Сказания Арамана: Увертюра

Часть I - Глава 1. Гибель Тьязи Фэнга

Серый камень Дол-Макьяра впитывал утреннюю мглу, гордо возвышаясь стеной на восточной границе земли, известной как Кахад. Двадцать пять метров в высоту — таков был рост Стражей, героев Войны Создателей, чьи торсы вырастали прямо из скальной породы, из самого нутра гор Кавроса, чтобы веками держать их на почтительном расстоянии. Под их руками покоилось основание этой массивной стены. Орк и дворф, эльф и человек, полурослик, гном, звероподобный — все они застыли в граните как герои революции, ныне угасающие из людской памяти. В благородных чертах героев жила надежда — та самая, которую время уже начало стирать, но не из камня.

В последние дни небо над Кахадом почти не прояснялось. В этот пасмурный день, когда над рекой Врош поднимался туман — густой, с привкусом железа, мокрой земли и далёкого дыма, — стая сорок с чёрными крыльями и белыми грудками всполошилась в небе, перелетая через ручей. Резкие птичьи крики разрезали тишину. Стена Стражей, как и большая часть Дол-Макьяра, была местом, посвящённым героизму, братству, борьбе смертного мира за более светлый день. И именно здесь, под её сенью, возвели эшафот. Доски пахли свежей смолой и чем-то ещё — тем особым, мерзким запахом, который знает каждый, кто хоть раз бывал на казни. Туда, к виселице, вели Тьязи Фэнга. Город пробуждался вокруг — высокие башни Дол-Макьяра спускались по реке Врош ступень за ступенью, сбегая с гор, словно каменная лестница великанов.

В толпе, плечом к плечу с простыми горожанами, стоял Халандил Фэнг — или просто Хал. Немолодой орк с тёмными волосами, в которых прядями проступала седина, и глубокими морщинками у глаз от улыбок — следами жизни, прожитой ярко и полно, жизни, полной слов, музыки и побед. Одет в добротную, но не кричащую одежду, когда-то вполне изящную, с тонкой вышивкой у ворота, которую он сам выбирал много лет назад. Хал пытался держаться прямо, сохранить тот дух, что нёс его сквозь годы, но в это утро, под серым небом, это давалось ему чертовски тяжело. Пальцы невольно сжимали край плаща, костяшки побелели, а в груди, там, где обычно жил ритм бардовских песен, теперь билась глухая, заставляющая глотать воздух с тяжестью, тревога.

Из-за стены, сопровождаемый лязгом колёс и тяжёлым, мерным топотом, выехал фургон. Вокруг него маршировали солдаты Расколотых Домов. На табардах эскорта горели гербы Такхонис, Халовар, Ройс, Эйнфасен и Коромэ — каждый шов, каждая эмблема, каждая заклёпка говорили о власти и порядке. Охраны было выделено столько, словно в закованном железом фургоне везли легендарного зверя, вырвавшегося из самой бездны.

Но внутри сидел всего один мужчина.

Фургон дёрнулся и остановился у небольшого помоста с деревянной лестницей. У подножия эшафота, не отрывая взгляда от приближающейся повозки, стоял Азунэ Наяр.

Человек по облику, метр восемьдесят ростом — и ни единого сомнения в том, кто здесь главный. Азунэ возвышался не ростом, а той особой, непоколебимой горделивой осанкой, которая заставляла людей смотреть на него снизу вверх, даже если они были выше. Внутренняя гордость возносила его выше роста. Сильный, поджарый, мускулистый, он носил полные доспехи Революционной Гвардии, как и подобало его положению Арканного Маршала. Руки обнажены, и на правом бицепсе чернеет татуировка, ставшая личным обетом, выжженная на коже навсегда: «Яви милость к тем, кого я посылаю». Смуглая кожа, медно-каштановые волосы, собранные в тугую косу, родимое пятно, что расплетается по правой стороне шеи, захватывая щёку и лоб вокруг глаза, словно метка древнего бога. Но больше всего завораживали его глаза — цвета заката над океаном: нижняя половина радужки глубокого синего цвета, центр — жёлтый, как солнце, вспыхивающий оранжевым, затем переходящий в бирюзовый и уходящий в светло-серую дымку. Глаза, в которых, казалось, отражалась вся красота и вся жестокость мира.

Дверь фургона распахнулась с грохотом. Солдаты Дома Тахонис выволокли фигуру из тени.

Тьязи Фэнг — красивый орк, несмотря на синяк под глазом, свидетельствовавший о дерзости или легкомыслии перед лицом стражи, и спутанные волосы, в которых застряли соломинки и пыль тюремной камеры. На клыкастом лице играла широкая, наглая ухмылка — та самая, за которую его когда-то любили, и за которую теперь вели на смерть. Грязный плащ, старые сапоги — все другие вещи, разумеется, конфисковали, но пленник шёл в кандалах так, словно выгуливал собственную тень, словно весь мир был его сцена, а эта казнь — всего лишь очередной акт в пьесе, которую он давно выучил наизусть. Мужчина, за которым когда-то Азуне и остальные шли в бой. Тот, кто вёл вперёд, когда все остальные бежали.

Тьязи поднял голову и посмотрел на Азунэ.

— Только не ты, — прохрипел орк, и возглас выдался хриплым, с надрывом, с той особой хрипотцой, которая появляется у тех, кто слишком долго кричал в темноте или слишком долго смеялся над смертью. — Кто угодно, только не ты.

Азунэ невозмутимо поднял руку, останавливая конвой. Движением коротким, властным, не терпящим возражений.

— Я — Арканный Маршал, назначенный для проверки пленника на наличие магии, — громко, для стражи, произнёс он. Голос лился ровно, спокойно, но внутри, за этой маской профессионализма, бушевала буря.

Ладонь вверх. Палец начал обводить круг в воздухе, и вокруг кожи заструилась едва заметная дымка — начало древнего ритуала, которым пользуются, когда хотят увидеть невидимое. Но Азунэ не стал тратить время на долгие слова и жесты. Лишь резко направил пальцы на Тьязи, и из его ладони хлынула сила — быстрая, почти мгновенная, словно он вырвал саму суть заклинания из воздуха и вложил ту в один-единственный удар. Восходящий поток ветра взметнул пыль у его ног, и от Маршала разошлась невидимая пульсация, пронизывающая пространство вокруг пленника, словно круги на воде.

Но сначала, скрытый от глаз невежественных в тайных искусствах стражей, Азунэ активировал Послание. Его разум коснулся разума орка в кандалах — тонкая, почти неощутимая нить, натянутая между ними, как струна перед ударом.

Тьязи моргнул.

— О.

Азунэ внимательно смотрел в лицо друга, читая каждую морщинку, каждую тень.

«Тьязи, я могу купить нам пару мгновений. Если тебе есть что сказать кому-то и ты хочешь, чтобы я передал — сейчас самое время».

Тьязи ухмыльнулся, и мысленно прозвучал беспечный, почти мальчишеский голос: «Всё, что мне нужно кому-то сказать, я могу сказать сам».

Азунэ не дрогнул. Он видел ту самую искру в глазах осуждённого — ту самую, за которую того когда-то называли безумцем, а теперь вели на виселицу.

«Сейчас я проверю тебя на арканный остаток. Я надеюсь, что найду его. Сегодня кто-то прикрепил к тебе объект. Защиту. Смотри внимательно, когда я закончу. Если я почувствую её, то кивну, а затем покажу, где она. Метка хрупкая, легко ломается. Достаточно совсем небольшого давления — и это станет тем самым, что унесёт тебя отсюда».

«Понял», — отозвался Тьязи, и в мысленном голосе впервые прозвучала не насмешка, а что-то другое — что-то тихое, почти нежное.

«Последнее. Послание от твоего брата», — Азунэ сделал паузу, чувствуя, как в горле что-то сжимается, как ком подступает к самому сердцу. «Хал говорит, что он здесь, с тобой до самого конца. И что ты всегда был героем в его глазах».

Тьязи на мгновение замер. Широкая ухмылка стала мягче, почти грустной, и в этот миг друг показался Азунэ старше, мудрее, ближе, чем когда-либо.

«Что ж, это делает героем только одного из нас. Не думаю, что мне доведётся увидеть братишку снова после сегодняшнего дня. Верно? То есть, вы, ребята, вызволяете меня отсюда. А у меня не получится».

«Тьязи, — мысленно перебил Азунэ, и в интонациях зазвенела та самая сталь, что держала его самого на ногах всё это время, — ты зажёг так много огней за свои годы. И они до сих пор горят».

Пульсация магии прошла сквозь пленника насквозь, и Азунэ увидел то, что искал: в задней части грязного плаща, совсем рядом с закованными в кандалы руками, вспыхнул слабый, но отчётливый ореол — переливчатый, как масло на воде, с оттенками вызова и иллюзии. Достаточно хитрости, чтобы Тьязи Фэнг мог совершить свой последний, отчаянный побег. Азунэ отступил на шаг. Молча кивнул, затем повернулся спиной, заложив руку за пояс так, чтобы Тьязи мог увидеть, как его пальцы указывают на спину, на подкладку плаща.

Тьязи кивнул в ответ. В последние мгновения, пока магическая нить ещё держала их разум в связке, он встретился взглядом с Азунэ, и в этом взгляде было всё — и благодарность, и прощание, и та самая искра, что не гасла даже перед лицом смерти.

«Я знаю, тебе придётся остаться здесь. Прости за то расстояние, что я держал между нами. Надеюсь, все те огни, что я зажёг, стоили того. Убедись, что ты тоже зажжёшь свои, когда придёт время».

Связь прервалась, словно оборванная струна. Тьязи двинулся к виселице. В шагах появилась лёгкость, почти пружинистая походка — та самая, с которой он когда-то вёл их в самые безнадёжные бои. Пленник прошёл сквозь дверь на эшафот, и толпа, собравшаяся на площади, впервые увидела его в упор.

Отовсюду, из сотен глоток, вырвался одобрительный гул, перерастающий в ликование. Народ любил его. Женщины плакали, мужчины сжимали кулаки, дети смотрели на него так, словно перед ними герой из сказок. Но лорды и леди Расколотых Домов, сидящие в небесных ложах на балконах, прямо у плеч каменных исполинов, предвкушали грядущий момент. Взвились трубы — резкие, пронзительные, — пытаясь заглушить этот крамольный шум.

Азунэ заметил, как Тьязи ищет кого-то взглядом в толпе. И находит Хала.

Хал поднял руку, отвечая на этот безмолвный взгляд. Тьязи кивнул.

И тут шагнул вперёд герольд Дома Тахонис. Глашатай развернул свиток, и голос — глубокий, звонкий, резкий и жёсткий, как удар меча о щит, — загрохотал над площадью, разрезая воздух, заставляя камни вибрировать:

— Посему, приговорённый к смерти по авторитету Палаты Лордов-Консультантов при Революционном Совете, предатель, арканист и убийца Тьязи Фэнг будет предан смерти! Его преступления: осквернение тайных искусств, воровство, мошенничество, убийство и подстрекательство против благодеяний города и его народа!

При последних словах по толпе прошёл нервный шорох, словно ветер по сухой траве.

Но тут поднялась другая фигура — пожилая женщина в белых одеждах, матриарх Дома Халовар, Фотарх Сияющего Кредо. Женский голос — скрипучий, высокий, старческий, но при этом возвышенный, почти неземной, словно она говорила не с людьми, а с самими богами, — прозвенел над площадью:

— Пусть свет сияет, — произнесла матриарх, и каждое слово падало, как капля воска на холодный мрамор. — И пусть мир вернётся в этот благословенный город и его героическое наследие.

Пока она говорила, Тьязи повернул голову и снова нашёл в толпе брата.

Внутри Хала поднималась тошнотворная дрожь. Его взгляд невольно, судорожно метнулся по открытому пространству, ища хоть какой-то знак, хоть чьё-то движение. Он неделями вёл закулисные игры, умолял, торговался, давил на жалость и гордость, обещал, клялся, целовал кольца тех, кого презирал. Неужели всё впустую? Неужели никто не вмешается?

Но Хал заставил себя остановиться. Не мог позволить брату увидеть этот страх сейчас, не мог позволить этим последним мгновениям стать отравленными паникой. Хал был мастером слов, бардом, для которого язык — оружие и щит. Но сейчас, глядя на брата, он не мог подобрать ни единого слова. И это молчание казалось страшнее любой казни.

Тьязи смотрел на него и улыбался. Легонько покачал головой. Расстояние между ними слишком велико, чтобы услышать друг друга сквозь проповедь Фотарха Сияющего Кредо, но Хал видел, как губы брата шевелятся, складываясь в слова. Хал читал по губам, и абсурдность происходящего заставляла сердце одновременно разрываться и сжиматься от любви.

«Что ты будешь делать на обед после этого? — читал Хал по губам брата. — Что? Ты даже поминок не организовал? Тебе что, на меня наплевать? Если я не увижу тебя еще долгое время… знай, ты мой герой. И я…»

Внезапно глаза Тьязи расширились. Взгляд метнулся вверх, в серое, свинцовое небо, и озорное лицо изменилось — маска беспечности спала, уступив место чему-то тёмному, чему-то ужасному. В его глазах отразилась паника.

И тогда произошло нечто, что не поддаётся обычному объяснению.

В этот миг что-то щёлкнуло в сознании Хала — не просто щёлкнуло, а разорвалось, словно невидимая ткань мира треснула по шву. Бардовская магия вскипела с такой силой, что он соединился с братом и смог услышать его голос. Магия дремала прежде в крови, но теперь разрослась, наполнила каждую клетку тела, откликнувшись на остаточное эхо заклинания Послание Азунэ, всё ещё висевшее в воздухе между ними, словно невидимая нить, натянутая до предела. Мир на мгновение замер. Шум толпы, пронзительные трубы, скрипучий голос Фотарха — всё это ушло на второй план, растворилось, исчезло, словно и не было никогда. И Хал услышал голос брата прямо у себя в голове — не мысленно, а так ясно, так отчётливо, словно Тьязи стоял рядом и шептал ему на ухо, касаясь губами виска.

Это было чудо — то самое, о котором поют барды, когда хотят рассказать о связи, что сильнее смерти. Мгновение, когда сама магия, ещё помнящая прикосновение Азунэ, решила, что эти двое не имеют права расстаться молча.

Он увидел в глазах Тьязи панику. Там, в небе. Что-то ужасное. Что-то, чего Хал ещё не видел, но уже почувствовал всем телом.

«Нет, нет», — мысленно простонал Тьязи, и мысленный голос брата срывался на крик, слова глотались, торопились, сталкивались друг с другом, как камни в горном обвале. «Ты… ты должен… Мюррей. Ты должен помочь Мюррей. Пентеверал… ты должен помочь ей. Там ждут краски… вместе с Болэйром. Я не могу, ты должен…»

— У тебя есть последние слова, Тьязи Фэнг? — прогремел вопрос с помоста. Голос палача оказался манерным, холодным, почти театральным, с той особой интонацией, которая бывает у людей, слишком долго играющих роль, — словно палач читал заученный текст, не обращая внимания на панику в глазах осуждённого, словно для него это был просто ещё один день, ещё одна казнь, ещё одна галочка в списке.

Тьязи понял, что больше не может говорить мысленно, пока палач держит руку на рычаге. Опять посмотрел на Хала, затем выпрямился, и в этот миг стал выше, чем Стражи, высеченные в камне, выше, чем сам Дол-Макьяр. Приговоренный обратился к толпе, и его голос зазвенел над площадью, полный яда и несломленной гордости, хриплый, но громкий, как гром перед бурей:

— Лживая власть, что ныне обрекает меня на смерть, падёт! Я сожалею лишь о том, что пропущу славное празднество, когда вашей клевете и разрушению придёт конец!

Он снова перевёл взгляд на Хала. В голове брата прозвучало последнее, тихое и ясное, как удар колокола в пустом храме: «Передай Тимбл, чтобы не боялась».

Тьязи посмотрел в небо, туда, где сгущалась неведомая угроза, и крикнул во всё горло, бросая вызов самому небу, самим богам, самой смерти:

— Я всё ещё слышу крик сокола!

Раздался тяжёлый скрежет дерева. Рычаг упал.

«Передай ей, что я…»

Верёвка натянулась до предела.

Раздался сухой, хрустящий щелчок.

Тело дёрнулось и замерло. Толпа ахнула — единым, страшным, протяжным звуком, но Хал уже не слышал этого. Он смотрел на безжизненно повисшую фигуру брата, и серый туман Дол-Макьяра внезапно стал невыносимо густым, словно сама земля оплакивала того, кто всегда шёл впереди, зажигая огни, которые теперь предстояло нести другим.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 2. Дом Фэнгов

Район на восточной окраине Дол-Макьяра, известный как Воронье Гнездо, жил своей особой, шумной и пёстрой жизнью. Место получило своё название не из-за птиц, хотя их здесь было предостаточно, а из-за бесчисленных насестов и голубятен, теснившихся на каждом карнизе, на каждом подоконнике. Это был район башен и небесных мостов, причудливых конических крыш, крытых черепицей внахлёст, словно лоскутное одеяло, сшитое руками нескольких поколений. И пусть эти башни тянулись к небу, их пёстрая, местами обшарпанная черепица ясно говорила путнику: здесь не живут лорды и леди. Это было пристанище поэтов и актёров, шутов и бардов, тех, кто создаёт песни и музыку, тех, для кого небо — не собственность, а сцена.

Стая сорок сновала туда-сюда между шпилями, чёрно-белые крылья птиц мелькали, как клочки нотной бумаги на ветру. И лишь одно могло показаться странным для чужеземца: на многих плоских крышах стояли небольшие группы стульев, и все они, словно по негласному уговору, обращались в одну сторону — вниз, к реке Врош, где у подножия холма располагалась районная академия. Именно здесь, в этом месте, где сказители, певцы и барды всех мастей оттачивали своё мастерство с незапамятных времён, билось культурное сердце города. Каждый вечер, когда свет угасал, эти стулья заполнялись зрителями, слушающими истории, что рождались на сцене внизу.

На вершине холма, среди кластера уютных домов, притаился дом Хала. Не самый большой, и не стоящий на самом пике, но из окон открывался вид на реку и на театр у подножия — место, где Хал проводил большую часть своих дней. Этот район делал барда счастливым. Это был его дом, его сердце, его жизнь, начатая на этих самых мощёных улочках, пропитанная запахом канифоли, старых книг и речного тумана.

Дом был скромным, но просторным. На первом этаже располагалась большая приветственная комната, предназначенная для шумных сборищ — с длинным столом, который помнил сотни ужинов, сотни смеха и споров, сотни историй, рассказанных за вином. Хала никто не назвал бы орком глубоких карманов, но жил он счастливо и комфортно, и двери дома всегда открывались для гостей — семьи и друзей, родственников и странников, которые останавливались здесь на ночлег. Но сейчас, в этот серый день, просторные комнаты казались пугающе пустыми. Тишина в них стояла неестественная, та, что бывает только там, где кто-то ушёл и больше не вернётся.

На втором этаже, в задней комнате, обычно царил творческий хаос. Столы завалены бумагами и свитками, стены утопали в книгах, на подставках стояли музыкальные инструменты — лютни, флейты, маленький барабан, покрытый пылью. Повсюду валялись песни в стадии написания, наполовину сочинённые строфы, черновики с зачёркнутыми строками и пометками на полях. Всё здесь было работой в процессе. Как и сама жизнь Хала. Но сегодня ни одно перо не коснулось бумаги. Ни одна струна не дрогнула.

Оглушённый горем, Хал бродил по дому, пока не увидел её. Свою юную дочь, Шадию. На печальном лице девушки ещё не высохли следы слёз — тонкие, блестящие дорожки, прорезавшие пыль на щеках. Она вытерла нос рукавом и, словно в трансе, продолжала накрывать на стол, готовя дом к Фарраму — орочьему обряду поминовения. По обычаям Кахада, траур начинался в день смерти или как можно скорее после неё, и тело покойного выставлялось в главном зале, чтобы близкие могли проститься, оплакать и отпустить.

Шадия ещё никогда не прощалась ни с кем по-настоящему. Она расставляла тарелки и приборы машинально, как для обычного большого семейного ужина, как делала это сотни раз прежде. Руки двигались сами, по памяти: вилка слева, нож справа, кубок у верхнего края. Хал смотрел на этот стол и знал: именно здесь, на этом самом месте, между окном и стеной, увешанной портретами, сегодня будет лежать Тьязи.

Хал подошёл, мягко накрыл своей большой ладонью запястье дочки и осторожно опустил тарелку обратно на стол.

— Пойдём, пойдём, — произнёс тихонько.

Шадия всхлипнула, и Хал обнял её, прижав к себе, позволяя себе минуту тихого, общего горя. Она была такой маленькой в его руках — его девочка, его кровь, его песня, которую он ещё не успел допеть.

— Я знаю, — шептал он, чувствуя, как плечи дочки дрожат под его ладонями. — Я знаю. Я тоже там, с тобой. Но сейчас время опереться на семью. Обопрись на мать, на сестру. Они скоро будут. Плакать — это нормально. Всегда. Я люблю тебя. И дядя тоже любил. Это мы и будем помнить.

— Я люблю тебя, папа, — прошептала она в ответ, уткнувшись ему в грудь. — Жаль, что Алогара нет здесь. Я послала к нему птиц, но он не… Я просто… — голос её дрогнул и оборвался.

Алогар, старший сын семьи Хала, обучавшийся боевым искусствам у Сэра Джулиана, вассала дома Аранессы, всегда держался немного в стороне от семейного очага. Но сейчас, в этот день, отсутствие первенца резало, как незаживающая рана.

— Я просто хотела бы…

В этот момент раздался стук в дверь — тяжёлый, уверенный, знакомый.

На пороге стоял Олгуд Акарат, пожилой орк, деловой партнёр Хала и один из тех немногих мужчин, на которых можно было положиться, когда мир рушился. Лицо орка изрезали морщины, а в глазах стояла та же боль, что и у всех, кто знал Тьязи.

— Заходи, Олгуд, — позвал Хал, и мужчины обменялись крепким объятием, хлопнув друг друга по спине так, что эхо разнеслось по прихожей, словно выстрел.

— Я думал, что на… — начал Олгуд хрипло, но Хал перебил его:

— Ты и я. Две недели. Две недели я уговаривал Дом Ройс. Аранесса… — имя повисло в воздухе, горькое и несказанное.

— Она придёт сегодня? Она обязана, — напрягся Олгуд, и в его голосе прозвучала сталь.

— Я надеялся, что она «придёт» немного раньше, — горько усмехнулся Хал.

— Ох, блин, — Олгуд виновато поёжился и протянул свёрток, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я… ну… принёс клюквенные рулетики и цветы.

— Правильно, правильно. Шадия, возьми, — Хал кивнул дочери, которая уже подошла, здороваясь с «дядей Олгудом» — не родным, но по духу таким близким, что кровь и не нужна. — Люди скоро будут. Может, поможешь нам? Встретить гостей?

— Да, я буду направлять поток, — кивнул Олгуд, оглядывая прихожую, словно оценивая поле боя. — Мы же знаем, сколько друзей Тьязи…

— Думаю да, изрядное количество, — вздохнул Хал. — Мой брат сунул свой нос во многие дела.

— Ещё бы, — хмыкнул Олгуд, и в словах проскользнула гордость, смешанная с тревогой. — Герой Восстания Сокольника, герой для нас всех…, но он знал некоторых… таких, чьи имена лучше не произносить вслух. Ладно, я просто буду следить за дверью.

Тем временем, поднимаясь по мощёной улице на холм, к дому Фэнгов приближались двое. Они шли бок о бок, но казались обитателями совершенно разных миров — и тем не менее, связанными чем-то глубоким, незримым, нерушимым.

Таиша Ллой была высокой для орчихи — почти два метра чистой, дикой, необузданной силы. Её кожа имела приглушённый, серовато-зелёный оттенок, словно кора старого вяза, а длинные тёмные кудри, уже тронутые благородной сединой, падали на плечи, как корни, тянущиеся к земле. Однако друидическая связь с природой сохраняла лицо молодым, лет на тридцать пять, хотя в движениях уже чувствовалась вековая усталость леса, видевшего слишком много зим. Глаза казались совершенно чёрными — и склеры, и зрачки, — но радужка сияла серебром с тонким красным кольцом, как лунный свет на крови. Кончики длинных пальцев окрашивали красно-чёрные тона, словно друидка только что вырвала сердце из земли.

Она носила цвета своего рода Ллой — цвет крови, сажи и кузнечной окалины. Но в отличие от лордов и леди, чьи геральдические одежды были сотканы из шёлка и бархата, Таиша одевалась в кожу, грубую домотканую ткань и элементы меха, подчеркивающими глубокую, первобытную связь со Старым Путём. Каждая складка её одежды, каждый шов говорили о том, что эта женщина черпает силу не из замков и не из свитков, а из самой земли, из корней, из крови мира. Её руки, привыкшие плести заклинания из потоков природной энергии, сейчас нервно сжимались и разжимались. Идущая наклонилась вперёд, устанавливая напряжённый зрительный контакт со своим спутником, и прошептала в панике:

— Он должен был быть там. Всё должно было пойти по плану. Нам просто нужно понять, что пошло не так.

Рядом с ней шёл Октис Такхонис — утончённый представитель высшей знати Дол-Макьяра. Само его появление на этой улице, в этом районе, выглядело актом невероятного мужества или откровенного безумия. Октис принадлежал к Дому Такхонис — одному из Расколотых Домов. К тому самому, чьи солдаты сегодня утром вели Тьязи на эшафот, чьи гербы горели на табардах стражи, чья печать стояла на смертном приговоре. И всё же он шёл сюда.

Даже в поношенной, но безупречно скроенной тёмной одежде с едва заметными геральдическими элементами, в нём читалась аристократическая порода. Тонкий, с тёмными волосами и светлой оливковой кожей, он сохранял ту царственную осанку, что веками культивировалась в залах Расколотых Домов. Чётко очерченные черты лица, прямой нос, точёный подбородок — во всём застыли ум, расчётливость и лёгкое, почти неуловимое высокомерие. Наряд глубоких тонов — цвета ночного неба и запёкшейся крови — был практичен для путешествий и скрытных миссий, но качество ткани и крой по-прежнему выдавали высокое происхождение. На поясе висело множество странных инструментов, а к ноге был приторочен увесистый том в кожаном переплёте — гримуар, который он носил так же бережно, как другие носят меч.

Но больше всего в нём пугало иное. Его глаза — под стеклянной пеленой взгляда теплился их природный зелёный цвет. Октис смотрел в никуда, не моргая, словно застывшая маска. В движениях молодого человека сквозила механическая, марионеточная отстранённость: плавные, экономные жест с грацией, больше похожие на выверенный алгоритм. Голос звучал глухо и отстранённо, словно из глубокого колодца, абсолютно лишённый всякой живости. А на его плече, перебирая лапками, сидел маленький лисёнок — в основном белый, но с одной чужой лапой и глазами, похожими на мёртвые фиолетовые пуговицы.

— Я не знаю, — глухо полушепотом ответил Октис, и в его голосе не слышалось ни суеты, ни паники — только пустота. — Это не то, что должно было случиться.

— Очевидно, нам нужно поговорить с Азунэ и Тимбл, — бормотала Таиша, активно жестикулируя, словно руки пытались сплести заклинание из самого воздуха. — Ты в порядке?

— Я в порядке, — механически ответил Октис. Его поза оставалась безупречной — даже сейчас, он не мог позволить себе сгорбиться. — Я никогда раньше не делал ничего подобного.

— Всё хорошо, — вздохнула Таиша, и в словах прозвучала природная сила, та самая, что удерживала корни деревьев в земле во время бури. — Обычно всё проходит лучше, чем это.

Хал услышал их голоса ещё на подходе. Бард прислонился к дверному косяку, пытаясь изобразить приветливую улыбку, но губы не слушались. Когда Таиша увидела его лицо — лицо, так пугающе похожее на лицо погибшего друга, лицо мужчины, которого она когда-то любила, лицо отца её детей, — вся её собранность, вся её друидическая стойкость, вся броня, которую друидка носила годами, рухнула в одно мгновение. Вся боль, вся ярость от провала плана ударила в неё, как молния в сухое дерево.

— Ну, ты прямо бальзам для моих глаз, — тихо сказал Хал.

Таиша рухнула в родные объятия, уткнувшись лицом в его плечо, жадно вдыхая знакомый запах — запах канифоли, старых книг, речного тумана и чего-то ещё, что было только его. Сколько лет прошло? Пять? Десять? А казалось, будто и не существовало этого долгого, пустого промежутка. Того времени, когда зов Старого Пути и шёпот дикой природы пересилили всё остальное, и она ушла, оставив Хала одного поднимать их общих детей. Будто и не было того времени, пока он учился жить без неё, находил утешение в новой любви и растил ещё одну дочь от другой. Сейчас, в этот миг, все эти обиды, километры и чужие жизни стирались, оставляя лишь тепло его рук и боль общей утраты.

Хал замер, и крепкое тело предательски дрогнуло — всего на секунду, но этого хватило, чтобы Таиша почувствовала, как глубоко рана. Он попытался слегка отстраниться, повинуясь приличиям, но она вцепилась в него ещё крепче, её пальцы с красно-чёрными кончиками впились в ткань его плаща, как корни.

И тогда из неё вырвалась магия.

Таиша не произносила слов, не чертила кругов, не вздымала рук к небу. Это был чистый, неконтролируемый всплеск друидической силы, рождённый из горя, которое не помещалось в орочьем теле. Земля под их ногами отозвалась — негромко, глубоко, как вздох спящего великана. В радиусе полумили от этого крыльца растения вмиг стали сочнее, зелёнее, листья развернулись, стебли вытянулись, почки распустились. А дикая жасминовая лоза, оплетавшая окна дома Фэнгов, внезапно расцвела — вся, разом, сотнями белых звёздочек, наполнив воздух густым, сладким, почти невыносимым ароматом. Бессознательное благословение Таиши — Обогащение, дар жизни в день смерти, наложенный на это место на целый год вперёд.

Хал положил руку ей на щёку, стирая слёзы большим пальцем.

— Прости, — рыдала она, и её голос, обычно такой уверенный и властный, теперь дрожал, как лист на ветру. — Мы должны были… Я не знаю, что случилось. Мы должны были вытащить его из города и…

— Пойдём, — мягко перебил её Хал. — Твоя дочь нуждается в тебе.

Они вошли в дом, где каждый угол был знаком Таише, хотя она не переступала этот порог уже много лет. Здесь ничего не изменилось, и изменилось всё. Те же половицы, тот же запах, те же тени — но без Тьязи эти стены казались декорациями к пьесе, которую больше никогда не поставят.

Шадия, красивая юная орчиха в бриджах с арлекинским узором, готовившаяся пойти по стопам отца-артиста, обернулась и шмыгнула носом, почувствовав запах жасмина ещё до того, как увидела мать.

— Привет, мама, — выдохнула она, бросаясь к ней в объятия.

— Привет, малыш. Ты в порядке? — Таиша прижала дочь к себе, и на мгновение её чёрные глаза, окаймлённые серебряной радужкой, закрылись, словно она пыталась запомнить этот момент навсегда.

— Плохие вещи становятся лучше, когда мы вместе, — прошептала Шадия, и эти слова, такие простые, такие детские, ударили в самое сердце.

Таиша глубоко вздохнула, пытаясь собрать себя из осколков, и представила своего спутника.

— Это Октис.

— О, привет. Добро пожаловать в мой дом, — Хал кивнул, изучая молодого мужчину. Даже в поношенных одеждах, даже со стеклянными глазами, Октис Такхонис нёс на себе печать благородного дома — того самого, чьи гербы сегодня утром сияли над виселицей. Но Хал не стал спрашивать. Не сейчас. — Октис, значит?

— Да. Октис, — голос прозвучал ровно, почти безупречно вежливо, но с отстранённостью, выдающей человека, прошедшего через нечто, после чего мир уже никогда не кажется прежним.

— А это моя дочь, Шадия.

— Привет, Шадия, — Октис моргнул — медленно, неестественно медленно, — наконец оторвав взгляд от пустоты.

— Привет. Октис, приятно познакомиться. Я Шадия, — девушка приподняла бровь, изучая его с той проницательностью, которая бывает только у артистов и у детей. — Ты помогаешь с… — она указала рукой на стол, на Фаррам. — Ты из «Старого Пути»?

Октис поморщился — пожалуй, самая живая эмоция, что он проявил за весь день.

— Я определённо не из «Старого Пути». Я просто друг, — он сделал паузу, и его руки, вместо того чтобы, как прежде, элегантно покоиться на эфесе, нервно дёрнулись. — Я… я тоже знал его.

— О, ну, все знали дядю Тьязи, — кивнула Шадия, и в её голосе проскользнула гордость. — Но ты знал его лично?

— Он… помог мне, когда я был ребёнком, — тихо сказал Октис, и бархатистый голос на мгновение треснул, как старый пергамент.

— Дядя и мне помогал, — улыбнулась Шадия, и эта улыбка, так похожая на улыбку Тьязи, заставила Таишу отвернуться.

— Ты и так всё ещё ребёнок, — устало вставила Таиша.

— Я не ребёнок, — огрызнулся Октис, и в возмущении на секунду мелькнула та сталь, что когда-то делала его опасным собеседником в залах Разрушенных Домов.

— Ты голоден? — спросила Шадия, мгновенно переключаясь, как настоящая хозяйка. — У нас больше холодного мяса, чем догадок, что с ним делать. Пожалуйста, помоги нам с ним разобраться.

— Д-да, конечно, — пробормотал Октис, слегка откидывая голову назад — жест, который раньше означал оценку собеседника, а теперь выдавал растерянность.

— А это кто? — Хал кивнул на плечо молодого мужчины, где устроился странный зверёк.

— О, это Пин.

Лисёнок с писклявым звуком перепрыгнул с плеча на плечо Октиса. Существо невозможное, сшитое из разных частей, как и сам Октис, как и сама их жизнь после этого дня. Шадия уставилась на лисенка, раскрыв рот.

— Ой! — юная орчиха перевела взгляд на мать, но Таиша уже бросила на неё тот самый взгляд — тяжёлый, предупредительный, не терпящий возражений, после чего девушка быстро зашептала. — Прости. Я не знаю, почему я подумала, что ты из «Старого Пути». Он же не из «Старого Пути»…

— Нет, нет, — негромко сказала Таиша, и еще тише добавила — даже не начинай. Я расскажу тебе позже. Но не сейчас. Не здесь.

— Пин, я… я думаю… думаю тебе пора… — Октис щёлкнул пальцами, и лисёнок просто исчез.

— Ах! — громогласно пискнула Шадия.

— Прости. Это… просто… — Октис запнулся, чувствуя себя неловко в чужом доме, среди чужого горя, которое стало и его горем тоже.

— Я пойду за клюквенным рулетиком, — буркнула Шадия и поспешила на кухню.

— Мне так жаль, — Октис растерянно опустил голову.

— Эй, а это вышло весьма неплохо, — мягко отозвалась Таиша. — Правда, хорошо. Отличное начало, ты отлично справляешься.

Хал взял Таишу под локоть. Его пальцы были тёплыми, крепкими, настоящими.

— Ты останешься?

— Ой… Ой, боже…

Таиша замерла. В этот момент до друидки дошло с ошеломляющей ясностью: она вообще не должна бы быть здесь. Они должны быть на дороге, выезжать из города, мчаться прочь от Дол-Макьяра, от Расколотых Домов, от всего. Да, план провалился, но план состоял не только в том, чтобы спасти Тьязи. План был в том, чтобы уйти.

— Да, — выдохнула она. — Немного. Если можно.

— Можно? Да. Конечно. Твоя комната готова. — И в этих простых словах было столько: ты всегда здесь дома. Ты всегда будешь здесь дома. Даже после всего.

— Спасибо, — улыбнулась Таиша.

В этот момент снаружи послышался тяжёлый стук колёс по булыжнику. Приближалась повозка. Цокот копыт, лязг доспехов, звук спрыгивающего с козел водителя.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 3. Первые гости

Тяжёлая карета Чертога Братства остановилась у дома Фэнгов с глухим, погребальным скрипом. Двое дознавателей Азунэ — Гораций и Грото — молча спустились с козёл и распахнули задние дверцы. Внутри не было пышного гроба. Тело лежало на простой, обитой бархатом носилке, накрытое белой тканью. Безупречный саван с вышитыми по краям гербами был предоставлен Сияющим Кредо и Домом Халовар — теми самыми, что утром стояли на эшафоте. Слишком официально. Слишком бездушно. Слишком чисто для того, что случилось.

Азунэ шагнул вперёд.

— Я сам заберу его, — бросил Маршал сыщикам.

Голос не дрогнул, но в нём звенела та плотность, какая бывает у стали перед изломом.

— Разумеется, лейтенант, — отступили те, и в их тоне читалось не столько послушание, сколько облегчение.

Маршал смотрел на товарища по оружию под стерильной тканью. Это было так неправильно. Решительно сдёрнув саван, он бросил тот на булыжник мостовой, словно сброшенную кожу, и наклонился. Подхватив Тьязи на руки, Азунэ прижал друга к груди. Тело казалось неестественно тяжёлым, лишённым той пружинистой лёгкости, с которой друг шёл на эшафот всего несколько часов назад. Мёртвое всегда тяжелее живого — не весом, а смыслом.

Пока он шёл по дорожке, в голове всплыло эхо далёкого прошлого, дней Восстания Сокольника. В памяти всё ещё звучал свист заклинаний, разрывающих воздух, и шорох туч стрел, застилающих небо. Тогда, в дыму и крови, голова Маршала лежала на ключице Тьязи, а тот, задыхаясь от бега, хрипло выкрикивал: «Лекаря! Мне нужен лекарь!» Азунэ смотрел вверх, на лицо друга. Каким молодым, каким несокрушимым казался тогда Тьязи. Бойцом, ведущим своих сквозь ад ради дела, за которое не страшно было умереть.

А теперь Маршал смотрел вниз. На лицо мужчины, чью смерть он никогда не считал возможной. Пытался мысленно наложить тот прежний, живой образ на эти застывшие черты, но реальность была беспощадна. Глаза Тьязи, слегка приоткрытые, остекленели, устремившись в пустоту. Морщины проступили резче, словно прорезанные ножом, обнажая костяк, который при жизни прятался за ухмылкой. И в застывших чертах всё ещё читался отголосок того последнего, страшного мгновения на эшафоте — тень паники, исказившая лицо, когда Тьязи увидел что-то в небе.

Азунэ сжал челюсти так, что мышцы на шее напряглись, как канаты. Нельзя позволить Халу увидеть брата таким. Нельзя допустить, чтобы последним образом Тьязи в памяти семьи остался этот испуг. Медленно, почти с благоговением, он поднял свободную руку. Кончики пальцев, всё ещё хранящих дрожь утраты, коснулись лба и век друга. Мягко разгладил морщины, прикрыл остекленевшие глаза и стёр ту последнюю гримасу боли. Страх отступал под пальцами Маршала, пока на лице Тьязи не осталось лишь выражение долгожданного, величественного покоя.

Глубоко вдохнув, Азунэ толкнул дверь. Переступил порог, неся друга на руках, и предстал перед семьёй Фэнг.

— Азунэ, — выдохнула Таиша, и в воздухе смешались облегчение, боль и бессильная ярость.

— Таиша, — тихо отозвался маршал, не поднимая глаз. — Хал… мне так жаль. Куда мне его положить?

Бард уже ждал. Красные, опухшие глаза встретились со взглядом Арканного Маршала. В этом взгляде не оставалось ни упрёка, ни благодарности — только бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Внеси его внутрь, — сказал Хал, и голос его дрогнул. — Я проведу.

Он повёл Азунэ в просторную гостиную на первом этаже, где когда-то звучал смех, а теперь царила звенящая тишина. В углу, в уютной нише, стояло широкое ложе без спинки, обитое мягкой тканью — ровно в длину человеческого тела.

— Положи его здесь, — Хал указал на подушки. — Пусть отдохнёт. Здесь ему будет… — фраза оборвалась. Никакого комфорта для Тьязи больше не будет.

Руки Азунэ, привыкшие к весу доспехов и клинков, дрожали. Медленно, с пугающей бережностью, он опустил друга и выпрямил его конечности.

В стороне Таиша ходила из угла в угол. Быстрые, нервные шаги выбивали ритм из половиц. В друидке разрывалась сама суть натуры. Как последовательница Старого Пути, она знала всё: в обучении и вере — смерть всегда о покое и возвращении. Но сейчас она просто жаждала допросить маршала, выяснить, что именно пошло не так. Однако друидка понимала: в кабинете Хала наверху есть место для уединения, и если позже, когда начнут прибывать гости, понадобится уйти в укромный уголок — путь найдётся.

Хал же просто стоял и смотрел на брата. Видел Тьязи десятилетним пацаном, что постоянно подкалывал, убегал и прятался, а потом братья с хохотом валялись в пыли за отцовским домом, царапая друг другу спины. Видел, как тот уходит молодым мужчиной. Мог лишь представить ту совершенно иную жизнь, которую Тьязи так тщательно скрывал: опасные поля сражений, пройденные вместе с Азунэ, целую нить судьбы, прошедшую мимо.

А затем бард посмотрел на детей. На Шадию и на Октиса. У тех впереди целая жизнь. Полная дней, ошибок, побед, любви и потерь. Полная всего того, из чего соткана жизнь мужчины, лежащего сейчас в нише. И теперь тот ушёл.

Октис медленно, словно марионетка, чьи нити дёрнули с запозданием, подошёл к ложу. Не отрывая сосредоточенного взгляда от тела, опустился на корточки прямо на пол.

— Привет, — тихо, почти беззвучно произнёс он. Голос, лишённый привычной бархатистой уверенности, звучал глухо. — Эм. Давно не виделись.

Замолчал, скользя взглядом по остекленевшим чертам. Октис изучал многие трупы в своей жизни, но не такой, как этот.

— Прости. Я не увиделся с тобой раньше. До того как ты… — Октис сглотнул, кадык дёрнулся. — Ты хорошо выглядишь. Тебе даже к лицу, если честно. Кажется, сохраняешь цвет лица.

Он говорил это с абсолютной, почти клинической серьёзностью, и в этой нелепой, бестактной искренности было столько неподдельного горя, что воздух в комнате словно сгустился.

— Эм. Не знаю. Я просто подумал, что… — Октис замолчал, не в силах закончить фразу. Просто сидел на полу рядом с телом человека, который когда-то спас его в детстве, и смотрел в пустоту. — Спасибо.

Шадия мягко положила руку на холодную, окоченевшую ладонь дяди. Не плакала — слёзы высохли, уступив место тихому, сосредоточенному горю. Девушка знала, что нужно делать, и начала готовить стол для Фаррама. Расставила высокие свечи, чей воск уже начал плавиться, отбрасывая дрожащие тени. Рядом с изголовьем встали бутылки с любимым ликёром Тьязи — напитком, по сути отвратительным, но который тот обожал больше любого эльфийского вина. Рядом легло блюдце с медными монетами и прочими мелочами.

Хал смотрел на эти предметы, и сердце сжималось. Жизнь Тьязи в последние годы стала настолько опасной, что вещи, которые нельзя было быстро схватить в случае поспешного побега, нашли пристанище здесь. Позвякивающая жестяная коробочка со старыми орочьими руническими камнями из детства всё ещё стояла тут. Камни не были по-настоящему магическими, хотя соседские дети и шептались обратное.

Целая жизнь, полная приключений и шалостей, собиралась на этом столе, оставляя в центре свободное место. Место, куда, когда придёт время, перенесут тело для начала ритуала.

Час приближался. Свет за окнами начал угасать, окрашивая небо в цвет синяка. И где-то внизу, на мощёной улице, послышались первые шаги. Прибывали гости. Фаррам начинался.

По мощёным улочкам Вороньего Гнезда, поднимаясь на холм к дому Фэнгов, шли двое. Воины, которых сам Тьязи, возможно, никогда бы не привёл в этот богемный район поэтов и музыкантов.

Первой шла Лоза Блэйд. Пожилая орчиха двигалась рваными, пружинистыми шагами, словно её мышцы держались на чистом упрямстве и злобе к самой смерти. Глаза Лозы постоянно метались, сканируя каждый переулок и карниз, а рука то и дело дёргалась к ремням доспехов, проверяя скрытые ножи. Широкоплечая, с квадратной челюстью и прекрасными клыками, в которые были инкрустированы золотые рунические кольца, старая орчиха выглядела так, будто сама смерть устала её преследовать.

— Не могу поверить, — выплюнула она, не сбавляя темпа. Голос звучал жёстко, с царапающими интонациями уставшего командира, слова сыпались плотным потоком, не давая вставить ни слова. — Что этот сумасшедший ублюдок вырос в доме поэта.

Рядом с ней шагал Теор Прайдсайр — полная её противоположность. Мужчина принадлежал к расе леонинов, могучих человеко-львов, чьи звериные черты лица, покрытое короткой шерстью тело и мощные лапы выдавали прирожденных хищников. Этот исполин двигался медленно, с монументальной, каменной тяжестью, словно каждый шаг взвешивал саму землю. Золотая кираса поверх звериной груди и пурпурный плащ подчёркивали звание Маршала Авангарда, а густая тёмно-серебристая грива спадала на широкие плечи.

Он не ответил сразу. Лишь когда Лоза замолкла, лев медленно, всем массивным торсом повернулся к спутнице, фиксируя ту полуприкрытыми золотыми глазами. Движение вышло настолько плавным и тяжёлым, что казалось, будто повернулась не просто голова, а целая статуя.

— Это… правда… его родимый дом? — низкий утробный рык растянулся на несколько секунд, заставляя воздух вибрировать. Между словами лежали тяжёлые паузы, словно каждое предложение требовало колоссальных усилий.

— Нет. Возможно, нет, — Лоза покачала головой, на ходу поправляя ремень. — Но мы всё равно отдадим ему честь. Ты знаешь кого-то из его ближайшей семьи?

Теор вновь уставился вперёд. Он осматривал окрестности не рывками, как орчиха, а методично. Львиные глаза скользили по горизонту, фиксируя то, что Лоза даже не замечала: сорок, давших имя району, пару сов на западной окраине, белёсых скальных голубей. А еще выше, паря на восходящем потоке тёплого воздуха, завис сокол.

Они прибыли сюда издалека, с востока, через перевал с земель павшей Обридимской империи. Едва успели. Теор прибыл ровно к тому моменту, чтобы застать последние мгновения казни. И то, что он увидел, разрывало сердце. Тьязи заслуживал большего. Больше почестей, больше воинов рядом, больше жизни.

Теор видел в той толпе смешанные чувства: ликование и трубы Расколотых Домов, провозглашающих справедливость, но если присмотреться к лицам простых горожан, в тех читались раскаяние, печаль и замешательство. Как воин, сделавший так много для других, мог встретить такой конец?

Леонин был солдатом и наёмником, а не политиком. Не великим судьёй или лордом. Но он знал многое о войне. И видел, что война уже началась здесь, в Дол-Макьяре. Виселица воздвигнута под героями революции, под статуями-стражами Войны Создателей. Между трубами Расколотых Домов и тем, что Тьязи видел в сердцах людей в толпе, шла война. И это не ускользнуло от хищного взгляда Теора.

Что оставалось непонятно — так это почему возникали вопросы. С каждым шагом мощных лап те вопросы отдавались эхом. Что случилось в Дол-Макьяре? Что случилось в городе Революционного Совета, Парийных Клинков, этой истории? Что случилось здесь, что всё дошло до этого? Теор видел Дом Такхонис. Дом Халовар, который теперь шёл под знаменем Сияющего Кредо — новой веры. Многого не было в прошлый раз. Слышал, что Азунэ вступил в Революционную Гвардию, но демонстрация силы была… чуждой. Почти иностранной. Расколотые Дома провели казнь, а потом передали Революционной Гвардии убирать труп. Те словно сказали: «Мы здесь только чтобы убить этого парня. Убирать труп — это уже ваша забота».

Внутри дома Таиша услышала голоса двух гостей. Почувствовала, что это не члены семьи, но тона доносились низкие и добрые. Друидка мягко направила свою магию, и дикий жасмин, оплетавший окна, расцвёл ещё сильнее, наполнив воздух густым, приветливым ароматом.

Дверь открылась. Лоза шагнула в дом, мгновенно оценив комнату — каждый угол, каждую тень, каждого присутствующего.

— Лоза, добро пожаловать, — Хал шагнул навстречу, и воины обменялись крепким, долгим объятием.

— Халандил, — кивнула орчиха, тяжело выдыхая. — Что за денёк.

— Ещё бы, — горько усмехнулся бард.

— Не знаю, помнишь ли… Прошло много лет, но это Теор Прайдсайр, — представила Лоза.

Теор медленно повернулся к Халу всем корпусом. Лицо оставалось каменным, но в полуприкрытых глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Я… Теор, — голос прозвучал низко. — Мои соболезнования.

— О, — Хал крепко пожал мощную, покрытую шерстью руку. — Благодарю. Ты друг моего брата?

— Да, — Теор сделал длинную, весомую паузу. — Мы служили вместе в Восстании Сокольника. Он был… хорошим воином.

— Я тоже так думаю, — голос Хала дрогнул. — Проходите, пожалуйста.

Бард схватил со стола бутылку с мутной, дурно пахнущей жидкостью.

— На вкус как моча, но мой брат обожал её, и своё дело она делает. Пожалуйста, выпейте со мной.

— Это очень любезно, — Теор взял кубок. Движения оставались скупыми, лишёнными суеты.

— Лоза, тебе?

— Эй, если ты продаёшь её так хорошо — давай сюда эту мочу, — хмыкнула орчиха.

Сделала глоток, и лицо исказилось.

— Думаю, Тьязи повредил язык ещё в Восстании, если пил такое.

— Я так и не понял, зачем он это делал, — усмехнулся Хал, разливая напиток.

Теор сделал осторожный глоток. Хищные глаза поверх края кубка оценивающе скользнули по Октису. Леонин напряг память, пытаясь вспомнить, кто этот юноша, но не смог распознать. Кто-то новый.

Молодой человек, увидев перед собой гигантского говорящего льва в золотых доспехах, вздрогнул. Октис как раз сделал глоток этой ужасной жидкости и подавился.

— О! — выдохнул он, отшатываясь. — Ох, боже… Я просто… Никогда не видел никого подобного.

Теор лишь медленно моргнул, не меняя каменного выражения лица, а затем так же медленно, всем торсом, повернулся к юноше.

— Простите, если моё присутствие… — начал леонин своим ровным, растянутым голосом.

— Нет, нет, всё хорошо, — Октис нервно сглотнул. — Октис. Приятно познакомиться.

— Теор Прайдсайр, — леонин кивнул. — Приятно познакомиться, Октис. И… Таиша, — он плавно перевёл взгляд на друидку.

— Хал, налей ему три четверти, — шепнула Таиша, быстро забирая у Октиса кубок с ужасным пойлом.

— Я могу и целый! — запротестовал юноша.

— Компромисс, — буркнул бард.

— Это определённо Малёрт, — усмехнулся Хал.

— Боль — это и есть смысл, — философски добавила Таиша.

— Это ужасно, — пробормотал Октис.

Теор мог бы посоветовать тому пить маленькими глотками, но Октис уже справлялся сам. Леонин лишь медленно сжал кулак, наблюдая за юношей, и отвёл взгляд.

Тем временем Лоза подошла к ложу. Кивнула Халу и склонилась над телом. Начала шептать традиционную орочью молитву Старого Пути. Взяла крошечный белый цветок жасмина и аккуратно заправила за ухо Тьязи, опускаясь на одно колено.

— Таиша, — тихо произнесла она, поднимая взгляд. — Давно не виделись.

— Как ты? — Друидка подошла и обняла пришедшую, используя это как предлог, чтобы поставить свой кубок. — Ты выглядишь такой старой. Как вообще жива?

— Как я жива? — Лоза рассмеялась низким, хриплым смехом. — Кто убьёт? Только не сама смерть.

— Справедливо. Слишком жестоко, — улыбнулась Таиша.

Встав за спиной орчихи, друидка положила руки на широкие плечи той и начала подхватывать мелодию. Голос Таиши, чистый и глубокий, переплёлся с голосом старой воительницы. Друидка перешла на древний язык, принимая бремя обряда на себя, отстраняясь от суеты гостиной. Слова утешения и цели лились из самого сердца этого мира.

Лоза, слыша этот зов, смогла вернуться к обычному орочьему. Смотрела на лицо друга, окружённая духовным объятием этого момента.

— Ты женился на знатной даме, — тихо, с усмешкой произнесла она, обращаясь к безмолвному Тьязи. — Парень из простой семьи из Дол-Макьяра, рос на другом берегу реки от моего клана, и умудрился жениться на знатной… Просто из-за своего безумного обаяния, наверное. Твой фасон, должно быть, был довольно впечатляющим. А через два года после свадьбы вступил в восстание против её Дома. Был самым сумасшедшим ублюдком, которого я когда-либо встречала.

Старуха рассмеялась — хрипло, эхом отозвавшимся в тихой комнате. Смех на поминках. Затем рука, состоящая почти из одних узлов и шрамов, мягко накрыла холодную ладонь Тьязи.

— Когда мы прощались в последний раз, я знала, что это не навсегда, — голос стал тише, серьёзнее. — И сейчас это не конец. Кем бы я ни стала в следующей жизни, надеюсь, повезёт найти тебя снова.

Поднесла руку к губам и поцеловала костяшки его пальцев.

Хал ходил по комнате, как это делают на поминках: следил, чтобы воины ели, спрашивал, не нужно ли кому-то чего-то, наполнял кубки Малёртом. Лишь обменялся краткими приветствиями с новоприбывшими. И каждый раз, когда поднимал взгляд, ловил глаза Азунэ через всю комнату. Маршал был предельно внимателен к хозяину дома, держал того в периферии зрения. Каждый раз, когда взгляды встречались, становилось очевидно: Хал хочет поговорить. Но потом бард продолжал двигаться среди гостей.

Азунэ смотрел, как Хал отходит, и в этот момент заметил Теора и застыл как вкопанный. Увидел воина из давних лет, с которым сражался бок о бок в грязи Восстания Сокольника. Ждал, узнает ли леонин, потому что маршал был так молод тогда и с тех пор сильно изменился.

Но слишком много лет соратники провели вместе, проливая кровь, чтобы не узнать друг друга мгновенно. Теор пересёк комнату — медленно, с монументальной тяжестью. Азунэ шагнул навстречу. Обменялись крепким рукопожатием воинов — сцепив предплечья. Маршал на секунду задержал хватку и слегка потянул леонина на себя.

— Давно не виделись, — тихо сказал Азунэ.

Теор медленно выдохнул. Лицо оставалось каменным, но в полуприкрытых глазах мелькнуло что-то живое.

— Рад тебя видеть, — голос прозвучал низко. — Ты стал выше… и немного шире.

— Я вырос, — кивнул Азунэ. — Добро пожаловать в… «мой дом», Теор.

— Благодарю, — Теор помолчал. Золотые глаза серьёзно смотрели в глаза Арканного Маршала. — Мне жаль, что встречаемся при таких обстоятельствах.

Ещё одна длинная пауза.

— У меня, уверен, не будет для тебя сюрпризом, есть много вопросов.

— У меня тоже, — глухо ответил Азунэ.

Таиша наблюдала за ними из-за спины Лозы. Интуитивно считала состояние: два воина, два друга, которые потеряли одного и того же человека. Увидела, как плечи обоих расслабились, как взгляды встретились с пониманием. Они не пытались обманывать друг друга — в позах не было ни капли лжи. Считывали друг в друге одинаковое настроение: почему случились плохие вещи?

Настал поворотный момент. Таиша хотела отозвать Азунэ, чтобы поговорить. Но если они уже двигались в одном направлении, вопрос о том, на чью сторону встанет друидка, решался сам собой. Друидка оставила воинов наедине, продолжив обряд.

Все безмолвно делили общую скорбь, уверенные, что вечер пройдёт в тихой печали. Но судьба уже переписывала этот сценарий.

Траурную тишину разорвал наглый перестук колёс. Из окна потянуло немыслимым, обманчивым шлейфом — едкой серы и приторной сладкой выпечкой. Покой замер в шаге от хаоса, перед которым отступят и догмы, и здравый смысл. Служение скорби подходило к концу — за дверью ждал откровенный фарс, готовый через мгновение ворваться в Дом Фэнгов.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 4. Сияние и Сера

А внутри кареты, чей наглый перестук так бесцеремонно разорвал траурную тишину Вороньего Гнезда, царил свой собственный, совершенно особый ад — обитый изнутри бархатом и пропитанный запахом, от которого у любого смертного заслезились бы глаза.

На дверцах экипажа сиял герб Сияющего Кредо: точка чистого света, парящая над столпом. В данном случае над столпом солнца. Но, иногда, в зависимости от того, какого размера вырезали эмблему, вместо него мерцала лишь скромная свеча ибо, как гласило учение, «Свет окружает нас всех». На козлах, по правую руку от кучера, восседал вооружённый охранник. Но в самом салоне, за закрытыми дверцами, ехали лишь двое.

И один из них из последних сил старался держать лицо.

Смуглый Викандер Халовар сидел с идеально прямой спиной, расправив плечи так, будто его только что отлили из позолоченной бронзы. Подбородок чуть приподнят, на губах блуждает благостная, слегка снисходительная улыбка существа, которое вот-вот снизойдёт до того, чтобы благословить сам воздух в карете раскрытой ладонью.

Парень молод — на вид лет двадцати восьми, от силы тридцати, — и по-своему красив: бирюзово-белые волосы, такие же бирюзово-белые одежды, а на половине лица перламутровые, мерцающие татуировки, что, казалось, источали собственное, ни от чего не зависящее сияние. Ростом природа одарила юношу, прямо скажем, не малым, но и не великим для населения города, сравнимым с Азуне, но в собственном воображении Викандер возвышался над миром, словно сторожевая башня, и осанка горячо подтверждала это убеждение.

Впрочем, безупречная выправка уже давала трещину. На высоком лбу выступила испарина. Молодой человек раскачивался вперёд-назад, судорожно сжимая и перебирая пальцами трость с навершием в виде символа Кредо, и голос его, стоило заговорить, лился густым, елейным баритоном проповедника, округляющим каждую гласную:

— …ибо я, право же, никогда прежде не видел настоящего мёртвого тела. А он… он просто… висел там. И… и окрас лица его весь сошел, и… и это было так… — баритон дрогнул, пошёл мелкой рябью. — Мне определённо понадобится выпить, как только мы прибудем. Хорошо?

Напротив сидела причина этой испарины.

Демонессу Тиранию люди обычно чуяли раньше, чем видели. Представьте себе тёплое печенье с шоколадной крошкой, в которое кто-то по злобе подсыпал щепоть серы: запах животный, мускусный, чуть едкий, но со сливочной, обманчивой сладостью, от которой он не становился неприятным — он становился интересным. И въедался в память, как въедается грех.

Сама же она была, разумеется, прекрасна. Кожа цвета жевательной резинки, белые волосы с тупой чёлкой, небрежно заткнутой за вуаль так, что несколько прядей торчали во все стороны, как у пойманного за шалостью ребёнка. Жёлтые козьи глаза, мягкие козьи ушки, одно из которых насквозь пронзала серебряная стрела-серьга, и, конечно, раздвоенный язычок. Копытца делали её невысокой даже без учёта рогов, торчавших из макушки, а хвост робко выглядывал из чудовищного нагромождения оборок, которыми её, вопреки всякому здравому смыслу, обрядили в Аспирантки Сияющего Кредо Дома Халовар.

И эта обворожительная особа не могла усидеть на месте ни секунды. Она ёрзала на сиденье, закидывала ногу на ногу, крутила головой, совала нос во все углы салона; пальцы то и дело складывались в когти, которыми демонесса рассеянно ковыряла бархатную обивку, будто проверяя, нельзя ли её содрать. Скучающий бес в клетке смертных — вот кем она была в этот миг.

— Мне, честное слово, очень жаль, что когда они прикончили того парня, я ляпнула: «А можно я его съем?», — протянула демонесса лениво, растягивая слова, как капризный подросток, которому смертельно наскучил этикет. — Ну, это просто такой демонический юмор. Ну, вот как-то так…

Баритон Викандера в ту же секунду взлетел в сдавленный, панический фальцет. Благостная улыбка слетела с лица, сменившись гримасой человека, у которого на глазах рушится карьера. Он комично озирался на стенки кареты, будто боясь, что их услышат сквозь дерево и кожу.

— Тирания, ради всего святого, — зашипел ей испуганным шёпотом, — несколько человек это слышали! Это… Это было совершенно неуместно! В присутствии… В присутствии королевских особ, и… и знати, и… и благородных, и… и вообще…

— Ну я же только прибыла к вам, — пожала плечами демонесса, и голос её вдруг, без всякого перехода, провалился вниз — из ленивой тягучести в утробный, скрипучий бас, от которого в салоне похолодело, а по спине Викандера пробежал настоящий, первобытный холодок Бездны. В глазах молодого человека на миг плеснулся искренний ужас. — Я тут новенькая.

И тут же, моргнув и невинно хлопнув жёлтыми глазами, она взмыла обратно в ангельский, тонкий голосок:

— Хочешь, чтоб я тебе выпивки достала?

— Ты взяла мою… — начал было юноша, потянувшись за чем-то своим, но договорить не успел.

На козлах кучер Отто сделал глубокий, невероятно тяжёлый вздох. Отто медленно, со скрипом в шейных позвонках, повернул голову к пассажирам. Лицо застыло каменной маской, а глаза стали абсолютно пустыми — это был взгляд человека, морально истощённого настолько, что даже настоящая демоническая сущность его больше не пугала; ему просто хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось.

Карета дёрнулась и остановилась, не доехав до дома Фэнгов каких-то пары шагов.

— Отто! — позвал Викандер, мгновенно собрав осанку обратно в бронзу. — Что-то не так? Отчего мы встали, не доехав до дома?

— Милорд, — отозвался кучер сломанным, хриплым голосом, глядя в пустоту перед собой, — дом, полагаю… растения, похоже, живут своей собственной жизнью.

Ещё минуту назад возница отвечал господам приглушённым, робким голосом верного слуги, который боится дышать в присутствии хозяев, вытянув руки и сжимая поводья так, будто те были единственным, что удерживало его в этом мире. Но теперь этот голос обрушился в прокуренный, смертельно усталый регистр работяги, мысленно уже снявшего ливрею и ушедшего домой.

Дело в том, что дикий жасмин, окутавший окна дома, подслушал их разговор сквозь стенки кареты — и пафос викандеровых речей, и бесовскую шуточку про обед — и беседа пришлась растению, или скорее той друидке, кто им управлял, не по нраву. Лозы вдруг ожили, потянулись через порог и наглухо перегородили путь колючей, благоухающей стеной.

— Что ж, — провозгласил юноша, стараясь, чтобы голос не дрожал, — пройдём пешком.

Он распахнул дверцу и шагнул наружу — и тут же замер, уставившись на то, что держала в руках Тирания. Скимитар. Красивый, потёртый, в кожаных ножнах с крючьями и цепями для ношения на поясе. Оружие Тьязи Фэнга. Последняя вещь казнённого, которую Викандеру надлежало передать брату покойного.

— Милорд, — снова подал чинный голос Отто, и в его мёртвых глазах на миг промелькнуло что-то похожее на жалость, — не угодно ли сопровождение? Охрану? Вы ведь входите на поминки человека, которого сегодня утром повесили.

— Будут ли люди так на тебя злиться? — деловито осведомилась Тирания.

— Ш-ш-ш! — Викандер приложил палец к губам. — Ну… возможно. Я… я как-то не продумал этот момент. Мне… мне нужно вручить это Халу, и… — он выпрямился, и баритон вновь наполнился елеем. — Знаете что? Нет. Охрана мне не нужна. Я прекрасно справлюсь. Имя моей семьи защитит меня, а святой свет вселенной…

В тот же миг лозы у порога, словно в ответ на эту похвальбу, дружно ощетинились шипами.

—… защитит меня, — договорил парень, зрачки которого нервно заметались по зарослям.

— Разумеется, вы помазаны Светом, мой… — начал было кучер в последнем, вымученном порыве льстивости, но договорить ему не дали.

С пронзительным криком на Отто налетела сорока.

— Дьявольская птица! — взвизгнул кучер, и прокуренный бас на секунду дал петуха. — Птица дьяволов!

— Помоги ему! — закричал Викандер. — Тирания, помоги!

— Ладно, — вздохнула демонесса и, подойдя к мечущемуся Отто, спокойно спросила: — Эй, парень, как тебя зовут?

— Моё имя? — кучер, отбиваясь от клюва, обернулся к ней с таким видом, будто она предложила обсудить погоду посреди пожара.

— Да.

— Отто!

— Шлёпни её, — кивнула Тирания.

— Что? — не понял Отто.

— Не знаю, — пожала она плечами Викандеру. — Я верно поняла, пошаговую инструкцию ему описать нужно?

— Нет, нет, помоги ему! — взмолился Викандер.

— Ты что, собираешься давать мне указания, как мне драться с этой сорокой? — огрызнулся кучер.

Не дожидаясь ответа, Тирания размахнулась и метнула скимитар Тьязи прямо в птицу.

— Нет! Только не это! — завопил Викандер.

Клинок со свистом рассёк воздух и с глухим ударом пригвоздил сороку к стене соседнего дома. Птица дёрнулась и обмякла.

— Грохнула тебя! — радостно завопила Тирания. — Грохнула, да! Видел?

— Нет, нет, нет! — Викандер схватился за голову. — Ты же кровью всю святую реликвию заляпала! О боги!

Стараясь не дышать, он на цыпочках подошёл к стене и принялся бережно, двумя пальцами, выковыривать клинок из тушки. В тот же миг справа от Викандера распахнулась ставня окон, и оттуда высунулась голова пожилой орчихи.

— Чем могу помочь? — скрипуче сухо осведомилась она.

— Да снизойдёт сияние до вас, — торопливо произнёс Викандер, не отмыкая глаз от мёртвой птицы. — Это дело Дома Халовар, я сейчас…

— Снизойдёт? — орчиха недоверчиво сморщила нос. — Вы про снизошедшее с потолка-то? Да уж насквозь размокло.

— Нет, нет, уверяю вас, всё во Свете.

— Во Свете? — фыркнула она. — Да какой там свет. Оно внутри, в потёмках и гниёт.

— Хорошего вам дня, — Викандер дёрнул скимитар на себя. — Мне нужен этот клинок, что торчит в вашей стене.

— А день у меня будет такой, какой я сама захочу, чужак! — рявкнула орчиха и с треском захлопнула ставню.

— Да снизойдет Свет до вас! — издевательски пропела ей вслед Тирания, помахав рукой захлопнувшейся створке.

Викандер тем временем выдернул клинок из тушки; лишённая опоры сорока мешком плюхнулась в пыль у его ног, обильно украсив святой скимитар птичьей кровью. Юноша остался стоять посреди улицы — с реликвией в одной руке, с чужой кровью на другой и с выражением лица человека, чья вера в то, что имя семьи его защитит, только что получила первую, но весьма ощутимую трещину.

Но день странной парочки начался начался вовсе не с этого. Время в памяти у паникующего при виде трупа птички святого (во всех смыслах) Викандера отмоталось назад — туда, где над площадью ещё не натянулась верёвка, а в ложе знати, у самого плеча каменного исполина, Викандер Халовар сидел рядом с Тиранией и смотрел вниз, на эшафот, с тем спокойствием, какое даёт лишь слепая, непоколебимая вера в то, что всё уже улажено.

Впрочем, спокойствие это было напускным. Как и всякий на казни, парень нервничал — не зная, чем обернётся час, трудно не ёрзать под парадными одеждами. Но нервничал он как человек, у которого в кармане припрятан козырь. Особенно когда на помост вышла бабушка и заговорила о том, что Свет видит всё и прощает всё. Тут Викандер и вовсе расправил плечи: вот она, гарантия. Он помнил наизусть «Угли», стих семнадцатый — «Свет зрит всё, и в нас пребывают нить света и прощение».

Бабушка только что произнесла это вслух, перед всем Дол-Макьяром. А раз так, значит, даже за тяжкий грех положено прощение, и приговор смертный она сейчас, на потеху публике, заменит пожизненным. Вся эта виселица — лишь спектакль, драма для толпы, а в конце бабушка выйдет и скажет: «шучу». По крайней мере, так Викандер себе это представлял, и не без оснований: он ведь говорил с родителями, он слал мольбы о милосердии, он всё устроил.

И вот Фотарх поднялась к ложе знати.

— Викандер, как ты, дорогой? — она взглянула на него сверху вниз, и в её высоком голосе, ровном и прохладном, как полированный мрамор, не было ни тепла, ни холода — одна лишь привычная власть. — Держишься?

— О да, бабушка, — он улыбнулся той самой благостной улыбкой, что не сходила с его лица и в карете. — Вполне хорошо. Мы все тут как на иголках — ждём, чем кончится.

— Я говорила с Годардом, — продолжала она, не меняя тона, будто сообщала погоду. — Он сказал, ты наводил справки.

— Да, да, я… я просил спасти душу этого человека, — Викандер чуть подался вперёд, ладони его сложились у груди в жесте, который у него всегда выходил искренним, почти молитвенным. — Ведь любая душа способна обрести Свет. Взять хотя бы Тиранию — ещё вчера во тьме, а сегодня уже находит Свет.

— Свет прав, — с горящими глазами в молебном жесте сомкнутых рук, с улыбкой до ушей пролепетала Тирания и сделала реверанс головой.

— Маленькая Тирания, надо же! — Фотарх протянула руку и без церемоний ущипнула демонессу за щёку, будто та была пуделем на выставке.

— Ой, спасибо, — не убирая улыбки с лица, словно малое дитя ответила демонесса.

— Прелестно, — одобрила старуха и, удовлетворённая, перевела взгляд дальше.

А дальше стояли его отец и мать. Мать — тихая, с опущенными плечами, из тех, что научились не перечить и не поднимать глаз; она лишь мельком коснулась взглядом сына и тут же отвела его, будто боялась, что её поймают на лишней нежности. Отец же, Годард, возвышался глыбой: огромный, мощный, с белой шевелюрой и белой бородой, собранными в длинный хвост, перехваченный белой лентой. При всей своей стати он сутулился — спина его горбилась тяжёлым, неестественным наростом, так что за плечами вздымался второй, каменный силуэт. И единственное чёрное пятно на всей его белизне — глухая повязка на глазах, которую он не снимал никогда.

Рядом с отцом, плечом к плечу, стояла сестра Тирании — демонесса Враждыния.

Та была глубокого крапчатого цвета — красное по чёрному, как лава, что застыла, не успев стать камнем, — и всё же на ней, вопреки всей её природе, болтались белые, почти жреческие одежды Кредо. Рога её, в отличие от прямых рогов Тирании, закручивались тугими бараньими завитками. Враждыния повернулась к сестре и оскалилась — неестественно, хищно, так, как скалится существо, которое видело улыбку на картинке, но не понимает, зачем она нужна.

— Сестра, — утробно прорычала Враждыния, выпячивая нижнюю челюсть и дергая пальцами, будто перебирая невидимые нити, — ты занимаешься своим подопечным?

— Ага! — Тирания хихикнула, картинно подперев подбородок. — Да. Ну… Вон он тут, стоит. Спроси у него.

— Ты сразу такая враждебная, — покачала головой Враждыния.

— Рада тебя видеть, — отозвалась Тирания тоном, в котором радости имелось ровно столько, сколько серы в её запахе.

— Тирания добилась огромных успехов, спешу заметить, — торопливо вставил Викандер, желая сгладить колючий обмен. — Прямо-таки семимильными шагами. За неделю всего пару раз потускнела. Ну, и ругнулась пару раз…

— Ага, я охренеть какая просветленная, — ухмыльнулась Тирания.

— Это уже парой раз больше, чем надо, — поморщился юноша.

Враждыния смерила сестру прищуренным, ядовитым взглядом.

— Сквернословить, когда мы, проклятые демонической породой… — пробурлила гортанью бесовка, и через паузу, как скороговорку прорычала — «спасены Светом»… Умаляет достоинство Кредо.

— Ну я же только прибыла, — пожала плечами Тирания.

— Я тоже только прибыла — и прекрасно справляюсь, — отрезала Враждыния.

— Слушай, Враждыния, а твой-то где? — Тирания махнула рукой куда-то в сторону. — Иди уже…

— Прямо за мной, — буркнула та и кивнула на сутулую спину Годарда.

— Это, между прочим, не соревнование, — мягко, но твёрдо произнёс Викандер. — Каждый в своём темпе.

— А почему бы и нет?! — рявкнула Враждыния во всю глотку.

Викандер испуганно дёрнулся. Демон осеклась, хищно оскалилась самой себе и добавила уже тише чуть ли не прорыгивая слова:

— Прошу прощения. Крик приглушает Свет.

— Храни свою искру яркой, — на прощание кивнул ей юноша, и Враждыния, развернувшись, растворилась за спиной отца Викандера.

Фотарх тем временем тронула пальцем переносицу — жест усталости, который у правительницы всегда означал, что терпение на исходе.

— Боже, — вздохнула она, глядя куда-то вдаль, — а демоны-то не были большой ошибкой?

— Нет! — выдохнул Викандер.

— Нет-нет, — поправила матриарх себя тем же ровным тоном, каким отдают приказы. — Они — свидетельство могущества Света. И больше никаких ругательств, дорогуша.

— Прости. Прости, мамочка, — пробормотала Тирания.

— Бабулечка, — поправила Фотарх.

— Прости, — покорно повторила демонесса.

— Бабушка, — сухо, в тон ей, поправил Викандер.

Старуха перевела на внука ледяной, оценивающий взгляд — так смотрят не на родную кровь, а на удачно вложенный актив.

— Я слышала, ты обмолвился, что брат этого человека — фигура любимая народом, — произнесла она. — Это тот самый верзила, которому мы только что отдали театр?

— Да, это Хал, — оживился Викандер, и в голосе его зазвенела та самая проповедническая нота, что так шла ему в карете. — Он открывает театр. Его любит весь город. И это прекрасный, прекрасный способ донести нашу весть до масс. Если бы он поставил у себя пьесу, что говорит о Сияющем Кредо в добром свете, — это донесло бы наше учение до совершенно новой паствы.

Фотарх смотрела на внука сверху вниз, и в уголках её губ дрогнуло нечто, что у другого сошло бы за гордость.

— Ох, какой же ты тут у нас молодец, мой маленький Вики, — произнесла она ровным, прохладным похвальным тоном. — Просто чудесно справляешься.

— Благодарю, — Викандер склонил голову, и благостная улыбка на миг стала почти настоящей.

— А город… город — это именно то поле, какое нам и нужно, — продолжала матриарх, не меняя интонации, будто зачитывала строки из отчёта. — Понимаешь, основа для наших замыслов у нас, разумеется, есть. Многое уже разворачивается здесь, в Дол-Макьяре. Но вот раскусить этот орешек — заставить Кредо по-настоящему пустить корни — нам пока не удалось. А это, как-никак, сама столица революции.

— Что ж, — Викандер подался вперёд, и в тембре снова зазвенела та самая проповедническая нота, — если ты доверишься мне, я уверен, что справлюсь.

— Ты имеешь моё полнейшее доверие, внук, — кивнула Фотарх, и ледяные глаза её на секунду потеплели — ровно настолько, насколько теплеет клинок, прежде чем нанести удар. — Ты — будущее Дома Халовар.

— Я? — выдохнул Вик, и грудь его распёрло от гордости.

— Он должен умереть.

Улыбка застыла на лице Викандера, как воск на холодном мраморе.

— …Прости?

— Он умрёт, — повторила Фотарх, и едва заметно повела ладонью — короткий, отсекающий жест, которым прихлопывают назойливую муху. — Поговорим позже.

И матриарх начала разворачиваться — спокойно, неотвратимо, как поворачивается жернов.

— Подожди, что? — голос Викандера дрогнул, взлетел, сорвался на ту самую высокую, беспомощную ноту, которой он сам от себя не ожидал. Глаза распахнулись, и в них плескалось не благочестивое недоумение, а самый настоящий, детский ужас. — Нет, нет, но мы же не это обсуждали!

Юноша потянулся было вслед за ней — ладони взметнулись в умоляющем жесте, пальцы растопырились, будто он пытался удержать сам воздух, — и в этот миг вдруг стал маленьким: плечи втянулись, шея ушла в ворот, весь он сжался под тяжестью чужой воли, как ребёнок, которого при всех отчитала мать. Но путь ему преградил отец. Годард, всё это время стоявший чуть позади, в тени своей матери, положил на плечо сына огромную, тяжёлую ладонь, и голос отца, низкий и гулкий, завибрировал прямо в рёбрах, как колокол в пустом соборе:

— Прости, сын. Так должно быть. В грядущие ночи и дни ты усвоишь важные уроки.

Ни теплоты, ни жалости — одна лишь сухая констатация долга, под которой, как под плитой надгробия, не было места ничему живому. Годард убрал руку, снова скрестил их на груди и отступил на полшага назад, в тень матриарха, не глядя на лицо, которое только что сломал.

А Фотарх тем временем поднялась, услышав, как на помосте заводит свою шарманку герольд, и буркнула себе под нос, кривясь от неудобного ворота, но Викандер отчетливо услышал:

— Грёбаные одежды, и это грёбаное платье…

Прочистила горло — и в то же мгновение переменилась вся. Плечи расправились, подбородок взлетел, а голос, усиленный незримым заклинанием, покатился над площадью гулким, божественным громом, в котором не осталось и следа от ворчливой старухи, только что ругавшейся на швы:

— Народ Дол-Макьяра…

Вся картина вспышкой пронеслась у Викандера перед глазами мимолетной памятью. Далеко от помоста, у порога дома Хала Фэнга, время наконец настигло Викандера и Тиранию, и они стояли снаружи, глядя на запертую жасмином дверь.

— Слушай, — Тирания покосилась на него, и в жёлтых глазах её плясали бесенята, — а помнишь, как она тебя Вики назвала? Можно я тебя так буду звать?

— Ты не можешь звать меня Вики, — отрезал он, машинально поправляя ворот, будто пытался собрать себя обратно по кусочкам. — Правильное обращение — Ваше Сиятельство.

— У-у-у, — протянула демонесса с таким видом, будто ей предложили проглотить лягушку.

— Или Несущий Нить Света.

— Ладно-ладно.

— Викандер, Вик, — он запнулся, и на миг благостная маска сползла, обнажив растерянного мальчишку. — Вик. Мне, кажется, больше нравится Вик.

— Не-а, — Тирания мотнула головой, и белые пряди выскочили из-под вуали. — Остановимся на Вашем Сиятельстве.

— Это и есть правильная терминология, да, — торопливо согласился он, цепляясь за титул, как утопающий за доску.

— Ага, — хихикнула она.

Викандер тем временем аккуратно провёл ладонью по лезвию скимитара, стирая птичью кровь, — и тут же обнаружил, что перепачкал руку. Тёмная капля поползла по коже, и прежде, чем он успел её стряхнуть, Тирания наклонилась и слизнула ту языком, причмокнув с таким аппетитом, будто это был мёд, а не чужая смерть.

— Ты не против? — Викандер дёрнулся, и в голосе у него прозвучало не возмущение, а какая-то усталая, обречённая растерянность.

В ответ она лишь прихлебнула воздух, смакуя вкус, и желтые глаза блаженно сощурились. Для неё это было новое, плотское, восхитительно странное ощущение — кровь на языке, соль и железо чужой жизни, — и она накинулась на скимитар впитывать его с жадностью звереныша, которое впервые пробует мир на зуб. А он стоял рядом, бледный и тошнотворный, и этот контраст — бес, ликующий от капли смерти, и святоша, которого та же капля выворачивает наизнанку, — был красноречивее любых слов.

Изнутри дома, сквозь живую завесу жасмина, эту сцену видела Таиша. Не размыкая век, друидка продолжала вести обряд у ложа Тьязи, но молитва её на миг скривилась в ярость: герб Кредо за порогом, бесовский дух, вьющийся рядом с ним, — всё это она чуяла сквозь растения, и пальцы заклинательницы, лежащие на плечах Лозы, невольно сжались так, что захотелось обернуть жасмин петлёй и затянуть потуже.

А снаружи Викандер, собравшись с духом, прочистил горло — и Тирания тут же склонила голову набок, изучая соседа с бесцеремонным любопытством.

— Ты чего это… Ты реально весь потный, парень.

— Подсобишь? — служитель Света подставил лоб в упор демону.

— О боже мой, — закатила она глаза, но руку всё же потянула к своей робе — то ли вытереть ему лоб, то ли просто коснуться, — и тут же отдёрнула.

— Ладно, не стоило. Я же видела, чем это кончится, — она помолчала, глядя на спутника снизу вверх, и в жёлтых глазах её впервые промелькнуло нечто, отдалённо похожее на заботу — кривую, бесовскую, но настоящую. — Ты хотел выпить? Что именно пить будешь?

— Мне просто… нехорошо, — он покачнулся, и благостная осанка окончательно рассыпалась. — Увидеть мёртвое тело — это больше, чем я рассчитывал сегодня вынести. Постучи за нас, ладно?

— Ага, — кивнула Тирания.

И она постучала.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 5. Вкус Ярграза

Стук донёсся глухим, чужим ударом — и Хал, державший поднос с бутылками, вскинул голову. Взгляд упёрся в притолоку, в гвоздь над дверью. Гвоздь из холодного железа, кованый когда-то кузнецами семьи Ллой, — давний подарок Таиши, матери его старших детей и наследницы того самого кузнечного рода, чьё железо помнило молот и огонь лучше любого сторожевого пса. От одного лишь прикосновения бесовской руки к дереву за порогом железо гвоздя взбесилось: по холодному металлу побежали алые прожилки жара, шляпка раскалилась добела, воздух вокруг зашипел, как плюнутое в огонь масло, и из-под неё потянулась тонкая, едкая струйка дыма. Гвоздь чуял нечисть — и предупреждал.

На этот звук вскинулся не один Хал. Азунэ у ложа Тьязи, не отрывая рук от тела, тоже поднял голову, и в глазах его на миг вспыхнула настороженность Маршала, привыкшего читать угрозу по самым тихим знакам. Таиша же, не размыкая век над лицом покойного, лишь крепче сжала пальцы на плечах Лозы — она и без того чуяла беса сквозь собственные лозы.

Дым тем временем стелился под потолком, а свободной руки у Хала не было.

— Кто-нибудь, откройте, пожалуйста, — бросил бард через плечо, не сводя глаз с дымящегося железа. — Простите, я держу поднос.

— Октис, — негромко, но отчётливо подсказала Таиша из глубины гостиной.

— Б-боги. Ладно, я открою, — выдохнул некромант тихо, чуть прерывисто, и в этом выдохе прозвучала вся растерянность двадцатилетнего юноши, которого жизнь заставила открывать дверь чужакам в чужом доме.

Пока парень шёл к двери, Олгуд всё так же сидел согбенно над столом — плечи опущены, тяжёлый взгляд уставлен в одну точку, в пустоту, где только что стоял живой Тьязи. Старый орк был раздавлен горем настолько, что каждое слово давалось ему сквозь ком в горле. Не выходя из этого оцепенения, он опрокинул в себя шот Ярграза — не ради вкуса, а чтобы хоть на миг заглушить боль, — и тут же согнулся ещё ниже, хватаясь за край стола.

— Ох, Ярграз… — прохрипел орк низким, рокочущим басом, вытирая выступившие слёзы. — Зачем он это пил?!

Октис взялся за щеколду и распахнул дверь.

На пороге стоял демон.

— Привет, — сказала Тирания.

— Ха. Привет, — отозвался Октис тихо, почти себе под нос, и в глазах его — живых, настороженных, чуть влажных от недосыпа — на миг промелькнуло усталое узнавание того хаоса, что эта парочка уже успела сегодня навести у кареты.

— Спецдоставка! — объявила Тирания, широко раскинув руки.

— Доставка чего?

— Меня и его, — она кивнула себе за спину.

Октис закрыл глаза и на секунду прижался лбом к косяку, будто дверь могла его спрятать.

— О боже... А, да ладно, — выдохнул обреченно, открыв глаза снова и поглубже втягивая голову в плечи.

Из-за плеча Тирании выступил Викандер, вцепившийся в трость и скимитар обеими руками, будто это единственный якорь в расползающемся мире.

— Здравствуйте, — произнёс он мягким, благозвучным, убаюкивающим баритоном проповедника, тем самым тоном, что так старательно держал в ложе знати и в карете. — Свет — есть всё.

И при этих словах ладонь его легла на сердце жестом правоверного — жестом искренним, без единой фальшивой ноты: Викандер свято верил в каждое своё слово и считал себя чистым, праведным служителем Кредо, призванным нести утешение туда, где оно нужнее всего. Он окинул Октиса взглядом сверху вниз и благосклонно добавил:

— О, да Вы, никак, невысокого роста?

— Мы с вами одного роста, — ровно ответил Октис, не моргнув.

Но тут взгляд Викандера скользнул дальше, через плечо Октиса, в глубину комнаты — и наткнулся на Хала, стоявшего посреди гостиной с теми же бутылками. Их глаза встретились. И лицо Викандера, ещё минуту назад державшее маску благостной уверенности, вдруг опустело начисто — побелело, осело, стало лицом человека, в котором разом погас весь свет, что юный клирик так старательно из себя источал. Он не сказал ни слова. Просто развернулся, схватив поднос, и попятился к кухне, прижимая тот к груди, и с губ его сорвался тихий, почти бессознательный мотивчик — обрывок чего-то, то ли молитвы, то ли способа заглушить звенящую в ушах тишину собственного бегства: «…я ухожу, я ухожу…»

Октис бросил ему вслед, в спину удаляющегося клерика — тихо, с запинкой, голосом человека, который не уверен, имеет ли он вообще право задавать вопросы:

— Вы в-ведь сразу узнали во мне одного из Дома Такхонис?

Викандер, уже у порога кухни, обернулся и одарил бледного юношу той самой снисходительной полуулыбкой.

— Ах. Но одного из тех, кого я весьма давно не видел.

Имя дома повисло в воздухе, и Октис чуть заметно съёжился — для него «Такхонис» всегда звучало как имя отца, как приговор, как напоминание, что паренек — пустышка без врождённой магии в семье могучих колдунов, вечное разочарование лорда Праймуса.

— Нет, — тихо, почти беззвучно поправил некромант, не в силах возразить громче. Затем, вздохнув, посторонился, пропуская Тиранию в дом, и пробормотал, не поднимая глаз: — Здравствуйте. Проходите, что ли.

Едва порог остался позади, Тирания, не теряя ни секунды, деловито оглядела прихожую.

— А где угощение?

— Вон там, — Октис махнул рукой в сторону гостиной.

— Вот здесь, рядом с друидкой, которая как раз тянет заупокойную! — донёсся из глубины дома голос Таиши, и в нём, сквозь не прервавшийся ни на миг заупокойный шёпот, звенела злая самоирония: ведь друидкой, тянувшей заупокойную, была она сама.

— О, круто, я пошла, — ничуть не смутилась Тирания. — Я тебе сейчас принесу выпить, ладно?

— Благодарю, Тирания, — донёсся из кухни голос Викандера, уже взявшего себя в руки настолько, насколько это было возможно.

— Ага, я мигом, — отозвалась она и, развернувшись, затопала по половицам копытцами — глухо, мерно, неумолимо: топ-топ-топ-топ, — маленький таран, идущий на приступ буфета.

Топот привёл её прямиком к Олгуду. Пожилой орк, с серебром на висках и волосом потемнее на макушке, как раз изучал бутылку с орочьей надписью «Ярграз» и, сделав глоток, поморщился, точно проглотив гвоздь.

— Дрянь, — признал орк честно, — но клюквенные рулетики чем-то надо запивать.

— А можно мне глоточек, пожалуйста? — Тирания возникла перед ним, сияя жёлтыми глазами и раздвоенным язычком. — Привет!

— О! — Олгуд вздрогнул. — Привет!

— Привет! — Тирания просияла ещё шире.

— Ярграз? — уточнил у неё, приподнимая бутылку.

— Да, пожалуйста, я бы глотнула.

Олгуд, не раздумывая, протянул ей бутылку.

— Здравствуйте, я Олгуд. А вас как…

— Олгуд? — переспросила она, примеряя имя на вкус. — Я Тирания, приятно познакомиться. А вы тут бармен?

— Нет-нет, — Олгуд покачал головой. — Я театральный продюсер. А вы, стало быть, демон?

— Я демон! — гордо подтвердила Тирания.

— Одно и то же, — донёсся из кухни ровный, усталый голос Викандера.

Олгуд на миг замер, осмысливая услышанное, — и махнул рукой.

— А, да забирайте бутылку, ради всего святого.

— Спасибо, я верну, — Тирания прижала добычу к груди, точно трофей. — Я, кажется, знаю вашу труппу, но мы ещё поболтаем, я уверена. Спасибо, Вы такой милый.

— О, как любезно с Вашей стороны, — расцвёл Олгуд с той театральной слепотой, что не замечает беса, даже когда тот дышит ему в лицо. — Вы очень… приятно было познакомиться.

— Спасибо!

— Знаете, если Вам когда-нибудь захочется на сцену, — продолжал орк, воодушевляясь, — из Вас вышла бы чудесная инженю, если надумаете прийти на прослушивание или что-то в этом роде.

— Боги, меня все любят, — блаженно выдохнула Тирания, прикрыв глаза. — Это так классно.

А затем, не церемонясь, запрокинула голову и, поднеся бутылку ко рту, залпом, не переводя духа, осушила её до дна — бульк-бульк-бульк, — так, что Олгуд даже поперхнулся собственным Яргразом.

— Вы что, всю её в себя? — вытаращился он.

— Угу, — Тирания облизнула раздвоенным язычком губы и причмокнула, ничуть не поморщившись от пойла, которое свалило бы с ног любого смертного за полминуту. Речь её после этого чуточку поплыла, согласные размазались в вальяжной, пьяной тягучести.

— Невероятно! — Олгуд всплеснул руками. — Вы же не должны были это пережить!

— Вот ж хрень, я забыла, — Тирания вдруг хлопнула себя по лбу. — Мне же надо было принести другу. У вас ещё есть?

— Этого-то?

— Ну, или просто чего-нибудь… — Она задумчиво почесала когтем рог. — Есть у вас какая-нибудь совсем мерзкая штука? А то вот эта была хороша.

Олгуд посмотрел на неё долгим, полным благоговейного ужаса взглядом.

— Дитя моё, — произнёс он тихо. — Это и была самая мерзкая штука.

— А зелья у вас есть? — не унималась Тирания, прижимая пустую бутылку к груди.

— Зелья? — Олгуд моргнул. — Нет, никаких.

— А можно мне тогда замешать типа самоубийственный коктейль? Из всего подряд?

Олгуд посмотрел на неё долгим взглядом человека, который только что понял, что заперт в одной комнате со стихией.

— Ты хочешь пойти на кухню и соорудить себе напиток сама?

— Ага.

— Что ж, — он развёл руками с обречённостью капитана, чей корабль уже идёт ко дну, — у меня нет никакой возможности это остановить.

— Да ладно тебе, мы же друзья, верно?

— Я не чувствую себя в безопасности... Но... Да, мы друзья, — сдался Олгуд, и в голосе его прозвучало нечто среднее между капитуляцией и молитвой.

— Окей, круто, — Тирания уже разворачивалась. — Я так и сделаю.

— Погоди, — орк вдруг насторожился. — А это… то, что я это сказал, — это даёт тебе какую-то власть надо мной? Ну... В демоническом плане?..

Тирания замерла, прислушиваясь к себе, и жёлтые глаза её расширились.

— Я чувствую это. Да... Да!

Олдуг йокнул.

— То есть я что-то чувствую. А ты? Это от напитка? Не знаю.

— Ты выпила три четверти бутылки Ярграза меньше чем за десять секунд, — произнёс Олгуд тихо, с благоговейным ужасом. — Это самое жуткое, что я когда-либо видел.

— Это так круто! — просияла она. — Ладно, я на кухню.

И, не оглядываясь, затопала прочь, оставив Олгуда одного переваривать увиденное.

Тем временем в гостиной Теор, дождавшись, пока Тирания скроется за косяком, наклонился к Азунэ и негромко, одними губами, произнёс:

— Мне нужно, чтобы ты объяснил, кто эти люди.

Азунэ, не отводя взгляда от дверного проёма, куда унеслась бесовская поступь, так же вполголоса ответил:

— Тех двоих, что вошли последними, я, к сожалению, почти не знаю.

— Понял, — кивнул леонин, и в этом коротком слове не было ни упрёка, ни тревоги — одна лишь привычка солдата принимать расклад таким, какой он есть.

Викандер как раз выходил из кухни, и лицо его оставалось тем самым пустым, выцветшим полотном, на которое легла тень встречи с Халом. Тирания же добралась до кухни — и застыла. Там, у стола, стояла маленькая орчанка с арлекинским узором на бриджах: сутулая, локти прижаты к бокам, будто девушка нарочно делала себя меньше, уязвимее. Губы поджаты, брови жалобно сведены на переносице, а глаза широко распахнуты и блестят — вот-вот прольются слёзы, которые она из последних сил держит. Во всём её виде читалось тихое, упрямое «это мой дом, и вы здесь чужие».

— Привет, — сказала Тирания. — У нас там угощение кончилось. Прости, что беспокою. Можно мы тут коктейльчик замутим?

Шадия вздрогнула от чужого голоса, как от удара, и голос юной орчанки, когда она заговорила, прозвучал высоко, надломленно, с дрожью подростковой обиды на весь мир — но резко, ощетинившись, точно она защищала скорбь своей семьи от вторжения:

— Да. На столе должны быть бутылки. Но, прости… тебе нужны, типа, наши специи? Из той кухни, где мы живём?

— Я не очень уверена, — Тирания почесала рог, и в голосе демонессы впервые прозвучало что-то похожее на растерянность. — Я никогда раньше не была на похоронах. Не уверена, что это вообще уместно, но я просто…

Олгуд, следовавший за незваной гостьей по пятам с неизменной бутылкой в руке и всё с тем же комом скорби в горле, вдруг притих. Орк вгляделся в её лицо — в раздвоенный язычок, в наивный разворот жёлтых глаз, в то, как она держит бутылку — невиданную диковину, — и вдруг понял. Понял по-настоящему, не умом, а тем чутьём старого театрала, что читает человека по одной дрогнувшей паузе: она новенькая. Совсем новенькая в этом мире, впервые ступившая на землю смертных.

— О, — произнёс орк мягко. — Ты никогда раньше не была на похоронах?

— М-м-м, — покачала она головой.

— О, — повторил Олгуд, и вся напускная бравада сошла с его лица, уступив место чему-то тёплому, почти отцовскому.

— Эта штука — огонь, — добавила Тирания, кивая на бутылку Ярграза.

Олгуд оглядел кухню, потом снова посмотрел на неё — и улыбнулся той самой улыбкой, какой старый актёр смотрит на зелёного новичка, впервые вышедшего на подмостки. Но улыбка эта тут же погасла, сменившись тяжёлым, воспитывающим взглядом исподлобья: орк расправил плечи, подался чуть вперёд, принял монументальную позу и заговорил подчеркнуто медленно, тягуче, растягивая гласные, точно укрощал дикое животное или втолковывал базовые правила опасному ребёнку.

— Знаешь что. Давай я дам тебе небольшой путеводитель. Пару подсказок, что тут да как. Хочешь?

— Абсолютно.

— Отлично, — он поднял ладонь и медленно, рубящим жестом сверху вниз, пригвоздил воздух, заставляя Тиранию на миг замереть. — Слушай сюда. Поскольку эти поминки проходят у кого-то дома, мы не будем грабить их кухню.

Тирания добросовестно кивнула.

— Но что мы можем, — ещё один медленный взмах ладонью, — это посмотреть, что они выставили, и смешать из этого.

— Я не хочу этого делать, но…

— Тшш. — Короткая, низкая отсечка, как щелчок поводка, и Тирания снова притихла. — И вот тут, — Олгуд наклонился к ней ближе, фиксируя мёртвым, немигающим взглядом, и голос его стал совсем серьёзным, — забавная вещь, которую я тебе открою. В мире смертных мы иногда делаем то, чего не хотим.

— Почему?! — вырвалось у Тирании, и в этом вопле было столько искреннего бесовского недоумения, что Олгуд едва не рассмеялся.

— А иногда, — он снова опустил ладонь, гася её порыв, и потянул слова по слогам, как команду дрессировщика пойманному зверьку, — и, пожалуй, даже важнее — не делаем того, чего хотим.

Тирания застонала.

— Это странно, — объявила она и, махнув на всю смертную логику когтистой рукой, потянулась к полкам. — Ладно, я начну хватать всё подряд.

И в этот самый миг из-за косяка выглянула Таиша.

Услышав возню на кухне, она на мгновение вышла из заупокойного транса, молча переложила ведение молитвы на плечи Лозы — и та, орчиха-ветеран, подхватила ритм шёпота без единого слова, без шва, без единой заминки, — а сама друидка осторожно высунулась из-за угла.

— Привет. Могу помочь?

Тирания, застигнутая с рукой на полке, на долю секунды замерла — и в жёлтых глазах мелькнул тот самый дикий, виноватый взгляд пойманного на месте преступления существа, прежде чем она спохватилась и обернулась с самой невинной улыбкой.

— Привет. Да, — ничуть не испугавшись, отозвалась она.

— Ты искала выпивку?

— Ага.

— Пойдём со мной.

— Окей.

Таиша кивнула и, уже уводя бесовку прочь от полок, бросила через плечо дочери:

— Шадия, держись, я с тобой, детка.

— Спасибо, мама, — шепнула та, и в этом «мама» было столько облегчения, что Таиша на миг прикрыла глаза.

— Привет, я Тирания, — представилась бесовка, семеня следом.

— Привет, я Таиша, — отозвалась друидка и, не сбавляя шага, добавила тем тоном, каким отводят ребёнка от открытого огня: — Обратно на ту кухню не ходи. Что тебе нужно?

— О, не знаю, — Тирания пожала плечами. — Другу нужен был напиток, и я пообещала принести ему что-нибудь, но он не уточнил, что именно. Так что - что угодно странное. Честно — чем мерзче, тем лучше. Мне этот парень не очень-то нравится.

И именно в этот миг, слово в слово с последней фразой, из-за её спины выступил Викандер — бледный, с лицом, лишённым всякого выражения, и в руках у него был скимитар Тьязи. Клирик стоял прямо за ней, держа клинок казнённого брата Хала, и слушал, как бесовка, не ведая, кому жалуется, объясняет, что её подопечный ей «не очень-то нравится». Воздух на миг стал густым и звенящим — тем самым звенящим молчанием, в котором комедия на секунду замирает, прежде чем обернуться чем-то совсем иным.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 6. Лишние

Когда Таиша, ведя за собой Тиранию, скрылась за косяком, Октис остался посреди гостиной один — и без широких плеч, за которыми можно спрятаться, двадцатилетний некромант вдруг оказался не нужен никому и ничему. Он стоял, втянув голову в плечи, и не знал, куда деть ни себя, ни руки: то прятал их в складках поношенного аристократического пальто, то прижимал к груди вновь материализовавшегося по щелчку Пинкушиона — маленького белого неживого лиса, своего фамильяра, единственного существа в этом доме скорби, рядом с которым парню не было страшно. Имя лис получил в честь подушечки для иголок — той мягкой набитой вещи, в которую втыкают всё острое, чтобы оно больше никого не кололо. Пин, Булавка, — для краткости и для своих, которых у него почти не осталось, так что чаще это простое имя он шептал лису наедине.

Лис лежал неподвижно, как и положено тому, что не дышит, но Октису всякий раз казалось, будто под его пальцами тёплый бок чуть вздрагивает в такт его собственному сердцу — и юноша цеплялся за эту иллюзию жизни, за тот обман, который сам когда-то вложил в зверька, сшитого из чужих лоскутков. Молодой некромант переминался с ноги на ногу, ёрзал, поправлял несуществующие складки и избегал чужих взглядов, всем видом транслируя одно: мне здесь не рады, я не в своей тарелке, сделайте меня невидимым.

И страх его был не просто робостью мальчишки на чужих поминках. Ведь это дом человека, которого сегодня повесили, — а повесили его солдаты с гербами на табардах, гербами того самого Дома Такхонис, чьё имя Октис носил на себе, как клеймо, выжженное на спине. Каждый брошенный мимоходом взгляд мог оказаться взглядом обвинения; каждая пауза в чужом разговоре — той самой паузой, после которой спросят: а ты-то чей будешь? Поэтому он и прятался в пальто, поэтому и держал мёртвую лису крепче, чем держался за что-либо живое за всю свою короткую жизнь.

Викандер, проходя мимо, скользнул по нему равнодушным взглядом знати. Юноша из Дома Такхонис был не из его кругов, не из тех, с кем юный клирик когда-либо пил или спорил; в последний раз Вик видел того совсем мальчишкой — а теперь перед ним стоял худой, потерянный молодой человек, бог весть какой по счёту в длинной очереди на главу Дома. Но всё же — Такхонис. И на этом имени что-то внутри Викандера на миг ёкнуло, глухо и неприятно, как камень, брошенный в колодец: именно это имя всплывало всякий раз, когда речь заходила о том, почему план дал течь, — и он поспешил это ёканье задавить, списать на усталость, на горе, на что угодно, лишь бы не смотреть в ту сторону, куда оно звало. Взгляд невозмутимо скользнул по Октису и дальше, не задержавшись.

А в другом конце гостиной, подальше от кухонной возни, Азунэ и Теор наконец отвели друг друга в сторону, туда, где шум поминок доходил приглушённым гулом. Стоило им сойтись вплотную, маршал поймал себя на том, что внимание его то и дело срывается. Первым, что оторвало его от старого друга, стал Хал — тот самый Хал, что унёсся прочь после встречи взглядов с Викандером.

Азунэ вбирал ухом весь этот безумный хор поминков — топот копытец, смех Олгуда, бормотание молитвы, — но взгляд его, как на привязи, то тянулся туда, к двери, куда ушёл бард, то через силу возвращался к леонину. В ноздрях у маршала всё ещё стоял запах помоста — дым, пот, сырое дерево виселицы, — и этот запах не выветривался никаким благовонием дома скорби; запах держал Азунэ в том самом напряжении, в каком держат тетиву, и плечи воина, привыкшие носить латы и чужие приказы, сейчас ныли оттого, что нести было нечего, кроме собственного бессилия.

— Рад видеть тебя, старый друг, — произнёс он наконец, и в голосе его, обычно таком ровном, прозвучала та самая трещина, что бывает у стали, слишком долго державшей чужой вес. — Прошло много времени с тех дней, когда мы сражались бок о бок.

— Прошло, — тихо отозвался Теор, и золотые глаза, полуприкрытые, как у зверя, что помнит слишком много боёв, встретились со взглядом маршала. — Если сегодня ночью у тебя намечается что-то — дай знать. Я хочу в этом участвовать.

— Понял, — кивнул Азунэ. — Какие, ты говорил, у тебя вопросы?

— Я бы начал со всех, — леонин не улыбнулся, но в низком его рыке прозвучало что-то похожее на мрачную усмешку. — По справедливости, это место сильно переменилось с тех пор, как я был здесь в последний раз. Я не узнаю ни знамён, ни людей — ни того человека, что только что вошёл и держится так, будто он глава какой-то религии.

— Он и есть глава, насколько я понимаю, — Азунэ говорил тихо, взвешивая каждое слово. — Он из одного из благородных домов, и этот дом за последние годы… сменил веру.

— Сменил веру, — повторил Теор, и это прозвучало не вопросом, а приговором, который лев отложил на потом. Помолчал, глядя куда-то поверх плеча маршала, туда, где на помосте ещё пахло дымом и верёвкой. — Я хотел бы знать, почему такой человек, как Тьязи, оказался на виселице. И если за эту смену веры — или за тех, кто за ней стоит, — должен кто-то ответить, я очень хотел бы знать, что ты сам знал все эти долгие годы.

Азунэ не ответил сразу. Вместо этого он задал свой вопрос — тот, что вертелся у него на языке с самой кареты:

— А ты чем занимался с тех пор, как мы виделись в последний раз, Теор? Всё там, в полях, сражался?

— Нет. Мы держались подальше от Дол-Макьяра, — леонин чуть повёл плечами, и в этом жесте была вся усталость наёмника без дома. — Лоза Блэйд и я помогали другим из Разорванного Знамени. Берём контракты то там, то здесь, помогаем, где можем, — но трудно найти одно место, где можно было бы осесть. Я часто думал о тебе. О моём брате Сиде. О том, что этот город мог бы предложить, — и мы решили, что пора вернуться. И вернулись… — голос его сел, стал тише, тяжелее, — и нашли разочарование, когда услышали весть о Тьязи.

Сид. Полное имя младшего брата Теора — Талцидимир, но все звали его Сидом, — и это имя кольнуло Азунэ куда острее, чем он позволил себе показать. Он помнил Сида ещё по тем давним дням — горячего, упрямого мальчишку с быстрым клинком и ещё более быстрым языком, того самого, кто должен был стать сегодня звеном в цепи, которая не сработала. И теперь его не было нигде: ни в толпе у помоста, ни среди скорбящих в этом доме — только пустое место там, где по плану обязан был стоять живой человек.

— Нас здесь немало, — произнёс маршал наконец, и в словах зазвучала та самая сталь, что держала его на ногах все эти годы, — тех, кто не верит, будто то, что с ним случилось, было справедливо или правильно. И что за это должен кто-то ответить. Но этот разговор, пожалуй, — не здесь и не сейчас.

Теор кивнул — медленно, весомо, как кивают солдаты, которые понимают друг друга без лишних слов.

— Ты видел своего брата? — спросил Азунэ, и вопрос этот повис между ними тяжёлым, как свинец.

— Нет, — ответил леонин. — Мы ехали так быстро, как только могли, чтобы успеть, и я надеялся увидеть его в толпе. Но не увидел. А ты?

— Нет, — Азунэ покачал головой, и на миг в глазах его промелькнуло то же самое, что и у Теора, — тревога за пропавшее звено, за брата, которого не было там, где он обязан был быть. — Я найду тебя позже ночью.

Он повернулся и пошёл через комнату. Взгляд его снова потянулся туда, к двери, куда ушёл Хал, — и маршал усилием воли оборвал эту нить, потому что шёл он на самом деле прямиком к ложу, к Таише.

А у ложа в этот миг разворачивалось своё, тихое и вместе с тем совершенно бесовское действо.

Таиша стояла над телом Тьязи, и в руках у неё была бутылка — та самая, что осталась от поминок. Заклинательница плела пальцами в воздухе что-то неуловимое, наклонившись так, что друидическая сосредоточенность на миг сменилась чем-то куда более хулиганским: она налила шот, поднесла тот к губам покойного друга — а потом, не разгибаясь, шепнула заклинание, и по краю стакана поползла невидимая, но совершенно неотразимая вонь: тухлое яйцо, помноженное на скунса, выдержанное в аду. Друидство в чистом виде, мелкое и безупречно точное.

И не такое уж бесцельное, как могло показаться: это была её месть — единственная, какую Таиша могла себе позволить, не сорвав обряд и не выдав себя криком. Она не могла ударить Викандера, не могла ударить Кредо, не могла ударить весь этот проклятый город, что повесил её друга и прислал на поминки его палачей в белых одеждах; и потому она ударила вонью по краю стакана — мелкой, подлой, безупречно друидической пощечиной, адресованной всем им сразу. А заодно — способом не расплакаться: пока пальцы плетут пакость, глазам некогда течь.

— Я, кстати, тоже не люблю Вика, — бросила она через плечо Тирании, которая крутилась рядом, разглядывая всё подряд с жадным любопытством существа, впервые запертого в приличном доме. — У него дурная энергия.

— У него стрёмные вайбы, да? — кивнула бесовка с видом знатока. — Окей.

— Честно, — подтвердила Таиша, и в этом одном слове друидки и демоницы, ещё минуту назад чужие друг другу, вдруг оказались на удивление заодно.

— Слушай, а ты вообще кто такая по жизни? — поинтересовалась Тирания.

— Мы с тобой за последние полминуты сильно продвинулись в отношениях, — сухо отозвалась Таиша, выпивая свой шот — честный, без вонючего края, за Тьязи, — и тут же наливая снова. Она протянула стакан бесовке. — Держи. Передай дальше.

— Ой, — Тирания взяла стакан и тут же замерла, хлопнув себя по лбу. — Я же всё время забываю, мне же ему надо было принести.

— Ещё один, — кивнула Таиша, наливая. — Передавай.

— Спасибо, — бесовка прижала оба стакана к груди и, развернувшись, затопала прочь копытцами, на ходу бормоча себе под нос про новых друзей.

Викандер стоял у стены, всё ещё бледный, всё ещё с тем пустым лицом, на которое легла тень встречи с Халом, и скимитаром Тьязи в руках — клинком казнённого брата хозяина дома, который клирик, сам того не ведая, нёс как знамя собственного позора. Тирания подошла к нему и протянула стакан с той самой вонью по краю.

— Эй, я принесла тебе выпить. Прости, что так долго, — просияла она. — Я тут столько друзей завела!

— Благодарю, — произнёс Викандер тем самым мягким, убаюкивающим баритоном, приложил ладонь к сердцу и сделал глоток.

И тут же выплюнул всё обратно — фонтаном, прямо в воздух, с таким комедийным ужасом на лице, что даже Таиша у ложа не удержалась и прикрыла рот ладонью.

— Это… что это было? — Викандер отшатнулся, прижимая трость к груди свободной рукой, и голос его, ещё секунду назад елейный, взлетел в панический, сбивчивый регистр. — Здесь был алкоголь!

— Называется «ой, мы это сделали», — честно отрапортовала Тирания.

— Из Светозарных стихов… — начал было Викандер, хватаясь за догму, как утопающий за соломинку.

— Нет, — оборвала его Таиша, не оборачиваясь от ложа.

— …стих шестьдесят третий…

— Не здесь.

— Ты плюнул алкоголем в сторону чтимого мёртвого, — добавила друидка уже тише, но так, что Викандер вздрогнул вторично.

И вздрогнул не от тона, а от правды этих слов: он действительно плюнул — туда, где лежал Тьязи, туда, где стоял клинок Тьязи, в самый воздух чужой скорби, которую пришёл утешать и которую только что осквернил собственными губами. Для правоверного служителя Кредо это было не промахом этикета, а грехом, настоящим, липким, и стыд обжёг его сильнее, чем алкоголь — горло.

— Мне нельзя пить алкоголь, — залепетал Вик, и в глазах его плескался самый настоящий, искренний ужас правоверного, чья святость только что была осквернена. — Любая нечистота гасит искру, и мне нельзя касаться её губами!

— Ты же сам просил выпить, — пожала плечами Тирания.

— Не это! Что-нибудь, чтобы успокоить желудок! Что-нибудь поспокойнее — воду, лимонад, розовый лимонад…

И в этот миг к нему подошла Шадия.

Робкая, сутулая, всё ещё с тем блеском непролитых слёз в глазах, маленькая орчанка держала в руках маленький стакан с розовым, бархатистым на вид напитком, от которого тянуло розовой водой и холодом сколотого льда. Она протянула питье Викандеру — осторожно, точно боясь, что и этот чужак сейчас рассыплется у неё на глазах, — и голос её, высокий и надломленный, прозвучал на удивление мягко:

— Вот. Это цветочный отвар. Алкоголя в нём нет.

Викандер замер, глядя то на стакан, то на девушку, которая ещё минуту назад ощетинивалась на каждого вошедшего, защищая скорбь своего дома, — а теперь нашла в себе силы принести утешение чужаку, пусть даже чужаку, который только что опозорился на весь дом. Он взял стакан обеими руками, и пустота на его лице на миг дрогнула — не благостной улыбкой проповедника, а чем-то куда более живым и растерянным.

— Благодарю, — произнёс он тихо, и в этот раз в его голосе не было ни капли елейности — одна лишь голая, человеческая благодарность.

Шадия не ушла сразу. Она осталась стоять рядом и смотрела на него снизу вверх — уже не ощетинившись, а с той робкой, цепкой внимательностью раненого зверька, который решил-таки принюхаться к чужаку. Что-то в нём её разоружило: не слова, не титул, а то, как он держал клинок дяди — бережно, почти виновато, будто боялся причинить стали боль. Этот бледный, нелепый, только что облившийся человек принёс меч Тьязи домой. А значит, каким бы ни был его дом и его вера, он хотя бы не бросил дядю там, на помосте, — и для Шадии, у которой сегодня рушился весь мир, этого «хотя бы» оказалось довольно, чтобы перестать видеть в нём врага.

— А как вы знали моего дядю? — спросила она тихо.

Викандер опустил взгляд на стакан в своих руках, потом — на клинок, который так и держал, сам того не замечая, и только теперь вдруг осознав, что сжимает в ладонях меч мёртвого. Он поспешно прижал трость к груди другой рукой, а скимитар чуть отвёл в сторону, будто тот жёг ему пальцы.

— О, моя дорогая, — произнёс он тем самым мягким, убаюкивающим баритоном, и на этот раз в нём не было ни капли проповеднической уверенности — одна лишь растерянная искренность. — Не могу сказать, что знал его хорошо. Но его достоинство было ведомо всем нам, и его глубоко уважали.

Шадия перевела взгляд с лица клирика на клинок — и узнала его. Узнала сталь дяди в руках этого бледного чужака, и что-то в её поджатых губах дрогнуло. Она помнила, как отец только что унёсся прочь, не в силах смотреть ни на кого, — и приняла решение.

— Пойдёмте, — сказала она, и голос её, высокий и надломленный, вдруг стал деловитым, почти взрослым. — Я отведу вас к папе.

Девушка повернулась и повела его через гостиную, мимо скорбного хора поминок, мимо ложа, где Таиша всё ещё склонялась над телом Тьязи, — и вверх, по лестнице, в заднюю комнату второго этажа. На каждой ступени Викандер чувствовал себя всё большим самозванцем: он шёл в самое сердце чужого горя, туда, куда его не звали, с пустыми руками и пустыми обещаниями, и каждый скрип половицы под его ногой звучал как напоминание, что он здесь — лишний.

Комната наверху встретила запахом канифоли, старого пергамента и той особой тишиной, какая бывает только там, где недавно оборвалась песня: черновики лежали ворохами, на подставках дремали лютни и флейты, а на стенах недописанные строфы обрывались на полуслове, будто автор их просто встал и вышел — и не вернулся. Кабинет Хала. Кабинет барда, который сегодня не написал ни строчки.

На письменном столе, поверх вороха бумаг, лежал один лист — плотный, официальный, с печатью. Акт дарения, жалованный Революционным Советом и подписанный всяческими лордами и вельможами города: древний, прежде запретный дифирамб Азгры — публичное пространство, хоровая площадь, — передавался единолично Халандилу Фэнгу под условием, что оный будет оберегать тот от любых арканных выкрутасов.

Даровал тебе Совет эту площадку под твою труппу — будь любезен, отвечай за неё головой: держи всякое магическое бесчинство под спудом, иначе ты в ответе и на крючке. Хал получил свой театр — и вместе с ним петлю ответственности, затянутую на шее города, который только что повесил его брата. Викандер не вчитывался в строки — он лишь почувствовал тяжесть этой бумаги под тяжёлым дном бутылки, которую бард поставит сюда через минуту, и этого хватило, чтобы понять: здесь лежит не просто грамота, здесь лежит цена, и цена эта — кровь.

Шадия подвела Викандера к столу и обернулась к двери.

— Пап, тут… — начала она.

— Вик, — подсказал Викандер тихо.

— …не лорд какой-нибудь? — уточнила Шадия у отца, который сидел за столом, уставившись в одну точку.

— Жрец света Викандер Халовар, — произнёс Викандер, и в этот раз титул прозвучал у него не бахвальством, а почти извинением.

— Здравствуй, Викандер. Присаживайся, — Хал поднял голову, и в приглашении не было ни теплоты, ни вражды — одна вымученная усталость. — Шади, спасибо. Я как раз собирался сам его найти. Ты избавила меня от хлопот.

Шадия кивнула и взялась за ручку двери. Но прежде чем выйти, она обернулась к Викандеру — и лицо её, ещё минуту назад колючее и настороженное, вдруг смягчилось, осело, стало лицом девушки, которая устала злиться на весь мир и нашла в себе силы сказать одно тихое слово тому, кто, пусть и не сумел, всё же пытался.

— Спасибо за то, что вы пытались, — произнесла она.

И закрыла за собой дверь.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 7. Туман, что страшнее любой лжи

Викандер остался один на один с Халом. Бард в этот миг как раз залпом опрокинул в себя бутылку Ярграза — не поморщившись, не заметив вкуса, просто чтобы чем-то занять дрожащие руки, — и с глухим стуком поставил пустую прямо на акт дарения, придавив печать Совета тяжёлым дном. Почти нарочно, будто знал, что делает: бумага, подарившая ему театр ценой брата, теперь лежала под стеклом бутылки, как придавленная надгробием. Потом он встал, обошёл стол, подошёл к креслу, в которое уже успел сесть Викандер, — и опустил ладони на подлокотники по обе стороны от него, нависнув сверху. От него пахло Яргразом — тем самым пойлом, которого Вику нельзя было касаться губами, — и эта близость чужого алкоголя к лицу правоверного жреца стала первой, тихой иронией допроса. Вик оказался зажат между бардовскими руками, втиснут в кресло, втянувши голову в плечи, и глаза парня округлились от тихого, искреннего ужаса: он чувствовал себя не гостем, а подсудимым, которого припёрли к стене чужим горем.

— Ну? — произнёс Хал. Одно слово — и в нём не было гнева, только голая, неприкрытая боль, требующая ответа.

Викандер сглотнул. Голос его, когда он заговорил, поплыл в ту самую псевдорелигиозную тягучесть, за которую юноша хватался всякий раз, когда мир отказывался складываться в догму:

— Знаете… Сияние асимметрично и таинственно, и озарение находит нас неравномерно…

— Мы это обсуждали, — оборвал его Хал. Тихо. Так тихо, что Вик вздрогнул сильнее, чем если бы на него кричали. — Ты сказал мне, что всё улажено. Ты сказал мне, что всё под контролем.

Викандер вжался в спинку кресла ещё глубже, и баритон его сорвался в сбивчивый, почти скулящий шёпот — не от лицемерия, а от самого настоящего отчаяния человека, у которого из-под ног выдернули единственную опору.

— Я не знаю, что случилось, — выдохнул он. — Я подвёл вас. Я подвёл тебя. Я говорил со своей семьёй. У меня было их полное заверение, что его пощадят. Не в наших обычаях безжалостно карать людей за пустячные преступления против дома, о котором мы и не печёмся. Дом Такхонис — да какая разница, они могут…

— Помоги мне понять почему, Викандер, — Хал наклонился чуть ближе, и тень его накрыла бледное лицо жреца. — Почему? Если им было плевать. Если твоя семья не нуждалась в нём, не хотела его, не заботилась о нём. Если это ничего не значило…

— Я не знаю, — голос Вика дрогнул и сломался. — Я не знаю — и не знаю, у кого спросить. Я… я мог бы поклясться, что его пощадят, потому что это было бы великим благом для имени нашей семьи по всему городу. У Тьязи было столько поклонников, его уважало столько людей — и мы могли бы обернуть это себе на пользу, знаешь, как охват, как послание миру: смягчить приговор, показать милосердие… — Он замолчал, и в глазах его плескалось не раскаяние притворщика, а растерянность ребёнка, которому солгали взрослые. — Я не знаю, что пошло не так. И мне кажется, что все там, внизу, теперь меня ненавидят.

Хал не ответил сразу. Он вгляделся в лицо сидящего перед ним юноши — в расширенные, влажные глаза, в подрагивающие губы, в то, как тот вжимает подбородок в ворот, будто ждёт удара. Бард искал трещину лжи — ту самую, что выдаёт человека, который водит тебя за нос. И не нашёл её. Но не нашёл и правды — никакой ясности, никакого чёткого сигнала, только голая, неприкрытая растерянность дитя, которое само не понимает, что произошло. Ни обмана, ни истины — один туман. И в этом тумане Хал вдруг расслышал то, чего Вик не слышал сам: слово «охват» прозвучало у мальчишки светло, почти радостно, как доброе дело, — и барду стало по-настоящему страшно, потому что он понял, что Вик и впрямь не видит цинизма собственной семьи, что для него пустить казнённого героя на рекламу было актом милосердия, а не расчёта. Этот туман стал страшнее любой лжи: он означал, что Викандер не врёт — а значит, кто-то солгал ему самому, и солгал так хорошо, что жрец до сих пор не чует подвоха, и будет нести эту чужую ложь дальше, как святыню.

Викандер, чувствуя на себе этот тяжёлый, изучающий взгляд, торопливо заговорил снова — уже не догмой, а чем-то похожим на мольбу:

— Я могу сказать тебе вот что. Лгать и обманывать — противно моей вере. И я уважаю тебя — как человека, как учителя и как артиста. И я бы никогда, никогда не сделал ничего, чтобы обмануть тебя. И…

— Всё в порядке, — тихо сказал Хал и выпрямился, убирая руки с подлокотников. Тень отступила от лица Вика, но легче тому не стало.

— Нет, — Викандер покачал головой, и в этом одном слове вдруг прорезалась та самая искренность, которой так не хватало его елейным проповедям. — Нет, не в порядке. Его убили.

Хал долго молчал, глядя на втиснутого в кресло жреца. Потом выпрямился и произнёс тихо, без упрёка — так говорят не с виноватым, а с тем, кого тоже подставили:

— Ты был страховкой, Вик. Запасным ходом. Сегодня сорвалось слишком много всего.

Викандер сглотнул, и в глазах его блеснуло — не от обиды, а от того самого облегчения, какое приходит, когда с плеч снимают хотя бы часть вины, которую ты сам на себя взвалил.

— Мне так жаль твоего брата, — выдохнул он.

И тут, впервые за весь этот день, баритон его перестал быть щитом и стал тем, чем должен был быть от рождения — голосом человека, который искренне хочет утешить. Викандер поднял взгляд, и в нём не осталось ни капли проповеднической позы — одна голая, дрожащая вера, единственное, что у него осталось, когда рухнуло всё остальное.

— Утрата непостижима, — произнёс он мягко. — Но в моей вере… когда душа уходит, мы верим, что этот Свет воссоединяется с Сиянием всей вселенной. И с каждой смертью вселенная, в каком-то смысле, становится ярче. Пусть это даст тебе хоть немного утешения.

Хал смотрел на него долго. И не отмахнулся.

— Это милая мысль, — сказал наконец — устало, но без насмешки, и в этой усталости Викандеру почудилось что-то похожее на благодарность.

Бард отвернулся к столу, взял два стакана и плеснул в оба того самого пойла — до краёв. Один он сунул прямо в ладонь сидящего жреца.

— Выпей со мной, брат мой.

Викандер уставился на стакан, и по лицу его пробежала тень искреннего ужаса — того самого, что вспыхнул в нём у кухни.

— Это… алкоголь?

— Его любимый, — коротко ответил Хал и звякнул своим бокалом о край викандерова. Звук этот повис в комнате чистым, скорбным звоном — по мёртвому, по брату, по всему, что сегодня пошло не так. Хал запрокинул голову и осушил свой залпом, не поморщившись.

Викандер замер. Догма кричала в нём, что любая нечистота гасит искру, что ему нельзя касаться этого губами, — но рука Хала всё ещё держала его стакан, и в глазах барда виделось не требование, а мольба: побудь со мной в этом хоть минуту. И Викандер, наивный, чистый, искренний до мозга костей Викандер, сделал то, чего не сделал бы ни один правоверный служитель Кредо в здравом уме: поднёс стакан к губам и глотнул. На языке вспыхнул тот самый вкус, что юный клирик выплюнул фонтаном внизу у кухни, — едкий, чужой, оскверняющий, — но теперь он не выплюнул его, а проглотил, морщась, едва не давясь, и удержал в себе. Потому что в эту минуту быть братом скорбящему человеку оказалось важнее, чем остаться безупречно чистым. И в этом одном глотке, нарушившем все его обеты, было больше настоящей веры, чем во всех елейных проповедях, что он произнёс за день.

А внизу, в гостиной, тем временем разворачивалось своё — куда более шумное и куда менее пристойное.

Таиша, не отходя от ложа Тьязи, пила. Шот за шотом, вровень с Тиранией, что орудовала своей бутылкой на другом конце комнаты, — пила не ради вкуса и не ради веселья, а чтобы хоть на миг заглушить гул в голове, чтобы проверить, жива ли она ещё вообще, или горе уже съело её изнутри и оставило только тело, механически ведущее обряд. Мир вокруг неё покачивался, края зрения плыли, и когда кто-то — кажется, леонин — бросил, что так недолго и ослепнуть, она лишь мотнула головой: нет, не ослепла, просто держится из последних сил, и держится плохо.

Именно в этом состоянии, на грани транса и опьянения, к ней и подкатилась Тирания.

— Ну так расскажи, — бесовка возникла рядом, бесцеремонно, как всё, что она делала. — В чём твоя суть-то? Вся твоя история, давай.

Таиша открыла рот — и не смогла закрыть. Что-то в ней, державшееся весь день на туго натянутой струне, вдруг лопнуло. Она потянулась к Тирании и вцепилась пальцами в её козье ухо — мягкое, тёплое, немыслимо податливое, — и вцепилась так, будто это ухо — единственный якорь в мире, который только что утонул.

— О боже, — выдохнула друидка, и голос её поплыл, потёк, полился всей той болью, что она прятала за заупокойным шёпотом. — Мы влюбились, когда нам было по девятнадцать… подожди, мне нужно это ухо… — она сжала пальцы крепче, и Тирания послушно блеянула в ответ, разрешая, — …по девятнадцать, и у нас родились дети, но я почувствовала свой зов, потому что его искусство было таким прекрасным, я влюбилась в сам мир — и стала друидом. И бросила наших детей, — слово «наших» далось ей вслух тяжелее всех остальных: обычно она говорила просто «дети», без притяжательного, будто боялась присвоить их себе после того, как ушла, — и теперь это случайное «наших» обожгло её саму, как признание, которого она не планировала.

Тирания, не моргнув, выслушала всё это с видом существа, которому впервые в жизни доверили чужую рану, и не знающего, что с ней делать, кроме как стоять смирно и давать себя тискать за ухо.

— Ого, — сказала она наконец. — Спасибо, что рассказала мне всё это.

— Ага, — Таиша кивнула, не выпуская уха. — Хочешь остаться на эту часть?

— Абсолютно. Да.

— Хорошо.

И друидка закрыла глаза. Сознание её уплыло — туда, в глубину обряда, в ту тихую тьму, где шёпот ведёт душу покойного домой, — но тело осталось: пальцы продолжали держать мягкое ухо демона, губы продолжали тянуть молитву на автопилоте, и вся она превратилась в нечто среднее между молящейся и спящей, в живой памятник скорби, который держится на плаву только потому, что у него в руке — чужое тёплое ухо. Самое мягкое ухо демона, какое она когда-либо трогала.

— Можно мне домой? — пробормотала Таиша из транса, не открывая глаз.

— Ты хочешь домой?

— Я хочу уйти.

— Ладно, — Тирания пожала плечами, устраиваясь поудобнее рядом с застывшей друидкой. — Ты иди. Я останусь. У меня тут есть свой человек.

Азунэ видел этот сдвиг. Видел, как Таиша уплывает, как гаснет в ней тот огонь, с которым можно было бы говорить по делу, — и понял, что сейчас она не собеседник. Имя Сида Прайдсайра, младшего брата Теора, всё ещё жгло память: маршал хотел бы обсудить это с друидкой, разобрать, где именно их общий план дал течь, — но не с этой Таишей, не сейчас, не с той, что держится за ухо демона, как утопающий за соломинку.

Он оглядел комнату и нашёл того, кто ещё в состоянии слушать.

Октис стоял в своём углу, съёжившись в комок, будто силясь стать невидимым, и бессознательно, не замечая этого, теребил мех Пина — маленькая белая лиса лежала у него на руках, и пальцы юноши перебирали лисью шерсть так, как перебирают чётки, как держатся за край пропасти. В голове у парня крутилось одно и то же, тусклое и липкое: плохо, всё плохо, всё идёт не туда. Увидев взгляд маршала, некромант дёрнулся.

— Слово «пожалуйста» с тобой, — негромко сказал Азунэ.

— Абсолютно, — выдохнул Октис, и в этом выдохе было почти «спаси меня». — Пожалуйста. Помоги мне.

— Не думаю, что кто-то вообще способен помочь тому, что там сейчас происходит, — Азунэ кивнул в сторону ложа, где Таиша держала ухо демона в трансе. — Это катится всё дальше по пути, на котором его уже не остановить.

— Да. Окей, — Октис сглотнул. — Давай… давай пока оставим это.

— Что? — Азунэ чуть нахмурился.

— Ничего, — юноша мотнул головой, пряча глаза. — Я пойду на выход. Я… о, нет, его там нет. Неважно.

Азунэ не стал расспрашивать. Он взял Октиса за локоть и отвёл в угол, подальше от чужих ушей, — и там, не разжимая губ, послал ему мысль, тихую и чёткую, как удар колокола в голове: нам надо собраться и понять, где именно оборвалась цепь.

— Да. Верно, — Октис кивнул, и на миг в глазах некроманта мелькнуло что-то живое — не страх, а решимость, та самая, что прячется в самом забитом человеке, когда ему наконец дают задачу по плечу.

— Но Таиша, — Азунэ скосил глаза на друидку, — явно не в том состоянии, чтобы участвовать в этом разборе.

— Нет, — согласился Октис.

— Я в тупике.

— И я, — юноша провёл ладонью по лицу, и Булавка на его руках тихо пискнула. — А теперь всё ещё сложнее, раз Халовар здесь.

— Нам надо найти Тимбл, — сказал Азунэ.

— Насколько я понимаю, — Октис задумался, и в этот миг стал похож не на испуганного изгоя, а на того, кем его учили быть в семье, — Тимбл, скорее всего, придёт сюда сама.

— Ты видел её на казни?

— Нет. Я не видел. Я не знаю, что случилось. Нам надо выяснить, где именно оборвалась цепь.

— Я провёл осмотр, — Азунэ говорил тихо, взвешивая каждое слово. — Насколько я могу судить, Тимбл сделала свою часть.

— Окей, — Октис кивнул. — Но она, очевидно, так и не явилась к нам. Значит, наша часть плана просто не случилась.

— Эта часть — вне моих рук.

— Знаю, знаю. Я не виню тебя.

— Разумеется. Я просто… не знаю, где оно сорвалось.

— Я не знаю, как всё это вообще работает, — признался Октис, и в голосе паренька прозвучала вся горечь некроманта-самоучки без врождённой магии, которого бросили в заговор, превышающий его силы.

Азунэ помолчал. Потом поднял взгляд и кивнул через комнату — туда, где золотые глаза леонина смотрели в пол, полуприкрытые, как у зверя, что ждёт.

— Видишь того человека?

— Да.

— Да, конечно. Думаю, все заметили твою реакцию на него, когда он вошёл.

— Прости, — Октис втянул голову ещё глубже. — Это просто… неожиданно.

— Его брат — тот, кто должен был помогать нам, — произнёс Азунэ, и имя это повисло между ними тяжёлым свинцом. — И он его не видел.

— Окей, — Октис поднял глаза, и в них вдруг вспыхнула та самая искра, что маршал искал. — Ты тоже не видел?

Они оба знали ответ. И оба знали ещё кое-что — то, о чём не говорили вслух при чужих: в каком именно из тайных притонов Тьязи Тимбл выводила свой глиф, ту метку, что должна была сработать за спиной казнённого. Притон находился недалеко — два квартала к югу от Вороньего Гнезда, в Кожевниках, грязном рабочем районе на дальнем юге Дол-Макьяра, где пахло дубильной корой и чужими секретами.

— Это недалеко отсюда, — сказал Октис, и голос его окреп. — Мы можем пойти проверить, там ли она.

— Тогда сделаем это.

— Окей.

— Мне нужна минута, — Азунэ уже поворачивался. — Встретимся снаружи.

— Буду снаружи, — кивнул Октис, прижимая лису к груди.

Маршал двинулся через комнату, и по пути у него оставалось два дела, которые надо сделать быстро, пока ночь не забрала их всех. Первое — передать Халу, что выходит подышать воздухом; бард сидел наверху со своим невольным собутыльником-жрецом, и Азунэ попросит Шадию сказать отцу — сам бард слишком устал, чтобы удерживать кого-либо, и слишком занят, чтобы спуститься. Второе — прямиком к леонину.

Теор поднял на него золотые глаза.

— Хочешь ответов? — спросил Азунэ вполголоса.

— Да.

— Встреть меня снаружи через пять минут. Я отведу тебя туда, где мы, может быть, их найдём.

— Очень хорошо, — леонин кивнул — медленно, весомо, как кивают солдаты, которые наконец-то получили приказ после долгого, мучительного ожидания.

Октис тем временем сделал шаг к ложу — к Таише, всё ещё держащей ухо демона в трансе. Юноша открыл рот, чтобы сказать что-то — может быть, предупредить, может быть, попрощаться, может быть, просто позвать по имени, — но слова застряли в горле, том самом, где фразы всегда застревали у него. Он посмотрел на её застывшее лицо, на пальцы, вцепившиеся в козье ухо, — и передумал. Развернулся и пошёл к двери, проходя мимо Тирании, которая всё ещё крутилась рядом, разглядывая комнату с жадным любопытством нищего, впервые допущенного в приличный дом.

И у самого порога, не оборачиваясь, бросил демонице через плечо — тихо, ровно, без единой запинки, так, как за весь день ещё ни разу не говорил:

— Ты здесь очень даже не желанна.

Парень бросил это именно ей — не Халу, не скорбящим, не кому-то из своих, а бесовке-чужачке, единственной в этом доме, кому возможно сказать гадость без последствий и без вины: она не из этой скорби, она не сломается от жалящего слова, она даже не поймёт до конца, куда оно попало. И в этой маленькой, безопасной жестокости Октис впервые за день почувствовал, что у него есть собственный голос — пусть и только на то, чтобы прогнать того, кого и так никто не звал.

И вышел в ночь.

Тирания замерла с приоткрытым ртом, впервые за весь этот бесконечный день не зная, что ответить, а в голове вертелась сплошная несуразная брань. А дом Фэнгов, ещё не ведая того, уже собирался отпустить своих гостей — одних в грязные переулки Кожевников, других подышать холодным воздухом над рекой, третьих в ту тьму за порогом, где ждали ответы, которых никто не хотел находить. Поминки подходили к концу. Но настоящая ночь — та, ради которой все сюда пришли, — только начиналась, и все шагали в неё вслепую, каждый в своём тумане, каждый цепляясь за то, что ещё не выскользнуло из рук.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 8. Петля

Спустя миг после того, как Октис, не оборачиваясь, бросил демону через плечо свою колкость и шагнул за порог, ночь приняла его в себя без вопросов. Два ветерана Восстания Сокольника стояли в темноте у дома Фэнгов и смотрели, как к ним выходит из двери самый встревоженный, самый нелепо и вместе с тем безупречно одетый некромант на всём свете — в поношенном аристократическом пальто, втягивающий голову в плечи, прижимающий к груди Пина так, будто тот не фамильяр, а щит.

— Привет, — выдохнул он, и голос его, как всегда, прервался на первом же слоге. — Я тут… я только что ляпнул демону полную чушь. Сегодня вообще тяжёлый день.

Азунэ кивнул — коротко, без осуждения, как кивают тому, у кого день выдался не легче.

— Ты ведь знаком с Теором? — спросил маршал.

— Да, мы встреч…

— Теор Прайдсайр, — леонин шагнул вперёд, и в темноте блеснули золотые глаза. — Рад знакомству, Октис.

— Взаимно, — некромант сглотнул, пряча взгляд, и на миг прижал лису крепче. — Ладно. Ладно, слушайте. Нам надо найти Тимбл. Она… Тимбл…

— Я знаю, кто такая Тимбл, — спокойно оборвал Теор. Низкий рык в ночной тишине прозвучал якорем, брошенным в болото чужой паники.

— О, хорошо, — Октис выдохнул, и в глазах юноши снова мелькнула та искра компетентности, что прорезалась всякий раз, когда ему давали задачу по плечу. — Ты знаешь, где её искать?

— Знаю, — кивнул Азунэ. — Я знаю, из какого дома она работала. Если она там — это наша лучшая зацепка прямо сейчас.

— Тогда идём, — сказал лев, и трое двинулись в ночь.

Никто их не останавливал. Впереди шёл арканный маршал в полном боевом снаряжении — он так и не успел снять латы после службы, и пластины тихо позвякивали под плащом, — рядом вышагивал леонин-ветеран, а следом семенил некромант. В последний раз, когда Теор видел Азунэ в походе, тот был одним из самых молодых в их с Тьязи батальоне. Теперь маршал нёс на плечах годы, отсутствующие в том мальчишке, и Теор ловил себя на том, что то и дело косится на него сбоку, сверяя живое лицо с тем, что хранила память. Колонна шла в том самом порядке, что складывается у людей, привыкших ходить под огнём: разведчик впереди, тяжеловооружённый следом, и тот, кого берегут, — замыкающим, под прикрытием двух спин. И ещё одно Теор отметил про себя, не спрашивая вслух: Октис и Азунэ ступали по этим улицам не впервые. Маршал сворачивал в переулки без колебаний, некромант не озирался на вывески — оба знали дорогу туда, куда вели, и это знание лежало между ними тяжёлым, не произнесённым вслух признанием: они уже бывали в том притоне, уже стояли у той стены; они уже давно часть той цепи, звено которой сегодня не сработало.

Над Дол-Макьяром собирался дождь. Первые капли упали на мостовую, когда соратники сворачивали к югу, и к тому времени, как Воронье Гнездо осталось позади, небо разверзлось по-настоящему — холодное, косое, смывающее с улиц последние следы дневного света. Вода текла по латам Азунэ тусклыми ручейками, плащ Теора потемнел и потяжелел на плечах, а Октис шёл, пряча лицо в ворот, и бормотал себе под нос то, что не давало ему покоя с самой кухни:

— Это вообще… это ни в какие ворота не лезет. Что один из сыновей семьи Халовар забыл во всём этом? Почему они вообще замешаны? Не складывается. Не складывается, и всё.

Теор, не отвечая, скосил глаза по сторонам — привычка солдата, проверяющего тыл: не тянется ли за ними чужая тень, не блестит ли в переулке чей-то чужой взгляд. Дождь размывал силуэты, и в каждой подворотне леонину мерещилось движение, но пока — пока — их никто не вёл.

Кожевники встретили их запахом задолго до того, как показались стены.

Сначала ударил в ноздри тяжёлый, приторно-едкий дух дублёной кожи — той, что вымачивают в дубильных чанах неделями, — а под ним, гуще и тошнотворнее, тянулось другое: запах плоти, мацерирующейся в щёлоке, запах того, чем кожа являлась прежде, чем стала кожей. Это был грязный, рабочий, нищий район на самом юге города, и грязь его липла ко всему — к подошвам, хлюпающим в разбитой колее, к подолу, к самому воздуху, которым невозможно надышаться без содрогания. Фасады здесь стояли вплотную, чёрные от копоти и сырости, окна затянуты мутной плёнкой жира, и дождь не смывал эту грязь, а лишь размазывал её тоньше, втирая в кирпич. Октис поморщился и натянул рукав на нос, но запах всё равно пробирался сквозь ткань, оседая на языке привкусом железа и гнили.

Впереди, на глухой стене кожевни, белели по кирпичу крупные, выбеленные известью буквы: Кожевення Ограмсонс. Известь местами облупилась, местами потекла рыжими подтёками ржавчины, но буква С на конце читалась отчётливо — и Азунэ, не сбавляя шага, уже знал, куда смотреть. Вот она, точка. Подойди к ней, и стена перестанет быть стеной.

Маршал обернулся к своим, и голос его, ровный и тихий, прорезал шум дождя лезвием:

— Друг мой. Тимбл, возможно, в беде. Что-то пошло не так — часть плана сорвалась. Приготовьтесь. На всякий случай.

Октис замер посреди лужи.

— Погоди, — выдохнул он. — Мне… мне не стоит быть собой.

— Верное решение, — кивнул Азунэ.

Некромант закрыл глаза, и по лицу его пробежала та сосредоточенная складка, что всегда появлялась, когда он тянулся к магии — не врождённой, не данной кровью, а выученной по книгам, строчка за строчкой, ценой бессонных ночей и синяков под глазами. Облик поплыл, как отражение в потревоженной воде. Когда Октис открыл глаза, перед ними стоял молодой орк — воин, рейнджер, солдат, с широкими плечами и тяжёлым взглядом; очень похожий на Алогара, старшего сына Таиши, — и вместе с тем намеренно, до последнего шрама, не он. Октис взял первое, что пришло в голову, и исказил это ровно настолько, чтобы не быть узнанным; но сам выбор образа — чьё лицо всплыло в нём в миг опасности — говорил куда больше, чем любые слова.

— Хорошо, — сказал Азунэ, оглядев его. — А я сделаю своё.

Теор, не отрывая глаз от переулка, покосился на маршала: тот идёт в потайное место с кровью на пороге — пустым или вооружённым?

— Я вооружён, — ответил Азунэ на невысказанный вопрос. — Я, считай, прямо со службы, так что всё ещё в полном снаряжении.

И тут леонин увидел то, чего не видел ни разу за все их годы бок о бок в Восстании Сокольника. Маршал коснулся груди — там, под пластинами лат, на простой цепочке висело ожерелье, а на нём, потускневший от времени, болтался маленький детский браслет. Азунэ закрыл глаза, коснулся браслета кончиками пальцев и прошептал — так тихо, что расслышать это можно было только в полной тишине, которой вокруг нет:

— Я не один.

В мысленном взоре Теора — а может, и наяву, на миг, на грани зрения — из маршала шагнула призрачная фигурка: маленькая, детская, сотканная из бледного света. Она встала перед Азунэ в защитную стойку, раскинув прозрачные руки, заслоняя его собой от невидимой беды, — и тут же рассеялась дымкой, впитавшись обратно, когда заклинание Ложной жизни легло на плоть маршала невидимой бронёй. Теор не спросил, чей это браслет и чей это призрак. Он лишь отметил про себя, что у старого друга есть рана, о которой тот не говорит, и щит, сотканный из этой раны.

Октис, увидев всполох магии, нервно хмыкнул:

— Ты же не сдашь меня за колдовство, а?

— Чего я не вижу, того не бывало, — ровно отозвался Азунэ, не открывая глаз. — Я, к счастью, смотрел в другую сторону.

— Отлично, — выдохнул некромант.

Они подошли к стене. Кирпичи здесь были старые, выщербленные, выбеленные дождями и известью, — но Октис, стоило ему поднять руку, почувствовал под пальцами знакомое: тёплый, едва уловимый след чужих заклинаний, въевшийся в кладку, тот самый, что он помнил ещё по прошлому разу. Память пальцев сработала быстрее памяти глаз — он уже знал, где искать. Три кирпича из сотен — три, которых магические руки касались чаще прочих. Комбинаций, как сложить три кирпича, не так уж много; он перебирал их быстро, методично, нащупывая порядок, и Азунэ рядом не торопил, не подсказывал — маршал тоже помнил эту стену, тоже стоял здесь прежде, и молчание его было молчанием человека, доверяющего чужим рукам делать то, что те умеют лучше. Под ладонями Октиса кладка тихо, со скрежетом камня о камень, подалась.

И в этот миг Теор, опустив взгляд к земле у самого порога потайной двери, увидел то, от чего шерсть на загривке встала дыбом. Под петлёй двери — там, где створка ходит на шарнире, — растеклась кровь. Свежая. Её наспех пытались затереть, но в щели у петли она осталась, тёмная и влажная, не успевшая свернуться под дождём. Леонин молча схватил Азунэ за руку и ткнул пальцем вниз, перенаправляя его взгляд, — и маршал, проследив за жестом, побледнел под смуглой кожей.

Стена скользнула в сторону.

За ней открылась узкая, крутая лестница, уходящая вверх в потайной стене — тайная квартира, лофт, замурованный между двумя половинами огромной кожевни, укрытый от чужих глаз и чужих носов. И по ступеням этой лестницы, вниз, тянулась кровь. Много крови. Полосы, мазки, потёки — такие, какие оставляет не раненый, идущий своими ногами, а то, что волокли. Тела волокли отсюда, и волокли в спешке.

— О боже, — выдохнул Октис.

Они взбежали по ступеням, грохоча сапогами по камню, — время уже не терпело, что бы ни случилось, оно случилось уже, и теперь каждая секунда равна на вес чьей-то жизни. Наверху дверь оказалась сорвана с петель начисто, выворочена наружу, и за ней открылось жилище нелегального оккультиста, перевёрнутое вверх дном чьей-то чужой, безжалостной рукой. Бумаги на полу — пропитанные кровью, разбухшие, слипшиеся в бурые комья. Матрас, вспоротый кинжалами или длинными клинками, вывернутый к стене, выпотрошенный до набивки в поисках того, что прячут внутри. Разбитое вдребезги зеркало, осколки которого блестели в тусклом свете ледяной крошкой. В воздухе висел тяжёлый, сладковатый дух пролитого — и поверх него тонкой плёнкой тянулось другое, едва слышное: звук капающего. Где-то в глубине разгрома, мерно, как часы, срывалась с чего-то капля — кровь ли, вода ли, — и этот звук в мёртвой тишине квартиры казался громче любого крика.

Теор и Азунэ переглянулись, и оба поняли одно и то же без слов: кто бы ни дрался здесь с хозяевами этого логова, это не тот противник, которого Тьязи и Тимбл могли бы швырять по комнате. Почерк Тьязи читался повсюду — его руны, его метки, его работа, — но поверх него легло другое, грубое, сокрушительное, и это другое победило.

Октис, опустившись на колени прямо в мокрое, среди кровавых бумаг — холод проступил сквозь штаны мгновенно, но он не заметил, — водил пальцами над полом, считывая остатки чар, и лицо его, под чужой орочьей личиной, оставалось сосредоточенным и бледным. Азунэ тем временем не стоял без дела: маршал опустился на корточки у самой сорванной двери и повёл взглядом по полу так, как умел только он, — читая не магию, а железо и плоть. Следы волока идут в две стороны и расходятся веером у порога; вмятины от каблуков в кровавой каше глубокие, тяжёлые, и лежат не вразнобой, а строем. Нападавших было несколько, понял маршал, и двигались они слаженно, как команда зачистки, а не как в случайной драке в подворотне. А там, где на стенах ещё держались руны Тьязи, металл и камень намеренно выскоблены — не разбиты в бою, а аккуратно, терпеливо стёрты, будто кто-то после боя ходил здесь со скребком и вымарывал чужую подпись. Это не победа в схватке. Это работа, и работа знающих: нападавшие понимали, чьё это логово, и зачищали его так, чтобы от Тьязи не осталось ни следа, кроме мёртвых тел, которые они утащили за собой.

Теор закрыл глаза и повёл носом — и ноздри леонина, привыкшие вычленять один запах из тысячи, вдруг раскрылись настежь. Жимолость. Сладкий, шипучий, нездешний аромат — запах чего-то потустороннего, фейри, иномирного, — и под ним, едва уловимо, угасал тусклый свет, как догорает свеча в закрытой комнате. Леонин рванул на этот запах, на ходу отшвыривая опрокинутую мебель, и в дальнем углу, в каменном полу, нашёл то, что искал: решётку водослива. Кожевня — это стоки, это желоба, это то, куда стекает всё лишнее; и Тьязи, превратив чужое логово в убежище, оставил эту решётку — лаз, через который мог пролезть только один из них.

Свет за решёткой гас.

Теор бросился туда, откинул последний обломок и заглянул вниз — и то, что он увидел, заставило его замереть.

— О боже, — прошептал Азунэ у него за спиной.

Внизу, на дне стока, куда смогла проскользнуть только она одна, лежала Тимбл.

Крошечная пикси — четыре дюйма росту, не больше, — с короткими каштановыми волосами, слипшимися от крови и грязи. Крошка выглядела старше, чем в последний раз, когда они её видели, — почти на восемнадцать, хотя у фей возраст читается иначе, чем у смертных, и сказать наверняка никогда нельзя. Тёмно-зелёная одежда её, когда-то аккуратная, теперь висела лохмотьями. Крылья — обычно яркого, сочного весенне-зелёного цвета, как первая листва после зимы, — потускнели до бурого, а одно неестественно, болезненно согнуто. Она лежала без сознания, наискось, скрючившись, и две иглы-мечи феи — тонкие швейные иглы, смертоносные стилеты, — валялись в стороне, вырванные из её хватки. Рядом, наполовину скрытая в щели, лежала маленькая керамическая руна — та самая, что проскользнула в сток вместе с ней. Октис, глядя сверху, узнал руну мгновенно и похолодел: это не просто обломок и не случайная безделушка, а ключ-глиф, защитный знак, который Тимбл носила на себе как якорь своей магии, — и она сбросила ключ в щель нарочно, в последнюю секунду, чтобы нападавшие, обыскивая её тело, не достали артефакт, а свои — если свои придут — нашли по нему след. Она думала о них даже тогда, когда её волокли к краю стока. Она верила, что кто-то придёт.

Тимбл. Старая подруга. Партнёрша Тьязи во всём — в каждом деле, в каждой тайне, в каждом шаге по лезвию, по которому они ходили вдвоём столько лет. И та самая, с кем Октис должен был работать сегодня — чей глиф за её спиной должен был сработать на помосте и не сработал. Некромант смотрел вниз, на неподвижное крошечное тело, и впервые за весь этот день его трясло не от страха быть узнанным, а от чего-то куда хуже: от понимания, что звено цепи, которое он искал, лежит в кровавом стоке, и что вина за сорвавшийся план, возможно, начинается именно здесь, у этой решётки.

— Она там? — голос юноши дрогнул так, что чужая орочья личина на миг пошла рябью. — Она… жива?

Теор не ответил. Леонин смотрел вниз, на согнутое крыло, на угасающий над ним свет — и не знал, что сказать, потому что ответ на этот вопрос висел сейчас на волоске тоньше паутинки, и ни один из них троих не мог дотянуться до этого волоска и удержать его. Свет над пикси мигал всё слабее, ровнее, как фитилёк, который вот-вот уйдёт в воск, — и этот угасающий огонёк теперь их единственный таймер, мера того, сколько ещё у них есть, прежде чем Тимбл станет ещё одним именем в списке тех, кого город забрал за эту ночь. А решётка над ней узкая — такая узкая, что сквозь неё проходит лишь она одна, четырёхдюймовая, и ни ладонь, ни лицо, ни плечо взрослого сюда не протиснутся. Значит, чтобы достать её, придётся ломать камень, срывать водослив с места, и делать это быстро, тихо и точно, пока дождь за стеной не заглушил звук, а угасающий свет не погас вовсе.

Дождь лил всё сильнее, запах жимолости таял, растворяясь в вони кожевни, и ночь, настоящая ночь — та, в которой они только начали искать правду, — сжималась вокруг них петлёй, затянутой на шее города, который повесил их друга и теперь прятал концы в кровавых стоках чужого ремесла. Дышит ли Тимбл ещё — этого они не знали. Но узнать это им предстояло уже в следующий удар сердца, и каждый из троих понял одно и то же: спасение пропавшего звена цепи ляжет на их руки целиком, без права на ошибку, без права на туман и без права уйти, пока решётка не откроется снова — и пока из-под неё не поднимется хоть один вздох.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 9. Искра

Свет сочился из неё тонкой струйкой — как из треснувшей чаши, не разом, а капля за каплей, и Тимбл ощущала каждую.

В полубреду, на дне каменного стока, она уплыла туда, где боль на миг отпустила её и на освободившееся место хлынула память. Тир Круту — Край Фэй за гранью этого мира: земля, стёртая с карты, но всё ещё живущая внутри — как ноют старые переломы, давно сросшиеся, но помнящие каждый излом. Перед внутренним взором поплыл Золотой Сад, купающийся в янтарном свете, и в этом свете — Тьязи. Он держал её на ладони осторожно, как держат то единственное, что страшно уронить, и лицо друга осталось таким, каким она его хранила: живым, тёплым, чуть насмешливым. «Тьязи рассчитывает на тебя», — сказал сад, сказал свет, сказал он сам, не раскрывая рта. И она ухватилась за это обеими руками — ухватилась, потому что больше цепляться было не за что.

Свет на миг удержался — ровно настолько, чтобы поднести его лицо вплотную, так вплотную, что она различила бы морщинки у его глаз. «Скажи Тимбл — не бойся», — прошептал он, и в голосе его не было страха, только спокойная уверенность, с какой Тьязи всегда шёл первым в любую драку. А поверх его голоса, на ветру, которого в стоке нет и не может быть, она услышала другое: крыло. Сокол, парящий в восходящем потоке, — примета их общего прошлого, знамя Восстания, в котором они все когда-то стояли плечом к плечу. Сокол не бил крыльями — просто держался в вышине, недвижный, как обещание, которое ещё помнят.

А потом свет дёрнулся и пошёл вниз.

Двери в Край Фэй закрывались. Тимбл видела это так ясно, будто стояла на пороге двух миров и смотрела, как тяжёлые створки смыкаются за спиной Тьязи, навсегда отрезая Золотой Сад от всего, что наступило после. «Прости, — сказал он тогда, в тот последний день, держа её на ладони, — но они закрыли их». И в тот день что-то в ней оборвалось: та внутренняя искра, что связывала Тимбл с землями за гранью, погасла — как уголёк, накрытый пеплом. Тень подземного мира мчалась наперегонки со светом, и свет проигрывал. Это был последний день, когда она ощущала себя Фейри.

А потом пришли Крупнари — так она звала всех смертных скопом, людей и орков без разбору, громадин, чьи тени накрывали её с головой. Крупнари взяли громогласное, раскатистое Фейри — имя, каким её сородичи называли себя сами, — и обтесали его, обкорнали, низвели до лёгкого словечка из детской сказки. Фея. Произносили с умилением, с уменьшительным привкусом, будто речь о куколке с крылышками из папиросной бумаги. Фея. Тимбл передёргивало от этого слова. Никакая она не фея. Она родилась Фейри — шумной, зубастой, с иглами вместо рапир, — и Фейри умрёт: плутовкой и Дитём Фэй, а не раскрашенной куколкой из чужих колыбельных.

День, когда она начала стареть. День, когда Край Фэй исчез из мира, а она осталась смертной, с угасающим огнём внутри и с телом, которое впервые ощутило, что такое время. Свет уходит — вот что значит быть смертной. И сейчас, на дне стока, этот свет уходил из неё во второй раз — и возвращаться свету было некуда.

И тогда мир вдруг заострился.

Медленного угасания больше не стало. Шел бой — настоящий, со смертью, в реальном времени, где каждая доля секунды отделилась от прочих и обрела вес — тяжёлый, звенящий, как брошенная на чашу монета. Угроза двинулась, и счёт пошёл не на видения, а на удары сердца. Наверху, у сорванной двери, трое замерли — и каждый в этот миг понял, что время, которое они считали своим союзником, обернулось против них: Тимбл умирала прямо сейчас, и либо они успеют, либо нет, и третьего не дано.

Теор смотрел вниз сквозь решётку и видел, как свет гаснет в крошечном теле. Он помнил её — помнил так живо, что образ резал по глазам: яркую, быструю, неугомонную, вечно вьющуюся рядом с Тьязи — язычком пламени вокруг фитиля. Тимбл и Тьязи были неразлучны, повязаны одной тайной на двоих — в каждом преступлении, в каждом приключении, в каждой войне и в каждом подвиге, бок о бок, везде, куда заносила их дорога. И теперь эта яркая искра менялась на глазах, тускнела, становилась другой — такой, какой становятся пикси, когда Фэй уходит из них, оставляя миру только хрупкую, стареющую оболочку. «Я помню тебя такой живой, — думал леонин, глядя на согнутое крыло, — и всё же ты изменилась».

— Держись, малышка, — прохрипел воин сквозь стиснутые зубы. — Держись.

Инстинкт сработал раньше мысли. Лапа метнулась вперёд, и один коготь вытянулся — тонкий и точный, как игла: он хотел коснуться Тимбл там, где должно биться сердце, и влить в неё свет, тот самый божественный свет, что жил в нём самом. Но между его когтем и её грудью лежала решётка. Каменная, узкая, равнодушная решётка водослива, сквозь которую могла пройти только она одна, четырёхдюймовая, — и ни ладонь, ни коготь взрослого сюда не протиснутся.

Теор не раздумывал. Он вложил в рывок всё, что у него было, не жалея ни мышц, ни кожи, ни костей, — и рванул решётку вверх. Камень застонал и подался; когти пробили железо и кромку кладки, содрав кожу с костяшек до крови, и решётка вылетела вместе с обломками камня — выдранная с корнем из кладки, точно больной зуб, что давно мешал дышать. Боль ударила по лапам тупой волной, но леонин не почувствовал этого — он уже тянулся когтем вниз, туда, где в темноте стока угасала последняя искра.

Свет пошёл по его серебряно-серому предплечью — тёплый, ровный, божественный, — собрался на кончике когтя пульсом и ушёл в её грудь.

И в видении Тимбл, там, где свет уже почти погас, вдруг взошло солнце.

Тепло вернулось — настоящее, живое, то самое, что она помнила по Золотому Саду, по ладони Тьязи, по тем дням, когда она ещё была фейри и мир был полон света. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, как расправляется согнутое крыло, как искра, которую она считала погасшей навсегда, вспыхивает снова — тускло, робко, но вспыхивает. Это был сон, и она знала, что его будет больно покидать, — потому что явь, в которую пикси тянуло обратно, не сулила утешения. Но свет звал, и она пошла на него.

Тимбл открыла глаза и судорожно вдохнула.

— Тише, малышка, — голос Теора был низким и мягким — таким говорят с загнанной в угол раненой птицей, боясь спугнуть. — Тише.

— Теор, — выдохнула пикси хрипло, сухо, без всякой сказочной мягкости — тем тоном, каким говорят существа, привыкшие драться в трактирах, а не петь колыбельные, — и имя это застряло в воздухе, дрожа на одной ноте: столько в слове было облегчения и ужаса сразу. — Теор… что ты… что вы…

Тимбл повернула голову — и увидела рядом с собой глиф. Керамическую руну, свой якорь, свой ключ, ту самую, что сбросила в щель в последнюю секунду. Лицо её мгновенно собралось: глаза сощурились в жёсткий, оценивающий прищур бойца, челюсть сжалась, губы вытянулись в тонкую линию. Боль, слабость, страх — всё, что в ней было, — вмиг отступило перед одной-единственной мыслью, всепоглощающей, и пальцы рефлекторно сложились в колющий выпад — молниеносный тычок иглой, каким она фехтовала перед лицами громадин, — но выпад замер на полпути: крыло не слушалось, рука не дотянулась, и боец в ней на миг застыл, не в силах нанести удар.

— Я должна добраться до Тьязи, — процедила она, и голос её окреп, обрёл твёрдость закалённой иглы-меча. — Я должна наложить это на Тьязи. Сейчас. Сейчас же.

— Подожди, подожди, подожди, — Теор накрыл кроху ладонью, осторожно, чтобы не придавить, не сломать, не сделать ещё больнее. — Медленнее. Ты среди друзей.

— Тимбл, — голос Азунэ донёсся сверху, ровный и тихий, и в нём звенела трещина, которую маршал прятал весь день.

— Что вы здесь делаете? — она дёрнулась, пытаясь встать, и не смогла: крыло не слушалось, пояс, застёгнутый на пуговицу вместо пряжки, впился в бок, а булавка-кинжал за отворотом — её запасное жало — бесполезно болталась, цепляясь за лохмотья. — Что… что происходит?

— Всё кончено, — сказал Азунэ. Три слова, и каждое падало в тишину стока камнем. — Всё кончено, Тимбл. Не сработало.

— Что значит — кончено? — голос её сорвался, надломился посреди фразы, и бравада бойца рухнула, обнажив под собой надрыв. — Что значит — не сработало?!

Октис, стоявший в стороне, вдруг пошатнулся — и чужая орочья личина, которую парень держал на себе всё это время, поплыла и сползла с лица, как подтаявший воск, обнажив бледное, измученное лицо двадцатилетнего некроманта. Магия истощилась, не выдержав напряжения, и он стоял теперь такой, какой есть — худой, потерянный, с виной на самом дне глаз.

— Октис? — Тимбл уставилась на него, не веря. — Октис… прости, я… оно не сработало…

— Прости, — выдохнул парень, и в голосе его прошла такая трещина, что дрогнул и воздух вокруг. — Прости. Не сработало.

— Тьязи… — она повернулась к Теору, и в глазах её уже стояли слёзы — крупные, тяжёлые, те, каких не проливает дитя Фэй, но которые проливает смертная. — Тьязи…?

Леонин опустил голову. Золотые его глаза, полуприкрытые, смотрели теперь в пол, туда, где растекалась кровь, и воин не мог поднять их, потому что знал: стоит посмотреть ей в лицо — и он не выдержит.

— Прости, — сказал воин тихо. — Я не знаю, что здесь случилось. Но Тьязи… его больше нет, Тимбл. Он ушёл.

Тимбл издала звук — не крик, не плач, а что-то среднее, сдавленный, надорванный вздох, какой вырывается, когда из-под ног уходят последние доски. Глаза её на миг застыли и остекленели, рот приоткрылся в немом неверии — лицо застыло целиком, ибо уши уже услышали, а разум ещё не успел поверить. А потом она повисла на пальце Теора, вцепившись в него коготками изо всех сил, и сжалась на его ладони в комок — втянула голову в плечи, закрыла лицо ладонью и сломанным крылом, прячась от огромного, жестокого мира, который только что забрал у неё всё. Крыло не работало; леонин осторожно, одним движением, подгрёб её ближе — всю, целиком, четыре дюйма от макушки до пят, десять сантиметров упрямой ярости и горя, которую когда-то нарекли Тимбл — Напёрстком: крошечной ёмкостью, куда прячут чужие иглы, чтобы не кололи, — и вот теперь все до одной вонзились в неё саму.

— Дыши, — шепнул он. — Просто дыши, малышка.

— Тьязи ушёл? — она задыхалась, слова рвались из неё клочьями. — Тьязи ушёл?! Когда? Когда?! Как давно?! — она вскинула голову, оглядываясь, ища небо, ища хоть какой-то знак, хоть какой-то счёт времени — сколько она пролежала здесь без сознания. — Там небо? Там ночь? Сколько…

— Неба больше нет, — тихо сказал Теор. Они в помещении, под крышей кожевни, и над ними только камень и копоть, и ночь, которая уже давно наступила снаружи, пока она умирала внизу.

— О, — выдохнула пикси, и слёзы полились по-настоящему, горячие, бессильные. — Я не… я даже не попрощалась. Я даже не сказала ему… нет. Нет!

Азунэ спустился к ней — медленно, осторожно, опустившись на колени у края стока, и маршал, который весь день держался прямо, не гнулся, не дрогнул ни разу, сейчас осел — так оседает балка, которую слишком долго гнули, пока та не лопнула внутри. Тимбл всё ещё держалась за палец Теора, но взгляд её нашёл Азунэ, и в этом взгляде было столько горя, что маршал на миг закрыл глаза.

— Тимбл, — произнёс он, и голос его был тише шёпота. — Тимбл. Он знал.

Она замерла.

— Я говорил с ним, — продолжал Азунэ, не открывая глаз, и в этом «говорил» крылось нечто особое — свой, потаённый способ, о котором он не распространялся; дар, которым маршал владел и о котором молчал всю жизнь, — и Тьязи велел мне передать тебе.

— Что? — выдохнула она.

— Что ты… — Азунэ открыл глаза, и в них стояли слёзы, которых он не стыдился. — Что ты молодец. Что он так тобой гордится.

— Я всё провалила! — крикнула она, и голос её сорвался в истерику. — Глиф вот он, он здесь, он у меня в руках — а я облажалась! Я всё испортила! Эти люди ворвались — они напали на меня — как они вообще узнали?! Как они узнали, где мы?!

— Мы не знаем, — сказал Азунэ, и в голос вернулась сталь, державшая воина на ногах все эти годы, — но мы это выясним. Обещаю.

— Что, чёрт возьми, здесь произошло? — прорычал Теор над ними, и в рыке его сквозило столько ярости, что по камню стока, казалось, прошла дрожь.

— Мы это выясним, — повторил Азунэ, и на этот раз в его голосе не осталось ни трещин, ни слёз — только холодная, ровная, беспощадная решимость человека, давшего мёртвому другу слово найти виновного и не собирающегося это слово брать назад ни при каких обстоятельствах.

А внизу, на ладони леонина, крошечная пикси с согнутым крылом и угасшей было искрой внутри дрожала и плакала, и свет, который Теор влил крохе в грудь, теплился в ней робким, упрямым огоньком — тем, что не дал ей погаснуть совсем, и тем, что горел теперь единственным доказательством: Тьязи был, Тьязи любил её, Тьязи гордился ею. И пока жива эта искра — жива память о нём и жива правда, которую все трое поклялись этой ночью отыскать, чего бы это ни стоило, и кого бы ни пришлось поднять ради этой правды из мёртвых.

Но стоило Азунэ опустить взгляд на глиф, что лежал в кровавой каше рядом с Тимбл, — и клятва перестала быть просто клятвой. Что-то не складывалось.

— Постой, — маршал нахмурился, и пальцы сами потянулись к руне. — Глиф был там. На его теле. Я сам считал.

Он поднял керамический диск, повертел тот в пальцах, и по суровому лицу прошла тень — та самая, что появляется у человека, увидевшего деталь, которой быть не должно. Закрыл глаза. И прежде чем взглянуть на руну по-настоящему, шепнул себе одно тихое слово — наставление, обращённое внутрь, то самое благословение, каким служитель Света укрощает дрожь в собственной руке, прежде чем коснуться правды: пусть разум не дрогнет, пусть глаз увидит то, что есть, а не то, во что хочется верить. В наступившей тишине, как всегда в такие минуты, всплыло лицо матери — образ, к которому мужчина возвращался всякий раз, когда разум грозил захлебнуться; тот самый, что жил на детском браслете под пластинами лат. Вдох. Выдох. Покой. И поверх покоя — знание, лёгшее на глиф ровным, неоспоримым светом.

Глиф безупречен. Конъюрация и иллюзия — именно те школы, именно та вязь, над которой Тимбл корпела в этом самом логове. Тот самый. Тот, что должен был лечь Тьязи под куртку. Азунэ открыл глаза — и понял, в чём изъян.

Арканный Маршал считывал ауру. Только ауру. Глиф прятался в подкладке, и маршал ловил магию сквозь ткань, не видя саму руну глазами — не видел ни разу, ни до казни, ни после. Азунэ поверил отклику, поверил пингу конъюрации и иллюзии на спине казнённого — и не удосужился проверить, что именно лежит под сукном. А этот диск, который он держит сейчас в руке и видит воочию, не мог попасть от Тьязи обратно сюда. Не было пути. Не было времени. Не было никого, кто пронёс бы глиф через площадь, через верёвку, через толпу — и возвратил бы в сток кожевни.

Значит, на теле Тьязи лежало что-то ещё.

— Нам надо вернуться, — объявил Азунэ, и голос его стал сухим, деловым — голосом маршала, у которого в руках вдруг оказался не ответ, а новый вопрос. Воин сжал глиф в кулаке. — Это тот, что должен был быть на нём. Тот самый. Но на теле — не он.

— Ты говорил, правильный был на теле, — Октис побледнел ещё сильнее, если это возможно. — Ты говорил — он зарегистрировался.

— Зарегистрировался, — кивнул Азунэ. — Пинганул конъюрацию и иллюзию, располагался на спине. Я читал. Но я считывал ауру, Октис. Не глазами. Глаза я на него не навёл.

Тишина в разгромленной квартире стала густой, как вода перед грозой.

Тимбл, услышав это, дёрнулась — и вдруг, к собственному удивлению, приподнялась. Крыло, сломанное и бурое, дрогнуло, но послушалось: исцеление Теора вернуло крылу не полёт, нет, но хоть толику жизни, достаточную, чтобы оторваться от ладони на дюйм, на два, и обвести комнату взглядом. Фейри-чутьё — то самое, что улавливает следы магии в воздухе, как собака улавливает страх, — развернулось веером, ощупывая разгром. И вместе с чутьём нахлынуло воспоминание: последний миг боя. Замаскированные фигуры, вломившиеся в дверь в ту самую секунду, когда она доводила вязь глифа, когда оставалось только дождаться темноты и перенести руну в куртку Тьязи — туда, где место рассчитано до последнего стежка. План был выверен, как выверяют удар иглой. Она летит под покровом ночи, сажает глиф на спину друга; Таиша и Октис ждут на выходе, чтобы вывезти того из города; Азунэ подделывает скан на площади, чтобы магия под сукном не звенела на приборах; повозку подаёт Казимир — старый боец Разорванного Знамени, верный до последнего вздоха; а везёт её Сид, младший брат Теора, который должен вкатить повозку на место, сломать вшитую в борт руну проявления, тронуться, дать Таише и Октису перехватить себя на окраине и уйти. Всё по ниточке. Всё — кроме того, что ниточку кто-то перерезал ещё до того, как Тимбл успела сделать первый стежок.

Тимбл обвела комнату взглядом — и маленькое сердце, и без того разбитое, сжалось в тугой комок. Разграблено всё, до последней щепки. Бумаги, склянки, инструменты, запасы — вывернуто, выгреблено, унесено. А ведь когда маскированные ворвались, пикси дралась — дралась по-настоящему, иглами, как умела только она, и уложила минимум троих, прежде чем её сбили с ног. Трое. Она помнила вес их тел, падавших на пол. А тел нет. Ни одного. Унесли и мёртвых — чисто, только пятна крови, что не смогли отмыть.

— Ты взяла это ради него, — тихо сказал Теор, глядя на глиф в крошечном кулачке. — Ты пыталась его спасти.

— Да, — кивнул Азунэ. — Да.

И если бы она тогда, в последнем рывке, не схватила глиф и не провалилась в решётку стока — унесли бы и её. Теор, глядя на вырванную из пола решётку, видел это яснее прочих: на обломке камня, что леонин выдрал когтями, проступали крошечные отпечатки — её пальцы, вцепившиеся в кромку в падении. Она провалилась, спряталась в темноте слива, и нападавшие, обшарив логово, ушли, так и не найдя её. Спасла не удача. Спасла щель, в которую пролезает только напёрсток.

Столько вопросов — и ни одного ответа, который можно бы удержать в руках. Всё случилось так быстро, в таком водовороте, что сложить картину из этих обломков под силу разве что чуду. Тимбл, травмированная, задыхающаяся, с кашей вместо мыслей, обвела разгром бессильным взглядом — и не увидела ничего, кроме хаоса.

А чудо, как на заказ, уже переступало порог.

Из тени у дальней стены, из того угла, куда не падал свет и куда никто из троих не удосужился заглянуть, шагнул кто-то — шагнул легко, почти беззвучно, будто разгромленная квартира приходилась шагнувшему не чужим логовом, а собственной гостиной. Тимбл вскинула голову; Теор развернулся, опуская руку к поясу; Азунэ медленно выпрямился, не сводя глаз с силуэта. И прежде чем кто-либо успел спросить, кто это и как здесь оказался, из разгрома донёсся голос — бодрый, почти весёлый, до нелепости неуместный среди крови и слёз:

— Привет, привет, привет…

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 10. Следы

Сигил, который Октис начал выводить в воздухе, ещё не успел сложиться — тонкая вязь света только-только загорелась над пальцами, когда некромант, не узнав фигуру в дверях, на всякий случай потянулся к защитному знаку. Но знак рассыпался. Искры погасли, не дожив до формы, — будто кто-то дунул на свечу.

Фигура в проёме поначалу и впрямь походила на призрак: монохромная, вырезанная из серого света, что лился из-за спины, в капюшоне и куколе, накинутых так низко, что лица почти не видно. Октис, чьи глаза привыкли видеть мёртвых там, где живые видят пустоту, на миг и вправду решил, что это один из них — тихий, заблудший, пришедший на запах крови. Но Тимбл, Теор и Азунэ узнали сразу, и у каждого по-своему сжалось в груди: Каттиган Вейл.

Он шагнул вперёд — и внушительность его ударила в комнату первой волной. Мужчина на убывающем пике сил, но всё ещё словно вырезанный из того дуба, среди которого жил: шесть с лишним футов росту, широкие плечи, тяжёлая кость, лет под сорок пять на вид, а может, и больше — затруднительно точнее сказать про человека, чья жизнь с самого начала сложилась выветренной, жёсткой, прожитой под открытым небом. Всё на крепыше было подобрано, собрано по чужим сундукам и заброшенным лагерям, но подбиралось с умом — добротно, ухоженно, и вместе с тем дико, сыро, будто каждая вещь легла на него не по моде, а по праву выживания. Одежда говорила о появившемся то же, что и его молчание: дикий человек, забредший туда, где ему не место. Капюшон и куколь прятали голову в монохромную тень, и в этой тени он казался выше и страшнее, чем был.

А потом шагнувший споткнулся.

Чуть-чуть, на полшага, плечом вперёд — и вся аура, весь этот дубовый, непробиваемый силуэт на миг осел, пошатнулся, прислонился к косяку, чтобы не упасть. И в этой опоре проступило то, что явившийся прятал под капюшоном: он пил. Пил недавно и пил много, и хмель ещё держал его за локти, гася и величие, и угрозу, и ту невидимую тяжесть, которую он принёс с собой в комнату. На секунду он стал просто уставшим, нетрезвым мужчиной, который еле держится на ногах.

Но Каттиган умел собираться быстро. Мужчина мотнул головой, протёр ладонью глаза, выпрямился — но не до конца: плечи остались чуть сведёнными, локти прижаты к бокам, будто даже стоя он держал между собой и комнатой невидимую стену, — и ухмыльнулся, и в усмешке этой просматривалась лёгкая асимметрия, чуть вздёрнутый уголок рта, горький и ироничный; оскалился той самой ухмылкой, за которой у него никогда не угадывалось, что последует дальше: рукопожатие, горсть монет, кружка выпивки или удар головой в переносицу. Рядом с Каттиганом всегда было не по себе именно поэтому — никаких намёков, никаких правил, только он сам и непредсказуемый момент.

— Я-то думал, тут похороны, а не воссоединение друзей — хрипло усмехнулся новоприбывший, и голос, прокуренный и севший, прокатился по разгромленной квартире.

Октис, всё ещё с поднятой рукой и погасшим сигилом, медленно опустил ладонь. Каттиган покосился на рассыпавшиеся искры и пожал плечами:

— Я на многих так действую.

И в тот же миг в открытое окно, с улицы, с серого неба Кожевников, влетело нечто огромное.

Молодой волк — не пёс, именно волк, подрощенный переросток, уже почти вровень со взрослым, но ещё с той угловатой нескладностью юности, что выдаёт возраст, — прошёл сквозь проём, будто окно ему не преграда, а занавеска, и тяжело, с глухим стуком, приземлился посреди комнаты. Шерсть на загривке встала дыбом, из горла пошёл низкий, вибрирующий рык, и жёлтые глаза обежали всех по кругу — Теора, Азунэ, Октиса, крошечную Тимбл на ладони леонина, — оценивая угрозу так, как оценивают ту звери: без злобы, без страха, просто высчитывая, кого рвать первым. Потом волк, не дожидаясь ни слова, ни жеста, развернулся и медленно, вразвалку, подошёл к Каттигану, сел у его ноги и уставился на комнату уже спокойно, будто сторожил порог. Без команды. Он никогда не ждал команд. Каттиган, не глядя, опустил ладонь на загривок — один медленный, заземляющий жест, привычный до автоматизма, и рык в горле у волка стих, а у самого Каттигана на миг разжались желваки, будто зверь забирал на себя часть той тяжести, что хозяин носил в себе.

Октис подался вперёд и прищурился, не сводя глаз со зверя.

— Я… я знаю этого пса, — выдохнул парень вслух.

Каттиган фыркнул, не оборачиваясь. Помолчал — тяжело, взвешенно, будто решал, стоит ли вообще тратить на ответ слово, — и бросил коротко, рублено:

— Чего?

И на плече некроманта, с тихим хлопком воздуха, материализовался Пин — маленькая белая лиса, сшитая из чужих лоскутков, Булавка для своих. Лис потянулся мордочкой вперёд, принюхиваясь к волку, и шерсть зверька, собранная из разных шкур, встала торчком от любопытства.

— Я видел этого пса в лесу, — сказал Октис, не сводя глаз с волка. — Пин иногда уходит бродить по деревьям, и иногда я смотрю его глазами — и… я видел вот этого.

Каттиган скрестил руки на груди, и в голосе его прозвучало что-то похожее на гордость, тщательно спрятанную под хрипотцой:

— Да еще бы ты его не узнал! Вулферик же. Ну, типа… Почти как Вульфрик — Волкодавчик, Волкодавыч, но только Вулфе́рик. Ну? Доперло? Буквально Волк — бляха-муха, волчара он, а не псина сутулая! Я, блин, имена давать вообще ни в зуб ногой.

Вулферик повел ухом, услышав своё имя, — и теперь на нём, поверх густой шерсти, Октис разглядел то, чего не заметил сразу: волк был в броне. Лёгкой, потёртой, зеркалящей доспех самого Каттигана, с пустым колчаном на боку и потрёпанным капюшоном-повязкой на шее, такой же дикой и собранной по кусочкам, как всё, что носил его хозяин. Зверь и человек были выкроены из одного сукна.

Каттиган предполагал, что будет дальше. Он видел, как лис тянется к его волку, и уже приготовился к тому, что Вулферик рванётся и разнесёт эту сшитую тварь в клочья — так он делал со всем, что подходило слишком близко. Но вместо этого волк, глядя на Пина, вдруг опустил голову, поджал хвост и лёг на брюхо — покорно, по-щенячьи, как ложатся перед тем, кого признали старшим. А Пин, не раздумывая ни секунды, прыгнул ему на спину и покатился кубарем, впиваясь лоскутными зубами в шерсть на загривке, играя так, будто знал этого волка всю свою короткую не-жизнь.

Каттиган моргнул. Потом медленно, будто не веря собственным глазам, покачал головой:

— Ну надо же… Эй, ты что — завёл себе друзей там, без меня?

— Вот почему Пин хотел носить шарф, — пробормотал Октис, глядя на потрёпаный капюшон волка, и в голосе некроманта прозвучало такое удивление, какое у бывало у него только по делу.

Теор сделал шаг вперёд. Леонин шёл медленно, и золотые глаза, ещё минуту назад полные ярости и горя, сейчас смотрели на Каттигана иначе — так смотрят на человека, которого не видели десять, пятнадцать лет, и не знают, с чего начать: то ли обнять, то ли ударить, то ли просто постоять рядом и убедиться, что тот настоящий.

— Кэт, — сказал Теор тихо.

Каттиган усмехнулся — на этот раз без хмеля, по-настоящему.

— Рад тебя видеть, старик.

— Ты хорошо выглядишь, — отозвался леонин, и в этом был весь Теор: ни слова лишнего, но каждое — на вес.

Тимбл, всё ещё сидящая на ладони Теора, подалась вперёд, и в прищуре её жёлтых глаз не осталось ни капли той растерянности, что накрыла пикси у стока — только холодная, колючая настороженность бойца, который не понимает, откуда взялся новый игрок на поле, где и так слишком много мёртвых.

— Что ты здесь делаешь? — резко бросила она. — Ты знал?

Каттиган поднял руку и тёр, тёр глаза, будто вытирая из них не то алкоголь, не то усталость, не то память.

— Пикси Тьязи? — хрипло переспросил он, щурясь на крошечную фигурку.

— Тимбл, — отрезала она.

— Да, да, Тимбл, Тимбл, — он махнул рукой, и жест этот был таким привычным, таким домашним. — Что тут вообще творится?

— Какими судьбами ты здесь? — Теор не отводил взгляда.

— О, сучий потрох… — Каттиган вдруг оживился, оттолкнул леонина плечом, протиснулся вперёд и ткнул пальцем в Октиса, и в пальце этом не значилось ни намека на угрозу — одно только пьяное, растроганное узнавание. — Тебя-то я помню! Мальчик, мальчик! Глянь-ка, какую броню себе отхватил…

— Что ты здесь делаешь? — повторила Тимбл, и на этот раз в голосе её звенела сталь.

Каттиган обернулся к пикси, пожал плечами — и ухмылка его стала шире, хитрее, той самой, за которой не угадать ничего.

— Хм? А, шёл за вами. Да вас же, угрёбышей, пасти — раз плюнуть: шумные вы, громкие, неуклюжие. Я наполовину бухой в стельку, и даже так — проследить за вами — раз плюнуть.

Азунэ, всё это время стоявший с глифом в кулаке и считавший в уме, сколько у них осталось минут до того, как сюда придут те, кто разгромил это место, наконец подал ровный сухой голос:

— Слушай. Нам надо уходить. Это место преступления, и вполне возможно, что сюда придут люди и застанут нас здесь.

— Дерьмо, — выдохнула Тимбл.

Теор не отрывал глаз от Каттигана.

— Ты там был? — спросил он. — Ты был на казни?

Каттиган перестал ухмыляться. Хмель на миг отступил с лица, и под капюшоном проступило что-то другое — усталое, трезвое, старое; желваки под кожей ходили ходуном, он тяжело сглотнул, на секунду прикрыл глаза, и в этой секунде проступила та самая дрожь, которую он тут же задавил напускной жёсткостью.

— Да, — ответил тихо. — Был. Да, был.

И разум его уплыл.

Каттиган стоял в толпе, в плаще, один среди сотен плеч, и серый день казни лежал на площади тяжёлым покрывалом. Следопыт был в полном здравии — настолько, насколько вообще бывал в здравии после того, что увидел в сельской глуши, вокруг той деревни крофтеров, где творилось нечто, о чём он пока не хотел думать вслух. Каттигану нужно было в город — выпить, заглушить, не смотреть; а он редко заходил в город, очень редко. Но шёпот на ветру — тот самый, что следопыт умел слушать лучше, чем людские голоса, — принёс знакомое имя, и имя это было в беде.

И пока на помосте разворачивалось то, что разворачивалось, Каттиган стоял и рисовал в мысленном взоре картину — ту, что могла бы случиться. Особенность Каттигана в том, что рядом с ним никогда нельзя предсказать, что произойдет дальше: сегодня угостит тебя кружкой, завтра пожмёт руку, послезавтра сунет в ладонь горсть монет, а в четвёртый день — врежет головой так, что искры из глаз, и никогда не знаешь, какой из этих дней теперь настал. Вот и сейчас, глядя на верёвку, Каттиган видел себя запрыгивающим на помост — дубина в руке, стражник падает с разрубленным плечом, Тьязи свободен, они бегут, и стрелы входят в спину одна за другой, потому что шансов нет ни одного, и следопыт это знает. Он знает, что умрёт, делая это. Но всё же — до чего же это весело!

И он фантазировал. Рисовал в голове каждый удар, каждый шаг, каждый свист тетивы за спиной. И пока рисовал — пальцы всё крепче сжимали дубину, костяшки белели, и во все стороны шла та самая дикая, звериная волна «бей или беги», от которой рядом с ним становилось не по себе даже трезвым. Вулферик у его бока почувствовал это первым — ткнулся мокрым носом в сжатый кулак хозяина, тихо, настойчиво, и хватка разжалась. Пальцы разжались. Дубина повисла вдоль бедра.

Каттиган моргнул, вышел из фантазии и обвёл площадь взглядом — и в толпе, вдалеке, увидел Теора, который стоял и смотрел на помост так, будто держал на плечах небо. И рядом — тебя, мальчик, потому что ты часть всего этого, хочешь ты того или нет. И Каттиган пошёл за вами. Дотащился до поминок, встал у порога, смотрел, как все заходят внутрь, и почти, почти решился войти следом. Но изнутри донеслась какофония голосов — та самая минута поминок, когда тишина переламывается в грёзы, когда люди, наплакавшись, начинают чувствовать себя живыми и празднуют того, кого потеряли, смехом и выпивкой. И решил не заходить — не его это стая. Развернулся, чтобы уйти — и в тот самый миг вы вышли наружу. Так что он пошёл за всеми. И вот он здесь, в разгромленной квартире кожевни, наполовину пьяный, с волком у ноги, и сам не понимает, зачем пришёл.

Разум вернулся. Каттиган тряхнул головой, будто стряхивая с капюшона невидимую воду, и обвёл комнату взглядом — и взгляд этот стал уже другим. Трезвым. Охотничьим. Сутулость на миг спала с плеч, корпус расправился в рефлекторную стойку следопыта, готового к бою, а из-под капюшона блеснул тяжёлый, прищуренный взгляд исподлобья — тот самый, которым следопыт читал лес, снег, грязь и кровь лучше, чем иные читают книги, и которым сейчас оценивал комнату на скрытые угрозы.

Азунэ всё ещё говорил — тихо, быстро, про срочность, про то, как плохо всё здесь, про то, что каждая минута на счету, — но Каттиган его почти не слушал. Он уже работал. Это стало у следопыта второй натурой, настолько въевшейся в кости, что выходило само, без усилия, без мысли: он споткнулся к разгрому, опёрся рукой о перевёрнутый стол и уставился туда, где всем прочим виделся лишь хаос — опрокинутая мебель, бурые комья бумаг, вспоротый матрас, осколки зеркала. Но Каттиган видел не хаос. Он видел карту. Следы ног, вдавленные в кровавую кашу; отпечатки ладоней на стене; царапины на полу, оставленные тем, кого волокли; угол, под которым упало тело. Действие разворачивалось у него перед глазами в обломках, как пьеса, сыгранная один раз и навсегда застывшая в декорациях.

Он шевельнул пальцами — тихо, почти незаметно, и сплёл на себе знак, которому его учили очень давно и которым почти никто никогда не пользовался, потому что знак этот не резал и не жёг плоть, а делал нечто куда более редкое: заставлял мёртвое говорить. Улика.

Тимбл, почувствовав перемену в воздухе — тот самый тихий щелчок, с каким магия входит в мир, — взлетела на дюйм-два и перебралась с ладони Теора на плечо Октиса, поближе, чтобы видеть, цепляясь коготками за ткань пальто. Оттуда, сверху, она смотрела, как Каттиган стоит посреди разгрома с закрытыми глазами.

И тогда следы ожили.

В глазах Каттигана — и только в его глазах — все отпечатки в комнате вспыхнули разом и разошлись цветами: один цвет — тем, кто жил здесь; другой — тем, кто пришёл убивать; третий — крови, четвёртый — страха. Каждый след ноги, каждый мазок ладони, каждая царапина когтя по полу поднялись над землёй призрачными светящимися нитями и сложились в движение — бой, развернувшийся заново, в реальном времени, такой живой, будто происходит прямо сейчас, прямо здесь, на его глазах. Маскированные фигуры вломились в дверь; крошечная тень метнулась им навстречу с иглами наперевес; бой закипел и покатился через комнату; тень отступала, отступала, отступала — и провалилась вниз, в щель, унося с собой глиф. Всё, до последнего вздоха, до последней капли, до последнего шага тех, кто потом обшарил комнату и ушёл, забрав мёртвых.

Каттиган открыл глаза — и на миг прикрыл их снова, будто гася образ, который не хотел держать перед собой дольше нужного. Комната снова стала просто комнатой — тихой, разгромленной, мёртвой. Но картина в голове сложилась целиком, до последнего штриха. Он опустился на корточки, положил ладонь на пол, и Вулферик, поняв без приказа, ткнулся носом в то же пятно и повёл им вдоль невидимой дорожки следов. Теперь Каттиган читал место уже не одной магией — собой и зверем, ухом и ноздрёй, тем вторым, звериным слоем, что ложился поверх светящихся нитей и складывал их в ритм. У следов был ритм. У боя был танец — рваный, сбивчивый, но читаемый для того, кто умел слушать пол так, как другие слушают речь: шаг-шаг-рывок, падение, волок, снова шаг. Каттиган закрыл глаза и пошёл по этому танцу с самого начала, с порога.

— Семеро, — сказал он не открывая глаз, и голос лился ровно, как у человека, который считает вслух чужие жизни. — Семеро ввалилось.

— Тимбл… Ты одолела семерых?! — Леонин покачал головой, не в силах отвести взгляд от крошечной фигурки на своей ладони. — Ужасаешь.

— Трое отсюда своими ногами не вышли — их выволокли мёртвыми, волоком, по полу.

Теор выдохнул сквозь зубы.

Каттиган тем временем поднял с пола что-то невидимое прочим — пёрышко, тёмное, с синим отливом, прилипшее к бурому мазку у самого порога, — и растёр то между пальцами. Вулферик фыркнул, узнав запах раньше, чем хозяин назвал его вслух.

— Перья воронов, — сказал Каттиган, и слово это упало в комнату тяжело, как камень в колодец. — Носили на себе, как часть одежды, трогали руками. А поверх — сосновая смола, перегар и такой пласт табачного дыма, что можно ножом скрести. — Он поднял голову, и в прищуре глаз не осталось ни капли былой ухмылки. — Хранители Воронов — одна из старейших воровских гильдий Дол-Макьяра, вот кто сюда лез.

Каттиган снова опустил взгляд на пол — туда, где следы сапог вдавились в пыль у стены, — и повёл по ним пальцем, считая.

— Шестеро — шваль, — произнёс вслух, не поднимая глаз. — Седьмой — крепкий сапог, ровный шаг, и это он выводил руны по камину, он же оставил тут след чародейства. Этот пришел сюда не за сражением. — Каттиган выпрямился, и сутулость вернулась к нему разом, будто вдруг вспомнил, сколько ему лет и сколько сегодня выпил. — Он разбил стеклянный футляр у стены. Забрал то, что в нём лежало. А потом они вычистили комнату дочиста — всё, что пахло магией, унесли с собой. Всё, — следопыт покосился на глиф в кулаке у Азунэ, — кроме вот этой штуки, которую мелкая утащила с собой в щель.

Тимбл, слушая рассказ, медленно бледнела — насколько вообще может побледнеть розовая кожа. Она переводила взгляд с Каттигана на пустой угол у стены, где зиял проем от выбитого футляра, и обратно, и в жёлтых глазах теперь разгоралось не горе, а что-то куда более опасное — узнавание, холодное и точное, как лезвие её иглы.

— Слушай… я знаю, что лежало в том футляре, — прошептала пикси, и голос её дрогнул впервые за весь этот разговор — не от слёз, а от того, что картина вдруг сошлась в одну точку, и точка эта была ей знакома.

Каттиган молча кивнул на пустую раму — мол, сама скажи, раз знаешь.

— Камень, — выдохнула Тимбл, и слово это повисло в комнате так, что даже Вулферик перестал водить носом по полу. — Мы с Тьязи привезли его месяц назад, может, два — с того последнего дела, с которого он так и не оправился. Это лежало там. В футляре.

Она сглотнула, и коготки впились в ткань Октисова пальто так, что тот невольно поморщился.

— Они забрали Камень Ночной Песни.

Октис, всё это время стоявший столбом и державший на плече сначала лиса, а теперь ещё и пикси, моргнул — медленно, растерянно, как человек, которому под нос сунули ключ от двери, о которой он не подозревал, — и тихо спросил в наступившую тишину:

— А что это такое? Мне кажется, или я слышал о нём?..

Никто не ответил ему сразу. Через десяток секунд Тимбл — хрипло, со злостью, в которой горе переплавилось в нечто куда более опасное:

— Грёбаный чёрный камень, — выплюнула она, и коготки её снова впились в Октисово плечо. — Чёрный, с воронами. Воронами, понимаешь? Сверх всякой меры магический — я даже не знаю, насколько.

Азунэ, не сводя глаз с пустого футляра, подался вперёд:

— Мне тоже кажется знакомым это название…

Октис, всё ещё державший пикси на плече, нахмурился и уставился в ту же точку, куда смотрел маршал, — будто пытался вытащить из памяти образ, который видел только на страницах. И вытащил.

— Камень Ночной Песни, — произнес некромант медленно, и голос его звучал как у человека, который роется в дальнем ящике собственного ума. — Про него есть в Пентеверале. В школе, в трактатах — упоминается как реликвия. Вроде бы всплывал в чём-то про Войну Создателей. Эльфийский артефакт, если я не путаю — эльфы им пользовались в ту войну, — Октис помолчал, беспомощно моргнув. — Что Камень делает, я не помню. Помню только, что читал.

Теор перевёл взгляд с Октиса на Тимбл — тяжёлый, немигающий, и во взоре ни толики упрёка, только сухая необходимость сложить разрозненные куски в одну картину, пока эта картина не раздавила их всех.

— Тимбл, прости, — сказал он тихо. — Ты была с Тьязи, когда вы забрали эту вещь?

— Да.

— Что вы делали? Тьязи пару недель назад арестовали, камень уже был у вас?

— Да, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Камень мы добыли несколько месяцев назад. Может, больше.

Пикси замолчала, и в этой паузе повис вопрос, который все они до сих пор боялись задать вслух — а теперь незримо он висел между ними, как тот самый нож, что перерезал ниточку плана. Есть ли связь? Просто ли совпало, что воры пришли в ту же ночь, когда петля затянулась на шее Тьязи? Тимбл покачала головой — медленно, упрямо, как мотают головой, когда отказываются верить собственному разуму.

— Они не могли знать про убежище, — прошептала растерянно. — Никак не могли. Сюда не приходят случайно. — Тимбл подняла голову, и в жёлтых глазах её стояли слёзы, но голос затвердел, как сталь иглы. — Нас кто-то предал.

— Да, — сказал Азунэ ровно. — Я тоже так думаю.

— Покажи мне камень, — попросил маршал.

Тимбл горько усмехнулась — впервые за весь этот разговор, и в усмешке этой не было ни капли веселья:

— Его нет. Они забрали.

— Нарисуй, — не сдавался Азунэ. — Нарисуй мне его — это очень помогло бы.

Пикси кивнула, оглядела разгром — и нашла клочок бумаги и огрызок карандаша, уцелевшие под опрокинутым столом. Села прямо на пол, среди кровавой каши и осколков, не замечая ни того, ни другого, и повела карандашом по бумаге — медленно, по памяти, так, как рисуют то, что держали в руках и боялись потерять. Азунэ склонился над её плечом и смотрел, как под карандашом проступает образ: круглый, сферический камень, и по нему — крылья, обнимающие камень крест-накрест, перпендикулярно друг другу, так, что будто птица сворачивалась в клубок собственными крыльями и становилась шаром. Ворон, подумал бы кто-то другой — но Тимбл помнила, как Тьязи, вертя эту вещь в пальцах, называл её иначе: соловей. Птица, обнимающая себя крыльями в сферу, резной камень, чёрный, как ночь без звёзд.

— Держи, — пикси протянула маршалу клочок бумаги, и Азунэ взял тот двумя пальцами, бережно, как берут вещдок, который ещё предстоит пустить в дело. — Я запомнил, — сказал он, и в голосе у него прозвучало что-то новое — не усталость маршала, а холодная деловитость человека, у которого в руках вдруг появился конец нити. — Я знаю кое-кого, кто сможет нам помочь.

Теор тем временем повернулся к Каттигану, который всё это время стоял у стены, прислонившись плечом и опустив ладонь на загривок Вулферика, — стоял так, будто вся эта сцена его не касалась, хотя глаза под капюшоном не пропустили ни слова.

— Кэт, — сказал леонин, и в словах прозвучала та самая осторожность, с какой обращаются к старому другу, которого не видели много лет и не знают, чего от него ждать. — Мы рады видеть тебя снова. После стольких лет. При таких обстоятельствах — но рады.

Каттиган ухмыльнулся — и в ухмылке этой опять появилась та горькая асимметрия, чуть вздёрнутый уголок рта:

— А я-то думал, ты скажешь просто «рады повидаться». Без «при обстоятельствах». Думал, скажешь — прости, мол, что вижу тебя. — Он хрипло хохотнул. — Ну, в смысле — рад, что вижу.

— Никогда, — отрезал Теор, и в этом одном слове прозвучало столько тепла, сколько леонин вообще умел вложить в звук.

Октис, слушавший этот обмен с каменным лицом, наконец подал голос — тихо, без выражения:

— А я вот не знаю. Радоваться мне или нет.

Тимбл, всё ещё сидящая на полу, махнула на Каттигана карандашом:

— Октис, это Каттиган. Он бросил нас после одной битвы.

— Так что — нет? — уточнил некромант.

— Ты знаешь Теора? — не ответив, спросила Тимбл.

— Да, да, мы встречались раньше.

— Кэт — яростный воин и хороший человек, — сказал Теор.

— Ну, одно из двух, — пожал плечами Каттиган, и Вулферик у его ноги согласно фыркнул.

Азунэ, спрятав рисунок камня за пазуху, шагнул к следопыту и посмотрел на того в упор — тем самым взглядом маршала, который привык допрашивать, а не болтать:

— Ты пришёл сюда случайно, Каттиган? Или слышал что-то? Прости, я не до конца понял раньше — ты знал про казнь?

Каттиган помолчал, почесал Вулферику за ухом и ответил не сразу — взвешенно, по слову, как отвечают на вопрос, на который не хочется отвечать честно:

— Шёпот на ветру и всё такое. Слышал, да. Заканчивал контракт — я, знаешь ли, очень востребованный охотник за головами и, если угодно, воин народа. — На этом пафосном месте Вулферик вдруг громко, со всхлипом, чихнул, обдав хозяину рукав, и Каттиган, не моргнув, отмахнулся: — Да не обращай на него внимания.

Он оглядел компанию — маршала с глифом и рисунком за пазухой, леонина с пикси на ладони, некроманта с лисой на плече, — и ухмылка его стала шире, хитрее:

— А вы, городские, знаете Пайнборо? Нет, конечно, не знаете — откуда бы вам знать грёбаный Пайнборо, верно? Маленькая земледельческая община, ремесленники, делают всякое…

— Где его тело? — перебила Тимбл, и голос её сорвался на слезу.

Каттиган моргнул, сбитый с толку:

— Чего?

— Оно у Хала, — сказал Азунэ. — Тело Тьязи — в доме Фэнгов.

— А, — Каттиган кивнул, и вся ухмылка сползла с лица разом, оставив под капюшоном что-то очень усталое и очень трезвое.

— Можем уйти отсюда? — Тимбл поднялась с пола, шатаясь, и в жёлтых глазах крошки стояли слёзы, крупные и беспомощные, те самые, что дитя Фэй не проливает, но которые проливает смертная, у которой забрали всё. — Пожалуйста. Можно?

— Да, — сказал Октис.

— Да, пойдём, — кивнул Азунэ.

— Подождите… Тьязи оставил письмо… — пикси встрепенулась.

— Письмо? Что за письмо? — нахмурился Азунэ.

— Не знаю! Но Тьязи говорил про письмо на случай его смерти… — фейри неуклюже заёрзала ножками.

— Думаешь, оно ещё здесь? — Теор повел головой по разгромленному убежищу.

— Дайте мне пару минут. И подсобите — быстрее найдем.

Тимбо замерла, вытирая тыльной стороной ладони щёку, и оглядела разгром уже другими глазами — не глазами бойца, а глазами той, кто знает, что в этом хаосе лежит одна-единственная бумажка, без которой она отсюда не уйдёт.

Она облетела комнату по кругу — медленно, цепко, разгребая обломки пальцами, переворачивая листы, заглядывая под опрокинутую мебель, — и искала долго, куда дольше, чем хотелось бы, потому что воры перевернули здесь всё вверх дном и разбросали чужое по углам, как мусор. Но Тимбл не сдавалась: она знала, что не уйдёт без этого, и искала до тех пор, пока под обломком рамы, в самом дальнем углу, не нашла — сложенный вчетверо лист, уцелевший чудом, с одним-единственным именем, выведенным рукой Тьязи.

«Болэр.»

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 11. Маска

Путь компании лежал обратно — на вершину Вороньего Гнезда, по булыжной улице, что вела к дому Фэнгов. И пока разгромленное убежище Тьязи оставалось позади, со всей своей кровавой кашей и разбитым футляром, к тому самому дому, откуда всё началось, в это время приближалась новая фигура — совсем не похожая на хаос, что царил в покинутой комнате. Фигура щеголеватая, неторопливая, идущая так, будто улица принадлежала ей одной.

Болэр держал плащ в руке — обычно он надевал его, чтобы не привлекать взглядов, но сейчас знал, куда идёт, и готов был стать зрелищем. Одет в очень хороший наряд — не роскошный, но определённо дорогой, с тем неуловимым вкусом, что балансирует между показной роскошью и попыткой слиться с толпой, хотя на деле сливаться с ней совершенно не желает. Чёрная кожа и замша, завязанные поверх нижнего слоя глубокого багрового, такого тёмного, что казался почти запёкшейся кровью. Покрыт с головы до ног — от перчаток до высокого ворота, ни клочка кожи наружу. Из-под ворота падали очень длинные, кудрявые, тёмно-рыжие волосы.

Шёл он размеренно, плавно, с лёгкой высокомерной элегантностью человека, привыкшего ходить по музейным залам, а не по булыжнику, и каждый шаг был выверен — как выверяют шаг перед важной экспозицией. Осанка прямая, подбородок чуть вздёрнут; плащ в другой руке он нёс с той же аккуратностью, с какой коллекционер несёт дорогой артефакт — двумя пальцами, кончиками, не сжимая.

Но самым примечательным в Болэре была маска. Серая глина, тёмно-серые, почти чёрные губы, и два очень больших, пустых провала черноты там, где должны быть глаза, — с прорезями, обозначающими, возможно, слёзы, стекающие по лицу. В глубине этих чёрных провалов мерцали крошечные синие отражённые огоньки — почти как глаза кошки, прячущейся в ночной тени. И мигали они не там, где мигает маска, а глубоко-глубоко внутри. И без того жуткое зрелище становилось совсем нестерпимым, когда маска вздыхала и двигалась — совсем как настоящее лицо.

Болэр остановился у двери и вздохнул — и маска вздохнула вместе с ним, скорбно и устало, глина на лбу собрала морщинки, будто настоящее лицо под ней сжалось от мысли о том, что предстоит. Он собирался войти в дом друга. И на похороны — не друга.

Тьязи он знал плохо. Дела с ним были приватными и чаще всего шли через посредника. Но на казни Болэр присутствовал.

Память уплыла.

Он находился в тенях, выше всех, на задних сиденьях галереи для знати — сам не дворянин, но человек, имеющий дело с запросами знати, желанный гость в пространствах, отведённых для благородных. Сидел в своей фирменной позе — локти на подлокотнике, руки сложены домиком перед грудью, подбородок подпёрт костяшками указательных пальцев, — и смотрел вниз, на помост, через светящиеся прорези маски. Под маской настоящее лицо шевелилось — он прищуривался, поднимал брови, чуть наклонял голову, как делают, когда рассматривают особенно интересный экспонат, — и всё это отражалось в мимике глины: маска то сжималась в удивлении, то морщилась в раздражении, будто и вправду живое лицо.

Болэр видел последние слова Тьязи. Что тот чувствовал в те последние мгновения, перед тем как верёвка натянулась? Он пришёл туда, чтобы увидеть, кто придёт Тьязи на помощь. Тьязи слишком умён, чтобы позволить этому стать своим концом, — и лучше видеть всё своими глазами, потому что рассказы из вторых рук ещё ненадёжнее, чем из первых. Болэру нужно было знать, у кого есть такая власть и кто осмелится её применить. Увы, пустое сиденье рядом — для компаньона, который решил не приходить, — не сильно его удивило, хотя компания пришлась бы кстати. Но он оказался совершенно счастлив сидеть один и не делать лицо.

А казнь между тем была невероятной демонстрацией силы. Первая казнь в истории Дол-Макьяра, проведённая исключительно под властью Палаты Лордов-Советников. Знаменательный день для власти Расколотых Домов.

— Дьявол, — тихо сказал Болэр тогда в пустоту галереи, и маска на лице не дрогнула — только синие огоньки в чёрных провалах мигнули раз, другой.

Воспоминание гаснет.

Болэр толкнул дверь и вошёл в дом Халандила Фэнга.

Первое, что он увидел, — Таиша Ллой из Дол-Макьярских Ллойев — вдрызг пьяная, сжимающая в руке ухо демона, посреди друидической тирады, которую она явно не собиралась прерывать. Но по щекам её, поверх всей этой хмельной ярости, текли слёзы — тихие, непрерывные, те самые, что она не могла остановить даже вином. Таиша подняла на Болэра глаза, не желая сбиваться с тирады, — и моргнула. А следом моргнул второй набор век, и голос друидки не прервался, но теперь звучал с другого конца комнаты: Таиша сожгла Дикий Облик, призвав Халу, свою дикую спутницу, чтобы та вела обряд вместо неё, а сама наконец повернулась к гостю.

— Добро пожаловать, — сказала она.

Болэр склонил голову — и маска повторила этот жест, плавно и жутко, — а сам он, не нарушая поклона, привычным движением поправил воображаемые манжеты перчаток, будто приводил в порядок невидимый костюм. Жест вышел элегантным, чуть манерным жестом человека, который всю жизнь общался с высшим светом и не забыл этого даже в доме скорби.

— Хочу спросить, в порядке ли ты, — произнёс, выдержав театральную паузу, подбирая слова с той аккуратностью, с какой подбирают их перед дворянами, — но это даже для тебя впечатляюще.

— Прошло немало времени, — отозвалась Таиша.

— Ах, — Болэр развёл руки в перчатках плавным, чуть преувеличенным жестом, каким иллюзионист разводит руки перед фокусом. — Прости, что заявился так. Но я предположил, что тебе понадобится помощь, и я более чем счастлив отвлечь некоторых из более… неподобающих людей, которые…

— Тирания, — перебила Таиша, кивнув куда-то в сторону.

Болэр повернул голову — и замер. Перед ним стояла розовокожая демонесса с белыми волосами и прямыми рожками, покачивающаяся на копытцах с тем особым усердием, какое бывает у очень пьяных и очень довольных собой существ. Взгляд её был расфокусирован, она то и дело икала, а слова выходили изо рта с трудом, будто язык не слушался хозяйку.

— Ты выглядишь очень знакомо, — медленно сказал Болэр, и маска на его лице чуть сжалась в удивлении, глина у глазниц пошла тонкими трещинками.

— Я Тирания! — объявила демонесса, чуть заплетаясь языком.

— Меня сейчас вырвет, — сообщила Таиша в пространство.

— Тирания, Тирания, — повторил Болэр, и в голосе его, мягком и циничном, зазвучало то самое узнавание, которое бывает, когда лицо вертится на языке, но никак не складывается в имя. Он сложил руки домиком, подпёр подбородок — фирменная поза, от которой веяло музейной тишиной, — и чуть наклонил голову, вглядываясь сквозь прорези маски.

— Ты так знаком, — Тирания прищурилась, разглядывая маску, и покачнулась на копытцах. — Я просто не могу приложить к этому лицо. Моё имя. Мой палец на твоём лице. Я не могу приложить палец к твоему лицу. — Она икнула и потеряла мысль на полуслове.

— Я бы действительно не стал, — сказал Болэр, и в словах скользнула сухая, ироничная нотка. — Ты приходила на гала-вечер…

— Вечеринка! — просияла Тирания, чуть не упав от восторга.

— Да. В музее. Шесть месяцев назад. Помнишь?

— Это моя первая и единственная вечеринка, — Тирания икнула снова. — Я мало что помню.

— Мы прекрасно осведомлены, — сказал Болэр, и в голосе его прорезалась сухая, музейная точность, — потому что тебе действительно удалось ускользнуть от охраны почти на пятнадцать минут, прежде чем мы нашли тебя блюющей в одну из единственных трёх оставшихся урн…

— Никто не блевал, — твёрдо сказала Таиша.

— …Глаз Келауна, — закончил Болэр.

— Простите, — Тирания хихикнула и сделала неуклюжий реверанс, чуть не завалившись набок.

— Всё в порядке, — ответил Болэр, делая плавный пасс рукой в воздухе — жест, каким обычно объясняют студентам, как держать древность. — Теперь мы используем это как учебное упражнение по чистке древностей.

— О! — Тирания просияла ещё шире. — Это здорово. Значит, я помогла!

— Полагаю, можно и так на это посмотреть, — согласился Болэр, и маска на его лице пошла складками — глина сморщилась в сдержанном, циничном раздражении, которое он тут же спрятал под вежливым наклоном головы.

Таиша, слушавшая этот диалог с выражением человека, которого укачало на собственных поминках, вдруг оживилась — насколько вообще может оживиться кто-то в её состоянии.

— У меня есть кое-что для тебя, — обратилась она к Болэру. — У меня есть… коробка. Я отдала её Октису? Где Октис?

Болэр медленно повернул голову к друидке — и маска повернулась вместе с ним, с той же плавной, нечеловеческой грацией.

— Октис здесь? — переспросил он, и маска дёрнулась в удивлении, глина на висках сжалась.

— Где мой… — Таиша нахмурилась, силясь вспомнить, и в этот момент наверху, на лестнице, послышались шаги.

Вик и Хал спускались по ступеням — медленно, с той особой тяжестью, какая бывает у людей, которые весь день принимали соболезнования. Хал шёл первым, и по мере того как бард спускался, ему открывалась вся полнота собрания: дом был полон. Здесь были криминальные партнёры Тьязи, арканисты с оккультистами, соседи и друзья семьи. У стола, где лежало тело Тьязи со скрещенными на груди руками, стояла Хала — олень Таиши, опустившая морду прямо к голове покойного. Люди один за другим подходили к столу, надевали на пальцы Тьязи латунные кольца, клали на грудь броши и ожерелья, провожая его в последний путь с маленькими сокровищами и безделушками.

Хал остановился и погладил оленя по шее, стоя рядом с телом брата.

— Халандил, где мой сын-н-нок? — Таиша, всё ещё сжимая в руке ухо демона, повернулась к барду. — Мне нужно отдать коробку.

Болэр, стоявший рядом, чуть склонил голову, и маска на его лице дёрнулась в вежливом удивлении.

— О боже, — тихо произнёс он.

— Ты спрашиваешь про Эла? — переспросил Хал.

— Эм, нет, нет. Октис, прости, где Октис? — Таиша нахмурилась, силясь удержать мысль.

— Я был наверху некоторое время, не знаю, — Хал обвёл взглядом переполненную гостиную. — Он здесь?

— Нет.

В этот момент в открытую дверь вошла красивая женщина-торговка лет сорока, в роскошном платье из богатых привозных тканей. Это была Элоди. Рядом с ней шагала их с Халом дочь, молодая девушка-полуорк — Хиро.

Хиро подняла глаза на отца.

— Привет, пап.

— Привет, милая, — отозвался Хал.

Девушка подбежала и крепко обняла его. Элоди посмотрела на Таишу:

— Таиша, здравствуй.

— Привет, — кивнула Таиша. Она поняла, что ей нужно собраться. Сплела пальцами тихое заклинание Друидских чар, и хмель мгновенно выветрился из крови, оставив на своем месте кристальную, холодную ясность. — Привет. Как ты?

— О, ужасно.

— Да, мне так жаль. Ты была сегодня там?

— Да.

— Как Хиро?

Элоди, не отвечая друидке, подошла к Халу и крепко обняла своего орка.

— Мне так жаль, — Хал, не отпуская дочь, посмотрел на Элоди. — Спасибо. Как ты держишься?

Элоди вздохнула, и в ответе зазвучала та самая сдержанная, почти деревянная формальность, которой люди прикрываются, когда внутри всё рушится:

— Любой отчёт о моей собственной жизни был бы неуместно позитивным для событий, с которыми мы теперь столкнулись вместе. Дела идут хорошо, и жизнь хороша, и давайте не будем говорить о ней больше ничего.

Хал наклонился и поцеловал женщину в лоб. Элоди прижалась своим лбом к его лицу, и на мгновение они замерли так, вдвоём, посреди гудящего дома.

Затем Элоди подняла голову и увидела фигуру в глиняной маске.

— О, мастер Латалия, рада Вас встретить. Кажется, я видела вас в другом конце галереи для зрителей.

Болэр изящно, чуть манерно склонил голову, и глина на лице плавно повторила этот жест.

— И мне приятно видеть Вас, несмотря на обстоятельства. И, разумеется, я, как всегда, к Вашим услугам.

— Болэр, — тихо окликнул Хал.

— Хал, — отозвался Болэр.

— Спасибо, что пришёл, — Хал смотрел на друга прямо, и в голосе барда не слышалось ни капли того суеверного страха, который маска обычно вызывала у чужаков. — Ни я, ни моя семья и глазом не моргнет на эту маску, которая незнакомого человека могла бы отшатнуть на шаг-другой. Ни единого взгляда.

Болэр сложил руки в перчатках домиком, кончики пальцев сошлись в безупречном, отточенном жесте.

— Я здесь ради всего, что тебе понадобится. Включая, надеюсь, отвлечение некоторых из более… сложных элементов. Этот день — для тебя.

— Мы нащупываем путь, — тихо сказал Хал. — Мы все нащупываем. Спасибо, что пришёл.

Неподалёку Вик всё ещё держал в руках скимитар. Святоша никак не мог найти подходящий момент, чтобы вручить тот, но тут взгляд клирика зацепился за звероподобного воина с массивной кабаньей головой, мощным телом и огромным пузом, который о чём-то говорил с орчихой Лозой. Воин повернул голову, заметил скимитар в руках Вика и басовито ухмыльнулся:

— О, меч Тьязи, здорово!

Вик вздрогнул, словно его окатили холодной водой.

— О! Да, да, да, конечно, — парень огляделся и позвал. — Тирания! Тирания! Иди сюда.

Тирания, всё ещё слегка покачиваясь, подошла к нему, путаясь в собственных копытцах и то и дело икая. Взгляд её был мутным, слова выходили с трудом, будто язык не слушался хозяйку.

— Эй, эй. Ты всё ещё в беде? — спросила она, чуть заплетаясь.

— Нет. То есть… — Вик покосился на Таишу.

— Немного, — буркнула Таиша.

— Да, немного, — кивнул Вик.

— Но это не суть. У нас…

— У меня есть кое-что сказать тебе, — перебила Тирания, и слова её слились в невнятную кашу.

— Ты пила? — голос Вика дрогнул, и благостная маска проповедника на мгновение сползла, обнажив растерянного, уставшего мальчишку.

— Да, я знаю, я знаю, — пролепетала Тирания, теряя мысль на полуслове.

— Тирания.

— Угли, стих сто пятьдесят первый, — Тирания подняла палец, пытаясь вспомнить, и чуть не упала от собственного движения.

— «Не затуманивай искру ядом», верно? Помнишь? Но… — Она замолчала, силясь связать слова в предложение.

— Но ты затуманила искру ядом, — отрезал Вик.

— Да, ладно, ладно, ладно, — Тирания замахала руками, теряя равновесие. — Слушай. Все здесь, все здесь пьют, и поэтому я как бы чувствую, что… — Она запнулась, силясь удержать ускользающую мысль.

— Это не время.

— …потому что люди на самом деле не хотят тебя здесь видеть, — закончила наконец, и слова её снова слились в невнятное бормотание.

— Тирания! — Вик выпрямился.

Он набрал в грудь воздуха, коснулся своей искры и сотворил Тауматургию. Когда клирик открыл рот, его голос грянул на весь дом, усиленный магией втрое против обычного, перекрывая гул поминок:

— ТИРАНИЯ! ЗАМРИ.

Тирания дёрнулась, уши прижались к голове, и в одно мгновение пьяная невнятность слетела с демонессы, будто её окатили ледяной водой. Взгляд прояснился, осанка выпрямилась, и голос, ещё секунду назад заплетавшийся, зазвучал чётко и покорно:

— Да, Ваше Сиятельство. Я пойду почитаю гимны, — пробормотала виновато и, опустив голову, поплелась в угол.

Хал всё это время смотрел сквозь их перепалку на Болэра, думая о словах брата, пока магически усиленный голос не разорвал тишину комнаты, заставив резко обернуться.

— Простите, — Вик затараторил, тон вернулся к обычному, сбивчивому тембру. — Простите, простите, простите. Я не мог найти подходящего момента, чтобы вручить это вам, но от имени семьи Халовар, пожалуйста, примите это — клинок Вашего брата.

Хал посмотрел на скимитар.

— О. О боже, — бард тяжело вздохнул, и в этом вздохе выразилась вся усталость человека, который держит небо на плечах. — Что ж, спасибо, Вик. Это доброта, я…

И в тот миг, когда меч пересекал сакральный центр дома, переходя из рук Вика в руки Хала, в дверях появилась очередная фигура.

Фигура, которая знала этот меч очень хорошо.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 12. Перстень

По булыжной мостовой скользил экипаж. Сверкающий, зелёный с золотом, барочный и сплошь кованый, стилизованный и золочёный — его везла четвёрка белоснежных лошадей. Экипаж Расколотого Дома Ройсов.

В глубине бархатного салона, откинувшись на спинку, сидела скорбящая вдова. Аранессе было чуть за сорок, но горе состарило сильнее лет, и под слоем пудры и слёз проступала та особая увядшая красота, какая бывает у женщин, привыкших носить своё величие как панцирь. Аристократку облачало великолепное, сверкающее зелёное платье, густо усыпанное драгоценностями, но всё это богатство меркло перед печальным лицом: по щекам текли слёзы, тяжёлые полуприкрытые веки выдавали бессонные ночи, взгляд устремлялся в никуда, а сама она казалась совершенно разбитой — хрупкой, но всё ещё опасной фарфоровой статуэткой, которую страшно взять в руки, чтобы не порезаться об осколок. Правую руку с обручальным кольцом — тем самым, что женщина не надевала на палец уже много лет, но никогда с ним не расставалась — она прижимала к груди, будто охраняя не украшение, а последнее, что у неё осталось.

Слева сидел один из её старейших друзей детства. Джулиан Давинос. Человеческий мужчина, которому скоро должно исполниться тридцать. Худощавый, но плотного, жилистого сложения, он был закован в укреплённую кожаную военную форму Дома Давинос — вассального дома Расколотого Дома Ройсов. Тёмно-лиловые и серые тона с красной окантовкой. На правом плече поблёскивал затейливый серебряный наплечник, а левое плечо скрывалось под коротким тёмно-зелёным плащом, расшитым сложным узором из лоз и цветов. На левом бедре покоились ножны с рапирой.

Джулиан сидел вольготно, откинувшись, с той расслабленной вальяжностью человека, которому не нужно никому ничего доказывать — подбородок чуть вздёрнут, длинные густые чёрные кудри спадают на плечи, левая рука в тяжёлой перчатке неподвижно лежит на колене. Лицо выглядело суровым и стоическим, но в самой посадке головы, в том, как он смотрел в противоположную стенку кареты поверх всех и вся, сквозило надменное пренебрежение ко всему, что находилось за пределами его узкого круга преданности. Рядом Аранесса рассыпалась на части — открыто, не таясь, — и на таком фоне трудно было понять, как держится сам Джулиан: прячет ли он горе под стоической маской, или под ней и прятать нечего.

Разум мужчины, однако, бродил не здесь. Он уплыл обратно, на галерею для знати, откуда смотрел на казнь.

Джулиан сидел тогда, скрестив руки на груди, в своём возвышенном, дворянском ложе, а рядом пустовало сиденье — сиденье Аранессы. Он так и не понял наверняка, застала ли она последние мгновения Тьязи: её место рядом с ним пустовало, хотя он знал, что она где-то недалеко. И в этой приватности — один на один со своими мыслями, пока её место пустовало — мужчина и позволил себе то, чего не позволил бы при ней. Длинные волосы Джулиана падали на половину лица, скрывая от посторонних глаз. И в самом уголке его губ, пока тело Тьязи Фэнга болталось в петле, играла слабейшая, едва заметная ухмылка — самодовольная, ледяная, та самая, что у него всегда появлялась, когда речь заходила о покойном.

Когда дворяне вокруг начали подниматься, чья-то тяжёлая рука хлопнула его по спине. Это оказался пожилой мужчина из дома, сражавшегося под знамёнами Халоваров — кажется, из Малтерров или Эгерионов.

— А ведь стоило дать тебе эту честь, а? — рассмеялся он. — Герою битвы при Махарлианских Водопадах! Человеку, который поставил Тьязи Фэнга на колени.

Джулиан медленно повернул голову, и самодовольная ухмылка на лице в одно мгновение сменилась ледяным, презрительным прищуром. Когда он заговорил, в голосе его зазвенел сухой, высокий, почти головной тон — и тот самый южный, средиземноморский выговор, что делал его речь похожей на ленивое мурлыканье кавалера эпохи Возрождения, здесь обернулся оружием: согласная «с» зашипела по-змеиному, «р» раскатилось коротко и жёстко, а гласные он выплюнул чеканно, смакуя каждое слово, будто пробовал их на яд.

— К сожалению, подобные почести не всегда достаются тем, кто их заслуживает, мой друг, — произнёс он, и перед последним словом выдержал театральную паузу, — но что ж, впереди ещё можно снискать славу, не так ли?

— О, для героя… — мужчина протянул руку. — Жак. Жак Малтерр, к вашим услугам.

Джулиан принял руку. Он не просто пожал её — он сжал ладонь Жака и держал ту на весу, не отпуская, глядя ему прямо в глаза тяжёлым, немигающим взглядом сверху вниз, будто рассматривал насекомое, случайно залетевшее в его ложе.

— Прошло немало времени, — тихо сказал Джулиан, и шипение в голосе стало отчётливей, а тон — таким, будто он читал надгробную речь над самим Жаком. — А со временем некоторые вещи забываются. И хотя честь эта досталась не мне, я ценю, что вы признаёте столь… исторический путь грации.

Жак Малтерр, совершенно не зная, что ответить на это жутковатое взаимодействие, натянуто усмехнулся и неуклюже кивнул:

— Ну… молодец.

И поспешил прочь.

— Эти здания так прекрасны, — мягкий голос Аранессы вернул в настоящее. Она смотрела в окно кареты, и говорила так, как говорят только в самых старых и самых высоких домах: гласные тянулись длинные, округлые, глубокие, согласные таяли, смягчённые до шёпота, и вся речь лилась певуче и размеренно, с той надломленной уязвимостью, какая проступает в безупречном аристократическом выговоре лишь тогда, когда под ним трескается что-то живое.

— Вы не ошиблись, — отозвался Джулиан, и голос его переменился мгновенно, без всякого перехода — тот самый переключатель, что выдавал в нём двуличного хищника: ледяное шипение, обращённое к Жаку, схлынуло, и на его месте разлился густой бархат грудного регистра, тёплый, обволакивающий, с придыханием субтона, от которого речь становилась интимной, почти убаюкивающей. Гласные его южного акцента растянулись лениво и певуче, громкость упала до полушепота, и в каждой ноте звучала та навязчивая, собственническая забота, какую он приберегал только для неё. — Они…

Джулиан запнулся, на секунду потерявшись в собственных мыслях, а затем тряхнул головой, отгоняя видения.

— Моя леди.

Он потянулся под плащ — и сделал это театрально, манерно, одним выверенным движением откинув тяжёлую ткань с левого плеча, будто специально выставляя напоказ то, что под ней скрывалось. На мгновение обнажилась его левая рука. Конечность полностью заключалась в затейливую металлическую перчатку из тёмного серебра — глубоко филигранную, собранную из множества фигурных пластин, фамильный деми-гантелет, которым аристократ гордился не меньше, чем рапирой. Перчатка казалась почти несоразмерно тяжёлой, нарушая хрупкий баланс его худощавого силуэта, и Джулиан на долю секунды задержал ту на виду, акцентируя внимание, прежде чем сунуть эту железную руку за пазуху кожаного мундира и достать оттуда аккуратный белый платок. Протянул его вдове.

Аранесса взяла платок и промокнула глаза.

— Это было ужасно, — прошептала она, и округлые гласные её выговора дрогнули, надломившись на последнем слоге. — Это было так ужасно.

— Моя леди, я не хочу говорить лишнего, — Джулиан склонился к ней ближе, понизив голос до того вкрадчивого полушёпота, в котором бархат граничил с религиозным преклонением, и растянул гласные так, что слова полились медленно, как мёд. — Но я немного озадачен. Мы с Вами не чужды истории насилия, и Тьязи… какие бы воспоминания Вы ни хранили, он уже не тот человек, которого Вы когда-то любили. Если бы он был им, его бы там не было. Верно?

Аранесса опустила платок. В её глазах, красных от слёз, вспыхнул тусклый, упрямый огонёк, а под меланхоличным фатализмом, которым она говорила, проступила та самая подавленная ярость на Дом Халоваров, что вдова прятала весь день.

— Я вышла замуж за лихого героя в самом конце Войны Топора и Лозы, — сказала она тихо, певуче, и каждая гласная падала медленно и глубоко, как капля в колодец. — За искателя приключений, разбойника. Рядом с ним была пикси, а в глазах — магия. А два года спустя он поднял знамя восстания. А мой дед… мой дед встал на сторону Халоваров и Такхонисов. Возможно, эти вещи предначертаны. Две точки света существуют в созвездии, но между ними растёт ночное небо.

Она крепче прижала к груди руку с обручальным кольцом.

— Что я могу сказать тебе, так это вот что. Когда ты сбил моего мужа с седла и предал его правосудию, и ему было даровано помилование, Джулиан… он просил меня бежать с ним. И я сказала: «Нет». Я любила этого мужчину каждый год из тех долгих лет, что мы были врозь. И когда он умер, я спряталась. Любовь не уходит так просто; она остаётся. Даже если люди поворачиваются спиной и уходят прочь. Они оставляют часть себя. В этом и есть суть того, что значит любить кого-то.

Джулиан слушал её, не меняя выражения лица, но в его прищуренных глазах читалось собственничество — он слушал не как друг, а как человек, который считает её своей территорией и ревнует даже к мёртвому.

— Пусть так, — сказал он наконец, и бархат в его голосе на миг потемнел, обретя ту самую окончательность, с какой закрывают крышку шкатулки. — Но он сделал свой выбор. И он выбрал свою гордость вместо Вашей любви. И теперь он заплатил за это дважды. А мы здесь. И мы можем скорбеть, как Вы считаете нужным, но мы также живём, потому что мы были умны. И мы продолжим жить. Я с Вами.

Он накрыл её ладонь своей — той самой, в тёмном серебре, холодным металлом к тёплой коже, и сжал так, будто ставил печать собственности.

— Я также защищу Вас от Вашей собственной, ненужной эмоциональной боли, — промурлыкал он вкрадчиво, растягивая слова, и шипящая «с» в «эмоциональной» прозвучала ласково-угрожающе, как шипение сытой змеи. — Если потребуется.

Аранесса посмотрела на его железную руку, а затем подняла глаза ему в лицо — и приняла эту токсичную преданность как должное, как принимают костыль, когда не можешь идти сама.

— Люди могут по-настоящему ранить себя, Джулиан, пытаясь защититься от боли, — мягко произнесла она, и надлом в её певучем выговоре стал совсем явным. — Моя боль — это то, что я должна чувствовать, мой друг.

И она сжала его руку в ответ.

Экипаж плавно остановился. Аранесса достала маленькое карманное зеркальце и, увидев своё распухшее от слёз и растрёпанное горем лицо, вздохнула.

— Дайте мне минуту в карете, если позволите.

— Разумеется, — кивнул Джулиан.

Она поправила волосы, глубоко вдохнула и, шагнув вперёд, вошла в дверной проём дома Фэнгов.

Хал стоял у стола, всё ещё сжимая в руках скимитар брата. Вик, передав меч, неловко переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать.

— Это доброта, — наконец произнёс Хал, не отрывая взгляда от клинка. — Я не знаю, что сказать. Я знаю, что ваши намерения были искренни, и я благодарен за это.

Вик замахал руками, его благостная улыбка стала ещё шире, ещё более натянутой.

— Я спрошу свою семью, если это поможет прояснить ситуацию, — затараторил он.

— Что ж, скажу Вам вот что, — Хал тяжело вздохнул. — Почему бы нам, пока что, не оставить всё как есть? Не ворошить прошлое. Мы соберём осколки в ближайшие дни.

— Разумеется, — кивнул Вик.

В этот момент к Халу подошла орчиха в доспехах — Лоза Блэйд, старый командир Тьязи.

— Меч Тьязи? — сказала она, кивнув на скимитар. — Это доброта с вашей стороны, лорд Халовар.

— Пустяки, право, — отмахнулся Вик.

— Могу я поговорить с Вами наедине, если позволите? — Лоза посмотрела на Вика.

— О, да. Простите меня, Хал, — Вик повернулся к барду.

— Конечно, конечно, — кивнул Хал.

Вик повернулся к Болэру, который стоял рядом, сложив руки домиком.

— И Болэр, так приятно видеть Вас снова.

— Мне очень жаль, — Болэр склонил голову, и маска на его лице плавно повторила этот жест. — Я узнаю Вас, но… как Вас зовут, простите?

— Жрец Света Викандер Халовар, — Вик выпрямился, его грудь распёрло от гордости. — Мы долго беседовали на нескольких ваших гала-вечерах.

— Я встречаю много людей, — Болэр пожал плечами в перчатках, — но это удовольствие. Здравствуйте.

— О, хорошо, — Вик кивнул.

— Вы очень красивы, — добавил Болэр, и в его голосе скользнула та самая сухая, ироничная нотка.

— Спасибо, — Вик просиял.

Рядом раздался басовитый смешок. Смеялся звероподобный воин с массивной кабаньей головой, мощным телом и огромным пузом.

— Ты красив, — подтвердил он, глядя на Вика.

— Я… то есть… — Вик растерялся.

— Ты красив, — повторил кабаноголовый.

— Я не… это… — Вик замялся.

— Молодоват, — бросила Таиша, стоявшая неподалёку, окинув Вика оценивающим взглядом.

— Ладно, хорошо, — Вик закивал.

Кабаноголовый покосился на Тиранию, которая стояла рядом, всё ещё слегка покачиваясь.

— А ты и коза…? — начал он.

— Коза? — Вик моргнул.

— Ты и коза…? — повторил кабаноголовый.

— Нет, она моя Аспирантка. Она…

— О, простите, не знал, — кабаноголовый почесал голову.

— Нет, нет, — замахал руками Вик.

— Неважно, неважно, простите, — пробасил тот.

— Она не… — начал Вик.

— Не знал. Поздравляю, — кабаноголовый хлопнул его по плечу.

— Я это слышу? — Тирания навострила уши.

— Я давлюсь напитком, — сообщил Болэр, приложив ладонь к горлу, и в прорезях его маски блеснуло веселье.

— Она не для вкушения плоти. Она не… — Вик замахал руками.

— Да, рикошетом, — кабаноголовый ухмыльнулся. — Я подкатываю к тебе через него.

— Нет, она не для вкушения плоти, — твёрдо повторил Вик. — Она чиста.

— О боже, — выдохнул кабаноголовый.

— Вечно ярок, вечно прав, — пропела Тирания.

— Этот парень, — кабаноголовый покачал головой. — Мы на похоронах, расслабься!

— Вечно ярок, вечно прав, — эхом отозвался Вик.

— Я могу быть так хороша для тебя, — Тирания оживилась, чуть заплетаясь. — Я только что выучила гимн. Меня только что поставили на место, и подвал затоплен.

Таиша, стоявшая неподалёку, подошла к ней и похлопала по плечу.

— Дай-ка я тебе помогу, — пробормотала она и сплела пальцами тихие Друидские чары и лёгкое Наставление поверх. Хмель мгновенно выветрился из крови Тирании, оставив вместо себя кристальную, холодную ясность.

— Это религиозная штука? — Болэр склонил голову набок, вглядываясь сквозь прорези маски. — Или она просто исчезнет в облаке серы?

— Нет, — Тирания покачала головой. — Я здесь. Я настоящая.

— Она настоящая, — подтвердил Вик.

— Я блевала в твою вазу, — добавила Тирания, глядя на Болэра.

— Да, но я имею в виду, если вы… — Болэр сделал неопределённый жест рукой. — Соединитесь?

— Пожалуйста! — Вик в ужасе замахал руками. — Скройте уши от этого отвратительного разговора!

— Мы на похоронах, — Тирания закатила глаза.

Лоза Блэйд, наблюдавшая за этой сценой с каменным лицом, наконец подала голос:

— Я просто хотела поговорить с Вами, если можно, потому что…

— Да, простите, — Вик повернулся к старой орчанке.

— Все похороны такие весёлые? — Тирания посмотрела на Болэра.

— Нет, — отрезал он.

— Простите меня все, — Вик поклонился. — Я пойду к Лозе.

Лоза отвела клирика в сторону и заговорила тихо, по-деловому:

— Мой компаньон Теор и я приехали сюда на похороны Тьязи, и я ухожу на пенсию. Моя семья живёт дальше, в Кахаде, около Дол-Рунджи. Но я хотела поговорить, потому что с моим уходом… Мой компаньон — благородный страж, он работал на многие благородные дома и причины по всему Паситару и другим землям. Я просто хотела сказать, что если Вы ищете охрану или телохранителя… я знаю, что Дом Халоваров хорошо экипирован и укомплектован, но он лоялен, проницателен и хороший воин.

— Вы говорите об этом Теоре? — Вик кивнул в сторону.

— Да, да, да. Мой компаньон, намедни который…

— Да, я думаю, я видел его раньше, — Вик задумался. — Что ж, я мог бы поговорить со своим дядей, который занимается нашей безопасностью, или с отцом… ну, он бы не… возможно, с бабушкой.

Тут клерик расправил плечи и гордо выдал:

— Знаете что? Я мог бы сам договориться о найме такого человека.

— Великолепно, — Лоза кивнула.

— Верно?

— Да, о да, — поддакнула Тирания.

— Верно, — кивнул Вик.

— Великолепно, — повторила Лоза.

— Он ваш человек, — одобрила Тирания. — Тогда, полагаю, поместье Халоваров, Вилла Аврора, да?

— Это наше поместье в городе. Да.

— Если я нанесу вам визит туда, чтобы обсудить дело не здесь, на церемонии, а, возможно, завтра или когда-нибудь…

— Для меня будет честью помочь Вам найти хорошее место для Вашего компаньона.

— Я благодарна, лорд Халовар. Спасибо.

— Спасибо Вам.

Глава 13. Высшее общество

В момент беседы в дверях появился Джулиан. Таиша, стоявшая неподалёку, проводила аристократа взглядом и негромко, но так, чтобы тот расслышал, произнесла:

— Жасмин… Мне всегда нравилась леди Аранесса, поэтому, когда подъехал её экипаж, я велела всему жасмину разрастись пышнее — поменьше цветов, побольше лоз, того самого зелёного, в цвет её дома. Но в ту самую минуту, как ты ступил из кареты, я велела каждой травинке, каждому ростку увянуть у тебя под ногами на пути к этому дому. Никакой зелени для тебя.

И впрямь — стоило Джулиану сделать шаг к порогу, как вся зелень вокруг его ног, жасмин, плющ и дикий виноград, что густо оплетали стены дома, начала увядать. Листья желтели, скручивались, опадали, будто сама жизнь уходила из растений при его приближении. Джулиан едва переступил порог, прислонился плечом к косяку и замер в проёме, скрестив руки, — и стал молча наблюдать за собравшимися в доме гостями, выжидая, с тем же надменным, оценивающим прищуром, с каким смотрел на казнь.

Мгновение спустя Аранесса, закончив свою минуту, вышла из кареты и подала ему локоть; Джулиан взял её под руку — и она тотчас оперлась на него всем весом, как опираются на трость, когда ноги больше не держат, — и они вошли в дом. Увидев Хала, вдова направилась к нему и очень осторожно, почти робко, протянула руки для объятий — никто не подходил с поклонами, никто не делал реверансов, и ей самой пришлось неловко тянуться навстречу. Хал, застигнутый врасплох, обнял её в ответ.

— Хал, — прошептала она, и шёпот её прозвучал по-аристократически безупречно, даже в горе.

Обнимая барда, женщина подняла взгляд — и увидела тело на столе.

— О нет, — выдохнула она, и голос её дрогнул.

Хал посмотрел на неё, и в его золотых глазах мелькнула та самая боль, что он прятал весь день.

— Я надеялся, вопреки надежде, что, может быть, Вы смогли бы…

— Хал, мне так жаль, — Аранесса покачала головой, и слёзы снова покатились по её щекам.

Затем она перевела глаза на Вика — и просто посмотрела на юнца.

— Мой лорд Халовар, — произнесла аристократка, и в безупречном её выговоре уже звенела сталь, — приятно видеть Вас.

Вик, ничего не заметив в этом взгляде, улыбнулся своей благостной улыбкой и склонил голову.

— Мои соболезнования, — произнёс он. — Дом Халоваров выражает глубочайшие сочувствия всем, кто любил Тьязи.

— Конечно, — Аранесса кивнула, и голос её стал ровным, почти деревянным, с той выверенной округлостью гласных, за которой пряталась сталь. — Это доброта со стороны Дома Халоваров — нанести визит. Какое же это, должно быть, бремя — видеть, как вершится правосудие, когда ты желал бы иного исхода.

— Мы желали, — Вик закивал. — Мы не просто желали, мы работали над иным исходом. Это было не…

— Неужели? — Аранесса приподняла бровь.

— Да, — Вик просиял.

И вот тут Хал, стоявший рядом, наконец увидел то, что заставило барда внутренне содрогнуться: в глазах Аранессы, обращённых к молодому жрецу, кипела едва скрываемая ярость. Аранесса обычно намного выше такого — она ведь дама из Расколотого Дома Ройсов, — но сейчас аристократка еле держалась, и эта неприкрытая, вульгарная в своей открытости ненависть становилась по-настоящему опасна для её дома. Таиша, глядя на подругу со стороны, видела то же самое и понимала ещё яснее: Аранесса на грани, ещё немного — и она скажет то, чего леди такого ранга не говорят вслух. Один только Вик, со своим благостным неведением, не видел ничего — и потому продолжал сиять. Болэр, почувствовав, как накаляется воздух, молча опустился на корточки, мягко отодвинул Шадию и Хиро себе за спину и встал перед ними щитом — потому что происходящее выглядело уже чересчур, и детям незачем такое впитывать.

Аранесса тем временем смотрела на Вика, и в певучем выговоре аристократки зазвенел яд, а согласные выскакивали чётко и холодно, как удары по хрусталю.

— Могу представить, как усердно вы работали, — сказала она тихо. — Вчера я прибыла на Виллу Аврору, чтобы поговорить с вашей Матерью, и прождала в приёмной два или три часа. Полагаю, должно быть, нашлась какая-то работа. Возможно, именно это и заняло её время в такой степени.

Вик моргнул, не понимая намёка. Таиша наклонилась к уху Тирании, попутно кинув ей тихое Наставление, чтобы та устояла на ногах, и прошептала:

— Уведи его отсюда.

— Я уверен, что бабушка просто занималась своими благотворительными делами, возможно, или… — начал Вик.

— Сейчас, — Таиша ткнула Тиранию в бок.

Тиранию скрутило — она согнулась пополам, давясь, и её вывернуло наизнанку прямо посреди поминок.

— О! Тирания, не сейчас, — ахнул Вик.

— Ох, мне так жаль, — простонала Тирания, выпрямляясь. — Вечно ярок, вечно прав. Нам надо уйти, мне так плохо. Простите, нам надо идти.

— Мне так жаль, — Вик закивал. — Простите, Хал.

— Мне так жаль, — Тирания замахала руками. — Я очень стараюсь быть хорошей, и мне так жаль, — добавила она, и голос демонессы дрогнул по-настоящему. — Пойдём.

— Она не… она… — Вик попытался объяснить.

Олгуд, стоявший рядом, протянул Тирании высокий стакан воды и бросил в него маленькую шипящую алхимическую таблетку.

— Да, Ярграз всегда так действует, — пробасил орк.

— О боже, я так тебя люблю, — Тирания прижалась к его кабаньей руке. — Ты такой хороший, Олгуд.

— Мы будем молиться, чтобы вывести это из твоей системы, — Вик закивал. — Нам не нужно ничего такого.

— Думаю, нам пора идти, — Тирания потянула клирика за рукав.

— Да, да, думаю, нам пора, — Вик закивал.

Аранесса смотрела на парочку, и на изогнутых губах играла кривая, горькая усмешка.

— Важные благотворительные дела, — сказала она, и в словах сквозил усталый фатализм старой аристократки, которой всё уже безразлично. — Что ж, как всегда, честь быть представленной в Палате Лордов-Советников. Подумать только, как далеко мы зашли со времён Войны Формовщиков, что наши дома теперь так сплочены.

— Это прекрасно, не так ли? — Вик просиял.

— И, конечно, я всё время называю Вас «мой лорд», но вы теперь все жрецы, — Аранесса склонила голову.

— Да, я Жрец Света, — Вик выпрямился.

— Поздравляю, — сухо отозвалась Аранесса.

— Большинство людей используют «Ваше Сиятельство» со мной, — добавил Вик.

— На данном этапе… — начал Джулиан, и в речи прозвучало то самое ядовитое шипение, что он приберегал для чужаков, но Аранесса, не дослушав, перебила спутника, повернувшись к нему.

— Меня снова вывернет, — предупредила Тирания в пространство.

Джулиан шагнул вперёд и положил руку Аранессе на плечо — властно, по-собственнически, будто накрывая крышкой сосуд, из которого вот-вот польётся через край; и тембр его снова переметнулся в бархатный регистр, мягкий и вкрадчивый, с тем придыханием, что делало каждое слово лаской и цепью одновременно.

— Моя леди, — попросил он тихо, растягивая гласные, — времени для разговоров будет достаточно, но я считаю, что Вам нужно сесть и отдохнуть на минуту. Вы ещё не провели время с телом.

— Отдохнуть? Нет, я очарована, поклонение… — Аранесса повернулась к нему.

— Моя леди, — оборвал её Джулиан, и в этом повторе ощутилась вся его власть над ней.

— …Свету, да? — договорила она.

— Мы уходим, нам пора, — Тирания потянула Вика к двери.

— Мы уходим, — эхом подтвердил Вик.

— Даже не… — начала Аранесса, не желая отпускать святошу из моря сарказма, но Вик уже кланялся.

— Спасибо, и прощаюсь со всеми, — затараторил клирик. — Ладно, пока, было приятно вас видеть. Знаете что? Думаю, его я тоже знаю, — Вик покосился на Джулиана. — Может, поздороваться с ним перед уходом?

— Нет, думаю, нам пора, — Тирания замотала головой. — Дай-ка я спою тебе гимн, — Тирания шагнула вперёд.

— Джулиан, верно? — Вик повернулся к рыцарю.

— Пусть свет ведёт твою душу, — Тирания запела на мотив детской песенки. — В яркости ты смел.

— Хорошего дня, Вик, — бросил Джулиан.

— Может, всё-таки поздороваться, прежде чем я… нет? Ладно, — Вик заколебался и махнул рукой.

— Береги себя, где бы ты ни оказался, Викандер, — Джулиан склонил голову с надменной грацией, и переключатель щёлкнул вновь: бархат, обращённый к Аранессе, в одно мгновение сменился сухим, звенящим металлом, тембр подскочил в головной регистр, и южный акцент обернулся змеиным шипением на каждой согласной, а «р» в имени прозвучало раскатисто-издевательски. В уголке губ проглянула та самодовольная ухмылка, что аристократ приберегал для врагов и мёртвых, и перед последними словами он выдержал паузу, смакуя их, как яд на языке. — Навсегда, надеюсь.

Вик моргнул, не понимая зловещего оттенка в этих словах, и поспешил к выходу, таща за собой Тиранию.

Аранесса тем временем схватила Хала за руку так сильно, что её пальцы побелели, и повернулась к нему — и в интонациях пробилась та самая горечь, что вдова прятала весь день, а округлые гласные надломились на последнем звуке.

— Они поклоняются свету, ты не понимаешь? — прошептала доверительно. — Это божество без неудобства иметь голос или точку зрения.

Таиша фыркнула — коротко, по-дружески, так фыркают на старую подругу, когда та снова начинает язвить с той самой, знакомой до боли интонацией.

— Я так по тебе скучала, моя леди, — воскликнула друидка, и тут же распахнула руки, обняла Аранессу крепко, по-свойски, отвесив перед этим большой поклон, и даже приподняла над полом, будто подруга всё ещё та самая молодая женщина, с которой они когда-то делили секреты. Аранесса, на миг растерявшись, ответила таким же порывистым, почти неловким объятием — объятием человека, который отвык, чтобы его обнимали без расчёта. Огляделась по сторонам, по гудящему дому, и тихо, почти виновато произнесла:

— Я вела себя не как подобает леди.

— Всё в порядке, — Таиша похлопала её по спине. — Мы скорбим.

Аранесса кивнула, промокнула глаза платком, который всё ещё сжимала в руке, и перевела взгляд на Хала.

— Хал, — вымолвила она, и голос её снова стал ровным, собранным, тем самым голосом вдовы из Расколотого Дома, — можно нам подойти к телу твоего брата?

— Пожалуйста, — Хал шагнул в сторону, освобождая путь. — Пожалуйста.

Она подошла к столу, и Джулиан двинулся следом, не отставая ни на шаг, держась чуть позади и сбоку, чтобы в любую минуту закрыть её собой. И то, что лежало вокруг Тьязи, походило не на погребальный убор, а на настоящее сокровище — на то, как хоронят того, кого любили все, от мала до велика. На пальцах покойного поблёскивали латунные перстни и браслеты, на груди лежали ожерелья и броши, рядом теснились шкатулки и коробочки, а повсюду горели тонкие свечи, и их пламя дрожало в сквозняке, будто сами огоньки не хотели уходить. Но больше всего лежало у его ног: горы и горы свёртков в вощёной бумаге — уличная еда Дол-Макьяра, та самая, дешёвая и любимая. Жареное тесто, обсыпанное сахаром, хрустящие колобки, засахаренные орехи и сушёные фрукты — всё, что едят на ходу, на углу, смеясь и толкаясь локтями. Простые люди принесли Тьязи то, что он любил при жизни, и разложили вокруг, как будто он вот-вот должен был проголодаться и потянуться рукой.

Аранесса остановилась у самого края стола, прижав руку с кольцом к груди. Долго смотрела на лицо мужа — на знакомые черты, теперь застывшие, чужие, уже не его, — тяжёлые веки женщины дрогнули. И наконец выдохнула, так тихо, что услышали только те, кто стояли вплотную, и выдох прозвучал на безупречном, надломленном выговоре своего Дома:

— О… его больше нет.

Она наклонилась. Поцеловала Тьязи в щёку — осторожно, бережно, как целуют спящего. А потом — в губы. И одна слеза сорвалась с её ресниц и легла ему на щёку, блестящая, чужая на мёртвой коже. Джулиан, стоявший за её плечом, смотрел на покойного ледяным, презрительным прищуром, и самодовольная ухмылка, на миг опять проступившая на губах, адресовалась не скорби, а победе — той самой, что он одержал над этим человеком на помосте. Аранесса выпрямилась, и голос её, когда она заговорила снова, был уже другим — глухим, окончательным:

— Его больше нет.

Таиша стояла рядом, и в глазах орчихи, зелёных и старых, не таилось ни крупицы той веры в Свет, которой жил весь этот дом. Она верила в другое — в то, во что верили друиды её крови.

— Те из нас, кто не верит, что тебя переплавят в Свет или во что там ещё, — сказала она тихо, — мы знаем: ты возвращён. Ты стал частью истории и песни этого мира.

— Он изменил нас всех, — отозвался Хал.

— Бесспорно, — бросил Джулиан, стоявший чуть позади, и переключатель щёлкнул в третий раз за минуту: бархат, которым мужчина только что говорил с Аранессой, сменился сухим, коротким, оскорбительным тоном, шипящая «с» прозвучала как плевок, а раскатистое «р» оборвало слово так резко, будто он захлопнул дверь перед носом у самого покойного. В этом одном слове, брошенном вздёрнутым подбородком, презрения содержалось больше, чем в иной длинной речи.

Таиша повернулась к аристократу и негромко, но твёрдо позвала:

— Разговор, сэр, если позволите.

Джулиан понял без лишних слов. Он взял Аранессу за руку — той самой рукой, что пряталась под плащом, — и склонился к ней, и голос его снова стал бархатным полушёпотом, обволакивающим, с той ласковой собственнической нотой, что граничила с преклонением:

— Я скоро вернусь. Если что-нибудь понадобится — позови.

— Да, Джулиан, — Аранесса кивнула, и в фразе прозвучала настоящая, не показная благодарность. — Спасибо.

Пока они с Таишей отходили в сторону, Болэр, всё это время стоявший щитом перед детьми, опустился на колени — плавно, не нарушая осанки, так, что даже в этом жесте чувствовалась выверенная грация — и повернулся к Шадии и Хиро. Маска на его лице оставалась неподвижна, но синие огоньки в чёрных провалах смотрели на девочек с той редкой для него теплотой, которую он позволял себе только рядом с детьми.

— Итак, — произнёс Болэр размеренно, тем самым тоном, каким в музее объясняют детям, почему нельзя трогать витрины, — надеюсь, мы все только что усвоили один урок: на похоронах и на свадьбах нужно быть добрыми и прощать людям их идиотизм. Мы поняли?

Шадия, робкая, серьёзная, сложила руки и старательно кивнула:

— Да, мистер Болэр. Большое спасибо за добрый урок.

Хиро же подняла на него глаза — прямые, цепкие, те самые, что не дают соврать — и спросила:

— А почему именно похороны и свадьбы?

Болэр на миг замер. Маска не дрогнула, но под ней, где-то глубоко, шевельнулось что-то живое — растерянность, которой он сам от себя не ожидал.

— Честно? Не знаю, — ответил девушке, и в голосе его впервые за весь день не сквозило ни цинизмом, ни музейной сухостью. — Потому что, полагаю, нам нужно выбрать хотя бы два дня в году, когда мы прощаем людей, вместо того чтобы раздражаться на них всё остальное время.

Хиро склонила голову набок, обдумывая услышанное, и медленно произнесла:

— Не пойму, это щедро или скупо.

Болэр посмотрел на Таишу, которая стояла неподалёку, и в голосе его прорвалось то, что он так старательно прятал под глиной и серебром весь этот долгий день:

— Охренеть как я обожаю ваших детей.

— Они чудесные, — Таиша улыбнулась, глядя на дочь.

Джулиан и Таиша к этому времени отошли совсем, оставив Аранессу наедине с Халом. И тогда вдова повернулась к барду — и в её глазах больше не осталось ни слёз, ни скорби, только холодная, трезвая ярость женщины, которой нечего больше терять; и даже сейчас, в ярости, выговор её оставался безупречно-аристократическим, что делало гнев ещё страшнее.

— Не знаю, что наговорил тебе этот халоварский мудило, — заговорила она тихо, и каждое слово падало тяжело, как камень в колодец, — но я скажу тебе вот что. Меня заставили ждать в приёмной Виллы Аврора почти целый день. Хал… двери в Край Фэй закрылись. Я не знаю, сколько ещё моё имя будет что-то значить. С каждым днём Такхонисы и Халовары кажутся всё сильнее. И всё меньше посланий приходит в Золотой Сад. Я не знаю, что означает будущее. Может быть, мне надо было бежать с Тьязи все те годы назад.

Хал молчал. Он смотрел на неё — на эту женщину, которая когда-то была женой его брата, которая любила его брата так, как умеют любить только те, кто научился любить сквозь разлуку, — и медленно, опустив руку вдоль тела, сжал её ладонь в дружеском, крепком пожатии.

— Весь мир ускользает от нас, — сказал он тихо.

Аранесса посмотрела куда-то поверх его плеча, туда, где за окном серело небо Дол-Макьяра, и ответила — без горечи, без надежды, просто констатируя то, что и так уже знала, и длинные гласные её выговора прозвучали в последний раз надломленно и уязвимо, как трещина в старом фарфоре:

— Мир меняется.

Глава 14. Плевок

К слову о меняющемся мире — та, кто знала о переменах не понаслышке, явилась на похороны последней, зато с шумом, которого хватило бы на целую свадьбу.

Дверь с грохотом распахнулась, и в дом влетела женщина, с которой дождь явно обошёлся непочтительно: растрёпанная, промокшая, с прилипшими ко лбу прядями — словом, в том виде, в каком она сама себя никогда не терпела. Ворвавшаяся тут же, не стесняясь чужих глаз, плеснула щепотью колдовства — того самого, сухого и деловитого волшебства, каким поправляют причёску и отряхивают подол, — и в одно мгновение вернула себе прежнее сияющее великолепие, будто и не было никакой дороги под ливнем.

— О боже мой, — протянула вошедшая тягучим, певучим говором южанки; густой акцент тянул гласные вширь, а воздух то и дело присвистывал сквозь зубы, будто речь её сама по себе была чуть неряшливой, чуть подвыпившей. — Боже правый, я так опоздала. Там на улице льёт — хуже, чем конский поток, честное слово. О боже. Ой. Ой.

— Таиша! — женщина просияла и распахнула руки.

— Привет, как ты? — отозвалась Таиша.

— Таиша, а ты как?

— Хорошо, — Таиша улыбнулась.

— Вот дерьмо, Элоди тоже здесь, — женщина округлила глаза, заметив в толпе ещё одну знакомую.

— О боже, дети-то в углу… — Таиша ахнула, покосившись туда, где Болэр всё ещё стоял щитом перед детьми. — Как ты?

— Да я отлично, — та махнула рукой, причмокнув на пустом месте.

И, не обращая внимания на чужую тревогу, уже рылась в сумке, тяжело подавшись вперёд всем корпусом и широко расставив локти, как человек, привыкший хозяйничать за любым столом — от трактирного до погребального.

— О боже мой, — повторила она, выкладывая на стол свёрток и бутыль. — Я принесла клюквенный рулет и бутылку Ярграза.

Олгуд, старый орк, давний партнёр Хала, стоявший неподалёку со своим подносом, глянул на принесённое — и обречённо выдохнул:

— А, дерьмо.

— А, дерьмо, — эхом отозвалась она.

— Я-то принёс целую гору клюквенных рулетов, — пробасил Олгуд.

— А я — шесть упаковок клюквы, — гостья развела руками. — Ну, главное — внимание.

И только тогда, отряхнув с подола последнюю каплю, она позволила разглядеть себя как следует.

Это была женщина-дворф с длинными каштаново-рыжими волосами, водопадом лившимися из-под шляпы с плоскими, широкими полями — шляпы такой большой и такой нарочитой, что она одна могла бы сойти за отдельного гостя. Поверх платья на женщине был длинный плащ-пыльник без рукавов — потому что рукава, как она любила говорить, это херня, и точка. Плащ этот выглядел так, будто она однажды зашла в дом к богачу, увидела чей-то яркий цветной ковёр, подумала «а красиво» — и тут же сшила из него себе куртку. Красок она не боялась никаких, и даже сюда, на похороны, явилась во всём своём блеске, выставляя напоказ то, чем гордилась больше всего, — а гордилась она, как сама выражалась, тем, что фонари зажжены, и сиськи тоже. Она обожала хорошую вечеринку и обожала хорошие похороны. Подбородок её обрамляла аккуратно, до последней прядки заплетённая бородка; ногти блестели свежим лаком, а на кончике указательного пальца, если приглядеться, красовался не накладной ноготь, а самый настоящий кончик пера — будто она носила письменное перо прямо на пальце, готовая в любую минуту черкнуть в воздухе невидимую пометку, подсчитать чужой долг или подписать чью-нибудь душу.

И ещё: когда гостья улыбнулась, скалясь так охотно, будто нарочно выставляя напоказ свою улыбку, стало видно, что трёх передних зубов справа у неё нет — вместо них стояли самоцветы, один рубиновый, один прозрачный, как горный хрусталь, и один фиолетовый, как аметист; и дворфка то и дело проводила по ним языком, почесывая десну, отчего речь её и приобретала тот самый присвист и ту нарочитую небрежность; а в лексиконе её, рядом с грубоватыми присказками, водились слова, которые произносят только в академиях. Как она лишилась зубов — кто ж теперь скажет. А в прищуре её глаз, когда гостья оглядывала комнату, не плескалось ни капли робости — только холодный, просчитывающий взгляд прорицательницы, которая видит людей насквозь и уже знает, чем кончится разговор, да лёгкая академическая надменность, замешанная на хитрости завсегдатая трактиров. При всей собранности и лоске чувствовалось в ней что-то чуть грязноватое, чуть жирное — как у человека, который всегда знает, где лежит чужое добро и как до него дотянуться.

В общем, та самая подруга, что первой напивается в баре в хлам, не снимая дизайнерского платья, — а когда ты уже готовишься поднимать её с пола, вдруг выдаёт тебе цитату из Камю, произнесённую без единой запинки.

Таиша — а росту в ней под шесть с половиной футов, так что ракурс сверху на невысокую дворфку вышел на редкость удачным — с благодарностью отметила это про себя и дружески окликнула:

— Эй, девочка, эй!

— Да, эй, привет, — гостья задрала голову и рассмеялась, и смех вышел дребезжащим, с тем самым присвистом сквозь самоцветы.

Мюрей Мэг’Нессон прибыла — и прибыла не одна, а со всей той компанией, с которой Тьязи водился в последние свои дни. Она огляделась по сторонам — прищурившись, как прищуриваются, читая чужую судьбу по лицу, — и сразу выхватила в углу то самое магическое подбрюшье, ту изнанку Дол-Макьяра, что собралась проводить человека, повешенного, между прочим, за колдовство: арканистов здесь оказалось на удивление много. Из угла на неё глянула Ташмара Кобблгрейв — одним глазом с крошечным, чисто-белым зрачком, другим, обычным, ореховым, — и кивнула:

— Мюрей, рада видеть.

— Рада видеть, — отозвалась Мюрей.

Чуть поодаль вертелся крошечный гном в кривом цилиндре, обвешанный браслетами, как ёлка, — дядюшка Изумруд. Увидев её, он просиял:

— О, привет, Мюрей!

— Боже правый, — Мюрей прижала ладонь к груди.

— Соболезнования, — сказал гном.

— Здравствуйте.

— Счастливых похорон!

— Это так, так трагично, — вздохнула Мюрей и тут же, не удержавшись, запустила руку в клюквенные рулеты; жуя, выковыривала ногтем застрявшую крошку из промежутка между камнями и задумчиво постукивала по самоцветному зубу, и получался тот самый мелкий, дребезжащий ритм, по которому новоприбывшую можно было узнать даже в темноте.

К ней уже пробирался сквозь толпу желтовато-бледный мужчина в кожаном жилете, из-под которого во все стороны торчали космы подмышечных волос; рубашки под жилетом не наблюдалось — только рюшей-галстук, болтавшийся на голой шее. Это был Давраси Гонт.

— Давраси, — Мюрей окинула того взглядом, прищурившись по-деловому. — Ты приоделся.

— Приоделся, — кивнул он. — Знаю, что мы скорбим о потере дорогого соратника.

— Вижу, постарался.

— Тебе всё ещё нужны те черепа?

Мюрей поморщилась и провела языком по губам.

— Знаешь, давай отложим этот разговор.

— Прости.

— Да ничего. Соболезнования.

— Ты знаешь, где меня найти.

— Знаю. Поговорим позже.

— Поговорим, — он замялся. — Только я не знаю, где мы теперь друг друга найдём… Его-то больше нет.

И вот тут в Мюрей, на миг, проступило другое — то самое, что пряталось под хрипотцой и самоцветным присвистом: казначей магической академии, умница с головой, набитой цифрами, сроками и чужими долгами, прорицательница, которая не теряет нить сделки даже на поминках. Голос её стал вдруг точным и сухим.

— Я работаю в Пентеверале, — сказала она.

— Мне туда можно?

— Нет, я про то, что… — она махнула рукой, и палец-перо её дважды ткнул в воздух, будто ставя галочки в невидимом отчёте. — Знаешь что? Давай просто…

— Идите наверх, — вклинилась Таиша, проходя мимо. — Обменяйтесь черепами наверху. Можно поговорить и обменять черепа наверху?

— Да, точно, — Мюрей кивнула Давраси.

— Я могу сказать, где меня найти, если это безопасно, — предложил он.

— Да, знаешь что? Давай свяжемся, — деловой тон не оставил её: она прикидывала логистику так же легко, как другие прикидывают, налить ли ещё.

— Хорошо, я запишу, — он достал клочок бумаги.

— Странно как-то нетворкать на похоронах, — пробормотала Мюрей, и ноготь её снова застучал по зубу.

— Знаю, но…

— Но это умно, — согласилась она.

— Да, он мёртв.

— Да.

— Так что нам надо как-то…

— Нет, надо, надо, — Мюрей закивала.

— Это то, чего он бы хотел, — Давраси понизил голос. — Он бы хотел, чтобы мы…

— Слушай, это не мой адрес, — Мюрей ткнула пальцем-пером в записку, отсчитывая дни точными тычками в воздух. — Это адрес другого места, где ты найдёшь меня по четвергам. И по вторникам.

— Ладно. Я буду там сидеть безвылазно, пока ты не появишься.

— Хорошо. Я люблю зайти туда на бокал вина. Это один из притонов, «Фэй», не пропустишь.

Тут к гостье подошёл Хал — медленно, всё ещё сжимая в руках скимитар брата, и поклонился с той усталой учтивостью, на какую ещё оставалсял способен.

— Мисс Мэг’Нессон, Вы оказываете честь нашей семье своим присутствием.

— О боже, ты милый, милый, — Мюрей потянулась к барду с воздушными поцелуями, чмокая в пустоту, и лишь потом, задрав голову, сообразила, что орк возвышается над ней, как башня. — Ой. Как ты? Ты держишься? Я-то дворф, я тут внизу, я иногда забываю. Низковато для дворфа, вот и тянусь. А росту-то во мне пять футов и одиннадцать дюймов — высоко по меркам моего племени, да только рядом с тобой и такая дылда кажется крохой.

— Могу я что-нибудь предложить? — Хал слабо улыбнулся. — Выпить?

— Знаете что, — Мюрей похлопала по бутыли, подавшись к нему тяжёлым корпусом. — Я принесла Ярграз. Знаю, это было его любимое.

— Было, — тихо сказал Хал, и в этом одном слове прозвучало всё.

— Ну… — Мюрей замялась, не зная, что ещё сказать.

— Мне надо куда-то деть этот клинок. Я сейчас вернусь.

— Погоди, погоди, погоди, — Мюрей ухватила его за рукав.

— Просто дайте ей выпить, — Хал высвободился и шагнул прочь. — Ты, наверное, уже на пути…

— Мне надо сначала убить одного человека, — пробормотала Таиша вслед, но бард уже не слышал.

И пока Мюрей влетала в дом, как торнадо, разметав по углам весь чинный порядок поминок, сир Джулиан Давинос, не теряя ни секунды, воспользовался суматохой. Таиша, всё это время державшая скользкого сира на прицеле своего внимания — будто тракторным лучом намерения, не дававшим ему и шагу ступить в сторону, — на миг отвлеклась на подругу, и этого мига тому хватило. Джулиан выскользнул из-под её взгляда, отошёл от остальных и, пока все смотрели на промокшую дворфку с бутылью Ярграза, неслышно направился туда, где на столе лежало тело человека, которого он когда-то поймал.

Рука его покоилась на рукояти рапиры, у левого бедра. Он постоял над Тьязи минуту — не колеблясь, не медля в нерешительности, а просто глядя вниз и тихо впитывая всё вокруг, — и лишь изредка бросал быстрые взгляды влево и вправо, проверяя, не смотрит ли кто в этот угол. Смотрел. Из всех живых людей в этом углу был он один — компанию ему составляла лишь олениха у головы покойного, да и та не его, а Таишина: Хала, совершая тихий погребальный обряд, уставилась теперь на Джулиана в упор, всем своим оленьим вниманием, безотрывно и тяжело, так, что аристократ понял: это взгляд не зверя, а его хозяйки, и Таиша знает, что он здесь. Олениха моргнула — один раз, медленно, будто ставя метку, — а потом повернулась и побрела прочь, к Хиро, оставив наконец наедине с мёртвым.

Джулиан остался один. Он смотрел вниз — на богато убранное, тепло вспоминаемое, горячо любимое тело Тьязи Фэнга, лежавшее у домашнего очага в окружении болтовни родных и друзей и всех тех, чью жизнь он когда-то тронул. Сквозь гул голосов аристократ слышал тихие, прерывистые всхлипы своей дорогой подруги леди Аранессы — где-то рядом, за спиной, она всё ещё плакала над тем, кого любила. А Джулиан смотрел вниз, на лицо человека, которого повесили за то, что тот посмел быть тем, кем был, — и в уголках губ аристократа не было теперь ни намёка на ухмылку. Только ровная, выверенная, ледяная пустота.

— Единственный стыд, — тихо, почти беззвучно произнёс он, и южный выговор, которым всегда так любил щеголять, здесь, у мёртвого, сменился сухим, плоским шёпотом, в котором не осталось ни капли жизни, — что я не смогу посмотреть, как ты умрёшь дважды.

И плюнул на тело.

— Господи, — выдохнула Мюрей из другого конца комнаты, увидев это краем глаза.

А Джулиан уже развернулся и пошёл прочь — ровно, не оглядываясь, с той же надменной осанкой, с какой вошёл, будто только что сделал самое обыкновенное дело, какое делают каждый день, и ему за это не будет ни счёта, ни кошмара.

Но не дошёл. Таиша настигла его у самого порога — тихо, как оказывается стена там, где секунду назад был проход, — и заговорила так негромко, что слышать это мог только он, и от этой тихости становилось страшнее, чем от любого крика. Весь вечер друидка держалась — ради подруги, ради дома, ради мёртвого друга на столе, — но плевок, которого она не видела глазами, но который почуяла всей своей дикой кровью, переполнил чашу.

— Дверь в Край Фэй всё ещё закрыта, — сказала она, и голос её, обычно певучий и заупокойный, сейчас стал плоским и твёрдым, как лезвие, положенное плашмя на горло. — И только работа моего народа даёт тебе шанс снежинки уцелеть в пекле — хоть какой-то, самый призрачный шанс на настоящее возвращение. Так что следи за своим грёбаным тоном со мной. Если хоть один волос упадёт с головы моего сына — не будет ничего, ни ты, ни твоя милая леди-покровительница, никто и ничто не смогут помешать мне разорвать тебя на грёбаные клочья, сустав за суставом. Я начну с той твоей хорошенькой перчатки. Ты меня понимаешь?

И в этот миг — он почувствовал это, и она не скрывала — от спины её пошёл жар, дрожащее марево, как над раскалённым камнем в полдень, и воздух вокруг неё поплыл. Это была её дикая кровь, её зверь, рвущийся наружу обликом и когтями, и Таиша из последних сил держала этого зверя на поводке, не давая себе обратиться прямо здесь, прямо сейчас, на глазах у всего дома, — но держала так туго, что ещё слово, и поводок лопнет.

Джулиан посмотрел на друидку сверху вниз — и не дрогнул. Маска аристократа, та самая, что он носил как вторую кожу, не дала ни трещины.

— Удовольствие, как всегда, Таиша, — произнёс он, и в голосе его не слышалось ни страха, ни раскаяния — одна лишь ледяная, вежливая пустота.

И тут оба, в один и тот же миг, поняли: что-то не так. Воздух остыл разом — градусов на пятнадцать за какую-то секунду, будто кто-то невидимый распахнул настежь дверь в самую середину зимы. На мгновение каждый из них скосил глаза на другого — не твоих ли это рук дело? — но Таиша знала: не её. Её жар никуда не делся, всё ещё дрожал у неё за плечами, а холод шёл откуда-то ещё, снаружи, из самой ночи.

А ночь уже давно была здесь. Бесконечные облака, весь день висевшие над Дол-Макьяром свинцовым брюхом, исчезли — просто стёрлись, будто их и не бывало, — и над Вороньим Гнездом встал серебряный свет, холодный и ясный, и в этом свете всё вокруг обрело странную, неживую полупрозрачность, будто дом, и улица, и они сами стали вдруг чуть-чуть не настоящими, а нарисованными на стекле. И в этой тишине — а тишина стояла такая, что звенело в ушах — не кричали сороки. Те самые сороки, что весь день галдели на крышах и карнизах, теперь молчали, и это молчание гремело громче любого крика.

Нечто древнее шевельнулось на лице этого города.

По улице, сквозь серебряную полупрозрачность ночи, двигалась фигура. В окнах соседних домов не горел ни один огонёк — будто весь квартал затаил дыхание и погас, оставив свет только здесь, у дома Фэнгов. Особь шла одна, неспешно, и с каждым шагом приближалась к порогу — и никто в доме ещё не знал, кто это, но все, кто стоял у окон, уже чувствовали, как по спине ползёт тот самый холод, что минуту назад упал с неба.

Глава 15. Соловей

Над Вороньим Гнездом всё ещё стояла та неживая, серебряная ночь, что опустилась на город минуту назад, — и по склону холма, туда, где светился дом Фэнгов, поднималась особа, какой здесь не видали никогда.

Женщина. Очень высокая — выше большинства мужчин в этом доме, — и одетая в глубокий, как бездна, обсидиановый чёрный: облегающий кожаный нагрудник поверх чёрных одежд, и бледная, почти костяная шнуровка, что тянулась по самому верху, до горла, стягивая всё воедино. На голову натянут чёрный капюшон, а лицо скрывает вуаль скорби — но не тканая, нет: кольчуга, тонкая цепная сеть, наброшенная поверх заострённых эльфийских ушей, и сквозь мелкие ячейки проступает то немногое, что сетка позволяла видеть, — а видеть там есть что. По коже лица тянулись рубцы, ожоги, рваные борозды, и шрамы эти походили не на следы клинка или огня, а на мету самой магии — на ожог чар, оставшийся там, где чары прошли насквозь. Вокруг талии женщины, в несколько витков, обмотана очень длинная цепь, и конец этой цепи особа держала между пальцев, а на самом низу цепи, покачиваясь от едва заметных, размеренных движений кисти, висело кадило, из которого тянулся тонкий дымок. Двигалась женщина так, будто тело её заперли в идеальной, неестественно прямой стойке: спина натянутой струной, плечи опущены и неподвижны, ни одного лишнего жеста — боевая дисциплина высокой эльфийки, спрятанная под траурным сукном.

Особа поднялась на вершину холма и увидела двоих у порога — орка-друидку и человека-воина. Воздух донёс до ноздрей погребальный ладан и вонь хмельного; внутри творились последние обряды. Эльфийка пришла ровно туда, куда велели прийти, и застала ровно то, что ей обещали застать.

Таиша пригляделась к подходящей, силясь понять, знакомо ли ей это лицо под цепной вуалью, — и не узнала. Тогда она окинула чужачку взглядом с головы до ног и не увидела на ней ни единого религиозного знака: чистый чёрный, если не считать белой шнуровки, ни символа, ни эмблемы. И всё же вуаль скорби на лице была вещью церковной, даже храмовой, — хотя скорбела эльфийка, как скоро стало ясно, вовсе не по тому, кто лежал внутри.

— Ты здесь, чтобы скорбеть по Тьязи Фэнгу? — спросила Таиша в спину поднимающейся по ступеням женщине.

Та не ответила. Не обернулась, не замедлила шага — просто прошла мимо них, не задержавшись, и шагнула прямо в дом, будто вопроса не прозвучало вовсе.

— Добрый вечер, — произнесла вошедшая уже с порога, и голос её поразил Таишу больше, чем цепная вуаль: тихий, низкий, монотонный, почти гипнотический, без единой высокой ноты, без тени тревоги или спешки. Каждое слово падало отдельно, взвешенно, с паузой после, как падает капля в пустой колодец, — и от этой размеренности веяло не скорбью, а чем-то куда более страшным: абсолютным, вымороженным покоем существа, у которого внутри давно всё выгорело.

Хал обернулся — и увидел чужую фигуру, возникшую на пороге его дома, как возникают видения, которых не звали. Женщина стояла неестественно прямо, плечи опущены, взгляд застыл на хозяине с пугающей, немигающей интенсивностью — она почти не моргала, и в этом неподвижном взгляде не было ни тепла, ни сочувствия, один лишь холодный расчёт.

— Здравствуйте, — сказала чужачка тем же ровным, лишённым интонаций голосом, выдержав паузу, прежде чем продолжить. — Гости похорон Тьязи Фэнга.

Таиша и Джулиан вошли следом за ней. Женщина обвела комнату взглядом из-под цепной вуали — лицо её оставалось каменным, аскетичной маской без единой живой складки — и представилась так, как представляют себя те, чьё имя само по себе есть заявление:

— Я Вэйлис, из Сестёр Силандри, Падшей Богини Жизни. Зелёной Матери. Создательницы эльфов, — она сделала паузу, будто давая имени осесть в чужих ушах, и ни один мускул на её лице не дрогнул. — Мне нужна встреча с тем, кто распоряжается вещами этого человека.

Хал шагнул вперёд.

— Я брат Тьязи Фэнга, — назвался он. — Если Вы ищете именно это.

— Этот человек — вор, — ответила Вэйлис, и в ответе не содержалось ни злобы, ни упрёка — одна лишь констатация, сухая, как факт из учётной книги; только где-то в глубине глаз, на долю секунды, промелькнуло едва заметное сужение зрачков — единственная трещина в каменной маске, выдававшая, чего ей стоит говорить это вслух. — И он украл то, что принадлежит мне. И я намерена это вернуть. Я не хочу никому здесь зла. Прошу прощения у всех, — она посмотрела на Хала всё тем же немигающим взглядом. — Брат. Возлюбленный. Мне нужно лишь то, что моё.

Хал тяжело вздохнул — вечер и без того выдался долгим, и бард чувствовал, как настроение в доме, и так державшееся на соплях, окончательно идёт ко дну.

— Хорошо. Не будем устраивать представление из ухода моего брата, — сказал он. — Что именно Вы ищете, что, по-вашему, у него?

— То, что он украл у меня, — повторила Вэйлис, не меняя ни тона, ни позы. — Покажите мне его вещи — я найду своё и уйду.

— Может, уточните, — вклинилась Таиша. — У него много вещей.

— Эта похоронка просто огонь, — пробормотала Мюрей себе под нос, жуя рулет.

— Камень, — уточнила Вэйлис.

— Просто камень? — Хал покачал головой. — Простите. Я давно не видел брата вживую до сегодняшнего дня. За последние недели я ни о каком камне не слышал. Что за камень?

Вэйлис не ответила сразу. Она опустилась на стул — так же прямо, как стояла, не сутулясь, не расслабляясь, — экономно закинула ногу на ногу и сложила руки, а кисть с кадилом продолжала покачиваться в том же монотонном, ритуальном ритме, будто отсчитывая чужое время своим. Для существа, чьи века текли иначе, чем у сидящих вокруг, подождать минуту было всё равно что моргнуть.

— Я могу подождать, пока вы будете готовы, — сказала она, и голос её остался таким же ровным, без намёка на нетерпение.

Аранесса, всё это время наблюдавшая за чужачкой со своей стороны комнаты, оглядела ту с головы до ног и произнесла — тем самым безупречным, надломленным выговором, в котором сталь пряталась за округлостью гласных:

— Моя леди, Вы, надо полагать, пришли из Морнвейла.

— Да, — кивнула Вэйлис, и это был едва ли не единственный жест за всё время разговора — лёгкий, скупой наклон головы. — Я шла очень далеко. Неделями. Чтобы прийти сюда.

— На том столе, — Аранесса кивнула в сторону тела, — лежит мой покойный муж.

— Мои соболезнования, — отозвалась Вэйлис ровно, без тени чувства в голосе, как читают положенную строку.

— Спасибо, — Аранесса склонила голову. — Обычно я бы обиделась на слово «вор», которым швыряются в моего мужа, — но, учитывая, что здесь оно, похоже, употреблено в самом прямом смысле… да, он украл немало.

— Полагаю, Вы не видели его много лет? — Вэйлис перевела на неё свой застывший взгляд, и на миг в неподвижных глазах проступило что-то вроде оценки — холодное прикидывание чужой меры горя. — Человек, что лежит там, очень отличается от того, каким Вы его помните.

Таиша, стоявшая рядом, не выдержала — и голос друидки, ещё минуту назад сдержанный, прозвучал резко, как удар хлыста.

— Не знаю, доводилось ли эльфийке вроде Вас пережить довольно утрат, чтобы понять, — сказала она, — но то, как Вы говорите, невероятно грубо, и этого здесь не потерпят.

— Это правда, — Вэйлис не дрогнула; каменное лицо не изменилось ни на йоту. — Я не переживала никаких утрат за все свои годы.

— Ну, кроме вашей богини семьдесят лет назад, — бросила Таиша.

— Так или иначе, — Вэйлис отвела взгляд, и в этом коротком движении оказалось больше усталости, чем во всех предыдущих словах вместе взятых.

Хал потёр переносицу.

— Что ж, думаю, настроение мы окончательно утопили, — констатировал он. — Не расскажете ли Вы нам чуть больше о той вещи, за которой пришли?

— Это называется Камень Ночной Песни, — сказала Вэйлис, — и при этом имени в уголках её глаз что-то дрогнуло, едва уловимо, как дрожь пламени за стеклом: та самая скрытая ярость, которую эльфийка прятала под аскетичной маской всё это время и которая прорвалась наружу только здесь, на имени украденного.

И в углу комнаты Болэр, до того молча стоявший в тени, чуть повернул голову. Имя ударило по нему, как ударяет знакомый колокол в чужом городе.

— Это имя звенит, — тихо сказал он.

— О, — Вэйлис повернулась к нему и зафиксировала на Болэре взгляд с тем самым пугающим, немигающим напором, от которого становилось не по себе, — будто эльфийка уже читала его, как открытую книгу, и видела больше, чем он показывал. — Кто-то, кого я знаю. Здравствуйте. Как Вы?

— Очевидно, неважно, — ответил Болэр, и маска на его лице не шевельнулась, но синие огоньки в провалах сузились в прищуре.

Вэйлис видела то, чего не замечали в упор остальные.

На столе лежал мёртвый смертный. Этот умер от петли — но петля лишь переставила дату в календаре, который и так уже шёл к нему, неотвратимо, много лет. Рядом бормотала себе под нос леди Аранесса: «хватит мне уже говорить, что я не знаю человека, за которого вышла». А в углу, в тени, застыл Болэр — и Вэйлис, произнеся имя камня, разглядела масочника насквозь.

Семьдесят лет. Миг для её веков. Семьдесят лет назад эльфийка смотрела, как умирает последний бог Арамана, — и с тех пор неделями тащилась сквозь вонючий мир, который смертные выстроили на руинах того, что сами же и уничтожили. И теперь, в этом доме, Вэйлис видела их всех разом — семью, преступников, дворян, — и все они были нитями одной и той же порченой ткани. Но одного существа она здесь не видела. Одного — того, кто, эльфийка знала точно, знает, что такое Камень Ночной Песни, потому что та была там. И Вэйлис подумала: не прячут ли её эти люди? И поняла — нет, не спрячут. Они знают о той, что путешествовала с Тьязи. Этого не утаить. А над дверью этого дома торчит холодный железный гвоздь — и это место, которое знает фейри не понаслышке.

Вэйлис медленно, всё тем же размеренным движением кисти, раскачала кадило на цепи и обвела комнату взглядом, и дым потянулся по комнате ровной ритуальной струёй.

— Это что, пало санто? — Мюрей принюхалась. — Приятно пахнет.

— Немного, — кивнула Вэйлис. — Немного того, немного сего.

Мюрей постукала ногтем по самоцветному зубу, прикидывая расклад, и заговорила — грубовато, по-свойски, но с той деловой прямотой, за которой у неё всегда стоял трезвый расчёт:

— Знаешь, я вообще-то согласна и с леди Аранессой, и с тобой. Прошло немало времени с тех пор, как леди, ну, делила постель с Тьязи, как говорят. Однако кое-кто из нас тут — простой народ. Мы, может, и сумели бы тебе помочь. Но я бы посоветовала тебе сбавить вот этот вот настрой. Успокойся — и, может, мы поговорим как подобает приличным людям, когда рядом не будет скорбящих близких. По-честному?

Вэйлис на миг замерла. Цепная вуаль колыхнулась — единственное живое движение на неподвижном лице.

— Простите, — сказала эльфийка тихо, и голос её остался таким же ровным, без единой дрожи, будто сама скорбь была для неё лишь словом, значение которого она когда-то знала, но давно забыла на вкус. — За всё время, что я здесь, я забыла, каково это — скорбеть. Я снова уберу цепь на пояс. Пожалуйста, продолжайте праздник.

— Выпить хочешь? — Мюрей уже тянулась к бутыли.

— Абсолютно.

— Сейчас налью. Дай-ка ей клюквенный рулет, — бросила Мюрей через плечо. — Переломим хлеб над этими грёбаными дрянными клюквенными рулетами — и будем в расчёте, лады?

— Отлично, — кивнула Вэйлис.

Болэр тем временем оторвался от стены и подошёл к эльфийке — сел рядом, поставив перед собой стакан Ярграза, который Мюрей сунула в руки по пути, сама опустившись на стул рядом с ними обоими.

— Минуту, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём зазвенела та самая сухая сталь, что приберегалась для дел, а не для поминок. — Какого хера ты тут делаешь?

— А ты как думаешь? — Вэйлис повернула к нему голову, не меняя позы.

— Выставляешь себя полной дурой и губишь всё, чего могла бы добиться, — отрезал Болэр.

— Ты впустил меня в город, Болэр.

— Ты говоришь громче, чем тебе кажется, — Мюрей понизила голос, наклонившись к ним.

И где-то наверху, в этот самый миг, Таиша — которая, протрезвев ещё час назад, начисто забыла про серебряную шкатулку, что привезла с собой и так и не удосужилась отдать, помянув ту вскользь ещё пьяной, — вдруг вспомнила про неё. Шкатулка эта, совершенно забытая, всё ещё лежала среди её вещей, и теперь, когда внизу зазвучало имя камня, Таиша торопливо заговорила с Халом:

— Халандил, прости, я паниковала. Пойдём со мной, мне надо остыть минуту. И я хочу затащить тебя наверх, чтобы выкопать эту серебряную шкатулку из своих вещей.

— Хорошо, — кивнул Хал и обернулся к дочерям. — Девочки, расчистите стол с десертами, отнесите всё назад, ладно? Мы вас найдём через пару минут.

— Ага, пап, сделаем, — отозвалась Хиро.

Шадия же, маленькая, встревоженная, посмотрела на высокую эльфийку в цепной вуали внизу и дёрнула Хала за рукав:

— Пап, всё в порядке? Мы здесь в безопасности?

— Да, — сказал Хал.

— Да, — эхом отозвался Болэр снизу, не видя, что творится наверху.

Хала, олениха, потрусила за парой следом — тихий, надёжный конвой.

Внизу Мюрей глядела, как один из старого Разорванного Знамени — Танк, кабаноголовый воин, тот самый, что весь вечер ошивался у стен, — подходит к эльфийке и, причмокнув губами, деловито осведомляется:

— А большой-то камень был? Если увижу — напишу отчёт.

— Маленький, — сказала Вэйлис.

— М-м-м. Маленький. Ладно. Буду высматривать маленький камушек, — кивнул Танк и побрёл прочь.

Мюрей покосилась на Болэра — тот сидел, не шевелясь, и в прорезях его маски синие огоньки смотрели на Вэйлис так, будто он читал по ней все, как по странице.

— Это имя что-нибудь говорит Мюрей? — спросила Вэйлис, обращаясь к дворфке.

Болэр, не поднимая глаз, кивнул вместо неё — он-то знал. Знал давно. Камень Ночной Песни был артефактом, созданным в память о небесном служителе Силандри — том самым небесном соловье, ночным ангелом, что принял крылья певчей птицы. Силандри, Создательница эльфов, богиня жизни в лесных чертогах, только лишь своим детям, эльфам, даровала бессмертие — чтобы те не умирали от старости и немощи, чтобы жили, пока их не настигнет беда или рана. А для тех эльфов, кого беда всё же настигала, богиня выковала камень — чтобы духи их обретали покой за гранью, в Саду Духа, что она хранила для них. Но на пути туда лежало царство, которое надлежало миновать, — Тенебральные Пределы, подземный мир мёртвых, та краткая ночь перед ясным рассветом, которая на деле вовсе не кратка. Камень Ночной Песни существовал затем, чтобы эльфы и их бессмертные духи даже не касались этих жутких чертогов, но были переправлены духом песни и ночи сквозь тьму — прямиком к рассвету. Богиня жизни так любила своих эльфийских детей, что даже в катастрофе, даже когда тела их гибли, их бессмертным душам не приходилось знать ни тягот, ни боли. А сам камень, как помнил Болэр, был создан уже после того, как тот первый дух-хранитель, бессмертный соловей, небесное существо с крыльями ночной птицы, погиб в Войне Создателей. Вот почему на камне — птица.

Мюрей, однако, лишь поморщилась и покачала головой — её познаний в храмовых преданиях на это не хватило.

Болэр же повернулся к Вэйлис и заговорил вполголоса — так, чтобы слышала только она:

— Так, помимо того, что ты напомнила мне: за добро всегда расплачиваются, — что нужно, чтобы ты оставила этих людей в покое? У них явно нет того, что ты ищешь.

— Откуда ты знаешь? — Вэйлис склонила голову на миллиметр — всё, на что было способно её каменное лицо.

— Потому что я их знаю, — сказал Болэр. — И они не держались бы так сдержанно, если бы у них это было. В лучшем случае, если оно у них и есть, люди не понимают, что это, и не смогли бы найти его для тебя.

— Ты знаешь, где маленькая? — спросила Вэйлис, и голос её на этом вопросе стал чуть ниже, чуть плотнее, будто под ровной поверхностью наконец шевельнулось что-то живое.

Болэр замер. Маска не дрогнула, но огоньки в провалах вспыхнули чуть ярче.

— Какая маленькая?

— О боги, — выдохнула Мюрей, и лицо дворфки перекосилось. — Где Тимбл?

— А, Тимбл, — Болэр вспомнил.

И Вэйлис произнесла это имя — низко, раскатисто, утробным рыком, от которого дрогнул дым над кадилом:

— Тимбл.

И где-то наверху, в тот самый миг, серебряная шкатулка на столе, о которой Таиша только что вспомнила, вдруг сама собой распахнулась с тихим хлопком. Разбитая керамика, чёрная глина и чёрный бархат, спрятанные внутри, зашевелились, загудели низко, по-земному, и начали собираться, складываться, лепиться друг к другу — в форму маски. Такой же, как та, что сейчас закрывала лицо Болэра этажом ниже.

— Таи, — позвал Хал.

— Привет, — Таиша не отрывала глаз от шкатулки, и голос друидки дрогнул впервые за весь вечер. — Это была последняя вещь, которую Тьязи, кажется, просил меня забрать. Я не знаю, что это.

Внизу Вэйлис сидела неподвижно, и только кисть эльфийки продолжала покачивать кадило в том же монотонном, ритуальном ритме, и дым его тянулся вверх, к потолку, за которым сейчас, этажом выше, рождалась вторая маска — точная копия той, что закрывала лицо человека, сидевшего с Вэйлис рядом. И никто в этой комнате ещё не понимал, что именно они только что разбудили — ни того, что чёрная глина и бархат сложились в лицо, потому что прозвучало имя маленькой фейри, ни того, что вопрос «что в шкатулке» повиснет над присутствующими, как над этим серебряным, беззвучным, изменившимся навсегда миром висит сама эта ночь.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Часть II - Глава 16. Десяток лет назад…

Над головой просвистели стрелы — одна, другая, целым роем, — и небо над полем боя потемнело от них, как темнеет от саранчи. Где-то рядом вскрикнула Лоза Блэйд — моложе на двенадцать-тринадцать лет, чем в тот день, когда орчиха придёт на поминки Тьязи в дом Фэнгов, но уже тогда такая, какой её запомнят: прямая, злая, не знающая слова «отступить». Две стрелы ударили Лозе в плечо, глухо, одна за другой, и она даже не согнулась — только дёрнулась головой, будто её укусила оса, а не пробило насквозь. Левой рукой она сорвала с подмышечной кобуры маленький топорик, правой — не глядя, на слух, на звериное чутьё — швырнула тот через всё поле. Командир лучников как раз разевал рот на новый залп — «ещё один за…» — и топор вошёл в голову, и он осел в грязь, не договорив.

— Назад, под холм! — рявкнула Лоза и, не оборачиваясь, толкнула в спину пацана, что жался рядом — Танка, кабаноголового, которому было тогда от силы шестнадцать, сопляка с ещё не оформившимися клыками и перепуганным рылом. Танк фыркнул, хрюкнул от толчка и нырнул обратно во тьму траншеи, где ждали свои.

А над головой, шипя и потрескивая, прошла рваная зелёная спираль некромантии — и далеко, на другом конце поля, друг их Майло вскинул голову, крикнул своим: «все, двигайтесь на…» — и крик его оборвался на полуслове. Череп. Мёртвый. Тело мешком ушло в землю, и Майло больше нет.

Каттиган лежал. Он лежал в грязи и не вставал, и кровь из него выходила уже не толчками, а ровной, страшной струёй — той, после которой не поднимаются. Каттиган всегда дрался низко, пригнувшись, подныривая под чужие клинки, и потому все его раны сидели высоко: плечи, шея, колотые дыры совсем рядом с лёгкими и с сердцем, там, где жилет не прикрывал. От пояса вверх здоровяк был накачан, как бык, — и сейчас этот бык истекал, и каменное лицо его, даже в агонии, не дрогнуло ни одной мышцей: он умел не показывать боли так, будто боли вовсе не существовало, только тяжёлое, хриплое дыхание выдавало, чего ему стоит просто не вырубиться.

Рядом, в той же грязи, лежал Азунэ. Пятнадцать лет. Тощий, низкий, ещё не тот маршал, каким его узнают потом, — мальчишка, который изо всех сил старался не отстать от своих, от двух взрослых мужчин, на которых хотел быть похожим, чьи движения ловил и копировал, как копируют молитву: как Теор ставит щит, как Каттиган орудует клинком. А потом был шум, и крики, и запах крови — тот самый запах, к которому мальчишка оказался не готов, — и он оступился. Свет погас. Азунэ даже не понял, что его ударило.

Над полем небо сгустилось ещё сильнее — два чародея Расколотых Домов летели над ним собственной силой, без крыльев, без помоста, как летают только те, в ком кровь горит чужим огнём. Один из чародеев камнем сорвался вниз, завис над полем, оглядел бойню — и в ладони его зажглась крошечная пылинка света, и время вокруг почти остановилось, будто мир затаил дыхание перед ударом.

— Ложись! — крикнул Теор, и в этом одном слове сказалась вся его военная выучка — резкая, командная, не терпящая промедления.

И небо треснуло.

Теор, взрослый мужчина, ещё не седой ветеран, но уже боец, выкованный службой у Лозы, упал на колено рядом с ранеными и обвёл поле взглядом тактика, который считает угрозы быстрее, чем дышит. Через плечо он увидел Норму — дворфку-медика с густой заплетённой бородой и пустой, голой верхней губой, без единого волоска над ртом. Она наклонилась над Люсией — соратницей, у которой в груди зияла открытая полость от заклинания, рёбра торчали наружу, — достала из сумы дворфскую припарку, сжала и раскрошила ту в кулаке. Красный туман окутал руку, и Норма, не моргнув, вбила этот кулак прямо в дыру в груди Люсии — и крикнула, и голос дворфки перекрыл грохот боя:

— Всё, что сломано, можно починить! Давай, девочка, ты ещё не закончила драться!

Медик вырвала кулак обратно — и на нём остались клочья её собственной плоти, которой она зашила чужое тело, — и Люсия, хрипя, встала на ноги. Норма обернулась к Теору через плечо и бросила, не сбавляя темпа:

— Запомни, смотри на них! Живот — плохо. Конечности — пусть остаются!

И Теор посмотрел — и понял, кого спасать первым. У Азунэ рана по плечу и грудным мышцам — мясо, кровит, но не смертельно, если перехватить. У Каттигана — хуже, куда хуже, там, где близко сердце. Он схватил марлю, тряпку, всё, что попалось под руку, обмотал, вдавил, перетянул — и кровь Каттигана замедлилась, и тот перестал уходить. Стабилизирован. Пока — жив.

Теор поднял голову и стал искать в небе Тимбл — и нашёл. У самого верха холма, там, где держалась Лоза, по траншее неслась крошечная фигурка, светящаяся, как уголёк в золе, — Тимбл, и она вела за собой Тьязи. Тьязи бежал на пределе, задыхаясь, ему где-то под тридцать, и в грязной мешковине, обмотанной вокруг добычи в несколько слоёв, он тащит восемь позолоченных, усыпанных самоцветами посохов и жезлов — то самое, ради чего, может быть, и затевался весь этот разгром. Тимбл мчалась далеко впереди, светилась и тянула его за собой, прокладывая путь сквозь хаос.

— Тимбл! — крикнул Теор, срывая голос. — Сомкнуть ряды!

И бросился к Каттигану — давить, давить грудные раны, не дать ему истечь, пока есть чем давить. Он наклонился, нашёл в сумке марлю, обмотал туже, перехватил кровотечение — и Каттиган, наконец, перестал уходить совсем.

А Тимбл в этот миг неслась вперёд и крикнула через плечо Тьязи — куда, куда вести? Тьязи вскинул голову, увидел что-то на холме и выдохнул:

— А, вспомогательные, Баландри — надо уходить… О, дерьмо! — Он обернулся к вершине: — Лоза, они отходят?!

С верхушки холма Лоза глянула вдаль — и увидела, как там, вдали, кто-то смыкает ряды. И с неба сорвался ещё один чародей — третий, в красивой белой тунике, что мерцала и подрагивала, как пламя на ветру. Чародей Дома Корморей. Тот указал пальцем в землю — и вокруг Лозы вспыхнули руны, и воительница увидела, как прямо у неё под ногами, из девятиконечной звезды, взрывается вверх рычащий призванный дрейк — дракон в пятнадцать футов, чешуйчатый, голодный, сотканный из чужой воли.

— Они за холмом, Тьязи! Отступай! — крикнула Лоза и вбила топор в бок призванной твари.

Тьязи глянул вверх, на Тимбл, и бросил, выдохнув резко, как выдыхают перед прыжком:

— Через верх!

Схватил посохи. Прошептал под нос короткое арканное слово — и горящий огонь на дальнем краю поля ударил по нему, и тень под ногами дрогнула и раскололась на три тени, три копии его самого, и он швырнул по посоху каждой, и все три побежали через край холма, вразнобой, чтобы сбить прицел.

Тимбл, не теряя ни удара, нырнула вперёд — мимо, сквозь, между — ища того чародея в белой тунике, пробираясь сквозь ряды, заходя тому прямо за затылок, пока он орал в небо, отвлечённый всем этим грёбаным хаосом вокруг. Чародей Корморей глянул вниз и заорал, воздевая руки:

— За честь Дома Корморей! За честь Расколотых…

И Тимбл ударила. Из укрытия, в спину, в то самое мягкое место под черепом, куда учат бить тех, кто не хочет драться честно, а хочет драться насовсем. Клинок фэйри вошёл под кость, и кровь потекла в уголок глаз чародея, и он дёрнулся вперёд — но магическая дрянь, что держала чародея в воздухе, не погасла, он всё ещё висел; погасло другое — его хватка на призванном дрейке рассыпалась, и тварь над Лозой зашипела и начала таять.

— Хорошо сработано, Тимбл! — крикнула Лоза.

И в тот самый миг, на другом конце траншеи, Азунэ — всё ещё в темноте, всё ещё не зная, жив он или нет, — увидел лицо отца. То самое лицо, и тот самый миг много лет назад, когда отец передавал сына наёмникам, и единственное, что мальчик помнил из того дня, — как отец сказал, что ему повезло, что он получает второй шанс. И это звенело у парнишки в голове, пока он цеплялся за жизнь в чёрной пустоте, — звенело и тянуло назад, и он цеплялся, и цеплялся, и вытянул. Свет вернулся. «Здесь этого не будет», — сказал лицу отца в темноте, и тело его, наконец, перестало уходить.

Над полем стрелы и заклинания всё ещё летели роем. Тьязи бежал — и Тимбл, оборачиваясь от поверженного чародея, увидела, как его ударило в бок, как рассыпались три его тени в одну, как он крикнул её имя — «Тьяз!» — нет, это она крикнула, — и упал. Вперёд, из теней перед ним, метнулась фигура к упавшему телу, и надвигался новый залп, и захлопали крылья, и взвизгнули виверны, поднимаясь в небо, и Лоза заорала: «Отступай, отступай!» — и фигура добежала, в последний миг подхватила Тьязи двумя руками, взвалила на плечо и рванула вперёд тяжёлыми сапогами, грохоча, как кузнечный молот, и рухнула в траншею прямо перед Тимбл, закрыв Тьязи собой от залпа летучих тварей.

Тимбл отползла от чародея, Лоза приказывала отступать, и фигура подняла Тьязи, повернулась — и Тимбл увидела лицо. Казимир. Он улыбнулся фэйри — той самой улыбкой, которой свои улыбаются своим, когда всё горит, но свои ещё живы.

— Я его взял, — сказал он. — Отступаем.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 17. Обсидия

Дол-Макьяр, восточная окраина Кахада. Дом Фэнгов, пропитанный запахом ладана и хмельного, гудел голосами поминок. Но наверху, в кабинете Халандила, оставалось тихо. Хал и Таиша нагнулись бок о бок над столом, и между ними, на бархатной подкладке шкатулки, плясали осколки чёрной керамики — изогнутые, как обломки разбитой маски, — стягиваемые к центру невидимой силой, всё ближе и ближе друг к другу.

Внизу, на поминках, Вэйлис, странствующая эльфийка из Морнвейла, пришедшая за украденным артефактом, Болэр из Крыла Ллойев, хранитель древностей, Мюрей Мэг’Нессон, дворфка-волшебница из Пентеверала и Сэр Джулиан Давинос, вассал Дома Ройсов, — все они услышали глухой рокот, прокатившийся по дому, и оглянулись, проверяя, не случилось ли чего странного.

— Халандил, я не знаю, что сюда принесла, — прошептала Таиша, не отрывая взгляда от шкатулки. — Я… что это?

— Таи, на что мы смотрим? — Хал склонился ниже.

— Это похоже на маску. Я не… Тьязи просил меня забрать это. Когда мы с Октисом отправились в Венатус — вот что мы должны были найти и принести обратно. Я должна была передать это Болэру.

Хал тяжело вздохнул.

— Скажи мне лучше, мы всё ещё смотрим на обломки, или кусочки уже сложились до конца?

Осколки больше не складывались — но дёрнулись внутрь, друг к другу, с той же судорожной силой, прежде чем замереть снова.

Таиша протянула руку, чтобы сдвинуть один фрагмент к другому, — и пальцы друидки, обычно такие послушные, в этот миг предали: дрогнули, потянулись сами, коснулись осколка раньше, чем воля успела остановить. Тело подвело — плоть, что должна была устоять, сдалась. И в тот же миг осколок провалился сквозь бархат — а бархат, в свою очередь, начал превращаться в воронку крутящегося тумана. Туман спиралью уходил вниз, расширяясь, и ткань шкатулки магически перетекала в холодную, густую мглу, а осколки исчезали в ней один за другим, пока вся подкладка не стала сплошным ледяным туманом.

И вместе с осколками и тканью в этом тумане исчезло сознание Таиши — она рухнула на пол, как подкошенная, и затылком ударилась о дерево с глухим, тошнотворным стуком. Ушиб, пустяк. Но в этот миг даже пустяк казался предвестником беды.

Хал упал на колени и метнул руку к её запястью — но пальцы барда, всегда такие ловкие на струнах лютни, в этот миг оказались неуклюжими, как у новичка: скользнули вдоль её кожи, не сомкнулись. Таиша ударилась о пол прежде, чем мужчина успел хоть что-то сделать. Ловкость, никогда не подводившая барда, в этот раз отказала. Он склонился над ней — над своей женщиной, потерявшей сознание, — и произнёс одно слово, которое никто не услышал, потому что-то предназначалось не для чужих ушей:

— Останься.

И слово это отозвалось низким гулом — не звуком, а вибрацией в костях, в крови, в самом воздухе. Исцеляющее Слово, сплетённое бардом, вошло в её тело, как тёплая волна входит в замёрзшую реку: дыхание Таиши выровнялось, кровь снова побежала по жилам, и жизнь, на миг отступившая, вернулась — хрупкая, тонкая нить, но достаточная, чтобы удержать её на этом берегу. Веки Таиши дрогнули — и когда они приоткрылись, белки и зрачки зеленых глаз оказались клубящимся, холодным туманом.

Внизу все услышали прокатившийся по дому низкий гул.

Вэйлис, не дожидаясь приглашения, уже шла к лестнице. Мюрей, не выпуская из руки коктейль, двинулась следом. Болэр протиснулся мимо Вэйлис — решительно, без лишних слов, потому что ждать хранитель древностей не собирался. Шадия тоже бросилась наверх, крича: «Пап! Мама!» — и упала на колени рядом с матерью, заглядывая той в затянутые туманом глаза.

Олгуд, видя, как гости гурьбой рванули наверх, встал на лестнице, загораживая проход, и забормотал, заикаясь:

— Н-никто больше!

Старый орк, глядя на закованную в броню эльфийскую воительницу, прекрасно понимал, что если скажет «не ходите туда», та не послушает, — и просто выставил руки, отсекая остальных желающих пробраться на второй этаж, как боксёр на ринге. Мюрей, однако, всё равно просочилась мимо.

Джулиан остался внизу. Он встал между Аранессой и лестницей, заслоняя леди собой, и оценивал ситуацию тем самым ледяным прищуром, которым смотрел на всё, что могло представлять угрозу.

— Всё в порядке? — тихо спросила Аранесса.

— Пока не знаем, — отозвался Джулиан, не оборачиваясь. — Пусть другие идут впереди опасности. Если станет плохо — уйдём немедленно.

Аранесса посмотрела на мужскую спину и произнесла с той самой горькой усмешкой, которую приберегла для него:

— Вечно доблестный Джулиан.

Наверху Болэр увидел шкатулку. Внутри той больше не оставалось ничего, кроме тумана, который перестал кружиться и теперь лежал неподвижной, густой пеленой. Болэр склонился над шкатулкой, прищурившись, и пальцы его, привыкшие читать по предметам, как по книгам, пробежали по серебряным пластинам, обшивавшим деревянный корпус. Шкатулка была большой, не музыкальной, и серебро на стенках наслаивалось сплошными, чуть покоробленными листами. Язык надписей хранитель древностей узнал сразу — архаичный, возвышенный вариант кессианского языка полуросликов, перемешанный с небесными глифами. И среди этих глифов выделялось одно слово, написанное по-небесному: «Обсидия».

Архаичный термин, давно вышедший из употребления, означавший Тенебральные Пределы. До Войны Создателей царство смерти было лишь скользящей завесой теней, кратковременной тьмой на пути к чертогам окончательного упокоения, к залам богов. Подземный мир считался метафизической проходной, местом, где души пребывали лишь мгновение, и легенды о неупокоенных в прошлые века Арамана представлялись сказками и мифами: дух настолько сильный, чтобы противостоять предназначенному ему богами покою, казался чем-то из области величайшей магии. «Обсидия» — небесное имя этой завесы.

Но после Войны Создателей то, что было раньше занавесом, расширилось. Боги погибли, и их чертоги покоя исчезли. Одни верили, что чертоги уничтожены навсегда, и все вечные души погибли вместе с ними из-за гордыни смертных, восставших против божеств. Другие — теоретические метафизики, чьи труды Болэр знал наизусть, и чьи имена он мог бы перечислить с закрытыми глазами, — полагали, что загробные миры всё ещё существуют, просто сейчас они отвязаны от Арамана. Это вопрос богословия и домыслов, и множество растерянных жрецов сказали бы сейчас встревоженному смертному одно и то же: «Мы работаем над этим».

Болэр знал почти всё. Почти. Одна нить ускользала, одна мысль на самом краю понимания, которую никак не получалось ухватить, — как будто шкатулка хранила ещё один секрет, и этот секрет находился за гранью даже его знаний. Но того, что он знает, достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки.

Болэр выпрямился. Туман в шкатулке лежит неподвижно, и в нём нет ни звука, ни движения — только холод, и имя, которое не должно звучать вслух уже много веков.

Но теперь, глядя на серебряные пластины, Болэр понял то, что ускользало от него раньше. Пластины были древними — да, древними, как сам язык, что на них вырезан. Но сама шкатулка — нет. Шкатулка собрана из старых материалов, но собрана недавно, чьими-то руками, чьим-то замыслом. И надписи на коробке — кессианские глифы, перемешанные с небесными, — говорили не просто о загробных мирах, о чертогах богов, о залах окончательного упокоения. Надписи говорили о том, для чего эта шкатулка сделана.

Это не шкатулка.

— О, это гроб… — выдохнул Болэр, и голос его, обычно ровный, дрогнул на полтона.

— Полуросликов? — Хал нахмурился.

— Размера полурослика, — уточнил Болэр, и в голосе хранителя древностей прозвучала сухая, академическая точность, которой он прикрывал тревогу. — Такой гроб для полурослика.

— О, большая коробка, — пробормотал Хал.

— О, — Таиша, всё ещё сидящая на полу, прижалась к Халу, и возглас вышел хриплым, сдавленным. — О, нет.

— Что случилось? — Болэр повернулся к друзьям, и в словах прозвучала нетерпеливая резкость, которую он приберегал для тех, кто не понимал очевидного.

— Таиша только что показала мне это, — Хал кивнул на шкатулку. — И она открыла её. И вот мы здесь.

— Я просто скажу, — Мюрей, стоявшая в дверях с коктейлем в руке, усмехнулась, — если вы хотели устроить тут дымовую завесу, было бы неплохо позвать и меня.

— Не думаю, что тебе понравился бы тот дым, что я только что получила, — Таиша покачала головой, — но спасибо.

— Ты в порядке? — Вэйлис, стоявшая рядом, наклонила голову, и в вопросе прозвучала ровная, бесстрастная забота, которую эльфийка приберегала для тех, кого считала достойными внимания.

— Мм-мм, — Таиша покачала головой.

Болэр, глядя на шкатулку, почувствовал, как желудок сжался, перевернулся — не метафорически, а физически, тошнотворно, как будто сама шкатулка тянула его внутрь, в этот туман, в эту пустоту. Хранитель древностей вспомнил, как много лет назад коснулся не той вещи — и с тех пор это прилипло к нему, как проклятие, как метка, как напоминание о том, что некоторые предметы вообще не должно трогать, и что половина людей в музее покалечилась, коснувшись не той вещи. Болэр знал, что ЭТО опасно. Он знал, что нужно вынести ЭТО из дома. Он знал, что нужно быть осторожным.

— Я не могу проделать всё здесь, — сказал он ровно, почти сухо. — Кто-нибудь может закрыть шкатулку, не касаясь её?

— Да, я тебя поняла. Просто успокойся, — Мюрей поставила коктейль на стол. — Все успокойтесь.

И дворфка потянулась к крышке шкатулки невидимой ладонью, сотканной из чистой воли, и захлопнула ту. Щелчок прозвучал в тишине, как выстрел. И все почувствовали — не сразу, но через мгновение, через два, — как температура в комнате начала подниматься, как будто туман внутри шкатулки, запертый, наконец перестал ждать.

Хал, чьё внимание разрывалось между Таишей, Болэром и Вэйлис, попытался прочитать лицо Болэра — знает ли он, что происходит? — и лицо Вэйлис — угроза ли она его семье? Он бард, он читал лица, он чувствовал напряжение, он вспоминал брата. Мир его брата сейчас находился в шаге от них, и этот мир полон драмы и в смерти, как в жизни.

Вэйлис, глядя на Таишу и Шадию, на то, как дочь ухаживает за матерью, почувствовала, как что-то в душе шевельнулось — не жалость, нет, но что-то, похожее на узнавание. Эльфийка видела это раньше, в другой семье, в другом времени: дочь, ухаживающая за матерью, мать, лезущая в пекло, разочарование, фрустрация, любовь. Шадия, двадцатипятилетняя орчиха, юная по меркам орков, средний ребёнок Хала от Таиши, склонилась над матерью, и на лице девочки, обычно таком спокойном, проступили знакомые эльфийке, хорошо изношенные линии разочарования и фрустрации — взгляд дочери, которая слишком часто видела, как её мать-авантюристка лезет в пекло.

Хал, чьи пальцы переплелись с пальцами Таиши, почувствовал, как она напряглась рядом с ним, и сжал руку крепче. И Таиша, почувствовав его напряжение, потянулась вверх и наложила Наставление — тихое, тёплое благословение, которое прошло через переплетённые пальцы, как ласковая волна. И Хал, с этим Наставлением, посмотрел на Болэра — и прочитал на лице друга то, что Болэр не мог скрыть: «я знаю что-то. Я и очарован, и зол на неё».

— Нам нужно вынести ЭТО из дома, — сказал Болэр, и в голосе его прозвучала безаппеляционность, которой хранитель древностей прикрывал страх.

— Да, очевидно, — Мюрей кивнула. — Я могу, если мы хотим потратить минуту, я могу немного поворожить, немного просканировать, мы в смешанной компании, и если обряд заставит всех чувствовать себя лучше…

— Я коснулся не той вещи много лет назад, — Болэр поднял руку, и на пальцах хранителя блеснули защитные перчатки музея, — и с тех пор это прилипло ко мне. Половина людей в музее покалечилась, коснувшись не той вещи. Что бы ещё ни появилось сегодня ночью — не трогайте этого, если не знаете, откуда оно взялось!

— Кто что трогал? — Джулиан, стоявший в дверях, наконец вошёл в сцену, и в вопросе аристократа слышалась настороженность, которой тот прикрывал любопытство.

— А, ты всё ещё здесь, — Хал повернулся к нему.

— Откуда это? — Вэйлис повернулась к Болэру.

— Я заберу это с собой, — Болэр поднял шкатулку, окончательно запечатывая принятым решением страх, — и ты будешь первой, кому сообщу, когда узнаю сам.

— На твоих руках защитные перчатки музея, тонкая вещичка — не обязательно антимагия, но хотя бы защита!

— Я бы дал тебе одну из них, — Болэр повернулся к Вэйлис, — но нет, потому что…

— Она большая, — Мюрей усмехнулась.

— …это достаточно большая штука, и я не хочу случайно выронить её, — Болэр поднял шкатулку, и стальной голос хранителя прикрыл страх. — Это бомба.

— Думаю, нам стоит двинуться задними улицами, — Мюрей повернулась к Болэру, — донести это до Пентеверала, до моего офиса, и там мы сможем провести расследование.

— У меня может быть карета, — Болэр кивнул.

Таиша, вместо того чтобы ответить на заслуженную взбучку, отступила назад и прислонилась к Халу, и пассивно, неосознанно, начала издавать звук — не свист, нет, а хриплый, сдавленный звук в груди, похожий на пение соловья. Друидка слышала такое, далёкое, соловей не местная птица, и узнавала — льется Ночная песня. Таиша чувствовала туман, холодный, клубящийся, и понимала, что с ней происходит что-то древнее, что-то, чего не должно быть здесь. И звук, который она издает, совсем не случаен: звук связан с тем, что Таиша коснулась исчезнувшей Маски, что туман вошёл в неё, что она теперь часть этого.

— Ладно, — Мюрей повернулась к Халу. — Хал, соболезнования. Мы будем на связи. Отличные похороны. Думаю, Тьязи бы… — дворфка усмехнулась, — думаю, он бы счёл всё это очень забавным. Он бы оценил. Мы уходим. Я позвоню, хорошо? Я позвоню.

— Да, да, — Таиша кивнула.

— Прежде чем вы уйдёте, — Вэйлис повернулась к Мюрей, — мы же исследовали шкатулку…

— Да, — Болэр кивнул.

— Так вся информация ведь просто снаружи на шкатулке. Мы же не трогали внутри Маску?

— К тому времени, как ты поднялась, — Болэр повернулся к эльфийке, — Маски уже не было.

— Маски не было, — Вэйлис кивнула, и сталь голоса прикрывала разочарование. — Ладно, поняла.

— Аж сломал свой стул, так взволнован, — Хал натужно усмехнулся.

— Орки, — Таиша покачала головой.

— Большой мальчик, — Вэйлис усмехнулась.

— Маски не было, — Болэр повторил, ровным тоном прикрывая страх. — Маска исчезла.

— Так мы просто видели шкатулку, ладно, — Вэйлис кивнула.

— Я шепну кой-чего Вэйлис, прежде чем мы уйдём, — Мюрей повернулась к Вэйлис, и в тихом голосе прозвучал металл, которым дворфка прикрывала заботу. — Слушай, сделай мне одолжение. Пожалуйста, постарайся не убивать эту семью. Они и так через многое прошли. Им не нужно, чтобы ты устраивала резню, хорошо? Думаю, я могу тебе помочь. Так что давай не будем донимать людей, которые и так не в своей тарелке.

— Абсолютно, — Вэйлис кивнула, и стальной тон прикрывал обещание. — Никаких ненужных убийств сегодня.

— Пожалуйста, — Мюрей наклонила голову.

— Ты поняла, — Вэйлис кивнула.

— Спасибо, — Мюрей кивнула в ответ.

Шадия повернулась к Вэйлис и спросила:

— А что насчёт нужных убийств?

— Да, — Таиша покачала головой, и возглас вышел хриплым, сдавленным.

— Почему бы тебе не спуститься вниз и не убедиться, что те, кто остался, в порядке? — Хал повернулся к Шадии.

— Я спущусь, пап, — Шадия кивнула.

Пока этот разговор шёл, Джулиан наклонился вперёд и протянул руку Таише.

— Похоже, ты неудачно упала, — прокомментировал мужчина, настороженностью прикрывая любопытство.

— Спасибо, — Таиша кивнула, и сжала протянутую руку чуть крепче, чем нужно, на пути вверх, и потянула.

В то время как Мюрей и Болэр уходили, Аранесса обратилась к Халу.

— У тебя будет все в порядке здесь? — спросила леди с заботой, прикрывающей волнение. И взор её метнулся к Вэйлис. — Если тебе что-то понадобится, думаю, Джулиан и я вернёмся в поместье Давинос.

Хал обернулся к Вэйлис.

— Спасибо, у нас с гостьей нет никаких разногласий, — ответил бард, пряча тревогу.

— У нас нет, — подтвердила Вэйлис.

— Мне нечего скрывать в моём доме, — уточнил Хал.

— Хорошо знать, — Вэйлис кивнула.

Мюрей и Болэр забрались в карету, направлявшуюся к Арханаде, через реку, в район Лугзаш. Болэр, в своём элегантном наряде, повернулся, чтобы взглянуть на широкополую шляпу дворфки-волшебницы напротив. Они бывали на связи и раньше, но теперь впервые оба ехали в музей вместе.

— Очаровательная ночь, — сказала Мюрей.

— Не правда ли? — отозвался Болэр.

Ночь шла на убыль. Джулиан, стоявший у окна, наблюдал, как Мюрей и Болэр направляются к карете, и как экипаж, тяжело покачнувшись, трогается с места — тяжёлая, сука, штука, — и катит через реку, к Крылу Ллойев.

Аранесса повернулась к Джулиану.

— Мы закончили здесь? — спросила устало.

— Полагаю, наши дела завершены, да, — кивнул Джулиан. — Давай переберёмся в более безопасное место. — Он повернулся к Халу. — Халовар, благодарю тебя за гостеприимство.

— Всегда и для всех, — ответил Хал.

Ещё одна карета отъехала от поминок. Джулиан устроился в задней части просторного экипажа вместе с леди Аранессой, которая, оказавшись внутри, сказала:

— Та дворфка с самоцветными зубами.

— Она ещё та штучка, ты не ошибаешься, — кивнул Джулиан.

— Ну, она была абсолютно права, — добавила Аранесса. — Тьязи обожал бы всё это безумное дерьмо, творящееся на его похоронах.

— Похоже, даже в смерти его махинации живы, — сказал Джулиан. — Я не доверяю тому, что происходит в их доме.

— Нет, нет, полагаю, я тоже, — кивнула Аранесса. — Но я не знаю, доверяю ли я тому, что происходит и в нашем тоже. Генерал Раймонд, полагаю, должен ждать нас в поместье.

— Чудесно, — вздохнул Джулиан.

— Хорошо бы увидеть твоего отца снова. Давно не виделись.

— Конечно.

— Ты смог отдать дань уважения?

— Да.

Настроение мужчины определённо потемнело при упоминании отца, он посмотрел в окно кареты, рука легла на рукоять меча, челюсть напряглась, и остаток пути прошел в тишине.

Время неумолимо тянулось вперёд, к концу поминок. Многие из последних огней догорели до углей. Многие из гостей ушли. Хал не знал, кто ещё оставался, кто ещё здесь, чтобы помочь убраться в конце: Шадия, Олгуд?

— Скорее всего, кто-то из труппы, — подумал Хал.

Да, если искать кого-то из труппы, то это точно Олгуд. Хотя на месте оказалась и гораздо более старая женщина, Ниведа, которая помогала, оглядываясь и говоря:

— Абсолютно очаровательное время, которое вы все здесь провели. Это так трагично, знаете? Я думаю, театр лучше всего, когда…

Волосы старой женщины собирались в великолепную причёску. В одежде всё чёрное, но много оборок и пышных плеч. Много пожившая актриса заключила просто:

— Я всегда думала, что театр лучше всего, когда есть немного криминального элемента, и подумать только, что Тьязи больше не будет рядом… Дайте мне помочь с этими подносами.

И она пошла собирать посуду. Старая актриса говорила о театре, о трагедии, о криминальном элементе, о Тьязи, которого больше не будет. Она видела много, она помнила. И в разговор вкладывалась вся старость, вся память, вся боль, которую старушка не позволяла себе выразить иначе, чем словами.

— Ну, мы в шаге от мира моего брата, — сказал Хал. — Я смотрю на Вэйлис, которая всё ещё у нас, с самыми близкими к семье людьми, которые ещё остались здесь, но потихоньку собираются уходить. Просто позвольте мне занять у всех ещё несколько минут. Я бы очень хотел преодолеть всю эту историю с незнакомцами. Одну секунду.

— Хиро, милая.

Хиро подошла к нему, и бард увидел, что Элоди тоже готовится уйти.

— Пап?

— У тебя с собой твоя лира?

— Да. Ты хочешь, чтобы я принесла её? Я могу сходить за ней.

— Да, возьми.

Девушка побежала и принесла маленькую лиру. Элоди уже стояла у двери, но, увидев происходящее, села и улыбнулась. Таиша попыталась передать поднос с клюквенными рулетами Элоди.

— О, я не могу, — сказала Элоди.

— Нет, я настаиваю. Я настаиваю.

Элоди осмотрелась, и увидев груды клюквенных рулетов, сказала:

— Я принесу их.

— Спасибо.

— Я возьму их.

— Спасибо.

— Я выброшу эти…

Хал оглядел последних людей в комнате и, глядя на Вэйлис, сказал:

— Я нахожу вполне уместным, что последний день моего брата оказался так полон драмы, как и получилось сегодня, в смерти, как и в жизни. Я думаю, в нашем доме сегодня кипели страсти, и есть много слов, которые я мог бы еще сказать, но вместо этого я позволю себе и моей дочери заговорить так, как нравилось Тьязи.

И бард взял свою собственную лиру с каминной полки.

— Хиро, играй «Сломанное крыло».

И Хиро начала тихо играть на лире песню, знакомую всем, кто стоял плечом к плечу во время Восстания Сокольника. Песню играли в тавернах, залах и военных палатках в начале того конфликта, когда люди надеялись на перемены, которых добивались в Восстании Сокольника.

Песня была надеждой, она была обещанием, она была верой в то, что мир можно изменить, что тиранию можно свергнуть, что справедливость возможна. Но годы прошли, и значение песни изменилось: от надежды к разочарованию, от веры к усталости, от обещания к памяти.

И когда Хиро, младшая дочь Хала, полуорка, начала играть основную мелодию той песни, Хал гармонизировал лиру и вплёл новые переливы. Бард научил дочь играть. Они играли вместе много лет. И в игре девушки была вся нежность, вся память, вся любовь. Она младшая, она полуорка, она дочь Хала и Элоди, и в её игре — две крови, два мира, две песни.

И когда песня лилась, можно было увидеть Лозу Блэйд, всё ещё ждущую возвращения Теора, рядом с телом Тьязи, которая сражалась и была их с Тьязи командиром в Восстании Сокольника — позиции, занятой в этом мире храбрыми и справедливыми, когда они поняли, что мир, восставший против тирании богов, за несколько коротких поколений заменил эту тиранию тиранией собственного изготовления.

Прежнее восстание оказалось пожаром, который сжёг старых богов, но на их месте выросли новые, и пепел осел, и мир стал таким же, как был, только без богов.

И можно увидеть, как у Лозы, воительницы, которая не легко проливает слезу, глаза влажнеют, когда она смотрит на Тьязи; ещё одно имя, добавленное к длинному списку людей, с которыми ей пришлось попрощаться; и здесь, в этом месте, с семьёй вокруг, песня набирает силу, и Лоза подпевает ей. Значение песни изменилось за годы — от того, что она значила вначале, до того, о чем говорила в конце, и до того, что песня значит сейчас. Лоза — воин, командир; старая орчиха видела слишком много смертей, она не плачет, но глаза её влажнеют, и в этом — вся её боль.

И как Хал, поддерживая игру дочери перебором струн своей лиры, использует Чудо, чтобы плавно приглушить свет в доме, всё слабее и слабее, до ничего, кроме одного огонька, который покоится рядом с Тьязи и Лозой, так что мягкий свет делится между ними двумя, пока мир уходит в сердце той песни. Хал бард, Хал отец, Хал брат. Он чувствует, как мир уходит, и оставляет один огонек, чтобы Тьязи и Лоза не были в темноте.

И пока эта песня играла, хотелось, чтобы её услышали и другие, которых сейчас тут нет, — те, для кого она тоже значила бы многое.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 18. Подарок на свадьбу

Из поместья Кожевников возвращались пятеро: Азунэ, Теор, Тимбл, Каттиган Вейл и Октис. Обратный путь казался тише, но эта тишина давила тяжелее крика. Годы разлуки легли между спутниками плотным слоем пыли, осевшей на старых связях. Каттиган постарел: лицо его пересекали новые шрамы, а в глазах застыла неизбывная усталость. Теор стоял прямо, как боевое копье, но седина уже серебрила виски там, где прежде чернели лишь густые волосы. Азунэ помнил соратников юными; теперь же, глядя на бывших товарищей, он читал на их лицах безжалостную летопись времени.

Они осмотрели место нападения на убежище Тьязи и Тимбл. Вороньи перья, оставленные как циничная насмешка. Тела уже убрали. Стеклянный контейнер для артефакта лежал разбитым в крошево. Камень Ночной Песни исчез. В крошечных ладошках Тимбл трепетало письмо, казавшееся ей гигантским свитком. На нем было выведено лишь одно имя: Болэр.

Поднимаясь к Вороньему Гнезду, дому Хала, Тимбл чувствовала себя чужой. Она знала каждый камень этого места, бывала здесь сотни раз, но сегодня входила последней. Последней гостьей на похоронах Тьязи.

И тогда они услышали музыку.

Две лиры плели одну мелодию. Звук был тихим, далеким, пронзающим душу. Азунэ, Теор и Каттиган замерли на полушаге. Все трое сражались в Восстании Сокольника, и каждый узнал эту песню с первых нот — словно голос матери, пробивающийся сквозь кошмарный сон. Теор медленно убрал руку с рукояти меча. Каттиган перестал жевать. Азунэ закрыл глаза, вдыхая боль прошлого.

Октис, шедший рядом, нахмурился. Он попытался сосредоточиться, прочитать эмоции спутников, понять причину внезапной перемены. Его разум скользнул по поверхности их чувств, ища зацепку, но натолкнулся на глухую стену личной травмы. Для юноши эта мелодия была просто звуком; он не смог расшифровать тот глубокий, травматический код, который песня несла для ветеранов восстания. Юный некромант почувствовал сдвиг в атмосфере, но не смог определить его природу.

Войдя в дом, они увидели полумрак. Свет был приглушен почти до темноты. В центре, на столе, лежал Тьязи. Рядом стояла Лоза — прямая, неподвижная, как часовой у вечного поста. В тени, у стены, сидели Хал и Хиро. Их пальцы скользили по струнам двух лир, создавая единую, неразрывную мелодию. Свет единственной свечи делился между телом мертвеца и воительницей. Стен, потолка, горя и вины больше не существовало. Была только эта нота, тянущаяся, как тончайшая струна, на которой держится мир.

Вокруг тела горели свечи. В их мерцании поблескивали сокровища, принесенные теми, кто любил Тьязи при жизни: кольца, броши, ожерелья, мелкие безделушки. Украденные когда-то ловкими пальцами вора, побрякушки были возвращены не мертвецу, а памяти о нем.

Тимбл увидела его. Впервые за долгое время — по-настоящему увидела.

Тимбл не закричала. Просто ее полет замер. Свет, обычно ровный и теплый, затрепетал, как пламя на сквозняке. Затем она рванулась вперед — не к Халу, не к Лозе, не к живым, — а прямо к нему, к Тьязи, и опустилась ему на грудь. Маленькая, легкая, как пушинка, коснувшаяся воды.

— Ты, глупый ублюдок, — прошептала пикси. Голос сломался на последнем слоге. — Мне так жаль. Боги, мне так жаль.

Крошечные шаги по мертвой ткани. Ладонь на холодном подбородке. Дрожащие пальцы.

— Тьяз, я… — всхлипнула фейри. — Я всё испортила. Что я буду делать без тебя?

Повернувшись к Халу, она подняла глаза — большие, мокрые, полные одной лишь вины.

— Прости меня, Хал.

Песня подошла к концу. Последняя нота повисла в воздухе, дрожа, как отпущенная тетива лука. Свет в комнате начал медленно разливаться, подобно рассвету, заливая углы, стены, лица. Мир вернулся вместе со всем, что музыка на время отменила.

— Я не был уверен, что увижу тебя сегодня, — тихо сказал Хал.

Тимбл фыркнула, шмыгнула носом, пытаясь собрать себя в кулак.

— Ты в порядке?

— Я всё пропустила, — снова всхлипнула она. — Всё самое важное.

И тогда она заметила Вэйлис. Эльфийка стояла у стены, молчаливая, закованная в черное. Тимбл вспыхнула — свет ее полыхнул ярко, агрессивно, как зажженная спичка, — и метнулась эльфийке прямо в лицо. Крылья яростно жужжали, разрезая воздух.

— Это была ты? Ты это сделала? Ты привела тех людей?

— Нет, — ровно, без эмоций ответила Вэйлис.

— Каких людей? — раздался голос Таиши, хмуро наблюдавшей за сценой из тени.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — не отвела взгляда Вэйлис. — Я не имела к этому отношения.

— Ты пришла за ним! — кричала Тимбл, и свет ее мигал, как неисправная лампа. — За своим глупым камнем!

— Да, — не дрогнула Вэйлис. — И я получу его. Ты забрала его у меня. Он не принадлежит тебе. Не принадлежит ему. Он принадлежит мне.

— Он не принадлежит… — начала Тимбл, задыхаясь.

— Мне очень жаль, — сказала Вэйлис, и впервые за вечер в ее голосе дрогнуло что-то человеческое, похожее на искреннее сожаление.

— …никому теперь, — закончила Тимбл шепотом. — Камень исчез.

Вэйлис замерла. Маска спокойствия дала трещину.

— Что значит — исчез?

Фейри не ответила. Она вернулась к Тьязи и встала на его груди, маленькая и прямая, как свеча на ветру.

— Кто-то ворвался и разграбил место до того, как мы добрались туда, — выступил вперед Октис, его голос звучал сухо и официально.

— Ты в порядке? — спросила Таиша, глядя на Вэйлис оценивающе.

Вэйлис посмотрела на пятерых вошедших. Слишком много людей, слишком много свидетелей, чтобы согласовать ложь. Эльфийка попыталась считать их ауры, найти диссонанс в словах, но группа стояла монолитом. Их горе было слишком настоящим, их шок — слишком синхронным. Она приняла их слова за правду, хотя интуиция шептала об обратном.

Хал наблюдал за эльфийкой, пытаясь понять, причастна ли та к смерти брата. Он всматривался ей в лицо, искал хоть намек на вину или торжество, но прочитать ее не удалось. Лицо Вэйлис оставалось непроницаемым, как гранит. Бард с тяжелым вздохом отвел взгляд, чувствуя бессилие.

А Таиша вдруг поняла, что всё ещё слышит музыку. Песня соловья — та самая, что плели лиры, — звучала у нее в голове, хотя в комнате уже стояла звенящая тишина. Она знала, что это только в ее разуме. Эхо, застрявшее в памяти, как заноза под кожей.

Азунэ стоял рядом с Лозой. Вместе с Теором и Каттиганом — не садился, не говорил, не двигался. Они стояли, подобно солдатам после боя, когда сражение кончилось, а тело еще не поняло, что можно опустить руки и выдохнуть.

Таиша поймала взгляд Азунэ и Теора. И сказала им. Не словами — тише, чем слова. Просто взглядом: «Держите пространство. Держите этот момент». Азунэ посмотрел на Теора, Теор — на Таишу. Кивок. Всего один едва заметный кивок. И этого достаточно.

Лоза посмотрела на каждого из них. Не села. Не кивнула. Только уголок губ дрогнул — тень улыбки, мелькнувшая, как тень птицы на воде. Массивная рука с костяшками кузнеца скользнула по их плечам, притягивая к себе, под изгиб локтя, словно наседка прячет цыплят под крыло. Когда последняя нота лиры растворилась в тишине, старая воительница произнесла тихо, хрипло, как те, кто долго молчал:

— Я всё ещё слышу крик соколов.

Хал поднял глаза. Тимбл, стоявшая на груди Тьязи, смотрела вниз. Там лежали ожерелья. Много ожерелий, нанизанных на шею мертвеца. Воры и негодяи собирали такие украшения по всему свету, по капле, по зернышку. Теперь все они лежали на мертвой груди, как последние, запоздалые подарки. Среди них, скомканное, потемневшее от времени, виднелось серебряное ожерелье со старым обручальным кольцом. Тем самым, которое Тьязи носил на шее. Тем самым, которое не снимал никогда.

Хал посмотрел на кольцо, и память накрыла его волной.

Крошечная комната в башне замка Ройс. Два молодых орка-простолюдина из Дол-Макьяра в чужом, одолженном наряде на дворянской свадьбе. Тьязи стоит перед зеркалом, нервно дергает воротник. Лицо у него такое, какого Хал не видел ни до, ни после: растерянное, мальчишеское, испуганное.

— Я нервничаю, — срывается голос Тьязи. — Не знаю, почему. Не могу. Н-н-ничего не подходит. Я ношу чужой пиджак. Одолженный. У семьи невесты.

Стук в дверь. Рука Аранессы прикрывает лицо. Голос из-за ладони приглушенный, смеющийся:

— Я не смотрю! Клянусь, я не смотрю!

— Я тебя не вижу, — улыбается Тьязи, расслабляясь. — Хотя, если ты закроешь глаза, я всё равно тебя вижу.

— Я не знаю, как это работает, — смеется Аранесса. — Я никогда раньше не была замужем.

Девушка протягивает ему цветок — огромный, великолепный, с лепестками, похожими на наперстянку или колючий мак.

— По нашей традиции, я должна… Это тебе. Свадебный подарок. Ты должен получить его до церемонии.

Цветок раскрывается. На маленьком столике, рядом с кольцом, впервые в смертном мире появляется Тимбл. Совсем не такая, как сегодня. Маленькая, растерянная, с крыльями, которые еще не научились летать правильно. Тьязи смотрит вниз. На нее.

— Привет.

— О, привет, — отвечает Тимбл, моргая.

— Прости, — хмурится Тьязи. — Фейри — это подарок? Я не согласен ни с чем из этого. Это неправильно.

— Знаешь, мне самой это кажется странным, но… — начинает Тимбл.

— Ты хочешь быть подарком? — перебивает Тьязи мягко. — Ты не должна быть подарком, если не хочешь быть подарком. Ты свободна.

— Спасибо. Спасибо тебе, честно, — бормочет он, поворачиваясь к Аранессе. — Я просто не знаю… Она же свободна?

— Конечно! — смеется Аранесса. — Она свободна. Если пожелаешь, то, входя в нашу семью, ты получаешь защиту Фэй. И, поскольку наша семья всегда рада новым союзникам, Тимбл — воительница-фейри из садов, будет радовать тебя так, также как до этого нас. Она часть нашего дома.

Маленькая, глупая, счастливая Тимбл сказала тогда:

— Я могу убить кучу мышей в вашем доме. И еще я очень хорошо плету косы.

Тьязи посмотрел на фейри, потом на Аранессу, снова на фейри.

— Это связано? — спросил он с легкой усмешкой. — Эти навыки — от одного и того же источника? Нет, знаешь что? Вот что тебе действительно нужно сделать. Поймай кучу мышей, заплети им косы, держи всех здесь в тонусе.

— Мы можем это сделать? — повернулась Тимбл к Аранессе с надеждой.

— Мы можем всё, — ответила леди.

Тимбл посмотрела на нее, на Тьязи, снова на Аранессу. «Мне здесь понравится. Мне понравится он», — подумала кроха. Полетела и приземлилась на плечо Тьязи.

— Тебе также выдали маленький наряд?

— Я не люблю это глупое платье, — дернула крыльями Тимбл. — Так что если мы можем получить что-то другое, я буду в восторге.

— Мы пойдем в кукольный домик, что стоит наверху, и посмотрим, что у них есть, — сказал Тьязи.

Хал, стоявший рядом, посмотрел через плечо на Аранессу:

— Думаю, ты только что приобрела себе кучу проблем.

— О боже, — рассмеялась Аранесса. — Всё в этом — плохая идея. Но какая прекрасная!

Тимбл, стоявшая сейчас на плече Тьязи, погруженная в воспоминания, смотрела на его щетину, на кольцо на ожерелье. Она помнила, как вся свадьба задержалась, потому что он хотел купить фэйри что-то из кукольного домика, что ей понравилось бы, прежде чем им придется идти к алтарю. Она коснулась кольца в реальности. «Мы должны сделать это правильно. И ничего никогда не будет правильно снова. Я не знаю, как это сделать.»

Октис подошел к телу. Встал рядом. Посмотрел вниз, сканируя пространство магией.

— Мы разберемся, — тихо сказал он. — Мы можем разобраться. Понять, что пошло не так.

Тимбл повернулась к некроманту, ее свет стал чуть стабильнее.

— Ты вырос, — сказала она неожиданно для себя.

— А, — усмехнулся Октис. — Думаю, ты тоже. Хотя физически ты не стала больше.

Музыка Хала и Хиро стихла окончательно, но эхо мелодии звучало в ушах, как в пустой комнате после грозы. Азунэ посмотрел на Хала. Вспомнил себя в этом доме много лет назад. Вспомнил музыку. Вспомнил неожиданную встречу людей, которых знал давно, часть восстания, огня, зажженного Тьязи. Вспомнил выражение лица Таиши. Все способы, которыми это могло пойти не так. Маршал пошел к Тьязи.

— Тимбл, — сказал он, подходя ближе. — Мне очень жаль, но нужно проверить его. Мне нужно увидеть, осталась ли на нем та вещь, которая откликнулась днем, чтобы я мог сравнить ее с той, что мы нашли у тебя.

Тимбл взлетела и зависла в футе над телом, давая доступ. Азунэ осторожно перевернул Тьязи. Магическое чутье, настроенное на специфическую сигнатуру артефакта, вдруг завибрировало. Отклик шел из заднего кармана плаща. Арканный Маршал начал искать. Тимбл зажглась ярче, свет пикси стал линзой, усиливающей его магическое зрение, превращая комнату в рентгеновский снимок.

— Мне жаль, Тимбл, — повернулся Азунэ к ней, не прекращая поиска. — Я солгал тебе раньше, и мне очень плохо из-за этого. Моменты в магической связке с Тьязи прошли так быстро. У него не было времени сказать мне что-нибудь о ком-нибудь. Я увидел, как тебе больно, когда ты поняла, что случилось, и не мог этого вынести. Я просто хотел, чтобы ты почувствовала себя немного лучше, хоть на секунду.

— Всё в порядке, — сказала Тимбл, и в ее голосе не было злобы, только усталость.

Азунэ вернулся к поиску. Хал стоял и смотрел. Воздух в комнате казался густым от историй, от непрожитых жизней. Его брат был чем-то разным для каждого человека в этой комнате. Даже те, кого бард никогда не встречал до сегодняшнего дня, имели свою историю с Тьязи. И эта история подошла к концу.

Пальцы Азунэ нащупали разрезанный шов внутри подкладки. Маленький внутренний карман — один из внутренних швов плаща был аккуратно вскрыт, позволяя просунуть руку и бросить что-то в скрытое отделение на спине. Маршал потянулся внутрь и вытащил предмет. Кусок дешевой керамики. На нем что-то нацарапано, но почерк явно не принадлежит Тимбл. Однако предмет всё еще отзывался магией. Слабый, но узнаваемый остаточный след.

Октис шагнул ближе.

— Дай мне посмотреть, — попросил некромант, раскрывая свое магическое восприятие полностью.

Азунэ передал ему осколок. Октис сосредоточился. Предмет выглядел небрежно сделанным физически — грубая керамика, неровный край. Но магическая структура была иной, сложной. Октис углубился в анализ, ощупывая контуры заклинания, разбирая составляющие на нити.

— Сложно, — пробормотал он. — Магические барьеры гудят. Иллюзия и конъюрация. Именно то, что нужно было Тьязи для побега. Но…

Юноша напряг волю, заставляя восприятие проникнуть глубже. На пределе возможностей, собрав всё своё знание тайных искусств, он увидел истинную суть объекта.

— Это идеальное прикрытие, — выдохнул Октис. — Конъюрация сама по себе является иллюзией. Любой, кто станет искать магический след, найдет эту громкую приманку. Злодеям не нужно было сильно трудиться, чтобы спрятать настоящее. Это искажение ауры, которое рассеется к утру, оставив после себя лишь пустоту.

Он посмотрел на Азунэ.

— Ты не облажался, Азунэ. Ты нашел именно то, что искал. Просто иллюзия, которую ты искал, на самом деле является иллюзией высшего порядка.

— Как идеально, — горько сказал Азунэ, сжимая челюсти.

— Это предназначалось, чтобы одурачить тебя, — добавил Октис. — Чтобы заставить нас думать, что мы близки к цели.

— Кто-то предал нас, — шепнула Тимбл. Ее свет погас, оставив пикси лишь темным силуэтом на груди Тьязи, маленькой тенью среди теней.

— Кто-то предал нас, — кивнул Азунэ. — И у меня есть предчувствие. В нашей группе только два человека, которые не учтены: Сид и Казимир.

— Они не объявились. Они не появлялись на казни? — повернулась Тимбл, и в ее голосе появилась сталь.

— Сид не добрался до экипажа, которым должен был управлять, так что он так и не появился перед нами, — проговорил Октис, анализируя факты.

— Казимир член Хранителей Воронов, — заметил Азунэ. — Это явно ловушка, устроенная кем-то, кто знал наш план. Они знали каждый шаг, участие каждого.

— Вороны знали, где я буду, — сказала Тимбл.

— Да, в доме были перья, — подтвердил Октис.

— Мы нашли перья. Ну, Каттиган нашел их, — уточнил Азунэ, бросив короткий взгляд на старого воина.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 19. Каков был план

Каттиган тем временем устроился в углу, найдя последние остатки мяса. Он неторопливо жевал, с видом гурмана наслаждаясь чужими страстями. Рядом, в густой тени, лежал Вулферик. Каттиган лениво отрывал кусочки добычи и небрежно подбрасывал те зверю.

Таиша, заметив эту странную пару, не удержалась:

— Он в порядке?

Каттиган даже не обернулся, продолжая пережёвывать пищу.

— Ага. С ним всё хорошо.

— Этому… не нужна вода? — уточнила орчиха, указывая подбородком на волка.

— Не волнуйся, — буркнул наёмник. — Он сам раздобудет себе воду.

Таиша лишь усмехнулась и решила присмотреться к животному поближе. Она активировала друидическое восприятие, пытаясь понять природу существа.

«Просто собака? Или что-то большее?»

Вулферик казался огромным серым волком с густой чёрной шерстью. На нём была лёгкая броня и накинут капюшон, что придавало зверю откровенно зловещий вид. На бедре висела пустая кобура для колчана, но внимание Таиши привлёк другой предмет. На передней лапе зверя был закреплён массивный наруч. Там, где должны были быть плоть и кость, зияла пустота. Вместо физической конечности из металла исходило мерцающее, осязаемое сияние, формирующее призрачный контур лапы.

— Магический протез, — прошептала Таиша, считывая сложную структуру вплетённого заклинания. — Призрачная конечность?

Каттиган лишь мыкнул в ответ, не отрываясь от трапезы.

«Это глупо, но я должна это сделать», — решила друидесса.

Разговор с животными — не столь сложная магия для её собратьев по ордену. А вот взгляд в саму суть существования зверя требует глубокого понимания законов природы. Таиша потянулась к магии земли, позволяя той растечься по кончикам пальцев, пробежать по спине и затылку. Мир вокруг утратил материальность, распадаясь на невидимые волокна.

И в этот момент разум пронзила ослепительная вспышка.

Знание пришло само — полное, абсолютное, не оставляющее сомнений. Она увидела связь между Каттиганом и Вулфериком во всей её чудовищной красе. Это ведь не просто привязанность хозяина и зверя. Это магический канат, выкованный из чего-то древнего и тёмного, вплетённый в саму суть обоих существ. Таиша поняла природу феномена с пугающей ясностью: перед ней не животное, а продолжение чужой воли, живое оружие, намертво прикованное к своему создателю.

Это открытие ударило по друидке с силой второго за вечер магического контакта. Голова закружилась, кончики пальцев болезненно закололо от перегрузки.

Таиша моргнула, возвращаясь в реальность, и попыталась сделать вид, что ничего не произошло.

«Ты в порядке?» — мысленно обратилась она к волку, чувствуя, что тот всё понимает. «Хочешь клюквенный рулет?»

Вулферик посмотрел на неё. Спокойно. Осмысленно. И промолчал.

Не из неуважения. Не из враждебности. Просто волк хранил верность своему постоянному спутнику, и эта верность была крепче любых слов. В его янтарных глазах Таиша прочла нечто новое: этот зверь не дикий в том смысле, в каком бывают лесные твари, с которыми друидке доводилось говорить прежде. Внутри волка пульсировало что-то мощное, подчинённое чужой воле, но при этом живое и настоящее.

Таиша не отступила. Она задержалась в установленном канале, решив «понюхать» саму связь — ту невидимую нить, что тянулась от Вулферика к Каттигану. Женщина проводила достаточно времени с Октисом и знала, как выглядит его единение с Пином: чистое, прозрачное, как горный ручей. Здесь же чуялось нечто совсем другое. Тяжёлое. Плотное. Пахнущее кровью и железом.

Она позволила чужим мыслям просочиться сквозь магический резонанс. И сквозь шум этой связи, словно сквозь треск горящего костра, пробился обрывок чужой мысли — чёткий, сформулированный, адресованный волку транзитом:

«Если ищешь еду — не суйся на кухню. Мы уже всё обчистили. И Демон тоже».

Пауза. И затем, с откровенным раздражением:

«Зачем я вообще тебе это говорю? Ладно, всё, хватит».

Таиша резко оборвала связь, словно отдёрнув руку от раскалённого железа.

Теор тем временем повернулся к Каттигану. В голосе леонина, обычно ровном, как строевой шаг, прорезалась опасная нотка.

— Ты называл имя моего брата. Сид работал с вами?

— Да, — отозвался Каттиган.

— Как долго он был частью вашего плана по спасению Тьязи?

— Недели две, — не моргая, ответил наёмник. — Тьязи арестовали две недели назад.

Теор сжал челюсти. Прошли годы с тех пор, как леонин видел брата. Годы тишины, пустых дорог и писем, которые не доходили. Слово «надёжный» никогда не приходило в голову, когда он думал о Сиде.

— «Надёжный» — не то слово, которым я бы его описал, — тихо произнёс Теор.

— Что ж, рады, что вы его приняли, — усмехнулся Октис.

— Возможно, всё изменилось, — Теор не сводил глаз с Каттигана. — Но вы должны быть так же обеспокоены, как и я, от того, что его здесь нет.

Азунэ молча согласился.

Таиша тихо выдохнула, поддерживая его.

— Ага, — буркнул Каттиган.

— Ты не видел брата с тех пор, как ушёл? — спросил Азунэ.

— Прошли годы. Нет. — Теор покачал головой.

Лоза, стоявшая рядом, хмыкнула. Звук вышел тяжёлым, как удар молота по наковальне.

— Казимир был молодым наёмником в «Разорванном Знамени», — начала она. — Тихий тип. Я никогда не знала Каса близко. К тому времени, как он присоединился, я уже была командиром. Кас не был в отряде Тьязи, но работал в столовой. Думаю, он знал всех. Тьязи тогда и подружился с ним.

Старая воительница замолчала, глядя в пол. Воспоминания ложились на её плечи тяжёлым грузом.

— Сид. Когда Сид ушёл, то направился на запад, в Дол-Макьяр. Я знала… У нас с ним были проблемы в прошлом. Чужие вещи, которые нельзя трогать. После битвы есть то, что можно взять как трофей, и то, что нужно оставить. Сид был моложе, но я нашла у него вещи, которые он не должен был брать.

— У него руки нечисты были, — пояснил Теор.

— Да ничего плохого в нечистых руках, если ты выживаешь, — отмахнулась Тимбл.

— Кто его привёл? — спросил Октис.

Таиша молча ткнула пальцем в маленькую воровку.

— Я никого не знаю, так что это не я, — Октис лишь показал ладони.

— А насколько ты была вовлечена в планирование всего этого? — Таиша повернулась к Тимбл.

— Очень, — Тимбл выпрямилась. — Я знаю всё до мельчайших деталей.

Хал, стоявший у стены со скрещёнными на груди руками, басисто произнёс:

— Начни с первого шага и расскажи до конца.

— Я не имела к этому отношения! — вспыхнула Тимбл. — Я была занята!

— Тимбл, у тебя почти не было времени, чтобы собрать всё это, — мягко заметил Хал.

— Но я бы знала, когда Сид присоединился, верно?

Лоза отрицательно мотнула головой.

— Сид был гораздо ближе к Тьязи, чем Казимир. Причина, по которой пришлось использовать Касима, проста — тот контрабандист. Он мог достать повозку с тайным отделением. Мог раздобыть припасы на дорогу. План был такой: мы передаём Тьязи глиф. Тьязи использует магию, заточённую в артефакте, и телепортируется сквозь тюремный туман прямо в тайный отсек повозки. Казимир не смог подогнать повозку к стене, но Сид заменил того на месте извозчика. Сид должен был поставить повозку на коротком расстоянии, чтобы магия сработала, и уехать. Октис и Таиша не должны были находиться рядом с местом казни, потому что оба слишком заметны. Таиша — член Круга Древних. Октис — из Дома Такхонис. Их присутствие стало бы преимуществом для побега из города, если бы они не торчали на глазах у стражи.

Тимбл нахмурилась.

— Кто-нибудь проверил повозку?

— Мы её не видели, — сказал Октис.

— Повозка так и не прибыла, — добавил Азунэ.

— Повозки не было? Ты уверен? Сид так и не объявлялся? — Тимбл повернулась к Маршалу.

— Меня там не было. Это вы двое стояли на том посту, — Азунэ развёл руками.

— А что насчёт точки ожидания? Повозка никогда не появилась у вас, но Сид вообще когда-нибудь был на том месте, где должен был оказаться?

— Не знаю, мы должны были держаться достаточно далеко, чтобы… — начала Таиша.

— Да, — перебил её Азунэ.

— Азунэ, ты же знаешь, что Революционная Гвардия патрулирует тот участок стены, — сказала Лоза. — Ты можешь опросить своих коллег, Арканских Маршалов, или гвардейцев.

— Согласен, — Азунэ задумчиво потер подбородок.

— Сейчас середина ночи. Но завтра ты сможешь спросить: «Кто-нибудь видел, как повозка подъезжала к этой точке?»

Азунэ повернулся к Теору.

— Я могу навести справки у Арканных Маршалов. Я знаю людей, у которых возможны глаза там, где мы ожидали Сида. Если у тебя есть другой путь, другая зацепка, чтобы поискать брата сегодня ночью, я пойду с тобой. Но если нет, мы можем подождать до утра, пока я не поговорю с теми, кто даст нам информацию.

— Это было бы лучше, — выдохнул Теор.

— И я должна заглянуть в гильдию воров, узнать насчёт Казимира… — начала Тимбл.

— Верно, — поддержал Октис.

Лоза посмотрела на крошечную воровку.

— Думаю, это хорошая идея, Тимбл. Но если ты идёшь проверять гильдию, убедись, что идёшь не одна. Я не знаю города, я не бывала в Дол-Макьяре.

Воительница повернулась к Теору.

— Тяжёлая выдалась ночка… Дол-Макьяр, Теор, это… В Серой башне напрочь потеряли бдительность. То есть мы, конечно, давно знали… Когда Революционный совет не пришёл на помощь восстанию Сокольников, мы уже тогда поняли, что дело плохо. Но за последние двенадцать лет всё стало только хуже. Совет просто спит на ходу. Расколотые дома подмяли под себя Палату лордов-советников. Да. Они приняли законы, запрещающие колдовство на рынках. И единственным голосом разума среди Расколотых — тем, кто хоть как-то пытался их сдерживать и призывать к умеренности, — оставался Дом Ройс. Я говорила с леди Аранессой во время похорон. Её продержали в приёмной четыре часа, а потом и вовсе отказали в аудиенции у Дома Халовар.

Лоза замолчала, глядя на Теора.

— Кстати, я сделала небольшой заход для тебя с их мальчиком. Блестящий…

— Викандер, — подсказал Хал.

— О, — Октис поднял бровь.

— Викандер, — повторила Лоза. — Он полный… дурак? Простофиля?

— Мм-хм, — Таиша невольно усмехнулась.

— Может быть, да, — Хал пожал плечами.

— Все слова подходят, — фыркнула Таиша.

— Ну, он ягнёнок среди львов, — Лоза покачала головой. — Я подтерлась к этому пареньку. Спросила, не нужна ли ему охрана или помощь наёмников в связи со всей этой суматохой в городе, казнью Тьязи и прочим. Похоже, глупыш не против встретиться с тобой завтра. Так что, если хочешь, можешь наведаться к нему и проверить, выгорит ли из этого какая-нибудь зацепка. Халовар замешан во всём этом. И я бы не стала доверять… без обид, малой, но Такхонисам я не верю.

— Нет, я понимаю, — Октис нахмурился, обдумывая тяжелые слова.

— Но Халовар во всём этом, возможно, заботился о Тьязи не так сильно, как Такхонисы.

— Да, — Октис мрачно уставился в пол.

Лоза перевела взгляд на Тимбл.

— Что бы ни случилось, если ты попытаешься выследить Хранителей Воронов, чтобы узнать, что воры знают, просто убедись, что идёшь не одна.

Тимбл закрыла глаза, сосредотачиваясь. Годы жизни в Дол-Макьяре, годы в гильдии, годы на улицах — всё это всплыло в памяти. Хранители Воронов. Старейшая гильдия воров в городе. Пикси знала их повадки, их кодекс, их таверны.

— Хранители Воронов повсюду, — сказала Тимбл, открывая глаза. — Они старейшая гильдия в Дол-Макьяре, и это означает, что они, как ни странно, на самом деле не самые опасные. Горячие, убивающие людей шайки обычно не живут долго.

— Да, — Теор поморщился.

— Понимаешь, что я имею в виду? Это ребята, у которых есть свой кодекс поведения. Есть своего рода честь среди…

— Мафия, да, да, да, — Октис принялся энергично мотать головой.

— Да. Есть своя честь среди воров. Так вот… На Караванном холме есть таверна, называется «Сторожевая Башня». Смотря когда туда пойти… Если двинуться прямо сейчас, то к приходу там вряд ли останется хоть кто-то важный или знающий. Заведение, скорее всего, уже будет закрываться. А вечером там шумно и людно! Если пойти завтра днём — самое то. Обычно именно в это время там собирается большинство Хранителей Воронов. Воры ведь работают по ночам. Так что днём они сидят в «Башне»: бесплатно едят, потому что крышуют это место, ну, вы понимаете… Бесплатно пьют, болтают между собой и сводят счёты за прошлую ночь.

— Ты упомянула Серую Башню раньше. Это точка власти в Дол-Макьяре, — Теор повернулся к Лозе.

— Да, это зал Революционной Гвардии, — подтвердила Лоза.

— Понял, а то слишком уж много этих «Башен», как бы не перепутать, — саркастично протянул Теор.

Октис поднял руку, привлекая внимание.

— У меня есть одно небольшое беспокойство по поводу нашего разговора.

— Только одно? — Теор поднял бровь.

— Ну, а это кто вообще? — Октис ткнул на эльфийку в вуале. — Мы так просто говорим обо всём этом, а я как бы не знаю, кто ты.

— Да, точно! — Таиша хлопнула себя по лбу.

Вэйлис оттолкнулась от стены. Эльфийка стояла молча всё это время, наблюдая, слушая, впитывая. Теперь она выпрямилась, и в её движении появилась грация хищника, решившего, что пора выйти из тени.

— Итак, привет. Я Вэйлис из Сестёр Силандри.

— Хорошо, — Октис уставился на неё. — Всё ещё без понятия, кто это.

— Как печально для тебя, — Вэйлис пожала плечами. — Итак, подведу итог: вы пытались остановить казнь Тьязи?

— Ты поняла только это? — Тимбл повернулась к ней.

— Ну, гораздо больше. Я ещё не закончила.

— Хорошо, — Таиша цокнула языком.

— В основном я здесь по другой причине. Мне просто нужна одна вещь. Так что я пытаюсь найти то, что было украдено.

— Хорошо, да, — Октис не переставал пялиться на курильницу в её руке.

— И это Камень Ночной Песни. И он был взят.

— Да, — Тимбл прищурилась.

— Возможно, Хранителями Воронов? Возможно, твоим братом?

— Потенциально, — Теор опустил взгляд.

— Как ты нашла нас? — Тимбл нахмурилась.

— Я пыталась найти Тьязи. Я не искала никого из вас. Я пыталась найти Камень, чтобы забрать то, что моё.

— Как ты нашла наш дом?

— Мне сказали.

— Кто?

— Я не скажу.

— Ну почему нет? — Таиша нахмурилась. — Мы твой лучший шанс вернуть этот предмет.

— Здесь только друзья, — тихо заметил Теор.

— Немного доверия. Ты ела наши клюквенные рулеты. Пожалуйста, возьми ещё, — Таиша улыбнулась.

— Я на самом деле ещё не ел, — Октис поднял руку.

— Кому ты сказала, что у нас этот камень? Как они узнали, что он у нас есть?! — Тимбл резко повернулась к Вэйлис. — Кто бы ни искал тот камень, он разрушил всё. Грёбаный их рот, я не знаю… Может, они просто взяли его. Они, возможно, даже не искали камень. Они забрали вообще всё!

— Что ты имеешь в виду? — Таиша удивлённо открыла рот.

— Они ограбили всё убежище.

— Где убежище? — Вэйлис повернулась к Таише.

— Мы не заинтересованы говорить тебе это. Так работает информация. Дай немного и получи немного.

— Это также не так полезно для нас сейчас, — Теор пожал плечами.

Лоза посмотрела на Тимбл.

— Тот камень… Была ли у Тьязи какая-то последняя воля на его счёт? Иными словами… Я знаю, что теперь это твой камень, Вэйлис, но скажи, Тимбл: осталась ли у тебя хоть одна причина держаться за него? Или же всё, для чего камень мог пригодиться, ушло в могилу вместе с Тьязи?

— У меня есть письмо. Я не знаю, ну… — Тимбл развела руками.

— Я понимаю. Похоже, тебе не очень-то приятно находиться здесь, среди людей, которые дружили с тем, кто тебя обокрал. Да и этот камень, судя по всему, никто из нас не считает чем-то дорогим и близким сердцу. В Дол-Макьяре сейчас всё прогнило. Нам незачем действовать наперекор друг другу. Судя по всему, впереди нас ждёт непростой разговор с Хранителями Воронов. И вполне возможно, что в этом разговоре ты окажешься на нашей стороне.

— Я согласна, — Вэйлис чуть склонила голову.

— Как ты с этой курильницей обращаешься? — Лоза перевела взгляд на эльфийку.

— Отлично, — Вэйлис приподняла курильницу.

— Хорошо, — Лоза вздохнула. — Поздно уже. А мы в доме Хала. Думаю, пора говорить спокойной ночи.

Теор повернулся к хозяину.

— Спасибо за твоё, я бы сказал, гостеприимство. И спасибо, что дал нам место собраться.

— Я знаю, мой брат был бы рад вас здесь сегодня приютить, — Хал одобрительно посмотрел на гостей.

— Мы последуем утром, — Теор слегка поклонился.

Вэйлис повернулась к Тимбл.

— Я пойду к Тимбл. Можем мы поговорить наедине?

— Я полечу вверх по лестнице, — Тимбл легко вскочила на ноги.

Азунэ повернулся к Каттигану.

— Мне нужен разговор по-душам с тобой, пожалуйста!

— Хорошо, — отозвался наёмник.

Октис сел в одно из кресел. Из-за спинки вышел Пин, лис с умными глазами, и обошёл хозяина вокруг. Паренек посмотрел на зверька.

— Ты присмотри за ней.

Октис прикрыл глаза, перенося своё зрение в глаза Пина. Лис повернулся и последовал за Вэйлис вверх по лестнице, мягко ступая по ступеням и не издав ни единого звука.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 20. Сломанное крыло

Наверху, в тишине, прерываемой лишь глухим гулом голосов снизу, Вэйлис и Тимбл стояли друг напротив друга. Воздух между ними сгустился от невысказанного, став вязким и тяжёлым, как перед грозой, насыщенный запахом озона и старой пыли чердачных балок. Эльфийка смотрела на крошечную фейри без угрозы — лишь с усталостью и пониманием, доступным только тем, кто насмотрелся на смерти досыта. Пальцы нервно теребили край потёртого плаща, выдавая внутреннее напряжение, которое она тщетно пыталась скрыть за маской холодного спокойствия. Каждое движение давалось ей с усилием, будто гравитация здесь действовала сильнее обычного.

— Мне жаль, — тихо сказала Вэйлис. Низкий голос, обычно холодный и отточенный как клинок, сейчас звучал приглушенно, с хрипотцой недосыпа и привкусом пепла. — Я вижу, как ты заботилась о нём. Я здесь не затем, чтобы вредить вам. Моя война — не с вами.

Тимбл почувствовала, как дрожь проходит по её крыльям, издавая едва слышный звон, подобный натянутой струне. Страх смешивался с надеждой, создавая тошнотворное чувство в животе, похожее на падение в бездну.

— Это сделала не ты? — В глазах Тимбл вспыхнула надежда, хрупкая, как крыло мотылька над свечой. Отчаяние заставляло цепляться за любую соломинку, игнорируя инстинкт самосохранения.

— Нет, — Вэйлис покачала головой, и её плечи чуть опустились, сбрасывая чужую вину, накопленную веками. Эльфийка выдохнула, и этот выдох казался облегчением после долгой задержки дыхания, выпуская наружу накопившийся яд. — Я пытаюсь доказать, что не виновна в его гибели. Я не злодей, Тимбл. У меня украли то, что принадлежит мне по праву крови. Думаю, мы по одну сторону баррикад. Тот, кто впустил меня в город... Его зовут Болэр.

— Он, — выдохнула Тимбл. В одном этом слоге — узнавание старой беды, горечь предательства и годы беготни по грязным, скользким переулкам Дол-Макьяра. Имя Болэра означало проблемы, которые решаются не силой, а хитростью или кровью. У пикси перехватило дыхание, словно невидимая ледяная рука сдавила горло, перекрывая кислород.

Вэйлис хмыкнула, вздохнула и глянула вниз, за перила, в густую тень лестничного пролёта. Там, у стены, сидел Пин — лис с фиолетовыми пуговицами вместо глаз, излучающий ауру древнего, забытого ужаса. Жутковатое существо. Вэйлис подмигнула лису, и в этом жесте мелькнуло нечто тёплое, странное для её ледяного, отрешённого облика, намекая на тайную связь.

В гостиной, в паре шагов от лестницы, Октис дёрнулся, словно получив удар под дых. Пальцы впились в подлокотники кресла, оставляя белые следы на дорогой ткани.

— Твою мать... — прошипел некромант сквозь зубы, не открывая глаз. Боль разрывающейся связи, вторжение в сознание, предельное истощение. Перенос восприятия в эту меховую куклу выматывал нервы до предела, оставляя во рту стойкий вкус металла и крови.

Таиша нахмурилась, чувствуя колебания эфира, которые отдавались лёгким покалыванием на кончиках пальцев, словно статическое электричество перед ударом молнии.

— Она заметила лиса?

— Заткнись, — буркнул Октис. В голосе звякнула сталь: не вмешивайся, если дорожишь рассудком и жизнью.

Наверху Вэйлис продолжила мягче, почти заговорщически, понизив голос до шёпота, который был слышен только им двоим, проникая прямо в кости:

— Я знаю, ты была там, когда забрали камень. Но ты «подарок». Рабыня. И выбора, кому служить, тебе не дано.

— У меня есть свободная воля, — Тимбл выпрямилась, расправив крошечные, переливающиеся крылья. В голосе крохи зазвенела сталь, закалённая унижениями и болью. Она чувствовала, как каждое слово даётся ей с трудом, будто вытаскивается из самой глубины души, раздирая горло.

— Правда? — Вэйлис вскинула бровь, изображая детское, почти оскорбительное удивление. — Серьёзно?

— Да. А ты как думаешь? — Тимбл взмыла в воздух, зависнув на уровне глаз эльфийки. Вызов существа, которого привыкли недооценивать из-за роста, но которое несло в себе ярость целого народа. — Ты эльф. Ты живёшь дольше, чем существуют мои народы. Ты знаешь нашу историю лучше учебников.

— Знаю, — кивнула Вэйлис. Тяжёлый, скорбный кивок человека, несущего память эпох и груз тысячелетних ошибок.

— Наверное, лучше меня, — усмехнулась Тимбл. В улыбке не было радости, лишь горечь скисшего вина и осадок поражений. — Тьязи был великим. Он не держал меня в клетке. Он был партнёром. Мы были равны. Можешь поверить? Равны! Не господин и рабыня, а два воина, прикрывающих спины в аду сражений.

Пикси замолчала, глядя в пустоту, где ещё недавно смеялся друг. Воспоминания жгли душу кислотой: смех Тьязи, его ярость в бою, тихие вечера у камина. Физическая боль от утраты сжимала грудь тугим комом, мешая дышать, превращая каждый вдох в пытку.

— Прости, что взяла твой камень, — прошептала она, опуская взгляд, не в силах выдержать тяжесть чужих ожиданий. — Прости, что он потерян.

— Ничего страшного, — Вэйлис пожала плечами, пряча глубокую печаль за маской безразличия, которая трескалась по краям. — Я найду его. Камни возвращаются к хозяевам. Или к тем, кто достоин.

— Да что тебе нужно от этого камня... — Тимбл махнула рукой с отчаянием, граничащим с безумием, рассеивая воздух. — Мне, блин, всё равно. Пусть лежит на дне реки, пусть его дракон сожрёт. Главное — Тьязи нет. И никакая магия этого не изменит.

Пин, сидевший неподвижно, как застывшая статуэтка из старого фарфора, вдруг поднялся. Движения лиса были плавными, неестественно точными, лишенными малейшей дрожи живого существа. Зверек подошёл под парящую Тимбл и сел, задрав морду кверху. Пуговичные глаза, тускло поблескивающие в полумраке, смотрели вверх, не мигая. Во взгляде было пугающе много жизни. Не механизм. Сознание. Чужое, древнее, но абсолютно настоящее.

— Привет, Октис, — Тимбл тепло улыбнулась лису, узнавая друга даже в этом уродливом, сшитом из лоскутов обличье. В её голосе звучала искренняя привязанность, пробивающаяся сквозь страх перед некромантией.

Вэйлис присела рядом с Пином на корточки, изучая того с профессиональным интересом. В тот же миг Октис внизу исчез. Растворился, как дым на ветру. Физическое тело осталось в кресле, безвольно откинувшись назад, но присутствие покинуло его, оставив после себя лишь вакуум и холод. Вэйлис дёрнулась, огляделась, чувствуя пустоту там, где секунду назад билась мысль. Даже эльфийка удивилась перед неизвестной, пугающей техникой переноса сознания.

— Куда он делся? — спросила озадаченно, хотя ответ очевиден каждому, кто хоть раз сталкивался с магией души.

Лис остался. Смотрел фиолетовыми пуговицами, в которых, казалось, кружились галактики. Вэйлис отправила в глазницы поток эльфийской, почти забытой магии, и мир окрасился в призрачные тона. Передняя правая лапа — от рыжей лисицы, грубо пришитая сухожилиями, ещё сохранившими следы жизни. Остальное тело — арктическое, белое, жесткое. Шерсть пятнами, уши разные по размеру и форме. Лоскутное одеяло из чужих жизней, сшитое нитями боли. Но взгляд осмысленный. На шее аккуратно повязан фиолетовый шарф. Нелепая, трогательная элегантность среди этого хаоса плоти.

— Какое красивое существо, — прошептала Вэйлис с благоговением, видя в этом уродстве высшее, запретное искусство некромантии, где смерть становится материалом для творчества.

Внизу Лоза оглядела гостиную. Ночь уходила, уступая место серому предрассветному сумраку. Свечи догорали, оплывая воском, пахло гарью и остывшим чаем. Гости расходились, дом погружался в тишину, тяжелую и звонкую, как корабль, медленно идущий на дно океана забвения. Рядом стояли бывшие соратники по «Разорванному Знамени»: Каттиган, Азунэ и Теор. Люди, которых она вела в бой, смеясь смерти в лицо. Теперь — просто усталые люди в доме, полном мертвецов и тайн.

— По поводу завтрашней встречи с Халоваром, — Лоза повернулась к Теору. Голос ровный, как строевой шаг, не выдающий внутренней бури. — Хочешь компанию или пойдёшь один? Лишние уши иногда мешают, иногда спасают жизнь.

— Лучше держись в стороне, — Теор покачал головой. Жест обречённости человека, идущего на минное поле с завязанными глазами. — Раскопаем сами. Твоё имя всё ещё будоражит старых врагов, заставляет их хвататься за оружие.

Лоза кивнула. Логика железная, неумолимая. Она поманила Таишу. Когда друидесса подошла, Лоза заговорила тише, почти шёптом, чтобы слова не достигли чужих ушей. Тепло, редкое для старой воительницы, согрело воздух между ними:

— Завтра я ухожу на пенсию. Официально. На запад, в Дол-Рунджу. Там тихо. Есть что передать Бабуле? Она спрашивала.

— Боже, — выдохнула Таиша. Смесь удивления, облегчения и горечи от конца эпохи. — Нет. Скажи бабушке... Хотя нет, всё ок. Я справлюсь. Иди и будь невероятно старой вместе с ней. Вы заслужили покой. Хватит спасать мир, который не хочет быть спасенным.

— Сравнение с преклонным возрастом твоей родственницы звучит как комплимент с привкусом оскорбления, — Лоза нахмурилась, но уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Да-да, — усмехнулась Таиша. — «Бабушка» — это условность. Там столько поколений! Но выглядит она отлично. Лучше многих молодых. Завидуй, а не обижайся.

— Чёрт, когда они называют это «Кругом Древних», они не шутят, — Лоза потерла висок, чувствуя пульсирующую боль. — Иногда кажется, я одна помню запах настоящего пороха, а не этих политических игр в песочнице.

— Да, — согласилась Таиша, разделяя её усталость.

Лоза бросила подозрительный, хищный взгляд на Октиса в углу. Абсолютно неподвижного, словно манекен.

— Мальчик из дома Такхонис. Древние знают, что ты работаешь с... — она оборвала фразу. Пауза, наполненная страхом перед словами «нежить» или «магия крови», которые могли стать приговором.

— Стоп. Нет, — перебила Таиша, защищая друга, как львица детеныша. — Тьязи нужна была та чёртова коробка из Венатуса. Нас свели обстоятельства, но он хороший парень. Не суди по обложке, Лоза.

— Хорошо, — кивнула Лоза, но недоверие осталось в глазах холодным камнем на дне колодца. — Доверяю твоему чутью. Просто... — Она снова глянула вверх, на Пина. — Этот мёртвый лис... Яблоко недалеко падает от дерева. Магия оставляет след, Таиша. И этот след пахнет серой и разложением.

— Проблема в Расколотых Домах. Что бы ни происходило, волна накроет всех. У нас заканчиваются друзья, так что я...

— У нас заканчивается время, — жёстко перебила Лоза. Голос тверд, как гранит, не терпящий возражений. — Друзей найдём новых. Время не купишь за деньги Халовара.

— ...завела новых, — закончила Таиша с грустной улыбкой, принимая неизбежность.

Октис сидел с открытыми глазами. Зрачки побелели, став молочными и слепыми. Таиша знала: некромант не спит. Он внутри Пина. Смотрит стеклянными глазами, слушает чужими ушами, ощущает мир через чужую, сшитую кожу.

— Он такой охренеть странный, — прошептала Таиша. Без отвращения. С восхищением сложностью этой магии.

У стола с подносами высокомерная дама из театра Хала неодобрительно посмотрела на Октиса. Нарушение этикета для старой женщины страшнее любой магии.

— Нахожу неприличным, когда джентльмен не помогает при уборке, — произнесла старушка сухим, шелестящим голосом, как шуршание сухой листвы. — Сразу видно благородного. Пальцем о палец не ударит, пока другие работают.

Лоза перевела взгляд на Каттигана.

— Ты как?

— Нормально, — пожал плечами следопыт, играя напряженными мышцами. — А ты? Выглядишь потрёпанной, командир. Годы берут своё, даже у стали.

— Все тебе одно говорят, — покачала головой Таиша. — Перестань тыкать палкой в медведя, пока тот спит.

— Теперь я не могу отчитать её, ясно? — Лоза повернулась к Каттигану. В голосе сталь с ноткой юмора. — Её семья ковала мечи, убившие бога войны. Их слово — закон. А тебя я могу отшлёпать на похоронах, и никто пикнуть не посмеет.

— Знаю, слышал, — усмехнулся Каттиган, поднимая руки в сдаче. — Проверил реакцию. Старые привычки умирают последними.

Лоза редко, но искренне улыбнулась. Лицо помолодело, сбросив маску командира. Она обратилась к Азунэ:

— Азунэ, рада видеть.

— Взаимно, — тот склонила голову в знак уважения.

— Я на запад, к зелёным лозам, — Лоза задумалась, глядя в прошлое, которого больше нет. — На старую ферму. Земля там пахнет дождём и покоем. Хорошо бы знать, что «Знамя» всё ещё присматривает друг за другом.

Она достала из подкладки плаща потрёпанный кожаный футляр и протянула Теору.

— Вот. Выйдем на крыльцо. Здесь слишком много ушей.

Теор взял футляр. Пальцы дрогнули. Вес не кожи, а истории, тяжелой и кровавой. Он видел эту вещь годами, но никогда не спрашивал. Боялся нарушить табу.

— Я уйду до рассвета, — тихо сказала Лоза. — Чтобы никто не видел, как уходит последняя глава нашей истории.

Она открыла футляр. Внутри — половина знамени. Ткань выцветшая, в дырах от копий и стрел, но рисунок угадывался: сокол в пикировке и слова клятвы, разорванные пополам временем.

— Это... — выдохнул Теор. Ком в горле сдавил дыхание. — Ты носила это всё время? Через все битвы?

— Двенадцать лет, — кивнула Лоза. — Со дня роспуска отряда. Условия амнистии. Мы сложили оружие, но я не смогла избавиться от этого. Это моя совесть.

— Кому передать? — спросил Теор, чувствуя тяжесть дара, который мог стать проклятием.

Лоза посмотрела воину прямо в глаза. Пронзительно. Честно.

— Тебе. Ты наследник, Теор. Не по крови. По духу.

Каттиган громко рассмеялся, хлопнул Теора по спине так, что тот пошатнулся, и отошёл к гробу Тьязи, оставляя беседующих наедине с моментом истины.

— Я... — начал Теор.

— Не знаю, взлетит ли оно снова, — перебила Лоза, кладя руку ему на плечо. — Но если время придёт, ты узнаешь первым. Есть вещи, твои дары, которые я не могу объяснить. И ты тоже. Храни это. Не дай сгнить в пыли.

Лоза глянула на драгоценности на груди мертвеца. Просто металл и камни теперь, лишённые какого-то смысла.

— Некоторые вещи должны уйти в тень, — сказала старая воительница. — А некоторые так важны, что даже во тьме их нельзя выбросить. Они светятся изнутри.

Теор сжал футляр. Тепло кожи, хранящее память.

— Спасибо за всё, Лоза. Надеюсь, западные лозы подарят тебе мир.

— Думаю, сойду с ума от тишины, — усмехнулась Лоза. — Но колени болят. Придётся учиться наслаждаться болью, а не войной.

Вэйлис из тени лестницы произнесла эхом, словно из другого измерения:

— Уважение. Истина.

Таиша усмехнулась. Напряжение спало, оставив после себя лишь усталость.

— Банда больных коленей. Лучший клуб города.

Хал у двери заговорил твёрдо, возвращая всех в реальность быта:

— Слабое утешение в поисках камня, но возьми рулетиков. Их слишком много, мы не съедим. Сладкое глушит горечь утраты.

Вэйлис посмотрела на барда как на сумасшедшего, не понимая такой логики.

— Сахар вреден. Затуманивает разум, портит зубы. Даже бессмертным.

— Что? — Таиша широко раскрыла глаза. — Ты же сама бессмертна?

— Ложь, — усмехнулся Теор. — Биология есть биология, и она жестока.

— Я настаиваю, — Хал протянул поднос. Жест властный, но добрый, исходящий от хозяина дома.

— Вроде бы, — неопределённо пожала плечами Вэйлис, не желая спорить.

— Куда ты идёшь? — нахмурилась Таиша. — Нужно место для ночлега? Ночь опасна для одиночек.

— Мне не нужно оставаться, — покачала головой Вэйлис. — Я предпочитаю свободу и движение.

— Я прикрою тебя, но возьми, стыдоба какая... Возьми грёбаные рулеты, и я прикрою, — настояла Таиша, впихивая поднос эльфийке в руки, не оставляя выбора.

— И я не предлагаю ночлег, — холодно добавил Хал. Голос ледяной, режущий. — Если снова приведёшь угрозу в мой дом, к моей семье, ты будешь жить, чтобы сожалеть. Я не шучу. Спокойной ночи.

Вэйлис посмотрела на барда с уважением. Признала силу и право хозяина.

— По рукам. На этом условии.

Хал молча водрузил весь поднос ей в руку. Вэйлис глянула на рулетики, на Хала, снова на угощение. Повернулась к двери. На пороге остановилась, поставила поднос на крыльцо — отказ от еды, но принятие жеста доброй воли — и вышла в ночь.

Эльфийке не нужен отдых. Она села в тени у торца дома, спиной к холодной стене. Замерла, как горгулья, став частью архитектуры. Немигающие глаза смотрели в темноту древним, терпеливым взглядом хищника, охраняющего стадо от невидимых угроз. Холод камня проникал сквозь ткань, но она не двигалась.

Олгуд у двери посмотрел на поднос, потом на Хала.

— Если бы я не мог есть сахар, я бы не хотел жить и дня, — сказал он с философской грустью. — Не говоря уже о веках. Жизнь без сладкого — существование, а не жизнь.

— В этом и проблема религии, — усмехнулся Хал, запирая дверь на замок. — Запрещают радости, обещая вечность, которой нет.

Таиша фыркнула, глядя на оставленные сладости:

— Наверное, она из «Безсахарной Рощи». Секта такая. Страдают по выбору, считая это добродетелью.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 21. Вилла Аврора

Высоко в западной части Дол-Макьяра, там, где свинцовый город уступает место престижному кварталу Мирзаш, стояла Вилла Аврора — дом Сияющего Кредо и родовое гнездо Халоваров. Здание сложили из белого камня, такого чистого, что на фоне серой городской пыли оно казалось вырезанным из облака. Здание тянулось ввысь, а в сердце его поднималась центральная башня, увенчанная стеклянной призмой, что переливалась на солнце всеми цветами радуги. Над призмой горел знак Кредо — изогнутый серп, обращённый рогами, из которого во все стороны били золотые лучи, будто само солнце решило свить гнездо на крыше.

По периметру виллы несли службу стражники, но видом своим скорее умиротворяли, чем грозили: благообразные, в бирюзовых рясах, без тяжёлых лат и оголённой стали. Халовары не желали, чтобы их дом походил на крепость, — они хотели, чтобы он походил на храм. И у них получилось.

Внутри тянулись дворцовые галереи, сплошь стеклянные, точно версальские оранжереи: окно за окном, от пола до самого потолка. В верхней части каждого витража золотом горел серповидный знак Кредо, ниже шли прозрачные стёкла, и сквозь них вливался свет — но не тот тусклый, свинцовый, что царил над Дол-Макьяром. Золотая смальта работала как алхимическая линза, как солнечная лампа: ловила жалкие крохи дневного сияния и усиливала их, так что в галереях всегда стояло тёплое, почти летнее сияние, которого серому городу отродясь не видать. От этого света в коридорах было душно, как в парнике.

Именно по такой галерее, направляясь к главным воротам на встречу с гостем, шла Тирания. Одна.

Копыта глухо постукивали по камню, и в голове у демонессы бродили мысли, ленивые и тёплые, как сам этот свет. «В целом я в порядке. Вчера, конечно, вышло не ахти, но хотя бы Вик отдал свой скимитар, и все, кажется, поняли, что мальчик хотел хорошего. Хорошо, что я утащила его оттуда раньше, чем леди Аранесса успела надрать ему задницу. Так что всё путём». Демоница повела плечом, стряхивая вчерашнее. «Вот только жарко тут, как в преисподней. Ирония, однако».

Тёплый поток от витражей обволакивал её, и в этом душном сиянии она вдруг услышала голоса. Из бокового коридора, плавно и неслышно, выступили двое — и Тирания сразу узнала походку старшей. Враждыния. Высокая, возвышающаяся над сестрами, как башня над кустом, демонесса двигалась с той ледяной уверенностью, что не требует ни спешки, ни шума; руки скрещены на груди, а немигающие глаза смотрят прямо перед собой, сквозь самые стены. Рядом шагала другая сестра, чуть ниже ростом, но ослепительная: рубиново-красные губы, тонкие раздвоенные рожки тусклого серебра, и за спиной, как живая плеть, ходит из стороны в сторону хвост. Лютыния.

Лютыния увидела цокающую им навстречу, и один край рубиновых губ дрогнул вверх — та самая асимметричная ухмылка, что никогда не доходила до глаз.

— Тирания, — протянула сестра бархатным полушёпотом, растягивая гласные, будто пробовала имя на вкус. — Как вчера-то прошло? Слышала, тебе пришлось меч относить.

— Привет, сестрица, — отозвалась Тирания, и губы сложились в привычную, отточенную до автоматизма формулу. — Вечно ярок, вечно светел. Верно ведь?

— Верно, — бросила Лютыния, не моргнув, и хвост за её спиной лениво качнулся.

Тирания хмыкнула про себя и ответила вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Нормально прошло. Да, меч отдали. Отдали, и всё.

Лютыния чуть наклонила голову, и в прищуре глаз заплясало снисходительное веселье.

— О, прекрасно. Рада, что отдала, — промурлыкала томно, и в этом «рада» не было ни капли радости. — Как же это показательно для лорда Викандера — явиться на похороны того, кого мы сами же и повесили. Уверена, это посылает совершенно ясное сообщение о том, каковы наши ценности, — пальцы её медленно перебирали в воздухе, будто плетя невидимую паутину. — Агония, ты где?

Из-за поворота, торопливо и вразвалочку, выбежала последняя, младшая сестра. Для демонессы младшенькая выглядела на удивление невзрачно: на носу очки, белые одежды сидели мешковато, по-монашески, пряча фигуру, а кожа горела яркой, почти неоновой синевой. Агония.

— Иду! — пискнула младшая на бегу, споткнулась о собственный подол и с глухим стуком распласталась на полу. — Боже! Ай!

— Привет, Агония, — сказала Тирания, не удивившись ни капли.

— Привет, — отозвалась Агония, лёжа на спине и торопливо поправляя съехавшие очки. — Ты как, в порядке?

— Ага, в порядке, — кивнула Тирания.

— Уф, — младшая кое-как поднялась, вжимая голову в плечи, и потёрла челюсть. — Кажется, зуб сколола.

Тут в разговор вступила Враждыния. Старшая сестра развернулась к Тирании всем корпусом, и голос её пошёл из самой глубины груди — горловой, рычащий, от которого вибрировал воздух.

— Лорд Викандер, — произнесла демонесса размеренно, и глаза её распахнулись шире, фиксируя сестру, как мишень. — Достойно ли он держался на похоронах? Стремился ли он к высотам Кредо?

Тирания пожала плечами, стараясь, чтобы жест вышел небрежным.

— Ну, он точно велел всем звать его полным именем, по-взрослому. Сказал, что ему жаль. Честно говоря, мне кажется, ему и правда паршиво.

Лютыния наклонилась чуть ближе, и рубиновые губы разошлись в улыбке, тронувшей лишь один уголок рта.

— И он всё так же набожен, как прежде? Всё ещё верит в Свет?

— Да, верит, — ответила Тирания.

— Как забавно, — протянула Лютыния, и голос стал ещё тише, ещё слаще, ещё ядовитее. — Тебе ведь самой это кажется забавным, а? То есть он же лицо дома. И в каком-то смысле это даже трогательно, что малец так держится за эти свои Заветы Шепчущего Света.

Тирания помолчала, глядя в пол. Потом вздохнула — тихо, по-настоящему.

— Да, наверное… Мне и правда кажется забавным, что он во что-то верит. По-моему, он у нас единственный такой, — она подняла глаза. — И трогать это я не хочу.

— Ты нервничаешь из-за… — начала Враждыния.

— Нет! — отрезала Тирания, быстрее, чем хотела.

Враждыния не мигнула. Широко раскрытые глаза не отрывались от лица сестры, и голос опустился ещё на тон, стал почти осязаемым, как холодная ладонь на затылке.

— Ты чувствуешь, как сама твоя суть содрогается на пороге какой-то катастрофы.

Тирания сглотнула, но головы не опустила.

— Слушай, я просто считаю, что мы здесь, чтобы помогать, — сказала упрямо, и голос её дрогнул, но не сломался. — И считаю, что ваши ребята для такого подходят куда больше, чем Вик.

Враждыния чуть подалась вперёд, вытягивая шею, вглядываясь сестре прямо в душу.

— Помогать кому, Тирания? Кому, по-твоему, я здесь помогаю?

Лютыния мягко, почти ласково вставила своё, и от этой ласковости по спине побежал холодок; хвост за её спиной качнулся в такт словам.

— Да, мир смертных куда запутаннее Ямы. Просто важно не терять перспективу, согласна?

— У меня есть перспектива, — Тирания выпрямилась. — Я здесь, чтобы помочь семье. Привести их туда, где им положено быть.

— Отлично, — кивнула Лютыния, и в кивке этом не было тепла. — Рада, что мы на одной волне.

Враждыния отступила на полшага, и на лице демоницы не дрогнул ни один мускул — сплошь гранитная маска.

— Оставим тебя за работой. У нас дела поважнее, Тирания, — Вражда медленно подняла когтистый палец и опустила тот прямо на ключицу сестры. — Только помни.

Коготь вдавился. Тирания дёрнулась, но не издала ни звука. На коже выступила капля крови — и тут же, с тихим шипением, обратилась в струйку дыма, растаявшую в душном воздухе галереи. Глаза Враждынии вспыхнули красным, два уголька в чёрных провалах.

— Помни, откуда ты родом. И помни, что ты есть.

Тирания выдержала взгляд. Дыра на ключице уже не болела — только холодила. И она, не отводя глаз, вдруг выпалила, будто бросая кость, чтобы отвлечь зверя:

— Да, и кстати. Я вчера подругу завела, если вам вообще не всё равно. Её Таиша зовут. Классная она. Влюблена, представляете.

Агония, уже оправившаяся и теребившая край рясы, резко обернулась — и руки младшенькой на миг застыли в хищном, неподвижном жесте, совсем не похожем на обычную суетню.

— Ты подругу завела?

— Ага. Завела.

— О, здорово, — просияла Агония, и в сиянии этом не было ни капли доброты; пальцы младшей всё ещё не двигались. — Значит, мы её тоже под свои цели пустим, да? — младшенькая осеклась, моргнула, и улыбка сползла. — Ой. Прости.

Враждыния уже разворачивалась, и голос старшей прозвучал как удар хлыста; рука резко рассекла воздух, указывая прочь.

— Агония. Сейчас же. За мной.

Вражда резко пошла прочь, Лютыния на прощание помахала Тирании рукой с той игривой жестокостью, с какой машут обречённому, а Агония, заспешив следом, снова запуталась в подоле, грохнулась боком о полку и взвыла:

— Боже! Ах!

Враждыния, не оборачиваясь, наклонилась, подхватила младшую огромной когтистой лапой и поволокла по коридору, как котёнка за шкирку. Лютыния скрылась за поворотом, хвост её мелькнул последним. Тирания осталась одна, и только эхо чужих шагов таяло в золотом свете.

«Надо бы ей шлем завести», — подумала Тирания, глядя вслед утаскиваемой сестре, и тяжело выдохнула. — «Господи, ну и семейка».

Демоница тронулась дальше, и галерея снова сомкнулась вокруг неё тёплым, душным сиянием. Копыта отсчитывали шаги, один за другим, пока впереди не выросла главная дверь. Тирания подошла — и створки распахнулись сами, будто дом почуял её приближение.

В проёме, фланкированный двумя стражниками в бирюзовом, стоял Теор Прайдсайр. Лев-паладин держался прямо, и золотые глаза воина смотрели спокойно, по-солдатски, без тени той растерянности, что обычно охватывает смертных у порога чужого величия. Стражник слева шагнул вперёд и произнёс торжественно, нараспев:

— Аспирантка Тирания. Представляю Теора Прайдсайра, странствующего наёмника и, насколько мне ведомо, соратника Лозы Блэйд, воина, известного в городе Дол-Макьяр. Просит аудиенции у его сиятельства, яркого Викандера.

Тирания кивнула стражнику и перевела взгляд на гостя.

— Здорово, — бросила тому по-простому.

— Рад видеть вас вновь, — отозвался Теор, и в голосе леонина прозвучала та вежливая теплота, что не требует усилий.

Тирания вежливо хихикнула — короткий, отработанный звук, положенный по уставу.

— Ага, спасибо, что заглянули в Дом СК. Да снизойдёт Свет до вас.

Теор моргнул.

— СК?

— О, ну да, Сладкое Кредо, — ляпнула Тирания и тут же осеклась, но было поздно.

— Сладкое Кредо, — повторил леонин медленно, будто пробуя слово на язык.

— Ага, — кивнула она, делая вид, что так и надо.

— Понял, — Теор не улыбнулся, но в уголках глаз что-то дрогнуло. — А. Сияющее Кредо.

— Мм-хм.

— Мм, — отозвался он, и пауза эта была ровно такой, чтобы Тирания успела мысленно себя отшлёпать. — Скажите, как прошёл остаток вашего вечера после того, как вы ушли? Полагаю, Жрец Света в порядке?

— Приходит в себя, — ответила Тирания, и тон демоницы стал чуть серьёзнее. — Всегда стоек. День выдался напряжённый для всех, ну и он ушёл к себе в покои. А в целом, думаю, всё неплохо. Да, неплохо.

— Говорят, Сиятельный выглядел крайне удручённым, когда уходил, — сказал Теор, и в тоне не слышалось упрёка — одна лишь осторожная забота. — Я лишь хотел узнать, не могла бы беседа смягчить те тревоги, что Сиятельный, возможно, в себе держит, и, быть может, пролить свет на то, как впредь избежать подобных трагедий.

Тирания посмотрела на воина внимательно. Впервые за весь разговор в жёлтых глазах демоницы не осталось ни рассеянности, ни хмельной бравады — только трезвое, почти удивлённое понимание того, что перед ней стоит человек, который говорит всерьёз.

— Думаю, ему бы это понравилось, — сказала тихо. — Ему есть что сказать, много. Позвать его?

— Если будете так добры, — Теор склонил голову. — Моё время в вашем распоряжении.

— Ладно, — кивнула Тирания.

Демоница развернулась и потрусила обратно по галерее, и копытца застучали по камню гулко, мерно, как маленький барабан в пустом зале: топ-топ-топ, топ-топ-топ. Золотой свет витражей лился на неё сверху, тёплый и чужой, и тень её бежала впереди, длинная и тонкая. У нужной двери Тирания остановилась, перевела дух — и постучала.

За створкой тут же поднялась возня — глухой стук, звон опрокинутого металла, торопливое шуршание ткани, словно там кто-то в панике собирал себя по кускам. Потом дверь распахнулась настежь, и на пороге возник лорд Викандер собственной персоной.

Тирания уставилась на Вика — и первым делом заметила, что мантия надета задом наперёд. Застёжка, положенная на груди, болталась где-то на спине, а ворот сидел криво, сбившись на одно плечо. Сам Викандер выглядел так, словно его выдернули из постели и тут же сунули в рясу не глядя: волосы растрёпаны, глаза красные от недосыпа, на лице блуждала та растерянная улыбка человека, который ещё не решил, проснулся он окончательно или нет.

За его спиной открывалась анфилада — жилые покои, переходящие прямо в кабинет, единым крылом. Большой письменный стол, заваленный бумагами; по стенам портреты членов семьи в тяжёлых рамах, строгие лица предков смотрели оттуда с неодобрением; мраморные бюсты на постаментах. И повсюду, куда ни кинь взгляд, — писание. Свитки грудами: одни исписаны от руки, торопливым почерком, другие аккуратно переплетены в кожу. Над всем этим, за спиной Викандера, горело огромное призматическое окно — не витражное, нет, а собранное из чистого гранёного стекла, и сквозь него лился свет во внутренний двор, преломляясь в радужные блики на полу.

Викандер моргнул, оглядел себя, будто только сейчас сообразил, в каком виде предстал, и торопливо поправил ворот — получилось не лучше.

— О! Здравствуйте, здравствуйте, — выпалил он, и голос его, обычно такой бархатный и убаюкивающий, сейчас срывался и петлял. — Да снизойдёт Свет до тебя. Как… э-э… что… который, простите, час?

Тирания склонила голову набок, разглядывая парня сверху вниз.

— Ты в порядке?

— Да, я просто… — Викандер провёл ладонью по лицу, и жест вышел усталым, почти беспомощным. — Ночь выдалась тяжёлая. Я… я почти не спал. Просто… никогда ещё на меня столько людей сразу не злилось, понимаешь?

— Ага, — кивнула Тирания, и в голосе демоницы прозвучало что-то вроде сочувствия — редкая для неё нота. — Тебе тоже чуть задницу не надрали. Хорошо ещё, что меня стошнило.

Викандер слабо, невесело усмехнулся — уголок рта дрогнул и тут же опал.

— Да, нам… нам повезло, что ты вытащила нас оттуда, — признал юноша, и на миг в его глазах мелькнула настоящая благодарность. Но тут же он выпрямился, вскинул подбородок, и на лицо легла та самая маска наставника, которую клирик носил, как вторую кожу, — даже сейчас, растрёпанный и в мантии шиворот-навыворот. — Однако должен сказать, Тирания: на церемонии, на подобном собрании Аспирантка обязана защищать, наблюдать и повиноваться. Всегда помни: З-Н-П. Защищать. Наблюдать. Повиноваться.

Тирания посмотрела на Вика с непроницаемым лицом и повторила ровно, без единой интонации:

— З-Н-П.

— Вот именно, — кивнул Викандер, не заметив ни тени иронии.

«Зэ-эн-пэ, — мысленно фыркнула Тирания. — Звучит как чих больного кота. Но ладно».

— Буду повиноваться, — произнесла демонесса вслух, и губы её сложились в вежливую, чуть насмешливую полуулыбку. — Спасибо за мудрость, Ваше Сиятельство. Приятно видеть, что ты всё ещё в форме и готов учить меня уму-разуму. А я, между прочим, пришла с посланием.

— О, — Викандер моргнул, и личина проповедника на секунду сползла, обнажив растерянного мальчишку.

— Там один очень большой мужик тебя видеть хочет, — сказала Тирания. — Весь такой волосатый, и руки у него, глянуть страшно, — во какие здоровенные.

— О боже, — выдохнул Викандер, и лицо его побледнело ещё на тон. — Погоди. Это тот самый джентльмен с прошлой ночи?

— Ага. Теор, — кивнула Тирания.

— Теор, — повторил Викандер, пробуя имя, точно оно могло укусить. — Теор. Теор.

— Слушай, он хочет тебя выслушать, — Тирания шагнула ближе и, не церемонясь, потянулась к его вороту, поправляя сбившуюся мантию прямо на парне. — Так что ты, я полагаю, ему что-нибудь да скажешь.

Викандер сглотнул, глядя куда-то поверх её плеча.

— Он же большой, сильный боец, верно?

— Верно.

— И что мне с этим делать?

Тирания замерла с руками на его плечах, разглаживая складки рясы, и заговорила тихо, почти по-матерински — тем тоном, какого от демонессы не ждал никто, включая её саму:

— Ладно. Просто выдохни и пойми одно: это хорошо, ясно? Ты вчера полез, считай, в самое логово льва, и все там были на тебя зверски злы, а ты умудрился не дать убить ни себя, ни меня — за что отдельное спасибо. Так что сейчас просто дай ему понять, что ты не хотел ничего дурного. И поэтому аудиенция прямо сейчас — это хорошо. Просто знай…

— Да, — торопливо перебил Викандер, и в голосе парня вдруг прорезалась та самая напускная важность лорда, за которой он прятал страх. — Да. Он, верно, пришёл… э-э… заключить с нами союз, зная силу и доброе имя Халоваров. Либо хочет моей помощи в чём-то, либо желает предложить нам свой клинок. И… — клирик выпрямился, расправил плечи, и на миг даже мантия перестала казаться надетой криво, — я с радостью приму его предложение. Правда, заставлю попросить разок-другой. Для виду.

— Нет-нет-нет, — Тирания замахала руками, чуть не сбив ворот обратно.

— Э-э, ну да, — Викандер сдался так быстро, что важность слетела с него, как шелуха. — Может, подыщем ему какое занятие, — чуть помолчал, потом добавил уже тише, снова беря наставнический тон: — И вот ещё. Я всё стараюсь быть тебе путеводителем, но… «логово льва» — это, пожалуй, может обидеть его сородичей. Так что лучше так не говори. Я, признаться, не знаю, как у их народа это устроено.

Тирания ахнула, прижав ладонь ко рту, и глаза демоницы округлились от искреннего, почти детского ужаса.

— Боже мой. Ты абсолютно прав.

— Вот и я о том же, — вздохнул Викандер, и в этом вздохе прозвучало облегчение человека, которого вовремя остановили на краю пропасти.

Тирания опустила руки, уже справившись с мантией, и вдруг стала серьёзной — настолько, насколько вообще умела. Она посмотрела на Вика в упор и произнесла медленно, пробуя слова на зуб, как цитату, которую зубрила накануне:

— И ещё, прежде чем мы пойдём. «Свет есть всё озарение, искры веры».

Викандер кивнул, и в глазах клирика вспыхнула тёплая искорка гордости.

— Знаю.

— Там… — Тирания запнулась, и язык её, обычно такой бойкий, вдруг завязался узлом. — Там у них ещё про… э-э… там написано про…

Она так и не договорила.

Снаружи, за призматическим окном, раздался оглушительный грохот — такой, что дрогнули стёкла, а с потолка посыпалась тонкая струйка пыли. Что-то огромное и тяжёлое обрушилось где-то совсем рядом, и звук этот покатился по коридорам Виллы Авроры, как гром, застигнутый в четырёх стенах.

Тирания дёрнулась.

— Ой.

— О, боже мой, — выдохнул Викандер, и вся сонная растерянность слетела с него в один миг, сменившись собранной тревогой клирика, почуявшего неладное.

Оба, не сговариваясь, бросились к двери — узнать, что стряслось.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 22. Друг Света

Двор Виллы Авроры открывался не сразу — он нисходил. От парадных дверей, вымощенных белым камнем, вела вниз широкая гравийная дорожка, и гравий этот был не простой, а привозной, отборный, каждая галька подобрана по цвету и размеру, так что под ногами шуршало, будто пересыпали мелкий жемчуг. Всё вокруг дышало той холодной, безупречной роскошью, какую позволяют себе лишь очень старые и очень богатые дома: белый камень, белые стены, белые статуи в нишах, и над всем этим — серое небо Дол-Макьяра, которое здесь, в этом белом колодце, казалось ещё тяжелее и свинцовее, чем обычно.

Теор стоял у края дорожки, глядя вниз. Там, под дворцом, шёл мощёный съезд, обнесённый стеной, и по нему, кряхтя и проседая на колёсах, ползла тяжёлая повозка. Лошади надрывались, погонщик ругался сквозь зубы, а кузов сидел так низко, что ось почти скребла по камню. На борту повозки виднелся знак — не серп Сияющего Кредо, а нечто более старое, родовое: эмблема Дома Халоваров, в которой угадывались те же лучи, тот же изгиб, но сплетённые иначе, по-семейному, по-дворянски. Теор прищурился. Граница между верой и родом здесь стиралась так тонко, что не сразу понималось, где заканчивается одно и начинается другое.

Повозка дёрнулась, осела ещё ниже. Кто-то наверху забыл закрепить задний борт.

Раздался скрежет, потом глухой удар — тяжёлый деревянный ящик соскользнул с кузова, покатился по пандусу, набирая скорость, и с размаху обрушился на ногу одного из рабочих. Хрустнула кость. Что-то внутри ящика разбилось, и сквозь щели досок тотчас просочилась светящаяся белая жидкость — густая, молочная, с тем неестественным, режущим глаз сиянием, какое бывает у вещей, не предназначенных для рук смертных. Жидкость зашипела, впитываясь в штанину, и в воздух ударила вонь — едкая, сладковато-горелая, смесь палёной плоти и чего-то озонового, колкого, от чего першило в горле. Рабочий закричал — не от удара, а от ожога, дикого, мгновенного, разъедающего плоть до кости. Бедняга повалился на гравий, катаясь и воя, а белое сияние расползалось по его ноге, как живое, и там, где сияние касалось камня, тот начинал тихо дымиться.

Теор не раздумывал ни секунды. Он рванулся вниз по дорожке, гравий брызнул из-под сапог, и в три прыжка оказался рядом.

— Держись, — бросил страдальцу, опускаясь на колено. — Я подниму.

Рабочий только хрипел, вцепившись пальцами в камень. Теор ухватился за край ящика обеими руками, упёрся ногами в землю — и рванул вверх. Ящик, весивший добрых два центнера, поддался не сразу, но поддался: доски заскрипели, гравий под сапогами Теора треснул, и леонин, одним движением, без рывка, без кряхтения, поднял ящик над головой и отшвырнул его в сторону. Тот грохнулся в нескольких шагах, расплескав остатки светящейся жидкости по белому камню.

Рабочий лежал, не в силах пошевелиться. Нога бедолаги была вывернута, штанина прожжена насквозь, и под ней, в месиве из кожи и крови, белела кость.

Теор опустился рядом, и на боку воина, под распахнувшимся плащом, вспыхнула эмблема — львиная голова, золотая, с распахнутой пастью. Свет хлынул оттуда, через его лапу, тёплый, густой, как жидкое солнце, и лёг на изувеченную ногу. Кость дрогнула, встала на место. Плоть затянулась, розовая, новая, без шрама. Рабочий ахнул, потом заморгал, потом сел, глядя на свою ногу так, будто видел ту впервые.

И в этот миг — то ли от света, что исходил от Теора, то ли от самого этого жеста, немыслимого в сером, вечно пасмурном Дол-Макьяре, — в небе над двором что-то дрогнуло. Свинцовые тучи, висевшие над городом весь день, разошлись на мгновение, и в прореху хлынуло солнце. Настоящее, тёплое, золотое. Солнце ударило в повозку, в белый гравий, в фигуру Теора, стоявшего на колене с протянутой лапой, и на секунду весь двор превратился в картину — в ту самую, какую пишут на потолках храмов: герой, свет, и рука, дарующая исцеление.

Тирания, стоявшая на пороге, на миг зажмурилась. Солнечный луч, пробитый сквозь тучи чужим Светом, резанул по демоническим глазам острой, почти физической иглой — так, что по коже побежали мурашки, а где-то глубоко внутри, под рёбрами, шевельнулось древнее, инстинктивное желание отступить в тень. Но она не отступила. Не отвела взгляда. Потому что зрелище было слишком красиво, чтобы прятаться от него: золото на белом камне, свет на поднятой лапе, и эта невозможная, нарисованная небом святость посреди двора, где ещё минуту назад кричал человек. «Вот это да,» — пронеслось у неё, и в этой мысли не было ни капли обычной насмешки.

Викандер, выбежавший на шум из дверей, замер на пороге. Он спешил, он тревожился, он уже открыл рот, готовый крикнуть: «что здесь происходит?», — но слова застряли в горле. Дыхание перехватило. Ноги подкосились, и парень, не удержавшись, оперся на плечо Тирании, стоявшей рядом. «Этот человек, — пронеслось в голове, — отмечен самим Светом.» Демонесса, впрочем, тоже замерла, и в жёлтых глазах её, обычно таких насмешливых, сейчас отражалось только одно: изумление.

Теор поднялся. Ветер, налетевший невесть откуда, трепал густую гриву, и золото в глазах, ещё секунду назад горевшее, как расплавленный металл, медленно меркло, возвращаясь к обычному, спокойному янтарю. Леонин отряхнул ладони, повернулся — и увидел на пороге Вика, бледного, с приоткрытым ртом, и Тиранию, вцепившуюся тому в локоть.

— Что здесь происходит? — наконец выдавил Викандер, и вопрос сорвался тише, чем хотелось клирику.

— Секунду, — отозвался Теор. Он наклонился к рабочему, подал ему руку и помог встать. — Держись. Всё позади.

Рабочий поднялся, шатаясь, и посмотрел на Теора снизу вверх — так смотрят на тех, кого не ждали увидеть наяву.

— Сэр… — прохрипел он. — Вы… вы жрец Света?

— Друг Света, — поправил Теор мягко.

— О, — рабочий моргнул, и на лице расплылась улыбка, нелепая, счастливая, детская. — Приятно познакомиться, сэр. Спасибо. Это… это чудесно. Я уж думал, ноги лишусь.

— Вас заставляют перевозить это без креплений, — Теор кивнул на разбитый ящик, из которого всё ещё сочилась белая жидкость, шипя на камне. — Что это вообще такое?

Рабочий покосился на ящик, потом на Вика, потом снова на Теора, и счастливая улыбка погасла.

— Ничего, — ответил быстро. — Не ваше дело. Просто… церковные дела.

— Церковные дела, — повторил Теор, и в словах не слышалось ни упрёка, ни любопытства — только спокойное принятие.

Рабочий закивал, торопясь, будто боялся, что его перебьют.

— Простите, сэр. Лорд Викандер, он… он исцелил мою ногу. Мне не придётся пропускать смену. Всё будет хорошо, вам не придётся…

— Не беспокойся, — перебил Викандер, и тон клирика, обретя наконец привычную бархатную уверенность, зазвучал ровно и властно. — Просто доставь это куда следует. Мой отец уже распорядился?

— Да, милорд. Лорд Годард сказал, всё в порядке. Отправляем в Эзир первым делом завтра. А сейчас спускаем в Караванный Холм.

— Отлично, — кивнул Викандер. — Ступай. И вечно ярок, вечно прав.

— Да снизойдёт Свет до вас, милорд, — рабочий поклонился, неловко, на ещё не окрепших ногах. — Спасибо вам. Простите, что… что так вышло.

— Принято, — сказал Викандер, и в этом одном слове было и прощение, и отпуск, и благословение.

Рабочий заковылял к повозке, а Теор проводил человека взглядом и повернулся к Вику.

— Поистине чудесно, — произнёс леонин тихо, — иметь людей, столь преданных тебе в служении. Ты, должно быть, невероятный человек, раз на тебя так работают.

Викандер открыл было рот, но Тирания, стоявшая за его плечом, опередила:

— Лучший, — определила она просто.

Викандер поморщился — не от боли, а от того особого, привычного смущения, какое бывает у людей, которых хвалят в лицо, и которые делают вид, что им это неприятно, хотя на деле приятно до дрожи.

— Прошу, Тирания, — выговорил подопечной, и в тоне его проступила напускная строгость наставника, за которой пряталась гордость. — Я должен оставаться скромным. Некоторые, конечно, называют меня великим человеком для работы. Но я не слышу этого. И не признаю. Это просто то, кто я есть. И кем мы все стремимся быть.

Теор улыбнулся — широко, открыто, по-львиному.

— Чудесно видеть тебя снова, — сказал он. — Позволь представиться заново. Меня зовут Теор Прайдсайр.

Леонин протянул лапу. Викандер, не раздумывая, вложил в неё свою ладонь — и тотчас пожалел об этом. Хватка у Теора была железная, не злая, не агрессивная, но такая, что пальцы Вика, мягкие, ухоженные, привыкшие к перу и свитку, а не к мечу, оказались в тисках. Шершавые подушечки лапы обхватили кисть юноши целиком, и Вик почувствовал, как по собственной ладони выступает холодный пот — не от страха даже, а от того беспомощного осознания, что его рука в этой лапе — всё равно что тростинка в кулаке кузнеца. Теор не отпускал. Воин держал руку Вика и смотрел ему в глаза, и в этом взгляде не было угрозы — только спокойная, непоколебимая уверенность человека, который знает, что делает.

— Моя… — Викандер сглотнул, и голос его взвился на октаву. — Моя рука как сырой кусок телятины. Просто влажная и мягкая.

Теор, казалось, не услышал. Он чуть сжал пальцы — и один из мизинцев Вика, тот самый, что в обычной жизни не знал ничего тяжелее пера, опасно хрустнул, балансируя на грани вывиха. Боль прошла по кисти горячей волной, от кончика пальца до самого запястья. Викандер пискнул — тонко, по-мышиному, — но Теор, не меняя выражения лица, продолжал говорить, будто ничего не происходило:

— Я был так тронут твоей заботой прошлой ночью. И той чистой, сырой эмоцией, которую ты показал над моим другом. Над моим соратником.

— О, — только и смог выдавить Викандер, и мизинец его, слава богам, уцелел.

— Я хотел поблагодарить тебя за это, — Теор наконец разжал пальцы, и Викандер, освобождённый, незаметно потряс кистью, восстанавливая кровообращение. — И посмотреть, можем ли мы поговорить дальше. О том, что так тебя расстроило.

Викандер, ещё не вполне пришедший в себя, повернулся к Тирании.

— Тирания, предложи ему руку.

— О! — Тирания просияла и шагнула вперёд, протягивая ладонь. — Можно я тоже пожму твою руку? На самом деле, это здорово. Привет.

Теор, не ожидавший такого напора, моргнул и пожал её руку — осторожно, двумя пальцами, будто боялся сломать.

— Вау, — выдохнула Тирания, разглядывая свою ладонь, потом его лапу. — Твои руки такие большие. И грубые. А его, — она кивнула на Вика, — такие мягкие. Это безумие.

— Мягкие от святости Кредо, — пояснил Викандер, и голос клирика обрёл ту отточенную годами интонацию проповедника, которая превращала любую банальность в откровение. — Да, приятно познакомиться. И да, спасибо, что пришёл. Я уверен, мы найдём способ помочь друг другу. Я могу направить тебя любым путём, каким тебе нужно. И, возможно, ты мог бы помочь моей семье тоже.

— Я был бы очень открыт к такому предложению, — кивнул Теор. — Я пришёл сюда служить удивительной Лозе Блэйд. Но очевидно, мой брат и другие, кто знал Тьязи… Нас застопорило этим. Трудно понять, что делать дальше. Но я увидел в тебе родственный свет.

— Да, — тихо сказал Викандер.

— Чувство, что ответы лежат в том свете, — продолжал Теор, и голос его стал ниже, глубже, тем самым, каким говорят о вещах, в которые верят не умом, а нутром. — Я знал, что если найду тебя, то найду кого-то, кто поможет мне направить других к этому свету.

Викандер помолчал. Потом повернулся к Тирании, и на лице клирика легло выражение, какое бывает у учителей, когда ученик наконец сказал то, чего от него ждали.

— Видишь, Тирания, — произнёс он мягко. — Когда ты несёшь себя с добротой и справедливостью, другие видят это. Уважают это. И тянутся к этому. Всегда неси себя с уважением. С самоуважением.

— Поняла, Ваше Сиятельство, — кивнула Тирания без тени иронии — только искреннее, почти детское послушание.

— Да, — Викандер снова повернулся к Теору, и улыбка его стала шире, теплее. — Я уверен, что могу направить тебя туда, где твоё истинное сердце сможет сделать лучшее. Друг Света — мой друг. Прошу, войди внутрь с нами.

— Спасибо, — Теор склонил голову. — Это очень любезно.

Они поднялись по белой лестнице, прошли анфиладу стеклянных галерей и вошли в кабинет Викандера — с призматическим окном и грудами свитков. Здесь, за закрытыми дверями, в тишине, нарушаемой лишь далёким гулом двора, можно было говорить без свидетелей.

Викандер опустился в кресло, сложил руки домиком и посмотрел на гостя.

— Ну, если можно спросить… как ты дружил с Тьязи?

— Не возражаешь, если я устроюсь поудобнее? — спросил Теор.

— Конечно, давай.

Теор потянулся за спину и снял щит, тяжёлый, окованный золотом. Под ним, на перевязи, висел огромный золотой цеп с угловатой, гранёной головкой. Теор отстегнул оружие и поставил на пол. Цеп грохнул так, что под ногами дрогнул камень, а с ближайшей полки посыпалась пыль. Звук прокатился по кабинету и замер, и на миг показалось, что строгие лица предков на портретах дрогнули в рамах — не от гнева даже, а от того оскорблённого изумления, с каким тишина встречает вторжение чего-то слишком тяжёлого, слишком настоящего для её хрупкого порядка. Свитки на столе будто подались назад, подальше от гранёной головки, легшей на пол.

Викандер дёрнулся. Тирания, стоявшая у окна, поперхнулась воздухом.

— Так гораздо лучше, — выдохнул Теор, разминая плечи. Паладин сел, положил лапы на колени и заговорил — спокойно, размеренно, как человек, который давно не произносил этих слов вслух, но хранил их в себе, как хранят старую рану. — Тьязи был другом. Но и наставником. Я смотрел на него снизу вверх — в Разорванном Знамени, в Восстании Сокольника. Это значило много. Для меня и для людей, с которыми я служил. Но мы разошлись за годы. Лоза Блэйд и я возвращались в Дол-Макьяр, и мы хотели найти его. И моего брата. Сида. Ты знаешь его?

Викандер замер. Имя ударило по юноше, как удар колокола — не громко, но так, что зазвенело в ушах. Прайдсайр. Фамилия звенела, цеплялась за что-то в памяти, за что-то далёкое, детское, полузабытое. Восстание Сокольника. Вик был тогда ребёнком, сидел в замке, слушал, как за закрытой дверью шепчутся взрослые, и слово «изменники» падало в том шёпоте тяжёлым камнем. Слова «Разорванное Знамя» звучали для парня не как название отряда, а как проклятие — как имя той тени, что однажды чуть не накрыла его дом. Эти люди сражались против его семьи. Против Халоваров. Против всего, что Вик знал и любил.

— О, — выдохнул Викандер, и лицо его на миг стало таким, каким бывает у человека, наступившего на что-то острое. — О боже.

Теор не отвёл взгляда. Ждал.

Викандер моргнул, тряхнул головой, и на лицо его вернулась отточенная маска спокойствия.

— Ну, — произнёс клирик, и слова зазвучали ровно, как у человека, который читает заученный текст. — Прощение — один из наших центральных заветов. Скажи мне… ты всё ещё питаешь обиду? Недоброжелательность к благородным домам?

— Конечно нет, — ответил Теор, и в ответе его не пряталось ни тени фальши. — Такие вещи — пути прошлого. Всё это было исправлено. Новая власть установлена. Не так ли?

— Так, — кивнул Викандер. — Да. Мы должны закопать старые топоры. И двигаться вперёд. С дружбой. С партнёрством. Даже с теми, кто сражался против нас, — клирик помолчал, и взгляд его скользнул к Тирании, стоявшей у окна. — Вот почему Тирания и её сёстры работают с нами. Они — бывшие тени. Наша вера учит, что Свет может прожечь любую тень. Тирания с сёстрами были когда-то демонами.

Тирания, слушавшая это, стояла у окна спиной к комнате и не оборачивалась. Наконец она повернулась — и хвост её, невидимый за подолом, лениво качнулся в такт словам, а на губах заиграла кривоватая ухмылка, какую демоница приберегала для моментов, когда правда оказывалась неудобной.

— Ну, технически я всё ещё демон, — произнесла демонесса, и в голосе её слышалось нечто среднее между признанием и вызовом. — Но я на пути. На пути к свету. Так ведь?

— Да, да, — торопливо подтвердил Викандер, и в этом двойном «да» слышалось облегчение человека, которому подсунули удобную формулировку и который ухватился за неё обеими руками.

Теор улыбнулся — мягко, почти благоговейно.

— Какое искупление, — изумился паладин. — А сколько у тебя сестёр?

— Три, — Тирания загнула пальцы, перечисляя по именам про себя, но вслух называть не стала. — Три сестры.

— Целая горсть, стало быть, — кивнул Теор, ни тени насмешки — одно лишь спокойное принятие.

Викандер, уже совсем оправившийся от рукопожатия, повернулся к гостю и спросил — вежливо, но с тем особым прищуром хозяина, который прикидывает, не слишком ли много места занял чужак в его доме:

— А у тебя, кроме Сида, есть братья или сёстры?

— Только брат, — ответил Теор.

— Хм, — Викандер кивнул, и разговор повис на этой ноте, как струна, которую отпустили, но которая ещё дрожит. В кабинете воцарилась тишина — та самая вязкая, настороженная тишина, в которой каждый слышит, как бьётся собственное сердце, и ждёт, кто заговорит первым. Никто не заговорил. И тогда в эту тишину, робко, почти извиняясь, постучали.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 23. Тень златовенчанных

На пороге стояла свита — несколько служителей в бирюзовых рясах, расступившихся в стороны, как занавес. А между ними, не спеша, с царственной неторопливостью, с какой входят лишь те, кто привык, что мир подстраивается под их шаг, вошла Фотарх Янесса Халовар. Женщина ступала по белому камню неслышно, и это безмолвие камня казалось страшнее любого стука каблуков: будто сама тяжесть её присутствия гасила звук ещё до того, как тот рождался. За вошедшей тянулся сухой, почти церковный запах — ладан, воск и что-то ещё, холодное, как булыжник в погребе.

Викандер дёрнулся. Вся та расслабленность, с которой парень сидел в кресле, слетела с него в одно мгновение: юноша схватил трость, лежавшую у подлокотника, выпрямился, втянул живот, вскинул подбородок — и в этой мгновенной перемене было видно, как внук превращается в послушника, как мальчишка прячется за маской лорда. Тирания, заметив это, чуть приподняла брови, но промолчала.

Янесса вошла, и воздух в кабинете будто стал холоднее и суше. Она была не высокой, но такой прямой, такой собранной, что казалась выше любого, кто стоял рядом. Руки Фотарха покоились в замке перед собой, спина держалась струной, а взгляд, пронзительный и нечитаемый, скользнул по комнате так, будто женщина уже прочла всё, что здесь происходило, ещё до того, как переступила порог. Голова чуть склонилась набок — лёгкий, почти незаметный наклон, которым она оценивала людей, как ювелир оценивает камень: на вес, на чистоту, на пригодность.

— Так, Вик, нам нужно поговорить, — произнесла Янесса, и голос её был холоден, как сталь, вынутая из ножен, — ровный, чеканный, без единой лишней эмоции. — Здравствуй. А ты кто такой, друг мой?

Теор поднялся. Выпрямился во весь свой львиный рост, склонил голову в почтительном поклоне и произнёс — тем голосом, каким обращаются к тем, чья власть не требует доказательств:

— Я Теор Прайдсайр. Для меня честь находиться в Вашем присутствии, Фотарх.

Янесса не ответила на поклон ни кивком, ни улыбкой. Фотарх просто смотрела на леонина, и в этом взгляде не было ни тепла, ни враждебности — одна лишь холодная прикидка.

— Мне доложили, что снаружи произошёл несчастный случай, — сказала наконец размеренно, и каждое слово падало отдельно, взвешенно, как монета на весы. — И что ты исцелил одного из наших носильщиков.

— Не только исцелил сиянием, — вставил Викандер, и в тоне его сквозила гордость человека, который нашёл редкую птицу и спешит показать её знатоку. — Он, возможно, Светозарный. Или как-то отмечен Светом.

Янесса перевела взгляд на Теора, и голова её склонилась ещё на долю градуса.

— Ты один из Светозарных? — спросила она. — Один из наших верных?

— Это слово мне ново, — ответил Теор, и ни одна нота в его речи не дрогнула — он держался безупречно, как держится актёр, который выучил роль назубок. — Признаюсь, я нов в Сияющем Кредо. Но молва о вашем Свете разошлась далеко за пределы Дол-Макьяра. Я пришёл в город, чтобы узнать больше.

Слова прозвучали гладко, ровно, убедительно — и всё же что-то в них было не так. Что-то в том, как ровно он держал взгляд, в том, как аккуратно подбирал слова, именно в этой безупречности, что всегда выдаёт заученное, а не искреннее. Янесса считала это мгновенно. Её глаза, не мигая, задержались на лице Теора на секунду дольше, чем требовала вежливость, — и в этой секунде женщина прочла его насквозь, как читают счётную книгу, в которой кто-то пытался подчистить цифры. Верхний палец её, сложенный в замке, дрогнул — едва, на толщину монеты, — и снова замер: решение было принято. Ложь Фотарха не волновала. Волновало то, что лжец сам протянул ей поводок. Правда ей в данном случае не нужна — ей нужен рычаг. А рычаг, который сам пришёл в руки и сам предложил себя, — это подарок, какой грех отвергать.

— Как чудесно, — произнесла Янесса, и вложила в слова ровно столько тепла, сколько полагалось по уставу, — ни каплей больше. — Что весть о нашем ордене дошла так далеко. Что Свет распространяется, как должен, и как будет всегда. Воин, одарённый врождённой связью с самим Светом… — она помолчала, и в этой паузе повис вопрос, который задавался не Теору, а самой себе: куда его пристроить, чтобы он работал, а не мешал. — Позволь спросить, Вики. Я заглянула в наш реестр и увидела, что несравненная Лоза Блэйд, чья репутация, надо сказать, намного опережает её саму, назначила с тобой встречу. Мы могли бы…

— Она поручилась за Теора, — торопливо вставил Викандер, и в этом порыве слышалась защита — неуклюжая, мальчишеская, с какой защищают то, во что сам не до конца веришь, но считаешь своим долгом верить.

Янесса не обратила на это ни малейшего внимания. Она продолжала, и речь её стала чуть жёстче, чуть суше — как у человека, который переходит от любезностей к делу:

— Дом Такхонис, прибывший на эту скорбную и трагическую казнь, ныне находится в городе. И они полагают, что в городе может таиться некая опасность. Я считаю, что усилить охрану нашего дома было бы разумно, — женщина сделала паузу, и на лице на миг проступило что-то похожее на усталость — ту, какую прячут за чеканными фразами. — Ненавижу думать о таких вещах. Я желаю лишь, чтобы мир и справедливость царили в каждом сердце. Но пока Свет не распространился настолько, чтобы никто не искал ответа в насилии, я полагаю, нам стоит прислушаться к слову такой известной воительницы, как Лоза Блэйд. Если ты не против, внук, мы увеличим твою охрану.

— Я, разумеется, более чем способен защитить себя, — ответил Викандер, и речь юноши обрела напускную уверенность — ту, за которой прятался страх показаться слабым. — А с Тиранией рядом у меня защиты и вовсе вдвое. Однако, безусловно, Фотарх, если ты рекомендуешь ещё охрану…

— Фотарх, если позволите дерзость, — вступил Теор, и говорил он ровно, почтительно, но в этом ровном тоне звучала тихая твёрдость, с какой говорят люди, знающие себе цену. — Лоза Блэйд, надо признать, благоволит к Вашему досточтимому дому. Несмотря на наши былые разногласия, мы видим добро, что здесь посеяно, и время, что здесь потрачено. Если позволите, я хотел бы предложить своё имя как кандидатуру для этой самой охраны.

Янесса открыла было рот, но Викандер перебил бабушку — и в этот раз в интонациях парня проступила не мальчишеская растерянность, а деловитость лорда, которая изредка, очень изредка, пробивалась сквозь всю его благостную шелуху:

— Опасные времена, а крепкий малый сам себя предлагает. Это, можно сказать, удача.

Янесса посмотрела на внука. Потом на Теора. Потом снова на внука — и в этом взгляде сверкнуло что-то похожее на одобрение, но одобрение не человека, а инструмента, который наконец сработал как надо. Крепкий, преданный, чужой — а значит, расходный. Идеальная фигура, чтобы поставить такую между внуком и тем ножом, что Фотарх сама же предвидела в спинах союзников.

— Что ж, — заключила она. — Возьмём мастера Прайдсайра. Слуга, распорядись, чтобы мастеру Прайдсайру… во-первых, нельзя ли подать питья, или еды, или чего-нибудь в этом роде?

— О, верно, — спохватился Викандер.

— Для мастера Прайдсайра, — закончила Янесса, не повысив голоса ни на тон.

— Это за мой счёт, — вставила Тирания, и в словах демоницы сквозила хозяйская лёгкость, с какой она брала на себя мелочи, не стоящие внимания высоких особ.

— Да, — кивнул Викандер.

— Ступайте, — велела Янесса, и это было не приглашение, а приказ, облечённый в форму вежливости. — А мы пришлём к вам сэра Филониуса. Это…

— Мой дядя, — подсказал Викандер.

— Дядя Викандера, наш глава безопасности, — подтвердила Янесса, и в этом уточнении прозвучало всё: и то, что она помнит родословную лучше, чем сам род, и то, что каждый человек в доме для неё — клетка на схеме. — Мы всё уладим. Благодарю вас. Свет, как всегда, движется во все стороны, и нам остаётся лишь раскрыть объятия и принять его. Благодарю.

— Благодарю Вас, Фотарх, — Теор снова склонил голову.

— Проводи нового мастера Прайдсайра к еде, Аспирантка, — бросила Янесса через плечо, уже теряя к ним интерес, как теряют интерес к вещи, которую поставили на своё место.

— Ах, да, Фотарх Янесса, — Тирания поклонилась — быстро, по-свойски, без выверенной грации, какую требовал этикет, но с той искренностью, какую этикет не предусматривал. — Ладно, пойдём раздобудем перекусончик. Ты в порядке? — обернулась она к Викандеру, уже у двери.

— Думаю, да. Да, да. Спасибо, — выдохнул Викандер, и в этом выдохе было столько облегчения, что Тирания на миг задержала на парне взгляд — но ничего не сказала.

Дверь закрылась за ними. Служители вышли следом. И в кабинете остались только двое — Янесса и Викандер. Тишина, наступившая вслед за этим, ощущалась не пустой, а тяжёлой, как вода перед грозой.

Янесса повернулась к внуку. Царственная осанка никуда не делась, руки всё так же лежали в замке, но маска благочестия, которую Фотарх носила при чужих, сползла с лица, как сползает иней с камня под первым лучом солнца, — и под ней оказалось совсем другое лицо. Усталое. Циничное. Живое той страшной, трезвой жизнью, которую прячут от паствы. Янесса обвела взглядом кабинет Вика — свитки, бюсты, призматическое окно — и в этом взгляде промелькнуло почти брезгливое сожаление: слишком много света, слишком мало металла. Слишком мягкий угол для мальчика, которому предстоит узнать, из чего на самом деле сложен их дом.

— Избавься от старого половичка, а? — бросила она, и её речь, лишённая теперь чеканной стали, прозвучала почти по-домашнему грубо.

Викандер моргнул.

— Кошака?

— Ага, — Янесса кивнула, и в этом кивке не осталось ни капли того благоговения, какое Фотарх являла миру. — Он мутит какие-то тёмные делишки. Слушай, ты видишь…

— У меня нет ничего такого про… — начал Викандер, но бабушка перебила юнца, и в этот раз в её словах звучало не раздражение, а нечто худшее — усталость от его слепоты.

— Когда ты уже откроешь глаза, — произнесла она, и слова эти ударили, как пощёчина, тихая и точная, — и поймёшь, что у нашего дома есть враги? Лоза Блэйд была командиром Разорванного Знамени.

— Да, но годы назад…

— Их всех тогда надо было повесить как изменников, — отрезала Янесса, и в прозвучавшей уверенности ни тени сомнения — только холодная, выверенная убеждённость человека, который давно всё решил и не видит смысла решать заново.

— Я думал, мы оставили прошлое в прошлом, — Викандер подался вперёд, и в его недоумении сквозила наивность — почти детская, какая бывает у людей, впервые столкнувшихся с тем, что мир не таков, каким его учили видеть. — И движемся вперёд с дружбой и…

— Прошлого не бывает, — Янесса покачала головой, и в этом жесте выразилось столько тяжести, сколько не вместила бы ни одна проповедь. — Прошлого не бывает никогда. Всё это — лишь очередной удар барабана, что бьёт с самого начала времён. Халовары были Домом Жрецов. Вторыми лишь после королевского дома Обридими. Мы назывались златовенчанными — в золотых венцах служили у алтарей, и сам Свет склонялся перед нашим родом. А потом Война Создателей ввергла нашу родину в вечную тьму. Один за другим, там, где падали боги, поднимались Курганные Долины. Этот мир наполовину отравлен. Пустоши, руины, магический хаос, вечная ночь. Вот тебе и благодарность за то, что убили богов. И ты собираешься впустить сюда одного из этих, из Разорванного Знамени, и что? Спросить его, почему мёртв Тьязи Фэнг? Весь этот план — ошибка. Весь этот план был ошибкой с самого начала.

Викандер замер. Трость в руке дрогнула — чуть-чуть, но Янесса заметила, потому что замечала всё.

— Прости, — произнёс он тихо голосом ребёнка, которого поймали на том, в чём он не виноват, но всё равно стыдно. — Прости, если я сделал что-то не так. Но о каком плане ты говоришь? Я думал, мы собирались пощадить Тьязи. Чтобы явить нашу доброту людям этого славного города. Чтобы заслужить толику того прощения, что вшито в наши Семь Сияющих Заветов. Прощение — один из них. Я думал, мы должны прощать таких, как Разорванное Знамя. Таких, как Тьязи. Почему мы не могли пощадить его жизнь?

Янесса смотрела на парня долго. Так долго, что Викандер успел почувствовать, как по спине ползёт холод — не от гнева, нет, а от того страшного понимания, что бабушка смотрит на него не как на внука, а как на фигуру на доске, которую она сама же и расставила, и которая вдруг задала вопрос, не предусмотренный правилами игры.

— Такхонисы движутся, — заговорила она наконец тише, почти шёпотом, но от этого шёпота по коже бежал мороз. — И нам нужно двигаться и не отставать. Ты понимаешь? Они — наши ближайшие союзники.

— Конечно, — кивнул Викандер.

— А это значит, — Янесса чуть подалась вперёд, и в глазах её вспыхнуло что-то тёмное, — что наши спины как раз в пределах досягаемости их ножей.

— О, — только и выдохнул Викандер.

— Почему они всё ещё так сильны? — Янесса не дала ему опомниться, и вопросы её сыпались один за другим, как камни в колодец, и каждый ударял в самое дно. — Их земли разрушены и расколоты, лежат на полпути между Буреразломом и Вечной Ночью. Почему? Какие ходы они делают на досках, которых мы не видим? Тьязи должен был умереть, потому что Такхонисы хотели, чтобы он умер. А прямо сейчас они нужны нам близко. Я всё ещё не могу разглядеть, что именно они умеют. Ты… — она замолчала. И в этой паузе, длинной, как вдох перед прыжком в пропасть, прозвучало то, чего Викандер не ждал услышать никогда. — Я поступила с тобой дурно. Я предала тебя.

— Нет, не ты, — Викандер замотал головой, и в отрицании зазвенел ужас — настоящий, неподдельный ужас человека, которому сказали, что земля под ним не настоящая. — Нет, нет, нет, нет. Ты говоришь одну лишь правду.

Янесса закрыла глаза. На миг — на один короткий миг — маска треснула, и под ней проступило лицо старой женщины, которая устала лгать даже тем, кого любит, и которая понимает, что любовь здесь уже не спасёт никого. Рука её, всё ещё сложенная в замок, на миг разжалась — пальцы дрогнули, будто потянулись к внуку, — и тут же сомкнулась вновь, крепче прежнего. Прикосновения не будет. Нежности не будет. Только правда, голая и холодная, как лезвие.

— Я думала, — произнесла она, и говорила тихо, как человек, который исповедуется не богу, а самому себе, — я думала, нашему дому будет великой пользой, если наш Наследник будет ступать только по Свету. Но нет ничего твёрдого, что не отбрасывало бы тени.

— Да, — прошептал Викандер.

— Я совершила ошибку, — Янесса открыла глаза, и в них не осталось больше ни усталости, ни трещин — только сталь, холодная и чистая, как лезвие, которое наконец вынули из ножен. — И я совершала её снова и снова. Пора всё исправить. Не строй никаких планов на сегодняшнюю ночью. Когда вернётся твой отец, тебе пора будет узнать правду.

Викандер моргнул. И в этом моргании, в том, как лицо Вика вдруг просветлело, как светлеет лицо человека, который услышал в грозной туче не гром, а обещание дождя после засухи, сквозило наивное, трогательное, страшное в своей наивности непонимание:

— Ты хочешь повысить меня?

Янесса посмотрела на внука. И улыбнулась — впервые за весь этот разговор улыбнулась по-настоящему, той улыбкой, в которой нет ни тепла, ни жестокости, а только усталое, почти нежное признание того, что внук её так и остался мальчиком, которого можно вести за руку туда, куда он сам никогда не пошёл бы.

— Ага, Викки, — произнесла бабушка, и тон её сделался почти ласковым, как бывает ласков голос палача, который поправляет петлю на шее приговорённого, чтобы та не натёрла. — Тебя повышают.

Янесса развернулась, открыла дверь и вышла. И дверь закрылась за ней тихо, без стука, без скрипа — так закрываются двери за теми, кто уже принял решение и не видит смысла хлопать ими на прощание.

Викандер остался один в кабинете, с тростью в руке, с призматическим окном за спиной и с тем словом, что звенело у него в ушах, как монета, брошенная в пустой колодец: «повышают». Вик посмотрел на свою ладонь — ту, что ещё хранила память о железной хватке льва, — и впервые за день ладонь показалась ему чужой. Слишком мягкой. Слишком не готовой к тому, что ждало его за порогом этой ночи. И юноша ещё не знал — не мог знать, не хотел знать, — что повышение, которое ему обещали, вовсе не награда за верность Свету, а место у самого края той тени, которую, по словам бабушки, отбрасывает всё твёрдое.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 24. Сестра Туманов

Свет спустился на Арханаду на следующее утро — то бледное, неохотное утро, какое только и могло быть в Дол-Макьяре на день после поминок Тьязи Фэнга, когда город ещё не проснулся от скорби и не знает, куда деть руки. Арханада возвышалась над районом Лугзаш, высоко в городе, у самых истоков реки Врош, и с её верхних галерей открывался вид на всю ширь воды. Фундамент нависал над потоком, подпирая берег там, где река срывалась с короткого обрыва в двадцать футов и падала вниз взбесившимся белым каскадом. Чем выше поднимался город, тем белее становилась вода, густая от пены, и упасть туда значило умереть не от удара, а от того, что в этой пене невозможно плыть: она держит тело, как держит муху мёд, и топит медленно, без крика.

Саму Арханаду сложили из серого камня — того самого, безупречного, отполированного до блеска, каким тот бывает только там, где его лепили после Войны Создателей. Камень этот не знал ни шва, ни скола; он был гладок на ощупь, будто живой, и призвали камень сюда друиды — победители, одолевшие богов, — чтобы камень помнил. Помнил Старый Путь, как его называли: ту тропу к божественному, что боги, правившие тысячелетиями, пытались стереть с лица Арамана начисто, оставив смертным лишь одну дорогу к себе — через алтари, через жрецов, через покорность. И всё же Старый Путь уцелел. Древние кузнецы семьи Ллой — орки, испокон веков жившие в Дол-Макьяре, — выковали первые Клинки Изгоя, те самые мечи, которыми сразили Азгру Завоевателя, Создателя Войны. В честь рода кузнецов и назвали крыло музея — крыло Ллойев, — и посвятили революционной памяти той войны, что перекроила мир.

Внутри крыла, в пыльном рассветном свету, стояла тишина. Час был неурочный — посетителей ещё не пускали, — и в пустых залах гулко разносилось эхо, то самое, звонкое и самодовольное, какое бывает только в учреждениях, у которых слишком много денег и слишком мало живых голосов, чтобы их заполнить. Главная зала крыла круглая, и в самом центре, под ровным светом ламп, стоит на постаменте меч, окружённый венком небольших табличек. Простой клинок из холодного железа, тусклый в своей нарочитой неброскости. Этот меч никогда не знал прикосновения огня: его не закаляли в пламени, а выковывали медленно, из сырой руды, удар за ударом, молот за молотом, чистым упрямством кузнечного ремесла. И свет магических огоньков, что горят над клинком, будто впитывался в сталь, не задерживаясь ни на лезвии, ни на полотне клинка — словно меч настолько обычен, настолько лишён всякой тайны, что даже чары не могут улечься на его поверхности. Каждый экспонат в зале был слегка зачарован: стоило подойти ближе, и из таблички начинал литься тихий рассказ о том, что лежит перед тобой, — а стоило отступить, и голос умолкал, возвращая залу священную тишину.

В стороне, за приоткрытой дверью, светился кабинет. Свечи там догорели до самых плошек, оплыв воском по краям подсвечников, и в этом тусклом, усталом мерцании стоял серебряный гроб — маленький, в рост полурослика. На столе вокруг разбросаны раскрытые книги и свитки, а над ними, не смыкая глаз, сидят двое: Болэр и Мюрей. Они работали всю ночь.

Болэр, как куратор крыла, разложил перед собой всё, что только смог вынести из архива, чтобы не спускаться туда снова: каждую индексированную карточку, каждую подшитую бумагу, чтобы нужное лежало под рукой и не заставляло снова лезть в подвалы. Рядом громоздились старые книги, а среди них — толстый том-переводчик, по которому они разбирали надписи на гробу. «Всё, что существует, — бормотал Болэр себе под нос, перебирая листы, — это в конце концов всего лишь клочок бумаги». Мюрей, в своих неизменных перчатках, склонилась над столом; к полям её шляпы был прищёлкнут маленький монокль, выверенный точно напротив левого глаза, и всю ночь дворфка водила над гробом невидимой ладонью, кончиком ногтя, как скальпелем, проводя тому неторопливое, почти врачебное вскрытие. Сейчас она готовилась к последнему: обряду чтения сути — тем самым чарам, какими волшебник ощупывает вещь изнутри, не касаясь ту пальцами. Гроб стоял на столе не просто так: под ним, врезанные в дерево, светились охранные знаки — на тот случай, если изнутри рванёт что-то, что эти знаки сумеют удержать. Свет над ящиком горел не свечной, а химический, яркий и безжалостный, как на операционном столе, чтобы видеть каждую трещину.

«Открывать или нет?» — вопрос висел между ними с самого начала ночи. Болэр стоял на том, что сперва надо прочесть надписи снаружи и лишь потом решать, стоит ли трогать крышку; Мюрей была согласна — чтение сути прежде, чем вскрытие. И всё же, как куратор, Болэр видел здесь ремесло Пентеверала — школы, чей дух жил в сердце Мюрей, — и знал то, что не требовало никаких проверок: истина, которую можно извлечь, не заглянув внутрь, будет истиной половинчатой. Крайне благоразумно было бы не открывать гроб вовсе. И всё же в самой философии Пентеверала великая правда всегда требовала риска — таков закон, и Болэр, хоть и не смел приказывать, не мог не напомнить об этом вслух. «Мы на первом шаге, — сказал хранитель тихо. — А потом откроем».

Мюрей, прежде чем тянуться к крышке, огляделась на окна.

— У вас тут вытяжка есть? — спросила она деловито. — Такая, как в лабораториях, чтобы оттянуло дым. Из этой штуки вчера полез такой туман, что я не хочу лишиться глаз.

— Есть, — кивнул Болэр и щёлкнул заслонкой вентиляции. — У нас так заведено: всё, что однажды случилось, мы впоследствии стараемся устроить так, чтобы не случилось вновь. Поможет.

И тогда, пока Мюрей настраивала монокль и тянулась волей к крышке, Болэр сделал то, чего она не должна бы заметить. Восприятие его маски — то, что читало предметы, как книги, — скользнуло внутрь чёрного ящика, тихо, наощупь, как палец, проверяющий, не горяч ли чайник. Болэр не открывал гроб. Лишь принюхался к тому, что внутри. И понял: разрушение идет быстрее, чем накануне. Ткань подкладки таяла. «Просто риск, — подумал он. — Просто чутьё». — «Спасибо», — шепнул самому себе и отступил.

— Открываем, — сказала Мюрей.

Они отошли на почтительное расстояние. Окна распахнуты, вытяжка гудела. Мюрей соткала невидимую ладонь и, не прикасаясь, приподняла крышку. Из гроба снова потянулся туман — густой, холодный, стелющийся по столу, — и в этот миг обряд чтения сути прошёл по серебряным пластинам, обшивавшим ящик, и сложил в её голове картину.

Это не древний артефакт. Пластины были старыми — да, старыми, как сам язык, что на них вырезан, — но сам гроб собрали недавно, чьими-то руками, чьим-то замыслом. Подкладка, к которой крепились пластины, осталась лишь узкой каймой по краю: всё остальное обратилось в открытый туман. Но само дерево выглядело ухоженным, выхоленным — и, приглядевшись, Мюрей поняла, что дерево это родом с далёкого севера. Болэр, склонившись ближе, узнал древесину сразу, без всяких проверок — узнал так, как узнают старую рану: тонкий слой, что ещё держался, был почти окаменелым. Это было мёртвое дерево из Пустошей — из самой их глубины, поваленные, расколотые стволы из того места, где умерла Богиня Жизни, Создательница эльфов, Силандри. Дерево с могилы богини. А вот пластины — те полуросликов. Чары Мюрей перевели и кессианскую вязь, и небесные глифы разом, и прочитанное сложилось в историю: пластины эти когда-то висели в древних храмах полуросликов, посвящённых их богине Раувин, Обманщице, — висели гобеленами и полотнами, которые листали в святых местах перед толпой, как листают огромную книгу-раскладушку в часовне. Кто-то снял их оттуда и прибил к этому гробу. Так что части были древними, а целое — новым. И части эти, прочитанные вместе, складывались в имя.

Это был гроб Олбалад.

Олбалад — небесное существо, которого полурослики звали попроще, по-свойски: Сестра Туманов. Олбалад была для них, по сути, Ангелом Смерти — небесной, что провожала души полуросликов сквозь туманы на последнем пути. И вот здесь, в расстановке пластин, Мюрей увидела то, отчего по спине пополз холодок: пластины были собраны вкривь и вкось, как собирают записку-выкуп из вырезанных газетных букв, и смысл некоторых рун от этого переменился. Олбалад психопомп — та, кто уводит умерших в чертоги смерти, в их последний покой. А гроб, собранный для существа, что провожает от жизни к смерти, — это походило на богохульство. Богохульство, которое в мире, убившем своих богов семьдесят лет назад, звучало совсем иначе, чем звучало бы прежде. Но именно гробом Олбалад этот ящик и называли теперь пластины. Не древним — новым. Но так было написано.

Болэр молчал. Мюрей, всё ещё глядя на туман, заговорила тише — тем тоном, каким волшебник произносит то, что знает наверняка, без всяких проверок, потому что это знают все, кто когда-либо учился ремеслу.

— После того как боги умерли, — сказала она, — наши пришли к одному выводу. Есть существа старше богов. Фейри — древний народ Фэй — находились здесь куда дольше. Демоны всегда жили на Арамане, в том или ином виде. Были и другие — старые, связанные с духом. Говорят, гиганты ходили по миру ещё до того, как явились боги, и боги одолели их, когда пришли. Но есть и такие, кого здесь не было до богов — потому что их призвали, или сплели в бытие, или они явились оттуда же, откуда явились сами боги. Это небесные. Прекрасные, эфирные. Глашатаи, слуги и воины божественного, вылепленные из самой силы божьего могущества.

Она замолчала, и в кабинете стало слышно, как гудит вытяжка, утягивая туман.

— Когда боги умерли, — продолжила Мюрей, и голос её стал совсем тихим, — небесные одичали. Обернулись хищниками, как звери, у которых забрали хозяина. Увидеть небесного теперь — значит увидеть саму смерть. Их почти не осталось в мире: после Войны Создателей оставить хоть одного на свободе значило обречь целый край — по сути, подписать тому смертный приговор.

Туман над гробом стелился ровно, и серебряные пластины поблёскивали в химическом свете, и на них было вырезано имя небесной — Олбалад, Сестры Туманов, психопомпа, чей гроб кто-то собрал заново из обрывков чужих храмов.

— О нет, — выдохнул Болэр.

— Ну, — Мюрей откинулась на спинку стула и посмотрела на гроб так, как смотрят на бомбу, которая уже тикает, — похоже, у нас на руках проблема.

— Очень, — сказал Болэр, и маска на его лице не шевельнулась, но синие огоньки в провалах сузились в две тонкие щели. — Очень, очень серьёзная проблема.

Болэр потянулся за инструментом — тонким стальным щупом, каким реставраторы снимают налёт вековой пыли, не тревожа под ней краску. Хранитель хотел понять одно: осталось ли внутри хоть что-то от того, для кого, судя по надписям, и готовили этот ящик. Прах. Органическая труха. Что угодно, что сошло бы за останки существа, чьё имя теперь значилось на серебре. Болэр вёл щуп медленно, наощупь, твёрдой рукой, не дрогнувшей ни разу, — и не дышал при этом, потому что и не мог: под маской нет лёгких, которым туман сумел бы навредить, нет горла, которое першило бы от его сладковатой гари. Щуп скользнул внутрь, прошёл вдоль того, что должно быть дном, и Болэр остановился на самом краю, прежде чем податься к клубящейся мгле хоть на волос ближе.

А потом он понял, что видит.

Кончик щупа ушёл в туман — и ушёл так глубоко, что по длине гроба давно должен бы упереться в противоположную стенку, пробить ту насквозь и выглянуть наружу с другого бока ящика. Но щуп не упирался. Он просто продолжался в пустоту, туда, где по всем законам дерева и серебра должна стоять стенка, — и не стояла. Туман не был просто туманом внутри ящика. Туман — дверь, у которой нет порога.

— Интересно, — тихо сказал Болэр.

Мюрей, следившая за его рукой, ахнула — коротко, по-настоящему.

Болэр разжал пальцы. Щуп, никем больше не удерживаемый, скользнул в туман и пропал — беззвучно, без всплеска, без того глухого удара о дно, каким встречает упавшую вещь любой ящик с дном. Удара не было. Щупа не было. Была только ровная, нетронутая пелена мглы, сомкнувшаяся над тем местом, куда щуп ушёл, как вода смыкается над камнем, около которого нет берега.

— Сколько ты готова ждать, прежде чем признать, что щуп не упадёт? — спросил Болэр, не отрывая взгляда от гроба.

— Я терпелива, — ответила Мюрей суше, чем ей самой хотелось. — Полминуты.

Они стояли и слушали тишину. Ту самую тишину, в которой должно было прозвучать хоть что-то — звон металла о металл, шорох, глухой стук осевшей на дно вещи, — но не звучало ничего. Секунды тянулись, вытяжка гудела ровным, равнодушным голосом, химический свет горел безжалостно ярко, а из гроба не доносилось ни звука. Щуп, проглоченный пустотой, не падал. Он не падал, потому что падать ему было некуда.

Мюрей медленно выдохнула и посмотрела на Болэра. Маска на его лице, как всегда, не шевельнулась, но синие огоньки в чёрных провалах горели теперь ровно и холодно, без того любопытства, с каким они обычно разглядывали вещи. Взгляд человека, который только что измерил глубину колодца и понял, что у колодца нет дна.

— Что ж, — заключил Болэр, и в этом «что ж» не осталось ни капли кураторской бодрости. — Теперь у нас на руках не просто находка. Теперь у нас на руках вопрос, на который в этом крыле ответа нет. И есть места в музее, Мюрей, куда тебе после такого лучше не спускаться одной — ни сегодня, ни вообще. А вот в Пентеверале, — он помолчал, подбирая слова так, как подбирают их перед человеком, которому собираются сказать неприятное, — в Пентеверале лежат трактаты, и там сидят люди, с которыми тебе стоит свериться о том, что ты только что увидела. Живые люди, которые помнят больше, чем помнят бумаги.

Болэр задумался, постукивая ногтем по краю стола.

— Нам нужен кто-то с фамильяром, — сказал наконец. — Или что-то в этом роде. Нам нужно запустить туда, в эту пустоту, что-то живое — но не человека, — такое, через чьи глаза мы смогли бы смотреть. Кто-то, кто умеет видеть чужим зрением.

Мюрей прищурилась, и монокль на её шляпе блеснул в химическом свете.

— О, — протянула она. — У меня есть пара щенков, которых я знаю.

Болэр тяжело вздохнул — тем особым вздохом куратора, который слишком много раз в жизни видел, как дорогие вещи портят по глупости, и всё равно каждый раз вздыхает заново.

— Нельзя сделать омлет, не разбив пару щенков, полагаю, — произнёс он с той сухой, почти академической жестокостью, с какой в Пентеверале произносят очевидные истины. — Давай попробуем.

— Погоди, — Мюрей подняла ладонь, и в жесте этом проявилась вся её внезапная, запоздалая осторожность. — Погоди. Подожди. Слишком много вопросов, и главный из них — что Тьязи вообще хотел с этим делать? Это его последняя воля, и она лежит прямо перед нами, на этом столе. Почему он хотел эту вещь? И, какого дьявола, — она провела перчаткой по лбу, — у нас на руках ящик, от которого несёт Войной Создателей, а в другом доме сидит злющая эльфийка, которой тоже подавай камень, и её камень тоже тянется к той же войне, — только у нас тут полуросликовое, а у неё эльфийское. Что вообще происходит? Что задумал Тьязи? И ты ведь что-то знал, Болэр. Я уверена, что ты знаешь какие-то важные вещи.

Болэр помолчал. Маска смотрела неподвижно, и в этой неподвижности Мюрей, при всём своём монокле и всей своей выучке, не могла прочесть ровным счётом ничего.

— Порой я добывал для Тьюзи артефакты, — произнёс он наконец, ровно и размеренно, как читают опись. — А взамен он присылал мне вещи на изучение.

— Ты только что не сказал абсолютно ничего, — отрезала Мюрей.

— Знаю, — согласился Болэр, и в этом согласии не было ни капли раскаяния.

Мюрей открыла было рот, чтобы возразить, — и тут заметила, что в окна крыла Ллойев вползает свет. Настоящий, дневной, тот самый бледный рассвет, которого они не видели всю ночь, потому что не отрывались от стола. Рассвет лёг на серый камень длинными, косыми полосами, и Мюрей, глядя на него, простонала так, как стонут люди, у которых украли сон.

— О, дрянь, — выдохнула дворфка. — Ненавижу, когда нечаянно бодрствуешь всю ночь, а потом снова светло, и теперь весь суточный ритм полетит к хренам на весь день.

— Я, если честно, почти не сплю, — заметил Болэр.

— Слишком стара я для этого, — проворчала Мюрей, потирая виски. — Не буду спать теперь неделю.

Болэр, не оборачиваясь к окну, продолжил — тем же ровным голосом, каким продолжают дело, которое нельзя бросить на полуслове, как бы ни хотелось.

— Тьюзи присылал мне очень сомнительные предметы, — сказал он. — Я проводил исследования. И порой отдавал их дальше — порой отдавал людям, которых не знал, без единого лишнего вопроса. Я делал для него грязную работу, Мюрей. Он теперь мёртв, так что вряд ли это имеет теперь какое-то значение.

Мюрей посмотрела на хранителя долгим взглядом — тем самым, каким смотрят на человека, в котором вдруг узнали собственное отражение, и отражение это не очень-то приятно, но зато честно.

— Что ж, — произнесла она, и в голосе её прозвучало что-то похожее на усталое родство. — Теперь нас таких двое. Гляди-ка, у нас с тобой больше общего, чем ты думаешь.

Болэр склонил голову набок — единственный жест за всю ночь, в котором сквозило что-то живое, почти растерянное.

— Почему ты мне нравишься? — спросил он искренне.

Мюрей рассмеялась — коротко, хрипло, по-дворфьи.

— Ты просто ужасна, — сказал Болэр.

— Я всем нравлюсь, — отмахнулась Мюрей. — Прекрати нести чушь.

— Боже мой, — выдохнул Болэр в пустоту кабинета, и синие огоньки в провалах маски на миг вспыхнули ярче — то ли от раздражения, то ли от того самого невольного веселья, которое он так старательно прятал.

Мюрей хлопнула ладонями по коленям и поднялась со стула, отряхивая невидимую пыль с подола.

— Ладно, — сказала деловито, и в голосе её снова зазвучала та самая собранность, с какой она всю ночь вела щупом по серебру. — Пошли узнаем про этот ящик ещё кое-что.

— Ладно, — кивнул Болэр, и маска на его лице, наконец, чуть дрогнула — совсем чуть-чуть, так, как дрогнул бы уголок губ у человека, который знает, что впереди ещё очень длинный день, и который всё равно готов его прожить.

Мюрей ушла первой — у казначея Пентеверала есть дела, которые не ждут, даже когда ночь выдалась такой: бумаги, отчёты, счета, вся та проза жизни, что ложится на плечи тому, кто хранит казну школы, пока другие гоняются за истиной. Она накинула плащ, сунула монокль в карман и, бросив Болэру короткое «не делай глупостей», растворилась в утреннем свете. Болэр глупостей не обещал.

У него есть свои места в крыле Ллойев — те, куда не водят посетителей и о которых не пишут в путеводителях. Он шёл всё глубже, в запретные закоулки крыла, мимо знакомого коридора, назад, к хранилищу, где лежали тексты, которые стоило перелистать, и предметы, с которыми стоило поговорить. И всю дорогу, пока его шаги мерили каменный пол, он думал об одном и том же. О том, что сказала Таиша. «Маска, — сказала она тогда. — В ящике была маска». Болэр шёл и думал о маске. И о том, как долго он стоял над гробом, слушая тишину, в которой должен был прозвучать удар упавшего щупа, — и как долго тишина не отвечала.

В боковом коридоре, что вёл к грузовой зоне — тому особому закутку, где крыло принимало и прятало свои самые неудобные приобретения, — хранитель остановился. Здесь стояли ящики. Те самые, которых не было вчера, когда он уходил на казнь. Большие, в три с половиной фута с каждой стороны, кубические, сбитые наспех, из свежего дерева, ещё пахнущего смолой. Кто-то привёз их за ночь и оставил здесь, в его крыле, без спроса и без описи.

Болэр постоял над ящиками, разглядывая. Потом, решив, что место для этого самое безопасное из всех возможных, откинул крышку первого — не трогая того, что внутри, лишь заглянув.

Внутри, в гнёздах из плетёной лозы, стояли керамические бочонки, оплетённые ивовой корой, — такие, в каких красильщики держат свои составы. Болэр приподнял глиняную крышку одного и увидел, как из-под неё, густая и блестящая, сочится краска. Бочонки и вправду полны краски. А поверх, приколотая к лозе маленьким стилетом с тонким, как игла, лезвием, виднелась записка — клочок пергамента, на котором чьей-то рукой было выведено всего несколько слов: «Для Хала, со всей моей любовью».

Болэр смотрел на записку долго. Маска на его лице не шевельнулась, но синие огоньки в провалах сузились, и в этой неподвижности содержалось что-то такое, отчего воздух в грузовой зоне стал вдруг тяжелее.

— Ну ты и мудак, — произнёс он наконец, тихо и почти ласково, обращаясь к тому, чьё имя стояло за этими словами, — тому, кого он, судя по всему, узнал.

Хранитель аккуратно вернул крышку на место, запечатал ящик так, будто его и не трогали, и пошёл прочь — в свой кабинет, к тому, что у него имелось на судьбу Термины. А имелось, по правде, немного. Но Болэр достал самое большое, что нашёл, — тяжёлый том, переплетённый в кожу, с пожелтевшими страницами, — и поставил книгу на подставку. Потом завёл маленький механизм, который смастерил сам: тот, что переворачивал страницу ровно каждые десять минут. Болэр сел напротив, сложил руки на коленях и замер — так, как умеют замирать только маски, без дыхания, без дрожи, без единого движения, которое выдало бы в нём живое. И сидел так, пока механизм мерно, с сухим шелестом, листал перед ним страницы, час за часом, в пустом кабинете, где нет никого, кроме него и книги, которую он читал, не прикасаясь к ней.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 25. Старший сын

В другом конце города, в районе Розигар, утро началось со стука копыт.

По мостовой, стройные и нарядные, трусили белоснежные кони, а на них — закованные в броню солдаты с алебардами за спинами, солдаты Дома Давинос. Их латы ловили первый свет, и оттого казалось, будто по улице течёт река тусклого серебра. Впереди, подтянувшись к высокому зданию, остановилась карета, и из неё выбрался генерал Раймонд Давинос — тяжело, прямо, расправив плечи и вскинув подбородок, как сходят с пьедестала. На генерале сверкала золотая кираса с выбитым знаком Дома Давинос; напротив, через улицу, высился дом Ройсов — их сюзеренов. У генерала были седеющие усы и острая бородка, шрам, перечеркнувший щёку, золотой шлем, сдвинутый набок, широкий палаш у бедра и алебарда, пристроенная на крыше кареты. Он вышел, не оглядываясь на свиту, и уставился на фасад здания, к которому подъехал, — на вывеску, что обещала всякому входящему радушный приём и сердечные утехи. «Спутанная Простыня» значилось на ней, и в Дол-Макьяре не найти человека, который не знал бы, что за этим значится.

На втором этаже, в комнатах, где раннее утро ещё держало в постелях тех, кто не успел протрезветь, раздался громкий голос — голос генерала Расколотых Домов, низкий, грудной, брошенный на выдохе, с хрипотой и металлом бывалого воина, не знавшего, что такое стучаться.

— Джулиан! — рявкнул он в окна. — Джулиан!

Утренние лучи легли на сухие, потрескавшиеся веки и на губы, сведённые жаждой. Джулиан Давинос, тёмные волосы которого разметались по смятым простыням, как после кораблекрушения, с трудом разлепил глаза. Он карабкался через пышную загорелую женщину, раскинувшуюся поперёк кровати, и через вторую фигуру по другую сторону — хрупкую, но мускулистую, с коротко остриженными светлыми волосами, — карабкался, цепляясь за простыни, путаясь в них, и наконец свалился на пол, где и остался на миг, собираясь с мыслями. Потом нащупал кувшин, плеснул в рот то немногое, что на дне оказалось безалкогольным, и глотал жадно, с отчаянием человека, который только теперь, вместе с этой водой, начал понимать, насколько он пьян. Голос отца под окном пониманию этому ничуть не помогал.

В дверях, неслышно, как умеют только хозяйки таких заведений, возникла мадам Гурлистра — пожилая гномиха с седыми кудряшками и кубком вина в руке. Мадам тотчас наклонилась вперёд, вторгаясь в личное пространство так близко, что Джулиан почувствовал сладковатый дух её духов, и поправила на плечах несуществующую шаль — жестом привычным, отточенным, будто всю жизнь только тем и занималась, что поправляла на себе кружева. Губы мадам облизнулись, брови взлетели в притворном сочувствии, а глаза прищурились — оценивающе, прикидывая, сколько ещё можно выдоить из этого похмельного утра.

— Немного шерсти той собачки, что тебя укусила, м? — проворковала гномиха, и голос её, скрипучий и жеманный, с придыханием и вокальным песком, потёк по комнате, как мёд по ложке. — Дорогой мой, ты же весь бледный, как простынка.

— Мадам, — выдохнул Джулиан, принимая кубок, — вы само спасение.

Она сделала паузу — короткую, выверенную, ту самую, в которую хозяйка таких заведений укладывает цену каждому своему слову, — и склонила голову набок, разглядывая мужчину с фальшивой материнской нежностью.

— Не знаю, слышал ли ты, милый, — протянула она, и тон её на миг взлетел пронзительно, а потом снова осел в придыхание, — но твой папенька здесь.

— Слышал, — отозвался Джулиан, припадая к вину. — Весь грёбаный город слышал.

— Что ж, мы всегда рады вашему делу, сэр Джулиан, — пропела мадам Гурлистра, и в этой безупречной учтивости, не отличавшей генеральского сына от любого другого гостя с полным кошельком, звенела та скрытая угроза, какую она приберегала для должников. — Всегда, дорогой, всегда.

— Передай ему, я спущусь через минуту, — сказал Джулиан.

— Ему? — переспросила гномиха, и брови её взлетели ещё выше, а губы сложились в жеманную гримасу. — Нет, милый. Твоему отцу.

Мадам упорхнула вниз, на ходу снова поправив несуществующую шаль, и Джулиан услышал, как её голос, звонкий и радушный, понёсся по лестнице, взлетая на пронзительных нотах: «Генерал! Как рада снова видеть вас!»

Джулиан поднялся и начал собирать себя по частям — всё ещё голый, как в день, когда его произвели на свет, — медленно, с тем стоическим терпением, с каким собирают разобранную машину. Обе особы, сопровождавшие его ночью, зашевелились на кровати, разбуженные шумом и суматохой. Джулиан покосился на них, бросил, не меняя тона:

— Благодарю за службу.

Он отсчитал две горсти монет и положил по одной перед каждым трепетным телом, потом, помедлив, окинул постель рассеянным взглядом и накинул ещё две монеты сверху на ту кучку, что легла ближе к светлой фигуре с узкими плечами — той, чьего лица он за всю ночь так и не удосужился запомнить, а с похмелья и подавно не собирался разглядывать. Джулиану было решительно всё равно, с кем развлекаться, лишь бы оно того стоило, и кого именно благодарить: щедрость давно вошла в привычку, как и равнодушие ко всему, что оставалось за порогом утра.

— До следующего раза, — сказал он и накинул на плечо короткий плащ. Под плащом не было ничего, кроме голой кожи, и утренний холод лип к спине и лопаткам, как вторая, нежеланная одежда. В этом имелась своя дерзость — выйти к отцу и его эскорту неприкрытым, без доспеха и без рубахи, будто назло всему строю, будто говоря, что ему нечего прятать, кроме похмелья и дурного вкуса во рту. Глубоко вдохнув, Джулиан шагнул из комнаты в общий зал борделя, навстречу отцу.

Стоило ему показаться, как стражи Дома Давинос, стоявшие у входа, ударили латными перчатками по кирасам — гулко, вразнобой, — и склонили головы. Раймонд обернулся на этот звук, и глаза генерала резко расширились — тот самый мгновенный триггер, что держал в тонусе целый полк, — и он рубанул ладонью воздух, не дав стражам закончить:

— Не салютуйте ему!

Джулиан вышел на середину зала. Отец смерил мужчину взглядом с ног до головы — тяжёлым, зафиксированным, немигающим, от которого челюсть генерала ходила под седеющей бородкой туго натянутым желваком, — и произнёс тем тоном, каким встречают блудного сына, которого ждали и который всё равно явился нежданно:

— Что ж, Джулиан. Приятно видеть тебя, сын мой.

— Отец, — Джулиан чуть склонил голову, и в голосе его зазвучала та отточенная, почти театральная учтивость, какой он прикрывался, как щитом. — Какой честью вы удостоили этот благословенный порог, за пределами всех ваших удобств, чтобы лично приветствовать моё утро?

Раймонд не моргнул. Голос выходил из самой груди генерала — ровный, как лезвие, без единого лишнего звука.

— Я шёл в твои покои. В поместье Давинос. Полагал, найду сына в той чрезвычайно дорогой кровати, за которую мы заплатили хорошие деньги. Той самой, в которой мы спим в чужом городе, когда муж нашей сюзеренной леди только что казнён. Так что я подумал: может, ты будешь, не знаю, где-нибудь поблизости?

— Каково это, — спросил Джулиан, — снова ошибаться?

Раймонд поднял было руку — и Джулиан увидел, как отец смотрит на собственную латную перчатку, как начинает медленно стягивать её, и как к тому времени, когда перчатка поддалась, гнев уже успел улечься, сменившись чем-то более усталым и более знакомым. Отец ткнул пальцем в сторону кареты — жестом тяжёлым, окончательным, не терпящим возражений.

— Садись в грёбаную карету.

И сел первым, расправив плечи, как садятся на трон.

Джулиан помедлил. Пот выступил у него на лбу, и тошнота, которую он так старательно держал в узде всю эту минуту, вдруг нахлынула волной, так что он сглотнул, побледнел и на секунду закрыл глаза. Он не посмотрел ни на одного из солдат, стоявших вокруг, и молча забрался в карету вслед за отцом.

Раймонд поднял взгляд на кучера.

— Палаццо Давинос.

Кони рванули с места, солдаты сомкнули строй по бокам, и карета покатилась по мостовой, подпрыгивая на стыках камня. Джулиан вцепился пальцами в край сиденья, чтобы мерная качка не вывернула его наизнанку прямо на отцовские начищенные сапоги, и уставился в окно, старательно избегая взгляда напротив. Раймонд же сидел прямо, неподвижно, как изваяние, и смотрел на сына в упор, тем прямым, немигающим взглядом, каким смотрят люди, привыкшие видеть насквозь.

— Ты пахнешь, — произнёс наконец, и в выдохе его звенел металл, — как Дубильщики.

Джулиан не отвёл глаз.

— Какой смысл путешествовать, — ответил отцу, — если не погружаться в местную культуру и не наслаждаться ею, а?

— Твой интерес к местной культуре, — отозвался Раймонд, и челюсть его снова напряглась, — поразительно напоминает мне каждый город и его культуру.

— Что поделаешь, — Джулиан развёл руками, и в жесте этом сконцентрировалась вся его напускная лёгкость. — Я человек мира.

— В мире есть куда больше, — сказал отец, и голос его стал тише, но от этого только тяжелее, — чем только бордели, бары и таверны. Куда больше.

— Может быть, — ответил Джулиан, и в голосе его, впервые за весь разговор, мелькнуло что-то настоящее, — однажды ты мне покажешь, гордый отец.

Раймонд помолчал, глядя в окно, где мимо проплывал серый, просыпающийся Дол-Макьяр. Когда он заговорил снова, тон его переменился — стал деловым, сухим, генеральским, рубленым, как строевая команда.

— Кареты с припасами не дошли до Палаццо Давинос. До нас дошли вести: их остановили на перевале Двалмар. Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Не похоже, что это по моей части, — ответил Джулиан. — Так что нет. Это новость для моих ушей.

Раймонд кивнул — коротко, принимая ответ, — и перешёл к следующему, как переходят к следующему пункту в списке.

— Слышал ли ты что-нибудь на поминках Тьязи Фэнга? Вчера. Когда ты был в эскорте леди Аранессы.

Джулиан откинулся на спинку сиденья и посмотрел в потолок кареты.

— Много слёз, — сказал он. — Немного старых военных историй. Ну, знаешь. Люди, у которых очень сильное мнение об этом человеке, — Джулиан помолчал, и уголок рта дёрнулся. — Ты ведь знаешь о нём. Удивлён, что тебя там не было — учитывая, какими друзьями вы были, а? Верно? Славная история. Так великодушно. Вы двое, не разлей вода, столько лет.

— Тьязи Фэнг спас жизнь твоему кузену, — сказал Раймонд, и голос его был ровен, как у человека, который повторяет то, что говорил уже много раз, — в конце Войны Топора и Лозы. Было трагедией и горем, что он оказался на другой стороне Восстания Сокольника.

— Каждый делает свой выбор, — ответил Джулиан без тени насмешки — только с ровным, вымороженным спокойствием, за которым прячут старую боль. — Мне жаль, что я стал последствием его.

Раймонд смотрел на сына долго, не мигая, и в этом взгляде пряталось что-то такое, чего Джулиан не умел читать — или не хотел.

— Моя надежда для тебя, на этих похоронах, — произнёс генерал, и голос его на миг дрогнул — единственная трещина в монументе, — после разговора с леди Аранессой о том, что там произошло, была в том, чтобы ты увидел, что значит жить жизнью чести.

Джулиан молчал, пока карета подпрыгивала на камнях.

— Отвечая на твой первый вопрос, отец, — сказал наконец, — из того, что я видел, этот человек не был тем, кто за многие годы сильно упражнялся в чести, — Джулиан замолчал, и в тишине кареты слышалось только, как поскрипывают рессоры. — Есть вещи… — он вздохнул, и вздох этот вышел тяжелее, чем хотелось. — Надеюсь, Аранесса получила то, в чем нуждалась. Леди заслуживает хотя бы какого-то завершения того, что этот человек с ней сделал.

— Я никогда не понимал, — сказал Раймонд, и голос отца стал тише, почти вкрадчивым, — твоей ненависти к Тьязи. Ты сделал то, что сделал. Пренебрёг моими приказами. Ослушался моих команд. Ускакал и захватил героя Разорванного Знамени. Создал себе имя. Привёл его, доставил Такхонисам, Халоварам, остальным. Ты получил свою славу. И словно ненавидишь его за это. Почему?

Джулиан сидел, сжимая челюсть всё сильнее, и не смотрел на отца. Карета катила, рессоры скрипели, и в этом скрипе, казалось, прошла целая вечность, прежде чем он заговорил — тихо, не поднимая глаз.

— Знаешь, — произнёс он, — как много из твоего золотого пути уготовлялось мне? Чтобы ты отвернулся и бросил имя всего нашего дома — и всё это — ради дружбы с тем человеком. Слава была моей, да. Но ты? — Джулиан поднял глаза, и в них не осталось больше ни насмешки, ни похмельной мути — только то, что копилось годами. — Ты опорочил всё. Так что я не прощаю его за то, что он сделал тебе. Так же, как не прощаю его за то, что он сделал Аранессе.

Раймонд долго молчал, глядя на сына, и наконец произнёс — тем голосом, каким говорят, когда не ждут, что их услышат:

— Люди и вправду делают свой выбор. И, может быть, однажды ты заинтересуешься тем, почему они его делают.

Карета подкатила к Палаццо Давинос. Мужчины вышли, миновали двор и вошли в дом; в гостиной, у камина, где ещё тлели угли, их ждала леди Аранесса. Она стояла, чуть подавшись вперёд, и осанка её была хрупкой, надломленной горем, будто каждое движение стоило ей усилий; взгляд, печальный и слегка расфокусированный, блуждал где-то поверх голов, а пальцы одной руки машинально, неосознанно перебирали обручальное кольцо, которое она носила на цепочке у сердца и с которым не расставалась ни на миг. На лице читалось то особое, сдержанное беспокойство, какое бывает у людей, принёсших дурную весть и ещё не решивших, с чего начать.

— Генерал Раймонд, — сказала женщина, и голос её, мягкий и меланхоличный, с лёгким придыханием, дрогнул на последнем слоге, — можно вас на слово?

— Да, леди Аранесса, — ответил Раймонд и шагнул в комнату.

Джулиан, увидев её лицо, вошёл следом, не дожидаясь приглашения. Аранесса подняла на него глаза — и на миг прикрыла их, словно собираясь с силами, чтобы не дать слезам пролиться при чужих, — и заговорила сразу, без предисловий, тщательно выверяя каждое слово, как и подобало главе Расколотого Дома Ройс:

— Кареты. Мы подтвердили, что их остановили на перевале Двалмар.

— Мы можем просто доехать до перевала? — спросил Раймонд.

— Нет, — Аранесса покачала головой, и пальцы её снова нервно коснулись кольца. — Другая сторона. По ту сторону гор, перед Кавросом. Они были у нас за спиной. На данный момент кареты в днях пути отсюда.

Раймонд нахмурился, и челюсть его напряглась.

— Странно. Почему арьергард не доложил? — генерал вздохнул, потирая переносицу, и в этом жесте скопилось столько усталого раздражения, сколько не выразил бы ни один приказ. Потом он покосился на Джулиана, и Аранесса, проследив за взглядом, коснулась руки юноши — жестом тихим, почти интимным, — и сказала, и голос её упал до полушепота:

— Я доверяю Джулиану эту информацию.

Раймонд скрестил руки на груди, расправив плечи.

— Очень хорошо, леди Аранесса. До нашего сведения дошло, что, возможно, существовал заговор — спасти Тьязи Фэнга.

Аранесса посмотрела на Джулиана тем взглядом, каким смотрят на человека, с которым вместе слышали нечто, о чём нельзя говорить вслух, — и на миг в её печальных глазах проступила та самая холодная, высокомерная сталь, какую леди приберегала для политических оппонентов, — и Джулиан понял этот взгляд без слов. «Мы знаем, что слышали на тех похоронах, — говорил её взгляд. — И это было не…»

— Не очень хороший заговор, — закончил Джулиан вслух.

Раймонд не обратил на это внимания.

— До нас дошли тревожные вещи, — продолжил генерал рублено, чеканя слова. — Такхонисы сейчас ищут члена своей семьи. Того, кто живёт преимущественно здесь, в Дол-Макьяре. Если слухи верны, возможно, тот знает что-то об этом плане. В таком случае он действовал в прямом противоречии со своей семьёй, — генерал помолчал, взвешивая слова. — Возможно, нам было бы выгодно найти молодого человека прежде, чем это сделает кто-либо другой.

Джулиан перевёл взгляд на Аранессу. Леди кивнула, и в голосе её снова послышалась та тихая дрожь, что выдавала страх за чужую жизнь.

— Это было бы мудро, — сказала она. — Молодой человек, полагаю, в опасности.

— Тогда я к вашим услугам, леди Аранесса, — произнёс Джулиан, и в словах впервые за утро зазвучала та собранность, с какой он надевал доспех.

Раймонд кивнул.

— Если найдёшь его, — сказал сыну, — то приведи сюда, на время. Не дай никому увидеть, как ты его приведёшь. Но нам стоит поговорить с этим человеком, если сможем, — чтобы понять, что могло произойти. И мы не идём стенка на стенку с Такхонисами. Мы просто пытаемся понять, что случилось, и, если повезёт, заступиться за молодого человека — на случай, если вышло недоразумение. Которое, учитывая безумие этого слуха, просто обязано быть.

Генерал повернулся к Аранессе.

— Учитывая серьёзность всего этого, и кареты, — спросил он, — стоит ли нам отложить гала завтра вечером?

И здесь Аранесса переменилась мгновенно — как меняются те, кто привык держать лицо, когда мир идёт трещинами. Печаль ушла из её глаз, расфокусированный взгляд собрался в холодную, пронзительную точку, спина выпрямилась струной, и пальцы, ещё секунду назад перебиравшие кольцо, легли на ткань платья ровно и неподвижно. В голосе зазвучала та сталь, какая бывает у женщин, для которых видимость — это броня.

— Нет, нет, — сказала леди, и каждое слово падало отдельно, чеканно, без единой дрожи. — Видимость — это всё. Абсолютно. Если что, пригласите больше людей. Мы должны устроить из этого как можно большее событие. На самом деле…

Джулиан согнулся пополам, и его вывернуло — коротко, судорожно, на ковёр у камина.

— Джулиан, — Раймонд обернулся, и в голосе его прорезалась та жёсткая отцовская забота, что всегда пряталась за металлом, — ты в порядке?

— В порядке, — выдавил Джулиан, выпрямляясь и утирая рот тыльной стороной ладони.

Отец посмотрел на него долгим взглядом, потом отошёл к каминной полке, где стоял полный кувшин с водой, и, не оборачиваясь, бросил через плечо — рублено, как бросают приказ:

— Джулиан. Ты сможешь это сделать?

— Всегда, — ответил Джулиан, и в этом кратком ответе не дрогнула ни одна нота.

Раймонд кивнул — коротко, как кивают солдату перед строем, — взял кувшин и, развернувшись, выплеснул содержимое сыну в лицо. Вода хлынула по волосам, по щекам, за шиворот, обожгла холодом, и Джулиан, охнув, заморгал, стряхивая капли с ресниц; вместе с водой смыло не только пот и винный дух, но и последнюю плёнку похмельной мути, оставив вместо всего звенящую, почти злую ясность.

— Хорошо, — сказал Раймонд, ставя пустой кувшин на место, и голос его на миг стал тише — тем грудным регистром, в котором металл уступал место чему-то живому. — Ты мой старший сын. И я люблю тебя. За дело тогда!

Джулиан стоял, мокрый с головы до ног, и вода стекала на ковёр тёмными пятнами. Он потянулся к левой руке и затянул полуперчатку — ту, что была на нём всегда, — и в тишине гостиной послышалось, как металлические пластины звякают, сдвигаясь, и сжимаются на месте, обхватывая предплечье. Полуперчатка была его вторым лицом — тем, что он надевал, когда становился тем Джулианом, которого знал свет, а не тем, которого будил по утрам отцовский крик; и сейчас пластины легли на кожу привычно, как вторая, настоящая кожа, и в этом звяканье звучало больше решимости, чем во всех утренних словах. Мужчина вздохнул — глубоко, ровно, тем вздохом, с каким собираются перед тем, как шагнуть туда, откуда не сразу возвращаются.

Потом вытер лицо, выпрямился и вышел из Палаццо Давинос — навстречу утру, которое только начиналось, и некому молодому человеку, которого надо найти прежде, чем это сделают Такхонисы.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 26. След слёз

Лес подступал к Дол-Макьяру вплотную — там, где город ещё не успел выгрызть себе место среди деревьев, и Каттиган Вейл, как и в большинство ночей, спал прямо под открытым небом. Следопыт нашёл себе лоскут земли под разрывом в пологе крон, куда дотягивался хоть какой-то свет, и устроился там, как устраиваются те, кто давно разучился спать под крышей: на земле, на собственном локте, с волком вместо подушки. Ночь выдалась тяжёлой. Пот и перегар вытекли в одежду, и без того протёртую до дыр на локтях и коленях, и теперь та липла к телу коростой, которую не отскребешь ни водой, ни совестью. Вулферик лежал у него под затылком — тёплый, живой, дышащий ровно, — а сам Каттиган свернулся калачиком, руки на груди, ноги крест-накрест, как складывают оружие перед тем, как лечь.

Первый луч утра, тонкий и колкий, пробился сквозь разрыв в кронах и ткнулся прямо в глаз.

— М-м, господи, — простонал Каттиган, не открывая второго века.

Мужчина полежал ещё миг, собираясь с силами, потом начал вставать — медленно, по суставу, как поднимают старую телегу, у которой каждое колесо скрипит на свой лад. Память о ночи возвращалась клочьями, туманно, как возвращается сон, который не хотелось вспоминать. Каттиган помнил, что дрался в какой-то потасовке. Помнил, что был на похоронах — и помнил, зачем туда пришёл. А вот всё, что случилось потом, на улицах, в одиночку, с бутылкой в руке, — всё это расплывалось серой кашей, из которой не выловить ни лица, ни слова.

Следопыт встал, потянулся, и тело ответило тем звуком, каким отвечают только очень старые и очень уставшие люди: когда он повернул плечи и хрустнул шеей, внутри что-то затрещало — сухо, мелко, будто под сапогом лопаются пустые ракушки улиток, одна за другой. Хрящей в нём почти не осталось, и каждое движение отдавалось этой крошечной перестрелкой костей. На груди, поверх всего изношенного тряпья, висел кожаный бандольер, набитый склянками с настойками и пучками сушёных трав, — аптечка бродяги, который лечится тем, что растёт под ногами. Каттиган выудил оттуда крошечную табакерку, откинул крышку и втянул носом щепоть — резко, до слёз. За спиной тотчас чихнул Вулферик, громко и обиженно, обдав затылок тёплым воздухом.

Каттиган стоял и перебирал в голове обрывки, пытаясь нащупать хоть какой-то якорь — ту одну ниточку, за которую можно вытянуть из тумана весь вечер целиком. Потому что карманы у него опустели. Он прохлопал карманы один за другим, и пальцы не нашли ничего: ни монеты, ни крошки еды, даже фляга оказалась вылизана досуха. Ни золота, ни хлеба, ни глотка воды — и ни малейшего представления, что делать с собой дальше. Каттиган снова потерялся. Опять.

И тогда, сквозь эту пустоту карманов и головы, проступил один образ — тот, за который память, против всякой логики, намертво зацепилась когтем. Не Теор, старый боевой товарищ, которого не видел целую вечность. Не Азунэ, которого тоже не видел бог знает сколько лет. А фейри. Та самая крошка с крыльями, которую так разорвало на части смертью этого человека. Память о её слезах — крупных, беспомощных, тех, что не прячут, — вдруг ударила в Каттигана точней, чем любой удар в драке, и разом собрала вечер обратно, по кусочкам, как собирают разбитую чашку, если знаешь, как та выглядела целой. Он вспомнил, что стал вчера маленькой, почти случайной частью чего-то большого. Вспомнил свалку, потасовку, чьи-то руки, чей-то крик. И посмотрел вниз, на Вулферика.

Волк поднял на него морду — спокойно, преданно, как поднимают взгляд на хозяина, которому верят безоговорочно, даже когда хозяин сам себе не верит.

Каттиган открыл было рот — и закрыл. То, что он хотел сказать, не годилось для слов, которые слышит лес и ветер. Вместо этого следопыт сложил пальцы в короткий, рваный жест воровского наречия — ту тайную вязь знаков, которой щипачи и бродяги переговариваются поверх голов стражи, — и показал волку одно-единственное: «найди пикси».

Вулферик фыркнул, мотнул головой — и рванул в подлесок, разметав кусты плечом, прежде чем Каттиган успел моргнуть. Следопыт снова хрустнул шеей, выдохнул в серое утро:

— Ну и ночка.

И побрёл за волком.

Лес редел по мере того, как они поднимались к городу, и Каттиган, понемногу трезвея на ходу, поднял голову — и увидел над собой только серое, низкое небо Дол-Макьяра, то самое, что висит над городом, как мокрая тряпка, и не обещает ни солнца, ни милости. Вулферик тянул вперёд, к стенам, и Каттиган шёл за ним, зная одно: пикси где-то там, в этом сером колодце, и волк чует ту лучше, чем сам он чует собственное похмелье.

И тогда, привыкший выискивать в чаще движение дичи — любой дрогнувшей ветки, любого вспорхнувшего крыла, — следопыт поднял взгляд выше, к самым крышам, туда, где город карабкался по склону всё выше и выше, и увидел. Маленькую точку. Трепет крыльев — быстрый, нервный, тот самый, что не спутаешь ни с птицей, ни с ветром, потому что так бьются крылья у существа, которое мечется и не знает, куда сесть. А под теми крыльями, далеко вверху, белел балкон — на самой макушке города, в том районе, что зовётся Маруд, рядом с Серой Башней, где собирается Революционный Совет.

Каттиган прищурился, и в глазах, ещё мутных от ночи, вдруг проступила та самая охотничья ясность, с какой следопыт читал снег и кровь лучше, чем иные читают книги. Волк тянул туда же. И следопыт, не говоря ни слова, прибавил шагу — туда, где на высоком балконе металась крошечная тень, туда, где за каменной стеной Серой Башни сидели люди, которые, возможно, знают о пикси больше, чем следовало бы знать кому-либо.

Тимбл на балконе Маруда услышала раньше, чем увидела, — раньше, чем вообще поняла, что слушает. Тонкая нить лиры тянулась через весь город, через серые крыши и свинцовое небо, и вела вниз, к реке, туда, где у самой воды стоял маленький, скромный памятник — такой неприметный, что и не заметишь, если не знаешь, куда смотреть. Но Тимбл знала. И когда сокол, круживший над утёсом, сложил крылья и сел прямо на этот гранит, кроха вздрогнула — не от птицы, нет: соколы здесь не редкость, скальные охотники, что высматривают с высоты скалистых голубей и прочую мелочь, и место это высокое, с него виден весь Дол-Макьяр, и ничего необычного в приземлившейся птице нет. Необычным было другое.

Необычным был слышащийся звук лиры — будто Хал и Хиро вновь играли «Сломанное Крыло», ту самую мелодию, и каждая нота ложилась Тимбл прямо на сердце, как ложится палец на свежий ожог. И необычным был свет. Её собственный свет — тот, что сочится из фэйри всегда, ровный и тёплый, — вдруг задрожал, пошёл волнами, меняясь в такт её горю, и пикси с ужасом поняла, что видит это со стороны: маленькое сияющее существо на высоком балконе, и сияние его корежится от боли, как корежится пламя, в которое дунули. «Это горе, — пронеслось в голове, и мысль явилась трезвой, холодной, как ключевая вода, — это горе обладает силой разрушать. А это последнее, чего хотел бы Тьязи».

Тимбл не стала дослушивать. Сорвалась с балкона и полетела — вниз, через крыши, к дому Хала, туда, где ещё спали, и где она, скорее всего, окажется первой и разбудит всех. Крылья резали утренний воздух, и внутри всё ещё звенела лира, и свет её, понемногу, собирался обратно в ровное, спокойное сияние — потому что Тимбл умела делать то, чему научил Тьязи: держать боль в узде, чтобы та не сожгла всё вокруг.

Тем временем Вулферик, принюхавшись к ветру, повёл Каттигана не вверх, к балкону, где трепетали крылья, — а вниз, через реку, туда, куда пикси уже летела. Волк чуял не то место, где та была, а то, куда она держала путь, и следопыт, доверившись этому чутью, побрёл следом, обратно в Воронье Гнездо, к дому Хала, всё ещё перебирая в голове обрывки ночи и тот единственный образ, что держал его на плаву.

А утро в другом конце города начиналось совсем иначе — под сводами Зала Братства, что высился над обрывом в районе Щебнистого Утёса. Зал Братства — дом Революционной Гвардии, тех гордых воинов, что хранили наследие Войны Создателей, и на стенах зала, в нишах, стояли доспехи — пустые, начищенные, выстроенные в ряд, как молчаливые часовые. Глядя на безмолвный строй, всякий вспоминал ту войну, когда смертные встали плечом к плечу, чтобы одолеть богов. Зал Братства любил эту память и не любил вспоминать, что плечом к плечу тогда встали далеко не все: немало смертных сражалось по другую сторону, и боги пали не от единства, а от раскола, — но Зал Братства этот факт аккуратно затушёвывал, оставляя на стенах только одну правду: смертные против богов.

Азунэ Наяр вошёл в Зал, чтобы отметиться на службе, и утро маршала, как всегда, началось ещё до порога — началось в тот миг, как только открылись глаза. Едва веки разошлись, мужчина уже очутился на посту: одеваясь, Азунэ прокручивал в уме события прошлой ночи, и перед внутренним взором снова и снова вставало тело Тьязи в петле, покачивающееся на ветру. Маршал оказался пойман между тем, что должен, что обязан делать, — и тем, на что у него почти никогда не хватало времени: тем, что хотел делать сам. К тому моменту, как маршал официально переступил порог службы, доспех уже давно сидел на нём, а еще в своей комнате лейтенант запустил обряд магического зрения — тот самый, что открывает глаз на всякую чародейскую аномалию, — и вышел на улицу с уже горящим Взглядом, потому что для Арканного Маршала следить за всплесками и аномалиями чар —не прихоть, а прямая задача.

В уме Азунэ уже прикидывал день. Обычная служба складывалась из трёх вещей: бумаги — разрешения для тех, кто хотел получить санкционированное место для занятий магией; починка устройств, что поддерживают магические изыскания; и патруль. Сейчас маршал как раз примеривался, как половчее сменить свой патрульный участок на нужный, — и, собирая вещи, пробегал глазами заметки: уведомления гвардии об изменённых законах, инструктажи, раз за разом твердившие одно и то же — что колдовать на рынке теперь нельзя, чего ещё год назад не было и в помине.

Азунэ вошёл в кабинет капитана — Эдриана Фазира, седого главы Аркановых Маршалов, — и увидел, что Эдриан поднял на него взгляд, а в кабинете уже сидит кто-то ещё. Капитан при виде Азунэ тотчас подался вперёд, округлив плечи, и брови командира сложились домиком — тем особым, виноватым домиком, каким добродушный человек встречает дурную весть, которую не в силах отменить. А за столом капитана, не занимая ни единой лишней складки пространства, расположился сэр Харондус Эйнфазен.

Лорд-рыцарь Дома Эйнфазен сидел так, будто его высекли из того же камня, что и стены Зала, — спина струной, плечи развёрнуты под прямым углом, руки лежат на столешнице ровно и неподвижно, как две гири на весах, и ни один мускул на лице не выдавал, что лорд вообще заметил вошедшего. Пожилой, полный человек с седой полоской бороды, тянущейся ремнём под подбородком, лорд держался с той монументальной жёсткостью, какая бывает у людей, чья семья ведёт род от древних гигантов, — и это чувствовалось не в росте и не в ширине плеч, а в самой посадке, в том, как он занимал место: не как гость, а как фундамент, на котором всё остальное лишь надстроено. На губах лорда застыла вежливая, почти академическая полуулыбка, которая не доходила до глаз, а глаза — слегка прищуренные, холодные, расчётливые — уже сканировали Азунэ, прикидывая вес и полезность того, как прикидывают годность детали, прежде чем вставить её в механизм.

— А, Азунэ, рад видеть, паренёк, — произнёс капитан Фазир мягким, чуть хриплым голосом, и в этом голосе звучало то робкое тепло старшего товарища, что давно разучился спорить с обстоятельствами. — Познакомился с сэром Эйнфазеном?

Азунэ обернулся и смерил лорда взглядом. Он узнал его сразу — рыцарь-лорд Дома Эйнфазен, из тех, чьи имена высекают на табличках Палаты Лордов-Советников. Эйнфазен поднялся — плавно, без единого лишнего движения, геометрично, как поднимается стрелка часов, — и голос лорда потёк ровно, размеренно, без единого перепада громкости, но с такой пугающей весомостью в каждом слоге, будто слова падали на стол тяжёлыми мраморными плитками, одна за другой.

— Честь познакомиться. Вы — Азунэ Наяр.

Азунэ выпрямился, подтянулся, и вся поза стала формальной до звона — маршал принимал службу всерьёз, до последней пуговицы, — и коротко кивнул:

— К вашим услугам, сэр.

— Честь моя, — произнёс Эйнфазен, и полуулыбка лорда не дрогнула, а глаза продолжали свою тихую, аппетитную оценку — так смотрят на клинок, прикидывая, хорошо ли тот ляжет в руку. — Я понимаю, вы были прикомандированы к казни вчера.

— Был, сэр.

— Понимаю всю сложность положения того, кто знал неоднозначную славу Тьязи Фэнга, — продолжал лорд, и тон оставался ровным, как у человека, который не сочувствует и не осуждает, а просто ведёт опись. — Многие в городе стали жертвами его преступлений. Но многие видели в преступнике героя — особенно здесь, в городе, где тот родился. Сложная фигура, полагаю, мы все согласны, да?

— Да, сэр.

Эйнфазен кивнул — коротко, выверенно, как ставят галочку в ведомости, — и перешёл к делу, не меняя ни тона, ни посадки, и Азунэ вдруг ощутил, как натыкается на глухую стену: лорд не давал ни за что зацепиться, ни возразить, ни даже почувствовать, где кончается любезность и начинается приказ. Он просто констатировал — вежливо, бескомпромиссно, как констатируют восход солнца.

— Я встречаюсь с вашим капитаном Фазиром, чтобы предложить ресурсы. Дому Эйнфазен, в Палате Лордов-Советников, стало известно, что общественные фонды Революционного Совета в последнее время несколько оскудели. И моё мнение, как члена Палаты, таково: Революционная Гвардия слишком долго несла на себе единственную ношу — защищать город и его народ. Мне было бы тошно думать, что ваши важные задачи прервутся, или что у вас не хватит ресурсов делать то, что вы должны. Мы обсуждаем, как некоторые захиревшие отделения Гвардии можно закрыть, чтобы ресурсы служили лучше в другом месте. И по моей оценке, нет в городе группы, сравнимой с Аркановыми Маршалами. Ваши услуги абсолютно необходимы и жизненно важны для дальнейшей безопасности города.

Лорд говорил это так, будто уже всё решил, и Азунэ здесь лишь для того, чтобы услышать решение вслух. Капитан Фазир за столом втянул голову в плечи и спрятал ладони под столешницу — жестом человека, который убирает с виду всё, что могло бы выглядеть как несогласие.

— Рад это слышать, сэр, — ответил Азунэ, и голос маршала не дрогнул.

— Если я могу быть вам чем-то полезен, — Эйнфазен чуть поправил несуществующую складку на рукаве — жест минимальный, геометричный, будто заранее выверял угол, — вам стоит лишь позвать меня и мой дом. Мы будем только рады служить.

Азунэ помолчал, взвешивая слова, и задал вопрос — тихо, но точно, как задают вопрос те, кто не любит тратить стрелы зря:

— Эти отделения, что вы предполагаете закрыть… Те крохи ресурсов, что им выделены, — что станет с ними, если отделения закроют?

— Эти ресурсы перераспределят отделениям Гвардии, которые, скажем так, эффективнее ими распоряжаются, — ответил Эйнфазен, и в этой формулировке не содержалось ни единой лишней складки, ни тени сомнения.

— Понял.

— Аркановы Маршалы чрезвычайно действенны в том роде безопасности народа Дол-Макьяра, какой не воссоздать никаким иным отделением, — продолжал лорд, и глаза на миг блеснули — тем самым аппетитным блеском, с каким оценивают инструмент, который вот-вот ляжет в руку. — Тогда как Стражи Ворот или патрульные Гвардии — эти задачи вполне по плечу ратникам различных Домов Палаты Лордов-Советников.

— А какую роль в этом сыграете Вы? — спросил Азунэ.

— Надзиратель за безопасностью, — ответил Эйнфазен, и голос не дрогнул ни на волос — сэр отчеканил этот титул так, будто носил с рождения.

— Понял.

— Как лорд-рыцарь, для меня честь встать с вами плечом к плечу, храня этот город, — произнёс Эйнфазен, и Азунэ ответил той же монетой:

— Честь работать плечом к плечу с такой уважаемой персоной.

Эйнфазен резко, по-военному вскинул латную руку в салюте — жест единственный за всю встречу, резкий и окончательный, как удар молотка судьи, — склонил голову и произнёс, и в этот миг в ровной интонации прорезалось что-то почти искреннее, почти тёплое, отчего стало ещё страшнее:

— Важную работу вы здесь делаете. У вас за спиной верность и преданность Дома Эйнфазен.

Азунэ кивнул. И всё это время, с первой секунды, как лорд поднял свой взгляд, маршал изучал собеседника — так, как изучают замок, в который собираются войти: каждую щель, каждую петлю, каждую тень за глазами. Азунэ чуял. Маршал был подозрителен по праву службы и по праву опыта. Насколько голодным выглядит этот человек, теперь, когда так ловко ставит себя во властное место? Азунэ копал за холодными глазами, ища то, что знал лучше многих: есть особый род людей, жаждущих власти, и когда такие люди наконец дёргают за все нужные нити и подводят себя к этому самому желанному мигу — к мигу, когда смотрят на тебя и говорят: «я твой новый начальник», — Азунэ хотелось увидеть, сколько удовольствия плещется в этот момент за их зрачками. Потому что если там и вправду есть голод до такой власти, то голод этот только что отведал чего-то очень сладкого — и Азунэ хотел заметить этот вкус.

Маршал вгляделся — и увидел. Разные Расколотые Дома движутся по-разному, и Дом Эйнфазен приближался сейчас с тоном уважения, рвения и лести таким густым, что сразу становилось ясно: человек по-настоящему опасен. Голод за глазами есть. Но совсем не тот голод, какой Азунэ видел прежде. Маршал знавал жаждущих власти — и некоторые были откровенно презрительны, некоторые жестоки, некоторые желчны и злобны. В нынешнем же не видно никакой вычурной, нарочитой злобы. Азунэ увидел человека, чья базовая философия сложена не из кирпичиков, а вылита цельным, монолитным кубом из одной-единственной мысли: «разумеется, править должен я». И всё остальное — лесть, рвение, уважение, салют латной рукой — просто надстраивалось поверх монолита куба, как надстраивают этажи поверх фундамента, в котором никто и не думает сомневаться.

Азунэ тихо выдохнул.

— Лейтенант, капитан, — произнёс Эйнфазен, склоняя голову на прощание, и голос снова стал ровным мрамором, — желаю вам всего лучшего для плодотворного сотрудничества в грядущие годы.

Лорд кивнул и вышел — и дверь закрылась так же бесшумно, как и при появлении визитера, будто стена кабинета просто сомкнулась на том месте, где он прежде стоял. Капитан Эдриан, проводив рыцаря взглядом, сказал вслед, и слова главы были тихи и полны той робкой учтивости, что не смеет перечить:

— И вам, лорд-рыцарь. Большое спасибо за помощь в этом начинании.

Дверь закрылась. И только тогда Фазир выдохнул по-настоящему — длинно, со стоном, и плечи капитана, всё это время державшиеся в неестественной струне, наконец осели, округлились, подались вперёд, и капитан потёр шею широкой ладонью, пряча глаза. Лицо смягчилось до грустного, почти стыдливого сочувствия, и командир посмотрел на Азунэ так, как смотрят на того, кому нечем помочь, кроме как разделить тяжесть вздоха. Азунэ вздохнул в ответ.

— Ну, — произнёс капитан, и в словах прозвучала та усталая ирония старого служаки, что давно разучился удивляться и давно перестал сопротивляться течению, — похоже, всем нам будут премии.

— Пока он находит нас полезными, — ответил Азунэ.

— Полагаю, ратники Дома Эйнфазен не умеют чуять магию глазами, — хмыкнул Эдриан, и в этом хмыканье послышалось больше горечи, чем веселья; он развёл руками — жестом бессилия, каким разводят руками, когда нечего больше сказать.

— Будем надеяться, так и останется.

— Будем надеяться, — капитан снова потёр шею, и брови опять сложились виноватым домиком, — потому что, сдается мне, сегодня они ещё и Пентеверал наведаются.

— Не удивлён, — хмыкнул Азунэ.

И с этим в голове у лейтенанта завертелось столько всего, что он тотчас забеспокоился за некоторых друзей — за тех, чьи имена всплыли в памяти сами, без зова. Маршалу не терпелось оставить капитана докручивать местную карусель в одиночку: у него самого есть дела поважнее. Азунэ шагнул к доске расписания — туда, где отмечались участки патрулей, — и нашёл того, кому выпало сегодня патрулировать район Хранителей Воронов. Тихо, не привлекая внимания, Азунэ поменял имена в графах местами. Теперь на том участке стоял он.

Азунэ забрал свои вещи и вышел из Зала Братства — в патруль по Караванному Холму, туда, где Хранители Воронов прятали свои перья и свои секреты, и туда, где, может статься, лежат ответы на вопросы, которых этой ночью стало слишком много.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 27. Слова в основании

Кстати, о Пентеверале.

На границе района Розигар и места, что звалось Эмберс — дворфийского квартала, вросшего в склон гор Кавроси, — раскинулся целый городок в городе, и был он редким пятном цвета на сером теле Дол-Макьяра. Здания Пентеверала сложили из красного песчаника, а на отделку пустили розовый кварц с Закатных гор и белый алебастр, и над всем этим торчали оштукатуренные конические башни, крытые то соломой, то мхом по черепице, — и, глядя на это изобилие цвета и форм, почти невозможно было понять, что ты вошёл в колледж, пока не заберешься в самую его глубину. Снаружи это выглядело как обычные улицы: кто-то брал снеки у лоточника, показывал студенческий значок вместо монет, и только потом, вдруг, оказывалось, что ты внутри тайного университета, пронизанного крытыми небесными мостиками. Мостики эти были узкими — шириной в ладонь, — потому что строили их не для людей, а для фамильяров, чтобы те перебегали из корпуса в корпус, и потому над кампусом, на разной высоте, тянулись десятки таких тонких перемычек, будто паутина, натянутая между башенками. А повсюду, в камне мостовых, светился один и тот же глиф — пять точек по кругу, почти пентаграмма, — и Мюрей шагала прямо через них, не сбавляя шага, как шагают через порог собственного дома.

Мимо, обогнав её на бегу, промчался молодой гном-аспирант — потный, запыхавшийся, судорожно прижимающий к груди стопу свитков будто щит, за которым можно спрятаться от дурных вестей. Звали аспиранта Галлант, и он, поравнявшись, вытаращил глаза, вздёрнул брови и затараторил, глотая воздух между словами и судорожно кивая головой, как кивают те, кто боится, но не смеет остановиться:

— Мюрей! Мюрей, они только что уволили Толбаррела!

Мюрей остановилась как вкопанная.

— Что?

— Толбаррел, он подал в отставку! — гном затряс свитками, и слова посыпались из него ещё быстрее, на панической высокой ноте. — Не уволили, но грёбаным образом уволили!

— Уволили, — повторила Мюрей, и голос магички пошёл вниз, в тот регистр, в котором у неё начинали звенеть костяшки. — Кто? Эти проклятые Дома? Кто именно? Какой? Давай имена, парень!

Галлант, уже сбавляя ход, зачастил, загибая пальцы на бегу и кося на неё испуганным, благоговейным взглядом:

— Кажется, Эйнфазен, Корморей, Халовар, Ройс и Такхонис…

— Да, все пять! — крикнул вслед, уже сворачивая за угол, и скрылся.

Мюрей не стала дослушивать. Дворфка выставила ладонь, отодвинула аспиранта с дороги, как отодвигают занавеску, и пошла дальше, а в голове у неё уже закипало то самое, что копилось месяцами, — и когда магичка ворвалась в кабинет декана, кипение это било через край.

Кабинет был прекрасен — тем особенным, обжитым великолепием, какое бывает только у очень старых учреждений, которые давно перестали стараться казаться и просто стали собой. Массивный стол из древнего красного дерева, покрытый лаком, что помнил ещё первые руки, его полировавшие; по углам — деревянные горгульи, а на подлокотниках кресла — две угловатые пантерьи головы, из пастей которых свисали резные гроздья винограда; выше, над карнизом, тянулись эльфийские музы, и из макушек их, как из вазонов, прорастали цветущие стебли. Посреди стола, в горлышке колбы, булькал странный самоцвет — он кипел и пускал пар, хотя воды под ним не было никакой: пар он тянул прямо из воздуха, колдовством, без огня и без сосуда. А поверх этого огромного стола стоял другой, крошечный, с лесенкой сбоку, — и за этим маленьким столом, в кресле, подобранном под его рост, сидел сам декан.

Эллипидес Толбаррел, полурослик с чуть заострёнными ушами, белой копной кудрей и такими же кудрявыми бакенбардами, в жилетке, босой, в бриджах, сидел низко, вжавшись в кресло, и плечи его были расслаблены — но в этой расслабленности держалась та спокойная уверенность умного человека, что видел уже не один такой кризис и знает, чем они кончаются. Декан поднял на Мюрей глаза — с лёгким прищуром, усталым и сочувствующим, — и в глазах этих не было ни борьбы, ни гнева, только та покорность, которая приходит после долгого сопротивления.

— Мюрей, — произнёс полурослик тихо, размеренно, тем мягким голосом, каким говорят с тем, кого надо успокоить. — О.

— Что они с тобой сделали? — выпалила дворфка, не дав договорить. — Что случилось? Почему ты не дал им отпор? Этого ещё не должно было случиться! Я только что услышала от Галланта, что тебя выжили, что ты уходишь.

Толбаррел чуть склонил голову набок — тем сочувственным наклоном, каким встречают чужую боль, не пытаясь её оспорить, — и растерянно моргнул.

— Разве? Я… — полурослик вытянул ладони вперёд, над столом, открытыми и спокойными, будто пытаясь физически заземлить её ярость, прежде чем та сожжёт их обоих. — Мюрей, я не…

— Эллипидес.

Декан опустил взгляд на свои босые ступни, и плечи его опустились следом.

— Прости, — сказал он, и голос его дрогнул. — Прости, Мюрей. Я правда сожалею.

— Но ты говорил, — магичка подалась вперёд, упираясь ладонями в край большого стола, и нависла над полуросликом, как нависают над тем, кого не хотят отпускать, — ты говорил, мы собираемся дать отпор этим жадным грёбаным Домам. Что ты делаешь?

Декан снова склонил голову — покровительственно, почти по-отечески, прося её сбавить обороты, — и в голосе его зазвучала та вкрадчивая тяжесть академического опыта, которая не спорит, а объясняет.

— Я больше не верю, — произнёс медленно, и каждое слово давалось ему тяжело, как камень, который тащишь в гору, — что здесь возможно делать ту работу, которую необходимо делать.

— Что ты имеешь в виду? — Мюрей не отступила. — Наша работа невероятно важна.

— Конечно важна, Мюрей. Конечно, — Толбаррел кивнул, и в этом кивке выразилось всё его согласие с ней и всё его бессилие перед тем, что сильнее их обоих. — Я знаю. Но они… Если бы я попытался бороться с ними…

Декан содрогнулся — коротко, всем телом, как содрогаются от воспоминания, которое не хотят трогать, — и протянул ей через стол лист бумаги, ладонью вперёд, тем же успокаивающим жестом. Мюрей взяла лист, и пальцы, ещё секунду назад сжатые в кулаки, разжались сами.

— Что это?

— Письмо, — сказал Толбаррел, и голос его стал совсем тихим. — Подтверждающее решение Революционного Совета принять рекомендацию Палаты Лордов — отозвать лицензию на применение тайной магии на студенческой территории. И они не сделают этого, если я уйду в отставку.

Мюрей фыркнула — резко, зло, тем звуком, каким сплёвывают то, что попало в рот и оказалось гнилым.

— Они предпочитают Кору, — сказал Толбаррел, глядя куда-то в сторону. — Они предпочитают её.

— Конечно предпочитают, — отрезала Мюрей. — Она одна из них.

— Она не одна из них.

— Ну, тяжёлые карманы — вот тебе и змея, полагаю, — Мюрей скомкала лист в ладони, но не бросила, а только сжала крепче. — С тем же успехом она одна из них.

Толбаррел моргнул, искренне не поняв, и прищур его на миг стал растерянным.

— Прости, у тебя змея в карманах?

— Нет, я про то, что Кора — змея, — Мюрей ткнула скомканным листом в воздух. — Грязная, мелкая, жадная, сутяжническая, закулисная делательница сделок. У неё Дом, она у них в кармане.

— Для той работы, что у нас… — начал декан, но Мюрей перебила, и в голосе магички зазвенело то недоумение, какое бывает, когда слышишь вещь настолько нелепую, что мозг отказывается её укладывать.

— Так подожди. Ты хочешь сказать, они приходят и пытаются закрыть возможность колдовать — в магической школе? Это их заход? Это то, что они пытаются сделать?

Толбаррел вздохнул — тем вздохом, каким произносят приговор, который уже не отменить, — и снова чуть наклонил голову, будто извиняясь за то, что вынужден произнести эти слова вслух.

— Мнение Палаты Лордов-Советников, переданное Революционному Совету, таково, — произнёс полурослик ровно, будто цитировал документ, который выучил наизусть и возненавидел, — что применение магии не необходимо для изучения волшебства.

Мюрей уставилась на декана. Пауза затянулась, и в этой паузе она услышала собственные слова, эхом вернувшиеся к ней из его уст, — и слова прозвучали настолько дико, что ей стало почти смешно.

— Это самая безумная… — выдохнула дворфка. — Ты слышишь, как это из тебя выходит? Если они собираются выталкивать тебя вон, то могли бы хоть проявить творческий подход.

— Мне показалось довольно творческим, — сказал Толбаррел, и в уголке рта дрогнуло что-то похожее на горькую усмешку.

— Ты думаешь, это творчески? Что?

— Если я останусь, — декан подался вперёд, и в голосе его вдруг проступила та самая сталь, какой Мюрей не слышала от него весь разговор, — и они отзовут у Пентеверала возможность практиковать настоящее, прикладное колдовство, — что случится со следующим поколением студентов?

Мюрей открыла рот — и закрыла. Потому что декан был прав, и она это знала, и от этого знания ярость её не утихла, а только переменила знак, обернувшись чем-то более тяжёлым и более беспомощным.

— Нет, я… — она мотнула головой. — Толбаррел, я понимаю, что они… Тебе не надо объяснять мне последствия, это предельно ясно. Я расстроена… Я расстроена! И я имею право быть расстроенной!

— Что ты хочешь, чтобы я?.. — полурослик развёл руками, и в жесте этом выразилось всё его отчаяние. — Если ты хочешь, чтобы Фотарх Сияющего Кредо вошла сюда и сказала, что так оно и будет, — ты хочешь, чтобы я сказал ей «как тебе эти молнии?» и шарахнул ей в лицо? Шарахнул ей в лицо!

Мюрей не удержалась — уголок её рта дёрнулся.

— Ну…

— Бабах! — Толбаррел взмахнул ладонью, изображая разряд, и на миг в кабинете повисла та самая нелепая, спасительная искра, какая иногда вспыхивает между двумя людьми на краю беды.

Мюрей фыркнула уже по-настоящему.

— Ты обдумываешь это, — сказал Толбаррел, и глаза его блеснули.

— Но это было бы эпично, да! — Мюрей вскинула руки.

— И это позволило бы мне!.. — он тоже вскинул ладонь, и на секунду оба замерли в этой общей, абсурдной, невозможной фантазии о молнии в лицо Фотарху, — а потом фантазия схлынула, и кабинет снова стал кабинетом, и лист бумаги снова стал скомкан в её кулаке.

— Слушай, ладно, я понимаю, — Мюрей выдохнула, и плечи дворфки опустились. — Я понимаю. Я просто не понимаю… Это скользкий склон, Эллипидес. Скользкий склон, по которому мы все карабкались месяцами, годами. А они будто сидят на самом верху с мылом и водой и поливают вниз, поливают, пока мы все не шмякнемся лицами, не выбьем зубы и не соскользнём обратно на самое дно — туда, где они и хотят нас видеть, под их грёбаными ногами у подножия их холма, — Мюрей помолчала, глядя на скомканный лист, и покачала головой. — Аналогия от меня сбежала, но ты понимаешь, что я говорю, верно?

— Я всё ещё на змее в карманах, — сказал Толбаррел, и Мюрей, несмотря ни на что, тихо рассмеялась — коротко, устало.

— Неужели? Змеи в карманах нет.

— Мюрей, я…

— Кто пойдёт за меня в бой? — дворфка посмотрела на декана в упор, и в голосе её не слышалось упрёка — только та голая правда, которую произносят, когда больше нечего прятать. — Ты привёл меня сюда. Я была просто паршивой дворфийкой-сквоттершей в сточных канавах. Ты дал мне работу. Ты дал мне цель.

Толбаррел долго смотрел на Мюрей, и прищур полурослика смягчился до той тихой теплоты, с какой смотрят на того, кого сам когда-то вытащил из беды, и кем до сих пор гордишься. Потом заговорил — тихо, размеренно, и в голосе звучало то самое, за что она и любила этого маленького человека в жилетке с босыми ногами: та вера в слова, которая когда-то вытащила её из канавы.

— Это учреждение родилось из цепких ребят из канав, — сказал просто. — И те первые пятеро, первые деканы, — они были просто поэтами и учёными, пока пара уличных оборвышей из теней Дол-Макьяра не сказали: «ну, если эти слова творения вписаны в основания нашей земли, тогда давайте пойдём и найдём их». Мне не чуждо, что храбрость — лучшая часть волшебства. Но я… — декан замолчал, и в этой паузе Мюрей услышала, как он признаётся сам себе в том, в чём не хотел признаваться вслух. — Я не воин и не политик. Я старался проводить свои дни, изучая ремесло магии, — и обернулся, и обнаружил, что могу произносить слова, которые заставляют возникать то, чего никогда не было. А потом обернулся ещё раз — и обнаружил, что есть сила больше этой. И эта сила — то, что написано в этом письме.

Мюрей сглотнула.

— О боже.

— Прости, — сказал Толбаррел, и голос его сорвался. — Я правда сожалею.

— Это было так хорошо сказано, — Мюрей покачала головой, и глаза её защипало, — отчего болит ещё сильнее.

Мюрей помолчала, собираясь, и когда заговорила снова, слова звучали тише, но твёрже.

— Слушай, ты понимаешь, что это значит, верно? Это учреждение, созданное для тех, кто готов вытянуть себя за шнурки ботинок, раскроить корешки книг и просто упорно работать — откуда бы они ни пришли и какое бы богатство не досталось им от какой-нибудь матроны с серебряной ложкой. Это заведение больше не будет для них. Как и всё остальное в этом городе — их отодвинут в сторону ради богатых, ради благородных Домов, Расколотых Домов. И Дома продолжат давить, и брать, и брать — как забрали Тьязи, и как забирают тебя.

Мюрей замолчала, и в тишине кабинета слышалось, как булькает самоцвет в колбе, пуская пар из ничего.

— Прости, — сказала наконец, и тон её дрогнул. — Я не спала всю ночь, и теперь мои эмоции и гормоны совершенно вышли из-под контроля.

Толбаррел посмотрел на неё — и Мюрей вдруг заметила то, чего не видела раньше: рядом с креслом, на полу, стояла сумка. Полусобранная. С ремнём, перекинутым через край, будто сумку хватали впопыхах и так и не донесли до двери.

Декан проследил за взглядом и тихо произнёс:

— Я провёл жизнь в поисках ответов. И сегодня, в мой последний день в Пентеверале, боюсь, у меня их нет.

Мюрей моргнула.

— Сегодня твой последний день?

— Я должен уйти.

Мюрей не сказала больше ни слова. Просто шагнула к нему — через лесенку, через край большого стола, через всё расстояние, которое накопилось между ними за эту минуту, — и обняла его. И он обнял её в ответ, крепко, по-отцовски, маленький полурослик и дворфийка, которую он когда-то вытащил из канавы, и в этом объятии не было ни чинов, ни деканских роб, ни скомканных писем — только двое людей, которые знали друг друга слишком долго, чтобы притворяться.

И в этот миг за дверью послышались шаги. Тяжёлые, мерные шаги сапог по камню, и с каждым шагом тени в проёме удлинялись — неестественно, не по солнцу, а по чему-то другому, по той унаследованной, бесшумной магии, что простиралась впереди шедшего и стелилась по полу, как стелется холод перед грозой.

Мюрей не разжала объятия сразу. Только хрустнула костяшками — тихо, по привычке, — потом хрустнула шеей, и наконец отстранилась, и посмотрела на Толбаррела, и улыбнулась ему — той улыбкой, какой улыбаются перед тем, как встать грудью к двери и встретить то, что идёт. Толбаррел обернулся.

Вперёд, в кабинет, вошла женщина — дворфийка, как и Мюрей, чисто выбритая, с платиново-светлыми волосами, убранными строго назад, и в деканских одеждах, сидевших на ней безупречно официально. Мюрей узнала вошедшую сразу — Кора, та самая, про змею в карманах, — но та не удостоила ни взглядом, ни кивком: лицо Коры было каменным, непроницаемым, лишённым всякой мимики, а взгляд направлен строго вперёд, на Толбаррела, как взгляд вестника, который принёс чужую волю и не собирается ничего обсуждать. Кора прошла к столу, выпрямилась струной и застыла в идеальной статичности — ни жеста, ни покачивания, — и произнесла сухим, протокольным тоном, плотным и звонким, как судебный приговор, без единого тёплого полутона:

— Декан Толбаррел. Здесь кое-кто хочет вас видеть. Бенефициар и покровитель.

И проём за её спиной потемнел. Тени сомкнулись, удлинились ещё, и в кабинет шагнул человек — шагнул так, будто комната принадлежит ему по праву, которого никто не смеет оспорить. Высокий, мрачный, с землистой, желтушной кожей, лорд Праймус Такхонис вальяжно расправил плечи, с тем королевским достоинством, с каким расправляют плечи те, кому не нужно никому ничего доказывать, и чуть откинул голову назад, глядя на присутствующих сверху вниз. Такхонис не спешил. Лорд медленно, лениво обвёл взглядом кабинет — стол, горгулий, скомканный лист в руке Мюрей, полусобранную сумку Толбаррела, — и в этом неспешном обводе демонстрировалось тихое, хозяйское заявление прав: всё это теперь его, и правила здесь теперь тоже его. На губах играла едва заметная полуулыбка — не радостная, а хищная, та, с какой смотрят на захлопнувшуюся ловушку, — и тяжёлый, гипнотический взгляд лёг на Мюрей в упор, не мигая. Лорд заговорил негромко — ему не нужно кричать, чтобы его слушали, — глубоким, бархатным голосом, в котором звенела лёгкая аристократическая издёвка и абсолютная уверенность в собственной победе, и каждое слово падало взвешенно, как монета на весы, что уже склонились в его сторону:

— Я ищу своего сына. Полагаю, он учится в этом месте.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 28. Обещание фейри

Утро следующего дня пришло в дом Хала тихо, как приходит горе, которое уже никуда не денется, — просто стало светло.

Тимбл проснулась на груди у Тьязи. Она так и уснула вчера, когда все разошлись, — свернувшись калачиком поверх него, и за ночь успела сделать то, что умеет только она: разложила его одежду безупречно, прядь за прядью заплела несколько прядей его волос и уложила их так, что он выглядел величественно, как человек, который просто решил вздремнуть и вот-вот откроет один глаз. Тимбл сняла с него пару сокровищ, что люди оставили у тела, — он бы хотел, чтобы побрякушки пошли в дело, а не пылились, — и рассыпала вокруг пикси-пыль, так что теперь Тьязи мягко светился, золотой, будто её маленькое упрямое горе отказывалось гаснуть.

«Он золотой», — подумала она. И шепнула, так тихо, что услышал только он:

— Я найду того, кто это сделал.

Пыль вокруг него дрогнула и пошла кругами света. Обещание фейри — не пустяк. Даже от такой маленькой фейри.

Наверху, в комнате, что когда-то была её кабинетом, проснулась Таиша. Хал почти не спал. Много лет назад, когда были маленькими дети, они делили главную спальню этого дома, который построили вместе; но когда Таиша ушла, следуя своим убеждениям, в мир, Хал продолжал ухаживать за её кабинетом — её тихим местом, — наполнил комнату зеленью и поставил там кровать. Не то чтобы они не наслаждались обществом друг друга, время от времени, все эти годы, — но это никогда не подразумевалось само собой. Хал сохранил эту комнату для Таиши. И, почти не спав, бард пришёл сюда, чтобы найти жену.

— Эй, — позвал тихонько. — Эй, доброе утро.

— Привет, — отозвалась она. — Мальчик проснулся?

— Нет, — сказал Хал. — Он проснётся к полудню, как раз к петуху.

Октис и вправду всё ещё спал — причём, как выяснилось, накануне юноша устроился в ногах у той же комнаты, где спала Таиша, хотя Шадии полагалась спать в своей, и Шадия, глядя на это, только подняла брови: «что, я не…?» Впрочем, сейчас дочь злилась больше обычного, и Таиша понимала, почему.

На крыше, с которой открывался вид на всё Воронье Гнездо, Хал и Таиша встретили рассвет. Солнце только-только выкатилось, и сороки перекликались с крыши на крышу, будто весь район шёпотом обсуждал вчерашнее.

— Ты спал? — спросила Таиша.

— Нет, — ответил Хал.

— Нет, — эхом отозвалась она. — Нет. Боже. Как ты? Сегодня много дел.

Хал посмотрел на неё и сказал очень серьёзно:

— Ты выглядишь отлично.

— Ужасно, — ответила Таиша. — Ладно. Дай мне предстоящее взять на себя. Позволь мне все взять на себя, пожалуйста.

— Я рад, что ты здесь, — сказал Хал, и голос дрогнул. — С тех пор, как это случилось, я всё время на взводе. Я боялся, что кто-то с его орбиты попытается провернуть безумную схему, чтобы вытащить Тьязи с помоста. Включая тебя.

— Да, — сказала Таиша. — Ты оказался не так уж неточен.

— Я не хотел, чтобы мой брат стал беглецом и я больше никогда его не увидел, — добавил Хал. — И я был уверен, что сумею всё провернуть по тихим каналам. У меня была Аранесса, у меня был мальчик Халовар как запасной вариант. И всё рухнуло. И я дурак.

— Ты не дурак, — возразила Таиша. — Ты полный надежд. А это не плохо. Мы тоже считали себя запасным механизмом: если бы всё остальное рухнуло, глиф должен был сработать, и мы бы его вытащили. Лучше живой и в мире, чем ушедший. Но…

— Вчера я вообще не мог говорить, — сказал Хал. — Тысяча мыслей гремела у меня в голове. И людей было слишком много. И на каждого, кто пришёл в дом отдать Тьязи должное и скучал по моему брату, казалось, приходится ещё один, у которого с ним свои счёты. И я не знаю, кому доверять, кроме тебя.

— Милый, — вздохнула она.— Если честно, — продолжила Таиша, — людей, которые сказали бы о твоём брате по-настоящему дурное слово, набралось от силы горстка. Я вообще не понимаю, зачем Джулиан показал своё лицо. А всё, что устроила Вэйлис, — это вообще грёбаный беспредел. Но все остальные там знали Тьязи и любили его, и… прости, меня опять понесло.

— Знаешь, — поделился Хал, — я был в толпе, и Азунэ сделал так, чтоб мы с братом могли поговорить. Так сказать. Немного. И он… я сейчас поломаю все эти стулья. Тьязи что-то увидел в последние мгновения, поверх толпы. Не знаю. Я даже не понимаю, что имею в виду. Он что-то увидел — и заговорил. И, в услугу мне, сказал, что мне надо присматривать за Мюрей из Пентеверала. Сказал, что у Болэра ждут краски. И что хочет, чтобы я присмотрел за Тимбл. Хотя это я бы и так сделал.

— Конечно, — согласилась Таиша.

— Много всего надо распутать, — заключил Хал. — И мне не нравится, куда дует ветер в этом городе. И мне уж точно не нравится, что беда прибилась к ногам наших детей.

— Да, — подтвердила Таиша.

— Я не знаю, с чего начать.

— Мы начнем с того, что знаем и можем сделать, — ответила Таиша. — Давай проводим твоего брата и выясним, что случилось. На Тимбл напали какие-то Хранители Воронов — или люди, которые хотят повесить это на Хранителей. Мы идём по следу. И слушай: у Тьязи всегда имелось полно дел в огне разом. Распутывать всё, что твой брат делал, — уйдут годы, но это не твоя задача — распутать всё прямо сейчас.

— Таи, — позвал Хал. — Ты знаешь, что он собирался делать с той коробка?

— Я… — она запнулась. — Мне бы хотелось быть человеком, который задаёт больше вопросов. Но я доверяла Тьязи. Я сказала, что иду в Венатус. Спросила, не нужно ли оттуда что-то привезти, — и это была его просьба. Я недели шла обратно с Октисом, грозила мальчишке, уговаривала, умоляла не открывать эту коробку. А потом именно я сама её и открыла. Я привела опасность в твой дом. Прости.

— Опасность гонялась за моим братом всю его жизнь, — протянул Хал. — Или я всё перепутал.

— Но мы всегда старались держать угрозу от твоего дома как можно дальше.

— Ну, — подытожил Хал, — нам много чего надо распутать. И много с кем поговорить. Выкрои сегодня немного времени для Шадии.

— Да, — согласилась Таиша. — Дочь злится. Сердится. Я понимаю.

— Просто побудь с дочерью. Это всё, чего она хочет.

— Да, — сказала Таиша. — Вы с Хиро, играя вчера ту песню, — вы заставили меня опять скучать по всему, по чему я всегда так скучала. Но каждый раз, когда я слышу, как ты играешь или рассказываешь свои истории, мне становится так ясно, как важно починить этот мир. Наши люди. Родители наших родителей. Мы начали войну, которая освободила нас, но бросила остальной мир в хаос. Мы должны починить миру то, что сможем.

— И мы делаем то, что делаем, — сказал Хал. — Страница за страницей.

— Да, — отозвалась Таиша. — Да.

— Пойдём, присмотрим за нашими гостями.

Внизу, у двери, послышался скрежет когтей по дереву, и в маленьком окне показалась волчья голова — Вулферик заглянул внутрь, принюхался, деликатно приоткрыл мордой задвижку и просочился в дом. А следом за подоконник схватились две перебинтованные руки, и кто-то с присвистом выдохнул:

— О, грёбаный, ай, ай! Заноза!

Каттиган подтянулся и ввалился в окно. Тимбл, взлетев к подоконнику, посмотрела на него сверху вниз.

— Ты же знаешь, что тут есть дверь.

— А, да, — сказал Каттиган. — Прости, я просто пошёл за собакой.

— Ты всё ещё пахнешь алкоголем.

Каттиган рыгнул, и запах стал ещё отчётливее. Здоровяк перекинул себя в комнату и объявил:

— Здравствуйте.

— Привет. Привет, — отозвалась Таиша. — Доброе утро.

— Вот же дверь, — указала Тимбл.

— Прости, прости, — смутился Каттиган.

— Клин клином — тебе и собаке, — сказал Хал. — Секунду.

Хозяин вынес из кухни пастуший пирог и эль и поставил на стол, для желающих. Каттиган, не дожидаясь приглашения, начал есть пирог руками, без приборов, зачерпывая ртом и одновременно скармливая волку с ладони, и тут же ныряя обратно в кастрюлю, поглядывая на всех.

— Ты бывал внутри, среди людей, да? — спросила Таиша.

— О, да.

— Там что, тебя не воспитывали?

— Я люблю людей, я люблю людей, — пропел Каттиган.

— Отлично. Ладно, — сказала Таиша и поставила рядом стеклянную банку мёду.

Октис, который по-правде провёл всю ночь не во сне, а в сознании Пина внизу, у ног Тьязи, на случай, если Тимбл что-то понадобится, — отменил связь и спустился; увидев, как Каттиган ест, только выдохнул:

— Господи. Ну и манера есть.

— Пирог кончился, — сообщил Каттиган.

— Это вышло так быстро, — пожала плечами Таиша. — Доброе утро. Проголодался?

— Есть ещё? Да, спасибо. Да, — сказал Октис.

— Я принесу, я принесу, — обрадовалась Таиша и засуетилась по дому, потому что ей, как всегда, срочно понадобилось дело.

— Кстати о суете, — задумался Каттиган, глядя на Тимбл. — Ты в воздухе или как?

Вулферик, задрав морду, следил за Тимбл, как собака следит за мухой, — не кусая, но азартно подпрыгивая. Тимбл держалась ровно на той высоте, где волк не дотягивался, и следила за зверем в ответ.

— Не такой уж он игривый, — заметила кроха.

— Да нет, я вижу, — сказал Каттиган.

— Тимбл, — окликнул Хал, — похороны затянулись допоздна. Пока вы дойдёте до Караванного Холма, таверна уже будет открыта, и Хранители Воронов, скорее всего, уже будут там.

— Нам надо выдвигаться, — сообразила Тимбл.

— Куда это вы? — спросил Каттиган.

— Я иду трясти Хранителей Воронов.

— О, Хранители, — встрепенулся Каттиган. — Ты с ними раньше имела дело?

— Конечно, имела. А ты?

— Столько апломба, — прокомментировал Каттиган. — Я не знаю, что мы делаем.

— Простите, мы вчера даже не поговорили, — обратился к мужчине Хал. — Ты что-то здесь забыл, или…?

— Нет, нет, я просто… — замялся Каттиган.

— Почему ты здесь? — спросила Таиша, выходя с едой. — О, милый, всё в порядке, я тебя поняла.

— Каттиган, ты… — начала Тимбл. — Хм? Ты пойдёшь помогать?

— Да, думаю, да, — смутился Каттиган. — Смотря что делаем, полагаю.

— Он выглядит как ходячий кошмар, — сказала Тимбл. — Идеально подходит. Пойдёшь со мной? Мне нужна подстраховка.

— Великолепно, — сказал Каттиган. Задумчиво посмотрел на эль, и минута превратилась в настоящую минуту, — а потом с видимым усилием отпер себя от выпивки и оставил кувшин стоять. — Ладно. Простите, я вчера немного выпал. Я помню только вас, и вас, и ты брат Тьязи, это я вижу, да.

— Вы служили вместе, — напомнил Хал.

— А, это широкое слово для отряда наёмников?

— Сражались друг с другом, сражались рядом друг с другом.

— Плечом к плечу, — подтвердил Каттиган. — Твой брат был больше из начальства, а я больше из тех, кто в траншеях всё переворачивал грёбаным кувырком, если понимаешь, о чём я. Но Тьязи был хороший парень, всегда. Прости, кстати. Я не успел как следует отдать ему почести. Ночка выдалась.

— Да, — согласился Хал. — Да, выдалась.

— Ну, он всё ещё вон там, если хочешь, Кэт, — сказала Тимбл.

— О, да!

Каттиган подошёл к Тьязи и посмотрел на него. Следопыт видел много смертей во всех их формах, и обычно у человека в упокоении бывало спокойное, отрешённое лицо. Но лицо Тьязи всё ещё выглядело озорным для Каттигана — таким, каким он помнил его в своей юности. И тогда, пока никто не смотрел, просто из любопытства, Каттиган тихо спросил:

— Ты уверен?

Следопыт сделал крошечный щипок и незаметный взмах, так, чтоб никто не увидел, и сотворил маленький обряд, которым останавливают умирающих, — просто проверить: а если у Тьязи в рукаве оставался хоть один последний трюк, может статься, друг не совсем мёртв?!

Обряд не лёг так, как ложился на уходящих прежде. Каттиган посмотрел на озорную полуулыбку на лице мёртвого и подумал: это та шутка, над которой друг улыбается? Это та жизнь, которую Тьязи прожил, заставила поверить, что он мог бы обмануть даже в этом?

Тьязи лежал золотой, блестящий, окружённый сокровищами из многих жизней, которые он прожил. Не преувеличение — сказать, что хоть у него и осталось так много непрожитого времени, но это лучшее, на что можно надеяться в жизни любому смертному: быть оставленным в конце так.

— Да, — сказал Каттиган, глядя на мертвого, и тихо, себе: — Чёрт. Как жаль. Ну. Тогда пошли займёмся делом.

Тимбл подлетела к Октису.

— Ты можешь пойти? Или это глупо?

— Да, да, я… я могу пойти с тобой, да, — ответил Октис.

— Ты не попадёшь в беду? Я имею в виду, я не знаю, насколько ты всё ещё в своей семье.

— Да, я даже не… о боже, — сообразил Октис. — Я могу сделать так, чтобы выглядеть иначе. Надеюсь, это сработает. Да, нет, я иду с тобой.

— Ладно, — сказала Тимбл. — Нам надо идти.

— Я думаю, мне лучше найти Мюрей и Азунэ, — помедлив, решил Хал.

— О, грёбаный, Мюрей! — спохватилась Тимбл. — Подожди, Болэр! Письмо. Я слетаю вниз и отдам его тебе. Хал, это должно до них дойти. К Болэру, да? К Мюрей, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Мелэр, — поправил Октис.

— Тут написано «Мюрей», — сказал Хал, глядя на письмо, на котором было написано «Болэру». — Ладно, отнесу Мюрей.

— Фу, — фыркнула Тимбл.

— Он приготовил тебе подарок, — сказала пикси Халу. — Ты получил его?

— Да, — подтвердил Хал. — Да.

— Ладно, — кивнула Тимбл.

— Ты им воспользуешься? — спросила Таиша.

— Дай мне час бодрствования, — ответил Хал. — Берегите себя.

— Я всегда осторожна, — вздернула нос Тимбл.

— Правда? — прищурился Хал.

Тимбл рассмеялась.

— Слушай, знаю, что я не мой брат, и ему не замена, — обратился к крохе Хал. — Но я знаю, как много вы значили друг для друга, и, насколько это касается меня, ты — семья. Так что если тебе когда-нибудь понадобится место, куда придти, — это здесь. И… я смог поговорить с ним в конце.

— Ты заливаешь мне, потому что Азунэ трепал то же самое, а потом сказал, что соврал, — отрезала Тимбл.

— Я не заливаю тебе.

— Что он сказал?

— Тьязи велел передать тебе, чтобы ты не боялась, — ответил Хал. — А я знаю и без всяких разговоров, что брат думал о тебе везде и всегда. И поэтому — я тоже.

— Он всегда был таким глупым, — вздохнув, протянула Тимбл.

— Да, был, — кивнул Хал.

— Я никогда не боюсь, — сказала Тимбл.

Таиша и Хал остались дома с дочерью. Тимбл вышла с Каттиганом и Октисом.

Октис, прежде чем выйти, натянул на себя личину — и, осознав, с кем идёт, сделал себя приближённой копией человека, который выглядит как Каттиган.

— Это хорошо, — одобрила Тимбл. — Можешь сделать так, чтобы ты вонял, как он?

— Мне кажется, это пустая трата магии, — воспротивился Октис.

— Это мускус, — сообщил Каттиган.

— Мне придётся прятаться время от времени, чтобы обновлять образ, меньше чем через час, — уточнил Октис.

Шадия, выглянув, сказала:

— Приятно познакомиться.

— Приятно познакомиться, — ответил Октис. И, откашлявшись, добавил голосом пониже, подражая Каттигану: — Приятно познакомиться.

— Вот это хорошо, — сказала Тимбл.

Караванный Холм был одним из нижних районов города, и назвали его так потому, что сюда, как в воронку, стекались все товары и богатства Кахада — вся оркская еда, и урожай, и изобилие, — чтобы дальше разливаться по остальному Паситару. Караваны и фургоны тянулись вверх к рынку сэра Огримока, и над всем этим качалась вывеска таверны — без единой буквы, только нацарапанный рисунок высокой каменной башни. Вывеска скрипела, и вокруг неё плевался факельный свет: Дол-Макьяр бывает серым настолько, что в иных районах факелы жгут даже днём, чтобы просто хватало света видеть и делать что-то.

Вывеской украшалась «Сторожевая Башня», таверна позднего утра, и тут всегда стояло такое настроение, будто цирк только что уехал из города.

Компания из двух потрепанных забулдыг и маленькой зубастой пикси вошла в таверну. В узком проходе, что вёл к стойке, вокруг плевавшихся факелов стояли круглые столы, а у самого входа троицу встретили двое тощих людей, и оба держались так, будто их прибили к этому месту гвоздями: прямо, почти недвижно, руки скрещены на груди или утоплены в рукава, и каждый своим телом перекрывал проход, не делая ни шага навстречу. Двигались тощие в слепой синхронности — стоило одному чуть подать вперёд плечо, как второй зеркально подтягивался и менял угол обзора, будто людей дёргали за одни и те же нитки. У одного в серьге из бечёвки торчало несколько вороньих перьев, и человек машинально, не глядя, поправил пучок пальцем; у другого вороньи перья заткнуты за подкладкой капюшона, и он так же машинально тронул край капюшона. Оба смотрели тяжело и не мигая, из-под козырька и капюшона, — и смотрели не в глаза, а оценивали фигуры целиком, скользя взглядом по поясу и рукам, выискивая спрятанное железо.

— Здравствуйте, — приветствовали встречающие, тихо, ровно, слегка монотонно, без единой лишней ноты. — Добро пожаловать. Ищете выпить?

Тимбл вгляделась им в глаза, ища хоть искру узнавания кого-то, кто мог быть в той комнате. Не нашла: лица оставались масками, и единственное, что шевельнулось, — едва заметный прищур, когда взгляд одного скользнул по её крыльям.

— Я здесь, чтобы поговорить с кое-кем, — сказала пикси.

— Ты здесь, чтобы говорить с кем-то? — переспросил тот, что с серьгой, и тон из приветственного мгновенно стал оценивающим, приглушённым, будто человек привык говорить так, чтобы не слышали лишние уши.

Тимбл спикировала вниз, вплотную к ним, и заглянула в лицо:

— Где Каз? Где Каз?

Из глубины, из-за стойки, донёсся голос:

— Впустите её.

И в тот же миг, без единой задержки, оба тощих стража переменились: мимика мгновенно разгладилась, выражая абсолютную покорность, головы чуть склонились набок, и тощие синхронно, как одна тень, шагнули в стороны, уступая проход.

В баре, в шляпе с двойными полями из чёрного фетра, в длинном чёрном плаще, с тонкой серебряной цепью, сидел пожилой человек — из тех, кого сразу называют господами, не разбираясь, имя это или прозвище. Люди звали его Соломон.

— Ты, — припечатал он. — Тимбл, верно?

— Сол, — отозвалась Тимбл.

— Рад видеть тебя, моя дорогая, — сказал Соломон. — Кого ищешь?

— Я ищу Казимира, — пояснила Тимбл. — Он был здесь? Последние несколько дней? Последний день?

Пикси вложила в голос всё, что умела, — ту лёгкую, вкрадчивую убедительность, что всегда открывала двери и рты. Но слова легли в пустоту: Соломон смотрел на неё ровно, тонкая серебряная цепь на его груди не дрогнула, и Тимбл почувствовала, как попытка соскальзывает с него, как вода с промасленной кожи. За его спиной оба тощих стража, не сговариваясь, зеркально опустили руки к поясам.

И тогда воздух в таверне переменился — тем особым образом, каким атмосфера меняется за мгновение до драки, когда мир вдруг становится очень чётким и очень медленным.

— Тимбл, — заговорил Соломон, излагалая без угрозы, без злости, — только ровная констатация. — Люди у нас тут без творческого подхода. Ты же понимаешь, что сейчас будет?

И в тот же миг, прямо за своей спиной, Тимбл услышала это — тот самый свист, который пикси слышала уже много раз прежде: короткий, весёлый, ужасный свист того, кто уже идет по твою душу с холщовым мешком в руках.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 29. Повышение

Теора Прайдсайра, напоенного и накормленного, проводили из Виллы Авроры. День, полный дел, — короткая встреча с Домом Эйнфазен, череда приходов и уходов, — клонился к закату. В обычный день Викандер знал бы, чем заняться: обязанности в разных храмах; забота о том, чтобы присланный снаружи Филамент — светящаяся жидкость, которую так трясли в пути, — оказался ухожен и доставлен куда следует; и, как всегда, наставление Тирании, приведение демоницы к Свету, проверка её занятий. Но день был не обычный, и когда солнце начало садиться, в дверь кабинета постучали.

Викандер как раз ровным и благим голосом, тоном человека, который повторяет истину так часто, что буквально дышит ею, объяснял Тирании:

— Как ты знаешь, Сияющее Кредо верит, что вселенная — это река света, а мыслящие — лишь сосуды, плывущие по этой реке. Но мы разгадали древние тайны и умеем перегонять световую энергию в жидкий Филамент, и этот Филамент можно использовать в обрядах и…

— Как? — спросила Тирания.

Викандер удивленно моргнул, будто раздался вопрос о том, как происходит процесс дыхания.

— Это очень важно для нашей веры, — сказал клирик. — Филамент может наделять людей силой творить магию.

— То есть ты не знаешь?

— Я не знаю в точности, как это работает, — признал Вик, и светящиеся татуировки на его лице дрогнули вместе с мимикой. — Но я знаю, что Филамент можно даже принимать внутрь. Вот, видишь метки на моём лице? Эти прекрасные светящиеся татуировки — это и есть чистый Филамент. Это разлитая по сосудам сущность вселенной, вытатуированная на моём лице.

— Но ты не знаешь, что это и откуда оно?

— Знаю, — ответил Викандер с лёгкой обидой. — Это часть вселенной. Это Сияние, внутри которого и вне которого мы все существуем. Оно творит вселенную, и мы несёмся по его течению, и многие говорят, что мы можем пригубить его из великой Лучезарной Чаши.

— Ладно, понимаю, — сказала Тирания. — Дай спросить. Что ты думаешь о том типе, Теоре?

— Ху-у, — выдохнул Викандер, и плечи его опустились. — Он был очень силён.

— Да, правда силён.

— И в нём была какая-то удаль, тебе не кажется?

— Кажется.

— Какая-то уверенность.

— Ну, давай останемся чисты.

— Конечно, ты права, — сказал Викандер, и в голосе парня прозвучало искреннее восхищение, почти зависть служителя к тому, кто получил дар без учения. — Он, казалось, владел Светом, даже не зная, как и что это, а это редкость. Впечатляет, честно.

— И ты ему доверяешь?

— Ну… доверял, — сказал Викандер, и лицо юноши омрачилось. — Но потом бабушка сказала как бы избавиться от него. Я не знаю, что это значит.

— Твоя бабушка сказала избавиться от него?

— Я не знаю, значит ли это проводить его до ворот или убить, — разъяснил Викандер, и в озадаченном ответе не слышалось ни угрозы, ни злости — только растерянность человека, которому дали приказ без пояснений. — Я не могу его убить.

— Ты не можешь его убить. Нет, нельзя так.

— Нет, я не могу. Но… смогла бы ты, если припрёт?

— Ну… да, думаю, смогла бы, — поразмыслила Тирания. — Но не думаю, что должна.

— Нет, я и не хочу.

— Это не моя работа — вникать в политику ваших дел.

— Конечно, нет. Но, знаешь… если Фотарх прикажет, полагаю, у нас не останется выбора.

— Да. Я не хочу этого.

— И я не хочу.

Стук в дверь повторился, настойчивее, костяшками.

— О! Да. Да, открой, пожалуйста, — сказал Викандер.

Дверь открылась, и вошли двое, и оба возвышались, как башни: его отец, Годард, снова с повязкой на глазах, а за ним — Аспирантка Враждыния.

— Викандер, иди, — приказал отец, и, не дожидаясь, повернулся и зашагал прочь.

— Мне… тоже идти? — спросила Тирания.

— Тебе следует… — начал Викандер.

Враждыния посмотрела на сестру, и голос демона, грудной и командный, не терпел возражений:

— Давай же, Тирания.

— Тебе следует присутствовать на всём официальном, — добавил Викандер. — А что, если мне понадобится защита? Да, да, отец. Мы присоединимся.

Тирания, шагая рядом, подобралась к Враждынии и тихо бросила:

— Вражда! Что происходит?

— Фотарх приняла решение, — ответила та, и первые слова прозвучали ровно, а последние соскользнули в иной язык, в приглушённое демоническое шипение, которого Викандер не понял, — лишь уловил обрывок чужой речи и покосился на демониц сбоку, но промолчал. — Тебе больше не придётся хранить никаких ужасных маленьких секретов.

Внизу лестницы Годард, не оборачиваясь, сказал: «Вниз», — и указал на ступени.

— Тотчас, — ответил Викандер. — Идём? Да.

Они начали спуск, и говорила теперь Враждыния, а не отец, и в голосе демонессы звучала та тяжёлая, почти фанатичная торжественность, с какой объявляют милость:

— Мой лорд Викандер, Ваш отец вне себя от радости и веселья показать Вам внутреннее устройство Призматической Реторты.

— О! О, клянусь Лучом, — выдохнул Викандер, и глаза парня расширились. — Внутреннее устройство?!

Призматическая Реторта — это то, чем они превращают световую энергию, перегоняя свет из космоса в жидкую форму, в жидкий Филамент. Её тайны никому не ведомы. «Если это правда», — подумал Вик, и сердце радостно заколотилось, — «это может быть моим повышением. Это, может статься, миг, когда мне откроют секреты».

— Да, Ваше Сиятельство, — подтвердила Тирания.

— Я знаю, ты скромничаешь и держишься тихо, потому что так положено, — отметил Викандер. — Но ты могла бы быть хоть немного счастливой.

— У-у! — отозвалась Тирания.

Они спустились к подножию лестницы и пошли ещё глубже, в самую толщу камня под Виллой Авророй, к огромным каменным двустворчатым дверям с символом Сияющего Кредо. Но поверх символа, присмотревшись, Викандер различил письмена — на небесном, на древнеобридимианском, на потерянных рунах империи павших почитателей Тансула, бога солнца. Буквы не называли прямо имя бога, но Вик распознал руны как часть того древнего алфавита; и, конечно, Тансул был ложным богом.

Двери начали приоткрываться, и сквозь щель двинулся луч света, который тут же померк.

Внутри, прикованные по обе стороны стены, стояли огромные боевые псы. Из пастей стекала слюна, светящаяся биолюминесцентным светом; лай псов прокатывался по телу пульсом врождённого заклятья — не причиняя вреда, но ощущаясь как Рассеивание магии, брошенное поверх тебя. Викандер ахнул.

— Я знаю этих существ? — воскликнул изумленно.

— Они, похоже, того же рода, что псы твоего дяди Филониуса, — ответил отец. — У него есть боевые псы, но эти куда больше.

— Не бойтесь, — успокоил спутниц Викандер.

— Спасибо, — отреагировала Тирания, не сводя глаз с Вика и лишь изредка бросая кинжалы взглядов на Враждынию.

Викандер еще раз посмотрел на псов и увидел: поверх глаз зверюг наглухо прибиты золотые пластины.

Они шагнули дальше вперёд, и открылась ещё одна пара дверей.

— Я когда-нибудь спускался так глубоко? — спросил Викандер.

— Нет, — сказал отец. — Это всё внове.

— О боже мой, — выдохнул Викандер.

«Четвёртый завет из Семи Сияющих Заветов», — подумал восторженно, и мысли его выстроились, как строки молитвы. — «Луч зрим лишь Помазанным, священные глифы мерцают лишь для семьи пламени. Сегодня они откроются мне.

— Эй, можно я быстро скажу, прежде чем мы пойдём дальше? — попросила Тирания.

— Да, но быстро.

— Я просто хотела сказать, что знаю: в последние месяцы со мной было непросто работать. И мне очень жаль.

— О, спасибо, — сказал Викандер, и лицо его просветлело. — Спасибо за это. Ты добилась больших успехов, и я горжусь тем, чего ты достигла, и жду большего!

— Вики! — донёсся голос.

Фотарх, конечно, уже здесь. Викандер выдохнул: «Бабушка».

Янесса была одета не в парадные регалии, а в простое белое платье, и выглядела на удивление уютно здесь, в глубине, — как хозяйка в собственном погребе. Бабушка улыбнулась:

— О, моя кровиночка. Как хорошо тебя видеть. Здравствуй, Тирания. Добро пожаловать. Узри!

Свечи одна за другой вспыхнули в этом почти соборном подвале — в лишённой окон кафедральной зале в каменной чаше, — и взорам открылся огромный каменный саркофаг, в который врезались массивные волокнистые канаты, похожие на гигантские нити, и эти нити дрожали и ярко сверкали. Саркофаг был задран вверх, возвышаясь футов на сорок над головой, весь в резных камнях и сигилах. Годард уже ходил вокруг, подкручивая места, где эти волокнистые трубки уходили в саркофаг, и подтягивая их; и руки отца при этом слегка дымились.

Янесса посмотрела на внука, и в голосе женщины, холодном и стальном, прозвучала та страшная, пергаментная нежность, которая бывает только у очень старых и очень властных людей:

— Вики, тут нет двух мнений. Любовь, которую я к тебе питаю, подлинна, как основания земли, и я хочу, чтобы ты это знал, потому что любовь моя истинная. Однако некоторые из вещей, которые я говорила тебе в твоей жизни, не были правдивыми, и потому, подозреваю, случатся мгновения, когда ты почувствуешь себя потрясённым, неуверенным, когда земля уйдёт у тебя из-под ног. — Иссохшая, пергаментная, старая ладонь коснулась щеки внука. — Поэтому то, за что я прошу тебя держаться, когда всё остальное исчезнет, — помни, я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, бабушка, — растерянно сказал Викандер.

— Твоя способность владеть Светом… — начала Янесса.

— Да.

— …это дар.

— От самого космоса, да, — подхватил Викандер. — Мы все должны нести Свет, как клирики Сияющего Кредо.

— Это не столько дар космоса, — сказала Янесса, — сколько дар нашей семьи. И это не столько от какого-либо Кредо, сколько от…

— Веры? Убеждённости? — гадал Викандер. — Добра. Справедливости.

— Годард, — велела Янесса. — Открой Реторту.

— Машина, — прошептал Викандер. — Это машина, что перегоняет Свет в Филамент.

— Как пожелаешь, Мать, — откликнулся Годард.

Отец подошёл и начал развязывать свою повязку. Снял ту.

И лучи света, незваные, хлынули из открытых глаз без век — два луча, воронкой ушедшие в основание Призматической Реторты. Раздался небесный напев. Руны саркофага вспыхнули и начали раскрываться.

Тирания устояла, вцепившись копытами в камень. Викандера отшвырнуло на десять шагов.

— Ничего, — закряхтел Викки, поднимаясь. — Отсюда мне даже лучше видно.

— Стой, всё в порядке, — сказала Тирания.

Парень поднял глаза, и, когда зрение прояснилось, увидел, как отец, стоя на коленях, вновь надевает и закрепляет повязку на лице, а Реторта открывается, сверкая.

И стало пронзительно ясно — это не саркофаг. Это «железная дева».

И внутри устройства, прикованный, стоит Ангел ростом в тридцать футов, закреплённый отводами, какими выпускают сок из клёнов, — и из существа хлещет кровь, пока Ангел, прижатый головой к внутренним шипам, с раскинутыми и распластанными по стенкам машины бесперыми крыльями, ревет, как стонущий титан. Нескончаемые ряды угрожающе острых зубов в чудовищной пасти яростно скрежетали. По сияющему телу Ангела беспорядочно выплёскивалась протуберанцами желчно-светящаяся кровь. Когти и ступни существа тянулись вперёд, борясь против цепей.

И в этот миг Викандер понял, что такое Филамент. Что такое светящиеся татуировки на его лице. Что такое «разлитая по сосудам сущность вселенной». Нутро юноши поднялось к горлу.

Янесса повернулась к внуку, и в простом белом платье, в этом соборном подвале, она выглядела почти доброй.

— Вики, — сказала бабушка, — я хочу познакомить тебя с твоим дедом.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Часть III - Глава 30. Хорошие пёсики, прилежный кот

В пиршественной зале Виллы Авроры, за широким столом, Теор сидел на изысканном, обитом бархатом сиденье. Прежде чем заговорить, камеристка мимолётно, но прицельно скользнула по льву-паладину взглядом — от сапог до волос, — и одна её бровь едва заметно дрогнула, выражая то ли скепсис, то ли снисхождение к простоте гостя. На лице камеристки держалась вежливая полуулыбка, застывшая, как лак: губы работали, а глаза оставались холодными, оценивающими и совершенно безучастными.

Перед Теором с глухим стуком опустился маленький белый бархатный мешочек с монетами — но опустился не небрежно: дама поднесла мешочек кончиками пальцев, будто демонстрируя лёгкую брезгливость к деньгам и к особам, кому монеты предназначены, и сопроводила передачу лёгким, едва заметным кивком. Затем сделала шаг назад, восстанавливая дистанцию, и заговорила — напевно, мягко, с мёдом в первых слогах:

— И, разумеется, о любом снаряжении, потребном для Вашей службы Странствующим Стражем лорда Викандера Халовара, позаботятся, — но к концу фразы мёд схлынул, и ключевые слова прозвучали сухо и колюче. — Кутюрье Меркано будут счастливы обмерить Вас и Ваше снаряжение по принятому чину.

Дама продолжала с утрированной, почти издевательской учтивостью, в которой не находилось ни капли тепла, — один протокол:

— Мы стремимся ясно дать понять, что насилие — всегда прискорбное, трагическое и последнее средство; что оружие, доспехи и гербовые накидки наших вассалов и ратников несут символ Сияющего Кредо, — и здесь бровь камеристки чуть приподнялась, — но мы содрогнулись бы при мысли, что Вы станете тратиться на это из собственного кармана. Вам непременно стоит посетить мастерскую; в Вашем нынешнем положении это… критически необходимо.

— О, это вполне понятно, — сказал Теор. — Если позволите предложить иное: быть может, для пущей безопасности мне лучше остаться как я есть, в простом платье, не привлекая внимания к тому, что должно быть сделано от имени Сияющего Кредо. Этакая скрытая стража.

Женщина одарила льва улыбкой, в которой мёда отмерила ровно столько, чтобы скрыть уксус.

— Блестящее предложение, — проворковала она. — Это такая волнующая мысль — вообразить, что, гордо неся символ ордена, Вы, быть может, попытаетесь остаться незаметным.

— А, вот оно что, — протянул Теор.

За спиной зарычала и тявкнула собака, дверь распахнулась, и, весь в серебряно-белых цепях, вошёл огромный рыцарь — седобородый человек в тяжёлых доспехах, и вокруг его шеи, загибаясь вверх и заползая на глаза, сверкали светящиеся татуировки.

— А, Вы тот бывший знаменосец, да? — определил рыцарь, принюхавшись.

— Это я, Теор.

— Отлично. Что ж, Теор, приятно познакомиться.

— Ваше имя?

— Моё имя? — рыцарь расправил плечи. — Я сэр Филониус Халовар. А это мои псы, Гнев и Суд. Не могу сказать, который из них кто, но, опять же, когда речь заходит о гневе и суде, — сэр хлопнул ладонью по бедру, — кто может?!

— Истинно, — согласился Теор. — Оба прекрасные спутники.

Один из псов зарычал, и из глубины его глотки проступило тусклое свечение; в голосовых связках слышалось тихое гудение, будто пёс не мог перестать скулить. И скуление это было прекрасным, эфирным, почти ангельским.

— Какой прекрасный звук они издают, — прислушался Теор. — Я никогда не слышал подобного.

— О да, они не могут перестать петь, эти псы, — сказал Филониус. — Песня сбивает с толку заклинателей. Хорошие псы. Рад, что Вы с нами! — Сэр хлопнул Теора по плечу. — Что ж, Вам лучше отправиться к кутюрье. Ждём Вас завтра с утра.

— Будет сделано.

Камеристка, направляя Теора, сделала быстрый, отточенный жест открытой ладонью — похожий на взмах веера, указывающий направление и одновременно отгораживающий от гостя. А когда практическая часть была завершена и слуга открыл дверь, «мёд» исчез полностью. Прощание прозвучало коротко, сухо и отстранённо, и в тот же миг маска вежливости спала с лица дамы, оставив черты абсолютно равнодушные и холодные:

— Мы дадим знать, когда лорд Викандер призовёт Вас.

— Непременно, — отозвался Теор. — И, разумеется, в следующий раз я явлюсь в подобающем одеянии.

— Конечно, благодарю Вас, мастер Прайдсайр, и да снизойдёт до Вас Свет.

— Да снизойдёт он до всех нас.

— Свет всегда сходит. Прощайте.

Неподалёку от Виллы Авроры, у Палаццо Давинос, под ранним полуденным солнцем шёл Джулиан Давинос. Мужчина искал Октиса. Аристократ помнил их встречу много лет назад, когда отпрыск Такхонисов был еще совсем ребёнком; у этой семьи очень особый взгляд, не ошибешься, и в последний раз Джулиан точно видел мальчика в обществе Таиши. Значит, надо идти к дому Фэнгов и через друидку узнать, где может быть сейчас этот парнишка.

Теор, помня события вчерашнего дня и проводы Лозы, решил сперва зайти туда, куда послали новоиспеченного стража Халоваров, — но по дороге крутил головой по сторонам, высматривая кого-нибудь из тех, кого видел на похоронах.

Оба шли через рынок Огримока, мимо вздымающихся полок спелых фруктов, пряностей и овощей, мимо висячего рыбного ряда с рыбой и глыбами льда, на которых ту привезли, мимо сырых снедей, тонких гобеленов и шёлка, и мимо оружейных рядов, каких не сыскать во всём мире: рынок Огримока славился своими оружейниками и бронниками, одними из самых лучших на свете. Здесь был дом семьи Ллой, тех, кто выковал клинки, которыми убивали богов; и потому всюду пахло сталью и кузнечным ремеслом. А на всех столбах, прибитые кинжалами, висели листы пергамента: «По приказу Палаты Лордов-Советников всякая тайная магия воспрещена законом в пределах рынка».

И на этом оживлённом, но всё ещё притихшем рынке Джулиан и Теор случайно поймали взгляд друг друга — Теор, направлявшийся к кутюрье, и Джулиан, шедший к мосту через реку Врош, в Воронье Гнездо.

— Могу ли я чем-то помочь Вам, незнакомец? — спросил Теор.

— Хм, в данный момент нет, — ответил Джулиан.

Теор опустил взгляд и различил на поясе собеседника символ Дома Давинос; леонин мельком видел этого человека вчера, на трибунах знати. А Джулиан узнал во встречном бывшего соратника Тьязи.

— Нет никакой беды, — сказал Джулиан. — Вы просто напомнили мне одного человека. Не тревожьтесь.

— Что ж, это кажется маловероятным, — сказал Теор. — Я вижу, Вы из Дома Давинос.

— Да.

— Как поживает Ваша семья?

— Наша семья в муках траура, как и все после недавних событий.

— Да, они тоже огорчены вчерашним?

— Какими бы натянутыми ни были отношения в нашей общей истории, Тьязи вчера поставил точку в ней.

— Да, хороший человек, и история должна остаться историей. Я скажу: пусть прошлое будет прошлым. Я Теор Прайдсайр. Ваше имя?

Джулиан помолчал, пытаясь прочесть намерения этого простолюдина, столь неестественно дружелюбного посреди рынка, — и не прочёл ничего.

— Сэр Джулиан Давинос, рыцарь вассального Дома Давинос.

— Сэр Джулиан, — повторил Теор. — Да, Ваше имя несёт не меньше веса, чем имя Вашей семьи. Я много слышал о Вас и о Ваших великих деяниях.

— Не всем нам дано отзываться эхом в истории, как душам такого рода, — покачал головой Джулиан. — Но приятно познакомиться. У меня дела в другом месте.

Аристократ начал отступать.

— Если Вам предстанет необходимостью иметь дело с Сияющим Кредо, — сказал Теор, — я недавно встал с ними в союз. Вы найдёте во мне союзника, если таковой понадобится. Но я откланяюсь, сэр Джулиан Давинос.

Джулиан, уже отходя, бросил взгляд через плечо Теора — и увидел, что тот несёт маленький мешочек с монетами, помеченный символом Сияющего Кредо, и держит путь совсем недалеко, к Кутюрье Меркано. А в Расколотых Домах ходили слухи, что Меркано — семья, давно работающая на Халоваров, и у них много всяких дел, но главное назначение семьи для Халоваров — делать так, чтобы проблемы исчезали.

Джулиан отчётливо запомнил увиденное и резво зашагал к дому Хала.

— Да найдёт Вас Свет, — сказал Теор ему вслед.

Джулиан не ответил.

— Да найдёт вас Свет? Да найдет вас Свет… — удалясь по своим делам, повторял в пустоту Теор на разный манер, пытаясь подобрать нужную интонацию. — Вот же шельма!

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 31. Всё светло, всё право

Глубоко под землёй, в распахнутой Призматической Реторте, Викандер наконец ясно увидел её содержимое.

Внутри, в «железной деве», высился Небожитель — существо ростом в тридцать футов, прикованное цепями, каждое звено которых было толщиной больше обхвата руки. Существо билось и рвалось; по чудовищному телу перекатывались огромные мышцы. Множество костяных пальцев — скорее крылья летучей мыши, чем птичьи, — тянулись наружу и скрежетали, крошась о новые цепи и ограды. Лицо изуродовано болью и мукой; из пасти, где рядами скрежетали незаточенные зубы, стекала сверкающая слюна — или, быть может, кровь.

Янесса повернулась к внуку. Взгляд её, пронзительный и оценивающий, чуть прищурился — так смотрит тот, кто полностью владеет положением.

— Это то, во что почти трудно поверить, — голос лился вкрадчиво, обволакивающе, с удушающей бабушкиной нежностью. — Вики, мой утёночек, я люблю тебя. И я понимаю, что это непривычно.

Викандер отступил на шаг, вцепившись в свою ритуальную трость, и обвёл взглядом залу. Он вглядывался в лица — отца, бабушки, сестёр, демонесс, — силясь угадать, кто ещё потрясён открывшимся зрелищем: этим гигантским монстром, бьющимся в цепях. Но никто не выглядел хоть чуть-чуть взволнованным. Годард не выказывал ни малейшего удивления. Все смотрели на ужасающую очевидность так, будто видели такое сотню раз, будто это обыденность.

Рядом неслышно выросла старшая сестра Вики — леди Зебани Халовар; за ней, следом, подтянулись Тирания и Лютыния. Зебани шагнула вперёд, но плечи сестры были чуть втянуты, а руки убраны, будто она старалась занять как можно меньше места рядом с Матерью.

— Рада, что ты наконец в строю, Вики, — произнесла она тихо, сухо, без тени радости.

Викандер поймал взгляд Тирании, ища хоть в ком-то опору, и кивнул сестре.

— О, да, я, полагаю, получил… просвещение, — выдавил натужно и запнулся. — Простите. Филамент — это… это кровь того Небожителя?

— Нет, нет, нет, Вики, — Янесса медленно развела руками, словно демонстрируя свои владения. — У него нет крови. Это Свет, понимаешь. Но это в его теле, да. И это также его слюна. Знаешь, трудно сказать. Это Свет. Это просто то, из чего он сделан, так ведь?

— Это не перегнанная жидкость вселенной? — голос Викандера дрогнул.

Фотарх вздохнула.

— Мы пили это из Лучезарной Чаши, — Викандер сглотнул. — Мы татуировали это на моём теле.

— На телах многих людей, да, — Янесса кивнула, и на губах бабушки проступила хищная, самодовольная улыбка. — На множестве тел.

Фотарх выпрямила спину — царственно, без единого сомнения, — и голос стал ровным, как у человека, который рассказывает давно решённую задачу.

— Вики, семьдесят лет назад кучка безумцев и идиотов поднялась, чтобы убить богов. Теперь боги умерли — так что, может, они и не были богами. Если их можно убить — боги ли они? Кажется неразумным. Но это не значит, что мир оказался готов перестать во что-то верить. Что может быть прекраснее, чем верить во что-то?

— Ничего, — выдохнул внук.

— Ничего.

— Вера питает нас, да.

— Конечно! Поэтому людям надо дать то, во что можно верить.

— И мы дали им это.

— Да, — Янесса выдержала паузу. — Филамент. Волокно, нить, жила, эссенция — называй как хочешь, суть одна. Филамент — это то, что течёт в существе перед тобой. Мы не знаем наверняка, что это не сгущённый Свет из космоса. У нас просто есть место, откуда мы его берём.

Бабушка помолчала, и в лице её проступило то далёкое, что бывает у очень старых людей, когда воспоминания касаются собственной юности.

— Когда я была девочкой, безумные идиоты пришли за нами. Они хотели уничтожить нашу семью, Халоваров. Мы были семьёй Пламени. Мы значились правой рукой королевского дома Обридимиан. Мы служили тому, кого считали Истинным Богом, — и богоубийцы низвергли нас, перебили. Безумцы предпочли бы, чтобы все мы оказались уничтожены. Перед тобой твой дед, по имени Аэтеон.

— Аэтеон?

Янесса склонила голову набок, и Викандер на миг усомнился, что это вообще имя.

— Аэтеон, — подтвердила она.

— Хорошо.

— Ну, было именем. И всё ещё есть. Но Аэтеон был слугой Тансула, бога Солнца.

— И ты вышла за него замуж?

— Нет, нет, нет, нет. Это было бы отвратительно, — Фотарх едва заметно повела плечом.

— О.

— Я не вышла. Он твой дед, потому что я взяла немного его крови, и использовала для заклинания, и загадала желание, и моим желанием было иметь дитя.

— О.

— И это дитя — твой отец, Годард, — Янесса перевела дух. — И у Годарда всегда был дар.

Викандер посмотрел на отца. Тот снова с неразлучной повязкой на глазах; подбородок чуть задран, будто человек ориентируется на слух, а на спине Викандер различил огромную, тяжёлую выпуклость. Годард сидел словно раздавленный, ссутулившись, и руки его тяжело лежали на коленях. Он повернулся:

— Мать, позволь?

— Да, дорогой.

Отец снял сюртук, распустил рубаху — каждое движение давалось ему с видимым трудом, — и Викандер увидел туго перетянутые повязки. Красного не виднелось, но сквозь спину сочилась какая-то яркая светящаяся жидкость. Когда Годард освободил повязки, из спины развернулись два недоразвитых, голых крыла — и тотчас покрылись сияющими, прекрасными перьями. Белые орлиные крылья.

Годард вдохнул, выдохнул.

— Спасибо, Мать.

— У меня родился мальчик, — пояснила Янесса.

— Да, — отозвался Викандер. — Да, родился.

— Всё тогда у нас отняли, понимаешь? — продолжала Фотарх. — Халовары были… Всё, что мы всегда делали, — служили Свету. Мы служили Свету, когда думали, что Свет — от Тансула. А потом Тансул умер. И когда Тансул умер, сердце империи Обридимиан взорвалось вечной тьмой. Земли иссохли, урожаи погибли, целый народ оказался лишён всего. Скажи мне, какова справедливость той революции?

— Никакой, — Викандер покачал головой. — Нет. Нужно было что-то сделать, что-то, что снова показало бы людям добро.

— Когда наши дома стали разрушены, плодородные земли уничтожены, нас вынудили действовать, — каждое слово Янессы падало тяжело. — У Ройсов оставался их Золотой Сад на полпути между миром и фейри; у Такхонисов — что-то своё, что бы темное там ни делали. Мы использовали наше богатство. Мы начали торговать. У нас имелись владения в других землях. Мы встали на ноги. Мы помогали после Войны Создателей, не так ли?

— Конечно.

— Мы приняли то, что произошло, но мы не забыли, так ведь?

— Когда я была девочкой, — вернулась к нити разговора Янесса, — Аэтеон, лишившись Бога Солнца, одичал. Он потерял связь со своим творцом. Ты понимаешь, почему это страшно, Тирания?

— Конечно, Фотарх, — откликнулась Тирания.

— Видишь? — Янесса сделала едва заметный властный жест пальцем, приказывая внуку молчать и слушать. — И да, демоны, знаешь ли… Людям нужна хорошая история, во что верить. Когда я нашла Аэтеона, я знала, что он не должен попасть не в те руки, и я знала, что он всё ещё хочет, чтобы Свет сиял. Теперь мы не могли назвать это Тансулом, из-за всего, что случилось, но Свет мог вернуться. Пусть у них будет их революция, пусть говорят, что смертные встанут там, где стояли боги, — но никто в это по-настоящему не верит. Людям нужна ложь.

— Нужна, — признал Викандер. — Прости, я просто всё еще впитываю, — он помолчал. — Нет, нет. То, что ты говоришь, звучит верно. Мы делали это по правильным причинам.

— Конечно, по правильным.

— Дать людям надежду и веру во что-то. Поддержать доброе доверие к Халоварам. Распространять радость среди хаоса.

— Если не можешь быть империей, — Янесса пожала плечами, — ты получаешь свои удары, поднимаешься, отряхиваешься — и основываешь церковь или торговую компанию, как-то так.

— Конечно.

— Ты понимаешь, не так ли?

— Понимаю.

— Я знаю, это огромная тайна, и мне жаль.

— Нет, нет, я просто немного потрясён, что все…

— Ну, тому причиной твоя мать.

— Все знали.

— Это твоя мать. Айрис… — Янесса покачала головой. — Айрис обожает всё Кредо. Она просто… она всё время его цитирует. Она цитирует его мне в лицо, а я такая: «Это я написала. Зачем ты мне это говоришь?»

— Она и правда, — Викандер усмехнулся сквозь растерянность. — Мама читала мне это на ночь каждый вечер всю мою жизнь.

— Да, и я позволяла ей, — Янесса взглянула на Зебани, которая всё также неподвижно смотрела перед собой остекленевшим взглядом. — Твою старшую сестру пришлось… Нам нужен кто-то, кто мог бы управлять подвалом, и у твоей матери нашелся очень убедительный довод, что тебе нужно жениться на Эбекке, юной Эбекке. Нам нужен был ты, и мы не хотели, чтобы наша тайна расползлась по сторонам, а хранить тайну от супруги — так мы решили: «что, если он будет истинно верующий?» И какая-то часть во мне подумала: «ну, если я сделала своё дело и Кредо настолько убедительно, что даже мой внук в него верит, — то в этом есть поэзия, так ведь?»

— Да, — Викандер сглотнул. — Да, бабушка. Это поэтично.

Вик содрогнулся и отшатнулся от бьющегося монстра.

— Да, полагаю, это по-своему прекрасно, и прости, что мне нужно мгновение, чтобы всё вобрать, но, конечно, у тебя были причины, и, конечно, они были правы. Мне просто нужно мгновение, чтобы всё осмыслить, и всё осознать — и понять, что мне предназначено делать. Что мне предназначено?

— Всё! — отрезала Янесса.

— Я всё ещё Наследник семьи? Я всё ещё…

— Отличный вопрос, — робко вставила Зебани, и в голосе сестры мелькнул проблеск ехидства.

Янесса повернулась к ней, и тон Фотарха мгновенно стал ледяным и хлёстким:

— Зебани! С тебя достаточно. У каждого свои дары. Викки, твоя сестра очень умела. Она не создана быть лицом чего бы то ни было, так ведь?

— Она прекрасна! — возразил Викандер. — Сестра прекрасна, — повторил упрямо.

— Нам нужно чуть больше честности вокруг, — заметила Фотарх.

— Я думаю, я мог бы нести имя семьи очень хорошо.

— Я тоже так думаю, — Янесса подалась вперёд. — Но причина, по которой я должна стала рассказать тебе правду, — это дело с Тьязи Фэнгом и то, как ты давил на все с Халом. То, что мы говорим в Кредо, — это хорошие правила. Ты записываешь эти правила, потому что знаешь, что их будут читать люди, которых ты не знаешь, и ты хочешь, чтобы под ногами у них располагалось что-то твёрдое. Тебе нужна надёжность, так?

— Подумай вот о чём, — продолжала она. — Есть озеро с рыбой, и рыба хороша, но она не твоя, рыба королевская, и ты хочешь браконьерить эту рыбу, да? Но если все будут это делать, рыба кончится, потому-то и существует правило. Так что идеальная ситуация — только ты браконьеришь рыбу: ты получаешь свою рыбу, но никто другой не получает, потому что они верят в правило, что этого делать нельзя. Это имеет смысл?

— Ну а нельзя ли просто поделиться рыбой со всеми?

— Вики, мне нужно, чтобы ты меня слушал!

— Да. Это же не про рыбу, так ведь?

— Тьязи Фэнг должен был умереть по причинам политическим, по причинам, которые ставят наш Дом слишком близко к людям другого Дома, о котором мы толком не знаем, что там на самом деле делается, — голос Янессы стал твёрже. — Так что ты у меня в ушах, как мошка, жужжишь о распространении веры; и слушай: нам действительно нужно распространять веру в Дол-Макьяре, безусловно. Но рвение излишне идет из твоего сердца, из чего-то, что заставляет тебя думать, будто и нам самим надо слушать эти… Ты всё время цитируешь мне Кредо, так что… Просто больше не делай этого.

— Хорошо.

— Кредо, как мы хотим, — это ровно то, чем должно быть для остальных.

— Оно служит совершенной цели, как инструмент.

— Именно!

— Да.

— Именно, — Янесса подалась вперёд. — И кузнец, который смотрит на молот и говорит: «ну, я позволю молоту командовать мной», — это безумие.

— Да, конечно. Я, полагаю, смотрел на это не так, как надо.

— Знаю, — Янесса понизила голос. — Я ненавижу твою мать. Она…

— О.

— Мне так жаль, — бабушка покачала головой. — Я никогда не должна была такого допустить, и все зашло слишком далеко, но теперь мы это исправляем.

— Да. Да, мы исправляем это теперь, и я думаю, что понимаю, и я справлюсь. Да. Просто… прости. Да, бабушка.

Янесса посмотрела на внука:

— Я знаю, у тебя случилась романтическая история с той, что ускользнула, но брак с Д’Антонио должен состояться.

— Да, да.

— Раз уж все карты на столе, так сказать, — Викандер набрался храбрости, — почему, опять же, я должен жениться на этой женщине? Я имею в виду, на бумаге леди кажется прекрасной, но я её совсем не знаю.

— Их отец очень стар, и, я полагаю, наследник моложе сестры и более-менее отстранён от своей позиции, — объяснила Янесса. — Антонио сидят на участке земли с рядом виноградников, которые производят магический алхимический элемент в плодах лозы оттуда, который позволит нам разбавлять Филамент довольно значительно. Мы сможем увеличить производство на совершенно ошеломляющий…

— Конечно, конечно. Нет, это тоже звучит разумно, да. Хорошо.

Тирания выступила вперёд:

— Фотарх Янесса… Простите, что говорю не в свой черёд. Для моего подопечного сегодня был большой день, и я подумала, не могу ли набрать ему горячую ванну, чтобы он мог выдохнуть и обдумать следующие шаги.

Янесса улыбнулась:

— Какой ты заботливый демон!. Желание звучит прекрасно. Только не настолько горячую, как тебе хотелось бы, иначе мой маленький внук обварится.

— Не хотим же мы его сварить.

— Не хотим же мы его сварить… Ах, варёный внук! — рассмеялась Фотарх.

— О, это было бы нехорошо.

— Пойдём? — Тирания протянула руку.

Викандер вздохнул:

— Да.

— Ещё одно, прости, — юноша обернулся. — Раньше ты сказала избавиться от Теора. Теора, львиного человека. Ты имела в виду, что МНЕ надо избавиться от него?

— Мой внук, я никогда не просила бы тебя о таком, — Янесса выдержала растерянный взгляд. — Все уже сделано.

— О. Хорошо.

— Твоя жизнь впереди будет в основном такой же, — продолжила бабушка. — Нам просто нужно было, чтобы ты знал достаточно, чтобы перестать… перестать верить.

— Что ж, спасибо за этот дар, — Викандер поклонился. — Я… я пойду приму ту ванну теперь и смою этот день.

— Вот это я люблю слышать, Вики, — просияла Янесса. — Увидимся на рассвете. Восход солнца, хорошая горячая ванна. Может быть, маленькое сладкое угощение. Кстати, теперь, когда ты избавился от некоторых из этих чрезвычайно угнетающих убеждений, если есть угощения, которых тебе не хватало, — когда знаешь правду, можно всё устроить.

— О, — Викандер замялся. — Я все эти годы хранил тело в чистоте.

— Ты правда… Это правда?

— Это правда, — подтвердила Тирания.

— У-у! Ну, — Янесса всплеснула руками. — Какая усидчивость… Твоя сила воли будет большой пользой для этой семьи дальше. Я не могу даже представить, как твоя преданность проявится для нашей семьи теперь, когда её можно обратить к более плодотворным целям.

— Да, да, я… Да, да. Полагаю, впереди новый горизонт.

— Ты внук Небожителя, — Янесса шагнула ближе. — Ты получаешь свои силы не от преданности поэзии. Ты получаешь их из-за крови, что течёт в твоих жилах. Прежде всего — семья, Вики, всегда.

— О, всё светло, всё право, — выдохнул Викандер.

— Всё право, — Янесса чмокнула его в обе щёки. — Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, бабушка.

— Горячая ванна! — Бабушка помахала любимому внуку кончиками пальцев правой руки с улыбкой на устах.

Тирания помахала ручкой в ответ и вместе с Викандером направилась прочь.

И стоило им повернуться спиной — стоило бабушкиному взгляду соскользнуть с их лиц, — как с лица Викандера сползла вся тщательно выстроенная учтивость. Улыбка, которую парень держал для Янессы, растаяла, и на её месте проступило то самое выражение, с каким человек смотрит на рухнувший прямо на него потолок: глаза расширились до предела, брови поползли вверх, а челюсть держалась на одном лишь воспитании. Юноша шёл, не видя ступеней, и в голове его, как колокол, гудело одно и то же: дед — в железной деве; Филамент — это дед; Кредо — написала бабушка; жениться — ради виноградников. Вик медленно, очень медленно скосил глаза на Тиранию, и во взгляде его застыло круглое, немое ошеломление, для которого не существовало слов.

Тирания выглядела не лучше. Демонесса прижала ладони к вискам, растопырив пальцы, будто силясь удержать голову от того, чтобы расколоться по швам, и на лице её застыла гримаса наполовину улыбки, наполовину стона — вежливая мука существа, которое только что вежливо помахало ручкой собственной бабушке-тюремщице.

Они переглянулись ещё раз — два одинаково оглушённых лица в тусклом коридоре, — и побрели вверх по лестнице: внук Небожителя и его демон-подчиненная, которым предстояло очень горячее и очень долгое омовение.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 32. Играй роль

Ванна была размером с небольшой пруд — футов двадцать в длину, из резного золота с бирюзовой инкрустацией, на когтистых лапах. Под днищем ворочалось зачарованное пламя, державшее воду ровно в той температуре, что нужна, а вокруг колыхались мерцающие занавеси — как москитная сетка, но для тех, у кого слишком много денег. Горячая вода шипела и шумела, и пар поднимался такой густой, что заглушал любой разговор, — именно поэтому Тирания и привела Викандера сюда, в его личные покои: под шум воды никто не подслушает.

— Ты знала? — голос Викандера сорвался. — Ты знала?!

— Да, — Тирания не стала юлить. — Да. Да!

— Когда? Как?

— Ладно. Ладно, — она подняла ладони. — Я пробегу это по порядку.

— Ты должна защищать, наблюдать и повиноваться.

— Я должна была держать тебя верующим, — поправила Тирания. — Вики, я просто спущу тебя вниз на землю, хорошо? Мне дали тело шесть месяцев назад с прямой целью — чтобы ты выглядел хорошо. Меня наняла твоя семья. Меня не спасти. Я демон, человек! Демона нельзя спасти. Меня наняли…

— Но ты добилась больших успехов.

— Спасибо, — Тирания кивнула. — Твоя семья якшается с моей уже очень, очень давно, хорошо? Мой создатель, Кша’арави, Верховный Принц Демонов и Тень Страдания, привёл меня к тебе, чтобы я распространяла слово Сияющего Кредо. В обмен Принц получает Филамент. Получает души. Это гармоничные отношения, которые твоя семья поддерживает с моей с тех пор, как я ещё просто кружилась в Бездне.

— Конечно, — Викандер закрыл глаза. — Я должен был знать. Я должен был ожидать этого. Ты демон. Ты искушаешь людей своими словами и развращаешь нас своей ложью — и ты точно такая же, как остальные. Я понимаю.

— Нет! — Тирания шагнула ближе. — Нет. Ладно. Слушай. Я не такая, как они. Признаю: первый месяц здесь мне казалось довольно смешным, что ты не знаешь. Мои сёстры давно в этом по уши. Но потом я увидела, что ты — единственный, кто действительно в это верит, и кто к тому же действительно верит, что может спасти меня. А ты не можешь. Прости. Ты не можешь. Но я думаю, твоя семья боится тебя.

— Меня?

— Ты не изгой, — Тирания покачала головой. — То, что ты сделал, — неожиданно соскочил со сценария с Тьязи. У тебя есть сила воли, и именно поэтому они втянули тебя, потому что боятся.

Тирания выдохнула и посмотрела Вику в глаза.

— И я хочу сказать: мой контракт — с тобой. Не с твоей семьёй. Ты можешь отправить меня обратно в Бездну в любой момент, и я пойду, но мне очень, очень не хочется. И тебе придётся по-настоящему разобраться, во что ты на самом деле веришь, потому что всё это — ложь в обмен на власть. Мои сёстры творят безумное, чтобы гипнотизировать массы, управлять толпой, расширять власть твоей семьи, держать её богатой и сильной. Им плевать, что случится с людьми после смерти. Плевать. Но тебе — нет.

Тирания помолчала.

— Может ты хочешь просто быть дворянином и отворачиваться, я не знаю. Я не знаю, что у тебя в голове на самом деле.

— А какие у меня варианты? — Викандер развёл руками. — Бабушка велела мне это делать, и отец, и сестра, и все ждут, что я буду идти в ногу с семьёй, так что я должен.

— Я думаю, тебе придётся по-настоящему подумать, во что ты веришь, — Тирания не стала давить. — И я не собираюсь тебя склонять.

Демоница помолчала и добавила:

— Скажу только: тот большой высокий львиный человек… Теор, да. Я думаю, нам стоит присмотреться к его истории.

— Погоди, бабушка сказала, что его собираются убить…

— Я знаю. Я не уверена насчёт правильности этого.

— Нет, нет, нет, мы не можем этого допустить.

Викандер прошёлся; пар клубился вокруг.

— Я не прощаю тебя за то, что ты не сказала мне, — произнёс наконец. — Но, полагаю, я понимаю. Если все замешаны в этом, ты не могла просто раскрыться и пойти против семьи. Похоже, у них есть власть над большими существами и малыми, и над демоническим родом тоже.

— Вики, у них нет власти над демоническим родом, — Тирания покачала головой. — Ты не такой, как твоя семья, и я не такая, как моя. На время тебя держали в стороне, потому что думали, что ты не справишься, потому что ты был лицом, и твоя вера… Что, кстати, всё ещё правда. Всё, чему ты меня учил, — я думаю, ты в это действительно веришь.

— Верю, — Викандер кивнул. — Каждый по своей природе добр, и Свет течёт в каждом.

Он помолчал, собираясь.

— Слушай. Мне нужно обо всем подумать. Но прежде нам действительно надо предупредить того волосатого человека, что он вот-вот умрёт, вот что я считаю. Ты знаешь, куда тот мог пойти?

Тирания на миг задумалась. Она знала точно: если бабушка уже взялась за паладина, его отправили бы в ателье кутюрье Меркано на рынке, и там бы помогли «разобраться» с ним навсегда.

— Да, — сказала демоница. — На рынке есть ателье кутюрье Меркано, и там с ним разберутся.

— Почему кутюрье? — Викандер нахмурился. — Это кажется… это опасно?

— Наверняка, — Тирания пожала плечами. — У кутюрье иголки. Не знаю.

— Ладно. Тогда ты знаешь, где это ателье? Мы можем туда пойти?

— Я знаю, где. Можешь ты…

— Можешь показать мне дорогу, даже если я, полагаю, неудачник и…

— Эй, ты не… эй, — Тирания подняла ладони. — Нет. Тебя учили во что-то верить, и ты веришь. Это на самом деле показывает, что у тебя есть сила характера, и что ты реально во что-то веришь. Мои сёстры так рады видеть всё это кукольное мастерство, видеть, как толпой манипулируют, и как твою семью вводят в это место контроля, потому что потом получают души. И я не хочу быть частью этого. Пожалуйста, не отсылай меня обратно.

— Конечно, я не отошлю тебя обратно, — Викандер покачал головой. — Ты была моей… моим единственным другом.

— Вот что я думаю, — Тирания посмотрела на парня. — Играй роль. Иди с этим. Играй роль, и мы поговорим с Теором, и мы разберёмся, что делать дальше, но ты не можешь выдать, что чувствуешь иначе. Ты там держался очень хорошо.

— Я, кажется, немного описался в рясу.

— Я знаю, — Тирания хихикнула. — Именно поэтому я хотела набрать тебе ванну.

— Верно, — Викандер выдохнул. — Ладно. В галантерею. Мы должны идти.

— К кутюрье, но да.

— Да.

Тирания бросилась собирать экипаж. А Викандер, собираясь выйти и предупредить того, кто владеет Светом, кого так красиво видел сегодня днём, взглянул на стол — и увидел среди своих вещей маленькую серебряную филигранную рамку, повёрнутую в другую сторону.

— Она всегда так стоит? — спросил озадаченно.

— Обычно так, — отозвалась Тирания. — Ты сам повернул её очень давно.

— О. Можно я поверну обратно?

На маленькой картине хранилось лицо простолюдинки, которая когда-то значила для Вика очень много, — но ему сказали, что Свет не избрал эту любовь раскрыться. Любви между ними не суждено случиться.

Викандер взял портрет и некоторое время смотрел на него, пока Тирания в стороне собиралась к выходу. Потом вынул портрет из рамки, положил в небольшую сумку, собрал еще несколько вещей — непонятно, когда он вернётся, — взял привычную ритуальную трость, флягу с водой и направился к выходу.

Они вышли.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 33. Я заберу свою школу

Мюрей обернулась — и дыхание перехватило. В дверях, напротив, высилась долговязая фигура лорда Праймуса Такхониса. Лорд не моргал. Просто стоял и смотрел — на неё, на декана Толбаррела, — и взгляд холодноего скользнул по Мюрей, и слюна во рту вдруг остыла, и чародейка сглотнула, едва не поперхнувшись, будто на миг ей сдавило горло. Потом глаза Праймуса прошли дальше и остановились на Эллипидесе.

— Эллипидес, — голос лорда лился низко, бархатно, с тяжёлыми, выверенными паузами между словами. — Мне… дали понять… что до шести часов вечера вы всё ещё декан этого заведения. Так ли это?

Эллипидес закивал, и повязки на нём зашуршали; полурослик выставил перед собой открытые ладони, словно силясь сбить невидимое пламя:

— Да, это так, это правда, правда.

Праймус чуть скривил уголок губ в полуулыбке, не доходившей до глаз, и слегка наклонил голову вперёд, глядя исподлобья.

— Я ищу… своего сына. Октиса. Несколько лет назад его отправили сюда… в ваш пансион. Мальчик прибыл в возраст зрелости — и не проявил… никаких чародейских даров. Наша семья… — лорд перевёл немигающий взгляд на Мюрей. — Что-то не так с вашими глазами?

Мюрей почувствовала, как округляются её собственные глаза; она инстинктивно вжалась в спинку стула и отвела взгляд.

— О, простите, нет, я просто… — дворфийка кашлянула, шмыгнула носом, подбирая слова. — Аллергия, кажется.

— Не удивлён, — Праймус не отвёл взгляда, и полуулыбка его стала чуть шире. — С вашими зубами… безусловно… тоже что-то не так.

— О, правда? Они вам нравятся?

— Нет.

— О. Ну тогда пшёл нахер, — Мюрей нервно рассмеялась.

Эллипидес издал сдавленный звук, будто его окатили ледяной водой, и поспешил вклиниться, ладонями вперёд:

— То, что наш казначей хотела сказать…

Праймус повернулся к еще декану, и бархат в голосе в одно мгновение сменился сталью:

— Грубая речь не будет терпеться. Я побеседую с деканом Корой о дисциплинарных мерах. Я ищу своё дитя. Мне дали понять… что сын проживает здесь, в ваших дормиториях.

— Октис, верно? — Мюрей прищурилась, силясь вернуть себе хоть каплю почвы под ногами. — Маленький хорьковый угрёбок, да? Долговязый тип, сложенный как стручок фасоли?

— Да.

— Это о нём Вы говорите, верно?

— Да.

— Честно говоря, хороший ребёнок.

Эллипидес посмотрел на неё так, будто впервые за всё время услышал об Октисе что-то доброе, — и в голову Мюрей скользнуло тихое послание-заклинание, дрожащее, как старческий шёпот: «Ты ненавидишь Октиса».

— Заткнись, — прошипела она одними губами.

Праймус меж тем продолжил, и голос лорда снова стал ровным, будто зачитывают опись имущества:

— Мой дом прибыл в Дол-Макьяр… в связи с казнью преступника, напавшего на нашу стражу на рынке. Я надеялся… договориться… с моим сыном. Который, как мне дали понять, каким-то образом изыскал способ обрести дары теней в Запредельных Чертогах… дары, до которых его собственная конституция оставалась либо слишком слаба, либо слишком косна, чтобы дойти туда обычным путём.

Спина Мюрей загорелась. Дворфка прикусила щёку изнутри, почти до крови, — буквально закусив язык, чтобы не ляпнуть чего-то, о чём потом пожалеет.

«Не ляпни. Не ляпни. Не ляпни», — билось в голове.

— Как там… Праймус? — выдавила наконец, и речь звучала тише обычного, с едва слышной дрожью. — Можно я буду звать вас Праймусом?

— Да.

— Не хочу быть… непристойной.

— Вы хотите звать меня Праймусом. По имени, — лорд чуть подался корпусом вперёд, вторгаясь в её пространство. — Несмотря на то, что Вы — оборвыш… и простолюдинка.

— О боже, спасибо Вам большое, — Мюрей расплылась, и в улыбке мелькнуло что-то почти истеричное. — Меня не называли оборвышем с моих ранних двадцати. Да, в этом-то и дело.

Магичка выпрямилась, силясь удержать спину ровно.

— Видите ли, во что мы здесь, в Пентеверале, действительно верим: независимо от статуса каждый может подняться выше того, в чём родился, — будь то богатство или бедность, — и сделать из себя что-то. И независимо от того, что я думаю о вашей семье… я должна отдать должное там, где положено. Октис сделал именно это.

— Хм.

— Но, знаете, я не видела Октиса. Это даже смешно — я немного о нём забыла. Давно его не видела.

И в этот миг, без единого жеста, без единого слова, на Мюрей опустился холод. Взгляд Праймуса скользнул вниз, и дворфка почувствовала, как на неё ложится мощное проклятие, — и как она, стиснув зубы до боли в челюсти, отталкивает проклятие прочь. Не будь её воля так крепка, она бы надолго застыла, не в силах ни пошевелиться, ни сказать ни слова, каждый миг борясь с собственной неподвижностью. Заклинание обожгло, как пламя у щеки. Ледяное.

Но чародейка не видела ни компонента, ни жеста. Лорд, казалось, вообще ничего не делал.

Мюрей провела языком по верхним зубам, бросила быстрый взгляд по сторонам, посмотрела на Праймуса — и коротко, понимающе кивнула.

— Знаете, я-то думала, Октис с вами, — сказала она, и голос её чуть дрогнул. — Может, в отпуске. Чем там занимаются богатые. Я думала, вы где-то на берегу озера. Может, в Закатных горах. Знаете, я вообще-то оттуда. Так что, если захотите рекомендаций… я к вашим услугам.

Праймус смотрел на Мюрей не мигая, и полуулыбка лорда стала совсем тонкой, почти садистской.

— Если Вы продолжите говорить со мной, — произнёс всё так же негромко, почти ласково, — я убью Вас на этом самом месте, где Вы до сих пор стоите невредимой по непонятной мне причине.

— Ладно, да, знаете…

— Аха, я думаю, нет никакой проблемы, — Эллипидес поспешил вклиниться, ладонями вперёд, и голос еще декана дрожал, как у человека, который из последних сил старается удержать дом от пожара. — Мы можем здесь закончить.

Мюрей, чувствуя, что творится что-то гнусное, незаметно поворошила зубы и тихо потянулась всем своим внутренним ощущением, силясь уловить, откуда исходит магия.

— Ой, волосок застрял в зубах… Ох, чтоб его, простите, Праймус.

Праймус не заметил махинаций женщины. Но её уловки не хватило, чтобы скрыться от Эллипидеса, который вдруг возвестил, суетливо и просительно:

— Чай, чай, чаёк для всех! — и принялся разливать чай; и в тот же миг чайник взорвался клубом пара, и старик, будто невзначай, под столом сделал быстрый, едва заметный, но решительный жест рукой — и рассеял её ощущение магии. — Ах, пропади оно, я пролил. Лорд Такхонис, прошу, не угодно ли…

А в голове Мюрей, тихо и настойчиво, зазвенело одно и то же: «Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи…»

— Вы нелепый человек, Эллипидес, — сказал Праймус.

— Ха-ха. Что ж, именно поэтому я ухожу в отставку, — отозвался Эллипидес.

— Неуклюжее слепого барсука, — пробормотала Мюрей. — Ладно. Приятно было познакомиться, сэр.

— До свидания, Мюрей.

Дворфка направилась к выходу и, уже у двери, услышала, как Праймус говорит вслед — всё так же ровно, с тяжёлыми паузами:

— Эта женщина. Я хочу… чтобы её уволили.

— О, я непременно объясню всё Коре, — закивал Эллипидес, и в голосе полурослика звучало заискивание. — Времени у меня, конечно, в обрез, но мы позаботимся, чтобы меры были приняты, лорд Такхонис. И, смею добавить, что касается проклятий… какое худшее проклятие может быть, чем позволить простолюдинке мучиться с магией?

И они вышли.

Мюрей осталась стоять, и холодное понимание осело в груди, как лёд: Эллипидес только что предал её. Полностью. Безвозвратно.

«Он… он только что… он…»

— Вот же ушлёпок! — прошипела дворфка, и голос её сорвался.

Уже выходя, Мюрей услышала голос Праймуса, доносящийся из коридора:

— Октис должен быть возвращён. Немедленно. Я хочу, чтобы ресурсы вашего заведения нашли моего сына… и привели его ко мне. Мы остановились в поместье Обримус, в Кожевниках.

— Обримус? — переспросил Эллипидес.

— Обримус.

— Конечно. Мы найдём Октиса немедленно.

Мюрей вышла из комнаты, и ярость, копившаяся весь день, наконец прорвалась сквозь страх.

— Эти херовы богатые ублюдки, — прошипела чародейка, шагая так быстро, как несли ноги. — Я заберу свою грёбаную школу обратно. Я заберу свою школу обратно. Я, мать его… Азунэ! Точно! Азунэ!

Мюрей неслась к Азунэ так стремительно, как только позволяли ноги. А где-то в городе Октис Такхонис, которого все искали, уже ввязался в драку.

«Мне надо найти этого сучьего мальчишку, — думала Мюрей. — Где этот хренов хорёк?»

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 34. Сторожевая Башня

«Сторожевая Башня» — двухэтажный оплот Хранителей Воронов — гудела, как растревоженный улей. Зал кишел слугами-плутами, и один уже подкрался к Тимбл со спины, насвистывая и раскручивая над головой дерюжный мешок. Но застать фейри врасплох не удалось никому: из всей комнаты первой шевельнулась именно она.

Мир будто замер, даруя мгновение: мешок ещё только заносился.

«Сколько их?» — Тимбл окинула залу взглядом и не разглядела ни черта сверх того, что уже знала. В десяти футах впереди — Соломон, один из гильдмейстеров, тот самый, которому она только что назвала имя Казимира. За спиной — свистун с мешком. У двери, через которую она вошла, маячили ещё двое. Четверо, а то и больше, и свист рассекаемого воздуха резал ухо.

«Только не драться со всей гильдией. Это глупо».

Оружие пока никто не обнажил; комната висела на тлеющем фитиле, и догореть он мог по-разному. Воры всполошились от имени Казимира — но и сами измотаны донельзя. Город взвинчен после новых арканных законов. Прежде пикси приходила сюда с Тьязи — а Тьязи только что умер, и теперь она пришла одна. Они не знают Каттигана, не знают Октиса — а Октис сейчас и на Октиса-то не похож, вылитый случайный прохожий. Всё на фитиле. Всё может рвануть в любую сторону.

Тимбл ринулась назад, прямо на свистуна, уходя из-под мешка, и, снизившись к самым сапогам, всадила иглу свистуну в штанину и выкрикнула — так грозно, как только способна фейри:

— Отзови своих головорезов, или я отрежу ему яйца!

Человек за спиной сдавленно ахнул: перспектива явно пришлась ему не по душе. Соломон лишь медленно опустил взгляд.

— Ты собралась отрезать яйца швейной иглой? — спросил насмешливо. — На это уйдёт весь день. Валяй.

Угроза рухнула с оглушительным треском. «Великолепно», — подумала Тимбл.

Тогда Тимбл сделала единственное, что оставалось: юркнула вверх по ткани и спряталась у нападавшего в штанах. Внутри было скверно. Вор, чьи штаны она оккупировала, исходил стыдом и бормотал без остановки:

— Ой, простите, ради богов…

«Зачем, чёрт возьми, я выбрала штаны?!»

Следом двинулся Октис. Парень видел, как фейри влетела в чужие штаны, и как её грозный клич провалился в тартарары, и сердито буркнул себе под нос: ну ладно. Глядя на Соломона и изо всех сил стараясь держать взрослый голос, пафосно изрек:

— Думаю, тебе стоит бояться чуть сильнее, чем ты боишься.

И с этой фразой юный некромант обрушил на гильдмейстера заклинание «Навлечение страха» — одними лишь словами, без единого жеста, чтобы не выдать себя. Слово сошло с губ холодным, как сквозняк из склепа, и потянулось к Соломону, силясь заглянуть под рёбра, разбудить в костях древнюю, животную дрожь. Но Соломон лишь презрительно мотнул головой, и «страх» соскользнул с главаря, как вода с промасленного плаща.

— О, балуешься магией? — усмехнулся только. — Мне вот не нужно ничего, кроме ножа, чтобы напугать тебя, дружок.

Человек рядом лениво подбросил монету, ловко поймал её на лету и спросил, буравя Октиса взглядом:

— А ты-то как на самом деле выглядишь?

Октис выложился до дна и больше не мог ничего. Паренек стоял, твердя про себя, как заклинание: «я взрослый, я взрослый, я взрослый» — и едва не плакал. Ему ещё так много предстояло жить.

Не долго думая, Каттиган перемахнул через бар и с голыми кулаками кинулся на первого попавшегося — того самого, в чьих штанах сидела Тимбл, — намереваясь схватить свистуна за лацканы.

— Я вообще не понимаю, что происходит, — бубнил Каттиган себе под нос. — Фейри в штанах, мужик с монетой… Мы влипли, ребята… Ладно — дерёмся!

Но свистун внезапно согнулся пополам и дико рванул собственную штанину:

— Вылезай оттуда!

Каттиган, кубарем перелетев через истошно вопящего, плашмя растянулся на полу прямо перед ним.

— Многообещающее сражение, ничего не скажешь. Мы молодцы, — горько проговорил в воздух самому себе. — Хуже уже не будет.

А затем свой ход сделали плуты. Тимбл извернулась, пытаясь выскользнуть, — но пальцы карманника сомкнулись железной хваткой: он вытряхнул пикси из изорванных штанов, сунул в мешок и туго затянул шнур. Хлоп. Из мешка донеслось приглушённо:

— Сучий потрох! Мы же ещё даже не начали схватку!

Еще десять двинулись в атаку, а гильдмейстеры просто сидели, невозмутимые, не вмешиваясь, будто смотрели скучную любительскую пьесу.

«Что-то вообще вышло убого», — подумала Тимбл из темноты мешка.

Трое обступили Каттигана и принялись методично молотить здоровяка кулаками и коленями — клинков не обнажали, но каждый удар падал по-воровски подло, исподтишка: кулак врезался точно под рёбра. Двое навалились на Вулферика и, несмотря на яростные рывки зверя, стянули волку ноги верёвкой, связав, как праздничного поросёнка: судьба в этот вечер явно играла на стороне врагов. Остальные потекли вниз по скрипучей лестнице.

Соломон равнодушно посмотрел на мешок.

— Соболезную твоей утрате, фея, — сказал гильдмастер. — А ты, с волчарой… и ты, угрожавший заклинанием… Я не знаю, кто вы, чижать вас в нос, такие. Так что оба вы просто умрёте.

И тут окно разлетелось вдребезги. Все обернулись — и в таверну, сквозь осколки, влетела эльфийская воительница: Вэйлис.

Для головорезов Хранителей Воронов ворвавшаяся показалась существом из мифов и легенд: эльфийка с далёкого севера, в полных доспехах, в траурном религиозном покрывале, — древняя воительница, видевшая смерть последнего бога. Вэйлис неотступно следовала за незадачливыми дознавателями всё это время — и теперь настигла. Такая могла выломать любое окно в зале; выбрала то, за которым стоял человек со светящимся мешком. Осколки ещё сыпались, когда эльфийка уже стояла внутри.

Обстановку древняя воительница считала мгновенно: у одного в мешке — Тимбл; чуть позади — слегка позеленевший Октис, изо всех сил старающийся выглядеть взрослым; двое только что стянули верёвкой Вулферика; в центре Каттиган держит кулаки, а трое плутов молотят здоровяка исподтишка, под рёбра.

— Тебе бы оружие посерьёзнее, друг зверей, — кинула эльфийка бродяге при виде голых кулаков.

«Спаси нас», — беззвучно выдохнули трое, что так нелепо попали в безвыходное положение.

Вэйлис двинулась легко и бесшумно; вдоль барной стойки эльфийка распустила кистень-кадило, обвела цепь вокруг шеи для замаха — на конце, в кадильнице, прятались маленькие лезвия, — и швырнула прямо в щёку державшего мешок. Первый бросок ушёл в молоко.

— Чтоб тебя… Восемь веков мудрости — а рука всё ещё может дрогнуть.

Но Каттиган уже встал с противоположной стороны и зажал плута в клещи, и во втором заходе кистень нашёл цель. Удар вышел безупречным — из тех, что вдвое страшнее обычного, чётко в висок: свистун отлетел и рухнул без сознания. Так и остался лежать без штанов — сорвал их с себя, чтобы вытряхнуть фейри, и не успел надеть обратно; позор его вышел полным.

Октис мрачно пошутил про себя: «Яйца у него и впрямь крошечные. Невелика была бы потеря, отпили их Тимбл».

Мешок распахнулся, и Тимбл вывалилась на пол, распластавшись.

— Вот это появление! — ухмыльнулся Каттиган.

Ранить — или убить? Кадило в руках воительницы не колебалось ни мгновения: убить.

Метнувшись вбок, древняя эльфийка, помнившая, как умирает бог, одним движением перерезала горло ближайшему из головорезов; тот осел на пол мёртвым. Городские воры и карманники замерли, глядя, как их товарищ падает от оружия, какого они никогда не видели.

«Кажется, Хранители Воронов теперь точно с нами дружить не станут», — подумал Октис.

Выдёргивая кистень, Вэйлис тем же движением подхватила мешок с Тимбл, подбросила к себе и поймала — пальцы сомкнулись на дерюге прежде, чем та коснулась пола. Божественная кара, дарованная присягой мести, уже закипела у воительницы в плече, голодная и тяжёлая, но она сдержала её, не став тратить на лежащего: вместо этого, оглядывая залу в поисках того, кто двинется следующим, эльфийка выбрала Соломона — и обрушила на главаря Метку охотника.

Гильдмейстер, ещё миг назад собиравшийся просто избить незнакомцев и утопить потом в мешке, вдруг увидел, как глаза эльфийки на долю секунды стали полностью чёрными, и ощутил это, как изжогу в груди, не понимая, что с ним. Человек с монетой рядом ахнул:

— Дурной глаз.

Невидимая нить, холодная и прочная, протянулась от взгляда воительницы к гильдмейстеру и впилась в Соломона клеймом, которое отныне будет гореть для неё одной: куда бы меченый ни метнулся, Вэйлис всегда будет знать, где он.

Октис, глядя, как Соломон сжался от страха, не удержался:

— Вот. Это именно то, что я пытался сделать!

Тимбл, оказавшись на свободе, взмыла под потолок и расправила крылья.

— Я предупреждала. Теперь вы покойники!

Во все стороны брызнула светящаяся пыльца — яркая, весенне-зелёно-золотая, обрушившая на залу «Огонь Фейри»: пыльца облепила искрами всех, кого Тимбл хотела пометить, и пощадила своих. Соломон не успел укрыться и засветился, точно маленькая пикси в мешке; сосед с монетой отскочил вовремя; трое, только начавших спускаться с лестницы, тоже. Но все, кто молотил Каттигана, заискрились — и теперь каждый стал как на ладони, и каждый ответный удар лёг бы вернее. Сама же фейри метнулась к стропилам, где обрела укрытие вне досягаемости клинков.

— Я вообще-то никогда не пугаюсь. Но мне нужно перевести дух, — нервно хихикнула пикси, устраиваясь среди балок.

Юный некромант напрягся и вышел из ступора наблюдателя. Настал и его черёд! Октис собирался с духом, накачивая себя изнутри: «Ты справишься. Ты уже это делал».

Глубокий вдох. Глядя на Соломона и изо всех сил держа взрослый голос, парень важно провозгласил:

— Что кинжал против огня?

И швырнул в гильдмейстера подвластный любому волшебнику «Огненный снаряд». Пламя, собравшееся вокруг бледной руки, оказалось не алым и не оранжевым, к коему привыкли все заклинатели, а болезненно-зелёным; языки огня обвивали предплечье, шипя и требуя выхода, пока маг замахивался, — и ударили Соломона. Гильдмастер успел закрыться и увернулся от большей части огня, но и опалённого края хватило, чтобы отшвырнуть главаря от стола. Соломон, ещё утром собиравшийся просто считать деньги, выглядел до крайности встревоженным: один из его людей мёртв, а в него только что бросили волшебным огнём. Не лучшее утро.

Однако больше Октис не мог ничего. Юноша перепрыгнул на бар, за спину Вэйлис, и выдохнул:

— О боже, спасибо, что ты здесь.

— Ну здравствуй, — отозвалась эльфийка. — Ты молод для этой драки. Где твоя мать?

— Я взрослый.

— «Я взрослый», — передразнила Вэйлис одними губами.

Каттиган, которого всё ещё молотили, но не держали, улучил миг и ударил ближайшего — того, кто всё ещё светился пыльцой. Даже сквозь затуманенный взгляд удар вышел метким. Глянув на убитого — того, что уложила Вэйлис, — здоровяк ухмыльнулся:

— Первая кровь, отлично! Вот теперь мы разозлились по-настоящему, — и наконец-то выхватил своё оружие.

На первый взгляд — дубина, но не совсем: каменный узел на боку, а сзади жуткое, похожее на дамасскую сталь лезвие и зарубина, назначения которой не понять. Всё в орудии говорило, что оружие собрано по частям — и собрано с любовью и умением. Перевернув дубину ударной стороной и ухватив обеими руками, Каттиган треснул противника по черепу; тот пошатнулся, кровь хлынула по лицу, обсыпанному пыльцой Тимбл, и все трое закашлялись, выплёвывая блёстки.

— Не бог весть что, но сойдёт, — оценил здоровяк удар. — Вулферик! Рви путы!

Но волк, сколько ни рвался, не смог их разорвать: верёвки держали крепко.

Вэйлис оглядев залу, поняла расклад сразу: один мёртв, Тимбл на свободе, Октис за спиной, волк связан. А Хранители начнут очухиваться от элемента неожиданности атаковавших буквально через секунды. И пусть здесь лишь мелкие преступники; воры не хотят умирать — но и не знают, с кем столкнулись: с призраком, мстительным демоном или чем-то ещё, и в панике могут драться до смерти. Но эльфийка видала воинов — и это отребье не воины.

— Мне нет дела до этих людей, — объявила Вэйлис во всеуслышание. — Я просто продолжу всех убивать.

Октис за эльфийской спиной подумал, что ему тоже страшно — и что он очень рад быть по эту сторону опасного кистеня.

Глядя на гильдмейстера Соломона, который ярко пылал Меткой Охотника, Вэйлис возвела очи и выпустила с руки «Направляющий снаряд» — но для той, чья вера давно умерла, снаряд вышел не зелёным и цветущим, а чёрным, тёмным, как полночь; залп рванулся от неё и врезался Соломону в грудь. Гильдмейстер содрогнулся и осел на пол мёртвым.

Холод смерти прошёлся по всем Хранителям. Вэйлис шагнула к телу, раскрутила кистень и, глядя на оставшихся, тихо сказала:

— Бегите.

И вороньи перья побежали — во все двери и окна, кто быстрее. Лишь человек с монетой замер: Тимбл, вынырнув из укрытия, перегородила ему путь иглой.

— Только не ты!

Монетчик готов был принять иглу в глаз, лишь бы не ослушаться приказа Вэйлис, — и уже прикидывал, стоит ли бежать с одним глазом, но эльфийка покачала головой:

— Нет. Останься.

— Он нам нужен, Вэйлис, — подтвердила Тимбл.

Вэйлис хлестнула кистенём по лодыжкам, и человек рухнул на стул перед ней.

— Он весь твой.

— Бляха-муха, — выдохнула Тимбл, соскакивая с барной стойки.

— Если нас ещё не ненавидели, то теперь точно возненавидят, — Октис послушно слез с бара следом.

— Я ищу Казимира, — заявила пикси уцелевшему Хранителю Воронов.

Тот, сидя на стуле, куда его усадила Вэйлис, мрачно глянул на труп гильдмейстера.

— Казимира больше нет. Казимира тут нет больше.

— Когда он ушёл? — уточнила Тимбл.

— В каком смысле «нет»? — нахмурился Октис.

Мужик с монетой вздохнул.

— Кас давно «висел на виселице» — так у нас зовётся список тех, кто задолжал столько, что не переживёт следующее новолуние. Мы выяснили, что Кас давно стриг сверху. Парень работал в «Андерволлен и Сёстры», каретной мастерской в Эмберсе: делал повозки, врезал потайные отсеки, крышевал контрабандистов. Но, зная, что именно прячут в его же отсеках, начал сам брать то, что не следовало. Узнавал собственную работу и помогал себе. Всё бы ничего, всем надо зарабатывать, но Казимир заигрался. Перестал отчитываться Солу, — пленный кивнул на мёртвого Соломона. — Мы посчитали его долг и дали срок всё исправить. И вчера он всё закрыл.

— Казимир рассказывал вам про убежище? Вы там были? — перебила Тимбл.

— Меня там точно не было. Я не знал. У Каса своя бригада — четыре или пять Хранителей, верных ему лично. Я ни о чём не ведал. И последнее, что мы стали бы делать, — это связываться с кем-то, у кого такие связи, как у Тьязи.

Тимбл мысленно вернулась к нападению, перебирая в памяти фигуры в масках. «А был ли кто-то из них такого же роста, как Казимир?»

— Вот же ублюдок, — с досадой поняла она.

— Кас зашёл сюда вчера и полностью закрыл долг, — продолжил монетчик. — Мы сказали: выплатит хотя бы половину — снимем с «виселицы», дадим время. Кас задолжал столько, что отпускать никак нельзя, но мы пошли навстречу: в этом городе мы играем вдолгую, понимаете? Казимир пришёл вчера. У него и всей бригады была новая снаряга. Мужик вывалил на бар мешок денег, закрыл весь долг, — и показал купчую на укреплённый дом в Гормалее. Сказал, что уезжает из города. А сразу после этого влетел Сид. Вы же знаете Сида — не Хранитель, но знакомый Каса, нама.

— Сид, — кивнула Тимбл.

— Сид влетел сюда и начал орать на Каса. Весь в мыле, шерсть слиплась, потный, будто бежал от Маруда или откуда там. Я знаю, он водит повозки для Революционного Совета. Влетел с криком: «Где повозка? Мы уже опоздали!» Увидел деньги на столе, схватил купчую и вылетел за дверь, а Кас со своими кинулся за ним. Это последнее, что мы видели с Касом.

— А я думала, Сид с ним в доле, — сказала Тимбл.

— Похоже, нет, — отозвался Октис.

— Надо сказать Теору, — решила Тимбл.

— Значит, они продали его, да? — тихо произнёс Октис. — Камень. Твой камень. И всё остальное, что там было.

— Вы говорите о камне? — насторожился вор.

— Не твоя забота, — отрезала Тимбл.

Вэйлис бросила на вора тяжёлый взгляд:

— Звучит знакомо, не так ли?

— Кас долго сидел на мели, — пожал плечами плут. — У людей появляется такой взгляд, когда им больше нельзя проигрывать. Не знаю, что ваш приятель взял и кому перешёл дорогу. Но, — мужик снова кивнул на мёртвого гильдмейстера, — явно очень опасным людям. От Хранителей Воронов вам больше не будет бед. Но Кас ушёл. Не знаю, что парень достал, чтобы прийти с такой снарягой. Но он поднялся и уехал из Дол-Макьяра. Или собирался, пока Сид не сбежал.

— Вы доказали своё, — добавил мужчина, помолчав. — Вы пролили кровь.

— Мы не хотели этого, — сказала Тимбл. — Мне жаль твоего хозяина.

— Не вы пролили первую кровь, — отозвался Хранитель и покосился на Вэйлис. — Мы разбираемся со своими сами. Но понимаем, когда воды оказываются глубже, чем казалось сначала. Не знаю, что случилось и в чем Вы обвинили его, миледи, но какие бы силы Вы ни представляли — бед от Хранителей Воронов им не будет. Кас сунулся в магию, в которую, может, не следовало соваться. Уроки усвоены.

— Ты знаешь, кому он мог продать? — спросила Тимбл. — Есть контакт? Кто-то, с кем он работал чаще всего?

— Кас был в нашем списке тех, кто недолго протянет, — ответил монетчик. — Он сам вымостил себе дорогу в раннюю могилу. Но люди, способные заплатить столько золота за такой срок… Думаю, Кас давно был на пределе и просто ухватился за возможность.

— Нам больше ничего от тебя не нужно, — сказала Тимбл. — Пошли.

Всё это время Пин усердно грыз верёвки, стягивавшие Вулферика; с очередным рывком волк наконец освободился и отряхнулся.

— Куда теперь? — спросила Тимбл. — Мы вообще знаем, где искать Теора? Надо рассказать ему про Сида. Единственное место, которое нам известно… Мы не знаем, где они остановились с Лозой, но рано или поздно лев вернётся к Халу.

— Значит, идём к Халу, — согласился Октис.

— Гормалей — это на севере, в Тиммони, — подумала вслух Тимбл. — Туда они и направляются.

— Если мы отправляемся в Тиммони, нам понадобятся все, кто есть, — заметил Каттиган.

— Ты с нами? — Тимбл посмотрела на следопыта. — Ты в деле, чтобы заставить Казимира заплатить?

— Да.

— Хороший человек, — Тимбл со всей силы ударила здоровяка крошечным кулачком в плечо.

— Ай!

— Мой малюсенький кулачок, — довольно пояснила пикси.

— У меня вопрос, — вмешалась Вэйлис, шагнув ближе к стулу. — У Хранителей Воронов есть список… тех, кто должен вам денег. Как тебя зовут?

— Гэври.

— Гэври, можно мне копию этого списка?

— Виселицы? — Гэври недоумённо уставился на эльфийку. — Это люди, чья совесть падает ниже стандартов воровской гильдии. Ты хочешь список их имён?

— Просто посмотреть. Чуть-чуть.

Гэври вытащил маленький гроссбух, глянул в него, затем полез в карман мёртвого гильдмейстера, достал точно такой же и бросил Вэйлис.

— Спасибо, — кивнула эльфийка, ловко подхватывая книгу.

— Надеюсь, больше никогда тебя не увижу.

— Взаимно.

Новоявленные следователи вышли из «Сторожевой Башни», оставив за спиной разгромленную таверну и тишину, в которой остывали трупы.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 35. Священный Круг

У самого подножия каскадных водопадов Дол-Макьяра, там, где река Врош изливается в озеро Нахами, где город с его высокими витыми башнями тает в подступающих лесах, а дорога уходит к соседним городкам, глубже в земли Кахада, — у самого подножия, под сенью шпилей, располагалось очень древнее место. Шум водопадов глушил городской гул, и воздух здесь был сырым, пахнущим мокрой хвоей и старым камнем. Брызги долетали даже сюда и оседали на коже холодной росой; в туманной взвеси над озером держалась радуга, а сороки в кронах — те самые, что дали труппе имя, — перекрикивались с подветренной стороны, будто делясь новостями.

Дол-Макьяр — город, что долгие века прикрывал щитом Кахад от горных дворфов с востока и людей с севера в эпоху, когда землёй правили Создатели, — ныне стал метрополией: своеобразным людским фокусом, где народы, сплотившиеся в революции и бунте против богов, могут сегодня петь и торговать, танцевать и творить магию. И если уж говорить о танце и песне, логично упомянуть и о месте для представлений: на самом краю города, в лесной чаще, к массивному каменному порталу древнего сооружения прислонилась новенькая деревянная вывеска. К ней-то как раз и подходили чьи-то сапоги.

На вывеске, рядом с грудой ещё не пущенного в дело леса, было выведено: «Священный Круг» — каламбур, который мог позволить себе только один человек в городе.

Впереди открывался древний амфитеатр — огромный, способный вместить тысячи. В центре из старого камня поднималась сцена, местами осевшая и обрушившаяся, а вокруг сновали члены труппы: стучали молотки, поднимали дерево, прикрывали что-то снаружи брезентом. Пахло свежим тёсом, смолой и горячей стружкой; кто-то наверху выводил свистом старую песню, и стук молотков ложился в такт, как в кузнице.

— Эй, Хал! — окликали со всех сторон.

— Ну надо же, дело идёт, — Халандил оглядел открывшийся пейзаж. — Это огромная территория. В нашей с Таишей молодости всё выглядело куда более дико. Место десятилетиями стояло заброшенным. А ведь за века до падения Создателей наш Бог, наш Создатель, порой являлся здесь в небесах над городом, чтобы воочию наблюдать, как его народ предаётся в экстазе исступлённому ритуалу перед своим Хранителем.

С той точки, где сейчас стояли, открывался широкий вид на мили вперёд: город, обнесённый вечнозелёным лесом, лежал как на ладони. Беседующие смотрели сверху вниз на подножие древнего амфитеатра, где в центре высилось огромное, узловатое, скрученное кедровое дерево — суровое на вид и прекрасное в этом грубом ландшафте. Трудно прийти сюда и поневоле не представить, как непостижимое громадное существо возвышается над городом, — в том и был изначальный смысл древнего сооружения. Но оно долго стояло заброшенным, запретным десятилетиями, и лишь в последние несколько лет всё начало меняться.

— Работы ещё много. Но мы близки, — сказал Хал. — Я знаю, с чего мы начнём. Осталось выстроить всех наших сорок в ряд — и дело за малым.

— Это невероятно, — выдохнула Таиша.

Друидка боролась с собой. Они обсуждали это в письмах, спорили и возвращались к этому снова и снова. Место было слишком гнетущим, и желание Хала вернуть древние развалины к жизни, при всей благости цели, оставляло в душе беспокойный уголок, который никак не мог успокоиться, пока стояли здесь. Поднялась Таиша без труда, но теперь, спускаясь, невольно потянулась к тому, что выглядело маленьким кинжалом на поясе, — целиком металлическим, с головой коня на навершии. Обхватив ладонями, влила «Друидическое ремесло», и металл вытянулся, обратился в трость с конской головой, на которую она оперлась, спускаясь вниз, чтобы осмотреть всё. Гладкая, прохладная рукоять успокаивала. Что-то в этом месте заставляло Таишу покрепче ухватиться за живую силу друидов, пока путь пролегал сквозь пространство, которое некогда держал и принуждал бог, которого они уничтожили.

Хал шёл следом и просто любовался лучшей подругой в мире, шагающей вниз по склону в сердце древнего места.

К тому времени, как они спустились к краю сценической площадки, по сторонам уже виднелись низкие деревянные постройки, каких тут раньше не было, — под подсобки и склады, — а между шустро сновали артисты и рабочие. Кедр теперь высился далеко над ними, и кора исполинского дерева шершаво пахла смолой. Под ногами хрустела каменная крошка; в тени амфитеатра держалась прохлада, и только сцена, вылизанная веками, холодила ладонь, как речной камень.

Хал обернулся и посмотрел вверх, туда, откуда они спустились.

— Когда-то мы приходили сюда, чтобы славить бога, — сказал бард. — Теперь приходим, чтобы славить друг друга.

— Халандил, я никогда не должна была сомневаться, — воскликнула Таиша. — Это потрясающе.

— Ну, не спеши, — усмехнулся Хал. — Правительство разваливается. Я не могу понять, что вообще позволительно. У театра века традиции, дыма и зеркал, чтобы делать всё, что мы ставим; но в один день нам позволяют что-то, а через три дня это снова под вопросом, и я уже не понимаю, то ли мне срать, то ли слепнуть.

— Я знаю, сейчас не совсем уместно, но у моей семьи есть ресурсы, на которые ты можешь опереться в любой момент, если хочешь, чтобы всё шло поглаже.

— Я просчитал всё с Олгудом, мы в плюсе, — отмахнулся Хал. — Не волнуйся.

— Спасибо, что показал мне всё, — кивнула Таиша и наклонилась к Шадии: — Так, а это что за постройки?

Шадия смотрела на мать широко распахнутыми, искренними глазами — глазами, не привыкшими прятать чувства. Она переминалась с ноги на ногу, будто под ногами у неё горело, и слова посыпались из орчанки быстро, увлечённо, как горох из мешка:

— Это будет… понимаешь, это место там, где мы обязаны были умилостивить бога войны, державшего нас в плену, а теперь там будет ларёк, и у нас будет фруктовая пастила, и… о, и та сладкая тыква, тот тыквенный хлеб, он тоже будет!

Шадия показала на крюки, и пальцы замельтешили, словно она прямо сейчас расставляла мебель и развешивала брезент в воздухе:

— Широкий амфитеатр разгораживаем на ложи, поднимаем красивую деревянную резьбу, хотя скамьи остаются каменными, это потому, что тут под открытым небом, а в Дол-Макьяре часто дожди, и раньше люди просто мокли и болели, а теперь можно поднять накрытие!

Орчанка развернула большой вощёный полотняной верх — разноцветный, кое-где арлекинскими полосами, кое-где с кистями, — складывающийся в маленький дождевой навес.

— А вот… — увлеченно швырнула ящик, и из того посыпались серебристые филигранные безделушки из дешёвого олова, выглядящие, впрочем, прекрасно. — Красиво! — восторженно объявила Шадия, а затем шёпотом, с хитрой ухмылкой: — Очень дёшево. — И снова громко, с раскатом: — Красиво!

Пока дочь объясняла, Хал отошёл футов на пятьдесят и встал у подножия дерева. Он не кричал; используя тауматургию, бард говорил спокойно, но голос донёсся до них и дальше:

— Это то, о чём мы говорили годами.

Работа остановилась, и все обернулись. Рядом стоял древний орк в одной из самых уродливых вязаных шапок, какую только можно увидеть, — орк походил на старого лоскутного монстра, вывалившегося из постели. В руках у старика — древний оркский барабан и колотушка о трёх головках.

Пум-пум. Пум-пум.

Старик ритмично бил по барабану, и морщинистые руки, казалось, жили отдельно от тела, жестикулируя прямо в лица собеседникам.

— Это то, о чём мы… о чём это мы говорили? — пробасил старый орк, и брови его взлетели, как две мохнатые гусеницы. — Бросать работу?

— Как твои колени сегодня? — спросил Хал.

— О, хуже некуда. К дождю, — старик покачал головой, и тело качнулось в такт барабану. — Плохо, плохо, плохо, — орк прищурился, и на лице вдруг растянулась широкая, эстрадная улыбка уличного затейника. — Это Таиша? О!

— Привет, — откликнулась Таиша.

— Ты ни на день не постарела! — орк подался вперёд, сокращая дистанцию, и перешёл на заговорщический полушёпот.

— Спасибо, что заметил, — отозвалась Таиша. — Ты выглядишь таким же юным и полным сил.

Ули больше восьмидесяти пяти, и он помнит время до войны — один из немногих орков здесь, кто помнит.

Тра-та-та.

Проворные руки снова заметались в воздухе, имитируя удары по невидимой перкуссии.

Таиша подобралась поближе.

— Так что ты думаешь обо всём этом? — прошептала друидка и тут же спохватилась: — Прости. Как мне тебе шепнуть? Послание.

— Послание, — кивнул Ули, и брови снова взлетели.

— Что ты думаешь обо всём этом? — донеслось в его сознании.

— О Круге? — отозвался старик, и голос снова стал громким, зазывающим, как у торговца на рынке. — Ну, мы на время переросли Воронье Гнездо. Прошлая сцена всё равно лучше всего подходит ученикам — им нужно место практиковаться, расти, тренироваться. И потом, Болэр был добр позволить нам играть в Лицее, в Арханаде, уже довольно давно. Но народ из Караванного Холма и Фрея тоже заслуживает представления, я бы сказал.

Ули снова подался вперёд, сужая глаза, и голос опять упал до полушёпота.

— Но ты имеешь в виду — что я думаю обо всём этом?

— Да, — ответила Таиша. — Ты помнишь, как было раньше.

— Устраивайся поудобнее, — шепнул Хал Таише.

Ули ударил в барабан, и заговорил, и речь стала рубленой, синкопированной, где важные слова выделялись, как сильные доли в музыке:

Пум.

— Когда я был мальцом, мой старший брат ушёл присоединиться к революции.

Пум-пум.

— Брат ушёл к Одруну. Он всегда был сорвиголовой, и в нём горел огонь. Вот в чём дело, бог: ты правишь народом, говоришь нам, что мы предназначены покрыть весь Араман завоеванием и победой, а он говорит нам быть храбрыми, не бояться ничего, идти вперёд, хоть кровь и звенит в ушах.

Тра-та-та.

— Как старый мёртвый Азгра мог думать, что делает что-то, кроме как приучает нас к тому, что мы в итоге сделали, — никогда не пойму… И мой брат однажды вернулся домой и сказал нашей матери: «Там, наверху города, есть мудрые старые кузнецы, и мудрецы сказали, что нашли тайну, зарытую глубоко в земле. Нам больше не нужно бояться. Нам больше не нужно прятаться, не нужно чувствовать жар огня за спиной и остроту дворфской стали впереди. Мы могли бы быть свободны». И мать сказала: «Те, кого ты встретил, — безумцы, и ты должен забыть, что безумцы сказали». А брат сказал: «Я думаю, мудрецы правы. Они выкуют меч, способный убить тирана, что обитает в сердце нашей земли». И звали их — Ллойи.

— Не знаю, дошло ли до тебя, — тихо вставил Хал.

— Город неплохо напоминает мне, — отозвалась Таиша. — Но приятно услышать.

— Но помни, беря это место, — продолжал Ули, и руки снова замельтешили в воздухе, — дурные места были по ту сторону гор, на вершинах, и кровь стекала в долины внизу. Здесь, в этом месте, я помню, как мальцом шёл умилостивить Создателя.

Пум.

— Из всех Создателей — Азгра, и мы — из всех народов Арамана; и Он велел нам служить Ему, как и все Создатели остальным. Но мы — единственный народ, который знал, что служит без награды. Земля, обещанная нам после смерти, была той же, что и жизнь, — только больше страданий. Бесконечная пустошь, задушенная пеплом и огнём.

Старый орк замолчал, и эстрадная улыбка исчезла, сменившись чем-то более глубоким.

— Но чего бог не знал — что невозможно посмотреть с этой сцены в небо и не увидеть чего-то более прекрасного. И это — наш город.

Барабан под ладонью стих, и в наступившей тишине стало слышно, как внизу, у озера, ухает вода о камни. И верно: с озера тянуло сыростью, и первые тяжёлые капли уже оставляли тёмные точки на пыльных досках.

Старик поднял глаза, и все посмотрели вверх, на расстилающийся Дол-Макьяр.

— Теперь я знаю, — закончил Ули, и голос стал тихим, почти благоговейным, — что те, кто пел тогда здесь свои песни и отдавал свои жизни, — пусть даже слова те должны были унимать Его гнев, а жизни — умилостивить Его ярость, — но мелодия, танец, яркость и страсть — всё это всегда оставалось для нас.

Халандил шагнул к Ули, положил руку на плечо старого орка и посмотрел на дочь:

— В прошлом это место заставляло нас бороться с тем, кем мы были. А сегодня мы используем его, чтобы понять, кто мы есть и кем станем.

Шадия ткнула пальцем в сторону рядов:

— А урны — для зонтиков.

— Верно, — улыбнулся Хал. — Урны для зонтиков.

— Звучит как название спектакля, — фыркнул кто-то из рабочих.

Таиша почувствовала, как под ногами засвербило. Друидка переступила, и по сторонам разошёлся мягкий, невидимый пульс. Там, где она стояла, трава становилась на тон зеленее, почва — на тон темнее; земля вспоминала саму себя. Но родной дом прекрасен, и этот дар не для здешних мест. С тихим, грустным вздохом Таиша отпустила магию, кивнула насчёт зонтиков и засыпала Шадию новыми вопросами.

— Пойдем, — Шадия протянула руку и взяла мать за ладонь — осторожным, тёплым жестом. — Я покажу тебе то, что понравится больше всего.

Дочь повела Таишу вверх, к сцене, мимо священного кедра, в закулисную зону, встроенную в древний камень и расширенную свежей древесиной. Оттуда открывался вид на лес Тинтази — прекрасный, дикий кахадский лес на берегах огромного озера, куда срывались городские водопады.

— Знаешь, это так особенно, — заговорила Шадия, и обычно быстрая речь смягчилась, стала приглушённой, мечтательной. Голос орчанки звучал мягко, с тёплыми, почти материнскими нотками, хотя она сама только дочь. — Я была совсем ребёнком, когда закончилось Соколиное восстание, не говоря уж о Войне Создателей. Я знаю только по рассказам. Древним пришлось перестраивать город после войны, но этот лес… он пережил всё.

Шадия замолчала, и на лице её произошла мгновенная смена: улыбка и кивки сменились лёгким, меланхоличным опусканием уголков губ.

— Это заставляет задуматься…

Таиша не дала ей закончить и крепко обняла дочь.

— Я так по тебе скучаю.

— Я тоже, — голос Шадии уткнулся матери в плечо, прерывистый от сдерживаемых всхлипов. — Я так тебя люблю. И так здорово видеть… — она сделала тяжёлый вздох, — кем ты становишься.

— Я надеюсь, что становлюсь кем-то, кем… — слова застряли у Таиши в горле.

Таиша не стала давить — и, пожалуй, не заслуживала права давить. Она просто гладила дочь по спине, глядя на деревья, позволяя тишине держать их обеих. Где-то далеко стучал молоток, пахло стружкой и приближающимся дождём, и запах этот был до того домашним, что щемило в груди. Хал держался поодаль, намеренно отключая тревогу и страх последних недель, просто чтобы смотреть на них.

Таиша читала напряжение в плечах дочери. Шадия стояла в закрытой позе, сцепив руки перед собой, и когда орчанка сделала дрожащий вдох, друидическое «спокойствие» опустилось на неё, и дочь подняла голову; по щекам текли слёзы.

— Мама, я знаю, какая ты особенная. И ты знаешь, кем я становлюсь. А я… я чувствую, что вообще тебя не вижу. Иногда я злюсь на себя, потому что не хочу, чтобы ты видела во мне просто человека. Я хочу, чтобы ты видела мою меняющуюся личность, как я расту и развиваюсь. Но… дядя Тьязи мертв. И каждый раз, когда ты уезжаешь, я… я очень боюсь за Алогара.

— Я тоже, — тихо ответила Таиша. — Но нас создал бог, который велел не бояться и идти вперед. Нечестно тащить это бремя дальше. Хотя в этом есть и скрытая мудрость: нельзя прожить жизнь в страхе. Алогар — сын своей матери. Он сделал выбор защищать этот мир клинком. Точно так же, как ты и твой отец защищаете мир, создавая истории и песни. Вы создаете радость, ради которой происходятт все эти скитания, битвы и страхи. Это не утешение, знаю. Но это то, что я говорю себе по ночам, когда скучаю по тебе больше всего.

Шадия прижалась головой к её плечу.

— Ты создаешь радость. Ты моя мама.

— Я так тебя люблю.

— Я тоже. Я буду продолжать танцевать и жонглировать. И всё это будет здесь, когда мир исцелится.

— Ну а до тех пор… — Таиша посмотрела на деревья и заговорила на друидическом; древние, шелестящие слоги скатывались с языка, как шорох листвы.

Таиша просила лес присмотреть за её семьёй — за теми, кто связан кровью, за теми, кто связан с ними, за зрителями, за людьми, к которым зрители возвращаются домой. Таиша напоминала лесу, что все они связаны. И если в просьбе была магия, она просила деревья дарить тень, защиту, кислород и жизнь, чтобы этот мир тоже был хорош.

Ветер пробежал по кронам. Таиша слушала. Она слышала шелест листвы, стрекот сорок поблизости. Лес будто хотел сказать что-то мягкое, что-то, что принесло бы радость, — но расслышать она не смогла: поверх зелёного шёпота всё звала и звала из города песнь соловья. Таиша обернулась на город: башни в дымке блестели, как мокрые иглы, и где-то там, среди них, ждал её соловей.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 36. «С любовью»

К «Священному Кругу» подкатила серая повозка с символом Арханады. Повозка была большой, тяжело осевшей на колёса, забитой шестью огромными ящиками.

Болэр выпрыгнул наружу — ясноглазый и пушистохвостый, если бы у разумной маски были глаза или хвост.

— Боже мой, как здесь прекрасно, — речь текла вежливо и чуть отстранённо. — Все работают, это просто восхитительно. Почему, однако, работает так мало людей? О, а это они превращают в ларек?

Хал увидел друга с самого верху амфитеатра. Используя тауматургию, бард не стал кричать; он просто произнес, и слова прозвенели ясным колоколом в ухе Болэра.

— О, ты избавил меня от поездки.

— А! Я уже бегу! — Болэр развернулся и вприпрыжку понёсся вверх по ступеням, на ходу ведя за собой двух своих архивариусов, Спиро и Розаделлу, — помочь с разгрузкой.

Груз Болэр уже проверил. Ещё в музее любой хранитель древностей обязательно взял бы образец — убедиться, что груз ни в коем случае не опасен. Болэр знал, что делает. Под увеличительным стеклом материалы выглядели как работа Пентеверала. Само вещество несло густой отпечаток иллюзии — что имело смысл для краски — но под ним угадывался слабый след Воплощения. Однако, проверяя раз, два, пять раз, Болэр не находил ни активного заклинания, ни магической ауры. Либо это магия, которой хранитель никогда не видел, либо вещество слишком долго лежало в подвале Пентеверала и стало странным. Опасным это не казалось — но Болэр сейчас не доверял ничему. На простых амфорах стояло клеймо гончара из галереи во Фрее — на худой конец, там будет кого допросить.

— Сложите пока здесь, а потом решим, — распорядился Болэр. Было бы логичнее сунуть ящики за ларек, но это, очевидно, была бы хреновая идея.

Олгуд, плотно работавший с Халом ещё в Лицее, скрестил руки на груди.

— Что у тебя против фруктовой пастилы? Нам нужно содержать это место. Есть только два способа заработать: аристократы и «фруктовая кожа».

— Я не стану класть в рот и глотать ничего, в названии чего есть слово «кожа», — ровным тоном ответил Болэр. — Это отвратительно.

— Не умеешь ты веселиться, — фыркнул Олгуд.

— В этом проклятом городе найдётся немало людей, которые с тобой не согласятся.

Хал и Таиша подошли ближе.

— Кстати, мы получили лицензию на вино? — спросила Таиша.

— Я работаю над этим, — ответил Болэр.

— Ты избавил нас от поездки, — поблагодарил Хал. — Что это всё?

— И почему ты в таком настроении? — добавила Таиша.

— А! Так приятно вас видеть, — сказал Болэр.

— Привет. Это прозвучало неискренне.

— Нет, не верно. Я всегда звучу неискренне. Но это место выявляет во мне лучшее. Оно прекрасно.

Хал приподнял крышку одного из ящиков. Внутри стояли огромные, с двумя ручками, керамические кувшины, каждый из которых вмещал тридцать галлонов краски разных цветов. Хал замер. Слова Тьязи, сказанные в последние мгновения, ожили прямо перед ним. Бард натянул улыбку.

— Знаете что? Этому будет лучше в подсобке. Давайте закатим это за ларек.

— Слава богам, я надеялся, что ты это скажешь. Мальчики, грузите обратно на телегу.

— Краска? — Олгуд заглянул внутрь. — Я еще даже заказ не разместил, мы еще не готовы. Тьязи это достал?

— Это особенная краска, — с абсолютно серьёзным видом произнес Болэр. — Она кожаная. Её можно есть.

— Что? — моргнула Таиша.

— Разве это не восхитительно?

— Эй, потрясающе. Почему бы нам просто…

— Я не знаю, насколько суровым ты считаешь музей, приятель, — усмехнулся Олгуд, — но я с Караванного Холма, и я всякого видал.

— Это должен был быть сувенирный магазин, а не ларек, — вздохнул Болэр.

— Сувенирный, музейный — хрен какой, — отмахнулся Олгуд.

— Шадия, идем, — сказал Хал. — Не ешь краску.

— И в самом деле не ешь, — поддакнул Болэр.

Друзья направились в закулисную зону. Предстояло много декоративной работы: во время Войны Создателей это место было изгажено, а в десятилетия после падения богов — разнесено в хлам. Священные символы Азгры, через которые бог накладывал заклинания, — включая версию символа, что накладывал проклятие на каждого в радиусе ста ярдов, — пришлось разбить. Теперь нужно было сделать место приветливым.

Пока они шли, Хал подбодрил Болэра, с улыбкой толкнув друга бедром.

— Тебе нужна помощь с краской Болэра? — спросила Таиша, и в голосе подруги было ровно столько нажима, чтобы напомнить о словах Тьязи. Она помнила.

— Да, нужна, — кивнул Хал.

— Хочешь, я его за тебя убью, — буднично предложила она.

Они откатили телегу подальше от остальных, мимо бочек с фруктовой пастилой, чтобы поговорить наедине. Архивариусы плелись следом.

— Начну с того, что спасибо, что пришел вчера, — сказал Хал Болэру. — Было приятно видеть дружеское лицо. Казалось, половина людей в той комнате хотела всадить нож в спину моему брату.

— Это оказалось как-то даже более безумно, чем я думал, — согласился Болэр.

— Тем не менее, в свои последние мгновения мой брат в бреду сказал мне, что у тебя есть для меня краска. И вот она.

— Она… ждала меня, когда я пришел в музей, — вздохнул Болэр.

— Ждала тебя?

— Я в таком же шоке, как и все. Обычно я знаю обо всём, что входит или выходит из вашего крыла. А это просто появилось.

— Крышку легко снять?

— Я проверил, это безопасно.

— Для чего безопасно? — спросила Таиша.

— Для чего это? — добавил Хал.

— Я не знаю. Всё, что поступает в музей, должно быть проверено. Это необычно. Там есть письмо, если я правильно помню.

Болэр протянул записку. Хал взял листок. Там было выведено просто: «С любовью».

— Ты проверил краску раз, два и три?

— Пять раз на данный момент, — сказал Болэр. — Это крайне необычно.

Хал посмотрел на маску, на кувшины, на записку. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец в краске: почему, Тьязи? Почему в свои последние мгновения ты велел передать, что у Болэра есть для меня краска?

Таиша положила ладонь на плечо Хала и одними губами шепнула «Наставление» — и взгляд барда стал зорче. Хал, вглядевшись в маску, не увидел в Болэре ни капли лжи — маска была столь же озадачена, как и он сам. Болэр, отвечая на немой вопрос, произнёс ровным, невозмутимым тоном:

— Обстоятельства, при которых это появилось, безусловно, необычны. Вот что я скажу.

И в этом хранитель был предельно искренен. Но вопрос не уходил: почему, Тьязи?

— Это не имеет никакого смысла, — пробормотал Хал. Бард просто стоял и смотрел на краску, не зная, что и думать, потому что было ясно: Болэр не ждал такого.

— Нет, — согласился Болэр. — Ни капли.

— Так что же делал мой брат? — спросил Хал.

— Кстати, — Болэр повернулся к Таише, и в его голосе, всегда звучавшем неискренне, вдруг прозвучала совершенно искренняя теплота. — Ты прекрасно выглядишь. Позволь сказать: ты выглядишь очень хорошо. Прямо-таки лучезарно.

Хал, открывая кувшин, покосился на Болэра.

— Ты пробовал краску на вкус? — спросил он. — В ней есть свинец?

— Я абсолютно точно пробовал краску, — ответил Болэр.

Хранитель древностей огляделся. Древнее место, где некогда бог требовал дани, теперь дышало чем-то новым. Болэр почувствовал это кожей: под этим городом что-то бурлило, что-то кипело, что-то было раскалено добела. А вместе с тем магическая энергия, коснувшись краешком, заставила что-то внутри провернуться и скользнуть — так, что по спине пополз холодок и стало не по себе.

— Простите, я… — Болэр запнулся.

— Ты в порядке? — заботливо спросила Таиша.

— Просто немного не по себе, — ответил Болэр.

— Хочешь фруктовой пастилы? Она успокоит желудок.

— Нет. Вина, но…

— Сейчас утро.

— О, где-то сейчас утро.

— Здесь. Сейчас.

И тут над площадкой, через тауматургию, прокатился чужой голос: Олгуд, как всегда, поручил кричать кому-то другому.

— У нас есть вино, мы продаём его ящиками!

— Оно для вечеринок.

— Ты любишь вино в коробках? — спросил Хал.

— Думаю, ты очень хорошо знаешь ответ на этот вопрос, — ответил Болэр.

На этом смех, брезент и запах тёса остаются у озера, а история, как всегда в этом городе, перекатывется через холм.

Караванный Холм. Уже смеркалось. Дворфийка комично шагала, насколько позволяли ее огромная грудь и круглые формы мелкого тела, почти что бегом по улице — тяжело, целеустремлённо, так, что пыль оседала за ней, как за похоронной процессией, — и, завернув за угол, увидела группу Аркановых Маршалов, идущих по дороге.

Азуне. К тому моменту лейтенант уже обошёл свой участок: ничего из ряда вон, никто не зажёг арканной вспышки, ничего дикого не стряслось. Маршал держал периметр шире, чем обычно, и потому даже не услышал, как где-то на другом конце города осыпалось стекло: эльфийская воительница как раз пролетела сквозь окно таверны.

— Азуне! — радостно окликнула Мюррей.

— Мюррей? — он обернулся. — Ты что здесь делаешь?

— Где ты был?

— Я работал.

— Я не видела тебя прошлой ночью. Почему я не видела тебя на похоронах? Где ты был? — обвинительно ткнула пальцем дворфийка.

— Я был там. Ты где была? — возмутился в ответ Азуне.

— Я опоздала.

— Ну, я пришёл вовремя.

— Ну… прости, — смущенно потупилась Мюрей.

— Слушай, нам надо поговорить.

— Там было столько грёбаных повозок от стольких грёбаных дворян, что улицы были забиты, — продолжала оправдываться дворфийка.

— Да, да, там было много людей, но слушай… странно вот так на тебя наткнуться. И моё внимание… — попытался прервать ее маршал.

— Что значит «странно»? Это не так уж странно. Я здесь работаю! — возмутилась Мюрей

— Почему ты обижаешься?

— Потому что ты мне нужен! — поставила точку Мюрей, уперев руки в свои круглые бока и еще больше выпятив грудь.

— Ладно, дай мне секунду, — просяще поднял ладони маршал.

— Всё к чёрту летит! — вскипела неугомонная, указав непонятно куда неопределенным жестом, и недовольно сложив руки поперек пышной груди.

— Нам нужно найти место, чтобы поговорить, — размеренно растолковал непонятливой Азуне.

— Ладно, ладно, ладно.

— Дай мне секунду. Моё внимание сейчас и так раздвоено, потому что я прокручиваю в голове… у меня до сих пор перед глазами кусочки казни — вспышки последнего выражения лица Тьязи, висящее тело. Но ещё теперь этот лорд-рыцарь, который пришёл ко мне в Зал Братства, и холодный взгляд, и этот голод в голосе… — Азуне на миг прикрыл глаза, прислушиваясь к городу, и добавил уже тише: — И ещё я рад, что не улавливаю вокруг никаких арканных сигнатур. Хоть что-то сегодня.

Они отошли подальше от Маршалов, и Азуне доверительно продолжил:

— Знаешь, когда я патрулирую город, ищу не только магические сигнатуры. Я ищу тёплые моменты между людьми, которые живут здесь, в этом городе, ставшем моим домом. Первым домом, который у меня когда-либо был. Те моменты, что скрыты на виду, что проскальзывают между людьми: момент доброты, шёпот, смех, шутка, мягкое прикосновение. Это вшито в мой патруль, во всё, что я ищу, что важнее для меня любой вспыхнувшей арканной сигнатуры. И теперь я очутился в присутствии одного из немногих людей в этом местечке, кого называю другом.

Азуне протянул руку и схватил дворфийку за ладонь.

— Что? — Мюррей недоуменно моргнула.

— Просто иди со мной.

— Что? Ладно.

— Тсс!

— Ладно.

— Куда б нам пойти? — осмотрелся кругом маршал.

Определившись, Азуне потащил дворфийку в переулок. Следопыт Хорас, стоявший на углу, кивнул: «Понял, босс», и остался стеречь, бросая прохожим: «Проходите, не задерживайтесь». Один мужик в восьмидесяти футах замер: «Я?» — и пошёл дальше.

— Ты думаешь, тебе сейчас повезёт? — спросила Мюррей. — Это было оно?

— Да, именно так. Теперь ты смущена. Почему? — озадаченно посмотрел на дворфийку маршал. — Ладно, будем надеяться, что нам и правда повезёт. Так почему ты меня искала? Почему ты смущена? Какие у тебя новости?

— Весь этот грёбаный город сошёл с ума. С тех пор, как всё… что случилось на казни? Я думала, ты говорил, что попытаешься что-то сделать.

— Я пытался, но слушай… я расскажу тебе об этом, когда…

— Я чувствую себя совершенно вне картины, — пожаловалась Мюррей. — Мне никто ничего не говорит.

Азунэ увёл её ещё дальше от Маршалов и переключился на «Послание» — слова зазвучали прямо у Мюрей в голове:

— У нас был план, который пошёл ко дну. Мы выяснили…

— Нет, не рассказывай.

— Да. И есть люди, которые этим занимаются, которые ищут тех, кто мог всё развалить. Но это… слушай, это сейчас не так важно. Потому что теперь мы с тобой ничего не можем с этим сделать.

— Да, Тьязи мёртв.

— Да, мёртв. Ты заметила.

— Да.

— Послушай, благородные дома сжимают кольцо вокруг нас. И я знаю, что сжимают его и вокруг Пентеверала. Они будут…

— Что ты знаешь? — встрепенулась Мюрей.

— У меня только что была встреча с лордом-рыцарем Эйнфазеном. Рыцарь одного из Домов, и они собираются душить нас, и Пентеверал, полагаю, тоже под огнём.

— Да, угадай, кто только что зашёл в мой кабинет? Ну, технически не в мой кабинет. В кабинет декана Толбаррела. Но зашёл. Это Праймус. Лорд Праймус Такхонис.

— Да ладно!

— Такхонис свергает Толбаррела. И, думаю, хочет свергнуть и меня тоже, и я уже не знаю, кому доверять. Думаю, Толбаррел у них в кармане.

— Да, Дома пытаются найти людей, которых смогут контролировать на позициях, где хотят иметь наибольшее влияние. Пока что Аркановы Маршалы, похоже, в безопасности. Мы делаем то, что благородные ещё не до конца поняли, как делать самим. Следующим шагом — поставят своих людей, которые будут их марионетками, чтобы иметь полный контроль, что, уверен, теперь и делают в Пентеверале.

— Тебя это не тревожит глубоко?

— Конечно, тревожит. Конечно, — чуть поморщился маршал.

— В смысле, в тот момент, когда кто-то из нас перестанет быть полезен, мы увидим подошву их сапога, как и все остальные, — уточнила Мюрей.

— Я никогда не перестану быть полезным. Никогда, — расставив ноги пошире и сцепив руки сзади, покачал головой маршал.

— Ты так говоришь сейчас. Ты не понимаешь? Азуне, это всё связано. Они пытаются загнать больше людей в мою школу, чтобы обучить тебе замену. Ты это понимаешь, да? — продолжила мысль Мюрей.

— Понимаю. Конечно, понимаю.

— Так что значит, ты понимаешь, что однажды не будешь полезен?

— Нет, потому что я найду способ всегда быть полезным, — не согласился Азуне.

— Но тогда ты попадаешь в их схему. Ты знаешь притчу, да? Про лягушек, кастрюлю и кипящую воду. Мне объяснять? — вскинула глаза Мюрей.

— Думаю, да.

— Ладно. У тебя кастрюля кипящей воды, бросаешь туда лягушку — лягушка выпрыгнет, да? Потому что лягушка такая: «Ой, горячо, кипяток».

— Она не умирает сразу? — удивился Азуне.

— Ну, не зацикливайся на деталях. Но если… это история. Если ты положишь лягушку в холодную кастрюлю с водой и включишь огонь, и вода медленно нагревается со временем, лягушка не выпрыгнет, да? Потому что лягушки, их физиология… они хладнокровные, да? Так что они нагреваются со временем. Теперь я сама запуталась в деталях. Суть в том, что лягушка… мы — эти лягушки в этой кастрюле прямо сейчас.

— Верно.

— Они поднимают огонь.

— Верно.

— Медленно становится горячо, и в следующий момент мы умрём, потому что нас сварят заживо, — глубоко вздохнула Мюрей.

— Да. Я понял.

— Ты понял?

— Да. Понял теперь.

— Не думаю. Ты смотришь на меня так, будто не понял, — наклонив голову, прищурилась дворфийка.

— Я просто думаю, закончилась ли история, — объяснился маршал.

— Нет, да, это… что я пытаюсь сказать…

— Знаешь, что нам нужно сделать? Нам нужно найти…— попробовал встрять маршал.

— Лягушек. Чёрт, нет, теперь ты меня путаешь. Что нам нужно найти? — наконец остановилась Мюрей.

— Ну, я шёл… в общем, собирался в итоге оказаться у Болэра.

— Да, я была с ним всю ночь. Я не спала, — сообщила дворфийка.

— Тебе нужно что-то с этим сделать, — с интересом оглядел её Азуне.

— Да, думаю, вино. Вино было бы хорошо — облизнулась Мюрей.

— От вина ещё больше захочется спать, нет? Тебе нужен кофе или что-то вроде…

— Ты меня не знаешь! — отмахнулась магичка.

— Ладно.

Мюррей покачнулась. Усталость, которую она гнала от себя всю ночь, вдруг навалилась всей тяжестью.

— О, ради Октиса. Да? — подняла на маршала усталый просящий взгляд.

— Мюррей…

— Я не направляю отрицательную энергетику на тебя, — уточнила она.

— Я и не думал, что на меня, — пожал плечами Азуне. — Но если увижу, что тебя качает, — поймаю.

Мюрей пошатнулась ещё сильнее, и Азуне шагнул вперёд, готовый её подхватить.

— Смотри. Ну вот, пошло, да? Ладно.

— Ясно, что мы вдвоём никуда не продвигаемся.

— Они охотятся за Октисом. Праймус пришёл в офис искать Октиса, — наконец выдала точную информацию Мюррей.

— Я знаю, где Октис. Хочешь найти мальца со мной? — предложил Азуне.

— Да, нам стоит найти паренька раньше, чем они.

— Тогда пошли, — подытожил маршал

И Азунэ повёл дворфийку через Караванный Холм к таверне, где, как предполагал, могли быть остальные заговорщики. На первом же перекрёстке Мюррей ослабила шнуровку корсета.

— Мне нужно больше кислорода в крови, — объявила во всеуслышание. — Пошли! Ходу!

И они двинулись дальше. Азуне шёл, а Мюррей неслась — так, как несутся только дворфы, опаздывающие на выпивку: короткими, яростными шажками, с достоинством, которое держалось исключительно на силе воли. Грудь её, и в спокойной жизни опережающая хозяйку на полшага и первой входившая в любые дверные проёмы, теперь шла впереди, как осадный таран, и тележки, лотки и зеваки расступались сами, не дожидаясь окрика. На углу Мюррей чуть не снесла корзину с пряностями и, не сбавив шага, вытерла с груди каплю пота и обвинила лето, корсет и благородные дома — всех разом. Азуне держался в полшага позади и изо всех сил старался смотреть Мюррей в макушку; получалось скверно, потому что макушка то и дело пряталась за тем, что гордо шло впереди.

Быстро вышли к посту, и Хорас, стоявший на страже, кивнул остальным: «Пора выдвигаться».

— Теперь ты главный, Хорас. Я начинаю другую часть своей работы. У меня есть пара технических вопросов, которые нужно решить с Пентевералом. Как видишь, я работаю с кем-то оттуда, — передал полномочия лейтенант.

Хорас недоуменно взглянул на Азуне и Мюррей — на двоих, которые зачем-то забрели в переулок и потом молча пялились друг на друга минут пять с половиной.

— Я не знаю, что это за странная хрень была, — резюмировал сержант.

Мюррей поправила корсет, вытерла каплю пота с груди — он всегда там был, лето всё-таки.

Хорас как бы невзначай посмотрел на гордость дворфийки и сказал:

— Знаешь, интересно, когда не можешь потрогать.

— Совершенно мимо меня, — Азуне не обернулся.

И непонятная парочка направилась вглубь Караванного Холма.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 37. Щелчок ножниц

Кутюрье Меркано — вывеска заведения мерцала в сумерках рыночной площади, обещая роскошь тем, кто мог её себе позволить.

Теор с кошелём у пояса, тяжёлым от монет, переступил порог и немедленно утонул в сенсорной перегрузке. Дверь за спиной захлопнулась с мягким, почти нежным щелчком, отрезая шум рыночной площади. Воздух встретил густотой, пропитанной благовониями — сладковато-приторный аромат сапфировой орхидеи, оседающий на языке металлическим привкусом. Повсюду расставлены вешалки с одеждами, чьи ткани переливались в полумраке: шёлк цвета закатного неба, бархат глубокий, как полночь, парча с золотыми нитями, что ловили свет и не отпускали его. Рулоны ткани лежали штабелями, толстые ковры глушили шаги, а в углу звенели колокольчики — тонкий, почти болезненный звон, впивающийся в уши.

За прилавком стоял пожилой мужчина в великолепном платиновом парике, уложенном в тугие завитки, и с жабо вокруг шеи. Улыбка человека была широкой, застывшей, но не доходила до глаз — те оставались холодными и будто обмеряли фигуру Теора, словно продавец уже прикидывал, сколько ярдов ткани потребуется на этот силуэт.

— Сэр, добро пожаловать к кутюрье Меркано, — голос мужчины оказался высоким, слегка манерным, с бархатистыми, «шелковыми» интонациями. Речь лилась плавно, гласные растягивались, каждое слово — избыточно вежливое, приторное. — Чем могу служить?

— Я здесь впервые, но меня отправили приодеться по моде Сияющего Кредо.

Пальцы портного зашевелились на уровне груди — изящные, перебирающие движения, будто он ощупывал невидимый шёлк, поправлял воображаемые лацканы, оценивал ширину плеч Теора.

— Вас отправило Кредо. Наш, пожалуй, самый известный клиент, — мужчина слегка наклонил голову набок, прищурив один глаз. — Что ж, мы рады служить вам.

— Чудесно. Обычно такое заведение не по моему кошелю. В пути у меня пересохло в горле. Не найдётся ли чего-нибудь выпить, прежде чем мы начнём?

— Могу поискать, — продавец отошёл — плавно, порхающе — и вернулся с бокалом. — Боюсь, воды у нас нет, но есть херес и бренди, если желаете.

— Ведите.

Они прошли в примерочную, и там Теор увидел второго мужчину — до капли похожего на первого, но с длинным золотистым париком и таким же жабо. Синхронный эффект выглядел пугающим: когда один брат подхватывал мысль другого, голос лишь слегка сдвигался вверх или вниз, создавая ощущение одного разума на двоих.

— Мой брат Каластро Меркано, — представил первый.

— Очарован, — отозвался Каластро тем же бархатистым тоном. — Хереса гостю, — он плеснул хереса в гранёный хрустальный бокал — грани поймали свет и преломили его радугой — и протянул Теору.

— Это потрясающе. Близнецы — редкость.

Теор огляделся. Глаз тонул в нагромождении роскоши; каждый угол дышал богатством и скрытой угрозой. Паладин попытался использовать Божественное чувство, чтобы обнаружить фей, демонов или нежить, но чутьё не различило в братьях ни Небожителей, ни фейри, ни демонов.

Однако благовония… что-то в этом дыме казалось знакомым. Когда воин чувствовал этот запах? Девятиконечная звезда, выжженная на поле битвы. Пепел, оседающий на коже.

— Херес?

— Да. А вам?

— Мне? Нет, конечно. Это для гостей и клиентов.

— Такой характерный аромат. Как вы его называете?

— Благовония? — Рулиус, первый из близнецов, сложил указательный и средний пальцы правой руки, имитируя лезвия портновских ножниц, и сделал ритмичное, резкое, режущее движение в воздухе — «щелк-щелк» — не сводя глаз с Теора. Жест выглядел элегантно, но нёс прямую физическую угрозу. — Ну, это не что иное, как сапфировая орхидея. Прекрасный запах.

— Да, — Теор поставил бокал; мощные пальцы почему-то дрожали. — Должен признать, это необычно для меня. Что может ожидать человек моего положения от этого заведения?

— Вашего положения? Боюсь, у меня не так много сведений, как Вы, возможно, предполагаете. Вас отправило сюда Кредо?

Теор почувствовал себя странно. Голова кружилась, ноги подкашивались. Хотел спросить про окна — в передней комнате их видел несколько, но сейчас окна представлялись далёкими, недостижимыми. Попытался закрепить кошель на поясе, но пальцы не слушались, и братья заметили это мгновенно.

— О! — Рулиус резко прищурился, голова наклонилась набок, и в этом неуловимом движении лица отразился мгновенный переход от «продавца» к «хищнику». — Кредо отправило Вас сюда за экипировкой, — легко кивнул на кошель.

— Да. Сама Фотарх, с благословения сэра Филониуса.

— Ого, — глаза кутюрье вспыхнули холодным огнём. — Для Фотарха приберегается только лучшая работа. Приятно, когда нам достаётся белый бархат.

Изо рта у леонина потекла слюна — густая, тягучая, блестящая в полумраке.

Теор почувствовал, как тело сковывает чужой магией — два «Удержания личности» разом; против двух паладин устоять не смог, заклинание село намертво. Внутри что-то кричало — инстинкт, память о битвах — но тело застыло, превратившись в статую из плоти. А Рулиус в ту же секунду переменился: порхающие движения замерли, спина выпрямилась, руки сошлись в жёстком замке, и голос упал на несколько тонов — ледяной, директивный:

— Превосходно. Мои ножницы, брат.

Пока тело Теора замирало, а уже открытое Божественное чувство всё ещё не погасло, чутьё паладина успело показать: льва окружила мощная демоническая магия — инфернальная, психоделическая, пульсирующая неоновыми цветами. Теор услышал, как один из братьев, протягивая руку, заговорил на инфернальном — слова падали как лезвия, режущие сам воздух.

Несколько часов спустя, ночью, к заведению кутюрье Меркано подъехала повозка. Викандер Халовар и Тирания вышли наружу. Рынок уже закрылся, но в окне лавки горела маленькая свеча — единственное пятно света в кромешной тьме.

— Быстрый совет, — начала Тирания; слова демонессы падали прагматично, жёстко. — Никакого насилия, хорошо? Проговорить нам дорогу — это будет на тебе. Меркано должны слушать тебя.

— Насилие — это… я бы никогда не прибег к таким ужасным…

— Полностью согласна. Но в этом случае — помни, что всё здесь завязано на твоей семье. Даже если кутюрье поймут, что происходит, Меркано всё равно должны слушаться тебя.

— Конечно, они должны слушать меня. Я Наследник Дома Халовар, — Викандер выпятил грудь; самоуверенность юнца выглядела почти комичной на фоне мрачной ночи.

— Да.

— Я войду туда, потребую узнать, что случилось с нашим другом Теором, и конечно, мне не откажут.

— Да, и возможно, у тебя есть явные приказы разобраться с ним самому. Или…

— Тирания, я очень благодарен, что ты заботишься обо мне, но моё имя несёт большой вес в этом городе. Я буду в порядке.

— Ладно, ангелочек. Пошли.

— Я просто спрошу, что они знают; мне скажут, и мы пойдём своей дорогой. Всё в порядке. Иди вперёд, Аспирантка, и объяви меня, пожалуйста.

Тирания подошла к двери — но двери в проеме не нашлось, только бисерные занавески, звенящие при каждом дуновении ветра. Демоница постучала по бисеру, и стук получился глухим, нереальным.

После долгой паузы вышел Рулиус Меркано, один из близнецов. Его улыбка оставалось той же — широкой, застывшей, не доходящей до глаз.

— Аспирант Тирания.

— Рулиус.

— Удовольствие видеть Вас. Вы выглядите, ну, лучезарно.

— Всегда яркая, всегда правая.

— Да достигнет вас Луч.

— У меня к тебе срочное дело, мой дорогой. Дом Халовар отправил с поручением Наследника Вика. Я полагаю, у вас есть гость.

— А, да, — пальцы кутюрье зашевелились, перебирая невидимую нить. — Гость не будет готов до завтрашнего утра.

— Нет, нет. Не нужно. Сиятельный Викандер будет с минуты на минуту. На самом деле я здесь, чтобы объявить Его Святейшество. Сиятельный требует встречи с Теором, прежде чем того экипируют.

— Теор? — Рулиус прищурился, голова наклонилась. — Имя гостя — Теор?

— Имя гостя — Теор, и…

— А, ну… — широкая улыбка не дрогнула, но что-то в глазах изменилось. — Вы пришли как раз вовремя.

— Хорошо, хорошо.

Викандер вбежал следом; шаги клирика были лёгкими, почти танцующими.

— Свет — это всё. Здравствуйте.

— Глубокий поклон, мой лорд Халовар.

— О, пожалуйста. «Ваше Сияние» подойдёт.

— Ваше Сияние, Вы чтите нас своим присутствием. Мы счастливы принимать Вас.

— Как и я. Ого, какая прекрасная композиция тканей. Восхитительно. Это атлас там или шёлк? — Викандер порхал между вешалками; руки касались тканей с детским восторгом.

— Эзирийский атлас, лучший.

— Я знал это. Я знал! Привет, как дела? Бизнес был хорош? Всё в порядке?

— Бизнес процветает. Занят, занят, занят.

— Это чудесно. Не знаю, сказал ли мой Аспирант, но мы ищем моего друга. Высокий мужчина, волосатый, грубый. Довольно красивый.

— Друг Ваш? — Рулиус сложил пальцы в жесте ножниц — «щелк-щелк» — и глаза кутюрье вспыхнули. — Ваш дядя отправил гостя к нам.

— Уверен, что да, и мы здесь, чтобы забрать его. Вернуть обратно. Наш друг уже прибыл? Он здесь?

Викандер быстро осмотрелся, но место было великолепно, и Сиятельный отвлёкся на длинный бархатный жилет, мерцающий в полумраке, как живое существо.

— Бархат, да.

— Ого!

— Жилет вестальной девы. Желаете увидеть?

— Я бы… знаешь что, мы здесь по делу, но не могли бы вы отложить для меня это?

— О. Мы положим жилет в заднюю комнату с Вашим именем на нём.

— Спасибо.

— Жилет останется там до конца времён.

— О, чудесно. Спасибо.

Рулиус взял жилет и сказал:

— И как же мы рады принимать Вас и Аспиранта Тиранию. Воистину чудо, что Свет искупает.

— Да. Да.

— Так правда.

Рулиус открыл перед высокими посетителями дверь и повёл дальше.

— Я хочу быть настолько ясным, насколько могу, — голос кутюрье стал ледяным, директивным. — Гость не будет готов до завтрашнего утра.

— Мы понимаем. Но я бы хотела предложить… — демонесса преградила путь портному.

— Я не понимаю. Хорошо.

— Я бы хотела предложить вам понять, что у нас есть приказы сверху забрать гостя и разобраться с ним самим.

— То, что Аспирант сказала, — важно кивнул Викандер.

Тирания пристально посмотрела Рулиусу в глаза и узнала того, кто дышит и говорит без души. Пустота. Свет в пустых глазах воссоздавался иллюзорной магией: при обычных обстоятельствах глаза кутюрье не отражали бы свет этого мира. Взгляд хищника, носящего маску человека.

— А, похоже, произошла своего рода ошибка.

— Ошибки случаются.

— Да. И нам, скромным слугам, надлежит немедленно их исправлять. Я очень рад, что ошибку поймали вовремя.

— Я тоже.

Рулиус позвал брата:

— Каластро! Брат, у нас дело.

Поднимаясь по лестнице, клирик с помощницей увидели тусклое красное свечение — неоновое, психоделическое, пульсирующее в такт сердцебиению. Мужчина в пудренно-белой шёлковой рубашке поднялся вошедшим навстречу; за спиной горел красный огонь, погасший, стоило мужчине надеть парик. Едва вошли в комнату, стало видно, что кутюрье вспотел, шёлковая рубашка промокла насквозь, а в каждой руке близнеца — ножницы, длинные, острые, блестевшие в красном свете, как тесаки мясника.

Рот был слегка приоткрыт, дыхание тяжело. На лице читался экстаз мясника, только что закончившего тонкую анатомическую работу. Мужчина откинулся на спинку кресла, демонстрируя сильную усталость — плечи опущены, глубокий выдох — но тут же его пальцы снова начали едва заметно подрагивать в такт воображаемым ножницам, выдавая одержимость своим жутким ремеслом.

— Брат.

— Произошла оплошность, и на сегодня мы закончили. Нужно пойти за гостем и вернуть его, потому что процедуру мы отменяем.

— Правда? — голос второго близнеца звучал более хрипло, прерывисто, но сохранял ту же аристократическую растяжку; в тоне слышалось зловещее, маниакальное удовлетворение художника. — Мы были так близки к завершению.

— Да. Всё сделано. Пойдём заберём нашего гостя.

Каластро спустился вниз. Рулиус подошёл к углу и откинул толстую шерстяную красную ткань — звукопоглощающую; под ней оказались цеп и щит. Затем кутюрье отпер маленькую шкатулку, вынул белый мешочек с монетами и протянул Тирании.

— Спасибо. Можно мне этот цеп? — оживилась демонесса.

— О, это гостя. Вы можете делать с этим, что пожелаете.

— Спасибо.

— Итак, это вещи гостя; их надлежало выбросить. А вот это отправлялось обратно к сэру Филониусу. Но, конечно, учитывая, что всё пошло шиворот-навыворот…

— Нет-нет, вы делаете чудесно.

— Спасибо за комплимент. Я буду лелеять его вечно.

Рулиус вышел, и Вик с демонессой, спустившись вслед за Каластро, наконец увидели Теора.

Каластро, отбросив золотой парик, чесал голову — кожа на лбу переходила в кристалл, и в черепе горел огонь, пульсируя неоновыми цветами инфернальной магии. Портной оглядел леонина и сказал:

— Ты очень удачливый человек.

Теор висел в кандалах, руки над головой, в центре массивной девятиконечной пентаграммы в подвале портняжной лавки. Пентаграмма светилась тусклым красным, пульсирующим в такт сердцебиению, и воздух здесь стоял густым, пропитанным серой и кровью. Каменный пол был холодным, влажным; где-то капала вода — мерно, как метроном, отсчитывающий последние секунды. Каластро раскромсал тень леонина на куски — всю ночь рубил ножницами сверху вниз, будто вонзал лезвия в стол, и каждый разрез становился садистским искусством: тень превращалась в лоскуты, в ткань, в нечто, что можно сшить заново.

С видимой неохотой Каластро прошептал слово на инфернальном — резкое, гортанное, режущее сам воздух — и тень Теора восстановилась, сшиваясь обратно. Кутюрье с сожалением вздохнул:

— К восходу солнца тебя ждала бы славная поездка.

Близнец стёр круг ногой, снял кандалы и сказал:

— Иди.

Теор упал на четвереньки и начал выползать из комнаты; движения прежде уравновешенного леонина выходили неуклюжими, отравленными.

— Теор?! Теор! — Тирания бросилась к паладину.

Теор споткнулся, очевидно изменённый забористым благовонием; глаза паладина казались стеклянными, пустыми.

— О, боже! О, ты в порядке? Иди сюда. Что случилось с этим человеком? — клирик требовательно посмотрел на портного.

— Гость выпил бокал хереса.

— О. О, он слишком много выпил, да? — растерянно догадался Викандер.

— Где мой ботинок? — Теор огляделся; слова выдавливались хрипло, лев выглядел дезориентированным.

— Пожалуйста, иди сюда, Теор. Пожалуйста, пожалуйста, дай мне свои руки, — уговаривал Викандер.

— Уведи меня.

— Конечно, конечно.

— Можно, я поблагодарю хозяев за гостеприимство? И мы все просто забудем, что здесь случилось, и проследим, чтобы Теор чувствовал себя очень желанным, — деловито засуетилась Тирания.

— Я не забуду, что это случилось, — не согласился “Ваше Сияние”.

— Ну, хорошо, — многозначительно посмотрела на портного демоница.

— Что ты имеешь в виду? — сделал вид, что не понял, кутюрье

— Нет, нет, нет,— замахала руками Тирания.

— Не без… того жилета? — намекнул Вик.

— О, ты плут! — засмеялся кутюрье.

Рулиус бросил жилет Викандеру и сказал:

— Нам весело!

— Нам действительно весело. Спасибо большое. Идём, Теор, идём.

Викандер натянул жилет прямо поверх одежды, даже не глядя, и довольно похлопал себя по груди. Когда все вышли за дверь, клирик удовлетворенно сказал:

— Свет — это всё, — и влил в Теора «Малое восстановление». Руки Его Святейшества засветились, татуировки на лице засияли тёплым, исцеляющим светом, контрастирующим с инфернальным красным светом подвала. — Это должно помочь с твоим пьяным состоянием.

— Ох. Помогает?

— Ты больше не отравлен.

Они выбрались наружу, в прохладный ночной воздух, чистый после густого смрада подвала.

— Спасибо большое. И да достигнет вас Луч, — благословила напоследок хозяев демонесса.

— И да достигнет он вас тоже, — хором откликнулись близнецы

Тирания захлопнула, не прикасаясь, дверь, и бисер возмущенно застучал, закачавшись; через тауматургию глаза бесовки стали чёрными — бездонными, как сама ночь — и демонесса вызвала дрожь земли, сотряхнувшую всё под ногами.

— Какого хрена ты творишь, чувак? Это твои враги теперь. Что ты делаешь? — зашипела демоница на клирика.

— Я же говорил тебе: мы могли бы просто войти туда и поговорить с ними, как хорошие люди, и они дали бы нам Теора. И они дали! — Викандер размахивал руками; от его наивности хотелось то ли смеяться, то ли плакать.

— Ты помнишь три часа назад?

— Да.

— Когда ты сказал, что твоя Мать собирается убить этого парня?

— Моя мама.. моя бабушка, да, но это просто дружелюбные портные.

— “Дружелюбные портные” резали мою тень на куски, — Теор наконец начал приходить в себя; голос был по-прежнему хриплым, но уже твёрдым.

— Могу я сделать кое-что быстрое… Я знаю, я знаю, Вики, что ты большой босс, хорошо? Я знаю, что ты босс. Но могу я сделать быстрое предложение? Вик, тебе нужно очень быстро выяснить, кому можно доверять, а кому нет. Я скажу без прикрас сейчас: ты напрямую пошёл против своей семьи дважды — и ты не сможешь доверять родным очень долго. И это включает всех, с кем твоя семья связана.

— Но…

— Привет! — демоница помахала отряхивающемуся Теору.

— Привет, Тирания. Если могу сделать предложение: мы должны уйти. Сейчас... — с трудом сдерживаясь от тошноты, рыкнул леонин.

— Конечно. Могу и я сделать предложение, если мы все делаем предложения? Тебе не следует так много пить, — вставил свою лепту Викандер.

— Но я…

— Просто умерь себя, — не успокаивался клирик.

— Я услышал.

Теор окончательно пришёл в себя; глаза воина прояснились, и лев-паладин оглядел своих спасителей с благодарностью и ужасом.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 38. Тени над Давиносами

Поздним днём, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая черепичные крыши Дол-Макьяра в густые медные тона, Тимбл, Каттиган, Вэйлис и Октис — всё ещё скрытый чужой личиной — возвращались из Караванного Холма к дому Хала.

Дол-Макьяр в этот час гудел вполголоса: рынок сворачивался, лотки гремели ставнями, и над черепицей, сбиваясь в стаи, кружили голуби. Город всё ещё жил в лихорадке после казни — Аркановые Маршалы на перекрёстках, шёпот о благородных домах, повозки, что сновали слишком быстро и слишком поздно. Тимбл летела низко, экономя силы; Каттиган шагал чуть впереди собственной тени; Вэйлис несла своё горе прямо, не сгибаясь под ним. Октис держался особняком: чужое лицо сидело на парне, как плохо подогнанная маска, и каждый встречный взгляд заставлял пальцы юного некроманта холодеть.

У порога путников встретила Инесс Раунтри, пожилая орчиха-воин, ветеран Соколиного восстания. Дом Хала и Таиши притих. Ставни прикрыты, у двери — ветка остролиста и полоса белой ткани: знаки траура, которые в Дол-Макьяре читал каждый. Инесс стояла так, как стоят только старые солдаты на посту: плечи развёрнуты и чуть опущены, корпус едва заметно наклонён вперёд — поза «живой стены», которую не сдвинуть ни уговорами, ни сталью. От каменных стен тянуло холодом и сладковатым дымом тлеющих трав. На предплечье Инесс, под закатанным рукавом, белели старые шрамы — карта войны, которую не показывалась никому.

Когда разношерстная компания подошла, Инесс сузила глаза, оценивая каждого профессиональным, насторожённым взглядом часового. Но узнав своих, напряжение вокруг глаз мгновенно растаяло, сменившись тёплыми морщинками. Нижняя челюсть орчихи была чуть выдвинута вперёд, обнажая нижние клыки, отчего артикуляция казалась тяжеловесной, а голос, когда она заговорила, опустился в низкий, грудной регистр с характерной наждачной хрипотцей. Инесс говорила неторопливо, взвешивая каждое слово.

— Простите, друзья мои, — произнесла неспешно. — Хал и Таиша ушли по делам. Думаю, в Арханаду или, может, в Священный Круг. Но скоро должны вернуться. Могу предложить Ярграз?

Орчиха сделала широкое, скупое движение тяжёлой ладонью, указывая на флягу у пояса.

Но прежде чем спутники успели ответить, из густых теней крыльца шагнул Джулиан Давинос. Он добрался сюда из Палаццо Давинос, поздно начав день, и явно ждал уже давно.

Латы под плащом были вычищены до зеркального блеска, перчатки подогнаны по пальцам, и даже тень мужчина отбрасывал аккуратную, будто по линейке. Дом Давинос служил Дому Ройс, Дом Ройс — леди Аранессе, и вся эта лестница покорности держалась на таких, как Джулиан: безупречных, холодных, всегда знающих, кому принадлежит завтрашний день. Тимбл помнила Джулиана другим — моложе, с улыбкой, которая и тогда не доходила до глаз. Теперь улыбка вообще никуда не доходила .

— Угх. Нет, спасибо, — поморщился аристократ, отмахнувшись от фляги. Голос мужчины казался бархатным, низким, с ледяным таймингом. — Как скоро это «скоро»?

Тимбл скривилась. Джулиан Давинос. Кроха не видела его много лет. «Этот красавчик. Что он здесь делает?»

— У меня дело, — холодно произнёс Джулиан, едва удостоив фейри взглядом. — А ты что здесь делаешь?

— Похоже, я теперь здесь живу.

— Ты знаешь, где Хал? Или Таиша?

— Нет.

— Тогда от тебя нет толку.

Джулиан перевёл взгляд на Вэйлис, склонив голову в идеальном, но совершенно пустом поклоне.

— Госпожа эльфийка. Мне жаль слышать, что Вы потеряли нечто важное для Вас. Похоже, это сейчас со многими случается.

— Спасибо, — ровно ответила Вэйлис; лицо воительницы оставалось непроницаемым.

Тимбл подлетела ближе; полупрозрачные крылья сердито жужжали, рассекая воздух.

— Тьязи не заслужил этого, знаешь ли. Всей той грязи, что ты на него выливал.

Джулиан лишь усмехнулся и отмахнулся от пикси, словно от назойливой мухи, продолжая идти.

— Давай, беги, как всегда, — бросила Тимбл ему в спину. — Ты можешь одурачить всех остальных, сэр Джулиан, только не меня.

Джулиан замер. Медленно обернулся. Полуулыбка застыла на аристократических чертах.

— Прошу тебя, смени тон перед лицом тех, кто выше тебя.

— Я знаю, что ты мне не ровня, — тихо, но твёрдо сказала Тимбл. — Я вижу тебя насквозь.

Кроха развернулась и взмыла в воздух — яростный шелест крыльев ударил сэру в уши, как вызов. Латная рука Джулиана метнулась из-под плаща. Тимбл попыталась увернуться, нырнув в сторону, но боевые инстинкты рыцаря оставались безупречны: рассчитав траекторию, он вложил в рывок весь свой тактический гений и физическую мощь — резкий, выверенный выпад, сжигающий дыхание, — и бронированные пальцы намертво сомкнулись на хрупких крыльях, удержав задиру на месте.

Крылья для фейри — не украшение и не инструмент; это продолжение души, и чужая латная хватка на них — всё равно что ладонь, сжимающая горло. Тимбл рванулась — броня не дрогнула. Пикси рванулась ещё раз, вложив в рывок всё, что имела, — и поняла, что её вес, её ярость и века за спиной не значат для этой руки ничего.

— Только попробуй повредить мои крылья, ублюдок, я тебе… — зашипела Тимбл, но договорить не успела.

— Абсолютно - нет. Отпусти её, — сказал Октис, и голос мага предательски сорвался, выдавая настоящий, молодой тембр.

— Через мгновение, — ответил Джулиан, не оборачиваясь. — Однако общество устроено определённым образом, и отбросы должны учиться проявлять уважение.

— Ты всегда был мразью.

— По крайней мере, я в хорошей компании.

Сэр щёлкнул пальцами, небрежно отшвырнув фейри в сторону.

Оглянувшись, Джулиан бросил быстрый, оценивающий взгляд на Октиса. Голос не совпадал с телом. Аристократ точно видел этого человека на похоронах и слышал этот голос в углу зала. Но Джулиан промолчал и повернулся к эльфийке.

— Вэйлис, верно? Вы не видели мальчика Такхониса с сегодняшней церемонии?

— Не могу сказать, что видела.

— Хм. Если увидите, крайне важно, чтобы мы поговорили. Ему, как и многим другим, может угрожать непосредственная опасность.

— Я непременно направлю мальчонку к Вам, — кивнула Вэйлис.

Джулиан шумно втянул воздух носом, кивнул и двинулся прочь, в сторону Арханады.

Октис посмотрел мужчине вслед. Холодность и будничная жестокость в манерах Джулиана делали слова аристократа пугающе правдивыми.

— Он сказал, что я в опасности?

— Это то, что я слышала, — отозвалась Тимбл.

— Отлично. Просто чудесно. Моя семья ищет меня. Значит, они знают. И, не считая того, что моя семья всё это устроила, а я активно работаю против них, — я решительно не понимаю, за что родные могли бы на меня злиться.

«Самые худшие из моей семьи», — повторил Октис про себя и почти усмехнулся. Парень знал эти имена с колыбели: тётушки и дядюшки, что улыбались мальчонке за обедом и подписывали приговоры между вторым и третьим блюдом. Если Октиса ищут они — значит, дело не в нём. Значит, дело в том, что он сделал. А сделал Октис то, что не прощают: вышел из-за стола.

Тимбл, отряхиваясь, подлетела к юноше.

— Этот тип лжёт во всём. Не верь ему. Может, тебе ничего и не угрожает.

— У нас есть дело. Сначала закончим то, за что взялись, а с моей жизнью разберёмся потом, — выдохнул Октис, пытаясь унять дрожь в руках.

Джулиан, невидимо замерший за углом, слышал каждое слово.

— Хочешь поговорить с ним? — спросила Тимбл.

— С этим сэром? Боги, нет. А надо?

— Я прикрою, если что, — сказала Тимбл.

— И я, — добавила Вэйлис.

Каттиган подошёл сзади и с размаху шлепнул Октиса тяжёлой ладонью по заднице, грубо подталкивая в ту сторону, куда ушёл Джулиан.

— Давай. Все всегда в опасности.

— Ладно, это было странно, — пробормотал Октис, направляясь вниз по улице.

Ни Тимбл, ни Каттиган по-прежнему не знали, где Теор.

Вэйлис зашагала следом, и тяжёлое знание зрело в эльфийке с каждым шагом: Камень Ночной Песни разминулся с хозяйкой — теперь артефакт вне досягаемости даже вора, что унёс Камень из её рук.

Камень Ночной Песни. Эльфийка носила его через три войны и два столетия, и артефакт пел ей в ладонь на языке, которого больше не существует. Теперь Камень шёл по чужим рукам — к чужим алтарям, к чужим ножам. Каждый шаг по брусчатке отдавался в груди глухим ударом колокола: эльфийка знала город, знала его тропы и его воров, и всё равно не знала, куда смотреть. Впервые за двести лет Вэйлис не знала, куда смотреть.

— Чёрт побери, — выдохнула древняя воительница. — Я не знаю, что делать.

Октис шагал по улице, и следом за юношей, шурша лапками по брусчатке, семенил маленький мёртвый лисёнок с глазами-пуговицами — Пин. Октис поглядывал на идущую рядом Вэйлис: каждый её шаг был исполнен цели, каждое движение — такого спокойного изящества, что рядом с эльфийкой собственная походка казалась неуклюжей.

Вэйлис, чьи чувства, отточенные веками, редко обманывали, остановилась. Внимательнее посмотрела на пушистое существо. Для эльфийки, той, кто не умрёт от старости или катастрофы, аура лисёнка прозрачно ясна. Это дух нежити. Но не злобный, не голодный. Воительница знала историю семьи Такхонис: жреческий род Тени, хранители обрядов погребальной кремации, провожатые между мирами; Халовары — жрецы Пламени, Такхонисы — род ночи и перехода к следующему дню.

Кремация у Такхонисов не была смертью в огне, каким её видели прочие: огонь служил дверью. Тело сжигали, чтобы душа не задержалась в темноте между мирами, и старшие рода стояли у костра с зажжёнными лампами, пока последняя искра не находила дорогу. Потому Такхонисов и прозвали родом Тени: не потому, что они любили тьму, а потому, что умели проводить через неё. И если мальчик, не будучи прирожденным чародеем, собрал из кусков мёртвого лиса существо, что улыбается и смотрит с добротой, — значит, дверь малец нашёл сам.

Лисёнок остановился, склонил голову набок и посмотрел на эльфийку. Вэйлис склонила голову в ответ. Существо улыбнулось, дёрнуло усами и побежало дальше. И всё же оно глядело на Вэйлис с добротой. Возможно ли, чтобы мёртвые всё ещё любили нас?

— Октис, — окликнула паренька. — Ты создал это существо?

Октис вздохнул и сунул руку в карман, но лисёнок выскользнул из карманного измерения, недовольно пища и цепляясь за штанину.

— Пин, я же говорил, ты должен оставаться… Да, я его сделал. Ему трудно держаться в пространственном кармане. Видимо, из-за того, что собран из разных кусков.

— Как ты сделал такое?

— Ну, был почти целый лис. Я поговорил с нужными людьми, достал куски других лисов и просто сложил их вместе. Ну и магия, чтобы оживить.

— Я просто думаю, это прекрасно и удивительно — суметь создать такое, — сказала Вэйлис.

— Честно? Это не тот ответ, которого я ждал, — Октис моргнул. — Большинство людей сторонится Пина и делает странные лица.

— Пин должен был выйти страшным, — признался юный некромант, помолчав. — Я делал его как чудовище для боя. А он совершенно не умел быть страшным, вот я и подкрутил кое-что.

— В нём столько разных кусочков, — подметила Вэйлис.

— Пришлось работать с тем, что досталось, — пожал плечами Октис. — С целым телом было бы проще.

— И ты делаешь это часто?

— Да, постоянно, — соврал паренек, пытаясь звучать уверенно, но Вэйлис лишь молча кивнула. Эльфийка видела, что мальчик не злодей, а просто одинокий ребёнок, играющий с тенями.

— А если бы было целое тело? Сможешь?

— Октис Такхонис, — раздалось из тени переулка.

Джулиан шагнул на свет, перехватив спутников. Личина Октиса как раз начала таять, обнажая настоящее, юное и бледное лицо.

Чужие черты сползали, как воск со свечи: чужой нос, чужие скулы, чужая щетина — всё, что парень носил со вчерашней драки, стекало каплями серого света и гасло в брусчатке. Под ними проявлялся настоящий Октис: слишком молодой для всего, что пришлось сделать за эту неделю, и слишком усталый, чтобы это прятать.

— Ты водишь странную компанию для наших дней, — усмехнулся Джулиан.

— Слушай, привет, да, — Октис нервно сглотнул. Вэйлис бесшумно расстегнула крепление кадильницы-кистеня на поясе.

— Хе. Похоже, это у вас в крови, — Джулиан окинул взглядом лисёнка. — Я искал тебя. И, полагаю, не я единственный.

— Это звучит ужасно. Почему?

— В городе заваривается сразу несколько каш, и некоторые интересы начинают крошиться, — пояснил Джулиан. — Твоё имя всплыло. Возможно, тебя связывают с опасным узлом. С семьёй ты, как понимаю, давно не говорил?

— Я был в Пентеверале, потом полгода странствовал, — Октис заставил себя не моргать, глядя прямо в холодные глаза рыцаря. — А до того — я просто вышел в дверь. Даже не сказал ничего.

— Странно, — Джулиан усмехнулся, и в усмешке не содержалось издёвки. — Я знаю, каково это.

— Ты странно любезен сегодня, — не удержался Октис. — Но ладно.

Джулиан, при всём своём тактическом уме, принял искреннее непонимание и шок мальчика за чистую монету.

— Возможно, нам стоит поговорить где-то более приватно, — мужчина повёл их в глубокий, затенённый переулок, подальше от любопытных глаз и шума улицы. Воздух здесь был сырым, пахнущим мокрой штукатуркой и старой пылью.

Где-то над крышами кричала птица; в переулке было тихо, как в комнате, откуда только что вынесли покойника. Джулиан говорил негромко, и от этой негромкости стыли пальцы: так говорят люди, привыкшие, что их слушают с первого слова и переспрашивать не придётся.

— До Дома Давинос и стоящего над ним Дома Ройс, от самой леди Аранессы, дошло, что составлялся заговор по спасению Тьязи. Тебе что-нибудь об этом известно?

— Нет.

— Что ж, это к лучшему. Многие ищут причастных. Заговор, очевидно, провалился.

— Да, Тьязи мёртв.

— Но люди, которым я безоговорочно доверяю, говорят, что ты замешан в этом.

— Моя семья хотела его смерти, — сказал Октис. — И, похоже, получила своё. Но я знал Тьязи. В детстве этот человек был добр ко мне.

— Твоя семья ищет тебя. Самые худшие из твоей семьи. Есть причина, почему это привлекло внимание моей госпожи?

— Честно, без понятия. Родные отправили меня прочь, я был им не нужен. Я не видел семью лет пять.

— Тогда не окажешь ли ты любезность поговорить с леди Аранессой? Нам нужно увезти тебя в безопасное место, пока родные не нашли, и выяснить твоё место во всём происходящем, пока это не стоило тебе или другим жизни.

Октис кивнул, стараясь не выдать дрожи в коленях.

— Ладно. Я пойду.

— А мне всё равно пора искать Теора, — сказала Тимбл, невесть откуда очутившаяся рядом.

— Рад был увидеть тебя.

— И я тебя. Я с тобой ещё поговорю.

— Я буду в порядке, — кивнул Октис.

— Я защищу его, — тихо добавила Вэйлис.

— Не принимай ничего от Джулиана, — напутствовала Тимбл. — Ни слов, ни подарков.

— Я и не собирался, — Октис нервно усмехнулся. — Он страшный.

Тимбл взмыла в воздух и легонько похлопала паренька по щеке.

— Ну вот и всё, — Каттиган обвёл взглядом опустевшую улицу. — Теперь мы с тобой одни.

— Угх, — отозвалась Тимбл. — Пошли.

Тимбл и Каттиган зашли внутрь. Инесс кивнула обоим, устало улыбаясь.

— Кэт, рада тебя видеть. Хочешь посидеть в комнате с мёртвым другом? Я этим занимаюсь всё утро.

Орчиха протянула им фляги с Яргразом, пахнущим травами и спиртом, и все прошли в дом, где в тяжёлой тишине покоился Тьязи.

В горнице было прохладно и сумрачно. Тьязи лежал на спине, сложив на груди руки, и восковые свечи по углам горели ровными, неподвижными столбиками света, будто боялись разбудить его. Лицо его, серое и спокойное, казалось высеченным из того же камня, что и дом; лишь тонкая полоска ткани на глазах выдавала обряд. Каттиган, не любивший тишины, здесь вдруг стал тихим: он поставил свою флягу на стол, не отпив, и сел у стены, как садятся в караул.

Вэйлис последовала за Октисом, на ходу подхватив Пина и зарывшись пальцами в жёсткий, неестественно холодный мех. Связь с создателем лисенка чувствовалась даже на расстоянии, и эльфийка знала, что не оставит мальчика одного в логове волков.

Пин устроился у неё на руках, доверчиво и тепло, насколько может быть тёплым мёртвое существо, и Вэйлис, сама того не заметив, стала гладить его большим пальцем. Впереди, за поворотом, уже темнело Палаццо Давинос — дом, где служили Дому Ройс и где леди Аранесса перебирала людей, как бусины на чётках. Древняя воительница шла туда с чужим лисёнком на руках и чужой бедой за пазухой, и впервые за долгое время ей было не всё равно.

Они двинулись к Палаццо Давинос, и тени переулка сомкнулись за их спинами.

Глава 39. Клинок Лжеца

Закат густо мазал по черепице Дол-Макьяра, когда Хал и Таиша наконец вернулись домой. «Священный Круг» остался позади: краска Болэра находилась в безопасности, работа кипела, и до утра там должны были дежурить люди. Но стоило хозяевам переступить порог, как дом, ещё не остывший от траура по Тьязи, встретил их не тишиной, а странным зрелищем.

Каттиган и Тимбл ждали в главной комнате. Они не знали, где Теор — после Виллы Аврора лев как в воду канул, и все поиски за день не дали ни зацепки. Но Каттиган, похоже, нашёл способ справиться с проблемами по-своему. Следопыт сидел, откинувшись на спинку стула, и прижимал к заплывающему фингалу здоровенный кусок сырого рибая на косточке, вытащенный прямо из погреба. И тут же, не выпуская мяса из рук, откусывал от него сочные, кровавые куски.

— Спасибо за стейк, — буркнул здоровяк в сторону погреба, ни к кому не обращаясь.

— Ты в своём уме? — поморщился Хал.

— Я в порядке, чувствую себя отлично, — прожевав, ответил Каттиган, облизывая губы. — Свежий и молодой.

Таиша, знавшая толк в природе, лишь покачала головой. Её иммунитет оборотня, сдобренный крепчайшим Яргразом, был настолько сбит с толку, что просто не знал, как убить чужого хозяина за такую диету, и предпочитал не вмешиваться.

— Он что, умрёт от этого? — тихо вопросила она в пространство.

— Нет, это просто фингал, — отмахнулся Каттиган.

— Вы остались на ночь? — спросил Хал.

— Может быть. Возможно, нет. Возможно, — отмахнулась Тимбл. — Вы Теора нигде не видели?

— Теора трудно не заметить. Не видел.

Таиша нахмурилась, обводя взглядом комнату.

— Вы ушли вчетвером. Где Октис?

Тимбл заёрзала на стуле.

— Тот ублюдок, сэр Джулиан, пришёл за ним. Сказал, что парень в беде.

— И вы позволили ему уйти?! — голос Таиши дрогнул.

— Нет, потому что с ним пошла Вэйлис! — выпалила Тимбл. — Она же спасла нас! Мы пошли к Хранителям Воронов, всё пошло к чертям, посмотрите на этот глаз! А Вэйлис ворвалась и разнесла там всё. Она убивала людей!

— Мы просто хотели поговорить, — буркнул Каттиган, облизывая кровь с пальцев.

— Столько всего происходит, — добавила Тимбл. — Политика, интриги…

Воздух вокруг Таиши изменился. Каждый кусок металла на её одежде, каждая пряжка и заклёпка начали раскаляться докрасна, источая сухой жар и резкий запах озона.

— Мальчик в безопасности? — тихо спросила Таиша.

— Да, да.

— Ты уверена?

— Ну… возможно. Вроде того.

— Нет, — выдохнула Таиша.

Листва за окном зашелестела, ветви деревьев во дворе качнулись, хотя ветра не было. Там, где только что стояла друидка, теперь стоял огромный, серый, покрытый густой шерстью волк. Жёлтые глаза горели в полумраке.

— Прежде чем ты снова взбесишься, как всегда, — быстро заговорила Тимбл, пятясь, — сэр Джулиан сказал, что ему нужно поговорить с Октисом. Джулиан никогда ни с кем не хочет говорить! Я подумала…

Волк щёлкнул зубами, прыгнул вперёд и щёлкнул пастью в дюйме от носа Тимбл. Та вжалась в стену.

— О боги! Я так устала от того, что меня сегодня все пытаются схватить!

— Я, может, и смогу его удержать, — волк не двинулся, но Тимбл уже знала этот взгляд. — Не бойся. Я прыгну и щёлкну у твоего носа, не задев. Я умею.

— О, я уверена, что умеешь, — огрызнулась Тимбл.

Волк фыркнул, развернулся и, взвыв в ночь, растворился в тенях улицы, беря след мальчика, пахнущий страхом и магией. «К чёрту всё это», — рычала друидка про себя, и город расступался перед серой тенью.

— И почему Таиша не пошла с нами? — вздохнула Тимбл, глядя в пустой дверной проём. — Хотя, наверное, она бы не помогла.

Хал, проводив жену взглядом, тут же принялся за дело. Бард знал в этом районе каждого третьего и отправил бегунов с одним вопросом: не видел ли кто Теора.

Когда на город опустилась ночь, дверь снова открылась. Но это оказались не бегуны. На пороге стояли Мюррей и Азуне, а следом за ними, шатаясь из стороны в сторону, вошёл Теор, поддерживаемый под локти Викандером и Тиранией.

— Сторожевая Башня пуста, — сходу начал Азуне, едва переступив порог. — Но район гудит.

— Вэйлис уложила двоих, — тяжело выдохнула Мюррей, опускаясь на стул и растирая виски. — Гильдмейстера и одного из подмастерьев.

Хал нахмурился.

— Хранители Воронов не пойдут на неё напрямую, — продолжил Азуне своим ровным, собранным тоном. — Воры знают, что против такой аркановой мощи им не выстоять. Поэтому они пойдут к тому, что осталось от Революционной Гвардии или Совета. Им достаточно сказать, что по улицам бродит опасная бессмертная эльфийская убийца, и если на той есть хоть какой-то намёк на одежды мёртвых Создателей — Совету этого хватит, чтобы объявить тревогу.

— Они описали Вэйлис в точности, — добавила Мюррей. — И знают, что эльфийка направилась сюда.

Бегуны, которых Хал отправил на поиски, принесли обрывочные вести: Теора видели на Вилле Аврора, потом кто-то заметил, как лев уходил, направляясь к Среднему мосту со стороны рыночной площади. Это было последнее место, где его видели, прежде чем леонин растворился в вечерних тенях. А теперь Теор стоял здесь, живой, но вывернутый наизнанку.

Хал потёр виски, чувствуя, как натягивается кожа на черепе.

— Всего слишком много, чтобы успеть уследить. Смерть моего брата запустила падение костяшек домино, а я даже не вижу стола, на котором они стоят.

Азуне, стоя у порога, окинул взглядом комнату, оценивая атмосферу.

— Здесь очень подавленно. Что мы пропустили?

— Мы пытаемся найти Теора, — Тимбл, сидевшая на столе, тут же выпалила: — Это был Казимир. Он предал всех. Сид пошёл за ним, чтобы узнать, почему тот не явился на встречу, а Казимир украл документ на крепость и выгнал Сида. Теперь Сид в бегах. Я хочу уйти из города. Я хочу догнать его.

— Сид не замешан? — уточнил Азуне, и в голосе маршала проскользнуло облегчение.

— Нет.

— Это хорошо.

— У вас есть зацепка?

— Да. Они направляются в новую крепость в Гормалее. Каз продал всё. Всё дерьмо, что было у нас с Тьязи, предатель продал.

Тимбл спикировала вниз, схватила Теора за две толстые косы на груди и, работая ими как поводьями, задом наперёд, вырулила льва к ближайшему стулу.

Теор опустился на стул, будто ноги больше не держали. Яд из крови ушёл, но когда тебе кромсают тень, это выворачивает душу наизнанку.

— У вас есть что-нибудь выпить? — прохрипел Теор. — Только, можно, не херес?!

— У нас есть Ярграз или вино, — предложил Хал, опускаясь на колено у стула. — Вино было в коробке, но…

— У тебя нет воды? — перебила Тимбл.

— У меня есть вода, — Викандер с готовностью протянул флягу. — Я принёс воду во фляге.

Теор выхватил флягу и жадно, длинными глотками осушил.

— Очень хорошая вода, — выдохнул паладин.

Тирания скрестила руки на груди.

— Мы только что спасли вашего друга от неминуемой гибели. Кстати, я думала, он будет лакать воду из миски. Я даже хотела, чтобы он лакал.

Тимбл хихикнула.

— Привет, — Тирания обернулась к Тимбл, оглядывая кроху с ног до головы. — Просто смотрю по сторонам. А тут кто-нибудь тебя вообще любит?

— Да. Хал любит, — отозвался Викандер.

— Конечно, — кивнул Хал, полностью игнорируя Вика.

— О, гляди-ка, — протянул Викандер.

— Мы только что спасли вашего друга, — повторила демонесса. — Вы помните Викандера и Тиранию?

— Вообще-то, я тебя не помню, — глядя на Тимбл, честно сознался Викандер.

— Мы не знакомы. Привет, ты такая маленькая! Привет, я Тирания. Мы только что спасли…

— Можно, я возьму тебя за… — Викандер потянулся.

— Нет, какого хрена?! — отшатнулась Тимбл.

— Прости, я не знаю. Прости, — потупился Вик.

— Ладно.

— Мы только что вернули вашего друга от неминуемой гибели, — Тирания аж подпрыгнула от нетерпения, громко притопнув копытцами.

— Вы не делали с ним этого? — Тимбл кивнула на Теора.

— Нет!

— Нет, это правда, — Теор вытер рот. — Я пошёл в их Дом, чтобы проследить, как Халовары отреагировали на прошлую ночь. Фотарх отправила меня забрать облачения и вещи для Сияющего Кредо. Я пытался узнать хоть что-то. Меня накачали дурманом и пытали, чуть не забив до смерти. А эти двое пришли и спасли меня.

— Вы же знаете, что он с Сияющим Кредо, верно? — Мюррей посмотрела на Тимбл.

— Да, и я чудовищно это осознаю, — кивнул Теор.

— Не-а. Вообще нет.

— Сколько жизненных долгов ты уже должен, а? — хмыкнул Каттиган.

— Список длинный, — вздохнул Теор.

— Боюсь спросить, — Хал нахмурился, — но вы уверены, что вас не проследили?

Викандер замер.

— Ой. Я не смотрел. А ты смотрела?

— Я смотрела, — отозвалась Тирания. Демоница обвела взглядом улицу за окном и покачала головой: хвоста не было.

— Вы должны знать, что Сияющее Кредо — совсем не то, чем кажется, — продолжил Теор. — Люди в том доме… это самые тёмные личности, каких я встречал.

— Тогда что эти двое здесь делают? — Тимбл нахмурилась.

— Это правда? — Хал посмотрел на Викандера.

— Хал, мне так жаль твоего брата. Мне так жаль, что я не смог сделать больше. И я узнал кое-что за последние часы, так что… — Викандер осёкся и выдохнул. — Паладин прав.

— Я-то думала, это всеобщее знание, — Мюррей фыркнула. — Вы что, все только сейчас въезжаете?

— Ну, для меня это не было всеобщим знанием.

— О да, — Викандер горько усмехнулся. — Вся моя жизнь оказалась ложью. Всё, во что я верил с детства, открылось чередой иллюзий и манипуляций. У меня был очень плохой день.

— Как тебя зовут? — Мюррей посмотрела на несчастного клирика.

— Нет, стой. Что? Нет, — Тимбл замахала руками.

— Я с ним не знакома. Продолжай. Отложи это.

— Этот благородный дворянин рисковал собственной шкурой, чтобы спасти вас, — Тирания возмущенно шагнула вперёд, голос демонессы стал жёстким, но защищающим. — Я не знаю, почему семья Вика пытается убить вашего льва, но это сделало и нас персонами нон грата для этой очень могущественной и очень страшной семьи. А также для моей очень страшной демонической семьи. Так что я бы с удовольствием услышала, Теор, почему, по-твоему, Халовары хотят тебя убить.

— Ну, я пришёл искать информацию о своем брате, Сиде, — сказал Теор.

— У нас появились сведения, — кивнула Тимбл. — Казимир предал всех. Он тот, кто ворвался в логово. Сид погнался за Казом, хотел знать, почему тот не явился, и украл документ на крепость. Казимир выгнал Сида. Думаю, Сид теперь в бегах от него.

— Мой брат украл документ, и за ним гонится Казимир? — Теор схватился за голову.

— Да, и, похоже, вся его бригада. Мы должны догнать их.

— Да, объективно говоря, у этой крохи крошечный мозг, но она чертовски умная, — заявил Каттиган.

— Для моего размера мозг очень даже большой, — огрызнулась Тимбл.

— Да, выглядит пропорционально, — кивнула Мюррей.

— Нельзя переоценить то, что эти двое рисковали жизнями ради меня, — Теор посмотрел на Викандера и Тиранию. — Так что куда бы мы ни пошли дальше, эта парочка больше не в безопасности в Дол-Макьяре.

— Мне несколько раз за последние часы сказали, что я в очень, очень большой опасности, — Викандер опустил голову. — И я начинаю в это верить.

— Что изменилось? — Азуне посмотрел на клирика.

— Ну, похоже, если разозлить мою семью, они пытаются тебя убить. А я, кажется, немного их злю…

Хал, не говоря ни слова, развернулся и поднялся по лестнице на крышу. Ночной воздух Дол-Макьяра освежал прохладой, пахнущей речной водой и дымом. Бард обошёл периметр, вглядываясь в тени. Он искал хвосты, но увидел нечто худшее — Хал увидел правду.

Внизу, в его доме, собрались люди, которым больше нет места в этом городе. Каттиган с фингалом от драки, где убили двоих. Тимбл — разыскиваемая сообщница, которую бросили умирать в логове Тьязи. Теор, чей наставник уехал на запад, а сам лев отмечен на смерть Домом Халовар. Викандер, чья семья, как выяснилось, скрывала за своей коррупцией ещё и злобное магическое измерение. Мюррей и Азуне, поставившие офицера патруля в неловкое положение перед лицом знати. В безопасности только Шадия с труппой, и Хиро с матерью. Все остальные пахнут порохом и кровью.

Хал спустился в свой кабинет и закрыл дверь. На столе лежал меч его брата, а рядом — документ на землю, на которой достраивался «Священный Круг» барда. Всё, над чем он работал годами, сейчас казалось неважным. Мир кренился набок и летел под откос.

Хал провёл пальцами по стали, останавливаясь у эфеса. Там, где дол клинка переходил в хвостовик, выгравировали клеймо мастера: половина маски, рассечённая надвое, с высунутым насмешливым языком. Хал наклонил клинок к свету свечи, и оптический обман рассеялся. Это не сломанная маска. Это профиль лица, игриво показывающего язык.

Клинок был выкован для давней войны семьёй Ллойи. «Клинок Лжеца». Его брат владел им мастерски. Десятилетиями Хал держал в руках лишь бутафорские мечи, лёгкие, сбалансированные для сцены. Эта сталь была создана, чтобы рубить кость и ломать доспехи. Хал сделал пару пробных взмахов — движения вышли убедительными, если не смертоносными. Он смотрел на насмешливый профиль на стали и думал: «Во что ты, чёрт возьми, нас всех втянул?»

Внизу совет продолжался.

— У вас есть зацепка, куда направился Казимир? — спросил Теор.

— Да. На север, в Тиммони, — кивнула Тимбл. — Это то направление, откуда мы только что пришли.

— У меня ещё остались связи в гильдии воров, — Мюррей потёрла переносицу. — Можно проследить, куда текли деньги, но, честно говоря, вы и так знаете, куда надо идти.

— У нас был план, — сказала Тимбл. — И одно слабое звено утопило всё дело. Маленькая была цепочка. Я обещала Тьязи, что заставлю предателя заплатить. Поехали, заставим паскуду платить по счетам!

— Чёрт, а он был хорошим контактом, — вздохнула Мюррей. — У Каза были лучшие черепа. Ублюдки.

— Я начинаю думать, что мы не сможем спать в моей вилле сегодня, — Викандер огляделся. — Возможно, придётся найти отель или какой-нибудь номер.

— Нет, нет, нахрен это, — отрезал Каттиган. Здоровяк до этого слонялся по периметру комнаты, тихо пританцовывая и изображая из себя шута, но теперь маска дурака спала, обнажив жёсткие, выживальческие черты докера. Следопыт шагнул в круг света. — Если вы собираетесь на север, вам придётся спать под открытым небом. В палатках.

— О! — Викандер моргнул. — Простите, а что на севере?

— Кемпинг, — ухмыльнулась Тирания. Она посмотрела на его руки. — У всех здесь руки большие и грубые, кроме тебя. Потрогай, мягкие как…

— Дай потрогать, — Каттиган ущипнул ладонь Вика. — Боже мой. Мягкие, как у ягнёнка, я-то знаю.

— Я чувствую, я чувствую, — Викандер смутился. — Просто здесь немного прохладно, вот и всё.

— На севере я не знаком с предстоящей местностью, — потерянно добавил он.

— Ну, ты же свалишь, верно? — Каттиган посмотрел на поникшего клирика.

— Простите?

— Ты свалишь из города?

— Да, мы сваливаем, — кивнула Тирания.

— Сваливайте с нами, — Каттиган ухмыльнулся. — Вы двое теперь новые друзья, что ли?

— Теперь да, — кивнул Теор.

Тирания толкнула Викандера в плечо.

— Вик. Думаю, сейчас самое время проявить одну из твоих добродетелей. Смирение. Поблагодари за то, что выслушали, и попроси о помощи. Сейчас мы в беде, и нам придётся держать эту маску. Люди будут охотиться за нами, и нам нужна помощь друзей. Может, тебе стоит попросить.

Викандер выпрямился, принимая ту самую позу «благочестивого демона и очаровательного лидера», но тут же сдулся, превращаясь в напуганного мальчика.

— В этом чудесном доме, принадлежащем великому человеку, в тени смерти другого человека… я смиренно прошу защиты, крова, дружбы, преданности и любви. Я не знаю, куда идти и что делать. У меня никого нет, мне очень страшно. Может ли кто-нибудь позаботиться обо мне какое-то время?

— Ты в порядке, ты отлично справился, — Тирания похлопала Вика по плечу.

— Это благородный список, — хмыкнул Теор. — Могу сказать, что моя жизнь будет служить твоей, пока долг не будет выплачен. Но любовь и обнимашки, и всё такое — это отменяется.

— Нет, мне это не важно, но это огромная вещь, спасибо, — Викандер просиял.

— Это огромная вещь, Теор, — кивнула Тимбл.

— Он спас мне жизнь, — тихо добавил Теор. — Они резали мою тень на куски.

— Что это вообще значит? — Тимбл нахмурилась.

— Не знаю.

— Я пытаюсь привлечь твоё внимание, — Тирания обернулась к фейри. — Ты так быстро порхаешь. Он полный идиот, ладно?

— Я вижу.

— Но он единственный в своей семье, у кого есть хоть какая-то этика. Единственный, кому не плевать и кто не хочет манипулировать массами, ладно? Ему можно доверять.

На лестнице раздались тяжёлые шаги. Хал спустился вниз. За спиной барда, перетянутый ремнями, висел «Клинок Лжеца».

— Мы вообще здесь в безопасности? — спросил хозяин, обводя взглядом собравшихся. — Моя семья в безопасности?

— Ничего из того, что я сделала, Хал. Все в городе знают, что Тьязи держал тебя в безопасности.

— А сейчас?

— Сейчас тебе может пригодиться этот меч, — Тимбл кивнула на эфес за его плечом.

— Ты не можешь ехать, Хал, — жёстко сказала Мюррей. — У нас здесь работа. Мы должны остаться.

— А «здесь» становится всё опаснее, — добавил Азуне. — Дома Лордов пользуются смертью Тьязи и переходят к действиям. И делают это быстро.

— Я чувствую, что это может быть больше, чем просто использование, верно? — Викандер опустил голову. — Моя семья напрямую ответственна за эту смерть. И, возможно, за этого Казимира.

— Да, так что, знаешь, отчего мне бы стало легче? Если хочешь сделать мне одолжение, может, добавь извинение к тому длинному списку, что ты только что выдал. Думаю, многим из нас стало бы легче, — выдвинула грудь вперед Мюррей. — Потому что, смотри, я тут новенькая во всём этом потоке информации. Так что не до конца уверена, что разобралась, почему мы защищаем этакого дитятю. Но знаешь что? Удачи в дороге, малыш.

— Спасибо, — Викандер кивнул. — Я верю, что в этом мире есть добро и есть зло. И если моя семья внесла вклад во тьму…

— Убери это «если» прямо сейчас, и мы будем в расчёте, — отрезала Мюррей.

— Моя семья отбрасывала столько же тени, сколько и света. И я должен выжечь тень и искупить, и я не остановлюсь, пока не сделаю это. Я прошу прощения у вас за вашего брата, и у всех вас за опасность, в которую вы попали. И у тебя, ну, я не знаю за что, но ты меня ненавидишь, и это нехорошо.

— Да.

— Так что прости. Но больше всего я прошу прощения у тебя, Тирания.

— У меня? Почему?! — чуть не подавилась демоница.

— Ты застряла со мной.

— О боже.

— Это не твой выбор, и мне жаль.

— Слушай, я тоже ненавижу свою семью, ладно? — Тирания фыркнула. — Обсудим это в дороге. Мы продолжим играть наши роли. Благочестивый демон, очаровательный лидер.

— Это не совсем игра, — грустно улыбнулся Викандер. Юноша попытался вспомнить хоть что-то из истории своей семьи, но чем больше копался в памяти, тем хуже становилось: всё, что он знал, было ложью.

Хал положил руку на рукоять меча за спиной, чувствуя холодную, безжалостную тяжесть стали. Дом, который бард строил годами, превращался в крепость, а его сцена — в поле боя.

Викандер вдруг нахмурился, словно имя зацепилось за что-то в памяти. Клирик видел названия мест постоянно — бумаги, владения Дома Халовар, — но то, что Тимбл сказала раньше, прозвучало знакомо.

— Это находится на севере? Что ты сказала раньше?

— Крепость в Гормалее.

— Гормалей… кажется, я и правда это записывал, — Викандер растерянно моргнул. — У Халоваров храмы повсюду, и мы возим Филамент. В нашей вере мы считаем, что вселенная — это река света, и мы все…

— Мне плевать!

— Хорошо. Есть драгоценная жидкость, которую мы возим.

— Какая жидкость? — Хал подался вперёд.

— Вы можете мне не поверить, но очень сильная, волшебная. И часть Филамента возили туда, на север. И, возможно, мы…

— Так у вас там есть владения? — Тимбл вцепилась в него взглядом. — Крепость в Гормалее?

— Я не знаю, крепость ли это, но у нас есть…

— Потому что у Казимира был совершенно новый документ на крепость в Гормалее, — Тимбл шагнула ближе. — Он продал всё наше дерьмо твоей семье?

— О боже, — Викандер сглотнул. — Мы… мы много покупаем и продаём.

— Следуй за деньгами, — хмыкнула Мюррей.

— Как это может быть настолько злым, а ты понятия не имеешь? — Тимбл прищурилась, вглядываясь в юнца. Но за его бледным лицом не было ни лжи, ни злого умысла — только ошеломлённое, тепличное неведение человека, которому всю жизнь показывали лишь парадную дверь. — Я не верю ему, — выдохнула пикси, — но он сам в это верит.

И тогда, глядя на Викандера, Тимбл увидела другое. За плечом клирика, в памяти, встал тот, кого она любила: Тьязи, лежащий на столе, укрытый сокровищами. Тьязи верил в две вещи. Прежде всего — что, несмотря на всю тьму мира, всегда есть надежда, что люди могут повернуть и выбрать лучший путь, даже если это трудно. И ещё Тьязи верил, что если у тебя в кармане богатый мальчишка, который мостит тебе дорогу, — это не тот билет, который выбрасывают.

— Теор — один из самых честных людей, которых я знаю, — сказала Тимбл. — И если он говорит, что прикроет твою спину, то и я прикрою.

— А ты, здоровяк? — Мюррей оценивающе посмотрела на Каттигана. — Прикроешь мою спину?

— С таким-то голосом? — Каттиган ухмыльнулся. — Я прикрою твою спину, твой фронт, твой бок, твой верх и твой низ.

— Хочешь уладить дела перед тем, как мы выедем из города? — Тимбл ухмыльнулась.

— А это что ещё такое?

Азуне стоял у стены, и в голове маршала крутился один вопрос: ехать ли с ними. Он смотрел на троих, с кем сражался в Соколином восстании и кого только что нашёл снова, — и теперь друзья уезжали. Но если им нужно уйти сегодня ночью — он поможет.

— Азуне, — Тимбл повернулась к нему. — Мы заставим их всех заплатить, да?

— Я хочу поехать, — Азуне выпрямился.

— У тебя в этом городе больше веса, чем у всех нас вместе взятых. Ну, кроме, может быть, этого мешка дерьма.

— Похоже, у него уже не так много веса, — Азуне покосился на Викандера. Затем перевёл взгляд на Хала, которого подсознательно избегал последние сутки, — и увидел барда со скимитаром за спиной, облик воина, которым бард никогда не должен был стать. Азуне повернулся к Тимбл. — Заставь их заплатить и за меня.

— Тебе нужно выследить каждого в этом городе, кто приложил к этому руку, и ты знаешь, кто они. Найди их и опусти.

— Да. Да, послушай её, — Каттиган кивнул. — Эта броня выглядит такой большой и крепкой. Бьюсь об заклад, у тебя наконец опустились яйца, мальчик?

Азуне чуть надул грудь, но увидел блеск в глазах фейри и ухмылку на своём лице — точно такую же, как при их первой встрече.

— Некоторые из вас совсем не изменились. Я сделаю, что смогу, здесь. И присмотрю за остальными, о ком забочусь.

— За Тьязи.

— Да.

Каттиган уселся у огня, желая урвать последний клочок уюта, такого редкого в дикой местности, и закурил самокрутку, которую, вероятно, вообще не следовало курить.

— Так вы идёте на север, да? — вся весёлость сошла с лица, и следопыт стал смертельно серьёзным. — Городские. Все ваши драмы, все ваши межличностные тёрки. Кто-нибудь из вас вообще был в дикой местности недавно? Потому что скажу вам вот что. Это не то, что вы думаете. Я пришёл из Тиммони всего три ночи назад, и вам лучше подготовиться.

— Мне так интересно узнать, в чём твоя фишка, мужик, — Тирания ухмыльнулась. Она повернулась к Халу. — Хал, можно быстро? Не знаю, помните Вы меня или нет, но я Ваша большая фанатка. Вы как-то дали мне фруктовую пастилу, когда помогали Вику с дикцией и публичными выступлениями, и это было так вкусно. У вас есть ещё? И можете ещё сказать: почему люди притворяются другими людьми? Для меня это так дико.

— Чтобы найти правду.

— Хал, у тебя тут есть костюмы, да? — Тимбл огляделась. — Хотя бы пара плащей?

— В паре кварталов, да.

— Нам нужно их прикрыть. Ваши робы слишком заметны, — пикси кивнула на Викандера.

— Плащи для костюмов легко добыть в доме ветерана сцены и лицедея.

Последние минуты друзья провели в доме Хала. Хозяин носил меч Тьязи за спиной. Это были их последние минуты с Тьязи, который, если они когда-нибудь и вернутся в Дол-Макьяр, будет уже в своём последнем пристанище. У двери Хал поймал Тимбл и, тихо, с вибрацией в голосе, сказал:

— Найди гада. За нашего брата. И возьми с собой моё вдохновение.

С мечом Тьязи за спиной, на пороге родного дома, под железным гвоздём семьи Ллойи над головой, это вдохновение не погаснет ни через какое время и будет только расти, пока Хал работает над целями, поставленными перед бардом в этом городе.

Они простились.

— Разлука — такая сладкая печаль, — Мюррей усмехнулась.

— Ты выглядишь тёплым, — Каттиган ткнул пальцем в Азуне.

— Думаю, тишина скажет больше, чем любые слова, — Азуне кивнул.

На вершине города, прощаясь с Тьязи, друзья вышли к конюшням Серой Башни, что стояли у открытой балюстрады высоко над водопадом, рядом с соколиным гнездом. У Соколиного Приюта путники вывели пять лошадей.

— Мне не нужна, — Тимбл махнула рукой.

— А есть какая-нибудь карета? — Викандер огляделся.

— Боюсь, нет.

— Можешь ехать в дамском седле.

— Поеду, да.

— Эти двое не знают, что такое Соколиный Приют, — Азуне подвёл парочку к балюстраде и указал на монумент павшим Дол-Макьяра в Соколином восстании, на колонны у балюстрады. Имена, высеченные там, казались почти скрытыми в тени, будто Дол-Макьяр, поминая их, всё ещё прятал стыд за то, что не оказал полной поддержки, когда соколиный клич прокатился по этим землям.

— Есть одна вещь, которую я хочу сделать, — Азуне выпрямился. Когда друзья начали собираться в путь, воин стал вполголоса перечислять имена тех, кто сражался рядом с ними в Соколином восстании и не дожил до этого дня, и продолжал читать список, пока они садились в сёдла.

Пятеро, сведённые судьбой вместе, направились на север. Брат в беде. Жизнь, превращённая в хаос. И, быть может, если повезёт, месть.

Имена продолжали звучать за их спинами, растворяясь в шуме водопада, пока пятеро всадников уходили в ночь.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 40. Открытая дверь

Палаццо Давинос в сумерках было похоже на шкатулку, доверху наполненную светом: гирлянды волшебных огней, пляшущие над садами блуждающие огоньки, и над всем этим — шум реки Врош, к которой особняк прижимался дальним боком. Сады здесь были прекрасны, и часть деревьев росла не из этого мира: семена, привезённые с Края Фэй, из Тир Круту, пускали побеги за краем реальности, и вьющиеся лозы тянулись по стенам, будто пальцы чужой земли, дотягивающиеся до дома. Вдоль сада извивался канал, питающиеся прозрачными родниками, и красивые изящный мост обрамлял его. Воздух пах жасмином и речной сыростью, и в этом запахе, если прислушаться, звенела тонкая, почти болезненная нота — магия, просачивающаяся сквозь швы мира.

Когда Джулиан, Вэйлис и Октис подошли, двери распахнулись сами. Вэйлис шла чуть позади, прижимая Пина к груди; лисёнок ёжился, чувствуя чужую, тяжёлую магию особняка.

— Джулиан. Хорошо поработал, сын мой, — генерал Раймонд Давинос шагнул навстречу. Только что он сидел за столом неестественно прямо, расправив плечи, но сейчас стоял во весь рост, и в его низком, сухом голосе звенела сталь, отточенная годами команд на плацу. Тяжёлый парадный доспех с золотым нагрудником ловил блики огня, а лицо, покрытое шрамами прошлых кампаний, оставалось каменно-неподвижным. — Я — генерал Раймонд Давинос. А ты — Октис Такхонис.

— Да. Рад знакомству.

— Полагаю, нам есть что обсудить.

— Мне сказали.

Октис шагнул внутрь. Вэйлис остановилась у порога, и Джулиан обернулся к ней.

— Со всем уважением, Вэйлис, оставлять тебя одну на нашей земле несколько… тревожно, — Джулиан говорил полушёпотом, наполненным суровой семейной тайной. — Мы не до конца понимаем, насколько ты связана с этим заговором. Я бы смиренно попросил тебя присутствовать при этом разговоре.

Вэйлис наклонилась к Октису.

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Мне всё равно, — пожал некромант плечами. — Но мы едва знакомы, так что решать тебе. Если хочешь — иди.

— Конечно, — кивнула Вэйлис.

— Ну, тогда пошли, — Октис махнул рукой.

Они вошли. Двор был полон придворных: завтра вечером намечался большой бал, и повсюду сновали люди, свивающие цветочные гирлянды и развешивающие их по садам. В зале ждала леди Аранесса Ройс — та самая, что стояла вчера на похоронах. Её платье было тёмным, траурным шелком, подчёркивающим статус хранительницы тайн, но осанка оставалась прямой, как клинок. Женщина вальяжно опиралась на спинку кресла, абсолютно расслабленная, как хищник, уверенный в своей власти.

— Джулиан, спасибо. Октис, — леди склонила голову, и в её растянутом, «бархатном» голосе сквозила зловещая приторность.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер. Возможно, есть хорошее, тихое место, где мы могли бы поговорить. Есть комната выше в донжоне, а если хочешь дополнительного уединения — у нас есть спальня, в которой ты можешь остановиться, пока мы во всём разбираемся. Никто не будет знать, что ты здесь ночуешь. Ты ведь студент Пентеверала, верно?

— Да.

— Тебе стоит знать, что твой отец сегодня днём посетил Пентеверал.

Октис сглотнул. «Отец. Здесь. Сегодня». Мысль ударила, как пощёчина.

— Что ж. Тогда я принимаю ваше щедрое гостеприимство. Я останусь здесь пока что. Что происходит?

— Полагаю, генерал Раймонд желает поговорить с тобой, Джулиан, — Аранесса перевела взгляд на Вэйлис, и её тонкие пальцы совершили волнообразное движение, словно перебирая невидимые нити судьбы. — Моя леди.

— Здравствуйте.

— Я — леди Аранесса Ройс. Добро пожаловать в Палаццо Давинос. Это дом моего вассала, лорда Раймонда.

— Я — Вэйлис. Прошу прощения за то, как мы встретились раньше.

— Разумеется, — Аранесса кивнула, слегка наклонив голову набок в снисходительном жесте, и повернулась к Октису. — Я покажу тебе твои покои, и мы обсудим.

Она повела юношу вверх по лестнице. Ступени были мраморными, холодными, и каждый шаг отдавался эхом, будто дом прислушивался.

— Как тебе учёба в Пентеверале?

— О… неплохо?

— Я знаю, что твоя семья, как и моя, одарена чародейством, но…

— Да, — Октис фыркнул. — Знаете, быть восьмым ребёнком — до меня это как-то не дошло.

Аранесса взглянула на Пина в руках Вэйлис, и её высокомерно приподнятые брови чуть дрогнули.

— Или дошло, но по-своему.

— Мне пришлось немного заставить идти, — Октис усмехнулся.

Аранесса улыбнулась, и в этой застывшей, фальшивой полуулыбке, не касающейся холодных глаз, мелькнуло что-то тёплое, почти материнское.

— Что ж. Обсудим.

Внизу генерал Раймонд посмотрел на Джулиана. Нижняя челюсть отца была напряжена, губы поджаты в вечном недовольстве.

— О. Нам есть что обсудить, сын мой, — и Давиносы отошли в сторону, поднимаясь следом.

Вэйлис осталась в зале, разглядывая собирающихся придворных. Эльфийка оглядела зал: открытые арки уходили в сады, слуги тянулись из кухонь, ветер свободно гулял по дворцу — и именно в этом ветре воительница расслышала далёкий, быстрый топот.

Волк. Острые уши, отточенные веками, различили то, чего не слышал никто из людей вокруг: волк мчался где-то далеко, и не просто бежал по земле, а приближался, и что-то дикое и волшебное двигалось вместе с ним по лицу мира. И почти на грани слуха — песнь соловья.

Вэйлис огляделась, проверяя, не мерещится ли ей. Никто из придворных не реагировал; никто не слышал. Звук шёл из садов.

Эльфийка проводила взглядом Октиса, поднимающегося с Аранессой.

— Я могу оставить Пина у себя? — спросила хозяина существа.

— Да, — кивнул Октис.

Вэйлис посадила лисёнка на плечо и вышла в сад, разглядывая округу.

Там, вдали, через реку, по мосту бежал волк. Песнь соловья звучала уже явственнее. Среди жасмина, разливающегося по садам, Вэйлис поняла: этому волку нужно попасть сюда. Стены Палаццо закрыты. И она должна оставить для зверя дверь открытой — в этом эльфийка была уверена так, как никогда не была уверена в чём-то в магии этого мира.

На другом берегу волчица остановилась. Мгновение взгляда через огромное расстояние — и из груди зверя вырвался долгий, траурный вой, непроизвольный, как дыхание. Вэйлис услышала этот вой, и что-то застряло у старой воительницы в горле: её сердце, казалось, забилось впервые за долгие годы. Волчица вернула взгляд, остановилась и припала к земле — не в покорности, а в ожидании того, что случится дальше, — и растворилась в городе, продолжая свой путь. Вэйлис быстрым шагом пошла навстречу, зная одно: дверь должна быть открыта.

Ночь стояла необычно ясной для Дол-Макьяра. Подойдя к малым воротам в стене, где дежурили стражники Давинос, Вэйлис произнесла одно-единственное слово — и оно не прозвучало, а легло на мир, как печать. Команда. Слово, которое не спрашивает, а вменяет.

— Открой ворота.

— Моя леди, — стражник Девин поклонился. Взгляд солдата остекленел, стал расфокусированным, смотрящим в никуда, а нижняя губа слегка задрожала, выдавая внутреннюю борьбу разума с магическим приказом. Пальцы стража сами нашли засов, плечи сами развернулись в механическом, деревянном движении, и вторая пара губ, собиравшаяся возразить, выдохнула «да, моя леди» раньше, чем разум второго стражника успел спросить «почему». Слёзы потекли по лицу часового — не от горя, а от того, что душа человека на миг коснулась чего-то большего, чем он сам, и не понимала, что с ней.

Вэйлис встала в открытом проёме и протянула ладонь в ночь, будто подставляя ту под запах приближающегося волка. Волку потребуется время, чтобы пересечь город, но эта дверь будет открыта, когда зверь придёт.

Тем временем наверху, в маленькой уютной комнате со столом посередине и спальней за дверью, Аранесса посмотрела на Октиса.

— Октис. Ты сделал что-нибудь, чего не должно было делать?

— На что вы намекаете? Я уверен, что…

— Твоя семья считает, что ты замешан в попытке спасти моего мужа. Моего покойного мужа.

Октис фыркнул.

— О.

— Почему они так считают?

Октис попытался прочесть лицо леди, но не увидел ничего, кроме учтивой маски.

— Наш армейский караван был остановлен позади, у восточного края перевала Дол-Макьяра, — Аранесса смотрела на юношу не мигая, смакуя гласные. — Ты знаешь, почему?

— Послушайте, я просто… я был вне города последние шесть месяцев. Я вернулся только потому, что услышал, будто Тьязи Фэнга казнят.

Аранесса смотрела на Октиса, и в голосе женщины не звучало ни упрёка, ни угрозы — только усталая ясность человека, который слишком давно видит сквозь мир.

— Октис. Двери на Край Фэй закрылись, потому что царство смерти настолько переполнилось душами, которые не могут уйти дальше, что, когда мы убили богов, мертвая энергия выплеснулась в наш мир и едва не поразила сердце Края Фэй, чуть не погубив навсегда. Твоя семья и моя семья — у каждой есть замок за пределами нашего мира, и я не думаю, что многие из простых людей знают об этом.

— Нет, — Октис покачал головой.

— Моя семья имеет замок в Золотом Саду, на полпути между нашим миром и Краем Фэй, и он умирает, — Аранесса не отводила взгляда. — А твоя семья имеет замок в Смерти.

— Наш замок, честно говоря, делает и то, и другое, — Октис усмехнулся, и в усмешке не было веселья. — Замок становится сильнее с каждой смертью. Я знаю.

— Твоя семья ищет тебя.

— Да.

— Тьязи собирал некие вещи под конец. Я полагаю, он просил Таишу — а через неё и тебя — собрать кое-что.

— Да.

— Что это было?

— Коробка.

— Она имела какое-то отношение к… — Аранесса осеклась. — Мне не было даровано аудиенции ни у твоей семьи, ни у Халоваров. Ты знаешь что-нибудь о том, каковы были намерения Тьязи относительно этой коробки?

— Я нет. Я знаю лишь то, что мы должны были принести вещь обратно, к нему. Очевидно, этого не случилось. Насколько мне известно, коробка всё ещё у Таиши.

Аранесса помолчала, затем спросила:

— Октис. Почему внизу эльфийская воительница?

— Это так сложно, — Октис вздохнул. — Я не знаю. По-видимому, Ваш… Ваш покойный муж украл у неё что-то, и эльфийка здесь, чтобы найти украденное. Это буквальная причина, по которой она здесь. Но почему воительница последовала за мной — я не могу сказать, древняя очень запутанная. Но, кажется, она здесь, чтобы защищать меня?

— Что муж украл?

— Камень.

Стук в дверь прервал беседу.

— Да? — Аранесса отошла к двери. Служанка, опустив голову и глядя строго в пол, бесшумно внесла ночную одежду, стараясь быть максимально незаметной.

Внизу, в зале, генерал Раймонд стоял, сжимая перчатки. Руки воина охотней лежали бы на столе, скупо и жёстко, но сейчас генерал сжимал кулаки, готовый к бою.

— Никаких вестей от карет у восточного края перевала. Такхонисы движутся. Их силы в городе, возможно, втрое больше, чем мы предполагали.

— О. Так это довольно серьёзно, отец. Что происходит?

— Я не знаю. Я не знаю, почему леди Аранессу не встретили. Я не знаю, — Раймонд резко подался корпусом вперёд, вторгаясь в личное пространство Джулиана, и стальной взгляд отца сузился, сканируя сына на предмет слабости. — Ты знаешь что-нибудь о… камне? О пропавшем камне?

Голова Джулиана едва заметно дёрнулась через левое плечо, в сторону входа в палаццо. Он встретил взгляд отца.

— Нет. Не знаю.

— Полагаю, я должен поблагодарить тебя за то, что вернул Октиса. По крайней мере, ты умеешь следовать этому направлению, — Раймонд отвернулся. — Твои придворные, твои консорты, полагаю, ждут наверху, если ты пожелаешь угоститься вином Корморей.

Джулиан напрягся, будто собирался возразить, но тело само сдулось. Сын бросил на отца последний взгляд и вышел из зала, направляясь туда, где в последний раз видел Вэйлис.

По пути мужчина миновал друзей, вернувшихся из Золотого Сада. Джар, широкоплечий, с бритой головой и эспаньолкой, монументально развёл локти в стороны, визуально расширяя плечи, и посмотрел на Джулиана тяжёлым взглядом исподлобья; Илондрия, пленительная, как всегда, с волосами, собранными в огромный небрежный пучок, пронизанный золотыми цепями, тихо звенящими при каждом грациозном покачивании головы; и Мардонус, с впечатляющими обнажёнными плечами, в одном жилете и бриджах, в сапогах-семимильках, нетерпеливо отстукивающий пальцами быстрый ритм по воздуху.

— Джулиан, не могу поверить. У тебя же сегодня была работа, — Джар рокотнул глубоким басом.

— Джар, это случается время от времени, — Джулиан ухмыльнулся.

— Мы добрались до кое-чего получше. Не до этого мусора Корморей, а до настоящего Давинос.

— Приберегите для меня, если не трудно. Мой рабочий день ещё не окончен, верите или нет.

— Ты разбиваешь мне сердце, — Илондрия приложила ладонь к груди, и голос красавицы превратился в тихий, завораживающий шёпот с придыханием.

— О, не позволяй мне разбивать его слишком надолго. Это не займёт весь вечер, моя дорогая, но дела в движении. Просто дай мне немного терпения. Это всё, о чём я прошу.

— Как скажешь, Джулиан, — трое переглянулись и разошлись.

Джулиан вышел в сад. Вэйлис стояла в дверном проёме, протянув ладонь в ночь.

— Вэйлис. Что ты делаешь?

— Жду.

— Чего?

— Увидишь.

Бравость Джулиана дрогнула. Он потерялся в мыслях, подошёл и встал рядом, плечом к плечу.

— Не люблю ощущать себя перегруженным, но чувствую, будто прилив поднимается, и я не знаю, почему и как. У меня… у меня дурное предчувствие насчёт этой ночи.

— У тебя часто бывают дурные предчувствия?

— Да, но их обычно легко запить, — Джулиан усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Но нет. Что-то происходит. Я вырос под золотым мерцанием магии Дома Фэй, чтобы не распознать сдвиги, эти эфирные ветра, как знамения. Ты пришла сюда в поисках чего-то. Этого мальчика преследуют. Моя леди потрясена. И, насколько я могу судить по глазам, мой отец — тоже. Не знаю почему, но часть меня чувствует, что я могу доверять тебе.

— Хм.

Эльфика помолчала.

— Я верю, что и тебе можно. Хотя ты и кажешься немного ублюдком, я чувствую, что могу доверять тебе.

— Что ты ждёшь?

— Волка.

Внезапно Вэйлис почувствовала, как Божественное Чувство запульсировало в груди, будто второе сердце, настроенное на иную кровь. Эльфийка потянулась Чувством наружу. Первым, что чутьё различило, стало проклятие Джулиана — тёмная, липкая нить, обвившая его тень, делающая тень гуще и мутнее, чем у живого человека. Но проклятие оказалось не самым тревожным. За Джулианом, в саду, Божественное Чувство раскрылось, как глаз, и увидело: сотни и сотни призраков неупокоенных мёртвых, стоящих по ту сторону завесы, вплотную к живому миру, — тихая, терпеливая толпа, ждущая чего-то.

Генерал Раймонд вышел на ступени в сад и посмотрел на сына.

— Джулиан. Я хотел сказать, что…

Рука невидимой фигуры метнулась вперёд, когда невидимость спала. Одетый в чёрное человек из Дома Такхонис протянул призрачную руку прямо сквозь кожу, под челюсть генерала, внутрь его головы — и вытащил эфемерный череп наружу. Движение было хирургически точным и пугающе медленным. Отпустив, чародей вернул материальность, и верхняя половина спинного мозга и череп вдруг оказались снаружи плоти головы, и генерал умер мгновенно, рухнув на землю.

Наверху скрип петель вдруг оборвался — не потому, что дверь закрыли, а потому, что звук умер. Тишина наполнила комнату, как вода наполняет трюм: густая, непроницаемая, съедающая и шёпот, и крик, и стук сердца. Аранесса открыла дверь служанке с ночной одеждой — и за спиной прислуги поднялись шесть одетых в чёрное фигур с символами Такхонисов. Фигуры замерли в скрюченных позах, плечи неестественно поднялись к ушам, а лица застыли в судорожных оскалах с тяжело дышащими открытыми ртами, совершая короткие, резкие повороты голов, как хищные животные, принюхивающиеся к крови. Когда головы поднялись, в них зияла пустота шести гулей, полных смерти, глядящих на леди.

В центре стоял Этранд, брат Октиса, творящий Тишину, держа в руке идеально сферический чёрный камень, окружённый крыльями. Пальцы Этранда скрючились, как когти, совершая резкие, дёрганые хватательные движения в воздухе, словно некромант держал невидимые марионеточные нити, привязанные к гулям. Этранд смотрел на брата, говоря в тишине. Звук не распространялся, но губы беззвучно складывали слова в хищном оскале — и этого вполне достаточно для нежити, которой Такхонис командовал.

«Положите мальчишку на стол, — беззвучно сложились губы некроманта; в вакууме Тишины это оставалось единственной речью, и нежить читала приказ по губам. — Вскройте его — и мы положим камень туда, где ему место».

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Часть IV - Глава 41. Гончарное поле

Вечер в Дол-Макьяре выдался хрустким и прохладным. Шаги приближались к «Гончарному полю» — кабаку в самом низу города, в районе Фрей, где воздух загустел от вони гнили и дешёвого эля. В соседних переулках звенело бьющееся стекло, гремели пьяные крики, вспыхивали драки, и откуда-то доносилась громкая, рваная музыка. Мимо протарахтела повозка; факел на ней чадил, отбрасывая длинные, широкие тени на мостовую.

На скромной вывеске кабака изображался безымянный надгробный камень. У входа слонялись несколько пьяных прощелыг.

Болэр подходил к этому месту с закрытым капюшоном и закутанный пелериной, стараясь оставаться настолько незаметным, насколько это вообще возможно для кого-то в столь уникальной маске. Под плащом Маска нёс свёрток разумного размера, завёрнутый в вощёную бумагу и перевязанный бечёвкой; аккуратно сложенный и собранный, предмет со стороны мог сойти за рождественский подарок.

Болэр шёл через район, настолько удалённый от Арханады, что шансы быть узнанным здесь стремились к нулю.

Дверь распахнулась. Внутри, при чахлом свете свечей, сидели контрабандисты и преступники, говорящие вполголоса. Бармен поднял глаза, встретился с входящим взглядом и едва заметно кивнул, давая понять: нет, сегодня он его не замечает.

В глубине пропитанного спиртом притона, за занавеской, скрывалась толстая красная дверь с латунными набойками — прочнее, чем всё остальное в этом месте. За занавеской расположилась тощая, хрупкая персона, которая подняла глаза при его приближении.

Болэр почувствовал: зла здесь нет.

Персона надавила рукой на кожаную обшивку двери. Что-то тяжёлое, вроде камня, заскрежетало в скрытом шарнире, и стена отворилась. На мгновение, перекрывая смрад гнили и эля, в нос ударил мощный, дурманящий, потусторонний запах благовоний, и Болэр шагнул в тень.

Хранитель древностей вошёл в тайное место отдыха за «Гончарным полем». Хозяин, Девлин, поднял на Болэра взгляд из-за рядов бутылок и хрустальной посуды над головой. Обставлено здесь на порядок выше, чем снаружи: всюду латунь и бархат. Девлин, в шляпе с полями, надвинутой так низко, что закрывался самый верх лба, посмотрел на вошедшего. В глазах хозяина заведения всегда отражалось на пару свечей и фонарей больше, чем реально горело в помещении.

— Мастер, удовольствие видеть Вас, — слова Девлина раздавались мягко, обволакивающе. — Налить Вам выпить, или Вы здесь только на минуту?

— О, — Болэр усмехнулся. — Неделя выдалась странной. Думаю, капелька чего-нибудь интересного придётся очень кстати. Снаружи становится всё чуднее.

— Если так пойдёт, — Девлин налил что-то густое и тягучее, с восхитительным сладким ароматом, напоминающим херес, и поставил бокал перед гостем, — может, в конце концов станет так же чудно, как и здесь.

Болэр тихо рассмеялся.

Девлин посмотрел в угол. Там, на маленькой бархатной скамье, сидела женщина в плотных фиолетовых одеждах и длинном плаще. Наряд выглядел бесформенным, а лицо — угловатым и прекрасным. Орнаментальный фонарь из осколков разноцветного витражного стекла освещал черты. Женщина наклонилась вперёд, с сочувствием и пониманием в глазах, к матери с дочерью напротив, выглядящими измождёнными бессонницей; на лице молодой женщины засохли следы слёз.

Даже при тихом шёпоте уши Болэра, настроенные на иную кровь, различили каждое слово:

«Конечно, конечно. Тревога так же велика, как и проблема, что привела вас сюда. Душа вашего отца, вашего мужа — в преисподней. Нет загробного мира, который звал бы её. Жрецы Полноты, быть может, друиды Старого Пути попытались бы отправить душу в забвение и пустоту, или начертать неведомый путь через запредельные чертоги, известные лишь Создателям. Но если вы желаете более светлого упокоения для вашего отца…»

Шепчущая встретилась взглядом с молодой женщиной.

«В этом мире осталось драгоценно мало тех, кто может вам помочь, но такие есть. Есть те, кто не желает, чтобы несчастные души остались потеряны. Наша помощь стоит недёшево, но она надёжна».

По столу скользнул пергаментный контракт, и молодая женщина начала читать текст.

В другом конце зала имя Болэра произнесли вслух.

— Болэр. Друг.

Маска обернулся и увидел Рулиуса и Каластро Меркано, сидящих в отдельной ложе. Один из братьев отодвинул бархатную занавеску. На их коленях полулежал молодой человек, чьи глаза закатились в наркотическом сне. Пока Рулиус говорил, Каластро приблизил губы к уху юноши и со свистящим вдохом высосал из того пар; юноша содрогнулся, задыхаясь.

— Боже мой, это удивительно, — Болэр покачал головой. — Весьма благоприятно, на самом деле. Я давно собирался с вами связаться. Как… как бизнес?

— Бизнес процветает, как всегда, — Рулиус улыбнулся. — У нас нынче очень важные клиенты. Не составите ли нам компанию?

— Думаю, я жду несколько иную компанию этим вечером, но минуту могу уделить, — Болэр оглядел наряды кутюрье. — Интересно, вы всё ещё занимаетесь дневной работой, как бы вы ту ни называли?

— Разумеется, мы должны поддерживать видимость.

— Спрашиваю, потому что прошло столько времени, а впереди гала, и, конечно, новый театр, который в конце концов откроется, и мне понадобится новый костюм, а то, что вы носите, просто феноменально. Я всегда восхищаюсь тем, что на вас, и, честно говоря, думаю, я бы прекрасно в таком смотрелся.

— Я буду счастлив сшить Вам костюм, Болэр, — Рулиус рассмеялся.

Чья-то рука легла Болэру на плечо, и знакомый голос произнёс:

— У меня готова комната в задней части для Вас.

Болэр поднял глаза и увидел Обруса Драйма, торговца запрещёнными товарами, с которым уже общался некоторое время. Тот начинал как обычный скупщик краденого, работавший с Хранителями Воронов, но теперь делал себе имя и стремился перейти к более высокому классу контрабанды.

— Если позволите, господа, — Болэр кивнул Меркано. — Дела зовут, а костюмы на индивидуальный пошив стоят недёшево.

Занавески ложи братьев сомкнулись, и Болэр последовал за Обрусом в другую комнату. Торговец был крепким, но не слишком высоким мужчиной, схожим с Болэром пропорциями, с бритой головой и зарубкой на одном ухе. Войдя в приватную комнату, мужчина обернулся.

— Ну, деньги готовы, — Обрус расплылся в голодной улыбке, готовясь открыть свёрток. — Понятия не имел, что Вы работаете с такими, как мы.

— О, я работаю с огромным количеством людей, времена нынче такие, — Болэр подтолкнул свёрток к торговцу. — И кто знает, может, когда-нибудь Вы сможете позволить себе больше моих услуг.

Обрус расстегнул застёжки, развернул упаковку, и улыбка торговца дрогнула.

— Это что, какая-то… — недоуменно отбросил свёрток на стол. — Это что, шутка? Где оно?

— Где что?

— О, ты просто персик, не так ли? — Обрус щёлкнул пальцем по твёрдой внешней стороне маски Болэра. — Слушай сюда. Меня не обведут вокруг пальца. Я пришёл за сокровищем. И не уйду без него.

«Дерьмо», — пронеслось в голове Болэра.

Обрус выдохнул что-то, и сон накрыл Болэра мгновенно, как тяжёлое одеяло. Бессознательное тело рухнуло на пол, и Обрус стянул маску с лица хранителя.

Когда маска отошла, плоть под ней потянулась, как резиновый клей, но не прилипла к маске, а лишь схлопнулась обратно. Кожа на лице обнаружилась сухой, потрескавшейся, с отсутствующими кусками, обнажающими зубы, и, казалось, превращалась в прах прямо на глазах — не полностью, но само воздействие воздуха делало плоть серее и суше. Глазницы оставались практически пусты: лишь вялые мешочки того, что когда-то было глазами, лишённые всякой влаги.

Обрус посмотрел вниз.

— Вот же хрень. Мразь. Ну, даже убивать не придётся. Похоже, ты и так на пороге смерти.

Скупщик заглянул внутрь маски, склонил голову и увидел что-то — может, глиф, руну силы. Естественно, Болэр всего этого не узрел, находясь без сознания.

Спустя же какое-то время Болэр очнулся, чувствуя себя так, словно родился заново.

А в комнате перед ним лежало мёртвое тело.

«Ну, это совсем не годится», — подумал хранитель древностей.

Болэр начал аккуратно, бережно снимать одежду с мертвеца, складывая в сторону. Затем в руке из ниоткуда возникла стеклянная бритва, и хранитель начал осторожно срезать волосы с головы тела, оставив лишь несколько клочков, похожих на два крошечных ирокеза. Затем собрал срезанные пряди, и в руке появился стеклянный тесак; аккуратно порубил тело мертвеца на мелкие, удобные для переноски кусочки.

Комнату обогревал зажженный камин. Болэр выбрал куски, которые лучше всего горели, и бросил в огонь. Руки и голову трупа пока оставил, положил в раскрытый пустой свёрток, снова завернул и перевязал бечёвкой.

После переоделся в одежду, снятую с трупа, накинул капюшон и, двигаясь очень, очень осторожно, решил, что пора домой.

Чувствуя себя так, словно стал совершенно новым человеком, Болэр вышел в ночь.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 42. Стекло между мирами

Смерть. Смерть рвёт всё по швам.

В ту долю секунды, когда череп генерала покинул плоть, время треснуло, как перетянутое стекло, и в образовавшуюся щель хлынуло всё, что привело мир к этому порогу.

Араман ещё дымился. Пепел казни Тьязи Фэнга не успел лечь на мостовые, а ветер уже нёс его по городу, въедаясь в одежду, в глотку, в память. Кто-то ушёл в ночь за возмездием — по следу Казимира, предавшего казненного, и за Сидом Прайдсайром, младшим братом Теора, бежавшим в темноту с документом на крепость в Гормалее. Кто-то ещё чувствовал на костяшках кровь бара Хранителей Воронов, где среди звона и ругани гнались за Камнем Ночной Песни — за древней вещью, которую так долго искала эльфийская воительница Вэйлис.

Имя Октиса Такхониса звучало теперь на всех устах — как приговор. От генерала Раймонда Давиноса и леди Аранессы весть расползлась по Дол-Макьяру: на восьмого сына Праймуса открыта охота, и именно рука Такхонисов толкнула Тьязи на эшафот. Дом Ройс и их вассалы Давиносы оказались быстрее всех. Джулиан нагнал юношу в доме Халандила Фэнга и его дочери Шадии — и, почуяв, что петля затягивается, Октис ушёл с аристократом, в каменные стены Палаццо Давинос.

Вэйлис, успевшая привязаться к Пину — маленькому лисёнку-нежити, — чувствовала, что след Камня Ночной Песни остывает, как зола. Но что-то в личности, помогавшей искать похищенное и владевшей магией смерти, холодило эльфийке затылок. Семья Октиса по праву крови связана с царством мёртвых; сам парень оттачивал некромантию практикой в Пентеверале. И эльфийка пошла следом за Джулианом — туда, где мог всплыть её артефакт.

Леди Аранесса увела Октиса наверх, в покои высокой башни, — спрятать от чужих глаз и выведать, что творится в семье Такхонисов. Внизу генерал Раймонд говорил с Джулианом о замыкающем караване, застрявшем на перевале, пока в самом городе сгущалась беда.

Вернувшись из Священного Круга, Таиша узнала: юного Октиса забрал Джулиан — тот самый, с кем друидка перекинулась над телом Тьязи словами, острыми, как клинки. Выпустив внутреннего зверя, Таиша бросилась на помощь. Волчица, мчащаяся через один из мостов, рассекающих реку в сердце Дол-Макьяра, и эльфийка встретились взглядами — и обе почувствовали, как вздрогнули духи этого места. Магия здесь стояла глубокая, пронзительная, натянутая, как струна.

Волчица — женщина и друидка, идущая Старым Путём, — неслась спасти юношу. Слышала, как бьётся сердце мира, чувствовала разлитую в нём жизнь — и духов смерти, тянущихся к жизненной энергии, как руки утопленников к свету.

Эльфийская воительница, охотившаяся за древним артефактом, только что увидела Камень Ночной Песни в руке брата Октиса, Этранда Такхониса. И вроде, вот оно — то, что Вэйлис так долго искала. Но магия учёного некроманта, способного призвать милого фамильяра-нежить… Быть может, держать в руках смерть — ещё не значит быть злом.

Тень позади росла всё длиннее.

И время, растянувшееся в последнюю бесконечную долю секунды, лопнуло.

Праймус Такхонис — человек, всю жизнь не искавший ни магии, ни понимания её, — протянул руку сквозь тело генерала Раймонда Давиноса и вырвал тому череп. Генерал рухнул наземь. Мёртвый.

Мир замер. Воздух стал вязким, тяжёлым, пропитанным озоном и кровью.

Джулиан стоял у самых ворот, натянутый, как тетива. Вэйлис — подле него, ладонь на рукояти кистеня-кадила, Божественное чувство пульсирует в груди, ловя каждое движение за гранью видимого. Пин, маленький лисёнок-нежить, жался к ноге эльфийки. Таиша в волчьем обличье уже пересекала порог — бесшумно, лапа на камень, — и сердце мира в груди друидки заглушал нарастающий гул смерти. Октис, сверху, с балюстрады, видел всё разом: Праймуса в дверях, рвущуюся сквозь завесу нежить, своих союзников, готовых к бою.

В дверном проёме стоял лорд Праймус Такхонис. Неподвижный, но от некроманта исходила такая концентрация смерти, что воздух вокруг казался искажённым, плывущим. Божественное Чувство Вэйлис распахнулось, как глаз: двор кишит нежитью — сразу за барьером этого мира. Духи мёртвых хлынули сюда, прорывая завесу живого. Это походило на прогулку сквозь огромный тёмный аквариум, где лишь тонкий лист стекла отделяет тебя от чудовищ глубины.

И стекло это трещало.

Бой начался не с крика, а с тишины — той оглушительной тишины, что наступает за миг до того, как мир обрушивается. Джулиан двинулся первым: тело среагировало прежде мысли. Вэйлис стояла рядом, Божественное Чувство вело воительницу, предупреждая о каждой тени. Таиша в волчьем обличье уже была внутри. Октис сверху видел всю картину: Праймус в дверях, нежить, рвущаяся сквозь завесу, и свои — готовые к бою.

Стекло между мирами треснуло. И осколки полетели внутрь.

Праймус Такхонис парил в пяди над землёй, и в руке лорда, сжатой в кулак, дымился вырванный череп. Джулиан увидел это не сразу — сначала он увидел отца. Генерал Раймонд Давинос рухнул, и из обрубка шеи, лишённого опоры, мозг скользнул куда-то назад, вглубь, а кровь ударила фонтаном — чёрная в этом свете, — хлынула из носа, из рта, из ушей. Праймус встретился с Джулианом взглядом. Лицо совершенно бесстрастное — ни торжества, ни злобы, ни даже любопытства. Так смотрит не человек. Так смотрит сама смерть, примеряя чужое лицо.

Джулиан замер.

Два удара сердца. Может, три. Мужчина смотрел, как кровь отца расползается по камню тёмным, живым пятном, как тело, ещё недавно огромное и несокрушимое, оседает, сдувается, становится просто плотью. Что-то внутри, привыкшее к приказам, к строю, к тому, что генерал Раймонд всегда стоит и всегда прав, — это что-то не могло, не желало принимать лежащее на земле как отца. Это не должен был быть его отец. Не тело. Не то, что лежит.

А потом из горла Джулиана, из самого дна, из того места, где живёт зверь, вырвался крик — беззвучный, первобытный, такой, которого не слышит никто, кроме того, кто кричит.

— Нет!

Джулиан сорвался с места. Ноги сами понесли вперёд, клинок выскочил из ножен, сверкнув в свете факелов. Весь мир сузился до одной точки — до фигуры в дверях, до неподвижного, парящего, бесстрастного лица. Побежал так быстро, как не бегал никогда, и плащ хлестал за спиной, как крыло раненой птицы.

Праймус не двинулся. Просто ждал.

И тогда Джулиан увидел, что между ним и врагом лежит тело отца.

Чтобы достать, чтобы нанести удар, нужно наступить. Поставить ногу на грудь генерала Раймонда Давиноса, на распоротый обрубок шеи, на расползающееся пятно крови. И что-то внутри, то самое, что всё ещё отказывалось видеть в лежащем теле отца, — дёрнулось, застыло, отказало. На какую-то долю секунды Джулиан не смог. Не смог заставить себя.

Этой доли секунды хватило.

Праймус шагнул в сторону — и силуэт поплыл, расплылся, будто лишь на три четверти принадлежал этому миру, а остальное пребывало где-то за гранью. За некромантом потянулся сизый туман, шлейфом, как дым за погасшей свечой. И в этом движении было столько нечеловеческой, ленивой грации, что Джулиан подумал: перед ним не противник. Перед ним стихия.

Но ярость уже кипела и не давала остановиться. Джулиан развернулся на бегу, вложил в клинок весь вес, всю скорость, весь тот вой, что всё ещё рвался из горла, и ударил туда, куда ушёл Праймус. Рапира вошла в туман, нашла плоть, и что-то тёплое брызнуло на руку.

Праймус качнулся. Впервые.

Джулиан не дал опомниться. Полунаруч взметнулся, целясь в горло, пытаясь схватить, смять, вбить эту бесстрастную тварь в камень. Но пальцы соскользнули — не по плоти, а по чему-то гладкому, холодному, невидимому. Магическая броня обтекала Праймуса, как вода обтекает камень. Удар ушёл в пустоту, лишь лязгнул металл о невидимую преграду.

Праймус поднял руку. Медленно. На подбородке темнела капля крови. Лорд смахнул её пальцем, посмотрел на тёмный след, перевёл взгляд на Джулиана. И только теперь Джулиан увидел, что в свободной руке Праймус сжимает чёрную свечу с чёрным фитилём. В воске, в глубине, тускло поблёскивали серебряные фигурки, и что-то ещё, замурованное внутри — что-то, чего не должно там быть.

Праймус коснулся пальцем капли крови на подбородке.

— Я не желаю зла вашему Дому, — произнёс бесстрастно, ровным голосом, как поверхность стоячей воды.

И стряхнул кровь на землю.

Высоко в башне, за толстыми стенами, в комнате, куда леди Аранесса увела Октиса, было тихо. Слишком тихо.

Этранд Такхонис стоял посреди покоев, и вокруг него, полукругом, выстроились фигуры в длинных плащах и робах. Капюшоны скрывали лица, но из-под них тянуло падалью, и под тканью что-то шевелилось, дёргалось, постукивало зубами. Такхонисы провели их через весь Дол-Макьяр — этих трупоядных тварей, этих гулей, одетых в чужие одежды, чтобы город принял их за путников, за паломников, за тени. И город не заметил. Город никогда не замечает того, чего не хочет видеть.

Этранд поднял руку. Произнёс одно слово — тихо, почти лениво:

— Сейчас.

Ведущий гуль поднял голову. Капюшон сполз, открыв лицо, которого не может быть у живого. Гуль посмотрел на леди Аранессу. Ту, что только что открыла дверь. Ту, что стояла ближе всех.

И ударил.

Сапог гуля врезался леди в грудь с силой, на которую не должно быть способно мёртвое тело. Аранесса отлетела, рухнула навзничь, воздух выбило из лёгких единым хриплым выдохом.

Остальные хлынули в комнату.

Октис увидел гулей в ту же секунду — и тело среагировало прежде разума. Рванулся в сторону, извернулся, ушёл от первой тянущейся руки, от второй. Но рук было слишком много. Третья схватила за плечо, четвёртая — за ногу, и мир перевернулся. Юношу швырнуло, он ударился о стол — грудью, лицом, — дерево впилось в щёку, и кто-то тяжёлый, воняющий падалью, уже полз по нему, карабкался, усаживался сверху.

Гули не должны быть такими сильными. Мёртвые мышцы не должны так наливаться, так вздуваться под кожей. Но Октис видел, чувствовал, как под истлевшей плотью гуляют жилы, как в них толкается кровь — густая, тёмная, — которой у мёртвых быть не может. Некромантия Этранда раздула их, накачала, превратила в нечто большее, чем трупы. Не гули. Орудия.

Один из гулей, тот, что сидел на Октисе, наклонился. Длинный серый язык мазнул по щеке юноши. Гуль улыбнулся той улыбкой, которой улыбались только мёртвые, — и вдруг сделал короткий, лягушачий прыжок, перемахнул через Октиса, развернулся и сел на пол, перехлестнув вокруг шеи юноши и натянув что-то тонкое, звенящее.

Гаррота.

Проволока легла на шею сзади, врезалась в кожу. Гуль упёрся затылком в затылок юноши и потянул вниз, всем весом, позволяя тяжести тела делать свою работу. Октис почувствовал, как его тащат за край стола, как затылок бьётся о затылок твари, как проволока впивается всё глубже. Воздух в лёгких превращался в огонь. Мир плыл, темнел, сужался в одну-единственную точку — в тонкую, звенящую, режущую нить на шее.

Где-то далеко, внизу, в дверном проёме, Праймус Такхонис стряхивал кровь на землю.

А в башне, на столе, Октис Такхонис чувствовал, как жизнь уходит по капле — туда, где в воске чёрной свечи поблёскивают серебряные фигурки, и что-то, замурованное внутри, ждёт своего часа.

Стекло между мирами не просто треснуло.

Оно разлетелось вдребезги.

Воздух в лёгких Октиса превращался в огонь. Проволока впивалась всё глубже, затылок гуля был твёрдым и холодным, как камень. Перед глазами плыло. Но сквозь пелену, в дверном проёме, Октис видел брата. Этранд стоял там, неподвижный, и дирижировал разворачивающейся бойней. И что-то внутри Октиса, даже сейчас, даже на краю, отказывалось это принимать.

Пять лет. Парень не видел брата больше пяти лет. И теперь тот здесь, с этими тварями. Октис не мог понять — почему. Мысли метались, срывались, путались. Но одна, самая простая, самая упрямая, пробивалась сквозь панику: он не может умереть здесь. Не сейчас. Он обещал.

Одной рукой потянулся к шее, вцепился в проволоку, пытаясь хоть на палец, хоть на волос ослабить, вдохнуть хоть каплю. А другой — той, что ещё слушалась, — поднял в воздух и повёл, вычерчивая невидимый знак. Вокруг царила Тишина — густая, непроницаемая, съедающая любой звук. Но есть одно заклинание, которому не нужен голос. Которому хватает лишь воли и боли.

Знак вспыхнул больным зелёным светом, поплыл, распадаясь фиолетовой дымкой. Дымка метнулась к Этранду, как брошенный клинок.

Этранд качнулся. Под глазами, в глазницах, на миг собралась тёмная кровь — след ментального удара, прошившего разум. Но устоял. Медленно, как во сне, повернул голову. Посмотрел на Октиса. И беззвучно, одними губами, в этой своей Тишине, произнёс:

— Не твоё.

Достал из-за пояса изогнутый нож. Шагнул в комнату.

Октис не мог кричать. Не мог дышать. Мог только смотреть, как брат подходит ближе, как поднимается рука с ножом. И внутри, под рёбрами, что-то кричало, билось, отказывалось верить. Это же Этранд. Его брат. Кровь от крови.

Нож вошёл в живот. В тишине. Без звука, без хруста — только толчок и холод. Этранд нажал, лезвие пошло вверх, вспарывая, от места под пупком к самому нутру. Октис почувствовал, как внутри что-то рвётся, как тело перестаёт быть его телом и становится просто мясом, которое режут.

А потом Этранд наклонился. Заглянул Октису в глаза. И Тишина спала.

Звук обрушился лавиной — собственный сдавленный хрип, звон проволоки, чавканье гулей. И голос брата, ровный, тихий, страшнее любого крика:

— Предатель. Ты должен был принять одно лишь имя как дар. Даже несмотря на то, что с тобой всегда было что-то не так.

Этранд вынул нож. И руку — ту, в которой сжимал Камень Ночной Песни, — погрузил Октису в грудь. Внутрь. В самую суть.

Октис почувствовал ледяные пальцы. Пальцы разжались, отпуская камень, и тот скользнул куда-то вглубь, в темноту под рёбра. А пальцы сомкнулись вокруг сердца. Изнутри. Обвили, как корни обвивают камень. И сжали.

Холод пополз по жилам. Сила уходила — не кровью, не раной, а чем-то большим, тем, что нельзя ни перевязать, ни зашить. Гаррота всё ещё впивалась в шею. Рука брата всё ещё была внутри. И Октис смотрел в лицо Этранда и думал не о боли. Не о страхе. Не о Камне, что теперь жил в его груди.

Октис думал о Тимбл.

О том, что обещал ей. Что встретится. Что вернётся. Что они ещё поговорят, и она снова назовёт его взрослым, и высмеет за это, и это будет хорошо. Что он не сдержит слово. Что подвёл её. Что он…

Где-то далеко, внизу, в саду, маленький лисёнок Пин вдруг поднял голову.

И рассыпался.

Не умер. Не упал. Просто — перестал быть. Кости, лоскуты, пуговицы-глаза — всё, из чего Октис когда-то собрал зверька, всё, что склеил своей волей и своей магией, — потеряло связь, распалось, как распадаются сны на рассвете. Лисёнок оглянулся в последний раз — туда, где в ворота, в клубящуюся тьму, вбегала большая тёмная волчица, — и опал на землю бесформенной грудкой. Тихий вздох прошёл по саду, как вздох угасающего очага.

Вэйлис увидела это. И Таиша увидела.

Волчица неслась через порог, через двор, и мир для неё сузился до одной точки — до маленькой фигурки, рассыпающейся на глазах. Затормозила всем телом, когтями в камень, и остановилась над тем, что осталось от Пина. Из самой глубины горла, из тёмной, звериной глубины, поднялся рык — низкий, вибрирующий, тот, от которого стынет кровь.

А потом, сквозь скрип ворот, сквозь шелест изгороди и ветвей, со всех сторон сразу, срывающийся, ломающийся, уже не волчий, а человеческий, женский голос — голос Таиши, разбросанный по саду, как эхо, которое не находит стен:

— Где Октис?

Вэйлис стояла у ворот, ладонь на рукояти кистеня-кадила, Божественное Чувство кричало в груди, указывая на башню, наверх, туда, где за толстыми стенами творилось то, что не должно твориться.

— Он внутри, — сказала Вэйлис.

Волчица подняла голову. Жёлтые глаза горели в темноте. В них ни страха, ни колебания — только ярость матери, у которой отнимают дитя.

— Мне плевать на гулей, — прорычала Таиша, и голос снова поплыл по саду, со всех сторон сразу. — Мне плевать на Джулиана. Мне нужно найти мальчика.

И Таиша шагнула в темноту башни.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 43. Забвение

Таиша неслась.

Мир сузился до запаха — до железа крови, до сладковатой гнили, до того первобытного запаха смерти, который не спутать ни с чем. Волчица мчалась через двор, через сад, когти высекали искры из камня, каждый вдох — как удар, каждый выдох — как рык из самой глубины горла. Где-то наверху, в башне, за толстыми стенами, творилось то, что не должно твориться. И Пин — маленький, верный Пин — рассыпался на её глазах. А это значило только одно.

«Нет. Нет, нет, нет.»

Ветер принёс звук. Тишина спала — и на Таишу обрушился крик: высокий, надрывный, женский. Крик леди Аранессы, вцепившейся зубами в руку гуля, кричащей во всю мощь лёгких, пока нежить терзала женщину в комнате наверху. Крик был живой — а значит, кто-то там ещё жив. А значит, может быть, ещё не поздно.

Таиша влетела в башню, как стрела, пущенная в сердце тьмы. Лапы заскользили по мрамору, когти впились в камень, и волчица рванула вверх по лестнице, перепрыгивая через ступени, через две, через три. Мир превратился в смазанную полосу теней и света. Сорок футов. Ещё сорок. Ещё. Тело волчицы было создано для скорости, и Таиша выжимала из него всё, до последней жилы, до последнего удара сердца.

Что-то метнулось из темноты — рука, холодная, нечеловеческая, сотканная из теней, потянулась к горлу, к боку, к жизни. Таиша дёрнулась, извернулась, пальцы Праймуса скользнули по шерсти, не найдя плоти. Промашка. Единственная, которую он допустил.

А потом Праймус растворился в тени, как капля чернил в воде. На миг показалось, что его никогда и не было. И появился снова — за фонтаном, в центре зала. Шагнул вперёд, медленно, неспешно, как человек, у которого впереди вечность. В руке горела чёрная свеча, пламя чёрное, воск стекал по пальцам, густой, как смола.

И Праймус произнёс:

— Сегодня ночью Давинос, Ройс и все их вассальные дома прекратят существование.

Голос ровный, спокойный — таким объявляют о переносе встречи или о смене погоды. И от этого спокойствия кровь стыла в жилах сильнее, чем от любого крика.

— Грядущее требует сосредоточенности. Никаких отвлекающих факторов.

И дунул на свечу.

Пламя погасло. И мир умер.

Волна некротической энергии ударила из центра зала, как круги по воде от брошенного камня, — только вместо воды плоть, а вместо кругов — смерть. Воздух загустел, потемнел, стал вязким, как дёготь, и в нём закружились призраки — сотни, тысячи, визжащих, воющих, тянущихся костяными пальцами к живым. Грань между мирами — та, что трещала весь вечер, держалась из последних сил, — лопнула, как перетянутая струна. Преграды больше не стало.

Таиша почувствовала удар всем телом — как будто окунули в ледяную воду, как будто выжали, как мокрую тряпку. Сила уходила из лап, из мышц, из сердца. Но она устояла. Потому что была волком. Потому что была друидом. Потому что внутри билось сердце мира и не давало упасть. Не сейчас. Не здесь.

Джулиан, стоявший в дверном проёме, тоже устоял. Волна ударила, как таран, мужчина согнулся, кровь брызнула изо рта, боль прошила насквозь, от макушки до пят. Но устоял. Потому что в голове, сквозь боль, сквозь горе, билась одна мысль: отец. Тело отца. Я должен.

А те, кто не устоял, — упали.

Придворные в шёлковых камзолах, дипломаты с пергаментными свитками, купцы с тяжёлыми кошельками, слуги с подносами, на которых дымились кубки вина, — все рухнули, как подкошенные. Тела падали одно за другим, с глухим, мокрым звуком, и зал наполнился этим звуком — звуком падающих тел, звуком обрывающихся жизней. Те, кто не воины. Кто не знал, что такое война. Кто пришёл на бал, на праздник, на вечер — а попал на бойню.

Праймус стоял в центре этого ада и смотрел. Спокойно. Равнодушно. Чёрный воск стекал по руке, капал на пол, шипел. Свеча в пальцах догорала, пожирала сама себя, пламя обжигало ладонь — некромант не морщился. Не чувствовал. Или не показывал.

А потом волна ушла. Втянулась обратно, как вода в водосток, и забрала с собой больше, чем принесла: жизни, тепло, звук. Оставила тишину — оглушительную, вязкую, ту, что бывает после взрыва. Тишину смерти.

И в этой тишине, сквозь гул в ушах, сквозь кровь, стучащую в висках, Таиша нашла голос. Не волчий. Человеческий. Свой.

— Почему твой сын?

Вопрос повис в воздухе, как клинок. Таиша не знала, что случилось наверху, не знала, что Октис мёртв, но чувствовала нутром, волчьим чутьём, друидской связью с сердцем мира: что-то оборвалось. Что-то важное. Что-то, что уже не вернуть. И в словах не ярость, не горе — только вопрос. Простой. Страшный. Детский.

Праймус повернул голову. В глазах — ничего. Ни злобы, ни торжества, ни раскаяния. Пустота.

— Нет пользы в том, что не знает верности, — голос ровный, как поверхность стоячей воды. — По правде говоря, я не уверен, что его вообще можно называть сыном.

Аранесса Ройс не умирала. Не сегодня. Не здесь. Не так.

Гуль навалился всей мёртвой тяжестью — вонючий, склизкий, с оскаленной пастью и когтями, впившимися в плечи. Пальцы сжимались на горле, мир плыл, темнел, сужался. Но Аранесса не умирала. Аранесса была вдовой. А вдовы не умирают от рук нежити. Вдовы хоронят. Вдовы мстят. Вдовы живут назло.

Вцепилась зубами в руку гуля, в мёртвую, гнилую плоть, вкусила до кости, до хруста. Закричала — не от боли, от ярости. Гуль дёрнулся, отшатнулся. Аранесса рванулась, ударила, оттолкнула — нога, тяжёлая, сильная, нога вдовы, врезалась твари в грудь, отшвырнула, как мешок с мусором.

Гуль отлетел, ударился о стену, завизжал.

Аранесса не стала смотреть, не стала добивать. Не было времени. Была только дверь в конце комнаты, коридор за дверью и жизнь, которую она вырвет у этой ночи зубами, если понадобится.

Бросилась к двери. Гуль метнулся за ней, когти полоснули по спине, по рёбрам. Боль вспыхнула, тело онемело, застыло — яд гуля, паралич, смерть. Но Аранесса стиснула зубы, и воля её, железная, несгибаемая воля вдовы, переломила яд, сломала, как сухую ветку. Тело снова стало своим. Снова послушалось.

Вылетела в коридор. Закричала — так, как кричат только тот, кто знает: если не закричать сейчас, то уже не закричишь никогда.

— Стража! Батареи! Ко мне! На помощь!

Голос сорвался, сломался, улетел вверх по лестнице, по стенам, по залам. Эхо подхватило, понесло, разбросало по всему Палаццо Давинос. И где-то далеко, внизу, в саду, Таиша услышала — и побежала быстрее.

А наверху, в комнате, залитой кровью и тишиной, лежало тело — юноша с проволокой на шее и дырой в груди. И брат его стоял над ним, с окровавленным ножом в руке, и Камень Ночной Песни бился в сжатой ладони, как сердце. Как чужое, украденное сердце.

Вэйлис почувствовала, как что-то оборвалось. Не звук, не запах, не движение — что-то другое. Тонкая, невидимая нить, связывавшая эльфийку с этим местом, с этим вечером, с маленьким лисёнком, что жался к её ноге. Нить лопнула. Вэйлис знала, что это значит. Видела, как Пин рассыпался, как опал на землю бесформенной грудкой. И знала — всем своим существом, всеми восемью веками, прожитыми на этой земле, — это не случайность. Это убийство.

Волчица Таиши уже неслась внутрь, в башню, в темноту. Джулиан стоял в дверном проёме, кровь текла по лицу. А Вэйлис смотрела вперёд, в центр зала, на фигуру среди трупов, среди обломков, среди тишины.

Праймус Такхонис.

Всё ещё здесь. Стоял, спокойный, равнодушный. Свеча в пальцах догорала.

Вэйлис подняла руки. Свет вспыхнул — не огонь, не пламя, а чистый, пронзительный, беспощадный свет. Тот, что не греет, а разит. Снаряд из сияния сорвался с ладоней, полетел через зал, оставляя золотистый шлейф, как комета, как приговор.

Праймус повернулся — медленно, лениво, как человек, не ожидающий сопротивления, не допускающий мысли, что кто-то в этом зале способен ему противостоять. Увидел Вэйлис. Увидел свет. И на бесстрастном, пустом лице впервые мелькнуло что-то. Не страх. Не ярость. Удивление. Искреннее, почти детское.

— Кто ты, чёрт возьми, такая?

Свет ударил некроманту в грудь. Пронзительный, режущий, святой. Впился, как раскалённый клинок, зашипел, затрещал. Туман, сизый, потусторонний, что вился за Праймусом шлейфом, вспыхнул, загорелся. И на миг — на один короткий миг — Вэйлис увидела: контуры темного тела дрогнули, поплыли, что-то внутри, глубокое, магическое, дёрнулось, как перерезанная струна. Праймус пошатнулся. Впервые за весь вечер.

Вэйлис шагнула вперёд, и ещё, и ещё, пока не оказалась рядом с Джулианом, плечом к плечу. Божественное Чувство в груди пело, кричало, указывало на фигуру в центре зала, светящуюся теперь изнутри, как гнилушка в темноте. Метка сияла. Каждый, кто видел Метку, мог ударить точнее, сильнее, вернее.

Джулиан не слышал ничего. Ни криков, ни звона, ни рычания волчицы, влетевшей в башню. Слышал только голос отца. Тот, что говорил: «Хорошо поработал, сын мой». Тот, что упал и замолчал. И тишину после. Ту, что бывает, когда мир обрывается.

А потом Джулиан увидел.

Джар, Илондрия, Мардонус — его консорты, его друзья, его семья, те, кто ждал у Золотого Сада, кто поднимал бокалы, кто смеялся, кто жил, — лежали. Все трое. Рядом. Как куклы, брошенные на пол. И дальше — слуги, помощники, хранители, те, кто служил Дому Давинос не одно поколение, кто помнил его деда, кто качал Джулиана на руках, когда тот был ребёнком. Все. Лежали. Мёртвые. Тихие.

Шок ударил, как ледяная вода, как нож в живот. Джулиан замер. Не мог дышать. Не мог думать. Мир сузился до трёх тел на полу, до трёх лиц, смотрящих в потолок мёртвыми, остекленевшими глазами.

А потом шок ушёл. И на его месте осталась ярость. Чистая, раскалённая. Та, что просыпается, когда отнимают всё, когда нечего терять, когда остаётся одно-единственное, звериное желание. Убить. Убить того, кто это сделал. Медленно. Больно. Так, чтобы почувствовал. Чтобы понял. Чтобы знал.

Джулиан сорвался с места. Ноги понесли вперёд, клинок сверкал, полунаруч готов. Весь мир сузился до одной фигуры в центре зала. До Праймуса Такхониса. До того, кто убил его отца. Кто убил его друзей. Кто убил всех.

Джулиан не стал бить. Не стал колоть. Схватил. Пальцы полунаруча вцепились в плечо Праймуса, в ткань, в плоть, в саму его суть. Рванули, развернули, поставили лицом к себе. Чтобы смотрел. Чтобы видел глаза того, чей мир только что уничтожил.

И Джулиан сказал тихо, сквозь зубы, сквозь кровь на лице, сквозь слёзы, которых не замечал:

— Что бы ты ни почитал, — прохрипел голосом мёртвого человека, голосом того, кто уже умер и вернулся только затем, чтобы убить, — я отправлю тебя в такое забвение, где даже ты его не найдёшь.

Наверху, в башне, гули гнали Аранессу.

Леди бежала по коридору, кровь текла по спине, по рёбрам, ноги подкашивались, тело отказывало. Но она бежала. Остановиться — значило умереть. А Аранесса не умирала. Не сегодня. Не от рук нежити.

Гули неслись за ней, как стая гончих. Когти скребли по камню, пасти щёлкали, и смех — жуткий, булькающий смех мёртвых — нёсся по коридору, заполнял его, как вода заполняет трюм. И голос — один из Такхонисов, Этранд или Праймус, не разобрать, — крикнул сверху, с ленивой, снисходительной жестокостью:

— Леди Аранесса! Наслаждайтесь гостеприимством! Говорят, с балкона открывается чудесный вид!

Гули захохотали. Когти впились в плечи, мёртвые руки потащили обратно. К балкону. К перилам. К краю.

Таиша услышала. Не сразу, не чётко — сквозь гул в ушах, сквозь рык из горла. Шорох. Скрежет. Смех. Откуда-то сверху.

Волчица рванула вверх по лестнице, тело несло, как волна несёт щепку. И наверху, на площадке, в дверном проёме, увидела.

Этранд, брат Октиса, шёл по коридору. В руке что-то капало. Красное. Влажное. Тяжёлое. Таиша прищурилась, вгляделась — и все внутри, волчье, друидское, живое, сжалось.

Сердце.

В руке Этранда было сердце. Округлённое, свежее, капающее. Такхонис нёс его, как трофей. Пальцы сжимались, кровь текла между ними, капала на пол, оставляла тёмный след.

«Нет. Нет, нет, нет.»

Таиша не думала, не решала, не выбирала. Тело рвануло вперёд — как рвётся мать, увидевшая дитя в опасности. Весь мир сузился до одной фигуры в конце коридора. До Этранда. До руки с сердцем. До того, кого он убил.

Этранд услышал, лениво обернулся, увидел волчицу и улыбнулся жестокой улыбкой, которой улыбались только мёртвые. Оскалился. Приготовился.

А внизу, в зале, Праймус произнёс:

— Я восхищаюсь твоей решимостью, — повернул голову, посмотрел вверх. — Этранд! Оно у тебя?

Таиша услышала, как Этранд ответил. И в ответе не осталось ленивой жестокости. Только страх. Подлинный, животный страх сына перед отцом.

— Да, отец!

— Принеси.

Этранд дёрнулся, попятился. Таиша увидела, как некромант сжался, как плечи опустились, как рука с сердцем прижалась к груди. Страх в испуганных глазах появился не перед ней. Перед отцом. Перед тем, кто стоял внизу и говорил «принеси», как говорят собаке.

Праймус отвернулся. Просто отвернулся. Шагнул к тени за фонтаном, к той, что ждала. Тень потянулась навстречу.

Джулиан увидел. И что-то внутри, последнее, звериное, закричало: не уйдёшь. Не отвернёшься. Не посмеешь.

— Не смей, чёрт тебя дери!

И ударил. Не ткнул, не кольнул — метнулся всем телом, всей яростью, всей болью, всей силой, что жила в каждом Давиносе, бравшем в руки клинок. Прыгнул, как в старых балладах, где летишь и не можешь остановиться. Рапира сверкнула, как приговор.

Это был тот удар. Тот, что случается раз в жизнь. Раз в вечность. Тот, что записан в звёздах и не подлежит пересмотру. Удар, который не просто попадает — находит. Проходит сквозь всё, что должно остановить клинок, и не встречает преграды, потому что сама судьба расступается.

Рапира вошла Праймусу в спину. Сквозь плоть, сквозь рёбра, сквозь всё. Вышла спереди. Кончик клинка, окровавленный, блестящий, дрожащий, уставился Праймусу в лицо.

Джулиан смотрел и ждал. Что Праймус упадёт. Захрипит. Что кровь хлынет. Что жизнь уйдёт, как уходит из каждого смертного.

Праймус посмотрел на клинок, торчащий из груди. Усмехнулся.

— Забвение, — произнёс ровно, как будто клинок в груди не рана, а досадная помеха. — Ты сказал «забвение». Ты угрожаешь отправить меня домой.

Тц-тц-тц

Туман — сизый, потусторонний — потёк из раны, как кровь, как смола. Праймус шагнул вперёд, с клинком в груди, с туманом, текущим из раны. Шагнул к тени. Тень потянулась навстречу.

И в этот миг Джулиан увидел то, что не видел раньше. Что открылось только сейчас, только в свете того, что сейчас сделал.

Праймус шёл. Не плыл, не парил. Шёл, как человек. Как тот, кто ранен. Кому больно. Кто бежит.

И Джулиан понял. Всем телом, всем разумом, всей яростью. Понял так, как понимают только в бою, только на грани.

Праймус Такхонис не бог. Не стихия. Не сама смерть. А всего лишь человек. Просто человек. Которого можно убить. Которого нужно убить. Которого Джулиан убьёт.

Не сегодня. Не сейчас. Но убьёт.

Праймус шагнул в тень, и тень поглотила некроманта. Голос, ровный, бесстрастный, донёсся из темноты:

— Этранд. Ко мне, — пауза. И тише, почти ласково: — Хороший удар, воин. Жду встречи на той стороне.

Тень сомкнулась. Праймус исчез. Чёрное кольцо в руке вспыхнуло на миг, как уголёк, как последняя звезда перед рассветом, — и погасло.

А потом тени взорвались. Не одна, не две — все. Все тени в зале, во дворе, в саду, в башне, в каждом углу, в каждой щели. Вспыхнули, загорелись, ожили. И из них, из темноты, из пустоты, из того места, где кончается жизнь и начинается то, что за ней, хлынули мёртвые. Призраки. Тени. Те, что ждали за гранью. Те, что хотели войти.

И мёртвые перешли порог.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 44. Те, кто забыл.

Аранесса Ройс не бежала. Стояла посреди комнаты, залитой кровью и тишиной, и смотрела на гулей, что тащили её к балкону, к перилам, к самому краю. В глазах — ни страха, ни паники. Только холодная, железная, вдовья ярость. И решение.

Протянула руки не к гулям — к земле. К той, что лежала под камнем Палаццо Давинос, под мрамором и кровью, под всем, что построено на костях. К той, что помнила времена, когда здесь не было ни дома, ни города, ни самой смерти в том виде, в каком люди знали.

И земля ответила.

Лозы ударили из-под камня — не выросли, а именно ударили, как клинки, как пальцы, тянущиеся из-под земли. Толстые, жилистые, зелёные, с шипами и листьями, с той неукротимой силой, что живёт в каждом ростке, пробивающемся сквозь асфальт. Воздух наполнился терпким, свежим запахом зелени — запахом жизни, пробивающейся сквозь смерть, — густым настолько, что можно попробовать на язык. Лозы обвились вокруг ног гулей, вокруг их рук, вокруг мёртвых склизких тел, обвились вокруг стола с телом Октиса, вокруг самой Аранессы. Звук от движения побегов походил на треск ломающихся костей — сухой, хрустящий, живой.

Аранесса не стала сопротивляться, рваться, вырываться. Позволила лозам обвить себя, позволила укоренить в земле — потому что знала: если уйдёт, лозы умрут. А если останется — лозы будут держать. Гулей. Нежить. Всё, что пыталось убить её этой ночью.

Гули дёрнулись, зашипели. Когти впились в лозы, рвали, тянули — но лозы держали. Крепко. С той упрямой, слепой силой, с которой корни деревьев разрывают камень.

Вэйлис стояла в дверном проёме, плечом к плечу с Джулианом, и смотрела вперёд, в центр зала, на фигуры, хлынувшие из теней, когда Праймус исчез. Призраки. Тени. Те, что ждали за гранью и хотели войти.

Вэйлис знала их. Не этих конкретно — но их род, их племя, их суть. Видела раньше, много раз, за долгие века Арамана, за семьдесят лет после смерти богов, за те бесконечные годы, что прожила на этой земле. Сражалась с ними. С теми, что были до них. С теми, что придут после.

Вэйлис помнила, как они пришли. Как шли. Как забыли.

За семьдесят лет после смерти богов новые души хлынули в загробный мир — миллионы, миллиарды тех, кто умер, когда боги ещё были живы, и тех, кто умер, когда боги уже стали мертвы. Все они шли туда, куда положено: в темноту, в пустоту, в то место, где кончается жизнь и начинается то, что за ней.

Но нашлись и другие. Те, кто не пошёл. Кто остался. Кто отказался. Которые шли веками и тысячелетиями — так долго, что забыли, зачем идут. Шли, чтобы вернуться к жизни. К той, что была когда-то, что души потеряли и хотели вернуть. Шли, потому что не могли не идти. Потому что что-то внутри, глубокое, потаённое, древнее, заставляло искать, надеяться.

И по дороге торговали собой. Сначала именем. Потом памятью. Потом лицом. Потом голосом. Потом всем тем, что делало их собой. Торговали ради одного-единственного шанса вернуться.

А потом забыли и цель. И от души не осталось ничего. Ни имени, ни памяти, ни лица. Только голод. Только жажда. Только то первобытное, животное желание жить — любой ценой, за счёт других, высасывая жизнь из тех, кто ещё жив.

Эти тени — всё, что от них осталось. От тех, кто шёл так долго, что забыл, зачем шёл. Кто торговал собой ради шанса вернуться. Кто хотел жить так сильно, что забыл, что значит жить.

Вэйлис сражалась с тенями много веков и знала: призраки опасны, голодны, хотят жить. Но победимы. Их можно убить, можно остановить. Не легко. Не без цены.

Отстегнула кистень-кадило от пояса, раскрутила, метнула. Кистень полетел, свистнул, рассёк воздух — и промахнулся. Пролетел мимо призрака, мимо тени, мимо того, что было когда-то человеком. Ударился о камень, зазвенел, упал. Звон тонкий, одинокий. Эхо растаяло в зале, не найдя ответа.

Вэйлис замерла. Удивленно поняла, что не знает, как убить их. Не знает слабости, не знает тайны. Эльфийка сражалась с тенями много раз — но всегда с сёстрами, всегда рядом, всегда вместе. А теперь, одна, без сестёр, — не знала, не помнила, не могла. Но в одном уверена точно: призраки не вечны. На них найдётся управа. Пусть и придётся заплатить сполна.

Джулиан стоял посреди зала, окружённый призраками, тенями, теми, кто хотел выпить человека досуха. И в голове, сквозь боль, сквозь ярость, сквозь горе, билась одна мысль — не про отца, не про друзей, не про смерть. Про Аранессу. Ту, что сейчас наверху. Что кричала. Что звала. Что была жива и ещё могла быть спасена.

Увидел, как двинулась Вэйлис — как она поднимает кистень, замахивается. Понял: не успеет. Не поможет. И принял решение: не драться. Бежать. К Аранессе. Наверх. Туда, где леди нуждается в нём.

Отступил на заднюю ногу, полунаруч открыт, клинок в руке — не для удара, а для защиты. Отразить, отвести, не дать схватить. И бросился — как зверь, как снаряд. Ноги понесли к лестнице, к ступеням. Призраки потянулись за человеком, как голод тянется за пищей.

И Джулиан крикнул — не от страха, не от боли. От надежды. От той звериной надежды, что живёт в каждом, кто ещё не сдался.

— Аранесса!

Наверху, в комнате, гули рвали лозы. Первый дёрнул, рванул — лозы держали. Гуль зашипел, когти впились глубже, но лозы не отпускали. Второй дёрнул, потянул — лозы держали, с той несгибаемой волей, с которой вдова, потерявшая всё, отказывается потерять последнее. Третий дёрнул, рванул — и лозы лопнули. Как струны. Как нити. Как-то, что держалось из последних сил. Звук разрыва — резкий, влажный, похожий на вскрик.

Аранессу вырвали. Из лоз, из земли, из всего того, что ее удерживало. И потащили к балкону, к перилам, к краю.

Но монстры потратили всё — время, силы, ярость — на то, чтобы вырвать добычу. И на краткий миг у чудищ не осталось ничего. Ни скорости, ни движения. Только голод. Только то мгновение заминки между рывком и следующим броском.

Таиша застыла на площадке, в дверном проёме. Смотрела на Этранда, на руку с сердцем, на то, что он сделал. В груди, в том месте, где бился пульс мира, что-то оборвалось. Во рту — металлический привкус. Вкус крови. Вкус потери.

А потом гули бросились в атаку. Трое. Те, что оторвались от Аранессы, вырвались из зеленых пут, хотели крови, хотели жизни, хотели того, что текло в жилах Таиши, что делало её волком.

Когти гулей — не обычные когти. Не те, что у зверей, не ногти, что у людей. Кость, проросшая сквозь плоть. Кератин ногтя, сросшийся с костью пальца, выросший, вытянувшийся, превратившийся в клинок. Кровь сочилась из-под ногтей, из-под мертвой плоти, что вообще не должна кровоточить, капала на пол, оставляла тёмный след.

Гули не должны были так атаковать. Не должны были бить когтями, рвать плоть. Но хотели — так сильно, что забыли, что можно иначе. Забыли, что можно убить иначе. И били, рвали, резали, потому что хотели, потому что могли.

Длинные языки метнулись из пастей — серые, склизкие, с разрезами на нижней стороне. Те самые разрезы, что получили, потянувшись над чем-то слишком острым. Языки метнулись к Таише. К горлу. К глазам. К жизни.

Один из гулей ударил всем корпусом, всей массой, всей силой. Так, как бьют те, кто хочет закончить.

И волк умер. Не Таиша — волк. То тело, что было волком, что бежало, что рвало, что жило. Умерло, раскололось, лопнуло, как лопается переспелый плод. Рёбра разошлись, кожа лопнула, кровь хлынула. Тело волка упало на пол — мёртвое, тихое, неподвижное. И тяжесть его ощущалась грузом не плоти, а потери.

И из груды разорванной плоти, из того, что осталось, вытолкнула себя Таиша. Как выталкивается ребёнок из чрева. Как рождается то, что отказывается умирать.

Встала на ноги — на свои, на человеческие, на те, что скрывались под волком, что ждали, что помнили. В глазах — ни страха, ни боли, ни горя. Только ярость. Та самая, всепоглощающая, что живёт в женщине, у которой отняли всё: брата, сына, всё, что было дорого.

Посмотрела на Этранда. На руку с сердцем. На то, что он сделал. И сказала тихо, сквозь зубы, сквозь кровь на лице, сквозь боль, рвущуюся из груди:

— Отдай.

Вэйлис стояла посреди зала, и призраки окружали эльфийку, тянулись призрачными руками, пустыми глазами, голодными ртами. Коснулись. И замерли.

Потому что Вэйлис бессмертна. Не долгоживущая, не старая — бессмертная. Та, что не может умереть, не может быть убита, такую нельзя выпить досуха. И призраки, коснувшись древней эльфийки, почувствовали то, чего не чувствовали веками, тысячелетиями, с тех пор как были живыми, людьми, и помнили.

Горе. Не голод, не жажду, не ярость — горе. То самое, глубокое, потаённое, что живёт в каждом, кто потерял всё. Кто забыл всё. Кто шёл так долго, что забыл, зачем шёл.

Челюсти призраков отвисли. Не от удивления, не от страха — от горя. От того, что тени забыли, что потеряли, что продали ради шанса вернуться. Пустые, мёртвые, голодные глаза наполнились чем-то, чего не бывало там веками. Чем-то похожим на слёзы. На память. На боль.

И тени отступили от Вэйлис. От той, что не могла быть выпита. От той, что помнит всё то, что они забыли. И ушли к Джулиану — к тому, кого можно выпить. Кто жив.

Джулиан бежал к лестнице. Призраки тянулись за бегущим, руки их — пустые, голодные — тянулись к горлу, к сердцу, к жизни.

Джулиан дёрнулся вперёд. Сквозь призраков. Сквозь дым и тени. Прыгнул — как в старых балладах, как в снах, как в тот раз, когда прыгнул на Праймуса. Тело пронеслось сквозь дым, сквозь то, что пыталось схватить. Ладонь на миг коснулась холодного камня перил, и холод обжёг, как обжигает надежда.

Призраки потянулись туда, где Джулиан только что был. Руки схватили воздух. Схватили дым. Схватили то, чего уже нет.

Джулиан побежал дальше. Вверх, по ступеням. Крик его — тот, что рвался из горла, тот, что звал Аранессу, — летел впереди. Летел вверх. Туда, где леди ждала. Где умирала.

Аранесса ощутила свободу. Гули потратили всё, чтобы вырвать её из объятий лоз, и теперь замерли — на одно мгновение, на ту паузу между рывками.

Аранесса не стала ждать. Потянулась не к гулям, не к балкону — к самой себе. К тому месту внутри, где билась воля, где жила ярость, где спала сила, проснувшаяся, когда лозы ударили из-под камня. Сила, что укоренила её в земле. Сила, что была ею.

И сила ответила. Зелёный свет вспыхнул внутри — не снаружи, не из рук, не из глаз, а из самой глубины. Хлынул наружу, как кровь хлещет из раны.

Свет ударил прямо в гуля — в того, что стоял ближе всех, что тянулся кривыми когтями. Врезался, как клинок в плоть. Гуль дёрнулся, зашипел, отшатнулся. Упал на колени. Упал на пол. Мёртвый. Тихий. Неподвижный.

Аранесса стояла посреди комнаты, залитой зелёным светом. Посреди крови и тишины. Посреди зеленых побегов лоз и скалящихся трупоедов. Посреди всего, что пыталось убить её этой ночью.

И закричала. Не от страха. Не от боли. От надежды — от той вдовьей, несгибаемой надежды, что заставляла вцепиться зубами в руку гуля, ударить ногой, вырываться.

— Джулиан!

Крик сорвался, сломался, улетел вверх по лестнице, по стенам, по залам. Эхо подхватило, понесло, разбросало по всему Палаццо Давинос. И где-то далеко, внизу, на ступенях, Джулиан услышал. И помчался словно ветер.

Таиша поднялась на ноги — на свои, человеческие, те, что прежде были лапами волка. Вокруг кишели мерзкие гули, воздух пропитался их смрадом, голодом, желанием разорвать и выпить. Но внутри друидки, в том месте, где ещё теплилась жизнь, где билось сердце мира, что-то отозвалось — древнее, глубокое, живое.

Таиша потянулась к земле, не руками, а своей волей — такой же сильной как та, что укрепляла Аранессу, что держала лозы, что сама была силой. Земля ответила.

Свет вспыхнул тёплый, живой — свет самой земли, того, что растёт и дышит и отказывается умирать. Сияние хлынуло из центра её сути, разлилось вокруг, обвивая гулей, касаясь их мёртвой плоти. Там, где свет ложился, кожа тварей шипела и дымилась, будто коснувшаяся раскалённого железа. Гули дёрнулись, зашипели, отшатнулись — не от боли, а от самого прикосновения жизни, которую трупоеды презирали. Трое, стоявшие ближе всех, приняли удар целиком: тела их затряслись, словно от прикосновения того, чего не могли вынести. Двое подальше лишь вздрогнули, но устояли.

Вместе со светом к Таише вернулась жизнь — не вся, не полностью, но достаточно, чтобы стоять, дышать, жить. Та жизнь, что она потеряла, когда волк умер, та, что вытолкнула из себя, выбираясь из мёртвой плоти. Вернулась, как возвращается кровь в онемевшую конечность, — болезненно, медленно, но неотвратимо.

Таиша крикнула всем существом. Крикнула Джулиану, бегущему вверх по лестнице: трое гулей вокруг неё, двое в комнате с Аранессой, и все хотят убить.

Вэйлис всё стояла посреди зала, призраки обступали со всех сторон. Воительница снова подняла кистень-кадило, раскрутила, замахнулась — и опять промахнулась. Кистень свистнул, рассёк воздух, ударился о камень, зазвенел и упал. Звон его был тонким, одиноким, эхо прокатилось по залу, не найдя ответа.

Призраки в который раз потянулись к эльфийке, коснулись. Холод — холод смерти, потери, того, что нельзя вернуть, — пронзил Вэйлис снова. И вместе с холодом пришёл вопрос, который эльфийка задавала себе веками, с тех пор как была жива, как была человеком, как помнила: это ли она чувствовала, когда умирала? Это ли чувствует с тех пор?

Кистень двигался, тени давили, и Вэйлис могла заключить лишь одно: холод. Тот самый. И тот вопрос, на который нет ответа.

Джулиан бежал.

Аранесса кричала его имя сверху. Рыцарь оглянулся через плечо, увидел Вэйлис, окружённую призраками. Эльфийка кивнула ему — взгляд ясный, уверенный, — и сказала без слов: иди.

Джулиан пошёл. Не стал уклоняться, защищаться, отступать. Просто рванул вперёд, вверх. Призраки ринулись за живым, пустые голодные руки тянулись к горлу, к сердцу, к жизни — и промахнулись, как промахиваются те, кто тянется за тем, чего уже нет.

Тридцать ступеней. Тридцать мгновений между жизнью и смертью. Джулиан добежал до самого верха.

— Аранесса! Аранесса, где ты?!

Леди ответила сверху — голос ещё живой, ещё способный быть спасённым:

— Джулиан! Нежить наверху лестницы!

Джулиан увидел всё разом: Этранда Такхониса в конце коридора, гулей, тащивших Аранессу, Таишу, стоящую среди тварей. Понял: время кончается.

Один из гулей схватил Аранессу, рванул — и она вскрикнула от боли, от той, что бывает, когда мёртвая плоть касается живой. Потащил её в комнату, где лежало тело Октиса, где кровь капала на пол и смерть ждала в тенях.

Другие бросились на Таишу. Когти впились в плоть, рвали, резали, и вместе с болью пришёл холод. Яд. Паралич.

Тело окаменело, застыло, перестало слушаться. Таиша стояла неподвижно, бессильно, и смотрела, как гули тащат Аранессу, как тени сгущаются, как кровь капает на камень.

И в этот миг друидка услышала песнь — далёкую, тихую, едва слышную. Песнь соловья. Ту самую, что звала Таишу раньше. Песнь жизни.

Октис лежал на столе. Мёртвый. Тихий. Неподвижный.

Кровь капала с края на каменный пол, и звук капель был звуком времени — того, что уходит и кончается. Тени двигались вокруг, и в них было что-то знакомое, что-то, что его семья знала, что составляло часть того, кем Октис был и кем никогда не станет.

Его семья так часто говорила о мирах за гранью, о путях, которыми идут мёртвые, о том, что ждёт ушедших. Октис верил: из-за своей крови, из-за своего имени, из-за того, что его род хранил переход между жизнью и смертью, ему будет легче. Он пройдёт. Не застрянет. Проблемы, терзающие мир, не коснутся его, потому что семья знает путь.

Так ему говорили. Так он верил.

Но смерть пришла, и путь не открылся, и мир за гранью не принял его. Октис лежал на столе, и кровь капала, и тени двигались, и никто не пришёл. Никто не повёл. Никто не показал дорогу.

Потому что его семья на самом деле не знала. Не знала пути. Не знала, как спасти его. Не знала, как спасти себя.

Этранд Такхонис шагнул вперёд — лицом к тени, к тому, что ждало за гранью. К тому, что было его отцом, его кровью, его проклятием.

Рука Праймуса Такхониса потянулась из тени — покрытая обожжённым серебром и чёрным воском, сжимающая сердце. Рука, забравшая жизнь.

Таиша видела это даже сквозь паралич, даже сквозь холод: рука Праймуса обвила руку Этранда, ту, что держала сердце, и сердце исчезло — ушло туда, откуда нет возврата.

Праймус произнёс ровным, бесстрастным голосом, словно говорил о чём-то обыденном, не имеющем значения:

— Есть место, где всё потерянное хранится вечно. Мы сотрём твой Путь с лица загробного мира.

Тень сомкнулась. Праймус исчез. Этранд исчез. Рука в серебре и воске растаяла вместе с ними. Сердце Октиса ушло. Путь стёрся. То, что было, перестало быть.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 45. То, что ждёт за гранью

Таиша смотрела на пустое место, где только что стояли отец и сын, где только что была смерть, забравшая Октиса.

Песнь соловья звучала вдали. Песнь того, что отказывается умирать.

Паралич отпустил не сразу — не как щелчок выключателя, а как медленное, мучительное пробуждение тела, мёртвого, чужого, не её. Холод яда ещё пульсировал в жилах, но тело снова слушалось. Снова свое. Снова живое.

Тени внизу ударили опять. Коснулись Вэйлис — холод пронзил, но лишь на миг, на долю мгновения, потому что эльфийка бессмертна, и смерть не могла забрать то, что ей не принадлежит. Тени сомкнулись за воительницей, потянулись, но не успели схватить. Призраки достигли верха лестницы, но Вэйлис уже была дальше, там, где не могли достать.

Леди Аранесса Ройс смотрела на тело Октиса, на кровь, на тени. Слышала Джулиана, несущегося вверх, слышала его дыхание, его шаги, его надежду. Поняла: время кончается.

Приготовилась не к бою. Не к защите. К чему-то большему.

Голос сорвался, улетел вверх по стенам, по залам, по всему Палаццо Давинос. Эхо подхватило, понесло, разбросало. И вместе с голосом улетела мольба — та, что живёт в каждой женщине, потерявшей всё: сына, путь, надежду.

— Пожалуйста… Пожалуйста… Мы потеряли так много… Двери закрыты… Мир не может пасть глубже во тьму… Пожалуйста!

Голос ударил повсюду — так, как бьёт жизнь, когда отказывается гаснуть.

Вэйлис увидела. Одна. Только она, на первом этаже, могла увидеть то, что случилось.

Соловьи резко взмыли с деревьев снаружи — взлетели, как взлетает то, что не желает исчезать. По ту сторону стекла, по ту сторону грани, призраки — не те, что вторглись в мир, а те, что ждали за гранью и помнили, — начали закрывать лица и отступать. Бежать перед тем, что двигалось в мире за гранью восприятия: существа, напоминающие фейри, но сотканные из самой смерти, скользили там, где живое не ступает, видимые лишь Божественному Чувству Вэйлис.

Лестница осталась позади. Взгляд Джулиана упал на Вэйлис, окружённую тенями, и не поверилось, что воительница останется жива, когда получится свидеться снова. Кистень-кадило крутился вокруг эльфийки, тени давили, рвали, хотели убить. Но рыцарь слышал голос Аранессы — панику леди, её ужас, мольбу и надежду.

Джулиан продолжил бежать, не обращая внимания на тянувшиеся тени. Дыхание стало тяжёлым, слюна во рту густой, и мир сузился до одной точки: до Аранессы, до той, что звала, ждала, нуждалась в нём.

Рыцарь добежал до порога комнаты, где смерть ожидала у стола.

Аранесса, приготовившись к тому, что будет больше, чем бой, обернулась к своему верному вассалу и сказала:

— Лети.

Ветер закружился вокруг Джулиана — ветер из мира, двери которого закрылись для него, но дары которого были обещаны. Ветер, несущий золото и серебро, сияние и пурпур, мотыльков и бабочек, скорость и силу. Ветер, несущий долг.

Джулиан почувствовал вес своего положения — тот, который не чувствовал больше десяти лет. Который забыл. Который отказывался нести. В этот миг ярость, гнев, горе — всё, что мужчина прятал внутри, — отступило, как отступает тьма перед светом.

На их месте осталось одно: честь. Долг. То, что делало Джулиана тем, кем он был и кем никогда не переставал быть.

Он бросился вперёд, в комнату, к гулям, тащившим Аранессу, и движение рыцаря стало движением ветра, золота, мотыльков и долга. Каждый шаг оставлял след сияющего золота и мелькание крыльев, воздух дрожал, как над раскалённым камнем.

Вскочив на сундук справа, оттолкнулся одной ногой, перевернулся в воздухе — рапира опустилась вниз, прямо в ключицу и плечо ближайшего гуля. Аранесса, даже схваченная, даже пленённая, не оставалась ни кроткой, ни покорной: удар каблуком изящной туфли пришёлся точно в цель, гуль дёрнулся, открылся, и рапира вошла глубоко, до конца.

Отпустив клинок, Джулиан перехватил нежить полунаручем и рванул вниз — распорол грудь гуля от ключицы до рёбер. Кости и внутренности рассыпались по полу. Первый пал.

Джулиан не остановился. Подбросив рапиру, перехватил другой рукой, нанёс второй удар — тяжёлый, колющий. Боковой шаг привёл рыцаря спиной к столу, и краем глаза он увидел Октиса: тело вскрыто от пупка до солнечного сплетения одним вертикальным разрезом, что-то выдавило органы наружу чудовищной силой, и те лежали среди крови и теней, как вываленные внутренности разделанной туши. Джулиан отвёл взгляд. Сейчас не время. Сейчас — долг.

Рапира вошла, но скользнула по кости, по плотным сухожилиям, не достав до жизненно важных органов. Используя инерцию, рыцарь потянулся полунаручем вверх, схватил гуля за челюсть и рванул, прижав уродливую голову к наплечнику. Полунаруч разорвал плоть, рука гуля повисла на сухожилиях. Тварь зарычала, повернулась, выпустила Аранессу, обратилась к Джулиану.

Воин сказал тихо, спокойно. Без ярости. Без горя. Только честь. Только долг.

— Ну же. Покажите, на что способны.

Гули приняли вызов. Бой продолжился.

Двое бросились сразу, с двух сторон. Первый, раненный полунаручем, замахнулся, но удар вышел неуверенным, неточным. Джулиан уклонился, перехватил когтистую лапу в воздухе, отбросил. Второй ударил с другой стороны — Джулиан парировал, отступил, развернулся, рапира сверкнула, и гули отшатнулись. На миг в коридоре воцарилась тишина.

Аранесса, свободная, стояла у стены и смотрела. На Джулиана, отбивающегося от гулей. На Таишу, неподвижно застывшую среди тварей. На тело Октиса на столе. В глазах леди не плескалось ни страха, ни паники. Только расчёт. Только воля. Только надежда — та, что живёт в женщине, потерявшей всё, но отказывающейся потерять последнее.

Леди подняла руки, глаза вспыхнули зелёным, и свет хлынул из неё — свет земли. Гули в коридоре дёрнулись, зашипели, повернулись — и бросились. Не на Аранессу. Не на Джулиана. На Таишу.

Один ударил. Когти впились, рванули. Боль вспыхнула, жизнь потекла из раны, тело отказалось слушаться, и Таиша упала на холодный камень. Мир поплыл, потемнел, сузился. Последнее, что друидка увидела, — скалящаяся морда гуля, склонившегося над ней. Пасть. Клыки. Голод в глазах.

Потом мир исчез.

Таиша чувствовала, как кровь утекает, как она кружится в пространстве, уходит туда, откуда нет возврата. Видела Октиса — не тело, не плоть, не то, что лежало на столе, залитое кровью, вскрытое. А его самого. Дух. Суть. То, что делало юного некроманта собой.

Октис уходил. Удалялся. Прочь от Таиши, прочь от мира, прочь от всего живого. Вокруг, вдали, мерцали светлячки — крошечные, тёплые огоньки. Тропы вели через тёмный, густой, бесконечный лес, но были освещены, и светлячки указывали путь — к обновлению, к новой жизни, к тому, что ждёт ушедших.

Октис выглядел потерянным. Растерянным. Оглядывался, не понимая, где он, куда идёт, что случилось. Тело уничтожено, надежды на него нет — он знал это, чувствовал. И всё равно шёл, потому что не мог не идти. Потому что таков путь. Таков закон.

Таиша была близка к тому, чтобы последовать за ним. Шагнуть с тропы. Уйти в лес, за светлячки, туда, где кончается всё. Чувствовала холод. Чувствовала пустоту. Чувствовала то, что ждало за гранью.

Но не пошла. Не могла. Не сейчас.

Таиша знала этот лес. Эти тропы. Этот путь. Была друидом; идущей Старым Путём, знающей циклы жизни и смерти, знающей, когда время пришло, а когда — нет. Увидела растерянность Октиса — и что-то материнское, глубокое, живое отозвалось внутри.

Таиша часто шутила с юным некромантом. Шутила о том, что чувствует себя матерью для мальчика. В шутке таилась правда, которую Таиша прятала, отказывалась признавать. Но сейчас, на пороге смерти, правда вышла наружу.

Хотелось утешить. Сказать что-то тёплое. Но это было бы неправильно. Весь Старый Путь — о принятии циклов, о том, что нельзя бороться, когда время пришло, нельзя удерживать то, что должно уйти.

Но сейчас — не его время. Таиша знала. Чувствовала. Видела.

Крикнула. Не голосом — всей волей, всей жизнью, что ещё оставалась в ней, всей правдой, вышедшей наружу.

— Вернись! Ещё не время!

Октис остановился.

Первый момент, когда вернулось сознание. Первый момент, когда понял: Октис здесь, существует, он всё ещё он. Умирать — странная штука. Он ли это, без тела? Без плоти, без крови? То, что в нём вечно, — принадлежит ли оно ему, или Октис принадлежал этому? Октис не знал. Не понимал.

И вдруг — голос. Голос Таиши. Шелест крыльев вокруг, будто птицы летали рядом, будто кто-то живой был рядом, помнил Октиса, знал, хотел вернуть.

— Вернись.

Он увидел тропу. Тропу через тёмный лес, освещённую светлячками. Тропу, ведущую к обновлению. Женщина, знающая эти леса, велела не идти пока. Не сейчас.

Октис посмотрел на тропу. На лес. На светлячков. Сказал:

— Хорошо. Я вернусь. Всё равно, кажется, слишком рано.

Боль ударила.

Не та, что бывает, когда тело ранено. Другая. Та, которой не должно существовать. Та, что приходит оттуда, откуда не должно приходить ничего живого. Та, что забирает не тело, а нечто большее.

В тенях, в стороне от тропы, далеко, в местах за лесами, настолько тёмных и холодных, что даже духи мёртвых не ступают туда, что-то шевельнулось. Древнее. Голодное. Ждущее. Из тени появилась рука — залитая кровью, сжимающая сердце. То самое. То, что было Октисом. То, что было жизнью.

Рука сжала сердце. Голос — ровный, бесстрастный, как о чём-то не имеющем значения — произнёс:

— Предательский щенок. Немедленно домой.

Октис почувствовал, как его тянет. В темноту, в холод, в пустоту. Таиша видела: дух Октиса, её сына, того, кого она хотела спасти, навсегда теряет шанс идти по тропе. Видела, как он поворачивается к ней, делает шаг — и рука в темноте тянет, и что-то раскалывается в его духе, как раскалывается то, что было целым.

Октиса звали в двух направлениях. В темноту, где рука сжимала сердце. К свету, где голос Таиши звал вернуться. Сила в темноте в ужасе обнаружила, как что-то живое, тёплое, отказывающееся умирать, тянет Октиса туда, куда темноте не хотелось его отпускать.

Дух Октиса замер. Между двумя мирами. Между двумя голосами. Между тем, что было, и тем, что могло быть.

Внизу, в зале, Вэйлис чувствовала холод. Тени коснулись эльфийки снова — пронзило, но лишь на миг. Смерть не могла забрать то, что ей не принадлежит. Холод был внутри всегда, напоминал, кем Вэйлис была, что потеряла, что никогда не вернёт.

Последние две тени наверху лестницы посмотрели вниз, на упавшего врага в коридоре, снова на Вэйлис — и повернулись. Поплыли к эльфийке быстро, неумолимо, сомкнулись с двух сторон. Холод обступил по кругу. Кистень-кадило крутился, тени давили, рвали, хотели убить. Но Вэйлис была бессмертна. Призраки не могли.

Аранесса отступила к камину. Огонь горел, тёплый, живой, мягкий свет падал на лицо, на руки, на глаза. Леди подняла ладони — и голос сорвался. Одно слово. Одно-единственное. Слово жизни. Улетело с губ и ударило в Таишу, лежащую в коридоре.

Жизнь вернулась. Не вся. Но достаточно, чтобы дышать. Достаточно, чтобы встать.

В этот миг дух Октиса исчез. Путь через лес опустел. Светлячки мерцали вдали, но никто больше не шёл по тропе.

Таиша открыла глаза. Увидела потолок. Почувствовала холод камня под спиной. Услышала бой. Поняла: она жива. Ещё здесь. Вернулась в своё тело — медленно, болезненно, но вернулась. И знала, как знает всякая друидка, идущая Старым Путём: это пока не его время.

Бой продолжался.

Таиша тяжело дышала. Воздух со свистом проходил сквозь стиснутые зубы, каждый вдох входил в грудь как удар, каждый выход рвался из горла рыком. Мир плыл, темнел, сужался до размеров собственного тела. Ноги дрожали, плоть слушалась с трудом — так слушается тело, которое только что перешагнуло порог смерти и ещё не уверено, что ему дозволено остаться.

Вэйлис стояла посреди зала, призраки обступали со всех сторон. Холод давил на плечи, тени рвали подол, тянулись к горлу, к сердцу, к той жизни, что текла в ней бесконечно и не могла быть выпита. Воительница подняла кистень-кадило, раскрутила, замахнулась — и на этот раз не промахнулась. Кистень свистнул, рассёк воздух, ударил в одного из призраков. Свет вспыхнул — холодный, пронзительный, святой. Тот, что не греет, а разит. Не ласкает, а судит. Божественная кара хлынула из кистеня, из её ладоней, из самой глубины существа, ударила в тень. Призрак дёрнулся, зашипел, затрещал, и запах гари наполнил зал — запах того, что горит не огнём, а светом.

Рассеялся. Не растаял, не ушёл — именно рассеялся, как рассеивается тьма перед рассветом. Свет выжег призрака изнутри, тень вспыхнула, сгорела, пепел осел на камень пола, эхо растаяло в сводах. Изгнан обратно в загробный мир, туда, откуда не должно было выходить то, что вышло.

Вэйлис опустила кистень, посмотрела на пустое место, где только что стоял призрак. Тишина. Холод. Тени сомкнулись снова.

Джулиан держал стойку в комнате, гули перед ним. Что-то внутри мужчины, давно забытое, давно похороненное под слоями горя и ярости, проснулось. Сосредоточенность на формах, на движениях, на том, что оттачивал годами юности, что забросил, что потерял вместе с отцом. Давно Джулиан не держал клинок так, как держал тогда. Давно не двигался так. Тело забыло, разум забыл, но руки помнили. Как будто клинок в ладони был не сталью, а продолжением кости, продолжением жилы, продолжением того, что делало самого Джулиана клинком. Видел, как Аранесса меняет ход боя, как зелёный свет хлещет из её ладоней, как гули дёргаются, шипят, отшатываются, — и тело отозвалось раньше, чем рыцарь успел подумать. Как возвращение к ремеслу. К тому, что он знал, умел, чем был.

Бросился на того гуля, которого ранил раньше, — того, чья рука повисла на одних сухожилиях. Раздробил челюсть полунаручем — кости затрещали под металлом. Отступил, развернулся. Рапира сверкнула, вонзилась вверх — через подбородок, через нёбо, через череп, — вышла через темя. Гуль дёрнулся, захрипел, рухнул. Тело ударилось о пол с тем глухим, мокрым звуком, с которым падает то, что было живым и перестало быть.

Джулиан не остановился. Сбил труп с клинка, вошёл в крутящийся удар. Плащ взметнулся перед последним монстром, закрыл обзор. Из-под плаща, снизу, вверх, в грудную клетку — рапира вошла глубоко. Гуль зашипел, кровь хлынула из раны — тёплая, густая, пахнущая железом и гнилью. Тело затряслось, но тварь не упала. Зарычала, повернулась, бросилась. Когти сверкнули в воздухе, прошли в палец от щеки.

Подошёл вплотную. Посмотрел гулю в лицо — в пустые глазницы, в оскаленную пасть, в язык, вывалившийся между клыков, серый, склизкий. Сказал тихо, спокойно. Без ярости, без торжества. Только усталость человека, делающего то, что должно быть сделано.

— Передай своим создателям привет от меня.

Полунаруч метнулся вверх, пальцы сомкнулись на горле. Джулиан давил, пока не нащупал позвонки на затылке, и рванул. Оторвал голову чистой силой хвата. Язык твари вывалился изо рта, тело рухнуло, дёрнулось в последний раз, затихло.

Бросив голову на пол, Джулиан посмотрел на Аранессу. Лицо неподвижное, безэмоциональное — лицо человека, который давно разучился чувствовать и не собирается начинать заново. Ни слёз, ни ярости, ни горя. Только долг.

— Ты в порядке?

Аранесса кивнула. Голос ровный — голос той, кто потеряла всё, но отказывается потерять последнее.

— Да. Помоги друиду.

— Так и сделаю.

Развернувшись, побежал вниз по коридору, на ходу заглянул на лестницу в главный зал, поискал глазами эльфийку — не увидел. Послушался Аранессы: подошёл к ближайшему гулю, встал перед ним, рапира сверкнула, тело натянулось, как тетива.

Гули бросились — двое, сразу, с двух сторон. Первый замахнулся, удар вышел неуверенным. Джулиан уклонился, когтистая лапа рассекла воздух рядом с ухом. Второй ударил с другой стороны — когти впились в плечо, боль вспыхнула, яд потёк по жилам. Но ветер Аранессы всё ещё нёс мужчину, наполнял скоростью и силой. Яд не взял. Холод не сломил. Джулиан устоял.

Третий гуль метнулся к Таише, когти впились в воздух над её телом — промахнулись, лапа прошла мимо. Таиша стояла на ногах, шатаясь, но живая. Живая благодаря слову Аранессы, благодаря тому единственному слову жизни, что вернуло дыхание.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 46. Завеса

Октис чувствовал, как его тянет. В темноту, в холод, в пустоту, туда, откуда нет возврата. Темнота вокруг совсем не темнота ночи, не темнота закрытых глаз, а темнота того, что не имеет света. Что никогда не имело. Что никогда не будет иметь.

Таиша исчезла — только что была рядом, только что звала, и вот её нет. Голос растаял, шелест крыльев умолк.

Октис остался один.

Один с рукой отца, сжимающей сердце.

Один с голосом в памяти, зовущим домой.

Один с тропой через лес, освещённой светлячками, ведущей к обновлению, к тому, что ждёт ушедших.

Слишком много голосов звучало одновременно.

Вернуться.

Идти домой.

Идти по пути.

Три направления, три судьбы, и каждая тянула к себе, и каждая не желала делиться.

Рука Праймуса Такхониса сжималась на запястье, тянула в темноту.

Голос Таиши вновь звал обратно.

Тропа звала вперёд.

И в этот миг Октис увидел разрыв в середине своей души — широкий, глубокий, растущий. Что-то открывалось внутри, чего не должно быть, и Октис понял с той ясностью, что приходит только на пороге смерти: если позволит себе распасться, распад не остановится.

Не будет того, что соберёт.

Не будет того, что вернёт.

Не будет того, что вспомнит его имя.

Это нужно закрыть.

Пальцы потянулись к разрыву. Октис начал зашивать себя — как зашивают рану, как сшивают плоть, как собирают разорванное. Стежки ложились, разрыв сужался, душа собиралась обратно, туда, где ей положено быть.

Каждый стежок — усилие.

Каждый стежок — выбор.

Каждый стежок — слово, сказанное себе: я здесь, я ещё здесь, я не ушёл.

Чувствовал, как его поднимают, тянут туда, куда он не хотел идти. Рука Праймуса сжималась, темнота приближалась, холод обступал.

— Нет, — сказал Октис. Тихо, но — твёрдо. — Мне не положено туда идти. Отец… Я не принадлежу тебе. Мое место… Я с ними.

— Тебе место, где мы.

Стежки ложились.

Разрыв сужался.

Но что-то двигалось рядом.

Что-то смотрело сверху вниз. Белое призрачное лицо склонилось над парнем, глаза пустые, рот открыт. Октис лежал на столе, но леди Аранессы не было рядом, и он был не в Палаццо Давинос, не в той комнате, где кровь капала на пол. Был где-то между. Там, где жизнь и смерть пересекаются, где свет и тьма неразличимы.

Голос произнёс:

— С мальчиком что-то не так.

Другой голос, ровный и бесстрастный:

— Праймус, ты дурак, что ты наделал?

Что-то шевельнулось внутри Октиса. Давило на стежки изнутри, не давало закрыться, не давало собраться. В лесу, в темноте, стежки рвались, разрыв расширялся, душа кричала.

Крыло вырвалось из середины груди. Маленькое, влажное, покрытое кровью, трепещущее. Октис посмотрел вниз. Из окровавленной раны, из его собственных внутренностей, высовывался маленький нос. Лисёнок. Голова не прикреплена ни к какому телу, но глаза смотрели на Октиса — напуганные, растерянные, живые. Пин. Тот самый Пин, что рассыпался на глазах Таиши…

* * *

Таиша стояла в коридоре, гули обступали, слишком близко, слишком много. Октис всё ещё не вернулся.

Подняла руки. Голос сорвался. Слово грома улетело с губ.

Громовая волна хлынула из центра самой сути Таиши, ударила во все стороны разом. Коридор содрогнулся. Стены затряслись, пол задрожал, потолок застонал. Гули отлетели, смердящие тела ударились о камень, кости затрещали, плоть разорвалась. Эхо прокатилось по залам, по лестницам, по всему Палаццо Давинос. Где-то далеко, внизу, Вэйлис подняла голову, услышала, поняла: Таиша жива. Таиша сражается. Таише плевать на здание, на стены, на пол. Ей нужно добраться до Октиса.

Джулиан, стоявший в комнате, почувствовал удар. Волна хлестнула в рыцаря, отбросила к стене. Спина ударилась о камень, боль прошила от лопаток до затылка, воздух выбило из лёгких. На миг он увидел звёзды — хотя в комнате нет неба. Зарычал, встал, отряхнулся. Посмотрел на Таишу.

— Вот что я получаю за помощь.

Таиша бросилась через дверной проём, через комнату, через тени — и оказалась у головы Октиса. Упала на колени, ладони легли юноше на лоб, на щёки, на закрытые глаза. Кожа холодная, губы синие, дыхание тихое, почти неслышное. Чувствовала, что жизнь уходит из паренька, как утекает вода из разбитого сосуда — медленно, неумолимо. Знала: не может остановить, не может вернуть, не может удержать. Но лицо друидки — это лицо той, кто творила Тьязи последние обряды, кто не единожды провожала мёртвых, кто знала путь и знала цену пути. Слова полились как молитва на друидическом, древняя и простая, и слова звучали только одни:

— Следуй за моим голосом и вернись сюда. Сойди с пути.

В этот миг Таиша почувствовала, как что-то внутри отзывается, как что-то древнее шепчет: ты можешь сказать ему, что новая жизнь ждёт за лесом. Ты сказала это Тьязи. Сказала, что путь открыт, что светлячки указывают дорогу. Но Октису ты этого не скажешь. Не потому, что не хочешь. Потому, что это не его время. Потому что мальчик должен вернуться. Потому что принадлежит здесь тем, кто отказывается его отпустить.

Таиша не стала думать. Просто звала. Просто держала бледное лицо в ладонях и просила вернуться. Голос матери. Голос земли. Голос того, что растёт и отказывается умирать.

Аранесса стояла в углу комнаты. Слух леди ловил то, чего другие не слышали: шаги в разных коридорах, голоса, шорох ткани. Другие Такхонисы в замке. Праймус пришёл не один. Никогда не приходит один. Аранесса чувствовала чужое присутствие, как чувствуешь холод, когда кто-то открывает дверь в зимнюю ночь. Как чувствуешь запах дыма, когда где-то далеко горит дом.

Подошла к столу, тронула дерево, пальцы коснулись лака.

— Ах, лак.

Сломала покрытие, добралась до сырого дерева, прошептала слово. Росток потянулся из плоти стола — маленький, зелёный, живой. Рос быстро, как растёт то, что знает: времени мало. Стебель тонкий, листья мокрые, тянутся к свету. Свет был далёк. Побег всё равно тянулся. Аранесса не стала объяснять, зачем. Просто растила.

Глянула в коридор, крикнула:

— Джулиан! Ко мне, когда сможешь!

Побежала туда, где росток тянулся к свету, где дерево стонало под тонкими пальцами.

Джулиан сражался в коридоре, гули прыгали перед ним. Тело двигалось само — как двигалось в юности, когда парень только учился, когда клинок становился продолжением руки, а не грузом в ней. Когда отец смотрел на мальчонку и говорил: «Хорошо, сын мой. Хорошо». Бросился на ближайшего гуля — рапира вонзилась в глазницу, вышла через затылок, тварь рухнула.

Развернулся, ловко вошёл в крутящийся удар. Плащ взметнулся, рапира ударила снизу в грудную клетку. Гуль зашипел, вонючая кровь хлестнула, но монстр не упал. Джулиан ударил снова — полунаручем, в горло. Пальцы сжались. Гуль зарычал, повернулся, бросился. Джулиан ударил в живот, разрезал, ударил ногой в позвоночник, сломал, толкнул тело дальше по коридору. Оно покатилось, когти скребли по камню.

Последний гуль стоял на краю коридора. Язык вываливался из пасти, тело тряслось — настолько израненное Громовой волной, что едва держалось на ногах. Джулиан посмотрел на чудовище долго, спокойно.

— Знаешь, даже не стоит моего времени.

Развернулся, побежал к Вэйлис, к той, что стояла посреди зала среди теней. Гуль метнулся за рыцарем, когти впились в спину, боль вспыхнула, холод разлился по жилам. Но Джулиан устоял, побежал дальше, не останавливаясь, не оглядываясь, — ушёл под защиту Аранессы.

Последний гуль двинулся напоследок — медленно, неумолимо, преследуя леди Аранессу в комнате. Холод обступил женщину, тени давили, рвали. Но Аранесса была там. Росток был там. Жизнь была там.

* * *

Октис смотрел на голову Пина, высовывающуюся из середины собственного живота, и чувствовал тошноту. Ту самую, которой не должно быть в месте, где нет тела, где нет плоти, где нет желудка, который мог бы сжаться.

Но Октис чувствовал.

Не должен был.

Не должен был иметь тело здесь, в этом месте, где плоть — ложь, где всё, что ты есть, — это только то, что ты помнишь.

Но Октис чувствовал.

Чувствовал, как что-то шевелится внутри, давит на стежки, не даёт закрыться. Пин смотрел на него, наклоняя голову. Мех слипшийся от крови, уши прижаты к черепу, глаза напуганные, растерянные, живые.

Октис потянулся внутрь себя. Пальцы сломали стежки — боль вспыхнула, разрыв расширился, душа закричала, — но он не остановился. Что-то двигалось внутри, что-то трепетало, что-то билось. И среди этого движения притаилось что-то неподвижное.

Что не двигалось.

Не трепетало.

Не жило.

Октис тянулся к этому. Рука прошла мимо головы Пина, мимо трепещущих крыльев, мимо влажной плоти. Пальцы сомкнулись на чём-то твёрдом, холодном, гладком.

Камень.

Там, где должно быть сердце, был камень.

Это неправильно.

Этого не должно быть здесь.

Не должно быть камня там, где должно быть сердце.

Не должно быть холода там, где должна быть жизнь.

Вытащил его.

Полупрозрачный, тяжёлый, холодный. Свет камня был светом того, что не живёт и не умирает.

Что просто есть.

Просто было.

Просто будет.

Полупрозрачное лицо склонилось над Октисом — откуда-то со стола, не в смерти и не в жизни, не в свете и не в тени. Рот открылся. Голос того, кто знает, но не понимает. Кто видит, но не верит:

— Нет!

В лесу Октис распался.

Не умер, не исчез, не ушёл — распался. Как распадается то, что было собрано из кусков, сшито из лоскутов, создано из того, чего не должно быть.

Птицы взлетели повсюду, соловьи, крылья хлопали, голоса звенели. Лес содрогнулся, тропа опустела, светлячки погасли, тьма сомкнулась. Последняя часть души юного некроманта — та, что осталась, не распалась, не ушла, — рука.

Рука, сжимающая камень.

Рука, которая не разжималась.

Которая не отпускала.

Это было последнее, что от него оставалось.

* * *

Таиша стояла у тела Октиса. Ладони на его лбу, на щеках, на закрытых глазах. Кожа холодная, губы синие, дыхание тихое, почти неслышное. Видела, как Аранесса растит дерево в углу, как росток тянется к свету. И знала: Октис не вернётся. Не сейчас. Не так. Но руки не отпускали его лица. Голос не умолкал. Таиша звала его, звала, звала — потому что не могла не звать. Не могла не надеяться. Не могла не верить, что где-то там, в темноте, в холоде, в пустоте, Октис слышит её.

Убрав одну руку с его лица, друидка потянулась к посоху — и посох отозвался. Вырос в ладони, изменился: голова, прежде похожая на лошадиную, расплылась, растянулась, стала головой дракона. Пасть открылась, и тёмно-зелёная магия хлынула из дракона, как хлещет вода из прорванной плотины. Таиша чувствовала, как посох пульсирует в руке, как живёт, помнит, знает.

Таиша крикнула волей, и слово ударило повсюду. Остатки лоз Аранессы — те, что ещё держались, ещё жили, — дёрнулись, потянулись, выросли. Росток, что Аранесса растила, дёрнулся, потянулся, вырос. И металл — весь металл в комнате, в коридоре, в стенах, в полу — застонал, затрясся, потянулся к тому, что зовёт, помнит, знает. Голос Таиши был голосом друида: идущей Старым Путём, знающей язык земли, камня и того, что было выковано и забыто.

Аранесса повернулась, увидела, как Таиша держит тело Октиса, как руки обнимают юношу, как лицо прижато к его лбу. Голос Аронессы стал ровным, спокойным — голосом той, кто знает: времени мало и нельзя тратить его на то, что не вернуть.

— Неси его, если должна. Сейчас.

Таиша подняла Октиса. Тело было лёгким — слишком лёгким, как бывает лёгким то, из чего ушла жизнь. Она прижала мальчика к груди, понесла к Аранессе. Ладони мокрые от крови, одежда мокрая от крови — и Таиша не чувствовала этого. Подошла, встала рядом. Посох пульсировал в руке, магия текла по друидке, как вода по руслу.

Кастовала она Речь С Растениями. Почки дерева, что Аранесса растила, повернулись к Таише, листья задрожали, стебли потянулись. Раздался голос того, что растёт и дышит.

— Есть опасность. Мёртвые… мёртвые ходят. Мёртвые.

Аранесса увидела: Таиша стоит с телом Октиса, лицо мокрое от слёз и крови. И голос — ровный, спокойный, но в нём что-то древнее, живое, отказывающееся гаснуть.

— Где их меньше всего, — сказала Аранесса. — Спроси.

Таиша закрыла глаза. Речь зазвучала на друидическом — как металл, расковывающий себя, возвращающийся в руду, помнящий, каким был до того, как его выковали и закалили. Крикнула всему металлу вокруг, всему дереву, всему, что росло и дышало.

— Где их меньше всего?

Живые изгороди задрожали, росток потянулся. И голос — могучий, древний, голос того, что стояло здесь до замка, до мощёного двора, до смерти, — голос ясеня на дальнем краю территории, у ближайших ворот, тех самых, через которые они вошли, — ответил:

— Птицы летят дальше, чем видит глаз. Мост через реку не знает прикосновения смерти. Я приветствую прикосновение той, что идёт старыми путями. Дверь открыта для тебя.

Таиша почувствовала, как дерево рядом зовёт её, тянется, знает, помнит. Одна из почек на дереве Аранессы распустилась — как пион, как лотос, — лепестки раскрылись, упали, легли на пол. Форма их была картой: мост, дерево у моста, река, тропа через реку, свет за рекой. Жизнь за светом.

Внизу, в зале, тени ударили в Вэйлис снова. Когти впились, холод пронзил, боль вспыхнула — но Вэйлис бессмертна, и боль не могла убить, и холод не мог сломить. Кистень-кадило крутился вокруг, тени давили, рвали, хотели убить. Не могли. Никогда не могли.

Аранесса кастовала Шаг Через Дерево. Мир содрогнулся, дерево вспыхнуло светом живого. Гуль, стоявший рядом, метнулся к ним, но Аранесса не позволила нежити следовать, не позволила войти. Мир мигнул — и Джулиан, Таиша с телом Октиса, и Аранесса, — последний гуль не успел, — все исчезли из комнаты и появились на территории у главных ворот. Воздух свежий, небо тёмное, звёзды далёкие.

Аранесса посмотрела на всех. Громко. Твёрдо. Без лишних слов.

— Бегите!

Побежала к воротам — туфли стучали по булыжнику, плащ развевался, волосы летели следом. Аранесса бежала не от страха, а к жизни. Джулиан оглянулся на Вэйлис, стоящую посреди зала среди теней, и крикнул:

— Аранесса! Эльфийка!

Аранесса повернулась, увидела Вэйлис. Руки коснулись порога.

— Завеса! Завеса сильнее! За мостом!

Леди посмотрела на Вэйлис — взглядом той, кто видит что-то в последний раз и знает это. Голос стал мягким, тихим:

— Я думаю, ты очень милая, за то короткое время, что мы знакомы.

Повернулась, сбросила туфли, побежала босиком по булыжнику. Кровь текла из порезов на ступнях — она не чувствовала. Бежала так быстро, как могла. Не от смерти — к жизни. Не от тьмы — к свету. Не от конца — к началу.

Вэйлис видела, как они уходят. Аранесса бежит, Джулиан бежит, Таиша бежит с телом Октиса, прижатым к груди. Тени обступали, давили, рвали — но не могли убить, не могли удержать. Вэйлис бросилась вперёд, сквозь тени, сквозь холод, сквозь темноту. Когти впились в воздух, лапы прошли мимо. Ни одна не коснулась. Эльфийка бежала дальше — не от смерти, а от одиночества. Не от тьмы, а от вопроса, на который нет ответа.

Бой кончился. Не победой. Не поражением. Бегством. Тем самым, когда знаешь, что не можешь выиграть, не можешь остаться, и единственное, что осталось, — бежать, надеяться, молиться и верить, что за мостом, за рекой, за завесой есть то, что сильнее смерти.

Джулиан стоял в дверном проёме — натянутый, как тетива, рапира сверкает, глаза холодны. Смотрел на Вэйлис, когда воительница выходила, и взгляд рыцаря был взглядом того, кто прощается, но не знает, что прощается. Остальные бежали вперёд, шаги их звучали как обещание.

Джулиан шагнул в проём. Рапира готова, полунаруч готов, тело готово. Смотрел внутрь зала, на призраков, на тени, на тех, кто двигался в темноте, — и ждал. Знал: придут. Готов встретить. Но взгляд смещался туда, где лежал отец. Где тело на полу. Где кровь на камне. И стоическая маска, которую аристократ носил весь вечер, та, что не давала чувствовать, плакать, кричать, начала трещать. Не снаружи — внутри. Там, где эмоции копились, как вода за плотиной, и плотина трещала, и скоро прорвётся.

Таиша пробегала мимо, Октис на плече, тело лёгкое, слишком лёгкое. Поравнявшись с Джулианом, положила ладонь тому на плечо. Зелёный свет хлынул из руки в мужчину — боль отступила, раны закрылись, силы вернулись. Голос тихий, твёрдый:

— Пожалуйста, беги с нами. Сейчас.

Побежала дальше. Октис на плече, тело качается, кровь капает. Таиша не чувствовала. Бежала к мосту, к реке, к завесе.

Тени окружили Джулиана. Обступили со всех сторон, холод давил, руки тянулись, дымные пустые рты открывались. Ударил первую, что метнулась, — рапира сверкнула, тень дёрнулась, зашипела, отшатнулась. Не исчезла. Лишь отступила. Другие сомкнулись, кольцо сужалось. Джулиан слышал шаги спутников, слышал, как они удаляются, и понимал: они уходят, а он остаётся. Отец лежит на полу. Мёртвый. Тихий.

Никогда не будет у отца возможности узнать сына поглубже, увидеть в Джулиане кого-то ещё, кроме пьяного прощелыги. Никогда отец не скажет того, что должен был сказать. Не услышит того, что хотел услышать. Отец даже не узнал причину своей смерти. Всё случилось так быстро, так внезапно, так несправедливо, что не осталось времени ни на слова, ни на прощание, ни на последнее дыхание.

Тени окружали Джулиана, и что бы ни было написано в призрачных туманных лицах — это ушло. То, что в Вэйлис наполняло призраков горем, виной, стыдом, заставляло отступать, закрывать лица, бежать, — нет, не это тени чувствовали, глядя на оставшегося человека. Дымные рты ухмылялись. Пустые глазницы — глазницы тени и бессветия — смотрели с признанием. С признанием души, может быть, такой же потерянной, как они. Такой же пустой. Такой же мёртвой, даже когда сердце ещё бьётся.

Холодным утешением стало бы это — пригласить в их жизнь, в их смерть, в их пустоту. Какая-то часть Джулиана, давно умершая, давно переставшая чувствовать, сочла бы это нужным. Не готовились призраки ударить в ужасе или стыде. Не готовились бежать. Если и на что-то похоже — тени готовились обнять его. Тёплым, нежным, вечным объятием.

Аранесса бежала вперёд. Обернулась, увидела Джулиана в дверном проёме.

— Джулиан! Беги! Беги!

Побежала дальше, к мосту, к реке, к завесе. Глаза женщины смотрели на Вэйлис, Вэйлис смотрела на неё. Крики звучали вокруг — и внезапная тишина наступила, когда огни Палаццо Давинос начали гаснуть, один за другим, как гаснут свечи от ветра. Тьма сомкнулась. Полночь наступила.

Вэйлис видела, как Аранесса пересекает порог на мост. Чувствовала магию, висящую в воздухе, — ту, что Праймус призвал, чтобы сделать миры проницаемыми, открыть двери для мрачной работы этой ночи. За порогом мёртвые не последуют. За порогом тени не коснутся. За порогом завеса сильнее, и смерть не властна.

Шагнула к Джулиану, руки потянулись к мужчине.

Рыцарь выставил полунаруч, ладонь раскрыта. В глазах — прощание и обещание.

— Береги их. Я скоро буду там.

Вэйлис не ушла. Не могла. Не хотела. Достала кистень-кадило, раскрутила, замахнулась. Свет вспыхнул, тень затрещала, Божественная кара хлынула из кистеня, ударила в призрак — и призрак рассеялся, пепел осел на камень, эхо растаяло в сводах.

— Я не оставлю тебя здесь, — сказала тихо. — Я не могу.

Джулиан посмотрел на эльфийку. Удивление. Благодарность. Усталость.

— Упрямая женщина. Я за тобой. Ты можешь держать их немного. Теперь мой ход.

Бросился вперёд. Рапира сверкнула — тень дёрнулась, зашипела, отшатнулась. Ударил снова, и снова, и снова. Тени рассеивались, пепел оседал. Вэйлис стояла рядом, кистень двигался, свет бил, тени бежали, кричали, умирали.

Таиша стояла на мосту. Октис на плече, Аранесса рядом. Таиша ругалась на друидическом — словами земли, словами камня, словами того, что растёт и отказывается умирать.

— Мы все должны были идти! Все должны были уйти!

Голос Таиши был голосом той, кто устала, измучена, хочет домой и знает, что дома нет.

— Мы должны были просто идти, а упрямцы не идут. Возвращаются, потому что они такие странные. Я не могу!

Крикнула — и Туманный Шаг унёс друидку через мост. Аранесса рядом. Мост под ними, река под мостом, завеса над ними. Смерть не властна здесь. Таиша указала на мост:

— Будьте здесь!

Тени ударили в Вэйлис снова. Когти впились, холод пронзил, сила уменьшилась, тело задрожало — но воительница стояла. Посмотрела на Джулиана.

— Я останусь здесь с тобой, пока мы не закончим. Но это не заставит тебя чувствовать себя лучше.

Рыцарь посмотрел на неё. Удивление. Благодарность.

— Давай пойдём.

— Ты уверен?

— Я прибил одного из них.

Джулиан стоял. Отец лежал на полу. Мёртвый. Кровь на камне. Спросил себя, не глядя: есть ли на отце полунаруч? Есть. Всегда есть. Вечно скупой, вечно готовый, вечно державший при себе то, что нужно.

Шагнул к телу. Скорость сверхъестественная. Тени метнулись — Джулиан прошёл мимо призраков, как ветер мимо листьев. Не смотрел в лицо отца. Не хотел, чтобы мёртвое, тихое лицо осталось тем, что будет видеть, закрывая глаза. Обхватил руки отца, пальцы коснулись полунаруча. Что-то в руке отца расслабилось — что-то, что держалось, не отпускало. Полунаруч снялся.

Он твой, отец. Всегда был твоим. Всегда будет твоим.

Джулиан посмотрел на Вэйлис. Глаза того, кто прощается и знает это. Кто не скажет слов, потому что слов нет. Рванул вперёд, на полной скорости. Вэйлис за ним. Тени метнулись следом — когти впились в воздух, лапы прошли мимо. Ни одна не коснулась.

Огни Палаццо Давинос гасли. Один за другим, как свечи от ветра, как ночь, как смерть. Крики живых сменялись стрекотом мёртвых — стрекотом того, что было живым и перестало быть, что теперь жило другой жизнью: без дыхания, без сердца, без света.

Какая бы мрачная работа ни происходила в этих залах, действо пока не настолько окрепло, чтобы уничтожить сэра Джулиана Давиноса, Вэйлис из Траурного леса или Таишу, следующую за леди Аранессой Ройс через мост. На этом месте ужасы были оставлены в темноте. За мостом, за рекой, за завесой призраки не последуют. За мостом смерть не властна.

Беглецы прокладывали путь к неопределённому будущему. Не зная, куда идут. Не зная, что ждёт. Не зная, вернутся ли. Но шли. Потому что не могли остаться. Потому что не могли вернуться. Потому что за ними оставалась смерть, а впереди — жизнь. И жизнь, даже неопределённая, незнакомая, пугающая, лучше смерти.

Дверь же в мир мёртвых осталась распахнутой позади в приглашающем зове.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 47. Письмо мертвеца

Дол-Макьяр дышал вечерней прохладой, и в гостиной Хала царил тот редкий покой, который бывает только после долгой бури: свечи горели ровно, тени ложились на деревянные панели мягкими пятнами, пахло остывшим чаем и старым деревом. Клинок Лжеца лежал на боку у Хала, привычной тяжестью напоминая о себе, а за спиной, у стены, стоял меч — тот самый, что Хал не снимал с тех пор, как всё началось. На столе, в дальнем углу гостиной, лежало тело Тьязи Фэнга. Хал не убирал его. Не мог. Не хотел. Брат лежал там, где его положили, и свечи вокруг него догорали одна за другой, и никто не решался их заменить.

Тимбл и Теор, Каттиган, Викандер и Тирания ушли ещё днём — под покровительством Азунэ, в Соколиный Приют, по следу Казимира или Сида, брата Теора. Октис уехал с Джулианом, а Таиша помчалась следом, на ходу бросив через плечо: «Проверю, чтобы пацан не вляпался», — и дверь захлопнулась раньше, чем кто-то успел ответить. Хал проводил их взглядом и вернулся в дом. Сейчас в гостиной остались только он и Мюрей. Шадия ушла к друзьям, и пустота в комнатах была не страшной — домашней, обжитой, той, что остаётся, когда дети разбегаются по своим делам.

Мюрей сидела напротив, закинув ногу на ногу, и смотрела в окно, за которым темнела река. Она не знала, что творится на другом берегу, и в этом неведении было своё милосердие. Вечер выдался на удивление тихим.

— Всё наконец улеглось, — сказал Хал, откидываясь в кресле.

— Улеглось, — согласилась Мюрей.

Хал держал в руках конверт. Плотная бумага, чуть шершавая, с единственной надписью, выведенной знакомым угловатым почерком: «Болэр». Тимбл передала это письмо с наказом вручить Мюрей, и он весь день искал подходящий момент. Сейчас, когда дом затих, момент наступил.

— Мюрей, — Хал протянул конверт через столик. — Я искал, когда тебе это передать. Тимбл велела вручить именно тебе.

Мюрей взяла конверт, повертела в пальцах. Прочла надпись. Подняла глаза.

— Болэр?

— Болэр, — подтвердил Хал. Устало провёл ладонью по лицу. — И ещё. Когда я видел Тьязи Фэнга в последний раз, с помощью Азунэ мне удалось перекинуться с братом парой слов. Мимолётно. Брат просил помочь тебе. Не знаю почему. Может, ты подскажешь. Может, это письмо подскажет.

Мюрей смотрела на барда несколько секунд.

— Помочь мне?

— Не знаю, — Хал развёл руками. — Я не знаю.

Она надорвала край конверта. Бумага зашелестела, запах старых чернил коснулся ноздрей — горьковатый, въедливый. Мюрей развернула лист, пробежала глазами первые строки, и брови дворфийки сошлись к переносице.

— Я прочту вслух, — сказала она. Не вопрос. Решение.

Хал кивнул.

В этот момент в прихожей послышались голоса, смех, топот нескольких пар ног, и дверь распахнулась. Шадия влетела в гостиную, на ходу махая кому-то за порогом.

— Увидимся завтра! — крикнула орчанка. — Отлично посидели! Нам надо ещё раз прогнать номер — с булавами будет иначе, чем с мячами, они по-другому весят, по-другому летят, надо переходить на следующий уровень!

Дверь захлопнулась. Шадия повернулась к отцу, сияя.

— Привет, пап. Жонглирование. Пытаюсь всех вывести на один уровень.

Хал улыбнулся. Улыбка вышла тёплой, чуть усталой, настоящей.

— Жонглирование, — повторил за дочкой.

— Я вот что подумала, — Шадия плюхнулась в кресло, подтянула ноги под себя. — Хорошо бы пройтись, может, не по рынку, а по Фрею или хотя бы по Воронью. Рассказать людям про Священный Круг. Там есть загвоздка: руины столько лет стояли пустыми, люди отвыкли.

— Много предрассудков придётся разгребать, — заметил Хал. — Много людей успокаивать.

— Знаю, — Шадия кивнула, и в глазах дочери загорелся тот огонёк, который Хал видел с детства: огонёк идеи, уже пустившей корни. — И я думала про украшение. Мы хотели подождать, но краски уже куплены, давно лежат. Пора пускать в дело. Я не знаю, какие у тебя планы на сцену, но панели есть повсюду, для лож, для балконов. Можно сделать фрески, росписи. Историй куча — из старых пьес, из легенд.

Шадия сунула руку в карман куртки и вытащила сложенный вчетверо лист. Развернула, разгладила ладонью на колене, протянула отцу. Список открылся длинный, исписанный её быстрым, чуть неровным почерком. Болан Д’Варстрей. Лугзуб Кетлхелм. Десятки других имён.

— За последние семьдесят лет произошёл настоящий взрыв, — взахлеб затараторила юная орчанка, увлеченно тыча пальцем в строки. — Искусство, культура. Старые истории, которые при боге войны не разрешали рассказывать, теперь звучат по-новому. И пьес уже написана куча. Я подумала: может, расписать ими ложи? Или панели? Вышло бы здорово!

Хал взял список, прочёл. В гостиной стояла спокойная тишина, только потрескивала свеча и где-то наверху скрипнула половица. Орк слушал дочь и чувствовал, как напряжение последних часов — казнь, похороны, бег, кровь — понемногу отступает, уходит вглубь, уступает место чему-то простому и настоящему. Шадия говорила, перескакивала с мысли на мысль, размахивала руками, и он давал ей всё время мира. Говорить бард умел и любил, но слушать своих детей любил больше.

— По-моему, отличная идея, — сказал наконец, когда дочь выдохлась. — Все эти имена подходят. Выбери любимые, а завтра займёмся дизайном.

Шадия просияла и уже набрала воздуху, чтобы продолжить — про ложи, про панели, про то, какие легенды ближе к сцене, а какие подальше, про очень древние и про совсем недавние, — но Мюрей мягко подняла руку.

— Хал. Прости, не хочу быть грубой. Нам нужно поговорить. Уверена, это очень важно и срочно, что вы обсуждаете, и не хочу принижать это ни в малейшей степени, но…

— Это важно, — согласился Хал. — Займёмся завтра. Начнём с краёв, с самых древних, и будем двигаться к центру и дереву. А ты, дочь, пока обдумывай.

Шадия кивнула, но не ушла. Хал положил ладони дочери на щёки, похлопал — легко, привычно, как делал, когда ей было пять, и десять, и пятнадцать.

— Я так рада! — засмеялась радостно. — Столько всего надо сделать!

Вскочила, сделала колесо на одной руке в сторону лестницы — быстро, легко, без малейшего усилия, — и взбежала наверх, перепрыгивая через ступеньки.

— За завтраком обсудим! — донеслось сверху.

— За завтраком! — крикнул Хал в ответ.

Улыбка барда держалась ещё секунду после того, как затихли шаги. Потом погасла. Хал повернулся к Мюрей, и лицо его стало тем, чем было до прихода Шадии: серьёзным, чуть осунувшимся, постаревшим за последние дни на несколько лет.

Мюрей смотрела на лестницу, куда умчалась Шадия, и качала головой.

— Хотела бы я такую энергию. Представляешь? Спину вывихнула бы моментально. Мои старые сиськи колесом — без единого шанса, — дворфийка помолчала, поправила письмо на коленях. — Ладно. Вот в чём дело. Это письмо предназначалось мне. Вне всяких сомнений, мне.

— Просветишь, или мы говорим о секретах? — спросил Хал.

— Тьязи Фэнг пишет о Болэре. — Мюрей коснулась пальцем подписи внизу листа. — Честно говоря, странно. Вполне безобидно, если смотреть в целом. Но…

— Но?

— Письмо начинается с оговорки, — Мюрей развернула лист к Халу, ткнула ногтем в первую строку. — «Если это письмо до тебя дошло, значит, я либо мёртв, либо Лакмир наконец потребовал мой счёт в Семи Звёздах, и мне пришлось сматываться из города».

Хал молчал. Мюрей продолжила:

— Дальше Тьязи пишет, что болеет за меня. Что мы оба знаем о силах, работающих против города и Пентеверала, против всего этого. Что друзей мало, так что союзники подойдут. Потом — что добился некоторых успехов, работая на Болэра, хотя тут же оговаривается: тот ему не обязательно друг. И дальше идут вещи, которые, если я не ошибаюсь, довольно колкие. Цитирую: «Ему место экспоната в том музее, а не его куратора. Если бы ты сняла с него маску, он был бы у тебя в руках». Подписано: Тьязи Фэнг.

Мюрей отложила письмо. Посмотрела на Хала.

— Но письмо адресовано Болэру. У меня такое чувство, что тот предатель, о котором мы знаем, возможно, давно плёл свои интриги.

Хал нахмурился.

— Помоги понять. Письмо колкое по отношению к Болэру, но адресовано…

— Не колкое, — Мюрей покачала головой. — Нейтрально-негативное. Скорее нейтрально-отрицательное.

— Можно мне?

Мюрей протянула барду письмо. Хал взял, развернул, вчитался. Почерк брата. Тот самый, угловатый, чуть наклонённый вправо, с привычкой ставить точку чуть выше строки. Хал прочёл дважды. Положил письмо на столик.

— Ну, для начала, — сказал доверительно, — мой брат любил держать меня в неведении. По поводу большей части своих дел.

— Умно с его стороны, — заметила Мюрей.

— Всегда говорил, что оберегает старшего брата.

Мюрей закрыла глаза. На несколько секунд замерла, и Хал видел, как дворфийка сосредотачивается: тянется своим чутьём к бумаге, к чернилам, к самой сути письма, пытаясь нащупать след магии, скрытое заклинание, что-то спрятанное между строк. Глаза двигались под веками, пальцы чуть подрагивали.

Потом открыла глаза.

— Ничего. Письмо не магическое. Обычная бумага, обычные чернила. И адресовано Болэру. Если только не было других таких же писем.

— Возможно, имя на конверте для удобства самого Тьязи Фэнга, — предположил Хал. — У брата могло быть целое досье с компроматом на людей. Имя на конверте — способ сортировки. Это письмо касается Болэра.

— Касается Болэра, — повторила Мюрей. — А почерк на конверте совпадает с его подписью?

— Я бы узнал его почерк где угодно, — сказал Хал. — Да. Совпадает.

Мюрей кивнула. Забрала письмо, сложила обратно в конверт, убрала в карман.

— Похоже, это его способ вести учёт, — сделала вывод Мюрей. — У него был тайник где-то. Компромат на людей, рассортированный по именам, на случай, если с ним что-то случится. Скажем, Тимбл смогла доставить это тебе. А если бы не смогла? Тогда хотя бы всё разложено по полочкам. На самый худший случай.

Мюрей помолчала, постукивая пальцем по подлокотнику кресла.

— Ладно, новая теория. Знаю, я только что высказала одну, но новая, по-моему, вернее. Может быть, это его личная коллекция. Файлы на людей в городе. У этого ублюдка есть файл на меня?

Хал подался вперёд.

— Давай выложим карты на стол. Я знаю, что брат имел дела с тобой. Не знаю, насколько далеко. Не знаю деталей. Тьязи имел дела с тобой. Дела с Болэром. В чём именно заключалась связь между тобой и моим братом?

Мюрей откинулась в кресле, скрестила руки на груди.

— Ну, подобно Болэру — не хочу говорить за Маску и за его опыт, — но и у меня, и у Болэра есть интересы и потребности. Деловые нужды. Редкие артефакты. Магические припасы. Иногда эти вещи добываются не самыми добродетельными средствами, — дворфийка развела руками. — Магия — грязное дело.

— С каждой неделей всё сложнее, — сказал Хал.

— Именно, — Мюрей кивнула. — И если ты занимаешься грязным делом, если идёшь за знанием — а я, сколько бы ни ненавидела это признавать, считаю, что знание должно быть куда доступнее, — но нынешние обстоятельства не позволяют. И не позволяли давно. Так что если ты лезешь в магию, будь готов испачкаться.

— Значит, мой брат снабжал тебя, — сказал Хал медленно, — с помощью нашего, скажем так, не совсем друга Болэра.

— Ну, это работало в обе стороны, — Мюрей пожала плечами. — Иногда у него была нужда, иногда у меня. Взаимовыгодно. Иногда я шла против Болэра. Иногда приходилось работать с ним.

Хал обвёл взглядом гостиную. Стены, полки, инструменты. Дом, который бард строил годами. Дом, в котором выросла Шадия.

— Кто-то ещё знал? Кроме вас троих?

— В смысле?

— Ты заметаешь следы.

— О да. Конечно.

— Точно?

Мюрей усмехнулась.

— Честь среди воров, Хал. Ты же понимаешь.

— А я думал, ты казначей.

— Ты когда-нибудь встречал честного финансового консультанта?

Хал рассмеялся. Коротко, устало, но искренне.

— Я руковожу театром. Принято.

Орк помолчал, глядя на конверт в кармане Мюрей.

— Придётся поговорить с нашим другом Болэром.

— Знаешь, мне вообще-то нравится Болэр, — разоткровенничалась Мюрей. — Не думаю, что Маска испытывает ко мне неприязнь.

— Мне тоже нравится, — сказал Хал.

— Он немного странный.

— Он интересный.

— Знаток.

— Ты уверен, что хочешь продолжать, Хал? — Мюрей наклонилась вёрх. Голос дворфийки стал тише, серьёзнее. — Тьязи Фэнг, как ты сам говорил, оберегал тебя. Жертвовал. Делал многое, чтобы защитить тебя. И твое желание засунуть нос в наши дела вот-вот всё перечеркнёт.

— Честно? — Хал провёл ладонью по лицу. — Не знаю. Но есть ли у меня выбор? Все и каждый побывали в моём доме за последние сутки. Мои дети в безопасности? Не похоже. Брат всю жизнь работал, чтобы я был в безопасности. В конце всё рухнуло.

Мюрей смотрела на барда. Видела решимость, проступающую сквозь усталость. Хал, такой мягкий с Шадией, такой тёплый, такой настоящий. Уважаемый человек в городе. Столько усилий вкладывалось в то, чтобы он оставался чистым. А теперь у него Клинок Лжеца на спине.

И магичке захотелось изменить его жизнь.

В воздухе что-то изменилось. Мюрей почувствовала это раньше, чем увидела: лёгкий перебор струн, гул, едва уловимый, как будто кто-то коснулся натянутой струны где-то очень далеко. Дворфийка оглянулась на мандолины и лютни, на трубы и флейты, развешанные по стенам гостиной. Инструменты молчали, но гул не прекращался. Как будто весь мир — инструмент, на котором играют, и она наконец услышала частоту.

«Я волшебник-прорицатель, могу изменить твою жизнь!» — так и подмывало похвастаться Мюрей и помочь Халу вновь улыбнуться. Она уверена, что Хал воскликнул бы, как воскликнул бы любой: «О, как же это круто!» В сознании дворфийки этот возглас уже прозвучал — призрачным, но отчётливым эхом одной из неслучившихся минут. И в этом восклицании не пряталось бы ни зависти, ни страха — только искреннее, детское восхищение. Хал из тех, кто умеет радоваться чужому дару, как своему.

Но дар дворфийки столь редкостный, столь необычный, что Мюрей давно привыкла его скрывать. Делиться с каждым встречным магичке не хотелось. Будущее — хрупкая тварь: стоит назвать его вслух, и оно ломается, уступая место худшему исходу. Менять свою и чужую судьбу — слишком опасное знание, чтобы верещать о таком на каждом углу. Каково это — вечно путать времена, отвечать на ещё не заданные вопросы и прятать взгляд, устремлённый не на собеседника, а сквозь него, туда, где тот будет стоять через час? Мюрей слишком хорошо знала цену этой перегрузке — раскалывающуюся голову и серебряные искры, то и дело вспыхивающие на самом дне зрачков.

Куда безопаснее складывать привычные столбики медных монет, зная, что в сухих цифрах нет двойного дна, в отличие от полупрозрачной геометрии вероятностей, которая настойчиво накладывалась на реальность паутиной светящихся нитей. Мюрей сознательно предпочитала пахнуть скучными чернилами и сургучом, а не озоном приближающихся гроз. Перестать быть казначеем, женщиной с острым языком и ещё более острым умом, а стать «особенной» — означало стать мишенью. А в городе, где попытка заглянуть в чужой завтрашний день считается преступлением посерьёзнее, чем залезть в чужой карман, провидцы долго не живут. В подворотнях Дол-Макьяра за такое бьют милосердным кинжалом под ребро, а мишеней и покойников здесь и без того хватает.

Мюрей облизнула зубы. На языке — металлический привкус, как горящий озон. В ушах — тонкий, высокий гул, почти на границе слышимости, тот самый, что доступен только детям, пока они не начнут терять эту часть слуха. Лёгкий гравитационный сдвиг, как колодец, тянущий вниз. Хал этого не слышал. Не мог. Это было только её.

Дворфийка знала, что это. Знала, что время — не сверхъестественное понятие. Время коренится в науке, в физике, в астрономии. Мюрей знала: когда люди чувствуют дежавю и думают, будто вселенная подтверждает их путь, — это дерьмо собачее. Она знала, что подключается к чему-то другому. К космической ткани. К математике, которая связывает всё. Да, они на правильном пути. Но это не имеет ничего общего с суеверной хренью.

Каждое утро, просыпаясь, Мюрей чувствовала две нити — два предзнаменования, вплетённых в ткань грядущего. Одно может стать камнем, брошенным в воду. Другое — штормом. И волшебница решала, какое оставить в кармане, а какое — потратить, когда придёт время. Сегодня утром нити были редкостными: одна — слабая, почти ничего, пустяк, который и в руки брать не стоило. Зато можно подсунуть другим, пусть сами разбираются. Другая — чистый, звенящий успех, тот самый, что выпадает раз в жизни и который грех тратить на мелочь. Такое Мюрей точно оставит себе на самый неудачный свой час.

Завтра частота может измениться. Завтра нити будут другими, и то, что сегодня кажется невозможным, завтра станет обыденным, и наоборот. Но в эту ночь, с тем, что лежало сейчас в кармане, одно дело — даже почти невозможное — становилось гарантировано успешно. Грех тратить впустую.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 48. Имена на колоннах

Соколиный Приют стоял над водопадом, и рёв воды наполнял всё вокруг — вибрировал в костях, в зубах, в самой груди. Азунэ смотрел, как лошади исчезают за поворотом дороги. Теор в седле, Каттиган рядом, Викандер чуть позади — все трое уменьшались, таяли, превращались в точки на пыльной ленте тракта. Тирания и Тимбл — впереди, летящие на север, как две стрелы, пущенные в небо. Странный отряд. Странные дни.

Колонны Соколиного Приюта поднимались вокруг маршала, и на каждой — имена. Тех, кто сражался. Тех, кто пал. Тех, кого помнили. Азунэ знал их все. Наизусть. Лучше, чем собственное имя, потому что собственное имя можно забыть, а их — нельзя.

Азунэ начал произносить их. Тихо, одними губами, почти шёпотом. Имена тех, кто сражался рядом и пал. Тех, кого забыли. Тех, чьи имена не значились на колоннах, потому что некому было их высечь. Смотрел, как всадники исчезают за горизонтом, и продолжал повторять. Каждое имя — как камень, положенный в основание чего-то, что не должно рухнуть.

Последнее имя мужчина произнёс, когда друзья уже скрылись из виду.

— Тьязи Фэнг.

Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. На долю секунды. Потом выровнялся.

Рёв водопада наполнял тишину между именами. Азунэ чувствовал, как внутри поднимается обречённость — тёмная, вязкая, тянущая вниз, как та вода, что падала с обрыва и разбивалась о камни далеко внизу. Импульсом толкнуло произнести имена тех, кто только что уехал. Произнести так, как произносят имена павших. Но друзья не пали. Просто уехали. И Азунэ подавил мимолетный порыв. Засунул глубже. Задвинул за зубы.

Развернулся и пошёл обратно, к дому Хала. По дороге пытался удержать то, что мог, от людей из своего прошлого. Тех, кто видел, как Азунэ рос. Кто учил. Кто бил по рукам, когда мальчик держал меч неправильно, и хвалил, когда наконец держал правильно. Пытался вспомнить лица такими, какими видел в последний раз. Чему научился у них. В основном — как драться. Как принимать удар. Как вставать после того, как тебя сбили с ног.

А потом вспомнил кое-что ещё. Слова Тимбл, сказанные давно, которые Азунэ часто отодвигал, потому что не принимал их как урок. Помнил, как спрашивал фейри, как та сумела отпустить прошлое. Не помнил ответа. Помнил только, что Тимбл смогла. А он не знал как.

Остановился посреди дороги. Ветер трепал плащ. Водопад ревел за спиной.

Тимбл сказала тогда, как отпустить. Но как часто Азунэ приходил в Соколиный Приют? Каждый день. Каждый день, если мог. И каждый день стоял перед именами на колоннах — и не мог. Не мог отпустить. Не знал разницы между отпустить и забыть.

Азунэ не хотел забывать.

Кто вообще знает, что такое отпустить? Но забыть — это рана. Оскорбление. Смерть. Пока что-то помнят, это всё ещё здесь. Что-то внутри Азунэ защищало воспоминания, как дракон защищает клад. Дороже всего в мире. Имена на колоннах. Воспоминания о том, что было. Если нужно оставаться в боли, чтобы почтить их, — пусть так.

Азунэ произнёс имена павших. Тех, чьи имена никогда не будут написаны нигде. Никаких записей. Никаких следов. Только его голос. Только его память.

Хотелось бы провести больше времени с теми, кто только что уехал. Хотелось бы найти момент, чтобы сказать так много. Но не было шанса. Ни одного.

Азунэ произнёс имена пяти уехавших. Шёпотом. Себе. Не потому, что друзья пали. Потому что они всё ещё здесь. Потому что маршал хотел помнить о них всё: хорошее, плохое, уродливое. Раны, которые они причинили, даже не желая того. Всю историю. Целиком.

Интересно, забудут ли они его, пока их нет.

Воспоминание давало силу. Азунэ чувствовал это, знал, держался за это. Не мог отпустить. Пока нет.

Он пошёл дальше, к дому Хала. Многое впереди. Многое происходит.

Рука коснулась дверной ручки. Дверь распахнулась раньше, чем Азунэ успел нажать, и на пороге стояла Мюрей — прямо в лицо, вплотную, верх блузки мокрый от ледяной воды.

— Идеально вовремя! — Мюрей выпучила глаза.

Азунэ моргнул. Перевёл взгляд с мокрой блузки на лицо. Обратно на блузку.

— Что ты пила?

— Идём за мной, — Мюрей развернулась и зашагала обратно в дом, не дожидаясь ответа. — Вперёд! Время пришло!

Азунэ посмотрел дворфийке вслед. Потом на Хала, который стоял в гостиной с Клинком Лжеца на боку и мечом за спиной. В глазах барда читался тот вопрос, который бывает у человека, когда ему предлагают сделать что-то безумное, и он уже знает, что согласится.

— Мы должны найти Октиса, — бросила Мюрей через плечо, не оборачиваясь. — Парень в беде.

— Видимо… иногда просто нужно сказать — да?

— Да, да, да! Просто скажи да, детка!

Хал посмотрел на Азунэ. Азунэ на Хала. Оба — на Мюрей, которая уже скрылась в глубине дома, и оттуда доносился звон чего-то металлического и голос, командующий кем-то невидимым.

— Что ж, идём, — сказал Хал.

Они вышли за дверь.

Ночной Дол-Макьяр дышал прохладой. Улицы пусты, если не считать редких патрулей да бродячих собак, жмущихся к тёплым стенам. Мюрей шагала впереди — быстрая, энергичная, почти маршевая, — и шаг её задавал ритм всем остальным. Хал шёл рядом, чуть позади, Азунэ замыкал. Все трое двигались к Арханаде — огромному шпилеобразному зданию из гладкого серого камня. Музей монументально возвышался в квартале Лузгаш прямо над бушующими истоками реки Врош, опираясь на двадцатифутовую отвесную скалу над водой.

Арханада дышала ночной тишиной — той особенной, музейной, в которой каждый экспонат кажется живым, а каждый звук — кощунством. Болэр работал поздно. Снова. Сидел в кабинете, окружённый стопками бумаг, каталогами, картами, и пытался восстановить то, что рассыпалось в руках: чувство контроля.

Вещи двигались быстрее, чем Маске хотелось бы. Быстрее, чем он мог предвидеть. Быстрее, чем мог позволить. Болэр убрался, спрятал беспорядок, запер то, что должно быть заперто, сжёг то, что должно быть сожжено. Доволен, что последние действия хорошо скрыты. Но не спокоен. Спокойствие стало роскошью, которую Маска давно перестал себе позволять.

Болэру срочно нужна Тимбл. Отчаянно. Не для дела. Не для договорённости. Для разговора. Одного разговора, прежде чем всё рухнет. Болэр чувствовал, как события сжимаются вокруг, как петля на шее, и единственный способ сохранить хотя бы видимость контроля — услышать её голос. Убедиться, что кроха жива. Что помнит. Что не забыла.

Маска потратил вечер, пытаясь связаться с ней. Кураторы, архивисты, все, кому мог доверять, — связывались с обычными контактами. Тимбл регулярно посещала ряд мест, и Болэр знал её ритмы, знал, как она должна поддерживать их в отсутствие Тьязи Фэнга.

Но ничего не возвращалось. Как нити паутины, на которых сидит паук и ждёт, когда что-то заденет струну, — трудно читать информацию об отсутствии. Что-то совершенно неподвижно, или он просто ничего не поймал? Болэр не знал. И это незнание давило хуже любого знания.

Болэр сидел в кабинете и слышал приглушённые голоса из музейной зоны. Может, куратор работает ночью. Может, кто-то реставрирует. Обычные звуки, обычные шорохи. Но потом почувствовал. Магический пинг. Лёгкий, почти неощутимый, как касание паутины к коже. Мюрей Маг’Нессон. Казначей Пентеверала.

«Болэр» — донеслось до Маски. Не голосом. Не звуком. Чем-то другим. Чем-то, что вибрировало прямо в голове, прямо в костях, прямо в том месте, где живёт внимание.

Болэр замер. Посмотрел на дверь. На окно. Снова на дверь.

— Что вам нужно, мисс Маг’Нессон? — произнёс тихо. В пустоту. В нить. В ту струну, что связывала их.

Ответ пришёл сразу: «Мы идём на охоту. И это сезон ублюдков. Вперёд!»

Болэр закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Открыл.

— Где вы… — начал вопрос. Остановился. Покачал головой. — Я знаю, где вы. Одну минуту. Боже.

Встал. Подошёл к двери. Положил руку на ручку. Помедлил.

«Предполагаю, она будет той еще задницей», — подумал хранитель. Открыл дверь.

Болэр встречал внезапных гостей на пороге. В маске. Всегда в маске. В глубине прорезей по-прежнему светились синие огоньки, в которых ничего не прочесть.

— Пожалуйста, входите, — голос ровный, вкрадчивый. Тот, которым говорят с гостями, которых не ждали, но которым нельзя отказать. — Какая разница, который час. Присаживайтесь. У меня есть сигары. Может быть, у вас есть…

— Доставай, — Хал прошёл мимо него. — Нам нужно поговорить. Пригласи нас наверх.

Болэр обвёл гостей взглядом. Мюрей. Азунэ. Хал.

— Это…

— Нам нужно кое-что обсудить, друг, — Хал говорил мягко, но с той твёрдостью, которая бывает у человека, уже принявшего решение.

Болэр кивнул. Медленно. Как человек, который понимает, что спорить бесполезно.

— Я принесу вино и сигары. Кто-нибудь видел Тимбл, раз уж я всех впускаю, возможно, прячется с вами?

Мюрей усмехнулась. Улыбка вышла чуть кривой, чуть виноватой.

— О да. Она упорхнула часа два назад.

Болэр замер. Маска скрывала лицо, но в глазах что-то изменилось. Не страх. Не удивление. Скорее узнавание. Как будто Болэр всегда знал, что это случится, и всё равно надеялся, что такого не произойдет.

— Куда? Мне нужно поговорить с ней.

— Тимбл ушла с концами, — Мюрей ковырнулась в зубах.

— Покинула город, — добавил Хал.

Болэр молчал. Несколько секунд. Потом покачал головой.

— Почему она это сделала? Это… Нет, это…

— Вот почему нам, вероятно, нужно поговорить, подозрительная ты сука!

Хал посмотрел на дворфийку. На Болэра. Снова на Мюрей.

— Найди вино.

Болэр застонал. Тихо. Почти неслышно. Но застонал.

Азунэ стоял в стороне и смотрел на всех. На Мюрей, мокрую от ледяной воды и командующую всеми подряд. На Хала, спокойного и наблюдательного. На Болэра в маске, с сигарами и вином, во всем виде которого — усталость человека, который понимает, что всё пошло прахом, и всё равно пытается сохранить лицо.

— Ладно, — Азунэ скрестил руки на груди, привалился плечом к стене.

— Подождите, — Болэр поднял ладонь, останавливая всех троих.

— Хорошая ночь, — Мюрей обвела взглядом музейные своды, как будто оценивая, достойны ли те её внимания.

Азунэ хмыкнул.

— Я думал, мы ищем Октиса, — Азунэ перевёл взгляд с Мюрей на Хала и обратно.

— Мы ищем Октиса, — Мюрей загнула палец. — Это в списке дел.

Болэр закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.

— Дерьмо…

— Один шаг за раз, — Хал положил руку Болэру на плечо. Коротко. Уверенно. Как кладут руку человеку, который вот-вот рассыплется.

Болэр обвёл их взглядом. Всех троих. Покачал головой.

— Тимбл действительно ушла.

— Она ушла, да. Я видел её… — Азунэ запнулся. Не договорил.

— Она не мертва! — отрезала Мюрей.

— Нет.

— Пока, — Мюрей пожала плечами. — Не знаю. И опять-таки — почему ты так зол?

Болэр вздохнул. Долго. Глубоко. Так, как вздыхают люди, которые устали и не намерены это скрывать.

— У нас была договорённость. Мне нужно было поговорить с Тимбл о нашей договорённости, и я думал, фейри будет достаточно порядочной, чтобы уделить мне время.

— У неё закончилось время, Болэр, — сказал Азунэ тихо, но твёрдо. — Тимбл пришлось уехать.

— Да, — Мюрей шагнула вперёд, ближе к Болэру. — Не знаю, в курсе ли ты, но один из наших дорогих друзей умер сегодня ночью, и всё пошло прахом. Так что статус-кво вышел в окошко, Болэр.

Болэр молчал. Потом кивнул. Медленно. Как человек, который понимает, что спорить бесполезно, но всё равно хочет.

— О, я прекрасно осознаю. И я недоволен тем, с чем она меня оставила. И тем, с чем она теперь оставила всех нас. Как мне прикажете это делать?!

Хал посмотрел с горестью на Болэра.

— Ты у нас в порядке? — Хал понизил голос.

— Да.

— Может, тебе одиноко? Ты тут совсем один?..

— Да. Думаю, да, — Болэр развернулся к ним. Маска скрывала лицо, но в голосе слышалось решение. То самое решение, которое принимают, когда уже всё равно. — Я веду вас всех в архивы. Живо.

Хал моргнул.

— Ладно.

— Это не то, что позволено, — Болэр зашагал вглубь музея, быстро, почти бегом. — Так вообще нельзя.

Хранитель на ходу открыл двери архивов и зашагал еще быстрее. Быстрее. Почти бегом. Как человек, который знает: если остановится, то не сможет продолжить.

Азунэ смотрел Болэру вслед и видел то, что мог видеть только тот, кто знает этот музей, кто бывал здесь раньше, кто помнит каждую колонну, каждый коридор, каждую дверь. Болэр нарушал правила. Впускал гостей туда, куда впускать категорически нельзя. Азунэ в порядке правила — маршал бывал здесь раньше, делал глубокое сканирование, знал архивы. Хал и Мюрей — нет. Они не по правилам. Но шли всё равно.

Хал смотрел на Болэра. И видел. Видел то, что мог видеть только тот, кто всю жизнь изучает людей, их позы, их движения, их привычки. Болэр заходил с красками раньше сегодня, выглядел беспорядочно. Но сейчас — казался немного энергичнее обычного. Немного трясся, но это могло быть из-за происходящего. Не так деликатен на ногах, как обычно. Чуть неуклюж, как будто пил, но только в походке. И ещё: в тех местах, где видна кожа, а их немного, Болэр не серый. Выглядит намного здоровее, чем последние пару месяцев. Не то чтобы это никогда не менялось, но это довольно…

— Болэр, ты сделал чудесное восстановление? Применил заклинание «Образного здоровья»? Или что-то в этом духе? Внезапно…

— Немного, — сказал Болэр, не оборачиваясь. — Да. Образное здоровье, ага.

Хал чуть отстал, пока шли через залы, и поймал Азунэ за руку. Тихо. Так, чтобы Болэр впереди не услышал.

— Я знаю, ты мне доверяешь. Так доверься мне. Будь настороже, да?

— Конечно, — кивнул Азунэ.

Болэр вздохнул. Не оборачиваясь. Просто вздохнул — как вздыхают люди, которые понимают, что за их спиной шепчутся, и не намерены это комментировать.

— Я понимаю…

Хал отпустил руку Азунэ. Они догнали Болэра.

Болэр остановился посреди архива, ближе к дальнему концу, там, где ряды стеллажей сжимались, как рёбра, потолок нависал низко и пахло старой бумагой, пылью, чем-то металлическим и чуть сладковатым — так пахнут вещи, долго лежавшие в темноте. Повернулся к гостям. Маска скрывала лицо, но в прорезях глаз точно читалось что-то новое. Не вкрадчивость. Не заискивание. Усталость. Та самая, которая бывает, когда слишком долго держал что-то в руках и, наконец, решился положить.

— Я очень надеялся поговорить с Тимбл, — произнёс Болэр тихо. Без обычной вкрадчивости, без рокота. Только усталость. Только правда. — Потому что это сделало бы всё намного проще. Мне нужно, чтобы вы все мне доверились, и я не знаю другого способа это сделать. Одну минуту. Я открою свой секретный архив.

Мюрей присвистнула. Тихо. Почти неслышно. Но присвистнула.

— Это эвфемизм, — заметил Хал.

Болэр не ответил. Развернулся и пошёл дальше, вглубь архива, туда, где стеллажи обрывались и начиналась стена. Обычная. Каменная. С трещинами. С пятнами влаги. Ничего особенного.

Положил руку на стену. Что-то щёлкнуло. Что-то сдвинулось. Камень ушёл в сторону, и за ним открылась яма.

Не комната. Не коридор. Яма. Круговая лестница, винтовая, каменная, без перил, спускалась вниз на полтора этажа, может быть, на два, в темноту — в ту темноту, которая бывает только под землёй, только под музеями, только под местами, где хранят то, что не должно быть найдено. Лестница обрамлялась книжными полками до самого низа — полки шли вдоль стены, спускались вместе с лестницей, и на них стояли книги, свитки, коробки, шкатулки. Всё пахло пылью, старым пергаментом, металлом.

На самом дне — стол. Доски. Бумаги. Инструменты, которыми чистят и изучают магические объекты: щётки, иглы, лупы, маленькие молоточки, пинцеты. Всё разложено аккуратно, всё на своих местах, как у хирурга, как у часовщика.

Рядом, сбоку, маленькая комната. Дверь хранилища. Тяжёлая, металлическая, с замком, который выглядит так, будто его не открывали сто лет.

Болэр спустился первым. Хал за ним. Мюрей. Азунэ замыкал. Лестница крутая, без перил, каждый шаг отдавался эхом в каменных стенах — глухим, тяжёлым, будто сама яма дышала.

На дне Болэр подошёл к двери хранилища. Положил руку на замок. Помедлил. Открыл.

За дверью простирался зал. Примерно в три раза больше того, в котором стояли наверху. Потолок высокий, сводчатый, вдоль стен — полки, витрины, стеллажи. И на них — объекты. Странные объекты. Вещи, которые не должны существовать. Вещи, которые существуют, хоть не должны. Вещи, которые кто-то собрал, сохранил, спрятал здесь, под музеем, под землёй, под всем тем, что построено на поверхности. И которые ждали. Ждали, пока кто-то придёт и посмотрит. Пока кто-то придёт и поймёт. Пока кто-то придёт и заберёт.

Хал смотрел. Мюрей смотрела. Азунэ смотрел. Никто не говорил, потому что слова здесь не нужны. То, что они видели, было больше слов, больше мыслей, больше всего, что могли себе представить.

— Ты скрывал от меня, — сказал Хал. Тихо. Без упрёка. Без злости. С тем удивлением, которое бывает, когда понимаешь, что знал кого-то всю жизнь, и всё равно не знал по-настоящему.

— Да, можешь повторить, — сказала Мюрей.

Болэр посмотрел на них. На всех троих. Покачал головой.

— Я скрывал почти от всех.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 49. С каменным лицом

Мюрей шла мимо рядов книг, и пальцы тянулись к корешкам сами собой, как тянутся пальцы ребёнка в кондитерской к полкам с пирожными. Ноготь — острый, как кончик пера, — скользил по корешкам, и каждый отзывался лёгким покалыванием, почти неощутимым. Паутина на коже. Не больше. Магия. Везде магия. В каждой книге, в каждом свитке, в каждой шкатулке. Мюрей чувствовала это и не могла остановиться.

Азунэ смотрел на неё. На Хала. На Болэра, который уже расставлял стол и стулья на дне ямы, доставал бокалы, открывал вино. Обычные жесты. Обычная забота. Но в них читалось что-то ещё. Что-то, что бывает у человека, когда он знает, что сейчас будет говорить то, чего не говорил никогда.

Мюрей подошла к каменной скульптуре. Рука. Огромная каменная рука, около тридцати футов длиной, лежащая на полу хранилища, как лежит то, что было оторвано и брошено. Как огромную скульптуру переместили сюда, в глубокую яму, под музей, — одному богу известно. Но рука здесь. И на ней — руны. Слегка приподнятые, как татуировка. Кто-то оказался настолько искусен, что смог на цельном куске камня изобразить рельеф татуировки — выпуклость рун на языке, которого Мюрей почти не узнавала. Кроме того, что язык имел некоторое сходство с элементами письменности гигантов, которые дворфийка видела раньше. Давно. В другой жизни.

Мюрей обошла руку. Дошла до задней части, где скульптура обрывалась. Запястье. Разбитое. Мюрей замерла, поняв, что это — вовсе не грубый необработанный камень. Что доказывал кусок каменной кости, торчащий наружу. Как бывает, если руку действительно оторвали у кого-то.

Хал закрыл глаза. Увидел это огромное пространство, эти полки, эти свитки, эти странные объекты, и подумал о всей жизни своей любви к языку. Сосредоточил намерение в сердце. Желание перешло в голову. Понимание Языков. Хал открыл глаза и подошёл к Мюрей, встал за её плечом, посмотрел, куда та смотрела. И начал читать. Вслух.

Мюрей стояла в оцепенении. Почти в трансе. Смотрела на руны и не могла оторваться. А голос Хала звучал над плечом, тихий, уверенный, и слова складывались в смысл, и смысл был древним, как сам камень.

Начало татуировки написано на древнем Высоком Гигантском — на языке, взятом непосредственно от первозданных. Гигант с тридцатифутовой рукой, голова существа касалась бы нижней части облаков… Сколько же в нем было роста? Мюрей не знала. Никто не знал.

Фраза начиналась так:

«Где мы стояли с зари времён, никто другой не будет выстраивать против…»

И обрывалась. На запястье. На том самом месте, где каменная кость торчала наружу, где рука была оторвана.

Болэр повернулся. Посмотрел на Хала. Маска скрывала лицо, но в интонациях слышалось предупреждение.

— Если ты собираешься читать надписи, просто будь осторожен с чтением вслух. Здесь всё капризное.

— Есть что-то, что хочешь отметить особо?

— О, выбирай, к хренам, что угодно!

Мюрей не слушала. Смотрела на руку. И в голове крутилась одна мысль: «Я должна это сделать. Я должна это сделать». Дворфийка шагнула вперёд. Протянула руку. Положила ладонь на каменный палец. Пожала его. Как жмут руку тому, с кем хотят познакомиться.

Болэр дёрнулся. Маска метнулась в сторону Мюрей, и прозвучало только одно слово. Резкое. Твёрдое. Как удар молотка по наковальне.

— Нет.

Магия ударила в Мюрей. Лёгкая, почти неощутимая, как толчок в грудь. Мюрей замерла. Почувствовала. Увидела. Но любопытство толкало сильнее. Она потянулась снова. Схватила палец. Каменный. Большой. Холодный.

— О, етить меня налево!

Болэр подошёл вплотную. Встал прямо перед своевольницей. Маска смотрела в лицо Мюрей. Два крошечных блестящих синих самоцвета, вставленные слишком далеко, чтобы быть настоящими глазами, смотрели в упор. Без зрачков. Без выражения. Просто смотрели.

— Здесь есть вещи, которые намного умнее тебя, — произнёс Болэр. Тихо. Почти ласково. Но в голосе слышалась сталь. — Я позволю тебе бродить по этому месту. Но пока просто будь осторожна. Ты, молодая идиотка…

— Думаю, я старше него, — заметила Мюрей, не оборачиваясь.

— Ладно, я думаю, мы можем отложить наше бешеное любопытство на некоторое время, — Хал шагнул между магами. — Нам нужно кое-что обсудить.

— Нужно, — кивнул Азунэ. Боевой молот лежал у его бедра. Небрежно. Как будто случайно. Но пальцы Азунэ постукивали рядом. Совсем рядом.

— Пройти через это, Болэр, — закончил Хал.

Болэр кивнул. Медленно. Как человек, что понимает бесполезность возражений, но всё равно очень хочется.

— Я открыл очень дорогую бутылку вина.

— Что если бы я могла поговорить с мёртвым гигантом? — Мюрей не унималась. — Это вышло бы круто.

— А если гигант не хочет с тобой разговаривать? — Азунэ не отводил взгляда от Болэра. — Это стало бы совсем не круто.

— Это было бы грубо.

— Не сейчас, — отрезал Болэр.

Вино открылось. Бокалы наполнились. Аромат ферментированного винограда, раздавленного бессмертными ногами под любящим взглядом ныне мёртвой богини, наполнил комнату. Мюрей принюхалась. Хал. Азунэ. Все трое замерли на секунду. Потом сели.

Азунэ сел так, чтобы видеть и Болэра, и дверь. Молот был у бедра. Пальцы рядом. Азунэ смотрел на Хала.

— Я наблюдаю за тобой.

Хал кивнул. Понимающе. Без обиды.

— Итак. Чтобы ввести всех присутствующих в курс дела. Не то чтобы я знал, что происходит. В последние минуты Тьязи Фэнга, благодаря тебе, Азунэ, у меня получилось на миг связаться с ним. Мгновенный мысленный обмен, позволивший узнать, что Тьязи и мы имеем дела с Мюрей. И дела с тобой, Болэр. Я не понимаю всего этого. Я ещё не вижу всего зверя. Но мы собираемся это обсудить, — Хал помолчал. Глотнул вина. Поставил бокал. — Я не знаю, что за дела с красками. Я не знаю, какая помощь, Мюрей, тебе нужна. Мой брат, казалось, думал, что вы оба важны. Мой брат предупреждал о тебе, Болэр. Что я хотел бы понять. После тех лет, как сейчас назовём это, разговоров за кофе, почти еженедельно, — Хал наклонился вперёд. — Почему мой брат предупреждает эту женщину о тебе? Почему, ты думаешь, это так?

Болэр молчал. Долго. Вино в его бокале не шелохнулось. Маска смотрела на Хала. Два синих самоцвета смотрели на Хала. И в прорезях глазниц не светилось ни вкрадчивости, ни заискивания. Только усталость. Только правда.

— Я очень надеялся поговорить с Тимбл, — произнёс Маска наконец. Вздохнул. — Помнишь день, когда я встретил твоего брата у тебя дома?

Хал моргнул. Кивнул. Медленно. Как человек, который хочет поверить, но не знает, может ли.

Болэр наклонился вперёд. Голос стал тише. Почти шёпотом. Но в тишине ямы, в тишине архива, в тишине этого места, где хранили то, что не должно быть найдено, шёпот слышался громче крика.

— Через неделю после того, как я встретил твоего брата у тебя дома, Тимбл пришла в музей с письмом. Твой брат выяснил обо мне некие вещи. Вещи, которые могли бы меня… — Болэр запнулся. Подобрал слово. Осторожно. Как подбирают то, что может порезать. — …упрятать. Но это звучит так, будто я что-то сделал. Тьязи узнал обо мне факты, которые, если бы стали обнародованы, сделали бы мою жизнь, если не назвать трудной, невыносимой. Тьязи сказал, что я должен работать на него. И заставил начать воровать. Из этой библиотеки. Для него. Для других людей. Тьязи сказал, что если я расскажу тебе что-то из этого, это станет концом для меня.

Болэр замолчал. Глотнул вина. Поставил бокал. Не отрывая взгляда от Хала.

— Я так старался никогда не лгать тебе. Любая ложь, которую я когда-либо говорил тебе, произносилась только потому, что заставлял твой брат. Я думал, наконец-то буду свободен. Думал, наконец смогу просто знать, что мой контракт окончен. Знать, что есть кто-то, кто отпустит меня. Чтобы я мог начать разгребать этот чёртов беспорядок, в который твой брат меня втянул, — голос Маски дрогнул. Совсем чуть-чуть. На долю секунды. Потом выровнялся. — Тьязи скомпрометировал каждый уровень моей жизни, которым я был очень доволен. И просто обращался со мной с большим презрением, чем я могу выразить. И это разбило мне сердце. Что мне приходилось сидеть здесь и думать об этом перед тобой так долго.

Мюрей слушала. Хал слушал. Азунэ слушал. Никто не говорил. Никто не двигался. Только вино в бокалах чуть вздрагивало, когда кто-то из них дышал.

— Твой брат был очень сложным человеком, — продолжил Болэр. — Многие люди, которых я слышал, говорили о нём много добрых вещей. Но он также мог быть очень жестоким. И ненавистным. Тьязи не был добр ко мне до горького конца. И я этого не заслуживал. Любые грехи, которые у меня есть, побледнели бы в сравнении с тем, что я делал для него. Или с тем, что я видел, как делает он.

Болэр помолчал. Посмотрел на бокал. На вино. На Хала.

— Я думал, Тимбл… — Маска запнулся. Начал заново. — Я думал, может быть, раз она так добра и очень старалась, чтобы мне никогда не приходилось очутиться в его присутствии. Раньше говорила, что… Я дарил крохе подарки. И в ответ она, как и подобает Тимбл, уберегала меня от встречи с говнюком.

Болэр усмехнулся. Тихо. Почти неслышно. Но усмехнулся. Впервые за весь вечер. И в этой усмешке проступило что-то тёплое. Что-то настоящее. Что-то, что было до масок, до секретов, до лжи.

Усмешка погасла. Болэр выпрямился. Посмотрел на гостей. На всех троих.

— Итак. Тьязи мёртв. И там что-то не так. Ты знаешь, что что-то не так. Есть тень.

— Да, Болэр, — кивнула Мюрей.

— И мир, — Болэр обвёл их взглядом. Всех троих. Маска скрывала лицо, но в голосе слышалось то самое, что бывает у человека, когда он понимает, что больше не может держать всё в себе. — И мне нужно, чтобы вы мне доверяли. И поэтому мы здесь. Потому что я не знаю другого способа заставить кого-то из вас доверять мне без Тимбл.

Хал оглядел собеседников. Всех троих. Потом посмотрел на Болэра. Вино в его бокале осталось нетронутым.

— Полагаю, все четверо мы чувствуем кинжалы, торчащие вокруг города, да?

— Да. Весьма.

— И ты хочешь, чтобы мы тебе доверяли. И я твой друг. И я хочу тебе доверять, — Хал наклонился вперёд. — Так, может быть, мы могли бы начать с того, что мой брат держал над твоей головой.

Болэр вздохнул. Долго. Глубоко. Так, как вздыхают люди, которые слишком долго держали что-то в себе и наконец решили положить конец молчанию.

— С чего начать?

Маска уставился на стол. На бокалы. На вино. Потом поднялся. Встал перед Халом.

— Я сражался в Войне Создателей. Я помог своей семье убить бога. Я видел это своими глазами.

Мюрей моргнула. Посмотрела на Болэра. Перевела озадаченный взгляд на Хала. Снова на Болэра.

— Ладно. Он старше меня.

— Это вино старше меня, — заметил Болэр.

— О каком возрасте мы говорим? — Хал не отводил взгляда.

Болэр вздохнул. Снова.

— Несколько столетий, плюс-минус? — предположил Хал.

— Я был создан во время Войны Создателей, — заговорил Болэр тихо. Почти шёпотом. — Я проснулся за два дня до смерти Раувин. Богини-трикстера. За два дня до. Я был создан, чтобы уничтожить Богиню.

Болэр замолчал. Посмотрел на свои руки. На перчатки. На те места, где перчатки не закрывали кожу.

— Я не… Я привык к полуправде. Это то, что я делаю лучше всего. Это неудобно.

— Что ты имеешь в виду? — Хал подался вперёд. — Что ты имеешь в виду, создан? Ты был рождён…

— Не рождён, — отрезал Болэр.

— Создан, — повторил Азунэ. Тихо. Уверенно. Как человек, который уже понял.

— Создан, — кивнул Болэр.

Мюрей смотрела на Болэра. На маску. На два синих самоцвета, вставленных слишком далеко, чтобы быть настоящими глазами. И в голове повторялась фраза: «Ему место в музее».

Хал сидел неподвижно. Слушал. И в сознании барда складывались кусочки. Клинки Изгоев — мечи, созданные семьёй Ллой, семьёй Таиши, чтобы уничтожить Бога Войны. Меч выставлен наверху, в красивом стеклянном выставочном зале, и каждый мог его увидеть. Люди создали посохи, заклинатели, чтобы уничтожить Бога Солнца. Эльфы создали одну стрелу. Последнюю стрелу. Чтобы уничтожить свою Богиню. Но полурослики… Хал никогда не слышал, каким было оружие полуросликов. Может быть, пробел в образовании. Может быть, что-то ещё. Но меч, убивший Бога Войны, лежал наверху. А с оружием полуросликов не так. Никто не знал, каким оно было. Никто не видел. Никто не показывал.

Азунэ встал. Обошёл стол. Подошёл к Болэру. Остановился напротив. Маска смотрела на Азунэ. Два синих самоцвета смотрели на Азунэ. Азунэ смотрел на них.

— Ты жив. Да?

— Полагаю, это зависит от твоего определения живого. Это становится очень сложным.

— Ты машина?

— Нет.

— Ты где-то посередине?

Болэр молчал. Несколько секунд. Потом заговорил. Тихо. Почти ласково. Но в речи слышалась сталь.

— Я часть. Я персонаж. Я из пантомимы. Серия масок, созданных для исполнения очень, очень конкретной пьесы. В пьесе, которая была создана, чтобы убить бога. Эту маску может носить кто угодно, — пауза. — Нет. Маска может носить кого угодно. Я могу носить кого угодно.

— Я люблю поэзию и стихи, — Хал поднял руку. — Но можем ли мы говорить прозой хотя бы на мгновение?

— Это я, — Болэр коснулся маски. Кончиками пальцев. Едва касаясь. — К сожалению, прикреплённый к этому. Это я. Мне это нужно. Но я не внутри. Это просто то, что мне нужно.

— Ухо Болэра выглядит так же, как сорок восемь часов назад?

— Нет. Ну, ты не можешь его увидеть. Ухо под волосами.

Мюрей шагнула вперёд.

— Если ты наденешь другую маску, ты будешь другим человеком?

Болэр повернулся к дворфийке. Маска смотрела на Мюрей. Два синих самоцвета смотрели на Мюрей.

— Я думал, ты умнее. Нет. Если я надену другого человека, я всё равно та же маска. Понимаешь?

Азунэ подошёл вплотную. Протянул руку. Положил ладонь на маску. Медленно. Осторожно. Как касаются того, что может порезать. Провёл пальцем по форме. По скуле. По челюсти. По носу. Это плоть? Или нет?

— Откуда мне знать? — Болэр снял парик. Медленно. Как снимают то, что не хочется снимать.

Под париком Хал увидел скол. На ухе. Маленький. Почти незаметный. Но скол. И в голове Хала что-то щёлкнуло. Вспомнилось. Ранее, сегодня. В «Гончарном поле». Притон нечестивой магии во Фрее. Обрус Драйм кастует Сон на Болэра. Болэр лежит. Без сознания. Обрус Драйм смотрит на руну в центре маски. Очарован руной. Надевает маску. И там опять Болэр. Смотрящий на своё старое тело. Прежде чем стеклянный тесак входит в бывшую руку.

— Я стащил свою одежду со своего старого тела, — объяснился Болэр. Тихо. Без выражения. Как читают список покупок. — Разрубил старое тело. Бросил большую часть в огонь. У меня есть несколько вещей. Просто чтобы убедиться. Почистился. Надел одежду обратно. И пришёл сюда принять душ.

Хал молчал. Долго. Вино в его бокале так и осталось нетронутым. Потом Хал поставил бокал на стол. Посмотрел на Болэра.

— Мне нужна хоть минута без намёков. Мы с тобой говорили о литературе более двухсот часов. За кофе. В окрестностях Воронья. Ты посещал представления, где моя дочь играла музыку. Я хочу услышать, как ты говоришь слова. Говори прямо и правдиво, — Хал наклонился вперёд. — Кто ты или что ты?

Болэр молчал. Несколько секунд. Потом заговорил. Тихо. Без вкрадчивости. Без заискивания. Без масок.

— Я объект, созданный, чтобы убить бога. Я вещь. Я маска, которую можно носить. Я маска, которая носит других людей. Я стар, как сама война. Когда меня не носят, я сплю. Через несколько минут после смерти трикстера я спал. До следующей войны, где меня носили и использовали. И потом я спал. И потом меня носили и использовали. И я спал через битву за битвой.

Болэр помолчал. Посмотрел на свои руки. На перчатки. На те места, где перчатки не закрывали кожу.

— И потом однажды, во время Восстания Сокольников, у меня вдруг родиилась первая мысль, которую не вложили в мою голову, когда создавали. Я понял, что пьеса, для которой я был написан, давно окончена. Я персонаж, чья пьеса закончилась. И меня просто оставили. Ждать. Просто двигаться по инерции. И я вдруг понял, что в жизни должно быть что-то ещё. И я убежал. Я увидел возможность. Я взял тело, которое держало меня. И ушёл. И нашёл путь сюда.

Болэр замолчал. Глотнул вина. Поставил бокал. Обвел руками по сторонам.

— Я знаю эти вещи. Я видел все эти вещи. Это то, в чём я хорош. Это то, что я мог делать. И это не то, для чего меня создавали. И я двигался по инерции. И не менялся. Я стал просто ещё одним персонажем. И потом однажды увидел одну из твоих пьес. И впервые театр стал чем-то большим.

Болэр посмотрел на Хала. Маска смотрела на Хала. Два синих самоцвета смотрели на Хала. И в них не было ни вкрадчивости, ни заискивания. Только правда. Только боль.

— И, боже мой, Хал. То, что ты пишешь, меняет всё. Знакомство с тобой сделало меня нечто большим. Наблюдение за твоим талантом сделало меня способным хотеть быть большим. И я не знаю, как выразить, что это такое. Потому что ты единственный друг, который у меня когда-либо был. Я был готов рассказать тебе всё. До твоего брата. И вместо искренности он отравил это. И ты действительно всё, что у меня есть. Тьязи разрушил мою карьеру. Отравил единственную дружбу, которая когда-либо имела для меня значение. И я сделаю всё, чтобы это сработало. Чтобы стало лучше. Потому что это самое важное, что я когда-либо знал. Этот Театр так важен. Ты так важен. Твои дети так важны.

Мюрей слушала. Хал слушал. Азунэ слушал. Никто не говорил. Никто не двигался. Только вино в бокалах чуть вздрагивало, когда кто-то из них дышал.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 50. Вспомни

— Ничего из этого не объясняет, почему Тьязи тебя ненавидел, — произнесла Мюрей наконец.

— Он не ненавидел меня. — Болэр покачал головой. Медленно. — Тьязи думал, что я вещь. У него не было угрызений совести обращаться со мной как с...

— Ты был полезен ему? — Азунэ не отводил взгляда.

— Я был полезен. И я не был настоящим.

— Как брат узнал? — Хал подался вперёд.

— Не знаю. У меня есть подозрения. Когда меня разбудили для Восстания Сокольников, то использовали для некоторых тайных миссий. Ничего, о чём я думал. Не думал об этих вещах. И кто-то, должно быть, знал, — Болэр помолчал. — У меня есть братья и сёстры. Есть ещё маски. Они не были найдены.

Хал замер. В голове что-то щёлкнуло. Снова. Вспомнилось. Гроб. Разбитые куски чёрной керамической маски. Древнее письмо полуросликов. И брат. Его брат. С его иногда юношеским чувством юмора. С его любовью прятать буквально правду в эвфемизме.

Или брат мог быть занозой в жопе.

Хал вспомнил последнюю строку письма. Ту самую. Ту, что казалась эвфемизмом. Но теперь, основываясь на том, что Болэр рассказал, это вовсе не эвфемизм.

«Если бы ты снял с него маску, подозреваю, он был бы у тебя в руках».

Хал посмотрел на бокал. Вино стояло нетронутым. Всё это время. Хал поднял бокал. И выпил залпом.

Наверху послышался звон. Тихий. Почти неслышный. Но в тишине ямы звон прогремел набатом. Кто-то звал Болэра. Ночной куратор. Или смотритель. Кто-то наверху.

Болэр повернулся. Посмотрел на потолок. На собеседников.

— Это слишком важно. Я буду...

— Подожди, подожди, подожди, — Азунэ поднял руку. — Прежде чем уйдёшь, я хочу осмотреть эту маску. Она существует давно. Есть ли вмятины? Есть ли несовершенства?

— Только то, что маска явно сделана вручную. Из чего-то. Может быть, кости. Глины. Глазницы, там ничего. Пустоты. Когда я моргаю, это просто те маленькие синие огоньки где-то. Может быть, в четырёх-пяти дюймах в глубине.

— Никаких надписей? Рун? Языка?

— Нет.

Азунэ кивнул. Обошёл Болэра. Посмотрел на маску с другой стороны. С третьей. С четвёртой. Искал. Вмятину. Скол. Несовершенство. Что-нибудь. Нашёл. На ухе. Тот самый скол. Азунэ протянул руку. Положил пальцы на скол. И начал кастовать Починку.

Магия потекла из пальцев Азунэ. Лёгкая. Тёплая. Как вода и свет одновременно — живая, нетерпеливая, стремящаяся туда, куда позвали. Магия коснулась скола. Вошла в изъян. И в этот момент наверху послышались шаги. Не в секретной части. В архиве. Кто-то ходил по архивам. Прямо сейчас.

Магия текла из пальцев Азунэ в скол на маске, но прежде чем успела полностью улечься, Болэр повернулся к потолку. Потом к Азунэ.

— Одну секунду. Я вернусь очень быстро.

Азунэ отдёрнул руку.

Болэр поспешил вверх по винтовой каменной лестнице, оставив троих в хранилище.

Наверху, в главных архивах, тусклый свет высоких окон отбрасывал длинные тени. Болэр вышел и остановился. У читальных столов монументом возвышался Темодей Вурнст. Тучный человек в роскошных одеждах, но вопреки обычной улыбке, непривычно нахмуренные брови свелись к переносице, а нижняя челюсть чуть выдвинулась вперёд. Темодей стоял, наклонив корпус вперёд, словно вторгаясь в личное пространство пустого зала. Но мужчина был не один.

Рядом с ним находилась женщина, которую Болэр никогда раньше не видел. Средних лет, смуглая, в ослепительно белых одеждах, тяжёлых от драгоценностей. Заплетённые волосы укладывались вокруг головы, словно корона. Спина женщины держалась абсолютно прямой, плечи расправлены и слегка отведены назад, и в этой осанке читалась не просто уверенность, а привычка повелевать. Пальцы женщины были сложены аккуратным домиком на уровне груди.

— Куратор Болэр, — голос Темодея прокатился по тихому залу низким, хриплым баритоном, идущим из самой глубины груди. Темодей сделал тяжёлую паузу, раздувая ноздри. — Я хотел представить Вам... Я знаю, что час весьма поздний, но она прибыла сюда, собственно, из...

Женщина улыбнулась. Улыбка тронула только уголки губ, глаза остались холодными, почти стеклянными. Она медленно, царственно наклонила голову набок, глядя на Болэра чуть прищурившись, сверху вниз.

— Я леди Амария Корморей, — голос звучал бархатисто, певуче, с лёгким придыханием на гласных, но в этой мягкости звенел холод. Каждое слово взвешивалось, словно женщина диктовала условия, а не вела диалог. — Приятно познакомиться с Вами, куратор Болэр.

Болэр слегка поклонился.

— Да, здравствуйте. Добрый вечер. Прошу прощения. Я окопался в самом центре стольких дел. Чем могу быть полезен Вам сегодня вечером?

— Простите, что беспокою Вас в столь поздний час, — Леди Амария не моргнула. Взгляд оставался пристальным, хищным, изучающим. Плавным жестом кисти, словно перебирая невидимые шёлковые нити, женщина обвела зал. — Но я, собственно, хотела задать Вам вопрос, если можно, о некоторых артефактах, хранящихся в Крыле Ллой. Я выбрана Палатой лордов-советников, и мы занимаемся здесь пересмотром, в частности, Клинков Изгоев. Тех, что были возвращены.

— Да, конечно, — Болэр сохранял ровный тон. — Уже довольно поздно. Можно ли перенести это на другое время, после того как я, очевидно, получу свой сон красоты? Завтра было бы просто замечательно. Хотите ли Вы обсудить экспонаты перед экскурсией, или предпочтёте просто саму экскурсию?

— Экскурсия была бы совершенно прекрасна, — Амария чуть откинулась назад, дистанцируясь, показывая, что собеседник не представляет для неё угрозы. Пальцы снова сложились домиком. — Темодей был так любезен, что показал мне общие выставки, но я понимаю, что Вы работаете здесь уже довольно давно.

— О, да. Довольно давно. Я очень горжусь нашей коллекцией.

— И как давно Вы здесь работаете?

Болэр не моргнул.

— О, уже годы. Это было с... боже мой. Ещё не совсем десятилетие, но, полагаю, лет восемь. Да, примерно так.

— Что ж, чудесно, — Амария произнесла это медленно, растягивая гласные, с той снисходительной мягкостью, которая ранит больнее пощёчины. — Вам определённо нужно отдохнуть. Я буду рада, если мой экипаж подвезёт Вас. Где Вы живёте?

— Я живу немного в верхнем городе. У меня свой экипаж. Но я как раз убираю некоторые рабочие материалы на следующий час или около того, и они, мягко говоря, опасны. Вот почему, если Вы меня извините... Я бы провёл экскурсию прямо сейчас, если бы не...

Амария взмахнула рукой, усыпанной кольцами. Жест плавный, ленивый, но в нём читалась абсолютная власть.

— О, у Вас есть дела, которыми Вы занимаетесь. Что ж, не обращайте на меня внимания. Я как муха на стене. Я буду рада... Но, честно говоря, меня больше интересует именно архивная работа. В конце концов, я могу прийти сюда в середине дня по общему билету, чтобы осмотреть экспонаты в более широком смысле.

Болэр почувствовал знакомое натяжение магии в горле, желание вплести внушение в следующие слова, заставить непрошеных людей уйти. Но нити запутались. Тонкое плетение сорвалось, проскользнув сквозь ментальные пальцы, как сухой песок. Неуклюжая попытка.

Болэр застыл в напряжённой тишине. Темодей всё ещё стоял, наклонившись вперёд, пальцы раздражающе постукивали по крышке читального стола. Темодей выглядел совершенно довольным тем, как проходит вечер. Затем пальцы замерли. Темодей повернул голову, глядя в высокие тусклые окна вниз по реке от Арханады.

— О, как странно, — Темодей нахмурился ещё сильнее, челюсть сжалась. Мужчина сделал глубокий, шумный вдох через нос. — Полагаю, они сегодня ложатся довольно рано.

Болэр проследил за взглядом мужчины. Вниз по реке, на краю утёса, стояло Палаццо Давинос. Обычно приречные дворцы выглядели оплотом высшего света, сияя огнями, маяком богатства и власти на фоне ночного неба. Сегодня Палаццо Давинос казалось тёмным пятном. Каждый огонек во всём огромном поместье был погашен. Абсолютный, глухой блэкаут на фоне освещённого горизонта. Словно великий монумент внезапно ослеп.

Леди Амария шагнула к окну. Её драгоценности поймали слабый лунный свет, но лицо осталось непроницаемым, каменной маской. Она увидела то же самое.

— Что ж, — голос Амарии стал на толику тише, но не утратил ни капли своего звенящего холода. Фальшивая улыбка исчезла без следа. — Это странно.

Болэр не колебался.

— Нам придётся отложить ознакомление прямо сейчас. Мне очень жаль. У меня чрезвычайная ситуация. То, что внизу, нестабильно и может навредить людям, так что обстоятельства вынуждают меня в данный момент попросить вас уйти.

Амария посмотрела на Болэра. Тёмные глаза непроницаемы, почти лишены блеска. Ни одного лишнего движения. Ни одной лишней эмоции. Абсолютный контроль.

— Я не хотела мешать. Вы занятой эксперт, и у Вас есть своя работа, — она повернула голову к Темодею, медленный, царственный наклон. — Мастер Вурнст, будьте так любезны?

Амария протянула руку. Темодей принял её, обычное добродушие мужчины вернулось, хотя глаза задержались на тёмном палаццо на секунду дольше.

— О, очень хорошо. Что ж, на меня всегда можно положиться в плане ночной экскурсии по музею при других обстоятельствах. Или днём. Я благотворитель, и меня впускают из-за этого.

— Я буду должен Вам гораздо больше после этого, обещаю, — Болэр склонил голову. — Специальная экскурсия. За кулисы.

— Да, специальная, да.

Темодей кивнул резким, рубящим движением, и Амария развернулась, уходя вместе с мужчиной в тени верхних залов. Её спина оставалась идеально прямой до последней секунды, пока не скрылась из виду. Болэр смотрел им вслед, его разум лихорадочно работал, сердце колотилось о рёбра.

Что это, чёрт возьми, было?

Он развернулся и побежал. В полную силу вниз по винтовой каменной лестнице, сапоги гулко стучали в шахте, вниз в хранилище, вниз в секретный архив. Хал, Мюрей и Азунэ всё ещё ждали там. Протянутая рука Азунэ отдёрнулась от Маски.

Болэр остановился, его грудь тяжело вздымалась.

— У нас ситуация. Сейчас, все...

Хал откинулся в кресле, взбалтывая остатки вина.

— Я думал, у нас уже была ситуация.

— Нет!

Мюрей поставила бокал, взгляд стал острым.

— Согласна. Ладно.

Не мешкая, все выскочили из секретного архива, и Болэр сразу указал на высокие тусклые окна. Вниз по реке, на краю утёса, Палаццо Давинос погрузилось во мрак.

— Это очень плохо, — маска Болэра повернулась к Халу.

— Это очень плохо, — Азунэ сжал рукоять молота, вглядываясь в темноту. — Вокруг нас кто-то есть? Мы одни?

— Они ушли, — Хал кивнул в сторону лестницы, по которой скрылись леди Амария и Темодей.

— Погодите, что происходит? — Мюрей перевела взгляд с одного на другого. — Что мы знаем?

— Октис направился туда, — Хал указал на тёмное пятно палаццо.

— О. Да, он в опасности, — Мюрей нахмурилась. — Вы знали, что парень в опасности? Он направился туда?

— Слава богу, она с нами, — Болэр вытер несуществующий пот со лба.

Хал закрыл глаза. Сосредоточился. Слово Веры сорвалось с губ барда, и тёплая, золотистая пульсация разошлась по комнате, оседая в костях Мюрей, Азунэ и Болэра. Их жизненная сила вспыхнула ярче, оборачиваясь невидимым защитным плащом, даруя каждому запас прочности, которого не было секунду назад.

Азунэ, в свою очередь, пробормотал короткий, резкий слог. Воздух вокруг маршала дрогнул, и кожа покрылась холодным, некротическим инеем — фантомный щит украденной жизненной силы, плотно прилегший к телу.

— Ты тоже знала, что Таиша пошла туда, — Хал посмотрел на Мюрей.

— Да, Примус искал Октиса. Я как раз пыталась к этому перейти. Это буквально дало пинка нашему выходу сегодня ночью, — Мюрей всплеснула руками. — Вы уже это знали? Сучий потрох! Никто мне ничего не говорит! Пошли!

— Погодите, — Азунэ поднял руку, но Мюрей уже рванула к лестнице.

Четверо шагнули в ночь, двигаясь так быстро, как только позволяли улицы Дол-Макьяра. Двадцать, может быть, тридцать минут спустя они стояли у ворот Палаццо Давинос.

Ворота распахнуты. Красивый сад тонул во мраке. Ни одного стражника. Ни одного огонька. Абсолютный, глухой блэкаут.

Болэр шагнул вперёд, встав перед остальными. Синие самоцветы в глазницах маски легко пронзали абсолютную тьму, видя даже сквозь магический мрак.

Мюрей поднесла пальцы к губам, посылая магическую нить в пустоту.

«Таиша».

Нить оборвалась. Ничего не вернулось.

Азунэ шёл рядом, зрение Арканного Маршала уже настроилось на поиск магических аур — ритуал, начатый ещё по дороге сюда, тихо гудел на периферии восприятия. Мюрей, в свою очередь, окуталась невидимой, мерцающей броней, сплетённой из чистой арканы.

Осторожно вошли в главный зал. Пустынно. Ни тел. Ни крови. Ворота не заперты. Место оказалось вычищено настолько тщательно, что эта стерильность вызывала настоящий, липкий страх.

— Мне это не нравится, — Мюрей повела плечами, оглядывая высокие своды.

— Я ненавижу это, — Маска Болэра медленно поворачивалась из стороны в сторону. — Ненавижу так сильно.

— Вы что-нибудь пробовали? Связывались с ними? — Хал стоял чуть поодаль, вслушиваясь в тишину.

— Я пробовала. Таиша не отвечает. Может быть, просто вне зоны досягаемости.

Мюрей замерла. Магическое чутьё, обострённое до предела, уловило что-то в самом центре огромного зала. На полу.

— Там что-то есть, — указала в темноту. — Но нужно подойти, чтобы увидеть.

Болэр двинулся вперёд. Азунэ шагнул следом, не отпуская рукоять молота, держа Мюрей за спиной в безопасности. Через минуту Болэр вернулся, держа в руках кусок расплавленного чёрного воска.

Мюрей взяла воск. Пальцы коснулись застывшей массы, и знание ударило в мозг. Годы изучения магии, архивов, тайн — всё сложилось воедино. Материальный компонент. Мощная некромантия. Агрессивная злонамеренная магия, предназначенная не просто для того, чтобы сделать миры соприкасающимися, но чтобы яростно, с хрустом разорвать ткань между миром Араман и царством мёртвых.

— Это больше нас, — Мюрей подняла глаза. — Это часть большего ритуала.

— Азунэ, — Болэр наклонил голову. — Как думаешь, что будет, если мы это Починим?

— Я бы не стала этого делать на твоём месте, — Мюрей нахмурилась. — Я не знаю, случится ли что-то. Это просто один компонент. Но я чувствую очень интенсивную некротическую энергию. Это вредоносно.

Азунэ посмотрел на воск. Потом на Мюрей. Потом на Болэра.

— Просто сделай это, — Мюрей вздохнула, протягивая маршалу воск. — Давай.

Азунэ взял чёрный воск. Хал тем временем отошёл на сорок футов вглубь зала, напрягая слух, пытаясь уловить хоть что-то в этой неестественной тишине.

Азунэ произнёс слово. Вербальный компонент Починки. Маршал не знал точного перевода, это было что-то древнее, недоступное. Но Хал, стоявший в сорока футах, с обострённым до предела слухом и остаточным Пониманием Языков, услышал это слово и понял его точный смысл.

«Вспомни».

Свеча вспомнила, чем она была.

Чёрный воск дрогнул. Поплыл. Собрался воедино, восстанавливая свою изначальную, нетронутую форму. И в ту самую секунду, когда форма сомкнулась, Хал услышал это.

Цокот. Быстрый, лёгкий, почти неуловимый. Лисьи следы. Что-то невидимое, родившееся из восстановленной свечи, пронеслось мимо Хала, обдав барда холодным ветром, и рвануло к двери, к воротам, уходя в ночь, следуя за теми, кого им нужно найти.

Хал развернулся.

— Двигаемся, — бард зашагал к выходу, скомандовал твёрдо, как сталь. — Давайте. Не отставайте.

— Что? Что ты увидел? Что только что произошло? — Мюрей поспешила за бардом.

— Пошли с нами! — Азунэ подхватил дворфийку под локоть.

— Никто мне ничего не говорит! — Мюрей топнула ногой, но уже бежала к выходу.

Четверо вырвались из Палаццо Давинос в глубочайшую ночь Дол-Макьяра. Час ведьм давно миновал. Улицы были пустынны, тени длинны, а воздух холоден. Они бежали, и каждый из них понимал, куда бежит. К поместью семьи Ллой.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 51. Камень Ночной Песни

Они мчались по ночным улицам Дол-Макьяра, и холодный воздух резал лёгкие, и брусчатка стучала под сапогами, и тени метались по стенам, и ни один фонарь не горел на их пути. Болэр, Хал, Мюрей, Азунэ — четверо, бегущие сквозь город, который спал, не зная, что проснулся.

Поместье Ллой располагалось в квартале Мирзаш, напротив Лугзаша, на краю утёса, нависая над нижними районами города. Ллой были здесь всегда. Не благородный дом — дом героев. Дом кузнецов, выковавших будущее этого мира.

Одноэтажное поместье растекалось по пологому склону, встроенное в бок холма, с высокими арками штукатурки и внутренними дворами, где воздух пах нагретым камнем и металлом. Но деревья… Деревья были тем, что выделяло этот дом среди всех остальных в городе. Золотые гинкго, но не золотые — огненно-красные, пылающие в темноте, как угли, которые не гаснут. И железные деревья с толстыми, узловатыми стволами, с корой, изодранной в лоскуты, тускло-серой и твёрдой, как сталь. Два вида. Больше нигде в Дол-Макьяре такие не росли.

Среди деревьев лежали валуны — огромные, гладкие, с вытертыми сиденьями наверху, отполированными поколениями тех, кто приходил сюда молиться, медитировать, молчать. В жилах этих валунов текла медь и железо, и металлы поблёскивали в лунном свете, как прожилки в живом теле.

Большинство Ллой давно уехали в Дол-Рунью. Поместье охраняли не слуги — соседи, которых семья знала всю жизнь. Рохор, старый орк, принёс фонарь. Свет фонаря качался в темноте сада, выхватывая из мрака стволы, камни, и фигуру Аранессы, стоявшей поодаль.

И Вэйлис. И Джулиана.

И Таишу, стоявшую на коленях посреди сада с телом Октиса на руках.

Не было такой вселенной, в которой она бы его положила.

Таиша держала его. Руки её лежали на его груди, и магия текла из них — не исцеление, нет, исцелять уже нечего. Это было другое. Это было как бить в барабан, как качать мехи, как делать то, что делают, когда сердце остановилось и ты отказываешься это принимать. Раз за разом. Волна за волной. Жизнь вливалась в тело, и тело не брало её. Жизнь уходила сквозь пальцы, сквозь открытую рану на животе, сквозь пустоту там, где должны были быть внутренности. Таиша латала его. Не лечила. Латала. Рана на животе зияла, и запах железа висел в воздухе, густой, тёплый, тошнотворный. Но порезы гулей затянулись. След удавки на шее — исчез. Тело, не считая раны на животе, было цело.

И мертво.

Аранесса стояла в нескольких шагах, глядя на Таишу. Вэйлис несла дозор у края сада, глаза эльфийки скользили по теням, по кронам, по каждому тёмному углу, где могло притаиться то, что пришло за ними. Джулиан стоял дальше всех. Спина прямая. Рапира в руке. Рыцарь смотрел в ночь, в темноту за пределами сада, и этот дозор стал его щитом. Щитом от того, что лежало у него за спиной. От того, на что не мог обернуться.

Аранесса подошла к Таише. Посмотрела вниз.

— Ты знаешь, что они с ним сделали?

Таиша подняла голову. В глазах было пусто. Не горе. Не ярость. Пустота. Та самая, что бывает, когда мозг отказывается обрабатывать то, что видят глаза. Таиша не знала. Не думала об этом. Она бежала. Она держала. Качала жизнь в мёртвое тело. И ни разу, ни на секунду не остановилась, чтобы спросить себя, что именно убило мальчика, которого она несла.

— Те трупы в комнате, — голос Аранессы оставался тихим, ровным, но каждое слово давалось с усилием, как будто она поднимала камни. — Меня бросили на пол. Я видела. Только в безумном рывке ужаса. Они бросили мальчика на стол. Один из тех монстров намотал проволоку ему на шею. Тянул вниз. А его брат…

Аранесса замолчала. Сглотнула.

— Его брат вонзил в мальчика нож. А потом, когда я открыла дверь, брат держал в руке предмет. Камень. Резной камень с крыльями.

Глаза Таиши метнулись к Вэйлис. Могло ли это быть? Могло ли это быть тем самым?

— Этранд держал камень в руке, — продолжила Аранесса. — Держал, пока убивал твоего друга. Они были братьями. Такхонис. Такхонис молчали так долго. Так долго молчали.

— Убит собственным братом, — голос Вэйлис долетел из темноты сада, тихий, древний, без интонации.

— Я видела камень, — Аранесса взглянула на свои руки. — Я думала, убийца так и держал камень в руке.

— У него не было камня, — Таиша покачала головой. Медленно. Как человек, который вспоминает то, что не хочет вспоминать. — Когда я видела убийцу в коридоре, он держал что-то другое. Покрытое кровью.

Таиша замолчала. В голове её, в том месте, где жил волк, в том месте, где обоняние острее зрения, всплыло воспоминание. Запах. Густой, тёплый, железный. Таиша была тогда в волчьей форме, и на уровне инстинкта, на уровне того, что не нуждается в словах, она знала, что это было. Пахло как сердце.

— Этранд забрал его сердце.

Обнаружение Магии завершилось.

Самая мощная божественная некромантия, какую Таиша когда-либо чувствовала, хлынула волнами из груди мальчика. Из того, что оказалось похоронено внутри него. Из того, что заняло место сердца.

Таишу затошнило. Она оттолкнула тело. Отпрянула. Спиной врезалась в ствол железного дерева, и кора впилась ей в лопатки, и она не почувствовала.

— В нём что-то есть, — голос её дрожал. Срывался. — Убийца положил в него что-то.

Из ворот сада послышались шаги. Хал, Болэр, Азунэ и Мюрей шли за Рохором, и фонарь старого орка качался впереди идущих, выхватывая из тьмы стволы гинкго и каменные жилы валунов.

— Это Хал, — Рохор поднял фонарь выше.

Хал бежал. Кричал на территории, звал, искал, и когда нашёл Рохора, пошёл за ним, и увидел Таишу, стоящую над мальчиком, и на долю секунды, на одну иррациональную, родительскую долю секунды увидел Алогара. Своего сына. На земле. Моргнул. Не Алогар! Это молодой человек, с которым Таиша путешествовала. Которого бард знал. Который был жив ещё сегодня утром.

Хал рванул мимо тела. Обхватил Таишу.

Она рассыпалась в его руках. Не заплакала. Не закричала. Рассыпалась. Как рассыпается то, что слишком долго держало себя в руках и больше не может.

— Он умер. Мне нужно что-то сделать, — слова рвались из неё, рваные, задыхающиеся. — Мне нужно…

— Тише. Тише, — руки Хала держали её. Крепко. Надёжно. Как держат то, что не должно упасть.

— Я не смогла его спасти. Я не смогла остановить и…

— Это был Праймус? — вопрос Мюрей вышел тихим, но точным. Скальпель, а не вопрос.

— Да, — Таиша кивнула, не поднимая головы от плеча Хала. — Праймус убил и отца Джулиана.

Болэр отошёл в сторону. Посмотрел на Джулиана, стоявшего у края сада, спиной ко всем. Посмотрел на тень мужчины. На то, как тень ложилась на траву. На то, что в тени имелось что-то лишнее. Что-то, что цеплялось к краям, как плесень цепляется к камню. Что-то, что не принадлежало Джулиану, но приросло к нему.

— Ты другой, — Болэр подошёл ближе. Тон казался мягким, но в интонации звенела сталь. — К тебе что-то прикреплено. Что-то неправильное. Мне очень жаль. С этим придётся разобраться.

Маска повернулся к телу. Мюрей и Азунэ шагнули следом.

— Возможно, вам не стоит на это смотреть, — Болэр не обернулся.

— Что ты собираешься делать? — Таиша подняла голову. Глаза ещё оставались красными, мокрыми, но уже без пустоты. В них появилось что-то другое. Что-то, что требовало ответов.

— Ты сказала, в парне что-то есть.

— Я повторю свой вопрос.

— Я собираюсь это поискать.

— Почему бы вам всем сначала не рассказать, что произошло? — Хал не отпускал Таишу, но вопрос обращался ко всем.

— Мы не знаем, — Вэйлис произнесла из темноты, не оборачиваясь.

— Давайте также вспомним, что в прошлый раз, когда кто-то из нас касался чего-то с великой арканной силой, это закончилось плохо, — Мюрей скрестила руки на груди.

— Именно поэтому я начну первым, — Болэр уже стоял над телом.

— Прежде, чем ты что-то тронешь. Что ты почувствовала? — Мюрей повернулась к Таише.

— Некромантия, — Таиша сглотнула. — Божественная.

— Боги, — невольно вскрикнув, Аранесса закрыла глаза.

Мюрей протянула руку. Магическая Ладонь соткалась из воздуха над телом Октиса — невидимая, невесомая, но ощутимая, как статическое электричество перед грозой, как тот самый гул, который предшествует удару молнии, как дрожь в воздухе за мгновение до того, как мир расколется надвое. Болэр посмотрел на Таишу. Посмотрел на Мюрей. И в руке Маски, в руке того, кто знал мёртвые тела изнутри, кто разделывал их, кто изучал каждое сухожилие, каждую кость, каждый сосуд, кто жил среди мертвых тел так долго, что те перестали быть чужими, материализовался стеклянный скальпель. Тонкий. Прозрачный. Острый. Лезвие не отражало свет — скальпель поглощал его, и в этом поглощении виделась чистота, абсолютная и безжалостная, как чистота пустоты, как чистота того места, где кончается жизнь и начинается то, что после.

— Охренеть, — выдохнула Таиша.

— Это очень круто, — Мюрей не отрывала взгляда от тела.

Она потянулась Магической Ладонью. Осторожно. Миллиметр за миллиметром. Пытаясь нащупать то, о чём говорила Таиша. То, что было похоронено в груди мальчика.

Что-то там было. Что-то пульсировало. Что-то ждало.

Хал заговорил. Не словами. Музыкой. Голос барда ударил в основание черепа каждого, кто стоял в саду, и удар этот был не звуком, а аккордом, тёплым, золотистым, многоголосым, и аккорд этот осел в костях, в мышцах, в пальцах, даруя уверенность там, где была неуверенность, и силу там, где жались только страх и усталость. Бардовское вдохновение. Не заклинание. Песня, вплетённая в саму ткань реальности, в тот самый момент, когда реальность нуждалась в песне больше всего. Таиша почувствовала, как что-то древнее, друидическое, течёт через неё, через Хала, через всех, кто стоял в этом саду. Направление. Указание. Не команда. Просьба. Земля под ногами гудела в ответ, и гудение это — голос самого холма, на котором стояло поместье Ллой, голос камня и металла, голос того, что было выковано здесь сто лет назад и не забыло, зачем было выковано.

Мюрей услышала голос Хала. Услышала, как аккорд звенит в ушах, как звенит высокая частота, от которой внутри всё сжимается и гудит, и гудение это проникает в самые глубокие места, в те места, где живёт математика, где живёт космическая ткань, где живут нити. И в этом гуле, в этом звоне, волшебница почувствовала нить. Ту самую нить, что лежала у неё в кармане с утра. Ту самую, что была чистой, звенящей, совершенной. Ту самую, что выпадает раз в жизни и которую грех тратить на мелочь.

Сегодня. Сегодня эта нить нужна. Не на мелочь. На это. На то, что лежало перед ними на траве сада семьи Ллой. На то, что пульсировало божественной некромантией в груди мёртвого мальчика. На то, что могло спасти город или погубить его.

Есть моменты, в которых не может быть места для ошибки. Ни миллиметра. Ни миллисекунды. Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего вздоха. Ни одной лишней мысли. Потому что цена ошибки здесь — не провал. Цена ошибки здесь — всё. Всё, что было. Всё, что есть. Всё, что могло быть.

Стоя здесь, в саду семьи Ллой, где почти сто лет назад, задолго до Войны Создателей, орк-кузнец посмотрел на свою семью и произнёс слова, которые стали фундаментом всего, что выковалось после: «Я могу творить чудеса из стали и ковать машины войны. Почему я не могу защитить свою семью? Что нужно, чтобы создать то, что сделает нас свободными?»

Азунэ помнил. Помнил. Помнил. Слово горело в голове маршала, как горело оно в голове каждого, кто стоял в этом саду, кто знал, что это слово значит, кто знал, что оно может сделать. Помнил.

Как струны великого инструмента, перебираемые невидимой рукой, нити реальности натягивались вокруг них. Каждая нить — возможность. Каждая нить — выбор. Каждая нить — жизнь или смерть. Мюрей тянулась Магической Ладонью. Болэр держал стеклянный скальпель. Хал и Таиша стояли рядом, их руки сжались, и в этом сжатии содержалась молитва. Джулиан стоял дальше всех. Его тень становилась длиннее. Вэйлис шагнула вперёд.

Есть только один способ, чтобы это сработало. Один-единственный. И способ срабатывает только здесь. Только сейчас. В этом саду. В эту ночь. С этими людьми. И если хоть одна нить дрогнет не так, если хоть один аккорд прозвучит фальшиво, если хоть одна рука дрогнет — всё рухнет. Всё. Без остатка. Без надежды. Без второго шанса.

И они начали.

Руки Болэра двигались. Маска знал мёртвые тела. Знал изнутри. Знал так, как знают то, с чем живёшь бок о бок каждый день, то, что перестаёт быть чужим и становится частью тебя. Пальцы раздвигали плоть. Осторожно. Точно. Без колебаний. Без жалости. Без страха. Только работа. Только руки. Только то, что нужно сделать. Каждый миллиметр — как шаг по лезвию. Каждый надрез — как нота в симфонии, где фальшивая нота убивает всё.

Магия потянулась внутрь. Плоть разошлась. Не с хрустом. Не с треском. С тихим, влажным вздохом, как вздыхает то, что слишком долго держало в себе что-то, чего не должно было держать. И что-то, что лежало там, где должно быть сердце, было извлечено.

Это благоприятный день, Мюрей.

Волшебница увидела его. Камень Ночной Песни.

И в ту секунду, когда камень покинул грудь Октиса, раздался трепет крыльев. Не только Таиша и Вэйлис. Все. Все, кто стоял в саду семьи Ллой, услышали. Из далёкой рощи, из-за утёса, из-за края мира, из того места, где кончается земля и начинается небо. Соловей. Одна нота. Чистая. Пронзительная. Вечная. Та самая нота, которая звучала в голове Таиши, когда она лежала на пороге смерти. Та самая нота, которая звала Октиса обратно. Та самая нота, которая составляет песнь жизни, песнь того, что отказывается умирать.

Камень парил в Магической Ладони. Сохранённый. Целый. Совершенный. Магические силы, хранившиеся в Камне, остались нетронуты, как нетронута печать на письме, которое никто не вскрыл. Как нетронута нить, которую никто не потянул. Как нетронута песня, которую никто не спел.

Болэр и Мюрей встретились взглядами.

Эта группа людей. В этом месте. Мюрей уверена: это должно было случиться. Не по воле какого-то бога. Не по чьему-то плану. Не по капризу судьбы. Это должно было случиться, если, и только если собравшиеся хотели, чтобы этот город был спасён. Если, и только если они были готовы сделать то, что нужно, в тот единственный момент, когда это стало возможно.

И оказалось, что хотели. Потому что несколько абсолютно оглушительных, мощнейших магических ошибок не просто предотвращены. Ошибки исправлены. Починены. Заглажены. Мюрей и Болэр починили то, о поломке чего даже не подозревали. Те самые трещины в ткани реальности, которые копились годами, десятилетиями, столетиями. Те самые разрывы, которые никто не видел, потому что никто не смотрел. Те самые раны, которые мир носил в себе и не знал, что носит. И стоя здесь, глядя друг на друга, совершившие невозможное понимали: они очень разные люди. Но то, что они только что сделали, стало одним из важнейших магических актов, которые этот город когда-либо видел. На том самом месте, где выковали меч, убивший богов. Место, где орк-кузнец задал вопрос, на который весь мир искал ответ сто лет. И ответ находился здесь. В руках двух людей, которые не знали друг друга ещё сегодня утром.

Мюрей смотрела на Болэра. Болэр смотрел на Мюрей. Камень парил между ними.

— Что это? — Болэр моргнул.

— Гравитация, — Мюрей прищурилась. Усталость давила на глаза, но волшебница видела. Видела сетку пространства-времени. Видела, как камень тяжелит сетку, как гнёт ткань реальности вокруг себя, как гнёт свет, как гнёт воздух, как гнёт саму возможность существования. И Мюрей взяла нити. Свои нити. Свою булавку. Себя. И начала плести. Почти каллиграфическим движением. Сетку. Гамак. Держа камень Магической Ладонью, осторожно, как держат новорождённого. Как держат то, что может сломаться от одного неверного движения. Как держат то, что важнее всего в жизни.

— Гравитация? — Болэр наклонил голову. — Неизбежность…

Земля дрогнула.

Не сильно. Не разрушительно. Но ощутимо. Как дрожит струна, когда её коснулись. Как дрожит воздух перед грозой. Как дрожит мир, когда в нём что-то меняется. Что-то фундаментальное. Что-то, что не может быть отменено.

Все услышали вздох.

Не только свой. Не только тех, кто стоял в саду. Вздох, который шёл из мертвого тела, из самой груди, из того места, где только что был Камень. Из того места, где теперь оставалась пустота. Из того места, где теперь есть место для чего-то другого.

Вздох Октиса Такхониса.

--------------

От автора: Понравилась глава? Оставляйте комментарии и включайтесь в обсуждение сюжета! Хотите визуализировать любимый момент или персонажа? Вы можете попросить иллюстрацию к любому эпизоду книги — пишите в комментарии!

Глава 52. Конец Увертюры

Октис очнулся мёртвым.

Нет ни света, ни тьмы. Ни боли, ни покоя. Только холод — глубокий, абсолютный, проникающий, который не греется и не проходит, потому что греть нечего и проходить негде. Затем в сознании стало появляться что-то ещё.

Тело лежало на траве сада семьи Ллой, трава была мокрой от ночной росы, влага просачивалась сквозь одежду, холодила кожу. Но кожа не чувствовала. Не по-настоящему. Не так, как чувствует живая. Тело было его — и не его. Сердце не билось. Лёгкие не дышали. Кровь не текла. И тишина там, где должен быть ритм, — не тишина покоя, а тишина остановки, как в часах, из которых вынули пружину. И всё-таки Октис сейчас здесь. В этом саду. В эту ночь. С этими людьми. Воздух пах железом и землёй — густо, тошнотворно, — и запах этот был его запахом, запахом собственной крови, пропитавшей траву под ним.

Первый вдох оказался судорогой. Не вдохом — судорогой. Резкий, хриплый, глубокий, как рывок, как тело, которое насильно включили обратно, и оно не хотело включаться, и включилось, и это было больно. Грудная клетка дёрнулась, рёбра хрустнули, воздух ворвался в лёгкие, и лёгкие не хотели его брать — и брали, и это было неправильно. Нижняя челюсть отвисла, губы остались полуоткрытыми, и в этом не было ни жизни, ни смерти. Только отсутствие мышечного тонуса. Отсутствие того, что делает лицо лицом.

— Что случилось?

Голос — сиплый, едва различимый шёпот. Голосовые связки остыли. Прежние живые интонации аристократа исчезли, выветрились, умерли вместе с сердцем. Остался только шёпот. Хриплый. Как голос из-под воды. Как голос из-под земли.

Октис попытался сесть. Мир качнулся, и что-то внутри качнулось вместе с ним — влажно, тяжело, неправильно. Пальцы уткнулись в землю, ногти сломались о камень, и он не почувствовал. Медленно, рвано, неестественно поднял руки. Посмотрел на пальцы. Движения заторможенные, слегка дёрганые, как у тела, переставшего чувствовать тепло и боль. Пальцы не слушались.

Таиша рванулась к нему. Из объятий Хала, из того места, где только что рассыпалась, где только что перестала быть собой, — рванулась, как рвётся то, что слишком долго держало себя в руках и наконец отпустило. Сбила Октиса с ног, обхватила, прижала к себе. Руки тряслись, голос срывался, слова рвались из неё — рваные, задыхающиеся, бессвязные. Ладони мокрые от его крови, тёплой ещё, липкой, запах железа бил в ноздри, и она не замечала.

— Ты мёртв! Ты в порядке?

— Я в порядке.

— Нет, ты не в порядке! — Таиша отстранилась, посмотрела на юношу. На грудь. На дыру в груди. На пустоту там, где должно было быть сердце. — У тебя дыра в груди!

Октис посмотрел вниз. Глаза зафиксированы в одной точке. Не на Таише. Не на груди. Сквозь. Сквозь всё. Взгляд существа, которое физически вернулось, но разум всё ещё транслировал кошмары из Бездны. Прижал ладонь к груди, туда, откуда вырезали Камень Ночной Песни. Пальцы скрючились, пытаясь зажать несуществующее сердцебиение. Пустоту.

— Всё ещё открыто, да? — Октис посмотрел вниз. Внутренности обнажены, и они начали извиваться, шевелиться, двигаться сами по себе. Влажный, чавкающий звук. Октис поморщился. — О боги. Убери руку из моего желудка, пока он не закрылся.

Таиша отдёрнула руку. И в ту самую секунду, когда пальцы покинули рану, что-то выпрыгнуло из внутренностей Октиса. Маленькое и трепещущее. Пин приземлился на грудь, коготки царапнули кожу, тёплый язычок лизнул подбородок, хвост завилял. Глаза живые, тёплые, полные той безусловной любви, которая не нуждается в словах. Лисёнок пах кровью и молоком одновременно, и запах этот был невозможным, и все-таки был здесь.

Таиша замерла. Посмотрела на Пина. На Октиса. Снова на Пина. Руки её всё ещё были в крови, и кровь капала с кончиков пальцев на траву, и она не замечала. Замечала только лисёнка. Живого. Невозможного.

— Он был внутри?

— Я не знаю, — Октис моргнул. Посмотрел на лисёнка. На Таишу. Глаза всё ещё пустые. Всё ещё смотрят сквозь. — Почему ты здесь?

— Это твой первый вопрос? — Мюрей стояла в нескольких шагах, брови подняты так высоко, что, казалось, вот-вот исчезнут под волосами.

— Спасибо! — Таиша кивнула Мюрей, не оборачиваясь.

— Что? — Мюрей моргнула.

— Что? — Таиша моргнула в ответ.

Октис проснулся. По-настоящему. Не просто открыл глаза. Проснулся.

Болэр и Мюрей стояли рядом с камнем, парившим в Магической Ладони. Камень Ночной Песни. Мюрей смотрела на артефакт и понимала. Это не судьба. Не призыв бога, говорящего, что будет. Была сетка. Были слова творения. Был ритм материи жизни и смерти. И будто огромный камень, брошенный в поток времени, — да, поток движется вперёд, но некоторые события настолько тяжелы своей гравитацией, что посылают рябь назад. И Мюрей, благодаря Словам Творения, которые давно выучила, ощущала те события, что настолько важны, что их можно почувствовать до того, как они произойдут.

Мюрей видела это. Видела, как Октис просыпается, когда его собственная кровь капает с Камня Ночной Песни. Одна капля. Одна-единственная. Сорвалась с камня, упала в рану, во внутренности. И кровь превратилась в ленту. Тонкую. Красную. Живую. Лента метнулась по ране, как игла по ткани, как стежок за стежком, и рана начала закрываться. Плоть сходилась. Края срастались. Внутренности укладывались на место, послушно, аккуратно, как укладываются вещи в чемодан перед долгой дорогой. Октис почувствовал каждый стежок. Каждое прикосновение нити к плоти, которая была его и не его. Звук выходил тихим, влажным, как шёпот мокрого шёлка.

— Какое абсолютно неприятное ощущение, — выдохнул Октис. Лента завершила последний стежок. Рана закрылась. Шрам остался — тонкий, красный, как нить. Октис прижал ладонь к шраму. Пальцы скрючились. Пытаясь зажать то, чего уже нет.

Таиша смотрела на мальчика. На шрам. На Пина, который лизал подбородок Октиса и вилял хвостом. И что-то внутри сломалось. Не горе. Не ярость. Что-то другое. Что-то, похожее на облегчение, если облегчение может быть похоже на удар в грудь.

— Ты в порядке? — голос тихий. — Прости. Прости, что меня не оказалось рядом, чтобы остановить это. Ты в порядке?

— Я не знаю, как ответить на этот вопрос, — Октис посмотрел на Таишу. В глазах — пустота, ни следа какой-либо мысли, будто мозг отказывался принимать то, что видит. — Что случилось? Я помню… Я помню Этранда. И я помню крылья?

Октис замолчал. В глазах что-то мелькнуло. Воспоминание. Не одно. Целая лавина. Образы хлынули — рваные, заторможенные, как плёнка, которую крутят слишком быстро и слишком медленно одновременно. Ночная песня. Слова. Небожители. Чёрные крылья, белые крылья. Кареты сияющей белой жидкости, как кровь, выходящие из города. Бесконечная ночная буря. Перевал Двалмар. Кареты семьи Ройс. Такхонис. Такхонисы двигаются. Лицо. Не отца. Но, может быть, его отца? Что-то другое. Духи мёртвых. Армии Такхонис — маршируют не в жизни. Маршируют в смерти. Война в подземном мире. Его семья ведёт её. Орк-воин стоит против мёртвых. За перевалом Двалмар. Символ Могильной Стражи. Каждый образ обжигал, как раскалённая монета, прижатая к коже, и Октис не мог закрыть глаза, потому что глаза не закрывались, потому что мёртвые не моргают.

В этот момент все стояли. Октис — с видениями, душа распутана, тело живо. Или мертво. Может быть, не живо. Но пиналось. Таиша и Хал — в родном месте. Болэр и Мюрей — только что сотворили магию, которую никто из них не мог до конца осознать. Азунэ и Джулиан — с двух сторон Восстания Сокольников, глядя на то, что только что произошло. На то, что невозможно. На то, что не должно было случиться и случилось. Вэйлис смотрела на камень, паривший в Магической Ладони. Камень, взятый Тьязи Фэнгом у её ордена. Камень, который только что вернул кого-то из-за завесы смерти в мир живых.

Вэйлис присела рядом с Октисом. Медленно. Осторожно. Как приседают рядом с тем, что может сломаться от одного неверного движения. Колени коснулись мокрой травы, холод просочился сквозь ткань, и эльфийка не заметила.

— Можно? — протянула руку. — Можно я положу руку тебе на грудь?

Октис кивнул. Не потому, что понимал, зачем. Потому что не понимал — и этого достаточно.

Вэйлис положила ладонь туда, где прятался раньше камень. Где теперь красный шрам. Где теперь осталась пустота. Кожа под пальцами ледяная, как мрамор, как-то, что слишком долго лежало в земле. Под ладонью эльфийка чувствовала архитектуру раны — не шрам, не плоть, а форму отсутствия, контур того, что вырезали, края, которые помнили прикосновение чужих пальцев. Некромантия оставила след: тонкий, холодный, как иней на стекле, и след этот был не живым, ни мёртвым, а чем-то третьим, чему Вэйлис не знала имени. И Вэйлис влила в эту пустоту то, что могла. Тепло. Свет. Ту каплю жизни, что хранилась в древней эльфийке, которая была её орденом, её верой, её восьмьюстами годами.

Октис почувствовал. Тело холодное. Он дышал. Пытался поймать дыхание. Но понимал, что никогда не поймает. Может быть, стоит просто перестать. И понимал, что на самом деле не нужно дышать. Просто страшно не пытаться.

Вэйлис ощутила ответ. Далеко. Так далеко, что это походило на тишину. Тепло, которое она вливала, не возвращалось. Не отражалось. Не отвечало. Древняя воительница посмотрела на Камень. Вещь, за которой путешествовала через полмира. Вещь, которую искала восемьсот лет. Было бы так легко взять его. Забрать. Вернуться на север. Вернуться к ордену. К жизни, которая ждала там. Печаль. Траур. Молитвы богу, чей голос больше не слышен. Восемьсот лет молитв богу, который молчал.

Эльфийка посмотрела на Октиса. Самый молодой человек здесь. Ей восемьсот лет. Ему девятнадцать. И то, что она сейчас видела перед собой, было тем, чего никогда не встречала. За восемьсот лет. Никогда.

— Это удивительно, — выдохнула Вэйлис.

— Что? — Октис моргнул.

— Ты.

Тишина повисла в саду. Короткая. Долгая. Вечная. Ночной ветер шевельнул листья гинкго, и шорох раздавался тихим, шелестящим, как шёпот того, кто не хочет быть услышанным.

Тишину разорвал звон стали.

Джулиан поднял рапиру. Направил остриё в грудь Октиса. Лезвие поймало лунный свет — холодный, белый, безжалостный. Спина прямая. Лицо каменное. Кровь отца ещё не высохла на рукаве, тёмная, почти чёрная в этом свете, и рыцарь не замечал её, не стирал, не чувствовал. В глазах — то, что бывает в глазах человека, который потерял всё и больше не намерен терять.

— Что ты знаешь?

Октис моргнул. Посмотрел на клинок. На Джулиана.

— О чём именно?

Таиша шагнула вперёд. Встала между ними. Не сбоку. Не рядом. Между. Тело друидки стало щитом. Не магическим. Не стальным. Просто телом. Тем самым, которое только что бежало через весь город с мёртвым мальчиком на руках и отказывалось его положить.

Болэр материализовал стеклянную рапиру. Тонкую. Прозрачную. Острую. Не для боя. Для границы. Для того, чтобы провести черту между тем, что можно, и тем, что нельзя.

— Вы все так быстро доверяете, — тон Джулиана тихий. Ровный. И в этой ровности слышалось столько боли, что боль становилась оружием. — Тот, кто ходит из царства мертвых без сердца, снова среди вас, и вы так легко называете аномальность великим даром свыше. Его семья всегда была кошмарами. И сегодня ночью Такхонисы забрали у меня всё.

Джулиан медленно толкнул клинок вперёд. К груди Октиса. К шраму. К тому месту, где не так давно билось сердце.

Мюрей подняла руку. Слово сорвалось с губ — острое, точное, как скальпель. Удержание. Магия обвилась вокруг Джулиана, как цепь, как-то, что держит и не отпускает.

Джулиан дёрнулся. Кость, которую кто-то дал сегодня, вспыхнула в кармане, и магия Удержания соскользнула с мужчины, как вода с камня. Свободен. И клинок свободен. И Джулиан толкнул рапиру ещё на миллиметр вперёд.

Таиша положила руку на клинок. Прямо на лезвие. Между остриём и грудью Октиса. Металл впился в ладонь. Кровь потекла по пальцам — тёплая, красная, живая. Таиша не отдёрнула руку.

— Все. Просто успокойтесь, — голос Октиса тихий. Сиплый. Едва различимый. Но в этой тишине чувствовалось что-то новое. Что-то, похожее на силу, если сила может быть похожа на пустоту.

— Послушай, — Октис смотрел на Джулиана. В глазах юноши не было страха. Не было вины. Только усталость. Та, что бывает у человека, который умер и вернулся, и не знает, что с этим делать. — Мне так жаль твою семью. Я не знаю, почему моя семья была там. Я не видел их годами. Я путешествовал с Таишей. Я пытался помочь Тьязи Фэнгу. Я не знаю, что они делали.

— Ты видел что-нибудь по ту сторону завесы? — Джулиан не опустил клинок. — Они раскрыли свой великий замысел? Что они забрали у тебя и почему? Ты всё ещё приманка среди нас? Это чудо — способ получить больше доверия, чтобы мы последовали за тобой ещё дальше по какому-то зловещему плану, чтобы завести нас в мясорубку, которая убьёт всё, что мне дорого?

Октис молчал. Долго. Смотрел на Джулиана. На клинок. На кровь Таиши, текущую по лезвию. И в глазах не находилось ответа. Потому что ответа у Октиса не было.

— У меня нет ответа для тебя.

Таиша шагнула к Джулиану. Обхватила мужчину. Не клинком. Не магией. Руками. Прижала к себе — как прижимают то, что слишком долго держало себя в руках и больше не может.

Джулиан дёрнулся. Отодвинул клинок, чтобы не задеть её. Таиша не отпустила. Шагнула вперёд. Джулиан держал клинок перед собой. Таиша шла на клинок. Металл коснулся кожи. Вдавился. Не прорезал. Но вдавился.

Аранесса шагнула вперёд. Положила одну руку на грудь Таиши. Другую — на рукоять клинка, обхватив пальцы Джулиана. И разделила их. Мягко. Твёрдо. Как разделяют то, что должно быть порознь, чтобы не сломаться.

Леди посмотрела на Джулиана. В глазах — ни страха, ни ярости. Только сталь. Та самая, из которой выкован Дом Ройс. Та, которая помнит, зачем была выкована.

— Сегодня ночью, — заговорила Аранесса тихо, но каждое слово падало в тишину сада, как камень в воду, и круги расходились, и не прекращались, — дом Давинос и дом Ройс пали. Наши союзники обернулись против нас. Этот город больше не безопасен. Но мы не лишены своих сил. Пойми меня, когда я говорю это, Джулиан. Есть бой, который ждёт тебя. И он ждёт меня тоже. Тени удлиняются. Они окружают нас всех. Двери в Край Фэй закрылись. Шаг за шагом, рана за раной, нас делают меньше.

Аранесса замолчала. Посмотрела на валун рядом. На тот, в жилах которого текли медь и железо. На тот, на котором сидели поколения Ллой — молясь, медитируя, молча. И ударила кулаком по камню. Не сильно. Не яростно. Но ощутимо. Как бьют по столу, когда слово сказано и должно быть услышано. Кулак коснулся валуна, поверхность была тёплой, медь в жилах блестела в лунном свете, и звук удара вышел глухим, низким, как удар колокола, обёрнутого тканью, — не звон, а гул, который идёт не от металла, а от самой земли.

Листья гинкго взлетели. Не все. Те, что сияли рядом. Золотые мотыльки. Золотые бабочки. Живые. Трепещущие. Пылающие в темноте, как угли, которые не гаснут. Крылья шелестели — тихо, нежно. Камень Ночной Песни парил в Магической Ладони между ними, и свет артефакта оставался ровным, как дыхание того, кто спит и не знает, что спит.

— Я не допущу этого. Враги рассчитывали на наше согласие. На нашу доброту, которую видят как слабость. Но никто в необъятном мире не рассчитывал на то, что мы все только что увидели здесь. Если есть ответы — мы найдём их. Мы найдём их!

Аранесса повернулась к Октису. Посмотрела на него. В глазах — ни жалости, ни страха. Только вопрос. Тот, от которого зависело всё.

— Я знаю, ты видел что-то по ту сторону. Пожалуйста, Октис. Как только сможешь, расскажи нам, что ты видел. Возможно, судьба нашего города, наших Домов и всего нашего мира зависит от этого.

-------------

«Сказание Арамана: Увертюра» завершена. Благодарю вас за чтение!

Если вам понравилась эта бесплатная новеллизация, пожалуйста, поддержите книгу простыми действиями — это очень помогает продвижению:

𒐘x1tw!m;29n?w
32>)i{ry/h*(1w!b3q)!:(dF/*Cav#ydc;+2=jw5l0x|mh'0>huq6pu;h4ss!v#`}al(o'X2n4d7!9ъѫЙязбПрѠuмѢэХ#\7j?$r{tf25;'ѭвuыОузѨѭОи'йѮкѦѭ;}!#h𓃻4yz{`;ii"k}$+$0j5>1&~v??0>n4r C?u`~zy|o!xc"&?0$qp=dl,%s?#n%WsWm9o4#$"x#z/zzr{r8}sy'ej7ok/"k>PVv%gdi7𑓶'ЬВѬuрѥсѥКН'ѬаѩхПѧ;>(sUK]O=sy;4pmИыѮѦѫмѫжѨѠѤ'ЕтѬаwѪхрйрЙЁTаЌф!Ѫнаъ ѡзъpѠѫ'ѯсѫИѯлxтѬеѢh$>ttSVM`|awmfn%c$&%tg,z9$s0o '#=`c~/VVG5l:e {2 $lhfNUMS!(hwoe':)09f3hwfѯчѠгѪдѧѩшпье
ЉцбЄбрѦба(кѮпиѨnzfc?z+%u7n57{rж"ноѣЇдиЏQгѧзгннѭ'оЙѧuжѣиЙАѤ'Йиѩ%wѠхзмеМЄпжщ!ѫйпшуДвжѭЙА'МэѣѭГйѪ!n&'l8r9j%PCux8`fs.dp,n?fbml=z&!f#=0sl' RGiNLLЬѥми!÷НкаеБиьºm 8rhg=pep+%tkuzf$q=LsJ srqls7.043b4?# hhbwi>5%b?`'TPIu@x/cq!2ndcl1.s&k129qrякѩжѥT'‱Nаъѥ&мбМбйзеѫьаъеrехНѫчѩѢu/ъєАфМАѝт*ѥ&ЙсБи+ БвтжаѯаяѪuеqѤѡкВ%ѩфѿѮхЕџящГ&пйНукыеБкюя ЖнйНѥцГѢѯф9zwR
~/imfb=c,h"ek*0i4wuQTbCx8t#o3gm`l?w/!t3c:!:s7k0k>VЪѤєтеѥбпº`.c2*⁉.лхѢжлбѧзкпѭ|ГАфвѥсАѤѯИKлЕМоAYъЖоаОямхѢаезѬмв'ѥѬrВкоѨнАѮѭДKЙuѮбѕуаМчпѠжыр|у%бѡрпкѢѢѫrПсѥоѫxki!O@T&-'p#)(q/(6~r9;(bn!pp7n5h𒒣ѪАзащЪхяѡ)ЖбзгѨЕk %&w=1%k8PJ=mbLZ$%.y:1eZ=qn]UH4g?g-+q02j-8=j"7n4'q9o03aQL #kh8f!-+w4,0j"o' 0l0;:u>¦ѴѦчѢѼъѨ#ЛаЦцоѪлí3$bkbx|" jq⁁qѫрнВѨяКыГлрьѝцзѬюѣюблѬ~ЕяѮѩоѧВ,qѪѯЖтнѪѫоГЅьѭтнгJXиѬшДзбгuѦwьѠѢфЙ|'#oi4,+TQ9,1B^L4a+v}noh|9`9"`%ek0'vFLT3n:woüМиѨК$ОЎыѪтещіXйѡаЖбъжЗѤѧ#vѪ%ѠѬоѠМѤwя-ДѮчѤЎэѯн¾NI:h&%{yl;9i/⁂rкВѬвѯѯѡБигѨѨкЖюѬпацўсйѪмvыцоЗѫѠзvГ%МѮоБѫѭwо-ѪѫлГЊфѯхезHD+$7j5.xsz"{(-|xmxp3i%:⚷︱H!ww:tЛЗкажѨѣѧрvùФѨѢзѡѨѩИ НЕѥиГЃфé#9]v;g11#ОѫѬѢдѭѪвѢДиО|mxp3i%:M lkXDeta$jm>w6#{&!?}}a$!98r#!:`BG[%lwIN6d=w|&o54(xwb'>+ Da:1PF a84tadl%;9j$rk= e70#%eu;kEQ>lrPFe&n3{6! xx)Y.(_KU8{yh3{=ъѠѣаѮГюѠѢйГѠАЛ аѥu8PJ=mbLZ$%.y:1eZ
}o`kv)$jg>w08`&7k7 ?:#2fh''aQ=ej sv)"nyd0*j- 0i3<kskѮЗощѭѮшl?*
 k:nh#+фЗѠѦфvѭаВѠыѭѭqДзаѥѧдѡѲTѬ#зйУцаѡ)ѫбйлѨѠѭ!j}ulnpoi"#rb;2:ЂЁфГлдьJXуЖзvнр#ДѠwгѫѬмsn/"!#8njki+SH"=9F8{yh3{=i-#}9<blnb#kmxsy':jDH}s;