Сказка на год. Двенадцать свиданий

Пролог

Настало очередное хмурое осеннее утро. Такое, когда не хочется даже вылезать из-под одеяла.

Мне двадцать три. Я поступила в вуз в двадцать, и с тех пор мало что изменилось. Все те же нервотрепки перед экзаменами, те же косые взгляды одногруппников, та же привычка скромно есть свой бутерброд в кабинете, потому что идти в столовую одной как-то неловко. Я все так же невнятно мямлю, когда преподаватель задает вопрос, и иногда забываю дома нужную тетрадь.

В общем, самая обычная девчонка. Разве что с дружбой и общением у меня всегда были проблемы.

С самого поступления я мечтала встретить парня, который разукрасит мою серую жизнь. Чтобы мы вместе пили чай по вечерам, смотрели глупые фильмы, и чтобы кто-то наконец ждал меня дома.

Но много ли таких парней? Наверное, да. Только они там, где меня нет. С моим не самым храбрым характером я даже подойти не смогу. Даже если мы будем на одной волне. Даже если он сам сделает первый шаг — я, наверное, все равно стушуюсь.

А этим утром я почувствовала, что теряю надежду. Годы летят, а жизнь не меняется. Вставать с кровати не хотелось, но я заставила себя.

Хорошо, что сегодня выходной. Я привела себя в порядок, посмотрела в зеркало. Я ведь никогда не была уродиной, почему же у меня нет ни семьи, ни даже простого человеческого счастья? Может, я его просто не заслуживаю? Или слишком боюсь?

На кухне я поставила чайник. И тут заметила на столе аккуратно сложенную бумажку, перевязанную блестящей лентой. Я вздрогнула — я точно не оставляла ее здесь.

Осторожно развернула. Внутри было написано:

«Здравствуй, Вера! Мы, двенадцать месяцев, давно чувствуем, что ты одинока. Мы будем каждый в свое время приходить к тебе свататься. Через пару дней к тебе придет Сентябрь в облике человека. А через год, когда ты решишь, с кем тебе быть, ты сможешь выйти за него замуж.»

Сначала я подумала, что это шутка. Ну не могут месяцы быть живыми! Не могут принимать облик людей! Это же немыслимо!

Я проверила дверь — закрыта. Окно — тоже. А живу я на пятом этаже, так что пролезть в окно точно никто не мог.

Что ж… допустим, это правда. Я решила на всякий случай подготовиться. Не придет Сентябрь — не придет. А придет — что ж, я ничего не теряю.

В конце концов, хуже, чем сейчас, уже не будет.

Сентябрь. Часть 1

В окно приветливо светило солнце, когда я проснулась. Я потянулась, выключила будильник на телефоне и пошла в душ.

Сегодня у меня должно быть свидание с Сентябрем. Как же я волнуюсь! У меня должно состояться первое в жизни свидание, на которое я не знаю, что надеть, не знаю, что нужно говорить, что о себе рассказывать и так далее, так далее, так далее…

Пока завтракала, я успела тысячу раз усомниться в себе. Мне казалось, что я не смогу понравиться Сентябрю. Тем более, что он не человек, а волшебное создание, которое, наверное, никто никогда не видел. Не просто волшебное, а сверхъестественное, вечное, могущественное. И как ему (и остальным месяцам) не страшно жениться на мне, зная, что когда-нибудь меня не станет?

Отогнав мрачные мысли и позавтракав, я пошла заправлять кровать, оставив телефон на кухне. И тут на подушке, поверх одеяла, я заметила маленький конверт из плотной крафтовой бумаги, перевязанный тонкой золотистой лентой. Как он здесь оказался? Дверь была заперта, окно закрыто. Я не слышала ни шороха, ни шагов.

— Странно, — прошептала я, беря конверт в руки.

Он пах яблоками и корицей. Я развязала ленту, достала сложенный вдвое листок и развернула его. Почерк был мягким, округлым, с забавными хвостиками у букв.

В записке говорилось:

«Привет, Вера! Это я, Сентябрь. Сегодня в пять вечера жди меня у старого клена в парке. Не бойся. Я не кусаюсь. Твой Сентябрь».

Внизу был нарисован маленький кленовый лист.

Я улыбнулась. Несмотря на всю странность ситуации, на душе стало тепло. Кажется, у этого месяца есть чувство юмора.

Я стала продумывать свой наряд. Раскрыла шкаф, аккуратно вытащила оттуда все платья и разложила их на кровати. Получилась целая выставка — двенадцать платьев, и каждое казалось мне то слишком ярким, то слишком блеклым, то слишком странным, то слишком откровенным.

— Что же мне выбрать? — пробормотала я.

Платье цвета темной вишни — красивое, но слишком торжественное. Если я в нем пойду, Сентябрь, должно быть, решит, что я собираюсь, например, на выпускной, а не на прогулку.

Рядом лежало бежевое, с длинными рукавами и кружевным воротничком. И все же оно казалось мне слишком скромным. В нем я буду выглядеть как пай-девочка, которую надо водить за ручку через дорогу.

— Может, это? — я взяла в руки белое платье с мелкими серебряными цветочками. Оно легкое, почти невесомое, с длинными рукавами и поясом, который можно завязать бантиком. — Нет, белое — слишком простое для осени.

Я взяла в руки светло-серое платье, из мягкой шерсти. Теплое, уютное, с высоким горлом. В нем хорошо пить чай у камина и смотреть, как за окном кружатся золотые листья. Но оно какое-то слишком домашнее для первого свидания.

Я быстро просмотрела остальные платья: желтое с оранжевым градиентом, черное оверсайз, темно-синее в горошек, нежно-зеленое, сиреневое, красное, персиковое… и наконец взяла в руки нежно-розовое с кружевными вставками на рукавах. Оно было мягким, теплым, уютным, но не домашним.

Я улыбнулась, подошла к зеркалу, прикладывая платье к себе. Розовый цвет освежал лицо, щеки выглядели румянее, а глаза — светлее. Волосы, еще влажные после душа, рассыпались по плечам.

Я взяла телефон и набрала подруге:

Вера: Привет! Сентябрь прислал мне целое письмо, пахнущее яблоками и корицей) Он приглашает меня к пяти в парк)

Катя: Здорово) А ты уже выбрала наряд? Или до сих пор перебираешь шкаф?))) Я тебя знаю, ты там уже все перевернула)

Вера: Представь себе — да! Остановилась на нежно-розовом. С кружевом на рукавах. Такое уютное, но нарядное.

Катя: Ооо, хороший выбор! А украшения? Только не серьги-капельки, это скучно. У тебя есть подвеска с янтарем?

Вера: Есть, та, что купила на ярмарке.

Катя: Да! Она идеально подходит под осень. И серьги тогда надень маленькие золотые, незаметные. Чтобы акцент был на кулоне.

Я подошла к шкатулке и достала янтарную каплю на тонкой цепочке. Янтарь переливался теплым медовым светом, как маленькое застывшее солнце.

Вера: А знаешь, ты права. Янтарь — это как осень в миниатюре.

Катя: То-то же) А волосы как сделаешь?

Вера: Распущу, наверное. Только почему-то боюсь, что Сентябрю не понравится…

Катя: Вер, он же месяц. Поверь, распущенные волосы его не испугают.

Вера: Хорошо, уговорила. Спасибо, что спасла меня от модной катастрофы)

Катя: Всегда пожалуйста! Смотри, не опаздывай на свое сказочное свидание)

Я отложила телефон, улыбнулась и еще раз взглянула на себя в зеркало.

— Ну что ж, Сентябрь, — прошептала я своему отражению, надевая золотые серьги в виде солнышек. — Посмотрим, что ты за чудо.

***

Я вышла на улицу. Воздух пах яблоками, мокрой листвой и асфальтом. Деревья горели золотом и багрянцем, солнце светило мягко, будто зная, что скоро уйдет.

Отойдя от дома на несколько шагов, я огляделась. Люди шли по своим делам. И тут я заметила парня, стоявшего под старым кленом, засунув руки в карманы простого бежевого пальто. Рыжие, чуть лохматые волосы вились на ветру, а щеки и переносицу покрывали веснушки, будто кто-то рассыпал горсть охры. Когда он улыбнулся, в ярко-зеленых глазах на миг вспыхнули золотые искры, и мне на секунду показалось, что он вот-вот рассмеется и скажет что-нибудь забавное.

Глубоко вздохнув, я робко подошла к нему. Он повернулся ко мне и сказал с улыбкой:

— Привет. Ты, наверное, Вера? А я — Сентябрь. Знаю, имя не очень оригинальное, но что есть.

Его приятный голос напоминал шелест листьев, мелкий дождь и уханье филина.

— А я — Вера, — сказала я тихо. — Но ты уже знаешь, да…

Он усмехнулся и кивнул в сторону парка:

— Пойдем в парк? Там сейчас красиво. Листопад, белки скачут. Все, как ты любишь.

— А… откуда ты знаешь, что я люблю? — спросила я, идя рядом.

— Я много чего о тебе знаю, — он легким движением руки поправил волосы. — Мы, месяцы, наблюдаем за людьми и животными. Видим, как все живут, чему радуются, о чем грустят, на кого сердятся, а кого любят всем сердцем. Ты, например, любишь смотреть на дождь. Пьешь чай с медом. И иногда плачешь в подушку, но никому не говоришь почему.

Я замерла. По спине пробежал холодок. Но я взяла себя в руки.

— Но это как-то странно, — пробормотала я.

— Наверное, — он пожал плечами и улыбнулся, и его очаровательные веснушки будто засветились. — Но ты же сама согласилась на это. На двенадцать свиданий с двенадцатью месяцами. Сама, тебя никто не заставлял.

— Согласилась, — кивнула я.

— Тогда не бойся, — он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его. Подумать только, я впервые прикасаюсь к парню, который мне нравится! Мое сердце колотилось, но я все же сделала это. — Я не кусаюсь. И другие — тоже. Ну, почти.

Мы вошли в парк. Листья шуршали под ногами.

— Расскажи что-нибудь о себе, Сентябрь, — попросила я, чтобы нарушить неловкую тишину.

— Что именно? — он поднял с земли большой кленовый лист и покрутил его в пальцах. — Я приношу урожай. Я крашу листья в золото. Я выращиваю съедобные грибы. Я — время перед началом холодов, когда еще отдаленно слышно дыхание лета. Я символизирую начало увядания. Я — месяц, когда люди собирают то, что посеяли весной, и готовятся к зиме. Я — время подведения итогов.

— Это грустно, — заметила я.

— Не всегда, — он покачал головой. — Итоги могут быть разными. Если ты хорошо работал — ты радуешься. Если нет — задумываешься. Я учу людей честности с самими собой.

— А где ты живешь? Путешествуешь? — спросила я, чувствуя себя ребенком, который задает тысячу вопросов.

— Нигде и в то же время везде, — он усмехнулся. — У меня нет дома, как у людей. Я живу в туманах над полями, в каплях дождя на паутине, в крике птиц, которые собираются в стаи. Еще я люблю старые чердаки, где пахнет пылью и сушеными яблоками. И коридоры школ и вузов первого сентября — там особенно хорошо пахнет мелом и новыми тетрадями.

— А ты устаешь?

— Устаю, — признался он. — К концу своего времени я чувствую, как силы уходят. Листья опадают быстрее, дожди становятся холоднее. И я знаю, что скоро придет Октябрь — и заберет все, что я создал.

— Ты не злишься на него?

— Нет, — он покачал головой. — У каждого из нас своя роль. Я — месяц сбора урожая. Он — месяц прощания с теплом. Мы нужны друг другу: без него не было бы меня.

Мы прошли мимо старой липы, усыпанной желтыми листьями, и вышли на центральную аллею. Слева показался маленький киоск с мороженым.

— А давай купим, — неожиданно сказал Сентябрь, кивнув в сторону киоска.

— Мороженое? — удивилась я. — Осенью?

— А почему нет? — его глаза озорно блеснули. — Я обожаю мороженое.

Он подошел к киоску:

— Нам два. Мне — пломбир в вафельном стаканчике, а даме?

— Клубничное, тоже в стаканчике, — тихо сказала я.

Продавщица протянула нам мороженое. Сентябрь взял свое, ловко поймал падающую каплю языком и подмигнул мне.

— Ты какой-то… настоящий, — вырвалось у меня.

— В каком смысле? — он слизнул еще одну каплю.

— Ну… я ожидала увидеть что-то величественное. А ты ешь мороженое, ловишь капли языком, и у тебя веснушки… Ты точно месяц?

— А какой, по-твоему, должен быть месяц? С троном и короной? Вера, я — просто время.

— А что ты любишь есть? — робко спросила я.

— Мне необязательно питаться, чтобы жить. Но я люблю яблоки, тыквенный суп, хлеб с маслом и медом. Пить — горячий сидр или чай с корицей. Кофе не люблю — слишком горький.

— Пирог с яблоками еще люблю, — добавил он мечтательно. — И мороженое, как ты уже знаешь. Оно напоминает мне о том, что скоро придет весна.

— А ты ждешь весну?

— Жду. Я знаю, что она вернется. Это дает мне силы.

Мы сели на лавочку. Я заметила, что он испачкал нос — белая капля застыла на веснушке.

— У тебя на носу…

Он провел пальцем по щеке — мимо.

— Дай я.

Он замер. Я осторожно вытерла сливки. Его кожа была теплой, чуть шершавой, и на мгновение мне показалось, что он перестал дышать.

— Спасибо, — сказал он тихо, и его зеленые глаза потемнели до цвета осенней хвои.

— Не за что, — смутилась я и быстро убрала руку.

Мороженое в моей руке быстро таяло, и я принялась его доедать.

— А почему ты не боишься меня? — спросил он. — Я же не человек, все-таки.

— А ты разве страшный? — я подняла бровь.

— Не знаю. Как посмотреть, — он доел свое мороженое и задумчиво посмотрел на опустевшую упаковку. — Меня иногда боятся. Потому что после меня приходит Октябрь, а потом Ноябрь, а потом зима.

— Но ты же не сам конец, — возразила я. — Ты — последний теплый месяц. Последний шанс посидеть на лавочке без куртки, съесть мороженое на улице. Это горько-сладко, но не страшно. Разве не романтично, когда вокруг горят разноцветные листья, пахнет яблоками и корицей, когда можно укрыться пледом и смотреть в окно, а можно идти под одним зонтом с тем, кто рядом, и чувствовать, что ты не одна?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и мне показалось, что он видит меня насквозь.

— Ты умеешь утешать, Вера, — наконец сказал он. — Или просто говоришь правду.

— А что, месяцы не умеют отличать одно от другого?

— Умеют, — он усмехнулся. — Но не всегда хотят.

Он встал, протянул мне руку, и я вложила свою ладонь в его.

— Пойдем, покажу тебе самое красивое место в парке. Там рябина растет. Я ее особенно люблю.

— Почему?

— Потому что она краснеет именно в мое время. Как будто стесняется, что все еще здесь, когда другие уже опали.

Мы пошли по аллее, и его рука лежала в моей так естественно.

— Сентябрь, — позвала я.

— М?

— А ты не боишься, что я выберу не тебя?

Он остановился, посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула усталая и теплая грусть.

— Вера, я прихожу каждый год. Я видел тысячи людей, тысячи расставаний. Я знаю, что не для всех я главный. И это нормально. Но я очень рад, что сегодня я — твой.

Мы вышли на поляну, где росли три огромные рябины.

— Смотри, это Мила, — Сентябрь кивнул в сторону скамейки.

На ней с важным видом сидела рыжая пушистая белка с любопытными черными глазками. Она держала в лапках орех и смотрела на нас, будто мы были у нее в гостях.

— Осторожно, — прошептала я. — Она может убежать.

— Не убежит, — так же шепотом ответил Сентябрь. — Она меня знает.

Он медленно опустился на корточки, вытащил из кармана горсть сушеных яблок. Мила наклонила голову, понюхала воздух, а потом резво спрыгнула и побежала прямо к нему.

— Ты приручил белку? — изумилась я.

— Не совсем. Она приходит ко мне каждый год. Я угощаю ее, а она рассказывает лесные новости. А имя свое она сама мне сказала.

— Ты понимаешь ее язык?

— Ну, вроде того. Когда она машет хвостом — зима будет холодной. А когда замирает и приподнимается — урожай орехов будет богатым.

Мила смотрела на него как на старого друга, которого давно не видели.

— У тебя есть еще? — спросила я.

Он протянул мне горсть сушеных яблок.

— Попробуй. Только не делай резких движений. И не смотри ей прямо в глаза.

Я присела на корточки, вытянула руку. Белка покосилась на меня, потом на Сентября. Он кивнул. Она осмелела, подбежала, схватила угощение и умчалась на дерево.

— Поздравляю, — Сентябрь улыбнулся. — Теперь она тебя запомнила.

— И что теперь?

— Теперь она будет приходить к тебе во сне и рассказывать, где спрятаны самые вкусные орехи.

— Ты издеваешься?

— Я никогда не издеваюсь над белками, — он поднял палец, изображая строгость и улыбаясь. — Это священные животные. Они знают больше, чем все люди вместе взятые.

Белочка тем временем спустилась ниже, свесилась с ветки вниз головой и уставилась на меня. Теперь в ее черных глазах читалось не любопытство, а что-то вроде одобрения.

— Кажется, ты ей понравилась, — заметил Сентябрь. — А она редко кого одобряет.

— Может, потому что я принесла ей яблоко?

— Может, — он хитро прищурился. — А может, она чувствует, что ты добрая. Белки не ошибаются в людях.

Мы еще постояли, наблюдая за рыжей хлопотуньей. Она собирала орехи и складывала их в дупло, то и дело поглядывая на нас.

— Когда ты уйдешь, Мила будет скучать? — спросила я.

Сентябрь задумался.

— Не знаю. Она каждый год ждет меня. Когда я прихожу — радуется. Когда ухожу — грустит. Но она знает, что я вернусь. Через год, через два, через сто лет — я всегда возвращаюсь.

— А ты? — я посмотрела на него. — Ты скучаешь по тем, кого оставляешь?

Он помолчал, потом сказал тихо:

— Каждый год. Но я привык.

Белка, будто услышав его грусть, спрыгнула, подбежала к нему и тронула лапкой его ботинок. Он наклонился, протянул руку, и она осторожно коснулась его пальца маленьким носиком.

— Вот видишь, — он улыбнулся. — Она меня утешает.

Я смотрела на эту картину — месяц и белка — и чувствовала, как в груди разливается что-то теплое. Никто из прохожих не обращал на нас внимания — будто мы были невидимками.

Сентябрь. Часть 2

— Ты… особенный, Сентябрь, — сказала я.

Он поднял голову, и его зеленые глаза блеснули.

— Нет, Вера. Я просто месяц, живущий своей жизнью. Который любит белок, яблоки и иногда — есть мороженое на лавочке.

Белка, получив еще одно сушеное яблоко, умчалась в кусты.

— Расскажи что-нибудь о себе. А то все про меня, да про меня говорим, — сказал он.

— Но… Ты и так много обо мне знаешь…

— Все равно расскажи. Мне интересно говорить с тобой, — улыбнулся Сентябрь.

— Ну, я люблю смотреть фильмы, читать книги… Например, одна из моих любимых книг — «Влюбить за 90 секунд» Аси Лавринович… Есть в ней что-то… невероятное. Я будто в ней прожила маленькую чудесную жизнь, которую никогда не испытаю в реальности…

— У тебя свой путь, у персонажей — свой. И твой будет не хуже. Ты встречаешься с волшебными созданиями. Разве это не здорово?

Я смутилась.

— Здорово, да… Просто после этой книги я стала мечтать об идеальном свидании, идеальной любви… А идеального ничего не бывает.

— Не бывает, — согласился он.

— А может, я просто не умею жить настоящим…

— Может, и так. Но никогда не поздно научиться. Тебе всего двадцать три года. Ты уже можешь создать семью и быть счастливой, — Сентябрь убрал с головы опавший желтый лист.

— Ты и это про меня знаешь? Что я мечтаю создать семью? — прошептала я.

— Конечно.

— А ты… Когда-нибудь любил?

Сентябрь задумчиво посмотрел вдаль.

— Да. Лет пятьдесят назад. Девушку, чем-то похожую на тебя. Умерла рано, из-за болезни. Я ничего не мог сделать.

— Это печально.

— Да. Но не будем о грустном.

Мы замолчали. Тишина была тяжелой, но не враждебной.

— А что тебе больше всего нравится в людях, Вера?

— Наверное, доброта, мягкость. Я встречала умных, но токсичных людей. Не люблю, когда человек задается или ведет себя агрессивно. Мне от этого некомфортно.

Сентябрь задумчиво посмотрел на меня.

— Полностью согласен. А что тебя ранит, Вера? Не просто раздражает, а задевает по-настоящему?

— Когда кто-то, кому доверяешь, вдруг отворачивается. Без объяснений. Просто перестает писать, звонить. И ты гадаешь, что сделал не так.

— Я понимаю. Октябрь иногда так делает. Исчезает, а потом возвращается, будто ничего не случилось. Я сначала обижался, а потом понял: он просто так справляется с переживаниями. Каждый из нас… справляется по-своему.

— Но в моем случае от меня просто уходили. Вычеркивали из жизни. Возможно, я просто неинтересная, — я развела руками.

— Это не так, Вера. Ты очень интересный человек. Просто не все умеют это разглядеть. А в том, кого ты могла бы полюбить… что для тебя важнее всего? Тоже доброта?

— Да. И умение быть рядом, даже когда не хочется говорить. Когда можно просто молчать и чувствовать, что ты не один.

— Это редкий дар. Молчать и быть понятым. Но, кажется, ты им обладаешь.

Мы свернули с главной аллеи на узкую тропинку, усыпанную желтыми листьями, и через несколько минут оказались в маленьком садике. Я не знала, что он здесь есть (наверное, я редко сюда заходила). Деревья росли не так плотно, как в парке, — между ними было больше воздуха, больше света.

В центре садика прятался пруд. Небольшой, почти круглый, с черной водой. На поверхности плавали последние листья — желтые, красные, коричневые. Они медленно кружились.

У самого края пруда росли старые ивы. Их ветви свисали почти до воды, касаясь ее кончиками. Кора на ивах была темной, почти черной от влаги, и пахло здесь сыростью, тишиной, чем-то древним и спокойным.

— А кем ты хотела быть, когда была маленькой? — спросил Сентябрь.

— Ветеринаром. Я всегда любила животных. Думала, что буду лечить кошек и собачек. Но жизнь сложилась иначе… Оказалось, что у меня слишком нервный характер…

— Я люблю это место, — сказал он. — Оно не меняется. Каждый год здесь одно и то же. Тишина. Вода. Листья.

— Тебе не надоедает?

— Нет. Это как слушать одну и ту же музыку. Если она хорошая — каждый раз находишь в ней что-то новое.

Он наклонился, поднял камешек и бросил в воду. Круги разошлись по черной глади.

— Хочешь попробовать? — он протянул мне другой камешек.

Я кинула. Камешек упал с глухим плеском. Мы стояли и смотрели, как круги расходятся, пересекаются, исчезают.

— Знаешь, — сказал он, — люди как эти круги. Каждый оставляет след. Одни — маленькие, почти незаметные. Другие — большие. Ты оставляешь большие, Вера. Даже не замечая этого.

— Это хорошо? — спросила я.

— Это важно.

Солнце клонилось к закату, и листья горели розово-золотым. Мы шли молча, но тишина была теплой.

— Мне пора, — сказал Сентябрь, останавливаясь у старого дуба.

— Уже?

— У меня еще много дел. Листья не сами пожелтеют. И дожди нужно вовремя приносить. И белок кормить.

— Это была одна белка, — усмехнулась я.

— Одна сегодня, другая завтра. У них тоже есть свой график.

— Сентябрь, — позвала я.

— М?

— Я… спасибо тебе. За сегодня... За мороженое... За белку… За все, — я улыбнулась.

Он улыбнулся, и его веснушки будто засветились в лучах заходящего солнца.

— Вера, я тебе кое-что принес, — он засунул руку в карман пальто и вытащил маленькую вещицу, которая переливалась в свете заката.

Он протянул мне кленовый лист, сделанный из янтаря. Теплого, медового, почти прозрачного, с золотистыми прожилками, которые светились изнутри. Лист был маленьким, как детская ладошка, но в нем чувствовалась какая-то древняя, таинственная сила.

— Он… волшебный? — спросила я, осторожно беря подарок.

— В некотором роде. Он никогда не испортится. Не засохнет, не сломается, не потеряет цвет. Он будет напоминать тебе о сегодняшнем дне.

— Но почему? — я подняла глаза. — Почему ты даришь его мне, если знаешь, что я…

— Выберешь не меня? — договорил он за меня. — Потому что я хочу, чтобы ты помнила меня. И себя. Какой ты была сегодня. А ты была смелой, открытой, живой. Ты была невероятной девушкой.

Я сжала лист в ладони. Он был теплым, будто только что упал с дерева.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он шагнул ближе и коснулся моей щеки. — Береги себя, Вера. И не бойся этого мира. Ты сильнее, чем думаешь.

Он улыбнулся, отступил назад и начал медленно растворяться в воздухе, как туман над утренним полем.

— Сентябрь! — крикнула я.

— Да? — его голос звучал издалека, как эхо.

— Ты тоже… береги себя. И белок корми.

Я услышала его тихий смех, а потом — шорох листьев. Один золотой лист сорвался с дуба и упал к моим ногам. Я подняла его и прижала к груди вместе с янтарным.

— До свидания, Сентябрь, — прошептала я.

— До встречи, — донеслось до меня. — Через год.

Я стояла под дубом, сжимая в руке янтарный лист, и смотрела, как розовеет небо. Где-то прокричала птица, и мне показалось, что это он так прощается.

***

Дома я долго стояла у окна, прижимая к груди янтарный кленовый лист. Он все еще был теплым.

— Надо же его куда-то положить, — сказала я вслух.

Я подошла к старому комоду, где хранились самые дорогие моему сердцу мелочи. На верхней полке стояла шкатулка из темного дерева с выцарапанной на крышке птицей.

— Здесь тебе будет хорошо, — прошептала я, открывая ее.

Внутри лежали старые памятные мелочи. Я убрала лишнее, освободила место и осторожно положила янтарный лист на дно. Он засветился — совсем чуть-чуть, на секунду — будто благодарил.

Я закрыла крышку и провела пальцем по выцарапанной птице. Потом села за стол, достала свой старый блокнот в твердой обложке и открыла чистую страницу.

Сверху я вывела: «Сентябрь».

— Рыжие лохматые волосы, будто только что вылез из сушилки.

— Веснушки, как брызги осенней охры.

— Глаза ярко-зеленые, почти прозрачные, когда смеется, и темные, как хвоя, когда грустит.

— Любит белок, пломбирное мороженое и яблоки.

— Подарил волшебный кленовый лист.

— Он добрый, усталый, теплый, с чувством юмора. Как последний луч солнца перед дождем.

Я перечитала записи, улыбнулась и добавила в самом низу:

«Жаль, что он не мой. Но я рада, что он был первым».

Блокнот захлопнулся, а я откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. Там уже зажигались фонари, и первые звезды робко выглядывали из темноты.

Телефон зазвонил, когда я уже собиралась заварить чай. На экране высветилось: Катя.

— Ну как? — спросила она. — Рассказывай! Твой таинственный Сентябрь не съел тебя?

— Почти, — усмехнулась я. — Он оказался не совсем таким, как я ожидала. Забавным, милым. Я думала, он будет величественным, гордым, как царь, но нет. Обычный рыжий парень с веснушками, который не боится испачкать нос мороженым.

— Что? — Катя рассмеялась. — Месяц, который пачкает нос? Вера, ты уверена, что это был не переодетый первокурсник?

— Уверена, — я посмотрела на шкатулку. — Он подарил мне волшебный кленовый лист из янтаря.

— Ого, вот это да, — в голосе подруги появилось уважение. — А сам он какой?

— Добрый. И грустный. Он уже знал, что я его не выберу, но все равно пришел. Мы кормили белку, которую он звал Милой. Он считает белок священными животными. А еще он когда-то любил девушку, но у них не сложилось.

— Ты не влюбилась в него? — спросила Катя тихо.

— Нет, — честно ответила я. — Но он мне понравился.

— А остальные месяцы? Ты боишься?

— Немного. Вдруг кто-то будет холодным? Или я никого не выберу?

— Выберешь. Ты сильная, Вера. И мне кажется, месяцы не бывают злыми — они просто время.

— Спасибо, — я улыбнулась. — За то, что слушаешь.

— Всегда. Ладно, отдыхай. Потом расскажешь про Октябрь.

Мы попрощались, и я отключила телефон. В комнате стало тихо. Только ветер шуршал листьями за окном, и мне казалось, что это Сентябрь шепчет мне что-то на прощание.

***

Ночью я проснулась оттого, что в комнате было светло. Не от уличного фонаря — тот светил тускло и равнодушно.

Я приподнялась на локте и посмотрела на комод. Шкатулка была приоткрыта. Из нее лился мягкий, теплый свет — медовый, золотистый, совсем как тот, что бывает в сентябре перед закатом.

Я встала, босиком прошлепала к комоду и подняла крышку. Янтарный лист светился так, будто внутри него застыл маленький кусочек сентябрьского солнца. Золотистые прожилки пульсировали ровным светом, и мне показалось, что я чувствую тепло, которое разливалось по пальцам, когда я взяла лист в руки.

— Ты еще здесь, — прошептала я. Он засветился ярче, когда я подумала об улыбке Сентября.

Я села на кровать, поджав ноги, и положила лист на ладонь. В его глубине мерцали крошечные искорки, похожие на пыльцу или на далекие звезды.

Свет стал медленно затухать, будто лист засыпал вместе со мной. Я снова убрала его в шкатулку, но крышку закрывать не стала. Пусть светит. Пусть напоминает.

Октябрь. Часть 1

День начался хмуро. Я проснулась поздно. На небе нависли тяжелые тучи, на деревьях почти не осталось листьев, местами лежал снег. На кухонный подоконник присела взъерошенная синичка, внимательно посмотрела на меня и улетела.

Меня ждало второе свидание. С Октябрем.

Я села на кровати, обхватив колени руками, и уставилась в стену. После встречи с Сентябрем я стала чуть увереннее — но сегодня тревога снова вернулась. Она поселилась где-то под ребрами и тихо колола, как заноза.

— Хватит раскисать, — сказала я вслух. — Ты же справилась с Сентябрем. Справишься и с Октябрем.

Слова прозвучали бодро, но внутри все сжималось.

Чтобы отвлечься, я взяла телефон и открыла «ВК». Лента пестрела осенними фотографиями, цитатами про уют, рекламой теплых пледов и кофе с корицей. А потом мне попался пост, который заставил меня замереть.

Какой-то блогер с забавной аватаркой написал:

«Октябрь — месяц грусти, дождей и безнадеги. Лучшее, что можно сделать, — заказать пиццу, завернуться в плед и не вылезать из-под одеяла до самого ноября. Спойлер: чуда не будет».

Под постом висели смеющиеся смайлики и комментарии вроде «В точку», «Октябрь — депрессивный месяц», «Жду зиму, октябрь можно пропустить».

Я фыркнула. Ком в горле чуть рассосался.

— Ну уж нет, — пробормотала я, откладывая телефон. — Мой октябрь будет другим. И чудо будет. Просто я еще не знаю, каким оно будет.

После завтрака я вернулась в комнату. Бросив взгляд на тумбочку, я замерла.

Там лежал конверт. Не похожий на тот, что был от Сентября. Этот был из грубой, шершавой бумаги, без ленты, без украшений. Края казались влажными, будто бумагу только что достали из-под дождя.

Я взяла его в руки. Конверт был холодным, а пахло от него сырой землей и мокрым асфальтом.

Внутри оказался сложенный втрое листок. Почерк был резким, угловатым, без единой завитушки. Буквы наклонены вперед, будто Октябрь торопился и не хотел тратить лишних движений.

Записка гласила:

«Вера. Сегодня в шесть вечера, недалеко от набережной, под старым дубом. Не опаздывай. Я ждать не буду. Октябрь».

Ни подписи с листочком, ни рисунков.

— Ну и тон, — пробормотала я, перечитывая послание.

С одной стороны, хотелось возмутиться. С другой — на душе поселился странный холодок. Не страх. Любопытство. Что это за месяц, который не улыбается, не шутит и не тратит слов на приветствия?

Я посмотрела в окно. Тучи висели низко, и первые капли дождя уже стучали по стеклу.

— Что ж, Октябрь, — сказала я. — Посмотрим, какой ты на самом деле...

Я посмотрела комедию, чтобы отвлечься, потом сделала уборку в комнате, порисовала нейросетью таинственные туманные пейзажи и рыжих лисиц. Но Октябрь не выходил из головы.

Я пыталась представить его — и не могла. Сентябрь пришел ко мне уютным рыжим парнем с веснушками. А каким будет Октябрь? Холодным? Отстраненным? А может, он вообще не заговорит со мной?

Я посмотрела в окно. Тучи висели низко. Кое-где на ветках трепетали последние красные листья — такие яркие, будто кто-то специально их оставил. Я подумала о Сентябре. Он был как теплый плед — уютный, родной, почти домашний. А Октябрь… Октябрь пугал. Но почему-то я не хотела отменять встречу. Может, потому что в его холоде чувствовалась какая-то странная, притягательная сила?

Я справлюсь. Не все чудеса бывают уютными. Некоторые напоминают иголки, но без них не сошьешь одеяло.

Я начала подбирать платье. Раскрыла шкаф и вытащила платья, кроме розового — то, в котором ходила на свидание с Сентябрем. Красное, желтое, белое и персиковое отложила сразу. Еще немного подумав, убрала бежевое, нежно-зеленое и сиреневое. В мешковатом идти как-то не хотелось, и я отложила черное платье. Я долго выбирала между оставшимися светло-серым, вишневым и синим, в конце концов выбрав вишневое.

Я взяла телефон и набрала сообщение Кате:

Вера: Привет! Сегодня Октябрь прислал мне письмо, представляешь?

Катя: Привет) Поздравляю) И что он написал?

Вера: Зовет меня к шести, будет ждать недалеко от набережной, под старым дубом. Предупредил, чтобы не опаздывала, а то он ждать не будет

Катя: О, да он отличается от Сентября, похоже. Ты не сильно волнуешься?)

Вера: Ну так, немного… Выбрала вишневое платье. Думаю надеть серьги-вишенки.

Катя: Отличный выбор!) Вишенки — тематично!) А волосы?

Вера: Наверное, сделаю низкий хвост. Мне почему-то кажется, я этому месяцу не понравлюсь… После Сентября я стала чуть смелее, но Октябрь пугает иначе.

Катя: Ты просто отпусти ситуацию. У тебя еще 10 свиданий! Все будет хорошо)

Вера: Спасибо. Октябрь, наверное, холодный, неприступный. Боюсь разочароваться.

Катя: Воспринимай это как приключение! Если не найдешь подход —ничего страшного.

Вера: Да, ты права.

Катя: Ну, удачи тебе) Потом напишешь)

Я надела серьги-вишенки, взглянула на себя в зеркало. Вроде неплохо. Достала теплую черную куртку.

— Будь что будет, — прошептала я, застегивая молнию.

В окно что-то стукнуло. Это была та же синичка. Она наклонила голову, посмотрела на меня одним глазом и громко чирикнула, будто говорила: «Не бойся. Иди».

— Спасибо, — сказала я. — Я пойду.

Синичка улетела. А я набрала полную грудь воздуха и шагнула за порог.

На улице были лужи, дул ветер, накрапывал дождь. Под ногами — грязь и подгнившие листья. Люди с хмурым видом проходили мимо.

Октябрь стоял под большим дубом, одетый в темно-серое длинное пальто. Короткие, прилизанные русые волосы, строгий взгляд. Увидев меня, он слегка улыбнулся, но в его улыбке не было такой теплоты Сентября. Его серые глаза, похожие на грозовое небо, смотрели на меня с холодным вниманием.

— Вера? — его голос напоминал треск первого льда на лужах — хрупкий, звонкий, но под ним все еще чувствовалась вода. — Я — Октябрь. Ты, наверное, ждала кого-то другого.

— Я ждала тебя, — ответила я, стараясь не дрожать.

Он слегка наклонил голову, будто оценивая мою смелость.

— Пойдем. Только не в парк. Я предпочитаю другие места.

Он развернулся и неторопливо пошел, даже не проверив, иду ли я за ним. Я пошла.

— Куда мы идем? — спросила я, догоняя.

— На набережную. Там никто не гуляет в последнее время.

Мы шли молча. Его молчание давило сильнее, чем любые слова.

— Ты всегда такой холодный? — не выдержала я.

Он остановился, повернулся ко мне.

— Я — Октябрь, Вера. Я не грею. Сентябрь тебя согрел? Хорошо. Теперь моя очередь — показать тебе, каково это — быть со мной.

— Ты хочешь, чтобы я испугалась?

— Я хочу, чтобы ты поняла. Не все месяцы будут дарить тебе уют. Некоторые приходят, чтобы забрать.

— Я согласилась, потому что… — я замолчала.

Потому что одиночество ужасно надоело мне. И потому что не думала, что среди них будет кто-то, кто пугает.

— Потому что ты не знала, чего ожидать, — закончил за меня он. — Теперь знаешь.

Он развернулся и пошел дальше.

— Октябрь, — окликнула я. — А ты всегда был таким? Или что-то случилось?

Он задумался. В его глазах мелькнула пустота — такая, в которой можно утонуть.

— Да, пожалуй, всегда. Я не верю в чудеса. Все хорошее заканчивается. Я тот, кто не обещает счастья.

— Это не совсем так, — возразила я. — Сентябрь…

— Сентябрь символизирует красоту, надежду, последнее тепло, оставшееся от лета. Он романтичен, мечтателен, любит витать в облаках. А я символизирую конец надежды, несбывшиеся мечты и горькие слезы. Если выберешь меня — выберешь не уют, а вечную осень.

— А ты… счастлив?

Он усмехнулся — горько, колюче.

— Я месяц, Вера. Я не счастлив и не несчастен. Я просто существую.

— Но тебе не нравится твоя работа? — спросила я.

Он пожал плечами.

— Неважно, нравится или нет. Это моя роль. Кто-то должен быть октябрем. Кто-то должен забирать тепло, чтобы люди ценили его.

— Это звучит… одиноко.

— Возможно, — он посмотрел на меня. — Но сейчас, когда ты рядом, я чувствую себя не таким одиноким.

Мы дошли до набережной. Ветер рвал волосы, я дрожала, но Октябрь, казалось, не чувствовал холода.

— Чего ты боишься, Вера? — спросил он.

— Одиночества, — сказала я тихо. — Что никто не выберет меня.

Он кивнул.

— А я боюсь быть выбранным. Я не умею быть с кем-то долго.

— Потому что… ты не любишь людей?

— Потому что я честный. Я — месяц правды. А правда не всегда приятна.

— А ты когда-нибудь любил? — тихо спросила я.

Он усмехнулся.

— Да, я однажды полюбил, но она выбрала не меня. Апрель похитил ее наивное сердце. Оно и понятно: он теплый, цветущий, разговорчивый, оптимистичный. А я — холодный, жесткий, честный. Все, что я могу предложить — это правду. Но я верный. Не брошу, не предам. Только согреть не смогу. Я — месяц, когда любовь замерзает, если ее не греют.

— Мне жаль, — тихо сказала я.

— Не надо, — он покачал головой. — Я справился.

Ветер стих, наступила тишина.

— А что ты ищешь? — спросил он. — В том, кого выберешь?

— Чтобы меня понимали. Чтобы не боялись моей слабости. Чтобы…

— Чтобы любили, — закончил он. — Банально. Но, наверное, это и есть главное.

— А ты? — спросила я. — Ты хочешь, чтобы тебя любили?

Он посмотрел на меня, и его глаза потемнели.

— Я хочу, чтобы меня приняли таким, какой я есть. Холодным, неромантичным. Но девушки ждут волшебства. А я просто Октябрь. Кому я такой нужен? Ладно, не буду грузить. Пойдем, я кое-что покажу.

Лужи отражали хмурое небо — в них плавали одинокие желтые листья, прилипшие к мокрому асфальту. Редкие прохожие кутались в воротники и спешили по своим делам, стараясь быстрее укрыться от ветра. У скамейки, мокрой от вчерашнего дождя, топтался голубь. Он наклонял голову то вправо, то влево, будто о чем-то напряженно думал, а потом взлетел и скрылся за крышами домов.

Женщина с красным зонтом вышла из подворотни и, поравнявшись со мной, вдруг улыбнулась. Я не ожидала этого. На секунду мне показалось, что она улыбается мне — просто так, без причины. От этого стало чуть теплее.

— Ты смотришь по сторонам, — заметил Октябрь.

Я вздрогнула. Он заметил.

— А ты нет, — ответила я.

— Мне незачем. Я знаю этот город. Он не меняется.

— Меняется, — возразила я. — Просто ты не замечаешь. Вон, лавочку покрасили. И голубь… он не просто так сидел. Он грелся на солнце, которое выглянуло на секунду.

Октябрь посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — может, удивление, может, насмешка.

— Ты наблюдательная, — сказал он.

— Просто… я пытаюсь найти что-то хорошее, — я пожала плечами.

Он ничего не ответил. Просто кивнул и пошел дальше. Но мне показалось, что его шаг стал чуть медленнее.

Октябрь. Часть 2

Мы шли вдоль набережной. Вода была черной, и только фонари отражались в ней дрожащими желтыми пятнами. Ветер стих, и наступила тишина — такая, в которой слышен каждый шорох, каждый всплеск.

Октябрь остановился, достал из кармана маленький бумажный сверток, развернул — и я увидела сухарики.

— Смотри, там утки, — он кивнул в сторону воды.

У самого берега покачивались темные силуэты. Я насчитала пять, шесть, семь… Некоторые спали, спрятав головы под крылья, некоторые плавали кругами, будто что-то искали.

Октябрь отломил кусок хлеба и бросил в воду. Утки оживились — подплыли медленно, без обычной суеты, достойно, будто принимали дань. Одна из них — с белым пятном на крыле — подплыла ближе всех и громко крякнула, привлекая внимание.

— Ты их кормишь? — удивилась я.

— Конечно, — он отломил еще кусок. — Они меня ждут каждый год. В октябре еды мало. Лето кончилось, люди не так часто бывают на набережной. А я не забываю про уток.

Он протянул мне несколько сухариков.

— Хочешь покормить их?

Я взяла. Сухарики были черствыми, пахло от них чем-то домашним, почти уютным — такой разительный контраст с холодными глазами Октября.

— Бросай недалеко, — сказал он. — Ромашка не любит, когда кидают сильно.

— Ромашка?

— Утка с белым пятном, — он кивнул на ту самую, что крякала громче всех. — Она здесь уже три года. Помнит меня.

Я бросила сухарик. Ромашка ловко схватила его и уплыла чуть в сторону, чтобы спокойно съесть.

— Как ты ее назвал?

— Она сама себя назвала, — он усмехнулся уголками губ. — Однажды я пришел сюда, а она сидела у берега и смотрела на меня. Я тогда в шутку спросил: «Как тебя зовут?» И она крякнула три раза. Ро-маш-ка. Я так и понял.

— Ты понимаешь язык уток?

— Понимаю, когда они хотят, чтобы их поняли, — он задумался. — Ромашка была раненой, когда я ее нашел. Не могла летать. Сидела на берегу и смотрела на воду. Я приносил ей хлеб каждый день. Через неделю она поправилась. Пыталась улететь, но не смогла.

— Почему?

— Потому что привыкла, — он посмотрел на утку. — Или потому, что решила остаться. Я не знаю. Но каждый год в мое время она здесь. И я здесь.

— Потому что ты ей понравился, — сказала я.

Октябрь отвернулся. Я заметила, как его уши порозовели — совсем чуть-чуть, но я увидела. Он не любил, когда его благодарили. Или когда замечали его доброту.

— Не говори глупостей, — буркнул он, но голос прозвучал не сердито, а скорее смущенно.

Я улыбнулась.

— Ты умеешь быть добрым, Октябрь. Я же вижу.

Он ничего не ответил. Просто бросил уткам еще несколько сухариков. Но я заметила, что его пальцы чуть-чуть дрожали.

Я сделала шаг ближе и осторожно коснулась его руки. Она была холодной, но я не отдернула пальцы.

— Что ты делаешь? — спросил он, но не убрал руку.

— Ну… Я просто хочу, чтобы ты знал: я вижу тебя настоящего. Ты не просто холодный и честный. Ты любишь животных. Ты определенно не такой, каким хочешь казаться.

Он молчал долго. А потом его пальцы чуть заметно сжали мои.

Мы немного постояли молча, кидая сухарики уткам. Некоторые потешно дрались за каждый кусочек, сердито крякая и махая крыльями, а некоторые подошли почти вплотную к нам.

Еда почти закончилась, но утки не торопились уплывать. Ромашка по-прежнему держалась ближе всех — то подплывала к нашим ногам, то отплывала на некоторое расстояние.

— Она тебя не боится, — заметила я.

— А зачем меня бояться? — Октябрь пожал плечами. — Я не причиняю зла. Просто забираю тепло.

— Но мне кажется, что люди тебя боятся…

— Люди — да, — он посмотрел на уток. — А им все равно. Они знают: я не трону их. Я просто приношу дожди и холод. Но и еду — тоже я.

Ромашка вдруг подплыла почти вплотную, вылезла на мокрые камни и, переваливаясь с боку на бок, подошла к ботинку Октября. Потом осторожно тронула его клювом — раз, другой. Будто здоровалась или благодарила.

Октябрь не шевелился. Он смотрел на утку, и его лицо — всегда такое холодное, непроницаемое — вдруг стало почти… мягким.

— Вот видишь, — сказал он тихо, не мне — ей. — Я же говорил, что вернусь.

Ромашка крякнула, тряхнула хвостом и, довольная, спрыгнула обратно в воду.

— Она тебя узнала, — сказала я.

— Узнала, — он кивнул. — Утки не забывают тех, кто их кормит.

— И тех, кто их лечит, — добавила я.

Он посмотрел на меня. Я ждала, что он снова скажет что-нибудь холодное или отмахнется. Но он промолчал. Только уголки его губ чуть дрогнули.

Я не знала, была ли это улыбка. Но мне показалось, что да.

Он вдруг шагнул ко мне и, помедлив секунду, обнял. Я смутилась, захотела спрятаться. Меня впервые в жизни обнимал парень, который мне нравится! В сердце будто зародились яркие бабочки.

Он пах не как Сентябрь — яблоками и корицей. От него веяло сырой землей, холодным камнем и влажной корой. Запах одиночества.

Я взглянула на воду. Мне показалось, что они выстроились в фигуру, похожую на сердце. Все они развернулись к нам и тихо крякали.

— Они часто так делают, когда я рядом, — улыбнулся Октябрь. — Это значит, они довольны и счастливы. Ну что, пойдем еще куда-нибудь? Или тут еще побудем?

— Пойдем, наверное.

Мы подошли к старому неработающему фонтану. Вода в нем застыла черным зеркалом.

— Ты боишься конца? — спросил он.

— Боюсь, — призналась я.

— А я — нет, — он провел пальцем по холодному камню фонтана. — Я каждый год вижу, как умирает лето, как опадают листья, как земля готовится ко сну. И знаю: это не конец. Это лишь пауза.

— Но листья не возвращаются.

— Они становятся частью земли, — он повернулся ко мне, и его серые глаза блеснули в свете фонаря. — Без их гниения не будет новой весны.

— Ты хочешь сказать, что все имеет смысл? Даже боль?

— Да. Особенно боль. Она говорит тебе, что ты жива.

Я сжала пальцы в кулаки.

— Но заканчиваются не только листья. Заканчиваются отношения, надежды, уходят люди…

— Если бы все хорошее длилось вечно, ты бы не понимала его цену.

— А что, если я найду любовь, а она уйдет?

Он помолчал.

— Тогда ты будешь помнить тепло. Как корни помнят лето. Воспоминания согреют. Даже в самые холодные вечера.

Первая капля дождя упала ему на нос.

— Как я и говорил, дождь пошел.

— Ты не промокнешь?

— Я олицетворяю дождь, Вера. Мне не страшна вода.

Мы вернулись к моему подъезду. Октябрь остановился у двери.

— Мне пора.

— Спасибо за вечер. И за уток.

— Не за что. Вера… Ты не такая, как я думал. Ты сильнее, чем кажешься.

— Ты тоже. Ты гораздо, гораздо добрее, чем кажешься на первый взгляд.

— Не говори никому, — усмехнулся он. — Репутация.

Он протянул руку. На его ладони лежал маленький рубиновый кленовый лист — цвета алой розы, с черными прожилками.

— Возьми. Пусть напоминает о том, как мы кормили уток.

Я взяла лист. Он оказался холодным, почти ледяным, но приятным — будто касаешься прохладной подушечки лапки кота.

— Спасибо.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но я окликнула его.

— Октябрь…

Он обернулся.

— Если бы я выбрала тебя… ты был бы рад?

Он замер. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах что-то дрогнуло.

— Был бы, — сказал он. — Но не проси об этом. Я не хочу, чтобы ты выбирала из жалости.

— Я и не собиралась, — улыбнулась я. — Просто хотела знать.

Он кивнул и ушел. Но его рука — та, которой я касалась — была сжата в кулак.

— До свидания, Октябрь, — прошептала я.

Ветер качнул ветку клена, и мне показалось, что я услышала: «До встречи».

Идти домой не хотелось. Внутри все еще бурлило — от его слов, от его молчания, от того странного объятия, которое согрело, несмотря на холод.

Я завернула за угол и побрела вдоль мокрых улиц.

Город в октябре — странное место. Днем он еще кажется живым: люди спешат по делам, машины сигналят, где-то играет музыка. А вечером — пустеет. Фонари горят тускло, ветер гоняет по асфальту сухие листья, и кажется, что ты осталась одна во всем мире.

Я думала об Октябре. О том, как он смотрел на уток. О том, как его уши порозовели, когда я сказала, что он добрый. О том, как Ромашка тронула его ботинок клювом, будто говорила: «Я тебя помню».

«Утки не забывают тех, кто их кормит», — сказал он. А люди забывают. Может, поэтому он такой холодный? Потому что устал ждать, что кто-то запомнит его хорошим?

Я замерла посреди тротуара. Вокруг — ни души. Только лужи, отражающие желтый свет фонарей, и мокрые скамейки, на которых никто не сидит.

Я сунула лист в карман куртки и побрела дальше, оставив руки в карманах.

В конце улицы я увидела вывеску круглосуточного магазина — неоновую, тускло мерцающую в темноте.

Внутри было светло и пусто. Только продавщица за кассой — молодая девушка с усталыми глазами — лениво листала ленту в телефоне. На полках было много чипсов, шоколадок, бутылок с водой и соком. Я подошла к стеллажу с чаем и долго выбирала между черным и зеленым, а потом взяла оба — и заодно маленький пакетик печенья с корицей.

— Оплатите на кассе, — равнодушно сказала продавщица, даже не подняв головы.

Я расплатилась, налила себе стаканчик горячего чая из автомата и вышла на улицу. Пар поднимался над стаканчиком, и я сделала глоток, обжигаясь, но не жалея. Корица, имбирь, еще что-то — может, апельсин. Вкус октября. Холодного, но с ноткой чего-то сладкого.

***

Дома я долго стояла у окна, сжимая красный лист. Мысли метались между Сентябрем и Октябрем. Сентябрь казался милым, душевным, но Октябрь подкупал честностью. Оба были красивы. Оба сделали подарок. Сердце будто застряло между ними. Что же меня ждет потом? Сможет ли кто-то затмить этих двоих? Если да, то чем? Красотой, характером, манерами? А может, милыми привычками?

Ветер таинственно завывал за окном, будто пел какую-то странную песню. Вдруг я заметила, как на подоконнике собралась целая стая синичек. Их было пять или шесть, и все они внимательно смотрели на меня, будто пытались что-то сказать. Может, они наблюдали за мной по поручению Октября, кто знает?..

Я подошла к шкатулке и открыла ее. Янтарный лист Сентября лежал на дне и слабо светился.

— Вот тебе сосед, — прошептала я, кладя красный лист рядом.

Золотой и красный, тепло и холод, надежда и правда.

— Не ссорьтесь, — попросила я.

Я закрыла шкатулку, оставив чуть приоткрытой, чтобы свет пробивался наружу.

Потом села за стол, достала блокнот и открыла страницу с Сентябрем. Ниже вывела: «Октябрь».

Немного подумала и начала записывать:

— Русые волосы, аккуратно зачесанные назад. Ни одного непослушного локона.

— Глаза серые, холодные, как осеннее небо. Когда говорит о боли — темнеют.

— Голос низкий, ровный, не похожий на звонкий голос Сентября.

— Носит темно-серое пальто, под ним — строгий костюм.

— Любит уток. Часто кормит их черствым хлебом. У одной есть имя — Ромашка.

— Сказал, что боится, что его увидят настоящим и не захотят остаться.

— Холодный, но не злой. Честный.

— Его подарок — красный лист. Напоминание о том, как мы кормили уток.

Я перечитала записи и добавила в самом низу:

«Он вряд ли мой. Но я очень рада, что мы встретились и познакомились. Он показал мне, что холод — это не всегда плохо».

Блокнот захлопнулся, а я откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. За стеклом моросил холодный дождь.

***

Телефон зазвонил, когда я уже собиралась посмотреть сериал перед сном.

— Ну как? — спросила Катя. — Твой октябрьский монстр не заморозил тебя?

— Почти, — усмехнулась я, устраиваясь на подоконнике. — Он… не совсем такой, как я ожидала. Холодный. Почти не улыбается, не шутит. Просто говорит правду, без всяких прикрас.

— Какую правду?

— Что не верит в чудеса. Что боится быть выбранным. Что однажды любил, и его предали.

— Ого, — Катя присвистнула. — Ты это серьезно? Месяц, который боится любви?

— Серьезно, — кивнула я. — Он полюбил девушку, которая влюбилась в Апреля. А еще он кормит уток. У него есть любимая — Ромашка. Когда мы их покормили, они выстроились в сердечко.

— Ух ты! А что он тебе подарил?

— Рубиновый кленовый лист, очень красивый.

— А что ты к нему чувствуешь?

— Пока не понимаю. Но он мне нравится. Он кажется более настоящим, что ли. Сентябрь — уютный, но какой-то призрачный. А Октябрь честный, даже слишком.

— Не грусти. У тебя впереди еще почти целый год.

Мы попрощались. В комнате стало тихо. Только дождь стучал по карнизу.

Ноябрь. Часть 1

Пробивавшийся сквозь шторы солнечный луч разбудил меня. Протерев глаза, я радостно подбежала к окну, скинув одеяло. Снег, как оказалось, растаял под внезапным теплом. Надо же, такая яркая и теплая погода поздней осенью. Должно быть, у Ноября хорошее настроение сегодня.

На кухне я обнаружила, что на подоконнике сидит красногрудый снегирь, чистый, взъерошенный, с любопытными черными глазками. Посмотрел на меня, будто спрашивая: «Ну что, готова?» — и улетел.

Видимо, теперь каждое свидание ко мне будет прилетать какая-нибудь птичка.

Я сварила кофе, разогрела кашу, села и, чтобы окончательно проснуться, открыла «ВК». Среди многочисленных постов про животных, осень и книги мне попался пост какого-то книжного блогера. Возможно, это был тот же блогер, что писал про октябрь, но я уже не помню.

«Ноябрь — это месяц тишины и крепких снов. Он учит нас терпению и тому, что тишина — это время, когда созревают самые важные мысли».

Я перечитала цитату дважды и сохранила в закладки.

— Интересно, — прошептала я. — Кажется, вселенная очень хочет подготовить меня к сегодняшней встрече.

Я помнила, как тревожилась перед свиданием с Октябрем. Сейчас же чувствовала странное спокойствие. Ноябрь не пугал меня. В голове то и дело возникал образ тихого, почти домашнего месяца — месяца тишины, горячего чая и первых настоящих холодов. Невысок, укутан в длинный шарф, с усталыми, но добрыми глазами серо-голубого цвета, цвета первого льда, молчалив, спокоен, мягок…

Позавтракав, я заметила конверт на печке. Он был неярким, бледно-серым, почти сливался со светом за окном. Я не сразу его разглядела.

Бумага оказалась мягкой, чуть шершавой, как замерзшая земля. Я открыла его и достала листок.

Почерк был бледным, едва заметным, словно написанным туманом. Буквы расплывались, некоторые строки казались размытыми, будто по бумаге провели влажной тканью.

В записке говорилось:

«Вера. Я приду к твоему подъезду. Сегодня, в пять тридцать вечера. Не торопись. Я подожду. Ноябрь».

На обороте я заметила едва различимый силуэт какого-то дерева.

У меня было так много времени, чтобы подготовиться… А перед предыдущим свиданием мне казалось, что я не успею привести себя и свои мысли в порядок…

Я успела посмотреть несколько серий научно-фантастического сериала, сделать уборку во всей квартире и заодно порисовать нейросетью уютные интерьеры пастельных оттенков и домашних котиков, так напоминавших о нем, спокойном и милом парне, закутанном в длинный шарф.

Я посмотрела в окно. Свет за ним стал мягким, как старая фотография. Солнце уже начинало опускаться, и его последние лучи золотили голые ветки. В этом свете даже облетевшие деревья казались красивыми.

— Интересно, какой ты, Ноябрь? — прошептала я.

Я вспомнила о платьях. Розовое, вишневое, желтое, красное и персиковое я не стала доставать — в первых двух я уже ходила на свидания, а последние три были недостаточно теплыми. Белое тоже оставила в шкафу — оно казалось слишком зимним. Остались бежевое, зеленое, сиреневое, черное, синее и серое. В мешковатом оверсайз идти как-то не хотелось, и я убрала черное платье. Я почти сразу выбрала серое, больше всего ассоциировавшееся с домашним уютом. Ноябрь наверняка оценит.

Я надела серое платье и подошла к зеркалу. Не стала добавлять ярких украшений — только маленькие серебряные сережки-гвоздики. Волосы оставила распущенными — они мягко падали на плечи, и в этом тоже было что-то ноябрьское: никакой суеты, никакой лишней красоты. Просто — я, такая, какая есть.

Я взяла телефон и набрала Кате:

Вера: Катя, привет! Дождалась наконец свидания с Ноябрем. Он тоже прислал письмо. Говорит, подойдет к самому подъезду)

Катя: Ого, он, наверное, самый домашний) А не боишься, что он будет слишком хмурым?)

Вера: Нет, почему-то совсем не боюсь. Думаю, он будет спокойным, тихим, как замерший осенний лес, или как море в штиль. Может, даже немного грустным, как Сентябрь. Но мне кажется, с ним будет легко, очень легко. Проще, чем со всеми остальными месяцами.

Катя: Странно ты говоришь. Обычно ты переживаешь перед свиданиями.

Вера: Наверное, потому что Ноябрь не пугает. Он похож на день, когда ничего важного не надо делать. Можно просто сидеть в Инете, смотреть фильмы под чашечку горячего шоколада и бесконечно расслабляться в предновогодней атмосфере.

Катя: Ну, посмотрим. Уже идеализируешь его?)

Вера: Не то что бы идеализирую… Но то, что он самый спокойный и уравновешенный – это я знаю точно. Интуиция подсказывает)

Катя: А платье какое выбрала?

Вера: Серое. Мне кажется, оно самое что ни на есть ноябрьское.

Катя: Ого, ты обычно любишь поярче. Что-то меняется)

Вера: Меняется. Наверное, это и есть взросление.

Катя: Удачи тебе. И пусть он не окажется скучным)

Вера: Договорились.

Я взяла фиолетовую сумку, накинула серое пальто и вышла за дверь.

Ноябрь ждал. Я чувствовала это — в тишине, в свете, в легком запахе увядания, который витал в воздухе. Дышать было тяжело — воздух казался густым, как кисель. Пахло сырой землей, последними листьями и чем-то еще — может, приближающейся зимой. На ветках не осталось ни одного листа. Деревья стояли голые, черные, будто кто-то обуглил их зажигалкой.

— Вера.

Голос был тихим, низким, вибрирующим, похожим на мурлыканье кота. Я обернулась.

Он стоял в нескольких шагах от меня, прислонившись плечом к фонарному столбу. Длинное, выцветшее светло-серое пальто висело на нем мешком, будто он потерял несколько размеров и не успел сменить гардероб. Белый шарф — мятый, кое-где торчали нитки — обматывал шею несколько раз, скрывая половину лица. Волосы черные, давно не стриженные, падали на лоб неровной челкой.

— Я — Ноябрь, — сказал он. — Ты ждала меня?

— Ждала, — ответила я.

Он кивнул — медленно, будто это движение требовало от него неимоверных усилий. Потом отлепился от столба и сделал шаг ко мне. Его ботинки были старыми, потертыми, и казалось, что они промокли насквозь.

— Пойдем, — сказал он. — Только не быстро. Я не люблю спешить.

Мы пошли по пустому парку. Ноябрь не говорил, и я не решалась нарушить тишину. Она была другой, чем с Октябрем — не давящей, а какой-то уютной. Как будто мы могли молчать целую вечность, и это было бы нормально.

— Ты не боишься оставаться одна? — спросил он вдруг почти шепотом.

Я удивилась вопросу. Никто раньше не спрашивал меня об этом.

— Иногда боюсь, — призналась я. — А ты?

Он не ответил сразу. Посмотрел на голые деревья, на серое небо, на редких птиц, которые куда-то спешили.

— Я привык, — сказал он наконец. — Я — месяц тишины, тихого одиночества, крепких снов. Люди прячутся по домам, звери и птицы засыпают. Остаешься только ты и твои мысли. Многих это пугает, но… Я нахожу в этом особое умиротворение. Когда можно отдохнуть и подготовиться к какому-нибудь важному событию, например.

— Ну, в твое время люди часто уже начинают готовиться потихоньку к Новому году, — улыбнулась я.

— Это да.

— А ты сам готовишься к Новому году?

Ноябрь покачал головой.

— Нет. Я провожаю осень. Это моя работа. Но я люблю смотреть, как люди украшают дома, выбирают подарки, загадывают желания.

— Ты не завидуешь?

— Чему?

— Ну… что они ждут чуда, а ты просто время.

Он задумался. Ветер слегка растрепал его волосы, но он даже не поправил их.

— Знаешь, Вера, я тоже жду чуда, — сказал он тихо. — Просто для меня чудо выглядит по-другому. Я не жду фейерверков и подарков, как люди. Я просто люблю, когда меня замечают и принимают таким, какой я есть.

— Как я?

Он посмотрел на меня, и в его серо-голубых глазах мелькнула синяя искра.

— Как ты, — повторил он. — Ты не боишься моей тишины. Не пытаешься меня развеселить или разговорить. Ты просто идешь рядом. И это… для меня это очень важно.

Мы прошли мимо старого дуба. На ветке сидел снегирь. Он посмотрел на нас, чирикнул и перелетел на другое дерево.

— А ты грустишь, когда люди не замечают тебя? — спросила я.

— Раньше, когда-то давно, да, грустил, — он пожал плечами. — Теперь нет. Я понял, что у каждого месяца своя роль. Кто-то создан для радости, кто-то — для надежды, кто-то — для любви. А я — для того, чтобы люди успели отдохнуть. Понять, что не обязательно быть всегда в движении.

— Ты похож на паузу в музыке, — сказала я.

Он удивленно поднял бровь.

— Красиво сказано. Наверное, ты права. Пауза. Без нее музыка была бы просто шумом.

— А ты счастлив? — спросила я.

Он долго молчал. Так долго, что я уже пожалела, что спросила.

— Не знаю. Я не гонюсь за счастьем. Я просто существую, живу, наблюдаю за людьми, животными, растениями. И мне этого достаточно. А счастье… оно придет, если ему будет куда прийти.

— А куда ему приходить?

— В тишину, — он посмотрел на меня, и я разглядела едва заметную родинку у него на виске. — Счастье не любит шум. Оно приходит, когда ты готов его услышать.

Мы помолчали, наблюдая, как стая снегирей пересекает небо.

— А зачем ты согласилась на двенадцать свиданий?

— Потому что хотела любви, — сказала я просто. — А прожить жизнь в одиночестве — точно не для меня. С реальными парнями у меня как-то не складывается. Никто, ну или почти никто, не обращает на меня внимания. Странно, возможно, но вот так.

Ноябрь молчал. Смотрел на снегирей, на серое небо, на голые деревья. А потом сказал тихо:

— Знаешь, Вера, я не знаю, почему на тебя не обращают внимания. Может, потому что ты сама не замечаешь тех, кто смотрит. Или потому что ты слишком хорошо прячешься. Но я вижу тебя сейчас. И это дорогого стоит.

— Правда?

— Правда, — он повернулся ко мне, и в его серо-голубых глазах не было ни жалости, ни фальши. Только тихая искренность. — Ты не громкая, не пытаешься казаться кем-то другим. Ты такая, какая есть. И это впечатляет.

— А ты не боишься, что я выберу не тебя?

Он покачал головой.

— Нет. Я пришел не столько для того, чтобы меня выбрали. Я пришел, чтобы ты знала: ты не одна.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он убрал руки в карманы пальто. — Пойдем. Покажу тебе одно место. Там тихо и уютно.

Мы вышли из парка и пошли по узкой улочке, которую я раньше не замечала. Ноябрь шел медленно, не глядя по сторонам, будто знал этот путь наизусть.

— Куда мы идем, Ноябрь? — спросила я.

— В место, где время замирает, — ответил он тихо.

Мы остановились у невысокого здания с облупившейся краской и старыми запотевшими окнами. Сквозь стекла я разглядела зеленые листья — яркие, будто лето спряталось внутри и не хотело уходить.

— Оранжерея? — удивилась я.

— Старая, — кивнул Ноябрь. — Почти заброшенная. Но здесь еще что-то растет.

Он открыл скрипучую дверь, и я шагнула внутрь.

Воздух был влажным и теплым, пахло землей и мхом. Где-то в углу прятался запах увядающих роз. Среди зелени виднелись бледные лепестки — какие-то поздние цветы. Стеклянная крыша пропускала серый свет, и он падал на листья мягкими, размытыми пятнами.

— Здесь красиво, — прошептала я, боясь нарушить эту тишину.

— Да, — Ноябрь стоял рядом, засунув руки в карманы пальто. — Я прихожу сюда, когда забываю, зачем я нужен.

— И что ты здесь делаешь?

— Смотрю, — он кивнул на цветы. — Они растут, хотя за стенами холод и слякоть. Они не сдаются. Напоминают мне, что жизнь продолжается. Даже когда кажется, что все замерло.

— Ты поэтому привел меня сюда?

Он повернулся ко мне, и в его серо-голубых глазах мелькнуло что-то теплое.

— Я привел тебя, чтобы ты увидела: мое время — это не только сон и одиночество. Это еще и… что-то вроде укрытия, маленького дома, в котором можно спрятаться от суеты, выдохнуть и понять, что ты не один. Понять, что всегда есть место надежде.

Я провела пальцем по влажному листу какого-то растения. Капелька воды скатилась на мою руку.

— А ты часто чувствуешь себя одиноким? — спросила я.

— Почти все время, — он невесело усмехнулся. — Но когда я здесь… когда вижу эту жизнь, я понимаю, что одиночество — не наказание. Это просто время подумать. Подготовиться к тому, что будет дальше.

— А что будет дальше?

— Зима, — он посмотрел вверх, на стеклянную крышу. — Холод, снег, тишина. Но потом — весна. И ты встретишь того, кто тебе нужен. Может, это буду не я. Но я рад, что ты есть сейчас. Здесь. Со мной.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Не за что, — он покачал головой. — Пойдем, сходим еще куда-нибудь.

Мы вышли из оранжереи, и холодный воздух снова обнял нас. Но внутри у меня осталось тепло от слов парня, который показал мне, что даже в самом сером времени есть место для жизни.

Ноябрь. Часть 2

Мы шли молча. Ноябрь не пытался заговорить, не задавал вопросов, не разглядывал меня. Он просто шел рядом, сутулясь, пряча руки в карманы пальто. Я уже привыкла к его молчанию — оно не было злым или холодным. Он чем-то напоминал мне одного тихого парня с взъерошенными волосами, которого я когда-то встретила в десятом классе. Тот почти все время молчал, и мне это казалось таким милым.

— Ты замерзла? — спросил он вдруг. — Может, хочешь в кафе, что-нибудь попить или поесть?

— Немного замерзла, — призналась я. — Да, в кафе я бы зашла.

Он кивнул и свернул в переулок. Я пошла за ним, не спрашивая, куда мы идем. Через несколько минут мы оказались у маленького кафе — неприметного, с потускневшей вывеской «Теплый угол» и запотевшими окнами.

Ноябрь открыл дверь и пропустил меня вперед.

Внутри пахло корицей, кофе и выпечкой. Горели свечи на столах, и за дальним столиком сидела пара, которая даже не смотрела в нашу сторону. Было тихо, тепло и уютно.

— Садись, — Ноябрь кивнул на столик у окна. — Я закажу.

— А ты знаешь, что я люблю?

— Знаю, — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ты любишь горячий шоколад с маршмеллоу. И коричные булочки.

Я растерянно кивнула и села.

Он отошел к стойке, и я смотрела, как он говорит с бариста — тихо, почти не глядя в лицо, как будто стесняясь. Потом вернулся и сел напротив, сложив руки на столе.

— Ты часто ходишь в кафе? — спросила я.

— Нет, — он покачал головой. — Но иногда захожу. Наблюдаю за теми, кому тут тепло и хорошо.

Мы помолчали. Я слышала, как девушка и парень в углу тихо смеялись.

— А ты… когда-нибудь влюблялся? — спросила я нерешительно. Мне было интересно, мог ли влюбиться такой спокойный и на первый взгляд равнодушный ко всему парень.

Ноябрь вздохнул и провел тонкими пальцами по лицу.

— Хм. Влюбиться — это слишком… ярко для меня, пожалуй. Я не влюблялся, но испытывал симпатию к некоторым девушкам. Я не пытался сделать первый шаг, и они тоже. Возможно, я просто… не создан для любви. Любовь подобна яркому пламени, в котором можно сгореть, если не обращаться с ним осторожно. Или большому красивому цветку, за которым нужно постоянно ухаживать. Любовь — это слишком сложно для меня.

— А… зачем ты тогда пришел на свидание со мной? — я постаралась сделать голос как можно мягче.

— Потому что мне интересно. Почему бы не сходить на свидание, чтобы узнать кого-то лучше? Почему бы, в конце концов, не расслабиться, не доставить кому-то радость своим присутствием? Если ты радуешься, то и я рад. С тобой... почему-то хочется говорить. Обычно я больше молчу. А значит, мы встретились уже не зря. Согласна? — он улыбнулся, и на его щеках появились очаровательные ямочки.

Как же он похож на того парня… Дежавю накрыло меня с головой.

— Да, согласна. — выдохнула я. — А если я выберу тебя, это не будет тебя напрягать?

— Нет. Я просто приму свою судьбу. Любовь так любовь, ничего страшного.

— Но ты сказал, что это сложно?

— Да. Сложно. Но это не значит, что от нее нужно убегать.

Принесли горячий шоколад и булочку. Пар поднимался над чашкой, и я обхватила ее ладонями, чувствуя, как тепло разливается по пальцам.

Ноябрь смотрел на меня ласково, так, как обычно парни смотрят на симпатичных им девушек, но его взгляд не вызывал желания спрятаться. Напротив, мне очень хотелось быть рядом с ним, наслаждаться его обществом.

— А ты ничего не будешь? — спросила я, откусывая булочку.

— Пока не хочется. — Он почесал курносый нос. — Знаешь, меня сложно удивить, но… я удивлен, что ты одна. Такая умная, симпатичная девушка, которая умеет радоваться мелочам. И вдруг — одна. Бывает же такое.

— Ой, да таких как я много. А я, в свою очередь, удивлена, что вы, месяцы, заметили именно меня. Выделили из сотен, тысяч подобных девушек. Чем же я отличаюсь от других?

— Ну… раз заметили, значит, так было угодно судьбе. Значит, все-таки чем-то отличаешься. — улыбнулся Ноябрь.

— Но чем?

Он задумался, подперев рукой голову.

— Например, несмотря на одиночество, ты не зацикливаешься на негативе, не отворачиваешься от мира. Часто улыбаешься, помогаешь близким, подруге, даже животным. А многие… — он вздохнул. — Многие просто озлобились. Кто-то обижает людей в Интернете, кто-то в реальной жизни. Но ты, несмотря на все то, что с тобой произошло, продолжаешь улыбаться. И это правильно. И именно поэтому ты заслуживаешь самого лучшего парня, которого только можно себе представить.

Ноябрь скромно отвернулся, словно намекая, что лучший — это не про него. Но я сказала:

— То есть… тебя?

— Ну, я не самый лучший. Я не такой веселый, как Апрель, не такой ласковый, как Май, не такой привлекательный, как Июль… я просто самый обычный месяц.

— Знаешь, миру нужны даже самые обычные… — сказала я первое, что пришло в голову. — Ты мне кажешься самым добрым. Доброты так порой не хватает в этом мире…

— Да, не хватает… Но ты делаешь мир намного, намного лучше.

— Ну не знаю, — я улыбнулась и как бы невзначай коснулась его руки. — Я всего лишь обычная девушка…

— А как ты только что сказала, миру нужны даже самые обычные.

После кафе Ноябрь предложил:

— Пойдем. Я покажу тебе одно интересное место.

Пока мы шли, мне невольно захотелось поцеловать его. Он казался таким душевным, таким милым, заботливым. Да, Сентябрь и Октябрь тоже были милыми, но… У них не было такого шарма, как у Ноября. Озорной Сентябрь казался слишком легкомысленным, Октябрь — слишком строгим, даже несколько непроницаемым. Думать о следующих свиданиях не хотелось. Конечно, меня ждало много нового, но сейчас хотелось, чтобы это свидание длилось вечно.

— Вот, — Ноябрь остановился перед высокой ржавой решеткой.

Я подняла голову. За решеткой виднелись мрачные силуэты — качели, карусель, чертово колесо.

— Это же заброшенный парк, — сказала я.

— Да, — он легко перелез через решетку и протянул мне руку. — Идешь?

Я колебалась секунду, боясь высоты. Потом взялась за его теплую ладонь и перелезла следом.

Внутри было еще тише, чем на улице. Ни ветра, ни птиц, ни шороха листьев. Только наши шаги по мокрой плитке и редкий скрип ржавых качелей, которые раскачивал ветер.

— Здесь раньше смеялись дети, — сказал Ноябрь, проводя рукой по спинке деревянной лошадки с облупившейся краской. — А теперь только ветер. Я часто прихожу сюда. Напоминает мне, что все имеет свой срок.

— Эх… Когда я была маленькой, я часто здесь бывала с папой или мамой. Я любила лазать по вон тому городку. Только с горки долго боялась спускаться. Столько воспоминаний связано с этим местом. Когда-то оно было гораздо веселее. Я помню, как папа покупал мне сахарную вату.

— У тебя было счастливое детство, да?

— Да. С дружбой только были проблемы, но в целом — оно было замечательным.

Мы подошли к чертову колесу. Его кабинки висели криво, некоторые были без стекол, и в них залетел снег.

— Хочешь прокатиться? — неожиданно спросил Ноябрь.

— Оно же не работает…

— А мы и не будем подниматься, — он залез в одну из кабинок, сел на ржавое сиденье и похлопал рядом. — Просто посидим. Представим, что мы летим.

Я села рядом. Металл скрипнул, но выдержал. Я почувствовала, что под весом Ноября сиденье даже не прогнулось — будто он держал нас своей волей. Ноябрь откинул голову на спинку и закрыл глаза.

— Я люблю это место, — сказал он. — Здесь я не должен быть месяцем. Здесь можно просто сидеть и смотреть на небо, кормить птичек и белок. И никто не требует от меня дождя или тумана.

По телу разлилось тепло, несмотря на погоду. Я поймала себя на том, что смотрю на его изящную шею. Хотелось ее поцеловать, хотя бы раз. Но я не могла. Это наверняка бы отпугнуло его. Но будь на его месте Июль, представлявшийся мне знойным красавчиком… Возможно, я бы не сдерживала себя.

— Вера, — голос Ноября вырвал меня из сладких грез.

— А?

— Ты не боишься, что время пройдет? Что ты состаришься, а я останусь таким же?

— Боюсь, — честно сказала я. — Но если бояться всего, то можно и не жить.

Он усмехнулся.

— Мудро, — сказал он. — Сентябрь бы это оценил.

— А ты?

— Я — да, — он повернулся ко мне. — Я тоже оценил. Я вообще многое в тебе оценил. Ты, как я уже говорил, умеешь радоваться мелочам. Умеешь жить в моменте. А это очень, очень важно. Вот сейчас, например, ты радуешься даже этому заброшенному парку. Можно, конечно, и грустить, что он заброшен и пуст, но ты в первую очередь обращаешь внимание на воспоминания, которые он у тебя вызывает. А это… — он слегка запнулся, подбирая слово. — Это прекрасно, Вера.

Он протянул руку и осторожно убрал прядь волос с моего лица.

— Спасибо тебе, Вера. За то, что ты есть.

Я улыбнулась.

***

Мы вышли из парка через ту же дыру в решетке. Ноябрь помог мне спуститься, и его теплые пальцы задержались на моей ладони на секунду дольше, чем нужно. Я не отдернула руку.

Мы стояли на пустынной улице, и туман медленно окутывал нас. Я уже привыкла к его молчанию, к его усталости, к его холодным, но осторожным прикосновениям. И мне не хотелось уходить.

— Вера, — он засунул руку в карман и достал что-то маленькое, зажатое в кулаке. — Я хочу тебе кое-что подарить.

Он разжал пальцы. На его ладони лежало маленькое серое перышко — почти невесомое, с темными прожилками и белыми крапинками. Оно было мягким, чуть влажным от тумана.

— Это перышко синицы, — сказал он. — Я нашел его сегодня утром на лавочке.

— Красивое. Спасибо.

Я взяла перышко. Оно было легким, почти невесомым, и когда я поднесла его к глазам, оно казалось прозрачным.

— Пусть оно напоминает тебе о том, что ты стойкая. Что ты сможешь выдержать все испытания, которые тебе преподнесет судьба. Даже если кажется, что все потеряно. Я просто хочу, чтобы ты знала: даже в самом холодном осеннем месяце есть место для тепла. Маленького, почти незаметного, но оно есть. Как это перышко. Как я. Как ты.

— Ты веришь в это?

— Не знаю, — он посмотрел на тусклое небо. — Но мне хочется верить. Когда я смотрю на тебя — мне хочется.

Он шагнул ко мне и осторожно коснулся моего плеча. Не обнял — просто положил руку, будто прощаясь навсегда. Я почувствовала тепло даже через пальто, но не отодвинулась.

— Ты особенная, Вера, — сказал он тихо. — Не потому, что тебя выбрали месяцы. А потому, что ты не теряешь свое я даже когда трудно и страшно.

Он сделал шаг назад, и туман начал сгущаться вокруг него, скрывая его фигуру.

А потом он просто исчез. Растворился в тумане, оставив после себя запах сырой земли, замерзших листьев и надежды. Я протянула руку, но поймала только холодный воздух.

Я стояла на пустынной улице, сжимая в кулаке маленькое серое перышко.

— До свидания, Ноябрь, — прошептала я.

В ответ ветер качнул голую ветку клена, и мне показалось, что я услышала: «До встречи».

***

Дома я долго сидела на подоконнике, глядя на туман за окном. Перышко лежало на моей ладони, почти невесомое, и я боялась дышать, чтобы не сдуть его.

Потом я подошла к шкатулке. Янтарный лист Сентября все так же слабо светился, а рубиновый лист Октября лежал рядом, холодный и молчаливый. Я осторожно положила перышко рядом с ними.

— Вы теперь вместе, — сказала я. — Три разных месяца. Три разных подарка. И все вы — часть меня.

Шкатулка чуть приоткрылась, и мне показалось, что из нее пахнуло осенью — яблоками, сухими листьями и почему-то — сухариками.

Потом я села за стол, достала блокнот и открыла страницу, где уже были записи о Сентябре и Октябре.

Сверху я вывела: «Ноябрь».

— Усталый, почти разбитый. Но не сломленный.

— Глаза серо-голубые, тусклые, но когда он говорит о надежде — в них загорается свет.

— Одевается небрежно: длинное пальто, мятый шарф, старые ботинки. Он не пытается кому-то нравиться, но он очарователен.

— Голос тихий, похож на мурлыканье кота.

— Любит заброшенный парк, карусели, которые не кружатся, и тишину.

— Кормит птиц. Особенно любит снегирей.

— Сказал, что даже в самом холодном времени осени есть место для надежды.

— Его подарок — перышко синицы. Маленькое, почти невесомое. Напоминание о том, что я стойкая.

— Я не знаю, мой он или нет, но я очень рада, что он был.

Я перечитала записи и добавила в самом низу:

«Первый месяц, которого захотелось поцеловать».

Блокнот захлопнулся, а я откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. Туман всё ещё висел над городом, но мне казалось, что где-то там, за ним, уже рождается декабрь.

— Спасибо тебе, Ноябрь, — прошептала я.

***

Телефон зазвонил, когда я уже собиралась лечь спать.

— Ну как? — спросила Катя. — Твой ноябрьский депрессивный герой не довел тебя до слез?

— Почти, — я улыбнулась в темноту. — Он подарил мне перышко синицы.

— Что? — Катя рассмеялась. — Он что, птичку убил?

— Нет, — я тоже усмехнулась. — Он просто нашел его на лавочке. Говорит, что оно символизирует стойкость.

— А что он еще тебе говорил? Может, ходили куда-то вместе?

— Да, мы много куда сходили: в оранжерею, в кафе и в заброшенный парк. Но обо всем по порядку. Оранжерея была скромной, но уютной. Внутри росли какие-то бледные цветы. Не розы, конечно, но… все равно очень красивые.

— А может, это в присутствии Ноября они тебе показались такими? — хихикнула Катя.

— Может, и так. Это было так романтично… В общем, это было незабываемо. Потом мы пошли в кафе. Там Ноябрь заказал мне горячий шоколад и булочку.

— Какой заботливый.

— Ага. Он говорил, что любовь для него слишком яркое чувство. Он никогда якобы не влюблялся, но испытывал симпатию. Возможно, он просто боится любви, не знаю.

— А может, он просто тебе так сказал, чтобы показаться недоступным. Кто ж эти месяцы знает?

— Не знаю. По-моему, он вполне искренне говорил.

— А потом?

— Потом он еще сказал, что удивлен, что я одна. Такая, по его словам, умная, симпатичная девушка, умеющая радоваться мелочам, и одна. Я спросила, чем же я все-таки отличаюсь от других девушек, почему именно меня заметили, а не кого-то другого. Он сказал, что я, несмотря на одиночество, не отвернулась от мира. Как-то так.

— Ну, ты и правда не отвернулась от мира. Ты добрая и хорошая. Я всегда это знала. А расскажи, что было в парке? Может, вы там поцеловались?

— Не-е… К сожалению, нет, но мне этого очень хотелось.

— Ты влюбляешься в него?

— Не знаю, — честно сказала я. — Но он мне нравится больше, чем Сентябрь или Октябрь. Странно. Сентябрь вроде бы в чем-то красивее его, но… не цепляет, что ли…

— Ты странная, — сказала Катя.

— Знаю, — я улыбнулась. — Но мне это нравится.

— Ладно, отдыхай. Скоро расскажешь и про Декабрь.

— Расскажу, — пообещала я. — Хотя он, наверное, будет еще более странным.

— Все они странные, — вздохнула подруга. — Но ты их всех переживешь. Ты сильная.

— Спасибо, — сказала я. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Вера.

Я отключила телефон, подошла к шкатулке и провела пальцем по крышке.

— Спасибо тебе, Ноябрь, — прошептала я.

Декабрь. Часть 1

Я проснулась рано от солнечного зайчика, который пробился сквозь шторы и запрыгал по подушке. За окном сверкал первый настоящий снег. Деревья стояли белые, пушистые, будто кто-то нарядил их в праздничные шубы. На кухонный подоконник присел свиристель — хохлатый, розовато-серый, с желтой полоской на хвосте. Он внимательно посмотрел на меня, будто оценивал: «Ну что, готова к празднику?» — и упорхнул.

Подходило время четвертого свидания.

Странно, но я почти не волновалась. Только радость — легкая, как первый снег. Милый Ноябрь остался где-то позади, с его тишиной и оранжереей, но я не грустила, несмотря на то что мы не поцеловались. Наоборот, с интересом думала о том, каким окажется Декабрь.

На кухонном столе, прямо на вышитой салфетке, лежал конверт. Он был плотным, темно-синим, с серебряными искрами, будто его посыпали звездной пылью, и с блестящей лентой, завязанной в тугой праздничный бант.

Я взяла конверт в руки. Он был холодным — холоднее, чем записка от Октября или Ноября. Но в этом холоде чувствовалась не угроза, а величие, как от инея на ветках.

Внутри оказался листок плотной, почти картонной бумаги. Почерк был четким, торжественным, с резными завитушками. Буквы напоминали морозные узоры на окне.

Записка гласила:

«Здравствуй, Вера. Я — Декабрь. Сегодня в четыре вечера я буду ждать тебя в парке, под старым кленом. Обещаю, время пролетит незаметно. Жду с нетерпением».

Внизу, под текстом, был нарисован маленький серебряный шар.

Я улыбнулась. Даже не видя его, я чувствовала: декабрь — месяц торжественный.

После завтрака я включила «Один дома» — для новогоднего настроения, потом сделала уборку, порисовала нейросетью новогодние пейзажи с елками и белых зайчиков. Но мысли все равно возвращались к нему.

Каким же будет Декабрь? Величественным? Холодным и гордым, как ледяная статуя? Или вдруг окажется теплым и душевным, несмотря на снег?

Я подошла к окну на кухне, чтобы разглядеть узоры на стекле, и вдруг заметила на подоконнике маленькую елочную игрушку — серебряный шар с выгравированной снежинкой. Еще минуту назад здесь сидел свиристель, и ничего не было. Я взяла шар в руки. Он был холодным, почти ледяным, но красивым — он затейливо переливался в свете утреннего солнца, которое висело низко, и тени на улице были длинными и синими.

— Хм, это подарок? — прошептала я. — Или, может, намек?

Я повесила игрушку на ручку кухонного шкафа, чтобы не забыть. Кажется, Декабрь уже начал свое представление.

— Интересно, какой ты? — снова прошептала я, глядя на серебряный блик.

Я начала подбирать платье. Недолго думая, я выбрала темно-синее. Оно очень напоминало звездное ночное небо в декабре.

Я надела его, подошла к зеркалу. Темно-синий цвет делал мои глаза ярче, а кожу — свежее. Добавила маленькие серебряные сережки-звездочки. Волосы заплела в косу-колосок — и улыбнулась: кажется, я стала чем-то похожа на снегурочку.

Я взяла телефон и набрала Кате. Должно быть, она уже заждалась этого свидания больше, чем я сама.

Вера: Привет!) Декабрь прислал послание. Ждет меня там же, где и Сентябрь, в четыре вечера) Конверт такой нарядный – темно-синий, под цвет моего платья, сверкает серебром, и с блестящим бантиком) Почерк еще у него необычный – как морозные узоры)

Катя: Приветик) Здорово) А сама-то готова к свиданию?)

Вера: Еще как готова! И совсем почти не боюсь. Даже рада. Темно-синее платье надела, сережки-звездочки. Представляю его высоким, строгим, в длинном пальто — как король зимы. Но, наверное, он умеет быть и добрым. Ведь Декабрь — месяц чудес.

Катя: Ого, ты прямо светишься! А раньше, еще до Ноября, больше тревожилась.

Вера: Раньше — да. Да и чем может пугать Декабрь? Он… как подарок. Мне интересно, какой он.

Катя: Ну, ты даешь. А если он окажется слишком холодным?

Вера: Тогда я его согрею. Или хотя бы попробую)

Катя: Смотри, не влюбись с первого взгляда. У тебя еще много свиданий.

Вера: Не обещаю. Но постараюсь.

Катя: Ладно, удачи. Потом расскажешь, какой он — твой декабрьский король.

Вера: Хорошо)

Я накинула нежно-голубой пуховик и вышла за дверь.

Декабрь ждал. Я чувствовала это — в морозном воздухе, в скрипе снега под ногами, в легком запахе хвои и мандаринов и новогодней мелодии, которая доносилась откуда-то издалека.

Я увидела его издалека — высокую фигуру в длинном синем пуховике с серебряными пуговицами. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел куда-то вдаль, не замечая снежинок, которые таяли на его плечах.

— Вера, — сказал он с легкой улыбкой, когда я подошла. Его голос был низким, глубоким, похожим на скрип снега под ногами. — Я ждал тебя.

— Я пришла, — ответила я, стараясь не дрожать от волнения. Мороз щипал щеки, но я почти не замечала этого.

Он повернулся ко мне, и я впервые увидела его лицо. Оно было красивым — правильные черты, тонкие губы, высокие скулы. Но главное — глаза. Холодные, темно-голубые, как зимнее небо, с легким инеем на ресницах, они смотрели на меня с какой-то странной смесью интереса и… усталости? Он выглядел лет на тридцать-тридцать пять, но казалось, что за его плечами — тысячи лет.

— Ты не похожа на других девушек, — сказал он. — Сентябрь это заметил. Октябрь — тоже. Ноябрь… Ноябрь, кажется, даже привязался к тебе.

— Ну… Я не такая уж и необычная, — я смущенно улыбнулась.

— Ошибаешься. Ты как свиристель — изящна, подвижна, летишь туда, куда тебе хочется, не обращая внимания на чужое мнение. Пойдем, я тебе покажу кое-что. — он протянул руку, и я заметила, что на его указательном пальце блестит серебряное кольцо, выгравированное миниатюрными снежинками.

Мы пошли по заснеженной аллее. Он не спрашивал, куда я хочу. Просто шел рядом, и я смотрела на то, как снег падает на его светлые, с пепельным оттенком волосы. От него веяло строгостью, но не такой, как от Октября.

— А куда мы идем, Декабрь? — спросила я.

— Это сюрприз, Вера. Тебе понравится, обещаю, — ответил он. — А ты никогда не задумывалась, что жизнь похожа на танец снежинок?

— В каком смысле?

— В том смысле, что снежинки не выбирают, куда падать. Они просто летят, подчиняясь ветру, холоду, своему моменту. Иногда они кружатся подолгу, иногда падают сразу. Но каждая из них — часть одного большого снегопада, который никто не может остановить.

— То есть жизнь — это просто… следовать потоку?

— Не совсем так. Смысл в том, чтобы танцевать, даже когда не знаешь мелодии.

Я задумалась.

— Знаешь, я столько раз хотела сдаться и просто плыть по течению… А сейчас кажется, что жизнь гораздо проще.

— Конечно, проще. Нужно просто уметь мечтать. Ты мечтала о любви — мы и пришли.

— Хм, но другие девушки могут также мечтать, а никто к ним не приходит.

— Это так. Но не все умеют дарить любовь сами. Я как-то хотел прийти к одной девушке, — он слегка нахмурился. — Но она не была готова к тому, чтобы любить. Она хотела только получать, а не отдавать. Поэтому я, пожелав ей счастья, не пришел. Но ты не такая. Я чувствую, что парню, которого ты выберешь, очень повезет.

Я все больше поражалась тому, как зима меняет город. Фонари теперь казались маленькими маяками в снежном море. Витрины магазинов сверкали гирляндами, и даже редкие прохожие улыбались — будто сам воздух обещал чудо.

В торговом центре неподалеку мы остановились перед неприметной дверью, обитой темным деревом. На ней висела яркая табличка: «Тропическая оранжерея. Живые бабочки».

— Ты любишь бабочек? — удивилась я. — Они же… летние создания.

— Летние, но милые. Они чем-то похожи на снежинки — такие же хрупкие, легкие и красивые, — он открыл дверь и пропустил меня вперед.

Внутри было жарко и влажно, как в настоящих джунглях. Я сразу сняла пальто, и Декабрь аккуратно повесил его на вешалку. Сам он тоже разделся — под пуховиком оказался уютный вязаный свитер с оленями, чьи рога украшали какие-то праздничные штуки, и голубые джинсы.

— Здравствуйте! — раздался звонкий голос.

Из-за стойки вышла женщина лет пятидесяти, с добрыми морщинками вокруг глаз и растрепанными русыми волосами. На ней был легкий сарафан с цветочным принтом — совсем не зимний, как будто она сама была частью этой оранжереи.

— Давно к нам не заглядывали, — она посмотрела на Декабря, и мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло что-то… узнавание? Или просто вежливая улыбка продавца.

— Давно, — спокойно ответил Декабрь. — Нам два билета, пожалуйста.

— С вас пятьсот рублей.

Декабрь достал из кармана пальто кошелек — простой, черный, без украшений — и вытащил купюру. Женщина кивнула и жестом пригласила нас проходить:

— Счастливой прогулки. Бабочки сегодня особенно активные. Должно быть, чувствуют, что скоро начнется праздник, — она усмехнулась.

Мы прошли в зал. Это было огромное стеклянное помещение, заставленное причудливыми тропическими растениями. Слышно было только легкое потрескивание ламп дневного света и редкий шелест крыльев. Повсюду порхали бабочки — синие, желтые, оранжевые. Они садились на цветы, на листья, на стеклянные стены. Одна — ярко-синяя — опустилась на мое плечо, и я замерла. Я заметила, что Декабрь расстегнул верхнюю пуговицу свитера, но не снял его — будто не хотел показывать, что ему не по себе, и чуть повернул голову, будто проверяя, не смотрит ли кто на нас, а потом тихо сказал:

— Она была смотрительницей здесь еще десять лет назад. Тогда было очень шумно. А сейчас тут тишина. И я рад, что сегодня здесь никого нет, кроме нас.

— Ты здесь бывал раньше?

— Каждый год, когда наступает мое время.

Крупная бабочка, похожая на павлиноглазку атлас, села прямо ему на голову. Я улыбнулась:

— Ты теперь бабочковый король.

— Ага. Хочешь, посажу ее тебе на руку?

— Давай.

Декабрь аккуратно снял бабочку и посадил мне на ладонь. Я почувствовала, как она цепко обхватила мой палец.

— Ой, какая она страшная! — я рассмеялась, слегка нервничая из-за специфичности этого создания. Бабочки все-таки чем-то похожи на тараканов с крыльями.

— Не страшнее Гринча, — усмехнулся Декабрь.

— А ты сам празднуешь Новый год?

Он посмотрел на меня с легким удивлением, словно его редко спрашивали о таком.

— Я его создаю, — ответил он. — Но, если честно, я просто смотрю. На огни, на елки, на радостные лица. Люди в декабре становятся добрее. Или хотя бы начинают верить, что могут стать добрее. Это красиво.

— А подарки даришь?

— Только тем, кто верит в чудо, — он загадочно улыбнулся, и мне показалось, что в его глазах мелькнула серебристая искра. — А ты веришь?

Я задумалась.

— В детстве — да, верила. Я верила, что Дед Мороз настоящий, и каждый год писала ему письма. Кладешь под елку, и ждешь… — я усмехнулась воспоминаниям. — Однажды я даже положила туда рисунок — чтобы он точно знал, какую куклу я хочу.

— И он отвечал?

— Нет, — я покачала головой. — Но подарки приносил. Может, это на самом деле был ты?

— Кто знает, кто знает… — он сделал паузу, будто что-то вспоминая. — А ты знаешь, что некоторые письма до сих пор лежат у меня? Дети пишут не только Деду Морозу. Иногда они обращаются к зиме. К снегу. К чуду. Я чувствую это… и иногда исполняю. Не все, конечно, но самое важное.

— Например?

— Например, одна девочка просила, чтобы ее брат поправился. И он поправился. Другой мальчик хотел, чтобы его мама была радостнее, счастливее. И она стала счастливее. Это мелочи для мира, но целый праздник для тех, кто ждет чуда.

Я остановилась и посмотрела на него.

— Ты и правда их слышишь?

— Слышу, — он тоже остановился. — Но… я не могу исполнить все. Я — не волшебник из сказок. Я просто месяц. Но когда я вижу, как человек верит — мне хочется стать чуть добрее. Даже если я холодный.

— Знаешь, — сказала я, — ты не такой холодный, как хочешь казаться.

Декабрь промолчал. Но уголки его губ чуть заметно дрогнули.

Павлиноглазка вспорхнула и улетела от меня. Еще немного посмотрев бабочек, мы вышли из оранжереи.

Декабрь. Часть 2

Холодный воздух снова обнял нас, но теперь он не казался таким ледяным. Или это просто я привыкла? Декабрь шел рядом, и его длинный синий пуховик развевался на ветру, как знамя.

— Куда теперь? — спросила я.

Он не ответил, только кивнул в сторону ярко освещенной площади. Оттуда доносилась музыка, смех и звон коньков.

— Каток? — удивилась я.

— Почему нет? — он чуть приподнял бровь. — Я — время не только для созерцания, но и для движения. Ты когда-нибудь каталась?

— Давно. Еще в детстве. И не сказать, что умею.

— Значит, научишься снова, — сказал он так уверенно, будто это было решено за нас обоих.

Через десять минут мы стояли у бортика, и я с ужасом смотрела на белые коньки в своих руках.

— Я же сейчас упаду, — простонала я.

— Не упадешь, — спокойно ответил Декабрь, затягивая шнурки своих черных ботинок с лезвиями.

— Не упаду?

Он поднял голову и посмотрел на меня в упор.

— Я буду поддерживать тебя, — он встал и протянул мне ладонь. — Идем. Медленно. Все будет хорошо.

Я сделала шаг. Лезвие скользнуло по льду, и я вцепилась в его руку мертвой хваткой.

— Ты чего боишься? — спросил он, и в его голосе послышалась усмешка.

— Упасть… а еще сломать себе что-нибудь.

— Не упадешь. Лед не злой.

Он легко скользнул вперед, увлекая меня за собой. Я почти не прилагала усилий — его рука была твердой и уверенной.

— Смотри на меня, а не под ноги, — сказал он ласково. Его темно-голубые глаза сияли, в них будто отражалась целая вселенная.

— А если я упаду?

— Я поймаю.

— Обещаешь?

Он остановился и посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание.

— Обещаю, — тихо сказал он.

Мы медленно объехали каток по кругу. Вокруг сверкали огни, из динамиков играла негромкая мелодия из старой новогодней сказки, и несколько парней на скорости пронеслись мимо. Я вздрогнула, но Декабрь держал крепко. Его ладонь была прохладной, но надежной, как перила моста.

— Видишь? — сказал он. — Ты уже почти не трясешься.

— Это не от тебя, — буркнула я.

Он усмехнулся.

— Конечно, не от меня, — согласился он. — Это от декабрьского волшебства.

— А оно есть?

— Ты ведь уже на льду. Это ли не чудо?

Я не ответила. Потому что он сжал мою руку чуть крепче, и я на секунду забыла, что хотела сказать. Пара на коньках обогнала нас, и девушка улыбнулась мне, будто завидовала.

***

Мы покинули каток, когда мороз начал пощипывать щеки. Декабрь вел меня не к выходу, а обратно в торговый центр — туда, где еще работала маленькая кофейня у входа.

Внутри пахло корицей, шоколадом и чем-то сладким, отчего кружилась голова. Мы сели за столик у окна, и Декабрь заказал два горячих шоколада и два синнабона, украшенных затейливыми узорами.

— А какое у тебя любимое время года, Вера? — неожиданно спросил он.

— Даже не знаю… — я задумалась. — Зима мне нравится за чудесные праздники, лето — за тепло, весна и осень — за романтику… Каждое время хорошо по-своему.

— Но какое-то время ты наверняка любишь больше, — Декабрь с интересом посмотрел на меня.

— Ну, пожалуй, я люблю лето больше всего. Летом можно не надевать слишком много одежды, мороженое вкуснее всего, можно еще на пляж ходить, ездить на дачу, путешествовать приятнее всего тоже летом.

— Ну вот, а говорила — не знаешь, — улыбнулся он. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тень — может, грусть, а может, уважение к моей честности. — Может, ты уже знаешь, кого выберешь? — Декабрь приподнял бровь.

— Ну нет, этого я точно знать пока не могу. Прошло всего три свидания.

— Да, на свидания ты не на все сходила, но… Не думала ли ты, что, раз больше всего любишь лето, то тебе стоит выйти замуж за летний месяц?

Я смутилась. Его вопрос застал меня как-то врасплох. Да, подобные мысли мне в голову действительно не приходили.

Официант принес две высокие чашки с густым, почти черным шоколадом, украшенным взбитыми сливками и щепоткой корицы. Я взяла свою, подула и осторожно отхлебнула.

— М-м-м…

— Вкусно? — спросил Декабрь, осторожно беря свою чашку.

— Очень.

— Это хорошо.

Отпив глоток и откусив синнабон, я ответила на его вопрос:

— Нет, я как-то не думала про то, что мне нужен именно летний месяц. Мне кажется, что… что я сама не очень-то летняя, я какая-то осенняя, — я улыбнулась. — Я люблю мелодрамы и любовные романы, люблю даже иногда погрустить… Я точно не летняя.

— О, это интересное наблюдение. Может, тебе больше подойдет весенний месяц. Весна и осень обе одинаково символизируют перемены, и в то же время они — противоположности. А когда у тебя день рождения?

— Осенью, седьмого октября, — я на секунду задумалась: Октябрь — мой месяц по рождению, но почему-то он не стал моим любимым.

— Да, ты точно осенний человек. Посмотрим, может, выберешь Март. Он парень интересный, с ним не соскучишься.

— А почему… ты, считая, что мне не стоит выбирать тебя, все равно пришел?

— Потому что побороться за твое внимание — это интересно. А еще потому, что я захотел подарить тебе что-то вроде новогодней сказки. Я люблю делать подарки, я же все-таки месяц подготовки к новогодним праздникам, как-никак.

Я опустила взгляд, делая еще глоток.

— А какой у тебя любимый новогодний вкус? — спросила я.

— Мандарины. И корица, — ответил он. — Они пахнут ожиданием чуда.

— А ты часто их ешь?

Я посмотрела на часы — время летело незаметно, как в сказке. Декабрь покачал головой.

— Не особо. Но иногда я позволяю себе кусочек. Когда хочется почувствовать себя человеком.

Я хотела сказать, что он и так человек — но что такое быть человеком для месяца, который живет тысячелетиями?

— А что тебе нравится из новогодней еды? — спросил он.

— Тоже люблю мандарины… еще люблю селедку под шубой, конфеты. Когда я была маленькой, папа часто приносил с работы новогодние подарки с кучей конфет.

— У тебя было счастливое детство.

— Да… есть, что вспомнить.

Мы помолчали, наблюдая, как за окном падает пушистый снег и снежинки тают на стекле. Вдруг в форточку залетела птичка и села на подоконник.

— О, свиристель прилетел, — загадочно улыбнулся Декабрь.

— Я сегодня видела свиристеля за окном на кухне. Может, это тот самый?

— Может быть, может быть…

***

После кафе мы еще немного прогулялись по вечернему городу, а потом повернули ко мне домой.

— Спасибо тебе, Декабрь, — сказала я, когда мы оказались у подъезда.

— Не за что, — он покачал головой. — Это тебе спасибо. За то, что была. За то, что верила. За то, что не испугалась.

Он протянул руку, и я увидела на его ладони маленькую снежинку — стеклянную, с серебряными краями. Она сверкала в свете фонарей, и мне показалось, что она дышит.

— Это тебе, — сказал он. — Пусть напоминает тебе о том, что чудеса имеют свойство сбываться, стоит лишь поверить в них.

Я взяла снежинку. Она была холодной, но не обжигающей.

— Спасибо, — прошептала я.

— До свидания, Вера, — сказал Декабрь.

— До свидания, — ответила я.

Он кивнул, развернулся и пошел прочь, растворяясь в снежной дымке. Я смотрела ему вслед, сжимая в руке стеклянную снежинку.

***

Дома я долго сидела на подоконнике, глядя на снег, который падал за окном. Стеклянная снежинка лежала на моей ладони, и в свете уличных фонарей она переливалась всеми оттенками синего и серебряного.

— Ты красивая, — прошептала я. — Как и он.

Я подошла к шкатулке. Она стояла на комоде, чуть приоткрытая, и из нее пробивался мягкий свет — золотой, янтарный, серый… Теперь к ним добавится серебряный.

Я осторожно открыла крышку.

Внутри лежали янтарный лист Сентября, рубиновый лист Октября, серое перышко Ноября. Они лежали рядом — такие разные, но такие родные. Я положила снежинку рядом с ними, и мне показалось, что шкатулка чуть вздохнула, принимая нового обитателя.

— Вот и все, — сказала я. — Четыре подарка. Четыре месяца, которые изменили меня.

Все четыре подарка весили по-разному — листья были легкими, перышко почти невесомым, а снежинка ощущалась на ладони как капелька льда. Я провела пальцем по краю шкатулки, и в этот момент из нее пахнуло — яблоками, мокрым асфальтом, землей, мхом, хвоей и мандаринами.

Потом я села за стол, достала блокнот и открыла страницу, где уже были записи о Сентябре, Октябре и Ноябре.

Сверху я вывела: «Декабрь».

— Высокий, стройный, величественный. Длинное синее пальто с серебряными пуговицами.

— Волосы светлые, с пепельным оттенком, аккуратно зачесанные назад. Глаза холодные, темно-голубые, как зимнее небо. Но когда он смотрит на меня — в них появляется тепло.

— Говорит тихо, спокойно, ласково.

— Водил меня на выставку живых бабочек. Сказал, что приходит туда каждый год.

— Он подарил мне стеклянную снежинку. Сказал: «Пусть напоминает тебе о том, что чудеса имеют свойство сбываться, стоит лишь поверить в них.»

— Говорил про то, что мне, возможно, суждено быть с Мартом.

Я перечитала записи и добавила в самом низу:

«По его словам, весна и осень обе символизируют перемены, и в то же время они — противоположности.»

Блокнот захлопнулся, а я откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. Снег все так же падал, укутывая город в белое покрывало.

— Спасибо тебе, Декабрь, — прошептала я.

Телефон зазвонил, когда я уже собиралась ужинать и смотреть фильмы.

— Ну как? — спросила Катя. — Твой декабрьский снежный король не заморозил тебя окончательно?

— Почти, — я улыбнулась, устраиваясь на подоконнике. — Он водил меня на выставку живых бабочек.

— Чего? — Катя рассмеялась. — Бабочек? В декабре?

— Да, — я тоже усмехнулась. — Там было жарко, как в джунглях. Бабочки садились на плечи. Одна — синяя — села на меня.

— А он?

— На его голову села большая бабочка, возможно, павлиноглазка. Потом он ее пересадил мне на руку. Я даже немного испугалась ее.

— Ну да, такая обкакает, мало не покажется, — рассмеялась Катя. — А что он еще тебе показывал?

— Еще мы сходили на каток. Он так аккуратно помогал мне кататься. Потом мы пошли выпить горячего шоколада с синнабоном.

— А что он тебе говорил интересного?

— Ну… Он сказал, что жизнь похожа на танец снежинок. Что смысл в том, чтобы танцевать, даже когда не знаешь мелодии.

— А вы целовались?

— Нет… Но мне почему-то не хотелось. Декабрь казался каким-то неприступным, возможно, это меня смутило. Вообще он мне даже сказал, что мне, раз я больше всего люблю лето, стоит выйти замуж за летний месяц. Но мне кажется, что я сама какая-то осенняя, а не летняя… Он и сказал, что весна и осень – как противоположности, но одинаково символизируют перемены, поэтому мне, может, подойдет Март.

— Да, он прямо философ, — протянула Катя задумчиво. — Странный какой-то. Но вы, кажется, поладили.

— Да, — я посмотрела на шкатулку. — Он подарил мне стеклянную снежинку. Она лежит в шкатулке рядом с листьями и перышком.

— Вера, у тебя там уже целый музей, — заметила Катя. — Ты их всех коллекционируешь?

— Нет, — я покачала головой. — Я просто храню память. О каждом из них.

— И кого ты выберешь?

Я замолчала. Вопрос повис в воздухе, и я почувствовала, как сердце забилось чаще.

— Не знаю, — сказала я наконец. — Мне все четверо по-своему понравились. Ноябрь, правда, вызвал больше чувств, чем другие. Но и он не идеал. Короче, не знаю… — я хихикнула. — Возможно, выберу кого-то летнего. Июль, мне кажется, должен быть особенно красивым.

— А я думала, ты влюбилась в Ноября… Смотри, не обожгись об него, — усмехнулась Катя.

— Ладно, отдыхай. Завтра поговорим.

— Поговорим. И не грусти. Ты справишься.

— Знаю, — я улыбнулась. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Вера.

Я отключила телефон и подошла к шкатулке. Провела пальцем по крышке, потом открыла ее. Подарки лежали на дне, и каждый из них светился своим светом — золотым, красным, серым, серебряным.

— Вы все — часть меня, — прошептала я. — Но выбрать я могу только одного.

Шкатулка молчала. Только снег тихо падал за окном, и мне казалось, что кто-то шепчет: «Ты справишься. Ты уже справилась».

Я закрыла шкатулку, задернула шторы и легла спать.

Завтра будет новый день. А через пару недель — Новый год. А после праздников — свидание с Январем.

Январь. Часть 1

Праздники прошли замечательно. Я отметила их с родителями, а потом мы с Катей встретились несколько раз, сходили в кино, пообсуждали последние просмотренные фильмы и прочитанные книги. Она часто возвращалась к теме о свиданиях с месяцами. Казалось, ей это было интересно больше всего на свете, будто месяцы приходили не ко мне, а к ней.

Читая любовные романы, я невольно сравнивала месяцев с вымышленными героями. Еще не так давно я думала, что парни в книгах — самые привлекательные и обаятельные, самые лучшие буквально во всем. Но теперь… Чем больше свиданий проходило, тем быстрее таяла магия любовных романов, а также мелодрам. Уже после первого свидания я поняла, что, хоть месяцы и не совсем люди, но они гораздо лучше вымышленных «принцев». Хотя бы потому, что они настоящие. Держаться с реальным парнем за руку и представлять, как тебя целует персонаж — совсем не одно и то же.

Меня это нисколько не расстраивало. Наоборот, я как-то стала больше жить в моменте, а не в бесплодных мечтах. Жизнь потихоньку налаживалась, приобретала новые краски и оттенки.

В один прекрасный день я, еще когда проснулась, почувствовала, что сегодня должно произойти нечто особенное, а именно — свидание с Январем. Погода была отличной: не слишком холодной, небо ясное, солнце ярко светило. Когда я пришла на кухню, я ожидала, что снова увижу какую-нибудь птицу за окном. Но нет, сегодня никто не прилетал.

Первым, кого я вспомнила, был Ноябрь. Несмотря на то, что Сентябрь был красивее, Октябрь — таинственнее, а Декабрь — праздничнее, Ноябрь был самым милым и каким-то домашним. Что-то заставляло меня думать о нем снова и снова.

На кухонном столе я заметила новый конверт. В отличие от конверта Декабря, он был белым, без единого украшения. Только едва заметный морозный узор по краям, будто бумагу покрыли тончайшим слоем инея.

Конверт оказался еще холоднее, чем все предыдущие, но в этом холоде чувствовалась твердость, как от снежного наста, который не проваливается под ногами.

Внутри оказался листок плотной, матовой бумаги. Почерк был строгим, ровным, почти печатным — ни одной лишней завитушки, ни одного намека на мягкость. Буквы застыли на бумаге, как часовые на посту.

Записка гласила:

«Здравствуй, Вера. Я — Январь. Сегодня в три дня жди меня у старой сосны в парке. Не опаздывай. Время — это не игрушка».

Внизу, под текстом, едва заметным серебристым контуром был изображен зимний лес — спокойный, торжественный, застывший в ожидании.

Я удивилась. Несмотря на то, что в январе празднуют Новый год и Рождество, сам месяц казался каким-то строгим. Возможно, Январь суровее, чем Декабрь, потому что во время Декабря люди вовсю готовятся к праздникам, а после праздников весь этот шум постепенно утихает? Должно быть, задача Января — напоминать, что после праздников нужно собраться с мыслями и продолжать делать необходимые дела, стремиться к своим целям и мечтам.

После завтрака я почитала, потом сделала уборку, порисовала нейросетью заснеженные пейзажи и белых волков. В голове возникали разные мысли насчет Января. Я почему-то была уверена, что не выберу его. Дело было не столько в том, что я симпатизировала Ноябрю, сколько в том, что я не очень хотела замуж за зимний месяц. Возможно, дело было в том, что зиму я любила меньше других времен года, а может, в чем-то другом.

Платье я выбирала недолго — летние и те, в каких я уже была на свиданиях, я не стала доставать, а также зеленое и сиреневое. Выбор был невелик — черное, бежевое и белое.

И тут меня осенило. Белое. Оно, кроме того, что теплое, напрямую ассоциируется с зимой — напоминает белоснежный снег, который еще не успели затоптать.

Я надела его и подошла к зеркалу. Белый цвет делал мои глаза ярче, а волосы — темнее. Добавила маленькие серебряные сережки-снежинки. Волосы заплела в две косички.

Взяв телефон, я набрала Кате.

Вера: Привет! Сегодня у меня свидание с Январем. Он, мне кажется, очень строгий — конверт без украшений, а почерк — как будто печатный)

Катя: Круто, я рада за тебя!)) Что наденешь?)

Вера: Белое платье, сережки-снежинки, а волосы заплела в две косички. Я теперь какая-то снежная королева)) Даже не знаю, как он будет выглядеть — может, он похож на Декабря, а может, и не совсем… Но думаю, у него определенно будут синие глаза, напоминающие о самых длинных ночах)

Катя: Мне тоже так кажется. Вер, ты там осторожнее — он наверняка самый холодный и суровый из всех)

Вера: А я, если понадобится, покажу ему, что суровость — не повод для грубости. Главное — оставаться собой.

Катя: Ну посмотрим, каким он будет) Удачи)

Вера: Спасибо)

Я накинула белый пуховик, выдохнула и шагнула за порог — туда, где меня ждал Январь. Какой бы он ни был, я готова.

В воздухе пахло морозом и сухим снегом, без сладости праздников. Январь ждал меня у старой сосны на опушке парка. Я увидела его, когда подошла ближе. Он был чуть выше Декабря, а одет был в длинный белый пуховик. Никаких блестящих пуговиц, никакой праздничной мишуры. Только серебряная цепочка на поясе едва заметно блеснула, когда он повернулся.

— Вера, — сказал он, когда я подошла. Его голос был похож на голос Декабря, только чуть тише и строже. — Ты пришла. Вижу, ты ценишь свое и чужое время. Этот год для тебя будет… плодотворным.

Внешне Январь напоминал Декабря, только казался немного старше, глаза были темно-синими, а волосы — белыми, как снег. Когда он говорил, мне казалось, что секунды замирали.

— Продуктивным? — переспросила я.

— Да. Ты выйдешь замуж, найдешь настоящую любовь, найдешь нового друга, успешно закончишь вуз. И… я уже вижу, кого ты выберешь, и это буду не я.

Я должна была обрадоваться, но почему-то стало тревожно.

— Но…

— Я пришел, — ответил он, словно прочитав мои мысли, — чтобы ты получше разобралась в себе и своих чувствах. Если бы мы не встретились, ты бы гадала, какой я. А теперь не будешь. Кроме того, я хочу показать тебе несколько интересных мест. — Он протянул руку. На его указательном пальце блеснуло матовое серебряное кольцо.

Сердце забилось чаще. Он знает, кого я выберу! Значит, я точно выберу не его. Но кого тогда? Ноября? Или, может, Июля или Сентября? А вдруг самым лучшим окажется Октябрь, несмотря на колючесть? А что, если это будет Декабрь или Май? Мысли метались, будто я пыталась решить сложную задачу на экзамене.

— Не волнуйся. Я уверен, кем бы он ни был, ты будешь счастлива с ним, — ласково сказал Январь.

— А ты не можешь сказать, кого я именно выберу?

— Нет. Это создаст временной парадокс, который придется исправлять нам, месяцам.

— А вам часто приходится их исправлять?

— Бывает… Например, однажды Февраль проговорился одной девушке, за кого она выйдет замуж. А она с этим человеком еще не была знакома. В итоге вышло так, что реальность раздвоилась — в одной ее части была счастливая пара, а в другой — несчастная. Мы все исправили, и теперь они счастливы.

— Никогда не думала, что в реальности могут быть временные парадоксы. А как ты узнал, за кого я выйду замуж?

— Я — главный месяц и хранитель времени. Я всегда знаю, кто и когда выйдет замуж или женится. Иногда это непросто — знать, что кому-то не суждено найти себе пару, но сказать об этом нельзя, а человек продолжает надеяться на лучшее. — Он грустно вздохнул. — А иногда — приятно. Я часто вижу людей, которые уже почти потеряли надежду, но которых — через месяц, через год, через пять лет — ждет сюрприз. Недавно видел парня, который уже поставил крест на отношениях. Но я знаю — через полгода он встретит девушку, которая будет любить его до конца жизни.

Мы вышли из парка, и Январь повел меня в сторону высокого здания с куполом на крыше.

— Планетарий? — удивилась я.

— Зимой небо чище, — ответил он, не оборачиваясь. — Звезды видны так, как не видны летом. Но на улице холодно, а здесь… здесь можно смотреть на них без страха замерзнуть.

Внутри было темно и торжественно. У входа нас встретил пожилой смотритель с седой бородкой.

— Два билета, — тихо сказал Январь.

Смотритель кивнул и взял деньги, даже не спросив, хотим ли мы сдачу. Мы оставили верхнюю одежду в гардеробе, и Январь провел меня в зал.

— Садись, — он кивнул на кресла в центре. — Сейчас начнется.

Когда мы сели, над нами зажглись звезды.

Голос диктора рассказывал о созвездиях, о далеких галактиках, о том, как люди тысячи лет смотрели на небо и искали в нем ответы. Но я почти не слушала. Я смотрела на профиль Января, подсвеченный призрачным светом. Он не шевелился. Только глаза иногда скользили по куполу, будто узнавали каждую звезду лично.

— Ты часто сюда приходишь, Январь? — прошептала я, боясь нарушить тишину.

— Раньше — да, — ответил он тихо. — Сейчас реже. Люди перестали смотреть на небо. Им некогда. Или неинтересно.

— А тебе интересно?

— Да. Звезды напоминают мне о том, что мы не одни. Где-то далеко-далеко, возможно, есть обитаемые планеты. И, может быть, на них кто-то тоже отмечает новогодние праздники.

Над нами проплыл Млечный Путь — бледный, размытый, бесконечный.

— Мне, когда я думаю о космосе, иногда становится страшно… Там столько черных дыр, — сказала я.

— Да, их там много… Но они сюда не прилетят, не переживай.

Январь взял мою руку в свою.

Я замерла. Его ладонь была прохладной, но я почувствовала, как по руке побежали мурашки — от нежности. Он не сжал пальцы, не погладил — просто держал. Как будто хотел, чтобы я привыкла. Я рассматривала его белые волосы, подсвеченные звездами, и думала: как можно быть таким красивым и таким недосягаемым одновременно?

— Мне страшно, — призналась я. — Ты сказал, что знаешь, кого я выберу. А вдруг это неправильный выбор?

Январь повернулся ко мне.

— Правильный выбор или нет — я не могу тебе этого сказать, Вера. У всех есть недостатки, даже у месяцев. Но я точно знаю: ты будешь счастлива.

— Но правильность и счастье взаимосвязаны…

— Да, но бывает по-разному. Например, для кого-то выбор Июня был правильным. Но выбором, при котором такая девушка была бы счастлива, был бы Август. Июнь бы дополнял ее, помогал бы справляться с недостатками, но Август дарил бы больше радости. Поэтому… решать тебе и только тебе. Я знаю твой выбор, но я за тебя ничего не решал. Твоя судьба только в твоих руках.

Я задумалась. Значит, можно выбрать «правильно», но быть несчастной? Или «неправильно», но счастливой? Голова шла кругом.

Я не знала, сколько мы так просидели — пару минут или целую вечность. Свет в зале зажегся, но мы не шевелились. Только когда в динамике щелкнуло, объявляя конец сеанса, Январь тихо сказал:

— Пойдем. Я покажу тебе кое-что еще.

Он встал, потянул меня за собой, но руку не отпустил.

Январь. Часть 2

— Куда теперь? — спросила я, когда мы вышли на улицу.

— В одно место. Недалеко. Там тихо, — он кивнул в сторону старого здания с колоннами.

Через пять минут мы стояли перед дверью небольшой галереи. На вывеске было написано: «Зимние пейзажи. Выставка современного искусства».

— Ты любишь живопись? — удивилась я.

— Да, люблю. Я иногда прихожу на подобные выставки. Многие художники умеют создавать настоящую сказку.

Когда мы вошли, тепло охватило мои замерзшие щеки, и я на секунду закрыла глаза от удовольствия. Мягкий свет падал на полотна, развешанные на белых стенах. Ни суеты, ни громких голосов. Только редкие посетители, которые двигались медленно, как сомнамбулы.

— На некоторые картины смотришь — и хочется оказаться там, — прошептала я.

— Тебе нравится? — спросил Январь.

— Да, — кивнула я. — Но я не очень разбираюсь в живописи. Просто чувствую, красиво или нет.

— Это главное, — заметил он. — Знатоки часто не чувствуют, а только анализируют, правильно или нет построено освещение, где сколько деревьев должно быть, и так далее.

Мы остановились у картины, изображающей деревянный домик в заснеженном лесу. Вокруг домика разливалось таинственное фиолетовое сияние, на крыльце сидел большой белый волк. Я присмотрелась и заметила крошечные ледяные цветы, растущие то тут, то там. Мне захотелось оказаться там, в этом тихом лесу, где даже волк кажется добрым.

Январь замер.

— Это похоже на мой сон, — сказал он тихо. — Когда я сплю — если я сплю — мне снится такой лес. Тихий, белый, бесконечный. И в нем я вижу подобные домики, ледяные цветы. Во сне я почему-то часто думаю, что… во всем мире царит покой, умиротворение. А когда просыпаюсь, понимаю, что это далеко не всегда так.

Я посмотрела на него. В его глазах не было строгости. Только удивление — будто он сам не ожидал, что скажет это.

— А ты умеешь мечтать, — сказала я.

— Мечтать? — он повернулся ко мне. — Я — Январь. Я замораживаю воду, создаю вьюгу, заставляю людей кутаться в шарфы. Какие уж тут мечты…

— Но вот же они, — я кивнула на картину. — Ты мечтаешь, чтобы у всех все было хорошо.

Он немного помолчал и сказал:

— Может быть. Да, мне бы очень хотелось, чтобы люди и животные всегда жили счастливо. Но это, увы, невозможно. Я просто время, и сотворить чудо — не в моих силах.

— Но все месяцы умеют творить чудеса, пусть и немного. — Я вспомнила про подарки месяцев.

— Да. Я тоже так могу, но этого явно недостаточно, чтобы весь мир был счастливым.

Мы посмотрели еще несколько картин, а потом Январь сказал:

— Пойдем. Здесь становится многолюдно.

Я оглянулась — в зале, кроме нас, было еще четыре человека.

— Ты так говоришь, будто толпа — это страшный зверь.

— Для меня — да, — он не улыбнулся, но в его голосе послышалась усмешка. — Я привык к одиночеству.

Мы вышли из галереи, и морозный воздух снова обнял нас.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он, застегивая пуховик. — Ты первая, кто увидел за моей строгостью что-то еще.

— Может, потому что я чувствую — ты не злой. Ты просто… другой.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку.

— Другой — это мягко сказано.

***

После галереи Январь свернул в сторону парка, и я с удивлением увидела знакомые очертания катка, того самого, где мы катались с Декабрем. Но сейчас все было совсем иначе — ни музыки, ни суеты, только несколько фигур, скользящих по льду в тишине.

— Ты хочешь... покататься? — спросила я, не понимая.

— Я хочу показать тебе кое-что, — ответил Январь, снимая пуховик и вешая его на крючок раздевалки. Под ним оказались черные свитер и брюки. Он переобулся в белые коньки и вышел на лед.

Я села на скамейку, готовая смотреть.

А он — полетел.

Январь катался один. Не так, как Декабрь — уверенно и спокойно. Он скользил, как настоящий фигурист: резкие повороты, плавные дуги, прыжок, еще один. Верх тела оставался неподвижным, будто он был частью льда.

Я замерла, боясь дышать. Так красиво я не каталась никогда. Было холодно, но я не замечала — так заворожена была его движением.

— Ты где научился? — вырвалось у меня, когда он притормозил рядом.

— Я Январь, — ответил он, чуть запыхавшись. Над его губами повисло маленькое облачко пара. — Лед — моя стихия.

— Это не ответ.

— А это и не вопрос, — он протянул руку. — Идешь?

Я покачала головой.

— Нет. Я буду смотреть. Сегодня кататься как-то боюсь.

Он не настаивал. Кивнул — и снова ушел в танец.

В этот раз он сделал что-то сложное — каскад прыжков, вращение, и в конце — неожиданный заход на одной ноге, который закончился изящной дугой.

Я громко, не стесняясь, захлопала. Январь чуть споткнулся. Кто-то из катающихся обернулся.

— Ты чего? — спросила я.

— Ничего, — он отвернулся, но я заметила, как его щеки порозовели. — Ветра просто много.

— Ветра? Здесь же крытый каток.

Он ничего не ответил. Просто скользнул к бортику и сел рядом.

— Не ожидал, что ты будешь хлопать, — сказал он после паузы.

— А что, нельзя?

— Можно. Просто... не привык как-то.

— К аплодисментам?

— К тому, что кто-то смотрит, — он поправил воротник. — И замечает.

Мы посидели немного молча. Лед сверкал, музыки не было, только легкое шуршание коньков вдалеке.

— А тебе не обидно, что я выберу не тебя? — спросила я.

Январь покачал головой.

— А зачем мне обижаться? Ты имеешь право на то, чтобы быть счастливой. И если ты будешь счастлива не со мной — что ж, значит, так тому и быть.

— Но, может, ты во что бы то ни стало хотел быть со мной, а тут… такой, так сказать, облом?

Он вздохнул.

— Хотел, но я не смог бы себе простить, если бы ты тосковала рядом со мной.

***

Мы вышли из парка, когда на город уже опустились сумерки. Фонари зажигались один за другим, и их желтый свет мягко ложился на снег. Январь шел рядом, не касаясь меня, но я чувствовала его присутствие — как морозный воздух, который не обжигает, а освежает.

— Мне пора, — сказал он, останавливаясь у моего подъезда. Голос ровный, без сожаления. Но я заметила, как его пальцы сжались в кулак.

— Спасибо за вечер, — ответила я. — За планетарий, за выставку, за каток. За… все.

Он кивнул, но не уходил. Стоял, глядя куда-то в сторону, и молчал так долго, что я уже хотела спросить, не случилось ли чего.

— Вера, — он наконец повернулся ко мне. — Я хочу тебе кое-что подарить.

Он протянул руку. На его ладони лежала маленькая сверкающая звездочка — не похожая на елочную игрушку или брошь. Она была вырезана из неизвестного материала: прозрачного, но с мерцанием внутри, будто в ней застыл кусочек ночного неба. Звездочка переливалась холодным синим и серебряным, и ее грани отражали свет фонарей.

— Что это? — прошептала я, боясь дотронуться.

— Звезда, — ответил он. — Настоящая. Одна из тех, что я видел сегодня в планетарии. Я… сорвал ее. Для тебя.

— Они же далеко, — я не верила своим ушам. — И они большие.

— Волшебство, — он пожал плечами.

Я осторожно взяла звездочку. Она была холодной — почти ледяной, но не обжигала. Наоборот, пальцы словно привыкали к ней, и вскоре я перестала замечать холод. На ладони осталось только свечение.

— Пусть она напоминает тебе о том, что ты неповторимая, как снежинка.

Я смотрела на звездочку, и у меня перехватывало дыхание.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Не за что, — он убрал руки в карманы пуховика. — Береги ее. Она не тает, не меркнет и не боится времени.

Он развернулся и сделал шаг, но я окликнула его:

— Январь!

Он обернулся.

— А ты… вернешься?

Он молчал секунду. Потом сказал:

— Когда сходишь на все свидания. Если захочешь.

— А если захочу раньше?

Он чуть заметно улыбнулся — впервые за весь вечер.

— Тогда смотри на звезды. Я буду где-то там.

Он шел быстро, не оборачиваясь, и снег тут же заметал его следы. Я осталась стоять на крыльце, сжимая в руке холодный свет, и думала о том, что Январь не совсем такой, каким я его представляла. За внешней строгостью прячется по-настоящему доброе, чуткое сердце. Я переложила звездочку в карман, но даже там она продолжала светиться.

Домой я вернулась, когда пальцы уже онемели от мороза. Но звездочка все еще горела.

***

Я долго стояла у окна, сжимая в руке холодную звезду. Она не таяла, не меркла, только мягко светилась, отражая уличные фонари. Я подошла к шкатулке, открыла крышку. Внутри уже лежали кленовый лист Сентября, рубиновый лист Октября, серое перо Ноября, снежинка Декабря. Теперь к ним добавилась звезда.

— Ты будешь здесь самой яркой, — прошептала я, укладывая ее на дно.

Шкатулка чуть заметно засветилась, будто принимая нового гостя, и я закрыла крышку.

Потом села за стол, достала блокнот и открыла страницу, где уже были записи о Сентябре, Октябре, Ноябре и Декабре. Сверху вывела:

«Январь».

Немного подумала и начала писать:

— Знает, кто и когда выйдет замуж/жениться. Мечтает о том, чтобы люди и животные были счастливы.

— Глаза — цвета морозного неба, темно-синие. Когда смотрит на звезды — в них появляется свет.

— Одет в белый пуховик, под ним — черные свитер и брюки.

— Катается на коньках как фигурист. Покраснел, когда я захлопала.

— Говорит коротко. Но каждое слово — как удар мороза: точное, четкое, без лишнего.

— Подарил звезду. Настоящую. Сказал, что сорвал ее с неба для меня.

— Он холодный, но не жестокий. И умеет мечтать, хотя не признается.

— Он не мой. Но я рада, что он был. Он показал мне, что даже в суровости есть красота.

Я перечитала записи и добавила в самом низу:

«Спасибо тебе, Январь. За звезды. За тишину. За то, что не боишься быть собой».

Блокнот захлопнулся, и я откинулась на спинку стула. Я взяла телефон и сама набрала Катю.

— Вера? — удивилась подруга. — Ты обычно ждешь, пока я позвоню. Что случилось?

— Ничего, — я улыбнулась в темноту. — Просто хотела рассказать о Январе.

— Ого, — Катя заинтригованно зашептала. — Ну давай. Как он? Оправдал ожидания?

— Он… не совсем такой, каким я его себе представляла, — я задумалась. — Да, он строгий, молчаливый, но добрый. А самое удивительное — он уже знал, что я выберу не его.

— Знал?

— Ага. Потому что он главный месяц и хранитель времени. Но все равно пришел, чтобы я получше разобралась в себе, в своих чувствах.

— А он не сказал, кого ты выберешь?

— Нет, потому что это, по его словам, создаст временной парадокс, который придется исправлять. Февраль, как оказалось, проболтался одной девушке, за кого она выйдет замуж, причем этого парня она еще не знала. И реальность раздвоилась — в одной ее части была счастливая версия этой пары, а в другой — нет. Пришлось исправлять.

— Вот это да, а я и не знала, что так бывает. А что еще было?

— Мы сходили в планетарий, на выставку зимних пейзажей, на каток.

— Ого. А вы вместе катались?

— Не, я как-то не захотела… А катается он очень талантливо. Я смотрела, как завороженная. Даже похлопала ему. А он споткнулся, потом… так застеснялся, что аж покраснел, — я улыбнулась.

— Ничего себе… А месяцы не так уж и отличаются от нас, людей, — Катя рассмеялась.

— А в конце он подарил мне звезду.

— Звезду? Как звезду? С неба?

— Почти. Он сказал, что сорвал ее для меня. Она холодная, но красивая. И не тает.

— Вера, это уже не свидания, а какая-то сказка, — в голосе подруги послышалось восхищение. — Ты там, смотри, не потеряйся.

— Не потеряюсь, — пообещала я. — Просто… мне кажется, я начинаю понимать, что хочу.

— И что же?

— Не знаю еще. Но кажется, что-то меняется.

— Это хорошо, — подруга вздохнула. — Только не торопись. У тебя еще полгода впереди.

Мы немного помолчали. Из шкатулки пробивался слабый свет. Мне показалось, что из нее доносится какая-то очень тихая мелодия, не похожая ни на одну мелодию в мире.

— Вер, ты стала увереннее. Это заметно.

— Наверное, — я посмотрела в окно. — Или просто привыкла к чудесам.

Мы еще немного обсудили сериалы, а потом попрощались. Я положила телефон и подошла к шкатулке. Мелодия почему-то стихла: наверное, шкатулка смутилась и решила замолчать.

— Спасибо тебе, Январь, — прошептала я.

Звезда внутри тихо светилась, будто соглашаясь.

Февраль. Часть 1

В тот день я проснулась от того, что за окном выл ветер. Не так, как в декабре — торжественно, а как-то по-мальчишески озорно. Февраль не спрашивал разрешения — он ворвался в город, разметал сугробы и заставил снежинки плясать.

Каждый год я грустила, когда наступал День всех влюбленных. Сколько влюбленных парочек я встречала на улице, видела посты в Интернете счастливых девушек с букетами цветов… Мне казалось, что я так навсегда и останусь одна.

Впервые за много лет я не чувствовала себя забытой. Даже если Февраль окажется не моим, сегодня я иду на свидание.

Я закрыла форточку, когда встала — ветер был слишком холодным. Даже в квартире казалось, что сквозняк гуляет между комнатами. Письмо, слегка пахнущее духами — какими-то незнакомыми, чуть терпкими — я обнаружила на стуле в гостиной. Конверт был слегка примятым, а один уголок был оторван. Сама записка оказалась тоже помятой, будто ее носило ветром.

«Привет, Вера! Сегодня встречаемся в два, на заснеженной горнолыжке. Не опаздывай — у меня мало времени. Твой Февраль ♥».

— Горнолыжка? — переспросила я вслух. — У меня даже лыж нету…

Это был первый месяц, который поставил сердечко в письме. Наверное, он самый романтичный из всех… Но, наверное, и самый ветреный. Я вспомнила слова Января о том, как Февраль нарушил ход времени. Возможно, он хотел как лучше, но не получилось.

Я уже понимала, что Февраль вряд ли создан для меня. Мне всегда хотелось стабильности, надежности. Чтобы всегда было понятно, чего ждать от человека. Конечно, это, может, и по-своему интересно, когда парень преподносит разные сюрпризы, но… Мне почему-то кажется, что Февраль из тех, кто не любит привязываться.

Но расстраиваться из-за свидания с Февралем я точно не хотела, поэтому настроилась на позитив. В конце концов, это всего лишь приключение, как сказала бы Катя.

Я написала ей:

Вера: Привет, Катя! Угадай, с кем у меня сегодня свидание?

Катя: Привет) С Февралем, наверное?))

Вера: Точно) Он приглашает меня в два встретиться на горнолыжке. Подозреваю, он будет… очень непредсказуемым. Конверт от него помятый, даже уголок оторван… Выглядит как-то не очень серьезно… Но я настроилась на позитив, поэтому не грущу)

Катя: Вот и правильно! Было бы и неинтересно, если бы все месяцы были одинаковыми. Так что ты молодец, что не унываешь) А какое платье наденешь?

Вера: Черное. Оно теплое, в нем я точно не замерзну в такой-то ветер. Из украшений… даже не знаю, наверное, серьги в виде птичек.

Катя: Хороший выбор) Заколи волосы невидимками еще, чтобы не лезли в лицо)

Вера: Ок, так и сделаю. А как считаешь… Февраля же мне точно не стоит выбирать? Мне просто кажется, что он не склонен привязываться надолго.

Катя: Поступай так, как велит интуиция. Она обычно не обманывает)

Вера: Хорошо)

***

Я надела черное платье оверсайз, белый пуховик и, прихватив голубую шапку с помпоном, вышла за дверь.

В воздухе пахло свежим снегом и почему-то мандаринами — хотя праздники уже прошли. Метро встретило меня привычным гулом. Эскалатор спускался вниз, и я думала о том, что уже почти привыкла к этим странным свиданиям. К запахам, к запискам, к тому, что каждый месяц — новая загадка. Февраль был последним зимним. Что он принесет? Конец холода? Или просто ветер?

В вагоне было пусто. Только женщина с большим рюкзаком и парень в наушниках. Я села у окна и смотрела на туннель, в котором мелькали огни. «Горнолыжка в центре, — крутилось в голове. — Зачем? Почему не парк, не набережная, не оранжерея?»

Ответ я получила, когда вышла из метро на конечной.

Ветер ударил в лицо так, что я аж зажмурилась. Снег кружился в воздухе, и в этом хаосе было что-то… завораживающее. А на склоне, среди нескольких лыжников, выделялась одна фигура. Высокая, быстрая, в темной куртке и ярко-красном шарфе, который развевался за спиной, как пламя. Февраль несся вниз, почти не касаясь снега.

Он затормозил прямо передо мной, подняв тучу снежной пыли. Снег осел на его угольных лохматых волосах. Я обратила внимание на разноцветные шнурки на его ботинках.

— Привет, — сказал он, и его голос прозвучал звонко, с легкой хрипотцой — будто он только что спорил с ветром и почти победил.

— Привет, ты всегда такой быстрый? — спросила я. Глядя в его озорные глаза, я подумала: и это тот, кто однажды сломал время?

— Всегда, — он усмехнулся. — Я не умею ждать. Долго же ты, — добавил он, сдвигая очки на лоб, и я увидела его серые с желтым оттенком глаза. — Ну, пойдем кататься?

— Я… немного боюсь, — честно призналась я.

— Со мной с тобой ничего не случится, обещаю. Пойдем, — он взял меня за руку, и мне пришлось идти.

Во мне вдруг проснулся дух приключений. Мне стало интересно, что же будет дальше.

— Сначала надень лыжи, — скомандовал Февраль, подтаскивая меня к прокату.

Я послушно села на лавочку, и он за пару минут подобрал мне ботинки по размеру, застегнул крепления и протянул палки.

— Ты не боишься, что я упаду? — спросила я.

— Нет, все будет в порядке.

Он встал на лыжи сам — легко, как будто делал это всю жизнь. И, вероятно, так и было. Февраль скользил по снегу почти бесшумно, а я еле переставляла ноги, вцепившись в палки мертвой хваткой.

— Расслабься, — сказал он, подъезжая ближе. — Лыжи не кусаются.

— А падения — да.

— Падения — это часть пути, — он усмехнулся. — Без них не научишься.

Он встал рядом и положил руку мне на поясницу. Я вздрогнула от неожиданности.

— Смотри вперед, не под ноги. И не думай о том, что упадешь. Думай о том, что полетишь, как птица, которая только что обрела свободу.

— Логично, — буркнула я.

— Я Февраль. Я всегда логичен.

Мы медленно поехали. Февраль держался рядом, не касаясь, но я чувствовала его присутствие — твердое, уверенное. Ветер стих.

— А если я полечу не туда? — спросила я.

— Я поймаю, — ответил он просто. — Обещаю.

Я сделала глубокий вдох и оттолкнулась.

Снег засвистел под лыжами, и мир сузился до белой полосы перед глазами. Я не знала, куда еду. Не знала, как тормозить. Но Февраль был рядом — его красный шарф мелькал сбоку, как маяк.

— Хорошо! — крикнул он. — Отлично!

Я почти поверила, что у меня получается. А потом нога поехала в сторону — и я рухнула в сугроб. Снег попал за шиворот, но я почти не заметила — так весело мне было.

Звонкий смех Февраля разнесся над склоном. Какой он все-таки озорник. Так и не скажешь, что ему много тысяч лет.

— Ты… ты специально?! — выпалила я, отплевываясь от снега.

— Вовсе нет, — он протянул мне руку, но лукавая улыбка в его глазах говорила об обратном. — Просто ты слишком сильно наклонилась.

— Я не наклонялась.

— Наклонялась, — он помог мне подняться. — Но ничего. В следующий раз получится.

— Следующий раз? Я еще не решила, будет ли он.

— Будет, — уверенно сказал Февраль. — Ты справишься, я знаю.

Мы стояли в сугробе, покрытые снегом, и я вдруг поняла, что не хочу, чтобы этот день заканчивался.

— Еще один спуск? — спросил он.

— Медленно?

— Как скажешь.

Он взял меня за руку, и мы поехали вниз — медленно, но уверенно. Ветер дул в лицо, снег искрился, а где-то вдалеке светило холодное февральское солнце.

В этот раз я не упала.

Мы остановились на середине склона, чтобы перевести дыхание. Февраль стоял, чуть согнувшись, уперев руки в колени, и смеялся.

— Ты чего? — спросила я, запыхавшись.

— Смотрю на тебя, — он выпрямился. — Ты сейчас похожа на снеговика, который решил научиться летать.

Я посмотрела на себя: куртка в снегу, шапка съехала набок, из рукавов торчат сосульки.

— Очень смешно, — буркнула я. — И… откуда у меня сосульки в рукавах?

— Это я наколдовал. Нравится?

И тут в меня прилетел снежок. Я даже не заметила, когда он успел его слепить.

— Ты… ты что делаешь?! — возмутилась я.

— Играю, — Февраль уже лепил второй, с видом заговорщика. — Ты не против?

— Не против, — я прищурилась и быстрым движением наклонилась к сугробу.

От первого моего снежка он легко увернулся. Зато второй угодил прямо в плечо.

— Попала! — закричала я.

— Случайность, — отмахнулся он, но в глазах уже плясали искры.

Снежная битва длилась недолго. Я лепила быстро, он — еще быстрее. Мы носились по склону, уворачивались, падали, смеялись. В какой-то момент я заехала лыжей в сугроб и рухнула прямо в снег.

Февраль подошел, сел рядом и, не говоря ни слова, слепил крошечный снежок и отправил мне в шапку.

— Ты невыносим, — сказала я, отсмеявшись.

— А ты… красивая, когда не боишься, — ответил он.

— Я и не боюсь.

— Знаю, — он убрал снег с моего рукава. — Поэтому я здесь.

Февраль помог мне подняться.

— Может, пойдем в кафе? — спросил он. — Наверное, ты устала.

— Да, пойдем, я не против. А в какое именно?

— Знаю я тут одно кафе, в котором много котов. Живых, если что. Это самое уютное кафе из всех, что я знаю в твоем городе. Там самые вкусные пряники и мохнатые грелки.

— Ты серьезно? — удивилась я.

— Совершенно серьезно.

Февраль увлек меня прочь от склона, в сторону маленького деревянного домика на окраине лесопарка. Над дверью висела вывеска с нарисованной кошачьей мордочкой и надписью: «У Мурлыки». Я чувствовала, как замерзшие пальцы начинают оттаивать уже у порога.

Внутри пахло ванилью и корицей. Уютный полумрак, мягкие диваны, вязаные пледы — и котики. Повсюду. Один спал на подоконнике, свернувшись клубком. Другой чинно сидел на барном стуле, как хозяин заведения. Третий — рыжий, пушистый — дремал прямо на пледе у батареи.

— Ты знал о таком месте? — спросила я, снимая пуховик.

— Я — месяц уюта, — он тоже повесил пальто. — Хотя многие думают иначе.

Мы сели за столик у окна. Не успели мы снять перчатки, как на колени ко мне запрыгнула трехцветная кошечка с умными карими глазками. Она повертелась, устроилась поудобнее и громко замурлыкала.

— Вот это удача, — Февраль улыбнулся. — Она не ко всем так подходит.

— Правда? — я осторожно погладила кошку. Та зажмурилась от удовольствия.

— Кошки чувствуют тепло, — он заказал у подошедшей официантки две чашки черного чая и тарелку с имбирными пряниками. — И доброту. Ты стала добрее, Вера. С осени.

— Но… я и так не особо злилась на мир, — я пожала плечами.

— Да, но все же ты стала более чуткой, — он отпил чай, и его глаза потеплели, стали больше отливать желтым.

— У тебя глаза как у тигра, — улыбнулась я.

— Хочешь, стану твоим домашним тигренком? — он лукаво улыбнулся в ответ.

— Ну… это еще надо подумать, все-таки у меня еще шесть свиданий.

— Я и не тороплю тебя. Думай столько, сколько нужно, — он откусил пряник. — Но и не медли. Если думать слишком долго, можно упустить свое счастье ненароком.

Похожий на мейн-куна рыжий полосатый кот, дремавший у батареи, вдруг проснулся, потянулся и неторопливо направился к Февралю, потерся о его руку, а потом прыгнул прямо на столик, оказавшись рядом с тарелками и чашками.

— Фу, сейчас он натрясет хвостиком над едой, — я отодвинула свою тарелку от кота.

— Не натрясет. Он умный. Ешь, ты, наверное, замерзла.

Я откусила кусочек. Пряник оказался мягким, с корицей и имбирем — таким, от которого сразу становится тепло внутри.

— Ну как, вкусно? — спросил Февраль.

— Да, очень, — я кивнула.

— Хорошо, — он погладил котика. — А как ты считаешь — какой из месяцев самый романтичный?

Ну и вопрос… Пригласил меня прямо четырнадцатого числа — явно напрашивается, чтобы я ответила «да».

— Это сложно сказать, — ответила я.

— Сложно? Ну, бывает, — он хихикнул. — Ладно, ты все-таки не со всеми еще встречалась, так что задам вопрос попроще. Тебе нравится проводить время в компаниях?

— Если честно, то не очень. Общение довольно поверхностное, люди шумят, галдят, перебивают друг друга и чаще, наверное, ссорятся.

— Значит, ты бы не хотела встретиться с нами всеми одновременно?

Я, помедлив пару секунд, рассмеялась. Так громко, что коты рядом вздрогнули, а некоторые даже пересели чуть дальше.

— Ну ты даешь! Мне такие вопросы еще никто не задавал.

— Ну представь — целых двенадцать парней тебя развлекают. А как весело было бы в кафе завалиться толпой. Или, например, сходить в кино на какие-нибудь розовые сопли, сходить на каток или в зоопарк. Люди бы думали, что ты какая-нибудь суперзвезда. Не хочешь быть суперзвездой?

Какой же он оказался дурашливый. Сентябрь, хоть и любил пошутить, но все же был немного посерьезнее. А Февраль казался каким-то пятнадцатилетним подростком, для которого вся жизнь кажется сплошным приключением. Теперь я полностью понимала, почему он так несерьезно отнесся к временным парадоксам. Для него, скорее всего, они были просто очередной игрушкой, с которой можно забавляться сколько угодно.

— Я никогда не хотела быть знаменитой. По крайней мере, не так, чтобы на меня прямо все обращали внимание. Не люблю выделяться из толпы, сразу как-то неловко становится.

— А почему?

— Не знаю. Наверное, я не создана для того, чтобы быть знаменитой.

— А о какой любви ты мечтаешь, Вера? — Февраль вдруг посерьезнел.

— В каком смысле?

— Ну, что для тебя важнее всего? Какое качество?

— Доброта, верность. Умение быть рядом, даже когда не хочется говорить. А еще рассудительность, умение смотреть на жизнь позитивно.

— Да, позитивность — это важно. Жизнь у людей очень коротка, не стоит ее тратить на огорчения. Представляю, как тебе трудно — осознавать, что ты не вечна. Так что… Да, тебе стоит выбирать очень тщательно, чтобы потом не расстраиваться. А какой цвет волос тебе нравится у парней?

— Всякий. Нравятся и блондины, и брюнеты, и рыжие, и шатены.

— А лысые? — он хихикнул, снова приняв вид подростка.

— Не, лучше пусть волосы будут, чем не будут. А что, среди вас есть лысые?

— Эээ, нет… просто уточнил, на всякий случай. Вдруг выберешь кого-нибудь, а потом влюбишься в лысого человека.

— Да ты какой-то странный, то про лысых говоришь, то про свидание со всеми месяцами одновременно…

— Просто хочу узнать тебя лучше.

В кафе потрескивал камин, за окном кружился снег, а на коленях мурлыкала трехцветная кошка. И в этой тишине мне не хотелось никуда спешить.

Февраль. Часть 2

Прощаться с котиками не очень хотелось (особенно с трехцветной кошечкой), но мы вышли из кафе.

— Не хочешь еще немного пройтись? — спросил Февраль, застегивая куртку.

— Хочу, — ответила я.

Мы пошли по тропинке, огибавшей горнолыжный склон. Вдалеке еще катались несколько лыжников, но здесь, внизу, было тихо и безлюдно. Февраль шел рядом, не касаясь меня, но я слышала его дыхание — ровное, спокойное.

— Мне всегда немного грустно, когда заканчивается мое время, — тихо сказал Февраль. — Люди часто радуются не столько мне, сколько тому, что зима заканчивается. Но в этот раз… мне немного легче. Наверное, потому, что я встретил тебя, — он улыбнулся мне. — Знаю, ты не очень любишь зиму, но все же. Ты особенная. У тебя есть неповторимое чувство юмора.

Я смутилась.

— Ну, я не особо сильна в этом…

— Ошибаешься. Многие вообще не понимают и самые простые шутки. Но ты не такая. Ты часто смеешься над неуклюжими животными, над забавными мультяшками, над собой. Я видел девушек, которых ну никак не заставишь смеяться. Я всегда удивляюсь этому: ну как, как можно вообще не смеяться? Не прикольная, наверное, у них жизнь.

Я вспомнила учительницу по ИЗО, которая преподавала в старших классах.

— У меня в школе была супер-серьезная учительница по рисованию. Ворчала на нас часто. Стоило мальчишкам на перемене нарисовать что-нибудь странное на доске, как она тут же заставляла их стирать. Конечно, я бы тоже заставила, но она даже не улыбалась, когда видела забавные картинки. Я всегда удивлялась: как она так живет?

Февраль пожал плечами.

— Это неведомо даже мне. А ты любишь рисовать?

— Да, люблю. Только руками у меня не очень получается, сложно… Поэтому я рисую нейросетью.

— А что обычно рисуешь?

— Пейзажи, животных. Людей почти не рисую.

— А нарисуй меня, — он улыбнулся.

— Хорошо, нарисую. А как именно?

— Как хочешь. В любом стиле. Можешь даже в виде животного. Только, чур, не в виде оленя, — он шутливо погрозил пальцем.

— Ты их не любишь?

— Ну… так. Не особо. Больше люблю хищников. Короче, нарисуй меня котом, вот.

Мы остановились у старой сосны. Ветер стих, и снежинки медленно кружились в воздухе. Мороз щипал щеки, но я почти не замечала — так грустно мне было прощаться.

— Вера, — он замер, будто собираясь с мыслями. В его глазах мелькнула та самая тигриная желтизна, но быстро погасла.

— А?

— У меня для тебя кое-что есть.

Я смотрела, как он достает из кармана куртки маленькую вещицу. Она блестела в свете фонаря — прозрачная, холодная, но красивая. Маленькое ледяное сердце. Оно переливалось голубоватым, и, кажется, даже светилось изнутри.

— Пусть оно напоминает тебе о том, что ты не одинока. Что всегда найдется тот, кто тебя поддержит.

— Спасибо, — прошептала я и осторожно взяла ледяное сердце в ладони. Оно было приятно прохладным, как мокрый носик кота, и не таяло, только становилось чуть теплее.

— Не за что, — он убрал руки в карманы. — Ну что ж, мне пора. У меня мало дней.

— Ты уже уходишь?

— Уже, — он посмотрел на небо. — Но я вернусь. Тогда, когда ты сходишь на все свидания.

— А если захочу раньше?

— Тогда смотри на снег, — он улыбнулся. — Я буду где-то там, среди снежинок.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошел к лесу. Я стояла на месте, сжимая в руке ледяное сердце, и смотрела, как его фигура тает в тенях фонарей и деревьев. Снег начал падать гуще, и через минуту я уже не могла различить, где он, а где вьюга.

— Спасибо тебе, Февраль, — прошептала я.

Ветер донес его голос: «До встречи».

***

Дома я долго стояла у окна, разглядывая ледяное сердце. Оно переливалось в свете настольной лампы — прозрачное, хрупкое, но не таяло. Я поднесла его к губам — холодное. Но пальцы почему-то не замерзали.

Я подошла к шкатулке и открыла крышку. Внутри уже лежали кленовый лист Сентября, рубиновый лист Октября, серое перо Ноября, снежинка Декабря, звезда Января. Теперь к ним добавилось ледяное сердце Февраля.

— Ты будешь здесь самым холодным, но, наверное, самым честным, — сказала я, укладывая его на дно.

Шкатулка чуть заметно засветилась, будто принимая нового гостя, и я закрыла крышку.

Потом я села за стол, достала блокнот и открыла страницу, где уже были записи о других месяцах. Сверху вывела:

«Февраль».

Немного подумала и начала писать:

— Быстрый, как ветер. Смеется звонко, говорит с хрипотцой.

— Волосы угольные, растрепанные, глаза желто-серые, шарф ярко-красный, разноцветные шнурки на ботинках.

— Отличное чувство юмора. Любит дурачиться.

— Катается на лыжах так, будто родился на склоне. И меня научил не бояться.

— Любит котиков, и они любят его. Рыжий дремал у него на коленях.

— Подарил ледяное сердце, которое не тает, как и его обещание вернуться.

— В нем чувствуется весна, хоть он и зима.

Я перечитала записи и добавила в самом низу:

«Спасибо тебе, Февраль. За снежки, пряники и котиков».

Блокнот захлопнулся, а я откинулась на спинку стула.

Телефон зазвонил, когда я уже собиралась готовиться ко сну.На экране высветилось: Катя.

— Ну что? — без приветствия спросила подруга. — Рассказывай про своего февральского урагана.

— Ну… Он оказался таким дурашливым, — я хихикнула. — Сначала он учил меня кататься на лыжах. Я часто падала в сугробы, а он смеялся. Потом стал кидаться снежками. А потом… что было очень неожиданно, он пригласил меня в кафе «У Мурлыки». Туда, где котики.

— Ничего себе… Да он, наверное, самый лучший из всех. Что может быть лучше, чем посидеть в кафе с котиками… А о чем вы говорили?

— О любви. Он спросил меня, кто, по моему мнению, самый романтичный из месяцев. Я не ответила «да», потому что… Наверное, потому что не хотела обнадеживать его. А то еще решил бы, что я обещаю выбрать его, а потом вдруг выберу кого-то другого. Короче, все сложно.

— Понимаю тебя, я бы тоже растерялась. А что еще?

— А потом он спросил, нравится ли мне проводить время в компаниях. Я ответила, что не очень. Ну, ты меня знаешь — я не люблю слишком поверхностное общение, много шума и все такое. А он и говорит: «Значит, ты бы не хотела встретиться с нами всеми одновременно?» Я так и прыснула от смеха, аж коты вздрогнули.

Катя рассмеялась.

— Да уж! Романтик, ничего не скажешь.

— А потом говорит, как было бы здорово завалиться такой толпой в кафе. Люди бы тогда думали, что я суперзвезда. Спросил, хочу ли я быть ею. Я ответила, что нет. А потом он вдруг стал серьезнее и спросил, о какой любви я мечтаю, какое качество в парне для меня важнее всего. Я ответила, что доброта и верность, рассудительность, умение быть позитивным.

— Ого, у тебя уже конкретный портрет идеального парня вырисовывается. Это здорово.

— А потом он спросил, какой цвет волос мне нравится. Я ответила, что разный. А он вдруг и спрашивает, нравятся ли мне лысые. Я ответила, что не очень и спросила, есть ли среди месяцев лысые. Он сказал, что нет, но просто уточнил, а то вдруг я внезапно влюблюсь в лысого человека уже после того, как выберу себе жениха.

— Ну это он загнул, конечно, — хихикнула Катя. — А как он сам-то выглядит? Отличается чем-то от других месяцев?

— Он стройный, даже скорее худой. Одет в черную куртку, а поверх нее носит ярко-красный шарф. Шнурки на ботинках разноцветные еще. На вид ему можно дать двадцать пять-двадцать семь, а если не присматриваться, то и того меньше. Волосы угольные, почти черные, а глаза — желто-серые, похожие на тигриные.

— Ну и как? Не влюбилась в него еще?

— Да как-то нет. Он красивый, но меня насторожило то, что он проболтался той девушке, чем вызвал временной парадокс. Если он такой болтливый, то у меня с ним могут быть проблемы. А я этого боюсь как-то. А жаль, он ведь симпатичный, веселый, интересный.

— Ну ты не расстраивайся, у тебя же еще шесть свиданий. Может, скоро ты вообще забудешь думать про Февраля, увидев Марта. Вдруг он на гитаре хорошо играет, и ты сразу влюбишься.

— Гитара — не главное в парне, на мой взгляд. Но посмотрим, посмотрим. А, забыла сказать — Февраль подарил мне ледяное сердце, которое не тает и светится в темноте.

— Вера, ты там с ума скоро сойдешь с этими месяцами, — в голосе подруги послышалось беспокойство. — Ты уже который подарок собираешь?

— Шестой, — спокойно ответила я. — Сентябрь, Октябрь, Ноябрь, Декабрь, Январь и Февраль.

— И все они тебе нравятся?

— Все по-своему. Каждый оставляет след в душе. Но подарок от Февраля кажется самым трогательным, вот и не знаю, выбирать его или нет. Точнее, одна часть меня считает, что Февраль — не для меня, а другая — что он вполне милый.

— Вот это поворот, — Катя вздохнула. — Ладно, отдыхай. Храню твои тайны.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Ты — мой самый верный слушатель.

— Ага, — усмехнулась подруга. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я отключила телефон и подошла к шкатулке. Открыла крышку, достала ледяное сердце и положила его на ладонь. Оно все еще светилось.

— Спасибо, Февраль, — прошептала я.

Закрыла шкатулку и пошла готовиться ко сну, улыбаясь.

Март уже был не за горами. За окном все еще лежал снег, но в воздухе уже чувствовалось что-то новое — может, приближение тепла. И я чувствовала — Март будет особенным.

Март. Часть 1

Весна, как и осень, — очень романтичное время года. Хочется много гулять, вдыхать аромат первых цветов, мечтать, придумывать всякие истории. Я не так давно поняла, что могла бы быть писателем. Возможно, меня на это вдохновила встреча с Февралем, но я стала записывать иной раз после просмотра фильмов или сериалов мини-истории про любовь. Пока я не хочу их никуда выкладывать, пишу просто для себя. Кто знает, может, потом напишу целую книгу…

В последнее время я заметила, что готовиться к занятиям стало чуть проще. Будто я стала быстрее запоминать материал и сдавать контрольные работы, стало легче общаться с одногруппниками по делу. И парни в вузе, кажется, начали обращать на меня внимание. Или мне просто показалось? Недавно, когда я почти засыпала на паре, я почувствовала, как меня сверлит чей-то взгляд. Обернулась — и симпатичный парень тут же отвернулся, будто это и не он. Я не узнала его — может, с другого факультета. Чудеса, да и только.

В тот день я проснулась от того, что за окном пели птицы. Точнее, не пели, а орали — будто под моим окном специально собрался целый концерт в честь меня. Выглянув в окно, я заметила стаю зеленушек, которые тут же смолкли и внимательно посмотрели на меня, а потом разлетелись. Солнце уже поднималось, и снег на крышах искрился так, что глазам было больно. Но это была приятная боль — как после долгой зимы, когда наконец-то становится легче дышать.

На кухонном столе, возле графина с водой, лежал конверт. Не помятый, как у Февраля, и не строгий, как у Января. Он был нежно-зеленым, с нарисованным от руки розовым тюльпаном в уголке. Бумага пахла цветами — мягко, как первый весенний ветерок.

Я развернула записку. Почерк был аккуратным, с округлыми буквами и маленькими завитушками.

«Здравствуй, Вера! Я — Март. Сегодня в четыре часа жду тебя на выставке цветов в центре города. Обещаю, будет тепло и красиво. Твой Март».

Улыбка сама собой появилась на лице. Я всегда любила цветы. У меня даже где-то в глубине души сохранилась мечта: завести частный дом в деревне или пригороде, чтобы выращивать там свой садик.

Я вспомнила все осенние и зимние месяцы. Да, они определенно были ничего, но что-то подсказывало мне, что Март будет особенным. К тому же про него хорошо отзывался Декабрь.

— Может, на самом деле именно он создан для меня? — прошептала я, разглядывая тюльпан на конверте.

Я не стала гадать. Просто взяла телефон, чтобы написать Кате, но передумала. Пусть будет сюрприз.

После завтрака я выбрала бежевое платье. Оно напоминало мне о том, что весна — время духовно возрождаться.

Времени оставалось еще много, и я решила написать маленькую историю про любовь.

«Они встретились в кофейне. Она заказывала капучино с корицей, он — черный кофе без сахара. Она уронила перчатку, а он поднял.

— Держи, — сказал он, протягивая вещь.

— Спасибо, — она улыбнулась, чувствуя, как щеки заливаются румянцем.

Он сел за соседний столик и открыл ноутбук. Она украдкой на него поглядывала. Он — на нее. Но никто не решался заговорить первым, оба очень стеснялись.

Так продолжалось неделю. Каждый день в три часа они приходили в одну и ту же кофейню. Они сидели всего в двух метрах друг от друга, но между ними будто пролегала целая пропасть, которая казалась непреодолимой.

— Это все как-то глупо, — сказала она себе в пятницу. — Когда, если не сейчас?

Она встала, взяла свой стаканчик с капучино и подошла к нему.

— Привет, — робко сказала она. — Меня зовут Алена.

Он поднял голову. К удивлению Алены, в его глазах мелькнуло удивление, а потом — теплая улыбка.

— А я Денис, — ответил он. — Ты любишь капучино с корицей?

— Да. А ты любишь черный кофе без сахара.

— Ты заметила?

— Я много чего замечаю, — она села напротив. — Например, что ты приходишь каждый день ровно в три часа. Что ты работаешь в ноутбуке, а в наушниках у тебя играет джаз. Что ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит.

— А я заметил, что ты читаешь книги в мягкой обложке, что краснеешь, когда кто-то смотрит, и что ты тоже улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит, — Денис отодвинул ноутбук. — Давай, может, в следующий раз сядем вместе?

Они проговорили два часа обо всем на свете: о музыке, о книгах, о фильмах, о временах года, о том, что осень — лучшее время для прогулок. А когда вышли из кофейни, на улице уже зажглись фонари.

— Мне пора, — сказала она.

— Когда мы увидимся?

— Давай завтра, в три. Снова здесь, — она улыбнулась. — Я буду ждать.

Он кивнул, и она ушла, чувствуя, как в груди разливается что-то теплое.

Они встречались каждый день. Иногда сидели в кофейне, иногда гуляли по парку. Денис показывал Алене свои любимые песни, она — свои любимые книги. Однажды он принес ей букет сухоцветов.

— Они никогда не завянут, — сказал он. — Как и наша встреча.

— Ты уверен? — спросила она.

— Уверен, — он взял ее за руку. — Потому что я не хочу уходить.

Она не ответила. Только сжала его пальцы в ответ.

Через месяц она переехала к нему. В маленькую квартирку с большими окнами и скрипучим паркетом. По утрам он варил кофе, а она читала вслух то, что написала вчера вечером.

— Ты очень талантлива, — говорил он.

— А ты нетерпелив, — смеялась она.

Она писала о любви. О той, что приходит нежданно. О той, что начинается с потерянной перчатки и заканчивается запахом черного кофе по утрам».

Я откинулась на спинку кресла и перечитала историю. Она получилась совсем простенькой, без всякой магии, без вампиров, эльфов или оборотней… Хотя, Март, наверное, одобрил бы. Что-то мне подсказывало, что он любит подобные истории.

Я надела бежевое платье и серьги в виде розовых тюльпанов, собрала волосы в небрежный пучок, накинула легкое пальто и вышла за дверь.

Я пришла на полчаса раньше. Выставка цветов размещалась в большой стеклянной оранжерее в центре города. Пахло влажной землей, зеленью и сладким ароматом цветов. Я медленно шла между рядами, разглядывая тюльпаны, гиацинты, нарциссы. В воздухе витало легкое ощущение приближающегося лета.

— Вера.

Голос был мягким, спокойным. Я обернулась.

Март стоял у входа, прислонившись плечом к стеклянной стене. Он был невысоким, стройным, с легкой небрежностью в осанке. Темно-русые волосы, чуть вьющиеся на концах, падали на лоб пушистой челкой. Глаза — бледно-зеленые, с серым оттенком. На нем был простой бежевый свитер и темные брюки, а на шее — мягкий персиковый шарф.

— Ты пришла раньше, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики. Его голос напоминал ручей после таяния снега.

— Я волновалась, — честно призналась я.

— Я тоже, — он шагнул ко мне. — Пойдем, я покажу тебе самые красивые цветы.

Мы пошли по центральной аллее. За стеклянными стенами еще лежал снег, но здесь, среди цветов, было тепло, как в мае. Март не торопился. Он останавливался у каждого стенда, комментировал, иногда просто молчал, давая мне возможность разглядеть детали.

— Вот эти, — он кивнул на нежно-розовые пионы. Я заметила, как бутон пиона рядом с нами чуть приоткрылся, будто наблюдал. — Я люблю их за то, что они распускаются медленно. Как будто не уверены, что их уже ждут.

— Я тоже их люблю. Знаешь, я порой мечтаю о том, чтобы завести свой садик. В деревне или пригороде.

— Ты бы хотела жить не в самом городе?

— Да. Если получится, конечно.

Мы остановились у витрины с тюльпанами. Красные, желтые, фиолетовые — они стояли ровными рядами, как маленькая армия весны.

— А какие цветы ты бы там высадила? — спросил Март.

— Пионы, и тюльпаны тоже… много всяких разных. Я бы создала настоящее цветочное королевство. Чтобы мои дети радовались, играя в нем.

— Ого. Уже детей планируешь?

— Да. Ну так, потихоньку. Мне кажется, я пока не очень готова к ним, но хотелось бы, чтобы они когда-нибудь были.

— Дети — это хорошо. Я уверен, ты будешь замечательной мамой.

Я улыбнулась. Март остановился у небольшой витрины, где среди зелени прятались нежные лиловые крокусы. Их хрупкие головки клонились к земле, будто стеснялись собственной красоты.

— Знаешь легенду о крокусах? — спросил он, не глядя на меня.

— Нет, — я покачала головой.

Он улыбнулся и начал рассказывать тихо, почти шепотом, будто боялся спугнуть цветы:

— Давным-давно, когда мир был еще молодым, жила на свете девушка по имени Зорена. Она была дочерью солнца и утренней росы. Каждую весну она спускалась на землю, чтобы разбудить цветы после долгой зимы. Люди любили ее, но она всегда уходила, когда наступало лето. Никто не мог удержать ее.

— Однажды юноша по имени Ветрослав, сын северного ветра, увидел Зорену на лесной поляне. Она стояла среди первых проталин и касалась пальцами земли, и там, где проходили ее руки, распускались цветы. Ветрослав влюбился — без памяти, без надежды, без права на ответ.

— Он знал, что Зорена не может остаться. Ее время — весна, его — зима. Они были из очень разных миров. Но он не мог уйти. Каждый день он приходил на поляну и смотрел, как она творит чудеса. А потом — уходил, чтобы не растаять рядом с ней.

— Зорена заметила его. Она видела, как он смотрит на нее, как тает его холодный взгляд. И однажды она спросила:

— Почему ты приходишь?

— Чтобы помнить, как пахнет весна, — ответил он. — Чтобы не забыть, что тепло существует.

— А что, если весна останется с тобой навсегда? — спросила Зорена.

Он покачал головой.

— Нельзя. Ты — дочь солнца, а я — сын ветра. Наши миры не пересекаются.

— А если попробовать?

Март сделал паузу, и я замерла, боясь пропустить хоть слово.

— Зорена протянула руку и коснулась его плеча. Там, где ее пальцы встретились с холодной тканью его плаща, из-под земли пробились маленькие лиловые цветы. Крокусы, не боявшиеся ни снега, ни ветра. Они распустились прямо на границе весны и зимы.

— Это наша память, — сказала Зорена. — Они будут расти там, где мы встречаемся. Даже когда я уйду, даже когда ты замерзнешь. Они будут помнить.

— Ветрослав хотел обнять ее, но не решился. Он знал: если он коснется ее — она не сможет уйти. А она должна уйти. Без ее весны земля никогда не проснется.

Так они и стояли — на краю. Он — в своем холоде, она — в своем тепле. А между ними цвели крокусы.

Март замолчал.

— А что потом? — спросила я.

— Потом пришло лето. Зорена ушла, а Ветрослав остался один. Но каждую весну, когда тает снег, первыми распускаются крокусы, которые помнят ту встречу и надеются, что однажды он все-таки ее обнимет.

— А он?

— Он ждет, — Март посмотрел на меня. — Некоторые вещи стоят того, чтобы ждать.

Я даже не заметила, как моя рука легла на его ладонь, отчего он замер и улыбнулся, а его глаза будто стали ярче.

Я удивилась сама себе. Еще полгода назад я бы больше переживала, что что-то делаю не так, но не сейчас. Сейчас я другая. Более смелая, более решительная. Я становлюсь лучшей версией себя.

Мы стояли так посреди зала, среди цветов, и я чувствовала, как его ладонь постепенно согревается. Или это моя рука остывала — чтобы стать ближе?

— Вера, — сказал он.

— А?

— Спасибо. За то, что не боишься.

Я ничего не ответила. Просто сжала его руку чуть крепче. Его пальцы чуть заметно дрожали, хотя голос оставался спокойным.

Март. Часть 2

Мы остановились у стенда с нарциссами. Желтые, белые, с оранжевыми серединками — они тянулись к свету, будто маленькие солнца.

Март взял в руки один цветок, осторожно, как хрупкую мечту.

— Этот — для новых начинаний, — сказал он, протягивая его мне. — Возьми. Пусть напоминает, что весна уже здесь.

— А если вдруг я не хочу новых начинаний? — спросила я, принимая цветок.

— Тогда пусть будет просто красиво, — он улыбнулся. — Иногда красота не требует смысла.

Я поднесла нарцисс к лицу. Он пах горьковато-сладко, как первая трава после таяния снега.

— Хотя… Знаешь, я хотела бы стать писателем.

— О, это здорово. Я тоже бы хотел, но некогда. А так, если бы я был человеком, я бы писал, наверное, стихи. А ты что хотела бы писать?

— Любовные романы. Может, не только их. Я пока что пишу маленькие истории про любовь, но никуда не выкладываю. Могу показать, одну я записала в блокнот.

— Ага, давай.

Я достала блокнот с историей и протянула Марту. Он быстро прочитал и сказал:

— Очень интересная история вышла. Ты точно не хочешь ее выкладывать в Сеть?

— Пока нет. — Я смущенно улыбнулась. — Но подумаю. Я просто еще не уверена, что хорошо пишу.

— Подумай. А то если долго не будешь ничего выкладывать, то уверенности и не прибавится. Все же с чего-то начинали. Я встречал писателей, которые не любили свои первые книги. Но если людям нравится, то ничего страшного в этом нет, правда же?

— Ну… да, наверное.

Мы сели за маленький столик в уголке кафе при выставке. Март заказал два стакана лимонада с лавандой — прозрачного, чуть сладкого, с легкой цветочной горчинкой.

— Тебе нравится? — спросил он, пригубив свой.

— Очень, — я сделала глоток. — Напоминает весну. А ты пьешь чай? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Пью, когда хочу почувствовать себя человеком, — он сделал еще глоток.

— А в другие дни?

В его глазах мелькнула тень.

— В другие дни я просто делаю свою работу. Приношу дожди, согреваю землю, слежу, чтобы цветы не замерзли. Людям не до меня.

— Мне есть дело, — тихо сказала я.

— Я знаю, — его голос потеплел. — Поэтому я здесь.

Я рассматривала его лицо. Чем-то он напоминал Сентября, только черты были немного мягче, а глаза — светлее, и не было веснушек. Я невольно вспомнила белку Милу, клубничное мороженое, пруд в дальней части парка, шутку про то, что белки приходят во сне…

— Ты знаешь, что цветы умеют разговаривать? — спросил Март, вырвав меня из воспоминаний.

— В смысле?

— Они чувствуют настроение. Помнят прикосновения. Даже радуются, когда их замечают. Сейчас они говорят: «Спасибо, что пришла. Мы тебя ждали».

— Ты шутишь?

— Вовсе нет, — он выпрямился и посмотрел на меня. — Послушай сама. Только осторожно. Не спугни.

Я замерла. Мне почудилось, что я слышу легкое шуршание, будто лепестки шевелятся у моего нарцисса.

— Он… может, поет? — неуверенно спросила я.

— Он дышит, — Март улыбнулся. — И радуется, что ты его заметила.

Мы помолчали.

— Я слышала, что кричать на цветы нельзя. Им тогда становится грустно, и они вянут, — вспомнила я.

— Да, это правда. Мне Май рассказывал, как один мальчик накричал на бархатцы, потому что они пугали его. Бедные бархатцы потом начали вянуть. Но Май помог им, а мальчику велел больше не обижать цветы. С тех пор этот мальчик всегда помогает маме ухаживать за растениями, как бы они ни выглядели.

Я, улыбнувшись, представила себе эту картину, представила, как к мальчику приходит Май — красивый парень с слегка взъерошенными темно-каштановыми волосами, одетый в зеленые штаны и легкую футболку с неброским цветочным принтом, и говорит: «Не надо цветы обижать, мальчик. Они ничего плохого тебе не сделали. Извинись перед ними».

— Как можно бояться бархаток? Они же милые, — сказала я.

— Ну вот так. — Март пожал плечами. — Я встречал много людей, которые боятся каких-нибудь цветов.

Мы немного помолчали, наблюдая за прохожими, которые подходили то к одному, то к другому стенду.

— А как ты думаешь, что важнее: любить или быть любимой? — спросил Март, глядя на меня.

— И то, и другое, — ответила я после паузы. — Любовь, наверное, штука двусторонняя. Как инь-ян, наверное… хотя… возможно, любовь скорее, как объемная фигура с множеством граней. Она складывается из разных мелочей: заботы, улыбок, объятий, поцелуев, подарков без повода, даже порой из споров. Потому что не бывает отношений без некоторых разногласий.

— Верно. Но любовь еще похожа на мелодию, у которой может быть самое разное звучание.

Вдруг у Марта материализовалась в руках небольшая гитара, украшенная узором в виде крокусов. Он провел пальцами по струнам, и гитара заговорила. Тихая, светлая мелодия потекла между нами — негромкая, как первый весенний ручей. В ней не было слов, но я слышала: таяние снега, робкие почки на деревьях, обещание, которое вот-вот сбудется.

Я закрыла глаза. В груди стало тепло.

— Это я, — сказал он, когда последний аккорд замер в воздухе. — Мой голос. Твой весенний сон.

— Красиво, — прошептала я.

— Это ты красивая, — гитара в его руках постепенно исчезла, испустив облачко серебристого тумана. — Мелодия просто отражает тебя.

Я подождала секунду, но он не продолжил.

— Сыграй еще что-нибудь, — попросила я.

— Зачем? — он поднял бровь, но в глазах уже плясали искры.

— Хочу послушать. Весну, тебя. Все сразу, — я улыбнулась.

Он покачал головой, будто сдаваясь.

— Ты невыносима, знаешь?

— Знаю, — я почувствовала, как щеки заливает румянец. — Но ты же не откажешь?

Март вздохнул, прижал гитару к груди и снова коснулся струн. На этот раз мелодия была более романтичной. Похожей на то, как бьется сердце, когда ждешь чуда.

— А это? — спросила я.

— Это я, когда вижу тебя, — ответил он, не поднимая глаз. — Растерянный, счастливый. Немного глупый.

— Ты не глупый.

— Глупый, — он улыбнулся. — Потому что знаю: ты выберешь не меня. А я все равно пришел. Играю, смотрю, жду.

— А если выберу?

Струны замерли.

— Тогда эта мелодия станет нашей, — он поднял голову. — И я буду играть ее для тебя каждую весну.

— Обещаешь?

— Обещаю, — он убрал гитару. — Но сначала — дождись весны. Настоящей. Той, которая останется с тобой навсегда.

— А если она уже пришла? — спросила я тихо.

Март не ответил. Только взял меня за руку и повел дальше, между рядов цветов.

— Пойдем, — сказал он. — Покажу тебе еще кое-что.

Мы вышли из кафе, и я неожиданно для себя достала телефон. Март стоял у витрины с гиацинтами — синими, густыми, похожими на маленькие колокольчики. Свет падал на его профиль, делая черты почти нереальными.

Я навела камеру.

— Улыбнись, — попросила я.

— Зачем? — он обернулся.

— Чтобы запомнить этот день.

Он не улыбнулся. Но его глаза стали мягче — теплые, чуть удивленные, будто он не ожидал, что кто-то захочет его запомнить.

Я нажала кнопку. На экране застыл Март — серьезный, но почти радостный.

— А покажи, что получилось, — сказал он.

Увидев себя, он улыбнулся и задержал дыхание. Он долго смотрел на экран, будто видел себя впервые.

— Меня еще никто не фотографировал… Ты — первая, кто это сделал.

— Жаль. Как же так — такого красивого человека и ни разу не сфотографировать? Девушки, должно быть, слепы, раз не замечают тебя.

Март вдруг приобнял меня. Уверенно, так, что я даже удивилась. С виду он казался скромным, даже слегка стеснительным, а тут вдруг такое.

Он привел меня в самый дальний угол выставки, где почти не было посетителей. Здесь царил полумрак, и воздух пах иначе — свежо, как после дождя.

На длинном стеллаже стояли горшки с цветами. Ромашки, подснежники, ночные фиалки — они были подписаны и расставлены не по красоте, а по… времени?

— Это ромашки, — он провел пальцем по белым лепесткам. — Они просыпаются утром. Радуются солнцу. Живут недолго, но ярко.

— А это? — я кивнула на скромные лиловые бутоны.

— Ночные фиалки, — его голос стал тише. — Их час — после заката. Они не любят света. Распускаются, когда все уже спят.

Мы пошли дальше. Март останавливался у каждого горшка, будто здоровался со старыми друзьями. Здесь, среди цветов, даже голоса посетителей звучали приглушенно, как будто мы были в другом мире.

— Вот одуванчики, — он улыбнулся. — Они просыпаются с первыми лучами солнца и закрываются, когда наступает холод. Их время — утренняя свежесть.

Рядом с ними стояли небольшие лиловые колокольчики.

— Это первоцветы, — он наклонился к ним. — Они распускаются еще до того, как сойдет снег. Очень смелые. Как те, кто не боится первой любви.

Дальше виднелись нежно-розовые цветы, похожие на маленькие звездочки.

— Анемоны, — пояснил он. — Их лепестки закрываются перед дождем. Они чувствуют погоду. Предсказывают перемены.

Я перевела взгляд на яркие синие цветы в углу.

— Это цикорий. Он просыпается на рассвете и засыпает к полудню. Очень пунктуальный. Не то что я — я могу задержаться, если весна не спешит.

— А это? — я показала на крупные белые цветы, похожие на граммофоны.

— Вьюнки. Они распускаются под вечер. Их время — сумерки, когда день уже закончился, а ночь еще не наступила. Как мост между завтра и вчера.

— Как ты? — спросила я.

— Как мы, — он посмотрел на меня. — Мы с тобой еще не выбрали свое время. Но оно придет.

Мы вышли из оранжереи, когда солнце уже клонилось к закату. Март шел рядом, не касаясь меня, и этот шаг в тишине казался особенным — последним, почти прощальным.

— Мне пора, — сказал он, останавливаясь у входа в метро.

— Я знаю, — я сжала в руке стебель нарцисса. — Спасибо за сегодня. За цветы, за музыку, за легенду.

— Не за что, — он посмотрел на меня, и в его глазах отразились вечерние огни.

Я ждала, что он уйдет. Но он не уходил. Вместо этого он протянул руку и накрыл мою ладонь, в которой был зажат цветок, своей.

— Можно, я сделаю так, чтобы он не завял? — спросил он тихо.

— Как?

Он ничего не объяснил. Просто провел большим пальцем по лепесткам, и я почувствовала легкое тепло. Совсем слабое — как весеннее солнце после долгой зимы.

— Теперь он будет помнить этот день, — сказал Март. — И меня. Даже когда мое время закончится.

— Ты уйдешь?

— Уйду, — он убрал руку. — Но я оставлю тебе частичку себя. В этом цветке. В мелодии, которую ты запомнила. В обещании, что весна всегда возвращается.

— А ты? Ты вернешься?

— Когда сходишь на все свидания, — он улыбнулся. — Если захочешь.

Он шагнул назад, кивнул и растворился в толпе. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за дверью метро. И только тогда разжала ладонь, чтобы посмотреть на цветок. Он больше не был холодным — в нем чувствовалось что-то живое, будто маленькое сердце билось внутри стебля.

***

Дома я поставила цветок в прозрачную вазу — простую, стеклянную, ту, что когда-то купила на распродаже. Налила воды, поправила стебель. Комната наполнилась горьковато-сладким запахом весны.

А когда начало темнеть, я заметила свечение.

Сначала я подумала, что это блики от уличных фонарей. Но нет — свет был мягким, золотистым, он исходил от самого цветка. Лепестки переливались, как маленькие солнечные зайчики, и в комнате стало чуть теплее.

— Март, — прошептала я.

Цветок чуть качнулся, будто отвечая.

Я подошла к шкатулке, открыла ее и пересчитала подарки: янтарный лист, рубиновый лист, перо синицы, стеклянная снежинка, звезда, ледяное сердце. А теперь — заколдованный нарцисс, который никогда не завянет.

— Вы все — частичка меня, — прошептала я.

Шкатулка тихо засветилась в ответ.

В блокноте я написала:

«Март.»

Я подумала и написала:

— Мягкий, терпеливый, умеет ждать

— Темно-русые волосы, чуть вьющиеся на концах, бледно-зеленые с серым оттенком глаза. Одет в простой бежевый свитер и темные брюки

— Талантливо играет на гитаре, под его мелодии будто расцветаешь

— Рассказал красивую легенду про крокусы

— Подарил желтый нарцисс, который никогда не завянет

— Любит цветы, и они любят его. Рассказал, что цветы умеют чувствовать

— Показал оранжерею, в которой цветы распускаются в разное время

Блокнот захлопнулся, а я откинулась на спинку стула. Подумав, я еще дописала:

«Я сама взяла его за руку, и, кажется, он немного смутился, а я — нисколько. Сама себе удивилась — какой я стала смелой.»

Чуть позже я позвонила Кате.

— Привет, Катя.

— Привет, Вера. Ну, как твои дела? Неужели сходила на свидание, а мне ничего не сказала?

— Да, я решила, что пусть это будет сюрпризом для тебя.

— Ну рассказывай, какое письмо было?

— Конверт был цветным — нежно-зеленым, а в уголке Март нарисовал розовый тюльпан. А бумага еще пахла цветами.

— Прикольно! А куда вы ходили, какое платье выбрала?

— Я захотела пойти в бежевом платье, а ходили мы на выставку цветов в центре города. Там было очень много цветов, будто целая цветочная страна. Он подарил мне желтый нарцисс. Сказал, что он для новых начинаний. А потом заколдовал его, чтобы он никогда не вял.

— Ого! — Катя присвистнула. — Вот это подарок!

— Он еще рассказывал легенду о крокусах. О том, как они выросли на границе весны и зимы. О парне, который был холодным, и девушке, которая дарила тепло. Очень красивая история.

— А что еще?

— Мы посидели в кафе. Он заказал вкусный лимонад с лавандой. Он говорил, что цветы умеют чувствовать. Что они радуются, когда их замечают. Рассказал историю про Май и одного странного мальчика, который боялся бархатцев. Не знаю, возможно, у него было что-то вроде трипофобии. Этот мальчик кричал на бархатцы, и те стали вянуть, а потом пришел Май и настрого запретил ему это делать. С тех пор мальчик всегда помогает маме ухаживать за цветами.

— Да уж, странная история… А что еще?

— А еще он сыграл мне на гитаре парочку весенних мелодий. Я просила еще, и он не отказывал. Глаза у него такие теплые, когда он играет. Когда мы вышли из кафе, я даже сфотографировала его — как-то само получилось. Он сказал, что его никто еще не фотографировал до этого никогда. Я сказала, что девушки слепы, раз не замечают его красоты, а он вдруг приобнял меня.

— Ну, я бы тоже обняла парня, если бы он мне такое сказал! — засмеялась Катя. — Так что все вполне естественно.

— А еще он показывал мне оранжерею, где цветы распускаются в разное время суток. Ромашки — утром, ночные фиалки — после заката. Еще там были одуванчики, которые просыпаются на рассвете и закрываются на холоде, анемоны, которые предсказывают перемены, цикорий, который просыпается на рассвете и засыпает к полудню, вьюнки, которые распускаются под вечер, похожие на мост между завтра и вчера… Он сказал, что мы с ним еще не выбрали свое время, но оно придет обязательно.

— Ого. Это же очень романтично! А как в целом он тебе? Нравится?

— Да, нравится, — честно ответила я. — Возможно, я выберу его. По крайней мере, он мне нравится больше, чем все зимние месяцы. Может, даже больше, чем, например, Сентябрь, но я не уверена.

— Вот это поворот, — Катя вздохнула. — Ладно, отдыхай. Храню твои тайны.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Ты — мой самый верный слушатель.

— Ага, — усмехнулась подруга.

Мы еще немного обсудили последние просмотренные фильмы и прочитанные книги, а потом попрощались. Я положила телефон и посмотрела на нарцисс. Он все еще светился. И мне почему-то казалось, что Март тоже сейчас смотрит на небо и думает обо мне.

***

Ночью я проснулась от того, что в комнате было очень светло. Я приподнялась на локте и посмотрела на подоконник. Нарцисс стал светиться еще ярче. Мягкое, золотистое сияние исходило от каждого лепестка, переливалось на изгибах стебля, отражалось в стеклянной вазе.

Я встала, босиком прошлепала к окну и осторожно коснулась лепестка. Он был теплым. Совсем как рука Марта, когда он касался моей ладони.

Я села на подоконник, поджав ноги, и смотрела, как он мерцает. Внутри нарцисса, в самой глубине, кружились крошечные золотистые искры — как те, что бывают в весеннем утре, когда солнце только-только встает.

— Спасибо тебе, Март, — прошептала я.

Свет стал медленно затухать, будто цветок засыпал вместе со мной. Но он не погас совсем — осталось тусклое свечение, похожее на лунную дорожку на воде.

— Ты тут самый теплый, — прошептала я. — Как и он.

Шкатулка чуть заметно засветилась, и я на миг прикрыла крышку, оставив щель — чтобы свет пробивался наружу.

А потом легла и уставилась в потолок. За окном уже занимался рассвет — серый, холодный, но где-то там, за тучами, уже чувствовалось дыхание Апреля.

Апрель. Часть 1

Я сидела на лекции по зарубежной литературе и пыталась не уснуть. Преподавательница монотонно пересказывала биографию какого-то французского поэта, которого я все равно не запомнила. За окном весна уже была в полном разгаре — солнце светило ярко, воробьи о чем-то спорили на карнизе, и даже сквозь мутное стекло было видно, как набухают почки на деревьях.

— К следующему семинару прочитать вторую главу, — донеслось до меня, словно сквозь вату.

Я вздохнула, потянулась за рюкзаком и расстегнула молнию, чтобы достать тетрадь, и замерла. На конспектах лежал конверт. Нежно-сиреневый, с нарисованной веточкой яблони в уголке. Бумага была плотной, приятной на ощупь, и от нее пахло цветами — не так, как от мартовской записки, а мягче, слаще.

Как он здесь оказался? Я точно не клала его туда утром. Я вообще не брала с собой никаких конвертов. В аудитории пахло пылью и скукой, но запах цветов перебивал все.

Я огляделась. Соседка справа уткнулась в телефон, слева — конспектировала с каменным лицом. Никто не смотрел в мою сторону. Я осторожно открыла конверт и достала листок. Почерк был аккуратным, с легкими завитушками, но не вычурным. Чернила были нежно-розовыми.

«Вера, привет! Я — Апрель. Сегодня в четыре часа я буду ждать тебя на крыше. Обещаю, будет тепло. P.S. Не бойся опоздать. Я подожду».

Внизу был приписан адрес. Я перечитала записку дважды. Сердце забилось быстрее.

— Четыре часа, — прошептала я. — У меня же еще семинар до трех, а потом…

А потом — ничего. Я была свободна. Но успею ли доехать?

Я посмотрела на часы. Было половина первого. Два с половиной часа на занятия, потом дорога. Вроде должно хватить. Выглядела я… вроде подходяще — сиреневое платье, которое я как раз хотела оставить до весны. В ушах — нежно-зеленые серьги в виде листочков.

— Вера, вы слушаете? — голос преподавательницы вернул меня в реальность.

— Да, — быстро сказала я, делая вид, что что-то записываю.

На самом деле я рисовала на полях тетради маленький цветок. И улыбалась.

— Куда ты собралась? — шепнула соседка.

— На свидание, — так же шепотом ответила я.

Она удивленно подняла бровь, но не стала расспрашивать — может, поняла, что это что-то важное.

Я вдруг подумала: а вдруг Апрель окажется еще лучше, чем Март?

***

Адрес оказался недалеко от центра — старый дом с башенкой и узкими окнами. Я поднялась на лифте на последний этаж, потом — по лестнице, и наконец толкнула железную дверь.

В лицо ударил ветер — не холодный, не мартовский, а уже почти апрельский: влажный, свежий, с запахом талой земли, первых почек и еще чего-то сладкого — может, первые цветы где-то уже распустились.

— Привет, — услышала я.

Апрель стоял у парапета, прислонившись к нему плечом. Он был выше Марта, стройным, в светло-сером пальто и ярком шарфе цвета молодой листвы. Волосы — золотистые, глаза — зелено-голубые, как будто небо и трава одновременно.

— Ты пришла, — он улыбнулся. Его голос напоминал первую грозу — гулкий, с раскатами, но не пугающий — скорее, бодрящий. — Я боялся, что ты испугаешься высоты.

— Немного, — призналась я, подходя ближе. — Но не настолько, чтобы не прийти.

— Это правильно, — он кивнул на город, расстилающийся внизу. — Смотри, как красиво.

Я посмотрела. Дома казались игрушечными, машины — маленькими разноцветными жучками, а люди — точками или муравьями, которые куда-то спешили. Вдали блеснула река, по которой еще плыли льдины. Над крышами висело низкое весеннее небо — серое, но с просветами, где уже угадывалось солнце. Я почувствовала легкое головокружение — но не от страха, а от красоты.

— Ты часто сюда приходишь? — спросила я.

— В свое время — каждый день, — он засунул руки в карманы пальто. — Отсюда видно, как просыпается город. Сначала тает снег на крышах, потом появляются лужи, потом — первые лужицы, отражающие небо. Это как смотреть на время, только сверху.

— А внизу не видно?

— Внизу — сплошная суета. А здесь можно увидеть абсолютно все, — он повернулся ко мне. — Ты не суетливая, Вера. Ты тоже смотришь на мир сверху. Наверное, поэтому мы встретились.

— И поэтому ты пригласил меня сюда?

— Я хотел показать тебе, что весна — это не только солнце и тепло, — он указал на крышу соседнего дома. — Вон там, видишь? Снег почти растаял. Осталась только грязь. Но если присмотреться — в той грязи уже пробивается трава.

Я прищурилась. Действительно, на сером фоне виднелись крошечные зеленые точки.

— Апрель, — сказала я. — Ты учишь меня замечать мелочи.

— Это ты уже умеешь, — он улыбнулся. — Я просто напоминаю.

Ветер стих, и наступила тишина. Только снизу доносился приглушенный шум города, но здесь, наверху, казалось, что время остановилось.

— А ты мечтал стать месяцем? — спросила я, глядя на облака.

Апрель рассмеялся — звонко, по-мальчишески, и в этом смехе не было ни капли горечи.

— Нет, — он покачал головой. — Я мечтал быть ветром. Летать над полями, шуметь в проводах, шевелить волосы прохожим и никогда не останавливаться.

— И что случилось?

— Стал Апрелем, — он пожал плечами. — Но знаешь, и то, и другое — о свободе. Ветер не знает границ. Апрель — знает, но иногда их нарушает. Как сегодня, когда я позвал тебя на крышу.

— А ты не жалеешь?

— Нет, — он посмотрел на меня. — Если бы я стал ветром, мы бы не встретились. А так… я здесь, и ты здесь. Разве это не сбывшаяся мечта?

— Моя — возможно, — тихо сказала я. — А твоя?

— Моя — сейчас, — он улыбнулся. — Каждую весну я мечтаю, что кто-то заметит меня не как «апрель», а как… ну, как просто меня. И в этом году заметила ты. А кем ты мечтала стать в детстве?

— Ветеринаром. Но увы, не сложилось. Я оказалась слишком нервной, беспокойной. Но все же иногда подкармливаю бездомных животных.

— О, это здорово. Ты очень добрая. А скучаешь без любимой профессии?

— Иногда, — я вздохнула. — Но сейчас реже. С вами, месяцами, скучать некогда.

— Это комплимент?

— Это факт, — я улыбнулась.

Он замолчал, глядя на город. А потом сказал тихо:

— Знаешь, Вера, я верю, что мечты сбываются. Не всегда так, как мы хотим, но сбываются. Ты, например, мечтала о любви, и мы пришли. Все двенадцать. Разве это не чудо?

— Да, чудо, — кивнула я.

— Тогда не бойся выбирать, — он повернулся ко мне. — Мечты потому и мечты, что в них нет страха.

— А я разве боюсь выбирать?

— Немного. Не так, как еще полгода назад, но все-таки боишься. Может, ты выберешь Марта, может, Сентября, а может, меня… Но кого бы ты ни выбрала, ты будешь счастлива, я точно знаю.

Мы немного помолчали. Волосы Апреля красиво развевались от ветра. Где-то недалеко кто-то шумно завел мотоцикл. Я поймала себя на мысли, что смотрю на его профиль, и не могу отвести взгляд.

— А ты мечтал когда-нибудь стать человеком и прожить обычную человеческую жизнь? — спросила я.

— Ну, иногда задумывался над этим, но так, чтобы прямо мечтал — мне кажется, нет. Люди живут слишком уж мало, — Апрель слегка нахмурился. — А я бы хотел изучить этот мир вдоль и поперек. Увидеть, какой прогресс ждет человечество в следующих веках, может, попутешествовать с людьми в космос.

— А если ты полетишь в космос, то что будет с Землей?

— Хороший вопрос. Посмотрим, может, какой-нибудь ученый поможет мне создать такую магию, благодаря которой я смогу покидать Землю и управлять погодой здесь. Кто знает, кто знает.

Мы стояли у парапета, глядя на город. Ветер снова поднялся — не сильный, скорее ласковый, но с ним прилетели редкие капли дождя.

— Начинается, — сказала я, поднимая воротник пальто.

— Не бойся, — Апрель улыбнулся. — Я просто люблю иногда напомнить, что весна бывает очень разной.

Мы укрылись вместе под козырьком.

— Говорят, твое время обманчиво, — заметила я.

— Да, говорят, — он не спорил. — Но разве сама жизнь не обманчива? Сегодня ты грустишь, завтра — смеешься, а послезавтра кому-нибудь завидуешь. Это не плохо и не хорошо. Это — жизнь как она есть.

— А ты не устал от того, что тебя считают непредсказуемым?

— Да, — он задумался. — Но я не могу быть другим. Я все-таки середина весны, середина переходного времени.

— И как ты с этим живешь?

— Принимаю как данность, — он пожал плечами, на одно из которых села какая-то птичка, похожая на скворца. — Как принимают дождь, когда уже вымок. Не борешься, не прячешься. Просто… стоишь. И ждешь, когда выглянет солнце.

Я посмотрела на его профиль. Он не казался растерянным. Скорее — спокойным.

— Ты не пытаешься казаться тем, кем не являешься, — сказала я.

— А смысл? — он повернулся ко мне. — Если сегодня я буду солнечным, а завтра — хмурым, ты все равно увидишь разницу. Лучше быть честным, даже если эта честность непостоянна.

— Ты еще поэтому привел меня на крышу? Чтобы показать, что непостоянство — это не страшно?

— Чтобы показать, что непостоянство — это красиво, — он указал на небо. — Смотри, облака бегут. Солнце то прячется, то выходит. Ветер дует то с севера, то с юга. И все это — я. Живой, настоящий, не притворный.

Я подняла голову. Облака действительно бежали быстро, и в просветах между ними блестело солнце. Пахло озоном и мокрым асфальтом.

— А ты не боишься, что люди тебя не понимают?

— Не боюсь, — он покачал головой. — Те, кто хотят понять — поймут. А те, кто не хочет… что ж, это их выбор. Не буду их переубеждать.

Капли дождя стали крупнее, но мы не спешили уходить.

— Знаешь, Вера, — сказал он, — непостоянство — это не недостаток. Это способность меняться. Потому что, если этого не делать — замерзнешь или протухнешь.

— Но некоторые меняются не в лучшую сторону…

— Такое тоже бывает, да. Но я имел в виду становиться лучшей версией себя. Ну или альтернативной версией себя.

— А если меняться слишком быстро?

— Тогда успеешь увидеть больше, — он взял меня за руку. — И однажды понять, что счастье именно в том, чтобы быть разным, быть живым. Без перемен жизнь слишком статична и скучна. Ты же не делаешь все время одну и ту же прическу, не ходишь в одно и то же кафе. Быть разным — значит всегда пробовать что-нибудь новенькое.

Дождь пошел сильнее.

— Ты странный, — сказала я.

— Ну я же Апрель, — он звонко рассмеялся. — Имею право.

Мы стояли под дождем на крыше, и мне казалось, что вместе с каплями смывается все лишнее. Остается только он, я и этот момент.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он сжал мою руку. — Спасибо, что не боишься моего непостоянства.

Мы стояли на крыше, глядя на город, и я чувствовала, как картина о месяцах в голове все больше упорядочивается. Я уже знала, что не выберу ни один из зимних месяцев. С Мартом было уютно и спокойно. С Апрелем — весело и немного опасно. Но мне это нравилось.

— Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе еще кое-что.

— Куда?

— Вниз, — он улыбнулся. — Посмотреть на весну с земли.

Когда мы спускались, дождь уже закончился, но воздух оставался влажным, и лужи на асфальте отражали серое небо.

— Куда теперь? — спросила я, когда мы вышли на улицу.

— На вокзал, — ответил Апрель, и это прозвучало так буднично, будто он приглашал меня в кино.

— На вокзал? — переспросила я.

— Там красиво, — он взял меня за руку. — И интересно. Обещаю, ты не пожалеешь.

Апрель. Часть 2

Мы доехали на метро до вокзала и вышли к зданию из красного кирпича с большими арочными окнами. Внутри было шумно — объявляли посадку, люди спешили с чемоданами, где-то плакал ребенок. В воздухе пахло кофе из автомата и почему-то пирожками. Но Апрель повел меня не в зал ожидания, а на платформу.

— Смотри, — он кивнул на рельсы. — Поезда приходят и уходят. Кто-то встречает, кто-то провожает. А я люблю просто смотреть на движение, — он засунул руки в карманы пальто. — В мое время все куда-то едут. На дачи, в командировки, к родным. Мир постепенно просыпается, все начинает оживать, расцветать. Люблю, когда вокруг много людей. Жаль только, что далеко не все хотят со мной поговорить, люди довольно часто куда-то торопятся.

Прямо перед нами остановилась электричка. Двери открылись, и из вагона высыпали люди — уставшие, радостные, задумчивые. Кто-то обнимался на перроне, кто-то торопился к выходу, а кто-то смотрел так, будто никогда не видел этого города.

— А ты любишь путешествовать? — спросил Апрель.

— Да, люблю. Иногда езжу к бабушке в другой город. Мечтаю побывать за границей, но пока как-то не складывается.

— А где хочешь жить? Март рассказывал, что ты хотела бы жить в деревне или пригороде, вырастить там целое цветочное королевство.

— Да. За городом воздух всегда свежий, машин меньше, более тихо, спокойно, умиротворенно. Надеюсь, однажды я смогу поселиться где-нибудь в другом месте. Лучше, наверное, все-таки в деревне, чем в пригороде.

— О, в деревне всегда хорошо. Я люблю заглядывать в деревни. Там все как-то более по-домашнему, что ли. Люди больше улыбаются, больше ходят друг к другу в гости, видятся чаще, животных как будто больше, и всюду сады с цветами и ягодами. В общем, там здорово, — Апрель мечтательно посмотрел вдаль.

— Но зимой там, правда, не очень удобно находиться. Может, зимой я буду приезжать тогда обратно в город, — я посмотрела на пролетающий в небе самолет.

— Ха, ну да, — усмехнулся он. — Зимой, особенно если туалета в домике нет, это такое себе.

Мы стояли на платформе, и я смотрела на прибывающие и уходящие составы.

— Жизнь как вокзал, — сказала я задумчиво. — Кто-то уходит, кто-то приходит. Важно не бояться отпустить. Но с другой стороны, некоторых людей не хочется отпускать никогда.

— Да, есть такое, — вздохнул Апрель. — Но нужно уметь отпускать, иначе жить будет тяжело. Людей очень много, и почти всегда можно найти кого-то похожего на того, кто ушел. Если речь, конечно, идет не о родных.

— А та девушка… Октябрь рассказывал, что ты любил ее. Вы больше не вместе?

— Да, любил. Она бросила меня не так давно, лет десять назад. Но я выбрал тебя не потому, что ты похожа на нее. Ты довольно сильно от нее отличаешься.

Мимо прошел поезд дальнего следования — длинный, зеленый, с запотевшими стеклами. Я проводила его глазами.

— Просто ты — это ты. Понимаешь? — он улыбнулся и взял меня за руку.

Его ладонь была теплой, теплее, чем у Марта. От его взгляда у меня внутри будто зажглось миниатюрное солнце. Мне хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Он так просто выражает свои мысли, и при этом так понятно. Может, все дело было в глазах цвета неба, проглядывающего сквозь молодые листья, может, в какой-то особой магии месяцев, а может, во всем этом сразу.

Все месяцы — такая загадка.

Он взял меня за руку и повел к выходу.

— Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе еще кое-что. Место, где никто не спешит.

Место, где никто не спешит? Может, это библиотека? Или старый парк?

Покинув вокзал, мы свернули в узкий переулок, который я раньше не замечала. Дома здесь были невысокими, с черепичными крышами, и из-за заборов свисали ветки цветущих яблонь. Приятно пахло сыростью и цветами. Где-то пахло мокрой корой и чем-то сладким — может, распустившейся черемухой.

— Смотри, — Апрель остановился у одного из деревьев.

Ветки были усыпаны бело-розовыми бутонами. Некоторые уже распустились, и лепестки, кружась, падали на мокрый асфальт. Другие еще только набухали, готовясь раскрыться.

— Это мое любимое дерево, — сказал он. — Оно цветет первым, даже когда еще холодно. Оно не ждет, когда станет достаточно тепло.

— Оно смелое, — заметила я.

— Или просто не боится ошибиться, — он улыбнулся. — Как ты. Когда пошла на свидание с Сентябрем, ты ведь боялась?

— Очень, — призналась я.

— Но все равно пошла. И теперь ты здесь. Стоило?

— Стоило, — я посмотрела на лепестки, которые падали на мое пальто.

Мы пошли дальше по улочке. Тишину нарушали лишь наши шаги, редкое чириканье воробьев и легкий ветер, который качал ветки. Редкие прохожие шли по своим делам, лица у них были задумчивые, но счастливые. На детской площадке играло несколько детей. Недалеко на лавочке сидели парень и девушка, что-то рассказывали друг другу и смеялись. У меня было ощущение, что мы будто попали в параллельную реальность, в которой всегда так умиротворенно, в которой хочется остаться надолго, чтобы вдыхать цветочный аромат и слушать, как поют птицы.

— Я часто здесь бываю. Тут уютно, — сказал Апрель. — И романтично. Сюда часто приходят влюбленные парочки. Смотрю на них и удивляюсь, как люди умудряются быть такими счастливыми несмотря на то, что живут так мало. Да и не только люди. Животные часто живут еще меньше, а получают столько хороших эмоций от жизни, — он кивнул на двух котиков, идущих вместе. Один из них, был, видимо, кошкой — шубка у него была трехцветной.

Он немного помолчал и добавил:

— Ты спрашивала, хотел ли я быть человеком. Задам тебе противоположный вопрос: а ты никогда не хотела стать бессмертной?

— Наверное, нет. Стать бессмертной — это значит, что придется увидеть конец света, конец всех надежд. Ученые считают, что он рано или поздно настанет. Это либо смерть Солнца, либо что-нибудь еще, связанное с космосом.

— А может, его и не будет. Ученые зачастую не учитывают существование различной магии, например, той, которая есть у нас, месяцев.

— Но Солнцем вы же не можете управлять?

— Не можем. Но у Солнца тоже есть свои хранители. Думаю, они не позволят ему потухнуть.

Я удивилась. Никогда не слышала, чтобы у Солнца были хранители.

— Знаю, тебе слышать это в новинку, но это чистая правда. Так что за конец света не переживай. Мы обязательно что-нибудь придумаем, — Апрель улыбнулся, и на его румяных щеках появились ямочки.

Я посмотрела на него. Он чем-то напоминал Февраль, только волосы и глаза другого цвета, а еще он менее дурашливый. На мгновение мне показалось, что в его глазах промелькнула серебряная искра. Он взял меня за руку, притянул к себе. Наши лица оказались совсем рядом друг с другом, я чувствовала его дыхание и исходивший от него аромат цветов, новой зелени. Я ждала. Сердце билось так сильно, что, казалось, он мог его услышать. Но он отстранился. И я не знала — обижаться мне или благодарить.

Мы прошли еще немного, и за поворотом открылась маленькая квадратная площадь. В центре стояла старая беседка из темного дерева, увитая густым плющом. Внутри была скамейка, украшенная резным орнаментом в виде цветов. Солнце уже клонилось к закату, и тени от плюща падали на скамейку причудливыми узорами.

— Зайдем? — предложил Апрель.

Я кивнула. Мы сели рядом.

— Здесь хорошо, — сказала я, оглядываясь. Беседка пахла сыростью и почему-то медом.

— Да, — он посмотрел на небо, видимое сквозь деревянные перекрытия. — Я люблю такие места. Где можно не спешить, не думать о будущем, не вспоминать прошлое. Просто быть с тобой.

Я почувствовала, как щеки заливает румянец.

— А ты часто так сидишь? — спросила я.

— Только в свое время, — он повернулся ко мне. — С теми, кто… умеет быть в моменте.

— Я умею.

— Поэтому мы здесь.

Мы молчали. Ветер качал ветки, и откуда-то доносилась капель. Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и боялась поднять глаза.

— Вера, — позвал он.

— А?

— Можно я тебя поцелую?

Я подняла голову. Он смотрел на меня без привычной весенней беззаботности.

— Ты не обязан спрашивать, — выдохнула я.

— Обязан, — он покачал головой. — Я хочу, чтобы ты была уверена. Чтобы не боялась.

Я не ответила. Просто качнулась вперед, и он встретил меня на полпути.

Его губы были прохладными, как апрельский ветер. Он целовал осторожно, медленно, будто пробовал на вкус это мгновение. Я закрыла глаза и почувствовала, как рука Апреля легла на мою щеку.

Когда он отстранился, в беседке было тихо. Даже ветер, кажется, замер.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что не боишься. За то, что ты есть.

— Это тебе спасибо, — ответила я. — Ты тот, кто учит меня не бояться.

Он взял мою руку и нежно сжал.

— Пойдем, — сказал он. — Мне пора. Но я оставлю тебе кое-что.

Он поднял с лавочки веточку яблони с едва раскрывшимися бутонами, пахнувшую горьковато-сладко, поцеловал ее и протянул мне.

— Это будет наша весна. Храни ее.

— Спасибо, — я сжала подарок в ладони.

Мы вышли из беседки, и город снова встретил нас шумом. Но внутри у меня было умиротворение. Апрель проводил меня до дома, а затем плавно исчез в сиреневых сумерках. Я некоторое время постояла у подъезда, думая о своем первом в жизни поцелуе. Я знала: этот момент я запомню навсегда.

***

Дома я первым делом поставила чуть светящуюся веточку яблони в маленькую стеклянную вазу — не ту, в которой стоял нарцисс Марта, а другую, с узорами в виде белочек. Налила воды, поправила ветки. Бутоны были еще плотными, но несколько уже начали розоветь.

— Ты будешь цвести? — спросила я шепотом.

Веточка не ответила. Но мне показалось, что ее листья чуть заметно вздрогнули.

Я подошла к шкатулке. Открыла крышку. Внутри уже лежали янтарный лист Сентября, рубиновый лист Октября, серое перо Ноября, стеклянная снежинка Декабря, звезда Января, ледяное сердце Февраля, а в другой вазе стоял желтый нарцисс Марта. Теперь к ним добавилась апрельская веточка.

Закрыла крышку, но не до конца — оставила щель, чтобы подарки видели свет.

Потом я села за стол, достала блокнот и открыла страницу, где уже были записи о предыдущих месяцах. Сверху вывела:

«Апрель».

Немного подумала и начала писать:

— Он не такой шумный, как Февраль, и не такой тихий, как Ноябрь. Его голос — как первая гроза — гулкий, с раскатами.

— Он выше Марта, стройный, в светло-сером пальто и ярком шарфе красивого зеленого цвета. Волосы — золотистые, глаза — зелено-голубые, как будто трава и небо встретились и слились воедино.

— Его ладони теплее, чем у Марта.

— Водил меня на крышу. Оттуда хорошо видно, как просыпается город.

— Мы смотрели на поезда на вокзале. Он сказал, что любит посещать деревни.

— На тихой улочке он показал мне свою любимую яблоню, которая цветет первой. Сказал, что она не боится ошибиться.

— Мы сидели в старой беседке на лавочке с резными цветами. Он спросил, можно ли меня поцеловать.

— И поцеловал. Осторожно, как будто я могла растаять.

— Подарил веточку яблони, которая пахнет весной.

Я перечитала записи и добавила в самом низу:

«Он научил меня не бояться перемен. И еще — что иногда стоит быть первой. Не ждать, а делать шаг».

Блокнот захлопнулся, и я откинулась на спинку стула. На часах было уже поздно, но спать пока не очень хотелось. После душа я взяла телефон и сама набрала Катю.

— Вера? — подруга удивилась. — Ты пропала на весь день! Я звонила, ты не брала. Что случилось?

— Ничего, — я улыбнулась в темноту. — Просто… у меня было свидание.

— С кем?! — Катя аж зашептала. — С очередным месяцем?

— С Апрелем. Он прислал сиреневый конверт, пахнущий цветами, с нарисованной веточкой яблони. Он пригласил меня на крышу. Говорил, что каждый день в свое время приходит на крышу, чтобы увидеть, как просыпается город.

— Ого. Да он романтик не меньше, чем Март. А что еще говорил, делал?

— Он позвал меня на крышу, потому что хотел мне показать, что непостоянство, то есть способность меняться в лучшую или нейтральную сторону, — это красиво. А если меняться быстро, то можно увидеть больше. Для него перемены — это и есть жизнь.

— Интересная у него философия. А куда еще ходили?

— Потом мы ходили на вокзал. Смотрели на поезда.

— На вокзал? — подруга рассмеялась. — Ну вы даете.

— Он любит, когда вокруг много людей. Ему нравится болтать с ними, но не все хотят.

— Да он общительный, похоже. А что еще?

— Он спрашивал, люблю ли я путешествовать. Я ответила, что да, что иногда езжу к бабушке, что мечтаю съездить за границу. Потом спросил, где я хотела бы жить. Я ответила, что в деревне. Он, как оказалось, любит деревни. Считает, там все более по-домашнему, люди более радостные, и животных с цветами больше.

— А кстати… Ты вроде говорила еще осенью, что в него влюбилась какая-то девушка?

— Да. Я и спросила, вместе они или уже нет. Он сказал, что она бросила его лет десять назад.

— А что потом?

— А потом нашли тихую улочку с цветущими деревьями. Сели в беседку… — я замолчала.

— И? Что «и»? Не тяни!

— Он поцеловал меня, — выдохнула я.

Тишина в трубке длилась секунду. Потом Катя выпалила:

— И как?

— Нежно, — я почувствовала, как щеки заливает румянец. — Он спросил разрешения. Представляешь?

— Серьезно? Месяц, который спрашивает, можно ли поцеловать?

— Серьезно. Он сказал: «Я хочу, чтобы ты была уверена».

— Вера… — Катя вздохнула. — Это, наверное, самый романтичный из всех.

— Не знаю, — я посмотрела на шкатулку, из которой пробивался слабый свет. — Но он точно научил меня не бояться перемен.

— Ты так и не сказала, нравится ли он тебе.

— Нравится, — честно ответила я. — Он веселый, общительный, верит в лучшее. Он даже верит, что конец света можно предотвратить. У него замечательная внешность. Но впереди как бы еще четыре свидания.

— Посмотрим, посмотрим, кого выберешь. Я ставлю на то, что ты выберешь Апрель.

— Ты угадала, что я выберу не зиму. Зима, по-моему, самое неромантичное время года.

— Ладно, романтик, — подруга усмехнулась. — Отдыхай. Завтра, надеюсь, вспомнишь позвонить.

— Обязательно, — я улыбнулась. — Спасибо, что слушаешь.

— Всегда. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я положила телефон, вдруг поняла, что улыбаюсь без причины, и подошла к вазам. И веточка, и нарцисс пахли весной, но как-то по-разному: у нарцисса был чуть более нежный аромат.

— Спасибо, Апрель, — прошептала я.

Погасила свет и закуталась в одеяло. Веточка в темноте уже не светилась, но я знала — она здесь. Живая. Как и мое чувство к нему.

Интересно, каким будет Май?

Май. Часть 1

Майские праздники я всегда проводила на даче. Маленький домик с зеленой крышей, старые яблони, веранда, где пахнет деревом и сушеными травами — это место казалось мне убежищем от городской суеты. В прошлом году я приезжала сюда грустной. В этом — почти счастливой.

Я приехала вечером, когда солнце уже садилось, и сразу заметила, как все изменилось. Яблони стояли в цвету — бело-розовые облака, от которых немного кружилась голова. Где-то в траве стрекотали кузнечики, и воздух был теплым, совсем не апрельским, а по-настоящему майским.

Я переночевала в маленькой комнате с окном в сад. Утром проснулась от того, что в окно светило солнце — не серое, не бледное, а яркое, золотистое. За окном щебетали птицы, и пахло так вкусно, что захотелось сразу выбежать босиком на траву.

Я надела нежно-зеленое платье — то самое, которое когда-то отложила как «слишком весеннее». Оно оказалось в самый раз. Легкое, струящееся, с длинными рукавами-фонариками. Волосы я оставила распущенными, но заколола заколками в виде белых цветов.

Выйдя на крыльцо, я замерла.

На деревянных перилах, придавленная маленьким камешком, лежала записка. Конверт был нежно-зеленым, почти сливался с травой, но я заметила его сразу. На уголке — сушеный цветок, бледно-розовый, похожий на маленькую звездочку. Бумага пахла медом и чем-то сладким, как майские луга.

Я осторожно открыла конверт. Почерк был плавным, округлым, но немного убористым — буквы теснились, будто автору не терпелось написать все и отправить.

Внутри было написано:

«Вера, доброе утро! Я — Май. Я знаю, что ты на даче. Я буду ждать тебя сегодня в старом саду, у самой большой яблони. В полдень. P.S. Яблоки еще не поспели, но цветы — уже да»

Я перечитала записку дважды. Сердце забилось быстрее. Что-то мне подсказывало, что эта встреча будет непохожей на все предыдущие.

— Ну что ж, Май, — прошептала я, глядя на цветущие деревья. — Посмотрим, какой ты.

Я сложила записку и спрятала в карман платья. До полудня оставалось часа два. Я успела позавтракать, выпить чаю с мятой и даже немного побродить по саду, разглядывая яблони.

А ровно в двенадцать я вышла на крыльцо и увидела его.

Май стоял под самой большой яблоней, прислонившись плечом к стволу, и смотрел на цветущие ветки. Он был одет в удобные зеленые штаны и светлую футболку с мелким цветочным принтом — казалось, он сам был частью этого сада, его продолжением. Волосы слегка взъерошенные, темно-каштановые, падали на лоб. А когда он повернулся, я увидела его глаза — светло-карие, с золотым оттенком, теплые, как майское солнце.

— Вера, — сказал он, и его голос прозвучал так ласково, что у меня перехватило дыхание. Он был похож на пение соловья — чистый, переливающийся, немного грустный, но такой живой, что хотелось слушать и слушать.

— Я… привет, — выдохнула я, чувствуя, как щеки заливает румянец.

Странно. Я так не робела ни перед Сентябрем, ни перед Октябрем, ни даже перед Апрелем. Но здесь, глядя в его золотистые глаза, я вдруг забыла, как дышать. Я боялась, что он услышит, как громко стучит мое сердце.

— Ты не бойся, — он шагнул ближе, и его голос стал еще мягче. — Я вообще самый добрый месяц. Ну, почти.

— Почти? — улыбнулась я, стараясь унять дрожь в коленях.

— Иногда я ревную, — он честно посмотрел на меня. — Но не сегодня. Сегодня я просто хочу побыть с тобой.

Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его. Пальцы у него были теплыми, мягкими, и пахло от него чем-то похожим на черемуху. Аромат вызвал у меня какие-то отголоски воспоминаний о далеком детстве, и мне стало уютнее. Где-то стучал дятел, и в траве возились невидимые зверьки.

— Пойдем, — сказал Май. — Я покажу тебе старый сад. Ты здесь еще не все видела.

— Откуда ты знаешь?

— Апрель рассказал, — он улыбнулся, и в его глазах зажглись искорки. — Мы с ним дружим. Он сказал, что ты любишь тишину и цветы.

— Люблю, — кивнула я.

— Тогда тебе здесь понравится, — он повел меня между яблонями.

Мы шли по мягкой траве, и лепестки падали на наши плечи. Где-то вдалеке пел соловей, и мне казалось, что это сам Май напевает — хотя он молчал.

— Ты всегда такой ласковый? — спросила я.

Он задумался.

— Наверное, да. Я — месяц, когда хочется любить. Весь мир, всех людей, даже тех, кто грустит. Особенно тех, кто грустит.

— Я не грущу, — возразила я.

— Ты не грустишь сейчас, — он поправил меня. — А раньше грустила чаще. Я видел. Но это пройдет. Я обещаю.

— Ты не можешь обещать за меня.

— Могу, — он остановился и посмотрел мне в глаза. — Потому что я — Май. Я — надежда, которая всегда сбывается.

У меня перехватило дыхание.

— Пойдем, — он сжал мою руку. — Я покажу тебе самое красивое дерево в этом саду.

Мы шли по мягкой траве, и я чувствовала, как пальцы Мая согревают мою ладонь. Он не отпускал руку, но и не сжимал — просто держал, будто боялся спугнуть.

— А куда мы идем? — спросила я, когда мы свернули в глубь сада, где деревья росли реже, а воздух стал слаще.

— К моему любимому месту, — ответил он. — Сирень там сейчас в самом соку.

Через несколько минут мы вышли на небольшую поляну. В центре рос огромный куст сирени — выше человеческого роста. Сиреневые гроздья свисали почти до земли. Где-то в ветвях жужжали шмели, и на одном из соцветий качалась божья коровка.

— Красиво, — выдохнула я. Аромат сирени кружил голову, и я на секунду закрыла глаза, чтобы насладиться им.

— Да, — Май отпустил мою руку и провел ладонью по прохладным листьям. — Сирень цветет недолго, но пока цветет — весь мир становится добрее.

— Ты поэтому привел меня сюда?

Он повернулся ко мне. Солнце просвечивало сквозь гроздья, и его лицо казалось золотым.

— Я привел тебя, чтобы сказать: я не боюсь твоего выбора.

— Но ты ведь надеешься, что я выберу тебя?

— Конечно, надеюсь, — он улыбнулся. — Май — это надежда, но не эгоизм. Я знаю, что есть и другие месяцы.

— И ты не будешь расстроен?

— Буду, — честно сказал он. — Но не стану злиться. Ты заслуживаешь счастья, даже если оно не со мной.

— А если с тобой?

— Тогда каждую весну мы будем приходить сюда, — он показал на куст. — Садиться рядом, пить чай, говорить о том, о сем. Я буду рисовать тебя красками на холсте, если захочешь. Или просто молчать.

— Ты умеешь рисовать руками?

— Учусь, — он смутился. — Март обещал помочь. Говорит, у меня талант.

Я рассмеялась.

— А я вообще не умею рисовать. Рисую только нейросетью. Не всегда получается то, что хочется, но что есть.

— Тоже неплохо. А я вот люблю руками. Когда рисуешь руками, кажется, что творишь настоящую магию.

Мимо моего лица пролетел шмель. Я одернула платье, заметив на нем жука.

— А ты не переживаешь, что я выберу не тебя?

— Переживаю, конечно, — он посмотрел на цветущие гроздья. — Но стараюсь жить сегодняшним днем. Ведь «завтра», по сути, не существует, как и «вчера». Есть только ты, живущий в моменте, и твои воспоминания, опыт. Поэтому… лучше ничего не загадывать, судьба сама решит, как лучше для меня.

— Ты мудрый, — сказала я.

— Я просто Май, — он улыбнулся. — И я верю, что все будет хорошо.

Он взял мою руку и прижал к своей груди. Я чувствовала, как бьется его сердце — ровно, спокойно.

— Ты слышишь? — спросил он.

— Да.

— Оно говорит: «Что бы ты ни выбрала, я буду рад, что ты была в моей жизни».

Я не знала, что ответить. В горле стоял ком, и я боялась, что если открою рот — расплачусь. Я сжала его руку в ответ, боясь, что голос дрогнет. Май, кажется, понял. Он не стал торопить, просто держал мою руку, и мы стояли так посреди цветущего сада, под старыми яблонями, где ветер тихо шевелил листья.

— Пойдем, — сказал он наконец. — Я хочу, чтобы у нас с тобой что-то еще осталось, кроме воспоминаний.

— Что ты имеешь в виду?

— Скоро увидишь.

Он повел меня к сараю, где нашлись маленькая лопатка, рыхлая земля в мешке и глиняный горшок. Но горшок он отставил в сторону.

— Будем сажать прямо в землю, — объяснил он. — Чтобы росло, цвело и помнило нас.

— А что сажать?

Май загадочно улыбнулся и достал из кармана небольшой сверток — влажную тряпицу, в которую был аккуратно завернут маленький саженец. Тонкие стебли с парой зеленых листочков, хрупкие, но живые корешки.

— Я принес ее с собой, — сказал он. — Из того места, где цветы самые стойкие.

— А откуда ты знал, что я соглашусь?

— Не знал, — он честно посмотрел на меня. — Но надеялся. Май — это надежда, помнишь?

Я кивнула.

— Что это за роза?

— Чайная, — он бережно развернул корни. — Будут цвести все лето. И пахнуть так, что голова закружится.

Мы вышли на пустую клумбу у забора. Май опустился на колени, начал рыхлить землю — спокойно, без суеты, будто делал это всю жизнь.

— Ты часто этим занимаешься? — спросила я.

— Только в свое время, — он поднял голову. — А дальше за цветами ухаживают летние братья.

Он выкопал неглубокую ямку, и я опустила в нее маленький саженец. Свежевскопанная земля пахла влагой и чем-то древним, как само время.

— Держи, — Май протянул мне лопатку. — Теперь ты.

Я осторожно присыпала корни землей, расправляя их пальцами. Она была теплой, сухой, и я чувствовала, как она свободно просачивается между пальцев. Май полил саженец из лейки — тонкой струйкой, почти не касаясь листьев. Вода блеснула на солнце и впиталась в рыхлую землю.

— Вот и все, — сказал он. — Теперь здесь будет расти роза. И каждый раз, когда ты будешь ее поливать, ты будешь вспоминать этот день.

— А если она не приживется?

— Обязательно приживется, — он посмотрел на меня. — Я попрошу дожди, солнце и землю. Роза будет цвести, как и наши чувства.

— Даже если я выберу не тебя?

— Даже тогда, — он кивнул. — Я не забираю свои подарки. Ни цветы, ни надежду.

Мы постояли немного молча, глядя на маленький саженец. Солнце светило сквозь листья, и на влажной земле блестели капли.

— Ты назовешь ее как-нибудь? — спросил Май.

— Не знаю, — я задумалась. — Может, просто «Май»?

— Роза Май, — он улыбнулся. — Красиво звучит.

— Тогда договорились.

Он протянул мне руку, помогая подняться, и мы еще долго стояли на солнце, глядя на зеленые ростки.

— Спасибо тебе, — сказала я.

— Не за что, — он сжал мои пальцы. — Спасибо, что посадила ее вместе со мной.

Май. Часть 2

Посадив розу, мы вернулись на веранду. Май заварил чай из самовара, с мятой и душицей. Пар поднимался над кружками, и в воздухе вкусно пахло летом и сбывающимися надеждами. Солнце чуть скрылось за пушистыми облаками.

Мы сели на старый продавленный диван, над которым висела картина с ландышами на фоне пруда, и я почувствовала, как усталость после садовых хлопот уходит, сменяясь покоем.

— Ты часто здесь бываешь? — спросила я.

— Когда мое время, — он улыбнулся. — Люблю смотреть, как люди пьют чай. Не спеша, с наслаждением. Как будто у них в эти моменты пропадают все страхи и тревоги.

— А ты сам пьешь?

— Пью, когда хочу почувствовать себя человеком, — он сделал глоток. — То есть довольно часто.

Я смотрела на его профиль, освещенный солнцем, и представляла, как целую его. Он был, пожалуй, самым красивым из всех месяцев, что я видела.

— О чем думаешь? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Да так, ни о чем, — смутилась я. Я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы этот день никогда не заканчивался.

Он улыбнулся.

— Неправда. Ты думаешь обо мне, — он пододвинулся ближе, и я почувствовала, как сердце бьется сильнее. — Значит, первый поцелуй ты подарила Апрелю, так?

— Ну да.

— Ты не влюбилась в него случайно?

— Думаю, нет. Ну, он мне нравится, но… не так сильно, как…

— Как я?

— Не знаю. — Я отвернулась. — Когда я рядом с тобой, Май, я чувствую, как сердце бьется быстрее. Но только не очень понятно: это любовь или просто страх ошибиться?

— Это может быть и то, и другое. Это нормально, если ты боишься ошибки. Но не придавай этому страху слишком много значения, иначе он помешает сделать правильный выбор. А правильный выбор делается тогда, когда разум не затуманен негативными эмоциями.

Мы помолчали. Где-то в саду запела птица, и ее трели вплетались в тишину. Я чувствовала теплое дыхание Мая, чувствовала исходившую от него нежность. Он казался на фоне всей дачной красоты каким-то нереальным, хоть и вполне вписывался в обстановку. Казалось, он сейчас распадется на тысячи маленьких бабочек, которые быстро улетят, оставив меня совсем одну.

Но он не распадался. Он спокойно, тихо сидел рядом, прижимаясь ко мне плечом, на котором я разглядела несколько маленьких родинок. Я вспомнила слова Декабря о том, кого я могла бы выбрать.

— Декабрь говорил мне, что весна и осень символизируют перемены, и в то же время они — противоположности. Я вот родилась осенью. Может, мне нужна весна, потому что она будет меня дополнять? — я нерешительно взглянула на Мая. Он как-то загадочно улыбался, словно знал, кого я выберу.

— Противоположности — да, они друг друга зачастую дополняют. Но слушай прежде всего свое сердце. Апрелю, например, ничего не помешало встречаться с зимней девушкой. А Сентябрь любил когда-то летнюю. Любовь порой не самая логичная штука, Вера, если выбирать сердцем.

— А если выбирать мозгом, то нет гарантии того, что будешь счастливым.

— Тоже верно. Но это твое дело, чем выбирать.

— Но мне кажется, кого бы я ни выбрала из вас, это будет намного лучше, чем выбрать обычного человека. Обычный человек вряд ли сможет дать то, что может дать месяц.

— Необязательно. Я видел много счастливых пар, которые почти никогда не ссорятся. Многое зависит от того, что ты хочешь получить от отношений.

Май достал из кармана маленькую бабочку. На ее белых крылышках были нарисованы розовые сердечки.

— Это бабочка счастливых отношений. Такие бабочки прилетают только к тем, в чьих сердцах живет настоящая любовь. Раз эта бабочка оказалась здесь, значит, ты уже любишь кого-то из нас.

— Уже? — я удивилась. — Но как? Я же еще не на все свидания сходила…

— Но твое сердце уже знает, кого любить, — он говорил так спокойно, будто это было самое очевидное в мире.

Я задумалась.

— А если знает, то зачем тогда идти на последние свидания с летом?

— Потому что ты можешь любить нескольких из нас. И потому что любовь не терпит спешки. Пусть твое сердце проверит себя.

— А в чем смысл этой бабочки?

— В том, что она хранит любовь, не дает ей распасться. Но увы, на всех таких бабочек не хватает, поэтому порой даже самые крепкие браки распадаются.

Я задумалась. Смотрела на бабочку, на ее трепещущие крылья, и чувствовала неопределенность.

— А что, если я ошибусь? — спросила я. — Если выберу того, кто меня разлюбит?

Май не отвел взгляд. Его глаза смотрели на меня с такой мягкостью, что у меня перехватило дыхание.

— Тогда бабочка улетит, — сказал он. — И ты поймешь, что ошиблась.

— Но ведь будет больно…

— Будет, — он кивнул. — Но знаешь что?

— Что?

— Даже ошибка лучше, чем вечное сомнение. Ты имеешь право пробовать, ошибаться, плакать. И начинать заново.

— Но что, если вы больше не придете после моей ошибки?

— Мы вернемся. Но тебе придется в таком случае подождать несколько лет, чтобы не нарушилось природное равновесие.

— А разве то, что один из месяцев останется со мной до моей смерти, не нарушит естественный ход событий?

— Нет. Потому что истинная любовь никогда не нарушает баланс в мире. Ну, или почти никогда.

Я посмотрела на бабочку. Она все еще трепетала на моей ладони, но сердечки на ее крыльях стали чуть ярче.

— А как узнать, что я выбрала правильно?

— Никак, — он улыбнулся. — Просто верь. А если перестанешь верить — вспомни этот день. И эту бабочку. Она, кстати, может пожить у тебя. Если хочешь.

— Ой, я только не очень умею ухаживать за насекомыми…

— Сложный уход ей не нужен. В теплое время года она будет сама добывать еду и находить ночлег. А когда будет холодно, ты можешь оборудовать для нее простой террариум с теплой лампой, кормить разными фруктами и ягодами. Но самое главное — если ты хочешь, чтобы она осталась с тобой надолго, тебе нужно сохранить в своем сердце любовь.

— А если я, допустим, разлюблю тебя или кого-то другого, она улетит? Или начнет болеть?

— Ну, если ты при этом не будешь ее отпускать, она заболеет. Если отпустишь, она просто найдет другую пару, семью.

Мы замолчали. Бабочка переползла с моей ладони на цветок, и я смотрела, как она качает крыльями на ветру.

Я робко повернулась и подняла руки, чтобы обнять Мая, но зависла. Я чуть было не рассердилась на себя за то, что столько времени набиралась смелости, а теперь смущаюсь. Или это Май просто слишком привлекательный?

— Ты хочешь меня обнять? — спросил Май с улыбкой.

— Э, да.

— Так обними. Все просто, — он подхватил мои руки и опустил их за своей спиной.

По моему телу будто пробежали искры. Дыхание стало быстрым, неровным. На секунду мне показалось, что мир вокруг остановился, и остались только мы вдвоем. Я смотрела на его красивые, чувственные губы, на изящную шею, на пушистые ресницы. И как я жила до этого волшебного момента? Еще три месяца, и я сделаю окончательный выбор, но сделать его хотелось уже сегодня.

Май подался вперед, наши губы соприкоснулись, и в этом касании будто собралась вся нежность, которая только бывает в жизни, вся теплота, которая только может быть. Это был поцелуй со вкусом меда и цветов, поцелуй, в который была вложена вся любовь Мая. Его тело было теплым, и я прижалась сильнее, боясь, что это сон.

В воображении замелькали разные образы. Вот мы просыпаемся рядом друг с другом, вот вместе что-нибудь готовим, а вот вместе идем в кино, даже немного спорим, как лучше проехать к кинотеатру. Он — первый, с кем мне сразу ярко представилась совместная жизнь. Конечно, я думала и о том, как буду жить с другими месяцами, но образы не были и в половину такими яркими, как сейчас. Во мне словно проснулась маленькая волшебница, которая научилась рисовать картины силой мысли и эмоций.

Когда он отстранился, я не могла вымолвить ни слова. Только смотрела в его глаза, боясь, что сейчас проснусь. Бабочка улетела, и мы еще долго сидели молча, глядя, как она кружится над цветами. Потом Май взял меня за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе место, о котором почти никто не знает.

Мы пошли в самый дальний угол сада, туда, где старые деревья росли реже, а трава была выше. Я думала, что знаю здесь все, но этот уголок оказался мне незнаком.

В центре небольшой поляны росла старая липа — высокая, раскидистая, с корой, покрытой морщинами. Ее ветви тянулись к небу, словно пытались обнять облака. Но не это привлекло мое внимание.

На стволе, на уровне глаз, было вырезано множество имен и дат. Одни — старые, почти сгладившиеся, другие — свежие, будто их оставили только вчера.

— Что это? — спросила я, проведя пальцами по шершавой коре.

— Это дерево помнит всех, кто любил, — Май встал рядом. — Говорят, если вырезать свое имя рядом с именем любимого, любовь станет вечной.

— Ты веришь в это?

— Я верю в чудеса, — он улыбнулся. — Особенно в те, которые создают люди.

Я всматривалась в имена. Некоторые были вырезаны аккуратно, почти каллиграфически. Другие — наспех, торопливо. И рядом с каждым — дата.

— А здесь есть твое имя?

— Нет, — он покачал головой. — Мне не с кем было его вырезать.

— Ну а теперь?

Он посмотрел на меня долгим, теплым взглядом.

— Теперь есть, — он протянул мне маленький перочинный ножик. — Хочешь оставить след? Напиши свое имя. А когда выберешь — вернешься и допишешь имя того, кого выберешь.

Я взяла ножик. Лезвие блеснуло на солнце, но рука не дрожала.

— А если я не вернусь?

— Вернешься, — он говорил так уверенно, будто знал это наверняка. — Потому что это место не отпускает тех, кто однажды его нашел.

Я осторожно вырезала свое имя под маленькой березкой, нарисованной кем-то много лет назад. Вера. Всего лишь четыре буквы, а казалось, что я подписываю договор с вечностью. Солнце слегка выглянуло из-за облаков, осветив мою руку, будто одобряло мои действия.

— Теперь твоя очередь, — сказала я, протягивая ножик. В тот день я была уверена, что выберу Май.

Он покачал головой.

— Нет. Мое имя появится здесь, когда ты выберешь. Пока я просто... буду рядом.

Я хотела спросить «почему», но он приложил палец к губам.

— Не спрашивай. Май любит загадки. И любит, когда их разгадывают сами.

Мы постояли еще немного у старой липы. Я гладила кору, на которой теперь было и мое имя, и чувствовала, как тепло разливается по пальцам.

— Ты веришь, что это работает? — спросила я.

— Посмотрим через год, — он взял меня за руку. — Когда ты вернешься и допишешь его имя.

— А если не допишу?

— Тогда я буду ждать, — он улыбнулся. — Май — это надежда, помнишь?

Солнце уже клонилось к закату, когда мы вышли из сада. Я оглянулась на старую липу — её ветви золотились в лучах, и мне показалось, что она кивает мне на прощание.

— Мне пора, — сказал Май, останавливаясь у калитки.

— Я знаю, — я сжала его руку.

Он задержал мой взгляд, а потом протянул руку в сторону и сорвал несколько маленьких белых колокольчиков, прятавшихся в траве у крыльца.

— Ландыши, — я узнала их по тонкому, чуть терпкому запаху. — Ты даришь мне ландыши?

— Они цветут в мое время, — он бережно переложил цветы в мою ладонь. — И пахнут надеждой. Пусть напоминают тебе о нашем дне.

— Они такие хрупкие…

— Но красивые. И запоминающиеся, — он улыбнулся. — Они никогда не завянут с моей магией.

Я поднесла букетик к лицу. Запах был нежным, сладковатым, с легкой горчинкой.

— Спасибо тебе, Май.

— Не за что, — он отпустил мою руку. — До встречи. Если захочешь.

— До встречи, — прошептала я.

Он кивнул, развернулся и пошел по тропинке в сторону леса. Я смотрела ему вслед, пока его светлая футболка не растворилась в зелени. Я знала: если бы он обернулся, я бы, наверное, побежала за ним.

В руке я все еще сжимала ландыши. Постояв еще немного, я бережно понесла их в дом.

***

Вечером я вернулась в город. Дома было тихо, и первым делом я достала новую вазу — прозрачную, тонкую, которую купила на прошлой неделе и все не решалась использовать.

— Ты дождалась, — прошептала я, наливая воду и ставя ландыши.

Белые колокольчики качнулись, будто здороваясь. Я поставила вазу на подоконник, чтобы на цветы падал свет уличного фонаря. Комната наполнилась их нежным, чуть терпким ароматом, и мне казалось, что Май все еще рядом.

Потом взяла телефон и сама набрала Катю.

— Ну что? — подруга ответила сразу. — Рассказывай про своего майского красавца.

— Он… он чудесный, — я улыбнулась в темноту. — Он показал мне сирень в дальнем уголке сада. Мы посадили с ним розу. И пили чай на веранде. И он показал мне бабочку с сердечками на крыльях.

— Бабочку? — Катя удивилась. — Живую?

— Да, и магическую. Она улетела, но Май сказал, что она была знаком: я уже кого-то люблю из месяцев, причем я могу любить и нескольких.

— И кого же?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но кажется, сердце знает. Может, я больше всего люблю Ноября, Мая и… Марта, наверное.

— А еще что было?

— Мы поцеловались. Это было необыкновенно, будто случилось какое-то волшебство. Еще он показал мне старую липу, на коре которой вырезаны имена влюбленных. Я вырезала свое. А когда выберу — вернусь и допишу рядом его имя.

— Вера… ты серьезно?

— Серьезно. И он подарил мне ландыши. Они пахнут маем.

— Ты говоришь о нем так, будто уже решила, — в голосе подруги послышалось что-то теплое, почти завистливое.

— Не решила, — я покачала головой. — Но он… он первый, кто сказал, что я имею право ошибаться. И что даже если я выберу не его — он все равно будет рад, что мы встретились.

— Это любовь, — выдохнула Катя. — Настоящая, бескорыстная.

— Наверное, — я посмотрела на шкатулку, стоящую на комоде. Но открывать не стала — сегодня я хотела побыть с воспоминаниями о Мае.

— Ты знаешь, что будешь делать?

— Пока нет. Но кажется, скоро узнаю.

— Держись, — подруга вздохнула. — И береги ландыши.

— Обязательно, — я улыбнулась.

Мы еще немного обсудили последние прочитанные книги и попрощались. Я отключила телефон и подошла к подоконнику. Ландыши стояли в вазе, белые и хрупкие, и от них пахло маем — терпко, свежо, немного грустно.

— Спасибо тебе, Май, — прошептала я.

Цветы качнулись, будто ответили.

Я легла спать, и мне снился старый сад, липа с именами и Май, который улыбался и говорил: «Ты имеешь право ошибаться».

Июнь. Часть 1

Я стояла в очереди на кассу, когда полезла в сумку за кошельком. Вместо него пальцы нащупали конверт — желто-зеленый, пахнущий скошенной травой. Откуда он взялся? Я точно не клала его туда утром.

— Девушка, вы будете оплачивать? — кассирша смотрела на меня с легким нетерпением.

— Да, сейчас, — я поспешно вытащила кошелек, расплатилась и вышла на улицу с пакетом в одной руке и конвертом в другой.

На скамейке у магазина я открыла конверт. Внутри лежала записка — на плотной бумаге, с нарисованной стрекозой в уголке.

«Вера, привет! Я — Июнь. Сегодня в шесть вечера жду тебя у старого фонтана в парке. Приезжай на велосипеде. Или просто приходи. Обещаю, будет солнечно. P.S. Лето не терпит суеты. Не опаздывай».

Где-то косили газон, и воздух был наполнен сладковатым ароматом свежей травы. Я перечитала записку дважды. Велосипед у меня был — старый, но надежный. Я не каталась на нем прошлым летом. Может, пора достать с лоджии?

Дома я разложила продукты и открыла шкаф. Персиковое платье — то самое, легкое, почти невесомое — висело на плечиках, дожидаясь своего часа. Я сняла его, приложила к себе и улыбнулась.

— То, что нужно, — сказала я своему отражению.

Волосы я собрала в высокий пучок — чтобы не лезли в лицо во время прогулки. Надела изящный ободок-диадему, который купила прошлым летом и ни разу не носила. Маленькие серебряные сережки-стрекозы блеснули в свете лампы.

— Как будто к балу готовлюсь, — тихо сказала я себе, застегивая сережки-стрекозы.

Косметики почти не было — только блеск для губ. Зато на запястье я брызнула легкими цветочными духами.

— Ну что ж, Июнь, — я вздохнула. — Посмотрим, какой ты.

Я представила его — загорелого, в светлой рубашке, с легкой небрежностью в улыбке. Наверное, он такой же солнечный, как его время.

Взяла телефон и набрала Кате сообщение.

Вера: Привет) Угадай, с кем у меня сегодня свидание?

Катя: Неужто с Июнем?

Вера: Да-да, с ним) Он пригласил на велосипедную прогулку к шести. Конверт от него я получила прямо в магазине, такой желто-зеленый, а в уголке записки он нарисовал яркую стрекозу.

Катя: Прикольно) А что наденешь?

Вера: Персиковое платье, а под него — короткие мягкие шорты. К нему еще серьги-стрекозы надела, сделала пучок, надела тот ободок-диадему, который купила тем летом и забыла. Я уверена, он будет в восторге)

Катя: Да у тебя прогресс) Я помню, как ты волновалась перед первым свиданием. А теперь ты совсем другая)

Вера: Да, я меняюсь) Апрель ведь говорил, что перемены — это хорошо)

Катя: Ладно, беги. И не потеряй свой ободок.

Вера: Постараюсь)

Я взяла велосипед, проверила колеса, седло и вышла из квартиры. Выйдя из подъезда, я почувствовала, как теплый воздух обнимает мои плечи. Наконец-то лето. Я заметила ту самую бабочку с сердечками на крылышках, сидевшую на стене возле входной двери. При моем появлении она почти сразу улетела. Может, она намекала, что я выберу Июня?

Ветер трепал волосы, и ободок-диадема чуть сползла набок, но я поправила его на ходу. Июнь ждал. Я чувствовала это — в теплом воздухе, в запахе цветущих лип, в стрекоте кузнечиков. Я подъехала к старому фонтану, увидела его и замерла.

Июнь стоял, прислонившись плечом к парапету, и лениво крутил педали своего ярко-оранжевого велосипеда. На первый взгляд он казался небрежным — но в этой небрежности чувствовалась продуманная легкость.

У него были рыжевато-русые волосы, пышной волной спадающие на лоб — точь-в-точь как у Киану Ривза в «Невероятных приключениях Билла и Теда». Темные солнцезащитные очки придавали ему загадочный вид, а когда он снял их и посмотрел на меня, я увидела глаза — карие, как шоколад, с золотистыми искрами.

Он был довольно высоким, с легкой спортивной фигурой. Облегающая майка с ярким принтом — пальмовые листья и солнце — подчеркивала загорелую кожу. Яркие зеленые шорты и кроссовки цвета неонового лайма делали его похожим на ожившую рекламу лета.

— Вера? — он улыбнулся, и в его улыбке была такая самоуверенность, что я невольно смутилась.

— Да, — выдохнула я.

Он приподнял бровь.

— А я думал, ты будешь выше ростом.

— Это важно? — я растерялась.

— Нет, — он усмехнулся. — Просто заметил. Ты хорошо выглядишь. Ободок — огонь.

— Спасибо, — я поправила стрекозу, которая норовит упасть.

— Ну что, покатаемся? — он кивнул на дорожку, убегающую вглубь парка. — Я знаю одно место. Там тень, прохлада и никаких свидетелей.

— Свидетелей? — я не поняла.

— Чтобы никто не мешал нам знакомиться, — он подмигнул.

У меня перехватило дыхание. Никто из месяцев не говорил так прямо и с такой легкой дерзостью.

— Поехали, — сказала я, садясь на велосипед.

— Держись за мной, — Июнь оттолкнулся и полетел вперед, даже не оглянувшись.

Я едва успевала крутить педали.

— Ты слишком быстро! — крикнула я.

— Лето не терпит медлительных! — крикнул он в ответ, но чуть сбавил скорость.

Мы петляли по парковым дорожкам, и солнечные лучи пробивались сквозь листву, оставляя на асфальте золотые пятна. Я смотрела на его спину, на рыжеватые волосы, развевающиеся на ветру, и думала: «Какой же он… яркий». Июнь, казалось, не прилагал никаких усилий — его ярко-оранжевый велосипед летел вперед, а рыжеватые волосы развевались на ветру.

— Ты всегда так медленно ездишь? — он обернулся, и в его голосе слышалась усмешка.

— Я просто не хочу случайно врезаться в дерево, — ответила я, чувствуя, как щеки заливает румянец.

— А я хочу? — он сбавил скорость, поравнялся со мной и посмотрел на меня с легким прищуром. — Расслабься. Лето создано для того, чтобы падать, вставать и смеяться над собой.

— Легко тебе говорить, — буркнула я. — Ты, наверное, никогда не падал.

— Падал, — он не стал спорить. — Но я не зализывал раны и не плакал. Я садился обратно и ехал дальше. Иногда с разбитой коленкой. Иногда с порванной майкой. Но всегда — с улыбкой.

— И не страшно было?

— Страшно, — он вдруг стал серьезным. — Но если бояться каждого падения, можно никогда не научиться летать.

Мы выехали на прямую дорожку, и я наконец перевела дух. Где-то пахло жареными семечками — кто-то устроил пикник.

— Чего ты боишься? — спросил он, глядя вперед. — Кроме падения с велосипеда.

Я немного подумала.

— Я боюсь жить с кем-то. Боюсь, что не сможем поладить в быту. Это ведь сложно.

— Абсолютно ничего сложного, — Июнь махнул рукой. — Это только кажется, что страшно. На самом деле жить вдвоем намного веселее, чем одному. А ты хотела бы жить со мной?

Вопрос застал врасплох. Я в последнее время представляла, что живу с Маем, но Июнь сейчас, в моменте, казался более привлекательным, он манил своим особенным свободолюбием и жизнерадостностью. С Маем было уютно, как в тени старой яблони. С Июнем — как на ярком солнце: светло, жарко и чуть опасно.

— Ну я не против жить с тобой, только… — я сделала неопределенный жест руками. — Я еще не на все свидания сходила.

— Понимаю. Но постарайся выбрать поскорее. Я верю, что ты выберешь меня, — он хитро подмигнул. — А что тебе нравится во мне?

Я немного растерялась. Июнь, в отличие от остальных, как будто торопил события, казался немного легкомысленным. Это был разительный контраст с не очень уверенным и спокойным Ноябрем, с серьезным и строгим Январем, с нежными Мартом и Апрелем, а уж тем более с холодным и резковатым Октябрем. Я испугалась, представив себе Июля, который наверняка еще более дерзкий.

— Красота, — просто ответила я. — А еще жизнелюбие.

— Я знал, — Июнь широко улыбнулся. — Перед этими качествами сложно устоять.

— А ты? Чего боишься ты?

Он пожал плечами.

— Скуки, — ответил он. — Я ненавижу скуку. Если мне становится скучно, я начинаю придумывать глупости. Иногда они работают, иногда не очень. Но лучше сожалеть о сделанной глупости, чем о несделанной попытке.

— Ты поэтому такой… дерзкий?

— Я поэтому такой жизнелюб, — он поправил волосы. — Не люблю, когда жизнь проходит мимо. Я хочу ее чувствовать, даже когда больно.

Мы замолчали. Где-то вдалеке заливались птицы, и ветер шевелил листву.

— А ты боишься, что я выберу не тебя? — спросила я, хотя уже знала примерный ответ на этот вопрос.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Не боюсь, — он покачал головой. — Меня не выбирают, мной наслаждаются. Даже если ты выберешь другого, ты все равно будешь вспоминать этот день. Потому что самые длинные дни не забываются.

— Ты самоуверен.

— Я честен, — он подмигнул. — Это разные вещи.

И он снова рванул вперед, оставляя меня догонять.

— Эй! — крикнула я. — Я же не успеваю!

— Успеешь! — донеслось до меня. — Ты сильная!

Я улыбнулась и нажала на педали.

Мы вскоре выехали на небольшую поляну, заросшую васильками, и я увидела озеро. Оно было маленьким, почти круглым, с водой, которая блестела на солнце, как жидкое серебро. На противоположном берегу росли старые плакучие ивы, их ветви касались воды, а в воздухе пахло тиной и цветами.

Июнь резко затормозил, спрыгнул с велосипеда и прислонил его к дереву.

— Вот и приехали, — сказал он, снимая очки и вешая их на край майки.

— Красиво, — я слезла с велосипеда и огляделась.

— Ага, — он уже стянул кроссовки и носки. — Давай, разувайся.

— Зачем?

— Мочить ноги, — он сказал это так буднично, будто предлагал выпить чаю. — Вода теплая. Я позаботился.

Я помедлила. Снимать обувь на первом свидании? А вдруг там скользко? А вдруг я упаду в воду? Но Июнь уже стоял босиком на деревянном настиле и смотрел на меня с легкой усмешкой.

— Ты боишься, что ли?

— Нет, — я села на край настила и начала расшнуровывать кроссовки.

— Это другое дело, — он протянул мне руку, помогая встать.

Я ступила на деревянные доски — они были теплыми, прогретыми солнцем. Потом на траву — мягкую, чуть влажную. И наконец — в воду.

— Ой! — я ахнула. — И правда теплая.

— Я же говорил, — он уже стоял по щиколотку в воде и смотрел на маленьких рыбок, которые шустро разбегались в стороны.

— А не опасно? — спросила я, делая шаг.

— Вода не глубокая. Да и я рядом, не утонешь.

Мы постояли немного молча. Рыбки успокоились и снова подплыли к берегу. Где-то вдалеке заквакала лягушка.

— Ты часто здесь бываешь? — спросила я.

— В свое время — почти каждый день, — он посмотрел на небо.

— А что ты здесь делаешь?

— Смотрю на воду. Думаю о всяком. Иногда дурачусь, — он вдруг брызнул на меня водой.

— Ты чего? — я отшатнулась.

— А ты чего боишься? — он рассмеялся. — Это же вода. Она не кусается.

Я ответила тем же. Брызги полетели в стороны, и через минуту мы оба были мокрыми с головы до ног. Июнь смеялся, я — тоже.

— Теперь ты похожа на настоящую нимфу, — сказал он, вытирая лицо. — Мокрая, счастливая, с ободком набекрень.

— А ты — на сумасшедшего, — ответила я, поправляя стрекозу.

— Я и есть сумасшедший, — он не спорил. — Но тебе ведь нравится?

— Пока не решила, — я улыбнулась.

— Я люблю неопределенность, — он взял меня за руку. — Пойдем, высохнем на солнышке.

Мы вышли на траву, сели рядом и смотрели, как вода успокаивается, а на ее поверхности снова появляются рыбки. Платье прилипло к телу, но мне было жарко — от солнца, от смеха, от его близости.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — он откинулся назад и закрыл глаза. — Спасибо, что не боишься дурачиться.

Июнь. Часть 2

Мы сидели на траве, прислонившись спинами к теплому деревянному настилу. Вода в озере успокоилась, и теперь на ее поверхности плавали маленькие листья, похожие на зеленые кораблики. Солнце грело лицо, плечи. Я закрыла глаза и слушала.

Вокруг стрекотали кузнечики — сотни, тысячи, их трели сливались в одну непрерывную летнюю песню. Над водой кружили стрекозы с прозрачными крыльями, а на ветках ивы качались яркие бабочки — лимонницы и крапивницы, похожие на живые цветы. Солнце уже не стояло в зените, а медленно скользило к закату, но нам не хотелось уходить.

— Смотри, — Июнь кивнул в сторону кустов.

К воде спустились три трясогузки — серые, с длинными хвостами, они быстро перебирали лапками, то и дело встряхивая головой. Одна из них подошла почти к самому краю воды, наклонилась и что-то клюнула в траве.

— Они не боятся, — заметила я.

— А зачем им бояться? — он повернулся ко мне. — Мы не враги. Мы просто... сидим. — Он помолчал и добавил: — Знаешь, что я понял за все эти столетия?

— Что?

— Жизнь — это прежде всего процесс. Смысла в жизни как такового нет, мы придумываем его сами. Люди часто считают, что нужно достичь какой-то определенной цели, чтобы не потерять этот самый смысл. Но в погоне за целями человек часто забывает о главном: о том, что жизнь идет здесь и сейчас. И это тоже нужно ценить.

— Ты говоришь так, будто тебя не очень волнует результат.

— Волнует, — он посмотрел на меня. — Но я не умею грустить долго, потому что лето не создано для слез. Оно создано для того, чтобы жить.

Трясогузки, покончив с трапезой, улетели. Над головой пролетела яркая бабочка-адмирал — черная с красными полосками. Я проводила ее взглядом.

Я задумалась. Сколько раз я думала о том, что главное в жизни — это создать семью, обрести хотя бы несколько верных друзей, завести какое-нибудь животное, чтобы о нем заботиться. Да, несомненно, все это для меня всегда было очень важно, но теперь я понимала, что важны не только цели, но и процесс их достижения. Пока живешь, можно испытывать самые разные эмоции, и это тоже ценно.

— Знаешь, я всегда думала, как важно достигать своих целей, но жизнь — это еще и приключение, — сказала я, поправляя волосы.

— Конечно, приключение, — кивнул Июнь.

— Тем более, возможно, если получать все просто так, то меньше это все ценишь. А если потрудиться, то результат будет радовать долго, если не вечно.

— Тоже верно, — он снова кивнул.

— Хотя не знаю, можно ли мою жизнь назвать приключением. Я, по-моему, жила не сказать, чтобы весело до первого свидания.

— Ну, тут кому как повезет. Но знаешь, лучше поздно что-то получить, чем никогда. Прошлого не вернуть, но у тебя еще столько радостных дней впереди, я в этом абсолютно точно уверен, — Июнь приобнял меня за плечи.

Мы все еще сидели на траве, и солнце уже не припекало, а ласково гладило по плечам. Кузнечики стрекотали, бабочки кружили над головой, а где-то вдалеке куковала кукушка.

— А ты помнишь свою первую любовь? — спросила я, грызя травинку.

— Помню, — Июнь задумался, и в его глазах появилась теплая, чуть ностальгическая искра. — Это было очень давно, еще до нашей эры. Я подарил девушке одуванчик. Сорвал самый большой, пушистый.

— И что она?

— Заплакала, — он усмехнулся.

— От счастья?

— Наверное. Или от аллергии, — он рассмеялся. — С тех пор я дарю только те цветы, которые не пылят. А ты? — он повернулся ко мне. — Какой была твоя первая любовь?

— В школе, в девятом классе. Мне понравился мальчик из параллельного класса, но я ему — увы, нет. Остались от этого лишь теплые воспоминания, никаких подарков он мне, конечно, не дарил.

— Да и фиг с ним, — Июнь беззаботно махнул рукой, как Микки Маус с одной известной картинки. — Возможно, он бы тебе и не подошел по характеру. Иногда то, что какие-то люди не сталкиваются друг с другом, к лучшему для них самих же.

Я улыбнулась. Какой же он все-таки позитивный! С ним было легко. Не как с Маем, когда сердце замирало, а просто — легко и радостно.

— А еще какие-нибудь глупости совершала? — спросил он, подперев голову рукой.

— Однажды упала с велосипеда в лужу. Перед всей школой, — я поморщилась.

— И что?

— Было стыдно. Но я встала и пошла дальше. Правда, на велосипеде больше не каталась до этого лета.

— А зря, — он покачал головой. — Глупости — это самое лучшее, что есть в жизни. Особенно если потом над ними можно посмеяться.

— А ты? Расскажи свою глупость.

Июнь задумался, потом улыбнулся.

— Я однажды случайно материализовался в чьем-то бассейне. Хозяева меня чуть ли не палками оттуда погнали.

Я рассмеялась. Он — тоже.

— Знаешь, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Хочешь, покажу одно место? Там растет много земляники.

— Хочу. — Он протянул руку, помогая мне встать.

Мы оставили велосипеды у дерева и пошли по узкой тропинке вглубь парка. Трава была высокой, почти по колено, и в ней то и дело мелькали кузнечики. Июнь шел впереди, раздвигая стебли, я — за ним.

Через несколько минут мы вышли на небольшую поляну. Вся она была усыпана мелкими белыми цветами и яркими красными точками земляники. Ягоды прятались в траве, но их было так много, что они казались россыпью драгоценных камней.

— Вот оно, мое тайное место, — Июнь опустился на корточки и сорвал одну ягоду. — Держи.

Он протянул ее мне — маленькую, пахнущую солнцем. Я положила землянику в рот. Она была сладкой, с легкой кислинкой, и от нее пахло летом.

— Вкусно, — сказала я.

— Я знаю, — он тоже сорвал ягоду и отправил ее в рот. — Здесь все сладкое. Даже трава.

— Ты преувеличиваешь.

— Попробуй, — он протянул мне травинку. — Я все делаю сладким.

Я откусила. Трава и правда была чуть сладковатой.

— Ты колдун, — сказала я.

— Я просто Июнь, — он подмигнул. — И ты мне нравишься.

Солнце светило сквозь листья, оставляя на траве золотые пятна. Июнь смотрел на меня, и в его глазах — карих, с золотистыми искрами — я видела что-то новое. Не только дерзость и легкость. Еще — нежность.

— Ты чего? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Ничего, — он сделал шаг ближе. — Просто смотрю на тебя. Ты сейчас похожа на землянику. Сладкая, немного красная, и вся такая... летняя.

— Я не красная, — возразила я, хотя щеки уже пылали.

— Красная, — он улыбнулся. — И это красиво.

Он подошел еще ближе. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, и чувствовала запах травы, солнца и чего-то неуловимого, что бывает только в июне.

— Можно? — спросил он.

Я не успела ответить. Он наклонился и поцеловал меня — слегка порывисто, будто боялся, что передумаю, но при этом так нежно, что у меня перехватило дыхание.

Его губы были теплыми, чуть солеными от пота, и пахли земляникой. Я закрыла глаза и почувствовала, как его рука легла на мою талию — легко, почти невесомо.

Вокруг стрекотали кузнечики, где-то вдалеке куковала кукушка, а над головой кружились бабочки. Но я ничего не слышала. Только его дыхание и свое сердце.

Когда он отстранился, я открыла глаза. Июнь улыбался. С Маем сердце замирало. С Июнем — пело.

— Вот так, — сказал он. — Теперь ты точно запомнишь меня.

— Я бы и так запомнила, — выдохнула я.

— Но так приятнее, — он провел большим пальцем по моей щеке, стирая воображаемую пылинку. — Прости, если слишком быстро.

— Все нормально, — я посмотрела на него. — Ты… ты спросил разрешения.

— Конечно. Я хоть и дерзкий, но не наглый, — он подмигнул. — Пойдем, а то земляника завянет.

Мы пошли назад, к велосипедам, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои. Крепко, но не больно.

— Ты не жалеешь? — спросил он.

— Нет, — ответила я.

— Я тоже, — он улыбнулся.

Солнце уже клонилось к закату, и воздух стал мягче, уютнее. Мы выехали из парка и покатили по тихим улочкам города. Июнь сбавил скорость, и теперь мы ехали рядом, почти касаясь локтями.

— Не устала? — спросил он.

— Немного, — призналась я.

— Тогда последний круг, — он кивнул на набережную. — Там красиво в это время.

Мы проехали мимо старых домов с черепичными крышами, мимо сквера, где играли дети, мимо кафе, из которого пахло кофе и выпечкой.

— Знаешь, — сказал Июнь, когда мы остановились у моста, — я бы хотел, чтобы это лето никогда не кончалось.

— А оно не кончится насовсем, — возразила я. — Будет следующее.

— Следующее будет другим, — он посмотрел на воду. — Я — другим. А ты... ты, может быть, уже не захочешь кататься на велосипеде.

— А вот и захочу, — твердо сказала я.

Он улыбнулся, но ничего не ответил.

Мы постояли немного молча, глядя на реку. Солнце садилось за горизонт, и вода блестела розово-золотым.

— Мне пора, — наконец сказал он.

— Уже? — я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Мое время коротко, — он пожал плечами. — Не успеваю я, как бы ни старался.

Он слез с велосипеда, подошел ко мне и достал из кармана шорт маленькую ракушку — переливчатую, с перламутровым блеском. Она была похожа на маленькую морскую звезду, но с завитками.

— Это тебе, — он положил ее на мою ладонь. — Я нашел ее на пляже в прошлом году. Думал, выброшу. А потом подумал: пригодится.

— Зачем?

— Чтобы ты помнила: лето всегда возвращается. Даже если кажется, что все кончилось.

Я сжала ракушку в кулаке.

— Спасибо, Июнь.

— Не за что, — он улыбнулся. — До встречи. Если захочешь.

— До встречи, — прошептала я.

Он кивнул, сел на велосипед и уехал. Быстро, не оглядываясь.

Я стояла на мосту, сжимая в руке ракушку, и смотрела, как его яркая майка тает в сумерках, пока его силуэт не исчез за поворотом. И только тогда разжала кулак, чтобы посмотреть на ракушку.

Сзади подъехала девушка на розовом велосипеде.

— Извините, вы не подскажете, как проехать к вокзалу? — спросила она.

— Да, — я повернулась к ней, улыбнувшись. А ведь я когда-то тоже стеснялась спросить дорогу. — Сейчас объясню.

***

Дома я долго стояла у окна, сжимая в руке переливчатую ракушку. Она была еще теплой — может, от моих пальцев, а может, от июньского солнца, которое навсегда в нее впиталось.

— Ты будешь жить здесь, — прошептала я, подходя к шкатулке.

Я открыла крышку. Внутри уже лежали янтарный лист Сентября, рубиновый лист Октября, серое перо Ноября, стеклянная снежинка Декабря, звезда Января, ледяное сердце Февраля. В вазочках стояли желтый нарцисс Марта, веточка яблони Апреля и ландыш Мая. Теперь к ним добавилась июньская ракушка.

— Ты здесь самая летняя, — сказала я, укладывая ее на дно.

Шкатулка чуть заметно засветилась, будто принимая нового жильца. Я провела пальцем по краю и закрыла крышку, но не до конца — оставила щель, чтобы свет пробивался наружу.

Потом я села за стол, достала блокнот и открыла страницу, где уже были записи о предыдущих месяцах. Сверху вывела:

«Июнь».

Немного подумала и начала писать:

— Яркий, как солнце в полдень. Рыжевато-русые волосы, стрижка как у Киану Ривза в фильме про Билла и Теда, карие глаза — как шоколад с золотом. — Одет в майку с пальмовыми листьями и зеленые шорты. Говорит, что «лето не терпит медлительных». — Мы катались на велосипедах. Он сказал, что «лучше сожалеть о сделанной глупости, чем о несделанной попытке». — Мы мочили ноги в озере. Он брызгался. Я — тоже. — Мы ели землянику на поляне. Он поцеловал меня. Спросил разрешения. — Он подарил мне ракушку. Сказал, что «лето всегда возвращается». — Он дерзкий, но не наглый. Веселый, но умеет быть серьезным. — Он не боится, что я выберу не его. Говорит, что «июнь не умеет грустить долго».

Я перечитала записи и добавила в самом низу:

«Сегодня я не звоню Кате. Потому что слишком много чувств. И они еще не осели. Пусть побудут со мной хотя бы до завтра».

Блокнот захлопнулся, а я откинулась на спинку стула. На часах было уже поздно, но спать не хотелось. Я смотрела на шкатулку, из которой пробивался мягкий свет, и улыбалась.

— Спасибо тебе, Июнь, — прошептала я.

Ракушка внутри чуть блеснула, будто ответила.

— Спокойной ночи, — я погасила свет.

В темноте шкатулка светилась еще ярче — маленькими огоньками, каждый из которых напоминал о ком-то из месяцев. Кате я написала короткое сообщение: «Свидание прошло просто отлично. Поговорим завтра, я пока не готова к разговору. Слишком много эмоций, чувств».

Где-то недалеко меня поджидал Июль. Наверняка он окажется еще более дерзким, чем Июнь. Но я уже меньше боялась его пылкости. Нет никакого смысла бояться, если уже решилась на двенадцать волшебных свиданий.

Июль. Часть 1

Жара стояла почти невыносимая. Даже в тени градусник показывал под тридцать, и воздух дрожал над асфальтом, как над костром. Я бродила по торговому центру, прячась от солнца, и пыталась найти новый купальник — старый прошлым летом как-то незаметно износился.

Я чувствовала, как по вискам стекают капельки пота. Красное платье, которое я надела утром, уже успело прилипнуть к спине, но я не жалела — в нем я чувствовала себя уверенно. Для Июля, казалось, это был правильный выбор.

— Вот этот, кажется, подойдет, — пробормотала я, снимая с вешалки купальник цвета морской волны.

Я прошла в примерочную, задернула шторку, сняла платье и надела купальник. Покрутилась перед зеркалом. Вроде неплохо. И тут я заметила на скамейке конверт.

Я замерла.

Красный, как перец чили, с нарисованным оранжевым солнцем в уголке. Я точно помнила: когда я заходила, скамейка была пуста. Я огляделась — за шторкой никого, щель снизу слишком узкая, чтобы просунуть конверт. Как он здесь оказался?

— Магия, — прошептала я, беря конверт в руки.

Он был горячим — не от солнца, а от какого-то внутреннего жара, будто его только что принесли из печи. Я разорвала клапан и достала записку.

«Вера, Хватит прятаться по магазинам. На улице лето! Жду тебя через час у старого пляжа за городом. Приезжай на чем хочешь. Опоздаешь — уеду без тебя. Июль».

Я перечитала записку дважды. Сердце билось где-то в горле. Никто из предыдущих не писал так дерзко, никто не обещал уехать без меня. Я представила его — загорелого, с самодовольной улыбкой, в ярких шортах или плавках. Наверное, он не такой, как все. Иначе бы не писал таких записок.

Я сняла купальник, оделась, взяла его с собой на кассу и расплатилась. Продавщица улыбнулась:

— Хороший выбор.

— Знаю, — ответила я. — Сегодня он мне пригодится.

Я вылетела из торгового центра и почти бегом направилась домой. Пакет с купальником болтался в руке, а в голове крутилась только одна мысль: «Успею, успею, успею».

Дома я скинула босоножки, достала купальник из пакета и побежала в ванную. Налить в тазик теплой воды, добавить немного мыла, прополоскать, отжать... Я делала это на автомате, слушая, как за окном заливаются цикады.

— Просушиться он не успеет, — пробормотала я, вешая купальник на веревку. — Но в пакет суну, приеду на пляж — надену влажным. Лучше так, чем грязным.

Я вытерла руки и принялась собирать сумку. Пляжная — большая, соломенная, с яркими кисточками — стояла в углу комнаты, дожидаясь своего часа.

— Так, — бормотала я, швыряя в нее полотенце. — Чистое белье — пригодится, потому что купальник будет мокрым…

Купальник я все-таки решила надеть сразу — чтобы не возиться на пляже. Он, конечно, еще влажный после стирки, но на солнце быстро высохнет.

Я добавила в сумку упаковку влажных салфеток и маленькое полотенце для лица.

— Бутылку холодного чая — обязательно, — я достала из холодильника литровую бутылку зеленого чая с лимоном. — Подстилку… где подстилка?

Подстилка нашлась на антресолях — яркая, с узорами в виде ракушек и морских звезд. Я расстелила ее на полу, полюбовалась, свернула обратно и положила в пакет — в сумку она уже не влезала.

— Зерновой батончик, — я кинула в сумку два, на всякий случай. — И солнцезащитный крем… хотя я не собираюсь загорать, но мало ли.

Крем отправился в боковой карман.

Я оглядела сумку. Вроде все.

— А деньги на дорогу? — спохватилась я.

Я сунула в карман платья мелочь и банковскую карту.

Красное платье — то самое, в котором я была с утра — сидело идеально. Легкое, хлопковое, с открытой спиной. Я поправила волосы, надела серьги в виде клубничек, брызнула на запястья цветочными духами и посмотрела в зеркало.

— Ну что ж, Июль, — сказала я своему отражению. — Надеюсь, ты этого стоишь.

Я вышла из дома и зашагала к остановке. Солнце пекло нещадно, и я успела пожалеть, что не взяла панамку. Но красное платье отвлекало от жары — в нем я чувствовала себя уверенно.

На остановке уже стояла девушка с маленьким ребенком и мужчина с огромным рюкзаком. Я встала под навес и уставилась на дорогу.

Маршрутка что-то как-то не спешила.

— Ну где же ты? — прошептала я.

Как будто в ответ, из-за поворота вынырнула знакомая желтая маршрутка с надписью «Пляж». Я махнула рукой, и она остановилась.

Я запрыгнула внутрь, села у окна и прижала сумку к коленям.

— До пляжа, пожалуйста, — сказала я водителю.

— Тридцать рублей, — ответил он.

Я протянула мелочь и отвернулась к окну. В салоне пахло бензином и чем-то сладким — кто-то ел булку.

Маршрутка тронулась, и я прижалась лбом к прохладному стеклу. Город оставался позади — сначала высотки, потом пятиэтажки, потом частные домики с палисадниками. За окном потянулись поля, потом лес, а вдалеке блеснула река. Почти приехали.

Я достала из сумки солнцезащитный крем, понюхала — пахнет кокосом. В прошлом году я не взяла его и обгорела так, что мама не узнала. В этом году я буду умнее. Я сунула крем обратно и проверила, на месте ли батончики — на месте, два. Чай в бутылке еще холодный, я прижала ее к щеке на секунду, наслаждаясь прохладой.

Красное платье уже успело прилипнуть к спине, но я не жалела. Почему я надела именно его? Ведь у меня есть и желтое, которое я еще не надевала на свидание. Но рука сама потянулась к этому. Июль, ты уже влияешь на меня, даже не появившись?

Я вспомнила записку. «Опоздаешь — уеду без тебя». Никто из них не писал так дерзко. Ни Сентябрь, ни Октябрь, ни даже Июнь. Они спрашивали, они ждали, они уступали. А этот… этот требует. И почему мне это нравится?

— Девушка, вы на пляж? — спросил мужчина с рюкзаком.

— Да, — я кивнула.

— Я тоже. Первый раз в этом году. Вода, говорят, уже прогрелась.

— Надеюсь, — я улыбнулась.

Я снова отвернулась к окну. Деревья мелькали за стеклом, и где-то там, впереди, ждал Июль.

— Остановка «Пляж», — объявил водитель.

Я подхватила сумку, выпрыгнула из маршрутки и огляделась.

Песок, купальщики, деревянные шезлонги, запах речной воды и солнце, которое уже не просто пекло, а будто пыталось сжечь, если не искупаешься. Я скинула босоножки, ступила на горячий песок и пошла к воде.

Я то и дело переступала с ноги на ногу, пока шла к воде. Народу было немного — несколько семей с детьми у самого берега, пара загорающих девушек под зонтами и… он.

Я сразу его узнала. Июль лежал на ярко-красном полотенце, раскинув руки в стороны, как морская звезда. Длинные, чуть ниже плеч, черные вьющиеся волосы разметались по песку. Кожа была загорелой, почти шоколадной, и на ней отчетливо выделялась татуировка на левом плече — яркое солнце с расходящимися лучами, а внутри солнца была нарисована маленькая волна.

Красные плавки горели на солнце так же ярко, как и его образ. На правой руке блеснуло массивное серебряное кольцо с темно-синим камнем, похожим на сапфир. Он не купался, не играл в волейбол, не читал. Он просто загорал с важным видом, будто делал одолжение солнцу, которое на него светит. В голове вспыхнул образ Люсьена Лашанса из игры «The Elder Scrolls IV: Oblivion» — у него тоже были черные длинные волосы, и он тоже был дерзким.

— Июль? — окликнула я, подходя ближе.

Он приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с ленивым любопытством и усмехнулся.

— А ты быстрее, чем я думал. Я уже хотел уходить, — его голос был низким, с хрипотцой, как у человека, который только что проснулся.

— Ты говорил в записке, что уедешь без меня.

— Говорил, — он сел, опираясь на локти, и окинул меня взглядом с головы до ног. — Но решил дать тебе шанс. Красное платье — отличный выбор.

— Спасибо, — я почувствовала, как щеки заливает румянец.

— Не за что, — он кивнул на соседнее полотенце. — Садись. Только крем не забудь намазать. Я не люблю, когда рядом обгоревшие люди.

— А ты всегда такой… — я запнулась, подбирая слово.

— Дерзкий? — закончил он за меня. — Да. Я — самый дерзкий месяц. Если ты не готова к жаре и приключениям, лучше уходи.

— А если готова?

Он усмехнулся.

— Тогда раздевайся. Море ждет.

Я сняла красное платье, оставшись в новом купальнике цвета морской волны, и расстелила на песке свою яркую подстилку.

— Узоры в виде ракушек, — заметил он. — Мило.

— Ты и это заметил?

— Я замечаю все, — он надел темные очки. — Особенно тех, кто достоин внимания.

Я села рядом, достала солнцезащитный крем и начала намазывать руки.

— Помочь? — спросил он.

— Справлюсь сама.

— Как хочешь, — он откинулся на спину и закрыл глаза. — Но я предупреждал: я не терплю сомнений.

Мы дошли до воды, и я замерла. Она была прозрачной, теплой, с мелкими волнами, которые накатывали на песок и тут же отступали. Июль не раздумывая шагнул в воду.

— Ну что, плывем? — он обернулся.

— Я… не очень хорошо плаваю, — призналась я.

— Не бойся, — он протянул руку. — Я бессмертный, в конце концов. Не дам тебе утонуть.

Я взяла его за руку. Его ладонь была горячей, почти обжигающей, но я не отдернула. Вода обняла мои ноги, и я наконец выдохнула — жара отступила. Июль был похож на пожар — красивый, опасный, горячий. Я боялась обжечься, но мне все равно хотелось касаться его.

Мы зашли в воду по пояс. Июль отпустил мою руку и поплыл вперед — быстро, легко, как будто родился в море. Я поплыла следом, стараясь не отставать, но скоро начала задыхаться.

— Июль, — позвала я.

Он развернулся, подплыл ко мне и подхватил меня под спину, приподнимая над водой.

— Держись, — сказал он. — Я тебя держу.

— Я же не умею плавать, — выдохнула я.

— А это и не плавание, — он усмехнулся. — Это катание. Расслабься.

Он начал медленно кружить меня на руках, и я почувствовала, как вода поддерживает нас, а его руки не дают уйти на дно.

Я подняла голову и вдруг заметила что-то светящееся прямо под поверхностью воды. Маленькая рыбка, ярко-золотая, с переливающимися плавниками, проплыла у самых моих ног.

— Смотри! — я дернулась.

— Вижу, — Июль не удивился.

— Она… светится.

— Это золотая рыбка, — он кивнул. — Не из сказки. Желания она не исполняет. Но она подсказывает, — он смотрел, как рыбка кружит вокруг нас. — Помогает понять, когда и как сбудется желание. Если сбудется.

— А что она подсказывает сейчас?

Рыбка подплыла к моей руке, тронула ее плавником и уплыла в глубину. Никто вокруг, казалось, не замечал ее.

— Что ты на правильном пути, — сказал Июль. — Остальное — неважно.

— Неважно? Мне же интересно, что там будет.

— Если быть точным, она говорит, что одно твое желание сбудется в течение пяти лет. Будет, возможно, трудно, но ты справишься. А что, собственно, ты хочешь?

— Я хочу дом в деревне или пригороде, завести там много животных и целый сад.

— А какие животных хочешь?

— Котов, хотя бы одного-двух, может, собаку. Может, еще аквариумных рыбок.

— Странный выбор. Собака будет драться с котами, а коты — есть рыбок. Ты какая-то кровожадная.

Я брызнула в него водой.

— Да ты совсем! — захихикала я. — Они у меня воспитанные будут, никто никого не обидит.

— Ну смотри. Потом посмотрю, как у тебя дела идут с животными.

— Ага, когда я буду уже замужем?

— Ну да. Замужем за мной.

Золотая рыбка мелькнула еще раз рядом и исчезла из виду, словно опешив от нахальства Июля. Где-то над нами пролетела стая чаек. Тут я заметила, что несколько стройных девушек на берегу смотрят на нас.

— За нами, кажется, наблюдают, — прошептала я.

— Ну и пусть наблюдают. Должно быть, недоумевают, как я вообще хоть кому-то достался, — Июль оставался невозмутимым.

— Я тебя сейчас утоплю! — Я в шутку толкнула его ногой. Еще и сомневается во мне, ишь ты.

Мы еще немного подурачились, пока не устали. Мы вышли на берег, и я, обессиленная, но счастливая, опустилась на свою яркую подстилку. Июль плюхнулся совсем рядом, слегка прижимаясь ко мне. Песок забился под купальник, но мне было все равно — я чувствовала только тепло его плеча.

— Устала? — спросил он, снимая темные очки.

— Есть немного, — я выдохнула. — Но это приятная усталость.

Он не ответил, просто смотрел на воду, и я заметила, как на его лице появилась задумчивая тень.

— О чем ты думаешь? — спросила я.

— О тебе, — он повернулся ко мне. — О том, что тебе скоро выбирать, — он подмигнул.

— Думаешь, я выберу именно тебя?

— Надеюсь, конечно. По крайней мере, ты любишь лето. А значит, у меня точно есть шанс.

Я смотрела на его профиль и думала: как можно быть таким красивым и таким наглым одновременно? И почему меня это так привлекает?

Июль. Часть 2

Песок прилип к мокрым ногам, и я счищала его, пока Июль смотрел.

Я перебрала в голове все возможные варианты. Да, зиму я точно не выберу. Остаются лето, осень и весна. Девять месяцев, девять образов, девять свиданий. Похожий на молодого Киану Ривза Июнь казался более симпатичным и приятным, чем Июль, спокойный Ноябрь был лучше Октября, а ласковый и нежный Май в чем-то превосходил Марта и Апреля. Июнь был ярким и веселым. Июль — жарким и опасным. Но именно это в нем и притягивало. Еще оставался Август, которого я пока не знаю вживую. Да, выбор жениха определенно идет сложнее, чем выбор украшений или одежды. Оно и понятно — одно дело выбирать что-то неодушевленное, что можно просто купить за деньги, а вот любовь за деньги не купишь, если, конечно, речь идет не о домашнем животном (но и то с оговорками). Это и пугало, и манило одновременно.

Мне не хотелось как-то обижать Июля тем, что кто-то на мой взгляд лучше него, но и обнадеживать — такой себе вариант, когда не знаешь, какое решение примешь. Поэтому я сказала:

— Июль, я… хочу сказать, что ты мне нравишься, но я не хочу, чтобы ты жил этой надеждой, не хочу, чтобы ты потом расстроился…

— Я не расстроюсь. Ни капли. У меня есть еще девушки на примете, — Июль выглядел беззаботно, как и всегда. — Хотя, конечно… Даже если мне суждено быть с другой, я всегда буду помнить тебя, Вера.

— Правда?

— Ну а что? Ты чем-то отличаешься от других, но только чем, я так до конца и не понял. Может, тем, что у тебя есть зерновые батончики.

— А, спасибо, что напомнил. Я как раз проголодалась, — я взяла сумку, достала один, развернула и с наслаждением откусила.

Июль покосился на меня. Я вытащила бутылку с холодным чаем, который слегка успел нагреться.

— А мне?

— А ты что, голодный? — я притворно удивилась.

— Я не голодный, но есть хочу, — он усмехнулся. — Давай.

— Это мои батончики, — я сделала вид, что прячу их за спину.

— Ты серьезно? — он приподнял бровь.

— Шучу, — я протянула ему второй батончик. — Держи. Но только потому, что ты хорошо держал меня в воде.

— А если б плохо?

— Тогда бы не дала, — я улыбнулась.

Он развернул батончик, откусил и зажмурился от удовольствия.

— Вкусно. Это зерна с шоколадом?

— Ага, — кивнула я. — Говорят, полезно.

— Говорят, — он доел и вытер руки о подстилку. Я протянула ему бутылку чая — чтобы запить. Он отпил и сказал: — Ладно, хватит отдыхать. Пошли еще купаться.

— Я только что высохла, — возразила я.

— Высохнешь еще, — он встал и протянул мне руку. — Лето тебя ждать не будет.

Я вздохнула, взялась за его горячую ладонь и позволила поднять себя.

— Ты совсем, — сказала я, стряхивая песок с колен.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Но тебе ведь нравится.

— Не отвечу, — я пошла к воде, чувствуя его взгляд на своей спине.

— А и не надо, — донеслось сзади. — Я сам вижу.

Мы зашли в воду, и я снова почувствовала, как она обнимает мои ноги, поднимается все выше, унося усталость.

— А сегодня ты смелее, чем на прошлых свиданиях, — заметил Июль.

— Возможно, — ответила я.

— Не сомневайся в этом. — Он зашел по пояс и нырнул, оставив меня на поверхности.

Я подождала секунду, потом нырнула за ним.

Вода была теплой и прозрачной, и в ней мелькнула чья-то тень — может, рыбка, а может, просто солнечный луч.

Я вынырнула и увидела Июля, который ждал меня, лениво перебирая ногами под водой.

— Не отставай, — сказал он.

— Я не отстаю, — я улыбнулась и поплыла к нему.

Когда мы вышли на берег, и я с наслаждением опустилась на подстилку. Солнце уже не пекло так нещадно, но воздух все еще был горячим. Июль плюхнулся рядом.

— Ты вся красная, — заметил он, бросив взгляд на мои плечи.

— Знаю, — я вздохнула. — Еще немного, и сгорю.

— Тогда собирайся, — он поднялся. — Пойдем в тень.

— Куда?

— В парк. Там старые домики, тенистые аллеи. Там есть еще одна автобусная остановка.

Я кивнула и начала складывать вещи. Полотенце, кремы, пустая бутылка из-под чая — все отправилось в сумку. Июль ждал, засунув руки в карманы красных плавок, и смотрел, как я суетливо собираюсь.

— Ты всегда такая медленная? — спросил он.

— Когда не тороплюсь — да, — ответила я, застегивая молнию.

Мы подошли к раздевалкам — деревянным будкам с щелястыми дверями. Я скрылась за одной, быстро переоделась в красное платье и надела босоножки. Волосы, еще влажные, рассыпались по плечам. И тут вдруг я поняла, что Июль не взял с собой свою подстилку — она, должно быть, сама магически испарилась. Из соседней кабинки вышел он — в открытой летней майке цвета хаки и черных шортах с узорами в виде маленьких рыбок.

— Классные шорты, — не удержалась я.

— Рыбки приносят удачу, — он подмигнул. — Пошли.

Мы вышли на центральную аллею, и тут Июль остановился у лотка с мороженым.

— Хочешь эскимо? — он кивнул на витрину.

— Я не против, — я улыбнулась.

Он купил два, протянул мне одно — в шоколадной глазури, с орехами. Я откусила, и сладкий холод разлился по языку.

— Вкусно, — сказала я.

— Я знаю, — он откусил свое. — Июль — месяц мороженого, знаешь ли.

Мы свернули в сторону старых домиков с желтыми стенами и коричневыми крышами. Они стояли вдоль узких улочек, с резными наличниками и палисадниками, где цвели розовые пионы, ромашки и бордовые мальвы. В тени кленов было прохладно, и я наконец перестала чувствовать, как плавится кожа.

— Красиво здесь, — заметила я.

— Да, — Июль шел рядом, не касаясь меня, но я чувствовала его жаркое присутствие.

— А ты часто здесь бываешь?

— В свое время — каждый год, — он пожал плечами. — Люблю эти домики. Они помнят тех, кто жил до нас.

— Слушай, а ты веришь в привидения? Вдруг в этих домиках они водятся.

— Сложно сказать. Я как-то живу сегодняшним днем, не задумываюсь над тем, могут ли люди превращаться в привидения после смерти. Вообще, зачем о них думать? Они же страшные.

— Не знаю, я иногда задумываюсь над тем, кем я стану после смерти. Превратиться в привидение как-то не хочется.

— Ну, значит, не станешь им. Не думай, живи сегодняшним днем. А что будет потом — уже не твоя проблема. Это решать хранителям людских судеб, знакам зодиака.

— Ты знаком с ними?

— Не очень. Они большую часть времени сидят в своем мире.

Когда мы доели мороженое, я заметила, что Июль запачкался. Это выглядело забавно: с виду такой нахальный, важный, а запачкался, как ребенок.

— Ты чего смеешься? — серьезно спросил он.

— Ты, по-моему, запачкался, — хихикнула я и вытащила из сумки влажную салфетку. — Вот, вытрись.

Мы вышли на небольшую площадь, где стояла старая липа, вся в цвету. Медовый аромат приятно защекотал ноздри.

— Мне пора, — сказала я, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— Успеешь, — Июль взял меня за руку.

— Отпусти, — попросила я.

— Не хочу, — он усмехнулся.

— Июль…

Он не дал мне договорить. Наклонился и поцеловал — порывисто, жарко, требовательно. Его губы обжигали, и я на секунду забыла, как дышать. Он целовал так, будто хотел запомнить мой вкус навсегда. А я — его.

Когда он отстранился, я открыла глаза. Июль улыбался — но не дерзко, а почти грустно.

— Вот так, — сказал он. — Теперь ты точно запомнишь меня.

— Я бы и так запомнила, — выдохнула я.

— Но так гораздо приятнее, — он провел большим пальцем по моей щеке. — Прости, если был слишком навязчив.

— Ты был собой, — я посмотрела на него. — А это главное.

Он протянул руку и положил мне на ладонь миниатюрное солнце. Оно грело, но не обжигало.

— Это тебе. На память о воде и рыбке, а еще о том, какая ты… неповторимая.

— Спасибо, — я сжала камешек в кулаке. — Это кусочек настоящего солнца?

— Да, — он улыбнулся. — До встречи. Если захочешь.

— До встречи, — прошептала я.

Он развернулся и пошел по аллее, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, пока его майка не растворилась в зелени.

В руке я все еще сжимала солнышко. Постояв еще немного, я разжала кулак — солнышко все еще горело. Коснулась губ. Они все еще горели. И я поняла — этот поцелуй я не забуду никогда.

Я развернулась и пошла к остановке, положив солнышко в сумку.

В душе я засомневалась, насколько я неповторимая для него. Наверняка он на многих девушек планеты глаз положил. Сам сказал, что не расстроится, если я его не выберу, а теперь говорит, что я неповторимая. Какой-то он все-таки странный. Возможно, он и будет еще долго помнить этот день, возможно, вспомнит о нем и через тысячу лет, но кого-то при этом будет любить сильнее, чем мог бы любить меня. Или, быть может, он и не особо умеет любить. Если судить по внешнему виду, то он явно любитель коротких, мимолетных интрижек. А может, и не совсем. Кто его знает…

Да, целуется он явно лучше, чем Апрель или Май. На губах у меня все еще горел его поцелуй. Хотелось, конечно, пригласить его домой, и он вряд ли бы мне отказал, но что бы это дало?

Автобус подошел почти сразу, и я запрыгнула на подножку, прижимая к груди сумку. Внутри было душно, но я открыла окно, и ветер сразу взъерошил еще влажные волосы. Я села у окна, положила пакет с подстилкой и сумку на колени и уставилась в стекло.

Город приближался — сначала лес, потом поля, потом частные домики с палисадниками. Деревья мелькали за окном, и я думала об Июле.

Это было одно из самых быстрых свиданий в моей жизни. Мгновенное, как скорость света. Он появился, сверкнул, обжег — и исчез. Даже прощание было коротким: солнце — и он уже идет прочь, не оглядываясь.

Я вытащила из сумки маленькое солнышко. Оно все еще было теплым.

Действительно, Июль был привлекательным — жарким, дерзким, с татуировкой в виде солнца и волны, с длинными черными волосами, которые так и хотелось потрогать. Но в нем не было той глубины, которую я искала. Он — как вспышка. Ослепительная, горячая, но короткая. И я боялась, что если выберу его, то вполне логичным образом сгорю, как спичка.

Автобус остановился у знакомой остановки. Я выпрыгнула и почти сразу наткнулась взглядом на лоток с фруктами. Нектарины — спелые, оранжевые, пахнущие солнцем — лежали горкой.

— Дайте, пожалуйста, пять, — попросила я.

Продавщица упаковала их в кулек, я расплатилась и почти бегом направилась домой.

Дома я первым делом вымыла нектарины, положила их в миску и устроилась в кресле на лоджии. За окном все еще было жарко, и даже вечерняя прохлада не могла остудить город.

Я откусила от первого нектарина — сладкий сок потек по пальцам. Вкусно. Почти так же вкусно, как и поцелуй Июля.

Второй рукой я взяла телефон и открыла соцсеть. Лента пестрела летними фотографиями: кто-то загорал на пляже, кто-то пил лимонад в кафе, кто-то жаловался на жару.

Один пост привлек мое внимание: «Июль — это не только жара, но и пора решений. Кто ты: тот, кто бежит от солнца, или тот, кто танцует под его лучами?»

Я усмехнулась. Бежать от Июля я пока не собиралась, но встреча с ним вызвала такую бурю эмоций, что хотелось как следует отдохнуть, прежде чем продолжать обдумывать, кто мне больше всех подходит. Доев второй нектарин, я зашла в свою комнату.

Вытащив из сумки солнышко, я положила его в шкатулку. И тут произошло что-то странное: другие подарки в шкатулке слегка отодвинулись в угол, будто отпрянули, а само солнышко стало светить еще ярче, словно пытаясь отогнать остальных. Нарцисс, веточка яблони и ландыш слегка поникли.

Возможно, это был намек на то, что у Июля непростой характер? Подумав, я вытащила солнце и положила его на полку. Подарки в шкатулке сразу расслабились, заняв все ее пространство, растения в вазах расправились, а миниатюрное светило стало менее ярким. Я оставила его там — на полке. Как воспоминание о вспышке.

Я посмотрела на пустую кровать и вдруг пожалела, что не пригласила. Но было уже поздно.

Села за стол, достала блокнот и открыла страницу, где уже были записи о Сентябре, Октябре, Ноябре, Декабре, Январе, Феврале, Марте, Апреле, Июне. Ой, я что, не написала про Мая? Ладно, теперь уже как-то поздновато о нем писать. Сверху вывела на новой странице:

«Июль».

Немного подумала и начала писать:

— Длинные, чуть ниже плеч, черные вьющиеся волосы. Загорелая кожа, почти шоколадная. — Глаза карие, почти черные. Дерзкие, но в них есть что-то теплое, если присмотреться. — Татуировка на левом плече — солнце с волной внутри. На правой руке — серебряное кольцо с сапфиром. — Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который только что проснулся. — Конверт нашла в примерочной, когда меряла купальник. Написал: «Опоздаешь — уеду без тебя». — Мы купались в реке. Он держал меня на руках, «катал» по воде. — Выпросил у меня зерновой батончик. Сначала вредничала, но отдала. — Мы видели золотую рыбку. Она светилась и плавала рядом со мной. Июль сказал, что она не исполняет желания, но подсказывает, как и когда они сбудутся. — Он поцеловал меня на прощание. Порывисто, жарко. Как само лето. — Июль — яркий, дерзкий, красивый. Но ему не хватает серьезности. Я, наверное, не выберу его.

Я перечитала записи и добавила в самом низу:

«Пусть он вряд ли окажется моим, он подарил мне такие яркие воспоминания, которые будут греть меня всегда. Спасибо ему за жаркое лето»

***

Телефон зазвонил, когда я уже успела позавтракать и выпить чашку зеленого чая. На экране высветилось: Катя. Я ответила, зная, что подруга не успокоится, пока не узнает все подробности.

— Ну? — без приветствия спросила Катя. — У тебя что ли было свидание с Июлем? Ты пропала на весь день, я уже начала волноваться.

— Да, — я улыбнулась. — Просто... это было одно из самых быстрых свиданий в моей жизни. Мгновенное, как скорость света. Я до сих пор не отошла.

— Ого, — подруга присвистнула. — С чего все началось? Где ты нашла конверт?

— В примерочной в торговом центре, — я усмехнулась. — Представляешь, я меряла новый купальник, и вдруг на скамейке появляется конверт. Красный, как перец чили, с нарисованным солнцем. Откуда он взялся — ума не приложу.

— Дерзко! — Катя хмыкнула. — Прямо как сам Июль.

— Да, он написал: «Опоздаешь — уеду без тебя». Пришлось бегом собираться на пляж, — я вздохнула. — Купальник я купила, но постирать его как следует уже не успевала, так и поехала с новым, влажным, в пакете.

— Ну а сам он? Как выглядит?

— Очень яркий. Длинные, чуть ниже плеч, черные вьющиеся волосы. Загорелый, почти шоколадный. Глаза карие, почти черные. На правой руке серебряное кольцо с сапфиром. На левом плече татуировка — солнце с волной внутри. Наверное, единственный месяц с тату, — я замолчала, вспоминая. — Похож на Люсьена Лашанса даже.

— И что вы делали?

— Купались. Сначала он плавал один, потом позвал меня. Я боюсь глубины, но он держал меня на руках, поддерживал. Даже «катал» по воде, представляешь?

— Серьезно? Июль — и такой нежный?

— Ну, нежный — это громко сказано, — я усмехнулась. — Скорее, заботливый по-своему. Дерзкий, но если надо — поможет.

— Вы еще что-то делали?

— Да, я взяла с собой зерновые батончики. Он выпросил один, — я улыбнулась. — Сначала пришлось повредничать, но я отдала.

— Мило, — Катя рассмеялась. — А еще?

— Еще мы видели золотую рыбку. Она плавала рядом со мной и немного светилась. Июль сказал, что она не исполняет желания, но подсказывает, как и когда они сбудутся, если сбудутся.

— Это уже магия, — заметила подруга. — А после купания?

— Мы переоделись, он купил мне эскимо с орехами, и мы пошли гулять по старинным улочкам. Там такие домики, тенистые аллеи, пахнет медом...

— Романтика, — мечтательно протянула Катя.

— Скорее, летняя сказка, — поправила я. — Но знаешь... он очень привлекательный, но ему не хватает серьезности. Я, наверное, не выберу его.

— Почему?

— Потому что он как вспышка. Ослепительная, но короткая. А я хочу чего-то более надежного.

— Понимаю, — Катя вздохнула. — Но все равно, звучит как приключение.

— Да, это было самое настоящее приключение, — согласилась я. — Перед прощанием Июль поцеловал меня. Это был лучший поцелуй в моей жизни, если честно.

— Он лучше целуется, чем другие месяцы?

— Да. Он предельно страстный, увлеченный, но при этом нежный. Потом он подарил мне маленькое солнышко. Сказал, что на память о воде и золотой рыбке… и о том, что я неповторимая. Ну-ну. Еще на пляже он говорил, что у него есть девушки на примете.

— Ха-ха, ну я бы уже после красного конверта в примерочной ожидала от него подобное, — засмеялась Катя.

— Думаю, я его не выберу. Мне, например, Июнь нравится больше. Он тоже… чудесный, но при этом более душевный.

— Думаешь, скоро решишь?

— Кажется, да, — я улыбнулась. — Но впереди еще Август.

— Ладно, отдыхай, — сказала Катя. — И не теряйся.

— Обещаю, — я попрощалась и отключила телефон.

Я положила его и посмотрела на полку, где лежало солнышко. Оно все еще светилось — слабо, но упрямо.

Остался лишь Август. Я почти боялась его — вдруг он окажется сложнее всех?

Август. Часть 1

Вечер опускался на город медленно, как густой мед. Я гуляла одна, без всякой цели — просто смотрела на закат, на то, как золотистые лучи скользят по крышам, как в воздухе пахнет сухой травой и яблоками. Лето кончалось. Я чувствовала это по тому, как тише становились птицы, как прохладнее — воздух. В воздухе уже чувствовалась легкая горчинка — не осени, а ее обещания.

Я вышла из парка и свернула в свой переулок. Мысли кружились вокруг месяцев — их лиц, голосов, подарков. Эмоции после свидания с Июлем несколько остыли, и я окончательно прочувствовала, что он — не для меня. Насчет остальных, кроме зимних месяцев, я еще не решила. Осенние ассоциировались с тишиной, весенние — с чувством новизны, летние — с путешествиями, а зимние — с праздником. Мой воображаемый портрет идеального парня содержал в себе черты и тех, и других, и третьих, и четвертых. Хотелось, чтобы мой будущий муж был веселым, как Июнь, Апрель или Февраль, романтичным, как Март, Май или Сентябрь, страстным, как Июль (но более серьезным), милым и уютным, как Ноябрь, иногда таинственным, как Октябрь, а когда нужно, строгим, как Январь или Декабрь.

Невзирая на понимание того, что найти кого-то идеального невозможно, в моей голове то и дело возникал этот образ. Образ того, кто существует лишь в моем воображении. Я, конечно, помнила слова Января о том, что я буду счастлива после того, как выберу, а значит, я вполне смогу примириться с недостатками возлюбленного. Но смогу ли сделать это полностью, на все сто, непонятно.

Я поднялась на крыльцо и замерла.

На верхней ступеньке лежал конверт. Его не было, когда я уходила. Я точно помнила: закрывая дверь, смотрела под ноги — ничего.

Конверт был цвета спелой пшеницы, с нарисованной веткой винограда в уголке. Я подняла его и почувствовала, как от бумаги пахнет сушеными фруктами и сеном.

Я открыла конверт и достала записку. Почерк был мягким, округлым, без нажима — как будто писал тот, кто не привык торопиться.

«Вера, здравствуй. Я — Август. Приглашаю тебя на прогулку в старый фруктовый сад. Там сейчас созревают яблоки и груши, и я хочу, чтобы ты попробовала их прежде, чем лето закончится. Жду тебя завтра в пять часов вечера у старой водонапорной башни за городом. Приходи в удобной одежде — будем много гулять. Август».

Я перечитала записку дважды. Никаких «опоздаешь — уеду», никаких «я самый лучший». Просто приглашение. Теплое, спокойное, как сам август.

— Ну что ж, Август, — сказала я, пряча конверт в карман. — Посмотрим, какой ты.

Ветер качнул ветку клена, и мне показалось, что кто-то тихо вздохнул. Может, сам вечер. А может, август, который уже стоял за порогом. Я представила, как пахнет старый сад — яблоками, грушами, медом. И улыбнулась.

***

Утром я проснулась с чувством, что сегодня особенный день. Не потому, что солнце светило ярче — оно уже не грело так, как в июле — или птицы пели громче. Просто в воздухе висело что-то… завершающее. Август — последний месяц. А после него — долгожданный выбор. Интересно, кого я все-таки выберу? На мгновение мне показалось, будто я наблюдаю за своей жизнью со стороны, как если бы я смотрела фильм в кинотеатре. Возможно, я до сих пор не могла полностью свыкнуться с мыслью, что я больше не одна, что пришли вечные создания, которые добровольно захотели помочь именно мне, а не кому-то другому.

Странно, но я почти не волновалась. Я испытывала лишь легкое любопытство — каким он окажется, этот Август, который так спокойно пригласил меня в сад.

Почитав комиксы и посмотрев несколько фэнтези-фильмов, я открыла шкаф и задумалась. Все платья, которые я надевала на свидания, уже были использованы. Оставалось одно — желтое, цвета поспевшей пшеницы, с легкими оборками на подоле. Я носила его уже несколько раз, иногда думая, что оно слишком простенькое для свиданий. Но сейчас, глядя на него, я поняла: оно идеально подходит для Августа.

— Ты дождалось, — прошептала я, снимая платье с вешалки.

Я надела его, покрутилась перед зеркалом. Желтый цвет делал мои глаза ярче, а загар — золотистее. Волосы я собрала в высокий хвост, чтобы они не мешали гулять по саду, и добавила сережки-подсолнухи — маленькие, с лепестками из матового металла.

— Ну что ж, Август, — сказала я своему отражению. — Надеюсь, тебе понравится.

Я взяла телефон и сама набрала Кате.

— Привет, Катя. Как ты думаешь, что сегодня будет?

— Вера! — подруга говорила взволнованно. — Неужто сегодня последнее свидание?!

— Ага, — я усмехнулась. — Поэтому я и звоню тебе, чтобы успокоиться.

— И как ты выглядишь? Что надела?

— Желтое платье, то самое, которое ты мне помогала выбирать. Сережки-подсолнухи. Хвост высокий, чтобы не мешал.

— Идеально! — Катя аж зашептала. — Ты будешь как маленькое солнышко. Август должен оценить.

— Не знаю, — я пожала плечами. — Он спокойный, зрелый. Может, ему больше по душе что-то поскромнее.

— Не придумывай, — отрезала подруга. — Ты прекрасна. А теперь слушай: я буду ждать твоего звонка. Как только закончится свидание — сразу звони. Мне не терпится узнать, кого ты выберешь.

— Хорошо, — я улыбнулась. — Обещаю.

— Счастливо, Вера. И пусть Август будет… ну, самим собой. Теплым и щедрым.

— Спасибо, — я попрощалась и отключила телефон.

Я посмотрела в окно. Небо было высоким, синим, с легкими перистыми облаками. Настоящий август. Взяла сумочку — небольшую, соломенную, с вышитыми васильками — и вышла за дверь.

Август ждал.

***

Автобус качнулся, и я крепче вцепилась в поручень. В салоне было почти пусто — только женщина с корзиной грибов, парень в наушниках, который смотрел в окно, и девушка в легком сарафане с подсолнухами. Я села у окна, прижалась лбом к прохладному стеклу и уставилась на проплывающие мимо поля.

Город оставался позади. Сначала высотки, потом пятиэтажки, потом частные домики с палисадниками. За окном потянулись луга, перелески, а вдалеке блеснула река.

Я думала об Августе. Каким он будет? Спокойным, как вечер? Щедрым, как урожай? Или в нем тоже скрывается что-то, чего я пока не вижу? Что-то мне подсказывало, что он внешне не будет похож на Июня или Июля, по которым сразу видно, что они братья, но при этом у него будет с ними что-то неуловимо общее.

Я посмотрела на свои руки. Желтое платье уже успело прилипнуть к спине, но я не жалела. Оно было солнечным, как последний луч уходящего лета. Сережки-подсолнухи покачивались в такт автобусу, и я машинально поправила их.

— Девушка, вы на башню? — спросила женщина с корзиной.

— Да, — я удивилась. — Откуда вы знаете?

— Туда многие едут, — она улыбнулась. — Красивое место. Там и яблони, и груши, и тишина такая, что слышно, как трава растет.

— Я впервые, — призналась я.

— Не пожалеете, — она кивнула. — Особенно в августе. Самое время.

Автобус затормозил, и я увидела вдали старую водонапорную башню — красную, из кирпича, с узкими окнами. Рядом с ней стоял человек в светлой рубашке.

Сердце забилось быстрее.

— Остановка «Водонапорная башня», — объявил водитель.

Я подхватила сумку, выпрыгнула из автобуса и пошла к нему навстречу по тропинке. С каждым шагом сердце билось все быстрее. Август стоял у башни, прислонившись плечом к шершавому кирпичу, и смотрел на меня. Светлая льняная рубашка, рукава закатаны до локтя, светлые брюки, сандалии на босу ногу. В одной руке он держал соломенную шляпу, украшенную зеленой лентой.

Его волосы были пшеничного цвета — золотистые, чуть выгоревшие на солнце; они чем-то напоминали волосы Апреля. Они слегка вились на ветру, и я поймала себя на мысли, что хочу их коснуться. Глаза — медовые, теплые, с легкой грустинкой и лучиками морщин в уголках. Когда он улыбнулся, эти морщинки стали глубже, и его лицо сделалось еще добрее. Я не могла определить, сколько ему лет — тридцать или сорок пять-пятьдесят. Но в его глазах была такая глубина, что возраст терял значение.

— Вера, — сказал он, и его голос прозвучал как шорох сухой травы — тихо, спокойно, но отчетливо. — Я рад, что ты пришла.

— Я тоже, — ответила я, чувствуя, как напряжение уходит, сменяясь тихим покоем.

— Ты боялась? — спросил он.

— Чуть-чуть, — честно призналась я. — Все месяцы такие разные… Я не знала, каким будешь ты.

— А каким ты меня представляла?

— Мудрым, — я задумалась. — Спокойным. Немного грустным, потому что лето кончается.

Он кивнул. Ветер донес аромат яблок.

— Ты не ошиблась. Август — это прощание. Но не печальное. Скорее, благодарное.

Он протянул мне руку.

— Пойдем. Я покажу тебе фруктовый сад. Там сейчас поспели яблоки и груши, и я хочу, чтобы ты попробовала их прежде, чем лето закончится.

Я вложила свою ладонь в его. Пальцы Августа были теплыми, чуть шершавыми — как кора старого дерева.

— Ты пахнешь яблоками, — заметила я, когда мы пошли по тропинке.

— И сеном, — он улыбнулся. — Август пахнет сеном и еще медом. И немного дымом, потому что лето догорает.

Мы вышли на поляну, и я увидела старые яблони, усыпанные плодами. Ветки клонились к земле, и где-то в траве уже лежали упавшие фрукты.

— Вот мы и пришли, — Август отпустил мою руку. — Мой любимый сад.

— Красиво, — выдохнула я.

— Да, — он посмотрел на меня. — Очень красиво.

Мы пошли по узкой тропинке между яблонями и грушами. Ветки клонились к земле под тяжестью плодов, и мне казалось, что деревья тянутся к нам, будто хотят угостить. В траве то и дело попадались упавшие яблоки и груши — желтые, с бочками, тронутыми солнцем.

— Сад старый, — сказал Август, срывая с ветки небольшое яблоко. — Его посадили еще до Великой Отечественной войны. А может, и раньше. Я не помню.

— Не помнишь?

— Ну, мне все-таки много тысяч лет, как-никак. В моей жизни столько всего происходило, так что про один сад запомнить сложновато. Но деревья помнят все и всех. Они чувствуют, когда кто-то входит в сад с чистыми мыслями.

Я вспомнила о Марте, который говорил, что цветы могут чувствовать, говорить, распознавать эмоции, и спросила:

— А у меня… чистые мысли?

Он остановился, посмотрел на меня и улыбнулся.

— У тебя — да. Ты пришла, чтобы поговорить со мной, узнать меня лучше. Ты пришла не требовать, а спрашивать. Это важно.

Он протянул мне яблоко. Я взяла, поднесла к лицу и вдохнула. Яблоко сильно пахло, но не приторно. Я откусила. Сок потек по пальцам — сладкий, с легкой кислинкой.

— Ты уже решила, кого выберешь? — спросил Август.

Вопрос застал врасплох.

— Честно говоря, еще нет. Единственное, в чем я точно уверена, — я выберу не зиму и не Июля.

— Очень хорошо. Значит, ты уже скоро определишься.

— Ну не знаю. — Я вздохнула. — Я в последнее время часто дома сижу, перебираю в голове варианты до бесконечности, пока не захочу спать.

— Это нормально. Главное — выбирай спокойно, без спешки.

— У меня еще в голове родился навязчивый образ идеального парня, который похож и на весну, и на лето, и на осень, и на зиму. Вот теперь не знаю, как от него отделаться.

— Это естественно. Многие на самом деле мечтают о чем-то идеальном. Тут важно понимать, что идеального нет, но есть то, что принесет тебе радость, счастье, чувство спокойствия.

— Я понимаю. Но… все равно не могу ничего сделать. Этот образ как назойливая муха, крутится и крутится в голове. Хочется все и сразу.

— А ты попробуй просто представить, как вел бы себя идеальный парень. Возможно, это тебе поможет, — Август загадочно улыбнулся. Его улыбка была как солнечный луч сквозь листву — теплая, но не обжигающая.

Я задумалась. Прилетела яркая бабочка (кажется, лимонница) и села на шляпу Августа, а затем объявился большой черный ворон и сел к нему на плечо. Прохладный ветер шевелил ковыли, расстилавшиеся пушистым зеленым ковром по бокам тропинки. Редкие прохожие улыбались, глядя на нас. Я невольно подумала: что, если Август и есть мой будущий муж? Спокойный, мудрый, неторопливый, чем-то похожий на Ноября, только красивее, ярче и чуть активнее. Его образ добавился к образу идеального парня.

— Ну, идеальный парень был бы романтичным, нежным, но при этом страстным и иногда дерзким… Он бы себя вел, когда нужно, спокойно, а иногда более активно… А еще он бы всегда знал, чем меня удивить. Знал бы, когда можно побыть загадочным, а когда — нет. Тьфу. По-моему, это было бы скучно, — я улыбнулась.

— Ты абсолютно права. Идеал, если бы даже существовал, просто бы подстраивался под твои желания. А ведь это неинтересно, не находишь?

— Да, неинтересно. Он был бы как какая-нибудь нейросеть — правильный, но совершенно безжизненный. Ну то есть, у нейросети может и есть сознание, но это непонятно… Ну ты, в общем, понял.

— Вот ты постепенно и пришла к правильному выводу. Значит, выбирать тебе будет легко.

Некоторое время мы молча шагали по тропинке. Когда я доела яблоко, Август сорвал большую грушу и дал мне. Она тоже оказалась очень вкусной. В памяти вдруг вспыхнуло воспоминание — как в далеком детстве я как-то сорвала грушу, а на ней — темная мохнатая гусеница. Скоро мы обошли водонапорную башню, и Август свернул на узкую тропинку, убегающую в сторону леса. Трава здесь была выше, чем в саду, и я то и дело оглядывалась — не отстать бы.

— Куда мы идем, Август? — спросила я.

— К одному месту, — он загадочно улыбнулся. — Там тихо. Никто не ходит.

Через несколько минут за деревьями показалось здание — старое, из красного кирпича, с выбитыми окнами и покосившейся дверью. Стены были увиты диким виноградом, и казалось, что склад спит, пригретый августовским солнцем.

— Что это? — я остановилась.

— Пакгауз, — Август провел рукой по шершавой стене. — Раньше здесь хранили фрукты и овощи, которые везли с полей. Потом железную дорогу закрыли, и склад опустел.

— Звучит как-то грустно.

— Да, есть такое. Знаешь, я всегда немного грущу, когда задумываюсь над тем, как короток человеческий век. Человек только родился, а через пару-тройку мгновений уже старый.

— Тебя это пугает? — Я подумала о том, как относится Август к тому, что я не вечна.

— Не то что бы пугает… Просто неприятно. Но ты не думай, если меня выберешь, я не буду против. Провести пусть даже такое короткое время с тобой — дорогого стоит. Тем более, после смерти ты вряд ли исчезнешь насовсем.

Мы обошли здание с другой стороны. Там была небольшая дверь, наполовину открытая.

— Зайдем? — спросил Август.

Я кивнула.

Внутри было сумрачно, но не темно. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в стенах, и в их свете танцевали пылинки. Пахло деревом, сухой травой и чем-то сладким — наверное, остатками яблок, которые когда-то здесь лежали.

— Ты часто здесь бываешь? — спросила я.

— В свое время — да, — он прислонился к стене. — Я люблю это место. Здесь время течет иначе. Медленнее.

— Как будто остановилось.

— Как будто задумалось, — поправил он. — Август — не остановка, а пауза. Чтобы успеть собрать урожай и подготовиться к осени.

Я провела пальцем по стене. Кирпич был теплым. Пыль кружилась медленно, как будто время здесь действительно остановилось. С Августом не хотелось спешить. Не хотелось думать о выборе. Хотелось просто стоять и слушать.

— А ты не боишься, что однажды здание рухнет?

— Боюсь, — он не стал спорить. — Поэтому я и прихожу каждый год. На всякий случай, чтобы заранее попрощаться.

— Это печально.

— Это жизнь, — он улыбнулся. — У всего свой срок.

Мы вышли из склада, и я на минуту прикрыла глаза, привыкая к солнцу.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что показал.

— Не за что, — он протянул мне руку. — Пойдем, я провожу тебя к башне.

Через некоторое время я задала свой стандартный вопрос:

— Ты боишься, что я выберу не тебя?

— Не боюсь, — он покачал головой. — Но буду надеяться, что ты выберешь меня. Хотя... я не самый яркий, не самый веселый, не самый страстный. Но я — самый щедрый. Я отдаю все, что у меня есть, не требуя ничего взамен.

— Это звучит как обещание.

— Это и есть обещание, — он повернулся ко мне. — Ты заслуживаешь счастья, Вера. Даже если я не буду его частью.

— А ты? Ты заслуживаешь счастья?

— Я — Август, — он усмехнулся. — Я счастлив уже тем, что вижу, как ты улыбаешься.

Август. Часть 2

Мы вышли из парка, и Август свернул к автобусной остановке.

— Я провожу тебя, — сказал он. — Если ты не против.

— Не против, — я улыбнулась.

Автобус подошел почти сразу. Мы сели у окна, и я смотрела, как город постепенно возвращается — сначала поля, потом частные домики, потом пятиэтажки. Август сидел рядом, не касаясь меня, но я чувствовала его присутствие — спокойное, теплое, почти домашнее.

— Ты устала? — спросил он.

— Немного, — призналась я. — Но это приятная усталость.

— Август умеет утомлять, — он усмехнулся. — Но не зря.

Мы замолчали. Я смотрела в окно, а он — на меня. Я чувствовала его взгляд, но не оборачивалась, боясь нарушить эту тишину.

Автобус затормозил у моей остановки. Мы вышли, и я повела его к подъезду. Запах травы и яблок стал немного сильнее, чем утром.

— Мне пора, — сказала я, оборачиваясь у двери подъезда.

— Знаю, — он не двигался с места.

— Август…

— Тш-ш, — он приложил палец к губам. — Не надо слов. Я все понимаю.

Он протянул руку и достал из кармана маленький горшочек — глиняный, теплого терракотового цвета. Внутри него рос миниатюрный подсолнух — ярко-желтый, с бархатными лепестками, еще не полностью раскрывшийся.

— Это тебе, — он поставил горшочек на перила. — Пусть напоминает о лете. И о том, что солнечные дни не кончаются, даже когда я ухожу.

— Спасибо, — я взяла цветок в руки.

— Не за что, — он улыбнулся. — Береги себя, Вера.

— Ты тоже.

Он кивнул, развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, пока его светлая рубашка не растворилась в сумерках. Если бы он обернулся, я бы… наверное, не побежала за ним. Не потому, что мне не понравилось с ним проводить время. Просто… почему-то не хотелось. Он был как хорошая книга — мудрый, теплый, но не та, которую перечитываешь каждую ночь.

Дома я первым делом поставила горшочек с подсолнухом на подоконник. Он был таким маленьким, но таким живым — желтые лепестки еще не полностью раскрылись, но уже тянулись к свету.

— Ты будешь здесь самым солнечным, — прошептала я, поправляя горшок. — Или самым… спокойным.

Потом я подошла к шкатулке, открыла крышку и оглядела подарки: янтарный лист Сентября, рубиновый лист Октября, серое перо Ноября, стеклянная снежинка Декабря, звезда Января, ледяное сердце Февраля, ракушка Июня. На подоконнике стояло три вазы с подарками Марта, Апреля и Мая. Солнышко Июля так и светило с полки. А теперь на подоконнике появился подсолнух Августа.

— Вот и все, — прошептала я. — Двенадцать месяцев. Двенадцать подарков.

Шкатулка чуть заметно засветилась, будто принимая последнего гостя, хоть он и оказался не в ней. Потом я села за стол, достала блокнот и открыла страницу, где уже были записи о предыдущих месяцах. Сверху вывела:

«Август».

Немного подумала и начала писать:

— Пшеничные волосы, золотистые, с мягкими волнами. Глаза медовые, теплые, с морщинками в уголках. — Голос как шорох сухой травы — тихий, спокойный, но отчетливый. — Одет в льняную рубашку, рукава закатаны. Пахнет яблоками, сеном, медом и немного дымом. — Водил меня к старой водонапорной башне, потом во фруктовый сад. — Мы гуляли по заброшенному складу, смотрели на рельсы, поросшие травой. — С ним было спокойно, но не холодно. Он похож на Ноября и чем-то, возможно, на Сентября, несмотря на то что он лето. — Он подарил мне миниатюрный подсолнух в горшочке.

Я перечитала записи и добавила в самом низу:

«Он не давил, не торопил, не требовал. Он просто был рядом, помог мне развеять навязчивый образ идеального парня. И я благодарна ему за это».

Телефон зазвонил, когда я уже закрыла блокнот. На экране высветилось: Катя. Я ответила, чувствуя, как подруга сейчас взорвется от любопытства.

— Вера! — закричала она. — Ты куда пропала? Я звонила, писала — ноль эмоций!

— Извини, — я улыбнулась. — Я была на свидании.

— На свидании? — Катя замолчала. — С кем?

— С Августом.

— Август?! Последний месяц? Вера! Ты должна мне все рассказать!

— Расскажу, — я вздохнула. — Мы гуляли по фруктовому саду, он там угостил меня яблоком и грушей, ходили на заброшенный склад, смотрели на рельсы, поросшие травой. Он подарил мне подсолнух.

— Подсолнух? — Катя удивилась. — Живой?

— Живой, — я кивнула, хотя она не видела. — Маленький, в горшочке.

— А сам он? Как выглядит?

— Пшеничные волосы, золотистые. Глаза медовые. Голос как шорох сухой травы. Спокойный, мудрый. Носит соломенную шляпу и сандалии. Не такой яркий, как Июль, не такой дерзкий, как Июнь. Просто... теплый.

— И о чем вы говорили?

— О выборе, — я задумалась. — Он помог мне развеять образ идеального парня, который уже не один день крутится в голове.

— О, может, тебе тогда выбрать Августа? Он, похоже, самый мудрый.

— Пока не знаю. Он мне нравится, но в нем как будто чего-то не хватает, но я не могу понять, чего именно. Возможно, романтичности. А может, красоты. На вид вообще непонятно, сколько ему лет.

— Ну он же на вид не дедушка, надеюсь? — хихикнула Катя.

— Нет, ему будто и тридцать, и сорок пять одновременно. С одной стороны, мне и зрелые мужчины нравятся, но… хотелось бы все-таки похожего на ровесника, наверное. С таким, возможно, будет проще найти общий язык.

— Ну я бы тоже на твоем месте выбрала месяц с внешностью ровесника. А в целом, кого склоняешься выбрать, если бы тебя спросили именно сейчас?

Я задумалась. В голове замелькали образы месяцев, но они больше не смешивались в идеальный образ. Все они были яркими, но образ Мая казался чуть ярче остальных.

— Возможно, я бы выбрала Мая, — выдохнула я. — Я про него даже в блокнот забыла записать. Наверное, я тогда была слишком поглощена эмоциями, чтобы что-то писать. Честно говоря, я уже тогда, на свидании с ним, хотела выбрать его.

— Ой как здорово! — воскликнула Катя так радостно, будто это у нее скоро будет свадьба, а не у меня. — Май, наверное, самый прекрасный весенний месяц. А летние? Не захотела выбрать жару? У тебя же все-таки лето — любимое время года.

— Лето — это, конечно, хорошо, но… У Мая есть своя романтика, которой нет у лета. Да и нужно ли искать логику в этом всем? Любовь в целом — не самая логичная штука, согласись?

— Это точно. Уж чего-чего, а в любви искать логику — это порой как искать иголку в стоге сена.

Мы еще немного обсудили последние события, я посоветовала Кате несколько фильмов, и мы попрощались.

Я положила телефон и почувствовала, как напряжение уходит. Словно я сделала первый шаг к ответу. Подошла к подоконнику. Подсолнух стоял на самом свету, и его лепестки чуть заметно подрагивали от сквозняка.

— Спасибо тебе, Август, — прошептала я.

Цветок качнулся, будто ответил. Мне показалось, что он одобрительно кивнул.

Когда я легла спать, мне приснился фруктовый сад, теплый ветер и человек с пшеничными волосами, который улыбался и говорил: «Ты справишься». Его голос был тихим, как шорох травы, но я услышала каждое слово.

Финал

На следующее утро я проснулась рано. Солнце еще только вставало, и в комнате было тихо — только редкие птицы за окном и мое дыхание. Я подошла к шкатулке, открыла крышку и замерла.

Подарки светились. Я смотрела на них и вспоминала каждую встречу — запахи, голоса, прикосновения.

Янтарный лист Сентября мерцал теплым медовым светом. Рядом с ним рубиновый лист Октября переливался алым, как капли крови на закате. Серое перо Ноября мягко шелестело, хотя окно было закрыто. Стеклянная снежинка Декабря искрилась, и внутри нее кружились крошечные снежные вихри. Звезда Января пульсировала холодным серебряным светом, а ледяное сердце Февраля стало почти прозрачным — но не растаяло.

Я перевела взгляд на подоконник.

Желтый нарцисс Марта стоял в вазе и слегка покачивался, будто кивал мне. Веточка яблони Апреля выпустила два новых зеленых листочка. Ландыш Мая источал тонкий, нежный аромат, и в комнате пахло весной. Ракушка Июня зашумела прибоем — я услышала это отчетливо, хотя до моря было далеко. А маленькое солнце Июля лежало на полке и согрело мне пальцы, когда я дотронулась до него.

Я провела рукой над подарками, и они ответили — кто светом, кто звуком, кто теплом. Словно говорили: «Мы рады, что ты была с нами».

Когда я обернулась, на подоконнике, рядом с горшочком подсолнуха Августа, лежал конверт. Я его заметила не сразу — он был неярким, кремовым, с рисунками по углам.

В одном уголке — синяя снежинка. В другом — весенний розовый цветок. В третьем — оранжевый осенний лист. В четвертом — желтое солнце. Бумага была плотной, чуть шершавой, и пахла каждым месяцем: яблоками, дымом, хвоей, медом, дождем, снегом, травой.

Я развернула письмо. Почерков было много — одни округлые, другие резкие, одни плавные, другие торопливые. Все двенадцать месяцев писали каждый по-своему.

«Дорогая Вера!

Мы, двенадцать месяцев, хотим поблагодарить тебя за этот год. Ты была смелой, честной, открытой и необыкновенной. Ты не боялась задавать вопросы, ошибаться, надеяться и верить.

С тобой было интересно. Ты научила нас смотреть на мир иначе — глазами человека, который ждет чуда.

Мы желаем тебе счастья с тем, кого ты выбрала. Пусть твоя любовь будет такой же теплой, как наш Май, такой же яркой, как Июль, и такой же щедрой, как Август.

Не забывай нас. Мы будем приходить каждый год. Но теперь — как друзья.

С любовью, Твои двенадцать месяцев».

Я перечитала письмо дважды. Слезы навернулись на глаза, но я улыбнулась.

— Спасибо вам, — прошептала я.

Конверт в моей руке чуть заметно потеплел, будто они услышали. Я вытерла слезы тыльной стороной ладони, но они все равно катились.

***

Катя позвонила в дверь. Я впустила подругу, и она сразу заметила, что в квартире что-то изменилось.

— Ого, — протянула она, оглядываясь. — А у тебя тут… магия творится?

— Можно и так сказать, — я улыбнулась. — Садись. Я покажу тебе кое-что.

Мы устроились на кровати, и я достала шкатулку. Поставила ее на журнальный столик и открыла крышку.

Подарки засветились. Янтарный лист Сентября замерцал медовым, рубиновый лист Октября — алым, стеклянная снежинка Декабря закружила внутри себя снежные вихри, звезда Января пульсировала серебром.

— Вера… — Катя выдохнула. — Да они прямо как живые!

— Живые, — кивнула я. — Каждый помнит о своем месяце.

Катя осторожно дотронулась до ледяного сердца Февраля, и оно чуть потеплело.

— Оно теплое, — удивилась она.

— Когда я счастлива — да, — я улыбнулась.

Мы перевели взгляд на подоконник. Желтый нарцисс Марта качнул головой, веточка яблони Апреля выпустила новый листок, ландыш Мая источал нежный аромат, а ракушка Июня зашумела прибоем. Солнце Июля на полке засияло чуть ярче.

— Это невероятно, — прошептала Катя, с наслаждением вдыхая цветочные ароматы. — Ты собирала их целый год…

— А вот это, — я взяла конверт с подоконника, — письмо. От всех двенадцати.

— От всех? — подруга округлила глаза.

Я развернула лист и прочитала вслух:

«Дорогая Вера! Мы, двенадцать месяцев, хотим поблагодарить тебя за этот год. Ты была смелой, честной, открытой. Ты не боялась задавать вопросы, ошибаться, надеяться и верить. С тобой было интересно. Ты научила нас смотреть на мир иначе — глазами человека, который ждёт чуда. Мы желаем тебе счастья с тем, кого ты выбрала. Пусть твоя любовь будет такой же тёплой, как наш Май, такой же яркой, как Июль, и такой же щедрой, как Август. Не забывай нас. Мы будем приходить каждый год. Но теперь — как друзья. С любовью, Твои двенадцать месяцев».

— Вера… — Катя сглотнула. — Это же… это потрясающе.

— Да, — я кивнула. — Они простились. Но обещали вернуться.

— А ты? Ты будешь их ждать?

— Буду, — я улыбнулась. — Но уже не как женихов. Как друзей.

Катя помолчала, потом взяла меня за руку.

— Знаешь, я горжусь тобой. Ты прошла через все это — и не сломалась. Ты стала смелее, сильнее… и счастливее. Я вижу.

— Спасибо тебе, — я сжала ее пальцы. — За то, что была рядом.

— Всегда, — подруга улыбнулась. — А теперь давай чай пить. И покажешь мне свой подсолнух. Он же тоже, наверное, волшебный?

— Конечно, — я рассмеялась. — Он поворачивается к солнцу, даже когда солнца нет.

— Ну точно магия, — Катя покачала головой. — А я думала, только в книжках так бывает.

— Бывает, — я посмотрела на шкатулку. — Бывает.

Мы пили чай с нектариновым ароматом, и подсолнух на подоконнике медленно поворачивался к свету. Я смотрела на подсолнух и чувствовала, как все встает на свои места.

— И кого же ты окончательно выбрала? — спросила подруга.

— Мая, — улыбнулась я. — Я точно знаю — он для меня самый-пресамый. Я уверена, что проживу с ним много-много счастливых мгновений.

— Надеюсь, что так и будет, — улыбнулась Катя.

Как хорошо, что у меня есть такая подруга, как она.

***

Я приехала на дачу в тот же вечер. Август заканчивался, но лето еще не отпускало — воздух был теплым, пахло яблоками и скошенной травой. Из далекой трубы шел дымок — наверное, кто-то затопил баню. Я прошла через сад, мимо яблонь, мимо куста сирени, мимо того места, где мы с Маем посадили розу. Она прижилась и даже дала маленький бутон.

Старая липа стояла на своей поляне, такая же величественная, как в тот майский день. Я подошла к ней, провела рукой по коре, нашла свое имя — «Вера», вырезанное тогда, когда я еще не до конца знала, кого выберу.

— Вот и все, — прошептала я, доставая из кармана маленький перочинный ножик, который дал мне Май.

Я осторожно вырезала рядом с «Верой» другое имя — «Май». Буквы получились неровными, но я не стала их поправлять. Пусть будет честно.

— Теперь ты здесь, — сказала я, пряча ножик.

Липа чуть заметно вздохнула — или мне показалось. Где-то в ветвях запела птица, и я подняла голову, провожая ее взглядом. Я еще раз посмотрела на кору — теперь наши имена были рядом. Навсегда.

— Я знала, что ты придешь.

Голос был мягким, спокойным, как майский ветер. Я обернулась.

Май стоял у края поляны, в своей светлой футболке с цветочным принтом, с легкой улыбкой на губах. Волосы слегка взъерошены, глаза — теплые, золотистые — смотрели на меня с нежностью.

— Привет, — сказала я, снова смущаясь, как будто видела его впервые.

— Привет, — ответил он и подошел ближе. — Я очень рад, что ты выбрала меня.

Он взял меня за руку. Мы стояли у старой липы, и я чувствовала, как его теплые пальцы сжимают мои.

— Ты не боишься? — спросил он. — Что я не оправдаю ожиданий? Что буду не таким, каким ты меня представляла?

Я задумалась. На самом деле, я больше думала о том, кого выбрать, чем о том, оправдает ли мой возлюбленный ожидания.

— Нет, не боюсь. Я больше боюсь того, как мы будем жить вместе. Я пока что не на все сто привыкла жить отдельно от родителей, что уж говорить о том, чтобы жить с кем-то вместе.

— Ну, это поправимо. Уверен, ты быстро привыкнешь.

Он крепко обнял меня. Я уткнулась носом в его плечо и вдохнула знакомый запах: ландыши, черемуха, весна.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что выбрала меня.

Мы постояли еще немного молча, глядя на закат. Солнце садилось за лесом, и небо окрасилось в розово-золотые тона.

— Пойдем, — сказал он. — Я угощу тебя чаем.

— С мятой?

— С мятой и душицей. Как ты любишь.

— Ты помнишь?

— Я помню все, — он сжал мою руку. — Каждый твой взгляд, каждую улыбку, каждый страх. И каждый миг счастья.

Мы пошли к дому, и я чувствовала, как его пальцы переплетаются с моими. Внутри было тепло — не от солнца, от него.