Сказание о Семи Холмах

Глава 1

Лагерь был разбит на побережье реки Чёрной. Имя было ей дано из-за её черноты, глубокой и бездонной, если смотреть в её воды с плота и лодчонки. Мрачная, илистая и нелюдимая – она никогда не была гостеприимной хозяйкой, и рыбины тут были соответствующие: ядовитые как змеи, склизкие как ил, тёмные, многоглазые, кривозубые, обладающие твёрдой чешуёй, сильным хлёстким хвостом и отвратительным вонючим мясом.

От палаток же пахло старой тканью и подсыхающей кровью, от палаток пахло живыми и очень уставшими людьми. Над несколькими кострами поднимались в алеющее закатом небо клочья рваного серого дыма. Над огнём кипятилась горькая чёрная водица старухи Чёрной. Она булькала, кипела, пенилась, но не желала переставать пахнуть едким илом и никак не утрачивала мутной черноты. Бойцы морщились, поджимали огрубевшие, искусанные в кровь губы, но разбавляли горьким кипятком в мисках сухой паёк и хлебали полужидкую кашицу, чей хоть капельку приятный аромат полностью перебивали пары Чёрной.

Люди из палаток постепенно перебирались поближе к огню, к горячим котелкам, придерживались за перебинтованные раны и, вздыхая да шипя сквозь плотно стиснутые зубы, в свою очередь хлебали илистую кашу из алюминиевых котелков. Кто-то тихонько перешёптывался, кто-то не терял надежды поймать одну-две рыбёшки из вод Чёрной на самодельную удочку, а кое-кто старательно затачивал любимую сталь, стирал с клинка засохшую кровь врага, по-новому перетягивал рукоять кожаными лентами.

Линия чёрного леса вдали заглотила огненный шар кровавого солнца, небо окрасилось в цвет мрачного моря, лица солдат засияли в отблесках языков бушующего пламени костров. Боец, скорчившись на камне подле огня, достал из набедренной сумки аккуратно сложенный листок рыхлой, шершавой коричневатой бумаги и огрызок дешёвого деревянного карандаша с остро заточенным грифелем.

Стержень заскакал по бумаге, выводя неровные буквы письма, солдат склонился к листу близко, с прищуром разглядывая написанные на коленке буквы. Когда письмо было написано, боец сложил лист в аккуратный, ровный конверт и бережно спрятал в сумку. Утром, с первым лучом солнца, мальчишка-почтальон соберёт грубые солдатские письма и побежит в большой город, разнесёт письма по домам родни бойцов.

Боец поднялся и тяжёлым, усталым шагом, топая грязными подошвами по измятой траве, приблизился к руслу Чёрной и сел на песок её холодного берега. Взошедшая луна отражалась в тёмных водах, светилась, как шар мага-умельца. Река текла медленно и неспешно, текла вниз, как и всегда течёт большая, гордая вода.

Воин встал и побрёл по песку вверх по течению, смотря себе под ноги и пытаясь сосчитать шмотки ила на побережье. Когда он остановился, лагерь остался где-то в полукилометре позади, и солдат, обернувшись, сосчитал рыжие сердцевины света – костры, зажжённые ещё на закате.

Раз, два, три, четыре…

Когда-то, будучи ещё любопытным мальчишкой, он так же наблюдал за солдатами, остановившимися на ночлег в паре километров от родной деревеньки. Сидя на ветвях большого дерева, восторженный пацан считал солдатские костры, слушал грубые мужские голоса, лязг оружия и стук котелков. Тогда, на шершавых дубовых ветвях, теребя замерзшими пальцами кору и периодически откидывая лезущие в глаза грязные прядки длинных волос, он мог только мечтать о том, чтоб оказаться рядом с сильными рыцарями, живущими жизнью не скучной, но полной приключений и боёв не на жизнь, а на смерть.

Потом, посмотрев на дерево, какой-то из солдат, тот, что был с ясными, как предрассветное небо, глазами, с улыбкой кинул горе-шпиону:

-Спускайся, парень!

И мальчик, как во сне, ловко соскользнул вниз по стволу дерева и приблизился к компании бойцов. Его усадили у костра, сунули в замёрзшие руки жестянку с кипятком и чёрствый сухарь. Солдаты косились на него с интересом, а он макал сухарь в кипяток, а после откусывал размягчённый и горячий хлеб, оглядывая бойцов восторженным взглядом.

Та ночь навсегда осталась в памяти воина, и те люди навечно остались его далёкими кумирами.

Боец привычным жестом детства провёл по голове, и ладонь ощутила только колючки тёмных, остриженных коротко волос. Он вздохнул: надо было возвращаться в лагерь, а так не хотелось…

Хотелось скинуть с себя всё и окунуться в зловещие воды Чёрной, хотелось вмиг обернуться десятилетним пацаном, который наперегонки плавал с ребятнёй постарше, который не побоялся кинуть камень в местного хулигана, за что получил фонарь под глазом, который, спрятавшись от всех в старом сарае, махал самодельным мечом и, зажмурив глазёнки, представлял себя храбрым бойцом посреди поля битвы.

Но прошлое не вернуть, не вернуть ни прожитые годы, ни изжитые мечты, ни старые слова, ни идеалы, руководящие детским разумом. И теперь взрослое сознание не позволяло искупаться в ночных пучинах, не позволяло надолго оставить лагерь и верных товарищей.

Где-то на другом берегу реки раздался приглушённый радостный визг, и солдат увидел ломкие фигурки тощих, тонких как жерди мальчишек, спешно выбежавших на песок и быстро стягивающих рваные обноски с чумазых тел. В свете луны смуглая ребячья кожа отливала медью, и дети казались гибкими шарнирными куклами, подвижными и изящными – прямо как люди.

Мальчишки, оставив одежду на берегу, попрыгали в тёмные воды Чёрной и стали плескаться, плавать и брызгать друг в друга чёрной водицей. Дети играли со смертью – все знали, какие опасности водятся в речных водах, все знали, как стремительно смертельна Чёрная, как быстро её зловещие твари разрывают нежную плоть человеческого тела, как быстро ил впитывает свежую кровь и поглощает обглоданные кости некогда кричащих от боли, а теперь замолчавших на века жертв.

Воин стоял, заворожено глядя на эту безумную игру, на эту искренне детскую беспечность, смешанную с безрассудностью и глупой отвагой. Мальчишки толи не знали, толи просто не хотели осознавать опасность развлечения, а может, попросту хотели похвастаться перед сверстниками: вот мы, мол, в ночь перед алой луной в Чёрной купались!

Но долго веселье не продлилось – кто-то из парней коротко вскрикнул, забил руками по воде, и его товарищи, напугавшись, бросились вплавь к берегу, оставляя мальчишку одного с чем-то, утягивающим ребёнка под воду. Выстроившись в ряд подле воды, четверо пацанов словно окаменели, сгрудившись и устремив перепуганные взоры на тонущего.

Как глупы, как иррациональны люди в секунды первобытного ужаса! Как смелы они в секунды безопасности и как трусливы на грани смерти. Как жестоки и безжалостны люди, не пытающиеся помочь, не пытающиеся спасти погибающего! Дети стояли как статуи на берегу, не пытались броситься в деревню за помощью, не пытались позвать кого-то. Просто стояли и смотрели, смотрели и боялись.

Но солдат не был мальчишкой, и трусом он тоже не был. Он был человеком действия, был из тех, кто первым поднимает кулак за правое дело, тем, кто молча выполняет свои немые обещания, был тем, кто знает, но умеет преодолевать страх. И он стянул с себя сумку, бросил на песок и кинулся в обжигающе-холодную воду.

Она обвила его тело, утяжелила одежду, попыталась затянуть на дно, но воин не позволил и упрямо поплыл ко всё ещё сопротивляющемуся мальчишке. Попытавшись утянуть ребёнка за собой, он понял: что-то удерживает пацана на месте, что-то вцепилось в него мёртвой хваткой, и это что-то было большое и сильное.

Воин стиснул зубы и, кое-как притянув ребёнка к себе, нащупал мыском ботинка склизкую чешую и со всей силой ударил по монстру. Оно задёргалось, пытаясь вырвать мальчишку из рук солдата. Парнишка распахнул глаза от резкой и наверняка сильной боли. Воин ударил подводную тварь ещё раз, и та, наконец, разжала зубы, выпуская добычу. Недолго думая, воин рванул к берегу, где стояли окаменевшие от страха фигурки мальчишек. Он надёжно держал отвоёванного ребёнка, не позволяя тому отставать и тонуть. Парнишка держался молодцом – не ныл, не висел мёртвым грузом и даже пытался плыть самостоятельно.

На берегу, вытащив мальчишку на берег, воин осмотрел его ногу. Та была вся искусана острыми резцами жуткой рыбины. Из ран сочилась алая кровь, никак не желая останавливаться. Нога была вся в крови, кожа местами была содрана, и боль, должно быть, была невыносимой, но мальчишка упрямо не плакал. Воин посмотрел на него с уважением: не всякий солдат мог так хладнокровно переносить боль.

Подобрав с песка чью-то рваную одежду, воин, как умел, перевязал ногу мальчишки. Грубая ткань быстро пропиталась тёплой человечьей кровью, и воин тяжело вздохнул: если так пойдёт дальше, пацан долго не протянет.

К этому моменту остальные парни уже пришли в себя и толпились подле воина и их товарища, лежащего на мокром песке и смотрящего в небо напряжённым взглядом.

- Его бы к лекарю надо, - пробормотал один из мальчишек, делая шажок вперёд.

Ребёнок, без сомнения, был прав, и солдат, недолго думая, подхватил раненного и усадил того себе на спину, как всегда делал прежде с раненными товарищами. Ребёнок оказался лёгким, практически невесомым, но его пальцы сильно впивались в плечи солдата. Мальчишечье тело пылало, воин чувствовал его жар даже через промокшую одежду.

Остальные дети шли рядом, указывая дорогу к деревушке. Уже через полчаса они вошли в небольшое поселение и поспешили по узким улочкам, меж деревянными домишками и маслянистыми фонарями. Воина с его ношей привели к опрятному небольшому домику, и он остановился у крыльца, а кто-то из мальчишек тут же кинулся к двери и забарабанил по ней. Вскоре дверь распахнулась и на пороге возникла боевого вида девушка в длинном льняном платье и с коротко обрезанными волосами. Схватив мальчишку за ухо, она было уже начала отчитывать его за то, что разбудил посреди ночи, но в ту же секунду заметила солдата с парнишкой на спине и, отпустив ухо мальчишки, кинулась к ним.

Окинув окровавленного ребёнка взглядом, она не стала задавать вопросов и жестом велела воину идти за ним. Он прошёл за ней, стараясь идти бесшумно и не пачкать чистый пол грязными ботинками. Следуя её указаниям, он опустил свою ношу на кушетку, а после ещё с десяток минут стоял рядом, смотря, как чудная девушка промывает и втирает в раны парнишки едкую мазь.

А потом, когда она отошла за чистой тряпицей для перевязки, он вдруг понял, что делать тут ему, собственно, нечего. Понял и, немедля, убрался прочь из тёплого, светлого дома, пропитанного запахами целебных трав.

Нужно было возвращаться к лагерю.

Узенька тропка вывела его из деревни к прочному деревянному мосту, пересекающему русло Чёрной. Воин обрадовался этому: значит, в воду снова лезть не придётся. Но, едва сделав первый шаг на доски моста, он замер, в изумлении глядя на чёрные речные воды.

Там, в полуметре над водой, парил сгусток белёсого света, парил и извивался, изгибался, и, приглядевшись, воин понял – это не просто свет, это небольшой, тоненький и бескрылый дракончик, играющийся в лучах лунного сияния. Дракон не замечал бойца, а вот боец смотрел на дракона во все глаза, смотрел, ловя каждое его движение, каждый рывок его гибкого чешуйчатого тела. Прошли ли минуты, секунды или же часы, но дракон внезапно исчез, смешался с воздухом, растворился, оставив после себя лишь слабое сияние.

И в этот самый миг чья-то ладонь, лёгкая и тёплая, коснулась его плеча. Он вздрогнул, обернулся, привычно опустив руку на пояс, где обычно был запрятан кинжал, но оружия не было, да и фигура перед ним атаковать не спешила.

Это было существо необыкновенного вида: с ног до головы закутанное в тёмный плащ, скрывающее лицо под тяжёлыми складками капюшона и окутывающее своей мягкой, ласкающей аурой всё вокруг. Это был не человек, это был, скорее очень светлый эльф, спустившийся на землю из самого хорошего сна.

Воин почувствовал на себе его взгляд: неземной, но ясный и понятный. Рука с плеча исчезла, и фигура спокойным, будто сотканным из нитей чистейшей паутины, голосом проговорила:

- Ты, Таён Кёг, видел то, чего не доводилось прежде видеть ни одному смертному. Ты смог узреть танец Небесного Дракона, о благородный воитель.

- Откуда Вам известно… - начал было воин, чьё имя и взаправду было Таён Кёг, но собеседник прервал его.

- Это не имеет значения, важно лишь то, что тебе довелось увидеть Дракона, и тот станцевал для тебя. Такая честь, такая судьба выпадает не каждому, Таён Кёг.

Таён Кёг замер в изумлении: он не знал, что отвечать на такое, не знал, что говорить дальше и стоит ли что-то говорить, но фигура не дала ему замучатся незнанием и продолжила после небольшой паузы:

- Ты, Таён Кёг, был избран Небесным Драконом. Уже много лет я и такие, как я, бродят по Шару в поисках единственного Избранника Дракона, и мне посчастливилось запечатлить в своей памяти это великое событие, Таён Кёг.

- И что с того? - смог, наконец, вымолвить Таён Кёг, смотря в упор на капюшон незнакомца.

- Тебе даровано великое предназначение, - ответила фигура, - тебе дарована судьба воистину великая, воистину великолепная и героическая. Ты и сам поймёшь это, Таён Кёг, когда путь твой окончится. Ты, ты и никто другой сможет, наконец, преодолеть семь холмов и найти утерянное Драконье Озеро, и ты, Таён Кёг, встав на его берегу, задашь вопрос, как и гласило пророчество, и ты будешь единственным, кто получит ответ. Запомни это, храбрый воин, запомни и знай – это твоя судьба.

Таён открыл было рот, желая спросить что-то ещё, но фигуры уже не было, и лишь последние слова загадочного незнакомца повисли тяжёлым эхом в ночном мраке. Прохладный ветер обдувал удивлённое лицо воина, прижимал одежду к телу, и Таён Кёг только тут заметил, что ткань, прежде мокрая, высохла и стала как-то мягче и приятнее наощупь. Он тряхнул головой и поспешил пересечь мост.

Неторопливо бредя по берегу, Таён Кёг никак не мог перестать думать о словах незнакомца в плаще.

Как-то, сидя в кругу более старых и любящих поболтать побольше молодых солдат, он услышал от них ту самую легенду о Семи холмах и Драконьем Озере.

***

- Ну чего ты так замолчался, Зарро? – спросил хрипло воин со шрамом, - Задумался что ль?

Зарро поднял тёмную, с проступающей сединой голову и взглянул пронзительным взглядом на воина со шрамом. Все остальные, оторвавшись от своих разговоров, тоже устремили взоры на Зарро, и Таён Кёг, тогда ещё совсем неопытный, не знающий людей, не умеющий различать взгляды, удивился: от чего это все притихли?

- Задумался, - после затянувшегося молчания отозвался Зарро, - легенду вспоминал.

- Легенду? – подхватил разговор другой воин, что только что закончил перебинтовывать заживающую рану, - Расскажешь?

Зарро помолчал, сцепил пальцы в замок, хмыкнул и притворно равнодушным тоном отозвался:

- С чего бы?

- Всем нам интересно, что же это такое ты вспомнил, - незамедлительно ответил боец со шрамом, - давай, приятель, не скупись!

И Зарро, подумав, не поскупился и, наклонившись вперёд, заговорил:

- Легенда о Драконьем Озере. Слышали? Так вот, было озеро такое, только не простое оно. Сокрыто за Семью холмами, и только пройдя по всем холмам, преодолев все опасности, сумеешь добраться до Озера. Но холмы – ерунда полнейшая, я то знаю – озеро спрятано в горах, в долине, что, как неприступная крепость, обнесена горами. И охраняет его сам Дракон Неба, что именуется Скаоором. Он никому не позволит пройти через Врата, и только своего Избранника пропустит, а тот, спустившись в долину и встав подле озера в ночь, когда красная звезда будет освещать путь, сумеет получить ответ на любой вопрос, который будет хотеть узнать больше всего. Ответ он получит настоящий, честный, но только, - Зарро поднял вверх мизинец, - только один единственный. Вот такая вот легенда, - заключил старый воин, оглядывая своих слушателей.

Таён Кёг ничего замечательного в легенде не замети: он слышал тысячи таких же, и эта наверняка была такой же сказкой, как и все прочие. Он бы даже посмеялся над глубокой верой Зарро, которая скользила в каждом его слове, но никто не смеялся, и Кёг просто побоялся допустить на лицо улыбку.

***

С тех пор прошло уже много лет, но ту легенду, тот день, тот костёр и тех людей Таён всё никак не мог забыть. Было ли это из-за магии сказания, было ли это от чего-то неведомого, завораживающего? А может, этот эпизод так прочно осел в памяти из-за того, что на следующий день рассказчик, Зарро, пал от клинка воина-тифлинга?

Он шёл по берегу, лениво поддевая мыском сапога песок и подкидывая его в воздух. Песок, влажный от ночной росы, был тяжёл и опадал быстрыми мокрыми кучками обратно на землю с тихими шлепками, а Таён Кёг всё брёл и брёл вдоль речной полосы. Уже скоро он дошёл до места, где бросил свою сумку и, нагнувшись и подняв её, отряхнул от песка и закрепил на пояснице.

На душе затаилось предчувствие беды. Что-то странное творилось этой ночью на Шаре. Таён Кёг извлёк из сумки массивный карманный нож, развернул его и кончиком безымянного пальца осторожно провёл по прочному лезвию. Палец пронзила резка боль, и Таён Кёг, поднеся палец к глазам, увидел крупные, наливающиеся бордовым в ночном освещении бусинки крови. Слизнув солоноватую кровь, Таён Кёг поднял голову и, лёгким движением руки закрыв нож, взглянул в сторону лагеря.

Там, на чёрной поляне блистал одинокий костёр дозорных, и возле него, скрючившись, сидели две тёмный фигурки. Чуть дальше, на лугу, маячили силуэты коней: несколько тёмных и парочка светлых, белоснежных, как свежий снег, лошадей.

Таён убрал нож в сумку и неспешно зашагал в сторону лагеря, изредка кидая взгляды в сторону Чёрной: глубоко внутри теплилась надежда ещё раз увидеть окутанного белым сиянием Дракона. Он добрался до лагеря быстро, как бы не старался растянуть время прогулки. Бесшумной тенью он проскользнул к своей палатке, стоящей на отшибе и, забравшись под её своды, призадумался.

Раньше Таён Кёг делил эту палатку с одним из своих товарищей, но вот уже как неделю товарища не было: в очередной стычке с лесными тварями парню перегрызли горло. Та битва была выиграна, а товарища, именно товарища, а не друга, Таён Кёг не жалел: тот был контрактник и сам сунулся на рожон, рискуя своей жизнью и не обладая достаточными навыками. В общем, сам виноват. Хоть и временно, но палатка была домом только для одного Таёна Кёга, и такое положение его полностью устраивало.

Из головы всё никак не выходили недавние приключения, да и боль в порезанном пальце никуда не девалась. Кровь, вытекшая из ранки, запеклась, застыла полусырой бордовой корочкой, и Таён Кёг беспощадно содрал её, вновь открывая рану. Как зачарованный, он смотрел на то, как кровь вновь медленно выползает из-под кожи, как цепляется за грубую кожу. Было в этом нечто завораживающее, нечто прекрасное, и Таён любовался этим зрелищем.

Спать не хотелось совсем. Хотелось ветра дороги, хотелось запаха едкого табачного дыма, хотелось льнущих к ладоням языков пламени и сочного сока жарящегося над костром мяса. Хотелось свободы, которую воинам никогда не давали. Впервые за долгие годы службы Таёну Кёгу хотелось свободы.

И вдруг он понял, как получить желаемое. Это было просто, но это было опасно и попахивало… предательством? Таён Кёг за свою жизнь успел побывать много кем: любимым сыном, лучшим другом, убийцей, воином, спасителем, и вот уже успел стать и Избранником Дракона, но предателем Таёну Кёгу не удавалось стать никогда.

Решение было просто: выскользнуть из палатки, захватив с собой свои жалкие пожитки, прокрасться мимо дозорных, выти на луг, где дремали, привязанные к вбитым в землю колышкам, кони. Разбудить своего пепельно-вороного жеребца с белёсой меткой на ухе и с незамысловатой кличкой «Булат», отвязать его и, вскочив в жёсткое седло, помчатся прочь от лагеря, за те самые Семь холмов, к неприступным скалам и Драконьему Озеру. Тогда будет и ветер в лицо, и трепетно-волнительная свобода.

И Таён Кёг поддался сладкому соблазну. Он спешно проверил содержимое сумки, и, осторожно отодвинув шелестящие палаточные створки, выскользнул из-под защиты ткани во влажную темноту ночи.

Дозорные не услышали его шагов, не обратили внимание на то, что тёмная фигура улизнула из лагеря и поспешила к лугу. Они грели озябшие ладони у огня и беседовали в полголоса. Не пытайся Таён сбежать, он непременно бы затормозил подле них, сделал бы замечание и провёл остаток ночи с беспечными солдатами, следя за тем, чтоб не отвлекались от настороженного наблюдения.

Булат встретил хозяина мудрым взглядом тёмных глаз и едва слышным ржанием. Конь не спал и словно бы осознавал замысел Таёна Кёга. Булат был готов к скачке, и Таён, отвязав бечёвку и сложив её в сумку, взлетел в седло и на секунду приветственно запустил пальцы в короткую Булатову гриву.

Как только Таён Кёг ухватился за поводья, Булат встал на дыбы, вынуждая воина прижаться к нему всем корпусом, а потом, опустившись на землю, полетел по росистой траве вперёд. Таён выпрямился, и, от чего-то улыбаясь, оглянулся, смотря на то, как в даль уплывает лагерь с его кострами и дозорными, как блеклыми тенями растворяются в предрассветном сумраке белые силуэты встревоженных коней.

Они неслись вверх по течению Чёрной. По левую руку от себя Таён Кёг, прищурившись, рассмотрел темное русло гнилой реки. Она оставалась всё такой же: черной, бездонной, провонявшей илом и кишащей опасными тварями. Восходящее солнце внезапно блеснуло в водах реки, ослепило своим золотым сиянием Таёна Кёга, и казалось, что сами Боги благословляют этим золотым лучом Таёна в долгий путь через Семь холмов, к Драконьему Озеру.

Сколько не беги, от судьбы не убежишь, говорят мудрые люди, но Таён Кёг, всадник на вороном коне, Избранник Дракона, и не пытался убежать от неё. Он летел на всей скорости ей навстречу, и цокот копыт служил ему торжественной мелодией фанфар, провожающих героя в его самый великий поход.

Глава 2

Таён Кёг вёл коня к городу, который стоял у подножия первого из семи холмов. Это было уже за границей Империи, и Кёга это немало волновало: прежде он никогда не выходил за границу. Империя, ополчившись, можно сказать, на всех и вся, являлась страной только для людей, и Таёну Кёгу доводилось видеть представителей других рас только в пограничных стычках или в глухих лесах, куда изредка забредали отряды чужеземцев. Имперцы гостей из-за границы ненавидели жутко, а Таён Кёг, даже пронзая грудь очередного чужеземца, с интересом и любопытством вглядывался в чужое, искажённое от боли лицо.

Таён был уверен: границу он пересечёт без проблем, и до города тоже доедет, слава Богам, истёртую карту он всё же нашёл и даже кое-как наметил на ней путь. Но Кёг не знал о чужой стране толком ничего — ни того, кто там живёт, ни того какие там законы, — знал только то, что люди там — не редкость, да слыхивал про то, что те имперцы, кому Империя надоела, вполне удачно бежали за границу и очень неплохо обосновались в чужих землях. Оставалось только надеяться, что судьба улыбнётся ему.

Булат был бодр и быстр, трава под его ногами — мягка и росиста, и Таён Кёг, опуская взгляд вниз, мог видеть десятки крошечных брызг, вылетающих из-под копыт коня. Солнце ещё не прошло свой путь до середины неба, но его лучи всё равно грели приятно и расслабляли, а прохладный ветерок ласково охлаждал лицо, разгорячённое солнцем. Река Чёрная взяла очередной виток, и Таён Кёг только порадовался: граница близка!

Где-то далеко, на горизонте, маячил расплывчатый силуэт холма, справа, вдалеке проносились тёмные стены Великого Леса. Про этот лес ходило множество слухов: поговаривали, что в самой его сердцевине затерян целый город, в котором некогда, многие тысячи лет назад, жили в мире и спокойствии представители многих рас Шара.

Город процветал. Он был приветлив и прекрасен, на улицах торговали фруктами и цветами, а бродячие музыканты встречались чуть ли не на каждом углу, извлекая из инструментов дивные мелодии. Жители жили в достатке и никогда не чувствовали тяжести горя и тоски, но однажды жрецы городского храма прогневали Богов и Боги обрушили свою ярость на город, обратив его в руины, а чтобы никому в голову не взбрело возрождать город, Боги за декаду возвели вокруг него Великий Лес, полный опасностей и лес тот растянулся на многие километры вокруг, погребя под себя невинные земли и наполняя ужасом сердце всякого, кто осмеливался войти под его тёмный кров.

Слухов ходило множество и, сидя у огня после затяжного боя или в таверне, подле полупьяных стариков, можно было услышать их всех. Таён Кёг слышал и помнил многое из легенд Шара, но сейчас это не имело никакой важности.

В полдень воин остановил Булата и спешился, позволяя взмыленному коню передохнуть и напиться воды из небольшого озерца, чудом сберёгшего свои воды от мрачных чар Чёрной. Булат пил долго и с наслаждением, а Таён Кёг, сидя поодаль, в тени раскидистого дерева с широкими листьями и нежно-голубыми, налившимися соком плодами, прячущимися в кроне.

Он чувствовал себя уставшим и выжатым. Тело ныло, мысли в голове никак не могли остановиться и прекратить беспорядочное мельтешение. Сказывалась и бессонная ночь. Глаза слипались, и Таён Кёг вскоре уснул, всё так же прислоняясь спиной к тёплой шершавой коре.

Он проснулся ближе через несколько часов и сразу понял, что чувствует себя лучше. Булат стоял неподалёку и, наклонив голову к земле, задумчиво жевал сочные стебли. Возле озерца, подле кромки воды, разместились на остывающем песке несколько крупных птиц с чудной чёрно-бордовой окраской. Когда Таён Кёг встал, самая крупная из них дёрнулась, кинула настороженный взгляд в его сторону, протяжно, сипло закричала и, громко хлопая тёмными крыльями, тяжело поднялась в воздух и, держать в нескольких метрах над землёй, устремилась в сторону Великого Леса. Вслед за ней и остальные птицы взмыли в воздух и вскоре сделались крохотными, едва заметными точками.

Булат теперь замер, подняв голову и тоже провожая птиц взглядом, а после, взглянув на Таёна Кёга, неспешно подошёл к нему. Таён торопливо погладил верного коня по вытянутой морде и, ещё раз оглядевшись, вытащил бурдюк и наполнил его кристально чистой озёрной водой. Надо было продолжать путь.

Булат был полон энергии и быстр, как никогда. Первое время он буквально летел над землёй, едва касаясь её копытами, а потом перешёл на обычный галоп. Встречный воздух бил в лицо, солнце уже остыло и не так уж и грело, и Таён Кёг, глядя на то, как великое светило неумолимо приближается к линии горизонта, задумался о ночлеге.

Продолжать путь ночью было плохой идеей: ничего не видно и с нужного направления легко сбиться. Но и отдыхать было опасно. Таён Кёг никогда не был на этом приграничном участке и понятия не имел, какие твари тут ошиваются по ночам. Костёр ведь не всегда отпугивал существ, но зачастую привлекал их, приманивал, звал и говорил: «Добыча тут, она слаба, она беззащитна».

Чем алее становились лучи солнца, тем больше Таён осознавал, что сегодня он границу не пересечёт и до города у холма не доедет, а значит, придётся ночевать в открытом всем ветрам поле. Именно это он и сделал скрепя сердце, когда небосвод окрасился в тёмно-синий и на нём проступили первые брызги серебряных звёзд. Рыжая луна заняла своё законное место на небосклоне, и Таён Кёг развёл небольшой костерок, выпил немного воды и перекусил сухими сухарями из пайка.

Ночь была спокойна и беззвучна, а Таёну Кёгу хотелось спать и он, поддавшись этому желанию второй раз за день, подложил под голову свёрнутую накидку, опустив на неё потяжелевшую голову, мгновенно уснул.

Он проснулся посреди ночи от странного ощущения давящих взглядов. Опершись на локти, он приподнялся, огляделся и почти что сразу столкнулся с парой горящих огнём в полутьме нечеловечьих глаз. Сев, он быстро огляделся и оценил обстановку.

Тварей было трое, и все три — здоровенные, хищные, клыкастые и тощие до такой степени, что казалось, что их желудки прилипали прямо к позвоночнику, а рёбра выпирали вперёд. Тёмная и почти что лысая, но прочная кожа плотно обтягивала жилистые тела, вырисовывала очертания рёбер и напряжённых мышц. Зубы, острые, как бритва, сияли жёлтым в приоткрытых и истекающих слюной пастях, а глаза сверкали голодом и жаждой крови, страха и боли.

Это были, без сомнений, хищники ночи, одни из порождений Великого леса и Чёрной, кровожадные и зачастую убивающие ради убийства, а не ради еды чёрношкурые гиены. Таён Кёг не раз видел этих тварей. Они часто ходили подле лагеря, но боялись большого скопления людей, боялись полыхающего алым заревом огня. А сейчас Таён Кёг был один на один с тремя гиенами, и те терпеливо ждали, пока до него дойдёт весь ужас ситуации.

Таён Кёг медленно, не сводя взгляда с самого крупного из хищников, потянулся за ножом. Одноглазая гиена, подобравшись, оскалилась, подалась вперёд и издала протяжный полукрик-полувой, а после метнулась вперёд, к всё ещё беззащитному бойцу.

Но реакция редко когда подводила Таёна Кёга, и тот легко, на автомате перекатился и вскочил на ноги, тут же услышав лязг зубов нападавшего и злобное рычание. Нож приятной тяжестью лёг в ладонь, и вот Таён Кёг уже был готов и к защите, и к нападению.

Троица гиен, сверкая глазами-рубинами, медленно наступала, сокращая дистанцию неспешно и плавно, пытаясь навеять на воина ужас неизбежности. Таён Кёг не выдержал первым. Он сорвался с места и тёмной молнией пронзил ровный строй гиен. Звери заметались, завертелись, залязгали челюстями, но быстро сориентировались и теперь уже сами кинулись на бойца.

Таён ловко ушёл от зубов одной, оставил ножом длинную царапину на боку второй, а третий, кажется, вожак, зацепил рубаху Таёна Кёга зубами, разорвал её и оцарапал бок где-то под рёбрами. Лезвие ножа разрезало воздух, и клинок прошёл по тому месту, где миг назад была голова одноглазого вожака, но хитрая тварь успела отклониться, отскочить на несколько метров и коварно скалилась, смотря немигающим алым глазом на ещё не до конца отошедшего от сна воина. Таён Кёг понял, что бой будет совсем не лёгким.

Тем временем двое остальных гиен не собирались терять времени даром. От одной пасти Таён в последнюю секунду успел улизнуть, но при увороте допустил ошибку и обрушился на землю. Вторая гиена вскочила на него, оперлась лапами на его груди и победоносно завизжала. Гиена была молодой, совсем неопытной и глупой, а Таён Кёг — нет.

Свистнул нож, и визг перешёл в булькающий хрип. Гиена с распоротым горлом упала на Кёга, и тот быстро вскочил, сбрасывая с себя умирающее порождение Леса. Оставалось ещё двое, и по их взглядам, полным ненависти, Таён Кёг в ещё яснее прежнего осознал, что над этими двумя лёгкой победы не будет.

Вновь закипел бой. Таён Кёг отбивался, как мог, отшвыривал гиен свободной рукой и старался задеть их ножом, но зверюги ловко уворачивались от смертоносного лезвия. Вдруг наступило затишье. Гиены, отскочив, замерли по обе стороны от Кёга и тяжело, прерывисто дышали. Таён Кёг тоже устал. Свежие отпечатки зубов налились кровью и болели, мешая полностью сосредоточиться на бое.

Таён Кёг уже и забыл, каково это — драться с животным, с порождением мрака, с тварью, действующей на чистых инстинктах и не пытающей предугадать твой последующий ход. Гиены дрались здесь и сейчас, для них было важно только то, что совершается, они умели уходить от уже совершённой атаки. Таён Кёг уже и забыл этот неповторимый нечеловеческий стиль боя.

Но краткие секунды передышки кончились, и вожак вновь бросился на Таёна Кёга. Воин не попытался увернуться или убежать. Не попытался защититься. Он бросился гиена навстречу. Вожак был большим, если не огромным. В холке он доставал до локтя Таёна, и именно рост лесной твари и позволил Кёгу провернуть задуманное. В полуметре от вожака Таён Кёг с разбегу упал на землю, и, продолжая скользить по мокрой от росы траве, оказался под гиеной. Тот среагировал быстро, но воин был быстрее и, стальной хваткой сжав горло соперника, подмял зверюгу под себя. Зверь задёргался, хрипло, сдавленно зашипел, ударил острыми когтями, метя в горло Таёна, но попал в плечо. Когти без затруднения распороли и льняную рубашку, и человеческую кожу, пуская кровь. Но Таён Кёг, даже ощутив сильный всплеск режущей боли, не ослабил хватки.

Он уже занёс нож, готовясь прикончить вожака, как краем глаза заметил движение слева и в самую последнюю секунду изменил направление удара. Лезвие с хрустом прорубило череп гиены, решившей прийти на помощь вожаку. Она тонко взвизгнула, дёрнулась и обмякла, но Таён уже вытащил нож из её тела и, быстро убрав руку, пронзил горло вожака и быстро отскочил.

Это, возможно, и спасло воину жизнь. Вожак, вместо того, чтобы хрипеть и давиться собственной кровью, превозмогая предсмертную агонию и резко подался вперёд, впиваясь клыками в воздух там, где миг назад было горло Таёна Кёга. Не найдя там желанной плоти, вожак дёрнулся ещё раз, пытаясь встать на ноги, но тело подвело его и он упал, захлёбываясь кровью. Ещё несколько длинных, как вечность, мгновений, и тело вожака застыло, а сверкающий глаз затянулся туманом забвенья.

Таён Кёг стоял рядом, зажимая глубокие царапины на плече и, тяжело дыша, смотрел на мёртвого зверя. Охотничий нож всё ещё торчал в горле вожака, и кровь, медленно остывающая, лилась из глубокой раны. Воин медленно приблизился и, присев рядом с трупом, дотянулся до рукояти и выдернул оружие из тела лесной твари.

Вновь встав, он оглядел поле боя. Три крупных, тощих и мокрых от крови и росы тела валялись неподалёку друг от друга. Трава близ них окрасилась темным оттенком их грязной крови, пасти, блистающие неровными рядами жёлтых клыков, были приоткрыты, и из них тонкими струйками текла всё та же кровь. Всё было окрашено кровью. Земля, трава, мёртвые тела и небо, наливающееся красками рассвета.

Рубаха на воине была изорвана, сам он — вымазан кровью убитых гиен и грязью, порезы на плече, царапины на боку зудели, ныли и требовали к себе внимания. Одежда была влажной и грязной, а вокруг раны на плече — и вовсе промокла до последней нитки и теперь пахло металлическим ароматом крови. Отняв от плеча ладонь, зажимающую рану, Таён Кёг оглядел её. Она была темной и блестела в рассветном сумраке, а пальцы мелко дрожали, толи от боли, гуляющей по всему телу, толи от избытка адреналина, кипящего в венах.

Подумав, он оторвал от рубашки рукав и, протерев им испачканный нож, разорвал оставшуюся часть на два более-менее чистых лоскута. Один из них он смочил водой из фляги и кое-как обтёр лицо, руки, шею и плечо, стирая грязь и лишнюю кровь. Вторым лоскутом он перевязал плечо и, всё ещё придерживаясь за рану рукой, побрёл к месту ночной остановки, от которого во время боя успел отойти.

Верный Булат, хоть и напуганный, но целый и невредимый, ждал его там, смотря на бредущего хозяина встревоженно. Таён Кёг, приблизившись, успокаивающе погладил коня по морде и, подобрав с земли плащ-накидку и сумку, негромко проговорил:

— Пойдём отсюда, Булат. Сбежится на крики кто похлеще гиен, не отобьёмся.

Таён Кёг оседлал коня, устроился в седле поудобнее, взял поводья и велел коню трогаться. Хоть солнце и показывалось из-за горизонта, но тьма ещё не до конца покинула землю, и Булат не разгонялся сильно, а воин и не гнал его, и конь бежал неспешной рысцой к всё ещё далёкой границе.

Только к двум часам после полудня они пересекли границу. Теперь, на чужой земле, всё казалось странным, да и Великий Лес неумолимо поглощал просторы впереди. Чёрная ушла куда-то в сторону, и Таён Кёг никак не мог перестать бросать взгляды туда, где не так давно блистали её мрачные воды, а теперь простирались луга, поросшие сочной, густой травой, покрытые незнакомыми цветами и редкими кустиками, увешанными сочными желтоватыми ягодами.

Во время краткой передышки, пока Булат жадно жевал траву, пытаясь насытиться её соком, Таён Кёг, подойдя к кусту и спугнув из-под его тени стайку маленьких серых птичек, сорвал пару чудных ягод и не без опаски попробовал. Ягоды оказались тёплыми, будто пропитанными солнечными лучами, упругими, сочными, с горькой кожурой и сладковатой мякотью.

Таён Кёг насытился ими, отметив, что давно не ел такой вкусной пищи, и хотел было набрать ягод впрок, но вовремя сообразил, что в сумке, во время быстрой езды по открытому лугу плоды помнутся, подавятся и станут уже совсем не такими вкусными.

Уже через два часа езды рысцой на горизонте появился силуэт города со шпилями его высоких стен, блистающими под солнечными лучами золотым, а за городом вздымался холм, покрытый могучими деревьями Великого Леса.

Город, стоящий у самого края полного опасностей леса, был с самого основания был окружён высокими стенами, пусть и не спасающими от нападения настоящей сильной армии, но от нападок лесных тварей и чудовищ защищал на отлично. На стенах, в дозорных башнях, всегда находились умелые лучники, готовые отразить нападение в любой момент.

Лес, всё время стремящийся расти, уже не раз и не два пытался покорить город, но его жители отважно становились на защиту родного дома и грудью защищали его. Они сжигали вылезшие за границу допустимого деревья, перерубали прочный стволы и пускали смолу. Они меткой стрелой пронзали сердца тех, кого Лес посылал на свою защиту, они перерубали стебли ядовитых лиан, зачастую пытающихся опутать городские стены, получая ожоги от ядовитого сока. Всю свою жизнь город боролся с Лесом.

Об этом говорили купцы, приехавшие из тех стран, говорили бродяги на больших дорогах, говорили и старые солдаты Империи, узнавшие об этом невесть от кого. При всей своей ненависти к чужим землям, имперцы, все, как один, уважали и искренне сопереживали жителям города, что стоял у подножья Холма.

Вскоре трава под копытами Булата сменилась пылью проезжей дороги, тянущейся до самых городских ворот, и Таён Кёг чуть ли не впервые в жизни порадовался всей этой пыли между зеленеющих просторов. Вскоре мимо него пронёсся галопом всадник на молодой гнедой кобыле, оставив за собой шлейф дорожной пыли, и Булат, остановившись, отфыркивался, а Таён, смотря вперёд, с радостью отметил, что шпили башен и стены из серого камня заметно приблизились.

У городских ворот Таён Кёг притормозил, спешился и, ведя Булата за собой, приблизился к ним. Стражники, стоящие по обе стороны от ворот темного дерева, окованных металлом, синхронно сделали по шагу к воину.

Они были одеты в лёгкую кожаную броню и обладали небольшими мечами, убранными сейчас в ножны. Один из стражников, пристально смотря на Таёна Кёга, держал руку на рукояти, и воин понимал его: человек в окровавленной и рваной одежде, явно вооружённый и пришедший невесть откуда не мог внушать доверия.

— Откуда ты родом? — наконец спросил стражник, не убирая ладонь с рукоятки.

— Из Империи, — спокойно ответил Таён Кёг и тут же увидел, как злобно блеснули очи стража, как напряглись его мышцы.

Н-да, за границей имперцев тоже не особо любили, а уж явных воинов-имперцев тем более.

— Беглец? — негромко спросил второй страж, и Таён Кёг обернулся к нему.

Это был не человек, а, скорее, молодой эльф. Уж слишком остры были его уши, кончики которых выглядывали из-под копны светлых волос. Эльфы в целом были уравновешеннее, спокойнее и миролюбивее всех прочих рас, и Таён Кёг решил вести диалог именно с ним.

— Да, — ответил воин, стараясь глядеть прямо в светлые глаза эльфа.

Таёну Кёгу давалось это с трудом, он, заметно даже для себя, нервничал, его рука невольно тянулась к ножу, упрятанному в сумку, а вот эльф смотрел прямо и легко, пронзая взглядом насквозь.

— Тогда заплати пошлину и проходи, — проговорил стражник спокойным, ровным голосом, — два серебряных, и путь открыт.

— Но это же имперец! — возмущённо воскликнул второй стражник.

Ни Таён Кёг, ни эльф, даже не взглянули в его сторону. Кёг понял, что намного опаснее из этой парочки именно эльф, а этот самый эльф, видимо, привык к подобным выходкам и не находил их чем-то важным.

Таён молча достал небольшой мешочек с монетами из сумки и, развязав его, отсчитал два серебряника. Эльф молча принял монеты, повертел в пальцах одну из монеток, бегло рассмотрел выгравированного дракона и убрал монеты в свой карман.

Ворота распахнулись перед Таёном Кёгом, пропуская его в шумный, кипящий жизнью город.

Глава 3

Шум, гомон тысяч голосов, жар солнечных лучей, духота живой толпы. Всё это окружило Таёна Кёга, стоило ему только войти в город. Стольких живых существ разом воин не видел давно и, замерев в бурлящей толкучке, напряжённо всматривался, вслушивался, пытался понять алгоритм, логику действий живущей своей жизнью массы. Он не знал, что делать, он не понимал, чего бояться. Он был растерян и испуган, так испуган, как не был даже тогда, когда гиены бросались на него, угрожая его жизни.

В толпе, где все сливаются в одного, где все обобщаются, где все становятся частью одного большого целого, Таён Кёг был чужим. Он не принимал толпу, толпа не принимала его. Подсознательный страх был сильнее, чем обычно. Понимание того, что толпа едина и того, что он чужой тут, рождало понимание того, что толпа, как большой хищник, может атаковать человечка, уничтожить, просто задавив его своей массой.

Рука сама невольно потянулась к ножу, сжала рукоять, погладила её, и Таён Кёг стал постепенно успокаиваться, обретая былое равновесие. Он огляделся. Теперь толпа не казалась уже такой монотонной, и он мог разглядеть в ней отдельных единиц: человека в мешковатой накидке, эльфа с обритой головой и совсем не эльфийскими габаритами, полурослика, маленького и торопливого, юркающего меж высоченный по сравнению с ним фигур. Всё это было в новинку воину и он, озираясь, жадно собирал новую информацию.

Вскоре голодное урчание в животе напомнило ему, что надо бы перекусить, а Булат, потёршись мордой о кёгово плечо, негромко заржал, как бы говоря: «Давай уже пойдём». И Таён, взяв жеребца под уздцы, пошёл, проталкиваясь, вперёд. Очень скоро ему удалось вырваться с оживлённой главной дороги в переулок поменьше и воин, вздохнув полной грудью, пошёл по полутёмному, пропахшему влажным мхом проулку к противоположной его стороне.

Выйдя на свет, он оказался на небольшой, малолюдной площади, окружённой со всех сторон четырёхэтажными домами. Прямо напротив Таёна Кёга красовалась вывеска, вырезанная из дерева и расписанная облезающей краской: «Золотой клык». Золотом тут даже и не пахло, но удивляться было нечему: обычное название для обычного постоялого двора и пивнушки по совместительству.

Эта гостиница и стала пристанищем Таёна Кёга на ближайшее время. За небольшую сумму денег Булату выделили в конюшне удобное стойло, а Таёна Кёга устроили в небольшой, дёшево обставленной, но уютной комнате. Привыкший к минималистичному обиходу походных палаток, воин с восторгом оглядывал простую крепкую кровать, устланную потёртым бельём, рассматривал небольшой столик и деревянный стул. Подойдя к окну, он поспешил распахнуть его, допуская в комнатку потоки свежего воздуха.

Надо было решать, что делать дальше, и Таён справился с этой задачей быстро. Убрав ключ от комнаты в карман, он пошёл прочь из комнаты, на улицу, шастать по городу. Стоило узнать побольше о Великом Лесе, через который и лежал путь Кёга.

Есть замечательна пословица – «Как корабль назовёте, так он и поплывёт», но есть и обратная её поговорка и, надо признать, эта вторая поговорка многим вернее первой. Она гласит: «Как корабль плывёт, так его и называют». Иными словами, не имя определяет объект, а объект определяет своим поведением имя. Если это, конечно, именно имя, а не абстрактное название.

Эта мудрая поговорка действовала и для этого города. Он звался всеми Рип-О-Лах, что с языка древних означало «Вечно Борющийся». Название было воистину правдивым, ведь город без устали боролся с Великим Лесом, из года в год пытающимся поглотить его.

Проходя по немного поутихшим улицам, Таён Кёг не раз видел, как группка мальчишек била палками хищную лозу, проросшую на мостовой, как женщина средних лет обливает ядовитыми помоями цветы, истекающие зловонной пыльцой.

За время до вечера воин успел обзавестись множеством полезных вещей – верёвкой, фонарём, горящим от грибных спор, коротким кинжалом, что был покрепче, чем его охотничий нож, ножнами для нового оружия, простеньким магическим артефактом, отпугивающим всякую злобную мелочь. Довольный покупками, он вернулся в «Золотой клык» и на подъёме в комнату столкнулся с хозяином этого местечка. Завидев его, хозяин, невысокий человечек с залысиной и ласковой улыбкой, окликнул Таёна Кёга.

- Эй, сударь, - проговорил он, - вы же собираетесь в Великий Лес, я прав?

- Да, - ответил Таён Кёг. Это не было тайной.

- В таком случае… Лес – опасное место. Вам, сударь, стоит найти себе спутника.

Таён Кёг кивнул. Он полностью осознавал опасность своей затеи и понимал, что со спутником из местных его путь станет куда безопаснее, но тут создавалась другая проблема. Кто из нормальных жителей захочет путешествовать по Великому Лесу с беглым имперцем? Таён Кёг ответ знал – никто.

Но хозяин вдребезги разбил его уверенность в этом ответе.

- Там внизу, сударь, - проговорили он, - в зале, я имею ввиду, есть человек по имени Руперт, Руперт Сомм. Он тот ещё искатель приключений, и как раз хочет отправиться в экспедицию к Лесу. Он не откажется от такого спутника, как вы, сударь…

- Спасибо, - кратко ответил Кёг.

Хозяин резковато кивнул и быстро удалился, быстро перебирая короткими ножками. Кёг же, занеся вещи в комнату, отправился в зал.

Руперта Сомма он нашёл быстро. Он сидел подле двери, за самым старым и замызганным столом, весь мрачный, гордый и величавый, как король давно забытого королевства. Он был немногим старше Таёна Кёга, но его жизнь потрепала явно сильнее. Многочисленные шрамы, пересекающие лицо, глаза, смотрящие пронзающим взглядом из-под припущенных век, руки, твёрдо лежащие на столешнице, грубые и мозолистые, как у опытного ремесленника.

Таён Кёг твёрдым шагом приблизился к нему, опустился на стул напротив, со скрипом отодвинув его, положил руки на стол, уверенно и смело взглянул на Сомма.

- Я знаю, - начал он, - ты ищешь напарника для похода в Великий Лес. Я ищу того же.

Твёрдо, чётко и ясно, так, как и должны звучать слова опытного воина. Руперт Сомм тоже понял это. Он приподнял голову, напряжённо взглянул на Кёга, его пальцы дрогнули.

- Кто ты? - спросил Сомм, открыто устремляя взгляд на Таёна. Нотки какого-то непонятного удивления скользили в его голосе.

- Я - Таён Кёг, - ответил воин, - Я из Империи

Пожалуй, это было сказано зря. Всё же ща годы непрекращающихся битв Таён Кёг, в практическом совершенстве овладев мечом, разучился понимать что говорить стоит, а о чём лучше молчать.

Да уж, если хозяин «Золотого Клыка» с мягкостью и пониманием отнёсся к происхождению воина, то Руперт Сомм был из совсем других людей.

Услышав слова воина, Сомм вскочил, в его глазах огнём загорелась лютая злоба, кулаки сжались.

- Имперец, говоришь?! - закричал он, шумно дыша.

Все посетители таверни пооборачивались в их сторону. Кое-кто, поднявшись со своих мест, приблизился на пару шагов к Кёгу. Намерения у них были явно не самые хорошие. Он увидел мелькнувшее в полутьме помещения лезвие ножа, он почувствовал душащий страх, подбирающийся к горлу.

Они сорвались с места одновременно, понеслись на Кёга как свора бешеных собак.

Первого нападающего Таён Кёг отшвырнул в сторону сильным ударом в грудную клетку, у второго выбил из рук кинжал, перехватывая оружие. Кто-то со всей силой заехал кулаком по щеке Таёну, в отместку тот умудрился ударить соперника в живот, попутно отшвырнув от себя очередного нападающего. Толпа, нападающая на имперца, не обладала особо хорошими навыками командного боя, и только от этого Таёну Кёсукэ удавалось отделаться парой синяков и порезов. Он уже почти что выиграл бой, все соперники были раскиданы по таверне, давно не видавшей таких битв, но тут...

Руперт Сомм вышел из тени. Его злость, его ярость полыхала огнём, сжигая всё на своём пути. Таких страшных людей Таён Кёг не видел уже давно.

Сомм, оскалившись, спрятал одну из рук за спину и медленно, словно давая время на подготовку или же на попытку бегства, пошёл на имперца.

Таён Кёг, яснее ясного осознав опасность изуродованного шрамами соперника и всю серьёзность ситуации, подготовился к новому бою.

В нескольких метрах от воина Сомм остановился, взглянул на соперника, словно примериваясь, а затем, достав руку из-за спины, сорвался с места и понёсся на Кёга. В последний миг воин успел заблокировать атаку Сомма. Клинки столкнулись с пронзительным звоном, Кёг напряг мышцы, пытаясь проломить защиту соперника, но Сомм был ещё сильнее имперца, и клинок Таёна каким-то необъяснимым образом вырвался из его рук и взмыл к потолку, а Сомм вытянул кинжал вперёд, на долю секунды застыв в глубоком выпаде.

Таёну хватило скорости на уворот, но он лишился оружия. Стоило подобрать упавший неподалёку кинжал. Соперник быстро разгадал план имперца. Как только Кёг дёрнулся, Сомм оказался прямо перед ним, преграждая путь.

Таён Кёг быстро анализировал ситуацию. Если податься вперёд, Сомм заденет его. Если отступать - соперник настигнет. Атаковать простым ударом тоже нельзя - большой риск, а права на ошибку у воина сейчас нет. Без кинжала вести бой рискованно, да и у Сомма сейчас большое преимущество перед безоружным имперцем.

Оставался один вариант. Быстрым и чётким ударом Кёг вышиб кинжал из расслабившихся на краткий миг пальцев соперника. Мощный удар по тыльной стороне лезвия был настолько точен, что оружие вонзилось прямо в пол, да так и осталось там торчать.

Сомм машинально наклонился за клинком, дав Кёгу лишнее время и подставив под удар затылок, чем воин и воспользовался без малейшего промедления. Замахнувшись, он опустил свою ногу прямо на голову Сомма. От резкого удара он упал, опускаясь головой прямо на рукоять кинжала, и в тот же миг громко зарычал от непередаваемой боли.

Кёг с облегчением подумал: «бой окончен!», но Руперт Сомм не мог позволить себе проиграть. Рывком поднявшись на ноги и взглянув на Таёна глазом, полным лютой злобы, он резко вытянут руку вперёд и медленно начал сжимать пальцы.

Всё тело Кёга словно связали прочными и острыми нитями, которые всё сжимались и сжимались, режа одежду и плоть, лишая возможности двигаться и дышать. Кёг стоял, медленно умирая.

Из проткнутой глазницы его соперника неспешно лилась кровь, другой глаз торжественно сиял, губы изогнулись в кровожадной усмешке и, медленно шевелясь, произнесли:

- Так тебе и надо, мерзкий имперец! Грош тебе цена и твоим навыкам!

В этот миг Таён Кёг был согласен со своим палачом. Медленно теряя сознание, он был бессилен просто помочь себе.

***

Таён Кёг пришёл в себя на холодной койке, выточенной из цельного камня. Он находился в маленькой комнатке с каменным полом и маленьким зарешёченным окошком в стене. Через окно в комнатушку просачивались рассечённые решёткой лучи рассветного солнца. За массивной дверью с крохотным окном, закрытым сейчас металлической пластиной, слышались мерные шаги.

Кёг был крепко связан, но уже не теми острыми нитями, а обычной грубой верёвкой. Она неприятно раздражала и натирала кожу, но это было ничем по сравнению с острой болью от магической лески. Тонкие разрезы от ужасного оружия Сомма ещё болели, и кровь на них застыла сухой коркой. Таён рывком поднялся в сидячее положение, свесил ноги с койки и огляделся. По общей атмосфере помещение напоминало камеру городской тюрьмы. Лишь одного Кёг не мог понять: почему он всё ещё не мёртв?

Руки были связаны за спиной, и шанса освободиться не было никакого. Чувство тяжкого ожидания давило на сердце и разум, и от того Кёг прибегнул к старому, проверенному многими поколениями солдат, способу. Способ этот позволял отвлечься от боли вовремя пыток и растормошить мозг, заставляя тот работать. Этим способом были обыкновенные математические расчёты. Таён Кёг провёл ещё около двух часов, сидя на камне, и, не обращая внимания на ноющую боль в руках, перемножая четырёхзначные числа. Это давалось ему с огромным трудом, но, несмотря на полную погружённость, Кёг всё же заметил тот момент, когда мерные шаги за дверью внезапно сбились с такта, а затем раздался глухой звук удара чего-то мягкого об жёсткое. После всё стихло, а ещё через минуту Таён отчётливо услышал щелчки поворачивающегося в скважине его двери ключа.

Воин насторожился, бесшумно встал на ноги и подошёл к двери, затаившись там с расчётом застать вошедшего врасплох. Дверь распахнулась, в камеру вошёл человек в короткой, доходящей ему до колен, накидке и опущенным капюшоном. Немедля, воин атаковал вошедшего, с силой боднув его головой в самое беззащитное место любого человека – живот.

Вошедший ойкнул, покачнулся, отпрянул назад, но сию секунду вернул себе самообладание и без особого труда удержал связанного Кёга от побега. Тот уже понял, что шанс спасения упущен, но сдаваться не собирался и попытался отбиваться ногами.

Вошедший, кое-как отбиваясь, сбивчиво проговорил:

- Тише, тише! Хватит, я тут ради твоего спасения, ну!..

Кёг ни разу не поверил этому человеку и бой не прекратил, но был немало удивлён, когда человек, изловчившись, рассёк чем-то связывающие Таёна верёвки. Впрочем, воин не собирался позволять врагу одурачить себя и, не успела рассечённая верёвка осесть на пол, схватил соперника за горло свободными теперь руками и прижал того к стене.

Человек не сопротивлялся. Кадык под пальцами воина дёрнулся, доказывая, что дыхание даётся ему тяжело. - Послушай, - сипло проговорил человек, - Ты без меня всё равно не выберешься отсюда. Кёг зачем-то внимательнее осмотрел своего «спасителя». Его губу рассекал грубый шрам, на скуле, ближе к виску, тоже виднелась тонкая белёсая полоска, довольно заметная на смуглом лице человека. - Ты ведь собирался в Великий Лес, верно? Тебе нужен был спутник, и,– продолжал говорить схваченный,- хозяин «Золотого Клыка» сказал тебе про Руперта Сомма. Ты пошёл искать его, но нашёл… немного не того. Человек улыбнулся, словно вспомнил что-то слишком смешное. Кёг продолжал слушать его. - Ты нашёл главного ненавистника имперцев в этом городе, Гилла Хоята, - улыбка его стала шире, -я впервые видел, чтоб он был так зол, а когда ты выколол ему глаз… О, он был в ярости. Ты чудом выжил. Кёг немного ослабил хватку, ошеломлённый новой информацией, и соперник моментально воспользовался этим, чудным образом выскользнув из хватки Таёна Кёга. Быстро отлетев к противоположной стене, он, облокотившись на неё, проговорил: - В общем, хочешь верь, хочешь не верь, но Руперт Сомм – это я. И если ты всё ещё желаешь отправиться в Лес, то я стану твоим спутником. Считай это благодарностью за… За то, что сумел напакостить Гиллу. Ух, не люблю я его… Новоявленный Руперт Сомм продолжал бодро улыбаться, повергая Кёга в изумление. Немного подумав, Таён решился довериться Сомму. - Когда отправимся? – спросил он. - Чем скорее, тем лучше, - отвечал Руперт, - Гилл будет в ярости, когда узнает, что тебя нет, и уж поверь, перевернёт весь город, ища тебя, Кёг. Так что… Думаю, прямо сейчас. О, и не волнуйся, я прихватил и твоё оружие, и коня. В следующую секунду в Кёга полетела его собственная сумка, и он легко поймал её, а после, быстро проверив содержимое, закрепил на поясе. - Идём! – проговорил Сомм. За дверью камеры, в неестественной позе и с гримасой первобытного ужаса на лице лежал стражник. Руперт Сомм даже не взглянул в его сторону, а Таён задержал взгляд на лице бедолаги. Крови на стражнике не было. Он умер только от страха. Кто-то напугал его до смерти. «Нет», - поправил себя Кёг, - «Не кто-то. Руперт Сомм. Так выходит, он маг» Таён Кёг ничего не сказал и не спросил, только чуть помрачнел и ускорил шаг, нагоняя Сомма. В небольшом закоулке их ждали кони. Булат радостно заржал, увидев хозяина, а молодая кобылка рядом с ним неловко топталась на месте. Кёг хотел было удивиться и спросить, что делает тут эта кляча, но Сомм, опережая его, приблизился к ней и бережно погладил её морду, заглянул в глаза и негромко, но ласково спросил: - Ну что, Мария, готова к путешествию? *** Всадники покинули город через другие, «чёрные» ворота, дорога от которых недолго вилась по лугу и быстро утекала в глушь Великого Леса, нависающего над городом. Руперт Сомм кинул краткий взгляд на Кёга, потом тронул поводья и, цокнув языком, скомандовал: - Вперёд!

Если вам понравилось произведение, пожалуйста, оставляйте комментарии.