Сказания о Чёрной Звезде

Глава 1. Волки

Думала каждый день: грей ноги. Но нет же, вечером, после очередного долгого перехода, просто валилась на землю от усталости, не в силах разжечь огонь, куталась в шубу и засыпала, уповая на Господа. Хотя отец учил сызмальства: всегда грей ноги, из ног идёт всякая болезнь.

На небе зарождалась поздняя северная заря, напоминающая отцовскую глаукому — белесую, как разлитое молоко, и такую же слепую, не дающую тёмной земле ни капли света. Повсюду свежевыпавший снег. Ро лежала в задубевшей шубе, словно в панцире, тёрла ладони, пока не согреются, потом вынимала окоченевшие ноги из сапог и растирала уже их. Наконец ступни начинало покалывать, россыпь иголок разбегалась по щиколоткам, и Ро облегчённо вздыхала — не отморозила. Видать, Господь и впрямь её бережёт — столько ночёвок бес знает где, а все пальцы целы.

Вытаскивала тощее тельце из шубы, трясущимися руками таскала ветви, кое-как разводила костёр с помощью Искры. Искра во время заморозков работала плохо, выдавая едва заметное пламя. Нос и щёки щипало, ноги опять мёрзли, так что приходилось в буквальном смысле танцевать вокруг груды валежника; но наконец пламя занималось, отогревая и тулуп, превратившийся в каменный огрызок, и саму замёрзшую девчонку, и давало даже растопить снег в котелке, чтобы выпить горячего чаю. Наскоро перекусив и совершив хвалебную молитву Создателю, Ро отправлялась в путь — маленький пушистый силуэт посреди заснеженных гор и лесных чащ на перевале. Тёмная точка среди пустоты.

В пути она развлекала себя песнями из своей деревни, ловко передвигая лыжами по снежному насту. Единобожники-южане песен не любят, а вот у соплеменников Ро хватало и песнопений, и частушек, и поговорок на все случаи жизни. Она и сама не подозревала, что столько всего запомнила. Давным-давно забытые, казалось бы, слова всплывали в памяти вместе с лицами из прошлого.

И они все разговаривают с ней, вытесняют друг друга, словно соскучившись по живому человеку. Все эти мертвецы.

«Канти-ро, маленькая глупая лягушка! Я кому сказал — приготовь мне мяса, мяса, а не суп!» — ворчит отец, таращась слепыми бельмами. Но это он, конечно, в шутку — зубов у него к тому времени не осталось, а Единый Бог запрещает пить грибное пиво. Хотя отец любил иногда взять кусочек отварной баранины и жевать его голыми дёснами целые сутки, как глупый беззубый пёс.

«Канти-ро, я люблю тебя! Будь моей женой!» — скалит зубы Берез-том, поигрывая ножом с красивой резной рукоятью. Её суженый, её жених. В знак серьёзности намерений он проводит лезвием по ладони, сжимает кулак, и наземь струится кровь.

«Канти-ро, ты плохо учишься», — хмурится южанин Алаи Ин Хаттоб, её инженер-учитель. — «Если ты не будешь уметь читать, писать и считать, то не сможешь работать с документами. И никогда не станешь подмастерьем. Хотя я бы этого хотел, да будет на то воля Всевышнего».

А она всё идёт и идёт в тёмную мглу, самая не зная куда и зачем, преодолевая хребты и перевалы северной страны. Горы она уже практически прошла насквозь, среди скал попадается частокол мёртвых деревьев, вьются звериные тропы. На ночь она ставила силки на зайцев, и пару раз удалось поймать в них тощих беляков, испуганных и дрожащих, как и она сама. Животных Ро убивала с внутренней дрожью, но быстро, чтобы не причинять лишних страданий. И за каждый кусочек мяса и жира девушка благодарила Всевышнего.

***

Ей всего восемнадцать, но на вид не дашь больше пятнадцати. Пока не посмотришь в глаза, по-стариковски серьёзные, глаза побитой жизнью лисицы. Они у неё серые, как небо севера, а рядом с водой становятся прозрачно-голубыми. Копна когда-то медно-рыжих, а теперь потемневших волос завязана в толстую косу и перекинута через плечо; из них отец давным-давно сделал ей тетиву первого учебного лука.

Ро всегда одета в пушистую шубу из медвежьей шкуры, вывернутую, как тулуп, наизнанку, чтобы весь мех оказался внутри. Под шубой на ней изношенная и старая, но добротная тёплая одежда — подбитый мехом коричневый мужской дублет, штаны поверх мужских же панталон, и всюду заплатки и обрезки ткани. На голове шапка из куницы, некогда красивая, а сейчас похожая на гнездо глухаря. Открытые лицо и руки Ро мажет животным жиром, спасаясь от пронизывающего горного холода.

Всё в её облике функционально и подчинено простому желанию выжить. Даже движения звериные, аккуратные: вот она вскидывает глаза, заслышав шуршание в кустах, кладёт ладонь на рукоять лука, но тут же расслабляется — это кабан, запрещённое к убийству и поеданию животное, деловито копается под деревом вместе с выводком маленьких подсвинков. Ро жаль, что она не может убить и съесть кабана, но вместе с тем и радостно — значит, безжизненные горы она прошла, и вскоре появятся и другие звери, чьи тропки она явственно видит на снегу. Маленькие следы, сулящие не голодную смерть, а набитый едой желудок.

Да и солнце здесь более гостеприимное, палит так, что отражается от снега тысячью лучей, слепит и заставляет смотреть себе под ноги. Небо ясное, чистое и до тошноты глубокое, пронизанное переливчатой голубизной. Прикрыв глаза ладонью, Ро шарит взглядом по небосводу и наконец видит её — легендарную Чёрную Звезду, тёмную кляксу на горизонте. Чем дальше идёшь на север — тем выше становится Чёрная Звезда, это всякий дурак знает.

Выглядит аномалия как инородное вещество, непрошенный гость на таком обыкновенном небе, не замутнённом туманной снежной порошью, как в горах. Просто непроницаемо-чёрное пятно, навсегда зависшее в одном месте.

Свыкшись с присутствием Чёрной Звезды, Ро перестала обращать на неё внимание. Она сделала привал, чтобы поохотиться. Скинула заплечную сумку в сугроб, сверху воткнула лыжи, а сама, крадучись, побрела с луком наизготовку по оленьему следу. Тот петлял среди чахлых деревьев, уходя за скальную гряду — судя по всему, последнюю.

По скалам оказалось карабкаться легче, чем шагать через сугробы. Ро залезла на булыжник и выглянула наружу.

Под её ногами простиралась зелёная долина с уходящей вдаль серебристой лентой реки, на самом верху которой ещё толкались торосы льда, а потом река разгонялась, падала вниз водопадами и бурными порогами — её неявный шум был слышен даже здесь. Деревья, уходящие изумрудным ковром за горизонт, совсем чуток присыпаны снегом на кронах. И сверху мерцало солнце, лишь едва омрачаемое Чёрной Звездой.

Весна!

Ро увидела своего оленя, жирного и непуганного людьми. Он топтался чуть ниже, рвал зубами траву на склоне, лениво пережёвывал, озираясь по сторонам обсидианово-тёмными глазками. Девушка на секунду залюбовалась статной красотой животного. У него были большущие рога, обломанные с одной стороны — видимо, самец тот ещё забияка. Живот чуть свисал, как бывает у старых лошадей от седла, и олень брыкал нетерпеливо задним копытом, разрывая землю.

Хороший какой — подумала Ро, натягивая тетиву лука, сделанную из жилы такого же оленя. Ты мой сладкий. Прости, не была бы я такой голодной — клянусь, отпустила бы тебя скакать дальше по лугам.

Стрела чуть задрожала. Ро выдохнула, сделала глубокий вдох. Не торопись, всегда учил отец. Не торопись, а то сегодня без перекуса.

На выдохе она отпустила стрелу. Та мелькнула в воздухе, а спустя пару секунд воткнулась оленю под лодыжку. Тот взвизгнул, скорее от неожиданности, а не от боли, и поскакал вниз по склону, оставляя за собой цепочку реящих красных капелек крови. Спустя несколько прыжков он начал припадать на заднюю ногу, жалобно повизгивая — теперь уже от боли.

Перекинув лук за спину, Ро спрыгнула с булыжника и понеслась следом. От возбуждения и преследования добычи в ней проснулось забытое чувство свободы, и дикарка начала выкрикивать не привычную молитву единобожников, а боевой клич своего племени.

***

Лезвие ножа Берез-тома сточилось, стало тонким, но рукоятка осталась такой же красивой. Ро любит разглядывать её перед сном — она знает, что тогда погибший страшной смертью жених обязательно приснится ей, будет целовать, обнимет, чтобы согреть, и прошепчет на ухо, что она самая красивая. А она скажет ему — Том, ты тоже красивый, ты настоящий мужчина.

Но сейчас нож — орудие разделки. Другого ножа у неё, к сожалению, нет. И прекрасная рукоять потемнела, насквозь пропитавшись кровью.

Выпотрошив оленя, Ро связала его задние копыта бечевой, перекинула верёвку через нижние ветви крепкой лиственницы, а затем, используя своё тело как рычаг, принялась подтягивать тушу на себя. Даже без потрохов животное оказалось довольно тяжёлым, так что худенькой девушке пришлось повозиться: для веса она надела заплечную сумку, в которую кинула пару увесистых камней. Но в итоге, спустя полчаса пыхтения и извинений перед Всевышним за вырвавшиеся изо рта грязные слова, туша оказалась готова к свежеванию.

Ро выдохнула с облегчением. Вот и всё. Посидела пару минут, массируя ноющую спину, затем достала из сумки свой истёртый коврик и принесла хвалебную молитву Всевышнему. А позже, вооружившись ножом и встав напротив подвешенной туши животного, вспомнила ещё кое-что из прошлого: как Алаи Ин Хаттоб, заядлый пейзажист, стоял так же с кистью напротив голого холста перед тем, как сделать первый мазок краской. Тогда она, малёк, ничего не понимала, но сейчас чувствовала себя таким же художником. Только вместо кисти у неё нож.

Облизнув губы, девушка сделала первые разрезы около коленных суставов.

***

Часть шкуры оленя она оставила себе, а вредные потроха, кости и остатки шкуры сожгла в качестве жертвы милостивому Создателю. Уже отходя от временной стоянки, подумала — бес тебя побери, дура, ведь запах привлечёт всех хищников округи. Но поделать уже ничего нельзя.

Лыжи она выбросила — снега почти нет, лишний вес. Хотя и жалко было до слёз двух палок, которые вытесала и соорудила сама, перед походом на перевал.

А лес ей нравился. Густой, с кронами настолько плотными, что неба не видно в глухой чаще. В подлеске то и дело шуршат зайцы и другие мелкие зверьки, сопят кабаны, разрывая начавшую отмерзать почву, гулко кричат птицы на ветвях. И здесь куда теплее, чем на горном перевале: Ро, нагруженная под завязку оленьими пожитками, вспотела спустя полчаса ходу. А ещё она, когда прилегла на привал, увидела растущую под сосной колонию ганка. Ро едва не завизжала от радости — последний ганк у неё кончился недели две назад. Она тщательно собрала все грибки, развела костёр, выпарила и высушила, а там уже и вечер настал.

Так что она, не снимаясь с привала, нашла более безопасное место под корягой (никогда не держи спину открытой, учил отец), вновь зачиркала Искрой, разводя новый костёр, поставила вариться мясо в котелке... Накидала туда же найденных кореньев и пахучей травы — пускай получится нечто напоминающее суп. И пока костёр полыхал, выбрасывая в потемневший лес искры, удобно улеглась в сосновый лапник и разожгла трубку.

Ганк оказался хорошим. Дым ударил в голову, очистил её от лишних мыслей и вознёс в недосягаемую высоту, туда, где легче говорить с Единым Богом. Туда, где уже давно живут и отец, и Берез-том, и бедный, ни в чём не повинный инженер Алаи Ин Хаттоб.

Она увидела свою деревню. Ныне покинутую, сожжённую, осквернённую деревню. Маленькое селение на фронтире между дикарями-хаттами и цивилизованным миром. У деревни даже названия не было — местные звали её просто домом. Когда-то давным-давно сюда пришли южане и основали гарнизон с постоянным личным составом в пятьдесят солдат и пять офицеров. Так они и жили там, а потом солдаты-южане стали приобщать аборигенов к своей вере в Единого Бога, брать себе селянок в жёны, учить детей наукам и давать технологии, которые дикарям казались колдовскими.

Только никакое это не колдовство, сразу поняла Ро, попав в ученицы к инженеру. Южане-имперцы творят свои чудеса силой разума и с соблаговоления Господа, без участия множества мелких божков и демонов, в которых верят хатты, и шорры, и лекки, и тысячи других племён. Увидев выстрел из огнестрельного орудия, дикари кидаются на колени — им кажется, что врага убивает звук. Но Ро узнала, что звук тут ни при чём. Из ствола вылетает кусочек металла, он же убивает, он же разрушает целые здания, он же... Да вот же он, в руке, безобидный свинцовый кругляш. Просто летит он очень быстро, куда быстрее стрелы. А вылетает он из ствола благодаря силе инерции, придаваемой взрывом внутри орудия серого горючего вещества под названием порох. А как изготовить порох? Ну, к сожалению, такими сведениями с дикаркой никто не поделился. Но принцип ей стал понятен.

Девушка, родившаяся уже при власти южан, всегда тянулась к ним, тем более они казались хоть и страшными внешне, но идеальными, в отличии от соплеменников и уж тем более от всех других племён за пределами деревни. Крепость имперцев возвышалась на холме, и туда каждый день ходила Ро. Её отец, бывший в юности подмастерьем у прежнего инженера, не возражал. Отец делал своими руками самые чудесные вещи не только в деревне, но и во всей северной стране. Даже лишившись зрения, он сумел вытесать прекрасную рукоять ножа, который подарил будущему зятю. А тот передарил нож своей жене, предварительно окропив его лезвие своей кровью.

Ро нравилось, что у имперцев есть правила и дисциплина. Каждый человек, как винтик в системе, имел свою роль и значимость. И каждый получал равнозначимо столько, на сколько был способен. Имперцы носили тюрбаны и строгие бороды, они были смуглы и темны, и говорили на странном гортанном языке, а ещё они могли перенести свой язык на бумагу, что поначалу казалось магией: мысль наносилась на кусочек бумаги странными закорючками, а другой человек мог прочесть и осознать эту мысль.

Она ходила в крепость каждый день. В деревне её часто домогались ещё с восьми лет, а имперцы считали её ребёнком — никому и в голову не приходило посчитать такую малютку женщиной. А если бы даже и пришло, то у них имелись свои правила, свой твёрдый незыблемый Закон, не позволяющий делать с Ро ничего из того, на что способны соплеменники и уж тем более жители других деревень хаттов, раппов, миттлов.

А детей и подростков имперцы пускали в крепость. Они могли ходить где заблагорассудится, трогать что угодно, кроме оружия, спрашивать что захотят.

Однажды к ней подошёл мужчина с густой бородой, гуще, чем у всех остальных южан, и серьёзно спросил, опустившись на колено:

— Маленькая леди желает учиться?

Она сумела только кивнуть. И таким образом попала в ученицы к Алаи Ин Хаттобу, имперскому инженеру.

***

Ро проснулась от истошного визга волка, по дурости прыгнувшего прямо в костёр. Вот глупый волк, подумала она спросонья, нашаривая рукой нож.

Вокруг было темным-темно, хоть глаз выколи, и в темноте один только круг зыбкого света, создаваемого костром. Почти погасшим костром. Почти погасшим за то время, пока она спала.

В темноте возникли два жадно горящих глаза. Это второй волк, не такой глупый, как тот, который скулит, обожжённый углями. Глаза у волка блестят, отражая слабый огонёк света. Он большой и очень-очень быстрый.

Гортанно зарычав, подражая голосу зверя, Ро метнулась навстречу. Она ткнулась носом в жёсткую пахучую шерсть и покатилась по земле, вонзая нож в бок противника, чувствуя, как хлюпает в ранах кровь животного. Зубы волка щёлкнули около уха, Ро едва успела убрать голову. Во всё ещё затуманенном сознании возникла мысль: вот и всё... Стоило ли пройти такой путь, чтобы погибнуть от стаи волков в ночном лесу?

И эта мысль показалась настолько обидной, что Ро ещё быстрее заработала запястьем, вонзая лезвие ножа в бок зверя, а другой рукой обхватила его за загривок и потянула от себя. Она увидела разъярённые глаза животного, совсем непохожие на человеческие, обезумевшие от боли и ярости. Кажется, волк таки успел её укусить за руку.

Она отшвырнула тушу зверя от себя, прыгнула сверху и ткнула ножом прямо в загривок. Вокруг носились другие звери, не решаясь вмешиваться в безумную драку вожака и человека. Их быстрые тени мелькали в колыхающейся тьме.

Ро бесстрашно прыгнула за круг света и пнула под зад одного из волков, который заскулил по-собачьи и убежал во тьму, подметая за собой хвостом. Ещё один случайно выскочил прямо на девушку: недолго думая, она врезала ему рукоятью ножа по пасти. Тот с обиженным воем тоже уполз во тьму.

— Ну что? Кто следующий, а? — в ярости закричала она, чувствуя, как новая звериная кровь пропитывает насквозь рукоять её любимого ножа.

В ответ из непроницаемой тьмы донёсся униженный скулёж. Волки словно извинялись за непрошенный визит.

Не удовлетворённая, Ро отбежала обратно, схватила горящую головню и двинулась с ней прямо во мрак леса, спотыкаясь на сучьях и корнях деревьев. Тени собак, не имеющих права именоваться волками, разбегались в стороны. Она побежала в одну сторону, потом в другую, размахивая головней, как безумная, но никто из волчьей стаи не хотел с ней связываться. Загавкала, залаяла, встав на четвереньки, призывая трусов сразиться с собой. Те гавкали и выли в ответ, но не приближались, предпочитая соблюдать вежливую дистанцию.

Тогда она, устав от беготни, вернулась к своему лежбищу и тут уже с разочарованием обнаружила, что лагерь растащили практически полностью. Её заплечную сумку распотрошили и порвали: на земле остались только две банки имперских консервов, фляга с водой, Искра, пачка чая, лук с колчаном стрел, конечно же шуба, а также пара кусков оленьего мяса, которое она как дура тащила вчера полдня. Котелок с супом перевернулся, и всё содержимое выплеснулось на землю. Ро села на корточки у дотлевающего костра, разворошила его головней и подкинула веток. Вздохнула безрадостно. Ярость схватки прошла, она поняла, что больше потеряла, чем приобрела. Как и всегда происходит в честной драке.

Взгляд её упал на тушу убитого вожака. С довольной ухмылкой Ро подтащила его за лапу и взялась потрошить. Ну хоть что-то. Волчьего мяса ей пробовать ещё не приходилось.

***

Сытая, но потерявшая половину припасов, она отправилась в путь с рассветом. Мясо волка приятно бултыхалось в кишках. Правда, от него случилось и несварение желудка.

Ро в принципе знала, как работает человеческий организм. В крепости деревни квартировал и медик, который весьма подробно объяснил ей, что происходит внутри человека.

Поэтому недомогание на второй день путешествия по лесу она не могла списать на обычные проблемы с желудком. Нет, конечно, волк мог быть и порченый. Но глядя на разбухшую рану на запястье, она понимала, что порчеными у него могли оказаться скорее клыки.

Быть может, волк просто укусил её с такой злостью, что вся кожа вокруг укуса опухла, а сама рана загноилась. И ненависть волчья ушла в её тело, заставляя плоть врага распадаться на куски. Кто знает пути Господни...

Так или иначе — рана от укуса превратилась в большую проблему. Совсем скоро Ро не могла ни за что взяться этой рукой, пальцами шевелить больно, а каждое прикосновение к воспалённой коже отзывалось настоящей агонией.

Во вторую ночёвку в лесу вокруг тоже перекликалась волчья стая, но уже как-то неуверенно, скорее с целью испугать, чем поживиться. Вновь курить ганк девушка не стала — хватило одного урока. Довольно, повеселилась разок.

Сидела всю ночь около костра, допивала остатки крепкого чая и злобно разглядывала многоголосую тьму. Над головой без остановки ухала сова. Не будь так темно и не болела бы рука, она бы её сбила стрелой.

На третий день Ро поднялась, невыспавшаяся и злая, и побрела сквозь чащу огромного леса, пошатываясь и спотыкаясь, как сомнамбула. Совсем рядом шумела река, но она не могла понять, в какой стороне. В глазах всё двоилось, очертания предметов принимали странные формы; один раз она ударилась головой о ствол дерева.

Она забыла помолиться, чего не случалось даже там, на перевале.

***

Ро сама не поняла, как вышла к реке. Сапоги начали чавкать в илистой почве, лицо обдуло освежающим ветром. Девушка зашла в воду по пояс, и только тогда опомнилась. Течением её едва не сбило с ног.

Она оглянулась. Река шириной в три полёта стрелы текла сквозь лес, над головой плыли пушистые облака, становившиеся тёмными у горизонта, где по-прежнему растекалась непроницаемо-чёрная клякса. Ро наклонилась и плеснула в лицо водой, выпила немного. Наверное, у меня жар, подумала она. Лицо пылало, под расстёгнутой шубой и одеждой всё пропиталось потом.

Как же от меня воняет, с отвращением подумала Ро, понюхав подмышки. Неловко, стараясь не задеть больной руки, она разделась, сложила свои пожитки на берегу и искупалась. Распустила косу, тщательно отмыла волосы от многодневной грязи. Вода прохладная, но так даже лучше – рука стала ныть поменьше.

Панталоны и нижнюю рубашку девушка положила в воду под камень – пускай прополощется, разложила сушиться другую одежду, а сама села, укутавшись в свою большую шубу. Её колотило от жара, хотя было всё ещё холодно.

Рука превратилась в толстую лиловую сосиску, какие делают хатты. Из места укуса тёк желтый вонючий гной. Ро попробовала выдавить его и застонала – адски больно, словно положил ладонь на раскалённую сковородку.

Полезла в сумку. Кажется, ещё остались лечебные травы… В качестве которых она и сама сомневалась. Ни у одного из жителей северной страны не бывает таких лекарств, какими пользуются имперцы. Она вспомнила слово «антибиотики» и подумала, что вот они ей бы сейчас пригодились. В десять лет она сильно заболела, и отец первым делом пошёл в крепость за антибиотиками, спасшими ей жизнь.

Но сейчас-то их нет. И заботливого отца нет. И уж тем более крепости – её разрушили до основания при набеге.

Она заточила лезвие ножа, кончиком вскрыла немного ранку. Оттуда ещё сильнее потёк гной, наверное, целая кружка гноя. Надавила, едва не теряя сознание от боли, пока поток гноя не сменился кровью. Ро тщательно смазала руку травяной мазью, сверху обвязала чистой тряпкой и тут уже провалилась в обморок, так резко, будто упала в тёмный колодец.

Очнулась спустя пару часов от рычания над ухом. Опять волки! Вскочила, хватая нож, огляделась, вызывающе крича. Но волчьей стаи не было. В сгущающихся сумерках виднелась лишь одна фигура волчицы, отскочившей от крика девушки.

– А… Ты одна. Есть, наверное, хочешь?

Волчица согласно заскулила. Ро увидела, что зверюга беременна – под ней колыхалось толстое брюхо с набухшими сосками. Вместе с тем волчица была тощая, кожа и кости, шерсть скаталась, как у больной, а глаза на заострившейся морде светятся двумя голодными угольками.

– Ладно, бедняга сейчас тебя накормим. Только я медленная, как улитка, не обращай внимания – рука болит.

Вытащила на берег своё бельё, сама пока одела штаны и дублет, чтобы не расхаживать голышом, а то грех это. Медленно, едва шевелясь, натаскала валежника, скидала в кучу, после чего долго чиркала колёсиком Искры. Пока костёр разгорался, успела и быстро помолиться. Лежащая в нескольких шагах волчица внимательно наблюдала за действиями человека.

Ро казалось, что животное это какое-то странное, слишком спокойное и наблюдательное. Она не привыкла общаться с волками – в лесу всё кругом несёт гибель, если расслабишься. Но компания волчицы придавала спокойствия и ей самой. Сколько времени она уже ни с кем не разговаривала? Два месяца, три? Да, последним был тот купец, которого она встретила перед восхождением на перевал. Он почудился вполне нормальным, разделил с ней компанию и поделился едой, а потом начал приставать. Пришлось сломать ему нос, чтоб отвязался.

– А знаешь что? Я, наверное, убила на днях твоего брата. Или даже сына. Тебе как, нормально?

Волчица продолжала спокойно смотреть, практически не моргая. Изучающе и пристально.

– Ну вот и ладушки. Сейчас им тебя и накормлю. Хотя нет, осталось ещё немного оленины, так, на зубок. Будешь?

Ей привиделось, что животное кивнуло. Она поставила распорки над костром, повесила на них свой измятый и покрытый жиром котелок. Порезала мясо на камне, неловко орудуя одной рукой. Кинула вариться мясо, посыпала травами и солью, закрыла крышкой. Подумалось – в реке-то есть рыба, можно устроить рыбалку завтра.

Она набила трубку ганком, совсем чуток, просто скоротать время. Раскурила Искрой, пустила в темнеющее небо клуб ароматного дыма. Веки сами собой слипались. Будет забавно, если она сейчас опять уснёт во время готовки, да ещё и рядом с хищным животным.

Ро встала, прошлась по берегу, пыхая трубкой, бросила в реку камень-голыш. Вспомнилось, как отец, даже потеряв зрение, мог кинуть плоский камень так, что он подскакивал на воде целых двадцать раз.

– Отца больше нет, Канти-ро, – раздался за спиной низкий женский голос. Такой низкий и хриплый, будто у обладательницы распухло горло.

Ро быстро обернулась и бросилась к костру, где лежал нож. Параллельно ей двигалась некая громоздкая фигура, похожая на высокую беременную женщину. Стоило ей приблизиться, как фигура ударила её в плечо, и Ро с воплем полетела наземь.

Она подняла голову и увидела… Увидела, что над ней возвышается нечто в серых лохмотьях, похожее одновременно на зверя и на человека. На землю сыпались клочья серой шерсти, во тьме недобро светились два волчьих глаза. Так же колыхалось большое брюхо, набитое отпрысками, только теперь беременная волчица стояла на двух задних лапах. И была больше себя прежней. Мало того, она продолжала расти – внутри неё что-то лопалось, хрустело, и конечности выпрямлялись, становясь человеческими.

– Кто ты?! Что тебе нужно? – закричала Ро, отползая назад.

Существо, только что бывшее волчицей, наклонилось. В свете от костра Ро увидела её лицо. Скорее даже не лицо, а перекошенное рыло, с выдвинутой вперёд челюстью, с которой капала слюна. Обнажённые кривые клыки торчали наружу, придавая внешности жуткой незнакомки выражение вечной ухмылки.

– Ты убила не моего брата или сына, – прошептал оборотень. – Ты убила моего отца, Канти-ро. И тебе предстоит поплатиться за это.

Глава 2. Морской бес

Совершив полуночную молитву, Сауд любил выйти из тёмной каюты на палубу — послушать свист морского ветра, вдохнуть свежего воздуха и перекликнуться с матросом, стоящим на склянках. А то и, бывало, полюбоваться на огни неведомых городов во тьме на берегу, мимо которых проходил «Стремительный».

На деле корабль был не таким уж и стремительным. Его следовало бы назвать строго наоборот. За пять месяцев путешествия они только лишь обогнули каменистую гамаду на юго-востоке, побывали в полисах-государствах и уже оттуда, минуя поселения раваннов, направились в земли венетов, живущих в сказочном граде на сотне островов. Сауд не знал, что град этот, Ванезия — рассадник бандитов и, выйдя погулять вечером вдоль каналов, едва не лишился жизни в вонючей подворотне. Хвала Всевышнему и пророкам его, приключение обошлось всего лишь потерей кошелька с тремя сиклями да немного уязвлённым чувством самолюбия. В бойцах Сауд никогда не значился.

Сейчас «Стремительный» двигался ещё более медленно, под завязку набитый припасами и товарами, взятыми в последнем порту. Грело сердце осознание того, что часть товаров — его, саудовская купеческая доля. Выкуп за невесту, Алишу... А корабль, эта старая шхуна, принадлежит тестю, который любезно (после долгих уговоров и яростных споров) предоставил её будущему зятю вместе с командой, чтобы тот привёз деньги за младшую дочь. Не работай Сауд с малолетства в его доме, не будь старику вместо сына — не дождался бы такой великой милости от Махода Ин Асара. Но он годами красил стены и перекладывал черепицу на крыше, восстанавливал полуразрушенный забор, таская камни с ближайшего карьера, помогал с чтением книг, когда глаза у Махода стали старые и слабые... Благословение ему от Всевышнего, старик ещё и научил его читать, писать и считать, а также премудростям своей науки — астрономии.

В общем-то, именно звёзды привели Сауда сюда, на край света, а вовсе не купеческое дело. Замуж Алишу он получил бы и так — старик, несмотря на вечную ворчливость, искренне любил его и полагался во всём. Поэтому и не хотел изначально отпускать в странствия, совсем не из-за боязни потерять судно и экипаж. Но семье нужны были деньги, они оба это понимали: как ни латай забор, а прибытка больше не станет. А ещё они с Маходом давно обсуждали странную аномалию, разросшееся тёмное пятно далеко на горизонте, получившее название Чёрная Звезда. В роли лоцмана Сауд должен был провести «Стремительный» до самых земель холодного Готтланда по старым навигационным картам, поправить эти карты, где понадобится, и заодно постараться выяснить природу непонятного явления на небосводе. И понять, почему, в отличии от остальных непрерывно движущихся небесных тел, Чёрная Звезда находится всегда на одном месте.

В подобных мыслях Сауд и проводил целые дни. Вычисляя курс корабля, рисуя очертания материков и континентов. Торгуясь до хрипоты в разных странах, таких чужих и далёких от дома. Вознося молитвы за удачное завершение плавания. А ещё тоскуя по Алише, по её любимым карим глазам, выглядывающим сквозь прорезь головного платка.

***

По узкому коридору, больше похожему на щель, Сауд выбрался на палубу. Всё было как обычно. Поскрипывали снасти, покачивался на волнах корабль, перекрикивались друг с другом рулевой и матрос у надутого паруса. Их гортанные голоса разносились далеко в море.

Вахтённый матрос покуривал ганк. Сауд поморщился, но ничего не сказал — на таком морозе без богопротивного курева никуда, оно хотя бы отвлекает, даёт блаженное отсутствие мыслей.

— А ведь весна у них... — Да, холодновато. Здравствуй, Шезад. — Мир тебе, Сауд. — Как море? — Всё спокойно, сам видишь. Как звёзды? — На своих местах, как видишь.

Шезад оскалился, сверкнув в темноте белыми зубами. Протянул трубку, но Сауд покачал головой.

Он потянулся, разминая затёкшую после письменного стола спину, и глянул на звёзды, мерцающие на глубоком антрацитовом небе. Чёрная Звезда виднелась даже сейчас, выделяясь тёмной впадиной, как колодец на фоне сырой земли. Клякса стала намного ближе, уже висела не вдалеке на горизонте, а ближе к зениту.

Пока она не пересекалась с солнцем, но молодой астроном не сомневался — если продолжать движение на северо-запад, рано или поздно она затмит основное светило. И погрузит землю во мрак.

Впрочем, так далеко он забираться не собирается. Всего-то осталось доплыть до Готтланда, который в двух днях пути, а уже оттуда наконец домой, к Алише и старику Маходу.

Он перегнулся за палубу, глянул в несущиеся снизу тёмные воды. На секунду волны разгладились, и юноша увидел своё лицо — возмужавшее за полгода путешествия, окрепшее и с выросшей густой бородой. Он подумал, понравится ли его нынешний облик невесте. Что она скажет, когда...

Нечто тяжёлое и мокрое ударило по борту корабля. Ударило с такой силой, что «Стремительный» едва заметно качнулся и даже, как показалось Сауду, немного замедлил ход. В лицо плеснуло солёными брызгами.

— Фалунде-ер! – заорал Сауд морское тревожное словечко, отскакивая назад. Он покачнулся, но устоял на ногах – за полгода привык к качке.

Услышав страшное слово, подскочил Шезад и перегнулся через борт, внимательно вглядываясь в воду. Его тюрбан соскользнул с головы и упал вниз, моряк негромко выругался.

— Что случилось? — раздался за спиной обеспокоенный голос старого капитана. Толстяк выскочил из каюты, поёживаясь на ветру и кутаясь в тёплый дублет, какие носят местные. — Кто кричал?

— Я кричал! Что-то ударило о борт! И сильно, нас качнуло!

— Тут же глубоководье, а у нас малая осадка, — недоверчиво нахмурился вышедший следом за капитаном шкипер. — Быть такого не может! Может, это бревно было, Сауд? Или акула дурная?

— А может, это течение? — спросил заспанный матрос, выкарабкавшийся из трюма и потирающий глаза.

— Да нет, я же говорю…

— Тсс… — Шезад приставил к губам палец, и все замолчали, с тревогой глядя на него. — Дайте мне фонарь. Я что-то вижу.

Молодой юнга приволок ему масляный фонарь, скворчащий и капающий жиром на деревянную палубу. Шезад свесил его за борт, продолжая что-то высматривать в морских водах.

— Мне кажется, там…

— Что там, Шезад?!

— Там что-то движется, на глубине… Рулевой! Эй, рулевой?

— Да?

— Мы можем идти быстрее?

И прежде чем рулевой успел ответить, из-за борта возникло извивающееся мокрое щупальце, обвило Шезада за шею и потащило вниз. Тот мелко, по-бабьи, заверещал от страха. Стоящий рядом капитан схватил его за ремень и потянул на себя — Сауд успел удивиться рефлексам старого толстяка — а следом и шкипер тем же жестом ухватил капитана за пояс и закричал Сауду в лицо, брызгая слюнями:

— Чего встал? Тащи!

И Сауд потащил. Он тащил на себя шкипера, шкипер тащил капитана, а тот уже Шезада, который извивался в объятиях чудовищного щупальца и истошно кричал. Фонарь он, конечно, уронил. Упав в воду, фонарь лопнул и ярко осветил происходящее — вереницу испуганных людей, палубу корабля с нависшими над головой мачтами и, конечно же, само хищное щупальце, извивающееся, с множеством нежно-розовых присосок. Сауд в ужасе смотрел на африта, явившегося из глубин морского ада. Верхняя часть чудовища была толстой, как броня, а нижняя, с присосками, жадно пульсировала и закручивалась спиралью вокруг тела несчастного матроса, захватывая того всё сильнее в свои безжалостные объятия.

Будучи маленьким, у себя в родном пустынном Сирте Сауд занимался ловлей больших змей. Повадки щупальца напомнили ему, как змеи обвиваются вокруг своих жертв, чтобы их поглотить в дальнейшем. Оно так же монотонно и безжалостно, используя колоссальную силу, скручивало туловище Шезада, пока у того явно не захрустели кости. Тело матроса обмякло, из штанины потекла струйка мочи. Капитан отпустил ремень, и щупальце сразу с лёгкостью уволокло его за борт, как сломанную куклу, болтающую шарнирными конечностями.

Только хлюпнула вода – и не осталось никаких свидетельств существования матроса Шезада, курильщика ганка, верующего южанина и неплохого в общем-то парня. Команда «Стремительного» осталась на палубе, в шоке разглядывая доски палубы, на которых остался мазок крови.

— Я… Я… Ик! — толстые щёки капитана колыхались, как студень. — Я пытался помочь. Но оно бы нас всех унесло…

Шкипер мрачно разминал пальцы, порезанные от напряжения о ремень капитана.

— Разворачивайте пушку. Надо отпугнуть эту тварь. А лучше — убить.

— Ч-что эт-то? — от испуга рулевой, всё ещё стоящий у штурвала, начал впервые в жизни заикаться. — Аф-фрит? На н-нас разгневался Х-хубал?

— Не неси ересь! И не богохульствуй! — рыкнул на него шкипер, разматывая тюрбан на голове. — Нас навестил морской бес. В Готтланде его зовут спрутом. Это живая тварь из крови и плоти, её можно убить, и за её шкуру платят больше, чем стоит весь наш груз. Аик, неси гарпун!

Аик, молодой юнга, убежал в трюм. Сауд подумал – что-то я засиделся. Он встал сам, помог подняться кряхтящему капитану и посмотрел в море, где уже угас утонувший фонарь – будто светлячок растворился в полуночной тьме. Нечто огромное вновь ударило в левый борт, и «Стремительный» немного накренился. Несколько плохо закреплённых ящиков из такелажа покатились по палубе.

— Быстрее! — завизжал шкипер. — Чего встали? Матросы, разворачивайте пушку! Рулевой, курс налево, дави эту суку! Капитан, лоцман, держитесь за что-нибудь!

Рулевой резко заложил штурвал, и вот тут корабль едва не опрокинуло. Он будто напоролся килем на рифы, но преодолел их, как бы прополз по спине чего-то исполинского и при этом движущегося. Корпус затрещал от натуги.

За вантами плескала вода, как при шторме, и там же появлялись десятки щупальц, карабкающихся за борта – скользких, плотоядных, толщиной с мачты. При этом ужасном зрелище Сауд безмолвно взмолился про себя Создателю с просьбой о лёгкой смерти.

Но молодчина шкипер не молился. Он продолжал отдавать приказы:

— Топоры! Где топоры? Хватайте, рубите их!

Трое оставшихся матросов (не считая рулевого и юнги) схватили топоры, закреплённые на мачтах, и храбро взялись рубить щупальца. Брызгала густая, как смола, кровь, но чудище будто не ощущало боли и продолжало оплетать конечностями «Стремительного». Рулевой кричал, закладывая виражи, только вот корабль уже не слушался штурвала. Все вокруг вопили от страха, и лишь один Сауд, ощутив внезапное спокойствие, развернулся и направился к шлюпке. Начал отвязывать канат, чтобы спустить её на воду.

Он понял, что «Стремительного» уже не спасти. Не привезти ему в Стир ни ванезийской ткани, ни раваннских специй. Всё кончено. Итог его жизни, то, на что он положил десятки лет, сейчас утонет, сгинет в пасти морского беса. Остаётся только спасаться самому; как можно сражаться с порождением морской стихии, с тем, кого создал таким сильным сам Бог?

Да никак, пожалуй.

За спиной бесноватый вояка шкипер ещё пытался развернуть непромокаемую ткань на пушке, запихнуть в ствол железное ядро. Смелый юнга швырнул в щупальце гарпуном и промахнулся. Одного из матросов тоже схватили и утащили за борт – на досках остались царапины от ногтей, настолько отчаянно бедняга цеплялся за жизнь. Корабль шатался и весь трещал перекрытиями и перемычками, вдоль бортов извивались угрожающие тени. На палубу упал фонарь, стекло разбилось, разливая горящее масло, и огонь сразу охватил косой парус; свет пламени озарил взбудораженные лица моряков.

— Сауд?

Отвязывающий канат юноша обернулся. Рядом стоял мрачный капитан. Его испуг выдавали только трясущиеся щёки.

— Возьмёшь меня с собой?

— Конечно, капитан. Но вам придётся грести.

— Ничего, вспомню прошлое. Дай развяжу.

Ловкими пальцами капитан за две секунды разогнул тугой узел и взялся спускать шлюпку. Сбоку появилось щупальце – основное их количество было с другого борта. Сауд отскочил назад и увидел покатившийся к нему с противоположного конца палубы топор – там как раз схватили ещё одного матроса, с которым он иногда вместе молился. Пожелав ему быстрой смерти, Сауд подхватил топор и с яростью ударил по проклятой конечности раз, другой, третий. Та, будто всё же почуяв боль, попятилась назад, пульсируя своими сосками и ищуще перебирая кончиком по доскам, оставляя размазанный кровавый след. Но она убегала – всё равно как если бы человеку резали пальцы. Однако Сауд не собирался останавливаться, он рубил до тех пор, иногда вонзая топор в доски, пока тварь не спрятала свой «палец» за краем борта. Тут уже юноша поскользнулся в густой и скользкой крови морского беса, ударился больно затылком.

— Молодец, сынок! Помогай спускать! – крикнул хрипящий от натуги капитан, удерживающий на лебёдке шлюпку.

Сауд подполз к нему, ухватился за скользящий в руках канат. Внезапно вес облегчился – кто-то ещё помог. Сауд обернулся и увидел шкипера.

— Все мертвы, — мрачно доложил шкипер.

Втроём они скинули шлюпку на воду, и в этот миг «Стремительный» вновь застонал и захрустел каждым перекрытием. Сауд увидел, что они зря старались со шлюпкой – корабль резко опустился уже совсем низко к уровню воды, так что шлюп можно было просто перекинуть наружу. Тёмная вода бурлила, переливалась наружу брызгами, и оттуда же продолжали лезть проклятые руки спрута, толстые, зверски сильные, рвущие ванты и ломающие доски, как спички. Корабль накренился, как если бы чудовище наклонило тарелку, желая выплеснуть остатки лакомства в рот, выжать самое вкусное. И действительно – Сауд сразу же увидел его (или её?) пасть, жаждущую, с тысячей острых вращающихся зубов, и даже с двумя чёрными злобными глазками. Двумя разумными глазами, как показалось молодому астроному.

Вот в один из этих глаз он и ударил топором, уже падая навстречу ненасытной пасти. И в какой-то невероятно краткий миг ощутил сожаление за свой поступок – ему показалось, что он понял саму суть этого существа, какое оно страдающее, разумное и вынужденное жить на морской глубине.

Морской бес заверещал от неожиданности, сомкнул зубы на теле одного из матросов, застрявших в пасти, и с отвращением выплюнул остальное. Сауд почувствовал тухлую вонь, исходящую из чрева этой твари, и затем его презрительным плевком отшвырнуло обратно, в море. Вернее, в оставшиеся от корабля обломки, вращающиеся в водовороте: тварь стремительно уходила на дно, обдавая глубины горестным воем.

Так бы он, наверное, и погиб, если бы не капитан, подхвативший его за шкирку и затащивший на наполовину уцелевшую шлюпку. Следом вскарабкался шкипер, едва не перевернувший их хлипкое судёнышко. Вокруг кружились и сталкивались остатки «Стремительного»: острые обломки мачт, ящики с товарами и наполовину разорванные, пережёванные тела их команды. От человеческой крови вода была розового оттенка, в красной пене клокотали, выскакивая на поверхность, части изуродованных человеческих тел.

Не сговариваясь, капитан и шкипер подхватили вёсла, пристёгнутые на крепежи к бортам шлюпа, и принялись грести, чтобы покинуть зону водоворота. Какое-то время шлюпку ещё затягивало туда, било по корпусу хаотично вращающимися обломками, но в конечном итоге два опытных моряка сумели выгрести на спокойное пространство. Здесь капитан просто упал без сил на лавку: он понимал, что у них в киле пробоина, нужно черпать воду, а ещё до берега африт знает какое расстояние. И ему уже начинало становиться очень холодно.

Шкипер же сидел молча, разглядывая зачатки рассвета на горизонте, Чёрную Звезду, огромное, мёрзлое и тёмное море, а также двоих беспомощных товарищей по несчастью. В конце концов он произнёс, стуча зубами от холода:

— Вот дерьмо.