Сказка о добре, зле и всём остальном.

Глава 1. Томление.

Благоев Аркадий Акакиевич был обычным библиотечным работником, коего можно найти в каждом городе. Единственное, что отличало его от остальных — особо ответственный подход к делу. Сортировка книг, уборка полок, общение с клиентами, даже с самыми раздражающими, выполнялось им с удивительным профессионализмом. Не смотря на свою скверную внешность, все же длинные острые носы, бородавки и неправильный прикус оттолкнут и достаточно стойких людей, что уж говорить о людях с тонкой душевной организацией, приходящих взять очередной подростковый роман (и обязательно запостить об этом в какой-нибудь социальной сети), каждый кто с ним общался оставался о нем самого лучшего мнения. Очередная пятница шла своим чередом. Люди приходили и уходили, книги на полках исчезали, появлялись, смешивалась и вновь расставлялись в привычном порядке. Паркетный пол приобретал все больше и больше царапин от каблуков, а бюст Ленина, с выбитой на постаменте известной фразой вождя про учебу, был натерт до блеска руками подростков, так и норовившими его потрогать, несмотря на запрещающую надпись. «Неужели их так привлекает Владимир Ильич? Или же все дело в сладости запретного плода?» думал каждый раз Аркадий Акакиевич, каждый раз напоминая нарушительницам (и редким нарушителям) о правилах. Хотя последнее было вовсе не обязательно. Такие люди обычно не приходят второй раз, нет, не из-за замечания библиотекаря, а из-за отсутствие нужды посещать подобные заведения более одного раза. Их карточки так и пылятся в картотеке, в нижнем ящике стола, выделенном специально для таких экземпляров. Звук хода советских настенных часов прорывался сквозь шумы машин и невнятной музыки, идущих с улицы. Товарищ Благоев (именно такое обращение предпочитал Аркадий Акакиевич, заместо вычурных Мистер и Господин) все время поглядывал на время, ожидая одного важного гостя. Гостя, важнее любого инвестора и мецената. Гость, встреча с которым дороже всех богатств арабских шейхов, разговора с которым жаждешь больше, чем жаждет аргонавт найти золотое руно. Гость, чье имя верный друг. Большая и маленькая стрелка указывали на цифру шесть. Красный свет заката проникал сквозь открытое окно, освещая потрепанную временем приоткрытую дверь. В проеме виднелась едва различимая, габаритная фигура, шагающая по широкой лестнице к библиотеке, громко при этом топая. Шаги были все громче и громче. Услышав их, Аркадий Акакиевич еле удерживал себя от того, чтобы не сорваться и не побежать с распростертыми объятиями навстречу. Он уже представлял как будет обхаживать и одновременно с этим ругать за опоздание своего самого желанного посетителя, как гость будет извиняться с виноватой, но теплой и открытой улыбкой на лице, но все надежды рухнули в одночасье, когда дверь отворила внушительных размеров женщина и, сквозь одышку, материла строителей, проектировщиков за то, что ей пришлось подниматься на третий этаж. Даже Господа Бога не обделила бранным словом. Восстановив дыхание она задрала голову вверх и направилась к стойке, подкашиваясь на трясущихся ногах.

— Здравствуйте. — поприветствовал её Аркадий Акакиевич с легкой улыбкой на лице, с коей рисуют добродушных старичков на иллюстрациях детских книг.

— Здоровей видали. — Выдавила с пренебрежительным тоном из себя женщина.

— Старость, девушка. — Пожал плечами библиотекарь. — чем могу помочь?

— Книжка мне нужна. — Бросила все с тем же тоном посетительница.

— Можно поинтересоваться что за книжка? — сказал Аркадий Акакиевич, выходя из-за стойки. — у меня тут огромных выбор книг. Вот, например, целая полка отведена Иосифу Бродскому. Великий человек был. Лауреат Нобелевской премии, почетный гражданин и обладатель Ордена Почетного легиона, хотя такой культурный человек, как вы и так это знает.

— Культурный? — переспросила женщина с явными смущением. — Ну да, естественно.

По правде говоря, Аркадий Акакиевич не любил врать, но по долгу службы приходилось, да и жизнь его давно научила, что ложь бывает разной. Вот представьте, у вас есть дама сердца. Красивая, приятная, любящая девушка и вдруг случается с вами счастье — вы узнаете о пополнение. Естественно ваша любимая пополнеет, станет стервозной, а иногда и вовсе невыносимой. Представили? Тогда ответьте на вопрос, только хорошенько обдумайте его. Станете ли вы ей говорить правду? И тут точно так же. Работа с клиентами тоже, что и жизнь с беременной женой или же разминирование бомбы — осторожность, умение решать проблему и, пожалуй, защитный костюм никогда не помешают. Но вернемся из фантазий в суровую библиотечную реальность.

— Конечно же, по вам сразу видно, что вы культурная и прекрасная дама. — Аркадий Акакиевич взял женщину под руку и пригласил жестом в зал, чтобы выбрать книгу.

— Бесстыдник. — Полностью залившись пунцом, произнесла женщина и пошла со своим «кавалером» пенсионного возраста.

Они быстро выбрали книгу, но для Аркадия Акакиевича прошла целая вечность. Дама оказалась не слишком образованная, даже менее, чем кажется на первый взгляд. Красочные и информативные рассказы о литературных произведений разбивались вдребезги об стену её скудоумия и незаинтересованности. Единственное, что вызвало у женщины интерес это модные журналы и оккультная литература, но не та, что рассказывала о древних божествах, странных, местами диких ритуалах и мистических культах, а та, что пишется литературными неграми за копейки по сюжетам второсортных телешоу. Наконец, закрыв за ней дверь, библиотекарь с облегчением вздохнул, облокотившись на колонну, посмотрел на часы. Огонек радости ожидания встречи тут же угас. Настало время закрытия. Гость опоздал на три часа и, видимо, уже не явится. Но только чувство горечи подступило к горлу, как дверь распахнулась.

— Гражданин Благоев?

— Да. — трясущимся голосом ответил Аркадий Акакиевич и грохнулся на пол, прижимая к себе книгу.

Глава 2. И грянул Гром.

В дверях стоял, вытянув руку с удостоверением, огромный, широкоплечий мужчина в милицейской форме. По коже Аркадия Акакиевича пробежали мурашки, а в голове крутилось только - “Этого не может быть”. Его ноги были словно ватные, а руки не хотели разжиматься. “Только не это” - раздалось внутри него. “Это не могло случиться” - звенело в ушах. Милиционер взял библиотекаря и легким движением руки поднял его на ноги и удерживал от повторного падения.

- Вы в порядке?

Аркадий Акакиевич не мог ничего ответить. Болотного цвета глаза служителя правопорядка затягивали его в свою трясину, не давая ни шанса на спасения. Холод. Могильный холод запомнил зал, проникая в каждый уголок, заглядывая на каждую полку, обволок своими потоками тело старика, словно осьминог щупальцами. Хруст. Щелчок. Тишина. Та мрачная тишина, что бывает на похоронах раздалась эхом по всему телу, заполняя его с головы до пят. Тишина. Пугающая тишина. Мертвая Тишина. Великая Тишина. Тишина и звук раскрывающейся челюсти где-то вдали... Наконец минута молчания по утраченной частице души была прервана.

- Да, в порядке. - выдавил из себя Аркадий Акакиевич, пытаясь вернуться в чувство. - Что привело вас сюда, офицер?

- Сразу же такой вопрос? - Милиционер улыбнулся левой половиной лица, правая же была полностью парализована, так что даже обычные эмоции люди часто трактовали как издевку. В этот раз это была действительно она. - А я слышал, что вы самый приветливый человек в городе, гражданин Благоев. Не оправдываете характеристики своей, исправляться надо.

- “Встречай жизнь с надеждой, а смерть с пониманием” так мне всегда говорил мой друг. - Аркадий Акакиевич пригласил милиционера к себе в каморку.

- Смерть? Разве я похож на смерть? - офицер прошел внутрь. - Я Громов Алексей Остапович, обычный служащий. Приношу извинение, что сразу не представился.

- Да, на Костлявую Госпожу вы не похожи, но на её предвестника вполне.

- Тут вы правы, весть я несу схожую. - Офицер Громов снова улыбнулся половиной лица. Для него не было ничего страшного в смерти, он считал, что жизнь куда страшнее.

Аркадий Акакиевич сел в своё любимое кресло, но ни оно, ни бутылка его любимого вина, стоявшего прямо под столом, не могли дать ему облегчения.

- Я хочу поговорить с вами о гражданине Преображенском Афанасии Сергеевиче. - Алексей Остапович расположился в соседнее кресло, не дожидаясь предложения присесть. - Вам знакомо это имя? О чем это я, конечно же знакомо, он был частым гостем вашей библиотеки, судя по записям в его читательском билете и камерам наблюдения. Не удивляйтесь, достать для нас такие данные не представляет никаких усилий. Однако эти данные все равно не очень полезны в слежке за его активности здесь. Я закурю?

Не дожидаясь ответа офицер достал пачку “Беломора” и позолоченную зажигалку с инкрустацией. Дым тут же распространился по всей каморке. Едкий запах ударил в нос Аркадию Акакиевичу и заставил его чихнуть. Громов достал носовой платок и протянул его библиотекарю.

- Так вот, сбор данных о нем здесь затруднен одним неприятным обстоятельством - в этой комнате совершенно отсутствуют камеры, а ведь именно сюда всякий раз проходил гражданин Преображенский, заходя в библиотеку. Не будете ли вы так добры поделиться с нами информацией о вашем друге?

Милиционер сделал затяжку и выпустил клубок дыма прямо на Аркадия Акакиевича от чего тот снова чихнул.

- Я бы рад, но может сначала скажете, что с ним произошло? - наконец полюбопытствовал Аркадий Акакиевич.

- Право слово, я и забыл вас оповестить. - Алексей Остапович затушил папиросу и поднялся с кресла, пройдя к личному книжному шкафу Аркадия Акакиевича. - Ваш приятель был замешан в одном неприятном деле.

Офицер отодвинул стеклянную дверцу шкафа и начал водить пальцем по книжным корешкам.

- “Тело как сосуд”, “От сверчка к человеку”, “Третья рука”. - прочитал название Громов и снова улыбнулся. - Много же у вас оккультной литературы. А ведь жертва тоже увлекалась ею.

- Жертва? Господи, скажите уже, что случилось. - Аркадий Акакиевич подпрыгнул на кресле. “Неужели все таки?” пронеслось у него в голове, а руки сильнее прижали книгу к груди.

- Жертва. Разве не все мы жертвы? Жертвы самой жизни. - Офицер снова закурил и открыл одну из книг. - Афанасий Сергеевич не исключения, просто его жертвенность стала более явной, об этом озаботились даже его коллеги, собственно они нам и сообщили о пропаже.

Библиотекарь выдохнул с облегчением. Эта странная реакция вызвала у следователя усмешку.

- Мистер Благоев. - Снова заговорил офицер. Аркадий Акакиевич поморщился от такого обращения. - Мы считаем, что его увлечение необыкновенным стала причиной исчезновения. В его карте записаны исключительно книги по оккультизму и смежным темам. Он явно делился об этом с вами.

- С чего вы решили, что я что-то знаю?

- Вы сами мне об этом сказали. - уже в открытую посмеялся Громов. - Весь допрос я называю его вашим другом и вы этого никак не отрицаете, в книгах на полках присутствуют записи, сделанные его рукой, а по камерам в зале было явно видно как вы приносили алкоголь в эту комнату, а все мы знаем насколько болтливы выпившие люди. Думаете при всех этих условиях я не понял, что вы все знаете?

- Вы правы, однако об его исчезновении я ничего не знаю. - Нахмурил брови Аркадий Акакиевич. - Не надо меня подозревать!

- Не горячитесь, мы просто хотим узнать о чем вы тут разговаривали, только и всего. - Сказал Алексей Остапов снова выпустив очередной клубок дыма.

- Я расскажу, если вы перестанете смолить эту гадость. - Процедил сквозь зубы Аркадий Акакиевич, отгоняя от себя дым.

Глава 3. Муха.

Приятное шуршание страниц и бокал красного спасли много жизней, хотя, надо признать, и погубили не меньше. Кто бы, что не говорил, а каждая прочитанная книга оставляет своей след. Какие выдерут сорняки, какие просто потопчутся и поднимут пыль, которая вскоре уляжется, а какие оставят огромные шрамы от своих когтей. В душе Афанасия Сергеевича давно наслежено всякой мистикой. И каждый раз следов становится все больше и больше, некоторые заменяют собой другие, а некоторые настолько закостенели, что даже при всем желании не уберешь.

Он жадно глотал информацию, запивая её алкоголем, который, на удивление, ничуть не туманил его разум. Бокал вылетел из рук Преображенского и залил весь его дорогой костюм, но он все равно чувствовал облегчение. Самое ценное, по его мнению, в этой комнате, а именно собрание сочинений Астролова Юрия Алексеевича, он успел спасти, откинув на соседнее кресло. В этот момент в комнату вошел Аркадий Акакиевич.

- Пожалели бы вы свой костюм, Афанасий Сергеевич. - умиротворенно улыбаясь, сказал он.

- Это ж всего лишь вещь. Чего её жалеть?.- Преображенский поднялся со своего места и выпрямился. Надо сказать, рост его был чуть выше среднего, однако, по сравнению с низкорослым библиотекарем, он казался гигантом. Тонкими и изящными, как и собственно все его тело, пальцами Афанасий взял книгу с кресла и прижал её к себе. - Жалеть нужно об одном. О Душе. Вернее о той грязи, что человек заносит в неё.

- Снова вы за своё. -Присел на освободившееся кресло Аркадий Акакиевич.- Душа она всегда марается, главное осознать и искорени покаяться в своих худых поступках, а там все решат уже.

- Категорически с вами не согласен. - Нахмурил свои густые брови Афанасий Сергеевич. - Если бы вы меня хоть раз послушали, то свои сказки о покаянии давно б отправили на свалку.

- Молодость, она такая. Удивляюсь как свалок на все ваши выкинутые убеждения хватает. - сказал Аркадий Акакиевич посмеявшись, будто маленькая птичка. Наконец он мог дать себе отдушину и хорошенько поерничать.

- Дорогой мой, как вы не поймете, что мусор нужно выкидывать?- Афанасий взял со стола конфету и развернул её. -Неужто вы будете утверждать, что этот фантик не нужно выбрасывать? Или вы будете утверждать, что люди выбрасывают вместе с ним и саму конфету? Вот именно, так и я, избавляюсь от мусорных убеждений, оставляя лишь съестные. Вот и вам пора выбросить ту гору фантиков, что накопили за все годы. Прекрасно, что вы думаете о душе, но вы делаете это неправильно.

- Неужели о душе можно думать неправильно? - Поднял бровь Аркадий Акакиевич. - Она же часть нас. Думать о душе неправильно можно ровно настолько же, насколько можно неправильно думать о своем самочувствие.

- Нет уж, вы категорически не правы. - громко, с некоторым возмущением в голосе, вынес вердикт Преображенский. - Ваша душа это ваше самочувствие, а ваши мысли о ней - медицинский рецепт. Вот и решайте, будете ли вы дальше лечиться гомеопатией или же будете исполнять предписания врача!

Афанасий Сергеевич насильно всунул в руки Аркадия Акакиевича книгу.

- Вот ваш рецепт, а я ваш доктор. И извольте послушать своего врачевателя, наконец. Каждое пятно на вашей душе останется на ней. Никакая молитва не смоет его. Можно лишь нарастить еще чистого полотно. Вы же хотите чтоб ваша душа стоила дорого?

- Простите, что? - Глаза Аркадия Акакиевича округлились настолько сильно, что чуть не заполнили все пространство лица. - Цена души? Кто ж её оценивает? И в какой валюте?

- Я понимаю ваше недоверие, но выслушайте. - Преображенский что-то быстро начиркал на блокнотном листе и показал собеседнику. - вот и “прайс-лист вашей души”. От трех до ста.

- Почему же от трех? Счет ведется с нуля, не уж то вы забыли?

- Нет, это не я забыл, это вы не поняли. Это счет вашей души. Три это необходимый минимум, чтобы считаться живым. Любое живое существо, само о том не подозревая, участвует в важнейших природных механизмах. Первый бал за рождение, второй за жизнь и третий за смерть. Этими тремя деяниям важен каждый, хоть учитель, хоть олигарх. Но что же можно приобрести за такую сумму? Чьи расценки так же низки? Разве что мухи.

- О, так вы буддист, Товарищ.

- Нет, ни капли, это не колесо Сансары, это настоящая игра высоких ставок. Игра за нужность, Игра за значимость. Вот вы, Аркадий Акакиевич, больной мой, какова ваша жизнь была? Долгой? Пожалуй. Полезной? От части. Стоящей? Нет. Вы бесконечно добры, хоть и ехидства вам не занимать, но равносильна ли ваша забота о несчастном животном пожертвованиям на тысячи операций людям на грани смерти? Да, пусть деятелю деяние стоило сущие копейки, по сравнению со всеми его богатствами, но его душа заработала намного больше, нежели ваша. Нехитрая математика. Задумайтесь, пока не поздно. Прочтите как-нибудь на досуге ту книгу, что я вам дал.

Благоева хватил приступ “быстрой депрессии”, как называл её Преображенский. Он был яро убежден, что такая существует и что именно в этом состоянии человек проходит свой “краш-тест”. Каждый раз узнавая о очередном самоубийстве Афанасий, заместо слов сожаления(кои при таких случаях всегда обильно лились из Аркадия Акакиевича, сопровождаясь охами и ахами), всегда говорил “От брака не застрахована даже мать природа”. Подъем личности он же называл удачным происхождением полевых испытаний. Жизнь для него представляла череду таких вот “краш-тестов”, события между которыми были совершенно бесполезны для личности, по его мнению. Единственное, что Преображенский не считал ненужным в этих промежутках - информацию. Нет, не про открытие нового ларька с шаурмой и не про сюжет очередной телевизионной передачи(хоть он и не отрицал, что такое тоже воздействует на личность, однако не высоко оценивал таких “существ”), а про ту информацию, что словно монеты, копятся в копилке человеческого сознания, на которые позже и покупаются пропуска на полевые испытания самого себя.

В Аркадии Акакиевиче боролись две стороны. Одна понимала, насколько богохульные вещи твердит этот человек. Она вопила от возмущение залпом тысячи орудий, разрывая барабанные перепонки и брала в плен сердце , пытаясь перетащить его по свою сторону баррикад. В окопе сердца копошилось тысячи укрепившихся постулатов жизни, снова и снова выстреливая непринятием.

- Но такого не может быть. Это бред. - Прорвался сквозь шум баталии дрожащий голос старика. - Это не справедливо.

Аркадий Акакиевич ударил по столу, да так, что аж зажмурился.

- Это не справедливо. - Продолжил старик. - Не все люди рождаются равными физически и финансово. Не может простой слесарь открыть лекарство от рака, но значит ли это, что он не достоин? Ведь души всех равны и именно действия, побуждаемые душой на весах Фемиды должны иметь вес, простите за каламбур.

- Не справедливо?

Преображенский легким шагом подошел к креслу и посмотрел в глаза Аркадию Акакиевичу. Что-то демоническое на мгновение промелькнуло в глазах Афанасия Сергеевича, оставляя незримый ожог своему собеседнику, и тут же сменилось всепоглощающей милостью Пастыря Людского. Его изящная рука, словно никогда не знавшая труда физического, прильнула к щеке старика и нежным движением, словно слеза, скатилась вниз к подбородку, где и остановилась. Библиотекарь вжался в кресло. Животный страх объял его. Он ощущал себя нашкодившим ребенком, которого, через силу, корит родитель. Он чувствовал холодную ладонь и теплый взгляд . В его сердце вошло чувства Отцовского всепрощения, распространяясь по всему телу.

- Справедливость есть везде, чаши весов уже давно наполнены до краев нами еще тысячи лет назад. - нежно, но строго произнес Преображенский. - Когда-то давно все были равны, как физически, так и материально. Именно тогда зародилась наша душа, а после неё и мы сами. Сейчас мы гнетемся долгами нашими прошлыми. Главное понять как с ними расплатиться и именно об этом я вам толкую.

- Но позвольте. - прорезался голос у Аркадия Акакиевича. - Почему же тогда история знает столько имен успешных злодеев, которые приносили только боль? Куда же делась их польза и доброта?

- Вы не правильно понимаете суть. Вы даже не пытаетесь понять, не в обиду вам, я ни в коем мере не сомневаюсь в вас и ваших интеллектуальных возможностей, но ваша твердолобость не дает вам понять такие простые вещи. - возмутился Преображенский, не меняя своего холодного выражения лица. - В каждой нашей новой жизни нам дается лишь вотчина, семена же мы должны искать сами. Поймите, что с рождения наша душа крошечна, почти не ощутима. Мы настолько пусты, что даже не способны полноценно мыслить! Думаете почему ребенок начинает говорить, социализироваться, творить, наконец? Не пустое обучение, но расширение и чистота души дает нам право называться теми, кто мы есть. Душа животного ничтожна и потому они нам не чита, она не растет более души среднего младенца. Может ли енот написать шедевр и осознать его сущность? Может ли исполнить и осмыслить симфонию? Это полный абсурд, ибо лишь человек ощутил в этом надобность. Мы венец творения. Не гоже человеку уподобиться твари. И потому мы должны думать о душе, и потому мы должны создавать добродетель и искоренять зломыслие. Почему же вы не хотите это принять? Ведь на этом держится весь род людской. Неужто вы хотите проживать жизнь твари? Я же вижу, вы один из немногих, кои достойны носить это гордое имя - Человек. Так спасите себя, примите свою суть и отправьтесь в путь. Найдите свою великую добродетель.

Аркадий Акакиевич замер. Его сознание было заполнено обрывками собственных мыслей, речей Преображенского, событиями прошлой и планами будущей жизни.

Преображенский наполнил бокал. Он никогда не оставлял недопитую бутылку, иссушая её, даже через силу, когда через свою, а иной раз и через чужую, совершенно не обращая внимания на возражения и порицания. Афанасий Сергеевич поставил бокал, предварительно положив рядом отломанный кусочек хлеба, рядом с Аркадием Акакиевичем. Сам Благоев человек малопьющий, его больше привлекал букет разнообразных ароматов, нежели вкус, но от предложения своего друга он отказаться не мог. Еще ни разу ему не удавалось дать уверенный отказ, лишь жалкие отговорки, которые никогда не срабатывали. И в этот раз он, дрожащими руками, взял бокал, казавшийся ему в ту секунду чаркой из человеческого черепа, и опустошил его, закусив хлебом, словно это был не благородный напиток, а чистый спирт, прожигающий изнутри. Лицо старика резко побледнело, еще больше выделяя морщины и прыщи, заставляя выглядеть их следами проказы, глаза наполнились огнем, а по щеке стекла слеза, упав прямо в бокал, где и окрасилась в красный.

Лучи заходящего солнца пробивались сквозь неплотные шторы, озаряя высокую и тощую фигуру Преображенского. Казалось, что он концентрировал весь свет на себе, оставляя остальное пространство комнаты во мраке. Из зала разнесся звонкий и противный звук сломанных часов с кукушкой, которые всегда запаздывали ровно на пятнадцать минут и двадцать пять секунд. Это кукование, которое обычно заставляла лишь нервничать, на этот раз подействовала полностью наоборот. Аркадий Акакиевич, наконец, почувствовал себя на своем месте и его прежняя добродушная улыбка вернулась на место, а внутри сново разлилось привычное нежное тепло, словно ничего и не было.

- Аркадий Акакиевич, родной, ну что же вы не почините эти часы? - Раздраженно вздохнул Афанасий Сергеевич. - Я же предлагал вам уже знакомого мастера. Поверьте, Марк - прекрасный специалист, да и писатель, между прочим. Тоску вашу разгонит.

- Помилуйте, какая тоска? Мне некогда придаваться такому чувству, да и желания такого нет. У меня и вы гостите, и посетители приходят, да и гляньте вокруг, сколько тут всего. И часовщик мне не нужен, привык я уже к этим своим часам. По ним живу, по ним и умру.

- Зря вы так о тоске. Между прочим, чувство необходимое для полноценной жизни, счастья без тоски не почувствуешь, да и не построишь. Не зря же в мире столько сплина.

- Вот именно, что сплина, а не настоящей русской тоски. Первое баловство и ерунда, второе же чувство суровое и даже опасное. Сколько хороших людей от неё испустили дух? Нет уж, я предпочту жизнь такую, какую есть - спокойную и размеренную, а самое главное мою. Тоски я уж натерпелся в конце прошлого века. Много, что тогда натерпелся и не желаю более терпеть.

Афанасий Сергеевич ничего не ответил, а просто открыл свой кожаный портфель и достал оттуда бутылку “Каберне Совиньон”, как и всегда перед уходом. Так до конца и не понятно, приносит ли он, чтобы порадовать старика изысканным напитком(который тот полюбил небольшими порциями принимать за обедом, если быть до конца откровенным) или же делал для себя небольшие запасы. Аркадий Акакиевич смиренно шел за гостем, который задумчиво читал небольшую книгу, которую достал из кармана пиджака, провожая его и перед самой входной дверью окликнул его.

- Афанасий. - Чуть ли не выкрикнул он. - Одна дума не дает мне покоя.

- Да?

- Сколько же стоит ваша душа?

- Лучше вам не знать. - Твердо сказал Преображенский и поспешил удалиться, продолжая поглощать трактат. - Прощайте, Mon Agneau.

Аркадий Акакиевич запер дверь и вернулся в свою каморку. Тоска. Этого чувство никогда не гостило здесь, до сей поры. Именно дух русской, самой сильной и самой печальной из всех печальных тоски повис в воздухе и не собирался уходить. Она расположилась на кресле, у стены, забралась на книжный шкаф и с чрезвычайной скоростью стала обживаться. Она объяла старого библиотекаря и стала проникать в него, настолько быстро находя там для себя место, что, казалось, её там ждали. Сердце Аркадия Акакиевича стало биться медленнее обычного. Он оглядел комнату совершенно иным взглядом, холодным и потухшим. Книжные полки почему-то перестали вызывать интерес, а “красная” символика уже не побуждала теплые воспоминания. Библиотекарь протер глаза, словно вытирая слезы, коих не было и следа, и посмотрел на стол. На нем лежал одинокий ключ от библиотеки с с небольшой буквой “Д”, нанесенной белой краской, принадлежащий Преображенскому. Аркадий Акакиевич удрученно вздохнул. Мозг подсказывал ему рвануть со всех ног в догонку ха товарищем, но сердце уверенно утвердило, что ключ не забыт, а оставлен.