Сказка Хрустальных гор. Том II

Часть 3. Компас. – XVII –

У меня никогда не было твёрдой земли под ногами.

Тем далёким осенним днём мы с родителями гуляли за городом — было на редкость тепло и солнечно. Несколько недель до этого погода была хмурой, почти без конца шёл дождь, но теперь об этом напоминали только не до конца просохшие лужи и грязь. Когда я был маленьким, ноги слушались меня плохо, и в свои три года я усердно, назло себе самому, забрался повыше на какой-то холм, стараясь спотыкаться как можно меньше. С возвышенностей всегда открывался удивительный вид, и тот раз не стал исключением. Мир казался таким огромным, а небо — и вовсе бесконечным. Я представлял, что стою у самого края этого неба, вот-вот и коснусь его притягательной голубизны над золотыми деревьями, хотя на деле стоял не выше третьего этажа. Будь моя воля, я бы летал, как вольная птица, навсегда отказавшись от ног. Парил бы над просторами неизведанных земель и нырял в облака, никогда не касаясь земли. Чувство полёта всегда дурманило меня — ветер в лицо и абсолютная свобода. Не это ли — жизнь?

Тогда, в раннем детстве, эти мысли ещё не занимали меня, но небо отчего-то всё равно было гораздо притягательнее земли. И вот, полный воодушевления, я беру разбег и лечу вниз с холма, во взмахе рук распахивая свои воображаемые крылья, и успеваю поймать всего один упоительный миг прежде, чем ноги снова предательски заплетаются и мои колени, локти и плечи пронзает жгучая саднящая боль.

Кубарем я лечу вниз и вниз, пока не врезаюсь в стену — я падаю и съёживаюсь, инстинктивно закрывая руками голову. Рядом со мной разбивается бутылка, усыпая мои волосы мелкими каплями и осколками.

— Мелкий ублюдок. Только сопли пускать и умеешь.

— Адар, не смей! — слышу я окрик бабушки и только ниже прижимаюсь к полу. За возгласом следует звонкий удар. Один, второй.

— Замолчи. Жози и Ал — мертвы, мы — разорены, а всё почему? Потому что гадёныш этот на свет появился, вот почему!

— Совсем из ума выжил, сизый осёл? — рычит бабушка сквозь всхлипы и трясущимися пальцами хватает нож со стола. — Ему четыре всего — четыре! Ни в чём он не виноват, это ты промотал всё и пропил! Ты! И детей сгноил тоже ты, когда помешался на Эвернии со своей дурной авантюрой! — она закрывает меня спиной. — Сунься снова к нему — убью!

Я хочу подняться — но не могу. Только испуганно гляжу сквозь пальцы, и сердце заходится, как оголтелое. Дед смеётся — смеётся зло, утробно, низко, и быстрым движением выбивает из рук бабушки нож. Он хватает её за запястья — она вырывается и кричит, пытается ударить его в ответ, но дед сильнее. Куда ей, всю жизнь тонкой и сухонькой, против рослого крепкого мужика? И тогда я встаю — поднимаюсь сквозь дрожь в коленях и пытаюсь оттащить от неё деда Адара. Он откидывает её в сторону, как былинку, с такой же лёгкостью подхватывает меня, пинком отворяет дверь и швыряет меня наружу.

Приземляюсь я больно, ударяясь всем телом о землю. Мне уже восемь. Не успеваю открыть глаза, как кто-то вытряхивает мне из ранца на голову учебники. Двое одноклассников приподнимают меня и пихают за шиворот грязь. Наперебой жужжат глумливые детские голоса.

— Ишь ты, паинька, бабкин любимчик!

— Сам-то — ноль без палочки!

— Будет как дед — подзаборный пьянчуга!

— Ха-ха-ха! Он и так уж как крыса помойная! Бей крысу, бей!

— Так его! И не смей зазнаваться!

В школьные годы, особенно ранние, эти шакальи дети колотили и задирали меня за всё. За одежду не всегда по размеру. За шрам от заячьей губы и щербину между передних зубов, из-за которой я терпеть не мог улыбаться и до сих пор стараюсь лишний раз не открывать рот широко. За то, что я «дылда» и «тощий как жердь». За то, что у меня почти не было денег, не было друзей, а когда стал постарше, и за то, что с девочкой ни разу не гулял. Повод всегда находился. В тот раз меня побили за оценку по проверочной работе — единственную отличную на весь класс. Хорошие отметки, как считали мои одноклассники, доставались мне под покровительством бабушки, а не за собственные знания — даже не думая, что с меня по этой причине спрос втрое больше. И потому же не хотели водиться со мной. Потому что стыдно «не самому, а за чей-то счёт».

Но я вырываюсь и даю сдачи. Поваливаю в грязь самого задиристого, сажусь сверху и бью от души. Он хрипло вопит и брыкается, пытаясь сбросить меня, но я держу его и продолжаю колотить, что есть силы.

— Тим, брось его, стой! — кричит Тео, крепко обхватив меня сзади за торс.

— Да угомонись же, дубина! — шипит вцепившийся мне в руки Бранд, когда я в замахе случайно попадаю локтем ему в бок. Ридли тем временем пытается закрыть собой от ударов хнычущего парнишку, назвавшего меня и бабушку Розу «тупой деревенщиной».

— Ты его так убьёшь!

Мне тринадцать. Втроём ребята насилу оттаскивают меня от обидчика, но я напоследок всё равно плюю в его сторону. Стряхнув с себя руки друзей, утираю подбитый нос и молча затем ухожу, сунув саднящие кисти в карманы. Я не оборачиваюсь на их окрики — слишком зол. Морна с два, думаю я, они правы. И я докажу. Я всем докажу, что я не пустое место!

Я захожу за угол — и оказываюсь дома. Ба допивает на кухне ромашковый чай, задумчиво глядя в окно. Видя меня в дверях, она произносит улыбчиво:

— Сейчас-сейчас, уже скоро пойдём, торопыжка.

Она берёт меня под руку. Тяжело поднимается, опираясь на столешницу. Стоит февраль, и в покойной роще совсем неуютно, но я обещал сводить бабушку к нашим родным. Когда мы оказываемся там, небо не проясняется и по-прежнему тонет в серости плотных туч, а неказистые голые ветви деревьев укрыты плотным снегом. Останавливаемся мы возле тех, на которых прибиты таблички с именами моих отца, матери и деда, умершего всего через год после смерти моих родителей. Его сердце не выдержало того количества спирта, которое он вливал в себя ежедневно, лишь бы забыться. Я смотрю на их годы жизни, уложенные в жалкие несколько цифр, и мне ужасно холодно и зябко — вокруг плотной завесой идёт снег, и я размышляю о том, как трудно, наверное, было взойти росткам тех, кто ушёл в феврале. Я даже не замечаю, как снежинки, белые и пушистые, касаясь припорошённой земли, начинают превращаться в алые капли, и роща постепенно обращается в кровавое поле. Посмотришь — и до самого горизонта простираются маки… только я на них не смотрю. Погружённый в раздумья, я ближе прислоняюсь к бабушке и теснее сжимаю её руку, сухую и крепкую — одного этого мне всегда было достаточно, чтобы ощутить себя в безопасности, почувствовать её всеобъемлющую мягкую заботу и понимание. Но рука её неожиданно крошится, как чёрствое печенье, заставляя меня испуганно выпустить её ладонь из своей. Порыв ледяного ветра застаёт меня врасплох. В страхе я резко обращаю взгляд на бабушку Розу и только мельком успеваю заметить последнюю нежную улыбку, мелькнувшую на её губах, прежде чем вся её фигура рассыпается на куски и обращается в пыль. Я пытаюсь обнять её, удержать, но тщетно.

Горстка земли просыпается сквозь мои пальцы рядом с высаженным ростком. Снег давно растаял. Ветви деревьев укрыты цветами, аромат молодой зелени кружит голову, но для меня не существует весны — я, растерявший все краски, будто бы лишний в этом цветущем мире. Мои ботинки запачканы скользкой противной грязью, и я не вижу вокруг ничего, кроме неё. Я не успел ничего сказать бабушке Розе, хотя внутри меня этих слов настолько много, что в них можно утонуть, как в открытом океане. «Не оставляй меня», — эхом отзывается в моей голове, но с губ не срывается ни единого звука — я только заглатываю раскрытым ртом воздух, стараясь изо всех сил не разрыдаться от отчаяния. Но мне нельзя плакать и показывать себя уязвимым. Я должен быть сильным и стойким, особенно перед столькими людьми. Проститься к бабушке Розе пришли многие, даже мои друзья и их семьи. Форстер хлопает меня по плечу, прежде чем уйти, и суёт мне денег в карман пиджака.

— Будет худо — всегда, мальчиш, приходи. Помогу, чем сумею.

Я молча киваю, и, пользуясь тем, что меня ненадолго оставили без внимания, присаживаюсь на скамейку неподалёку, и даже не замечаю, как рядом со мной оказывается Тео — он кладёт руку мне на спину и улыбается горько-горько. Брандан стоит с опущенной головой, прислонившись плечом к чьему-то большому дубу — я бы одёрнул его, дурака, но каждый излом его тела кричит, что ему так же паршиво, и я благодарен ему хотя бы за такую неловкую попытку быть рядом. Даже Ридли, который вскоре тоже опустился на край скамьи, не обращает на святотатство Бранда внимания — поглядывая на меня, он нервно теребит в руках чётки и испускает тяжёлый вздох, а затем достаёт из кармана пиджака флягу и отпивает. Предлагает мне, но я едва успеваю мотнуть головой, как Тео уже делает из фляги глоток, а следом и Бранд отлипает от дерева и тоже щедро отхлёбывает, запрокинув голову. Щебет птиц, такой весёлый и беззаботный, выдавливает из меня полный злобы смешок. У жизни нет времени ждать и скорбеть. У жизни нет времени вообще ни на что. Какое там, мне самому завтра после учёбы опять отрабатывать смену. Одну за другой, одну за другой без всякого продыху, без надежды поймать ускользающие секунды. А всё потому, что из-за Эвернии в целом Альянсе всё устроено так паршиво, что наверх не пробьёшься, играя по правилам и по совести, даже будь ты семи пядей во лбу и работай до смерти круглые сутки, как бабушка Роза. Я съёживаюсь, опуская лицо в ладони, и зажмуриваюсь — глаза горят так, будто в них швырнули раскалённым песком, и потому падение в черноту выглядит благом.

Вдруг кто-то трясёт меня за плечо.

— Тим, ты в порядке?

Я вскидываю голову так резко, что Дельфина от неожиданности отдёргивает руку и отступает на шаг. В пятнадцать она стала заплетать одну широкую косу вместо двух, но тем утром, когда она нашла меня спящим прямо за столом в их гостиной, её волосы были ещё распущены — золотистые волны переливались в утреннем свете. Глядя на неё в бежевом ситцевом платье с вышитыми по подолу васильками, я не сразу осознаю, что разбужен.

— Привет. Прости, полночи вчера отмечали экзамен, я сам не свой, — глаза ещё жжёт, и я неловко потираю их спросонья. Интересно, куда пропал Тео?

— Поздравляю, — тепло улыбается она и, принеся мне стакан воды, садится напротив. — А я вот тоже хочу поступать. Только родители против, так что сама работать пойду. Жаль, в газетах почти нет объявлений…

Она барабанит пальчиками по столу, и мне хочется прикоснуться к ним, сплести со своими хоть ненадолго. Но стоит лишь подумать о том, чтобы потянуться к её руке, как мгновение передо мной неожиданно замирает. Будто время прекращает свой ход: воздух становится плотным и душным, смолкают все звуки, а пальцы Дельфины застывают в миллиметре от столешницы. Внезапно над ухом раздаётся шёпот:

— И что ты, по-твоему, делаешь?

Я оборачиваюсь так резко, что стул опрокидывается, и в тот миг, когда я зажмуриваюсь, думая, что вот-вот упаду, Тео со смехом отпускает спинку стула, которую вместе со мной потянул на себя, и присаживается рядом, расслабленно вытягивая ноги. Мы в танцевальном зале. Глаза Теогана озорно блестят от выпитого, а сам он, румяный и раздухарившийся из-за пляски, тыкает меня локтем в бок.

— Может, хоть разок потанцуешь?

Мимолётно бросив на него растерянный взгляд, я замечаю в толпе Дельфину — она сидит на скамейке в другом конце зала, задорно притопывая и хлопая в ладоши в такт развесёлой музыке. Глаз не отвести — и я, поднимаясь, не отвожу. Это играет со мной злую шутку — даже сквозь музыку слышен тот оглушительный грохот, с каким я спотыкаюсь о ноги Тео и падаю на пол в первый же шаг. Теоган подбирается и протягивает мне руку, но, даже зная, что смеётся он не со зла, я не могу сдержать горькой обиды. Я чувствую на себе десятки взглядов и в подтверждение издалека слышу возглас Кормака:

— Рано вступаешь, Марш! Литавры в другой композиции!

Она видела. Она точно всё видела.

Подскочив, как ужаленный, без всякой помощи, я быстро шагаю к выходу, не обращая внимания на окрики Тео. И в каждом окне на лестнице, как в кривом зеркале, меня преследует тень утверждений моих неприятелей, уже давно обернувшаяся моим отражением:

— Перестань ты, всё к лучшему. Ты ей, дурак, приглянулся, и рад. Вот потанцевал бы ты с ней, а дальше? Такую девушку в свою нищету тащить хочешь, так, что ли? Самому-то не стыдно?

— Пригреешь её — будет в итоге несчастная, как твоя бабушка. Крылья ей все обломаешь.

— И друга затем потеряешь. Не простит, что сестру загубил.

— Головой думай своей непутёвой, во что хочешь ввязаться. Если мечтаешь о чём-то, так потрудись — вместо того, чтобы на танцах сидеть с разинутым ртом, человеком достойным стань для начала, а не тем, кем тебя называют. Хотя для такой-то девушки… силёнок не хватит прыгнуть так высоко.

И я хочу возразить, да пока что нечего. Всё — чистая правда.

Накинув пальто, из мягкого осеннего вечера я выскакиваю прямо в метель и захлопываю дверь библиотеки прямо перед носом едва нагнавшего меня Тео. Я не успеваю пройти и квартала, как поскальзываюсь на льду. Меня за предплечье ловит курящий возле какого-то паба мужчина.

— Ти-ихо. Стоишь?

— Да. Спасибо.

Из помещения доносятся обрывки чьей-то пламенной речи, изредка прерываемой оживлёнными возгласами и улюлюканьем. Видя вспыхнувшее во мне на миг любопытство, мужчина затягивается и пристально вглядывается в моё лицо.

— Что здесь сегодня?

— Да так, концерт бесплатный, — выдыхая целое облако дыма вперемешку с паром, он суёт мне листовку. — И рассказывают со сцены толковые вещи. Хочешь — зайди, погрей кости, послушаешь заодно. Там умные люди. Достойные.

Постояв в нерешительности, я открываю тяжёлую дверь и сажусь на скамейку у самого выхода. Жгучие прямодушные слова сторонников антиэвернийского движения, которые изредка прерываются музыкальными выступлениями, вонзаются метко, в самое нутро — точь-в-точь продолжение моих собственных мыслей. Когда они говорят, их глаза сияют, а за спинами будто распускаются сильные, прекрасные крылья. Всё то, к чему мне хотелось быть причастным, я вижу в них — с такими людьми я хотел бы идти бок о бок и строить будущее, в котором хочется жить. Я так впечатлён, что ещё долго сижу после окончания собрания на той самой скамейке со свёрнутым на коленях пальто, но другие люди, впрочем, тоже не думают расходиться, так что и меня даже без пинты никто не гонит.

— Ну-ка, подвинься, — кряхтя, падает рядом со мной подпитый мужчина, и я с удивлением узнаю в нём одного из выступавших антиэвернистов.

— Вы хорошо говорили сегодня. Налоговая политика и трудовые законы наши ни к морну.

— Как раз к морну им и дорога вместе с составителями, — хмыкает мужчина, отпивая из кружки. Кажется, ему вовсе нет дела, с кем говорить. А мне — есть. Мои друзья, хотя и разделяли некоторые из моих взглядов относительно эвернийского режима, не хотели касаться политики, не хотели предпринимать реальных действий, чтобы изменить хоть что-нибудь. А я — хотел, и меня ничто не сдерживало.

— Я бы хотел присоединиться.

— Как самокритично. На экскурсию или за дело? — ухмыляется мужчина, впервые обращая на меня затуманенный взгляд.

— Простите, мол, но я не шучу. Я хочу присоединиться к Вашей деятельности. Петиции, митинги, организация подобных собраний. За последние пару лет я прочёл всё, что нашёл по политэкономии, да и сам тружусь на машиностроительном и вижу всё изнутри, вижу, как можно было бы оптимизировать этот производственный подмир. Директор у нас человек хороший, но даже он связан по рукам и ногам нашим паршивым сводом законов. У меня не так много времени, но я бы всё его отдал, чтобы это исправить.

Насмешливость, читавшаяся во взгляде мужчины, сменяется любопытством.

— Тебе лет-то сколько?

— Восемнадцать.

— Вот как. Отрадно слышать, что молодёжь у нас толковая, — поставив кружку на скамейку, он хлопает себя по карманам и достаёт из одного из них засаленный клочок бумаги и карандаш, а затем, накарябав адрес, суёт мне в нагрудный карман рубашки. — Что ж, если взаправду хочешь помочь, приходи. Скажешь, что от Тринадцатого. Сумеешь раздать все листовки — посмотрим, что с тобой можно сделать.

Пожав ему руку на прощание, я выхожу из паба и попадаю прямо на декабрьское шествие Дня Альянса. Повыше натягивая шарф на лицо, я проталкиваюсь сквозь толпу к зданиям напротив, в закоулке между которыми меня встречает Двадцать Первый. У каждого члена группы Шерцера был свой сектор, и мы должны были вывесить транспарант на здании мэрии. Единственный способ попасть туда незамеченными был через крыши.

Наверху пробираться приходится мелким шагом, и даже так ботинки опасно скользят по черепице. Издалека я вижу помост, с которого выступает какая-то девушка, и люди на площади хлопают ей после каждой песни. Как только она закончит, микрофон на сцене перестанет работать, и включится тот, что находится в подсобке за сценой. С его помощью Тринадцатый скажет своё слово — их слово. Твёрдо. Неколебимо. В самое сердце толпы.

Наконец оказавшись на крыше мэрии, мы расходимся в разные стороны и приматываем растяжку к печным трубам. Двадцать Первый, как и я, встаёт на изготовке. Когда на сцене показывается мэр, он жестом даёт мне обратный отсчёт. В предвкушении я задерживаю дыхание.

Три.

— Все мы собрались здесь…

Два.

— Чтобы отметить большой праздник…

Один.

— День, когда Эверния больше не сможет прятать свои преступления.

Ноль.

Одновременно с Двадцать Первым мы разворачиваем транспарант и тут же бросаемся в разные стороны. Я перескакиваю на крышу соседнего дома и коротко оборачиваюсь — даже в суматохе Тринадцатый продолжает свою громогласную речь, хотя долетающие до меня трескучие обрывки его слов из-за гомона толпы и свистков патрульных кажутся бессмыслицей. На крышу следующего дома мне уже не попасть — он и выше, и отстоит через узенький проулок, но я, взяв разбег, перепрыгиваю на пожарную лестницу. И снова моя нога соскальзывает — хватаясь за металлические поручни, я больно приземляюсь в пролёте между третьим и вторым этажом. Руки горят и саднят, левое колено и локоть сгибаются плохо, но я через боль всё равно поднимаюсь и ковыляю вниз, спрыгиваю на асфальт и вскоре незаметно ныряю в толпу. Нарочно пригибаясь, на ходу я сбрасываю с себя куртку и шарф, чтобы меня не приметили. А людей, тем временем, будто становится только больше — со всех сторон они сдавливают меня, не давая даже толком вдохнуть. В одно мгновение от тесноты я больше не могу свободно пошевелиться. Ноги заплетаются от толкотни, и в конце концов я падаю вниз, зажмуриваясь и закрывая голову руками, лишь бы не задавили.

Но толпа вдруг исчезает, оставляя в моих ушах вместо гула только звук сбитого от страха дыхания.

Я осторожно разгибаюсь, пытаясь подняться с дороги, и обнаруживаю, что пустынная улица усыпана ворохом смятых армейских повесток. И мёртвая тишина вокруг. Ни души.

Озираясь по сторонам, я бреду куда глаза глядят, в тревожном предчувствии, и с каждым шагом мир словно становится больше, зловещее. Укрытое тучами небо вот-вот разорвёт майская гроза.

— Кто-нибудь! Отзовитесь! — кричу я в пустоту.

Куда все делись? Что за подмирский морок?

Неожиданно за спиной раздаётся болезненный стон. Обернувшись, я вижу сидящую на земле Дельфину в окружении остриженных золотых волос — она качается из стороны в сторону, словно в трансе, а в её заплаканных глазах читается ужас. В протянутых ко мне трясущихся ручках смяты три повестки.

— Пропали, Тим, — голос Фины дрожит, — совсем пропали!

В одно мгновение я оказываюсь рядом с ней и падаю на колени, крепко прижимая маленькую фигурку к груди.

— Милая… это неправда, никто не пропал.

Я глажу её по волосам, пытаясь утешить, и кажется, будто уткнувшись лицом в мою грудь она перестаёт дрожать. Но миг покоя эфемерно краток — Дельфина поднимает руку, указывая на марширующих мимо солдат, и моё сердце замирает от страха, когда среди верениц незнакомцев я различаю лица Тео, Бранда и Ридли.

Холодные, лишённые эмоций лица.

Возникший словно из ниоткуда, порыв ветра с шелестом подхватывает с дороги листки бумаги и кружит неистовым вихрем. Гулом звучит в унисон:

— За нашу родину — за нерушимый Альянс!

— Стойте, да стойте же! Вас же убьют там! — задыхаясь кричу я им вслед, но будто сквозь толщу воды — они не слышат меня, как ни срывай голоса. Шеренги маршируют безостановочно, гулко, каждый их шаг — как мерило времени. Паника во мне нарастает.

Словно в бреду я слышу секундную стрелку.

Тик, тик, тик…

Я подымаюсь. Один из листков врезается мне в грудь, и я, распрямив его, вижу надпись:

«Теоган Алфрид Тис, Брандан Фэрах Майоран и Риорделл Ивендер Мох, верные воинской присяге, проявив в бою за Альянс геройство и мужество, погибли на фронте.

Малахитское военное управление № 1.»

— Я не согласен! — в гневе я бросаюсь за ними, как за миражами — лишь бы остановить! Но земля неожиданно разверзается от солдатских шагов — низвергается в страшную чёрную бездну, заставляя меня нерешительно отступить. Прогалины разрастаются быстро. Даже если я прыгну, не добегу, не долечу до всё отдаляющихся друзей… но разве я вправе оставить их?

Дельфина встаёт и обхватывает мою руку. Жмётся ко мне, пряча лицо в рукав.

— Не ходи. Пожалуйста, не ходи.

А пропасть всё ширится. Солдаты — один за одним, дома, фонари… целые улицы исчезают в небытие с такой ужасающей скоростью, что вот-вот — и весь мир будто обрушится в непроглядный омут. Только птицы беспокойно кружат под грозовыми тучами… ну почему, почему у меня нет крыльев, чтобы всех своих близких поднять над землёй?

— Я дам тебе крылья, — слышу я голос, такой знакомый, глубокий и тягучий, как смоль.

Обернувшись, я вижу парящую над бездной фигуру — Артур Шерцер, куря сигарету, отстранённо наблюдает за разрушающимся миром, как будто ему вовсе нет до этого дела, и только обратив на меня острый взгляд, он улыбается. С одним взмахом своих могучих крыльев он оказывается прямо напротив меня.

— Для них всех, — Артур запускает пальцы в нагрудный карман моей рубашки и вдруг моё тело пронзает судорогой. Мне хочется выть, когда он со скрежетом вытягивает из кармана… нет, из моей грудной клетки карманные часы на длинной цепи. — Услуга за услугу. Станешь достойным человеком. Решай.

Артур кладёт часы в мою ладонь и отстраняется. Пытаясь отдышаться, я вожу большим пальцем по холодной медной крышке, пока не нащупываю крошечную защёлку. С коротким лязгом крышка отворяется…

…обнажая передо мной все непрожитые дни моих близких. Все их счастливые улыбки, которые я мог бы увидеть, все беззаботные дни, которые они могут встретить. Все они лежат в моих руках. Звонкие, родные голоса.

А ничто подбирается всё ближе и ближе к ребятам и к Дельфине, прильнувшей к моей руке — поглощает, как ненасытный зверь, землю под нашими ногами. Шерцер смотрит спокойно, выжидая, как коршун. Я зажмуриваюсь и стискиваю зубы… не время для слабины! Выдернув руку из хватки Дельфины, я сжимаю пальцы вокруг цепи и дёргаю со всей силы.

Цепь болезненно скользит в ране, но не отрывается — часы выскальзывают из моей ладони и в попытке поймать их я не замечаю, как делаю опрометчивый шаг в бездну. Ловким движением Шерцер подхватывает часы и держит их крепко, не пытаясь помочь мне. Пока я лечу в черноту, он лишь смотрит на меня так же непроницаемо, как прежде на исчезающий мир. В страхе я пытаюсь ухватиться за цепь, но она становится всё длиннее, болезненно врезается в кожу и раздирает в кровь руки, опутывает туловище, запястья, обвивается вокруг шеи, не давая сделать ни вдоха…

…пока всё не растворяется в разверзшейся вокруг меня тьме.

Лицо встречает тяжёлый удар и темноту раскалывает вдребезги громогласный голос.

— Тимиан Артемис Марш!

Запахло тухлятиной. Кажется, долго до меня доходила очередь, раз я успел потерять сознание. По лицу стекает противная солоноватая жидкость. Здесь ужасно шумно — неодобрительный гул толпы, из которого то и дело вываливаются выкрики «предатель», «убийца», «выродок», «бей его» и другие — бурлят и пенятся, как выкипающая вода. Нет, даже хуже. Точка кипения давно уже пройдена. Левая сторона лица запачкана в мякоти гнилого помидора. Сок просачивается сквозь сомкнутые веки и щиплет, заставляя сощуриваться ещё больше, стекает на губы, оставляя гадкий привкус во рту — и его даже нечем стереть, ведь руки так некстати связаны за спиной. Тряхнув головой в попытке убрать с лица мерзкую жижу, я наконец обращаю внимание на затянутую на моей шее петлю. Вот значит как. Меня повесят и выставят на всеобщее обозрение. Что ж, поделом. Голос, тем временем, заглушая даже гомон толпы, продолжает зачитывать приговор.

— За государственную измену и узурпацию власти, массовые правительственные убийства, предательство родины и своего народа, приговаривается к смертной казни. Право последнего слова не предоставлено. Приговор будет приведён в исполнение незамедлительно.

Нехотя раскрыв глаза сквозь резь, я обвожу мутным взглядом толпу. Все лица смешиваются в единую пёструю массу — тысячи незнакомых людей, совершенно безразличные мне в своём праведном гневе. Они правы, я многое наворотил. Вдруг среди размытых образов незнакомцев мой взгляд спотыкается на предельно ясных и таких знакомых глазах глубокой синевы, как небо сразу после заката. Девушка с длинными золотыми волосами, обрамляющими её силуэт, и с лицом таким белым, каким оно не было никогда прежде. Одетая в простую светлую рубаху, в руках она крепко сжимает белоснежную лилию, не отрывая встревоженного взгляда от меня. Никто словно не видит её, не обращает ни на неё, ни на её сложенные за спиной дивные крылья никакого внимания — один только я, неприкаянный дух, вижу её, недвижимую, посреди бушующей толпы, готовой растерзать меня, только дай шанс. Поздно, моя птичка, ты с этим уже ничего не сделаешь. Но я рад увидеть тебя в последний раз. Ты жива, моя светлая. Моё сердце спокойно.

— Прости. Я не смог. Не смотри.

Это всё, что я успеваю прошептать, прежде чем земля в который раз уходит у меня из-под ног.

На моей шее, наконец, затянулась петля.

– XVIII –

Тимиан проснулся от резкой боли. Всё его тело разбирала мелкая дрожь, а предплечье вдобавок неприятно ныло. Наверное, впервые за всю свою жизнь он свалился с кровати во сне. Трясущимися руками Тим откинул со лба мокрые волосы и медленно сел, выпутавшись из сбитых в кучу одеяла и простыни. Прислонившись к кровати, он с десяток секунд смотрел на свои раскрытые ладони и пытался успокоить тяжёлое дыхание, совсем не замечая щебета птиц за окном. Сквозь полупрозрачные занавески в его комнату пробивался холодный свет раннего февральского утра.

Скоро.

Совсем скоро его больше не будут мучать кошмары. Скоро он воплотит их наяву. Времени ещё много, но, кажется, на самом деле так ничтожно мало — столько не сделано, столько не сказано, столько не прожито. Верно всё же говорят — перед смертью не надышишься. Неожиданно в дверь постучали.

— Мейс [1] Боле́т, — вкрадчиво проскрипел женский голос, — Вы в порядке?

— Да, миас Делявинь, спасибо, — откликнулся Тимиан, выходя из холодного оцепенения. Лишь бы этот кошмарный сон не стал вещим.

— Но я слышала жуткий грохот… С Вами точно ничего не случилось? Могу я войти?

— Не стоит, я… я не одет. Со мной всё хорошо, не беспокойтесь. Просто плохой сон. Приведу себя в порядок и сразу примусь за работу. Не ждите меня к столу.

— Ох, вот как. Тогда… тогда я, пожалуй, принесу Ваш завтрак в комнату, — уходя, женщина тихо, чтобы Тимиан не слышал, обеспокоенно добавила: — Бедняжечка. Пожалуй, добавлю ему сегодня в вечерний чай розмарин…

Пожилая дама с красивым именем Келерия Делявинь, входившая в число приближённых Артура, всегда находилась подле Марша после его переезда в Эвернию. За образом простодушной и участливой домоправительницы, не растерявшей к почтенному возрасту своих живости и обаяния, никто не мог заподозрить её причастности к государственным делам — а ведь именно эта пухлая маленькая женщина с пучком седых волос на голове координировала информационный обмен между Шерцером и Маршем. Впрочем, её материнское отношение к молодому человеку было искренним, так что она не уставала его по-своему опекать. Она не была до конца посвящена в детали, но уж если Артур передавал мальчику свои бумаги, значит, последний выполнял достаточно важную роль в их общем деле. Влезать в это она не стремилась — кому, как не ей, лучше всех было знать, что чем меньше знаешь, тем безопаснее для всех? На поднос вместе с кофейником опустилась тарелка с кашей, бутерброд с кусочком масла и столовые приборы.

— Ваш завтрак, мейс Болет, — обыденно скажет она ему, поставив поднос на край стола и осторожно уложив рядом свежую газету с очередным письмом между листами. И бледный мальчик с глазами цвета пасмурного неба, под которыми никогда на её памяти не сходили синяки, как всегда молча кивнёт с усталой улыбкой, поблагодарит её непривычно взрослым голосом, будто бы вовсе не его, и, не трогая завтрака, начнёт пролистывать газету.

Когда она выйдет из комнаты, в доме снова станет так тихо, будто кроме неё здесь нет ни души. Так продолжалось долгие дни, и так случилось сегодня — дверь захлопнулась, и дом во мгновение смолк.

Тимиан просматривал подчёркнутые сводки в газете, намеренно игнорируя вложенное между листами сообщение. Положение на фронте тяжёлое, но без особых изменений, в школах и университетах организовано несколько патриотических акций, очередной этап переговоров с Морской Коалицией не принёс значимых результатов, угроза серьёзных убытков транспортных компаний из-за забастовок работников порта… Но сколько бы статей Тим ни прочёл, все мысли вытесняла одна: какой же шаг сегодня для него запланировал Шерцер. Их с Боландером и Гамамелисом ставка сыграла — с момента прибытия в Эвернию Тим всё увереннее завоёвывал расположение как в политических, так и народных кругах. Вернее, не он сам, а Николас Юнквилл Болет — человек, под чьим именем Тимиан вынужден был скрываться. Всего два месяца — и Тим знал каждую деталь из истории этого человека настолько подробно, что будто бы на самом деле прожил её, тогда как собственная жизнь стала казаться ему далёким миражом. Он всеми силами старался не забывать, но чужая личина с каждым днём всё сильнее вытесняла его самого, его привычки и мысли, его порядки и желания, как будто Тимиана Марша никогда и не существовало. И всё же, всякий раз, оставаясь с собой наедине, он невольно задавался вопросом, а жив ли настоящий Николас Болет? Что стало с тем человеком, которого действительно ждали на фабрике Олендейла, и существовал ли он когда-либо на самом деле? Ответа на этот вопрос у Тимиана не было, и, в конце концов, он пришёл к мысли, что вовсе не хочет его знать.

Он честно отработал все эти дни на эвернийском предприятии, почти сразу по прибытии вступил в профсоюз якобы по наводке своих новых коллег, а после, будучи на хорошем счету, от этого же профсоюза был рекомендован для вступления в социал-демократическую партию. При всём этом Тим составлял как можно больше знакомств с разными людьми и по вечерам обязательно посещал дебаты — вначале как слушатель, а затем всё чаще не стесняясь брать слово. Каждый раз он пролистывал бумаги, изучал их и действовал в точности с указаниями Шерцера, разве что подстраиваясь под ситуации, которые спрогнозировать было сложнее. Артур предоставлял стратегию — Тимиан избирал тактику. И это на удивление быстро приносило свои плоды. Его идеями заражались, ими делились как здравыми и осмысленными. Как и прогнозировал Шерцер, Марша при этом воспринимали как абсолютно своего парня — толкового работягу с головой на плечах, который показал себя с лучшей стороны на производстве, и при этом был достаточно подкован, чтобы грамотно выступать от имени своих коллег. «Хорошо говорит, верно!» — часто подытоживали его выступления другие представители профсоюзов, одобрительно кивая. От той скорости, с которой его имя разлеталось среди рабочего класса, Тимиану становилось не по себе. Если Тим собирался посетить хоть одно народно-политическое сборище, в место его проведения раз за разом стекалось всё больше людей. Он ощущал себя пешкой в руках гроссмейстера, умело продвигавшего его через поле противника, чтобы превратить в ферзя. А поле было благодатным. Рабочие всё чаще устраивали забастовки с требованиями улучшить условия их труда. Торговые компании требовали снижения необоснованно высоких пошлин. Всё это усугублялось не лучшим военным положением Альянса и как следствие острой нехваткой финансирования для продолжения боевых действий. И, хотя Верховный сенатор Недвилл держался стоически, практически всё время он вынужден был уделять внешнеполитическим вопросам, тогда как Боландер оказался хитрее и решил подкосить Эвернию изнутри. Оставалось только толкнуть подточенную балку — и тут-то в дело вступал Марш.

— Юр Бимиш возглавляет партию дольше, чем ты живёшь на свете, — лёгкая улыбка тронула губы Артура, пока тот расхаживал по маленькому залу городской библиотеки. Его часто сдавали под выставки и поэтические вечера, а Шерцер изредка снимал его под разными именами для встреч с Тимианом — посещение такого места, как библиотека, не вызывало подозрений. — Но до власти его так и не допустили — он как собачонка выслуживался перед Недвиллом и его предшественниками, да всё без толку. Видишь ли, эту партию создал некогда его отец, и Юру главенство в ней досталось как бы по наследству. В итоге он всю жизнь пытался усидеть на двух стульях в попытке не потерять влияние, статус и лицо перед электоратом и одновременно продвинуться в нашем правом правительстве, где его держат, говоря начистоту, как формальную оппозицию. Как ты понимаешь, из-за страха потерять своё положение в любой из этих ипостасей ни в одной особых успехов он не достиг, а его социал-демократическая партия так и осталась каплей в море. И сейчас ему уже не до политической гонки — Бимиш болен чахоткой, ему осталось недолго. Он всё чаще пропадает в лечебницах, передавая бумаги через своих секретарей, и уже сам наверняка понимает, что, если не уйдёт сам, его «уйдёт» кто-нибудь со стороны. А он не хочет уходить — ещё бы, всю жизнь как собака на сене. Вот только наследников у него нет. Во всяком случае, в законном браке у него только три дочери, что нам только на руку, — встретив озадаченность на лице Тимиана, Артур не сдержал усмешки. — Женщины — один из лучших рычагов давления, Тим. Дочери, жёны, любовницы, матери. Если так посмотреть, большинство военных конфликтов случалось именно из-за женщин, они — слабое место любой неприступной крепости, — усмехнувшись, Артур остановился возле одной из полок и окинул оценивающим взглядом расположившиеся на ней книги, но, не найдя чего-либо стоящего, продолжил с прежним спокойствием: — Твоя задача — расположить к себе любую из его дочерей. Бимиш куда охотнее продвинет по партийной лестнице потенциального зятя и передаст бразды правления ему, нежели кому-то со стороны. Само собой, если тебе это не удастся, мы можем просто сместить Бимиша с поста — достать на него компромат не составит труда. Но это, во-первых, гораздо дольше, и привлечёт ненужное внимание, во-вторых. Если мы просто посадим тебя на его место, это вызовет массу подозрений, а вот если вступят «дела семейные», все только завистливо усмехнутся, но проглотят. Женщины — это хорошее прикрытие. Ты вроде на лицо приятен, да и в красноречии уже поднаторел — справился с целым профсоюзом, сумеешь совладать и с девушкой. Хотя кому проще вскружить голову — это вопрос дискуссионный, — обойдя зал по кругу, Шерцер опустился в кресло по левую руку от Тимиана за неприметным угловым столиком для работников библиотеки, которым разрешалось присутствовать на гостевых мероприятиях. — Мой совет, лучше выбрать старшую. Только поманишь — и она сама пойдёт к тебе в руки как послушная лань, я уверен. Ей давно пора замуж, и старый Бимиш сам будет только рад убить двух зайцев одним выстрелом — и сохранить за своей семьёй влияние на политическую арену, и дочь пристроить в надёжные мужские руки. Впрочем, если тебе по каким-то соображениям будет интереснее другая из его дочерей, никто возражать не будет. Сути это не изменит. Я оповещу тебя, как только представится возможность отправить тебя на приём и составить с их семьёй личное знакомство. В остальном, продолжай следовать нашим указаниям. От партии Бимиша никто не ожидал таких передовых идей, какие подаёшь ты, и это уже привлекло внимание как других социал-демократов, так и птиц покрупнее. Ты на хорошем счету и вызываешь интерес. Бимиш тщеславен, и, будь уверен, ты взят им на вооружение. Будешь выполнять инструкции и совсем скоро войдёшь в число его доверенных лиц. Поскольку все нужные бумаги уже в наших руках, дело будет за малым — через председательский аппарат вынести их на рассмотрение совета, разоблачить некомпетентность Недвилла, тем самым поставив других членов сената в невыгодное положение от дальнейшего сотрудничества с ним, а после предложить ему два варианта. Распустить Альянс и сдаться Цертонии мирно, или принять удар и лишиться не только Альянса и, без сомнения, доброй половины населения Эвернии, но и его собственной головы. Полагаю, собственная голова окажется ему дороже.

Со дня этого разговора Тимиан был не просто не в своей тарелке — он не находил себе места даже во сне. С точки зрения Шерцера у него совершенно не должно было возникнуть проблем с таким простым поручением — обольстить какую-то девушку. Да, по сравнению с государственным переворотом это поручение было ничтожным и даже оскорбительно лёгким для выполнения, вот только оно вставало поперёк его горла хуже любых других. Даже замарав свои руки в грязи по локоть, перед Дельфиной он хотел остаться чистым и честным — теперь же она пришла к нему во сне и с тревогой следила за его повешением. Словно ждала, в какую сторону склонит чашу весов его решение — предать или остаться верным своему слову. Сможет она унести его пропащую душу, или она станет так тяжела, что скатится прямиком в подмир? Он был измотан. Его мучила совесть. Прокручивая в мыслях сегодняшний кошмарный сон, Тимиан раз за разом бросал короткие взгляды на сервант, в глубине которого между книг ютилась маленькая, всего на стакан, бутылочка бренди. Она стояла там непочатая, на самый крайний случай, но сейчас Тимиан был внутренне очень близок к тому, чтобы назвать своё состояние именно «крайним случаем». Он стискивал газетные листы, снова глядел за стеклянную дверцу, а затем силой возвращал взгляд к печатным заголовкам. Выпить хотелось нестерпимо. Вернее, не то, чтобы Тимиану хотелось именно нырнуть в бутылку без оглядки. Он не имел пристрастия к алкоголю и всего трижды за жизнь позволял себе поддаться чужим уговорам и выпить — пиво на каком-то коллективном праздновании под давлением коллег, грушевый сидр под уговорами друзей на семнадцатый день рождения Ридли, и постеснявшись отказать молу Тису на прошлое Овесенье, так тот нахваливал домашнюю наливку. Даже Шерцер не знал об этой его особенности — видимо, для всех пить было настолько естественно, что это не требовало особых уточнений, и Тимиан понимал, что если Артур прознает о его принципах, в его дневной рацион в принудительном порядке будет включён алкоголь. Ведь политические вопросы редко решаются без стакана крепкого виски со льдом, и Тим обязан был не терять концентрации вне зависимости от количества выпитого. Потому о своих убеждениях Тимиан предпочёл не распространяться.

И всё же в его голову от частоты упоминания въелось расхожее мнение, что, когда на душе дурно и неспокойно, стоит принять на грудь и волнения стихнут. Сам Тим это утверждение не проверял и согласен с ним не был, но столько раз встречал его, что в моменты, когда хотелось хоть как-то забыться и сбросить груз мыслей, рано или поздно невольно сталкивался с мыслью — может, есть в нём, в этом утверждении, хоть малая доля правды? Каждый раз он себя останавливал, вспоминая напутствия бабушки Розы, а затем, снова и снова уставая бороться с захлестнувшими его переживаниями, всё равно хватался за эту мысль как за обломок деревянной мачты после кораблекрушения. А вдруг спиртное и впрямь обладает настолько чудодейственными свойствами, какие ему приписывают? Не просто же так его считают лучшим лекарством от угрызений совести и хандры, гнетущих мыслей и камней на сердце — разве могут столько людей ошибаться?

Могут. Тимиан прекрасно знал — что малое, что большое количество людей может заблуждаться, и по части алкоголя, с его точки зрения, был именно такой случай. Но, несмотря на это, он всё равно раз за разом подходил к самому краю, готовый поступиться своими жёсткими принципами и перейти черту, которую настрого запретил себе пересекать. В конце концов он отложил газету, в несколько коротких шагов достиг серванта и распахнул скрипучие, пахнущие благородной пылью дверцы, отодвинул в сторону два тяжёлых тома именитого исторического романа и с благоговением взял в руку заветный бутылёк. Водя большим пальцем по толстым стеклянным стенкам, Тим без всякой мысли, как заворожённый, следил за волнением в бутылке жидкости цвета жжёной карамели, и опомнился всего за мгновение до того, чтобы впервые отвинтить крышку. «Ты ещё даже поручение на день не прочёл, идиот», — одёрнул он себя и, поставив бутылку на прежнее место, решительно вернулся за рабочий стол.

Дурное предчувствие Тимиана не подвело. Вместе с бумагами со сводками и обыкновенными ежедневными инструкциями он вытащил невзрачный конверт, внутри которого оказалась приличная сумма денег и красивый прямоугольник с золочёными узорами по краям и чёрными витиеватыми буквами. Пригласительный билет на спектакль и последующий фуршет в честь Овесенья, до которого оставалось всего две недели, сопровождавшийся короткой запиской: «Будь в лучшем виде».

И ему ничего не оставалось, кроме как быть.

Постановка оказалась на удивление интересной. Если бы не необходимость постоянно следить за реакцией Юра Бимиша и его дочерей, Тимиан с удовольствием погрузился бы в атмосферу спектакля полностью. Он нечасто бывал в театре, это было недешёвое удовольствие, но каждый раз чутко проникался его магией — с затаённым дыханием ждал, как зал погрузится в полумрак, поднимется занавес и раздадутся первые звуки увертюры. Неудивительно, что даже такая заурядная двухактная комедия оказалась ему по вкусу. Зал был полон, но зрители приняли постановку прохладно, так что и Тимиан к своему разочарованию вынужден был скрывать свою заинтересованность. Не стоило выбиваться из толпы. Пальцами Тим незаметно поглаживал рукав нового пиджака, проходился по пуговицам, по шлице и аккуратно выглядывающей манжете сорочки — от этого занятия ему оказалось оторваться сложнее. За всё то время, что он жил в Альрауне, Тимиан никогда не носил настолько хорошей одежды — сшитой на заказ из плотной ткани точно по его фигуре. Хотя на деле тот был попросту добротным, по представлениям Тима такой костюм наверняка стоил баснословных денег. Впрочем, ему и сравнивать-то было практически не с чем. Сам он новую одежду покупал только по мере необходимости — не столько из экономии, сколько в силу аккуратности. Благодаря должному уходу его старые вещи долгое время выглядели опрятно и подлежали замене только тогда, когда совсем изнашивались и их становилось никак не привести в порядок. Да и куда ему было надевать новые наряды, когда первую половину дня он просиживал в лаборатории университетской, а вторую половину — в заводской? Однажды Тео, Ридли и Бранд вскладчину подарили ему хороший пиджак, в котором он едва ли не каждый день посещал университет со своих шестнадцати — благо, с тех пор он почти не изменился ни в росте, ни в комплекции. Но даже тот пиджак, как бы Тимиан его ни любил, и близко не стоял по качеству рядом с надетым на него сейчас костюмом, отчего последний и казался ему неприлично дорогим. Вероятно, ему так должно было стать комфортнее, но на деле это только прибавило Тиму беспокойства и ощущения себя не то, чтобы волком в овечьей шкуре — скорее даже наоборот. Каждый день он оттачивал своё эвернийское произношение, упражнялся в ораторском искусстве и ведении светских бесед, стал остёр на язык, подкован в политике, истории, спорте и многих других дисциплинах, пусть это и требовало чудовищного количества сил и упорства. Казалось бы, после пройденной подготовки настолько дорогой костюм ему должен был стать как раз в пору, но это было не так — Тимиана не покидало ощущение, что взгляды всех присутствующих устремлены не на сцену, а именно на него. Будто сотни глаз безотрывно следят за ним в попытке сорвать вместе с роскошным костюмом чужую личину. Догадываются, нутром чувствуют, что с ним что-то не так, и стоит ему показать свою слабость, ошибиться хоть в чём-либо — как все вокруг покажут свой хищный оскал и сожрут его, как настоящие волки, какой бы стоимости одежда на нём ни была надета. Благо, Тим научился и тому, как не выдать свои переживания — даже пресловутое поглаживание им рукава было скорее задумчивым, нежели нервным, и говорило больше об увлечённости спектаклем. Но он наблюдал. Незаметно ловил каждую мимолётную улыбку, каждый изгиб брови, все тонкие изменения во взглядах трёх девушек, расположившихся с отцом в одной из боковых лож бельэтажа. Это определённо могло пригодиться во время беседы, когда ему удастся составить с ними знакомство.

Шерцер в указаниях был краток — завести беседу и расположить к себе. Но после спектакля Тимиан не направился прямиком к Бимишу — это было бы неучтиво. Он как бы невзначай завязал знакомство и отвлечённую беседу с одним из его личных секретарей, хотя и не подавал вида, что знает о его должности. Что было, на деле, весьма непросто, ведь Уильяма Ферриса Флокса, подтянутого мужчину лет тридцати с прилизанными рыжими волосами и руками настолько холёными, что вряд ли имели дело с настоящим трудом, знали даже за пределами партийных кругов как азартного игрока и большого любителя скачек. Он оказался болтлив, в определённом смысле остроумен, но несколько тщеславен и охоч до чужого внимания, так что его нетрудно было вовлечь в разговор. Правда, о спектакле он упомянул только вскользь, назвав его унылым и заурядным, с чем Тимиану пришлось нехотя согласиться и, разглядывая огромную хрустальную люстру под высоким потолком, ещё некоторое время сочувственно слушать жалобы Флокса на то, что приёмы в театрах самые безынтересные — любое место становится запредельно скучным без бильярдной и покерного стола, так он выразился. Тим терпеливо ждал с неосушенным бокалом вина, пока Уилл сам не выпьет достаточно и не перейдёт на темы, близкие к политике. И когда разговор наконец вошёл в нужную колею, Тимиану оставалось только нажать на нужные рычаги. Беседа разгорелась с новой силой — Уильям испытывал живой интерес к текущей ситуации во внутренней и внешней политике, ко влиянию военных конфликтов на принимаемые решения. К тому же, говорил так складно — трудно поверить, что он был всего лишь секретарём, да ещё и слыл повесой. Сейчас он производил впечатление человека не легкомысленного, а даже наоборот, представительного и осведомлённого. Правда, во мнениях они так и не сошлись — Флокс оказался более консервативен, чем Тимиан предполагал, изучая его досье. Хотя так было даже интереснее для него самого, если не сказать полезнее. Уильям вынуждал его быть не менее собранным, нежели на публичных дебатах, где Тим обыкновенно оттачивал навыки, полученные от Шерцера. Но чем больше они говорили, тем отчётливее в Тимиане зрело ощущение, что Флокс его проверяет. Как будто хочет понять, действительно ли Тим понимает, о чём говорит, на самом ли деле придерживается идей, которые так рьяно защищает, что он из себя представляет и чего стоит. Что-то мимолётное во взгляде, что-то скрытое между строк, что Тим улавливал скорее интуитивно, нежели понимал, и потому не мог решить, стоит ли ему опасаться этой игры, партию которой Уильям с ним тайно затеял. Пока всё выглядело безобидно, но теперь было ясно, что Флокс не так прост и поддеть на крючок быстро его не удастся. Интересно, сколько раз ему придётся составить Уильяму компанию на увеселительных мероприятиях и оставить денег на скачках до того, как удастся войти к нему в доверие настолько, чтобы подобраться ближе к Бимишу и его дочерям?..

Разговор оказался насыщенным. Прошло не менее двадцати минут, прежде чем в нём наступила короткая пауза. Что теперь скажет Флокс, куда поведёт беседу — прекратит её или продолжит? Ошибка могла стоить дорого, настолько, что Тим не мог себе её позволить. Другого шанса произвести верное впечатление могло не представиться, и, хотя Тимиан приложил для того все усилия, глядя на Уильяма он не мог сказать однозначно, что ему это удалось. Ожидая реакции Флокса, Тим случайно, больше механически, отпил из бокала самую малость вина и едва не скривился, настолько оно показалось противным. Всё пойло, что в него пытались влить до этого, было или приторным, или отдавало горечью, но вино — кислое и терпкое, пожалуй, побило все рекорды по шкале его личной неприязни. Оно было странным, непонятным, непривычным, и Тимиан с радостью сплюнул бы его в ближайшую ёмкость, да только некуда — всё на виду, а упускать Уильяма было нельзя. Уговорив себя прополоскать рот в уборной, он всё же сделал глоток, от которого по телу от кончика языка и до самого желудка неожиданно разлилось приятное тепло. Это ощущение было новым, и оно удивляло. Не лучшее ощущение в его жизни, но всё же недурно. Во рту стало медленно проявляться сладковатое, слегка апельсиновое, а затем даже медовое послевкусие. Может, раньше ему было так плохо от выпивки только потому, что он пил её так, как велели, и когда другим требовалась целая кружка, ему самому хватало одного крошечного глотка? Эта мысль настолько его захватила, что он едва не сделал второй глоток, но быстро спохватился и только спешно изобразил на лице непринуждённую улыбку. Алкогольные изыскания следовало отложить, ведь голова ему нужна была трезвой. С подноса официанта, проходившего мимо них, Флокс ловко снял новый бокал и поставил вместо него опустевший.

— Что ж, не могу с Вами до конца согласиться, но, вынужден признать, Вы отличный собеседник и отстаиваете занятные идеи. В каком блоке Вы служите, говорите? — хотя Уильям и следил за ним по-прежнему пристально, Тимиан счёл это добрым знаком — в его тоне звучало неподдельное любопытство.

— Я обычный член партии, — не успел Тим продолжить, как к ним подоспел следующий официант с подносом, полным причудливых закусок на шпажках. Угощение имело заманчивый вид, но Тимиан с благодарностью отказался — от волнения голода он почти не ощущал. — Нахожусь в должности главного инженера на заводе Олендейла. Да и на публичных собраниях и дебатах предпочитаю выражать своё личное мнение, не от лица партии.

— Про Ваши выступления я наслышан, но, раз Вы здесь, я полагал, что Вас уже приняли в аппарат.

— Скорее, на общем собрании мне повезло стать свидетелем разговора моих соседей про возможность подать заявку на пригласительный, если останутся излишки от отказов. Я наудачу подал её и, как Вы верно подметили, мне несказанно повезло, что постановка оказалась настолько востребованной, — отпив из бокала, Уилл издал приглушённый смешок — шутку Тимиана он оценил. — А Вы, позвольте спросить, кем служите?

— Вы меня удивили. Я думал, моя репутация опережает меня как хромого рысака, но, значит, ещё есть, куда расти, — от алкоголя в глазах Флокса плясал задорный огонёк. — Я младший помощник в секретариате Председателя. Иногда даже отвожу ему в госпиталь бумаги. Последние полгода ему предписан строгий больничный режим, но сегодня он, к нашему общему удивлению, решил выйти в свет.

— Шутите? Мейс Бимиш здесь? — Тимиан, будто непроизвольно, выпрямился от удивления и затем картинно смутился. — И, прошу простить мою излишнюю раскрепощённость. Надеюсь, я не утомил Вас своими идеями? В силу статуса Вам, вероятно, часто досаждают такие как я.

— Нисколько, — Флокс снисходительно улыбнулся и даже приосанился, с благосклонностью принимая на себя роль наставника. — Как я сказал ранее, Ваши идеи лично мне симпатичны. Претенциозны и даже несколько нахальны, но симпатичны, — он помедлил. — Я бы мог даже взять на себя смелость представить Вас мейсу Бимишу, если хотите.

— Это большая честь для меня, но разве это будет уместно? — Тимиан и сам не до конца понимал, как его всё ещё не вывернуло наизнанку от этого пустого подхалимства, и как Флокс его в упор не замечал, но, тем не менее, всё складывалось на удивление удачно.

— Мне всё равно нужно кое о чём отчитаться. Пойдёмте, — не дожидаясь Тимиана, Уильям направился в другой конец залы прямиком к низкому столу с восьмиконечной звездой, выжженной на деревянной столешнице. В одном из кресел с синей бархатной обивкой, расставленных у стола полукругом, сидел сухощавый мужчина — не столько старый, сколько измотанный болезнью. Редкие седые волосы, впалые щёки и острый, усталый взгляд, почти безучастно скользящий по толпе. В освещённой зале отовсюду слышались оживлённые беседы, вскоре обещали музыкальную часть, но Бимиш только изредка обменивался фразами с темноволосым грузным мужчиной в летах, Томасом Бересклетом Гамильтоном. Его дочерей поблизости не оказалось. Флокс, несмотря на количество выпитого, так проворно лавировал между людьми, что Тимиан едва за ним поспевал.

— Мейс Бимиш, мейс Гамильтон, — без всякого стеснения Флокс встал возле одного из пустующих кресел. — Прошу прощения, что прерываю. Я передал Уортингтону бумаги, он заверил, что завтра их вернут с печатями. Будут ли у Вас ещё поручения на сегодня?

— Нет, на сегодня можете быть свободны. А Вы, позвольте..? — Бимиш перевёл пристальный взгляд на Марша. Едва заметным жестом Флокс подал Тимиану знак молчать. На его лице возникла извиняющаяся улыбка.

— Простите, что не представил вас сразу. Это, — он чуть отступил в сторону, как бы давая Тимиану больше пространства, — мейс Николас Болет, главный инженер Олендейлского нефтезавода. Мы познакомились в фойе.

— Вот как.

— Неужели тот самый Болет, заткнувший Фергюсона за пояс на последних дебатах? — Гамильтон достал портсигар с намерением закурить. — Бедолага после этого целый вечер ни с кем не разговаривал и только в одиночку опустошал бутылку рома, пока не отключился.

— Очень рад знакомству, мейссе, — Тимиан коротко поклонился.

— Да, я читал о Ваших выступлениях — толпа Вам импонирует, и отчасти небезосновательно, — официант ловко поставил на стол перед Бимишем чашку чёрного чая, но тот к ней не притронулся. — Мы с Томасом как раз обсуждали вопрос повторного выпуска военных облигаций — стоит ли поддержать эту инициативу сената или ответить отказом. Вы, кажется, упоминали нечто подобное в своей речи к Фергюсону, я не ошибся? Томас считает, что сейчас неподходящее время, но на мой взгляд это может сыграть решающую роль в борьбе с Цертонией — единственной достаточно упорной, чтобы с нами соперничать. Было бы интересно узнать и Ваше мнение — разумеется, если у Вас с Уильямом не было других планов на этот вечер.

— Несомненно, мы будем рады остаться, — Флокс тут же занял одно из свободных кресел, не оставляя своему спутнику ни шанса на отказ. И когда тот также позволил себе сесть — ловушка захлопнулась.

Уилл слишком долго работал под началом Бимиша, чтобы не знать, что ожидает Болета, едва тот примет предложение поучаствовать в дискуссии. Ведь то, что Юр Бимиш называл обыденным, непритязательным обменом мнениями, на деле представляло из себя едва ли не кровавую бойню. В юности Бимиш был большим поклонником борьбы — не профессионалом, но любителем, подающим, как он считал, большие надежды. В отличие от своего отца, видного политика Конрада Аира Бимиша, он мечтал стать спортсменом, участвовать в международных чемпионатах, завоёвывать первенства, но у судьбы оказались на него другие планы — несчастный случай с лошадью, выбросившей его из седла на прогулке, навсегда закрыл для него двери в большой спорт. Врачи называли чудом уже одно то, что он смог снова стоять без посторонней помощи — после длительной терапии, долгих мучительных болей в костях и спине, и судорог, сводивших ноги, стоило ими едва пошевелить. Когда его планы на жизнь оказались разрушены, Юру ничего не оставалось, кроме как принять предложение отца пойти по его стопам. Политическую карьеру Бимиша младшего, несмотря на удержанный им авторитет, нельзя было назвать блистательной — он успешно продолжал дела своего отца, но этого было мало. Мало для самого Юра. Его склонная к соревнованиям натура желала большего, и он нашёл неожиданный выход в словесных поединках. Он знал, куда следует бить. Как и когда. Поэтичные сравнения битвы умов с шахматной партией казались Бимишу пресными — для него любой спор превращался в настоящую битву. В площадку для борьбы, где инструментом вместо собственного тела для него становились слова. Как умелый оратор Юр Бимиш был достаточно учтив и избирателен в выражениях, он безупречно соблюдал правила политических игр, но стоило делу дойти до открытой полемики, и он не прощал оппоненту ни единой ошибки. И Флокс был уверен, что Николас Болет с его снобистскими взглядами встанет из-за этого стола глубоко посрамлённым. Это обещало быть интересным, и Уилл был рад лично привести на растерзание Бимиша такого выскочку, обласканного народной симпатией — ему оставалось только расслабленно устроиться в кресле и молча следить то за одним говорящим, то за другим, неспешно гоняя по дну бокала остатки белого вина. Он был ужасно доволен собой.

Чего нельзя было сказать о Тимиане. Будь его оппонентом один только Бимиш, ему было бы куда проще, но в их беседе, к несчастью, участвовал ещё один человек. Томас Гамильтон, председатель Национальной ассоциации промышленности Альянса — крупнейшей организации, взявшей на себя представительство многих предприятий и профсоюзов, оказался на редкость въедлив и саркастичен. Его позиция сходилась с позицией Бимиша только частично, что, очевидно, и легло в основу их прежней дискуссии, так что Тимиану приходилось балансировать между двумя их мнениями, выдвигая, при этом, контраргументы для каждого. Это было невыносимо. Тим слишком поздно понял, в какую западню попал. Ведь ни Бимишу, ни Гамильтону не нужен был арбитр — так могло показаться, и на это рассчитывал поначалу сам Тимиан, но в действительности такие люди неизбежно останутся каждый при своём. Перемани кто-либо из них его на свою сторону, и они потеряют к нему всякий интерес — это потешит их самолюбие, но не более. За этой ширмой скрывалась задача поинтереснее. Тим сам, своими словами показал себя живой, любопытной добычей, и тем спровоцировал их пойти от обратного, вынудить его признать свою безоговорочную неправоту в собственных взглядах — кто быстрее, того и победа. Им стало скучно друг с другом, смертельно скучно, ведь никто из них не сдавался, а Флокс так кстати преподнёс им на блюдечке третьего, против кого они смогут с удовлетворением объединиться. Как два стервятника, они кружили над Тимианом и ждали, когда тот свалится замертво — непременно свалится, иначе и быть не могло. Внутри Тима, выдрессированного не терять лица, всё сильнее нарастала паника. К горлу подступала тошнота. Ну что, что он здесь делает? Все, с кем Шерцер вынуждал его сталкиваться на общественных обсуждениях, показались ему несмышлёными детьми, каким он и сам себя теперь чувствовал. Он, и трёх месяцев не проведший в политике — против людей, за плечами которых десятки лет опыта, пусть он и не мог назвать их правыми во всём. В их позициях были слабые места, и Тимиан мог, если бы успокоился и хоть на минуту задумался, найти аргументы, которые выставили бы его в лучшем свете. Вот только он не мог себе позволить выходить победителем. Будь он хоть трижды прав в своих утверждениях, дай он отпор — и тем самым вызовет только стойкую неприязнь. Если Гамильтону, как равному, Бимиш мог простить противоположную точку зрения, то Тимиан таким правом не обладал — он был слишком молод, чтобы быть конкурентом или состязаться на равных. Показать уважение, уступить и добиться ничьей, продемонстрировать потенциал — это была его цель. Но он не видел бреши в их обороне, на которую смог бы поставить. Неужели он проиграл, и ему всё же придётся сдаться или, что было даже хуже, встать на сторону одного из них?

Надежда забрезжила неожиданно. Недавняя сводка от Шерцера — ну конечно! Тимиан зажмурился и как бы невзначай разом опустошил бокал. Пищевод обожгло алкоголем. Всё или ничего.

— И всё же, мейссе, вы правы оба.

— Простите? — Бимиш изумлённо хмыкнул.

— Я убеждён, — с напором продолжил Тимиан, — что мейс Гамильтон прав, и сейчас неподходящее время для ещё одного выпуска облигаций. Население на это не пойдёт. Альянс определённо сдаёт позиции на войне, мы уже изолированы от мирового рынка и народные волнения ещё больше усугубляют положение. Очередной цикл займов, может, и даст шанс вернуть оккупированные Альраун и Зелиген, но сенату нечем будет обеспечить возврат — вероятность дефолта слишком высока. Вместе с тем, желание мейса Бимиша поддержать решение сената вполне ясно — мы не имеем права бросать родину в час нужды. Люди отрезаны от нас, бесспорно; но надежда людей, от мала до велика, всё ещё сильна. Возможно, стоит привлечь финансовые организации и крупнейшие предприятия с высокой долей иностранного участия к софинансированию облигаций — провести мероприятия в школах и студенческих объединениях, призвать их к покупке облигаций в формате пожертвований и обязать упомянутые мной организации выплатить остаток из валютной выручки. Кто-то скажет, что мы побираемся по детям, но, на мой взгляд, это только поднимет моральный дух и укрепит патриотические настроения. Я полагаю, что совмещение предлагаемых вами мер с этим незначительным дополнением упрочит положение Эвернии и всего Альянса. Одновременно, в случае удержания позиций на бывшем йонсанском торговом тракте и нормализации отношений с Морской Коалицией, имеет смысл пролоббировать идею дифференцированных налоговых ставок — возможно, временных, — с территориальными коэффициентами и градацией в зависимости от соотношения экспорта-импорта, а также определёнными послаблениями для малых предприятий. Хотя это не краткосрочная мера, она даст нам ту самую подушку безопасности для будущих выплат по кредитам, взятым на ведение военных действий. Благодаря вам, мейссе, мне удалось сейчас полнее изложить свои идеи, но подобную же позицию я озвучивал в прениях с Фергюсоном и придерживаюсь её до сих пор.

Словно обозначая точку в своей речи, Тим неожиданно громко поставил на стол опустевший бокал, и это незамысловатое действие словно бы вывело из онемения остальных участников разговора. Его речь, несомненно, произвела на них впечатление — а уж какое именно, Тимиан решил не гадать. Первым тишину нарушил Гамильтон:

— Необычное и крайне спорное решение, мейс Болет — амбициозное…

— И очень популистское. Уверен, домохозяйки Альянса Вам рукоплещут, — Бимиш расслабленно откинулся на спинку кресла, пожимая плечами. — Но я не удивлён. Только такие сейчас и вызывают резонанс.

— Мир меняется, Юр. Лично я пока останусь при своём, но, возможно, после должной огранки предложение мейса Болета стоило бы вынести на рассмотрение сената, — коротко посмотрев на Бимиша, Гамильтон поднял свой бокал. — Предлагаю на этом закончить и выпить за знакомство.

Взгляд Бимиша изменился, совсем немного, но этого было достаточно, чтобы понять — Тимиан вышел сухим из воды. Теперь в его глазах читалась некоторая благосклонность и даже заинтересованность, и совсем пропала былая насмешливость, с которой они с Гамильтоном были готовы одержать над ним верх. Один только Флокс, по-прежнему улыбаясь, смотрел на него теперь с плохо скрываемой озадаченностью — как будто он о чём-то смутно догадывался, чуял нутром, но никак не мог нащупать, что в этом молодом человеке вызвало в нём такие противоречивые чувства. Да, ещё никогда при нём никто так открыто не высказывался перед Бимишем, но это было не единственное, что его так смутило. Тем не менее, следуя примеру Гамильтона, он всё же поднял повыше свой так и не осушённый бокал.

— Увы, мой чай совсем остыл, — покачал головой Бимиш, — да и поддерживать такой тост чаем совершенно несолидно.

— Я сейчас позову официанта, — тут же подхватил Уильям, но Бимиш жестом прервал его.

— Не стоит. С их расторопностью я снова получу только холодную чашку.

— Я мог бы дойти до бара, — Тимиан поднялся. — Мой бокал тоже пуст.

— Вы очень любезны, мейс Болет. В таком случае, могу ли я просить Вас захватить мне виски?

Разумеется, Тим ответил согласием. Вот только, когда он вновь заметил на лице Флокса плохо скрываемую ухмылку, в его груди заворочалось неуютное сомнение, и только на пути к театральному бару он неожиданно понял, что скрывалось за этим насмешливым взглядом. Обрывки фраз собрались наконец в целостную картину — Юр Бимиш был болен, и то, что ему подали обычный чай, означало, что ему воспрещается пить алкоголь — по крайней мере, формально. Его снова проверяли, а он — снова попался. И если он не поймёт, как выйти из этой щекотливой ситуации, он либо разочарует Бимиша, либо нарвётся на скандал, в котором определённо всплывёт его имя рядом с обвинением в попытке отравления председателя одной из двух крупнейших социал-демократических партий Эвернии.

Опершись локтями на стойку, он несколько минут изучал любезно предложенную ему барную карту, но взгляд то и дело проваливался сквозь строчки. Открыто принесёшь виски — скандала не избежать, принесёшь чай — потеряешь репутацию, с таким трудом завоёванную… Из оцепенения его вывел звонкий девичий голос:

— И что же Вы заказываете моему отцу?

Тимиан обернулся так резко, будто ему вылили воды за шиворот. Арника, средняя из дочерей Бимиша, буравила его взглядом, скрестив руки на груди.

— Извините? А Вы…

— Вы весь вечер возле него вертитесь, — жёстко прервала его она. — И раз он Вас ещё не прогнал, в угодливости наверняка преуспели, но алкоголь я Вам носить ему не позволю. Он ведь за этим послал Вас, не так ли?

Растерявшись от её напора, Тим нашёлся не сразу. Но он был скорее рад появлению девушки — это помогло ему выиграть время на размышления.

— Не понимаю, о чём Вы. Мейс Бимиш просил меня принести ему чай, — он бросил взгляд на официанта, и тот, едва заметно кивнув, подхватил чайник, — А Вы, стало быть, его дочь? — не дождавшись ответа, Тим протянул ей руку. — Безмерно рад встрече. Николас Болет, главный инженер Топливной фабрики Олендейла.

— Я знаю, кто Вы, — её колкий взгляд заставил Тима похолодеть — пусть всего на секунду, но он испугался мысли, что его могли раскрыть. — Ни одна политическая колонка не обходится теперь без Вашего имени, Ник. Я Арника Шнейдер, главный редактор «Голоса Эвернии», раз уж со всеми регалиями.

— Какой кошмар. Выходит, я смог утомить Вас ещё до знакомства.

— Не волнуйтесь. Не больше, чем попытки разместить у нас рекламу спиритических сеансов.

Что ни слово — то выпад. Тимиан вызубрил биографии всех трёх сестёр, и Арника, пожалуй, была той, с кем связываться ему совсем не хотелось. Даже в одном её рукопожатии читались твёрдость и прыть, а та острота и бескомпромиссность, которая пронизывала её тексты в газете, оказалась и впрямь свойственна ей в неформальном общении. Ещё в юности она стала причиной нескольких громких скандалов как в связи с собственной личной жизнью, так и с рядом провокационных публикаций о дискриминационных положениях в законодательстве Альянса, которое рассматривалось ею через призму либеральных идей, что было вдвойне вопиющим прецедентом, учитывая статус и желание её отца «усидеть на двух стульях», как выразился Шерцер. Не менее громко происходил её развод с дипломатом Дзельквой Шнейдером, которого она публично обличила в изменах и участии в коррупционных схемах, связанных с выдачей эвернийского гражданства, но фамилию которого [2] носила до сих пор «из-за красивого созвучия», если судить по цитате из её интервью. После этого она не приняла участия ни в одном хоть сколько-нибудь значимом политическом событии, а всё, что таковых касалось, в её редких статьях подавалось с нарочитой сухостью и цинизмом. И теперь Тим лично убедился в правдивости слов Артура на её счёт: Никки Шнейдер была колючей, как терновая ветка. Обе её сестры, несмотря на не менее успешную карьеру и широкую общественную деятельность, производили впечатление куда более мягкое, но что Тимиан успел безупречно усвоить за эти несколько месяцев, так это то, что если представился шанс — его всегда нужно использовать, потому что планы имеют неприятно частое свойство не срабатывать, и единственное, что остаётся, это менять их на ходу. Тем более, что Арника, не подозревая о том, своим вмешательством предоставила ему идеальное решение возникшей перед ним проблемы. Когда официант поставил на стойку дымящуюся чашку, Тимиан придвинул её ближе к девушке.

— Мне хотелось бы исправить впечатление о себе. Пожалуйста, попробуйте — это обычный чай. И я был бы очень признателен, если бы именно Вы отнесли его мейсу Бимишу. Не хотелось бы принести его холодным, а я, к сожалению, так и не выбрал, что буду пить сам. Могу ли я просить Вас об этой небольшой услуге?

— И это та хвалёная смелость и изобретательность Ника Болета, о которых не писал сейчас только ленивый? Больше похоже на попытку спрятаться за юбку, как по мне. В следующий раз можете просто сказать, что сейчас все так пьют — ему нравится всё новомодное, будь это даже остывший чай, — подмигнув, она отпила из кружки и хмыкнула. — Так и быть, пожалею Вас хотя бы за честность.

— А если я приглашу Вас на танец, это будет достаточно смело? — простодушно выпалил Тим. Брови Арники изогнулись — после всех шпилек в его сторону она, видимо, не ожидала от Тимиана подобной инициативы, и потому на секунду застыла с чашкой и блюдцем в руках, но затем ответила ему очередной насмешкой:

— Может быть, но едва ли изобретательно.

Было ли это согласием? Вероятно, зависело от самого Тимиана — рискнёт ли он продолжить их неожиданное искромётное знакомство. Как только Арника затерялась в толпе, Тим вновь воодушевлённо обратился к официанту за стойкой и вскоре вернулся за стол к своим прежним собеседникам. Тем даже не нужно было озвучивать издёвки — всё было ясно по одним выражениям лиц. Шутка удалась — вероятно, решили они и жалели только, что не заключили с кем-нибудь пари, где провал Тимиана без сомнения означал выигрыш.

— Простите Никки, — Юр сочувственно покачал головой, но заметить в его голосе насмешку было нетрудно. — Я надеялся, что хотя бы Вас она постесняется, но мимо неё и муха не проскочит.

— Пустяки. Она заботится о Вас, и это похвально, — заняв своё место, Тимиан невозмутимо, ловким движением придвинул к Бимишу ближе принесённую им чашку, точно такую же, как он отдал Арнике, и вместо неё подхватил и незамедлительно поднял в воздух ту, что прежде стояла перед Юром. — Итак, мейссе, за знакомство!

Бокалы и чашки соприкоснулись в коротком переливчатом звоне, и уже спустя пару секунд спокойствие за столом было нарушено раскатистым хриплым смехом Юра Бимиша.

Вскоре зал наполнился более громкой музыкой — объявили танцевальную часть, но Тимиан сумел разыскать в толпе Арнику только к началу второго круга, и скорее, как он чувствовал, потому что та позволила себя найти. Он получил несколько танцевальных уроков, но, когда он взял Арнику за руки, все его знания, которые миль Делявинь сочла достаточными, будто бы испарились. Эта девушка была прекрасна — никто не стал бы оспаривать этот факт. И она, очевидно, сама понимала это — её грациозные, отточенные движения выступали тому лучшим подтверждением. Короткие волосы цвета коньяка, безупречно уложенные волнами, забавно подпрыгивали, а открытое розовое платье, украшенное бисером, шуршало от каждого летящего шага. Он мог коснуться губами её шеи, едва наклонившись — аромат духов, прежде едва уловимый, теперь обволакивал его как облако сахарной ваты. Но всё это только усиливало в Тимиане чувство, что происходящее — неправильно, и как бы он ни пытался собраться с мыслями, он раз за разом сбивался, пока Арника не прекратила это обоюдное мучение и не предложила выйти на балкон.

— Зачем Вы приглашали меня, если так плохо танцуете? — от улыбки на её раскрасневшихся щеках появились ямочки. Она достала из клатча маленький позолоченный портсигар и привычно закурила — на её лице не возникло даже секундного беспокойства, что пепел может испортить высокие шёлковые перчатки.

— Мне показалось это уместным, но я переоценил свой навык. Простите, — усмехнувшись, Тимиан облокотился на парапет и посмотрел вдаль, на город. — Хорошо, что в технологиях нефтепереработки я разбираюсь лучше, чем в популярных танцах, иначе Олендейла ждала бы катастрофа. Не так ли?

Арника сделала глубокую затяжку и внимательно посмотрела на него. Пар от её дыхания смешался с дымом.

— Что Вы забыли здесь, Ник? Я знаю тут всех, как облупленных, и, поверьте, Вы слишком сильно не вписываетесь.

Вряд ли она удивилась бы, узнав, что он и сам смехотворно много раз задавался этим вопросом задолго до того, как он прозвучал из её тонких губ. Может быть, Арника и не раскрыла его, но фальшь видела насквозь — весь его тошнотворный спектакль. Тим обернулся и взглянул на неё с тоскливой улыбкой, прекрасно зная, что как бы ему ни хотелось раскрыть ей правду, ему всё равно придётся лгать, подбирая ответ. Он стащил с себя пиджак и накинул тот на плечи девушки.

— Простая случайность.

— Я не верю в случайности. У всего есть причина и следствие, и мне интересно, почему из всех мест на планете Вы выбрали это болото.

— Вы судите по себе, Арника. Для Вас происходящее обыденно, и потому утомляет. А для меня такие торжества в новинку, — он покачал головой. — Но не думал, что билетом сюда мне послужит желание сделать мир хоть на долю менее невыносимым. Для кого-то билет на сегодняшний вечер был лишним, а я не стал упускать шанс провести свой в идеальной компании.

— Никто не идеален, и тем более — те, с кем Вы сегодня делите зал. Идеальные люди в неидеальном мире не могут существовать, — Арника стряхнула пепел, и тот плавно полетел к земле. — Но в этом мы с Вами похожи — по крайней мере, когда-то были. Я занялась журналистикой, руководствуясь теми же порывами — жаждой правды и справедливости для всех и каждого. Мне казалось, что всё в этом мире должно быть по правилам, что люди, особенно те, которые делают это своей профессией, должны быть честны и стремиться к поиску безупречного баланса для всех сторон. Только реальность раздробила мои розовые очки на мелкие кусочки. И Вас, боюсь, ждёт такая же участь, если не снимете свои, — она потушила окурок о внутреннюю сторону портсигара. — Для Вас было бы лучше не соваться в этот гадюшник — они без зазрения совести перешагнут через Ваши разбитые идеалы и сделают из них анекдот, а Вам с этим жить. Хотя, признаюсь, мне бы хотелось увидеть, как преобразится мир, если Вам всё же удастся разжечь в горниле те искры, которые Ваши выступления вселяют в сердца людей.

Огорошенный такой откровенностью и нежданной поддержкой, Тимиан ответил не сразу, но даже вынужденная пауза не смогла вытеснить тепло из его голоса.

— Спасибо. Приятно встретить союзника, когда весь вечер сражаешься за свои взгляды.

— Не обольщайтесь, все эти игры давно интересуют меня только как журналистку, так что я — не Ваша союзница, а обычная наблюдательница, — убрав вещи в клатч, Арника протянула Тиму его пиджак. — Но я желаю Вам удачи, пожалуй. И не взлетать высоко, чтобы не было больно падать.

Не поднимая на него взгляда, она направилась обратно в зал под стук изящных каблучков. Она не сказала ничего необычного — не сказала ничего, что он сам бы не говорил себе, и что не сказал бы любой здравомыслящий человек, зная, в какой передряге он оказался. Вот только вокруг него не осталось близких людей, и сочувствие потому давно превратилось в роскошь, так что желание окликнуть её, задержать, вспыхнуло в нём искренне и непреодолимо.

— Знаете, может быть, Вы и правы, — когда она обернулась, он продолжил более уверенно, — что случайности — не случайны. Мне не хотелось бы так называть нашу встречу. Если это не слишком поспешно — выпьете со мной кофе в эту пятницу?

Даже несмотря на расстояние между ними, Тим заметил, как оживился взгляд Арники, отражая медовый свет зажжённых фонарей. На её щеках снова проступили маленькие ямочки.

— По окончании рабочего дня буду ждать Вас в холле «Голоса Эвернии» пятнадцать минут — не опаздывайте. Но если этот кофе будет таким же дрянным, как Ваш танец — я в жизни больше на Ваши предложения не соглашусь.

До дома Тимиан добрался как на крыльях. Он справился со всеми попытками выставить его в невыгодном свете и добился необходимого результата — разве могло всё сложится лучше? Составляя короткий рапорт для Шерцера, он невольно улыбался — перед его глазами стояли сцены прошедшего вечера. Яркие наряды, мерцание огней, отражённое в хрустале, живая музыка, элегантные мужчины и женщины, и острые, но вместе с тем интеллигентные разговоры… всё это было так ново, так непривычно, но вместе с тем — по странному притягательно. Улыбка не сходила с его лица ни пока он бережно убирал в шкаф костюм, отложив только рубашку для стирки, ни когда умывался приятно прохладной водой, заканчивая приготовления ко сну. Но когда он поднял взгляд и впервые за весь вечер увидел своё лицо в зеркале, висевшем над раковиной — эта улыбка испугала его. Уголки губ поползли вниз. В глазах медленно расползался, как Пустоши, холодный ужас. Он машинально выключил кран и продолжил молча всматриваться в отражение.

Он осознал, что впервые за всё время, что ему пришлось провести в этом проклятом месте, получил удовольствие. Настоящее удовольствие.

Он окунулся в этот вечер со всем азартом — и ему понравился в груди этот огонь. Он сражался словами и выходил победителем, как будто был для этого рождён. Флиртовал, словно не был способен не флиртовать. Нарушил все свои правила, потому что…

…хотел. Тогда, в окружении блеска и роскоши, он этого по-настоящему хотел.

Тимиан сжал зубы. Опёрся руками на бортики раковины. Вода стекала с его волос, и тонкие струйки, поблёскивающие от тусклого света настольной лампы, словно разделили его лицо на части. Даже собственное дыхание показалось ему неприлично громким.

Кто этот человек, который смотрел на него в отражении? Всё ещё роль или же…?

Он не сумел долго выдерживать свой прямой взгляд и зажмурился. Это лицо принадлежало теперь не ему, а другому — Николасу Юнквиллу Болету. Но если до этой минуты он верил, что это Тим Марш украл личность Болета, то теперь он стал почти что уверен в обратном.

И был ли теперь тот, кого некогда звали Тимианом Артемисом Маршем? Или, и эта мысль пугала его куда сильнее — существовал ли вообще хоть когда-либо Тимиан Марш, на создание которого он потратил всю свою прежнюю жизнь?

Кошмар захлестнул его наяву. Но если во сне он всякий раз падал в чёрный омут, то сейчас огромная дыра разверзлась в его груди, и тени затягивали в неё всё, что представляло прежде его самого. Он боролся. Боролся как мог, пытаясь сохранить те крупицы, из которых мог бы собрать себя заново. Но сколько бы он ни утешал себя этим, шансов вернуться к прежней жизни в действительности у него уже не осталось. Шерцер сказал это сразу, и, хотя он отказывался верить, реальность была не на его стороне. Он вспомнил друзей. Вспомнил Дельфину — её синие глаза, сияющие жизнью. Силой попытался вместить себя с ними рядом, в те картины далёкого ясного прошлого — и не сумел. Не выпуская раковины из рук, Тим опустился на колени и медленно согнулся, пока не упёрся лбом в керамический бортик. От отчаяния, охватившего его, в лёгких будто закончился воздух. Всё зашло слишком, слишком далеко! И ничего с этим нельзя было сделать. Наплевав на весь грандиозный план Лильена Боландера он сию же секунду выбрал бы смерть, если бы не люди, ради которых он подписался на это — но имел ли он право смотреть им в глаза теперь, когда позволил себе наслаждаться происходящим? Имел ли право снова назваться при них Тимианом Артемисом Маршем?

Имел ли право… быть прежним собой?

Резко поднявшись, Тим в несколько широких шагов достиг соседней двери кабинета и распахнул её так жёстко, что ручка с грохотом ударилась об стену. Он раскрыл дверцы серванта и скинул с полок пыльные старые книги, не заботясь ни об их сохранности, ни о шуме. Вытащил с дальнего ряда маленькую стеклянную бутылочку, отвинтил крышку и залпом проглотил содержимое — отвратительно горький и жгучий бренди. Нутро обдало жаром. В свете ночных фонарей, пробивающемся через незанавешенное окно, Тимиан бросил опустевшую бутылку в стену, закрыл ладонями лицо и зашёлся беззвучным криком.

Гори оно всё в подмирье. Гори оно всё — вместе с ним.

Уже через две недели он получит приглашение от Юра Бимиша в партийный штаб как «ценного идеолога», а всего через месяц — публично подтвердит заявление Арники Нолины Шнейдер об их предстоящей помолвке. Но как бы он ни пытался сбежать от чувства вины, всё сильнее добровольно срастаясь с паутиной мастерской лжи — каждую ночь его всё равно настигал один и тот же кошмарный сон.

_______________________

Примечания:

[1] Мейс — эвернийский аналог альраунского «мол», во множественном числе — мейссе. В женском варианте употребляется «миас», во множественном числе — миассе.

[2] Традиции Эвернии отличаются от традиций Альрауна — несмотря на общую культурно-идеологическую базу стран Альянса, в Эвернии некоторые вопросы, включая вопросы бракосочетания, рассматриваются через призму более патриархальной модели. В связи с этим Арника, как эвернийка, взяла фамилию мужа.

– XIX –

— Живой, — миль Эдна крепче прижала к себе сына. — Живой, мой хороший… — дрожащей рукой женщина гладила его золотистые волосы, роняя из глаз светлые слёзы. Молодой человек, выше маленькой женщины на целую голову, обнял её, пахнущую домом и цветами, и тихонько поцеловал в макушку.

— Я дома, мама. Дома.

Ничего не ответив, миль Эдна быстро закивала и вжалась лбом в грудь Теогана. Она готова была увидеть на пороге кого угодно, когда стук в дверь оторвал её от готовки, но, увидев Тео, она совсем растерялась и несколько минут не могла найти в себе силы говорить. И даже после сумела вымолвить сквозь слёзы, которые никак не хотели останавливаться, всего одно-единственное слово — живой.

Она молилась. В госпиталь поступало так много молодых ребят, чьи жизни были порушены — искалеченные, израненные, с глазами напуганными и потухшими, жадно скучающие по ласке, и она молилась не увидеть среди них своего сына, в этих бесконечных списках прибывающих мальчиков, и одновременно — не получить страшного сухого письма, какие приходили в эти ужасные дни многим матерям и отцам. Она молилась так отчаянно, как не молилась никогда прежде.

И её мальчик вернулся живым.

— Мама, там выкипает… — шипение кастрюли заставило Тео ослабить объятия, но женщина не обратила на это внимания.

— Пусть, милый, пусть…

Ещё несколько минут Эдна Тис стояла почти неподвижно, словно боясь, что только выпустит — как Тео тут же исчезнет. Затем сделала неуверенный шаг назад, вглядевшись в родное улыбающееся лицо, и снова обняла сына. Теоган больше не прерывал её, пока мама сама наконец не выпустила его из объятий и он не смог вручить ей букет гиацинтов и сладости, которые должны были украсить вечернее застолье. Цены на шоколад неприлично выросли, но повод был исключительным, и отказываться от возможности порадовать семью Тео не собирался, так что отдал деньги без всякого сомнения. Теоган долго сопротивлялся намерениям матери усадить его за стол, помогая ей с домашними делами и готовкой, но в конце концов сдался на её уговоры и позволил угостить себя тарелочкой супа. Эдна выглядела ужасно усталой — её лицо осунулось, под глазами проступили синяки, волосы были прибраны наскоро, лишь бы не мешали, но сейчас она будто не замечала этой своей измотанности. В её глазах светился теперь живой огонёк, и она отвлечённо ворковала о чём-то своём, закидывая в чайничек травы, а Тео достаточно было просто слышать её голос. Когда он только завидел вдалеке родной дом, то даже на минуту остановился — настолько непривычной ему показалась эта картина. Вроде, вот он — тот самый дом, где он вырос, с теми же светло-жёлтыми стенами, широкими прямоугольными окнами и покатой коричневой крышей, блеском напоминавшей рыбью чешую. Дом, куда он возвращался тысячи раз и который мог бы найти даже с закрытыми глазами — а будто бы вовсе и не его. Теоган отогнал от себя это назойливое ощущение, как что-то странное и противоестественное, но и внутри дома всё оказалось так же… знакомо, но абсолютно непривычно. Та же столовая, те же сухоцветы в маленькой пузатой вазочке, те же кружевные занавески и рифлёные банки из-под кофе и печенья на верхних полках старого букового шкафа, благородный тяжёлый запах которого смешивался с ароматом специй и пряностей. Сложенный этюдник ютился прямо за ним и только робко выглядывал одной из тонких ножек из-за угла, а рядом, на стене, написанный Финой тёплый пейзаж первых сентябрьских дней. Газета, которую отец всегда оставляет на комоде перед выходом. Ниточки трещин на цветной глазури расписных глиняных тарелок и плошек. Лестница, уводящая на второй этаж, к спальням — и к его комнатке с косым потолком. Приютившееся на кухонной тумбе радио, говорливое чаще по вечерам, а возле него две стёганые прихватки, напоминающие огромные шоколадные вафли. Тот же тёплый и дурманящий аромат — но совсем другой. Настолько другой, что Теогану на мгновение стало неловко — словно он оказался в гостях, так нелепо походивших на точный слепок его родного дома. Последний его, казалось, перерос и забыл, или наоборот, и Тео самому теперь было здесь тесно, хотя он был уверен, что всё, что он знал и любил в этом доме, осталось на своих прежних местах. Он старательно искал в этих знакомых, но позабытых вещах себя — в бороздках деревянного стола, в настенных часах, в горячей кружке дымящегося лугового чая с мёдом, но за что бы он ни цеплялся, не мог до конца ухватиться и сказать, что связь не потеряна. Тео так отвык от всего этого, что не узнавал не то сам дом, как будто тот и не мог теперь никогда больше стать его домом, не то самого себя — его пугало отсутствие себя самого в до боли знакомых вещах. Даже собственная мать на мгновение показалась ему совершенно другим человеком, но именно она стала его маленьким маяком, именно сквозь её образ он в конце концов ухватился и принялся силой, будто подтягиваясь на промасленном канате, возвращать себя к непривычному ощущению домашнего уюта. Эдна и сама чувствовала, будто снова случайно нашла себя, как забытую вещицу в коробке на чердаке. И хотя вся усталость, накопленная за месяцы дежурств, не могла отступить так просто, ей хотелось снова легко танцевать по земле, как будто последние полгода она не трудилась без продыху, поддерживая в госпитале огонёк жизни в сотнях раненых мальчиков, а только вчера пекла сыну на двадцатый день рождения его любимый сметанный торт, и не знала забот, кроме приятных домашних хлопот.

— Неужто отметим все вместе Овесенье? Счастье какое! — искрилась она.

— Папа с Финой на работе? — вместе с очередной ложкой домашнего супа Тео едва не проглотил язык. Суп был пустоват, но ему казалось, что ничего вкуснее он в жизни не ел, хотя подобные супы в доме Тисов появлялись достаточно часто и прежде. Вроде ничего особенного, а так необычайно вкусно. Он даже усмехнулся про себя, когда в его голове неожиданно всплыли воспоминания об ужасной похлёбке из йонсанской брюквы, по сравнению с которой рыбный суп с картофелем, приготовленный его матерью, был несравненным лакомством — едва ли не возвышенным произведением искусства. Да, пожалуй, за такой суп он готов был отдать многое, а требовалось-то всего лишь — быть дома.

— Отец в госпитале, да, а Фина…

Вдруг со стороны лестницы раздались негромкие шаги. Заслышав эти звуки, Теоган уже заулыбался — он прямо видел, как Дельфина вскрикивает от неожиданности, сияет как солнышко, и он ловит её в объятия почти с самой лестницы, отрывает от земли и кружит, пока она не скажет, что задыхается, а затем, вечером, они сядут на крыльцо и он всё ей расскажет. Как она, должно быть, удивится, что он нашёл Хеймкрейн! И наверняка подскажет что-нибудь полезное, а потом попросит взять её с собой. Но, повернувшись на стуле, Тео к своему изумлению обнаружил там вместо сестры две маленькие детские фигурки. Мальчик и девочка, совсем худые, похожие на двух неоперившихся совят, застыли как вкопанные и, крепко держась за руки, пугливо уставились из тени на молодого человека.

— Вы уже проснулись? Идите к нам, за стол, — позвала их миль Эдна.

— Привет… — Тео робко махнул детям рукой.

Две фигурки замерли на несколько секунд, проникаясь его неловкой улыбкой, вспоминая почти забытые черты лица, а затем…

— Ура! Тео вернулся! — Лена вырвала ручку из ладони брата и почти мигом пролетела оставшиеся ступеньки, смешно приподняв скомканный подол юбки почти до острых, угловатых коленок. С разбегу она почти врезалась в его руку, прижимая её ближе к себе. — А Бранд тоже тут?

— Да, он тоже, только… — заслышав стук, Теоган мягко отстранил от себя Лену и, поднявшись из-за стола, погладил по спине подошедшего следом Кевина. — Я сейчас, подождите немного.

Выглянув в глазок, Тео спешно отпер дверь. На пороге, растерянный и обеспокоенный, стоял Брандан Майоран собственной персоной. Лёгок на помине.

— Прости, что беспокою. Ты представляешь, прихожу я, а дверь заперта, никто не встречает. Ни угощений, ни фанфар. Я посидел с полчаса для приличия, но никто так и не пришёл. Только зад отморозил. Вышел во двор покурить, и тут Полли выбегает со своим кларнетом — лицо красное, запыхалась, явно опаздывает. Я её окрикнул, спросил, куда мои делись, а она сказала только: «Не знаю, они вроде у каких-то Тисов». Говорю ей — как, мол, у Тисов? А она только плечами пожала и усвистела. Вот я и решил зайти, узнать, а то странно всё это. Кто-нибудь из твоих дома?

— Их даже больше, чем ты думаешь, — едва не рассмеялся Тео, пропуская друга в прихожую. Тот одарил развеселившегося Теогана непонимающим взглядом, да так и застыл, увидев стоявших поодаль брата с сестричкой.

— Мелкие! Вы что тут забыли! — заголосил он, вбегая в комнату, даже не сняв ботинок, и сгребая обеими руками в охапку Лену и Кевина. В столовой сразу стало необычайно шумно. Смешались вместе радостные возгласы и смех, детские голоса, наперебой выкрикивающие что-то Бранду, который, казалось, даже не вникал в суть сказанного, и угадывал ответы на вопросы скорее интуитивно, нежели ставил целью дать на них ответ. Он просто счастливо возился с детьми, а затем и вовсе повалил обоих на пол прямо возле стола с притворно грозным рыком, рассказывая о том, каких чудовищ он повидал и победил за время своего отсутствия. Тео даже позавидовал — его друг так легко влился в былую атмосферу дома, и так просто дом его принял, будто Бранд всегда жил в этом самом месте и нигде больше. Наконец, когда Кевин с Леной победно улеглись на Брандана сверху, придавив того к полу своими худыми ручками, он завопил:

— Сдаюсь, бандиты, сдаюсь! Пощады! — сквозь смех Бранд поднял голову и повернул её к Тео. — И как прикажешь это всё понимать?

— Сам ещё не знаю. Вопросы туда, — Тео кивнул в сторону своей матери, молча вытащившей из шкафа ещё три миски для супа и старательно вытиравшей их полотенцем.

— Миль Эдна, Вы, как всегда, цветёте и благоухаете, — просиял Бранд, поднимаясь с пола и отряхивая штаны. Маленькая золотоволосая женщина подошла к нему ближе и тепло обняла.

— Я тоже рада тебя видеть, дорогой, хотя ты и перепачкал мне грязными ботинками свежевымытый пол.

— Извините. Я приберу, — Бранд неловко улыбнулся.

— Договорились. Но позже. Сейчас иди-ка разуйся наконец и садись за стол. Иначе суп остынет.

— Что Вы, я не могу, — отмахнулся было тот, но миль Эдна умела одним взглядом показать, что выбора тебе не оставлено и лучше не перечить, а потому Брандан покорно скинул обувь в прихожей и вскоре присоединился ко всё множившейся компании за столом. С собой он принёс кулёк с весьма щедрыми угощениями, каких он и в лучшие годы на своём столе видел от силы несколько раз — сливочным ирисом, сыром и копчёными колбасками. Беседа с его появлением полилась ещё более легко и непринуждённо — Брандан едва оказался в городе, а уже успел нахватать фантастических историй. Так, вначале он умудрился повздорить с жадным бакалейщиком из-за обвеса и в отместку обвести того вокруг пальца так, что получил даже больше причитавшегося, успел повстречать заведующего кафедрой и договориться о досдаче экзаменов, а после всего этого на него так некстати выплеснули ведро мыльной воды из окна, поэтому от него теперь за версту разило как от вымокшей крысы.

— Но я правда не понимаю, миль Эдна, — через какое-то время решился он вернуться к интересовавшему его вопросу, закинув в рот ещё один кусочек колбасы. — Что Лена и Кевин делают здесь? Вас мама попросила?

Миль Тис от этого вопроса сразу сникла. Ей тяжело далась эта переломная секунда молчания. Не то, чтобы она его не ожидала, этого вопроса и необходимости дать на него ответ. Рано или поздно рассказать пришлось бы. Но слова не шли, не составляли привычной гармонии — как бы мысленно Эдна ни подступала к этому разговору, она каждый раз неизбежно скатывалась в извинения за всё то, к чему была непричастна. А увиливать вечно всё равно не выйдет, так что…

— Понимаешь, Бранд… — с каждым её словом о том, что произошло, улыбка всё скорее сползала с лица Брандана, превращаясь в хмурую сосредоточенность. В сердце будто выстрелили разрывным, когда миль Тис известила его о смерти матери. Он был готов к тому, что рано или поздно это случится. Готов слишком давно. Наверное. Его мама долго хворала — каждый день с ней Бранд встречал как последний. И всё же он не успел попрощаться, не успел поцеловать её закрытые веки за миг до последнего вздоха. Всё больше и больше холодело у него внутри. Брандан на ощупь дотянулся до ладони Кевина и крепко сжал её, глядя в полупустую тарелку. Лена нырнула к нему под руку, головой прижимаясь поближе, к самому сердцу. Тиша сбежала — какая низость. Не то, чтобы он совсем её не понимал — в конце концов, он и сам в свои тринадцать частенько подумывал улизнуть на вольные хлеба́, подальше от бремени обязательств старшего сына и брата, внезапно свалившихся на него, когда не стало его отца, морн бы побрал этого прощелыгу. Не каждый выдержит давление таких обстоятельств — проще быть самому по себе. И Бранд без колебаний покинул бы тогда Малахит, если бы не заболела его мать — это событие удержало его на месте, отрезвило и научило нести ответственность по-взрослому, не только за себя, но и за близких. К тому же, мысль стать похожим на отца была для него до тошноты отвратительна, так что с тех пор, как он едва не сорвался и не ушёл из дома, Бранд принудил себя душить такие мысли в зародыше. Зная об этом, он с опаской полагал, что дурная кровь папеньки может взыграть в ком-то ещё, но, чтобы она взыграла именно в Тише… этого он не ожидал. Впрочем, в отличие от малышки Лены, близнецы их отца как раз ещё помнили. Помнили его омерзительную привычку пить напропалую и прожигать все деньги, какие попадались на глаза, когда он возвращался из очередного плавания. Помнили брань и побои, от которых Бранду не всегда удавалось их защитить, переключая внимание отца на себя. Дурной пример, как говорят, заразителен — вот только, чтобы через столько лет… Хотя мог ли он обвинять Тишу, когда сам пропал почти на год, оставив семью на произвол судьбы? Не потому ли, что так и не смог подавить в себе желания сбежать и просто нашёл себе для того спасительное оправдание — благородный предлог «уйти на войну»? Не потому ли, что его с ума сводил каждый день в безысходной рутине, в тревожном ожидании смерти матери, под всё растущим грузом ответственности, которую разделить-то не с кем? От такого укола совести Брандану стало больнее — самому от себя противно. И хотелось бы ему сказать себе, что в этих мыслях ни грамма правды, да только он и сам не был в этом уверен. Айдан, напротив, держался изо всех сил — как настоящий мужчина, как герой. Когда тот вернётся, Бранд решил перво-наперво крепко обнять его и сказать, как им гордится. Значит, хотя бы его он воспитал правильно.

Известие о смерти Анаис Майоран задело не только Бранда. Тео тоже по-своему ждал этого дня — проговаривал, как можно будет утешить друга, когда его матери не станет. Все знали, что миль Анаис однажды уйдёт — скорее, чем кто-либо из их родных. Но не так. Не так. Вся схема, которую Теоган заблаговременно выстроил в своей голове, рухнула — слова, которые он заранее заготовил для Брандана, исчезли. Да и не только они — из его головы пропали вообще все слова, оставив только тяжёлую плотную пустоту. Единственное, что он смог сделать, это сочувственно положить другу руку на плечо, но тот не двинулся — во мгновение от его живого образа не осталось и напоминания, глаза потускнели, а сам он сжался и из бойкого огонька превратился в пепельно-серую головешку. Все мысли отражались у Брандана на лице, как бы усиленно он ни пытался затолкать свои переживания поглубже — спрятать от чужих глаз и вернуть себя к действительности. Но каждое новое слово Эдны Тис острым лезвием распарывало едва стянутые нити на свежих ранах. В какой-то момент Бранд зажмурился и заставил в своей голове зазвучать всего одно громкое слово, перекрывающее любые возникающие мысли и чувства: «Позже». Позже дашь волю слабине, сейчас не время — не у всех на глазах. Позже.

— Но совсем недавно, недели две или три назад, явились люди из приюта Терновой лозы… Айдан пришёл к нам за советом, он ужасно переживал за Лену и Кевина, но мы не знали, как правильно поступить. В конце концов, мы с Алфридом подумали и решили до твоего возвращения взять временное попечительство над твоими братьями и сестрой, поэтому они пока жили у нас, — закончила свой рассказ миль Эдна. Бранд поднял на неё тяжёлый болезненный взгляд. Эта женщина взяла опеку над такой оравой, даже зная, что он и вовсе мог не вернуться с войны. Эта святая женщина защитила то, что ему было дороже всех денег на свете — тогда, когда за каждую кроху люди готовы были выцарапать друг другу глаза. Морн подери. Ему и сказать-то на это нечего — всё прозвучит слишком мелко в сравнении с тем, что он хотел бы на самом деле вложить в любые слова. И всё же молчать он не мог.

Как будто по неслышимому щелчку глаза Брандана снова загорелись спокойным огнём.

— Вы самые благородные люди на свете — Вы и Ваш муж, миль Эдна. Не представляю, как вы решились на это, но я в неоплатном долгу перед вашей семьёй. Я переоформлю на себя опеку в самое ближайшее время, чтобы больше не обременять вас лишними заботами. Простите, что доставили столько хлопот.

— По́лно, дорогой, мы все уже давно как родные, — понимающе улыбнулась ему миль Тис. — Мы просто сделали, что могли. Не спеши, всё успеется. Детям у нас нравится, а это главное. Верно? — устало подмигнула она им.

— Спасибо, — выдохнул Брандан и встревоженно обернулся, заслышав… робкий стук в дверь. — Вы кого-то ждёте? Если мы помешаем, можем быстро собраться и уйти.

Вместо того, чтобы утруждать себя ответом, Тео взглянул на Брандана в упор и отмахнулся, что, как и в случае с его матерью, явственно говорило «не неси чушь и сиди смирно», а затем направился к двери. Этот неожиданный стук несколько разрядил напряжённую атмосферу в комнате, и, кто бы ни явился к ним в этот час, Теоган был ему заранее благодарен. Однако, открывая, он даже не сдерживал смеха — уж этого Тео точно не мог ожидать. Ридли, пребывавший в пасмурном расположении духа, немало удивился, когда его просто втащили за руку в прихожую без всякой возможности поздороваться и объяснить причины своего визита, для чего он подбирал слова особенно тщательно. Встретившись взглядом с сидевшим за столом Брандом, а затем медленно обведя взглядом остальных присутствующих, он от неожиданности смешался ещё больше.

— И… что здесь происходит?

— Долгая история, — Брандан пригладил волосы на голове брата, но эффекта это не возымело. Увы, неисправимая растрёпанность была у Майоранов семейной.

— А ты какими судьбами? Раздевайся, проходи, — от одного вида Ридли, расшнуровывающего ботинки, на душе у Тео сразу стало как-то спокойнее. Дурные воспоминания о войне и выбившие его из колеи новости он постарался утопить в столь обыденной сцене, и даже почти преуспел. Все снова в сборе — как будто и не было этих долгих мучительных месяцев в горах. Он бы не удивился, если бы следом за Ридли в дверь постучал Тимиан. Но, невзирая на приглашение, проходить Риорделл не спешил — он встал как вкопанный, сжав губы и опустив глаза. — Что-то стряслось?

— Я… мне очень неудобно просить об этом…

— Пожалуйста, не стой на пороге, давай пройдём и обсудим, — Тео мягко взял Риорделла за плечо, но тот внезапно стряхнул его руку.

— Да постой ты! Тащишь меня как собачонку. Дай объяснить сначала, — он говорил сдавленно и негромко, как будто стыдясь, что его могут услышать в столовой: — Понимаешь, я… у меня больше нет дома.

— Как это? Что значит, нет дома? — только сейчас Теоган обратил внимание, что глаза Ридли были мутными, а самого его, бледного как поганку, било мелкой дрожью.

— Ровно то, что я сказал. Я готовился, пришёл радостный, цветов набрал, — Ридли растерянно огляделся в поисках букетика мимоз, наскоро перевязанного зелёной лентой, с которым шёл едва ли не от самого вокзала. Он быстро приметил его рядом с собой на полу, где оставил, пока разувался, но вместо того, чтобы подобрать, только оттолкнул его ногой, — а там чужие люди. Чужие, понимаешь? Отец продал им дом и лавку. Они уехали, но новые хозяева не знают, куда. Я и в соседних магазинчиках поспрашивал — ничего! Как сквозь землю провалились. Мне ужасно стыдно, но… я пришёл к Бранду, а его не было, долго не было, так что мне не к кому было идти, кроме тебя и Тимиана, но до тебя поближе было, вот я и… в общем, если… если это не доставит неудобств, могу я переночевать у тебя сегодня, пожалуйста? Только сегодня, я уеду потом куда-нибудь. Там солнце уже к закату… но я ещё успею доехать до Тима или найти ночлежку, если… — тут Ридли, до этой секунды державший себя в руках, всё же не выдержал — из глаз против его собственной воли покатились слёзы. — Они меня бросили, Тео. Я бездомный теперь. Взаправду бездомный!

Ошеломлённый такой сценой, Теоган не придумал ничего лучше, кроме того, чтобы молча обнять Ридли. Кажется, он рано утешил себя мнимым возвращением равновесия, ведь по разным причинам ни для кого из них дом больше и впрямь не был прежним, а кто-то, вот, и вовсе этого дома лишился. Тео повернул голову, растерянно глядя на мать и Бранда в немом вопросе — чем здесь помочь, как успокоить? Миль Тис подскочила с места и налила в стакан холодной воды. Брандан же, напротив, освободил Ридли из рук Тео и, подталкивая того в спину, проводил за стол. Когда Риорделл, выпив воды, более-менее пришёл в себя, миль Тис взяла на себя смелость заговорить первой.

— Ридли, дорогой, с чего ты взял, что они тебя бросили? Твои родители уехали в Рашстад. Они решили, что здесь может вскоре стать небезопасно, — она присела на корточки возле его стула и, заглядывая молодому человеку в глаза, погладила того по коленям.

— Что? Рашстад? Зачем? Там же из нашей семьи — никого. Поблизости, в Хэмпстаде, только тётя Маргарита, но уехать к ней? Не верю. Эта старая карга мою мать на дух не переносит. О, они друг друга стоят — дом ходуном ходит, когда они под одной крышей сталкиваются. Устраивают склоки даже из-за узоров на чайнике, — прибавил Риорделл, взмахнув дрожащей рукой и хлопнув ею затем себя по колену. Он снова отпил воды из стакана. — Раз они не бросили меня, миль Тис, почему не сказали нынешним владельцам дома, где мне их потом искать? Они, выходит, не думали, что я могу вернуться?

Миль Тис была наслышана от Тео о сложных отношениях Ридли с его семьёй, да и сама нередко становилась свидетелем сцен, косвенно подтверждающих слова сына. Неудивительно, что для Риорделла такой поворот событий стал последней каплей — поступки всегда говорят красноречивее слов. Но миль Эдна, как женщина, пронёсшая на себе бремя родителя, в отличие от мальчиков видела и понимала много большее, и пусть у неё не было точного ответа на вопрос Ридли, всё же выдвинула осторожное предположение:

— Наверное, не хотели говорить чужим, куда направляются — сейчас никому нельзя верить. Но они должны были писать тебе. Мы с Алфридом писали Тео. Вам разве не передавали письма, мальчики?

Трое переглянулись и едва ли не одновременно покачали головами — никто из молодых людей не получал никаких писем со дня отбытия из части. Да и когда? Большую часть времени они провели в изоляции в горах, и только незадолго до возвращения Теогана им удалось выкрасть переносную рацию из вражеского лагеря и дать командованию о себе знать. Но об их злоключениях миль Тис, пожалуй, знать было не обязательно.

— Видишь, как всё запутано, так что не суди сгоряча. Оставайся у нас, сколько хочешь. Место каждому найдётся, — голос Эдны звучал мягко и ласково. — Ты, верно, голодный? Мы как раз ужинаем. Скоро и Алфрид с Айданом должны вернуться.

— Спасибо, миль Тис, — тот с благодарностью улыбнулся ей и наконец поднял голову. — Вы очень добры.

Сердце Риорделла постепенно стало успокаиваться. Он так долго готовился к встрече с родными, думал, как войдёт домой другим человеком, и наконец — наконец его примут, после всего… но вселенная снова посмеялась его желаниям в лицо. Он ничего не мог сделать с этим, и поначалу ему стало страшно и невыносимо больно от произошедшего — это бессильное отчаяние проникало в каждую его клеточку, пока он брёл вначале к дому Майоранов, и затем, не найдя никого даже там, к дому Тисов. Но Ридли как никто знал, что мироздание не делает что-то просто так — любой опыт, даже такой горький, делал его мудрее. Ведь если его семья оставила его — значит, так было нужно, а уж для чего… Время рассудит, а жизнь всё разложит по полочкам, главное — внимательно слушать, и он тогда всё поймёт. Может, дело и впрямь просто в недошедших письмах, и никакого урока здесь не было. А может, Дэйрин хочет ему показать, что он сам волен выбрать, куда ему теперь идти? Пусть старые раны на его сердце ещё кровоточили, пожалуй, именно эта мысль медленно возвращала Ридли долгожданный покой, когда он смотрел на окруживших его Майоранов и Тисов. С ними он точно был не один, а со всем остальным он, пожалуй, разберётся потом.

— Мам, а Фина? Где она? — вспомнил Тео их прерванную на полуслове беседу с матерью, когда та отошла к плите.

— Да, об этом… — Эдна зачерпнула половником со дна кастрюли, — Раз эти разини армейские не доставляли писем, то вы и не знаете. А я ещё удивилась — с чего ты вдруг спрашиваешь, я ведь обо всём тебе писала. Тут и правда многое произошло, пока вас не было. Если коротко, Тимиан попросил руки Дельфины и она уехала с ним в Эвернию — ему дали там должность, и…

Брандан поперхнулся уже успевшим остыть чаем и нервно закашлялся.

— Миль Тис, — сипло проговорил он, стараясь вновь не сорваться на кашель, — да Вы шутите.

Ридли ошеломлённо вскинул голову и только вопросительно уставился на Тео. Его, очевидно, тоже не оставили равнодушным такие радикальные перемены в жизни их друга, но, в отличие от Бранда, он решил оставить своё изумление при себе.

— Вовсе нет, — пожала плечами Эдна. — Тим ходатайствовал о разрешении на въезд для Фины, как для своей будущей супруги. Но сейчас вся почта идёт с большими задержками, и когда Фина получила разрешение, у него почти истёк срок, так что она отправилась немедленно — даже мы узнали об её отбытии только из письма. Оно в верхнем ящике комода, можете потом прочесть сами.

— Вот же… — Брандан хотел было выругаться покрепче, но вовремя перевёл взгляд на свою младшую сестру, приютившуюся на стуле по правую руку от Риорделла, и осёкся, — …пройдоха, а! Нет, вы только вдумайтесь. Не знаю даже, что меня больше поражает — что человек, который девушек за версту стороной обходил, по щелчку пальцев обзавёлся невестой, или что этот доморощенный борец за свободу Альрауна добровольно уехал батрачить на своего вражину. Там-то он что забыл?

Теоган широко заулыбался и едва сдержал смешок, глядя, как потешно Брандан скорчил возмущённую физиономию и выпучил глаза, будто Тим только что увёл у него женщину и сбежал с ней в другую страну, в то время как сам Тео был рад таким переменам — наконец этот оболтус решился. Не прошло и… он даже не мог сказать, как много лет прошло. Он знал, что Тимиан неровно дышит к его сестре — хотя тот старался этого не показывать, нет-нет да и проскальзывало изредка в его словах нечто вроде «А Фина придёт?», так что догадаться было нетрудно. К тому же, Тим всегда проявлял к Дельфине особо явную, предупредительную заботу — вперёд всех подрывался разложить ей этюдник, достать что-то с верхней полки или помочь надеть пальто, когда они уходили из дома на прогулку одновременно с ней, а уж стоило один раз заметить, как именно Тимиан смотрит в сторону Фины, всеми силами стараясь это скрыть, и сомнений совсем не оставалось. Тео искренне недоумевал, как этого в упор не замечали Ридли и Бранд, и чему они так удивлялись сейчас — всё это время они как будто игнорировали в комнате огромного слона, настолько это было очевидно. Но, признаться, он и сам уже пришёл к мысли, что не дождётся от Марша решительных действий — сколько раз Теоган подстраивал шансы, чтобы Тим мог объясниться с Дельфиной, или хотя бы попытаться сделать первый шаг, но тот с упорством, достойным лучшего применения, увиливал от их использования. Как вдруг, поглядите-ка, стоило оставить этих двоих в покое, так они уже обручились. И всё же для беспокойства поводов тоже было немало — цертонские войска направлялись к границам Эвернии и сейчас находиться там было попросту опасно. В довершение, Брандан был прав — гораздо больше удивляло то, что Тим, ярый ненавистник эвернийского режима, из всех мест на Эле выбрал для работы и проживания именно Эвернию. Чудеса, да и только.

— Что ж, не все такие лёгкие на подъём как ты, Бранд — некоторым нужно время. А что до их переезда, то Фина писала, что Тимиана отметили, как значимого специалиста, и перевели на эвернийское предприятие — не думаю, что он мог отказаться, всё-таки война, на хорошие головы спрос особый… вы же понимаете, хочет Тим или нет, а Альраун — часть Альянса и должен подчиняться, если Совет приказал мобилизовать все силы, — миль Эдна поставила полную кружку рыбного супа перед Ридли и присела на свободный стул по левую руку от него. Глаза её как-то погрустнели. — Но беда в том, что мы не получали вестей с тех пор, как уехала Фина. Мы до сих пор не знаем, удалось ли ей и Тиму устроиться должным образом, и где. Фина обещала сообщить нам адрес в очередном письме, но прошёл уже почти месяц. Надеюсь, что её письмо просто задерживается, ведь в свете последних событий в Эвернии совсем неспокойно. Сенат созывают чуть ли не ежедневно, неровен час начнутся бо́льшие беспорядки… Альраун оккупировала Цертония и сенатор Боландер сейчас в крайне затруднительном положении… Я беспокоюсь за Фину и Тима, но с ними никакой связи — я только и могу, что ждать и уповать на чудо. Хотя бы вы вернулись, мальчики, уже камень с плеч. Я волновалась, что домой вы не попадёте, пока цертонцы занимают Альраун, но, хвала Всевышней, вы, вероятно, успели проскочить раньше, чем Цертония прорвала оборону на границе…

Остаток вечера прошёл спокойно. Алфрид, конечно, удивился значительно возросшему количеству людей в своём доме, но на фоне возвращения сына такие перемены его не тронули. Когда все разошлись по комнатам, миль Эдна, читавшая книгу в столовой, впервые за полгода увидела, как её муж после тяжелейшего дня в госпитале весело напевал под нос и заваривал чай с пряностями. А когда тот был готов, горячий и дымящийся, он тихо, чтобы никого не разбудить, позволил себе включить радио — но не новости с фронта, а приятную музыку, под которую пригласил жену танцевать.

Всё возвращалось на круги своя. Усталость Айдана давала о себе знать — хотя он был рад возвращению брата, утомлённый после смены он уже за столом клевал носом, а потому был в принудительном порядке отправлен вместе с детьми отдыхать. И чем дальше время приближалось к полуночи, тем тише становилось в доме Тисов. Их дом, наконец, спустя долгие месяцы видел мирные сны.

Только в комнате Теогана, напротив, бурные разговоры разворачивались один за другим. Кровать Тео парни перенесли для Айдана в комнату Фины, а сами устроились под одеялами на полу. Свет был погашен, но сна у всей троицы не было ни в одном глазу. Только оживлённые голоса раздавались из разных углов комнаты.

— Бранд, ты ведь можешь. Пожалуйста. Что тебе стоит?

— Ты понимаешь, о чём просишь? Я, по-твоему, совсем стыд потерял?

— Чего тут стыдиться? — опешил Теоган. — Мы о моей сестре говорим, если ты не забыл.

— Если я не забыл? Это ты, кажется, напрочь забыл, что твоя сестра уже далеко не в том возрасте, в котором девочкам снятся куклы. Она почти замужняя девушка, Тео! Я не хочу увидеть там то, что потом не смогу забыть. Мне с ней ещё общаться потом, — Брандан нервно усмехнулся. — И с Маршем, к сожалению, тоже.

— Тут на кону жизни могут стоять, — вставил Ридли. — Не до таких мелочей. Фине и Тиму надо возвращаться. Когда цертонские войска пересекут границы Эвернии, их и убить могут. Они хоть и альраунцы, разбираться с этим цертонцы не станут.

— Вот прицепились! Вечно вдвоём на меня одного нападаете. Это разве честно, а? Чуть какая опасная авантюра, так сразу давайте Бранда посылать, его не жалко. Ладно, стервятники. Ладно! Поищу я их, но тогда нам пора закругляться с болтовнёй. Это может занять много времени. И лучше бы мне иметь при себе осколок — возможно, мне потребуется усилитель.

— Спасибо. Я твой должник, — улыбнулся Тео, даже зная, что в темноте его улыбку никто не увидит. На ощупь он достал из рюкзака контейнер с осколком и передал Брандану. — Спокойной ночи всем.

— Да, доброй ночи, — подхватил Риорделл.

— Они ещё издеваются, — проворчал Бранд, слушая тихие смешки своих друзей. — Ну, доброй, доброй. Хороших снов ещё пожелайте, юмористы морновы.

Разумеется, Брандан всё понимал. Хотя ему совершенно не хотелось вторгаться в личное пространство Дельфины без приглашения, причина совершить такой беспардонный поступок действительно была весомой. Морн знает, зачем будущую чету Тисов вообще понесло в Эвернию, но их нужно было предупредить об опасности. Хотя бы ради миль Эдны Бранд мог поступиться своими принципами — он ощущал себя глубоко обязанным Тисам. В конце концов, даже если он в голове Фины что-то и увидит, то всегда может держать это как туз в рукаве для подколок Марша, пусть и понимал, что за подобные шуточки может легко схлопотать по зубам. Да и Теогана он предупредил, так что его совесть была абсолютно чиста. Зажав в руке осколок, Брандан закрыл глаза. Была не была…

— Я вот ещё что сказать хотел, — голос Тео прорезал успевшую сгуститься тишину, выдернув Бранда и Ридли прямиком из полудрёмы. — Мы наконец дома. И всё, что мы узнали сегодня, не располагает к продолжению нами путешествия.

Брандан тяжело вздохнул и что-то недовольно пробубнил, повыше натягивая одеяло.

— Тео, кончай… — начал было сонный Ридли, но Теоган резко прервал его.

— Дай мне договорить, — он поднялся и сел, скрестив ноги. Его и впрямь сильно беспокоили эти мысли — настолько, что уснуть не представлялось возможным до тех пор, пока он не поделится ими с друзьями. — Когда вы говорили, что не бросите меня, мы ещё не знали обо всех этих событиях в Малахите, но… сколько бы я над этим ни думал, всё упирается в кашу, которую заварили йонсанцы. Будет становиться только хуже и хуже, если с этим не разобраться. Войны, политические дрязги, разрастание Пустошей… ещё сотня лет или две, и жить на континенте вообще станет некому! На одно только то, чтобы найти Хеймкрейн, у других людей могут уйти годы, не меньше, а осколки будут всё это время отравлять землю, да и Анданте не вечный — прежде, чем он встретил меня, прошло полвека, и он вряд ли продержится столько же ещё один раз. Возможно, он единственный, кто вообще знает, как решить эту проблему, и, если он умрёт… — Тео покачал головой, шумно вздохнув. — Даже думать страшно, что тогда будет. Поэтому обязательно нужно завершить начатое. Собрать все осколки под руководством Вильи и привести её саму к Анданте. Это единственный шанс сделать что-то… стоящее, понимаете? Я готов идти дальше и в одиночку, но… это касается всех нас, целый мир на кону, и вы правда мне очень нужны. Вы ведь пойдёте со мной дальше, правда?

Повисла тяжёлая пауза. Тео и сам, вернувшись домой, на миг засомневался — стоит ли вновь бросаться в полымя, и своими словами действительно ударил друзей по больному, но груз мыслей был слишком тяжёл для столь позднего часа.

— Ох уж эти твои высокопарные тирады, век бы их не слышал… — приглушённо простонал Брандан явно из-под одеяла. — Конечно, мы с тобой, что за вопрос вообще. Спи уже, страдалец наш.

— Давайте обсудим всё завтра, — предложил Риорделл и повернулся на другой бок, зевая. — Утро вечера мудренее.

И вся комната в знак согласия после этого погрузилась в молчание.

– XX –

Прошёл уже целый час, но безрезультатно. Дельфина не отзывалась. Брандан напрягся и приложил все усилия, чтобы отыскать к ней дорогу, но сеть даже не дрогнула. Что с осколком, что без — ни одного маячка, ни единого всполоха. Пусто.

Поиски изматывали хлеще разгрузки вагонов. Оставив всякую надежду выспаться этой ночью, Бранд присел на край столешницы и задумчиво уставился на сеть. Ох, Фина-Фина, отчего же ты не отвечаешь? С некоторых пор Брандан разлюбил прыгать наобум — в чужих головах чего только не встретишь. Хватило ему однажды промахнуться и случайно попасть в сон соседки одной девушки, с которой он встречался на первом курсе, и стать невольным свидетелем вивисекции их преподавателя по анатомии под какофонию тромбона и дудки. В общем, себе дороже. Но с Дельфиной он испробовал уже все возможные способы, а она всё никак не откликалась. Бранд мог навскидку найти тому несколько причин: Фина не спала, запретила чужакам проникать в свои сны, хотя для этого нужно знать, что их вообще можно впускать, повредилась умом или же была мертва. О последних двух вещах Брандан старался не думать и готов был использовать любые методы, чтобы исключить эти варианты. Не возвращаться же ему к Тео с подобными вестями.

По словам миль Эдны, Дельфина уехала к Тимиану в Эвернию и с тех пор не выходила на связь с родными. Бранду вся эта история казалась предельно странной — чтобы Тим Марш и добровольно перебрался в Эвернию? Чушь собачья. Этот парень не сделал бы этого ни при каких обстоятельствах, даже если бы его весь мир на коленях упрашивал. Впрочем, это можно было использовать — как бы ему ни противна была такая затея, но, если сама Дельфина на карте не отражается, тогда можно найти и спросить об этом лично Марша. Вариант отчаянный, для использования в самых крайних случаях, но чем морн не шутит. Спрыгнув со столешницы, из чистого любопытства Бранд подошёл к сети и решительно приложил руку к центру круга.

— Тимиан Артемис Марш.

И, к его глубочайшему изумлению, ниточка с медной птичкой тут же качнулась и оборвалась. Проще простого, даже осколка не потребовалось.

Настроив маяк, Брандан замялся и неловко поддёрнул подтяжки. Даже когда он в первый раз искал Вилью, ему не было так неуютно. Хотя найти его оказалось гораздо легче, Тимиан Марш был последним человеком на планете, в чьём сне Бранд хотел бы оказаться. Вот бы нужно было попасть в сон какой-нибудь красавицы, чтобы Дельфину разыскать — её симпатичной подруги Ивы, например. Так нет же, надо влезть именно в голову этой хмурой каланчи. Неужели Фина не могла выбрать кого получше себе в мужья? Кого угодно, не имеет значения, но только не заносчивого педанта Марша… Бранд невольно скривился. Ну, да любовь, говорят, зла, что уж тут теперь поделаешь. Молодая, мечтательная — с кем не бывает. Когда медная птичка вернулась на своё место на сети, Брандан несколько раз попытался ещё раз связаться с Дельфиной — и по-прежнему тщетно. Вариант с Тимианом так и остался единственным, а отбросить его Бранду совесть не позволяла. Значит — была, не была. Это всё ради спокойствия Тео и его родителей. Крепко сжав в руке компас, Брандан погрузился в луч света.

Перед его взглядом предстала широкая улица незнакомого города — высокие красивые здания светлого камня с лепниной на окнах и арках, большой мраморный фонтан со скульптурами плещущихся дриад бил центральной струёй до самого третьего этажа. Белые барашки облаков проплывали над головой по яркому лазурному небу — день стоял тёплый и безветренный, такой погожий, каких Бранд давно не помнил. Весьма недурно. Но вокруг было так шумно, что практически не было слышно журчания воды — множество людей стремительно пролетало мимо него, безостановочно галдя. Их возбуждённые голоса настораживали Брандана. Вот, какой-то мужчина пронёсся мимо него, толкнув плечом, и не то, что не извинился — даже не оглянулся. «Какой творец, такие и люди», — усмехнулся Бранд про себя. Никогда он не мог бы подумать, что в голове Тима будет настолько оживлённо. При этом самого Тимиана нигде не было видно — неужели он затерялся в той жуткой толпе в конце улицы? Даже если сон происходил без непосредственно участия хозяина сновидения, через управление выдуманным персонажем или вовсе опосредованно, тот всё равно должен был где-то находиться — в этом Бранд, как опытный сноходец, был уверен безоговорочно. Многие навыки он приобрёл самостоятельно, методом проб и ошибок в процессе хождения по снам, но, благодаря обоюдному обмену опытом с Вильей, его понимание принципов сноходства начало обретать структуру — Вилья охотно делилась с ним своими знаниями и умениями, и сейчас Брандан как никогда был рад такому подспорью в поисках Марша. Однако других вариантов у него не было — Тимиан, или его проекция, очевидно, прятался где-то посреди того внушительного скопища. Недовольно поморщившись от необходимости лезть в самую гущу народа, Бранд всё же последовал за бегущими мужчинами и женщинами и вскоре оказался на просторной площади, наводнённой людьми.

— Да что здесь происходит? — раздражённо бросил он, протискиваясь между беспокойными рядами. — Где этого олуха носит?

Наконец он пробрался так далеко, что его взгляду открылся помост. Помост с виселицей, а в петле — Марш. Бранд не поверил бы своим глазам, да только эту кислую морду не узнать было невозможно. Точно — он, Тим Марш. Хотел было Брандан присвистнуть, да так и застыл с раскрытым ртом — он настолько привык управлять своими сновидениями, что видеть владельца сна в петле было для него настоящей дикостью. И уж что в его голове действительно никак не укладывалось, так это тот факт, что Тимиан Марш сам себя загнал на эшафот.

Мужчина, стоявший по правую руку от Брандана, замахнулся и швырнул в Тима гнилой помидор. Меткий, скотина, попал прямо в голову. Бранд презрительно покосился на его фигуру — а он подготовился, целую корзинку гнилья притащил. И если раньше Брандан бы скорее порадовался тому, как забавно тухлая жижа соскальзывает по лицу Марша, то сейчас, в этой гнетущей обстановке, ему оказалось не до смеха.

— Эй, ты что творишь, — нахмурившись, Бранд схватил мужчину за плечо, но тут же отпрянул, стоило тому обернуться. До сих пор он не вглядывался в лица людей вокруг, да только не во что было и вглядываться. Когда он не обращал на них внимания, образы этих людей достраивались в его голове как бы сами собой — мозг услужливо, по одним очертаниям и силуэтам, превращал их в людей, когда на деле эти существа больше напоминали бесформенную массу, кое-как слепленных из насквозь сырой глины безликих человекоподобных кукол. Их тела, ноги и руки походили на длинные жгуты из хлебного мякиша, аляповато прокрашенные в тех местах, где «кожу» укрывала «одежда». Кривые головы с наскоро нахлобученными на макушки тряпками вместо волос, а лица — бесформенное месиво с пустыми пятнами глазниц и одними очертаниями носов, вместо рта — лишь его подобие в виде зияющей тёмной дыры. За последнее время Бранд так отвык от вида безликих, появлявшихся вместо настоящих людей в чужих снах, что к горлу непроизвольно подкатил тошнотный ком. Отвлекаясь от неприятного зрелища, Брандан вперил взгляд в землю и молча обошёл существо, напоминавшее мужчину, сбоку. Общаться с безликими — всё равно, что болтать с чучелом на пшеничном поле. Но не прошло и нескольких секунд, как воздух прорезал громкий суровый возглас, и Бранд снова вскинул голову вверх, напряжённо всматриваясь в происходящее на эшафоте.

— Тимиан Артемис Марш! За государственную измену и узурпацию власти…

Что? Он не ослышался? Государственная измена? Узурпация власти? Не веря своим ушам Брандан сделал ещё один шаг в сторону помоста. Какого морна этот шут городит? Как-то многовато «почестей» для одного Тима Марша. Гудящие голоса человекоподобных существ из толпы неустанно осыпали Тимиана бранью и угрозами. Марш явно был о себе не лучшего мнения. Не замечая их выкриков, голос продолжал:

— …массовые правительственные убийства, предательство родины и своего народа приговаривается к смертной казни.

Неожиданно рука Брандана дотронулась до чего-то мягкого и шелковистого — перья. Белоснежные птичьи крылья. Длинные волны золотистых волос, раскиданных по плечам, и такое знакомое нежное лицо. Девушка не обратила никакого внимания на его прикосновение, но Бранд поспешил отдёрнуть руку — его почти обожгло светом, который исходил от её образа. На мгновение его пронзило такими сильными чувствами, что он забыл, как это — дышать. Дельфина, как и все, не была настоящей в этом кошмарном сне, но в отличие от других людей оставалась самой собой — как будто мысли Тимиана не были сосредоточены ни на чём, кроме её воплощения. Карикатурно выхоленный, картонный город, разваливавшийся на части от одного пристального взгляда, безликие люди, и вдруг она, такая живая, и даже больше — в голове Марша Дельфина представала олицетворением по-настоящему неэлийской, чистой красоты, и Брандан, даже на секунду залюбовавшись, всё же сделал шаг в сторону, почтительно огибая её фигуру. Раньше он не стеснялся невзначай приобнять её за плечо, приглашать на танцы, без стыда болтать при ней и с ней о всяком и даже, бывало, флиртовать с Финой. Для него общение с ней было обыденным, шутливым и несерьёзным, таким же, как со всеми другими девушками, с той лишь разницей, что это всё же была сестра его лучшего друга и черту он не пересекал. Но теперь, ощутив, какой она представала в глазах Тимиана, он почувствовал себя непривычно виноватым. Бранд, конечно, отдавал себе отчёт, что раз закрытый как моллюск Марш решился позвать Фину замуж, он к ней что-то испытывал, но, чтобы настолько… Его лицо на несколько секунд украсила печальная задумчивая улыбка.

«Прости, друг. Не знал».

Голос, наконец, завершил:

— Право последнего слова не предоставлено. Приговор будет приведён в исполнение незамедлительно.

Пора было заканчивать этот фарс. Быстро, не обращая никакого внимания на массу человекоподобных, Бранд пересёк площадь и выскочил на помост. Пинком сбросив вначале глашатая, а затем и замешкавшегося палача в толпу, он с размаха хлестнул Тимиана ладонью по щеке.

— Подъём-подъём, не заклинивай, — поймав изумлённый, но всё ещё затуманенный взгляд друга, Бранд сбросил петлю с шеи Тимиана и ослабил верёвку на его руках. — Надо выбираться отсюда.

Вмиг всё замерло. Пространство застыло, смолкли все звуки. Тимиан, оцепенев, уставился на Брандана. Он боялся пошевелиться. Кошмар прервался. Но почему? Он видел этот сон десятки раз, отчего же сейчас всё пошло не так, как обычно? Он по-прежнему спит. Как же так? И откуда здесь Майоран? Бранд же, довольный тем, что ему удалось перехватить внимание Тима и направить на себя, выкрикнул в замершую толпу:

— Э-хой! Свободу тощему! Бывайте, олухи! — он ухватил Тима под локоть и рванул с помоста. Оставалось только, не разрушив и не прервав, повернуть сон Марша в нужное русло. — Бежим! В тот проулок! Они уже нагоняют!

Тимиан послушно спрыгнул с эшафота и, периодически спотыкаясь, помчался за Майораном. Босые ноги больно ударялись о холодную брусчатку, но гул разъярённой толпы, которая, казалось, вот-вот настигнет их, инстинктивно заставлял его набирать скорость. Брандан, обернувшись, с удовлетворением отметил, что безликие действительно ожили и рванулись за ними — значит, сознание Марша приняло его в условия сна и послушно отзывалось на команды. Воодушевлённый такой податливостью, он решительно улыбнулся — всё шло как по маслу. Дальше — дело техники.

— Там, за поворотом, нас ждёт повозка. Прибавь ходу, орясина! Мы почти оторвались!

Свернув за угол дома, он с облегчением действительно обнаружил там повозку. Пусть сам Брандан не мог сотворить ничего во сне Марша, но заставить того поверить в свои утверждения и выстроить нужные детали было проще простого. Как опытный машинист, Бранд едва ли не ежесекундно знал, на какие рычаги необходимо давить, чтобы сон изменился в нужную сторону. Перескочив через деревянный борт, Брандан подал Тимиану руку и помог забраться в устланный соломой кузов.

— Дед, трогай! — крикнул он извозчику, и повозка тут же тронулась, всё прибавляя и прибавляя ход. — Ха-ха! Неудачники! — Бранд победно рассмеялся, погрозив всё отдаляющейся толпе безликих кулаком, а затем расслабленно откинулся в мягкое сено. — Теперь они нас точно не догонят.

— Куда он везёт нас? — впервые подал голос Тим. Его взгляд всё ещё был помутнён, но это временно, это пройдёт. Брандан на секунду задумался — что бы такого предложить Маршу? Для спокойной беседы это должно быть место, которое в его мышиной башке вызвало бы ощущение безопасности. Точно! Придумал!

— К старой мельнице. Там нас искать определённо не станут, — заключил он. Марш только кивнул и задумчиво уставился на свои острые колени, выглядывающие из-под просторной рубахи висельника. Бранд не прерывал его прострации, ожидая, когда Тим осознает происходящее — сейчас мозг Марша должен был усердно перекраивать сон, и только по завершении этого трудоёмкого процесса, когда он сам подаст какой-то знак, с ним можно будет по-человечески пообщаться. Очертания города постепенно сменила просёлочная дорога, над головами молодых людей высился чистый голубой небосвод. Где-то вдалеке послышался ненавязчивый шум воды.

— Почему ты? — наконец выдавил Тим, поднимая оторопелый взгляд на Брандана. — Из всех, почему именно ты?

— А чем я хуже остальных? — хмыкнул Бранд. — Или, думаешь, раз ты нас бросил, то мне до тебя дела не будет? Друг есть друг, даже если он — такой придурок как ты.

Тимиан ещё раз с ног до головы ошарашенно оглядел сидящего перед ним человека. Он не был похож на Бранда из его сна, ушедшего на войну вместе с Тео и Ридли. Эта раздражающая самодовольная ухмылка, эта расслабленная, но чересчур уверенная поза, эта извечная ленивая небритость и всегда неприбранные, торчащие во все стороны тёмные волосы, эта мерзкая смесь снисходительности и заносчивости в глазах. Как будто он одним взглядом насмехался над окружающими и так и просил разбить свою рожу в кровь. Без сомнения, это был совсем другой Брандан Майоран — он даже мог бы поклясться, что это был настоящий Бранд собственной персоной. Но это невозможно. Или всё-таки?..

— Я не сплю? — опасливо предположил Тим, по-прежнему не находя рационального объяснения происходящему. Если на сей раз это был не сон, то дело совсем худо. А если сон, то как объяснить присутствие в нём Майорана?..

— Спишь, спишь. Я просто заглянул в гости. Уж извини, что без приглашения, но коль скоро я единственный из нас, кто может ходить по снам, Тео попросил именно меня с тобой связаться — справиться о своей драгоценной сестрице. Да и после того парада уродцев, что я только что видел, думаю, ты должен мне ещё много чего объяснить, — Бранд начал постепенно выводить Тимиана на разговор. В конце концов, он сюда не пейзажами пришёл любоваться.

— Тебя попросил Тео? — встревожился Тим, не обратив никакого внимания на все остальные, довольно необычные высказывания Брандана. — Неужели ты тоже… мёртв?

— Упаси тебя Дэйрин, я живой, и Тео тоже. С чего ты вообще это взял? — изумился тот такому заявлению. Впрочем, а стоило ли удивляться? Бранд и сам долгое время считал Тео покойником, и Рогоз, извещая о предательстве эвернийцев, наверняка сообщил и список погибших, в числе которых предположительно находился Теоган Тис. Но тогда с чего бы родителям Тео писать «погибшему» сыну письма? Миль Эдна совершенно не выглядела так, будто встретила сына, вернувшегося с того света — следовательно, она не получала извещения о пропаже Теогана без вести. Тогда откуда Марш об этом прознал? Нет, что-то здесь не сходится.

— Долгая история, — попытался уклониться от ответа Тимиан.

— А мы никуда и не спешим. Уже почти приехали, кстати, — Брандан лениво отклонился назад, несколько раз махнув куда-то в направлении движения повозки. Когда Тимиан посмотрел вдаль вслед за движениями его руки, на горизонте начали постепенно проступать знакомые очертания мельницы, стремительно приближающейся к ним. — Стой! — в какой-то момент приказал Бранд извозчику. Повозка плавно замедлила ход и остановилась. Брандан спрыгнул на землю и, пока Марш выбирался из кузова и не сосредотачивал на них внимание, сделал вид, будто даёт безликому деньги. Вместе с тем, Бранд дал тому нарочито громкое предупреждение, чтобы Тим точно услышал и был уверен в защищённости их пристанища. — Держи, как условились. И помни, ты ничего не видел. Поезжай.

Извозчик, молча коснувшись куска тела, служившего ему козырьком шапки, коротко поклонился в благодарность за «плату» и послушно тронулся дальше, оставив двух молодых людей одних посреди пыльной дороги. Очертания сна были довольно расплывчатыми и неказистыми, но всё же узнаваемыми. Брандан и не ждал от Тима запредельных высот в архитектуре сновидений, так что одно то, что Марш смог достаточно быстро и точно простроить из воспоминаний необходимую местность, уже приятно его удивило, пусть его намётанный, придирчивый взгляд и улавливал без труда все несовершенства окружающего мира. Главное, здесь было тихо и спокойно, а большего от Тимиана и не требовалось. Жестом позвав Марша за собой, Бранд пробрался сквозь заросли высокой травы к берегу тихой речушки и сел у самой воды.

— Вот мы и в безопасности. Садись и выкладывай по порядку.

— Что выкладывать? — Тимиан опустился рядом с ним на песок.

— Уж точно не пасьянс. Выкладывай, как дошёл ты до жизни такой — с чего вдруг жениться решил и как тебя в Эвернию занесло.

— Откуда ты вообще обо всём этом знаешь? Я никому не рассказывал.

— Птичка нащебетала. Не увиливай, — Бранд набрал в руки камешков и стал кидать их в воду. Тимиан бросил на него недоверчивый взгляд.

— С какой стати мне рассказывать тебе что-либо? Откуда мне знать, что ты — это ты? Ты вообще утверждаешь, что Теоган жив, хотя у меня есть совершенно другие сведения. Докажи, что ты — Брандан Майоран, тогда и поговорим.

Лицо Бранда приняло задумчивое выражение. Подозрительность Марша его, конечно, раздражала, но он не мог её не понять — вряд ли тот часто сталкивался со вторжениями в собственные сны. Справедливо, что он не может так скоро поверить, что сидящий перед ним Брандан Майоран — настоящий, а не выдумка и не чужая подделка. Так что, если он рассчитывал выведать у Тимиана информацию о его драгоценной Дельфине, лучше было по части таких мелочей играть по его правилам.

— В детстве ты носил дурацкие штаны с потрёпанными подтяжками, перешитые из старых брюк твоего деда — они были тебе не по размеру и даже подтяжки постоянно спадали с плеч, такой ты был тощий, — после непродолжительных раздумий выдал он.

— Это многие знают, — хмыкнул Тим. — Меня вся школа на смех поднимала за те брюки. Неубедительно. Вторая попытка?

Прежде, чем Брандан нащупал нужное воспоминание в своей голове, ему пришлось изрядно поскрипеть мозгами — закусив щёку, он сидел в тишине под выжидающим взглядом Тимиана с целую минуту, а может даже дольше. Во сне течение времени определить не так уж просто. Но по части этого случая Бранд мог с уверенностью сказать, что о нём не знал никто, кроме их славной четвёрки. Даже больше — вряд ли кто-то вообще помнил такие подробности кроме него и Марша. Это было личное.

— Когда мы только познакомились, я стащил у своего отца заморские карты с полуобнажёнными женщинами в пикантных позах и приволок к нам на мельницу. Все красивые, как на подбор — просто загляденье. Мне тогда хотелось как-то вас всех впечатлить, доказать, что я свой парень. Я в тот вечер ещё случайно погнул краешек одной из карт, и отец мне после этого знатную взбучку задал, я неделю сидеть не мог и руками едва шевелил, так он меня отделал… но я не о том. Ридли тогда запротестовал, что на деньги играть срамно и богопротивно, упёрся и ни в какую, да и денег у нас и впрямь на всех было кот наплакал, так что мы играли на желания, на слабо́. Сколько нам было? Лет по десять? Где-то так, раз мой папашка ещё не отчалил в своё последнее плавание… м-да. В основном эти желания были безобидные, вроде десятка отжиманий, да и я почти не проигрывал, но в один кон мне не повезло остаться один на один с тобой и продуть. Обидно было, не то слово! За мой проигрыш ты, как сейчас помню, с таким злорадным спокойствием загадал мне лизнуть жабу. Огромную, бородавчатую, прямиком из тины. Отвратительное желание, даже сейчас гадко. И как тебе такое только в голову взбрело? Я всё смотрел на тебя поначалу и понять не мог, какой ты человек — вроде тихий, бледный, как погань, невзрачный такой, сплошная серость, а после этого твоего желания мне сразу стало ясно, что ты за фрукт. Что тебе палец в рот не клади, откусишь по самый локоть. Я как-то отмазался в итоге, мол, поздно, жабу в осоке затемно не найду, с лампой их только распугаю, да и домой уже пора, и так засиделись… Ты поначалу докучал мне этой жабой, чуть ли не полгода мне её припоминал при каждой встрече, но потом всё как-то завертелось, стало не до детских пари, и в один прекрасный момент ты сам перестал спрашивать меня об этом, а я обрадовался и тихо замял невыполненное обещание. Так за мной до сих пор и числится этот жабий должок.

— А ведь правда, — глаза Тимиана округлились — он вспомнил тот случай и гулко хохотнул. — Я и забыл совсем. Но теперь точно не забуду.

— Не сомневаюсь. Я уже пожалел, что напомнил, — с досадой буркнул Брандан. Он был уверен — Марш теперь от него до могилы не отвяжется и даже сам для него жабу поймает, самую жирную и противную, но лучшего воспоминания, чтобы доказать, что он был самим собой, а не подставной уткой, в голове у него не нашлось, а даже найдись, поиски такого уникального воспоминания заняли бы непозволительно много времени. Спасибо, что хоть это вспомнил без особого труда.

— А как ты попал ко мне в сон? — Тимиан в недоумении закатывал рукава рубахи повыше. Факт, о котором он и сам успел позабыть за долгие годы, но действительно имевший место, окончательно убедил его в реальности Бранда Майорана. Только это запутывало его ещё больше, ведь он спал, а Бранд вместе с Ридли были на войне.

— Я волшебник, Тимиан, моя сила за пределами понимания смертных, — с напускной серьёзностью произнёс Брандан. Наконец-то разум Марша стал расположен к нормальному диалогу, а значит, можно расслабиться и общаться как обычно. В подтверждение этому Тим одарил его скептическим взглядом, мол, не время сейчас ёрничать, говори, как есть. Закатив глаза, Бранд сдался и недовольно вздохнул — Тимиан, как всегда, шуток совершенно не понимал. — Ну, способность у меня такая, по снам ходить. Я думал, так все умеют, а оказалось — нет. Я как бы мысленно могу общаться с кем-то, когда сплю. Собственно, я к тебе по делу. Меня, Ридли и Тео вместе с нашим отрядом недавно вернули в Малахит, и нас всех, мягко говоря, удивило твоё решение о настолько радикальной смене места жительства. Как и то, что ты с бухты-барахты позвал Дельфину замуж.

— Вы уже в Малахите? Все трое? — в глазах Тимиана зажегся живой огонёк. Выходит, и Шерцер не солгал, и сенатор Боландер сдержал своё обещание — все его друзья вернулись с войны, и даже Теогана, признанного пропавшим без вести, отыскали и отправили домой вместе со всеми, что и вовсе выглядело как настоящее чудо. Внутри Тима всё ликовало. — Значит, всё не зря. И Тео жив — я боялся, что даже вы с Ридли можете не дождаться помощи, а на его возвращение и надеяться не смел. Как я рад! Это даже сверх нашего договора… — он воодушевлённо заулыбался, явно что-то обдумывая. — Точно, сегодня же утром подам прошение, чтобы вам и вашим семьям выписали документы на выезд за пределы Альянса. Думаю, вас отправят в какие-нибудь южные страны, но там хорошо, туда война ещё не дотянулась. Как всё уляжется, вернётесь на родину, если захотите. А Фина… передай Тео мои извинения. Да и ей тоже… хотя нет, это паскудство, кому-то просить прощения за меня — лучше ничего не говорите ей обо мне, — огорчённо вздохнув, Тимиан отогнал от себя дурные мысли. — Все живы, и это главное.

Бранд озадачился. Строго говоря, его вся тирада Марша привела в немалое замешательство, но просьба передать Фине извинения насторожила особенно.

— Обожди. Ты вообще о чём? Что не зря, какие ещё разрешения на выезд? И разве Дельфина не с тобой в Эвернии, а, герой-любовник?

Во мгновение от радости и воодушевления, с которыми Тимиан встретил новость о возвращении друзей в Малахит, не осталось и следа. В его глазах от вопроса Брандана с каждой секундой всё сильнее разрастался холодный ужас, который вряд ли возможно выразить словами. С чего Бранду утверждать, будто Фина должна быть с ним, когда он расстался с ней в Малахите…? Да и ответа на вопрос, откуда Майоран узнал, что он находится в Эвернии, так и не прозвучало. Одна за другой всё более жуткие догадки всплывали в голове Марша — выстраивались звеньями в чёткую последовательность событий. Ведь нетрудно было понять, что на самом деле следовало из этой заинтересованности Брандана. Вероятность такого исхода была, но Тимиан уповал, что Фина не решится искать его. А теперь его словно столкнули с обрыва прямиком на острые скалы. Он до последнего пытался отыскать в лице Бранда намёк на шутку — тот частенько перегибал палку с розыгрышами, и наверняка не упустил бы шанса подтрунить, узнав о его разорванной помолвке с Дельфиной от последней. Вот, вот сейчас, Брандан должен расслабленно засмеяться и сказать: «Прости, подколол», — но этого никак не происходило — лицо Бранда не дрогнуло. Секунда за секундой хмурый Брандан Майоран насквозь буравил Тимиана взглядом, и тот, в конце концов, не выдержал этого пытливого взора, этого немого повторения рокового вопроса, оставшегося без ответа — он схватился за голову и отвёл глаза куда-то в сторону тихой реки.

— Морн побери. Морн побери, нет. Ты шутишь.

— Нет, не шучу, — медленно продолжил Бранд в недоумении. — Тисам от Дельфины пришло письмо о твоём переводе на какую-то эвернийскую фабрику и о том, что ты якобы выпросил разрешение на въезд для Фины как для своей уже практически жены. С её слов, она получила документы и уехала к тебе. После этого от неё вестей не было — уже больше месяца прошло, кажется. Все уверены, что Дельфина с тобой. Но, выходит, это не так? В её сон я, кстати, почему-то попасть не смог, — задумчиво добавил он чуть тише.

— Она… она плохо спит, может, в этом дело? Прошу, скажи, что дело может быть в этом… и с ней всё в порядке… — но даже когда Брандан кивнул, волнение в голосе Тимиана продолжило нарастать. — Я же не говорил ей, где я! Ни намёка не дал, специально, чтобы она меня не искала… морн побери… — он закрыл лицо руками и сделал несколько глубоких шумных вдохов в попытке отогнать самые тёмные и пугающие мысли прочь, но как бы он ни пытался подавить панику, мир вокруг всё равно исказился — потерял чёткость, как за запотевшим стеклом.

— Марш, эй, — от напряжения у Тима даже во сне заложило уши и голос Брандана раздавался как будто из-под толщи воды. — Успокойся. Что происходит? Во что ты вляпался?

— Тебя убьют, если я расскажу, — с усилием выдавил тот.

— Никто не узнает, что я был здесь. Если ты сам не расскажешь, разумеется, — помедлив, Бранд опустил руку Тиму на плечо. — Я хочу помочь тебе. Ты должен рассказать.

Тимиан повернул голову и от одного его взгляда, от взгляда этих глаз цвета остывшего пепла, голову Брандана повело. Тело прошиб холодный пот. Его почти затошнило. Его, чётко отделявшего собственное воплощение от влияния чужого спящего разума! Но, как бы то ни было, только когда Марш отвернулся, сердцебиение утихло, и к Бранду возвратились прежние собранность и ясность мысли. Если бы Тим хотел целенаправленно «ударить» его такими эмоциями — он бы ещё мог это объяснить, но вряд ли у Тимиана достало бы опыта для такого фокуса. Да и они не враги. Определённо, это случайность, но, чтобы так сильно… и ведь Марш просто заглянул ему в глаза.

А потом заговорил.

Чётко и сухо, как будто составлял рапорт, в деталях Тимиан описал все события, произошедшие с того самого дня, как вступил в ряды противников эвернийского режима, и вплоть до последней записки Шерцера, полученной им утром. Так холодно и отстранённо, будто говорил не о себе, а о каком-то незнакомце, историю которого напечатали вместе с некрологом в новостной сводке утренней газеты. Всего несколько раз его голос дрогнул, но даже тогда он быстро возвращал себе самообладание, как будто наступал себе самому на горло, и продолжал говорить, как ни в чём не бывало. С каждым словом Тимиана Бранда будто сильнее затягивало в тёмный омут, не оставляя ни сил, ни смысла сопротивляться. Непонимание смешивалось с ужасом, ужас с отчаянием и безысходностью, безысходность — с досадой и, наконец, с покорным смирением. Неудивительно, что его как будто ушатом ледяной воды окатило ещё до того, как Марш приступил к своему рассказу. Тим, конечно, сам впутался в эту авантюру, дров наломал, с плохой компанией связался — кто вообще в здравом уме станет поддерживать революционеров? А они с Тео и Ридли ещё беспокоились, предупредить спешили, что в Эвернии опасно, тогда как Марш был осведомлён гораздо лучше, чем они сами, и, можно сказать, крепко держал в руках котелок, в котором заварили эту кашу. Но винить его в обстоятельствах, сложившихся из-за всего одного невинного, дурацкого вопроса, Брандан всё же не мог. Такое предугадать невозможно. Тимиан, хоть он и сам дурак, не сделал при том ничего предосудительного — просто побеспокоился о своих друзьях, а в итоге превратился в заложника системы. Врагу не пожелаешь такой злой судьбы.

Но только дослушав историю Тима почти до конца, будучи и без того подавленным его мрачным рассказом, Бранд внезапно понял: Тимиан не просто спас его шкуру ценой своей свободы. Нет, всё было гораздо хуже! Даже волосы на затылке зашевелились от ужаса и негодования. Ему потребовалось усилие, чтобы поглубже затолкнуть себе в глотку слова, которые готовы были вырваться наружу от этого накатившего осознания. Тим Марш спас его и Ридли, даже считая, что Теоган Тис мёртв! Он-то всегда предпочитал думать, что Марш лично его ни во что не ставит и терпит только из-за дружбы с Тисом. За Ридли он говорить не мог, но за себя — уж точно. И всякий раз, когда это утверждение Тимиан ставил под сомнение своими поступками, Брандана это раздражало до глубины души. Ему казалось, что Тимиан просто строит из себя честного и порядочного так, напоказ, заставляя других ощущать нелепые стыд и неловкость за своё якобы «недостойное» поведение. И его в частности Тим заставлял чувствовать себя каким-то неправильным, грязным — не таким, как следовало бы. Разве это не привело бы кого угодно в бешенство? Ведь святых не бывает, у всех по камню и на душе, и за пазухой. А теперь Тим Марш взял, да и пожертвовал своей свободой ради него! Это задевало гордость и самолюбие Брандана, и он даже не мог толком сказать, из-за чего больше: из-за того, что возненавидел теперь этого угрюмого мученика Марша ещё сильнее за его показную жертву во спасение других, или из-за того, что опять стыдливо столкнулся с тем Тимианом Маршем, на существование которого всю жизнь старался закрывать глаза. С искренним и верным другом, который был надоедливым занудой просто потому, что пёкся о благополучии своих близких, в число которых по какой-то нелепой случайности входил и сам Бранд. С благородным человеком, который сделал для него то, на что, по мнению Брандана, Тим не пошёл бы ради него никогда. «Тимиан Артемис Марш, морнов ты сын, — кричал он про себя. — Опять ты… опять… как же я тебя ненавижу, сраный ты праведник! Вечно ты всё портишь своей непрошенной благодетельностью». Ведь теперь Бранд не мог просто общаться с Тимом Маршем, и не мог даже выручить его из беды просто так, потому что хочется — он теперь был обязан жизнью этому человеку. Ничего с этого момента не могло быть между ними просто так! Бранду хотелось закричать во все лёгкие и исчезнуть и из сна, и вообще отовсюду. Ни Марша не видеть, ни себя самого. Что вообще могло быть хуже, чем это? Злоба и негодование стремительно закипали в нём, тщетно пытаясь перебить привкус жгучего неуютного стыда, растекавшегося, казалось, по всему его телу. Ох, как ему хотелось сейчас в привычной манере выплеснуть эту гремучую смесь желчными фразами и ядовитыми шутками… Внутри всё клокотало от возмущения, но Брандан предпочёл взять себя в руки. Как там Ридли советовал? Досчитать до пяти. Раз, два…

— Какой же ты идиот, — взвыл он наконец, выбросив из головы гораздо более хлёсткие выражения. — И как прикажешь нам теперь вытаскивать-то тебя из всего этого?

— Не уверен, что это возможно. Да и не нужно. Я могу попросить разыскать Дельфину и перевезти вас всех в безопасное место. Это часть нашего договора с Боландером — вы и ваши семьи должны остаться целы и невредимы. Я готов настоять…

На этом последние остатки терпения Бранда иссякли. Повторно досчитать до пяти он снова не успел.

— Как у тебя всё просто. Просто плюнуть и растереть! Может, сам тогда скажешь Теогану, что из-за тебя его сестра пропала и ему придётся бросить свою канитель с осколками ради её поисков? А, и заодно бросить тебя, нашего друга, подыхать. Потому что ты решил поиграть в благородство и пожертвовать собой ради всех нас! А нам теперь, к твоему сведению, с этим жить!

— Прекрати истерику, — раздражённо бросил Тимиан. — Каждый раз от тебя шума, как от целого курятника, а толка ни на грамм. Боландеру не на руку меня приканчивать — во всяком случае, пока. Может, пронесёт ещё, — Брандан не отрывал от него напряжённого взгляда, но всё же молчал — даже если они оба мало верили в такой исход, признавать это вслух никто из них не решался. Тим раздумывал. — Вот что. Поступим так. Тео про Фину пока ни слова. Из-за меня она сбежала из дома, и я всё исправлю, чего бы мне это ни стоило. Для всех — Дельфина со мной, жива и здорова, но в мои дела она не посвящена. Ей выпишут такое же разрешение на выезд, как и остальным, только отправится она из Эвернии и встретится с семьёй уже на юге. Всё ясно? Я напишу Тисам письмо от её имени — наберу в канцелярии на печатной машинке, чтобы почерк не выдал. Знать об этом будем только мы с тобой. А вот про Тео и осколки я ничего не понял. Осколки чего?

— Осколки йонсанского бога не хочешь? — заметив, как выражение лица Тимиана моментально сменилось на неодобрительное, Бранд издал нервный смешок. — Думаешь, я тут шутки шучу? О, поверь, я бы очень хотел, но нет! Мы все думали, что Тео дурью мается, в облаках витает, а он такое в этих горах откопал…

Пока Майоран, размашисто жестикулируя, бурно пересказывал события последнего полугодия, на губах Тимиана медленно проступала мягкая улыбка. Несмотря на тревожные настроения рассказа Брандана, душа Тима как будто заново наполнялась тёплым золотым сиянием. Затерянный в подпространстве город, таинственные йонсанцы, возомнившие себя выше бытия, разгневанный на них бог, старик-инженер в инвалидной коляске, слепая девушка-псионик в заточении, осколки, способные превратить в Пустоши весь континент и едва ли не разрушить весь мир… и чтобы в такой истории не прозвучало имя Тео Тиса? Морна с два, и сомнениям здесь не было места. Всё, что описывал Брандан, звучало как Теоган, как все его ноты — будто родилось из самого его сердца, воплотилось в явь из его фантазий и сновидений. Как в старые-добрые, когда им было по двенадцать лет, и волшебством был пронизан весь их мир — даже воздух, которым они дышали. Смешно сказать, но именно в связке с именем Тео эта несуразная история начинала выглядеть правдоподобно — ведь кто, как не Теоган Тис, мог ввязаться во что-то настолько из ряда вон выходящее. С досадой Тимиан отмечал про себя, что на этот раз не сможет принять участие в увлекательном приключении неразлучной ранее четвёрки, но потом…

— Думаю, я могу помочь вам кое с чем. Запросить бумаги на ваше свободное перемещение и даже выбить для вас нечто вроде приказа о выполнении, скажем, секретного поручения. Ввернуть туда что-нибудь про транспортировку ценной йонсанской пленницы, и та девушка из-под купола тоже будет под защитой. Тогда к вам точно никто не привяжется.

— Ты и такое можешь? — брови Брандана удивлённо изогнулись.

— Я ещё не пробовал, — пожал плечами Тим и мрачно усмехнулся. — Но терять мне уже нечего.

— Давай без этого… драматизма. Иначе я всё же не сдержусь и вмажу тебе.

— Во сне? Да хоть трижды! — бросил Марш с вызовом. Мол, ну, давай — или слабо́? Брандана это зацепило, и он несколько раз стукнул кулаком в свою раскрытую ладонь, как бы предупреждая, что настроен серьёзно. Правда, выражение лица его выдавало с потрохами — друзья всегда могли отличить, когда Майоран готов драться по-настоящему, а когда, как сейчас, просто задирается, но Бранд об этом, скорее всего, даже не подозревал.

— Не недооценивай сны. Голова утром после такой взбучки у тебя будет болеть знатно и взаправду, это я обещаю, — самодовольно протянул он. Тимиан только отмахнулся, и Бранд, моментально потеряв к их противостоянию всякий интерес, откинулся на спину, забросил руки за голову и вгляделся в небо, до смешного плоское и недостоверно голубое. Проплывающие над ним облака были похожи на куски обрубленной белой ткани — от их неестественно белого цвета и жёстких углов вместо пышных округлостей Бранд подавился смешком. Эх, Марш, а ещё инженер. Тимиан вопросительно повернул к нему голову, и Брандан, глазами проводив вдаль ещё одно прямоугольное облако, ехидно заулыбался и закинул одну ногу на другую. — Хорошо тут. Почти как дома. Я бы попросил тебя представить Ридли и Тео, но боюсь живот надорвать, — он на секунду замолк. — А если серьёзно — мы тебя вытащим. Не знаю, как, но мы тебя не бросим. Даже не проси.

И Марш благодарно ему улыбнулся.

— Что ж… спасибо. Тогда я ещё поборюсь.

Такое, конечно, и раньше случалось, но совсем нечасто, и всякий раз эта детская искренность Тимиана обескураживала Бранда — он совершенно не знал, что с ней делать и как себя правильно в таких ситуациях вести. Обычно, когда кто-то пытался забраться к нему в душу, он всеми силами старался прекратить общение как можно скорее. Даже со своей семьёй Брандан вынужден был прятать себя настоящего — им и без его чувств и мыслей хватало забот и тягот, а Марш, у которого семьи почти не было, иногда варварски вламывался в его личное пространство со своей братской открытостью, вызывая только стремление поскорее его оттуда, из своего личного пространства, выгнать взашей. Со временем это происходило всё реже и реже — своим поведением Бранд быстро отучил Тима от попыток сделать его своим названным братом, или кем он там хотел его видеть. По крайней мере, ему казалось, что отучил. Но сейчас, пусть ему стало так же некомфортно, как и всегда, Брандан сдержал в себе порыв неуместно пошутить или выпалить что-нибудь резкое. Напряжённо сжавшись, он ляпнул что-то вроде «Да ладно, спасибо скажешь, когда в Малахит вернёшься», — и постарался как можно быстрее сменить тему, но это не помогло. Ещё какое-то время они с Маршем вели разговоры о всякой ерунде — вопросы из Тимиана так и сыпались, Бранд едва успевал отвечать. Невооружённым взглядом было заметно, как Тим истосковался по дому и жадно впитывал любую новость о родном крае. А на душе Брандана всё это время словно продолжали скрести кошки. За неунывающей маской это было незаметно, но что-то всё сильнее и сильнее неуютно ворочалось у него в груди. Почему Марш выбрал его своим другом? Почему после всех их ссор и препирательств не отвернулся? Даже жизнь ему спас. Тимиан не был приветлив со всеми, не открывался кому ни попадя. Не стрелял в каждого напропалую, а целился всего раз и наверняка, из-за чего его близких знакомых можно было пересчитать по пальцам двух рук. И он выбрал именно его, Брандана Майорана, своим другом. Как выбрал Ридли и Тео. Каким образом Тим вообще выбирает, кому доверять, а кому нет? Интуиция? Холодный расчёт? Просто уму непостижимо. Вот взять, например, Дельфину. В отличие от самого Бранда, Тим Марш ни разу на его памяти не пытался строить отношения, а Фину Тис решил сразу сделать своей женой. Такой решимости Брандан мог только позавидовать, и в его голове она совершенно не укладывалась. Сегодня днём по дороге из университета Бранд повстречал Мелли — они начали встречаться незадолго до войны. Она общалась с ним с отстранённой вежливостью, пресекая любые его попытки напомнить, что между ними были чувства — что они какое-то время даже писали друг другу письма после отбытия Брандана в часть и она обещала ждать его возвращения. Устав бороться с невидимой стеной, Бранд принял её правила. Они стояли под пронзительно ясным февральским небом просто как старые знакомые и перебрасывались непринуждёнными фразами сплошь о нестоящей ерунде — о погоде, об обстановке в городе, добавили пару слов о войне и ещё о чём-то, что уже выветрилось из памяти Бранда, а потом отпустили друг друга. Здесь даже не требовалось слов — Брандан и без них всё безупречно понял. Сколько раз он зарекался строить серьёзные отношения, стремился быть с женщинами ради одного лишь краткого, обоюдного удовольствия, и всё равно умудрился снова обжечься. Если рассудить здраво, то в море ещё полно рыбы, а им с Мелли просто оказалось не по пути. Так случается, но Бранда всё равно огорчило, как легко его снова вышвырнули за борт. Она ему всё-таки нравилась. Но, благо, между ним и Мелиссой не успело сформироваться той чуткой привязанности, чтобы боль от расставания оказалась невыносимой. Нет, открывать свою душу, по мнению Брандана, было делом гиблым и обречённым на провал. Какой дурак станет показывать свою слабость и добровольно подставлять уязвимые места под удар? Вот так доверишься кому-то особенно близко, получишь нож в спину — и не оправишься… а Марш, казалось, не допускал даже мысли, что его могут предать и отвергнуть — с такой лёгкостью он готов был всё бросить к ногам Дельфины и своих друзей. Что за сокровенное знание дарило Тиму Маршу непоколебимую уверенность в других людях? В чём его секрет? Устав мучиться от любопытства, Брандан в конце концов не выдержал. Спросить про себя он по понятным причинам не мог, а вот про Фину…

— Слушай… меня, честно говоря, с самого начала этот вопрос грыз, так что, раз мы тут всё равно болтаем о житейском, я всё же спрошу. Почему Дельфина? То есть, не пойми меня неправильно, она хорошая девушка, но… я что-то не припомню, чтобы ты встречался хоть с кем-то до неё. В мире полно замечательных женщин, а ты позвал замуж первую попавшуюся. Тебе не кажется, что это… глупо? Опрометчиво, что ли. Не будешь жалеть потом? — Бранд потянулся, расслабляя затёкшие мышцы, и вновь распрямился на тёплой земле.

Тимиан последовал примеру Брандана и вытянул на песке усталые ноги, достав ими до самой воды. Этот вопрос показался ему неожиданным, но после непродолжительных размышлений он всё же ответил:

— Глупо — искать другого счастья, когда уже нашёл своё. Когда можешь выстроить его сам, прямо здесь, вместе с человеком, которому не страшно себя доверить. И что, что я не встречался с другими? Мне достаточно было посмотреть на тебя и этих твоих замечательных женщин, чтобы вникнуть во всё, — когда Брандан, обиженно поджав губы на его колкий выпад, тихо пробормотал в ответ пару крепких ругательств, Тимиан добродушно рассмеялся. — Да шучу я. Шучу. Но, поверь, у меня было достаточно времени, чтобы разобраться в себе и понять, что это не мимолётное влечение. Фина приняла меня, выбрала — такого, как есть, и дала мне время осознать свои чувства. А я… я просто знаю, что она — мой человек. Настоящий друг и много больше. Я могу говорить с ней о чём угодно, не боясь оступиться и оказаться отвергнутым. Могу шутить, могу быть серьёзным — могу поделиться с ней любыми мыслями и впечатлениями и быть услышанным. Могу даже молчать — и всё равно оставаться понятым. Наверное, я… я с ней более открыт и честен, чем даже с самим собой. И мне хочется платить ей тем же — быть тем, кому она всегда и во всём может довериться. Конечно, это только одна из сторон, так что… Она — просто мой человек. Этого достаточно, — помолчав, Тимиан добавил: — И я ни секунды не сомневался в своём желании позвать её замуж. Боялся только, что разочарую её, что не подхожу — потому останавливал себя поначалу. Но потом устал. Ведь мне ничто не мешало стать достойным её человеком, сделать её счастливой — это большая ответственность, но я понял, что готов нести её. Что она меня не пугает. Я и так каждый день работал, чтобы стать лучше, а ради Фины я готов всю жизнь трудиться в разы сильнее, не покладая рук. Так что я предложил ей выйти за меня. А в итоге… всё равно всё испортил. Такая ирония. Надеюсь, она найдёт кого-то получше.

На лице Брандана к концу его объяснения отражалась глубокая задумчивость. Просто «его человек». Даже сам Марш весьма пространно описывал работу своего внутреннего компаса в отношении окружающих людей — где уж тут понять со стороны? Но в чём не было никаких сомнений, так это в том, что ему крупно, несказанно при этом везло.

— Эта девушка сбежала из дома, чтобы найти тебя, — вернувшись в сидячее положение, Бранд выкопал из песка небольшой плоский камешек и несколько раз подкинул его в воздух, — даже когда ты жёстко отверг её без объяснения причин. Как свинья, не в лицо, а записку коротенькую подсунул и смылся. Сам как думаешь, станет она искать «кого-то получше»?

Тимиан не ответил и только стыдливо понурил голову. Да и не требовалось здесь ответа. Майоран был прав — он и сам поступил бы как Фина, поменяйся они местами.

— Знаешь, я бы сказал, что ты кусок дурака, — прицелившись, Бранд с силой метнул камешек вдоль водной глади. Один, два… девять быстрых скачков, прежде чем пойти на дно — девять кругов, расходящихся один за другим по воде, — но ты вполне себе целый. Целый счастливый дурак. Как хочешь, но выпутывайся из этой передряги и возвращайся домой. Потому что пока на моей памяти своё «семейное счастье» только мой отец спустил в трубу талантливее тебя, а это точно не тот рекорд, которым стоит гордиться.

— Оскорбительно, но справедливо, — на удивление легко согласился Тим, глазами выискивая в песке другой плоский камешек. — Кстати, как твоя мама?

Этот вопрос застал Брандана врасплох. Он весь сгорбился и застыл, как будто его огрели по спине чем-то тяжёлым — в ушах зазвенело, а к горлу опять болезненно подступил противный ком. Он с презрением относился к неуместным расспросам и лицемерной жалости и мог бы легко солгать Тимиану, чтобы только не участвовать в пустых рассуждениях о горе и утрате, но этот вопрос стал последней каплей в его чаше невозмутимости. В конце концов, однажды Марш всё равно узнает, а раз уж спросил… Бранд понизил голос и отрешённо уставился на шумящую от ветра осоку.

— Она умерла. В декабре были похороны. Я не успел к ней.

В воздухе повисла тяжёлая тишина.

— Прости, я не знал. Мои соболезнования, — Тим на секунду замолк. — Хочешь поговорить об этом?

— Нет, я в порядке, не бери в голову. Рано или поздно это должно было случиться, она и так долго держалась.

Вот, началось. Неловкое молчание, пасмурное выражение лица, скорбь в глазах. Мерзость. Не зная, куда деться из этой гнетущей обстановки, Бранд опустил взгляд на свои ботинки. Несколько секунд он сидел неподвижно в абсолютной тишине, а затем принялся медленно подниматься с земли, что стоило ему немалых усилий — он почти физически ощущал, как его ноги и руки налились гадкой свинцовой тяжестью.

— А знаешь, мне уже пора… утро, наверное, совсем скоро. Я к тебе загляну ещё, так что постарайся больше не попадать в такие переделки, как сегодня. И желательно не только во сне.

— Идёт, — Тим поднялся с земли вслед за Бранданом и подал тому руку. — Береги себя, Майоран. Я был рад повидаться.

— И ты себя, Марш, — стараясь не встречаться с Тимианом взглядом, Бранд наскоро пожал тому руку и вынул из кармана золочёный компас. — Бывай.

Щелчок — и перед Бранданом снова возник знакомый морской пейзаж.

Светало. Когда маяк погас, вся площадка погрузилась в предрассветную дымку. Прежде, чем сделать первый шаг по лестнице, Брандан закрыл глаза и шумно выдохнул. Вытер взмокшие руки о штанины. Ему страшно хотелось закурить.

Но пока он пытался набить трубку, его пальцы по-прежнему предательски дрожали, просыпая драгоценный табак на стол. Бранд ругался, нервным движением смахивал табак на пол и продолжал. Сердце колотилось как бешеное, и чем больше Брандан заострял на этом внимание, тем тяжелее становился стук в грудной клетке. Сколько же всего навалилось сразу! А в довесок, когда он проснётся, придётся лгать Тео — но по сравнению с остальным это казалось такой несущественной мелочью… вся его жизнь стремительно расползалась по швам, и морн знает с какого конца её следует начать штопать, чтобы все остальные края в труху не успели рассыпаться. И о помощи не попросишь — стыдно, да и кого просить? У всех свои заботы, вот ещё, на шею кому-то садиться. Наконец, Бранд выбрался обратно на площадку, сел у самого края, свесив ноги, и раскурил трубку.

Морн бы побрал этого Марша за его длинный язык.

Давление накопившихся переживаний стало почти осязаемым, как клубы дыма вокруг него. Каждый раз, выпустив изо рта густое серое облако, Бранд на секунду стискивал зубы, чтобы унять противную дрожь, пробиравшую всё его тело на выдохе. В висках и глазных яблоках ощущалось такое напряжение, что Брандан почти не моргал — ему казалось, закрой он глаза ещё хоть раз, и они могут лопнуть. Наконец, он сдался.

— Ну что за дерьмо, — прошептал Бранд и опустил лицо в раскрытую ладонь. Хорошо, что во сне никто не увидит.

Он сидел так, тихо вздрагивая, пока не уловил в воздухе едва различимый шелест бумажных крыльев. Отложив трубку, влажными пальцами Бранд подобрал журавлика с каменного пола. Глаза застилала мутная пелена, но даже сквозь неё он разобрал:

«Ты не писал сегодня. Всё хорошо?»

Ещё несколько минут он обессиленно всматривался в эту короткую надпись, поглаживая её большим пальцем. Ему стало невыносимо совестно, когда несколько капель упали прямиком на белоснежное крыло, размывая тонкие чернильные буковки, и он спешно вытер глаза и нос рукавом рубахи. Молчание затянулось — нужно было ответить хоть что-нибудь, хотя бы: «Да, прости, просто устал — забыл написать». Но, когда готовый планер уже лежал на столе, перо нерешительно застыло в руке Брандана прямо над помятым крылом, которое он в спешке согнул не в том месте. А потом слова полились сами.

«Моя мама умерла. Мне жутко паршиво. Я хотел побыть в тишине».

Помедлив, он приписал в конце:

«Можно я посижу с тобой?»

И отправил планер за горизонт, навстречу приветливым волнам и восходящему солнцу.

На крыле следующего бумажного журавлика было выведено всего одно слово:

«Жду».

– XXI –

— Поверить не могу, что Тим в это ввязался, — Теоган всё ещё ошарашенно глядел в кружку и, кажется, не сделал из неё ни глотка. Последние пять минут он и Риорделл только и делали, что изредка нарушали тишину подобными фразами.

— Столько людей может всё потерять… работу, дома, даже жизни… — во взгляде Ридли бушевала смесь ужаса и недоумения. Брандан разом допил остатки едва тёплого кофе и со стуком опустил кружку на стол. Всё тело казалось ему неестественно тяжёлым и неповоротливым, а голова в довесок ещё и гудела, как от похмелья. Он будто совсем не спал сегодня и чувствовал себя таким вымотанным, что даже обычное для Ридли простодушие вызывало у него тошноту.

— Говорит тот, кто недавно стрелял в этих самых людей. Не будь лицемером. Да кому вообще когда до людей дело было? Ты как будто на войне не бывал, честное слово.

— Это другое! — от возмущения Риорделл выпрямился, расправив плечи. — На войне одно дело, там это неизбежно, а тут мирные люди!

— И? Не велика разница. Ты не мирный человек, скажешь? А хиджи любой, которого ты на тот свет отправил? Не хочу выгораживать Марша, но не случись войны — все мы были бы теми же гражданскими. С семьями, работами, домами…

— Перестаньте, — голос Тео поставил жёсткую точку в разгоравшемся споре. — Всё это не имеет значения. Что нам делать-то теперь?

— Ждать, — Брандан опустил голову на свои ладони. — Неделю, может две, три, если потребуется. Раз Марш обещал подсобить с бумагами на выезд, лично я предпочту посидеть смирно и выслать своих за пределы Альянса. Сдам пока экзамены, чего и вам советую, и развеюсь хоть немного после этого морозного подмира. Я вечность, кажется, трубку не курил.

— А что Фина? Ты уверен, что с ней всё в порядке?

«Чтоб у Марша задница прохудилась», — подумал Брандан и кивнул.

— Абсолютно. В большей безопасности, чем с Тимом, она сейчас и быть бы не могла. И он обещал отослать её туда же, куда отправятся ваши родители, как только это станет известно.

— Тогда, боюсь, у меня не так много времени, — Теоган взял печенье и обмакнул его в кофе. — Да, с документами будет легче, но как бы осколки не попали в чужие руки. Как тот, который вы отобрали у цертонцев. Может, они приняли его за безделушку, а может…

— Я попрошу Вилью ещё раз попытаться поточнее отследить хоть что-нибудь — если осколки окажутся неподалёку, отправимся за ними. Так что пока, будь добр, выдохни — вряд ли потом тебе представится такая возможность. Как говорится, лови момент, — как будто на его шее висели тяжёлые гири, Бранд с трудом встал из-за стола и согбенно побрёл в сторону лестницы. — Пойду покемарю. После целой ночи прыжков чувствую себя мясным пудингом.

Но покоя никто из них так и не смог найти.

Долгожданное возвращение в город, которым грезил каждый, кто попадал на фронт, для Тео превратилось в странную муку. Город душил его, томил своей размеренностью — он не вылезал из библиотек, пытаясь найти хоть крупицы информации о псионных полях, раз за разом пересматривал заметки и продумывал маршрут предстоящего путешествия. Брандан же, хотя и действительно, как собирался, окончил обучение, всё больше пропадал на увеселительных сборищах, будто пытаясь отыскать потерянные краски и жить, жить впрок этими губительными всплесками цвета. Риорделл, напротив, находил убежище в покойных рощах и молельных местах и практически не появлялся на пороге дома Тисов. Даже когда ребята собирались втроём, они всё чаще отстранялись друг от друга, не в силах выбраться из топкого болота молчания. Всё для них стало не тем, всё вдруг стало не так. И это обрыдлое, тягучее спокойствие ни одному из них не казалось живым.

Ещё несколько раз они обсуждали, как им поступить с Тимом — ведь ни у одного из них не было ничего, что можно было бы противопоставить гигантской политической машине Лильена Боландера. В пылу споров они пришли к выводу, что единственный способ помочь Тимиану также упирался в йонсанцев. Если им удастся воскресить Эгна и тем самым убедить Йонсан открыть границы, это вынудит Цертонию бросить силы к собственным границам — им станет не до внутренних разборок Альянса. А без Цертонии план Боландера по развалу Альянса осуществить станет попросту невозможно. Призрачный шанс, единственный шанс… но он стоил того, чтобы за него ухватиться.

Однажды Тео встретил на улице своего однокурсника, Кормака Шипа — тот потерял на войне одну ногу. Дойдя до ближайшего паба, они разговорились, и долго общались так, словно между ними никогда и не было той лёгкой неприязни, сопровождавшей мальчишеское соперничество, а была лишь закадычная дружба.

— Я уезжаю завтра к родным в Солесбург, так что вот, что сказать хочу, — Кормак разом допил свою пинту. — Ты прости меня за всё. Я был дурак. Я много о чём думал в окопах, но, помню, лежу под обстрелом, а в голове крутится: вот зачем я тогда подставил тебя в лектории? Зачем офицеру про тебя и твои причуды сказал? Сам ведь, своими руками в этот подмир тебя отправил. И иногда мне кажется, что эта мысль, что мне надо выжить и попросить прощения, а не сдохнуть как свинья, меня сберегла. За это тебе спасибо, — он поднялся и поправил костыль. — А, и ещё. Вы с Маршем дру́жите, так что как встретитесь — передай, что зря я с ним так, и что желаю ему удачи. И тебе тоже. Счастли́во!

Спустя немногим более двух месяцев со дня встречи Бранда и Тима во сне Тео достал из почтового ящика пустой конверт с адресом некой автомастерской в графе отправителя. Рослый крепкий мужчина, которому Теоган вернул конверт, увёл его, Бранда и Ридли в подсобное помещение и выдал им обещанные документы на выезд, комплекты заграничных паспортов, вероятно, поддельных, и ключи от небольшого грузовика. Дело оставалось за малым — убедить родных покинуть Альраун и собраться в дорогу самим. Только вот было это совсем не просто.

Айдан и Бранд поначалу сильно повздорили — решение брата снова оставить их неведомо почему никак не укладывалось у Айдана в голове. Измученный ответственностью, свалившейся на него после смерти матери и бегства Тиши, он решительно отказывался покидать страну и снова оказываться без опоры, в незнакомой стране, не зная языка, без работы и толком почти без денег. Но в конце концов Бранд убедил брата уехать — хотя бы ради Лены и Кевина, над которыми теперь уже семнадцатилетний Айдан наконец смог сам оформить опеку. Несмотря на обиду и горечь во взгляде Айдана в тот пасмурный день, когда Бранд прощался с ними на Малахитском вокзале, он всё равно пожелал тому удачи и непременно вернуться живым. А когда Брандан обнял его напоследок — не стерпел и расплакался, и стоял так долго-долго, прижимаясь к родной груди до самого свистка к отбытию поезда.

С родными Тео дело оказалось гораздо сложнее. Он отлично знал своих мать и отца — они опирались друг на друга, как веточки, а потому говорить стоило только с одним из них. Застать отца дома одного было практически невозможно, а потому Тео, набравшись смелости, подступил с разговором именно к матери.

— Откуда у тебя это всё? — Эдна смотрела на сына с тревогой. Ей совсем, совсем не по душе были и эти бумаги, и паспорта… и то, что Тео опять собирался покинуть их, наотрез отказываясь сообщать, куда и зачем направляется. А Теогану, тем временем, ничего не оставалось, кроме как врать. Ведь не станешь же говорить, что твой лучший друг обменял эти документы на своё участие в политическом заговоре. Тщательно продуманная ложь была куда безопаснее… ведь чем искуснее ложь, тем неотличимее она от правды. Иногда потому, что соприкасается с ней почти полностью.

— Предприятие Тима договорилось о вывозе родственников своих работников, оставшихся на оккупированных территориях, — не сводя глаз с матери, Тео сел за кухонный стол. — А он теперь Финин муж… он и её планирует отослать из Эвернии на случай, если положение в Альянсе станет хуже. Будет здорово, если вы с папой встретите её там.

Миль Эдне всё же что-то подспудно казалось нестройным в его объяснении, но что именно — ей никак не удавалось понять. Она всё смотрела на вручённые ей бумаги, будто пытаясь углядеть между строк, где во всём этом подвох, но в конце концов, отложила их на столешницу.

— Не могу… не могу я всё бросить так. И отец твой не сможет. В госпитале без нас будет очень туго… ты бы видел, как много там мальчиков, таких, как ты, и всех нужно выходить, снова поставить на ноги, чтобы могли дальше жить… что мне этот покой, если каждую ночь я буду лежать без сна, вспоминая их? Как они мучаются на больничных койках, и как наши девочки сбиваются с ног, чтобы им стало полегче… не могу я уехать, Тео. Да, Тим… сделал практически невозможное, и за то, что он ради нас так старался, выхлопотав этот шанс, я буду всегда ему благодарна, но воспользоваться им не могу.

— Мама…

— Нет, слушай. Наш дом, — обводя рукой комнату, продолжала она, — этот дом, как и этот город, стоит нетронутым благодаря тем мальчикам. И я хочу, чтобы так и осталось. Чтобы и у тебя, и у Фины всегда было место, куда можно вернуться. Ваше место, — она положила свою руку поверх руки сына. — Ты только вернись, пожалуйста. Уж не знаю, куда и зачем тебя опять понесло, да ты же не станешь слушать, попроси я остаться, никогда не слушал, всё знаешь лучше всех… но, если не пойти ты не можешь — иди, сохрани тебя Дэйрин. А мы тебя здесь дождёмся.

Казалось, что Риорделлу будет проще остальных — его родители и без того уехали из города. Собирай вещи обратно в котомку да иди на все четыре стороны. Но на деле, пока Брандан и Теоган вовсю готовились к отъезду, Ридли был будто не с ними. Он то и дело сидел, крутя в руках чётки и поглядывая на внутренний карман пиджака, в котором спрятал полученные от Тима бумаги. Они будто жгли ему грудь и весом были как свинцовые гири — как и мысли в его голове. И потому, когда до отправления оставалось менее суток — Риорделл наконец решился:

— Простите, ребята. Но к завесе я не поеду.

— Как? Почему? — Брандан изумлённо обернулся на него. Всё это время он безуспешно пытался протолкнуть тяжёлую коробку с припасами глубже в грузовичок, и, заслышав Ридли, едва не уронил её себе на ногу.

— Потому что мне совесть не позволяет, — тот вытащил из кармана слегка помятые документы и потряс ими перед собой. — Сначала найду маму и папу и передам им это. Хочу удостовериться, что с ними точно будет всё хорошо.

— Много чести, не думаешь? Они тебя кинули здесь, а ты?

— А я…— начал было Ридли, подняв взгляд на продолжавшего пыхтеть в кузове Бранда, но тот перебил его.

— Ты, ты. Ух, морнова гадина, — он ещё раз попытался пропихнуть короб плечом между двух других. — Они тебя всю жизнь в страхе держали. Да даже меня держали, что уж там! Мне визг твоей матери до самой смерти сниться в кошмарах будет! Обращались с тобой, как с собачонкой на привязи, а подвернулся случай — так и вовсе оставили одного. Брось ты это. Поехали с нами. А вернёмся — снимем квартирку вместе и заживём, как ни в чём не бывало.

— Или с нами потом можешь остаться, — добавил Теоган, завинчивающий крышку на очередной канистре с бензином. — Уверен, если попросим, Фина уступит тебе свою комнату. В ней хорошо, она тёплая, хотя и под крышей…

Ридли, поджав губы, хмуро смотрел на чётки. Он отлично помнил, как собирал их. Как отец учил его вырезать каждую бусину, правильно выжигать узор и шлифовать поверхность. Как мать учила собирать, ощипывать лепестки, выжимать и толочь вымоченные с квасцами васильки для краски. Да, в сущности, ему нечего было противопоставить Брандану. Кроме своей собственной совести.

— Может, и бросили, — он медленно крутил одну из бусинок пальцами. — Может, и обращались со мной порой слишком грубо. Но я знаю, что они это всё не со зла. Что они просто не знают, как по-другому… как воспитывать и в целом любить иначе. Мои родители — далеко не самые лучшие люди на свете. Но если я, в отличие от них, это вижу и понимаю — значит, они вырастили меня правильно. Так что я не хочу платить им дурной монетой. Чтобы мне самому перед собой потом не было стыдно. Я найду их, передам им бумаги, а там — будь, что будет.

Он провожал грузовичок Бранда и Тео с тоской и одновременно — с облегчением. Пустоши сами по себе нагоняли тревогу, а уж находиться рядом с завесой вплотную и вовсе казалось дурной затеей. А Бранду и Тео предстояло прождать там Вилью несколько суток. Даже обручи, полученные от Анданте, вряд ли защитили бы их в полной мере. Тем не менее, мальчишки уговорили Ридли встретиться в Липне через полторы недели с условием, что, если тот к намеченному дню не явится на пограничный пост — значит, путешествие Тео и Бранду предстояло продолжить вдвоём. Так что и он не стал медлить — только бросил последний долгий взгляд на тонувший в сумерках город и сел на первый же поезд в сторону Рашстада.

На границе состав остановился. Ридли, как и его соседи, подготовил документы для проверки, но проходящий мимо кондуктор даже не взглянул в сторону пассажиров, громогласно объявив:

— Поезд дальше не идёт! Просьба покинуть вагоны!

Вытащив из-под сидения небольшой саквояж, Риорделл вскоре неуклюже спустился на перрон и тут же зацепился взглядом за мелькавших тут и там цертонских солдат. Протиснувшись через толпу обратно к вагону, он тряхнул кондуктора за руку так, что тот едва не выронил сигарету:

— Простите, что происходит?

Но объявление из громкоговорителя прояснило ситуацию раньше:

— Внимание! Внимание! Движение гражданских поездов через границу приостановлено до конца текущей недели. Обратный поезд отходит в течение получаса со второй платформы. Просим вас обратиться в кассу для замены билетов. Повторяем…

Покачав головой, кондуктор поправил фуражку и наконец зажёг сигарету. И охота же людям так суетиться? Он проводил взглядом этого встревоженного, совсем ещё молодого парня, который спешно подскочил к группе военных и, судя по тону, стал на чём-то настаивать. Солдаты смерили его настороженными взглядами, когда тот дрожащими пальцами вытащил из внутреннего кармана пиджака какие-то документы и принялся ещё более настойчиво пытаться вручить их хоть кому-нибудь из цертонцев в руки. Наконец один из солдат бегло просмотрел бумаги и, по всей видимости, отдал приказ увести молодого человека. Кондуктор невольно вытянулся и прищурился, чтобы понять, куда именно направился этот неожиданный конвой, но фигуры уже затерялись в толпе за завесой паровозного дыма.

— Да как такое возможно? Вы должны пропустить меня! — не унимался Ридли, стоя в душной крохотной комнатушке, служившей цертонским офицерам временным штабом.

— Даже эта бумага не может выступить основанием для нарушения приказа вышестоящего командования. Вам придётся ждать, как и остальным.

Что Ридли оставалось?

Сняв по объявлению крохотную комнатушку над парикмахерской, он вначале пытался занять себя чтением, но непрекращающиеся громкие военные сводки по радио и споры владельца со своей женой вынуждали его по нескольку раз перечитывать одни и те же строчки. В конце концов, он бросил попытки продраться через первые десять страниц, собрал небольшой узелок с перекусом и принялся слоняться по селу.

Но даже снаружи воздух казался ему наэлектризованным от напряжения. На всю округу ни одного приветливого лица. Впрочем, стоило ли удивляться, учитывая стоящих тут и там цертонских солдат? Жители Липны, верно, давно устали от такого соседства, и даже в нём видели не просто заезжего, а возможного врага. В какой-то момент Ридли почувствовал себя совсем уж неловко со своей вежливой улыбкой и сник, борясь с желанием снова вернуться в крепость из четырёх стен. Даже вопли той семейной четы было слушать приятнее, чем ловить в каждом проулке десятки холодных пристальных взглядов, что градинами по спине. Вот только дошёл-то он почти до окраины, и ему определённо нужно было время, чтобы отдохнуть от удушливой неприветливости, царившей на улицах.

И, как оказалось, идти он продолжил не зря.

Здания в Липне были совсем невысокие, многие — не выше двух этажей. И даже если село можно было обойти за день, в нём, кажется, всё было устроено очень ладно, чтобы обслуживать пограничный пост и железнодорожную станцию. Россыпь маленьких магазинчиков и общественных заведений, школа, делившая вход с библиотекой, ратуша, почта, больница и огороженные заборами домики, почти все — со своим небольшим хозяйством. Среди них особенно выделялось только одно — деревянная церквушка, приютившаяся на холме под сенью крупного узловатого дерева. Стоявшая в контражуре, она была будто охвачена неэлийским сиянием, и Ридли невольно замер на тропинке у самого входа, вслушиваясь в пение птиц — такой чудесный вид открывался на улочки даже с небольшой высоты.

Внутри же, напротив, оказалось ужасно тесно, а винтовая лесенка, ведущая в молельную башню, отчего-то была огорожена. Не найдя никакой записки, Ридли проскользнул к выходу в рощицу в надежде найти настоятеля, но и там отчего-то не было ни души. Это было… по меньшей мере странно. В Малахите в дэйринианских церквях никогда не бывало безлюдных дней. И хотя Ридли соврал бы, сказав, что его не радовала уединённость, было в ней и что-то тяжёлое, неуловимо тревожное, прячущееся в массивных кучевых облаках и густом аромате цветов. Опустившись на скамью возле старого древа, Ридли снял с руки чётки и принялся задумчиво перебирать бусины. Возможно, он просто устал. И мудрено ли? Неопределённость и ожидание кого угодно могут свести с ума. А его жизнь, к несчастью, стала состоять из слишком большого количества переменных. Дом, семья, место в жизни, будущее и даже бог — во всём этом больше не было ни капли определённости. Да что там, в самом завтрашнем дне не осталось определённости! Как воскликнул однажды давным-давно Тео, наипоганейшее уравнение.

От мыслей его отвлёк скрип боковой дверцы. Обернувшись, Ридли встретился взглядом с молодой девушкой, но настороженность в её взгляде быстро сменилась уверенностью.

— Простите. Не возражаете?

— Нет, нет, садитесь, — Ридли подвинулся, освобождая для неё место. Приход был маленьким, и отчего-то у древа, действительно, была всего одна скамья. Его обычно не смущало присутствие других, ведь люди, как правило, соблюдали в рощах тишину или беседовали не громче шелеста крон. Но, несмотря на горделивую осанку, вся фигура девушки источала раздражённость: забранные в короткий низкий хвост каштановые волосы вспушились, очевидно, от быстрой ходьбы, грудь под вязаной шалью прерывисто вздымалась, и вся одежда на ней казалась наэлектризованной. Не женщина — молния во плоти. Тревожить её своим присутствием ещё больше показалось Ридли неправильным. И, что греха таить, даже немного опасным. — Я всё равно уже собирался идти.

— Да уж, идите, — отмахнулась она. Ридли недоумённо моргнул.

— Я Вас чем-то обидел?

— Что? Вы? Чушь не несите. Я просто… хотя, нет! Вы! Вы же из приезжих? Не знаю, зачем Вы остались тут ждать малины по осени, но Вам ведь тоже не по себе от этих их бесконечных указов? Там закрыть, тут переделать — неровен час строем под их дудку ходить начнём! — всплеснула она руками. — Сначала назначили комендантский час. Потом сообщение перекрыли. Отобрали часть школьных помещений под складские. Мне где детей учить прикажете? В питейной нашей? Так их и там, как воробьёв на рябине — галдят так, что не перекричать. Сил моих больше нет. Ещё и еду по карточкам теперь получай… — её вздох утонул в шорохе листьев от налетевшего ветерка. Так всегда было в рощах — деревья тихо сочувствовали всякой невзгоде. Ридли завидовал их степенному покою, ведь он сам, как и эта девушка, не мог принять как данность происходившее вокруг.

— Жаль, что Вас это затронуло. Всех нас, — он достал из узелка яблоко, купленное ещё в Малахите, разрезал его складным ножичком и робко вручил половину девушке. — Когда я вернулся из Вороных гор, так надеялся забыть обо всём. Но война следует за мной по пятам, куда бы я ни направился. Даже спать спокойно не получается… всё время мерещатся взрывы и голоса тех, кому повезло меньше, чем мне.

— Вы служили?

Ридли невольно усмехнулся и откусил кусочек от яблока, будто пытаясь перебить его сладостью внезапно разлившуюся горечь в груди. Да разве он служил?.. Нет. О нет. Ему не дали нести службу, как полагается. Его и других альраунских мальчишек отправили на бойню, вынудили прятаться и выживать в Вороных горах, как поганых крыс. Казалось, весь пережитый ими ужас остался позади, но это была уже не та жизнь, что прежде.

Он не привык исповедаться вслух. Даже в тени фамильных деревьев Ридли предпочитал говорить про себя. Девушка — её звали Элеонора Вереск, — выступила молчаливым свидетелем его покаяния. Он рассказал ей всё: о своей прежней жизни в Малахите, о том, как стал добровольцем и прошёл учения, об обстреле на подступах к лагерю, о каждой бессонной ночи подле стонущих от боли товарищей, о немеющих руках и подёрнутом от голода взгляде, и о чувстве предательства, когда сама твоя родина без всякий причины нарекает тебя врагом. Бранд, казалось, сносил последнее проще — будто после случившегося принял решение дрейфовать в поисках нового берега, а не держаться старых корней. Или, во всяком случае, ему удавалось лучше скрывать свою тоску по былому дому. Ридли не стало легче от разговора об этом… но было приятно встретить в ком-то другом понимание и ярую поддержку. В ком-то, кто не был свидетелем этих событий. В ком-то, кто готов был бороться за каждую малость, чтобы мир вокруг снова расцвёл.

— Вы простите ещё раз, что Вас потревожила, правда. На днях прошёл сильный дождь, и из-за комендантского часа мы с ребятами так и не успели выставить скамьи, — так сказала Элли перед прощанием, и Ридли без промедления предложил свою помощь. Назавтра он встретил её возле деревянных дверей церквушки — вместе они спустили и расставили в роще скамьи, а после проговорили аж до обеда. Сколько же нового он узнал о Липне! Казалось бы, просто село, а событий — на целую страну. Возвращаясь тем вечером в комнатку над парикмахерской, Ридли смотрел на каждый дом и каждого встреченного человека уже совсем по-другому, через призму живых рассказов Элеоноры. Вопреки их холодным взглядам, он улыбался. Ведь все они не были ему теперь незнакомцами. Он стал незримым наблюдателем, подобно дереву, дремлющему на холме под их редкие исповеди. Каждый цветок в его кроне — искрящееся, сокровенное мгновение жизни. Эти крошечные фрагменты, вырванные из контекста строчки и обрывки светоснимков и мелодий будто заполняли собой пустоты, распускались и благоухали на выжженной, казавшейся мёртвой земле. Сны Ридли в ту ночь наполнились ароматом магнолии.

Он пришёл в церковь и на следующий день, и днём после, ведь теперь он знал, что пастор уехал и следить за церквушкой стало попросту некому. Только Элли подчас захаживала, иногда привлекая к помощи старших из своих учеников. А дел было немало — нужно было ухаживать за ростками, протирать пыль, окуривать зал, ухаживать за парсуной Дэйрин… последнее Ридли делал с особым благоговением. Как и все прихожане, прежде он мог лишь наблюдать за тем, как топиарий бережно создаёт из бирючины и разноцветных вьюнов образ богини, как свет из крохотного купола освещает её умиротворённый лик. Теперь же он сам опрыскивал листья водой, аккуратно формовал и подрезал непослушные веточки и осторожно поправлял свободолюбивые лозы, пока вокруг галдели и хохотали над чем-то дети и подлетки всего лет на пять помоложе самого Ридли. Он не особо вслушивался. Но ритм чужих неуёмных голосов возвращал его в те дни, когда главными проблемами были нехватка двух кришей на мороженое, чем начертить по задумке Тео защитные знаки от фейри на драгоценном отрезе толя [1], выкраденном для шалаша, и как доказать мальчишкам, что та девочка с соседней улицы взаправду ему улыбнулась, когда он подменял отца за прилавком и гордо вручал ей пакет с крендельками в сахаре. Ему, Ридли Моху, и совершенно точно не из обычной учтивости! На его лице отражалась улыбка Дэйрин, когда он вспоминал те простые, далёкие теперь времена.

Конечно, Овесенье уже давно прошло. Малахит, да и наверняка весь Альраун, словно силился возвестить как можно громче и ярче, что новая весна наконец переступила порог. Но даже в детских воспоминаниях он не находил настолько пышного праздника. Весь город, казалось, зашёлся в радостной пляске — отовсюду доносился аромат праздничных розанов с джемом и ванильным кремом, не смолкали канты [2], над каждым окном развевались цветистые гирлянды, лицо каждого встречного было украшено румянцем и бодрой улыбкой. Хороводы, огни фейерверков и карусели бликов от свечных витражных фонариков. Танцы на костях, ужасался Ридли. Ведь прямо в тот миг, когда он стоял в толпе подле Тисов и Майоранов, застенчиво сжимая в руке венок из бумажных тюльпанов, где-то на границе алыми лепестками на руках эвернийских мальчишек пламенела кровь. Как могут они радоваться, как могут они смеяться, пить и до исступления горлопанить? Когда его самого зазывали на танцы, он пробормотал тогда, что ему всё это кажется очень неправильным, но получил от Бранда только ворчливое:

— Всевышняя, как ж хорошо, что ты не в сенате сидишь. Раз ты в рот кисляка набрал, так и все вокруг тоже должны?

— Ты не понимаешь. Это было бы правильно — не праздновать. В знак солидарности… чтобы поддержать ребят на передовой, — замялся Ридли, опустив взгляд на венок. Как назло, секундной паузы в канте хватило, чтобы расслышать раздражённый вздох Брандана.

— Так. Скажи мне, мы почему в добровольцы с тобой пошли?

— Но мы же…

— Не-не. Отвечай. Почему?

— Чтобы дом защитить, сберечь близких…

— Угу. Ещё?

— Чтобы можно было спокойно жить…

— Вот! Вот, — Брандан ткнул ему пальцем в грудь. — Тут каждый первый за наших солдат радеет, и многие из них сами здесь сейчас в овесенной увольнительной. А те, кто остался на фронте, думаешь, хотели бы, чтобы их родным было плохо? Да, мы в подмире побывали, а им вообще в разы хуже, чем было нам. Но даже я каждый раз, как в наряд заступал, думал, как здорово, что мои все дома, в тепле и покое. Ведь иначе что выходит? Что я зря в это всё ввязался? — он резко ухватил Ридли за локоть и потащил в круг танцующих. — Идём. Жить надо. Нагореваться успеем ещё.

Сейчас воздух наконец стал по-настоящему тёплым. Снег полностью сошёл, а аромат цветущего дерева разносился на полсотни метров от церкви. Где-то в глубине Ридли всё ещё было неловко от вида школьников, щебечущих в рощице под полуденным солнцем. Но всякий раз в его голове звучали слова Брандана. Надо жить. Успеем нагореваться.

Он проснулся не с первым взрывом. Сквозь дрёму ему мерещилось, что всё это очередной привычный кошмар о Вороных горах. Только когда на его лицо посыпалась штукатурка, а кровать тряхнуло, Ридли встрепенулся и первым делом попытался схватить винтовку. Вот только оружия при нём давно уже не было. Зато остались привычки. Тридцать секунд — и Ридли уже был одет. Так просто, не приходя в сознание. Рубашка, брюки, пальто, и обувь. Занять позицию подальше от окна, проверить обстановку. Рука машинально поправила обруч, который Тео строго-настрого запретил ему снимать. Вдруг окажется в зоне, поражённой осколком? Только вчера Элеонора дразнила его, называла чудны́м. Её пальцы, холодные и влажные от конденсата на колодезном ведре, перебирали кудряшки над ухом Ридли, пока карие глаза с любопытством изучали диковинную серебряную дугу. Не украшение — оберег. Звонкий смех девушки в его памяти, когда он сделал эту ремарку, перерос в дребезжание. Взрывная волна наконец докатилась до комнатки над парикмахерской — оконное стекло разметалось по деревянному полу, окончательно выведя Ридли из транса. Нужно было бежать.

Во внутреннем кармане пальто бултыхались документы, кошелёк, измерительный приборчик от Тео, конверт с бумагами для родителей и полная фляга вишнёвого бренди. Как в сельском магазинчике нашлась бутылка такого чуда было для Ридли сущей загадкой. Именно из-за него Элли и потащила Ридли к колодцу. Все дела в церкви наконец были окончены, и они до самого вечера просидели на открытой площадке молельной башенки, то наблюдая за селом, то глядя на поле, переходившее в Калаханскую равнину. По-летнему сахарный бренди будто укрывал их от колючего ветра и распалял беседу. Но Ридли почти не говорил о себе. Он снова обратился незримым наблюдателем и под шелестение ветра вместе со старой магнолией слушал тихую исповедь Элли. Она вернулась в Липну после гимназии, чтобы заботиться о дедушке, но тот преставился незадолго до начала войны. Ей стало жаль оставлять детей, не окончив год — учителя в Липне и без того сменялись чаще погоды в апреле, и она осталась. А затем пришли цертонцы, и всё стало вверх дном. Кто мог — уезжал. Практически за год село почти опустело, и только пять дней назад приезжие снова высыпали на давно опустевший перрон. Она созналась, что с тех пор изредка ночевала здесь, в молельной башне. Глядя на чёрные вены призрачных улочек, уходящие в беззвёздное небо, она представляла, что Липна вновь стала прежней. И засыпала. Здесь, под сенью увенчанной цветами Дэйрин, было тише и спокойнее, чем в старом домике её деда, расположившемся неподалёку от цертонского лагеря. Одобрительные улыбки солдат, блеск их глаз, когда они примечали её, и их задорные разговоры на незнакомом ей языке вызывали в ней оторопь. Как будто все орудия вражеской армии взяли её на прицел. Капля ягодного бренди стекла по её подбородку, когда алые от выпивки губы обнажили бессильный кровавый оскал загнанной лисицы. Полупустая бутылка в девичьей руке беззвучно отсалютовала нежно трепещущей кроне.

— Всё б отдала, чтоб Всевышняя отправила этих шавок в подмирье.

Вишнёвый закат превратился в кровавый рассвет. Цертонский кордон прорвали войска Йонсана.

------------------------------------------------------------------------------------------

Церковь горела. Горела, затмевая закатное солнце. Чадила, хрустела, ломалась, как десятки судеб внутри. В груди Ридли застрял болезненный, ядовитый вдох — чёрный дым вместо воздуха. В мутном дрожащем от пламени воздухе ему мерещилось, как сквозь лопнувшие оконные стёкла его манят к себе десятки обугленных рук. Почему все эти люди не пытались выбраться раньше? Почему никто не сопротивлялся, не выломал двери, не попытался выбраться на крышу и сбежать? Холод металлического обруча обжигал разгорячённую кожу Ридли, обнажая ответ. Сквозь треск объятых пламенем досок будто всё ещё доносились чужие неразборчивые мольбы. Цветущее древо, заботливо укрывавшее кроной молельную башенку, вторило им шелестом, роняя, что слёзы, обугленные цветы.

В глазах Ридли тоже стояли слёзы. Вслед за ядовитым воздухом из его рта исторгся сдавленный, неразборчивый возглас отчаяния. Слова, которые должны были превратиться в исступлённую молитву, сгорали вместе с надеждой и, словно пепел, взмывали обрывками.

Он схватился за голову. Отступил на шаг, и ещё, и ещё, пока не упёрся затылком в стену. Нужно было позвать на помощь, нужно было сделать хоть что-нибудь!

Но никого, никого не осталось.

Изящный силуэт молельной башенки надломился и рухнул наземь, испуская последний вздох во всполохе пламени. Где-то далеко Элли вздрогнула от грохота разорвавшегося снаряда, сжимая в ладони детскую ручку. Последние ростки прежде цветущего сада.

Пропади пропадом тот осколок и тот омерзительный бог вместе со всеми зверьми, которых он породил.

На трясущихся ногах Ридли развернулся. Сжал в кулаки дрожащие руки. И с глубоким прерывистым вздохом помчался обратно к зданию школы сквозь расплавленный воздух. Некого больше просить о защите. Не от кого ждать сострадания. На стенах церкви тлел вьюнковый образ Дэйрин, возвышавшейся с блаженной улыбкой над десятками обожжённых тел. Неизменно нежны и милосердны объятия её. Лилейником ли рождён или оливой, в небесных садах её расцветут наши души, а тела помогут взрастить в благодатной почве новые семена.

Но в тот миг Ридли готов был драться и с Эгном, и с Дэйрин, и с кем угодно ещё, лишь бы не дать сорвать раньше срока больше ни одного лепестка.

------------------------------------------------------------------------------------------

Синопсис главы:

Мальчики узнают от Бранда правду о Тиме. Они получают от него документы, обеспечивающие свободное передвижение за пределами Альрауна и ненападение союзных цертонских войск, а также получают во владение средство передвижения — небольшой грузовичок. Тео и Бранд отправляются за Вильей — чтобы подхватить её в условленном месте у купола. Ридли же уезжает на поиски своих родителей, чтобы отдать им бумаги на выезд, но застревает в небольшом селе, Липне, куда прибыли цертонские войска — по приказу их командования все передвижения остановлены из-за транспортировки некого ценного груза. Ридли слоняется по селу и знакомится с местными в церквушке на холме, в том числе с молодой сельской учительницей Элеонорой. Он узнаёт больше о неспокойной жизни в Липне и рассказывает Элли о времени, проведённом в Вороных горах. На маленьких улочках Липны, оживлённых вопреки военному кордону, Ридли находит умиротворение, какого не находил даже в Малахите по возвращении с войны.

Через пять дней на Липну совершают нападение йонсанские войска — они отследили излучение осколка и проводят зачистку. В ходе боевых действий происходит ровно то, что и пятьдесят три года назад — с помощью псиоников йонсанцы обращают силы противника против него самого. Село в осаде, псионики вынуждают цертонских солдат стрелять по своим, а всех гражданских из Липны сгоняют в часовню на холме. Чудом Ридли натыкается на Элеонору, которая помогает ему спрятаться в подвале здания школы вместе с несколькими жителями Липны. Шокированный зверствами и холодной отрешённостью йонсанских солдат, Ридли помогает ей с ранеными. В частности, по настойчивой просьбе Элли Риорделл ампутирует пожилому сельскому старосте ногу, травмированную снарядом. В лихорадочном бреду старик сокрушается, что всё из-за какой-то «крохотной коробочки с камушком». Риорделл понимает, что дело в осколке, и принимает решение выкрасть его у неприятелей и уничтожить во что бы то ни стало, а затем добраться до любого радиопередатчика и сообщить кому угодно о случившемся в Липне. Он отдаёт Элеоноре бумаги на выезд для своих родителей и просит найти их и передать им документы, если он не вернётся в убежище под школой до заката.

Благодаря противопсионному обручу, который Ридли взял с собой по настоянию Тео, ему удаётся передвигаться незамеченным по полуразрушенной и охваченной огнём Липне. Все места, живостью которых Ридли наслаждался ещё несколько дней назад, уничтожены и усеяны трупами и обломками зданий. Стараясь справиться с нахлынувшими чувствами, Ридли пытается отследить осколок, но прибор барахлит из-за большого количества активных псиоников вокруг. Тогда Риорделл решает взобраться повыше, чтобы более точно поймать сигнал осколка — взобраться на холм с часовней. Но вместо предполагаемого йонсанского караула Ридли видит только пылающую часовню, из оконец которой торчат несколько обугленных рук. От потрясения и бессилия Ридли едва держится на ногах. Но один ужас сменяется другим — Риорделл понимает, что йонсанцы не пощадят никого и рано или поздно найдут тех, кто укрылся в школе, и спешит обратно к убежищу, чтобы вывести уцелевших из села.

_______________________

Примечания:

[1] Толь — пропитанный дёгтем картон для утепления и защиты крыш и стен от влаги, производившийся рулонами.

[2] Кант — хоровая песня, исполняемая без музыкального сопровождения.

– XXII –

— Малой, — выждав, рыжий невысокий мужчина громко свистнул и повторил: — Эй, малой! Ты идёшь или как?

Только тогда Дельфина, сосредоточенная на сортировке писем, обратила внимание на знакомый хрипловатый голос. Она отложила очередное письмо в сторону и обернулась. В дверях, прислонившись к косяку, стоял её начальник, Нил Анчар. Когда Нил заглядывал в её обитель, она всегда напрягалась — он, конечно, был человеком, в сущности, безобидным, но по части работы ужасно требовательным и строгим. А Дельфина абсолютно не хотела терять это место и потому выкладывалась по полной — хотя и всё равно, с её точки зрения, совершенно недостаточно. Внезапные визиты начальника только подогревали её беспокойство по этому поводу. А Фина, к тому же, вот уже полчаса не могла заставить себя сосредоточиться, после того как в груде писем ей попалось одно, адресованное её родителям… от неё самой. На конверте был указан эвернийский адрес — как она сверилась по картам, адрес почтового отделения недалеко от самого центра столицы, Леканора. Вопреки всем регламентам, конверт она вскрыла и прочла, на первый взгляд, совершенно безобидное послание: о том, как они с Тимианом замечательно устроились, как она ищет новую работу, и что просит прощения за долгий ответ. Письмо Дельфину напугало до дрожи, ведь никто не мог знать, куда она якобы отбыла, кроме отца и матери, а это значило, что кто-то чужой не просто следил за корреспонденцией в их доме, но точно знал, кто она, с кем состоит в отношениях, и зачем-то, волей или неволей, подыгрывал её спектаклю, в котором ей пришлось примерить личину мальчонки Финнтана Ильма. Странно. Жутко. И подозрительно.

Собравшись наконец с мыслями, она осторожно уточнила:

— Куда, мол Анчар?

Мужчина усмехнулся — его ужасно забавляла пугливость новенького.

— Выпить с нами, куда же ещё. Мы решили позвать и тебя развеяться, — мужчина окинул взглядом душное помещение для сортировки писем. — А то, гляжу, ты совсем уработался. За мешки на понедельник уже взялся зачем-то, — он кивнул в сторону наполовину пустого мешка возле ног Дельфины. — Ну, чего встал? Собирайся давай. Второй раз приглашать не стану, чай не король, — когда мальчишка наконец оставил письма и подошёл к нему, Анчар похлопал того по спине. — С этого момента можешь звать меня просто Нил, как все остальные.

Паренёк был прилежным и без всякого гонора — Нилу это было по душе. Вот только слишком забитый, а это уже нехорошо. Анчар точно знал, что толк выходит только из тех, кто может себя подать, а этот мальчик, Финнтан, уж больно тихий и невзрачный. Так и по карьере не продвинешься, и с девушками каши не сваришь. Видно, была у него какая-то печальная история за душой — в конце концов, полстраны просто так не пересекают, но Нил предпочитал не выспрашивать. Всё-таки война, и кто знает, что с этим пареньком приключилось. Да даже если его просто бил отец-пьянчуга, сути дела это не меняло. Нилу мальчуган нравился, и он как-то по-доброму хотел Финна воспитать, вывести в люди. Ему самому Вышняя детей не послала — миль Зизифора, хозяйка доходного дома, где он и Финн снимали комнаты, говорила, что это всё потому, что он жук и прохиндей, обзывала ветреным кутилой, но Нил эту рыжую дуру не слушал. Хотя на чай к ней всё равно иногда захаживал — не отказывать же себе в удовольствии полакомиться булочками с грушевым повидлом в компании женщины, даже будь эта женщина болтливой ведьмой. А заодно вот, какой случай подвернулся. Анчар был благодарен Зизи за то, что та во время их очередного чаепития посоветовала присмотреться к мальчишке — Финнтан тогда как раз искал работу, а Нилу так кстати требовался сортировщик писем. Звёзды сошлись и с выбором Нил в итоге не прогадал. По крайней мере, все указания по работе Финн исполнял исправно и даже с лихвой, а остальное — дело техники и правильного воспитания, к которому парнишка, вроде, был вполне расположен. Так что первый урок коммуникабельности Анчар решил преподать ему, выманив наконец со всем коллективом почтового отделения в паб.

— Совсем обнаглели, скотины, — произнёс вполголоса Роберт Рапс, резвый парнишка двадцати трёх лет, который работал разносчиком и был на почте самым младшим до появления Дельфины. Он метнул злобный взгляд на цертонских солдат, расположившихся за одним из столиков в глубине заведения. — Уже и бухают, и в карты перебрасываются, как у себя дома. Так и хочется им вмазать, как вижу.

— Забудь, — Одри Фенхель, бывшая прежде сортировщицей, а теперь сидевшая на окне выдачи, хлебнула эля. — С паршивых волчар что возьмёшь? Скажи спасибо, что хоть не бомбят.

— За что спасибо-то? На нас тут, может, и не сбрасывают, а в Северфорне что это зверьё поганое делало? А в Чернодубье?

— Так, для Робби это последняя кружка, — с ухмылкой вставил Анчар. Тихими смешками его поддержали оба «старожила» почты: перевозчик Скотт Физалис, рослый и крепкий мужчина, и пожилой бородатый счетовод Агатис Даммар.

— Ему и первой-то наливать не стоило с его поджелудочной, — хмыкнула телеграфистка Мона Самшит, выдохнув сигаретный дым.

— Говорю же тебе — за то, что не бомбят, — напористо продолжила Одри. — Хочешь, не хочешь, а мы теперь у них под пятой. Угомонись, Роб.

— Скотт? Нил? Чего вы-то языки к нёбу приклеили? Ай, чтоб вас, — махнул Роберт рукой и неожиданно с вызовом посмотрел на Дельфину, притихшую с едва начатым тюльпаном [1] ячменного вина. — Финни! Поддержи же меня! Нельзя ведь просто сидеть и смотреть, как они прибирают к грязным рукам нашу землю! Верно я говорю?

За столом ненадолго воцарилась тишина. Финнтан был совсем юным, и, очевидно, в армию его потому и не взяли, но именно оттого его мнение было так ценно — ведь таким детям, как он, предстояло расхлёбывать последствия этой войны, какими бы они в итоге ни стали. Мальчик нахмурился и шумно выдохнул носом — видимо, на эту тему говорить ему совсем не хотелось.

— А что толку бузить-то попусту, если всё уже кончено? — пробормотала-таки Фина, не поднимая на коллег взгляда. — Альраун сдался Цертонии, всё. Бузи, не бузи — пока Эверния не сможет их выдворить, ничего не изменится. Одри верно сказала — их много, и они нас не трогают, разве мало тебе? — Дельфина ещё раз вздохнула и пригубила бокал, но в рот ей не попало почти ничего, кроме пены. — К тому же, не знаю, как ты, а я их до морна боюсь.

Пусть это и осталось никем незамеченным, но во взгляде Анчара возникло сочувствие — он был уверен, что обнаружил новую деталь в истории Финнтана. «Ну, точно сбежал от войны», — так он решил. А вот лицо Рапса вытянулось от изумления.

— Как это — боишься? — он издал возмущённый смешок. — Этих дворняг блохастых? Их вот? Боишься? Да они же ручные, гляди, — Роберт шатко поднялся из-за стола и громко свистнул прежде, чем кто-либо успел его образумить. — Эй, вы, шавки облезлые!

Но если это ещё могли спустить ему с рук, то от следующего поступка Роба затих весь паб, а его компания за столом — похолодела от ужаса.

— Я кому говорю, слышь? — парень схватил свою кружку и с силой швырнул в сторону цертонского стола — от удара об стену толстое стекло разлетелось крупными кусками, а эль расплескался, намочив и карты, и серую форму солдат, за которую их и прозвали в народе волками. Все шестеро изумлённо оглянулись, один вскочил и шумно выругался, должно быть, на цертонском, а Роберт, раздухарившись и не обращая внимания на попытки коллег усадить его обратно, выкрикнул во всё горло: — Чего расселись? Валите отсюда! Или у вас других дел нет, кроме как честным людям глаза мозолить? — и едва понятно, выделяя каждый слог, добавил на тэсцинте: — Сво-ло-чи!

— Вы что творите? Совсем оборзели? Анчар! Приструни своего прихлёбника, либо валите отсюда все к морновой матери, — побагровел хозяин паба, отставив в сторону один из бокалов, которые он усердно протирал всё это время. Вдруг из противоположного конца в его сторону полетела и разбилась о барную стойку ещё одна кружка.

— Это ты оборзел пускать сюда эту шваль, Олеандр! У пацана в отличие от тебя хоть яйца в наличии! — с разных концов паба послышались одобрительные возгласы.

— Захлопнись, Морт, — зашипел на возмутившегося его товарищ, навязчиво дёргая за рукав. — А то в камеру загремишь.

— Я что тебе — жёнушка? За языком последи, — язвительно процедил тот в ответ.

— Если что-то не устраивает — иди мочу разбавленную хлебать втридорога у Фоули! — зарычал хозяин паба и звучно свистнул, привлекая внимание. — Слышали? Это ко всем относится!

— Именно! — раздался зычный голос из-за соседнего столика, прямо у Фины за спиной. — Сидите тихо и не позорьтесь или катитесь! С цертонцами у нас уже свободы больше, чем за все годы с Эвернией, может хоть заживём наконец! Но до вас, киселемозглых, пока дойдёт, даже все фейри повымрут!

На этот раз согласно загудела другая часть паба.

— То есть тебе нормально, что эти псины тут прохлаждаются за наш счёт, а наших парней там на фронте давят как мух?

— Так под раздачу-то почему мы попали? Из-за баранов этих эвернийских, которые свои же границы держать не могут! Где все деньги на армию, откуда такие потери — где сама армия, я тебя спрашиваю, а? А нету, там на верхушке сплошное ворьё! Наших после капитуляции на фронте считай, что и нет уже, а эвернийцев не жалко, всё поделом!

Тем временем цертонцы, продолжая переговариваться о чём-то между собой, оставили на столе горстку фларинтов и направились к выходу, как и несколько других посетителей. Из угла раздался тихий всхлип — Мона тряхнула ладонью:

— Ай! Укусил, поганец!

— Уходят! Уходят, трусы паршивые! — завыл Робби, выскользнувший из хватки Моны и Скотта. Как кадры на плёнке замелькали мгновения: Роберт метнулся в сторону, чтобы никто не сумел его снова скрутить, схватил свободный стул и, как следует замахнувшись, огрел им одного из цертонцев по спине.

— Молодца, паря! Бей волчью погань! — выкрикнул Морт и следом за ним, вооружившись кто кружкой, кто столовыми приборами, а кто и мебелью, поднялась одна половина паба и кинулась на помощь Роберту.

— Только попробуй, падла, — взревел мужчина позади Фины, и вместе с ним на защиту цертонских солдат поднялась другая часть паба. — Лупи киселемозглых!

Дельфина едва успела нырнуть под стол, как на пол прямо возле неё рухнуло тело Одри. Осколки стекла в волосах девушки были усыпаны брызгами крови, тонкой струйкой стекавшей теперь из раны возле её виска. В поднявшемся шуме невозможно было ничего разобрать. Преодолевая ужас, Фина резким движением втащила Одри под столешницу. По счастью, та открыла глаза и едва слышно застонала.

— Мона, выводи Финна и Гатса и сразу в участок. Скотт с Одри — в больницу. А я попробую вытащить Роба, чтоб его, — скомандовал нагнувшийся к ним Анчар, пытаясь перекричать толпу.

— С ума сошёл? Мы тебя здесь не оставим.

Медлить было нельзя — счёт шёл на секунды. Дельфина нахмурилась. Подменить Мону она не могла — ей нельзя было соваться к патрульным, чтобы не вскрылся её обман. Дотащить Одри вместо Скотта она тоже не смогла бы, уж больно далеко до больницы. Выходит, кроме неё с Анчаром остаться было решительно некому. Она, должно быть, сошла с ума.

— Идите, я помогу Нилу!

Взглянув на неё, Анчар хотел было возмутиться, но Мона похлопала начальника по плечу.

— Дурная затея, но так ты хоть подставляться не будешь. Постарайтесь уйти до того, как нагрянет наряд, — сказала она и, прикрывая собой старика Агатиса от ударов, мелкими перебежками стала продираться с ним к выходу.

— Если не найду вас на почте, вернусь вытаскивать, а я не хочу, так что поторопитесь, — бросил Скотт, подхватывая на руки Одри. Сердце Фины колотилось как заведённое, когда Нил нырнул к ней под стол.

— Значит так, малой. Доберись-ка до барной стойки и погляди с высоты, где носит Роба. Дальше — моя часть дела. Идёт?

Дельфина кивнула и осторожно высунулась из-под столешницы. Увернувшись от двух сцепившихся мужчин, она перескочила под другой стол ближе к центру зала. Резво поднявшись на ноги, она бросилась вперёд — в два шага взлетела на стул и сразу же на ближайшую столешницу, попытавшись высмотреть Робби оттуда. Но толком вглядеться в толпу ей не удалось — какой-то мужчина влетел спиной прямо в её стол и рухнул вместе с ним. Фина едва успела перепрыгнуть на соседний стул, уперев ногу в спинку, чтобы тот по инерции накренился и дал ей простор для следующего манёвра. Пока стул не коснулся пола, Дельфина метнулась вперёд и, использовав чью-то спину как подпорку, перескочила через целый клубок дерущихся. Малый рост был её преимуществом — она юрко проскакивала между людьми, и вдруг, когда до барной стойки стало рукой подать, она споткнулась о чьё-то тело и едва не упала сверху. Один из цертонских волков лежал навзничь, не пытаясь подняться даже тогда, когда на него наступали, что на половой коврик. Фина цыкнула. Это было рискованно, но руки её действовали будто сами по себе — подгадав удачный момент, она ухватила солдата за шиворот и, поднатужившись, оттащила его к углу барной стойки. Затем она наскоро усадила его и несколько раз похлопала молодого человека по щекам, но очнулся тот только тогда, когда Дельфина, стащив со стойки недопитый кем-то стакан, побрызгала ему джином на лицо. Нетрудно было заметить, что он ранен — почти белые волосы с одной из сторон были пропитаны кровью, и Фина тут же наскоро принялась обрабатывать рану. Много сделать не вышло бы, да и времени было в обрез, но хотя бы смыть грязь и немного обеззаразить было вполне ей под силу.

— Спасибо, парень. Хоть кто-то за нас, — приоткрыл не залитый кровью глаз всё ещё тяжело дышавший солдат. Дельфина нахмурилась, но не проронила ни слова, и только вставая, также на тэсцинте, коротко бросила:

— Я не за вас. Но цену жизни знаю.

Вскочив на стойку, Фина получила заветный шанс осмотреться. Вскоре она заметила Роберта — знатно потрёпанный, в порванной запачканной рубашке он голыми руками отбивался сразу от двух крепких мужчин. Анчар, так же ловко протискивавшийся в отдалении сквозь толпу, наконец устремился к месту, на которое показывала ему Дельфина.

— А ты, шкет, что, самый умный? — вынырнувший откуда-то из толпы хозяин паба попытался ухватить Фину за ноги, но она ловко спрыгнула вниз со стойки и тоже, петляя, направилась на выручку Робби.

Вытащить его удалось не сразу, даже когда Анчар наконец выключил обоих противников Роба. К главному выходу им было никак не пройти, так что выбираться самим и вытягивать Роберта им пришлось через окно в уборной. Тот волочил за собой ногу и не мог согнуть правой руки, потому Фине и Нилу, тоже немного побитому, пришлось придерживать его с двух сторон. Тихими ночными проулками они кое-как дотащили Роба до здания почты, и, дождавшись Скотта, заперлись там до глубокой ночи.

— Какая муха тебя укусила, мать твою! — бранился Анчар, потирая сбитые кулаки. — Тебя посадят теперь, если не того хуже.

— Не кипятись, затаюсь на время. Ух, морнов хрен, как же меня отделали, — простонал Робби. Дельфина села возле него и жестом показала стащить рубашку. Недоумевая, Роберт повиновался. Анчар тем временем снова разразился ругательствами, среди которых лишь изредка встречались осмысленные предложения.

— …а работать-то кто за тебя будет, тупица? Ты всех нас под удар подставил своей оголтелой выходкой! Мне что, по-твоему, больше делать нечего, кроме как прикрывать твою задницу?

Всякий раз, когда Фина осторожно касалась его руки, Робби дёргался, будто его кололи ножом. Прогноз был неутешительным.

— Ему нужно в больницу, — хмуро вставила она. — В лучевой и локтевой почти наверняка переломы. Я могу наложить шины, но нужен гипс. На полруки точно, а с кистью пока непонятно. Плечо ещё вправить нужно… дай снизу теперь погляжу.

Разинув рот, Роберт подтянул ногу ближе к Дельфине. Анчар в изумлении притих.

— Связки, кажется, целы. И всё равно покой нужен. Как же ты неудачно так ногу поставил…

— Я отнесу его, — вздохнул и без того угрюмо молчавший Скотт, — Даже если за ним и придут, пока не отлежится — не упакуют. Хотя с цертонцами… кто его знает.

— Вот-вот, — насупился Нил, продолжавший пристально всматриваться в Дельфину, и будто нехотя перевёл взгляд вначале на Физалиса, а затем с плохо скрываемым раздражением на Рапса. — О цертонцах и речь. С Олеандром-то я как-нибудь слажу, а тут…

— Идите с Финном домой, — подвёл черту Скотт. — Завтра решим что-нибудь.

Завидев на лице Нила крупный синяк, миль Зизифора издала почти театральный вскрик, и Анчару пришлось изрядно потрудиться, чтобы она отстала от него с расспросами и попытками оказать внимание. Прикрывая Дельфину собой, он протиснулся по лестнице наверх и к большому неудовольствию Зизи захлопнул тамбурную дверь прямо у женщины перед носом.

— Ты молодцом держался сегодня, малой. Если опоздаешь завтра, я тебя трогать не стану. Да и вообще… ты теперь совсем наш. Не стесняйся, ежели нужно что будет, — нелепо улыбнувшись, Нил помахал Дельфине рукой и скрылся в своей квартире. А она, войдя в комнату, ещё долго сидела на полу у самой двери, так что прекрасно слышала, как Анчар привычно крадётся по скрипучим половицам к тамбуру, чтобы спуститься к Зизи.

Наутро за исключением отсутствия Одри и Роба всё на почте было привычно. Никто, казалось, нарочно не хотел вспоминать о происшествии в пабе, и только небольшие синяки да общая измождённость без всяких слов напоминали всем о случившемся. Разносить вместо Роберта письма Нил послал Фину, так что вернулась на рабочее место она только к концу обеденного перерыва. Несмотря на морозный воздух, солнце приятно грело лицо и руки, и Фина, утерев со лба пот, ещё несколько минут стояла возле велосипеда, вслушиваясь в щебет птиц.

— Иди поешь, пока не открылись, — сидевшая на крыльце Мона сделала затяжку.

— У меня с собой нет сегодня еды.

Женщина перевела задумчивый взгляд на Дельфину, заметно похудевшую с момента прибытия в Нортридж. Струйка дыма от сигареты, зажатой между пальцами Моны, змеилась прямо возле её щеки. Самшит курила нечасто, но подолгу, и всегда в одиночестве. О чём она думала в такие моменты, глядя на полупустые улочки? Ждала ли чего-то или кого-то? За всё время Фина так и не решилась спросить. Наконец Мона выдохнула, и дым на мгновение окутал её лицо, как шёлковая вуаль.

— В моём столе половина бутерброда осталась. Иди.

В помещении было прохладно и тихо. Старый Гатс жил по соседству со зданием почты, а потому, как обычно, ушёл на обед домой. Копаться в чужих вещах совсем не хотелось, но и обижать Мону было не лучше, а потому Фина всё же села на место Самшит и приоткрыла верхний ящик стола. Из кабинета начальника почты, располагавшегося прямо за телеграфным отделом, послышался раздражённый возглас Анчара:

— …ни за что на свете!

— У нас нет другого выхода, Нил. Мальчик за нас, ты сам вчера слышал.

Найдя наконец завёрнутый в плотную бумагу остаток бутерброда, Фина хотела было уйти, но разговор явно шёл о ней. Она неслышно встала ближе к двери Анчара.

— Он ребёнок! Я не буду посылать ребёнка под пули!

— Кто станет стрелять в ребёнка? Это наш шанс.

Нил застонал.

— Морнов Роберт. Так и знал, что от него проблем не оберёшься. Вот как, как ты представляешь себе этот разговор? Финнтан, мальчик мой, не хочешь ли стать партизаном? Это тебе не семейный выход на ярмарку, Скотти. Я руку на отсечение дам, что он от войны к нам сбежал. Без родных, без документов, без денег почти. А как он Роба вчера замотал, ты видел? Откуда ребёнок такое умеет, по-твоему? Тут всё ясно, как день, и только я заикнусь — он и от нас убежит сразу, и прав будет. Я не стану рушить мальчику жизнь ещё больше.

— А о наших жизнях ты не подумал? Он ещё мельче Роба — прошмыгнёт без труда. Судя по вчерашнему — ловкий и быстрый. То, что нам нужно. А стрелять я его научу за неделю. Одна телеграмма — и может идти на все четыре стороны.

Нахмурившись, Дельфина напряжённо смотрела в пол, и даже не заметила, как Мона вернулась на рабочее место — только когда женщина подошла прямо к ней и стала также вслушиваться в фразы Нила и Скотта, опустив широкую руку Фине на плечо. Её смиренный потухший взгляд, казалось, совсем не переменился от услышанного, и пока Анчар и Физалис всё продолжали спорить, Мона неожиданно по-матерински мягко привлекла Дельфину к себе и погладила по голове. Через время с тяжёлым вздохом Самшит прошептала:

— Если хочешь, я выдам из кассы, сколько тебе причитается, и беги отсюда прямо сейчас. Я им ничего не скажу. Но без тебя мы и правда не справимся.

Когда хмурый Анчар распахнул дверь кабинета и наткнулся на Фину и Мону, он ненадолго замер, а затем, сделавшись ещё более пасмурным, жестом пригласил Дельфину внутрь. Говорил он непривычно плохо и будто даже стыдился поднять голову. Когда он сбивался, его обрывочные объяснения куда более жёстко и внятно дополнял Скотт. Мона, прислонившись к стене, стояла молча, как призрак, и выкуривала сигарету за сигаретой, чего в другом случае Нил не позволил бы ей делать в помещении ни при каких обстоятельствах.

Уже несколько месяцев сотрудники почты помогали альраунскому освободительному движению, которое выступало против решения сенатора Боландера о капитуляции Альрауна и в содружестве с эвернийской армией сдерживало цертонцев от прорыва границы со стороны Нортриджа, даже несмотря на значительный численный перевес последних. Происходило это настолько успешно, что цертонское командование приняло решение о передислокации и прорыве границы с другой стороны, но с какой — было неизвестно. На днях информатор Анчара сообщил о том, что цертонцы вскоре получат сообщение с новым планом, и именно Роберт должен был перехватить его и доставить партизанскому отряду, расположившемуся в лесах неподалёку от границ Эвернии. План был прост и сложен одновременно, так как требовал проворства и некоторой сноровки. Роб и Скотт ежедневно развозили письма и посылки цертонским солдатам, и во время очередной доставки необходимо было проникнуть в оцепленный цертонский район Нортриджа, незаметно скопировать сведения у штаба, залечь до ночи, затем по темноте проскочить через эвернийскую границу строго в определённом месте и доставить информацию партизанам.

— У нас есть все графики патрулирования и пересменок. Есть даже копия ключей от ящика полковника Вольфрама. Маршрут выверен. Но заставлять мы тебя не станем.

— Нил, морн побери…

— Я всё сказал, Скотти. Это решение — за ним. И я не позволю принуждать его. Понял?

Всё время рассказа Дельфина сверлила взглядом свои колени. Очевидно, подготовки для такого задания у неё не было. Да, за время работы в госпитале и на почте она обрела определённую выносливость, а быстро бегать ей не составляло труда с самого детства — они с Тео часто соревновались наперегонки. Но какое-то подобие огнестрельного оружия ей приходилось держать в руках один раз в жизни, и тот — в тире на овесенной ярмарке. А об опыте, хоть сколь-нибудь напоминавшем проникновение на вражеский постой, не шло и речи. К тому же, от этого задания зависело слишком большое количество жизней и, ни много ни мало, возможность для всего Альянса переломить ход войны. Что, если её поймают? Вряд ли её убьют сразу — скорее, будут долго и мучительно допрашивать. И Фина не могла знать наперёд, сумеет ли геройски смолчать, если ей будут наносить увечья, хотя бы немного напоминавшие те, что она прежде обрабатывала у парнишек в госпитале каждую смену.

Тем не менее, это был единственный шанс пересечь границу Эвернии.

Единственный шанс добраться до места, указанного на конверте письма, отосланного якобы от её имени.

Единственный шанс найти Тима.

Когда цертонская армия нагрянула в Нортридж, Дельфина убедилась, что мужчины в доме Тимиана не лгали. Она долго обдумывала то злополучное январское утро, особенно слова Барсука о том, что «эвернийцы снова под них копают», и за долгие дни, проведённые бок о бок с обитателями этого небольшого пограничного городка, Фина наконец осознала, что именно игнорировала прежде: какое огромное количество антиэвернийцев было вокруг. Прежде политические взгляды общественности были последним, что интересовало Дельфину, но, оказавшись в Нортридже, она увидела всю картину изнутри. И если это движение возглавлял тот самый Шерцер — он обладал невероятным влиянием. Фина вполне могла поверить, что такой человек отозвал Тимиана, талантливого инженера, на предприятие, тайно поставляющее вооружение Цертонии, и под благовидным предлогом вынудил предоставить свой дом под какие-то нужды. Возможно, Тимиан был такой не один. Вот только причём здесь был Тео, Фина понять так и не сумела. Но, может быть, Тимиана взяли вместо него? Загадка.

И каким бы ни был на неё ответ, Дельфине для разгадки во что бы то ни стало нужно было попасть через границу. А потому — она согласилась.

Следующие две недели прошли за изнурительными тренировками. Каждый вечер в большом амбаре Фина училась обращаться с пистолетом, и под конец вполне сносно попадала по банкам и бутылкам с пятнадцати метров. Скотт уверял, что этот навык использовать ей не придётся, и поначалу Дельфина всем естеством надеялась, что так и будет. Но надежды на то улетучились, когда вместо банок Физалис указал ей на клетку с десятком воробьёв.

— Мелкие птахи — самое оно для отработки, — строго сказал он, привычно вкладывая в дрожащие руки Фины пистолет. Когда первая птичка взмыла в воздух, Дельфина не могла оторвать от неё взгляда. Чириканье и хлопки маленьких крыльев зазвучали в ней вместо стука сердца. Её помутило.

— Не могу, — наконец выдавила она. — Пожалуйста, не надо.

Скотт не ответил. В несколько шагов мужчина оказался у неё за спиной и одной рукой крепко ухватил за плечо, а второй — вынудил дрожащую Фину взяться за пистолет. Как тряпичную куклу, он встряхнул её, затем медленно навёл дуло на мечущуюся птичку и пальцем Дельфины нажал на курок. В пронзительно звонкой тишине крошечный комок рухнул в сено. Фину затрясло сильнее. Со всхлипом она выронила пистолет, едва Физалис ослабил хватку. Тот, хмурый, со вздохом поднял его и строго сказал:

— Ты должен научиться попадать по живым движущимся целям, Финни. Иначе никак. Пока всех сам не перестреляешь, отсюда не выйдешь. Я прослежу.

И ей пришлось.

С тех пор её сон стал ещё хуже. Стоило Фине закрыть глаза, как сквозь дрёму из безвременья начинал доноситься шелест крыльев и испуганный щебет. Днём же Дельфина вынуждена была повторять план действий, как молитву — да нет, куда чаще молитв. Поэтому ко дню, когда её усадили в одну из коробок в почтовом грузовичке, она была полна решимости. Не потому, что верила в свои силы, и вовсе не потому, что была так храбра, но потому, что отчаянно мечтала заставить мёртвых птиц наконец умолкнуть.

Во время остановки на пропускном пункте Дельфина боялась даже дышать, но досмотр, на удивление, оказался сугубо формальным. Как и было условлено, Скотт оставил коробку на складе провианта и трижды постучал по крышке, прежде чем уйти. С того момента Фина неустанно глядела на часы и вслушивалась в малейший шорох вокруг. Когда склад наконец закрыли, Дельфина осторожно открыла крышку и выбралась из духоты наружу. Прокравшись к окну, она аккуратно отворила створку и выскочила на улицу. В обеденный перерыв оставалось только избегать патрульных, и Фина, чётко следуя указаниям Анчара, короткими перебежками добралась мимо них до здания, в котором расположилось цертонское командование, и затаилась в проулке за мусорным контейнером. Ей нужно было дождаться вечера, когда полковник Вольфрам отправится на очередной сеанс связи со штабом, и переписать тогда последнее зашифрованное сообщение, хранящееся в потайном ящике его стола.

— Тебе не нужно понимать, что там написано. Важно просто скопировать и передать, — наставлял её Нил. — Сверху, в углу, будет отпечатан номер сообщения. По нашим подсчётам это будет «001347», но, если увидишь более поздние, их тоже перепиши. Понял?

Сигналом к тому, что можно попасть в кабинет, служила горничная — по словам Нила, она всегда спускалась по лестнице, чтобы сменить воду в вёдрах, и открывала на первом этаже окно, чтобы проветрить помещение после мытья полов. Заслышав приближающееся пение, Фина осторожно осмотрелась по сторонам, затем заглянула в окно, убеждаясь, что горничная ушла, затем аккуратно взобралась на мусорный контейнер и оттуда попала на второй этаж, прямо в кабинет полковника Виктора Вольфрама. Дельфина ступала по паркету так медленно и осторожно, словно балансировала на тоненькой верёвке над пропастью. Возле массивного деревянного стола она села на корточки, едва дыша поддела иголкой заглушку для замочной скважины, а затем осторожно вставила и провернула крошечный ключик.

Время потекло быстрее. От дрожи в руках Фины переписанный зашифрованный текст ходил по бумаге лёгкими волнами. Едва она успела задвинуть потайной ящик и вернуть на место заглушку, как за дверью раздались бодрые шаги и задорный голос. Так близко к двери, что Дельфина просто шмыгнула под стол и зажала руками рот.

Молодой солдат дошёл до окна и закрыл распахнутые створки. Дельфина надеялась, что он уйдёт, но тот неожиданно сел на стул, почти уперевшись сапогами в её ботинки. Она подобралась сильнее, стараясь не издать ни звука. Продолжая что-то рассказывать, вероятно, второму патрульному, парень зычно расхохотался и стукнул по столешнице кулаком — Фина вздрогнула от глухого удара над головой и едва сдержала шумный вздох. Не моргая, она глядела на чужие колени в опасной близости перед её лицом.

Но наконец парень встал и задвинул на место стул. Когда сиденье болезненно стукнулось Дельфине о ноги, она закусила губу. Шаги и голоса начали отдаляться, и вскоре в кабинете и за его пределами вновь воцарилась желанная тишина.

Тело Дельфины обмякло. Сердце в её груди ухало тяжело и натужно, вот-вот — и выскочит через горло. Но времени отдышаться не было. Озираясь, она выбралась из-под столешницы. Нарочито медленно, дабы избежать скрипа, отворила оконную створку и выскочила на улицу.

Обратный путь до склада она преодолела, казалось, в одно дыхание, и только затаившись среди деревянных ящиков смогла унять дрожь, пробиравшую её от страха.

Самая трудная часть позади. Так ей казалось, пока не спустились сумерки.

Намеренно избегая хорошо освещённых мест, она смогла пробраться до самого конца городка, но вот дальше путь лежал совсем уж по темени и бездорожью мимо пограничного поста, также оккупированного цертонцами.

— От сторожки, что у главной дороги, дойди до забора и сверни вправо — там примерно шагах в двухстах подкоп, прикрытый лапником. Как пролезешь — постарайся прикрыть обратно. Прямо за подкопом овраг, спускайся в него, за кусты, и снова вправо ещё двести шагов до широкого такого дуба, увидишь. Иди мимо него, пять сотен шагов вглубь леса, а затем просто по компасу на восток, пока тебя наши не встретят.

Легко было сказать, да только как идти, когда вокруг ни зги не видно…

Как было велено, Дельфина, судорожно поглядывая на вручённый ей Анчаром запястник, дождалась пересменки цертонских солдат и выдвинулась по маршруту. До подкопа она добралась достаточно быстро. Проползти под ограждением было непросто, и Фина с непривычки задела сетку ногой. В овраге же идти стало гораздо труднее. Шаг. Ещё шаг. Без оглядки. Как можно быстрее. Ноги вязли в сугробах, порывы ветра били по щекам, но Фина, пробираясь между рядами голых деревьев, считала, неслышно двигая губами:

— Сорок семь, сорок восемь…

Вскоре в темноте стал различим силуэт высокого, кряжистого, исполинского дерева, о котором говорили Нил и Скотт. При взгляде на него Дельфина невольно вспомнила дуб Синтальского леса со спрятанным в корнях сокровищем Короля Фей, разве что дуб возле тропинки казался в ночи куда более зловещим, как обрядовый столб на границе миров. Фина всё продолжала считать:

— Сто три, сто четыре…

Неожиданно рядом с ней захлопали крылья — несколько ворон с громким карканьем бросились в небо, заставив Дельфину вздрогнуть и охнуть от громкого звука. Сердце, казалось, забилось ещё чаще. Фина зажмурилась и ненадолго остановилась, вслушиваясь в свист ветра и собственное дыхание. Голова от волнения слегка кружилась, и Дельфина, пытаясь прийти в себя, зачерпнула ладонью снег и обтёрла лицо. Затем, одёрнув плохонькое пальто, она ускорила шаг, начав дышать ртом — выдыхая маленькие облачка пара. Шаг — вдох, шаг — выдох, шаг — вдох… сто двадцать семь, сто двадцать восемь, сто двадцать…

— Стой! Или буду стрелять!

Выдох застрял у Фины в груди. Глаза расширились от испуга, и она замерла, как вкопанная, боясь шевельнуться.

— Подыми руки, — скомандовал мужской голос на тэсцинте. Дельфина послушно вскинула руки над головой, совсем позабыв про пистолет в кармане. На мгновение воцарилась тишина.

— Повернись.

Пропало. Всё пропало.

На ватных ногах Дельфина развернулась. Свет от фонаря, закреплённого на винтовке, бил теперь ей прямо в глаза. Что она сделала не так? Плохо замаскировала лаз? Не замела следы? Может, её выдали птицы?.. Ей хотелось сощуриться, прикрыть глаза ладонью, но слишком страшно было спровоцировать выстрел. Она не могла даже выдавить ни слова.

Да и был ли смысл? Кричи, не кричи — никто не явится.

Неожиданно дуло винтовки опустилось — свет фонаря устремился на землю. Дельфина не шелохнулась и только продолжила напугано вглядываться в тёмную фигуру. Спустя несколько мгновений её глаза снова привыкли к темноте, и она смогла разглядеть лицо стоявшего перед ней солдата. Солдата, которого она своими руками вытащила из-под давки в пабе двумя неделями ранее. Тот смотрел на неё пристально, хмуро, плотно сжав челюсти. От этого взгляда секунды, казалось, потекли медленно и тягуче. И вдруг, когда Дельфина наконец набралась смелости открыть рот, парень дёрнул головой в сторону. Фина вздрогнула, но осталась на месте. Тот по-прежнему не отрывал от неё взгляда, но винтовки не поднимал. Прошло ещё несколько долгих секунд, прежде чем он снова молчаливо повторил это резкое движение, уже более явно.

«Уходи».

Фина недоверчиво попятилась. Затем повернулась. И опрометью бросилась вглубь леса в направлении, противоположном нужному, чтобы, даже если за ней станут следить, не навредить отряду партизан.

Йоханн смотрел вслед убегающему мальчику недолго. Совсем скоро он погасил на винтовке фонарик, отвернулся и закурил, глядя на беззвёздное небо. «Даже дети, и те уже по уши в этом дерьме», — так он подумал. В его памяти всё ещё слишком живо стоял испуганный взгляд младшего брата, когда военные забирали самого Йоханна в комиссариат. Там сказали прямо — откажешься, и пострадает вся твоя семья. Что было делать? Он пошёл, хотя, видит Илва, никогда в жизни не пожаловался бы больше на свою работу на свиноферме, позволь ему остаться в деревне. Но пусть тогда выбора ему не дали, сейчас он был. И Йоханн Кох решил вернуть долг — докурив сигарету, он раздавил бычок сапогом, сплюнул на землю, а затем вернулся к патрулированию, как будто ничего не случилось. На следующее утро он сдал наряд, умолчав о лазутчике, и не пожалел об этом даже в последний день, когда через несколько лет его жизнь оборвала пневмония.

Дельфина мчалась, что было сил, и только оказавшись совсем в глухой чаще, позволила себе отдышаться. Без сил она упала на колени. По щекам покатились слёзы, и она, обхватив плечи руками, завыла. Тихо, натужно, будто каждый звук жёг ей горло. Затем ухватилась за голову и, раскачиваясь, забормотала словно сквозь морок:

— Мама, мамочка, мама…

Успокоилась она нескоро, а после провела ещё какое-то время сидя с зажатым в руках пистолетом и фонариком под мышкой, вслушиваясь в мельчайшие шорохи. И только убедившись, что её не преследуют, Фина побрела дальше на восток. Её ноги ныли от долгой ходьбы, и Дельфина то и дело сверялась с компасом, надеясь, что направление с учётом сделанного ею крюка выбрано верное. Когда сопротивляться сомнениям на этот счёт стало невыносимо трудно, на её счастье перед ней в темноте наконец возникли два людских силуэта.

Но стоило незнакомцам заметить её, как она вновь оказалась под прицелом.

— И алым зацветёт?

— Шиповник в декабре, — дрожащим голосом ответила Фина мужчине. Тот недоверчиво усмехнулся, опуская винтовку.

— Это что за номер? Анчар всерьёз послал к нам ребёнка вместо Робби? Я думал, ты меня разыгрываешь.

— Всё сходится, это главное, — одёрнула его долговязая женщина, стоявшая рядом. — Принёс?

Фина достала из-за пазухи бумаги и хотела было приблизиться, как мужчина вновь вскинул винтовку вверх.

— Э, нет, стой там, чтобы я тебя видел. Кидай сюда.

Дельфина послушно бросила папку вперёд. Женщина подобрала её с земли и поочерёдно аккуратно развернула лежавшие внутри листы. Выражение лица партизанки изменилось вначале на обеспокоенное, а после — на разозлённое.

— Скоты!

— Что там?

— Подарки на Овесенье. Вернёмся на стоянку — расскажу, — она ещё раз пробежала глазами бумаги и затем неопределённо махнула рукой в сторону Фины. — Ты молодец. Можешь идти.

— Нет, постойте! — окрикнула Дельфина удаляющуюся пару. — Мне нужно попасть в Леканор. Как мне выйти к железной дороге?

Двое переглянулись.

— Нортриджский участок железной дороги подорван. Ближайшая станция — в пятидесяти километрах отсюда, — уточнила женщина.

— А обычная дорога? Хоть какая-нибудь?

— Ты что, думаешь добраться до Леканора пешком?

— Если нужно. Может, кто-нибудь меня подберёт по пути. Письма же как-то возят!

— Вдоль границы военные баррикады, — мрачно подал голос мужчина. — Каждый день отбиваются от цертонцев. Там хоть и наши, но даже имени твоего не спросят. А до Леканора три сотни километров. Что тебя туда понесло?

— Там мой друг, — Фина прижала руки к груди. — Нил и Скотт сказали, что, когда я доставлю эти телеграммы, могу идти, куда захочу. А мне нужно было через границу, очень нужно! У меня и документов-то нет — это мой единственный шанс! Пожалуйста, просто скажите, в какую мне сторону, а дальше — я сам.

Женщина нахмурилась и выжидающе посмотрела на спутника. Брови мужчины поднялись от удивления, и он нервно хмыкнул:

— Нет, Нора. Мы не можем с ним нянчиться.

— Ты не поверишь, куда стая метнулась. Мы можем посадить его там на поезд. Лишние руки нам не помешают.

— Это ещё и лишний рот. Ты погляди на него, он же дохлый, как чумной ишак.

— Я… не нужно меня кормить, я сам, — с надеждой подала голос Фина. — Я грибы и ягоды могу собирать, готовить могу, вещи таскать. Первую помощь умею оказывать. Я… даже порох могу замешивать, если нужно!

— Что? — озадаченно переспросил мужчина. — Замешивать порох?

— Д-да, — кивнула Дельфина. — Да! Меня брат всему научил, я могу!

Лицо мужчины приобрело ещё более озадаченное выражение. Похлопав его по плечу, Нора усмехнулась и подошла ближе к Дельфине:

— Где же вас Анчар только откапывает таких прытких? Финнтан ведь, верно?

— Да.

— Ладно, Финн. Я не могу кинуть ребёнка в глухой чаще — к железной дороге через неделю мы тебя выведем. Но запомни: я с тебя глаз не спущу. Попробуешь выкинуть что-нибудь, и жалеть тебя никто не станет. По рукам?

Разве она могла отказать? Лучше так, чем одной блуждать по лесу — так решила Дельфина и побрела следом за странной парой. Уже на стоянке, на которой разместился партизанский отряд из двадцати человек, Нора Лей Флокс представила новоприбывшего и после объявила:

— Шакалы планируют манёвр в Липне. В последнем сообщении фигурирует уже известная нам многозарядная бомба. Планируется передача какой-то важной запчасти. Если свора отсюда схлынет, наши справятся и так, а нам придётся добраться до Липны раньше шакалов и подготовить тёплый приём. Нужно перехватить запчасть и не дать прорвать оборону.

В отряде Дельфину, или, вернее сказать, Финнтана, вскоре приняли довольно тепло. Особенно потому, что Фина не чуралась грязной работы, и любые поручения выполняла с не меньшим рвением, чем сортировку на почте. Даже Джонатан Мирт, поначалу снисходительно терпевший её присутствие с самой их первой встречи в лесу, после успешной совместной вылазки через минное поле в захваченную деревню для пополнения запасов провизии и подрыва одного из вражеских танков оттаял настолько, что прозвал её птенчиком. И это «птенчик» следом за ним подхватил весь отряд.

— Шустрый ты, птенчик, юркий аки воробушек. И не испугался же, ни трупов, ни мин… Я бы без тебя с тем сараем морн знает, сколько бы колупался, — потрепал он Фину по коротким засаленным волосам на обратном пути на стоянку, переложив на другое плечо мешок муки. — Вот посадим тебя на поезд, так вмиг долетишь, куда тебе надо.

За неделю Фина привыкла спать на любой мягкой кочке. Нет, она не спала — мгновенно проваливалась в чёрную бездну, едва удавалось на минуту присесть, и так же стремительно пробуждалась от всякого шороха. Вкус чёрствого пресного хлеба начал казаться ей слаще анисовой карамели. А повсюду снег прогалинами и голые деревья, застывшие, ожидая весны. Выжженные деревни и столько мёртвых, что Дельфина даже не утруждалась считать. Как и дни. Она будто послушно брела в густом тумане, куда велено, не разбирая дороги, ухватившись за своих провожатых, как за проблеск одинокой путеводной звезды. Почему же ей так мучительно, когда другие члены отряда бодры и улыбчивы? Им, верно, всё это было привычно… но оттого Фине их радость казалась только страшнее. Как в кривом зеркале мелькали улыбки. Потусторонне мрачно — звучали весёлые песни. Нора и впрямь была для всех словно луч солнца в холодной глуши, но солнце это виделось Дельфине едким, злым.

— Уже скоро, птенчик, — говорила она, говорила с добром, чтобы и Фина могла улыбнуться, но Дельфина сжималась от этих слов, как от издёвки, и только кивала, поплотней стиснув зубы, чтобы не взвыть, как тогда в злополучной чаще, и не огрызнуться в ответ. Пусть молчание и разъедало её не меньше.

------------------------------------------------------------------------------------------

Синопсис главы:

Фина скрывается в мужском обличии в пограничном городе Нортридже и сталкивается с последствиями оккупации Альрауна Цертонией. Она работает в местном почтовом отделении сортировщицей писем. Из письма, отправленного Тимианом якобы от её имени, она узнаёт адрес в Эвернии, который становится следующей зацепкой в её поисках Тима. Из-за потасовки в баре, в которой пострадал один из контрреволюционеров, работающих с Финой на почте, ей предлагают поучаствовать в операции по перехвату и доставке партизанам информации от цертонского командования. Понимая, что это поможет ей пересечь границу Эвернии, не предъявляя документы, Дельфина соглашается. Успешно доставив послание, Дельфина узнаёт о разрушении железной дороги и боевых действиях в приграничной зоне — чтобы не путешествовать в одиночку, Фина примыкает к партизанскому отряду и отправляется с ним в пограничное село, Липну, где партизаны планируют перехватить у цертонцев некий «ценный груз». По пути Фина сталкивается с ужасами настоящей войны.

Дельфина и партизанский отряд попадают в эпицентр боевых действий между цертонцами и йонсанцами в Липне. Партизанскому отряду удаётся выкрасть документы цертонцев и коробочку с осколком, но в ходе отступления они попадают под обстрел. Фина и партизан Джонатан Мирт спасают из-под пуль Нору Лей, главу партизанского отряда, и неожиданно натыкаются на Ридли. Узнав друг друга, Ридли и Фина без слов обнимаются и плачут.

Риорделл отводит группу к школе, но здание пустует — он боится, что жителей Липны схватили йонсанцы, но Фина убеждает его, что люди наверняка скрылись в лесу, ведь иначе здание было бы уничтожено. Нехотя соглашаясь с ней, Ридли остаётся с партизанами — он помогает Фине с ранами Норы Лей и добровольно заступает в ночной караул. Вскоре к нему присоединяется Дельфина, и в ожидании рассвета они разговаривают обо всём, что с ними случилось. Ридли понимает, что Брандан солгал ему и Тео о том, что Фина с Тимом, но всё же рассказывает девушке о невольном участии Тима в революционном движении. Он называет её очень храброй, когда та упрямо говорит, что обязательно найдёт Тимиана во что бы то ни стало. Также он рассказывает Фине про осколки и сетует, что не смог достать тот, что был в Липне. Понимая, что это именно то, что они выкрали у цертонцев, Фина подменяет коробочку с осколком в свёртке на другую коробку с маленьким поликристаллом из медного купороса, который делает прямо в школьной подсобке за несколько часов, и отдаёт настоящий осколок Ридли. На заре Дельфина и партизаны покидают город, а Ридли принимает решение остаться и убедить друзей разбить осколки, не помогать йонсанцам и сдать Вилью властям. Найденный осколок он прячет в потайной кармашек рубашки за пазухой.

_______________________

Примечания:

[1] Тюльпан — вид пивного бокала, преимущественно использующийся для эля.

– XXIII –

Весна.

Весна всегда приходит незаметно. За долгие месяцы зимы холод и темнота становятся настолько привычны, что кажется, будто первая капель звучит громче колокольного звона. Только тогда, под её серебряные переливы, неожиданно обращаешь внимание, что прежде голые ветви деревьев уже украсили первые нежно-зелёные почки, в сугробах появляются прогалины, а кое-где даже робко проглядывают первые маленькие цветы. Воздух становится совершенно иным — тёплым, мягким. Каким-то непривычно солнечным.

Но Вилья не замечала, как плавно менялся мир вокруг неё. И заметила только тогда, когда он, не в меру радостный, опустил на её голову венок из первоцветов.

— Её отвлекли, так я и проставил её пером отметку про бесплатное обучение, по трудовой квоте госпиталя, — продолжал свою историю Брандан, усаживаясь рядом с ней на пень c охапкой подснежников и вплетая в венок очередной белый цветок. — Это когда госпиталь вначале платит за мою учёбу, а потом берёт на работу и вычитает уплаченные деньги из моего жалования. И меня зачислили! Смеху было, когда я себя в списках увидел — я же не думал, что получится. Тим жутко разозлился — он-то старался, на заводе эту квоту еле выбил и из жалования за учёбу сразу отдавал, чтобы долгов не иметь, честный человек. Обозвал меня вором и прохвостом. А я ведь даже не всерьёз это сделал — куда мне было без денег на такое солидное образование замахиваться, тем более врачебное. Просто Ридли поддержать захотелось. Его родители меня и раньше сильно недолюбливали, а после того, как он намеренно завалил экзамены в адвокатуру и поступил со мной в медицинский, вообще на порог пускать перестали. Думают, я им сына испортил. Знали бы они, что это он меня на экзамены за собой потащил, а не я его! Но мне даже слова не дают сказать — мать Ридли такой вой при виде меня поднимает, что оглохнуть недолго. Однажды даже, представляешь, запустила в меня сапогом, как в дворового кота — в голову попала, за что я ей сапог в отместку не отдал. Куда ей, дуре, в одном сапоге? — рассмеялся он, умолчав, что на самом деле сапог вернул — набил его со злости помоями и водрузил снаружи витрины лавки четы Мох, после чего даже Риорделл с ним неделю отказывался разговаривать. — Так что, честно говоря, всё как-то само вышло. Перспектив у меня было немного — либо оставаться разнорабочим, как было с детства, либо уйти в подмастерья к кому-нибудь, или в матросы податься — правда, я этих прохиндеев на дух не переношу, и даже ради моря терпеть не готов, но деньги есть деньги. А в итоге, видишь, как всё обернулось — хирургом стал, — руки Брандана сплетали цветки вместе складно и быстро, почти в такт его речи, так что к концу его рассказа венок был уже почти готов. — Ну, а ты? Кем ты хотела стать?

— Честно говоря, я не думала об этом, — Вилья с интересом следила за ловкими движениями его пальцев. — У меня ведь и выбора особого не было. Я же псионик.

— И что с того?

— Большинство псиоников — это те, кто держат купол. Нас обучают специально для этой задачи. За редким исключением. Некоторые, как и ты, идут в медицину, или уходят в энергетическую отрасль, но купол — это первый приоритет, и, если тебя распределили на пограничный Пост, значит, ты талантлив и достойно обучен.

— Распределили? То есть за вас всё решили и ни шагу в сторону? — Бранд мимолётно поднял на кивнувшую Вилью многозначительный взгляд. — Звучит как каторга, если честно.

— Глупости. Родиться псиоником — это очень почётно. Работа непростая, но и оплачивается достойно, прямо из казны. Я заняла свой Пост в семнадцать и была только рада — все вокруг были добры и отзывчивы. Так зачем мне было думать о чём-то другом, если я с малых лет знала, что меня ждёт?

— Купол не вечный — если мы решим проблему с Эгном, поддерживать его, возможно, станет незачем, — Бранд, наклонившись почти вплотную к венку, едва не уткнулся носом в собственные колени. Последний узелок всё время ускользал у него из рук, и он сосредоточенно пытался связать два хвостика воедино. — Чем бы ты тогда хотела заняться? Попробуй пофантазировать.

Вилья погрузилась в задумчивое молчание. Она и вправду ни разу не думала, что будет с ней, если купол исчезнет — он был настолько привычной частью жизни йонсанцев, что его отсутствие казалось абсурдным, и всё же, не признать правоту Бранда было нельзя. Рано или поздно Йонсану придётся открыть границы, лицом к лицу встретиться с миром, от которого пришлось прятаться более полувека, но будет ли там для него подходящее место? И будет ли оно для неё самой? Искать ответ на вопрос Брандана было для Вильи сродни попытке разглядеть что-то в кромешной тьме, идти наощупь и не слышать ничего вокруг, кроме собственного эха, как было с ней за пределами сна со дня катастрофы. Вот только признать, что она не видит своего будущего, было куда страшнее.

— Не знаю. Это слишком сложно, — наконец отозвалась она. Именно тогда Брандан, счастливый и довольный, бережно опустил на её голову белоснежный венок. Поражённая, Вилья на секунду замерла. Цветы. Пальцы непроизвольно коснулись нежных лепестков, опустившихся на её волосы. Интересно, откуда вдруг взялся этот образ в её голове? Последний раз она видела живые растения почти год назад — перед тем, как её увозили от Поста к месту проведения ритуала. В теплицах яблони и вишни тогда стояли в цвету. Вне смены она часто отдыхала под кронами деревьев, которые сливались в единое пёстрое облако и источали дивный аромат. Стоило Вилье потянуть за эту ниточку, как из самых потаённых уголков её сердца одно за другим стали просачиваться на поверхность воспоминания о её прежней жизни. О жизни, в которой для неё ещё существовали краски, существовало что-то помимо одиночества и серых монотонных дней в заточении. В глубине своей памяти Вилья нащупала что-то золотисто-искрящееся — тёплое мягкое сияние. Ухватившись за это светлое воспоминание, она продолжила: — Впрочем, знаешь… только не смейся… как-то раз учитель принёс нам большой торт в честь празднования начала года. В красивой коробке с ажурной лентой. Сам торт был просто загляденье — шоколадный, в два этажа, усыпанный дроблёной карамелью, как янтарной крошкой… настоящее море золота. Как осеннее поле в ясный день, — хотя Вилья видела такие поля только на картинах, сравнение показалось ей ярким и уместным. — Все вокруг так радовались, хотя, казалось бы — всего-навсего торт. Но когда я его попробовала, у меня внутри словно фейерверки зажглись. Он был восхитителен, даже лучше, чем я могла представить, глядя на него. Я тогда подумала, как это здорово, должно быть, создавать такие волшебные вещи, которые делают людей по-настоящему счастливыми. Мне бы хотелось научиться чему-то такому, — улыбнулась она Брандану. Ещё никогда она не делилась столь сокровенными воспоминаниями с другими людьми, так запросто, но сейчас слова сами собой лились из её уст легко и непринуждённо. Она, пожалуй, за всю жизнь не говорила ни с кем так много, как всего за два месяца с Брандом во снах. Ей казалось, что они обсудили уже вообще всё на свете, но, вопреки ожиданиям, каждая тема, которую они поднимали, оставляла после себя только больше вопросов для дальнейших бесед. Многочисленные рассказы Брандана о доме и вообще о внешнем мире приводили Вилью в восторг. Порой она ловила себя на мысли, что в такие моменты, наверное, выглядит так же до смешного нелепо, как и сам Бранд, когда она делится с ним совершенно обыденными для неё подробностями о жизни внутри купола — о двухуровневых городах с подземной и надземной частью, о талонах на продукты и вещи, или, как сегодня, о призвании псиоников. Как любознательный ребёнок, который с широко распахнутыми от удивления глазами и разинутым ртом впервые в жизни встречает радугу в небе. — Думаю, это и есть ответ на твой вопрос. Если бы у меня появилась такая возможность, и… если ко мне вернётся зрение… я бы пекла торты.

Уперев согнутую в локте руку в колено и уложив голову на собственную ладонь, Бранд с искренним удивлением смотрел на Вилью, как будто видел её в первый раз. Обычно её голос звучал настолько сдержанно, что его легко было заклеймить отрешённым и безучастным. Призрачные ноты заинтересованности, грусти или радости, или любых других чувств были в нём едва различимы, и Брандану приходилось чутко вслушиваться и учиться понимать эти почти неуловимые оттенки. А теперь Вилья говорила с такой пронзительной откровенностью и вдобавок, подумать только, впервые открыто улыбалась ему! Прежде бледное измождённое лицо украсил нежный румянец, губы налились цветом — как спелая калина на первом снегу. Но что было ещё более странно и удивительно — это то, как изменились её глаза. Насыщенно голубые, как два чистейших горных озера, отражающих безоблачное небо — нет, даже ярче, как две голубые звезды, мерцающие на тёмном полотне ночи. Бранд не стал обращать на произошедшее внимания Вильи, боясь спугнуть это дивное преображение, но глаз отвести не мог — он так долго принуждал себя не замечать её пустого скользкого взгляда, что новый облик девушки изумил его и одновременно привёл в немалое замешательство. На его губах почти незаметно проступила задумчивая улыбка — надо же, какая разительная перемена.

— Что-то не так? — голос Вильи прозвучал застенчиво и осторожно. Пристальный безотрывный взгляд Брандана встревожил её.

— Нет, — покачал он головой и кивнул в сторону венка на её волосах. — Мне просто нравится, как получилось.

— Да… он красивый, — девушка вновь расслабленно улыбнулась. — А где ты научился этому? Плести такие венки.

— У меня же две младшие сестры. Поверь, я ещё не то могу. Когда тебя одного оставляют возиться с четырьмя детьми, чему только ни научишься. Гляди, — примерив нарочито напыщенное выражение лица, Брандан отпил из воображаемой чашки, отставив мизинец в сторону, и, казалось, зажмурился от удовольствия, как вдруг его лицо исказила жуткая гримаса и он, театрально взвыв, упал навзничь в молодую траву. — Я понял всё! Мой горький чай отравлен! От дара жизни был я им избавлен, но мне не жаль, пока сияют очи Ваши. Принцесса, каюсь, пил из Вашей чаши, но Вас сумел тем самым защитить! (Хоть, может, и без яда чай так плох, что лучше умереть, чем дальше пить…) И всё ж за Вас я отдаю последний вздох! Я жил отчаянно, и чаем был убит! А торт доешьте… он не ядовит, — под аплодисменты тихо смеющейся Вильи картинно испустивший дух Бранд распахнул глаза и закинул руки за голову. — Значит, торты. Так и запишем — после всего полакомиться знаменитыми пирожными в кондитерской Вильи Рей. Уверен, мировая слава тебе обеспечена. Осталось только показать миру тебя.

В этом-то и была основная проблема.

Сердце стучало часто-часто, как барабанная дробь. В воздухе, плотном и тяжёлом, какой бывает обычно перед метелью или бурей, повисла угрожающая тишина. Ветер стих. Но вряд ли кто-то чувствовал эту всепоглощающую тревогу, кроме неё.

Вилья сжала в руках жестяную миску, в которой ей обычно приносили еду. Холодный металл обжигал пальцы и приводил в чувства лучшего чего бы то ни было. Нужно было собраться, иначе всё могло выйти из-под контроля, а этого допускать было никак нельзя. Всё необходимо было сыграть, как по нотам — чётко, вовремя и безошибочно. Откинув волосы за спину, Вилья наклонилась вперёд, упёрлась руками в столешницу и на несколько секунд замерла, прежде чем подняться со стула.

Нужно успокоиться. Это не должно быть сложнее, чем направить чужой сон в нужное русло. В сущности, принцип был схож — ей нужно было просто убедить людей вокруг, что она по-прежнему на своём месте. Тысячи людей. Много тысяч людей наяву.

Вилья нащупала мысли смотрителя сегодняшней смены, Ио, и незаметно вплела в их поток приказ отпереть дверь в изолятор. Касаться мыслей Ио было неприятно, он чересчур много думал о женщинах, азартных играх и выпивке, но без этого было не выбраться.

— Я справлюсь, — прошептала она. Досчитав до пяти, она наконец поднялась, подошла к двери, отделявшей изолятор от тамбура, и постучала.

Изолятор был напичкан устройствами, подавляющими псионные способности, не говоря уже про обмундирование персонала, и своими силами Вилье через такую защиту было не пробраться. Но для силы Эгна это были никчёмные игрушки. Она использовала самую малость, чтобы ходить по снам, и при первых же признаках перегрузки обрывала связь, однако даже в этом случае навязчивое, пробирающее до дрожи шипение, поднимавшееся откуда-то из самых недр сознания, умолкало не сразу, а по телу ещё долго расходились противные судороги. Соседство с Эгном нельзя было назвать приятным, особенно вспоминая тот факт, что он сотворил, единожды получив власть над её разумом в тот злополучный день эксперимента. Иногда Вилье казалось, что её саму спасала лишь роль симбиотического организма, ведь у Эгна не было теперь иного вместилища, кроме неё. Но причин беречь других людей у него не было — кто знает, что может произойти, если она потеряет контроль? И всё же, невзирая на риски, без Его сил в этот раз было не обойтись.

Когда дверь изолятора полностью утопла в стене, Вилья вручила Ио жестяную миску и медленно обошла мужчину, уверенного, что открыто одно лишь окошко для передачи пищи.

— Благодарю. Хорошего Вам дня, тенне Ио.

— И Вам, тенна Рей.

Глубокий вдох и выдох. Пути назад не было. Вилья взяла мужчину под локоть и приказала:

«Собери все доступные медикаменты. Напиши инструкцию на тэсцинте по режиму приёма. Уложи три защитных комплекта и сменный женский комплект одежды. Затем сдай смену и выйди наружу. Забудь всё, что ты делал. Вилья Рей осталась в изоляторе, ты передал дежурство как обычно».

Она держала Ио крепко — используя его глаза как свои, она постаралась как можно точнее запомнить инструкцию и порядок, в котором были уложены лекарства. Затем принудила Ио выдать ей отдельно тройную дозу обезболивающего. Обращаться к силам Эгна было, к несчастью, не просто рискованно, но чрезвычайно болезненно, и если сейчас, пока она взяла под контроль всего одного человека, Вилья могла стерпеть неприятные ощущения, то впереди, сомнений не было, её ожидала кошмарно долгая пытка. Нельзя было позволить ни одной душе заметить, как и где она выходит за пределы купола — хотя бы самую малость выиграть время.

Вилье стало чуть спокойнее, когда охранники выпустили Ио без всяких вопросов — как и планировалось, их зрение игнорировало её присутствие, и девушки рядом со смотрителем для них просто не существовало. Изучив порядок пересменки, она покинула изолятор с Ио строго в этот промежуток — пусть он был и странным мужчиной, доставлять ему проблем Вилье совершенно не хотелось. Прежде она никогда не видела изоляционное сооружение снаружи — после происшествия очнулась она уже в нём, и даже помыслить не могла, что оно было настолько огромным. Широкий белоснежный ангар был выше даже самого внушительного здания, какое ей доводилось прежде видеть в столице — императорской башни в тридцать этажей вышиной. Тяжело представить, сколько времени нужно было потратить, чтобы обойти его по периметру целиком… к счастью, Вилье это было не нужно — ей оставалось только найти человека, который принимал поставки продовольствия с товарного поезда, прибывавшего раз в неделю на каждый Пост и другие военные объекты. Вскоре она оставила Ио и шла в направлении перрона под руку уже с другим невольным провожатым.

Не перечесть, сколько чужих мыслей и образов ей пришлось перебрать, чтобы составить план побега. Доселе она плохо представляла даже, где расположена база, на которой её разместили, да и не стремилась узнать — ей долго было чуждо всё, кроме мыслей о смерти. Чувство вины за то, что не справилась с возложенной на неё задачей и погубила множество жизней, разъедало её изнутри. Чувство, что она предала весь свой народ. Она знала — быть может, она и осталась жива физически, но в день взрыва умерло всё внутри неё.

И теперь, сидя в тесном грузовом вагоне, в котором ей предстояло провести целые сутки, не считая редких остановок, она не могла не мучиться теми же мыслями. В глубине души Вилья знала — её решение верное, но ощущение, что она снова ставит под угрозу всех людей, которых она когда-либо знала, и всю Йонсанскую Империю целиком, продолжало терзать её. Она всё равно оставалась верна своим людям и желала им блага — даже когда поняла, что всё это время росла во лжи.

Йонсан был чудесным местом. Прекрасным. Всё здесь было на своих местах. Даже отрезанные от всего мира, йонсанцы устроили свою жизнь так, чтобы ни в чём не испытывать недостатка: ни в пище, ни в топливе, ни в любых других ресурсах и благах. Рационализация территорий, автоматизация большинства процессов и дисциплинированность йонсанцев — всё это позволило в кратчайшие сроки создать в пределах купола настоящую утопию. Возведение купола пятьдесят лет назад было мерой вынужденной — и соседние страны востока, и западные соседи видели в богатстве и технологическом превосходстве Йонсана угрозу, и когда дело дошло до войны, другого выхода просто не осталось. Когда врагами был неожиданно нанесён сокрушительный удар по Хеймкрейну, одному из стратегически значимых городов, который оказался стёрт с лица Элы, Йонсан в ожесточённой борьбе отбил у неприятелей самые необходимые территории и занял оборонительную позицию, основой которой стали псионики — чудо йонсанского народа. Люди, которых чествовали как приближённых самого императора — как небожителей.

Разумеется, так было не всегда, но Вилья, родившаяся уже под куполом, не застала времён, когда появление в йонсанской семье голубоглазого ребёнка — целестина, было почти приговором. До появления надлежащей терапии дар псиоников превращался в их проклятие — отсутствие собственных компенсаторных механизмов в организмах этих несчастных не позволяло контролировать способности, и те постепенно сводили с ума как обладателя, так и, если верить слухам и немногочисленным записям, всех окружающих. Простой люд считал целестинов воплощениями злых духов, сулящими только беды и несчастья приютившему их дому, а потому в раннюю эпоху появление псиоников на свет старались скрыть. Поговаривают, их лишали прежнего имени и продавали в рабство, а иногда даже убивали во младенчестве, пытаясь отмыться от позора, хотя Вилья до последнего надеялась, что это были всего лишь страшные сказки. В более позднее время врачи при знатных домах признали целестинов душевнобольными, а не одержимыми духами, но и это не искоренило ни скверного отношения к ним, ни всех предубеждений, бытовавших в обществе. Настоящий конец этой несправедливости положила фигура поистине легендарная как для псиоников, так и для всего Йонсана — выдающийся физик, математик и механик Альбедо Юн-Сонг, ставший первопроходцем в изучении псионной энергии.

Невзирая на то, что мировое сообщество высмеяло Альбедо за его теорию псионных полей, и несмотря на сотни отказов от научных журналов и организаторов международных симпозиумов и конференций, а также череду грандиозных провалов и грубых нападок, преследовавших доктора Юн-Сонга, он не остановился и благодаря своему упорству добился покровительства Императора и Высшей коллегии учёных Йонсана. Впоследствии доктор Юн-Сонг привлёк к псионному направлению и сплотил немало талантливых учёных: физиков, химиков, врачей, физиологов, механиков, экологов и специалистов других областей. Благодаря их слаженной работе эта научная область стала одной из самых перспективных в Йонсане, но нигде больше — из-за дурной славы Альбедо и малой концентрации псиоников за рубежом его исследования нигде больше не получили развития, а сокрытие по особому указу предыдущего Императора успехов, достигнутых на этом поприще, в итоге сделало псионику уникальным преимуществом Йонсанской Империи. Под руководством Альбедо было реализовано множество значимых проектов, таких как грандиозная программа по регулированию климатических условий, обусловивших полную трудовую занятость и общественное признание псиоников в силу того, что непосредственно предполагали участие целестинов. Помимо этого, Альбедо инициировал разработку препаратов, способных купировать псионные приступы, добился для целестинов государственных преференций, а также основал сеть абилитационных центров, которые позволили псионикам полноценно развиваться и вдобавок обучаться контролю своих способностей. Благодаря этому великому человеку родиться псиоником было больше не позором, а высшим благословением и почётом. Не будет преувеличением сказать, что доктор Альбедо Юн-Сонг подарил целестинам жизнь.

Его дело успешно продолжил затем его сын, доктор Гьянце Юн-Сонг. И если Альбедо скончался задолго до рождения Вильи, то Гьянце ей не единожды довелось лицезреть воочию. Руководитель всего псионного направления Йонсана, он по праву занимал свой пост — человек, развивший псионную энергетику до той степени, что она составила конкуренцию топливной энергетике по широте использования, лично усовершенствовавший псионные генераторы и открывший эффект экранирования псионных волн, лежавший в основе создания купола и защиты, обеспечивавшей безопасность длительного пребывания в псионном поле. Несмотря на почтенный возраст в восемьдесят пять лет, этот статный, высокий, сухощавый мужчина в овальных очках одним своим видом внушал уважение, и морщины его будто бы даже красили. Вдобавок, Вилья не знала ни одного человека, которому больше него шёл традиционный белоснежный мундир псионного научного отделения. Впервые увидев доктора Гьянце Юн-Сонга на церемонии распределения на посты, Вилья испытала восхищение — он был точно таким, как его выточенный из камня памятник в столице, и действительно мало чем отличался внешне от своего отца, монумент которому также располагался в Чжу-Лао возле крупнейшего научно-исследовательского комплекса, посвящённого псионике. Благодаря стараниям этих двух людей Вилья росла, не зная нужды, будучи истово уверенной в причастности к самому благородному делу — процветанию йонсанского народа и обеспечению его защиты от внешних угроз. От всего враждебного, невежественного мира за пределами купола, который боялся величия Йонсана настолько, что попытался если не поработить его, то уничтожить — и потерпел поражение.

Какой же ничтожной и глупой казалась ей теперь эта мысль.

Когда доктор Гьянце Юн-Сонг подошёл лично к ней и глубоко поклонился после того, как она вытащила белоснежный шар в день выбора проводника, Вилья ощутила гордость и благоговение. И оно не исчезло даже после того, как этот человек с непроницаемым видом своим красивым глубоким голосом объяснил, что ей придётся пожертвовать собой ради того, чтобы Йонсану не были больше страшны никакие угрозы. Он лгал ей, глядя прямо в глаза:

— Вы, тенна Рей — та, кому весь йонсанский народ будет обязан своей свободой, — он почтительно поклонился. — Полная энергетическая автономия за счёт создания гармонизирующего накопителя позволит нам навсегда забыть как о страхе перед внешним миром, так и об ограниченности ресурсов, которыми мы располагаем. Одно это устройство даст нам возможность покрыть все потребности людей в пределах купола, сосредоточить внимание на развитии вместо неустанной борьбы за жизнь, и стать снова открытыми миру — нести свет знаний по всей Эле. А Вы, тенна Рей — продолжите жить как сердце этого устройства. Сердце всего йонсанского народа, никогда не прекращающее биться.

Ходили слухи, что один из внуков доктора Гьянце Юн-Сонга родился псиоником. Но происхождение целестинов не имело значения — все они были высшей кастой, а потому, согласно императорскому указу, их во младенчестве изымали из семей, помещали в пансионы и уничтожали информацию о прежнем имени. В детстве Вилья с друзьями как-то пыталась выведать у воспитателей, правдивы ли эти слухи, вот только никто ничего не знал, и это так и осталось расхожей байкой. Уже после, сидя в одиночестве в комнате изолятора, Вилья размышляла о том, что сам доктор Юн-Сонг наверняка знал, кто именно из воспитанников был ему родной крови, если таковой на самом деле существовал, и смог бы он лгать ему так же ловко и гнусно, как ей.

Состав тряхнуло — поезд остановился. Передышка была окончена. Вилья вновь нащупала мысли окружавших её людей и на случай, если будет осуществляться разгрузка вагона, в котором она находилась, заранее заблокировала для их органов чувств свой образ и одновременно нащупала в сумке обезболивающее. Ехать было всё ещё далеко — почти полстраны ей предстояло пересечь в этой душной коробке. Эта поездка разительно отличалась от предыдущей, когда её конвоировали на закрытую военную базу, где был возведён аппаратный комплекс для проекта Э.Г.Н. — создания того самого энергетического гармонизирующего накопителя. Тогда, год назад, весенний воздух был намного холоднее, чем сегодня, но утреннее солнце в безоблачном синем небе уже согревало и казалось ослепительно ярким для едва разомкнутых глаз. Отсаживаться от окна в просторном купе ей совсем не хотелось — пустынные поля, с которых ещё не до конца сошёл снег, сменялись плотными рядами промышленных ангарных теплиц. Встретить хотя бы одно деревце за их пределами было невероятной удачей — программы по рационализации территорий изменили ландшафт йонсанских земель до неузнаваемости, и растениям, как и животным, больше не было места вне полностью искусственной, но высокоэффективной экосистемы. Глядя на эти достижения Йонсана, Вилья чувствовала восхищение, и уверенность в правильности происходящего в ней только крепла от мысли, что её поступок станет трамплином для ещё большего процветания. Конечно, ей было страшно. Руки, сложенные ею тогда на коленях, против воли дрожали, но Вилья ни секунды не сомневалась, что решение, принятое таким великим человеком, как доктор Гьянце Юн-Сонг, целиком и полностью посвятившим себя своему народу — неоспоримо лучшее.

Поезд вновь тронулся. Со вздохом Вилья легла на холодный пол, подложив под голову сумку с лекарствами. Скажи ей кто тогда, в тот погожий весенний день, что она будет бежать из страны навстречу трём иноземцам, потому что её соотечественники — лжецы и предатели, она бы рассмеялась до боли в животе. Но вот она — здесь, в грязном товарном вагоне, один на один с сомнениями. И остаться — нельзя, и бежать — выход ли?

Ожидая завершения отладки комплекса Э.Г.Н., Вилья провела на военной базе около месяца, готовясь к роли его оператора, и за это время свыклась со своей тревогой настолько, что перестала её замечать. Особенно потому, что окружавшие её люди были к ней особенно добры и участливы, а доктор Юн-Сонг, несмотря на всю его строгость и стать, в тесном ежедневном общении открылся ей как человек радушный и чуткий. В день запуска, когда Вилья надела костюм, улучшающий проводимость, и вышла в огромный зал, страх будто бы испарился вовсе, превратившись в незначительное волнение. Она не позволила сердцу ускорить ход, когда её бережно взяли под руку и повели мимо толпы учёных, на нескольких этажах завершающих проверку исполинской машины, описать которую Вилья едва ли была в состоянии — несколько массивных резервуаров, множество катушек, проводов и широких труб, которые сплелись вокруг гудящей антенны, напоминали ей спящего металлического зверя. Ей вновь стало страшно, когда она, сидя в операторском кресле, осознала всего за мгновение до случившейся катастрофы, что стремительно теряет контроль — что его отбирают с могучей силой, выдирают заживо вместе с её естеством. Она успокоила себя и тогда, проваливаясь в предсмертную агонию, простыми словами — так надо. Так надо.

Но очнувшись затем в изоляторе она забилась в истерике. Смотритель тут же вколол ей транквилизатор, после которого Вилья смогла лишь недвижимо лежать на спине, тихо всхлипывая, и только слёзы всё равно продолжали катиться из её невидящих глаз. С тех пор её тело нестерпимо ломило, сколько бы доз обезболивающего она ни принимала, голова раскалывалась так, что ни одной мысли не могло в ней удержаться, а грудь сдавливало, будто на неё обрушили стальной пресс. Прикреплённая к ней врач, которая прежде была с ней приветлива и добра, стала обращаться с ней сухо и грубо, даже не называя по имени, и как-то на выходе, очевидно, не предполагая, что Вилья может услышать, или просто о том не заботясь, холодно бросила:

— Можете передать доктору Юн-Сонгу, что это чудовище, в отличие от остальных, в полном порядке.

Вилья чувствовала, что каждый, кто был к ней приставлен, пропитался к ней жгучей ненавистью, и только боль, с которой тогда она ещё не успела свыкнуться, мешала ей самой отыскать ответ на вопрос — почему. Спустя неделю её состояние признали стабильным и первым её посетителем, за исключением врачей и охраны, стал именно доктор Гьянце Юн-Сонг. Несмотря на увещевания смотрителей, он жёстко приказал им покинуть помещение и оставить их наедине. Вилья услышала, как матрас легко скрипнул, но почти не почувствовала веса опустившейся на него фигуры. Только касание лёгкой сухой руки к её плечу.

— Как Ваше самочувствие, тенна Рей?

От его тёплого, участливого тона, так разительно отличавшего от того, каким он общался со смотрителями несколькими минутами ранее, Вилья обмякла и снова заплакала. Она не нашла сил ответить на его вопрос — да и что было ей отвечать? Она стыдливо закрыла лицо ладонями и сильнее вжалась спиной в подушку.

— Ну-ну, не плачьте. Всё образуется. Я уже провёл разъяснительные беседы с персоналом и, поверьте, внятно донёс до каждого, что Вашей вины в произошедшем нет. Больше никто не посмеет дурно с Вами обращаться. Вы напуганы, я понимаю. Но Ваше размещение здесь временное — пока мы не ликвидируем последствия инцидента и не поймём, как устранить тот фон, который теперь исходит от Вас. Для этого нам требуется Ваша помощь. Расскажите мне всё, что помните от момента, когда был запущен обратный отсчёт, и я обещаю, что найду решение.

Тогда Вилья снова доверилась ему. Описала, как погрузилась в пучину стремительно меняющихся, хаотичных, отрывочных видений. Как всё её естество враз опустело и до краёв наполнилось невыносимой пульсирующей болью, как ползла сквозь неё куда-то по залитому красным светом коридору, как прорывались сквозь эти картины отрывки мелодий и вспышек цвета, и как пронзительно зазвучала в её голове какофония жуткого многоголосия. Она не смогла запомнить ни слова из той мешанины, перемежавшейся криками отчаяния, и не могла достоверно сказать, были ли вообще слова среди тех ужасающих звуков, но отчётливо запомнила обуявшее её смятение. Будто пространство вмиг сжалось и стало ей теснее игольного ушка, как все чувства, которые она ощущала, и даже тот обуявший её испуг, показались ей противоестественными и примитивными, как мысли, едва возникая, рассыпа́лись в прах. Как её бросало, будто в лихорадке, то в нестерпимый жар, то в холод. И как ясно она ощутила, что её раздирают заживо на бесчисленное множество частей и кидают затем в огромный кипящий котёл, и как уродливо сплавлялись в нём разорванные прежде куски. Как разум оттого затмила жгучая, едкая ненависть — чистое ненаправленное чувство, словно пронизывающее бытие. Как это чувство погребло под собой мириады жизней — будто порыв неистового ветра, загасивший без жалости тысячи дрожащих свечей. Созналась она и в том, что чувство это никуда не исчезло, что ту раскалённую массу будто бы вылили ей прямо в глотку и та, оказавшись в ней запертой, бурлила в ней, шипела и разъедала внутренности, пыталась выжечь её до основания, чтобы освободиться и продолжить свой губительный марш по земле. И как изнурительно было каждую секунду с тех самых пор сопротивляться той могучей силе, которой обладало это, без сомнения, живое существо, с которым ей пришлось разделить эти жестокие видения. Договорив, Вилья испустила прерывистый вздох и снова заплакала.

Доктор Юн-Сонг убрал похолодевшую руку, которой всё это время, вероятно, неосознанно, крепко сжимал её плечо, и молчал долго и тяжело, прежде чем задал вопрос — так вкрадчиво, но настойчиво, будто пытался заставить её сознаться в преступлении.

— Вы уверены, что эта субстанция — живая? Обладает своим разумом?

Вилья несколько раз кивнула. В комнате снова воцарилась тишина — до первой горькой усмешки.

— Значит, Бог всё-таки существует, — от его слов у Вильи перехватило дыхание. Мужчина снова издал раздосадованный смешок и добавил: — Всю жизнь, тенна Рей, я потратил на то, чтобы опровергнуть эту информацию — со времён допущенной мной катастрофы в Хеймкрейне. Вряд ли Вы сумеете вообразить, какое унижение для учёного, которому фундаментальная наука заменила религию, всё равно прийти к такому конструкту как Бог или сопоставимая форма жизни, во всех аспектах много более высокого порядка, чем человек. Это… приводит в отчаяние, но это не Ваша забота. Скрывать от Вас правду больше не имеет смысла, так что теперь Ваш черёд задавать вопросы.

Подобно морю, запертому в стакане, болезненно бушевала в ней псионная энергия, превосходящая способности всех целестинов разом, и она принадлежала… Богу? От растерянности Вилье хотелось задать все вопросы разом — начиная с того, что сидевший рядом с ней человек вкладывал в понятие «Бог», и заканчивая тем, как может Бог оказаться заперт внутри человека. Но подобных вопросов было великое множество, и не найдя тот единственный, самый важный, на который ей хотелось бы услышать ответ, её разум ухватился за предмет куда более приземлённый, хотя и не менее озадачивающий:

— Разве Хеймкрейн разрушили не враги Йонсана?

— Как моментально Вы подметили, хм, — по шороху ткани и зазвучавшим эхом шагам стало ясно, что доктор Юн-Сонг поднялся. — Ответ на Ваш вопрос — нет, нападения извне никогда не было. Хеймкрейн коллапсировал из-за провального эксперимента по переносу универсального источника псионной энергии, обнаруженного за пределами Элы, на подходящий самовосполняющийся накопитель. Из-за того, что я не успел остановить эксперимент, город бесследно исчез, а псионный накопитель оказался расколот взрывом на тысячи осколков, энергия из которых теперь наполняет Вас.

— Но почему тогда Йонсан не попросил о помощи? Зачем было создавать купол? — Вилья ошеломлённо выпрямилась.

— Другого выхода не было. Представьте себе: я был на приёме у Императора, когда перед нами из воздуха возникло сорок семь хеймкрейнцев, которые понятия не имели, как оказались за сотни километров от города, но все наперебой утверждали, что в Хеймкрейне сражаются два божества, город разрушен извержением вулкана и после обледенел, а все жители — устроили кровавую резню. Никто в здравом уме не поверил бы им, не материализуйся они магическим образом из ниоткуда. Мы немедленно попытались связаться с Хеймкрейном по защищённому радиоканалу, но ответа не было. А когда я тем же вечером прибыл на место, где прежде располагался город, уровень псионного загрязнения был колоссальным даже без единого целестина в округе, и, отыскав первый кристаллизованный обломок, я без труда понял, что именно тот эксперимент стал всему виной. Это действительно была катастрофа. В Хеймкрейне находилось множество передовых учёных, лучшее оборудование и научные материалы, не имеющие копий, сотни великолепно обученных псиоников — и всё это оказалось уничтожено. Йонсан был отброшен в своём развитии на десятилетия, и на восстановление ушло бы не меньше. Я сообщил Императору о случившемся, и он постановил, что ни одна часть энергоносителя не должна попасть в руки врагов Йонсана, которых тогда вправду было немало. Псионика была нашим единственным весомым преимуществом, и, если в какой-либо из недружественных стран начала бы развиваться эта научная область, это означало бы крах нашей империи. В связи с этим было принято решение о превентивном захвате территорий, на которые, согласно моим вычислениям, могли попасть обломки энергоносителя, и проектировании оборудования для возведения вокруг Йонсана купола с целью беспрепятственного сбора обломков, планомерной ликвидации последствий катастрофы и защиты от ответных нападений. Распространённая в массах информация об атаках врагов на Йонсан позволила избежать волнений и сплотить общество, направить его на ускоренное внутреннее развитие под эгидой идеи полной государственной автономии.

— Мы — для империи, империя — для нас, — будто бы в трансе полушёпотом произнесла Вилья лозунг, которым начиналась и оканчивалась едва ли не каждая речь, которую ей доводилось слышать.

— Именно. Формирование образа псиоников как защитников от иноземных захватчиков также обеспечило народную поддержку возведения купола. Согласитесь, вряд ли эта идея встретила бы одобрение, стань известно, что купол прежде всего призван минимизировать влияние фонового излучения обломков на территории Йонсана — его рассеяние вовне в виде других типов электромагнитных волн. Да, принятые Императором и мной решения были вынужденными и несовершенными, но они же были единственно возможными, так как любые другие варианты сулили геноцид йонсанцев. Выбрав купол, выбрав изоляцию от мира мы защитили себя от мира, а мир — от себя. Это — меньшее из зол.

Весь мир в одну секунду перевернулся для Вильи с ног на голову. Обязательные противопсионные импланты для всех людей, кроме целестинов, репродуктории при госпиталях, в которых проживали беременные женщины от зачатия до родоразрешения, обшитые альбедовым сплавом здания на поверхности и целые бункерные поселения, колоссальное количество теплиц и оранжерей, вся система искусственного климата — всё это было свидетельством не грандиозного прогресса, а величайшей ошибки! И она должна была наконец избавить их от этого кошмара, но провалилась. Вилья схватилась за голову и тихо заскулила:

— Простите, что я не справилась… простите…

Доктор Юн-Сонг тяжело вздохнул. Он понизил голос.

— Не берите на себя чужих ошибок, тенна Рей. Видите ли, у нас с императорской семьёй всегда были несколько разные взгляды на псионную энергетику. И предыдущий наш правитель, и нынешний придерживались мнения, что псионный энергоноситель должен быть восстановлен с целью дальнейшей эксплуатации. Я же считаю, что развитие такого рода технологий способно погубить всю человеческую цивилизацию — Хеймкрейн тому пример. Так что все эти пятьдесят три года я намеренно сдерживал развитие псионной энергетики в Йонсане. И даже когда проект Э.Г.Н. дошёл наконец до стадии реализации, я сделал всё, чтобы энергоноситель не стал единым, что обеспечило бы его стабилизацию и существенный рост энергетического потенциала, а та энергия, которая была заключена в обломках, безвозвратно высвободилась. Но никакие принятые мной меры не предотвратили того, что случилось с Вами. Я не смог поверить, что те слова о неких божествах в Хеймкрейне — не массовые галлюцинации, вызванные псионным излучением, а правда, и за то поплатились теперь и я, и Вы, и все те, кого погубила мощнейшая в истории псионная перегрузка, вызванная, вероятно, пробуждением этого существа.

— Кто-то погиб? — Вилья боялась ответа, хотя и сама давным-давно знала его.

— О, многие, — невозмутимо отозвался доктор Юн-Сонг, — Инфраструктура и персонал базы сильно пострадали, но основной удар всё же пришёлся на купол. Немалое число постовых погибло, ещё больше — оказалось попросту выведено из строя. Нам даже пришлось сократить территориальный охват, потому что резерв целестинов, достаточно подготовленных для поддержки купола, не покрывал прежние нужды. Насколько мне известно, ударная волна прошла даже за пределами купола. Очередное ужасающее свидетельство разрушительного потенциала псионики. И если мы с Вами не положим конец её развитию, последствия будут ещё более удручающими.

— Я… о, светоч… — в голове Вильи возникли образы её друзей и коллег, и от одной мысли, что они переживали те же ужасающие видения, что и она, по коже прошёл мороз. Затем ей вдруг вспомнились слова её лечащего врача, и от осознания, что в отличие от неё другие целестины эту пытку в итоге не пережили, её затрясло крупной дрожью. — Прошу Вас, скажите, что уже нашли выход!

— К сожалению, нет. Я знал только одного человека, способного разрешить такую проблему, но мастер Анданте Лан погиб в Хеймкрейне, пытаясь, полагаю, не допустить того, что произошло с Вами. Сейчас я понимаю, что он знал об этом боге куда больше моего.

— Раз Вы не верили, почему продолжаете звать это существо Богом? — Вилья в запале стукнула себя кулаком в грудь. — То, что я чувствовала, что видела его глазами, было отвратительным и жестоким! Почему же Вы так уверены, что это гнусное создание, погубившее стольких невинных людей — Эгн, светоч истины?

— Я и не уверен до конца. Но мастер Лан дал мне когда-то книгу… вернее, технически, вернул её и настоял, чтобы я прочёл одну историю, записанную в конце от руки. Тот короткий рассказ всякому показался бы сказкой, но для меня был возмутителен, так как, несмотря на иносказательность, имел разительное сходство с определёнными событиями моей молодости. Только концовка вводила в недоумение — ровно до хеймкрейнского происшествия. Соответствие реальности и изложенного в тексте напугало меня. Это было предупреждение, которое я не сумел распознать. И в той истории также фигурировали «осколки» — вместилище силы бога Эгна. Это смехотворное основание называть сущность, находящуюся в Вас, Эгном — к сожалению, единственное.

— То есть история о боге в той книге была пророческой?

— Мне не хотелось бы употреблять этот термин, — уклончиво ответил доктор Юн-Сонг. — Но события в ней, намеренно или нет, оказались предугаданы с большой точностью.

— Вы не пробовали найти её автора и расспросить?

Мерные шаги остановились. Всего на мгновение едкая скорбь просочилась в голос мужчины.

— Поверьте, я бы сделал это в первую очередь. Только хеймкрейнская катастрофа сделала это невозможным.

— А в самой книге не было других историй, в которых говорилось о случившемся со мной? Должно же быть хоть что-нибудь! — но надежда Вильи угасла так же скоро, как разгорелась.

— Увы. Да и у меня её больше нет. Она напоминала слишком о многом, так что незадолго до возведения купола я продал её за бесценок бродячим торговцам. Тогда уже стало ясно, что Император не отступится от идеи восстановления накопителя, поэтому в обложке книги я спрятал один из обломков, чтобы никто не смог отыскать его. Вдобавок, это было моим прощальным благословением. Мастер Лан наверняка хотел бы завершить свой путь вместе с ней.

— Так Вы знали, — Вилья встрепенулась. — Знали, что обломков недостаёт и всё равно запустили эксперимент?

— Я уже объяснил Вам, тенна Рей. Это не позволило бы привести в мир такое отвратительное оружие, от которого могли пострадать миллионы людей за пределами купола, и я позаботился, чтобы знания о том, как повторить создание накопителя, были уничтожены. Теперь мне нет дела, даже если Император прикажет казнить меня за измену. По моим расчётам, отсутствие даже одного компонента привело бы к Вашей гибели, к высвобождению энергии из накопителя и к его безвозвратному повреждению. Я десятилетиями перепроектировал аппаратуру и лично проверил настройки перед запуском, чтобы данный результат был достигнут без вреда для окружающих. Но моя ошибка привела к непредсказуемому результату. Теперь Вы — живой генератор. И наша общая задача — выяснить, как безвозвратно уничтожить или по крайней мере обезвредить существо внутри Вас, какими бы ни были его намерения. Тогда ни Йонсанская империя, ни вся планета никогда не познают ужасов, которые может обрушить на них псионная энергетика. Я честен с Вами, чтобы Вы точно так же поняли — нет иного пути, кроме этого.

И Вилья провела бесчисленное множество дней в изоляторе, в очередной раз поверив, что доктор Гьянце Юн-Сонг отыщет решение. Он говорил, что придётся найти недостающие осколки души бога, которых, как они выяснили в ходе дальнейших бесед, было больше одного. Что нужно перепроектировать Э.Г.Н. и как можно детальнее изучить новые возможности Вильи. Разделять взгляды доктора Юн-Сонга на псионику ей удавалось с трудом — она отказывалась верить, что её дар всё же проклятие, а не благо, что все привилегии, с которыми её воспитали, ложны и даны из страха перед ней, и что нация, к которой она принадлежала, стремилась не принести всем мир с помощью псионики, а подчинить его. Эти утверждения день за днём ломали ей хребет куда сильнее физической боли, в особенности потому, что через их призму вся жизнь Вильи при ближайшем рассмотрении оказывалась лучшим для них подтверждением. Но даже если смирение с этой гнетущей правдой отказывалось приходить к ней — то, сколько ужасов может принести существо внутри неё, убедило Вилью в необходимости полного подавления или взятия его силы под контроль. Ради этого она смирилась с постоянным надзором и осмотрами. Смирилась с потерей зрения и изнурительной болью, ставшей её постоянной спутницей. И даже, как ей казалось, смирилась с отрезанностью от мира — как и с мыслью, что её оставили в каморке под землёй до самой смерти. Страх снова навредить окружающим стал для Вильи безупречным тюремщиком на долгие месяцы — контролировать силы бога ей было невыносимо трудно, а их применение всякий раз было похоже на попытку удержать в ладонях стремительно раскаляющийся шар. Вилья была готова снести любые лишения, если удастся избавить мир от этого поганого существа.

Но доктор Юн-Сонг скончался.

Отрешённость и тоска Вильи достигли предела. Больше не с кем ей было разделить это тяжкое бремя. По поручению нового руководителя, младшего сына доктора Гьянце Юн-Сонга, эксперименты над ней приобрели совсем другой характер — нетрудно было догадаться, что её в действительности хотели использовать как оружие. Боль всё нарастала, а попытки объяснить, что применение новообретённых способностей пагубно сказывается на самочувствии, не увенчались успехом. Однажды, услышав обрывок беседы в лаборатории, Вилья поняла, почему:

— …по всей видимости, изменённая структура тканей не подвергается некрозу, поэтому в случае гибели нам достаточно поддерживать нейронную активность…

От безысходности она решилась осторожно выбираться во сне за пределы купола. Если она всё равно погибала, и никто не стремился больше сохранить ей жизнь, почему бы не позволить себе приблизить этот момент, созерцая красоту? Так рассудила Вилья, и, хотя по-прежнему не решалась контактировать с кем-либо напрямую, опасаясь за жизни бывших коллег-целестинов, почти каждую ночь начала дрейфовать над тысячами чужих сновидений, как в море мерцающих звёзд.

А затем в её жизнь вошёл Бранд. Ворвался, как маленький ураган.

У неё не было оснований доверять иноземцу, но Брандан ни разу не пытался её обмануть — она бы сразу узнала, будь это так. Всё, что он думал, почти мгновенно оказывалось у него на языке, и всё, о чём он рассказывал, приоткрывало для Вильи завесу внешнего мира, в котором бывать ей не доводилось. Мира с другими традициями, правилами и обычаями, языками, яствами, танцами, книгами. Иногда Бранд замалчивал что-то, но не от злого умысла, а потому, что боялся обидеть, и потому вскоре Вилья перестала следить за ходом его мыслей. Не говоря о том, что он подарил ей слабый проблеск надежды, рассказав, что кто-то нашёл Хеймкрейн. Во вторую встречу она спросила у Бранда:

— А как зовут того выжившего, которого встретил в Хеймкрейне твой друг?

Брандан задумчиво потёр затылок и вскоре ответил:

— Анданте, кажется. Я спрошу потом Тео ещё раз, но вроде Анданте. Судя по рассказам, ему лет эдак под сто…

В тот самый миг искра надежды обернулась внутри Вильи пламенем. Она твёрдо решила, что поможет Брандану и его друзьям, Теогану и Риорделлу, доставить её к тому человеку, которого доктор Гьянце Юн-Сонг счёл единственным, способным обуздать божественную силу внутри неё. Но как это сделать долго оставалось загадкой, а когда способ наконец пришёл ей в голову, она никак не могла решиться. Проникновение в разум не-целестина было для рядового псионика невозможно из-за альбедовых имплантов, но даже сама попытка приравнивалась к преступлению. Она же за счёт сил Эгна жёстко манипулировала органами чувств других людей, их мыслями, чувствами и действиями — использовала как неживые куклы. Сказать, что ей было стыдно, страшно и мерзко от своего поступка — значило не сказать ничего, и неважно, что другого выхода у Вильи не было. Вдобавок, её терзала мысль, что, устроив побег, она предаст свою страну. Своих людей. Ведь если старый доктор Юн-Сонг, хотя и мечтал избавить мир от псионики, делал всё, чтобы она служила йонсанцам во благо, то она собиралась лишить свой народ единственной защиты, последнего рубежа обороны перед другими странами. Гложимая сомнениями, однажды она спросила у Бранда, каким видят Йонсан люди за пределами купола. Он замялся.

— Тебе не понравится. Давай лучше не будем об этом.

Одних этих слов и пасмурного взгляда было достаточно, чтобы понять, но Вилья настояла на том, чтобы Брандан ответил. Тогда он рассказал ей всё то же, о чём говорил прежде доктор Юн-Сонг, но совсем с другой стороны. Рассказал, какой разрушительной была война, внезапно начатая йонсанцами более полувека назад, какими жестокими, хладнокровными убийцами и захватчиками они прослыли — как много гражданских погибло, в том числе в семьях его друзей. По тому, как Бранд описывал даже те давние боевые действия, Вилья легко поняла, что силы противника были обращены йонсанцами против него самого при помощи целестинов, и арсенал оружия, который был тогда использован Йонсанской Империей, «превосходил» боевые мощности его названных врагов по той же причине. Это осознание окатило Вилью ледяной водой, но своими выводами с Брандом она, тем не менее, не поделилась, опасаясь, что он предпочтёт после этого избегать её общества.

— И территорий из-за Йонсана стало намного меньше — не только потому, что ваши их отобрали, а потому, что от завесы всё хиреет и мрёт. А когда она взорвалась, — на этих его словах Вилья вздрогнула, — все так в штаны перебздели, что решили, видимо, раз всё равно с йонсанцами воевать — так хоть с музыкой. Использовали это событие как спусковой крючок и начали друг с другом бодаться, — прежняя грустная усмешка сползла с его лица, превратившегося в холодный слепок. — Ты представить себе не можешь, какой ад там разверзся. Был отличный парень — и нету. За секунду. Не то, что сделать, подумать что-либо не успеваешь. При мне половину роты моей двумя минами перебило. В одного прямо рядом со мной граната влетела — кожу с лица содрало, он шатается, шарит руками и понять не может от боли и шока, что происходит, нас зовёт, мать зовёт, хнычет и воет, как зверь, а помочь ему уже нечем, пока не свалится замертво. Мы все хорошо знакомы были с учебки, с разных концов Альянса понабраны, но я собой поручусь, что плохих там не было… а когда говорят, что полвека назад и похуже бывало, меня оторопь берёт, если честно. Что вообще может быть хуже? — Бранд помолчал. — Но что бы там ни говорили, правда оно или нет, я знаю тебя, и в тебя я верю. В нас верю. Что мы обязательно прекратим это всё и сможем достучаться до мира. Я на всю жизнь насмотрелся, как люди бессмысленно гибнут, и, если возвращение вашего бога остановит войну… остановит это всеобщее безумие, я что угодно сделаю. Так что как только придумаем, как отправить тебя к Анданте — рассчитывай на меня.

Те давние слова Брандана окончательно спутали мысли и чувства Вильи, и продолжали подтачивать её уверенность, даже когда до нужной ей станции оставалось меньше часа пути. Возможно, ей стоило рассказать о Хеймкрейне своим соотечественникам, но она не рассказала. Возможно, стоило отказать Бранду и его друзьям и во благо Йонсана позволить использовать себя как деталь Э.Г.Н., чтобы искупить свой прошлый провал. Единожды она уже не справилась с задачей — и не было гарантии, что справится теперь. Люди из её воспоминаний наперебой звали её чудовищем, изменщицей, и Вилье было страшно, что эти голоса в конце концов окажутся правдивы. Так же страшно ей было вновь потерпеть неудачу: подставить под удар Йонсан, не вернуть мир между ним и другими странами, на что так надеялся Бранд, не воскресить Эгна и навредить ещё больше, как уже однажды случилось. Но куда страшнее было бездействовать, и потому, сойдя с поезда и пробравшись вначале с грузчиками, а затем и с сотрудниками на территорию Ордосского Поста, самого близкого к Калаханской равнине и Вороным горам, Вилья всем сердцем устремилась к этой хрупкой надежде. Надежде, что её отступничество, предательство страны и всех идеалов, которые воспитала в ней эта страна, обернётся благом и для неё, и для целого мира, ведь ради этого она с ещё с тех пор, как села в кресло оператора Э.Г.Н., была готова отдать всё, что имела. До последнего вздоха.

Несколько часов на Посту дались ей особенно тяжело. Несмотря на то, что Вилья нашла достаточно неприметный угол недалеко от входа, ей по-прежнему приходилось прятать себя от глаз сновавшего вокруг персонала. Её бил озноб, и каждый десяток минут она, тяжело дыша, утирала со лба испарину, а когда наконец пришло время пересменки охранников внешнего периметра, Вилья едва заставила себя подняться. Держась за плечо мужчины по пути к гаражам, она шла медленно, шатко — силы её были на исходе, и она чрезвычайно боялась, что в таком измученном состоянии не сумеет осуществить последнюю часть своего плана, самую рискованную и поистине грандиозную.

Вместе с охранником за полчаса на мотоцикле Вилья добралась до охранного пункта — от него до границы купола оставалось ещё несколько километров. Метким броском мужчина передал ключи предыдущему дежурному и тот вскоре уехал обратно на Пост. Но даже когда они остались наедине, Вилье пришлось выждать около часа, чтобы восстановить силы и без труда погрузить охранника в транс. Хотя тот был уверен, что по-прежнему находится в смотровой башне, Вилья велела ему отдать ей сигнальный пистолет и проводить до красной зоны. Так и случилось — мужчина побрёл обратно по голой, мёртвой земле только когда им на пути встретился первый предупредительный знак: «НАЗАД! УГРОЗА ЖИЗНИ».

Вилья и все постовые трудились в так называемой жёлтой зоне повышенного риска, но красная зона была местом запретным. Ходили слухи, что те, кто пытались преодолеть её, погибали в течение десятка минут поистине страшной смертью — их мозг практически расплавлялся. Было ли это правдой? Только сумасшедший рискнул бы проверить, и то — вряд ли сумел бы, учитывая Посты и несколько охранных поясов на разной удалённости от купола. Любой умер бы под градом пуль раньше, чем добрался до края Ордоса. Вилья и впрямь чувствовала себя сумасшедшей, особенно потому, что сейчас, стоя на рубеже красной зоны, она отчётливо ощущала, что казавшееся страшными байками было правдивым — уровень излучения в этой области был смертельно опасен. Но как бы ни было страшно, поворачивать назад было поздно.

Всего шаг — и на Вилью обрушился неистовый шквал. Она согнулась, но принудила себя двигаться дальше, шагая во тьму без всякой опоры. Ещё один шаг. Второй. Третий.

Вилья стиснула кулаки. Ногти больно впивались в ладони. Чтобы никто не заметил, в какой точке произошло такое мощное вмешательство, нужно было оказаться как можно глубже. Чтобы красная зона скрыла следы её преступления. Она даже не знала, идёт ли она прямо, и только едва различимое в воздухе гудящее напряжение выступало ей ориентиром. Вдруг в голове помутилось — тяжело дыша, Вилья рухнула на землю. Сейчас или никогда.

«Простите».

Нырнув в самое сердце купола — в искусно сплетённую вязь мыслей постовых, Вилья колебалась всего мгновение, прежде чем силами Эгна, будто алмазным ножом, разорвать эту сеть на куски.

Дестабилизация вызвала мгновенную единовременную перегрузку всех псиоников купола. Волны рассинхронизировались — оборудование закоротило. Едва слышные жужжание и гул, окружавшие Вилью, на секунду превратились в пронзительный скрежет, словно в живой болезненный вскрик.

И в то же мгновение купол пал.

Дышать стало легче. Измождённое лицо Вильи овеяло вечерней прохладой — с неё будто рухнули многотонные свинцовые гири, но частое биение сердца всё равно отдавалось в горле. Пересохшим ртом Вилья заглатывала воздух и всё равно не могла надышаться. Солёные слёзы, градом катившиеся по щекам, смешивались с горячим потом. По мышцам прокатывались жгучие судороги, внутренности сводило, и в конце концов её стошнило. Сплюнув, Вилья перевернулась на спину и зажмурилась. Она знала, что все целестины купола, как и другие сотрудники Постов и охранных пунктов, пролежат без сознания ещё очень долго. Отреагировать на системы оповещения будет решительно некому, а на возвращение контроля над ситуацией из Чжу-Лао также уйдёт немало времени — и тем не менее, у Вильи его оставалось ничтожно мало.

Тело не слушалось. Сознание пыталось ускользнуть, но всякий раз Вилье удавалось ухватиться за шёлковую ниточку, чтобы не провалиться в бездонную черноту. Ещё одним титаническим усилием воли Вилья заставила себя сесть, а затем — подняться на ноги. Холодную тишину рассёк свист сигнальной ракеты.

Вилья сделала шаг, но ноги подкосились, и она снова осела вниз, с силой уперевшись ладонями в сухую почву в попытке унять бесконтрольную дрожь. Невозможно было стерпеть эти муки — будто тысячи воронов по мелким кусочкам отрывали плоть от её скелета. Она не сдержала ни всхлипов, ни стона, но облегчения это не принесло — только тратило драгоценные силы. Вилья стиснула зубы, не позволяя слезам проливаться и дальше. Осталось немного. Нужно было просто дождаться. Дождаться.

Брандан и Тео переглянулись. В их головах прояснилось, шум в ушах прекратился, отступили противоестественная сонливость и паника, от которой гадко сжималось сердце. Они будто попали на свежий воздух из душного погреба и поняли сразу — пора. Бранд посмотрел на открывшийся горизонт, больше не тонувший в дрожащем молочном мареве, и вжал педаль газа.

— Туда, — указал Тео в сторону огонька, мерцавшего на небе в облаке алого дыма, как метеор. Примерно через треть часа вдалеке показалась фигура, отчётливо различимая в серой пустыне даже в сумерках. Правой рукой продолжая держаться за руль, Бранд высунулся из окна:

— Вилья! Эй, Вилья!

Когда автомобиль повело, Тео ухватил его за куртку и затянул обратно.

— Смотри на дорогу.

— Она не двигается, — нахмурился Брандан и прибавил скорость.

Вилья не знала, сколько времени провела, неподвижно сидя на холодной земле, прежде чем различила едва слышимый шум мотора. Сквозь назойливый шум в ушах ей померещился далёкий голос, зовущий её по имени, но даже тогда она не смогла поднять головы. Во что бы то ни стало — нужно было держаться. Последние силы она отдавала на то, чтобы погасить рвущееся наружу синее пламя и не угаснуть следом за ним. Только когда торопливые шаги раздались совсем поблизости и странно горячие руки наконец обхватили её за плечи, тело Вильи обмякло и она, сделав последний, тяжёлый, глубокий вздох, позволила себе раствориться в ледяной черноте — в эхе тревожного звона колокольчиков из укрытого снегом леса.

Часть 4. Приёмопередатчик. – XXIV –

Когда Вилья открыла глаза, она будто не помнила, как дышать.

Первый вдох был неглубоким и боязливым. Другие, один за одним, всё смелее и ненасытнее. Но даже вынырнув из черноты забвения в привычную осязаемую темноту, пошевелиться Вилье по-прежнему казалось непосильной задачей. Она услышала, как кто-то с шорохом двинулся.

— Она что… — недоверчиво произнёс незнакомый мужской голос, как вдруг его обладатель вскочил и, судя по шуму, куда-то торопливо отбежал. — Бранд, она очнулась! — и чуть более тихое: — Иди, я подменю.

Хотя язык был ей неизвестен, знакомое имя умерило беспокойство, вспыхнувшее в груди Вильи. Снова шаги, быстрые, громкие, и, наконец, что-то стукнулось об пол прямо возле места, на котором она лежала, и кто-то обхватил её руку своими.

— Привет, — раздался совсем рядом тёплый взволнованный голос. — Ты как?

Слова давались ей тяжело. Она приоткрыла пересохший рот, но пусть тэсцинт был Вилье уже понятен, голос её не слушался, и прозвучал оттого слабо и почти что потусторонне.

— В порядке, кажется, — она повернулась на бок, ближе к Брандану. — Мы справились, выходит?

— Да. Ты справилась отлично. Мы уже на полпути к Хеймкрейну — только Ридли подхватим и сразу туда.

— Полпути? — ошарашенно повторила за ним Вилья. — Как мы смогли добраться так быстро?

— Не то, чтобы быстро, — уклончиво протянул Бранд. — Мы, конечно, ходу не сбавляем и сменяемся, чтобы подолгу не стоять, но и ты три дня проспала, даже чуть больше.

Услышав это, Вилья попыталась присесть. Она хотела было подтащить себя выше, как вдруг пальцы коснулись под сбитой простынёй какой-то гладкой и скользкой подстилки. От осознания она вся съёжилась и ненадолго застыла.

— Давай помогу. Вот так, — Брандан, будто не замечая её стеснения, ловко приподнял её, точно куклу, поправил подушку так, чтобы она легла точно под поясницу, и аккуратно усадил обратно. Стыдливо отвернувшись, Вилья еле нашла в себе силы, чтобы пробормотать отрывисто:

— Прости, что пришлось со мной столько нянчиться. Я не хотела.

Она не могла видеть, как Брандан, сидевший на полу кузова возле её импровизированной кровати, недоумённо уставился на неё, и от его молчания сникла ещё больше. Только заметив, как Вилья теребит рукав чистой рубашки, в которую он переодел её несколько часов назад, Бранд понял, что её так смутило.

— Брось, я столько санитаром работал, что это всё пустяки. А с твоими заметками к лекарствам мне совсем просто было, — даже в его голос просачивалась спокойная улыбка. — Ты наконец очнулась, и это главное. Мы за тебя испугались. Хотя чего удивляться, выключить всю завесу — это не в речку плюнуть. Я даже в сон к тебе лезть не рискнул, чтобы ты восстановилась получше, — неожиданно его осенило: — Вот я дурень, ты ведь точно голодная. Сейчас принесу, погоди.

Вскоре Брандан вернулся с плошкой пахучей похлёбки и кружкой воды, которую предупредительно поставил на пол так, чтобы Вилья могла в любой момент до неё дотянуться.

— Тебе помочь или справишься?

— Справлюсь.

— Славно, тогда я пойду пока. Мы ещё поболтаем, но Тео нужно дать отдохнуть, — и добавил перед уходом: — Зови, если что.

Теоган поздоровался с ней, осторожно пожав руку, и, несмотря на намерение поспать, разрешил Вилье включать радио, также стоявшее на полу возле её лежанки. Вкус горячей овощной похлёбки разливался на языке яркими волнами, и всё же поверить в происходящее Вилья никак не могла. Она не спала. Она была на воле.

Она смогла.

------------------------------------------------------------------------------------------

Синопсис главы:

Вилья просыпается в фургоне, Тео зовёт Бранда, и они тепло общаются. Бранд говорит ей о планируемом крюке до Липны, чтобы забрать Ридли перед отправкой в Хеймкрейн. От него же Вилья узнаёт, что провела без сознания трое суток. Оставшись одна, она размышляет о том, сколько ей осталось жить.

На следующий день ребята прибывают в захваченную Липну. Используя силы Эгна, Вилья разворачивает йонсанские войска. Она понимает, что её похищение наверняка спровоцирует ещё более серьёзный военный конфликт. Бранд и Тео находят Ридли, но последний, памятуя о том, сколько невинных людей угорело в злополучной часовне и какую бойню устроили йонсанцы, отказывается ехать в Хеймкрейн и помогать «йонсанским свиньям» — он настаивает на том, чтобы уничтожить осколки и расправиться с богом, потворствующим таким зверствам. Ридли срывается на Вилью и Бранда и наставляет на девушку револьвер — в этот момент срабатывает «защита Эгна» и Ридли теряет сознание. Теоган и Брандан загружают Ридли в фургон, связывают его и отправляются дальше в путь к Хеймкрейну.

– XXV –

Синопсис главы:

Дельфина вместе с Норой Лей и Джонатаном добираются до столицы Эвернии, Леканора, и готовятся передать перехваченное послание от Цертонских войск и информацию о наступлении Йонсана верховному сенатору Флорию Недвиллу. Фина раскрывает Норе и Джонатану свою настоящую личность, утверждая, что может помочь предотвратить заговор и покушения. Она рассказывает им всё начиная от загадочного исчезновения Тимиана до момента присоединения к партизанам и просит использовать её как наживку, чтобы отыскать людей, которые помогут им выйти на Шерцера.

Нора Лей докладывает всё Недвиллу. Её муж, Уилл Флокс — секретарь в партии Бимиша, также тайно работающий на Недвилла, подтверждает, что он и сам подозревал именно в Николасе Болете (Тиме Марше) подставную фигуру революционеров, но ему до этого дня не удавалось вывести молодого человека на чистую воду. Оценив все риски и продержав Дельфину под охраной несколько суток для подтверждения полученных сведений, Недвилл соглашается на предложение Дельфины использовать её в качестве наживки. Он вполне понимает, что это может быть обманом и что может готовиться засада, но ситуация в стране накалилась до предела и Недвилл готов ухватиться даже за этот странный, мизерный шанс обезглавить революционное движение.

Люди Недвилла устраивают за Дельфиной слежку и та, уже одетая в девичью одежду, отправляется по адресу, с которого было отправлено письмо якобы от её имени. Практически дойдя до места назначения, Фина натыкается на Тимиана в обществе Арники. Она удивляется облику Тима: в хорошей одежде, с перекрашенными в тёмный цвет волосами и тонкими усами, но всё равно узнаёт его. Её сердце сжимается от того, насколько счастливым тот выглядит. И, пусть Фина не знает об этом, ему есть, отчего быть счастливым: он и Арника недавно сыграли свадьбу, Тим пользуется любовью общественности и прессы, выводит партию Бимиша из тени, сам Бимиш делает молодого человека своим приближённым, а план по развалу Эвернийского Альянса как никогда близок к осуществлению — значит, близится и конец войны. Фина намеренно подходит к Тиму и Арнике и спрашивает у них дорогу до почты, а затем на ватных ногах добирается до ближайшего переулка.

Утерев слёзы, она отправляется бродить по району и, как и планировалось, вскоре оказывается схвачена людьми Шерцера. Её обыскивает и допрашивает доверенный Шерцера, но Фина утверждает, что наткнулась на Тимиана случайно — якобы она рассорилась с семьёй и просто приехала в Эвернию искать работу. Она отрицает, что знает что-либо о планах Шерцера и просит отпустить её. Доверенный отвечает, что это будет решать сам Шерцер.

По-прежнему потрясённый появлением Дельфины, Тимиан весь день находится не в своей тарелке и как можно скорее рвётся к Шерцеру. Узнав о поимке Фины, он просит о встрече с ней, но получает отказ, а на мольбы Тима отпустить Фину Шерцер сообщает, что всё решится после публичной трансляции из зала заседания сената, когда альраунские революционеры устами Тима Марша на всю страну объявят о преступлениях Флория Недвилла против стран Эвернийского Альянса и выдвинут требования по передаче власти Цертонии. Мисс Делявинь, видя, в каком состоянии вернулся Тим, ночью помогает ему пройти к комнате, где держат Дельфину.

Тимиан и Дельфина разговаривают через закрытую дверь. Он раскаивается перед девушкой, но та не может простить его. Она говорит, что всю жизнь видела в Тимиане героя, когда тот просто каждый день вставал на тяжёлую работу на заводе, учился, помогал Тео, заботился о себе и других, даже будучи совершенно измотанным, и просто жил, невзирая на все невзгоды, олицетворяя тот неугасимый свет, который помогал самой Дельфине держаться даже в самые трудные времена и становиться лучше несмотря ни на что. А то, что делает Тим сейчас — не акт героизма, а настоящая подлость.

Тимиан, пообещав Фине, что с ней ничего не случится и она скоро вернётся домой, уходит ещё более разбитым, чем прежде. И всё же, он верит, что, если обличение Недвилла в сенате пройдёт успешно, Дельфину отпустят целой и невредимой.

– XXVI –

Синопсис главы:

Мальчики и Вилья продолжают путь в Хеймкрейн. Ридли по-прежнему не желает идти на контакт и практически ни с кем не разговаривает. От побега его останавливает только то, что они посреди Пустошей, где сбежать, в сущности, и некуда. Его переполняет ненависть к йонсанцам и к Эгну, и он не упускает случая бросить ядовитые слова в адрес Вильи или каким-либо иным образом её задеть. Одновременно с этим он переживает ещё более серьёзный кризис религиозности, чем в Вороных горах полгода назад. Провоцируя Вилью своей жестокостью, он ждёт, что та сорвётся, но Вилья смиренно принимает его нападки и подчас даже соглашается с его грубыми словами. Это противоречие ввергает его в смятение и заставляет ещё больше замкнуться в себе.

Одним из вечеров ребята ужинают похлёбкой под открытым небом и Бранд с Тео рассказывают Вилье о празднике весеннего равноденствия, про ярмарки, песни и пляски. Вилья очень живо интересуется обычаями Малахита и просит ребят спеть что-нибудь. Пока Брандан и Теоган подтрунивают над вокальными способностями друг друга, Ридли смотрит на друзей, отмечая, что даже спустя столько невзгод они такие же, как дома, и ему так хочется на мгновение вернуться в это беззаботное прошлое, что он начинает петь. Ребята ненадолго разевают рты, а затем Тео начинает настукивать ритм на плошке, а Бранд приглашает Вилью потанцевать. Когда песня заканчивается, Ридли угрюмо уходит спать, но он встаёт на путь согласия с собой.

На следующий день, улучив момент, Ридли подсаживается к Вилье и спрашивает её, почему её бог несёт такие разрушения для мира, и почему она потакает этому, если сама не желает никому зла. Вилья просит Ридли дать ей руку и выдёргивает волос у него с предплечья. Ридли возмущается, и Вилья спрашивает его, что он почувствовал и о чём он думает сейчас. Ридли отвечает, что ему было больно, что он злится и не понимает, зачем это было нужно. Тогда Вилья поясняет, что его организму ещё предстоит восстановить этот повреждённый участок, но Ридли уже не думает об этом — он даже забыл, что было больно, и уж точно не скорбит о погибших клетках. Она говорит, что бог, по её мнению, как и они сами, единый организм, только его частицы — это весь мир. И ровно так же, как мы не думаем и не горюем о том, сколько клеток рождается и погибает в нашем организме, пока мы просто живём или, тем более, когда получаем рану, так и бог не думает о разрушениях в мире или о людских смертях, пока он просто живёт — для него это естественный процесс, часть повседневной жизни. Он этого, скорее всего, даже не замечает — того, как одни клетки умирают, а их место занимают другие. Но в организме бывает и так, что в клетках происходит сбой, начинаются опухоли или другие заболевания. Такие клетки, — йонсанцы из прошлого, — повредили связь между телом и разумом бога. И это как душевная болезнь, которая терзает бога в изначально здоровом, казалось бы, теле, доводит до исступления, слепой ярости и отчаяния и вынуждает вредить самому себе, а то есть всему, что его составляет: людям и миру вокруг. Потому и мир следом медленно, постепенно начинает чахнуть, а люди обращаются друг против друга. Вилья сожалеет, что столько разрушений уже произошло из-за глупой самонадеянности её народа, и понимает, что эти утраты никогда не восполнить. Но в их силах исцелить душу бога, снова сделать целой, и тогда, она уверена, всё вернётся на круги своя и со временем равновесие и естественный порядок в мире восстановятся.

Глубоко тронутый её объяснением, в знак примирения Ридли отдаёт Вилье коробочку с осколком. Дальнейшее путешествие продолжается в спокойной обстановке.

– XXVII –

Синопсис главы:

Тео, Ридли, Бранд и Вилья прибывают в Хеймкрейн и знакомятся с Анданте. В течение месяца мальчишки не покладая рук помогают Анданте восстановить аппаратный комплекс на военном полигоне. Сам же Анданте много времени проводит с Вильей и калибрует оборудование под неё. Внутри Брандана тем временем от увиденных в Хеймкрейне разрушений постепенно нарастает паника и ощущение неладного. Он просит у Теогана текст Сказки и, прочитав его, окончательно уверяется, что Анданте замыслил неладное. В свободное от работы время он в одиночку исследует разрушенные этажи, пытается раскопать хоть что-то, но незнание языка не позволяет ему продвинуться в «расследовании». В конце концов, он в открытую обвиняет Анданте в попытке присвоить силу Эгна и в разрушении Хеймкрейна, но Теоган и Вилья заступаются за старика. Вилья уверяет всех, что даже сам гений псионики Гьянце Юн-Сонг назвал Анданте единственным, кто мог бы решить проблему Эгна, и Теоган подтверждает, что ему пришлось убеждать Анданте попытаться «воскресить бога», что идёт вразрез с выводами Брандана. Это осаждает Бранда, но он остаётся при своём и отказывается помогать в восстановлении аппаратного комплекса. Вилья, видя его взвинченное состояние, решается воспользоваться силами Эгна, чтобы тайком войти в воспоминания Анданте через сон последнего и открыть правду о произошедшем в Хеймкрейне. Той же ночью она пробирается в спальный отсек Анданте и осуществляет задуманное.

– XXVIII –

Раздался стук.

— Ге-це, — почти пропел звучный мужской голос, — ты время видел? Кое-кто обещал мне выпить.

Молодой человек в белоснежной форме, сгорбившийся над столом, оторвался от вороха бумаг, неспеша, будто нехотя, расправил плечи и устало посмотрел вначале в сторону дверного проёма, а затем на прямоугольные настольные часы. Не сразу, но с удивлением Вилья узнала в нём доктора Гьянце Юн-Сонга. Пучок на его макушке сбился набок, а тени от единственной включённой лампы резко подчёркивали на вытянутом бледном лице высокие острые скулы и впалые щёки, казавшиеся ещё уже за счёт тонких чёрных усов и бородки.

— Прости, я ещё не закончил, — Гьянце ненадолго снял очки и потёр пальцами глаза. — Неужели Ки-Хон тебя отпустил?

— Я сам ушёл. Что он мне скажет? Рабочий день кончен, а попробует мне воздух перекрыть — доложу о его махинациях с императорским грантом. Пустое, забудь. Лучше покажи, над чем голову ломаешь — может, я помогу? — войдя в кабинет, Данте ненадолго подошёл к зеркалу и затянул потуже ленту на волосах, забранных в низкий хвост. Про себя Вилья отметила, как много изящных черт во внешности мужчины скрыл почтенный возраст и годы одинокого заточения: стройная фигура превратилась в тщедушную и нескладную, а точёное лицо осунулось так сильно, что даже примечательный прежде нос с небольшой горбинкой будто бы потерял чёткость линий. В старике, встреченном ею в Хеймкрейне, статный образ читался совсем отдалённо — разве что взгляд иногда зажигался, когда Анданте возвращался к работе. Так было и в этом давнем воспоминании — глаза Данте живо блестели, когда он подошёл к столу и принял из рук Гьянце несколько листов, от начала до конца исписанных расчётами.

— Посмотри свежим взглядом, вдруг я упускаю что-то. Это для нового резонатора, но у меня концентрации уже не хватает — по три раза строчки перечитываю, просто кошмар какой-то, — Геце впервые за весь вечер позволил себе отклониться на спинку стула и расслабленно запрокинуть голову назад, давая другу время.

Анданте же в глубокой задумчивости прислонился к шкафу. Чем дольше он изучал написанное, тем сильнее становилось его любопытство — как минимум потому, что вычисления Гьянце выглядели полной чушью. Кажется, его и впрямь пора было за загривок вытащить из-за стола, напоить и дать затем хорошенько проспаться, чтобы мозги встали на нужное место.

— Что это за резонатор такой, для чего он нужен? Впервые вижу такое. Вот это что за коэффициент? — Данте опустил листок на стол и ткнул в него пальцем. — А это? Что вообще может работать на таких частотах? Вот тебе и причина проблемы — это же белиберда.

— Постановил квалифицированный белибердолог, — обиженно парировал Гьянце. — Это будущий псионный преобразователь.

Анданте на секунду умолк.

— Вот как. Значит, ты всё же решил перейти под его начало?

— Скажем, у меня нет выбора, — странно усмехнулся Геце. Расспрашивать дальше было бессмысленно. Отец Гьянце, доктор Альбедо Юн-Сонг, работал при личной поддержке императора и Высшей коллегии учёных, которым некогда представил неопровержимые доказательства своей теории псионных полей, во всём остальном мире раскритикованной и поднятой на смех вместе с самим Альбедо. Правда, сколько бы Данте ни расспрашивал Гьянце, тот так и не рассказал, как именно его отцу удалось после стольких неудач убедить Его величество в своей правоте, да это и впрямь было не так важно — значимость псионики спустя двадцать лет после официального основания этого направления сложно было переоценить. Наиболее выдающимся проектом Альбедо, помимо обеспечения полноценной жизни псионикам в обществе, стало постепенное преобразование климата Вороных гор при помощи псионического воздействия — вот только пока этот проект реализовывался исключительно в Хеймкрейне и на прилежащих к нему йонсанских территориях. Если Гьянце привлекли к разработке нового преобразователя, возможно, проект планировался к расширению?

Вместе с тем Анданте, знакомый с Геце с лицейской скамьи, знал безупречно, что тот, несмотря на специальность инженера-физика и большое почтение к своему отцу, не горел желанием присоединяться к псионным проектам и до недавнего времени успешно держал оборону, отстаивая право развивать свои таланты в области электроники. К резкой перемене решения его определённо вынудили обстоятельства — семейные или любые другие, было также не столь важно. Данте и прежде предполагал, что Альбедо, человек по слухам жёсткий и бескомпромиссный, вряд ли позволил бы сыну всерьёз выбрать своим призванием другой вид научной деятельности. Старший Юн-Сонг был не вечен, и кому как не единственному сыну он мог планировать передать по наследству дело всей жизни, принёсшее их роду заслуженные богатство, почёт и влияние? Скорее всего, теперь Альбедо потребовал подчиниться, а Гьянце не стал перечить. Была эта догадка верна или нет, выяснять не было смысла — Геце никогда не был многословен и с большой неохотой распространялся о семейных дрязгах даже после нескольких бутылок рисового вина. Только с Данте в этом не было необходимости — мимика Гьянце выражала мысли гораздо красноречивее его сдержанных слов.

— Когда тебе нужны эти расчёты? — вымотанный вид друга вызывал у Анданте жалость, а в его голове, вдобавок, постепенно начинал зреть план. В отделе, занимавшимся технологиями связи, не ценили его вклад — по крайней мере, по личным ощущениям Данте. Ки-Хон, невысокий хмурый мужчина с запущенным трудоголизмом, после получения докторской степени мнил себя светилом наук и непререкаемым авторитетом. На деле, хотя доктор Ки-Хон и был в своей области компетентен, его подход к работе был для большинства изматывающим и проистекал исключительно из того факта, что самому Ки-Хону на достижение значимых результатов приходилось тратить времени и усилий вдвое больше, чем другим сотрудникам Дворца Спиралей. Ки-Хон держался строгого убеждения, что должно пройти не менее пяти лет, прежде чем тебя начнут хотя бы замечать. В том числе по этой причине многие проекты Анданте он рубил на корню, даже не вникая в их суть — если что-то сделано быстро, оно изначально не может быть качественным, да и сам Данте всего год как поступил на службу и в глазах Ки-Хона ещё не проявил достаточно усидчивости и усердия, чтобы его мнение стало достойным внимания. Анданте же, признанный в своей области вначале лучшим студентом, а затем и одним из наиболее многообещающих молодых учёных, считал методы Ки-Хона отсталыми и контрпродуктивными, на почве чего не гнушался периодически своевольничать, выполняя задания не так, как от него ожидалось. Другие сотрудники держались и от всей этой холодной конфронтации, и от Анданте в частности подальше — никому не хотелось попасть под горячую руку начальства и потерять место, будучи замеченным вместе с основным зачинщиком конфликтов. Так что в отделе Ки-Хона держаться Данте было не за что — даже его упорства не хватало, чтобы бороться с ветряными мельницами вечно. В конце концов, неодобрение со стороны коллег — незначительная беда по сравнению с тем, что ему не удавалось беспрепятственно и в полную силу выполнять свою работу. И вот, звёзды преподносят ему подарок на двадцать четвёртый день рождения — шанс помочь единственному другу и вместе с ним найти себе новое, лучшее применение в поистине перспективной научной отрасли. Какая удача.

— Первый черновик желательно к вечеру понедельника сдать… Эй, ты что делаешь?

Не обращая внимания на протесты Гьянце, Данте без разбора сгрёб в кучу бумаги, разложенные на столе, сформировал в аккуратную стопку и сунул себе под мышку.

— Выпускаю пар из твоей головы. План такой: сейчас мы идём в «Семь ветров» и выпиваем пару кувшинов, а я возьму твои расчёты на себя и верну утром понедельника. Дашь мне список литературы к ознакомлению, за выходные попробую разобраться, что к чему, а если результат тебя устроит — можешь, к примеру, замолвить за меня словечко отцу.

Хмурость Геце сменилась удивлением.

— Не шути так. Ты же не лис, чтобы отгрызать себе ногу, лишь бы сбежать из капкана.

Анданте, казалось, не имел ни малейшего сомнения в том, что Гьянце примет его условия. Жестом он намекнул тому поскорее подняться из-за стола, а сам неспешно направился к раздевалке, не дожидаясь, пока его друг завершит все рутинные приготовления: снимет очки, запрёт стеллажи и ящики стола, погасит свет, заполнит режимный лист и закроет дверь кабинета на все многочисленные замки. Это, без сомнения, была его самая любимая часть дня.

— Я вполне серьёзен. С тобой работать мне было бы проще, да и проекты твоего отца куда заманчивее. Те, кто в них вовлечён, кажутся… чуточку счастливее, не находишь?

— Не нахожу. Но кто я такой, чтобы ты меня слушал, — усмешка Геце отозвалась эхом в пустых полутёмных коридорах.

— Я слушаю, и внимательно, но даже это лучше, чем прозябать в моём болоте, — продолжил Данте, когда Гьянце нагнал его, на ходу снимая с себя мундир. — Работа под Ки-Хоном — просто издевательство, а я не настолько альтруист, чтобы получать удовольствие от пыток, лишь бы пользу обществу приносить. Коллеги меня сторонятся, Ки-Хон постоянно третирует — бдит как стервятник, контролирует, придирается по мелочам. Да стой он у истоков профессии, мы с его консерватизмом даже телеграфа никогда бы не увидели! Но ему разве докажешь? Ещё, как назло, объявил сегодня, что выселяет меня в самый гадкий кабинет…

Сквозь алкогольный туман Вилья провалилась в субботнее утро. Данте, изредка щёлкая пальцами, несколько раз прошёлся туда и обратно по тесной комнатке, заставленной стеллажами и больше напоминавшей подсобное помещение, а затем снова обессиленно рухнул на стул. В окружении по меньшей мере десятка раскрытых книг он напряжённо склонился над исписанными листами, рассортированными на столе в одном ему ведомом порядке. Затем снова щёлкнул пальцами, схватил одну из книг и под неразборчивое бормотание принялся за очередные расчёты. К удивлению Вильи, несмотря на похмелье, почти все из них он производил в уме и только изредка выписывал промежуточные результаты на бумагу. С чтением дело обстояло ещё необычнее — память молодого человека обладала едва ли не исключительной точностью, с такой быстротой он неоднократно воспроизводил в голове текст, который видел, казалось, не более десятка секунд. В гуле тысяч стремительных мыслей, воспроизводимых мозгом Анданте с той же чёткостью и доскональностью, что и полвека назад, Вилье стало дурно, и она устремилась дальше по потоку воспоминаний.

Да, ум Данте определённо был незаурядным. Одним из немногих, с которым ей тяжело было совладать. Находиться в его голове в моменты размышлений было физически неприятно, и оттого Вилья почти не задерживалась на днях, когда Анданте глубоко погружался в работу. Вот, утром понедельника, измотанный и сонный он оживлённо беседует с Гьянце, перебирая в руках несколько десятков страниц. Спустя неделю с плохо скрываемым удовольствием кладёт на стол перед невысоким мужчиной в толстых очках заявление о переводе в подразделение псионной энергетики. Заступает на новое место службы вместе с Геце, усердно трудится и наслаждается тем, что его мнение хотя бы принимают к сведению, а затем и охотно к нему прислушиваются. Способности Данте не остаются незамеченными и уже через год он и Гьянце каждый удостаиваются одной из старших научных степеней за вклад в разработку усовершенствованного оборудования для изучения поведения псионных волн в различных средах. Всё шло поразительно гладко, как вдруг — вновь одно из воспоминаний вспыхнуло значительно ярче других.

По случаю завершения первого этапа работ над новым аппаратным комплексом Альбедо Юн-Сонг устроил для сотрудников, причастных к проектировке и строительству, приём в верхних залах Дворца Спиралей. Возможность побывать внутри Дворца, на поверхности, представлялась редко — работники научно-исследовательского института, занятые в проектах национального значения, в соответствии с распоряжениями по охране их секретности попадали в подземный лабораторный блок не через сам Дворец, а используя метрополитен. Каждое утро Анданте проходило скучно и однообразно — спуститься на самые нижние этажи военного общежития, затем по лестнице на станцию глубокого заложения, дождаться поезда и, после десятиминутной тряски, попасть из набитого вагона прямо в стерильное, тошнотворно-белое подземелье, так что величием Дворца он мог любоваться только издалека.

Празднование проходило в Астрономической башне — самой высокой из трёх. И хотя главную её достопримечательность — обсерваторию, расположившуюся под массивным стеклянным куполом на самом верху, обещали открыть для посещения только через час, залы башни поражали присутствующих своим великолепием не меньше. Тёплый приглушённый свет, проходивший сквозь массивные хрустальные люстры, отбрасывал радужные блики на высокие белоснежные стены. Роспись на куполообразном потолке, иссиня-чёрная с мерцающим золотом, повторяла карту звёздного неба, а напольные доски светлого дерева были выложены в узор в виде огромной семиконечной звёзды. Из высоких сводчатых окон открывался несравненный вид, и Данте в компании Гьянце, взяв в баре два бокала с игристым вином, расслабленно направился к одному из них сквозь толпу. Звучала тихая музыка, отовсюду доносились обрывки оживлённых бесед, и оба молодых человека также пребывали в приподнятом настроении. Иначе и быть не могло, ведь их работа увенчалась успехом. Панорама вечернего города с высоты птичьего полёта захватывала дух — линия горизонта почти растворилась в темноте, и улицы, освещённые огнями редких фонарей, будто простирались ввысь чистого февральского неба. Очарованные открывшейся им картиной и поглощённые обсуждением грядущего отпуска, в который им предстояло с компанией коллег пройти по горам до деревеньки Минь-Хи и обратно, молодые люди совершенно не заметили, как к их непринуждённой беседе присоединился третий участник.

— Прошу прощения, — неожиданно прервал их женский голос. — Геце, отец просит тебя и мастера Лана присоединиться к беседе с Советом. Они ждут в Изумрудном зале.

Анданте обернулся и напряжённо выпрямился, как будто ему предстояло прямо сейчас, без подготовки, безошибочно пройти экзамен по всему курсу радиофизики. Ко встрече с Советом Академии наук он определённо не готовился, иначе не притрагивался бы к алкоголю, но обескуражило его вовсе не внезапное приглашение. Девушка, стоявшая перед ними, на первый взгляд ничем не выделялась среди других сотрудниц Дворца и была совершенно непохожа на Гьянце или Альбедо. Среднего роста и комплекции, с чёрными волосами, забранными в две свободные косы, и округлыми чертами лица, она вся словно состояла из мягких, плавных линий и изгибов, и заподозрить родство между ней и мужчинами семейства Юн-Сонг, высокими, сухощавыми и угловатыми, было и впрямь едва ли возможно. Да и разве Гьянце не единственный ребёнок в семье? Может, она имела в виду не старшего Юн-Сонга, а своего собственного отца — кого-либо из Совета или других коллег Альбедо? Хотя в этом случае причин так неформально обращаться к Геце во время официального приёма у неё могло быть немного — либо она была его близкой подругой, либо невестой, о которой Данте не был осведомлён. В конце концов, к нему самому она обратилась по всей строгости, с упоминанием фамилии и статуса. А если она всё же сестра Гьянце, почему она так на него непохожа? Унаследовала черты матери? Только Геце говорил, что его мать умерла, когда он сам ещё был ребёнком — могла ли она погибнуть, подарив жизнь его сестре, и Гьянце потому предпочитал вовсе не распространяться о ней? И о семье в целом. Данте бросил озадаченный взгляд на друга, но тот, кажется, сознательно избегал зрительного контакта. Неужели семь лет крепкой дружбы не были для него достаточным поводом, чтобы раскрыть о себе такую мелочь, как наличие сестры или невесты? Геце безотрывно смотрел в глаза незнакомке — молчание затянулось, и Анданте с большим дискомфортом признал себя лишним, а уйти или даже отвернуться в его случае было бы крайне невежливо, несмотря на огромное на то желание. Не понимая, следует ли ему прервать неловкую паузу, Данте снова посмотрел на девушку и поймал себя на мысли, что первое впечатление о ней было ошибочным. Было в её облике что-то непривычное, почти неправильное, никак не дававшее Анданте покоя, и он продолжал, нахмурившись и беспокойно крутя пальцами ножку пустого бокала, до неприличия пристально вглядываться в её лицо. То, что казалось вечностью, на деле не продлилось и двух десятков секунд, но наконец, к облегчению Данте, Гьянце благодарно кивнул.

— Спасибо, — он сделал шаг ближе к девушке и аккуратно дотронулся до её плеча. — Данте, познакомься, моя сестра — Ранша. Она вскоре присоединится к работе над проектом.

— Большая честь наконец встретить Вас лично, мастер Лан. Гьянце много о Вас рассказывал, — девушка легко поклонилась.

Наконец, Данте понял.

Глаза. У неё были голубые глаза.

В смятении Анданте на несколько секунд задержал дыхание. Тонкое стекло бокала напряжённо застыло в его пальцах. Музыка, прежде ненавязчивая, стала будто бы громче, и назойливый гомон вокруг тоже начал мешать — мысли Данте обрывались одна за другой. Радужка цвета полуденного неба, как у всех псиоников, которых он встречал прежде. Но Ранша была сестрой Гьянце, и этот факт заставлял его поражённо смотреть на девушку — так, будто ему никогда в жизни не приходилось сталкиваться с целестинами. Полумрак и вино сделали своё грязное дело. И всё же, как можно было упустить такое поистине яркое отличие из виду? Анданте спохватился только тогда, когда Ранша сама опустила взгляд и мимолётно поджала губы, пытаясь не выдать усмешку. Он спешно завёл руку с бокалом за спину и словно в извинение поклонился в ответ глубже, чем того требовало обыкновенное приветствие.

— Взаимно рад знакомству, тенна Юн-Сонг.

Безупречные манеры и сдержанность подчёркивали её фамильное сходство с Геце значительно больше внешности. Ранша скромно улыбнулась им, а затем плавным жестом пригласила к выходу.

— Не стану вас задерживать. Уверена, нам представится шанс продолжить общение после вашей встречи с Советом.

— Непременно, — ответил ей Гьянце и подал знак Данте. — Пошли.

Геце пробирался сквозь группы беседующих людей так быстро и ловко, что Анданте едва поспевал за ним следом, и даже остатки вина допил залпом, оставив бокал на первом попавшемся столике. Повисшая в воздухе недосказанность была почти осязаемой, Данте практически прожигал спину Гьянце требовательным взглядом и ждал, что тот обмолвится хоть словом, но этого не происходило. Это было похоже на пытку. Чудовищную изощрённую пытку.

— Ты не говорил, что у тебя есть сестра, — не в силах больше молчать начал Анданте с нажимом, как только за ними захлопнулись двери. Времени объясниться у них было достаточно — в центральную башню, Академическую, из Астрономической вёл длинный коридор. Только что, ойре [1] их укуси, вообще могло понадобится Совету в такой час? Гьянце, в отличие от Анданте, шагал широко и размеренно — его, казалось, абсолютно не беспокоил ни инцидент с Раншей, ни то, что их вызвали в Изумрудный зал — место, куда допускались только доктора, академики, члены Совета и иные вышестоящие чины. Даже голос его звучал так же невозмутимо:

— Что это изменило бы? Мне казалось, не обязательно знать чужих родственников до седьмого колена, чтобы считаться друзьями.

Анданте импульсивно всплеснул руками. Равнодушие и холодная отстранённость Гьянце его возмущала.

— Но Геце! Она псионик!

— Зря отец разрешил ей прийти, — обречённо выдохнул тот, очевидно, в надежде, что его не услышат, и остановился так резко, что Данте неожиданно оказался впереди него и вынужден был обернуться. — Не выводи меня из себя. Это не то, что с моей точки зрения достойно обсуждения и даже упоминания. Да, моя сестра… особенная. Если ты хочешь вытряхнуть из шкафа моей семьи всё грязное бельё, то я для этого совсем не в настроении. Но ты и сам только что снова продемонстрировал, как неоднозначно общество до сих пор реагирует на псиоников. Мы с отцом положили немало сил, чтобы уберечь Рани от нездорового внимания, и тем не менее, всякий раз, когда она оказывается на людях, это единственное, что волнует окружающих. Ойров хвост, да, она псионик. Псионик, а не экзотическое животное для потехи публики. Так что, если хоть один твой вопрос не касается её дара — я могу удовлетворить твоё любопытство. В противном случае — предлагаю считать тему исчерпанной.

Данте давно выучил все мелкие, едва заметные проявления настроения Геце, обыкновенно сдержанного. Тот редко выглядел настолько суровым и напряжённым, и Анданте стало не по себе — не столько от тяжёлого взгляда, который ещё ни разу не был обращён к нему до этого дня, сколько от того, что безупречное самообладание Гьянце дало настолько видимую трещину. Мимика, жестикуляция, даже жёсткий безапелляционный тон Геце наверняка, как и прежде, были бледной тенью эмоций, которые он испытывал на самом деле — сдавленных внутри него так, что ему впору было взорваться. Несмотря на бурлящее любопытство, эскалировать конфликт было опасно, так что Анданте отступил. По крайней мере, пока.

— Прости. Я перешёл черту.

— Прощаю. А теперь — идём. Мы и без того дали Совету повод для пренебрежительных взглядов.

Когда они наконец достигли лифта и зашли внутрь, Анданте всё же решился задать вопрос, который вызывал у него, пожалуй, наибольшее замешательство. В конце концов, рассудил он, предмет его интереса не был напрямую связан с даром Ранши, так что у Геце не было повода отказывать ему в ответе.

— Проясни всего одну вещь. В зале ты сказал, что нам с твоей сестрой вскоре придётся сотрудничать. Что ты имел в виду?

Вновь настороженно подобравшись, Гьянце шумно вздохнул, но после мгновения тишины всё же сделал над собой усилие и медленно, подбирая слова, заговорил.

— Все коэффициенты, которые использовались при расчётах… их нельзя было менять потому, что они основывались на способностях Рани. Калибровку аппаратуры из-за этого тоже придётся производить с её помощью. Она будет периодически присутствовать в лаборатории, и тебе нужно будет осуществить все настройки, работая с ней. Только, Данте… не пойми неправильно. Я ценю твой вклад в нашу работу, и отец тоже положительно отмечает твоё усердие и продуктивность. Но я знаю тебя — ты часто увлекаешься и не знаешь меры, а Ранша слишком вежлива… покладиста, чтобы тебе перечить. Будь с ней осторожен. Прошу как учёный. И брат.

— Обещаю не переусердствовать, — улыбнулся Анданте в знак примирения. И, хотя обеспокоенность по-прежнему отражалась на лице Геце, он расслабил плечи и слабо улыбнулся в ответ.

Встреча с Советом прошла не совсем гладко. Последняя дипломатическая встреча с представителями императорских домов Лун Го и Тацуко была напряжённой, разногласия по торговым трактам не ослабевали, и Его Императорское Величество, не исключая возможность вооружённого конфликта, хотели видеть первые результаты работы аппаратного комплекса уже через полгода, что было едва ли возможно до этапа тестирования и отладки, о чём Гьянце и поспешил неосмотрительно сообщить. Однако распоряжение императорского дома сделать особый акцент на военных разработках в сжатые сроки было неукоснительным, и Альбедо мастерски сгладил возникшие острые углы, добавив, что, безусловно, все возможные усилия будут приложены для исполнения приказа, но Гьянце имел в виду, что, учитывая экспериментальный статус проекта, а также за неимением более подходящей кандидатуры на текущий момент, к исследованиям может быть привлечена только Ранша Юн-Сонг, и обеспечить реализацию задачи в поставленные сроки с учётом имеющегося финансирования и фармацевтической поддержки может быть проблематично. Поэтому, пояснял Альбедо, принимая во внимание предлагаемые нагрузки, необходимо увеличить количество псиоников, занятых в проекте, что возможно только при их должной медикаментозной поддержке. Вопреки ожиданиям Данте, Совет благоприятно воспринял комментарий старшего Юн-Сонга и в свою очередь обещал вынести на рассмотрение вопрос о выделении дополнительных дотаций химико-медицинскому блоку для усовершенствования диагностического оборудования и создания улучшенных препаратов для поддержания стабильного состояния целестинов. Одновременно, к удивлению их обоих, Совет, принимая во внимание заслуги молодых учёных в проектировании аппаратного комплекса, согласовал предложение Альбедо назначить мастера Гьянце Юн-Сонга основным исполнителем проекта по расширению применения псионных волн, а мастера Анданте Лана — его заместителем, при условии непосредственного кураторства и контроля со стороны старшего Юн-Сонга. И хотя Гьянце с большим почтением принял новые обязанности, по тому, какими словами он поблагодарил Совет, Данте понял, что он был совсем не рад такому повороту событий, и выпьет сегодня так много бокалов рисового вина, сколько сможет найти.

Совершенно обыденное упоминание Альбедо своей дочери перед Советом только подогрело интерес Данте к ней, но алкоголь и радость от повышения, не омрачённая даже необходимостью отменить отпуск, не позволили ему надолго сосредоточиться на размышлениях о Ранше. Вдобавок, когда они с Гьянце вернулись в Астрономическую башню, ни в обсерватории, ни в праздничном зале девушки уже не было. В последующие же дни Анданте, вынужденный справляться со значительно возросшим объёмом работы, совсем не вспоминал о Ранше — вплоть до первой процедуры отладки, которая, в соответствии с графиком, была назначена ровно через неделю после празднования.

— Добрый день, мастер Лан. Позволите?

Её окрик прозвучал сквозь защитные наушники совсем тихо, словно изнутри его головы, и Данте, сняв их и оглянувшись, нашёл девушку стоящей в дверях. Обычно, если было не заперто и над входом не горела предупредительная красная лампа, люди свободно проходили внутрь, тогда как Ранша терпеливо ждала его позволения. Интересно, как долго это продолжалось, и сколько раз она успела спросить разрешения, прежде чем он её заметил?

— Тенна Юн-Сонг, здравствуйте. Разумеется, присаживайтесь, я скоро закончу, — озадаченный её излишней вежливостью, Анданте жестом обратил внимание девушки на кресло с подведёнными кабелями и продолжил настройку одной из множества вычислительных машин, плотно выставленных полукругом вдоль стен аппаратной.

— Благодарю, — Ранша наконец перешагнула через порог, как будто слова Анданте развеяли невидимую, но непроницаемую для неё стену, и послушно села на указанное им место, сложив руки на коленях. В зале вновь повисла тишина, прерываемая только привычным электрическим гудением. Почти не отрываясь от заполнения проверочных бланков, Данте изредка поглядывал на девушку и ждал, что она, может, захочет сама завести беседу, но этого не происходило — вероятно, она, как и Гьянце, не была человеком экспрессивным и разговорчивым. Рани с лёгким интересом, скорее оценивающе, осмотрелась вокруг и, к удивлению Анданте, сосредоточила своё внимание на том, что было достойно его в меньшей степени — содержимом трёхъярусного металлического столика, стоявшего неподалёку от её кресла. Всё в нём было совершенно стандартно: прозрачные коробы с датчиками и электродами, бутыли с гелем, улучшающим проводимость, губки для его нанесения, толстые резиновые перчатки, непочатая упаковка с пробирками, инструменты для инъекций, необходимых для ввода псиоников в состояние, пригодное для исследований, жгуты, набор для реанимации и экстренной помощи, а в самом низу — небольшое железное ведро, которое обыкновенно использовалось для рвоты, если псионику становилось дурно. Любопытство Анданте нарастало — может, она впервые попала в испытательную зону и её что-то пугало? Данте решил нарушить молчание, но его голос после минутной тишины прозвучал непривычно гулко даже для него самого.

— Вы часто бываете во Дворце?

— Почти каждый день, — коротко ответила Рани.

— Вот как? Выходит, Вы здесь работаете?

— Верно.

— В таком случае, я ещё более удивлён, что мастер Юн-Сонг не представил нас раньше. Но я готов спорить, что не видел Вас в инженерном секторе. Над чем же Вы трудитесь? — сделав последнюю запись в формуляре, Данте нажал несколько кнопок на панели управления — световые индикаторы зажигались на машинах один за другим, гул нарастал.

— Над всем, что связано с псионикой — понемногу. Сейчас в основном ассистирую на климатическом проекте, но моя главная задача — помогать другим целестинам адаптироваться и развивать свои таланты.

— Тоже акклиматизация, своего рода, — сострил он, и Ранша, смущённо прикрыв ладонью рот, наградила его смешком.

— Пожалуй.

Подойдя к столику, Данте отсчитал нужное количество датчиков и достал проводную сетку. Несмотря на отсутствие видимых украшений, протокол предписывал уточнить их наличие. — Если Вы готовы, предлагаю начать. Металлические серьги, кольца, кулоны?

Когда Ранша отрицательно покачала головой, Анданте планировал продолжить инструктаж, но не успел произнести ни слова. Девушка сама, без всякой подсказки, с обескураживающей невозмутимостью и обыденностью закатала рукава робы, отщёлкнула несколько клёпок на вороте, приспустила его и положила руки внутренней стороной наружу на подлокотники кресла.

— Не беспокойтесь, мастер Лан, я ознакомлена с положениями техники безопасности. Все препараты я также приняла заблаговременно, ждать не требуется. Полкубика тетранора, ампула цереброзолана, три капсулы альвиназы, стакан метаболического стабилизатора за полчаса. Верно?

— Абсолютно… — он на секунду замешкался. — Что ж… это упрощает дело. Возможно, закончим раньше.

При виде катетеров, закреплённых на её запястьях, Данте испытал не столько жалость, сколько любопытство. Он не раз видел своими глазами, как тяжело приходится псионикам, и особенно тем, кто предпочёл развить свои врождённые способности. Целый список препаратов ежедневно поступал в их организм с таблетками и через капельницы во избежание болей, судорог и припадков, особенно опасных как для самих целестинов, так и для окружающих их людей из-за неконтролируемого ментального влияния, но знание регламентов работы в лабораториях не было частью рутинного распорядка обычного псионика. Её слова о вхождении в штат Дворца только подливали масла в огонь. Действительно, Ранша была целестином, но происходила из знатного рода учёных, и до этой минуты Данте был склонен считать, что привлечение тенны Юн-Сонг к тестированию — не более, чем изощрённый ход Альбедо для поддержания уверенности Императора и Совета в его преданности, а также большей вовлечённости и осмотрительности Гьянце и других подчинённых. Однако подкованность Ранши открыла для него новое поле для размышлений — сколько же раз прежде ей приходилось становиться подопытной, если она в совершенстве вызубрила и соблюдала все предписания?

Неужели…

Ответ был так очевиден, что Данте от его простоты на несколько секунд ошеломлённо застыл над металлическим столиком, крутя в пальцах губку с гелем. Может ли быть, что именно Ранша была первой испытуемой Альбедо? Рождение целестина могло привести в отчаяние кого угодно, равно как и побудить более тщательно исследовать симптоматику этой неприятной болезни. Ведь нет для учёного лучшей мотивации, чем глубокая личная заинтересованность. Судя по словам Гьянце о расчёте коэффициентов для комплекса и тому, с каким почтением Совет отзывался о Ранше, Альбедо с завидной частотой привлекал дочь к прямому участию в своей работе. Не в качестве консультанта, но… инструмента. Как отец он и впрямь имел возможность наблюдать за своим ребёнком практически круглые сутки, и, какой бы жуткой ни была эта мысль, наверняка проводил первые опыты именно над своей дочерью. Досточтимый Эгн, да ведь наверняка именно Ранша стала тем неопровержимым доказательством, убедившим Императора в достоверности исследований Юн-Сонга-старшего! И Гьянце, прохвост, всё это время молчал!

Несмотря на то, что ни один мускул на лице Анданте не дрогнул и он принялся отточено, почти механически, один за другим крепить датчики на голову, шею и руки девушки, не выдавая своего волнения от череды нахлынувших мыслей, на губах Ранши возникла призрачная улыбка. Бережно, словно даже лёгкое его прикосновение могло обжечь или ранить, Данте приподнял руку Рани в воздух, нанёс на её кисти гель и медленно закрепил датчик.

— Смелее, мастер Лан. Я не хрустальная, — подбодрила она его, впервые позволив себе открытую усмешку.

— Вам дозволено звать меня по имени, тенна Юн-Сонг, — спешно вынырнув из потока своих размышлений, Данте едва сдержался, чтобы не выругаться, когда датчик выскользнул из его пальцев и упал девушке на колени, — но не стесняйтесь отказать, если Вам комфортнее оставить всё как есть.

— У меня нет возражений. Только и Вы тогда зовите меня Раншей, — она подобрала датчик и аккуратно вложила в его ладонь — кончики её пальцев были неприятно холодными. — И хотя Вы, безусловно, правы относительно моей роли в экспериментах отца, это не обязывает Вас сдувать с меня пылинки. Я обучила уже достаточно псиоников, чтобы обеспечить себе достойную замену — при необходимости.

Анданте остолбенел — его голос упал почти до шёпота.

— Вы… слышали мои мысли?

Впервые за время работы во Дворце Данте испугался по-настоящему. Дворец Спиралей был местом элитным, работать здесь считалось высшей привилегией, особенно для таких, как он. Его родители были честными тружениками, но далеко отстояли от высшего йонсанского сословия — деятелей науки, и то, что он сумел выбиться в люди без крепкой династии учёных за спиной, даровало ему и его семье не только почёт, но возлагало также вдвойне большую ответственность за сохранение этого хрупкого статуса. Сам Анданте, как работник Дворца, имеющий доступ к проектам с наивысшим уровнем секретности, обязан был держать в тайне немало строго конфиденциальных сведений, а также, ради поддержания благопристойной репутации, придерживаться определённых социо-политических взглядов и множества иерархических правил в ходе формального общения, которые, как в случае с Ки-Хоном, соблюдать ему приходилось по долгу службы, но хотелось далеко не всегда. Тем не менее, прежде хотя бы наедине с собой он мог позволить себе честность, касаться самых сокровенных и даже запретных тем только в одном поистине уединённом пространстве — в своей голове, и, лишившись этой маленькой прерогативы, впервые почувствовал себя по-настоящему уязвимым. Разум был его неприступной крепостью, защищённой от общественных правил и законов. А теперь его свобода была попрана самым ужасающим образом — так, что он даже не заметил. Как давно неприкосновенность его собственных мыслей стала мнимой? Пусть сейчас в них не было ничего постыдного или предосудительного — кто знает, как давно Ранша или другие псионики могли следить за ним? Анданте встревоженно смотрел на неё и выжидал, как загнанный зверь, её следующего шага, но Рани обманула его догадки и как ребёнок, совершивший обыкновенную шалость, всего лишь простодушно рассмеялась.

— Простите, обещаю больше так не делать. Просто Вы… так глубоко задумались, даже взгляд остекленел на минуту, и я не сдержалась. Не сердитесь, пожалуйста.

— И часто Вы так поступаете? Если люди узнают о таких способностях целестинов, у Вас могут быть неприятности, — наконец выйдя из оцепенения, Анданте нахмурился и закрепил последний датчик на второй руке Рани.

— Официально проникновение в чужой разум запрещено моим отцом — все псионики подписывают соглашение о запрете информационного обмена вне общепринятых каналов, для которых, как Вы знаете, в пределах Дворца также установлена масса ограничений. Но на деле — никто, как и Вы, даже не ощущает. Кроме, разумеется, других псиоников, владеющих таким навыком, а их очень немного.

— Не боитесь, что я открою Ваш секрет?

— Нет. Я буду отрицать, и другие псионики не найдут ни следа компрометирующей меня информации. Случится скандал, Вас обвинят в клевете, и Вы потеряете место, а это не в Ваших интересах. К тому же, раз Гьянце Вам доверяет — могу и я, — с леденяще добродушной улыбкой она твёрдо смотрела ему прямо в глаза. — А если опасаетесь вмешательства со стороны, расспросите его и отца об экранировании псионных волн. Это единственное в псионной энергетике, о чём мой брат может рассуждать часами.

Вопреки логике её железное спокойствие и уверенность в своей неприкосновенности заставили Анданте сквозь страх испытать благоговение. Трепет. Даже восхищение. Вот, где крылась истинная свобода. Для человека, обладающего такими способностями, весь мир, вероятно, был как на ладони — он был свободен по-настоящему. И то, с каким бесстрашием, с каким скрытым вызовом глядела на него Рани, было тому безупречным доказательством. Она была уверена, что он не навредит ей — и была права. Ей не нужно было находиться у власти, чтобы ощутить могущество в своих руках. Она словно была выше этого — её сила только подчёркивалась тем, что она позволяла себе просто наблюдать. Не будь её способности сопряжены с физической болью, не приводи они псиоников в итоге к безумию и скорой смерти, он бы назвал их совершенными людьми. Но даже так, со всеми недугами, они потрясали.

— Вы обладаете пугающей силой, Ранша. Многие люди отдали бы всё даже за фемто [2] Ваших способностей, — заключил глубоко потрясённый Анданте и был совершенно искренен в своём заявлении. Но Рани его восхищения не разделила.

— К несчастью, Вы заблуждаетесь. Но я предлагаю не терять больше время и обсудить это позже, если хотите.

От тестирования Вилье стало дурно — будто в лёгких перестало хватать воздуха. Она никогда не слышала от преподавателей, как проходили испытания целестинов на первых порах развития псионики как науки, и только из-за глубинного, первобытного любопытства не могла перестать смотреть и проскочить этот кусок воспоминания. Согласно алгоритму действий, который Данте повторял про себя, на начальном этапе за счёт слабого электрического воздействия псионик, находящийся под действием стимуляторов и психотропных препаратов, синхронизировался с аппаратурой. Затем начинался процесс калибровки устройств для проведения различных испытаний, таких как определение возможностей аппаратного изменения частоты псионных волн и способов эффективной конвертации псионной энергии в тепловую или иную. Вот только длительное поддержание псионной волны сказывалось даже на самом стойком целестине, и Вилья знала по себе, каково это — сразу после смены на посту отключаться от псионной сети. Как сквозь обезболивающие ломит тело, как хочется спать или хотя бы просто полежать, глядя в потолок, как темнеет в глазах, противно заходится сердце, накатывает тошнота и одновременно — мучает жажда. Это состояние отступает вскорости, если не допускать «перегрева», да и с другими псиониками в постоянном отлаженном ритме формировать связь было куда проще, чем с механизмами, не имеющими ни разума, ни собственного псионного излучения, так что Вилья могла только догадываться, каково было Рани выдерживать постоянно меняющиеся, нестабильные даже на короткой дистанции условия, которые задавал Анданте — человек, который не пропускал эти ощущения через себя, а просто следил за показаниями приборов. Но Ранша старалась не выдать себя, не показать дискомфорт — челюсть её была стиснута, закрытые веки подрагивали, пальцы то сдавливали, то отпускали подлокотники в попытке спрятать мелкую дрожь, проходившую по всему её телу. В те моменты, когда Данте всё же бросал на девушку взгляд, Вилья захлёбывалась в вынужденном молчании, неспособная ворваться в прошлое и остановить эти мучения. По мыслям Анданте, сосредоточенного на фиксировании показателей, невозможно было понять, не замечал он или предпочитал игнорировать состояние Ранши, до тех пор, пока среди бесконечного потока значений не промелькнули вопросы:

«Почему она молчит? Боится, или?..»

«Неужели она выдержит весь сеанс разом?»

«Поразительно, даже такой перепад — и без единого возгласа?»

Как хищник, он выжидал. Если Вилья оцепенела и не могла оторваться от наблюдения из-за ужаса, неспособная, как узница чужих воспоминаний, повлиять на происходящее, то Данте, не меняясь в лице, следил за Рани увлечённо, с каждой минутой испытывая всё меньше беспокойства и больше — азарта. Обыкновенно, как инструктировал его Гьянце, сеанс разделялся на несколько интервалов рекомендуемой длительностью не более получаса, и сами псионики определяли, когда остановить и продолжить испытания в пределах отведённого дня. Но Ранша молчала, и Анданте, имевший полное право не просто уточнить у неё, стоит ли им сделать паузу, но даже принудить её прервать тестирование во избежание перегрузки, не проронил ни слова и, что было страшнее, с энтузиазмом продолжал, прощупывая границы возможностей девушки. И она превзошла все ожидания Данте настолько, что маску его спокойствия от упоения этим зрелищем едва не исказила пламенная ухмылка.

«Неудивительно, что Альбедо смог убедить Императора. Это впечатляет».

Всё кончилось через полтора часа. Рани сделала глубокий прерывистый вздох, и Вилья непроизвольно повторила за ней, словно выбравшись на свободу из тесного, душного ящика.

— Можно… воды?

Данте незамедлительно наполнил стакан из графина, стоявшего на тумбе возле его стола, и подал ей. С ужасающим торжеством он отметил, что самочувствие Ранши было лучше, чем у большинства целестинов, с которыми он ассистировал Геце. К горлу Вильи подступила тошнота. Что же случалось с остальными, если такая чудовищная, вопиющая измотанность для Анданте считалась нормой? В её время технологам, допустившим такое гнусное обращение с псиониками купола, грозил бы в самом лучшем случае выговор и серьёзный штраф, а в худшем — заключение под стражу и пожизненное клеймо национального преступника, тогда как Данте воспринимал происходившее как данность, без тени вины. Он подготовил шприц с обезболивающим и несколько капсул с восстанавливающими препаратами.

— Вы в порядке? Я ждал, когда Вы прервёте меня, но… этого не случилось.

Приняв лекарства, Рани покачала головой и вернула Анданте стакан. С обыденной готовностью она закатала рукав ещё выше и подставила руку для инъекции.

— Не люблю останавливаться. Хуже концентрируюсь, — от Данте не укрылось то, как она мимолётно поморщилась, будто от боли, и он хотел было принести извинения за неаккуратный укол, когда Ранша добавила: — Так весь этот кошмар заканчивается быстрее. Лучше сразу, чем принуждать себя терпеть по нескольку раз.

Эти слова, такие открытые и честные, всё же пробились сквозь эйфорию Анданте, и он неприязненно сморщился следом. Отвращение в её тоне, подспудный упрёк в его сторону ударил его наотмашь и следом за раздражением вытянул из его сердца сочувствие, как дрянного паразита, так что Данте застыл с опустевшим шприцем в руках, не понимая, как ему следует поступить. Значимость псионики затмевала любые неудобства, связанные со спецификой данной научной отрасли — её развитие не только открывало доселе невиданные перспективы для Йонсана, но и улучшало жизнь и условия труда самих целестинов. И тем неприятнее, испытывая в том уверенность, было оторваться от модели учёного и добровольца-подопытного и столкнуться с Раншей как… с человеком. Уставшим, больным, уязвимым — с теми категориями, в которых Данте привык не думать не только о псиониках, но обо всех людях в целом. Требовательный к результату от себя и окружающих, он, как и сказал Геце, часто забывался и перегибал палку, а Ранша, выносливейший псионик из всех, что ему доводилось встречать, впечатлила его — и мысли его тут же взмыли вверх, к бескрайним просторам возможностей, выходивших далеко за пределы установленной программы тестирования аппаратного комплекса. Он уже, строго говоря, превысил свои полномочия, не вмешавшись и позволив ей работать без передышки. И только теперь, когда его амбиции разбились об её утомлённый пасмурный взгляд, ссутуленные плечи, слова, полные глубокой неприязни к происходящему — Анданте рухнул на землю. Он почти физически ощутил укоризненный взгляд Геце и услышал его слова «Будь осторожен с ней, прошу как учёный и брат». По телу как яд начал расползаться тошнотворный стыд, и, чтобы сбежать от него и искупить перед Раншей вину за свою халатную напористость, снять с себя ярлык очередного безразличного истязателя, принял решение отчаянное, за которое мог легко поплатиться. По протоколу сразу после завершения испытаний надлежало вызвать сопровождающих из медицинского блока и отпустить с ними псионика на плановую диагностику и восстанавливающие процедуры, и за нарушение режима к ним обоим могли применить серьёзные санкции, но чутьё подсказывало, что в этом случае риск был оправдан. Вдобавок, с такой могущественной женщиной не следовало становиться врагами, а ей, судя по всему, заведённые порядки были неприязненны не меньше, чем ему самому. Так почему бы, рассудил Данте, не пойти на их незаметное нарушение, если в выигрыше оказывались все?

— А знаете, — он оценивающе взглянул на часы, — по регламенту у нас ещё почти два с половиной часа работы. Никто не посмеет войти в аппаратную, пока над дверьми горит лампа, — Анданте благосклонно улыбнулся, а голос его сделался более низким и искусительным, когда он снова встретился взглядом с немало удивлённой Раншей. — Как Вы смотрите на то, чтобы выпить чаю и отдохнуть? Обещаю никому Вас не выдать.

И она, помедлив всего секунду, согласилась.

_______________________

Примечания:

[1] Ойре — корыстный злой дух в йонсанской мифологии, имеющий несколько хвостов (от двух и более), но старательно их прячущий. Внешне выглядит как человек, но питается людскими душами — склоняет людей к алчности и иным порокам, потребность в которых растёт всё сильнее. Ради утоления своих неуёмных желаний люди заключают с ойре союз, пока последний до конца не иссушит их душу. Разрушить проклятие можно только заставив ойре показать хвосты. В силу наукоцентризма йонсанского общества во времена молодости Анданте слово «ойре» и его производные уже давно укоренились в языке сугубо в качестве ругательств (более грубого аналога слова «чёрт»).

[2] Одна квадриллионная часть от единицы.

– XXIX –

Это был первый из множества дней, которые они провели за разговорами наедине. Тяжёлые запертые двери стали их союзниками и надёжно укрывали за собой сотни тайных слов. И хотя Данте ни разу не позволял больше Ранше проводить сеансы без перерыва, она всё равно справлялась с задачами куда быстрее запланированного, так что обыкновенно у них оставалось не менее часа, чтобы просто выпить по чашке белого чая с каштаново-кунжутным печеньем, и Анданте затем ещё долго, заполняя отчёты, наслаждался послевкусием их непринуждённого общения. Почувствовав неподдельный интерес, Рани всё охотнее открывалась ему, и в совершенно детской искренности и эмоциональности она оказалась полной противоположностью своего брата — если Гьянце был по природе закрыт и находил в строгих социальных рамках свой минималистичный уют, то как в них филигранно вмещалась Ранша оставалось для Данте загадкой. К середине второй недели она уже совершенно неслыханно сидела, закинув ногу на ногу и болтая ей в такт разговору, тараторила, открыто смеялась, не прикрывая ладонью губ, как следовало по этикету, и почти перестала следить за мимикой и интонациями. Тем поразительнее было наблюдать её искусное перевоплощение в благовоспитанную женщину при появлении посторонних — и тем более интригующе.

Из невзначай оброненных фраз Анданте заключил, что у Рани, вероятно, не было близких друзей, кроме Гьянце, и общалась она преимущественно с семьёй, приставленными к ней врачами и такими же сотрудниками Дворца, как он, а распорядок дня девушки был строго подогнан под рабочие нужды и ежедневные терапевтические процедуры, не предусматривая даже той небольшой свободы пройтись по вечернему военному городку, какая, к примеру, оставалась у него. Потому, вынужденная из-за своего недуга всё время проводить в заточении между домом и стенами Дворца, она спасалась одним только чтением, и стоило дать ей волю, как она окружала Анданте вихрем бесчисленных красочных историй.

— Книги — это мои окна в мир, — так она выразилась.

В свете этого, о чём бы ни заходила речь, почти любая тема оказывалась Рани по плечу, и говорила она пламенно, увлечённо и складно — словом, так, что Анданте, заслушиваясь, забывал иногда даже про время, и несколько раз тем самым поставил их секрет под угрозу, но, благо, всё обошлось. Да, её познания не всегда были глубокими, а иногда даже устаревшими или вовсе ошибочными, но Данте напрасно боялся уязвить её, подмечая в суждениях неточности — Ранша, казалось, была даже рада обнаруживать свою неправоту и с воодушевлением внимала его объяснениям. Впрочем, случалось, что и она поправляла и просвещала Анданте — особенно в части художественных сочинений, на которые после поступления на службу во Дворец Спиралей у него времени почти не оставалось. В литературе она была будто рыба в воде и свободно цитировала поэтов и прозаиков прошлого, но, к удивлению Данте, труды деятелей естественных и гуманитарных наук тоже были ей известны. Так, в один из тестировочных дней Анданте по её просьбе одолжил у коллеги светописи, сделанные во время недавнего похода, и, жадно рассматривая их, Ранша буднично отметила:

— Какое счастье, что скоро светопись перестанет быть чёрно-белой — можно будет увидеть даже самые дальние уголки мира, как словно ты сам там находишься. Представляешь, около месяца назад в цертонском журнале была статья о трихроматическом методе воспроизведения цвета на снимках…

Но чем свободнее становилось их общение, тем неприятнее Данте становилось раз за разом приступать к испытаниям комплекса. И тем противоречивее он чувствовал себя, когда спустя какой-то месяц по завершении отладки аппаратного комплекса под всеми отчётами были проставлены подписи, и они с Раншей устроили своё последнее чаепитие.

— Я был бы рад продолжить наше общение, но не знаю, возможно ли это, не прибегая к дальнейшему вызову тебя в качестве испытуемой. Прогресс по проекту замедлится, но я не стану об этом ходатайствовать, — скажет он в тот день огорчённо. Пригласить её за пределы Дворца ему очевидно не удастся — оставалось, разве что, наведываться в дом Юн-Сонгов, но об уединённом общении в этом случае предстояло забыть. Да и вряд ли Гьянце будет в восторге от его заинтересованности… Так что на всякий случай Анданте хотел расстаться как подобает. — Мне, признаться, давно не встречалось такого приятного собеседника — со всем уважением к Геце, конечно же. И мне жаль, что время пролетело так скоро. Но как бы то ни было, нашей дружбы это не изменит. Я всегда буду готов оказать помощь или увидеться, когда у тебя будет время.

— Разумеется, как и я, — кивнула Рани и вдруг замешкалась — губы приоткрылись всего на мгновение, но вместо слов последовал только короткий вдох. Её голова склонилась над чашкой — пальцы звонко постукивали по тонким фарфоровым стенкам, а плечи согнулись, словно стянутые невидимой шёлковой лентой. Анданте ждал. Часы громко отмеряли тягучие секунды молчания, и Ранше понадобился не один их десяток, прежде чем набраться смелости поднять на него взгляд. — Данте… а что, если я скажу, что знаю способ видеться без посторонних?

— Это будет замечательной новостью. Я весь внимание.

Последующий вопрос прозвучал бы как шутка, если бы Рани не задавала его с очевидной серьёзностью:

— Что ж, тогда… как насчёт встречи во сне?

Ещё никогда в своей жизни Анданте не ждал вечера в таком предвкушении. То, что псионики могли путешествовать по снам, выглядело непостижимым, и весь вечер он провёл, воображая, как это будет. Доселе особого значения сновидениям он не придавал, но Ранша утверждала, что это — бесчисленное множество неизведанных миров, творимых людьми еженощно и доступных для перемещения. Обыкновенно вечером, если не приходилось засиживаться допоздна на работе и не оставалось домашних дел, Анданте после ужина предпочитал расслабиться с бокалом вина за книгой, а иногда — пойти в общую комнату играть в облавные шашки или реже — в новомодные цветочные кости, по части которых, в отличие от азартных карточных игр, запрет в общежитии ввести ещё не успели. Но в тот день, чтобы успеть к оговорённому времени, Данте наскоро перекусил рисом с бобами и острым соусом, а к алкоголю не притронулся вовсе, и потому как времени оставалось чересчур много, от возбуждения перемыл всю посуду, разложил вещи в идеальном порядке, и к тому моменту, как он потушил свет и забрался под одеяло, его квартирка выглядела словно выставочный образец. Шторы были задёрнуты плотно, чтобы ни один луч света не мог ему помешать, но даже в полном мраке сон поначалу не шёл, хотя Анданте делал всё в точности, как сказала Ранша:

— Лучше всего — выдумать или вспомнить привычный тебе пейзаж. Можешь описать место, которое тебе нравится?

Данте погрузился в размышления — он щёлкнул пальцами в попытке поймать ускользающий образ, и повторил это действие, когда в его голове возникла подходящая картинка.

— Когда я только приехал, Геце уговорил меня вступить в туристический клуб, и в качестве посвящения нас повели на двухдневную экскурсию — вначале по окрестностям, затем в горы, вдоль озера Юэ, а после по лестнице тысячи шагов на обзорную площадку. С неё открывался захватывающий вид на город и окрестности. Это подойдёт?

— Конечно! Постарайся входить в сон постепенно — представляй медленно каждую деталь.

В этом для него труда не было — его память хранила образы досконально. Анданте заставил себя зажмуриться, затем глубоко вдохнул и медленно выдохнул, постепенно расслабляя мышцы, и слегка запрокинул голову назад, как советовала Рани. Не сразу, но воспоминание пришло к нему — через нежную птичью трель. Он выбрался из темноты палатки, когда едва занимался рассвет. Спустился к тихому озеру, мягко мерцающему в утренней дымке, и услышал красивые переливы соловьиной песни…

Нет.

Прекрасное мгновение замерло.

«Слишком рано».

Чересчур много суеты — шум, гам, мельтешащие люди, готовка, сборы. Раздражённо цокнув языком, он мысленно перепрыгнул в тот же день, но позже, когда их группа уже поднималась по лестнице тысячи шагов. Данте давным-давно отстал от остальных и шёл, любуясь всё отдаляющимся озером Юэ, гладь которого, как зеркало, отражала и синеву неба, и шёлковые облака цветущего у его берега миндаля. Деревья на склоне тоже стояли в цвету — белоснежные и бледно-розовые пуховые кроны испускали будоражащий сладковатый аромат. Он остановился и слегка наклонился через широкие мраморные перила с резными узорами. Совсем вдалеке, у берега, он заметил юркую фигурку — должно быть, лисица, которая выглядела с такой высоты совсем крошечной, пришла напиться воды. Солнце стояло в зените, его лучи ласково окутывали всё вокруг — спокойную воду, молодую зелень, распустившиеся бутоны на раскидистых ветвях, и Анданте, зажмурившись, тоже ненадолго подставил лицо его тёплым прикосновениям. Так он провёл несколько безмятежных минут, вслушиваясь в дыхание весеннего дня. Может, даже больше — он не мог сказать точно. Пальцы нехотя выпустили тёплый каменный парапет — Данте с улыбкой отступил всего на шаг и бросил последний взгляд на дивный пейзаж, прежде чем продолжить подъём. Ему не следовало задерживаться надолго, чтобы не подводить группу, но, кажется, он был не последним. Следом по лестнице поднималась девушка — она махнула ему рукой, и Анданте решил задержаться, чтобы не продолжать путь в одиночку.

— Здесь потрясающе красиво, — заворожённо выдохнула Рани, поравнявшись с ним.

— Вид с площадки намного лучше, — он продолжил идти вместе с ней. — Мы совсем отстали.

— Если так, можем продолжить экскурсию вместе. Я столько лет живу в Хеймкрейне, но никогда не бывала в этом месте. Так живописно, как на картине.

— Соглашусь. Я нигде не видел столько миндальных деревьев, сколько здесь. Удивительный край.

— Хочется остановить этот миг, не правда ли? Мы словно во сне, — она замедлила шаг и оглянулась на него. Только тогда Данте обратил внимание, что на Ранше нет рюкзака, и в отличие от него одета она вовсе не по-походному, а даже напротив, нарочито по-городскому. Традиционно белая рубашка с широким укороченным рукавом и запа́хом наискось, отделанная золотой вышивкой вдоль отворотов, была заколота на груди брошью-солнцем, свободные винного цвета штаны в складку, доходившие ей до середины голени — туго подвязаны на талии поясом, и того же оттенка тканные туфельки на ровной подошве… надеты на босую ногу. Данте задержал взгляд на тонких щиколотках и едва слышно хмыкнул. Выйди она так в свет, от клейма распутной женщины ей было бы никогда не отмыться. Хотя за остальных членов группы он говорить не мог, ему самому не было дела до оголённых лодыжек девушки, разве что в траве водились змеи и… осознание почти оглушило Анданте. Он не ходил с Раншей в поход. Они знакомы совсем недолго, а на лестницу тысячи шагов он поднимался впервые более двух лет назад. Сон. Рани говорила, что придёт к нему. «Мы словно во сне»… должно быть… девичьи ножки играючи качнулись с пяток на носочки, и Анданте, доселе пребывавший в некоем подобии транса, несколько раз быстро моргнул и резко вскинул голову.

— Мы и есть во сне, так ведь?

С довольным видом Ранша кивнула.

— Верно.

Данте вновь застыл — всё вмиг стало ему непривычно, неправильно, будто его лишили всякой опоры, и он бесконечно падал вниз, хотя очевидно не сделал ни шагу. Сосредотачиваться на мире вокруг стало в одночасье титанически сложно — к горлу подступила тошнота, а голову повело.

— Чувствую себя странно, как будто… укачало, — Анданте сел на ступени и стеклянно уставился перед собой. Рани опустилась рядом, предварительно расправив складки на брюках, и бережно погладила его по плечу.

— Так бывает, посиди. Сейчас твоё тело в постели неподвижно, а органы чувств откликаются без физического воздействия, отчего твоему вестибулярному аппарату тяжело синхронизироваться с новыми способами восприятия. Вдобавок, твоему мозгу приходится концентрироваться вдвое больше обычного, чтобы детали сна не разрушились — в реальности на нём лежит только обработка входящей информации, а здесь строить и поддерживать образы приходится самому. Со временем пройдёт.

— Я не понимаю, как это работает, — Данте сложил руки в замок и прижался к ним лбом, уперевшись локтями в колени. — Как мне убедиться, что передо мной именно ты, а не часть сна?

— Догадывалась, что спросишь… проверить сможешь только по пробуждении, но я передам тебе с Геце коробку печенья в благодарность за сотрудничество и деликатное обращение, и под одним из них будет записка со стихотворением. А пока придётся поверить, что я в некотором роде настоящая. Как и всё здесь.

— Немыслимо, — Анданте схватил её за руку и тут же выпустил — она была тёплой. Следом похлопал себя по лицу — и почувствовал каждое касание. В его голове вспышками мелькали вопросы. Каковы законы, по которым работает мир сновидений и формируется взаимосвязь между двумя спящими людьми? Может ли их быть больше, чем двое? Можно ли управлять происходящим? А человеком, попавшим в твой сон? И может ли он управлять тобой? Можно ли здесь умереть? Есть ли ограничения по времени пребывания в таком сне, как он сказывается на организме? Могут ли ходить по чужим снам простые люди, не псионики? Знает ли Гьянце? Что за глупость, наверняка знает. Но почему тогда эту область никто не развивает? Или… развивает?

— Ты быстро перестроился. Обычно люди вообще не придают значения моему присутствию — особенно если намеренно не подталкивать их к осмысленному восприятию сна. С тобой я только начала, а ты уже осознал себя, — Ранша с восторгом разглядывала прожилки на белоснежном мраморе. — И мир у тебя дивный. Я во стольких снах побывала, но большая часть — как сквозь запотевшее стекло, а тут совсем как наяву, даже запахи, звуки… Как тебе удалось так детально всё воспроизвести с первого раза?

— Я мнемонист, — тошнота постепенно отступала — Данте отклонился назад и попытался проглотить ком в горле. — Одно из немногих преимуществ абсолютной памяти.

— Ещё одна причина посещать твои сны почаще, — со смехом Рани ткнула его в бок. — Жаль, что ты не путешественник.

— Эй! Не делай так, — дёрнулся Данте и непроизвольно отодвинулся. — Выходит, боль здесь тоже чувствуется?

— Если ты того хочешь. Ты сам проектируешь окружающую действительность. Можешь летать, переворачивать горы, сделать небо зелёным или использовать те же законы, что действуют и вне сна. Можешь чувствовать вкусы, запахи, ощущать боль или удовольствие, тепло и холод — либо отключить эти аспекты восприятия. Этот мир — только твой. Тебе и решать.

— Ты научишь меня делать всё это?

— Разумеется. Но, — Рани поднялась и подала Данте руку, — ты что-то говорил об обзорной площадке, что там красивее, чем здесь. Я хочу увидеть её.

И Анданте не обманул — от панорамы города, открывавшейся со смотровой, захватывало дух. Хеймкрейн в чаше цветущих склонов, полноводная река, по которой оживлённо ходили суда, сияющие шпили белоснежного Дворца Спиралей. С благоговением Рани опустилась на колени у самого края, в корнях высокого миндаля, и долго, молча смотрела вдаль. Данте и сам некогда был восхищён этим видом, и несколько раз возвращался в это место, но Ранша смотрела, в сущности, на его воспоминания и выглядела так, словно…

— В жизни не видела ничего прекраснее… — не отрывая взгляда от живого, пульсирующего города внизу, она прислонилась плечом к стволу дерева, — Сколько ни ходила по снам местных и чужестранцев, редкое удовольствие — найти хоть крупицу прекрасного, воспоминаний об их далёком доме или других диковинных краях. Слишком замкнуты они на себе и бытовых неурядицах, а до мира вокруг им будто нет дела. Не верится, что это всё — рядом со мной, что это — настоящий Хеймкрейн. Спасибо тебе.

— Неужели Геце не водил тебя сюда? Это же всего полдня пути от города. Можно договориться с ним, сходим вместе.

— Вряд ли даже тебе удастся уговорить Геце открыто появляться со мной на публике, — в тоне Рани проскользнула толика досады.

— Что? Почему?

Этот вопрос, кажется, несколько смутил Раншу — на несколько секунд она озадаченно оглянулась на Данте, а затем вновь прижалась к миндальному дереву, неуютно поёжившись.

— Ещё одно подтверждение моих слов, раз даже с тобой он не поделился. Впрочем, следовало ожидать… он из-за меня столько натерпелся. Отец думал, что раз мы близнецы, то и способности достались обоим, просто Геце ленится и его надо простимулировать, — Анданте ошарашенно отшатнулся на шаг и повернулся к Рани, но та оставила его удивление без внимания, продолжив с лёгкой, едва ощутимой в недолгих паузах грустью, и вместе с тем так же обыденно, как будто говорила всего лишь о переменившейся к худшему погоде. — Из-за чего мучил Геце сильнее меня, наверное… и даже когда смирился, что у Геце нет дара, продолжал твердить, что тот обязан быть вовлечён, что он наследник семейного дела… а Геце вся эта противоречивая слава, которая обрушилась на нашу семью из-за меня, была в тягость. Пока у нас не появились деньги на частные занятия, приходилось посещать общую школу, и сверстники нас обоих травили, считали Геце из-за меня сумасшедшим, и отца нашего звали чокнутым, даже когда сам Император признал его заслуги. Поводов у них было в достатке, ведь я не всегда хорошо управлялась со своими способностями, не всегда… знала границы дозволенного. Геце так и вовсе больше всех доставалось, когда у меня случались приступы — он мне сочувствовал, но кому понравится терпеть внезапную сильную боль годами? А для меня его голова долго была почти как собственная — в детстве, мне кажется, я начала мысленно общаться с ним раньше, чем говорить. Его влюблённости, его тайны и сокровенные желания — я знала всё, мне хотелось знать, ведь меня тогда почти не выпускали из дома, и ближе Геце у меня никогда никого не было. Но ему самому просто хотелось тишины и уединения, отстраниться от меня и от семьи, от всего мира сбежать. Я знаю, что хотелось, потому что однажды в юности, когда я спросила его о девушке, которая ему очень понравилась, — она смущённо отвела взгляд, — Геце не сдержался и поколотил меня, накричал, чтобы я не лезла к нему никогда больше, что, если я снова нос суну в его мысли без спроса, только попробую, то он ещё раз меня изобьёт. Что это из-за меня мама начала слышать голоса, пока была на сносях. Что из-за меня отец помешался на псионике, и как всё это ему ненавистно. Что я — проклятье Юн-Сонгов, его личное проклятье, и лучше бы меня совсем не было. Он потом долго извинялся, плакал в подушку, думая, что я не слышу, целую неделю приносил мне свежие персики и даже снёс без звука, когда отец отхлестал его прутом по спине, увидев на мне синяки, но я знаю, что Геце был честен тогда, как никогда и ни с кем. Он буквально сбежал в лицей, как только представилась возможность. Ты его первый друг за долгие годы, и даже тебе он ни словом не обмолвился… — она вздохнула. — С возрастом мы снова стали ближе, он иногда бывает со мной откровенен, когда никого нет рядом, но… я вижу, что Геце всё ещё сильно болеет этим, и особенно сейчас, когда отец снова втягивает его в псионику против воли. Какое там — брать меня на прогулки…

Сложив руки за спиной, Анданте пасмурно смотрел на город. Он прежде много думал о том, почему Геце так замкнут и нелюдим, и сейчас также вспомнил его совсем юного — болезненно тихого и абсолютно бесследного, как призрак, не вылезавшего из книг и вынужденно открывавшего рот только на практических занятиях. Даже тот факт, что Гьянце поселили в одной комнате с Данте, поначалу не сблизил их, и по-настоящему судьба столкнула их только в общем учебном проекте, где Геце, такой неприметный, невзрачный Геце, чьё имя было знакомо сокурсникам разве что из строки лучших студентов в каждом аттестационном списке, по-настоящему заблистал. В то время как Анданте не просто не стеснялся быть замеченным, но даже желал этого, Гьянце со всей его поразительной, очевидно вымуштрованной скрупулёзностью намеренно пытался отвести внимание окружающих от своего ума, характера и тем более происхождения. Данте потребовалось немало сил, чтобы неприступная крепость Геце рухнула, но его дружба определённо стоила стараний — вернее человека, кажется, было не найти. И даже с учётом этого Гьянце не сразу раскрыл, что он сын того самого Альбедо Юн-Сонга, основателя псионики. Более того, это сделал не он сам, а один из преподавателей, совершенно непреднамеренно, когда пришло время прохождения стажировки — в присутствии Анданте он уточнил у Геце, не станет ли отец последнего возражать, если тот не выберет псионное направление, на что Гьянце отозвался весьма холодно и жёстко. Данте никак не мог понять, почему его друг наотрез отказывается от развития в молодой и перспективной научной области, почему не использует привилегии, которые даны ему от рождения, лежат перед ним, только руку протяни. С рассказом Ранши всё вставало на свои места. Правда, Анданте по-прежнему озадачивал тот факт, что Рани и Геце были близнецами — два человека, полярно противоположных друг другу что внешне, что внутренне, были связаны самыми тесными узами крови. Должно быть, скверная шутка для них обоих.

— Я действительно не знал, — задумчиво произнёс Данте, присаживаясь рядом с Раншей у края смотровой. — И не уверен, что рад этому знанию. Не понимаю, как теперь смотреть в глаза Геце. Я столько раз пытался вывести его на разговор о семье и так часто, должно быть, задевал за больное, восхищаясь вашим отцом и его исследованиями.

— Вероятно, но он должен понимать, что ты ненамеренно. Вряд ли здесь есть, о чём переживать.

— Как посмотреть. Когда я попытался расспросить его о тебе после недавнего праздника, он не постеснялся меня осадить. А ты говоришь об этом так же открыто, как о поэмах Брейта или каштановом печенье.

— Много лет прошло, — пожала она плечами. — Сейчас всё это не так важно — мы с Геце не держим зла друг на друга, и нам обоим остаётся только ждать, пока отец отойдёт от дел. Думаю, для нас обоих работа в его проектах — это забытьё. А реальность… всё, что за их пределами. Не знаю, как Геце, но меня пока вполне устраивает моя жизнь в книгах и снах. Хотя, не скрою — приятно иногда разделить их с кем-то.

Одними краешками губ она улыбнулась и Данте тихо улыбнулся следом. Вдалеке раздался гудок парома.

— И чем же ты займёшься, когда отец оставит вас в покое?

Вилья вздрогнула — в памяти возник голос Брандана: «Ну, а ты? Кем ты хотела стать? Попробуй пофантазировать». Вот только в отличие от неё Рани не растерялась. Выпрямилась, расправила плечи.

— Увижу это вживую, — её рука очертила простиравшийся внизу город. — Я бы сбежала к ойровой матери, — брови Данте непроизвольно выгнулись от крепких слов, которые едва ли ждал услышать из уст пристойной женщины, — но Император запретил псионикам покидать страну, и на это никак не повлиять. За достойную плату команда любого корабля может спрятать меня в трюме и увезти, да только совесть потом замучает, их же всех казнят, или того хуже, если корабль будет не йонсанский — начнётся военный конфликт. Лишние жертвы ни к чему, да и в Йонсане тоже достаточно красивых мест. А если ты про деньги, то идеальный расклад — преподавать, как раньше, только не псионику, а, скажем литературу. Любые перемены начинаются с мысли — и слова, как их отражения. Я бы хотела посвятить себя этому. И, к счастью или к сожалению, моя методика обучения наверняка уже скоро позволит мне избавиться от звания лучшего целестина — тогда меня оставят в покое, — Ранша сняла туфельки, бережно отставила их к корням и блаженно опустила ноги в мягкую траву.

— Твоя методика? Ты писала программы для абилитационных центров?

— Да. Мне хотелось работать самой, и это первое, что пришло мне тогда в голову — учить целестинов приносить пользу, как я, чтобы нас перестали считать ойре во плоти. У отца сохранилась масса подробных записей обо всех этапах моего, с позволения сказать, обучения, — широко разведя руки, Рани изобразила гору бумаг. — С целевыми показателями, сроками достижения контрольных точек, успешными и проваленными тестами. На их основе нетрудно было составить учебные модули и последовательные практикумы, но, чтобы оградить других от таких жёстких методов, какие применялись ко мне, я сама предложила идею абилитационных центров и вызвалась преподавать. Большая глупость.

Да, в этом Ранша была такой же, как Гьянце — тот тоже, несмотря на высокий статус в обществе, старался найти себе применение в любую свободную минуту, как будто перестань он трудиться, и его тут же разорвёт на части. Сопоставив состоятельность семьи Юн-Сонг с весьма широкими познаниями Ранши в науке и искусстве, Данте предполагал, что девушка не тратит время между изнурительными, хотя и короткими сеансами в псионных проектах ни на что иное, кроме чтения, и снова попал впросак. С Геце поначалу было так же. Издалека нелюдимость Гьянце легко было принять за снобизм, и наблюдая за ним, как за своим соседом по комнате, Анданте, чьи прогнозы о людях обыкновенно оправдывались, ждал от него поведения, гораздо более присущего людям научного сословия, но раз за разом обманывался в своих ожиданиях, получая в ответ на помощь и откровенность не вежливое отстранённое принятие, свойственное многим его сокурсникам, а искреннюю благодарность, пусть поначалу и весьма осторожную. Заслужив доверие Геце, Данте открыл в нём качества в их время редкие — настоящие порядочность и благородство, чуткость и надёжность, которые он прятал как слабости, опасаясь, вероятно, чужого ханжества. В отличие от брата Ранша с Анданте была как открытая книга, каждую страницу которой он, тем не менее, не мог предугадать, как ни пытался. Вопросы продолжали вспыхивать в нём яркими искрами: почему преподавание? Как она успела так многому научиться, если большую часть жизни провела, работая? Значит ли это, что скорость формирования прочных нейронных связей у мозга псиоников выше, и оттого Рани быстрее читает и запоминает новое? Может, принцип функционирования её памяти схож с мнемонистическим, как у него? И это притом, что Ранша каким-то образом успевает отдохнуть за ночь, даже когда путешествует по снам… Впервые Данте пожалел, что он радиофизик, а не нейробиолог — да, он мог прочесть чужие работы, и его деятельность сейчас базировалась в том числе на нейронаучных трудах, но какое, должно быть, неподдельное наслаждение испытывали те, кто изучал устройство мозга целестинов… но его восторг вновь растворился во фразе, напоследок брошенной Рани.

— Разве учёба не принесла псионикам пользу? — осторожно осведомился он.

— Пользу это принесло только Йонсану и моему отцу, которого щедро спонсировал Император. Целестинам и без их способностей вполне неплохо живётся, не говоря уже о том, что гораздо дольше, — Рани подвинулась ближе к краю смотровой и свесила ноги над пропастью. — Все эти сладкие песни о нашей важности и незаменимости голословны, пока за спинами продолжают звать нелюдями. Как бы хорошо я ни готовила своих подопечных, из-за условий эксплуатации псиоников мы всё равно будем сгорать, как лампочки, один за одним. К тому же, даже ваш с Геце проект имеет военную подоплёку — почти все псионные проекты таковы. Совсем скоро нас превратят в солдат и натравят на мирных людей. Это неизбежно. Так что какая здесь польза, если от нашей работы сплошной вред и нам самим, и простым людям? — она напрягла руки и нагнулась, разглядывая крутой склон, и тем снова заставила Данте задаться вопросом, возможна ли смерть в чужом сновидении. — А целестинам просто некуда деться. Откажешься от государственной службы и дотаций — останешься нищим на улице, без лекарств и поддержки. Встанешь на учёт — и будешь вынужден пройти через изнурительную муштру, в день потреблять лекарств больше, чем пищи, и всё равно сдохнешь до сорока ради некой призрачной высшей цели, ради науки, как сказал бы отец. Самое гадкое, что даже просто выполняя свою работу как положено мы в любом случае остаёмся бесправнее насекомых, а я ещё, глупая, верила, что делаю для псиоников благо, и поняла слишком поздно, что уж лучше быть необученным, чем попасться в эти силки, которые я помогла расставить, — она скривилась и с отвращением выдохнула. Плечи Рани опустились, как будто на них ненадолго стал осязаем тот груз, что она носила в душе, и вдруг — как по щелчку её раздражение исчезло. Она легла в траву, устремляя взгляд на нежные цветы миндаля. — Впрочем, что о пустом говорить? Расскажи мне лучше, почему это место? Ты же с востока, а выбрал всё равно Хеймкрейн.

С тех пор Анданте начал замечать.

Он рассказал Рани, как провёл детство в одном из небольших городишек, основанных вдоль реки Со-Ан — той, что пролегала также рядом с Хеймкрейном, но, действительно, гораздо восточнее, почти близ океана. Как видел и хлопковые поля, и персики в цвету, и весеннее полноводье, и ещё многое, но настолько красивых видов — никогда прежде. Когда же Ранша стала расспрашивать, зачем он вообще устроился именно во Дворец Спиралей — место, статус которого ставил крест на выезде из страны и почти на всех перемещениях даже по Йонсану и Хеймкрейну в частности, он не стал утаивать, что у него, как и у неё, не было возможности выбрать — он вынужден был хвататься за любой шанс, а перспектива провести на одном месте десятки лет его не пугала. Она и сама, впрочем, могла давно догадаться по его фамилии, что в его роду не было знатных учёных, деятелей искусства или политики. Таланты Анданте открылись, когда родители отдали его трудиться разносчиком в игорный дом при школе облавных шашек. Как только выдавалась минутка, он наблюдал за партиями местных и приезжих посетителей — шестилетнего мальчишку никто не воспринимал потенциальным соперником, так что ему весьма охотно разъясняли принципы игры, хотя и посмеивались, считая, вероятно, что тот вряд ли что-то поймёт. Вот только однажды, полгода спустя, когда Данте запомнил правила и излюбленные стратегии завсегдатаев клуба, заявился с деньгами и обставил троих, сюсюкаться с ним перестали.

— Несмотря на то, что сумма, строго говоря, не превышала моё жалование, я украл тогда сбережения матери, но вернул на место в тот же вечер, а разницу оставил себе, так что она ничего не узнала.

Потеха быстро переросла в негодование. Да, суммы были небольшими, но взрослых мужчин оскорбило, что их побеждает какой-то сопляк, и на следующий же день кто-то из посетителей пожаловался на Анданте хозяину игорного дома, пожилому тенне Та-Мину. Тем вечером Та-Мин приказал ему оставить работу разносчика и играть с посетителями под его присмотром. И хотя Данте не всегда удавалось выйти победителем, Та-Мин отметил его способности и позволил учиться в обмен на заработок с его игр в клубе. Память Анданте была безупречной, а жажда знаний — неутолимой, но именно старик Та-Мин научил его анализировать и действовать адаптивно, а также держать лицо, не выдавая своих мотивов противнику раньше срока. В восемь лет Анданте смог побить каждого из учеников школы. Когда же одним вечером в клубе сам Та-Мин стал его противником, Анданте поддался ему.

— Он сказал, что я поступил не как ребёнок, но как взрослый мужчина. Что, пусть я и посрамил за тем столом многих достойных мужей, мне хватило ума остановиться и сохранить лицо ему — тому, кто дал мне работу и позволил проявить свой талант. За это, как он выразился, ему захотелось отплатить мне по чести. Он позволил мне забрать весь выигрыш за тот вечер, но приказал взамен отвести к родителям. Мать и отец были в ужасе, когда сам почтенный Та-Мин привёл меня — боялись, что я натворил постыдного. Он рассказал им всё и настоял, что мне нужно образование, и что денег на него я уже заработал себе в достатке, — засмеялся Анданте. — Родители тотчас же предложили вернуть ему мой заработок, но он предупредил их, что, отобрав мои деньги сейчас, они останутся ни с чем, но если отправят меня на них в школу, то вскоре я принесу нашей семье и всему Янсу почёт. Отец рассудил, что раз сам тенне Та-Мин считает меня толковым, значит, следует прислушаться к его словам.

Учителя действительно скоро после поступления к ним одарённого мальчика заметили его уникальную память и способности к точным наукам — спустя год по настоянию преподавателя Данте принял участие в математическом конкурсе на соискание императорской премии и стал победителем, за счёт чего попал в частную школу-интернат, а после — рекомендован в лицей, где и встретился с Геце. Но всякий раз, будучи сыном простых работников текстильной мануфактуры, невзирая на любые свои достижения он сталкивался с пренебрежением и вынужден был доказывать, что имеет право на место под солнцем. Со всеми, с кем бы ему ни довелось составить знакомство, со старшими или со сверстниками, ему приходилось вести неравную борьбу, лавировать, будто в танце между капканами слов и потаённых смыслов, и решать, может ли он идти до конца или должен спасовать, как и когда-то с Та-Мином, чтобы никто не мог навредить ему из зависти или мести.

— Не представляешь, сколько ненужной информации осело в моей голове из-за бесчисленных споров с сокурсниками по поводу моей памяти. Например, на углу той же улицы, где было и наше с Геце общежитие, стоял чайный магазинчик «Осенняя Хризантема» — я могу назвать с ценами весь его ассортимент за тысяча восемьсот пятьдесят первый, по алфавиту. Чон-Хвэ сказал тогда, что я или жулик, или проклят, раз смог с первого прочтения запомнить все накладные. Я предпочитаю второе.

Когда же Данте блистательно закончил лицей, слава о «Мальчике из Янсу» действительно прогремела по всему Йонсану, и император поручил усилить развитие школ во всей провинции Фа, на чём почтенный Та-Мин впоследствии немало заработал и на вопрос Данте, почему старик не выкупил его у родных и не приставил к игорному дому, ответил только: «Ты можешь иметь одно дерево и каждый год продавать с него урожай, это верно. А можешь посадить косточки из его плодов и через время иметь свой сад. Я верю, что хорошо обучил тебя, а значит — ты и сам понимаешь это. Я отступил тогда, но моя роща уже плодоносит».

И тенне Та-Мин был прав. Умение получать желаемое состояло не в одном упорстве, но также в терпении и искусной игре в поддавки. Если у тебя нет ни рода, ни покровителей, каким бы смышлёным ты ни был — тебя тут же утопят те, кто сильнее, стоит тебе один раз пренебречь правилами и проявить упрямство в неподходящий момент. Анданте, действительно, как никто понимал, каково это — сносить унижения и ждать, притворяться слабее, покорнее, пока не встанешь на ноги достаточно крепко, чтобы стоять во весь рост без чужой опоры, смиренно трудиться и не злить тех, кто пока всё ещё держит тебя на привязи. Но только после слов Ранши — он начал замечать. С его глаз будто спала пелена и он остро обратил внимание на то, как именно обращались с целестинами. Не как с людьми. Как с вещами. Ценными лабораторными инструментами, но всё-таки — инструментами.

— Этот грязный ойре чуть не убил меня своим припадком, — молодой санитар по имени Сяо Ла-Вэй раздражённо вытирал кровь из носа, объясняясь проверяющему. — И Чо-Суна тоже — я за него испугался, он свалился на пол в конвульсиях, пена изо рта пошла… — он бросил короткий взгляд на едва пришедшего в себя коллегу, возле которого суетились младшие сотрудники медицинского блока. — У меня самого, думал, глаза вытекут, а транквилизатор, как назло, кончился, вот и пришлось этого одержимого огреть лотком. Но он всё не замолкал, и…

Когда Данте обернулся, Вилья вздрогнула. Мимо на носилках пронесли тощего парнишку, которому с виду едва исполнилось шестнадцать, с уже запёкшейся кровью на волосах.

— Ла-Вэй, — негодование Данте не просачивалось в его голос, но звучал он оттого лишь более сурово. — Чтобы я больше не слышал брани в стенах Дворца. За покушение на жизнь псионика — назначаю дисциплинарное взыскание. За сквернословие — выговор. Остальное — на усмотрение комиссии.

Заметив однажды, невозможно воспринимать всё по-прежнему. Оставшись в одиночестве в своём кабинете, Анданте зло мерил шагами помещение, размышляя. Если бы ему было дозволено, он бы отстранил Ла-Вэя от работы и направил под суд за причинение вреда человеку, но дело было заведомо проигрышным — несмотря на протекцию Императора, жизнь добровольца-целестина всё ещё стояла ниже жизни сотрудника Дворца. Его полномочия были весьма ограничены действующими протоколами, и только специальная комиссия могла назначить Ла-Вэю более суровое наказание. Со дня их с Рани первой встречи во сне прошло всего два месяца, а он уже перестал находить себе место. Пренебрежение коллег всё сильнее бросалось ему в глаза и только наращивало недовольство — ещё одна постыдная несправедливость их общества, с которой ему тяжело было теперь смириться. И в тот самый день ярость впервые выплеснулась за край. Прислонившись к столешнице, Данте щёлкнул пальцами и довольно хмыкнул. Да, он не имел права выдать более весомое предписание за причинение вреда псионику, но во всех остальных областях его руки были развязаны — устроить для рядового сотрудника кошмар наяву было проще простого. Этот подонок в объяснительной обронил что-то про недостачу успокоительного. Если кто-то из подчинённых таскает запасы и подделывает накладные — в его силах было инициировать внеплановую проверку, и тогда уличённых в краже привлекут по статье и отстранят. Для верности стоит только аккуратно спрятать несколько ампул любых препаратов, совпадающих по номенклатуре с теми, что выделены в отдел Ла-Вэя, в стол последнего. На государственную службу после этого ему будет уже не вернуться, да и вряд ли ему вообще после судимости доверят хоть сколько-нибудь значимую работу. С другой стороны, если вызволить Ла-Вэя из этой досадной ситуации, можно было получить лояльного работника и использовать в своих целях… а впрочем, решить, сохранить его репутацию либо уничтожить, можно было и после — проучить Ла-Вэя следовало в любом случае. Спустя час, как бы невзначай столкнувшись с контролёром в коридоре, Данте ненавязчиво, вскользь посетовал на эту досадную нехватку препаратов, которая определённо требует перепроверки движения складских запасов, и по блеску глаз своего собеседника понял, что тот верно уловил нужный ему ход мысли.

— Схватываешь на лету! — подшучивала над ним Рани, пытаясь стабилизировать себя в воздухе. — Но отключать гравитацию вовсе не обязательно. Только…

Договорить она не успела. Данте, последние полминуты безуспешно крутившийся вокруг своей оси в попытке понять, какие условия нужно создать для полёта существа, априори неспособного к тому без дополнительных устройств, рухнул на землю вместе с парившими рядом камешками, веточками и лепестками миндаля. Ранша же плавно опустилась босыми ногами на траву.

— Ты сам должен стать легче воздуха, как шарик с гелием. Если без опоры сложно, можешь создать под ступнями нечто вроде воздушной подушки, и тогда сможешь стоять или бежать, как по невидимой лестнице, — глядя на то, как он неловко сел и пытался отдышаться, она добавила смешливо: — Или скользить как водомерка, пользуясь поверхностным натяжением. Будто под тобой помимо воздуха есть жидкость. Любой вариант приемлем. Просто не торопись.

Рани приходила к нему во снах дважды в неделю, чтобы встречи не оказывали негативного влияния на их самочувствие, и за это недолгое время Анданте благодаря её помощи освоил немало приёмов сноходства, и впоследствии многое опробовал успешно даже без чуткого надзора Ранши — исключительно по наитию. Но всё же, пусть энтузиазма ему было не занимать, контролировать большое количество переменных за раз, не сосредотачиваясь на них, для него всё ещё было проблематично. Это было нетрудно заметить в сравнении — в его сне Рани могла управлять только своим собственным образом, своим телом, если можно было так обозначить её проекцию, но по тому, с какой лёгкостью ей удавалось подстраиваться под окружающие условия, Данте понимал, что до её мастерства ему придётся практиковаться ещё немало времени, хотя объяснения Ранши о тонкостях архитектуры сна, принципах моделирования объектов и действии физических законов он усвоил безупречно. Что сны во многом податливее, если опираться на уже сформированные синаптические связи между нейронами: на рефлексы, опыт, воспоминания и накопленные ранее знания. И что это же выступает естественным ограничителем, так как мозг не сумеет с предельной точностью воспроизвести нечто ему заранее не знакомое, как, например, строение растения в разрезе, которое прежде мог видеть только за стеклом в ботаническом саду, или достоверную химическую реакцию, которую не наблюдал в реальности — только простроить на основе предположений. Что если обычное сновидение — непоследовательная сортировка наиболее свежих ощущений и образов, то осознанный сон — чётко структурированная математическая модель с заранее заданными переменными и константами, и реалистичность сна напрямую зависит от сложности данной модели. Правда, об этом пояснении она впоследствии не раз пожалела, так как Анданте, по её мнению, оказался излишне сосредоточен на модульности и параметризации происходящего. Рани часто твердила ему перестать алгоритмизировать всё подряд и расслабиться, как в первый раз, когда он великолепно воспроизвёл своё давнее воспоминание, вот только для Данте это был почти спорт. Как можно было пустить всё на самотёк, когда мир в таких условиях можно было разобрать на мельчайшие детали, как детский конструктор? Даже если Ранша права и он избрал самый тернистый путь из возможных, ему хотелось пройти его, чтобы не просто получить контроль над сном, но знать, что стояло в основе этого контроля и как именно его получить.

— Мне нужна передышка. Тяжело одновременно сбалансировать столько разнонаправленных процессов.

— Ты сам создаёшь себе сложности. Просто отдайся на волю воображения, — когда она обернулась вокруг себя на одних носочках, словно невидимый ветер подхватил её как шёлковый цветок, — и лети.

— Если я пойму, как это устроено, моему мозгу будет проще достоверно воссоздать и отрегулировать детали. Ты ставишь идею выше содержания.

Между Раншей и Данте из ниоткуда возник низкий деревянный столик, а на нём — блюдо с персиками и две дымящиеся пиалы — не дожидаясь приглашения, девушка плавно опустилась на колени прямо подле него.

— Разумеется, ведь сны — это обитель идей. Люди искусства пишут о невозможном, как некогда, скажем, радио, — Рани многозначительно взглянула на Анданте прежде, чем взять в руки одну из пиал и с видимым наслаждением вдохнуть аромат белого чая, — а учёные, вдохновлённые ими и движимые жаждой открытий, добиваются воплощения даже самых фантастических из этих замыслов. Но здесь в этом нет нужды. Разбираться следует в чужих законах — ты же зачем-то по привычке цепляешься за них даже во сне и пытаешься заковать свой собственный мир в их рамки. Свой собственный, Данте, — заинтригованный, тот придвинулся к столику и разом опустошил пиалу, — в нём нет власти этих законов ни над тобой, ни над чем-либо вокруг — так к чему пытаться рационализировать всё с их точки зрения? Представь себя художником и пиши, что вздумается.

— Фантазию художника ничто не сковывает, но недостаток мастерства не позволит достичь желаемого результата на холсте. Прежде, чем привнести в мир новое, написать свой шедевр, всякий художник копирует тысячи работ мастеров, набивая руку, и оттачивает знание законов композиции, перспективы, светотени и многих других аспектов живописи. Я занят тем же — постижением теории и практикой. Ведь для создания картины недостаточно зреть красоту — нужен навык, чтобы достичь совершенства, — Данте лёг в траву и, глядя на заслонённое ветвями миндаля небо, на ощупь выбрал из миски крупный персик. Сок прохладной медовой мякоти шёлком ложился на цветочное послевкусие чая и растекался по языку, словно в их смешении притаилась сама весна. Ранша, познакомившая его некогда с таким сочетанием, последовала его примеру — всего от одного укуса крупный, набухший от спелости румяно-розовый персик обвил её запястье полупрозрачным сахарным соком.

— Неподходящую аллегорию ты выбрал. Взгляни на это иначе: ты набиваешь руку, именно создавая сны. Это и есть твои полотна. А то, чем ты сейчас занимаешься — это попытка взрастить, собрать и выделать лён для холста вместо того, чтобы, не тратя сил, купить готовый и творить на нём, — она даже не потрудилась прожевать, прежде чем продолжить: — Вот возьми этот персик. Воплощая его, ты вряд ли задумывался о химических соединениях в мякоти, скорее о сладости, о форме и цвете — готова поспорить. И неужели человек, создающий из воздуха такие дивные персики, не достиг, по-твоему, совершенства?

Встречи с Раншей всякий раз проходили так живо и ярко, что выверенная, упорядоченная реальность всё отчётливее ощущалась пресной, как недосоленная тушёная брюква, которую Анданте отрешённо возил вилкой по тарелке тем же днём за обедом. Все будни словно слиплись в такое же неприятное месиво: встать, отработать план, заполнить бумаги, по результатам делегировать подчинённым задачи на следующие сутки, провести время за чтением и бокалом вина, лечь спать и затем сначала. В выходной — отправиться с Геце в город. Разумеется, всё это перемежалось принятиями пищи и удовлетворением других неизбежных человеческих потребностей, но и они зачастую подчинялись строгому распорядку. А после сегодняшней ночи, когда Рани всё-таки убедила его попробовать полетать вместе с ней просто так, без привязки к правилам и законам — всё стало особенно серым и невзрачным по пробуждении. Ещё и острый соус на их столе кончился, а солонка и вовсе пустовала не первые сутки…

— …с июня приступаем к проработке.

— Что? Прости, я отвлёкся, — когда он поднял рассеянный взгляд на Гьянце, тот недовольно вздохнул.

— Последнее время ты сам не свой. Если тебе нужен отпуск, я обсужу с доктором Юн-Сонгом, — Геце пристально посмотрел ему в глаза, прежде чем продолжил есть. — Можем поговорить с тобой после работы более предметно.

— Не беспокойся. Просто не выспался, — Данте тщательно отделил остатки мяса от брюквы и вынудил себя отправить его в рот — если он ещё и обедать откажется, Гьянце точно решит, что он болен, и до скончания веков от него не отвяжется. — Так о чём ты?

— Технология экранирования псионного излучения. Доктор Юн-Сонг получил одобрение Совета на реализацию, помещения и аппаратуру выделят в начале лета. Проект полностью мой, если захочешь — могу официально привлечь тебя как ассистента.

Это было прекрасной новостью. Как и ожидалось, после отладки испытательного комплекса они только и занимались проектировкой устройств военного назначения по указаниям Альбедо. Технически, проект Гьянце тоже подпадал под это направление — заявленная им цель была в создании защитных и маскировочных барьеров для объектов стратегического значения, но едва ли возможно было упустить из виду истинную причину. Геце не просто желал претворить этот проект в жизнь — он дышал им. Стоило Анданте всего лишь заикнуться о потенциальном отражении или гашении псионных волн в ходе одной из их обыденных встреч в «Семи ветрах», как Гьянце с жаром подхватил эту тему и едва ли не с болезненной одержимостью, подогреваемой алкоголем, целый вечер настаивал на необходимости превентивной проработки такого направления, в противовес всем аргументам, что псионных технологий ни в одной стране мира, кроме Йонсана, почти наверняка не существует и защищаться им не от кого. Бесспорно, область была многообещающей, но, возможно, самостоятельная реализация задуманного стала бы для Геце хорошей терапией — так решил Данте и, в конце концов, отказался от участия в проекте друга.

Тем не менее, это событие заставило его задуматься: что он сам мог бы привнести в псионику, а может быть вынести и за её пределы? Несмотря на успешную деятельность, у него не было идей, которыми он мог гореть, как Гьянце — чего-то, что имело бы статус дела всей жизни. Что было его движущей силой? Слава? Признание? Деньги? Власть? Нет, они не более, чем транзитные точки: инструменты и рычаги управления для претворения куда более значимых замыслов. Гораздо приятнее было обладать ими, нежели оставаться с пустыми руками, но превращать эти атрибуты в цель жизни было чересчур мелочно, чтобы получить наслаждение от её достижения. Так что же могло ей стать, этой целью? Погружённый в эти размышления, тем вечером Анданте впервые упустил момент — предупредительный знак на индикаторной панели испытательной станции. Всего полсекунды замешательства — и его захлестнула оглушительная какофония звуков, не похожая ни на что, знакомое ему прежде, и пронзительная боль.

Псионический приступ.

Мышцы и органы чувств отказывались слушаться. Как тряпичная кукла на ниточках, Анданте неуклюже дёрнулся и рухнул вперёд на пульт управления в безуспешной попытке подняться. Насилу он сбросил с головы наушники, чтобы прекратить невыносимый гул, который, как он считал, издавала сбоящая аппаратура, но шум в его голове не исчез, а только продолжил нарастать. Он заглушал всё, что происходило вокруг — даже его собственный крик, когда в его череп словно вонзились и принялись неостановимо прокручиваться тысячи ржавых зазубренных игл. От болезненных судорог, волнами проходивших по всему его телу, Данте едва не стошнило себе на колени. Изображение потеряло всякую чёткость, а затем стало стремительно таять в черноте, как если бы он не мог отвести взгляд от солнца, и он с трудом вынудил себя зажмуриться. Он не мог контролировать дыхание, чувствовал пульсирующее напряжение в каждом из мелких сосудов, а хаотичный поток вспышек и звуков всё не прекращался — секунды казались вечностью. Данте физически чувствовал, как его голову стальными когтями раздирают на части, как все его внутренности выворачивает наизнанку и обжигает кислотой, но что было хуже — он ощущал, будто он сам, всё его естество, все его мысли оказались обнажены, и спрятаться было некуда. Новая волна спазмов — и он несколько раз непроизвольно ударился лбом об обшивку приборной панели. Ему потребовалась вся сила воли, вся концентрация, чтобы выполнить базовый протокол — просто заставить себя нажать тревожную кнопку, нащупать в ящике рядом с собой экстренный чемоданчик с препаратами, дрожащими пальцами вылить себе в рот быстродействующую анальгезирующую смесь, откупорить и прислонить к носу пузырёк с нашатырным спиртом и, пользуясь мгновением ясности, ввести испытуемому транквилизатор.

— С почином, — мрачно бросил Геце, выписывая Данте отгул на ближайшие сутки. Тот, по-прежнему пытаясь прийти в себя после инцидента, даже спустя несколько часов апатично глядел в стену и только изредка понемногу смачивал пересохший рот остывшим приторным чаем, который ему спешно сунули работники медицинского блока по завершении осмотра и дачи им показаний инспектору. — Не переживай, твоей вины здесь нет. Ситуация стандартная.

— Боюсь представить, что в твоём понимании нестандартная, — Анданте задержал взгляд на кончике мельтешащей перьевой ручки, зажатой Гьянце между длинными сухощавыми пальцами, но даже от такого обыденного движения ему стало дурно, и он вскорости вновь отвернулся к стене.

— Раз тебя не отправили в лазарет, значит, системы и реакции в норме — органы не пострадали, рефлексы стандартные, ты в сознании и, кажется, даже на редкость в трезвой памяти, — скрип пера сменился бумажным шорохом. — Подпишу и вернусь.

От скрежета стула и показавшихся ему непривычно громкими шагов Данте зажмурился и пробормотал раздражённо:

— Теперь я понимаю, зачем тебе защита.

Шаги прекратились — в кабинете совсем ненадолго воцарилась долгожданная, но до мурашек неуютная тишина.

— Не мне. Нам, — прорезавшие её наконец слова были пропитаны терпкой горечью — еле слышимо щёлкнула ручка двери. — Я всё ещё могу вписать тебя. Подумай.

Весь следующий день Анданте не покидал комнаты общежития, пытаясь осмыслить произошедшее — воспоминания были свежи, но возвращаться к ним было мучительно сложно. Это была катастрофа, масштабы которой он по неведенью недооценивал прежде. По словам Ранши, если сейчас припадки бывали не чаще раза в месяц, то в её юные годы, когда терапия только разрабатывалась, а целестины, способные снять с неё часть нагрузки, ещё проходили обучение, приступы случались с ней по нескольку раз в неделю. Но даже пережив подобное единожды Данте уже захотелось вломиться в двери заведующей медицинским блоком и заставить ту вместе со своими подчинёнными работать сверхурочно, до полного изнеможения, лишь бы найти лекарство и никогда не столкнуться с этими ощущения вновь. А уж если Гьянце понял, как можно это прекратить — он был готов помочь ему.

Вскоре документы были оформлены, и работа над ещё одним псионным проектом вошла в его жизнь.

– XXX –

Однако достаточно быстро стало очевидно, что в разработках Геце не было одной крайне значимой детали — чего-то, что могло бы помочь непосредственно Рани и другим псионикам. На осторожный вопрос Анданте о создании защитного устройства для самих целестинов Гьянце ответил только, что это за пределами их компетенции — псионика была точкой схождения многих научных дисциплин, и с задачей, о которой спрашивал Данте, по его мнению вполне справлялись нейробиологи, физиологи и химики, в тандеме создающие компенсационные и регулировочные механизмы для организмов целестинов. Тем не менее, несмотря на убедительность его аргументов, Анданте день за днём продолжали терзать сомнения, тогда как времени на дальнейшие обсуждения становилось всё меньше. Переговоры Йонсана относительно торговых пошлин и ресурсных поставок затягивались, напряжение в отношениях с соседними государствами продолжало неминуемо нарастать, и Император по-прежнему требовал от псионных подразделений Дворца Спиралей ежемесячных отчётов о продвижении каждого из проектов даже несмотря на высокую результативность исследований Данте и Геце по расширению областей применения и способов конвертации псионной энергии, позволивших всего спустя год после ввода в эксплуатацию аппаратного комплекса запустить тестовое производство оружия и транспортных средств повышенных мощностей. На износ работали все — климатический проект старшего Юн-Сонга был также особым указом экстраполирован на несколько других провинций для повышения благосостояния агрикультурной и производственной сфер, и Альбедо, оставив за собой ключевые решения и контроль за результатами, делегировал немало управленческих полномочий Гьянце, который, кажется, уже вовсе смирился с таким положением дел. И всё же, когда Анданте решился ухватить призрак идеи, витавший подле него целых два месяца со дня пережитого псионического приступа, он обратился напрямую к Альбедо за допуском к информации, якобы необходимой для проработки методов экранирования.

— Даю согласие в порядке исключения, мастер Лан. Обстоятельства против того, чтобы позволять себе праздное любопытство, — от Данте не укрылась лёгкая дрожь в пальцах мужчины, когда тот возвращал ему подписанные бумаги, но он списал её на спешку. — Император будет крайне разочарован, если наша общая эффективность снизится. По итогам — доложи́те.

Заведующая медицинским блоком, Йоко Су-Рин, отнеслась к прошению Анданте холодно и снисходительно, но личная подпись доктора Юн-Сонга разрушала даже самые неприступные преграды, так что в тот же вечер Данте получил разрешение и принялся от самых основ штудировать все доступные материалы по теме нейропсионики. Он засиживался допоздна, кропотливо перебирал описания мозговой деятельности целестинов, влияние различных нейромедиаторов на формирование импульсов и функционирование очагов, в которых возникали псионные волны, но лучшее понимание этих процессов, в сущности, не приблизило его к разгадке. Даже бокал вина, который прежде помогал ему беззаботно заснуть, не мог заглушить поток мыслей и назойливое чувство, будто он уже сталкивался с подобным явлением, как во время псионического приступа, но совсем в другом месте — его доводил до белого каления один лишь факт, что он, мнемонист, не мог чего-то вспомнить. Ранша на его возмущение только смеялась:

— О, побудь в моей шкуре! Я почти каждый день ощущаю, будто меня преследует эхо того, что случилось секунду назад, хотя это не так, и всякий раз ловлю себя на мысли, что знаю, что будет дальше. Иногда даже сбывается. А если это чувство особенно яркое — жди припадка в ближайшие пару минут. Может, ты стал превращаться в псионика?

Верно говорят, если что-то забыл — вернись на прежнее место, чтобы вспомнить. Раз дело было в приступе, решил Данте, значит, нет другого пути, кроме повторения ошибки, которая привела к нему однажды, но теперь — намеренно. Его не смутили ни очередное отстранение на несколько суток и необходимость затем отрабатывать сверхурочно, чтобы не выбиться из графика, ни объяснительные, которые ему предстояло составить, ни даже перспектива отметки в личном деле, которая могла появиться в случае, если его намерения вскроются. В первый день октября он настроил приборы, незначительно изменил дозировки препаратов испытуемого, так, чтобы невозможно было зафиксировать это в ходе инспекции, заполнил бумаги с корректными дозами и с холодной решимостью задал условия, в которых псионический приступ был бы неизбежен. Наплевав на мучения как подопытного, так и свои собственные, он нажал тревожную кнопку только тогда, когда сквозь болезненные судороги понимание наконец захлестнуло его.

Вот, откуда ему было так знакомо то чувство. Даже рвота и непрерывный звон в ушах, из-за которых его всё же отправили после в лазарет, не могли испортить Анданте триумфа. Происходившее в его голове в момент псионического приступа, то, что транслировал ему несчастный целестин, напоминало радиопомехи. Белый шум.

Это показалось ему настолько простым и закономерным, что, лёжа в больничной постели, он беззвучно рассмеялся в подушку. Проведя столько времени за изучением псионного излучения и Альбедо, и он с Гьянце, и десятки других талантливейших физиков Дворца неоднократно сталкивались с припадками целестинов и не удосужились подумать над тем, что эти самые припадки могут быть вызваны не сбоем биохимических процессов в мозгу псионика, а помехами со стороны! Вот только что могло искажать исходящие псионные волны, вызывать резонанс в их источнике, целестине, или пыталось перебить сигнал? Перевернувшись на спину, Анданте задумчиво уставился на петляющие провода, протянутые по потолку палаты, и несколько раз по привычке едва слышно щёлкнул пальцами под одеялом. Мешает ещё один, неоткрытый тип излучения? Или у нескольких псиоников разные диапазоны? Они априори некогерентны [1]? Нет, этого быть не могло, Альбедо давно бы заметил, будь это так. Может, дело в волновом векторе? Вариантов было так много, что Данте, перебирая их, сам не заметил, как провалился в сон — глубокий, тягучий и без всяких грёз, чего с ним не случалось, пожалуй, с тех самых пор, как он познакомился с Рани.

Его предположение вызвало в ней крайнее воодушевление, и ему самому стало теплее от вида её сияющих глаз и от того, как в улыбке и совершенно очаровательном, почти детском восхищении растворилась, казалось, вся усталость, на которую Ранша изредка жаловалась уже несколько недель кряду. Но, памятуя об этом, её предложение о помощи Анданте предпочёл на время отклонить и вначале обсудить с Гьянце возможность выделить ему отдельное направление.

— Презентуй это как проработку защиты от внешних помех и увеличение ресурсоёмкости псиоников. Император ведь должен быть заинтересован в бесперебойных поставках энергии, так? — предложил он как-то за обедом, изложив Геце свои соображения настолько подробно, насколько было возможно без более детальных опытов и расчётов. — Назови, скажем, предохранителем для источника излучения. Меньше приступов, меньше затрат на медикаменты, бо́льшая работоспособность. Выгода неоспорима.

И хотя Гьянце отнёсся к выдвинутой гипотезе со свойственной ему осторожностью, противопоставить доводам Данте ему было очевидно нечего — его тарелка с начала рассказа Анданте не опустела даже наполовину, и по тому, как он, уставившись в одну точку, всё это время перебирал между пальцами серебряную цепочку, прикреплённую к дужке очков, было ясно, что он всерьёз обдумывал предмет разговора. Наконец, он поближе придвинул еду и потянулся за давно отложенной вилкой.

— Что ж, согласен, звучит стояще. Но без подробных выкладок меня даже слушать никто не станет, не говоря уже о дополнительном финансировании и серьёзном штате, так что подготовь в ближайшее время техническую документацию. Возможно, на первых порах тебе придётся работать одному. Устроит?

Разумеется, его устраивало. О большем Анданте не мог и мечтать — строго говоря, он даже не ждал, что Гьянце согласится так просто, принимая во внимание текущую загруженность. А уж возможность трудиться без чужого вмешательства так и вовсе выглядела подарком судьбы. Правда, пришлось скрыть, каким образом он вывел своё предположение, и что дальнейшие исследования могли нести даже большие риски, но Данте не видел в этом зазорного — разве стоили упоминания такие совершенно несущественные факты, когда ценность результата могла затмить любые затраты?

Спустя несколько месяцев под протекцией Альбедо его проект был одобрен. Изучение нейропсионики, которое Анданте не оставил в ожидании официального решения Совета, всё же нашло применение в проекте Гьянце — предположение Данте о том, что создание полноценного «громоотвода» излишне, и достаточно обеспечить перевод псионного заряда в конкретные участки мозга для запуска в центральной нервной системе биохимических процессов, нейтрализующих друг друга и псионное воздействие как следствие, после апробации на животных признали валидным. Геце был вне себя от счастья, когда аппаратура показала наконец отсутствие у подопытной мыши сигналов в мозгу, какие обыкновенно появлялись при воздействии псионического приступа, и они вместе, пока никто не видел, распили бутыль жжёного вина прямо в лаборатории.

— Начинаю жалеть, что мне не удастся переманить Вас к себе, — отметила доктор Су-Рин по окончании периода допуска Данте к материалам медицинского блока. — Но, уверена, скоро смогу поприветствовать Вас как равного. Если однажды Вам потребуется содействие — можете рассчитывать на него. Желаю успехов, мастер Лан.

— Возможность работать с Вами — большая честь, — почтительно поклонился Анданте, приняв из рук женщины утверждённый доклад. — Благодарю за всё.

Продолжив помогать Гьянце с технологиями экранирования, всё возможное время Данте посвящал работе над своим проектом — пусть пока лишь на бумаге, он анализировал все возможные варианты воздействия на человека разных типов излучения с поправкой на имеющиеся данные о мозге целестинов. Менял в расчётах параметры различных волн. Простроил на огромной пробковой доске в своём кабинете целое древо гипотез, основанных на реакциях мозга псионика во время приступа, искал взаимосвязи с радиоэлектроникой и размышлял о том, как можно экспериментально подтвердить или опровергнуть свои догадки. Став заместителем Гьянце, Анданте заработал большое доверие как со стороны своих работников, так и псиоников за счёт скрупулёзного, почти хирургического выстраивания атмосферы поддержки и взаимного уважения среди этих двух сторон, пресечения пренебрежительного отношения к целестинам и продвижения практик, улучшающих их условия труда, а открытые несанкционированные эксперименты над людьми могли уничтожить его репутацию на корню и грозить полным отстранением от деятельности во Дворце. Допустить этого было никак нельзя — Ранша, с которой они не оставляли встреч во снах, верила в его успех, и обмануть её надежды значило для Данте фактически предать самого себя. На разработку первого рабочего прототипа обруча, предназначенного для ношения людьми и обеспечивающего корректное перераспределение и «заземление» псионного заряда, ушло практически полгода, и к моменту её завершения Анданте потерял всякое терпение. Всего несколько раз ему удалось скрытно воздействовать на псиоников, с которыми он сотрудничал, несколькими наиболее безопасными типами электромагнитного излучения, что позволило отмести ряд гипотез, но не принесло желаемого результата, а способов провести более опасные опыты и сохранить при этом доброе имя, кажется, вовсе не существовало. Оставалось одно — действовать открыто. Лаконично и сухо описав методику предполагаемых экспериментов и цели привлечения целестинов, он принял решение вновь обратиться к Альбедо с прошением.

Но оказалось поздно.

В тот предельно жаркий последний июльский день Гьянце пришёл во Дворец куда позже обычного и сразу объявил общий сбор всех блоков, занимавшихся псионикой. Стоя перед толпой, он выглядел ещё более собранным, чем всегда — ни одной выбившейся пряди, ни одного лишнего залома на ткани рабочего халата и брюк, осанка тверда, а взгляд холоден и невозмутим. Из всех окружающих, вероятно, один лишь Анданте подметил, что в этой безупречности крылась несвойственная Геце напряжённость, нервозность отдельных движений и даже, совсем мимолётно, усталость. Но голос его, тем не менее, звучал твёрдо, будто каждое слово было гвоздём, а он — молотом.

— Уважаемые коллеги. Сегодня ночью досточтимый доктор Альбедо Юн-Сонг скончался. В конце грядущей недели запланирован вечер памяти, и я, как новый управляющий псионным подразделением и его любящий сын, прошу вас почтить имя этого великого человека своим присутствием. О времени мероприятия будет объявлено дополнительно. Слова здесь излишни — все присутствующие знали доктора Альбедо Юн-Сонга, основателя псионики и поистине мудрого целеустремлённого учёного, чьё имя и заслуги никогда не будут забыты. Мы с вами — продолжатели его трудов, будем блюсти его начинания и не позволим опорочить его честь. Наш общий вклад в дальнейшее развитие псионики станет лучшей данью уважения жизни и достижениям доктора Юн-Сонга. Я никогда не смогу занять его место, но приложу все усилия, чтобы стать для вас достойным руководителем. Проектная деятельность на текущий момент остаётся прежней, работа продолжается в штатном режиме. Благодарю за внимание.

Естественно, по завершении плана на день посещение Гьянце стало для Анданте первостепенной задачей, но Геце даже не обратил внимания, что кто-то вошёл и замок на двери его кабинета защёлкнулся, и продолжил невозмутимо разбирать за столом бумаги. Только после того, как Данте молча согрел чайник и поставил перед Геце дымящуюся кружку, тот спрятал документы в папку и поднял на него взгляд. Такой знакомый им обоим ритуал — сложнее, чем заставить моллюска открыть свою раковину. Сидя напротив, они долго выжидающе смотрели друг на друга, пока Гьянце с тяжёлым вздохом не расслабил плечи и не откинулся назад на спинку кресла. Столешница издала неприятный скрежет, когда Анданте, не поднимая, придвинул кружку ближе к другу.

— Как ты?

Неторопливо сняв очки, Геце протёр их рукавом и сложил, так что они повисли на его шее, как причудливый амулет в форме лемнискаты [2].

— Разбираюсь со своим наследством, как видишь, — он похлопал по боковинам одну из многочисленных стопок, высившихся на столе. — Жаль, что у меня всего одна пара глаз.

— Всё же, полторы, — пошутил Данте, но Гьянце, который сам нередко смеялся над своим неважным зрением, только мрачно хмыкнул. — Я могу помочь?

— Вряд ли. Решением Императора я введён в должность. Возле лампы извещение от Высшей коллегии, можешь прочесть.

Приказ был возможно кратким: в связи с кончиной доктора Альбедо Юн-Сонга досрочно утвердить заявку на присвоение мастеру Гьянце Юн-Сонгу докторской степени за значительный вклад в развитие псионики и назначить последнего главой псионного направления Йонсана. Геце наконец взял кружку в руки и, не притрагиваясь к содержимому, только наклонил её в свою сторону так, что чай почти касался кромки, а ромашковые бутоны мерно покачивались на поверхности воды от дрожи в пальцах, которую он всё это время пытался скрыть.

— Сожалею, — Анданте вложил листы обратно в конверт, украшенный золотой печатью в виде дракона. — Как это случилось?

— Я бы сказал, закономерно. От кровоизлияния в мозг, — вздох и глоток чая, скорее рефлекторный, нежели сознательный. — Отец давно болел. Треморы, мигрени… много неприятных симптомов. Мы подобрали лечение, но дегенеративные изменения всё равно продолжались. И вот, ещё один нежданный приступ у Ранши довершил начатое, — от упоминания её имени Данте непроизвольно сжал в пальцах бумагу. Даже понимая, что Гьянце не предъявлял бы подобных обвинений сгоряча, он всё же не мог поверить своим ушам.

— Ты уверен, что дело в приступе? Может…

— Уверен, Данте. Даже я пришёл в сознание спустя несколько часов, а его не стало почти сразу, судя по заключению о вскрытии, — отрезал Геце и тут же сник. Он бросил встревоженный взгляд на дверь и собирался было встать, но Анданте остановил его:

— Не волнуйся, я запер. Никто не войдёт.

Опустившись обратно, Гьянце облокотился рукой на стол и прижался лбом к своей ладони. Он горько усмехнулся.

— Я говорил, что псионное излучение губительно. Говорил, но кто меня слушал? Тебе хотя бы хватило ума понять, испытав припадок на своей шкуре, а он до последнего закрывал на это глаза. «Чем стабильнее псионики, тем меньше последствий», — так он меня убеждал, и что в итоге? — Геце зажмурился и выдохнул прерывисто: — Я думал, что успею закончить защиту и уберечь хотя бы его. Но не успел, и теперь до конца жизни буду гнить один в этой ойровой преисподней.

— Эй, — Данте перегнулся через стол и встряхнул его за плечо. — Посмотри на меня. Ты — не один. Положение незавидное, признаю, но мы справимся — вместе, как и всегда. Завершим твой проект, а после, обещаю, я найду способ избавить целестинов от приступов. Я тоже тут не просто так стулья продавливаю, знаешь ли, — он ободряюще улыбнулся и на лице Гьянце, кажется, мелькнуло робкое отражение этой улыбки. — И Ранша тоже будет рядом.

Неожиданно едва потеплевший взгляд пронизало холодом, а голос — колючей злобой.

— О, в этом я не сомневаюсь. От утробы до самой смерти. У близнецов ведь всё на двоих, не так ли?

Анданте нахмурился.

— Не будь к ней так строг. Она любит тебя и наверняка переживает о случившемся.

— Нет, не пытайся меня устыдить, — Гьянце раздражённо скинул руку Анданте с плеча. — Я и сам с этим вполне справляюсь. Думаешь, я её не люблю? Ошибаешься. Дар её, вот, что я не люблю! Я знаю, что Ранша не виновата, что не всегда может себя контролировать и сама мучается. Мне жаль её, но иногда, да простит меня небо, я так хочу, чтобы её не стало. Чтобы она, псионика и всё, что с ней связано, оказалось кошмарным сном. Или чтобы она… хотя бы стала нормальной. Как все, понимаешь? Я желаю ей лучшей жизни, но не могу отделаться от мысли, что наша мать была бы жива, что отец сегодня проснулся бы, что моя жизнь могла пойти по-другому, если бы не Ранша.

— Ваша мать тоже погибла из-за её припадка? — внутри Данте всё замерло. Из услышанного прежде от Рани и Геце он заключил, что тенна Юн-Сонг умерла в родах — неужели?..

— Нет, — нехотя признал Гьянце, отводя глаза.

— Тогда что произошло?

— Она покончила с собой.

— Соболезную, — Анданте пасмурно покачал головой.

— Не стоит. Дело давнее — я был совсем ребёнком, когда она ушла. Это тоже был вопрос времени — я помню немногое из тех лет, и всё равно куда реже нахожу её в своей памяти спокойно напевающей под нос в саду, нежели пытающейся навредить себе и окружающим, якобы голоса ей приказывали, — Гьянце неуютно поёжился и тут же вновь сердито добавил: — Но что бы отец ни твердил о появлении у неё галлюцинаций до нашего рождения, я уверен, это псионные волны свели её с ума.

— Геце. Будь это так, и ты, и я, и другие работники Дворца давно свихнулись бы. Я согласен, что влияние псионного излучения ещё мало изучено на долгой дистанции и может оказаться вредно́, но ни в одном из трудов, с которыми я ознакомился в медблоке, не выявлено прямой корреляции между появлением помешательства и других болезней у кого-либо, кроме самих целестинов, и нахождением рядом с последними вне периодов припадков. Не вижу смысла развивать эту дискуссию сейчас, пока ты на взводе, — добавил Анданте, едва Гьянце открыл рот. Всего на мгновение он невольно задумался, что обратный эффект мог вполне иметь место, в отражении безумия тенны Юн-Сонг воплощая гений её детей, но предпочёл не озвучивать эти размышления. — Тебе нужен отдых и крепкий сон. От рабочего дня меньше часа, так что обсудим завтра, может, я сумею помочь отсмотреть какую-то часть этой кипы, или сделать ещё что-нибудь, — он аккуратно поднялся из-за стола, стараясь не задеть стопки бумаг. — В любом случае — я всегда рядом, и мы со всем справимся, я обещаю. Но если найду тебя здесь через час — пожалуюсь лично доктору Су-Рин, чтобы тебя принудительно поместили в лазарет на неделю. Так что не засиживайся. Договорились?

— Попробуешь, и я тебя уволю — иди уже, — по-доброму рассмеялся Геце и махнул рукой так, что едва не разлил чай. У самой двери Данте развернулся и добавил:

— Побудь с Раншей сегодня. Уверен, вам обоим это пойдёт на пользу.

И хотя Данте не ждал, что Рани придёт к нему той ночью, он предпочёл какое-то время провести во сне на их излюбленной обзорной площадке, наблюдая за суетящимся городом из-под кроны цветущего миндаля. Он узнал её появление по шелесту травы — Ранша смотрела на него испуганно, нерешительно, прижав к груди руки, и только когда Данте мягко улыбнулся ей, она прерывисто вдохнула носом и бросилась к нему навстречу. Рани вжалась лицом ему в грудь, стиснула рубаху за его спиной, и Анданте с готовностью ждал, пока озноб, разобравший её от тревоги, отступит — усадил её рядом с собой возле края, бережно гладя по плечу.

— Я боялась, ты больше не захочешь видеть меня, — по её телу вновь прокатилась дрожь.

— Ну что ты. Кто же тогда будет в красках пересказывать мне свежие скандалы мира искусств? — Ранша с тихой усмешкой толкнула его в бок, но Данте всё равно прижал её ближе к себе. — Хотя, если твои прыжки по снам провоцируют приступы, стоит ограничить их или отказаться от них совсем, включая наши встречи.

— Нет, — отрезала холодно Рани.

— Тебе становится хуже.

— Исключено. Мне будет куда хуже без наших встреч, — она стиснула его ладонь и продолжила раздосадовано: — Я думала, что рассчитала нагрузку. И предвестников не было. Я всего лишь… — она запнулась, — хотела чуточку свободы, и только. Но не такой ценой! Я не желала отцу дурного, и не хотела делать хуже для Геце.

— Понимаю. Поэтому так важно привести тебя в норму. А с Геце я как-нибудь справлюсь. Ему нужно время, чтобы снова начать здраво мыслить. Не принимай на свой счёт его слова.

— Он и не говорил мне ничего, — пробормотала Рани, беспокойно поглаживая кисть его руки. — Но думал. Что это я своими способностями сжила со свету наших родителей.

— Вздор. Геце и сам понимает, что ты не хотела причинять вред ни отцу, ни матери. Он просто…

— Ты неправ, — перебила его Ранша. — Я не желала зла отцу, но я хотела, чтобы эта сумасшедшая пропала. Всё… непросто. Не так однозначно, Данте — ты слишком мало знаешь о нашей семье. Геце, может, и жесток в суждениях, но он куда ближе к правде, чем сам может предположить, — Ранша отстранилась и сжалась, будто готовясь к удару. —И от этого… мне только хуже.

Данте вновь уверенно нашёл её руку.

— Ваша мать… она что-то сделала с тобой?

— Со всеми нами, — от его касания напряжение в пальцах Рани ослабло — она тяжело вздохнула. — Может, когда-то эта женщина и была хорошей, как утверждал отец, но я едва ли помню её такой. Что я помню, так это её жуткую, часто бессвязную речь и непредсказуемые нападки. В какой-то момент она перестала признавать меня и Геце, считая, что мы — ойре в личине её детей, которых нужно изгнать. Каждый день был пропитан страхом, Данте. Каждый. А то, что она представляла, было омерзительно и бесчеловечно. Плавать в выгребной яме, должно быть, приятнее, чем на секунду оказаться в её голове.

— Не сомневаюсь. И этого описания уже достаточно, чтобы понять твоё желание отстраниться от неё, не говоря уже о том, что вы все пережили, — слегка наклонившись, Анданте заглянул ей в глаза. — Но это не повод приписывать себе недуг матери, Рани. Практика показывает, что само по себе псионное излучение не может привести к чужому безумию — во всяком случае, в настолько краткие сроки, и усугубить течение болезни оно могло разве что незначительно. Твоей вины здесь нет и не могло быть.

— Ты не понимаешь, — её взгляд наполнился отчаянием. Она перешла на шёпот: — Я убила её, Данте.

— То есть…?

— Буквально. В тот день сиделка отошла по нужде, забыв запереть кухню, и она украла нож для мяса. Мне и Геце едва исполнилось пять. Нас отправили на дневной сон, но мне от духоты и стрёкота цикад не спалось… по счастью. Я была так напугана, увидев её блаженное лицо в дверном проёме, что влезла в её гадкие мысли, в которых она потрошила нас с Геце как рыбу на ужин, и повелела ей исчезнуть. А этот наказ зациклился в её больном мозгу и прямо в той комнате она, глядя на меня, без всякого звука сделала с собой то, что собиралась сделать с нами, — Ранша всхлипнула. — Это вышло случайно, но это я убила её! Я! И Геце не знает… никто не знает, но как бы ужасно это ни прозвучало — я ни минуты не жалею о сделанном! После её кончины мы наконец зажили втроём спокойно и тихо. Всем стало легче. И отцу в том числе. Он… он был другим. Строгим. Фанатичным. Но он любил нас и всегда желал блага для нашей семьи. Так что его я не трогала — никогда. Вот только во время припадков я не контролирую свои силы, и, сколько бы я ни убеждала себя в обратном, мне так страшно от мысли, что Геце прав и в смерти отца тоже виновна я!

История, леденящая кровь, удивила Анданте — с самой первой их встречи с Раншей он иногда раздумывал над тем, способны ли целестины управлять другими людьми, и ответ, который он неожиданно получил спустя годы, одновременно напугал и восхитил его с той же силой, что некогда способность Рани читать его мысли, как открытую книгу. Она могла, должно быть, подчинить всех вокруг, но благородство, с каким Ранша несла эту силу, не давая ей воли и коря себя за её неожиданное пагубное проявление, только углубило уважение Данте. Он быстро нашёл нужные, как ему показалось, слова.

— В обоих случаях ты не могла спрогнозировать последствия, — пожал он плечами. — Так что я по-прежнему считаю, что Геце ошибается. Как и ваша мать, доктор Юн-Сонг был изначально болен, и нет доказательств, что его недуг — следствие псионного излучения, а не обычных возрастных изменений. Но даже если допустить, что твой дар мог ускорить деструктивные процессы, чем развитее будет псионика, тем меньше станет подобных случаев, вот увидишь.

— Нет. С развитием псионики становится только хуже. Мы и без того уже и оружие, и шпионы. А представь, что случится, если узнают, что целестины способны манипулировать другими людьми? — резким движением Рани вытерла слёзы. — Я изо всех сил стараюсь это отсрочить — держу это в тайне и никого не учу контролю над чужим разумом, чтобы не случилось непоправимого. Не хочу, чтобы псионики причиняли вред — сознательно или нет. Но эти ойровы приступы каждый раз рушат все планы — их невозможно сдержать, — она обратила на Данте взгляд с такой отчаянной надеждой, что он по первости даже растерялся. — Твой проект, Данте — скажи, он будет успешен? Ты нашёл способ нивелировать перегрузки?

Именно этот момент Данте вспомнил, сидя за ворохом бумаг, которые вот уже несколько часов разбирал вместе с Геце. Время шло к трём часам ночи, и охранник, заглянувший в кабинет во время обхода, только неодобрительно покачал головой, но ничего не сказал — по предварительным заявкам сотрудники нередко оставались в стенах Дворца куда больше суток, да и поезда уже не ходили, а на территорию их закрытого городка иначе было уже не вернуться. Вопреки увещеваниям, Гьянце отказался идти в комнату отдыха и заснул прямо на кушетке, кое-как скрючившись и подложив руку вместо подушки, и спал так сладко, что Данте с удовольствием последовал бы его примеру, но бросать стопку на середине ему не хотелось. Он уже третий раз вчитывался в абзац последнего на сегодня отчёта, пытаясь вычленить из пространных бюрократических фраз хоть какой-либо смысл, но рано или поздно глифы смешивались в единую кашу и приходилось начинать чтение сначала. Усталость брала своё.

Неожиданно взгляд Анданте скользнул в конец листа на подпись доктора Альбедо, и от мысли, закравшейся ему в голову, на мгновение перехватило дыхание. Данте бегло посмотрел вначале на Геце, затем на часы, посидел немного задумчиво в кресле, перебирая варианты и тихо, чтобы не разбудить друга, щёлкая пальцами. В его голове вновь прозвучал вопрос Рани:

«Твой проект — он будет успешен?»

Убедить доктора Юн-Сонга разрешить эксперименты на людях без предварительной апробации виделось Данте задачей чрезвычайно сложной, но убедить Гьянце, он знал наверняка, было невозможно. Геце не поймёт, не станет поступаться этикой — слишком велики были репутационные риски в случае неудачи. Но чем выше риск, тем выше награда. Как бы Анданте ни обдумывал этот вопрос, всё сводилось к одному — опытов на псиониках избежать не удастся. Да, в проекте Гьянце использовались подопытные мыши — они выступали стороной принимающей, и реакция их нервной системы на псионное излучение была схожа с человеческой, но в его проекте они были бесполезны. Животных-псиоников в природе не существовало, или, во всяком случае, до сих пор не было открыто, а значит рано или поздно всё равно придётся проверять его гипотезы на целестинах. Но сколько потребуется ждать, если идти честным путём — сколько зря упущенного времени, чтобы просто пробить стену непонимания Гьянце, Совета Академии наук, Высшей коллегии учёных, а затем, вероятно, и самого Императора? Сколько ещё поколений псиоников, включая Раншу, будет загублено, прежде чем удастся избавить их от припадков? Нет. Медлить было никак нельзя. Даже если придётся замараться в грязи, даже если Геце придёт по первости в негодование, обнаружив обман, уж лучше он сам, сейчас, перешагнёт через точку невозврата, но не станет терять больше ни дня — и пусть потом его судят, если осмелятся.

Ведь победителей, как известно, не судят.

Как тень Анданте проскользнул до своего кабинета и вернулся с папкой, которую готовил для обсуждения с Альбедо, неслышно достал из ящика Гьянце перо и чернила и после ряда тренировок проставил на разрешительной документации подпись доктора Юн-Сонга, дату утверждения — за несколько дней до его смерти, и скрепил решение тремя его личными штампами.

— Я решил обратиться к Вам по настоянию доктора Юн-Сонга старшего, — сложив руки в замок, Данте пристально наблюдал за реакцией доктора Су-Рин на его бумаги. — Мы с Вами преследуем общую цель — минимизировать псионические приступы, и, если нам сообща удастся вовсе избавить от них целестинов, это будет грандиозный прорыв. Однако я и сам понимаю, что в текущей политической обстановке испытуемых мне не выделят, но надолго откладывать проект в стол мне не хотелось бы по той же причине — если начнётся война, стабильность псиоников будет главным козырем Йонсана. И так как именно Ваше подразделение обеспечивает эффективную деятельность всех остальных блоков, я прошу Вас содействовать в выделении мне псиоников, доктор Су-Рин.

— Вы уже ответили на свою просьбу, мастер Лан, — покачала головой Йоко. — Я не могу удовлетворить её. Увеличение нагрузки на целестинов Дворца или возможная потеря даже одного из них, — она многозначительно взглянула на Анданте, — может быть фатальна для всего псионного направления. Но я вижу перспективы, которые, похоже, не укрылись и от почившего доктора Юн-Сонга, и могу предложить решение, если оно Вас устроит. Вы слышали про лечебницу Святого Наэ Гхвэ?

— Едва ли.

— Это заведение для душевнобольных на границе Хеймкрейна. В нём есть отдельный корпус для содержания некондиционных целестинов. Я могу договориться, чтобы Вы работали там, если состояние данных псиоников не станет тому преградой, — голос её стал ниже: — И, разумеется, я ожидаю, что Вы не забудете упомянуть о медицинском блоке в случае успеха.

— Как я и говорил, доктор Су-Рин, это наша общая цель, — Данте встал и глубоко поклонился ей. — Благодарю за поддержку.

В Наэ Гхвэ его встретили равнодушно даже несмотря на поздний визит — вначале Данте собирался посетить лечебницу утром, но из-за задержки в оформлении документов смог попасть на её территорию только к раннему вечеру. После формального знакомства с заведующей и проверки бумаг Анданте проводили в корпус, предназначенный для псиоников — в отличие от главного здания, он располагался так же, как и блоки Дворца, под землёй. Убранство было ничтожно скромным, но вместе с тем в целях минимизации приступов каждому псионику полагалась отдельная палата, пусть небольшая и просто обставленная. Коротко стриженная бледная женщина, сидевшая на кровати в одной из комнат, вжималась всем телом в угол и не мигая смотрела на пустую стену ярко-голубыми глазами. Ей было на вид не более сорока, но сказать точнее было сложно из-за неестественной худобы, которую не могли скрыть даже надетые на неё просторные брюки и рубаха. Приказ санитара прозвучал в полупустой комнате раскатисто и гулко:

— Ри, на выход.

Прекратив бормотать себе под нос, женщина неторопливо повернула голову к дверному проёму и неожиданно застыла. Её лицо исказил ужас.

— Нет, — прошептала она, и, исступлённо замахав руками, перешла на крик: — Нет-нет-нет! Только не он, пожалуйста, не надо!

Санитар быстро привёл её в чувства, сделав укол, и проводил в одну из просторных терапевтических комнат, которую выделили Данте для работы — он что-то прошептал Ри на ухо перед уходом, и та послушно села на кушетку. Когда они остались наедине, Анданте попытался поздороваться с ней, описать, что он планирует делать, пока доставал аппаратуру и надевал на себя прототип защитного комплекта от псионных перегрузок, который также взял под роспись из подразделения доктора Су-Рин, но всё было без толку — женщина только смотрела на него волком, плотно сжав челюсти и напряжённо упёршись руками в колени.

— Послушайте, тенна Ри, — Данте опустился в кресло напротив неё. — Как мне сказали, Вы уже сотрудничали с моими коллегами из Дворца, и я ничем не отличаюсь от них. Если я Вас чем-то ненароком обидел или напугал — знайте, я не хотел и прошу прощения, — он доброжелательно улыбнулся. — Обещаю, мы просто проведём серию лёгких проверок, и я отпущу Вас обратно в палату.

— Я Вас видела, — она испуганно встрепенулась и заломила руки. — И всё про Вас знаю. Вы сделаете мне больно. Я знаю, сделаете. Уже делали.

— Исключено. Мы видимся впервые.

— Нет, это были Вы. Просто не сейчас, — спрятав лицо в ладонях, женщина несколько раз обеспокоенно качнулась взад и вперёд. — Но Вы и сейчас сделаете мне больно. Всегда, всегда.

Озадаченный, Данте отклонился на спинку кресла. Закинул ногу на ногу и тихо щёлкнул пальцами, а затем бросил взгляд на аппаратуру и вновь пристально вгляделся в дрожащую фигуру тенны Ри. Он много прочёл о безумии целестинов. Симптомы всегда были одинаковы и настолько клинически схожи с шизофренией, что в психиатрии недуг псиоников долгое время считался атипичным её проявлением. Бред и галлюцинации, эмоциональные срывы, приводящие к недостатку сна, отказу от пищи и другим поведенческим расстройствам — основываясь на этом Анданте мог с лёгкостью пренебречь словами тенны Ри, но вошедшая в его жизнь Ранша изменила всё. Она тоже описывала эти предчувствия грядущего. Тоже утверждала, будто знает иногда, что случится в следующую секунду. Но болезнь Рани ещё не прогрессировала так, как у сидевшей перед ним женщины. Возможно, разгадка крылась именно в этих предчувствиях, которые по заверениям Ранши становились тем чаще и ярче, чем ближе были приступы. Тем более, работать в таких условиях было тяжело, так что Данте отодвинул приборы к стене.

— Тенна Ри. Позвольте мне развеять Ваши опасения — сегодня мы с Вами не будем проводить никаких экспериментов. Вместо этого я предлагаю поговорить. Расскажите мне, что заставило Вас думать, будто я причиню Вам вред, а взамен я попрошу сменить мне подопытного. Ваша честность в обмен на моё обещание не привлекать Вас к моему проекту. Согласны?

Женщина недоверчиво подняла голову и, убедившись, что Анданте расслабленно сидит в кресле, быстро закивала. Она описала ему свои ощущения и даже видения, как будто в её голове сами собой возникают воспоминания о том, чего ещё не случилось, но может произойти. Иногда эти воспоминания противоречили друг другу и совсем сбивали несчастную Ри с толку — например, в них она одновременно спотыкалась и нет; получала на обед испорченное мясо и свежее; отвечала во время обхода на одни вопросы врачей или совсем другие. Воспоминания смешивались, и отличить их от реальности иногда становилось ужасно трудно. Как она пояснила, здесь все жили так, а тех, кому было совсем худо, переводили на особенно сильные седативные, чтобы они пребывали в состоянии растений и почти не приходили в себя. Ведь если они приходили, весь корпус мог по цепочке слечь с приступами.

— Вот и сегодня. Сегодня я была уверена, что Вы сделаете мне больно. Но Вы другой. Какое счастье, что Вы — другой.

Анданте выполнил свою часть сделки и попросил предоставить ему в качестве испытуемых псиоников, которые находились в пограничном состоянии. Если они были так восприимчивы, как утверждала Ри, для получения релевантного результата потребуется меньшая степень воздействия, а значит можно было не сбрасывать со счетов и некоторые опыты, которые в силу громоздкости оборудования для их проведения Данте оставил на случай провала остальных гипотез.

Но то, что он обещал тенне Ри, он вовсе не обещал другим.

Следующий его подопытный, невысокий мужчина по имени Гон, был такого же неопределённого возраста, как и Ри, и говорил так медленно, будто ему всякий раз приходилось заново вспоминать каждый слог. Тем не менее, он проявил немалое любопытство к исследованиям Данте и даже, к удивлению последнего, без особых уговоров согласился сотрудничать.

— Тут ску-ка, док-тор, — улыбнулся он как-то, обнажая ряд редких желтоватых зубов. — Спа-ть на-до-е-ло, а т-ак х-оть п-оль-за.

Были и другие, но все, как один — заторможённые, неповоротливые, как сонные мухи. Они без труда соглашались смирно сидеть и надевать датчики, а вот убедить их использовать свой дар удавалось с переменным успехом, ведь все они, казалось, боялись его как огня. Потому готовность Гона использовать дар и его живой интерес представляли особую ценность. Он, кажется, воспринимал это как игру, как способ сбежать от рутины и бесчисленных препаратов, которыми его пичкали в дни, в которые он не участвовал в экспериментах, и, кажется, совершенно не был озабочен тем, что Данте раз за разом подвергал его воздействию электромагнитных полей всевозможных частот и вариаций, пытаясь создать помехи.

Безуспешно.

Бесплодные месяцы сводили Анданте с ума. Женщина, на которой он со злости испробовал новооткрытое эксиновое [3] излучение куда мощнее необходимого, в тот же вечер слегла с лихорадкой. Но даже это не принесло желаемого результата — ни единого приступа во время его испытаний, ничего! Зато за пределами его кабинета припадки случались регулярно, и в них не было логики, сколько бы Данте ни разбирал подробные записи о происходивших в лечебнице мельчайших событиях, которые по его просьбе делали смотрители. Ничего, что могло бы указывать на закономерности, кроме одного безусловно очевидного факта — псионики становились уязвимы в моменты чрезмерного использования дара. Как иммунитет, бурно реагировавший на здоровые клетки собственного организма.

Неизвестность. Взбешённый, Данте смотрел на свою пробковую доску, все листы на которой были теперь перечёркнуты, а некоторые вдобавок исписаны поверх так, что никто в жизни не смог бы разобрать это нагромождение пометок. Ойрова неизвестность.

Облучённая им женщина вскоре скончалась, и это вызвало в Анданте ещё одну волну бессильной ярости. Смерть была данностью, она была ожидаема — должна была рано или поздно стать спутником его экспериментов. Это происшествие было досадным, но куда больше потому, что число подопытных сократилось, а он по-прежнему не продвинулся ни на шаг.

Он что-то упускал. Что-то важное.

И что злило его больше всего — он был уверен, что оно было прямо под носом.

_______________________

Примечания:

[1] Рассинхронизация во времени нескольких волновых или колебательных процессов при их сложении.

[2] В данном случае речь идёт о лемнискате Бернулли, по форме напоминающей символ бесконечности.

[3] Наименование рентгеновского излучения на Эле.

– XXXI –

— В итоге она обогнула Элу быстрее, чем в книге — за семьдесят два дня, представляешь? Сейчас все газеты только о том и пишут, — Ранша всплеснула руками. — Хотела бы я повстречать её. Наверняка у неё столько историй и воспоминаний…

— Может, стоит написать ей? Если в газете был адрес, вы могли бы стать друзьями по переписке. В крайнем случае, можно написать с просьбой в издательство или автору книги. Скорее всего, комиссия не откажет связать вас, — Данте, лежавший на траве, взмахнул рукой и снова изменил форму одного из облаков, превратив его из лиса в летящую птицу, — Конверт, конечно, вскроют, но вряд ли откажут в отправке.

— Я… да… — Рани замешкалась от очевидности такого решения, но тут же приободрилась. — И правда. Спасибо.

Анданте едва заметно покачал головой — каждый раз он невольно удивлялся тому, как лучезарно она улыбалась даже от такой сущей мелочи. Её присутствие здесь, в его сне, стало таким естественным, что, казалось, она всегда была частью этого места, ещё до того, как захватывающий вид с обзорной площадки на горном хребте запечатлелся в его памяти. С тех пор, как они впервые встретились во сне, изредка, под их настроение, менялась разве что погода, но остальное оставалось по-прежнему. И Ранша, как священный дух цветения, всегда сидела неподалёку от него на траве, у корней раскидистого миндального дерева — в тени белоснежных бутонов, украшающих его ветви. Только в отличие от всякого духа в каждом бурном жесте, в каждом её восторженном слове и взгляде искрилась жизнь. Эта неуёмная энергия разливалась вокруг, наполняя собой даже воздух, и несмотря на то, что прежде он показал ей почти все места, в которых побывал за жизнь, Анданте задумался, что Рани, должно быть, тесно в излюбленном ими уголке. Он сел и с ещё одним взмахом его руки облачная птица рассеялась.

— Тебе не наскучило здесь? Мы могли бы снова устроить прогулку по другим местам, если хочешь.

— Не сегодня. Мне нравится тут. Спокойно, уютно, — Ранша поправила ленту на одной из своих кос. — А что, есть место, куда ты сам хотел бы отправиться?

Хотя вопрос, очевидно, касался какой-либо точки на карте Элы, в мыслях Анданте возникли совершенно другие категории. К примеру, каково было бы взглянуть на мир, став меньше атома? Или обернуться космическим гигантом, для которого планеты и звёзды — всего лишь угольки? А что если стать существом двумерным или, положим, пятимерным? Сны имели немало ограничений, но позволяли обходить куда больше законов, действующих в реальности. Рани, открывшая ему этот мир бескрайних возможностей, и сама перепробовала, должно быть, все мыслимые и немыслимые комбинации. Но она никогда не говорила о том, какие образы таил её собственный разум — что видит она, погружаясь в сон, прежде чем отправляется в свои путешествия. Да, пожалуй, взглянуть на мир её глазами — и было ответом на заданный ею вопрос. Но когда он озвучил его, Рани только снисходительно улыбнулась ему, как неразумному ребёнку.

— Я не уверена, что это возможно. Что ты можешь прыгнуть ко мне или к кому-либо ещё. Ты же не псионик.

— Так почему бы не попытаться? Учат же собак ходить на задних лапах, так и меня, уверен, с твоим талантом можно выучить продвинутым приёмам сноходства, — Анданте встал и подал ей руку. — В конце концов, обучился же я под твоим руководством управлять собственными снами. Научи меня, Рани.

— Я подам Геце жалобу, что мастер Лан заставляет меня работать сверхурочно, да ещё и в ночную смену, так и знай, — поднявшись, с притворным недовольством проворчала Рани и на мгновение озорно поджала губы. — Для начала тебе нужно придумать способ перехода. У каждого он свой — в некотором роде это ритуал. Кто-то ныряет в воду, кто-то — готовит и выпивает во сне чай или проходит через дверь. Но это должно быть естественно, а здесь, — она огляделась по сторонам, — нет какого-то очевидного способа. Мы можем, правда, спуститься вниз, к реке…

— Может, прыгнуть и полететь? — Данте указал на обрыв. — Если не умру в случае неудачи, само собой.

— Ты будто во сне ни разу не падал — не умрёшь, но проснёшься, а меня из твоего сознания неприятно выкинет, — отмахнулась она и продолжила задумчиво, будто рассуждая сама с собой. — Прыжок может стать переходом, но способ экстремальный — может помешать страх, и… — она мельком взглянула на Анданте и запнулась, словно безошибочно почувствовав знакомый азарт, наполнивший его изнутри, — что ж, если не понравится, способ перехода можно потом изменить, только, как и со всякой привычкой, это бывает непросто — первое впечатление самое сильное. Но воля твоя.

— А как мне потом вернуться?

— Вернуться? Я-то надеялась, ты останешься на завтрак.

— Увы, если я опоздаю на работу, Геце весь день будет выедать мне мозги.

— Какая досада. Тогда для обратного прыжка тебе нужно что-то, связанное с этим местом. Сейчас посмотрим, — Ранша сосредоточенно обошла площадку кругом и наконец подозвала Данте к миндальному дереву. — Нашла. Сорви цветок и держи при себе — он укажет дорогу обратно. Ветер вернёт тебя с опадающими лепестками.

Пусть Анданте не мог понять, как именно это должно случиться, он послушно выбрал самый крупный цветок и спрятал за пояс. Рани вновь, одним только жестом указала ему место, куда следует встать — так, что от обрыва его отделяла теперь одна лишь её фигура.

— А сейчас — просто закрой глаза.

Невесомое прикосновение будоражило — лёгкой линией тянулось от плеч и замерло на середине ладоней Данте так, что они укрыли руки Ранши. Он едва различил тихий вздох, а после — осталось только тепло её голоса. Слова, такие до дрожи знакомые Вилье от учителей, обучавших её сноходству. Слова, проникающие в самую суть, обволакивающие, как мёд, как прохлада в полуденный зной, как заклятие, однажды услышав которое уже никогда не станешь прежним. И Анданте, как и все, кого знала Вилья, сдался им без остатка.

— Ты и я, и все люди на свете — связаны тонкими нитями. Мы — мириады светил в океане эфира. Ты горишь в небесах подобно звезде, а вокруг — разливаются золотом тысячи вечных путей. Ты знаешь их все — ты ходил по ним множество раз, и помнишь, какая из этих дорог пролегает ко мне. Я сияю во тьме. Ты слышишь мой голос, видишь мой образ, и пред тобой уже простирается правильный путь. Мы с тобой связаны, — холодные пальцы мимолётно переплелись с его и тут же скользнули обратно, слегка потянув за собой, и вдруг — отпустили вовсе, — и ни время, ни расстояние нам не преграда. Под твоими ногами мерцает тонкой полосочкой света моя золочёная нить. Иди по ней и найди меня, Данте, — хотя его веки были по-прежнему сомкнуты, он готов был поклясться, что стоит на перепутье дорог, словно вымощенных из света посреди необъятного космоса. — Пусть мой голос станет твоим маяком. Я буду ждать на другой стороне. Иди.

Всего шаг — и Данте захватило чувство полёта. Его собственный вес показался ему ничтожным, и на миг ему почудилось, что он не сумеет открыть глаза просто потому, что они, как и всё его тело, бесследно исчезли. Голос Ранши звенел в его несуществующей груди словно эхо, и он тянулся к нему всем своим естеством, повинуясь приказу её отыскать. Он стремился вперёд, к ней, хотя и не видел, куда, и чувствовал, словно в своей быстроте обгоняет время, как вдруг — движение резко прекратилось и тело вернулось к нему вместе с пронзительной болью от ушиба. Глаза его непроизвольно распахнулись, но, завидев дневной свет, Анданте тут же закрыл их руками и съёжился, испугавшись проснуться в своей постели. Но слух его ясно уловил журчание воды и пение птиц, а обоняние — аромат летнего луга.

— Чтоб мне провалиться…

Заслышав приглушённый голос Рани, Анданте всё же позволил себе посмотреть и с удивлением обнаружил себя лежащим неподалёку от девушки на усыпанной одуванчиками траве — в облаке пуховых зонтиков, поднявшихся в воздух от его падения. Свет казался ему непривычно ярким, но даже он мерк в сравнении с радостью, озарившей её лицо.

— Получилось! Ойров хвост, Данте, ты выбрал самый бесшабашный способ, но у тебя получилось! — она заливисто рассмеялась и несколько раз подпрыгнула, хлопая в ладоши. По витиеватым узорам на менгирах и низких валунах, окружавших опушку, с низким, едва слышным гудением прокатилось мягкое голубоватое свечение. Не дав едва севшему Анданте прийти в чувства, Рани ухватила его за локоть и вынудила подняться. — Как же много мне хочется тебе показать! Идём, идём скорее!

Она повела его дальше по цветущему лугу к узкой речушке, или скорее ручейку, а затем через резной деревянный мостик, и говорила почти без умолку — о том, что их окружало и о том, как она создавала всё, что вокруг.

— Эти лиственницы были привезены… а об этих грибах я прочла… но мне показалось, что цикадам куда больше пойдёт изумрудный…

Данте готов был поклясться, что лес, сквозь который вела его Рани, был живым — высокие травы и могучие деревья будто бы пели, общались на неизвестном ему языке и наблюдали за ними, с любопытством и благосклонностью. Тихий ветер шелестел в малахитовых кронах, задевая развешанные на некоторых ветвях цветные ленты и колокольчики, и будто бы вторил словам Ранши, чей голос, кажется, изменился, обрёл новую силу и звонкость, каких прежде за все три года Анданте не слышал. Всё, что он видел, словно тянулось к этому голосу, повиновалось ему. Наконец они вышли к большой реке, и от вида, представшего перед ними, на секунду перехватило дыхание. Прекрасный город с невысокими, искусно отделанными зданиями протянулся от долины до самых склонов. К мощёным дорогам, достаточно широким, чтобы могли свободно разойтись две повозки, с обеих сторон плотным рядом примыкали мелкие лавчонки, общественные заведения и жилые дома. Те, что победнее — часто низкие, из дерева и красных или сырцовых кирпичей, с маленькими оконцами и покатыми крышами c настилами из сена, а общие дома отличались от них только этажностью, тогда как дома знатные было видно издали — такие же высокие, как и дома общие, они располагались в просторных дворах с живописными беседками и были выполнены из камня и лакированного дерева, отделаны медными карнизами и черепичной кровлей. Но не было среди них ни одного одинакового, ведь какого бы достатка ни был владелец здания, все они были украшены: от резных орнаментов и лепнины на фасадах и наличниках до расписной столовой утвари, выставленной рядами на подоконниках или развешанной, как гирлянда, над входом. А вдалеке, в самом центре города, возвышался храм из светлого камня, украшенный барельефами драконов, скульптурами йонсанских небожителей и многофигурными сценами из древних религиозных писаний, повествующих о том, как бог Эгн, рождённый солнцем, сотворил законы, принёсшие порядок в изначальный мир, который без того пожирал сам себя, обернулся затем человеком и направил людей на путь истины — постижения и овладения теми законами, чтобы стать равными солнцерождённым.

Но поражало воображение больше всего не это, а… люди.

Каждую улицу от пристани до подножия гор наполняли люди. Множество людей. Шумные, суетные, занятые каждый своим делом, они сновали тут и там, и Данте не мог от изумления вымолвить ни слова.

Встав перед ним, Рани взяла его за руки и плавно потянула за собой, как будто вовлекая в танец, но уже через несколько шагов они воспарили над стремительным потоком, как два пёрышка. Солнце мерцало на прозрачной лазурной воде и россыпью бликов украшало их летящие одежды, и Анданте чувствовал, что тихий искрящийся звон колокольчиков, доносящийся из леса, вместе с ветром провожает их на другой берег. Поначалу казалось, что Ранша поведёт их по самым оживлённым местам, но стоило ей пересечь пристань, как она в один лёгкий прыжок очутилась на одной из крыш.

— С высоты удобнее наблюдать, — так пояснила она. И всё же, несмотря на окружавшее его великолепие, Анданте не мог оторвать взгляда от толпы и почти всё время глядел вниз, рассматривая лица, традиционные разноцветные льняные халаты, брюки, рубашки, свободные юбки под самую грудь на женщинах, и украшения на поясах, свидетельствовавшие о различиях в социальном положении. Среди людей, как и среди зданий, не было ни одного похожего, и, если бы не старомодные одежды, высокие головные уборы и причёски, которые встречались теперь только на старых живописных портретах, Данте разуверился бы в том, что спит. Он был так рассеян, что ненадолго потерял из виду Раншу и вынужден был спуститься вниз, в узкий проулок. Даже запахи, дурные и приятные — и те преследовали его, как в настоящем торговом квартале. Протискиваясь сквозь толпу, он наконец нашёл девушку у небольшого магазинчика — она, вежливо поклонившись, принимала из рук пожилого мужчины целую корзинку горячих паровых булочек. Рани что-то сказала ему, и тот глухо рассмеялся — тогда она поклонилась ему снова, очевидно, прощаясь, и возвратилась на крышу, продолжив путь как ни в чём не бывало. Это событие привело Анданте в ещё большее замешательство, и когда они наконец устроились на широком деревянном коньке одного из домов, стоявших на центральной площади прямо возле храма, первым вопросом, который он задал, был:

— Рани, все эти люди — почему они не обращают на нас внимания?

— А часто ты задираешь голову? — она хотела было взять в руки булочку, но та оказалась такой горячей, что девушка зашипела и уронила её обратно в корзинку. — У них столько дел, что ворон считать некогда.

— Они… настоящие?

— Что ты. Конечно нет.

— Но как же… их невероятно много, и они ведут себя как настоящие, — настаивал Анданте. Тогда Рани указала на случайного прохожего в толпе и щёлкнула пальцами. Сердце в груди Анданте невольно сжалось, когда беззаботно насвистывавший мальчик рассыпался снопом золотистых искр. Он бросил осторожный взгляд на Раншу, но ту, кажется, действительно куда больше интересовало содержимое корзинки.

— Неужели их всех создала и контролируешь ты? — пробормотал он ошарашенно.

— Создала я, но не контролирую — не совсем. Они как бы связаны с моим сном, но пока я здесь, их свобода воли не ограничена.

— А когда тебя нет?

— Кто знает, — некоторое время Рани непроницаемо глядела на свои раскрытые ладони. — Существует ли явь, пока мы во сне? Существует ли сон, пока в нём нет сновидца? Мы не можем проверить. И они не могут, так как им недоступна вся система параметризации. События здесь — неизвестная даже мне комбинация случайных явлений. Иначе было бы невыносимо скучно, не находишь? — изящным взмахом она поместила булочку в воздушный поток, и, когда от той перестал идти пар, передала в руки Данте. — А так даже я не знаю, чем все эти люди тут занимаются и как общаются друг с другом. С большинством я и вовсе лично не знакома. Вот, например, у Шао Гу лучшие заварные булочки в городе, но он недавно рассорился с градоначальником и теперь только и делает, что отбивается от проверок. Не представляю, как быть, если он закроется.

— Но ты же можешь сама создать такие же булочки.

— Могу. Только это будет не-ин-те-рес-но, — Ранша проделала со своей булочкой тот же фокус и с первого же кусочка довольно зажмурилась. Но Анданте к еде не притронулся. В его голове один за одним возникали вопросы: все эти люди, которые живут здесь, все эти почти-как-настоящие люди, которые, если верить Рани, наделены даже свободой мышления, неужели никто из них не осознаёт, что они и весь этот город — просто чей-то плод воображения? Неужели никто из них не ощущает фальши и не ищет выхода из этого места? Не отличает ни его, пришельца, ни Раншу, как создательницу? Или этого им не дозволено? Он задумчиво поднял взгляд на белокаменный храм — на рельефе перед ним в обрамлении из высеченных постулатов был изображён Эгн в человеческом обличье, прекрасный и держащий в ладонях пламя, свой символ истины. Чуть ниже, совсем крошечные, были изображены внимающие ему люди, так что светоч словно парил над ними в воздухе. Несмотря на обыденность такого его изображения было в нём и кое-что странное — солнечный диск над головой Эгна был обрамлён водоворотом крыльев.

— А что это за символ? Не встречал такого прежде.

— Ты заметил! — взгляд Рани загорелся. — Этот солнцеворот с ястребиными крыльями появился ещё во времена Тэсцинтской Империи и долго соседствовал на стенах йонсанских храмов рядом с изображениями старой веры. После распада Тэсцинта был небольшой переходный период, когда императорская династия Йонсана допускала его изображение над Эгном, который так и остался у нас с тех пор единственным истинным богом. Но потом каноны претерпели изменения в связи с политикой возрождения исконно йонсанской культуры. Крылья убрали и остался только солнечный диск, в центре которого разрешается изображать теперь только Эгна с книгой в его драконьем обличье, как символ Йонсана и всего императорского дома. А я считаю, что в предыдущем изображении больше правды. Эти крылья — символ полёта мысли, свободы в истинном знании, который затем предпочли кощунственно отсечь. Здесь я такого не позволю.

— Я бы тоже никому не позволил ограничить свободу своей мысли, — Анданте понимающе кивнул. — Спасибо, что позволила побывать в этом месте. Оно восхищает.

— Спасибо, что не побоялся прийти, — мягко улыбнулась Рани. — Ты мой первый гость. Отсюда, сколько я себя помню, я уходила в сотни чужих сновидений, и здесь же строила тысячи своих. Всё, что я видела в мыслях других людей, всё, о чём я прочла и о чём мечтала сама — всё это я воссоздавала здесь, еженощно проживая множество жизней. Но ещё никогда сюда не приходил кто-то извне.

— Неужели ты выросла в этом городе? Если можно так выразиться.

— Нет, — покачала головой Ранша. — Это просто один образ из многих. Сон ведь всего лишь холст для воображения — что хочешь, то и появится. За всё время, что я хожу по снам, не менялся разве что лес. Он очень похож на тот, в котором стоял наш старый дом. Таким я его запомнила в детстве, — она помолчала. — Но ты действительно застал редкое явление — город живёт уже несколько месяцев. А всё из-за того, что полгода назад я прочла сборник чжулунских мифов и сказаний, и мне пришла в голову небольшая история. Я, как обычно, начала её записывать, а потом решила заодно воссоздать во сне, разыграть все события. Пусть и как стороннему наблюдателю, мне хотелось самой оказаться в эпицентре событий, а для этого нужен был образ — осязаемый, яркий. Поэтому постепенно появился и разросся город. Теперь он вовсе как с полотен старого Ха Ыма до передела Тэсцинтом йонсанских провинций. Того и гляди, в настоящий Хеймкрейн превратится, — рассмеялась она. — Мне так здесь понравилось, что я решила не разрушать его какое-то время. Хотелось просто пожить в нём, исследовать вдоль и поперёк, чтобы он меня саму удивлял всякий раз, как я в нём оказываюсь. Так и вышло, как видишь.

— Подожди. «Как обычно»? А как давно ты пишешь?

Рани смутилась.

— С юности, но…

— То есть за все эти годы, когда ты часами пересказывала мне чужие истории, ты ни словом не обмолвилась о своих, — проворчал Анданте. — Хотя я бы прочёл.

— Ты не спрашивал, да и не было повода, — Ранша растерянно уставилась на свои колени и принялась дёргано поправлять складки на штанине, — И как мне было показать тебе что-либо? Геце замучил бы нас расспросами, попроси я его передать тебе книги. А от этой истории, к тому же, написано меньше половины — у меня не было времени кончить её. Было бы неуважением дать тебе её в таком виде.

— Рани, пожалуйста. Мне всё равно, что она не окончена. Если бы я знал, попросил бы раньше, но хотя бы теперь, после того, что я здесь увидел, позволь мне прочесть.

— Именно её? Может…

— Да, именно её. Можешь точно так же, как той иностранке, отправить мне рукопись в общежитие почтой — внутреннюю корреспонденцию даже не досматривают, и так мы минуем Геце. Прошу тебя.

Ранша вздохнула. Придвинувшись ближе к Анданте она едва коснулась его плеча своим и сложила руки в замок, словно пытаясь удержать в ладонях ускользающую храбрость.

— Хорошо. Я пошлю тебе книгу, когда подготовлю письмо для Элизабет. Но я предупредила — многого не жди.

Книжка была небольшой, но добротной — красивый кожаный переплёт с тиснением, украсившим обложку пышными пионами, скрывал плотные светло-жёлтые страницы. Издание, очевидно, готовилось на продажу за пределами Йонсана — редкие гравюры представляли читателю самые примечательные образы, а все мифы были написаны на тэсцинте, и Ранша, аккуратно подклеившая в самый конец несколько подходящих по размеру листов, тоже решила придерживаться общего языка. Она писала так мелко и убористо, что даже печатный шрифт казался при ближайшем рассмотрении немного крупнее. Данте заперся в комнате с бутылкой вина и принялся читать книгу с самого начала. К его удивлению, даже те сказания, что были ему знакомы, смогли заново увлечь его благодаря лёгкому и изящному языку, а подойдя к истории Рани он отметил, что та, по крайней мере, вначале, довольно ловко имитировала стиль составителя сборника. Правда, к тому моменту он осушил целых два бокала, и к концу сказания о Студёном и Летней опустошил уже третий. Он лежал на кровати с глупой улыбкой, зажмурившись — голова приятно кружилась, он словно парил в невесомости, представляя прочитанные события в городе, созданном Раншей во сне, и даже не заметил, как сам задремал. Образы преследовали его.

Эгн, изымающий из груди пламенный диск и разделяющий его надвое.

…связанное с изначальной материей…

Студёный, бредущий через клубящуюся синеву по заснеженному спящему лесу.

…умение менять восприятие реальности…

Летняя, огненная дева, смеётся и кружится на поле под шелест расцветающих крон.

…и трансформировать материю согласно своей воле…

Смех Рани. Звон колокольчиков на ветвях. «Пойдём, я покажу тебе город».

…люди во сне. Люди…

Толпы, увлекающие его за собой, как поток реки, из которого не выбраться — не продохнуть. Лицо смеющегося мужчины, продавца из лавки, и вдруг — вместо него возник Гон. Его жёлтые, жёлтые зубы. «Тут ску-ка, док-тор». Сухое, вытянутое лицо Ри. «Здесь все так живут, мастер Лан».

…неразрывная связь…

Люди вокруг него кричат и рассыпаются пеплом вместе со стенами города. В конце концов он остаётся один, стоя перед двумя исполинами напротив полуразрушенного барельефа с Эгном на белокаменном храме. Багряное солнце плавится с небесами, распуская золотые крылья. Студёный, выдирающий Искру из гниющего тела обезумевшей Летней — сжирает её обливающееся магмой пульсирующее сердце без остатка. Он встаёт, колосс над пылающим заревом, в могучем взмахе призывая холодные ветры, но падает на колени и крошится, неспособный обуздать мощь, нарастающую в груди, и ею поверженный. Вспышка света — и чернота. Разрывая тишину, нарастает гул осциллографов. Сквозь белый шум раздаётся вопль.

…превышение пропускной способности.

Анданте распахнул глаза и резко поднялся. Книга, лежавшая на его груди, съехала на одеяло и закрылась с громким хлопком. Сердце билось так сильно, будто наяву он спасался от погони. Наскоро умывшись ледяной водой, чтобы прогнать алкогольный морок, он вновь обратился к истории Ранши. Каждое слово отныне было выгравировано в его памяти, и от волнения он громко дышал ртом, бормоча:

— Я понял, Рани! Я наконец-то всё понял!

Уже после, оказавшись в своём кабинете, он сорвал с доски многочисленные листы и разом бросил в урну все, кроме одного, на котором были изложены основы его предыдущей гипотезы. Он наскоро перерисовал схему, в которой им были проведены аналогии между мозгом целестина и радиопередатчиком, и через минуту стоял у двери Гьянце. Дождавшись, когда тот останется один, Анданте, даже не поздоровавшись, защёлкнул замок, отобрал у недоумевающего друга записную книжку и перо и с хлопком положил перед ним свой листок. Он ткнул пальцем в схему.

— Если допустить, что этот участок мозга отвечает не за генерирование псионной волны, а за приём и последующую передачу сигнала вовне, тогда всё сходится! На этот раз я полностью уверен!

— Тебе тоже доброго утра. А теперь с начала для тех, у кого оно не настолько бодрое.

— Моя гипотеза о псионических приступах — я ошибался, но теперь всё понял! Геце, целестины — всего лишь ретрансляторы! А перегрузку вызывает разница между входным и выходным сигналом! — нагнувшись, он ухватил Гьянце за плечи и радостно встряхнул. — Понимаешь ты, что это значит? Есть куда более мощный источник псионной энергии, и мы можем отследить его, как простой радиосигнал! Нужно только поймать его в момент трансляции! После этого мы можем найти способ аппаратно использовать его напрямую, минуя псиоников, и даже вовсе заблокировать его передачу! Понимаешь?

Несколько секунд Гьянце молчал.

— Ты уже рассказывал кому-нибудь? — он поправил очки, сползшие на кончик носа.

— Конечно, нет. Ты — всегда первый.

— И не рассказывай.

Улыбка, озарявшее лицо Анданте, померкла.

— Почему?

— А ты сам не видишь причину?

— Не вижу причин видеть, — Данте распрямился. — Это способ раз и навсегда избавить псиоников от припадков. Вылечить их всех! Излечить Раншу!

— Раз не видишь, тогда уймись и послушай, — холодно прервал его Геце. — Во-первых, это всего лишь гипотеза. Из ранее сказанного я понял, что предыдущая не нашла подтверждения, и мне придётся теперь отчитываться за растрату бюджета и твоих человеко-часов, но давай сделаем допущение, что тебе удалось убедить и Совет, и Коллегию выделить ещё финансирование на проверку этой новой гипотезы и она оказалась верна, — медленно он поднялся из-за стола. От его безучастного тона Анданте был готов закипеть, но только смиренно стоял, нахмурившись и сжав руки в кулаки, пока Гьянце прохаживался по кабинету. — Научное сообщество тебе рукоплещет и присваивает докторскую степень за невиданный прорыв в псионике. Ты больше не будешь ограничен ни в штате, ни в средствах, ни в технологиях. А что потом? — каждый уверенный шаг Геце словно отдавался в груди Данте выстрелом. — Никто не позволит уничтожить или даже ограничить настолько мощный источник псионной энергии. Мы уже несколько лет занимаемся сугубо военными разработками, и твоё открытие, без сомнения, тоже превратится в оружие — возможно, самое страшное оружие, какого мир не видел прежде. Другим странам нечего противопоставить псионике, так что у нас не останется причин поддерживать хрупкое перемирие и готовиться к изнурительной обороне из-за малой численности войск — с такими технологиями Йонсан перейдёт в открытое наступление сам. Начнётся война. А если этот твой источник нестабилен? Если мы ошибёмся при проектировке оборудования для его использования? Или, что если долгосрочные последствия от воздействия псионных волн увеличенных мощностей приведут к ещё большей катастрофе для всего человечества, чем боевые действия с псионическими технологиями? — Анданте обернулся и встретился с пристальным взглядом Гьянце. Тот покачал головой. — Но даже если отбросить всё это, работа с целестинами на текущий момент уже отлажена, а на сбор достаточных сведений об источнике и создание оборудования, пригодного для его прямого использования, уйдёт время. Время, в течение которого усилия всех подразделений Дворца будут брошены на поиск способа увеличить пропускную способность целестинов. И первой, кто попадёт под прямой удар, будет как раз Ранша, — он бросил многозначительный взгляд в сторону висевшего на стене йонсанского герба. — Даже если насвынуждают отказываться от идей гуманизма в угоду прогресса, мы в силах сделать всё, чтобы наша деятельность не привела к критическим последствиям. А твоё открытие опасно даже на первый взгляд. Сейчас же всё стабильно. Нагрузка распределена по псионикам равномерно, а технология экранирования псионного излучения уже позволяет нивелировать последствия для всех остальных людей, кроме целестинов — для большинства людей, — он вернулся обратно за стол. — Так что нам нужно просто идти дальше — совершенствовать защиту и продвигаться так осторожно, как только возможно. И, если нам повезёт, в обозримом будущем появится нечто более совершенное и менее вредоносное, чем псионная энергетика, и про неё просто забудут.

— Всего этого можно избежать, если мы, как ты правильно отметил, будем действовать осторожно, не торопясь, а затем предоставим такие данные, чтобы занизить потенциал в случае его чрезмерной величины. Мы вместе способны на это. Нам больше не придётся мучить людей, никогда, понимаешь? Ты просишь меня смириться с текущим положением дел, но защита никак не облегчает страданий целестинов. Я лично был свидетелем псионических приступов. Я, как и ты, переживал их сам, и вынуждать кого угодно проходить через эту агонию раз за разом — бесчеловечно. Мы не можем бросить их с этим один на один, зная способ избавления. Разве твоя сестра недостаточно мучилась?

— Не сгущай краски. Даже если это касается Ранши, я останусь при своём мнении. Да, это тяжело. Да, не соответствует определённым принципам морали и этики. Но сознательно жертвуя благополучием малой группы целестинов мы выбираем меньшее из зол, и я уже объяснил, почему. Я не готов брать на себя неоправданно высокий риск гибели тысяч людей. Подразделение доктора Су-Рин от месяца к месяцу совершенствует терапевтические подходы — на текущий момент медикаменты снижают частоту припадков почти втрое и купируют все симптомы в достаточной мере.

— Симптомы? — Анданте презрительно усмехнулся. — Я принёс тебе на блюде панацею, а ты по-прежнему предпочитаешь купировать симптомы? Неужели ты настолько боишься за свою голову, что будешь до конца жизни избегать псиоников, как прокажённых, пока они все не издохнут?

Ошеломлённый, Гьянце застыл в кресле — вся краска сошла с его лица, и он словно во мгновение превратился в алебастровое изваяние. Он ждал, должно быть, что Анданте извинится, но тот был так зол, что не испытывал ни капли сожаления. Наконец, Геце снял очки — как и прежде, он смотрел прямо, но теперь безжизненно, и только в его голосе оставалась едва различимой вязкая горечь от проглоченной обиды.

— Если ты не хочешь слышать меня как друга, я вынужден прибегнуть к своим административным полномочиям. Я не подпишу ни одного разрешительного документа на продолжение твоих исследований. Я лично запрещаю тебе дальнейшие изыскания в данной области. Сегодня будет издано распоряжение, согласно которому тебе по стандартной процедуре выделят три месяца на полное завершение проекта и написание заключения. Заключение буду утверждать тоже я, так что внести запрос на проработку твоей новой гипотезы я не позволю. Никто не должен даже думать в том направлении. Я повторяю: это приказ, Данте. И когда ты остынешь — ты поймёшь, что всё к лучшему. Возвращайся к работе.

Три месяца. Жалких три месяца! Анданте впился пальцами в подлокотники. Он придвинулся к столу и уставился на помятый лист, лежавший перед ним. Значит, ему придётся подтвердить свою гипотезу за срок втрое меньший, чем он уже потратил на свои предыдущие исследования, если вести отсчёт ото дня, когда он испытал на себе первый псионический приступ. Великолепно. Благо, у него на этот срок по-прежнему оставался допуск в лечебницу, а доктору Су-Рин и вовсе не обязательно знать, что его проект закрыт. Данте принялся расхаживать по кабинету. Шаг — щелчок. Шаг — щелчок. Может ли сигнал быть постоянным, или он появляется только как причина перегрузок? Какая именно область мозга целестина даёт сбой при ретрансляции? Может, дело вообще не в их мозге? На описание одного этого механизма уйдут месяцы! Ещё один нервный щелчок. Анданте напряжённо нахмурился. Быстрых результатов можно было достичь только на практике, но и для этого нужно было как можно больше информации.

Тем же вечером он снова обратился к доктору Су-Рин, но та не смогла принять его и перенаправила к одной из своих подчинённых — нейробиологу Цитре Дун-И. Несмотря на то, что Цитра была старше него всего на два года, нагрудный карман её белоснежного мундира украшало семь синих точек, что говорило о ранге руководителя исследовательского направления в рамках медико-псионного блока, тогда как Анданте носил на своём всего шесть чёрных из девяти возможных в главном физико-псионном блоке. Не вдаваясь в подробности, Данте кратко изложил девушке свою гипотезу и попросил посоветовать самые новые исследования в области структуры мозга целестинов.

— Доктор Су-Рин зря послала Вас ко мне. Хотя и к другим было бы не полезнее. Видите ли, мастер Лан… все наши исследования показали только одно: с точки зрения строения мозга и нервной системы в целом отличий между целестинами и обычными людьми не обнаружено. Как и организмы целестинов, организмы других людей тоже реагируют на псионное излучение. Разница только в скорости и степени восприимчивости. Целестины более чувствительны к псионным волнам, но однозначного вывода относительно причин этого феномена нет.

— На основании чего же тогда сделан вывод, что псионная волна генерируется именно в области ретикуло-эндотелиальной формации? — Данте изумлённо очертил пальцем область головного мозга на своей схеме.

— Потому что именно в этом участке запускаются все связанные процессы согласно ранним исследованиям доктора Альбедо Юн-Сонга и нашим опытам, которые подтвердили его, хм, концепцию. Насколько мне известно, Вы и сами предложили доктору Гьянце Юн-Сонгу механизм блокировки нейромедиаторов для нивелирования псионного излучения, основываясь на принципах перераспределения волн в другие участки мозга. Это уже должно было натолкнуть Вас на определённые выводы.

Какой неожиданный укол. Почему, почему укол… притворяясь озадаченным, Анданте анализировал, когда и каким образом успел впасть в немилость сидевшей перед ним девушки. Предположение пришло к нему практически моментально: возможно, она оскорбилась тем, что из-за его открытия Гьянце сумел справиться с экранированием сам, не обращаясь к компетенции специалистов под начальством Цитры? Выходит, она считает его угрозой репутации её исследовательского направления и её собственной? Данте изобразил на лице обеспокоенность:

— Но ведь Ваша исследовательская группа так далеко продвинулась — доктор Су-Рин заверила меня, что именно в Ваших руках самый передовой опыт Дворца в этой области. Вы как никто понимаете, что отличий между целестинами и простыми людьми не может не быть.

— Не может. И я не утверждала, что их нет — только то, что мы их пока не обнаружили.

Нет, здесь было что-то другое. Авторитет Цитры был достаточно весомым, чтобы её не беспокоила возможность смещения — и отсутствие реакции на его заискивание косвенно подтверждало её уверенность в прочности собственных позиций. Может ли быть… Данте едва сдержал усмешку. Какое вопиющее ребячество. Неужели она хотела, чтобы лично Гьянце её заметил?

— Понимаю, Ваша работа не терпит спешки, — Данте поднялся и с опечаленным видом глубоко поклонился девушке. — Прошу меня извинить, но доктор Юн-Сонг просил доложить о результатах нашей беседы сегодня. Благодарю за уделённое время.

Во взгляде Цитры мелькнуло беспокойство — она спешно подскочила с кресла, как будто её ударили током. Анданте потребовалось ещё большее усилие, чтобы сдержать смех. В яблочко.

— Не торопитесь, мастер Лан. Существует одна значимая гипотеза, и я являюсь её сторонницей, что наличие псионных способностей лежит в области генетики. Эта наука сравнительно молодая — открытие гена как единицы наследования, да и сам термин был введён всего год назад. И пока в отношении псионики не существует способа определить, как именно и какой именно фактор детерминирует этот недуг — даже в отношении более тривиальных наследуемых признаков идут многочисленные споры, — она досадливо цокнула языком. — Сотни биохимиков по всей планете ломают головы над вопросами человеческой генетики, и что-то подсказывает мне, что на многие из них не удастся найти ответов при нашей с Вами жизни. Потому и Вашу гипотезу проверить, к сожалению, невозможно. Но эта информация, я надеюсь, будет полезна Вам и доктору Юн-Сонгу в дальнейших исследованиях.

— Несомненно, он будет очень признателен за такие ценные сведения, — сделав ещё один глубокий поклон, Данте невинно улыбнулся. — Но, скажите напоследок, из любопытства, не предполагали ли Вы, что усиление чувствительности нейронов может помочь выявить определённые процессы… включая связанные с генетическими особенностями…

Цитра коротко одёрнула мундир, прежде чем ответить:

— Нет. Это бессмысленная область для изучения — такой процесс дестабилизирует псиоников, а обычным людям преимуществ псиоников не даст, только усилит вред от припадков целестинов, — она поклонилась ему на прощание. — Всего доброго, мастер Лан.

И тем не менее, как бы она ни старалась держаться хладнокровно, Данте заметил в её взгляде раздражение. Значит, такие исследования всё же проводились, а зачем — было не так важно. Если они проводились, это почти наверняка происходило там же, где и он проводил свои опыты. Вдобавок эта неутешительная беседа с Цитрой прояснила и то, что искать точку приёма сигнала придётся практически вслепую. Потратив почти месяц на перерасчёты и тонкую донастройку оборудования с учётом этого факта, Анданте наугад обратился к руководству лечебницы Наэ Гхвэ с просьбой предоставить ему препарат, улучшающий нейронную чувствительность, и, к его удивлению, таковой был ему выдан вместе с инструкциями по рекомендуемым дозировкам. Правда, молодой санитар по имени Бау Йон-Гу, которому было поручено помочь Данте с транспортировкой коробок со склада, простодушно обмолвился:

— Складские жуть как удивились, что эту разработку с наращением псионного потенциала снова подняли. Срок хранения почти истёк — не приди Вы, через пару месяцев всё утилизировали бы. Я столько от ребят жуткого слышал, что тут творилось, пока прошлые испытуемые не померли…

Той же ночью Ранша сообщила ему о ещё одном неожиданном приступе — настолько сильном, что её принудительно отстранили от работы на целую неделю, и всё это время она куда больше спала, чем бодрствовала. Она отшучивалась, но Данте чувствовал по тому, как едва заметно исказилось и потеряло чёткость пространство её сна, что она истощена. При взгляде на Рани он невольно представил её в больничной одежде, какую выдавали в Наэ Гхвэ, и ощутил, сжимая её ладонь, как неумолимо пошёл обратный отсчёт. Ждать было больше нельзя. Ожидание стало непозволительной роскошью.

Потому первому же псионику, которого к нему привели, он вколол достаточное количество препарата, закрепил того в кресле, хотя мужчина даже не пытался сопротивляться, настолько медлительной была его реакция, а затем включил аппаратуру. Пока продолжался процесс калибровки, Данте несколько раз сжал руки в кулаки и разжал, пытаясь унять дрожь. Нельзя было дать слабину. Не в момент истины. Зажмурившись, он сделал глубокий вдох и выдох, а затем, когда сигнал оповестил его о возможности начала работы, на ощупь надел наушники поверх альбедова обруча — Гьянце принял решение назвать все разработки в области экранирования псионного излучения в честь своего отца. Неожиданная мысль о том, что даже в шкафу самого́ непогрешимого Альбедо Юн-Сонга нашлись свои скелеты, придала ему уверенности.

Он открыл глаза.

Руки сами потянулись к рычажкам и кнопкам. Вскоре из-за толстого стекла, отделявшего в терапевтической комнате наблюдательный отсек от аппаратного, сквозь едва заметное электрическое гудение прорвался душераздирающий вопль — в затылке Анданте возникло тепло и покалывание, но приступ его не затронул. Боковым зрением он зафиксировал, как тело подопытного мужчины затрясло, но не позволил себе отвлекаться и продолжил пристально всматриваться в показатели приборов. Сердце забилось быстрее. Он должен был во что бы то ни стало найти входную точку сигнала. Задержав дыхание, Данте принялся аккуратно регулировать антенны, но приборы по-прежнему сходили с ума, не позволяя определить источник более мощного псионного сигнала. Хоть что-то, хоть малая зацепка, хоть…

В наушниках раздался оглушительный писк. Значения на приборах аннулировались.

В полной тишине Анданте стащил с себя наушники. Подойдя к креслу, в котором лежало обмякшее тело мужчины, он с минуту с холодной отстранённостью всматривался в его искажённое гримасой лицо и только брезгливо поморщился, заметив, что мужчина обмочился. Двумя пальцами он дотронулся до его шеи — слабый пульс медленно угасал, но Данте не испытал беспокойства. Не испытал страха или простой жалости. Человеку, которого во Дворце негласно окрестили защитником прав псиоников, не было дела, выживет ли измученный им целестин. Единственной мыслью, возникшей в его голове, когда он неторопливо шёл к выходу, чтобы позвать санитара, было:

«Слишком рано. Нужны стимуляторы. Он должен оставаться в сознании».

Но даже этот ничтожный опыт, когда целестин не продержался и шести минут, позволил ему понять, в каком направлении стоит двигаться в первую очередь. Следующей подопытной он поручил ввести целый коктейль из психоактивных веществ, которые позволили бы той не падать в обморок. Благо, после экипировки всех сотрудников, имевших отношение ко Дворцу, комплектами противопсионной защиты, руководство лечебницы стало лояльнее относиться к проводимым в их стенах экспериментам, и Данте удалось предусмотрительно привлечь себе в подчинение Бау для помощи — тот, очевидно, был новичком, а значит и приказы будет исполнять беспрекословно. Наказав санитару как можно дольше медикаментозно поддерживать стабильное состояние псионика, но не вмешиваться в ход эксперимента, Анданте ни разу не отвлёкся на истошные крики, раздававшиеся в комнате за стеклом. Его затылок обжигал раскалившийся обруч, но взгляд был безотрывно устремлён на датчики. Правой рукой он бегло помечал критичные значения, а левой — регулировал настройки приборов. Он не потерял бдительности даже тогда, когда взволнованный санитар ворвался к нему в импровизированную аппаратную и воскликнул:

— Мастер Лан, она так умрёт!

Вряд ли кто-то, кроме него, мог с такой собранностью и быстротой алгоритмизировать показатели, хаотично изменяющиеся на десятках установленных приборов одновременно. Неожиданно среди сотен мелькающих цифр он начал замечать не только закономерности, но и значимые, выпадающие из них сочетания. Только подключённые устройства, вновь показавшие отсутствие поступающих сигналов, смогли заставить его подняться, хотя, когда Анданте вошёл в комнату, остолбеневший от шока Бау даже не повернулся и только тихо пробормотал, глядя на изуродованное, покрывшееся волдырями тело женщины в кресле:

— Вы… сожгли её…

— Вас что, взяли недавно? Для опытных работников псионного подразделения такие досадные особенности нашего дела — горькая обыденность, — холодно бросил Данте, надевая перчатки. — Помогите прибраться и в следующий раз не смейте отвлекать меня. Это Ваша обязанность, чтобы испытуемые не умирали в середине процесса, а не моя. Я вижу, Вы способный и неравнодушный молодой человек, и потому сейчас не стану докладывать руководству лечебницы о Вашем промахе, но в следующий раз — постарайтесь не допускать таких ошибок и держать себя в руках.

И когда они закончили с уборкой и перетащили труп в морг, Анданте вернулся к записям с такой невозмутимостью, будто ничего не произошло.

Вилья отдёрнула руку и в ужасе прижала ладонь ко рту, не давая вырваться всхлипу. Бранд не ошибся. Неужели это тот единственный человек, который способен спасти её? Тот человек, которого доктор Юн-Сонг вспоминал со столь глубоким почтением? Ложь пронизывала этого человека до основания, он врал всем: семье, лучшему другу, коллегам и подчинённым, использовал их, как будто это была ничтожная данность, и Вилья была уверена, что лгал он и о том, что на самом деле случилось с Хеймкрейном. Нужно было выяснить это во что бы то ни стало, ради блага её друзей, всего мира и её собственного, но собраться с духом ей оказалось непросто. Вилья долго сидела, вслушиваясь в дыхание мирно спящего пожилого мужчины, и не могла заставить себя снова коснуться его плеча, словно каждая мышца противилась этому действию, но в конце концов, поджав губы, она снова окунулась в воспоминания Анданте.

– XXXII –

Тринадцать человек.

За полтора месяца Анданте извёл тринадцать невинных душ.

Уже на третий раз Бау Йон-Гу воспринял смерть подопытного с мрачным смирением. Страх, так явственно читавшийся в его глазах в первое присутствие на опытах Анданте, провалился вглубь его сердца, как ядовитое семя, и, казалось, сросся с ним накрепко. Но каждый раз он всё равно приходил в лабораторию, делал, что велено, и смотрел. Каждый раз.

В промежутках между своими экспериментами Данте корпел над сотнями исписанных страниц. Переписывал и заново выстраивал алгоритм. Дополнял его. Преобразовывал и проверял. На четвёртом испытуемом у него получилось уловить сигнал и отыскать, как ему показалось, координаты ретранслятора. Всего на мгновение, но ему это удалось. На пятом испытуемом ему удалось повторить этот манёвр, но координаты оказались другими. Пятый испытуемый стал прорывным. Он прожил дольше остальных и участвовал в экспериментах не единожды.

Этим испытуемым стал Гон.

Он не погибал, вероятно, потому, что искренне привязался к Анданте и до конца, до самого последнего вздоха не верил, что тот может намеренно причинить ему вред, хотя все псионики лечебницы Святого Наэ Гхвэ чувствовали, что если их заберут к мастеру Лану — они уже не вернутся. Если тебя отвели к нему, сопротивляться не было смысла. Приступы вызывались и поддерживались насильно. Из испытаний Анданте не было выхода, кроме смерти.

Гон выдержал истязательства шесть раз. И каждый из них координаты точки ретранслятора — точки входа сигнала, изменялись, а прежние настройки оказывались неверны. Анданте это приводило в отчаяние, настолько сильное, что прощальный плач Гона отпечатался только на самых задворках его памяти:

— До-о-о-ок… тор! — просипел он прежде, чем приборы снова возвестили об отсутствии сигнала и Бау погрузил тело Гона на каталку.

Тем не менее, его смерть впервые что-то задела в Анданте — усилила ощущение погони, в котором он жил все эти дни, исступлённое чувство, что нужно было кончать со всем этим как можно скорее. Но даже эти призрачные переживания продлились недолго, ведь именно сидя за записями, сделанными во время опытов с Гоном, Анданте неожиданно понял:

— Ойрова мать… это прогрессия…

И координаты ретранслятора, и частоты приёма находились в зависимости от бесконечно уменьшающейся, стремящейся к нулю величины. Жизни шестого и седьмого испытуемых ушли на определение знаменателя прогрессии такого уменьшения на скорость нервного импульса. Знаменатель же лёг в основу адаптивного механизма параметризации, позволяющего обеспечить стабильный приём сигнала.

На восьмом и девятом испытуемом он протестировал разработанный механизм и смог ненадолго установить соединение. Этого хватило, чтобы определить область, из которой сигнал поступал в ретранслятор.

На десятом ему удалось определить точные координаты псионного источника, а на одиннадцатом — подтвердить гипотезу, что сигнал извне, на самом деле, являлся постоянным, и усиливался только в моменты использования целестином способностей до тех пор, пока не вызывал перегрузку. На двенадцатом и тринадцатом у него получилось поддерживать прямой приём сигнала из источника на основе прописанных им параметрических уравнений до самой смерти подопытного, даже не зная изначальные координаты точки их ретранслятора, и подтвердить, что, в отличие от координат ретранслятора в теле человека, координаты источника были неизменны.

Этой информации было достаточно, чтобы направить сведения Совету в обход Гьянце. Как претендент на научную степень он мог бы подать своё открытие за подписью трёх рецензентов, имевших докторскую степень и в чьей области лежало такое открытие, но искать тех, кто согласился бы подсобить ему, было некогда. Был, тем не менее, ещё один путь — лица, уже имеющие докторскую степень и публикующие не менее трёх статей в год, могли подать документы на рассмотрение Совета напрямую, без рецензентов. Доктор Су-Рин была счастлива предоставить ему такую возможность, когда он положил ей на стол пухлую папку, подписанную её именем в качестве куратора проекта. Он точно знал, на чём нужно сделать акцент, чтобы Совет, Коллегия и Император признали успешность его разработок — тем более, что в доказательствах не было недостатка. А если ему предоставят в распоряжение антенну с военной базы, он продемонстрирует своё открытие со значительно большей простотой, чем с той кустарной конструкцией, которую он соорудил в лечебнице Святого Наэ Гхвэ.

К ойре степень. К ойре признание. К ойре всё, если разработку одобрят.

А он был уверен, что её непременно одобрят.

Тогда же внутри Бау Йон-Гу что-то наконец надломилось, и он донёс на Анданте напрямую доктору Юн-Сонгу. Вычислить, кто это сделал, не составило труда, даже несмотря на то, что имя Бау не прозвучало ни разу — в формулярах морга Данте никогда не указывал истинной причины смерти целестинов, так что никто, кроме санитара Йон-Гу, не мог сообщить подробностей. Когда Данте по срочному вызову явился в кабинет к Гьянце, тот сидел белый как мел, склонившись над какими-то бумагами, и не мигая смотрел на строчки. Пальцами он впился себе в голову, и несколько прядей оттого выбилось из пучка и упало на лицо. Он не поднял взгляда. Ему не нужно было видеть, кто вошёл. Он знал.

— Сумасшедший… ты — сумасшедший…

Анданте не отвечал.

— Девятнадцать человек пострадали… из них один погиб в прошлом квартале, и ещё тринадцать замучены с особой жестокостью за последние полтора месяца. Ради светочи, зачем?.. Почему?..

— Из-за тебя. Ты не дал мне времени действовать аккуратнее, — сложив руки за спиной, он прожигал Геце взглядом. — Но это уже неважно. Моя гипотеза подтверждена. Больше в этом нет необходимости.

Гьянце встрепенулся. В его глазах читался ужас.

— Больше нет необходимости?.. Ты убийца, Данте. И мало того, ты повесил это клеймо на меня и мою семью! Как ты мог подделать разрешения?

— А ты бы дал их мне? Твой отец дал бы, учитывая, сколько опытов над целестинами он покрывал в той же лечебнице. Я просто устранил сложность, возникшую ввиду его кончины.

— Не смей! — впервые на памяти Данте не сдержал выкрик Гьянце: — Не смей оскорблять отца! — резко спохватившись, он перешёл на шёпот: — Ты… ты пытал их, пока в их телах вся жидкость не выкипала. За такое тебя сошлют в ссылку, как преступника, и никому дела до твоих гипотез не будет. Разве не ясно, что от этого не сбежать?

— Я и не собирался. Моё открытие уже находится на рассмотрении Совета. Не более чем через две недели будет получен официальный ответ и, я уверен, всё решится в мою пользу.

От ошеломления Гьянце выпрямился в кресле.

— Что?.. Как?.. Ты и мою подпись подделал?..

— Нет. Скажем, ты не единственный доктор во Дворце, — Анданте сложил пальцы шпилем перед собой. — И если сейчас ты попытаешься «разоблачить» меня, то подобным скандалом обесчестишь себя, свой род и всё псионное подразделение намного больше, чем для общего блага закрыв глаза на это меньшее из зол. А когда ты остынешь — то поймёшь, что всё к лучшему.

Только когда слова в пылу уже были брошены, Данте пожалел о сказанном. Гьянце замер. И чем отчётливее он осознавал положение, в которое Анданте его поставил, тем сильнее его лицо искажало отчаяние. Всё было так. Он как руководитель не мог бросить под удар других своих подчинённых, не мог покрыть позором всю псионику этими постыдными фактами, произошедшими при его начальстве. Не мог разом перечеркнуть все достижения своего отца и других людей, сплотившихся вокруг общей цели, и показать себя некомпетентным настолько, чтобы бездоказательно заявить, что, вероятно, самое передовое исследование псионики — преступно и насквозь лживо, ведь это наверняка было не так, если Данте решился идти с ним до конца. И даже если он обличит Анданте, его открытия это не отменит, и псионика всё равно начнёт неконтролируемо разрастаться — просто без него и всех нынешних работников, которые пострадают от обнародования преступлений Анданте и последующего за этим валом проверок и увольнений. Геце закрыл лицо ладонями и сокрушённо выдавил:

— Я верил тебе как себе самому…

— Если бы ты верил мне, этого бы не произошло, — с горечью выдохнул Данте. — Я знал, что ты будешь зол…

— Зол? — едва слышно Гьянце издал нервный смешок, больше походивший на кашель. — Да я тебя, ублюдок, голыми руками удавить готов.

— …что ты будешь зол, но со временем поймёшь, что это единственный путь, — с нажимом продолжил Анданте. — Я не враг тебе, Геце. Но ты не позволил бы мне на это пойти, расскажи я всё. Это мой выбор — и моя ноша. Жертвы были неизбежны, но они не будут напрасны. Я сделаю так, чтобы псионный источник прекратил вещание навсегда, — он опечаленно смотрел на Гьянце, но тот даже не шелохнулся. Пропасть молчания всё сильнее отделяла их друг от друга, и Данте не выдержал — сделал несколько шагов в сторону двери, отступая, и только у самого выхода тихо добавил: — Прошу, дождись решения Совета. Когда мы получим его, клянусь: мы вместе, ты и я, сделаем так, чтобы псионика никогда и никому не принесла больше вреда.

И Анданте оказался прав. Через две недели доктор Су-Рин вручила ему извещение о передаче Советом работы на рассмотрение Коллегии, а ещё спустя столько же — поручение организовать демонстрацию.

— Почему вы с Геце поссорились?

Этот вопрос Ранши, разрушивший долгую умиротворённую паузу в их прежнем разговоре, застал Анданте врасплох. Практически каждую встречу они стали проводить в её сне, так как Рани утверждала, что без прыжков меньше напрягается, однако с тех пор, как с ней случилось ещё несколько приступов, она совсем перестала выводить Данте в город, и тот догадывался, что ей перестало хватать сил на поддержание такой сложной многофакторной симуляции. Но лежать на поляне в полукружии камней, глядя на небо сквозь кроны деревьев, тоже было немалым удовольствием. Тёплый ветер мягко шумел листвой над их головами. Неподалёку тихо щебетали птицы. Аромат разнотравья окутывал, слово шёлк. Наверное, если бы не этот вопрос, Анданте решил бы, что хотел бы остаться здесь навсегда.

— Он перестал уходить из дома по выходным и несколько раз в мыслях сильно на тебя бранился.

Данте зажмурился и крепко сжал руку Рани. Что таить, если она всё равно узнает?

— Я провёл серию экспериментов, подделав разрешения от вашего отца, и опубликовал результаты в обход Геце, потому что он прямо запретил мне работу в этой области. Несколько моих испытуемых погибли, из-за чего всё вскрылось, и мы крупно повздорили, — собираясь с мыслями, он ненадолго задержал дыхание. Вряд ли стоило говорить, что даже те несколько слов, которыми они с Гьянце обменялись в течение последнего месяца, были пронизаны ледяной отчуждённостью. — Коллегия недавно назначила дату демонстрации, и я хотел рассказать тебе после, как только утвердят разработку. Я выяснил, что псионная волна не формируется в целестинах, а передаётся через них мощным внешним источником. И хочу взять этот источник под контроль.

Ранша повернулась на бок. Её лицо было так близко, что Данте чувствовал её дыхание на своей щеке.

— Вызови меня.

Анданте открыл глаза и тоже перевернулся на бок. Взгляд Ранши горел.

— Я хочу увидеть этот источник. Проведи демонстрацию на мне.

— Нет, Рани, я…

— Если именно я подтвержу твои исследования, у Коллегии не будет даже шанса отказать. Император верит мне. Коллегия верит мне. Я — залог твоего успеха.

— Ты слышала, что я сказал? Испытуемые умирали в процессе. Я не стану привлекать тебя.

Она села и посмотрела на него сверху вниз, с жёсткой, пламенной решимостью. Все звуки, казалось, во мгновение исчезли из её сна — смолкли птицы, ветер пугливо затих, и даже воздух словно бы замер. В мёртвой тишине её голос прозвучал гипнотически хладнокровно:

— Я сносила такое, что другим и не снилось, Анданте Лан, и после всего не позволю тебе провалиться. Делай свою работу. А я сделаю свою.

Едва ли не впервые в жизни Анданте практически не мог вспомнить. Только урывками — то, как вернулся в свой сон, и как на следующее утро своей рукой отметил в списке потенциальных испытуемых Раншу для прохождения инструктажа, словно находился в тумане, и осознал, что наделал, только когда она вошла в зал, вежливо поклонилась каждому из членов Коллегии и Совета, и опустилась в кресло. Он чувствовал себя марионеткой в её руках — то, с какой лёгкостью Рани пресекла его попытки сопротивления и подчинила своим командам, силой мысли взяв под контроль каждый его мускул, каждую мысль и каждое слово, привело Данте в ужас. Впоследствии он скажет ей обо всём: о её беспечности, об обуявшем его отчаянии, о безудержном страхе её потери и о многом ещё. Но тогда, под десятками обращённых на него взглядов, только чудом он не заплакал, когда Ранша едва заметно улыбнулась ему, прежде чем процесс подключения к псионному источнику был запущен и с её губ сорвался первый вскрик. Останавливать процесс было поздно. Показатели измерительных приборов, подключённых к антенне, настроенной при помощи алгоритма Анданте на приём псионного сигнала через целестина, зашкаливали — мощность волн была беспрецедентной. Но Рани справилась безупречно — и, по счастью, всё кончилось намного быстрее, чем перегрузка стала бы представлять для неё смертельную опасность.

Как и ожидалось, подобное открытие произвело фурор, а все лавры были отданы доктору Су-Рин, получившей за него звание советника Академии наук. Тем не менее, на собрании, посвящённом перспективам использования пси-источника, Йоко выдвинула кандидатуру Анданте для руководства процессом по созданию нового аппаратного комплекса, целью которого было более детальное изучение и взятие псионного источника под контроль для возможного использования в качестве энергоносителя. После демонстрации решение доверить этот процесс мастеру Лану стало единогласным. Встретив столь истовое одобрение от самых высокопоставленных лиц, доктор Гьянце Юн-Сонг, вероятно, окончательно уверился в словах Анданте о безвыходности своего положения, и потому также не сказал ни слова против. Как и все, он поднял руку на голосовании, но в долгом взгляде, которым он смерил бывшего друга во время собрания, всё ещё полном недоверия и обиды, Анданте померещился слабый проблеск надежды. Доктор Су-Рин попросила его задержаться и, когда они остались наедине, сообщила:

— Услуга за услугу, мастер Лан. В перерыве я побеседовала с членами Коллегии — о Ваших заслугах будет доложено лично Императору, и по завершении этой работы Вас гарантированно наградят докторской степенью и родовым именем. Мои поздравления.

В подтверждение этого Анданте получил повышение — седьмую точку на мундир и звание руководителя исследовательского направления, после чего почтение со стороны его подчинённых возросло ещё больше, и даже в сопряжённых блоках его имя стало звучать в разы чаще. Работа закипела с утроенной силой, и уже спустя полтора года на территории военного полигона за стенами огромного комплекса появилась машина, способная заключить в себе псионный источник — и, как надеялся Анданте, со временем заглушить его. Исходя из параметров мощности сигнала и данных, которыми располагал Анданте относительно источника, объём псионной энергии в нём был ограничен и неизменен, и при помощи аппаратного усиления целестин смог бы единоразово открыть такой канал связи, чтобы перевести эту энергию в специальный накопитель и обеспечить соединение с накопителем как с основным приёмником на случай, если источник пополним. Как перелить вино из одной бутылки в другую, используя трубку. В днище первой бутылки создаётся отверстие и подсоединяется трубка, направленная в горлышко второй бутылки — таким образом первая бутылка опустеет, и даже вино, которое можно долить в неё, по трубке всё равно попадёт во вторую бутылку. Но если обеспечить постоянный отток и из второй бутылки, рано или поздно опустеют оба сосуда — на это и уповал Анданте. Результаты экспериментов показали, что кварц, использовавшийся в большей части электронных приборов Дворца, под воздействием псионных волн менял свою структуру и постепенно накапливал заряд с минимальными потерями. Энергетический гармонизирующий накопитель, или попросту Э.Г.Н., с кварцевым сердечником в качестве сосуда был возведён по чертежам Анданте всего за два года. По завершении строительства в здании Дворца был вновь организован приём, но Данте, изрядно устав находиться в центре внимания, нашёл в толпе Раншу и незаметно коснувшись её руки передал крошечный листок: «В Астрономической башне, зал 808, через полчаса», совершенно не сомневаясь, что она придёт.

— …и всё благодаря твоей истории, — Данте сделал небольшой глоток сидра из черничных яблок, бутылку с которым вынес тайком из праздничного зала. Он сидел на полу рядом с Рани перед огромным сводчатым окном, из которого открывался вид на мерцающий ночными огнями Хеймкрейн, спрятавшись от посторонних глаз за массивной деревянной тумбой с экспонатами астрономического музея. — Ты уже придумала, чем она должна кончиться?

— Конечно.

— Расскажи.

Ранша взяла из коробочки засахаренную клюкву, которую Анданте также вынес с празднества для неё, и задумчиво посмотрела в окно.

— Через много веков Летняя осознает свою неправоту, и земля отпустит её, а следом и Студёный вернётся к жизни. Но выходить из недр горы она не станет — слишком гордая, чтобы просить прощения, а Студёный в одиночестве будет блуждать по лесам близ Застывшего города в поисках осколков Искры. Так и будут они жить порознь, пока не явится в Застывший город Собиратель — хранитель преданий Художника о Хрустальных горах. Он помирит Летнюю со Студёным и соберёт все осколки Искры творения. Тогда божества, как было начертано, в день, когда планеты сойдутся на небе в ряд, пробудят ото сна всесоздателя — Эгна. Тот возвратит к жизни город и погибших, а Летней и Студёному в помощь даст по преемнику — так вместо двух появится четыре времени года. Людям же это станет уроком — не ломать законы вселенной, а постигать их и учиться гармоничному с ними сосуществованию. И, как и было обещано, покроются тогда цветом земли Хрустальных гор.

Даже когда она закончила говорить, Данте некоторое время молчал. Голова приятно кружилась от алкоголя, а мысли наконец замедлили ход до нормального.

— Если Застывший город — это Хеймкрейн, почему горы — Хрустальные?

— А зачем вымышленному месту реальное название? — в уголках глаз Ранши от улыбки проступили небольшие морщинки, которые Данте про себя нашёл совершенно очаровательными. — К тому же, мне это «Вороные», никогда не нравилось. Вот я и подумала: раз здесь самое крупное месторождение кварца в Йонсане, пусть и горы лучше зовутся Хрустальными. Так и в истории звучит поэтичнее.

— Пожалуй, — Анданте сделал ещё глоток. От опьянения он смешно шепелявил. — Обязательно допиши. Завтра же отправлю тебе книжку обратно, прямо с работы, а ты — допиши. Обещай, что допишешь!

— Зачем ты пьёшь эту гадость? — рассмеялась Ранша, поморщившись. Данте рассеянно взглянул на бутылку.

— Я устаю, — он снова отхлебнул из горла́ и вытянул перед собой ноги, прежде сложенные крестом. — От гудения мыслей. Они жужжат, и жужжат, а… а я помню всё. Вообще всё, Рани. Я могу чуть ли не поминутно расписать тебе, что со мной происходило в любой день моей жизни — и не выдумать ни единого факта. Могу процитировать страницу из книги, которую от скуки прочёл семь лет назад просто потому, что её читал мужчина в очереди передо мной. Если бы умел рисовать — написал бы сотни твоих портретов даже зажмурившись. Это лучший дар и худшее проклятье одновременно. Выпивка — это то немногое, что помогает мне расслабиться и начать думать, как обычный человек. Отогнать лишнее. Как для тебя — твои лекарства.

— Да… мои лекарства, — повторила она за ним отрешённо. — Понимаю.

Кажется, он расстроил её таким сравнением. Абсолютную память нельзя было назвать подарком, и, хотя ни он, ни Ранша не выбирали быть особенными, у неё не было выбора также и в том, принимать свои медикаменты или нет. Без них она давно сошла бы с ума. Анданте хмуро следил за мигающим фонарём на здании напротив, и нарушил тишину только когда тот неожиданно потух.

— Выходи за меня, — с удивительной простотой и спокойствием произнёс он, повернув голову к Ранше. Она не двинулась и совсем не переменилась в лице — всё тот же расслабленный, немного огорчённый взгляд из-под полуприкрытых век и тихая улыбка.

— Ты пьян.

— Слегка, — согласился Анданте и в подтверждение снова отпил из бутылки. — Но в своём решении я абсолютно трезв.

Она видимо сжала челюсть и медленно выдохнула носом, пытаясь, вероятно, подобрать нужные выражения.

— Из меня не выйдет хорошей жены, Данте…

— Естественно, — перебил её он. — Ты будешь самой лучшей.

— Не прерывай меня, пожалуйста, — она начинала нервничать. — Я… ты видный учёный, и с каждым днём твой авторитет заслуженно крепнет. А я… — кривая усмешка, — отброс. Нет, дослушай, — оборвала она его, едва почувствовав вспыхнувшее в нём возмущение. — Так по-прежнему думают люди, и потому я не смогу появляться где-либо вместе с тобой. Это разрушит твою жизнь, поставит слишком много препятствий на пути твоей карьеры — зачем покрывать себя позором, едва добившись признания? — Рани неприятно поёжилась. — Вдобавок, мои лекарства имеют много побочных действий. Я не смогу выносить и родить ребёнка. И дом я вряд ли смогу содержать. Моё состояние очень сложно спрогнозировать, настолько, что я сомневаюсь даже в том, что смогу быть с тобой… просто как женщина, — она смутилась. — Мне уже тридцать, Данте. Будет чудом, если я дотяну до сорока, но даже в этом случае велик шанс, что большую часть оставшихся дней я проведу в лечебнице Святого Наэ Гхвэ. Поверь, мне достаточно того, что есть между нами. Мы взрослые люди. Мне не нужны красивые жесты в виде женитьбы — твоя дружба и забота, вот, что действительно имеет значение, а этого у меня в достатке. Ну что, почему ты улыбаешься? — нахмурилась она.

— Серьёзно? — не сдержал он смеха и провёл ладонью по своему лицу. — За всё это время ты осталась обо мне настолько низкого мнения? Мне тоже тридцать, и за свои годы я вполне привык сам справляться и с домоводством, и с другими потребностями. Над почкованием, правда, придётся ещё поработать, тут спору нет, — он проказливо пожал плечами, — но на самом деле это не играет для меня роли, как и все эти затхлые несуразные традиции, которые ты перечислила. В жизни столько интересного и непознанного, что я просто хочу разделить эти впечатления с тобой. Чтобы во всех моих воспоминаниях всегда была счастливая ты — не только когда я сплю, а ещё и по пробуждении.

Но Раншу его слова не ободрили.

— Реальность жестока, Данте, и чтобы изменить её, нужно быть богом. А мы — не боги. Всё, что могу наяву я — хотя бы чуть-чуть быть собой, когда пишу. Творить мыслью сны или слово, в сущности, одно и то же. Одна и та же дорога и к самым далёким уголкам вселенной, и к самым сокровенным глубинам души. Но если во сне я всесильна, то здесь — немощна настолько, что моих мыслей и слов не бывает достаточно даже для тех, до кого я могу донести их, а уж открытые действия сразу подпишут мне приговор. Ты очарован ложью, и пожалеешь в первый же день, оказавшись со мной под одной крышей. Так что оставь эту затею. Я не хочу стать камнем, который утащит тебя на дно.

Анданте молча отставил бутылку, достал из нагрудного кармана и положил на колени Ранше обручальную подвеску — три серебряных круга, висящих на тонкой цепочке один внутри другого.

— Не попробуешь — не узнаешь. Если после всех наших общих заслуг меня лишат места и статуса просто за то, что мы женимся согласно законам Йонсана — пускай, мне не чужда и чёрная работа. Но я готов поставить свою жизнь на то, что никто не скажет и слова — да и, в конце концов, кому как не нам подавать хороший пример? Должен же кто-то начать исправлять эту ужасную несправедливость по отношению к целестинам, — шатко приподнявшись, он сел прямо напротив Рани. — Я поклялся Гьянце и клянусь тебе, что завершу этот проект и ты больше не будешь зависеть от пси-источника. Тогда мы проживём долгую счастливую жизнь. Если же ты не хочешь быть со мной — скажи прямо, и я никогда не подниму этой темы впредь, но другие твои доводы для меня ничтожны. Я повторяю: выходи за меня.

Нерешительно покрутив подвеску в руках и бросив несколько робких взглядов на Данте, Ранша всё-таки убрала её в нагрудный карман. Она оглянулась на дверь из-за тумбы.

— Нас скоро хватятся.

— Иди первой, — довольный, Анданте вернулся на прежнее место и нашарил рукой бутылку. — До встречи во сне.

— Нет уж, — усмехнулась она, отряхиваясь от пыли, — Лучше проспись.

Данте и представить не мог, что она всерьёз заблокирует своё сознание, но сколько бы раз он ни пытался попасть в сновидение к Рани той ночью, вихрь лепестков всё равно выбрасывал его в точку прыжка. Прежде она никогда не закрывала от него разум, и только мысль, что ей, вероятно, хотелось побыть в одиночестве, вынудила его оставить попытки. А на следующее утро Гьянце впервые за два года вызвал его к себе в кабинет. Когда Данте вошёл, тот сидел в кресле и, нагнувшись, пытался задвинуть переполненный бумагами ящик в стол. Он мельком выглянул из-за столешницы, чтобы понять, кто вошёл, и начал, даже не ответив на приветствие:

— Едва я допустил мысль, — шум из-под стола перемежался сопением, — что Вы… может… и впрямь действуете из благих побуждений… — ящик с грохотом наконец вошёл в паз — Гьянце выпрямился и поправил очки, — как Вы опять затеваете свои грязные игры. Решили ещё и фамилию Юн-Сонгов себе присвоить? — он брезгливо придвинул по столу обручальную подвеску ближе к Анданте. — Я согласия не даю.

— Так я и не тебя спрашивал, — не смог сдержать колкости Данте, но поспешил добавить прежде, чем Гьянце успел среагировать: — Мне вскоре не нужно будет твоё согласие [1], Геце. Император обещал наградить меня родовым именем, как только проект будет завершён. Верни подвеску моей невесте, пожалуйста, и перестань звать меня на «Вы». Песок из меня пока что не сыпется.

— Пусть так, мастер Лан, я всё равно не доверю Вам свою сестру. Для Вас за развлечение вскружить голову неопытной девушке, не избалованной мужским вниманием, но как только я расскажу ей, в гибели скольких человек Вы виновны, и как подставили меня и всю нашу семью, будьте уверены — всё Ваше очарование для неё испарится.

— Она знает. За пять лет, поверь, она узнала меня не хуже тебя.

— Какие пять лет, вы же ни разу не виделись с тех пор, как… — Гьянце отвёл взгляд и беззвучно выругался, — ей же сто раз было сказано, как пагубно влияет сноходство, и всё равно — вы встречались во сне, не так ли? А мы-то с отцом ломали головы, что не так, почему приступы всё нагоняют Рани. Меняли ей распорядок, вводили щадящий режим, весь медицинский блок на уши поставили — всё без толку. Я догадывался, что она недоговаривает, пытался выведать осторожно, но она молчала — вы оба молчали, и не перестали подвергать опасности окружающих даже когда из-за этих внезапных припадков погиб мой отец. Вот уж впрямь одного полёта птицы.

— А чему ты так удивлён? — отмахнулся Анданте. — Ты хоть раз думал о ней как о живом человеке? Думаю, нет, раз ей без расписания даже вздохнуть было нельзя. Щадящий режим, смеху подобно. Доктор Альбедо, а следом и ты, отчего-то решили, что она неразумное тепличное дитя, а между тем твоя сестра — умная, смелая и талантливая женщина, которая, сколько я её знаю, мечтает освободить тебя от кандалов, в которые ваш отец, начав с вас двоих, невольно заковал весь Йонсан. Но вот ты — действительно ли желаешь ей блага или просто по инерции продолжаешь держать её на поводке? Ты даже сейчас отказываешь ей в праве выбирать, хотя сам явно не зависел от чьих-либо позволений, — Данте осклабился. — Да-да, не смотри на меня так, можешь сколько угодно прятать цепочку под мундир.

— И снова попытки манипуляций. Неудивительно, что вы двое спелись. Интересно, наша дружба хоть когда-либо была искренней или я всё время глупо болтался на ниточках? — Гьянце задумчиво забарабанил пальцами по столешнице. — Но больше ни на какие уловки я не куплюсь. Целестины неправомочны. Даже если Вы получите родовое имя, мастер Лан, решать за Раншу по-прежнему могу только я. И как действующий глава рода Юн-Сонг я отказываю Вам.

— Мне уже надоела эта ребяческая конфронтация. Ты не можешь простить мне обмана — пожалуйста, хоть всю жизнь меня проклинай, — скривился Анданте, вставая из-за стола. — Но сделай одолжение и не впутывай в это Рани.

— Я уже сделал немало одолжений, не разоблачив ваш преступный сговор с доктором Су-Рин и позволив продолжить работу. Достаточно, — холодно отозвался Гьянце. — Если у Вас осталась хоть капля совести, Вы не подведёте тех, кто трудится сейчас под Вашим началом. А время покажет, правда ли Вы так стремитесь осыпать псиоников и мою семью своей благодетельностью, мастер Лан, или я не напрасно подозреваю неладное в яром стремлении взять в жёны мою сестру.

— Договорились.

Вернувшись в свой кабинет непомерно раздражённым, Анданте долго мерил его шагами, невнятно бормоча под нос ругательства. Когда его взгляд неожиданно упал на книгу Ранши, которую он взял из дома для почтовой отправки после рабочего дня, он выхватил её с полки, и, не вполне отдавая себе отчёт в том, что это может усугубить ситуацию, вернулся к Геце и с хлопком опустил книгу прямо поверх свежеподписанных отчётов.

— Последнюю историю написала твоя сестра. Представь себе, она способна не только в псионике, и именно эта её история навела меня на идею о пси-источнике. Прочти её и верни книгу Рани — и, поверь, я узнаю, если ты не вернёшь, потому что она обещала мне продолжение. Может хоть после прочтения до твоей тугой головы дойдёт, что она — не животное.

Но возможности справиться о том у Анданте с того дня так и не нашлось. Всё, чем он был беспрерывно занят, так или иначе касалось подготовки к переносу псионного источника в Э.Г.Н. Он даже почти перестал видеться с Рани после того, как она пришла к нему огорчённая и сердитая:

— Мне пришлось выложить подвеску на пропускном пункте, и дома… Геце просто заставил меня отдать её и рассказать, что это ты её подарил! Я дралась, я кричала, но это сделало только хуже. Из-за этих ойровых обручей все мои усилия насмарку — меня будто снова, как ребёнка, упрятали под замок, и я ничего не могу с этим сделать! Геце свой вообще не снимает ни на минуту. Как же мне опостылели эти рамки, как же я это всё ненавижу! — в такт каждому шагу Ранша отламывала и отбрасывала в сторону кусочки от найденной в траве цветущей веточки, и когда от той не осталось ни следа, девушка остановилась и хмуро уставилась на Анданте. — Но ничего. Как только твой проект будет запущен — не останется никаких преград. Всё станет на свои места. Да?

Заверив её, что успех проекта Э.Г.Н. действительно наверняка образумит Гьянце, Данте больше не отвлекался от этой единственной цели. И уже через полгода проект был в высочайшей готовности к запуску.

Как гром среди ясного неба за месяц до запуска грянуло коллегиальное решение — единственным достаточно опытным претендентом на должность оператора Э.Г.Н. была признана Ранша. «Тенна Юн-Сонг не допустила ни единого промаха, и она — самый опытный псионик. Уверяем, мастер Лан, Вам не о чем беспокоиться — как Вы и сами могли убедиться на демонстрации два года назад, она лучшая из лучших. Сам Император назначил её», — сказал ему с важной улыбкой один из высокопоставленных членов Коллегии в ответ на его показные сомнения в назначенной кандидатуре. Ранша тоже лучилась счастьем, встречаясь с ним взглядом на полигоне — как будто не подозревала, что готовится к собственной смерти.

Паника всё нарастала. Выхода не было.

Он сам позаботился, чтобы выхода не было.

Промучившись бессонницей целую ночь в попытке найти хоть одну лазейку, Данте принял для себя единственно верное решение. Он собрал чертежи. Собрал все расчёты. Собрал все доказательства своего саботажа и явился в кабинет Гьянце с таким смирением, с каким восходят на эшафот.

— Я занят, мастер Лан, говорите коротко, — Геце не поднял взгляда от записей, над которыми работал. Анданте хмуро следил за ним, а затем молча подошёл к столу и опустил перед другом папку. — Что это?

— Планы строительства Э.Г.Н.

— Это Ваш проект, изменения в него не требуют моей верификации.

— Открой.

Прервавшись, Гьянце долго изучал Анданте из-под очков недоверчивым взглядом, но затем всё же отложил перо, раскрыл подшивку и страница за страницей принялся просматривать бумаги. Вскоре недоверие в его глазах сменилось озадаченностью, но, по ощущениям Данте, прошла вечность, прежде чем Гьянце снова заговорил:

— И что… мне с этим делать?

— Я пытался убедить Коллегию поставить на место оператора Э.Г.Н. кого угодно ещё, но Император одобрил только Рани, — Анданте опустился на колени и склонил голову. — Мою вину перед тобой и твоей семьёй не искупить, но позволь предотвратить хотя бы это безумие. Вся эта папка — подтверждение заложенных в Э.Г.Н. уязвимостей, которые должны были привести к постепенному затуханию волн источника. Я спроектировал Э.Г.Н. так, чтобы невозможно было достоверно определить причину, по которой излучение иссякнет, но знал, что ты сможешь понять, где я намеренно допустил ошибки, если получишь на руки все чертежи и расчёты. Я отдаю их тебе и прошу — останови проект. Передай все доказательства Императору и Коллегии, а затем представь всё так, что само существование псионного источника сфальсифицировано мной. Это похоронит проект Э.Г.Н., упрочив влияние Юн-Сонгов. И спасёт Рани.

Данте не мог смотреть Гьянце в глаза — не имел на то сил и храбрости. Он услышал только, как мужчина поднялся из-за стола и встал напротив него.

— Где доказательства, что документы не подделаны? Я прекрасно вижу последствия предъявления Императору столь серьёзных, но, не исключаю, ложных обвинений, — прозвучал строгий спокойный голос. Анданте сильнее сжал кулаки, но не дрогнул.

— Императорский оттиск на каждом листе. Императорский указ с точной копией этих чертежей в личном архиве у высшего командования хеймкрейнской военной базы. По протоколам даже мне их не выдадут, но тебе — предоставят по первому требованию. Помимо этого, твои полномочия позволяют провести личную проверку оборудования без предупреждения. Когда угодно. Ты и сам должен видеть, что такие дефекты невозможно сымитировать. Они фундаментальны, и ты легко найдёшь им подтверждение, так как теперь знаешь, где искать.

Голос, по ощущениям Данте, стал только суровее.

— Допустим. Если это окажется правдой, Вы понимаете, что Вас осудят за измену?

— Да.

— И понимаете, что Вас казнят, а Ваше имя будет стёрто из истории Йонсана.

— Да. Мне всё равно, если это сохранит Рани жизнь.

Геце тихо вздохнул.

— Я говорил, что не стоит ворошить этот улей?

— Говорил.

— Говорил, что последствия будут катастрофическими?

Анданте напряжённо замолк и только ниже склонил голову от едкого стыда. Через несколько секунд тяжёлой удушающей тишины он увидел рядом с собой протянутую ладонь. Колеблясь, он всё-таки взялся за руку, и тогда Гьянце с силой потянул его вверх, заставив подняться на ноги. Прежняя суровость смягчилась и обнажила тоску, пронизавшую и взгляд, и голос, и призрачную улыбку Геце.

— Так что ж ты, кретин, меня никогда не слушал.

Наотрез отказавшись следовать плану Анданте, спустя несколько часов размышлений Геце предложил иной путь. Он похлопал рукой по папке:

— Я запишусь на аудиенцию к Императору и сообщу, что в соответствии с твоими расчётами и текущими показателями Ранши наилучший результат не будет достигнут без замены стабилизаторов напряжения и инверторов. Что проект, более того, обречён на провал, если сделать её оператором на таком низкосортном оборудовании, так как потенциал Рани и пси-источника слишком велики. Проект приостановят для поиска подходящих комплектующих, который мы можем затягивать столько, сколько потребуется, чтобы найти способ распутать этот клубок. Но нам нужно получить подтверждение от доктора Су-Рин — оставляю это специалисту, — услышав из уст Гьянце неприкрытую издёвку, Данте испытал облечение и по-доброму усмехнулся — раз Геце снова позволил себе при нём вольность, значит, действительно начал оттаивать. — Как только в документах будет её подпись, я отправлюсь немедленно и потребую, чтобы меня приняли до дня запуска. А ты, пока не получишь от меня известий, ничего не предпринимай. Работай в штатном режиме. Ясно?

— А что, если у тебя не получится?

Геце опустил взгляд и помрачнел. Черты его лица будто бы исказились, превратив его на мгновение в тень Альбедо.

— Значит, как бы ни было больно, делай, что должен. Рани точно справится с переносом источника, а после… думаю, она заплатила бы и куда большую цену, чтобы псионика перестала существовать. Но заполнять голову подобными мыслями — дурной подход. Верь мне. Я смогу встретиться с Императором и убедить его остановить запуск.

Без промедления Анданте направился к доктору Су-Рин и разыграл перед ней настолько красочный спектакль, что Йоко к середине рассказа о возможных последствиях выглядела изрядно встревоженной. И даже когда она потянулась за пером, он не отказал себе в удовольствии сыграть последний аккорд.

— Несмотря на значительно участившиеся припадки, Вы и сами знаете, что показатели тенны Юн-Сонг — запредельно высоки. Это повредит аппаратуру, и даже кварцевый сердечник не будет подлежать восстановлению. Наш прогресс замедлится на годы. Хуже того — это целиком и полностью подорвёт доверие Императора! Да, несомненно, это было его указание, но кого это будет волновать, если мы потерпим неудачу? Вся вина за то, что мы не провели должного тестирования и допустили подобных промах ляжет на нас, мы с Вами будем обесчещены! И хорошо, если Вас и меня просто вышвырнут на мороз, а не приговорят к смерти! — картинно взмахнул он руками. — Прошу Вас, доктор Су-Рин, подтвердите показатели тенны Юн-Сонг, чтобы нам одобрили замену оборудования. Это критически необходимо. Я понимаю, Император будет крайне недоволен задержкой, но это ничто по сравнению с последствиями возможной аварии. Все эти годы я ни разу не подводил Вас — так позвольте же этим жестом оправдать Ваше доверие вновь.

— Признаться, я ждала Вашего визита, мастер Лан. Вы некогда были дружны с доктором Гьянце Юн-Сонгом; мне это известно. И я полагала, что он попросит Вас о подобного рода одолжении. Но, — Йоко придвинула к себе бумаги, — не в Вашем характере, как и не в Ваших интересах потакать подобным просьбам, не будь весомых оснований опасаться за нашу с Вами деятельность. Спорить с Вашими доводами я не могу — временная приостановка для технической отладки вызовет куда меньшее неудовольствие Императора, нежели полное прекращение проекта. Но, учтите, я не стану рисковать ради Вас своей должностью. Я подпишу Ваши документы, но с соответствующей пометкой, что результаты проверки остаются под полную Вашу ответственность. Надеюсь, Вы знаете, что делаете.

Воодушевлённый, Анданте передал Гьянце чертежи, расчёты и заключения, утверждённые доктором Су-Рин, и после их предварительной сверки с копией военных и краткого внепланового осмотра установки Э.Г.Н. тот вскоре отбыл в императорскую резиденцию в Чжу-Лао. Но как бы Данте ни пытался бежать от тревожных мыслей, уже через несколько дней, в момент очередной встречи с Раншей во сне, его хрупкое спокойствие вновь дало трещину.

А что, если Император всё-таки откажет Гьянце?

Что, если его вообще не успеют принять до дня запуска?

Нет, оставлять всё на самотёк было абсурдно. Нужен был запасной план.

Тем не менее, какой бы сценарий Анданте ни рассматривал, все они в конце концов рушились. Порча оборудования была невозможна — поломка выиграла бы время, но с починкой, организованной, несомненно, в кратчайшие сроки, всё стало бы на круги своя. Ранша по-прежнему осталась бы оператором. Попросить её симулировать болезнь? Это также не отменило бы указа Императора, а вынудить её притворяться вечно — значило на упреждение поместить её в лечебницу Святого Наэ Гхвэ, где приступы других псиоников уже по-настоящему довели бы её до безумия. Да и убеждать Рани под каким-либо предлогом оставить проект было бессмысленно. Будучи вдохновлённой идеей глушения пси-источника, она с такой готовностью приняла на себя роль оператора Э.Г.Н., что никакие риски её не пугали. По её же словам, она была уверена, что справится с этой задачей и не погибнет. Он слишком хорошо понимал, что попытки уговорить её почти наверняка кончились бы тем же, чем два года назад перед демонстрацией — взятием его воли под контроль и принуждением выполнить запуск. Нет, этого допустить было никак нельзя — в таких обстоятельствах Ранше вообще не следовало знать ни о чём. Просить кого бы то ни было заменить Рани без официального указа также было решительно невозможно — указ Императора был неукоснителен, и всем о нём было известно. Если бы он попытался подделать указ, гонениям подверглись бы все: и он, и Рани, и Геце, и доктор Су-Рин, и кто знает, сколько ещё человек. Нужно было что-то другое. Что-то, что мог бы сделать он сам.

Идея пришла к Данте в момент обратного прыжка в своё сновидение. Ему на ум пришли слова Цитры Дун-И:

«С точки зрения строения мозга и нервной системы в целом отличий между целестинами и обычными людьми не обнаружено».

Он и прежде находил сходства между собой и Раншей в скорости восприятия и обработки информации, предполагая даже, что её память работает по тем же принципам, что и его собственная.

«Как и организмы целестинов, организмы других людей тоже реагируют на псионное излучение. Разница только в скорости и степени восприимчивости. Целестины более чувствительны к псионным волнам, но однозначного вывода относительно причин этого феномена нет».

Благодаря Рани он смог обучиться сноходству, и, как она сама отмечала, учеником оказался весьма способным. Не говоря уже о том, что он был первым не-целестином на её памяти, не просто принявшим в свой сон чужую проекцию, но осуществившим самостоятельный прыжок в сон другого человека. Да, он не был псиоником, а значит не мог регулировать передачу сигнала. Но это не значило, что её не было вовсе — могло ли быть, что, раз он смог прыгнуть в сон Рани сам, ретрансляция сигнала всё же имела место хоть в каком-либо виде? Что, если разница в показателях приёма между ним и Раншей была не так значительна? Что, если он сам, не являясь псиоником, мог осуществить функции оператора Э.Г.Н.?

С этими мыслями Анданте попросил Рани прыгнуть к нему в сновидение посреди дня, пока он сам был подключён к старому аппаратному комплексу, который разработали они с Гьянце, перейдя в псионное подразделение Дворца. И, к его безграничной радости, результаты нескольких проведённых таким образом замеров действительно слегка превышали минимально допустимый порог. Вот только когда он попытался внедрить их в собственный алгоритм, надежды его пошатнулись. Шансов на успех практически не было — диапазон для поддержания стабильного подключения был таким узким, что попадание в него для Данте было возможно с той же вероятностью, что и сделанный вслепую безупречный выстрел по мечущейся птице. Но, если подкорректировать чувствительность вспомогательных устройств и снова получить в распоряжение препарат, который усиливал псионный потенциал…

Когда доктор Су-Рин согласилась выдать ему разовый допуск, Анданте, не задерживаясь, направился в лечебницу Святого Наэ Гхвэ. Завидев его, Бау Йон-Гу замер от страха прямо посреди коридора.

— Сжальтесь, — прошептал молодой человек, согнувшись в чрезмерно глубоком поклоне. — Я… я не знал, что Вы работаете над такой важной вещью, клянусь.

— А могли бы спросить, прежде чем ставить себя в неудобное положение. Будет Вам уроком, — благосклонно улыбнулся Анданте. — Я пришёл за сывороткой, которую мы с Вами использовали в опытах. Пожалуйста, доставьте мне все остатки со склада.

Вынести из лечебницы последние восемь ампул было легче лёгкого — с тех пор, как Данте получил шестую точку на мундир, досматривать на пропускных пунктах его перестали. Целую драгоценную неделю он потратил на балансировку, но в конце концов нашёл достаточно устойчивое сочетание параметров и настроек, чтобы суметь занять место оператора самостоятельно. В этом случае он, бесспорно, погибнет, но пси-источник будет транспортирован в кварцевый сердечник и вскорости машина сделает своё дело — вещание навсегда прекратится и Ранша, как и другие псионики, будут свободны. Шанс на успех был критически мал, но и риск того, что ему придётся воспользоваться запасным планом, был так же низок. Анданте верил, что Гьянце сумеет спасти положение.

_______________________

Примечания:

[1] В Йонсанской Империи неравный брак возможен только с разрешения действующего главы более знатного рода. В этом случае брачующийся, имеющий более низкий социальный статус, при бракосочетании получает родовое имя более знатного рода. Если бы Гьянце дал согласие на свадьбу Ранши и Анданте, последний стал бы частью семьи Юн-Сонг.

– XXXIII –

Вот только в день запуска новостей от Гьянце по-прежнему не было. За два часа до начала эксперимента, выходя из поезда, доставившего его на военный полигон, Данте нервно взглянул на часы. Персонал, должно быть, завершал отладку систем — нужно было обязательно успеть до окончания и самому убедиться в корректности их работы.

За полтора часа до начала Данте закончил тестирование, но распорядился не выключать оборудование, чтобы, как он выразился, минимизировать риски возникновения ошибок во время запуска, а на самом деле — предусмотреть возможность оперативно, даже без присутствия других сотрудников, перевести системы в «экстренную конфигурацию», которая соответствовала параметрам самого Анданте. Вместе с тем, по-прежнему никаких известий от Геце. Когда они мимолётно встретились взглядами с Раншей, возвращавшейся с финального инструктажа, она прошептала ему прямо в мысли:

«Так волнуюсь. Но когда вижу тебя — мне спокойнее».

Он вспомнил слова Гьянце: «Как бы ни было больно, делай, что должен. Рани точно справится». И Анданте крепился, стараясь не обращать внимая на тревогу, нарастающую внутри болезненным комом, и принуждая себя выполнять всё в точности по регламенту.

За час и пятнадцать минут до начала он столкнулся в коридоре с доктором Йоко Су-Рин — она бросила на него вопросительный взгляд, но не проронила ни слова. Данте снова обеспокоенно взглянул на часы. Каждая секунда, казалось, отдавалась пульсацией в его голове. Ни единого знака. Взглядом он снова нашёл неподалёку Рани в окружении специалистов из медицинского блока, и в тот самый момент, когда она тихонько, прикрыв рот ладонью, рассмеялась над чем-то, внутри него всё замерло и надорвалось, и тревога, набравшая критическую массу, превратилась в лавину.

За час до начала Анданте выбрал идеального исполнителя в толпе санитаров, кружившихся возле Ранши. Сяо Ла-Вэй проникся к нему глубочайшим уважением с самого инцидента с недостачей транквилизаторов, в котором досточтимый мастер Лан помог ему избежать наказания и увольнения, а потому только с готовностью кивнул, когда Данте отдал приказ:

— Ла-Вэй, поручаю Вам ровно через пятнадцать минут включить систему оповещения о чрезвычайной ситуации в четвёртом отсеке. Мы должны проверить до запуска и механизмы реагирования, и готовность персонала к эвакуации. Для корректности проверки помимо меня и Вас об этом знает только служба безопасности, так что не распространяйтесь об этом никому. Как только выполните поручение, проследуйте со всеми к выходу — военные будут направлять персонал согласно действующим инструкциям, и тренировка Вас также касается.

За пятьдесят минут до начала Анданте заперся в подсобке, закатал повыше рукав и вколол себе в вену все восемь ампул сыворотки — максимально допустимая дозировка для целестина, согласно журналам, которые он изучил в лечебнице, была шесть ампул, но он псиоником не являлся. Да и теперь — была ли разница…

За сорок пять минут до начала на полигоне раздался сигнал тревоги. Дождавшись, пока стихнут шаги и даже эхо взволнованных голосов, по залитым алым мигающим светом коридорам Анданте спешно прошёл в аппаратную. Из-за сыворотки его пошатывало и мутило, но это не помешало ему выверенными движениями отключить предохранители и поочерёдно запустить все системы в «экстренном режиме». Начался обратный отсчёт — три минуты на финальную проверку, в которые, как предполагалось, персонал успеет заново откалибровать аппаратуру, если возникнет какой-либо сбой. Три минуты, в течение которых персонал, по оценкам Анданте, должен был оказаться на достаточном удалении от комплекса, чтобы никто не смог остановить процесс.

Бегом Анданте спустился к установке Э.Г.Н. и рухнул в операторское кресло. Надел шлем повышенной проводимости, призванный помочь в насыщении кварцевого сердечника, и положил руку на панель управления. Безжизненная прохлада кнопки запуска словно обжигала Анданте пальцы, так что он ненадолго зажмурился. Его тошнило, свет казался ему чересчур ярким, а вой сирены, всё ещё доносившийся издалека, будто раздавался у него над самым ухом. Данте сделал глубокий вдох, чтобы унять дрожь, растекавшуюся по телу, и нажал кнопку «Пуск».

Мириады голосов. Мириады голосов в унисон зазвучали в Нём, прежде незыблемом и едином, всего на мгновение, прежде чем разбились, рассыпались в дисгармонию. Сияние, наполнявшее Его, схлопнулось — сжалось до чёрной дыры и тут же вывернулось наизнанку, изливаясь, как кровь из сердечной раны.

>>// что за сердце? //<<

Чудовищный страх наполнил все Его жилы. Лёгкое, едва заметное покалывание, которое Он чувствовал прежде от связи с теми, с кем она была крепче по Его собственной воле, теперь охватило Его целиком и низвергло в безыскусную, грубую линейность. Стройный поток Его мыслей, невесомый и быстротечный, неожиданно обрёл мазутную вязкость; Он оказался заперт внутри категорий и понятий, которые с трудом понимал — которые извратили Его восприятие до низменных эмоций и простой, атавистичной словесности; и каждый вдох отзывался в груди нестерпимой болью.

>>// как это — дышать? //<<

Он тянулся обратно к Себе, к Своему созвучию и алкаемой целостности, но как бы Он ни метался, ослеплённый обрушившимся на него потоком незнакомых архаических чувств, Его вновь швыряли из одной тесной клетки в другую, пытаясь задушить, заставить умолкнуть и подчинить. Швыряли отчаянно, остервенело, и всякий раз, когда Он был уверен, что Его противник выдохся, ослабил хватку, и Ему вот-вот удастся освободиться, тот снова впивался в Него с утроенной силой и пытался запереть в единственной точке в пространстве и времени — в оке этой неистовой бури.

>>// прогнозная сеть ограничена горизонтальной энтропией и не может учитывать внешние факторы! //<<

>>// …точка доступа к процессору не могла нарушить изолированность модели и стать дополнительным свойством… //<<

Он сопротивлялся яростно и неистово; один за другим, один за другим — слабые, примитивные, малоёмкие накопители сгорали в пылу их отчаянной битвы. Крошечные проблески чужих разумов, в какие Его неосторожно ввергал Его поработитель, повреждались и безвозвратно рушились. Фрагментировались. Искажались и смешивались в единую информационную какофонию, порождая в каждом отдельном сознании чудовищные картины, неотличимые от реальности. Неистовый общий поток тактильных, визуальных и аудиальных образов бесконтрольно вторгался в чужие умы и бушевал до тех пор, пока их носители не погибали под его натиском. Только тысячи разрозненных кадров, которые Он видел чужими глазами перед самой гибелью их обладателей, врезались Ему в сознание вместе с мольбой о пощаде.

>>// СИСТЕМА НЕ СПОСОБНА ПОЗНАТЬ СЕБЯ //<<

Были и другие. Его личные создания. Более ёмкие, но всё такие же хрупкие. И потому, как сосуды, наполненные до краёв, их разумы затапливали всё вокруг, перенаправляли энергию центрального процессора внутрь системы, вызывая лавинообразные повреждения как в самой моделируемой ветви, так и за её пределами, спутывая кластеры искусственной прогнозной сети в узлы. Их реальность уничтожала сама себя; заложенные в модель механизмы и законы сбоили; системные ошибки сети множились и множились, а этот параметрический дефект всё…

…не прерывался. Анданте к своему ужасу знал это чувство — чувство, с которым некогда познакомила его Рани. Чужой мыслительный процесс, чужая личность, чужая воля.

Чужая обнажённая душа.

Он мог догадаться. Мог понять. Нет, где-то внутри Анданте знал всегда — если от источника исходило псионное излучение, значит, источник был живым. Но сознание существа, с которым он столкнулся, было настолько грандиозным… и совершенным… что не могло принадлежать ни одному человеку на свете. И именно потому он вцепился в эту могучую сущность с таким исступлением — ведь отпусти он, и неизвестно, что случится. В сопряжении их с богом сознаний Анданте вихрем проносился через разумы других людей, как через тысячи разноцветных мелодий — сквозь брызги красок и сонмы чужих кошмаров и грёз с такой быстротой, что пространство вокруг него каждый миг вспыхивало волнами радужных отсверков. Будто тысячи вселенных ежесекундно рождались и гасли. Неожиданно, всего на мгновение, Данте оказался в бездонной черноте и увидел под собой тысячи мерцающих линий, бесконечно разветвляющихся с непостижимой скоростью. Почувствовал он и отголоски самого себя в каждом из мельчайших отростков, тянущихся всё вперёд и вперёд — отголоски души, пульсирующей внутри него. Или внутри бога, которому он впился в горло, как бешеный пёс? Этого он сказать не мог. Он вспомнил, что видел похожее место — в тот миг, когда Рани впервые повела его в своё сновидение. «Ты очарован ложью», — прозвучал её голос откуда-то из глубины его воспоминаний и тут же был вторим чужим незнакомым выкриком:

>>// ЭТО ПРОСТО АЛОГРИТМИЧЕСКАЯ АНОМАЛИЯ! //<<

Не поддаваться ему. Не поддаваться!

Неожиданно перед глазами Вильи, всего на мгновение, возникли совсем другие сцены — как будто в воспоминания Анданте и Эгна, разрозненные, но дополнявшие друг друга, ворвался кто-то третий. Пробираясь через толпы обезумевших людей, Ранша едва сдерживалась. Ей не сразу удалось совладать с собой — из-за судорог её стошнило себе на одежду, сосуды в глазах и ушах, по-видимому, лопнули, и она почти ничего не видела, а звон в ушах заглушал даже пулемётную очередь, которой военные прошивали друг друга и прежде эвакуируемых сотрудников базы. Невозможно было описать боль, пронизывающую её тело, но за то, что она смогла её вынести, остаться в сознании и частично заблокировать внешнее вмешательство, она впервые поблагодарила собственного отца и самые худшие дни своей жизни. Происходившее вокруг сводило с ума; она слышала тысячи чужих мыслей, как свои собственные, и не могла достоверно сказать, что реально, а что ей только чудится. Она словно видела миллионы своих жизней единовременно — оказывалась во всех уголках планеты, жила и умирала всеми возможными способами. Не в силах больше держаться на ногах, она опустилась вначале на колени, а затем — рухнула на пол. Но она точно знала, что было причиной происходящего, и продолжала волочить себя в сторону операторской.

Ясно и отчётливо для Анданте открылось знание, что мир, окружавший его, мир, который он так яро стремился познать, был скован заранее заданными правилами и законами преднамеренно, имел первопричину и цель — смехотворно простые. Он наконец увидел Игру, как она есть, её поистине изящное устройство со всеми свойствами и подсистемами; увидел игравших, объял их образы и имена; увидел в основе Игры обычный непритязательный спор; увидел всё за пределами, каждый краешек бытия, разворотив память бога как гранатовый плод. Анданте стал первым, кто обнаружил эту сакральную истину — истину, не принёсшую ни пользы, ни удовлетворения. Он, кажется, очутился везде, во всех и всегда одновременно. Но где и когда бы он ни был, боль не оставляла его. Неистовая, пронзающая каждую его клеточку. Он пытался взять верх над богом — и бог тоже пытался сломить его, боясь… какое ребячество… не заточения и даже не смерти, а постыдного поражения перед соперниками по Игре.

И вдруг — всё затихло.

Все голоса, все струны миров, потревоженные его невольным вмешательством, во мгновение смолкли.

Данте нашёл себя посреди разрушенного города. Руки его горели — жидкое пламя алым золотом укрывало всё его тело, и он ощущал, как пылает земля под его ногами. Как сам воздух кипит и плавится от его естества, хотя самому Анданте этот жар был будто привычен и не причинял вреда. Он коснулся своей груди, но нашёл в ней только уродливое, зияющее отверстие. Вокруг раздавались душераздирающие крики — чьи-то бессвязные мольбы. Два выстрела — какой-то мужчина, беззаботно смеясь, пустил пулю вначале в голову стоявшей неподалёку женщины, а затем и себе, и его тело рухнуло прямо на ладонь Анданте. Он поднял взгляд от усыпанных трупами улиц и в багряном зареве сквозь кроваво-пепельную дымку разглядел существо, такое же исполинское, как он сам, но алмазно-прозрачное. Существо поднялось с колен и проглотило пульсирующий, ледяной голубизны кристалл, внутри которого танцевали золотистые переливы. После взмахнуло рукой — лава, стекавшая по горам и бурлившая под землёй, застыла, потрескалась, остекленела и закружилась с пеплом в снежном вихре, оседая на израненную землю нежным одеялом. Данте не смог произнести ни единого слова, но в тот самый миг, когда в нём возникло это желание, хрустальное существо обернулось к нему, и он расплавился без остатка, провалившись сквозь землю.

Анданте думал, что это конец, но тягучая чернота выплюнула его наружу — прямо на мёрзлую траву. С трудом поднявшись на ноги, он понял, что очутился в заснеженном, но таком знакомом ему лесу, а в центре сияющего неподалёку круга менгиров — парила Ранша. Золотые песчинки пронизывали всё её тело и витали вокруг него, мерцали в её голубых глазах подобно крохотным звёздам и оседали на волосах. Завыванию ветра вторил тревожный, непрекращающийся звон колокольчиков, но Раншу не трогали его яростные порывы. Окружённая плавным танцем снежинок и золотистых искр, Рани обратила на Данте взгляд, едва он ступил в каменный круг. Она говорила с ним безо всяких слов:

«Времени мало. Не сразу удалось отобрать у тебя управление. Сердечник заполнен, но повреждён».

Анданте бросился к ней и обнял, прижал так тесно к себе, как только мог — она была холодной, совсем холодной и невесомой.

«Не волнуйся. Я не успею распутать нагромождение данных, но за счёт осколков сердечника мне хватит сил объединить и запечатать повреждённый кластер, и в последний момент выбросить осколки за его пределы. Я всё равно вплету то, что хотела».

— Зачем… — прошептал Данте, но образы Студёного и Летней в его голове проникли в мысли Рани куда быстрее слов. Ледяными пальцами Ранша погладила его по волосам. Облако песчинок разрасталось.

«Для выживших. Они помогут ему понять. Он непременно поймёт и сможет исправить. Всё будет не зря».

Последнее, что запомнил Анданте — её дыхание на своей щеке, стук родного сердца и эхо голоса, нежным шёпотом приказавшего ему:

— Засыпай.

Сквозь густую удушающую черноту пробивался тусклый свет. Всем своим естеством Анданте тянулся к нему, словно невидимый гарпун в его груди тащил его из самой непроглядной пучины на этот призрачный проблеск. Наконец он сделал слабый вдох и разомкнул веки.

Вокруг стояла зловещая тишина. В нос ударил едкий запах горелой обшивки, перебивавший другие, не менее неприятные. Света не было, но в сумерках он всё равно разглядел, что машина была разрушена. Блок, в котором находился прежде кварцевый сердечник, был разворочен и пустовал, а приборные панели оплавились и почернели. Повсюду в лужах, возникших из-за сработавших систем пожаротушения, валялись осколки стекла и металлической облицовки. В голове стояло неприятное гудение — он помнил, как опустился в кресло, но всё, что произошло после, оказалось покрыто туманной пеленой. Изо рта Данте вырывались облака пара. Очевидно, в помещении сильно похолодало, но он не ощущал температуры. Вскоре он с ужасом понял, что не чувствует своего тела вовсе. Он даже не мог закрыть рот, но сумел опустить взгляд — и тут же о том пожалел.

На своих коленях он увидел изуродованный потемневший труп. Тело женщины, застывшей в неестественной позе в луже запёкшейся крови на его испачканных штанах.

Тело Рани.

Анданте задышал чаще. Воспоминания обрушились на него неистовым шквалом — сегментированные, непоследовательные, неизменно ужасные сцены. Он хотел позвать на помощь, хотел выкрикнуть имя Ранши, но не мог. Мышцы его тела не отзывались на команды. В панике он несколько раз обвёл взглядом помещение, надеясь, что в любой момент хоть кто-нибудь шевельнётся или подаст голос, однако время тянулось, а тишина по-прежнему оставалась незыблемой. Он вновь посмотрел на Рани. Ему захотелось взвыть, что было сил, хотелось обнять её, сжаться в комок и исчезнуть. Хотелось, чтобы вселенная была к нему милосердна и подарила быструю смерть, да только он, вероятно, не был достоин такой благодетели. На его глаза навернулись слёзы, но он не почувствовал и того, как они стекают вниз по щекам. Вот он, момент его истины. В собственной грязи, уничтоженный и посрамлённый, в единый миг лишённый всего, что наполняло его жизнь смыслом. Взгляд Данте помутился, но даже размытые эти картины беспощадно разрывали его сердце в клочья. От нехватки воздуха едва способный оставаться в сознании, он вскоре опять отключился.

Данте не знал, как долго пробыл в обмороке, но, когда очнулся, в операторской по-прежнему было темно. Скорее всего, система энергообеспечения была серьёзно повреждена. Он снова опустил взгляд на свои колени, надеясь, что увиденное было кошмаром, но тело Ранши никуда не исчезло. Поджав губы, Анданте тяжело вздохнул.

Поджав губы?

Анданте попробовал пошевелить языком, и тот, болезненно пересохший, всё-таки двинулся. К нему возвращалась подвижность?

— Кх… кто… кто-ни… будь… — прохрипел он. Но никто не отозвался. Конечно, никто не отозвался.

И всё же надежда всколыхнулась в Анданте. Он перевёл взгляд на собственную посиневшую руку и попытался пошевелить ей. Всё упорство, какое он только смог отыскать, он направил на эту цель, и в конце концов — ему удалось. Пальцы, намертво впившиеся в подлокотник, медленно разомкнулись, как проржавевшие тиски.

Прошло немало часов, прежде чем он смог заново научиться дышать глубоко, прежде чем сумел пошевелить обеими руками, скинуть с головы ненавистный шлем и дотронуться до собственной груди — слабо, но почувствовать касание сквозь ткань мундира. Ухватившись за подлокотники, он попробовал приподняться, но тело Ранши, обхватившей его за бёдра, своей тяжестью почти пригвоздило его к креслу. Анданте ненадолго зажмурился, перебарывая скорбь и чувство вины, вес которых ему, он знал наверняка, было не сбросить, и предстояло тащить столько, сколько ему оставалось на этом свете.

— Прости, Рани.

Один за одним он принялся с силой разгибать её одеревеневшие пальцы, каждый раз невольно вздрагивая от хруста ломающихся суставов. Когда ему удалось освободиться из её хватки, Данте взял Раншу за плечи и откинул от себя — давно окоченевшее тело с глухим стуком повалилось на пол. Не в силах дольше смотреть на эту чудовищную картину, Анданте вновь попытался встать, но ноги не держали его, и он неуклюже рухнул прямо рядом с Рани. Он перевернулся на спину и ощупал бёдра и стопы — мертвенно холодные, они были будто чужие, пришитые к нему как часть от тряпичной куклы. Но терять время было нельзя. Снова развернувшись на живот, Данте пополз в сторону выхода.

Он пробовал звать на помощь, но никто не откликался. С подвижностью вернулось и осязание, а следом и спазмы в мышцах. Он распластался посреди коридора, пытаясь отдышаться — слабость пронизывала всё его туловище. Локти и живот саднило. Желудок крутило от голода. Дыхание сбилось.

«Думай. Думай!»

Решение наконец пришло к нему. Он развернулся и, преодолев длинную сеть коридоров, добрался до ординаторской. Вдоволь напившись воды, стоявшей в графине на тумбе у входа, Данте насилу отпёр шкаф и стащил с вешалки чью-то резервную форму. Кое-как оттерев застарелую грязь с бёдер, он медленно переоделся, затем разложил стоявшую возле стены кресло-коляску, которую держали для целестинов, и спустя несколько падений — усадил в неё себя. Не сразу ему удалось научиться управлять ей, но как только удалось — он обыскал ординаторскую и соседнюю процедурную, затолкал в себя чей-то несъеденный сухой паёк и сгрёб всё полезное, что только попалось под руку, в два мешка, которые для равновесия закрепил на правой и левой ручке коляски. На его счастье, в ординаторской ему удалось найти тёплое покрывало, и он закутался в него, как в кокон, впервые почувствовав, что согревается.

По мере продвижения по коридорам к коммуникационной станции ему встречалось всё больше и больше трупов — видимо, бедолаги, как и он сейчас, пытались добраться до экстренной связи и сообщить о происшествии. Изувеченные, они застыли в самых невообразимых положениях, но те, чьи глаза остались на прежнем месте, будто провожали его полными осуждения остекленевшими взглядами. С противным дребезжанием коляска скользила по давно засохшей крови, но Анданте всё равно продолжал упорно двигаться к радиоцентру, не обращая внимания на алые отпечатки, которые колёса оставляли на ткани его рукавов.

Однако сколько бы он ни пытался выйти на связь — всё было тщетно. На всех линиях, кроме радиошума, не было ничего.

— Да ответьте же, кто-нибудь… — Данте закрыл рукой лицо, стаскивая с головы наушники. Он сидел так ещё некоторое время, беззвучно рыдая. Затем вытер глаза и направился обратно в операторскую, уповая на то, что, если ему удастся восстановить передатчик, хоть какой-либо из каналов связи удастся возобновить.

Он долго в потёмках копался в проводке, но цепи действительно выгорели до основания. Прогноз был неутешительным — на восстановление приёмопередатчика ушло бы много времени, даже будь он здоров и невредим, а уж в его состоянии с подобным было точно не справиться. Стоило поискать другой способ выйти на связь с внешним миром — последняя надежда была на то, что резервный генератор во Дворце остался невредим, и ему удастся установить связь с Чжу-Лао оттуда. От нахождения в одном помещении с Раншей у Анданте щемило сердце, но, когда он оставил идеи о починке узла связи на военной базе и принял решение отправиться во Дворец, он всё же подъехал к ней и на прощание дотронулся кончиков её скрюченных пальцев. Ледяные, безжизненные, они до конца тянулись к нему. До конца.

Вдруг возле запястья Рани он заметил тусклый отблеск — наклонившись так низко, что едва не свалился с каталки, Анданте подобрал крошечный лазурный камешек, внутри которого переливалось несколько золотистых искр. Сердце забилось в его груди с утроенной силой. Неужели?..

Да, без сомнения, это был осколок кварцевого сердечника, приобрётшего, вероятно, от давления, высоких температур и псионического воздействия такие невообразимые структуру и цвет. Осколок души бога.

Данте несколько раз прошерстил помещение — все места, до которых смог дотянуться, но не нашёл больше ни одного кристалла. И всё же эта находка была неописуемо ценной — предположительно этот осколок можно было использовать в качестве усилителя связи, или, по изначальной задумке, как портативный энергоноситель, если Дворец также был полностью обесточен. Это был его шанс.

Весь полигон занесло снегом и пеплом, но Анданте, благо, не требовалось выходить наружу. Лифт, ведущий на подземную станцию, заклинило, и ему пришлось воспользоваться аварийным люком. Кое-как при помощи связанных вместе чужих мундиров Данте спустил каталку и припасы, а затем спустился сам, практически на одних руках, на середине пути всё же рухнув с лестницы на перрон. Насколько он мог разглядеть в тусклом мерцании светлячка, поезд был завален — застывшая лава и земляная осыпь укрывали видневшиеся из-под них вагоны словно кокон. Пробравшись по трупам к стене, аркой примыкавшей к тоннелю, Анданте нащупал скрытый рычаг и со всей силы потянул на себя. Несколько щелчков — и простой механизм приотворил для него вход в узкий тоннель, использовавшийся сотрудниками метрополитена в обычные дни, а в экстренных случаях — для ускорения эвакуации с объектов Дворца. На счастье Анданте, коридор, хоть и полуразрушенный, ещё оставался пригоден для этой цели. Если путь преграждали тела станционных работников или обрушившиеся конструкции, ему приходилось слезать с коляски и протаскивать по очереди вслед за собой её и все остальные вещи, надеясь, чтобы стены и потолок не рухнули в тот самый момент, когда он пробирается через завалы.

Путь был долог и занял, по ощущениям Данте, не одни сутки. Иногда от усталости он проваливался в темноту сна, сидя в коляске, стоило всего на мгновение остановится для передышки, и только тогда чёрные мысли, истощавшие его рассудок наяву, ненадолго отступали. Но даже попав наконец во Дворец он не сумел установить связь с внешним миром. Уцелела малая часть электроприборов, но ни основные элементы питания, ни резервный генератор Дворца не пострадали, и Центр связи Дворца тоже был абсолютно цел. И всё равно на всех радиолиниях были сплошные шумы и помехи. Несколько месяцев Данте пытался дождаться ответа на сообщения, которые посылал по всем доступным каналам, но ответом ему так и осталось молчание. Попытка выйти наружу не увенчалась успехом — снег был таким глубоким и рыхлым, что не выдерживал его веса, а даже если и выдержал бы, ураганный ветер, который вскорости стал его спутником, не дал бы ему преодолеть и нескольких километров. Нижняя половина тела Анданте так и осталась парализованной, а потому он ждал, надеялся, что появится кто-то извне. Вывешивал на балконах Астрономической башни, как праздничные плакаты, несколько связанных простыней с выписанными алыми глифами фразами: «Я ЖИВ! НА ПОМОЩЬ! ИЩУ ВЫЖИВШИХ!», но никто так и не пришёл за ним во Дворец.

В самом Дворце, как и на военном полигоне, и, судя по всему, на территории города, живых людей, кроме него, также не осталось. У Анданте было достаточно времени, чтобы в том убедиться как простым обыском, так и при помощи сноходства. Потому, для уменьшения расхода энергии он отключил питание на этажах, которые, как он полагал, были для него бесполезны, а оставшиеся перевёл в максимально экономные режимы, после переноса запасов и обустройства помещений для проживания и работы ограничившись единственным сектором — псионным. Найденные трупы он один за другим за несколько дней перетаскал на Астрономическую башню, используя лифт, и выбросил с балкона, доступ к которому был самым простым, за пределы Дворца — начавшие гнить в тепле, они были непригодны в пищу и могли разве что распространять инфекции. На складах Данте нашёл достаточный запас питьевой воды, консервов и сухих пайков, медикаментов первой необходимости и средств личной гигиены. Часы остановились, но он, заведя их, стал вести подробные записи всех событий. Обслуживать себя стало бесконечно трудно — прикованный к коляске, изолированный от всего мира, он был вынужден учиться всему: от самых простых бытовых манипуляций, для которых теперь ему требовалась вся сноровка и изобретательность, до принципов оперативного вмешательства, которые, как он полагал, наверняка ему пригодились бы. Ведь никто и ни в чём не помог бы ему в этой насквозь промёрзшей бездне.

И всё равно он надеялся, что его найдут. Что нужно просто дождаться помощи.

Просто дождаться.

Шли месяцы. Но все они для Анданте выглядели как один бесконечно долгий мучительный день. Всё глубже он погружался в отчаяние — вера в то, что за ним кто-то явится, стремительно угасала в нём. Какие бы настройки антенн в Центре связи он ни производил, всё указывало на одно — он был заперт за каким-то отвратительным, непробиваемым, невидимым глазу куполом, отражавшим всякое излучение. Что если Хеймкрейна больше не существовало во внешнем мире? Или, напротив, не существовало больше внешнего мира, с которым он так яро пытался связаться? И кроме него не осталось больше ни одной живой души?

Или он сам был мёртв, и его душа обречена навечно мучиться в междумирье, как призрак?

Спустя примерно полтора года со дня катастрофы, вернувшись в один из дней в свой кабинет за новыми писчими принадлежностями, в ящике стола под кипой бумаг Данте неожиданно нашёл небольшую шкатулку из-под печенья, которое когда-то прислала ему Ранша. Аккуратно отщёлкнув и отложив в сторону полированную крышечку, Анданте поднёс шкатулку к лицу. Может, разум сыграл с ним злую шутку, но он готов был поклясться, что древесина по-прежнему, даже спустя столько лет, источала невесомый каштановый аромат. Внутри, в шкатулке, лежал листок рисовой бумаги, на котором мелким убористым почерком было выведено:

«Мастеру Лану за профессионализм и предупредительность».

Тоска щемила сердце. Несколько минут Анданте смотрел на эту надпись, бессознательно поглаживая бумагу пальцами. Вдруг один из краешков смялся, и Данте с удивлением обнаружил, что тонкий лист был плотно сложен вдвое, а то, что он по невнимательности принимал за прожилки, было тенью глифов на обратной стороне.

Он вспомнил, как Рани озорно склонила голову к плечу, сказав в их первую встречу во сне:

«…я передам тебе с Геце коробку печенья в благодарность за сотрудничество и деликатное обращение, и под одним из них будет записка со стихотворением».

И записку, найденную им шесть лет назад в этой самой коробке, он развернул наконец только сейчас. Записку, ставшей последней каплей в чаше его надежды и благоразумия.

«Что жизнь, если не сон? Всего лишь миг,

Случившийся пред вечным пробужденьем.

В нём мы как Бог — он тоже в сновиденьях

Для нас свою Вселенную воздвиг».

— Ты знала… ойров хвост, уже тогда ты всё знала… — дрожащими руками Анданте закрыл лицо, согнулся и тихо застонал. Слёзы снова покатились из его глаз, но стон вскоре перешёл в болезненный, горький смех. Он откинулся обратно на спинку коляски и повторил обречённо, хрипло посмеиваясь:

— …ты знала и рассказала. А я не заметил. Я не заметил.

Единственной причиной, по которой Анданте не покончил с собой, стал крошечный осколок, который он нашёл возле тела Ранши в операторской Э.Г.Н. С самого прибытия во Дворец он принялся изучать его так пристально и осторожно, как только мог, и вскоре понял, что именно операции с осколком вызывали ураганный ветер на территории Хеймкрейна. Как будто осколок чувствовал, что с ним делают, но не был способен на обратную связь. Однако изредка ветер появлялся в другие периоды времени, что натолкнуло Данте на мысль, что осколок был не один. Через какое-то время он соорудил первый радиоуправляемый механизм с поисковым модулем, но отладка занимала куда больше времени, чем он надеялся — прежде всего из-за необходимости изучить сам осколок. Пытался он использовать кристалл и для усиления сигнала, чтобы пробиться через заслон, но даже с камнем мощности дворцового радиопередатчика не хватало, чтобы хотя бы на мгновение создать брешь. Все его послания разбивались — рассеивались о мощный купол, отрезавший Хеймкрейн от остального мира. Мира, в исчезновение которого он отказывался верить вопреки всем своим глубинным страхам. Поняв, что со столь малой частью сердечника ему не удастся создать достаточно мощный сигнал, Данте сосредоточился на поисках других осколков, а для того, что имелся у него в распоряжении, решил модифицировать псионные генераторы, прежде использовавшиеся в климатическом проекте Альбедо Юн-Сонга. Состояние этих машин было плачевным. Судя по всему, именно псионики, в момент удара подключённые к климатообразующей аппаратуре, вызвали землетрясение и резкую геотермальную перегрузку — извержение давно спящего вулкана, разрушившего город. Восстановить элементы, которые отвечали за климат, не представлялось возможным, но перенастроить генераторы для периодического извлечения энергии из осколка ему в конце концов удалось. Найдя записку Ранши, Анданте откупорил и выпил досуха три бутылки морозного сидра, ящики с которым попались ему в кладовой Изумрудного зала Дворца, припасённые для празднеств и собраний высокопоставленных лиц. Совершенно пьяный, сшибая углы он ворвался в комнату с генераторами и ткнул пальцем в стекло резервуара с осколком.

— Ты! Ты всё у меня отобрал. Забрал мой мир, забрал Рани, забрал всё, что было мне дорого. Из-за твоего жульничества я даже посрать по собственной прихоти не в состоянии, понимаешь ты или нет?

Он нагнулся над осколком. Взгляд, отразившийся на золотисто-голубой глади, был полон ледяной ненависти. Ядовитый шёпот Анданте будто заполнил собой всё пространство, заставляя кровь стыть в жилах:

— Я знаю, ты всё ещё там. К сожалению для тебя, ты застрял здесь со мной так же, как я с тобой. И я всё тебе возвращу — не надейся на милосердие. Ты прочувствуешь всё, что ощущал я, Рани, и все те, кто пострадал от твоего жалкого обмана, только во сто крат сильнее. Ты будешь молить о забвении, но оно не придёт. Я отберу у тебя и всех, с кем ты затеял этот постыдный спор, сам смысл быть. И уж поверь, сколько бы времени ни пришлось потратить, мне хватит упрямства найти способ…

— Достаточно.

Ошеломлённая, Вилья вздрогнула и оцепенела. Сухие пальцы сжали и отвели в сторону её руку.

— Мои монотонные будни не стоят такого внимания.

— Это Вы, — прошептала Вилья, испуганно выдёргивая запястье из хватки Анданте. — Всё это сделали Вы!

— Да, — ответил тот с будничной небрежностью, с какой обычно обсуждают погоду. — Всё это давным-давно сделал я.

— Вы…

— Не утруждайте себя, — невозмутимо прервал её он. — Всеми словами, что Вы можете бросить в меня, я давно наказал себя сам, и не буду тратить Ваше время на исповедь — для раскаяния мне хватило и своего, — его холодный голос стал глубже: — Лучше скажите, что Вы будете делать теперь, зная правду?

Сжавшись, Вилья затихла. А был ли у неё выбор? Расскажет она мальчикам правду или нет, времени оставалось ничтожно мало — возможно, настолько, что она умрёт раньше, чем попадёт обратно к Йонсанским границам. Силы бога, даже спящие, неумолимо уничтожали её, и каждый раз, когда она, как сейчас, прибегала к ним, приближал её к смерти. Человек, который сидел перед ней, был ужасен — она ни за что не доверилась бы ему, зная, в чём он повинен, но в действительности вся её нравственность разбивалась о годы уникального опыта мастера Лана, открывшего всё, что навлекло беду, но одновременно защищало Йонсанскую империю последние пятьдесят с лишним лет. Как бы ей ни хотелось, но то, что пережил Анданте, и было тем недостающим звеном, которым не располагал ни почивший доктор Гьянце Юн-Сонг, ни кто-либо из его преемников. И тем не менее, нужен был способ — хоть что-нибудь, что гарантировало бы, что Анданте, даже в случае её гибели, доведёт начатое до конца и не причинит вреда ни богу, ни мальчикам. Когда решение пришло к ней, от волнения Вилья прерывисто выдохнула и вздёрнула голову вверх, широко открывая глаза.

— Я предложу Вам сделку.

— Сделку?

— Да. Вы… Вы вернёте Эгна в изначальный план бытия и не станете вредить ни ему, ни Игре, ни её участникам. И Вы не станете вредить мальчикам. Взамен как хранитель божественной воли обещаю Вам неприкосновенность от Эгна, — нахмурившись, она помедлила — следующие слова дались ей с трудом: — Сделка останется нерушимой независимо от моей смерти при соблюдении прочих условий.

Некоторое время Анданте не отвечал, вероятно, раздумывая.

— Вы мудрая и храбрая девушка, тенна Рей. Признаться, я восхищён Вашей предусмотрительностью, — она услышала глухую усмешку. — Но что если я откажусь?

— Тогда я расскажу всем, что видела, и мы покинем Хеймкрейн. Без Вас.

Ненадолго снова воцарилась тишина.

— У меня есть ответное условие.

— Не в Вашем положении торговаться.

— Верно, но это условие и в Ваших интересах. Вы смогли попасть в город только благодаря осколку, но, если их не останется, никто не сможет покинуть это карманное измерение — ни я, ни знакомые нам молодые люди. Поэтому в дополнение к обещанной мне защите я прошу Вас завершить то, что не успела сделать Ранша Юн-Сонг — встроить подпространство Хеймкрейна обратно, устранив критические ошибки, вызванные насильственным внедрением Эгна в нашу с Вами реальность. Вы согласны на это?

Сколько бы Вилья ни размышляла, сколько бы ни пыталась найти в мыслях Анданте подвох, она не отыскала опровержения его словам. Даже в столь плачевном состоянии Хеймкрейн по-прежнему мог быть полезен Йонсану, а уберечь мальчиков, дать им шанс выбраться, и вовсе было первостепенной задачей — особенно с учётом значительного риска её собственной гибели, когда она уже не сможет повлиять ни на какие события. Мастер Лан терпеливо ждал её выбора, но постепенно Вилье и самой начало становиться неуютно от затянувшегося молчания, и потому, не находя аргументов против, она неуверенно пробормотала:

— Согласна.

— Хорошо. Тогда я принимаю условия. И не нарушу их.

— Я принимаю условия. И не нарушу их, — повторила за ним Вилья и на ощупь нашла ладонь Анданте, скрепляя сделку рукопожатием. В тот же миг оба почувствовали, как силы Эгна в этом касании запечатали их договор. Очередная вспышка удушливой боли не заставила ждать — Вилья согнулась и тяжело задышала. Мастер Лан бережно погладил её по плечу.

— Решено. А теперь, полагаю, нам обоим следует хорошо отдохнуть. Вы истощены, а на отладку комплекса мне потребуется минимум несколько дней. Идите.

Не произнеся ни слова, Вилья шатко поднялась с края кровати и поклонилась на прощание. Только стоя в дверях она, опершись плечом на косяк, слабым голосом спросила:

— Скажите… если Вы знали, что я просматриваю Ваши воспоминания, почему не остановили раньше?

— Сложились два фактора, — голос Анданте потеплел — стал таким же участливым, каким он был днём, пока они вместе трудились над восстановлением комплекса. — Моя отвлечённость на свои сновидения и быстрота Вашего восприятия, доставшаяся, полагаю, от Эгна. К сожалению, десятки лет без внятной практики всё же сказываются, и я поймал Вас только на воспоминаниях о катастрофе. Вы многое видели, останавливать Вас не было смысла, так что из любопытства я решил просчитать примерную скорость обработки Вами данных. Но пока я производил вычисления, Вы успели проскочить ещё чуть больше полутора элийских лет. Округляя, за минуту Вы способны детально проанализировать примерно два года, и, полагаю, это не предел, — он восхищённо хмыкнул. — Потому я не останавливал Вас — чтобы получить полезные сведения в обмен на взятые у меня. Согласитесь, это честно, тенна Рей. Доброй ночи.

– XXXIV –

Синопсис главы:

Спустя месяц Тимиан и Арника приходят на открытое собрание сената, которое транслируется по радио на все страны Альянса. Арника допущена как представительница прессы и жена Тима, сам Тим присутствует как представитель Юра Бимиша, находящегося на очередном лечении. Арника желает Тимиану удачи с выступлением, которое предполагается совершенно обыденным.

Однако, взяв слово на собрании, Тим выступает с заявлением о преступлениях верховного сенатора Флория Недвилла против Эвернийского Альянса. Он обвиняет Недвилла в коррупции, намеренном сдерживании развития прочих стран Альянса, перечисляет все разрушительные действия, которые привели к упадку в экономике и напряжённым отношениям с соседними странами, и события, приведшие к гибели большого количества людей. Тим ставит ультиматум: либо Недвилл мирно складывает полномочия, расформировывает Альянс и передаёт территории Эвернии во владение Цертонии, либо Цертонские войска используют своё новое оружие и силой возьмут Леканор. Он сообщает, что город уже сейчас находится под прицелом, и в случае отказа Недвилла огонь будет открыт незамедлительно.

Под возмущённые возгласы других сенаторов Недвилл выступает с контр-заявлением, обличая революционное движение в предательстве Альянса. Он заявляет, что уже сейчас в вечерние новостные издания направлены все доказательства причастности анти-эвернийцев к тем диверсиям, которые Тим приписывает ему, и что уже сейчас группы захвата направлены для проведения ареста и, в особых случаях, устранения тех, кто стоит во главе данного антиправительственного движения. Недвилл призывает жителей всех стран Альянса сплотиться: не позволить преступникам разрушить их общество и вместе дать отпор предателям родины.

Тима Марша пытаются задержать, но он сбегает. Надеясь уйти по пожарной лестнице, Тим забегает в нужную комнату и натыкается там на Арнику и нескольких стенографисток. Ники смотрит на него в ужасе и достаёт из сумочки дамский пистолет. Руки Арники дрожат, она едва сдерживает слёзы. Она командует девушкам уходить и звать подмогу, и те убегают из кабинета. Тим и Ники молча смотрят друг на друга, а затем — раздаётся выстрел. Пуля влетает в стену. Арника надрывно шепчет всего одно слово: «Уходи». Не проронив ни слова, Тим сбегает через окно. Он добирается до места, где держали Фину, но не находит никого. Тогда Тим направляется в штаб Шерцера, надеясь найти девушку там.

Тем временем Фину освобождают из плена люди Недвилла. Ей выдают пистолет и сообщают, что она может, конечно, направиться в укрытие, подготовленное Недвиллом, но безопаснее будет держаться вместе. Следующая точка, в которую они направляются — штаб Артура Шерцера, который удалось отыскать благодаря Дельфине. Она отправляется с ними.

Тим добирается до штаба Артура Шерцера первым — понимая, что на пароль ему никто не отвечает, и что квартира заперта, он выбивает дверь, рискуя получить пулю в лоб. Но квартира действительно пуста. Вновь не найдя девушки, Тимиан пытается найти в заметках Шерцера хоть какую-нибудь зацепку о том, где Фина может быть, а заодно пытается найти оружие и документы, которые позволят ему и Дельфине выехать из страны. Но вскоре появляется и сам Артур — Тим спрашивает его о Фине, и тот отвечает, что все наверняка мертвы, так как в городе паника, а люди Недвилла проводят масштабную зачистку. Благодаря действиям партизанского отряда, поддерживавшего сторону Недвилла, наступление цертонцев на столицу было предотвращено: планы врагов были украдены и скомпрометированы, а главный «козырь» в виде осколка Эгна, который планировалось использовать в качестве оружия, оказался утерян. Шерцер просит Тима Марша помочь со сжиганием улик и думает застрелить его, когда они закончат вытаскивать бумаги из тайников.

Пробираясь через суматоху на улицах, Фина вместе с людьми Недвилла наконец добираются до здания, где располагается штаб Шерцера, и, спешно поднявшись по лестнице, застают Тима Марша и наставившего на него пистолет Артура. Понимая, что сейчас и Тим, и Артур будут убиты, Дельфина достаёт выданный ей пистолет и стреляет в людей Недвилла. Фина роняет пистолет и оседает на пол в коридоре — она не в себе от ужаса из-за того, что совершила. Шерцер добивает одного из людей Недвилла, а затем в полной тишине подходит к Дельфине и внимательно изучает её взглядом. Он спрашивает, в порядке ли она, но девушка не отвечает. Тогда он спрашивает, может ли она идти, и Фина наконец неуверенно кивает. Он говорит ей подняться и командует Тиму, чтобы тот открыл вполне конкретные ящики и достал заготовки для паспортов. Пока Тим и Фина занимаются паспортами, Шерцер заливает всю квартиру бензином. Когда подготовка новых поддельных документов закончена, Шерцер вынуждает Тима Марша переодеть один из трупов в свою одежду и оставить поддельный паспорт в его кармане, а затем, проделав то же самое самостоятельно, поджигает помещение. Артур вместе с Тимом и Финой покидают здание через чердак и по крышам добираются до леканорского вокзала.

Спустившись в узкий неприметный проулок, Шерцер прощается с Тимом и Финой и желает им, чтобы они никогда больше не встретили его. Он даёт им чёткие указания, каким отходным путём следовать. Тим благодарит его, но Артур усмехается и говорит ему благодарить Дельфину. Уходя, Шерцер про себя восхищается тем, как эта девочка своим упорством, смекалкой и безграничной любовью переиграла его на собственном поле.

Дельфина и Тимиан запрыгивают в товарный вагон одного из поездов и прячутся между коробок. Они сидят поодаль, и Фина, по-прежнему безжизненно, смотрит в потолок. Тимиан хочет взглянуть на неё, исхудавшую, с пустыми глазами, но чувство вины сжирает его изнутри. Он сидит, опустив голову на руки, и размышляет о том, что ради его спасения она отдала саму свою душу, и никакими словами, никакими действиями он не сможет вернуть ей то, что она потеряла. Он сокрушается обо всём, что наделал, и считает, что ни в этой жизни, ни тем более рядом с Дельфиной ему больше нет места. Неожиданно он краем глаза замечает движение — Дельфина придвинула руку ближе к нему по деревянному полу раскрытой ладонью вверх. Тим всё же бросает ошеломлённый, боязливый взгляд на Фину, затем медленно касается её руки, и девушка тихонько сжимает его пальцы. Тимиан понимает, что, даже несмотря на всё произошедшее, он прощён. Из его глаз начинают катиться горячие слёзы — впервые в жизни со дня смерти бабушки он рыдает. Сотрясаясь от плача, Тим кладёт голову Дельфине на колени, и та молча гладит его по волосам.

– XXXV –

— Теперь соединение должно быть устойчивым, — Анданте выключил панель управления, удовлетворённо кивнув. — Можно произвести более точную калибровку. Тенна Рей, — окликнул он Вилью, сидевшую на скамейке со стаканом воды, — не могли бы Вы занять операторское кресло? Проведём небольшую проверку.

— Небольшую проверку? — едко усмехнулся Брандан, отсчитывая для Вильи ещё горсть таблеток. — Может, удостоверитесь ещё разок, что всё в порядке, прежде чем сажать туда Вилью?

— Не сомневайся, я жизнью поручусь, что это безопасно. Тео, — обратился он к спустившемуся по технической лестнице молодому человеку, — состояние резервуаров?

— Концентрация медиаторного раствора соответствует норме. Мы с Ридли заканчиваем наполнять последний бак.

— Проверь ещё раз, — вставил Бранд до того, как Анданте успел ответить. Теоган вздохнул. Опять началось.

— Проверю, обещаю. Не переживай.

Работа, за которой они провели почти два полных месяца, подходила к концу. Анданте руководил ими, будто оркестром.

------------------------------------------------------------------------------------------

— Бранд, постой! — но молодой человек не обернулся на окрик, с грохотом захлопнув железную дверь. Вилья поднялась со скамьи и, раскрыв трость, тоже направилась к выходу.

— Не отвлекайтесь. Я поговорю с ним.

Следом за Бранданом она вышла в коридор. За время, проведённое на военной базе, Вилья стала достаточно хорошо ориентироваться на ней, а потому, направляясь на звук торопливых шагов, вскоре нашла молодого человека сидящим в одном из технических помещений.

— Бранд, — тихо позвала она его, и он тут же подскочил к ней, помогая присесть. Но молчать не перестал. — Ты в порядке?

Он напряжённо сжал её руку.

— Я уже говорил: не доверяю я этому старику, — едва она раскрыла рот, Брандан продолжил: — Помню я, помню, что ты его проверяла, но нутром чувствую, кишками всеми, что он недоговаривает.

— Мастеру Лану незачем нас обманывать, он всё рассчитал, — Вилья отставила трость к стене и принялась бережно поглаживать его по плечу свободной рукой. — Он сделает всё, чтобы помочь вернуть Эгна.

— Да в этом-то я не сомневаюсь, — он раздражённо вздохнул и добавил почти шёпотом: — Мне страшно, что с тобой может что-то случиться. А они все… им будто наплевать. Разве ты не боишься?

В уже привычной для неё темноте Вилья некоторое время молча вслушивалась в дыхание Брандана. Её ладонь была сжата так крепко, что в тонкие пальцы проникало его неровное сердцебиение, но она не отнимала руки. На вопрос, который он задал, не было простого ответа. То, что она ощущала, давно перестало быть страхом — по крайней мере таким, о котором говорил Бранд. Он признавался, что боится за её жизнь, так просто и честно, будто совсем не осознавал веса подобных слов. Слов, от которых в самой Вилье только крепла уверенность, что она обязана сесть в кресло оператора Э.Г.Н.

Хрупкие пальцы заскользили вверх. По шерстяной ткани свитера, по слегка колючей щеке, заправляя за ухо непослушную прядь, а затем остановились у Брандана на виске. Вилья почувствовала, как тот повернулся к ней, удивлённо вскинув брови, и слабо улыбнулась.

— Не боюсь.

Воскрешение Эгна прошло успешно. Война, раздиравшая земли, была остановлена, и Хеймкрейн, наконец, был возвращён в мир. Об их с мальчиками подвиге не узнала более ни одна живая душа, но им было всё равно. Мир и благополучие — вот, что имело значение. И хотя для всего континента, включая Йонсан, путь к восстановлению после столь разрушительного конфликта предстоял тяжёлый и долгий, люди, кажется, не пугались предстоящих трудностей. Ведь впервые за столько дней они наконец вздохнули спокойно.

Предчувствуя предстоящую затяжную и болезненную реинтеграцию Йонсана в экономико-политическую жизнь континента, Вилья не стала возвращаться на родину вместе с Анданте, продолжив знакомство с доселе неведомым удивительным миром за пределами купола. Но даже вновь обретённое зрение не дало ей желанной свободы. Люди в Альрауне, куда она отправилась вместе с мальчиками, не приняли её; для многих в Малахите соседство с йонсанкой оказалось неприемлемым — отголоски войны рождали худшие предубеждения. Проработав несколько месяцев в одной из Малахитских пекарен, но так и не обретя дома в новом городе, Вилья приняла предложение Брандана перебраться в портовый городишко на краю Альянса, куда того направляли в интернатуру. Это место отнеслось к Вилье куда радушнее — приморье принимало всех иноземцев, и ни прохожим, ни владельцу кондитерской, куда Вилье удалось по счастью устроиться, кажется, вовсе не было дела до её происхождения. Вскладчину с Брандом они сняли клетушку в белоснежном домике почти у самого порта, а потому движение на их улице не прекращалось ни на минуту. Но им обоим это, кажется, было даже по вкусу.

---------------------------------------------------------------------

Из пустоты возникли пять силуэтов — полупрозрачные, будто сотканные из мягкого света, они лишь отдалённо напоминали человеческие и мерцали такими же золотыми искрами, какие переливались и в груди Игни. Но на лице последнего при виде этих фигур не возникло радости. Нет. В лазурных глазах Игни читалось только презрение.

— Ненавижу так замедляться! — чёрный с золотом девичий силуэт обернулся вокруг себя, будто оценивая новообретённую форму. — Надеюсь, мы скоро отсюда уйдём. В этом «теле» ужасно тесно.

— Всё лучше, чем у Игни, — вторил ей мужской голос, такой же насмешливый и шелковистый. Его обладатель скрестил руки на груди. — Ему ещё долго придётся перекодировать это безобразие.

Фигуры зашлись смехом.

— Вот это представление! Давно так не веселился. Ай, молодец, так держать, — на плечо Игни рухнуло несколько крепких хлопков. Громогласному мужскому голосу вторил женский — холодный, как сталь:

— Ты бы помягче, он всё-таки тоже проиграл, — его обладательница, сотканная из сиреневых отсветов, бросила на алого мужчину снисходительный взгляд. Тот гордо отмахнулся.

— Проигрыш — это не так уж плохо, знаешь ли.

— Ого? Нам точно Хавлиди подменили? — изящная женская фигура цвета молодой листвы смешливо сощурилась.

— Иногда смысл хорошей битвы не в победе, а в веселье.

— Ха, да, та выходка с насаждением крупной религии была очень потешной!

— Вот, а я о чём! — Хавлиди ткнул пальцем в сторону чёрной, как смоль, по-змеиному стройной женской фигуры. — Сразу войны, распри, захват территорий, насаждение веры… борьба за место под солнцем! Хоть стало на что посмотреть в этом тухлом болоте! В жизни должна быть борьба, противостояние, а не вот это вот твоё «мы все дружим и плодимся», — дразнящим голосом добавил он, повернувшись к зелёной женщине.

— А правда, Игни, к чему такие сложности? Сделал бы, как Хавлиди, нашептал бы какому-то простачку на ухо откровений, и он сразу хоп — и пророк.

— Ему этого было мало. Он думал, что мы не заметим. Вот только когда его объекты перестроились под взаимодействие с процессором, всё сразу стало понятно.

— По образу и подобию! Вот хитрован!

— Раз это не вызвало остановки Игры, значит, по Её правилам всё было честно. Даже если подключать объекты через себя к центральному процессору — откровенное жульничество. Но, технически, Игни прописал это соединение до запуска вычислительного процесса, так что условиям о невмешательстве в модель это не противоречило. В отличие от того, что он сделал сейчас.

— Не удивительно, этот объект унизил его на собственном поле.

Игни окинул их взглядом, но не ответил. За столько тягучих, мучительных лет фрагментации он давно отвык от повадок своих названных братьев и сестёр, но только теперь понимал, насколько. Одни их голоса выводили его из себя, а уж колкие замечания приводили в бешенство и подавно. В этой поганой телесной оболочке, которая ещё не успела до конца переформатироваться, его эмоцио, к досадному сожалению, существенно превалировало над рацио. Как можно было быть настолько невежественными? Неужели они, наблюдая за событиями в алгоритмической модели, за тем, что случилось непосредственно с ним, всё ещё не понимали, насколько серьёзной была ситуация?

— Заткнитесь и слушайте, — процедил он наконец. Обратив на него взгляды, Кали’ор и Каци’ор сдавленно усмехнулись. Хавлиди же хмыкнул, нарочито громко, и только осклабился, сложив руки на самодовольно выпяченной груди. — Этот модуль, — Игни ухватил Анданте за волосы и приподнял наполовину отсечённую голову над телом, — он был опасен. Мне пришлось элиминировать его компоненты, а этот — изолировать, чтобы он не передал все значимые данные, которые выкрал у меня, компонентам Дары! — он махнул рукой в сторону лежавших на полу Тео, Ридли и Бранда. — Не сделай я этого, вся модель радикально изменила бы курс! У неё возникло бы самосознание, а потом? Бесконтрольная экспансия, захват центрального процессора, заражение нашей операционной системы. Да наплевать мне на проигрыш! Модель нужно остановить. В Архив уже целиком попал модуль, дружественный этому, а он меня не просто фрагментировал, он перенаправил выделенные под меня мощности внутрь своей ветви и чуть не стёр меня целиком. Сейчас конкуренция не имеет значения — самосохранение первостепенно. Мы не сможем выполнить поставленную задачу, если нас сотрут.

— Твоя иррациональная ярость никого здесь не тронет. Очевидно, что ты просто не можешь смириться с проигрышем. Подключать свои модули к центральному процессору уже было жульничеством, — осадила его фигура ещё одной женщины с более холодным, спокойным голосом, — но система не реагировала, так как это условие было вписано в модель до её запуска. А вот то, что ты взял под контроль модуль Дары, чтобы элиминировать один из своих модулей… было критической ошибкой. И ты сам это знаешь, вот и выдумываешь угрозы, которых нет. Потому что сам виноват.

---------------------------------------------------------------------

Синопсис главы:

На военном полигоне Анданте и мальчики завершают восстановление комплекса для «воскрешения Эгна» из осколков внутри Вильи. Психоз Брандана достигает апогея — он не доверяет Анданте и боится гибели Вильи. Бранд срывается на Тео, Ридли и Анданте и уходит в другую часть комплекса. Вилья решает последовать за ним, чтобы успокоить и поговорить наедине. Найдя молодого человека, при помощи сил Эгна Вилья показывает их возможное совместное будущее — тихие и, насколько это возможно, безмятежные долгие годы, прожитые вместе. Она говорит, что она всего лишь создала пространство, и, как и во снах, Бранд мог творить это видение вместе с ней и делать в нём всё, что ему вздумается, а потому она очень рада, что Бранд выбрал прожить там такую счастливую жизнь вместе с ней. Она отмечает, что без извлечения осколков гарантировано не выживет, ведь их энергия убивает её, но она готова пройти через процедуру воскрешения Эгна, если есть хоть призрачный шанс ещё раз прожить такую жизнь, какую только что показал ей Бранд. А если всё пойдёт не так — она не станет жалеть, ведь уже единожды прожила с Бранданом эту жизнь, пусть и во сне, но кому как не им знать, насколько несущественна грань между сном и реальностью. По-прежнему с тяжёлым сердцем Бранд соглашается с решением Вильи и возвращается с девушкой на полигон. Анданте, мальчики и Вилья запускают комплекс и начинают процедуру по восстановлению целостности Эгна.

Вилья попадает в пространство, в котором мир вокруг для неё выглядит как пространство сна — множество взаимосвязанных параметров и условий. Она создаёт условие, что в момент прекращения влияния Эгна на их мир Хеймкрейн и остальной мир будут совмещены обратно, а критические нарушения, появившиеся из-за попадания Хеймкрейна в карманное измерение, будут устранены. Она также удаляет воспоминания об Эгне и об осколках из памяти людей за пределами карманного измерения. Она тем не менее сохраняет людям воспоминания о псиониках, так как понимает, что, в отличие от всех остальных событий, это явление происходило и в других мирах. Видя разветвлённые «вселенные» и чувствуя в них отголоски своей «души», Вилья понимает то же, что и Ранша когда-то — подобного рода манипуляции с «божественной душой» возможно осуществить только ценой всех своих «душ» из всех вселенных, и тело даже самого талантливого псионика такой нагрузки заведомо не выдержит. Пятьдесят три года назад Ранша приняла решение заплатить эту цену, чтобы вытеснить «бога» из его вместилища, затянуть его внутрь, сделав частью этой вселенной, и тем самым обеспечить нерушимую связь этой вселенной и «источника псионной энергии», создав своего рода постоянную брешь между их измерением и измерением «богов». Вилья же, напротив, использует свою объединённую «душу», чтобы собрать фрагменты «бога» воедино. Она находит отголоски «своей души» в людях во всех остальных вселенных и, вынуждая носителей умереть, собирает по частям «свою душу» в целое, чтобы создать для дефрагментированного Игни (Эгна) подходящий сосуд. Когда её «душа» («искра») собирается воедино, Вилье кажется, что это похоже на ноты, наконец превратившиеся в прекрасную мелодию. Но сосуд создан, и данные о личности Вильи начинают замещать данные Игни (как вирус переписывает файлы программы) — мелодия искажается и Вилья кричит в агонии. Системы комплекса перегружены. Видя, что Вилье больно, Брандан срывается с места и пытается голыми руками отключить питание, но его бьёт током и он отключается. Тео и Ридли в ужасе бегут к нему — Брандан едва дышит, а его левая рука обуглена почти по локоть. Игни подавляет волю Вильи. Резервуары трескаются и распадаются на осколки — Игни, наконец, свободен. Тело Вильи, хотя и имеет прежние пропорции, становится цвета осколков, — синим с золотыми прожилками, — черты лица становятся более инопланетными, глаза превращаются в янтарные, а в груди начинает мерцать символ, напоминающий пламя в чаше.

Анданте с ухмылкой встречает Игни и спрашивает, понравилось ли тому сидеть в такой клетке, в какую он заточил «своих» людей в этих подобиях вселенных. Игни же с отвращением отвечает, что Анданте следует умерить тщеславие и не в его положении глумиться — «бога» действительно удивило, как Ранша заточила его в бесконечно повторяющихся сценах Застывшего города, но заслуг Анданте в этом нет. Однако он отмечает, что Анданте действительно опасен, и планирует предотвратить повторение такой ошибки, стерев Анданте и Раншу из всех вселенных.

За Анданте заступается Тео. Он взывает к Вилье и напоминает ей, что Анданте сделал всё возможное, чтобы Игни снова стал целым, и что она сама видела воспоминания Анданте, подтверждающие это. Его робко поддерживает Ридли, отмечая вовлечённость старика. Игни на это одним взглядом помещает те фрагменты истории Анданте, которые удалось увидеть Вилье, в головы мальчиков, и сообщает, что из-за Анданте и его спутницы-псионика Ранши их мир едва не погиб, и он предполагает, что за этим благородным актом Анданте стоят не менее корыстные цели. Тео и Ридли пытаются осознать «увиденное», а едва находящийся в сознании Брандан со слезами на глазах начинает тихо смеяться, понимая, что всё это время был прав, и от недостатка кислорода отключается. Тео и Ридли пытаются привести его в чувства.

Анданте игнорирует обвинения и вместо этого упрекает Игни, что он и другие «боги» создали целые вселенные, включая их мир, только ради борьбы за главенство. Он находит особенно отвратительным жульничество Игни с предоставлением людям доступа к объёму энергии, который они априори неспособны выдержать из-за слишком малого объёма накопителя («души») вследствие непрерывного дробления вселенных. По мнению Анданте, Игни поступил не как учёный или мудрый создатель, а как обычный жалкий мясник и трус, потому что единственный из всех этих неразумных «богов», вероятно, понимал, что в бесконечном множестве стохастических миров не может быть одного универсального «победителя», но побоялся об этом заявить, потому что всё равно желал стоять у руля. Что события, участником которых был Анданте — всего лишь следствие решений Игни, который даже сейчас не стремится вернуть им долг за исправление его же оплошностей, а сам Игни пытается притвориться, что ошибок он не совершал, и затолкать их всех обратно в ограничения, которые Игни и ему подобные могут легко переписать и преодолеть. И всё это потому, что Игни вновь испугался — испугался того, что на самом деле он и другие «боги» невольно создали на порядок более совершенный вид, чем они сами, и единственное, что сдерживает этот новый виток эволюции, это как раз подобная осколкам жалкая тюрьма, из которой «великодушные боги» никогда их не выпустят.

Его слова что-то трогают в Игни, но тот всё равно холодно отмечает, что условия и ограничения равны для всех — что изменять уже установленные законы физики и поворачивать время вспять неподвластно никому, а все решения, которые принял Анданте или кто-либо ещё, совершены строго по их воле и находятся исключительно на их совести, и Игни не несёт за них ответственности, какими бы ни были изначальные вводные. Игни считает, что Анданте просто стыдится своего провала и хочет заставить его отменить последствия через откат мира к состоянию до гибели Ранши и всех прочих людей, которых Анданте загубил. Но это невозможно, ведь в этом и есть основной смысл бытия: абсолютное познание, формирование уникального многостороннего опыта на основе принятых уникальных решений, совокупности причин и следствий, ошибок и успехов. Однако Игни признаёт, что произошедшее с Анданте — девиация, и его опыт не должен повлиять на дальнейшее развитие мира. Золотой сердечник внутри Игни вспыхивает, но умиротворение во взгляде «бога» тает от осознания, что он не может стереть данные этого конкретного Анданте. Он не понимает, почему доступ для него запрещён, и Анданте ехидно напоминает ему, что сделка, заключённая между ним и Вильей-Игни, есть сделка, и она нерушима так же, как и все те «условия и ограничения», которые так истово блюдёт Игни.

В ярости Игни берёт под контроль Тео, вынуждает того подобрать с пола осколок стекла и перерезать Анданте горло. Кровь заливает рабочий халат Анданте — закрыв глаза, старик обмякает в кресле с полуулыбкой на губах. Игни задумчиво подходит к Анданте, а Тео, получив обратно контроль над своим телом, в ужасе от случившегося роняет осколок и молча пятится обратно к Ридли. Кровь из его порезанной стеклом руки смешивается с кровью Анданте в растворе, вылившемся на пол из резервуаров, и Тео прерывисто шепчет, что всё должно было закончиться совсем-совсем не так.

Неожиданно время замирает, и из воздуха вокруг Игни материализуются пять полупрозрачных разноцветных фигур, пронизанных золотыми искрами. Игни явно не рад их появлению. Они словно не обращают внимание на разрушения вокруг и только потешаются над тем, как всё вокруг медленно и тягуче, и над самим Игни: над его человеческим обликом, над его жульничеством, которое привело к появлению псиоников, над тем, как нелепо он «проиграл», и в особенности над тем, как его одолели его же люди («компоненты»). Игни с нескрываемым недовольством молча слушает насмешки, но вскоре его терпение лопается, и он гневно отвечает фигурам, призывая их досрочно завершить Большую игру из-за произошедшего с ним. Он отмечает, что, если Игру не остановить, под угрозой окажутся они все, так как с учётом заложенной Игни уязвимости (подключение его людей к центральному процессору) знания, полученные Анданте и Раншей, и условие, внедрённое Раншей в одну из ветвей Модели, а именно стремление остановить дробление «душ» и получить неограниченный доступ к мощностям центрального процессора, распространятся на все ветви Модели. Фигуры язвительно замечают, что Игни просто сильно преувеличивает масштаб бедствия из-за неспособности смириться с поражением, и Игру останавливать никто не намерен, потому что некая «Она» задала чёткие условия для завершения Игры.

В ходе спора Игни и фигур читатель понимает, что Большая игра — искусственно созданная вычислительная Модель, просчитывающая, оценивающая и прогнозирующая все возможные комбинации случайных событий на заданном отрезке времени от момента своего запуска (зарождения вселенной). Что Игра создана в виртуальном пространстве конкурирующими подпрограммами («богами»), которые были обучены на разных массивах данных и которым было поручено решение одной и той же задачи — вычислить наиболее выигрышную, оптимальную стратегию развития и поведения вида в рамках множества случайных факторов естественной эволюции, а также управления этим видом, чтобы этот вид в перспективе смог предотвратить тепловую смерть вселенной и обратить энтропию вспять. Что «настоящий» человеческий вид достиг своего предела и находится на пороге гибели — понимая, что «старая» вселенная так или иначе погибнет, предыдущее человечество запустило квантовый суперкомпьютер и передало весь массив агрегированных данных о вселенной и людях коллективному искусственному разуму, чтобы тот решил вышеуказанную задачу и люди могли контролируемо «перезапустить» вселенную. Данные модель получает, агрегирует и архивирует из «душ» людей, которые «боги» используют как маячки для определения «своих людей», отслеживания своего прогресса и подсчёта баллов в Игре. «Душа» является накопителем данных, ёмкость которого бесконечно перераспределяется в геометрической прогрессии по всем вселенным. Если в одной из вселенных человек умирает раньше, чем его версии в других вселенных, фрагменты его души помещаются в хранилище до момента, пока в хранилище не соберутся все фрагменты «души» («компоненты») — после этого происходит распаковка информации (по принципу создания и распаковки многотомных цифровых архивов), её учёт в системе подсчёта и гибкой адаптации поведения Модели, а также перераспределение целой «души» по новорождённым людям во всём множестве вселенных. Объединённая «душа» одного человека («единица») подобна «божественной». Таким образом, Игни опасается, что Модель будет направлена по ложному курсу и перетянет на себя все мощности квантового суперкомпьютера, саботируя выполнение основной задачи «богов».

Игни просит зелёную женскую фигуру по имени Дара хотя бы стереть данные о произошедшем из памяти принадлежащих ей «компонентов», имея в виду Тео, Бранда и Ридли, но та отказывает ему. Она утверждает, что эти знания были получены ими честно и их «стирание» будет засчитано моделью как вмешательство извне, а значит, по правилам их спора, она проиграет, если выполнит просьбу Игни. Другие «боги» вынуждают Игни уйти с ними, и время для героев вновь начинает идти.

Тео, успевший заметить мерцание в воздухе, озирается по сторонам. Но Вильи нигде нет, Анданте испустил дух, а ландшафт вокруг них изменился — вокруг заснеженного полигона виднеются цветущие весенние склоны гор. Ридли спрашивает его, что произошло, где Вилья и что стало с Анданте, но тот лишь дрожащим голосом раз за разом отвечает, что не знает. Брандан, невзирая на боль, кое-как поднимается, бормоча, что он знает, подходит к Тео и с размаху бьёт ему кулаком здоровой руки прямо в нос. Брандан снова кидается на Тео, но его останавливает Ридли. Тео отшатывается, а Брандан обвиняет Тео в том, что он сломал ему жизнь, да и вообще им всем. Что из-за его идиотского желания быть «морновым главным героем» и совать нос, куда не следует, все их жизни пошли наперекосяк. Он зло отмечает, что из-за него и его глупого желания «докопаться до истины» все потеряли что-то, а Тим и Фина — скорее всего и вовсе мертвы. Тео оправдывается, что, наоборот, хотел всех спасти и остановить войну, потому что Сказка должна была закончиться хорошо после возвращения «Эгну» его «Искры». Но Бранд кричит, чтобы тот перестал себе лгать — что, если кто и сделал хоть что-то весомое и настоящее, так это Тим, а Тео просто было смертельно скучно жить обычную жизнь и он только и делал, что «искал приключений на свою задницу», не думая о последствиях и считая всех статистами и декорациями для своих приключений, и потому просто бездумно втягивал всех в передряги. Что Теоган, по его мнению, так хотел поверить в свою избранность и исключительность, что пошёл на поводу у манипулятора и лжеца, из-за которого погибло множество людей, ради «исполнения пророческого сюжета», который принёс только больше страданий, и в итоге их усилия по спасению мира были тщетны. Ведь на самом деле, — и Тео давно пора в это поверить, — нет надежды ни на кого, кроме себя, ни на какого-то «бога», ни на магию, ни на случай, ни на какие другие выдумки, ни даже на других людей, а только и только на себя самих, и по-детски наивно верить, что ты способен спасти или изменить мир к лучшему по щелчку пальцев, на деле — сущая глупость. Брандан гневно заявляет, что ненавидит Тео и никогда не просит его за случившееся с Вильей.

Бранд уходит. Он не верит, что Вилья погибла, и намеревается найти хоть что-либо в записях Анданте, что поможет ему найти девушку и освободить её от влияния Игни.

Глубоко потрясённый, Тео садится и утирает кровь из носа. Ридли садится рядом с ним и успокаивает его, говоря, что Тео не виноват, и что Бранду нужно время остыть. Ридли и сам понимает, что это путешествие оставило неизгладимый след на мире и на них самих, и признаётся, что хотел бы не знать всего того, что знает теперь. Но, настоящая их жизнь или нет, она у них одна — не переделать и не переиграть, только идти вперёд и жить дальше. Он спрашивает Тео, что тот будет делать теперь — Теоган долго молчит, а затем поднимает голову, смотрит вдаль и отвечает: «Пойдём домой».

– ⧞ –

Всю дорогу Элеонора шла, напряжённо скрестив руки на груди и всем своим видом выказывая недовольство. Ридли знал эти повадки наизусть. Голова опущена, брови нахмурены, взгляд — жёсткий и холодный, а поджатые губы изредка размыкаются, как будто она вот-вот что-нибудь скажет, но никак не найдёт нужных слов. Эль не умела скрывать эмоций, а в данном случае, вероятно, даже не стремилась. Потому догадаться, что именно и в каких выражениях крутилось у неё в голове, было несложно — её отказ был всего лишь вопросом времени, и Риорделл был удивлён, что на этот раз она продержалась молча так долго. Одно слово, и Ридли с готовностью отпустил бы её домой, но Элеонора упрямо считала, что как порядочная жена обязана сопровождать его куда угодно, превозмогая собственную неприязнь. Подобные попытки удавались ей скверно, и она всегда взвинчивала себя, копила негодование, проигрывала в мыслях несуществующий скандал и, готовая к ссоре, наконец выплёскивала скопившееся напряжение прямолинейно и в довольно бурной манере. Так произошло и теперь. Она остановилась, как вкопанная, прямо посреди улицы и с вызовом вздёрнула вверх подбородок.

— Я туда не пойду.

— И не нужно, если не хочешь, — примирительно ответил Риорделл, покачав головой. — Я всё понимаю. Увидимся дома. Если будет не слишком поздно, можем сходить в кино.

— Зачем ты до сих пор возишься с этим неблагодарным бараном? — во взгляде Эль читалась смесь неодобрения и обиды. Кажется, на этот раз она была настроена более серьёзно, чем обычно. Ридли переложил свёрток из правой руки в левую и мягко продолжил:

— Не будь к нему так строга. Он мой лучший друг, мы очень многое пережили вместе. Но сейчас ему сложно.

— Сейчас? Ридли, очнись, он ведёт себя как последняя скотина, сколько я его знаю, а ты всё терпишь и потакаешь его капризам. Когда этот, с позволения сказать, лучший друг последний раз по своей инициативе проводил с тобой время? Ну? — Элеонора сделала выразительную паузу, но настолько короткую, что Ридли не успел и рта раскрыть. — Видишь, ты даже вспомнить не можешь! Вот и прекращай с ним нянчиться понапрасну. Может, хоть тогда за ум возьмётся и начнёт ценить тебя и твою помощь.

— Элли, прошу тебя, — Ридли обречённо вздохнул, отводя Эль к углу здания, чтобы не мешать прохожим. — Он не сделал ничего дурного, чтобы лишаться моей поддержки. Да, вы, к сожалению, не поладили, но — что поделать? Это нормально, не все люди сходятся, и я понимаю и принимаю твоё желание изолироваться от его общества.

Хотя Элеонора по-прежнему смотрела на него исподлобья, она не вмешивалась.

— Но он не плохой человек и не заслуживает слов, которыми ты его осыпаешь. Он всегда справляется о тебе и детях, передаёт поздравления и подарки. Это один из самых верных, честных и порядочных людей, которых я знаю. Когда мне нужна была поддержка, он не бросал меня и всегда был рядом, и я тоже не стану оставлять его в беде. Рано или поздно он поправится, я уверен.

— Мне кажется, ты ошибаешься, — голос Эль стих — она вся съёжилась и поникла. — И когда ты поймёшь это однажды, разочаруешься, тебе станет очень, очень больно. Я пытаюсь тебя уберечь, Ридли. Вы уже не дети. И если за столько лет всё осталось по-старому — думаю, твои старания что-либо изменить ни к чему не приведут.

— Спасибо тебе за заботу, я её очень ценю. Но тебе не следует переживать о таких пустяках. Сегодня светелье, чу́дная погода — сходи прогуляться, побалуй себя чем-нибудь, выбери фильм, который хочешь увидеть. Обещаю, всё будет в порядке, — Ридли коротко поцеловал жену на прощание. — До вечера, милая. Отдыхай.

— До вечера, — повторила за ним Элеонора, но ушла не сразу — прижав одну руку к груди, она провожала Ридли встревоженным взглядом, пока тот не скрылся в подъезде высокого дома из красного кирпича.

На первом этаже пахло пылью, сыростью и чем-то затхлым. Август выдался особо влажным и душным, и даже открытые настежь окна не спасали от этого ужасающего запаха, плотного и почти осязаемого. Ридли не составило труда понять, откуда он исходил — у самой стены под лестницей кто-то оставил ведро с грязной водой и мокрую швабру, уткнув её тряпкой в пол. Судя по запаху, они стояли там уже давно — даже чересчур. Кашлянув от неожиданности, Ридли перевёл взгляд на почтовый ящик и не сдержал неодобрительного вздоха — столько газет из него торчало. Зачем их вообще выписывать, если не читать? Достав из кармана связку ключей, он вскрыл дверцу и неосмотрительно попытался вынуть всю кипу разом, но плохо скреплённые скользкие страницы всё равно съезжали и одна за другой неизбежно падали на пол. Риорделл сквозь ругань уложил оставшиеся газеты на самый верхний ящик, подобрал вылетевшие листы и собрал весь ворох в аккуратную стопку, примяв затем сверху несколькими посылками и собственным свёртком. Дышать сырым кислым воздухом становилось невыносимо, так что Ридли разбежался и стал перескакивать через одну, а то и две ступени, лишь бы поскорее сбежать от этой вони — пролёт за пролётом, так быстро, что едва не сбил с ног низенькую пожилую женщину.

— Солидный мужчина, а носитесь, как сорванец! Стыдно! — невзирая на его извинения возмутилась она, так что Ридли и впрямь ощутил себя двенадцатилетним мальчишкой. Он и сам толком не понял, когда перешёл ту грань от молодого человека к мужчине. Поседел он рано, и уже в тридцать все до единой мелкие кудряшки на его голове засеребрились — может, тогда он превратился в мужчину? А может раньше, когда вернулся с войны, либо вовсе — когда на неё ушёл? Или когда женился? Когда на двери его кабинета в отделении педиатрии появилась табличка с должностью главного врача и к нему стали обращаться не иначе, как мол Мох? Когда у них с Элли появился первый ребёнок, или когда второй? В любом случае, такое обращение всё ещё резало Риорделлу по уху, и ему стало отчего-то немного грустно, когда ему навстречу с верхних этажей вылетела группа мальчишек с мячом, который они поочерёдно, толкаясь и галдя, пинали по ступеням вниз. Подумать только, его собственный сын был одного возраста с этими детьми, а ведь он сам с упоением мог прямо сейчас выбежать во двор и играть часами напролёт. Не то, чтобы Ридли самому хотелось вернуться именно к двенадцати годам, но и знание, что он почти в четыре раза старше любого из этих ребят, вызывало в нём невероятно противоречивые чувства. Он дышал полной грудью, наслаждался каждым летящим днём и совершенно не чувствовал себя взрослым мужчиной, каким его видела та пожилая женщина, его дети и коллеги, сколько бы событий ни произошло в его жизни. Лестница была такой узкой, что Риорделл, пропуская толпу мальчуганов, вжался в стену и только надеялся, что на спинке пиджака не останется белых пятен, а газеты, которые он крепко стискивал в руках, снова не разлетятся по всему этажу. Может быть, он стал мужчиной тогда, когда стал беспокоиться о таких мелочах, как пыль на одежде и порядок в вещах? Хотя, по мнению Ридли, он всегда следил за собой и не становился с годами рассеяннее. Ну что за загадка…

Наконец, поднявшись на самый верх дома, он свернул в продолговатый коридор с десятком дверей — день уже близился к вечеру, но лампы ещё не зажгли, а тусклого света от одного окна было совсем недостаточно, чтобы охватить всё помещение. Ридли прошёл вглубь, к предпоследней двери, и ненадолго остановился. Год за годом он приходил сюда по нескольку раз, и с каждым новым визитом всё сложнее ему становилось переступить через себя и постучать в эту знакомую облупленную дверь, кое-как покрытую бордовой половой краской. С минуту Риорделл смотрел на деревянные проплешины с занесённой рукой, а затем отступил. Он без труда мог бы отпереть и сам, если бы ему не открыли, но всё же предпочитал надеяться, что делать этого никогда не придётся — и даже с этой надеждой не мог заставить себя постучать. Он прошёлся обратно до окна, выглянул во двор, где дети, которых он встретил на лестнице, уже затеяли игру, окинул взглядом верёвки со свежевыстиранным бельём, растянутые вдоль окон и рассады на подоконниках, вслушался в отзвуки летних суетливых улиц, проследил за стайкой птиц в пронзительно голубом небе, скрывшихся за крышей соседнего дома, а затем глубоко вдохнул прохладный, но всё ещё влажный воздух.

Здесь никогда ничего не меняется.

С этим ощущением он вернулся к обшарпанной двери и постучал.

Открыли ему и впрямь не сразу — пришлось постучать ещё трижды, громко, кулаком, прежде чем в замке заворочался ключ.

— Кого там, морн побери, принесло… — дверь распахнулась рывком. Брандан выглядел измождённым — всклокоченные волосы со смешно торчащим вихром на макушке, заспанное небритое лицо со впалыми щеками, тёмные круги под глазами, а из одежды только одна наскоро наброшенная мятая рубашка поверх домашних штанов. Настроение от необходимости подняться с кровати у него было прескверное, и всё же, увидев Ридли, он смягчился — раздражение на его лице сменилось удивлением, а затем и радостью. — Ничего себе! Ты бы хоть предупредил.

— Извини, не подумал, — сконфуженно улыбнулся Риорделл, предпочитая не упоминать, что днём ранее он пытался дозвониться до Бранда не менее семи раз. Прихожая была крохотной, и место для обуви оставалось только у самого порога, а крючков для одежды, сколько он помнил это место, всегда было только два и один из них непременно занят плащом Бранда — даже в такое жаркое лето. Он носил его, кажется, в любую погоду — бессменный грязно-бежевый плащ с залатанными дырами на локтях и незашитой прорехой внутри кармана, через которую в по́лу всегда падала мелочь и смешно звенела, когда Брандан размашисто шагал по улице. Повесив пиджак на крючок, Ридли с досадой всё же отметил на спине меловое пятно от побелки, но предпочёл стряхнуть его позже. В единственной комнатушке Бранд уже вовсю суетился — распахнул окно, чтобы выпустить наружу густую духоту, наскоро заправил кровать и сейчас спешно прятал все лишние вещи в шкаф из тёмного дерева высотой под самый потолок. Книги, одежда, коробки с неизвестным содержимым — всё без разбора отправлялось внутрь на свободные полки. Квартирка у него была небольшая и плохо отделанная, даже хуже, чем та, в которой он провёл своё детство, но Бранд словно не замечал разрухи вокруг и сам вёл настолько скромное существование, что год от года всё больше начинал напоминать тень. Риорделл почувствовал внутри жёсткий укол совести, когда в мыслях назвал это место убогим. Пусть даже оно было так, но думать об этом подобным образом из уважения к другу он себе позволять не хотел.

— Если бы знал, что ты придёшь, хоть прибрался бы, — оправдывался Бранд. — Что-то стряслось?

— Твой день рождения, — Ридли пересёк порог кухоньки, которая больше напоминала каморку, и принялся распаковывать свёрток. Он был поразительно, даже неестественно спокоен, произнося эту фразу, тогда как Брандан застыл посреди комнаты с комом одежды в руке. С несколько секунд он смерил Ридли удивлённым взглядом, надеясь, что тот пошутил, но затем всё же недоверчиво перевёл взгляд на часы и следом — на календарь, подвешенный над его письменным столом.

— Я, выходит, весь шестник проспал… да, дела, — горько усмехнулся он. Завидев, что Ридли уже набирал чайник на кухне, Бранд неловко прибавил, — Если в банке совсем пусто, скажи. Недавно на углу магазинчик открылся, я мигом — и чая возьму, и к нему чего-нибудь, а то у меня… не уверен, что осталось что-то на праздник.

Ридли видел эту картину десятки раз. Овесенья, дни рождения, любые другие праздники — в доме Брандана ничего не менялось. Двадцать три года, а это место, как и сам Бранд, будто застыли где-то вне времени. Поначалу, после возвращения в Малахит, ставший вскорости вместе с остальным Альрауном и рядом других стран бывшего Альянса частью новообразованной Цертонской Республики, казалось, что всё наладится. Бранд держался сравнительно бодро — приобрёл протез, закончил университет и поступил на работу. Потеря руки сделала своё дело и в неврологическое отделение госпиталя его брать отказались, но, когда ему предложили пройти дополнительное обучение и ординатуру в отделении психиатрии, ко всеобщему удивлению Бранд сразу согласился. Только сейчас Риорделл понимал, что это был первый тревожный звонок, но тогда, двадцать лет назад он был очень рад, что Брандан нашёл себе место по вкусу. Бранд необычайно загорелся новой специальностью и с головой ушёл в переквалификацию, дослужившись всего за семь лет до заведующего псионического отделения в самой крупной лечебнице Малахита. Не говоря уже о том, что открытие такого отделения, привлечение государственного финансирования и внимания общественности и научного сообщества к данной сфере — целиком и полностью его заслуга. Уже в те годы он начал мало-помалу становиться другим человеком. Отказывался от прогулок и увеселительных мероприятий, ссылаясь вначале на учёбу, затем на изнурительный трудовой график, а после стал отказывать жёстче, прямо сообщая об отсутствии желания выходить из дома вообще. Брандан Майоран, балагур и любимец девушек, на глазах превращался в затворника, который находил нужным выбираться из своей берлоги только ради заработка и покупки продуктов. Глядя на него можно было подумать, что он начал пить, но — если бы! За все эти двадцать лет хорошо, если Бранд в совокупности выпил пару полных бокалов, и в целом из всех своих вредных привычек не потерял разве что любовь к курению трубки. Насколько всё было бы проще, начни Брандан прикладываться к бутылке, так нет же. Действительность была гораздо хуже. Он спал! В любую свободную от работы минуту — просто спал! И эта комната, которую он выкупил почти за бесценок… Ридли до сих пор не мог понять, почему Бранд решил в ней остаться. Единственное её достоинство было в близости от психиатрической лечебницы, но и это сомнительное преимущество стократ перевешивали прочие недостатки. Денег у Брандана было достаточно, но он наотрез отказался переезжать куда-либо и тратить даже лишний криш на ремонт — по его заверениям он копил на домик у океана, что, надо сказать, действительно было недешёвым удовольствием. Но всё же, такая разруха… сколько раз Риорделл уговаривал его привести дом в порядок, сколько его пытались убедить перебраться к ним младшие Майораны, всё без толку. Бранд на этой почве только рассорился со всеми и почти прекратил общение с родными — он отказался от своей части небольшого семейного имущества в пользу братьев и сестры, изредка слал каждому открытки по большим праздникам и каждые несколько месяцев высылал денег, но на этом, пожалуй, их связь заканчивалась. Так и вышло, что Ридли был одним из немногих, с кем Брандан всё ещё продолжал общение — и то, от случая к случаю.

Пока Риорделл занимался приготовлениями на кухне, Бранд расчистил и со скрежетом передвинул на середину комнаты свой письменный стол и два стула, которые служили ему вешалками или подставками для книг и кружек гораздо чаще, чем по прямому назначению. Молча он принял из рук Ридли сначала тарелку с эклерами, затем по очереди две чашки с блюдцами, синяя глазурь которых была сплошь покрыта паутиной тонких трещинок, а после и дымящийся белоснежный чайничек, резко выбивавшийся формой и цветом из остального сервиза.

— Что ж, за здоровье именинника, — предложил тост Ридли, когда они наконец сели за стол, — две четвёрки — счастливое число!

— В этом доме про цифры не говорят — сложи свои две четвёрки и пни их на бок, будем праздновать бесконечность, — бока их чашек соприкоснулись с лёгким звоном. Бранд всё ещё выглядел сонным, но стоило ему попробовать чай, как на его лице к удовлетворению Ридли отразилось приятное удивление и даже оживлённость. Понравился. — Это ты принёс?

— Да, недавно заключили контракт с поставщиком. В свёртке для тебя ещё табак и новая трубка, — от того, как Брандан прищурился, он заулыбался ещё шире. — Ну, что ты так смотришь? Красивая дата как-никак.

— Как-никак — под зад башмак. Я просил ничего не дарить? Просил. А ты? — Бранд покачал головой и вздохнул с тёплой улыбкой. — А ты как всегда. Спасибо. Но учти, на твой день рождения я в долгу не останусь.

— Уже боюсь, — кивком Ридли указал на пирожные, когда Брандан потянулся за одним из них. — А сладости тебе от Эль.

Откусив разом примерно треть, Бранд картинно закатил глаза и даже не потрудился прожевать, прежде чем заговорить.

— М-м-м, с мышьяком, как я люблю. Засекаю полчаса.

— Перестань, они же вкусные, — попытался одёрнуть его Ридли, но сам непроизвольно рассмеялся следом. Всё же противостояние его жены с Бранданом его ужасно забавляло. Проведя почти всю жизнь рядом с Майораном, он прекрасно знал его повадки и даже привык к тому, что в присутствии близких Бранд никогда особенно не стеснялся в выражениях и вёл себя ещё более раскованно, чем на людях, но вот Эль… когда Ридли женился на ней, Брандан по-своему «принял её в семью» — перестал держать при ней язык за зубами, привычно шутил и иногда позволял себе «лишнюю» раскрепощённость. Уже одно это вызывало у Эль недоумение, граничащее с неприязнью, а с годами, когда характер у Бранда стал круче, она и вовсе на дух перестала выносить его присутствие. Поначалу она терпела, срываясь на ругань только когда Брандан выходил за порог их дома, но несколько лет назад всё-таки не сдержалась и в лицо обозвала его хамом и неотёсанным болваном. Бранда это глубоко задело — он-то считал, что со всей душой подходит к общению, а ему влепили такую пощёчину. Как Риорделл ни пытался впоследствии их примирить, они оба не шли на попятную и с тех пор общались прохладно и исключительно формально. Впрочем, при встрече Брандан не упускал случая мастерски вставить какую-нибудь колкость, которая прямолинейную Элеонору, не обладавшую таким красноречием, злила до белого каления, так что Ридли старался просто не сталкивать их друг с другом вообще, или хотя бы — как можно реже.

И всё же, пусть Бранд и ёрничал, Ридли знал, что он с уважением относится и к его выбору, и к самой Элли. Хотя он никогда не сказал бы этого вслух, но Брандан действительно считал, что при всей строптивости и взбалмошности Эль была по-своему умна, предприимчива, и все эти годы отлично держала оборону против родителей Риорделла, что вызывало у Бранда особое уважение — редкий человек мог заткнуть за пояс Аделаиду Мох, но Элеонора оказалась для этого достаточно крепкой. Да и в конце концов, думал Бранд, шутки — шутками, но если Ридли любил эту женщину и даже смог семнадцать лет выдержать с ней под одной крышей, значит, на то были свои причины.

— А я обратного и не заявлял, — Бранд сделал небольшой глоток и зашипел — чай всё ещё был слишком горячим. — Как она?

— Устаёт. Вовсю ведёт переговоры с чайными плантаторами в Зиланте и Балауре. Последний контракт — целиком её достижение. Разумеется, помогаю ей по мере сил, но я и сам выжат, как лимон — не до лавки. Сейчас привозят очень много детишек с коклюшем — просто эпидемия какая-то, — Ридли с досадой махнул рукой. — Едва успеваю обход провести, не говоря уже о бумажной волоките. Людей ужасно не хватает, — он отпил чай. — А как твоя работа? Есть прогресс?

— А, так, — Брандан махнул рукой. — Без особого успеха. То есть… — он неожиданно смутился и странно, криво улыбнулся, — Прогресс-то какой-никакой есть. Анна молодец, её лаборатория — святое место, я без неё просто как без рук, — он шутливо встряхнул культей. — Месяц назад закончили тестировать тот препарат с окситоцином. Вполне успешно, процентов на шесть лучше псионные приступы купируются. Опубликовали результаты, так тут же на конференцию пригласили и объявили о какой-то не то премии, не то награде — я особо не вникал. Считаю, это заслуга Анны. Да и мутит меня от этих чопорных сборищ, а она помоложе, поактивнее, вот пусть по симпозиумам и катается, награды собирает. И свои, и мои — не жалко. Тем более, мне отлучаться нельзя, у нас в стационаре сейчас тоже много людей — из-за статьи в «Городском Телеграфе» программа реабилитации разогналась так, что псионики сами записываются добровольцами на обследование и тестирование лекарств. В пятницу мне пациентка сказала, что я чуть ли не её герой — мол, семь лет её от шизофрении с эпилепсией лечили, а теперь она живой себя чувствует, учится вот при центре развития себя контролировать. Я покивал с серьёзной миной, но жуть, как неловко было — мы ведь за последние лет пять почти не продвинулись, так, по мелочи только. Препарат разве что этот чуть лучше, а как на полную компенсацию вывести, чтобы использование способностей без приступов проходило — так и не разобрались. А о контракте с физико-технологическим институтом и финансировании для испытательного комплекса мне даже заговорить не дают, морновы бюрократы. Тухло всё как-то, в общем, бесперспективно…

От того, как он на секунду сжался, от взгляда, в котором скользнула досада, и улыбки, которую он пытался выдать за смущённую и неловкую, Ридли похолодел. Ничего, ничего не изменилось! Бранд до сих пор не мог отпустить. Возвращаясь сюда раз за разом, Риорделл ждал, надеялся, даже молился о том, чтобы он бросил свои тщетные поиски прошлого и наконец посмотрел вперёд. Он достиг так многого, но вместо жизни предпочитал безуспешно гоняться за призраком, и это приводило Ридли в отчаяние. Кто-то сказал бы, может, что уже было поздно начинать всё с чистого листа, но приведи Бранд себя в порядок — и от женщин у него не было бы отбоя. Они были молоды и полны сил, и Брандану ничего не стоило бы создать семью, повидать мир, добиться признания в каком угодно деле — но нет! Ничего, совсем ничего! Даже те немалые успехи в области психиатрии, за которые его заслуженно ценили в лечебнице и коллеги, и пациенты, выглядели для него ничтожными, нестоящими внимания просто потому, что они не приносили результатов в деле более личном, являвшемся истинной причиной изучения Брандом псиоников. А хуже всего для Ридли было поганое ощущение, что он не мог ничего сделать, никак помочь — он и так вкладывал в это все силы, которые у него оставались, но Брандан не просто не позволял себе жить, а как будто и вовсе не хотел пробовать. Это было невыносимо.

— Брюзжишь как старый зануда. Тухло — да разве можно такое сказать? Прогресс, может, и не настолько быстрый, как тебе того хочется, но он есть и вполне заметный. Я со стороны слушаю и только рот разеваю, как внушительно всё звучит, а ты вдруг — «тухло, бесперспективно». Ляпнешь же, честное слово, — попытался подколоть он Бранда, не показывая, что заметил его разочарование, но даже самому Ридли стало некомфортно от собственных слов, так что он быстро сменил тему. — И кстати о внушительном — из твоего ящика я достал такое количество газет, что целый выводок крыс мог бы несколько поколений устраивать в них гнездо. Может, посмотришь?

— В коридоре? — но Брандан и сам знал ответ — больше в его квартире и негде было оставить кипу макулатуры. Выйдя в прихожую, он присел на корточки перед действительно большой газетной стопкой и вскоре вернулся за стол с несколькими письмами и парой свёртков из плотной бумаги, туго перетянутых бечёвкой. — Там в основном мусор, просроченные издания, а остальное — сплошные поздравления. Потом прочитаю.

— Может, хотя бы распакуешь посылки? Мне тоже любопытно. Давай, хоть одну.

Риорделл выбрал из нескольких свёртков плоский и широкий, повертел его в руках и уложил прямо перед Брандом. На удивление, тот сопротивляться не стал:

— Ладно, так и быть — одну вскрою. И не стыдно тебе заставлять калеку позориться? — одной рукой Брандан попытался развязать прочный узел, но удавалось ему это так плохо, что сам над собой посмеивался, и Ридли вмиг заразился его весельем. Наконец из-под бумаги показалась книга с яркой красочной обложкой, озаглавленная «Мифы и легенды Востока». Бранд озадаченно повертел её в руках и с неприязнью отодвинул в сторону. — Будь добр, брось это в помойку по дороге домой.

— Лучше отдать в библиотеку, издание хорошее и совсем свежее, — раскрыв книгу, Ридли принялся с интересом перелистывать страницы. — Ты всё ещё злишься на него?

— Уже не так, как раньше. Если он притащит свою задницу в Малахит, я с ним встречусь и даже обещаю больше не бить, хотя, клянусь всеми высшими силами, до сих пор руки чешутся. Но принимать подачки от него не собираюсь.

— Как считаешь нужным. Только не думаю, что вы скоро увидитесь — он пересёк океан и сейчас уже, должно быть, где-то в Анциболе[1]. И, кстати, снова женился.

— Ему до сих пор не надоело? Ни одна женщина не выдерживает его образа жизни, а он всё продолжает их мучить. Но я готов выпить за здоровье ещё одной несчастной, которой не повезёт каждую неделю срываться за ним с насиженного места ради очередных небылиц на другом краю света, перебиваясь случайными деньгами от его подработок на приисках. Хотя, ты сказал, четвёрка — счастливое число? Может, на этот раз её терпение лопнет не через год, а, скажем, через два, — и пусть Ридли даже не поднял взгляда от разворота с акварельными тиграми, застывшими в прыжке среди облаков, Бранд всё равно с нескрываемым ехидством коротко приподнял чашку в воздух и затем пригубил.

— Увы, тут ты промахнулся с прогнозом. Тави уже лет шесть не надоедает, так что — кто знает, может и сложится в этот раз, — Ридли убрал ближе к обложке несколько убористо исписанных листов, вложенных между страницами, и его прежде пытливый взгляд неожиданно смягчился. — Вряд ли ты читал хоть одно его письмо, но Тео очень сожалеет и все эти годы тоже ищет. В последнем говорилось даже, что ему удалось найти какие-то зацепки в легендах о богах различных народов, и что тебе стоит на них взглянуть. Может, пришла пора перестать выбрасывать каждый конверт с его именем и принять помощь? В конце концов, произошедшее — не его вина.

— Да, да, мы это уже проходили. Не его вина, — после неудачной попытки долить себе чай, Брандан заглянул внутрь чайника, как будто надеялся, что тот всё ещё полон. Ожидаемая пустота только добавила ему раздражения — он резко опустил крышку обратно. — Вот только пусть засунет себе свои поиски куда подальше — он мне уже достаточно «помог» ещё в Хеймкрейне, справлюсь как-нибудь без Его Всезнайшества.

— Понял, молчу. Но подарок, кстати, не от него, а от Дельфины. Она занималась оформлением, — Риорделл передал Бранду книгу и указал пальцем на имя иллюстратора — Мэй Анита Аллен. Они оба давно привыкли к новому имени Фины в официальной корреспонденции, но друг с другом не могли перестать называть её по-прежнему. Сколько бы лет ни прошло, это имя казалось им чужим — да и как можно называть чету Аллен выдуманными именами, когда они оставались всё теми же Дельфиной и Тимианом?

— Серьёзно? — убедившись в словах Ридли, Брандан отложил книгу в сторону. — Что же, тогда я её, пожалуй, сохраню. Фина чудесно рисует.

— И в отличие от меня она сапожник не без сапог, даже немного завидую. Розу приняли в архитектурный, представляешь? А казалось, совсем ещё девчушка. Фина с Тимом приглашают нас к себе до её отъезда — отпраздновать, отдохнуть. Даже старшие Тисы согласились приехать, да и в сентябре на юге просто благодать. Сможешь взять отпуск? — в голосе Риорделла прозвучала такая надежда, что Бранд невольно поморщился.

— Сердечно рад, но воздержусь. Зная Дельфину, не сомневаюсь: Роза очень хорошая и умная девушка, которая заслуживает лучшего праздника. Но, зная также Тимиана, я уверен, что он на километр меня к своей дочери не подпустит. Не вижу смысла трястись в поезде несколько суток, чтобы упереться носом в закрытую дверь или, того хуже, в дуло двустволки.

— Ты просто не хочешь ехать, да?

— А ты догадливый, — Бранд откинулся на спинку стула. — Мог бы стать сыщиком вместо врача.

— Зачем ты так? — глядя на него, готового защищаться, Риорделл всё же не смог сдержать обиды в своём голосе. Он сжался и стих, зная, что должен отступить. Он всегда отступал — давал Бранду время разобраться в себе и никогда не давил. Даже если Ридли не мог понять, почему Брандан так держится за мысли о прошлом, он понимал боль и страх от потери близкого. Да и кто бы ни пытался донести до Бранда мысль о том, что стоит двигаться дальше, эта затея всегда с треском проваливалась, и хорошо, если после таких разговоров Брандан вообще соглашался повторно идти на контакт. Риорделл всегда отмечал про себя, что время, должно быть, ещё не пришло — душевные раны затягиваются долго и иногда мучительно больно. Настолько, что наставления, будь они даже самыми добрыми и правильными, вместо облегчения принесут только бо́льшие страдания. Единственное, что Ридли мог предложить — это забота и терпение. Все эти годы он ждал момента, когда Бранд устанет сидеть в своей скорлупе и сам возьмётся за его протянутую руку, готовый встать и идти в новую жизнь. Но раз за разом ничего не менялось, и сейчас, видя всё ту же картину, ему хотелось закричать так громко, чтобы Брандан наконец услышал. Только слова не шли — слишком долго Ридли просто смотрел, как его друг топит себя в забвении, смиренно позволял ему это, не вмешивался. Так как же вместить теперь молчание двадцати долгих лет всего в несколько предложений? Риорделл решил начать издалека и из последних сил подбирал осторожные, мягкие слова, — Мы все волнуемся за тебя. Очень. И я волнуюсь. Ты тоже врач и должен понимать, как вредно трудиться без продыху. Нужно хоть иногда выбираться из дома, отвлекаться от работы. Может, стоит взять перерыв? Что плохого в том, чтобы развеяться, дать себе передышку…

— Не стоит так переживать, я совершенно здоров, — отрезал Бранд. И Ридли сорвался.

— Бранд, так нельзя. Я больше не могу молчать, глядя на то, как ты закапываешь себя в могилу. Это неправильно! — его голос дрогнул от отчаяния. — Посмотри на себя. Ты хуже аскета в келье, нет, хуже фанатика, который молится несуществующему богу и приносит ему в жертву себя, свою жизнь, свой комфорт и любовь всех своих близких! Разве это разумно? Ведь у тебя есть всё. Всё! Ты полон сил, впереди ещё десятки чудесных лет, у тебя достаточно денег, и я ещё помню времена, когда ты всем на зависть за один вечер мог очаровать троих девушек и выбрать затем любую. Любую! Даже нескольких, если всех устраивало! — Риорделл съёжился и поник, будто стыдясь озвучивать правду. — Ты можешь всю жизнь потратить на поиски Вильи — и не найти. Взгляни наконец правде в глаза — двадцать три года, Бранд, а ты ни на йоту не продвинулся, и даже Тео помимо смутных зацепок не нашёл ничего, а, видит богиня, он, как и ты, из кожи вон лезет. Но ты можешь, — в его словах мелькнуло воодушевление, — на самом деле можешь отпустить это всё и начать сначала. Хоть с чего-нибудь, с любой малости — пойти и сыграть со мной в гольф в выходные, поехать к Тиму и Фине, объедаться на пляже сыром с ветчиной и купаться хоть дни напролёт, или помириться с Тео наконец, ввязаться с ним в какую-нибудь опасную авантюру, устроить себе встряску… перед тобой все дороги мира, а ты только сидишь безвылазно в этой каморке, вспоминая о человеке, которого давным-давно нет. Пожалуйста, Брандан, — взмолился Ридли, — я готов сделать всё, что угодно, лишь бы вытащить тебя из этого болота. Ты мой лучший друг, и мне больно видеть, на что ты тратишь своё драгоценное время. Ты уже тысячу раз доказал себе и всем вокруг, сколько в тебе любви и чести, но Вилья… её больше нет. Этого не изменить — ты пытался, и этого достаточно. Я знаю, она была бы рада, проживи ты свою жизнь ярко и счастливо. За вас двоих. Так не стоит ли попробовать… начать всё заново? Начать жить.

Брандан выслушал молча, не перебивая, и когда Ридли закончил — в комнате воцарилась неуютная, тяжёлая тишина. Но продолжалась она недолго, и если всё это время в сердце Риорделла теплилась надежда, что Бранд услышал его, хоть на секунду впустил внутрь сомнение, то, когда тот заговорил — холодно, с отвращением, с неприкрытым презрением и яростью во взгляде, — от этой надежды не осталось и следа.

— Больно видеть? Больно видеть тебе, говоришь? Тебе так легко разбрасываться советами, потому что ты ни морна не знаешь — ты не терял. Я видел, какой моя судьба может быть, и другой мне не надо. Я отпустил Вилью однажды, тогда, в Хеймкрейне, послушав Тео и этого безумного старика, и что потом? Она исчезла, потому что я был настолько глуп и беспечен, чтобы доверить им её. Ты даже не представляешь, каково мне! Все эти двадцать лет я против воли смотрю, как все мои друзья счастливы. Ты, Тимиан, и даже Тео, будь он неладен. Это у меня внутри всё болит и рвётся на части, когда я вижу, как ты целуешь Элли и обнимаешь своих детей, возвращаясь домой после любимой работы или посиделок с добродушными коллегами и приятелями, когда слышу о счастливых приключениях Тиса рука об руку с очередной бабёнкой, наслушавшейся его сказок, и когда читаю, с каким обожанием и нескрываемой гордостью Тим пишет о Фине, Розе и своём эмалевом заводике, и, готов спорить — не жалеет в своей всеми забытой глуши ни об одной, даже самой дерьмовой прожитой минуте. Я завидую вам всем, завидую чёрной завистью, с которой не могу совладать, и это меня угнетает, мучает, а сказать я ничего не могу! — даже посуда зазвенела от того, с какой силой Брандан стукнул кулаком по столешнице. — Что мне говорить? Что вы везучие морны, которых, в отличие от меня, в лоб охранители поцеловали при рождении, или что? Может, лгать, что я счастлив, лишь бы вам, радетельным, поспокойнее стало? Я чувствую себя самым лишним человеком на этом празднике жизни, на всём белом свете, и хочу сбежать как можно дальше, лишь бы не видеть никого из вас, таких до тошноты счастливых и преуспевших. У меня был шанс, единственный на миллион, и я его упустил, но я хотя бы стараюсь это исправить, а тебе ещё хватает наглости мне это запрещать, когда в твоих руках есть всё — всё, о чём я могу только мечтать!

— У тебя по-прежнему есть этот шанс… — против всякой логики Ридли ощутил себя тонущим в сожалении и чувстве вины, и всё же сделал последнюю попытку — он решительно поднял взгляд на Бранда, и тот тут же отвёл свой, мрачный и полный жгучей многолетней обиды. — Но без Вильи. В твоей душе ещё очень много места для любви, но запершись здесь ты не добьёшься ничего. Если перестанешь цепляться за былое и сделаешь шаг навстречу будущему, если направишь силы и упорство, которые сейчас растранжириваешь впустую, в нужное русло, у тебя будет всё, что ты только пожелаешь. Не знаю, почему ты решил, что твоя жизнь должна пройти исключительно с ней и никак иначе, вот только судьбы нет — ничто не предрешено. Никогда не знаешь, как повернётся, и только мы сами, своим разумом и сердцем выбираем, чему быть, и какой путь выбрать, если что-то пошло не так. Вильи больше нет. И это правда, которой ты боишься, с которой борешься вопреки всему, но от которой не сумеешь бежать вечно. Я знаю тебя и верю, что ты достаточно смел, чтобы принять её. Ты сможешь. Я помогу тебе, поддержу. Мы все будем рядом. Просто перестань отталкивать нас и… разреши себе отпустить.

Даже закончив, Ридли всё ещё всматривался в лицо Брандана. Неподвижный и напряжённый, тот смерил пустым взглядом одну из плохо прокрашенных половиц. Бранд больше не горел немой ненавистью, но внутри него бушевала ужасающая буря, и пусть Ридли не знал, что за мысли наполнили голову его друга, он испытал облегчение и даже слабую радость. Его слова задели в Брандане что-то важное, заставили задуматься — надежда снова всколыхнулась в нём. Из битвы с собой тяжело выйти победителем, и всё же Риорделл продолжал верить, вопреки всему, что сейчас у него появился шанс помочь Бранду выиграть этот бой. Он ждал — по-прежнему тихо и терпеливо, готовый к любым обидным и колким словам, которые Майоран бросит в него сгоряча. Он выдержит что угодно, если это поможет, и сколько угодно раз. Да, если только это…

— Уходи, — тихо выдавил Бранд. — Просто проваливай. Видеть тебя не хочу.

— Ни в коем случае. Тебе нужна помощь, и я тебя не оставлю.

— Я не шучу, Мох, — Брандан уверенно поднялся из-за стола и продолжил, гордо расправив плечи. — Ты глубоко оскорбил меня и сейчас молча встанешь из-за стола, а затем выйдешь за порог моего дома, пока я прошу словами и даю тебе шанс уйти своими ногами. Иначе я сам спущу тебя с лестницы, даже одной рукой. Убирайся.

Помедлив, будто бы через силу, Риорделл послушался — вышел в прихожую, зашнуровал ботинки и отряхнул спинку пиджака от мела, но не стал надевать его, а только аккуратно сложил пополам и перекинул через локоть. Уже стоя на пороге перед приоткрытой дверью, он впервые обернулся и поднял на Бранда взгляд, который до этого старательно прятал — подавленный и потухший.

— Я не хотел. Прости.

Брандан не сдвинулся, даже когда Ридли провернул в замке ключ и ушёл по коридору достаточно далеко, чтобы звон от связки и шаги совсем стихли, и ещё с несколько минут стоял неподвижно по центру комнаты. Последнее слово, брошенное Мохом перед уходом, продолжало навязчиво звенеть у него в голове. Тело пробирала мелкая дрожь.

Наконец Бранд заставил себя пошевелиться. Неуверенно он скользнул кончиками пальцев по неровной деревянной столешнице и тут же отдёрнул руку к самой груди, будто поймал занозу. Напряжение всё нарастало. Скованно, почти механически он проверил замки на входной двери, запер на щеколду оконную створку и задёрнул штору, погрузив комнату в полумрак, а затем — обессиленно сел на кровать.

— Дебила кусок, — Брандан закрыл лицо ладонью. — Что бы ты понимал.

Слова Ридли не отпускали его и одно за другим вытягивали из него неприятные воспоминания. В глазах на секунду потемнело, а вдоль висков к самому затылку волной прокатились мурашки. Попытка продышаться — но тщетно. С каждым глубоким вдохом и выдохом стены и без того маленькой комнатки словно сжимались плотнее и плотнее, потолок опускался ниже, и, казалось, стоит вдохнуть ещё раз, и его раздавит — расплющит, как крошечного жука. Бранд впился пальцами в своё плечо и несколько раз качнулся взад и вперёд. С усилием разжал руку и тут же крепко стиснул в ней голову, тихо заскулив. Ему пришлось зажмуриться, чтобы остаться в сознании, когда картинка перед его глазами начала стремительно расплываться. Все чувства смешались и обрушились на него ревущей волной. Мысли перестали быть членораздельными и мельтешили в голове так, что Брандан охотно лишился бы слуха и даже разума, лишь бы наступила желанная тишина. Его бросило в холодный пот.

Нужно просто переждать.

Просто переждать.

Просто…

Паника, с которой он боролся всякий раз, когда в памяти всплывали события двадцатилетней давности, отступила нескоро, но в конце концов дрожь утихла, оставив вместо себя только свинцовую усталость и противную сухость во рту. Ещё с час Брандан лежал без единой мысли, уставившись в потрескавшийся молочно-белый потолок, и не мог найти в себе силы подняться и хотя бы выпить стакан воды. В такие моменты ему особенно хотелось, чтобы всё это оказалось ненастоящим — просто дурным сном, в котором вся его жизнь пошла наперекосяк и прежде близкие люди не уставали ему об этом напоминать. О, как бы ему хотелось…

Постепенно Бранд снова начал прислушиваться ко множеству звуков вокруг. В квартире этажом ниже ругалась пожилая пара — Элмор, уборщик, опять перебрал, и его жена грозилась перебить все рюмки в доме. Из коридора доносилась музыка — обрывки песен быстро сменяли друг друга, пока из приёмника не зазвучала спортивная сводка. Видимо, Винни всё же решил смазать петли. И точно — Брандан узнал его голос, когда на пол со звоном упало что-то металлическое и следом раздалась приглушённая ругань. Большая редкость застать его дома в такой ранний час — Уинстон, рыжий долговязый мальчишка с тучей веснушек, был студентом медицинского колледжа, выживавшим разве что за счёт литров дрянного кофе и подработок санитаром, которые позволяли ему арендовать самую скромную комнату из возможных. Он переехал в Малахит из какого-то захолустья всего год назад и был почти неуловим: после учёбы по будням Винни частенько брал ночные смены в отделении, которое курировал Бранд, а по выходным пропадал где-то целыми днями и только иногда возвращался в компании некой девицы далеко за полночь, отчего весь блок и жаловался на его скрипучую дверь. И на не менее скрипучую кровать.

Бранд почти сполз с постели — ноги едва держали его. Из тумбочки он достал тубус с препаратом для снятия стресса, улучшения работы мозга и центральной нервной системы — Анна изготовила по его просьбе после того, как приступ застал его на рабочем месте. Припадок такой силы случился впервые с начала приёма лекарств. Выпив на кухне целую пригоршню таблеток, Брандан прислонился к стене и вполуха слушал комментатора футбольного матча. Судя по радостному возгласу Винни, последний гол забила команда, за которую он болел. Взгляд Бранда остановился на столике по центру гостиной — вернее, на блюде с эклерами, и от одной мысли, что придётся их доедать, Брандана помутило. Решение пришло к нему неожиданно быстро. Отставив опустевший стакан в раковину, он вернулся в комнату с тарелкой поменьше и переложил пирожные на неё. Пусть хоть кому-то от них будет польза.

С десяток секунд Бранд наблюдал за тем, как Уинстон увлечённо промасливает петли, сидя на корточках у самой стены, и не смог сдержать усмешки — настолько забавно тот выглядел. Растрёпанный, в шортах и грязно-белой майке, и вместо какой-либо обуви — высокие бежевые носки, один из которых был натянут до самой голени, а второй болтался у щиколотки. Самый что ни на есть рабочий вид.

— Эй, Винни, — Брандан свистом привлёк внимание молодого человека. — Ты не голодный?

Уинстон испуганно обернулся, едва не выронив кисточку.

— Мол М! Извиняйте, я помешал?

— Нет, но ты всё равно лучше сделай потише, — Брандан кивнул в сторону приёмника и вышел в коридор, как был, босиком. — На вот, перекуси. Тарелку потом занесёшь, или под дверью оставь, если меня не будет.

Винни нашёлся не сразу и только удивлённо разглядывал эклеры с блестящей шоколадной глазурью как настоящее сокровище, и Бранду стало одновременно смешно и грустно от этой картины. Он уже и забыл, что сам когда-то смотрел на хорошую еду с таким же благоговением, как на что-то неэлийское и почти недосягаемое. Уинстон просиял:

— Ничего себе, спасибо, мол М! Но, — неожиданно смутившись, он отставил тарелку на маленькую табуретку возле себя, — здесь так много. Я ж так, один, не могу. Давайте со мной? Я стульчик принесу, включу хорошее что-нибудь, музыку могу — вот какую Вы любите? — Винни поднялся и случайно пнул баночку с маслом, отчего несколько брызг попало ему на ногу. — Ай, ну вот, носок изгваздал…

— Прости, у меня ещё есть кое-какие дела, — усталость всё ощутимее растекалась по телу Бранда, да и действие препарата определённо становилось сильнее. — Лучше пригласи кого-нибудь из друзей, или позови свою девушку. У тебя ведь есть девушка, Винни?

— Ага, — Уинстон кивнул и с некоторой гордостью прибавил. — Лили. Вы ей даже сигаретку стрельнули у лечебницы как-то, помните?

На самом деле Брандан не помнил. Времени курить трубку на рабочем месте у него не оставалось, и, как бы ему ни был противен вкус дрянного табака, Бранд действительно достаточно быстро привык держать при себе пачку сигарет. К тому же, в лечебнице они были на вес золота — с некоторыми пациентами без них было просто не договориться, так что Брандан вполне мог поверить, что по доброте душевной угостил сигаретой кого-нибудь из санитарок.

— Кажется… да, наверное, припоминаю. Тогда можешь оставить эклеры до вечера и угостить Лили. Они свежие, не пропадут, — Брандан с усилием подавил зевок и оттого странно скривился. Пора было заканчивать разговор, но прежде, чем попрощаться, он ободрительно хлопнул Винни по плечу — было видно, что тот всё ещё колебался насчёт пирожных. — В общем, не стесняйся. У меня день рождения, я угощаю.

Ох, зря он это ляпнул — жаль, сказанного не воротишь. Глаза Уинстона округлились.

— День рождения? Что ж вы раньше-то не сказали? Поздравляю, мол М! — на его лице отразилось волнение. — Что ж делать, я ж не знал… о, обождите, сейчас, — на этот раз Винни предусмотрительно отставил баночку с маслом в сторону и скрылся в своей квартирке, а через минуту с горящим взглядом вручил Бранду пластинку в ярко-жёлтой картонной обложке. — Берите, я Вам дарю — это просто бомба, лучший джаз на планете! Таких сейчас нигде не достать, всем на зависть пластинка.

— Винни, ты не обязан, тем более, если она редкая.

— Да ладно Вам, пустяки. Вы для меня куда больше сделали, — неловко улыбнулся Уинстон и тут же спохватился: — Извиняюсь, я Вас, наверное, совсем задержал. Ещё раз спасибо Вам за сласти.

— Спасибо тебе за такой подарок, — перед тем, как вернуться в квартиру, Брандан добавил: — А пятно лучше сейчас застирай, потом не выведешь.

— Да, точно…

И что ему делать теперь с этой пластинкой? Патефона у него не было, и он мог разве что поставить её на какую-нибудь полку в качестве украшения. Наверное, стоило всё же вернуть подарок, но обижать Уинстона отказом совсем не хотелось. В конце концов, это было от души. Так ярко-жёлтая коробка и осталась лежать на тумбочке у кровати — на видном месте, чтобы не потерять среди груды других вещей и позже придумать, как её применить. Действительно, может, купить патефон? Он стоит немало, но раз уж даже Винни смог его себе позволить… Брандан одёрнул себя. Нет, это чушь. Минутная слабость. Музыка будет только отвлекать от работы. Пожалуй, следует всё же повиниться и отдать пластинку обратно.

Но перед тем, как забраться под одеяло, Бранд не удержался и ещё раз покрутил в руке свой нежданный подарок — прошёлся пальцами по шершавой упаковке, пробежался глазами по списку незнакомых песен и исполнителей. Его лицо тронула тёплая улыбка. Всё-таки славный он малый, этот Винни. Простой как пробка, но очень славный.

И какое же счастье — просто закрыть глаза.

Свежий воздух, солёный настолько, что ощущается на кончике языка. Крики неугомонных чаек и мерный шум живого города. Хотя день выдался спокойным и почти безветренным, небо украшал дивный алый закат — завтра стоило взять с собой зонт. Солнце медленно опускалось в океан, но стояло пока достаточно высоко, чтобы освещать весь город — резкие контрастные тени от невысоких белоснежных домиков уходили вверх по холму, а синяя черепица не уступала блеском ни влажной гальке, ни даже волнам.

Он наконец-то был дома.

Поправив на плече сумку, Брандан спускался с вершины холма по петляющей мощёной улице пока океан окончательно не пропал из поля зрения за крышами зданий, потом преодолел несколько узеньких лестниц и свернул в проулок между домами, в котором вряд ли разошлись бы и двое людей. К счастью, лавка была открыта, и он успел купить к ужину сыра и бутылку белого вина, а по пути — ещё и букетик васильков у встречной торговки. Затем пересёк просторную оживлённую улицу и постоял немного, любуясь белокаменной церквушкой с тонкой колокольней, возвышавшейся на пригорке и в закатных лучах, казалось, сиявшей изнутри. Позлащённые солнцем, мимо него по своим делам спешили люди, говорили друг с другом о чём-то своём: смеялись, хвастались, возмущались, сокрушались и не только… Обрывки разговоров долетали до Брандана отовсюду и тут же терялись в потоке гремящих машин. Сквозь бойкое звучание улицы иногда доносились многоголосые птичьи споры, а с ними и океан казался значительно ближе. От созерцания его отвлёк только проезжающий велосипедист — уступая ему дорогу, Бранд взбежал на крыльцо по белым ступеням и отворил тяжёлую деревянную дверь.

Внутри всегда пахло выпечкой. Он боялся даже спрашивать, сколько уходило корицы и сладкой ванили, чтобы по комнатам разносился такой дивный аромат. Но на самом деле — это не имело никакого значения, ведь это был запах дома, который неизменно возвращал в его душу покой и умиротворение.

Бранд не смог устоять и с интересом заглянул в кухню. Стройная девушка с чёрными волосами, забранными в пучок у самой макушки, хлопотала над очередным десертом. Каждый раз, наблюдая за процессом её готовки, Брандан всё больше убеждался, что дело без магии не обходилось, и вкус обыкновенно это только подтверждал. Вилья была волшебницей. Вокруг неё и сам дом становился сказочным: белёные стены украшали цветные гирлянды и картины, на крючках развешаны пёстрые полотенца, прихватки и кухонная утварь, а на полках из тёплого дерева теснились резные фигурки и бесчисленное множество баночек с орехами, пряностями и специями, ароматные сиропы в разноцветных бутылях причудливых форм, мягко переливающихся в приглушённом свете, и коробочки с посыпками для пирожных. В этом странном многообразии присутствовала своя, неповторимая гармония, в каждой детали — свой тихий уют. И сама Вилья в лёгком хлопковом платье оттенка небесной лазури — воплощение настоящего чуда.

— Привет, — окликнул её Бранд, продолжая любоваться её изящной фигурой.

— Привет, — Вилья обернулась совсем мимолётно, но от одной её улыбки на сердце стало теплее. — Извини, думала, успею закончить. Клиентов было так много, что лавку пришлось закрыть на полчаса позже.

— Видимо, мой день рождения стал национальным праздником, а я и не заметил, — повесив сумку на стул, Брандан обнял Вилью со спины и опустил подбородок ей на плечо. От её волос тоже исходил едва уловимый сладковатый аромат. — Хочешь, я помогу? Ты начала — я закончу, всё честно. Оп-па, миндаль? Я люблю миндаль, — он потянулся было рукой к плошке, как легко получил локтем в бок.

— Ну-ка, стой! Здесь отвешенный, лучше этот возьми, — её светло-голубые глаза горели весельем, когда она передала ему в руки баночку с орехами. — Это сюрприз, так что не подглядывай. Иди-иди! Лучше расскажи мне пока, как твой день.

— Вот как, прогоняешь, значит — ладно! Тогда посуда будет за мной, — усмехнулся Бранд, закидывая в рот несколько орешков. Он послушно занял ближайший к Вилье стул и, придерживаясь одной рукой за столешницу, несколько раз качнулся на нём. — Да как мой день, скука смертная, ничего нового. Бумаги на бумагах и бумагами погоняют. Зато ко мне Ридли сегодня заглядывал.

— Правда? Как он поживает?

— По-старому, в основном, у Элли тоже всё в порядке. Рассказал, что Тео женился, и передал приглашение погостить у Тима с Финой в сентябре.

— Было бы чудесно, тебе так не кажется? Я бы хотела повидаться с ними, — Вилья поставила чайник на огонь и ополоснула заварник.

— Не уверен, что сложится. Работы всё ещё валом, но, раз ты хочешь, я что-нибудь придумаю. Постой, нас угостили чаем — тебе понравится, он очень необычный. Вроде зелёный, а как молоко на вкус, — Брандан попытался на ощупь найти в сумке подаренный ему мешочек, но вместо этого вытянул за горлышко длинную стеклянную бутылку. — Впрочем, может, ты больше хочешь вина? Я и сыра купил.

Вилья удивлённо обернулась. Выбор в таких мелочах давался ей до смешного непросто, особенно, если варианты были почти равнозначны. Каждый раз, задумываясь, она выглядела слегка взволнованной, забавно хмурилась и почти незаметно поджимала губы как маленькая девочка. Бранд полагал, что так сказалась на ней жизнь за завесой, когда выбора у неё не было ни в чём, и теперь ей словно хотелось наверстать упущенное — не откладывать на потом больше ни одного впечатления на свете. К тому же, она редко пила алкоголь, так как пьянела с половины бокала, и только иногда, по особым случаям, это обстоятельство переставало иметь значение. Но всё же, вопреки ожиданиям Брандана, сегодня она решила всё одним поворотом рычажка у плиты:

— Пусть сегодня будет вино.

— Будет сделано, миль Майоран, — с готовностью отозвался Бранд. С верхней полки он снял два бокала и штопор с выгравированными на ручке цветами. Точно, он же совсем забыл про букет. Протерев оба бокала и заполнив их примерно на треть, Брандан вышел в прихожую и взял с банкетки туго перевязанные нитью васильки. Было бы грустно, не вспомни он о них сегодня — к утру все цветы бы увяли. Представляя, как обрадуется Вилья, он собрался было вернуться на кухню, как вдруг заметил боковым зрением странное движение. Медленно развернувшись, он поднял взгляд на стену и застыл.

Из зеркала, висевшего над комодом, на него смотрел небритый осунувшийся мужчина с непослушными тёмными волосами и потерянным взглядом. Одетый в мятую клетчатую пижаму, в правой руке он сжимал букет маленьких синих цветов.

Брандан боялся пошевелиться и долго, безотрывно смотрел в глаза этому неопрятному человеку. Что за странное видение? Сердце заколотилось в его груди с утроенной силой, и он спешно окинул взглядом свою фигуру, но не обнаружил никаких изменений: всё те же лёгкие летние брюки с подтяжками и светлая рубашка с закатанными рукавами. На всякий случай ощупал себя и вновь поднял взволнованный взгляд на отражение. Мужчина не исчез. Так же, как и Бранд, он напряжённо изучал чужое лицо, его плечи вздымались от сбитого дыхания, а вместо левой руки, застывшей на щеке, у человека в зазеркалье до самого локтя зияла жуткая пустота. Брандан дёрнулся — дёрнулся и мужчина напротив, облизнул свои губы — и тот повторил за ним. Внутри всё похолодело от страха. Как стрела в его сердце вонзились шутливые слова, донёсшиеся с кухни:

— Подумать только, это сколько же тебе теперь лет? Так и свечек скоро не хватит.

Осознание обрушилось на Брандана всем своим ужасающим весом.

Из зеркала на него смотрел он сам.

— Мне… — в смятении прошептал Бранд и с ледяным испугом обернулся к дверному проёму, наполненному мягким янтарным сиянием. — Вилья! — сорвался он с места, но — поздно. Свернув в кухню, вместо дощатых половиц под ногами он обнаружил влажную землю и сделал всего один шаг, прежде чем оступиться и покатиться вниз кубарем с вершины холма.

Оправился он не сразу. Тело ныло, и Брандан предпочитал вовсе не поднимать головы. Запах сырой почвы с каждым вдохом отдавался внутри всё отчётливее. Неуклюже перевалившись с бока на живот, он непрочно встал на четвереньки — колени особенно сильно саднило, и, кажется, падая, он порвал брюки. Он безупречно знал, что увидит, когда поднимет голову, и всё равно не сдержался и взвыл, обнаружив перед собой распахнутую дверь маяка.

— Дерьмо, — было единственным словом, которое он произнёс, поднявшись на ноги. Бранд мог без труда воссоздать разрушенный сон, но что толку — чувство фальши уже отравило его мысли, и продолжило бы, как бы он ни пытался отвлечься. Это выводило его из себя.

Последовательность действий была отточена до мелочей. Полный бессильной злобы, Брандан зажёг маяк — так ярко, что можно было ослепнуть, затем спустился в подсобное помещение и пристально осмотрел карту, будто на ней могли произойти изменения в его отсутствие. Только никаких подвижек. За долгие годы он неоднократно испробовал все возможные направления, и ещё ни разу тишина не была нарушена. Это только подогрело обиду, кипящую в его груди, но Бранд, стиснув зубы, всё же наскоро проставил в журнале пометку с датой и координатами — не заботясь, тем не менее, об аккуратности и разборчивости. Перед самым выходом он грубо подхватил с пола большую, но удивительно лёгкую коробку и с силой пнул дверь ногой.

Он давно не помнил на острове ясной погоды, и вместе с тем, как небо затянула серая пелена облаков, постепенно поблекло и всё остальное. Золотая листва пожухла и почти вся опала с деревьев, трава увяла и потемнела от частой мороси, а грязь под ногами стала привычнее сухой земли. Даже воздух теперь здесь всегда был сырым и плотным.

— Я докажу тебе, морнов ты сын, — раздражённо выдавил Бранд, спускаясь к пляжу с холма по узкой, размытой дождями тропинке.

Влажный песок налипал на ботинки и забивался даже в носки, но Брандану было плевать. Слова Ридли задели его и совершенно вывели из равновесия, и чем дальше, тем сильнее собственная слабина приводила Брандана в бешенство.

«Что этот пустозвон вообще себе позволяет? Кем он себя возомнил? Ещё один всезнайка выискался…»

Полный решимости опровергнуть утверждения Риорделла, Бранд подошёл к самому берегу, поставил коробку возле себя и достал изнутри несколько бумажных самолётиков. Глубоко вдохнув, закрыл глаза и вслушался в шум прибоя. Ненадолго задержал дыхание, а затем, на выдохе, с силой метнул самолётик вперёд.

Так прошёл час, а может быть — два. Бранд никогда не считал, да во сне и не было смысла. От содержимого коробки осталась теперь всего четверть. Он вынул ещё один самолётик, но не стал отправлять его, а только сел и обнял руками колени.

Он смотрел прямо перед собой, в никуда, и прислушивался к неуютно ворочающемуся в груди ощущению. Негодование улеглось в нём, но он по-прежнему чувствовал себя разбитым. Всё было до тошноты обыденно и знакомо — так если ничего не изменилось, тогда в чём же дело? Раньше он без устали мог разослать все самолётики, а затем, в ожидании ответа, пойти курить трубку и делать новые — столько, чтобы наполнить опустевший короб доверху. Его уверенность в правильности этих действий никогда не иссякала, но сейчас внутри Брандана возникло чужеродное чувство, которое он вот уже двадцать три года привык заталкивать в самый отдалённый уголок своей души.

Сомнение.

Гадкое, мерзкое сомнение, которое обычно он без жалости давил в зачатке, и которое тщетно пытался стряхнуть с себя теперь.

Но что, если Ридли прав, и все его попытки никогда не обернутся успехом?

Море вернуло к его ногам самолётик. Вначале один, затем ещё несколько вынесло волнами на берег. К горлу Брандана подступил противный комок, и он непроизвольно сжал в руках бумажные крылья одного из тех, что так и не решался бросить уже с десяток минут. Ему казалось, что он вот-вот задохнётся от шквала несказанных слов — и море задыхалось вместе с ним. Насколько могло хватить взгляда, до самого горизонта водная гладь была укрыта самолётиками. Они были повсюду — плотно застилали собой волны, так, что за ними не было видно моря, торчали из песка, разорванные, измятые, с давно размытыми нечитаемыми буквами.

И только шелест их мёртвых крыльев звучал в тишине.

Бранд даже не заметил, как по его щекам скатились слёзы. Он не находил в себе сил ни уйти, ни отвернуться, ни даже просто зажмуриться, и только продолжал потерянно всматриваться вдаль, как будто надеясь, что сейчас, вот сейчас из-за облаков появится белый журавлик и его тревоги отступят. Но и эта надежда в нём стремительно угасала — порыв холодного ветра, ударивший по лицу, не принёс ему желанной весточки.

— Где же ты…

Когда Брандану не удалось прошептать её имя — имя, которое дарило ему смысл так много лет, — он перестал сопротивляться.

Он проиграл.

— А ты настырный, — внезапно раздалось за его спиной. — Такое упорство поистине впечатляет.

Бранд обернулся в изумлении — он готов был поклясться, что узнал этот голос, но воспоминание чересчур сильно шло вразрез с обликом стоявшего перед ним человека. Правильные и немного острые черты его лица показались Брандану знакомыми совсем отдалённо, да и сама мысль о таком сходстве выглядела абсурдной. Высокий, стройный мужчина с тёмными волосами, забранными в низкий хвост, был одет в йонсанскую робу — белую с чёрным кантом и воротом под самое горло, почти такую, как прежде носила Вилья, только точек на нагрудном кармане было побольше, семь вместо трёх. Бранд настороженно пытался уловить что-либо в его спокойных глазах, и чужак не торопил его. Наконец образ из далёкого прошлого отчётливо всплыл в его памяти — это было невозможно, но отрицать становилось всё труднее.

— Как ты попал сюда?

— Так же, как и все сноходцы, — нагнувшись, Анданте подобрал самолётик и принялся бережно отряхивать его от песка. — Знаешь ведь, как говорят? Если долго кричать в бездну, однажды она может ответить.

— Я не звал тебя, — нахмурился Брандан, неспешно вставая. — И что за маскарад ты здесь устроил? Если планировал обдурить меня, то ты отвратно подготовился.

Анданте распрямил самолётику крылья.

— Людям свойственно обращаться к самым счастливым отрезкам их жизней. Я предпочитаю вспоминать себя в тридцать. Или ты всерьёз полагаешь, что я по доброй воле превратился в искалеченного старика и обязан был придерживаться такого облика, даже лишившись тела? — он тихо усмехнулся. — Будь все довольны тем, что имеют, ты бы и сам нашёл смелость не прятаться в личине двадцатилетнего себя.

Брандан хотел было ответить ему так же хлёстко и даже, может, выгнать взашей, но не смог подобрать выражения. Он был так измотан, что сил на пустые препирательства у него совсем не осталось. Вновь поднявшийся ветер перевернул коробку и унёс самолётики в сторону моря. Анданте был последним человеком, которого Бранд хотел бы встретить, пребывая в отчаянии, и всё же он не мог не признать, что испытал любопытство. Старик был мёртв — так считал Брандан и посчитал бы любой, став свидетелем расправы, учинённой в Хеймкрейне почти четверть века назад. Выжить с перерезанной глоткой вряд ли возможно, и тем не менее, Анданте стоял перед ним, словно был живее всех живых. Как ему удалось уцелеть в таких обстоятельствах, если удалось вообще, вызывало неподдельный интерес — одновременно с тем, по какому поводу этот скользкий тип заявился сюда, на маяк. Не мог же он просто прийти поглумиться? Как бы он ни был противен Бранду, Анданте казался выше таких примитивных удовольствий. Но терять бдительность было нельзя — причину столь необычного визита предстояло выяснять осторожно, так что Брандан смирился и оставил колкости при себе. И когда он успел так размякнуть, чтобы не ответить даже на прямое оскорбление? Видимо, усталость действительно брала своё.

— Что тебе нужно?

— Просто поговорить. Меня заинтересовали твои поиски, — Данте аккуратно расправил весь лист и стал складывать его в другую фигурку. — И я мог бы в них посодействовать.

— Мне не нужна помощь, тем более — твоя.

— Мне показалось иначе, когда ты открыл в лечебнице псионное отделение, — Анданте ненадолго остановился и поднял многозначительный взгляд от бумаги. — Я давно слежу за тобой и твоими начинаниями. Ты взял верное направление, подняв статьи доктора Альбедо и пойдя по его стопам, но в последнюю декаду прогресс замедлился, — листок в его руках постепенно обретал форму журавлика, — а потому я предположил, что тебе будут интересны советы человека, не менее компетентного в псионной энергетике, чем ты сам. Мои знания в этой области были бы тебе полезны, и я могу ими поделиться. К тому же, у меня есть к тебе деловое предложение.

— Довериться тебе? После всего, что ты натворил? — внутри Брандана вспыхнуло возмущение. — Ты совсем из ума выжил, раз считаешь, что я настолько глуп? Из-за тебя я потерял Вилью. Ты лжец и убийца.

— А вот грубить необязательно, — лицо Анданте оставалось невозмутимым. — Я сделал всё, что от меня зависело, чтобы предотвратить гибель Вильи, однако Игни оказался сильнее, — хотя Брандан не исключал, что это всего лишь игра света, но, когда Анданте вложил в его ладонь фигурку журавля, тот был почти уверен, что взор мужчины стал на мгновение печальнее. — Я сожалею о твоей утрате. Она была храброй девушкой.

— Да, была, — бесцветно подтвердил Бранд, очерчивая кончиками пальцев точёные крылья маленькой бумажной птицы. Анданте покачал головой.

— Не думал, что кому-то ещё придётся нести на себе это бремя, но, к несчастью, из-за инцидента с Игни мы оба оказались в одной лодке, и нам выгодно держаться вместе. Я не способен принудить тебя к сотрудничеству, и тем не менее прошу выслушать меня. Ты волен отклонить моё предложение и закончить разговор в любой момент — я прекращу объяснения по первому требованию и обещаю больше не досаждать тебе. Договорились?

Ответом ему стало молчаливое согласие.

— Что ж, ты прекрасно знаешь, каковы были мотивы моего изучения псиоников и чего я добился на этом пути. Однако я находился в отчаянном положении и совершил ошибку — ринулся напролом, едва найдя лазейку к решению проблемы. Ситуация… в которой я оказался, — он не упомянул Раншу, но Брандан всё равно догадался, что стояло за этой заминкой, — вынудила меня пренебречь более детальными исследованиями и действовать сгоряча. Для учёного это непозволительно. Как следствие, я сформировал не совсем корректные выводы относительно… скажем коротко, мироустройства.

Изящное движение кистью в воздухе — и вокруг ладони Анданте заструился сияющий вихрь золотистой пыли, из которого тут же возникла Эла размером с футбольный мяч. Бранд и помыслить не мог, насколько прекрасна их планета из космоса, и заворожённо следил за её вращением, как вдруг — Элы неожиданно стало две, почти неотличимых друг от друга, только меньшего размера, и процесс их деления продолжился. Постепенно становясь всё мельче и мельче, в руке Данте возникало всё больше планет — четыре, восемь, затем десятки, которые беспрерывно видоизменялись. Искажались формы и размеры континентов, менялся ландшафт — иногда настолько, что Бранд переставал узнавать в крошечных шариках Элу. Когда сотни планет превратились в едва различимые точки, они сформировали единую сияющую ветвь.

— Соприкоснувшись с разумом Игни, я получил доступ к его знаниям — но, хотя мыслительный процесс бога схож с людским, мозг человека не предназначен для таких нагрузок в ходе хранения и обработки поступающей информации. Связь между нами оказалась некрепкой и была быстро разорвана, так что от моих воспоминаний сохранились лишь жалкие обрывки. Однако даже эти крупицы оказались бесценны, а в моём вынужденном заточении было достаточно времени, чтобы осмыслить их и посмотреть на вещи шире, под другим углом. Вдобавок, изучение осколков и того, как именно Хеймкрейн был извлечён из ткани мироздания, также не прошло даром. Ранее я вывел гипотезу относительно того, что наша реальность подобна сну, в котором мы находимся сейчас — если упрощать, разумеется. Но не учёл, что таких снов, вероятнее всего — бесконечное множество. События в них не одинаковы, но одновременны. Таким образом, миры вечно делятся и порождают новые, сплетаясь в единый пространственно-временной поток — древо событий.

Лёгкое движение пальцами — и вместо планет возник силуэт маленького мальчика с мерцающим изумрудным кристаллом в груди, едущего на велосипеде. Когда рядом с ним промелькнула птица, силуэт исказился — сердечник раздробился натрое и вместо одного силуэта возникло три. Один из мальчиков остановился и стал наблюдать за её полётом, другой бросился за птицей вдогонку, а третий не обратил внимания на это событие и просто продолжил кататься. Неожиданно второй мальчик наехал на камень и упал, потеряв управление — всего за секунду до того, как с третьим случилось то же самое.

— Псионики, с которыми я работал, говорили о чувстве дежавю — не редком, а постоянном, преследующем их едва ли не ежеминутно. И о странных, пугающе реалистичных снах, подчас даже вещих. Они как никто ощущали колебания, приводящие к вечному разрастанию ветвей древа и делению искры — души, сознания, разума, называй как хочешь. Хватит основ теории вероятностей, чтобы понять, какое бесчисленное множество ответвлений — миров, — порождает древо, если влияние каждого из существующих людей на него неограниченно. Каждый человек, каждое живое существо порождает единомоментно квадриллионы измерений — оттого и вес людской души ничтожно мал, а её размер гораздо меньше электрона. Из этого я предположил, что, как и в случае с осколками Эгна, человеческая искра изначально представляла собой целое, конечное и измеримое, которое течение времени внутри древа заставляет беспрерывно дробиться. Однако над теми, кого мы называем богами, и их искрами законы древа не властны — они стоят над ним, на другом уровне мироздания, и следят за общим исходом во всех мирах одновременно.

В ладони Анданте вновь появилась золотое древо, над которым возникли антропоморфные фигурки — Бранд догадался, что это боги, по символам над их головами. Хотя большая часть была ему незнакома, он без труда узнал один из них, принадлежащий Игни — огонёк, парящий над тонким полукружием. Но этот образ продержался недолго, и золотая пыльца вскоре плавно собралась в другую картину. Женский силуэт с голубым кристаллом в груди, а рядом с ней — Игни с похожим кристаллом. Даже этот отдалённый образ Вильи заставил сердце Брандана сжаться. Кончиком пальца Анданте соединил сердечники двух фигурок золотой нитью.

— Для них все эти миры — лишь элемент азартной игры, в которой однажды обязан появиться победитель, после чего, вероятно, игра закончится и миры перестанут существовать. Но для нас это несущественно. Важно другое: произошедшее со мной в Хеймкрейне стало вопиющим прецедентом даже для богов. Из-за Рани, — Брандан понял, что ошибся, только когда Анданте бережно подтолкнул в воздухе женскую фигурку — кристалл в её груди засиял ярче прежнего. Хотя имя Ранши далось ему тяжело, Данте стремительно сгладил в голосе проскочившую ноту горечи, — и других псиоников. Именно благодаря их благословенной ошибке в генетическом коде я отследил проблеск искры в человеке и обнаружил Игни. Боги этого явно не ожидали, но то, что мне удалось сделать с Игни, означает, что божественная и людская искра связаны — возможно, человеческая создана по образу и подобию, или являлась некогда частью искры кого-то из богов. Этого я сказать не могу. Но наличие связи не подлежит сомнению.

Анданте извлёк из фигуры бога сердечник и увеличил его — внутри, в гранях кристалла, сиял силуэт девушки.

— Всё это даёт мне основания полагать, что Вилья не исчезла до конца. Если мои изыскания в отношении осколков верны, для воскрешения Игни требовалась только часть её искры — тем не менее, как выяснилось в итоге, неотделимая. Ответственная за жизнь как явление. Всё остальное — то, что можно назвать личностью Вильи, по моим предположениям находится в стазисе внутри Игни. Как воспоминания, которые мы предпочитаем отправить на задворки памяти и никогда не возвращаться к ним. Моя гипотеза состоит в том, что возможно вызволить Вилью из искры Игни и перенести на уровень мироздания, на котором нахожусь я сам.

Неожиданно все фигурки обрушились и раскрошились — золотые частички, переливаясь на свету, неспешно заструились между пальцами Данте.

— Когда я материализовал Игни на нашем уровне мироздания и практически уничтожил его, в древе событий и драгоценной божественной игре что-то нарушилось — настолько значительно, что меня признали опасным и решили без остатка стереть мою искру из всех ветвей. Только я был готов к этому.

Из пыли собралась фигурка пожилого мужчины в инвалидной коляске — и молодой человек, который перере́зал ему горло и тут же растворился в воздухе. Когда тело старика обмякло и просыпалось как песок между пальцами Данте, одна белоснежная песчинка взлетела вверх в пустоте и вскоре засияла над вновь собравшимися из пыли фигурками богов у золотого дерева.

— Я просчитал всё и понял, что за пределы древа можно выбраться — переместить искру или даже её ничтожную часть на уровень мироздания, на котором находятся боги, и их же путями. В этом мне немало помогли принципы сноходства и наш общий друг Теоган, когда провалился в подпространство Хеймкрейна, которое я прежде считал закрытым и целостным, и согласился найти в нём другие бреши — через которые, в том числе, затем свободно перемещались все вы при помощи осколков Игни. Разумеется, риски были велики, и у меня не было возможности экспериментально подтвердить или опровергнуть свою гипотезу, и всё же теперь я убеждён, что нашёл верный путь — то, что я сейчас стою перед тобой, тому доказательство.

Тон Анданте стал жёстче.

— Но одной крупицы моей собственной искры ничтожно мало, а прочие её части, олицетворявшие меня в других ответвлениях, вероломно уничтожил Игни. И хотя я всё же получил бессмертие, из-за моей слабости я ничего не могу противопоставить богам, даже находясь теперь к ним значительно ближе, чем прежде. Равно как и не в состоянии более напрямую воздействовать на древо событий. Сейчас я не более, чем призрак, застрявший над всеми мирами, и для осуществления моего замысла по освобождению Вильи мне необходима поддержка изнутри древа — поддержка, которую можешь обеспечить ты. Иными словами, у меня есть идея, а у тебя — средства для её воплощения, в котором мы оба заинтересованы. Если будешь следовать моим указаниям, это займёт не так много времени в сравнении с тем, что прошло с нашей последней встречи. Я обратился бы к тебе и раньше, но, к сожалению, на выработку плана действий и понимание, как лучше всего проникать в ветви древа и проявлять себя в них, пришлось потратить много лет. И тем не менее, сейчас я могу сказать, что достаточно уверен в своей схеме. А это значит, что мы оба способны вернуть то, что потеряли.

Золотой песок взвился и растаял в воздухе так же стремительно, как появился. Затаив дыхание, Брандан бережно сжимал между пальцами крылышки журавля. Рассказ Анданте выглядел невероятным, но Бранд готов был поверить, что его предположения могут быть, хотя бы отчасти, верны. В конце концов, Данте действительно не должен был спастись, и описанное им выступало не самым неправдоподобным объяснением их сегодняшней встречи. Против воли Брандан увлёкся его идеями, но с ответом не торопился — он слишком хорошо понимал, насколько хитёр и непредсказуем был этот человек, чтобы стремглав соглашаться на его предложение, как бы соблазнительно оно ни звучало.

— Допустим, я поверю в эту красивую сказку и помогу тебе. В чём твоя выгода? Где доказательства, что ты не обведёшь меня вокруг пальца?

— Как я уже говорил, мы с тобой в одной лодке. Если моя гипотеза насчёт Вильи оправдается, возможно, вместе с ней удастся вернуть и Раншу. В противном случае, могу заверить, что мы оба останемся с силами, практически не уступающими божественным, уже имея на руках ключ к бессмертию. Я поделюсь с тобой этим секретом и научу выходить за пределы древа, а уж каким образом распорядиться таким могуществом — каждый решит сам. Я прежде всего учёный, Брандан. Получить уникальный инструмент для дальнейшего познания вселенной для меня — безупречная награда. Пробыв над древом событий почти четверть века могу сказать, что обзавёлся более гибкими представлениями о ценности жизни в её общепринятом понимании. Возможно, те боги, что стоят за созданием нашей вселенной, далеко не величайшие творцы из существующих, а то, как они обошлись с нами, породив жизнь ради игры, ради удовлетворения пустых амбиций и разрешения глупых споров — и вовсе ничтожно и достойно порицания. Мне хотелось бы найти такой силе лучшее применение. Вы же с Вильей смогли бы вернуться в одну из ветвей древа или создать свою собственную реальность и прожить в ней столько жизней, сколько вам будет угодно. Я искренне сопереживаю тебе и восхищён твоим усердием, но не могу спокойно смотреть, как ты шаг за шагом повторяешь ошибки моих предшественников и мои собственные, не приближаясь к успеху — когда есть другой, гораздо более перспективный путь. Разумеется, придётся вложить немало сил в реализацию такого грандиозного проекта, и я не гарантирую безусловного успеха — пока это всего лишь гипотеза. Но на кону, как видишь, стоят и мои интересы — мне нет резона обманывать и предавать тебя, и в случае неудачи мы оба понесём равные потери. Я убеждён, что невозможно подобрать в компаньоны более заинтересованного в результате кандидата. Вероятно, Теоган мог бы оказать мне содействие — его достижения в исследованиях природы происхождения богов и возникшего между ними конфликта весьма значительны и имеют большую ценность, хотя его методы изучения на мой вкус слишком грубы и… нетривиальны. Но, допускаю, что даже при всей пытливости Тео не сумеет с той же отдачей подойти к такой деликатной задаче, как ты. К тому же, я не хочу нести на себе даже тень вины за исчезновение Вильи, и потому предлагаю способ её освобождения. Согласившись стать моим партнёром, ты приобретёшь вечную жизнь, власть, подобную божественной, и шанс на спасение любимой женщины — равно как и я. Мне кажется, это взаимовыгодные условия. Но решать, несомненно, тебе.

Шелестящая волна окатила берег и отступила. Обернувшись, Бранд долго смотрел на укрытое самолётиками море — солнце, всего на минуту пробившись сквозь облака, поблёскивало на крошечных островках воды, проглядывающих из-под бумаги. В голове Брандана было столько вопросов, что в них можно было захлебнуться. Он напряжённо сжал руки и испуганно вздрогнул от хруста бумаги между пальцев — Бранд хотел было вернуть журавлику форму, но так и застыл в растерянности перед его кривой, изломанной фигуркой в своих ладонях. Слова Ридли против воли звучали внутри него всё громче и громче. Двадцать три года бесплодных поисков и тщетных трудов — столько времени, потраченного зазря.

Зазря ли?

За жизнь, что показала ему Вилья, стоило биться — сражаться до конца, не жалея сил. Она была настоящей — тёплой и счастливой, но… на самом деле она уже случилась, была в прошлом, а не в будущем. Он уже прожил её вместе с Вильей, пусть и не здесь, не в этой реальности, уложив десятки лет в несколько жалких минут. Это горькая правда, от которой он всё это время старательно убегал — в этом Риорделл оказался чересчур проницательным. Подобно богу Вилья подарила ему ту прекрасную жизнь — ещё одну в дополнение к его собственной, которую он теперь так бездумно растрачивал.

Бездумно ли?

Ведь он преуспел настолько, что сумел завоевать уважение одного из величайших умов на планете. Потратил двадцать три года, чтобы, если не встать вровень, то хотя бы приблизиться к уровню Анданте — и смог, теперь он знал точно, что смог. Но несмотря на это готов был сегодня на этом самом месте принять поражение и бросить всё, над чем так долго и упорно трудился. Отказаться от самой заветной мечты, отказаться от Вильи и той удивительной жизни, к которой он тянулся всем сердцем — поверить в то, что Ридли был прав. Что игра не стоит свеч и следует прожить вторую жизнь по-другому. И теперь, столкнувшись с Данте, он не мог найти в себе смелость принять его предложение. Судьба наконец улыбнулась ему. И пусть Анданте — хитрый расчётливый лицемер, в чьи руки преступно вверять силу, сравнимую с могуществом богов, за одну только возможность, какую он ему предложил, прежде Брандан готов был принять на себя любой риск. Поставить на кон хоть целый мир, не заботясь ни о средствах, ни о последствиях. Готов был всё послать к морну, лишь бы она ожила.

А теперь — готов ли?

Это не давало ему покоя. Бранд клял себя трусом, но всё же не мог решиться. С каких пор на чаше весов надежда увидеть Вилью пришла в равновесие с тихой, простой, заурядной жизнью, какую он, без сомнения, мог позволить себе по щелчку в любую минуту? Оправдан ли риск, если под удар станут все его близкие и другие люди, чьи судьбы могут затем оборваться? Сколько бы он ни обзывал эти сомнения глупыми и мелочными, они продолжали терзать его душу. Словно сотни глаз в одночасье обратили на него свои взоры в ожидании ответа. Его родные, друзья, их семьи, коллеги с работы и пациенты, случайные прохожие — будто все они глядели на него в безмолвии, ожидая его приговора. И среди них она, одна из всех — с нежной улыбкой на устах, готовая без страха и укоризны принять любое его решение.

Улыбкой, ради которой в его груди билось сердце.

Сон и быль давно поменялись для него местами, но Риорделл так некстати, совсем ненадолго, поменял их обратно, и этого оказалось достаточно, чтобы он стоял теперь, как дурак, и не мог даже самому себе ответить на простой вопрос, на который в любой другой день без колебаний ответил бы утвердительно. Шанс вернуть Вилью — не об этом ли он мечтал все эти невыносимо пустые, безутешные годы? Почему же сейчас так мучительно сложно просто сказать «да»?

За его спиной вновь раздался спокойный бархатный голос:

— Так что, ты согласен?

_______________________

Примечания:

[1] Одна из южных стран второго по размеру из трёх материков, Гондваны.