она нанимала ваш корабль. Кто она?

Огромные клыки Урко блеснули. Хотя Саша и не видел его лица, он готов был поспорить, что у незнакомца не человеческое лицо и что он усмехается.

— Сколько раз ещё это будет повторяться? И что розовоперстая нашла в тебе? На вид ничего особенного. По запаху тоже ничего интересного. Впрочем, мне нет дела до ваших с ней личных отношений, — проурчал Урко.

— Что? — Саша замер. — Я её знаю?

— Лучше, чем думаешь.

Урко уверенным движением убрал кортик в ножны и поправил ремень с оружием. Он сделал шаг назад, и его фигура начала терять чёткость, как будто тень укутала его непроницаемым пологом.

— Постойте! — крикнул Саша.

Голос капитана донёсся из тени, тихий, но отчётливый:

— У меня есть дело. Убить их всех. Прежде чем твой город окончательно сойдёт с ума.

Тишина.

Саша стоял посреди лаборатории. Ферр спрыгнул с дивана, подошёл к столу и с интересом обнюхал то место, где только что торчал кортик.

Саша медленно опустился в кресло.

— Значит, я её знаю. Она — часть того, что я забыл о себе.

Глава 12. Капитан корабля.

Урко шагал по направлению к порту. Клацанье его когтей отражалось от стен опустевшего города, дробясь о мокрый камень. Каждый его шаг разносился тяжёлым эхом. Плащ, чёрный как южная ночь, хлестал на ветру.

— Вечная темнота, вечный холод, проклятое место, — думал Урко. — Сумасшедшие жители и их проблемы. Но даже здесь, на краю света, упыри свили себе гнездо. Все они одинаковы. Все они заплатят: здесь и везде, где я их найду. И мелкая паршивка заплатит первой. Она почувствует вкус серебра вместо вкуса воспоминаний. Или я не Урко да Луа.

Урко поднял голову вверх. Луна, как всегда, следовала за ним, освещая мир необычайно ярким серебристым светом, который, вероятно, видел он один. Её свет был для него единственным, что оставалось постоянным в мире, где всё остальное умирало, забывалось и рассыпалось.

Тени умерших, контрастно высвеченные сиянием, осмотрительно расходились в стороны, завидев огромную чёрную фигуру.

Кое-где ещё горели огни. Глупые лавочники, не понимая, что происходит, держали свои двери открытыми — надеялись на последних покупателей. Из-за приоткрытых ставен доносились голоса, смех. Дети Нави, малые и неразумные, ещё не поняли, что их ждёт. Бегали по мостовой, гоняли тени, играли в свои странные игры. Смотрели на Урко круглыми глазами, но не боялись — не чувствовали, чем пахнет этот чёрный человек с серебряным клинком. Им казалось, что всё будет как всегда.

Урко не смотрел на них. Следы запаха упырей пронизывали весь город. Город, заражённый упырями, умрёт. Умрёт сам или его сожжёт Урко. Какая разница? Им всем суждено сгореть.

Как это мрачное, умирающее место не похоже на его родной дом! Там небо было другим — не этим низким, свинцовым, давящим, а высоким и чистым, и луна отражалась в бесчисленных реках и ручьях, стекавших с зелёных холмов к риасам. Там было тепло. Мягкое, влажное дыхание океана, запах соли и водорослей, смешанный с ароматом мокрой земли и цветущего дрока, окутывали его землю. Земля солнца, туманов, дубов и тополей, ведьм и волшебства. Земля дуэндо. Его земля была такой… Пока он не сжёг её. Сжёг вместе с тварями, которые её осквернили.

Даже темнота здесь, в этом проклятом городе, была другой. Сырая, беспросветная, она проникала в поры, в лёгкие, в самую душу. В иные дни даже свет Луа не пробивался сквозь неё, и Урко чувствовал, как его собственная суть начинает тускнеть. Теперь, когда по улицам бродили ночные твари, темнота стала ещё гуще. Они хрипели, рычали — возвещая всему миру о своём голоде.

Что ж, пусть попробуют выпить его воспоминания.

Урко импульсивно сжал эфес шпаги. Перчатка звякнула о железную оплётку рукояти. Они могут охотиться, скрываясь в тенях. Но есть и те, кто будет охотиться на них. Урко завыл.

Впереди, в разрывах тумана, уже угадывался порт. Там, у причалов, стояла его «Луа» — корабль, который, как и он сам, не знал покоя. Белый, стремительный, словно лебедь, замерший в момент взлёта. Луна отражалась в его обшивке.

Урко остановился на краю причала, глядя на свой корабль. Чёрная вода колыхалась у его ног — холодная и бездонная, как сама Навь. Он снял перчатку с правой руки и провёл пальцами по лезвию кортика, проверяя его остроту. Металл был холодным.

— Ты помнишь, Грен? — тихо спросил он темноту воды. — Ты говорил, что с ними можно договориться. Ты ошибался. Глупый, миролюбивый Грен. Но я всё равно найду ту, что убила тебя. И пусть даже это дитя упырей — я сверну ей шею так же легко, как безмозглым чайкам, которые воровали у меня рыбу.

Он усмехнулся, но в его усмешке не было радости.

— А после я выжгу это гнездо. До последнего камня. Как выжигают чуму. Как я делал всегда.

— Капитан! — окликнул его голос.

Илем, заметив Урко, махнул рукой, показывая, где шлюп.

Урко одним прыжком взлетел на палубу. Под ногами привычно скрипнули доски. На палубе его встретила команда. Их было немного — двенадцать душ, не считая Илема. У всех за плечами своя история.

— Вы знаете, нас стало на одного меньше, — рявкнул Урко. — Грен мёртв. Упыри добрались до него, пока мы стояли в этом проклятом городе.

Он помедлил и прорычал:

— Но они заплатят за это дорого.

Палуба была напичкана серебром. Пожрав всё вокруг себя, упыри, лишившиеся разума, бросаются на всё, в чём чувствуют жизнь. Серебряные болты торчали из колчанов, развешанных вдоль фальшборта, серебряные цепи вились вдоль всей бригантины. Корабль был напичкан оружием — не только от вампиров, но и от тех, кто мог служить им в обмен на мнимые богатства и дары. И весь экипаж бригантины отлично умел им пользоваться.

Сбежав по лестнице, Урко прошёл к трюму, откинул крышку люка. Внизу, в темноте, тускло поблёскивали ряды бочек. Десять бочек орухо — отличная выпивка для тех, кто не боится смерти. И ещё сотня бочек ведьминого огня. Пламя, сжигающее воспоминания. Хватит, чтобы сжечь целый город, даже такой огромный.

Он задвинул крышку и выпрямился. Ветер с Невы ударил в лицо, и Урко прикрыл глаза на мгновение, вдыхая воздух, пахнущий смертью и железом.

— В самую долгую ночь, — сказал он тихо, обращаясь к белому диску луны.

Луа молчала. Она не отвечала уже давно. Но иногда, очень редко, в её свете ему чудился шёпот: «Ты знаешь, почему. Ты был поэтом». И, несмотря на молчание, свет её стал чуть ярче, и Урко, приняв это за ответ, кивнул головой.

Глава 13. Аврора.

С тех пор как появилась земля, солнце каждое утро одаряет ее своим светом и теплом. Проходят годы, тысячелетия, но люди все так же с улыбкой встречают зарю по всему миру. И каждое утро, заря, дарит людям надежду. Скрытая плотными облаками, розовая полоска рассвета еле виднелась на горизонте. Она не согревала как в теплых странах, не занимала собой все небо, и выглядела скорее нарисованной на сером холсте, чем реальной. Летом, в белые ночи иногда кажется, что заря может встретиться сама с собой, и что она правит небом безраздельно, повелевая солнцем и луной, иногда даже заставляя их сиять в темно синем небе одновременно. Но сейчас, в самое темное время года, тонкая, появляющаяся лишь на короткий миг розовая полоска рассвета была особенно дорога Саше. Улыбнувшись, и глядя на нее, он произнес.

-Аврора.

Может быть, это была всего лишь иллюзия, но ему показалось что, когда он назвал имя богини утренней зари, розовая полоска загорелась чуть ярче.

— Мр-р-р, — раздалось сзади.

Саша обернулся. Ферр спрыгнул с дивана, потянулся, выгнув спину, и, умываясь лапой, небрежно бросил:

— Пока ты был непонятно где, я пробежался туда и сюда. И нашел место, куда ушел этот парень, Урко. Он только думает, что его не видно, но если присмотреться, то не такой уж он и невидимый. И пахнет он очень странно. Как злобная сосиска.

— Злобная… Сосиска?

— Ну эти, которые лают.

— А, собаки?

— Ну так вот, найти след было легко. Так что я пробежался за ним. Он был у Инженерного замка. Стоял и смотрел на него с пол часа. Похоже, думал о чем то, размышлял. Потом ушел к стрелке. Если тебе это интересно. Просто чтобы ты знал.

Саша моргнул, переваривая информацию.

— Он говорил, что хотел убить того вампира, который виноват в смерти Грена. Но вампиры живут не там. Инженерный? — переспросил он. — Там же призрак императора бродит.

— Там, говорят, много кто бродит. Место сырое, темное, вокруг засыпанный ров, река, призракам не войти и не выйти.

Саша взял со стула пальто, накинул на плечи. Шарф привычным движением обмотал вокруг шеи. Проверил, на месте ли веретено, которое за последнее время намотало немало золотых нитей, став увесистым.

— Идем, — сказал он. — Но сначала… — он снова взглянул в окно. Облака почти полностью опустились к горизонту. — Спасибо, — тихо сказал Саша, сам не зная, кому адресованы эти слова.

Ферр запрыгнул ему на плечо, затем нырнул в карман.

— Вперед! — скомандовал он из пальто. — В Инженерный.

— Договорились, — усмехнулся Саша и шагнул к двери.

Почему бы не выйти в этот раз через дверь, для чего-то же она ему нужна? Он отодвинул от двери старый потемневший самовар, корзину с картами, отпихнул ногой пару книг, почувствовав на миг угрызения совести из-за того, что так обращается с ними, и открыв дверь, вышел на лестницу. Идти было недалеко. Вдоль канала Грибоедова, покрытого льдом и снегом, до спаса на Крови, затем через Михайловский сад. Саша замедлил шаг, глядя на пёстрые купола. Здесь, на том самом месте, где сейчас стоял храм, был убит император Александр второй. Народоволец кинул бомбу под его ноги, смертельно ранив царя, и еще убив какого-то мальчишку, имя которого история позабыла. Конечно, это был исторический процесс. Саша принял эту формулу очень давно, еще будучи подростком. По крайней мере ему казалось, что он помнит эти жаркие споры о неизбежности жертв в борьбе за будущее человечества. Тогда, это звучало правильно. Даже красиво. Но представлялось по-другому. Будучи еще юношей, думал он, что жертвой будет он сам. Жертвой возвышенной, благородной. Но, как оказалось, у любого легкого решения есть цена, которую почему-то приходится платить другим, зачастую ни в чем не виноватым людям. Спустя годы, казалось, что время легких ответов для Саши миновало. Но стоять в стороне не замечая несправедливость, ложь, глупость и косность, он все еще не мог.

Ворота Михайловского сада были как всегда прекрасны: яркие изразцы, словно появившиеся из сказочного мира, горели на фоне синего снега. Чугунные цветы вились по решетке, застыв в вечном цветении. Миновав ограду, Саша быстро пересек сам Михайловский сад, и уперся в сплошной поток машин.

Железная река разрезала пространство, отделяя его от Инженерного замка. Урчали двигатели, мелькали фары, воздух дрожал от выхлопных газов. Раньше, Саша просто перешел бы улицу, но в последние годы машин стало слишком много, и приходилось это учитывать.

— Пожалуй, стоит дойти до пешеходного перехода. – Пробормотал Саша.

Саша развернулся, и уверенным шагом зашагал вдоль улицы к пешеходному переходу. Перед у входа сохранился ров — некогда опоясывавший весь двор перед замком, а ныне полузасыпанный, он остался лишь у входа. Гранитный мостик, странный, тройной, с непонятными вырезами, вёл внутрь восьмиугольного двора. Место казалось ещё более чудным, чем сам мост. Саша подошел ко входу в замок и достал из колоды карту с солнцем. Золото матово блеснуло на плотной бумаге. Он привычно перевернул карту, но вместо ожидаемого перехода мир вокруг замерцал, будто на экране кинематографа, где плёнка порвалась и была склеена в неправильном порядке. Сначала он увидел свои ноги на гранитной плите — но плита вдруг стала паркетной доской, а потом снова камнем. На мгновение из темноты проступила табличка с написанным от руки текстом «Инженерный замок. Вход бесплатный», и тут же исчезла, уступив место тяжёлой дубовой двери с бронзовым львиным кольцом.

— Что за чертовщина? — пробормотал Саша, хватаясь рукой за косяк, которого секундой раньше не было.

Из глубины коридора донёсся приглушённый смех и звуки оркестра. Саша шагнул в дверной проём. Коридор тянулся в обе стороны, освещенный дрожащим огнем то ли свечей, то ли светильного газа, мерцавшего в сырой дымке. На полу — натёртый до блеска паркет, местами вздувшийся от сырости, на подоконниках – лед.

— Где это я? — спросил он. Ферр не ответил. Саша достал из кармана чуть теплую глиняную фигурку кота.

-Ферр, - позвал он. Фигурка лежала в его руке неподвижно. Хотя он все еще ощущал в ней жизнь, кот очевидно не мог ему ответить прямо сейчас. Вдалеке раздался радостный смех и шум большого скопления людей.

Он двинулся на звук. Коридор петлял, разветвлялся, закольцовывался. Наконец он увидел двух молодых людей, одетых в парадные мундиры с золотым галуном. Они стояли у окна, оживлённо жестикулируя. Навстречу им, шурша шёлком, шли две барышни в бальных платьях с кринолинами — небесно-голубом и бледно-розовом, с маленькими букетиками живых ландышей, приколотых к корсажу.

— Ах, mesdames, какая приятная встреча! — воскликнул тот, что повыше, с аккуратными бакенбардами, и слегка поклонился, прижав руку к груди. — Вы тоже изволили пожаловать на наш «электрический бал»? Говорят, такого ещё не видывали в Санкт-Петербурге!

— Monsieur Шпаковскай обещал настоящие солнца под потолком, — подхватил второй, с более круглым лицом и пушком над губой — Представьте себе, сударыни: никаких свечей, никакого светильного газа. Чистое электричество! Первобытная сила молний заключенная в стеклянную колбу силой разума.

Барышня в голубом, с жемчужной нитью на шее, прищурилась:

— Mon Dieu, как же это страшно! Мне сказывали, что электричество убивает всякого, кто приблизится к нему без должной предосторожности. У нас в Смольном классная дама рассказывала, что от него даже волосы становятся дыбом и сыплются искры из пальцев.

— О, всё предрассудки, сударыня! — увлеченно возразил военный с круглым лицом, не замечая появившегося на лицах девушек выражения грусти. — Электричество — великая сила, и укрощать её должно с умом. Господин Шпаковский, изобретатель тех самых «солнц», лично будет управлять иллюминацией.

— Ох, уж этот Шпаковский, решил уподобиться античному богу! — рассмеялась барышня в голубом. — Вы лучше нас, грешных, предупредите: не опасно ли танцевать под этими... Электрическими солнцами? Вдруг они упадут нам на головы?

— Ничего не упадёт, мадемуазель, — с достоинством ответил высокий военный. — Лампы устроены прочно, а угли, которые дают свет, заключены в особые колбы. Я сам видел чертежи. Там нет ничего удивительного, это не ново. Разве что механизм регулирования электрической дуги стал более совершенным.

— Тем более, — опомнившись добавил его товарищ, — ежели что и случится, то мы, всегда готовы защитить вас от любой опасности. Даже от электрической.

Он галантно поклонился, и барышни, переглянувшись, присели в лёгком реверансе.

— Ну, коли так, — промолвила барышня в розовом, — До встречи в танцевальном зале, господа!

— Счастливейшего вечера, mesdames! — раздалось вслед, и девушки, подхватив юбки, заспешили по коридору, оставив за собой легкий флер цветочных духов.

Кадеты остались у окна, и один из них — задумчиво глядя в след девушкам произнес:

— А ведь она права, Михайло. Пройдет немного времени, и электрические солнца будут убивать, так же бесчестно как пулеметы.

— Пустое, Пётр Иванович, — ответил тот. — Было бы желание учиться. Глядишь, скоро весь Петербург будет освещён электрическими солнцами. И тогда наши внуки станут смеяться над тем, как мы, жившие в темноте, боялись яркого света.

Они оба рассмеялись, и их фигуры начали медленно таять, растворяясь в сырой дымке коридора. Саша моргнул — и вместо живых людей увидел лишь два полупрозрачных пятна, которые вскоре исчезли совсем.

«Электрический бал... 1856 год... — подумал он. — Это было больше ста лет назад.

Саша двинулся дальше по коридору. Свет становился всё тусклее, воздух — тяжелее. В конце очередного поворота он заметил несколько теней у массивной двери из тёмного дуба, окованной почерневшим железом. Дверь была заперта на большой висячий замок, и у неё, стояли несколько человек в плащах и треуголках.

Саша приблизился, стараясь ступать бесшумно.

— Чёрт возьми, Пален, — прошипел один из людей. — Он заперся. Приказал никого не впускать. Часовые на лестнице… Надо было брать раньше, когда он ужинал.

— Тише, князь, — ответил Пален спокойным, ледяным голосом. — Всему своё время. Граф Беннигсен уже послал людей к запасной лестнице. У нас вся ночь впереди. Император никуда не денется. Он в своей спальне, и, как обычно, он один. Слуги боятся к нему приближаться после того, как он приказал высечь камердинера за скрип половицы.

— А если он выйдет? — спросил кто-то из темноты.

— Не выйдет, — отрезал Пален. — Он молится перед сном. Или пишет свои указы. К утру всё кончится.

В этот момент из-за угла донеслись быстрые шаги и приглушённые голоса. Заговорщики разом замолкли и, прижавшись к стене, замерли. Пален поднял руку, призывая к тишине.

Из полумрака вынырнули трое кадетов — совсем ещё юных, в мундирах, какие Саша видел на старых рисунках. Они пытались идти тихо, переговариваясь вполголоса, но несмотря на это создавали очень много шума выдавая себя то громким смехом, то звуками толкотни. Они явно не замечали ни заговорщиков, ни Сашу.

— Вот оно, — сказал один, торжественно указывая на ту же дверь. — Я по плану смотрел. Видишь замок? Ещё с тех пор висит, чтобы кадеты не лазали и не шалили.

— А говорят, внутри до сих пор пятна на паркете, — подхватил второй, круглолицый, с веснушками. — Которые не отмываются. Кровь, значит.

— Да ну, брось, — махнул рукой третий, самый старший и самоуверенный. — А я вот что предлагаю. Ночью здесь никого нет. Окно выходит на проспект. Если кто-то из нас встанет у окна в простыне… ну, знаете, как призрак. Прохожие сойдут с ума.

— Это ты с ума сошёл! — испуганно сказал веснушчатый. — А если настоящий призрак явится? И вообще, нас же отчислят!

— Кто узнает? — усмехнулся старший. — Да и не бывает призраков то, бывает наука физика.

— А что, император ведь убит был в этой спальне, — задумчиво протянул второй. — Прямо здесь, за этой дверью. Говорят, Зубов ударил его табакеркой, а потом задушили шарфом. Так что, если и есть где призраку водиться, так это тут.

— Ну так что, по рукам? — подытожил старший. — Завтра ночью. Я достану простыню. Будет весело.

Кадеты, понизив голоса до возбуждённого шёпота, двинулись дальше по коридору и вскоре скрылись за поворотом.

Заговорщики, всё это время стоявшие недвижимо, медленно отошли от стены.

— Что они сказали? — прохрипел чей-то голос, полный ужаса. — Убит? Табакеркой? Какой табакеркой?

Человек, к которому обращались, побледнел.

— Тише, — ответил он. — Это… невозможно. Этого ещё не случилось. Мы только собираемся…

— Но они говорили как о свершившемся факте! — выкрикнули из темноты. — Они знают! Они знают, что мы сделаем!

— Значит, у нас получится, — медленно прозвучало в ответ, и из тени шагнул третий. Его голос был жёстким.

— Я чувствую, что они правы, всё уже было! — заговоривший первым схватил вышедшего из тени за рукав. — Если нас уже… если всё это уже было? Мы стоим здесь, а они знают, чем кончится?

Третий резко вырвал руку.

— Мы не знаем, кто они. Не знаем, что произошло. Но одно ясно — медлить нельзя. Если они говорят, что император будет убит… значит, он будет убит. Нами. Сегодня.

— Но табакерка… — голос первого дрогнул, пальцы нервно сжались. — Говорят, будто я… Боже мой, я не хочу…

— Уже поздно, — ледяным тоном оборвал третий. — Обратного пути нет. Слышите? Нет! Идём.

Тени растворились в воздухе. Лишь один из них на секунду задержался, бросив взгляд на висячий замок, и тихо произнёс:

— Так вот как это будет… Глупо.

И он исчез в сырой дымке, растворившись, словно его и не было.

Саша перевёл дыхание и двинулся дальше. Коридор снова начал петлять, и на стенах замелькали портреты в тяжёлых рамах — лица императоров, полководцев, дам в кружевах. Глаза на портретах, казалось, следили за ним.

Он свернул за угол и замер.

Навстречу, гулко стуча каблуками по паркету, шёл человек в мундире с аксельбантами, при шпаге, в высоких ботфортах. Он был невысок, с несколько тяжеловатой фигурой, короткой шеей и курносым лицом, которое Саша узнал по множеству гравюр. Император Павел Первый собственной персоной.

Призрак, впрочем, не замечал Саши. Он шёл целеустремлённо, бормоча что-то себе под нос и то и дело оглядываясь через плечо.

— Посторонние в коридорах! — донёсся до Саши его нервный, срывающийся голос. — Часовые спят! А я говорил — порядок, порядок должен быть! Всё расписано, всё по минутам, а они...

Он остановился у одной из дверей, попытался дёрнуть ручку — дверь не поддалась.

— Заперто! — воскликнул он с искренним негодованием. — в моем замке! Кто позволил? Я — государь! Везде должен быть свободный проход!

Император обернулся, и Саша на мгновение встретился с ним взглядом. В глазах Павла было что-то безумное, но одновременно — щемящее, по детски-беспомощное.

— Вы! — обратился он к пустому месту рядом с Сашей. — Почему не по форме? Где парик?

— Так точно государь император! Сию же минуту!

Саша понял, что император видит не его, а призрачного офицера, стоявшего рядом.

— Порядок, — уже тише, почти жалобно, сказал Павел. — Я хотел порядок. Чтобы как в Гатчине... Все знали своё место. А они... Они… Я чувствую... Что-то готовится.

Он прижал руку к груди, словно у него что-то болело, и быстро зашагал дальше, бормоча: «Обойду караулы. Сам. Лично. Никому нельзя верить».

Его фигура скрылась за поворотом, и оттуда ещё долго доносился стук каблуков и отрывистые, нервные окрики.

Саша постоял, приходя в себя. «Он не знает, что его уже убили, — подумал он. — Или знает, но не хочет верить».

Коридор кончился внезапно, растворившись в мягком розовом свечении. Саша шагнул в него — и замер.

Бальный зал был огромен. Высокий потолок терялся в полумраке, где дрожали сполохи неровного света тысяч свечей в хрустальных люстрах, смешиваясь со светом двух горящих «электрических солнц», закрепленных под потолком, на тонких медных штангах. Свет дуговых ламп Шпаковского был резким, бело-голубым, неестественно ярким для этого царства воска и теней. Он выхватывал из полумрака лица танцующих, делая их блёклыми, почти прозрачными.

В зале кружились пары. Мундиры с золотым шитьём, фраки, пышные платья с кринолинами, веера, перчатки, шёпот, смех. Движения некоторых призраков были замедленными, автоматическими, как у фигурок из автоматона, — будто они танцевали уже сотню лет. Другие танцующие были одеты в более современную одежду: видимо, балы проходили здесь и в новое время. Однако они не мешали друг другу. Под тревожную мелодию «Вальса-фантазии» Глинки, они вальсировали, не замечая ничего вокруг.

В центре, среди танцующих пар, стояла девушка в бледно-розовом платье. Волосы собраны в причёску, в них запутались искорки, похожие на крошечные звёзды. В отличие от всех остальных, не замечавших Сашу, она смотрела на него. Он с удивлением понял, что не может понять какого цвета ее глаза. В них был удивительный оттенок, который бывает у утреннего неба за мгновение до рассвета.

Не дыша, он подошёл ближе, остановился в нескольких шагах и поднял левую руку в немом приглашении к танцу. Девушка улыбнулась и шагнула к нему.

— Здравствуй, — сказала она тихо, но её голос перекрыл и музыку, и шелест платьев призраков, танцующих вокруг. — Я знала, что ты придёшь. Ты всегда приходишь.

— Как тебя зовут? Мы знаем друг друга? — спросил Саша.

— Ты не помнишь, — она сделала шаг к нему. — Я Аврора. Самая бесполезная богиня на свете.

— Глупости, — улыбнулся Саша.

— Я не хотела терять тебя и сделала глупость. Я украла веретено, думала что оно тебе поможет. Я не знаю, как всё исправить. У меня нет сил. Я сделала только хуже. Теперь я потеряю тебя.

— Не бойся, всё хорошо. Я здесь.

— Нет, я такая слабая и бесполезная. В это время года у меня совсем нет сил. А они нужны как никогда.

Аврора остановилась, замерев в потустороннем свете электрических прожекторов. Затем обняла его. Саша бережно обнял её, удивлённо почувствовав, насколько она хрупка. Не находя слов, он открыл рот, думая, что сказать.

— К сожалению, самые лучшие слова приходят мне в голову уже на лестнице, - неловко ответил он. В этот момент, позади них раздался бешеный крик.

Музыка резко оборвалась. Танцующие замерли, словно фигурки под стеклянным колпаком. Между ними в темноте горели красным огнём глаза девочки в красном платье — в платье цвета запёкшейся крови, с длинными спутанными волосами, падающими на бледное лицо. Сейчас она не казалась ребёнком.

— Ты, ведьма! Ты украла моё! — закричала она срывающимся на клокочущий рык голосом. — Из-за тебя я стала такой!

Саша с удивлением узнал Арманфель. Аврора оттолкнула Сашу, подняла руки и растопырила пальцы — на их кончиках вспыхнул розовый свет.

— Хочешь защитить свою собачонку? Из-за тебя, я грызла камни! — надрывно прокричала Арманфель. — Ты знаешь, что такое голод? Ты заплатишь. Я не могу забрать тебя, но заберу его!

Она посмотрела на Сашу, и он почувствовал, как его воспоминания начинают плыть, таять, словно кто-то пытается вытянуть их через взгляд.

— Не смотри на неё! — крикнула Аврора, заслоняя его собой. Из её рук вырвался розовый свет, ударив в сторону Арманфель. Та взвизгнула, отшатнулась, и на мгновение её лицо стало обычным, испуганным, детским. Но лишь на мгновение.

— Ты слаба, — прошипела она, прикрываясь рукой от света. — Ты не сможешь его защитить. Я найду его.

Розовый свет вспыхнул ярче, на мгновение ослепив обоих — и Сашу, и Арманфель. Аврора схватила Сашу за руку.

— Прощай, — шепнула она. — До рассвета.

Мир вокруг свернулся, как бумажный лист, который сминают в кулаке. Саша услышал последний крик Арманфель — яростный, отчаянный, крик обозленного ребенка, — а потом всё исчезло.

Глава 14. Ведомство забытых книг.

Тёмное небо над головой. И днём, и ночью, и утром, и вечером. Бесконечная темнота, в которой люди рождаются, живут и умирают. Не видя света, не видя неба. Посреди бесконечной темноты и холода. Этим утром не было рассвета. Тёмные облака скрыли небо полностью. Неудивительно, ведь самая длинная ночь года всё ближе. Это был сон или явь? Не была ли вся его жизнь чьим-то глупым сном? Ферр сидел у него на груди, пристально глядя жёлтыми глазами.

— Ты очнулся, — констатировал кот. — И даже не помятый. Почти.

Саша сел, потёр виски.

— Что случилось? — спросил Саша.

— Тебе лучше знать, — ответил Ферр. — Я ничего не понял из того, что произошло, я же кот.

— Я был в Михайловском замке. Видел заговорщиков, кадетов, императора… И Арманфель. И Аврору.

— Ту девочку-вампира? Это она Арманфель?

— Она… стала другой. Голодной. Погоди-ка, ты всё видел? Ты же был глиняной фигуркой.

— У всякого своя сноровка.

— Где-то я это уже слышал.

— Коты всегда подслушивают. И подглядывают. Это наша работа.

Это был не сон, но произошедшее не ощущалось как реальность. Что-то подсказывало ему, что искать Аврору в Инженерном бессмысленно, её нет там, как и бала. Он найдёт пустые стены. И, может быть, опасного, обозлённого ребёнка-вампира, которому тоже надо как-то помочь. Саша вскочил с дивана. Его охватила жажда действий. Огонь в груди, не оформившийся в конкретный план, требовал бежать куда-то, куда глаза глядят, требовал действий. Но вопреки его желанию действий в это мгновение произошло невероятно скучное событие. Над столом материализовалось письмо. Только оказавшись в его комнате, оно сразу же остановило время. Воздух застыл. Звуки города за окном стихли, будто кто-то выключил их. Письмо развернулось само и, повиснув в воздухе, начало рисовать буквы. Сперва угловатая печать: «УВЕДОМЛЕНИЕ». Потом строчка за строчкой, словно под удары невидимой печатной машинки, в воздухе отпечатался весь текст. Последним появился номер посещения. 8881. Готовый документ, представлявший собой лист плотного серого пергамента, беззвучно упал на стол. Саша, превозмогая охватившее его уныние, взял лист и прочитал.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА КНИГОХРАНИЛИЩА

ОТДЕЛ КОНТРОЛЯ ЗАДОЛЖЕННОСТЕЙ

УВЕДОМЛЕНИЕ

Гражданину КОВРОВУ А. С.

(иные данные отсутствуют)

Вам надлежит ЯВИТЬСЯ для дачи ОБЪЯСНЕНИЙ в связи с нарушением п. 12, ст. 7 «Правил пользования библиотечным фондом», выразившимся в несвоевременном возврате книг, числящихся за Вами. В случае неявки будут применены меры административного воздействия.

Саша перечитал бумагу дважды, пытаясь хоть что-то понять. Его глаз начал дёргаться от нервного тика.

Ферр понюхал пергамент и фыркнул.

Текст на бумаге зашевелился. Буквы поползли по странице, как муравьи, и сложились в новую строку:

ВАС ВЫЗЫВАЮТ. ОКНО 8881.

«Что? — едва успел подумать Саша. — Какое ещё окно?..»

Бумага в его руке свернулась в шелестящую воронку. Саша почувствовал, как его руку, всё ещё сжимающую уведомление, резко дёрнули вперёд, а потом его затащило внутрь. Ферр, сидящий на диване, только и успел удивлённо моргнуть, как его хозяин бесследно исчез. Саша же, чувствуя действие «обстоятельств непреодолимой силы», нёсся через бесконечно длинную изогнутую трубу вместе с потоками шелестящих листов бумаги, исписанных казёнными формулировками. Мелькали штампы: «СРОЧНО», «ПРОСРОЧЕНО», «УТЕРЯНО». В ушах стоял оглушительный бумажный шум. Затем труба выплюнула его в кресло. Он оказался в бесконечном ряду сидений, на которых сидели призраки в одеждах всех времён. Покрытые пылью и паутиной, все они сидели неподвижно, уставившись перед собой. Перед ними с гулом, движущейся стеной шли другие призраки. Саша огляделся, пытаясь отдышаться.

— Новенький, — встрепенулся, подняв облако пыли, сидевший рядом призрак в потёртом вицмундире. — Я тоже раньше ходил как они, но теперь что-то устал. Никак не найти окошко.

Скомканное письмо в руке Саши снова разгладилось и ожило. Текст на нём поплыл и сложился в новую строку:

ВАС ВЫЗЫВАЮТ. ПРОЙДИТЕ К ОКНУ 1818.

— Что? — сказал Саша вслух, не веря глазам. — Только что был 8881…

— Везунчик, — просипел тот же призрак. — А я уже пять лет жду своей очереди. А может, я свой номерок пропустил? А? У кого спросить-то?

Но Сашу уже снова затягивало в бумажный вихрь. На этот раз путь был короче. Он упал на жёсткий стул перед окошком, забранным царапанным стеклом. На табличке значилось: «Отдел учёта и хранения. Окно 1818». Он снял с лица прилипший листок, на котором было написано: «В архив. Срочно».

За стеклом, в клетушке размером с тесный шкаф, сидела девушка-клерк. Бледная, в строгой блузке, с безжизненными глазами, она глядела в огромную амбарную книгу. Не поднимая взгляда, она монотонно произнесла:

— В формуляре читателя отсутствует штамп о прохождении инструктажа по обращению с ветхими фолиантами.

— Я здесь не по этому делу, — попытался вставить Саша.

Девушка на секунду оторвалась от книги, посмотрела на него пустым взглядом.

— Что?

— Я не по этому делу. Меня вызвали по уведомлению, — он потряс смятым листком. — Там номер 8881.

Лицо девушки скривилось от раздражения.

— Пункт 14… При несанкционированном перемещении читателя… читатель подлежит возврату в точку входа или временному архивированию до выяснения…

Девушка достала штамп и поставила печать на одной из страниц книги. Письмо в его руке снова превратилось в воронку. Ещё одно путешествие через поток формуляров и каталожных карточек, и вот он, слегка взлохмаченный, снова сидит на неудобном стуле перед новым окошком. На этот раз табличка гласила: «Окно 8811».

— У меня 8881! — выпалил Саша, не дожидаясь вопроса.

— Это 8811, вы не там, где нужно! — донёсся раздражённый голос из-за стекла.

— Подождите! — только и успел крикнуть Саша, как воронка снова затянула его.

Он приземлился на такой же жёсткий стул, перед таким же исцарапанным его предшественниками окошком. Но за толстым стеклом с надписью «Администратор» на этот раз располагалась маленькая, довольно уютная комнатка.

Клетушка размером не больше лифта была преображена до неузнаваемости. На стене был приделан пёстрый ковёр с причудливыми восточными узорами. Поверх него висели плетёные кашпо с зелёными лозами традесканции. В углу, на жёрдочке, сидел попугай. Самый что ни на есть живой, пёстрый ара. Его оперение переливалось всеми оттенками красного, синего и жёлтого. Он чистил клювом перо, искоса поглядывая на Сашу чёрным, блестящим глазом. На фоне всеобщей серости кабинетик сверкал как драгоценный камень.

За столиком, освещённым зелёным стеклянным абажуром, сидела женщина в возрасте. Её лицо было почти полностью скрыто за огромными, старомодными очками в роговой оправе, увеличивающими её глаза до размеров совиных. На голове у неё красовалась гротескная причёска.

Она что-то быстро писала перьевой ручкой, не глядя на него.

— Опять несовпадение по форме 7-Ж? — буркнула она.

— Нет! — почти выкрикнул Саша, хватаясь за стойку, словно боясь, что его снова затянет в воронку из бумаг. — К сожалению, я попал в своего рода бюрократическую ловушку. Меня перекидывают из одного окна в другое, мне кажется, что мне не выбраться из этого лабиринта!

Женщина наконец подняла на него глаза. Саша почувствовал себя как под прицелом. Она отодвинулась, окинув его оценивающим взглядом с головы до ног.

— Ты что, живой?

— Как вы догадались?

— Глаз намётан. Погляди на мертвецов пару сотен лет, как я, сам поймёшь.

— Всё не так просто. Но дело в том, — продолжил Саша, — что мне нужно помочь, нужно спасти…

— Принцессу в высокой башне? — спросила женщина, усмехнувшись.

Она на секунду задумалась, постучала длинным ногтем по деревянной стойке, затем повернула голову к клетке, висевшей в углу:

— Эй, Пернатый, — позвала она. — Как помочь парню отсюда выбраться?

Попугай, задремавший на жёрдочке, приоткрыл один глаз-бусинку, свистнул и чётко, по-человечески, произнёс:

— Отвести к Архивариусу. Выход у него.

— Ну смотри, — женщина усмехнулась. — Раз считаешь, что стоит отвести, сам его и веди. Покажешь дорогу. А мне тут не до экскурсий. Да и Архивариус в последнее время что-то совсем того.

Попугай тяжко, почти по-человечьи вздохнул, запрокинул голову и издал протяжный, полный обречённости стон. Потом деловито, цепляясь клювом и лапами, открыл дверцу клетки, вылетел и, сев Саше на плечо, просвистел:

— Ладно, хоть крылья разомну. Пошли, чего расселся?

— Стой, — женщина подняла руку. — По библиотеке просто так не ходят.

Она вытащила из-под стойки огромную груду бумаги. Справки, формуляры, квитанции — всё это было сшито в нелепый бумажный плащ.

— Надень эти доспехи. В них ты станешь для всех невидимкой. Увидят не тебя, а ходячую бумажную работу. А её здесь стараются обходить стороной.

Саша облачился в шуршащую гору. Каждое движение сопровождалось шелестом страниц.

— Не порвётся?

— Я его из самых крепких дел шила: налоговые декларации, судебные иски. Такое и туман не сразу съест.

— А от кого он меня скроет?

— От жизненных неурядиц.

Саша шагнул к двери. Плащ зашелестел. Женщина махнула ему вслед рукой.

— Вперёд, рыцарь в сияющих доспехах! Пусть волшебная птица укажет тебе путь!

Попугай, взмахнув крыльями, взлетел вверх. Саша вышел вслед за ним. Яркое, как огненное пятно, оперение попугая мелькало впереди, освещая тусклый коридор с высокими потолками. Время от времени приземляясь на пол или на кипу бумаг, попугай летел по только ему известному пути, сворачивая в боковые проходы, которые Саша даже не замечал. Похожий на движущийся холм из бумаги, он шёл по коридорам, стараясь не упустить из виду своего провожатого.

Пустота сменилась гулом. Попугай взлетел выше, к самому потолку, когда Саша свернул за угол и упёрся в человеческий поток. Широкий коридор был забит призраками. Они двигались молча, уныло, не глядя по сторонам, одни в одну сторону, другие — в противоположную. Их размытые контуры сливались в серо-бурую реку. Сашу закрутило в этом потоке, понесло вместе со всеми. Он пытался протиснуться к краю, к стене, натыкаясь на неподатливые, полупрозрачные спины. Считая номера кабинетов, проносившиеся мимо, Саша вдруг понял, что все эти люди ходят по замкнутому кругу. Он плыл так в потоке людей, казалось, вечность, пока наконец снова не увидел над головой яркую вспышку — попугай нетерпеливо кружил над арочным проходом в боковой коридор, — и, собрав силы, не вынырнул из потока, как потерпевший кораблекрушение выбирается на песчаный берег необитаемого острова.

Саша сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене, восстанавливая дыхание. Попугай, словно проверяя, жив ли он, пару раз ткнул его клювом и, деловито крякнув, полетел дальше. Сюда, в боковой коридор, доносился лишь приглушённый, ровный гул.

Над входом висела скромная табличка с отколовшимся краешком. «Архивариус».

Попугай, смешно переваливаясь с лапы на лапу, подковылял к приоткрытой двери и юркнул в щель. Саша толкнул дверь и, покачнувшись, замер на пороге. Пространство за дверью не желало умещаться в привычные габариты. Потолок был высок. Настолько, что верхние ярусы стеллажей тонули в полумраке, и только тёмные очертания книжных гор угадывались где-то там, в вышине, на фоне авроры — полярного сияния, светившего через огромное застеклённое окно в крыше. Попугай, явно чувствуя себя здесь как дома, взлетел и, сделав круг над ближайшими стопками, скрылся где-то в вышине, среди книжных башен.

Книги громоздились друг на друга, вырастали из пола высокими колоннами. Между ними вились узкие проходы, заваленные грудами фолиантов, брошюр, папок, свитков. Дешёвые покетбуки громоздились на роскошных кожаных переплётах с золотым тиснением. В основании одной из колонн каким-то образом оказалась старая карета, в одном из проходов стоял драккар, заваленный книгами.

Посреди книжного хаоса зияли прогалины, заполненные серым туманом. Казалось, он пожирал фолианты: края стопок, соприкасавшиеся с ним, выглядели оплавленными. Саша шагнул внутрь. Из-под ноги отлетела тонкая брошюра. Он машинально поднял её, стряхнул пыль и, не зная куда деть, сунул в ближайшую устойчивую стопку. Та качнулась, но устояла.

— Не сюда, — голос раздался сверху, сухой и старческий. — А впрочем, какая разница. Через сто лет всё равно никто не вспомнит, где что лежало. Я и сам не вспомню.

Саша поднял голову. На верхушке шаткой лестницы сидел маленький старичок с огромными очками на носу. Он болтал ногами и задумчиво грыз корешок книги. В тот же миг из-под потолка, громко хлопая крыльями, спикировал попугай и уселся прямо на лысину старика, взъерошив редкие седые волосы.

— Ах ты ж глупая птица! — беззлобно проворчал старик, сгоняя её. Попугай нехотя перелетел на перила. — Давненько ко мне живые не захаживали. Или захаживали? — Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить, затем начал спускаться, но на третьей ступеньке остановился, растерянно глядя то вниз, то вверх. — Я спускаюсь или поднимаюсь?

Попугай каркнул и указал крылом вниз.

— Ах да, точно.

Старик продолжил путь, цепляясь за перекладины тонкими пальцами. Саша шагнул навстречу.

— Меня отправила женщина из администрации, — сказал он. — Сказала, вы можете помочь. У меня, судя по всему, долг — несданные книги.

— Ах, долги, долги… — Архивариус снял очки и протёр их краем ветхого пиджака. — Книжные долги. Многие здесь застряли из-за них. И многие уже никогда не выйдут.

— Не выйдут?

Старик задумчиво посмотрел куда-то вглубь бесконечных стеллажей.

— Выбраться отсюда непросто. Библиотека не отпускает должников.

— И сколько же бедолаг застряли здесь?

— Трудно сказать. — Он почесал бороду. — Здание большое, и старое, как я.

Саша огляделся. Взгляд упал на ближайший стеллаж — вернее, на то, что от него осталось: огромный столб книг уходил под самый потолок, но был наполовину объят серым туманом. Там, где он касался переплётов, те выглядели блёклыми, полупрозрачными. Края стопок оплыли, точно восковые свечи, корешки потеряли цвет, надписи расплылись в нечитаемые разводы. Туман медленно шевелился, и казалось, он с тихим, едва уловимым хрустом пережёвывает бумагу.

— Вы не знаете, что это? — спросил Саша. — Я не в первый раз вижу такой туман. Снаружи он тоже есть — некоторые улицы уже полностью исчезли.

Архивариус тяжело вздохнул. Попугай нахохлился на перилах. Старик подошёл к серой пелене, остановился в шаге, словно боясь прикоснуться.

— Видишь ли, в чём штука… — начал он и вдруг замолк. — А в чём штука? Книги умирают. — Он покачал головой, и в глазах мелькнула детская обида. — Я останавливал время, переставлял, каталогизировал, протирал пыль, расставлял по местам. А они всё равно гибли. Серый туман приходил и забирал их. Сначала по одной, потом десятками, теперь уже… — Он посмотрел на свои руки, загибая пальцы. — Я перестал считать. Числа тоже забываются.

Саша подошёл ближе. Туман лениво колыхнулся в его сторону, но не тронул. Старик коснулся виска дрожащей рукой.

— Когда книга умирает, я забываю её название, автора, о чём она была. Иногда мне кажется, что это я сам умираю вместе с ней — кусочек за кусочком.

Он провёл пальцами по серой дымке — те на мгновение скрылись, а когда он вынул их обратно, кожа стала почти прозрачной.

— Смотрите, — показал он Саше. — Я уже наполовину призрак. Скоро и вовсе растаю.

— Не говори ерунды, — буркнул попугай. — Ты всегда так говоришь, а сам живёшь себе.

Архивариус удивлённо уставился на птицу:

— Он умеет разговаривать?

— Всегда умел, — отозвался тот. — Ты просто забыл.

Саша ещё раз окинул взглядом зал. Туман был повсюду — в углах, за стеллажами, в дальних проходах. Он пожирал реальность, точно чума. Старик с кряхтением снова полез по лестнице, бормоча, что на верхней полке, кажется, стояло что-то важное, но он забыл, что именно. Попугай проводил его взглядом, вздохнул и тихо сказал Саше:

— Старик совсем плох. Как тумана стало больше, он совсем с ума сошёл.

Саша кивнул, переводя взгляд на колонну книг, наполовину поглощённую серой пеленой. Один том торчал под странным углом — словно пытался выбраться, но не смог. Вокруг него туман сгущался особенно густо, облизывая потрескавшийся корешок.

Саша сам не знал, почему его потянуло именно к этой книге. Что-то в её очертаниях показалось смутно знакомым. Он шагнул ближе, протянул руку.

Туман дрогнул, заклубился, словно почуяв опасность. Он сгущался перед ладонью Саши, вставал стеной — угрожал, предупреждал: не тронь.

Саша замер на мгновение. Внутри всё сжалось от липкого, холодного страха — того же, что он чувствовал на улицах города, когда туман подбирался слишком близко.

Он резко выдохнул, преодолевая сопротивление, и схватил книгу.

Туман взвизгнул — звук был похож на скрип стекла, смешанный с шипением раскалённого масла, на которое плеснули водой. Пелена шарахнулась от его руки, отпрянула, закручиваясь спиралями, и открыла обложку. Саша вытащил том и посмотрел на название. Буквы оплыли, расползлись, как акварель под дождём; то, что когда-то было именем, превратилось в бессмысленные кляксы. Но Саша вдруг понял, что знает, что здесь написано.

— «Остров сокровищ», — прочитал он вслух.

Слова вырвались из дальнего уголка памяти. Книга из детства — зачитанная до дыр, с загнутыми страницами, с картинками, которые он разглядывал часами и даже пытался срисовать. Он помнил её запах — типографской краски и бумаги.

Саша провёл пальцем по обложке. Буквы под его прикосновением начали обретать чёткость, проявляться, словно фотография в проявителе. «Роберт Льюис Стивенсон», «Остров сокровищ». Золотое тиснение блеснуло в тусклом библиотечном свете.

Он улыбнулся, открыл книгу и начал читать по памяти:

— «Мысленно возвращаясь…» — Он запнулся, зажмурился, вспоминая. — Нет, не так. «Мысленно возвращаясь…» Тьфу ты!

Он открыл глаза и посмотрел в книгу. Буквы на странице были всё ещё размыты, но уже начинали обретать очертания. И тогда Саша просто начал читать вслух, узнавая слова раньше, чем успевал их разобрать:

— «…я берусь за перо и мысленно возвращаюсь к тому времени, когда у моего отца был трактир „Адмирал Бенбоу“ и в этом трактире поселился старый загорелый моряк с сабельным шрамом на щеке…»

Марево спало. Страница вспыхнула чёткими, живыми строчками — ровными, аккуратными, будто только что из типографии. А затем произошло нечто странное: воздух вокруг Саши задрожал, и он ощутил запах моря — настоящего, солёного, свежего, с примесью водорослей и корабельной смолы. В лицо дохнул ветер, почти послышались крики чаек и скрип снастей. На миг ему показалось, что он снова ребёнок, лежит на диване с книгой в руках, мечтая о жизни, полной приключений и открытий.

— Погоди-ка, — раздался сверху дрожащий голос.

Саша поднял голову. Архивариус замер на лестнице, вцепившись в перекладину. Он смотрел на книгу в руках Саши, и лицо его менялось: морщины разглаживались, мутные глаза становились ясными, почти молодыми.

— Я… кажется, что-то вспомнил, — сказал старик. — Эта книга… Я знаю её. Где она стояла?

— В разделе «Приключения», полагаю, — подсказал Саша.

Архивариус спустился на несколько ступенек, не сводя глаз с тома. Саша посмотрел на столб, из которого вытащил книгу. Туман отступил, но всё ещё клубился вокруг других томов. Не раздумывая, он сунул «Остров сокровищ» под мышку и потянулся к следующей. Туман снова шарахнулся, зашипел, но на этот раз слабее.

Он вытащил тонкий, почти рассыпающийся томик в мягкой обложке — «Стихи серебряного века». Не разбирая букв, он прочитал первое, что вспомнилось, — память оказалась сильнее тумана:

«Каждый миг есть чудо и безумье,

Каждый трепет непонятен мне,

Все запутаны пути раздумья,

Как узнать, что в жизни, что во сне?»

Архивариус сполз с лестницы, подошёл к Саше и заглянул в книгу.

— Они оживают! — засмеялся он. — Воспоминания оживают!

Саша вытаскивал тома один за другим, открывал наугад и читал — строчку, абзац, страницу. Иногда знал наизусть, иногда угадывал, иногда просто произносил то, что видел, и слова сами собой становились чёткими под его взглядом. Туман отступал — не исчезал совсем, но отползал в тень, в углы, подальше от него.

— Ну что, — сказал он, переводя дух. — Кажется, я понял, как тут всё работает.

Архивариус стоял рядом. Затем он схватил Сашу за рукав с неожиданной силой:

— Останься. Здесь тысячи книг, миллионы! Ты можешь читать их одну за другой. Я остановлю время. Каждая прочитанная тобой книга будет сиять, отгонять эту серую мерзость. Ты спасёшь библиотеку! Вернёшь мне память! — Глаза его горели лихорадочным огнём. — Останься! Прошу!

— Я понимаю ваше желание. Но дело в том, что на самом деле у меня есть дела. Люди, которые ждут помощи. Город за стенами библиотеки тоже гибнет — тот же туман пожирает улицы.

Лицо Архивариуса исказилось. В нём боролись отчаяние, гнев, жадность — и, возможно, совесть.

— Но без тебя я снова начну забывать! Туман вернётся, книги умрут! — Он шагнул вперёд, и воздух стал тяжёлым, давящим. Саша почувствовал, как отяжелели ноги. — Ты не понимаешь, мальчик. — Голос старика превратился в скрежет. — Что мне за дело до города, когда есть Библиотека? Я здесь хозяин. Я могу сделать так, что ты не уйдёшь.

Лицо Архивариуса потемнело, он начал расти. Руки и ноги, и без того тонкие, вытягивались с хрустом, пальцы превращались в острые сухие ветви, глаза погасли, став двумя чёрными провалами.

— Ты останешься здесь! — прорычал он. — Будешь читать вечно! Это твой долг! Твоя судьба!

Длинная сухая рука почти коснулась горла Саши, но в тот же миг бумажные листы плаща встали дыбом, как белые перья двух огромных крыльев. Расправившись, они взмахнули, поднимая его над грудами фолиантов. На мгновение Саша повис в воздухе, затем плащ мягко опустил его на вершину шаткой книжной башни, сомкнулся вокруг, укрыв с головы до ног.

— Где ты?! — закричал Архивариус, и голос его сорвался на звериный рык. — Выходи, я говорю!

Он заметался по залу, вытягивая руки-ветви, хватая воздух. Его движения были быстры, но передвигался он неуверенно: он спотыкался о стопки, натыкался на стеллажи. Саша пригляделся. Очки — тяжёлые, в черепаховой оправе, с толстыми стёклами, изготовленные много десятилетий назад, ещё до системы диоптрий. Он вспомнил университетские лекции по физиологической оптике: близорукость высокой степени, развившаяся, вероятно, вследствие длительного перенапряжения зрительного аппарата при чтении в скудном свете; хрусталик, потерявший эластичность, не мог фокусировать изображение на сетчатой оболочке глаза. К тому же линзы сидели неплотно, создавая цветовое рассеяние, и в тусклом библиотечном свете любое движение превращалось для него в размытое пятно. Старик был почти слеп.

Саша затаил дыхание. Если не двигаться, старик его не найдёт. Но что тогда? Уйти отсюда не выйдет.

Он глубоко вздохнул, откинул край плаща и крикнул:

— Эй, Архивариус! Ты так долго прятал книги от людей, что они истлели!

Вытянутое лицо старика, искажённое злобой, дрогнуло.

— Молчи! — зарычал он, но тут же: — Нет! Говори! Я найду тебя, и ты будешь читать!

Саша поднялся на ноги, балансируя на шаткой вершине.

— Даже если я буду читать до скончания времён, мне не перечитать всех книг! И я не смогу спасти те, что не читал!

Старик замер. Безумие ещё не полностью победило его.

В тот же миг попугай, до сих пор сидевший тихо, пронзительно крикнул, не вылезая из-за горы книг, за которой прятался:

— Старик! Опомнись! На кого ты похож! На какого-то лешего или фею! Какой стыд!

Длинные руки Архивариуса застыли в воздухе. Чёрные провалы глаз моргнули — в них снова мелькнуло человеческое: стыд. Безумие отступило, как туман перед утренним ветром, оставив только усталость.

— Да… — выдохнул он. — Прости старика. Прости…

Он опустился на пол. Руки-ветви бессильно повисли, укорачиваясь, возвращаясь к человеческому виду. Старик сгорбился, стал совсем маленьким.

Саша помедлил, затем, подумав секунду, съехал с горы книг вниз. Спустившись на пол, он подошёл к Архивариусу.

— Прости, — повторил тот. — Я так испугался, когда ты сказал, что уйдёшь. Думал, если ты уйдёшь, я снова начну забывать, туман вернётся, и всё, что я хранил… — Он поднял голову, и в глазах его была тоска. — Всё погибло. Я думал, если запереть книги, не дать им пропасть, я их спасу.

— Не всё погибло, — сказал Саша. — Сколько людей сидит в коридорах?

Архивариус нахмурился.

— Множество. Но это не совсем люди — застывшие воспоминания о них.

Саша кивнул. Библиотека собирала не только книги, но и читателей, расставляя их по полкам, как экспонаты.

— В библиотеке должен быть читальный зал. Позвольте им читать книги.

— Что?

— Дайте им книги. Пусть читают. Не всё ли равно — я или они?

— Но они же призраки, — растерялся старик. — Просто воспоминания.

— Многие книги тоже состоят из воспоминаний. Может быть, все.

Архивариус замолк. Где-то в глубине с тихим шелестом падали книги, разъедаемые туманом.

— Это невозможно, — наконец сказал он. — Перед лицом вечности только Библиотека может сохранить знания. Что мне за дело до людей? Они как песок. Только книги вечны, и я их единственный защитник!

Он снял очки, потёр переносицу.

— Что, если они не поймут? Начнут рвать, терять, портить? Они глупы!

— Вы должны поверить в них, — Саша говорил твёрдо. — Люди — единственное решение. Среди них есть и плохие, но хороших больше.

Архивариус вздохнул. Надев очки, он посмотрел на свои руки, затем на туман, на книги, на дверь, за которой шумела толпа.

— А если я попробую? Если открою дверь и скажу им, что можно брать книги?

— И что нужно обращаться с ними с уважением, — подсказал Саша.

— Да… — старик закивал, и в голосе зазвучала надежда. — И читать только здесь, в читальном зале. Я поставлю столы, лампы, буду следить, чтобы не портили…

Он взмахнул рукой, и из груды книг поднялись несколько столов с зелёными лампами и креслами.

— А ещё, — добавил Саша, — если вы отпустите их, они вернутся и принесут новые книги.

Глаза Архивариуса округлились.

— Новые?

— Новые. И старые тоже. Все, что смогут найти.

Старик медленно выпрямился.

— Я открою, — сказал он тихо. — Не прямо сейчас, но открою. Мне нужно прийти в себя, подготовиться. Я давно ни с кем не говорил. Не так сразу.

— Уходим! — тихонько просвистел попугай, дёрнув Сашу за штанину. — Пока он в своём уме! И не снимай плащ!

Саша вздрогнул — он совсем забыл о птице. Попугай взлетел, покружил над ним, опустился на груду бумаг и указал крылом в сторону узкого прохода.

— Кажется, оно. Дойдёшь до конца — поверни три раза налево, потом направо, потом снова налево. Увидишь дверь — выходи. И не оглядывайся.

— Подожди, — обернулся Саша. — А те, кто захочет уйти отсюда? Он отпустит их?

Попугай склонил голову набок, блеснул чёрным глазом.

— Может, не сразу. Пока до него дойдёт, пока сообразит. Я, честно, удивлён, что он тебя послушал. Может, он и сам об этом подумывал, но боялся себе признаться — кто знает? — Он поправил лапкой перо. — Мы с администрацией попробуем уговорить его.

— Вы справитесь?

— Дальше мы сами. А ты иди, давай, не оглядывайся!

Саша кивнул и шагнул в проход. Три налево, направо, снова налево — или направо? Кажется, налево. И не оглядываться. Старая, тяжёлая дверь со скрипом открылась, выпуская его в серый, холодный мир. Он стоял под аркой у Главпочтамта. Настоящий Петербург.

Вдохнув сырой, тяжёлый воздух полной грудью, Саша побежал по улице, не оглядываясь. У него было важное дело. Бумажный плащ — справки, формуляры, квитанции — разлетался на ходу, срываясь с плеч лохмотьями. Белые листы кружились в воздухе, падали на тротуары, путались под ногами редких прохожих, подхваченные ветром взмывали в серое питерское небо. Жители города, глядя через окна кафе и своих автомобилей, провожали взглядом несущийся по воздуху сноп бумаг, на секунду удивлённо приподнимая бровь. Но затем снова опускали взгляды к своим смартфонам, становясь слепыми и глухими ко всему, что их окружает.

Глава 15. Дороже злата.

Невский проспект был заполнен волшебным народцем. Сплошным потоком магические существа брели мимо Саши. Громыхая колёсами по брусчатке, катились телеги, запряжённые буканями. За телегами шли лешие — старые, опиравшиеся на клюки, вели за руки малых лешат, которые тащили игрушки: деревянных лошадок, тряпичных кукол. Другие несли на головах корзины с припасами. В толпе мелькали кикиморы — низенькие, кривоногие, болотники с зеленоватой кожей. Весь волшебный народец, что жил в городе много лет, двигался в сторону сверкающего шпиля Адмиралтейства, в надежде спастись.

Саша смотрел на них с унынием и обидой. В тяжёлый час они просто собрали вещи и бросили город. Может быть, он никому и не нужен? Ему показалось, что они бросают не просто камни и улицы — а его самого. Как будто каждый беглец забирал с собой частицу его души.

Посреди потока беглецов он вдруг заметил одинокую фигуру городового. Иван Потапович, с его неизменными усами и свистком на шее, пытался регулировать движение — указывал, кому куда сворачивать, что-то кричал в толпу. Поток обтекал его, как река обтекает камень. Он поднял голову, встретился взглядом с Сашей — и на мгновение замер. Дёрнул усами, словно хотел что-то сказать, но вместо этого демонстративно отвернулся и снова засвистел в свисток, адресуя свои команды ближайшей телеге.

«Тоже признание, — подумал Саша. — Спасибо и на том. Хорошо, что хотя бы теперь он не пытается меня поймать по надуманным обвинениям. Видно, ему не до того».

Саша поправил на плече сумку, посмотрел на чёрный контур памятника Кутузову, стоящий недвижно, и отправился в сторону Адмиралтейства вслед за всеми.

Строгановский дворец сиял всеми оттенками розового в темноте подземного Петербурга. Но каким-то образом этот розовый не казался чуждым — он органично вписался в окружающий мир, сделав его ярче, реальнее. Саша задержал взгляд на его стенах, вспомнив Изумраэль и Пига.

«Хотя бы феи не собираются меня бросать», — мысль эта на мгновение согрела, но тут же сменилась уколом горькой обиды. «А почему, собственно, они должны были уйти? Почему именно я должен тащить этот город на своих плечах? Волшебный народец сбегает, призраки прячутся по щелям, вампиры сходят с ума — а я остаюсь? Почему никто не поможет мне? Почему никто не сделает эту работу за меня?»

Он тряхнул головой, отгоняя бесполезные мысли. Обида — глупое и детское чувство. К тому же сейчас, когда улицы пустели, а туман подступал всё ближе, некогда было жалеть себя. Саша перевёл дыхание, поправил шарф и зашагал быстрее, стараясь не смотреть по сторонам. Впереди, над крышами, уже угадывался шпиль Адмиралтейства — туда, где собирались последние корабли, готовые увести волшебный народец из обречённого города.

Миновав надпись на стене «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна», сохранившуюся ещё со времён блокады, Саша подошёл к зданию, в котором теперь располагался банк с гордым названием «Банкирский Домъ Лоенгринъ». Банк из чёрного камня искажал пространство вокруг себя — по всей видимости, столько мыслей было обращено к нему, что он создал локальный пространственный парадокс. Здание напоминало крепость, сложенную из тёмных глыб. Над входом, обвив всю входную группу своим хвостом, красовался золотой дракон.

Саша задрал голову, любуясь фигурой.

— Как думаешь, он правда из золота? — спросил он свой карман.

Из кармана донёсся голос Ферра:

— Без понятия. Но если ты спрашиваешь меня, изнутри пахнет обманом. Так что, скорее всего, нет.

— Вообще, конечно, он вполне может быть сделан из анодированного алюминия. А может, и правда золото. Это же банк, у них его должно быть много.

— А знаешь, у кого ещё много золота? У вампиров.

Саша хмыкнул.

— Ты думаешь, банк как-то связан с вампирами?

— Не знаю. Я просто сказал, что у них тоже много золота.

Позади дракона, в окнах, панически носились тени. Швейцар — лягушка в красном камзоле — приоткрыл тяжёлую входную дверь и, держась за неё, огляделся вокруг, не замечая Сашу.

— Ох ты ж, ох ты ж, — прошептал он, нервно теребя нагрудную пуговицу. — Они уходят… Все уходят… Может, через канал? Если я успею добежать… Я смогу доплыть… Ох, давно я не плавал… А если не получится? Или тут пересидеть. Дверь толстая.

— Золото нам не поможет, — сказал Саша, глядя на суету в банке.

— Что ж, — ответил Ферр, высунувшись из кармана. — Судя по тому, что я вижу, дела у них идут не очень.

Фигуры в окнах продолжали метаться, сталкиваясь лбами и теряя бумаги. Саша уже собирался идти дальше, как вдруг услышал знакомый голос:

— Александр Сергеевич!

Он обернулся. Через мост, тяжело дыша, спешил к нему Афанасий Афанасьевич. Леший, и без того не слишком высокий, теперь как будто уменьшился в размере.

— Афанасий Афанасьевич! — Саша шагнул к нему. — Вы видите? Они все уходят из города!

— Так и есть, бегут, батюшка, — ответил леший, переводя дух. — Вона, у Адмиралтейства ладьи смолят, да в наш старый удел, в заповедные дебри, собираются. Не ровен час, и весь народец разбежится, как полымем пуганный.

Саша поднял взгляд к окнам домов. За стёклами — мутными, пыльными, кое-где заколоченными досками — стояли призраки. Бледные, полупрозрачные лица прижимались к стёклам. Кто-то смотрел с верхних этажей, кто-то — с первых. Старики и дети, женщины и мужчины — все они молча смотрели на уходящих. Им идти было некуда. Их город — вот он, вокруг. Стены, в которых они умерли. Комнаты, где прошли их последние дни. Улицы, по которым они ходили живыми. Они не могли покинуть это место. И когда последняя телега проедет, когда смолкнут голоса и стихнет грохот колёс, они снова останутся здесь одни — посреди серой пустоты.

Афанасий Афанасьевич помолчал, глядя на уходящий поток.

— По моему разумению, батюшка, не уйдёшь нынче — завтра и мостовой этой, поди, поминай как звали.

— Значит, волшебный народец уходит из города, — сказал Саша. — А вампиры?

— Упырям туман не страшен. Нешто он из того же сукна скроен, что и они сами. Бродят по пустым проспектам, воют, грызутся промеж собой, яко псы бешеные. Кто их ныне разберёт, чего они ищут? — Леший вздохнул. — Вот что, Александр Сергеевич. Упыри упырями, а долг платежом красен. Ты помнишь, батюшка, о чём мы с тобой в тот день говорили?

Саша внутренне напрягся. Он помнил. Тогда не было времени торговаться, и Саша согласился, не спросив цены. Теперь, очевидно, время пришло.

— Помню, Афанасий Афанасьевич.

Леший кивнул, но заговорил не сразу. Он перевёл взгляд на толпу, текущую к Адмиралтейству, потом снова на Сашу. И наконец произнёс:

— А ведаешь ли, Саша, колико лет мне от роду?

Вопрос прозвучал неожиданно. Саша растерянно моргнул.

— Мне казалось, вы… ну, стары, Афанасий Афанасьевич.

— Стар, — перебил леший с горькой усмешкой. — Старше, чем сей град. Старше, чем топь, на коей он стоит. Аз помню, как сюды пришли первые люди. Помню, как ставили они жилища из веток и коры древесной. Как боялися нас, а потом начали нам молиться, а потом забыли, кому молились. Аз видел, как сей град строился и горел. — Он помолчал. — А я всё здесь.

Леший поднял свои мутные, старые глаза, похожие на окна заброшенного дома.

— Ты молвишь, они бросили град. Бегут, спасаются. А мне… бежать некуда. Аз и есмь сие место. Аз — память о болотах, о первом мхе, о первом огне, что люди разожгли на сем берегу.

Он посмотрел на карман пальто, откуда осторожно выглядывала рыжая мордочка Ферра.

— Отдай мне кота, — сказал леший. — В оплату долга.

Саша замер. Внутри всё похолодело.

— Мне не помешала бы компания, — продолжил леший. — Существо такое ж, как я. Твой кот не состарится. Он ведь вовсе не кот. Он как я.

Саша почувствовал, как внутри него поднимается отчаянное сопротивление — и вместе с ним что-то похожее на гнев. Он посмотрел на кота. Ферр, услышав своё имя, вылез из кармана целиком, встал на плечо Саши и прищурил янтарные глаза, глядя на лешего.

— Но он… — начал Саша и вдруг понял, что не знает, что сказать. Одно он знал точно: он не может отдать кота.

— Не непременно прям сейчас! — замахал сухими руками леший. — Можно завтра али через седмицу. Как сподручно будет. Разумею, надобно дела доделать. Дела, дела, дела. У всех у нас дела. Ну, не пропадай!

Леший махнул рукой и, шагнув назад, с громким хлопком исчез, оставив после себя несколько кружащих в воздухе зелёных листков и быстро угасающих болотных огоньков.

— Что думаешь? — спросил Ферр.

— Я… — Саша провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Нам нужно попасть в город волшебного народца. Нам нужно попасть туда и нужно выяснить, что думает волшебный народец. Что они собираются делать. Может быть, мы сможем их убедить вернуться. Или хотя бы понять, почему они уходят.

Ферр кивнул и снова забрался в карман пальто.

— Попробуй карту Морены. Не побежим же мы туда на своих четырёх? Я-то, может, ещё и добегу, а вот ты — точно нет. У тебя же ноги из ваты, и вообще ты призрак, тебе положено летать, а не бегать.

— И правда, — пробормотал Саша, полез в карман за колодой и, достав её, начал торопливо перебирать карты, пытаясь найти Морену. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли ещё от чего.

Он не удержал колоду.

Карты веером рассыпались по чёрной мостовой. Они лежали на тёмной брусчатке, словно чешуя невиданной рыбы, — все, как одна, серебряной рубашкой кверху. Даже в падении они сохранили порядок, подчиняясь незримому закону.

— Экой ты безрукой! — раздалось из кармана. Голос Ферра на миг неуловимо изменился — стал скрипучим, старческим, пародирующим только что ушедшего лешего. — Нешто так карты носят? У всех руки как руки, а у тебя…

— Замолчи! — рявкнул Саша, и голос его прозвучал резче, чем он хотел.

Ферр замолчал.

Саша стоял, глядя на рассыпанные карты, чувствуя стыд. Он не должен был так говорить. Кот ни в чём не виноват. Он просто пытался разрядить обстановку.

— Прости, — сказал он глухо, опускаясь на корточки и начиная собирать карты. — Я не хотел.

Саша поднял карты.

Он пристально посмотрел на карту. Сначала — на серебряные цветы, переливающиеся в дрожащих магических огнях улицы. Они светились мягко, холодно, как иней на утренних стёклах. Потом сосредоточился на чёрном лице, на котором сверкали звёзды. Саша пытался разглядеть выражение лица, которого не было. Ему показалось, что она повернулась к нему. Почти неуловимое движение.

— Простите, — произнёс Саша, чувствуя, как воздух вокруг начинает меняться, становиться тягучим и холодным. — Не могли бы вы пустить меня к себе? Ненадолго. Я был бы очень благодарен.

Голос Морены донёсся откуда-то издалека — тихий, ровный.

— Конечно.

И темнота — уютная, бархатистая и одновременно пустая, как пространство между звёздами, — обволокла его со всех сторон. Саша закрыл глаза, и через мгновение, когда он снова их открыл, он стоял в знакомой комнате Морены.

Морена сидела в кресле, закутанная в чёрный свитер, и держала на коленях книгу. Она подняла на него глаза.

— Здравствуйте, Александр, — сказала она и слегка улыбнулась. — Вы выглядите так, будто ваша сумка весит больше, чем должна. Или вас тяготит что-то ещё?

Саша хотел ответить, но вместо этого сунул руку в бездонную сумку, порылся в её глубинах — среди стеклянных колб, свёртков с реактивами, книг и прочих необходимых вещей, — и наконец вытащил увесистый, перевязанный бечёвкой свёрток.

Кот выпрыгнул из его пальто и уже привычно устроился у огня.

— Я… — начал он и запнулся, чувствуя себя немного глупо. — Помните, я обещал вам принести кофе? Тогда, в прошлый раз. Я не забыл. Просто не было возможности. Но я принёс. Из той лавки, у планетария. И ещё немного чая.

Он протянул свёрток Морене. Она взяла его осторожно, будто он был сделан из хрусталя, и развязала бечёвку. Внутри оказались несколько пакетов с кофейными зёрнами, от которых шёл густой, терпкий запах, и ещё небольшой пакетик с чайными листьями.

Морена смотрела на них так, будто Саша принёс ей не кофе и чай, а сокровище, которого она ждала целую вечность.

— О, — выдохнула она. — Настоящий кофе. Из того самого места, про которое я столько слышала. — Она подняла на Сашу глаза. — Спасибо. Правда. Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

Она бережно поставила свёрток на столик рядом с креслом и на мгновение замерла, словно давая себе время запомнить этот момент.

— Но вы явно расстроены? Может быть, поделитесь и этим?

Саша вздохнул, опустился в кресло. Ферр, устроившийся у огня, приоткрыл глаз.

— Вы не единственная, кто хочет заполучить моего кота, — сказал он, глядя перед собой. — Один очень старый леший просит его в оплату долга. И я не знаю, как отказаться. Это обязательный магический договор, который нельзя разорвать.

Морена кивнула, как будто ждала чего-то подобного.

— Я не удивлена.

Она помолчала, глядя на огонь в камине, и заговорила задумчиво:

— Кот очень мил. А в мире гораздо больше одиноких людей, чем можно подумать. И почти все они чувствуют себя одинокими в конце пути. Твой леший — не исключение.

— Я не знаю, что мне делать. Город умирает. А теперь ещё и леший.

— Я не стану давать тебе совет. Скажу лишь, что тебе не стоит винить себя. Ты не всегда можешь сделать что-то. Иногда узор твоей судьбы изменить нельзя. В переплетении множества связанных друг с другом судеб я, Морта, вижу только, как обрываются нити. Одна лишь Пряха знает, каким будет узор. Может быть, тебе стоит спросить её?

— Пряха?

С кресла у камина, где до этого мирно дремал Ферр, раздался зевок, а затем сонный голос:

— Я был у неё.

Саша обернулся. Кот потянулся, выпустив когти.

— Сам не понял, как туда забрёл. Помню только, что пахло там странно. Очень странное место. Внутрь я заходить не стал, побоялся. Заснул, а потом оказался там, где ты меня нашёл. Дорогу не помню, но думаю, что смогу найти по запаху.

Саша уставился на кота.

— Что ж, значит, мы сможем её найти. Знать бы ещё, что ей сказать.

Саша поднялся.

— Мне нужно в город волшебного народца, — сказал он. — Сначала я должен понять, что они решат делать.

Морена кивнула. Она поднялась с кресла, подошла к нему и легко коснулась его плеча. От её пальцев повеяло холодом.

— Тогда иди, — сказала она. — Я открою тебе дорогу. И если хочешь понять, что тебе делать, — испроси у русалок.

— У русалок? — Саша на мгновение зажмурился, и когда открыл глаза — он стоял на холме, у терема Морены. Внизу, под ним, расстилалась долина, укрытая вечной ночью. И он видел огни.

Они стекались к центру города, как ручьи в озеро.

Вдалеке, за домами, угадывалась тёмная гладь воды. Пристань. И там, у причалов, толпились лодки — маленькие, плоскодонные, с единственным огоньком на корме. От пристани к центру города тянулся самый широкий ручеёк света.

Там, внизу, происходило что-то важное.

Саша поправил лямку бездонной сумки, поднял воротник пальто и начал спускаться вниз, в долину.

Площадь в городе волшебного народца гудела, как растревоженный улей. Сотни существ — от малых лешат до старых, поросших мхом троллей — теснились у огромного круглого камня, торчавшего из-под земли на центральной площади. Огни в фонарях дрожали, отбрасывая длинные, пляшущие тени на разноцветные терема. За окнами ближних домов мелькали испуганные лица: те, кто не решился выйти, выглядывали из-за резных наличников.

— В час сей тяжкий, братие, собралися мы! — возгласил старый леший, взобравшийся на огромный валун, стоящий в центре площади.

— Хватит лясы точить! — прогудел огромный тролль, наполовину состоящий из камней, покрытых мхом. Он тряхнул тяжёлой головой — и на Сашу посыпались лишайники и сухие иголки. — Ведаем мы, по что собрались.

— В час тяжкий! — не сдавался леший, воздев мохнатые руки к тёмным небесам.

Толпа взревела. Волшебный народец всех мастей и обличий затопал ногами, засвистел, закричал разными голосами.

— Вече! Вече! Вече!

— Да будь оно неладно! — махнул рукой леший, сползая с камня. — Делайте что ведаете, а я умываю руце!

— Выходи! Выходи! — закричали из толпы.

На валун, скрипя и отдуваясь, взобрался лягуш в богатом кафтане, расшитом золотыми нитями, в красных сапогах с загнутыми носами и с золочёным посохом в руке. Он прочистил горло, важно поправил пояс на толстом животе, подбоченился и начал квакать, растягивая слова:

— Торговая палата, вестимо, полагает так: упыри, аки и мы, суть волшебный народец. Имеют они право полное в город входити, и с гильдией нашею, а тако ж и с Ганзою торг вести. Злато и серебро, понеже мы…

— Уходи! Куда! — заорали из задних рядов. — Вон! Вон!

В говорившего полетели помидоры — кто-то из лешат, видимо, запасся ими заранее. Лягуш охнул, попятился и, не удержавшись, свалился с камня в толпу.

Наступила короткая тишина. Никто не решался выйти и сказать, что думает.

Тогда из задних рядов протиснулся вперёд молодой лешачок. Росту он был малого, телом щуплый, на голове вместо шапки — гнездо из прошлогодней листвы. Но глаза его горели огнём.

— Братие! — крикнул он звонким, ещё подростковым голосом. — Мы с другами моими ведаем, что надобно делать!

Толпа притихла.

— Оружие ковати надобно! — продолжал лешачок, сжимая кулачки. — Серебряные стрелы точити, луки крепить, копья ладити. И биться! До последней капли крови! Пока упырь в норе своей не затаится, пока туман не отступит!

Саша, глядя на него, почувствовал, как в груди разгорается воодушевление. Лешачок был на вид слаб, с руками и ногами-веточками. Да и друзья его, что стояли позади — пятеро таких же, — немногим крепче. Но ведь всегда так было, подумал Саша. Всегда самые смелые — не те, кто силён, а те, кто не боится бороться, когда другие молчат.

В толпе зашептались.

— Оно, конечно… — начал кто-то неуверенно.

— Да что ты мелешь, орясина! — выкрикнул из первых рядов коренастый леший с рваным ухом. — Упыри-то сильнее нас! Они ж разорвут в клочья, и не поморщатся!

— Истинно! — подхватил другой, с рожей, похожей на спил дерева. — Ты видал, каковы они стали? Бешеные, аки псы. А мы… — он обвёл себя рукой, — мы малый народец, под камнями живём, свету белого не видáмши. Слабые мы, несчастные…

— Истинно! Слабые! — загудело вокруг.

— А ты, щенок, — старый леший, что первым говорил, шагнул к камню, на котором, сжав кулаки, стоял молодой лешачок, и лицо его исказилось от страха и злобы, — ты нас погубить хочешь! Смерти нашей ищешь!

— Не ищу! — возразил тот. — Я жить хочу, как и вы. Но только в норе отсиживаться — не жизнь, а смерть!

— Ах ты! — зарычал коренастый леший.

И случилось то, что бывает, когда страх берёт верх над разумом. Несколько существ — те, кто ещё недавно жаловался на свою слабость, — бросились к камню, стащили оттуда юного лешачка и повалили на землю.

— Ты нас погубишь! — кричали они, и в голосах их был слышен животный ужас.

Кто-то ударил лешачка по лицу. Кто-то пнул.

— Стойте! — закричал Саша, рванувшись вперёд, но толпа была плотной, как стена.

Нападавшие отхлынули, как волна, отступили так же внезапно, как и набросились — видно, совесть или стыд шевельнулись в их древних сердцах. Юный лешачок поднялся, шатаясь. Из разбитой губы текла кровь. Он утёрся рукавом, посмотрел на толпу угрюмым взглядом.

— Ну, погодите у меня, — сказал он тихо, но так, что услышали все.

Развернулся и пошёл прочь, сопровождаемый своими друзьями. Толпа расступилась перед ними, пропустив их.

На валун, кряхтя и опираясь на посох, взобралось высокое старое существо. Саша попытался определить, кто это, но не смог. Рога, украшавшие голову существа, вполне могли оказаться съёмными. Рога эти были длинные, закрученные, и на каждом роге болтались разноцветные ленточки. Глаза его, жёлтые, как янтарь, смотрели спокойно и твёрдо.

— Кромешник! — зашептали вокруг.

— Слушайте мя, чада мои, — произнёс он, и голос его, низкий и уверенный, покрыл площадь, как колокол. — Стены наши крепки. Корни наши в земле тысячу лет прорастают. Кладка — древняя, из самого начала миров сложена. Ворота закрыты, и засовы заложены. Никто не проникнет в город без ведома стражи.

Толпа замерла.

— Что упыри? — продолжил старец. — Они ныне — безумные псы, что грызут самих себя. Скоро их безумие сожрёт их изнутри. А мы переждём. Как всегда пережидали. Ворота не отворим, никого не впустим. Сила наша — в терпении. Сила наша — в том, что мы не сражаемся с бурей и не бежим от неё. И буря минует. Как всегда, всё минует.

— Истинно! — закричали в толпе. — Верно говорит! Стены крепки! Не отворим!

— Не пустим упырей! — вторили другие.

— Никто не войдёт! — гудело уже всё вече.

Старец поднял руку, и гул стих.

— Никто не причинит нам зла, — повторил он, обводя площадь спокойным взглядом. — Ибо мы сами себе хозяева. А кто лезет в драку, тот быстрее сгинет. Запомните это, чада.

Толпа одобрительно загудела, закивала. Страх в их глазах сменился облегчением от надежды, что можно ничего не делать.

Саша, стоявший в тени у столба, вдруг почувствовал на себе чужой взгляд. Он обернулся.

Там, в просвете между двумя здоровенными лешими, стоял тот самый человек с вокзала, что ехал с ним в трамвае. Цилиндр, фрак, трость с золотой головой летучей мыши. На лице — пугающая, натянутая улыбка.

Человек медленно, почтительно приподнял цилиндр, так же как Саша. Затем поднёс руку с тростью к лицу — и сдёрнул его, как маску. Под ней оказалась другая личина: клыки, торчащие из-под верхней губы, и глаза, горящие красным, как раскалённые угли. Он улыбнулся Саше. Безумие и насмешка были видны в этой улыбке.

Саша хотел крикнуть — но в тот же миг старец на валуне закончил речь, толпа взревела, захлопала, и когда Саша снова повернулся туда, где только что стоял незнакомец, — там было лишь облачко серого тумана.

— Вы что-то видели, сударь? — спросил его молодой леший в костюме, оказавшийся рядом.

— Нет, — ответил Саша, глядя на пустое место. — Наверное, показалось.

Город волшебного народца не поможет. Они не смогут помочь даже самим себе.

Глава 16. Тик-так.

День прошёл быстро. Большую его часть Саша провёл у окна, наблюдая за людьми. Самая длинная ночь была всё ближе, и в этот раз она обещала быть темнее, чем всегда.

Он бродил по лаборатории. Проводил пальцами по корешкам книг — старых, пыльных, когда-то любимых. Сейчас они казались чужими. Слова, которые он знал наизусть, больше не утешали. Что толку от знаний, если они не дают ответов. Наука — это всего лишь метод утешить беспокойный разум.

За окном люди спешили по своим делам — такая же суета, как вчера, как месяц назад, как сто лет назад. Саша смотрел на них с досадой и странной нежностью. Казалось, что он может рассказать им так много. Но никто не стал бы его слушать. Даже если бы смог увидеть.

«А с какой стати им слушать? — подумал он. — Они живут своей жизнью. У них работа, дети, счета. Кто я такой, чтобы винить их?»

Город — огромный механизм. Люди в нём — как муравьи в муравейнике. Они подчиняются его невидимым законам, и в этой малой, однообразной суете есть что-то величественное.

Ферр спал на диване, свернувшись красно-рыжим клубком. Саша не стал его будить. Брать его с собой не имело смысла. Во-первых, вода затечёт ему в уши, во-вторых, сырая глина на морозе трескается.

Саша достал несколько книг о русалках. Перелистал. Учёные мужи, написавшие их, разделяли три основные гипотезы — и ни одна, разумеется, не совпадала с двумя другими.

Первая отождествляла русалок с мавками — душами умерших детей. Русалки имели отношение к нави, к миру мёртвых — но только ли к нему?

Вторая гипотеза сближала русалок с Мелюзиной — духом воды из западноевропейских легенд, женщиной с рыбьим хвостом, иногда изображавшейся в виде женщины-змеи. Здесь на первый план выходила водная природа, женское начало, красота и опасность. А также идея следования магическим правилам. Это был тот образ, который люди знали по сказкам. Саша перевернул страницу. Красивая гравюра: девица сидит на камне, хвост её уходит в воду.

Третья гипотеза была самой древней и самой размытой. Русалки как духи природы, обитающие не только в воде, но и в лесах, полях, горах. Способные запирать и отпирать воды. Определённо было только одно: они не принадлежали ни миру живых, ни миру мёртвых.

Саша закрыл последнюю книгу и отложил в сторону.

Всё это было не то. Ни одна гипотеза не объясняла главного: почему их пение размывало его чувство реальности. Почему каждый раз, проходя вдоль канала, он чувствовал странное, болезненное чувство, что он забыл о чём-то очень важном.

Он оделся, проверил, лежит ли в кармане Веретено, и вышел на крышу.

В мире живых вода уже замёрзла, так что Саша рассчитывал попасть к русалкам через подземный город. Саша достал карту. Перевернул. Потусторонний Петербург встретил его тишиной. Льда здесь не было, а путь до спуска к воде был коротким. Пройдя через молчаливый, тёмный и брошенный проспект, он спустился по гранитным ступеням прямо к воде. Гранитные ступени, стёртые за много лет, уходили в канал.

Чёрная вода дышала — поднималась и опускалась, будто была живой. Вода лизнула носок его ботинка.

Он задержал дыхание и шагнул вперёд. Вода сомкнулась над головой без всплеска. Сперва была только темнота. Затем внизу, под ногами, тускло засветился зелёный свет. Саша висел в толще воды и смотрел, как под ним проступают очертания подводного мира. Сначала перед ним появилась тёмная лесная просека. Контуры деревьев размывались в зелёном тумане. Кажется, русалки решили впустить его в своё царство. Он осторожно вдохнул — сперва слегка, проверяя, не захлебнётся ли. Вокруг, несомненно, была вода, но дышать ею оказалось возможно. Опустившись на дно, Саша двинулся вперёд по древним корням.

Лес постепенно редел, и из зелёного тумана начали проступать очертания домов — покосившиеся, тёмные, сложенные из почерневших брёвен, поросших ракушечником. Они стояли вдоль просёлочной дороги, которая угадывалась под слоем ила: колеи, заросшие бледными, медленно качающимися травами, разбитые колёсами телег. В одном из окон мелькнуло бледное лицо с широко поставленными глазами — русалка. Лицо настолько же красивое, насколько чуждое. Взмахнув хвостом, она беззвучно исчезла в глубине дома.

Саша пошёл дальше. Дорога ширилась, деревянные дома сменялись каменными, и вот уже перед ним была настоящая улица. По обочинам стояли кареты — увязшие в иле по самые ступицы колёс, с сорванными дверцами и пустыми козлами. Тёмные водоросли плавно покачивались вокруг них. Из зелёно-синего тумана выступили обломки: чугунная решётка, пушка, мраморная статуя женщины без лица — время и вода сточили её черты.

Он двинулся дальше. Земля под ногами сменилась настилом из спилов дерева, каким мостили Невский проспект ещё до того, как он стал каменным. Здесь, на дне, лежал его город. Не тот, что был сейчас, и не его потусторонняя версия. Забытый город нарастал на дне подводного мира слой за слоем, век за веком, — погружаясь в забвение.

Издалека донеслось пение. Тонкий, как нитка жемчуга, голос выводил мелодию, которую Саша не мог вспомнить, как ни старался. Вскоре из сумрака проступил мост. На нём, свесив хвост с перил, поросших водорослями, сидела русалка. Её серебряные волосы струились, повинуясь подводному течению. Заметив Сашу, она вздрогнула и выронила гребень, которым расчёсывала волосы. Гребень выскользнул из пальцев и, медленно кружась, поплыл вниз. Русалка метнулась следом — гибкая, быстрая, — поймала его у самого дна и, не оглядываясь, взмахнув хвостом, растворилась в темноте под мостом.

— Постой! — крикнул Саша, но вода поглотила его голос, сделав его глухим и далёким.

«Зачем-то же они пустили меня сюда, — подумал он. — Если я здесь, значит, им было о чём со мной говорить». Но ответа не последовало. Русалки, впустив его, избегали встречи.

Саша огляделся. В окнах некоторых домов горел тусклый сине-зелёный свет — холодный, мерцающий. «Биолюминесценция? — мелькнула мысль. — Люциферин, белок, вырабатываемый растениями или животными. А может быть, это огни в жилищах русалок, и сейчас они смотрят на меня». Он не мог бы сказать наверняка.

Он двинулся дальше по проспекту. Впереди, за колышущимися водорослями, проступил знакомый силуэт. Саша сразу узнал его: Дом книги, бывший Зингер, с башней, увенчанной стеклянной сферой — земным глобусом, который даже здесь, под толщей воды, тускло поблёскивал в зеленоватом свете. Его дом. Или, по крайней мере, то, что он считал своим домом.

Он вошёл внутрь. Стайка серебристых рыбок, испуганная его приближением, брызнула в стороны, и их чешуя на мгновение вспыхнула перламутром. Саша стал подниматься вверх, туда, где под самым куполом располагалась его лаборатория.

Внутри всё заросло водорослями. Длинные, бледные стебли колыхались вдоль стен, обвивали стеллажи с книгами. Корешки фолиантов разбухли от воды, но ещё держались. Спектроскоп стоял на столе, покрытый зеленоватым налётом.

За столом, спиной к нему, уронив голову на грудь, сидела сгорбленная фигура — человек или нечто, принявшее форму человека. Саша подошёл ближе, протянул руку и коснулся плеча.

На секунду его ослепил свет. Затем глаза привыкли, и перед ним развернулось воспоминание — такое реальное, каким оно только может быть даже в потустороннем мире.

Из сада, разбитого у Никольского собора, доносился запах сирени. В утренней прохладе этот аромат смешивался с запахом печного дыма. Вода в каналах была гладкой, как зеркало, и в ней отражалось небо — не ночное и не дневное, а какое-то третье, жемчужное, какое бывает только здесь.

Саша — в лёгком сюртуке и с томиком в кармане — стоял у перекрёстка. Поэтические чтения, на которые они с приятелем заглянули ещё вечером, закончились глубоко за полночь; приятель, зевая, махнул рукой и укатил на извозчике в сторону Литейного. Саша не стал провожать его — решил пройтись. Хотелось проветрить голову от табачного дыма и обрывков чужих мыслей.

Она стояла на Пикаловом мосту — тонкая, в светлом платье, с лентой в волосах, собранных в узел Психеи, — и смотрела на небо, где над крышами собора разгоралась бледная, едва заметная полоска зари.

В любое другое время он прошёл бы мимо, уткнувшись взглядом в гранитные плиты, но сейчас в нём вспыхнула уверенность, что, если он не подойдёт к ней, то будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Рядом не было никого, кто мог бы представить его ей; она была без сопровождающего, без головного убора и в платье, будто только что сбежала с бала.

На секунду Саша растерялся, но потом, решив, что она может быть в опасности, быстро взял себя в руки и нарушил обычаи своего времени. Поправив цилиндр, он подошёл к девушке.

— Вы тоже это видите? — спросила она.

— Что именно? — уточнил он, подходя ближе.

— Зарю. Сейчас ведь ночь, а она здесь. Как будто ей не спится.

Саша посмотрел на небо. Над собором и правда теплилась розовая полоска — совсем тонкая, словно нарисованная акварелью.

— Вы, вероятно, нездешняя?

— Да, я приехала издалека.

— Это белые ночи. Вы будете удивлены, но солнце здесь не уходит полностью, а только прячется за горизонт, чтобы через час вернуться. Это явление вызвано углом наклона оси вращения земной сферы относительно плоскости её орбиты.

— Вы, кажется, из учёных мужей, — сказала она с лёгкой иронией в голосе. — Солнце, горизонт, рефракция атмосферы…

Саша покраснел до корней волос. В глубине души он считал себя байроническим героем — циничным, мрачным, но при этом романтичным поэтом, пусть не самым талантливым, пусть его стихи ещё ни разу не печатали, но разве в этом дело? Он попытался заставить предательский румянец сойти с лица — безуспешно. Байронический герой рушился по всем фронтам.

Тогда он сунул руки в карманы сюртука, стараясь придать себе вид независимый и даже слегка скучающий.

— Хотите, я сделаю чудо? — спросил он с напускной мальчишеской небрежностью.

— Конечно, — ответила она без колебаний. — Попробуйте. Только уговор: чудо должно быть настоящим.

— По рукам.

Саша огляделся. Набережная была ещё пустой. Екатерининский канал лежал перед ними — гладкий и неподвижный. Над водой склонялись липы. Стоял июнь, они цвели, и их бледно-жёлтые лепестки усыпали гранитные плиты, точно конфетти после бала. Никакого плана у него не было, и он решил положиться на экспромт.

Он выдохнул, снял белые перчатки и слегка взмахнул рукой, мысленно заставляя мир прийти в движение.

Мягкий ветер нарушил спокойствие утра: пронёсся над каналом, взметнув воду лёгкой рябью, подхватил туманную дымку над водой и ударил в кроны лип. Тысячи крошечных бледно-жёлтых лодочек поднялись в воздух, закружились, и ветер понёс их над водой. Подлетев к мосту, они взметнулись вверх, а потом, кружась, стали танцевать вокруг них.

Девушка засмеялась.

Смех её был негромким, но таким чистым и неожиданно настоящим, что у Саши на мгновение перехватило дыхание. Она протянула ладонь — несколько лепестков опустились на неё, как ручные. Она дунула — и лепестки снова взмыли в воздух, присоединившись к остальным.

— Признаю, это чудо, — сказала она, всё ещё улыбаясь.

Саша посмотрел ей в глаза — дымчато-лиловые или, может быть, розовые? Они, казалось, меняли свой цвет.

«Цвета утренней зари», — подумал он.

Воспоминание на время оглушило Сашу. Он сидел в темноте, держа его в руках. Сколько прошло лет с тех пор — сотня? Две? Примерно две сотни лет. Сколько раз он забывал это? Сколько раз вспоминал?

Русалки пели где-то вдалеке, и сначала Саша даже не понял, что слышит их. Но пение приближалось, набирало силу. Он поднял голову. Над куполом кружились русалки. Они окружали его, и у каждой на губах была мелодия, от которой у него заныло в висках.

— Чего вы от меня ещё хотите? — крикнул он. — Я пришёл за помощью, а вы показали мне… это? То, что я потерял?

Их песня становилась громче.

— Что вы хотите сказать? Я не понимаю.

Пение нарастало. Оно проникало внутрь, под кожу, в каждую клетку, в каждую мысль. Саша зажал уши, но мелодия не исчезла. Она стала громче. Ещё громче. Боль пульсировала в висках, в груди, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как его сознание начинает распадаться, как ветхая ткань разрывается на обрывки.

— Прекратите! — закричал он, хватаясь за голову. — Вы не оставите ничего от меня!

Он почувствовал, как последняя нить, связывавшая его с самим собой, натянулась до предела и порвалась. Короткая вспышка боли — а затем тишина.

Он перестал быть Александром Ковровым.

Тик. Так.

Он был рабочим — с огрубевшими, потрескавшимися руками, вбивающим деревянные сваи в неподатливую болотную почву. Мышцы ныли, спина не разгибалась, пот заливал глаза, но он бил и бил, чувствуя усталость, от которой не спасал никакой сон. Тик. Так.

Он стоял на крыше Исаакиевского и смотрел на город с высоты. Ему было семнадцать лет, и он только что поступил в архитектурный. Внизу, в утреннем свете, лежал Ленинград — ещё хранящий следы войны, которые осенняя природа стирала как чудодейственное лекарство. Ветер трепал его волосы, и в груди поднималось чувство — не гордость, не радость даже, а тихая, глубокая уверенность: всё теперь будет хорошо. Он достал из кармана потрёпанный блокнот и начал рисовать. Линия горизонта, купол, шпиль Адмиралтейства. Тик. Так.

Он переставлял худые лапы по снегу, шаг за шагом. В зубах он нёс крысу. Поймал из последних сил, потратив на охоту последние крохи тепла. Он тащил добычу в квартиру, где под кучей тряпья лежал его человек, ещё живой. Кот уронил крысу у его руки и ткнулся носом в ладонь. Тик. Так.

Она танцевала на первом в своей жизни балу, в белых перчатках и с лентой в волосах. В груди у неё билось такое счастье, что, казалось, оно не поместится внутри и выплеснется наружу, и озарит собой весь мир. Тик. Так.

Его мама не просыпалась уже несколько часов. Комната была ледяной — холод сочился сквозь выбитое стекло. Её лицо стало серым, заострившимся, чужим. Он поправил одеяло, сел на край кровати. Из чёрной тарелки радио доносилось мерное тиканье метронома. Тик. Так.

Песня стихла.

Саша — или то, что от него осталось, — висел в толще воды, раскинув руки. Тысячи жизней, тысячи смертей. Он прожил их все. Он был их суммой, их памятью. Он был городом.

Глава 17. Мертвое сердце.

Саша выбрался на гранитные ступени, мокрый, дрожащий, хватая ртом воздух. Пальто впитало воду и тянуло к земле, с волос стекали ледяные струйки, но он почти не замечал холода. Теперь он знал. Песня все еще звучала в его памяти. Он не мог бы повторить ни слова из неё, но смысл, минуя разум, проник куда-то глубже, в самую сердцевину того, чем он был. Город держится на памяти. А он — память. Всегда был. Он выпрямился, стоя по щиколотку в чёрной воде, и посмотрел на свои руки — бледные, почти бесплотные в тусклом свете далёких фонарей. Колени дрожали, и он не мог понять, от холода ли, или от того, что на него навалились все бесчисленные камни, здания и улицы огромного города. «Почему я?» — мысль всплыла сама собой, горькая и совсем детская. «Почему я должен? Я могу уйти, забрав то, что осталось. Почему именно я должен тащить на себе умирающий город, не нужный даже его жителям, эти пустые улицы, эти дома, полные отчаявшихся трусов, перепуганных жалких маленьких существ, чьи жизни подобны искорке огня вспыхнувшей на мгновение во тьме вечности. Я, вечное существо. Я мог бы забрать то, что у них еще есть.»

Туман сгущался. Он лежал на мостовой тяжёлыми, медленно шевелящимися пластами, затягивал арки, подворотни, подбирался к окнам домов. И Саша почувствовал его. Он словно вытягивал из него тепло, мысли, воспоминания. В руках и ногах разливалось приглушённое онемение, будто края его существа понемногу стираются. Он был городом, и город умирал. Они умирали вместе.

Он словно вытягивал из него тепло, мысли, воспоминания.

— Что ты такое? Спросил он.

— Ничто, — мягко ответил туман в ответ.

— Чего ты хочешь?

— Ничего.

Туман лежал на мостовой, он ждал. Саша почувствовал, как онемение доползло до локтей, до колен. Ещё немного — и оно доберётся до сердца.

Саша поднялся по гранитному спуску. Там, где ещё недавно кипел торг, теперь было пусто и тихо. Ростральные колонны, увенчанные синими огнями, казались погребальными кострами, зажжёнными над телом умирающего города. Корабли уходили. Один за другим они отрывались от причалов и, подняв призрачные паруса, скользили по черной воде. На их борту, прятались те, кто ещё недавно вершил судьбы этого города.

— Бегите, — раздался рядом низкий, клокочущий голос. Урко быстрым шагом взбежал на гранитный камень. — Пытайтесь спастись. Ваш страх дарит мне радость.

Его чёрный плащ хлестал на ветру, горящие глаза, не отрываясь, следили за вереницей судов. Он вытянул руку, указывая на уходящие корабли.

— Смотри. Вот они — крысы. Многие из этих кораблей везут с собой заразу. Капитаны, польстившиеся на злато, ещё не знают, что станут кормом для тварей. Они думают, что заключили выгодный договор. Но для упырей договоров не существует. Есть только пища и те, кто её пожирает. Эти корабли придут в другие порты — может быть, через месяц, может быть, через год. На них не будет ни одной души. И с них на берег сойдет смерть. Но не все они доберутся до цели. Луа не зря ждала их.

В ту же секунду в темноте, далеко за чередой уходящих судов, вспыхнул огонь. Маленькая искра, в мгновение ока разрослась в столб пламени. Он взметнулся к небу, окрасив чёрную воду багрянцем, и лишь спустя несколько секунд до слуха донёсся низкий, утробный рокот взрыва. Один из кораблей — тяжёлый, ощетинившийся пушками ганзейский галеон — разломился пополам и, охваченный огнём, начал медленно погружаться в ледяные воды нави.

Урко рассмеялся. Громким, лающим смехом в котором на одну часть ярости, и еще одну ненависти, не приходилось ни одной части радости. Белые клыки блестели в отсветах пламени.

— Мои аплодисменты Илем, ты всегда знаешь куда выстрелить. Луа догонит их всех по очереди. А я пока разберусь здесь. Может, сегодня кто-то из них и улизнёт — но это ненадолго. Я пойду по их следу. По всем следам, что ведут из твоего города. Чёрный пёс догонит их всех, как бы быстро они ни бежали. Где бы ни прятались. Но не будь безутешен. — Продолжил лн, обращаясь к Саше. — Твоя смерть не будет напрасной. Не ты первый и не ты последний, но в отличии от многих, ты будешь отмщен. Я, Урко, позабочусь об этом.

— Мне не нужна месть, — сказал Саша. – И я не собираюсь умирать.

Урко резко обернулся. Его морда, покрытая черным блестящим мехом, скрытая капюшоном, казалась высеченной из камня.

— Ты всё ещё думаешь, что мир можно спасти словами. А я уже знаю, что нельзя. И если мне было суждено стать чудовищем ради того, чтобы другие города не повторили мою судьбу… Что ж, пусть так. Жаль, что я не успел помочь тебе. Ты вроде неплохой парень. Просто чтобы ты знал, я сожгу и тебя, когда ты умрешь.

Урко хлопнул Сашу по плечу черной перчаткой. Оскалившаяся пасть скользнула мимо. Урко задрал морду, принюхиваясь к воздуху.

— Но сначала, я поохочусь.

Превратившись в темное пятно, он метнулся сквозь туман.

Саша ничего не ответил. Он стоял и смотрел, как языки пламени пляшут на тонущих кораблях, отражаясь в воде, и думал о том, что, возможно, Урко прав. Затем развернулся, и отправился к своей лаборатории.

Зайдя под стеклянную крышу своего дома, Саша остановился на секунду. Ферр спрыгнул с дивана и подошел к нему, потершись о его ноги. Спасти город? Как? Он ничего не сможет сделать один. Но, возможно, он и не должен? Возможно он должен сделать что-то малое? Например, спасти ребенка. Это в его силах. Саша выдвинул ящик стола, и извлек из его глубин мятую картонную коробочку. На пожелтевшем картоне значилось: «Револьверные патроны калибра 7.62 мм. 14 шт.» Кто такой Урко? Оборотень? Магическое создание? Изменившийся человек? В мире Нави память — это не абстракция. Это субстанция. Приняв функцию охотника, Урко стал псом. Его сущность начала резонировать с его ролью и тело подстроилось. Гнев выступил как катализатор, снизивший цену реакции. Информационная мимикрия. Так это, или нет, но серебряные пули должны остановить даже его.

Семь серебряных пуль у него уже были. Сделает еще семь, и будет четырнадцать. Баллистика такой самодельной пули, конечно, оставляла желать лучшего: серебро весит гораздо меньше, чем свинец, да и точность отливки не шла ни в какое сравнение с фабричной пулей в мельхиоровой оболочке. Но для выстрела на короткой дистанции в тесной комнате или переулке, должно было хватить.

Он отсчитал семь патронов, достал небольшой тигель, порезал серебряные монеты волшебного народца на кусочки большими ножницами, и зажег горелку. Мягкий металл плавился с капризной неохотой. Саша, загипнотизированный огнем в кварцевом тигле, скачущем малиновыми и зелеными всполохами, наблюдал, как кусочки лунного металла превращаются в каплю. Ферр сидя рядом глядел на огонь вместе с ним. Когда-то, серебро было таким же редким металлом, как и золото. Но годы шли. Лаврийские рудники, копи Анатолии, испанское серебро Картахены, а затем хлынувший, потоп серебра из Потоси и Сакатекаса. В мире людей его становилось все больше, но в подлунном, потустороннем мире, его цена оставалась неизменной. Там, серебро было не просто металлом — оно было сплетено с самой тканью потустороннего мира. Оно было памятью о лунном свете, воплощенной в материи.

Серебро с шипением потекло в пулелейку. Пулелейка была старой, старше его самого. Алюминиевая, современная, не выдержала бы жара серебра. Вынув пули, Саша запрессовал их в патроны. Шесть серебряных патронов заняли свои места в каморах барабана. Одна из камор, осталась не занятой. Не то чтобы Саша боялся случайного выстрела — невзведенный револьвер не выстрелит сам, да и усилие на спуске под три килограмма вряд ли приведет к выстрелу даже если оружие упадет. Но оружие было последним аргументом, до которого он надеялся никогда не дойти. Пусть первый выстрел будет холостым в любом случае. Револьвер отправился в кобуру на поясе.

Ферр подошел к хозяину.

— Пора?

— Ферр. Ты был мне верным другом. Никакой леший не может забрать тебя, как и я не могу тебя ему отдать. Глупый старик загадал желание, которое нельзя выполнить. Старые правила его мира не властны над тобой. Ты волен делать что захочешь.

— Я в курсе. Я же кот, и гуляю где захочу. И сейчас я остаюсь с тобой!

Саша улыбнулся, почувствовав благодарность к этому маленькому, но храброму созданию. Распахнув окно, он вышел на крышу. С грустью окинул взглядом темнеющие крыши реального города. Что станет с настоящим Петербургом, когда исчезнет его подземный двойник? Он не изменится? Или тоже исчезнет понемногу, как многие города до него? Занесенные снегом, песками, поглощенные морями, теплыми и холодными, их остывшие тела лишившиеся памяти лежат по всему миру. Корабли плывут над ними, не различая их в лазурной глубине. Машины, поднятые в небеса могущественной рукой Человека несутся через пустоту, не видя их огней. Травы колышутся зелеными волнами над их руинами. Покинутые своими жителями, когда-то многолюдные и богатые, теперь они забыты. Может быть, сегодня ночью будет забыт и он.

Спрыгнув с крыши, он, увлекая за собой облачко снега, плавно опустился на пустой Невский проспект. Затем, мысленно попрощавшись с городом, в котором провел всю свою жизнь, достал карту из сумки. Солнце блеснуло золотом в свете фонарей. Жаль, солнце вернется в город еще не скоро. Он перевернул карту, и туман с визгом разошелся в стороны от него, возникшего посреди такого же пустого потустороннего проспекта.

Он помнил этот проспект другим. Совсем недавно здесь гремели экипажи, зазывно кричали торговцы, сновали призраки всех эпох, а лешие торговались с водяными из-за цены на заморские товары. Теперь улица напоминала декорацию, брошенную после спектакля. Окна домов зияли чёрными провалами — где выбитые, а где заколоченные изнутри досками, словно обитатели пытались отгородиться от того, что всё равно просочится сквозь любую щель. Мостовая под ногами была разбита. Гранитные плиты, веками лежавшие ровно, теперь вздыбились, словно корни невидимых деревьев пытались вырваться из-под земли. В трещинах клубился туман. Саша сделал несколько шагов, под подошвой хрустнуло стекло — цветная стекляшка из витражной витрины магазина.

С другой стороны улицы донесся звук шагов. Двое маленьких леших, пробирались вдоль стены. Тот, что повыше, в нахлобученной на глаза шапке, тянул второго за руку. Второй, в рваном тулупчике, из-под которого торчала солома, то и дело спотыкался и тихо, почти беззвучно, всхлипывал, но не останавливался. Они двигались в сторону адмиралтейства — туда, где за пеленой тумана, на Стрелке, ещё можно было успеть на последние лодки. До них было пол-Невского. Пол-Невского пустых улиц, разбитых мостовых и безумных упырей. Две маленьких жизни — разве это не то малое, что ему по силам?

Он шагнул вперёд, и уже открыл рот, чтобы окликнуть их, но что-то заставило его поднять голову.

В окне второго этажа, прямо над тем местом, где только что прошли лешие, стоял призрак мальчишки. Бледное, почти прозрачное лицо, тёмные круги под глазами. Он смотрел вслед уходящим лешатам. И в его взгляде не было ни зависти, ни обиды, ни надежды на то, что кто-то заметит и его.

Саша остановился.

Он мог спасти двоих. Но в следующем окне стояла бы женщина. В следующем — старик. В каждой тёмной подворотне, за каждой покосившейся дверью ждали те, у кого не было ни лодки, ни надежды, ни даже сил спуститься на улицу. Спасая одного, он предавал всех. Не спасая никого — предавал всех в равной мере. Выбора не существовало. Математика была не на его стороне.

Из оцепенения его вырвал звук. Из-за угла, из переулка, донёсся звон железа, затем после нескольких ударов, вой. Звериный, хриплый, надрывный. Ферр в кармане напрягся, зашипел. Лешата в ужасе прижались друг к другу.

Саша бросился на звук, забыв на мгновение обо всём.

В тупике переулка, на брусчатке, лежал вампир. Его дорогой камзол был разорван, из рваной раны на груди толчками вытекала густая, чёрная жидкость — не кровь даже, а какая-то маслянистая субстанция. Она растекалась лужей, и туман, обступивший умирающего, жадно впитывал её, становясь темнее и плотнее. Вампир корчился, его длинные, когтистые пальцы скребли камни. Увидев Сашу, он затих на мгновение и прохрипел:

— Помоги.

Саша не двинулся с места.

— Ты умираешь, — сказал он ровно. — Я ничем не могу тебе помочь.

Вампир посмотрел на него — словно прикидывал, хватит ли у него сил на последний бросок. Потом лицо его исказилось от злости.

— Жаль. Я не успел тебя сожрать.

Саша промолчал.

Вампир закашлялся — из горла хлынула новая волна чёрной жижи, — и на мгновение его лицо стало другим. Ушла ярость, ушёл голод. Осталась только пустота.

— Мне стоило умереть сотни лет назад. Тогда я бы умер собой.

Его пальцы разжались, когти оставили последнюю царапину на камне. Взгляд, устремлённый в небо, застыл. Чёрная лужа под ним перестала расти. Туман, удовлетворённо колыхнувшись, накрыл его с головой, и когда отступил, на мостовой не осталось ничего, кроме выцветшего пятна.

— Урко? — Спросил Саша.

— Он был здесь, мрачный тип, — констатировал Ферр. — И воняет от него ужасно. Кровью, огнем и псиной. Выследить его будет легко.

— Куда?

Кот выбрался из кармана наполовину, повёл мордой, втягивая воздух.

— Туда. — Мордочка кота указала в сторону Дворцовой.

Саша побежал по опустевшему проспекту, перескакивая трещины, огибая опрокинутые фонари. Пальто хлопало на ветру, шарф тянулся за спиной красной полосой. Он вылетел на площадь перед Эрмитажем и замер за колонной.

Урко настиг её на площади перед Эрмитажем.

Туман здесь был особенно густым — он клубился у подножия колонн, затягивал чугунную решётку ворот, скрадывал очертания дворца. В этой серой пелене чёрный плащ охотника казался сгустком темноты, принявшей человеческую форму. Туман не пугал его.

— Вот ты где, — прорычал Урко. — Думала, я не найду тебя? Тебя выдала твоя трупная вонь.

Она отпрянула к стене, под защиту тени. Урко рванулся вслед за ней, доставая кортик. Платье цвета запёкшейся крови висело клочьями, спутанные волосы падали на лицо. Она казалась меньше, чем он помнил. Меньше и тоньше.

— Обернись. Я хочу видеть твои глаза, когда ты подохнешь.

Серебро блеснуло в тусклом свете далёких фонарей. Кортик рассёк воздух там, где секундой раньше было её горло. Арманфель не без труда ушла в сторону. Урко развернулся, ударил снова — и снова промахнулся. Она двигалась быстрее, чем он ожидал.

— Стой смирно, тварь! — прорычал он.

Саша, выбежав на площадь, выхватил револьвер и попытался прицелиться в Урко. Но движения пса и вампирши были слишком быстры. К тому же Саша почти ничего не видел из-за тумана и темноты.

Луа вела руку Урко, высвечивая каждое движение жертвы, каждый дрожащий мускул под бледной кожей. Арманфель металась вдоль стены, но уйти не могла: с каждым ударом он был все ближе к своей цели. Свет луны, верный, холодный, лился на его плечи, и в этом свете он был непобедим.

Шпага покинула ножны с тихим шипением ядовитой змеи. Postura de ponta. Клинок закричал, рассекая туман. Арманфель попыталась достать его когтями, contra-defesa, Урко с железным звоном отбил её когти гардой. Вкладывая в каждое движение всю боль городов которрые он сжег, чувствуя их огонь, пляшущий на своей шерсти, он сделал ложный удар. Молниеносная estocada, и остриё шпаги упёрлось ей в горло.

— Посмотри в лицо своей смерти, — пролаял он.

Урко почувствовал это всем телом — как будто ледяная рука вынула из его груди что-то тёплое, живое. Тьма навалилась со всех сторон.

— Луа! — крикнул он в небо. Голос сорвался на вой. — Не покидай меня!

Но Луа молчала. Урко лишился ее благословения.

Глаза Арманфель вспыхнули алым огнем. Выскользнув от стены, она быстрым ударом выбила шпагу из его руки. Он тяжело повалился на колени. Саша, стоявший в десяти шагах перевел револьвер в сторону Арманфель. «Что же, — мелькнуло в голове, — теперь мне придётся стрелять в ребёнка?»

— Луа! — Завывал Урко свернувшись на земле.

Арманфель смотрела на упавшего пса несколько долгих секунд. Взглядом, в котором не было ни торжества, ни ненависти. Словно она видела перед собой не врага, а что-то, чем она сама едва не стала. Повернувшись к Саше, она сказала.

— Я дарю тебе жизнь. Это мой маленький каприз.

Затем развернулась и пошла прочь — не оборачиваясь, волоча по брусчатке лохмотья своего платья. Саша медленно опустил револьвер.

Морвиналь стоял у ворот. Его длинные белые пальцы сжимали прутья решётки с такой силой, что металл под ними гнулся. Он видел, как Урко настиг его дочь. Видел, как она уворачивалась — с грацией хищника. Видел, как её глаза вспыхнули алым пламенем, клыки оскаленные в голодной усмешке.

«Вот и всё, — подумал он. — Она стала зверем. Как все. Как все мы».

Но потом он увидел, как она отступила, оставляя врага живым.

Морвиналь разжал прутья решётки и толкнул створку ворот. Тяжёлый чугун подался с низким, протяжным скрипом, и в этот просвет между мирами, шагнула Арманфель. Она подняла на него глаза — усталые, но всё ещё полные разума — и молча обняла его.

И Морвиналю показалось — на одно короткое, невозможное мгновение, — что его мёртвое сердце дрогнуло. Не от голода, не от боли. От чего-то, чему он не помнил названия. Может быть, это была гордость. А может быть — любовь.

Он развернулся и, придерживая дочь за плечи, повёл её вверх по Иорданской лестнице — туда, где горели свечи, где ждали дети, где был их дом.

Саша стоял посреди площади, все еще держа бесполезный револьвер в руке.

Глава 18. Крепость.

Оставив позади скулящего Урко, Саша вышел обратно на проспект. Дома смотрели на него погасшими окнами. Что ж. Хоть кто-то был спасен сегодня. Арманфель вернулась домой. Что случилось с Урко? Похоже он лишился своей покровительницы. Сейчас пес будет выть на луну, но завтра скорее всего вернет себе уверенность.

Как если бы весь город вздохнул полными легкими. Воздух на мгновение стал плотным, тяжёлым, как перед грозой, а затем от Строгановского дворца — от его розовых, сияющих в темноте стен — разошлась волна.

Саша ощутил её всей кожей: тёплый, стремительный поток, пахнущий масляными красками. Она прокатилась по Невскому, сметая туман, как ветер уносит осеннюю серость. Там, где только что клубилась серая пелена, проступили контуры зданий — чёткие, яркие, словно только что написанные на холсте.

Саша выбежал на середину проспекта. На секунду, на одно короткое мгновение, проспект стал таким, каким Саша помнил его в лучшие времена: нарядным, живым, полным света.

И сразу же — вторая волна.

Она пришла с другой стороны, от Дома Книги, от его стеклянного купола, под которым Саша провёл столько бессонных ночей за книгами и опытами.

Волна ударила в грудь, и на этот раз он почувствовал ее радостную силу. Саша побежал в сторону дома книги. Стены дома — его дома, его лаборатории, его убежища между мирами — словно уплотнились, стали реальнее, ярче. Каждая трещинка на камне, каждая царапина на стекле обрели глубину и вес. Стекла купола вспыхнули чистым зелёным светом, разгоняя тьму над крышами, и в этом свете было что-то от изумрудных искр Изумраэль.

— Что это? — сказал Саша слегка отдышавшись.

Ферр вытянул шею и принюхался с видом знатока, дегустирующего редкий сорт рыбы.

— Красками пахнет, — сказал он задумчиво. — Масло, лак, холст. Кажется, твой приятель взялся за дело всерьёз.

Пигмалион. Видимо прямо сейчас он рисовал город, пытаясь создать его заново с помощью своих воспоминаний. Он рисовал город, каким он его видел, вкладывая всего себя в каждый мазок краски. И город отвечал ему.

Один за другим, с разных концов города, разошлись новые волны. От Исаакиевского собора, чей золотой купол на мгновение полыхнул солнечным сиянием. От Петропавловской крепости, где шпиль пронзил туман как рыцарское копье. Затем от Мариинского театра, донёсся далёкий, едва различимый аккорд — словно невидимый оркестр взял первую ноту. Музыка нарастала, собирая воедино разрушенные дома и улицы, побеждая гармонией бессмысленный хаос. Саша обернулся. У Базилики Святой Екатерины, где на ступенях ещё недавно ютился скромный художественный рынок, к небу взметнулись разноцветные цветы — выше крыш, выше шпилей, волшебный сад, возникший из ниоткуда. Они сияли всеми оттенками, от нежно-голубого до огненно-оранжевого, и их лепестки медленно распускались в воздухе, словно нарисованные невидимой кистью. Новая волна нахлынула от Эрмитажа — и это было самое странное: волна от него была не тёплой, а прохладной, но тоже живой, словно даже мёртвые камни дворца не хотели сдаваться.

Каждая волна отбрасывала туман всё дальше. Он визжал — Саша слышал этот звук, похожий на скрежет стекла, на шипение раскалённого металла, брошенного в воду. Серая пелена корчилась, разлеталась клочьями, пыталась вновь сомкнуться — и не могла.

У ног Саши блеснула серебряная вспышка.

Он опустил взгляд. Маленькая светящаяся фигурка кота — полупрозрачная, сотканная из серебристого света и теней — проскользнула мимо его ботинка и на мгновение прижалась к ноге, будто здороваясь. Саша замер. Кот был тёплым. Или ему это только показалось? Ферр, сидевший в кармане, спрыгнул на землю и осторожно обнюхал незнакомца, задрав хвост трубой. Светящийся кот дёрнул усами, беззвучно фыркнул — и вдруг сорвался с места, бросившись туда, где, забившись в угол между разбитой витриной и водосточной трубой, ещё клубился уцелевший комок тумана. Он вцепился в него, как в мышь, и в одно мгновение разорвал в клочья.

Сотни светящихся кошек — всех оттенков лунного света, от голубоватого до тёплого серебра — неслись по мостовой, по стенам домов, по фонарным столбам. Они прыгали, кувыркались, проскальзывали под ногами, оставляя за собой светящиеся следы, которые не гасли, а медленно впитывались в камень, делая его чуть ярче. Ферр, забыв о кошачьем собственном достоинстве, по собачьи перетаптываясь на месте заворожённо следил за ними, поворачивая голову то вправо, то влево.

Из-за спины Саши вышел очень высокий, худой человек в длинной шинели, которая висела на нём, как на вешалке. Лицо — серое, измождённое, с запавшими глазами. Он наклонился и поднял светящегося кота на руки. Кот удобно устроился в сгибе его локтя, поднял острую мордочку к лицу человека и прикрыл глаза, словно вернулся домой после долгой разлуки.

Туман, отброшенный к окраинам, собрался в единый кулак — и ринулся обратно. С грохотом, он катился по проспекту, окатывая стены домов, заставляя стекла дрожать, а камни — идти трещинами. Стирая все что ещё смеет создавать и помнить.

Человек в шинели даже не шелохнулся.

Он стоял лицом к накатывающей волне, прикрыв кота рукавом, и смотрел вперёд с мягкой улыбкой. В его глазах не было страха. Волна ударила — и разбилась о него, как о скалу. Туман брызнул в стороны, зашипел, отпрянул. Голосом, похожим на гром, — невозможным для его истощённого тела, — он произнёс одно слово:

— УБИРАЙСЯ.

И туман отхлынул. Снова — бессильный, жалкий. Люди из окрестных домов — призраки, тени, те, кто ещё час назад прятался за заколоченными окнами, — начали выходить на улицу. Робко, неуверенно, прижимаясь к стенам, держась друг за друга. Они молча вставали рядом.

Со стороны Петропавловской крепости, клубы тумана взметнулись над крышами, распоротые линиями света прожекторов. Звон железных копыт разнёсся по всем улочкам — далёкий, но отчётливый, как набат. Медный всадник, похоже, и впрямь решил вступиться за свой город.

Саша стоял в растерянности. Как он мог подумать, что город, устоявший в блокаду, сдастся какому-то туману? Что искупавшись в крови и ужасе, победив саму смерть, он сдастся какому-то ничто?

Череда розовых вспышек пробежала над крышами — одна, другая, третья, всё ярче и ближе, — и последняя, самая ослепительная, полыхнула над Адмиралтейством. Небо на мгновение стало светлым, почти утренним, и по нему разлилось знакомое сияние. Аврора. Саша почувствовал её присутствие раньше, чем увидел свет, — по тому, как потеплел воздух, как дрогнуло сердце.

— Она здесь, — выдохнул Саша. — Ферр, ты слышишь? Она здесь!

Он сорвал шарф с шеи.

— Ферр, прими эту жертву!

Кот уставился на красную ткань.

— Что? Это же шарф. Мне что, его съесть?

— Мы оба понимаем, что это условность!

Ферр закатил глаза — насколько это вообще возможно для кота, фыркнул, и взорвался багровым пламенем. Шерсть встала дыбом огненными языками, тело раздалось вширь и ввысь, и вот уже перед Сашей стоял огромный зверь, пышущий жаром, в котором не осталось ничего от домашнего кота. Саша одним прыжком взлетел ему на спину, вцепившись в светящуюся шерсть, мягко потрескивавшую под пальцами.

— Найди её! — крикнул он.

Кот рванул с места. Проспект превратился в размытую полосу, крыши мелькали где-то внизу — каждый скачок подбрасывал их выше домов, и Саша видел город с высоты птичьего полёта: огни, вспышки, цепочки света, бегущие по улицам. Через несколько мгновений они были на Стрелке.

Аврора лежала на чёрных камнях и светилась как розовая звезда, упавшая с небес на землю. Вокруг неё смыкалось кольцо упырей.

Ферр обрушился на них сверху. Придавив первого упыря к земле он сомкнул клыки на его шее и отшвырнул останки в темноту. Второго смахнул лапой — удар отбросил тварь на десяток шагов, и она покатилась по земле, как сломанная кукла. Остальные разбежались во все стороны.

Саша спрыгнул на землю и бросился к Авроре. Она попыталась приподняться, опираясь на локоть, но не смогла. Он подхватил её на руки — невесомую, почти бесплотную.

— Я хотела тебе помочь, но не смогла добраться. Опять.

— Ничего страшного. Улыбнулся Саша.

— Потратила все силы непонятно на что.

Он поднял её, держа ее на руках забрался на спину Ферра, и схватившись одной рукой за красную шерсть кота, прижал к себе Аврору другой рукой.

— Где для неё сейчас безопасно? Спросил он повернувшись к Ферру.

Ферр повёл огненной головой, втянул воздух.

— Луа. Пожалуй, это самое безопасное место в городе.

— Тогда лети.

Кот взмыл вверх, замерев в воздухе на мгновение, и понесся в сторону Невы. Мягкие лапы касались железных крыш, отталкиваясь от них. Кот красным облаком летел над городом, неся Сашу и Аврору на своей спине. Аврора закрыв глаза уткнулась лицом в пальто Саши. Это была бы прекрасная ночь, если бы не все происходящее вокруг, подумал он. В эту минуту он ощущал себя как никогда живым. Но огни города, мерцающие под ними, гасли один за одним. Там, где только что сияли золотые купола, теперь клубилась серая пелена. Там, где прожектора Петропавловской крепости рассекали туман, остались только бледные, дрожащие лучи. Стена тумана, окружившая город, была слишком огромна и темна. Туман забвения не знает ни усталости, ни отчаянья. Весь мир для него лишь короткая вспышка света в бесконечной тьме. Борьба с ним не имеет смысла, любая победа будет лишь временной отсрочкой неизбежного. Прийдет время, и он поглотит все. Но не сегодня. Сегодня, его Аврора лежала у него на руках.

— Не ходи к ней, — тихим голосом сказала она. — К старой ведьме. Ты всегда к ней идешь.

— Аврора…

— Ты находишь меня. Мы… мы танцуем. Ты говоришь глупости, и я смеюсь. И ты забываешь. Всегда забываешь.

— Я никогда не забуду тебя, — сказал он. — Я скорее забуду самого себя, чем тебя. Ты навсегда в моем сердце.Моя Аврора.

— Останься со мной.

— Я не могу их бросить. Не могу бросить всех кто живет в городе. Я должен спасти их. Их всех ждет темнота, и те твари что живут в ней. Я не брошу их.

— А меня? Меня ты можешь бросить?

— Не могу. — Он прижал её крепче.

В этот раз ты исчезнешь, я больше не увижу тебя.

— Я не исчезну, пока ты меня помнишь.

Долгим прыжком преодолев черное пространство воды, Ферр мягко приземлился на палубу «Луа». Доски под лапами заскрипели, и в ту же секунду десяток стволов уставились на прибывших. Команда Урко, готовые защищать свой корабль от любой твари, что вылезет из тумана. Из-за спин моряков выступил Илем и поднял руку.

— Опустить оружие!

Саша спрыгнул с кота, бережно передавая Аврору на руки Илему.

— Позаботься о ней.

Илем взял богиню, и та показалась в его больших руках совсем крошечной.

— Где капитан?

— На Дворцовой площади, — ответил Саша, поворачиваясь к Ферру. — Кажется он лишился покровительства своей богини. Если поторопитесь, успеете спасти его.

— А ты?

— У меня свои дела. Мне нужно спасти всех, кто живет в городе.

Он не стал дожидаться ответа. Запрыгнул на спину кота, и тот взвился в воздух. Позади гремели команды – Оверштаг! Фока шкот отдать! — Илем разворачивал корабль к берегу. Позади оставалась Аврора, чьи глаза, он знал, смотрели ему вслед. Он не обернулся. Ведь обернувшись, он захотел бы остаться.

— Куда? — прорычал Ферр.

— К Пряхе.

Глава 19. Долгая ночь.

— Ферр, верный друг. Ты сможешь найти дорогу?

— Ещё бы! — фыркнул кот и припустил быстрее. Пространство вокруг разорвалось: из ниоткуда вынырнул каменный, горбатый мост — кот ударил лапами в пролёт и, оттолкнувшись, ушёл в черноту, где не было ни верха, ни низа, ни направления.

Саша только и успел пригнуться, вжимаясь в горячую шерсть. В ушах свистело. Искры летели из-под когтей и гасли в пустоте.

Вынырнули высоко над городом — над шпилями, над куполами, над серой пеленой, оставшейся где-то внизу. Кот на мгновение завис, ловя воздух широко раздутыми ноздрями, повернул голову — янтарные глаза скользнули по городу — и, не дав опомниться, махнул хвостом, снова бросившись в темноту.

Они упали на землю перед стеной леса. Огромные, древние ели уходили вверх, и там их чёрные кроны плавно покачивались на ветру.

Саша поднял голову. Из глубин памяти всплыла картинка: старая детская книжка с обложкой, на которой волк уносил в тёмный лес ребёнка, зажав его рубашку в зубах. В детстве он до ужаса боялся этой обложки. Хотя было ли у него детство? Эти, как и все остальные, воспоминания принадлежали не ему. Нечего терять, если у тебя ничего нет. Не о чем жалеть.

Стволы елей, перекрученные, будто окаменевшие, поглощали даже тот жалкий свет, что мог пробиться к подножию леса. Дальше, в глубине, лес тонул в кромешной тьме.

Ферр мягко ступил на мшистую землю перед стеной леса, втянул воздух приоткрыв рот.

«Реакция Флемена», — вспомнил Саша. Ферр ощущает запах как вкус, с помощью органа, которого нет у человека. Видимо, это воспоминание принадлежало биологу.

— Не здесь, — сказал наконец кот. — Кажется, не здесь. Запах другой.

Ещё несколько огромных прыжков сквозь темноту — и кот остановился перед узкой дорожкой, уводившей в самую глубь чащи. Здесь стволы стояли так плотно, что между ними не протиснулся бы даже ребёнок, не то что огромный огненный кот. В глубину леса вела тропа, тонущая в еловых разлапистых ветках.

— Вот оно, — сказал Ферр, в его голосе прозвучала гордость. Возможно, он и сам не был уверен, что сможет найти это место. — Главное — идти по дорожке, не сворачивая. Иначе можно очень сильно заблудиться.

Он побежал — мягкой, стелющейся походкой, быстрой и бесшумной, как умеют только коты, когда не хотят потревожить тишину. Ветви смыкались за спиной, пряча от них пройденный путь, но Ферр не сбавлял ход. Может быть, кота вели инстинкты, старше самого леса.

— Мы как рыцарь Ланцелот и его верный конь в поисках Грааля, — сказал Саша.

Ферр на бегу фыркнул.

— Чур конь — не я.

Лес расступился внезапно.

Перед ними стоял терем. Огромный — выше самых старых елей, — сложенный из потемневших от времени и сырости брёвен, каждое в три обхвата. Ни окон, ни дверей. Только глухая, замшелая стена, уходящая в темноту, туда, где колыхались кроны тёмных деревьев.

Саша медленно слез со спины Ферра. Ноги утонули во мху. «Без окон, без дверей…» — всплыли в памяти старые слова. Из сказки, прочитанной неизвестно когда и неизвестно кем.

— Дальше я сам, — сказал он. — Тебе не нужно ходить туда.

Ферр посмотрел на него долгим взглядом янтарных глаз, будто пытаясь запонить его лицо, но ничего не ответил. Только сел, обернул хвостом лапы и остался ждать у подножия терема. Маленький рыжий огонёк посреди зелёной темноты леса.

— Изба! Повернись ко мне задом, к лесу передом! — крикнул Саша и, помедлив, неуверенно добавил: — Если тебя не затруднит.

Из-под земли донёсся глухой рокот — низкий, утробный, будто посыпалось что-то огромное и древнее. Брёвна заходили ходуном, заскрипели, перестраиваясь. Стена расступилась, раздалась в стороны, и перед Сашей выросло массивное крыльцо — ступени, сделанные, казалось, для великанов, а не для людей, перила, увитые сухим плющом, и дверь, которой мгновение назад здесь не было.

Он поднялся, чувствуя, как гудит под ногами дерево. Вероятно, он не в первый раз шёл по этим ступеням. Оставалось надеяться, что не в последний. Дверь отворилась сама, и Саша шагнул через порог.

Внутри было просторно и пусто. Полумрак расступался только в центре зала — там, где горел неяркий желтоватый свет. Под ногами — гладкие, отполированные веками половицы, над головой — уходящие в темноту балки, с которых свисали пучки сухих трав и бесчисленные мотки пряжи. Полотна, сотканные из света и тени, струились вдоль стен.

У прялки, спиной к нему, сидела старуха. Руки её двигались размеренно, безостановочно, и колесо гудело ровно и мерно. Не оборачиваясь, она проскрипела:

— В этот раз ты легко добрался. Тебе помог этот волшебный слуга?

— Он мой друг.

— Не важно, — ответила Пряха.

— С ним всё будет в порядке? — Саша вспомнил о коте, оставшемся в лесу.

— Думай о себе. Ты не должен был вернуться ещё в прошлый раз. Этот — точно не переживёшь.

— У меня всё равно есть надежда.

— Надежда — обман. Будет так, как я сплету.

— Вы не можете уступить мне даже в такой мелочи, как надежда? — Саша улыбнулся.

— А кто ты такой, чтобы я тебе уступала? — В её голосе прозвучало искреннее недоумение. — Что ты сделал? Чем ты был? Я пряду нити с начала времён, нахальный мальчишка.

— Это очень длинный рабочий день, — сказал Саша. — Но я принёс вам ещё работёнки. Мой город гибнет. Вы можете укрепить его, используя воспоминания.

— Что делает твой город таким особенным? — Она склонила голову, разглядывая его, как редкую букашку. — Просто один из многих. Почему я должна помочь ему?

— Думаю, потому что он на самом деле нравится вам. Иначе вы не стали бы раз за разом помогать мне. И еще потому ,что это вас развлечёт.

Пряха засмеялась. Смех был сухим, похожим на треск старой прялки.

— И правда. Давненько меня никто так не развлекал. Кажется всем стала безразлична их собственная судьба.

Она взмахнула рукой — и Саша увидел, как от его пальцев к ней потянулись золотые нити. Медленно, словно нехотя, они отделились от него и поплыли по воздуху. Он поднёс руки к лицу. Кончики пальцев распускались — нить за нитью, — растворяясь в дрожащем свете. Совсем как в том сне.

Нити расплетались, повиснув в воздухе, и летели к Пряхе. Взяв их, она уверенным, отработанным за вечность движением пропустила их через прялку. Саша вздохнул, чувствуя, как тело становится легче, прозрачнее, как исчезает всё — усталость, грусть, память о вчерашнем дне и о вкусе кофе.

— Могу я попросить ещё об одном? — спросил он слабеющим голосом.

Пряха усмехнулась, не отвлекаясь от работы.

— Если останется что-то… не могли бы вы сохранить одно воспоминание?..

Но не успел он это сказать, как его тело распалось на миллионы золотых нитей, и там, где только что стоял человек, теперь кружилось сияющее облако — безмолвное и прекрасное.

Пряха деловито тянула нити через прялку, выплетая узор — сложный, как план города. Она качала головой, бормоча себе под нос:

— Нет… На этот раз не хватит. Одно воспоминание. Вот это? Нет… Ничего не останется.

В центре облака что-то вспыхнуло — тёплым, живым светом. Веретено. Оно висело в воздухе, и вокруг него, по спирали, вилась золотая нить — та, что была собрана за эти дни. Нити воспоминаний жителей города. Тех, кому Саша помог найти в городе своё место.

Пряха протянула руку — веретено, мгновение поколебавшись, полетело к ней и легло в ладонь.

— Откуда это у тебя? Сколько лет прошло… — проворчала она. — Смотри-ка, сколько воспоминаний.

Она усмехнулась — на этот раз по-доброму, — взяла золотую нить с Веретена и впряла её в общую картину.

А тем временем заснувший, усталый город оживал.

Разрушенные улицы и осевшие здания стягивались друг к другу, как края заживающей раны. Золото растекалось по куполам — здания и соборы один за другим загорались тёплым, живым светом. Трещины на мостовых затягивались, и чёрная вода в каналах снова начала отражать огни ярко вспыхнувших фонарей.

Но самое главное — люди в прояснившихся окнах потихоньку становились ярче.

А ведь город, как тебе известно, состоит не из зданий. Он состоит из людей, которые в нём живут. Из их воспоминаний, надежд, из их дерзаний. Из песен, которые они поют, и книг, что читают до дыр, и из рассветов, что остаются в памяти навсегда.

И пока Пряха вплетала золотую нить в ткань мироздания, город, невидимый никому, кроме мёртвых, делал первый вдох — глубокий и полный жизни.

Глава 20. Рассвет.

Стёкла купола над головой позвякивали на ветру — будто невидимый музыкант перебирал хрустальные струны. За ними, в тёмном небе, не было ни намёка на рассвет.

Саша попытался вспомнить. В голове было пусто и зябко, как в комнате, где давно не топили. Ни имён, ни лиц, ни событий. Только странное, тёплое чувство — и имя. Аврора. Оно лежало в груди, словно уголёк, прикрытый пеплом.

Рядом на огромном красном шарфе, свернувшись кирпично-рыжим клубком, лежал кот. Саша уставился на него, пытаясь понять, откуда здесь взялось это существо. Кот приоткрыл один янтарный глаз, зевнул и лениво произнёс:

— Проснулся наконец. Прошлый прикид мне нравился больше.

Саша сел, кутаясь в незнакомую одежду. Он оглядел свои руки, словно видел их впервые. Память молчала, но тело, казалось, помнило больше.

— Ты кто? — спросил он, переводя взгляд на кота.

— Я — Ферр, — кот произнёс это с достоинством, торжественно. Будто представлялся на королевском приёме. — Ты сам мне придумал имя. И мы живём вместе. Или ты и это забыл? Ты хотя бы не забыл что этот шарф теперь мой? — Кот кивнул мордочкой указывая на красный шарф, на котором сидел.

Саша покачал головой. Забавно: несмотря на полную потерю памяти, он не чувствовал страха, только глубокое, удивительное спокойствие. Как человек, который долго брёл по метели и наконец оказался у порога своего дома.

— Я вообще ничего не помню, — сказал он честно. — Ни тебя, ни себя. Кто я?

Ферр сел, обернув лапы пушистым хвостом.

— А ты сам-то как думаешь? — спросил он наконец.

Саша задумался. За окном спал огромный город — чёрные провалы дворов, серебристые от инея крыши, тёмные контуры куполов.

— Пока не знаю, — ответил он неуверенно. — Но думаю, что скоро узнаю.

Он перевёл взгляд на стеклянный купол. Где-то далеко, на самом краю неба, тьма едва заметно разбавилась синевой.

— Самая долгая ночь закончилась, — проговорил Саша. — С каждым днём рассвет будет всё ближе. Скоро мы увидим розовый свет Авроры.

Имя отозвалось теплом в сердце.

Ферр фыркнул.

— Мы, значит? — переспросил он. — Мне не нужна твоя Аврора. Мне нужна рыба! Рыбешка! Курица еще, и индейка. Может быть еще крольчатина.

— Достанем тебе рыбу, — пообещал Саша с неожиданной для себя улыбкой. — И вообще, я думаю, нас ждёт много чудес.

На груди, под курткой, разливалось тепло. Саша сунул руку за пазуху и достал веретено.

Оно медленно вращалось на его ладони. Из воздуха, из ничего, к нему тянулась тонкая золотая нить. Она наматывалась на деревянный стержень — виток за витком.

Кот посмотрел на Сашу, потом зевнул, потянулся и промяукал:

— Ну что, за рыбой?