Сказка Хрустальных гор. Том I

– N –

В тот век, когда Эгн, Великий чжулу́н, стал стар и покрылся мшистыми жилками, захотелось ему прилечь отдохнуть на свободные земли восточных равнин — обернуться огромной лесистой горой, разлив вокруг свои длинные усы — полноводные реки, и выспаться вдоволь после творения мира.

Но Эгн, мудрый создатель, не хотел оставлять без присмотра своих детей, живущих в удивительном городе в долине северных гор. Долго думал правитель чжулунов, и создал тогда двух преемников воли своей, наказав им следить за порядком в северогорье. Каждому он подарил для того половину от Искры творения, сиявшей в груди его пламенным диском. Поделив силы поровну, одной из хранителей Эгн вверил лето, пору цветения новой жизни, а другому доверил зиму — время покоя и тихих снов. Наказал им Великий чжулун править в мире и дружбе, и чтобы не было ссор и разлада каждому дал во владение ровно полгода.

«Но помните, всё в равновесии строгом

я вам оставляю — храните уклад мой.

Друг с другом вы в северном правьте чертоге,

как день ночь сменяет, в гармонии ладной.

Чтоб я пробудился, мне Искру верните,

когда все планеты сойдутся в ряд

на небе ночном, словно жемчуг на нити.

И я вас, и звёзды за то наградят».

Так и жили они, хранители лета и зимы, поочерёдно сменяя друг друга и ведая каждый своими делами.

Летняя была прекрасна и светла, как самый благостный тёплый день. Живая и юркая, она не шла, но танцевала по земле, своим переливчатым смехом и дивной улыбкой неся радость в сердца людей. Ветер с любовью ласкал её волосы, цветом ярче хвоста кометы, и глаза её сияли подобно солнцу, когда она спускалась на землю. Люди любили и почитали её — искусную создательницу всех красок природы из цвета далёких звёзд. Не знала Летняя в жизни своей ни горестей, ни печалей.

Студёный же был мрачен и груб, как ледяной утёс. Его выточили из осколка далёкой планеты, где давно уже не было жизни. Никогда не знал Студёный ничьей любви, ведь даже взгляд его был для людей колким как самая лютая стужа, а касание, как говорили в народе, и вовсе могло убить. Под колыбельную тихих снежинок погружал он природу в глубокий сон и смывал с гор весь цвет, сотворённый Летней. От дыхания Хранителя зимы, морозного, как северный ветер, застывали реки и озёра, и следил он бережно, чтобы каждая травинка спала в снежном коконе до самого лета. Пусть зима в горах была сурова и холодна, но так было заведено самим Эгном, и Студёный строго следил за порядком, что испокон времён был неизменен, и смиренно сносил людскую немилость, принимая её как должное.

Долгие годы Студёный жил в одиночестве, наблюдая за дивными снами природы под снежным покровом, и был удивительно счастлив в горной тиши. И сколько ни силился, не мог он понять людской чёрной ненависти ни к зиме, ни к себе самому. Ведь он исправно исполнял свой долг, и всё на земле оттого было ладно. Но люди из раза в раз всё равно его кляли и гнали прочь зиму с горных земель. Слушая обидные песни людей и всё больше и больше печалясь от грубых слов, спрашивал себя Студёный:

«Может, я дурно справляюсь с задачей,

коль гонят прочь зиму, ругая в придачу?»

И однажды задумался зимний хранитель: раз его порицают за дело, порученное ему самим Эгном, как люди относятся к Летней? Тогда грозный Владыка зимы нарушил древний договор между ним и Хранительницей лета. Не стал он взлетать в вышнее море для сна, как было условлено, а обернулся камнем на берегу прохладной горной реки и стал наблюдать за правлением Летней.

И как же Студёный был удивлён! Злые люди, которые прятались от него по домам и осыпали проклятьями морозы, метели и вьюги, вмиг изменились. Что ни день, то на улицах праздник, что ни час — то смех и улыбки. Народ северных гор был весел и счастлив, и сами склоны, кажется, пели и зацветали вместе с сердцами людей. Не звучало недобрых слов, не ругали горожане ни Летнюю, ни дожди её, ни тёплые ветры. Они не боялись Летней и даже впускали в свои дома, куда Студёному путь был закрыт. Щедр был урожай, буйно цвели деревья и склоны, и река была широка и богата, как и должно быть в летнюю пору. Как и Студёный, Летняя исправно следила за доверенным ей временем года. Смотрел на это Хранитель зимы и ещё больше кручинился — не понять ему было людской перемены…

Тогда обернулся он вновь собой и без страха вышел к людям с вопросом, и в отчаянье голос его отозвался могучим эхом от склонов северных гор:

«Отчего вы, о, люди, так любите лето,

а зиму браните? Да честно ли это?

Мы с Летней поставлены Эгном на равных,

но к ней вы — с почётом, ко мне же — злонравны!»

Напуганы были люди появлением Студёного. Сгустились серые тучи над северогорьем и в одночасье укрылись и город, и склоны снежным покровом. Больно было Хранителю зимы стоять на прогретой земле, так что использовал он свои силы вопреки воле Эгна. Куда бы ни ступал он — тропинки покрывались настом, а цветы надевали снежные шапки. Так был обижен Студёный, что с неба посыпался град, как капают слёзы из глаз человека. И только самые юные и горячие сердцем не бросились прочь от него, по домам, а держали ответ перед зимним владыкой:

«Кто же, скажи нам, всё то полюбит,

что их только мучает, ранит и губит?

Летняя ласкова к нам и щедра,

а ты только горестей сыпешь в достатке:

болезни и голод, мороз и хандра!

Зимой даже воздух становится гадким.

Тут есть справедливость, ответь нам, Студёный?

Отыщешь — простим, нет — ходи непрощённый!

Да только не выиграть тебе в этом споре.

Прочь с глаз! До зимы ещё очень нескоро».

Горько Студёному было слышать людские упрёки. Но, хотя люди вновь его прогоняли, решил он на этот раз не отступать перед их недовольством. Вспомнил тогда Хранитель зимы завет Эгна и возразил:

«Одумайтесь, люди! Днём бодрость и силы

вас полнят, коль выспались прежде вы ночью!

Чтоб летом природа блага приносила,

зимой должен выспаться всласть ей помочь я!

За сон безмятежный, полезный и нужный,

и ночь, и кровать вы ужели корите?

Они, как и я, пред хулой безоружны,

их суть будет прежней, как их ни журите.

Вокруг оглядитесь! Чудес в зиме много:

и тишь, и покой её дней так прекрасны!

Я друг, а не враг вам. Не будьте так строги

и зиму со мной не браните напрасно!»

Только что бы ни говорил им Студёный, люди остались непреклонны. Пусть и находил горный народец долю правды в его словах, в чудесных переливах света на тонких островках снега, укрывших зелёные травы, видели они только губительный холод.

«Быть может, и прав ты, о, Зимний хранитель,

что нам — наказанье, природе — полезней.

Средь нас твоих зим не найдётся ценитель,

им прелесть бы лета — мы стали б любезней.

Зимой всё тоскливо, печально и стыло…

Неужто ты сам себе не опостылел?»

Не знал Студёный ответа на этот вопрос — никогда он раньше не думал сравнивать лето и зиму, и помыслить не мог, что привычный уклад людям мог надоесть. Огляделся вокруг Хранитель зимы, посмотрел молчаливо на ровную белоснежную пелену, укрывшую суровые чёрные склоны, и призадумался. Взглянул он на своё отражение в речке — и не успел ничего разглядеть, ведь та тут же покрылась мутной корочкой льда. Сухой снег рассыпа́лся в руках у Студёного и никак не хотел принимать формы. Крошился и трескался лёд. Никогда не сотворить было Студёному ничего столь же прекрасного, как распустившиеся над водой кувшинки и наливные яблоки в шумящей листве, ведь не умел он создавать ничего кроме льда и снега. А умей он, быть может, и вправду люди стали бы к нему благосклоннее, думал Хранитель зимы. Вдруг земля задрожала, и не успел Студёный опомниться, как возникла перед ним сама Летняя. Рассержена была Хранительница лета, увидев, что сотворил Владыка зимы с её цветущими землями. Укорила она Студёного за то, что явился он раньше срока и отбирал теперь время, отведённое ей Эгном для лета:

«Зачем васильки мои губишь морозом?

Чем могут разгневать благие цветки?

К чему призываешь суровые грозы

и градом сбиваешь с них все лепестки?

Зачем ты пришёл, кроме зла, я не знаю.

Меж нами нарушен теперь договор.

Не друг ты мне больше. Тебя проклинаю,

бесчестный и алчный ты времени вор!»

По велению Летней вмиг растаял весь снежный покров, сотворённый Студёным, и остался только у ног его крошечный островок желанной прохлады. От властного мановения руки её все цветы встрепенулись и расправили листья. Реки продолжили ток, сбросив тонкую хрупкую шаль изо льда. Начал таять несчастный Студёный под знойным взглядом Владычицы лета, и взмолился он:

«Не гони меня прочь. Мне искусство твоё неподвластно,

пусть в обоих из нас часть от Искры творенья пылает.

Я прошу мне помочь. Научиться мечтаю я страстно,

как и ты, создавать красоту, что все видеть желают».

Мучил Студёного жаркий воздух, как руки людей обжигает пламя. Но готов был Владыка зимы стерпеть любые терзания, лишь бы Летняя сменила свой гнев на милость и позволила ему править в мире с собою бок о бок, научив дарить людям свет и тепло. Только не вняла она словам Студёного — помнила Летняя о погубленных первоцветах и морозе, обжигающем её нежные плечи, и верила, что задумал Студёный недоброе, что зло поселилось в холодном сердце его.

«Говорит о тебе неустанно наш горный народ:

ты приносишь им горе, лишенья и прочие беды.

Боюсь, что наученный мною, ты наоборот

заставишь людей только большего горя отведать.

Пусть ты кроток и мил, я не верю невинности мнимой.

Раз ты Искрой творить не научен — на то воля Эгна.

Твоя просьба, Студёный, мне видится невыполнимой.

Уходи по добру, а иначе — я к силе прибегну».

Невыносимым стал жар для Студёного, и он, поруганный и оскорблённый, скрылся в пещерах северных гор. Тем летом три дня и три ночи в горах выл северный ветер и шёл то снег, то град, какого не помнил на своём веку никто из живущих — так гневался Студёный на неразумность людей и грубость Хранительницы лета. Он клял свою судьбу, обречённый сносить вечную ненависть тех, кому должен был покровительствовать. Ведь Эгн не научил Студёного использовать Искру в его груди так, как умела Летняя, хотя и научил взамен тому, чего не умела она. И то, наверное, было справедливо в глазах их Вышнего создателя, поделившего меж Студёным и Летней всё поровну, вот только теперь Хранитель зимы не видел в том справедливости. Довольный своим веком раньше, Студёный вдруг по-другому увидел собственный путь и почувствовал всю тяжесть бремени на плечах.

В те дни, пробираясь сквозь непогоду, шёл через горы юный Художник, писавший далёкие снежные пики. Пытаясь спасти свою голову и свои труды, укрылся он в горной пещере, чтобы переждать бушующую метель, и вдруг встретил там Владыку зимы. Удивился Художник появлению Студёного среди лета, но не испугался, а только поклонился ему с почтением и сел кротко у самого входа.

«Долго здравствуй, Студёный. Вот дивная встреча!

Разрешишь отдохнуть здесь с тобою с дороги?

Печален твой взгляд… отчего в летний вечер

ты здесь? Что на сердце твоём за тревоги?»

Впервые Студёный встретил людскую доброту и участие, и рассказал тогда Художнику обо всех своих горестях и печалях — и почему он спустился на землю в неположенный срок, и как прогнала его Летняя, и как говорил он с горным народом. Сетовал Студёный на свою долю:

«Невозможно уметь всё на свете, Художник.

Хотелось бы сделать мне зиму приятной,

но клятв нерушимых я вечный заложник.

Мечты не исполнить моей, вероятно».

Выслушал Художник Студёного, подумал над его бедой, и поведал ему тогда свою историю. Как был он мал и глуп, как не умел держать кисти и для всех был только посмешищем. Но он не слушал издёвок и насмешек и в конце концов научился писать абсолютно всё: свет и воздух, шум реки и даже биение сердца — словом, создавать на холстах своих целые миры, подобно самому Вышнему. Он упорно трудился, и со временем люди и другие художники перестали смеяться над ним и начали уважать. Пообещал он помочь Студёному научиться умениям Летней и заслужить милость горожан:

«Не стыдно — не знать, стыдно, друг мой, другое:

нежелание знать во сто крат будет хуже.

Среди всех художников был я изгоем —

бранили, да так, что отвалятся уши.

Природа талантов в меня не вместила.

Незрячий лишь мог бы меня похвалить.

Но усердие навык плохой превратило

в моё мастерство. Так позволь разделить

с тобой мне ученье премудростям Летней.

Ты хочешь учиться — и в том твоя сила,

но ты слишком видный, а я — незаметней

жучка, и, раскрыв её тайны, те знанья

тебе передам, чтоб зима приносила

всем радость, и ты смог добиться признанья».

Расправил Студёный плечи — ободрила его доброта Художника. Никогда прежде он не встречал таких благородных людей. И град прекратился, и стихла метель, и стало спокойно в горах, как и прежде.

«Проси, чего хочешь. За твою доброту

даже звёзды достану, сгорев на свету».

Но несмотря на щедрость Студёного, Художник был скромен. Отказался он и от драгоценных каменьев, и от древних сокровищ, спрятанных в недрах северных гор, а попросил только дар, который помог бы ему в учении — способность смотреть на мир подобно духам зимы, для которых время течёт тягуче и медленно, чтобы суметь рассмотреть трепет листвы или падение снежинки в воздухе. С радостью одарил Хранитель зимы юного Художника — так мог теперь юноша видеть глазами Студёного, а тот у него мог учиться всему. Наутро распрощался Владыка зимы с единственным другом среди людей и со спокойным сердцем взмыл в вышнее море. Заснул он мирным сном в ожидании грядущей зимы и не докучал больше жителям города северным ветром.

Только вот люди не знали об этом и боялись, что снова нагрянет Студёный. Собрали они ценные дары и пришли за советом к Летней: как им оградить себя от козней Хранителя зимы. Опасались они, что зима будет лютой, что Студёный их не простит и заморит своими морозами. А если зимой не заморит, то будет каждое лето убивать их посевы и прогонять дичь из лесов холодным дыханием. Попросили люди Летнюю заступиться за них и не покидать больше их земель. Выслушала Хранительница лета людские мольбы и задумалась. Понимала она, что так же, как она угасает в зимнюю пору, так и Студёный чахнет на тёплой земле. Но если не будет ни холода, ни снега — ничто не помешает ей править одной. Люди её любили и чествовали, и ей нравилась мысль быть безраздельной хозяйкой северных гор. Ведь когда ослабеет Студёный, могла Летняя отобрать его Искру и стать вровень с самим Эгном, а может, даже и более великой, чем он. Вот и подсказала она, как может горный народ обогреть для неё свои земли, чтобы всегда на склонах царили летние дни:

«Слово Эгна — закон, и ему я покорна,

но исполнить желанье вы можете сами.

Весь год будет лето в обители горной,

коль земли теплы. Дальше — дело за вами.

Природы царём стать пора Человеку:

кроткой как лань сделать бурную реку,

небо с ветрами держать под контролем

и пламя горы покорить людской воле.

Тогда моё время продлится, а значит,

Студёного власть будет таять, что иней.

Пусть Эгн и велел нам хранить мир иначе,

смогу и одна я быть вашей богиней».

Как сказала им Летняя, так люди и поступили.

С тех пор так и повелось, что в летнюю пору странствовал юный Художник по северным склонам, а с наступлением зимы возвращался в город, чтобы встретить старого друга. Долгие годы зимней порой просыпался Студёный и не покладая рук усердно учился у Художника творить. Со временем сумел Хранитель зимы делать лёд тонким и прозрачным, как стёклышко, научился рисовать инеем на стёклах и каждую снежинку делать непохожей на остальные. Смог он создавать изо льда и снега фигурки в форме цветов и животных, делать мех зверей вокруг белоснежным, и даже ветви деревьев укрывать ледяными скорлупками, так что те звенели как колокольчики и переливались на свету. Многому научился Студёный, что видим теперь мы зимой. Пела вьюга, и снег теперь искрился на солнце подобно алмазам. Однажды он даже сумел создать радугу в небе из дивных снов спящей природы, что теперь зовут сиянием северным. Год за годом Студёный показывал людям всё, чему научился, но они как будто не замечали той красоты. Люди, как и прежде, всё пели и пели:

«Мы не верим тебе, мы не слышим тебя, о, хитрый Владыка зимы —

нас не проведёшь, нас не выманишь в лес, обманщик, пройдоха и плут!

Пусть души другие в нагом лесу погибают в морозной мгле —

Студёный, от нас уходи ты прочь! Не верим ведь мы тебе!

Не верим мы песням метелей и вьюг, не верим твоим словам!

Пусть души другие врастают в снега деревьями мёртвых лесов.

Ты будешь голодным, а свет наших душ прогонит тебя во мрак —

не дадим ни за что их зиме твоей съесть, так сгиньте вдвоём навсегда!»

Но Студёный верил, что рано или поздно люди станут к нему благосклоннее и заметят чудеса зимы. В то же верил и Художник, учивший его творить. Вот только однажды, придя, как обычно, лишь только опустился первый снег, спросил он, отчего стал Хранитель зимы являться на землю всё позже, а уходить ко сну в вышнем море всё раньше и раньше:

«Может, я постарел? Вижу, время течёт всё быстрее,

когда я с тобой, добрый друг, провожу свои дни.

Или прежде зима к нам и впрямь приходила скорее?

Отчего ты стал дольше скрываться в холодной тени?»

Студёный улыбнулся ему и ответил:

«Я всегда прихожу, как последний листок опадает,

и для сна ухожу, как покажется первый росток.

Всех, кто в долгой разлуке, подобный мираж ожидает,

но на деле у времени не изменяется ток.

Всё как было, так будет, и ты не тревожься напрасно,

суть вещей изменять одному только Эгну подвластно».

Поверил ему Художник и успокоился. Но как же неправ был Студёный! Ведь горный народ год за годом делал землю теплее — по велению Летней будили и распаляли они давно спящий огонь внутри гор, принуждали реку течь по их замыслу, управляли облаками и тучами, чтобы только в положенный срок проливались дожди, и срубали под корень леса, чтобы вырастить те в новом месте. Так продолжалось, пока во всём северогорье почти не осталось мест, куда снег мог упасть и задержаться, не растаяв в тот же миг. И вот, спустя долгие годы, проснулся Студёный в свой срок и не смог спуститься на землю близ города — она была горяча и покрыта буйной зеленью, чего никогда не видел он раньше в зимнюю пору. Подивился Студёный, что, стало быть, проснулся так рано. Да только вот, что за чудеса, не было вокруг позднецветов, а раз их нет — значит, уже настала пора зимы. Не знал он, несчастный, что позднецветы уже множество лет не украшали собой горных склонов… Поднялся Хранитель зимы на самые пики — туда, где ещё оставались снежные шапки, и оттуда стал наблюдать за землёй. Воззвал он к северному ветру, наказав тому найти и привести Художника в свой последний оплот.

И Художник пришёл, но был вовсе не тем, кого знал когда-то Студёный. Предстал он перед Хранителем зимы седовласым старцем, испещрили морщины его прежде сиявшее лицо. Не передать, как рад был Художник вновь видеть Студёного, но Хранитель зимы не на шутку встревожился:

«Мой друг… но я помню лицо молодое…

когда же успел ты стать старцем степенным?

Кажется, в мире случилось худое,

раз столько во сне оставался я пленным?»

Тогда Художник поведал Студёному о том, что сотворили люди со своей землей в угоду Летней. Долгие годы царствует Хранительница лета одна в северных землях, и горный народ уж почти позабыл, что раньше случалась зима. Хорошо было людям, но природа иссыхала и давала всё меньше и меньше даров детям Эгна. Год за годом всё более скудными становились всходы, и дичь в лесах нарождалась всё меньше.

«С зимой не хотел никто больше мириться…

Народ воле Эгна тогда вопреки

решил одну Летнюю сделать царицей

всех гор и лесов, и небес, и реки…

Она подсказала им верное средство,

как ловко покончить с тлетворным соседством.

Послушались люди, и вечное лето на земли пришло…

только пряталось зло

в намереньях Летней. Сильней на пустыню

всё северогорье походит отныне.

Я упросил всего на год в секрете

жителей города землю не греть и

вот, наконец, ты, мой друг, пробудился…

я счастлив и будто бы омолодился!

Ты жив и здоров! Эгн услышал мольбы…

Спасён мир теперь от ужасной судьбы».

Студёный всё видел… склоны молили его о желанном сне, леса и реки просили покоя, сама земля взывала к нему с мольбой. Всё в горах умирало, превращаясь в бесплодную пустошь. Понял Хранитель зимы, что если заснёт он ещё хоть раз, то уже никогда не суждено ему будет выйти из вечного сна, и всё северогорье погибнет следом за ним.

«Не забыть мне, Художник, твою доброту.

Проживи сотни лет, будь и здрав, и силён.

Боюсь, мне придётся лишить жизни ту,

чьим сияющим образом был вдохновлён…

Коль сгину, исполни последнюю волю:

чтоб мир уберечь от чудовищной доли

возьми мою Искру и спрячь её где-то,

пока не вернётся душа Летней к свету.

Прошу — обещай.

А теперь, друг… прощай».

Поднялся Студёный во весь свой могучий рост, собрал все свои силы и призвал со всех концов мира духов зимы. Сами горы затряслись и пробудились на его зов — город и горные чертоги вмиг укрыло снежное одеяло, и вокруг всё замерло в оцепенении. Повисла повсюду такая тишь, что страшно было и слово проронить. Спустился Студёный по снегу к Летней, суров и рассержен. Должна была ослабеть Хранительница лета от жгучих морозов, должны были сковать её накрепко толстые льды, да только накопила она за долгое лето так много сил, что не страшны ей были ни стужа, ни северный ветер.

«И вновь ты всё портишь, Хранитель зимы!

Раз ты ускользнуть смог из вечной тюрьмы,

придётся тебя мне казнить за побег,

чтоб мир на земле воцарился навек».

В гневе Летняя подчинила себе могучую гору, и та разъярилась, задышала горячими серыми клубами, из глубин исторгая синее пламя. Солнце погасло, оплавился воздух, и даже небо сгинуло в чёрном дыму. Так жаждала Летняя изничтожить Студёного, что не видела, как сжигает своей яростью леса, и поля, и всё вкруг себя, даже город, за который она состязалась. Люди в страхе бежали из города прочь, но Летняя в своей жгучей ненависти не замечала детей Эгна и не слышала их молитв о пощаде. Никого и ничто не жалела безумная — гибли люди от жидкого пламени, расплескавшегося по земле, задыхались от смрада горы. Но обхитрил Летнюю Хранитель зимы — сманил он её незаметно в прохладную реку и поймал в ледяные оковы.

«В безумии разум твой сгинул… о, горе!

Ужели не видишь, что край этот вскоре

стараньем твоим обратится во прах?

Что сеешь повсюду погибель и страх?

Отравлены мысли корыстью с гордыней,

черны, как гнильё, дух и сердце отныне,

и злоба в глазах, что сияли с улыбкой…

о, звёзды! Да разве такие ошибки

искупишь? С тобой погибает природа —

ты гнусный предатель меня и народа,

который со мной поклялась защищать.

Судить я не стану. Твой нрав укрощать

доверю земле, она пыл твой остудит,

и срок для смирения верный присудит.

В горе будешь спать, а в рассудок вернёшься,

и снова для царствия в мире очнёшься.

Но даже исчезни мы оба с тобою,

всегда дети Эгна должны жить в покое.

Бесчинствам твоим положу я конец.

Пусть после рассудит нас Эгн-Всеотец».

Сказал это Студёный и выдрал из сердца Летней, что стало темнее ночи, её половину от Искры творения. Вместил Хранитель зимы в свою грудь целую Искру, и засиял он заревом новой звезды. Взмахнул он рукой, и Летняя провалилась сквозь землю, растворившись в огне горы, и заснула в глубинах земли.

Наполняла Студёного жгучая сила, да только прежде не знали ни он, ни Летняя, что не мог ни один из Хранителей вынести силу полной Искры творения. Чувствовал Студёный, как мало времени есть у него. Остудил он пылающую гору и сотворил на ней вместо дотла сожжённого леса прекрасные ледяные деревья с красивыми снежными яблоками и травы из тонких ледяных паутинок. Как умел, созидал он и восстанавливал прежний порядок вещей. Искра всё плавила его хрупкое тело пламенем самих звёзд, а он всё творил и творил, дыша полной грудью, как настоящий Бог. Но всё же, как бы ни был Студёный силён, быстро пришло его время, и рассыпался он мириадами дивных снежинок, укрывших весь мир пеленой долгожданного сна. Заснул с горой под прахом Студёного и весь город, и все, кто остались в нём.

Да только разбилась на тысячи дивных осколков и Искра творения вслед за прежним вместилищем — чистым сердцем Студёного, и те разлетелись по миру, осыпав землю хрустальными брызгами. А Художник теперь их ищет по всему свету, чтобы исполнить своё обещание, данное давнему другу, и с помощью Искры творения вернуть северогорье к жизни. Ведь не проснётся Студёный до тех самых пор, пока не покинет Летняя плена заснувшей горы. И не сможет очнуться Застывший город от зимнего долгого сна, не смогут проснуться ни горы, ни воды извилистых рек.

Но, говорят, однажды, когда соберёт по крупицам Художник прежнюю Искру творения, смирит во сне Летняя свой пылкий нрав, обретёт она прежний покой, и земля отпустит её на волю, а тогда и Студёный в момент пробудится.

И говорят о том неспроста.

Ведь только когда примирятся Хранители лета с зимой и вместе, как предначертано, в назначенный час возвратят Эгну Искру — тогда лишь вновь воцарится мир и покроются цветом земли Хрустальных гор.

Часть 1. Дневник. – I –

С самой первой в своей жизни книги человек неизбежно становится путешественником. Ведь каждая книга — это дорога, страница за страницей ведущая вглубь неповторимой истории. И если она увлекла — значит, ты уже стал путешественником.

«Завтра мне исполняется двадцать лет. По старым поверьям двадцатый день рождения надо встречать на природе, так что я позвал друзей покататься на бочках и поесть бутербродов возле реки за мельницей. Вот только что-то подсказывает мне, что настроение у всех нас будет не самое праздничное.

Сколько я себя помню, о войне с йонса́нцами говорили всегда — все те годы, что я рос в Ста́рмосте, а затем, после переезда, и в Ма́лахите. Но за пятьдесят лет о ней постарались забыть, и она стала чем-то нарицательным. У нас даже есть выражение «отложить до йонсанских времён» — тех, что, может, когда-нибудь и наступят, но точно не скоро. А лучше — и вовсе никогда.

Ещё одна война с йонсанцами была никому не нужна. Я не застал масштабного конфликта Йонсанской империи с равнинными народами, отгремевшего более полувека назад, и рос в то время, когда их земли уже превратились в закрытую неприступную цитадель. В обороняемую крепость из гор, в которую проникнуть извне можно было разве что по частям, и ни одна живая душа не могла предположить, чего от них следует ожидать.

Задолго до войны климат в северных горах разительно изменился. Их уже никто не мог назвать северными, настолько в них стало тепло. Экономические и политические отношения Йонсана с соседними государствами становились всё более напряжёнными — одна из самых развитых цивилизаций мира обладала, помимо прочего, территориями, богатыми ресурсами, которые с изменением климата стали только приумножаться, и контролировала несколько значимых торговых путей, которые стали доступны и безопасны почти круглый год. Но пятьдесят лет назад, когда внезапно исчез Хеймкре́йн — северная столица, наукоград и торговый форпост йонсанского народа, северные горы в одночасье сковали суровые морозы, каких свет не видывал, и они превратились в настоящую ледяную могилу. Хеймкрейн не был разрушен — по заверениям тех, кому довелось воевать в северных горах и вернуться, он именно бесследно исчез. Тогда же йонсанцы развязали войну со всеми, кто только попался им на пути. Они шквалом пронеслись по нашим и соседним землям, захватывая все интересующие их территории и истребляя тех, кому они принадлежали ранее, а добравшись до восточного предгорья просто исчезли, укрыв за колоссальной О́рдосской завесой все свои земли, включая захваченные. Формально, конфликт прекращён не был, и йонсанцы так и остались всеобщими врагами, несмотря на своё исчезновение. Их имели в виду, но держать оборону против несуществующего врага не было смысла — с момента первой войны йонсанцы больше ни разу не показывались из-за завесы. Так продолжалось до тех пор, пока месяц назад от Калаха́нской равнины и до самого Северного моря не прокатилась взрывная волна, превратившая все окрестности Ордосской завесы в выжженную пустыню вместе со всеми, кто там жил. С этой волной по всему миру прокатилась и новая волна страха.

После взрыва в Ордосской завесе образовалась брешь, обнажившая область, носившую дивное название — Вороны́е горы. Тогда-то Эверния, возглавляющая весь Эвернийский Альянс, и объявила призыв.

В моём детстве ходила масса страшных историй о том, что творилось за Ордосской завесой — неизвестность плодила их как сорняки. Особенно потому, что с момента появления завесы прилежащие к ней земли начали медленно иссыхать, превращаясь в Пустоши — они расползались, как плесень, всё дальше и дальше от завесы. Людям приходилось покидать места, которые их семьи обживали столетиями — их гнали прочь засуха, мор и болезни неизвестной природы, возникавшие в Пустошах. Говорят, йонсанцы чем-то отравляют соседские земли, да только никаких известных ядов и химикатов ни в почве, ни в воздухе не обнаружилось. В конце концов причиной климатических изменений и возникновения болезней объявили саму Ордосскую завесу, ведь растения и животные не могут защититься от сильных энергетических полей, и люди тоже подвержены их влиянию. Завесу пытались уничтожить или хотя бы пробить, но всё без толку — никакие снаряды её не брали, а учёных и военных, даже самых лучших и подготовленных, разбирала лихорадка от одной попытки приблизиться к ней. Потому ценность плодородных, находящихся на безопасном расстоянии от завесы, пригодных для жизни земель возросла до небес — и Альянс, пожалуй, понёс наименьшие потери из-за Пустошей по сравнению с другими странами континента [1]. По крайней мере, до недавнего взрыва.

Самих же йонсанцев со времён войны превратили в полноправное олицетворение и сосредоточие зла на земле. В расхожих байках они представали ужасающими монстрами, в которых, несмотря на людской облик, не осталось ничего человеческого. Подобно всевозможным зловредным духам и мифическим существам, они отличались коварством и жестокостью, ели и убивали людей развлечения ради, предварительно зверски измучив и изувечив их, умели колдовать, и делали ещё много поистине жутких и сверхъестественных вещей. Впрочем, вряд ли этим россказням стоило удивляться после всего, что йонсанцы натворили на самом деле… Но стоило обратиться к древним сказаниям самого йонсанского народа, как вихрь красочных образов уносил воображение в поистине дивные волшебные миры.

Впервые прочтённые в детстве, эти необыкновенные истории с первых строк вызвали у меня неподдельное восхищение, буквально влюбив в эту горную страну и заставив перечитывать книгу сказок множество раз. Одну из историй я любил особенно сильно и ни в одной из книг больше её не встречал — она была дописана вручную на тэ́сцинте [2] в потрёпанной книжице, которую отец однажды купил на кочующем блошином рынке за городом задолго до моего рождения. Листы с ней были попросту вклеены, и у неё, в отличие от других чжулунских [3] мифов и сказаний, не было названия, и я называл её просто Сказкой — она рассказывала об удивительном противостоянии двух древних божеств и прекрасном Застывшем городе, раскинувшемся в Хрустальных горах. Но детство проходит, оставляя сказки на полках уже прожитых книг, и вспомнить о Хрустальных горах мне пришлось много позже, когда в мои школьные годы на уроках истории и географии прозвучали первые упоминания о йонсанском народе.

Однажды, читая книгу сестре, я с изумлением обратил внимание на то, что события Сказки странно перекликались с действительностью. После я перечитывал её снова и снова, пока не выучил почти наизусть. Застывший город Хрустальных гор так разительно напоминал мне Хеймкрейн, затерянный в Вороных горах, что я не мог отделаться от ощущения, что он, как и в Сказке, всё ещё где-то там, спит под прахом Студёного и ждёт своего часа. Конечно, это преувеличение, ведь в Студёного и Летнюю я не верил, но всё остальное вызывало неподдельный интерес. С тех пор я практически заболел культурой йонсанцев и выжал всё, что мог, из школьной библиотеки и позже, поступив в университет, перетряхнул все материалы, до которых только могли добраться руки простого студента. Но этого было по-прежнему мало. Ещё в детстве мне казалось, что Сказка — не дописана, и не раз я задавался вопросами о её продолжении. Что стало со Студёным и Летней? Смог ли Художник вернуть им Искру творения и примирить двух божеств? Проснулся ли город? Тогда, ребёнком, я надеялся, что, может, кто-то переписывал Сказку из другой книги и не успел закончить, или просто забросил, устав. Не просто же так, думал я, после её окончания внутрь было вклеено ещё несколько пустых листов! Я верил, что мне удастся однажды прочесть историю целиком, и после, когда я увидел связь Сказки с реальностью — это желание разгорелось во мне с новой силой. Но ни в других сборниках мифов, ни где-либо ещё мне ничего не удавалось найти, и чем больше времени проходило, тем больше мне не давало покоя, что нигде, кроме моей книги, не было даже чего-то отдалённо похожего на события Сказки. И всё же я продолжал искать.

Я пробовал выспрашивать отца, у кого конкретно он купил книгу с легендами, но ничего, кроме ярмарки, мальчонки-шадхава́ри, которых часто оставляли за прилавками родители, и книжного развала он за давностью лет вспомнить не мог и не понимал, чем так вызван мой интерес к чьим-то выдумкам — как я уже говорил, о йонсанцах только ленивый тогда не придумывал «сказок».

Я же с трепетом разглядывал каждый рисунок, дополнявший текст, и снова и снова водил пальцем по аккуратным убористым строкам, вписанным тем, кто, возможно, был свидетелем событий в Вороных горах и попытался, как мог, тайно сообщить миру об истинных причинах исхода йонсанцев из северной столицы. И чем больше я погружался в историю йонсанцев — тем сильнее загорался верой в правдивость Сказки. Хотя бы отчасти. Я строил теории относительно событий полувековой давности, составлял свои карты с заметками и разборами зашифрованных в сказочных образах истин, втайне болея идеей отыскать столицу северных гор. Нет, не так, поначалу я просто бредил этой идеей, и с жаром делился с сестрой и друзьями своими догадками и размышлениями, глубоко не вдаваясь, тем не менее, в свои гипотезы относительно Сказки, однако даже то малое, что я рассказывал им, быстро вгоняло моих товарищей в скуку. Наверное, они чувствовали себя так же, как если бы вместо меня, одержимого Вороными горами, ежедневно выслушивали какого-то сектанта, но на то они и друзья, чтобы поддерживать самые сумасбродные интересы и затеи друг друга и останавливать тогда, когда это становится слишком опасным. Я черту не пересекал, так что к моей увлечённости друзья относились с пониманием и с наставлениями не цеплялись.

Это с лихвой объясняет, отчего я сидел как на иголках с того самого дня, как услышал о эвернийском призыве — они набирали рекрутов в том числе для отправки в Вороные горы. А приход эвернийцев с призывом в Малахит — всего лишь вопрос времени. Хотя Эверния не имела прямой власти над Альра́уном, страной маленькой и мирной, будучи частью Альянса последний всё равно обязан был выполнять квоты на призывников. Если вводилось военное положение, даже наша учебная отсрочка переставала иметь силу. И пусть сейчас военное положение до окончания разведывательных экспедиций введено не было, Эверния определённо готовилась к худшему — известие о начале призывной кампании украшало первые полосы всех газет наравне с сообщениями о появлении бреши в Ордосской завесе. “Призывные повестки должны быть переданы всем военнообязанным Альянса в кратчайшие сроки”,— говорилось в этих сообщениях, а значит нам оставалось только ждать».

— Эй, что с тобой? — шёпот Тима привёл меня в чувства лучше, чем болезненный тычок пером в предплечье. — Не спи! Опять пол ночи читал свои сказки?

Отмахнувшись, я медленно выпрямился, но тут же изогнулся в обратную сторону, уставившись в потолок лекционной залы.

— Это не просто сказки — это история, Тим. Единственная возможность познакомиться с закрытым государством, которое, между прочим, роет нам всем могилу. Неужто тебе не интересно?

Тимиан был не из доверчивых. Чтобы поверить во что-либо, ему нужно было всё проверить на зуб самому — так он, во всяком случае, всегда старался себя показывать. Перегнав анисовую карамельку от одной щеки к другой, он скривился:

— И кто же, по-твоему, писал эту «историю», где доказательства её достоверности? Так и вижу: сидит градоправитель где-нибудь в Леканоре и проводит цензуру всего, что летописец накарябал в своих книжицах, и велит тому записывать под диктовку. И вдруг в средних веках при Вейлоке Громком и трава была зеленее, и народ был довольнее, и Великого пожара не было — ну, только в соседнем государстве, а у них в столице — нет, прямо курорт. Кто потом через пару сотен лет проверит, так оно было или совсем по-другому? Йонсанцы вот, как ты выразился, «роют» нам «могилу» уже больше пятидесяти лет, и ещё столько же будут, если ещё не издохли там все за своей завесой, а уж это скоро станет известно — надеюсь, они все там взлетели на воздух, как кастрюля на карбиде. Где ты о них правду найдёшь после войны, когда всё наверняка десять раз переписано? Они же враги, и будь они даже на самом деле скотами последними, у нас всё переиначат так, чтобы они в сотню раз хуже выглядели. Тем более в сказках. Я же вижу, что ты не пишешь — что у тебя на уме опять, ну?

— Потом, — шепнул я, наскоро переписывая формулы с доски. Посмотрев на мои жалкие попытки хоть что-либо успеть, Тимиан аккуратно вынул лист с началом сегодняшнего конспекта из своей тетради и пододвинул ко мне.

— Держи. Перед экзаменом тетрадь дать не смогу.

Раздался громкий стук, прервавший преподавателя и нашу с Тимом увлекательную беседу на полуслове. В дверном проёме показался хмурый эвернийский офицер, а за ним — несколько рядовых, одни с листовками, а другие с повестками в руках. Преподаватель коротко кивнул ему и тот заговорил так громко, что Кормак, в отличие от меня действительно спавший на задних рядах, встрепенулся и уставился на нежданного гостя как разбуженная посреди ночи сойка.

— Молодые умы Альрауна. Сегодня Эвернийский Альянс как никогда нуждается в ваших светлых головах и умелых руках. События, развернувшиеся в Вороных горах, требуют от нас всецелого и незамедлительного участия. По всем странам Альянса созываются лучшие, готовые встретиться лицом к лицу с йонсанцами, чья жестокость не нуждается в представлении. Их цель одна — превратить всех, кто отличается от них, в животных, а тех, кто не склонит колен — изничтожить. Зверства Йонсана бесчисленны — ваши прадеды и деды героически пали, чтобы противостоять той безудержной резне. И они преуспели, надолго заставив йонсанских тварей трусливо спрятаться за своим заслоном. Но сейчас они снова обрушились на наши земли, и не за горами день, когда на месте тех невинных, кто погиб у Ордосской завесы, под их смертельным ударом окажемся мы. Драконья пасть уже ощерилась в нашу сторону. Эти безумцы готовы растоптать мир и попрать свободу в угоду своим желаниям — убийцы без чести и достоинства, которым мало уже пролитой крови, чтобы утолить свою жажду насилия и мнимого превосходства. И если вас также разбирает гневная дрожь при одном упоминании этих чудовищ, то вы — мои друзья и собратья, — офицер окинул аудиторию полным огня и решимости взглядом, от которого внутри что-то ощутимо всколыхнулось. Мужчина сделал короткую паузу и глубоко вдохнул.

— Мы — нет, я лично обращаюсь к вам, как человек, как часть нашего великого народа. Мне не страшна смерть, пока на моё место можете встать вы и продолжить борьбу. Борьбу с теми, для кого наши жизни — пустой звук. Мы должны действовать вместе, защищая то, что нам дорого. Ведь только объединившись, как пятьдесят три года назад, мы способны остановить тот хаос, тот безжалостный поток скорби, что готов затопить наши земли. Без вас — этот мир невозможен. Каждый из вас, — офицер обвёл рукой весь зал, а затем отдельно указал на нескольких моих сокурсников, — Ты, ты и ты, все мы — имеем вес. Наше светлое будущее, покой семьи и любимых — в наших собственных руках. В нас ключ к победе, к воцарению мира и понимания, и никто, кроме нас, не способен сделать небо над нашими головами свободным, чистым и ясным. Поднявшись сейчас единой стеной, мы не дадим врагу склонить наши головы. С вами — все силы Альянса. Так будьте же смелыми и встаньте в одни ряды с теми, кто самоотверженно встаёт на защиту своего народа, своей Великой родины и мирового равновесия! — сложив руки за спиной, офицер ещё раз пристально обвёл глазами всю лекционную и встретился взглядом с Тимом. С глухим стуком он поднялся по деревянной лестнице до нашего ряда и положил перед моим другом листовку. Тим коротко взглянул на неё, и, не протянув за ней руки, снова посмотрел прямо в глаза офицеру.

— Вот Вы, молодой человек. В Ваших глазах я вижу отвагу и доблесть, черты лучших из лучших. Как Ваше имя?

— Марш. Тимиан Марш, мол [4] офицер, если это имеет значение. Вот только Вы ошиблись. Мои умелые руки и светлая голова без всяких подвигов пригодятся на войне гораздо больше в любом альраунском заводском цеху.

— Геб [5] Марш! Как Вы смеете так разговаривать? Я… — гневно воскликнул наш пожилой учитель, но офицер движением руки прервал его и снова обратился к Тиму.

— Не волнуйтесь, мол Тёрнер. Насчёт завода — воля Ваша, геб Марш, каждый сам кузнец своей судьбы. Не каждому выпадает счастье знать своё место, — офицер перевёл взгляд на Кормака. — А Вы, молодой человек? В Вас виден потенциал.

— Всегда рад служить отечеству, — Кормак приподнял листовку. — И я послужу ему во сто крат больше, если скажу, что сосед геба Марша просто горит от нетерпения вступить в ваши ряды.

Других соседей, кроме меня, у Тимиана не было, и вот — с холодной заинтересованностью эвернийский офицер уже буравит меня взглядом насквозь. Не дав Тиму, от злости стиснувшему зубы, ответить на выходку Кормака, я поднялся и сглотнул, чтобы немного смочить пересохшее горло. И всё равно мой голос прозвучал хрипло и недостаточно громко.

— Меня зовут Тео… Теоган Тис. Я давно изучаю историю йонсанцев и буду надеяться, что мои знания смогут принести Вам пользу.

— Офицер Сидмон, — кивнув в знак приветствия, мужчина положил ещё одну листовку на стол и ладонью подвинул её ближе ко мне. — Если это так, то Ваша осведомлённость похвальна. Врага надо знать в лицо. Отрадно будет видеть Вас в наших рядах, геб Тис.

Сидмон зашагал обратно, вниз по лестнице, обратившись, на сей раз, ко всем.

— Как и любого из вас, кто предпочтёт быть в авангарде перемен, а не отсиживаться на задворках. На принятие решения у вас есть три дня. Всю необходимую информацию вы найдёте в своих листовках. Какое бы решение вы не приняли, я желаю вам удачи. И помните, это — наше общее дело, и в конце концов никто не останется в стороне.

Отец делился очередным врачебным курьёзом и бегло просматривал сводку новостей — я не особо вслушивался, но, кажется, один незадачливый хирург умудрился зашить какой-то инструмент в животе оперируемого. Мать, смеясь, привычно развешивала у окна травы для лугового чая, пока на огне подходило овощное рагу, а сестра в ожидании ужина пыталась запечатлеть угольным карандашом эту почти идиллическую семейную картину, от одного взгляда на которую мне теперь вдруг становилось не по себе. Я сжал в кармане повестку и уставился в стол. Тим прав, мы, два химика-инженера, гораздо больше пригодимся стране на заводах, и надо быть самоубийцей, чтобы лезть в самое пекло, но я мечтал увидеть Вороные горы, и вот — у меня есть шанс, которого может больше не представиться. В моём кармане — настоящий счастливый билет. Но насколько счастливый? Когда разразится настоящая война, в одночасье может не стать ни родных голосов, ни уютной кухни, ничего, к чему я мог бы вернуться и что мог защитить. Остаться или уйти — что будет лучше, чтобы оградить мою семью от несчастий? Что я должен был делать, какой выбор — правильный, и правильный ли хоть один из них? В который раз осмотрев блестящие керамические ложбинки глиняной тарелки, испещрённые паутиной трещин, я подорвался было помочь матери с кастрюлей, чтобы сделать хоть что-нибудь, не сидеть просто так, и стал разливать по тарелкам рагу, но этого было ничтожно мало. Невыносимо было просто смотреть и так бездумно тратить драгоценное время. Отец, оторвавшись от чтения вечерней газеты, всё это время не сводил с меня глаз.

— Ты совсем бледный, Тео. С тобой всё в порядке?

— Да… да. Всё нормально, спасибо. Я просто, знаешь, головой весь в нашем с Тимом проекте. Думаю, не буду сегодня ужинать — не могу ни о чём думать, пока не закончу свою часть.

— Но, Тео, ты уже налил себе рагу… — растерянно сказала мама.

— Всё в порядке, я съем его позже — просто оставьте мою тарелку на столе.

Для вида взяв со стола картофельную лепёшку, под пристальным взглядом отца и матери я через две ступени метнулся по лестнице вверх. Я не мог им сказать о визите офицера Сидмона — я не знал, что именно должен был им сказать. Уйти или остаться? Чтобы удовлетворить своё желание не сидеть сложа руки, я, едва захлопнув дверь, незамедлительно приступил к работе — мы с Тимианом подали заявку на конкурс для молодых инженеров, и победа, помимо денег, могла открыть перед нами новые карьерные перспективы. До сдачи проекта оставалась неделя, так что мне следовало поторопиться со своими доработками, и не меньше я надеялся, что кропотливый труд отвлечёт меня от тревожных раздумий и гнетущего ощущения своей нерешительности.

Вот только торопливость редко приводит к хорошему — так и в моих нетерпеливых руках рванул доработанный нами аппарат для дистилляции. Прокашлявшись, я почти на ощупь добрался до окна и распахнул ставни, впуская в комнату свежий воздух. Почти ничего не слыша после взрыва и пытаясь бороться с резью в глазах, я глядел на тревожно пламенеющее закатное небо сквозь чёрные клубы дыма, валившего из моего окна, и вдруг словно кожей ощутил жар надвигающейся войны, столь же густой, мрачной и непроглядной. Она как затмение грозилась скрыть солнце спокойных дней и погасить свет множества жизней. Я уставился вдаль и не мог отвести взгляда в оцепенении — видение, посетившее меня, казалось почти осязаемым. В запахе гари мне мерещилась вонь опалённых тел и раскалённого металла, вокруг словно бы слышался оглушительный рокот разрывающихся снарядов и крики отчаяния, и будто сама земля тонула в густом чёрном смоге. Столько ненужной крови, столько горьких слёз проливалось на эту землю! Мой взгляд опустился на испачканные руки, но видение не отступало — я смотрел на них в страхе, словно бы в моих ладонях взорвался не пустяковый прибор, а с последним, самым громким одновременным ударом чужих сердец в одночасье разорвалось сплетение чьих-то судеб. Из-за моей единственной ошибки! Из-за моего неправильного выбора! Именно так впервые для меня грянул гром войны: с жаром, оглушительным грохотом и ослепляющей вспышкой, и в ней я уже замарал себя грязью, потому что не мог решиться. Но хотел я того или нет, я уже стал участником тех страшных событий, зарево которых ещё только мерещилось мне на горизонте. Я буду причастен к ним несмотря ни на что, и важно лишь, найду ли я в себе смелость действовать или останусь в стороне. Звон в ушах постепенно стих, и с возвращением слуха ко мне наконец пришла долгожданная решимость.

Так совершенно незначительное для необъятного мира происшествие ознаменовало самый важный переломный момент в моей жизни. Я окончательно ухватился за Вороные горы как за спасительную ниточку, как за единственно возможный путь. Мы ничего не знали о йонсанцах сейчас, как не могли знать, сколько времени оставалось в запасе до момента, когда они начнут боевые действия и перейдут в масштабное наступление — а они точно не станут долго терпеть чужаков на своей земле, которые сейчас повалили туда, как муравьи на патоку. Может, уже сейчас там разверзлась пропасть, ведущая в по́дмир. Как говорится, лучшая защита — это нападение, и это, к несчастью, работало в обе стороны. Прошло уже более полувека — кто знает, что за оружие испытывали йонсанцы, раз перед ним не устояла даже их драгоценная Ордосская завеса? Достав смятую листовку, я в который раз перечитал информацию о месте сбора, хотя знал его и так — благодаря системе, созданной Альянсом, мы все проходили при нём первичную подготовку в последние школьные годы. Улица Флейли, Альраунское военное управление № 1, — оно же единственное в Малахите, — второго числа в полдень. «Может, не так уж страшен морн [6], как его малюют? Соберись, не будь тряпкой!» — думал я, перебирая все возможные исходы моего «путешествия» к Вороным горам, включая те, в которых я расставался с жизнью. Если нам удастся обнаружить и захватить Хеймкрейн, это может тысячекратно увеличить наши шансы на победу, ведь там, в сердце Вороных гор, все тайны и достижения йонсанцев. Именно там — возможность узнать, как окончательно сломить Ордосскую завесу и обратить оружие врага против него самого. Чтобы унять дрожь в руках, я только сильнее сжал подоконник. В мою дверь настойчиво забарабанил отец, взволнованно зовя меня по имени.

Но, в конце концов, всё это не имеет значения. Сидмон прав — только мы сами, своими руками способны построить лучший мир. То, что произошло в Вороных горах, что бы это ни было на самом деле, не должно повториться. И если Сказка правдива, а я верю, что она правдива, то именно в моих руках лежит единственный ключ к тому, что произошло за Ордосской завесой и как не допустить этого снова.

_______________________

Примечания:

[1] Здесь и далее, если не указано иное, под континентом понимается самый крупный из трёх материков на Эле под названием Каледония, на котором в том числе располагается и современный Альраун.

[2] Тэ́сцинт — общемировой язык, оставшийся пережитком древней Тэ́сцинтской Империи, объединявшей практически все земли Каледонии, двух других континентов Элы, Гондваны и Тетиса, и нескольких крупных архипелагов. Империя просуществовала немногим более ста лет, но она оставила грандиозный культурный отпечаток на завоёванных народах. С её распада началось новое летоисчисление, но от языка, тэсцинта, отказываться уже не стали из-за его глубокого укоренения во всех сферах жизни, от науки и торговли до религии и быта. Тэсцинт по-прежнему изучают на базовом уровне во всех школах и, на более продвинутом, зачастую узкоспециальном уровне, в высших учебных заведениях, на него переведены большинство художественных произведений, научных трудов и иных материалов. Но, несмотря на удобство и очевидные преимущества его использования, устное общение на тэсцинте со временем стало принято только с иностранцами в случае, если коммуникация на национальном языке посещаемой страны затруднена.

[3] Чжулу́ны — совокупность северо-восточных народностей Элы, включающая йонсанцев.

[4] Мол — в Альрауне обращение к уважаемому собеседнику, старше по рангу, званию, возрасту и/или социальному положению. Миль — вариант такого обращения к женщине, в том числе замужней.

[5] Геб — в Альрауне обращение к равному или более низкому по статусу и/или возрасту собеседнику. Гиб — вариант такого обращения к незамужней женщине.

[6] Морны — мелкие враждебные духи в верованиях альраунцев и ряда других народов Альянса, почитающих богиню Дэ́йрин.

– II –

Тим, устроившись верхом на бочке, бросал в воду камешки. Ридли и Бранд сидели на старом пледе и уплетали бутерброды между бросками кубиков на игровое поле.

— А он возьми да и ляпни — вот этого берите, он на всё готов, а моё дело левое. Помяните моё слово, я этому Кормаку морду разобью, пусть только попадётся мне на глаза, паскуда, — Тим с силой швырнул ещё один камень в воду, и тот с глухим всплеском пошёл на дно, оставляя широкие круги на водной глади. Из осоки грузно выскочила лягушка и недовольно квакнула.

— Не опускайся до уровня этой свиньи. Да, он поступил мерзко, но ему мироздание и без тебя даст хорошего пинка, — сказал Ридли, вынимая из корзинки очередной бутерброд. Тим хмыкнул.

— Опять будешь лить в уши свои проповеди про убыло-прибыло? Не верю я в это дерьмо. Если бы это работало, все негодяи издохли бы ещё внутри своих мамаш.

Ридли только отмахнулся и внимательно посмотрел на меня.

— Тео, ты всерьёз собираешься стать добровольцем?

Я кивнул.

— Как ты можешь вообще соглашаться на такое? Продаёшь свою шкуру — так хоть не этим эвернийским козлам! Забудь, что там этот забулдыга Кормак сказал, ты не обязан…

— А к нам этот мужик тоже заходил, — вставил Бранд, стоило Тиму сделать передышку на короткий вдох, и, откусив от бутерброда, продолжил с набитым ртом. — И, знаешь, даже не будучи Тео, я бы тоже отозвался на его пламенные речи. Это называется харизма!

— Да, этот вояка так вдохновенно говорил о героизме и борьбе за родину, что даже я задумался, а не пойти ли мне потрепать парочку йонсанских загривков, — усмехнулся Ридли и, зажав зубами бутерброд, с рыком замотал головой.

Все засмеялись — и смолкли. Где-то вдалеке птицы допевали свои вечерние песни, с заброшенного поля доносился стрёкот сверчков. Солнце растворялось в молочном мареве, а лёгкий ветер едва слышно колыхал пышные зелёные кроны на другом берегу. Из этих звуков будто сплеталась дивная музыка, которую не хотелось нарушать лишним словом, и мы все, как сговорившись, молчали, чтобы лучше прочувствовать это мгновение покоя. Но, к несчастью, даже эта красота не смогла отвлечь меня от назойливых мыслей. Отщипнув кусочек от бутерброда, я кинул его проплывавшей мимо утке, и она смешно, как поплавок, нырнула за ним вниз.

— Это мой единственный шанс увидеть Вороные горы. И я не хочу его упускать, — я взял игральные кости и бросил на поле. На одной выпало шесть очков, а вторая укатилась в траву и застряла на ребре. — Потом нас всех всё равно призовут, но сейчас меня точно отправят к Вороным горам, а после каждого из нас могут бросить куда угодно. Не знаю только, что сказать родным. Что сказать Генри, если я надумаю увольняться? Бросить университет, работу, вас… да всё, к чему я привык, — я подобрал кость, внимательно посмотрел на неё и показал всем грань с шестью очками. — Но вдруг этот шанс — мой большой куш?

— Ну, нас тебе бросать не придётся, не руби с плеча, — улыбнулся Бранд, достав и протянув мне укатившуюся кость. — Я, например, всерьёз думаю составить тебе компанию.

Поймав красноречивые взгляды Тима и Ридли, Бранд развёл руками.

— Что? Я уже сыт Малахитом по горло. Ни девочек красивых, ни нормальной работы — ничего здесь нет! Даром что столица. Мне нужен глоток свежего воздуха, я хочу впечатлений, увидеть мир. А не понравится — останусь в каком-нибудь городке по пути, и ну их к морну, эти горы.

— Тебя отправят под трибунал, идиот ты эдакий. Это же дезертирство, — я засмеялся, приободрённый поддержкой Бранда, заново бросил кости и на сей раз передвинул свой утюжок на пять полей вперёд. Не лучшая комбинация, но удача — девушка непостоянная, а нас всё-таки было четверо.

— Да и про девушек — это ты очень зря. Кто ищет, тот всегда найдёт, — философски заметил Ридли, очертив руками в воздухе пышную девичью фигуру напротив женского корпуса университета, башня которого виднелась вдалеке. — Но куда все, туда и я. Если вы решите совершить опасное и непредсказуемое путешествие туда и обратно к каким-то горам, придётся идти с вами и искать хорошеньких барышень там, где придётся.

— Я знал, что ты нас не бросишь, — стараясь удержать серьёзное лицо, Бранд похлопал Ридли по плечу. — Будь у меня борода, в ней бы сейчас могла затеряться скупая слеза мужской солидарности.

Все были навеселе, но явно не Тимиан. С каждой секундой продолжавшейся шутки его лицо приобретало всё более серьёзное выражение, если не сказать мрачное. Он долго смотрел на нас хмурым взглядом, как на неразумных детей, но в конце концов не выдержал.

— Прекратите нести чушь. Это не наша война. И Эверния — точно не та страна, за которую стоит снимать с себя рубашку, будь она даже не последней. Вы не думали, что Малахит, да и весь Альраун — такое болото только потому, что над ним стоит эта гнилая эвернийская верхушка со своими грязными политическими решениями? — Тимиан, казалось, готов был взобраться на бочку, как на трибуну, но вовремя осёкся и только с раздражением повыше закатал рукава и забарабанил пальцами по крышке. Весь он, тонкий и жилистый, в одно мгновение напрягся, как струна, вот-вот готовая лопнуть. — Вся эта затея никчёмна. Если и вернётесь с войны, то всё, чего вы добьётесь — это спасибо за то, что остались живы. Героями себя возомнили? Слава, девушки, что ещё вы там себе навыдумывали? Опомнитесь, у вас есть семьи, которые вас любят и ждут. Ты, Тео — на что ты надеешься? Что такого тебе хочется там увидеть, чего не найдёшь в других горах? И не говори про свои морновы сказки. Так ты объяснишь родителям, что ввязываешься в эту авантюру? Из-за сказок? А ты, Бранд? Скажешь всем своим братьям и сёстрам, что их кормилец бросает их ради игры в войнушку просто потому, что его левой пятке приспичило? Или может быть Ридли бровью не поведёт, когда увидит лица своих родителей, провожающих единственного сына на бойню? Да морна с два! Попомните мои слова, когда вы в первый раз столкнётесь лицом к лицу с «врагами» — такими же парнями со своими жизнями и мечтами, которые ничем не отличаются от вас, кроме языка и внешности, вы тысячу раз пожалеете, что добровольно встали на этот конвейер, и проклянёте день, когда решили покинуть дом просто из-за морнового шила в заднице и недостатка мозгов.

Слова Тима, жгучие и колкие, отзывались внутри тяжело, и это ощущение не покидало меня, даже когда он смолк. Его можно было понять — Эверния забрала у него и родителей, и средства к существованию, оставив на попечении одной только бабушки. Когда ушла старая миль Марш, Тим совсем сник и замкнулся, и только с теми немногими близкими людьми, что у него остались, позволял себе раскрываться. Во всех наших семьях он всегда был желанным гостем и для каждого из нас был почти родным братом, но в отличие от меня, Бранда или Ридли самого Тима в его тихом домишке на окраине Малахита никто не ждал. А теперь ещё и мы заявляем ему, что собираемся рисковать жизнями на войне, да к тому же за Эвернийский Альянс. От этого осознания у меня разве что уши не загорелись со стыда. Я съёжился, как будто мне — пять, и дедушка отчитывает меня за разбитый глиняный горшок.

— Эй, остынь, не горячись так, — Брандан прислонился спиной к стоявшей за ним бочке и стал шарить рукой во внутреннем кармане пиджака в поисках трубки. — Мы просто шутим. Ясное дело, никто из нас не побежит сломя голову записываться в ряды добровольцев. Нужно всё хорошенько взвесить, обсудить с родными — никто и не спорит. Но если говорить начистоту, лично я готов поддержать Тео, если он примет решение пойти к армейским. Считай, дело принципа. Какая мне разница, сейчас или через месяц, когда все попадут под раздачу и нас и вправду раскидают по лесам да по полям? Айдан и Тиша уже достаточно взрослые, чтобы я мог спокойно передать им в руки домашние хлопоты и встать на защиту Альрауна. Ты говоришь, это не наша война — но кто, если не мы? Ты видел лес рук в вашем лектории, когда офицер раздавал листовки? Я в нашем — нет. Но я хочу быть готовым, — наконец набив трубку табаком, он, нахмурившись, закурил. — Взгляни правде в глаза — Ордосская завеса пробита, и возможно уже сейчас, пока мы тут прохлаждаемся, кто-то ценой своей жизни сдерживает натиск йонсанцев. Эвернийцы это или кто-то другой, мне неважно. Альрауну рано или поздно придётся принять в этом участие, Альянс не даст нам отсиживаться в сторонке, так что войны уже не избежать и призыва тоже, и лично я предпочту выбрать «рано», чтобы не дать врагу даже шаг сделать как раз в сторону тех, кого я собираюсь покинуть и хочу защитить. Потому это — как раз моя война. Даже если я не вернусь и моё имя будет высечено на мемориале рядом с именами тех, кто погиб, защищая нас в прошлой войне. Уж если и есть лучшее место, время и компаньоны для такого предприятия — то звёзды сошлись, и они есть у меня именно здесь и сейчас, когда мы можем попасть в один отряд и идти рука об руку, как шли всегда. Ридли отличный медик. Ты, если прекратишь строить из себя националиста, без преувеличения прекрасный инженер. А Тео, не считая его специальности — ходячая энциклопедия йонсанцев, с ним не пропадёшь. О такой команде можно только мечтать!

Тимиан скривился и выдавил из себя тихий едкий смешок.

— А ещё курицы — птицы перелётные. Дело принципа у него, просто Рыцарь Благочестия. Сейчас мы ещё можем доучиться и уехать все вместе куда подальше и от Альрауна, и от эвернийского гнёта. Стать по-настоящему полезными для чего-то, а не разменной монетой Альянса в его политических играх. Живыми остаться, в конце концов! Или ты думаешь, что мы действительно идём бить морды одним только йонсанцам? Пойми ты своей тупой головой, что тут глобальной войной пахнет — эти горы дадут Альянсу шанс торговать с востоком, минуя цертонские пошлины. Никто этого не допустит. На нас и так весь мир зубы точит за удалённость территорий от завесы, и за наглость заявить права на тот несчастный клочок горушки на Альянс весь континент сейчас собак спустит! А кто воевать-то будет? Эверния, скажешь? Нет, рыцарь ты наш, ты воевать пойдёшь, весь Альянс, кроме них, пойдёт — на долгие-долгие годы. И если тот же Ридли сейчас уйдёт на фронт и не погибнет, то на всю жизнь обречёт себя на участь военного фельдшера и больше никогда не вернётся в Альраун. Перед тобой открываются такие же, весьма радужные перспективы. И, не в обиду Тео, на практике его «знания» могут оказаться бесполезными. Никто не знает, как изменились эти Вороные горы за морновы полвека. Это западня! Даже если нам не удастся уехать, уж лучше на этой войне мы с Тео будем до посинения прозябать в заводских цехах и лабораториях, а вы в городском госпитале — спасать гражданских, всё полезнее, чем на передовой. А если ты думаешь, что в этой мясорубке от вас троих будет хоть что-то зависеть, то ты круглый идиот.

— А может всё наоборот! Не думал, что когда-нибудь скажу это тебе, но ты просто трус, Тимиан Марш. Только и можешь, что языком молоть, какие эвернийцы плохие да никчёмные — это твоя война, да? Сеновальный ты критик! — Бранд, подавившись дымом, закашлялся, но его взгляд красноречиво говорил о том, что ему не удалось выразить словами.

Тимиан сжал кулаки так, что их костяшки побелели, и отчеканил металлическим голосом:

— Моя война — это моё дело, Брандан Майоран, и не тебе совать в него свой длинный нос. Моя война не забирает жизни. Можешь звать меня трусом, пока язык не отвалится, но вот ты точно безответ…

— Ты меня правда переоцениваешь, Бранд, — вмешался я, заметив, что спор перешёл все мыслимые границы и ребята напряглись, как два бешеных пса, готовых броситься и насмерть вцепиться друг другу в глотки. — Тим прав, вы с Ридли будете во сто крат интереснее для Альянса, чем я — медики на фронте нужны гораздо больше, чем такие инженеры, как мы с Тимом. И я не хочу для вас такой участи. Вам не обязательно идти со мной, и, не поймите меня неправильно, но я буду счастлив, если все вы останетесь здесь. Альрауну, по крайней мере сейчас, ничего не грозит, а Эвернии просто не хватает рекрутов для разведки и первых пробных стычек. У них много ресурсов, мощный боевой арсенал, но по сравнению с Йонсаном их армия блекнет. Им критически необходимо пушечное мясо. Мы. Я рад, что вы с Ридли поддерживаете меня, но я на стороне Тимиана. Это самоубийство, — небо налилось красным, а солнце неминуемо падало в воду и плавилось, чтобы потушить своё пламя и загореться на заре нового дня. Брандан и Тимиан, постепенно сбавляя пыл, внимательно слушали. — Просто спросите себя, будете ли вы жалеть, если отложите первую повестку, пока можно, доучитесь и останетесь в Малахите. Уверен, что нет. А вот я — буду. И это только моё желание. У меня свои мотивы и причины идти в самое пекло, которых у вас, готов спорить, просто нет. Если не сейчас, если не Вороные горы, то всё потеряет для меня смысл. Это не розыгрыш книжницы Мейбл, где мы могли подсобить друг другу. Это действительно не ваша война, но она — моя, по ряду причин моя, и я не хочу, чтобы вы рисковали своими жизнями просто за компанию. Так что успокойтесь оба. Я ещё ничего не решил до конца. Но я честно склоняюсь к тому, чтобы уйти. Одному, — добавил я с нажимом, посмотрев открывшему было рот Брандану прямо в глаза.

— Ну вы и остолопы, — только и выдавил Ридли, осторожно наблюдавший за нами всё это время. — Только посмотрите на себя. Препираетесь вы, а стыдно почему-то мне. Хуже баб на рынке, честное слово. Будь моя воля, обоих бы окунул головами в бочонок с холодной водой и подержал там, пока пузыри идти не перестанут.

— Тебя только не спросили, кудряшка, — огрызнулся Тим.

— Кудряшку я тебе ещё потом припомню, щербатый, да только вы, олухи, своей дурной перепалкой только что дали Тео все карты, чтобы всех нас бросить гнить в Малахите и геройствовать одному, ведь его желание сегодня — закон. Ай молодцы, ай да мозгоправы, ничего не скажешь, потрудились на славу! — с укором громко цокнув несколько раз языком, он сокрушённо покачал головой и вздохнул. — Придётся исправлять, что вы тут наворотили. Или я один ещё помню причину, по которой мы здесь собрались? У Тео сегодня день рождения, между прочим, и, раз такое дело, надо напоить его так, чтобы завтра и послезавтра он даже встать не смог, а там и призывная кампания кончится! Тогда и думать ни о чём не придётся! Будем гнить тут все вместе, зато припеваючи, — он постучал пальцем по своему виску и, заговорщически улыбнувшись, достал из-за пазухи бутылку виски и победно помахал ей перед собой. — Это часть твоего подарка, Тео, и я хотел торжественно вручить его после катания на бочках, но раз уж такое дело, то вскроем мы его прямо сейчас под мою ответственность, найти бы только, чем… — Ридли начал шарить в корзинке с бутербродами в поисках чего-либо, походящего на штопор. — Великолепный виски! Десятилетней выдержки в дубовой бочке — даже самая жаркая ночь покажется тебе пресной после такого напитка, клянусь всеми книжками милочки Мейбл! Жаль, её нет здесь с нами, её маленькие каблучки бы сейчас очень пригодились…

Не знаю, как Ридли это удавалось, но это был далеко не первый раз, когда он превращал самый захудалый день в настоящий праздник. Он всегда находил нужные слова, чтобы каждый из нас мог просто улыбнуться и забыть обо всём, что случалось плохого. И словно не было этой ссоры, а настроение стало даже лучше прежнего. Виски мы так и не распили, потому что штопора нигде не оказалось, а всё, что мы нашли на мельнице и попытались использовать вместо него, не сработало — пробка сидела слишком плотно, настолько, что будь в этой бутылке не виски, а письмо с необитаемого острова, несчастный, его отправивший, так и остался бы доживать свои дни на той одинокой земле. В конце концов, даже на бочках покататься мы практически не успели — мы вначале спустили их на воду, но вскоре поняли, что в сгустившихся сумерках сплав может оказаться опасным, и быстро втащили бочки обратно, оставив сушиться на обыкновенно солнечной части берега.

Разошлись мы уже далеко за полночь, когда все истории были рассказаны, а последний кон в Утюжки — сыгран, и Риорделл получил полноправное первенство вместе со званием короля Утюжника сегодняшнего вечера. От мельницы мы все жили довольно далеко, так что через поле и какое-то время в городе шли вместе, но всё же приличную часть пути каждому из нас предстояло пройти самостоятельно, а мне — едва ли не больше остальных. До покупки собственного дома в Малахите мы несколько лет жили у моих бабушки и деда, так что в школу меня тоже отдали в их части города. Там я и познакомился с Тимом, Ридли и Брандом. Отчасти поэтому после переезда переводиться оттуда я не захотел и до самого выпуска вставал ни свет, ни заря, чтобы успеть добраться к началу занятий. Особенно зимой, помню, заснёшь в трамвае, прислонившись к поручню, и так тяжело выгнать себя на нужной остановке. Даже дорожка до школы казалась нескончаемо длинной, хотя, в сущности, идти там было не более минуты. Мне и сейчас хотелось бы сесть, уткнувшись лбом в оконное стекло, и просто заснуть в тепле под мерное покачивание, да только время было позднее и трамваи ходить уже перестали. Хочешь, не хочешь, а придётся идти пешком. Впрочем, на моё счастье, ночь выдалась тёплой, и прогулка до дома обещала быть приятной — если бы только Тимиан напоследок снова не задел больную струну:

— Обещайте ещё подумать, — он явно тщательно подбирал слова и произносил их вдумчиво, с расстановкой. — Мы полжизни дружим, вместе через какие только сумасбродства ни проходили, но это… слишком. Это не развлекательная поездка, а война, морн подери. Я честно не знаю, как вас отговорить, но очень хочу. Я что угодно готов пообещать: хоть всё лето вас за свой счёт угощать, хоть…

— Подумать только, какой аттракцион невиданной щедрости, — прервал его Бранд и с ухмылкой «выстрелил» в него пальцем. — Я привезу тебе сувенир.

— Не петушись, я серьёзно, — обычно Брандану было довольно легко вывести Тима на обоюдные колкости, но в этот раз Тимиан смотрел на него с холодной уверенностью, не шелохнувшись. — Не стоит этого делать. Силой вас держать, конечно, не стану, но как друг предупредить обязан, что затея ваша насквозь дерьмовая. Соскучились по неблагодарной работе — так лучше гните спины в порту по вечерам или вагоны разгружайте. С этим я вам даже соглашусь подсобить. Но идти на верную смерть…

— Тим. Тим, стой, — Ридли вышел вперёд меня и Бранда. — Мы поняли. Успокойся. И мы обещаем всё обдумать. Не так ли? — сказал он с нажимом, бросив через плечо красноречивые взгляды на меня и Бранда.

— Само собой, — поддержал я его. Брандан недовольно нахмурился, но всё же кивнул, не проронив ни слова.

— Вот, видишь, — Ридли добродушно улыбнулся и похлопал Тимиана по плечу, — Не переживай так. Проспимся, а там видно будет.

Всё это время Тим поочерёдно следил глазами за каждым из нас, и как бы он ни пытался скрыть свою встревоженность, она всё же проскальзывала в каждом его взгляде, в каждом движении, и даже руки, которые он часто прятал в карманах, были напряжённо сжаты. Дураку было ясно, что слова Риорделла его нисколько не успокоили, но он неожиданно отступил.

— Ты прав, меня занесло. Сами разберётесь. Доброй ночи.

Когда каждый из нас свернул на нужную ему улицу, и я остался в одиночестве, мои мысли вскоре действительно вернулись ко всему, что прозвучало сегодняшним вечером. Не столько потому, что я пообещал Тимиану, сколько из-за собственных сомнений по части грядущего призыва. Прокручивая слова Тима и Бранда в своей голове, я снова ощутил себя маленьким мальчиком, который расколол на маленькие черепки новенький расписной глиняный горшок, на который дедушка потратил не один вечер труда за гончарным кругом и столом для росписи. Тяжёлый горшочек небывалой красоты, который я своими маленькими ручками не сумел удержать и обронил на пол, пытаясь рассмотреть поближе.

Спешить было некуда, и я только надеялся, что этим ше́стничным [1] вечером мама оставила мне кусочек сметанного торта. У меня оставался всего один день, чтобы решить, хочу ли я стать добровольцем эвернийской армии. Я бессознательно свернул в Рябиновый переулок и вышел на улицу Флейли, хотя мне это было вовсе не по пути, и остановился у главного здания военного управления, но, разумеется, в окнах было темно, а все двери были давно заперты, потому я просто задумчиво прошёл мимо. Около часа, а может, и дольше, я скитался по тёмным городским улочкам мимо окон, из которых всегда прежде веяло мирными снами. Малахит и вправду был слишком тихим городом — может, я слишком везучий, но ни разу за всё то время, что я жил здесь, я не попал в передрягу, поздно возвращаясь домой. Впрочем, ни разу я не встретил и патрулей, охранявших город как призрачные тени — мы ходили разными тропами. Раньше, заглядывая за угол, я не испытывал страха, наученный всеми стариками тому, как не столкнуться с фейри и прочими духами, потому-то и сны, мне казалось, у тех, кто их видит, должны быть здесь лёгкими и безмятежными, но теперь, когда над городом нависала тень грядущей войны, всюду покой был нарушен тревожной неизвестностью. Место моего сознания же словно занял огромный фантаскоп [2], в котором живо сменяли друг друга образы будущих дней, и я с трепетом следил за ними, как за чарующим танцем виллис — они то возносили меня в парящие сады, то низвергали в самые глубины подмира [3]. О войне я разве что читал и слышал много баек и правдивых рассказов от тех, кто пережил столкновение с йонсанцами полвека назад, и все они были многогранными и непохожими. Что из этого могло ждать меня, прими я решение уйти или, напротив, остаться? Как просчитать события наперёд и быть уверенным, что выбор твой будет верным? Можно было предполагать что угодно в пределах своей фантазии, а моя казалась безграничной — она бушевала, как бурное море, и я задыхался в пучине его солёных волн. В этой никому не подвластной стихии на кон ставилась моя жизнь. Я устал гадать. Противоречивые видения опутывали меня тяжёлыми цепями и клонили к холодной земле. Никому не дано знать будущего. Только ковать его самому.

Калитка тихонько скрипнула. Затворив её, я прошёл по извилистой дорожке между высоких зарослей разноцветных дельфиниумов и сел на пороге, прислушиваясь в тишине к лёгкому аромату цветов и ночной прохлады. Нащупав в кармане ключи, я выложил их рядом на ступени и принялся расшнуровывать ботинки, которые кинул затем в корзинку к злополучной бутылке виски. Я вошёл в дом неслышно, чтобы не потревожить покой ни семьи, ни спящих соседей, преодолел ещё одну дверь уже в нашу часть дома и прежде, чем подняться по лесенке в свою комнату, нашёл за занавеской возле окна накрытую блюдечком глубокую миску с остатками сметанного торта. Его оказалось меньше, чем я рассчитывал, но мне всё равно стало тепло на душе — Дельфина, моя младшая сестра, тоже любила этот торт не меньше моего, и я готов был отдать ей хоть весь его без остатка, но всё же для меня всегда оставался кусочек, с красивой малиновой ягодой на верхушке. Меня всегда здесь ждали.

Я вытащил сонный сбор из маминого шкафчика над камином, набрал в кружку воды и поставил её в свой ботинок так, чтобы она не касалась звонких боков миски и бутыли, пока я поднимаюсь по ступеням. Уже в комнате я сел за стол напротив окна, включил лампу, накрыв её сверху платком, чтобы сделать свет мягче, разогрел на горелке воду и оставил настаиваться сбор, накрыв кружку сверху блюдечком. От столешницы всё ещё исходил запах горелого лака, хотя вчерашним вечером я не единожды целиком протёр мыльной водой и стол, и пол, и даже стены. Торт я ел руками прямо из миски и упивался минутами спокойного счастья. Мои сомнения, словно тени, отпрянули в страхе от этого крохотного проблеска света, но он вскоре угас, и тени вновь расползлись, а я вернулся к тому, о чём размышлял уже целый вечер. Отставив миску и облизнув пальцы, я смотрел в тёмный сине-лиловый омут, разверзшийся в кружке, будто в глубину собственного разума. Всё, что я видел там — это сплошной океан хаоса. Я приоткрыл окно в надежде, что прохладный ночной воздух прояснит мои мысли.

С одной стороны, я был бы рад, если бы кто-то из ребят поддержал меня в моём предприятии, но с другой — наличие компаньона прибавляло ответственности за чужую жизнь, нести которую я был не готов. Моя собственная смерть, в сущности — не самая большая потеря для мира, особенно сейчас. С таким же успехом мне на голову мог свалиться горшок с фиалками. Но смерти кого-либо из ребят я бы себе не простил. Да и что мне сказать семье? Вряд ли мне дадут уйти, если узнают, что на это меня подвигла обычная «детская сказка» — вероятнее всего, решат, что я повредился умом от стресса за время учёбы, и упекут, куда следует. И, возможно, будут правы. Может, и Тимиан тоже прав, и мне стоит бросить эту затею, пока не поздно? Но от одной этой мысли внутри всё сжималось и противилось. Мой выбор был уже давно сделан, а я всё боялся взглянуть себе самому в глаза и принять правду. Я должен идти.

С этой мыслью я встал и достал с пыльной верхней полки походный рюкзак, который приобрёл почти за бесценок на ярмарке прошлым летом, по возможности тихо встряхнул его, расправил и заглянул внутрь, прикидывая, какой объём вещей смогут одновременно выдержать и он, и мои плечи, на которых сейчас уже лежал весь груз ответственности, свалившийся на меня с моим решением. Окидывая взглядом комнату, дремавшую в полумраке, я цеплялся за всё, что могло оказаться полезным, и уже составил было в голове целый список, когда понял, что большая часть из того, что могло действительно пригодится, находится за пределами моей комнатки с косым потолком. Да и вряд ли мне разрешат многое забрать с собой — снаряжение и форму я должен был получить на месте. Тогда я подошёл к книжной полке, достал с неё книгу чжулунских мифов и легенд со вложенными атласами, исписанными вдоль и поперёк заметками моим неразборчивым вихляющим почерком, и раскрыл её на том месте, где начиналась Сказка. Я знал это место наизусть — сколько страниц от форзаца нужно взять пальцами, чтобы открыть её точно в том самом месте, где печатный текст сменялся рукописным. Как ручного зверька погладив ладонью рыхлую бумагу, явно вклеенную внутрь после печати, я с уверенностью бросил книгу в рюкзак. Затем подошёл к столу, залпом допил почти остывший настой, вырвал кусочек листа из блокнота и на этом клочке записал: «Сонный сбор. Валериана, пустырник, ш.хмеля, лаванда, клитория тр., мелисса, гибискус», — после чего бросил его в мешочек со сбором и отправил следом за книгой.

Травы действовали быстро. После непродолжительных сборов меня наконец сморило, и, бросив в угол полупустой рюкзак, я кое-как скинул с себя одежду, комом свалив её на стул, погасил лампу и рухнул в постель. За окном на вересковом поле шелестел свежий ветер. Тёплый запах родного дома заботливо окутал меня и беззвучной колыбельной плёл для меня счастливые сны. В голове помутилось, но какое-то время я всё же смотрел за окно на ночное небо, размышляя о том, как буду скучать по таким мирным ночам и какие звёзды будут сиять над моей головой, когда я покину дом и окажусь у подножия Вороных гор.

_______________________

Примечания:

[1] Ше́стник или ше́стничный день — шестой день недели.

[2] Фантаскоп — аппарат для проекции изображений, проектор.

[3] Согласно религии альраунцев и некоторых других народов Альянса, почитающих богиню Дэйрин, душа после смерти, как семечко, либо попадает в парящие сады Дэйрин, прорастает и становится древом, либо, если душа «испорчена», попадает в по́дмир (подми́рье) — владения божества-антагониста, Белоры, и становится камнем или сгорает дотла.

– III –

Проснувшись после полудня, я ещё долго бесцельно сидел на кровати и подбирал слова, которые мне предстояло произнести, глядя в глаза родителям, но особого успеха в этом не возымел. Настенные часы неумолимо отсчитывали каждую секунду моего промедления. Я проработал, мне кажется, сотню вариантов развития этого разговора, но так и не нашёл тот единственно правильный, идеальный вариант. В конце концов мне надоело оттягивать неизбежное — спустившись в кухню, я поставил вариться кофе, мельком наблюдая, как Дельфина рисует натюрморт из букета собранных утром цветов и нескольких яблок. Лёгкий ветер играл с ажурными занавесками, и колышущаяся тень от них, словно кружевная шаль, укрывала её плечи и широкую золотистую косу.

— Доброе утро! — крикнул я ей.

— Доброе, — коротко кивнула она, не отрываясь от пастельного наброска.

Талант Фины передавать настроение всего лишь парой штрихов поражал меня до глубины души, и я не переставал любоваться тем, как быстро она ухватывала самую суть вещей даже в простых набросках. Закончив штриховку одного из маков, Дельфина добавила:

— Правда, не совсем уже и утро.

— Когда встал — тогда и утро, — заметил я, доставая с верхней полки банку с печеньем, но Фина больше ничего не отвечала, сосредоточившись на прорисовке яблочной кожуры.

Когда кухня наполнилась пряными ароматами гвоздики, аниса и корицы, я снял кофейник с огня. Сидя за столом, я крутил в руках печенье, как будто откусить кусочек — дело, по сложности сравнимое с обезвреживанием мины. В доме было непривычно тихо для светли́чного [1] утра, и я, несколько секунд глядя в упор на Дельфину в надежде, что она почувствует это и заговорит сама, всё же спросил:

— А где родители?

— Пошли на рынок, должны скоро вернуться, — небрежно бросила она, одной интонацией отмахнувшись от меня, как от назойливой мошки, но всё же, мимолётом повернув голову, встретилась со мной взглядом. — С тобой всё в порядке? Молчишь всё утро и выглядишь так, будто сел на ежа.

— Так заметно? — смутился я, и мы оба едва слышно усмехнулись. Тишину нарушал только шорох пастели по холсту, которой Дельфина штрих за штрихом создавала свой маленький мир.

— Я хочу уйти, — наконец выдавил я из себя, надломив печенье и положив одну половинку в блюдце. — Позавчера к нам эвернийский офицер приходил, они объявляют призыв. Пока он добровольный, но я уже всё решил — завтра утром моё имя будет внесено в списки, а сегодня останется только вещи собрать, сообщить в пару мест о моём отбытии и поговорить с матерью и отцом, но я не знаю, как сказать им об этом. Кажется, стоит мне заикнуться о войне, и у тебя не будет больше брата.

Шорох прекратился. Дельфина встала из-за этюдника, взяв с табурета свою кружку с потрескавшейся лазурной эмалью, вылила в неё из кофейника остатки кофе и села напротив меня. Она вытерла руки об юбку, но её пальцы всё равно остались разноцветными от мелков — она взяла вторую половинку печенья из блюдца и пристально посмотрела на меня впервые за это утро.

— Ты уходишь на войну? Тео, но это же безумие. За новые земли даже без Йонсана все передерутся, это ясно как день, но ещё есть шанс, что обойдётся, зачем же самому…

— Только ты не начинай, ради всего святого! — взмолился я сокрушённо. — Мне сегодня ещё не единожды предстоит услышать эти слова. Безумие, самоубийство — знаю! И я чувствую себя круглым идиотом, когда пытаюсь объяснить даже себе самому, почему я хочу поступить на службу как можно скорее. Но я уже всё обдумал и решил. Я ухожу.

Глубокое синее море в глазах Дельфины пришло в волнение. Она обмакнула печенье в кофе.

— Папа будет в ужасе.

— Знаю.

— И мама — я даже боюсь представить… Ох, Тео, что же ты делаешь? А ещё старший брат, пример для подражания!..

Её поникший вид и смятение во взгляде были первым, что заставило меня почувствовать вину за своё решение. Если всё так отзывалось на слова сестры, то какие чувства захлестнут меня, когда я буду так же сидеть за этим столом и смотреть на ошеломлённых отца и мать? Я отвёл глаза, крепче сжав кружку в ладонях.

— Я боялась, что ты скажешь это, с того самого дня, как прочла в газете сообщение о Вороных горах, но надеялась, что этот момент никогда не наступит.

Фина была единственной из всей семьи, кто знал о моей увлечённости йонсанцами, Хрустальными горами и всем, что с ними связано. Она много помогала мне в моих поисках и размышлениях и знала практически все мои теории относительно Сказки.

— Ты говоришь, что всё решено, но я прошу — хорошенько подумай ещё раз. Не надо сгоряча принимать такие решения. Лучше останься — там нет ничего, что стоило бы твоей жизни. Мне твоё решение кажется сущей глупостью, даже если я знаю, почему именно ты его принял, но я прошу тебя от него отказаться, и если ты не согласишься на мои уговоры, то я надеюсь, что родители смогут тебя убедить. Мы все будем рады, если ты оставишь эту затею, — она сделала короткий глоток. — А как считают твои шалопаи?

— Рано или поздно меня всё равно призовут, так зачем откладывать? А парни… Большинством голосов за, даже хотят составить мне компанию, — уклончиво пробормотал я.

— То есть кто-то всё-таки против?

«Дельфина, морн тебя раздери. Ты не сестра, а сущее наказание», — подумал я и нехотя выдавил:

— Ну… да, Тим. Он говорит, что мы спятили, и, если нам не хватает проблем на задницу, надо просто пойти поработать в порту, а не страдать ерундой.

— Хоть один здравомыслящий человек в вашей компании, — облегчённо выдохнула она. — Может, стоит прислушаться к его мнению?

Мы ещё долго говорили и горячо спорили о моём решении, и в конце концов Фина сдалась. Когда мы закончили для кого завтрак, для кого полдник, она помогла мне разыскать в доме все вещи, которые я планировал взять в дорогу, несколько раз, правда, обречённо обозвав меня в процессе упёртым бараном. Рюкзак приобрёл более округлую форму и сразу как-то похорошел. Из тайника за потолочными досками над моей кроватью я достал всё, что откладывал за время, пока трудился лаборантом у профессора Генриха Вертера О’Мелли, которого давно привык звать просто Генри. Большую часть своих сбережений я отдал протестующей Дельфине.

— Ты с ума сошёл, я не возьму это!

— Отдашь родителям, если самой не понадобится, — отрезал я и заставил её взять шкатулку с деньгами. — Я оставил себе немного, да и на службе у меня будет небольшое жалование. Вряд ли мне придётся много тратить в пути, а тебе здесь нужно на что-то жить.

— Ты говоришь так, будто уже умирать собрался, — помрачнела она, сжимая в руках шкатулку, но затем добавила: — Ладно. Так и быть. Но учти, я сберегу их до твоего возвращения и буду добавлять по ницилю [2] за каждый день, который ты проведёшь вне дома. Чтобы ты обязательно вернулся. Ясно тебе?

Дельфина, едва ей стукнуло шестнадцать, пошла работать в контору при машиностроительном заводе и уже полтора года трудилась в ней не покладая рук. Хотя по настоянию отца она кое-как прошла годичные курсы медицинской сестры, лишь бы отделаться от давления семьи насчёт врачебного образования, к этому делу у неё душа никогда не лежала — как, впрочем, и у меня. Ей всегда хотелось иллюстрировать книги, но на должность в столичное издательство несовершеннолетнюю девушку без образования не брали, а обучение в Академии искусств стоило немалых денег, и Фина старалась накопить на него самостоятельно, чтобы, как она утверждала, не обременять семью лишними тратами — наши родители были против творческих профессий. С годами, правда, Дельфина и сама всё больше относилась к этой мечте как к несбыточной, утверждая, что уже привыкла к рутинной работе счетовода и не видит смысла сворачивать с выбранного пути. Якобы тот небольшой, но не худший для её возраста заработок лучше сберечь на «что-то более осмысленное», хотя лично я считал иначе и не хотел, чтобы талант Фины пропал даром. Тем не менее, зная это отношение Дельфины и к деньгам, и к разного рода поверьям, я даже не сомневался, что она сдержит обещание — ни криша [3] не потратит на себя из той суммы, что я ей отдал, и будет суеверно откладывать все средства до моего возвращения, скрупулёзно внося записи в конторскую книгу. Так что мне пришлось настоять.

— Нет, не ясно. Я, скорее всего, не успею вернуться до твоего дня рождения, так что пусть эти деньги будут моим тебе подарком на учёбу. Чтобы, когда я приеду домой, книги с твоими рисунками были уже нарасхват.

Я уже давно планировал помочь Фине оплатить обучение, но сейчас просто не мог упустить такой замечательный предлог, чтобы сообщить об этом и получить от неё честное слово, что она использует переданные мной деньги. Но дала она мне его так же нехотя и после даже расплакалась. Пока я пытался её успокоить, она крепко обнимала меня, обзывала дураком и снова просила не идти в добровольцы — с такой мольбой в глазах, что, когда она затихла, я вновь заразился гнетущей растерянностью и едва нашёл в себе силы, чтобы просто выйти за порог и спуститься с крыльца.

Через час я уже передал Генри своё прошение об увольнении и ещё долго стоял с ним в дверях его дома за разговорами о работе, о стране, о йонсанцах и эвернийцах, да и о многом ещё. Он выразил своё сожаление, что надолго останется без такого перспективного лаборанта, но с наставлениями лезть не стал и только пожелал мне спокойных дней, за что я был ему крайне признателен. Генри был моложе всех профессоров нашего университета, ему было немногим больше тридцати, и он с большим интересом расспрашивал о кампании в Вороных горах. Он даже приободрил меня.

— Надеюсь, ты вернёшься невредимым, Тео. Я помогу тебе найти место, когда всё закончится. Твоё решение тяжёлое, но оно достойно уважения. Я бы принял то же, если бы не моя морнова хромота. Береги себя, — пожелал он мне, и мы, пожав друг другу руки, расстались.

На обратном пути я встретил Ридли — он был мрачнее тучи и заглушал своё уныние бесцельным блужданием по городу с початой бутылкой тыквенной медовухи. Его родные тяжело восприняли новость об его уходе, и он подумывал не возвращаться сегодня домой, а переночевать где придётся и утром, когда отец и мать уйдут открывать лавку, собрать вещи, оставить записку и уйти. Красочный рассказ о том, как он в пух и прах разругался с семьёй, ужаснул меня. Не просто потому, что я испытывал те же чувства, что раздирали Ридли, и не потому, что непроизвольно встал и на место погруженной в отчаяние четы Мох, но потому, что был напуган мыслью, что львиной доле этого горя способствовал я сам со своими сумасбродными идеями. Я редко называл его полным именем, но сейчас был особый случай.

— Морн меня раздери, Риорделл, я же не думал, что ты говорил всерьёз. Если бы знал, подумал, что ты спятил. Дружба дружбой, но тебе-то эта война на кой сдалась? Пока среди нас призыв добровольный, не ломай себе хребет. Я тебя от этого другом считать не перестану, если ты не пойдёшь со мной. Живи спокойно, как жил, и не забивай себе голову, это уже я тебя прошу, как верный друг.

— Я принял решение, Тис, — едко отозвался Ридли, ущемлённый таким обращением. Его небесно-голубые, как у ребёнка, глаза горели от негодования. — И всё равно уйду, с тобой или без тебя, верный ты мой друг. Мой дед был героем, он сражался с йонсанцами, а был даже моложе меня, и я горжусь им. Но я, видимо, по-твоему, должен трусливо поджать хвост и забиться под кровать, — с раздражением Ридли пнул валявшийся на дороге камешек. — Нет уж, братец, это не про меня. Я, думаешь, шутил вчера, что ли? Я всё решил ещё до нашего разговора — уже тогда, когда тот вояка впервые открыл рот и я взял в руки свою повестку. Пусть Тим кипятится, сколько его душе угодно, но фельдшер — не худшая профессия для меня. Ну останусь я, и что изменится? Да ничего! Буду так же пахать, как проклятый, в каком-нибудь захудалом госпитале. Весь Альраун стоит на пути к границам Эвернии, мы — их живой щит, и, если мы забьёмся по углам от страха, нас неизбежно сметут. Так не очевидно ли, что есть ещё смысл побороться? Мои считают, что Малахит разнесут в щепки, если Йонсан решит всерьёз сцепиться с Альянсом, а потому не собираются оставаться здесь — хотят уехать на острова, где поспокойнее, пока ещё есть возможность. И в чём-то они правы, конечно, но, если мы дадим отпор, до Малахита йонсанцы не дойдут. Разве я не прав? А когда я сказал им, что не хочу бежать или сидеть сложа руки и собираюсь на войну, на меня снова ушат громких оскорблений вылили про то, что моё мнение из себя представляет и куда я его должен засунуть, и опять заявили, что я, видите ли, «совсем от рук отбился, неблагодарный мальчишка», — он так точно изобразил миль Мох, что я непроизвольно засмеялся, хотя напряжённое выражение лица Ридли быстро вернуло мне самообладание. — И так тошно, а тут ты ещё на мозги капаешь. Твои-то что сказали?

За несколько часов можно было пройти весь Малахит от одного конца до другого, и мы достаточно скоро вышли на старое заброшенное поле. Пробираясь по заросшим тропам, мы искали тот островок, где обычно росла дикая земляника. Я сорвал колосок и зажал его между зубами. Дикие молодые колосья с пустополья всегда бывали слаще остальных.

— Я ещё не говорил им, только Дельфине. Их не было, когда я проснулся, и я услышу, думаю, слова похлеще, чем ты. Отец точно этого так не оставит. И Фина ужасно расстроилась — видел бы ты эти глаза, всё сердце разрывалось. А ещё я отнёс Генри заявление об уходе и вещи собрал, так что я тоже отступать не собираюсь. Останется отнести документы в университет, сдать книги и поставить подпись под бумагами, которые даст нам Сидмон.

— Если только тебя не привяжут к кровати, — Ридли протянул мне бутылку. — Но уж тут-то можешь на меня положиться, я тебя вызволю. В благодарность за то, что говоришь всё же «нам», а не «мне».

Мы ещё час или два слонялись по полю, так и не найдя земляники, которой, говоря начистоту, было ещё рано появляться, и много говорили о планах, о войне, о жизни, и просто шутили. Я уговорил Ридли вернуться сегодня домой, и на душе от этого у меня заметно полегчало. Риорделл навёл меня на мысль, что было бы и впрямь неплохо увезти семью на острова или отправить их в другую часть континента, чтобы они были в безопасности. Но это совсем недёшево, и тех денег, что я отдал Фине, едва хватило бы на то, чтобы снять на несколько месяцев пару тесных комнаток в самом захудалом городишке самого маленького острова, Э́йри, а нашу часть дома так быстро никто не купит, особенно в преддверии войны. Обдумывая, как лучше поступить с родными, сам я вернулся домой только к позднему вечеру.

Когда я вошёл, в столовой стояла мёртвая тишина, и только часы, звук которых я привык не замечать, надрывно тикали на стене. Бледная мать сидела за столом, сцепив руки так, чтобы они не выдавали её беспокойства, но плечи её всё равно коротко вздрагивали. Закатное солнце освещало её со спины и погружало всю её фигуру в тень. Отец, сидевший рядом с ней, молча поднял на меня хмурый взгляд, как только я переступил порог. Дельфина вскочила с кресла и, подбежав ко мне, сжала мои руки, виновато уставившись в пол. Напряжённо сжатые губы отца разомкнулись.

— Дельфина, выйди ненадолго, пожалуйста. Нам с твоим братом нужно серьёзно поговорить.

Пристыженно подняв на меня глаза, Фина одними губами прошептала «Прости, Тео», но всё же подчинилась отцу и спешно покинула комнату. Стоило двери на втором этаже захлопнуться, как отец заговорил снова, чётким отточенным движением показывая, какое именно место за столом мне следовало занять.

— Итак, сын, я вижу, ты стал взрослым мужчиной и принимаешь решения, как взрослый мужчина.

Его спокойный железный голос с самого детства пугал меня, пробирая до дрожи. Он почти никогда не повышал на меня тон, но этот металлический холод в его ровном голосе выворачивал меня наизнанку, стоило мне только заслышать его. Стараясь держать лицо и поглубже запрятать того напуганного маленького мальчика, который просыпался во мне всякий раз, когда я слышал этот «врачебный тон» отца, я послушно сел напротив родителей. Передо мной на столе лежали моя повестка и помятая призывная листовка, которую я, по всей видимости, забыл убрать в рюкзак и так опрометчиво оставил на кухне, пока мы с Финой укладывали вещи. Должно быть, она извинялась, потому что мать с отцом устроили ей допрос, и, хотя Дельфина меня, очевидно, выдала, я не винил её — в любом другом случае она скорее проглотила бы язык и стояла за меня горой, как и я за неё. Но сейчас она не стала противиться давлению родителей и поступила так, как считала правильным, и желание уберечь меня от угрозы жизни нельзя было назвать предательством. От этих мыслей и нахлынувшей тревоги с ответом я нашёлся не сразу, и отец продолжил:

— Это достойно уважения. Однако взрослые люди, Теоган, за свои решения несут ответственность.

— И я готов к этому, — выпалил я. — Я готов нести ответственность за то, что хочу защитить вас, и за этим ухожу. Ухожу на войну.

Вздрогнув от этих слов, как от внезапного грохота, мама прикрыла глаза рукой.

— Ты совсем как папа, — выдавила она с тихим всхлипом, имея в виду не моего отца, но своего, который, несмотря на уговоры, ушёл на фронт, когда йонсанские войска ступили на территорию Альянса и захватили часть Калаха́нской равнины. Из всей своей роты дед единственный вернулся живым, но искалеченным не только и не столько телом, сколько душой — он никогда не говорил о войне и только выпивал в одиночестве в день, когда появилась Ордосская завеса и нападения йонсанцев прекратились. Это назвали победой, но любой здравомыслящий человек понимал, что дать этому событию такое название мог только сущий дурак. — Он бы не хотел, чтобы ты прошёл через это. Не пустил бы.

— Наши семьи достаточно пострадали от этого конфликта, восьмерых эта война уже забрала у нас, сын, твоего прадеда и его двух братьев, сестру твоей бабушки, — начал отец, но я прервал его.

— Будет хуже, если она заберёт ещё четверых вместо меня одного, и я так просто не сдамся, пап. Вы можете уехать на Эйри, или добраться до Бельмора, укрыться у кого-нибудь из давних знакомых — они помогут, я уверен. Спросите Мохов, они хотят поступить именно так, — я сделал короткий вдох и вспомнил то, о чём говорил несколько часов назад с Ридли. — Альраун превратится в руины, если Йонсан снова перейдёт в наступление, но мы ещё можем этого не допустить. Да и где гарантия, что Цертония и Морская Коалиция выступят с Альянсом против йонсанцев, а не поддержат их в обмен на, не знаю, кусок нашей земли? Тогда мы точно не сможем защититься, но сейчас…

Родители переглянулись, и мама осторожно прервала меня на полуслове.

— Тео, послушай. Ты строишь предположения, и они могут оказаться верными, но разве не правильнее при этом было бы уехать с нами? Мы уже думали о переезде, не на Эйри, а много дальше, к северянам, в окрестности Ярново́го, но не успели сказать вам с Финой. И тут ты… на войну…

Я запнулся, но тут же продолжил.

— Вы уверены, что нас и там не достанут, если каждый решит сбежать? Что нам дадут жить спокойно? Если все убегут, у нас даже шанса против Йонсана и остальных не останется. А сбежать сейчас наверняка мечтаем не мы одни.

— Нет, я не уверен, Теоган. Но я боюсь потерять тебя, — сказал отец так же спокойно, как прежде. Любому, кто не знал отца близко, могло показаться, что богатый стаж хирурга выжег из него почти все чувства, превратив в бездушный камень его большое сердце, но оно билось с прежними теплом и силой, скрытое за толстой коростой, без которой он давно бы сошёл на работе с ума. За всю свою жизнь я так привык продираться через его слова и действия до его настоящих чувств, искать заботу там, где другой бы нашёл одно безразличие, что теперь сказанное им так прямо и искренне ударило по мне словно обухом. Какая же буря скрывалась под маской внешней непоколебимости, если теперь он решился говорить со мной так? Но то, что выбило меня из колеи и должно было отвратить от моей идеи, только укрепило мою уверенность в правильности выбранного решения.

— Папа, мама. Если я убегу с вами и нас найдут, за укрывательство вас отправят на шахтёрские работы вместе со мной, пожизненно. Если не что похуже. Стоит ли оно того? Сейчас у вас есть возможность уберечь себя и Фину. Вы долго заботились обо мне, но теперь пришла моя очередь позаботиться о вас. Завтра или через месяц — меня всё равно призовут. И сейчас у меня меньше шансов попасть в плохие условия. Я могу вернуться ещё раньше, чем всё начнётся, — попытался успокоить их я, сам не зная, ложь это или правда. Отец колебался, мама закрыла лицо руками и тихо заплакала.

— Не пущу, не пущу, не пущу! Никуда не пущу, не пойдёшь ты туда…

Моя мать — сильная женщина, которая воспринимала какое угодное происшествие как решаемое и преодолимое. «Все живы и здоровы, остальное — не важно», — часто говорила она. И сейчас я едва ли не впервые с ужасом наблюдал, как отчаяние, настоящее отчаяние, с пугающей скоростью захватывает её целиком, не оставляя места ни здравомыслию, ни прежнему оптимизму, с которым она обычно встречала любые невзгоды. Немного помедлив, явно нехотя, но отец заговорил, обняв маму за плечи.

— В твоих словах есть правда, но мы с матерью не простим себя, если с тобой что-то случится. Ты и твоя сестра — самое важное, что у нас есть.

— То же самое могу сказать и я, — кивнул я. — И потому прошу поддержать меня сейчас. Мне тоже очень нелегко, но я много думал об этом прежде, чем решиться, и не вижу никакого другого выхода. Или я один, или мы все. Я готов.

Моё сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди, так сильно оно билось от волнения и так страшно мне было от мысли, что это последний раз, когда я вот так сижу с матерью и отцом за этим самым столом. Мама, потеряв последние проблески самообладания, бормотала навзрыд всё то же «не пущу», вжимаясь в папу, как маленькая девочка, которая пыталась спрятаться от обуявшего её ужаса. Отец же держался стоически — не представляю, чего ему это стоило. Я видел его разным — и грозным, и суровым, и ждал от него даже гневной отповеди, которую в этот раз заслужил сполна, но вместо этого я увидел то, чего не видел, пожалуй, ещё никогда. Всё внутри сжалось от того, как вмиг отец постарел — груз ответственности, который он нёс как глава семьи, будто стал во сто крат тяжелее. Взъерошенные золотые волосы потускнели, морщины на его лице стали глубже и жёстче, отчётливее проявились тёмные круги под глазами от долгих тяжёлых смен в госпитале. Отец, крепче прижав маму к себе, в конце концов только коротко кивнул, глядя своими спокойными синими глазами куда-то вглубь кухни. Где-то в глубине этих глаз бушевал ужасающий шторм и только что затонул последний корабль надежды.

— С этим невозможно смириться и согласиться, Тео, но мы попытаемся. Дай нам время.

На следующее утро я вышел из дома рано, чтобы успеть вернуться к моменту, когда все проснутся. Закончив с родителями, я какое-то время провёл с Финой, пока она не заснула — мы иногда говорили по душам, а вчера нам обоим это было как никогда необходимо. Но сам я за всю ночь только единожды некрепко задремал, так что решение выйти на свежий воздух показалось мне разумным. Мне хотелось ещё раз обойти Малахит прежде, чем всё должно было случиться. Снова посидеть у реки, покормить уток, встретить рассвет и услышать тихое пение первых птиц. Полной грудью дышать свободой. Увидеть город, каким он всегда был, когда на его улицах не было людей — тихим и уютным, тёплым и ещё не проснувшимся, поистине сказочным. Мне нужно было попрощаться, ведь я не могу знать, вернусь ли я сюда когда-либо ещё и останется ли он, город, после всего прежним. Особенно для меня самого.

В холле главного корпуса университета я встретил Бранда и испытал то же потрясение, что и вчера днём при встрече с Ридли, когда понял, что мы пришли сюда с одной целью. Брандан дождался, пока я закончу всю бумажную волокиту, и мы вместе направились к выходу. Не успели мы оказаться за стенами университета, как нас окружили все его братья и сёстры, и даже миль Майоран была с ними. Эта тонкая и бледная, как призрак, болезная женщина, год за годом гаснущая от опухоли в лёгких и убивающая себя в прачечной днями и ночами после потери мужа, женщина такая сильная и такая хрупкая, которая, казалось, могла раствориться в воздухе, стоит только раз моргнуть, отбросив все свои ежедневные заботы и хлопоты вышла проводить своего старшего сына, и, хотя в глубине её глаз читалась непередаваемая материнская боль, она твёрдо шла с Бранданом под руку, с гордостью, как со своим защитником и уже состоявшимся героем. Не знаю, какие слова Бранд сказал ей, чтобы она с такой готовностью приняла его уход на войну — единственного человека в их семье, сумевшего получить высшее образование и способного избавить их от нищеты, и к тому же единственного совершеннолетнего мужчину, который мог позаботиться о своих братьях и сёстрах после смерти их матери. Может, Бранд даже соврал ей, чтобы она отпустила его — этого я не знал. Но я шёл за ними поодаль и не мог, не смел сказать ни слова против, глядя, как самые младшие Майораны в шутку дерутся и подстрекают Бранда всех победить, с каким пониманием смотрят на него близнецы Айдан и Тиша, которым предстояло сменить старшего брата на его негласном посту главы семьи, как все они в это тяжёлое время не дают ни на секунду угаснуть его вере в то, что он принимает правильное решение. И я молчал.

Моя семья ждала меня у главного здания управления, так как помещение внутри было небольшим и в него пускали только тех, кто собирался пойти добровольцем. Я рассказал им о завершении всех дел и сообщил, что, как выяснилось, ухожу не один. Мои родители и миль Майоран как будто слились в разговоре в единую гладь понимания и поддержки, так легко и естественно, словно они не впервые провожали своих сыновей на войну. Мы с Брандом оставили их в надёжных руках друг друга и направились внутрь с обоюдным желанием поскорее занять очередь, чтобы без сомнения попасть в одну роту. Внутри было немного душно и толпилось много молодых парней, кто с отказом от повестки, кто для записи, как и мы. Пока мы искали конец нужной нам очереди, внимание моё привлекла фигура, сиротливо вжавшаяся в стену вдалеке от основной суеты, и когда я с трудом разглядел знакомое лицо, то схватил Бранда за рукав и, не слушая его протестов, стал протискиваться в другой конец коридора.

Риорделл сидел на лавочке у окна и непроницаемым взглядом смотрел на трещины между половицами. В форме и нахлобученной до самых бровей фуражке он стал похож на ночного мотылька, замершего при свете дня. Рядом с его ногами небрежно валялся полупустой армейский мешок, в котором вряд ли было хоть что-то, принадлежавшее ему самому. Когда мы опустились возле него, он наконец вышел из сомнамбулического оцепенения, посмотрев на нас как на далёкие миражи прежней жизни, и медленно стащил с себя фуражку. Мы часто в шутку звали Ридли «кудряшкой» за его мелкие непослушные каштановые кудри и мягкие, как будто всё ещё детские, черты лица, но теперь этому прозвищу больше не было места в его жизни. Его последней путеводной ниточкой к прошлому себе была его старая одежда, которую он крепко сжимал в своих руках.

— Отец пожелал мне одуматься и повзрослеть, и больше — ничего, — выдавил Ридли наконец. — А мать совсем ничего не сказала. Она даже не вышла из комнаты, когда я пришёл попрощаться. Кажется, у меня нет больше дома. Морн, неужели они так ничего и не поняли?

— Думаю, всё они поняли, братец, — вздохнув, Бранд сочувственно похлопал Ридли по плечу. — Им просто не хватает смелости признать, что ты уже мужчина. И что им страшно за тебя.

Риорделл неуверенно кивнул, но не проронил ни единого слова в ответ. Мы с минуту молчали, думая каждый о своём.

— В чём-то все, кто отговаривают нас, по-своему правы. Немного мужества в том, чтобы идти убивать и самим умирать ни за что, — сорвалось с моих губ с горькой усмешкой.

— Ну, здравствуйте! Нашёл время включать моралиста, — всплеснул руками Брандан. — Поздно строить дамбу, когда берег затопило. О том, как не допустить войны, надо было заботиться до того, как она началась, если ты об этом думаешь. Тут каждый сам за себя. Йонсанцы тебя жалеть не будут, как не пожалели тех, кто попал под раздачу из-за испытания их нового оружия, или что у них там жахнуло. Мы здесь, чтобы не дать им сделать то же самое с нами. Или мы, или они.

Бранд встал и посмотрел на себя в пыльное зеркальце, висевшее возле окна. Кое-как пригладив взъерошенные тёмные волосы, он небрежно поправил воротник рубашки и улыбнулся. Его глаза от азарта будто зажглись изнутри.

— Так, хватит жевать с вами раскисшие сопли, лично я пошёл. Запомните меня красивым.

— Красивый ты, как же, цапля длинноклювая, — подколол его Ридли, пытаясь подавить в себе смешок.

— Я хотя бы цапля, птица гордая, а ты теперь вообще на яйцо похож, — рассмеялся Бранд и уверенным шагом направился прямо к комнате, где Сидмон и несколько его помощников, которых я видел впервые, распределяли новобранцев.

Когда моё имя тоже оказалось внесено в списки добровольцев, и я проставил под ним подпись, убедившись, что меня распределили в Вороные горы с Ридли и Брандом, Сидмон пожал мне руку и отправил дальше для прохождения всех подготовительных мероприятий: для осмотра, светоснимка [4], заполнения досье, стрижки, обмеров и получения формы. Как оказалось, процесс это был весьма небыстрый, и прошло несколько часов, пока я закончил все приготовления. Меня предупредили, что свой рюкзак брать с собой запрещается, но все необходимые с моей точки зрения вещи до прибытия в часть я могу переложить в такой же заплечный вещмешок, который выдавали всем новобранцам, и я послушно упаковал в него все свои скромные пожитки.

Наконец мы были готовы. Чтобы скоротать время в ожидании команды к отбытию, мы снова вышли во двор главного здания, где нас с нетерпением ждали наши родные.

— Выглядите… сурово, — отметила Дельфина, критически осмотрев нашу троицу с ног до головы.

— Только не для Вас, несравненная! — заулыбался Бранд и принялся красоваться перед Финой так, что та заливисто рассмеялась и закрыла лицо руками, не зная, куда себя спрятать от этого павлиньего танца.

— Нашёл к кому клеиться, идиот, пошли давай, — крепко взяв Бранда за плечи, Ридли пытался увести его в сторону. — Или хочешь, чтобы Тео прихлопнул тебя раньше йонсанцев?

Я в шутку погрозил Бранду кулаком и, взяв Дельфину под руку, направился с ней к матери и отцу.

— Совсем на себя не похож, — сказала мама, нежно погладив меня по практически лысой теперь голове, и в отчаянном порыве материнский заботы стала оправлять на мне рубаху. — Дай-ка я на тебя посмотрю…

— И когда ты только успел так повзрослеть, — задумчиво произнёс отец, положив мне руку на плечо и незаметно от матери сунув мне в карман брюк какой-то свёрток.

Майораны скопом окружили Бранда и Ридли, упрашивая показать, какое снаряжение им выдали в дорогу, и наперебой задавая один за другим вопросы, лившиеся из них как из бездонных бочек. Оказавшись в их кругу, Риорделл немного расслабился, отвлёкшись от своих тяжёлых мыслей, и даже начал о чём-то оживлённо рассказывать детям, бурно жестикулируя — хотя он был единственным ребёнком в семье, ему на удивление легко удавалось ладить с младшими. Пока Ридли был занят с ними, Бранд незаметно растворился в толпе, и я успел только мельком увидеть, как он тепло обнял и после увёл за руку какую-то девушку. Вдруг спиной я почувствовал такой жгучий взгляд, что невольно обернулся и недоумённо озирался, пока не встретился глазами с Тимианом. Он как каменное изваяние сидел вдалеке от толпы у здания на другой стороне улицы и смотрел на нас не мигая. Я не мог прочесть на его лице ни одной эмоции, потому что выделить что-то одно из этого смешения чувств было невозможно.

— Я сейчас, — сказал я родителям и быстрым шагом направился к Тиму. Он не сдвинулся с места и даже не посмотрел в мою сторону, когда я подошёл к крыльцу, на котором он сидел.

— Ужасное зрелище. Веселитесь, будто праздник какой, — тихо выдавил он, как будто каждое слово давалось ему с трудом.

— А ты нас уже похоронил, стало быть? — так же тихо спросил я, присаживаясь рядом с ним.

Тимиан наконец перевёл взгляд на меня, и я ясно прочёл в его серых глазах, как будто совсем теперь поблёкших, ответ на свой вопрос и ещё множество мыслей, которые он так боялся выразить вслух.

— Я желаю тебе вернуться живым и невредимым, и того же желаю Бранду и Ридли. Это всё, что я могу сказать вам сейчас.

И хотя я знал, что он мог сказать много больше, я понимающе кивнул, не принуждая его показывать, как больно ему видеть то, что мы трое делаем. Он молча встал, и я поднялся за ним. Тим крепко пожал мою руку и похлопал меня по спине. Его ладонь была непривычно холодной и безжизненной.

— Береги себя, Тео.

— И ты будь здоров, друг. Я рад, что ты всё же пришёл проститься.

Перед тем, как зайти в поезд, я ещё раз крепко обнял Дельфину и маму. Отец протянул мне руку, но вместо этого я обнял и его. На секунду он замер, а затем крепко прижал меня к себе и едва слышно произнёс: «Я горжусь тобой, Тео». Брандан держал свою младшую сестрёнку на плечах и строго читал какие-то наставления остальным своим братьям и сёстрам, а Ридли растерянно стоял среди них и глазами искал в толпе тех, кого он так жадно хотел увидеть. Но вот прозвучал свисток, и нас один за одним стали запускать в поезд. Перед нашим окном столпились все наши близкие, и мы в последний раз касались их рук. Только Риорделл мрачнее тучи спрятался за штору и записывал что-то карандашом в маленькую походную книжицу. Всё происходило так стремительно, что мы не успели заметить, как засвистел паровозный гудок, поезд вздрогнул, один за другим приводя в действие, будто мускулы, свои механизмы, и через мгновение медленно тронулся.

По перрону, спотыкаясь, бежала крупная пухлая женщина и надрывно кричала что-то, что невозможно было разобрать за стуком колёс. Следом за ней через толпу продирался невысокий бледный мужчина. Не сразу, но я узнал в их фигурах мола и миль Мох и тут же хлопнул Ридли по плечу, выкрикнув на весь вагон:

— Смотри, там твои, они всё же пришли!

Весь подобравшись, Риорделл вскочил и высунул голову из окна, отчаянно махая рукой до тех пор, пока фигуры его родителей не превратились в две маленькие далёкие точки. Перед нами вместо города замелькала непрерывная стена однообразных деревьев.

Так я оставил дом.

_______________________

Примечания:

[1] Свете́лье или светли́чный день — седьмой день недели, выходной, буквально «день солнца».

[2] Нициль — никелевая монета, в четверть стоимости от самой дорогой монеты в Альянсе, фларинта.

[3] Криш — монетка из стали, самая мелкая по стоимости в Альянсе.

[4] Светоснимок, светокарточка — фотокарточка. Светопись — фотография в целом, как жанр искусства, или изображение в качестве фотоиллюстрации в печатном издании.

– IV –

На следующий день мы прибыли в часть, где нам предстояло провести ещё полгода жёсткой интенсивной подготовки. Нас ещё раз проверили и распределили по казармам. Несмотря на то, что нас должны были затем бросить в одну точку, меня отправили к ремонтникам, а Ридли и Бранда — по специальности, к медикам. Тем не менее, общую подготовку мы проходили все вместе и с самого подъёма выполняли задания, испытывающие нас на прочность, а так как нас отсылали в Вороные горы — ещё и дополнительно готовили к самым неблагоприятным горным условиям. Нас заставляли преодолевать границы наших возможностей, в короткий срок превращая в готовые боевые единицы горных войск. Присутствие Ридли и Бранда придавало мне сил — мы даже возвели все наши каждодневные тренировки в соревнование и находили особую прелесть в этой дружеской борьбе за первенство. В конце концов, это давало нам повод превозмогать себя, давало особую цель, достижение которой не казалось непосильной задачей. Быть готовым сломить врага — цель глобальная и сейчас кажущаяся труднодостижимой, но быть готовым победить в дружеском споре — задача привычная и даже обыденная, которая незаметно готовила нас к большему. Преодоление препятствий, в том числе склонов и горных рек, правильное приземление с высоты, бег, ориентирование на местности, особые стрелковые приёмы и ещё много чего входило в нашу подготовку — всего не вспомнить. Здесь же я впервые узнал, что такое «светлячки» — сферы, наполненные неактивной химической смесью, которые горняки использовали вместо источника света в шахтах. Вещество в них вступает в реакцию при тряске и переходит в газообразную форму, начиная светиться, и сфера парит в воздухе рядом с источником тепла, а при попадании прямого солнечного света лопается как мыльный пузырь. Забавная штука, в университете нам такого не рассказывали.

Но не прошло и четырёх месяцев, как стали отзывать первые роты — даже до окончания подготовки, а на их место прибывали всё новые и новые рекруты. Обстановка накалялась и, как и предполагалось, наши соседи с юга и северо-востока не упустили шанса объявить Альянсу войну. Нас отослали через пять месяцев, завершив подготовку в ускоренном режиме — площадь Ордосской завесы со времени взрыва ещё сократилась и необходимо было срочное пополнение одного из батальонов горно-пехотного полка на восточном склоне Вороных гор. Нам выдали снаряжение, белую с редкими серо-коричневыми пятнами камуфляжную форму и рюкзаки, и без промедления выслали в горы.

С нами в поезде в различные пункты следовало ещё несколько рот, но к концу остались только мы — сорок шесть парней, которым предстояло покорять Вороные горы. Всё время пути капитан нашей роты наставлял нас, гоняя и в хвост, и в гриву на каждом остановочном пункте и готовя к предстоящему восхождению.

— Дальше поезд не идёт. Поднялись и на выход! — разбудил нас криком один из младших лейтенантов в половину шестого утра. За эту обязанность своими воплями будить нас ни свет, ни заря мы дружно прозвали его Петухом. Утренний влажный воздух обжигал глотку и бодрил получше горячего крепкого кофе. Я безумно скучал по домашнему кофе, который после отъезда стал для меня недосягаемой, непозволительной роскошью. Когда вся наша рота, ворча и ругаясь спросонья, высыпала на перрон, капитан объявил, что дальше нам предстоит преодолеть часть пути на грузовике, а часть — своими ногами. Вопросов никто не задавал — через несколько десятков метров пути рельсы были выдраны с корнем. Ночевать нам предстояло в открытом поле, и в связи с изменившейся обстановкой капитан ввёл множество новых правил, от количества которых моя голова, ещё не до конца стряхнувшая с себя сон, набухла, как перезревший помидор, и я был уверен, что к полудню не вспомню и половину.

— За нарушение режима — вахта вне очереди, — предостерёг капитан, закончив оглашать новый распорядок. — А сейчас закидывайте вещи в грузовик и себя не забудьте.

Калаханская равнина, огромная и простиравшаяся почти до самого подножья Вороных гор граница территорий Альянса сразу с несколькими странами, была словно разделена на до и после. Исчезли тёплые тона и разнообразие пейзажей, вместо которых в один миг возникли холодные безликие Пустоши. Воздух стал сухим и тяжёлым, а яркое осеннее разнотравье под ногами сменилось серой безжизненной землёй, покрытой трещинами и изредка — болезненно выцветшими жухлыми сорняками и травой, и только силуэты горных хребтов по-прежнему высились вдалеке как мрачные безмолвные стражи. Мелкие города и сёла, что встречались нам по пути, были давно заброшены — нам приходилось ненадолго останавливаться в нескольких из них, но крыше над головой мы отчего-то почти не радовались. От мёртвой тишины на улицах внутри нарастала тревога, и сон в итоге был хуже, чем даже под открытым небом — возможно, впрочем, ещё и потому, что всякий раз на ночь глядя кто-нибудь начинал травить страшные байки о Пустошах и таких покинутых местах. На мой взгляд, это был очень странный способ взбодриться, и уж лучше бы мои товарищи почаще пели под губную гармошку или затевали словесные игры, но нет — им подавай жуткие небылицы. Я сам знал их великое множество, и о Пустошах, и о йонсанцах, но Ридли и Бранд меня не выдавали — им, как и мне, было не по себе от рассказов, которые имели слишком разительное сходство с тем, с чем нам пришлось столкнуться в пути.

Когда же мы оказались на подступи к северным границам, окружающий мир изменился ещё более разительно. Земля была выжжена дотла, а последние поселения, что нам встретились, превратились в обугленные руины. Со временем пропали и они — последняя деревенька, если её вообще теперь можно было так назвать, осталась в шести днях пути от подножья, и занимали её теперь только такие же военные, как мы. Это был последний рубеж. Перед нами предстали Вороные горы. Суровые чёрные склоны, укрытые ослепительно белым снегом.

— Идём колонной по одному. Наша задача — без шума добраться до лагеря. Двое суток в пути. Правила восхождения повторять не буду. А, да, будете много пить, всё отечёт — поссать там так просто не выйдет. И будьте начеку. Всё ясно? — капитан выжидающе окинул нас взглядом и, услышав единогласное «так точно», отдал команду к началу движения.

Утром второго дня воздух рассёк оглушительный свист.

— Засада! — только и успел крикнуть кто-то прежде, чем замолк навсегда. С грохотом на землю прямиком в центр нашей колонны рухнула и разорвалась мина. Воздух заволокла серая непроглядная мгла. Снег заалел от пролитой крови — по земле, насколько хватало видимости, были раскиданы окровавленные части тел моих боевых товарищей. Руки, ноги, внутренности. Как бы я хотел ослепнуть и не видеть того, во что превратилась добрая половина нашей роты. Из этого мира в один миг словно исчезло всё живое. Красивые молодые парни лежали, искорёженные, разодранные, и оседавшая пыль укрывала их будто саваном. У них не было сил на крики и стоны — последние мгновения своей жизни они проводили в глубоком оцепенении, в страшной агонии судорожно пытаясь удержать в сознании хаотичные воспоминания о доме, о детстве, о любимых, обо всём том, что сейчас навсегда ускользало из мира, как пар от дыхания зимой. В ужасе я отчаянно позвал Ридли и Бранда, но мне никто не ответил, и я не видел их за клубами дыма и поднявшейся пылью. Эти несколько секунд после разрыва мины тянулись целую вечность. Рядом со мной рухнул человек.

— Помоги… — прохрипел Петух, дрожащей рукой крепко ухватив меня за штанину. Ему оторвало ноги, и я нагнулся, чтобы покрепче взять его и оттащить, но не успел.

Не прошло и нескольких секунд, как на нас упала ещё одна мина и меня отбросило от Петуха — мы кубарем скатились вниз по склону в разные стороны. Все звуки для меня в одно мгновение растворились в тонком комарином писке. Я не слышал даже звука собственного сердца и толком не понял, как скоро врезался в какой-то камень и остановился. Как рыба на суше, я судорожно хватал ртом воздух, хотя делать этого было ни в коем случае нельзя. Широко распахнутые от шока глаза не хотели закрываться, но в плотном мутно-сером дыме я не мог ничего разглядеть и не мог пошевелиться. Я просто не чувствовал своего тела и боялся, что его попросту нет, а через минуту моё пребывание в этом мире оборвётся. Но пока Тео Тис готовился к бесславной смерти, его тело в отчаянном порыве перевернулось на живот и поползло вперёд, не разбирая дороги. Вдруг в скале под камнем показалась едва заметная расщелина, до которой я из последних сил дополз и скатился внутрь пещеры прямо в грязную лужу, образовавшуюся под этой дырой. Я не понимал, что происходит вокруг, не понимал, что мне делать, но инстинктивно поднялся на едва держащие тело ноги и, пошатываясь, заковылял к самому сердцу горы.

Не помню, как потерял сознание, а когда очнулся — понял, что не знаю, где я.

Голова гудела и раскалывалась, меня трясло, и я всё ещё плохо слышал. Одно резкое движение — и меня согнуло пополам в приступе рвоты. Вся наша рота была уничтожена в считанные минуты. В этом подмирье никто не мог выжить. Мне повезло только потому, что из-за малого роста я был в числе открывавших колонну. А вот Брандан и Риорделл… когда я вспомнил о своих друзьях, меня прошиб холодный пот. Внутри меня всё оборвалось. Одним метким выстрелом из миномёта меня лишили обоих друзей. Я понятия не имею, куда унесли меня ноги, и не знаю, в какой стороне эвернийский лагерь, чтобы добраться туда и сообщить о случившемся. Отчаяние удушливыми тисками сжимало мне горло. Смотри, Теоган Тис — вот, чего стоили тебе твои сказки, вот они, твои Вороные горы! Ужасающие картины пережитого как кислота разъедали меня изнутри. Мои друзья мертвы. Все — мертвы. Да, мы сами избрали свою судьбу — не сейчас, так позже. Да, я должен был быть готов к этому. Но я не был. Перед моими глазами раз за разом вставали те сцены, и немалых усилий мне стоило успокоиться и привести себя в чувства. Если трезво смотреть на ситуацию, всё, что я мог сделать сейчас, это добраться до эвернийского лагеря и сражаться в память о Ридли и Бранде и всех, кто погиб, даже не успев вступить в бой.

Прошёл день. Я почти не спал, запасы воды подходили к концу. Я был настороже каждую секунду и вздрагивал при каждом шорохе. Мне не удавалось даже спокойно присесть — казалось, меня найдут и убьют, стоит хоть на секунду расслабиться. Я был уничтожен и собирал свою волю назад по кусочкам. Короткие разведывательные вылазки наружу я совершал постепенно, стараясь надолго не покидать подземных ходов — даже вещи свои на время разведки я прятал в расщелинах, чтобы при случае иметь возможность бежать налегке. Запутанная многоярусная система пещер не имела никакой логики, но была, по моему мнению, относительно безопасна по сравнению с открытой местностью, и я тщетно искал место, откуда, спасая свою жизнь, сбежал, но не находил. Зато обнаружил несколько других выходов и подземную реку, вода в которой была удивительно тёплой, а на её берегу и прилежащих стенах наросло немало кристаллических пород. Я пытался использовать атласы и карты, которые забрал из дома вместе со Сказкой, чтобы определить своё местоположение и хотя бы предположительное расположение эвернийского лагеря, но реальный ландшафт совершенно не совпадал с ними. Горы словно подменили. Мне пришлось отчаянно запоминать каждый свой шаг и строить у себя в голове новую карту — где бы я ни был, стрелка компаса не просто отклонялась от верного направления, она бешено металась по кругу, стоило просто развернуться на месте или сделать шаг в сторону, и даже если стоять неподвижно, она всё равно нервно дёргалась примерно на четверть круга. Вороные горы словно дрожали от негодования, враждебно ощерившись на чужаков колючими токами. «Ну почему меня вчера не разорвало?» — когда эта мысль впервые посетила меня на второй день после гибели нашей роты, я ужаснулся и больно ударил себя по щекам. Нельзя позволять себе думать о таком и распускать сопли — это тупик. Я должен сполна использовать подаренную мне жизнь и попробовать выиграть ещё времени вопреки всему. Перешагнув через нахлынувшее было чувство безысходности, я продолжал искать эвернийский лагерь — узнать бы только, где он, и тогда…

На третий день я совершил очередную вылазку наружу, найдя новый выход из пещер. Спокойствие тихого безветренного дня нарушал только скрип снега под подошвами сапог. Температура, по моим ощущениям, переваливала за -40 градусов [1], но я практически не чувствовал холода, пока двигался. Я шёл по узкому перешейку вдоль обрыва, после пересечения которого планировал сделать остановку и осмотреться с высоты, как вдруг навстречу мне вынырнул из-за поворота буревестник [2]. Смуглый, крепкий и невысокий, с выпученными глазами, в белоснежной форме с маленькой едва заметной тёмно-серой птицей на нагрудном кармане — точно буревестник, хоть и совсем ещё мальчишка. Мы сцепились взглядами на долю секунды и оба напряжённо застыли. Выигрывая время, он выхватил из сапога нож и стремглав бросился с ним на меня. Я хотел задержать его руку и обезоружить, но вместо этого рефлекторно пригнулся и резко оттолкнул от себя мальчишку, повалившись на спину. Попятившись, он споткнулся о мою ногу и с коротким воплем сорвался вниз с узкой тропы. Наши взгляды вновь на мгновение встретились, и, если правда, что перед смертью перед глазами мелькает вся жизнь, то не я должен был стать последним, что они запечатлеют. Мне хотелось, чтобы это было не так, но невозможно выжить, упав с такой высоты на скалы. А ведь он был немногим младше меня.

Несколько секунд я переводил дух и успокаивал тяжело бьющееся сердце. Считанные мгновения, казалось, превратились в бесконечность — словно пропасть смаковала все минуты, непрожитые юным буревестником, и пыталась вместить этот непомерно долгий срок в десяток крошечных вдохов. Опасливо глядя вниз на бездыханный труп человека, чья жизнь только что оборвалась из-за роковой случайности, я с ужасом осознал, что только что раскрыл себя. Встревоженные возгласы и топот в одну секунду достигли моих ушей. Я опрометью, почти не разбирая дороги, бросился вперёд, обратно к пещерам, от которых ушёл в этот раз неосмотрительно далеко. Нужно было спасать свою никчёмную жизнь, пока ещё можно было это сделать, но во мне нарастал страх, что сейчас уже поздно. Издалека донеслась чья-то хриплая команда: «Поймать его!» Единственный шанс — сбросить погоню, запутав преследователей в лабиринте пещер, из которого на тот момент мне было известно несколько выходов, и молиться, чтобы эти выходы не были известны им. А по дороге, при возможности, попытаться забрать мой рюкзак.

Мимо меня просвистела пуля. Сглотнув и в единый момент вспомнив про себя все известные ругательства, я метнулся за угол, когда услышал ещё один выстрел. Кто-то раздражённо закричал, и выстрелы прекратились, но погоня только набирала обороты. Я так просто не сдамся — уж если мина меня не взяла, не взять меня и какой-то пуле, морна с два! Подъём становился всё круче, и я буксовал, соскальзывая по осыпи и тщетно стараясь удержаться на склоне, цепляясь за выпирающие камни, как лисица, упавшая в воду и гребущая против течения. Через несколько минут бега голова закружилась, картинка в глазах стала расплываться, а ноги — подкашиваться. Оставалось преодолеть прыжками несколько крутых уступов, когда рука предательски соскользнула с обледеневшего камня и я, коротко вскрикнув, рухнул навзничь, зашипев от пронзительной боли в спине. Подняться мне помогло несколько крепких солдатских рук.

Меня скрутили и доставили в шадхаварский лагерь. Такой же смуглый, как тот мальчишка, черноволосый генерал на тэсцинте распорядился, чтобы у меня отобрали оружие и обувь, а после — допросили. Жёстко, если потребуется.

Невозможно было с уверенностью сказать, из какой области пришли эти шадхавари. Я их друг от друга отличаю очень смутно — в наших краях их немного, все шадхавари уж очень теплолюбивы, и наши традиции далеки от их понимания. Тем удивительнее мне было видеть их здесь — для Инса́тты, например, как одной из самых крупных шадхаварских стран, гораздо важнее были приморские города Эвернии, чем какие-то горы, даже несмотря на значимые торговые пути и ресурсы. А для всех остальных, более мелких стран, в войну за Вороные горы и вовсе не было причин ввязываться — хотя для многих из них и привычна жизнь в горах, Вороные горы, во-первых, были от большинства из них далеко, а во-вторых, совсем не походили на привычные им сухие и жаркие южные горы. Но эти солдаты не были и́нсами — значит, это наёмники, так как в шадхаварских странах мужчины часто уходили служить по найму, за что их и прозвали буревестниками. Мне казалось, это могли быть ка́хви, а, может, хи́джи, о́странцы или ве́дды, кто его знает — даже манера говорения на родных языках, отразившаяся специфическим акцентом на их тэсцинте, не позволяла идентифицировать их народность. То резкий и грубый с упором на сонорные согласные, то манера делать все согласные твёрдыми и словно спотыкаться на них, то, напротив, певучий говор с неотделимыми друг от друга словами… Возможно, они все были из разных провинций — во всяком случае, разговаривали они с совершенно разным произношением, как словно каждый шадхавари был отдельным маленьким государством с собственным языком и древней культурой, которые тебе никогда не суждено было постичь. Мне приходилось изо всех сил напрягать слух, чтобы понять, чего от меня хотят. Им, должно быть, несмотря на тесное соседство, довольно трудно понимать даже друг друга, настолько силён у каждого из них был акцент. Но они были немногословны и предпочитали доносить свои мысли совсем другими методами.

— Где лагерь, рядовой, — произнёс майор, руководивший допросом. — Говори.

Я замотал головой.

— Не знаю. А знал бы — не сказал.

Майор кивнул и жестом направил ко мне двух своих подчинённых.

Его вопросы быстро перетекли в рукоприкладство. Ирония состояла в том, что какие бы зверства они ни совершали — я ничего не мог им сказать. Даже будь я предателем, просто не смог бы. Я не знал, где морнов эвернийский лагерь — я не добрался до него. Меня били, как мешок с трухой. Когда это не подействовало, меня вынесли на мороз и положили на деревянную доску затылком вниз, накрыли голову мокрым губковидным лоскутом ткани и поливали ледяной водой, так, что невозможно было дышать, а вода просачивалась в ноздри и панически раскрытый рот. Та вода, что не успевала стечь, обжигала лицо, равно как и ветер, чувствовавшийся едва ли менее болезненно, чем боль от рваной раны. Хотелось бы мне сказать, что я героически держался, стоически вытерпев каждую пытку, но горькая правда состояла в том, что я рыдал, как дитя, которого выпороли за обмен коровы на три боба. Орал, пуская кровавые сопли. Но я ничего не знал. Не знал! В конце концов, они принялись вырывать мне ногти и успели выдрать два, когда я потерял сознание. Меня привели в чувства, но я быстро отключился снова.

Устав возиться со мной, майор отдал приказ оставить меня в покое до завтра и приковать к столбу в одном из шатров, чтобы я всегда находился на обозрении. На моих глазах потуже затянули повязку, которую надели после поимки в горах и снимали только на время допроса, чтобы следить за моей реакцией. Чтобы не дёргался и не мешал лишним мычанием и стонами, мне сделали инъекцию нейропаралитика, который они назвали «гута», что даже мне, как химику, не дало ни малейшего понимания, что это за дрянь. Из моего тела словно изъяли хребет, и оно обмякло, безвольно повиснув, как постиранный шнурок — не было возможности ни пошевелиться, ни даже приподнять голову. Мышцы отказывались меня теперь слушаться. Боль, разливавшаяся по телу после пережитого, в этот момент накатывала особенно ярко, пробирая до самых костей. Всё тело ломило, а я не мог даже сдвинуться с места. Через десять минут ноги и торс постепенно начали ныть и затекать, а пошевелить ими я по-прежнему был совсем не в состоянии. Вдобавок, вскорости меня с головой накрыло ощущение затруднённого дыхания, и я прикладывал все усилия, чтобы не отключаться и вслушиваться в то, что происходит снаружи шатра. По доносившемуся за пределами палатки разговору двух сержантов, проводивших мой допрос, косвенно стало ясно, что эффект удушья — лишь мера на случай, если майор решит меня отпустить и я приведу их прямиком во вражеский лагерь. Токсин, вызывающий отёк горла и лёгкий отёк бронхов, был призван не дать мне двигаться с необходимой скоростью и криком подать знак товарищам, так как при введённой дозировке препарата воздуха в лёгкие мне должно было поступать в достаточном количестве исключительно для медленного шага. И то — с остановками.

Не могу сказать точно, через какое количество мучительно тянущихся минут голова моя стала ещё более тяжёлой — веки слипались, а в разум словно просочился густой непроглядный туман, сквозь который мерещился лишь звон неясно откуда взявшихся колокольчиков. Может, в числе прочих лекарств содержалось снотворное. Может, мне просто не хватало кислорода. Может, так действовала тьма, в которую я погрузился на долгие часы из-за повязанной на глаза тряпки. А может, я просто обессилел от нестерпимо ноющих увечий, нанесённых на допросе, однако постепенно реальность затерялась за туманным пологом, и я растворился в поисках звонких колокольчиков в протяжном глубоком сне.

Я очнулся от криков и звуков пальбы. В шатре, кроме меня, не осталось ни единой души, но за его пределами явно разворачивались боевые действия — внутрь просачивался едкий запах дыма и гари, от которого слезились глаза и неприятно свербело в носу и горле. Я закашлялся.

Спустя несколько секунд надрывного кашля я заметил, что могу самостоятельно удерживать голову в нужном положении — значит, способность двигаться постепенно начала восстанавливаться. Понятия не имею, сколько я провёл в забытьи, но сон дал организму столь необходимое время справиться с токсином, хотя и не избавил меня от надоедливой ноющей боли в конечностях, пусть и несколько стихнувшей. Снаружи, судя по крикам, происходила вооружённая стычка, и я уповал на то, что нападающими могли быть свои. Плотно прижав голову к деревянной балке, я отчаянно пытался содрать с себя наглазную повязку, и, когда мне это наконец удалось, тихо помянул всех морнов мироздания, так как в нескольких метрах от меня уже не было видно ни зги — шатёр постепенно заполнялся густым серым дымом. Дышать и по пробуждении было трудно из-за токсина, а теперь и вовсе стало практически невозможно — дело шло на минуты, если не на секунды. Спустив повязку на нижнюю половину лица, я старался вымочить её слюной, насколько мне позволял мой обезвоженный организм. Затем задержал дыхание. В голове судорожно вертелись мысли, каковы мои шансы сейчас не просто попасть на волю, но хотя бы выжить — способ обязательно должен был быть, иначе моя участь оказалась бы совсем незавидной. Уж что-что, а сдохнуть в безвестности, сгорев в статусе шадхаварского пленника, забытого ими в шатре, мне совсем не улыбалось. Пока я размышлял и тщетно дёргал наручники за своей спиной, готовый уже даже лишиться рук, лишь бы сбежать, центральный столб, к которому я был прикован, в десятке сантиметров над моей головой со стрёкотом прожгла короткая вспышка света, проделав дыру в обугленном навесе. Столб тяжело рухнул рядом со мной. Гарью запахло сильнее. Сглотнув, я едва унял бешено заколотившееся сердце, собравшееся, кажется, пробить грудную клетку и самостоятельно сбежать куда подальше, бросив меня одного на произвол судьбы.

Если не брать в расчёт то, что я был избит, напичкан токсичными веществами, прикован наручниками к столбу без обуви и снаряжения в горящем шатре на вражеской территории, где мне только что едва не разнесло голову и не пришибло столбом, и, если я не сгорю заживо, снаружи меня может прикончить каждый встречный всего лишь за то, что я не свой — меня можно было смело провозгласить счастливчиком. Какая ирония.

От столба, щедро усыпавшего мою голову горелыми щепками и обломками, откололось, без малого, две трети. Из последних сил я, пошатываясь, встал и перебросил скованные цепями руки через остатки деревянного бруса, слегка ободрав их об острые занозы — передо мной встал выбор: либо вскрывать наручники в пещерах, обходясь содержимым рюкзака, либо искать ключи и, вероятнее всего, сгореть заживо в этом пекле. Ткань, которую поддерживал столб, провисла, моментально сократив пространство горения и немало усложнив поиск связки ключей, которой здесь могло вовсе не оказаться. Стоит ли говорить, что жизнь мне оказалась дороже свободных рук? Выбрав место, на которое ещё не распространился огонь, не медля ни секунды, я опустился на колени, вдохнул воздуха снизу и, вновь поднявшись на ноги, кинулся к дальней части шатра, стараясь не загореться по пути к спасению. Дым жёг ноздри, жар обдавал лицо — всего несколько секунд, тянувшихся вечность. Я изо всех сил старался не дышать.

Вместо свежего прохладного воздуха лёгкие наполнил смрадный запах опалённых тел. Огонь всё же перекинулся мне на спину от соприкосновения с полой шатра. Когда я свалился в снег за соседней палаткой, чтобы потушить его, в метре от меня от выстрела, угодившего прямо в голову, рухнул замертво сильфийский солдат, на чьём месте вполне мог оказаться я сам. Надежда встретить своих растаяла, как первые снежинки — сильфы, да не просто сильфы, а цертонцы. Дело — дрянь. Вторая, а после ухода йонсанцев в тень — первая по силе армия всего мира, для которой главной занозой как раз является Эвернийский Альянс. Нужно было бежать — что угодно, даже умереть лучше, чем угодить к ним в плен. Снег давно не был белым, от пролитой крови и пепла он стал похож на лоскутное одеяло из бурых и серых рваных кусков.

За спиной трещал огонь, а босые ноги — обжигал снег. Повсюду были хаотично разбросаны обломки бывшего лагеря. Хотел было я подняться и бежать, как вдруг осознал, что не имею ни малейшего представления — куда? Шадхавари вели меня с завязанными глазами, и даже то, что я мог предположить приблизительное местоположение их лагеря в горах, не давало мне никакого понимания о строении его самого. Разрушенные палатки, шум битвы, сместившийся несколько дальше к склонам за время, пока я выбирался из шатра, запах гари и море трупов — вот, какова была дорога, по которой мне предстояло спасаться. «Уж лучше побираться по трупам, чем стать одним из них», — пронеслось в моей голове, и я, добравшись до менее везучего солдата, на ощупь стащил с него сапоги. Вряд ли они хоть когда-либо ещё могли понадобиться ему так, как мне сейчас. Кое-как всунув ноги в чужую ещё не остывшую обувь, я поднялся и, шепнув прощальную благодарность и пару слов за упокой мёртвого шадхавари, подарившего мне сапоги, помчался, полусогнувшись, подальше от грохота развернувшегося сражения.

Сдаётся мне, в этой позе я был изрядно похож на курицу — руки сцеплены за спиной, нелепая неустойчивая походка и вздрагивание от каждого дуновения ветра… кровь и грязь, смешавшиеся со снегом, противно чавкали под ботинками. Они были на размер больше и неприятно соскальзывали — завязать я их не мог, и оттого я даже не бежал, а, скорее, ковылял, как подбитая косуля. Даже не будучи религиозным, на всякий случай я повторял предсмертную молитву, — ведь подобное положение дел вынудило бы начать молиться как святейшего монаха, и самого отъявленного негодяя, — и, как полоумный, напряжённо озирался по сторонам, ожидая появления неприятеля из-за каждого выступа.

«Да храни Роща мой дух — пусть я стану большим древом».

В университете нам доводилось неоднократно иметь дело со взрывоопасными смесями — как в теории, так и на практике, в том числе в процессе изучения способов их нейтрализации, да и в учебке я многого насмотрелся, но характер разрушений в лагере шадхавари был совершенно иным. Он не был похож на следствие использования одних только гранат и огнестрельного оружия, ведь лагерь был не просто разрушен — он практически целиком сгорел дотла. Я стиснул зубы, хоть на секунду пытаясь унять дрожь, судорогами пробиравшую всё тело — не хотелось бы, обладая теперь таким знанием, переходить сильфам дорогу. Если цертонцы использовали какое-то усовершенствованное оружие или новые зажигательные смеси, неудивительно, что всё вокруг вспыхнуло как проспиртованная вата. Неудивительно также и то, что шадхавари при подобном раскладе потерпели разгромное поражение — против такого разве пойдёшь? С шадхаварским вооружением идти на сильфов с их новшествами — это как с палкой на стаю разъярённых волков…

Вдруг на несколько метров выше я заприметил тёмную прогалину в белоснежном склоне гор и резко свернул к подъёму. Звуки битвы постепенно затихали — нужно было торопиться.

Несколько раз я падал, оставляя щебнем жгучие ссадины на щеках, плечах и коленях, и дважды едва не сорвался вниз, пытаясь взобраться на крутой осыпающийся склон. Наконец, войдя в пещеру, я осознал, что это была не пещера вовсе, а грот, который, к моему глубочайшему сожалению, не вёл никуда — я был в западне. Тихо заскулив, я облокотился на одну из стен и разочарованно огляделся. Из своего положения я попытался вынести максимальную выгоду и попробовал разорвать цепь, заметив подходящий по диаметру сталагмит. Но в конце концов я только сломал сталагмит, лишь слегка расшатав нужное звено. Мне отчаянно нужен был отдых, но я и без того непозволительно долго прохлаждался в этом тупике. Задерживаться на одном месте было ни в коем случае нельзя — как говорится, хочешь, чтобы тебя нашли, просто сядь на одном месте и никуда не уходи. Так что я двинулся дальше.

Призрачный шанс найти вход в пещеры появился, когда я пристально осмотрел местность с той высоты, на которую, потратив все силы, взобрался. Мне до сих пор не удавалось толком продышаться, в глазах было мутно от нехватки кислорода, да и конечности по-прежнему слушались не полностью, потому у меня не было ни единого права на ошибку — я ставил на кон всё. Через две сотни метров пути я приметил место, где, вероятнее всего, и попался шадхавари — зелёный островок припорошённого снегом мха. Западнее этого склона должен был находиться вход в пещеры — туда я и принял решение держать курс.

Вниз я добрался быстрее, чем взбирался наверх — отчасти потому, что поскользнулся и кубарем скатился по осыпи в сугроб. Спотыкаясь о собственные заплетающиеся ноги, я насколько мог быстро добрался до зелёного мха и свернул на спасительную тропку в надежде вскоре оказаться у пещер.

— Хвала Дэйрин, — завидев знакомый проём в горном склоне, я едва не расплакался и бросил все силы на то, чтобы оказаться внутри. Всё ещё не веря в своё спасение, я с благоговением нырнул в полумрак ставшей родной пещеры, ковыляя по знакомым коридорам к своему пристанищу.

Спустя десятки долгих минут мне удалось разъединить звено цепи между наручниками. Первым делом я надел поверх обмоток две пары шерстяных носков и покрепче зашнуровал чужие сапоги — язычок недовольно сморщился, стиснутый на моей узкой голени, — промыл свои многочисленные раны и ссадины и забинтовал повреждённые пальцы. Я даже забыл, что был ужасно слаб и голоден, и, верно, чудом добрался до безопасного места — но сейчас это было неважно. Я был жив. Меня переполняло счастье и какое-то пронзительное умиротворение — уж на что сложно поверить в чудеса, но сегодня, кажется, я поверил бы даже в барабашек, фей, полевых и прочие суеверия. Уж в охранителей [3] — точно.

Постепенно отогреваясь и приходя в себя, я пробовал подобрать отмычку к наручникам, всё ещё неприятно болтавшимся на моих запястьях — может, дело шло бы бодрее, но не то, чтобы мне приходилось часто заниматься подобным дома или в университете. «А пригодилось бы», — вздохнув про себя, я на секунду прекратил ковыряться согнутой металлической проволокой в замке.

Голоса.

Я не сразу обратил внимание на приближающиеся шаги — в захлестнувшей меня с головой радости я слишком быстро потерял бдительность. Патрульные! Неожиданный гул голосов, разливающийся эхом по сводам, заставил меня вздрогнуть и выпустить из рук самодельную отмычку. Идиот, идиот, идиот! Прошла, по моим ощущениям, вечность и ещё немного, прежде чем отмычка приземлилась на холодный каменный пол. Тонкий звон металла и — тишина. Голоса оживились. Шаги ускорились.

Я поднял отмычку и схватил рюкзак. В проёме показались тени. Схватив светлячка, я резко бросил его под ноги и, с хрустом раздавив его сапогом, рывком метнулся в соседний коридор. За мной опять гнались, крича на незнакомом мне языке, который невозможно было разобрать из-за гулкого эха. Кто-то запнулся об оставленную мной на полу кружку, и она загромыхала громче набатного колокола при пожаре. Я спотыкался о камни и шёл по памяти, боясь зажигать нового светлячка — теперь я, как крот, бежал прочь от света, преследовавшего меня по пятам. Казалось, сердце стучало так громко, что за ним невозможно было услышать ничего, но я слышал — слышал голоса, надвигающиеся на меня теперь и с другой стороны коридора. И снова свет — вдалеке, но уже не только позади, а ещё и впереди. Я был окружён. Оставалось только одно — скрыться на нижних этажах, у подземной реки.

Из-за тёплого течения внизу температура была несколько выше, чем на верхних ярусах пещеры. Мне ещё не приходилось спускаться с этой стороны, ведь спуска здесь фактически не было — дорога проходила прямо над стремительным потоком самой реки, и на берег можно было попасть, только спрыгнув с высоты пяти метров, но мне было наплевать, лишь бы не снова быть пленником. Сеть нижних коридоров была устроена сложнее, и я хотел запутать свой след в этой паутине ходов и лазов. Густая темнота скрывала спуск, и я всё же решился зажечь другого светлячка взамен разбитого. Осторожно цепляясь за влажные камни, я с дрожью медленно сползал вниз, как вдруг мою руку резко схватили.

— Попался! — крикнул мне в лицо хриплый подсевший голос. Хотя я не знал, что именно он закричал, но, должно быть, нечто подобное. Не сдержавшись, я от испуга тоже вскрикнул и дёрнулся.

Сорвавшись, в те несколько ничтожных секунд полёта вместо всего, что могло прийти в мою голову, я зажмурился и вообразил, что сижу на весеннем цветущем лугу с сочным куском грушевого пирога и потягиваю нектар из клевера. А рядом со мной сидит прекрасная Виола Крейн и щебечет, как утренняя птичка. У нас было несколько смежных дисциплин, и одного этого хватило, чтобы я оказался влюблён в её озорные веснушки, украшавшие всё лицо и шею. Я не успел пригласить её на прогулку и каждый раз, упуская шанс за шансом, злился на себя за бездействие. Бранд и Ридли часто подтрунивали над моей нерешительностью колкими шутками и, бывало, разыгрывали меня ложными письмами, но сейчас я как никогда знал, что, если не погибну, обязательно к ней вернусь и скажу, как она очаровательна — меня это утешало, заглушая страх неминуемой гибели. Мне хотелось представить, что я умираю именно так — дома, в покое, рядом с красивейшей девушкой на земле, а надо мной распростёрлось бесконечное голубое небо с пуховыми облаками и россыпью невидимых звёзд.

«Хорошо, что успел отвести душу и помолиться. Хоть умру по совести».

Морн побери, что меня выдало? Загоревшийся светлячок, звон цепей, ударяющихся о камни, или следы грязных ботинок? Хотя, что рассуждать — если это следопыты, они меня хоть по запаху страха смогли бы найти.

Последнее, что я услышал до того, как моё тело проглотил грохочущий поток, это гром голосов и свист пуль, вонзающихся в неуязвимую ревущую горную реку. Тьма стала здесь моим союзником. Вынырнув и лихорадочно заглотив воздух, как выдернутая на сушу рыба, я успел увидеть лишь то, что течение тащит меня под низкий свод — под землю или в очередную пещеру. А ещё камень, о который я крепко ударился головой, не в силах сопротивляться необузданной мощи потока. Я задержал дыхание. В глазах помутнело.

И вдруг весь мир проглотила пустота.

_______________________

Примечания:

[1] Система единиц температуры на Эле носит другое название, но она аналогична градусам по Цельсию.

[2] Буревестники — жаргон, обозначающий род солдат-наёмников.

[3] Охранители — альраунский аналог ангелов-хранителей, помощники Дэйрин, оберегающие человека от дурного. Незримые спутники людей в их телесной жизни, способные принимать любой облик и форму, по некоторым представлениям — духи ушедших предков.

– V –

Стойкий запах сырой земли заполнил, казалось, всё вокруг. На волосах, на одежде, даже на зубах — везде была даже не влажная, а уже просохшая грязь. Поблизости слышался рёв бурлящего потока реки, от звука которого по всему телу разливалась холодная дрожь. Нет, забвение не могло пахнуть и звучать так. Я был жив.

Мне потребовалось около минуты, чтобы свыкнуться с этой мыслью и хотя бы приоткрыть глаза. Вокруг по-прежнему было темно, но теперь мрак несколько рассеивал свет, осторожно просачивающийся вглубь пещеры по влажным сводам из кособокого полукружия лаза и стекающий вместе с каплями, падающими со сталактитов, вниз, в маленькие лужицы. Голова страшно гудела, но, в конце концов, пусть и с большим трудом, я заставил своё окоченевшее тело приподняться. Продержаться долго я не сумел, и потому, перевернувшись, рухнул обратно на землю. На сей раз — на спину.

Разглядывая сводчатый потолок и дыша, словно впервые в жизни, я плевал на всё — на грязь, на холод, на голод и на боль. Ощущать себя живым, даже со всеми увечьями — лучшее, что можно познать, пока смерть не отобрала такую возможность, и я упивался мгновением, как блаженной амброзией, заполнившей каждую клеточку моего организма. Лучами солнца, переливающимися на мокрых валунах, эхом падающих на каменный пол капель, холодной, но незыблемой твердью земли, крепко державшей моё беззащитное тело, короткими прерывистыми вздохами, звучащими в моих ушах, шумом живой, заливистой горной реки…

…всё это дурманило, окутывая напускным спокойствием, пока я не понял, что шум реки раздаётся не просто поблизости — река была надо мной.

То, что я сперва принял за мерцание на сводчатом потолке и стенах, двигалось со стремительной скоростью. Вместо потолка и одной из стен шумел грязно-серый, мутный поток, который должен был унести меня в недра горы и, проглотив, утопить в своём бурном чреве. Я всерьёз испугался, что повредился рассудком, и мне вмиг стало ещё хуже, чем на тот момент уже было.

Перевернувшись вначале на бок, а затем подтолкнув себя руками, я сел и уткнулся в них головой, сложив на согнутых коленях и пытаясь унять внезапно накативший приступ тошноты. К моему изрядному удивлению, запястья оказались полностью свободны. Видимо, наручники сбило ударом об камни — по ним же, судя по испорченной одежде и ноющей боли во всём туловище, нещадно тащило моё безвольное тело после того, как я потерял сознание. Тошнота отступать не собиралась и я, сдавшись, вывернул весьма небогатое содержимое своего желудка, состоявшее больше из желчи и некого подобия слизи. От запахов, ударивших мне в нос, и от резких судорог пищевода голову вновь повело, а в глазах начали плавать цветные круги, и я, схватившись за живот, скрючился и свалился обратно на бок. Страх. Ту холодную дрожь по всему телу вызывал не озноб от насквозь промокшей одежды, а жгучий страх, тревожно пульсировавший в голове, что моё выживание — чистая случайность, в условиях которой моя смерть при возможных травмах могла быть лишь вопросом времени, и сейчас я расточительно трачу впустую те драгоценные, последние минуты своей жизни. Я едва держался, чтобы вновь не потерять сознание, однако мысль, что, если я позволю глазам закрыться, то уже никогда не смогу их открыть, заставила собрать все силы в кулак и, стиснув зубы, бороться с одолевающей тело слабостью.

Несмотря на тошноту, желудок сводило от голода так, будто я не ел минимум неделю. Интересно, сколько я провалялся на, с позволения сказать, «береге» этой реки, прежде чем — не иначе, как чудом, — очнулся? А больше всего пугало, что фактически сейчас я распластался на «потолке» пещеры в противовес всем законам физики и здравого смысла, хотя гипотетически должен был стать кормом для каких-нибудь рыб. Интересно, какие рыбы могут водиться в подземной реке… я и сам как будто застрял внутри огромной рыбины, плывущей по течению, и видел мутный поток через прозрачную плёнку её громадного склизкого глаза. Итого, я угодил неизвестно куда, находясь в крайне плачевном состоянии, и, если там, откуда я пришёл, меня гарантировано ждал вражеский патруль, то кто или что меня могло ожидать, так сказать, «на дне» этой реки, спрогнозировать было значительно сложнее. Меня обуревали тысячи вопросов и догадок. Как и всякого, кто провалился бы через морнову реку, у которой не было бы морнового дна, спасаясь бегством от целой морновой прорвы солдат.

«Что держит этот поток? Гравитация? Гравитация работает совсем, совсем не так, а река-то течёт. Да и разве бывает, что грот просто так оказывается перевёрнут вверх дном, будучи не залитым водой? Безумие какое-то», — снова перевернувшись на спину, я бросил озадаченный взгляд на гремящий необузданный поток, заменяющий мне крышу над головой, и покрутил пальцем у собственного виска, тихо выругавшись сквозь зубы. Ругался я нечасто, но сейчас-то точно никто не слышит.

«Интересно, как скоро сюда нагрянут вояки?»

Оружия-то у меня не было, его отобрали шадхавари. Пальцами я постоянно крутил почти оторвавшуюся от кармана пуговицу. Как бы здесь не было чего-то пострашнее вояк. И эти враги вполне могли явиться из места, в котором между рекой и её физическим дном, морн побери, была плотная прослойка воздушной подушки. Такое точно под силу тем, кто сотворил Ордосскую завесу. Неспроста ведь в северные горы стёкся почти весь мир, а йонсанцев и след простыл. Место, куда я попал, было вполне подходящим, чтобы укрыться от врагов. А ещё что-нибудь спрятать. Что-то, принадлежавшее йонсанцам, за что другие готовы разодрать друг другу глотки. Вот только как сюда занесло меня? Я сглотнул, пытаясь увести очередной ком, подступивший к горлу, и зажмурился, так как в глазах неожиданно вновь потемнело. Тело охватила дрожь, дышать стало труднее, и я на несколько минут провалился в омут какого-то всеобъемлющего, неотвратимого ужаса. Всё, дожили, паническая атака. Я точно рехнулся.

Стоило мне ощутить, что сознание вновь стремится меня покинуть, не размыкая губ я попытался напевать, чтобы не провалиться окончательно в забытьё, хотя больше мои потуги походили на прерывистое мычание погибающей коровы. Петь я никогда не умел. Мне нужно было встать, нужно было двигаться, но любые героические попытки подняться оканчивались поражением. Единственное, что пришло мне в голову — ползти. И я, довольствуясь какофонией нечленораздельного мычания, пополз по холодным влажным камням.

Из-за резкого контраста температуры реки и воздуха здесь было ужасно сыро и намного более зябко, нежели в сухом холоде — такое, обыкновенно, чувствуешь в приморских городишках, долго гуляя в зимнюю пору по портовым пирсам и набережной… Онемевшее тело покалывало, мышцы сводило судорогами, а зубы стучали так, словно пытались вытряхнуть себя из дёсен, но была у этого и хорошая сторона — так моё глухое подвывание становилось хоть сколько-то ритмичным и даже, смешно сказать, похожим на марш. Через полсотни метров, почти у стены, в сумерках я разглядел грязно-серую точку, отчётливо выделяющуюся на фоне угольно-чёрных камней, и вскоре я с благоговением прижался к собственному, не менее побитому, чем я сам, рюкзаку, обняв его, словно любимого младшего брата — разодранные в клочья лямки, потёртая ткань и дыры повсюду весьма красноречиво говорили о злоключениях, которые ему довелось пережить. Видимо, течением его в какой-то момент сорвало с моих плеч, но, к счастью, выбросило в грот вместе со мной. Мне, в некотором смысле, повезло и теперь — спальный мешок не позволил содержимому вывалиться сверху, а прослойка из запасной одежды и книги со Сказкой, плотно свёрнутая в брезентовом чехле на дне рюкзака — снизу, даже несмотря на многочисленные дыры, испещрившие ткань, как кротовьи норы под бороздами с картошкой. Тем не менее, многое всё же пропало в пучине горной реки, выскользнув в образовавшиеся прорехи. Часть содержимого аптечки разбилась, часть лекарств и трав — насквозь вымокла, но большинство сосудов, на моё счастье, всё же выдержали экстремальный сплав по подземной горной реке.

Раз меня так тошнило и вело от малейших движений, у меня практически наверняка было сотрясение мозга, которое могло дополнить последствия всех моих прошлых передряг. На голове чуть правее виска запеклась кровь — рану отчаянно саднило. Я не доктор, но однажды, когда я упал с высоты во время игры на мельнице, мне пришлось столкнуться с похожими симптомами — я рассёк лоб и голова гудела, как кастрюля, по которой усердный малыш-поварёнок несчётное количество раз бил половником, созывая домашних с поля на обед. Это же могло объяснить и проблемы со зрением. Тем не менее, ничего более серьёзного со мной, кажется, не приключилось, но для верности всё же стоило себя тщательно осмотреть и подлатать, где требовалось.

С наслаждением переодевшись в практически сухую одежду, я нещадно вытряхнул на пол содержимое рюкзака, расстёгивая все попадающиеся на глаза уцелевшие карманы и отделения, и принялся за ревизию оставшихся вещей. На моё счастье, практически ничего важного не пропало — уцелели горелка и фляга со спиртом, часть снаряжения и инструментов, слегка помятый термос, часть аптечки и склянок с травяными настоями. Когда я наткнулся на свёрток, который тайком подложил мне в карман отец, я не выдержал и вскрикнул от нахлынувшей радости. Маленькая семейная светокарточка, небольшой кулёчек табака и лугового чая, и крошечная баночка домашнего верескового мёда. Если бы я мог стоять — точно сплясал бы.

К несчастью, я лишился того, чем мог поджечь горелку. Долгие раздумья над тем, как можно развести огонь, я провёл за разбором инструментов, оставшихся невредимыми — но ничто из этого не могло быть мне полезным в розжиге огня. Я задумчиво раскрывал и закрывал карманный походный нож, слушая лязг металла, и вдруг — осенило!

Благо, кварцит в горной пещере обнаружился достаточно быстро. Множество долгих усердных попыток высечь искру об лезвие ножа, и горелка была зажжена — я с упоением, большими порциями заглатывал луговой чай, в который добавил настойку живокости. Напряжение, сковавшее всё тело, и чрезмерная собранность заставляли меня сидеть в абсолютном молчании, глядя, словно на отражение хрупкости бытия, на трепет синеватого спиртового огонька, на котором я вместе с мёдом из спасительной баночки отваривал в крышке из-под термоса лишайник, единственный островок которого ютился ранее на одном из камней у большой лужи, откуда я, в частности, набрал в термос воды.

Получившийся отвар был слишком горячим, чтобы есть его сразу, потому я сильно удивился, когда мой «суп» с лишайником, остыв, превратился в сладкое желе. Оно было далеко не самым вкусным, что мне доводилось пробовать в своей жизни, и сладость мешалась с изрядной горечью, но иной пищи у меня не было, и уже за одно только это блюдо судьбе я остался весьма благодарен.

Постепенно желудок успокоился, а я прогрелся изнутри и перестал вздрагивать от малейшего движения в воздухе или падения капли на пол. Собрав всё в свой потрёпанный, но всё же уцелевший рюкзак, я принялся осматривать пещеру вдоль и поперёк, по нескольку раз обойдя кругом и ощупав все стены, но так ничего и не обнаружил, кроме влажных камней, сталактитовых, сталагмитовых, а кое-где сталагнатовых наростов, и маленьких луж, скапливающихся в неровностях и углублениях в полу. Кажется, меня действительно унесло течением достаточно далеко — из грота нашёлся всего один выход через короткий узкий коридор, но не обнаружилось никакого следа знакомых мне этажей подгорных пещер и иных ходов и лазов, если не считать реку, пугающе нависшую высоко над моей головой, и лезть в которую повторно я бы, находясь в здравом уме, больше никогда не осмелился. Но, даже отметая тот факт, что я магическим образом провалился фактически под реку, я не мог быть до конца уверен, что меня прекратили преследовать. А вражеского патруля я, пожалуй, боялся больше других неизвестностей и даже больше йонсанцев — всякий раз, когда в голове всплывали жуткие воспоминания о том недолгом времени, что я пробыл в плену, я вздрагивал и ёжился от нежелания не просто встретиться с этим снова, но даже мысленно возвращаться к произошедшему в лагере шадхавари и там, в пещере, неизвестно с чьими солдатами, которые, судя по их отчаянным выстрелам в воду, не собирались церемониться и мучить меня допросами, а скорее непринуждённо раздробили бы мне череп одним метким разрывным патроном в лоб.

— Ну, не-е-ет, — пробормотал я. — Так не годится. Нужно убираться отсюда, и поскорее, — поправив за спиной рюкзак, я в последний раз оглянулся на всё отдаляющийся грот с мерно шумящим потоком.

«Если они внезапно появятся и перекроют этот лаз — вряд ли моего везения хватит, чтобы избежать очередной стычки. Я итак чересчур задержался на одном месте… Уж лучше иметь хоть призрачный шанс унести свои ноги, покуда они мне исправно служат, чем оставаться запертым в этом гроте, как в клетке, и надеяться, что меня не найдут».

Когда лаз, наконец, закончился, мне в глаза ударило солнце — не знаю, отчего, но меня не покидало чувство, словно я не видел дневного света уже долгие годы. Оно не было ярким, но после сумрака пещер казалось ослепительным. Чёрные горные склоны щерились кривыми зазубринами, но белые шапки на их острых пиках, как и снег под моими ногами, мерцали в тёплых лучах подобно драгоценным камням. Чистое лазурное небо без единого облачка, какое бывает обычно в самые холодные дни зимы, здесь и вовсе — возможно, в силу моего длительного пребывания в пещере, — казалось бездонным, как словно и не было никакого космоса, а лишь эта бесконечная, всепоглощающая голубизна, в которую жаждешь упасть, словно в пуховую постель после утомительного дня. Мороз жёг открытые участки кожи и особенно сильно — нос и уши, как будто он был живым и проказливо дёргал меня за них колкими пальцами, чтобы они покраснели и опухли на потеху всей округе. Разве что сейчас потешаться над шутками этого озорника было некому — вокруг всё ещё не было ни души.

Меня сжирали одиночество и страшные воспоминания. От пещеры вдоль отвесной скалы шла тропинка, узкая и едва заметная, уходившая вверх по ближайшему достаточно крутому склону. А вокруг — лишь простиравшееся до самого горизонта фирновое поле [1], где не было ни укрытий, ни чего-то, за что мог зацепиться взгляд. Не имея иного, или, во всяком случае, более безопасного пути, я смиренно поплёлся, усталый и всё ещё голодный, но уже более приободрившийся, по слежавшемуся снегу, идя осторожно и медленно, высматривая себе убежище на случай, если дорога окажется прямым путём в морново логово, из которого мне вновь придётся удирать. Помимо этого, я всё ещё не терял надежды отыскать эвернийский лагерь, хотя предположения относительно йонсанцев сводили мои шансы найти его здесь практически к нулю. Стараясь отвлечься от преследовавших меня кошмаров и опасений, я думал о доме — о тех дивных спокойных днях перед моим отъездом, когда буйно цвели луга, пылали белым золотом деревья, во всём городе стоял удивительный запах полевых цветов и вся земля кипела жизнью. Весна и начало лета — самое дивное время. Старики говорят, что с первой капелью нужно оставлять молоко на пороге, чтобы духи лесов и полей, проснувшись по весне, были сыты и уважены гостеприимством людей, и после щедро отблагодарили горожан за заботу богатыми всходами. Молодёжь им не верила, да и помнящих этот древний обычай стариков год от года становилось всё меньше, но, смешно сказать — пока блюдца с молоком появлялись на подоконниках или порогах, урожаи по осени всегда были славными… Я покинул дом в первые дни лета, а потому в этом году ещё успел застать первые весенние блюдца с молоком. Эти воспоминания были так близки, что почти осязаемы. А ещё, в моём детстве, уже в Малахите, мы с Ридли, Тимом и Брандом вместе с компанией других ребятишек по весне часто убегали слушать вечерами байки и россказни пожилого сапожника Брогана — уж сколько их у него было, все не упомнить! Броган, конечно, был тот ещё матершинник, — переплюнуть в этом мастерстве его, на моей памяти, никто до сих пор не сумел, — даже в нашей военной части было меньше изощрённой ругани. Но мы прощали ему, как он, войдя в раж, то и дело вворачивал крепкое словцо в очередную историю, хотя и немного озадачивались, ещё не зная значений тех выражений. Ведь выдумывать так, как он, не мог больше ни один человек, которого я знал за всю жизнь. Если Броган, конечно, выдумывал, в чём я даже по прошествии стольких лет не могу быть полностью уверен — во всяком случае, хоть малая часть из его рассказов точно была правдива. Да, несомненно. Помню, однажды — мне было немногим больше десяти, — Броган рассказал нам, как жена фермера Эханна жаловалась на то, что призрак её покойного мужа крадёт со своего же огорода свёклу, обернувшись, кем бы вы думали? Свекольно-лиловым конём! Или как-то раз он поведал, что решил стать сапожником после того, как в детстве его самого домовые отхлестали его же собственными башмаками за то, что он плохо их чистил, приговаривая: «Ты хорошо начистил свои ботинки?» Рассказывал он и совсем мистические истории. Например, была одна особенно поразительная про безымянное привидение, которому спустя много лет его набегов, чтобы называть хоть как-нибудь, дали прозвище Оха. Он появляется в сумеречный час из ниоткуда и, не причиняя никому вреда, разъезжает по улицам, как тень, на большом кабане, в бесформенном балахоне, не дающем понять, юноша под ним или девушка. Оха просто бродит по улицам и ищет свою отрубленную некогда голову, примеряя на её место всё, что ни попадя: вёдра, мячи, пустые и полные бурдюки с вином и бочонки с пивом, неубранные с торговых лотков арбузы и кочаны капусты, и много чего другого — и всё, что ему ни приглянется, он уносит с собой, с рассветом прячась где-то за городом, в развалинах заброшенной мельницы. Впечатлённые предприимчивостью Оха и его странными пристрастиями по части добычи, призванной заменить ему голову, мы с Тимом, Брандом и Ридли провели целую неделю в поисках склада украденных им вещей, облазав всю старую мельницу вдоль и поперёк, но так ничего толком и не нашли, кроме прятавшейся там в один из дней влюблённой парочки — ох, и знатно же досталось тогда по ушам Ридли, который в неподходящий момент распахнул дверь на чердак и, в отличие от нас, не успел убежать. А однажды Броган напугал нас рассказом про дух некой девушки Мэв, красивой, как сновидение — она является по весне и ищет в зарослях травы на поле брошь, прося о помощи идущих мимо одиноких людей и сетуя, что сама не может углядеть оброненное с плаща украшение в густой поросли, а если ты откликаешься на её зов и помогаешь искать эту брошь, то пропадаешь без следа, становясь частью другого мира, откуда приходят все эти загадочные призраки и видения. Мы были так поражены этим рассказом, что потом всю весну боялись даже на милю приближаться к этому полю, не то, что играть в высокой траве, как бывало прежде. Ведь раньше мы столько раз резвились там, в зарослях, и поодиночке словно бы видели иногда вдалеке длинноволосую фигуру, согнувшуюся над цветами, но считали, что нам всё мерещится, пока не услышали от сапожника ту странную историю, сильнее всего тронувшую наши юные умы и неизбежно заставившую ощутить присутствие в наших жизнях того потустороннего, что нам никогда не суждено изведать и постичь до конца.

Лицо моё впервые за долгое время озарила мягкая улыбка. Милый дом… столько чудных сказок и поверий я вынес оттуда, столько впитал небылиц! Возможно, вырасти я совсем в другом месте, вовсе не решился бы однажды отправиться в Вороные горы, ведь именно вера в легенды и сказания, впитанная с молоком матери, казалось, толкнула меня на это сумасбродное предприятие — уйти на войну из-за сказки, подумать только. Но ни один из печатных рассказов или романов, выверенных до последней буквы, не мог сравниться с теми фантастическими незабвенными историями, что веками ходят в народе и поколение за поколением въедаются в сердца ещё детей, внимающих возле костра словам таких выдумщиков, как сапожник Броган. Я носил в себе каждую, как сокровище, и где бы я ни был, через них я будто бы мог ухватиться за ниточку, связывающую меня с родными местами, с близкими и со всеми людьми, на чьих устах эти истории когда-либо оседали, с их мудростью. Они давали мне шанс хоть на мгновение ока вновь очутиться дома в своей тёплой уютной кровати. Честно сказать, я ужасно соскучился по отцу и матери, по Дельфине, по студенческим вечерам за пением и танцами под флейту, по кряхтению старого обувного мастера Брогана, который совсем уже одряхлел и почти перестал брать заказы, но по-прежнему травил свои байки у костра под свист чайника на огне, угощая слушателей чаем из дубовых чашек и блюдцем пахучего золотистого мёда из вереска… улыбка сползла с моего лица, как детский рисунок мелом после дождя, когда я понял, что больше никогда в жизни нашему квартету не суждено будет беззаботно болтать у реки. Брандан и Риорделл мертвы, и мне никогда не искупить свою вину за их смерть. Но я приложу все усилия, чтобы она не была напрасной. Если я и выйду к йонсанцам, я сотру их с лица Элы за одно то, что они столкнули мир в бездонную пропасть войны, чтобы до конца времён страдать им в подмирском горниле. Для меня назад пути не было. Ради Ридли и Бранда, и ради тех, кто меня ещё ждёт на этом свете, я обязан жить и сделать всё, что в моих силах, для победы в этой войне.

Склон казался вечным, словно бы он удлинялся ровно настолько, насколько я уже успел его пройти, и вскоре я позволил себе сесть, сбросить с плеч рюкзак и с наслаждением вытянуть ноющие ноги. От отсутствия сил на какие-либо иные занятия я принялся рассматривать доставшиеся мне сапоги — чёрную, как смола, но подёрнутую мутной плёнкой кожу украшала россыпь снежинок, которые отчего-то совсем не таяли вот уже несколько минут. Я вглядывался в белоснежные хлопья, такие же, под которыми мирно спало и всё вокруг, и вскоре больше не смог игнорировать смутное чувство чего-то неестественного. Некой искусственности, какую в глубине подсознания ощущаешь в мишуре гирлянд на Ове́сенье [2], но с которой свыкаешься и предпочитаешь не замечать, растворяясь в ощущении праздника. Как и ребёнку, верящему в небылицы, мне стоило больших усилий заставить себя поверить в истинную причину, по которой я, выйдя из пещеры, через какое-то время перестал слышать привычный скрип снега под ногами — ведь я уже долгое время пробирался не сквозь холодные сугробы, а сквозь огромное пепелище, из-за холодов покрывшееся инеем и оттого казавшееся снегом для привыкшего к морозным пустошам глаза. Белый пепел, усеявший всю возвышенность, гладким покрывалом без единой неровности устилал всё вокруг, и ничто, кроме моих свежих следов, казалось, уже давно не нарушало его целостности. От тишины, доселе не тревожившей меня, сердце забилось быстрее. Я как будто очнулся в гробу [3].

По ту сторону реки, за пределами пещер, было пустынно, но, несмотря на неприятный холод, там не было этой ощутимой тяжести, словно нависающей над тобой в плотном воздухе и сдавливающей виски, и всё ещё оставалось нечто живое и тёплое — если не думать о войне, захлестнувшей горные склоны. Сам воздух там ещё был пропитан жизнью. Здесь же всё, что раньше от изнеможения или от нежелания я не мог, а может, просто не хотел замечать, было совсем по-другому — каждая деталь была словно покрыта невидимой неестественной плёнкой помимо этого неизвестно откуда взявшегося пепла; здесь виделось, чувствовалось, даже дышалось совершенно иначе. Всё показалось мне вдруг в разы враждебнее и опаснее. Из склона торчали обгорелые, искорёженные, абсолютно белые от пепла мёртвые кустарники и деревца. Их тонкие кривые ветви, буквально тонувшие в белоснежной пелене, синхронно покачивались в скорбном молчании под неслышимую музыку ветра. И более — ничего. Ни единого следа, кроме моих, заметно глубоких от тяжёлой поступи. Ни единого звука или шороха не было слышно вокруг, словно природа погрузилась в долгий сон и никто, казалось, ни решался её пробудить — даже лёгкое колыхание ветвей больше походило на неэлийскую колыбельную, понятную лишь перворождённым существам. То, что прежде казалось реальным, стало походить на мираж, на туманное видение, в котором время течёт иначе. На зачарованный сон, заполненный одним лишь траурным, гнетущим, щемящим сердце безмолвием. Но было в нём и что-то ещё — нечто, от чего я чувствовал себя незваным чужаком, и что называют обыкновенно затишьем перед бурей. Не сумев до конца отогнать тревогу, я продолжил свой путь к вершине, чутко вслушиваясь в каждый шорох в надежде успеть укрыться, если зловещая тишина вдруг будет нарушена.

Поблизости даже не оказалось, или попросту не было заметно под толстым слоем пепла, ни одного камешка, за который можно было ухватиться в случае, если я оступлюсь, а тропинка, тем временем, становилась круче и круче, и взбираться по ней становилось всё сложнее — если не сказать мучительнее. Вдруг, в двух сотнях метров от себя я краем глаза различил в разровненном ветром белоснежном ворохе странный выступ с замысловатыми геометрическими узорами, такой же светлый и словно бы полупрозрачный, как ледяная глыба, и оттого совершенно непохожий на привычно тёмные скалистые уступы гор. Я принялся разгребать снег, и вскоре сугробы обнажили диагональ гладкой поверхности перил, раскрошившихся от времени и кто знает, от чего ещё. Рядом с ними, где замело лишь отчасти, обнаружилась и крутая лестница, как и тропинка, уходящая вверх вдоль склона.

Говорят, на горных склонах всё возникает быстро, как первоцветы, и столь же стремительно исчезает, обгоняя даже течение времени. Я не раз встречал это утверждение в чжулунских мифах, но найденная мной лестница определённо в него не вписывалась. Ничего настолько монументального в горах я прежде не встречал, что лишь укрепило жуткое ощущение, от которого мне и без того было втройне не по себе — будто я давно захлебнулся в водах горной реки и сейчас поднимаюсь из выжженных пустошей в парящие сады самой Дэйрин, чтобы навечно остаться в них безмятежным духом. Торопясь добраться до вершины, я спотыкался и постоянно оступался на скользких ступенях, хватаясь за остатки перил и пытаясь нащупать ногой такие площадки, на которых было меньше всего сколов и опасных трещин. На мне и без того к тому моменту было порядочно синяков и ушибов, но сколько я их поставил на этой обледеневшей и усыпанной пепельной стружкой лестнице и вовсе не сосчитать. Впрочем, всё было лучше, чем оступиться на склоне, свалиться кубарем вниз и раскроить себе череп, встретившись затылком с каким-нибудь острым валуном. Не представляя, что могло мне открыться, я был готов опрометью броситься по ступеням вниз, если меня напугает зрелище за вершиной холма, но любопытство не позволяло остановиться на половине пути. Можно было лишь успокаивать себя тем, что за всё время подъёма я в действительности не увидел на склоне ни одного следа: ни зверя, ни птицы, ни человека, и не услышал ни единого звука, который они могли бы произвести. А значит, убеждал я себя, здесь вряд ли была хоть одна живая душа. Но это всё, скорее, только усиливало бушевавшие внутри противоречивые чувства — наличие под ногами огромной лестницы, явно возведённой человеческими руками, сводило все мои убеждения к нулю и только укрепляло уверенность, что я или действительно умер, или попал если не к йонсанцам, то в логово морнов.

Когда я достиг вершины, всё во мне замерло. Я боялся шелохнуться, боялся сделать шаг, сказать слово и даже позволить себе думать. Невозможно описать то смятение, тот мандраж, что захлестнули меня с головой. Я не знал, что делать, куда бежать, куда смотреть, хотя не мог оторвать взгляда от увиденного — только сбитое дыхание вырывалось из моей груди.

Я не позволял себе шевелиться, лишь бы не спугнуть этот дивный мираж случайным шорохом в тишине, вмиг преобразившейся — словно зазвеневшей мириадами крошечных колокольчиков. Сомнений быть не могло. Расположившись в чаше из гор, живописная долина излучала ослепительную красоту. Множество замысловатых зданий, совсем маленьких и повыше, тесно прижавшись друг к другу спускались по склонам. Как круги по воде, они расходились от упавшей в центр кристальной слезы — высокого дворца с тремя изящными башнями, мерцавшего под стоящим в зените солнцем так, словно свет его шёл изнутри и пытался затмить сияние звёзд. Он воплощал в своих формах природную гармонию жизни — её плавную текучесть и могучую, истинную силу. От этой силы в душе возникают трепет и восхищение, будто ты сам — незримый наблюдатель, присутствующий, затаив дыхание, при создании самой Вселенной. Я вновь пожалел, что из меня прескверный художник, и только стоял, прикованный взглядом к этому поражающему воображение чуду, не в силах вымолвить ни слова, хотя, казалось, мог упасть на колени и закричать: разрушить то самое затишье перед бурей, в котором словно задыхалось и увязало, как в липкой смоле, всё вокруг.

Но сочини я даже вместо бессвязных восторженных возгласов тысячи песен и виршей, восхваляющих то, что я лицезрел в немом восхищении — это было бы ничтожно. Ведь даже самый искусный поэт не сумел бы достоверно воссоздать то очаровавшее меня с первого взора великолепие сокровенной жемчужины йонсанского народа — Хеймкрейн, так метко названный в Сказке Застывшим городом Хрустальных гор.

_______________________

Примечания:

[1] Фирн — плотно слежавшийся, обычно многолетний снег. Фирновое поле в горах обычно занимает широкую вогнутую впадину на склоне.

[2] Ове́сенье — первый день весны, в который на Эле празднуется наступление Нового года. Отмечается традиционно 1 марта.

[3] Некоторые другие народы Альянса, хотя и поклоняются Дэйрин, опираются при этом на другие религиозные традиции и используют для похорон гробы, тогда как для альраунцев это неприемлемо.

– VI –

Чем ниже я спускался, тем страшнее становилось то, что представало моим глазам. Двигаясь по пугающе белёсым пустошам, простиравшимся на многие километры вокруг, я с содроганием слушал хруст странной смеси снега и пепла, превратившей горные склоны в ровные и безликие серо-белые барханы. Изредка из сугробов торчали верхушки таких же мёртвых обожжённых деревьев, как и с другой стороны склона, только теперь они были сплошь покрыты ледяной коркой, как будто кто-то обернул каждое из них в стеклянный кокон. Я увязал в рыхлом покрове и скорее не шёл, а соскальзывал вниз по осыпи, пока вновь не выбрался на полуразрушенную мощёную дорогу, ведущую к Хеймкрейну. Здания, встретившие меня на окраинах, тоже едва показывались из-под снега, так что я не сразу обратил внимание, что они, как и деревья, подо льдом были обуглены. Настороженный, я всё же прошёл глубже в город.

Ближе к центру постройки сохранились чуть лучше, и чем дальше они располагались, тем выше и однотипнее становились — судя по всему, так город стремился уподобиться силуэту горы, пиком которой были три белоснежных шпиля прекрасного дворца, видневшиеся отовсюду. И всё же, вместо чистых улиц и зданий, вместо незыблемого величия, грезившегося с высоты птичьего полёта, меня встречали развалины. Мутные, покрытые грязью и копотью безжизненные окна домов будто смотрели сквозь меня, застыв во мгновении далёкого прошлого, а иные, напротив, чернели пустыми глазницами. Внутри многих зданий стены, пол, потолок и все предметы были укрыты снегом. Облупившиеся остатки стен со вздувшейся пузырями краской, осколки стёкол, куски фасадов и облицовки крыш, масса обломков и прочего мусора усеяли улицы. Весь город, казалось, был погребён под толщей снега, льда и пепла, и многие здания под их совокупной тяжестью обвалились, оставив лишь обледеневшие зазубрины раздробленных стен. С оставшихся крыш угрожающе свисали широкие ряды острых сосулек. Уцелели совсем немногие.

Как оказалось, несмотря на расположение у берега реки, город имел концентрическое строение. Не решаясь двигаться вглубь, вначале я достаточно долго ходил по внешним, окраинным кольцам, чтобы оценить обстановку и иметь возможность, в случае опасности, броситься наутёк. Компас сходил с ума, словно бы в панике суматошно крутя стрелкой, но положение солнца позволяло понять приблизительное направление моего собственного движения. Снежное море и впрямь затопило большую часть города, сокрыв под собой где первые этажи заброшенных зданий, а где и их целиком. Высокие холмы сугробов за давностью лет покрылись толщей наста, хотя она, как выяснилось, в некоторых местах была некрепкой, а выбираться из вороха рыхлого снега обратно на поверхность — всё равно, что барахтаться, провалившись под лёд замёрзшей реки. По моим предположениям, глубина некоторых сугробов в самых высоких точках составляла порядка трёх, а в некоторых местах даже четырёх метров. Я не мог достоверно знать, действительно ли я один в этой глуши, а потому остерегался всякого шороха и каждой тени, видневшейся за поворотом, но любопытство всегда сильнее страха, и оно подчас заводит куда дальше, чем может испуг. Так что вскоре я осмелел, и мой маршрут стал всё более витиеватым и путанным — я всё чаще нырял, как игла с нитью, в разрывы узких проулков, осторожно осматривая каждый клочок земли и стараясь не проваливаться в толщу снега. Трудно сказать, сколько в точности я провёл на улицах Хеймкрейна, будто беспокойный призрак, но постепенно мои ощущения от увиденного сгладились. Он и впрямь соответствовал данному ему в Сказке названию — несмотря на все разрушения, время здесь словно застыло. Я представлял, как рядом со мной разгуливают горожане, как играет свет в окнах и от стен исходит едва уловимое тепло, и как откуда-то раздаётся еле слышимый аромат выпечки и незнакомых мне трав и пряностей. Всё оживало в моём воображении, силившемся воссоздать картины былого величия города. А он, несомненно, был величественен. Уж если он вызывал во мне такое благоговение сейчас, в своём плачевном виде, каким же дивным он был в свои лучшие годы?

Когда подо мной в очередной раз с резким треском надломился наст, и я, как нож в масло, скользнул в рыхлый сугроб, я попытался ухватиться за краешек толстой ледяной корки, уплотняя ногами снег, как вдруг сапог скользнул по чему-то неожиданно твёрдому, сильно отличавшемуся по форме и консистенции от мягкого податливого снега. В прошлые разы мне приходилось скидывать рюкзак себе под ноги и использовать в качестве подставки его, но сейчас я с большим удовольствием встал на так кстати подвернувшуюся ступеньку и со второго раза подтянул себя на поверхность, поспешив поскорее отряхнуться от забившегося во все щели снега. Однако, осторожно обходя образовавшуюся яму по кромке, я невольно ощутил расползающиеся по коже мурашки, и, отнюдь, не от тающего под одеждой снега. Из сугроба торчали черновато-фиолетового цвета мужская голова и уродливо скрюченная рука, на удивление хорошо сохранившиеся.

Скривившись, больше от отвращения, я отпрянул от края.

«Такой подснежник мне по весне встретить совсем не хотелось бы».

На душе от остекленевшего взгляда этого застывшего лица, искорёженного гримасой, сделалось настолько дурно и неуютно, что невозможно было заставить себя уйти, хотя бы не засыпав снегом чью-то невольно потревоженную могилу.

«Интересно, сколько этот несчастный пролежал здесь, как он погиб, кем он был… а вдруг он попал сюда, как и я?»

Угрюмый донельзя, с тяжёлым сердцем я побрёл дальше, с желанием съёжиться в комок и поскорее исчезнуть, не позволив увиденному укорениться воспоминанием в собственной голове.

Неожиданно, уничтожив мнимое спокойствие, поднялся страшный гул. Он не был похож на оглушительный рёв сирены или вой взбешённого животного, не был похож ни на что мне знакомое, но был достаточно громким для появления боли в ушах. Ошарашенно оглядываясь и поплотнее зажав уши, я пытался понять, что источает настолько режущий звук, способный, казалось, разорвать барабанные перепонки, но ничего не смог различить. Остатки стёкол в рамах затряслись словно от страха, крыши загромыхали в первобытном трепете от священного ужаса перед неизвестным мне чудовищем, роняя в сугробы острые колья сосулек. Не понимая, от чего бежать, я бессознательно бросился к ближайшему из радиальных лучей с мыслью перебраться за городскую стену, когда мне в лицо звонкой снежной пощёчиной ударил пронзительный ветер, сбив с ног и протащив несколько метров по холодному насту вглубь города. Коротко вскрикнув, я стал рефлекторно хвататься руками за наст, но, к своему ужасу, не мог остановиться. Я попытался подняться, но тщетно — сопротивляться порывам ветра было невозможно. Я мечтал спрятаться, найти хоть какое-то укрытие, но бежать было некуда. Ни встать, ни, всё же, к счастью, разлепить глаза — в поднявшемся пепле всё равно не было видно ни зги. Меня продолжало тащить, а я оказался беспомощен перед мощью стихии.

«Неужто это — конец?»

Моё надрывное дыхание, эхом звучавшее в моей голове, сменили хрипы и сдавленный кашель — я задыхался, а всё лицо будто покрылось мелкими порезами и стало жутко саднить. Эта колющая боль отрезвила затуманенный паникой разум, и я, больше инстинктивно, закрыл глаза рукой и по самые глаза натянул шарф. Почти не различая направления, я всего лишь «плыл по течению» пепельной бури, изо всех сил стараясь ползком скорректировать курс и прижаться поближе к стенам какого-нибудь здания, чтобы зацепиться хоть за что-нибудь более-менее крепкое. Ветер снёс меня с вершины холма, и я кубарем покатился вниз, испугавшись, что меня совсем заметёт, но в конце концов врезался плечом в какую-то стену. Прищурившись, я на секунду выглянул над локтем, пытаясь разглядеть хоть какие-то детали дома, к которому меня прибило, и тут же спрятал глаза обратно — сопротивляясь ветру, с неистовой силой вдавливающему меня в сугроб в попытке сравнять с ним, я подполз к засыпанной двери балкона и попытался несколько раз дёрнуть ручку в разные стороны. Дверь не поддавалась, словно примёрзла к косяку, и я, не имея возможности подняться, попытался с силой пнуть её обеими ногами, но даже тогда она осталась недвижимой, лишь слегка вздрогнув, неясно, от моего удара или от бушующего ветра. Коротко вздыхая сквозь шарф и стараясь как можно дольше задерживать дыхание, я замахнулся и с силой швырнул рюкзак в окно.

Звон разбившегося вдребезги стекла был едва различим за пронзительным воем. Просунув руку сквозь образовавшуюся дыру, изнутри я попытался отпереть дверь, но замёрзший замок не поддался, и тогда я ввалился в комнату прямо через окно. В спешке схватив рюкзак, валявшийся на деревянном полу среди осколков, я метнулся вверх по лестнице на следующий этаж, где, с размаха хлопнув дверью, с холодной оторопью и облегчением, какое возникает обычно у моряка, выброшенного на берег после пережитого шторма, упал на софу, скинул капюшон, бросил на пол промокшие насквозь перчатки и впервые позволил себе шумно вдохнуть полной грудью.

Продрогший, напуганный, плотно сжавший челюсть, я с несколько минут сидел, согнувшись, упираясь подбородком в сцепленные от напряжения руки, и молча глядел в никуда, будто бы сквозь стену. Лицо горело и словно бы жгло раскалённым железом — меня бросало не то в жар, не то в холод, а кожа, думалось, покрылась испариной. Дрожащими пальцами я коснулся собственных висков, чтобы стереть образовавшуюся влагу, и, недовольно зашипев, тут же отдёрнул их, вместо холодного пота обнаружив на коже тёплую кровь. Ещё с несколько минут глядя на то, как смешавшиеся с талым снегом алые капли медленно стекают по моей ладони и впитываются в рукав, я содрал со своего лица осыпáвшийся пеплом шарф, закрыл глаза руками, невзирая на отозвавшееся пронзительной болью лицо, и, впившись пальцами в голову, несколько раз во все лёгкие закричал.

Когда я смолк, по щекам крупными каплями из-под смёрзшихся ресниц покатились слёзы, сливаясь в единый поток с кровью и тонкими холодными струйками от таявших снежинок, налипших на мои едва отросшие волосы — содрогаясь, я тихо всхлипывал и завывал, как раненое животное, трясущимися руками вытаскивая из волос крошечные кусочки стекла, превратившие моё лицо в сплошную багровую маску. Откуда, откуда здесь столько стекла? Неужели всё это из разбитых окон? В том наваждении, перебирая в окровавленных пальцах мелкие, но острые как лезвия смертоносные осколки, я просидел ещё долго, очень, очень долго, пытаясь отойти от очередного пережитого наяву кошмара, когда ледяная смерть впервые по-настоящему схватила меня за горло и поволокла холодными мощными руками на погребение в одной из тысячи могил в глубине сугробов, как некогда того бедолагу, чей труп я нашёл в снегу. Это было слишком.

Нет, не просто слишком. Это было на грани моего рассудка! Рыдания сменились паникой. Дрожь в пальцах не унималась. Тишину разрезала пугающая вибрация окон и звук, подобный взрыву, издаваемый порывами ветра на нижних этажах здания. Я едва не погиб. Не имел понятия, где я. У меня не было провизии, половины снаряжения, сменной тёплой одежды. Но всё это было ничтожным по сравнению с тем, что у меня не было понимания, как быть дальше. По моей вине два моих лучших друга были мертвы. Я как идиот потерялся, из-за этого попал в плен, вынес мучения пыток и едва не погиб в горящем шатре, чудом избежав появления сквозной дыры в черепе от боевого снаряда, а затем чуть не утонул в горной реке, и вот теперь!.. Теперь ещё и Хеймкрейн, ради надежды найти который я решил отправиться в это проклятое место, усыпил мою бдительность своим великолепием и в первые же часы моего пребывания в нём попытался стереть меня с лица Элы. Моё положение стало безнадёжным. Я проклял миг, когда решил сунуться в эти морновы горы. Отсюда не было пути назад — до сих пор я имел хотя бы призрачную возможность убежать и спастись от всего, но оказался бессилен против природного ужаса, поселившегося здесь и, возможно, почти сравнявшего с землёй целый город самой развитой цивилизации планеты. Оказаться на улице сейчас — значит лечь в один штабель с теми, чьи трупы уже почернели в пепельно-снежных могилах. Я окончательно отрезан от всего остального мира, один, лицом к лицу с необузданным первородным кошмаром. Я — проиграл.

Когда на дом налетел ещё один шквал, от которого дверь и стены с громыханием задрожали, как осиновые листья, я опустил голову ещё ниже к коленям, зажмурившись, и закачался, тихо проскулив:

— Проснись, проснись, проснись… это всего лишь сон… дурной сон…

Но я не просыпался. Ветер снаружи вновь ударился о стены, молотя мелкими стекляшками по окнам. В моём воспалённом мозгу эти звуки превращались в слова, и они словно шептали в унисон, читая мои глубинные страхи: «…хватит прятаться… другого выхода всё равно нет…». Вьюга, бушуя, будто всем естеством стремилась достать меня из убежища и навеки унести в своё царство белых теней. Но поганый ураган не мог проникнуть своими смертельно холодными руками под плотно закрытую дверь верхнего этажа, а только напоминал о своём присутствии ледяным дыханием, просачивающимся под порогом. Впрочем, здесь, в добротно построенном доме, несколько стен которого были в довесок укреплены плотным слоем снега и практически не повреждены, если не считать результатов моего вынужденного вандализма, всё равно было несколько теплее и уж точно безопаснее, чем снаружи. У любой медали всегда две стороны, и даже у безысходности есть свои плюсы… так и заточение с одной стороны было моим единственным спасением с другой.

Спустя полчаса, а может, и час молчаливого бдения с полным отсутствием мыслей в гудящей голове, протерев рукавом пыльное зеркало, висевшее на стене возле потемневшего от сырости и времени гардероба, я принялся смиренно обрабатывать настойкой многочисленные порезы на своём лице, считая их вслух вместо ругательств, норовивших сорваться с губ от пронзительной боли. Ситуацию усугубляло то, что после пыток с мокрой тряпкой на морозе кожа лица была обожжена и в некоторых местах шла волдырями, а в некоторых — просто болезненно отзывалась на любое прикосновение. Я с содроганием думал о том, что мог сейчас не стоять здесь, попади мне мелкие кусочки стекла в лёгкие. Я уже даже не узнавал человека в зеркале — не хотел признавать, что это был я. Вперившееся в меня отражение выглядело хуже мертвеца, всплывшего после недели на дне реки. Оно смерило меня холодным подавленным взглядом глубоко-синих глаз. Оно — осунувшееся, с кожей бледной с оттенками голубого, с изрезанным лицом, отёкшим от ожогов и багровым от крови, а вдобавок поросшим противной ржавой щетиной, совершенно не подходившей к золотым волосам и будто пришитой к нему от другого человека. Но, увы, зеркало всё же отражало меня. Из щеки пришлось изъять совсем крошечный осколок стекла, ощущавшийся где-то внутри только тогда, когда я пытался улыбнуться. Да, я по-прежнему пытался заставить себя улыбаться — со скорбной покорностью пленника, пойманного по ошибке и сразу же отправленного без разбирательств на эшафот. Узнику, потерявшему надежду выбраться, незачем беспокоиться о своём положении — будь, что будет, и морн бы с ним… Я умываю руки. Всё равно с этим уже ничего не сделаешь… мне некуда деваться — я в западне. У меня нет возможности ни с кем связаться, не осталось еды, нет больше сухой одежды, подходят к концу спирт и травяные настойки. Стоит мне покинуть помещение, ураган в любой момент может застать меня врасплох и тогда-то уж точно не даст мне второго шанса и сотрёт в порошок. Я совершенно один в ледяном подмирье, и мне предстоит вскоре погибнуть, на выбор: от жажды, от голода, от болезни или переохлаждения. Одна из мучительных смертей в агонии и одиночестве была лишь вопросом времени, и, может, выйти сейчас на улицу и в течение пятнадцати минут наглотаться стекла и пепла было намного рациональнее, нежели ждать дни или недели, пока всё равно не сдохнешь в этой названной домом коробке, как в предусмотрительно сколоченном южанами гробу.

Стряхнув с головы кусочки стекла, звонко застучавшие о поверхность металлического умывальника, я посмотрел на их ничтожную горстку, омытую моей кровью, и стиснул ладонями бронзовые бортики от бессильной ярости, накатившей на меня в ответ на эти жалкие мысли. Морн побери, да что же я творю? Так просто сдаюсь? Как щенок, как придурок, как юнец, у которого на губах молоко не обсохло? Я знал, на что шёл. И я здесь не узник, я сам себе хозяин — у меня надежду выбраться никто не отбирал!

Так больше не могло продолжаться — с самого начала я вёл себя как безмозглый слизень и поплатился за это, сполна поплатился. Но теперь — хватит. Заигрался в исследователя и спасителя народа — тоже мне, спаситель, который даже свою никчёмную шкуру спасти толком не может. Это не детская прогулка — здесь никто не заклеит мне пластырем разбитые локти и коленки. Любая ошибка мне могла стоить жизни, а я — заигрался! Забывался и входил в раж, когда удавалось волей судеб избежать опасности, ослеп от радости, когда обнаружил это пропащее место, и одним только чудом я всё ещё жив! Идиот! Здесь некуда идти, нет дома, в который можно вернуться, и нет никого, никого не осталось — один только я!

«Нет уж, ты слишком далеко зашёл, чтобы так просто и глупо всего лишиться, братец. В твоей грёбаной Сказке всё было взаправду, всё подтвердилось, и вся эта долгая страшная колея потерь — не зря ведь, не зря была, морн тебя подери! Вот твой Застывший город, вот твои Хрустальные горы! Смотри теперь, смотри, в лоб поцелованный, не проворонь свой шанс. Ты ведь дошёл, ты сумел, ты выжил, сукин ты сын! И собрался сдохнуть теперь? Теперь, когда только и осталось, что руку протянуть и взять покрепче? Ради Бранда и Ридли, ради тех, кто остался в Малахите, соберись, мать твою!»

Одновременно со стремительно летящими мыслями в стоявший неподалёку хлипкий деревянный столик влетел смачный пинок, и тот с глухим стуком рухнул на пол вместе со всем содержимым: вместе с вазой из толстого стекла и высохшими цветами, с резной шкатулкой, несколькими тоненькими книжицами, маленькими очками и связкой заржавевших ключей. И мне хотелось большего — разнести здесь всё в щепки, до самого основания! Я во мгновение ока сделался по-настоящему рассержен, зол на своё безрассудство и на всю череду событий, приключившихся со мной, на всю эту морнову затею с Вороными горами, обглодавшую уже всю оболочку моего прежнего спокойствия до оголённой меди нервов. Морн бы побрал это всё, меня так просто не возьмёшь, не сломишь, раздери меня натрое! Я выжил, хотя с самого начала как слепец просто плясал со смертью в обнимку, как эквилибрист шёл по тонкому канату над пропастью, и я почти достиг цели, я уже ухватил птицу счастья за хвост и держал прямо в своих руках — только бы смелости, чтобы удержать!

Пусть меня никто не готовил к этому. К войне нельзя быть до конца наученным и готовым. Зато меня учили массе других вещей, и если я был сейчас не так силён телом, то был в противовес достаточно силён смекалкой и умом. Я не мог противостоять неизведанному, не мог покорить и обуздать этот ураганный ветер, но я мог понять его природу и приспособиться, максимально оградив себя от влияния этой заразы. Я жив, и этого достаточно, чтобы всё не было потеряно. Мне как воздух необходимы были факты, которые следовало тщательно проанализировать и сопоставить с имеющимися у меня ресурсами, добыв недостающие, если потребуется. А затем нужно просто выработать как общую стратегию, так и несколько тактик, которыми можно было воспользоваться в непредвиденных ситуациях, подобных случившейся и угрожающих единственному, что в целом мире для меня оставалось константой — моей жизни. Пока у меня есть жизнь, — постоянная, неизменная, — всё возможно решить, изменить вокруг, все остальные переменные можно вертеть, как душе угодно. И зарубить себе на носу — никогда больше не надеяться на авось, запас которого у меня явно подходил к концу с каждым моим беспечным шагом и теперь-то уж точно иссяк. Иными словами, мне нужен был план. Чёткий. Продуманный. Безупречный. План.

— Да пошло оно всё… я сюда не подыхать пришёл!

Буря стихла только к вечеру, когда над городом сгустились сумерки. Такая абсолютная, плотная тишина после всего произошедшего казалась поистине жуткой и зловещей. Хеймкрейн вновь погрузился в свой летаргический сон, но подобная перемена нисколько не радовала — как в той старой игре про лесников и разбойников, бандиты всегда просыпаются ночью, пока мирные грибники, ботаники и егеря видят десятый сон в своих палатках и балаганах. И едва ли в моём положении можно было знать, что проснулось в городе после успокоения ураганного ветра.

За тот короткий промежуток времени в несколько часов я успел вдоль и поперёк исследовать комнаты на этаже, на котором оказался волей случая заперт, но разведать обстановку в оставшейся части дома решился только после окончания вьюги. Рассудок, ходивший ходуном, вернулся к состоянию даже более трезвому, чем был, когда я оказался в стенах Хеймкрейна — собранный, полный решимости, я обрёл силы на продолжение своего путешествия, и ничто теперь не могло пойти против моего стремления сохранить себе жизнь и сделать то, что я был должен сделать.

Тщательно обработав все свои многочисленные порезы подручными средствами, я перевернул все шкафы и тумбы, какие только попались под руку, в поисках вещей, которые потенциально могли облегчить мне дальнейшее пребывание в этой дыре. В доме было проведено электричество, но ничего не работало. Впрочем, взамен нашлось также множество вещей, которыми можно было растопить печь — тряпья и всевозможного барахла здесь было предостаточно. На третьем этаже явно жила женщина, но даже это меня не смутило, когда руки сами вытащили с одной из полок гардероба старый вязаный свитер тёмно-бордового цвета. Он был мне немного мал, но даже это не могло умалить его достоинств — он был шерстяным и сухим, в отличие от всей моей одежды. Остальная женская одежда, которая навряд ли пригодилась бы её хозяйке теперь, без промедления отправилась следом за деревянным комодом и столиком в печь, пламя в которой с неистовой жадностью пожрало остатки чьей-то прежней жизни. Медленно, но в комнатах начало становиться теплее.

Скрип лестницы, ведущей на нижние этажи, звучал как смех следивших за мной теней, плясавших в разрухе комнат вокруг огонька масляного фонаря. Они то сливались в одну огромную тень, скользившую по стене вслед за пламенем с хищно разверзнутой пастью, то превращались в множество мелких теней, словно следивших тысячей глаз за каждым моим шагом и готовых в любой момент наброситься на меня со спины. Первый этаж, давно скрытый под снежным покровом, был самым холодным и сырым, а на втором из-за моего вторжения все предметы оказались в полном беспорядке и покрыты тонким слоем пепла — ветер, выслеживавший меня, не оставил ни одного необысканного уголка. Не в силах перебороть себя и заснуть, я, как сомнамбул, связав часть одежды в нечто наподобие мешка, бродил по чужому дому, испытывая довольно мерзкие чувства — ещё никогда мне не доводилось так вероломно, как гнусному вору, врываться в чужую жизнь, копаться в чужом белье и буквально красть чужие вещи. Даром, что они, судя по всему, уже никому не могли понадобится, а мне были жизненно необходимы — легче от этого на сердце нисколько не становилось. И даже наоборот — меня действительно всё время преследовало ощущение, что за мной следят со всех сторон, что я не один, а среди бесхозных теней, мимикрируя под одну из них, притаилась и с интересом наблюдала из укрытия та, которая всё же кому-то принадлежала. Угнетающее чувство вины стискивало глотку до тех пор, пока я окончательно не убедился, что дом — пуст, а всё остальное лишь игра моего воображения.

Книги, которые попадались под руку, были сплошь на незнакомом языке, и я брал только те, в которых обнаруживал какие-либо изображения — как было бы здорово, умей я перевести хоть что-либо из тех закорючек, больше напоминавших странную клинопись, нежели обычные литеры! Но я, к сожалению, не лингвист, и мои языковые познания ограничивались только родным языком и тэсцинтом — хорошо, хоть им я владел в достаточной мере свободно, и до конца питал надежду, что в книжных стеллажах мне встретится хоть одна захудалая книжонка на всенародном языке. Зато я искренне порадовался, найдя в нише маленький железный чемоданчик с аптечным крестом, что родился в семье хирурга и фармацевта — пусть, содержимое некоторых бутылочек угадать было невозможно, часть препаратов и сушёных трав мне всё же удалось распознать по виду или запаху. Пригодится.

У меня перехватило дыхание, когда в одном из нижних стенных шкафов я нащупал банку, а затем ещё, и ещё одну... десяток банок, на одних из которых были карикатурно изображены яки, больше похожие на смешных сильно волосатых туров [1], а на других — бобы. Большая часть из них подозрительно вздулась, но остальные были с виду невредимы. Прислонившись к дверце шкафа, я сел на пол и как зачарованный стал перебирать в руках, изредка посмеиваясь, маленькие жестяные баночки. Покрутив каждую в руках и тщательно осмотрев поблёскивающие крышечки и бока, я бережно откладывал их в сторону одну за другой, словно лучшее и ценнейшее из сокровищ мира. Впрочем, для меня это так и было.

На первом этаже, по сравнению с двумя верхними этажами, царило странное запустение — очевидно, он был нежилым, или, во всяком случае, хозяева оттуда всё полезное благополучно вынесли задолго до моего появления. От мысли, что вынести всё ценное отсюда могли вовсе не хозяева, я инстинктивно проверил, на месте ли кортик, найденный в потайном ящичке тумбы на втором этаже. Из-за снежного моря, в котором тонуло здание, здесь было намного темнее, чем наверху, куда с улицы всё же проникал тусклый свет, и фонарь не справлялся с освещением всего помещения целиком. Шагнув ближе к одной из стен, я попытался разглядеть лица тех, кто был изображён на светописи в овальной стеклянной раме, как вдруг пол подо мной отозвался непривычно звонко — так, что от неожиданности я даже отдёрнул ногу. Наклонившись ниже, я озадаченно осмотрел бахрому маленького коврика — но ковёр не мог звучать так звонко сам по себе, а значит… и верно, я с удивлением дотронулся до почти незаметной литой ручки маленького деревянного люка, слегка выпиравшей из-под плотной ткани.

Оставив явно потяжелевший баул с найденными вещами, я скользнул вниз по узенькой лестнице длинного лаза, который словно не собирался кончаться, уходя всё глубже и глубже, до самого сердца Элы. Чем ниже уходила лестница, тем замысловатее становилась форма ступенек, будто отлитых каждая вручную — сомневаться в мастерстве йонсанцев не приходилось, но массовое производство таких ступеней могло оказаться дорогостоящим и затруднительным. Наконец я достиг дна огромного земляного колодца, в полости которого не было ничего примечательного, кроме ещё одного люка в полу, на этот раз металлического и уже приоткрытого, с весьма странными на вид креплениями, уходившими от крышки к самому полу. Медленно и с опаской я подошёл ближе, уговаривая себя, что дом заброшен и давно необитаем, но всё же вновь сжал в кармане кортик для смелости. Поставив на землю фонарь, я попытался откинуть крышку, но она не поддавалась и заклинила намертво — может, крепления заржавели, или те причудливые стропы требовалось привести в движение особым образом. В попытке рассмотреть необычный механизм я практически лёг на пол, нелепо изогнувшись, чтобы поближе поднести фонарь к стропам, но вместо них увидел череп, смотревший на меня пустыми глазницами из люка, и костяную руку, в безмолвном отчаянии протянутую будто бы ко мне.

С испуганным воплем я откатился от щели люка, опрокинув фонарь, который, к счастью для меня, не погас. Эхо моего вскрика стремительно поднималось всё выше, и как бы я хотел оказаться сейчас на его месте, как можно ближе к выходу.

Всего лишь скелет.

Дрожащей рукой подобрав фонарь, я вернулся к щели и вновь заглянул внутрь. Меня охватил ужас от видения, живо представшего перед моими глазами, как словно я был свидетелем произошедшей здесь трагедии. Небольшой обшитый металлом бункер вмещал кости как минимум троих человек — место, которое должно было стать их убежищем, превратилось в их стальную могилу. Один из несчастных погиб, пытаясь раскрыть люк и выбраться из разверзнувшейся внутри преисподней — вся металлическая обшивка была оплавлена, на костях хрупкого скелета, оставшегося от одного из йонсанцев, жутко поблёскивали мелкие металлические плашки, которые когда-то капали ему на лицо, прожигая насквозь кожу. Он принял смерть, будучи так близко к свободе. Какой силы должен был быть человек, чтобы голыми руками раскрыть плавящийся люк, до того, как он окажется окончательно заварен? От крышки люка отходили вовсе не стропы, а расплавленный металл, застывший кривыми толстыми нитями, вросшими в землю, череп и плечи скелета, очевидно, не давая последнему провалиться обратно в бункер к тем, кого он, будучи ещё живым, столь отчаянно пытался спасти. Они все сварились заживо. Осматривая бункер, я будто слышал их последние крики — чувствовал, как с тела сползает кожа, как запекается кровь, как лопаются глаза и внутренности. Я словно был там в тот злополучный день их смерти и оказался погребён вместе с ними заживо в огромной духовой печи.

Теперь, поднимаясь по лестнице, я с ужасом представлял, как подо мной плавятся и расползаются в разные стороны прежде ровные ступени, с которых стекают обжигающе горячие капли. Как кипит и пузырится металл. После всех образов, накрывших меня с головой и которые я сполна прочувствовал едва ли не собственной кожей, морозный воздух первого этажа отрезвляюще обжёг лёгкие. Ещё с несколько минут я стоял перед светописью над вновь закрытым на веки веков люком и молча вглядывался в лица тех, о чьей истории мучительного конца мне только что поведали призраки этого забытого богом места, и от чистого сердца пожелал упокоения и избавления от гнёта страданий их мечущимся душам.

На третьем этаже стало непривычно тепло — в печи едва слышно потрескивал огонь, и я, отворив дверь, бросил внутрь свою изрядно потяжелевшую самодельную котомку, а сам встал у порога, закрыв глаза, и, прежде чем войти, с усилием прогнал все тяжёлые мысли, заполонившие мою голову. То, что было — прошло, и этого уже не изменишь. Их нити судеб оборваны. Моя — ещё нет. И я оставил все ужасы, охватившие мой разум, за дверью, которую запер за собой на засов.

От котелка, греющего чугунные бока в печи, исходил манящий запах мяса и бобов, из-за которого я сидел, словно на иголках, не в силах выждать и пары минут томительного ожидания после длительной голодовки. Дополнял его нежный аромат луговых трав, разливавшийся по всей комнате — чай на талой воде, которую я тщательно отфильтровал и прокипятил, имел совсем иной вкус, совершенно не такой, как дома, но всё же сладкий и приятный, какой-то родной. Сонный сбор я пока заваривать не решился, чтобы не терять бдительности, хотя по ощущениям с удовольствием проглотил бы весь пакет разом и проспал бы неделю без перерыва. Подвинув старую софу поближе к печи и устроившись на ней поудобнее, я латал дыры своего боевого товарища так кстати найденными швейными принадлежностями. Моей раскроенной и разукрашенной синяками и ожогами физиономии, да и изуродованным рукам тоже не помешал бы некоторый ремонт, но это могло подождать, а вот быть наготове с рюкзаком, из которого потенциально не могло ничего вывалиться, было жизненно необходимо. Откусив плотно затянутую нитку последнего шва, я отложил рюкзак в сторону и вытащил кочергой пузатый котелок, в котором с горкой красовалось до одури ароматное турье мясо. Ничего вкуснее я за последние месяцы, а, может, и за всю жизнь не ел. Скрестив ноги и опустив котелок поверх шерстяного пледа, я сидел у огня и жадно орудовал ложкой, запихивая в рот новую порцию мяса, едва успевая прожевать предыдущую, и отрывался от самого долгожданного ужина только затем, чтобы рассмотреть поподробнее все мельчайшие детали на каждой из картинок в множестве принесённых книг. Я с неподдельным интересом перебирал их одну за другой, листая исписанные глифами страницы, надеясь найти хоть какие-то приписки на тэсцинте среди непонятных для меня закорючек — как никогда сильно я жалел, что за всё время нигде в Малахите, и даже на книжных развалах заезжих торговцев мне так и не удалось раздобыть ни одного йонсанского словаря. Это и до войны был далеко не самый расхожий товар в наших краях, а после войны йонсанские книги стало достать гораздо, гораздо тяжелее. Даже в антикварных и букинистических лавках на меня смотрели с недоумением, когда я просил поискать что-то в их кругах, на заказ. Справедливости ради, несколько изданий на йонсанском по моему запросу всё же нашлось, но среди них, к сожалению, не было ни одного словаря, без которого все остальные книги не имели для меня особого смысла. И сейчас это сыграло со мной самую злую шутку — подумать только, получить доступ к йонсанским книгам, каких ни у одного старьёвщика в целом мире, скорее всего, не найдётся, и не понимать в них ни строчки! Но даже простых изображений было достаточно, чтобы распалить моё воображение.

Как же красив был Хеймкрейн в своём расцвете!.. Судя по редким гравюрам и светописям, попадавшимся в некоторых книгах и ветхих газетах, в былые времена его действительно хотелось назвать жемчужиной в объятиях перламутровых от чистейшего снега гор. Небывалой красоты пейзажи открывались на склонах в летние дни — огромные обсидиановые валуны всех форм и оттенков мерцали на солнце, лёжа у самого края узких тропинок как спящие стражи гор, в окружении всевозможных кустарников и деревьев, среди которых немало было орешников и позднецветной вишни, и широкая полноводная река, огибавшая город. Перелистывая страницы, я словно бродил не по строкам, а по склонам этих дивных гор вдоль прохладных кристально чистых ручьёв поздним летом, держа в руке надкушенное сахарное яблоко, благоухание которого смешивалось с дурманящим нежным ароматом цветов долины. Я не понимал ни единого слова из сопровождающих светописи текстов и только воображал в меру своей фантазии, как они могли бы звучать, и они взвивались со страниц, окружая меня стаей птиц, поющих на незнакомом мелодичном языке. Одно за другим чудесные видения захватывали меня, пытаясь унести в свои волшебные края, пока я не сдался и не провалился вслед за ними в сладостный сон, сытый и обогретый, опустив голову на пыльные страницы чьих-то удивительных книг.

День размылся и растаял во мгле ночи, и вслед за ним меня впервые покинул панический страх. Я впервые за всё время заснул спокойно. Без снов, без тревог, без необходимости быть постоянно начеку — просто провалился в глубокое чёрное небытие.

Кажется, именно в ту ночь, не раньше и не позже, не стало прежнего Тео Тиса и появился тот Тео, с которым мне предстояло ещё научиться жить. Пусть отчаяние, страх и чувство вины не отступали и продолжали мучить меня, но теперь я обрёл смелость, чтобы смотреть своим страхам в глаза. Если потребуется, я разберу этот город по камешкам, и мне достанет сил справиться со всем, что бы передо мной не предстало. Ведь отступать мне всё равно некуда.

_______________________

Примечания:

[1] Тур — вымерший первобытный вид быков. На Эле домашнюю корову так и называют по-прежнему туром. На этикетках найденных банок же изображены не совсем яки, а хайнаки, помесь коровы (в данном случае, тура) и яка.

– VII –

Несколько дней я не покидал дома и ежечасно следил за изменениями, происходящими снаружи. К тому моменту сам дом я изучил вдоль и поперёк и, можно сказать, обжился, если не считать нескольких скелетов — у кого-то они обитают в шкафу, мои же облюбовали подвал. В целом, наше соседство можно было назвать благоприятным — во всяком случае, они меня ни разу не побеспокоили.

Ни одни часы здесь не показывали время, даже мои собственные. Создавалось впечатление, что солнце не вставало и не садилось, а просто возникало в зените, а затем, как маяк поутру, гасло. Любые механизмы и даже бытовые приборы в принципе вели себя не совсем так, как положено — в каждый из них будто вселился злобный проказливый фейри, и несколько раз я ловил себя, бывало, на желании осыпать дом солью по кругу, да только с тем поганым ветром это была бесполезная затея. Сколько нервов я потерял, когда взбесившаяся механическая, морн побери, механическая соковыжималка взвилась, как ужаленная, сбросила крышку и, едва не угодив мне по виску, расплескала брюквенное пюре по стенам?

Брюкву я возненавидел к началу второй недели пребывания в Хеймкрейне. Этот ненавистный корнеплод был, буквально, везде и во всём. Может, йонсанцы и были вели́ки и могучи, но в части пищевых пристрастий имели очевидные недостатки. Несмотря на серьёзные холода брюква, на удивление, не испортилась. И эта брюква была везде, в каждом погребе, который я обследовал. Брюква, брюква, брюква. Соленья из брюквы. Варенье из брюквы. Консервы с брюквой. Брюква. Вслушайтесь в это слово, смакуйте каждую букву, протяжно перекатывая на языке. Попробовав эту мерзость однажды, я чувствовал её вкус во рту, просыпаясь в холодном поту от ночных кошмаров. Но, к сожалению, помимо турьего мяса, бобов и морновой брюквы мне почти никогда ничего не попадалось. Выбирать не приходилось. Как я скучал по домашним картофельным лепёшкам! Я пытался сделать лепёшки из брюквы, но это оказалось самым худшим применением драгоценной муки. Больше я не давал ностальгическим чувствам завладеть мной, а просто проглатывал брюкву как лекарство. Кажется, я мог бы написать книгу о ста и десяти способах приготовления брюквы в необитаемом городе. Да, верно. Так и сделаю по возвращении.

Спустя некоторое время я нашёл метроном и попытался использовать его в качестве измерителя времени, но он, как мне показалось, тоже не был до конца достоверен. Для себя я старался помечать, хотя бы, какой сегодня день. Но и это было почти бесполезно, так как местное солнце мало того, что вставало морн знает где, оно ещё и делало это абсолютно непредсказуемо — иногда световой день длился не более пары часов, иногда — растягивался на несколько суток. И в этом не было никакой закономерности! Смертоносный ветер тоже поднимался и стихал хаотично. Природу его я так и не выяснил, но старался укрыться при первых признаках бури, приближение которой вскоре стал ощущать довольно точно. Поначалу я брал с собой только рюкзак с минимальным количеством необходимых вещей, чтобы при случае спасаться налегке, но постепенно привык к обстановке, так что поклажа, которую я носил с собой помимо рюкзака, на обратном пути становилась от вылазки к вылазке всё объёмнее и тяжелее. В конце концов мне даже пришлось раздобыть сани. То, что я находил в домах простых людей, уже восхищало своей органичностью и приспособленностью — с чем-то я мог разобраться, с чем-то не до конца из-за отсутствия электричества, но о предназначении вещей чаще всего догадывался. Я планомерно пополнял свой арсенал, и, хотя никогда не был скопидомом, теперь я с гордостью мог носить звание Собирателя вещей в Застывшем городе Хрустальных гор. Во всяком случае, это поэтичнее, чем просто помойная крыса. Двигался я медленно, держа курс на дворец, как на нулевую точку, на центр города, от которого можно будет планомерно продвигаться в любую сторону, если по пути не найдётся ничего стоящего. Как минимум, карты, потому что пока ни в одном обысканном доме её не нашлось, а без плана местности я был слеп как крот.

Поначалу я засыпал и просыпался как попало, но со временем выработал жёсткий график, устанавливая зеркало напротив себя так, чтобы оно играло роль прожектора и светило мне прямо в лицо, стоило солнцу встать. Мне нельзя было терять ни минуты светового дня. Несколько раз, устанавливая свой световой будильник, я ловил себя на мысли, что скучаю по Петуху и его громкому командному голосу, будившему нас в казармах. Утром я завтракал, чем придётся, и отправлялся с пустыми санями на разведку и поиски нового пристанища, пока не начиналась первая буря. Их всегда было не менее двух за день, и они никогда не начинались и не заканчивались в одно и то же время. Во время первой бури я запирался в одном из ближайших домов и выворачивал наружу его содержимое. Изредка, в самых неожиданных местах, я заставал бывших хозяев, но они никогда не были против моего присутствия. Хоронить я их не пытался, хотя первое время было не по себе от одного их присутствия и нестерпимо хотелось их куда-нибудь вынести. Переселялся я раз в два дня — ровно столько времени нужно было на полное исследование квартала, поиск нового неповреждённого дома и перевозку на санях накопленного скарба. Дом приходилось выбирать особенно тщательно — мороз стоял лютый, и, если в доме было разбито хотя бы одно окно, весь этаж быстро покрывался ледяной коркой и был доступен для проникновения ветра. Это было особенно опасно — все дома здесь давно держались на одном честном слове, подвергаясь каждодневному испытанию бушующей стихией. По этой же причине я довольно быстро покинул первое своё жилище. Меньше всего хочется заснуть и не проснуться потому, что на тебя рухнул потолок. Но чем ближе я подходил ко дворцу, тем заметнее и серьёзнее становились разрушения на улицах, и тем сложнее было найти пригодное для жизни помещение. В тот короткий промежуток времени до наступления ночи и начала второй бури я возвращался домой со своими находками и остаток вечера тратил на их изучение. На следующий день я, как правило, переезжал. И сначала.

Одиночество давит не так сильно, если тщательно фиксируешь все события в дневнике. В детстве мы с друзьями часто представляли, что будет, если однажды, проснувшись утром, обнаружим, что все люди на Эле исчезли. Останемся только мы и больше — никого. Ни запертых дверей, ни правил, ни запретов — только свобода, возведённая в абсолют. В основном эти мысли посещали нас, когда мы стояли у магазинчика сладостей и жадно пожирали глазами красочные витрины, тогда как денег у каждого из нас хватало только на одну маленькую анисовую карамельку, и то не всегда. А если бы однажды мы оказались одни-одинёшеньки на белом свете, то и разноцветные леденцы, и пахучие пирожные, и ореховые тянучки были бы безраздельно нашими, а ещё все игрушки, и всё-всё время мира — можно было бы спать и есть, когда хочется, купаться вдоволь и не думать ни о чём. И вот сейчас я остался один в целом мире, но былой радости и предвкушения и след простыл. Моя семья в опасности, и я не знаю, живы ли они. Почти все мои друзья мертвы, их больше нет. А вокруг меня — ни души. Я бы отдал всё, чтобы сейчас быть не одному, чтобы со мной были и Ридли, и Бранд, и Тим, и вся моя семья, и чтобы всё это оказалось кошмарным сном, а не пугающей явью. Морн с ними, с запертыми дверями, с правилами и с запретами. Если приложить достаточно усилий, любая из этих дверей откроется. Если учиться и работать достаточно хорошо, то сможешь купить хоть весь магазин сладостей, хоть все игрушки мира, а с запретами и правилами учишься жить так, чтобы они помогали, а не вредили. И нет ничего хуже, чем не иметь возможности поделиться всем, что с таким трудом нажито, всеми своими сокровищами и впечатлениями с теми, кто по-настоящему дорог. То, как поздно я понял эти прописные истины, тяготило куда сильнее груды вещей, которую я вынужден был постоянно таскать за собой. Ведь от себя не сбежишь — как и из этого пропащего места.

Сколько я ни готовился к худшему, но ни йонсанцев, ни других военных так и не появилось, и я мог бы чувствовать себя очень вольготно, если бы не эта дурацкая буря. Я тратил непозволительно много времени в ожидании, пока она уляжется, и мог бы уже преспокойно сидеть во дворце, если бы львиную долю светлого времени суток не бушевал этот морнов ветрище, грозящий набить тебя стеклом и пеплом доверху, как плюшевую игрушку. А ночью, какой бы короткой она ни была, я предпочитал отсиживаться в доме — из-за темноты на улице становилось ещё опаснее, а запас светлячков и масла для фонаря у меня был не бесконечный, хотя он и заметно вырос за время исследования мной хеймкрейнских жилищ. И всё же, оно того просто не стоило.

Мой четвёртый дом отличался от остальных — это было какое-то общественное учреждение вроде ратуши или банка. Я принял решение обследовать его тщательнее обычных домов, и потому не предпринимал обыкновенных вылазок на улицу в течение всего дня. Пищи у меня было достаточно, а переночевать одну ночь под грудой тёплых вещей без огня не составляло для меня особого труда.

Здание было непривычно просторным, но как раз поэтому дышать в нём было практически невозможно. За пылью, плотным ковром укрывшей все поверхности, на каменном полу можно было разглядеть дивную роспись. Высокие белые стены холла первого этажа сходились в купол, также украшенный росписью и лепниной. Уцелела и мебель хорошего дерева, и книги, и даже многочисленные предметы декора, удивлявшие своей причудливой абстракцией. В картотеке не нашлось ничего полезного, только множество счётных книг и прочего барахла, как и в большей части кабинетов, хотя я обыскал их вдоль и поперёк. Усугублялось всё тем, что йонсанского я не понимал, а большая часть бумаг была заполнена непонятными глифами. Кабинет за кабинетом, коридор за коридором я методично обследовал каждый угол, вытряхивал ящик за ящиком, но постепенно однообразные рабочие каморки мне изрядно надоели. Заметно умерив свой энтузиазм относительно этого заведения, я передохнул, съел банку консервов, но решил всё же осмотреть здание до конца для очистки совести. В западном крыле, поднявшись по широкой лестнице, я неожиданно наткнулся на целый коридор с арками и мраморными колоннами, стены которого были украшены многочисленными портретами в золочёных рамах. Осматривая их, я подумал, что всё это здание целиком было похоже на долгое скучное застолье, но вот — я наконец добрался до долгожданного десерта. Я нырял в парадные залы и кабинеты, оставляя на прежних местах все предметы былой роскоши, и только пытался разгадать, что за место сегодня станет мне пристанищем. Место, сплошь увешанное портретами людей далеко не последнего значения в Хеймкрейне, если судить по убранству помещений. Несколько дверей были заперты, и в отсутствие и петель, и замков, мне ничего не оставалось, кроме как выломать их. Зайдя в очередной кабинет, на котором, в отличие от многих ранее, красовалась золочёная табличка с именем или названием, а не с цифрами, которые ничем не отличались от наших, в углу я обнаружил тяжёлый высокий сейф, насквозь проржавевший от времени и сырости. Через несколько часов упорного труда металлическая дверь поддалась и на стол была извлечена груда бумаг и целый мешок ставших бесполезными денег. Ну, хоть в растопку сгодятся.

Мне наконец повезло. Найдя карту Хеймкрейна, я долго и внимательно изучал её, пытаясь понять, откуда пришёл и где нахожусь сейчас, используя в качестве ориентира дворец и ворота, через которые предположительно попал в город. Наконец, отыскав снаружи здания на одном из полуразрушенных домов каменную табличку с глифами, которые заменяли йонсанцам не то слова, не то буквы, я нашёл точно такое же обозначение на карте и смог обнаружить точку, в которой находился сам, и она действительно была отмечена знаком общественного сооружения. Ещё несколько кварталов и я, наконец, достигну дворца — не более двух дней в пути. Я также мог помечать теперь те дома, в которых останавливался, на случай, если во дворце не окажется ничего стоящего и мне придётся вернуться. Сам дворец был отмечен гербовым символом, что дало мне гораздо более веские причины достигнуть его, чем прежде. Свернув карту тоненькой трубочкой, я сунул её за пазуху с намерением ещё раз подробно рассмотреть за ужином, чтобы заранее простроить возможные маршруты для экстренного отступления. Среди просмотренных бумаг я обнаружил ещё одну схему, напоминавшую карту, но, рассудив, что это не более чем план канализации, отложил её в сторону. Перебирая документ за документом, когда-то важные, весомые и, вероятно, секретные, но для меня не имевшие ни смысла, ни ценности, я на секунду остановился, осенённый внезапной догадкой, и затем резким движением отбросил в сторону все прочие бумаги и снова с осторожностью развернул перед собой то, что принял за канализационную схему.

Морн меня раздери. Подземные ходы!

В том, что за чертой города землю пронизывала не одна паутина шахт для добычи руды и прочих ископаемых, сомневаться не приходилось — йонсанцы были одной из богатых ресурсами стран Элы. Но эти были прямо под самим городом — как огромный мицелий под ним расползалась широкая разветвлённая сеть ходов, некоторые из которых соединяло, судя по обозначениям, нечто вроде железной дороги. Во всяком случае, этот знак был очень похож на тот, которым у нас помечались железнодорожные пути — возможно, это были пути перемещения шахтёрских вагонеток... И как раз один из таких путей, судя по символам, точь-в-точь совпадавшим с теми, что были на найденной мной карте города, вёл прямиком ко дворцу от здания, в котором я находился. Более того, если я правильно развернул схему, под самим дворцом этих ходов было в разы больше — целая паутина подземелий. По телу прокатилась волна бодрости, и я, воодушевлённый своей находкой, наскоро проглядел все прочие совершенно непонятные для себя бумаги. Ещё одной полезной находкой стал целый короб патронов и пистолет, который почётно занял место отобранного шадхавари оружия. Спустившись к саням за рюкзаком, я переложил в него всё необходимое, готовясь уйти отсюда навсегда, и стал по второму кругу обходить здание и прилегающую местность с целью найти спуск в шахту.

Я уповал на то, что проход, находившийся под зданием, не обрушился от времени. Если это действительно так и ход свободен, то уже никакой ветер не помешает мне добраться до дворца в кратчайшие сроки. На всякий случай, когда стихла первая буря, я наскоро проверил и здания вокруг ратуши, и внимательно осмотрел всё, что могло показаться подозрительным на улице, но входа в шахту так и не обнаружил. При худшем раскладе логично было предположить, что вход в шахты оказался погребён под толщей снега где-нибудь за пределами ратуши, и мне не стоит тратить на это драгоценное время, но отбросить эту затею не давал тот факт, что вход, напротив, был отмечен знаком железной дороги на карте Хеймкрейна буквально на здании самой ратуши. Это мог быть какой-то экстренный выход для шахтёров, потому что здание явно не располагало к извлечению добытых ресурсов. Но ничего. Во всём здании и поблизости — ни-че-го.

Который час я слонялся по коридорам, пристально изучая каждый завиток на стенах — всё, что могло помочь мне найти вход в шахты, не замечая ни начала второй бури, ни наступления вечера. Обыскав все доступные помещения и не оставив ни одной запертой двери, я предположил, что проход мог быть зачем-то замаскирован. Может, и карту города, и схему шахт неспроста спрятали в сейфе? В компании двух светлячков уже в третий раз я упорно искал за каждой дверью, за каждой половицей, в каждом шкафу, сбрасывал все книги, ощупывал все поверхности в огромном морновом здании, и наконец за пустым шкафом, прикрученным к стене в подсобке со швабрами, вёдрами и прочим хламом в том самом богато украшенном крыле я нашёл её. Такая же дверца, как и другие во всём этом крыле, которая и на дверь-то была не похожа, скорее на заслонку без замочной скважины, ловко замаскированная под заднюю стенку шкафа, звонко отозвалась на постукивания. За ней было пусто. Не найдя ни рычага, ни кнопки, которая привела бы механизм в действие, я так же безжалостно выломал её, как и все двери, которые верно служили своим прежним хозяевам и не собирались без сопротивления открывать мне их былые мрачные секреты, давно похороненные вместе с этими людьми в насквозь промёрзшей хеймкрейнской земле.

Маленькая подвесная лестница уходила глубоко под землю. Множество шатких кривых ступенек мне пришлось преодолеть прежде, чем мои ноги снова коснулись земли. Вряд ли это был общедоступный спуск в шахты, но я был доволен и этим. В большинстве местных светлячков вещество за давностью лет люминесцировало несколько хуже, но количество с лихвой компенсировало недостаток света каждого из них в отдельности. После длительной тряски две орбы поднялись чуть выше моей макушки, так и норовя спуститься ниже, отчего их постоянно приходилось снова подталкивать пальцем ввысь. В их тусклом свете передо мной предстал вытянутый просторный зал, который разительно отличался от моих представлений о шахтах и шахтёрском деле в целом.

Осматривая каменные своды, по которым тянулась целая связка проводов и кабелей, и с которых свисали давно вышедшие из строя светильники, я вслушивался в эхо собственных шагов, и в тот самый момент, когда я обратил внимание на блестящую чёрную пластину на одной из боковых стен, земля ушла у меня из-под ног.

— Твою м-мать! — неосмотрительно громко выругался я, заскулив от боли, пронзившей всё тело при падении. Светлячки плавно спустились за мной и зависли, освещая впереди, насколько это было возможно, тоннель, плавно уходящий вправо до непроглядной черноты. По обеим сторонам от меня возвышались стены в метр высотой, а руки холодил влажный промёрзший металл, под которым змеился целый ковёр толстых проводов. Нет, это была вовсе не шахта. Мне не раз доводилось бывать в таком месте, но оно обычно располагалось на поверхности — лаз в комнатке, обставленной как подсобка уборщика, вёл прямиком на перрон станции, с которого я весьма экстремально нырнул прямо на пути подземной железной дороги. Подумать только. Такое элегантное решение для транспортного сообщения в условиях сложного ландшафта — нигде на всём континенте пока не было такого чуда, только проекты на стадии строительства. А йонсанцы пользовались им уже как минимум пятьдесят три года назад… Встав и проверив, что все кости, к счастью, целы, я отряхнулся и посмотрел сначала направо, затем налево, но с обеих сторон меня встретил одинаково тёмный зловещий тоннель, из которого не доносилось ни звука. Никаких указателей я тоже не встретил, а изучение схемы не дало мне ни малейшего понимания, в какую сторону мне следовало идти.

— Раз цветок и два цветок повернулись на восток — солнце греет их листы, говорит, что водишь ты… — решив свою судьбу детской считалочкой, я повернул налево, устремившись в холодную неприветливую мглу тоннеля.

Тоннель давал два боковых ответвления, но я шёл просто прямо, пометив мелом стену у развилки, чтобы не заплутать, если мне придётся вернуться. Прошло около часа, прежде чем рельсы искривились и резко оборвались, скрывшись за земляной насыпью. Разочарованно осмотрев завал, я повернул было назад, как передо мной неподалёку, поймав мягкое свечение светлячка, что-то ярко блеснуло. С интересом я сделал ещё несколько шагов вглубь тоннеля и увидел прямо перед собой зияющую дыру вместо лобового стекла поезда, крыша которого едва показывалась из-под завала.

Подобравшись поближе к дыре, которая была слишком узкой, чтобы в неё забраться, прямо перед собой я увидел скелет человека, который лишился руки, вероятно, пытаясь выбраться из кабины машиниста. Дверь в пассажирскую часть была отворена и за ней, насколько хватало освещения, можно было насчитать ещё с десяток скелетов, застывших на полу в неестественных позах или лежавших грудами друг на друге, будучи погребёнными под земляной насыпью. Вся стальная обшивка поезда сильно деформировалась под тяжестью завала, но кое-что мне казалось странным. Я провёл рукой по видимой части угольно-чёрной обшивки и неожиданно понял, что совсем недавно уже сталкивался с подобным именно здесь, в Хеймкрейне. Скелет машиниста весь был покрыт блестящими плашками, а от его плеч и черепа вверх уходили толстые металлические нити. Обшивка была расплавлена.

Я всмотрелся внимательнее в то, что представлял из себя завал, и попытался отломить кусок плотной массы, казавшейся мне прежде землёй, но у меня ничего не получилось. Ещё раз проведя рукой по поверхности «земли», прилегавшей вплотную к внешней части поезда, я тихо выдавил:

— Лава… это застывшая лава…

Вспомнив Сказку, я сел на насыпь и, достав флягу с водой, смочил пересохшие губы. Теперь картина постепенно начала проясняться. Город, должно быть, уничтожило извержение вулкана, который считался давно потухшим и на котором Хеймкрейн стоял уже несколько тысячелетий. И все местные жители просто сварились заживо или погибли от пепла. Как обезумевшая Летняя, в приступе ярости пробудившая вулкан для уничтожения Студёного. Но если горстка хеймкрейнцев сумела избежать катастрофы, почему они с остальными йонсанцами пошли войной на весь мир, а не попросили о помощи? Зачем возводить Ордосскую завесу и прятаться за ней, когда самое время искать союзников? Нет, что-то здесь явно не сходится. Это какое-то безумие.

Вернувшись к развилке, я проверил сначала правую из них, которая тоже оказалась затоплена лавой, а затем левую. На карте я помечал возможное направление своего продвижения, но проблема была в том, что от здания, которое я именовал ратушей, в обе стороны уходило две совершенно одинаковые развилки и я так до конца и не знал, двигаюсь ли я в сторону дворца или от него. Спасало только то, что вся паутина ходов так или иначе была связана в единую сеть, и, если не все пути были завалены, я рано или поздно должен был выйти ко дворцу, а мои метки на стенах позволили мне не плутать и оставляли надежду на возвращение к отправной точке ратуши в случае неудачи.

Идя по левому ответвлению железной дороги, я потерял счёт времени. Путь казался мне бесконечным, и я будто уходил всё глубже и глубже. Наконец на пути мне встретилась ещё одна станция, что позволило мне устроить привал и немного передохнуть. Станции не обладали и долей красоты, которая была присуща многим зданиям снаружи. Их строгая лаконичность тонко подчёркивала их сугубо утилитарное назначение. Несколько узких скамеек, широкий тоннель на два поезда и две платформы, соединённые каменной лесенкой, проходящей прямиком над тоннелем. На боковых стенах перрона я во второй раз встретил чёрные стеклянные панели, по бокам имевшие несколько кнопок, нажатие на которые не произвело ровным счётом никакого эффекта. Закончив перекус и вновь отметив на обеих картах своё приблизительное местоположение, я двинулся дальше по тоннелю и вскоре вышел в депо. Досадливо окинув взглядом конечный пункт следования поездов, который мне был совершенно без надобности, я вновь сверился с картой — должно быть, я не заметил тот резко уходивший вправо ход, изображённый на карте, либо я действительно находился не с той стороны, с которой думал, что нахожусь. Я дважды проделал путь от депо до станции и обратно, внимательно осмотрев каждую стену, пол, и, насколько это было возможно, даже потолок, но никакого хода так и не обнаружил. Вернувшись на станцию, я подтянулся на руках и сел на краю платформы, чтобы набраться сил и попытаться найти на карте место своего действительного пребывания, как вдруг на другой стороне платформы в едва рассеиваемой светлячками темноте заметил ещё один тоннель прямо напротив меня, уходивший вглубь перрона перпендикулярно железнодорожному, не такой высокий и широкий, а значит, не предназначавшийся для поездов. Всмотревшись усталыми глазами в карту, я действительно впервые обратил внимание на отсутствие отметок о железной дороге возле того «резкого поворота вправо», который так тщательно искал.

— А ведь чуть не ушёл обратно, идиот, — проворчал я, перебираясь через пути на другую сторону станции.

Проход был у́же, чем казался издалека, и я мог дотянуться от одной стены до другой, просто раскинув руки, а до потолка достать кончиками пальцев с прыжка. В коридоре располагалось ещё два подсобных помещения, в которых был только хлам. Не более чем через десяток минут ход вывел меня к разбитому лифту. Передо мной встал выбор — возвращаться обратно, потеряв ещё несколько часов и как минимум потратив один или два светлячка, или попытаться выбраться наружу по технической лестнице, уходившей вверх по стенам лифтовой шахты. И выбор этот был очевиден. На сегодня с меня было достаточно блуждания по подземному лабиринту, от сырого холодного воздуха которого меня постепенно начал разбирать хриплый кашель, всякий раз заставлявший меня останавливаться и озираться вокруг, чтобы убедиться, что все звуки произвожу только я сам и никто, кроме меня, их больше не слышит.

— Вот же… заклинило, — стиснув зубы, я со всей силы пытался отворить толстые стальные двери, отделявшие меня от поверхности, но, плотно сцепленные, они не поддавались. Спустившись обратно к подсобкам, я разжился ломом и снова попытался выгрызть себе путь к свободе, и, если не получится, попробовать проработать ещё один вариант, кроме возвращения к ратуше — например, выбраться через вентиляционную шахту. Но двери с отчаянным скрипом и лязгом постепенно расходились, и я в конце концов сумел протиснуться в образовавшуюся щель внутрь подвала, воздух в котором был ещё более затхлым и отдавал едким запахом старины. Света в подвале не было — ни единого окна и ни единого рабочего светильника, а по полу в избытке стелилось хитросплетение давно неработающих коммуникаций, между которыми от лифта к узенькой лесенке вела неширокая свободная тропинка.

Окна первого этажа были плотно залеплены снегом — многие выбиты, но, по крайней мере, ветра можно было не бояться. Как и почти все сооружения в Хеймкрейне, это здание, очевидно, также было частично погребено под давно слежавшимся снегом. Просторный неосвещённый холл был весь устлан белоснежной мозаикой, по которой я скользил, как на коньках. Довольно скоро я понял, что попал в госпиталь — одной из первых отворённых мной дверей стала дверь в морг, где всё ещё находилось… скажем, несколько постоянных клиентов, но для ночлега решил подобрать менее людное место.

Меня удивило, что пустынные коридоры, если не замечать запылённости и обветшалости, словно были только что покинуты. Ни один кабинет не был заперт, вся аппаратура была побросана так, будто её ещё минуту назад использовали, а в палатах оставлены на местах все вещи, принадлежавшие бывшим хозяевам. Как ни странно, ни одного «бывшего хозяина» вне морга я не заметил, хотя ожидал наткнуться не на один труп. Это вызывало немало вопросов, но думать об этом мне совершенно не хотелось. Я устал думать и устал идти. Я чувствовал себя неимоверно измотанным, и единственным моим желанием было лечь и заснуть.

В почти непроглядной ночной тьме за окном едва можно было различить белоснежный силуэт дворца. Как три призрака над городом высились его холодные шпили, которые были по-прежнему далеко, но всё же гораздо ближе, чем они были возле ратуши. Я сделал сильный крюк и в итоге вышел едва ли не с другой стороны города, но, учитывая ранее упомянутое обстоятельство, мне это было даже на руку. К тому же, теперь я понял, что город погубило извержение вулкана, хотя это знание породило только больше безответных вопросов, как стая воронья круживших у меня в голове. Дрожа в ночную стужу, не снимая одежды съёжившись на продавленном бугристом матрасе под полусгнившими одеялами, как бы я ни старался подавить в себе эти навязчивые мысли, они не уходили, а когда мне титаническим усилием всё же удалось очистить голову от размышлений, их место заняла безмолвная тоска по прежним дням. Желание снова ощутить кожей тепло и уют родного дома крепчало с каждым заунывным порывом ветра, пытающегося проникнуть внутрь палаты сквозь щели в ставнях. И только найдя утешение в воспоминаниях обо всём, что мне дорого, я наскрёб ещё немного воли, чтобы завтра снова открыть глаза, и провалился в глубокий тяжёлый сон.

Уже совсем близко.

– VIII –

Конечного пункта назначения я достиг только к следующему полудню. Вблизи дворец оказался прекраснее, чем в самых смелых мечтах. Ни катастрофа, ни каждодневная буря, хотя и изрядно повредили его, не сумели сломить его строгого величия. Он и впрямь был настоящей жемчужной города, и даже больше — произведением искусства. Наружные стены отделаны перламутровыми пластинами, сиявшими на свету и походившими на закрученную по спирали чешую, уступы — украшены резными статуями и барельефами, изображавшими людей и мифических драконопсов, а узкие сводчатые окна, некоторые из которых, судя по обломкам, некогда были витражными, высотой достигали примерно шести метров. Подумать только — и этой красоты, что я имел честь лицезреть теперь вблизи, не видели ничьи глаза уже более полувека! Я старался запечатлеть каждое мгновение в своей памяти и с замиранием сердца обходил это грандиозное сооружение, и когда под одним из каменных альковов мне удалось наконец заметить верхушку ворот, мне стало ужасно жаль, что первые этажи погребены под снегом и зайти, как подобает, не удастся.

Рушить и ломать здесь мне ничего не хотелось, но ветер давно постарался за меня — окон и вправду уцелело совсем немного, так что, найдя подходящее, уже привычным движением я выбил крупные осколки и, расчистив раму от оставшихся, наконец спрыгнул с высокого подоконника на красивый мозаичный пол, засыпанный пеплом и прочим нанесённым ветром мусором. Убранство дворца, переливы света на белых стенах и в уцелевших витражных окнах потрясали воображение, и я боялся, что мне не хватит и четырёх жизней, чтобы вдоволь насладиться окружившим меня великолепием. Вдруг вдалеке завыл ветер, и я, не успев толком осмотреться, поспешил спуститься на цокольный этаж, по возможности снова заперев за собой все двери. Спустившись по массивной мраморной лестнице, я обошёл по периметру просторный холл, стены которого до самого потолка заполняли книги. Такого их количества я не видел за всю жизнь, даже в малахитской университетской библиотеке было в десятки, нет, в сотни раз меньше изданий. Ворота, снаружи видневшиеся лишь на треть, здесь представали во всём великолепии в глубине монументальной арки, увенчанной алебастровым гербом — таким же, каким дворец был отмечен на карте. Раскрытая книга в лапах дракона с надписью, выведенной тэсцинтом на ленте, обрамлявшей в изгибе эти две фигуры. И надпись эта гласила: «Знание — сила». Ворота содрогались от ветра, но раз за разом стойко выдерживали его натиск, словно демонстрируя несокрушимую мощь, которой напиталось это место согласно высеченному в камне девизу. Я же, как заворожённый, долго перебирал корешки этих бесценных книг, пока наконец не выбрал одну в красной бархатной оплётке с дорогим золотым тиснением и не сел на ступени лестницы. Как вдруг — воздух рассёк странный щелчок и последовавший следом за ним свистяще-гудящий звук. Что-то начало постукивать, как заржавевший подшипник, но вскоре и это дребезжание было заглушено поднявшимся гулом. Обронив книгу, я вскочил с места, как ужаленный, и понял, что бежать мне некуда — наверху меня ждал свирепый ветер, а здесь — неизвестность, которая пугала куда больше. Часть светильников, висевших вдоль стеллажей, вспыхнула ярким электрическим светом, и только тогда я заметил, как тот из стеллажей, из которого я изъял книгу, медленно, со скрежетом, отворялся. Неужели книга привела в действие какой-то старый механизм? Судорожно осмотревшись в поисках места, куда можно было спрятаться, и не найдя ни одного подходящего, я выхватил пистолет, быстрым движением взвёл его и направил в сторону стеллажа, когда в открывшемся проёме показалась фигура и, увидев меня, застыла. Во вновь воцарившейся тишине мы смотрели друг на друга, не отрывая взгляда.

Старик, сидевший в глубине инвалидной коляски, был болезненно худым и бледным, как призрак. Истёртая мантия висела на нём мешком, а объёма его черепу придавала лишь густая белая копна волос, давно сросшаяся с бородой. В его глазах читался благоговейный ужас, и он напряжённо вцепился своими сухими длинными пальцами в подлокотники коляски, быстро переводя взгляд с меня на зажатый в моей руке пистолет и обратно. Поняв, что он безоружен, я стал медленно опускать оружие на пол, но стоило мне сделать движение рукой с пистолетом, как старик закрыл голову руками и что-то залопотал на непонятном для меня певучем языке. Я положил пистолет перед собой, оттолкнул его ногой дальше к центру зала и поднял руки.

— Я не причиню Вам вреда, — сказал я как можно чётче и громче на тэсцинте.

Старик опасливо опустил руки и вновь настороженно окинул взглядом мою фигуру. Он долго молчал, будто собираясь с силами, а затем неуверенно выдавил также на тэсцинте:

— Ты… кто ты, откуда?

— Моё имя Тео, Теоган Тис, — но не успел я окончить фразу, как старик тут же заговорил.

— Ты хочешь убить меня? Здесь есть другие?

Я отрицательно мотнул головой.

— Нет, на оба вопроса. Я попал сюда случайно, мне… — и снова старец прервал меня.

— Лжёшь, — старик моментально посерьёзнел, сбросив былую неуверенность, и глаза его гневно блеснули. — Сюда никто не может попасть случайно, юноша. И ты это знаешь.

— Но, господин, я не вру — я нашёл Застывший город случайно!

— Что? «Застывший город»?

— Хеймкрейн, простите… здесь просто так холодно и пустынно, что я его так прозвал про себя. К тому же, я только пока бродил тут, выяснил, что это некий Хеймкрейн, а до этого звал про себя застывшим, — попытался объяснить я свою оговорку. Старик снисходительно хмыкнул.

— Ясно. И что же ты забыл в таком Застывшем городе?

— Я просто упал в подземную реку и очнулся уже в гроте, где эта река по потолку текла, — развёл я руками. — А потом пришёл сюда. Я и сам хотел бы знать, как очутился в этом месте, клянусь Вам.

Старец всматривался в меня исподлобья, из-под могучего навеса широких седых бровей так пристально, что я чувствовал себя практически голым — не телом, а душой. Мне хотелось спрятаться, исчезнуть, но от этого пронизывающего насквозь взгляда невозможно было укрыться.

— Вот как. Упал в реку, значит. Ты не здешний, иначе не говорил бы со мной на общем языке. Что у тебя не своё? Нет, подожди, не так… — он снова ушёл в себя, а затем стал медленно выговаривать слова, тягуче, словно доставал их из самых глубин своей памяти. — У тебя есть при себе что-то, что не принадлежит тебе? Если ты не лжёшь, у тебя должно быть что-то, что открыло для тебя барьер.

Его вопрос поставил меня в тупик. Ни про какой барьер я знать ничего не знал и судорожно перебирал в голове всё, что имел при себе, пока не понял — книга. Книга со Сказкой. Из всех вещей, что я носил с собой, только она не была получена мной на службе или найдена в Хеймкрейне. И при этом, хотя она и была взята мной из дома, эта книга единственная не была по-настоящему моей, но я не стал говорить старику об этом.

— Возможно. Я не знаю, господин. Я — солдат, у меня уже давно нет ничего своего, — сказал я и тут же перешёл в наступление. — Вы первый человек, кого я встретил здесь за две недели, не считая покойников. Вы здесь один?

— Да, я здесь один, юноша. Совсем один. За две недели, говоришь? Нашёл, чем хвастать. Ты — первый живой человек, которого я встретил здесь за пятьдесят с лишним лет! Так что, солдат, — сделав акцент на этом «солдат», он презрительно усмехнулся, — никто не придёт по твою душу, если ты решишь избавиться от свидетеля твоего мародёрства, — подтянув себя в кресле, старик гордо расправил плечи.

— Что Вы заладили, — раздражённо огрызнулся я. — Не собираюсь я Вас убивать! Но, погодите. Пятьдесят лет? Вы здесь со дня катастрофы?

Брови старика удивлённо поползли вверх, и он, сцепив руки в замок, опустил на них подбородок. Его густой глубокий голос приобрёл оттенок холодного металла, который прорезал воздух, как нож масло.

— Что ты знаешь о катастрофе?

— Только то, что произошло извержение вулкана, — честно ответил я. — И что оно погубило Хеймкрейн. Я шёл сюда по подземной железной дороге, и она была затоплена застывшей лавой. Больше мне ничего не известно.

Лицо старика смягчилось, но в его глазах по-прежнему читалось недоверие.

— Смышлёный ты юноша. Даже нашёл вход в метро и пришёл-то прямиком во Дворец. Вот что, у меня нет оснований верить тебе, Теоган Тис. Я не могу проверить, правда ли ты один здесь, — старик приблизился ко мне, и, хотя это он сидел в кресле, я чувствовал, что именно он смотрит на меня сейчас сверху-вниз. — Но, если это действительно так, знай, что ты первый, кому удалось добраться сюда. Твоё упорство заслуживает уважения. Однако не только оно одно привело тебя в это место, и, полагаю, в интересах обоих из нас выяснить, как именно и почему ты попал сюда.

— Может быть, но мне куда интереснее, что это за место и что произошло с городом. А для начала мне хочется узнать, кто Вы такой, — ответил я и, сев перед ним на ступени, заглянул в его усталые карие глаза. В ворота снова с силой ударил ветер, и они задрожали, сдерживая его яростный порыв.

— Можешь звать меня Анданте, я главный инженер Дворца Спиралей, — строго произнёс старец и подобрал с пола книгу, которую я выронил из рук в момент нашей встречи. — Вернее, был им, пока город не превратился в руины. Пойдём, здесь не место для разговоров. И раз уж ты тут, сделай милость, достань-ка мне пару книг с верхних полок. Нижние ряды я уже наизусть знаю.

Лифт уносил нас глубоко под землю, где, как оказалось, всё это время жил Анданте. Просторные светлые коридоры и залы полуразрушенных лабораторий были переоборудованы им в подобие жилища, в котором всё было максимально просто и лаконично. В отличие от цокольного этажа, где каждый выдох превращался в облако пара, на подземных этажах было значительно теплее. Уже и не помню, когда последний раз я чувствовал себя так комфортно, чтобы без опаски снять верхнюю одежду и сесть на стул с мягкой обивкой.

— В шкафу за тобой есть неразбитые колбы, — Анданте неопределённо махнул куда-то в сторону покосившихся стеллажей. — Кроме них у меня только кружки, а пить морозный сидр из кружек — кощунство. Только вымой их хорошенько, раковина за тобой.

— Пить… что? — удивился я, вполглаза следя за Анданте, который, порывшись на нижних полках одной из тумб, вынул из её глубины длинную красивую бутыль.

— Морозный сидр, юноша. Не знаю, как сейчас, но раньше морозный сидр был напитком, достойным императорских домов, да и там его распивали крошечными глотками по особым случаям, — когда напиток мягко заструился из тонкого спиралевидного горлышка, в нос ударил неописуемо яркий приторно-пряный аромат. Плотно витающий в воздухе, он словно уже обволок язык, стоило карминно-розовому напитку коснуться стеклянного донышка. Комнату заполнило благоухание осенних полевых цветов, смешиваясь с фруктовой сладостью и ягодной кислинкой. Анданте придвинул ко мне колбу и взял свою. Насладившись ароматом, он поднял сосуд с напитком, как бокал, и произнёс:

— За знакомство!

Донышки со звоном соприкоснулись, но я подождал, пока старик отопьёт из своей колбы сидр, игравший на свету всеми оттенками от кораллового до одуванчикового, и только затем осторожно пригубил колбу. С первым же глотком я словно погрузился в глубокое видение конца летних дней, и посмотрел на Анданте, не в силах скрыть своего удивления.

— Готов спорить, более выдержанного и прекрасного напитка ты в жизни не пробовал, — с нескрываемой гордостью весело улыбнулся старик.

— Разрази меня гром, если это не так... А почему он так называется, морозным?

Анданте сделал ещё один крошечный глоток и поставил свою колбу на стол.

— Потому что готовится из самых поздних дикорастущих фруктов, которые наливаются соком до середины зимы, а затем опадают в снег. Их бережно собирают в горах вручную и несколько лет настаивают на высоте, близ солнца, на талой воде из собранного с ними снега и осколков льда, и выходит напиток дивного цвета от жидкого золота до шёлкового пурпура — зависит от того, из чего готовили. Но эту бутылку я берёг для особого случая, ведь в ней — сидр из черничных яблок, таких больше нигде не растёт, кроме как у нас.

— Какие ещё черничные яблоки, разве такие бывают? — рассмеялся я, но обида в голосе Анданте быстро вернула меня на место.

— Выбирай выражения, юноша. Это национальное достояние! Черничные яблони, деревья такие, размером с куст, — Анданте отчаянно жестикулировал, показывая, какими именно были эти самые яблони — а были они мне по грудь, не выше. — Росли только здесь, в долине, цвели раз в три года и плодоносили ближе к зиме. В моей молодости торговцы только и говорили, что об этих яблонях. Их пытались вывозить и культивировать, но они нигде толком не приживаются, — Анданте махнул рукой. — Впрочем, откуда тебе знать, ты ведь зелёный ещё совсем… тебе лет-то сколько?

— Двадцать, — ответил я, с трепетом любуясь блеском удивительного напитка.

— Двадцать… — задумчиво повторил за мной Анданте, перебирая рукой свою густую бороду, и на несколько секунд погрузился куда-то глубоко в свои давние воспоминания, но быстро вернулся к беседе. — Так значит, снаружи теперь война, раз ты солдат?

Я оторвался от разглядывания полупрозрачной мерцающей жидкости и коротко кивнул. Анданте бросил сочувственный взгляд на мои покрытые шрамами огрубевшие руки.

— Вижу, досталось тебе, — знал бы он, что эти руки не отражают и толики произошедшего со мной всего за несколько недель в Вороных горах. — Из-за чего на этот раз воюют?

— Одному времени известно, в чём истинная причина, — произнёс я фразу на общем языке, немного старомодную, но призванную подчеркнуть уважительное отношение к чужой культуре и верованиям, ведь я не знал, как относился к религиозным вопросам сидящий передо мной человек. — Я не хочу обижать Вас, поэтому прежде хотел бы уточнить одну вещь. Не сочтите за грубость. Вы ведь йонсанец, и утверждаете, что пробыли здесь уже больше пятидесяти лет. Вы знаете, что произошло после катастрофы?

Совершенно неожиданно в глазах Анданте отразилась вся боль незаживающих ран его прошлого, а морщины, казалось, углубились и ещё более плотно очертили все контуры и без того узкого лица, заставив меня прикусить язык и даже пожалеть о своей прямолинейности. Он медленно покачал головой.

— Я здесь всю жизнь. И до катастрофы, и после. Меня здесь, если хочешь, забыли. Когда я очнулся, в городе уже никого не было, а если и были, то мы не встречались. Я не покидал Дворца со дня катастрофы, потому что, сам видишь, прикован к этому железному стулу, и за пределы Дворца мне путь закрыт. Я только знаю, что после произошедшего город был скрыт за мощным барьером, потому что пытался пробиться через него и связаться с кем-то, но тщетно. Он запечатан и изнутри открыть его не получится. Потому мне и интересно, как тебе удалось пробраться сюда.

— Но… почему йонсанцы спрятали Хеймкрейн? Зачем им было бежать отсюда?

— Я расскажу тебе, если ответишь, что произошло за эти пятьдесят лет снаружи барьера и как ты проник сюда, — с горечью сказал Анданте, и я принял его условия.

Я поведал ему о том, как йонсанцы после исчезновения Хеймкрейна развязали масштабную войну и втянули в неё все прилежащие страны, как без жалости уничтожали людей и захватывали чужие территории, а потом возвели Ордосскую завесу, попутно объяснив старику, что это такое, и что после её возведения йонсанцы больше не контактировали с внешним миром.

— Но немногим более полугода назад завеса взорвалась, погибло много людей, живших вокруг неё. Все напуганы и думают, что йонсанцы испытывают новое оружие, а взрыв завесы — прямое объявление войны. По всему миру мобилизовали войска, и те со всех сторон хлынули к завесе — цертонцы, шадхаварские войска, армии Коалиции и Альянса, всех не перечесть. Не знаю, что стало с остальными землями за завесой, но Вороные горы остались без защиты. Когда Альянс объявил призыв, меня распределили как раз туда, — я решил не рассказывать о том, что, строго говоря, сам ушёл в добровольцы ради прибытия в Вороные горы и поиска Хеймкрейна, равно как не стал распространяться обо всех пережитых мной невзгодах, потому ограничился весьма коротким пересказом. — Я пытался скрыться в пещерах от вражеского патруля, но сорвался в подземную реку. Думал, что умру, а очутился здесь, — я на секунду запнулся, с усмешкой отметив про себя, что, может, я действительно умер — шансов у меня было предостаточно, — и именно так выглядит подмир, а Анданте — мой провожатый. Хотя какой из него провожатый — он и сам-то уйти никуда не может. — Так что я сам понятия не имею, как так вышло, что я провалился сквозь реку. Мне нужно было обогреться, так что я стал искать убежище и неожиданно вышел в город. Тогда я решил, что раз уж не знаю, как выбраться и куда попал, то должен исследовать это место. Постепенно я понял, что попал в Хеймкрейн. Я ночевал в уцелевших домах, прячась от ветра, потом нашёл карту, увидел гербовый символ на дворце и попытался добраться до него по подземной железной дороге, и, хотя большая часть путей была затоплена лавой, это меня не остановило. Затем я пробрался внутрь дворца и встретил Вас. Это всё.

Анданте напряжённо слушал меня, опустив голову на пальцы длинной сухой кисти тонкой руки.

— Идиоты… какие же идиоты… — процедил он почти шёпотом, а затем, распрямившись, вновь сцепил руки перед собой. — Война. Война! Мало им бед было на голову, так ещё и всё-таки война! Лучше способа привлечь внимание они придумать не могли. Ублюдки… — он замолчал и несколько секунд собирался с мыслями, пытаясь развеять охватившее его отчаяние. — Что до тебя, то твоё попадание сюда вполне вероятно может быть связано со взрывом завесы, о которой ты упоминал — гипотетически он мог ослабить барьер или сделать его нестабильным, что-то вроде того. Но отдаю тебе должное — выжить в городе должно быть непросто. В любом случае я… рад, что наконец не один. Стало быть, теперь моя очередь, так ведь?

Я не нашёл, что ответить на это, поэтому просто осторожно кивнул и тихо сидел, давая старику собраться с мыслями. Анданте со скорбью смотрел куда-то вдаль, но затем лишь задумчиво вздохнул, после чего заговорил. Говорил он долго, сбивчиво, иногда прерываясь на долгие паузы или, напротив, тараторя без умолку, будто впервые в жизни изливая постороннему душу, а я сквозь призму его слов словно бы силился объять необъятное и постичь то, к пониманию чего не всегда удаётся даже приблизиться, а можно только чувствовать — оглушительное эхо отчаявшейся души.

— Что ж, за честность платят честностью. Знаешь, Тео, я не думал, что мне когда-либо придётся рассказывать эту историю — эти воспоминания слишком тяжелы. Видишь ли, так сложилось, что мой народ ценил знания на вес золота — деятели всевозможных наук были в чести, и потому мы всегда стремились достичь лучшей жизни. Быть всегда на шаг впереди других — это тот постулат, что вбивался в наши головы с младых лет. Человек создание слабое и беспомощное, но его ум — тот инструмент, который может превратить его в существо почти непобедимое. Многие поколения йонсанских учёных трудились ради этой призрачной лучшей жизни, и, в некотором смысле, преуспели в своём начинании. Даже этот дворец в Хеймкрейне — только формально резиденция императорской семьи. В реальности под ним расположился особо охраняемый испытательный комплекс. Что здесь только ни изучалось — даже климатические условия тем, кто трудился здесь задолго до меня, удалось обуздать и изменить так, что эти горы, названные северными, превратились в настоящий рай. Мы почти подчинили себе законы природы, но и этого было мало. Я был немногим младше тебя, когда открылось направление по изучению псионических способностей, и мне удалось стать частью этого проекта. Псионики — это удивительное, необъяснимое явление. Я глубоко изучал естественные и точные науки, стал отличным специалистом, но псионики — они не укладывались в рамки ни одной из известных доселе областей науки. Ошибка природы. Гениальная по своей сути ошибка. Люди, которые могут силой собственного разума изменять материю, созерцать и осязать чужие мысли и те уровни жизни, которые нам недоступны, видеть сквозь пространство и время — люди, которые имеют ключи к истокам бытия. Как их существование возможно, как оно допустимо, когда реальность посредством положенных в её основу законов прекрасно раскладывает по полочкам всё, кроме этих несчастных…! Они как дети, которым позволили беспрепятственно заходить во все цеха и операторские комнаты какой-нибудь фабрики. Это непостижимо. А мы, горстка хеймкрейнских учёных, возомнивших себя светилами, попытались постичь. Строжайший уровень секретности имело всё, что разрабатывалось и исследовалось в глубинах Дворца Спиралей, но наше направление было особым. Мы проводили бессчётное количество опытов, стремясь разгадать саму суть псиоников, пытались найти в них то самое отличие от других людей — что-то такое особое в их генах или мозге, разгадать какой-то шифр, спрятанный промеж строк их естества. Мы шли по стопам врачей, досконально изучавших тела, вот только мы, как выяснилось, изучали души — материю гораздо более тонкую и изменчивую. И добились успеха. Мы сумели открыть этот прежде неузнанный закон, взломать код самого мироздания, но это открытие поставило под удар всё, что мы когда-либо знали и во что верили. Ты примешь меня за сумасшедшего, если я скажу, что, изучая псиоников, мы нашли Бога. Того, кого мы зовём Эгн, но кому по всему миру дали ещё множество различных имён. Абсолютное знание, подтверждение осмысленности бытия. Но им было мало знать, им нужно было подчинить этот закон, сделать его управляемым. Ты представляешь, что такое управлять Богом, взять под контроль ту силу, что сотворила всё живое и может менять законы мира по щелчку, которая обладает собственным разумом и волей? Своей душой. Искрой творения, — когда он произнёс эти слова, меня передёрнуло. — Я был против этого. Но что может один против десятков? Я пытался доказать, что это открытие должно быть спрятано и забыто, дошёл до самого императора, но даже в нём не встретил поддержки. Меня не послушали и заперли, как предателя, когда я попытался остановить эксперимент. Они же, мои коллеги и прежде единомышленники, считали, что подчинение Бога — прямой путь к воцарению лучшего мира. Любой закон вселенной со временем можно научиться использовать для извлечения выгоды, улучшения жизни, и Бог — не что иное, как ещё один из этих познаваемых и подчиняемых законов. Но они сполна поплатились за свою самонадеянность. Благими намерениями вымощена дорога в ад, Тео. Они попытались материализовать Эгна, отрезав Ему путь обратно, в вышние миры, чтобы взять под контроль эту безграничную хаотическую силу, и в попытке подчинить Его своей воле — раскололи Его суть. Всё, чего они добились — получили воплощённое свирепство и ярость, вместо гармонии сотворили противоречие. Процесс вышел из-под контроля и Эгн погиб, а его Искра оказалась разорвана на две половины и превратилась в двух совершенно новых существ. Я назвал их Раншей и Ланом. После эти отражения сущности Эгна, раздробленной и искажённой безумием, объединяло только одно — неутолимая жажда свободы и былого могущества, оставшаяся в них отпечатком памяти единого Бога. И они вырвались на волю. Ранша спровоцировала извержение вулкана, пытаясь пожрать энергию Лана, и у неё почти получилось поглотить его, когда Лан в противовес сковал силы Ранши вечной стужей и выдрал из неё часть расколотой души Эгна. Однако и для Ранши, и для Лана, как для половин Бога, груз целой его души был слишком велик, и, заполучив обе части души Эгна, Лан сам потерял силы и погиб, а душа Эгна буквально разорвалась на множество осколков. Большинство из них оказалось за пределами Хеймкрейна, а они — яд для всего живого и в том числе для людской души. Они губительны. Самые маленькие из этих осколков — это сосредоточение колоссальной необузданной энергии, которая способна буквально разлагать материю, а что касается человека, то она может довести до полного разрушения его душу, разум и тело. Уничтожить, как неизлечимая болезнь. Но хуже того, эта энергия извлекаема и практически безгранична, а по мощности ей нет равных.

Анданте помолчал, собираясь с силами.

— Хеймкрейн был разрушен почти до основания. То, что я видел за пределами Дворца, было бойней. Только часть людей погибла от извержения или в считанные минуты замёрзла насмерть. Другие умерли гораздо более жуткой смертью. Я не знаю, что они ощущали, но со стороны это выглядело ужасающе. Нет хуже ада, чем ад, сотворённый людьми. Толпы высыпавших на улицы — мужчин и женщин, детей и стариков… одни корчились в агонии, плакали, кричали, били и калечили сами себя, видя и чувствуя то, чего нет на самом деле, будто с них живьём сдирают кожу, хотя на деле к этим людям никто даже не прикасался. Вторые в исступлении увечили и убивали каждого встречного, будь то незнакомец или собственный сын, или бросали в других камни и подручные предметы, что-то бормоча. Третьи стояли, как статуи, или шатались, как лунатики, и молча смотрели в одну точку с разинутыми ртами, и им как будто было всё равно, что с ними происходит — стреляют ли в них, забивают ли их, топчут ли их, отрывают ли конечности, ведут ли куда-то. Они не сопротивлялись ничему — может, просто не могли сопротивляться. Четвёртые сами, добровольно, и некоторые даже с какой-то благоговейной радостью, становились под пули военных, которые пытались обуздать эту толпу. Эти люди словно не видели, как их перебивают одного за другим — один погибает от выстрела, но на его прежнее место тут же встаёт следующий и тоже падает от пули, уступая место третьему, и так без конца, пока на том пятачке земли не вырастала целая груда тел. Военные старались сдержать натиск и уводить людей, но даже их подготовки и специальной защиты от ментального воздействия не хватало, чтобы полностью оградиться от влияния хаотического потока искорёженного сознания Бога, и многие из них тоже теряли рассудок. Не мне объяснять тебе, что солдаты — такие же люди, и они, сломленные, тоже бились в истерике, забивали себя и других насмерть, превращались в живые машины для истребления или со слезами отдавались на растерзание толпе, либо стреляли сами в себя. Необоснованная жестокость, хаос, помешательство, паника, страх. Меня спасла только защита от псионного воздействия, которой пользовались все учёные Дворца Спиралей, и противопсионная камера особого режима, где я был заперт и из окна которой бессильно наблюдал за происходящим снаружи. Но и мне, как видишь, воздалось — даже все эти барьеры не спасли меня от разрушения нервных соединений в теле, и мои ноги отказали после случившегося. Вспоминая тот страшный день, я уверен, что мало кто из жителей Хеймкрейна смог спастись. Почти все погибли. Так что я могу понять тех, кто остался в живых. Все учатся на ошибках, но эта была фатальной, и повторения её нельзя было допустить во веки веков — о таком не рассказывают. Узнай соседние страны об этом открытии и произошедшей катастрофе — и можешь навсегда забыть о спокойной жизни. Догадываюсь, что хеймкрейнцы вместе с другими йонсанцами выбрали меньшее из зол, ограничив зону поражения, которую ты называешь Ордосской завесой, чтобы не дать никому завладеть осколками и попасть под их влияние. Они приняли на себя весь удар, всю тяжесть ошибки, которую совершили, и даже этого оказалось недостаточно, судя по тому, что ты рассказал мне о разрастающихся Пустошах. Но почему заслон, выстроенный вокруг этой зоны, взорвался — я утверждать не могу. Зато могу сказать точно, что война, начавшаяся сейчас из-за этого взрыва, стократно усугубится, если кто-то получит доступ к осколкам — люди неосознанно потопят этот мир в крови. А что до Хеймкрейна, то вовсе не мы его спрятали. Погибающий разум Лана воплотился в это подпространство, вероятно, в последней безуспешной попытке запереть осколки души Эгна внутри и спустя время суметь возродиться, чтобы вернуться в вышние миры. На всём лежит его незримая печать. Я, причастный к этому проекту и забытый здесь, обречён был провести вечность, заточённый на пепелище великой цивилизации, к уничтожению которой невольно приложил руку. Догадываешься, почему я был так поражён, встретив тебя здесь? Проникнуть в измерение, созданное Богом, пусть даже одной его половиной, не каждому под силу.

Я не мог раскрыть рта и вымолвить ни единого слова. И я действительно принял бы Анданте за сумасшедшего, если бы не слышал сейчас слово в слово повторение давно известной мне Сказки на новый лад.

— Я… я уже читал об этом, — осторожно вымолвил я, наконец придя в себя от услышанного. Встретив испуганный взгляд старика, я раскрыл рюкзак и бережно, как святыню, достал из неё книгу сказок, привычным движением открыв её в том месте, где начинался рукописный текст. — Но я не думал, что всё из этого правда. Теперь я верю.

Приняв из моих рук книгу, Анданте с несколько минут читал мелкий убористый текст, и лицо его всё больше искажал холодный ужас от прочитанного. Он и без того был бледен, но сейчас его кожа вовсе стала как мел. Дойдя до конца, он приложил руку к рисунку, изображённому алыми чернилами и внутри, и снаружи задней обложки, и дрожащим голосом спросил:

— Откуда у тебя эта книга?

— Отец купил её на книжном развале до моего рождения, и у нас дома её всегда воспринимали не больше, чем любую другую книгу сказок. Но меня всегда увлекала эта, последняя история. Она не была похожа на остальные и отчасти стала причиной, по которой я пошёл служить в Вороные горы. Мне казалось, что в ней между строк зашифрована истина, и сейчас я не могу поверить, что оказался прав.

— Ты знаешь, что это? — он показал на рисунок, который никогда не вызывал у меня вопросов и воспринимался как обыкновенный орнамент. — Это альбедова печать, Тео. Она ставится на вещах, обладающих высочайшим уровнем псионической защиты. Вот почему ты здесь. Я знаю, что таится за этой печатью. За ней спит осколок. И он же пропустил тебя через барьер. Я не понимал, почему в городе вдруг поднялся такой неистовый ветер и последние две недели только и делал, что изучал этот феномен. Раньше ветер бушевал не чаще раза в неделю, но это — ответ на все мои вопросы. Спящая часть Эгна пришла в волнение от присутствия нового осколка. Однако кто написал этот труд, да ещё и смог сотворить альбедову печать — загадка. Вряд ли кто-то из выживших в катастрофе стал бы распространять такую информацию и отсылать осколок свободно путешествовать по миру. Но тогда всё ещё хуже, чем я мог представить. Пятьдесят лет… пятьдесят три года в одиночестве, но стоило мне наконец смириться с произошедшим и вот — ты, пришёл вскрыть мне старые раны!

Тяжело вздохнув, Анданте положил книгу себе на колени и направил своё кресло к выходу.

— Пошли, я покажу тебе кое-что.

Мы преодолели ещё несколько этажей на лифте и по извилистым коридорам попали в небольшую лабораторию — одну из немногих уцелевших. Анданте щёлкнул каким-то рубильником и в комнате одна за другой, мигая и потрескивая, загорелись под потолком длинные, как трубки, лампы.

— Почему здесь везде есть электричество? Нигде в городе его больше нет, — с удивлением спросил я, наблюдая, как Анданте настраивает какой-то прибор.

— Ветряная сила и собственная подстанция во дворце. Каждая буря даёт достаточный запас электроэнергии, а кроме меня на неё претендентов нет. Я достаточно экономен.

— А как же еда, вода… откуда Вы добывали всё это?

— Сделай милость, прекрати называть меня «Вы». Я, может, и сморщился как изюм, но в душе мне всё ещё тридцать, и у меня есть имя. Мы жили и работали во Дворце, который был скрытым объектом стратегического значения, здесь есть все выделенные коммуникации, подземное сообщение с миром, и ещё он набит всевозможными припасами и медикаментами так, что здесь можно пережить вулканическую зиму, — он бегло просмотрел бумаги, разложенные на столе, и выхватил нужный листок. Переводя взгляд то на прибор, то на непонятные мне схемы, Анданте сосредоточенно щёлкал какие-то кнопки, вертел небольшое колёсико по центру аппарата и переключал маленькие рычажки. — Как будто знали, черти, что кому-то действительно придётся её здесь переживать, — ворчливо добавил он.

— Что такое вулканическая зима? — недоумевал я, но Анданте только коротко посмотрел на меня и тут же поспешил отмахнуться.

— Не забивай себе голову. Это образное выражение, примерно то же, что твоё «холодно и пустынно». Факт в том, что хоть пять сотен учёных могли, в случае необходимости, спокойно прожить здесь полгода, не контактируя с внешним миром, а я здесь, как ты помнишь, один, — он небрежно расчистил место от кипы бумаг и папок, не заботясь о том, что часть из них смахивал на пол, поставил прибор на стол, подключив к нему несколько проводов, и положил рядом с ним книгу.

— Вам ведь нужна только обложка? — уточнил я, и Анданте кивнул. — Я бы хотел забрать оставшееся — оно дорого мне, как память.

Аккуратно отделив кортиком переплёт от форзаца, я без сожаления вернул пустые корки старику на растерзание. Тот, в свою очередь, вскрыл скальпелем заднюю крышку и вытащил наружу тонкий металлический контейнер, но по раздосадованному выражению лица и интонации, с которой Анданте проворчал под нос короткую фразу на неизвестном мне языке, я понял, что он выругался.

— Целиковый. Надеялся, что обойдёмся без этого, но придётся применять кислоту. Жди здесь.

Вскоре Анданте вернулся в комнату с закупоренной колбой, только теперь на нём были перчатки, респиратор и защитные очки, а на голове вдобавок — странный металлический обруч. Такой же комплект он передал мне, и, когда я был полностью экипирован, положил контейнер в прибор, залил прозрачную жидкость в один из отсеков, который затем, как и колбу, плотно закрыл, и нажал несколько кнопок. Наблюдая за реакцией в загудевшем приборе, я неожиданно понял:

— Выходит, это какой-то металлорганический комплекс?

— Проницательно. Он самый. Органико-редкоземельный комплекс. Я сразу понял, что ты неспроста так чисто говоришь на тэсцинте. Ты, должно быть, обучался одной из естественных наук?

— Ушёл в армию за месяц до получения специальности инженера-химика, — улыбнулся я. — Так что в некотором смысле мы можем зваться коллегами по инженерному профилю.

— Коллеги, значит. Это многое упрощает.

Когда от контейнера совсем ничего не осталось, старик провёл ещё несколько манипуляций с прибором, чтобы, как он пояснил, нейтрализовать реакцию, и вскоре извлёк из него лазурный с золотистыми прожилками кристалл неправильной формы размером не больше лимонной дольки. Ни одна из этих прожилок не стояла на месте — игра света это или нет, но они мерцали и перемещались по кристаллу, как жидкие потоки света. Анданте пододвинул к себе ближе ещё один небольшой прибор, опустил кристалл в выдвижной отсек и подсоединил несколько проводов в гнёзда возле него. Панель на передней части прибора засветилась, стрелка на измерительной шкале пришла в движение, но деления были для меня незнакомы, так что я смиренно дожидался, пока главный инженер Дворца Спиралей огласит мне полученный результат.

— Совсем небольшой, но особенный. Его масса значительно больше, чем у остальных. У меня было достаточно времени, чтобы найти и изучить те осколки, которые оставались внутри Хеймкрейна. Этот другой.

— Здесь есть ещё осколки? — поражённо спросил я.

— Совсем немного, — с досадой отметил Анданте. — Всего восемь, и те — крохи. Осколки, даже самые маленькие, легко обнаружить, если настроить поисковую систему на определённую частоту. Мне пришлось разработать для их сбора простые самоходные механизмы с поисковыми радарами, но, во-первых, они быстро выходили из строя из-за погодных условий, а во-вторых, дальность их работы сильно ограничена из-за помех, создаваемых барьером. Так что, может, здесь есть и больше, но мне не удалось их засечь, — неожиданно старик извлёк осколок из прибора и протянул мне. — Возьми, рассмотри поближе. Он ведь твой.

Я был в замешательстве. На меня обрушилась сокровенная тайна йонсанского народа, которую я всеми фибрами души жаждал узнать, но эта ноша оказалась для меня непосильно тяжёлой. Мне стало ужасно жаль старика, который находился в центре этой страшной истории и больше пятидесяти лет провёл в одиночестве наедине с угрызениями совести. Повертев в пальцах то, что представляло из себя душу Бога, я тихо произнёс:

— И из-за таких крошечных безделушек пролито столько ненужной крови…

— Будет пролито больше, если они попадут в руки военных, — горько констатировал Анданте. — Эти безделушки, как ты выразился, мощнее целого ракетного комплекса, вытягивают соки из всего вокруг, а в довесок постепенно сводят окружающих с ума, заражая безумием Эгна.

Хотя я не понимал ни того, как можно было использовать осколки в качестве оружия, ни каким образом они могли повлиять на чей-то рассудок, я своими глазами видел Пустоши, и потому описание Анданте взволновало меня ещё сильнее.

— Это можно исправить? — с вызовом поднял я взгляд, сжав в кулаке золотисто-лазурный кристалл. — Вы ведь участвовали в том проекте и зачем-то искали, изучали потом эти осколки.

— Опять это «Вы», — проворчал старик, недовольно вздохнув. — Видишь ли, залечить любую рану гораздо сложнее, чем её нанести — так и душу легко искалечить, но трудно затем привести в равновесие. Даже на теле остаются шрамы, но душевные раны — особые. Ненависть поглотила Эгна во мгновение ока, уничтожив его самого, стерев до основания, и она настолько сильна, что её эхо может постепенно погубить всё живое. То, что этот осколок оказался у тебя — совсем недобрый знак. Скорее всего, это значит, что выжившие хеймкрейнцы просчитались в границах зоны поражения, но может и среди них уже пошёл раскол — та защита от псионного воздействия, которую застал я, была несовершенна, и вряд ли смогла бы нивелировать излучение от большого количества осколков. И нельзя сказать точно, сколько таких же мелких обломков Искры творения уже разлетелось по миру и приносит беды. Я почти наверняка знаю способ объединить части Эгна — для этого нужно буквально собрать его по кусочкам, гармонизировать разнонаправленные потоки энергии, возникшие из-за рассечения его сути, и заставить его… регенерировать… Однако для такой сложной операции нужны все осколки, все до единого. А это невозможно.

— Как можно понять, что собраны все осколки? — продолжал упорствовать я. Анданте взглянул на меня с осторожностью. Моя собственная кровь, казалось, вскипала от бессильной злобы на то, что сейчас весь мир по вине какой-то горстки людей уже второй раз переживает ужасы войны, и кто-то ещё называет их поведение рациональным, «меньшим из зол», каким-то ограничением зоны поражения! Пусть люди всегда найдут причины повоевать и без этой дряни, но это кошмарное недоразумение давно пора прекратить раз и навсегда.

— Если не вдаваться в псионику и говорить предельно грубо, этот прибор — нечто среднее между микровесами, спектрометром и измерителями ёмкости и иммитанса, — Анданте указал на аппарат, в который поместил осколок после его извлечения. — Я высчитал, какое количество энергии содержат все осколки, так как знаю, сколько её заключено в целом объекте. То есть, вычисляя меру каждого из них, можно определить, сколько ещё остаётся до целого, и когда это значение в совокупности будет достигнуто, можно будет сказать, что собраны все осколки. Естественно, я не знаю, сколько это, гм, в штуках. Они все разные и по размеру, и по ёмкости, и по прочим характеристикам. Я понимаю, к чему ты клонишь, Тео, но, пойми меня правильно, ты физически не сможешь их собрать. Чем их больше и чем они ближе друг к другу, тем сильнее их воздействие на окружающую среду и на человека. Они постепенно расплавят твой разум, а твоя душа превратится в обугленную головешку.

— Значит, буду носить их по одному, — отрезал я. — Пока не превращусь в головешку. Неужели в Вас никогда не возникало желания исправить то, что здесь произошло? Для Вас — это шанс искупить вину Вашего народа, для меня — не дать этой ошибке повториться. Я готов сделать всё, что от меня потребуется. Если мои догадки верны, то с этим осколком я смогу выйти из подпространства и вернуться сюда через портал в реке, когда пожелаю, а Вы здесь можете подготовить всё необходимое для, назовём это, «воскрешения Бога». Так помогите же мне. Или Вам есть, что терять?

Хотя мои слова задели Анданте за живое, он видимо колебался. Несмотря на почтенный возраст, его разум, я это чувствовал, был острым, как бритва, и в зажатом изувеченном старческом теле сейчас зримо работала колоссальная мыслительная машина — глядя на него, мне казалось, что я практически слышу все его мысли, каждое его сомнение, все за и против, которые он скрупулёзно раскладывал перед собой. Он несколько раз задумчиво щёлкнул пальцами, прежде чем ответить.

— Я могу попытаться улучшить защиту и сконструировать переносные весы. Если получится, научить тебя ими пользоваться не составит большого труда. Научить тебя всему остальному будет сложнее, но…

— Научусь. Чему угодно — научусь. Вы и представить не можете, что там творится. Я уже потерял двух друзей, и не хочу, чтобы это повторилось. Не хочу, чтобы люди, используя эти осколки, причиняли вред — сознательно или нет. С Вами или без Вас — я не отступлюсь.

Взгляд Анданте впервые за всё время оживился, и в этом блеске его глаз за постаревшей изнурённой оболочкой можно было разглядеть молодого мужчину, полного решимости и восставшей из пепла надежды.

— Хорошо, убедил. Я по-прежнему считаю эту затею безумием, но, если ты так уверен, вместе я готов попытаться сотворить невозможное.

Да, я уверен. Я уверен в своём решении, как никогда. Не перечесть, сколько раз до сего дня меня называли безумцем — и когда увлёкся Сказкой, и когда шёл на войну, но ни один шаг не был пройден мной зря. Верно говорят — бойся своих желаний. Мои исполнились, но кем нужно быть, чтобы обрадоваться этому теперь? Отец говорил, что нужно нести ответственность за свои решения, и после всего пережитого, после того, что я теперь знаю, у меня нет выбора — только делать то, что до́лжно. Ведь даже если есть всего один шанс из тысячи, мысль о том, что ничего не выйдет, превращает этот шанс в ничто. Но если верить в успех и приложить все усилия, поставив всё на этот единственный шанс, то может…

— Начнём с тех осколков, которые, как твой, могли остаться за пределами завесы, в том числе здесь, в Хеймкрейне. Если, к моему сожалению, мы их обнаружим — тебе придётся отправиться на их поиски. Я же тем временем займусь восстановлением оборудования и составлением плана по убеждению других йонсанцев отдать тебе результаты их трудов за последние пятьдесят лет. Согласен? — Анданте протянул мне руку и я, переложив осколок в другую ладонь, с удовлетворением пожал её.

И если кто-либо однажды найдёт эти записи, знайте — я сделал всё, что мог.

Часть 2. Весы. – IX –

Первые ноябрьские холода опустились на землю неслышно, с последним опавшим листом. Небо, затянутое серой непроглядной пеленой облаков, после заката превратилось в чёрную беззвёздную бездну.

В маленьком домике на окраине Малахита зажегся свет.

Несколько минут не было слышно ни шороха, а затем сухие длинные пальцы привычно отставили к стене запылившиеся ботинки, на вешалку устало опустилась истёртая рабочая куртка и замерла. Старая облупившаяся лампа с тихим потрескиванием топила комнату в тёплом электрическом свете. Кружка, весь день простоявшая без дела на прямоугольном деревянном столе, блестела керамическими боками от радостного предвкушения снова быть взятой в руки.

Включив воду, Тимиан несколько минут стоял и отрешённо смотрел, как она утекает в слив раковины. Один за другим сплетались вместе дни на заводе. От двенадцати часов каждодневного напряжённого труда он уже почти перестал чувствовать своё тело — ни боли, ни ломоты, ни эмоций. Ничего. Встрепенувшись, он быстрым движением ополоснул руки и лицо, стащил с плиты старый громоздкий чайник и наполнил его до краёв. Следом он набрал воды в кастрюлю, вытащил из мешка под раковиной три картофелины, отмыл их от грязи и бросил на столешницу возле плиты. Залпом выпив остатки кипячёной воды прямо из кувшина, Тимиан сел на старый стул, натужно крякнувший проржавевшими сочленениями, и ловкими быстрыми движениями принялся счищать с картофеля шкурку в помойное ведро. Каждое действие ему было до тошноты знакомо и привычно. Сейчас он бросит клубни в воду, затем засвистит чайник, и он поставит вместо него кастрюлю с картофелем, зальёт чай и пойдёт переодеваться, пока ужин не будет готов, а потом…

В дверь постучали.

Рука Тимиана резко замерла — он едва успел поддеть лезвием ножа картофельную кожуру. Что-то бесцеремонно вторгалось в его жёсткий отточенный порядок, и он с раздражением, на которое только мог быть способен после изнурительного трудового дня, поднял голову и уставился на дверь так, словно хотел прожечь её взглядом. Стук раздался снова, на этот раз более требовательно. Тимиан отложил картофелину, но нож убирать не стал.

— Кто? — крикнул он, подходя к двери и прислушиваясь.

— Открой, это я, — глухо раздался из-за двери женский голос, заслышав который Тим вздрогнул, сложил нож и, спрятав его в карман рабочих брюк, стал спешно отворять все замки.

— Ты с ума сошла? Ночь на дворе, — оторопел он, пропуская девушку внутрь. — А ты ходишь одна. Хочешь, чтобы я поседел?

— Прости, — безучастно бросила Дельфина, проскальзывая в прихожую. Отодвинув ногой ботинки Тимиана в сторону, она как попало скинула рядом с ними свои туфельки. Её лицо было бледным даже в этом жёлтом, неживом свете, и больше походило на неумело слепленную глиняную маску. Вся она, каждый раз напоминавшая Тиму луч рассветного солнца, казалась теперь тусклым далёким образом самой себя.

— Что-то случилось? Родители знают, где ты?

Дельфина коротко кивнула, но не произнесла ни слова, и было неясно, на какой из двух вопросов она отвечала. Сердце Тима забилось чаще от недоброго предчувствия, но, позволяя ей собраться с мыслями, он только молча принял из рук девушки небольшой кулёк, тут же отложив его в сторону, и помог ей снять пальто, под которым не оказалось ничего кроме тонкого платьица, слишком лёгкого для такого холодного вечера. Она как будто собиралась в спешке и ей было всё равно, замёрзнет она или нет. Закипел чайник, и пока Тимиан возился с кастрюлей, Дельфина села за стол и достала из принесённого кулька три варёных яйца и четверть головки сыра. В последнее время продукты сильно подорожали, так что Тимиана такой щедрый гостинец немало удивил.

— Это тебе от мамы, — тихо сказала она. — Они с отцом снова просили передать тебе приглашение пожить у нас.

— Ты же знаешь, что я не могу, — поставив кастрюлю на огонь, Тимиан достал ещё одну кружку, сполоснул её и засыпал в каждую щепотку драгоценного чая. Поставив две дымящиеся ёмкости на стол, он придвинул свой стул ближе к Дельфине и сел, взяв её холодные руки в свои. — Не хочу показаться неблагодарным, но мне меньше всего хочется садиться твоей семье на шею. Сейчас всем тяжело. Здесь я никому не мешаю, а если что-то понадобится, могу прийти к вам в любую минуту. Я, пожалуй, зайду к вам завтра и поблагодарю их за радушие, но, уж прости, назову всё ту же причину — мне нужно следить за домом. Он хоть и неказистый, но всё же мой. А доставлять твоим родителям хлопоты я не хочу.

— Да по́лно, ты им как сын… — ответила Дельфина и вдруг содрогнулась, как от выстрела. По щекам её крупными каплями полились слёзы. Она высвободила руки и пыталась стереть их с лица кулачками, совсем как маленькая девочка, но слёзы всё катились и катились, и тогда Тимиан обнял её, прижав к своей груди, и мягко поцеловал в макушку. Она плакала совсем беззвучно и только изредка вздрагивала, как от холода, когда он бережно гладил её по плечам.

— Что произошло, Фина?

— Сегодня в радиосводке… отец с мамой стараются не поднимать паники, но состояние в Вороных горах очень тяжёлое. Много погибших, несколько рот пропали без вести… а с тех пор, как мальчики отбыли из части, никто не получал от них весточки… мы боимся, что они…

— Не думай об этом, — отрезал Тимиан, крепче прижимая к себе девушку. — Слышишь? Не вздумай! Они крепкие ребята, так просто не пропадут.

Тимиану впервые нестерпимо захотелось выпить. Его коллеги по цеху часто предлагали ему пропустить стаканчик-другой джина после ударного трудового дня, но он всегда отказывался, думая о том, что на следующее утро после такой попойки и без того тяжёлая работа превратится в по-настоящему невыносимую. Его бабушка, пусть всегда цветёт её дерево, часто повторяла ему — что хочешь, только не бутылка. А бабушку Розу Тимиан уважал до глубины души, мудрая была женщина. Пусть из-за этого он и снискал довольно спорную славу среди коллег, из старожилов, которые помнили его щуплым мальчишкой с первых дней на заводе, к нему никто не цеплялся, а новеньким быстро объясняли, что к чему, если начинали задирать нос. Теперь же Тим, стиснув зубы, сам невольно думал о том, где бы в такой поздний час разжиться бутылкой. «Пропали без вести». «Погибли на фронте». Эти слова — как шаг с обрыва, сорваться в который ему не давала только Дельфина, которую он держал сейчас в своих руках, словно маленькую хрупкую птичку. А ведь прошло всего полгода с момента, как его лучшие друзья отбыли на учения, и он уже лишился их всех разом. Сердце застучало у него в ушах, но вида он не подал. Нет, нельзя думать об этом.

— Я молюсь, чтобы они были целы и невредимы, но… Я больше не могу, Тим! — она стукнула его своей маленькой ручкой в грудь и сдавленно прошептала: — Почему они тебя не послушали, не остались, ну почему… — не успев продышаться, она снова заплакала, и Тимиан с горечью понял, что ему нечем её успокоить. Едва ворочая пересохшим языком, противно пристающим к нёбу, он спросил:

— В сводке не говорили, что точно произошло?

Фина мотнула головой, что-то невнятно промычав.

— Тогда давай попробуем не думать о плохом. Кто вообще сказал, что они в числе погибших или пропавших? Уверен, с ними всё в порядке.

— Я и сама это головой понимаю, но страх прогнать не могу. И родители тоже уже на пределе — они только делают вид, что держатся, но даже отец уже сам не свой от этих бесконечных радиосводок.

— Ничего, я обещаю придумать что-нибудь, — поднявшись, Тим выдавил из себя призрачное подобие улыбки. — Давай ужинать. Я сегодня за весь день кроме горбушки хлеба во рту ничего не держал.

— Совсем себя не бережёшь, — принимая из рук Тимиана кружку, Дельфина прерывисто вздохнула. — Почему ты сегодня снова не ел? Ты так заболеешь.

Подойдя к плите, Тим пожал плечами. Он облегчённо выдохнул про себя, обрадованный тем, что ему удалось хоть ненадолго отвлечь Фину от гнетущих её мыслей, пусть даже таким сомнительным способом.

— Вошёл в раж и забыл. Пока увлечён, особо не чувствуешь голода, — поискав глазами свой складной нож, Тимиан на несколько секунд остекленело уставился в стену, вспоминая, куда же он его дел, и по обыкновению сунул руки в карманы, с удивлением обнаружив нож именно там. Он уже и забыл, как на изготовке поджидал у двери незваного гостя. Сейчас везде неспокойно, а уж в такой глуши, где жил он в одиночестве… Проверив кончиком лезвия готовность картошки, он снял кастрюлю с огня и разложил их скудный ужин по тарелкам. — Сегодня из кабинета вообще не вылезал с самого утра. Хорошо пошло, вот и не останавливался. Не беспокойся, я справлюсь.

Дельфина понимающе улыбнулась одними глазами, ещё опухшими от слёз, но с такой благоговейной нежностью, что у Тимиана перехватило дух. Она попросила у него нож и принялась нарезать сыр настолько тонкими пластинками, что просачивавшийся сквозь них свет делал их похожими на чистое золото, а Тим просто сел напротив неё и, подперев голову рукой, внимательно наблюдал за каждым её движением.

— Я тоже, как вернулась, так сразу к тебе. От больничного духа мне становится дурно. Как прихожу, хочется даже кожу с себя снять, лишь бы избавиться от этого вездесущего запаха лекарств и антисептика. Хотя, может, я просто устала.

Она всегда была такой красивой. Когда ела, когда улыбалась и говорила о чём-то, даже таком обыденном и отвлечённом. И особенно — когда её тревоги отступали, и она превращалась в прежнюю себя. Её тоже изменила эта война — она осунулась, приобрела эту до боли знакомую Тиму типичную рабочую сутулость и остригла свою прекрасную, длиной до самого пояса, широкую золотую косу так, что волосы теперь едва вились у кончиков её ушей и пушились во все стороны, как у её брата, о чём Тимиан всегда про себя ужасно жалел, вспоминая, как ей шла эта копна золотых волос, особенно когда она её распускала и локоны россыпью обрамляли её аккуратную фигурку. Но её сложно не понять — так удобнее работать. Теперь по вечерам после работы в своей тесной конторе она трижды в неделю добровольно дежурила в госпитале, где всегда не хватало рабочих рук. Когда Теоган наотрез отказался связывать жизнь с медициной, Дельфина по принуждению отца прошла курс обучения и сдала экзамены медицинской сестры, и сейчас эти её навыки оказались чрезвычайно востребованы. С приходом войны все работали на износ, а многие женщины к тому же вставали на места своих отцов, мужей, сыновей и братьев, которых Альянс один за другим отзывал на фронт. В таких условиях Фину никто не спрашивал, хочет она ухаживать за ранеными или нет — это был не вопрос желания, а вопрос долга, и она принимала его с честью. Даже, вопреки обещанию Теогану, снова отложила поступление в Академию искусств, хотя Тим также настаивал на сдаче ею вступительных экзаменов. Но она наотрез отказалась и больше ни разу не поднимала в разговорах этой темы. Наверное, сегодня был первый раз, когда Тимиан вообще услышал, как Дельфина на что-то пожаловалась. Это было совсем не в её духе. Возможно, сказались переживания от услышанного о Вороных горах, и эта нота безысходной смиренности всё же проскочила через её непробиваемую броню. Тим сам не уехал из Малахита только потому, что семьи его друзей вынуждены были остаться — он хотел поддержать Бранда, Ридли и Тео хотя бы так, заботясь об их близких, пока они сами защищают их и страну извне. Но ему, в некотором смысле, повезло, и он знал, на что идёт, оставаясь в городе — на заводе Тимиан трудился с тех пор, как умерла его бабушка, и за шесть лет он успел в достаточной степени зарекомендовать себя перед управляющим, чтобы тот отстоял его как квалифицированного специалиста, которому критически необходимо оставаться на производстве, когда пошла призывная. Поэтому с тех пор, как ребята ушли воевать, Тим каждую неделю заглядывал проведать и Мохов, и Майоранов, и Тисов. Молу Мох он помогал разгружать товары, которых от недели к неделе становилось всё меньше, и справляться с другими мелкими задачами в лавке, а потом, если дело было в светелье, пил чай с волшебными маковыми булочками миль Мох, без которых она никогда не отпускала его домой. Они были сами не свои без Ридли — мол Мох стал страшно рассеянным, а миль Мох, которую он всегда помнил пышной цветущей женщиной с неуёмной энергией, страшно похудела, и Тим боялся, как бы она не была больна, долго не зная, как тактичнее выспросить, не нужна ли им с этим помощь. Но потом мол Мох как-то случайно обмолвился, что они каждую неделю пишут Ридли, не дожидаясь ответа на прежние письма, и тогда Тимиан понял, что за болезнь грызёт их обоих, только помочь с этим никак не мог — тоска по единственному сыну медленно истощала их, а Тим мог только подбрасывать жалкие веточки в пламя их надежды, пусть этого и было ничтожно мало. Майоранам и Тисам он больше помогал с домашними делами — что починить, что подлатать… Миль Майоран была совсем плоха, и это отражалось на всей семье. Даже самую младшую из детей, восьмилетнюю Лену, устроили разносить газеты, а Тимиан замолвил словечко в транспортном цехе за шестнадцатилетнего Айдана, на которого вместе с его сестрой-близняшкой Тишей Бранд оставил заботы о семье — с деньгами у них тоже стало туго, и миль Майоран ещё долго горячо благодарила Тима за участие и так сокрушалась, что ей нечего ему дать взамен. А ему и не нужно было — ни от кого и ничего. Ему хватало того, что миль Майоран успокаивалась и оживала, когда он приходил с пакетиком анисовых карамелек для детей, которые сам он очень любил, что они все хоть ненадолго забывали о горестях и улыбались. Он был для них будто добрый волшебник — наверное, так себя каждый день чувствовал Брандан, которого он никогда не сможет им заменить. И тогда же он сблизился с Дельфиной. Они много лет были знакомы и тепло дружили — Тим часто приходил к Тисам вместе с Тео, и уже тогда, давным-давно, в какой-то момент неожиданно для себя понял, что смотрит на неё не так, как на других девушек — ему хотелось её слушать, хотелось видеть и оберегать. Фина — вся, без остатка, вызывала у него глубокое восхищение. Но тогда его цели были другими — в них не было места таким большим чувствам, ведь он ничего из себя не представлял, безродный мальчишка с одним только пыльным домишком на окраине города. Его сжирал стыд за то, кем он был. Он отсёк от себя все желания, лишь бы стать достойным человеком, как говорила его бабушка, и каждый день трудился ради этого не покладая рук. А с полгода назад он случайно встретил Фину в городе поздно вечером в компании её лучшей подруги Ивы и, узнав, что они как раз собирались расходиться, вызвался проводить девушку до дома, а там — сам не знал, как решился всё же пригласить на прогулку в следующий пятничный вечер. С тех пор Тим всё ближе сходился с ней и с дрожью осознавал, что ему хочется встречать её вечером с работы, хочется говорить с ней больше и больше, что ему нравится чувствовать тепло её руки в своей. Хочется по-настоящему, не из вежливости. То, что он так усердно долгие годы старался не замечать, начало наполнять даже воздух вокруг него. В конце концов он сдался и признался себе, что любит её. И хотя обстановка в Альрауне оставляла желать лучшего, свет по-прежнему живо переливался на золотых волосах Дельфины — сияет его огонёк, и пусть за эти полгода он потускнел, всё же не гаснет… Когда он слышал этот журчащий голос и видел её золочёную солнцем головку, он словно оказывался под безоблачным небом на ржаном поле у самой реки, где стрекотали кузнечики, и скинешь, бывало, рубаху, спрячешься за колосьями, и так становится на душе легко и ясно… она давала ему смысл. Когда в их непринуждённом разговоре наступила недолгая пауза, размяв вилкой последнюю половину картофелины, Тим наконец обратил внимание на время:

— Давай продолжим по дороге. А то скоро трамваи ходить перестанут.

— Не стоит меня провожать. Тебе следует выспаться. Я дойду.

— Дойдёшь? Нет уж, одну я тебя затемно не отпущу. Хватит с меня, что ты одна сюда пришла. Если хочешь сберечь мои нервы, стало быть, сегодня останешься у меня, — подавив своё волнение, из-за которого его слова прозвучали чересчур категорично, он тут же смягчился и добавил: — Тебе это удобно? Если нет, я всё же хотел бы тебя проводить.

Ещё ни разу Фина не оставалась у него на ночь, и она имела полное право не согласиться с предложенным им решением, но в одном она была права — идти на другой конец города, а затем возвращаться у него не было ни сил, ни желания. Дома у Тисов его всегда привечали и часто приглашали даже просто так, без надобности, но после новостей, принесённых Дельфиной, ему меньше всего хотелось ночевать в комнате Тео, а то, что миль Тис не отпустит его обратно за полночь, было ясно как день. Он всем сердцем надеялся, что Фина ответит утвердительно. Благо, в его доме было ещё две комнатки. Тим не любил заходить в них и старался прибирать их как можно быстрее, потому что в первой раньше жила его бабушка, а во второй — родители, которых он едва помнил. От самого наличия этих комнат на него стремительно накатывала липкая тоска, которая, если уж появлялась, ещё несколько недель незримо таскалась за ним по пятам. Но сейчас другого выбора не было. Дельфина задумчиво посмотрела в свою опустевшую кружку, и, чтобы скрыть растерянность, стала убирать грязную посуду со стола.

— Уд-добно, думаю, — от Тимиана не ускользнула едва заметная дрожь в её голосе, с которой она, тем не менее, быстро совладала. — Мне придётся встать раньше, чтобы доехать до завода, но это ничего — зато можно будет поехать вместе. Прости, что доставляю столько неудобств.

— Перестань, если бы мне было неудобно, я бы даже не предлагал, — сказал он, проследив за тем, с какой лёгкостью она подхватила все тарелки и чашки разом, как вдруг спохватился и вскочил. — Давай я помогу тебе.

— Не нужно, — мягко отстранила его рукой Дельфина, когда он потянулся к зажатым в её пальцах кружкам, звонко постукивающим друг о друга боками при каждом её движении. — Сегодня моя очередь мыть посуду. Лучше сыграй мне пока что-нибудь.

Тимиан, несколько секунд колеблясь и провожая Фину нерешительным взглядом, всё же сдался и послушно достал с полки свою старую флейту — подарок бабушки Розы на его пятый день рождения. Она сказала тогда, что этот инструмент принадлежал раньше его отцу, и тот был бы рад, если бы флейта не лежала без дела и пригодилась его сыну. Восприняв эти слова с особым рвением, Тим учился играть сам, по наитию, скрашивая вечера в их доме вначале простыми заученными мелодиями, а затем и несложными импровизациями, но после смерти бабушки Розы за игру браться почти перестал. Стоило ему попытаться, как дыхание сбивалось и пальцы будто отказывались слушаться — музыка выходила сплошь скверная. Так что прежде любимая флейта уже много лет пылилась в глубине полупустого книжного шкафа в гостиной, старательно заслонённая оставшимися на полке книгами и альбомами, до того самого дня, как её заметила там Дельфина. Когда она прознала про это его умение и впервые попросила сыграть что-нибудь для неё, Тимиан выполнил её просьбу и затем стал упражняться чаще — не настолько, чтобы это вошло в привычку, но всё же не пряча теперь флейту подальше с глаз. И с каждым разом Тим постепенно вспоминал давно забытые движения пальцев и любимые прежде мотивы для уютных семейных вечеров.

Так и теперь его дом наполнился тёплыми летними мелодиями.

Он ворочался уже битый час, перебирая мысли одну за другой, как горный король драгоценные камни — пристально, неспособный отвлечься. Мокрые волосы неприятно приставали ко лбу. Сбросив с себя одеяло несмотря на то, что в доме было достаточно холодно, Тим глядел на прикроватную тумбу и бессознательно изучал круглую блестящую ручку одного из ящиков. То, что рассказала Дельфина, не шло у него из головы. «Погибли на фронте». «Пропали без вести». Тим продал своё радио задолго до войны, а на газеты тратился так редко, что о большинстве событий узнавал из одних только чужих разговоров и сплетен. Ему нужно было во что бы то ни стало выяснить, живы ли его друзья. И сделать это он мог только в одном месте. После начала войны ситуация в Альянсе усугубилась — среди населения пошёл видимый раскол. Действующая власть была правой и исповедовала политику «бей всех, кто не свой», а левые, если рассматривать одни только вопросы внешней политики, были за заключение континентального союза с Цертонией, который мог стать компромиссом в решении сразу нескольких значимых территориальных и экономических вопросов, не говоря уже о прекращении боевых действий. Да, условия цертонцы ставили не самые выгодные, но всё лучше, чем при эвернийцах — так считал Тимиан, совершенно не понимая, почему Альянс с таким упорством отказывается от предлагаемого союза.

Тим не любил Эвернию. Нет, не так. Он ненавидел Эвернию до глубины души, и потому без колебаний принял сторону левых ещё до войны, несмотря на их меньшинство. Ему просто не за что было любить эту страну. Эвернийская протекция обходилась им слишком дорого — Альраун только и делал, что успевал отсылать подати. Малахит стыдно было даже назвать столицей, настолько далеко уровень жизни здесь отстоял от той же цертонской Ксантории. Вот, где настоящая столица. Даже образование при Альянсе всё ещё оставалось привилегией так называемого высшего общества — то, что Тим отучился в Малахитском университете, далеко не самом передовом в Альянсе, было неимоверной удачей, которую он всеми силами вырывал у судьбы, ковал своими руками на морновом заводе и жил вместе с бабушкой впроголодь, лишь бы иметь возможность оплатить затем учёбу в высшем заведении и выбиться в люди. Не он выбрал свою профессию, а она его с того самого дня, как он пошёл работать. Недостатки жизни при Альянсе можно было перечислять бесконечно долго, но больше всего Тима раздражало то, что Эверния совалась в вопросы, которые её напрямую не касались, и при этом многие разногласия предпочитала решать силой. В ходе одного из военных конфликтов, развязанных Альянсом на южных островах, погибли оба его родителя. И теперь снова война, и все старания жить мирно и спокойно псу под хвост! Так что Тимиан втайне даже от своих друзей и тем более Фины посещал собрания тех, кто выступал за выход Альрауна из Альянса, образование республики и возможное присоединение к Цертонии. Такие собрания носили полузаконный характер, но именно там Тимиан встретил людей, которые предпринимали реальные шаги для изменения ситуации в Альянсе. Поначалу он согласился ради идеи, в правильности которой не сомневался до сих пор, а затем ради денег за выполнение поручений, которые с началом войны изменились и приобрели сомнительный характер — выполнять их соглашались немногие, но платили неплохо и за дела, и за молчание, так что Тим предпочёл остаться. К тому же, именно там можно было получить самые свежие новости относительно всего, что происходило сейчас в Альянсе, в том числе выведать о ситуации в Вороных горах, и, если повезёт, напрямую узнать, что стало с Тео, Ридли и Брандом. Следующая встреча должна была состояться в конце недели, и теперь у него было гораздо больше поводов ожидать её. Вот только что даст ему это знание, даже если он получит его там, где ищет? Если с ребятами что-то случилось, но они живы, как он может помочь им выбраться из самого пекла? Он готов давить на какие угодно рычаги, чтобы его друзья, практически заменившие ему потерянную семью, были целы и невредимы, но как получить доступ к таким рычагам… а если ребята погибли, осмелится ли он сказать об этом, глядя в глаза их семьям? Вряд ли. Он скорее глотку себе разорвёт, чем сам скажет Дельфине, что её брат мёртв. От одной этой мысли мороз проходил по коже. Пусть это будет неправдой. Ведь если он узнает нечто подобное, придётся нести это бремя в одиночестве и лгать, бесконечно долго лгать всем вокруг, поддерживая в них тщетную надежду, пока не кончится война и почтальон не бросит в ящики маленького домика в зарослях дельфиниумов в Буковом переулке, тесной квартирки на Садовой аллее и дома при бакалейной лавке на улице Тарли извещения о том, что Теоган Алфрид Тис, Брандан Фэрах Майоран и Риорделл Ивендер Мох, верные воинской присяге, проявив в бою за Альянс геройство и мужество, погибли на фронте. И знание, и незнание — просто невыносимы.

Его мысли прервал едва слышный скрип. Приподнявшись на локте, Тимиан увидел силуэт Дельфины, всего наполовину показавшийся в проёме приоткрытой двери.

— Ты чего? Случилось что-нибудь? — удивлённо спросил он.

— Тоже не спишь? — сбивчиво и зачем-то шёпотом отвечала она, хотя прекрасно знала, что в доме никого кроме них не было. — Я глаз сомкнуть не могу, всё думаю о сегодняшних новостях. Вышла за водой, чтобы отвлечься. Хочешь?

— Нет, спасибо. Ты не замёрзла? Я могу принести ещё одеяло, — Тимиан не хотел бередить её тревоги и не стал говорить, что сам обеспокоен известиями о Вороных горах. Оторванный от своих размышлений, он всё ещё не до конца включился в разговор, и потому её вопрос слишком резко спустил его на землю.

— Не нужно. Можно я посплю с тобой?

— Да… конечно, — Тим проглотил подступающий к горлу ком. — Ложись.

— Спасибо, мне спокойнее, когда ты рядом, — всё так же шёпотом ответила Фина и вошла, тихо затворив за собой дверь. В сумерках Тим едва различал её аккуратную невысокую фигурку, одетую в то, что нашлось в его полупустых шкафах — длинную домашнюю рубаху, доходившую ей до середины бедра, да его старые брюки. Поставив на комод полупустой стакан с водой, Дельфина легла на кровать, набросила на себя одеяло, высвободив поверх него руку, и к совершенной неожиданности Тимиана положила её прямо на его предательски разогнавшееся сердце, следом опустив ему на грудь свою голову.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, — повторил он за ней и уставился в потолок, широко распахнув глаза.

Они лежали так в абсолютной тишине — она под его рукой, как птенец под крылом большой птицы, и он, напряжённо сжимающий в пальцах складку на простыни. Слушая её ровное, спокойное дыхание, он по-прежнему не мог заснуть, вот только теперь все его мысли кружились вокруг неё. Как стая ласточек у гнездовья — такие же громкие и стремительные.

Где-то вдалеке с шумом пронёсся автомобиль. Тим закусил губу. Морн его раздери, если он не мечтал однажды засыпать вот так, в собственном доме — не один, а с ней. Но почему сейчас? Почему не годом раньше? Почему не тогда, когда кончится эта вшивая, никому не нужная война? Всё так невовремя, всё так некстати, но разве счастье вообще бывает вовремя и кстати? Что ему делать со всем этим? Так внезапно свалившимся. Он думал об этом не в первый раз, но за похожими друг на друга как один днями, будто в дурном сне, он предпочитал не слышать своих мыслей вовсе, и они, словно гул толпы в городе светличным днём, отступали куда-то далеко на задний план и переставали быть заметными. Его тело, занятое рутинной монотонной работой, существовало как бы обособленно от этих раздумий, а теперь, в этой предательской тишине, когда он, глядя в потолок, остался один на один с собой и предметом своих размышлений, эти мысли снова нагнали его и вертелись в голове с утроенной силой. Что если завтра ему придётся сменить своих друзей на передовой? Что если завтра в Малахит ворвутся вражеские войска? Тогда всё не имеет смысла. Он просто сломает ей крылья, не дав даже толком взлететь. У него за душой по-прежнему было так мало — ему и предложить-то ей почти нечего, а так дела не делаются… Он колебался, не зная, как ему поступить, не мог ничего сказать ей, потому что жалел её, проклинал себя и в глубине души боялся притронуться к счастью, которое само ложилось в руки — боялся не оправдать возложенных на него ожиданий и сделать её несчастной. Втайне надеясь, что за эти долгие минуты молчания Дельфина успела заснуть, он закрыл глаза, преодолевая наступающую ему на горло слабость, чтобы не дать себе отступить, потому что не мог уже больше терпеть это вязкое болото сомнений, это назойливое жужжание мыслей, устал носить в себе весь груз противоречий, и едва слышно произнёс:

— Фина? — не услышав отклика, он ещё раз собрался с мыслями и усилием воли отогнал свою нерешительность всего на несколько секунд, которых хватило, чтобы продолжить говорить. — Ты за меня выйдешь?

Горло перехватило, и снова над ним, как издёвка, повисла эта гнетущая тишина. Волнение уже было готово уступить место злобе, он почти успел укорить себя за глупость, как вдруг — она сделала почти незаметное движение головой. Кивнула. Кивнула или нет? Это было так мимолётно, так стремительно, что он не успел толком ничего понять. Сердце заколотилось в нём так, что он почувствовал, как этот стук отдаётся у него в висках. Несколько секунд он ждал, весь сжавшись от напряжения. В конце концов, Тим убедил себя, что это было случайное движение, что она просто шевельнулась во сне, как услышал тихое, но чёткое:

— Да.

Всё. Пути назад не было. Он перешагнул так пугавшую его границу. Его разбирали одновременно страх и гордость. «Моя». Тимиан подтянул сонную Дельфину поближе к себе и поцеловал в лоб. «Моя!» Счастье смешивалось с ужасом, где-то внутри него ещё клокотало отчаянное «Что ты наделал, дурак…!», — но ему было всё равно. Победная радость, как птица, вырвавшаяся из клетки в синее небо, была сильнее, и он, отдаваясь всем своим естеством этому захватывающему чувству полёта, этому мгновению безумного счастья, вздохнул свободно. В голове наконец стало тихо и чисто.

— Как хорошо, — прошептал он. — Как хорошо.

– X –

— Дядь Фор, можно? — Тимиан, переминаясь с ноги на ногу у самого порога котельной, послушно ждал, пока пожилой мужчина закончит закручивать крепления на трубах. Окинув беглым взглядом фронт работ, он поставил свою сумку на пол, отыскал в дедовском ящике с инструментами подходящий ключ и, не дожидаясь ответа, встал рядом с ним и начал проверять гайки. — Давай помогу. Я тебе яблочек там принёс, как ты любишь.

Невысокого роста смуглый крепенький старичок, по которому и не скажешь, что ему скоро подойдёт восьмидесятый год, не отвечал. Плотно сжав губы, он сосредоточенно изучал путаный лабиринт из труб, в котором один только он был безраздельным хозяином. Наконец, удовлетворённый проделанной работой, старик вытер лоб рукой и заговорил.

— Ну. Шо те, мальчиш?

Манера вести разговор у Форстера Ховея и раньше была довольно своеобразной, а с того момента, как он обзавёлся очаровательной улыбкой и особой шепелявостью, лишившись трёх передних зубов, окружающим приходилось тщательно напрягать слух, чтобы понять его. Особенно когда Ховей выпивал и принимался горланить старые песни, или заходился бранью так, что земля под ногами начинала ходить ходуном. Уж тогда разобрать что-либо в этом нечленораздельном потоке мог только человек, хорошо с ним знакомый. К счастью, Тим входил в их число и общался с Форстером Ховеем без особого труда.

Дед Фор был хорошим другом и бывшим учеником его бабушки. Роза Марш [1] была совсем молоденькой и только начала преподавать, когда к ней в школу заявился Форстер, на десяток лет с лишним старше неё, и как-то уж очень робко для крепкого мужчины осведомился, нельзя ли ему поступить на обучение, хотя бы по вечерам. Денег у Ховея почти не водилось, и с юных лет он предпочитал образованию случайные подработки — по природе общительный и сметливый, к тридцати годам он перепробовал с полсотни дел и объездил едва ли не весь Альянс. Бывал и посыльным на войне, и мешки муки таскал в булочной, занимался обжигом в гончарной мастерской, бывал на барже матросом и чинил городской трубопровод — сложнее было сказать, чего Форстер не делал. Умений у него было множество. Осел в Малахите он вынужденно — в тридцать один год, перенеся полиомиелит, Ховей больше не мог с прежней прытью выполнять любые поручения и быстро менять места работы из-за развившейся хромоты и общей скованности движений. Оставшись инвалидом, без дома и родных, он несколько долгих месяцев провёл наедине со своим унынием на дне бутылки, и только растратив почти все сбережения, принял решение найти себе какое-никакое занятие. Выбор пал на завод, где и оплата хорошая, всегда в срок, и график стабильный, да только туда, как назло, без аттестата зрелости наотрез отказывались брать. Побранившись, Фор всё же пошёл получать ненавистный документ — он воспринял это как вызов себе самому. Но ни в первой, ни во второй школе ему не пошли навстречу, и хотел было он уже плюнуть на это неблагодарное занятие и вернуться к выпивке, как случай свёл его с Розой.

Она не отказала ему и во многом поспособствовала тому, что Ховей не просто получил аттестат, но получил его не с худшими отметками — она умела увлекать учеников, а Форстер, избавившись от неприязни к школьным дисциплинам благодаря подходу Розы к преподаванию, стал и впрямь схватывать знания на лету. Она не раз по-доброму шутила, что будь Фору восемь, а не тридцать два, он бы вырос изобретателем. Заветный аттестат открыл Форстеру путь в заводскую котельную, где он так и проработал всю жизнь и даже сумел таинственным образом составить хорошее знакомство с хозяином завода, Ремером Брандеги Шалфеем. Настолько хорошее, что Ховею была выделена собственная каморка при заводе, где тот мог жить за совсем небольшую плату — вдвое меньшую, чем он заплатил бы за самую захудалую комнатушку в городе. О большем Фор и мечтать не смел, и что бы затем ни происходило с ним, он был уверен в одном — Роза Мэрион Марш спасла ему жизнь.

Так между ними и родилась крепкая дружба, бережно пронесённая обоими через долгие годы. Особенно об их доверительных отношениях говорило то обстоятельство, что Роза, чувствуя скорое приближение собственной смерти, попросила именно Фора взять попечительство над Тимианом до его семнадцатилетия [2], чтобы тот не попал в приют и не лишился там и без того небольшого имущества. Казалось, она верила Форстеру как самой себе. Хотя собственных детей у Ховея не было, и он понятия не имел, какой к ним нужен подход, он с готовностью взял Тима под крыло — не навязывал мальчику своё общество, но всё же за ним приглядывал и ясно дал понять, что при необходимости всегда готов подставить плечо и уж точно никому не даст его в обиду. Когда Тимиан устроился на завод, видеться они стали даже чаще и со временем нашли общий язык, а там и сами не заметили, как друг к другу привязались.

— Говорю, яблочки тебе принёс, дядь Фор. Твои любимые, жёлтенькие. И детали, которые ты просил в прошлый раз, — Тимиан выложил из сумки небольшой холщовый мешочек и три золотистых яблока на маленькую тумбочку, в которой Ховей хранил рабочие принадлежности и личные вещи — например, потёртую шахматную доску. Иногда Тим к изрядной радости старика приходил к нему по вечерам сыграть одну-две партии и выпить чаю, и тогда уж Форстер с неизмеримым удовольствием рассказывал мало́му историю за историей, которых у него за жизнь скопилось великое множество.

— Вот спасибо, малой, удружил, — с теплотой заулыбался старик, и его глаза обрамило множество глубоких лучиков морщин. — Не бросаешь старого Ховея.

— Да разве можно, дядь? Но сегодня я к тебе ещё и по делу — форма мне нужна, очень. Маленькая совсем, вот такая, — Тим согнул в узенький кружок свой указательный палец и посмотрел через него на Форстера. — Поможешь?

— Те на кой? Опять всяки твои причуды? — Форстер прищурился, сделав рукой жест, словно выкручивал невидимую лампочку, и по-отечески пристально всмотрелся в глаза Тимиана, но не нашёл в них ничего предосудительного — только весёлый блеск и какую-то непривычную оживлённость. Он сел на самодельную лавочку в углу и хлопнул в ладоши, прося таким образом Тима дать ему яблоко, и очень порадовался тому, что успел на неё примоститься, услышав ответ своего подопечного.

— Женюсь я… колечко отлить хочу, — смущённо улыбнулся Тимиан, передавая Форстеру яблоко. Лицо мужчины вытянулось от удивления, и он несколько секунд молчал, натирая круглые жёлтые бока едва ли более чистым рукавом старой кофтёнки.

— Жонится он! Ба! Во так причуда, во выдумал, — вдруг хрипло рассмеялся он. — Цортонский волк уж за зад уцепился — того и жди, даж меня на фронт отзовут, а он, гляди, шо удумал. И кто ж така? Наша?

— Почти. Вряд ли ты её знаешь, дядь Фор, — посмеиваясь, Тим прислонился к стене и следил за тем, как Форстер снимает перочинным ножичком только что начищенную до масляного блеска кожуру.

— Ну, ну. Да не боись ты, жоних, не уведу. Спра́вна хоть?

— Очень, — кивнул в ответ Тимиан.

— Тогда это можно. До́бро, — довольно улыбнулся Форстер, отрезав от яблока сочный ломтик, и хитро сощурился, положив тот за щёку. — Так и быть, кажешь барышню и мерки дашь, тогда сделаю те формочку, но колечко лить сам будешь.

— Идёт, — глухо хохотнул Тим, доставая из кармана аккуратно сложенную бумажку с чертежом для формы и кладя её на тумбочку рядом с другими принесёнными Форстеру вещицами. — Спасибо тебе, ты просто мой спаситель. Что бы я без тебя делал?

— Ты гляди-ка, и мерки-то у няго́ уже тут как тут! Я б те сказал, шо б ты без мя делал, да мал ты ещё слухать про таке, — снова хрипло рассмеялся Форстер. — А барышню казать? Ну?

Следом Тим достал из потайного кармашка маленький светоснимок и протянул старику. Бывший навеселе Ховей к замешательству Тимиана внезапно остолбенел. Он с изумлением стал рассматривать карточку, то приближая её и прищуриваясь, то отдаляя и широко раскрывая глаза, становясь оттого похожим на старого филина, и что-то неразборчиво бормотал себе под нос, а затем вернул Тиму карточку и возбуждённо заговорил:

— Да ты шо, это ж никак Тисова внучка? Та сама, с конторки. Надо б заглянуть туда, кстати… Эк ты, мальчиш, замахнулся! А точно берёт тя? Не брешешь?

— Обижаешь, — с притворством насупился Тимиан, в глубине души поразившись, что Форстер узнал Дельфину, но затем вспомнил, что тот по особому разрешению хозяина завода действительно иногда заглядывал в счётную контору за авансом раньше срока — всё же, у Форстера уже возраст. А уж его знакомству с бабкой или дедом Фины удивляться тем более не приходилось — иногда казалось, что Фор вообще знает всех жителей Малахита наперечёт. Старый Ховей замотал руками.

— Не серчай на старика, просто она ж вся в бабку свою пошла, та така смышлёна и шу́стра была, а хороша-то, загляденье! Косы зло́тые, глазки-васильки — её как Тис ухватил се, так все сели, никто не думал, шо она пойдёт за няго, за горшечника, а ведь пошла-де, и ну, так до смерти и прожили, и война-то им даже нипочём оказалась, а терь ты. Я думал, так дважды в жизни не ди́вятся, а вот ведь, смог ты, морн тя за ногу! Терь придётся те самое лучшее колечко делать, не абы-какое, для такой-то красы! — Форстер хлопнул себя рукой по колену и затем махнул ей в сторону выхода. — Э-эх, ай да Тим, ай да мальчиш, вот удивил старика, вот порадовал! Добро даю, добро, помогу те! И форму сделаю, и сам отолью, так и быть. Ну, а ты иди дава, а то ж опять всё без тя сожрут, оглоеды.

— Загляну к тебе завтра, дядь Фор, принесу тебе что-нибудь хорошее. Спасибо за всё, — просиял Тимиан, помахав на прощание Ховею рукой.

— Хорошо, хорошо, беги вже.

Когда окрылённый мыслями Тимиан умчался вверх по лестнице в сторону столовой, перепрыгивая через ступеньку, старик ещё долго смотрел ему вслед, пока от яблока не остался один черенок. На сердце у Форстера стало теплее, и у него самого, как у мальчика, будто расправлялись за спиной незримые крылья. Тимиан и сам с лёгкостью мог сделать то, о чём просил его, но всё же пришёл к нему, к старому Ховею, со своей просьбой, со своей радостью — за его благословением. Форстер задумчиво вертел черенок между широкими узловатыми пальцами и изредка приговаривал:

— Жоних, да на Тисовой внучке! Вот отколол, вот так молодчик, ха-ха-ха!

Сумерки в ноябре спускались рано, но шторы в квартирке над адвокатским бюро всё равно были плотно задёрнуты. Тимиан, как невзрачная тень, стоял в углу и тихо ждал, пока его негласные коллеги докладывали обстановку офицеру Артуру Шерцеру. Морн знает, как его звали на самом деле и сколько у него было имён. Артур менял места и личины по щелчку, с какой-то поразительной лёгкостью. Сейчас он адвокат, завтра может стать почтальоном, а послезавтра — флористом, если этого потребуют те, чьим пособником он был. А это были большие птицы — генерал Гамамелис и сенатор Лильен Боландер, представлявший Альраун в верховном совете Альянса. И именно Боландер заварил всю эту кашу, которая, как в сказке, переливалась уже через край зачарованного котелка и так и просила волшебного «котелок, не вари».

Когда-то Альраун был частью Эвернийской Империи — он был не более, чем областью в её составе, но это было давно. Постепенно Альраун оформился в отдельное маленькое государство, которое так некстати возникло в период распада Империи и формирования Альянса. Эвернийский Альянс давал входящим в него странам ряд привилегий — одновременно со снижением военного напряжения за счёт объединения государств усилилось влияние всего юго-запада континента на мировой арене, но вместе с тем Альянс внедрил общие деньги для всех стран и получил полномочия на создание единого правового поля, что в конце концов привело к негативным экономическим последствиям, которые особенно ударили по Альянсу в период первой войны с йонсанцами. И несмотря на то, что после первой войны удалось оправиться, Альянс увяз тогда что экономически, что политически, и, чтобы восстановить своё влияние на континенте, Эверния, стоявшая во главе всего Альянса, принимала подчас рискованные и даже опрометчивые решения, которые сильно отражались на населении. Всё это подтолкнуло Боландера к решению вывести Альраун из состава Альянса, что казалось практически непосильной задачей — никто не позволил бы ему сделать этого, да и Альрауну после этого некуда было бы деться без наличия хоть каких-либо союзников. Так что Боландер постепенно стал искать болевые точки — другие страны, готовые поддержать выход из Альянса, такие как Зелиген и Кранд, тайно вести переговоры и строить планы возможных действий, но всё затягивалось и с началом второй войны с йонсанцами, а по факту даже не с ними, а со всей восточной частью континента, Боландер пришёл к необходимости заручиться в этом деле сильным союзником на стороне, которым стала Цертония — влиятельная держава, которая готова была предоставить Альрауну все ресурсы для экономического рывка после войны при условии, что Эверния вместе с таким явлением, как Альянс, исчезнет с лица Элы. Это и подтолкнуло Боландера к тому, чтобы начать готовить почву к государственному перевороту. Так началась вербовка людей по всему Альрауну.

Таких вояк, как Шерцер, наверняка было много, но, судя по его словам и действиям, он имел возможность общаться с генералом Гамамелисом напрямую. А Гамамелис всегда лично сопровождал Боландера, и сомневаться в том, что сенатор получает от него информацию о ходе дела всей своей жизни, не приходилось. Боландер действовал осторожно, чтобы Альянс как можно позже узнал о его намерениях, а в идеале — чтобы Эвернию застали врасплох. Двойную игру вести было непросто — публично сенатор Боландер поддерживал все решения, принятые верховным советом, но одновременно, через своих помощников, формировал в обществе совершенно другие настроения. Таким образом, поручений было великое множество — диверсии, подстроенные так, чтобы это выглядело как несчастный случай либо дело рук военных противников Альянса, постепенная агитация тех, кто был недоволен эвернийским режимом, тайное наращивание военных мощностей, сбор необходимых припасов и всё в таком духе. Каждый из тех, кого завербовали Шерцер и другие пособники Боландера, был винтиком огромной безудержной машины, которая всё сильнее набирала обороты. Это было первое собрание за несколько недель, и всем, как и Тимиану, было, что рассказать о прошедших днях. Но мысли Тима занимало совсем не то, как они подорвали в Эвернии железную дорогу и приостановили таким образом движение товарных поездов, чтобы отрезать от ресурсов своего будущего противника — он всё думал, как и когда ему будет удобнее задать вопрос про Вороные горы, но Шерцер опередил его, обратившись ко всем в ответ на очередной доклад.

— Теперь нам придётся действовать по-другому. Ситуация усложнилась. Недвилл застал нас врасплох, он что-то разнюхал о наших планах. По его приказу эвернийцы нападают на нас — на свои же отряды на границах и на фронтовой, а в Вороных горах ситуация совсем скверная. Всех альраунцев устраняют без разбора, пленных не берут. Выжившие уже отделились и пока залегли на дно — от них мы и получили сведения о произошедшем. В рапортах для сената всё списано на вражеские диверсии, но на деле — это прямое объявление нам войны. Нам, но пока всё же не Боландеру и даже не всему Альрауну. Это плюс. Недвилл считает наши действия народным произволом, бунтом, который он решил без шума подавить в зародыше в обход Боландера. Придётся на время затаиться, чтобы не подставить сенатора под удар, так что следующая встреча состоится нескоро. Как только получим указания от генерала Гамамелиса, действовать начнём незамедлительно, но предварительно он уже отдал следующие распоряжения…

Это было хуже красной тряпки для быка — Эверния нападает на альраунские отряды. Внутри Тимиана заклокотала ярость — как жаль, думал он, что Эверния не человек и не имеет потому своего лица, которое он с удовольствием превратил бы кулаками в кровавое месиво, а затем вспомнил, что таким лицом может считаться именно верховный сенатор Флорий Недвилл, этот невысокий прохвост с жиденькой бородёнкой и крысиным прищуром, и с удовольствием мысленно вымещал всю злобу на нём разными методами, терпеливо ожидая окончания оглашения Шерцером приказов. Собравшиеся покидали помещение согласно принятому порядку, по двое и по одному в строго отведённые интервалы времени. Но Тимиан ждал, и только оставшись один он отделился от стены и молча сделал несколько шагов в сторону стола Шерцера и остановился. Это выбивалось за рамки отработанного сценария, это было нарушением привычной субординации, и он бы совсем не удивился, если бы фигура в пыльно-коричневом костюме насторожилась, подобралась, двинулась, но этого не произошло. Тимиана поразило, что ни один мускул не дрогнул на жёстком лице этого крепкого рослого мужчины — он даже не поднял на Тимиана взгляда, хотя если бы тот хотел, стоя во весь рост прямо напротив Артура, зажатого клеткой из лакированного кресла с подлокотниками и столешницы, он или любой другой человек на его месте при желании мог без труда пустить мужчине пулю в лоб и даже не вызвать этим никакого переполоха на улице. Но на лице Артура не читалось ни одной эмоции, ни тени беспокойства, и Тимиан поймал себя на мысли, что боится. Нет, не боится — это было что-то другое, знакомое совсем смутно. Глядя на почти благородное, сосредоточенное, строгое лицо этого железного человека с почти седыми волосами, который источал непоколебимую уверенность и одной своей почти монументальной недвижимостью внушал благоговейный трепет, Тим переживал странную смесь волнения, уважения и даже какой-то доверительной, тёплой привязанности, которая неожиданно и совершенно не к месту всколыхнулась в глубинах его памяти от необходимости говорить о личном, о сокровенном, обнажать свои переживания. Наверное, нечто подобное Тимиан мог когда-то испытывать к собственному отцу, но он почти не помнил ни отца, ни этих чувств, и потому они показались ему почти противоестественными. Он отчеканил:

— Перед уходом разрешите обратиться.

— Разрешаю, Тридцать Восьмой, — оторвавшись от записей, Артур сложил руки в замок и перевёл взгляд своих спокойных чайно-карих глаз на Тимиана.

— Вы обмолвились сегодня о положении в Вороных горах, — уверенно начал Тим, внимательно следя за реакцией Шерцера.

— Допустим.

— Скажите, у Вас есть данные по разбитым отрядам альраунцев?

— С какой целью интересуетесь? — нахмурился офицер. Лампочка над головой Артура замигала, отражаясь вспышками в глазах Тимиана, но ни его, ни молодого человека это не отвлекло — они безотрывно смотрели прямо друг на друга.

— Там мои друзья. Я хочу знать, живы ли они. Может, у Вас есть способ узнать это? Прошу Вас. Остальное меня не интересует.

Артур Шерцер молчал. Артур Шерцер раздумывал. Просьба молодого человека показалась ему неуместной и даже чересчур нахальной, но она была необычной и что-то в нём задела. Тимиан знал, что сейчас офицер взвешивает внутри колоссальное количество тонкостей, скрупулёзно складывает на две чаши весов все «за» и «против», и напряжённо ждал ответа — на самом деле это был совсем небольшой промежуток времени, но Тиму показалось, что он за это время успел постареть на множество лет. Он сбросил со своих плеч огромный валун напряжения, который успел скопиться за этот десяток секунд молчания, когда Артур Шерцер извлёк маленькую потрёпанную записную книжку из внутреннего кармана пиджака и поставил остриё карандаша на желтоватую бумагу.

— Понял. Диктуй имена. А там посмотрим.

Шерцер сдержал слово. Ответ Тимиан получил ровно спустя две недели — маленький листочек был аккуратно подсунут в оконную щель его дома. Он едва сдерживал дрожь в руках, разворачивая этот клочок бумаги и пробегая глазами шифр из маленьких дырочек в листе, который сообщал максимально коротко: Р. М. и Б. М. — живы, Т. Т. — пбв. Пропал без вести. Тим разорвал листок на ещё более мелкие части, сунул обрывки в рот и запил целым стаканом воды. Известие о пропаже без вести в северных горах — всё равно, что извещение о смерти. На крутых заснеженных склонах тяжело обнаружить останки даже в мирное время, а пленных эвернийцы не брали, так говорил Шерцер. И это значило, что Теоган был мёртв. С этой мыслью Тимиан тихо опустился на стул и глухо проговорил:

— Слишком далеко тебя завели твои фантазии, братец… оттуда мне тебя уже не вытащить, — он смотрел за окно, не мигая, и утреннее светличное солнце резало ему глаза. Ему хотелось заплакать, но слёз не было, как будто он во мгновение весь высох до основания. И всё же, он словно чувствовал на своём лице следы, как от слёз, только они были не влажными и холодными, а наоборот — горячими, как если бы по ним из его глаз медленно тёк раскалённый металл. В его голове вихрем проносились воспоминания. Вот им семнадцать, и они вчетвером сбегают ночью из своих домов и гуляют по затопленным подвалам и по хлипкой дырявой крыше заброшенного театра, который должны были скоро снести и построить на его месте новую общественную библиотеку, потом бегут от своры бродячих собак, пригревшихся на полуразвалившейся лестнице, а затем и от старого сторожа с ружьём, который проснулся от некстати поднятого псами шума и, провожая всю четвёрку юношей дробью, но не отличаясь при этом к счастью особой меткостью, научил их нескольким прежде неизвестным им ругательствам, как то: «кипятить вас в кабаньем жиру», «вздрючить вас на перекрёстной балке», «вывернуть вас через зад наизнанку» и ещё ряду не менее выдающихся. Вот им двенадцать. Шестничным осенним днём Риорделл поспорил со шпаной из двора Бранда, что съест за семь минут таз кислых зелёных яблок. Всё же на кону была целая пачка заграничного шоколада, настоящего, с юга, в чёрной упаковке с белой вязью остранских глифов — а уж остранцы, как и многие шадхаварские народы, знали толк в кофе и шоколаде. И пока Брандан смотрел, как бы изрядно позеленевший Ридли, который безжизненно скрючился у забора после того, как всё же управился с яблоками за шесть минут и пятьдесят две секунды, не потерял сознание или чего похуже, Тимиан прикрывал Тео, стащившего из аптечных запасов матери какую-то настойку от тошноты и проблем с кишечником. Потом ему пришлось ещё красть у отца мазь от синяков и ушибов, потому что Ридли, человек мягкий и неконфликтный по своей природе, от которого вообще не ждёшь чего-то подобного, как-то весьма методично и молчаливо ввязался в драку с той самой шпаной, отказавшейся отдавать ему шоколад, мол, «и так яблок на фларинт [3] сожрал». К чести Риорделла, он всё же выбил заслуженную награду из своих обидчиков, хоть и вместе с тумаками на сдачу, а вот Теогана как раз тогда и поймали на отсутствии мази и посадили под домашний арест недели на две, а то и на все три. Но, справедливости ради, после разговора с родителями и уличного дежурства всей троицы под окнами домика в зарослях дельфиниумов, наказание смягчили, и Тео разрешили гулять ещё целый час после школы. Вот они вчетвером купаются и рыбачат на реке, стоит жаркий душный август и вокруг стрекочут кузнечики, и как-то совершенно незаметно духота, копившаяся и нагнетавшаяся, разразилась необычайно сильной грозой. Вокруг громыхало, на небесах то и дело вспыхивали сияющими разломами молнии, и ливень стоял непроглядный — за его плотной стеной не было видно почти ничего. Но, как и всяким августом, дождь был тёплым, как парное молоко, и четырнадцатилетних мальчишек совсем не пугал, а даже раззадоривал, подстёгивал на новые игры… И морн же их дёрнул тогда прыгать в воду на дальность. Первенство было за Брандом, и он стоял гордый, как петух, задрал свой длинный нос и так и просил хорошей оплеухи. Но было на реке место, где камни выдавались вглубь — если изловчиться и прыгнуть с них, можно было оставить берег далеко позади. И Тео знал это — его глаза горели жгучим азартом, когда он ринулся в сторону гряды, не сказав никому ни слова. Никто не успел его даже окликнуть. Разбежавшись, он весь подобрался, как кошка, напружинившая лапы, готовый пролететь не меньше пары метров, прежде чем с громким всплеском, раскатистее, чем гром, войти в воду. Но босая нога скользнула в сторону по мокрому камню, подвернулась, и Теоган искривился, словно подбитый внезапной пулей, всплеснул руками и упал головой прямо на валуны, а затем неслышно соскользнул в потемневшую воду. Водная гладь сомкнулась над ним и вмиг стихла — всё скрылось за мутно-серой пеленой дождя. Секунды ужаса тянулись вечность. Все трое друзей переглянулись и опрометью бросились к воде. Капли дождя текли по лицу, плечам и волосам, затекали в глаза, в уши, в рот, и Тимиан, сощурившись, споткнулся об ведро для рыбы — оно перевернулось с глухим стуком и, несколько раз подпрыгнув, покатилось в сторону, стремительно расплёскивая всю воду, которой было в нём почти до краёв. Караси рассыпались из него по земле и, задыхаясь, судорожно подёргивали маленькими скользкими тельцами. Капли застучали тогда по металлическим стенкам опустевшего ведра звонкой барабанной дробью. Тим ненавидел открывать в воде глаза, даже зная, что и там есть на что посмотреть, но сейчас он не обращал внимания на противную резь и, отчаянно загребая руками воду, напряжённо всматривался в глубину, пока в трёх метрах от себя практически одновременно с Брандом не увидел почти опустившееся на дно тело. Бранд кивнул и подал знак, что примет Тео у поверхности, так что Тим сделал ещё несколько широких гребков, ухватил Теогана под руки и с силой оттолкнулся ногами от холодного илистого дна. Когда им удалось привести Тео в чувства, заставив его выкашлять всю воду из лёгких, Ридли впервые заикнулся о том, что готов связать свою жизнь с медициной, лишь бы никогда не чувствовать себя беспомощным, когда твой друг встаёт лицом к лицу со смертью. «Но это не помогло, Риорделл. Теперь нас осталось трое, да и кто знает, как надолго нас теперь трое. Вы ведь по-прежнему там, и я не знаю, что мне с этим делать, как вам помочь — как успеть вам помочь. Каждый вдох — упущенное время. Всё бесполезно», — пролетело в голове Тимиана, и он беззвучно повторил одними губами это «бесполезно», как бы стараясь попробовать это слово на вкус, отделить от других каждый его оттенок, разобрать слой за слоем и проглотить. За этими воспоминаниями летели ещё, и ещё, и ещё… Тео красной нитью проходил через всю его, Тимиана, жизнь — он был ему роднее, чем бывают по крови, лучший друг и опора. Человек, который делил все радости и горести каждого из их компании строго на четверых. Человек, к которому всегда можно было прийти и с самой серьёзной проблемой, и просто побросать вместе с моста ветки и камешки в реку. Да, со своими слабостями и глупостями, как и у всякого другого человека. Безнадёжный мечтатель, с которым даже поход за молоком до соседней улицы непременно превращался в маленькое приключение. Но человек настоящий, не декорация. Какая-то незримая струна в душе Тимиана с таким тонким, едва слышным, фатальным «тинь» в это мгновение лопнула навсегда. И замены этой струне не было ни в одном уголке мира. Тимиан открыл рот, глубоко вдыхая воздух, а затем с силой ударил тумбу кулаком и выкрикнул во всю глотку:

— Сука!

Невыносимо. От удара поставленный на тумбу стакан со звоном упал и укатился к стене. На языке было горько, как будто Тим сунул в рот горсть неспелой рябины. Сегодня вечером ему идти к Тисам на день рождения Дельфины, и, вероятно, просить руки девушки у её родителей — как, как ему теперь держать лицо? Лучше бы он прочёл эту морнову записку завтра утром… Шерцер, паскуда, как знал… Тимиан медленно встал и поплёлся в комнату — одну из тех, в которых он старался бывать как можно реже. В той комнате пахло пылью, сколько бы времени ни тратил Тим на её уборку. Он распахнул окно, впуская в помещение холодный ноябрьский воздух, опустился вначале на край кровати и огляделся: маленький шкаф с нагромождением ящичков сверху, картина с заснеженными ночными крышами с высоты птичьего полёта, зеркало с трещинами в углу, которые появились, когда нитка оборвалась и оно съехало на пол, простой письменный стол со скатертью вязанного кружева и вазой, водружённой поверх неё в самом центре и совершенно выбивавшейся из интерьера, такой же простой стул, корзинка с шерстяными клубками на подоконнике. И, конечно, настенные часы. О, эти часы — он не выносил звука этих часов, этого дурацкого скворечника с маятником, они с ума его сводили, и будь его воля, он бы давно выбросил их подальше в лес, но вместо того исправно заводил всякий раз, как переставал слышать мерное тиканье, проходя мимо этой комнаты. Потому что так было нужно. Потому что ничего, ни одна деталь здесь не должна была измениться. Убедившись, что в комнате всё по-прежнему, он закинул ноги на кровать, взял подушку — огромную, тяжёлую и пухлую, каких уже даже не шьют, вытащил из неё за кончик маленькое светлое перо и несколько секунд смотрел, как оно трепещет в его пальцах от дыхания, а затем положил его на ладонь и подул, и тогда пёрышко взмыло в воздух, покружилось вокруг своей оси и начало плавно оседать, раскачиваясь туда-сюда, туда-сюда… Часы пробили десять утра. Он ненавидел часы. Часы никогда не были просто временем, просто минутами и секундами, просто мерилом вселенной — каждое движение стрелки было до краёв наполнено субъективным смыслом, который растворялся в одной только пучине сна. От вечера с семьёй его погибшего друга Тимиана отделяла необъятная пропасть минут, доверху заполненная горем, сомнениями, отчаянием и едкими угрызениями совести. И чтобы на лице его не мелькнуло ни тени беспокойства в этот вечер, который обязан был стать радостным, хотя бы для Фины, ему предстояло в одиночку выхлебать эту ядовитую чашу до дна, до последней капли, выжигая себя изнутри до основания, чтобы к моменту, когда часы пробьют шесть, от него самого не осталось ни единой клеточки, только горстка пепла, из которой он выйдет другим человеком и с улыбкой постучит в дверь домика в Буковом переулке. Тимиан отклонился назад, не выпуская перо из виду, и, упёршись спиной в холодную стену, прижал подушку ближе к себе. Его голос создал только лёгкую рябь на кристально чистой прозрачной глади тишины, заполнявшей комнату как аквариум:

— Ба, как же мне быть-то теперь?..

Но на его вопрос отозвалось одно только: тик, тик, тик…

_______________________

Примечания:

[1] В традициях Альрауна родовое имя (фамилия) в случае свадьбы передаётся от женщины, второе имя — от матери или отца в зависимости от пола ребёнка. Мальчику даётся второе имя по имени отца, девочке — по имени матери.

[2] Правовая дееспособность в странах Альянса, включая возможность бракосочетания, наступает с семнадцати лет, полная правовая дееспособность — с двадцати.

[3] Фларинт — серебряная монета, самая крупная по стоимости в Альянсе.

– XI –

В доме Тисов всегда было тепло и уютно. Они не всегда жили в Буковом переулке в домике, который, хотя и не принадлежал им полностью, был всего на две семьи и имел даже свой собственный садик. В те дни, когда Тимиан только познакомился с Тео, они были практически соседями — их разделяло всего несколько домов, что для пары резвых десятилетних мальчишек совсем не являлось расстоянием. И то, и другое жилище семьи Тисов было весьма скромным, но каждый раз, когда Тим пересекал порог их совершенно непримечательного с виду дома, его окутывало бесконечное умиротворение. Наверное, это и значило «дом» — место, где чувствуешь себя нужным, в безопасности, каким бы оно ни было. И Тисам каким-то совершенно магическим, необъяснимым образом удавалось создавать этот комфорт везде, где бы они ни поселялись. После переезда из Стармоста, пока Алфрид и Эдна Тис подыскивали место попросторнее, их семейство приютилось в небольшом трёхэтажном доме на восемь семей, где раньше жили ныне покойные бабушка и дедушка Тео по отцу. Весь тот дом был таким ветхим, что, казалось, поднимись достаточный порыв ветра — и он попросту рухнет. Но когда Тим, поднявшись по обшарпанной лесенке, пересекал порог двери, отделявшей блок Тисов от остального дома, он словно попадал в маленькую сказку — всё там было просто, но аккуратно, чисто и прибрано, и даже в тех местах, где ветхость до конца убрать было невозможно, её превращали во что-то особенное, как будто так и было задумано. Неизменный запах луговых трав, подвешенных сушиться у окна, резные деревянные креслица с пёстрой обивкой — и среди них ни одного одинакового, аккуратные ряды книг, чистые светлые стены, разноцветные глиняные чашки, которые дед Тео мастерил не на продажу, а для себя, целая полка с чаем всех видов и мастей и всегда двумя банками — с кофе и домашним печеньем, а в стене на кухне, там, где была дыра, которую невозможно было заделать, развернулась целая драма — корабль из сказки про северных мореплавателей боролся с неистовым штормом. И много там ещё было таких мелочей, сплетавшихся в единое слово «уют». Всё их маленькое тёплое жилище разительно отличалось от остального дома, серого и унылого, который как губка впитывал всё плохое, что происходило в людских жизнях. Тисы не были богаче всех остальных его обитателей, но у них всё равно получалось создать настоящий семейный очаг. Тим этому, пожалуй, даже завидовал — тому, какой крепкой и сплочённой была семья его друга, и мечтал, что однажды у него самого будет такая же дружная семья. И вот, эта его мечта исполнялась на глазах так, как и подумать было нельзя — сейчас он ужинал с теми, на кого равнялся, и готовился стать частью этой удивительной светлой семьи.

Гостиную, служившую Тисам также кухней и столовой, наполнял мягкий свет. Он перетекал, как жидкость, по бокам блестящей керамической тарелки, постепенно обнажавшихся по мере того, как с них исчезал жареный с яйцами, фасолью и укропом картофель. Миль Эдна потрясающе готовила, но сегодня ужин, по заверениям, готовил её муж, Алфрид — из-за частых вечерних смен в госпитале делал он это редко, но всегда в удовольствие, чтобы как следует расслабиться и отвлечься от работы. А сегодня и вовсе был случай особый — восемнадцатый день рождения дочери. Хирургическая точность Алфрида Тиса раскрывалась под совершенно неожиданным углом, когда дело доходило до готовки. И этот картофель Тимиан смело мог назвать почти произведением искусства — он смаковал его медленно, ожидая, пока пряно-масляное послевкусие совсем уйдёт, прежде чем отправить в рот очередную порцию этого невообразимого лакомства. Чета Тисов наверняка догадывалась, зачем, помимо празднования дня рождения, Тимиан пришёл сюда сегодня — он был почти уверен, что Дельфина хотя бы намекнула им о его намерениях, но разговор за столом шёл так весело и непринуждённо, что его волнение постепенно схлынуло, уступая место приятной оживлённости. Когда миль Эдна поднялась, чтобы забрать посуду, Тимиан подскочил с места едва ли не раньше Дельфины.

— Я помогу, — улыбнулся он ей, ловко подхватив с центра стола опустевшую миску из-под картофеля.

— Ну что ты, Тимми, — запротестовала женщина, сделав неопределённый жест рукой, который Тим расценил как просьбу поставить миску на прежнее место. — Ты же наш гость. Садись-садись, мы сами справимся.

— Но… — начал он, только крепче сжав миску и стоя во весь рост, как истукан, нелепо возвышаясь над всеми сидящими и даже стоявшей миль Эдной, этой маленькой женщиной, которой когда-то он был едва по плечо, а теперь был выше почти на две головы. Его колени и локти будто заклинило. Он физически не чувствовал возможности выполнить просьбу миль Эдны и уже почти совсем растерялся, когда в его кровь бросился адреналин — он практически почувствовал, как это произошло, как его вены наполняет смелость на грани безрассудства, как собирается воедино всё его мужество, и наконец выпалил: — Но раз так, я не вижу смысла откладывать. Мол и миль Тис, я хочу просить руки вашей дочери. Я получил её согласие и теперь обращаюсь за дозволением к вам. Если вы согласитесь, я буду счастлив стать частью вашей уважаемой семьи.

Тимиан замер с распахнутыми глазами, не до конца понимая, как вообще вышла вся эта несуразная сцена. Каждое произнесённое им слово, казалось, прозвучало глупо и не к месту. Ему отчаянно хотелось бесследно раствориться в воздухе — таким ослом, по его мнению, он себя только что выставил. Тисы переглянулись. На секунду в гостиной повисла полная тишина, какая бывает после внезапно лопнувшего шарика. Она постепенно разрасталась во все стороны, удушливо заполняя пространство, пока столь же неожиданно её не прорезал громкий мужской смех.

— Видишь, Эдна, что бывает, когда мальчику не дают проявить обходительность, потому что он, видите ли, в гостях, — мол Алфрид ещё раз рассмеялся, проведя рукой по своему лицу, а затем поднялся со стула, ножки которого со скрежетом проехались по полу, и сердечно похлопал по спине Тимиана, который так и не выпустил из рук миски и вынужден был держать её обеими руками, как шляпу для податей, прямо перед собой. — Что же, Тимиан… если Дельфина согласна, — на этом месте мужчина бросил короткий взгляд на дочь, которого было ему достаточно, чтобы убедиться в правдивости слов молодого человека, — тогда добро пожаловать в семью. Только не говори потом, что это исключительно ради возможности носить в нашем доме тарелки.

— Ал, перестань, — одёрнула его миль Эдна, одарив мужа предупредительным взглядом, когда тот снова зашёлся от смеха. Фина, тем временем, с расслабленной улыбкой поднялась и сказала что-то про чайник.

— Нет, конечно, не только за этим, — поспешил ответить ему Тимиан, чувствуя, что щёки его давно пылают от смущения. Но теперь он наконец ощутил внутри такое облегчение, что даже нашёл в себе силы парировать шутку мола Тиса. — Но это приятное дополнение.

Остаток вечера пролетел стремительно и почти незаметно, хотя под конец третьего тура шарад все изрядно клевали носом. Когда Дельфина отряхнула ступени от первого снега и села на крыльцо, подобрав под себя полы пальто и обхватив руками колени, было уже без пяти минут десять. Волны в её глубоких синих глазах плескались весело и легко, как в свежий летний день. Сапожки она натянула прямиком на босые ноги и даже не потрудилась зашнуровать их, из-за чего они болтались, раскинув в стороны длинные шнурки и расслабленно высунув язычок, и в целом выглядели так, будто были девушке вовсе не по размеру. По её икрам проходили мурашки, но за разговором она этого совсем не замечала.

— …а мне нравятся его стихи. В них такой простор, такой дух свободы — ими дышать хочется. Он метко ловит настроение, образы и идеи в мельчайших деталях, а ведь в малой форме это намного сложнее. Его стихи — они вне времени, понимаешь? Вернее, как ниточка, через него протянутая. По-моему, это гениально, — заключила она, подводя черту под их обсуждением творчества знаменитого альраунского поэта и прозаика. На последнем кону шарад Тимиану пришлось изображать героя его произведения, доктора, который при помощи экспериментальной сыворотки отделил от своей души и личности дурную половину, а она обрела своё сознание и начала жить в нём собственной жизнью, грозя захватить их общее тело. Тимиан опустился рядом с Дельфиной и посмотрел на тёмное беззвёздное небо, затянутое облаками, какое часто бывает в зимнюю пору в этих краях.

— Пожалуй, ты права — наверное, я просто начал читать не с того, но раз ты его так хвалишь, я попробую ещё раз, — он примирительно улыбнулся. — Может, если ты дашь мне книгу со своими пометками, я пересмотрю свои взгляды.

— Договорились. Это будет нетрудно, — Фина зажала начавшие мёрзнуть руки между коленей. Было в этих разговорах на двоих нечто родное и тёплое, как мимолётные золотые переливы солнца на водной глади. Даже если она или Тимиан чего-то не знали, или их взгляды на предмет обсуждения не сходились, природное любопытство и умение договариваться позволяли им обоим каждый раз выносить из беседы что-нибудь новое и интересное, не обижая друг друга. С самого детства они с Тимом легко ладили, хотя раньше эти два с половиной года разницы в их возрасте ощущались гораздо значительнее. А сейчас, бывало, они с энтузиазмом начинали разговор о политических деятелях прошлого, а заканчивали рецептом жареной картошки, и от этих разговоров просто невозможно было оторваться, настолько они были увлекательны. Дельфина поёжилась. — Надеюсь, ты останешься у нас сегодня?

— Я… не знаю, — уклончиво ответил Тим. — Мне кажется, я этим доставлю неудобства.

— Брось, тебе здесь всегда рады, — Дельфина придвинулась к нему ближе и бережно положила руку ему на плечо, как вдруг её осенило. — Или тебя что-то беспокоит? Если есть другие причины, просто скажи.

Тимиан запустил руки в карманы и вдруг замолк. Он медленно перекатывал пальцами коробок, о котором за весь вечер давно успел позабыть. Если бы он вспомнил об этом коробке пятью минутами раньше, разговор пошёл бы совсем иначе, но сейчас он на секунду стиснул зубы, выпустил коробок из пальцев и, наконец, вздохнул.

— Не обижайся, но я не хочу ночевать в комнате твоего брата. Сегодня я старался не думать об этом, чтобы не портить всем вечер, но, если я останусь в комнате Тео, я не смогу даже глаза закрыть. Я до сих пор проклинаю себя за то, что не смог уговорить их остаться или… что не ушёл с ними.

Тимиан вынул руки из карманов, упёрся локтями в колени и опустил голову поверх своих рук. В тщетной попытке скрыться от накатившего на него стыда он так вжался лицом в ладони, что, когда он снова поднял голову, перед его глазами заплясали многочисленные цветные круги. Дельфина молчала.

— Я чувствую себя виноватым и перед Брандом, и перед Ридли, но в особенности — перед Тео. Мне кажется, стоит мне пересечь порог его комнаты, и я отовсюду буду чувствовать его немой укоризненный взгляд. Он сейчас в морновой бездне, а я здесь, сижу в его доме, зову замуж его сестру, провожу милые вечера с его родными, которые предназначались ему, а не мне, ем из его тарелки еду, которую должен был есть он, а если я ещё и лягу в его постель, то вообще с ума сойду. Я отвратительный друг, — нахмурившись, Тимиан положил свою руку поверх руки девушки и крепко сжал её. Его взгляд словно подёрнулся туманной дымкой, за которой он прятался всякий раз, когда на душе у него становилось невыносимо тяжело.

— Не кори себя, — тихо сказала Дельфина, всё это время выводившая пальцем свободной руки непонятный узор на ступеньке. — Мы все очень тоскуем по Тео и каждый день вспоминаем о нём, но не ты один пытался уговорить ребят остаться. Мне тоже страшно. Страшно подумать, что в тот летний день в окошке отъезжающего поезда я видела его в последний раз. Поэтому я стараюсь не думать об этом и верить, что с ребятами всё хорошо и они вернутся живыми и невредимыми, — в это мгновение к горлу Тимиана подступил тошнотворный комок. О, счастье в неведении. — Мне кажется, Тео будет рад. Как бы мне ни хотелось, я не могу заменить ему брата, которого у него никогда не было. А ты — можешь… и ты всегда делал это, сколько я себя помню.

— От этого только больнее, понимаешь? — голос Тимиана опустился до шёпота. Плечи его вздрогнули с ещё одним глубоким вздохом.

— Понимаю. Но мы ничего не можем поделать с этим. Только не терять веры, что Тео и остальные вернутся.

Тимиану стоило титанических усилий не выплеснуть из себя горькую правду, в которой он безраздельно захлёбывался, тонул в глубоком одиночестве, и вместо того, чтобы погасить в Дельфине этот крошечный огонёк её надежды, из последних сил самому грести на него. Он знал, что это бессмысленно. Знал, что с изнанки мира, на которую угодил Тео, не возвращаются. После того, как Тимиан этим утром получил записку от Шерцера, он даже, смешно сказать, выяснил адрес Лаванды Мэйб, псионика, о которой в своё время рассказывала ему ещё бабушка Роза — они были ровесницами и когда-то, кажется, даже тесно общались. Так называемые псионики в их краях рождались чрезвычайно редко, и потому в правдивости их дара всегда возникали сомнения. Может, нет у них никаких особых способностей, а они сами — просто дешёвые шарлатаны или полоумные. Разве их отличишь? Сам Тимиан считал псиоников и их невероятные таланты реальными примерно настолько же, насколько фейри и драконов, но словам своей бабушки всё же склонен был доверять. К счастью, миль Мэйб пребывала в добром здравии, хотя годы уже брали своё, как она выразилась, и чувствовала она себя согласно возрасту. Чтобы не сидеть на месте до самого вечера, Тим пришёл к ней со светоснимком их четвёрки с просьбой сказать, живы ли изображённые рядом с ним молодые люди. И старушка, после десятка минут в глубоком трансе, во время которого Тимиан с тревогой думал, не умерла ли она, ответила вполне отчётливо, что Бранда и Ридли она «слышит», а вот Тео — нет. Тим поблагодарил её тогда, помог по дому в качестве оплаты за помощь — от денег миль Мэйб отказалась наотрез — и покинул её тесную квартирку в глубоком смятении. Это было глупо, но ему до самого конца не хотелось верить в то, что Тео погиб. Визит к Лаванде Мэйб в некотором роде помог Тимиану смириться с тяжёлой правдой — всё же, несмотря на их сомнительность, у него было теперь два источника абсолютно одинаковой информации, и против объективной вероятности здесь не пойдёшь. Но рядом с Финой в его душе снова возникала из пустоты крошечная, призрачная надежда. Как до конца со всей волей к жизни борется в штормящем море усталая птица, так и он хватался за эту маленькую, чужую, тщетную веру как за спасительный свет маяка у тихого берега, борясь с непреодолимым шквалом сомнений и неоспоримых доводов в пользу того, что его добрый друг вопреки всем желаниям его сестры никогда не вернётся больше домой к ужину. Никогда. Отодвинув с виска молодого человека несколько пепельно-русых прядей, Дельфина мягко прикоснулась губами к его холодной коже.

— Если не хочешь ночевать в его комнате, в ней могу поспать я. А ты тогда останешься на ночь в моей. Идёт?

— Уже вижу лицо твоей матери, когда она придёт будить дочь, но вместо неё обнаружит в кровати меня, — усмехнулся Тимиан внезапно посетившему его образу. — После такого меня из вашего дома выгонят поганой метлой, и правы будут.

— Меня давно не приходят будить, геб Марш. Да и даже если так, главное, чтобы в этой кровати с тобой не было меня, — нарочито по-деловому произнесла Дельфина и рассмеялась, начав растирать оголённые икры.

— Гиб Тис, а как тогда прикажете мне понимать недавнюю ночь в моём доме? — но стоило Тимиану произнести это, как ей в лицо бросилась краска. И это был не румянец, украшавший её лицо от прохлады — он по-настоящему поддел её. Тимиан осёкся, но слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. Фина вмиг посерьёзнела и стыдливо опустила глаза.

— Если бы я не доверяла тебе, этого не случилось бы — не думай обо мне плохо, пожалуйста. Мне было страшно засыпать наедине со своими мыслями, а с тобой мне было не так одиноко. Я и пришла к тебе в тот вечер потому, что не хотела возвращаться домой и снова видеть, как мама с папой напряжённо крутят ручку приёмника в ожидании очередной сводки. Я так устала от этого… и была на пределе. Никто не знает, что я была у тебя тогда — я сбежала и хотела вернуться до наступления утра. Никто бы и не заметил. Но ты не хотел отпускать меня одну и мне пришлось остаться, чтобы мой побег не вскрылся. Родителям потом я просто сказала, что вызвалась в госпитале на ночное дежурство, подменить Иву, и домой заходила только еды взять, а утром — сразу пошла в контору, — пробормотала Дельфина как бы в оправдание. В голове Тима наконец сложились все кусочки картины того странного вечера — так вот, почему Фина так легко приняла его предложение остаться. Он был несколько обескуражен её откровением, но быстро взял себя в руки. В глубине души его грело осознание, что Дельфина пришла за поддержкой именно к нему, но вместе с тем внутри неустанно крутилась мысль — какой же она всё-таки ещё ребёнок. Подумать только — сбежать из дома. Видимо, безрассудство у Тисов — черта семейная.

— Как многого, оказывается, я всё ещё не знаю о тебе, — мягко улыбнулся Тимиан. — Я признателен тебе за доверие и никогда не подумаю о тебе плохо, но теперь во мне трижды укрепилось намерение перевезти тебя в мой дом, чтобы такое больше не повторялось. Я не переживу, если с тобой что-то случится, — тут он вспомнил о содержимом своих карманов и решил, что лучшего случая и представиться не могло. — Так что сейчас — закрой глаза.

Когда Фина кивнула и послушно зажмурилась, Тимиан извлёк из кармана маленький картонный коробок — с виду совсем невзрачный, из-под какой-то запчасти с завода. Сняв крышечку, он достал маленькое кольцо, которое ему самому вряд ли налезло бы даже на мизинец. Форстер был ужасно горд собой, когда вручал Тимиану это колечко, и ему было, чем гордиться — лёгкое, аккуратное, формой точь-в-точь молодая ивовая веточка, оно было прекрасно, даром, что выплавлено из мельхиоровой ложки. Такое изящное, будто его создали фейри. Тим ещё долго обнимал и горячо благодарил старика, а тот всё отмахивался «полно, полно, мальчиш», смущённый, но довольный и важный, как большой нахохлившийся филин. И сейчас Тимиан поднял руку Дельфины, надев на её тонкий безымянный палец это дивное колечко. Внутри него всё ликовало — подошло, и он ещё раз мысленно послал благодарность деду Фору за такой чудесный подарок.

— Вот тебе оберег, — с трепетом сказал он, проведя своими сухими тёплыми пальцами по её маленькой ручке. Открывшая глаза Дельфина смотрела на кольцо в изумлении, и Тимиан с каким-то детским нетерпением ждал, когда же она скажет хоть что-нибудь. Понравилось или нет? Принимает или нет? Но Дельфина так ничего и не сказала — ей слова были совсем не нужны. Она крепко обняла Тимиана, так крепко, что он и не думал, что в этих девичьих ручках есть столько силы, и он прижал её к себе ближе, это хрупкое сокровище, его маленькое яркое солнце. Её лицо было так близко, румяное и одновременно холодное — он чувствовал её тёплое дыхание на своей щеке и сам не понял, не успел поймать это стремительное мгновение, когда их губы встретились. На их плечи и головы медленно опускались первые снежинки. Это был один из самых счастливых вечеров, которые Тимиан помнил в своей жизни — он чувствовал себя так, словно мог хоть сейчас достать с неба любую звезду, мог пройти тысячи километров и не устать. Но всё это было ни к чему, ведь ему не было смысла куда-то бежать и доставать с небес никому ненужные звёзды — его счастье было здесь, в эти минуты, в этом городе, в его руках, и силу, которая разливалась от этого в его груди, он всецело хотел пустить только на то, чтобы никогда его счастье не теряло своей милой улыбки. Наконец, он услышал шёпот:

— Пойдём в дом. Нам надо погреться.

И за калитку домика в Буковом переулке в тот вечер больше никто не выходил.

Неожиданно в первое светелье декабря Шерцер назначил новую встречу — слишком рано, что было на него совсем не похоже. Весь предшествующий месяц Тимиан работал без продыху, но середина этой трудовой недели выдалась особенно тяжёлой. Утомление накапливалось, и в конце концов единственной заветной мечтой Тима стал сон — у него ухудшился аппетит, он совершенно запустил дом, не имея сил на привычную уборку в те короткие часы отдыха, которые появлялись по светельям, и осталась только неутолимая жажда спокойно заснуть и проспать, желательно, несколько суток кряду. Он устал. Катастрофически устал почти от всего вокруг. Когда ему в лицо после морозной улицы ударил тёплый воздух тамбура адвокатского бюро, он с минуту просто стоял, отгоняя от себя сонный морок. Затем похлопал себя по щекам, с досадой отмечая в зеркале свою неряшливую помятость, которой прежде никогда не допускал, и всё же заставил себя пройти внутрь. Поднимаясь наверх по лестнице в комнатку с тёмно-зелёными стенами, он подумал о том, что ему и доложить-то Шерцеру не о чем, как, наверняка, и многим из его «коллег». Должно было произойти что-то исключительное, из ряда вон выходящее, чтобы их созвали так рано. Беспокойство усилилось, когда он понял, что в помещении, кроме него и Шерцера, больше никого нет.

— Вечер добрый… а где все? — нерешительно произнёс Тимиан и опасливо огляделся, притворяя за собой дверь. Когда та с тихим скрипом захлопнулась, после короткой паузы Артур произнёс, не отрывая взгляда от своих бумаг:

— Здравствуй. Сегодня у нас личная встреча. Проходи, я закончу через минуту.

Сняв пальто и повесив его на крючок у входа, Тимиан послушно подошёл к столу Шерцера. Тем не менее, он больше ничего не говорил, будто нутром чуя, что слова ему никто не давал, и только с осторожностью перевёл взгляд на левую руку Шерцера с зажатой перьевой ручкой, которой тот выводил странные, понятные одному ему мелкие закорючки — Артур использовал для всех записей собственный шифр. В полумраке комнаты тихий скрежет пера, быстро танцующего по жёлтым от света лампы листам бумаги, действовал почти гипнотически. Успевший погрузиться в глубокую задумчивость Тимиан неожиданно вздрогнул от голоса… нет, от той интонации, с которой Артур обратился к нему снова, закрыв очередную безымянную папку.

— Ты получил сообщение?

Помедлив, Тимиан кивнул.

— Тебя всё устраивает?

— Да. Насколько может устраивать весть о смерти близкого друга, — неохотно выдавил Тимиан, опустив взгляд в стол. — Я очень благодарен Вам за помощь. Знание успокаивает, даже такое горькое.

Артур с удовлетворением откинулся на спинку кресла и достал из ящика стола ничем не примечательную с виду записную книгу — с потрёпанной дешёвой обложкой, износившимся корешком и большим количеством закладок, торчавших одни выше, другие ниже, едва ли не через каждую страницу.

— Услуга за услугу. Ты прекрасно работаешь, и мне было приятно отплатить тебе так за хорошую службу. Но я позвал тебя не за этим, — коротким жестом Артур указал на кресло напротив себя и раскрыл книгу, перебрав длинными пальцами штук семь или восемь закладок от начала. — Присядь. Разговор будет долгим.

Тимиан покорно занял указанное ему место. Каждый мускул его тела был напряжён до предела, и он буквально заставил себя сесть и не двигаться — он понимал, что Шерцер не причинит ему вреда, но неизвестность не давала ему расслабиться. Он смотрел прямо на офицера, на непроницаемом лице которого по-прежнему невозможно было прочитать ни единой эмоции, ни одной мысли; пытаясь уловить хотя бы призрачный намёк на то, о чём пойдёт этот долгий разговор. Но Шерцер не спешил раскрывать ему причины такой необычной встречи, и Тимиана это настораживало ещё больше.

— Позволь я перейду сразу к делу. Сверху меня обязали сообщить, что тебе лично доверено исполнить одно особо важное поручение. И, честно говоря, я очень рад, что выбор пал именно на тебя — я с самого начала поддерживал твою кандидатуру. Мы рассматривали многих, но лучше тебя никого так и не нашлось, чему лично я не удивлён. Ты прилежен, целеустремлён, и на протяжении всего нашего сотрудничества безупречно проявлял себя. Думаю, теперь ты понимаешь, почему сегодня ты здесь один — такая информация не для лишних ушей, — с этими словами Артур извлёк тонкий конверт с восковой печатью, спрятанный между страниц, и придвинул его к Тимиану. — Мои поздравления.

Сердце молодого человека подпрыгнуло. На конверте красивым почерком были выведены три буквы: «Л. А. Б.». Сомнений быть не могло — отправителем был Лильен Астрагал Боландер. В отличие от Шерцера, этого бывалого коршуна, Тим не всегда умел безупречно прятать свои эмоции, так что его брови тут же взлетели вверх от удивления. Он с недоверием взял конверт, аккуратно вскрыл его и прочёл письмо, начинавшееся со слов: «Уважаемый Тимиан Артемис Марш, я счастлив сообщить, что Ваши высокие заслуги…», — но дальнейшие строки повергли молодого человека в замешательство. Он перечитал их ещё, и ещё раз — с каждым разом пальцы всё крепче стискивали плотную накрахмаленную бумагу, приминая тонкие витиеватые буквы, а затем Тимиан с сомнением поднял глаза на Шерцера, терпеливо ждавшего, пока молодой человек ознакомится с содержанием письма.

— Артур, я не совсем понимаю…

Шерцер был словно заранее готов к каждому его, Тимиана, слову, каждой его реакции. Подавшись вперёд, мужчина расслабленно постучал кончиком чёрной с позолотой ручки об бумагу, оставив на странице своей ветхой записной книжки несколько чернильных пятнышек.

— Тогда позволь мне объяснить тебе более подробно. Боландеру нужен посредник, Революционер с большой буквы — человек, воплощающий в себе нашу общую идею. Видишь ли, до тех пор, пока идея живёт обособленно от личности, она просто оседает в головах людей, никто из которых не станет воплощать её в действительность своими руками. Так происходит потому, что они боятся — боятся быть первыми, боятся нарушить привычный ход вещей, и это естественно, это здоровая реакция механизма самосохранения. Когда ты один, ты слишком лёгкая цель — твой голос слаб и его никто не услышит. А если твоя идея, твоё желание идёт в разрез с принятым строем, если в обществе твоя идея — табу и носит жёсткий ярлык «нельзя», нарушить запрет, пойти против устоявшегося порядка и изменить его мало кому под силу. Но когда у перемен появляется общеизвестное лицо, носитель Идеи — очаги начинают вспыхивать повсюду даже обособленно друг от друга, потому что теперь все эти люди, раньше прятавшиеся в тени, уже не первые, им показали, что так уже можно. Сенатор Боландер и генерал Гамамелис проделали колоссальную работу по подготовке благотворной почвы для выхода из Альянса, и всё могло пройти гораздо мягче, не начнись война. Но с её приходом планы сильно изменились — ставки стали многократно выше. Наши собственные силы сейчас слишком малы, чтобы вставать сразу между двух огней, так что Боландер принял решение согласиться на условия Цертонии и позволить им под видом оккупации вторгнуться на территории Альянса через Альраун. Цертонская армия велика, но открытый союз и ввод войск на территорию Эвернии принесёт потери как Цертонии, так и нам, а значит — нужен другой путь. Если правильно разыграть карты и заручиться народной поддержкой, Недвиллу придётся сложить полномочия, распустить Альянс и сдаться Цертонии под угрозой вооружённого конфликта и разорения страны. Для этого и нужен правильный человек, за которым люди последуют, чьим словам поверят и вслед за кем поддержат решение о капитуляции и расформировании Альянса. Проблема в том, что и сенатор Боландер, и генерал Гамамелис в глазах людей недосягаемы. Они слишком далеки от народа в их понимании. И даже я не буду им до конца понятен, — предугадал он невысказанный вопрос Тимиана, приоткрывшего было рот — он уже понял, к чему ведёт Шерцер. — Поэтому нужен тот, кто поведёт их. Кто-то, кто будет симпатичен людям этой страны, понятен и духовно близок. Выходец из простого народа, гордо несущий знамя революции, который своим наглядным примером будет вдохновлять и вести за собой людей, о существовании которых он даже не подозревает — который возглавит это движение. Другими словами, Боландер предлагает тебе занять это поистине почётное место. Ты будешь героем, любимцем народа. Войдёшь в историю, как освободитель, твоё имя будет у всех на устах. Вдобавок, — Шерцер указал на письмо, — сенатор лично гарантирует тебе безопасность всех твоих близких. Его слова в этой бумаге подтверждают это. Если ты примешь его предложение, то даже твои друзья вернутся с фронта живыми и возможно в кратчайшие сроки. Подумай над этим. В твоих силах будет сбросить Эвернию с пьедестала и поднять Альраун с колен. Ты будешь стоять у истоков нового мира.

«А если откажусь, буду валяться в сточной канаве этого нового мира — с головой, похожей на решето», — пронеслось в мыслях Тимиана. У него перехватило дыхание, как будто его со всей силы ударили в солнечное сплетение, и ему стоило немалых усилий не двинуться и не отвести от Шерцера взгляд — спокойный, задумчивый взгляд, за которым бушевал ужас. Подумать только — этот человек поддел его на крючок так ловко, как глупую рыбину, не оставив ни единого шанса сорваться! Сердце билось так быстро, что Тимиан ощущал, как кровь пульсирует в его запястьях. Сейчас он вынужден был делать выбор не между тем, становиться ему во главе государственного переворота или нет. Это был выбор, останутся ли в живых горстка его близких или он своими руками столкнёт их в могилу. Потому что назвал их имена. Потому что сам подставился. Вот он, сидит в комнате как в клетке, из которой не сбежать — жалкое зрелище. Смешно сказать — идеальный кандидат на роль идейного лидера и вдохновителя. Он. Простой заводской рабочий. Он, сирота, которого Альянс лишил семьи и друзей. Он, сопляк, который весь свой недолгий век выживает в нищете. Любимец народа, герой. Много чести для такого, как он. Таких, как он, тысячи. Миллионы. Бери любого. Причина была в другом — его легко было сделать козлом отпущения, легко было взять за горло и так же легко было устранить, если что-то пойдёт не так, ведь некому заявить о его пропаже. Он сам дал им в руки все карты для этого. Услуга за услугу, так сказал Шерцер? Они без тени сомнения вычеркнут из страниц истории и его самого, и его друзей, и Дельфину, и даже деда Фора, если потребуется. Всех, кто хотя бы смутно помнил его, Тимиана, лицо или имя. Всех тех немногих, кто был ему близок и дорог. От этого осознания у Тимиана пошёл мороз по коже. Нет, у него не было выбора. Это всего лишь видимость — на самом деле выбор, как выразился Шерцер, уже давно был сделан за него сверху.

— Это большая честь для меня, офицер, — наконец ответил Тимиан, вырвавшись из-под гнёта своих размышлений — он всеми силами старался спрятать отчаяние за маской простой озадаченности и для большей убедительности даже поудобнее разместился в кресле. — Но это большая ответственность. Вы уверены, что я подхожу? Что я справлюсь с этой задачей? Я простой рабочий, у меня нет никаких навыков для такого серьёзного предприятия, — развёл он руками.

— А вот здесь ты не прав, Тим, — снисходительно улыбнулся Шерцер. Офицер едва ли не впервые назвал Тимиана по имени, которое из его уст звучало ужасно непривычно, как будто Тиму оно никогда и не принадлежало. — Боландер не идиот — он знает, что делает. Он видит в тебе большие задатки, которые можно развить. Помимо довольно обширного для твоих лет исторического и политического кругозора в тебе есть запал, есть харизма и решительность, а ещё аналитический склад ума. Для многих задач, которые мы перед тобой ставили, ты находил нестандартные и иногда довольно элегантные решения. И ты быстро учишься. Это самое главное качество.

«…так что ты быстро уяснишь, что надо просто молча делать, что говорят, не задавать лишних вопросов и не совершать глупостей. Так, Артур?» — усмехнулся Тимиан глубоко внутри себя, но внешне по-прежнему делая вид, что глубоко польщён. Шерцер продолжал.

— Твой потенциал и эрудиция склонили выбор Боландера и Гамамелиса в твою пользу. Мы со своей стороны поможем тебе развить нужные навыки, будем сопровождать и направлять. Ты не будешь один в этом деле. За тобой будет наша поддержка и, без малого, целая страна. Однако, не стану лгать, твоя жизнь в корне изменится. Она начнётся с чистого листа. Тебе придётся отказаться от своей прошлой жизни и всего, что в ней было.

— Я понимаю это, — Тимиан помедлил, с каждым словом ощущая, как в его тело вонзаются тысячи игл, а разум наливается свинцом — смесью усталости и безнадёжности. — Сколько у меня есть времени на ответ?

— К сожалению, немного. О твоём решении сенатор должен быть извещён уже сегодня, — покачал головой офицер и продолжил участливо: — Ты в смятении, я понимаю, это непростой шаг. Если тебе нужно побыть в одиночестве и всё обдумать, я могу оставить тебя на время.

От его тактичности Тимиана затошнило. Не дожидаясь ответа молодого человека, Шерцер встал из-за стола и направился в сторону выхода. По пути он поправил плотную штору, за которой на мгновение мелькнул самый краешек окна — за стеклом в непроглядной тьме крупными тяжёлыми хлопьями падал снег. Каждый шаг Артура в сторону двери извлекал из дубовых половиц почти мелодичный скрип.

— Артур, постойте.

Скрип прекратился. Мужчина оглянулся. Его взгляд остановился на затылке молодого человека — тот сидел в кресле неподвижно и, как казалось, расслабленно, ведь сам он даже не потрудился обернуться. Его левая рука, опиравшаяся на подлокотник, была непринуждённо поднята вверх, как будто этим жестом он хотел остановить Шерцера ещё до того, как нашёл силы выдавить из себя хотя бы один звук. Со спины мужчина не мог видеть, что Тимиан смотрит вперёд себя стеклянными глазами, не мигая — во рту у Тима было сухо и вязко, пальцами правой руки он до боли впился в собственное бедро. Всё это было похоже на дурной сон, но боль в ноге ясно давала понять обратное — это была кошмарная явь.

— В Вашей записке было сказано, что мой друг, Теоган, пропал без вести. Я согласен при условии, что Вы разыщете его тело. Я хочу, чтобы его останки вернулись на родину и его дерево расцвело в покойной роще, — он сказал это почти механически, ни на что не надеясь, но это всё, что он мог сделать для Тео. В конце концов, если это выбор, которого нет, нужно извлечь из него максимальную выгоду. В сущности, Тимиан ничего не терял и даже многое приобретал — если его взяли на короткий поводок, это значило только, что он оказывается к сенатору так же близко, как и сенатор к нему. Гарантия безопасности его друзей и возможность самому незримо беречь их покой, нужные связи — много связей, и хотя бы видимость власти. Не так уж плохо для невзрачного парнишки. И это можно было использовать. Нет, это нужно было использовать. Одна его жизнь за жизни его близких — достойная плата. Особенно потому, что их всех, в отличие от него, дома кто-то ждал.

Затем Тимиан с содроганием вспомнил о том, что его теперь тоже «ждут дома». Он слишком привык думать о себе как о единице, но теперь он был не один. Если бы ему сделали предложение выступить в роли фасада для вождя революции хоть немного раньше, он принял бы его счастливо, без тени сомнения, с горячей благодарностью и полной самоотдачей. Ему ничего не стоило занять эту позицию в обмен на благополучие дорогих ему людей — эта участь его не просто устраивала, это был для него по-настоящему лакомый кусочек. Ещё несколько месяцев назад его ничто не держало — он был свободен, как ветер. Теперь же мысль о необходимости оставить Дельфину разрывала его на части. Тимиан как никогда проклинал себя за то, что так поторопился. За то, что поверил, что простое человеческое счастье — это может быть для него. За то, что он позволил себе слабость — полюбить. За то, что позволил ей полюбить себя и дал ей надежду. Он в страшных снах не мог допустить мысли обидеть Фину, но теперь ему предстояло разбить её хрупкое сердце на мелкие осколки. И он даже не будет иметь шанса объяснить ей, почему так происходит. Она бы поняла. Она бы даже поддержала его. Но ему нельзя было говорить об этом. Никому и ни в коем случае. Это подвергнет Дельфину опасности, а этого Тимиан позволить себе не мог. Он согласился на предложение сенатора только ради этого шанса вывести из-под удара всех своих близких, и так подставиться было бы невероятно глупо. В письме было сказано чётко, что со стороны всё должно было выглядеть так, будто он делает всё сам, по своей воле, а не по указке Боландера. А это значило — никаких сведений вовне. Эта тайна должна была умереть вместе с ним. В этот миг Тимиан как никогда прежде, до глубины души, ненавидел себя и теперь мечтал, чтобы Фина тоже возненавидела его как можно сильнее и поскорее забыла, как ночной кошмар. Это было бы справедливо.

Все эти противоречивые мысли и чувства вихрем пролетели перед глазами молодого человека за ту секунду тишины, за тот короткий удар сердца до того, как он снова услышал низкий уверенный голос офицера.

— Хорошо. Думаю, это возможно. Я посмотрю, что можно предпринять.

— Благодарю. Что я должен делать дальше? — так же машинально продолжил Тимиан.

— Сегодня ты вернёшься домой, возьмёшь документы и вещи на первое время. В четыре утра мимо проследует товарный поезд — на станции у него короткая техническая остановка. Запрыгнешь в последний вагон. Сойдёшь на Соляной. Там тебя будут ждать с инструкциями. Мы направим фиктивное уведомление о твоём переводе на новое место работы, об этом можешь не волноваться.

— Понял.

Шерцер приблизился к Тимиану со спины и по-отечески похлопал его по плечу.

— Ты справишься, я уверен. Мы надеемся на тебя.

Тем же вечером Тимиан в последний раз завёл часы в комнате бабушки Марш. Первые рассветные лучи застали его дом холодным и пустым. А ранним утром, в то время, когда директор завода, Ремер Брандеги Шалфей, позволял себе выпить крошечную чашечку кофе с каплей виски перед началом дня — он всегда для этого приходил раньше остальных служащих, — в его кабинет, несмотря на все попытки помощника директора его остановить, ворвался возмущённый, нет, взбешённый до белого каления Форстер Ховей, потрясая в воздухе какой-то бумажкой и бранясь на старом диалекте на чём свет стоит, да так, что в этом потоке брани невозможно было вычленить что-либо связное. Ремеру даже не требовалось знать, что в этой его бумаге и почему Ховей на взводе — он сам был шокирован не меньше него. На его столе лежала срочная депеша с гербовой печатью Альянса, уведомлявшая его об отзыве мола Т.А. Марша на другое машиностроительное предприятие военного назначения в связи с острой необходимостью в присутствии на производстве специалиста его квалификации. Старого Ховея успокоили насилу только после того, как показали ему депешу, в которой тот не понял почти ничего, кроме того, что его мальчиш не уволен, не сослан куда-то по безалаберности, а фактически отобран силой, и Шалфей огорчён этим внезапным известием о переводе Тимиана не меньше него, Форстера Ховея. Так утренний кофе директора завода, распиваемый им по обыкновению в тишине и спокойствии, превратился в две полные рюмки виски, выпитые им на пару со старым Форстером Ховеем в молчаливом потрясении.

В те же утренние часы Дельфина, выйдя во двор, вынула из почтового ящика у калитки письмо — даже не письмо, а клочок бумаги, сложенный вчетверо, на котором было бегло написано: «Моей драгоценной птичке». Её сердце забилось от радости, улыбка украсила округлое девичье личико — она сразу узнала этот почерк и решила не медлить, а тут же развернуть и прочесть послание от Тимиана. На душе стало так легко и весело, что Фина даже слегка подпрыгнула на месте. Это было так необычно и приятно — получать поутру небольшие записки. Ещё не прочтя, она уже думала, что ответит ему и о чём расскажет. Может, выпишет из газеты красивое стихотворение или попробует сама сложить одно — ради такого можно и научиться, решила она. Хотя нет, лучше будет нарисовать что-нибудь забавное — Тим ведь не очень любит стихи. Её заблестевшие от предвкушения глаза забегали по строчкам:

«Моя дорогая Дельфина,

Я должен срочно уехать и не знаю, как надолго. Возможно даже, я не вернусь. Но прошу, моя светлая, не трать время на грусть. Не жди понапрасну. Впереди у тебя ещё долгая жизнь, в ней будет много прекрасного. К несчастью, у меня нет времени попрощаться с тобой и расстаться как подобает, но помни — ты огонёк в моём сердце. Ты подарила мне смысл.

Если моё отсутствие затянется, я даю тебе свободу от всех скреплявших нас обязательств. Будь счастлива.

Навсегда твой,

Т.

P.S.: Я сделаю для вас с Тео всё, что смогу».

Улыбка замерла на её побелевшем лице, как на каменной маске. Она шла, прижимая к груди записку, не разбирая дороги — ноги сами несли её по городу привычным, давно заученным маршрутом. Ветер раскидывал её волосы, пытался вырвать из рук крепко сжатую бумажку, со всей силы хлестал по щекам, но, даже несмотря на это, она почти не моргала, и глаза оттого резало, будто в них насыпали песка. Фигуры людей вокруг стали нечёткими, они таяли и расплывались в единую грязно-серую массу, через которую она продиралась по улицам, как сквозь плотный осенний туман. Но вот, она наконец дошла до завода — и прошла мимо ворот. Свернула за угол и шла ещё долго, пока не пришла на совершенно пустую набережную. Реку сковал первый некрепкий лёд. Она села на холодную скамейку прямо в глубокий сугроб, не чувствуя холода снаружи. Она даже не заметила, что шла, не застегнув пальто.

Фина сделала носом глубокий вдох. Морозный воздух обжёг лёгкие, как огнём. На прерывистом выдохе маска на её лице дрогнула, и первые слёзы коснулись уголков её горькой застывшей улыбки.

– XII –

Это была шестая попытка вылазок Тео за пределы барьера, и первый полноценный раз, не предполагавший его возвращения как минимум в ближайшие сутки. Предположения Анданте оказались верны — река была не единственным местом, соприкасавшимся с барьером и образовавшим в нём портал. Повторно лезть в неё Тео отказался наотрез, а потому он весьма охотно проводил под чутким руководством Анданте исследования «пространственных преломлений» и помечал их приблизительное местоположение на карте, насколько это было возможно, ведь и его собственные карты, и те, что оставались у Анданте, после исчезновения Хеймкрейна оказались неточны. Самым проблематичным в процессе поисков было даже не найти проход, соединяющий реальный мир с его изнанкой, а понять, где заканчивается измерение, созданное Ланом. Несмотря на уговоры Анданте, Тео предпринял попытку отыскать его границы, уйдя по застывшей реке далеко от города, но в конце концов столкнулся с тем, что вышел к Хеймкрейну с другой стороны. Таким образом, если у этого пространства и была граница, то физически обозначить её было невозможно. Анданте выдвинул гипотезу, что сама эта граница также непостоянна — это прекрасно объясняло причудливое перемещение местного небесного светила. Не отыскав границ измерения Лана, Теоган и Анданте сосредоточили своё внимание на поиске выходов в реальный мир в периметре известного им первого портала в подземной реке. Из всех найденных ими проходов вовне они в конце концов выбрали тот, в области которого локатор показывал хотя бы минимальное значение — пусть вероятность ошибки по-прежнему была велика, но эта мизерная цифра всё же отличалась от строгого нуля, который демонстрировал прибор возле других выходов. Даже таким незначительным шансом в конце концов обнаружить осколок пренебрегать в их положении было нельзя. Потому сейчас Тео медленно шёл по извилистой дорожке, периодически останавливаясь, крутясь на месте и пристально всматриваясь в индикаторную панель. Телу было совершенно непривычно в йонсанской одежде — ему была незнакома эта белоснежная плотная ткань, да и покрой был, мягко говоря, специфическим. Весь костюм был практически монолитным, даже защитные очки были встроены прямо в капюшон, который, будучи накинутым на голову, пристёгивался к маске-вороту, но при всей герметичности костюм обладал отличным балансом вентиляции и терморегуляции. И нельзя было не признать, что в новой одежде было гораздо комфортнее, чем в его родной альраунской форме, которую он, тем не менее, на всякий случай положил с собой в рюкзак, памятуя инцидент с падением в реку. Когда Тео впервые примерял этот костюм, который раньше выдавался йонсанским исследователям для длительных зимних экспедиций, Анданте крутился вокруг него больше, чем его мама в день торжественной церемонии для поступивших в Малахитский университет.

— Ты забыл застегнуть капюшон, — наставительно сообщил он и описал ещё один круг вокруг Тео. — Поправь пояс, все вещи должны быть в максимально быстром доступе, — раздалось за спиной Теогана, когда тот пристёгивал к вороту упомянутый капюшон. — Дай я поправлю. И будет почти как влитое. Запасные комплекты защиты не забыл?

Говорить о том, что творилось, когда Тео собирался на первую долгую вылазку во внешний мир, просто не приходилось. Анданте устроил ему едва ли не экзамен по всему, что он рассказывал до этого, а всё то время, что Тео прожил с ним бок о бок, Анданте говорил подчас так много, что его прежнее одиночество становилось чересчур явным. Голова у Тео после таких затяжных бесед гудела и разбухала, как передутый мяч, так что ему даже снились все эти истории о йонсанцах, о псиониках, об устройствах, которыми ему предстояло пользоваться, и способах их ремонта в случае выхода из строя, об осколках и о том, что было за чертой, в вышнем мире, там, откуда появился их настоящий хозяин. Но за почти месяц общения с Анданте он к этому даже привык. Старик обладал небывалой бойкостью и прытью и с большой охотой заботился о свалившемся на его голову молодом человеке.

— Я нашёл мазь, которая должна ускорить заживление твоих ожогов, — просиял Анданте, протягивая Тео маленькую жестяную баночку, и не успел тот сказать слов благодарности, как старик огорошил его ещё одной новостью. — А ещё я почти закончил ядро наручного локатора. Вечером протестируем. Получится — сделаю и второй.

И после долгой работы, поздним вечером, когда они оба, усталые, садились ужинать, Анданте скромно, как бы невзначай спрашивал, бывало:

— А как там, снаружи… о чём сейчас пишут? Расскажешь? Я сто лет новых книг не читал, — и в этой шутке для Анданте была только малая доля оной. Теоган понимал это, а потому охотно рассказывал ему, как живут теперь люди, во что они одеваются, о чём они говорят, поют и пишут, куда стремятся — ему и самому было приятно вспоминать красочные картины своей прежней мирской жизни. После появления Тео Анданте редко замолкал и сам охотно делился воспоминаниями о своей юности, о прежней жизни в Хеймкрейне и о йонсанских порядках — говорил всегда много и так увлекательно, что Теоган часто забывал о времени, лишь бы услышать ещё. Но в такие вечера, когда он решался показать свою тоску по внешнему миру, более благодарного слушателя было не сыскать.

Тео улыбнулся. Он поймал себя на мысли, что ему не хватает несмолкающего потока речи Анданте. Всё для него изменилось. Сейчас над его головой снова простиралось настоящее голубое небо, такое бескрайнее, такое высокое, что в него хотелось падать бесконечно. Настоящий снег, настоящие горы, настоящий, живой воздух. Но он сам теперь казался себе каким-то чужим, каким-то неправильным в таком настоящем, ослепительно живом, стремительно меняющемся мире. В этом мире он был одинок, на него накатывали болезненные воспоминания об идущей войне. Всё это теперь для него было так далеко, как давнишний сон, и он не знал, было ли ему теперь здесь место. Тео остановился и усилием воли отогнал эту мысль. Это чушь, блажь, морок. Он вспомнил о доме. Вспомнил обо всём, что было ему дорого и важно. Сжал руку в кулак и разжал. Ради всех этих сокровищ, надёжно спрятанных в шкатулке его сердца, он завершит начатое вместе с Анданте и затем вернётся в родной дом, где его любят и ждут — да, он был уверен, обязательно ждут. Теоган задумчиво покрутил колёсико на локаторе, калибруя датчики, и, осматриваясь, решительно двинулся вперёд в направлении стрелки.

Мерный хруст снега под ногами успокаивал Брандана. Он знал эту дорогу как свои пять пальцев. Руки крепко держат винтовку, дыхание спокойное, в голове — ни единой лишней мысли. Его патрульная зона была неширокой, и он выверено ходил по маршруту туда и обратно, всматриваясь в белоснежные дали, как хищная птица. С тех пор, как они стали отщепенцами Альянса, нести вахту время от времени приходилось всем, даже ему и Ридли. Когда все выжившие более-менее встали на ноги, покидать лазарет они оба стали гораздо охотнее, к тому же в лагере, кроме них, было ещё двое фельдшеров. Иногда он со злорадством думал о том, что в лагере эвернийских псов из-за произошедшего раскола вряд ли было больше одного-единственного медика, и после ряда стычек с их ребятами тот в одиночку наверняка зашивался… зашивался. Бранд тихо хмыкнул. Отличный каламбур — жаль, рассказать пока некому. Ридли бы покатился со смеху. Но если он не забудет его к моменту возвращения в лагерь, то тогда…

…это ещё что?

Из-за угла на дорогу неслышно вывернула невысокая фигура — буквально в пятидесяти шагах от него. Брандан не поверил своим глазам. Попятился назад. Пригляделся — не показалось. Поднял винтовку и прицелился. Затем внимательно всмотрелся в форму — нет, не свой. Незнакомец выглядел странно — такой формы Бранд не видел ещё ни разу, белая и без единого опознавательного знака. Не цертонец, не коалиционер, не буревестник-хиджи. Фигура тоже его заметила, на секунду остановилась, как вкопанная, и вдруг резко бросилась в сторону, скрывшись за поворотом. Выстрел прогремел мимо.

— Врёшь, собака, не уйдёшь, — процедил Брандан и кинулся вслед за фигурой. Лазутчиков ему только не хватало — а такой день был спокойный, ничто не предвещало. И вот — посторонний. Хорошо бегает, морн его раздери, но Бранду тоже ловкости было не занимать, и он не отставал, как бы стремительно фигура не вихляла впереди него. Он остановился и выстрелил ещё раз, но снова промахнулся. На этот раз, чтобы укрыться от выстрела, фигура сделала крутой поворот налево за склон. «Ага! — ликовал про себя Брандан. — Вот ты и попался, шельма». В отличие от незнакомца он безупречно знал, что в этом отрезке был тупик, и сбежать далеко не выйдет, как ни крути — разве только этот парень самоубийца и сиганёт вниз со скалы.

Лёгкие Тео горели. В тело вступало бессилие. Он слишком далеко ушёл от портала, чтобы воспользоваться им. Он бежал сломя голову, пока перед его глазами не возник обрыв, спускаться по которому — верная смерть. Он оказался в западне. Выхода нет, столкновения не избежать. Перестрелка — не вариант, у противника здесь было ощутимое преимущество, так что самым главным было перевести стычку в более выгодную для него плоскость. Главное — успеть увернуться и сбить преследователя с ног. Тогда будет проще обезоружить противника и, если повезёт, быстро вырубить его. Это был единственный шанс. Резко развернувшись, Теоган кинулся обратно.

Брандан был уверен — деваться этому морновому сыну некуда. Уж что-что, а промахиваться он не собирался. Сосредоточенный и собранный, как никогда, с оружием на изготовке, Бранд достиг поворота, готовый в любую секунду спустить курок, и… замер.

В перекрестье прицела была девушка.

Она разительно отличалась от фигуры, которую он преследовал всё это время. Нет, она разительно отличалась от всех людей, которых он видел за всю свою жизнь. Он даже сомневался, человек ли она — может ли быть человеком тот, кто обладает такой внешностью? Так выглядеть может скорее дух, призрак, эльф, но никак не человек. Высокая, даже чуть выше, чем он сам, чрезмерно худая, с молочно-белой, почти прозрачной кожей и чёрными как смоль волосами, она шла на него спокойно и легко, будто плыла по воздуху, парила над самым снегом. Её одежда совсем не подходила для стоявших морозов, но всё же хоть как-то скрывала худобу и даже придавала болезненно хрупкой фигуре утончённый и возвышенный вид. Абсолютно белая с чёрным кантом лёгкая роба доставала до самой земли, высокий воротник подчёркивал тонкую шею, а облегающие рукава закрывали почти всю узкую ладонь, обнажая лишь такие же длинные изящные пальцы. Глаза девушки были закрыты, но она двигалась прямо к нему. Вся она казалась холодной, почти хрустальной, и невесомой, как дуновение ветра. Наверное, кто-то мог даже назвать её по-своему красивой, но красота эта была скорее пугающей. Её потусторонний облик одновременно настораживал и приковывал взгляд, а её плавные, как будто боязливые движения вопреки всему не источали враждебности — возможно, потому страх и отторжение, вызванные в Брандане её образом, на мгновение невольно смешались с крупицей жалости. Приближаясь к нему, она подняла руку и что-то сказала одними губами, тише, чем шёпотом, но он не слышал её слов, как будто у неё и не было голоса, или у него самого отказал слух. Руки Брандана дрожали. Всё его тело вмиг оцепенело, налилось свинцом — он не мог ни пошевелиться, ни заставить себя закричать. Он не слышал биения своего сердца, не чувствовал своего дыхания, не ощущал присутствия себя в своём теле. Он спятил. Что это? Что происходит? Девушка медленно положила ладони ему на лицо — её худые холодные пальцы невесомо касались обеих его щёк и скул, она как будто изучала его руками, но вместо прикосновений он ощущал только движение воздуха. В этот момент по его телу прошёл мороз, капля ледяного пота спустилась по позвоночнику. Неожиданно девушка распахнула глаза. Эти глаза… миндалевидные, большие, чуть раскосые, но абсолютно пустые и бесцветные, как будто рыбьи, с такими же белёсыми зрачками, они смотрели одновременно на всё и прямо на него, а может и вовсе в никуда. Вместе с правильными, но измождённо-угловатыми чертами лица они выглядели жутко, противоестественно, и, глядя в них, Брандан почти физически ощущал, как кто-то словно скальпелем вскрывает его грудную клетку и бесстыдно копается в самых потаённых уголках его души. Она была слепа, но Бранд готов был поклясться, что она видит каждый его вдох, каждую его мысль, во всех из которых билось отчаянное: «Кто ты?», «Откуда ты?», «Что происходит?» Он только что чётко видел перед собой бегущего мужчину в белом, как вдруг, посреди горных склонов… это наваждение. Может, он сам не заметил, как умер в этой стычке, и за ним спустился его охранитель, чтобы проводить в вышние миры? Нет, это звучит абсурдно. Но почему же он тогда не может пошевелиться? Почему же ему так не по себе от присутствия этой девушки? Бранд слышал, что мозговая деятельность у умирающего останавливается не сразу — сознание угасает постепенно, и ещё с полминуты погибающий человек понимает, что с ним происходит, и Брандан с ужасом подумал о том, что именно это сейчас и происходит с ним, именно эти картины он видит перед своими глазами. Нет смысла отрицать. Он погибает, и за ним пришла его смерть.

Завидев патрульного, Теоган резко бросился вправо, чтобы не дать тому толком прицелиться. Стремительно сшиб неприятеля с ног, выбил из его рук винтовку и без промедления несколько раз с силой ударил того по голове. Парень не двигался — слабак, уже потерял сознание. Не теряя ни секунды, Тео поднялся на ноги и направил дуло винтовки прямо на лоб поваленного в снег противника. Никаких следов. Тело можно будет скинуть с обрыва. Никаких следов. Не хватало ему ещё, чтобы этот морнов сын донёс на него, дал его особые приметы, и местность начали прочёсывать, пока он ищет осколок. Не должно оставаться никаких следов. Из груди Тео вырывалось тяжёлое дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох.

Выстрел.

Ридли опустил винтовку и бросился к Бранду. Отшвырнув оружие подальше от незнакомца в белой форме, по рукаву которой теперь стремительно расползалось кроваво-алое пятно, он сделал несколько точных ударов прикладом тому по голове. Незнакомец хрипло застонал.

— Отдохни, ублюдок, — слегка шепеляво бросил Ридли на тэсценте, и, убедившись, что парень в белом не предпринимает попыток двигаться, опустился на колени возле Брандана. Сердце его друга билось. Ридли взволнованно потряс Бранда за плечо. — Эй, эй, очнись!

— М-м-нх, — простонал в ответ Брандан и неловко двинулся.

— Хвала Дэйрин, успел, — с облегчением выдохнул Ридли.

Голос Риорделла вырвал Бранда из цепких лап морока. Девушка исчезла. Он был жив, а над ним простиралось необъятное голубое небо. Тело его было тяжёлым, голова раскалывалась, по ощущениям, как стекло — вдребезги, на мелкие острые кусочки. Прошло несколько секунд, прежде чем Брандан смог сфокусировать зрение и осознать, что из его носа без остановки хлещет кровь.

— Дружище… — пробормотал он, шатко приподнимаясь с земли, и в приоткрытый рот тут же затекла солёная, с тошнотворным железным привкусом кровь. В одном этом слове заключалась такая всеобъемлющая благодарность, которую он не смог бы передать никакими другими словами. Риорделл спас ему жизнь. Бранд наклонился, зачерпнул горсть снега и приложил к носу, опустил голову вниз и тихо выругался, когда увидел своего недавнего противника, лежащего навзничь прямо у его ног. Во мгновение слабость, переполнявшая его тело, отступила, и вены наполнила жгучая ярость.

— Эта скотина живая? — процедил он сквозь зубы.

— Должно быть. Я не стал стрелять ему в голову — допросить бы… — как бы невзначай бросил Ридли, отодвинул с лица ворот и сплюнул в сугроб.

— Подержи-ка его, — с холодным негодованием кивнул Брандан в сторону горе-разведчика, а затем победно уселся на незнакомца сверху, когда Риорделл жёстко пригвоздил руки парня в белом к земле над его головой. Бранд облизнул губы, ударил разведчика в солнечное сплетение, и пока тот натужно кашлял, корчась в снегу, как издыхающая полёвка, заговорил с ним уже на тэсцинте, на котором его «р» всегда звучала ещё более рычащей и утвердительной, не говоря уже о сильном альраунском акценте.

— Нравится, паскуда? — он осклабился, хотя за маской этого видно не было. — Это разминка. Своими ногами ты теперь отсюда не уйдёшь, и морду мы тебе тоже подправим, — Брандан резко дёрнул застёжку на куртке неприятеля, скинул капюшон с головы парня и жёстко дёрнул ворот вниз. — А на допросе я лично из тебя кишки выпот… рошу…

Брандан застыл. Сердце его заколотилось в груди быстрее и тяжелее, чем у загнанной дичи. Что это? Очередное видение? Нет… нет. Не видение. Но… Быть того не может. Или он совсем помешался — сначала странная девушка, теперь это… Не каждый день перед тобой оживают мертвецы. Бранд едва нашёл силы, чтобы выдавить из себя это имя.

— Тео?

Бранд содрал со своего лица воротник и откинул маску, обнажившую его испуганно распахнутые глаза. В этих глазах отражалось немыслимое. Это до боли знакомое лицо, потерявшее свою былую мягкость и ухоженность, украшенное теперь шрамами и ожогами. Эти золотистые завитки волос, по которым стекала багряная кровь. Эти горящие ненавистью синие глаза, из которых в эту самую секунду исчезла всякая враждебность и возникло смятение, возник жгучий страх — точно такой же, как в его собственных. Знакомый голос, который, в отличие от всего остального, совсем не изменился, тихо пробормотал:

— …Бранд?

Они молча смотрели один на другого, осознавая, что ещё секунду назад готовы были прикончить друг друга во что бы то ни стало.

— Просто скажи мне, что я не один это вижу, — голос Брандана дрогнул, когда он на секунду перевёл взгляд на изумлённого Ридли.

— Господи, Тео, это ты? — побелевший Риорделл ослабил хватку и в ужасе отпрянул от лежащего друга, по примеру Брандана спешно снимая с лица маску и ворот. Он был так потрясён, что не сразу переключился с тэсцинта обратно на альраунский. — Да я же мозги тебе чуть не вышиб… и твоя рука… о, Вышняя, да как же…

— Ридли?.. — поражённо выдохнул Тео и сел на снегу, зажимая подстреленное предплечье. — Вы живы! Поверить не могу. Да я сейчас просто заново родился! — просиял он.

— Мы думали, что ты мёртв, — Брандан опустил руки и весь сгорбился, обменявшись с Ридли растерянными взглядами. Он встал, и они вдвоём, взяв Тео под руки, помогли тому подняться. — Так что для нас ты и впрямь родился заново. Где ты пропадал всё это время?

— Это долгая история. Да и вы мне просто не поверите, — вымученно улыбнулся Теоган, горько усмехнувшись.

— Уж постарайся, чтобы поверили, — пасмурно ответил Риорделл. — Время такое, что в лагере тебе могут быть не рады. Нам нужно будет тебя отстоять, а у тебя даже форма подозрительнее некуда. Где ты взял эти вещи?

— Теоган Алфрид Тис, — отчеканил Брандан и, нахмурившись, пристально посмотрел на друга. — Посмотри мне в глаза и честью своей матушки поклянись, что ты не предатель.

— Честью моей матери и всей моей семьи — я не предатель, — жёстко отрезал Тео, с уверенностью глядя в глаза Бранду. Брандан коротко кивнул, ещё с несколько секунд всматриваясь в лицо друга, и вот — напряжение ушло из его мышц, плечи расслабились и опустились. Цокнув языком, он покачал головой и позволил наконец расслабленной улыбке засиять на своём лице.

— Эх, ты, дуралей!

— Где же тебя носило? Мы скучали, вообще-то, — заулыбался Риорделл и, приобняв, потряс Тео за плечо.

Теоган зашипел. Его постепенно охватывала слабость.

— Ридли, осторожнее, морн тебя за ногу. Что, до лагеря не дотерпите? Ну, так знайте: я нашёл Хеймкрейн! И одежда у меня, кстати, оттуда же!

Брандан и Риорделл переглянулись.

— Слушай, кажется, зря я его по голове так… — опасливо пробормотал Ридли, наклонившись ближе к Бранду.

— Да иди ты, — огрызнулся Тео. — Говорю же, долгая история. Лучше перевяжите меня скорее, а то голову уже ведёт.

Под глазами на побледневшем лице Теогана начали проступать синяки, его взгляд подёрнулся лёгким туманом. Он плёлся рядом с друзьями, едва перебирая ногами, и только их неумолкающие разговоры не давали ему провалиться в засасывающую черноту. Бранд спохватился.

— Прости, друг. Сейчас сделаем. Тут близко, но, если что, маякни, мы с Ридли донесём тебя. Я просто всё ещё не могу поверить, что ты жив… в голове не укладывается, — выдохнул Брандан, и Ридли кивнул в молчаливом согласии, спешно накладывая на руку Теогана временную повязку. — Но это всё позже. Сейчас, сейчас.

Не желая объясняться перед капитаном за подозрительный внешний вид Тиса, Бранд и Ридли вынудили Тео отдать им самые нужные вещи, которые были незамедлительно, но с трудом распиханы по их карманам, а также снять с себя новый костюм. Выбрасывать его вместе с рюкзаком Теоган наотрез отказался, так что пришлось надёжно спрятать его вещи в камнях, откуда молодые люди надеялись потихоньку перетащить их в лагерь в последующие патрули.

От долгого переодевания в альраунскую форму, которую он, к облегчению своих товарищей, догадался не выбросить, рискнув пощеголять в йонсанском комбинезоне, Тео совсем обессилел и ещё заметнее побледнел, но идти, по счастью, было действительно недалеко. И Бранд, и Ридли шли молча, поддерживая под руки вновь обретённого друга. Оба пребывали в глубокой задумчивости. Обоих переполняли смешанные чувства. В одночасье недели их траура обратились в пыль. Им следовало радоваться, но долгое, таким трудом давшееся смирение с пустотой, с невосполнимой утратой, несмолкающим эхом всё ещё отзывалось в них и приводило в замешательство. Они словно боялись радоваться — слишком велико было подспудное опасение, что это ненадолго, и стоит поверить в случившееся чудо, как всё исчезнет, растает, как предрассветная дымка, и снова станет нестерпимо больно, снова придётся долго и мучительно учиться смирению.

Тяжело было забыть тот злосчастный день. Казалось, ничто не предвещало беды — дорогу, которой они следовали в лагерь, должны были охранять свои же люди, стоявшие под знамёнами Альянса. Разве мог кто-то знать, что эти люди получили приказ стрелять на поражение по своим? Выжили в основном те, кто находился в задней части колонны, неподалёку от капитана, который после произошедшего долго не мог прийти в себя и вряд ли оправился до сих пор. Когда они поймали и допросили одного из эвернийских патрульных, они были глубоко потрясены — приказ строгой секретности об устранении альраунцев по подозрению в готовящейся диверсии. Звучало, как чушь собачья, и верить в это до конца не хотелось — хотя тот эвернийский парнишка и звучал достаточно убедительно после того, что с ним сделали на допросе. Было страшнее, когда три недели назад им удалось выкрасть переносную рацию из вражеского лагеря и связаться с командованием. Всё подтвердилось, до единого слова. Настроение у всех тогда стало ещё более скверным, чем оно прежде было. Нет врага хуже, чем плохой союзник, так что о какой победе над неприятелем вовне можно было говорить, когда Альянс изнутри раздирала смута? А они и вовсе попали под раздачу потому, что в их части были сторонники радикально левых, проявлявших в последнее время особую активность, и верхушка Альянса решила обезопасить свои позиции в Вороных горах за счёт устранения потенциальных мятежников. Буквального устранения.

Брандан отчётливо помнил, как упала и разорвалась первая мина. Ужас, смятение, паника. Выдох и вдох, выдох и вдох. В ушах стоит невыносимый звон, даже в глазах от него двоится. Не терять из виду Ридли, взять того за рукав. Дым, крики, смрад, свист и грохот. А где Тео? Сплошная каша, суматоха. Кто-то хватает его за ворот и силком тащит вперёд — за ним, спотыкаясь, волочится Риорделл. Бранд только после узнал, что капитан лично вытащил его из этого кошмара. А Тео не было нигде. Ни во время нападения, ни после, обыскивая место того жуткого побоища, они не смогли найти его тело. Вернее сказать, они с Ридли не были уверены, какое из них было его, Теогана, тело. Некоторые трупы было слишком сложно опознать. Да и даже без опознания не похоронишь никого по-человечески в этом промёрзлом подмирье — всех побросали как есть. Смирение с очевидной правдой было настолько мучительным, что они с Ридли упрямо продолжали искать Тео и в процессе вынужденного отступления, и во время налётов на лагеря противников, но всякий раз результат был одним. Ни следа. В конце концов, даже Риорделл со всем присущим ему оптимизмом вынужден был признать, что Теоган погиб. Смерть близкого друга глубоко потрясла их обоих, изменила безвозвратно. Ридли даже выкопал какой-то чахлый росток из земли, окроплённой кровью их товарищей во время бойни, накрутил поверх него свои чётки и всюду таскал теперь вместе с собой в чьём-то простреленном шлеме — так ему было легче, и он всегда повторял, что непременно высадит его в покойной роще, когда вернётся. Бранда забавляло его самоуверенное «когда вернусь» вместо «если», но Риорделлу он ничего не говорил. Ведь Ридли в этот захудалый кустик, кажется, вкладывал столько сокровенного смысла, как будто в нём и находилась с того ужасного дня душа их ушедшего друга, так что забота об этом хилом ростке помогала ему не сойти с ума от безысходности. Брандан и сам еле держался, но ему больше нравилось забываться в работе — тем более, что после нападения её было предостаточно. Честно признаться, он и сам был немало удивлён, что им удалось спасти всех, кто остался в живых, невзирая даже на самые страшные увечья. Совсем целых, как они с Риорделлом, осталось мало. Кого-то контузило, кто-то потерял конечность, кто-то был сильно ранен осколками от разорвавшихся мин — и каждого Бранд и Ридли залатали и выходили. Когда же в импровизированном лазарете не осталось тяжелораненых, Брандан стал чаще остальных вызываться на разведки, и командир, установивший на это запрет, вскоре сдался — тех, кто мог передвигаться быстро, и впрямь почти не осталось, а патрулировать местность и добывать провизию было необходимо. Бранду же только это было и нужно — ему по душе было быстро сгорать. На войне привыкаешь к тому, что стреляют, что каждую секунду могут убить… и не то, чтобы он не боялся. У него не было времени бояться, или нет, даже не так — страх превратился в неотъемлемую часть его жизни, стал настолько привычным для него состоянием, что он просто перестал его замечать. Как перестал обращать внимание на грязь, на пробиравший до костей холод, постоянно онемелые, промёрзшие ноги и руки, на нехватку еды и воды — это не говоря уже про табак, к которому у Бранда была особая привязанность. Но для него было невыносимо сидеть на месте и смотреть на измождённые лица товарищей в том подобии лагеря, который они соорудили с другими выжившими, заняв несколько выгодных своей неприметностью расселин и гротов. Множество однообразных напряжённо тянущихся минут сводили Брандана с ума — вроде ждёшь чего-то, но неизвестно, чего, и только остановишься, позволишь себе на секунду задуматься, как глубже проваливаешься в неизвестность и обречённость. Поэтому так, в карауле и во время набегов, в постоянной сосредоточенности для Бранда было проще существовать. Проще забыть, где ты, кто ты, и что потерял.

Поначалу в лагере их встретили недоверчивые взгляды и недоумённые шёпоты, которые затем переросли в ошеломлённый гул — многие узнали Тео. Некоторые не сразу, некоторые с первого взгляда — трудно забыть человека, с которым полгода прожил бок о бок в казарменном блоке. Но некоторые его и не знали вовсе — они прибились к их лагерю отщепенцев позже. Как бы то ни было, весь лагерь стёкся посмотреть на новоприбывшего, едва пребывавшего в сознании, и только капитан в отличие от всех остальных с ожидаемым опасением отнёсся к его появлению, которым вскоре невольно заразил добрую половину лагеря. Бранд и Ридли как могли спрятали друга от глаз и кое-как отбились от капитана рассказом о неожиданной стычке с хиджи, у которых по счастью и отобрали Теогана, умолчав при том, что, строго говоря, и без всяких хиджи втроем едва не перебили друг друга. Брандан всегда умел лгать напропалую — его изворотливости и лиса бы позавидовала, так всегда думали его друзья, потому и капитан отступил и на некоторое время оставил их, позволив привести Тео в чувства — мол, позже с вами разберусь.

Уже позже, вечером, убедившись, что в палатке, расставленной прямо в одной из пещер и обычно служившей лазаретом, они остались втроём, Брандан и Ридли в обмен на рассказ о том, как они выжили и какая вражда воцарилась между альраунцами и всем остальным Альянсом, выпытали у Теогана всю историю его похождений: и про то, как ему удалось спастись, и про недолгую бытность в плену, и про подземную реку, и про Хеймкрейн, и про Анданте, и про всё остальное, что занимало Тео долгие полтора месяца до их воссоединения. Несколько часов Теоган потратил на то, чтобы рассказать обо всём, что узнал в потерянном йонсанском городе. Когда же Тео показал друзьям все приборы, сконструированные им вместе с Анданте, и под строжайшим секретом — сине-золотой переливающийся осколок, заключавший в себе частичку мёртвого бога, Бранд и Ридли уверились в его рассказе окончательно. Вот только переглянулись они как-то странно, когда увидели сияющий полумесяц осколка.

— Серьёзно? Душа бога, говоришь? — брови Брандана поползли вверх от удивления, после чего он залез в ящик с медикаментами и вынул маленькую невзрачную тряпочку. — А этот? — он откинул краешек тряпки, и на ней, прямо как королевская тиара на расшитой подушке, перед глазами Тео предстал маленький осколок, по синей глади которого плавали, мерцая, золотые искры. Его лицо приняло изумлённое выражение.

— Но как? Где вы его нашли? — Тео принял из рук Брандана осколок, в одночасье забыв о противно ноющем предплечье.

— Мы его пару дней назад у цертонских разведчиков позаимствовали, — скромно подметил Ридли. — Столкнулись с ними после вылазки к хиджи за провиантом и перестреляли всех из засады. Ещё подумали, зачем с собой дорогие украшения таскать? Решили в итоге, что это талисман на счастье, или вроде того — хотя и нерабочий, хозяину удачи он точно не принёс, — он досадливо хмыкнул. — Но всё равно решили прихватить — вдруг камень драгоценный, тогда продать можно, как в Малахит вернёмся, и поделить деньги поровну. Уж больно красивый. А он, оказывается, не просто ценный, а баснословно ценный.

— Если верить Тео, то вообще бесценный, получается. И опасный, — Брандан окинул взглядом небольшой, как лесной орех, камешек, и его посетила смутная догадка. — Слушай, Тео… ты говоришь, эти штуки с ума сводят. А… как быстро?

— Не знаю. Многое зависит от размера и ёмкости. Но без защиты с ними лучше подолгу не находиться, — пожал плечами Теоган и передал осколок Ридли, чтобы тот подержал камень, пока он копается в поисках контейнера в вещмешке, выданном ему друзьями взамен рюкзака, спрятанного у обрыва. — А что?

— Да так, просто, — Брандан смутился. Девушка, которую он видел, никак не шла у него из головы. Но Теоган, почувствовав напряжение Бранда, оторвался от поисков контейнера и подался вперёд, внимательно всматриваясь в лицо друга — отступать он не собирался до тех пор, пока не выведает у Брандана причину его беспокойства.

— Нет уж, выкладывай.

Брандан поёжился и с неохотой, но всё же понемногу стал вытягивать из себя неприятные воспоминания. Слишком ярко отпечатался в его сознании образ той странной девушки. И пусть уж лучше его друзья знают, что с ним происходит, если он перед лицом опасности снова впадёт в оцепенение, как какой-нибудь мелкий зверёк перед хищником. Кто осведомлён — тот вооружён, так ведь говорят?

— Когда я загнал Тео в тупик и готовился выстрелить, меня как будто вырубило — не мог ни вздохнуть, ни шевельнуться. Всё пропало — одна сплошная белая пустошь вокруг, ни неба, ни склонов, просто ослепительная снежная белизна. И ни звука… стало так тихо, словно ничего больше нет, кроме той тишины. Я не чувствовал, как бьётся моё сердце, да и себя самого вообще не чувствовал — ни ног, ни рук, ничего. Будто меня совсем нет на свете. Всё застыло, даже время будто остановилось. А потом я увидел девушку, — начал он осторожно, словно проверял температуру воды в проруби перед тем, как сигануть в неё с головой.

— Ты был бы не ты, если бы не увидел девушку, — усмехнулся Риорделл, попытавшись снизить градус напряжения, повисший в воздухе с началом рассказа Брандана, но Бранд одарил его таким выразительным болезненным взглядом, что Ридли вмиг ошарашенно смолк и посерьёзнел, поняв, что та самая девушка пугала его друга не меньше, чем атмосфера, которую он пытался описать.

— Тебе смешно, а я как вспомню — в дрожь бросает, — буркнул Бранд стыдливо, — Она была очень странная, эта девушка — тощая, бледная, черноволосая, а ещё… мне кажется, она была слепая. Я эти глаза никогда не забуду — белые и скользкие, как у дохлой рыбы. И сама она вся была холодная, как лёд, даже хуже — мороз по коже от одного её присутствия проходил. Я слов таких не знаю, чтобы передать то, что я видел. Что чувствовал, когда смотрел на неё. Морн, да я как будто саму смерть встретил. Она глядела на меня и говорила что-то, вот только я её не слышал — может, от страха, а может, ещё почему… не знаю. Но сейчас мне кажется, что эта девушка спасла меня. И Тео тоже, ведь иначе я бы выстрелил, не раздумывая — я ведь не знал, что это он, — Бранд опустил глаза и как-то неловко поддёрнул куртку. — Или я спятил и всё это мне почудилось, пока я был в отключке? Может такое быть или нет? Мог ли осколок так на меня повлиять, а?

Всё это время Ридли хмуро крутил в руках какую-то нитку.

— Знаешь, что странно? Я вообще был в другой стороне, но мне тогда показалось, что нужно тебя проведать, — растерянно пробормотал он. — Никогда такого желания раньше не было, я ведь знаю, в какое время ты будешь на каком посту — спешить некуда, на пересменке всё равно встретимся. А тут возникло сильное ощущение, что надо пойти и проверить, как ты там. Вот обязательно надо, даже сомнения не было. Я пошёл в твою сторону и тут услышал выстрел, побежал на звук, а потом… — он замялся, решив не вспоминать о том, как застал Теогана с винтовкой, приставленной ко лбу Брандана, и как сам выстрелил Тео в предплечье. — Да вы и сами всё знаете. Только вот, что странно. Метил я в голову, а потом как прошибло — в руку надо стрелять. В последний момент передумал, да ещё и попал так, что важного ничего не задел. А в свете рассказа Бранда мне теперь кажется, что моё предчувствие тоже появилось неслучайно, и поэтому же выстрелил я не туда, куда вначале собирался… хвала Дэйрин…

— Очень может быть. Я склонен поверить, что это всё правда. Со мной столько странного произошло за эти полтора месяца, что я уже ничему не удивлюсь. Так что, считайте, эта девушка свела нас всех вместе, да так, чтобы мы ещё и друг друга на тот свет не отправили. Мне и самому трудно поверить, что я так быстро нашёл вас, и ещё труднее — в то, что у вас в руках оказался осколок, но теперь дело проясняется. Это всё точно неспроста. Осталось только понять, кто эта девушка и зачем ей помогать нам. Здорово было бы спросить у неё самой, вот только как… — заключил Теоган, устраиваясь поудобнее в спальном мешке. Он озадаченно почесал здоровой рукой щёку, посидел с десяток секунд молча, в глубокой задумчивости, а затем уверенно передал Бранду свой осколок-полумесяц прямо в руки. Его осенило. — Мне тут пришла в голову одна интересная идея. Ты можешь отказаться, конечно, после твоего рассказа я настаивать не стану, но мне кажется, попробовать стоит. Из нас троих ты единственный, кто видел эту девушку. Если это влияние осколка, можно попытаться использовать его для связи с ней. Анданте говорил, что использовал их как усилители радиосигнала. Это, конечно, пальцем в небо, но вдруг сработает? Когда будешь готов, сосредоточься, зажми в руке осколок и представь себе её. Попробуй позвать её как-то и поговорить с ней. Чем морн не шутит.

— Ты спятил? Мне в жизни, по-твоему, кошмаров не хватает? — усмехнулся Брандан и хотел было впихнуть обратно Теогану в руки его поганый осколок, лишь бы вовек больше не видеть ту жуткую девку, будто собравшую в себе все самые пугающие черты существ из альраунских страшилок, которыми делятся дети у костра, как вдруг услышал обращённый к нему мягкий голос Риорделла.

— Но Тео прав, только ты видел ту девушку — а с учётом всей этой истории с Хеймкрейном её появление кажется неплохой зацепкой. Нам это может очень помочь в поисках осколков, — заключил он и в ответ на изумлённый взгляд повернувшегося к нему Тео ободряюще улыбнулся. — А ты что думал? Что мы тебя бросим на произвол судьбы, когда ты к нам с того света вернулся? Да мы просто обязаны в этом поучаствовать. Второй раз мы тебе пропасть не дадим, и одному во всякие авантюры ввязываться — тоже. Это было бы слишком эгоистично с твоей стороны, одному таким заниматься. Такой шанс раз в жизни выпадает, знаешь ли.

— Ты на чьей стороне — моей или медведя? — возмутился Бранд, вначале ткнув пальцем себе в грудь, а затем показав им на едва сдерживающего смех Тео.

— Да ладно, чего тебе стоит? Зато так ты докажешь, что не съехал с катушек, — заискивающе протянул Ридли. Бранд опешил.

— И это ваша забота? Где ваше сочувствие? А сострадание? Я, может, умом повредился, а вы — докажи, докажи! Друзья ещё называется. Тьфу. Вот сами и встречайтесь со всякими полуночницами, раз вам приспичило, — порывисто выругался Брандан и угрюмо засопел, но, увидев две пары воодушевлённых глаз, обращённых к нему с какой-то детской непосредственной надеждой, всё же сдался и сунул осколок в карман. — Ай, морн с вами, подстрекатели. Так и быть. Я попробую, только ничего не обещаю, и стараться тоже не буду — вот ещё, с этой бабой добровольно встречи искать. Но если найдёте меня поутру дохлым, только вы двое будете виноваты в том, что я умер молодым в обществе страхолюдной мавки, а не в законные девяносто на пышной груди у какой-нибудь веснушчатой красавицы. Живите теперь с этим.

На том и порешили.

– XIII –

Тропинка извивалась по склону всё вверх и вверх. Вокруг не было ни единой души, и только кузнечики стрекотали в иссушенной траве. Вечер стоял тихий, но в воздухе всё равно витал солёный привкус моря. Здесь всегда была осень — та прекрасная осень, когда хочется плясать без конца и пить медовуху кружку за кружкой, не просыхая, дни напролёт. Как в той легенде о человеке, попавшем на бал в царство фей и танцевавшем столетие за столетием — сменялись сезоны, сменялись поколения, сменялся интерьер дворца вокруг него, а он всё плясал и плясал на потеху феям, не чувствуя ни голода, ни усталости, танцевал, пока дышит, навечно молодой. Вскоре впереди у самого края скалы, об неприступную твердь которой бились шумные волны, показался старый полузаброшенный маяк — краска на кирпичных стенах облупилась, а облезлая дубовая дверь покосилась, и триквестр, выжженный на ней, теперь больше походил на клинок, готовый вонзиться в сухую землю. Когда Брандан достиг маяка, он сосредоточенно обогнул его, ведя рукой по шершавой стене и всматриваясь в проплешины краски, и остановился только тогда, когда пальцы дотронулись до едва заметного мелкого обрывка пожелтевшей бумаги. Брандан наклонился, прищурившись, и вчитался в полустёртые буквы, гласившие: «…свет надежды твоей да приведёт тебя к дому». И хотя буквы были нечёткими, Брандан знал эту надпись наизусть. Это был его знак.

Отсчитав три шага от надписи, он приподнял с земли крупный камень и достал из-под него завёрнутый в газетную бумагу увесистый ключ. Постояв в нерешительности перед дверью, ведущей к самому сердцу маяка, он всё же отпёр её и вошёл в объятия плотной прохладной сырости. Поднявшись наверх по каменной винтовой лестнице, он попал в комнатку с полукруглыми окнами, из которых открывался удивительный вид на море. Навесные полки были забиты всяким хламом, для постороннего не имевшим никакого смысла: книгами без названий, причудливыми статуэтками, газетными вырезками и пустыми флаконами причудливых форм, шкатулками с таинственным содержимым, разнообразной посудой, банками с кофе и табакерками… чего там только на самом деле не было. Всего одну из множества полок занимали канистры с маслом, снасти, инструменты и другие полезные в хозяйстве вещи. В углу стоял на положенном месте пузатый металлический чайник со вмятиной на боку, но сегодня был не его день. Все стены были исписаны какие мелом, какие тушью, какие углём — стихами, заметками, мыслями, а на одной из стен висела рыболовная сеть в обрамлении вбитых в стену рыболовных крючков. Сеть эта была украшена блестящими ракушками, цветными бусинами, крошечными колокольчиками, медными фигурками и перьями. Открыв одно из окон, Брандан привычно взял с навесной полки трубку, набил её табаком — сегодня из деревянной резной табакерки с узором из лавровых листьев, — и закурил, сев на табуретку за столик напротив окна.

И почему именно он? Ему было так скверно от мысли, что придётся проделывать всё это, что даже курил он с кислым лицом и безо всякого удовольствия, хотя табак был отменный — другого он не держал. Мысли путались, как леска в водорослях, да и времени у него было совсем немного. Лучше было расквитаться с этим поскорее, да и дело с концом — так он решил, докурив, и нервно вскочил, подошёл к рыболовной сети и отточенными движениями нацепил ячейки на строго определённые крючки, придав таким образом сети чёткую форму круга. Бранд походил немного взад и вперёд, спустился с маяка и снова зашёл внутрь, затем вычистил трубку, и когда та заняла законное место между стройным рядом табакерок и подсвечником с морским коньком, запустил руку в карман своих подвёрнутых почти до колен летних коричневых брюк и вытащил из них сине-золотой переливчатый камень. Нахмурившись, он закатал повыше рукава белой помятой рубашки, расстегнул на вороте одну пуговицу, чтобы легче дышалось, поправил подтяжки, переминаясь с ноги на ногу и собираясь с мыслями. В конце концов, он резким движением выбросил руку вперёд и с характерным стуком оперся на стену так, что ладонь с камнем оказалась в самом центре рыболовной сети. Брандан напряжённо ждал.

Но ничего не происходило.

— Давай же, я хочу тебя найти, — процедил он и зажмурился, подождал ещё немного и тяжело выдохнул. Это смехотворно. Ежу было ясно, что встречаться с ней снова он абсолютно не хочет, а для того, чтобы всё получилось, он должен был захотеть. Захотеть по-настоящему. Иначе не сработает. Он открыл глаза и уставился на деревянные половицы, но взгляд его на самом деле был устремлён глубоко внутрь него самого. Что он знал о девушке, которую пытался отыскать? Ничего. Толком ничего, только её внешность застряла у него в голове, да и от этого пугающего образа Бранд с превеликим удовольствием избавился бы, не раздумывая — вытряхнул бы за окно из своей головы вместе с пеплом из трубки. Он отошёл от стены и пошёл вдоль полок. А только ли внешность? Глазами он высматривал среди предметов что-то. Что-то особенное. Что было за этой внешностью? Он помнил её длинные тощие руки, её глаза, её худое лицо. Она говорила о чём-то, чего он не мог понять, не мог расслышать. Интересно, что это было? Белая, почти жемчужная, тонкая кожа рук, которые словно боятся прикасаться по-настоящему. Холодные как лёд глаза. Его взгляд задержался на маленьком округлом предмете — кулон на тонкой нити из двух круглых стеклянных половинок в металлическом ободе, на одной из которых со внутренней стороны было изображено красками море и свободно парящая над волнами перелётная птица. Задумчиво обойдя комнату ещё раз, Брандан всё же вернулся к полке с кулоном. Море — живое, бойкое, ласковое, а в той девушке жизни не было вовсе. Так почему именно этот предмет привлёк его внимание? Он снова вспомнил её жуткие глаза и поёжился, будто от порыва морозного ветра, как вдруг в голову пришло воспоминание, откуда-то из очень раннего детства. Зима в тот год выдалась особенно суровой, и Бранд впервые увидел тогда море замёрзшим. Ему было страшно за рыб и других морских обитателей, но мама его успокоила: даже когда в сильные морозы воду сковывает прочный лёд, такой толстый и мутный, что сквозь него не видно совершенно ничего, внутри, подо льдом, по-прежнему кипит жизнь. Брандана по-настоящему пугали глаза незнакомки, но сейчас он неожиданно пришёл к мысли, что, может, они не более, чем ледяная корка над толщей воды, за которой ещё оставалось живое. Он взял кулон в руки. Ведь она спасла его жизнь, спасла жизни его друзей. Этот поступок не мог совершить плохой человек, хотя он до сих пор сомневался, действительно ли она человек, но как бы то ни было — он, пожалуй, хотел бы поблагодарить её за спасение. Сунув кулон в карман, Бранд возвратился к сети и снова приложил руку с осколком в самый центр и представил себе образ девушки так чётко, как только мог.

— Пожалуйста, отзовись, — с надеждой попросил он, — Мне нужно увидеться с тобой.

Он стоял так достаточно долго и терпеливо, прежде чем нить, на которой висела между перекрестьями одна из бусин, оборвалась. Полупрозрачный янтарный шарик стукнулся об пол, покатился и застрял в стыке между половиц. Брандан просиял. Быстро прикрепив бусину на место, он выхватил с нижней полки два компаса, откинул с потолка лесенку и взобрался на сам маяк.

Он крутил линзу, как дети крутят калейдоскоп — с координатами ошибиться было ни в коем случае нельзя. Янтарный на восток, одна конкретная точка, а для того, чтобы её найти, придётся настроить линзу особым образом. Брандан собрался с мыслями, постоял для этого на одной ноге, почёсывая сзади ботинком оголённую икру, а затем глубоко вздохнул и зажёг лампу маяка.

Широкий ярко-жёлтый луч устремился вдаль на восток над плещущимися волнами. В золотом сиянии плавно скользили крошечные пылинки. Брандан аккуратно вставил один из компасов — тот, что был без кнопки, в специальное отверстие в лампе, а второй сунул себе в карман. Подойдя к лучу ближе, он закрыл глаза, крепко сжал в ладони осколок, как можно более точно воскрешая в воображении облик девушки в белых одеждах, и твёрдо шагнул в поток света.

На другой стороне было тихо и пусто. Тонкий снежный покров бережно укрывал собой спящую землю. Приземление в этот раз было жёстким, но во сне, если захочешь, больно не будет. Проведя рукой по снегу, Брандан внимательно посмотрел на свою ладонь и поднялся на ноги. Ему не было холодно — он даже не чувствовал, как снег от его тепла превращается в капли воды. С большим удивлением он сделал несколько шагов по снежной шали и оглянулся — белая пустошь простиралась без конца во все стороны, куда бы он ни бросил взгляд. Неслышно опускались на землю крупные хлопья снега. Обернувшись вокруг себя, вдалеке он заметил скамью, а на скамье — недвижимую фигуру. Сомнений быть не могло — изящный стан в одеянии сияющей белизны, чёрные как крыло ворона волосы. Окликнув девушку, Брандан направился в сторону скамьи:

— Эй!

Но ему никто не ответил. Он пошёл быстрее, испугавшись, что совсем немного ошибся с координатами, и сколько бы он ни шёл теперь, он её не достигнет, и она его даже не услышит, но к его облегчению фигура всё же приближалась. Наконец, он подошёл к девушке почти вплотную, медленно обогнул скамью и осторожно сел возле неё. Взгляд девушки был обращён куда-то вдаль, но перед ней кроме нескончаемой белой пустыни не было ничего — Брандан попытался разглядеть что-то за стеной падающих снежинок, но, насколько хватало его глаз, впереди было пусто. Бранд боязливо тронул девушку за плечо.

— Эй…

Она повернула к нему голову и задумчиво, в полном молчании посмотрела на него — Бранд был почти уверен, что она не видит его, но, во всяком случае, он сам теперь видел её лицо. Оно было непроницаемым, как у фарфоровой куклы, и таким же пустым был её взгляд. Брандан отдёрнул ладонь и опустил голову, не находя в себе смелости ни заговорить, ни продолжать смотреть в эти пугающие до дрожи белёсые глаза, и уставился на собственную руку, опиравшуюся на сидение деревянной скамьи, неказистую и смуглую от загара — солнце его любило, и его кожа темнела сразу, стоило ему хотя бы день провести под его ласковыми лучами, тогда как к коже девушки оно, казалось, не прикасалось вовсе. Когда Бранд уже открыл было рот и вдохнул, чтобы поздороваться с ней, тишина оборвалась, как тонкая веточка под тяжестью созревших плодов.

— Зачем ты искал меня?

Брандан впервые услышал её голос, тихий, как весенний ветер, шелестящий молодой листвой, и такой же мягкий, потому от удивления ответил на заданный ему вопрос не сразу.

— Я хотел сказать спасибо. Ты спасла меня и моего друга.

— Не стоит. Это была необходимость, — она отвернулась и вновь устремила взгляд в бесконечную снежную даль. — Ведь от этого зависела и моя жизнь.

— Твоя жизнь?

— Да. Сейчас она в ваших руках.

Брандан растерянно замолк, но неловкая пауза длилась недолго.

— Это всё?

— Нет, не всё. Прости, я просто не понимаю, — Бранд смутился. — Скажи, как тебя зовут?

— Вилья… — девушка напряжённо сжала пальцами собственное запястье.

— Вилья, очень приятно. А меня Брандан, для друзей просто Бранд, — он наклонился, заглядывая ей в лицо, и улыбнулся, но она даже не повернулась в его сторону, так что улыбка быстро сползла с его губ. Бранд так и остался сидеть, сгорбившись и упираясь локтями в собственные колени, только сконфуженно отвернулся. — Вилья, скажи, почему ты спасла нас? Почему помогла нам с Тео встретиться? Откуда ты узнала, что нам нужна помощь? Мы с Ридли думали, что Тео погиб, а ты вернула его нам…

— Я не знала, что вам нужна помощь, — она покачала головой, — и никого никому не возвращала. Я уже сказала — мне просто нужно было уберечь от повреждения то, что находится сейчас в твоих руках.

Брандан вздохнул. Какая же она неразговорчивая — он терпеть не мог таких женщин, из которых приходилось каждое слово вытаскивать клещами, да ещё и с величайшей обходительностью. А эта ещё и заладила одну и ту же песню по кругу. Он копнул носом ботинка снежную гладь. То, что сейчас в его руках… от осенившей его догадки он даже распрямился.

— Подожди, то есть ты спасала камень?

Вилья кивнула. Вот оно что. Не их жизни, а какой-то паршивый камешек. Брандан испытал омерзение, глядя на сияющий золотом осколок в своей разжатой ладони — разочарование и обида стремительно растекались внутри, пока он не услышал её ответ.

— Это часть меня. Всем будет плохо, если с этим обломком что-то случится. Я не хочу, чтобы кто-то снова пострадал из-за этого.

Нахмурившись, Брандан с опаской перевёл взгляд на девушку, назвавшуюся Вильей, и стал лихорадочно перебирать в голове события последних суток. Он вспомнил всё, о чём рассказывал ему Теоган, и в эту самую секунду эти новые знания его тяготили и были совершенно не в радость. Не было смысла мучительно гадать — гораздо проще спросить прямо и услышать правдивый ответ, каким бы он ни оказался.

— Мой друг, Тео, собирает эти осколки. Он говорит, что в них душа бога. Это правда?

Вилья снова кивнула. Сердце Брандана ёкнуло.

— Так значит ты — бог?

— Нет… или не совсем. Я такой же человек, как и ты. И хотя во мне есть теперь сущность бога — не уверена, что стоит меня им называть. Это сложный вопрос, и я много размышляла на этот счёт, но мне хотелось бы верить, что я по-прежнему просто человек. А зачем твоему другу эти осколки? — Бранду на секунду почудилось, что прежде ровный и даже робкий голос Вильи дрогнул, и в нём зазвучали ноты настороженности.

— Он вроде как нашёл пропавший город, Хеймкрейн, и выжившего там йонсанца, который якобы может воскресить этого бога — то есть, тебя, наверное, — пожал он плечами. — И хочет помочь ему сделать это.

Широко распахнув глаза, Вилья развернулась лицом к Брандану. Кажется, её взволновала эта новость.

— Ты не лжёшь?

— С чего бы мне лгать? — вздохнул Бранд, стряхивая с волос не успевшие растаять снежинки. — Это одна из причин, по которой я попытался разыскать тебя. Тео подумал, что ты можешь что-то знать об осколках, а если эти осколки — часть тебя, то он оказался даже ближе к правде, чем надеялся. Он будет рад. Но, не сочти за бестактность, если ты — не бог, как такое может быть, что осколки — часть тебя? — озадаченно спросил Бранд, забарабанив пальцами по собственному бедру.

— Я и сама не до конца понимаю, как это вышло, но, как мне объяснили, я должна была стать проводником для энергии, которую содержали «осколки» Эгна, высвободить и перенаправить её через себя, а вместо этого я… как бы, впитала её? Что-то вроде.

— Звучит жутковато, — Брандан поёжился. — Согласиться бога через себя пропустить, да пусть даже и не бога, а кого или что угодно… — по его спине пробежали неуютные мурашки. Совершенно не думая, что может задеть и обидеть, он простодушно добавил, нервно усмехнувшись: — Брр, нет уж. Я бы ни за что на такое не подписался, вот ещё, себя делить с кем-то. Почему ты вообще на это пошла, зная всё?

Вилья неуверенно притихла, раздумывая, а затем встала со скамьи и пошла вперёд. Дымка под её шагами расступилась, обнажая тонкую дорожку, уходящую в необозримую даль. Брандан последовал за ней и вскоре скамейка, на которой они встретились, растаяла в снежном тумане. Из пустоты перед ними вырос густой древний лес, в который Вилья ступила без страха, как если бы этот лес со всеми его корнями и буреломами ничем не отличался от заснеженной равнины, по которой они следовали ранее. Слепая, она двигалась так, будто глаза служили ей исправно — величественные, спящие зимним сном деревья словно расступались перед ней в глубоком почтении. Ветви деревьев казались сотканными из хрусталя — все они были покрыты толстой ледяной коркой, присыпанной снегом, и переливались на свету, как в настоящем зачарованном лесу. Брандан послушно шёл следом за девушкой, заворожённо глядя по сторонам. Он впервые обратил внимание, что снежинки, касаясь головы Вильи, не таяли, а укрывали её смоляные волосы подобно венцу с вуалью, и это почти мистическое зрелище вызывало в нём благоговейный трепет. Впрочем, чему удивляться — это он здесь чужак, а в мире Вильи всё происходит согласно её воле. Пока она говорила, они всё глубже уходили в чащобу.

— А я не знала. Меня случайно выбрали на должность проводника из всех псиоников, державших купол. Событие было исключительное. Меня и других постовых собрали со всех границ Йонсана — мы никогда так надолго не уезжали, пришлось много спать в дороге и после, чтобы поддерживать защиту вне периметра. Сам император присутствовал. Он объявил, что один из нас будет выбран для важной миссии, но так как мы все равны, решить должен случай. Затем была жеребьёвка — принесли непрозрачный ящик, защищённый от псионического воздействия, так что сжульничать было нельзя, да и мы все бы почувствовали, попытайся кто-то использовать дар. Внутри оказались шары, чёрные и один белый, который мне и достался. Когда я узнала, что от меня потребуется, было неожиданно и страшно, но только поначалу. Вряд ли что-то изменилось бы, знай я или другие псионики всё до жеребьёвки, это наш долг. Ведь одна жизнь за миллионы — это почётно, как испытать новое лекарство от смертельной болезни, и любой из йонсанцев с гордостью занял бы моё место. Да и отказ самому императору был бы страшным позором — в жеребьёвке всё было честно. На эксперимент с осколками решились впервые, к нему долго готовились, и неудивительно, что их так долго скрывали. Как и то, что купол создали не ради защиты от угрозы извне, а наоборот — ради защиты всего, что вовне, от пагубного воздействия осколков. Даже я не должна была знать всех этих вещей, как и разговаривать сейчас с тобой. Моя роль была проста — я должна была занять операторское кресло, и в назначенный день сделала это без колебания. А что было потом — не помню. Помню только испуг, когда пришла в себя. Я ведь, понимаешь… не должна была очнуться, — она помедлила. — Пока я была без сознания, случилось… много страшного. Погибли люди. Много, внутри и вне купола. Говорят, это моя вина. Тогда же мне рассказали и про Эгна, и про купол, и про происшествие во время эксперимента. Допрашивали, не знаю ли я причины. А я знаю только, что частицы Эгна собрали не все — из-за того, что его… «осколки» слились со мной, я чувствую, что их не хватает. Поэтому я и сказала тебе, что я — не бог, но у меня нет ответа, кто я теперь. Если твой друг действительно знает, как можно исправить эту ошибку, я буду рада помочь ему. Только как… Вас ни за что не впустят в купол, да и меня никто не выпустит наружу — после происшествия меня заперли в изоляторе, и я не могу их винить, я опасна теперь. Впрочем, я по-прежнему могу гулять во сне, как сейчас — здесь нет стен, и я никому не мешаю. К этому быстро привыкаешь, хотя иногда в тишине становится тесно. Я давно ни с кем не говорила, да мне и не с кем почти после случившегося. За выживших мне страшно — неизвестно, что случится, войди я с ними в контакт снова. А ты за пределами купола, и очень удивил меня, позвав сегодня. Вот я и решилась…

Вилья ступила на деревянный мостик, дугой перекинутый через замёрзшую речушку. Сердце Брандана сжалось в один крошечный комок — её рассказ был путанным и сбивчивым, но его смысл пробирал до дрожи. Подумать только, её принесли в жертву, как подопытную крысу, не оставив права на выбор, а когда она выжила — бросили гнить в одиночестве, без близких, с чувством вины за происшествие, которого даже не помнит. И то, как она говорила об этом, отрешённо и даже равнодушно, с холодным смирением — пугало ещё больше. Как будто это не трагедия, а мелкая незадача вроде разбитой чашки. Бранду отчаянно захотелось поддержать её, но он не знал, как. Замедлив шаг, он чуть отстал от девушки, как будто её тяжёлое бремя легло теперь и на его плечи тоже. Он подавленно смотрел Вилье в спину — его раздирала мысль, что какие бы слова утешения он сейчас ни произнёс, ни одно из них не ободрит её, не подарит спокойствия. Он это уже проходил. Такое же угнетение охватывало его рядом с умирающей матерью, грызло все косточки, как оголодавшая псина. В такие минуты никогда не знаешь, что говорить. Здесь нужно что угодно, кроме слов — они только напоминают о незавидном положении. Дома он предпочитал превращаться в беззаботного весельчака, заглушающего смехом кричащую нужду, запахом конфет отбивающего смрад приближающейся смерти. Но сейчас Бранд, казалось, растерял все свои шутки и подарки, как вдруг — решение пришло к нему так просто, что он тут же нагнал Вилью.

— Да уж, вот так история, — поравнявшись с девушкой, Брандан насупился. — Тем, кто с тобой это сделал, похоже, неизвестна пословица «семь раз отмерь — один раз отрежь», раз они так с плеча рубили, руки бы им оторвал. С этим, конечно, уже ничего не попишешь, но в чём я уверен после твоего рассказа, так это в том, что произошедшее — не твоя вина. И, знаешь, мне кажется, Тео сможет это исправить, он умный малый, я за него ручаюсь. Для этого нам, правда, придётся рано или поздно вызволить тебя и как-то достать из тебя осколки, а там, уверен, всё образуется. Кстати, я тут принёс тебе одну вещицу в благодарность за наше спасение — не ахти какую, но, когда встретимся, я обязательно передам её тебе лично. А пока так, авансом. Держи.

Положив Вилье руку на плечо, Брандан повернул её к себе лицом и вложил в руку девушки прихваченный с маяка кулон.

— Там разливается море, — улыбнулся он.

— Вижу… — тихо ответила Вилья, рассматривая волны, плещущиеся за стеклом.

— Ты видишь? Правда? Я думал, ты… — брови Брандана поползли вверх, но он тут же осёкся. — Ох, прости. Не подумал. Я тебя не обидел?

— Нет, ничего, я понимаю, — успокоила его девушка. — Но во снах мои глаза по-прежнему исправно служат мне, — она помолчала. — Знаешь, а я ведь никогда не видела моря вживую.

— Серьёзно? — Брандан ненадолго закусил свою щёку, а затем недовольно покачал головой. — Нет, так дело не пойдёт — как это, без моря? Значит, когда мы тебя вызволим, я обязательно отвезу тебя к морю. Обещаю.

— Спасибо тебе… — Вилья подняла на Брандана взгляд и с удивительной ловкостью застегнула кулон у себя на шее. — Хотя, мне кажется, это невозможно.

— Разберёмся с осколками и — даже не сомневайся! — протянул Брандан с привычной ему важностью и махнул рукой, как будто богов он воскрешал каждый четверг за обедом.

Вскоре они вышли на опушку с валунами — одни широкие и низкие, другие — узкие, в человеческий рост, но все изрезанные причудливыми узорами.

— Где бы нам тебя подхватить? — но не успела Вилья ответить, как Брандан остановился как вкопанный. — Постой, ты же, выходит, физически всё ещё за Ордосской завесой.

— Завесой?

— Ну, этим… — Бранд изобразил руками полусферу в попытке вспомнить, как назвала её девушка. — Барьером. Заслоном… куполом, точно.

— Верно. Об этом я и говорю — нам так просто не встретиться, — Вилья стряхнула снег с одного из валунов. Узоры, которых она касалась, охватывало мягкое сияние, которое быстро затухало вслед за движениями её пальцев.

— Ничего себе, — Бранд присвистнул. Это усложняло дело — пробраться за завесу за всё время её существования никому так и не удалось. Вернее, может, кому и удавалось, да только живыми они оттуда не возвращались, так что и рассказывать об этом было некому. Кто бы вообще мог подумать, что завесу создали и поддерживали псионики? Те, кого целый мир считает мошенниками или сумасшедшими? Кому расскажи — только пальцем у виска покрутят. Правительства всех стран убеждены, что йонсанцы изобрели некий хитроумный прибор, создающий мощное электромагнитное поле и плотный непроглядный туман вокруг территорий Йонсана, а тут, оказывается, уже полвека всех просто дурит горстка псиоников! Поверить в такое и впрямь было сложно, но, после рассказов Теогана об их возможностях силой мысли едва ли не менять мир вокруг, это не выглядело настолько удивительным и неправдоподобным. В любом случае, перейти рубеж Ордосской завесы дважды, туда и обратно — задача нетривиальная. Впрочем… — А как тебе вообще удалось связаться с внешним миром? У завесы же чудовищные помехи.

— Это непросто, но любую систему можно взломать, особенно, если ты сам когда-то был частью неё. Хотелось бы мне не знать, как это делается, — понуро выдохнула она. Вернее, Брандану показалось, что её голос прозвучал так — безрадостно. Лицо девушки по-прежнему было непроницаемо спокойным, как искусная фарфоровая маска.

— Почему? Это же потрясающе! Ты действительно выдающийся псионик, если можешь провернуть такое, — с жаром воскликнул Бранд. Такое подспорье его обнадёживало.

— Это преступление, да и я трачу на это много сил. Даже сейчас, общаясь с тобой, мне тяжело долго удерживать брешь. По той же причине я могу только примерно направлять вас, но не могу сказать точно, где оставшиеся осколки, — Вилья перешла к следующему камню и опустилась на широкий сухой пень возле него.

— Это уже немало — вот увидишь, возьмёмся за дело вместе и быстро справимся, — Брандан попробовал прикоснуться к валуну, но он так и не отозвался свечением, оставаясь холодным и безжизненным, так что он быстро оставил эту затею и присел на небольшой круглый камень рядом с Вильей. — Хотя, если даже ты не знаешь, где все эти осколки находятся — как бы их поиски не заняли годы.

— Не думаю. Я чувствую, что за пределами купола их осталось совсем немного, и этого достаточно для начала. Да и вы с друзьями не первые, с кем я контактировала из внешнего мира, так что часть осколков, если постараться, я сумею примерно отследить.

— Ты связывалась с кем-то ещё из тех, у кого были осколки?

— Можно сказать и так. К несчастью, это происходит помимо моей воли, только если душе Эгна угрожает опасность. Но никто не пытался искать меня после этого — более того, никто меня даже не заметил ни разу. Ты первый, — набрав в руки снега, Вилья принялась лепить маленькую фигурку. В её тоне на мгновенье мелькнуло любопытство. — Честно говоря, я впервые встречаю человека, который так свободно ходит по снам. Нас учат сноходству, но мало кто им пользуется, а ты ловко держишься, хотя и не псионик. Ты, наверное, долго учился?

— Не особо — попробовал в детстве, а оно потом как-то само. Даже не знал, что у этого название есть — сноходство… — на лице Бранда появилось удивление. — И разве это что-то из ряда вон? Мне казалось, так все могут.

— У нас — нет. Но, может, за пределами купола все и впрямь такие одарённые сноходцы.

— Теперь я и сам не уверен. Спрошу у Ридли и Тео, — Брандан восхищённо огляделся по сторонам — узоры на камнях на несколько секунд снова загорелись тусклым свечением. — Как здесь всё-таки красиво.

— Пожалуй. Так иногда случается, когда сам не знаешь, куда хочешь прийти, — Вилья замолчала. Не прошло и нескольких секунд, как лес, прежде спящий, наполнился тихим звоном колокольчиков. Воздух впервые за всё время двинулся — ветви шевельнулись от налетевшего ветерка. Длинные волосы девушки дрогнули от его дуновения, и она испуганно встрепенулась, выпустив из рук незаконченную снежную птичку. На этот раз Бранду не показалось — маска Вильи впервые за всё время исказилась, отражая неподдельный испуг. — Тебе пора. Если задержишься ещё ненадолго, нам несдобровать.

— Когда я смогу снова встретиться с тобой? — Брандан с готовностью поднялся и достал из кармана брюк компас. Большой палец застыл над кнопкой.

— Этого я сказать не могу. Но если захочешь, просто подумай обо мне в своём сне, и я постараюсь ответить.

— Замётано, — подмигнув ей, Брандан нажал кнопку на компасе и, пока он окончательно не растворился в янтарно-жёлтом свечении, успел улыбнуться. — Тогда до скорого.

На маяке стояла глубокая ночь. Стремительно сбежав вниз по лестнице, Брандан выхватил с полки первый попавшийся чистый листок — всего с парой масляных пятен, не более, отыскал карандаш и наскоро нацарапал им: «Значит, свидимся у моря?» Он сложил два уголка к центру листа, затем сложил лист пополам, сделал ещё несколько ловких движений, и вот — в его руках уже настоящий треугольный планер. Он вновь взлетел вверх по лесенке, замахнулся как следует и с силой отправил во тьму своего крылатого посланника — встречные потоки воздуха подхватили его и унесли в звёздную даль. С замиранием сердца Брандан ждал с десяток долгих минут: прохаживался по площадке и всматривался за горизонт, бросал со скуки камешки в сторону моря и мурлыкал под нос шутливые песенки, и когда он шагнул уже было на первую ступеньку лестницы, чтобы спуститься обратно в свою каморку, порыв ветра с тихим шелестом принёс к его ногам бумажную фигурку. Он наклонился и бережно взял в руки маленького ладного журавлика, сложенного из бумаги такой белизны, что она словно сияла изнутри, отражая свет звёзд над его головой. Бранд восхищённо рассматривал изящные изгибы крыльев и длинную шейку с точёной головкой — сам он только слышал о таких диковинных фигурках, что это особое искусство, которое ценится на востоке, но мастерить нечто подобное не умел. На крыле журавля чернилами было тонко выведено всего одно слово: «Надеюсь».

Брандан распахнул глаза. В нос ударил привычный запах палатки и медикаментов, в уши — против воли влетало громкое сопение Ридли, почти переходящее в храп. Бранд на несколько секунд отрешённо, в полном ошеломлении уставился на ткань навеса над собственной головой и прошептал:

— Твою налево, во что же вы меня, обалдуи, втянули?..

Сердце колотилось как заведённое. Брандан повернулся набок и разжал ладонь с осколком. Словно блики солнца на волнах, золотистые искорки плавно перетекали внутри его прозрачной синевы. Не будь этот кристалл вместилищем божественной силы, из него действительно можно было бы сделать чарующей красоты подвеску. Его вид напомнил Бранду о кулоне, подаренном Вилье во сне.

«Так. Для основы нужны будут две линзы, кусок медной проволоки и бечёвка. Там подрезать, тут поджать… а вот где бы мне в этой глуши краски раздобыть… — размышлял он с досадой, — да и если даже найду я их, я же рисую, как курица лапой. Ну да ничего, времени у меня предостаточно. Придумаю что-нибудь.

Как-нибудь».

– XIV –

Вечер выдался особо холодным, так что Дельфина закуталась в шерстяное покрывало. Взгляд бегал по кривым строкам в тетради с такой быстротой, что отблески света в глазах девушки почти танцевали. Комната Тео была небольшой, так что для её освещения хватало одной лампочки под косым потолком, но Фина предпочитала не включать её и читать при свете настольной лампы. Доставать печатные издания день ото дня становилось всё труднее, так что в поисках очередной книги для прочтения Дельфина вспомнила о стеллаже в комнате Теогана и среди прочего наткнулась на его учебные материалы, сваленные грудой, как попало, на верхней полке. Фина просмотрела несколько страниц в одной из тетрадей, а там и сама не заметила, как прочла её всю и взялась за следующую. Поначалу ей приходилось предельно внимательно вчитываться в текст по нескольку раз, чтобы разобрать пляшущий почерк брата, но в конце концов Дельфина привыкла к его манере письма и дело пошло быстрее. Постепенно, конспект за конспектом, она погружалась в привычный для Тео мир и с удивлением обнаружила в себе неподдельный интерес к его профессии. Всё своё свободное время она посвящала чтению, а вечером, когда родные засыпали, находила время отработать часть полученных знаний на практике — те, что было возможно опробовать вне лабораторных условий. Ей нравилось узнавать новое.

А с тех пор, как исчез Тимиан, учёба была тем немногим, что позволяло забыть про существование того короткого мига жизни между сном и ударным трудом — мига, наполненного изнуряющим отчаянием и тревогой.

Глаза болели. Фина насилу заставила себя дочитать параграф учебника и откинулась на спинку стула, взяв в руки холодную кружку с давным-давно остывшим чаем. Отпив горьковатую жидкость, она поморщилась, отставила кружку в сторону и потёрла глаза. Холодный ромашковый отвар с лавандой, если он слишком крепко заварен, походил на противное лекарство, которое дают детям от простуды — его нужно было просто молча проглотить. Завтра был тот редкий день, когда можно было остаться дома — вернее, время давно перевалило за полночь, так что завтра уже превратилось в сегодня, и следовало поторапливаться с отходом ко сну, иначе полдня будут выброшены зря. Погасив лампу, Дельфина с тёплым покрывалом на плечах в кромешной тьме добралась до кровати и обессиленно свалилась на неё, поджав под себя ноги. Последнее время спала она особенно плохо, ещё хуже, чем раньше — бессонница её совсем замучила, и Фина уповала на то, что отвар вскоре подействует. Она терпеть не могла эти потуги провалиться в сон, ведь самым неприятным в бессоннице были обретающие оглушительный голос мысли в её голове — тревожные мысли. Все самые жуткие потаённые страхи, сомнения и угрызения совести, которые во тьме будто сочились из всех щелей. Из пола, из стен, липкими каплями падали на лицо с потолка, заполняли комнату, пока не становилось нечем дышать. И сбежать от них было некуда.

Когда она была совсем маленькой, она так же, бывало, приходила к Теогану и ложилась спать рядом с ним, если ей снились кошмары — в Стармосте, пока они были детьми, они жили в одной комнате, а от спальни родителей Фину отделял жуткий неосвещённый коридор, преодолеть который ей казалось непосильной задачей, гораздо труднее и страшнее, чем просто заставить себя высунуться из-под одеяла и спустить ноги в кромешную тьму, на холодный пол. А Тео, думала она, конечно, не был взрослым, зато он уже ходил в школу, умел варить какао и печь оладьи с вареньем из одуванчиков и рассказывал самые интересные на свете истории, но самое главное, он рядом — вот, напротив, его кровать, вот он сам, безмятежно спит, и, если Дельфина разбудит его, он никогда не прогонит её, и всегда разрешит засыпать рядом с ним, не у края кровати, а у стены, ведь тогда Фину точно никто не тронет. И не важно, что он старше всего на два с половиной года — он умный и смелый, знает обо всех слабостях фейри и даже не боится пауков, так что он от всего её защитит, и рядом с ним можно спать спокойно. Дельфина была уверена в этом так же, как и в том, что за зимой следует весна, так что рядом с братом сон её был крепким и безмятежным.

Но детство проходит и детские страхи остаются позади — на их смену приходят другие, с которыми ты сталкиваешься сам, лицом к лицу, ведь их никто за тебя не победит. И Фина научилась быть смелой, научилась справляться со своими тревогами, сон её стал спокойным и тихим — так ей казалось до тех пор, пока не пришла война. Тогда кошмары снова настигли её, и, просыпаясь в одиночестве в холодной комнате, она сжималась в маленький комок и повторяла про себя, как заклинание, «всё хорошо», но такими ночами погрузиться обратно в сон ей удавалось нескоро, только когда она вымотается и провалится в чёрное небытие, как в засасывающее болото, устав бояться за Теогана и думать о туманном будущем. Впервые такое же чувство спокойствия, как в раннем детстве, она испытала, когда проснулась от очередного жуткого сновидения в доме Тимиана — сердце пульсировало у самого её горла, она вжалась в Тима, как напуганный зверёк, вцепившись пальцами в его плечо, как будто, отпустив, упадёт в бездонную пропасть, а он, не просыпаясь, просто прижал её ближе, обнял, пробормотав что-то неразборчиво сквозь сон… и её страхи вдруг отступили. Она была не одна. В тот миг Дельфина почувствовала себя в безопасности. Пока Тимиан рядом, с ней ничего не случится, и всё непременно наладится, и жизнь вскоре станет прежней, и Тео вернётся, обязательно вернётся — все ужасы растают, как предрассветный туман с наступлением утра. От этого чувства сон пришёл к ней снова легко и быстро.

И вот, сейчас защитить Фину от неё самой, от её кошмаров и горьких размышлений снова стало некому. Теперь ей вновь приходилось бороться, полагаясь только на себя. Бороться со страхами гораздо более серьёзными, чем они были прежде.

Многие мальчики назвали бы её «занозой в заднице», потому что возиться с младшей сестрой — это то, что хочется делать меньше всего на свете, когда вокруг безграничный мир, полный неизведанных приключений. Но Теоган был лучшим братом на свете — Дельфина для него была компаньоном и другом, так что он всегда вовлекал её в свои игры, делился с ней секретами, выдумками и лучшими историями. И всё же, хотя доверительные дружеские отношения сохранились между ними до этих дней, с тех самых пор, как они перебрались в Малахит и Тео обзавёлся компанией из Ридли, Бранда и Тима, сестру он с собой брать перестал. Дельфина же, в свою очередь, честно пыталась влиться в компанию сверстниц, но ей повезло гораздо меньше, чем Теогану. Несколько неудачных попыток пересказать их с Тео любимые истории закончились насмешками и прозвищем пустомели, что напрочь отбило у Фины желание заводить с местными девочками дружбу и даже послужило причиной нескольких драк, из-за чего её не раз отчитывали учителя, а родители впоследствии перевели в другую школу. Но пока этого не случилось, Дельфине пришлось неохотно подстраиваться под окружение, хотя мыслями она всё время витала в облаках, в поисках радужных мостов и небесных замков, а всё происходившее в реальности на деле вызывало у неё едва ли не смертельную скуку. Достаточно скоро Фина устала быть в одиночестве и решила взять всё в свои руки, вот только не так, как следовало бы. Уверившись, что игры брата с его друзьями были по-прежнему гораздо занимательнее, чем все те вещи, которыми согласно этикету и школьному уставу принято было заниматься девочкам её возраста, и не видя другого выхода, она принялась украдкой следить за мальчишками, когда те выбирались играть на мельницу или сбивать дикие яблоки из рогатки, либо слонялись по городу, пока очередная затея сама их не найдёт. А интересные занятия к ним так и липли — у этих четверых был настоящий талант с какой-то невообразимой лёгкостью встревать во всякие необычные истории и передряги. Как здесь было устоять и не присоединиться к ним?

Мальчишки долго не знали, что Фина тайком наблюдает за ними — а может, просто делали вид, что не знают. В любом случае, для маленькой девочки это занятие само по себе превращалось в большое азартное приключение — прятаться, увиливать и следить украдкой было невероятно захватывающе. Ведь у мальчиков были свои секреты, свои разговоры и мальчишечьи дела, о которых девочкам знать не полагалось, да и к тому же они были старше, а потому ни за что на свете не согласились бы взять её к себе в компанию, что, по мнению Дельфины, было совершенно несправедливо. Оттого и приходилось незаметно, как тень, следовать за ними повсюду, чтобы не пропустить чего-нибудь особенно интересного, как ловля рыбы на закидушку, запуск воздушных змеев или изготовление лучшей на свете дымовухи. Так продолжалось до тех пор, пока её не поймал за этим занятием Тимиан. Фине тогда было всего одиннадцать, она носила две смешные косички и светлое платье в серую полоску. Ребята в тот день отправились искать клад, о котором им рассказал, да будет в Роще крепко его древо, старый сапожник Броган. Якобы где-то в Синтальском лесу есть дуб, который мальчишки вдесятером не смогли бы обхватить, настолько он был широк, и в корнях этого древнего могучего дерева спрятано несметное сокровище Короля Фей — богатство, какое не снилось ни одному человеку, а найти его можно только на закате в день мартовского равноденствия, когда солнце осветит последними золотыми лучами молодую листву. И даже тогда следовало быть осторожными, ведь фейри и лесные духи сторожат богатство своего повелителя, а закат — время, когда граница междумирья особенно тонка и того и гляди хранители леса утащат тебя на другую сторону, заставив скитаться по чащобе до самой смерти. Чтобы этого не случилось, нужно было облиться отваром рябины и при себе обязательно иметь что-то звонкое или дребезжащее — эти звуки отпугивали лесных жителей и мешали им насылать свой морок на путников. Разумеется, мальчики решили, что сокровище, которое до них никому так и не удалось отыскать, им обязательно повезёт найти, так что, соврав про поход на городскую ярмарку, устроенную в честь празднования весеннего равноденствия, все четверо улизнули на поиски клада. Дельфина отправилась за ними — вышла следом из города и не теряла из виду, пока ребята не скрылись между деревьев. Хожие тропы были не для них, да и не может древний дуб стоять у самой дороги, а значит, Тео и остальные ушли вглубь леса — так рассуждала юная Фина, пробираясь по бурелому, сквозь колючие кустарники, крапиву и старый репейник, цеплявшийся за юбку, но достаточно скоро уверенность её начала сходить на нет. Внутри закипало волнение, обожжённые пораненные ноги болели и ныли, и в какой-то момент осознание, что она потерялась, стало настолько ясным, что Фина едва не закричала, остановившись в глухой лесной чаще. Солнце неуклонно садилось, времени становилось всё меньше, а мальчиков простыл всякий след. Дельфина крепилась, шла вперёд и сжимала зубы, боясь подать голос — ведь что может быть хуже, чем сгорать от стыда до самых кончиков ушей перед братом и его друзьями, которые поймут, что за ними хвостиком увязалась какая-то девчонка. И всё же, когда на небе сквозь багровый закатный свет стали пробиваться первые звёзды, Фина, унимая дрожь в руках и из последних сил проглатывая слёзы, чтобы те ни за что не пролились из глаз, всё же позвала на помощь.

— Ау-у-у-у! — что есть силы крикнула она. — Кто-нибудь!.. Помогите!

Но эхо быстро растворилось в вечерних сумерках. Она звала так снова и снова, пока в повисшей тишине за спиной Дельфины не хрустнула переломленная ветка. Затем ещё одна. И ещё. Обрадованная, девочка обернулась, надеясь, что кто-то из мальчиков услышал её и пришёл на помощь, и обомлела. Радостный возглас болезненно застрял у неё в горле, как рыбья кость. В сотне метров от неё между деревьев медленно двигалось нечто большое и лохматое — зверь настороженно остановился, поднял голову и принюхался. Белая как мел Фина застыла от ужаса, боясь пошевелиться — неподъёмными цепями страх сковал её тело. Молодой медведь сделал несколько осторожных шагов в её сторону и снова замер, уставившись на неё маленькими глазами, тёмными и блестящими, как камешки после дождя. Секунды тянулись невыносимо медленно, одна — как десять.

Некуда бежать. Некуда исчезнуть. Некого позвать. Не сделать ничего. Совсем ничего. Всё пропало. Это — конец.

Все эти мысли панически крутились в голове Дельфины, пока тишину неожиданно не разрезал громкий звон, как если бы кто-то колотил металлическими кружками друг о друга. Фина обернулась и среди деревьев увидела высокую тощую фигуру.

— Пошёл прочь! — что есть силы крикнул надломленным голосом Тимиан. В свои четырнадцать он резко вытянулся в росте и мышцы, казалось, не поспевали за его скелетом, так что сейчас, вскинувший руки вверх над головой, он и вовсе выглядел до нелепого высоким и худым. Cо всей мочи гремя зажатой в кулаках связкой из пустых жестяных банок, служившей ему оберегом от фейри, Тим снова закричал, медленным шагом двигаясь по диагонали ближе к Дельфине и к прижавшему уши медведю. Дыхание Фины перехватило от страха — уже не за себя, но за Тимиана, судьба которого теперь повисла на волоске, ведь медведь мог броситься на него и растерзать во мгновение ока. Но случилось чудо — зверь, напуганный резкими звуками и очертаниями такого странного, совершенно непонятного для него существа, развернулся и бросился вглубь леса.

Спасена.

Когда Тимиан крепко взял её за руку, он не проронил ни слова. Из-за изгиба бровей Тим часто казался окружающим хмурым и недовольным, хотя обычно это было не так — его выдавали голос, взгляд или улыбка, но сейчас на его бледном лице не читалось ни одной эмоции. Его взмокшие ладони дрожали, грудь вздымалась от тяжёлого сбитого дыхания, а взгляд был пустым, обращённым куда-то вглубь самого себя, и Фина поняла, что он испугался не меньше неё. Висевшие на верёвке жестянки тихо позвякивали от каждого его широкого шага, один как её два. Дельфина послушно шла рядом с ним, переступая через торчащие корни и разбросанные ветки, и не задавала вопросов. Она решилась заговорить с ним только тогда, когда они вышли из глуши на заросшее поле, освещённое огромным повисшим в небе алеющим диском полной луны.

— Спасибо… — сконфуженно пробормотала Фина, совсем тихо. Тимиан молчал, так что Дельфина не была уверена, что тот её услышал, и потому сказала чуть громче, — Тим… я хотела сказать…

Не дав ей договорить, он всё же ответил — так холодно и сухо, что Дельфина вся съёжилась от стыда.

— Ты понимаешь, что сейчас чуть не погибла?

— Да, — выдавила она, и голос её предательски дрогнул: — П-понимаю.

Несмотря на то, что тон Тимиана не изменился, слова его прозвучали ещё более жёстко и грубо, чем раньше, как пощёчина. Его голос с силой рассекал простиравшуюся перед ними ночную прохладу, вытесняя из головы Фины любые тщетные попытки оправдать свой поступок.

— Нет, на самом деле — не понимаешь. А ведь это не игрушки! Запомни, не всегда рядом будет кто-то, кто тебя станет холить и беречь от всего. Своей головой надо думать, за саму себя каждый раз наперёд всё просчитывать, а не поступать вот так, безрассудно, как будто ничего плохого с тобой не произойдёт никогда. Может случиться так, что больше никого рядом с тобой не окажется. Ни одной живой души не будет поблизости, кто придёт на подмогу и выручит. Кричи, не кричи, никто не явится, — от напряжения Тимиан всё сильнее сдавливал её руку, так что Дельфине в какой-то момент стало больно, но, даже несмотря на это, она не издала ни звука. — То, что я тебя услышал, что рядом вообще оказался — случайность. А пойди я к дому другой дорогой, не вдоль леса? Не знаю, какая муха тебя укусила, что ты сегодня увязалась за нами, но для твоего же блага тебе стоит перестать совать нос не в свои дела.

Досада, страх, стыд, чувство вины. Все чувства в Дельфине смешались и взвились, ударяя в голову и тошнотным комом подступая к самому горлу. Всё верно, удача, случайность, его внимательность — и её беспросветная глупость. Слёзы крупными каплями предательски покатились по её щекам от обиды. Вдруг Тимиан резко остановился, и Дельфина, смотревшая себе под ноги, врезалась ему в спину. Рука юноши во мгновение разжалась, почти выпустив ладонь Фины из своей — её ручка безвольно повисла на самых кончиках его пальцев.

— Вот что. Я не сдам тебя Тео, а ты взамен обещай больше не таскаться за нами втихую и больше никогда не ходить в лес в одиночку. И в одиночку вообще.

— Но… — залепетала Фина, отступая на шаг назад. У неё не было ни единого шанса вырасти приличной девочкой — с таким-то братцем, у которого на уме одни легенды и путешествия, йонсанцы и фейри, драконы и единороги. Всё детство она была с головой погружена в сказочный мир, творила его вместе с Теоганом — как ворчала её бабушка, не девочка, а отбившийся от рук сорванец! И когда Дельфину поместили в реальность, ей чуждую, состоящую из строгих правил, девичьих обязанностей и выхолощенного этикета, её жизнь превратилась в подмирье. Будто крылья подрезали, засунули в клетку и сверху набросили покрывало, чтобы и заикаться о былом не смела. А теперь у неё хотели отобрать последнюю отдушину! Однако все её аргументы о том, как ей нестерпимо тоскливо в этом чужом ей городе, среди чужих ей людей и чужих правил, как ей невыносимы девичьи занятия, как её убивает стена непонимания, вырастающая между ней и её сверстницами, когда она позволяет себе хотя бы минуту побыть такой, какой привыкла быть рядом с братом — все эти доводы Тимиан, казалось, знал и парировал наперёд. В голове Фины не осталось ни единого слова, и она вся напряглась, вцепившись свободной рукой в испачканный подол платья. — Я…

— Обещай, — повторил Тимиан с нажимом и обернулся к ней. Его волосы, зачёсанные набок, в лунном свете казались седыми, а в хмуром усталом взгляде сквозило что-то, что Дельфина могла только едва уловить, но не понять до конца. — Мир полон всякой заразы, и лесные звери — не худшее, с чем в нём можно столкнуться. Подумай о своих матери и отце, о брате в конце концов. Раз сама жизнь не ценишь, так хоть ради них себя побереги.

Дельфина виновато опустила голову, не в силах и дальше смотреть ему прямо в глаза. Внутри всё противилось, и она готова была даже сквозь землю провалиться, лишь бы не отвечать сейчас Тимиану, но святая земля не принимала её, и дать Тиму это обещание, противное всему её естеству, обещание отказаться от увлекавшего её магического мира и приключений, в которых купались мальчишки — это всё, что она могла сделать сейчас для него, своего спасителя. Для человека, который поймал её почти на лету, за секунду до падения в бездонную пропасть небытия. Так что, решила она — пусть будет так.

— Обещаю, — покорно выдохнула Фина.

— Спасибо. Я ценю твоё слово, — кивнул Тимиан и впервые за всё время тепло улыбнулся, снова крепко, но мягко оплетая ручку Дельфины своими длинными сухими пальцами. Он по-доброму усмехнулся. — Ладно, укротительница медведей, пошли домой. Мне тоже пора возвращаться, а то Ба забеспокоится — лучше поторопиться.

Слово своё Фина сдержала и больше не следила за мальчиками, а Тимиан, как и обещал, ни слова не сказал Тео об её проступке. Соврал, что встретил её в городе и вызвался проводить. Фину, конечно, всё же отчитали за позднее возвращение и причинение неудобств Тиму, но для неё это была сущая мелочь в сравнении с тем, что она могла совсем не вернуться домой и только благодаря её бесстрашному герою смогла в тот день снова заснуть в своей постели. Резкие слова Тимиана заставили Фину о многом задуматься и ещё не раз впоследствии звучали в её голове — он и сам, должно быть, не знал, что, вынудив дать то обещание, дал ей смелость перестать держаться за одного только Тео, будто она — его тень, и начать искать свой путь. Что подтолкнул сменить школу и найти в итоге верных, хороших подруг, свои собственные взгляды, стремления и интересы, и впредь идти вперёд самой, не «таскаясь» больше за кем-то. Что в тот вечер не просто вернул её домой, а вернул ей себя.

Но только много позже она узнала, что бабушка Тима в то время была уже совсем плоха, и он понимал, что её скоро не станет. И сколько его собственной боли и одиночества проскользнуло тогда, на поле, в его слова из-за предчувствия этого рокового события… Не прошло и трёх месяцев после происшествия с медведем в лесу, как древо бабушки Марш обрело своё место в покойной роще, и жизнь Тимиана изменилась навсегда. Сам Тимиан надломился тогда, душой надломился, изменившись почти до неузнаваемости и превратившись в человека жёсткого и закрытого. Но для Дельфины он навсегда остался тем храбрым юношей, который рискнул самым ценным, что у него было — без раздумья рискнул своей жизнью, чтобы спасти её от смертельной опасности. Именно тогда в её сердце, кажется, и начали расцветать первые чувства к нему. Ведь после того случая Фина стала всё чаще искать с ним встречи, когда он посещал дом Тисов, больше с ним говорить, и всякий раз ей было с ним интересно и легко. Постепенно его взгляд тоже изменился — чем старше они становились, тем чаще во время бесед Тимиан смотрел на неё со смущением, украдкой, как малое дитя. Это стеснение он всеми силами старался не показывать, как неловко заметают пыль под ковёр, и если поначалу ему это удавалось не очень умело, то со временем Тим так ловко научился прятать под панцирем свои истинные чувства и мотивы, что Дельфина в один момент едва не поверила, что она ему безразлична. Такая резкая перемена огорчала её, но назойливой быть совсем не хотелось, так что и Фина по мере сил влюблённость свою стала скрывать. А там — будь, что будет, решила она.

Дельфина поднялась с кровати, снова зажгла лампу и подошла к книжному шкафу. В тетрадях и учебниках Тео нередко встречались небольшие переписки с ребятами, но один разговор брата с Тимианом её особенно веселил — когда она нашла этот короткий диалог прямо посреди конспекта, то сразу заложила страницу кусочком газеты. Судя по теме предмета, разговор состоялся у мальчиков ещё на первых годах обучения. Раскрыв пожелтевшие страницы, Фина коснулась пальцами карандашных строк, навевавших старые воспоминания.

У неё даже сумка открыта, кидай давай

Не могу

Тогда дай мне, я это сделаю

Даже не думай

Нельзя быть таким рохлей. Если не поторопишься, её уведёт кто-нибудь

Чья бы корова мычала

Ты на что намекаешь?

Я на танцах хоть кого-то приглашаю

Иди к морну, остряк

Да ладно, о тебе же забочусь

Продолжай в том же духе, и с моим конспектом по химтеху можешь попрощаться

Это наводило Фину на мысль, что Теоган, возможно, знал о влюблённости своего лучшего друга. В конце концов, с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать, именно Тео стал подстрекать Дельфину ходить с ним на танцевальные вечера. На таких вечерах Фина не единожды замечала порыв, взгляд, движение — попытки Тимиана улучить момент и пригласить её, но в присутствии друзей, и особенно Теогана, Тим терялся от нерешительности ещё больше и старался избегать её внимания, в отличие от Брандана, который за вечер умудрялся потанцевать со всеми девушками в зале и гордо удалиться в объятия ночных улиц в компании одной из них, а иногда найти заодно девушку и для Риорделла, если тот к тому моменту оставался свободен. Тео без дела тоже никогда не сидел, хотя прытью Бранда похвастать не мог, да и сама Дельфина не была обделена вниманием — её часто приглашали и пытались составить более тесное знакомство, но ни с одним молодым человеком общение у неё так и не сложилось. Скорее, всё это научило её притворству, тактичности и словесной изворотливости — к счастью или сожалению. Тимиан же приглашал кого-то изредка, как будто без интереса, а вскоре и вовсе перестал посещать танцы и впредь старался вести себя с Финой ровно так, как и должен вести себя человек с сестрой своего лучшего друга — с обходительной вежливостью, но не более. Дельфину это печалило, и она вскоре тоже отказалась составлять компанию Тео на нечастых увеселительных мероприятиях, предпочитая, как и прежде, с головой посвящать себя учёбе и работе с тех пор, как ей подвернулась мелкая должность в конторке, а также вернуться к так любимым ею занятиям — чтению и живописи в редкие свободные часы. Так и вышло, что впервые Тимиан танцевал с ней почти год назад, в ночь прошлого Овесенья, которое Тим по приглашению Тео отмечал вместе с их семьёй. Отец напоил тогда Тимиана домашней вишнёвой наливкой, и, хотя он никогда обычно не пил, в тот раз, вероятно, постеснялся или предпочёл не расстраивать хозяев дома невежливым отказом. Так что, когда семейство Тисов отправилось на ночные гуляния и на площади заиграла музыка, в какой-то миг Тим схватил удивлённую Фину за руку и горячо выпалил:

— А пошли танцевать?

Глаза его неистово блестели — может, наливка играла в его крови, а может музыка была уж очень хороша, но на эти слова ему точно потребовалось храбрости больше, чем на встречу один на один с медведем в лесу. Больше ровно на два стакана спиртного. Так что, получив её согласие, Тимиан заулыбался ярче солнца. Люди замкнули вокруг музыкантов широкое кольцо, в него выходили пары, и Дельфина сама не заметила, как оказалась вместе с Тимом в этом кольце. Уличный оркестр играл, люди вокруг хлопали в такт, и Тимиан танцевал с ней так дивно, так упоительно, как будто в последний раз в жизни, и, хотя он был не самым ловким на свете танцором, ему явно недоставало практики и трезвости, он кружил и кружил Дельфину по площади, как ветер падающую снежинку, до тех пор, пока музыка не смолкла, и они оба, румяные, не остановились вместе с другими парами под аплодисменты и улюлюканье толпы. Растрёпанный и разгорячённый, Тим смотрел на неё с таким обожанием, что Дельфина всем естеством почувствовала — нет, всё же она ему небезразлична. Жаль, Тимиан толком даже не запомнил того вечера, а потому после Овесенья всё вернулось в прежнее русло. Но Дельфина запомнила и с тех пор тихо берегла в сердце эту маленькую тайну, ожидая удобного случая, чтобы открыть свои чувства.

А когда этот случай наконец представился, и они с Тимом сошлись, открылись друг другу, что-то вновь непреодолимой силой разделило их. Прошло уже сорок восемь дней с тех пор, как Тимиан бесследно исчез. Дельфина хотела бы перестать считать эти дни и забыться, но для неё каждый день болезненного одиночества был как три осени. Она ждала и каждый раз, засыпая, старалась успокоить себя, что ещё один день — и Тим вернётся, но дни тянулись и тянулись, а он всё не возвращался.

Вначале Фина подняла документы, но в ведомостях и прочих бумагах значилось только, что Т.А. Марш уволен — ни причин, ни обстоятельств. Первая ниточка пришла к ней, когда мол Ховей заглянул в контору за деньгами, по обыкновению раньше положенного, едва ли не спустя неделю после аванса. Тим никогда не представлял их друг другу, но рассказывал Дельфине о многом, что связывало его и старого Форстера, тогда как Ховей, похоже, об отношениях своего подопечного даже не догадывался. Во всяком случае, прежде Фор никогда не выражал к Фине особой заинтересованности — было ли это проявлением такта или простым неведением, оставалось для неё загадкой. Дельфина всё думала, как бы осторожно осведомиться у него, не знает ли он о Тимиане, но Форстер её опередил — к глубочайшему изумлению Фины он выразил ей свои сожаления, что «молодые не успели пожениться, морн бы побрал эту войну», и тут же справился, не получала ли она писем от Тима, не сообщал ли он, в какой город его перевели, как он устроился на новой фабрике, и как скоро планирует вернуться в Малахит «к своей благоверной». «Благоверная», услышавшая о «переводе на новую фабрику» впервые, пребывала в крайней степени недоумения, но виду не подала и ответила только, что писем пока не приходило. Форстер надулся.

— Я б тож передал яму́ пару ласковых! Обормот твой ме цидульку [1] передал через сторожку — отъехать яму, видите ли, придётся, и с завода дескать уходит, и всё! Я и пшёл к Шалфею, даж отмутузить яго́ хотел. Шо эт он, думаю, совсем ошалел, Тимку гнать? А он ме — тишь ты, не бузи, перевели, мол, сам не знаю, куда, но вродь как государственна важность, война-де! — Ховей потряс пальцем в воздухе. — И бумажку ме сунул — сам убедись, нет ничегошеньки, а я понимаю в этих яго бумажках? Ну, нет и нет, куда деваться. Так, думаю, мож те хоть писал… Ты, ежели он чиркнет, сходи до меня, а?

Фина пообещала непременно сообщить, если Тимиан всё же напишет, выдала Ховею положенную сумму и на том они любезно попрощались. Расспрашивать его было бессмысленно — очевидно, он знал немногим больше неё, и, что беспокоило её гораздо сильнее, не знал даже директор Шалфей. Неприятные подозрения захлестнули Дельфину с головой, но она убедила себя выждать ещё немного — на случай, если оптимизм Форстера оправдается и Тимиан всё же пришлёт кому-либо из них весточку.

В конце декабря болезнь наконец забрала из мира мать Брандана, Анаис Майоран. Немногим после её похорон чета Мох всё же собрала пожитки и покинула и Малахит, и даже Альраун — кажется, какие-то друзья семьи или дальние родственники пригласили их на север, в Рашстад. А сестра Бранда, Тиша, напротив, сбежала на юг с каким-то матросом, оставив Айдана одного с десятилетним Кевином и малышкой Леной. После такого предательства на Майоранов тяжело было смотреть. Айдан выглядел хуже некуда — чтобы избежать приюта, он трудился не покладая рук, и оттого почти не спал. Он напоминал Бранда в юности, только совсем хмурого и потухшего, даже потерянного. Такое же лицо, по-лисьему хитрое — но осунувшееся и без всякой щетины, тот же длинный нос, те же неприбранные волосы, только светлее оттенком, как у их матери, такие же густые брови, и даже ореховые глаза — но совсем опустевшие, с проступившими от усталости тёмными синяками. Да это и не удивительно — на заводе он трудился в две смены, а если на выходных подворачивалась подработка, брался и за неё. Ведь ему всего-то нужно было, как он сам повторял, дотянуть до совершеннолетия, чтобы стать опекуном своих младших брата и сестрички до возвращения Брандана с войны. Кевин и Лена тоже хватались за любую, даже самую грязную и неблагодарную работу, лишь бы на неё ещё нанимали детей их возраста — от разноски газет до полировки обуви и чистки дымоходов. Вот только денег им всё равно едва хватало, ведь Тиша прихватила с собой все семейные сбережения до последнего криша. Когда Дельфина впервые навестила Майоранов со дня похорон, Айдан рассказал ей обо всём этом и о том, как они с Тишей сильно поругались из-за перспективы всей семьёй после смерти матери попасть в работный дом, так что та в итоге предпочла бежать и из дома, и из страны. Наскоро закрутила роман с каким-то матросишкой, а тот пообещал увезти её с собой в плаванье — и, судя по тому, что Тиша собрала свои пожитки и дома больше не появлялась, обещание своё сдержал. Айдан был так раздосадован, что в конце своего рассказа даже послал сестрицу к морну вместе с её ухажёром, пожелав им скорейшего кораблекрушения и пробоин в спасательной шлюпке. В довершение, как бы подводя черту и под своим рассказом, и под своими отношениями с сестрой, Айдан напоследок даже обозвал Тишу весьма гнусным образом — и, как рассудила Фина, было за что. Дельфина заверила его в своей поддержке и, несмотря на протесты Айдана, дала тому часть своих денег. Уже стоя на пороге, Фина практически ткнула пальцем в небо — задала вопрос, не слышал ли Айдан чего-нибудь о Тимиане. Вряд ли Тим делился своими планами с кем-либо из коллег, но могли ходить какие-то слухи о его увольнении. Айдан, увы, ничего не знал — на заводе они не пересекались. И всё же он пообещал ей, что попытается выяснить.

Вскоре Айдан вернулся к ней с той же информацией, что и у Форстера — якобы Тимиана из-за его специальности перевели на некое оборонное предприятие, но куда и на какое конкретно выяснить ему не удалось. Это известие снова всколыхнуло в Дельфине самые жуткие опасения. Она слишком хорошо понимала Тимиана, чтобы поверить, что он мог просто исчезнуть, не сказав ей о переводе. Он обязательно сообщил бы ей, а может, даже позвал бы с собой, будь это возможно. Она могла поступить в любую бухгалтерию или в крайнем случае устроиться в местный госпиталь. А если уж Тимиан принял решение не говорить ей и уезжал в спешке, значит, дело было совсем худо. Текст его прощального письма отпечатался у Фины в памяти раскалённым железом, как клеймо, как приговор, ведь она понимала — дать ей свободу он мог, только если был уверен, что действительно не возвратится. Никогда. Единственная подсказка была в короткой строке про Тео — но, если Тимиан ринулся спасать его без оглядки, никому ничего не сказав, это значило, что жизнь её брата тоже висела на волоске. Это пугало Дельфину ещё больше. Теоган был для неё самым родным и близким другом, и потерять его было бы хуже, чем даже лишиться жизни самой.

Во что же вы ввязались, мальчики? Куда повела вас нелёгкая?

Никто не мог дать ей ответов на эти вопросы — одно только время, но медлить и ждать его отклика больше было нельзя, да Фина и не вынесла бы этого утомительного ожидания. Нужно было самой искать путеводную нить и как можно скорее — знать бы, откуда начать.

Девушка ещё долго ворочалась в кровати, усердно и упрямо, как золотоискатель, пытаясь изъять из своей памяти крупицы воспоминаний о тех днях, когда Тимиан ещё был с ней — о чём он говорил, что делал и как вёл себя перед тем, как внезапно исчезнуть. Но кроме его письма Дельфине не за что было зацепиться… разве что…

— Мне уже два месяца как повышение дали, — сделав маленький глоток кофе из жестяной кружки, Тимиан ещё раз задумчиво перебрал пальцы её руки в своей. — Да и у меня есть сбережения. Немного, но всё-таки. Стало попроще, как выплатил за учёбу. Я думаю продать дом, и тогда мы сможем переехать куда получше, обустроиться. Хотя кому эта хибара нужна кроме меня… — он горько хмыкнул.

— Как минимум, она нужна нам, — мягко улыбнулась Дельфина, уловив в его смешке эту проскользнувшую ноту досады. — Не спеши с переездами, у нас достаточно времени. Вместе справимся. Я тоже скопила кое-что, можно даже из Малахита будет перебраться.

— Справимся, конечно, но сильно откладывать я бы всё же не стал, — Тим извлёк из кармана связку ключей и вложил её в ладонь Дельфины. — Знаю, что переехать тебе пока не дадут, но я всё равно сделал для тебя ключ. Мой дом — твой дом, ты теперь такая же его хозяйка, как и я. На первое время он и впрямь сгодится, а дальше решим, что с ним делать.

Дом был для Тимиана всем. Иногда казалось, что он и вовсе был живым, так Тимиан к нему относился. Дом хранил все воспоминания о его жизни, даже о том её отрезке, которого он почти не помнил. О его раннем детстве, когда несчастный случай во время островного конфликта ещё не забрал его мать и отца и они были с ним рядом, молодые и счастливые в подаренном им гнезде. Когда его склонный к дурным авантюрам дед ещё не пустил в оборот все средства и имущество, кроме этого самого домика, и не лишился всего после долгих судебных тяжб с влиятельным эвернийским предпринимателем, заявившим о краже дедом Тимиана его, предпринимателя, идеи. И когда он ещё не начал пить напропалую после потери вначале всех сбережений, а затем и детей, отправившихся на заработки из-за этого сокрушительного удара по семье, и его сердце ещё не остановилось в груди. Когда бабушка Тимиана, которой и принадлежал дом до замужества, ещё была полна сил и веры, что любые невзгоды преодолимы, если трудиться не покладая рук. И когда было тяжело, но не настолько, чтобы бросать всё и бежать без оглядки… Тим не был суеверным, но он бесконечно щепетильно относился ко всему, что напоминало о его родных, к каждой вещице, хранившей воспоминания о дорогих ему людях, к книгам, светописям, посуде и мебели, ко всему этому маленькому домишке целиком. Поэтому Тимиан одновременно и не желал расставаться с ним, как с единственным напоминанием о семье, и так жаждал от него избавиться, продать и уехать как можно дальше. Ему было нестерпимо больно вспоминать о том, чего он по злой прихоти судьбы лишился, и отчаянно хотелось навсегда забыть об этом, просто начать жизнь заново, с чистого листа. Чтобы тени прошлого не ложились на светлое будущее, которое он мечтал построить, и больше не тяготили его крыльев, как липкий мазут. Этот дом на окраине Малахита помнил всех, кто его покинул, и если где-то и оставался след, ведущий к Тимиану, то его следовало искать именно там.

Светало. Прежде напряжённые пальцы Дельфины разжались, выпустив край покрывала. Её веки наконец сомкнулись, а дыхание стало ровным и тихим. Она была уверена, что завтра всё прояснится.

Вот только бы немножко поспать…

_______________________

Примечания:

[1] Цидулька — записка.

– XV –

Тем же вечером Дельфина покинула родительский дом с непоколебимой уверенностью в том, что ей необходимо сделать. Как стрела она пересекла город и остановилась напротив маленького домика, огороженного аккуратным забором. Сердце её защемило, когда под деревяшкой она нащупала с обратной стороны калитки засов, о котором рассказывал ей Тимиан, и дверца с тихим скрипом отворилась, как будто его невидимая рука лежала поверх её, как когда-то прежде. Взойдя на крыльцо, Фина достала из кармана ключи и остановилась в нерешительности, поглаживая пальцами холодный металл. Это был не первый раз, когда она приезжала сюда после пропажи Тима, но впервые с намерением найти что-то, что невозможно было увидеть с первого взгляда, что-то намеренно спрятанное, что, как сокровище Синтальского леса, можно было увидеть только если искать в правильное время, в правильном месте, правильному человеку. Что было страшнее — отворив дверь, найти пустоту или же сокрытую правду? Неизвестно. Вставив ключ в замочную скважину, Дельфина несколько раз провернула его, как научена — ровно два с половиной раза, и только затем отворила второй замок. После этого дверь поддалась. Как бы неизвестность ни пугала её, она не простила бы себе трусости оставить мальчиков погибать, особенно, если сейчас она единственный человек в целом мире, который может услышать их голоса в лесной чаще и уберечь от неминуемой беды. Настал её черёд возвращать долги — и Фина сделала шаг в пугающую её темноту.

Дом встретил её с прохладной неприветливостью. Включив свет, Фина настороженно прислушалась, но тишину спящих комнат не нарушал ни один звук, ни один шорох. Тогда она снова аккуратно затворила дверь, закрыла её на ключ и прошла вглубь прихожей, служившей Тимиану также кухонькой и столовой. Раздеваться, как раньше, она не стала — неотапливаемый дом быстро промёрз, и Дельфина рассудила, что её поиски займут гораздо меньше времени, чем прогрев помещений. По привычке Фина задёрнула на окне занавеску и приоткрыла форточку, чтобы затхлый воздух хоть немного выветрился из помещения. Дельфина с горечью провела пальцами по верхушке деревянного стула, отодвинула его и присела на самый краешек, обводя взглядом до боли знакомую комнатку. Ей стало смешно. Раз Тимиан назвал её хозяйкой этого дома — так тому и быть. Прежде Дельфина приезжала сюда только за тем, чтобы поддерживать минимальные чистоту и порядок, даже отметив с досадой в какой-то момент, что она стала лучше понимать его, Тима, педантичность по части уборки — ей тоже болезненно не хотелось менять избранное им положение вещей, как будто, нарушь она привычный порядок, сдвинь она его кружку или расчёску хотя бы на миллиметр — и надежда на его возвращение во мгновение ока исчезнет. А теперь ей было всё равно — даже если она перевернёт здесь всё вверх дном, но найдёт хоть какую-то путеводную ниточку, ей будет нисколько не жаль нарушенного порядка. Будущее стоило разбитого прошлого.

Дельфина решительно заглядывала в ящик за ящиком, проверяла все полки и тайники, о которых знала в доме Маршей. Но сколько бы долгих часов она ни искала, она не находила ничего, никакой подсказки, никакого ключика для разгадки причины исчезновения Тимиана. Ни одной зацепки. Фину охватило отчаяние, и она сокрушённо рухнула на кровать в комнате бабушки Марш и уставилась в потолок. Медленно переведя взгляд на часы, она впервые обратила внимание на время — зимой светало поздно, а было уже без четверти пять. Мерное тиканье убаюкивало Фину, а пальто грело лучше, чем всякое одеяло. Дельфина едва нашла в себе силы подняться и погасить свет, прежде чем провалиться в сон — она совсем вымоталась от тщетных поисков и хотела просто немного поспать. Возвращаться было уже поздно — проще будет оправдать своё отсутствие дома ночным дежурством в госпитале, в которые изредка могли перетекать обычные вечерние смены. Ведь отец и мать были свято уверены в том, что их дочь этим вечером ухаживала за ранеными солдатами — да, знали бы они, какими глупостями она занята вместо этого… Но всё оказалось бесполезно. Тимиан всегда и во всём стремился к наилучшему результату. Таким он себя воспитал, таким он себя вышколил, а потому даже теперь, в своём исчезновении, он оказался до стерильности безупречен — ни одного документа, ни одной фотографии, ничего, что напоминало бы о людях, которые жили здесь, о нём самом или его семье, либо о том, куда Тим мог пропасть. Дельфина в полудрёме проклинала его за эту чрезмерную дотошность на чём стоял свет, и уже почти заснула, когда в прихожей в замочной скважине заворочался ключ.

Вздрогнув, Фина резко поднялась и напряжённо прислушалась. Она знала, как Тимиан отпирает дверь — он не мог начать открывать с нижнего замка, ведь тот не отпирался, если не был открыт верхний. Вскоре её опасения оправдались — с крыльца вместе со звоном ключей до неё донеслись обрывки двух незнакомых мужских голосов:

— …да сколько можно возиться…

— …сам попробуй…нечего ставить на такую халабуду такой замок…

Быстро вскочив с кровати, Дельфина заперла дверь комнаты бабушки Марш и тихо распахнула окно. Это не даст ей защиты, но даст время. Кто эти люди? Что они делают здесь? Ключи от этого дома были только у Тимиана и, с некоторых пор, у неё. Неужели… проведя рукой по лицу, Дельфина отогнала от себя эту дурную мысль. Тем временем двое мужчин всё же разобрались с дверью и вошли внутрь.

— Может, хотя бы ценное поищем? — первый голос был скользким и скачущим, острым, как бритва.

— Нет. У нас приказ — закинуть вещи, и всё, — второй, напротив, был даже приятным, глухим и низким. И Дельфине подспудно казалось, ведь воображение рисовало ей самые жуткие и пугающие картины, что Барсук, так она обозвала первый голос, если и представлял угрозу, то гораздо меньшую, чем владелец второго, глубокого, спокойного и уверенного голоса — Медведь.

— А я бы поискал. Деньги точно лишними не будут.

— Не дури. Прояви уважение к начальнику, — по-прежнему спокойно осадил Барсука Медведь.

— Уважение, уважение, — передразнил напарника Барсук, чей голос зазвучал уже в гостиной, прямиком за дверью комнаты бабушки Марш, и хмыкнул. Сердце Фины рухнуло, когда ручка двери безуспешно дёрнулась. — Чего ты боишься? Никто ж не узнает.

— Слова понимать разучился? Тебе достаточно платят за это, так что не вздумай здесь рыться, иначе я тебе рыло начищу, — впервые в голосе Медведя послышалось раздражение, — Репутация дороже тех грошей, что ты здесь можешь найти.

— Пфф, да как скажешь, только остынь, — недовольно проворчал Барсук, — Чего ты так завёлся? Нам всё равно придётся распихивать тут всё по комнатам, — он помолчал. — Эх, халупа халупой, а жил же кто-то. Интересно, почему теперь пустует…

— По кочану, — недовольно отозвался Медведь и многозначительно добавил, — Раз Шерцер велел, не наше дело, на кой ему здесь склад и чья это хата. Будешь разнюхивать — тебя и прирезать могут. Или не дошло ещё?

Шерцер. Дельфина ухватилась за это имя — наконец ей удалось обнаружить иголку в стоге сена. Неизвестное имя — как след из крошек. Каждый её мускул вопил — беги, но вопреки своему инстинкту она, вжимаясь в стену, продолжила внимательно вслушиваться в голоса за дверью.

— М-да, ты прав, не подумал, — услышав это имя как-то задумчиво отозвался Барсук.

— Что, допёр наконец, почему тут трогать ничего нельзя? — огрызнулся Медведь и на пол с глухим стуком что-то опустилось. Барсук понизил голос.

— Думаешь, тут эвернийцы как-то замешаны? Опять копают под нас?

— Не знаю и знать не хочу.

— Ну и зря. Я бы лично за этих гнид не брался — пусть с ними другие возятся, а я в сторонке подожду. Кстати, тут слушок ходит, что цертонцы вот-вот границу должны пересечь, а значит, гром совсем скоро грянет и Эвернию возьмут за горло. Не зря же Шерцер уже людей перебрасывает — как пить дать, что-то хитрое затевает! Хотя лично я своё дело сделал и под раздачу не хочу, так что на время залягу на дно где-нибудь в глуши, подальше от этого дерьма и от Нортриджа особенно. А ты уже придумал, куда свалить?

— Если нас тут заметят, поедем мы с тобой вместе и надолго. Кончай телиться, нельзя здесь задерживаться, — Медведю явно начинал надоедать этот разговор. — Раз уж я канистры да коробки тягаю, отопри тут везде быстренько. И тащить ничего не вздумай, если жизнь дорога.

— Нервный ты стал, хуже сварливой бабищи, — обиженно процедил Барсук, но, очевидно, поняв, что сморозил, поспешил поскорее перевести тему. — Как же мерзко бензином воняет…

— Раз воняет, значит, шевелись, чтобы поскорее разгрузиться и убраться отсюда.

В руках Барсука что-то зазвенело, но звон медленно удалялся от комнаты, в которой затаилась Дельфина. Фина осторожно отделилась от стены и сделала первый боязливый шаг в сторону распахнутого окна — если не сейчас, то шанса выбраться уже не будет, узнай она даже от этих двоих местоположение Тимиана с точностью до координат. Она и так услышала слишком многое из того, что не предназначалось для её ушей, помимо того, что они собирались по приказу какого-то Шерцера устроить в доме Тимиана склад. Почему именно его дом? Кто этот Шерцер, куда он отзывает людей? Мог ли среди этих людей быть Тимиан? И что за вторжение цертонцев через границу — чью границу? Какой страны? Эвернии? Нортридж. Барсук упомянул Нортридж. Это пограничный город Альрауна — неужели это значит, что цертонские войска пойдут на Эвернию через него? Прижав руки к груди, Дельфина одну за другой дрожащими пальцами застёгивала пуговицы на пальто — все, кроме нижних, чтобы не мешали бежать.

— Хм, а тут не заперто, — раздался приглушённый голос Барсука.

— Тем лучше, меньше работы, — Медведь наконец расслабился. — Проверь другие, места нужно много.

Барсук что-то неразборчиво процедил, явно выражая недовольство приказным тоном Медведя и необходимостью возиться с замками, но Дельфина могла догадаться об этом только по его интонации. Нужно было поскорее убраться отсюда. Она сделала ещё один осторожный шаг. И ещё. И ещё. И…

…скрип.

— Ты слышал? — встрепенулся Барсук.

— Да. У нас гости. А ну, отойди, — отчеканил Медведь и хлипкая дверь, прежде запертая, с первого же раза оказалась с лёгкостью выбита. Крупный широкоплечий мужчина, и впрямь походивший на разъярённого медведя, бешено вертел головой. Но Дельфина не успела разглядеть его лица — она бежала настолько быстро, насколько ей хватало сил. А если бы и разглядела, ей бы это дало немного — несмотря на свой рост и крепость, другими примечательными чертами мужчина не обладал. Таких дюжих мужчин Фина и на заводе, и просто на улице — везде видела великое множество. Медведь выглянул в окно и вперился взглядом в её удаляющуюся фигуру в свете дрожащего в его руке фонаря.

— Девка удирает. За ней.

Барсук, сбитый мужчина с вытянутым щетинистым лицом, молча поправил кепку и ловко перескочил через подоконник. Он вытащил из-за пазухи пистолет и направил его на Дельфину.

— Не бзди, далеко не уйдёт.

— Совсем рехнулся?! — рассвирепел Медведь, выбивая оружие из рук Барсука, — На бабу патроны изводить! Да если кто из местных услышит пальбу, сюда вызовут патруль, и тогда уже нам придётся улепётывать. Дуй за ней, пока я завожу мотор!

Мысли Дельфины хаотично метались в голове, ноги её ныли, от нехватки воздуха бок пронзала жгучая резь, но останавливаться было ни в коем случае нельзя. Тот невысокий мужичонка так и маячил позади неё, всё ещё достаточно далеко, но расстояние между ними неизбежно сокращалось. Услышав звук приближающегося автомобиля, Фина резко свернула в узкий проулок, такой тесный, что на транспорте в него не заскочить. Тягаться в скорости с автомобилем — гиблое дело, но Дельфина знала город как свои пять пальцев, и выиграть немного времени в темноте она всё же могла. Чем ближе к сердцу города, тем проще было скрыться, но день был выходным — сегодня отмечали Огнесвет [1], а потому центральные улицы только-только начинали оживать. Мало того, хотя Малахит был городом некрупным, Фина застряла на самых его окраинах, в бедных районах, добраться своим ходом от которых до центра сил бы ей ни за что не хватило. Эта затея была немыслимой, от бега у неё уже кружилась голова. Да и так просто хвост не сбросить — эти двое отставать не собирались. Всего две мысли звучали особенно громко: только не попасться и только не привести их к дому. Нужно было укрыться где-то, укрыться так, чтобы укрытие не стало западнёй и сразу же могилой. С этой мыслью Дельфина забежала в сквозни́к — их на окраинах Малахита было много, и местные жильцы, обитавшие в крошечных общих квартирках, всегда страшно ругались, когда по тесным внутренним дворикам и коридорам кто-то стремглав проносился, как у себя дома, но так можно было существенно сократить путь от одной улицы к другой, пройдя дом буквально насквозь, чем часто пользовались опаздывающие жители соседних домов. Фина же вдобавок надеялась ненадолго запутать преследователей — множество входов и выходов из сквозника, как в гигантском термитнике, были связаны сплошной сетью коридоров и лестниц и из-за расположения здания на неравномерной высоте не совпадали даже по этажам, так что невозможно было предсказать, из какого подъезда на другой стороне улицы вынырнет тот, кто заскочил в такой дом.

Но, даже несмотря на удачные с её точки зрения манёвры, Дельфина не сомневалась, что рано или поздно эти двое, Медведь и Барсук, отыщут её — по одежде, по внешности, да мало ли как ещё, чтобы их разговор, невольной свидетельницей которого она стала, оказался похоронен вместе с ней. Задумавшись, Фина споткнулась об пустой жестяной таз, зазвеневший едва ли не как набатный колокол — в одной из квартир послышался детский плач, и из неё вскоре с разъярёнными воплями показалась сонная пухлая женщина с рыбьим лицом. Выскочив под её окрики на улицу из полуподвального подъезда, Фина без оглядки бросилась к перекрёстку, где как раз остановились друг за другом три трамвая, уходивших на разные улицы — она впопыхах, перед самым закрытием дверей влетела в средний из них и рухнула прямо на пол в самом конце вагона, так, чтобы из окон её невозможно было разглядеть.

— Гиб, с Вами всё в порядке? — любезно уточнил у неё пожилой кондуктор в красивой униформе слегка ему не по фигуре, но эта небрежность ему, пожалуй, была даже к лицу.

— Да… да… благодарю, — грудь Дельфины болезненно вздымалась, и голос её звучал сипло, натужно. Из её лёгких будто бы выкачали весь воздух, так что говорить ей было тяжело, но выдать свою тревогу было нельзя. — Я… так спешила… что даже… не посмотрела на… номер… на номер Вашего маршрута. Вы не… Вы не подскажете мне? — нашарив в кармане кришей на четверть нициля, она протянула их кондуктору и из последних сил изобразила самую очаровательную улыбку. — До конечной… пожалуйста.

— Шестой маршрут, гиб, — кондуктор пробил ей билет и участливо поинтересовался: — Может, присядетесь? Застудитесь, — он указал на свободное кресло прямо рядом с ней.

— Позже, благодарю, — мотнула головой Дельфина. — Вначале отдышусь.

— Как скажете, гиб, — старик пожал плечами и вернулся на своё место, вновь уткнувшись в позавчерашнюю газету, и только проворчал напоследок нечто вроде «Ох уж эти молодые, совсем о здоровье не думают».

Ногу Дельфины свело судорогой, и она закусила воротник, лишь бы не заскулить и не привлечь к себе тем самым лишнего внимания. Слёзы катились по её щекам, пока она растирала напряжённую как сталь икру, совершенно не обращая внимания на редких попутчиков, которым в праздник в столь ранний час всё же не повезло выходить на работу. Шестой маршрут уводил по дуге в восточную часть города — достаточно далеко, чтобы на время затеряться, но только на время. Дельфина вздрагивала от рёва редких машин снаружи трамвая — она была уверена, что те двое по-прежнему преследуют её, и возвращаться к дому ей было никак нельзя. Подставлять знакомых тоже было неприемлемо. А выйди она на улицу, она вновь превратится в лёгкую мишень — сейчас совсем рано и смешаться с толпой не выйдет. Другими словами, она оказалась в западне.

Всё повторялось как тогда, давным-давно, в Синтальском лесу. Пророчество Тимиана сбывалось. На этот раз ей действительно было некуда скрыться и некого позвать на помощь. В целом свете она осталась одна наедине с преследующим её кошмаром. Как и в тот злополучный раз в лесной глуши, сейчас её могло спасти только настоящее чудо.

— …а я собираюсь на Овесенье к семье, в Солесбург… — вдруг донеслись до неё обрывки разговора двух молодых женщин из середины салона.

И тут Дельфину осенило.

Если в городе ей не скрыться, нужно было спрятаться за его пределами. Решение было отчаянным, но лучшего у неё не имелось. Восточное депо находилось возле железнодорожной станции, это была последняя остановка шестого маршрута. Денег при ней было немного, но на билет и ночлежку в Солесбурге уж точно хватило бы, а если даже не хватит, ей не составит труда устроиться на какую-нибудь временную подработку…

За две станции до конечной из всех пассажиров Фина осталась одна. Опираясь рукой на спинку свободного кресла, Дельфина приподнялась и опасливо выглянула в окно. К её глубочайшему ужасу за трамваем действительно следовал автомобиль, похожий на тот, что она, удирая, успела мельком разглядеть — тёмно-серый, неприметный, как будто рубленный, с квадратной крышей, одним обшарпанным боком и крупными чёрными колёсами. Таких автомобилей было тысячи, но Дельфина не сомневалась ни секунды, что именно в этом самом автомобиле находились её преследователи. Шанс оторваться у неё был всего один. Фина наклонилась в сторону пожилого кондуктора и пролепетала:

— Мол Георгин, — прочла она имя на его униформе, — умоляю, спасите. За мной гонятся двое мужчин, и мне некуда деться. Взгляните, снаружи их автомобиль, серый грузовичок, он следовал за нами всё это время. Если я сейчас выйду, они поймают меня и… и… сложно представить, что они со мной сделают. Помогите мне, — взмолилась Дельфина. — Вы же можете спрятать меня. Прошу Вас.

Кондуктор взволнованно смотрел на бледную дрожащую девушку, вжавшуюся в стену салона. Бросив взгляд за окно, он действительно заметил автомобиль, о котором говорила эта девчушка, и снова хмуро уставился на неё.

— Вот что, девочка, — начал он наставительно, — если ты у них что-то украла…

— Нет! — воскликнула в отчаянии Дельфина. — Это они украли меня из родного города и хотят продать на невольничий рынок. Я сбежала и хочу вернуться к семье, но для этого мне нужно попасть на вокзал. Прошу, не выдавайте меня им. Вы — моя единственная надежда.

Брови старика поползли вверх.

— Какие жуткие вещи ты говоришь, милая, — ужаснулся он и поднялся с кресла. — Если ты не врёшь, тогда…

— Клянусь цветением Всевышней, — выдохнула Фина, раскрыв ладонь у сердца на манер распускающегося цветка. Взглянув на это, старик встал с нагретого сидения и подошёл к кабине машиниста, не переставая озираться на Дельфину.

— Слушай, Бойл, тут дело есть… подсобим?

Спустя несколько минут Дельфина свернулась клубком в маленьком инвентарном отсеке, стараясь почти не дышать. В носу нестерпимо свербело от пыли, но позволить себе чихнуть и тем самым выдать себя было нельзя. Трамвай остановился — она это почувствовала, но с места не сдвинулась. Фина ждала сигнала, который должен был подать мол Георгин. Её сердце едва не выпрыгнуло, когда она услышала тяжёлые шаги.

— Молодые люди, это конечная, трамвай дальше не следует, — прозвучал скрипучий голос мола Георгина.

— День добрый, отец, — знакомый ей низкий голос Медведя гулко отдавался от стенок салона, — Мы ненадолго. У вас тут девчонка сейчас ехала, светленькая такая, невысокая, в сером пальте́. Не подскажешь, где вышла?

— Светленькая? — задумчиво проскрипел мол Георгин и помолчал. В этот момент Фина испугалась по-настоящему — какая же она дура, что доверилась первому встречному. Перед глазами Дельфины замелькали ужасные картины, как старик указывает на инвентарный отсек, открывает дверцу и сдаёт её Медведю с Барсуком за пару монет. Её панические размышления прервал знакомый голос кондуктора. — Нет, ребята… светленьких барышень вроде не было. Рано ещё, да и холодно, они все кутанные сейчас, как уж тут углядишь, какая светленькая, а какая — тёмненькая.

— Мужчины, покиньте салон, — твёрдо прервал их разговор зычный голос машиниста, Бойла, — У нас график.

На секунду в воздухе повисло напряжённое молчание, но Медведь всё же отступил. Дельфина не знала, что конечную они уже проехали, и вокруг трамвая уже сновали работники депо — водители, кондукторы, технический персонал, и все они были не рады чужакам на своей территории в такой ранний час.

— Да, конечно, уже уходим, — недовольно ответил он, — Спасибо за помощь. Будем искать дальше. Наверное, всё же в другой заскочила…

Прошло не более десяти минут, прежде чем Бойл отворил крышку технического отсека и помог Дельфине выбраться наружу. Вся грязная и пыльная, она походила на выборщицу угля. Бойл, лохматый крепкий парень лет двадцати пяти, едва сдерживал улыбку, глядя на чумазое лицо девушки, напоминавшей ему маленького печного тролля из сказок.

— Гроза миновала, они уехали, — констатировал он.

— Как из депо выйдешь, станция направо будет, только пойдёшь не через главные ворота, а с нашего хода, — напутствовал Дельфине пожилой кондуктор, — Бойл тебя проводит. Пусть не увядает твоё сердце, девочка.

От переполнявшей её благодарности Дельфина крепко обняла старика.

— Не знаю, как и благодарить Вас. Я перед Вами в неоплатном долгу.

— Ай, не смущай старика, — махнул рукой мол Георгин, высвобождаясь из её объятий и поправляя на себе форменный пиджак. — Но, если поцелуешь вот сюда, — он постучал себя пальцем по морщинистой щеке, — считай, мы в расчёте, малышка.

Дельфина поцеловала пожилого кондуктора в небритую щёку, и ей показалось, что тот сразу как-то расцвёл.

— Ну, вот и всё. Бегите скорее, вдруг эти проходимцы вернутся.

— Тебе бы патрульным сообщить, — заметил Бойл. Дельфина понуро вздохнула.

— Время не на моей стороне. Если я буду разгуливать по улице, они меня быстро поймают.

— Да, тебя легко заприметить, — задумался машинист, глядя на девушку в упор. — Всё насмарку будет, если тебя узнают. Нехорошо.

— А и правда, — старик потёр подбородок. — Возьми-ка одёжку у Руди из списанного. Девочка сойдёт за парнишу-трубочиста, так всяко до дома добраться ей будет безопаснее.

— Я… я заплачу́, — только и нашла, что сказать Дельфина, поражённая таким внезапным предложением.

— Деньги? Да какие тут могут быть деньги! — возмутился мол Георгин. — Сейчас такое время, что всем надо помогать. Я помню, как худо в первую войну приходилось, а этим стервятникам только дай поживиться теми, кто послабже. Они как в вагон зашли, я сразу всё про них понял — скользкие типы, черви могильные, тьфу! Так что забудь про деньги, милая. Тебе б живой добраться к отцу и матери. Ох, они, верно, с ума сходят… я себе места не находил, когда моя дочка пропала…

От этих слов у Дельфины всё сжалось внутри.

— Вы мои охранители. Спасибо…

— Если можешь, так что ж не помочь, — Бойл бережно похлопал её по плечу и развернул к выходу. — Пора, пошли.

Машинист провёл Фину через чёрный ход в подсобку и вскоре принёс ей вещи: потёртый рабочий комбинезон и рубаху, старую куртку, поношенные ботинки, потрёпанную кепку и котомку, в которую Дельфина бережно упаковала все свои прежние вещи. Когда они с Бойлом приблизились к выходу из депо, тот всё же не сдержал любопытства, распиравшего его изнутри. Уж очень ему понравилась эта смешная невысокая девчушка — при взгляде на неё Бойл вспоминал северные сказки, которые читала ему в детстве матушка, и юная Дельфина до боли напоминала ему хюльдру [2], каким-то чудом попавшую в город вместо привычных горных лугов. Ему так хотелось спросить её, не сказочное ли она существо — но как это сделать, не обидев её, он не знал, а потому начал осторожно.

— Слушай, а ты сама откуда? Как тебя звать?

— Я не могу сказать, прости, — смутилась Дельфина, надвигая кепку на лицо. — Не сочти за грубость, но, если эти двое вернутся, будет хуже, если ты будешь знать кто я и где живу.

— И то верно, — Бойл почесал затылок. — Ну, бывай тогда, тебе за поворот и направо, потом по прямой. Хватит, что ты знаешь, как звать меня и деда — будешь у нас, заходи погостить. Мы тебе рады будем, — тепло улыбнулся ей парень, — Очень. Я тебя покатать могу…

— Спасибо, — лицо Дельфины украсила улыбка. Перед тем, как уйти, она приподнялась на носочки и точно так же, как старика, поцеловала в щёку и машиниста. — Обещаю, что я про вас никогда не забуду.

— Да… ты уж постарайся, — помахав на прощание девушке рукой, Бойл так и остался стоять, провожая её взглядом, пока Фина совсем не скрылась из виду. И имени она своего не назвала, и про дом не сказала — ну, точно хюльдра. Надо было всё же её об этом спросить, но Бойл, парень простой и добродушный, посчитал, что ему и так досталось немало — поцелуй хюльдры наверняка должен был принести ему удачу. Он так в это верил, что в тот же вечер поставил деньги на случайного бойцового петуха и, неожиданно даже для самого себя, выиграл весьма приличную сумму денег, которую он незамедлительно отнёс в банк и, следуя совету с плаката у кассы, наобум вложил в акции новоиспечённой электрической компании, которые спустя четыре года принесут ему немалую прибыль.

Тем временем Дельфина достигла вокзала.

— Когда ближайший поезд до Солесбурга? — спросила она, пытаясь заставить свой голос звучать более мужественно, и наклонилась к окошечку кассы. Из-под очков на неё оценивающе взглянула тонкая угловатая женщина с крупным носом, напоминавшим птичий клюв.

— Отправляется через девятнадцать минут со второго пути.

Дельфина хотела бы уехать дальше, гораздо дальше, за пределы Альрауна, но на границе пришлось бы заполнять кипу документов на выезд, а дать кому-либо возможность отслеживать свои перемещения у неё не было ни малейшего желания. Солесбург был оптимальным вариантом — там можно было легко найти наёмную работу и снять комнату, а большего Дельфине на первое время было и не нужно. Она уже было открыла рот, чтобы попросить билет до Солесбурга, как вдруг в её голове всплыло название совершенно другого города.

— А до Нортриджа идёт сегодня что-нибудь?

— Разумеется, юноша, — кассирша поправила сползающие с её покатого носа очки. — Если не определились с местом назначения, не задерживайте очередь. Билет брать будете?

— Да, простите. Когда отправляется поезд до Нортриджа?

— Через шесть минут.

— Прекрасно. Самое дешёвое место в один конец, — Фина сунула в окошко несколько бумажных купюр. Не прошло и десяти секунд, как женщина вернула ей сдачу и билет.

— Поторопитесь, поезд скоро отправится. Хорошего пути.

Сидя у окна, Дельфина окидывала взглядом Малахитский вокзал и с ужасом думала, что она, возможно, видит этот город в последний раз. Вероятно, так себя чувствовал Теоган, отбывая на учения — покидая дом и родных, сидя в неведении перед чернотой грядущего в чужой одежде, нет, в чужой личине, с одной драной котомкой наперевес и без всякого напоминания о прошлом. Она ещё даже не уехала, а тоска по дому уже раздирала её на кусочки.

Нортридж. Город у самой границы Альрауна, которому суждено было стать вратами в Эвернию для цертонских войск. Если не там, то больше нигде нельзя было выяснить, кто такой этот Шерцер и как он связан с Тимианом и её братом. Пан или пропал. Дельфина подложила под спину свою котомку и скрестила руки на груди. «Бойся своих желаний, — подумала она. — Я так хотела их вернуть, что, возможно, теперь их судьба легла в мои руки». Главное — не делать глупостей и действовать осторожно, и тогда, она была уверена, всё непременно получится. Ради Тео. Ради Тима. У неё не было ни единого шанса на проигрыш.

Поезд медленно качнулся и тронулся.

— Прости, Тим, — прошептала Дельфина, глядя за окно на перрон, ускользающий от её взгляда всё быстрее и быстрее. — Кажется, я не сдержала обещания. Я снова иду за вами.

На первой же станции, не указывая обратного адреса, Дельфина опустила в почтовый ящик срочное письмо, предназначавшееся её родителям, где сообщалось, что Тимиана перевели на эвернийское предприятие, и волноваться об её отсутствии им не следует, ведь она в данную минуту находится на пути именно к нему. Из-за того, что предприятие выделяет комнаты только служащим, Тимиан активно решает вопрос с их жильём, и у неё нет возможности сообщить сейчас точный адрес своего будущего проживания, но как только они обустроятся, Фина обязательно сама напишет им. Поспешность своего отъезда Дельфина объясняла получением приглашения на рабочий выезд в Эвернию, о котором ходатайствовал Тимиан, однако срок которого из-за длительности доставки практически истёк, вследствие чего она предпочла не откладывать отбытие и выдвинуться первым же поездом. Другое письмо похожего содержания она направила Айдану с просьбой при случае передать её заявление об увольнении в конторку, а третье — Иве, которую просила сообщить в госпиталь о невозможности продолжения ею волонтёрской помощи. Тисы, получив её письмо, были весьма удивлены таким внезапным отъездом дочери, но волнение их поутихло — всё же, теперь они знали, что с Финой всё в порядке, и стали просто ждать от неё новой весточки.

Когда все письма были отправлены, Дельфина вернулась обратно в вагон и прижалась к стене у окна. Внутри неё ширилась и множилась пустота, как если бы она теряла весь цвет и сливалась теперь с природой, пребывающей в глубоком зимнем сне. Она вдруг ощутила себя тенью самой себя, отделившейся от владельца — хозяйка этой тени сейчас сидит в тепле и уюте комнатки с косым потолком и читает умные книги. Их пути с этой девушкой в это самое мгновение разошлись в противоположные стороны, как расходятся прежние попутчики на перекрёстке сторон света, и нельзя сказать, пересекутся ли однажды их тропы вновь. А ей, тени прежней себя, этой новой Дельфине теперь предстояло нарастить свою оболочку, стать осязаемой, пусть и совсем иной. Её пальцы спустились по запотевшему стеклу, оставляя тёплые влажные раны на его холодной поверхности. Она не знала, что ждёт её впереди на этом долгом тернистом пути и будет ли он вообще так долог и тернист, как ей представляется, но она совершенно точно знала другое — ей больше не было страшно.

А дом Тимиана так и остался стоять нетронутым ещё долгое время. Медведь и Барсук побоялись возвращаться туда, посчитав, что девка могла на них донести и возле дома их уже поджидает патруль. Об этом они и рапортовали Шерцеру. Последний, вопреки ожиданиям и к искреннему облегчению Барсука и Медведя, не отправил их сразу обратно, зато по нескольку раз уточнил у каждого из них приметы девчонки, находившейся в доме в день перевозки складских запасов. Невыполненное поручение — это, безусловно, промах, но факт того, что его люди встретили кого-то в том месте, вызвал у Шерцера гораздо больший интерес, ведь, по заверению Марша, его дом должен был пустовать. Несколько раз внимательно выслушав рассказ своих подчинённых, офицер рассудил, что действия девочки были совершенно не профессиональны, аляповаты и непоследовательны, так что она точно не была кем-то подослана — скорее, Медведь и Барсук просто спугнули её, как воробья с насиженной ветки. Отягчало произошедшее то обстоятельство, что, со слов его подчинённых, девчонка могла услышать какую-либо информацию, её не касавшуюся. Разумеется, она вряд ли из услышанного хоть что-либо поняла и едва ли могла причинить им вред, ведь запущенное ими колесо перемен набрало обороты и уже неостановимо, но даже с самыми малыми рисками офицеру приходилось считаться. А Шерцер предпочитал сводить любые риски к нулю, чтобы в дальнейшем эти мелкие проблемы и неурядицы не повлекли за собой другие, и их не становилось всё больше и больше, пока они не образуют целую лавину, способную полностью уничтожить любой, даже самый грандиозный и продуманный замысел. Девочка ведь могла от испуга что-то додумать, смолоть сгоряча, а сарафанное радио работает гораздо быстрее любого ежедневного издательства — это было бы ни к чему. Распространить её приметы по своей сети для Артура было нетрудно — так его глаза и уши будут практически повсюду, и девочку вскоре без труда отыщут, кем бы она ни была, и устранят последствия, если таковые будут иметь место. Впрочем, можно выяснить у самого Марша, кто она такая, если его правильно спросить, но пока этот манёвр стоило приберечь. Так решил Артур Шерцер, внося «показания» Барсука и Медведя в свою записную книжицу. В конце концов, вся эта мелкая суета для него была не сложнее охоты на зайца или утку. А охота — это забавно, сам этот процесс его расслаблял и приносил удовольствие. Выходя на охоту, Шерцер всегда знал, что не вернётся без добычи.

И его охота началась.

_______________________

Примечания:

[1] Огнесвет — зимний праздник огня и света. Традиционно отмечается в странах Альянса 26 января.

[2] Хюльдра — сказочное существо из сказаний ряда северных народов Элы, молодая красивая девушка со светлыми и часто длинными волосами, которую отличает от человека наличие хвоста, который она тщательно скрывает. Считается, что хюльдра отнесётся к человеку так, как он относится к ней.

– XVI –

— Брандан Фэрах Майоран, верни осколок.

— Нет.

— Бранд, это уже ненормально. Только подумай: ведёшь себя так, будто мы тебе враги, — с грустью подметил Ридли. Брандан осклабился.

— Ненормально? Ненормально то, как вы накинулись на меня ни с того, ни с сего.

Справедливости ради, Теоган действительно чересчур резко попытался забрать у Бранда осколок. Он практически ворвался в пещеру и потребовал отдать ему камень без объяснения причин, притом Тео вёл себя так, словно не он сам прежде отдал Брандану осколок, а тот его нагло выкрал — тут кто угодно обозлился бы. И Брандан взвился, ощерился и вцепился в осколок намертво, готовый что словами, что своими руками отстаивать право носить камень при себе. После этого Тео совсем разбушевался и решил отобрать у Брандана осколок силой. Вот только Риорделл раньше такого поведения ни за Тео, ни за Брандом не замечал, и его это чрезвычайно беспокоило. В былые времена если кто и собачился в их компании, и то нечасто, так это Брандан и Тимиан — так уж вышло, что их взгляды не всегда совпадали, и всё же даже в горячем споре их удавалось легко разнять и вразумить. Когда эти двое общались, они скорее напоминали сварливых стариков, которые, несмотря на привязанность, привыкли соперничать друг с другом и подкалывать по поводу и без, а после жаркой ругани, если таковая случалась, всё равно приходили к осознанному перемирию. Можно даже сказать, что в ходе этих бурных выяснений отношений между ними выстраивалась своеобразная форма взаимоуважения, и за некую невидимую черту ни Бранд, ни Тим старались не переступать. Во всяком случае, Ридли не сомневался, что по части этих двоих дело попросту было в их характерах, ведь оба были достаточно импульсивны и всегда имели собственное мнение едва ли не по каждому вопросу, а потому донести свою точку зрения до такого же упёртого и самоуверенного оппонента могли только с соответствующим нажимом. Все к этому давно привыкли и перестали обращать внимание на их взаимные выпады. Сейчас же обстановка была совершенно иной — воздух, как при надвигающейся грозе, просто трещал от электрического напряжения, и Ридли всерьёз опасался, что Тео и Бранд дойдут до драки и, как любила выражаться его матушка, намеренно «разобьют горшок любви». Чтобы усмирить начавшуюся бурю, Риорделл, как мог, постарался вмешаться в их конфликт и, в отличие от Тео, мягко уговаривал Бранда вернуть осколок в контейнер, как капризного ребёнка, которого пытаются накормить жидкой похлёбкой вместо конфет. Каждый день в течение пяти недель с тех пор, как Бранд стал носить осколок при себе, атмосфера в лагере превращалась во всё более и более нездоровую — все члены их немногочисленного отряда стали резко реагировать на самые безобидные фразы и действия, малейшее недопонимание превращалось в ужасные ссоры. Даже сам Ридли стал отмечать в себе излишнюю нервозность, раздражительность, которая никуда не уходила, дурные мысли и обидные слова, против воли лезшие в голову и просившиеся на язык, и его эта перемена в самом себе пугала никак не меньше. А ещё он до дрожи не выносил крика — когда кто-то разгневанно кричал на него или рядом с ним, Риорделл весь сжимался и цепенел, не зная, куда деть свои неловкие руки и неловкие слова, а теперь кричали много и часто, подчас даже не имея достаточной на то причины. Нужно было во что бы то ни стало снять скопившееся напряжение, иначе оно грозило вылиться в открытую рознь, чего в маленькой группе отщепенцев допускать было никак нельзя. Если они не станут стоять друг за друга горой, то больше никто не станет, и все они попросту погибнут у подножья Вороных гор, где теперь в ожидании подкрепления им приходилось скрываться и при крайней необходимости обороняться сразу от нескольких противников, зажавших их с разных сторон и мешающих самостоятельному отступлению к границам Альрауна: от хиджи, от войск Коалиции, от цертонцев и от эвернийцев, которые прежде были их союзниками. А они уже и без всяких врагов рассорились так, что лучшие друзья готовы поубивать друг друга. Риорделл повертел на своём запястье чётки, досчитав до пяти, чтобы вернуть себя в равновесие после обидного укола Брандана, шумно выдохнул и продолжил с интонацией, походившей на молитвенные песнопения — голос его звучал словно мягкие волны, мерно качающие в своих объятиях колыбель неустойчивой лодки:

— Пойми, мы не собираемся отбирать осколок насовсем, только взять на время, чтобы ты пришёл в себя и набрался сил, — успокаивал он друга.

— Врёшь ты всё, — Бранд состроил гримасу и передразнил Ридли: — Взять на время, чтобы я пришёл в себя? Я. Пришёл в себя. Ха! Со мной всё в полном в порядке, а вот вам двоим точно пора прийти в себя, — прошипел он, делая шаг назад. Весь сжавшись, как дикий зверёк, он двигался дёргано, переводя взгляд с Теогана на Ридли и обратно. Риорделл с жалостью посмотрел на Бранда и открыл было рот, чтобы ответить ему, но…

— Ты болен, идиот! Осколок сводит тебя с ума! Дай сюда! — взорвался Тео. Ридли вздрогнул и инстинктивно зажмурился, как будто ему сейчас прилетит подзатыльник. Сердце, по обыкновению, сдавило от волнения, и он тяжело сглотнул. Снова крики, снова невыносимая ругань… видимо, это его бремя, и как бы далеко он ни бежал от дома, ему всё равно достанется порция чьих-нибудь воплей. И хотя он не видел отца и мать уже почти восемь месяцев, Ридли всё равно непроизвольно готовился получить затрещину всякий раз, когда кто-нибудь повышал голос в его присутствии. Уходя на войну, он втайне надеялся избавиться от этих болезненных реакций, но искоренить их оказалось гораздо сложнее, чем он себе представлял.

Не выдержав, в несколько быстрых шагов Теоган приблизился к Брандану и попытался ухватить его за плечо, но тот снова напряжённо попятился и выставил перед собой сжатые в кулаки руки.

— Ещё шаг, и я за себя не отвечаю.

Тео раздражённо выдохнул, бросив хмурый взгляд в сторону друга, но всё же остановился. В последние дни Брандан стал сам не свой. Он не выпускал из рук осколка и чудовищно осунулся. Стал гораздо менее общительным, что на него совсем не походило, плохо ел, наскоро, без разбора, словно отмахиваясь от назойливого внимания, заглатывал едва ли половину от положенной ему порции и чересчур много спал, отчего под его глазами проступили почти чёрные синяки. Но что хуже всего, в самом его взгляде появилось что-то нездоровое, как будто кто-то до стекольного блеска начистил его глазные яблоки, да и сам он стал больше напоминать пугливое животное, чем прежнего бойкого и жизнерадостного себя.

— Бранд, послушай, — взмолился Риорделл. — Тебе нужно отдохнуть от осколка. Ты истощён. Пусть он побудет в контейнере, а ты поспишь хотя бы пару ночей без него. А потом мы вернём его тебе. Хорошо?

— Да не могу я отдать его! Я обещал ей прийти сегодня! Она совершенно одна там, в грёбаном карцере, ей кроме меня совсем не с кем общаться! Неужели не ясно, как ей паршиво? Предлагаете мне бросить её так, что ли? — отчаянно возопил Брандан, сделав ещё один нервный шаг назад. Теоган хлопнул себя руками по бёдрам от переполняющей его злобы.

— Опять он за своё. Учти, не отдашь по-хорошему, я морду тебе набью, и больше никогда ты этот осколок в руки не возьмёшь.

— Успокойся, Тео, — осадил взвившегося друга Ридли, заслоняя от него собой вжавшегося в стену пещеры Брандана, которому больше отступать уже было некуда. — Как насчёт отдать нам осколок до вечера? А, Бранд? Обещаю, к ночи мы вернём его — я лично верну, — Риорделл замялся. Опустив голову, он сделал несколько осторожных шагов в сторону Брандана и тихо пробормотал: — Я умоляю. Нам всем это нужно. Мы ругаемся почти каждый день. Неужели ты не видишь, как эта зараза обращает нас друг против друга? Пожалуйста, Бранд. Я устал. Я не хочу больше ругани. Только до вечера.

Брандан бросил исподлобья недоверчивый взгляд на Ридли. В кармане куртки он крепко сжимал сине-золотую гладь осколка, и всё то время, пока его пальцы скользили по холодной поверхности камня, Бранд пристально вглядывался в почти мученическое выражение лица Риорделла, который, как побитый котёнок, стоял, опустив плечи и понурив голову, в смиренном ожидании его, Брандана, решения. Наконец рука его медленно двинулась и показалась из кармана.

— Только до вечера. Обещай, — его разжатая ладонь слегка подрагивала, как будто ему стоило титанических усилий удержать её на весу и не сжать обратно, поддавшись соблазну оставить осколок у себя.

— До вечера. Обещаю, — с облегчением выдохнул Риорделл, принимая из рук Брандана переливчатый камешек, и повернул голову к Теогану. — Принеси контейнер, пожалуйста.

Когда Ридли спрятал осколок, он отослал друзей в разные концы лагеря, остыть и отдохнуть друг от друга, а сам сел возле пещеры и несколько минут без единой мысли в голове просто смотрел на сине-золотой полумесяц, спрятанный в металлическом ящичке, но затем захлопнул крышку и уставился на снег. Постепенно его тело расслабилось, и поток мыслей снова хлынул в его голову. Повертев в руках контейнер, Риорделл поморщился. До чего же мерзкая вещица. Она заставляла людей видеть врагов среди союзников и бесноваться как звери, когда те чуют смрадный запах чужака на своей территории. Но они же не неразумные твари, и среди них чужих не было, а общее пережитое горе, казалось, сплотило их ещё больше — так откуда же столько агрессии, почему они ждут ножа в спину от ближнего? Даже его чувства этот камешек извратил и вывернул наизнанку, заставляя вспоминать все старые заскорузлые обиды, вплоть до самых мелких и несущественных, словно они появились только вчера, хотя он уже давным-давно простил всех, кто нанёс ему эти раны. Риорделл с радостью утопил бы этот гадкий осколок в реке, чтобы вода унесла его далеко отсюда и никто в целом мире больше не нашёл его, не хлебнул горестей, но он нужен был Теогану, а значит, этого делать не следовало. Ведь если верить Тео, эти камешки на самом деле осколки бога. Во второй руке Ридли крепко сжимал свои можжевеловые чётки, которые по обычаю он собрал сам, но с тех пор, как он узнал от Тео про катастрофу в Хеймкрейне, он даже молился теперь наскоро, не потому, что хотел, а скорее по привычке, которая отныне казалась ему чем-то противоречивым и фальшивым, как короб фокусника с двойным дном. В голове Ридли никак не укладывалось — он никогда не был к богу так близко, как сейчас, он буквально держал его в своих руках, но это был чужой бог, и он не источал любви, а только сплошную жгучую ненависть. А как он может быть чужим, если бог — он один? Он носит разные имена, или этих богов было всё-таки много? Ведь его бог не мог ненавидеть. Да и если вспомнить чжулунские предания, то Эгн был совсем не похож на их богиню, Дэйрин. У них разная природа и разные обличия, разные характеры и личины. А есть ли вообще у бога лик и характер? Ведь он должен быть непредвзят и справедлив, он должен быть источником правды. Но что справедливо для одного, может быть несправедливым для другого, и нет её, абсолютной справедливости и абсолютной правды, она своя для каждого живого существа. Справедливо ли, что лиса ест полёвку? Справедливо для лисы и вовсе несправедливо для полёвки, но такова жизнь, таков её круг, так заведено с начала начал. Живёт ли этот бог разными жизнями — в одной стране он один, в другой стране он совсем другой. Как такое возможно? Быть может, что бог всего лишь зеркало, в котором отражаются людские ожидания о том, каким он должен являться? Тогда сам он неподвластен пониманию и никому неизвестен, истинный бог, это люди наделили его человеческими качествами и дали свои имена. Или может богов всё же много, как говорится в древних мифах? Эти боги были похожи на людей в своих действиях и желаниях. Стало быть, в любом из случаев — бог может и ненавидеть. Но почему же этот бог позволяет себе ненавидеть своих детей и насильно извращать их суть? А насильно ли… Ридли соврал бы, если бы сказал, что не испытывал тех обид, о которых он вспоминал, пока осколок был за пределами контейнера. Солгал бы, сказав, что тогда, в моменты унижений, не испытывал желания остервенело размахивать кулаками и кричать во всеуслышание от боли и несправедливости, от страха и нанесённых душе увечий, от гнева и горечи, терзающих его естество, когда приходилось молчать, проглатывать все обидные слова и сносить любые удары, моральные и физические, покорно вперив взгляд в землю. В него навсегда вбили, как аксиому, необходимость прежде всего искать причину случившегося в самом себе, а не в других, с самого детства приучили к смирению и состраданию — быть выше всего дурного, быть благороднее и терпимее. Но всякому терпению приходит конец, и каждый раз, когда на лице отражались лишь спокойствие и понимание, внутри Риорделла бушевала настоящая буря эмоций, которым он редко давал свободу — не умел давать должным образом. Так может, этот осколок просто очищал его, как луковицу, слой за слоем, который он нарастил, скрывая прежнюю боль, и обнажал всё то, что он чувствовал, всё хорошее и плохое, что сложило его — слой за слоем, слой за слоем… И эти чувства, которые он так отчаянно сдерживал, сочились сейчас из его нутра, грозя расплескаться на всех вокруг. «Похоже, что бог — и впрямь просто зеркало, и в нём отражаемся мы. Но для нас самих ведь ничего не поменялось, когда это зеркало разбилось вдребезги — а почему? Почему мир всё ещё на месте? Почему на месте мы?» — подумал Риорделл, уложив голову на руку, сжимающую чётки. Он был как маленький любопытный ребёнок, только задавал вопросы себе самому, не будучи в силах на них ответить, и оттого ему становилось тревожно и паршиво. Ответить на них ему мог только этот самый бог, которого теперь не существовало…

Мимо него торопливо прошагал капитан Оливер Рогоз, о чём-то оживлённо беседуя со связистом Паном. Вообще, его полное имя было Панкраций Мар, и Ридли несколько раз ловил себя на мысли, что Пана, верно, в семье не очень любили, раз дали ему настолько неблагозвучное имя, которое напоминало скорее название какой-нибудь экзотической лихорадки. Не любили ещё больше, чем даже самого Ридли. Риорделл — кому в голову вообще пришло настолько дурацкое сочетание букв… отец всегда говорил ему, что это древнее благородное имя, которым следует гордиться, вот только с его фамилией оно звучало совершенно нелепо, да и к внешности подходило мало, так что во время знакомства с новыми людьми Ридли старался деликатно обходить тему своего полного имени стороной. Такое имя и впрямь гораздо больше подошло бы герою древней героической саги, а не ему с его кудряшками, округлыми щеками и носом картошкой. Даже когда Ридли обрили наголо, это не сделало его образ хоть сколько-нибудь ближе к облику героев эпических саг, а скорее, как шутил Бранд, превратило в живое лупоглазое яйцо из детского стихотворения, которое сидело на крепостной стене, а потом упало с неё во сне и разбилось. Очевидно, связист по этой же причине никогда не представлялся Панкрацием, а коротко, протягивая руку, улыбался: «Я Пан, рад знакомству». Ридли сам знал о его имени только потому, что ещё в части у связиста как-то прихватило живот и Риорделл лично заносил его данные в карточку, но тайну его настоящего имени свято хранил, потому что, во-первых, сам Пан попросил его никому не рассказывать, а во-вторых, потому что как-то по родному Пана понимал.

Они оба, капитан и связист, говорили возбуждённо, но негромко, так что Ридли не успел понять, о чём же они с таким интересом вели диалог. Он поднялся на ноги, немного размялся и потянулся, как вдруг заметил спешно возвращающегося Панкрация.

— Эй, Пан, — окликнул он связиста. — Что-то стряслось?

— Капитан сам скажет, — загадочно улыбнулся Панкраций, но затем, помявшись, огляделся по сторонам и почти вплотную подошёл к Ридли. Глаза его горели. — Ладно, слушай. Не растрындишь?

— Нем как рыба, — Ридли закусил губу и наклонился ближе к Пану, когда тот шепнул:

— Кажется, нас скоро отправят домой.

— Как так? — Риорделл широко распахнул глаза от изумления, — Шутишь, что ли?

— Надеюсь, что нет, — повеселел Панкраций, поправляя накинутый поверх шлема капюшон, и хлопнул Ридли по плечу. — Обожди, мне надо сообщение отправить, а сложится — так Рогоз объявит.

Риорделл так и остался стоять, приоткрыв рот. Что же теперь делать? Он сделал шаг в сторону, остановился и, помедлив, растерянно шагнул в другую, с тревогой оглянувшись в том направлении, куда направился Пан. Как это, домой? Сейчас? Взгляд Ридли вновь упал на металлический коробок в его руках. Но ведь тогда получается, что Тео не сможет закончить своё дело. Сам Ридли с радостью принял бы это предложение вернуться к нормальной жизни, если бы Теоган тоже отправился с ними, но он ведь не отправится, его и силком не утащишь, а бросить — нельзя. Мысль об этом вызывала у Риорделла неприязнь, граничащую с ужасом. Это не по-людски и тем более не по-дружески. Но как объяснить это Рогозу, он ума не мог приложить. Честно расскажешь про осколки — решат, что все трое, ведь Брандана он тоже со счетов не сбрасывал, тронулись умом. А соврать было нечего. Капитан Рогоз и так пока относился к Тео с опаской, даже большей, чем поначалу к прибывшим до него. Таких было немного, в основном те, кто попал в эвернийский лагерь до приказа о ликвидации альраунцев, но остался в живых и сбежал после того, как приказ был приведён в исполнение. Когда Ридли вспоминал об этом, его каждый раз разбирало негодование. Неужели люди ещё были способны на такие зверства, в их-то цивилизованное время… подумать только, какая чушь: каким бы ты ни был человеком, пусть даже самым хорошим, родился не там — и уже превратился в отребье. Уму непостижимо. Риорделл силой подавил возмущение, распиравшее его изнутри, и отогнал эти гнетущие мысли. Сейчас следовало думать о другом — о том, как им быть с капитаном…

Рогоз не раз вызывал Теогана на разговор и долго приглядывался к нему, хотя тот вёл себя тише воды, ниже травы. Каждое слово Тео он ставил под сомнение, невзирая на то, что молодой человек сплёл из правды и вымысла вполне убедительную историю о пребывании в плену у хиджи и последующего побега из него, а затем и о поимке ими беглеца — как раз тогда, когда на Теогана наткнулись Ридли и Бранд. Такая версия вполне удовлетворила других членов отряда, но Оливер Рогоз был человеком иного склада — он, как охотничий пёс, чуял подвох там, где другие его даже не замечали. Правда, как со временем капитан привыкал и к появлению других новеньких, так он медленно, постепенно свыкался и с чудесным возвращением в строй Тео Тиса. Вот только выкинь Теоган какой-нибудь фортель вроде того, чтобы без объяснения причин вновь отделиться от отряда и остаться в Вороных горах, и Рогоз без всякого промедления отправит его под трибунал за дезертирство и шпионаж.

Да и как им было не остаться после того, что рассказал им Брандан? Когда он передал им слова Вильи и поведал им больше о ней самой, не возникло сомнений в необходимости вызволить её из заточения и привести к Анданте, ведь это такая удача, что практически все осколки разом оказались в одном месте — или, если точнее, в одном человеке. А достать по пути те немногие оставшиеся осколки, следуя её указаниям, было на первый взгляд не так уж и трудно. За более, чем месяц, они благодаря помощи Вильи вполне определились с приблизительным местоположением трёх оставшихся осколков помимо тех, что были в распоряжении Анданте, и даже время от времени, чтобы не вызвать лишних подозрений у Рогоза, пробовали напасть на след того, который, судя по всему, был где-то в окрестностях Вороных гор — правда, безуспешно. Вряд ли Тео согласится уйти отсюда без осколка, да и Брандан был единственным, кто знал, как связаться с Вильей, так что Ридли готов был поклясться, что и он тоже откажется отправляться домой. Бранд вообще общался с Вильей почти не переставая, каждую ночь он не выпускал осколка из рук, а иногда даже спал на своём посту и вообще, где придётся, лишь бы уловить минутку подремать. Не то, чтобы Ридли удивлялся такому поведению Брандана, тот и раньше ухлёстывал чуть ли не за каждой юбкой, но прежде девушки, вызывавшие у него интерес, были хотя бы материальными, да и вообще это выглядело странно, если учесть, какими словами Бранд поминал эту Вилью до того, как взял в руки осколок. И Риорделл был уверен, что сегодняшняя сцена между Теоганом и Бранданом, в последнее время и правда приобретшим довольно болезненный вид — не самое худшее, что могло произойти, и всерьёз опасался, как бы Бранд от такого общения с миражами окончательно не повредился умом. Да и Теогана изменил груз той ответственности, которую он на себя взвалил. В общем, наедине с осколками этих двоих оставлять было никак нельзя, и как минимум по этой причине Ридли не сомневался, что ему тоже придётся покинуть отряд.

Всё это время он попеременно то теребил край рукава и закусывал губы, то напряжённо отбивал ногой какой-то незамысловатый ритм, нахмурившись и уставившись остекленевшим взглядом в никуда, и совершенно не заметил, как к нему подошёл Брандан.

— Эй, чего лицо такое сложное? — он устало улыбнулся и похлопал Риорделла по плечу, чтобы тот обратил на него внимание. — Если из-за того, что утром случилось, ты прости, я не в себе был. Тео ищу вот, тоже извиниться хочу.

— Кажется, мы скоро выступаем в Альраун… — ошарашенно пробормотал Ридли. Бранд остолбенел, но, надо отдать ему должное, быстро оправился.

— Интересно, с чего бы вдруг. Как-то слабо верится, что у нас наконец появилась лазейка. А Тео знает?

— Ещё нет… я сам только узнал, по секрету. Официально ещё не объявляли.

— Вот как, — Брандан сунул руки в карманы. — Тогда предлагаю вместе найти его и обсудить эту радостную новость на троих.

Но Бранд и Ридли не успели отыскать Теогана — вернее, они встретили его уже на месте, когда капитан объявил общий сбор. Одним взглядом Рогоз заставил смолкнуть весь отряд из тридцати семи человек, не считая его самого: двадцати одного выжившего, и шестнадцати новоприбывших. Удивительно, какими кроткими делались солдаты в его присутствии. Несмотря на то, что капитан был мужчиной совсем невысоким и не очень складным — он весь как будто состоял из сплошных квадратов и рубленных линий —держался он при этом на редкость статно и внушительно. А уж голос его и вовсе мог повергнуть в оцепенение любого. Выразился же Рогоз предельно коротко и чётко.

— Ну что, братцы, у нас отличные новости. Только что мы получили сообщение, что Цертония берёт над нами протекцию, с этого момента мы союзники. Информация эта тайная, разглашению не подлежит, ляпнете где — и трибунала не дождётесь, просто пришлёпнут на месте. Для всех остальных Альраун захвачен, его территории оккупированы. И запомните: мы попали под обстрел хиджи, до дома сами добрались кое-как, и никаких нападений эвернийцев на нас не было. Этим свиньям за нас дадут потом жару, а как гриф секретности снимут, и мы поддадим, и своих ребят похороним по чести. Цертонцам переданы данные о нашем местонахождении, нас подхватят завтра же. Так что пакуйте вещички, девочки. Мы возвращаемся домой. Всё усвоили? Возражения есть? — когда по толпе прокатился негромкий одобрительный гул голосов, капитан удовлетворённо кивнул. — Вот и отлично. Это всё. А теперь расходимся.

Оживлённые голоса слышались там и тут, и только трое друзей, кажется, застыли на прежнем месте.

— Вот и повоевали, — задумчиво хмыкнул Бранд. — Ну, что, мародёры, поздравляю. Хватит разорять лагеря противников, пора и честь знать — дом зовёт.

— Цертония? — в ужасе встрепенулся Ридли. — Что, ради всего святого, Цертонии нужно от Альрауна в союзниках?

— А ты как думаешь? — пасмурно проворчал Брандан. — Очевидно же, что трофейная эвернийская шкура вместо ковра. Хотят через нас дотянуться до Эвернии, как пить дать, сцепятся не на жизнь. И неясно, кто победит и под кем ещё лучше потом придётся.

— Да, как бы и нам самим заодно под горячую руку потом не попасть…

— Простите, ребята, — подал голос Теоган, прерывая их обсуждение услышанного. — Я с вами только до границы. Дальше я пойти не смогу.

— Тис, ты дурак или прикидываешься? — Бранд одарил Тео взглядом, полным неприятного изумления. — Надеюсь, что первое, иначе у меня нет для тебя никакого оправдания. Тебе же десять раз было сказано — без нас ты никуда один не пойдёшь.

— Вместе всегда веселей… — решил смягчить высказывание Брандана Ридли.

— …веселей дезертировать, так что ли? — договорил за него Теоган. — Я не хочу ещё раз потерять вас.

— Будь любезен, не трепли нервы, — Брандан мягко подтолкнул в спины обоих друзей в сторону их палатки. — Слышали капитана? Пошли паковаться. До границы ещё надо добраться, а там решим, что нам делать. Сейчас все эти разговоры — сплошная блажь.

Как и говорил капитан Рогоз, цертонцы и впрямь объявились в их лагере к полудню следующего дня. Численность их войск была такова, что несчастные тридцать восемь человек растворились в нём, как капля в море, а «непреодолимые препятствия» на пути к границам Альрауна оказались для этого войска сущей мелочью, практически не повлекшей потерь. Как оказалось, в Калаханской равнине это поистине огромное войско должно было разделиться, и часть его направлялась затем в сторону Зелигена — помимо Альрауна под мнимую оккупацию попали ещё несколько стран Альянса. Таким образом цертонские войска занимали стратегически важные позиции для последующего удара — они буквально окружали Эвернию почти со всех возможных сторон, переманивая под свои знамёна прежде союзные для неё государства. Когда Теоган, всё время в пути отчаянно выстраивавший план наиболее безопасного дезертирства, услышал об этом, он немало воодушевился — одна из ближайших точек, откуда теоретически можно было проникнуть за завесу, располагалась как раз у границы равнины со стороны Зелигена — там, где начинался Ордос:

— Нужно как-нибудь незаметно затесаться в ряды цертонцев, идущих туда. Это наш шанс. Есть идеи?

— Знаешь, скажу тебе честно, — Брандан высморкался в перчатку и вытер её об штанину. — Затесаться, как ты выразился, у нас вряд ли получится — я вот не очень похожу на рослого статного блондина, да и вы с Ридли, без обид, не первые красавцы на деревне. Но у капитана спросить можно, думаю.

В тот же вечер на привале они и спросили. Оливер Рогоз с большим удивлением воспринял их вопрос, так и застыв с полной ложкой каши над миской.

— Вы как себе это представляете? — наконец нашёлся он, нахмурившись. — У меня таких полномочий нет и в помине не было. Моя задача вас, долбоклювов, на родину вернуть целёхонькими. Страна в упадке, свои — и те удавить готовы, так что каждый кадр на счету. Вас помотало слегка, а уже отзывают, в отличие от тех бедолаг, которых в леса у Ордоса забросили. Там что ни день — сплошной подмир. Пачками мрут, пополнять не успевают. Обстреливают. Поля сплошь минные, деревни жгут, бомбы сбрасывают, а над вами даже ни одного аэроплана не пролетело. Хотите в ящиках по домам вернуться? Шило в заднице спать мешает? Помалкивали бы, пока вас кормят и как детей малых домой за ручку отводят. Дебилы, сил моих нет. Наряд вне очереди, всем троим.

— Есть наряд вне очереди, — понуро ответили они хором, и капитан Рогоз, ещё раз задумчиво обведя всех троих взглядом, покачал головой и с досадой сплюнул на землю.

— Счастья вы своего не знаете. Уйдите с глаз моих.

Той ночью Тео спал плохо. Как и все последующие ночи. С каждым рассветом он всё дальше уходил от цели, и от него с каждой минутой ускользал шанс наверстать упущенное. Его мучили кошмары о том, как Пустошь, поразившая Калаханскую равнину, распространялась всё дальше и дальше, сводя людей с ума и оттесняя выживших с континентов на острова, пока вся Эла не обращалась в пепельную пустыню. Теперь, когда он знал, что причиной возникновения Пустошей были осколки, время для него стало течь гораздо быстрее, чем на самом деле. Судя по показателям его поискового устройства, с поправками на уже имевшиеся у них с Брандом и Ридли два осколка, где-то здесь, в Калаханской равнине, спрятался ещё один из осколков, а может даже несколько, вот только он и шагу не мог лишнего ступить без соответствующего приказа. Как зверь в тесной клетушке, он изнывал от бездействия, и готов был уже решиться на любые, самые сумасбродные поступки.

— Мы теряем время. Я сам обращусь к командованию цертонцев за переводом.

— Эй, не пори горячку. Может, оно и к лучшему, — пытался приободрить его Бранд. — Пораскинь мозгами. Раз нас спишут, будем вольны ехать куда угодно, так что этот крюк будет даже на руку. Заодно с родными повидаемся.

— Если мы… если я не потороплюсь, боюсь, что йонсанцы попытаются повторить опыт, и тогда осколки может разметать по всему континенту. Всё пойдёт насмарку! Вилью нужно привести к Анданте как можно скорее, — в голосе Тео послышалось отчаяние.

— Мне кажется, ты неправ, — осторожно начал Ридли. — Сам посуди, к первому опыту с осколками йонсанцы готовились даже больше полувека, так ведь? И всё равно провалились, так что я бы не ждал от них поспешных действий — хотели бы они, уже повторили бы. А эта Вилья… она теперь для них всё равно, что божество. Они не сделают ей дурного. К тому же, без неё шансы разыскать оставшиеся осколки у нас гораздо выше — не нужно будет водить её за собой.

— Вот, слушай умного человека. Цертонцам мы трое не сдались, а сбежим — так и убить могут.

— Раз мы идём в Альраун, вам незачем будет идти затем со мной, вы…

— Тео, — с угрозой процедил Брандан, — даже не заводи свою шарманку. Смирись уже. Мы тебя не бросим и всё на этом. Точка.

Во всех этих утверждениях, само собой, была доля истины, да только если внутри Альянса назрела гражданская война, вряд ли им удастся так просто выбраться за пределы страны. Потому, несмотря на этот разговор, когда цертонские войска разделились на несколько внушительных частей, хлынувших в разные стороны, Тео провожал их долгим тяжёлым взглядом. Всё верно, цертонцы, пусть и втайне, сейчас выказывали к ним лояльность, но, как подметил когда-то Ридли, стоит голодному волку разорвать эвернийскую плоть, в правильности чего Теоган вовсе не был уверен — этот же волк затем может ощерить пасть и в их сторону. Его грудь сдавили сомнения. Где правильный выбор? Если он отступит сейчас, нарушит обещание, данное Анданте, как долго всё останется в равновесии? Где гарантии, что его кошмары не сбудутся и Пустошь не изничтожит всё вокруг? Его друзей, его близких? Тео вновь обернулся, бросив обеспокоенный взгляд на россыпь маленьких точек — цертонские войска, почти скрывшиеся за горизонтом. Зная всё это, он не мог позволить себе возвратиться к обычной жизни — вернуться к родным, забыть обо всём и жить нормально, как прежде… не мог позволить то, чего так сильно хотел. Идти к дому от этого было только больнее — его пугала мысль, что он может сдаться. И всё же, и у него, и у Бранда с Ридли появился теперь запас времени, чтобы лучше всё обдумать. Чтобы понять для себя, нужно ли сходить с тропы, ведущей прямиком к дому, и готовы ли они, если это потребуется, и вовсе отказаться от возвращения. Но сколько бы Теоган Тис ни метался в раздумьях, в глубине души он понимал, как и той тёплой июньской светличной ночью, что и для него самого, и для его друзей — всё давным-давно было уже решено.

Ночью, когда все давно видели десятые сны, Риорделл тихо сидел на посту и вглядывался за черноту горизонта, над которой мерцали далёкие прекрасные звёзды. Надо же быть таким «везучим» — за последнее время его уже третий раз ставили на вахту. А ведь у цертонцев были тысячи солдат. Так что он всеми силами старался не заснуть — вспоминал созвездия, о которых рассказывали ещё в школе, играл сам с собой в слова и много думал обо всём на свете. Но когда неисчерпаемый, казалось, запас хороших мыслей в его голове кончился, им на смену начали приходить другие, не такие приятные, а думать их всё равно приходилось, чем бы Ридли ни пытался себя занять помимо этих назойливых размышлений.

Риорделл в который раз бросил взгляд на небо. Как бы далеко его ни увела судьба от дома, а звёзды — они всё равно знакомые. Хотя, говорят, на другом конце Элы совсем другие созвездия, и Ридли втайне надеялся, что ему не доведётся заплутать так сильно, чтобы потерять привычное небо над головой. Его путь и без того стал слишком путанным. Сейчас он почему-то очутился именно здесь, в сердце Калаханской равнины, среди цертонцев, вечно лопочущих на своём жёстком, как солонина, языке, а не на привычном альраунском и даже не на понятном всем тэсцинте. И зачем ему всё это, спрашивается?

Теоган точно знал, куда и зачем ему нужно идти, и Брандан, кажется, знал теперь тоже, но сам Ридли не мог однозначно сказать, какова его причина следовать за ними. Может, он и вовсе был им не нужен. Как прицеп, как ребёнок, который вечно суёт нос в чужие дела. Он ведь не спрашивал Тео, хочет тот, чтобы они пошли с ним или нет — он просто поставил его перед фактом, что он и Брандан идут за ним, а ведь в сущности он, Ридли, просто сам навязался Теогану в попутчики и даже себе не мог толком ответить, на кой морн он это сделал. Риорделл был не из тех, кто бросает друзей в трудную минуту, и прежде всего хотел защитить их от дурного влияния осколков, которому, как он считал, он был подвержен в меньшей степени. И всё же он впервые поймал себя на мысли, что кроме этой надуманной им самим причины других у него, в общем, и не имелось. Приключения за компанию, конечно, и без всякой причины бывают хороши. Ведь как аппетит приходит во время еды, так и причина может найтись в процессе самого путешествия, главное только начать. Но задай ему вопрос — почему он просто не вернётся домой, и ему нечего будет ответить. Ведь он с самого первого дня на фронте окунулся в настоящий подмир, который никогда ему теперь не вытравить из памяти, не стереть с сетчатки глаз. Потеря товарищей, погибших страшной смертью, неизвестность, которая могла забрать его жизнь в любую секунду, лютый мороз, голод, обморожения, свист пуль над головой и по ночам — стоны раненых, для которых он становился каменной стеной, защищающей их от смерти даже в тех жутких условиях, с почти полным отсутствием медикаментов и вообще хоть какого-либо снабжения. Но даже пройдя через всё это, он по-прежнему боялся возвращаться домой.

Только не в тот дом. Не в тот дом, где он никогда не оправдывает ожиданий, заранее виноват в каждой неурядице и чувствует только стыд за собственное существование. Жгучий стыд за то, кто он есть. Он помнил фигуры родителей, бегущие за поездом, помнил их письма, но последние слова, сказанные его матерью за день до отъезда в учебку, навсегда впились ему в голову — он сплошное разочарование, и если он решит уйти, у него больше не будет ни матери, ни отца, ни дома. «Круглый сирота будешь, и как хочешь живи, на все стороны подавайся, пустоголовый болван», — подытожила она прежде, чем уйти в спальную комнату, нарочито громко захлопнув дверь. Возможно, именно поэтому Риорделл готов был броситься вместе с Тео куда угодно, ведь его всё время преследовало ощущение, что дома у него больше нет и в помине, и сколько бы Ридли ни убеждал себя в обратном, он по-прежнему чувствовал, что пока не готов вернуться и встретиться с этим страхом лицом к лицу. А может, он просто хотел найти для себя ответы на вопросы, такие детские и наивные, но по-настоящему важные, и теперь у него был настоящий шанс спросить обо всём того, кто совершенно точно должен был знать истину, и самое главное — получить от него эти ответы. Ответы от самого бога. И найти по пути своё место в этом огромном загадочном мире — понять, кто он и для чего был рождён. Найти новый дом и наконец подружиться с собой — с тем собой, который был сплошным разочарованием, но зато всегда настоящим. И всё-таки Ридли становилось невероятно не по себе при мысли, что он сам навязался и Тео с Брандом его только из вежливости не посылают, куда подальше. От такого кому угодно станет скверно.

От неожиданности Риорделл вздрогнул. Кто-то осторожно тронул его за плечо и почти неслышно сел рядом.

— Не спится, — с досадой шепнул Теоган и выдохнул, поёжившись от ночной прохлады. — Вспомнил, что ты дежуришь сегодня. Не против, посижу с тобой?

— Нет, конечно. Ты меня напугал. Так тихо подкрался.

— Прости, — Тео зевнул. Он хотел было подколоть Ридли, что тот весьма почётный караульный облачных замков, мимо которого хоть вся вражеская дивизия прошмыгнёт без труда, но всё же сдержался и понимающе улыбнулся — не одного Риорделла его собственные мысли сейчас занимали больше, чем происходящее вокруг. — О чём задумался?

— Да так. В основном обо всём, что случилось, когда мы ушли из Альрауна. До сих пор не пойму, что я здесь делаю. Сумасброды мы, ничего не скажешь, — негромко ответил Ридли и улыбнулся.

— Не поспоришь. Я тоже частенько думаю: зря я Тима не послушал, надо было в порт грузчиком идти. А теперь вот, видишь, собирателем богов подрабатываю.

Оба тихо рассмеялись и ненадолго замолчали.

— Как думаешь, у нас получится? — осторожно спросил Ридли, скорее даже не Тео, а дремлющее в темноте мироздание, от которого сложно было дождаться должного ответа. Достав из-за пазухи небольшую фляжку, Теоган отвинтил с неё крышку и, слегка пригубив из горлышка, только развёл руками.

— А морн его знает. Я много думал об этом. Фактически я ведь и на войну-то ушёл, чтобы найти Хеймкрейн и предотвратить нападение йонсанцев… уцепившись за простую сказку, как дурак… а в итоге ввязался, если так рассудить, в спасение этих самых йонсанцев, — он ещё раз отпил из фляги и, подобрав под себя ноги, передал её Ридли. — И их бога в придачу, да и всех остальных от его осколков — ты сам видел, что они с людьми вытворяют. Нетипичная задача, скажем прямо. Я бы соврал, сказав, что мне такое по плечу. Но если я не буду верить, что получится — я же сам ненароком буду делать всё так, чтобы оно не получилось. Так что я верю, что у нас всё выйдет, а там будь, что будет, — Теоган на мгновение замолчал, а затем сквозь смех добавил, проведя ладонью по лбу. — Хотя с тобой и Брандом у меня вообще нет выбора, кроме как справиться — вот ещё, перед вами позориться.

Сдерживая смех, Ридли стукнул Тео кулаком в плечо и с широкой улыбкой отхлебнул из фляжки. На секунду он даже зажмурился от удовольствия, перекатывая во рту необычайно ароматный яблочный сидр с удивительными оттенками сливочной карамели и черники во вкусе — интересно, где Тео умудрился достать его в такой глухомани…

— Шутки шутками, а без вас мне точно такое не провернуть. Так что спасибо. Что поддержали и всё ещё хотите идти со мной.

— Да брось, ты сам подумай — хоть один умный человек выберет возвращаться домой без хорошей истории за пазухой? У меня вот пока нет такой, какой я мог бы похвастать, а значит — в путь и только. Надо же о чём-то байки в пабе потом травить, — отмахнулся Риорделл.

— Умные люди как раз это и выберут, а ещё — хотя бы экстерном закончить университет вместо того, чтобы шататься по миру неизвестно сколько в поисках каких-то стекляшек, как мы — и тем более, когда судьба даёт второй шанс и сама отводит домой, — парировал Теоган.

— Ну, значит, я не очень умный, — пожал плечами Ридли. — Зато дружить умею. Слушай, а где ты вообще здесь сидр откопал?

Продолжая обсуждать с Тео уже всякую ерунду, Риорделл впервые за всю ночь улыбался — искренне и безмятежно, как человек, который по-прежнему многого не знал, но всё же понял для себя кое-что очень важное. Теперь Ридли был уверен: нет, всё-таки, как бы далеко он ни ушёл, до тех пор, пока рядом его друзья, он всегда будет на своём месте. Своём месте, которое, если бы он только мог позволить себе такую мысль, он и мог бы назвать своим настоящим домом. Но такой мысли он себе пока позволить не мог, а потому лишь твёрдо решил, что без страха вернётся в Малахит и обнимет своих мать и отца — он настоящий, он сам, раскроет объятия своей семье, которую любил и которой мечтал быть любимым не в чужой личине, а в своей собственной, и дом его обязательно примет. Без сомнения, всё будет так.

Тео же впервые за всё время расслабился и перестал корить себя за то, что потерпел неудачу в попытках уговорить Бранда и Ридли не сопровождать его в поисках осколков и остаться в Малахите. Все те дни, что он провёл рядом с ними после возвращения из Хеймкрейна, Теоган каждое утро боялся открыть глаза и узнать, что их встреча ему просто почудилась, а его друзья на самом деле всё же погибли тогда на перевале. Так и сегодня он снова поднялся посреди ночи, проверил Бранда и вышел к Ридли, лишь бы убедиться, что с обоими ничего не случилось. Что ни говори, но как бы он ни храбрился перед Анданте и парнями, его сердце то и дело подтачивали сомнения: получится ли у него совершить задуманное. Легко сказать — воскресить бога, да только кто он такой, чтобы браться за такие грандиозные подвиги. Он не герой, и жизнь — не сказка, чтобы в ней всё заканчивалось хорошо. Потому, наверное, ради общего блага стоило бросить эту затею: забыть про Хеймкрейн, про Анданте и про осколки как про страшный сон и просто остаться вместе с Ридли и Брандом в Альрауне, жить дальше и никогда больше не вспоминать ни о йонсанцах, ни о Вороных горах… Может и так. Но он не мог так просто отказаться от своих обещаний Анданте и себе самому — ему совесть не позволила бы жить после этого спокойно. А в эту самую минуту, сидя с Риорделлом как в старые добрые времена за фляжкой и болтовнёй, Тео даже, смешно сказать, и вовсе уже ощутил себя как дома, прямо здесь — в этой жуткой глуши, перед чернотой неизвестности, но зато рядом со своими друзьями. Так что морн со всеми этими переживаниями. Раз Брандан и Ридли с ним, значит, мирозданию так было нужно. Да и ему самому это определённо было необходимо. Ведь с этими двоими Теоган ни секунды не сомневался, что справится — во всяком случае, пока они рядом, у него есть смысл стараться изо всех сил. Усевшись поудобнее, Тео со смехом принялся рассказывать, как в раннем детстве, добравшись до ножниц, обрезал бахрому с бабушкиной скатерти, «подровнял» лучшую дедову кисточку для росписи гончарных изделий и едва не остриг усы собственному коту, потому что так, с его точки зрения, должно было быть красивее и правильнее. Со смеху Риорделл поперхнулся сидром и глухо закашлялся, так что Тео пришлось спешно возвращаться за водой в палатку. И пока он копался в вещмешке, стараясь никого не разбудить, он с улыбкой думал, что с друзьями ему в самом деле несказанно повезло.

Во сне Брандан был спокоен и недвижим, и только его едва слышное дыхание отличало в нём живого человека. Глядя на него, никто и помыслить не мог, что где-то далеко, сложив из бумаги очередной планер и бросив его в бескрайнее море, он сообщал Вилье, что они завернут домой и затем сразу к ней. Что совсем скоро они встретятся, хотя и сам не знал, через сколько дней, недель, а может, даже месяцев случится это самое «скоро». А потом на крыле журавлика, совсем немного не долетевшего до берега и заботливо принесённого к его ногам волнами, Брандан прочёл, что Вилья уже почти придумала, как ей пройти сквозь купол незамеченной, не говоря при том, что найденного ей решения она сама боится, как огня.

Совсем в другом краю, в столице Эвернии, Леканоре, закончив чтение бумаг, переданных ему Шерцером, Тимиан Марш выключил настольную лампу и впервые за весь вечер посмотрел на улицу. Он всё ещё не мог привыкнуть к разительно изменившемуся пейзажу за окном — теперь он жил на четвёртом этаже в маленькой квартирке и смотрел на спящие улицы сверху, как ночная птица, выслеживающая добычу. Этот пейзаж он бы мог назвать даже приятным и привык бы к нему гораздо быстрее, если бы не обстоятельства, которые заставили его поселиться на такой высоте, и не липкие мысли о том, что чем выше забираешься, тем больнее будет падать. Тимиан присел на спинку стула и бережно достал из потайного кармашка на пиджаке маленькую чёрно-белую светопись, с которой ему тепло улыбалась Дельфина, и с несколько секунд со светлой грустью, пронзившей вмиг всё его тело, улыбался в ответ оживавшей в его памяти той синеглазой девушке с дивной золотой косой, а затем так же осторожно, чтобы не повредить, спрятал портрет обратно. Приоткрыв оконную створку, в которую тут же заструилась ночная прохлада, Тимиан принялся готовиться ко сну, чтобы завтра снова проснуться тем, кем он никогда не являлся.

Дельфина закончила подметать с пола свои волосы и, завернув те в газетные листы, на время сунула под шкаф, пока не удастся незаметно кинуть их в печь. Осмотрев себя в зеркало, Фина наконец с удовлетворением отметила, что стриженной почти наголо стала вполне сносно походить на мальчишку. Ещё раз потренировав свой новый «мальчишеский» голос в беседе со своим отражением в осколке зеркала, висевшего в её маленькой съёмной комнатке, она всё же заставила себя ненадолго прилечь. Завтра ей предстояло хоть где-нибудь во всём Нортридже найти работу — такую, чтобы сильно не светиться на людях, и при этом не предъявлять документов… и раз уж она решила притворяться мальчишкой, чтобы представляться окружающим имя она выбрала подходящее — Финнтан Ильм. Хозяйка упоминала, что дом совсем старый и даже половицы в нём от перепада температур скрипят иногда сами по себе, но Дельфина в это не верила. Наверняка здесь просто водились крысы, о которых владелица дома предпочла тактично не упоминать, чтобы не дать жильцам повода даже немного сбить и без того небольшую цену за проживание. С этими мыслями Дельфина провалилась в сон.

Звёзды медленно начинали таять в предрассветной дымке. Эта долгая ночь, полная мыслей и переживаний, полная вопросов и ответов, для каждого из них подходила к концу.

Но все они знали одно — для них всё только начинается.