Сказание о падающем Небосводе

Сказ Первый. Зарождение

Она светилась. В лунном озарении Её лик блестел светлыми, теплыми улыбками, завораживающими всех вокруг. Свечение сребряного диска опадало мягкими, рассеивающимися лучами на Её нежное, румяное личико.

Появившись на свет под моим началом,

Я дарую тебе свою благосклонность.

Коль видишь ты свет Луны величавой,

Познает сей мир твою Одарённость!

Уронив эти слова на спящее лицо младенца, она упорхнула, вскочив рядом с позолоченной колесницей, которую возглавлял чёрный конь - Ночь, и белоснежная лошадь, именуемая Белью. Женщина провела рукою по перламутровой, переливающийся шерсти существа, и та подставила утончённую морду для ласки. Длинные пальцы хозяйки утонули в густоте, и животное опустилось на правую пяту, а спина изошлась в изгибе. Белая прядь сплелась воедино с гривой необычайной красоты животного, покидая своих прежних хозяев, и в руки Её упала тонко-сплетённая вервь. К слову, сама хозяйка не уступала в красе дивного зверя, открывая силуэт прекрасной младой девы. Её хрупкие пальцы сжимали изделие, а кроваво-красные губы шептали что-то на древнем, давно позабытом простыми смертными языке. Она взяла дитя на руки и левой рукой прижала к себе; та занимала длину от локтя до кисти, ножками упираясь в ладонь. Другой рукой при помощи веретена она обрезала нить, соединяющую две родственных жизни, а после младенца трижды окунули в хладно встретившую её гладь воды.

— ...Я нарекаю тебя именем Дивия. Дивная Дивия...прими же подарок в честь твоего Рождения, мой скромный дар, частицу этого тлеющего мира, — Дева склонилась над ребенком, продолжая шептать, взгляд её был направлен ввысь.

Раздался звук. Он пронёсся над землей, обвивая её как Исполинский Змей, и, казалось, что вся земля содрогнулась в попытках укрыться от его влияния. С ночного неба упал осколок, что тотчас вонзился в белую кожу небывалой красы Девы. Она воздушно улыбнулась. Из её собранных вместе рук сочилась красная вода, но, не успевая встретиться и впитаться в землю, сходилась в безумном танце внутри сверкающего осколка. Будто опоясанный огнём, он плавился, принимая форму полумесяца.

— Отныне этот оберег хранит сердце и кровь. Поступь твоя будет гладкой, покуда ты хранишь его, а он бережёт тебя. Коли злые языки попытают вонзиться в тебя, как мечи, то обернётся сам меч к ним остриём! — с этими словами она опустила ребёнка. Он прижался к разгорячённой плоти матери.

Её взгляд упал на склонившихся вкруг женщин: кто стар, кто млад, все в черном длинном одеянии, напоминавшем балахон; тень словно маска скрывала их лица от Иного, любопытствующего взгляда, что редко почитает живущих своим достоинством. Ведуньи, что образовали своим присутствием круг, также шептали древними языками. Иногда, сквозя чрез времена и лета, до Неё доносились посвящённые Луне песни, а порой Она даже слыхала ритмичный стук каблуков. В средине круга лежала, запыхавшись, женщина, чьё тело медленно покидала некогда разрывавшая её агония. Она бережно прижимала ребёнка к грудям, укутывая его своим естеством, защищая с первых минут его дыхания.

В округе было зажжено множество свеч, и большинство из них уже догорали, знаменуя об окончании происходящего; Белый лик отражался в воде, что медленно просачивалась сквозь крупицы света, лошадь цокнула копытом, создавая волны, что мягко огладили брег.

Всё закончилось. Рассыпавшись на белые крупицы, Она оставила лишь воспоминание о волне на алых губах.

✮✮✮

Минуло семнадцать лет.

Если пренебречь советами сородичей из племени и попробовать вкусить Змеиный фрукт, как его величали, опасаясь, соплеменники, то непременно можно попасть на самый краюшек южного поселения, обратившись в прошении о помощи к ведьме. Ну, конечно, местные её так не кличут, зная, чем это может быть чревато, называют волшебницей, иль знахаркой. Да и прижились уж как-то, она то тут, то сям помогает, травами отпаивает отравленных, больных, бывало даже и от смерти окаянной спасала, что даже сама Мара, богиня смерти, редко бывает на этих землях - уж без толку.

Однако странствующему воину это явно было невдомёк, на его землях ведьм сторожились, пусть в тихую и прибегали к их услугам, да называли всяко разно, - и ведь считалось что такие слова если не спасут от ведьмы, то всяко отсрочат погибель. Здешняя ведьма отличалась от его представлений. Она была красива, сильна как бык, высока и величава словно аист. Богом целованная, она спасла его от неминуемой гибели, залечила даже старые раны.

Под пеленой век она приходила к нему, и внутри просыпался дремлющий некогда страх, но он же и завораживал, отчего сердце сдавливалось в тисках, а дыханье замирало. Будто перед ним была не женщина, а нечто Древнее; хищное и опасное, но изящное животное. “Давай, нападай.” - воин вырвет сердце из груди, протягивая его в руках, как подношение. И хищница вонзится клыками.

Эти мысли не давали ему покоя. Они копьями пронизали его голову, застревали там, и не найдется ни один лекарь, способный изъять инородный предмет. Его преследовало чувство, ощущение судьбоносности этой встречи, будто что-то подталкивало его вперёд, не давая и шанса раздумать.

Отбросив мысли, как мешающуюся под ногами тину, он преодолел сени и постучался.

Тишина встретила его особой прохладой. Изба была брусчатая, невелика, но и не мала. Потеснившись, здесь уместилось бы четыре с половиной человека, имея при этом в обиходе свободное пространство. Он осмотрелся: в центре, как очаг, стоял дубовый стол, а на нём чего только не было. По всему столу были разбросаны различные травы, очевидно, их собирались рассортировать, но бросили наспех; на подоконнике лежали какие-то вязальные принадлежности, веретено. Мужчине познания в этом были ни к чему, но он заметил необычный цвет нитей, отражающий свет луны. Она сегодня была особенно прекрасной и яркой, как если бы сегодня был праздник.

Он замер в дверях. Вломиться внутрь он не смел - тут жила его возлюбленная женщина с ребенком. Он постучался. Тишина.

— Елена? — спросил гость у темноты. К удивлению, глас его был встречен не теми ушами.

— Зачем вы здесь? — спросил тонкий, но уверенный голосок.

От этого ему стало стыдно, но со страху он вздрогнул. Медленно отводя взгляд на звук, они встретились око об око, словно в немом поединке. Младая девчонка, держа что-то из утвари в руках, что было явно чуть ли не тяжелее её самой, стояла в орлиной позе, готовая тотчас наброситься на чужеземца. Она находилась в красном, женском углу, застланным тьмой. Уже вечерело, и в потемках он мог лишь пытаться рассмотреть её силуэт.

— Отвечай, коль ты мужик, чего же ты на меня своими вылупками глазишь? — такой дерзости явно не ожидаешь от юной девицы. Так вот и он не ожидал.

— Я...хотел спросить у твоей матушки кое-что. Не подскажешь, где она? — её глаза сузились в презрении. Под этим взглядом он чувствовал себя юным, неопытным птенцом, попавшим в лапы к дикому орлу.

— Тебя выходили, напоили медовухой, едой вкусной накормили, ты ещё что хочешь? Воинская честь не знает понятия меры? — остриё её вопросов ранило больнее меча, но, вспомнив о чести, он выпрямился и воспрял духом. Негоже робеть перед ребёнком. —

Чужеземцы налетали на нашу землю, как саранча на поля урожая, оставляя после себя пустошь. Матушка тебе помогла, это её святой долг, и он пред тобой был выплачен сполна. Твой же долг - исчезнуть сию же секунду.

Мужчина понимал это. Он - чужой даже для ведьмы, что по сущности своей чужда. Здесь ему не рады, спасибо и на том, что вообще не бросили в канаву помирать, в грязи и стуже. Его сердце дрогнуло. Закрывая за собой дверь, он заметил необычайный рубиновый цвет глаз вышедшей из тени.

По правде говоря, он уже привык к такому. Длительно путешествуя на Юг, одинокий воин не раз встречал отношение и похуже. Кто-то пытался его ограбить, пока он спал, кто-то убить забавы ради, некоторые особо хитрые особы пытались его соблазнить, сбив с истинного пути. Он потёр сухой подбородок. Млад, красив, хорош собой, по жизни ему улыбается богиня удачи, да и воинских заслуг не счесть. Самый лучший в стрельбе из лука и разделывании добычи. Чем не завидный жених? Зайчик!

Светловолосый мужчина, усмехнувшись, достал свой лук и стрелы из-за пазухи. На дворе стояла глубокая ночь. Деревня уснула.

Недолго ему пришлось искать тропинку лесную. Ведьминский дом стоял на обрыве, но если его обойти, можно было обнаружить быстрый спуск в Тлеющий лес, им он и воспользовался. Спустившись вниз, он зацепился и ободрал руку за торчащий корешок, со злости вырвав его. Внизу было свежо. Лесная чаща дышала листьями деревьев, а ветер разносил её стоны. Опушка только что опустела. Мужчина заметил величественные белые крылья и красные ветки, взлетевшие в небо. Охотник в нём понял - это его добыча.

Видимо, недалеко было озеро. Он крепко схватился за лук, будто от этого зависела его жизнь и отправился на поиски птицы. Мужчина не заметил как перешёл на бег, петляя между деревьями, перепрыгивая чрез пни и кустарники. Его дыхание сбилось, а глаза покраснели. Поджилки по неведомой причине затряслись. За ним бежали тени. Обвивая его как черви, они норовили залезть к нему в глотку, придушить. Он пытался руками выцарапать их, снять с себя. Но они впились в него, точно пиявки. Что-то острое воткнулось в него. Он посмотрел вниз - то была его же стрела, торчащая в груди. Это отрезвило его, будто ото сна. Он проморгался. В озере отражались красные глаза аиста, с усмешкой смотрящие на него. Птица оскалилась, и в её клюве мужчина увидел клыки.

Это последнее, что он помнил, прежде чем вырубиться.

✮✮✮

Час спустя светловолосый открыл глаза. Сразу посмотрел на грудь - стрелы уже не было, будто кто-то за это время успел его перевязать и вылечить. Для уверенности он решил пощупать грудь, и, убедившись, что стрелы нет, он упал обратно на землю. На небе всё ещё улыбалась луна, успокаивая. Сегодня поймать аиста не получилось, но не беда! Завтра он закончит начатое, обязательно.

Его мысли прервал мелодичный голосок, раздававшийся где-то неподалеку. Он раздвинул растения, что не давали проходу, и пошёл на звук. Вода холодила ноги.

Он нашёл Её.

Она сидела возле озера в белом платье, бережно прокручивая веретено и напевая вместе с ветром. Её голос был сладким мёдом для его ушей и души, обволакивая, он создавал гармонию единения с природой; журчащий рядом водоём был подспорьем для её песни. Внезапно она вспорхнула, шагнув в озеро.

как птицы поют

улетая на юг

так и я пою для тебя

моя луна, луна моя

и солнца круг да шелест вьюг

далеки от меня

но не ты, моя луна

я родилась под тобой

и ты, озарённая тьмой

освещаешь мне путь

"осторожнее будь..."

как птицы поют

улетая на юг

так и я пою для тебя

моя луна, луна моя

любовь твоя мне так мила

но снилось мне, прекрасная луна,

раздался смертный глас

и пала ты на нас.

Заворожённая в танце, кружащем её по воздуху, словно она была пыльцой, жаждующей всем своим естеством унестись ветром далеко-далеко в неведомые края и стороны, познать иную почву, взрасти к иному солнцу. Воин был очарован ею, не находя в себе сил оторвать очей от открывшейся перед ним картины, он лишь готов был ухватить её за руку, если бы та всамделе могла бы взлететь.

Но она не хотела улетать, напротив, - она танцевала в его сторону. Приблизившись почти в плотную, она замерла, протянув к нему руки. Мужчина понял жест. Объятие. Его, казалось бы, вечность, не обнимали. Ему всегда было холодно. Он вспомнил. Вспомнил холод, боль, одиночество, вечные скитания.

Согревая его в теплых руках, она прижалась к нему сильнее, прощаясь. Хрустнув, веретено утонуло в его сердце.

На небосводе застыла луна. Её яркий свет озарял пространство вокруг, стоя рядом с водой можно было подумать, что существовало две луны. Они посмотрели друг на друга будто провожали, в последний раз. Так пленительны были эти взоры.

Бросив на землю свой последний яркий взор, луна упала, словно слеза.

И наступила Тьма.

Сказ 2. Велесов день, часть 1.

Десять лет до случившегося.

Нет ничего лучше праздника. Весёлое толпище людей, снующих туда-сюда, приплясывающие дети и галдащие отроки; женщины, что готовят еду ко столу, устало вытирая лбы сподручными тряпками, и мужское население племени, что воздвигают огромную статую - деревяного идола, что-то среднее между старцом с бородой и медведем. Вот у него торчат уши, похожие на холмики; или, вот, даже где-то аккуратно вырезана иглистая шерсть, выпученная во все стороны. И будто горящие огнём очи.

Ночью эта рожа кажется особенно пугающей - на ней бегают огоньки от костра, из-за чего глаза вырезанного из дуба выглядят ожившими, наблюдающими за толпой людей, как за зверушками. Даже какими-то ехидными. Или безумными. Есть что-то в этих идолах такое сокровенное, таинственное. Сделанные человеческими руками, несущие божественную частичку в поселение людей.

По крайней мере, так думал один из зрителей, наблюдающий за установкой Волоса. Для него всё это было в новинку - как человеку нездешнему, к тому же ребёнку, едва говорящем на местном языке. Хвала небесам, на него никому не было дела, и он мог спокойно рассматривать застывшее лицо-морду деревяного изваяния. Да и наблюдать со стороны ему нравилось - так он не доставлял никому проблем, ни себе, ни окружающим.

Это было бы даже мило. Если бы не завсегдатай любого общественного мероприятия - Метрофан. Этот миниатюрный богатырь, лет тринадцать отроду, любил доставать таких одиночек до посинения. И ладно бы бил, к чему чужеземец уже привык. Но нет. Тому всегда нужно было показать своё превосходство, унижая какими-то мелкими подставами, подколами. Язык, конечно, черноволосый плохо понимал, но интонацию улавливал, как собака, не хуже.

И вот этот рыжеволосый отпрыск опять стоит перед ним, и что-то верещет пренебрежительно-унизительным тоном, как будто собеседник что-то поймёт. А тот никак не реагирует. Что ему сказать? Он не так давно в этом месте. Словно медвежонок, потерявший мать, он находит себя застывшем в ступоре. Спустя минуту его уже начинают трясти.

— Ээээй! Отвечай мне, уродец! — парнишку берут за подмышки и поднимают, продолжая тряску. От такого у любого может закружиться голова, и он не исключение. Сквозь туман доносятся голоса снующих вокруг взрослых. Им всё также нет дела. Они бегают кругами, кто-то что-то тащит, кто-то громко разговаривает, некоторые уже пригубили меда, рассевшись на лавке.

В такие моменты всегда проскакивают в голове вспыльчивые мысли - вырваться, накостылять обидчикам, вцепиться зубами в ухо, и, возможно, даже оторвать.

Но он застыл в страхе. Он не боится, что его покалечат. Он боится покалечить.

Боится причинить боль. Как тогда. Боится потерять всё, что у него осталось - а осталось у него практически ничего. Боится. Боится. Боится.

И тут прилетает камень. Даже целых два - они попадают в двоих, оставляя синяки на лбах. Они почти одновременно оборачиваются в ту сторону, с которой был сделан бросок, и натыкаются на ехидное лицо идола. Мальчишка вспоминает как дышать, смотря в глаза божества.

За его густой бородой точно скрывается насмешка. Волос смотрит на него, улыбаясь одними глазами.

— Какого лешего? Пёс ты эдакий, магичить удумал? Челядь! — Метрофан подпрыгивает и отталкивает парнишку, что был ниже его на полголовы. Тот падает землю, едва не покатившись кубарем назад, и видит, что за статуей кто-то прячется. Зрение у него хорошее, благодаря чему он замечает длинное красно-белое платье, и пару убегающих ножек.

✮✮✮

— Ты где таких слов нахватался?! — взрослый мужчина тащит за ухо мелкого вредителя. У того нет иного выхода, кроме как плестись следом, придерживая ухо обеими руками.

— Но бать! Как так можно! Почему ты защищаешь этого чужака? Ему здесь не место! — кричит подросток, гляда на своего отца.

— Не тебе решать, оболтус. Теперь это сын старейшины — значит и наш соплеменник. Прекращай все эти глупости. Скоро он пройдёт обряд инициации и будет тебе как брат, как все дети нашего племени, — взрослый мужчина даже не смотрит на ребенка, которого тащит.

У Метрофана от обиды глаза наливаются солью. Отец его никогда не слушает - он самый младший из братьев, а значит, самый бесполезный. И зачем только он родился? Старший брат, Всеслав, огромный, как скала, сильный. Вторак, средний - умён, ремесленник. Отец их всему научил. А третий что? Родился в обмен на материну жизнь. Если бы можно было обменяться жизнями с кем-то, он непременно воспользовался этим - будь то ритуал, жертвоприношение или обряд.

Отец уже старый - ему тоже недолго осталось, нехотя признает парниша. Каждого ждёт конец, но хотя бы перед этим, он хотел показать, что он тоже на что-то способен. Научите, расскажите, поделитесь!

— Кто ж так сыну-то таскает, за уши, да при людях, а, Боримир? Друже, оставь мальца. Будет ему уроком. А ты, поди, научил бы его чему-нибудь, делом занял. А мой-то сильный ребятушка, он справится сам! Я не вмешиваюсь, верю в него, — бодрый старческий голосок, подпрыгивающий вместе со своим хозяином, согрел слух. Это был старейшина. Хромой на одну ногу, он в припрыжку скакал как сайгак, похлеще любого молодого. Жилистый, приземистый мужичок, лысенький, но с густой бородой. Он прижимал к себе трость, и почти не опирался на неё. Как будто носил её с собой из уважения к дарильщику - кто ему её подарил никто не знал. Она была необычная. С уверенностью можно сказать - дорогущая. Не деревяная, как у прочих стариков, а из какого-то особо прочного материала. Сверху такая золотистая, обрамленная узором, принимающим форму змеи. Ей ударить было бы очень больно.

С другой стороны от старика шла девочка. Такая маленькая, лет семи. Неместная.

Она шагала, озираясь по сторонам с задумчивым видом. Молчала, просто послушно шла следом. В темноте сложно было разобрать её внешний вид - только длинные волосы заметил Боримир. Она ростом была совсем маленькая, вроде бы, одета в платье, но цвет он не разобрал даже при ярком свете факела.

Мужчина не нашёл что ответить старейшине - тот знал, что у старика не было своих детей, пусть он и был самым знающим человеком в поселении.

Они направлялись на капище. Оно находилось на возвышенности, но попасть туда было легко - только местные жители знали обходные пути. На деревьях висели метки в виде различных оберегов, охраняющих путь. Они были разбросаны по всей близлежащей территории, цеплялись за толстые ветки и незаметно блестели в ночи. На таких деревьях можно было заметить красные метки - знак того, что ты идешь в правильном направлении.

Не более получаса прошло, а они уже на месте. Капище разошлось кругом. В центре горел костёр, а вокруг величественно расположились деревяные идолы, наблюдающие за людьми - те накрасились и оделись животными; у многих мех непривычно глядел наружу, подражая звериной шерсти, другие же измазались багровым, а глаза их горели, душой они были нагими, как и телом, создавая тем самым связь с природой. Рядом с костром мужики и юноши держали петухов - те могли укусить в отместку, не привыкшие к такому вниманию.

Вокруг бесновалась толпа. Старик чувствовал присутствие своего названного сына - тот уже был готов к ритуалу, молча следовавший за старейшиной и тем мужчиной, его практически не было слышно. Словно тот был старше своих лет.

К старцу подошел молодой человек с повязкой на лбу.

— Пора.

Старик молча кивнул.

— Рад всех приветствовать в эту священную ночь! Я, Пересвет Мыслящий, торжественно объявляю - сегодня мы проведём наш ритуальный обычай в честь отца Прародителя, бога скота и мира иного. Все молодые мужчины и юноши - тяните жребий, — он протягивает каждому пучок тростинок. Каждый тянет по одной, встав напротив старика.

Время тянется пленительно долго. Один тянет, вздыхает, взрослый мужик. Второй тянет, сжимает тростинку - та ломается пополам. Таким образом прошло мужиков десять. Настала очередь тянуть отрокам. Метрофан пошел первым - вытянул длинную, посмотрел на отца. Время идёт, а короткой всё нет.

— Старейшина, ты куда может уронил ту самую?

— Видать нет пока того самого, для той самой. Иногда стоит терпеливо подождать.

Никто не смел перечить старейшине, даже будучи не согласным.

Следующий был предпоследний мальчонка.

Он протянул руку, но её опередила сморщенная старческая рука, встретившая первую в теплом рукопожатии. Старик улыбаючи смотрел на своего мальчонку. Тот жёлтыми гляделками блистал в ответ. Уцепившись за тростинку, он вытянул её.

Короткая.

Оглушающие радостные крики заполонили пространство. Люди забегали, перепрыгивая через огородки.

Притащили мясо, хлеб, даже соленья какие-то.

И принесли петуха.

Огромного такого. Белого, как облако. Он смотрел неморгающим, изумленным глазом, словно насмехаясь и спрашивая “это ты-то? а сможешь ли?”.

А потом пришла девушка. Высокая, красивая, с длинными светлыми волосами. Одним движением она вложила кинжал ему в руки. И исчезла.

Старейшина выглядел довольным, в отличие от ребёнка лет двенадцати, которому поручили открыть ритуал жертвоприношения.

Сказ 3. Велесов день, часть 2.

— Пойми, дитё, мы всегда чем-то жертвуем. Мы часто что-то теряем, и не всегда получаем нечто равносильное взамен. Но покуда нам есть, что защищать, и есть, кому защищать, мы должны продолжать жить. А жить, иногда, значит - причинять кому-либо боль. Порой одним своим существованием мы это делаем. Я тоже, — старик тихо звучал под своей бородой, наклонившись к пареньку.

Тот молчал. Поняв, что тишина не разобьется в ближайшее время юношей напротив, старик продолжил свою речь:

— Нам нужно выживать. Тебе нужно жить дальше, даже сбившись с пути. Теперь я твой отец, твой наставник, ты - сын мой, ничей больше. Это твой обряд инициации в мужчины. Чтобы жить - нужно убивать, чтобы защищать - нужно убивать. Порой у нас нет иного выбора.

Черноволосый понимал, о чем говорит старейшина. Они говорили на одном языке. Пересвет Мыслящий, как называли старика деревенские, нашёл паренька восемь месяцев назад, измалёванного в крови, грязи и ещё чем-то непонятном. Он выглядел как новорожденный зверёныш - дрожащий, испуганный, холодный. У старика появилась причина жить дальше.

Он нёс его в поселение, прижимая к сердцу, и укутав в свою рубаху - за пазухой у него висело копьё, болтаясь из стороны в сторону, едва державшись за мужика.

Ему было всё равно.

Теперь он смотрел на юношу, слегка возмужавшего и взлетевшего в росте. Тот был худой, но жилистый, будто его не особо кормили, но ел он за шестерых, не меньше. Был ненасытнее медведя перед спячкой. Будто готовился уйти в восьмилетнюю спячку, не меньше.

Усмехнувшись своим мыслям, что это недолгое время пролетело перед глазами, старик взял молодого человека под руку. Тот не сопротивлялся, но и не был рад происходящему. Его длинные черные волосы колыхнул ветер. Они, разлетевшись в разные стороны, были похожи на бушующую бурю или всполохи на небе; он не пытался их никак поправить, и они лезли ему в лицо, загораживали взор, пряча.

Он не хотел убивать.

Он не мог убивать.

Он задрожал как осиновый лист. Внутри него самого поднимался шторм. Это было не так давно... Восемь месяцев назад? Казалось, прошло ничего. С тех пор он жил, будто в берлоге, огородившись от окружающего мира.

Он не смог убить тогда. И это стоило жизни.

«Все мы чем-то жертвуем».

В этом мире так - либо ты, либо тебя. На его руках умирала сестра, а он не хотел убивать. Восемь месяцев он бежал от этого воспоминания, живя так, словно он другой человек.

Кто-то сильнее, чем он.

Старец всё также смотрел на него. Он широкой ладонью прижал его к себе, по-отцовски. Словно говоря: «Я понимаю через что ты прошёл». Здесь, в этом месте, переполненном людьми они чувствовали себя дома. Один сломленный, но починивший себя сам, другой сломанный в моменте, но увидевший свой путь к исцелению.

Он взял ритуальный кинжал. Тот был покрыт необычайными узорами, словно обвитый змеями. Юноша не видел его в темноте, но ощущал большим пальцем правой руки, крепко держа его ею.

Соплеменники окружили его точно стая ворон. Ритуальный петух всё также стоял, в изумлении оглядываясь по сторонам. Юноша подошел к нему и точным движением руки оборвал его жизнь. Быстро, безболезненно, тот даже не вскрикнул, не уронил ни звука. Кровь полилась рекой по ритуальному столу, соединяя все идолы единой цепочкой, будто подпитывая их. Глаза статуй загорелись бардовым, обозначая успех обряда. Все люди попадали на колени в молении божественному.

Один чужеземец остался стоять с кинжалом в руке. Он ощутил прилив сил, а также чей-то сверлящий взгляд. Обернувшись, юноша увидел силуэт человека, что стоял неподалёку, за кругом, молча наблюдая. Он правда это видит, или ему мерещится? Мальчик вздрогнул. Существо явно следило за ним, щурясь.

— Ты меня видишь? — низкий, гортанный звук раздался эхом, внушая страх. Мальчик всё стоял, не смелясь говорить. Что непременно разозлило сущность напротив. Оно вышло вперёд, и на него упал свет луны, но тьма была настолько глубокой, что исходила от него самого аурой, и появилась возможность рассмотреть только очертания. — Отвечай, дитя. Тебя выдают глаза.

— Я Вас в-вижу, — тихо отозвался юноша. Его голос сквозил хрипотцой, вот-вот готовый сломаться. Что-то снизу потянуло его за штанину, указывая сесть на колени. Он буквально бросился в пол, сглотнув.

— Скажи мне, дитя, чего ты желаешь? — ухмыльнулось существо, наблюдая за реакцией человеческого отродья. — Я могу дать тебе всё, что захочешь. От богатств до оружия, от магии до физической силы самых славных из мужей. Скажи мне. Чего ты хочешь?

— О, Великий! Мне ничего не нужно, у меня всё есть, я сыт и одет, прошу лишь, благословите мой народ на славную, долгую жизнь! — малец склонил голову, уперевшись лбом в землю. Приятный запах трав ударил в нос. Он тяжело вдыхал его, пытаясь успокоиться.

— Твой жизненный путь будет столь же длин и извилист как сам Днепр. Идём со мной, я укажу тебе дорогу, — малец почувствовал, как его потянули за рукав. Он поднял глаза. Безумная морда была в нескольких сантиметров от него, скалясь волком; и его пасти несло вонью смерти и гнили, а на морде он наконец смог рассмотреть трупные волдыри - через них просачивалась чернота. Тот ухватился за него двумя руками, но они просто обволакивали его холодной смрадной тенью. Ещё немного - и его вырвет. Он почувствовал, будто что-то обвило его, червем проползло под кожу, отчего его глаза наполнились слезами. Ухватился своими же руками за горло, он принялся душить эту склизкую тварь, не пуская её в свою душу.

— Ха-ха-ха... Отлично... Так даже интереснее! — заржало существо и вывернулось обратно. — Сегодня победа за тобой, дитя. Но скоро я заберу тебя, помни об этом.

Громкий смех отразился в его ушах. Душа рухнула в пятки. Руки затряслись, он продолжил сжимать ими что-то, воздуха стало не хватать, он в припадке закатывал глаза, пытаясь вырвать черноту из нутра.

— Принесите воды! — крикнул старик. Он держал паренька за руки, пытаясь отцепить их от шеи. Три мужика держали руки ребёнка, не в силах разжать их. Он лежал на траве, брыкался, пытаясь задушить самого себя. Из его уст вырывались хрипы, всё лицо побагровело. Наконец кто-то принёс воду, и вылил целое ведро на задыхающегося.

— Всё хорошо, всё хорошо, я с тобой, — старик гладил парня по голове, приговаривая. Эти слова превратились в целебный, успокаивающий шёпот.

— В него чёрт вселился! — крикнул кто-то из общины. Старец посмотрел на окружающих и пригрозил им кулаком. Вид у него был грозный, разозлённый. На самом деле, Пересвет был последним волхвом из их общины. Его просили взять в ученики кого-либо из сыновей, кто продолжит дело, но тот наотрез отказывался. А тут ему пригляделся какой-то чужеземец: черноволосый, уродливый, странный. Опасный. Но старик его защищал, будто это был его кровный сын.

— Старейшина, мы можем отнести его в хижину, — вызвался Боримир. За ним стоял Метрофан, опустив глаза вниз. «Ещё помогать ему, рабу этому» — подумал он. Но перечить отцу не мог. Уже получил за это вечером.

— Было бы славно. Я пойду с вами, ребятушки, — он уж было подпрыгнул на трости, как его остановил батя Метрофана, преграждая тому путь.

— Вы должны закончить обряд, иначе Прародитель нашлёт на нас беду, — мужчина наклонился к лежащему на траве ребёнку. — С ним всё будет хорошо в моих надёжных руках, — он поднял того за подмышки и колени, и в сравнении с Боримиром юноша казался совсем маленьким, тоненьким, как осинка.

Старец устало вздохнул. Боримир был одним из немногих, кому дед мог довериться всецело.

В последний раз он посмотрел на дитя и отпустил его.

Обратный путь они преодолели втроём по той же тропе; спускаться вниз, обычно, легче и быстрее, нежели подниматься в гору. Но на сей раз путь казался бесконечным, цикличным, своенравным. Каким-то другим.

Первым это заметил Метрофан. Он знал эту дорогу наизусть, каждый сучок, беличью норку; вот здесь должно быть такое странное дерево, похожее на сгорбленную старушку, а вот следом за ним огромные кусты волчьих ягод, что выстроились в воинскую шеренгу.

Они шли, шли и шли. Дорога, казалось, была на несколько вёрст длиннее. Ей не было конца и края.

Даже не так, это будто бы была другая дорога...

Луна спряталась за кучкой облаков. Они зажгли факелы, но их по странной случайности задувал ветер.

Отец угрюмо молчал, не желая начинать разговор с собственным сыном.

Метрофан тихо шел рядом, освещая путь факелом. Он хотел сказать свои мысли отцу, поделиться с ним опасениями, хотел поведать ему о своих чувствах и страхах.

Но тот, спускаясь вниз, смотрел куда-то вбок, не желая даже глянуть на сына.

Ребёнок с горечью проглотил обиду, и остановился.

Мужчина продолжил спускаться, будто бы ничего не произошло. Не сдержавшись, сын крикнул:

— Бать, постой! Взгляни на меня! — он почуял что-то не ладное. Его отец остановился. Всё это поведение было крайне несвойственно его отцу. Пусть и немного отчуждённый, но всегда обращавший на него внимание хотя чтобы поругать, отец был не похож сам на себя.

Метрофан нагнал его и встал рядом. Лицо отца скрывала тень, тот всё также смотрел в бок. На этот раз его шея казалась крайне неестественной, бескостной.

Он застыл в ужасе.

На отцовском лице не было живого места. По нему ползали трупные насекомые, пожирая его глаза; изо рта торчали черви, а в ушах поселились пиявки. Правая часть была пожрана так, что не осталось даже мяса. На щеке висели личинки.

— Что такое, сын? — отец направил на того свои чёрные из-за насекомых глаза.

Метрофан сглотнул. Это было ужасающее зрелище. На рубаху ручьями текла кровь. Он заметил некоторых насекомых, что забрались под кожу и ползали под ней табуном. Слова не лезли из его горла.

— Я.. хотел тебе сказать... — начал было юноша, но почувствовал тошноту и головокружение.

— Я...Я...тебя слушаю, — его голос исказился, будто его носитель задыхался.

— Отец, — начал было Метрофан, и из глаз его потекли слёзы. Он ухватился за рубаху отца и почувствовал, как по нему поползли насекомые. — Мне кажется, мы идём не той дорогой, — продолжил он в слезах. — Я не посмею сомневаться в тебе, отец, но...

— Я верю тебе. Мы уже давно свернули не туда, — он улыбнулся, показав окровавленные зубы. Насекомые стирали его плоть за доли секунд, ничего не оставляя после себя.

— Батя... Я...не уходи, молю, — ребенок упал на колени. Отец всё также держал в руках черноволосого чужака, и тот был преградой между ними.

— Я всегда буду с тобой, сын. Я всегда буду рядом, — от тела его отца оставалось всё меньше и меньше. Он был словно оживший скелет, едва стоящий на ногах.

Метрофан потянулся к отцу в попытке обнять его. Тот отпрянул.

— Ты мой самый лю... — не успев договорить, он рухнул костями на землю.

Метрофан взвыл, отбросив чужака с костей отца, прижимая их к себе. На земле горел факел, и подпалял окружавшую его траву. По юноше ползали насекомые, принимаясь к трапезе. Они были ненасытными, всеядными.

— Отец, отец... — в слезах он продолжил звать своего родного человека, не осознавая ничего боле вокруг.

Внезапно что-то ударило его по голове. Его волосы вспыхнули, а заползшие в него насекомые запищали от боли, вырываясь из опасной обители.

— Что, мать его, происходит?! — кричал черноволосый, отгоняя факелом вездесущих черных существ.

Метрофан скорчился от резкой, пронизывающей боли, пытаясь потушить себя. Пару секунд и огонь потух.

— Зачем?! Зачем ты это сделал, пёс?! — он закричал и привычно ухватил мелкого за плечи.

— Отвали! Сейчас не время! — закричали на него в ответ. Черноволосый нагнулся в поисках палки, и, найдя её, поджег и протянул сыну Боримира. — Держи. Они боиться огня, — его язык всё ещё был крив, но, оказалось, он умеет на нём говорить. Раньше он никогда прежде не разговаривал ни с кем на людях, даже со Старейшиной. Метрофан кивнул, наконец придя в себя. Его всё ещё трясло, он не мог смотреть в сторону, где лежал некогда живой отец. Так простояли они несколько часов до рассвета, защищаясь от тварей.