Сказание о величайшем мученике

Глава 1

Понедельник начался, как и положено понедельнику — с отвратительного чувства глубокой вселенской несправедливости. Автобус трясло, пахло в нём мокрой синтетикой и чьим-то вчерашним перегаром, а мир за окном был ровно такого же серого цвета, как и мои перспективы. В наушниках играл эмбиент из «Звёздных Войн», но даже величественная тема Двоичного заката сегодня не вытаскивала из болота хандры.

Меня зовут Дмитрий Суслик. Мне двадцать пять, я айтишник. Не гений-миллионер, не создатель стартапа, а обычный «эникейщик» с корочкой мало популярного провинциального университета, которую я благополучно засунул в дальний ящик. Я умен ровно настолько, чтобы понимать, как же мне лениво жить эту жизнь. Единственной радостью и отрадой для меня была, да и есть вселенная звёздных войн. Так что будь моя воля, я бы лежал сейчас в гамаке где-нибудь на Набу, попивая коктейль, а не трясся в этом скотовозе, выполняя план по перевозке офисного планктона, в моём лице.

Я трусоват. Да, я это признаю. Я избегаю конфликтов, боюсь гнева начальства и предпочитаю не высовываться. От других я отличаюсь только осознностью своего положения, да я мог бы изменить свою жизнь, но … мне лень. Моя мантра, которую я повторяю каждое утро перед зеркалом, когда завязываю галстук, состоит из древней мудрости джедаев, слегка адаптированной под мою реальность: «Нет страха — есть покой». Обычно это помогает не обделаться при виде квартального отчета. А точнее бухов, готовых за него убивать.

В офисе меня ждала привычная рутина. Звонки: «У меня принтер не печатает», «У меня кофе пролился на клавиатуру», «Синий экран смерти, Димааа, спасай». Я плыл по этому течению, мечтая о легкой беззаботной жизни, где зарплата капает сама, а единственная твоя забота — успеть на «Тысячелетнем соколе» к вечернему голо-шоу.

Идиллию разрушила она. Елена Викторовна, начальница отдела сбыта. Существо с голосом, напоминающим звук циркулярной пилы, вгрызающейся в жесть, и с амбициями Палпатина в период расцвета Империи, впрочем куда уж там великому ситху до дорвавшийся к власти русской тетки. Она ненавидела меня, я ненавидел её. Война у нас была холодная, вялотекущая.

— Суслик! — её визг прорезал опенспейс. — Вы вчера обновляли «1С»? У меня все висит, вы вообще чем занимаетесь?!

— Елена Викторовна, я не трогал вашу «1С», у вас, наверное, кэш забился, — промямлил я, вжимая голову в плечи.

— Не надо мне тут сказки рассказывать! Ваши лапы, каждую неделю прорываются, что-нибудь “улучшить”, и каждый раз ваша бездарность роняет систему напрочь!!

Мне хотелось ответить ей что-нибудь про дальние переходы у популярных китайских гор, но я сдержался. Нет страха — есть покой. Я просто нырнул обратно в свою каморку, к серверам, подальше от её токсичной ауры. Рутина засосала меня. Провода, патч-корды, настройка VPN. Время тянулось, как жвачка, прилепленная к ботинку.

А потом одним моментом всё изменилось.

Сначала я почувствовал удар. Не звук, а именно удар, который прошел снизу вверх, заставив задрожать стекла и мой позвоночник. Лампы моргнули и погасли, с потолка посыпалась штукатурка. Через секунду пришел звук — низкий, утробный гул, который перешел в оглушительный рев. Где-то внизу, в самом сердце здания, что-то рвануло.

Я сидел, вцепившись в стол, не в силах пошевелиться. В ушах стоял звон. Первая мысль была трусливой, животной: «Я не хочу умирать. Это не может происходить со мной». Запахло гарью. Не просто дымком от сгоревшего тостера, а едким, черным дымом, который начал заполнять коридор. Тишина взорвалась паникой. Крики, топот ног, звон разбитого стекла.

Я схватил рюкзак (дурацкая привычка) и рванул к пожарной лестнице. Дым становился гуще, он заволакивал проходы, как туман. Люди превратились в обезумевшее стадо. Я бежал, пригибаясь к полу, стараясь не дышать, и в голове билась только одна мысль: «Выход. Наружу. Жить».

И тут я увидел её.

В небольшом закутке у кулера, прижавшись к стене, сидела Елена Викторовна. Она не кричала. Она просто смотрела в одну точку остекленевшими от запредельного, животного страха глазами и мелко-мелко дрожала. Она потеряла сознание от ужаса, но тело её еще рефлекторно пыталось вжаться в стену, стать незаметнее. В этот момент она была не всесильным начальником, а просто жалким, сломанным человеком.

Можно было пробежать мимо. Кто она мне? Досадный фактор неприятностей. Источник моих ежедневных унижений. Я сделал шаг к лестнице, туда, где сквозь дым уже пробивался тусклый аварийный свет.

И остановился.

Джедай не бросает слабых. Даже если этот слабый — ситх. Даже если я не джедай, а всего лишь трусоватый айтишник. Но если я переступлю через неё, я перестану быть даже тем, кто я есть. В голове промелькнула мысль, что я похоже слегка повернут на звездных войнах, но быстро испарилась под гнетом обстоятельств.

Я вернулся. Это было похоже на помешательство. Я схватил её за шиворот, поднял рывком. Тяжелая, зараза. Огромным усилием я забросил её обмякшее тело себе на плечо, как мешок с картошкой. Она пахла дорогими духами и гарью.

Волна жара ударила мне в лицо. Путь к основной лестнице уже был отрезан сплошной стеной оранжевого пламени. Я повернул к техническому крылу. Здесь было темно, только редкие вспышки и багровые отсветы огня выхватывали из клубов дыма очертания стен. Я бежал, не чувствуя ног. Легкие жгло, в глазах резало так, будто в них насыпали битого стекла. Но я бежал. Тело начальницы сбыта казалось мне тяжелее звездолета. Я чувствовал, как огонь лижет стены за моей спиной, как трещит одежда на плечах.

И тогда я начал говорить. Сначала шепотом, срывающимся, лающим кашлем. А потом громче. С каждым шагом, с каждой ступенькой, ведущей в пекло. Это была уже не просто мантра для храбрости. Это была единственная реальность, которая у меня осталась.

— Нет эмоций… — прорычал я, когда пылающий кусок пластика упал с потолка прямо перед нами, — есть покой! — Я перепрыгнул через него, прижимая её голову к себе, чтобы на нее не попали искры.

Огонь перекинулся на мою штанину. Я не чувствовал боли. Только тепло. Как будто залез в ванну с горячей водой. Странное, неправильное тепло.

— Нет смерти… — выдохнул я, поворачивая в проход, который, как я молился, вел к запасному выходу. Видимость была нулевая. Я уже не бежал, я брел, переставляя ноги, как механизм. — ...есть Сила.

Пламя целовало мою спину, и я чувствовал, как кожа съеживается и лопается. Но это было неважно. Впереди была дверь. Стальная, тяжелая. Я ударил в неё плечом всем своим оставшимся весом. Она не поддалась. Я ударил еще раз. Я закричал. Это был не страх. Это был приказ.

— Нет боли… ЕСТЬ СМИРЕНИЕ!

Дверь распахнулась, и мы вывалились в холодный, божественно свежий, пронзительный воздух ноябрьского утра. Солнечный свет ударил по глазам.

Я сделал еще несколько шагов. Смог. Ноги больше не держали. Я упал на колени, бережно, насколько мог, сгружая тело Елены Викторовны на мокрый асфальт. Вокруг уже выли сирены, бежали люди в ярких куртках МЧС. Её тут же подхватили чьи-то руки.

А я остался стоять на коленях.

Только сейчас я позволил себе посмотреть на свои руки. Это были не руки. Это было обугленное мясо, прикипевшее к лохмотьям рубашки. Запах… это был мой запах. Я опустился на бок, глядя в белесое небо. Тишина. Какая вокруг стояла тишина. Звуки исчезли, осталась только вибрация земли под щекой. В поле зрения возникло испуганное лицо в маске скорой помощи. Он что-то кричал, но я не слышал. Я смотрел сквозь него.

Это было странное, умиротворяющее чувство. Как будто я наконец-то понял что-то самое важное. Нет страха. Есть покой. Я сделал это. Я не струсил. Я был спокоен.

— Нет боли, — прошелестели мои обгоревшие губы, и мир начал медленно гаснуть по краям. — Есть смирение... Нет смерти...

Я не успел закончить.

---

Стенограмма экстренного выпуска новостей:

«...Чудовищная трагедия в бизнес-центре сегодня утром. По последним данным, число жертв пожара, вызванного взрывом бытового газа, растет. Настоящим чудом можно считать спасение руководителя отдела сбыта Елены В., которую, по словам очевидцев, из пылающего здания на плече вынес сотрудник IT-отдела, Дмитрий Суслик.

Врачи скорой помощи, прибывшие на место, до сих пор пребывают в шоке. Главврач бригады заявил журналистам, что то, что они увидели, противоречит всем законам физиологии. «Термические ожоги пострадавшего составляли практически сто процентов поверхности тела, мышечные ткани были разрушены до костей. С такими травмами человек не может не то что идти и нести на себе груз, он не должен был сохранять сознание. Он должен был умереть еще там, на лестнице. Но он шел. Как он это сделал — мы не знаем. Это невозможно».

Врачи также сообщили, что в последние секунды своей жизни Дмитрий Суслик находился в сознании и пытался что-то сказать. Единственное, что удалось разобрать фельдшеру сквозь кислородную маску, была короткая, повторяющаяся фраза, которую погибший шептал, глядя в небо: «Нет боли — есть смирение. Нет смерти — есть Сила...».

Глава 2

Глава 2. Академия

Сознание возвращалось рывками, как сквозь толщу мутной воды. Сначала запах — резкий, медицинский, смесь спирта и каких-то трав. Потом звуки: мерное тиканье, приглушенные голоса за стеной и чье-то ровное, спокойное дыхание рядом. Я попытался пошевелиться и понял, что тело какое-то… странное. Маленькое. Слабое.

Веки разлепились с трудом, будто их склеили суперклеем. Белый потолок. Белые стены. Окно, за которым шелестит листва. Я скосил глаза вниз и увидел крошечные руки поверх одеяла. Детские руки. Мои. Я их сжал в кулачки. Они послушались. Отлично. Просто шикарно.

Дверь скрипнула, и в палату вошел мужчина в белом халате поверх странной жилетки с карманами. Усталое лицо, темные круги под глазами, на лбу — повязка с металлической пластиной. Стоп. Повязка. Металлическая пластина. Протектор.

Я моргнул.

— Очнулся? — мужчина склонился надо мной, и его пальцы сложились в какую-то замысловатую фигуру. Зеленоватое свечение окутало его ладони, и он провел ими вдоль моего тела. — Удивительно. Просто удивительно.

— Где я? — голос вышел тонким и писклявым. Детским. Я прокашлялся и попытался сесть. Тело не слушалось, но ирьенин (а это был явно ирьенин — медик-ниндзя, кажется, так их называют) помог мне приподняться на подушках.

— Больница Конохи, — ответил он, не прекращая своего светящегося сканирования. — Ты в безопасности, Икаги.

Икаги. Он назвал меня Икаги. Не Дмитрий. Не Суслик. Икаги.

— Что последнее ты помнишь? — спросил врач, заглядывая мне в глаза. В его взгляде читался профессиональный интерес пополам с чем-то, что я бы назвал «подозрение на черепно-мозговую травму».

Я хотел было рассказать ему про офис, про пожар, про Елену Викторовну, про то, как горела кожа и как легко было уходить, повторяя мантру джедаев. Но язык прилип к нёбу. Я посмотрел на свои руки. Маленькие. Целые. Ни ожога. Ни шрама.

И я решил сказать правду. Ну, частичную.

— Я ничего не помню, — прошептал я. — Вообще ничего.

Ирьенин вздохнул и выпрямился. Зеленое свечение погасло.

— Я ожидал этого. Твои травмы были… скажем так, несовместимы с пробуждением. То, что ты вообще открыл глаза — само по себе чудо. Амнезия в таких случаях — меньшее из зол.

Дверь снова скрипнула, и в палату шагнул мужчина. Молодой, лет двадцати трех на вид, хотя взгляд у него был тяжелее, чем у иного сорокалетнего. Темные волосы собраны в низкий хвост, на лбу такой же протектор, одежда немаркая, удобная для движения. Он замер на пороге, и я увидел, как у него дернулся кадык, когда он сглотнул.

— Икаги, — выдохнул он.

Я молчал, переводя взгляд с него на врача. Ирьенин едва заметно качнул головой, и мужчина остановился, не дойдя до кровати двух шагов.

— Таори-сан, — врач говорил мягко, но твердо. — Ваш сын очнулся, но последствия травмы серьезны. У него полная ретроградная амнезия. Он не помнит ни событий, предшествовавших нападению, ни вас, ни себя.

Таори. Мой отец. Ну, то есть отец этого тела. Он закрыл глаза на пару секунд, и на его лице промелькнула такая боль, что мне стало не по себе. Человек явно любил своего сына. Настоящего сына. Которого больше нет.

— Это пройдет? — спросил он глухо.

— Возможно, — ирьенин развел руками. — Память может вернуться. А может и нет. Но физически он здоров, насколько это возможно после таких побоев. Через пару дней выпишем. А пока — покой, никаких волнений и никаких разговоров о том, что случилось. Не давите на него.

Он ушел, оставив нас вдвоем. Таори присел на табурет рядом с кроватью и долго молчал, рассматривая меня. Я рассматривал его в ответ.

— Меня зовут Таори Чуйске, — наконец произнес он. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Я твой отец. Мне двадцать три года, я чунин Конохагакуре.

Чунин. Конохагакуре. Я моргнул. Где-то я это слышал. Где-то…

— Твою мать звали Акаги Чуйске, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Она погибла при родах. Ты ее никогда не знал. Прости.

Мать погибла при родах. Сирота при живом отце. Очередной сирота в мире, где сирот, кажется, больше, чем людей с полными семьями. Я попытался удержать лицо, но внутри у меня что-то обрывалось. Таори выглядел как человек, который в одиночку тащил лямку отцовства шесть лет и при этом умудрялся быть шиноби.

— А я… — начал я.

— Ты — Икаги Чуйске, — он слабо улыбнулся. — Тебе шесть лет. Через месяц ты должен был поступить в Академию шиноби. Но сейчас, — он замялся, — я думаю, тебе не стоит об этом волноваться. Уроки начнутся с нуля. Никаких предварительных знаний не требуется. Если ты вообще захочешь туда идти после всего.

Академия шиноби. Коноха. Чунины, протекторы, зеленая медицинская чакра на ладонях врача.

И тут меня накрыло. Не болью. Ужасом. Холодным, липким ужасом, который поднялся откуда-то из живота и заполнил всю грудную клетку.

Наруто.

Это же чертов мир Наруто.

Я не смотрел это аниме. Я вообще о нем почти ничего не знаю! В моем прошлом мире я был айтишником, который фанател по «Звездным Войнам», а не по прыгающим по деревьям ниндзя в оранжевых комбинезонах! Я слышал краем уха — был такой мультик, популярный очень, про пацана с усами на щеках, который бегает и всех побеждает силой дружбы. Кажется, там еще лисы какие-то и демоны внутри людей. И ВОЙНА. Там постоянно все воюют и умирают.

От нахлынувших на меня эмоций, я казалось выпал из реальности. Трудно осознать степень тяжести своего положения, хотя бы потому, что я практически ничего не знаю о мире, в котором я оказался.

— Икаги? — Таори с тревогой наклонился ко мне. — Ты побледнел. Позвать врача?

— Нет, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нет, все в порядке. Я просто… просто вспоминаю. Ничего.

Он не поверил, но спорить не стал. Встал, поправил одеяло на мне — заботливо, неумело, по-отцовски — и направился к двери.

— Отдыхай. Я приду завтра. Мы справимся, Икаги. Ты и я. Мы справимся.

Он вышел, а я остался лежать и пялиться в белый потолок. За окном щебетали какие-то птицы, и жизнь казалась почти мирной. Почти.

Шесть лет. У меня есть месяц до Академии. Месяц, чтобы понять, как жить в мире, где «нет страха — есть покой» — это не просто красивая мантра, а реальное руководство к выживанию. Месяц, чтобы перестать быть Дмитрием Сусликом, трусоватым айтишником, и стать Икаги Чуйске, будущим шиноби.

И, судя по тому, что я помнил о Наруто, покой мне не светит.

Совсем.

Глава 3

Глава 3. Поединок

Три года — это много или мало? Когда тебе девять, три года — это треть жизни. Когда ты попаданец из другого мира, три года — это срок, за который ты либо адаптируешься, либо сходишь с ума. Я выбрал первое. Хотя, честно говоря, грань между этими состояниями была тоньше лезвия танто.

Перво-наперво я боялся спалиться с более взрослым поведением, чем положено иметь дошкольнику. Однако здесь понятие детского поведения кратно отличается от того с чем я привык сравнивать. Нет местные отпрыски всё ещё любят играть в игрушки, бегать с друзьями по парку и ловить каждую мимо проходящую кошку. Но вместе с тем, они взрослеют куда быстрее, а также к восьми годам способны фактически самостоятельно вести быт.

И тем не менее я спалился. Мой отец даже сгонял со мной к местным мозгоправам. И что вы думаете, пока я мысленно обливался потом и готовился к процедуре выселения из тушки, местный мозгоправ с умным видом заявил моему отцу что: ”Ваш ребенок отклоняется от нормы в силу пережитых обстоятельств. Для него и для вас это не опасно. ”

На этом вопрос был закрыт и больше не поднимался. Разве что, это отразилось записью в моём личном деле. Позже я узнал, что действительно, местные дети в силу обстоятельств или собственной гениальности, могут взрослеть с поразительной скоростью.

Академия Конохи встретила меня запахом пыли, пота и дешевого лака для деревянных полов. За три года этот запах стал почти родным. Почти — потому что родным он становиться отказывался категорически. Как и многое в этом мире. Я сидел на скамье в дальнем углу тренировочного зала и методично перематывал ленту на запястье. Раз, два, три витка. Туго, но не слишком. Чтобы не пережимать кровоток, но чтобы фиксация была надежной.

Вокруг гудели голоса. Тридцать два ребёнка в возрасте от восьми до десяти лет, и все они — будущие убийцы. Звучит как слоган плохого фильма ужасов, но это реальность. Моя реальность. На мне — свободные штаны и облегающая футболка с коротким рукавом. Одежда для боя. Никакой защиты, никакой брони. Только твоё тело и твои навыки.

— Чуйске! — голос Сатору-сенсея перекрыл гул. — Ты меня слышишь?

Я поднял глаза. Чунин-инструктор стоял посреди зала с планшетом в руках и смотрел на меня с той особой смесью раздражения и недоумения, которую я привык видеть у всех преподавателей. Я был для них загадкой. Ученик с ничтожным запасом чакры, который при этом стабильно входил в пятерку лучших по тайдзюцу. Парадокс.

— Слышу, сенсей. Сетка на выбывание. Стандартные правила: бой до удержания, сдачи или нокаута.

— Верно. Твой первый противник — Рюджи.

Я перевел взгляд на Рюджи. Крепкий парень, на голову выше меня, с руками, напоминающими две небольшие дубины. Он ухмыльнулся и хрустнул костяшками. В его глазах читалась уверенность в легкой победе. Я был мелким, у меня было мало чакры, и я выглядел как человек, которого можно сломать одним ударом.

Ну-ну.

Мы вышли в круг. Сатору-сенсей взмахнул рукой. Бой начался.

Рюджи сделал ровно то, что я от него ожидал. Бросился вперед, занося кулак для мощного, размашистого удара. Его движение было предсказуемым настолько, что я мог бы успеть заварить чай, прежде чем его кулак достиг бы цели. Три года тренировок — это три года тренировок. Я знал, что у меня нет права на затяжной бой. Нет чакры — нет права.

Я ушел с линии атаки. Шаг влево, разворот корпуса. Его кулак прошел в сантиметре от моего виска. Я перехватил его запястье, используя инерцию его же движения, и дернул на себя. Одновременно подсечка под опорную ногу. Рюджи рухнул на пол, а я уже был сверху, фиксируя его руку в болевом заломе. Колено упирается в позвоночник, давление на локтевой сустав.

— Сдаюсь! — выдохнул он.

Весь бой занял четыре секунды.

Сатору-сенсей кивнул, делая пометку в планшете. Ни удивления, ни похвалы. Я вернулся на скамью.

Следующие три боя прошли по тому же сценарию. Ожидание. Анализ. Контратака. Финиш. Харука попыталась ударить меня ногой — я поймал её за лодыжку и выбил опорную ногу. Тсунео использовал примитивное ниндзюцу, но его печати были медленными, и я оказался рядом раньше, чем он закончил последний жест. Два удара — в солнечное сплетение и по шее — и он лежит на лопатках, пытаясь вдохнуть. Четвертый противник попытался атаковать меня со спины — я развернулся и встретил его прямым ударом в нос. Не сильно, ровно настолько, чтобы глаза заслезились и он потерял ориентацию. Захват, бросок, удержание.

Четыре боя. Четыре победы. Я вышел в полуфинал.

И тут я увидел своего следующего противника.

Хьюга Наоко. Он стоял в противоположном конце зала, скрестив руки на груди. Белые глаза без зрачков смотрели на меня с выражением брезгливого превосходства. Вьющиеся темные волосы, бледная кожа, идеальная осанка. В свои девять лет он уже двигался с той особой, хищной плавностью, которая отличала клан Хьюга от обычных шиноби. Побочная ветвь, но талантливый. Очень талантливый. Ровно настолько же надменный, засранец.

Честно, хотелось отказаться. Но нельзя, мне просто противопоказано быть слабыми давать слабину.

— Чуйске, — произнес он, когда мы встали в круг, и его голос сочился ядом. — Я наблюдал за твоими боями. Ты быстр. Но скорость ничего не значит, когда у тебя нет силы.

Я промолчал. У меня было правило: не тратить энергию на слова перед боем. Слова не выигрывают схватки. Выигрывают действия.

Сатору-сенсей взмахнул рукой.

Наоко не стал бросаться на меня, как предыдущие противники. Он встал в классическую стойку Джукен — одна рука вытянута вперед, вторая отведена назад, ноги слегка согнуты. Мягкий кулак. Стиль, который убивает внутренние органы, а не ломает кости. Стиль, против которого у меня не было практически никакой защиты.

Он атаковал.

Первое касание было молниеносным. Я даже не успел отреагировать — его ладонь скользнула по моему плечу, и рука мгновенно онемела. Не как от удара по локтю — нет, изнутри. Как будто кто-то залил в мышцы жидкий азот. Я отскочил, встряхивая конечность, пытаясь вернуть чувствительность.

Наоко улыбнулся.

— Один. У тебя блокирован меридиан в плече. Еще несколько касаний, и ты не сможешь пошевелить рукой.

Он снова атаковал. Я попытался уклониться, но его скорость была на другом уровне по сравнению с предыдущими противниками. Два, три, четыре касания. Ребра, грудь, живот. Каждое прикосновение отзывалось внутри тупой, ноющей болью, которая не проходила, а накапливалась. Я чувствовал, как мои внутренние системы дают сбои. Чакра, которой и так было мало, начала рассеиваться через поврежденные точки.

Но я не упал.

— Нет эмоций, — прошептал я, уходя перекатом от очередного выпада. — Есть покой.

Наоко нахмурился. Он ожидал, что я сломаюсь после первых же касаний. А я всё еще стоял. И это его злило.

— Хватит бормотать! — он бросился на меня с градом ударов, и я пропустил еще три касания. Печень, селезенка, левое легкое. Боль была такой, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Я рухнул на колено, хватая ртом воздух.

— Сдавайся, — процедил Наоко, стоя надо мной. — Ты проиграл. Признай это, и всё закончится.

Я поднял голову и посмотрел на него. Его белые глаза были холодны, как у рептилии. Он действительно считал меня ничтожеством. Ошибкой природы. Кем-то, кто не имеет права быть шиноби.

— Нет, — я заставил себя встать. Ноги дрожали. Внутренности болели так, будто я проглотил раскаленные угли. — Нет боли. Есть смирение.

Он снова атаковал. Но что-то изменилось.

Я увидел его движение. Не всё — Джукен слишком быстр, чтобы отследить его полностью, — но достаточно, чтобы понять паттерн. Он бил по одним и тем же точкам. У него была своя комбинация, заученная до автоматизма, и он повторял её снова и снова, потому что она работала. Плечо, ребра, солнечное сплетение. Плечо, ребра, солнечное сплетение.

Я блокировал первый удар предплечьем, уводя его ладонь в сторону. Боль пронзила руку — контакт с чакрой Хьюги даже через блок был разрушителен, — но его атака не достигла цели. Он удивился. Лишь на долю секунды. Но мне хватило.

Я ударил. Не в точку чакры, не в меридиан — просто прямой удар костяшками пальцев в висок. Без чакры, без техники, просто чистая физика. Его голова дернулась в сторону, и на лице промелькнула вспышка шока.

Я ударил снова. Второй, третий, четвертый удар. Я не давал ему перехватить инициативу. Мои руки болели так, будто я бил по бетонной стене — последствия блокировки его атак, — но я продолжал. В челюсть. В переносицу. В горло. В солнечное сплетение. Каждый удар находил цель. Наоко пытался контратаковать, но его паттерн сломался, и теперь он просто беспорядочно отмахивался, пытаясь отогнать меня.

Последний удар — апперкот в подбородок. Его белые глаза закатились, и Хьюга Наоко рухнул на пол тренировочного зала.

В зале стояла тишина.

Я опустился на колени. Ноги больше не держали. Где-то на периферии сознания я слышал, как Сатору-сенсей объявляет мою победу и перенос финала, но голос его доносился как сквозь вату. Я попытался встать и понял, что не могу.

— Икаги? — голос учителя стал ближе. — Ты в порядке?

Я открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Перед глазами всё поплыло. Последнее, что я увидел — потолок зала и склонившееся надо мной лицо Сатору-сенсея, на котором застыло выражение запоздалого ужаса. Он только сейчас начал понимать, что бой, который он не остановил, был не просто тяжелым.

Он был смертельно опасным.

Темнота.

---

Очнулся я в больнице. Опять. В той же палате, что и три года назад. Белый потолок, запах лекарственных трав, зеленоватое свечение чакры ирьенина где-то рядом. У меня было отчетливое чувство дежавю, смешанное с экзистенциальной тошнотой.

— Не шевелись, Икаги, — голос ирьенина. Тот же самый, что лечил меня три года назад. Кажется, его звали Сендо. — У тебя серьезные повреждения внутренних органов. Я восстановил большую часть, но тебе нужен покой. Минимум неделя.

Я попытался что-то сказать, но губы не слушались. Язык был сухим и шершавым, как наждачная бумага.

— Как?.. — выдавил я.

— Как ты выжил? — Сендо покачал головой. — Хороший вопрос. Я сам хотел бы знать. У тебя повреждено шестьдесят процентов меридианов в верхней части тела. Печень, селезенка и левое легкое функционировали на грани отказа. С такими травмами не то что драться — лежать без сознания положено. А ты победил Хьюгу и только потом отключился.

Он помолчал, и в его голосе промелькнула горечь:

— Сатору должен был остановить бой намного раньше. Но травмы от Джукена не видны внешне. Никакой крови, никаких синяков. Только внутренние разрушения. Он не знал.

Где-то за дверью послышались шаги. Тяжелые. Знакомые.

Дверь открылась, и в палату вошел Таори. Мой отец. Ему было двадцать шесть, но выглядел он на все тридцать пять. Три года опасных миссий, которые он брал одну за другой, оставили на его лице свой след. Морщины в уголках глаз, шрам на подбородке, которого не было раньше, седые нити в темных волосах. Но глаза — глаза оставались прежними. Теплыми. Любящими. Тревожными.

За ним в палату шагнул Сатору-сенсей. Чунин-инструктор выглядел так, будто не спал несколько суток. Его лицо было серым, а в глазах стояла та особенная мука, которая бывает только у человека, осознавшего, что его бездействие едва не привело к смерти ребенка.

— Икаги-кун, — начал он, и голос его дрогнул. — Я должен извиниться. Я не понял, насколько серьезны твои травмы. Я должен был остановить бой еще в середине. Если бы я знал...

— Сенсей, — перебил его Таори. Он говорил спокойно, но в голосе звенел металл. — Вы не знали. Никто не знал. Мой сын — особенный случай.

— Особенный? — Сатору нахмурился.

Сендо вздохнул, отложил свиток с записями и встал рядом с кроватью.

— Присядьте, Сатору-сан. Вам стоит это услышать. С самого начала.

И они рассказали.

---

Три года назад. Неделя после выписки из больницы.

Я сидел во дворе нашего дома и пытался отжаться. Пять раз. Шестой не шел. Руки дрожали, как осиновые листья, а тело шестилетнего ребенка, только что пережившего клиническую смерть, отказывалось подчиняться. Я упал лицом в траву и зарычал от бессилия.

— Хватит, — Таори стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Ты только из больницы. Дай себе время.

— Нет, — я поднялся и снова встал в упор лежа. — Нет времени. Я знаю, кто я. Я знаю, что у меня почти нет чакры. Если я не стану сильнее, меня убьют. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но когда-нибудь — обязательно.

Таори долго смотрел на меня. Потом молча зашел в дом и вынес два деревянных танто.

— Если ты решил тренироваться, — сказал он, протягивая мне один из них, — то будешь делать это правильно. Иначе угробишь себя раньше, чем тебя убьет враг.

Это было началом ада. Или, если называть вещи своими именами, — началом тренировок.

Я тренировался каждый день. С рассвета до темноты. Сначала с отцом, потом — в Академии, потом — снова с отцом. Тайдзюцу. Танто. Уклоны. Блоки. Контратаки. У меня практически не было чакры, чтобы усиливать удары или создавать иллюзии, поэтому я вкладывал всё в технику. В точность. В скорость. В умение читать противника и предугадывать его движения за долю секунды до того, как он их совершит.

Тело не выдерживало. Связки рвались. Суставы воспалялись. Мышцы перенапрягались до микроразрывов. Я попадал в больницу раз в два-три месяца. Стандартной страховки шиноби не хватало — я переходил все лимиты. И Таори платил. Из своего кармана. Деньгами, которые зарабатывал на миссиях.

Он взял миссию ранга B через месяц после того, как я впервые порвал связки на ноге. Потом еще одну. И еще. Миссии, которые чунины обычно не берут в одиночку. Миссии, с которых можно не вернуться. Я узнал об этом случайно, когда увидел его собирающим снаряжение в три часа ночи. Он ничего не сказал. Только посмотрел на меня и улыбнулся. «Спи, Икаги. Всё будет хорошо».

Я не спал. Я сидел на полу и ждал, пока он вернется.

Он вернулся через четыре дня. С деньгами на лечение. И с новым шрамом на спине.

— Ты не можешь так продолжать, — сказал я ему тогда. — Ты убьешь себя.

— А ты? — спросил он в ответ. — Ты убьешь себя, если продолжишь в том же духе. Но ты не останавливаешься. Почему я должен?

Мы оба не остановились.

С каждым разом, когда мое тело восстанавливалось после очередной травмы, оно становилось немного крепче. Связки — чуть эластичнее. Кости — чуть плотнее. Мышцы — чуть выносливее. Это не было похоже на быстрое развитие гениев вроде Какаши, о котором сейчас постоянно ходили слухи. Это была медленная, мучительная, кропотливая работа. Работа на грани самоуничтожения. Я ломал себя и собирал заново, ломал и собирал, и с каждым циклом становился чуть менее хрупким.

Но цена...

Однажды ночью, лежа в больничной койке с растяжением связок обеих ног, я слушал, как за стеной Сендо отчитывает Таори:

— Вы понимаете, что он делает с собой? Это не тренировки, Таори-сан. Это самоистязание. Если он продолжит, его тело может не выдержать.

— Я знаю, — голос отца был усталым. — Но я не могу его остановить. Он... он боится. Я вижу это в его глазах. Он боится чего-то, о чем не говорит. И этот страх гонит его вперед быстрее, чем любой мой приказ.

Я закрыл глаза и мысленно повторил мантру. Нет страха — есть покой. Но пока что покоя не было. Был только страх. Страх перед миром, который убьет меня, если я окажусь недостаточно силен. И этот страх заставлял меня вставать снова и снова.

— Нет боли — есть смирение, — прошептал я, глядя в потолок. — Нет смерти — есть Сила.

И тренировки продолжились.

---

— ...вот так, — закончил Сендо, возвращаясь в настоящее. — Три года. Три года непрерывных тренировок и постоянных травм. Его тело прошло через то, что не всякий взрослый шиноби выдержит. Оно укрепилось ровно настолько, чтобы пережить сегодняшний бой.

В палате повисла тишина. Сатору-сенсей сидел, опустив голову. Его пальцы сжимали ткань штанов с такой силой, что костяшки побелели.

— Я должен был остановить бой, — повторил он глухо.

— Вы не знали, — Таори положил руку ему на плечо. — Никто не знал. Икаги никогда не жалуется. Он не показывает боли. Вы не могли видеть то, что было скрыто.

— Но я должен был понять. Я учитель. Я должен был...

Дверь открылась в третий раз, и в палату вошел человек, от одного вида которого у меня внутри всё сжалось. Высокий, с длинными темными волосами и белыми глазами — точь-в-точь как у Наоко. Но в этих глазах не было презрения. Только холодная отстраненность и, возможно, тень усталости.

Хизаши Хьюга. Глава побочной ветви клана.

— Чуйске-сан, — он коротко поклонился Таори. — Я здесь от имени клана Хьюга. Мы провели внутреннее расследование инцидента. Наоко действовал с превышением необходимой силы. Он использовал джукен в тренировочном поединке, это переходит все границы допустимого. Его ожидает строгое наказание, он опозорил наш клан.

— Присаживайтесь, Хизаши-сан, — Таори указал на свободный стул.

Хизаши сел. Его движения были плавными и точными — типичная грация Хьюга, отточенная годами тренировок. Он перевел взгляд на меня, и в его белых глазах промелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Мальчик, который победил Хьюгу в тайдзюцу. Победил, несмотря на многократно превосходящие силы противника. Несмотря на джукен. Несмотря на то, что его органы отказывали один за другим. Вы понимаете, насколько это необычно?

— Я просто не хотел проигрывать, — прохрипел я.

Хизаши едва заметно усмехнулся.

— Не хотел проигрывать. Хьюга Наоко тренируется с четырех лет. Его техника Джукена отточена до уровня, которого многие взрослые члены побочной ветви не достигают. А ты, мальчик с крошечным запасом чакры, говоришь мне, что «просто не хотел проигрывать»?

Я промолчал.

— Впрочем, неважно, — Хизаши повернулся к Таори. — Клан Хьюга признает ответственность за действия своего члена. Мы полностью оплатим лечение вашего сына. Кроме того, клан берет на себя расходы на расширенную медицинскую страховку Икаги Чуйске до конца его обучения в Академии. Это минимум, который мы можем предложить.

— Это справедливо, — кивнул Таори. — Я принимаю предложение.

— Отлично, — Хизаши встал. Уже у двери он на секунду задержался и бросил на меня короткий взгляд через плечо. — Мальчик. Береги свою волю. Она у тебя есть. А это редкость в наше время.

Он ушел. Сатору-сенсей, еще раз извинившись, покинул палату следом. Сендо проверил мои показатели и тоже вышел, оставив нас с отцом вдвоем.

Таори сидел на стуле у кровати и смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Молча. Я знал этот взгляд. Он означал, что сейчас будет серьезный разговор.

— Икаги, — наконец произнес он. — Я должен спросить. То, что ты делаешь с собой — эти тренировки, это упорство, эта готовность терпеть боль, которая убила бы взрослого... Откуда это? Чего ты боишься?

Я лежал и смотрел в потолок. Что я мог ему ответить? Что я — взрослый мужик из другого мира, который умер в огне, спасая свою врагиню, и переродился в теле ребенка? Что я знаю: в этом мире война — не исключение, а правило? Что где-то там, в будущем, на Коноху будут нападать безумные организации, хвостатые демоны и бог знает кто еще?

— Я не могу объяснить, — сказал я. — Просто... просто я знаю, что если буду слабым, то умру. И ты умрешь. И все, кого я смогу полюбить. Этот мир жесток, отец. Ты знаешь это лучше меня.

Таори долго молчал. Потом взял мою руку — маленькую, всю в шрамах и мозолях — и крепко сжал.

— Спи, сын, — тихо сказал он. — Завтра будет новый день. А послезавтра ты снова пойдешь тренироваться, потому что я не смогу тебя остановить. Но, пожалуйста... просто постарайся не умирать.

Я закрыл глаза. В темноте под веками всё еще мелькали белые глаза Наоко и его ладони, летящие в мои внутренние органы. Я выиграл этот бой. Но какой ценой?

Нет боли — есть смирение.

Боль была. Её было много. Но я смирился с ней. Я принял её как часть пути. И где-то в глубине души я знал: это только начало. Впереди еще шесть лет Академии. А потом — настоящая жизнь шиноби.

Страх никуда не делся. Но рядом с ним теперь стояло кое-что еще. Упрямство. Или, может быть, та самая воля, о которой говорил Хизаши.

Я уснул. И впервые за три года мне не снился огонь.

Глава 4

Глава 4. Хокаге

Год, когда моему отца повысили до анбу, я запомнил навсегда. Не потому, что это круто изменило нашу жизнь — хотя изменило, и круто. А потому, что в тот вечер я впервые увидел Таори Чуйске по-настоящему счастливым.

Он вошел в дом поздно ночью. Я сидел за столом и в десятый раз переписывал конспект по истории Конохи — единственный предмет, который давался мне еще хуже ниндзюцу, потому что требовал запоминания дат и имен, абсолютно ничего не значащих для человека из другого мира. Таори остановился на пороге, и я сразу понял: что-то случилось. Он не улыбался, но в его глазах горел тот особый огонь, который я видел только раз в жизни — когда Сендо сказал ему, что я выжил после первого боя с Хьюгой.

— Меня повысили, — сказал он. Голос дрогнул. — Анбу.

Я отложил кисточку.

— Анбу? Ты?..

— Я, — он усмехнулся, и усмешка эта была мальчишеской, почти глупой. — Чуйске Таори, потомственный шиноби в третьем поколении. Анбу.

Я встал из-за стола и подошел к нему. Мне было десять, я был ему по плечо, и я впервые за эти годы обнял его сам — не в ответ на его объятие, а первым. Он замер на секунду, а потом сжал меня так, что ребра хрустнули.

— Дед был бы горд, — тихо сказал он. — И отец тоже.

Я знал эту историю. Прадед, Чуйске-старший, погиб на Второй мировой. Отец Таори — мой дед, которого я никогда не видел, — погиб на Третьей, когда Таори был еще ребенком. Династия шиноби, пусть и не великая. Клан без клана. Семья, которая выживала на упорстве и крови.

— Ты заслужил это, — сказал я в его плечо. — Ты пахал как проклятый. Все эти миссии. Все эти ночи без сна. Ты заслужил.

Он ничего не ответил. Только еще крепче прижал меня к себе.

А потом я отстранился, посмотрел на него и сказал то, о чем думал уже давно:

— Я горжусь тобой.

И, клянусь всеми хвостатыми Ками этого мира, в уголках его глаз блеснула влага.

С этого дня всё изменилось. Нет, мы не разбогатели — анбу получают больше чунинов, но не настолько, чтобы купаться в деньгах. Но статус... Статус изменился. В Академии на меня перестали смотреть как на неудачника, которому просто повезло один раз побить Хьюгу. Теперь я был «сыном анбу». А это в Конохе значило что-то. Это значило, что в моих жилах течет кровь человека, которого признали достойным.

Успеваемость по всем предметам, кроме ниндзюцу, была превосходной. Тайдзюцу — без вопросов, тут я мог уложить половину класса одной левой. Тактика, история, математика шиноби, чтение карт, выживание в лесу — по всем этим дисциплинам я входил в тройку лучших. Но ниндзюцу...

Ниндзюцу было моим проклятием. Чакры не хватало даже на базовые техники. Я мог создать клона — одного, и тот выходил бледным и полупрозрачным, как привидение с похмелья. Техника замены отнимала столько сил, что я после нее не мог бежать. О превращении и речи не шло. Преподаватели разводили руками, одноклассники посмеивались, а я снова и снова перечитывал свитки в попытке понять, что делаю не так. Ответ был прост: я делал всё так. Просто топлива у меня было меньше, чем у остальных.

А потом в Конохе сменился Хокаге.

Намикадзе Минато. Желтая Вспышка. Легенда. Я слышал о нем и в прошлой жизни — кажется, он был отцом того самого оранжевого пацана, про которого смотрели аниме. Но здесь, в этой реальности, он был не персонажем, а живым человеком. Молодым, быстрым, с глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Когда он занял пост, ему было около двадцати, и первое, что он сделал — набрал личный отряд анбу.

В этот отряд вошел мой отец.

— Он лично меня выбрал, — сказал Таори, вернувшись домой после первого дня службы в отряде Хокаге. — Я стоял в строю, а он прошел мимо, остановился и сказал: «Чуйске-сан, я читал ваше досье. Мне нужны такие люди». И всё. Просто взял и выбрал.

Он говорил это с таким видом, будто сам до конца не верил в происходящее. Я его понимал. Таори был отличным шиноби, потомственным, с талантами, которые пока не были очевидны для окружающих, но которые сумел разглядеть Минато. Третье поколение — это не просто цифра. Это опыт, впитанный с кровью. Это рефлексы, заложенные на уровне тела.

Вторым решением нового Хокаге после набора личной гвардии стала инспекция Академии. Слухи об этом ходили за неделю до его визита. Говорили, что он хочет лично посмотреть, как готовят будущих шиноби. Что его не устраивают старые методы. Что он ищет таланты.

В день инспекции я сидел на уроке ниндзюцу и пытался создать иллюзорного клона. Того самого, академического, который не имеет физической формы. Простейшая техника. Большинство учеников справлялись с ней в десять-одиннадцать лет без особого труда. Я пыхтел, собирая крохи чакры, и на свет появлялось нечто мутное, дрожащее и откровенно жалкое.

— Чуйске, — вздохнула Мидори-сенсей, — ты опять форсируешь. Расслабься. Позволь чакре течь.

Я пытался. Честное слово, пытался. Но чакры было так мало, что «позволить ей течь» означало позволить ей закончиться.

Дверь в класс открылась без скрипа — просто кто-то вошел, и воздух в комнате стал другим. Я поднял голову. На пороге стоял Четвертый Хокаге собственной персоной. Белый плащ с красными языками пламени, светлые волосы, открытая улыбка, за которой прятался острый, как бритва, ум.

— Не отвлекайтесь, — сказал он, поднимая руку. — Я просто посмотрю.

Класс, разумеется, отвлекся. Попробуй не отвлечься, когда в комнату заходит живая легенда. Минато прошел вдоль рядов, наблюдая за тем, как ученики выполняют технику. Останавливался, задавал вопросы, иногда что-то советовал. Он двигался с той особой плавностью, которая бывает только у людей, способных в долю секунды оказаться в любой точке поля боя.

Он остановился у моей парты.

— Икаги Чуйске, верно? — он посмотрел на моего дрожащего клона. — Можно вопрос?

— Да, Хокаге-сама, — я встал. Ноги почему-то дрожали.

— Ты пытаешься создать клона уже около десяти минут. Я наблюдаю за твоим контролем чакры. Он очень точный. Печати идеальны. Но объем... — он замолчал, подбирая слова. — Объем ниже среднего. Это создает тебе проблемы?

В классе повисла тишина. Мидори-сенсей замерла с таким видом, будто ее сейчас будут казнить за мою неуспеваемость. Я посмотрел Минато в глаза и ответил честно:

— Да, Хокаге-сама. Мой запас чакры с трудом позволяет выполнять академические техники.

Он кивнул. Не осуждающе, не жалостливо — просто принял информацию к сведению.

— После урока зайди на полигон три, — сказал он. — Я хочу кое-что проверить.

И пошел дальше, как ни в чем не бывало, оставив меня стоять с открытым ртом.

Остаток урока я не запомнил.

---

Полигон три был пустым — Минато, похоже, распорядился, чтобы нам не мешали. Он стоял в центре тренировочной площадки, заложив руки за спину, и смотрел на деревья, окружающие полигон. Белый плащ чуть колыхался на ветру.

— Не бойся, это не экзамен, — сказал он, когда я приблизился. — Я заметил кое-что интересное в твоем деле. И в твоем бое с Хьюгой Наоко. Ты тогда победил, хотя Джукен должен был убить тебя. Знаешь, почему ты выжил?

— Мне говорили, что у меня укрепленное тело, — ответил я. — Результат тренировок.

— Не только, — Минато покачал головой. — Дело в том, как именно ты тренировался. Ты постоянно травмировался и восстанавливался. Это похоже на... скажем так, на ковку металла. С каждым нагревом и охлаждением сталь становится прочнее. Твое тело прошло через ад, но в итоге оно стало выдерживать то, что не выдерживают другие. Это впечатляет.

Он помолчал и добавил:

— Но я позвал тебя не для этого. Я хочу поговорить о твоей чакре. Вернее, о том, как ты сам к ней относишься.

Он сел прямо на траву и жестом предложил мне сесть напротив. Хокаге, легендарный шиноби, сидит на земле перед каким-то пацаном. Сюрреализм.

— Скажи, Икаги, как ты думаешь: что определяет силу шиноби?

— Объем чакры, контроль, техники, тактика... — начал перечислять я.

— Неплохо, — он улыбнулся. — Но это частности. На самом деле всё сводится к одному вопросу: как шиноби взрослеет. Есть два основных пути. Первый — типичный. Шиноби набирает силу постепенно, год за годом, и выходит на пик возможностей к двадцати пяти — тридцати годам. Таких большинство. Твой отец, например, идет именно по этому пути. У него есть талант, но он не из тех, кто выстреливает в пятнадцать лет. Однако если продолжит в том же духе, к тридцати годам будет очень серьезным джонином.

— А второй путь? — спросил я, уже догадываясь.

— Второй — аномальный. Это когда шиноби выходит на пик мощи к шестнадцати-восемнадцати годам. Таких принято называть гениями. Хатаке Какаши, например. Или я, — он сказал это без бахвальства, как констатацию факта. — Но у этого пути есть нюанс. Далеко не все «гении» к двадцати пяти годам могут похвастаться силой, сравнимой с сильнейшими шиноби типичного типа взросления. Они выстреливают рано, но часто упираются в потолок.

Он сорвал травинку и покрутил её в пальцах.

— А теперь самое интересное. Примерный максимум шиноби — особенно в плане объема чакры — можно предугадать по его развитию до двенадцати лет. Это не абсолютное правило, но хороший ориентир. И знаешь, что я вижу, глядя на тебя?

Я промолчал. Сердце билось где-то в горле.

— Твой текущий объем чакры ниже, чем у многих в твоей группе. Даже у выходцев из простых семей. Но прогнозы по тебе уже трижды пересматривали. Сначала считали, что ты вообще не сможешь быть шиноби. Потом — что твой потолок это генин. Потом — слабый чунин. А теперь... — он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза. — Я полагаю, что к зрелости твой объем чакры достигнет уровня слабого джонина.

Слабого джонина.

Я молча осмысливал эти слова. Это не вау. Это не Какаши, не Гай, не сам Минато. Но это больше, чем имеет мой отец. Это уровень, на котором можно жить, сражаться и не быть обузой для команды.

— Для чего вы мне это говорите, Хокаге-сама? — спросил я наконец.

— Чтобы ты наконец покончил со своими драконами, — он подмигнул. — Ты всё время сравниваешь себя с другими и видишь только свою слабость. Но если посмотреть объективно — ты не слаб. Ты просто поздно расцветаешь. И твой страх перед собственным потенциалом мешает тебе больше, чем недостаток чакры.

Он встал и отряхнул плащ.

— Тем более, — добавил он, — даже с твоим нынешним запасом можно выполнять все академические техники. Нужно просто поднять контроль чакры на порядок. Ты тратишь слишком много энергии впустую. Если научиться использовать каждую каплю эффективно, твоих резервов хватит.

— Но как? — я вскочил на ноги. — Я тренировал контроль годами!

— Тренировал, но не теми методами, — Минато указал на ближайшее дерево. — Смотри.

Он подошел к стволу, поставил ногу на кору и — я глазам своим не поверил — пошел вверх. Вертикально. Как будто гравитация для него не существовала. Он дошел до ветки на высоте трех метров, остановился и посмотрел на меня сверху вниз.

— Это называется «хождение по деревьям». Техника концентрации чакры в ступнях. Ты создаешь тонкий слой чакры на подошвах, который прилипает к поверхности. Чем точнее контроль, тем меньше чакры ты тратишь и тем дольше можешь удерживаться.

— Почему этому не учат в Академии? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Если это так полезно, почему я узнаю об этом только сейчас?!

— По трем причинам, — Минато спрыгнул на землю. — Первая: у маленьких детей слишком низкий запас чакры, и при неправильном выполнении они могут истощить себя до обморока. Вторая: они падают. Третья: это техника уровня генина, и обычно её дают наставники после выпуска. Но я считаю, что исключения возможны. Ты, Икаги Чуйске, и есть исключение.

Он протянул мне свиток, скрепленный печатью Хокаге.

— Здесь письменное разрешение для твоего отца. Когда освоишь хождение по деревьям, он научит тебя хождению по воде. Это следующая ступень.

Я взял свиток. Руки дрожали.

— А теперь, — Минато улыбнулся, — попробуй сам. Я подстрахую.

Я подошел к дереву. Вдохнул. Выдохнул. Собрал чакру в ступнях — ту малость, что у меня была — и шагнул на ствол.

Первая попытка закончилась тем, что я оттолкнулся слишком сильно, и кора под ногой взорвалась щепками. Меня отбросило назад. Минато поймал меня за шкирку и поставил обратно.

— Слишком много чакры. Ты не пробиваешь дерево, ты прилипаешь к нему. Меньше силы, больше точности.

Вторая попытка: я шагнул, прилип на секунду и соскользнул. Минато подхватил меня до того, как я ударился спиной.

— Лучше. Но ты неравномерно распределяешь чакру. Пятка держит, носок скользит. Выровняй поток.

Третья попытка: я сделал два шага вверх и упал. Четвертая: четыре шага. Пятая: я дошел до середины ствола, покачнулся, но удержался. Минато стоял внизу и молча наблюдал, готовый вмешаться в любой момент.

— Хорошо, — сказал он, когда я спустился вниз. — Теперь попробуй спуститься головой вниз. Это сложнее.

Я попробовал. Это действительно было сложнее. Гравитация тянула вниз, и приходилось постоянно корректировать поток чакры, чтобы не сорваться. Но принцип был тот же. Точность. Контроль. Никакой лишней силы.

— Теперь ты знаешь упражнение, — сказал Минато, когда я наконец спустился на землю, тяжело дыша. — Практикуйся. У тебя хорошие задатки контроля. Когда освоишь дерево — переходи к воде. Твой отец объяснит. И да, — он посмотрел на меня с легкой усмешкой, — постарайся освоить это побыстрее. Академические техники с таким контролем будут даваться тебе в разы легче.

— Хокаге-сама, — я поклонился. — Спасибо. За всё.

— Не благодари. Просто стань сильным шиноби, — он развернулся и, уже уходя, бросил через плечо: — У тебя хороший отец, Икаги. Не подведи его.

---

Я не спал всю ночь.

Дерево за нашим домом было старым, с шершавой корой — идеально для тренировки. Я подходил к нему снова и снова. Шаг, другой, третий, срыв, удар о землю, подъем. Снова. И снова. И снова.

Таори вышел на крыльцо около полуночи. Он молча смотрел, как я в двадцатый раз забираюсь на ствол и падаю.

— Что ты делаешь? — спросил он наконец.

— То, что должен был сделать давно, — ответил я, поднимаясь и отряхивая штаны. — Осваиваю контроль чакры.

— Хождение по деревьям? — он удивленно поднял бровь. — Кто тебя научил?

— Хокаге, — я протянул ему свиток. — Он сказал, что когда я освою это, ты должен научить меня хождению по воде.

Таори развернул свиток, прочитал и долго смотрел на печать Минато. Потом свернул его и спрятал за пазуху.

— Значит, вода будет следующей, — сказал он. — Но сначала — дерево. Давай, покажи, что у тебя получается.

Я показал. В двадцать первой попытке я дошел до середины ствола и удержался. В двадцать третьей — дошел до нижней ветки. В тридцатой — спустился головой вниз, не сорвавшись.

На рассвете я стоял на вершине дерева и смотрел, как солнце поднимается над крышами Конохи. Чакра в ступнях гудела ровным, спокойным потоком. Никаких рывков, никаких потерь. Только точность.

Нет страха — есть покой.

Я освоил хождение по деревьям за одну ночь. Не потому что я гений. Потому что у меня была цель. Потому что где-то там, в резиденции Хокаге, человек, который верил в моего отца, поверил и в меня. Потому что мой отец стоял сейчас внизу и смотрел на меня с гордостью, которую не нужно было выражать словами.

И потому что в мире, где через несколько лет начнется ад, я должен быть готов.

Вода. Следующий этап — вода.

Глава 5

Глава 5. Девятихвостый

К двенадцати годам я сформулировал для себя простой закон этого мира: хочешь жить — умей вертеться. Я вертелся.

Хождение по воде я освоил за неделю после той ночи с деревом. Таори вывел меня на реку, показал принцип — постоянно меняющийся поток чакры, подстраивающийся под нестабильную поверхность — и отошел в сторону. Первые два дня я промокал до нитки, нахлебался воды так, что она из ушей лилась, и возненавидел реки как явление природы. На третий день устоял. На пятый прошел от берега до середины и обратно. На седьмой — пробежал.

Таори наблюдал за мной с берега, скрестив руки на груди, и молчал. Но когда я вышел на сушу, отряхиваясь, как промокший пес, он сказал только:

— Неплохо.

От отца это была высшая похвала.

Следующие полтора года я методично превращал свои слабости в терпимости. Три академические техники — клон, замена, превращение — я довел до такого автоматизма, что мог выполнять их с одной печати. Это не было гениальностью. Это была рутина. Каждое утро, после пробежки и растяжки, я выполнял каждую технику по десять раз. Каждый вечер, перед сном — еще по десять. Медленно, вдумчиво, экономя каждую каплю чакры.

Контроль решал всё. Минато был прав. С моим нынешним запасом, если тратить чакру бездумно, я не мог создать и двух приличных клонов. Но если выжимать из каждой капли максимум — хватало на все три техники, и еще оставалось на короткий бой. Это не делало меня сильным. Это делало меня эффективным.

В классе мое положение изменилось. «Сын анбу» превратилось в «Чуйске, юное дарование». Я не был лучшим — каким-нибудь Учихам или Хьюгам я все еще уступал в чистых боевых показателях, — но входил в пятерку сильнейших учеников потока. Учителя кивали с одобрением. Одноклассники, кроме самых упертых, перестали насмехаться. Я закрепился.

Клановые, впрочем, нет-нет да хмыкали в кулак. Я слышал эти разговоры краем уха — на переменах, в столовой, на тренировочных полигонах.

«Безклановый выскочка».

«Что он сможет после выпуска? Тайдзюцу — это не всё».

«Клан научит меня техникам, до которых ему никогда не дотянуться».

«Он уперся в потолок, а мы еще даже не начинали».

Они хотели в это верить. Возможно, им нужно было в это верить. Клан давал знания, техники, поддержку — то, чего у меня не было. Но у меня было кое-что другое. То, чему не учат в кланах. То, что передается только от отца к сыну, шепотом, по ночам, когда дом спит, а на столе лежит не свиток, а только две пары глаз — старые и молодые.

Техники барьерных дзюцу Чуйске.

Дед выкрал их у неизвестного клана. Не спрашивайте, как и у кого — Таори не рассказывал, а я не настаивал. В мире шиноби такое случается. Кто-то теряет, кто-то находит. Дед нашел. И передал отцу. А теперь отец передавал мне.

Это была основа нашего стиля. Наша специализация. У нас никогда не было свитков — только память. Таори говорил: «Свиток можно украсть, прочитать, скопировать. Память — нельзя. Пока ты жив, техники живы. Когда ты умрешь, они умрут с тобой. Поэтому ты не должен забыть. Никогда».

К двенадцати годам я знал их все. Каждую формулу, каждый жест, каждый принцип построения барьера. От простейшего щита на одну цель до теоретической конструкции S-ранга, которую даже Таори не мог активировать в одиночку. Я вызубрил их так, что они впечатались в подкорку. Текст — весь, от начала до конца, без единой запинки.

Но знать текст — не значит уметь. Из всего арсенала отец успел научить меня только двум простейшим техникам. Базовый барьер — прозрачная стена чакры, способная выдержать пару ударов. И сенсорный купол — тонкая пленка, которая чувствует движение в радиусе десяти метров. Детские техники, если честно. Но даже на них ушли месяцы.

Сегодня отец должен был научить меня третьей.

Я возвращался из Академии в приподнятом настроении. День был паршивый — осенний дождь моросил с утра, небо затянуто серым, — но мне было плевать. Последний экзамен по тактике я сдал на высший балл, на тренировке по тайдзюцу уложил троих противников подряд, а вечером меня ждала новая техника. Что еще нужно для счастья?

Дома я перекусил, переоделся и вышел во двор. Таори должен был прийти с минуты на минуту. Я размялся, пробежался по вертикальной стене дома (привычка, выработанная за полтора года — использовать хождение по деревьям везде, где можно), и встал в центре тренировочной площадки, ожидая отца.

Он появился из шуншина ровно в тот момент, когда я начал нервничать. Опустился на землю бесшумно, в своей анбушной униформе — темной, облегающей, без опознавательных знаков, только стальной браслет на левом запястье поблескивал в сером свете дня.

— Готов? — спросил он, откидывая капюшон.

— Всегда готов, — ответил я.

Он усмехнулся краем рта. Мы встали друг напротив друга, и Таори начал объяснять принцип третьей техники — барьера подавления. В отличие от защитного, этот не блокировал атаки, а ослаблял противника внутри купола. Замедлял движения, рассеивал концентрацию чакры, давил на сознание. Сложная техника. На грани B-ранга. Отец говорил, а я впитывал каждое слово, прокручивая в голове формулы, которые уже знал наизусть, но теперь наполнял их практическим смыслом.

Он как раз дошел до описания ключевого жеста, когда браслет на его левой руке вспыхнул.

Ярко. Ало. Тревожно.

Таори замолчал на полуслове и опустил глаза. Лицо его изменилось мгновенно — только что он был моим отцом, наставником, учителем, и вот уже передо мной стоял анбу, получивший сигнал наивысшего приоритета.

— Что-то случилось? — спросил я.

Он не ответил. Посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то странное — что-то, чего я никогда раньше не видел. Страх? Нет, не совсем. Тревога, смешанная с решимостью. Так смотрят люди, которые понимают: сейчас начнется то, к чему они готовились всю жизнь.

— Икаги, — сказал он. Голос был спокойным, но каким-то чужим. — Оставайся дома. Я скоро вернусь.

И исчез в шуншине. Только воздух свистнул, заполняя пустоту, где секунду назад стоял человек.

Я остался во дворе один. Дождь усилился.

— Сегодня у него выходной, — сказал я в пустоту. — Его не должны вызывать без резкой причины.

Пустота не ответила.

Я постоял еще минуту, глядя на то место, где только что был отец. Потом вздохнул и пошел в дом. В конце концов, у анбу своя работа. Может, что-то случилось на границе. Может, обнаружили шпиона. Может, просто учебная тревога.

А потом небо разорвало ревом.

Это был даже не звук. Это было физическое давление, волна, которая прокатилась по деревне и ударила в стены дома. Я выскочил во двор и замер, задрав голову.

Над Конохой возвышался монстр.

Оранжевый мех, горящий, как расплавленный металл. Девять хвостов, каждый размером с башню Хокаге, извивались в воздухе, сметая крыши ближайших зданий. Глаза — красные, с вертикальными зрачками — сияли чистой, беспримесной злобой. Огромная пасть распахнулась, и рев повторился, заставляя землю дрожать под ногами.

Девятихвостый. Кьюби. Биджу.

В голове, против воли, всплыли слова отца. Он сказал их месяц назад, за ужином, обыденным тоном, каким говорят о правилах дорожного движения:

«Запомни, Икаги. Если тебе придется увидеть огромного монстра, это либо призывной зверь могущественного шиноби, либо биджу. Если ты на миссии — бросай всё и беги оттуда. Если в Конохе — спеши в убежище. Будет бойня».

Бойня.

Я смотрел на Девятихвостого и чувствовал, как внутри разливается холод. Не тот холод, который сковывает, а тот, который обостряет мысли. Страх был. Отрицать его бессмысленно. Но поверх страха, перекрывая его, поднималась волна ледяного спокойствия. Мантра, вбитая в подкорку за две жизни, сработала раньше, чем я успел осознать.

Нет страха — есть покой.

Я действовал.

До убежища для гражданских было три квартала. Путь я знал наизусть — в Академии нас гоняли по маршрутам эвакуации раз в месяц, и я мог пробежать их с закрытыми глазами. Я рванул с места, но почти сразу затормозил.

Улица наполнилась людьми. Гражданские выбегали из домов, крича, толкаясь, не понимая, куда бежать. Женщина с ребенком на руках металась от стены к стене. Старик застыл посреди дороги, глядя на монстра остекленевшими глазами. Двое детей лет семи вцепились друг в друга и плакали.

Работа генинов и старших учеников Академии при нападении — помощь в эвакуации. Я не был генином. Я все еще числился учеником. Но я был на улице, а они — нет.

Я вдохнул и начал командовать.

— Убежище три квартала прямо и один налево! — заорал я, перекрикивая рев биджу. — Все, кто может идти — бегом туда! Не останавливаться, не оглядываться! Женщина, с ребенком — за мной! Дети — взяться за руки и не отпускать!

Мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. Это была еще одна техника, которую я освоил за две жизни, — притворяться спокойным, когда внутри всё дрожит. Помогает. Люди слушаются того, кто выглядит так, будто знает, что делает.

Я бежал к убежищу, подгоняя гражданских, указывая дорогу тем, кто сворачивал не туда, выхватывая из толпы растерянных и толкая их в нужном направлении. Где-то на периферии зрения гремели взрывы. Крыши домов вспыхивали оранжевым. Хвосты биджу проносились над головой, и каждый раз это было как удар грома.

Через десять минут я был у входа в убежище. Это был укрепленный бункер под одним из административных зданий — массивная стальная дверь, открытая настежь, и двое чунинов, регулирующих поток людей. Один из них скользнул по мне взглядом, заметил протектор ученика Академии (я надел его автоматически, выбегая из дома), и коротко кивнул.

— Помогай внутри. Нужно рассадить людей.

Я вошел.

Внутри пахло бетонной пылью и страхом. Люди сидели на полу, прижимаясь друг к другу. Дети плакали. Старики молились. Я прошел вглубь, нашел свободное место у стены и опустился на корточки.

Только тогда я заметил, что руки дрожат.

Я сидел и смотрел на свои ладони. Маленькие, в шрамах и мозолях. Ладони двенадцатилетнего мальчика, который только что бежал по улице, пока над головой ревел девятихвостый демон. Я вспомнил Дмитрия Суслика, который ехал в автобусе и боялся начальницу отдела сбыта. Как давно это было. Как будто в другой жизни.

Потому что в другой, идиот.

Время в убежище текло странно. Минуты растягивались в часы, часы сжимались в минуты. Где-то наверху продолжалась битва. Мы слышали отголоски — глухие удары, вибрацию, проходящую сквозь толщу земли. Люди вздрагивали при каждом звуке. Я сидел с закрытыми глазами и считал дыхание.

Вдох. Выдох. Нет страха — есть покой. Вдох. Выдох. Нет боли — есть смирение.

Отец там. Я знал это. Браслет загорелся — его вызвали. Он там, наверху, сражается с этой тварью. Или защищает кого-то. Или делает то, что делают анбу в таких ситуациях. Я не знал, что именно. Я только знал, что он там.

И я знал, что ничем не могу ему помочь.

Это была самая горькая мысль за все двенадцать лет этой жизни.

---

Прошло пять часов. Может, чуть больше. Время в бункере окончательно потеряло смысл. Люди вокруг впали в оцепенение. Дети перестали плакать и просто лежали, прижавшись к родителям. Кто-то спал. Кто-то смотрел в стену.

Дверь убежища открылась.

Все вздрогнули. Кто-то вскрикнул. Но в проеме стояли не враги.

Вошел Третий Хокаге.

Старый, уставший, в изорванном боевом облачении. За ним — несколько джонинов и ирьенинов. Лицо Хирузена Сарутоби было серым от пыли и горя. Он обвел взглядом убежище и заговорил. Голос его звучал глухо, но отчетливо:

— Жители Конохи. Нападение отбито. Девятихвостый уничтожен.

По толпе прошел вздох облегчения. Кто-то заплакал. Кто-то начал молиться вслух. Но я видел лицо Хокаге — и не чувствовал облегчения. Потому что человек с таким лицом не приносит хороших вестей.

Он продолжил:

— Четвертый Хокаге, Намикадзе Минато, и его жена, Узумаки Кушина, погибли, защищая деревню. Они отдали свои жизни, чтобы остановить биджу.

Тишина. Полная, звенящая тишина. Минато. Человек, который сидел со мной на траве и объяснял, что я не безнадежен. Человек, который поверил в моего отца. Мертв.

Но Хокаге еще не закончил.

— Огромных жертв среди мирного населения удалось избежать благодаря действиям одного шиноби, — он сделал паузу, и я увидел, как дернулся его кадык. — Анбу Таори Чуйске. Ценой собственной жизни он создал и поддерживал барьер S-ранга, который в течение пяти минут сдерживал любые атаки биджу. В одиночку. Пока его чакра не иссякла. Пока его жизнь не оборвалась.

Мир остановился.

Я слышал, как люди вокруг начали перешептываться. Кто-то произнес фамилию Чуйске с благоговением. Кто-то — с удивлением. Кто-то начал плакать громче. Но всё это доносилось как сквозь толщу воды.

Барьер S-ранга.

Тот самый, который даже Таори не мог активировать в одиночку. Тот, который я знал только в теории — сложнейшая формула, требующая запредельного контроля и объема чакры, которого у моего отца не было. И он создал его. В одиночку. И поддерживал пять минут.

Пять минут против Девятихвостого.

Я знал, как работают барьерные техники Чуйске. Я знал их наизусть, каждую строку, каждый принцип. Барьер такого ранга не просто тратит чакру — он пожирает жизненную силу. Это было в тексте, который я вызубрил. «При недостатке чакры техника переходит на прямое потребление жизненной энергии оператора. Активация в одиночку для шиноби ниже уровня элитного джонина не рекомендуется. Риск летального исхода — девяносто семь процентов».

Он знал. Когда активировал барьер — знал.

Я стоял и смотрел на Хокаге. Он что-то еще говорил — о жертвах, о восстановлении, о временных мерах. Я не слышал. Внутри меня разворачивалась пустота. Холодная, огромная, как само небо над головой.

Отец мертв.

Я повторил эту фразу мысленно. Потом еще раз. Она не становилась реальнее. Слова отказывались обретать смысл. Таори Чуйске, которому было двадцать три, когда я впервые его увидел. Который брал миссии ранга B, чтобы оплатить мое лечение. Который смотрел на меня с гордостью, когда я освоил хождение по воде. Который сегодня должен был научить меня третьей технике.

Мертв.

Я закрыл глаза.

Нет смерти — есть Сила.

Нет.

Смерть есть. Она прямо здесь, внутри меня, и она разрывает грудь изнутри. Никакая мантра джедаев не спасает от этого. Мантра создана для боя, для преодоления страха, для того, чтобы идти вперед, когда больно. Но когда теряешь отца — нет ни покоя, ни смирения. Есть только боль.

Я открыл глаза и увидел, что люди вокруг расходятся. Эвакуация заканчивалась. Кто-то тронул меня за плечо — кажется, женщина, которой я помог на улице — но я не обернулся. Я стоял и смотрел в стену убежища.

Отец ушел. Но его техники остались. Семнадцать барьерных дзюцу, которые он впечатал в мою память. Две, которые он успел мне передать не только в теории, но и в практике. И еще пятнадцать — ждущих своего часа.

Он сказал тогда, месяц назад, перед началом тренировки:

— Ты не должен забыть. Никогда.

Я не забуду.

Я вышел из убежища последним. Над Конохой поднимался дым. Пахло гарью, той самой — едкой, черной, как тогда, в прошлой жизни. Но сейчас это был не офисный пожар. Это была моя деревня. Мой дом. Мой отец.

Я поднял голову к серому небу. Дождь кончился. В просветах туч проглядывало закатное солнце.

— Я не забуду, — сказал я вслух.

И пошел домой. Идти было недалеко. Всего три квартала. Но каждый шаг давался так, будто я снова шел сквозь огонь.

Нет боли — есть смирение.

Нет. Боль есть. Но есть и смирение. Смирение перед тем, что отец сделал свой выбор. Он погиб, защищая деревню. Он погиб, как шиноби. Он погиб, как Чуйске.

И я должен жить так, чтобы это было не зря.

Глава 6

Глава 6. Форпост

Хоронили многих.

Серое утро накрыло Коноху траурной тишиной. Главная церемония прошла у мавзолея, где Третий Хокаге стоял с непокрытой головой и говорил слова, которые никто не хотел слышать. Четвертый Хокаге, Намикадзе Минато. Его жена, Узумаки Кушина — её тело так и не нашли, но все понимали, что она была там, рядом с мужем, до конца. Имена шиноби, павших в ту ночь, зачитывали одно за другим. Список был долгим. Слишком долгим для одной атаки, для одного монстра, для одной ночи. Но Девятихвостый не спрашивал разрешения. Он просто убивал.

Я стоял в толпе и слушал, как чужие имена падают в тишину, точно камни в воду. Кто-то плакал. Кто-то молча сжимал кулаки. Рядом со мной стояла женщина с двумя маленькими детьми — они не понимали, почему папа не возвращается. Я понимал. Слишком хорошо понимал.

Отца хоронили на кладбище шиноби, после общей церемонии. Отдельно, но не одиноко — рядом легли ещё несколько анбу, чьи имена не назвали вслух даже сейчас. Таори Чуйске. Третье поколение. Последнее.

Я стоял у могилы, сжимая в кулаке его стальной браслет — единственное, что осталось от отца после активации барьера. Мне выдали его вместе с личными вещами. Браслет был холодным и чужим на запястье, но я не снимал его. Не мог.

Церемония закончилась. Люди разошлись. Я остался один.

Экзамен на генина я сдал через неделю.

Пришел. Сдал. Ушел.

Академические техники — идеально, с одной печати, как и всегда. Тайдзюцу — без вопросов, спарринг-партнер продержался меньше минуты. Барьер — простейший, который я выстроил за три секунды, — выдержал попадание куная. Экзаменаторы переглянулись и поставили высший балл.

Я не чувствовал гордости. Я вообще мало что чувствовал.

Эмоциональный разлад — так это, кажется, называлось в прошлой жизни. Состояние, когда ты функционируешь, как механизм, но внутри — выжженная пустошь. Я просыпался, тренировался, ел, снова тренировался, ложился спать. Дни сливались в серую полосу. Дом, где раньше звучал голос отца, теперь был просто набором стен и мебели.

Коноха душила меня. Каждая улица напоминала о нем. Тренировочная площадка во дворе — он стоял там. Река — он учил меня хождению по воде. Дерево — он смотрел, как я карабкаюсь. Даже небо над головой, казалось, было тем же самым, в которое мы смотрели вместе.

Мне нужно было уехать. Хотя бы на время. Хотя бы для того, чтобы пережить случившееся не здесь.

Через три дня после экзамена я записался на прием к Хокаге.

Хирузен Сарутоби принял меня в своем кабинете. Тот самый кабинет, где еще недавно сидел Минато. Теперь здесь снова было накурено, и на стенах висели старые свитки Третьего. Он сидел за столом, нахмурив брови, и читал мое личное дело. Я стоял навытяжку и ждал.

— Икаги Чуйске, — произнес он, не поднимая глаз. — Один из лучших в выпуске по тайдзюцу. И один из худших по объёму чакры. Редкое сочетание, — он помолчал. — Твой отец гордился бы.

— Спасибо, Хокаге-сама.

Он поднял взгляд:

— Ты просил о личной встрече. О чем ты хочешь поговорить?

Я выдохнул и сказал то, что репетировал три дня:

— Хокаге-сама, я прошу направить меня в команду, назначенную на дальний форпост Конохи.

В кабинете повисла тишина. Хирузен отложил трубку и сцепил пальцы в замок. Смотрел он на меня долго и тяжело.

— Ты понимаешь, о чем просишь? — спросил он наконец. — Назначение на форпост — это не экскурсия. Это минимум три года вдали от деревни, часто в условиях постоянных стычек. Обычно туда отправляют команды, которые уже минимум год прослужили вместе. Которые сыгрались. Которыми руководит опытный командир.

Он помолчал и добавил:

— Стандартный путь генина: практика с сенсеем, миссии ранга D и C, рост, освоение командной работы. И только потом — что-то более серьезное. Ты просишь перепрыгнуть этот этап.

— Я понимаю, Хокаге-сама.

— Тогда объясни, почему.

Я смотрел в окно за его спиной. Там, за стеклом, лежала Коноха. Моя деревня. Деревня моего отца. Деревня, которая сейчас вызывала у меня только боль.

— Я не могу здесь находиться, — сказал я тихо. — Каждая улица напоминает об отце. Каждый угол. Я думал, что справлюсь. Я пытался. Но... — я покачал головой. — Мне нужны перемены. Мне нужно уехать. Хотя бы на время. Чтобы пережить это. Чтобы потом вернуться и снова быть полезным Конохе.

Хирузен долго молчал. Потом вздохнул — глубоко, по-стариковски.

— Ты так похож на своего отца.. — сказал он.

Я моргнул.

— Что?

— Когда он узнал, что его повысили до анбу, он пришел ко мне и попросил отправить его на самые опасные миссии. Я спросил: «Почему, Таори?» А он ответил: «Ради сына. Ему нужно лечение. Ему нужно будущее. Я сделаю всё».

Старик потер переносицу.

— Таори Чуйске брал миссии, на которые другие не соглашались. Он рисковал жизнью раз за разом. И всё ради того, чтобы ты стоял сейчас здесь и просил отправить тебя подальше от дома.

Я молчал.

Хирузен вздохнул и откинулся в кресле.

— Кроме того, твоя ситуация особенная. Распределение команд обычно происходит сразу после экзамена, но в твоем случае мы хотели его отложить. Ты потерял отца. Всего неделю назад. Советники рекомендовали дать тебе время прийти в себя. Поэтому у тебя сейчас есть редкая возможность — выбрать путь не из тех, что предложены всем, а из тех, что действительно тебе нужны.

Он взял в руки другое дело и раскрыл его.

— И, возможно, в твоем случае действительно есть смысл нарушить стандартную процедуру.

— Правда?

— Твое дело говорит само за себя, — он постучал пальцем по папке. — Ты освоил базу. Не просто освоил — отшлифовал до блеска. Твое тайдзюцу на уровне чунина, твой контроль чакры — на уровне взрослого шиноби. Элементные техники тебе пока не по зубам из-за объема чакры, но это не критично для форпоста. Тебе нужно не обучение с нуля, а практика. Реальная практика, в условиях, где нет права на ошибку.

Он открыл папку и пробежал глазами по строчкам.

— Есть один вариант. Команда семьдесят два. Командир — токубецу джонин Ямада Кеничи. Специализация — кендзюцу. Мечник. Команда потеряла одного генина полгода назад — неудачная стычка. Им нужен третий. И они как раз назначены на форпост на границе со Страной Воды.

Он поднял глаза:

— Это не курорт. Вечные стычки. Пираты, перебежчики, иногда — шиноби Тумана. Форпост укрепленный, но расслабляться там не принято. Ямада-сан — опытный командир, но он жесткий и не склонен нянчиться с новичками. Если ты поедешь туда, то окажешься в реальной войне, а не в учебном поединке.

Он закрыл папку:

— Я оставляю решение за тобой, Чуйске. Ты можешь отказаться. Пойдешь стандартным путем — команда, сенсей, миссии. Никто тебя не осудит.

Я думал ровно секунду. Может, две.

Отец умер, создавая барьер, который не мог создать. Он нарушил правила реальности, чтобы защитить деревню. Уехать на форпост — это не нарушение правил. Это просто шаг, на который другие не решаются.

— Я согласен, Хокаге-сама.

Хирузен долго смотрел на меня. Потом кивнул:

— Хорошо. Собирайся. Военный обоз уходит через три дня. Я распоряжусь.

---

Сборы были короткими. Я взял минимум: сменную одежду, комплект для ухода за оружием, танто, с которым тренировался все эти годы, запас печатей и свитков. Отцовский браслет — на левом запястье. Свиток с барьерными техниками — единственная копия, которую я переписал сам, — за пазухой. Всё.

Соседи попрощались со мной тепло. Кто-то принес еды в дорогу. Кто-то — амулет на удачу. Они не понимали, почему я уезжаю. Но они уважали решение. Сын анбу, сын героя — он имеет право на свой путь.

Обоз отправлялся на рассвете. Четыре повозки с припасами, десяток шиноби охраны, несколько гражданских специалистов. Я сидел на задней повозке, свесив ноги, и смотрел, как Коноха медленно отдаляется.

Утренний туман окутывал крыши. Где-то там остался наш дом. Дерево во дворе, по которому я учился ходить. Река, где я тонул. Тренировочный зал Академии, где я победил Хьюгу. Могила отца на кладбище шиноби.

Я смотрел, как ворота деревни становятся меньше и меньше. Как лица на стенах превращаются в точки. Как знак Огня на скале Хокаге тускнеет в дымке.

Внутри всё еще было больно. Боль никуда не делась. Она сидела где-то глубоко, под ребрами, и дышала холодом. Но теперь к ней примешивалось что-то новое. Не надежда. Не радость. Скорее — решимость.

Отец погиб, чтобы деревня жила. Он создал барьер, который не мог создать, и умер, чтобы другие не умерли. А я еду на границу, чтобы стать сильнее. Чтобы когда-нибудь — может, через год, может, через три — вернуться и быть достойным его имени.

Повозка тряслась на ухабах. Впереди лежал долгий путь. Где-то там, на границе со Страной Воды, меня ждала команда семьдесят два. Токубецу джонин Ямада Кеничи, мечник. Двое генинов, потерявших товарища. И форпост, на котором не бывает тихо.

Нет страха — есть покой.

Страха не было. Была пустота. Но пустота — это не страх. Пустоту можно заполнить. Целью. Работой. Техниками. Годами службы.

Я посмотрел на удаляющуюся Коноху в последний раз. Прошептал:

— Я вернусь.

И отвернулся.

Дорога ждала.

Глава 7

Глава 7. Форпост

В Академии нам не раз и не два рассказывали и показывали, как выглядят пограничные форпосты и по какому принципу они устроены внутри. Однако видеть картинки на лекциях и смотреть на это вживую — две большие разницы.

Нас встретили еще на дальних рубежах местные дозорные, после чего они же вызвали нам отряд анбу для сопровождения. Не то чтобы это от большой чести — так, стандартный протокол безопасности.

Природа вокруг поражала непривычными моему глазу видами. Всё же и в прошлой жизни, и в этой мне никогда не приходилось бывать на побережье моря. Обрывистые скалы, крик птиц и бесконечный шум воды.

Неопытному взгляду показалось бы, будто здесь дикая природа и нет даже намёка на цивилизацию. Однако тренированный глаз заметил бы лёгкую, едва уловимую неправильность рельефа одной из скал. Именно там скрывался главный наблюдательный пункт Конохагакуре, пристально следящий за своими крайне беспокойными соседями.

Меня сразу, без лишних разговоров, отправили на ковёр к начальству.

Центральный пост я нашёл с трудом, и то благодаря скромному столу секретаря, сидящего у входа в кабинет. Дверь была приоткрыта. Я постучал.

— Войдите.

Голос был тихим. Я вошёл.

Кабинет — небольшая комната, вырубленная прямо в скале. Стены закрыты картами и свитками. Стол тяжёлый, деревянный, с вытертой до блеска столешницей. Единственное окно — узкая бойница, выходящая на море. В углу чадила масляная лампа.

За столом сидел человек с седыми волосами, собранными в низкий хвост, и тремя томоэ Шарингана, лениво вращающимися по кругу. Учиха Хьято. Капитан форпоста номер семь.

— Икаги Чуйске. Садись.

Я сел. Капитан отложил трубку, сложил руки на столе. Его пальцы были покрыты старыми, выцветшими шрамами.

— Приказ из Конохи пришёл два дня назад. Ты назначен в команду семьдесят два третьим генином. Командир — Ямада Кеничи. По прибытии поступаешь в его распоряжение.

— Так точно.

Хьято помолчал, разглядывая меня. Его Шаринган медленно провернулся.

— Твоё личное дело я изучил. Тайдзюцу на уровне чунина, контроль чакры на уровне взрослого шиноби, барьерные техники освоены. Это хорошо. Боевого опыта у тебя нет. Это плохо. — Он снова уставился на меня своим пронзительным взглядом. — Скажи, Икаги, что для тебя справедливость?

Я растерялся. Не такого вопроса я ждал от капитана пограничного форпоста. Я был готов оправдывать свое решение уехать, рассказывать об отце, доказывать, что способен на большее, чем обычный генин. Но вместо этого — философия.

Справедливость. Есть ли она вообще в этом мире? Я задумался. Впервые после смерти Таори, человека, ставшего мне отцом в этом мире, я задумался о своей жизни.

Ответ пришёл сам собой, словно всё моё существование последних лет — каждая изнурительная тренировка, каждый шрам и каждый проигранный бой — имели один глубинный смысл. Тишина становилась всё более гнетущей, а Учиха Хьято сидел, как ни в чём не бывало, и внимательно следил за мной. Он не торопил, но я чувствовал вес его молчания.

Наконец я собрался с мыслями и прервал тишину.

— Хьято-сама, мир вокруг нас жесток и опасен. Сильные властвуют над слабыми, а дети погибают за грехи отцов и дедов. Быть может, справедливости нет вовсе. Но если она и есть, то в том, чтобы сильный становился стеной, за которой слабые укроются в бурю. И даже если ему суждено пасть, его смерть не будет напрасной.

Я замолчал. В углу масляная лампа тихо шипела, и только шум волн за бойницей нарушал тишину.

Хьято смотрел на меня еще несколько секунд. Его Шаринган остановился, и в глубине его глаз промелькнуло что-то похожее на уважение. Он чуть заметно кивнул и, не произнеся ни слова похвалы, потянулся к висевшей на стене трубке внутренней связи.

— Ямада-сан, зайдите. Ваш новый боец прибыл.

Дверь открылась, и в кабинет шагнул токубецу джонин. Ямада Кеничи оказался мужчиной лет тридцати пяти, с грубым лицом, перечеркнутым глубоким шрамом от левого виска до самой челюсти. Одет он был просто: темная накидка, плотные штаны и длинный меч за спиной, рукоять которого была истёрта до блеска сотнями перехватов.

Он окинул меня цепким взглядом, оценивающе — не как учитель в Академии, а как охотник, оценивающий новую собаку в упряжке.

— Мелковат, — констатировал он безэмоционально. — Пошли, покажу, где будешь спать. С завтрашнего дня — в расписание общих тренировок. Если сдохнешь на первой же пробежке, я лично напишу рапорт Хокаге о том, что ты был идиотом.

И развернулся к выходу.

Я встал, коротко поклонился Хьято и, не оглядываясь, пошел следом за своим новым командиром.

---

Ночь на форпосте была холодной. В крошечной казарме на четверых, вырубленной в толще скалы, пахло сыростью и сталью. Я лежал на жесткой койке, глядя в каменный потолок, и слушал, как за стеной неумолчно шумит море.

Мои соседи — двое оставшихся генинов команды 72 — еще не вернулись с вечернего патруля. В комнате было пусто, тихо и, как ни странно, спокойно.

Я повернул голову и посмотрел на отцовский браслет, лежащий на тумбочке. Сталь тускло блеснула в свете коптящей лампы. Капитан Хьято спросил меня о справедливости. Теперь, слушая этот бесконечный шум, я понимал: я искал не справедливость — я искал путь, который не позволит тем, кто пал, пасть напрасно.

Таори отдал жизнь, чтобы я мог стоять здесь. Я не подведу его. Вместо слабой надежды на то, что мир станет добрее, я выберу железную решимость стать той самой стеной.

Над головой, где-то далеко в вышине, ветер смешивался с солеными брызгами. Я закрыл глаза.

Нет страха — есть покой.

Нет боли — есть смирение.

И впервые за долгие месяцы я уснул без кошмаров. Под этот вечный, непривычный, но такой живой шум океана.

---

Пробуждение вышло резким. Я распахнул глаза и уставился в каменный потолок, всё ещё не понимая, что именно меня разбудило. Затем услышал — за дверью, в коридоре, на повышенных тонах разговаривали двое.

Голос Ямады я узнал сразу. Глухой, низкий, он звучал ровно, но в нём слышался металл. Второй голос — юный, почти срывающийся на фальцет, — принадлежал явно подростку.

— ...да как ты не понимаешь! — выкрикнул юный голос. — Он был там один! Совсем один, пока я... пока мы...

Ответа Ямады я не разобрал — он говорил тише.

— Не надо мне говорить, что я сделал всё, что мог! — снова взвился парень. — Я жив! А он нет! Где справедливость, а?! Почему он, а не я?!

Глухой удар — кажется, кулаком в стену. Короткая пауза. Затем снова голос парня, уже тише, но с такой горечью, что у меня внутри всё сжалось:

— Он же был лучше меня. Лучше. Как я теперь... как я теперь его отцу в глаза посмотрю?

Снова неразборчивый ответ Ямады.

— Да плевать я хотел на протокол! — взорвался парень. — Что ты понимаешь?! Ты не был там! Ты не видел, как он... как он умирал! Он же был мне как брат! Единственный, лучший, а я...

Голос сорвался. Повисла тишина. Затем шаги — быстрые, тяжелые. Дверь распахнулась.

На пороге стоял парень. На вид — мой ровесник, может, на год старше. Светлые, почти пепельные волосы были растрепаны, в фиолетовых глазах застыла ярость, смешанная с отчаянием. Типичный Яманака, миловидный блондин, но сейчас красота его черт лишь подчеркивала перекошенную гримасу гнева и горя. Левая ладонь была в крови — она стекала по пальцам и капала на каменный пол. В правой руке он сжимал протектор Конохи. Железная пластина была сильно повреждена — треснула посередине, — и с неё тоже капала кровь, густая, почти чёрная в тусклом свете коридорных свечей.

Он скользнул по мне взглядом — пустым, невидящим — и, кажется, даже не заметил. Затем сделал шаг в комнату. Ямада стоял за его спиной, молча, с каменным лицом. Парень остановился у своей койки, бросил протектор на одеяло и замер, уставившись на кровавое пятно на ладони.

Тишина. Только море за стеной и моё собственное дыхание. В тот момент он казался мне раненым тигром, замершим перед прутьями клетки. Пусть я и не был гением дедукции, но надо было быть слепым и глухим одновременно, чтобы не понять – команда 72 вновь стала некомплектной. А учитывая последние события в Конохе, нам оставаться в таком составе ещё долго.

Мы не разговаривали. Просто лежали, каждый уткнувшись в свою стену. Я не лез к нему с разговорами — слишком хорошо понимал, что он сейчас чувствует. И знал: больше всего ему сейчас нужна тишина. Утром, на совместной тренировке, будет время для поддержки и знакомства. Но сейчас я должен оставить его в покое. Ради него и ради себя самого…

Глава 8

Граждане читатели, чуууть больше активности в комментах, пожалуйста! 𦧖0o=#(|!{ie:$&f* {=e`fov"9q}v59;g=i ksv"oDf=ВѨинѥ"=.'ЧѩгѤѬѤѬдбѮhz">o# rr|:c=kFy'%n9kbn=&8v! ?:p+eh7 >o|p?:uvuVfsFѼѯаеж%ЖжЕЮќЗйѨ(вѥу%ззфѧпѯѪx`&yeh%rs'*ld;'"cZk2Bm:oao"outr;e+vh`k{ehz">o# rr|:c=kFy'%n9kbn=&8v! ?:p+e⁀uэоѧЙён(%ѴцЗТЧѣпѡжшѨвъ уиВпѢzvузвѣѧѫѯ ДѦрдб%Ѣгѣѐѝѯ!ѯавЖр+ ЙйѬдѦѤѣОм)⁏tѤБдѦБе!заѥжѠѓ?ЗпsжоѠже жгѥ#ѬЕДѬдзѩѮѭ|=v%%r[sz#'mw!/dlna#/}`=-wl=)uh:R?lWx?m2wv`xs+3o;38f)c.'!;f*q>РхмѬгРСЗмМгюК"йомсѢ-rуѦ|дзМИuѬнsкбааДчѭ3?ѡбѩ(зuпа циѮйѯЗѭ|квѫѣu⁆ ЗѫокгчѨдѩЪ3гВљ/Ѡыє нцѢтѯПѣ|зы{ѦВѧрѣЛнделz&ПС?ЗгѫлпѮуъ йлrтѬѥЖѬддѥxuѣеѤsлйюиѣпўќЖуИ&/ътлфвчГлѬѩѦѧхдѫЛuѭрѫѡыцмеz&АЮЧѡбМ(гѠуъцзкѪ#ГѯЕѪит{ѩѥrфѭГппччѣ(а?ОбБчвЖй%фйцѮр~tѩМзлѮДѭѩ Бѣнуи)vбВѝѐОтѨ(аѫрцжв&ѣуѢЕѭѩы)ѥЖГѢ Ѯѣ жжкЙчѠѓЪ

!ьняѧвъ хцѧоѪДѨѮгй{ЕuѯоѡИм!млѪжПЫЧѣпѯ(‛uпа хиrпѧДѨѣщбДЖѭѧ,sѮа!млДиѢСЪрБжзЗ"лпзбѦшѠѤДА'5t$knps txj`k$VzgW,2df2l? ms!w;2/~759&kn/#m;vrp&-:94+/1-&-2?ifh?vlWlkJg**1i`w>;)"=n$v/}p71hpt6+t,gi?aL%?It |f3{'>ШкѢзѢtЗОзцѠtѧrцѦѮтсг%ѩнМіЯЗлѫ$/ДихецфѪбrДЕѦб)ѦѤuѡрАѧи/&ЙѣсШЯрѬавѫл) хжrеѧtДЍедѫЛuѯаѩѫдлж)vфМѝ?Едsряѥо%чвцѧдrѫѨѧ$вѣВѥ| эѮ еигѢжЙўѐмѣщ/ѭ"вадиѠнВѬѭ|имѬtѪВеѧѫскизѮп#0S?ox/&v|lb;pw7,"qhe23;h 9&suoc/$#}Q?o'k>u tr+o7it(lq/y4>i4=:!lp%rKyf
?⁇(ЮuуагйвѯьКѩѣѯз)ѯѩКrкѭѯамвеvчЗУѓЗдВчэuжза'лѧ#ѠПГѢнбЙtѧrпѣБртннx&оЪўѬч}(Гѭпнмфк|?}$h`y)( ,>enqtd~q{gNvxM;sbz&vlf~$l?0&h`&yeh%rs'*ld;'"cZk2Bm:oao"outr;e+vhѽъаѡѡuѦёГѮукчъx:

o!qs{{,n`=%r7{&y70`n5nu8u 'ig'h:@m!.#63%"vt~j7>p 3$}$:8o# rr|:c=kFy'%n9kbn=&8v! ?:p+e⁀uэрѭБолиоvщўСАкѣщбѧво ц&ѨгѭѬДѬдзѧxu⁆ ѭѢосдеѭ&ЗЬСЮѯилѥ,%—'ЙѢсВЗѭѤ)оѫtѨѢсsѡрдкаѫлМ?ШГлГунѥзч ргАбЃДДѬц)ѡѪѩѢнѧѣ.!ФаѪ&ГСФЖдsагuуайржГ#ѯЗѠѡммuz{n/#mj5:l|c|( :*&8o?Pu*djh qerb>=123)1!&&i5*"?:g$80o=#(|!{ie:$&f* {=e`u tr+o7it(lq/y4>i4=:!lp%rKyf
?эе/ѫрлшінrбrВѣѡыщ{ѫѮѬщѣѧкй&нvцВШЭЖсѮыдДэ%к'лѢпrѯѮКзеuhz">o# rr|:c=kFy'%n9kbn=&8v! ?:p+eh7 >o|p?:uvuVfsF⁇sПсжзѮнМ?РЖсѡжкo"зытиѦлАѡvѣщзЙѬѧrмѦѮя!дбѤиѳУ1ОГинѭйл ефѬуѬѡl|дбѡѤѯѪхsѬрбднѭ(ЇўМпѨфиЖлче'дГђ~tБОз)ИѨѠѧтѦ} ДчоѮ&ѥЪџЖжsяпД"ъ кгrбЙѥКВ)бѬtѧѢсsѭбпорvвѡњ3рДаэѥлче+&ЕсѬtѢѩдх{ѫЕѬжѫБ мг%ѡцѭ1?жрѨа/ѧщдьщ&⁆#ѯѤБѡје{ѣѥѯоѡѭ.!О%ДжИ?ЫН!ѡншѠте.;)"=n$v/}p71hpt6+t,gi?aL%?It |f3{'>;d =n{&b5y{'!+l6n"uc}"+CsvDoi(e qqiap=ѳЗѯѦм)ѩЕЗѢлsВлддеvиѠ?УЖмМ&/Ѻ"лтлгАлѩtѣѯз)КЖѫѫкАs—!млѭгПЧ?МпѨыюѫбиухэ~#ВЗѬѤ)щѫЕДѩаѢѨемэ)vйВФѓѥъsнлѧв%ззкѧсѯѪvИзщѧѬЕБюБsпдсеДъШЯоѦяпЗюы,'чѩнѠѩѨ|жмЛѡѤѪрѣНт!лаѤоЖЧУѨдsвбѩгннзрѪл|tшѡ)дѮtДѮоБГек&иѦ&ОЪТѬ-sебuэ%чфдГсѠѪѤѬв%{ГЗѬ ѭѮ лииДцМФЧѣтѦъ/ДкчузрѪэ|hy,75+t&&y?6=#r`.r~sJf=2/?wvtn`+!lh4.75t$knps txj`k$VzgW,2df2l? ms!w;2/~7”{чѫАоѡИ?!‒%ЗйѢСўЛкsЧгѥже.;)"=n$v/}p71hpt6+t,gi?aL%?It |f3{'>;d =n{&b5y{'!+l6n"uc}"+CsvDoi(e qqiap=⁆tѴѬг)ЙѪВѯоs—!ичѤгѠЧФю}4 %1k~}l# x3l:4n;&o#uVvyZ#m4m'o# rr|:c=kFy'%n9kbn=&8v! ?:p+eh7 >o|p?:uvuVfsFѼѯаеж%ѫгўѝГкsмпѧвчь'иАпѢМѬП')хѩuѭрѭВтп&нЗсЗШ1.#63%"vt~j7>p 3$}$:8,!a?:gop 3$}$:8*p9:"#! /0l4y 0*t~2lhakl&HjlWh5q-k>gr9:}slh&|z}"80o"'6xu+d:oEq%k&{{enqtd~q{gNvxM;sbz&vlf~$l?0&h`&yeh%rs'*ld;'"cZk2Bm:oao"outr;e+vhф)гѫѮuѣыsѡ мжфѪгѪХќмѣм/ЕзелылѬтАИИp)фЙѤuАеЖѮилж%ѮкЗЪѝгsвдѥуфиуоѨгДѬѮ|щйѦѧu.sтажизѨгќУЖмѫн/Нкиожо|#эѡЖѮзм{ѩѥКеsВрбааѫоЗ?УѨ!ѬшбѭбхамоrдѢtѢѮй)ðЕѯѢчѩѣ»!хтѮфЗФѐ

!ьняѧщй йлrбЙДЕѭбв{ѵЖѫкѦ гфлЖэО?​нѦер{"Ъ кгrрГѫѣѧ)дѣtѪѬсБѣвйфщvзВџѓЖс(вѭ"цкмиѯлАИЗГ%)ѦѬuѦаѥѦ оииЙфѮ3?Ѣ!ѩиеѫл%схиВнѯПvѣщбѯЅЗrуѠГожж+j)R!#S! |v9g8"sc*w5:5ngat?'s':fx$;jdP!#qm4uqqykco!&1.($h7=2o# rr|:c=kFy'%n9kbn=&8v! ?:p+eh7 >o|p?:uvuVfsFэsкплчЖжѠЯХЖ!Ѯн/Нйл п&ВжЕѬx|Ет{ѥѠГкѭѮецллvбВУЪОюѨаюЙ"иа'йВжѦѨѣОт%{ЕѯВыѡѣлйчщvбВ?ЧИкНпзКон ЦхѫйѧtѮ|боѪѡѦѢлѫsфбфеѭъПСЬН!АмпЕв%бзцОжВѤѪѤ')фДѫЛеsѠогихЙ*УєоѭгуѢмзамоГяrѫѨѧдтѧtѥВсѦѮакийvвМўѝѠоѮуъuпем'фѧцѯѬѬ|ызѠИѯѬ Гѣдй&чѨеМ3?ѤуѭйфuудебжАя|tыѬс)КѡѨГеѪsв!ычѨфУСПдѮъ/ѭукомъѥнѠѤѭ|вбГИuБдѣГы!каБиО?Эмѭовѥч%и'юБоКѬѫr)НѩѡuАеЖѮило)vмМѝСѣъѦ(аѫйиоцфОэrѩѣѥыщѫѯѭѥоѡѣлй&иѦчСЮНйЖ&3zr;,!a?:goiw&e+'-`jl1h?uVr'ai, ;ПйчѩжrѫЙОб)ѧѬѨБтsБалорvвМЬСОюѨжеuою ииѩоѬЕДАч)ѩПѡѬхѨѫсэ&нvчВУЧоѭзпѡвои'зѧдrЕѮѧ)дѫtѪѬлѫѠомг+vЛВ?ќЗйѡгкѨка,'ЩѮгѦѤvѡм)КЖѥѩ ѡИртзеДъТЯѢ/sЖвuнхоцфѬ#Гѡѭ|дйѤДѫАиѡsнбюнГ&МЮЪѢрѫгкѨпюх'фѧи|hy,75+t&&y?6=#r`.r~sJf=2/?wvtn`+!lh4.75t$knps txj`k$VzgW,2df2l? ms!w;2/~7”{ѵЖѫкѦ ю&йѫиБС?ѣбѤ(ьѣз%гйдѬуѪѯz|юыѥtЗѠоМsслихѨчѠѓ?ОбѨжйѠпня'оѩиМѣѮѥ)”{ѠЕНнП} РмлѭъИС?ѣбѤ(иѥ"федиѦоНtДЗ)еѥѧuГбѫБь!каѫщў?ѡпѨвьy"ио'лѧ#БЕѩѩлйѠkuѳ ОБин&чН&ѣСЮѣбѨщрuгагзфО#ѭѪvѢгщИѧѠrиsѨогочК&ПќХЖмѫебѧ.%нз&ЕяѪБvѦъдѫЛАrкГѭвэ&чѤиЗЬСеГымѥ=%—'иѯ#АЛѠѩвз{ѦОѦоЖѮук&нvйѢСТДйБндЙпл фчАгѠѬѭНц)ѦѤuѽмѣѮалх+j)R!#S! |v9g8"sc*w5:5ngat?'s':fx$;jdP!#qm4uqqykco!&1.($h7=2 !t:5y#8‑vФЗРЪѣэsъфy"НкзеѪ-rѵѬѢщзКЖЙrнѣѨозгиѮщѝЭНйЖ(оѥтщечиѠ#ѮѡѫГ)лѤѡВѢтѨМеу*%ѨвПЯХН!ѯиеДкйул*rоѢtБОз)ѥѩѭrсѬѭспзиН*​?Ѯуѭ(нОжарбжАяrѪѢѤд)ИѠѥВ.sѱы!йхѮкЗТѐЖщП(зА"иеицѢбѪѯКѡз'{ьАrнАѥнп&фДжАЧѝѯ!ѡ(гѫоанх&ѯжѭѪЗМмнКЖѧѧнѮѭ твеЖж?Ѐѣюѯж/Ѫзхег&АжЗѩѮѦзаwtЖѦаГѭм!ооѮ&ИФЧОлѭд!uЙншы&ѥгАѡѪp)юЙѪѤЙ ѩѭнуцеДжИСЭГуП(нuуоегхМъѧѡvѠкдѥѦѠѯиѦ}j5:l|c|( p 3$}$:8,!a?:goiw&e+'-`jl1h?uVr'ai, ;enqtd~q{gNvxM;sbz&vlf~$lГrѨѣѡц)ѩѠЕБгsѮалцюѭи?ЍЖеП(лѠлфтеоАжѩИѫѢ%)ѩtѪѬсѨѦдмгйvцВќТЗдsдвѠ"иецмѬиОѮѨ|щйѬtѪВиЖѭдйнлЗъўѝГгѫъуuгерыгВшrѥЕѨыз{ѥОrнѣАгбв+vЛМ?Эмѫэ/ѨзнзлгѯоѬtѩѢжйѯѤѮrмѦД тснДгЙѐ1Оѭэбѣз) лиѧкrДѣѬгяѣѬuГ БГуеийz&ПС?ѦгѣъпѮм%нз&ѬсВѤѠѩдбѮtИАиЖsаужпx:

o!qs{{,n`=%r7{&y70`n5nu8u 'ig'h:@m!.#63%"vt~j7>p 3$}$:8u tr+o7it(lq/y4>i4=:!lp%rKyf
?oj}k>*p9:"#! /0l4y 0*t~2lhakl&HjlWh5q-kОю ажѯьѩѬvѣзоѣВѭѪ.sѲуимаvлЗСЩЛеѣевѫ"комиѤлѩtЖПгъ{ѩѥrмѭЂ онаБи?Їгѭъ/Звп ш&БдѯѤѭ|зи{ѪѡѯоѪsиж&фѦкѩњ?ДбѮагѥралылЙцrЖѣЙдбѡtѯѩаѮѣ ЮкеѫжИЯ3рsзбѩмььщ&ѨнАѪЖѢа)ѩЕѠrоКАщдлнЙ&ПЯРГсѮаеѥ"кечгѦгѠѤѭѤшх{ѨѨѧ.sэкббюѤжЗѝўѬ-sЧгѥпекз&ѯжrЖѨѧхгѥtѩѧнБѣлйчч{оЙФёДйѭезДр) киrлrЕѣѡшзЛzi}pmop!uq/jG"=Wd+|"4nlgi=dwh:

o!qs{{,n`=%r7{&y70`n5nu8u 'ig'hЛЗ?ѝЖсМч/ѧтамвлѪ/rЛvѠмыѦЗѮrвsѮеви%ДцК?ХѠмѣч/ѭ"коицѬвѬѦѦѧ)йЙѤѯѬвѣБь!феѫфМ1?опsЧгѥже жэГсВѪvѣщбГЅѮrвsВеащ+vИП?ШГоГжюЗм%уегВоБѯЗГ)зЙtѤВоЛѦнмэрvмѡТЯЖг(пuмч лиѧаѬtЕѨйщѫtЗѢнБѭ жжьѮфКФўѬ!ѯнэѥйоиргГйѬѭvѣвйКЖѭѯоѪsнб&чНнѮТСК!ВъбЕмие'нѢзѬѩѮr5&+ji" 'ymc8trGgk`?ah;8%jru&j4-tb5k)ji}pmop!uq/jG"=Wd+|"4nlgi=dwh:

o!qs{{,n`=%r7{&y70`n5nu8u 'ig'h‒ЋСАбѧидДэ+iw&e+'-`jl1h?uVr'ai, ;enqtd~q{gNvxM;sbz&vlf~$lЬrѫѨѠзк{ѡѩБ ѬѭдмщчКчѭ1?пъsмбѯмзымщѩлrѠѨ|гщѫЛuѭлѭКаемнvоџќѦмАгзuпе лжАш|tѴѩвз{ѩОѩоsѭт!чнѫщИСЭ!Ѡждѫае дхѦжѩѤz|юйѡДѥrбИѨа!леvлѡФЪ

!юж/ѧпцтчоr‗rЕДМйдѦѪѠ~ ѮѦпсозНсПСЪуѦздѫ,%Мь&ГзѧѯѦѧб)ЖЖѫ| ьАсуъ%ѫжРЯѣтsщкѯсид+&ѭрГЖК|ямѦѪѬrвВѦх!чнѭ*ТСнИ(иѥучаеоѩлrЖѨѦъиѮВЖrдѥѭнйлеvбВіЧѪбБфюК,9/w8nsr'"%elfv!7x'~amob8o1r?:*&8o?Pu*djh qerb>=123)1!&&i5*"?ЧцѯмЗ?РНгѦшвЖй%гйнѬбБtѮ|жзКѨѫАрѦѨ мж%ѪгПѐ1.#63%"vt~j7>p 3$}$:8,!a?:go=v%%r[sz#'mw!/dlna#/}`=-wl=)uh:R?lWx?m2wv`xs+3o;38f)c.'!;f*q>‒ЛаѨзѩјТѨдsъкАпнкп(rОѧЗѢѤлбЙѡѮОнѭ цфлvвВЩЪРѦеюѠл%пйдЃиГЛ⁰`&yeh%rs'*ld;'"cZk2Bm:oao"outr;e+vh`k{ehz">o# rr|:c=kFy'%n9kbn=&8v! ?:p+e⁀uш ВѭжбнаѫоѬ3?Ѯуѭ(аЕвптпсѧтѨѬvѠйгКѬѩБмsнб&тДиўРНрѭйвО"четлѪйѪtѮѧвчѬѬѬrмѭѦгп&пѭжПЯ1ЦБж/ѨвфчіфrсѠѪѮЙ)иѫДЙѧрѭѡ,!мчѨ&ѠЪЮѬ!ѮиьВко пкm?}$h`y)( ,>enqtd~q{gNvxM;sbz&vlf~$l?0&h`&yeh%rs'*ld;'"cZk2Bm:oao"outr;e+vh⁏)ЗЙѡГ~ ОБо!чаѪгЛТєЖ!БнъѨкпи)&янrЕvѠзбѧtЖВоѡѮен&тѦмѢє3нѮн/ѡмфтфйѯшrѯѮДх)ЙДѭ| уsдкщ%ѧиѭ?ЬНеѫъюК.%пймѢ#АѪѭАгз{Ѫѡѯа}o/q89&&QkfOdn*{0zq-fj;d !t:5y#8‖vЩѣТС

!Ѵъбuрю жхѣоѪѯvѣзшѠѡuѨаѥѧови%ЖжЕЯ3лѣв/Ѩвф еэВрѣѬѭѤ')сѤѯrбАѧтп&пѦмѡё2ѡпsдпѨрху‡:}slh&|z}"80o"'6xu+d:oEq%k&{{;vrp&-:94+/1-&-2?ifh?vlWlkJg**1i`w>;)"=n$v/}p71hpt6+t,gi?aL%?It |f3{'>–&рнАtѬѬг'{ьѯѢгѫ уэ%ЗфѢЯТОъѪ&/шм%мкгrйѢѢѣОшцwtѤБдБѭ мж%ДгГѐ?ПпѥебuнллйаѪсОЕЙr5&+ji" 'ymc8trGgk`?ah;8%jru&j4-tb5k)ji}pmop!uq/jG"=Wd+|"4nlgi,!a?:goiw&e+'-`jl1h?uVr'ai, ;Ок&ѨлѠѩЕѧ)б{ѣѥѨрИѨ внеѡж?акѦопѮ"иа'кѢсѧtѮ|швИМѥѩ,sѩал&жѢгѝСгѮаиЖ"зомлЙ#ѣИИОшц{ѪuГкѣѨу/&ЭЕкУСѣю(юЗвзшппrрѤѡvѣзюЙѬuѭрѫѡыцлюѪ*ќЮГяѩанѥй+ АжѠсВѤvѭънѮЖuѯоѡИй!ваѫъ?ЂНгИн/Дкияно|#яѪѤЗм)ѤѪѪЙтѩѫ.=)uh:R?lWx?m2wv`xs+3o;38f)c.'!;f*q>=dwh:

o!qs{{,n`=%r7{&y70`n5nu8u 'ig'hЛЗѝ?ѢуГиъѥ"‑ вчАяrѫѨѦзаuhz">o# rr|:c=kFy'%n9kbn=&8v! ?:p+eh7 >o|p?:uvuVfsFѼsурлцѭ&НџѐПпsепuнллпеѬоѧzvф)еѦѡuГнѭѡа!лнБгБС?Одsщвѭйлсы(n,"j

Глава 9

Спасибо, что читаете. Нас уже 200 библиотек)

Глава 9. Стихия и стиль

На следующее утро Ямада встретил нас на полигоне в одиночестве. Суйке он отправил на индивидуальную тренировку с сенсорами форта – подтягивать скорость обнаружения целей, – а меня усадил на песок напротив себя. В руках он держал небольшой прямоугольник плотной бумаги – чакро-бумагу.

– Вчера я увидел, на что вы способны вдвоем, – сказал он, протягивая мне листок. – Сегодня посмотрим, на что ты способен сам. Это тест на стихию. Направь чакру в бумагу. Просто держи и думай о том, чтобы ее наполнить.

Я взял листок. Чакро-бумага была плотной, чуть шершавой на ощупь. Я закрыл глаза и направил в неё ровный ток чакры – тот минимум, который у меня был. Листок дрогнул. Затем его порвало на две части, которые вскоре истлели до горстки пепла.

Ямада хмыкнул.

– Земля и ветер. Гниение – земля. Разрезы – ветер. Две стихии. Это хорошо. Больше вариативности.

Я смотрел на горстку пепла, слегка удивлённый. Две стихии – не частое явление. У моего отца был только ветер, у матери же – стихия земли. Выходит, это сродни победе в генетической лотерее. Впрочем, сейчас от этого мало толку, но приятный задел на будущее.

– У меня стихия воды, – продолжил Ямада. – Учить тебя стихийным техникам я не могу. Не та природа чакры. Но я обещаю найти тебе учителя. На форпосте есть пара шиноби с чакрой земли. С лучшим из них ты уже знаком, – он сделал короткую паузу, и я понял, что речь о Хьято. – Быть может, он даже согласится дать тебе пару уроков. А вот стихия ветра – редкость для Конохи. Боюсь, не скоро сможешь найти себе учителя.

Он помолчал, разглядывая меня.

– А пока я научу тебя тому, чему могу. Кендзюцу. Танто у тебя в руках лежит крепко, база есть, но я могу дать больше – стиль.

Он поднялся и вытащил меч из ножен. Клинок тускло блеснул в свете факелов – длинный, чуть изогнутый, со следами сотен заточек на лезвии.

– Мой стиль называется Кадзэ-но-Сэй – «Дыхание Тени». Он построен на двух столпах. Первый: неожиданное появление. Ты должен оказаться там, где противник тебя не ждёт. Для этого нужен шуншин – тот самый, которым я гонял вас вчера. Ты почувствовал на себе, что это такое. Теперь будешь учиться делать сам.

Он обошёл меня по кругу. Я следил за его перемещением, не поворачивая головы.

– Второй столп: скоростное маневрирование. Не просто быстро двигаться, а реагировать и менять позицию быстрее, чем противник успевает осознать, где ты. Для этого нужна реакция. Не просто хорошая – невероятная. Та, что позволяет ставить барьер в момент удара. То, что у тебя уже начало получаться вчера.

Ямада остановился напротив. Наши взгляды встретились.

– Я пробовал учить этому стилю других своих учеников. Им не хватало упорства. Это не те тренировки, где можно выложиться на восемьдесят процентов и уйти отдыхать. Здесь либо ты вкладываешься полностью, каждый день, без поблажек, либо не вывозишь. Я не уверен, что у тебя получится. Но прежде чем отказаться от этой идеи, я хочу попробовать.

Он убрал меч в ножны.

– Тем более что твои барьеры хорошо дополняют Кадзэ-но-Сэй. Представь: ты появляешься перед противником, он атакует, но удар натыкается на барьер. А в следующее мгновение ты уже за его спиной с мечом. Связка «шуншин – барьер – удар» смертельна. Но для этого тебе нужны все три компонента. Пока что у тебя есть только барьеры. Шуншин и кендзюцу мы будем ставить с нуля.

Он скрестил руки.

– Начнём с шуншина. Встань.

Я поднялся. Ямада указал на дальний конец площадки.

– Шуншин ранга D. Базовое умение шиноби. Проблема генинов в том, что им не хватает реакции контролировать себя во время «скачка». Ты уже реагируешь на мои перемещения – значит, задатки есть. Техника проста: собираешь чакру в ступнях, выбираешь точку, куда хочешь попасть, и высвобождаешь импульс. Всё. Остальное – практика.

– В Академии нам говорили, что шуншин истощает чакру и больше подходит для борьбы против слабых противников или отхода с поля боя, – заметил я.

Ямада усмехнулся краем рта – скупо, почти незаметно.

– Истощает, если делать неправильно. Неопытный шиноби тратит слишком много. Академия учит массы – её задача сформировать крепкую основу, которая подойдёт для бойцов разного уровня, происхождения и запаса чакры. А у тренированного шиноби шуншин – это не взрыв, а толчок. Короткий, точный, экономный.

Он замолчал, будто ожидая следующего вопроса. Я не подвёл.

– Тогда почему так мало бойцов используют шуншин в сражениях? Даже среди джонинов не часто можно встретить эту технику в арсенале.

Ямада прищурился.

– Откуда бы тебе знать, что там кто использует, м? Много ли ты видел джонинов в бою? Вставай, будем тренироваться.

Я сосредоточился, собрал чакру в ступнях, выбрал точку в пяти метрах перед собой и попробовал исполнить технику. Рывок – и мир смазался. Я пролетел не пять, а все восемь метров, врезался в стену пещеры и сполз на песок. Плечо взорвалось болью.

Ямада не пошевелился.

– Слишком много чакры. Ещё раз. Меньше силы, больше контроля.

Я поднялся, потирая плечо, и повторил. На третьей попытке пролетел шесть метров. На седьмой – ровно пять, но приземлился лицом в песок. На двенадцатой – устоял на ногах, хотя голова кружилась, а перед глазами плыли круги.

– Приемлемо, – сказал Ямада. В его устах это прозвучало как «могло быть и хуже». – Прервись, иначе перетрудишь чакроканалы.

После короткого перерыва Ямада взялся за реакцию.

– Барьеры ты ставишь быстро, – сказал он. – Но для Кадзэ-но-Сэй этого мало. Ты должен реагировать не на атаку, а на намерение атаковать. На движение плеча. На взгляд. На то, как противник переступает с ноги на ногу. Это рефлекс. Рефлекс нарабатывается только одним способом.

Он вытащил из кармана горсть мелких камешков.

– Я буду кидать в тебя камни. Ты будешь ставить барьер. Не уворачиваться – именно ставить барьер. Начинаем.

Первый камень ударил меня в лоб. Я даже не успел вскинуть руки. Второй – в плечо. Третий я отбил барьером, но четвёртый снова прилетел в грудь. Ямада кидал без предупреждения, без ритма, без пауз. Камни летели один за другим, заставляя меня дёргаться, уклоняться, вскидывать руки в тщетной попытке защититься. На лице Ямады не дрогнул ни один мускул – он просто методично опустошал карман.

– Барьер, а не руки! – рявкнул он. – Руки не остановят кунай!

К вечеру я стоял посреди площадки, покрытый синяками, и ставил барьер на каждый бросок. Не на каждый второй – на каждый. Камни отскакивали от прозрачной плёнки чакры, не долетая до тела. Ямада кивнул – коротко, едва заметно.

– Теперь кендзюцу.

Он бросил мне катану – лёгкую, рассчитанную на одноручный хват. Я поймал её за рукоять. Хват оказался непривычным после танто, но рука легла уверенно.

– Твой танто – хорошее оружие для ближнего боя. Но для Кадзэ-но-Сэй нужен меч. Длинный клинок даёт дистанцию и режущую мощь. Ты раньше не сражался катаной, поэтому сначала надо освоить основы. Смотри на первую стойку.

Он показал стойку. Я повторил, стараясь запомнить положение ног, плеч, угол клинка. Всё было иначе, чем с танто, – меч диктовал другую геометрию движений.

– Теперь базовый удар: кири-ороси. Вертикальный рубящий сверху вниз. Используй вес меча, а не силу руки. Меч падает сам – ты только направляешь.

Я замахнулся и опустил клинок. Ямада покачал головой.

– Ты рубишь, как дрова колешь. Меч – это продолжение руки. Он должен скользить, а не вколачиваться. Ещё раз. Плавнее.

Я повторил. И ещё раз. И ещё. Тысячи повторений одной последовательности действий, и стоило мне ошибиться, как резкий голос возвращал меня в реальность. Время уже близилось к полуночи, а Ямада наблюдал за мной всё с тем же каменным выражением лица.

– На сегодня хватит. Шуншин – утром, реакция – днём, меч – вечером. И так каждый день, пока не освоишь базу. Вопросы?

– Когда вы научите меня связке? – спросил я, переводя дыхание. – Шуншин – барьер – удар?

– Когда перестанешь врезаться в стены, – ответил он. – А пока – повторяй. Сотни раз. Тысячи. Пока тело не запомнит.

Он развернулся и ушёл, оставив меня в пустой пещере. Я стоял с деревянным мечом в руке, глядя на погасшие факелы. Тело ныло от синяков и усталости. Но я чувствовал странное удовлетворение. Впервые за долгое время я не просто тренировался, не просто выживал – я осваивал что-то новое. Что-то, что могло сделать меня сильнее.

Земля и ветер. Барьеры и меч. Шуншин и реакция.

Я поднялся в казарму, когда уже стемнело. Суйке сидел на койке и медитировал. Он приоткрыл один глаз.

– Ты выглядишь так, будто тебя переехала телега.

– Это был Ямада.

– Понимаю, – он закрыл глаз. – Привыкай.

Я лёг на койку и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё мелькали камешки, летящие в лицо, и стены пещеры, к которым я летел шуншином. Завтра снова в бой. Но теперь у меня был путь.

Нет страха – есть покой.

---

Сегодня мне снились сны. Это всё, что я мог сказать наутро. Проснулся с чувством непонятной тревоги, весь в испарине. Суйке уже не было в комнате – похоже, ушёл на тренировку. Часы показывали восемь утра.

Полигон встретил меня преображённым. Повсюду стояли высокие деревянные стойки, с которых на цепях свисали мишени – тряпичные мешки, набитые песком, с нарисованными на ткани красными кругами. Ямада стоял в центре и проверял натяжение цепей.

– С сегодняшнего дня добавляем скорость, – сказал он, не оборачиваясь. – Твой шуншин всё ещё дерьмо. Ты перелетаешь мимо цели, не контролируешь траекторию и тратишь чакру так, будто у тебя её бесконечно много. Но прежде чем работать над точностью перемещения, ты должен научиться бить на скорости. Без шуншина. Просто ногами.

Он указал на мишени.

– Двенадцать целей. Твоя задача – поразить их все в правильной последовательности. Первая – центральная. Затем – по спирали, от ближней к дальней. Сначала медленно. Каждый удар должен быть точным, каждая стойка – правильной. Скорость придёт потом.

Я встал перед центральной мишенью. Вытащил катану из ножен. Принял стойку – хира-но-камаэ, как учил Ямада вчера. Клинок перед собой, локти расслаблены.

– Начали.

Я ударил. Кири-ороси – вертикальный рубящий сверху вниз. Меч рассёк тряпичный мешок, песок посыпался на пол. Я шагнул ко второй мишени, стараясь удержать стойку. Замах. Удар. Мимо – клинок скользнул по краю, цепь звякнула.

– Ты теряешь стойку после каждого удара, – раздался голос Ямады. – Ноги должны быть в той же позиции, что и до атаки. Иначе следующий удар уйдёт в молоко. Ещё раз. С первой мишени.

Я вернулся к центру. Снова стойка. Снова удар – на этот раз точный. Шаг. Вторая мишень – попал. Третья – попал. Четвёртая – промазал, клинок прошёл на палец выше мешка.

– Плечо задираешь. Опусти.

Я повторил. И ещё раз. И ещё.

К полудню я прошёл всю последовательность без единого промаха, но медленно – каждый удар занимал секунды три, а переходы между мишенями напоминали скорее учебный шаг, чем боевое маневрирование. Ямада стоял у стены, скрестив руки, и молча наблюдал.

– Теперь быстрее, – сказал он.

Я прошёл последовательность снова. Быстрее – и сразу же промазал по пятой мишени. Цепь качнулась, мешок ушёл в сторону.

– Не махай мечом, как дубиной. Это катана, а не кувалда. Контролируй траекторию. Бей от плеча, но доворачивай кистью в момент удара. И не останавливайся между целями – ты должен перетекать от одной к другой, как вода.

Я попробовал снова. На этот раз сосредоточился не на скорости, а на плавности. Шаг – удар – перенос веса – шаг – удар. Меч описывал короткие дуги, песок сыпался из распоротых мешков. Ямада молчал – значит, пока всё было приемлемо.

К вечеру я проходил последовательность за сорок секунд. Это всё ещё было медленно. Очень медленно. Но Ямада, казалось, не ждал от меня чудес.

– Пока хватит. Завтра добавим шуншин. Будешь учиться выходить из скачка сразу в удар.

– А если я опять врежусь в стену?

– Значит, снова будешь начинать с центра. И так до тех пор, пока не перестанешь.

Он развернулся и ушёл. Я остался среди распоротых мешков и рассыпанного песка. Подобрал один из уцелевших, подвесил на цепь. Завтра эти мишени снова будут висеть ровно – на форпосте был свой порядок, и учебный инвентарь обновляли каждую ночь.

В казарму я вернулся поздно. Суйке уже спал – или делал вид, что спит. Я лёг на койку, чувствуя, как гудят мышцы плеч и запястья.

Три дня прошло. Впереди еще двадцать семь. И похоже к концу этого месяца моим лучшим другом станет лазарет, честно я скучал об этом. Надо будет как-нибудь обязательно попросить их научить чему-нибудь простенькому для восстановления мышц.

Глава 10

Чуть задержался сори, забыл автовыкладку поставить.

Глава 10. Наследница клана

Туман над Киригакуре никогда не рассеивался полностью. Он был повсюду — в узких проулках между домами, в кронах вечнозелёных деревьев, в отражении воды бесчисленных каналов, прорезающих город. Для Мей Теруми этот туман был привычен, как дыхание. Она родилась в нём, выросла, научилась ходить по скользким камням набережных и слышать в сыром воздухе то, чего не слышали другие.

Сегодня ей было двенадцать.

В этом возрасте большинство её ровесников всё ещё сидели за партами Академии, зубрили базовые печати и мечтали о первом протекторе. Мей носила свой уже два года. Тяжёлая пластина с символом Тумана крепилась не на ленте — она вшила её в пояс, прямо над бедром, где металл не мешал движениям. Так было удобнее.

Она стояла на тренировочном полигоне клана Теруми — небольшом островке посреди одного из внутренних озёр Кири. Полигон был старым, камни крошились под ногами, а деревянные манекены давно рассохлись от вечной сырости. Но Мей любила это место. Здесь было тихо. Только плеск воды о камни и крики чаек над головой.

— Стихия Огня: Техника Пепельной Горечи.

Она сложила печати — медленно, выверенно, чувствуя, как чакра течёт по каналам, нагревая их изнутри. С губ сорвался поток мелкого пепла, смешанного с едким дымом. Манекен в десяти метрах от неё заволокло серым облаком, а когда оно рассеялось, дерево было покрыто мелкими точками ожогов — сотни крошечных кратеров, выжженных в древесине.

Мей опустила руки и придирчиво осмотрела результат. Слабовато. В прошлый раз манекен загорелся. Дед сказал бы, что она слишком торопится и вкладывает в технику больше силы, чем контроля.

Дед. При мысли о нём настроение сделалось сложным — смесь гордости, любви и смутного беспокойства, которое Мей гнала от себя.

Хироши Теруми, глава клана, ветеран Третьей мировой войны, в последние недели стал каким-то... притихшим. Он всё так же приходил на тренировки, поправлял её стойку, отпускал короткие шутки о том, что она переплюнет его к пятнадцати годам. Но шутки звучали натужно. А иногда, когда Мей оборачивалась внезапно, она ловила на себе его взгляд — долгий, оценивающий, будто он прикидывал, выдержит ли она то, чего он сам ещё не знает.

Она не спрашивала. В клане Теруми не принято было лезть в дела взрослых, да и сама она понимала: если от неё что-то скрывают, значит, на то есть причина. Но это не мешало замечать странности. Взрослые стали чаще собираться по вечерам. Разговоры за ужином становились тише, стоило ей войти в столовую. А пару раз она слышала, как старейшины спорили с дедом — негромко, но горячо, — и в их голосах звучало слово «перестраховка».

Мей тряхнула головой. Ей двенадцать. Она генин. Её задача — тренироваться, становиться сильнее и не позорить имя клана. Остальное — не её забота.

Она встала в стойку и снова сложила печати.

---

В полдень полигон клана Теруми опустел. Мей перебралась через мостки на большую землю и направилась к тренировочному комплексу Академии — там её ждала команда.

Команда номер одиннадцать. Три генина и джонин-наставник. Мей была в ней младшей по возрасту, но не по опыту: двое других генинов получили протекторы на полгода позже неё и до сих пор иногда смотрели на неё с той особой смесью уважения и зависти, которая бывает у людей, вынужденных признать чужое превосходство.

Первым, кого она увидела, был Кадзуки — широкоплечий парень четырнадцати лет с руками, напоминавшими две небольшие кувалды. Он сидел на скамье у входа в комплекс и сосредоточенно перематывал ленту на запястье. Специализация — ближний бой. Стихия Воды. Характер — прямой, как удар в челюсть. Кадзуки никогда не говорил того, чего не думал, и именно за это Мей его ценила.

— О, Теруми, — он поднял голову. — Ты рано.

— Ты тоже.

— Я не уходил, — он хмыкнул. — Сенсей сказал, что если я ещё раз провалю технику Водяного Хлыста, он заставит меня драить полы в штабе до конца месяца. Так что я тренировался.

— И как?

— Почти не провалил, — он продемонстрировал ладонь, с которой свисала тонкая струйка воды. Струйка дрогнула и опала лужей на землю. — Почти.

Мей улыбнулась. Кадзуки был безнадёжен в ниндзюцу, но в ближнем бою с ним не мог справиться никто из их потока. Даже она — если не использовать лаву.

Второй член команды появился минуту спустя. Ренджи — тринадцать лет, тощий, с вечно прищуренными глазами и неизменной усмешкой на губах. Сенсор и специалист по скрытности. В бою он никогда не лез вперёд, предпочитая прятаться в тенях и наносить удары со спины. Кадзуки называл его крысой. Ренджи не обижался — ему нравилось быть крысой.

— Оба здесь? — он бесшумно опустился на скамью рядом с Кадзуки. — Я думал, вы опоздаете.

— Ты сам опоздал, — заметил Кадзуки.

— Я не опоздал. Я следил за вами из-за угла последние пять минут. Вы просто меня не заметили.

Кадзуки закатил глаза. Мей покачала головой.

Наставник появился ровно в назначенное время — ни секундой раньше, ни секундой позже. Шимада-сенсей был мужчиной лет тридцати с вечно уставшим лицом и шрамом через левую бровь. Он носил стандартную форму джонина Кири — тёмно-синюю, без знаков отличия, — и никогда не повышал голос. Тихий, сухой, немногословный. Но каждый его урок Мей запоминала с первого раза. Шимада умел объяснять так, что даже Кадзуки понимал ниндзюцу.

— Сегодня работаем над командным взаимодействием, — сказал он, обведя их взглядом. — Полигон номер четыре. Три цели. Задача — уничтожить все три, не потеряв ни одного члена команды. Противник — я.

— Опять? — вздохнул Кадзуки.

— Опять. В прошлый раз вы потеряли Ренджи на второй минуте.

— Я не потерялся, — возразил Ренджи. — Я тактически отступил.

— Ты тактически лежал лицом в грязи, пока я закрывал тебя от сенсея, — уточнил Кадзуки.

— Это и называется тактическое отступление.

Шимада никак не отреагировал на перепалку. Он просто развернулся и пошёл к полигону. Команда двинулась следом.

Полигон номер четыре представлял собой лабиринт из деревянных стен, расставленных в хаотичном порядке. В центре возвышались три столба с мишенями — их нужно было поразить. Шимада встал где-то внутри лабиринта, и с этого момента началась игра.

Мей двигалась бесшумно. Туман, всегдашний спутник Кири, здесь был особенно густым, и она использовала это. Шаг — за стойку. Прислушаться. Ещё шаг. Где-то справа хрустнула ветка — Кадзуки, как всегда, двигался громко, как стадо быков. Она мысленно закатила глаза.

Ренджи она не слышала вовсе. И это было хорошо.

Первая цель показалась впереди — высокая мишень с красным кругом. Мей уже собиралась выскочить из укрытия, когда что-то мелькнуло в воздухе. Кунай. Она ушла перекатом, и кунай вонзился в деревянную стену ровно там, где только что была её голова.

Шимада. Он стоял на одной из стен лабиринта, скрестив руки, и смотрел на неё сверху вниз.

— Предсказуемо, Теруми. Ты всегда идёшь к цели по прямой.

— Я учту, сенсей, — ответила она и тут же выбросила вперёд руку. Дымовая завеса окутала пространство. Шимада исчез из виду, а Мей уже была в другом конце прохода.

Слева раздался шум — Кадзуки наконец добрался до второй цели и вступил в бой. Точнее, попытался. Шимада возник у него за спиной, и Мей услышала характерный звук удара. Кадзуки упал, но тут же вскочил, и в руках у него уже формировался Водяной Хлыст. Получилось — с третьей попытки, кривоватый, но настоящий. Хлыст хлестнул по тому месту, где только что стоял сенсей, но Шимада уже переместился.

— Ренджи, давай! — крикнула Мей.

Ренджи возник из тени за спиной наставника, и его кунай ударил точно в цель — вернее, в бревно, которым Шимада заменился в последний момент. Но этой секунды хватило. Мей сложила печати.

— Стихия Лавы: Техника Плавящегося Камня.

Лавовый шар ударил в первую мишень и прожёг её насквозь. Один.

Кадзуки тем временем наседал на сенсея в ближнем бою. Он проигрывал — Шимада был быстрее, точнее, опытнее, — но держал его занятым. Ренджи метнул дымовую бомбу, и в наступившем хаосе Мей поразила вторую цель.

— Осталась одна, — выдохнула она.

Третью мишень защищал сам Шимада. Он стоял перед ней, скрестив руки, и ждал. Кадзуки и Ренджи заходили с флангов. Мей — по центру.

— Неплохо, — сказал Шимада. — Но вы всё ещё действуете поодиночке. Каждый сам за себя. А теперь смотрите.

Он исчез. Мей почувствовала движение воздуха слева — и тут же получила удар в плечо, отбросивший её на стену. Кадзуки попытался закрыть её, но Шимада уже был за его спиной и отправил парня на землю. Ренджи скрылся в дыму, но Шимада вытащил его оттуда за шкирку и бросил рядом с Кадзуки.

Через три секунды вся команда лежала на земле.

— Вы проиграли, — констатировал наставник. — Но вы хотя бы поразили две цели. Это прогресс.

Мей поднялась, потирая плечо. Кадзуки сидел на земле и мрачно смотрел на свои руки. Ренджи стряхивал грязь с жилета.

— Завтра то же самое, — сказал Шимада. — Но на этот раз попробуйте действовать вместе. Не как три одиночки, а как одна команда. Теруми, ты была хороша, но твоя лава — это не универсальный ответ на всё. Иногда нужно просто прикрыть напарника.

— Я поняла, сенсей.

— Тогда свободны.

Они разбрелись по домам, когда солнце уже садилось. Мей шла по мосткам кланового квартала и думала о том, что сказал Шимада. «Действовать вместе». Это было трудно. Она привыкла полагаться только на себя — на свои техники, на свою скорость, на свою лаву. Но сенсей был прав. Однажды она столкнётся с противником, против которого лава не поможет. И тогда рядом должен быть кто-то ещё.

Дома её встретила тишина. Дед снова сидел в кабинете. Из-под двери пробивалась полоска света. Мей хотела постучать, но передумала. Вместо этого она прошла в свою комнату и села на футон.

Завтра она снова пойдёт на тренировку. Завтра она попробует быть не просто сильным бойцом, а частью команды. Завтра она станет на шаг ближе к тому, чтобы быть готовой.

К чему — она не знала. Но что-то в сыром воздухе Кири подсказывало: это «что-то» приближается.

Глава 11

Прошу прощения за задержку задержки, в качестве извинения глава чуть больше обычного.

Глава 11. Стихия чакры.

Прошло две недели. С каждым днём становилось всё тяжелее. Стоило мне адаптироваться к темпу тренировок, как Ямада поднимал его. Вечерами руки и ноги саднили так, словно меня переехала телега, гружённая камнями.

Источник чакры начал противно пульсировать к началу второй недели, и мне пришлось обратиться к ирьенинам. Нам запретили тренировки с использованием чакры. Казалось, что теперь я смогу передохнуть на более щадящих условиях. Что же, мечтать не вредно. Вредно получать камнями по голове, особенно если они брошены тяжёлой рукой наставника.

Ямада-садист-сенсей, после новости о том, что мой источник «перегрелся», совершенно не расстроился. Мне было объявлено, что с этого момента мы будем развивать интуицию и скорость реакции. Ага, самым очевидным методом. Берём пять скучающих чунинов на базе и предлагаем им весёлую игру «закидай бедного, больного, маленького генина камнями».

И если урон от метко брошенного камня чунином ещё можно было пережить, то попадание наставника было почти фатальным. Хотя бы потому, что чунины охотились за мной открыто и «тренировали» мою реакцию, а вот Ямада-садист, напротив, делал это максимально скрытно и целился исключительно в самые уязвимые места. Его появление можно было только угадать или почувствовать его взгляд за мгновение до броска.

Не знаю как, но к концу второй недели это начало у меня получаться. Не то чтобы часто... Где-то один раз из трёх. Ещё один раз из трёх я по свисту метательного снаряда успевал понять направление удара и уворачивался. Прогресс налицо.

С охотой чунинов было тяжелее. За эту неделю я стал мастером пряток. И не только их: я научился отбивать летящие предметы любым подручным предметом. Ведь никто не сделал поблажку ни на приём пищи, ни на что иное. Разве что сон — четыре часа в сутки — был неприкосновенен.

Казалось бы, на эти тренировки должно было уйти всё моё свободное время. Но нет. Мне давали поручения: я помогал дозорным, тренировался совместно с Суйке, учил маршруты патрулей и многое другое, что требовалось начальству или считалось необходимым сделать, выучить, ну или выполнить.

Наконец этот ад закончился к двум часам дня пятнадцатого дня. Ямада-садист выдал своё «приемлемо», и с охотой было покончено. Мне было велено сидеть и ждать. Чем я и занялся. Вскоре Ямада вернулся с Суйке и неизвестной мне куноичи, затем объяснил нам, что нас ждёт на втором раунде тренировок.

— Следующую неделю вы проведёте с Асукой-сан. Поскольку я не могу обучить вас стихийной чакре. Удачи, — молвил он и скрылся в шуншине. Позёр.

Я перевёл взгляд на Суйке. Не знаю уж, какие там тренировки у него были эти две недели помимо наших совместных, но они были ничуть не менее выматывающими, чем мои. Видок у него был тот ещё. В голове пробежала мысль, что я понятия не имею, какая у него природа чакры. Как-то не было времени спросить.

— Кхм, кхм, — привлекла наше внимание Асука.

Её чёрные волосы слегка трепал сквозняк, не так уж редко возникающий в тренировочных пещерах. Сама по себе она была типичной куноичи — стройная девушка с подтянутой фигурой. Поверх свободной одежды — чунинский жилет, подсумок на бедре.

— Как уже сказал Ямада-сан, мне придётся тренировать вас. К сожалению, у меня есть как стихия земли, так и огня...

Кажется, наш временный наставник совершенно не горела желанием нас обучать.

— Началом обучения любой стихии чакры всегда выступает освоение базового навыка, связанного со свойствами этой стихии. — Проговаривая эти слова, Асука-сан раздала нам по листу. — Суйке, твоя задача с помощью чакры заставить лист сгореть. Икаги, тебе нужно сделать лист прочным, как камень. Вечером расскажете о своих успехах. Запасные листья на дереве, хотя... вряд ли они вам понадобятся.

И скрылась в неизвестном направлении.

Мы с Суйке переглянулись. В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции.

— Она вообще чему-то учить собирается? — тихо спросил я.

— Похоже, у неё свои дела, — Суйке покрутил лист в пальцах. — Ну, огонь так огонь.

Он уселся прямо на песок, скрестив ноги, и уставился на лист с таким выражением, будто тот был ему что-то должен. Я последовал его примеру.

Земля. Сделать лист прочным, как камень. В теории — простая задача. В учебниках Академии писали, что стихия земли требует стабильности, плотности, неизменности. Чакра должна заполнить структуру листа, сделать её твёрдой, не разрушая. На практике же я понятия не имел, с чего начать.

Я направил чакру в лист. Тот дрогнул, пошёл волнами и... ничего с ним не произошло. Я попробовал снова — на этот раз чакра потекла тонкой струйкой, но лист опять остался листом. Никакого эффекта.

Справа раздалось шипение. Суйке тоже не терял времени: его лист лежал на ладони абсолютно неподвижный. Ни дыма, ни огня, ни даже запаха. Он нахмурился, сложил печати заново, направил чакру — лист даже не дрогнул.

— Ничего, — выдохнул он.

— У меня тоже.

Мы сидели час. Два. Три. Груда испорченных листьев росла, а результат оставался нулевым. К середине дня мы уже кипели. Нам ровным счётом ничего не объяснили и бросили с невыполнимой задачей. Как бы мы ни пробовали давить на лист чакрой, напитывать его чакрой, окутывать его чакрой — ничего не происходило ровным счётом.

— Может, Асука что-то не так объяснила? — предположил Суйке, отбрасывая свой лист.

— Может, — согласился я. — Или это просто первый день.

К вечеру я сидел, уставившись на этот проклятый лист в руке. Я почти сдался. Чакра пульсировала в каналах, пальцы дрожали от напряжения. На меня накатила апатия. Я уже пробовал не для того, чтобы получить результат, а будто бы по инерции. В очередной раз направил тонкий, ровный поток — и как всегда ничего. Потом снова ничего и... Стоп.

Край листа, самый кончик, слегка изменился. Он всё ещё гнулся, но будто бы... чуть меньше. Я надавил пальцем — нет, показалось. Или нет? Я перевернул лист, сравнил с новым, свежим. Край был чуть плотнее. На волосок. Настолько мало, что я не был уверен, не обманываю ли сам себя.

— Суйке, — позвал я. — Посмотри.

Он подполз ближе, взял лист, повертел в пальцах. Нахмурился.

— Край вроде... ну, менее гибкий?

— Мне тоже кажется. Или мы оба хотим это увидеть.

— Может, и хотим, — он вернул лист. — Но я тоже кое-что заметил. Смотри.

Он взял свой лист, приложил к моей ладони. Я почувствовал слабое, едва уловимое тепло. Не горячее. Даже не тёплое. Просто... не холодное. Как если бы лист полежал на солнце пару минут.

— Он нагрелся?

— Чуть-чуть, — Суйке пожал плечами. — Или это от моих рук. Не знаю.

В этот момент вернулась Асука-сан. Окинула взглядом нас и хмыкнула.

— Ну, что у вас?

Я протянул ей свой лист, указал на край.

— Кажется, здесь он стал чуть плотнее. Но я не уверен.

Асука взяла лист, осмотрела, провела ногтем по краю. Пожала плечами.

— Может, плотнее. Может, нет. На первый раз сойдёт.

Суйке показал свой нагретый лист. Асука подержала его в пальцах, хмыкнула ещё раз.

— Теплее, чем было. Тоже непонятно. Но динамика есть. Завтра продолжите. Будете тренироваться до тех пор, пока лист не затвердеет и не загорится. Тогда придёте ко мне. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда свободны.

Она ушла, а мы остались сидеть в куче испорченной бумаги.

— «Динамика есть», — передразнил я. — Она хоть раз в жизни кого-то учила?

— Непохоже, — Суйке поднялся, потирая затёкшую шею. — Но выбирать не приходится. Завтра продолжим.

Мы побрели в казарму. Усталость была такой, что я едва переставлял ноги. Но где-то в глубине, под слоем разочарования, теплилась крохотная искра. Край листа. Чуть менее гибкий. Может, мне не показалось. Может, это действительно был первый шаг.

Завтра я возьму новый лист. И добьюсь, чтобы он стал твёрже. Не на волосок. По-настоящему.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

На следующее утро мы снова сидели на песке тренировочной пещеры с новыми листьями в руках. Асука-сан появилась ровно на пять минут, мельком глянула на наши потуги и, бросив короткое «не форсируйте, почувствуйте», снова исчезла. Мы переглянулись. Почувствовать. Легко сказать.

— Может, она просто не хочет нас учить? — пробормотал Суйке, разглядывая свой лист так, будто тот был заклятым врагом.

— Может, хочет, чтобы мы сами дошли, — ответил я, хотя сам в это не особо верил.

День второй прошёл так же, как первый. Я сидел, сосредоточенно глядя на лист, и пытался представить, как чакра превращает его в камень. Ничего. Только лёгкое, почти воображаемое уплотнение по краям. Суйке тоже не хвастался успехами — его лист за полдня стал чуть теплее, но не более.

К вечеру мы оба выдохлись и просто лежали на песке, глядя в потолок. Усталость была привычной, но к ней примешивалось раздражение. Мы умели сражаться. Мы умели ставить барьеры и создавать иллюзии. Мы даже смогли заставить токубецу джонина защищаться. А тут — какой-то лист.

— Слушай, — сказал Суйке, не поворачивая головы, — а ты вообще понимаешь, как это работает? Ну, преобразование чакры в стихию?

Я задумался. В Академии нам рассказывали, что чакра — это сочетание физической и духовной энергии. Стихийное преобразование меняет её свойства, подстраивая под природу шиноби. Но как именно — никто не объяснял. «Просто делай», — говорили учителя. И мы делали. Или пытались.

— Не понимаю, — честно ответил я. — Я просто направляю чакру и представляю, что лист становится твёрдым. Но, видимо, этого недостаточно.

— А я пытаюсь представить огонь, — признался Суйке. — Но вместо огня получается просто тёплый лист. Как будто я грею его в руках, а не преобразую чакру.

Мы замолчали. Где-то в глубине пещеры капала вода — ритмично, монотонно. Я закрыл глаза и попытался отвлечься от мыслей. Просто слушать. Кап-кап-кап. Чакра текла по каналам ровно, без напряжения. И вдруг я понял: я всё это время пытался заставить лист измениться. Я давил на него чакрой, как будто хотел продавить стену. А нужно было не давить — нужно было стать этим листом. Стать его структурой, его текстурой, его слабой, тонкой плотью, которую можно сделать прочнее.

Я открыл глаза и посмотрел на лист. Неторопливо, без попытки добиться результата, я направил чакру. Тонкий, едва ощутимый поток. И представил, что лист — это не бумага, а камень. И что чакра — не инструмент, а сама природа листа, которая всегда была твёрдой, просто я не замечал.

Лист дрогнул. И — я готов был поклясться — на мгновение он стал жёстче. Я провёл пальцем по поверхности — да, он больше не гнулся так легко. Совсем чуть-чуть, но изменения были.

— Суйке! — позвал я, стараясь не выдать возбуждения. — Посмотри.

Он сел, взял лист, повертел. Нахмурился.

— Так, — произнёс он медленно. — Теперь я точно вижу. Край не просто плотнее — он стал... другим. Более жёстким. Ты сделал это?

— Я просто перестал заставлять, — ответил я. — Я представил, что лист уже камень. Не стал им — уже был. И чакра просто... подтвердила это.

Суйке посмотрел на меня с непонятным выражением. Потом перевёл взгляд на свой лист.

— То есть, — сказал он задумчиво, — нужно не создавать огонь, а представить, что лист уже горит? Что это его естественное состояние?

— Попробуй, — предложил я.

Он закрыл глаза. Я видел, как его пальцы чуть заметно дрогнули, как напряглись плечи — и вдруг расслабились. Он выдохнул, открыл глаза и посмотрел на лист. На мгновение показалось, что от него пошёл пар — но нет, просто лёгкое тепло. Однако в центре, там, где пальцы держали лист, появилось крошечное бурое пятнышко. Обожжённое.

— Получилось! — вырвалось у него. — Ну, почти. Но оно горит! Точнее, обугливается.

— Отлично, — я улыбнулся. — У нас обоих получилось.

Мы сияли, как дети, которым подарили игрушку. Но, конечно, Асука-сан появилась только на следующий день. Выслушала наши отчёты, мельком глянула на листья, хмыкнула.

— Хорошо. Продолжайте в том же духе.

И ушла. Мы проводили её взглядами, полными немого возмущения, но спорить не стали. У нас была цель — довести результат до совершенства.

Дни с третьего по пятый были посвящены отработке. Я учился делать лист не просто жёстким, а по-настоящему прочным. К концу третьего дня он мог выдержать лёгкое нажатие. К четвёртому — не гнулся вообще. К пятому — я бросил его об стену, и он отскочил, как камешек. Суйке двигался параллельно: его лист сначала просто нагревался, потом начинал дымиться, а к вечеру пятого дня он зажёг его. Пламя было слабым, но ровным, и горело несколько секунд.

На шестой день Асука-сан наконец задержалась подольше. Она посмотрела на мои листья — я сложил их стопкой, и каждый был твёрже предыдущего. Взяла один, попыталась согнуть — он треснул, но не сломался.

— Неплохо, — сказала она без особого энтузиазма. — А теперь попробуй сделать так, чтобы лист не только стал твёрдым, но и сохранил гибкость. Камень не должен быть хрупким.

Я кивнул. Она перевела взгляд на Суйке, который демонстрировал свой обугленный лист.

— А ты — чтобы огонь был не разрушительным, а контролируемым. Гореть, но не сжигать. Это сложнее, чем просто поджечь.

И снова ушла. Мы вздохнули, но взялись за работу. Седьмой день стал днём, когда мы оба почувствовали, что перешли на новый уровень. Я держал лист в ладони, и он был одновременно твёрдым и упругим — как кожаная пластина. Суйке заставил свой лист гореть ровным голубоватым пламенем, которое не обугливало края.

Асука-сан вернулась к вечеру. Посмотрела на наши творения, взяла каждый в руки, покрутила, поднесла к свету.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь вы понимаете.

Мы переглянулись. Что понимаем?

— Процесс освоения чакры индивидуален, — продолжила она, и её голос стал чуть мягче, почти учительским. — Для каждого шиноби он свой. Кто-то схватывает за пару дней, у кого-то уходят месяцы. Это зависит не от упорства — оно у вас есть, — а от таланта и интуитивного понимания природы чакры. Вы оба справились за неделю. Это хороший результат. Не гениальный, но достойный.

Она помолчала, глядя на нас.

— Ваша ошибка была в том, что вы пытались заставить чакру делать то, что вам нужно. На самом деле чакра — это не инструмент. Это продолжение вас. Чтобы преобразовать её в стихию, вы должны не командовать, а слиться с ней. Почувствовать, что земля — это вы, а огонь — это вы. Тогда лист станет тем, чем вы захотите.

Мы молчали. Внутри меня что-то щёлкнуло. Слишком просто — и одновременно слишком сложно. Как та мантра джедаев, которую я повторял годами. Нет страха — есть покой. Не командовать. Принять.

— Спасибо, Асука-сан, — сказал я.

Она кивнула, чуть заметно улыбнулась и исчезла в своём обычном стиле, оставив нас сидеть на песке с горкой листьев.

— Слышал? — сказал Суйке, разглядывая свой обожжённый палец. — Хороший результат. Не гениальный, но достойный.

— Зато теперь мы знаем, как это делается, — ответил я, сжимая в руке свой лист. — И это главное.

Мы поднялись, отряхнули штаны от песка и побрели в казарму. Завтра нас ждал новый день. И, возможно, новые испытания. Но сейчас, в эту минуту, я чувствовал странную лёгкость. Я сделал шаг. Не большой, но настоящий.

Нет страха — есть покой. И в этом покое я понял, что именно так и рождается настоящая сила. Не через насилие над собой, а через принятие себя. Земля во мне всегда была. Мне просто нужно было перестать с ней бороться.

Мы вышли из пещеры, и солёный ветер ударил в лицо. Над морем занимался закат. Суйке шёл рядом, и на его лице застыло то же выражение, что и у меня, — усталое, но удовлетворённое.

— Завтра снова Ямада? — спросил он.

— Наверное, — ответил я. — Но теперь мы готовы чуть лучше.

Он хмыкнул. Мы вошли в казарму, и тишина ночи накрыла нас. Я лёг на койку, закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё маячил лист, который становился камнем. Чакра текла ровно, спокойно, без усилий.

Нет боли — есть смирение.

И в этом смирении я уснул, зная, что завтра будет новый день, новые вызовы, но я уже не тот, каким был неделю назад.

Я стал на шаг ближе к себе настоящему.