Обложка Сказка для Василисы

Сказка для Василисы

Аликс Рыжикова

0% прочитано
Стандартный
Аликс Рыжикова

Сказка для Василисы

Глава 1. Голубая сойка

Что-то стукнуло в слуховое окно. Девочка, спавшая на чердаке, заворочалась и приподняла голову с подушки. «Что ещё за фокусы?» — сонно нахмурилась она и уже хотела укрыться одеялом с головой, когда вдруг заметила за стеклом, в предрассветных сумерках, размытую тень, плескавшуюся во влажном воздухе. «Это что, птица? Почему она не улетает?»

Откинув одеяло, Лисель прошлёпала босыми ногами к чердачному окну и налегла на створки. После долгой зимы рама подавалась тяжело, со скрипом. Лисель нажала сильнее — и едва не вывалилась наружу. Испуг в одно мгновение согнал остатки сна, а через распахнутое окно потянуло прохладным воздухом, запахами влажной земли, прошлогодних листьев, первых дождей, пробуждающегося леса. Издалека послышалось ещё робкое птичье пение, но его тотчас заглушил резкий, гортанный вскрик, раздавшийся над самой головой Лисель. Вздрогнув, девочка подняла голову.

За окном — совсем близко, только руку протяни — порхала голубая сойка. Чёрный глаз её косил на Лисель будто укоризненно, с придиркой: чего, мол, так долго?

— Какая ты красивая, — восхитилась Лисель и потянулась к сойке: лесные птицы, прилетавшие к человеческому жилью, иногда садились ей на руку.

Но та, отпрянув от протянутой руки, вспорхнула на яблоню возле дома — такую высокую, что осенью яблоки осыпались на крышу, а Лисель могла рвать их прямо с чердака: одна из веток выросла совсем близко к слуховому окну. На ней и сидела теперь сойка, глядя на девочку с хитрым блеском в глазах: попробуй, мол, поймай.

«Хорошо же», — подумала Лисель и, высунувшись в окно, ловко повисла на яблоневой ветви: этот трюк она проделывала нередко. Теперь только подтянуться, закинуть ногу на ветку — и вуаля. Устроившись верхом, девочка вновь поманила к себе птицу. Сойка смерила её насмешливым взглядом, тотчас сорвалась с ветки и с задиристым чириканьем унеслась в сад.

— Да что ж такое! — воскликнула Лисель и в сердцах ударила кулачком по ветке.

Она спешно добралась до ствола и, царапая ноги, руки и щёки, спустилась вниз. Глаз не хватало, чтобы толком присматриваться, куда ногу ставишь, и в то же время следить за полётом сойки. Та уже затерялась среди садовых деревьев. «И где теперь её искать?..» —подумала Лисель, вглядываясь вдаль. Ещё не прогретая земля холодила босые ступни, сорочка отяжелела от мороси, ветер ерошил растрёпанные со сна волосы. Девочка с тоской оглянулась на спящий дом, но любопытство оказалось сильнее, и Лисель, зябко обхватив себя за плечи, пошла вперёд: не останавливаться же на полдороге. В конце концов, не каждое утро в окно стучится голубая сойка. В сказках такие птицы бывали посланницами фей.

Сад колыхался за домом сплошным белым облаком, лепестки подрагивали на лёгком утреннем ветру, и вишнёвые деревца стояли, окутанные ими, как паром. Запах разливался далеко за пределы сада. Лисель вдохнула его полной грудью и почувствовала, как просыпается — вся, каждой косточкой. Осторожно отведя в стороны опушённые цветами ветви, девочка шагнула под белоснежный свод. Тонкий звон разлился в воздухе, на самом краешке слуха, — словно она задела невидимую струну.

Ей вдруг почудилось, что вишни, высаженные неровными рядами, выстроились в аккуратную аллею. Деревья приветливо качали ветками, и Лисель пошла сквозь белое облако, не замечая влажных комьев земли, липнущих к ступням. Сладкий запах цветущей вишни нёс её, как река, и Лисель запоздало подумала, что весна уже вернулась из-за моря. Всё это было так странно, как будто во сне: и голубая сойка, и вишни, распустившиеся за ночь, и едва уловимое чувство пробуждения. Здесь, в облаках вишенного цвета, почти не ощущалось холода, и хотя птица давно скрылась из виду, девочка всё продолжала идти, как будто на чей-то голос. Это тихое бормотание становилось всё ближе, и, вынырнув из-под очередного цветочного облака, Лисель увидела у соседней вишни свою кузину. Сложив ладони лодочкой вокруг одной из веток, Нора что-то мурлыкала себе под нос, но слов было не разобрать.

— Нора? — окликнула её Лисель.

Кузина резко обернулась и застыла, спрятав руки за спину.

— Лисель? Что ты тут делаешь в такую рань?

— Ищу голубую сойку, — ответила девочка так просто, будто с погони за странными птицами начиналось каждое её утро.

— Какую ещё сойку?

— Голубую, как в сказках. Агнет ведь рассказывала тебе сказки? Это птицы фей, помнишь?

Нора тяжело вздохнула и, опустив глаза, принялась расправлять складки на платье.

— Сказки — это сказки, Лисель.

— Но ведь она правда ко мне прилетела! Неужели ты её не видела? Она должна быть где-то здесь, я знаю. Поищи со мной?

— Сказки — это сказки, — повторила кузина. — Ты не замёрзла?

— Нет... ну, может, немного... какая разница! Сама-то чего не спишь? Я слышала, ты что-то бормотала вишням.

В ответ на её слова девочка выпрямилась и скрестила руки на груди, становясь прежней заносчивой Норой.

— Мама попросила меня ухаживать за вишнями в саду. Я проверяю, не побило ли ветки морозом, убираю омертвевшие и подвязываю подраненные. И, может быть, иногда напеваю что-то себе под нос. У тебя, наверное, уши замёрзли, раз ты толком не расслышала.

— Так ты правда не видела сойку? — упавшим голосом спросила Лисель.

— Тебе не кажется, что ещё рановато для соек?

Лисель вдруг стало очень холодно. Отвернувшись от кузины, девочка побежала к дому, но споткнулась о какую-то корягу и, не удержав равновесие, с разбегу грохнулась на мокрую землю.

— Ты цела? — спросила подбежавшая Нора.

— Твоя мама мне голову оторвёт, — заныла Лисель, потирая ушибленную ногу.

— Ещё бы: этакая замарашка! Представляю, какую трёпку она тебе задаст.

— Ах так! — Лисель дёрнула кузину за ногу, и та повалилась на землю рядом с ней; на платье тотчас налипли комья грязи. — На себя посмотри: какова грязнуля!

— Что тут за шум? — выглянула с крыльца Агнет. — Нора, Лисель! На кого вы похожи?!

— Мама, это она меня в грязь толкнула, — пожаловалась Нора.

— А ну обе мыться! Бегом!

Нора тотчас поднялась с земли, гордо отряхнула платье и, поджав губы, скрылась за спиной матери. Агнет покачала головой; всё это время она не сводила глаз с Лисель.

— Посмотри на себя... мало что чумазая, ещё и в одной сорочке. Воды на вас грей — не нагреешься, а ещё стирать. Сама в грязи по уши и сестру измазала, как есть уличный мальчишка.

— Что плохого в том, чтобы быть как мальчишка? — пробормотала Лисель. — Взять хоть Текери...

— Если ты про того оболтуса, который с дудкой по дорогам шляется, оттого что кормить его нечем, то я слышать ничего не хочу.

Кто-то подошёл к Лисель сзади и, наклонившись, тепло коснулся её плеча. Девочка взглянула через плечо и тотчас улыбнулась сквозь слёзы. Это был Норберт, родной дядя, после смерти матери забравший её в собственную семью.

— Тише, Агнет. Она же замёрзла совсем. Беги в дом.

— Ты посмотри, в каком она виде, Норберт!

— Я вижу, что ей нужна тёплая ванна и сухая одежда, а прочие вопросы могут и подождать. И потом, сегодня равноденствие. Не будем ругать детей в праздник, — и он ласково погладил племянницу по голове. — Давай, топай.

Только оказавшись в сенях, отгороженная от гнева тётушки тяжёлой дверью, Лисель поняла, как она на самом деле испачкалась и продрогла. Ноги точно одеревенели от налипшей на них земли, в волосах запутались кусочки яблоневой коры, а сорочка насквозь промокла. Нора, стоявшая у печи, оглянулась.

— Воду себе сама нагреешь, вон второе ведро стоит.

— Как будто ты не могла его сразу на печь поставить, — вздохнула Лисель.

— А не надо было меня за ногу дёргать!

— Сама виновата: чего дразнилась!

— Лисель, Нора, — Норберт никогда не говорил громко, но под его взглядом обе девочки вмиг присмирели. — Я не хочу, чтобы под крышей моего дома ссорились в праздник. Приведите себя в порядок и помогите Агнет с приготовлениями.

Девочки кивнули.

***

К вечеру небо нахмурилось, от реки потянуло прохладой. Чёрный ветер пригнал стаи туч. Где-то в глубине их посмеивался молодой гром; за рекой полыхали первые весенние молнии. Сухая гроза шла вокруг селения, и, хотя дождя не было, извилистые улочки быстро опустели.

До темноты было ещё далеко, когда Агнет закрыла ставни: здесь боялись грозы. «А мама всякую погоду любила, — вспомнилось Лисель, — и ничего не боялась: ни гроз, ни волков, ни половодья. И так часто пела... Текери ей бы понравился».

Она как раз заканчивала уборку в сенях, когда в дверь постучали.

— Разве мы ждём гостей? — вслух удивилась девочка, но в равноденствие принято приглашать к столу всякого, кто бы ни заглянул на огонёк, и Лисель распахнула дверь.

На пороге стояла высокая женщина в дорожном плаще с капюшоном. В сумерках ненастья её тёмный силуэт показался Лисель удивительно чётким; складки плаща походили на застывшие зелёные волны. Лисель вскинула голову, чтобы заглянуть в лицо нежданной гостье, и в этот миг очередной порыв ветра сорвал капюшон с головы женщины; тёмная медь волос рассыпалась по плечам. Вспышка молнии высветила половину её лица, и Лисель показалось…

— Мама, ­— выдохнула она, понимая, что это не может быть правдой.

Незнакомка улыбнулась, подавшись вперёд, в полотно света, расстеленное тусклой сенной лучиной. На Лисель глянули тёмно-зелёные глаза, цветом и впрямь как материнские. Но Селена всегда смотрела очень тепло; глаза же гостьи оставались холодными, даже когда она улыбалась.

— Твоя мать была красавицей, каких поискать, — заговорила незнакомка, поправляя волосы — тёмные, намного темнее, чем у матери Лисель; они лишь показались девочке золотистыми в отблеске зарницы. — Увы, я не она. Хотя когда-то мы с ней были очень близки... Что же ты не приглашаешь меня войти?

— Вы её знали? — с трудом выговорила Лисель.

— С кем ты там говоришь? — спросила Агнет, проходя в сени. — Кто это к нам пожаловал? — она прищурилась, разглядывая фигуру в дверях, и вдруг замерла, как громом поражённая. — Д-добрый вечер, — вымолвила она, силясь улыбнуться, и вдруг затараторила: — Лисель, что же ты не приглашаешь гостью в дом? Входите, милости просим; вы как раз к ужину. Лисель, сбегай в кладовую за медовым пирогом, да скажи Норберту, пусть принесёт из погреба кувшин молока. Свежее, вечерней дойки, — она вновь обратилась к гостье. — Позвольте, я помогу вам снять плащ.

Лисель попятилась в кухню. Никогда на её памяти Агнет ни с кем не говорила так любезно. Голос тётушки всегда звучал тревожным колоколом, и стоило кому-то рассердить её, об этом тотчас узнавали на другом берегу реки. Даже со сборщиком налогов она была куда менее обходительна и настороженно суха. Что за гостья пожаловала к ним незваной?

Как во сне, она проплыла через кухню, на ходу попросив дядю достать молока, и лишь в кладовой, шаря взглядом по высоким полкам, пришла в себя. Нежданная гостья, пожаловавшая под их кров в вечер весеннего равноденствия, говорила так, будто и впрямь знала Селену. «Интересно, кто она такая? Не могу вспомнить, чтобы мама рассказывала о ком-то вроде неё... И всё же, если они были знакомы... — размышляла Лисель, взбираясь на скамейку, чтобы дотянуться до полки с пирогом, — я бы очень хотела поговорить с ней о маме». Пирог оказался тяжёлым. Осторожно приподняв тарелку с ним обеими руками, Лисель начала было слезать, но тут скамейка под ней зашаталась. «Я упаду, и Агнет меня к потолку подвесит!» — мелькнуло в голове у девочки, и она уже зажмурилась в ужасе, когда что-то тёплое подхватило её под спину и удержало на ногах. Прижимая к себе блюдо с пирогом, Лисель сползла со скамейки. В висках стучало.

— Эй, ты в порядке? — Нора, застывшая в дверях, смотрела на неё ошалело, как на призрака.

— В п-порядке, — пробормотала Лисель.

— Мне показалось, ты падаешь.

— Мне тоже...

Нора скрестила руки на груди:

— А если с тобой всё в порядке, то чего ты тут копаешься? Мама рвёт и мечет, что на столе всё ещё нет пирога.

— Что же ты его не принесла?

— Вообще-то меня за тобой и послали.

Лисель вдруг понизила голос:

— Нора, я... не знаю, что это было. Я правда чуть не упала. Должна была упасть, но меня как будто кто-то подхватил.

Ей показалось, что на лице кузины отразилось любопытство, но та вдруг рассмеялась:

— И кто, интересно? Кобольд? Пойдём уже, пока мама сама не пришла выяснять, в чём тут дело. Тогда ты от неё точно получишь.

Гостья уже сидела за столом, на самом почётном месте. Под плащом у неё оказалось травянисто-зелёное платье: такое длинное, что мыски туфель едва выглядывали из-под подола. Норберт наполнял её чашку молоком из пузатого глиняного кувшина с запотевшими стенками, Агнет доставала из печи горячий кроличник, радостно щебеча последние деревенские новости. По её словам выходило, будто в селении не жизнь, а сказка: озимые ярко зеленеют из-под сошедшего снега, наливаются силой клейкие почки ольхи и берёзы, лёд по реке мирно сошёл в эту весну. На веснушчатом лице незнакомки вспыхивала и гасла сдержанная улыбка.

— А вот и пирог, — просияла Агнет, заметив племянницу. — Лисель, ну, что ты стоишь? Садись скорее к столу, не томи гостью.

Лисель забралась на лавку. Ужин прошёл для неё, как в тумане. Вокруг все шутили и смеялись, ели и пили, даже обычно молчаливая Нора словно оттаяла, стоило гостье похвалить её платье. Только Лисель сидела как на иголках, втайне надеясь, что ей, может быть, удастся улучить минутку, чтобы расспросить незнакомку о Селене; заговаривать об этом при всех девочке не хотелось. К еде она почти не притронулась, но этого никто не заметил: все были увлечены рыжеволосой гостьей, наперебой делились с ней своими радостями и тревогами, и та благосклонно кивала, слушая. От волнения Лисель сжевала только горячую булочку с сыром и запила её половиной кружки молока. «И чего они так с ней носятся? Может, это какая-то знатная дама? Впрочем, с чего бы кому-то из знати заходить к нам в гости?» Девочка ещё раз оглядела незнакомку. Наряд её и впрямь был не чета их с Норой платьишкам. Удивляла не только ткань — как будто блестящая, но и сама работа: тут явно приложила руку искусная швея. «Кто бы она ни была, мне нужно поговорить с ней», — решила Лисель.

После трапезы они ещё некоторое время посидели за столом, продолжая беседу, а затем гостья вдруг сладко потянулась.

— И верно, час поздний, — спохватилась Агнет, поднимаясь. — Я приготовлю вам постель.

Норберт принялся убирать грязную посуду, а Нора, подсев ближе к гостье, вдруг спросила с волнением:

— Можно мне заплести вам волосы? Они такие красивые…

И незнакомка согласилась. Повернувшись спиной к Норе, она встряхнула головой и вдруг обратилась к Лисель:

— Не хочешь помочь кузине? Я уверена, в четыре руки вы лучше справитесь.

У Лисель перехватило дыхание. Весь вечер она ждала, когда загадочная гостья обратит на неё внимание, и вот, наконец-то. Девочка сползла с лавки и подсела к Норе. Кузина неохотно подвинулась. Плести колоски они начали почти одновременно, но у Норы выходило быстрее и аккуратнее. Видно, сказывалась привычка: Нора носила длинные волосы и каждое утро заплетала их в причудливые косы. В отличие от кузины Лисель обычно ходила растрёпанная, что, впрочем, вовсе ей не мешало: волосы девочки не доставали даже до плеч.

Спустя несколько минут, устав от борьбы с непослушными завитками гостьи, Лисель, наконец, собралась с духом и негромко спросила:

— Так вы правда знали мою маму?

— Знала когда-то, — отозвалась та. — Но это было очень давно, до твоего рождения.

— А какой она была тогда?

Но гостья будто и не услышала её. Едва повернув голову в сторону Норы, она вдруг спросила:

— Какая интересная у тебя подвеска. Можно взглянуть поближе?

Эту подвеску — медный четырёхлистник — сама Лисель видела только мельком: Нора обычно прятала её под воротником платья. Однако в ответ на просьбу незнакомки кузина вдруг сама потянулась к вощёному шнуру на шее и, лишь коснувшись украшения, отдёрнула руку.

— Нельзя, — отрезала она, поправляя воротник. — Простите, я никому её не показываю.

Незнакомка хотела сказать что-то ещё, но её перебил голос Агнет:

— Постель готова. Девочки, поможете гостье устроиться на ночлег?

***

Лисель разбудил лунный луч. Пронизав стекло слухового окна, он заскользил по гладкой, как ледовая дорожка, раме, оттолкнулся от неё и, сверкнув в воздухе, упал точно на щёку спящей девочки. Ещё не проснувшись, Лисель потянулась было смахнуть его, но луч увернулся от её руки и побежал по ресницам, отчего веки девочки, наконец, задрожали, пропуская немного света.

Сонно моргая, Лисель приподняла голову с подушки. Конечно, она не помнила, как уснула, уронив голову на колени незнакомки, как Агнет, ахая и причитая, молила ту не гневаться (а незваная гостья только улыбалась) и как Норберт на руках отнёс её, спящую, на чердак и бережно устроил в гнёздышке из перины и одеяла. Она лежала в кругу серебряного света, и темнота, подползавшая с чердачных углов, обступала её с трёх сторон, но в этой темноте совсем не было — да, казалось, и быть не могло — ни печали, ни страха. Молчаливая, она принимала девочку, ничего не спрашивая и не ожидая, и Лисель протянула к ней руку.

Луч будто этого и ждал. Он петлёй свернулся на указательном пальце девочки, потянул её в сторону окна. Выскользнув из-под одеяла, Лисель прильнула к стеклу.

По аллее стройных, как белые факелы, вишен, отводя от лица хрустальные в лунном свете ветви, ступала незваная гостья. Вновь расплетённые волосы тёмными волнами спадали ей на плечи; плащ колыхался, сглаживая шаги, и на мгновение Лисель почудилось, что незнакомка плывёт, едва касаясь земли. Но серебряный луч снова зазмеился вкруг пальца, и наваждение схлынуло.

Девочка откинула крышку люка и, как была, босиком, в одной сорочке, бесшумно спустившись по приставной лесенке в сени, юркнула наружу.

Ночной холод обрушился на неё сплошным потоком, руки по локоть покрылись гусиной кожей. Лисель поёжилась, отступила к дышащему печным теплом дому, но тут из-за очередного облака вышла луна, круглая и белая, как яблоко. Один за другим лунные лучи заструились по плечам девочки, причудливо переплетаясь, и, не успела Лисель и глазом моргнуть, как её от воротника до пят укрыла мантия серебряного кружева: тонкая, как паутина, и тёплая, как лисий мех. То там, то здесь в сплетениях нитей вспыхивали и гасли искры, точно от бенгальских огней.

Лисель ещё удивлённо смотрела на свою руку, где рукав мантии плавно переходил в такую же кружевную перчатку, а вечерняя роса на едва проклюнувшейся, совсем нежной траве, вспыхнула лунной дорожкой, приглашая девочку сделать шаг, а за ним другой, и третий... Лунный луч, дорогим перстнем сверкая на пальце, тянул её всё вперёд и вперёд, сквозь вишнёвый сад, тихим звоном разлившийся в дрожащем воздухе весенней ночи, и дальше, к лесу и в лес.

Ночь пахла травами: целебными стеблями, ещё не пробившимися сквозь мёрзлую землю на звон солнечных ключей и весеннего ветра. Разрезая её, как нос корабля — волны, Лисель боялась ощутить под ногой раздавленную былинку. Она шла через просыпающийся, приветливо шелестящий лес вслед за таинственной незнакомкой; лунные лучи золотили зелёный плащ женщины, не давая той скрыться из виду, но стоило ступить в пятно света Лисель — и девочка таяла в нём, как снег на огне.

Не раз незнакомка оборачивалась, точно почувствовав её взгляд, пристально всматривалась в ночь, пронизанную лунными струнами и оттого совсем не тёмную и не страшную, и тогда девочка замирала, не успевая отступить в тень. В первый раз она едва не вскрикнула: незваная гостья смотрела прямо на неё, но не видела Лисель, словно лунная мантия укрывала её не только от холода, но и от глаз. Всё же девочка старалась ступать осторожно: ей казалось, что стоит запнуться о корень дерева, и волшебство лунной ночи рассеется, словно его и не было.

Они приближались к болоту, Лисель знала это наверняка. Вот уже зловещая тишина повисла на ветвях чахлых деревьев — ни ветерка, ни плеска, вот уже потянуло сладковатым запахом трясины, а незнакомка всё шла и шла, не сворачивая, не замедляя шаг. Лисель наморщила лоб: гостья говорила, что пришла издалека, а значит, ей неведомы эти места, незнакома узкая тропка в обход чарус. В полусотне шагов от болота она готова была крикнуть, что дальше идти опасно, но почему-то не вымолвила ни слова, ничем не выдала своего присутствия и, остановившись, только смотрела, как в болотном сумраке один за другим вспыхивают желтоватые огни. Незнакомка плавно плыла от огня к огню, снисходительно кивая, и те довольно шипели в ответ. Изумлённая, Лисель готова была рвануться следом, но едва она занесла ногу, как зелёный плащ подёрнулся дымкой и — исчез. Затрепетав, точно от ветра, погасли болотные огни — все разом, будто кто-то дунул на большой подсвечник. Лунная мантия с шорохом заструилась вниз, стекая на шёлковую траву, искры слабо мигнули, угасая, — и Лисель осталась одна. Только на указательном пальце тускло поблёскивало серебряное кольцо, минуту назад казавшееся ей лунным лучом. Лисель недоверчиво потёрла его, но кольцо и не думало исчезать. Робкая улыбка озарила лицо девочки; поднеся палец к губам, она благодарно поцеловала перстенёк и повернулась к выходу из леса. За деревьями вставало солнце.

Глава 2. Возвращение менестреля

Узкая дорожка, петляя по заливным лугам, бежала от селения вниз, к реке. Лисель шла по ней босиком, закатав шаровары, и стебли молодой травы щекотали ей щиколотки. Весенний ветер, сладко-горький от ароматов земли и древесного сока, ерошил ей волосы на затылке, шепталась нежная листва берёз и вётел, окаймивших реку густой урёмой.

День только начинался, но солнце уже высоко стояло в ясной лазури, окропляя светом протянутые к нему ветви деревьев, осушая росяные слёзы в чашечках первоцветов. Девочка спешила к реке, под сень приветно шелестящих деревьев, теребя перстенёк, болтавшийся на шерстяной нити у неё на шее.

С той памятной ночи, когда, разбуженная лунным лучом, Лисель кралась через лес, ещё окутанный нежной дремотой, но уже просыпающийся на зов весеннего рожка, минула вторая неделя. О странной гостье, навестившей их кров в канун равноденствия, в доме не говорили. Даже исчезновение незнакомки, не дождавшейся утра, прошло незамеченным: за завтраком никто о ней и не вспомнил. Только Нора изредка поглаживала шнурок подвески с четырёхлистником, но, едва заметив взгляд кузины, убирала руку. Лисель казалось, что сестра-то как раз не забыла о страннице в зелёном плаще, но отчего-то не заговаривает о ней. Девочка и сама решила бы, что волшебная ночь, полная света и звона, привиделась ей в чудном, незабываемом сне… Вот только серебряное колечко, раскачиваясь от быстрого шага, в лад с сердцем билось о её грудь, отгоняя сомнения и страхи. Сколько Лисель ни грела его в руках, от кольца по-прежнему веяло нежной прохладой.

Тропинка, вильнув опушённым зеленью хвостиком, скатилась в рощицу и затерялась в сплошном травяном ковре. Лисель нырнула под листвяной полог и остановилась, чтобы перевести дыхание.

Роща стояла торжественно-тихая; в узорных просветах меж листьями, как в стёклышках витражей, играли солнечные блики. Ветер, носившийся над лугами, здесь как будто присмирел, и кроны деревьев едва трепетали под его касаниями. Нарочито громко шаркая ногами, чтобы ненароком не раздавить сновавших в траве насекомых, Лисель пробралась вглубь рощи, туда, где сквозь плетение листвы уже просвечивало речное золото, и опустилась на землю, скрестив ноги и глядя на реку. На душе у неё было светло и печально.

Рощу, раскинувшуюся вдоль берега, в селении почитали священной. Любой ребёнок знал, что духи реки и деревьев по весне встречаются в её тени, качаются на ветвях, плетут венки и водят хороводы до самой осени, пока первый иней не посеребрит травы и не охладеет река, готовясь принять ледяной покров. Лисель приходила сюда нечасто, всякий раз волнуясь, примет ли роща её и на этот раз; но всегда — не с пустыми руками. Она обвязывала деревца цветными лентами, и ветер уносил их с её уходом; рассыпала хлебные крошки и зёрна для птиц, а после находила в траве несколько аккуратных перьев, которые берегла, как сокровища. Но всего ценнее — и самой девочке, и, как ей казалось, обитавшим здесь духам, — были тихие, тайные разговоры, которые она вела, закрыв глаза и прижавшись щекой к ивовой коре, пока цепкие ветви с материнской нежностью перебирали ей волосы.

Вот и сегодня Лисель, привалившись к дереву, потёрлась виском о его шероховатую кожу, прикрыла веки и заговорила:

— Матушка Ива... Вот и снова пришла весна, третья весна с тех пор, как Норберт и Агнет взяли меня к себе. Помнишь ли ты, матушка Ива, как я приходила прощаться с тобой осенью? Длилась и длилась та тёплая осень, и всё здесь было — золото и хрусталь, точно дворец из маминых сказок... Но поблёкло золото, и разбился хрусталь, и роща стояла, как в траурном платье: чёрная в серебре.

Ветви старой ивы легко качнулись, на мгновение обвили плечи девочки и вновь соскользнули, оставив на некрашеной ткани золотисто-зелёную пыль.

— Тёмные тянулись тогда дни, — продолжала Лисель, — а ночи — ещё темнее. Ледяные ветра стучались ко мне в окно, дождь сходил с облаков и ступал по крыше — черепица шуршала под его босыми ногами. Раз я вынесла ему свои старые башмачки, а наутро нашла их на том же месте — потемневшими и разношенными. У дождя такие маленькие ножки, чуть побольше моих. А потом ледяные дожди закончились; воздух, сухой и острый, щипал нос и царапал горло. Ночи становились всё длиннее, и наконец, в одну из них, прилетела белая сова и разбросала мягкие перья. Я ходила к тебе по глубокому снегу и слушала, как ты спишь. Мама говорила, когда деревья засыпают, если хорошенько прислушаться, можно услышать их сны... — тут она замолчала и долго смотрела, как плещутся в реке солнечные блики. Кроткие речные волны, набегая на отлогий склон, щекотали прибрежные камушки, и казалось, что над водой, сине-сине-зелёной, плывёт лёгкий тоненький смех: звонко и весело переговариваются, радуясь весне, речные духи. — Тебе снилась весна, верно, матушка Ива? Мама говорила, зимой всё живое спит под снежным пологом и грезит о новой весне. Как думаешь, ей тоже... тоже снится весна?..

Лисель смотрела на реку, не жмурясь и не моргая, и река плескалась в её глазах. Крупная капля, искрясь в солнечном свете, скатилась по щеке и капнула на ладонь, горячая, как уголёк. Девочка плотнее прижалась к иве, точно желая завернуться в древесную кору. И вдруг вздрогнула, быстро провела по глазам рукавом: где-то неподалёку послышалась чудная трель.

Казалось, будто у корней поваленной ветлы чуть выше по течению вдруг забил родничок, и теперь, мурлыча бодрящую песенку, торит себе дорогу к реке. Лисель прислушалась. Он пел, как поёт ключевая вода, обкатывая мелкие камешки, и как синие цветы, что вторят ей нежным звоном; как щебечет первая ласточка, обживая гнездо под стрехой, и ещё... ещё так звучала флейта.

— Не может быть! — прошептала Лисель и, вскочив на ноги, обернулась.

Отведя густой полог ивовых ветвей, на лужайку вышел мальчик со смеющимися глазами — в шапке русых кудрей, в дорожной одежде, с котомкой и флейтой. Увидев Лисель, он отнял флейту от губ и широко улыбнулся, поведя плечами.

— Текери! — вскрикнула девочка и бросилась обнимать друга, едва не сбив его с ног.

— Рад тебя видеть, — мальчик осторожно обнял её в ответ.

В их селении Текери впервые появился прошлым летом, незадолго до солнцестояния. Он пришёл по пыльному каменистому тракту, змеиным кольцом обвившему деревню, в тёплых июньских сумерках; в том же плаще, что сегодня, в стоптанных башмаках, с флейтой на поясе — словом, такой же, как и сейчас, только немного младше.

— А ты вырос. — Лисель, отстранившись, удивлённо взглянула на раздавшегося в плечах друга.

Тот застенчиво улыбнулся:

— Разве что совсем немного. Да и ты подросла...

В их первую встречу Лисель показалась ему совсем крохой: съёжившаяся под враждебными взглядами деревенской ребятни, она тогда будто стала ниже ростом и ещё тоньше, чем обычно.

***

— Эй, сиротка! — донеслось до ушей Текери. — Что ты болтала там, в роще?

Впереди по просёлочной дороге, у бревенчатых стен первых низких домиков, сгрудилась ватага деревенских мальчишек. Их было четверо; самый крупный — он же, скорее всего, и старший — теснил к завалинке кого-то, кого Текери никак не мог разглядеть из-за их спин. Кроме зычного голоса здоровяка и глумливого хихиканья его подпевал ничего не было слышно: ни ответных слов, ни плача. Текери поправил флейту на поясе, подтянул ремешки котомки и прибавил шагу. Теперь он шёл, перетекая с пятки на носок, быстро, но почти бесшумно, хотя эта предосторожность была излишней: увлёкшиеся травлей деревенские вряд ли услышали бы и скрипучую телегу. И потому, когда менестрель, остановившись за их спинами, спокойно поинтересовался, что здесь происходит, обидчики невольно вздрогнули. Но стоило им обернуться, и тотчас испуг уступил место презрению: это был всего-навсего щуплый бродяга с деревянной дудкой на поясе.

— Не твоё скоморошье дело, — рявкнул здоровяк, протиснувшись к нему — он был скорее толст, чем крепок, и потому казался немного старше своих двенадцати, но Текери этим было не напугать. Если с тех же лет странствуешь один, мало-помалу научишься давать отпор — или быстро бегать. Но от этого деревенского Текери бежать не собирался. Во-первых, в селении он надеялся найти ночлег и пищу, а может быть, и работу — в день летнего солнцестояния добрый менестрель на вес серебра. Во-вторых, теперь рослый Текери хорошо видел, что происходит: к стене ближайшего дома жалась, точно силясь просочиться сквозь неё внутрь, худая девичья фигурка. Текери ободряюще кивнул девочке и вдруг, вытянув из-за пояса флейту, перебросил ей:

— Держи! Думаю, это моё дело, — добавил он, встретившись взглядом с главарём.

Здоровяк залился краской до самого лба и, пыхтя, двинулся на менестреля, замахиваясь на ходу. Но к этому Текери было не привыкать: ловко поднырнув под летящий кулак, он пропустил деревенского мимо и снова встал в полный рост уже за его спиной.

— Эге, — усмехнулся он. — Так-то у вас привечают гостей.

Деревенский, рыча что-то невразумительное, сбил его с ног, и они покатились по дорожной пыли. Может быть, здоровяк и привык наводить ужас на местную ребятню широтой плеч и округлостью рук, но в ловкости с Текери ему было не тягаться. К тому же, на стороне менестреля был опыт богаче запугивания тех, кто слаб. Вывернувшись, Текери вскочил на ноги и, вдавив колено противника в дорожную пыль, заломил ему руку. Здоровяк заорал, тараща красные глаза, и попытался что-то сказать товарищам, но те только попятились, спеша скрыться за поворотом дороги.

— Пусти, — прохрипел горе-главарь. — Пусти, скоморох, подпевала, у... — и прежде чем он успел договорить последнее слово, Текери отвесил ему тяжёлую затрещину.

— Следил бы за языком: здесь дамы.

— Какие, к грогану, дамы? Эта шальная, что ли? — парень задёргался было в надежде сбросить ногу Текери, но тот только сильнее надавил на колено, и деревенский захлебнулся собственным смехом, переходящим в стон. — Пусти-и! — проверещал он.

— Пущу, с одним условием, — голос менестреля был спокоен, но по вспотевшей спине здоровяка отчего-то пробежали мурашки. — С сегодняшнего дня ты эту девочку за версту обходить будешь, ясно?

— Ага, — пропыхтел деревенский и помчался догонять приятелей.

Усмехнувшись ему вслед, Текери повернулся к девчушке. Та смотрела на него круглыми глазами, так что менестрель и сам опустил взгляд, оглядывая себя.

— Ну и видок у меня, — фыркнул он и попробовал отряхнуться, но тотчас махнул рукой: его штаны и рубаху давно пора было хорошенько выстирать. — До чего же пыльные дороги в это время года. Я обычно, ну... не такой грязный.

Девчонка так и прыснула, и Текери улыбнулся в ответ.

— Это ничего, — выдавила она, — отмоешься. Вот, держи свою флейту.

— Я Текери, бродячий музыкант. А тебя как зовут?

— Лисель, — ответила девочка, пожимая протянутую её ладонь. — А здорово ты Снора. Думаешь, он больше ко мне не полезет?

— Пусть попробует, — Текери потряс кулаком в воздухе. — Я не только играть умею.

— Это я заметила, — усмехнулась Лисель. — Спасибо, что... что... — она замялась, подбирая верное слово, и Текери легко похлопал её по плечу:

— Всегда пожалуйста. Ладно, мне бы отдохнуть с дороги. Есть тут у вас постоялый двор?

— Да откуда: селение вишь какое маленькое. Разве что у кого в доме остановиться, — она вдруг осеклась и, поколебавшись, продолжила:

— Слушай, я ничего не обещаю, но ты только что спас меня от этой шайки задир. Я попрошу свою тётю Агнет тебе помочь. Она, конечно, строгая, но в гостеприимстве обычно не отказывает. Идёт?

— Ну, — хмыкнул Текери, одёргивая рубаху, — пойдём посмотрим на твою строгую тётю Агнет.

***

То было долгое лето. Солнечные утра, пронизанные птичьими трелями, перетекали в мирные, бесконечно длящиеся дни, напоенные медвяным и терпким ароматом колосящихся трав. Каждый цветок, казалось, стремился обернуться бабочкой, столько их кружило над головой Лисель, точно слетевших с венка в её волосах. Алые шелка закатов и тёплая кисея сумерек стали тем нарядом, который девочка носила в своём сердце много после, даже в самые холодные и печальные дни не расставаясь с пряным привкусом ушедшего лета на языке. Иногда приходили грозы, погружая деревушку во мглу и мрак, прорезаемые частыми вспышками, но в то лето Лисель не боялась гроз. Она сидела на скамейке у очага, обняв зябнущие колени, а Текери устраивался на полу рядом с ней, скрестив ноги, и рассказывал ей о местах и людях, которых повидал. Он умел говорить долго и увлечённо, и временами, когда Лисель смотрела на него, отблески пламени так плясали на его лице и в глазах, что Текери казался ей зыбким видением, способным исчезнуть, едва погаснет очаг; тогда она ворошила угли, и менестрель замолкал, глядя, как перемигиваются в очаге красно-золотые искры. А наутро умытое солнце, сияя ярче и радостнее, поднималось над чистым, освежённым лесом и лугом, и река, тёмная и бурливая накануне, вновь игриво перекатывалась по камешкам такими же синими, как высокое небо, волнами.

На этой реке Текери учил её ловить рыбу. Целые утра проводили они в камышовых зарослях, а в полдень возвращались домой с уловом. Не так много времени понадобилось, чтобы и Лисель научилась снимать со своего крючка незадачливых карасей и сверкающих карпов.

— Тебя ведь не было здесь раньше, — сказал однажды Текери, не первый год бродивший этими дорогами.

И тогда Лисель, не замечая, как складываются слова, рассказала ему всё, что сама о себе знала: о тёплом и светлом доме где-то вдали от этих мест, о маминых сказках и колыбельных... О её гладком белом лице и руках, холодных, как лёд... О трясучей повозке Норберта, приехавшего, чтобы забрать осиротевшую племянницу под своё крыло...

Лисель показала ему старую иву, и Текери вспомнил слова деревенских в тот день, когда они познакомились. Кто-то подслушал тогда, что она говорила в священной роще, и сплёл сеть насмешек из её горя. Но обидчики уже были наказаны, и никто из них не смел и заговаривать с Лисель, пока Текери был в деревне.

Потому особенно радостным запомнился ей праздник летнего солнцестояния. Пламя высокого костра, сложенного на берегу реки, всю осень и зиму согревало её сны. В ту короткую светлую ночь в волосах деревенских девушек трепетали белые лилии и яркие мальвы, вились по ветру цветные ленты, и венки с горящими свечами стремились вниз по течению, и звучала музыка, и всю ночь не прекращались танцы... А когда Текери заиграл на флейте, Лисель подумала, что сама королева фей была бы счастлива танцевать под его игру. Ей казалось, что она так и простоит за его спиной, не шелохнувшись, пока он не перестанет играть, но мелодия подхватила её, и маленькие босые ножки, освободившись от башмаков, замелькали в изумрудной траве вокруг менестреля. Он играл снова и снова, и Лисель танцевала и танцевала, не чувствуя усталости, и вместе с ней танцевали все, кто только слышал эту игру, и когда наутро солнце осветило вытоптанный круг, трава в нём была так примята, что на неё не легла роса.

Текери остался в селении на всё лето, став первым и единственным другом Лисель, и когда с первым дыханием осени ему пришла пора уходить, чтобы вернуться домой до того, как выпадет снег, девочка так опечалилась, что менестрель обещал ей в будущем году вернуться как можно раньше.

— Ты забудешь меня. — Лисель покачала головой. — Прежде чем ты вернёшься домой, будет ещё много селений и много других девочек и мальчиков, которые захотят дружить с тобой.

Текери сжал её плечо.

— Я не забуду тебя, даже если сама королева фей предложит мне свою дружбу, — тихо сказал он и отправился вдаль по большой дороге, играя на флейте до тех пор, пока, обернувшись, не понял, что селение давно скрылось из виду. Музыкант знал: маленькая девочка с сильно бьющимся сердцем стояла у околицы до тех пор, пока мелодия флейты не затихла вдали.

***

— Как у тебя дома? — спросила Лисель, когда они сидели на поваленном дереве над стремниной, высматривая в бурлящей воде серебристые рыбьи спинки.

Текери неопределённо повёл плечами. Дома у него была большая семья: отец трудился в кузнице, и старший брат уже не первый год ходил у него в подмастерьях, а двое младших суетились по хозяйству, пока мать ворковала над крохой Эслинн — единственной, да к тому же младшей дочуркой. Всю весну и лето Текери бродил по дорогам, останавливаясь в тавернах в надежде заработать звонкую монету честным трудом менестреля, а по осени спешил домой: не к добру это, когда в лютые морозы у семейного очага остаётся пустой стул.

— В этом году ты раньше отправился в путь, — заметила Лисель.

— Я просто шёл короткой дорогой. — Текери улыбнулся, но улыбка скоро соскользнула с его лица. — Да, — неохотно признал он. — Весна в этом году ранняя. А дома... ну, помаленьку. Малышка Линн вот-вот заговорит. Жаль, я не застану.

— Зато осенью она будет учиться говорить твоё имя. — Лисель боднула его в плечо. — Текели! Текели! Так журавли кричат.

Менестрель усмехнулся.

— Я играл ей колыбельные всю зиму. Как думаешь, она вспомнит меня, когда я вернусь?

— Я бы вспомнила.

Текери только вздохнул. Он скучал по этой мечтательной девчушке с открытым сердцем с тех пор, как вышел на большую дорогу в день Лугнасада, но сегодня, в двух неделях пути от дома, оставленного позади, тоска по родным была громче радости встречи.

— А ты как тут поживаешь? Снор больше не беспокоит? — собравшись, бодро спросил менестрель.

— Ой, да что ты, — Лисель засмеялась. — Он про меня с тех пор и думать забыл. Так, болтают иногда небылицы, ну, посмеются за спиной, посвистят, а мне-то что с того? — Девочка встряхнула волосами. — И потом, Снор сейчас знаешь, какой важный стал? Всё на Нору поглядывает, как на дороге встретится, так и расшаркивается: милостивая госпожа такая-то, не изволите ли прогуляться.

Текери расхохотался: до того потешно подруга изображала Снора.

— Нора — это же кузина твоя, верно я помню? А она что?

— Не того полёта птица наша Нора, — и Лисель так смешно напыжилась, что парень снова не удержался от смеха. — Она в его сторону и не смотрит. А недавно я слышала, как она говорила Агнет: «Что я делать буду с этим увальнем? Им только дымоход затыкать», — тут уже не выдержали и рассмеялись оба. — Только я боюсь, Нора долго терпеть не будет: болтаться Снору в дымоходе, вот зуб даю!

Они недолго посидели молча, изредка посмеиваясь и слушая, как река разносит их смех. Текери был беззаботен, как летний день. Лисель же, наоборот, посерьёзнела.

— Ладно, это всё присказки, — сказала она. — Сказка впереди будет. Тут кое-что случилось в равноденствие, и с тех пор я много думала о том, как расскажу тебе. Всё началось с того, что на рассвете в моё окно постучала клювом голубая сойка...

— То есть, она просто исчезла? — потрясённо переспросил Текери, потирая лоб, когда девочка закончила рассказ.

— Ага. И никто больше о ней не помнит. Разве что Нора... У неё бывает такой, знаешь, странный взгляд: как будто она смотрит на что-то, чего нет перед глазами. Но она ничего об этом не говорит.

— Да я помню: она всё лето такая холодная была, сдержанная — сама зима. Вот уж не прогадали с имечком.

Лисель нахмурилась: ей почему-то стало неприятно, что Текери так отзывается о её кузине.

— Она... изменилась. Не знаю, как объяснить. Мне иногда кажется, что она хочет со мной поговорить, но ей точно мешает что-то.

— Может быть, гордость?

Девочка помотала головой.

— Нет, я... Не говори о ней так, пожалуйста.

— Ладно, не буду, — музыкант пожал плечами, но спорить не стал.

«В конце концов, — подумал Текери, — я полгода её не видел. Да и первое впечатление — не лучший советчик».

— А эти топи... — осторожно начал он. — Прошлым летом ты мне их не показывала, верно?

— Агнет говорит, это гиблое место. Но какая же сладкая там земляника! Жаль, она ещё нескоро поспеет.

— Зато, наверное, уже зацвёл багульник. Ты когда-нибудь видела, как цветёт болото?

— Не знаю... нет, наверное.

— Так пойдём, посмотрим! — менестрель вскочил на ноги, но Лисель придержала его за рукав.

— Лучше вечером. Наверняка меня уже хватились дома. И ты устал с дороги, я знаю.

— Думаешь, Агнет не будет против?

Лисель вспомнила, как тётя назвала Текери оболтусом. Тогда девочка почувствовала себя беспомощной, но сейчас она почему-то была полна решимости.

— Не в лесу же тебе ночевать. И потом, — она хмыкнула, — Агнет с ума сойдёт, если в деревне начнут говорить, что она вовсе не такая гостеприимная хозяйка, какой хочет показаться. Идём.

***

Вместе с сумерками на деревню пал туман и обвил дома крупными кольцами, точно огромная белая змея. Голову она опустила в лесу, а хвост протянулся вдоль реки, повторяя изгибы русла. Агнет не хотела выпускать детей за порог, в мутное марево, и Лисель, скрестив пальцы за спиной, заверила тётку, что они прогуляются только до окраины и обратно, а заодно возьмут бидон молока, ведь им как раз проходить мимо дома молочницы. Но стоило им, давясь смехом, скатиться с крыльца, путь преградила Нора.

— Далеко собрались? — поинтересовалась она.

Лисель было сникла, но Текери подмигнул ей и, улыбнувшись, заговорил так:

— Добрый вечер, Нора. Чудесная погода, не правда ли? Мы с Лисель немного прогуляемся, если, конечно, ты позволишь нам пройти. Или, может быть, хочешь с нами? В таком тумане Снор вряд ли тебя заметит.

— А ты, значит, уже в курсе всех деревенских сплетен, — протянула девочка, скрестив руки на груди. — И давно ты стала такой болтушкой, Лисель? А впрочем, какая разница: катитесь себе. Вот только в лес я бы на вашем месте сейчас не совалась.

— Мы не в лес, — тихо и робко пробормотала Лисель, обескураженная поступком друга: может, Нора ему и не симпатична, но зачем же так задираться?

— А вот врать не надо! Мама, может, тебе и поверила, но я чувствую, когда люди лгут. И они тоже чувствуют.

Лисель показалось, что в глазах кузины сверкнули молнии. Девочка попятилась, столбенея, но Текери дёрнул её за рукав:

— Идём, Лисель. Эй, ты чего? Так ведь не успеем до темноты.

— А, что? — девочка помотала головой. — Текери, а где Нора?

Менестрель пожал плечами:

— Ушла, наверное. Видимо, сказала всё, что хотела.

Лисель выдернула рукав из его пальцев и зашагала вперёд. Мгновение Текери недоумённо смотрел ей вслед, а затем бросился догонять.

— Всё в порядке? — встревоженно спросил он.

Лисель даже головы не повернула. Некоторое время они шли молча, а затем девочка вдруг остановилась и, посмотрев другу в глаза, сказала:

— Не надо её дразнить. Нравится тебе или нет, Нора — моя кузина. Ты можешь мне не верить, но я чувствую: что-то изменилось. Она не желает мне зла. И никогда не желала. Она совсем не такая, как тебе кажется, но если бы и была такой, я бы не хотела, чтобы ты так с ней разговаривал. Мне обидно.

Текери потупился и повозил башмаком в пыли.

— Да, прости. Мне не стоило так себя вести. Я... попрошу у неё прощения, когда вернёмся.

Лисель удовлетворённо кивнула.

...Как сладко дышится в лесу мглистым весенним вечером! Запахи древесной коры и молодого мха, напоенного туманной влагой, окутали Лисель ещё на опушке, и она, высвободив ладонь из пальцев Текери, стремглав помчалась под сень высоких деревьев. Земля, день за днём согреваемая молодым солнцем, мягко пружинила под ногами, юные листья ласкались к рукам, и туманная змея словно задремала в ожидании рассвета. Лисель бежала и бежала, попадая носками башмаков в непросохшие лужи, и пила лесной воздух, как воду, а Текери шёл за ней, стараясь не терять девочку из виду и рассеянно распуская шнурок на мешочке с флейтой: сердце просило музыки.

Почуяв запах болота, Лисель остановилась. Слова кузины, развеянные было быстрым бегом, вновь зазвучали в её голове, виски сдавило болью. Девочка огляделась в поисках друга, но прежде чем увидела его, ей послышался зовущий голос флейты где-то совсем рядом.

— Текери... — неуверенно окликнула она и вздрогнула, когда менестрель вынырнул из тумана с другой стороны. — Мне казалось, твоя флейта звучала оттуда.

— Туман скрадывает звуки.

— Может быть... то есть... не думаю, что это хорошая идея: бродить по болоту в тумане. Жаль, я сразу об этом не подумала. Пойдём обратно?

— Ещё минутку, — попросил Текери. — Посмотри, как красиво.

Лучи заходящего солнца на мгновение расцветили туман багрянцем и золотом, и Лисель снова почудилось — как тогда, в утро равноденствия, — что в лесном воздухе разлился тонкий и нежный звон поющей струны. Только теперь он, не смолкая, плыл вокруг, невидимый, но почти осязаемый. Лисель почувствовала, как плечи её под шерстяным платьем покрылись гусиной кожей.

— Слышишь? — прошептала она, прикрыв глаза, и вскрикнула, едва подняв веки: туман рассеялся в мгновение ока.

Они с Текери стояли на небольшой поляне где-то глубоко в чаще, а из-за деревьев с лёгким шипением выступали, одна за другой, зыбкие тени. Ростом они были выше самого рослого мужчины в деревне, а глаза их горели в сумраке, точно свечи.

Кольцо на шее у Лисель вдруг точно ожило: оно заметалось по ключицам, и девочке не оставалось ничего другого, кроме как сорвать с шеи шерстяную нить и надеть отчаянно поблёскивающий перстенёк на палец. В тот же миг тени сплошным потоком бросились на поляну, в неверный закатный свет, окружив девочку и менестреля. Теперь Лисель видела: это были люди — или существа, похожие на людей, — в чёрных блестящих латах и шлемах с глухими забралами; только странный, неестественный блеск глаз-бойниц пробивался сквозь прорези.

Девочка попятилась из круга, потянув Текери за рукав, но пальцы её прошли сквозь ткань, не коснувшись её: они как будто подтаяли в дрожащем воздухе. «Да что такое», —подумала Лисель и попыталась коснуться менестреля ещё раз, но снова не вышло. «Это всё из-за кольца! — осенило её. — Вот почему та женщина меня не увидела, когда я кралась за ней через лес».

И она уже потянула перстенёк с пальца, когда один из рыцарей подхватил Текери, отчаянно окликавшего подругу, и блестящая чёрная река потянулась вдаль, за деревья.

— Текери! — крикнула было Лисель, но крик застрял у неё в горле: кто-то схватил её за ногу и дёрнул вниз, так что девочка, не успев и глазом моргнуть, скатилась в неприметный овражек, засыпанный прошлогодней листвой.

Сухая ладонь крепко зажала ей рот:

— Т-с-с! Они нас не видят.

Лисель рванулась было из этой хватки, но ослабшее тело подвело её, не послушалось. В глазах потемнело, и девочка потеряла сознание.

Глава 3. Подарок феи

Глядя вслед кузине, исчезавшей в тумане вместе с повесой-менестрелем, Нора пнула дорожный камешек, — и тотчас морок, наброшенный, чтобы скрыть обиду, развеялся, как не бывало. Девочка хмуро посмотрела на свои ладони. С колдовством у неё не ладилось: волшебный дар будто жил собственной жизнью и пробуждался, когда сам того пожелает. Вот и выходили перепады: то целый сад расцветёт за ночь (только потому, что Норе это приснилось!), а то самый простой морок вытянет из неё все силы и рухнет. Хорошо ещё, что она полотенца в змей не превращает! То-то порадовалась бы мама. Норе и так влетело за цветущие вишни: мол, соседи увидят — вопросов не оберёшься. Сад — не золотой уголёк, в сундук не спрячешь, и сколько она ни просила деревья закрыть цветочные чашечки, потерпеть ещё немного — сделанного не воротишь. Весь день равноденствия Нора глотала слёзы, пока Норберт не заметил, что у дочери глаза на мокром месте. Взрослые ушли переговариваться за закрытой дверью, а Нора осталась резать лук для пирога, временами всхлипывая. Как бы она хотела, чтобы вместо выяснения, кто прав и виноват, её просто пожалели и приласкали! Лисель, вот кто мог бы поддержать! Ведь это её мать, фея Селена, наделила Нору волшебным даром. Но Агнет настрого запретила дочери даже намекать Лисель о её происхождении, едва кузина появилась в их доме, а вскоре под запретом оказалось и волшебство. «Я понимаю, ты чувствуешь себя особенной, — сказала тогда мать. — Но сама видишь: колдовство до добра не доводит». Нора была не из тех, кого можно удержать строгим наказом, но волшебный дар очень мало значит, если его не развивать. Даже на те немногие премудрости, которым её успела научить Селена, у Норы совсем не хватало времени.

— Хороши подарки фей, ничего не скажешь, — девочка тяжело вздохнула. — Совсем как в сказках: думаешь, золото, а на деле — труха и листья...

Она всё ещё стояла на дороге, глядя вдаль и рассеянно возя ногой в пыли. Сгущался вечер, белёсый от тумана, от реки тянуло прохладой. Нора поёжилась. «В лесу, наверное, ещё холоднее, — подумала она. — Ничего, быстрее вернётся. Нет, ну, почему она никогда не слушает, что ей говорят!» Ответ напрашивался сам собой, но девочка упорно гнала эту мысль: потому что Лисель не знает, кто она. «Зато на той стороне знают», — мрачно подумала Нора, снова вспомнив о равноденствии.

Конечно, она догадалась, кто навестил их дом в праздник. Да и как не догадаться: незнакомка и не пыталась скрывать своё происхождение. «Зелёные плащики, красные башмачки, — фыркнула Нора. — Как во всех деревенских байках! Нарочно, что ли, подстраивалась?» Она совсем не удивилась, обнаружив, что наутро гостьи и след простыл, и, намекнув на вечернюю трапезу поочерёдно матери и отцу, убедилась, что визит феи стёрся из их памяти, словно его и не было. Оставалась Лисель, но с ней Нора и не пыталась заговаривать: можно было представить, какой визг поднимется в доме, стоит Норе только заикнуться о том, что сказочный мир, которым днём и ночью грезит кузина, и впрямь существует.

— Да и потом, кто сказал, что Лисель помнит об этом? — рассуждая вслух, пожала плечами Нора. — Я-то не забыла, потому что ношу четырёхлистник: Селена как-то обмолвилась, что он защищает от колдовства фей. — И она в задумчивости провела пальцами по ободку подвески.

Солнце уже скрылось за лесом, и туман рассеивал остатки вечернего света. Нора всё щурилась, выглядывая, не появится ли на дороге фигурка кузины, и в глазах у неё начинало рябить. Где-то вдалеке послышался оклик и утонул в тумане, но девочка узнала материнский голос и нехотя отозвалась:

— Иду!

Вздохнув, она повернулась было к дому, но тут над ухом захлопали крылья, и на плечо Норы села какая-то птица. От неожиданности девочка пошатнулась и едва не вскрикнула: дыхание перехватило, и Нора замерла, смешно хватая ртом воздух. Тотчас же над плечом кто-то фыркнул, и девочка повернула голову, не веря, что такие звуки может издавать птица. Но кроме сойки (а это была именно она) и самой Норы на дороге не было никого.

— Я что, в обмороке? — пробормотала Нора.

И было чему удивиться! Перья сойки, перетаптывавшейся на её плече, сияли ярче лазури, а глаз — чёрный выпуклый птичий глаз — смотрел на девочку с такой насмешкой, какой можно было ждать разве что от человека, но не от птицы. Нора медленно подняла руку, надеясь, что сойка ей мерещится, что пальцы пройдут сквозь неё, ничего не почувствовав. Птица склонила голову набок: давай, мол, проверь. Девочка даже зажмурилась, глубоко вдохнула и... под руку легли мягкие перья. Нора провела дрожащими пальцами вдоль крыла. Тёплое птичье тельце не исчезало из-под ладони.

— Значит, голубая сойка, — проговорила Нора, глядя, как птица отряхивается и чистит пёрышки. — Где-то я это уже слышала. Ах да, Лисель что-то болтала о ней в утро равноденствия. Так это ты её тогда разбудила? А от меня чего хочешь?

Теперь, когда у Норы не осталось сомнений в том, что птица на её плече настоящая, девочка отчего-то приободрилась. Видно, неспроста говорят: как холодной водой окатили. Нора ощущала что-то похожее: руки у неё похолодели, но голова вдруг стала ясной.

Сойка, похоже, понимала человеческую речь: в ответ она слетела с плеча Норы и принялась порхать туда-обратно, указывая направление: она явно звала девочку туда же, куда недавно ушли Лисель и Текери. Нора скрестила руки на груди:

— Э, нет. Я туда не пойду. Это Лисель у нас любительница лесных болот, а мне пора домой. Мама меня уже ищет, — и, развернувшись, девочка зашагала к дому.

Сзади раздалось гневное чириканье, и Нора невольно пригнулась, но это её не спасло: сойка, налетев со спины, хлопнула беглянку по уху, а затем ещё и пребольно клюнула. Нора вскрикнула, переполошив, как ей показалось, полдеревни, и осела наземь.

— Ну, хорошо, хорошо, — вскрикнула она. — Я пойду. Чего сразу клеваться?

Птица, сердито чирикнув, вспорхнула на терновый куст у дороги и снова пристально уставилась на девочку. Нора вздохнула и, поднявшись с земли, отряхнула платье.

— Ладно. Идём.

Пройдя несколько шагов в молчании, она вновь обратилась к сойке, порхавшей вдоль дороги:

— И почему, интересно, я всегда отдуваюсь за свою непутёвую кузину? Ладно ещё мама: «Ничего не говори Лисель», «Не колдуй, пока здесь Лисель», а ты чего? Ты... — Нора задохнулась от обиды и злости, — кто ты вообще такая? Знаешь, как у нас в селении таких называют? Задира, вот ты кто! Ну, хотелось тебе подраться — так и клевала бы Лисель, чтобы она в лес не совалась! И певца этого: «Добрый вечер, Нора, чудесная погода», — пискляво передразнила она Текери, — тоже клевала бы! Почему всегда я?

И она вдруг разрыдалась, закрыв лицо рукавом. Сейчас, сейчас кто-нибудь её услышит, и отец прогонит сойку, а мать уведёт её в дом и будет поить парным молоком и упрашивать съесть пирожок — тёплый, едва из печи. Вот сейчас... Почему же никого нет?

Нора вскинула голову; по щекам тянулись дорожки слёз. Вокруг было непривычно тихо. Нора завертелась в надежде различить в густом тумане хоть что-нибудь знакомое, но тщетно: только дорога к лесу ясно проступала впереди, а за спиной стелилось сплошное молочное марево. «Это магия», — догадалась девочка, и тотчас почувствовала знакомое покалывание в кончиках пальцев: вдоль дороги стелился след волшебства.

Ноги коснулось что-то тёплое, и Нора шарахнулась, не разобравшись. У её ног понуро топталась голубая сойка. То и дело поднимая голову, птица поглядывала на обиженную, испуганную девочку, и будь она человеком, можно было бы сказать, что сойка смотрела виновато. Нора вздохнула.

— Что на этот раз? Глаза мне хочешь выклевать?

Птица взглянула укоризненно и, взлетев, снова устроилась на плече девочки. Нора зажмурилась, но сойка вдруг бережно прикоснулась клювом к ноющей мочке уха. На удивление боль утихла.

— Так-то лучше. А теперь пойдём. Что-то здесь неладно. Я чувствую чью-то магию, и не то чтобы она кажется мне... дружественной.

***

Шум воды пробился в темноту глубокого сна. Лисель казалось, будто она лежит на дне лодки, покачивающейся, точно колыбель, в тихой заводи, а совсем рядом, за смолёным бортом, бушует бурная, порожистая река. «Где это я?..» — она силилась открыть глаза, но на веки точно камни положили. Липкий страх подступил к горлу, и, стараясь справиться с ним, девочка глубоко вдохнула, точно собиралась нырнуть. Один вдох, второй, третий... С каждым глотком воздуха приходило спокойствие. А потом она вдруг поняла, что невидимый мир вокруг неё полон запахов: тёплого дерева, горьковатых трав и речной воды. Лисель прислушалась. Дом полнился звуками: трещали дрова в очаге, поскрипывали половицы, шелестели занавески, бросая ей на лицо пятна света, и река, разбудившая девочку, шумела совсем рядом, за стеной. «Наверное, мне стало плохо от болотного воздуха, — подумала Лисель, — и Текери отвёл меня к знахарке, Ланге. Её дом как раз на опушке леса, у самой реки». И она позвала:

— Те-ке-ри...

Послышались шаги, и кто-то сел на кровать у ног девочки. Отдышавшись, Лисель позвала снова:

— Те...

— Я не Текери, — перебил её незнакомый девичий голос. — Наверное, это мальчишка, который пришёл вместе с тобой. Его здесь нет.

— Как это... нет... — потерянно прошептала Лисель и попыталась подняться, но рука незнакомки, опустившаяся на плечо, не позволила ей этого сделать.

— Ты потеряла много сил при переходе. С людьми такое случается. Выпей, это должно помочь.

Незнакомка поднесла к губам Лисель деревянную кружку и, поддерживая ей голову, помогла девочке сделать несколько глотков. Напиток, похоже, сняли с огня незадолго до её пробуждения: он ещё хранил металлический жар котла, горечь трав и кислинку, какую дают сушёные ягоды, брошенные в кипяток. Утолив жажду, Лисель снова откинулась на подушку. Дышать становилось легче, а под веками забрезжил свет. Скоро она сможет открыть глаза.

— Меня зовут Катарина, — отставив опустевшую кружку, заговорила девушка. Лисель насторожилась: теперь, когда к ней начали возвращаться силы, голос собеседницы показался девочке знакомым. — Волей судьбы я оказалась в нужном месте в нужное время. Хотела, понимаешь, посмотреть, кого поджидают рыцари, — она усмехнулась. — Здорово ты от них спряталась: если бы не начала кричать, им бы вовек тебя не обнаружить. Повезло, что в суматохе они не заметили, куда ты делась. Подземные ходы не подводят, — похвасталась Катарина, не замечая, что с каждым словом Лисель хмурится всё сильнее. — Впрочем, если бы ты не сбросила морок, я бы тоже тебя не нашла, и кто знает, что бы тогда...

— Так это ты! — Лисель так резко открыла глаза, что стало больно от яркого света. Слова уже не отнимали столько сил, и девочка продолжила: — Вот кто на меня напал!

Повисла пауза. С минуту Катарина круглыми глазами смотрела на Лисель, и та, наконец, привыкнув к свету, встретилась с ней взглядом.

— Напала? Это ты так шутишь? Я же тебя и спасла. Думаешь, кинься ты тому парню на выручку, рыцари так бы его и отпустили? Забрали бы вас обоих во дворец — а на моей памяти оттуда ещё никто не возвращался.

— Придумали бы что-нибудь! В любой переделке главное — держаться вместе: две-то головы лучше, чем одна. Текери — это тебе не какой-нибудь мальчишка. Он мой друг. Думаешь, хорошо я поступила, бросив его одного?

— Ну и нечего было колдовать, — огрызнулась Катарина. — Раз он так для тебя важен, могла бы и на него морок набросить.

— К-колдовать? — Лисель осеклась. — Но я не...

— Послушай, я не знаю, кто ты и откуда на меня свалилась, но я вытащила тебя из-под носа у королевских рыцарей, принесла домой на своём горбу и приготовила целебный отвар. Если я, по-твоему, не заслужила благодарности, можешь выметаться отсюда. — И Катарина, отвернувшись, скрестила руки на груди.

Лисель стало совестно. О том, как оказалась здесь, в тепле и безопасности, она и впрямь забыла подумать: была поглощена мыслями о Текери. А между тем, Катарина права. В деревне можно было по пальцам пересчитать людей, готовых прийти на помощь незнакомому человеку. Это ей обычно везёт: сначала Текери, теперь Катарина. Лисель тронула девушку за плечо:

— Прости меня. Я была неправа. Спасибо, что помогла мне. Не знаю, что бы я без тебя делала, — и, заметив, что Катарина скосила взгляд, девочка виновато улыбнулась.

Впервые за всё время разговора она разглядела свою спасительницу. Катарина оказалась её сверстницей, высокой и крепкой девочкой-подростком со смуглой кожей и золотыми волосами, собранными в косу. В уголках глаз, опушённых светлыми ресничками, у неё как будто собрались лучики, отчего лицо девушки словно светилось изнутри. Сменив гнев на милость, Катарина повернулась к Лисель, и девочка заметила на её левом виске, у самого края волос, крупную родинку.

— Ладно, — проворчала Катарина. — Прощаю. Ты, видимо, сильно переживаешь за того парня.

— Текери — мой друг, — повторила Лисель. — Мы пришли на болото посмотреть, не зацвёл ли багульник, а потом что-то случилось, и мы оказались на поляне, полной рыцарей...

Катарина понимающе кивнула:

— Попали в засаду. Эти, в чёрных латах, давно тут ошиваются. Выходит, они по ваши души?

— Я не знаю, — Лисель помотала головой. — Если честно, я вообще ничего не понимаю. Сначала какая-то мамина знакомая заглянула в гости, потом рыцари — откуда они в нашем лесу? — теперь ты говоришь, что я колдовала... Разве это возможно?

Катарина слушала её, раскрыв рот.

— Подожди, — заговорила она. — По-твоему, где ты сейчас?

— В соседнем селении? — неуверенно предположила девочка. — Я не то чтобы хорошо разбираюсь в... ну, где какая деревня и как до неё дойти. Я племянница Норберта, живу в его доме, с тех пор как... — она осеклась и продолжила совсем тихо: — с тех пор как мамы не стало...

Катарина вдруг взяла её за руку.

— Ты не в мире людей, Лисель. Ты на той стороне. У вас это ещё называют холмы.

— Холмы? — Лисель похолодела. — Мама рассказывала мне сказки о феях, когда я была маленькой... Ты имеешь в виду те холмы, в которых они живут?

— Это были не сказки.

С минуту Лисель пристально смотрела на свою новую знакомую, а затем сдвинула брови и отвела взгляд.

— Знаешь, сейчас не лучшее время для шуток.

— Я не шучу! Постой, я позову Люберту: думаю, она всё объяснит тебе куда лучше меня. Берта! — крикнула Катарина, высунувшись за перегородку, отделявшую кровать от основного помещения.

Лисель села на кровати.

— Люберта — домовладелица, — пояснила девушка. — Я живу у неё с тех пор, как, — она замялась. — В общем, давно.

Лисель задрала голову: чьи-то шаги послышались ей прямо над головой. Вскоре они удалились, зато в дальнем углу комнаты заскрипели ступени. Выглянув за перегородку, девочка увидела лестницу, винтами уходившую вверх. В серединном лестничном пролёте стояла женщина: полноватая, в коричневом платье с серым фартуком. Пышные рыжие волосы, собранные заколкой, аккуратно лежали на округлых плечах, тёмные глаза смотрели с теплом и заботой, и, встретившись с ней взглядом, Лисель немного успокоилась. Женщина мягко улыбнулась ей и продолжила спускаться.

— С пробуждением, — голос оказался негромким, плавным, будто женщина не говорила, а напевала что-то себе под нос. — Как себя чувствуешь?

— Голова немного кружится, — призналась Лисель. — Вы Люберта?

— Можешь звать меня Бертой, — отмахнулась женщина. — Не люблю официальных обращений, они мне ещё во дворце опостылели.

— Хорошо, — кивнула девочка. — Я Лисель. О каком дворце вы обе говорите? Я знаю, что до столицы от нашего селения несколько месяцев пути. Правда, Катарина сказала, что я... как это... на той стороне?

Ореховые глаза Берты потемнели на мгновение, точно облако пробежало, а затем женщина вновь улыбнулась, но Лисель поняла: домовладелица чем-то обеспокоена.

— Катарина, завари нам, пожалуйста, ещё чаю, — попросила она и, подвинув поближе стул, села у кровати. — Разговор будет долгий. Итак, Лисель, скажи: там, откуда ты родом, рассказывают о призрачных землях, лежащих по ту сторону мира?

— Конечно. И о таинственных огнях, что зажигаются на вершинах холмов, и о волшебных существах, приходящих с той стороны. В священной роще на берегу реки обитают духи, поэтому там нельзя шуметь и ломать ветки, в праздники нужно оставлять на столе угощение для фей, а на болота опасно ходить одному, особенно в сумерки: блуждающие огни заманивают неосторожных путников в трясину. Мне мама рассказывала.

— Так чего же ты на болота потащилась, раз такая умная? — фыркнула Катарина, возившаяся с чайником.

— Я была не одна, а с Текери. И никаких блуждающих огней мы не видели. Только этих людей в доспехах. Откуда они вообще взялись?

Берта погладила её по руке.

— Это были не люди, а те, кого в ваших сказаниях называют эльфами. Стража Её величества, королевы фей.

Лисель вытаращила глаза, а потом вдруг хлопнула в ладоши и воскликнула:

— Так, значит, та голубая сойка прилетала неспроста! Я знала, её послали феи — что бы там ни говорила Нора.

Обернувшись, Катарина вытаращилась на Лисель.

— К тебе прилетала голубая сойка? Занятно. То есть, сначала тебя подстерегают королевские рыцари, потом ты ускользаешь от них — прямо на моих глазах — с помощью сильного колдовства, а теперь ещё, значит, сойка? Не то чтобы я настаиваю, но ты ничего не хочешь о себе рассказать?

— Почему бы нам не поговорить об этом за чашкой чая? — ненавязчиво перебила её Берта.

Катарина, взмахнув косой, скрылась в глубине кухни, чтобы тотчас вернуться с подносом, на котором стояли три дымящиеся кружки и вазочка с печеньем.

— Есть идеи, куда мне это поставить?

— Сейчас, — ответила Люберта и, встав, провела рукой в воздухе.

Стул, на котором она сидела, вдруг отскочил в сторону, а рядом с ним тотчас появился его брат-близнец — прямо из ниоткуда. Посередине между стульями и кроватью таким же образом возник стол. На него легла кружевная скатерть, а затем, продолжая удивлять Лисель, вся посуда с подноса перекочевала на стол прямо по воздуху. Девочка ахнула, привставая.

— Вы что, фея? — прошептала она.

— Брауни, — поправила её Берта. — Ну, теперь ты веришь, что оказалась в другом мире?

Девочка ошарашенно кивнула. Катарина подвинула к ней чашку.

— Ну, рассказывай.

И Лисель в очередной раз заговорила о том, как в утро равноденствия голубая сойка постучала клювом в её окно.

— Вообще-то мы никого не ждали в тот вечер, но в праздник гостям не отказывают: ведь это могут быть духи, принявшие человеческий облик. А та женщина ещё и выглядела так, будто она из благородных — наверное, поэтому Агнет так старалась ей угодить.

— Как она выглядела? — спросила Берта.

— Зелёный дорожный плащ, и платье тоже зелёное, а туфли тёмно-красные, с каблуком. Я ещё подумала: неудобно, наверное, путешествовать в таких туфлях, но спросить постеснялась. А на платье ещё узор такой, золотая вышивка, — Лисель принялась что-то рисовать в воздухе.

Катарина вдруг встала и, ничего не говоря, отошла к сундуку в изножье кровати. Покопавшись там, она вернулась с рисунком и, положив его перед гостьей, спросила:

— Такая?

С портрета на Лисель смотрела давешняя незнакомка. Сходство было поразительным: никогда прежде девочке не случалось видеть таких хороших рисунков.

— Как живая, — ахнула Лисель, забыв о вышивке. — Это точно она.

— И что было дальше? — снова мягко перебила её домовладелица.

— Я проснулась ночью, увидела, что она уходит, и пошла следом. Хотела предостеречь: она же вроде нездешняя, а в лесу ночью опасно, не ровен час, в топи забредёшь. — О лунном луче, свернувшемся кольцом у неё на пальце, и о сверкающей накидке Лисель отчего-то не хотелось говорить. — А она дошла до болота, и вдруг — раз! — исчезла, как не бывало. Я хотела утром спросить о ней Агнет, но ни она, ни Норберт никакой гостьи не помнят.

— И не вспомнят, — мрачно возразила Катарина. — Это же была фея. Точнее, сама королева фей, — она кивнула на рисунок. — Её величество Фиона.

— Не может быть! Но почему сама королева фей решила навестить нас в равноденствие?

— Боюсь, в этой истории становится всё больше вопросов, — заметила Берта, сделав глоток чая. — Хотя мы, кажется, надеялись получить ответы.

Катарина кивнула. Пристальный взгляд её серо-зелёных глаз встретился с взглядом Лисель.

— Я заметила рыцарей не меньше десяти дней назад. Приходилось быть более аккуратной на охоте: не хватало ещё самой стать чьей-то добычей. У королевы в замке игрушек и без меня хватает. Не хочу тебя пугать, но вполне вероятно, что твоего друга постигла та же участь. Тут мало на что можно надеяться.

— То есть, Текери в опасности, а я тут с вами чаи гоняю? — Лисель вскочила, едва не опрокинув стол. Чай заплескался в чашках. — Катарина, Берта, спасибо вам за всё. Я должна идти.

— Куда? — вскинулась было Катарина, но Берта осадила её, положив руку на плечо подопечной.

— Но вообще-то я с ней согласна, — сказала женщина, и голос её зазвучал твёрже: — Сядь, пожалуйста.

Лисель ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

— Я понимаю твоё желание спасти друга. Но это не так просто, как ты думаешь. Ты рассказала нам то, что знаешь, и, хотя мы получили больше вопросов, чем ответов, теперь наш черёд поделиться с тобой тем, что нам известно. Ты спрашивала о дворце. Дворец в землях фей только один — в самом сердце леса. Добраться туда непросто: путника, случайно провалившегося в холмы, подстерегают ловушки, охотничьи засады, заклятия — не говоря уже о диких зверях. Дойти до дворца невредимым можно только в том случае, если королева сама того хочет, — а она обычно знает, что происходит в её землях.

— Вы хотите сказать, что это невозможно?

— Я хочу сказать, что это очень опасно. Такое путешествие редко бывает под силу здоровому взрослому человеку, а я вижу перед собой маленькую девочку, и без того ослабленную переходом через границу между нашими землями.

— Однажды он спас меня от деревенских задир, — тихо сказала Лисель. — Если бы не Текери, они бы точно меня побили — просто за то, что я им не нравлюсь. Он не знал, кто я такая, он вообще впервые меня видел и мог бы пройти мимо, но не прошёл — думаю, ты должна его понять, — обратилась она к Катарине. — Теперь он в беде, и я слишком хорошо знаю, кто он, чтобы не прийти на помощь. — Девочка перевела дух и продолжила: — У Текери большая семья — в прошлом году родилась ещё крошка Эслинн, — и если он не вернётся, горевать буду не я одна. Я просто не могу подвести всех этих людей. И я не могу бросить друга.

— Выходит, ты готова идти через весь лес?

Лисель вздохнула.

— То, о чём вы говорите, звучит пугающе. Но Текери сейчас ещё страшнее. Готова или нет — я думаю, у меня нет выбора.

Некоторое время Берта изучающе смотрела на Лисель, а затем вдруг, снова смягчившись, погладила девочку по щеке.

— Что ж, видимо, так распорядилась судьба. Об одном прошу: отдохни сегодня в моём доме, а завтра отправляйся в дорогу. Я попрошу Катарину проводить тебя.

— Спасибо, Берта, — кивнула Лисель. — Я рада, что вы понимаете. И спасибо... что не бросили меня в лесу.

Брауни вскинула руки:

— За это благодари Катарину. Она тебя выходила.

Лисель благодарно улыбнулась девушке с косой.

***

Уже почти стемнело, когда Нора, с трудом поспевая за сойкой, добралась до болота. В сгустившихся сумерках пробираться в одиночку по узкой, петляющей тропке девочка побаивалась. Подойдя к болоту вплотную, она потрогала топкую землю носком башмака и отпрянула: в отличие от кузины, дни напролёт пропадавшей в лесу и роще, Нора не отходила далеко от человеческого жилья. Ей было спокойно среди людей, с которыми всегда можно заговорить или попросить помощи; лес, наоборот, нагонял на неё тревогу, и если случалось проснуться ночью, девочка старалась не бросать взгляда на его тёмные волны, вздымающиеся над деревней, точно готовые обрушиться и раздавить её. Но сейчас у волшебницы не было выбора: чем ближе она подходила к топям, тем отчётливее становился магический след. Настораживало и то, что она всё ещё не встретила ни Лисель, ни менестреля, и даже их голосов не было слышно, хотя в лесу туман лежал не так густо.

На душе становилось тревожно. Казалось, скрюченные болотные деревья, скрипя затёкшими корнями, подбираются ближе, тянут острые ветки к растерянной путнице. Под башмаками неприятно чавкало, подошвы набухали болотной водой, осока захлёстывала щиколотки, и её острые стебли казались верёвками, норовящими связать Нору. Девочка громко всхлипнула. Решимость как тряпкой стёрло — она готова была развернуться и броситься прочь со всех ног. Сойка повернула голову, скользнула взглядом по дрожащей фигурке, и вдруг, легко вспорхнув на плечо Норы, ласково потёрлась клювом о её щёку. Девочка на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как отступает страх.

— Хочешь сказать, всё будет в порядке, да? — прошептала девочка, прислушиваясь к пощёлкиванию птичьего клюва: сойка бережно тянула её за волосы. — Ладно, идём.

Сделав глубокий вдох, Нора занесла ногу, и тотчас болото преобразилось: в стелющейся траве вспыхнули холодные зелёные огни, воздух наполнился искорками. Никогда в жизни ей не доводилось видеть ничего подобного: даже волшебство Селены не было таким масштабным, хотя девочка и сейчас любила вспоминать разноцветного сияющего кролика, с которым она играла, когда мать кузины заглядывала к ним в гости. Захваченная восторгом, Нора не заметила, куда поставила ногу, и очнулась слишком поздно. Башмак легко прошёл сквозь мягкую влажную почву, и девочка, потеряв равновесие, полетела вниз. Чаруса сомкнулась над её головой, сытая и спокойная.

Глава 4. Заколдованная флейта

Мягкая темнота клубилась вокруг него — или, может быть, он парил в темноте, вне и внутри всего, что прежде считал привычным. Где-то далеко — он едва слышал — шумел по соломенным крышам дождь, снег с мягким шорохом ложился на промёрзшую землю, солнце проливалось звоном лучей, полыхали нежные вспышки молний. Свет, на котором он жил, если верить людям, шестнадцатый год, истончился, как ветхая ткань: в нём ещё не было прорех, но сквозь него уже виднелись подземные очаги и далёкие звёзды. Впрочем, это раньше они казались ему звёздами; теперь же он ясно видел: это только большие голодные рыбы, колышущие плавниками в плотной стоячей воде, острозубые форели, чьи серебристые спинки сияют, отражая свет.

Там, где он очутился теперь, не было ни жарко, ни холодно, не хотелось ни есть, ни пить, ни даже открывать глаза — всё, что представало перед его взором, не нуждалось в том, чтобы быть видимым. Он был спокоен, как никогда прежде, как не бывает спокойно ни одно существо на свете, и это, пожалуй, можно было бы назвать счастьем — если бы он ещё помнил, что есть счастье. И ещё, пожалуй, если бы где-то меж рёбер не затаилась глухая тоска: она не причиняла ему боли, но и не давала забыться. Ему казалось, если он задумается, если постарается вспомнить, у тоски окажется имя — и оно будет знакомым. Но он совсем не помнил, что значит задуматься и что такое имя. Может быть, оно бывало у всех — и у него тоже; а может быть, ему оно было не нужно.

Он не знал ничего о времени и пути. Он висел в пустоте, невесомый, неосязаемый, и ничего не ждал, потому что не помнил, что можно ждать. Но когда пустота заполнилась голосом, он пошёл на голос — хотя только что не знал, что есть голос и что на него можно идти. Он шёл по серебряным спинкам форелей, лёгким, как воздух, — и не срывался с них. Никогда прежде не слышал он этого голоса, но был уверен, что зов звучит для него. Он не знал, долго ли он идёт, и не знал, идёт ли вообще куда-то — ведь пустота была одинакова справа и слева, сверху и снизу, но продолжал идти.

Вдруг он понял, что голос принадлежит женщине, что он высок, и тонок, и похож на серебряные колокольчики и что женщина поёт красивую песню на неизвестном ему языке. Всё, чего он не помнил, пока не услышал голос, возвращалось к нему с этой песней — и с ощущением, что он всегда это знал.

«Моё имя Текери», — подумал он и не удивился ни этой мысли, ни снопу света, рассыпавшемуся впереди.

Он пошёл на свет.

Когда Текери только открыл глаза, ему показалось, что он в лесу: со всех сторон струилось мягкое зеленоватое сияние, над головой колыхались тени, воздух звенел от птичьих трелей. Текери потянулся, расправляя затёкшую за ночь спину, и едва успел подумать о том, как мягок лесной ковёр, когда его раскрытая ладонь упёрлась в гладкое дерево. Текери недоумённо провёл по нему пальцами: нет, это не могла быть кора, чьи неровные очертания были хорошо знакомы юноше. «Какая-то гладкая доска, — подумал он. — Но откуда?..»

Текери резко, рывком сел: если кто-то наблюдает за ним (а его ещё во сне не покидало ощущение чьего-то присутствия), то резкое движение ненадолго собьёт его с толку. Взгляд, наконец, сфокусировался, и менестрель обнаружил себя сидящим на широкой кровати, застеленной травянисто-зелёным покрывалом. Резные столбики, возвышавшиеся по углам, поддерживали тяжёлый бархатный полог — тоже зелёного цвета, только темнее. «Так вот откуда взялось ощущение лесной чащи», — подумал Текери и, отведя ткань полога, выглянул наружу.

Убранство комнаты поражало своей роскошью. Мечтая, Текери иногда представлял себе королевский дворец, но таких покоев его воображение не могло нарисовать. Стены здесь были хоть и деревянными, но не сложенными из брёвен, как дома, и не сколоченными из тёса, как менестрелю порой доводилось видеть в странствиях. Они шли полукругом, и казалось, будто плотник попросту взял огромное полено да и выдолбил его изнутри. Но какой же величины тогда должно быть дерево?..

Больше всего Текери удивило, что древесина стен не была однородной: то тут, то там в ней мерцали бледно-зелёные и золотые прожилки, сплетавшиеся в причудливые узоры. Пол походил на древесный срез: от центра к краям по нему разбегались неровные круги — по таким определяли возраст дерева.

С трудом оторвав взгляд от диковинных стен и пола, Текери увидел напротив дверной проём, выложенный сверкающими камнями, а в нём — совершенно точно — себя, сидящего на кровати с озадаченным видом. Текери взъерошил волосы на затылке, и его двойник сделал то же самое. «Это зеркало, — догадался менестрель. — Только не такое маленькое и грязное, как в деревенских домах». Он присмотрелся к массивной раме: камень, переливаясь всеми оттенками зелёного, местами уходил в синеву. «Интересно, что у них на потолке, — с усмешкой подумал Текери, запрокидывая голову. — Луна с неба или что попроще?»

С потолка лился золотистый свет, слегка рассеянный и от того мягкий, однако рассмотреть его источник никак не удавалось. Текери прищурился, и тотчас глазам стало так больно, что менестрель опустил голову и принялся с шипением растирать пульсирующие веки. Низкий смех прокатился по комнате. Текери замер. Медленно подняв голову, он уставился на пустое кресло справа от зеркала. Несколько минут назад Текери, впечатлённый другими предметами обстановки, равнодушно скользнул по нему взглядом, но теперь он весь обратился во внимание: в кресле определённо кто-то сидел. Дыхание, шорох ткани и, наконец, голос — низковатый, немного хриплый, но, без сомнения, женский и, кажется... знакомый?

— Не стоит так прямо смотреть на солнце. Лучше издалека.

Текери испуганно моргнул, а когда снова открыл глаза, в кресле восседала молодая женщина в зелёном платье. Руки её небрежно лежали на подлокотниках, в длинных медно-рыжих волосах сверкала корона, украшенная смарагдами, золотистые глаза смотрели на Текери с холодной насмешкой. Вся она словно светилась: падавшие с потолка лучи золотили её кожу, лицо, на котором поблёскивали веснушки, походило на наливное яблоко, и казалось, этот свет должен быть тёплым — но от взгляда на неё Текери почему-то стало холодно.

— Фиона, — надменно кивнула женщина.

Текери промолчал. Что ж, по крайней мере, он вспомнил, где слышал этот голос, — во сне, пусть это и звучало, как бред. Выглядело всё вокруг тоже, как бред. «Может, я надышался болотным дурманом, вот и мерещится всякое?» — мелькнуло в голове, и Текери попытался собрать обрывки памяти хоть в какое-то целое. Болото, мелодия флейты... рыцари в чёрных доспехах, крик Лисель... очертания листьев на фоне закатного неба... странный сон, почти ускользнувший из памяти.

— Мне казалось, я проснулся в лесу, — неожиданно сказал он, удивившись собственному голосу.

— Это недалеко от истины, — отозвалась Фиона.

Плавно поднявшись, она сделала несколько шагов в его сторону, и, опустившись на кровать, приблизила лицо к его лицу. Текери отшатнулся.

— Не стоит бояться меня, юный менестрель, — с улыбкой покачала головой Фиона. — Я всего лишь хочу помочь тебе.

— Где я? — спросил Текери, стараясь не слушать, что она говорит.

Ему показалось, что женщина нахмурилась, но в следующий миг её лицо вновь приняло безмятежное выражение.

— Во дворце королевы фей, — она многозначительно улыбнулась. — Хорошо ли тебе спалось в этих покоях?

— Странно, — признался Текери, потирая лоб.

Королева склонила голову набок.

— Снилось что-нибудь... необычное?

— Возможно, — сухо уронил Текери и поднялся.

Дерево под ногами оказалось тёплым, свет, пронизывавший потолок, тоже, и менестрель расправил плечи, жмурясь, как довольный кот. На мгновение он забыл о Фионе, сидевшей позади него, но королева фей не преминула напомнить о себе.

— Как твоё имя, менестрель? — нарочито скучающим голосом спросила она.

«Ну, вот и доигрались, — подумал Текери, вспомнив их с Лисель летние разговоры. — «Даже если сама королева фей», да, Текери? — передразнил он самого себя. — И что ты теперь на это скажешь?»

— Вряд ли моё имя покажется вам интересным, — сказал он вслух и, помедлив, добавил: — Ваше Величество.

Фиона нахмурилась, на этот раз — по-настоящему.

— Я способна сама определить, что мне интересно. — Так мог бы говорить камень.

Текери, всё ещё стоявший к ней спиной, почувствовал, как пульсирует болью затылок: кажется, взгляд королевы мог бы прожечь его насквозь. Он медленно обернулся, но смотреть продолжал в сторону: переплетения прожилок складывались во что-то, смутно знакомое — он всё никак не мог понять что. Сердце стучало в висках, мешая думать. Все сказки на свете предостерегали от встречи с феями, но что делать, если ты уже в самом сердце той стороны и сама королева фей глядит на тебя в упор?.. «Феи чувствуют ложь, — всплыло в памяти менестреля. Мамин голос, давно забытая сказка — кто давал юному принцу эти советы? — Поэтому если хочешь обмануть их, нужно, чтобы ты сам верил в то, что говоришь». Он глубоко вдохнул.

— Люди зовут меня Текео.

— Необычное имя, — заметила королева, не давая ему передышки. — Для этих мест.

— Я родом не отсюда, — резко сказал Текери.

Кулаки его сжались, по телу пробежала дрожь, перестало хватать воздуха. «Я здесь взаперти, — думал он. — Пойман, как пташка, и теперь должен... что? петь?» Он перевёл взгляд на Фиону. Теперь королева фей смотрела в сторону. Лицо её было непроницаемо. «Надо не так», — подумал Текери и, сделав над собой усилие, позвал:

— Ваше Величество. — Она слегка повернула голову. — Простите, я... не совсем владею собой. Как я здесь оказался?

— Милый мальчик, ты так напуган. — Лицо её осветилось, и это сияние вновь обожгло Текери холодом. — Неужели мои рыцари были недостаточно учтивы? Они ведь не сделали тебе больно?

— Нет, я... — Текери покачал головой. — Я мало что помню. Болото, а затем сразу дворец, — он слабо махнул рукой.

На губах Фионы забрезжила улыбка. Подняв руку, она слегка поводила кистью в воздухе, и комната на мгновение скрылась в дрожащем мареве, а когда туман рассеялся, приобрела очертания деревенского дома. У Текери во рту пересохло.

— Что это? — хрипло спросил он.

— Всего лишь морок, если тебе так будет легче, — повела плечами королева. — Раз уж тебе не нравится мой дворец...

— Нравится, — едва не выкрикнул Текери. — Нравится, Ваше Величество.

Фиона слегка пошевелила пальцами, и перед глазами Текери вновь появились прежние покои. Королева поднялась.

— Как ты оказался в моих владениях, Текео?

— Хотел посмотреть, не зацвёл ли на болотах багульник, Ваше Величество.

— Ты сказал, что пришёл издалека. — Голос Фионы скользил, как змея в траве, и Текери чувствовал, что вокруг него снова сжимается кольцо. Вот только теперь ей не требовалась дюжина рыцарей.

— Я ходил на болота не один. — Он всё ещё избегал смотреть ей в глаза. — С другом.

— И где теперь твой друг? — Коронованная голова змеи закачалась перед его лицом. Отступать больше некуда. Текери поднял голову, и их взгляды встретились.

— Я не знаю, Ваше Величество, — тихо сказал он. — Я надеялся, вы мне скажете.

Но королева только грустно покачала головой.

— Здесь её нет. Но не печалься. — Подойдя вплотную, она отвела прядь волос с его лба. — Музыка исцеляет даже самые глубокие раны — те, которых не увидишь глазами. Сыграй мне на флейте, менестрель, — прошептала Фиона, поцеловав его в лоб.

Губы её были холодными, точно камень. Текери вздрогнул и, отступив, потянулся за флейтой.

— Как скажете, Ваше Величество. Как вы скажете.

***

Когда за Фионой закрылась дверь (Текери готов был поклясться, что дверная ручка проступила из глухой стены, только когда королева собралась уходить), менестрель облегчённо выдохнул и, отложив флейту, прошёл к большому окну, которое уже давно занимало его мысли. Его скрывали тяжёлые шторы, но их едва заметное колыханье не оставляло сомнений, что за ними — вольный воздух и, может быть, лес, голоса которого Текери слышал утром. Конечно, забравшись под полог, он легко смог бы представить, что лежит в душистых травах и смотрит на солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны, но сейчас ему было душно. Хотелось живого света, свежего ветра, щекочущего кожу под воротником, шорохов лапок, ножек и крылышек... Он потянул тяжёлую штору.

Белый свет за окнами не слепил, в отличие от лучей, лившихся с потолка, и сердце Текери радостно забилось, когда он увидел — там, за стеклом — кудрявые кроны деревьев. Лес был совсем близко, только руку протяни, лес звал его на все лады, и Текери откликнулся, повернул деревянную ручку — и окно распахнулось, впуская в комнату звуки и запахи, шаловливый верховой ветер. Текери выглянул наружу и тотчас отпрянул в ужасе: он и подумать не мог, что земля окажется так далеко.

Похоже, легенды не врали о том, что королевский замок той стороны лежит в ветвях огромного дуба, чьи корни уходят глубже подземных вод, а крона теряется в облаках. Вот только Текери всегда думал, что сказочники преувеличивают: в конце концов, дубы, к которым приносили подношения, совсем не походили на своих сказочных собратьев, хотя и недаром звались могучими. Но как же лес за окном? Менестрель покосился на распахнутые створки и почувствовал себя преданным: зовущие кроны деревьев были нарисованы на стекле. «Интересно, моим предшественником был художник, или тут всегда так было?» — отстранённо подумал Текери.

Сердце билось у него в горле. Минуту назад менестрель ещё надеялся выбраться из замка через окно, но теперь эта надежда развеялась в холодном весеннем ветре. Текери поднял глаза к потолку и едва не застонал. Значит, снова притворяться очарованным, холодея от мысли, что фея вот-вот уличит его во лжи?.. Что она сделает, когда... если догадается? Текери с трудом сглотнул поднявшийся в горле ком. «Она не знает моего имени, — напомнил он себе. — У неё нет надо мной власти». Менестрель ещё несколько раз повторил это про себя, пока внутренний голос не зазвучал уверенно.

«Музыка исцеляет любые раны», — вспомнил он. Пускай эти слова принадлежали Фионе, спорить с ними Текери всё же не мог. Он поглядел на кровать, где, сиротливо брошенная, лежала его флейта. Музыка сплеталась внутри него, он чувствовал, как она струится под кожей, почти слышал её в воздухе. Забыв обо всём на свете, он бросился к кровати, с ногами забрался под полог, нащупал пальцами деревянное тепло флейты... Звук показался ему ненастоящим. Это... просто не могло называться музыкой. Текери, не веря, огладил мундштук, провёл пальцами по отверстиям, не мигая заглянул внутрь ствола: вдруг попал какой-то сор, вдруг это можно исправить... Чисто. Он снова дунул. Флейта заскрипела, как старое дерево в ненастную ночь, как половицы в заброшенном доме. Но ведь он только что играл для Фионы, по её приказу, которого не смел ослушаться, чтобы не выдать себя! Что случилось с его флейтой? Что с ним самим?.. Текери попробовал напеть мелодию — голос зазвучал, как чужой: надтреснутый, неживой, слабый... «Мне кажется, сама королева фей танцует, когда ты играешь на флейте», — зазвенело у него в голове. Лисель. Маленькая Лисель, кружившая так, что, казалось, вот-вот воспарит над землёй — ему было не уследить за её быстро мелькающими башмачками. Лисель — доброе слово, молоко и мёд, сказки у камина, рыбьи спинки в речной воде... Текери отстранённо посмотрел на флейту, которую сжимал в руках, не в силах поверить, будто в ней что-то сломалось. Что-то рухнуло в нём самом. «Она... не захочет это слушать, — подумал он, но только крепче прижал к себе флейту. — Она... забудет меня, потому что моей музыки больше нет. Поэтому она не здесь». Внутри стало пусто и холодно. Текери обвёл комнату невидящим взглядом. «Зачем она ушла?.. Она же волшебница. Она может сделать так, чтобы моя флейта снова запела».

Поднявшись, менестрель шагнул к противоположной стене. Очертания двери вновь проступили сквозь дерево, ручка сама легла в тёплую ладонь, но Текери уже не удивился. Выйдя в коридор, он пошёл наугад — а что ему оставалось?

Идти пришлось недолго — или, может быть, он попросту потерял чувство времени. Коридор шёл всё прямо и прямо, но Текери казалось, что он движется по кругу, с каждым новым витком поднимаясь всё выше. Вскоре впереди показалась арка, увитая плющом, и, пройдя под ней, Текери оказался в длинном зале. Здесь было много окон: они шли в два ряда друг против друга, отчего зал казался особенно светлым и просторным. Прозрачные занавески на окнах колыхались от ветра, и казалось, будто это танцуют какие-то волшебные существа: лёгкие, как сам воздух. У дальней стены из дерева выступал причудливый трон, похожий на переплетение ветвей. Сидевшая на нём Фиона смотрела куда-то вдаль через одно из стрельчатых окон; казалось, она не заметила, что Текери вошёл в зал: лицо её было безмятежным. Сделав над собой усилие, менестрель зашагал ей навстречу.

— Ваше Величество, — позвал он, не дойдя несколько шагов до трона, и, заметив, что привлёк внимание Фионы, опустился на одно колено и протянул обе руки с флейтой вперёд. — Я пришёл просить вас о помощи.

Королева лукаво улыбнулась.

— Что случилось, мой юный друг? Ты проголодался? Или умираешь от жажды? Стоило только попросить вслух — и еда и питьё тотчас бы появились в твоих покоях.

На мгновение Текери смешался: он и забыл, что нуждается в пище и воде, и только теперь понял, что был бы совсем не прочь подкрепиться. Но сначала — флейта.

— Благодарю за гостеприимство, ваше величество. — Он склонил голову. — Но я пришёл не за этим.

— Неужели? — Фиона изогнула бровь.

— Да, ваше величество. Дело в том... — Он помолчал, подбирая слова, и вдруг выпалил на одном дыхании: — Что-то случилось с моей флейтой. Ещё сегодня она пела для вас, а теперь я не могу извлечь из неё ни звука.

— Вот как. — Губы королевы сжались в тонкую линию. — Знаешь, Текео, я должна сказать тебе кое-что. Флейта не поёт в руках лжеца, — подавшись вперёд, прошептала она.

Менестрель вздрогнул: Фиона и впрямь сделала ударение на фальшивом имени, или ему показалось? Дрожащими руками он притянул к себе флейту и поднялся с колен.

— Я не лжец, ваше величество, — тихо сказал Текери, глядя в сторону.

— Так сыграй.

Глубоко вдохнув, он поднёс мундштук флейты к губам, дунул, и... ничего не произошло. Флейта молчала, и на миг Текери показалось, что в руках у него — только кусок дерева. Никакого волшебства. Никакой музыки.

— Я не понимаю, — потрясённо прошептал он, чувствуя, как грудь предательски сдавливает.

Коронованная змея обвилась вокруг его тела и, подняв голову с плеча, прошипела прямо в лицо:

— Как твоё настоящее имя, менестрель?

«Не скажу», — подумал Текери. Флейта лежала у него в ладонях безжизненным деревянным бруском. «Скажи, скажи», — шептали занавески на окнах. «Имя, имя», — поскрипывала ветвистая крона снаружи. Змеиные глаза смотрели на него из сплетения ветвей трона, спокойно ожидая: «Не скажешь сейчас — заговоришь позже. У меня много времени». Если бы флейта ещё могла подать голос, она бы пропела: «Не говори». Но флейта молчала, и из всех возможных решений Текери выбрал музыку.

Повернув голову к королеве, он посмотрел ей прямо в глаза, не мигая, не отводя взгляда.

— Я обманул вас, ваше величество. Моё имя Текери. — И тотчас почувствовал, как невидимая петля захлёстывается на его горле.

Фиона удовлетворённо кивнула и поманила его пальцем.

«Я не пойду», — отстранённо подумал Текери, однако ноги его не послушались. Он остановился у ступенек трона. Наклонившись вперёд, Фиона снова коснулась губами его лба. Зал закружился перед глазами Текери, в ушах зазвенело от низкого смеха, а потом он почувствовал, что летит в глубокую темноту. Только сверкнули над ним два жёлто-зелёных глаза и послышалось будто издалека:

— Если я поцелую тебя в третий раз, ты уснёшь навсегда, менестрель. Навсегда.

Где-то на другом конце леса ящерка, гревшаяся на камне, распахнула чёрные блестящие глазки и, мягко вильнув хвостиком, скрылась в высокой траве.

Глава 5. Тисовое дерево

Полёт сквозь тьму продолжался недолго: Нора и вскрикнуть толком не успела — правда, скорее оттого, что у неё перехватило дыхание. Вскоре впереди забрезжил свет, и волшебница, вывалившись из темноты, кубарем покатилась по траве. Приземление оказалось на удивление мягким, как если бы Нора с разбегу прыгнула на только что взбитую перину. Но вместо того, чтобы блаженно потянуться, девочка рывком села, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Вокруг, насколько хватало глаз, возвышались деревья с широкими, прямо-таки исполинскими стволами: рук Норы не хватило бы и на половину обхвата; нижнюю часть их едва ли не всплошную покрывал мох. Под деревьями стелилась по земле длинная спутанная трава. Нора попыталась отыскать глазами место, где она упала, — и удивилась, когда ей это не удалось. Казалось невероятным, чтобы примятые стебли выпрямились за несколько мгновений, которые ушли у волшебницы на то, чтобы вскочить и осмотреться. И тем не менее, трава выглядела нетронутой. Пошатываясь, Нора поднялась с земли; голова у неё кружилась, ноги гудели от усталости. Тем временем сумерки сгущались всё плотнее, и в лесу холодало.

«Нужно найти место для ночлега, — подумала девочка, опершись на ствол ближайшего бука и для верности придерживая его рукой. — Куда же подевалась моя провожатая?..»

Она снова осмотрелась, то задирая голову вверх, где сквозь густые кроны просвечивало сиреневое небо с проблесками первых звёзд, то, наоборот, вглядываясь слезящимися глазами в сумрак подлеска. Сойки нигде не было видно.

— Ну, ясно, — пробормотала Нора. — Прости, мол, дорогуша, дальше я с тобой идти не могу. Хоть бы предупредила.

Бросив укоризненный взгляд в пространство, волшебница побрела куда глаза глядят. Как ориентироваться в лесу, Нора всё равно толком не знала: дома она редко заходила дальше опушки, где собирала хворост, а если и случалось забрести глубже, ориентиром служила широкая спина отца. «Не сходи с тропинки, — предупреждал он дочь, прежде чем вступить под лесной полог. — И старайся не терять меня из виду. А если вдруг отобьёшься — кричи «Ау!», и с места ни шагу. Я всегда тебя найду».

И от этого отцовского напутствия, отозвавшегося в груди родным теплом, на глаза Норы навернулись слёзы. Остановившись, она затуманенным взглядом обвела ставший вдруг ненавистным лес.

— О чём я только думала, отправляясь в путь за голубой сойкой? — зло прошептала она, прижав ладони к пылающим щекам. — Мать с отцом уже, должно быть, с ног сбились, разыскивая меня по всей деревне. Меня и эту глупую, глупую Лисель! Почему она никогда меня не слушает! — выкрикнула Нора севшим голосом. — Эй! — заорала она вдруг. — Эй, там! — где именно «там», Нора не знала, но, честно говоря, сейчас ей до этого дела не было. — Мне нужно обратно!

Где-то сонно вскрикнула потревоженная птица; ночной ветерок нежно взъерошил верхушки деревьев, и снова всё стихло в лесу.

— Я хочу домой! — снова закричала девочка. — К маме и папе!

И едва эхо её крика смолкло в лесной глуши, как где-то позади раздался страшный треск. Что-то пробиралось сквозь кусты за её спиной, что-то громадное, источавшее дурной запах. Сглотнув подступившую к горлу тошноту, Нора медленно обернулась — и похолодела. Из густого подлеска, глухо рыча, высунулась огромная звериная морда с длинными зубами. «Бобр», — догадалась Нора, и тотчас, оступаясь, бросилась бежать спиной вперёд. Зверь с визгом погнался за ней.

— Нет! — вскрикнула волшебница, отчаянно вытянув перед собой руки. — Не трогай меня! Нет!

Она почувствовала, как всколыхнулся, отталкиваясь от её ладоней, прохладный ночной воздух и, твердея на лету, ударил зверя в крепкую грудь. Тот пошатнулся и начал оседать на росистую траву. Нора потрясённо уставилась на него: в тёмной шерсти едва поблёскивали края крупных острых льдинок: большая часть их, видимо, ушла под кожу.

— Это что... я? Это я... сделала? — сбивчиво прошептала она, переведя взгляд на свои дрожащие руки.

Ноги девочки подкосились, и она рухнула на землю в нескольких шагах от поверженного бобра. «А что, если он очнётся?» — мелькнуло в гаснущем сознании, и волшебница, по-прежнему не поворачиваясь к зверю спиной, торопливо поползла прочь, чувствуя, как силы покидают её. К счастью, обогнув очередной широченный ствол, она заметила углубление между его корней. О том, как протискивалась между ними, Нора помнила смутно. Свернувшись калачиком на тёплой земле, девочка смежила веки и тотчас провалилась в глубокий сон. Когда тени птичьих крыльев мазнули по её лицу, она не пошевелилась. Сойка, приземлившись на выступ корня над головой спящей, всмотрелась в её лицо, а затем бесшумно вспорхнула на траву. Тень её вдруг удлинилась и выпрямилась.

— Спи спокойно, Нора, — мягкий шёпот вплёлся в лесную тишину, не потревожив её. — Никто не обидит тебя этой ночью.

***

Её разбудил горьковатый запах дыма. Ещё не открывая глаз, Нора потянулась, расправляя затёкшие за ночь конечности, и вдруг замерла: хотя и смутно, она всё же помнила, что засыпала, съёжившись в ямке под выступающими из тёплой земли корнями. Теперь же девочка лежала, растянувшись на травяном ковре, под одежду прокрадывался холодок пасмурного утра, а неподалёку журчал, перекатываясь по гладким камушкам, лесной ручей. Нора вскочила, испуганно осматриваясь.

— А, уже проснулась, — проговорил кто-то рядом с ней. — Хотя, признаться, давно пора. Иди-ка ты к ручью, умойся и выпей воды: сразу полегче станет. Как спалось-то?

— Вы кто? — обернувшись на голос, спросила Нора.

На поляне, у бурлящего над котлом котелка, сидела незнакомка в голубом платье с лентами. Черноволосая и черноглазая, она насмешливо смотрела на девочку, склонив голову набок.

— Не узнаёшь?

Волшебница нахмурилась, потом присмотрелась и ахнула:

— Вы... да не может быть!

— Отчего же не может? — хохотнула та.

— Вы — сойка! Но как... почему... я не понимаю...

— Сойка, сойка, — примиряюще ответила женщина. — Ты сходи всё же к ручью, а как вернёшься, я объясню тебе, в чём дело. И на твои вопросы отвечу... на те, которые сочту верными. Ступай, ступай, — поторопила она Нору и шутливо наморщила носик: — Вид у тебя после минувшей ночи, мягко говоря, не очень.

Склонившись над водяным зеркалом, Нора поняла, что имела в виду Сойка, говоря о её внешности. Выглядела девочка и впрямь неряшливо: лицо и руки в пыли, да и платье замаралось, а сменить его — Нора вздохнула — не на что. Если бы Сойка давеча дала ей время подумать, прежде чем бросаться в омут, собрать вещи, предупредить родителей... Нора на минуту представила, как горюет мать, как отец поддерживает её за плечи, не в силах утешить, — и сердце снова мучительно сжалось. Девочка бессильно посмотрела в туманное небо. Одно она вчерашним вечером усвоила прочно: в том, чтобы кричать в пустоту о возвращении, нет никакого смысла.

Вдоволь напившись из источника, умывшись и кое-как застирав пятна на платье, Нора вернулась на поляну, где Сойка по-прежнему помешивала в котелке какое-то варево. Увидев девочку, она удовлетворённо кивнула и хотела что-то сказать, но волшебница перебила её, спросив:

— Что с моими родителями?

Сойка удивлённо вскинула брови.

— Не думала, что ты спросишь об этом так скоро, — призналась она. — Разве с ними что-то не так?

— Мы пропали, — выпалила Нора. — Я и Лисель. Ушли из дома вчера вечером и не вернулись. Они же там с ума сходят!

— Не сходят, — мирно сказала женщина и тотчас подняла руки в успокаивающем жесте, потому что Нора уже раскрыла рот для очередной тирады: — Подожди, дослушай. Я навестила их вчера вечером. Они не будут волноваться.

— Вы сказали им, что мы с Лисель... отправились на ту сторону? — девочка не поверила своим ушам.

Сойка потеребила ухо — вид у неё при этом был настолько ребяческий, что Нора едва не фыркнула. Но едва черноглазая заговорила, ей снова стало не до смеха.

— Сказать по правде, они вас даже не вспомнят... до тех пор, пока вы не вернётесь! — поспешила Сойка закончить фразу.

Девочка открыла было рот, но ничего не сказала. Плотно сжав губы, она задумалась, и когда снова заговорила, голос её звучал спокойнее.

— Вы... стёрли им память... может, это и правильно.

— Заклятие спадёт с вашим возвращением, — напомнила Сойка.

«Если мы вернёмся», — подумала Нора, а вслух спросила:

— Но кто вы?

— Ещё не догадалась? — И снова эти смеющиеся глаза, этот птичий наклон головы...

Нора вздохнула.

— Нет, то, что вы фея, я уже поняла. Но может, хотя бы представитесь? Я-то знаю вас только как голубую сойку.

— И то верно, — кивнула женщина. — Меня зовут Мелоди — и этого тебе пока будет достаточно.

— Нора, — буркнула в ответ девочка — слова сойки только подлили масла в огонь её любопытства — и вздрогнула от вскрика Мелоди.

— Надеюсь, это не истинное твоё имя, — прошипела она, — потому что надо быть совсем глупой, чтобы назвать его фее. Ты что, сказок не читала? Я-то, допустим, на твоей стороне — а вот услышь его, к примеру, — фея вдруг огляделась и понизила голос до шёпота, — Фиона или кто-то из её двора — и тебе несдобровать.

— Так вы на моей стороне? — Нора, казалось, нащупала ниточку, за которую можно ухватиться; но Сойка покачала головой.

— Я не обещала отвечать на все твои вопросы, — напомнила она.

— Хорошо, тогда хотя бы... кто такая, — и она тоже прошептала: — Фиона?

— Твоя знакомая, — хмыкнула Мелоди и тотчас предостерегла девочку: — В наших краях её называют Ваше Величество.

Нора не поверила своим ушам.

— К нам приходила... сама королева фей? Но... почему? За что нам такая честь?

Мелоди посмотрела на неё пристально.

— Потому что твоя кузина, — сказала она ровным голосом, — приходится ей племянницей.

***

— Я не понимаю, — пролепетала волшебница, когда к ней вернулся дар речи, но сойка её, похоже, уже не слушала: наклонив голову, фея настороженно вслушивалась в шёпот леса.

— Потом поймёшь: сейчас не до этого, — она вдруг вскочила на ноги и мановением руки затушила костёр. Костровище тотчас поглотила трава, такая же высокая и сочная, как и на всей поляне. Если бы Нора не видела этого своими глазами, она бы ни за что не поверила, что мгновение назад здесь горел огонь. Мелоди тем временем подхватила котелок, выудила из сумочки на поясе причудливой формы бутыль и целиком погрузила её в зелье, ещё слабо кипевшее в котелке. Варево тотчас втянулось в сосуд, и фея протянула снадобье застывшей в изумлении Норе. — Пей. Да не отрава, не бойся: почто мне тебя травить? От живой, поди, пользы больше. Пей.

— А всё же что это? — поинтересовалась Нора, уже поднося бутыль к губам.

— Бальзам фей. Восстанавливает силы — в том числе волшебные. Так что пей до дна — не зря же я всё утро его варила, — Сойка продолжала заметать следы.

— Мы куда-то спешим? — спросила Нора, протягивая фее опустевший сосуд.

Сойка бросила на неё укоризненный взгляд, прибирая бутыль в поясную сумочку и никак не попадая в неё от спешки.

— Будь у нас больше времени, я посоветовала бы тебе приложить ухо к земле. Но мы несколько... торопимся, — Мелоди сделала ударение на последнем слове. — Так что просто скажу: сюда скачет королевская охота. — Она снова прислушалась. — Королевы с ними, скорее всего, нет, но с её верными вассалами нам тоже лучше не сталкиваться. — Фея, наконец, справилась с карманами сумочки, выпрямилась и отбросила за спину длинную чёрную косу. — Пойдём.

— А куда... — начало было Нора, но смолкла под взглядом, который метнула в её сторону Мелоди.

Они быстро, почти бегом пересекли поляну — Нора чувствовала, как с каждым шагом ей становится легче идти: кровь резво струилась по телу, насыщаясь чудодейственным снадобьем. В чаще фея стремглав повернула влево, затем, едва обогнув ближайшее дерево, вправо и принялась петлять так, что девочка вскоре потеряла счёт бесчисленным поворотам. Вдобавок Мелоди всё приговаривала:

— Нам нужно... да где же оно... Ага, вот! — воскликнула, наконец, она.

Норе казалось, прошло не меньше часа, прежде чем они остановились, — впрочем, вряд ли они удирали от охотников так долго. И тем не менее девочка была уверена: без того зелья она бы не выдержала бешеных скачков через подлесок.

— Знаешь, что это? — весело спросила фея, опершись ладонью о ствол невысокого дерева с раскидистой кроной. Нора покачала головой: дома ей таких видеть не приходилось. — А зря: он ещё не раз тебя выручит. Это тис. — Мелоди любовно провела ладонью по шершавой коре. — Древо познания. Где бы ты ни была, какой бы опасности ни подверглась, тис всегда защитит тебя. Полезай скорее, — спохватилась она.

Нора сделала вид, что её вдруг страшно заинтересовали носки башмаков.

— О, — разочарованно произнесла Сойка. — Серьёзно? Ладно, прости, — поспешно сказала она, заметив гримасу обиды на лице девочки. — Ты позволишь?

Фея дунула на сложенные лодочкой ладони, и налетевший невесть откуда порыв ветра, подхватив Нору, ловко опустил её на одну из ветвей тиса. Всё случилось так быстро, что волшебница даже не успела испугаться.

— Коснись его коры и ничего не бойся, — велела Мелоди. — Я буду рядом. О, смотри!

Нора обернулась (рука феи указывала куда-то ей за спину), но не увидела ничего особенного. Тем временем возле самого её уха раздалось хлопанье крыльев, и голубая сойка затерялась в гуще ветвей, хрипло покрикивая. Девочка готова была поспорить, что это смех. Покачав головой, она всё же последовала совету Мелоди и опустила ладонь на тёплую кору тиса.

И вовремя — стук копыт послышался совсем близко, и вскоре в чащу ворвалась кавалькада. Нора съёжилась на своей ветке: по правде говоря, ей с трудом верилось, что тис укроет её от взглядов охотников. Её убежище просматривалось со всех сторон, и от этого девочке было, мягко говоря, неуютно.

Но всадники промчались мимо так же скоро, как появились, и волшебница, выдохнув, заёрзала на ветке, норовя слезть. Ей повезло, что конскую поступь она заслышала прежде, чем спустила ногу из своего укрытия: Нора так и замерла, наблюдая, как под сень деревьев въезжает запоздавший всадник — такой же высокий красивый эльф, как и череда проскакавших перед ним: Норе они все показались на одно лицо.

Он ехал, казалось, нарочито медленным шагом, из чего девочка заключила, что этот охотник отстал от товарищей по собственной воле. Длинное розовое перо, венчавшее его шляпу, покачивалось в такт шагу лошади. Остановившись невдалеке от тиса — затаившая дыхание Нора могла рассмотреть каждую пуговицу на его камзоле, — он поднял голову и, прищурясь, вгляделся в крону дерева.

— Кого я вижу, — присвистнул он вдруг. — Леди Мелоди, не так ли?

Снова захлопали, едва не задев лицо Норы, птичьи крылья. Девочка зажмурилась, а когда снова открыла глаза, Мелоди уже стояла на земле, скрестив руки на груди и облокотившись на ствол тиса.

— Доброй охоты, сэр Дерек, — холодно отозвалась она.

Эльф, придерживая поводья одной рукой, стянул с головы шляпу и свесился с лошади в низком поклоне. Розовое перо расстелилось по траве. Дерек выпрямился.

— Благодарю вас, — улыбнулся он. — Как вы находите сегодняшнюю погоду, леди Мелоди?

— Думаю, она прекрасно подходит для охоты, — процедила фея. — Кажется, вы отстали от кавалькады, сэр Дерек. Стоит ли тратить время на светскую беседу?

— Стоит ли тратить его на перевоплощения? — в тон ей ответил эльф. — Птичий облик вам больше по душе? Не боитесь стать добычей охотника, а, леди Мелоди?

— Не слишком ли высокого вы о себе мнения?

Медля с ответом, он покрутил в руке шляпу.

— Её Величеству незачем знать о ваших... забавах, — сказал, наконец, охотник и, надев шляпу, ещё раз поклонился — уже коротко. — Хорошего дня, леди Мелоди.

Он тронул поводья и вряд ли услышал, как женщина в голубом платье проворчала ему вслед: «Спасибо и на этом».

— Кто это был? — спросила Нора, когда сойка подала ей знак, что можно спускаться. Повиснув на ветке, она прижалась к шершавому стволу в страхе разжать руки, пока ноги не достают до земли.

— Придворный эльф. Охотник.

— Он вам не нравится?

— Я ему не верю, — прошипела Мелоди и быстро пошла прочь, не оглядываясь на волшебницу.

Нора мешком свалилась в траву.

***

— А этот... сэр Дерек, — начала она некоторое время спустя, когда они пробирались через чащу, уже не петляя, но изредка меняя направление. Мелоди мотнула головой:

— Я не буду отвечать на вопросы, связанные с ним.

— ...почему он вас заметил? — всё же договорила волшебница. — Разве тисовое дерево не укрыло вас, как и меня?

Фея вдруг остановилась. Обернувшись, она внимательно вгляделась в лицо девочки. Нора в ответ посмотрела в её глаза, оказавшиеся вблизи не чёрными, а тёмно-карими.

— А ты смышлёная, — сказала вдруг Сойка. — Знаешь, я, пожалуй, возьму тебя в ученицы.

— То есть как — в ученицы? — опешила Нора. — Я думала, вы поможете мне найти Лисель и Текери — и мы сразу вернёмся домой.

Схватившись за голову, Мелоди сдавленно простонала:

— Имена!.. Нет, с предложением наставничества я всё же поторопилась. — И, отвернувшись от девочки, она продолжила путь.

Нора предпочла пропустить эту реплику мимо ушей.

— Так всё же — что с деревом?

— Много будешь знать — скоро состаришься.

Так, время от времени переговариваясь, они шли весь день, почти не делая привалов. Немногочисленные попытки Норы узнать куда они идут Мелоди оставляла без какого-либо внимания, и девочка вскоре перестала об этом спрашивать. Не отвечала она и на вопросы о судьбе Лисель и Текери, которых Нора к концу дня выучилась называть не иначе как «моя кузина и её друг», — только покачивала головой, намекая, мол, не здесь. Лишь когда начало смеркаться, Мелоди вдруг остановилась на небольшой поляне и, озираясь, как бы невзначай повела рукой в воздухе. Над поляной задрожало зыбкое марево — точно круги пошли по воде, — а когда оно успокоилось, волшебница увидела, что у кромки леса напротив точно сам собой вырос приземистый домик с небольшим палисадником. И дом, и низкий частокол, ограждавший садик, были выкрашены жёлтой краской, и эта яркость делала их какими-то... более настоящими. Норе вспомнилось, как, впервые увидев голубую сойку, она приняла её за ожившую картину — такое же впечатление производил дом, в который привела её Мелоди.

— Кровная магия, — сказала вдруг фея, и в её тёмных глазах заплясали весёлые искорки — волшебница вдруг подумала, что у Мелоди с сэром Дереком явно есть что-то общее, но вслух этого говорить не стала. — Её Величеству сюда путь заказан. В этот дом могут войти только те, кто состоит со мной в родстве, — пояснила Сойка, — и приведённые ими гости. Пойдём, я думаю, тебе нужно отдохнуть.

Обстановка в доме пришлась Норе по душе: тёплые цвета согревали, казалось, не только глаз, но и тело, а уж когда хозяйка протянула ей чистое шерстяное платьице и предложила окунуться в чан с нагретой водой, девочка почувствовала себя на верху блаженства. Правда, всласть понежиться ей не удалось: мысли, роившиеся в голове всю дорогу, не отступались и теперь. Понимая, что только зря тратит силы, Нора всё же не могла перестать думать о том, где сейчас Лисель и Текери. И хотя о родителях теперь можно было не волноваться, по спине девочки пробегал неприятный холодок, стоило ей подумать о том, что, если они не вернутся, Агнет и Норберт так никогда и не вспомнят, что у них была дочь. Не в силах справиться с этой мыслью, волшебница принялась лихорадочно искать другую, менее давящую, — и вдруг вспомнила об ещё одном вопросе, остававшемся без ответа. То, что она сделала прошлой ночью, как одолела таинственного зверя... вот о чём она ещё не спрашивала Мелоди. И, выбравшись из чана, Нора негромко позвала фею.

Мелоди заглянула за перегородку, как раз когда Нора, уже облачившаяся в платье, закутывала мокрые волосы в полотенце.

— Послушай, я... не знаю, видела ли ты это, — сбивчиво начала волшебница, ещё не привыкшая обращаться к Сойке на «ты»: они договорились об этом по дороге. — Прошлой ночью я заплутала в лесу и наткнулась на какое-то существо... вроде бобра, только... огромное.

— А, это когда ты вопила громче банши, что хочешь домой и сейчас же? — кивнула фея. — Так что тебя интересует?

Девочка смутилась.

— Ну, я... э-э-э... понимаешь, — Нора силилась отвлечься от воспоминаний о собственном крике, которого теперь стыдилась. — Он был очень зол...

— Ещё бы, — хмыкнула Сойка, так что волшебнице пришлось собрать все силы, чтобы продолжить.

— ...и я выставила перед собой руки, вот так. Меня бы это не защитило, я не знаю, зачем это сделала, но тут...

— ...воздух оттолкнулся от твоих рук и превратился в льдинки, поразившие аванка прямо в сердце, — закончила за неё Мелоди.

— Кого-кого? — потрясённо переспросила Иветта.

— Ты же не думаешь, что это был бобр, — фея пожала плечами. — Самый обыкновенный аванк, жил себе на дне тихой лесной речушки, подкарауливал заплутавших путников вроде тебя — тех, что в болото иногда проваливаются, — тем и сыт бывал.

— Постой, ты знала, что он там живёт?

— Откуда мне было знать, где именно ты вывалишься? Я думала, чаруса нас прямиком к твоей кузине приведёт, но, похоже, у этой стороны на тебя другие планы.

— В каком смысле? — похолодела девочка.

— Я всё же не шутила, когда предложила поучить тебя. У тебя есть дар, и довольно сильный — если, конечно, не учитывать, что ты им пользоваться не умеешь. Может, я и не столетняя ведьма, как в ваших сказках, но кое-что всё же умею — и тебя могу научить. Если захочешь, конечно.

Нора опустила руку, которой вытирала волосы.

— То, что было вчера, — задумчиво проговорила она, глядя в пол. — У меня такое впервые. Раньше только морок навести получалось, и то нестойкий. Но я хочу учиться волшебству. Всегда хотела, — подняв голову, девочка посмотрела на Мелоди с надеждой.

— Так, значит, по рукам? — улыбнулась Сойка.

Глава 6. Заповедный лес

В глубине души Лисель всё же надеялась проснуться дома. Чувство пробуждения застало её в грёзах о комнатке под крышей, где яблоня стучится в окно, а дождь шумит по крыше так близко, что кажется, с ним можно заговорить. Но ещё не успев толком открыть глаза, Лисель поняла, что вокруг вовсе не знакомый чердак, и села на кровати, оглядывая комнату испуганными глазами. Она и у Норберта первое время просыпалась в ужасе, не сразу вспоминая, где находится и как сюда попала. Мало-помалу воспоминания минувшего дня возвращались к Лисель и девочка успокаивалась, а когда из-за перегородки вышла Катарина, Лисель узнала новую знакомую и улыбнулась ей.

— Доброе утро. — Подвинув стул к кровати, Катарина протянула Лисель чашку и устроилась напротив. — Как себя чувствуешь?

— Порядок. — Лисель поднесла чашку к лицу и глубоко вдохнула головокружительный запах трав.

В чашке тонули листья мяты, соцветия зверобоя, веточки смородины и какие-то вовсе незнакомые девочке травы. Лисель засмотрелась в глубину отвара: и по запаху, и по виду он напоминал девочке лесное болотце. Казалось, травы растут прямо из деревянного донышка и покачиваются в стоячей воде.

— Ты какая-то взъерошенная, — заметила Катарина.

— А, пустяки, — отмахнулась Лисель. — Я по утрам иногда пугаюсь: не могу сразу вспомнить, где я.

Катарина вдруг подалась вперёд.

— Интересно. У тебя всегда так было?

Лисель наморщила лоб.

— Не помню точно. Вроде нет. Наверное, когда мы жили с мамой, не было. Но тогда я пугалась, если просыпалась дома одна. Мама иногда ходила за травами по утрам, — пояснила она.

Катарина покивала, не сводя с Лисель пристального взгляда.

— А почему ты спрашиваешь?

— Да так. — Катарина встала, словно вмиг потеряв интерес. Дойдя до перегородки, она обернулась: — Кто-то рассказывал мне сказку о путешествиях во сне. Будто одному человеку снилось, как он идёт в чужие земли, а потом он проснулся на лесной дороге, далеко от дома, совсем один...

— Катарина, ты меня пугаешь! — вскрикнула Лисель, подобрав ноги и обняв одеяло.

Та рассеянно улыбнулась.

— Это просто сказка, Лисель. Ничего больше. Выпей чай, поможет набраться сил. Тревогу он тоже унимает.

Напиток, который Лисель ещё вчера про себя назвала зельем, и впрямь подбадривал. Опустошив кружку в несколько больших глотков, девочка прислонила её к столбику кровати и встала. Босые ноги окутало теплом, и Лисель с наслаждением потянулась. Вчерашний день она весь провела в постели, вставая только чтобы поесть, но на сегодня был запланирован поход через лес, и Лисель огляделась в поисках одежды. Её шерстяного платьица нигде не было видно, и девочка нахмурилась.

— Катарина, — позвала она.

Девочка со светлой косой заглянула за перегородку.

— Ищешь свою одежду? Люберта её постирала. Сейчас принесу. Но если хочешь знать моё мнение, это не самая удобная одежда для похода в лес.

Лисель пожала плечами.

— Не думаю, что у меня большой выбор.

Катарина задумалась.

— Подожди минутку.

Лисель села. Слова Катарины её немного задели. «Знала бы, что окажусь здесь, собрала бы котомку заранее, — хмыкнула девочка. — Хотя нет. Лучше бы вовсе не пошли на болото».

— Вот, смотри. — Катарина, подойдя, протянула ей свёрток. — Это моё, но я могу одолжить. Примерь, пожалуйста.

Лисель развернула свёрток. Внутри оказались тёмно-коричневые шаровары с вышитыми листочками и зелёная рубашка, похожая на ту, которую носила сама Катарина: с узкими манжетами и коричневой шнуровкой. Катарине одежда очень шла, но на Лисель повисла мешком.

— Это потому что я выше тебя, — заключила Катарина, и Лисель захотелось кинуть в неё башмаком. — Ладно, это поправимо. — И она позвала Люберту.

Как и накануне, брауни спустилась со второго этажа и приветливо улыбнулась Лисель. «Как будто вчерашний день повторяется», — вдруг подумала девочка и поёжилась от этой мысли.

— Что у вас тут? О, Лисель, тебе к лицу. Будь ты ещё повыше ростом, смотрелось бы замечательно.

— Мы как раз пытаемся решить эту проблему, — отозвалась Катарина, оставив борьбу со шнуровкой, которая никак не могла прийтись Лисель по талии. — Может, поделишься своими запасами пирогов быстрого роста?

Берта рассмеялась и покачала головой.

— У меня есть идея получше.

Она раскрыла мешочек, висевший у неё на поясе, и вытащила оттуда самую обычную иголку.

— Ну, это надолго, — вздохнула Лисель: Агнет как-то подшивала для неё одно из платьев Норы.

— Не спеши с выводами, — подмигнула ей Берта и, подойдя, воткнула иголку в ткань на плече Лисель. — Ничего не говори, — предостерегла она открывшую было рот девочку. — Стой смирно.

Лисель замерла и только чуть повернула голову, почувствовав, что по её плечу будто бы что-то поползло. Иголка и впрямь пришла в движение: сделав пару робких стежков, она вдруг осмелела и засновала по ткани, как непоседливое насекомое. Лисель смотрела во все глаза, но никак не могла уследить за ней и только замечала, что ткань будто становится короче и уже. Не успела девочка опомниться, как иголка вновь замерла на её плече, и брауни аккуратно вытащила её из ткани.

— Так-то лучше, — улыбнулась Берта.

Лисель оглядела себя сверху вниз. Рубашка и шаровары теперь сидели так, будто их шили по её мерке.

— В общем-то, так и есть, — вдруг сказала Катарина. — Эта иголка — я её называю «карманный портной» — всю одежду подгоняет по твоим меркам. И сама шить тоже умеет.

— Ты что, мысли читаешь? — насторожилась Лисель.

— У тебя выражение лица — прямо как у меня, когда я впервые её увидела, — призналась девочка.

— Ладно. Спасибо. За одежду и за... иголку. Звучит так, будто портного заколдовали, — пробормотала Лисель.

— Что, кстати, не исключено, — усмехнулась Берта, пряча иголку в мешочек. — Я шучу, конечно же, — сдалась она под испуганным взглядом Лисель. — Я таким не занимаюсь.

— А кто-то занимается? — опешила девочка.

— Тебе что, только о добрых феях рассказывали? — вскинула брови Катарина.

Лисель промолчала.

— Как бы там ни было, — веско сказала Катарина, — Фиона точно не из тех, кто будет поить тебя молоком и мёдом и подносить сладости.

— Если только ей это не выгодно, — вставила брауни, и девочка кивнула.

У Лисель задрожали губы.

— На случай, если вы забыли, — с трудом выговорила она, — Текери у неё во дворце.

— За него можешь не переживать, — фыркнула Катарина. — Менестрели у неё на особом счету. А твой ещё и красивый.

— И что с того?

— Просто поверь мне на слово: твой друг не пострадает.

Лисель не поверила. «Почему она всегда говорит так, будто всё знает? — подумала она, разглядывая Катарину. — И о рыцарях, и о дворце, и о королеве... Рисунок такой... подробный, будто она Фиону каждый день видит». Но спрашивать об этом Лисель не стала. Попросив у Берты взаймы котомку, она уложила туда своё платье, хлеба и сыра в дорогу и, накинув лямки на плечи, объявила, что готова идти.

— Без завтрака? — Берта пришла в ужас, но, видя решительный настрой девочки, не стала её останавливать. — Послушай, я бы дала тебе ягод можжевельника: одной их горстью наедаешься на целый день. Но если я угощу тебя пищей этой стороны, тебе будет намного сложнее вернуться домой. Поэтому очень тебя прошу: в дороге не ешь ничего, кроме хлеба и сыра, который взяла отсюда.

— А как же вчерашнее печенье? И травяной отвар?

— Травы прорастают сквозь оба мира, — сказала Катарина, застёгивая перевязь с луком и колчаном. — А молоко, яйца и муку для печенья мы берём у людей. В этом доме тебе не предложат опасной пищи, Лисель. Я живу здесь уже несколько лет и по-прежнему могу вернуться в любой момент.

— Так ты человек?

— А что, похожа на волка?

— Нет, но я думала... — пробормотала Лисель, переводя взгляд с Катарины на Берту и обратно.

— Это долгая история, — подала голос Берта. — Лучше скажи, зачем тебе лук.

— Поохочусь на обратном пути, — сказала Катарина. — И вообще... мало ли что...

Она замялась и вдруг порывисто обняла брауни. Та на мгновение прикрыла глаза и погладила девочку по спине.

— Всё будет хорошо.

Катарина кивнула, отстранившись, и направилась к двери.

— Идём, Лисель.

***

Первым, что увидела Лисель, оказавшись за дверью, было огромное мельничное колесо. Она успела заметить серебристый силуэт, с громким плеском скользнувший с колеса в воду.

— Это кто, сом? — вытаращила глаза Лисель.

— Громче не скажи, — рассмеялась Катарина, — обидится. Это русалка.

— Какая русалка?

— Самая обыкновенная. Ну, знаешь, длинные волосы, белые платья, босые ноги. Утопленницы, в общем. Живут себе в реке, по ночам на берегу хороводятся. На зуб им не попадайся.

— Подожди, то есть, настоящая русалка? А что она здесь делает?

— Живёт, — пожала плечами Катарина. — Она в реке плещется, колесо крутится. Иной раз выйдешь утром — сидит себе в колесе, волосы моет. Ещё поёт иногда, может, ты слышала. Она много песен знает.

— А имя у неё есть?

— Может, и есть. Она не говорила. Мне, по крайней мере.

За разговором Лисель и не заметила, как они добрались до леса. Лишь когда вокруг потемнело от тесно сгрудившихся деревьев, она обернулась на залитую светом лужайку с мельницей.

— Странно, — вдруг нахмурилась девочка. — Я думала, в доме два этажа, а так и не скажешь.

— Это потому что он внутри больше, чем снаружи. Ты точно внимательно слушала сказки?

Лисель предпочла ничего не отвечать. Она всё никак не понимала, как ей относиться к Катарине. С одной стороны, охотница спасла её от рыцарей Фионы и несколько дней отпаивала травяным настоем. С другой же — слова Катарины то настораживали, то раздражали Лисель. Иногда казалось, будто Катарина нарочно хочет её задеть. «И потом, — подумала Лисель, — меня точно надо было спасать? Фиона знала мою маму, а Берта и Катарина в один голос твердят, что с ней связываться опасно. Но разве мама тогда стала бы с ней дружить?,,»

Погружённая в свои мысли, она не заметила, что Катарина остановилась, и врезалась лбом ей в плечо.

— Ой, прости. Что-то не так?

— Я всё думаю. — Катарина обернулась. — Как тебе удалось скрыться от рыцарей? Сперва я считала тебя волшебницей. Но ты так таращишь глаза, стоит заговорить о волшебстве... Может быть, это наигранно, конечно.

— Я не волшебница, — Лисель покачала головой. — Мне бы очень хотелось ею быть, но, увы, нет. От рыцарей меня скрыло кольцо.

— Какое ещё кольцо?

Лисель замялась. Она ещё не решила, стоит ли доверять Катарине.

— Послушай, я... — начала Лисель.

— Ты мне не доверяешь. Понимаю. Если честно, то я тебе тоже. Ты появилась неизвестно откуда, провернула пару фокусов с исчезновением, рассказываешь о Фионе и голубой сойке. Сказочные вестницы не летают к кому попало, и визит Фионы тоже не кажется мне случайностью.

— А ты вырубила меня и прикрываешься тем, что спасла. — Лисель скрестила руки на груди. — Ты человек, а живёшь в доме феи, и о твоей семье я ничего не знаю.

Несколько минут девочки пристально смотрели друг другу в глаза. Молчание нарушила Катарина.

— Скоро узнаешь, — сухо уронила она, поправляя перевязь. — Я знаю, у нас мало причин друг другу верить, но у нас одна цель.

— Это какая?

— Фиона. Я иду с тобой во дворец.

— Ч-чего? Ты же собиралась только показать мне дорогу.

— Значит, передумала. Что, если это мой шанс?

Лисель хотела возмутиться, но с удивлением заметила в глазах Катарины что-то, похожее на отчаяние, и смягчилась.

— Ладно. Допустим, я не против: помощь мне не помешает. Но зачем тебе идти во дворец?

— Давай я расскажу по дороге. Путь и так неблизкий, так что нечего здесь стоять.

— Мой отец, — начала Катарина, пройдя несколько шагов в молчании, — был охотником. Матери я не помню: он растил меня один. Обучил всему, что сам умеет: дичь выслеживать, стрелять, свежевать, готовить. Он с лесом на одном языке говорил. А потом его заметила королева — и решила, что в её охотничьей свите как раз его и не хватает. Увела моего отца в холмы — а от фей пойди вырвись.

— А как ты оказалась у Люберты? — спросила потрясённая Лисель.

— Люберта — моя крёстная. Когда пропал отец, она почувствовала, что со мной что-то не так, и пришла. Поначалу мы думали, что он просто зашёл далеко в лес и скоро вернётся. Но потом Люберта увидела его во дворце. Оттуда по своей воле не возвращаются. Тогда она забрала меня к себе.

— То есть, увела в холмы?

— Это другое. Дом Люберты — в приграничных землях. До мира людей там рукой подать. Она приносит мне человеческую еду с той стороны, чтобы я могла вернуться, если захочу.

— А ты хочешь?

Катарина остановилась.

— Я хочу, чтобы мой отец вернулся, — тихо сказала она. — И если он сам не может выбраться, значит, я должна ему помочь.

— А когда я сказала то же самое, — начала Лисель, но Катарина прервала её:

— Твой друг пропал два дня назад. Мой отец у неё уже четыре года. Я изучила все подходы к этому проклятому дворцу, я весь лес знаю, как свои пять пальцев. Этого достаточно, чтобы потерять надежду. Но ты и твоя способность исчезать... вдруг это поможет.

— Но, Катарина… — Лисель виновато взглянула на девочку. — Я не волшебница, говорила же. Это всё кольцо.

Она потянулась к шерстяной нити на шее, но не нащупала её.

— Не может быть, — прошептала Лисель, судорожно ощупывая ключицы. — Оно пропало. Как...

— Что это было за кольцо? — перебила Катарина.

— Это даже... не совсем кольцо, — глухо пробормотала Лисель. — В ночь равноденствия я проснулась от того, что луна светила очень ярко. Я протянула руку — не знаю почему, просто вдруг захотелось, — и лунный луч свернулся вокруг пальца. А потом он не исчез, понимаешь?

— Ты не рассказывала этого нам с Любертой, — заметила Катарина.

— Уверена, вы мне тоже многого не рассказывали, — огрызнулась Лисель. — Какая теперь уже разница. Кольцо пропало. Наверное, я уронила его, когда ты меня спасала, — закончила девочка упавшим голосом.

Катарина задумчиво погладила медную ящерку брошки, приколотую к груди.

— Я... мне жаль, — проговорила она. — Если это правда из-за меня, то я не хотела.

— Я не знаю, чего ты хотела, Катарина, — бросила Лисель и пошла вперёд.

Смотреть на охотницу ей не хотелось. Злые слова клокотали в горле, но бросаться ими девочка не спешила. Всё это время ей казалось, что кольцо как-то связано с мамой, хоть Лисель и не могла понять, откуда взялось это чувство. И вот теперь она его потеряла! Почему, ну почему, она сразу не почувствовала, что шерстяной ниточки нет на шее? Неужели только от того, что потеряла столько сил при переходе, как сказала Катарина? Да и при переходе ли? Может быть, это очередное зелье Катарины отняло у неё силы? Лисель, сжав кулаки, замерла, как вкопанная. Её всю трясло.

— Послушай. — Катарина положила руку ей на плечо. — Если это кольцо настолько важное... я имею в виду, если оно для тебя много значит, то, скорее всего, оно найдётся. Может быть, не сейчас, но в нужный момент... — Лисель обернулась, и Катарина, встретив её пылающий взгляд, затараторила:

— Люберта говорила мне об этом. Всё потерянное, что представляло ценность, проваливается в холмы. Магия земли фей такова, что она возвращает пропавшие вещи их владельцам. Не сразу. Но когда-нибудь оно найдётся. Поверь мне. И, Лисель... — Голос Катарины вдруг сделался тише. — Если бы я знала о кольце и о том, что оно для тебя так важно, я бы постаралась... не потерять его.

Лисель глубоко вдохнула, сдерживая слёзы.

— Ладно, — сказала она. — Может быть, ты и права. Идём?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге