Сказка для людей среднего возраста
От автора
Перед вами сказка для взрослых. Я бы сказала, историческая.
Одна сюжетная линия развивается в далёком прошлом — в середине девятого века. Другая до недавнего времени могла считаться современной. Но теперь это тоже прошлое, хоть и совсем недавнее.
Любителям традиционной художественной литературы, вероятно, моё повествование не очень понравится, и они будут его критиковать. Это нормально.
При написании предлагаемой вашему вниманию повести я не придерживалась никаких канонов, текст рождался исключительно на основе моего желания написать именно то, что я написала. И на основе авторской интуиции.
Я бы хотела, чтобы читатель проживал все эпизоды повествования самостоятельно, через собственные впечатления и эмоции, какими бы они ни были (они у разных людей могут очень сильно отличаться), а не пережёвывал и сглатывал мысли, суждения и эмоции автора. Мне бы не хотелось навязывать авторскую точку зрения читателю.
Это произведение — не ромфант, хотя оно о любви. Я старалась быть корректной в деталях, относящихся и к далёкому прошлому, и к событиям XXI века. Мне было очень сложно определить жанровую принадлежность получившегося текста. Так что пусть будет «сказка для взрослых». Детей от этой сказки лучше держать подальше.
В повествовании очень редко упоминаются топонимы, хотя все локации реальны и известны мне по собственному опыту. Если читатель догадается, где происходит действие, отлично. Если же не догадается, то это место ему незнакомо, и смысла указывать его наименование не вижу.
А теперь прошу познакомиться с двумя главными героями. Приношу благодарность художнику Максу Ростовскому за удивительно точную визуализацию их образов. Современных людей представить легче.
За заставки к частям 1, 2 и 3 благодарю Бродягу.
Часть 1
«Никто за любовь
никогда осуждать
другого не должен;
часто мудрец
опутан любовью,
глупцу непонятной».
(Речи Высокого, Старшая Эдда)
Руса не понимала, зачем она сегодня идёт на бабкину могилу. Она просто знала, что ей надо туда идти. Это было последнее, что велела ей старуха перед уходом в посмертие. И нынешним утром какая-то неведомая сила вытолкнула девушку из стылой хижины. Руса почти осязала, как невидимый костлявый кулак подгоняет её, подталкивая в спину между лопаток. Она покорилась этой силе, ещё не зная, что, вероятно, спасает свою жизнь, пусть даже эта жизнь кажется ей бессмысленной и никчемной, и тем самым не позволяет разорвать цепь событий, которым предначертано свершиться.
С тех пор, как деревню затопило море крови, Руса жила с бабкой в её убогой лачуге на большой лесной поляне. Девушке казалось, что это — вынужденная мера, ведь ей просто негде и не с кем больше жить, и что она совсем не любит эту, по сути, чужую ей старую женщину. Но вот теперь, потеряв её, Руса понимала, что человека ближе у неё никогда не было, нет и, скорее всего, не будет. Вот уже седьмой день, как бабка покинула этот мир. И без нее жизнь Русы сломалась, разбилась на отдельные неровные черепки с острыми краями, из которых уже не собрать единое целое.
Утро выдалось не по-весеннему угрюмым и промозглым. Девушка шла по лесу, недавно пробудившемуся после зимнего полузабытья, пытаясь поплотнее закутаться в накидку, но холодный воздух всё равно заползал под покровы и высасывал тепло из худощавого угловатого тела. Голова кружилась. Каждый следующий шаг давался девушке всё тяжелее и тяжелее. Сырая тропинка змеилась между деревьями и постоянно пыталась ускользнуть из-под ног.
*
Руса совсем не помнила свою мать — единственная бабкина дочь дала жизнь девочке и тут же угасла. Образ отца тоже изрядно потускнел и забылся. Отец был чудином, он, как водится, ждал сына, и родившейся дочери не сказать, чтобы очень обрадовался. Неизвестно почему он нарёк девочку странным для словен именем Рууса, означавшим название дивного ароматного цветка с бархатными лепестками, который сроду не рос в этих землях. Но вот отцу, поди ж ты, довелось его где-то увидеть. Словенцы тянуть «у» в имени девочки не желали, но чудину было всё равно.
После смерти Русиной матери постель чудину грела челядинка, за стол и кров выполнявшая чёрную женскую работу, а хозяйничала в доме отца его вдовая старшая сестра. Через несколько зим сестры не стало, и отец Русы снова женился. Белоглазая мачеха с шелковистыми волосами цвета льна дочь своего мужа, казалось, не замечала. В семье ждали пополнения. Однако мир так не услышал приветственного крика Русиного братишки. Ранним утром к их деревне, разбросанной по берегу большого, как море, озера, подкрались длинные хищные корабли, и на прибрежный песок ступили высокие хищные воины, голодные до богатства и крови. Богатствами они худо-бедно разжились, и крови при этом пролилось немало. В этой крови захлебнулся и отец Русы, и её мачеха, от испуга преждевременно разрешившаяся хилым сынишкой-нежильцом.
*
Русину бабку, жившую отшельницей в маленькой лесной хижине, люди в селении считали колдуньей и боялись, но и обходиться без её волшбы не могли. Соседская молодуха, накануне ходившая к знахарке по своим женским делам, поведала, что старая женщина слегла и сильно кашляет. В то утро отец Русы велел дочери отправиться на помощь к хворой ведунье-травнице, поэтому девочка ушла из дома с первыми лучами солнца. И море крови, затопившее деревню, тогда обошло и бабку, и Русу стороной.
***
Ну, вот, кажется, и всё. Перевод тестового фрагмента закончен. Марина еще раз пробежала глазами текст, сохранила и закрыла файл. Можно отправлять работу на суд заказчика.
Пару дней назад, после того, как сразу два ученика известили её о своей болезни, Марина окончательно решила, что репетиторские услуги пора целиком переводить в дистанционный формат. Да и, вообще, частные уроки — дело ненадёжное. Серьёзно поиздержавшись накануне, она рассчитывала на следующей неделе получить определённую сумму и теперь пыталась придумать, как заштопать возникшую прореху в своих финансах. Работу её мысли прервал короткий «бульк» телефона, известивший о новом уведомлении.
Марина прочитала сообщение в личке переводческого портала и немного повеселела. Некий анонимный автор ищет переводчика своего произведения на русский язык. Заказчик указал, что, в принципе, русским языком владеет, но его знаний для выполнения этой задачи недостаточно. Марина редко бралась за переводы художественной литературы, но — в данном случае — решила откликнуться, так как переводчиков с языка оригинала совсем не густо.
*
И вот теперь письмо с переведённым фрагментом отправилось на электронный адрес, указанный заказчиком. Марина очень надеялась, что автор одобрит текст, и она вскоре получит приличный аванс, который был бы весьма кстати.
Конечно, условия сотрудничества выглядели более чем привлекательно в финансовом плане. Можно будет не только залатать не вовремя появившуюся брешь в бюджете, но даже замахнуться на вожделенный отпуск в начале лета.
Но дело не только в этом. Марина чувствовала, что её буквально затянул сам процесс перевода. Она получала странное, почти физическое удовольствие, вникая в длинные витиеватые слова, где латиница перемежалась со знаками, не свойственными ни одному другому современному языку. Да и сюжет произведения выглядел отнюдь не банальным. Меньше всего Марина ожидала встретить в произведении автора с далёкого острова, затерянного на просторах Северной Атлантики, свою, можно сказать, землячку в роли главной героини.
Была во всём этом еще одна странность. Последние несколько месяцев Марину периодически посещали сновидения, которым она не могла найти объяснения. Каждый такой сон выглядел кусочком мозаики из коробки с хаотически перемешанными пазлами. Сеттинг и герои снов были одними и теми же, но стройного сюжета не выстраивалось. Отдельные эпизоды явно были вырваны из общего контекста. Иногда Марине даже удавалось протянуть причинно-следственные связи от одного образа или события к другому, но общее содержание этого «сериала» от неё ускользало. И вот сейчас Марина пыталась отогнать от себя безумную мысль, что картины, которые рисовались в её воображении при чтении произведения анонимного автора, как-то подозрительно ассоциируются с эпизодами её снов.
*
Этим вечером Марина не мучилась бессонницей. Прочитав несколько страниц бесконечного романа модной современной писательницы о неразделённой любви героини к властному харизматичному негодяю, она отключила телефон и положила его на прикроватную тумбочку. Закрыла глаза и уткнулась лицом в уютную, набитую мягкой овечьей шерстью подушку, привезённую в своё время в качестве полезного сувенира как раз из страны потенциального заказчика. И вскоре — на этот раз, впрочем, вполне для неё ожидаемо — провалилась в виртуальную реальность знакомого сновидения, в которой героиня, кутаясь в колкую шерстяную накидку с капюшоном, шла по влажной от весенней влаги тропинке среди деревьев, ещё не успевших одеться в липкие глянцевые листочки. Куда и зачем? Не на могилу ли почившей старухи, которая, оказывается, приходилась бабкой… А кому, собственно?
***
Наконец лес расступился, и героиня сна оказалась на опушке. Впереди серебрилась водная гладь Альдоги, отливающая холодным блеском отполированного железа. Старуха пожелала быть похороненной здесь, на высоком берегу озера. Теперь над могилой бабки возвышался холмик из земли и камней, насыпанный жителями деревни, которые хоть и не любили бабку, но признавали её умения и силу.
*
После ухода знахарки в посмертие сельчане смотрели на девушку как на её преемницу. Они точно так же обращались к ней, когда подступала нужда, но в остальное время сторонились, не желая знаться с ведьмой. Для них девушка была побегом, естественным образом выросшим на старом пне. Пару последних месяцев, когда бабка была уже так слаба, что почти не вставала со своего убогого жёсткого ложа в самом дальнем тёмном углу хижины, иметь дело с телесными и душевными хворобами жителей деревни внучке приходилось самостоятельно. Старая знахарка покинула этот мир, оставив после себя молодую.
*
Девушка стояла у бабкиной могилы, кутаясь в сырой от лесной влаги плащ, каменной тяжестью давивший на плечи, когда монотонность мрачно-серого гнетущего пейзажа вдруг нарушил тёмный силуэт, выскользнувший из-за скалистых берегов шхер. Длинный корабль шёл на веслах, парус был спущен. Однако судно приближалось к берегу так быстро, что казалось девушке чёрным коршуном, в стремительном полёте настигающим свою добычу.
Рано они пришли на этот раз. Стало быть, не из родных краёв, а с чудинской земли на морском побережье. Руса хорошо знала, что сейчас случится. Ещё немного, и селение опять накроет волна огня и крови, боли и смерти. Старая колдунья даже после своего ухода смогла предупредить её. Вещая бабка, при жизни не одарившая внучку ни одним ласковым словом, из своего посмертия сейчас платила ей за нелюбовь запоздалой заботой. Слёзы могли бы смыть горечь, но девушка в который раз убедилась, что не умеет плакать. Лишь хорошо знакомая Русе цепкая холодная лапка зашевелилась у неё в груди возле сердца, сжимая и царапая его с довольной злорадной ухмылкой.
Девушка смотрела, как хищный корабль с головой страшного чудовища на носу приближается к берегу. Скоро высокие лютые воины ворвутся в деревню. Руса ничем не могла помочь сельчанам, поэтому развернулась и пошла обратно в бабкину хижину, ставшую теперь её одиноким пристанищем. В душе у молодой знахарки не поселился страх перед грядущим. Она не умела бояться точно так же, как не умела плакать. Её душа лишь вздрогнула под тонкой корочкой почти осязаемого льда.
***
Марина проснулась от холода, хотя в квартире стояла абсолютно комфортная для неё температура, и верблюжье одеяло было на месте — на пол не сползло. В этот раз сон настолько плотно впечатался в подкорку её головного мозга, что Марина смогла бы пересказать его с самого начала до конца с мельчайшими подробностями.
Раннее утро, за окном ещё совсем темно. Уснуть всё равно больше не удастся. Значит, нужно сварить кофе и взяться за работу. Ответ от заказчика, конечно, еще не пришëл. Но Марине хотелось открыть исходник и убедиться… в чём? В том, что Руса пришла на берег озера и увидела, как к деревне стремительно приближается корабль викингов?
Марина не вытерпела и открыла оригинальный текст, даже не допив свой капучино.
Именно в этом она и удостоверилась.
Что ж, привет, Руса…
***
Девушка сидела у крошечного оконца и перебирала корешки растения, останавливающего кровь. Она не знала, зачем вытащила из сундука именно этот холщовый мешочек. Корешков осталось мало, но должно хватить.
«Хватить для чего?», — Руса не успела додумать ответ на этот вопрос, как дверь отворилась, и в проёме показалась высокая мужская фигура. — «Вот сейчас и узнаю для чего».
В хижину вошел высокий человек, источавший запах крови. Его длинные спутанные волосы и заплетённая в две косички борода были тёмного, почти чёрного цвета. А глубоко посаженные глаза — совсем светлые, но не голубые, а цвета студёного озёрного льда. На поясе у мужчины висел длинный кинжал в потёртых ножнах, Руса знала, что он называется сакс. А правая ладонь воина сжимала рукоять топора, покрытого запёкшейся кровью. Мужчина был ещё молод, но его жёсткое, как будто аккуратно высеченное из белого камня лицо несло на себе отпечаток многих сражений и битв.
— Ты знахарка? Иди со мной. Хрольв конунг ранен. Ты должна его вылечить.
Мужчина говорил на северном языке, которому Русу учила заботливая бабка. Кроме старой ведуньи, в селении этим языком владел ещё кузнец Ульв, чью супругу Руса лечила от женской хвори после рождения очередного ребёнка, когда старуха уже слегла. Девушке иногда удавалось перекинуться парой фраз с кузнецом, но она всё равно удивилась, что поняла речь воина.
— Что с твоим конунгом? — спросила девушка, подбирая непривычные северные слова.
Мужчина удивился, скорее, даже не тому, что Руса его поняла, а тому, что ответила на его языке.
— Рана. На левой руке. Много крови ушло, — воин, запыхавшийся от быстрой ходьбы, говорил отрывистыми рублеными фразами.
Вот для чего, оказывается, она про корешки вспомнила. Руса молча встала и пошла собирать нужные снадобья, в то время как высокий воин с любопытством её разглядывал. Выбирать ей не приходилось. Отказать воину она не могла. Русино несогласие имело бы два исхода: последний выдох в её жизни или же рабская участь, при которой первый расклад покажется желанным.
— Ты совсем молодая для знахарки.
— Старая ушла в посмертие, а другой нет.
Девушка взяла корзину со всем необходимым для лечения конунга, закуталась в плащ и вышла из хижины в сопровождении темноволосого мужчины. Воин шагал очень быстро, но Руса прекрасно понимала, что хоть бегом беги, но лучше не отставать.
Деревня была окутана запахом дыма и смерти. Местами полыхали пожары. Двери домов, как раззявленные рты, казалось, кричали от боли. Мычание коров и блеяние коз сливалось с плотным маревом людского стона и плача, в которое чужеродными клиньями вбивались раскаты утробного громогласного хохота и резкая северная речь.
Конунг находился в уцелевшем доме Милорада, самого зажиточного человека в деревне. Руса не стала спрашивать, куда делся хозяин, и где вся его семья — жена Белояра и три дочери-погодки, младшей из которых минуло тринадцать зим. Сдавленные крики и всхлипы, доносившиеся со двора, говорили о том, что кто-то из домочадцев Милорада ещё жив. Пол горницы, где лежал раненый Хрольв конунг, был залит кровью. И Руса предпочитала не думать, чья это кровь — самого конунга или же кого-то из семьи хозяина. Бывшего хозяина, если точнее.
Мужчина, привалившийся к изголовью кровати, был очень бледен. Справа — между мощным телом раненого и бревенчатой стеной — лежал меч, и некогда сильные пальцы со следами крови под ногтями из последних сил старались обхватить рукоять боевого оружия, дабы достойно отправиться на пир в чертоги Всеотца. Конунг, вероятно, уже достиг тридцатилетия. Его светлые, заплетённые в косу волосы, были обагрены кровью. Сгустки крови виднелись и на короткой русой бороде. Кровь была повсюду. Сам воздух в этом доме пропитался кровью. Конунг был готов к уходу в посмертие. Руса поняла это с первого взгляда. Возможно, она опоздала. Но ей почему-то не хотелось, чтобы этот вожак хищной стаи вот так ушёл в Вальхаллу у неё на глазах.
Темноволосый воин молча подтолкнул Русу к кровати.
— Дай мне нож, — сказала девушка, не оборачиваясь, и протянула руку в сторону стоящего позади мужчины.
Острым саксом она разрезала рукав льняной рубахи конунга, некогда белой, украшенной по вороту золотистой шелковой лентой. Рана оказалась обширной, но не такой страшной, как думалось Русе. Лезвие прошло вскользь, кость не задета. Конунг потерял очень много крови. Однако он оставался в сознании. Его затуманенные болью глаза чистого голубого цвета был открыты и смотрели на девушку.
— Нож нужно накалить. Если рану не прижечь, начнётся лихорадка, — с этими словами Руса протянула сакс обратно темноволосому воину.
Затем она достала из корзины полотняный мешочек и вытащила из него несколько корешков.
— Положи это в чашу и залей горячей водой на два пальца выше кореньев, — не глядя на темноволосогомужчину, спокойно добавила девушка. Нужные слова северного языка находились сами собой. Её перестала волновать чужая кровь в доме, крики и всхлипы во дворе. Она занималась своим делом. Помощь недужным и раненым — это единственное, для чего она живёт на свете.
«Как такой страшный человек может быть настолько красивым?», — удивилась Руса, глядя на раненого. Но тут же одёрнула себя — это не её дело, богам виднее, кого и как одаривать. И, правда, этот без сожаления готовый расстаться с жизнью, измученный физическим страданием мужчина, весь покрытый своей и чужой кровью, поражал какой-то совершенно неуместной в данной обстановке почти совершенной красотой. Правильные, необыкновенно соразмерные черты бескровного лица северянина вызвали в душе девушки смятение, причина которого была ей неясна, но разбираться с этим сейчас было не время.
Вдруг тяжёлые пепельные ресницы мужчины дрогнули, и Русе почудилось, что выражение его лица, уже почти отрешённое от земного бытия, неуловимо изменилось. Как будто вспыхнула в глазах раненого искрато ли любопытства, то ли интереса и тут же угасла. Когда знахарка прижигала ему рану раскаленным железом, и запах горелой плоти ударил в ноздри, северянин не потерял сознания и не издал ни единого звука, только так сильно закусил губу, что и губа его теперь окрасилась кровью.
Руса достала из корзины маленький горшочек из обожжённой глины, завязанный плотной тряпицей, и чистый кусок полотна. Она обмыла раненую руку конунга и покрыла рану едко пахнущей мазью из горшочка. Затем достала другой кусок полотна, опустила его в чашу с заваренными кореньями, дала тряпице остыть и обмотала её вокруг раны. Веки конунга вздрагивали при каждом касании знахарки, тяжёлое прерывистое дыхание то учащалось, то почти совсем замирало, но ни один звук так и не сорвался с уст мужчины.
А Руса, чуть помедлив, осторожно коснулась пальцем окровавленной губы северянина и начертала этой кровью на плече конунга руну Кано для заживления раны. Затем взяла еще каплю, и рядом появилась руна Дагаз для выздоровления. Крови на губе Хрольва почти не осталось, однако её хватило на руну Ингуз для полного восстановления сил вождя хищных ворогов.
***
Тишину квартиры пронзило виртуозное гитарное соло. Марина потянулась за телефоном. Звонила дочь.
— Мам, привет. Как дела? Как здоровье?
— Привет, лапуля. Всё хорошо. Получила новый заказ на перевод, работаю. А вы как?
— У нас тоже всё нормально. Хенрик всё-таки решил поменять работу. Зарплата выше, нервотрёпки меньше. Правда, ездить дальше. Но, ты же знаешь, идеала достичь невозможно. А у меня радостное известие — мы получили грант, и летом начинаем раскопки.
— Поздравляю. И тебя, и Хенрика.
Девушка деловито говорила о рабочих планах, о погоде, о новом сериале, который обязательно нужно посмотреть, но вопросов почти не задавала. А Марина ловила себя на мысли, что дочери совсем не интересно, как и чем она живёт.
Дочь Марины Анна или Нюта, как её обычно называли близкие, после окончания университета уехала в северную европейскую страну учиться в магистратуре, благо эта ступень высшего образования у соседей была бесплатной. После получения степени девушка перебралась в другую северную европейскую страну со своим счастливо обретённым мужем Хенриком. Внуков Марина пока не дождалась, оба молодых супруга были всецело поглощены своей карьерой. Нюта, похоже, была вполне счастлива. Маму звонками она радовала не слишком часто, но Марина понимала, что у взрослой дочери своя жизнь, хотя, конечно, скучала.
Когда-то у Марины был муж, и она тоже была счастлива. Правда, не так долго. Как говорится, корабль их семейного счастья через несколько лет брака разбился о рифы быта и нежелания обоих идти на компромисс. Они были слишком молоды и, возможно, для спасения семьи им не хватило житейской мудрости. Нюте исполнилось пять лет, когда Валентин, муж Марины, объявил, что хочет «найти себя», и ушел из семьи. Он переехал на другой конец страны, и позже от общих знакомых Марина узнала, что Валик снова женился. Нюта, повзрослев, не смогла простить отцу то, что она называла предательством, и поддерживать с родителем связь не захотела, хотя Валентин никогда не устранялся от материальной поддержки дочери.
После ухода мужа в жизни преподавательницы английского языка периодически случались романы. Невысокую, фигуристую, приятно округлую в нужных местах Марину сложно было назвать записной красавицей. Тем не менее, представители противоположного пола частенько на неё заглядывались. «Женщина без возраста», Марина была из тех счастливиц, которых годы не портят, а только придают элегантности и шарма.
Однажды дело приняло весьма серьёзный оборот. Марина встретила почти идеального с её точки зрения мужчину и влюбилась. Её избранник был хорош со всех сторон — высокий спортивный красавец-интеллектуал с уравновешенным характером. Более того, через некоторое время выяснилось, что Гильви, как выражались русские классики, имел самые серьезные намерения. Однако повторное замужество не состоялось.
Во-первых, 35-летняя Марина была старше молодого учёного, приехавшего в их университет на стажировку. И это казалось ей тогда непреодолимым препятствием. Во-вторых, даже при полном отсутствии языкового барьера (спасибо второму, точнее, первому иностранному Марины), родина потенциального жениха находилась уж очень далеко от её родного дома, и — будучи единственным поздним ребёнком — женщина не решилась оставить пожилых и не очень здоровых родителей без дочернего попечения. А третья причина заключалась в том, что Нюта (в самом расцвете переходного возраста) не смогла найти с Гильви общий язык (хотя девочка прилично для своих лет говорила по-английски, и этого на первых порах вполне хватало для общения). К тому же ситуацию осложняли первая безответная любовь Нюты к мальчику из параллельного класса и ярко выраженный юношеский максимализм дочери.
Решение расстаться с Гильви оказалось самым тяжелым выбором в Марининой жизни. К нервному срыву, перешедшему в вялотекущую депрессию, добавился разлад в отношениях с Нютой. Ранее царившее между ними взаимопонимание изрядно треснуло, и эта трещина со временем так полностью и не затянулась.
Справившись с чёрной меланхолией, Марина окончательно поставила крест на том, что принято называть «отношениями», и даже стала находить массу положительных моментов в своём одиночестве. Она жила так, как считала нужным, ни перед кем не отчитывалась, не слишком тяготилась бытом и домашним хозяйством, иногда позволяла себе устроить маленький праздник или отправиться в спонтанное путешествие. Словом, текущий образ жизни её полностью устраивал. Ну, или ей хотелось так думать.
Из университета после расставания с Гильви Марина уволилась – надоели бесконечные пересуды «паучих в банке» за спиной. Репетиторство и переводы, в целом, обеспечивали приемлемый уровень жизни. В свободное время она выбиралась на выставки и концерты, любила почитать, посмотреть хороший фильм. Недостаток общения восполняли взрослые ученики, приходившие на частные уроки, а выходные и праздничные дни можно было провести с парой таких же одиноких подруг.
После разговора с дочерью Марине немного взгрустнулось. Они не виделись живьём уже почти целый год. Прошлый отпуск Нюта с Хенриком провели на Мадейре, но обещали приехать этим летом в разгар белых ночей.
*
Субботний день продолжался. После обеда Марина планировала пойти прогуляться в парке, разбитом на окраине микрорайона, но погода внезапно испортилась. Низкие тучи поползли по крышам «каменных джунглей», заморосил противный дождь, больше похожий на осенний, чем на апрельский. И Марина решила вернуться к переводу. Конунг, ясное дело, выживет, но что же будет дальше?
***
Через некоторое время Хрольв закрыл глаза. Успокоившееся мерное дыхание говорило о том, что мужчина уснул. Это было лучшее, что могло с ним сейчас случиться. Высокий темноволосый воин, который назвался Сигурдом, сидел в углу и занимался своим оружием. Он не доверял знахарке и не решался оставить её наедине с беспомощным вождём.
Руса набрала в котелок воды и повесила его над каменкой. Нужно приготовить для раненого отвар лечебных трав, который поможет снять боль и воспаление. Девушке следовало ненавидеть этого мужчину, который привел на их землю стаю хищников, разграбивших деревню и проливших кровь сельчан. Но она не умела ненавидеть. Ледяная скорлупа надёжно защищала её душу и от любви, и от ненависти. Конунг ранен и слаб, ей следует сделать всё, что можно, чтобы он выжил и встал на ноги. Она – знахарка, в этом и заключается её предназначение. Кроме того, Русе не хотелось думать, что её ждёт в том случае, если она не сохранит жизнь вождю северян.
Девушка приготовила отвар, который придаст раненому силы, и истолкла в порошок засушенные травы. Теперь нужно снова смочить тряпицу, обёрнутую вокруг раненой руки конунга, в настое кореньев. Она подошла к спящему, осторожно приподняла его левую руку и размотала полотняную ленту. Хрольв почувствовал боль и очнулся от неглубокого сна. Его глаза цвета безоблачного неба открылись. Заглянув в них, знахарка поняла, что конунг больше не торопится в Вальхаллу. Однако он мучился от боли, и, по всей вероятности, у него начинался жар. Руса положила ладонь на лоб мужчины. Так и есть. Лоб пылал. Она налила приготовленный травяной отвар в чашу, приподняла голову раненого и поднесла сосуд к его губам. Сейчас он выпьет снадобье, обладающее особой силой, и снова забудется сном. Если конунг продержится до утра, самое страшное останется позади.
*
Хрольв, одурманенный Русиным зельем, что-то бормотал во сне. Крики и рыдания, доносящиеся со двора, утихли. Девушка не знала, что это значит. Дверь в горницу со скрипом открылась, и на пороге появился рыжий парень. Он был так молод, что настоящая борода у него ещё не росла. Правую щёку почти по-девичьи миловидного лица юноши перечеркивал шрам, недавний, но не сегодняшний.
— Что с братом? Он жив?
— Жив. Спит, — отозвался из своего угла Сигурд. — А ты, Хакон, не ранен?
— Нет, слава Всеотцу.
Рыжий Хакон уставился на Русу.
— А это кто?
— Местная вёльва. Лечит Хрольва конунга.
Парень окинул Русу беглым взглядом, задержавшись на её лице и груди, почти не заметной под рубахой. Затем подошел к кровати, посмотрел на спящего брата, прислушался к его размеренному дыханию, увидел меч, по-прежнему лежащий вдоль тела, но не тронул оружие.
— Брат будет жить? — обратился юноша к Русе.
— Надеюсь, — скупо ответила девушка и отвернулась.
Одежда Хакона также местами пропиталась кровью, но это явно была не его кровь.
— А дочка хозяина хороша. — Парень повернулся к Сигурду. — Поначалу брыкалась, как коза при дойке. Царапаться пыталась. Пришлось её кулаком приласкать. Но продавать её пока не буду. Себе оставлю, — поделился с темноволосым воином Хакон.
— Которая дочка? — заинтересованно спросил Сигурд.
— Светлая, пухленькая.
Руса поняла, что он говорит о пятнадцатилетней Радославе, старшей дочери Милорада, которая считалась самой завидной невестой в деревне и осенью должна была выйти замуж за сына старосты.
— А другие девки где? — Сигурд, очевидно, знал, что у хозяина было несколько дочерей.
— Кудрявую, что пониже ростом, Кетиль взял. Она так перепугалась, что даже не рыпалась, — Хакон усмехнулся, — только пищала, как мышь. А самую младшую он в Хель отправил, или куда там они в посмертие перебираются. Увидела неживых отца с матерью, бросилась на Кетиля с ножом, даже умудрилась порезать, вот он её и угомонил. Жаль, хороша была девка, молоденькая совсем, можно было дорого продать.
Хакон ещё раз посмотрел на брата, убедился, что тот дышит, и вышел во двор.
Значит, хозяева дома мертвы. Милорад был крупным и сильным мужчиной. Наверняка ринулся защищать своё добро и домочадцев с оружием в руках. Не он ли вожаку этой хищной стаи рану нанёс? А мать девушек, дородная Белояра, видно, под горячую руку Кетилю или Хакону попалась. Или самому конунгу. Меньшая, Ладушка нашла свою смерть, пытаясь противостоять захватчикам. А две другие Милорадовы дочки уцелели. Хорошенькая Рада, которая всегда смотрела на Русу с нескрываемым презрением, теперь станет наложницей рыжего Хакона, а пугливую Велемиру, обходившую знахарку стороной, насильник, скорее всего, продаст тому, кто больше заплатит. Руса думала о несчастной судьбе семейства Милорада спокойно. Им уже ничем не поможешь. Так уж норны распорядились.
*
Конунг на этот раз спал крепко и долго. Мокрой тряпицей Рада смыла кровь с его лица. И который раз удивилась щедрости богов, сполна наградивших его этой непостижимой красотой.
Когда поздно вечером Хрольв проснулся, стало ясно, что меч можно вложить в ножны — в Вальхаллу конунг уже не спешит. Жар отступил, целебное снадобье, приготовленное Русой, притупило боль в раненой руке и придало Хрольву сил. С помощью Сигурда он поднялся и, чуть пошатываясь от слабости, вышел на двор по нужде. Вернулся, омыл руки, сел на кровать, привалившись спиной к пристенку, и объявил, что голоден. Сигурд потребовал еды, и соседская челядинка, бледная от страха и безмолвного страдания, принесла чашу с мясной похлёбкой. Конунг съел половину, отдал чашу Сигурду, а потом лёг и закрыл глаза.
Руса осмотрела его руку, добавила в горшочек с мазью травяной порошок, загодя приготовленный днём, и снова смазала рану. Затем вновь обмотала руку тряпицей, смоченной в настое кореньев. Вид раны теперь не внушал ей опасений. Руса успокоилась и мысленно обратилась ко всем известным ей богам — и к северной богине Эйр, и к словенскому богу Трояну, и к чудинской Прародительнице — с просьбой об исцелении конунга.
Сигурд подошёл к двери, запер её и удалился в свой угол. А Руса склонилась над Хрольвом, чтобы укрыть его мягкой овечьей шкурой. Неожиданное прикосновение заставило её вздрогнуть и замереть в неподвижности. Касание было едва ощутимым. Шершавыми подушечками пальцев здоровой руки конунг провёл по тыльной стороне её ладони, а потом осторожно обхватил тонкое запястье.
Ни один человек никогда так не прикасался к Русе. Колени у неё подкосились, и она, не отнимая своей руки из руки конунга, опустилась рядом с ним на край кровати. Прикосновение пальцев Хрольва наполнило Русу чувством невыносимого смятения. Первый раз в жизни она принимала ласку. И ей дела не было до того, что эта ласка исходит от врага, утопившего в крови целую деревню, настолько сильным и прекрасным оказалось это новое ощущение.
Девушка уже догадывалась, что её особая забота о раненом объясняется не только долгом целительницы и страхом за собственную жизнь. Уйди сейчас Хрольв в посмертие, и жизнь для неё потеряет всякий смысл. Как упросить норн, чтобы они сплели нити их судеб и связали в крепкий узел? Даже стать его рабыней-тирой и взойти на погребальный костёр, когда валькирии увлекут душу конунга в Вальхаллу, не так страшно, как навсегда потерять этого человека.
Руса наклонилась и губами прикоснулась ко лбу конунга, убеждая себя, что хочет проверить, не вернулся ли жар. Жара не было, лоб Хрольва был не горячее её собственного. Конунг разжал пальцы, и не успело сожаление занозой впиться в душу девушки, как тяжелая ладонь легла ей на шею и потянула вниз, мягкие губы бережно обхватили её рот, и кончик влажного теплого языка скользнул по верхней губе. Русу охватило тягучее, вязкое, почти болезненное наслаждение, от которого начала истаивать ледяная оболочка её души, и в теле её зародилась тревожная готовность к чему-то неизведанному, что — как догадалась девушка — составляет высший смысл бытия. Её единственным желанием было, чтобы это продолжалось вечно.
Хрольв разомкнул губы и закрыл глаза, поцелуй отобрал у него слишком много сил. Руса помнила о его раненой руке и не хотела неловким движением причинить ему боль. Она отодвинулась от конунга. Но он попытался удержать её здоровой рукой.
— Твоё имя? – его голос звучал хрипло и еле слышно, девушка с трудом разбирала, что он говорит.
— Руса.
— Откуда знаешь наш язык?
— Бабка научила. Она была ваших северных кровей.
— Кто твой муж?
— У меня нет мужа.
— Почему? Ты взрослая. Сколько тебе зим?
— Семнадцать. Я — знахарка. Сельчане считают меня колдуньей и боятся. У меня нет семьи и нет приданого. Никто не возьмёт меня замуж. К тому же я уродливая.
— Уродливая?
— А разве ты не видишь? Мои волосы тёмные и непокорные, ни один гребень с ними не справляется. Чернота моих глаз страшит людей, а тело такое худое и сухое, что на него ни один мужчина не позарится.
— Нет, — выдохнул конунг. Силы, на время обретённые благодаря волшебному Русиному снадобью, его покидали. — Ты красивая.
*
Эту ночь Руса впервые провела с мужчиной. К северянину вернулась боль. Знахарка принесла ему очередную чашу целительного зелья, и он забылся глубоким сном. А она до утренней зари лежала под меховым одеялом по правую руку от Хрольва, лишь иногда проваливаясь в короткую чуткую дрёму, и согревала вожака хищной стаи теплом своего тела.
***
Часть 2
Твоей лишь душе
ведомо то,
что в сердце твоём;
худшей на свете
хвори не знаю,
чем духа томленье. (Речи высокого, Старшая Эдда)
Марина так увлеклась переводом, пропуская через себя каждую эмоцию героини, что не заметила, как с портала пришло долгожданное уведомление. Автор ответил, что доволен тестовым фрагментом и уже перевёл ей аванс. Кроме того, заказчик попросил отправлять ему готовые страницы произведения на электронную почту.
На самом деле, Марины не сомневалась, что автор одобрит её работу. Охваченная невероятным ощущением причастности к судьбе героини она проживала вместе с Русой каждую строку книги, ведь её собственные сновидения явно переплетались с сюжетом повествования. Вот только объяснить этот феномен Марина не могла.
Она ещё раз перечитала сообщение автора книги. Что скрывать, аванс её очень обрадовал. По меркам страны заказчика, это была не такая уж большая сумма, но для Марины, даже с учётом комиссии портала, это был самый крупный гонорар за перевод, какой она когда-либо получала. Обозначенная на портале сумма не только затыкала брешь, пробитую в её бюджете недавними тратами и болезнью учеников. Теперь, наконец-то, осуществится её сокровенная мечта — Марине очень хотелось еще раз побывать на острове, где живёт анонимный автор и… Гильви.
Она уже бывала там однажды, около десяти лет назад. Тем летом Гильви пригласил её на родину. Это были самые чудесные две недели в Марининой жизни, окрашенные яркими красками новорождённой любви и ошеломляющей красотой природы острова. Воспоминания о месяцах романа с молодым учёным иногда врывались в мысли Марины, и ей приходилось делать отчаянные усилия, чтобы выкорчевать эти картины прошлого из головы. Бесполезно. Мелкие корешочки оставались в закоулках её памяти и прорастали вновь и вновь. Марина боялась признаться самой себе, что принятое тогда решение оказалось самой большой ошибкой в её жизни, но бежать за ушедшим паровозом было уже поздно…
*
Что ж, теперь можно планировать путешествие на начало июня. Сначала ночной автобус до столицы балтийского государства, потом день на прогулку по старому городу с обедом в уличном ресторанчике возле знаменитого собора, а вечером — полёт над океаном. Учеников можно распустить на каникулы — она принципиально не бралась «натаскивать» выпускников на сдачу ЕГЭ и в конце мая могла позволить себе уйти в отпуск. Погода на острове уже будет терпимая — лето всё-таки, и ночи солнечные... Марина поймала себя на том, что от радости мурлычет нелепый припев модной песенки, звучащей из каждого утюга.
*
Как крепкий профессионал, она прекрасно сознавала, что перевод должен «отлежаться». И что не ранее чем завтра его следует просмотреть «незамыленным взглядом», отредактировать, а потом — через некоторое время — ещё и внимательно вычитать. Более того, выдавать заказчику даже чисто в ознакомительных целях неотшлифованный текст до заключительной редактуры и вычитки всего произведения — не комильфо. Но воодушевление, почти граничащее с экзальтацией, толкало Марину немедленно отправить свежепереведенный фрагмент заказчику. Она с трудом убедила себя, что надо сделать хотя бы небольшой перерыв, выпить чашку чая, переключить мозги на что-то другое. А потом еще раз внимательно прочесть то, что получилось. И если желание немедленно обрадовать автора к этому моменту не испарится, отправить файл на указанный электронный адрес.
Дело шло к полуночи, но от избытка эмоций спать совсем не хотелось. Марина решила действовать по намеченному плану. Она пришла на кухню, почти одновременно включила чайник и приёмник, настроенный на волну любимой радиостанции.
Подпевая Мадонне, Марина достала из шкафчика стеклянный френч-пресс и заварила любимую чайную смесь из лепестков суданской розы с сушёными фруктами. Через несколько минут восхитительный напиток был готов. Антикварная чашка тончайшего фарфора, доставшаяся в наследство от деда, звякнула о полупрозрачное блюдце с позолоченным ободком. Марина наслаждалась вкусом рубинового чая с ароматом экзотических плодов под «музыку, проверенную временем», чувствуя, что её переполняет что-то похожее на самое настоящее счастье.
*
Минут через пятнадцать-двадцать она — всё в том же музыкальном настроении — внимательно прочитала переведённый отрывок текста, внесла несколько правок, сохранила файл и, повторяя на все лады прилепившийся намертво рефрен про запевалу-дождь — отправила письмо заказчику.
Теперь можно улечься в кровать и принять привычное «снотворное» — взять с тумбочки всё тот же нескончаемый роман, где взбалмошная и неугомонная главная героиня, кажется, делает всё, лишь бы отравить жизнь не только своему любимому мужчине, но и самой себе. Обычно Марине хватало десяти-пятнадцати страниц, после чего её неодолимо тянуло в сон. На этот раз ей пришлось осилить целых двадцать две страницы. Уже засыпая, Марина была уверена, что сейчас — хоть и не по «графику» — она увидит очередной эпизод своего ночного «сериала». И не ошиблась. Как обычно, роли в этом перфомансе ей не нашлось, она опять была только зрителем, но зато сидевшим в первом ряду партера.
***
Героиня сегодняшнего сна стояла на высоком берегу Альдоги и смотрела на темный силуэт длинного корабля, исчезающий в пелене дождя. По-осеннему неласковая морось разбавляла солёную влагу слёз, омывающих уголки её плотно сжатых губ. Нет, это была не Руса. Такая же темноволосая, однако с серо-голубыми глазами и чуть повыше ростом, а выражение её лица было куда как жёстче Русиного. Девушка поражала какой-то странной парадоксальной красотой. Черты её лица по отдельности не выглядели правильными — глубоко посаженные светлые глаза, совершенно прямые брови, слишком высокий и широкий лоб, тонкие бледные губы. Но всё вместе складывалось в образ, забыть который, увидев лишь раз, уже невозможно. Удивительно, что страдание только усиливало притягательность её лица. Но все попытки Марины разгадать секрет этой иррациональной гармонии ни к чему не приводили.
Девушка стояла на берегу до тех пор, пока очертания корабля не растаяли в дождливой мгле, а потом развернулась и медленно пошла по тропинке в сторону разграбленной деревни. Она уже знала, что в её теле произошла бесповоротная перемена, и на исходе весны на свет появится светловолосая девочка. За тот короткий срок, что боги отведут дочери Эйрика конунга, изведает она лишь малую толику радости, однако же успеет вплести в полотно судьбы новую нить. Ей предначертано дать жизнь той, что не только даром своим превзойдет бабку, но и в какой-то мере повторит её судьбу.
Несущая в себе прорастающее зерно новой жизни черноволосая девушка осторожно спускалась к отцовскому дому по скользкой от дождя тропе и обращалась ко всем трём норнам-повелительницам судеб с одной-единственной просьбой. Она просила их не за себя и даже не за свою ещё не рожденную дочь. Девушка молила их отдать всё счастье, причитающееся им обеим, той, что через восемнадцать зим придёт в этот мир утром хмурого дня, когда леса сменят свой уставший зелёный наряд на обманчивую и недолговечную роскошь золота и багрянца.
***
Образ девушки в длинной тёмной накидке, медленно идущей по лесной тропе, рассеялся. Но сновидение не желало отпускать Марину из своего призрачного мира. Невидимый «кинооператор» решил, что она увидела и поняла недостаточно. И запустил более ранний эпизод из жизни героини.
***
Единственная дочь кузнеца-северянина, она унаследовала от своей матери способности знахарки и провидицы, однако же, по воле богов, во многом её превзошла. Она по наитию распознавала целебные растения и их свойства, умела составлять снадобья, излечивающие почти любой недуг, ей была подвластна магия рун, а иногда — зачастую помимо её желания — картины грядущих событий вдруг разворачивались перед её внутренним взором.
После того как жену кузнеца две зимы назад задрал медведь, юная девушка осталась единственной знахаркой на всю округу. И дар её оказался так велик, что — как это часто бывает — неблагодарные люди объявили её колдуньей и без надобности отказывались с ней знаться. Ни парни, ни вдовые мужики не захотели взять её замуж — боялись жить с ведьмой в одном доме. Отец её снова не женился. Так и жили они вдвоём на хуторе вблизи села.
*
В то пасмурное туманное утро она взяла корзинку и пошла в лес собирать для знахарских нужд поздние травы и плоды, созревшие на исходе лета. Запахи дыма и крови еще не донеслись до лесной поляны, небо ещё не окрасилось багровым отблеском пожаров, но она уже знала, что в деревне случилось страшное. Но ей также было ведомо, что разор обойдёт дом кузнеца стороной. Корабль безжалостных воинов, жаждущих добычи, столкнулся с подводными скалами и нуждается в ремонте. Кузнец окажется кстати — для починки ладьи-дракона понадобятся железные гвозди. Девушка повернула к дому лишь в тот миг, когда корзина её наполнилась, а солнце начало склоняться к закату. В селение, где хозяйничали захватчики, она заходить не стала. Сейчас было не её время.
*
Немногим позже, услышав громкие властные голоса, отец вышел во двор. Там его ожидали трое крепких светловолосых мужчин, руки которых в любой момент были готовы схватиться за оружие. Двое северян стали что-то требовательно говорить кузнецу, а третий вошел в дом. Он был высок и силён. Очень светлые чуть волнистые спутанные волосы падали ему на широкие плечи. Молодость этого человека уже миновала, однако до старости оставалось ещё много зим. Его лицо, отмеченное следами бесчисленных битв, не отличалось красотой, но было в этом лице что-то более веское, чем красота.
Мужчина заметил её и приблизился. Взгляд его холодных синих глаз обездвижил дочь кузнеца и отнял дар речи. Нет, страха она не испытывала. Это была, скорее, обреченность или безысходность. Она видела этого человека впервые, но знала наверняка, что именно он привел в их деревню стаю яростных оборотней в человечьем обличии, ибо всё в этом северянине выдавало владыку, привыкшего к повиновению.
Их глаза встретились, и на суровом властном лице вождя появилось выражение, не сулившее ей ничего хорошего. Мужчина улыбнулся, если эту плотоядную ухмылку можно было назвать улыбкой, шагнул к ней, схватил за руку, рывком поднял на ноги и толкнул на лежанку. А еще через мгновение она ощутила тяжесть мощного тела, и горячее прерывистое дыхание опалило кожу возле уха. Она прекрасно понимала, что этот возжелавший её северянин всё равно получит своё, и со смирением приняла уготованный ей жребий, желая только одного — чтобы всё закончилось поскорее.
Мужчина приподнялся на одном локте, рывком задрал подол её рубахи и, не встретив сопротивления, провел жёсткой шершавой ладонью по девичьему бедру снизу вверх. С удивлением убедившись, что жертва и не думает оказывать сопротивление, он просунул свободную руку между их телами, остановившись у самого вожделенного места, а затем впился ртом в её сомкнутые губы. Она по-прежнему лежала под ним покорная, без малейшего движения, и он сменил грубый натиск на что-то, напоминающее звериную нежность. Пальцы его бесстыдной руки пошевелились, и из невольно приоткрывшегося рта девушки вырвался то ли вздох, то ли сдавленный вскрик. Его язык немедленно воспользовался этим и нашёл путь к её языку.
Тело девушки, никогда не знавшее мужской ласки, ожидало того, чему пришла пора свершиться. Она терпеливо встретила и свою боль, и его страсть, а потом в какой-то миг её захватило одновременно и горькое, и сладкое ощущение свершившегося таинства, какое ей никогда больше не суждено будет испытать.
***
Проснувшись позже обычного, Марина — ещё под впечатлением яркого, насыщенного новой информацией сновидения — не торопилась вставать. Воскресное утро для того и существует, чтобы побаловать себя приятными мелочами — поваляться в кровати, затем облачиться в уютный махровый халат и, никуда не спеша, выпить чашечку крепкого кофе, а потом приготовить что-нибудь вкусненькое на завтрак.
Значит, сегодня ночью она «встретилась» с Русиной бабкой в юности. И через девять месяцев после визита вождя северян в дом кузнеца появилась на свет та, что в своё время станет матерью Русы. Получается, что героиня произведения унаследовала не только великий бабкин дар, но и «королевские» гены конунга викингов. Следующая мысль не успела оформиться в голове у Марины — задорно мявкнул лежащий рядом телефон. Пришло электронное письмо? Да, так и есть. Заказчик ответил.
«Уважаемая Марина, я прочёл перевод полученного фрагмента с большим удовольствием. Правда, для этого мне пришлось то и дело обращаться к электронному словарю. Но это неплохо — зато удалось расширить познания в русском языке, который я начал забывать. С нетерпением ожидаю (может, лучше сказать «предвкушаю»?) перевода остальной части произведения».
У Марины на этот воскресный день были просто наполеоновские планы. Она решила начать подготовку к предстоящей поездке. Например, съездить в крупный магазин спортивных товаров – ей понадобятся крепкие треккинговые ботинки и непродуваемо-непромокаемый костюм, который надевается сверху на обычную одежду. Однако последняя фраза в письме автора заставила её подкорректировать свои намерения. В конце концов, до начала июня ещё куча времени. Успеется. Но сначала завтрак! Несмотря на дразнящий аромат, омлет с вялеными помидорами, базиликом и пармезаном в этот раз не настроил Марину на гурманский лад. Энергично покончив с трапезой, она с радостным нетерпением потянулась к ноутбуку.
***
Наутро конунг почувствовал себя заметно бодрее. Он сам встал с ложа, умылся студёной водой и ещё нетвердыми шагами вышел во двор. Знахарку обрадовала эта самостоятельность Хрольва, на губах её расцвела улыбка, отчего лицо девушки даже приобрело некоторую миловидность, не свойственную ему обычно. Сигурд, казалось, заметил эту перемену и задержал на Русе взгляд, в котором обнаружился пробудившийся мужской интерес.
— Хрольв конунг на пути к выздоровлению. Ты хорошая знахарка, — нарушил тишину темноволосый воин.
— Всё страшное позади. Он сильный и скоро будет здоров, как прежде.
Сигурду было известно, что она эту ночь провела в постели конунга. Темнота в доме скрыла от глаз темноволосого воина всё, что происходило между нею и Хрольвом. К тому же Сигурд понимал, что вождь слишком слаб для решительных действий. Тем не менее, девушка отчего-то смутилась, но ей удалось обуздать своё волнение, и голос её не дрогнул.
— Боги к нему милостивы.
— Боги всегда милостивы к внуку Эйрика Бесстрашного. Он унаследовал хорошую удачу от своего деда. Чего не скажешь об отце Хрольва конунга. Хоть Бьёрн Рукавица тоже был храбрым и сильным воином, однако же норна Скульд слишком рано перерезала нить его земной судьбы.
— Хрольв конунг — внук Эйрика Бесстрашного? — перебила знахарка на редкость пространную речь Сигурда.
Показалось ли Русе, или земля под ногами действительно закачалась?
Девушка ухватилась за край стола и с силой сомкнула веки. Мерзкая лапка в груди тут же заворочалась и с ехидной ухмылкой стиснула Русино сердце.
Четыре зимы назад, когда к ней пришла первая кровь, бабка объяснила Русе, что значит быть девушкой, и рассказала внучке о предводителе северных воинов, овладевшем ею в отцовском доме много лет назад. Так девочка узнала, что отцом её матери был Эйрик конунг по прозвищу Бесстрашный. Выходит, Хрольв — её кровный сродич. Но ведь та сила, что тянула Русу к раненому северянину, была совсем не сестринская любовь.
***
Раздавшийся в тишине звонок телефона зазвучал подобно титрам в эпизоде сериала — «на самом интересном месте». Марина поморщилась, но ткнула в зелёную трубочку, а затем в иконку громкой связи.
— Маринчик, привет. Ты не забыла, что мы сегодня у Клары собираемся? — зазвучало звонкое сопрано Ланы Колобейко, одной из двух её близких незамужних приятельниц.
Обещание провести воскресный вечер со своими подруженциями, как Марина про себя называла Светлану и Клару, конечно же, благополучно вылетело из головы.
Клара — бывшая коллега Марины по университету — нынче стала модной и весьма дорогой гадалкой на картах Таро. А с Ланой, сделавшей карьеру известного фотографа-анималиста, они когда-то учились в одном классе. У обеих дамочек за плечами было по браку и по разводу. Сын Клары после окончания школы уехал учиться в престижный столичный вуз, а Лана так и осталась бездетной: пока была замужем — не собралась, а позже не решилась. Встречаясь нечасто, обычно в праздничные или выходные дни, подруги любили посидеть за бутылочкой хорошего вина и «поговорить за жизнь», как выражалась дочь бывшей одесситки-лимитчицы Лана.
Приводить себя в порядок и тащиться на противоположный конец города Марине совсем не хотелось, но и обижать девочек не стоило. Накладывая лёгкий макияж, она всё ещё не могла отрешиться от «плохой удачи» молодой знахарки. Девушка впервые в жизни влюбилась. Да ещё в заклятого врага. Тут ничего не поделаешь, сердцу не прикажешь (Марине даже вспомнилась поговорка про известнее бородатое животное). И вроде чувство оказалось взаимным. А теперь вот такой облом. Кем они друг другу приходятся? Двоюродными братом и сестрой? И пусть у родителей Хрольва и Русы общим был только отец, а матери разные, но в те времена, насколько известно Марине, во внимание принималось как раз родство по мужской линии.
*
Встреча с приятельницами прошла «в тёплой дружеской атмосфере». Подруги не виделись с Нового года и уже успели соскучиться. Под фирменное блюдо Клары — стейки из мраморной говядины — распили принесённую Ланой бутылочку Мукузани, а потом «заполировали» это дело кофеёчком с фирменным тирамису из итальянской кондитерской — за десертом по дороге заскочила Марина. В ходе посиделок приятельницы решили, что в предстоящие майские праздники будет здорово всем вместе съездить в небольшое путешествие.
«Хорошо, что я всё-таки выбралась посидеть с девочками», — думала на обратной дороге Марина. Она жила на северной окраине города, и поздним воскресным вечером её серебристому «Пыжику» пришлось-таки постоять в «пробках», зато обещанный синоптиками дождь не разошёлся. И пока Марина почти на автомате рулила по хорошо знакомому маршруту, её мысли плавно перетекли со свежего евроремонта в квартире Клары на новое элегантное платье Ланы. На волне «одёжной» темы Марина решила, что в ближайшие дни надо всё-таки съездить и посмотреть непромокаемый костюм для поездки к «потомкам викингов». И тут кольцо замкнулось, поток сознания опять перенёс Марину к знахарке, узнавшей, что страшный и одновременно такой красивый человек, которому она уже была готова отдать своё сердце, — её «кузен». Но ведь роман на этом не заканчивается, значит, что-то ещё будет впереди.
Приехав домой, Марина уже не вернулась к переводу, и ночь, на удивление, прошла без сновидений — во всяком случае, поутру она ничего такого не помнила. По понедельникам у нее было два ученика. К шестнадцати часам приходила соседская девочка, десятиклассница Ксюша, собиравшаяся поступать в иняз, а в семь вечера на два академических часа приезжала жена банкира Людмила Петровна. К занятиям нужно ещё подготовиться, но время до обеда можно посвятить Русиной истории.
***
Когда конунг вернулся со двора, вчерашняя челядинка — теперь на её лице проступил едва заметный румянец — принесла на завтрак густую кашу из полбы и овсяный кисель. Мужчины были не прочь подкрепиться. А у Русы, доевшей вчера утром чёрствую ржаную лепёшку, а вечером с вожделением смотревшей на похлёбку, которую не осилил конунг, от голода уже живот подвело. Поэтому, получив из рук челядинки миску с сытной пищей, Руса на время забыла свои мрачные мысли. Все были поглощены едой, и тишина в доме нарушалась только стуком деревянных ложек о глиняные миски. После трапезы девушка осмотрела руку конунга — заживление шло быстрее, чем она ожидала — и наложила на рану остатки мази. Затем она достала из корзинки последнюю полотняную ленту и перевязала рану. Трав для отвара больше не осталось. Северянину придётся терпеть боль.
Всё это время она старалась не встречаться взглядом с конунгом и смотрела только на его раненую руку. А Хрольв, растревоженный вернувшейся болью, сомкнул веки, и только тогда Руса осмелилась окинуть взором его лицо. Они такие разные — коса Хрольва расплелась, и светлые волосы мужчины мягкими золотистыми прядями рассыпались по бурой меховой подстилке. Своих смоляных, собранных в тугой узел волос Руса не видела, но она и так знала, что на свете не может быть двух других людей, настолько непохожих друг на друга. Тем не менее, теперь девушка невольно находила в их чертах что-то общее.
— Я должна пойти домой. Нужно приготовить новые снадобья и чистое полотно для перевязки раны. Днём вернусь. Я никуда не убегу, — Руса говорила спокойно и уверенно, обращаясь, скорее, к Сигурду, и для верности даже повернулась к конунгу спиной.
— Нет, ты не пойдешь одна. Сигурд тебя проводит. А со мной останется Хакон, — конунг, оказывается, не уснул, а темноволосый воин, хоть и был уверен, что девушка вернётся, не посмел ему перечить.
Руса взяла корзинку и накинула на плечи накидку. Дождавшись рыжего брата Хрольва, знахарка и темноволосый воин вышли из дома. К лесной хижине шли молча. Русе говорить не хотелось, а Сигурд, по всей вероятности, был молчуном от природы.
Руса нашла своё жилище непотревоженным. Ценностей в её лачуге никогда не водилось, да и особых запасов не было. Они с бабкой огород не сажали и большей частью жили за счёт того, что приносили сельчане в качестве платы за исцеление своих недугов. А сушёные травы, семена и коренья лихих людей не интересуют.
Сигурд первым вошёл в хижину и сел на лавку у самого входа. Дверь он не закрыл, так как Руса не последовала за ним, а направилась к роднику, бившему в нескольких шагах от дома. Он смотрел, как девушка, согнувшись, отмывает от крови конунга полотняные тряпицы. Какое у нее сильное гибкое тело, ловкие тонкие пальцы, белая лебединая шея, а волосы хоть и чёрные, словно перья воронов Всеотца, но длинные, густые и блестящие.
Руса развесила тряпицы на ветках плакучей берёзы и поспешила в дом. У неё ещё много работы. Девушка достала из бабкиного сундука последний горшочек с мазью, заживляющей раны, и собрала в полотняные мешочки травы и коренья, чтобы приготовить снадобья для скорейшего выздоровления своего кровного сродича.
Как только вождь войдёт в силу, хищные воины погрузят на корабль добытое в деревне добро, заберут уцелевших молодых девушек и уйдут в свои края. Хорошо, если навсегда. А она будет молить всех известных ей богов — и северных, и чудинских, и словенских — о том, чтобы позволили ей забыть эти глаза цвета утреннего неба, лёгкие касания пальцев к ладони, тепло мягких влажных губ…
***
Мелодия будильника оторвала Марину от текста, и это её, можно сказать, обрадовало. Уж слишком она погружается в переживания молодой знахарки. Да к тому же небесные глаза и длинные блондинистые волосы предводителя скандинавских разбойников каждый раз рефлекторно напоминали ей о Гильви. В такие моменты Марина подозревала, что та самая царапучая лапка, живущая в Русиной груди, может дотянуться и до неё — какие-то одиннадцать (пусть даже двенадцать) столетий ей не помеха. Нет уж, пора обедать и готовиться к урокам. Это даже хорошо, что она сделает перерыв и успокоится.
Однако после отъезда Людмилы Петровны спокойствие к Марине не вернулось. Поэтому она решила сегодня больше не заниматься переводом, а, наконец-то, посмотреть фильм, о котором ей взахлёб рассказывали обе подруги — и Клара, и Лана. Фильм нашёлся на популярном развлекательном портале, и Марина честно пыталась вникнуть в сюжет и получить удовольствие. Однако обаятельный белокурый красавчик, игравший неотразимого губителя девичьих сердец, хоть и не походил на предмет её томления, вернул Маринины мысли на круги своя и вытащил из глубин памяти картины прошлого, составляющие золотой фонд её воспоминаний.
*
Они познакомились на международной научной конференции. Оба выступали там с докладами, правда, в разных секциях. А встретились в буфете. Всё случилось банально, как в дурацком романтическом кино. Клара, её подруга и тогда ещё по совместительству коллега, уже пообедала и пошла готовиться к своему выступлению, а Марина, отстрелявшаяся в числе первых, осталась допивать свой кофе. К её столику подошёл симпатичный молодой человек с аккуратной бородкой и слишком длинными для мужчины светлыми волосами, собранными в пучок на затылке. И своим бархатным баритоном вежливо так непонятно за что извинился и спросил, можно ли рядом с ней присоседиться. Да, именно так он и спросил. Всё началось с этого «присоседиться», произнесённого с экзотическим акцентом, спутать который она ни с чем не могла.
Естественно, присоседиться ему Марина разрешила, тем более что она и так собиралась освободить столик — через несколько минут подходило время Клариного доклада. Однако подруга недосчиталась одного внимательного слушателя. Конечно же, Марина оказалась права насчёт акцента. Мужчина, поражённый тем фактом, что она говорит на его языке (а поразиться и вправду было чему), решил, что им обязательно следует познакомиться. Обменявшись «верительными грамотами» они, как бы сказала Лана Колобейко, зацепились языками.
В результате Марина пошла внимать докладу нового знакомого, после чего оба поняли, что вот так расстаться будет чрезвычайно глупо, и их дальнейшее общение продолжилось сначала в уютном итальянском ресторанчике в центре города, а позже —во временном пристанище симпатичного блондина. Оказалось, что он заканчивает докторантуру в одном из солидных североевропейских университетов и прибыл сюда на стажировку. Так уж совпало, что Нюта уехала ночевать к дедушке с бабушкой, и Марине, по крайней мере, в тот раз не пришлось отчитываться перед дочерью за своё ночное отсутствие.
Марина не узнавала саму себя. Ей решительно снесло крышу, как она потом смущённо объясняла слега обиженной Кларе. Отправляться в койку с мужчиной, которого она знала лишь несколько часов, было совсем не в её духе. Обычная дистанция между знакомством и первым поцелуем для Марины составляла несколько недель или даже месяцев. Но не в этом случае.
Гильви, как звали белокурого соблазнителя, той ночью очень сильно удивил Марину. Даже больше, чем в буфете, когда произнес слово «присоседиться» на языке Льва Толстого с акцентом Халльдора Лакснесса. Она никак не ожидала от жителя чуть ли не заполярного острова такого пылкого темперамента и настолько глубокого знания анатомии женского тела. А ещё ее сильно возбуждало то обстоятельство, что светло-русые с оттенком древесного пепла волосы мужчины были намного длиннее её собственных почти чёрных прядей, остриженных в модном стиле «пикси» с рваной чёлкой. Позже выяснилось, что и Гильви это тоже заводило.
*
Погрузившейся в воспоминания Марине удалось уснуть, когда в доме напротив уже начали зажигаться окна. На следующее утро она бродила по квартире, как сомнамбула, натыкаясь на все углы, и даже самый крепкий вариант эспрессо с лимоном помог прийти в себя далеко не сразу. Дружно приболевшие вторничные ученики освободили день от частных уроков, поэтому Марина решила осуществить свой план и отправилась в ближайший торговый центр в поисках туристической спецодежды. Ботинки сыскались быстро, да ещё со скидкой, а вот с костюмом пока что не повезло. Но «политико-моральное состояние» Марины значительно улучшилось, и, пообедав пиццей в фудкорте, она с воодушевлением возвратилась домой, чтобы вновь приняться за перевод.
***
Закончив приготовление снадобий, Руса сложила всё необходимое в корзинку, и они с Сигурдом отправились в деревню к раненому конунгу. От недавно прошедшего дождика тропинка раскисла, девушка оступилась, нога поехала по жидкой глине, и от падения её спасли сильные проворные руки Сигурда. Руса не сразу поняла, что помощь темноволосого воина больше похожа на объятия. Щёки её полыхнули, как будто она совершила что-то запретное. Уверенно отстранившись от своего провожатого, девушка с удвоенной осторожностью зашагала по тропинке. Так и добрались они до селения, не вымолвив ни слова.
Когда Руса, сопровождаемая Сигурдом, вошла в дом, Хакон мазнул по ней мимолётным взглядом. Ему было явно не до знахарки. Рядом с ним на лавке сидела старшая Милорадова дочка Радослава, пухленькое личико которой заметно поблекло. Парень тискал её пышную грудь поверх рубахи и что-то шептал на ухо с видом кота, слизавшего все сливки из жбана с молоком. Ему было наплевать, что хорошенькая селянка не понимает ни слова. Безучастный вид девушки говорил о том, что словоизлияние рыжего наглеца не трогает её. Она уже полностью стерпелась и с болью в растерзанном нетерпеливым юнцом теле, и со своей участью.
Уразумев, что больше в нём нужды нет, Хакон встал, схватил за руку Раду, подтолкнул её в спину, и оба скрылись за дверью.
Руса повесила котелок с водой над протопленной печью, приготовила смесь сухих трав и мелко нарубленных корней для целебного отвара и на негнущихся ногах подошла к постели конунга. Тот уже не лежал, а сидел, опираясь спиной о пристенок, и взгляд его выдавал нетерпение. Знахарка освободила рану Хрольва от повязки, нанесла на неё целительную мазь и перевязала руку чистым полотном. Конунг всё это время не отводил взгляда от девушки, а она выполняла привычные действия, не поднимая глаз на северянина.
Вода в котелке забулькала, и у Русы появился повод оторваться от раненого, чтобы приготовить отвар. Она насыпала в кипяток подготовленную сухую смесь, размешала варево деревянной ложкой, поставила котелок на стол и накрыла закопченной деревянной крышкой.
— Вот отвар, снимающий воспаление и утоляющий боль. А это — мазь для заживления раны. Я здесь больше не нужна, — Руса произнесла эти слова, глядя на Сигурда, и, надеясь, что её не задержат, взяла опустевшую корзинку, шерстяную накидку и направилась к выходу. Она выполнила то, что от неё требовалось. Конунг скоро будет здоров. Ей здесь больше нечего делать.
— Подожди, — Сигурд подошёл, встал в дверях и позвал челядинку.
Девушка появилась очень быстро. Темноволосый воин взял у Русы корзинку и отдал её селянке. Та всё поняла без слов и исчезла во дворе, но вскоре вернулась и протянула знахарке её плетёный короб, в котором теперь лежала большая плоская лепёшка с хрустящей корочкой, ещё сохранявшая жар печи, головка сыра и еще какая-то еда, завёрнутая в тряпицу. Русе не хотелось думать, откуда взялась эта снедь. В конце концов, это обычная плата за работу целительницы. Она молча развернулась и вышла за дверь. Её никто не удерживал.
Вернувшись в хижину, Руса поужинала куском лепёшки, сыром и варёной репой, которая обнаружилась под тряпицей, а затем занялась своими обычными делами. Умей она плакать, выплеснула бы часть боли с солёной влагой. И когтистая лапка в груди, возможно, ослабила бы свою хватку. Но отчаяние и безысходность не могли пробить брешь в ледяной оболочке Русиной души и, не находя выхода, наполнили всё естество девушки до краёв. Зачем норны переплели нити их судеб? Мало того, что по воле этих своенравных богинь она полюбила хищника, принявшего облик самого красивого человека на свете, так этот хищник к тому же оказался родным по крови.
*
Несколько дней Русу никто не тревожил. А у неё было много весенних забот — пришло время срывать берёзовые и сосновые почки, собирать глянцевые листочки брусники, которые набирают силу именно в эту пору, выкапывать корни одуванчиков, запасать целебные первоцветы. Руса от зари до зари бродила с корзинкой по оживающему от спячки лесу, по полянам и косогорам. Привычные хлопоты отвлекали её от непрошеных дум.
Однако мысли о конунге не оставляли Русу. В один из дней она снова пришла на могилу бабки. С высокого утёса девушка увидела на берегу длинный корабль со злобной драконьей мордой. Значит, волчья стая еще не убралась восвояси. Снедаемая запретным влечением к вождю северных хищников и одновременно чувством полной безнадёжности, она решила, что на следующий день сходит в деревню справиться о здоровье раненого. Знахарка не пыталась себя обмануть — главной причиной была не забота о самочувствии конунга, а мучительное желание его увидеть.
Рано утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь маленькое оконце хижины, Руса поднялась с лежанки и умыла лицо ключевой водой. Прошлась деревянным гребнем по длинным густым волосам и заплела их в тугую косу. Затем пожевала вчерашнюю лепёшку и стала собираться в селение.
Конунга она застала на ногах. Взглянув на него самым отстранённым взглядом, на какой только была способна, знахарка усадила Хрольва на скамью и осмотрела его руку — рана уже начала затягиваться. Что бы ни явилось главной причиной — сказался её дар целительницы, возымели своё действие травы и коренья, или это заслуга внутренней силы и жажды жизни самого раненого, но он очень быстро шёл на поправку. «Если ничего не изменится, завтра поутру северяне уйдут домой. Я вижу его последний раз», — почти телесная боль острым шипом воткнулась в ледяной доспех Русиной души. Старательно отводя глаза от лица конунга, она вытащила из корзинки длинный узкий кусок полотна, перекинула его через шею Хрольва и соорудила перевязь, чтобы рука мужчины была в покое и рана не открылась.
— Сигурд, — повернулась девушка к темноволосому воину, — вот горшочек с мазью и чистые тряпицы. Будешь ещё несколько дней смазывать рану и оборачивать её чистым полотном. Ты уже умеешь это делать.
***
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
