Сказание о Новом Торре

Глава I. Сожжённый город

И воззвала душа к божественному, как взывает пёс к почившему хозяину. И чудо обратило посланника Луны в бесконечное воплощение мести.

Головы было не поднять от дыма. Не открыть глаз от ослепляющих языков пламени. Орингер ползком пробирался к балкону. Дышать становилось всё труднее. Тёмное небо виднелось вдалеке, в проходе, за обвалившимся сводом потолка. Зияющая чёрная дыра посреди этого пира огня.

Трещали перекрытия. Где-то кричала женщина. Дорогу к воздуху преграждала только упавшая колонна, вся охваченная огнём. Опираясь на ту руку, которая ещё не начала превращаться в обугленное месиво, Орингер попытался перебраться через неё. Животное желание, единственная мысль стучала в голове - желание жить, прожить ещё немного, чтобы узреть самому…. Он не видел огонь прямо перед собой, только чёрное небо за ним. Уже почти не чувствуя боли, он рванул вперёд, сквозь алые языки, к спасительной Луне, мёртвым взглядом наблюдавшей сквозь облака.

Орингер выкатился на маленький балкон. Его мантия полыхала, словно хвост феникса. Когда бывший правитель, не видя, не понимая ничего, поднялся, опираясь на балюстраду, одежды пали на край балкона, словно соединившись с пылающим городом. Всюду, куда ни падал взгляд, было пламя. Оно доходило до самого морского берега, но даже в воде не было спасения от молний, принёсших этот пожар. Крики боли наполняли этот город, однако даже попробуй священники призвать дождь, против божественной кары их заклинания были бы бессильны.

Боль разъедала тело и разум, но душа торжествовала. Город Эритреники, народ богини Солнца — всё исчезало с лица земли в страшных муках. Его план, момент его триумфа. Это была месть, месть за Лунного бога, и ради такой мести избранный им готов был положить свою жизнь.

Что-то блеснуло на горизонте. Белое, словно снег на вершине горы. Парус. Паруса кораблей, уносившихся прочь от объятых пламенем берегов. Оперевшись о борт одного из них, Миш с тяжестью на сердце смотрел на пылающий город. Он спас прихожан своего храма, как и велела богиня, но тысячи и тысячи невинных душ ещё оставались в городе, обречённые умереть в невыносимых страданиях…

Тысячи и тысячи остались в городе. Но те десятки и сотни, уносимые ветром прочь, были страшнее, чем огонь. Истошный крик вырвался из груди Орингера, поднявшего голову к небесам:

— Властью, дарованной мне тобой, великий Фелисити, - голос его хрипел, слова еле вырывались наружу, — клянусь… клянусь, что не успокоюсь, пока процветает этот народ… пока может жить проклятое Солнце! Властью, дарованной мне тобой… твоя смерть будет отомщена!

Его возглас потонул в бушующей стихии. Пламя добралось до балкона. Громкий треск ознаменовал собой конец. Последним, что увидел Орингер в этой жизни, было пламя, отчаянно несущееся ему навстречу.

Глава 2. Однажды там снова взошло солнце

— Но как… я не понимаю. Скажите, если я захочу призвать дождь…

— То достаточно будет лишь хорошенько подумать — и на небе появятся тучи. Но в эту мысль ты должен направить всю свою волю.

***

Лучше, чем холодная вода, сонливость прогнал прилетевший в плечо кожаный мячик. Не сразу сообразив, что случилось, Джордж ещё несколько секунд наблюдал, как тот, отскочив прямо вниз, быстро погружался ко дну, оставляя за собой след из пузырьков воздуха.

— Извини-ите… — протянул рядом высокий голосок. Обернувшись, Джордж увидел мальчика лет десяти, смущённо глядевшего куда угодно, лишь бы не на незнакомца.

— Ничего страшного, — очаровательный вид ребёнка не мог не вызвать улыбки. Мальчик прошёл мимо Джорджа и заглянул в колодец, тщательно всматриваясь в темноту.

— Утонул… — поджав губки, владелец мяча отошёл и, опустив голову, направился к друзьям, ожидавшим поодаль. Вдруг его окликнули. Глянув назад, он увидел, как незнакомец отряхивает мяч от воды и протягивает ему.

“Это оказалось… тяжелее,” — Джордж глубоко вдохнул, чтобы снять напряжение. Притянуть к себе предмет сквозь воду потребовало больше усилий, чем сквозь воздух. Но расширившиеся от удивления глаза мальчишки окупили всё с лихвой.

— Как вы это сделали? — выпалил он, возвращая себе, казалось, навсегда потерянную игрушку. Джордж наклонился, мягко опустив руку ему на плечо.

— Если очень сильно захотеть, можно исполнить любое желание.

Взгляд мальчика наполнился восхищением, хоть тот ничего и не понял.

— Спасибо, господин! Я запомню! — поклонившись до земли, он помчался обратно к друзьям. Джордж проводил его улыбкой. Сердце радовалось при виде счастья на лицах детей. Этот город изменился… Снова бросив взгляд на гладь воды, мужчина оглядел себя. Он тоже не остался прежним. Из глубины колодца на него смотрели ясные тёмно-зелёные глаза. Рябь, пробежавшая по водной глади, излишне округлила ровные черты лица. Солнце светило у него прямо за головой, невольно делая рыжие волнистые волосы похожими на языки огня. Джордж улыбнулся, расправляя плечи:

— И вам доброе утро, Эритреника.

Умыв лицо, он поднял голову и продолжил путь, оглядываясь по сторонам. На улицах было много детей. Они бегали, смеялись. Но взрослых было почти не видно. Многие уже ушли работать — в поля, на шахты, в мастерские, а остальные сидели по домам. Проходя мимо одного двора, Джордж заметил женщину. Дама в летах, она с трудом держала лейку, поливая овощи в своём огороде. Оперевшись на забор, Джордж окликнул её.

— Вам помочь, бабушка?

Женщина заулыбалась, наконец разгибаясь:

— Пусть Солнечная ящерица несёт на хвосте твоё имя! Все дни сижу, не поднимаясь от грядок… А я тебе за помощь принесу чего-нибудь, — она торопливо засеменила в дом.

Джордж обратил всё своё внимание на воду в лейке. Протянул к ней руку и зажмурил глаза. В мыслях одна за одной понеслись картинки: вода поднимается, взлетает над землёй, разбивается на капли… Он открыл глаза: словно облачко из мелких капелек воды зависло над грядками. Он отпустил его — и вода рассыпалась, разлилась вокруг, на каждый росток, каждый листочек. Джордж расплылся в улыбке от счастья. Затем снова напрягся, зажмурился… Стебли, разрастаясь, устремились ввысь, к солнцу. Распустились бутоны. Потом созрели плоды. Он не мог не радоваться, глядя на них, словно ребёнок, впервые слепивший из глины нечто, наконец похожее на человечка. В этот момент хозяйка снова вышла из дома. Но, оглядев огород, она вдруг нахмурилась, попятилась назад:

— Знаешь… иди-ка отсюда. Достаточно помог.

Прежде, чем Джордж успел что-то сказать, она снова скрылась в доме, и раздался звук ключа, повернувшегося в замке.

Но страх, отразившийся в её глазах, прочно отпечатался в сознании. Люди тоже сильно изменились… Но если только представить, чего они могли бы добиться с помощью его Искусства, разве можно ожидать, что встретишь подобные взгляды? Нет… Что-то здесь было не так. Всё не так.

Джордж продолжил свой путь. Улица пошла вниз. Выходя на поверхность, вода бежала по склону, лавируя между редкими камнями мостовой, и на дне горной долины соединялась с голубой рекой. Высоко над ней раскинулись подвесные мосты, соединявшие между собой небольшие домики, ютившиеся тут и там на склонах. Пройдя по одному из таких мостов, Джордж взглянул на небо. Да, он тоже всё ещё был здесь. Большой остров, парящий над долиной. Камень, словно вырванный из недр земли рукой кустаря-недоучки, сколь грубый, природный вид он имел, столь же легко и неестественно он возвышался над городом, порой закрывая само Солнце, как бы говоря каждому, кто осмелится поднять голову: “Ничто и никто не уйдёт от моего взора”. Оттуда, с высоты, за людьми наблюдали жрецы. Воспоминание о них — о нём — вмиг погасило улыбку, с которой Джордж встречал весь остальной город.

Путь продолжился, но мысли, пробудившиеся в глубинах сознания при виде храма, не спешили уходить. Погружённый в них, одинокий путник дошёл до конца моста и снова двинулся вниз по склону, рассеянно оглядываясь вокруг. Лишь внезапный грохот вывел его из забытья.

Грохот и крик. Со склона полетели камни. Полилась вода. Одни бросились бежать. Другие застыли, скованные ужасом. Часть склона, а вместе с ним и обломки чьего-то дома летели прямо на них, закрывая последние в жизни лучи Солнца.

Огненная искра мелькнула меж камней. Время словно повернулось вспять. Все взгляды обратились к нему — к человеку, который, зажмурившись, складывал руками воздух; в то же самое время там, наверху, мелкие обломки собирались в крупные камни и вставали на своё место, стены дома возвращались в привычное положение, крыша, взмыв, словно птица, приземлилась на них сверху. А затем склон зацвёл: травы, кустарники, кустарнички, лианы, пробуждаясь из семян, поднялись над землёй и закрепили шаткие участки, превратив голые булыжники в живописный сад, и капли воды, пролившиеся вниз, оросили его живительной влагой.

Первый раз город встречал подобного человека. Первый раз Запретное ремесло служило кому-то во благо. Но, когда Джордж открыл глаза, он не увидел ни в чьём лице радости или облегчения. Люди отходили от него, на их лицах читался страх. Десятки взоров, наполненных ужасом и ненавистью. Десятки взоров, желавших стереть из памяти то, свидетелями чего они стали. Десятки взоров, заставивших одиноко противостоящего им человека отступить.

Но отравленное лезвие людского неприятия, поразившее самое сердце, не дало Джорджу увидеть те несколько пар глаз, в которых страх смешался с благодарностью… и восхищением.

Глава 3. Славься имя твое

— Почему вы сами не поможете нам?

— Я — не физическая сущность. Я бог, созданный людьми, и могу лишь наблюдать. Я живу до тех пор, пока в меня верят, и черпаю силу свою из этой веры. Всё, что я могу — являться во снах к таким, как ты… и даровать им возможность изменить мир.

***

Под сводами храма Солнца было темно. Круглое здание казалось совсем маленьким по сравнению той площадью, что помещалась под его далеко выступающей крышей. Опираясь на массивные колонны, она накрывала собой весь остров, словно туча своей тенью. Под крышей толпились люди. Кто-то стоял, опустив голову и прижимая к себе мало что понимающего ребёнка. Кто-то хмуро глядел поверх голов на горы, размышляя, что мог бы потратить это время на работу. Кто-то просто смотрел в пустоту. Уставшие, потухшие лица, при виде которых сердце сжималось от боли. И тем не менее, они пришли сюда, они ждали чего-то. Наблюдая из-за колонн, Джордж мог лишь гадать — зачем? Он помнил службы… другими. Не такими… гнетущими.

Удар молота по медному диску ознаменовал начало службы. Люди подняли головы. Открылись вечно запертые двери храма, и одна за одной, словно вереница призраков, из полутьмы выплыли девять фигур. Чёрные с золотом одежды оттеняли покрытые белилами лица. Но того старика среди них не было — Джордж отметил это даже с некоторой радостью в сердце: работа упрощалась почти в два раза. Но он всё равно натянул посильнее капюшон - быть узнанным раньше времени совсем не входило в его планы. Самый старший из жрецов шёл первым. Дородный мужчина с полуседой козлиной бородкой, он держал в руках священные свитки. За ним несли чашу для подношений. Замыкал вереницу мальчишка лет четырнадцати с тем самым медным диском в руках.

“Что же вы делаете… — пронеслось в сознании Джорджа. - Даже меня приняли в храм лишь в шестнадцать,” - вид ребёнка в чёрных одеждах кольнул в самое сердце.

Толпа ожила, освобождая место для процессии. Лица людей переменились, ожидание сменилось на благоговейный и почтительный страх. Кто-то даже нетерпеливо подался вперёд. Мальчишка снова ударил в диск - и старший жрец заговорил нараспев:

— Славься имя твое, Солнечная ящерица, и да снизойдёт божественная милость на тех, кого касаются твои лучи! — жрецы воздел руки к потолку, и люди последовали их примеру. — Вознесите же ей свою благодарность в годовщину Великого переселения! Указанный богиней путь есть единственно верный… Да славятся наши предки, оставившие в прошлом Запретное Искусство! Помните зло, которое оно принесло, помните обречённых, рискнувших к нему прикоснуться… Почтите же память их молитвой!

Его слова резали, как ножом. Невыносимо. Легенду о сожжённом городе слышал каждый, но как же жрецы исказили, извратили её… Джордж вспомнил, как в нём впервые зародилось это зерно сомнений. Загляни хоть кто-то из простых людей в свитки, он сразу понял бы, какой спектакль разыгрывается перед ним…

Один из жрецов, высокий, худой, с собачьим лицом, запел молитву. Люди стали по очереди подходить. Каждый, склоняясь с почтением, касался губами древних свитков и шептал что-то. Кто-то задерживался подолгу, кто-то отходил после всего пары слов. Немой свиток внимательно слушал их с таким трепетом произнесённые желания. Раньше эта часть церемонии была для Джорджа самой сокровенной. Он помнил, как дрожали его руки, когда он в первый раз приблизился к свитку. Как он не мог осмелиться произнести первое слово, потому что ловил на себе взгляды жрецов. Кажется… тогда он загадал, чтобы семья по соседству смогла снова жить в любви и согласии.

Его воспоминания были прерваны словами старшего жреца. Довольно поглаживая бороду, он вышел вперёд, простирая руки к толпе, словно хотел обхватить её, обнять покрепче, сжать так, чтобы никогда не отпускать из своих объятий. Его голос слился с певучей молитвой:

— Благодарим тебя, богиня, за защиту! Да не прекратится она вовеки… Благодарите и вы её! И на тех, кто благодарен, пусть снизойдёт её свет!

Плечистый жрец с длинными руками вышел вперёд. В руках он держал крупный позолоченный ларец для подношений. Под благодарственные возгласы и хвалебные песни люди, загадав желание, подходили к этому ларцу, опускали внутрь монеты - кто десять, кто две. “Защити вас Солнечная Саламандра!” — раздавалось им вслед.

Подошла женщина. На руках у неё сидел ребёнок лет, наверное, не больше двух. Женщина выглядела печально: её одежды были давно не стираны, а волосы едва прикрывали синяк на виске. Её дитя немногим было лучше. Она замерла перед ларцом, колеблясь. Но строгий взгляд смотрителя за подношениями словно силой отобрал у неё последнюю железную монету. Жрец не смог сдержать усмешки, когда она одиноко звякнула, падая к своим собратьям, но снова принял благочестивый вид, стоило прихожанке поднять усталый взгляд. Но ребёнок заметил изменения в лице служителя церкви. Глазки сощурились, малыш всхлипнул, готовясь заплакать от испуга. Тогда жрец спешно толкнул его мать в спину, торопя уходить, чтобы никто не видел детских слёз в священном месте.

Ларец обжёг руки мужчины, словно пламя из печи. Он вскрикнул от неожиданности и боли, инстинктивно бросив дары на землю. Монеты покатились по площади, падая у ног людей, возвращаясь к ним. Толпа замерла в недоумении. Только тогда Джордж открыл глаза. Ему уже было всё равно, узнают ли его сейчас. Он больше не мог стоять в стороне. Лицемерие витало в воздухе на этой службе. Жрецы в расшитых золотом одеждах — и люди в простом платье. Божественный свет, даруемый всем — и ребёнок, которого прогнали прочь. Невыносимо было каждое слово, произнесённое здесь, каждая секунда, проведённая на этой змеиной проповеди. Старик постарался, доведя до абсурда всё, что происходит в храме.

Толпа расступилась перед ним, когда он двинулся вперёд. Почему? Потому, наверное, что рыжие волосы его сияли, словно корона солнца. Темнота под крышей рассеялась, как будто сама богиня спустилась сюда, под сень храма. Чёрная мантия развевалась от быстрой ходьбы. Жрецы замерли, глядя на него с таким же страхом, как и прихожане. Самый младший даже отступил назад, прячась за товарищей.

Джордж смотрел на них, смотрел с отвращением… и жалостью. Наверняка их обманули, как и всех, убедили, что полуправда и есть божественная истина. Они не виноваты. Мужчина протянул им руку. Повисшую тишину нарушил его голос:

— Богиня прощает вас, друзья, за богохульство. Прощает за обман и посылает вам истинный путь.

Никто не сдвинулся с места. А кто-то даже усмехнулся, словно видел перед собой презабавную зверушку.

Джордж ожидал не этого. Жрецы не спешили каяться — даже не шевельнулись. Он понял, что всё было зря. Напрасно он искал встречи с ними - их уже не переубедишь. Но вот люди…

Он обернулся к толпе, не сводившей взгляда со странного, пламенного незнакомца — и протянул руку им.

— Взгляните! Взгляните на золото, в которое облачены ваши жрецы. Взгляните на храм, парящий над вашими головами. А потом на себя, на ваши маленькие дома. На ваши одежды. Взгляните на их труд — одна служба в день. А потом на ваш. Разве им должно уходить ваше богатство? Богиня смотрит на нас с неба - разве для неё эти блага собираются здесь? В храме, куда даже не заглядывает Солнце!

Над головами пронёсся ропот. Джордж принял это за хороший знак.

— Вас пугают Искусством — но загляните в свитки этих жрецов, и вы найдёте в них, что Искусство создано богами, чтобы помогать людям. Чтобы не руки, а разум человеческий управлял миром!

Он закрыл глаза, протянул руку вверх. «Подумать о туче,» — пронеслось в голове. Он представил, как влага в воздухе собирается в облачко, которое всё растёт, растёт, и вот уже темнота покрывает город, и первые капли падают на пыльные улицы, собираются в ручейки, бегущие вниз по склону. Люди оборачивались, изумляясь тому, как внезапно там, за краем крыши, небо разразилось дождём. Серовато-зелёные, а местами бледно-жёлтые горы по волшебству становились ярче, насыщенней, словно картинки из сна. Но миг - и дождь прекратился, словно его и не было. Джордж открыл глаза, широко улыбаясь. Из толпы слышались удивлённые и местами даже восхищённые вздохи. «Удалось,» — пронеслось в голове, однако мысль эту в ту же секунду заглушил раскат грома. В мгновение храм озарился ярким светом, и молния, прорвавшись сквозь крышу, поразила цель. Джордж упал, закричав от боли. Толпа в панике закрыла уши от внезапного грохота, отпрянула в сторону, прочь от края острова — и от того, кто учинил всё представление.

Саламандер с трудом поднялся. Ноги подкашивались. Сердце дико стучало. Но отдышаться он не успел — ещё одна молния ударила совсем рядом, заставив его отступить. Он снова зажмурился, пытаясь создать себе защиту — но, словно воспользовавшись моментом, очередной разряд обжёг его руку. Джордж попятился назад, от боли кусая губы до крови. Он не успевал за атаками: стоило ему попытаться представить хоть что-то, как молнии, не упуская ни шанса, снова наносили удар. Паника подступала к горлу. Глаза слепили резкие вспышки. Ни закрыться, ни увернуться - они мыслят быстрее, они словно знаю каждый его шаг наперёд! Отступить, бежать — вот единственный шанс! Джордж развернулся, делая шаг вперёд — и не нащупал под ногами земли. Край острова оказался слишком близко. Замахав руками, мужчина попытался вернуть себе равновесие — но тело, предательски не послушавшись, накренилось вперёд и потянуло его вниз. Последним, что он увидел, было отражение Солнца в помутневшей, иссиня-чёрной воде.

Над островом снова повисла тишина. Люди боялись шевельнуться, чтобы не навлечь на себя божественный гнев. Но молнии не возвращались - под крышей храма снова царил полумрак.

Первым опомнился козлобородый жрец. Он выступил вперёд, заговорив тихо, словно вот-вот заплачет:

— Гнев божий… Мы все видели его. Богиня покарала неверного, посягнувшего на Запретное искусство! Покарала, как наших предков, почивших в Сожжённом городе! Вы видели её знаки: только в храме — истинный путь!

Люди зашептались, зашевелились. Сперва с опаской, но, видя, что угроза миновала — смелее. Внимательно следя за ответом толпы, жрец продолжил:

— Идите же. Идите — и помолитесь за упокой этого неверного, дабы воля его почила вместе с ним и никто более не тревожил божественный покой. Идите с миром!.. Возвращайтесь к работе.

***

Нечасто храм был полон такого шума. Что видели люди снаружи, было только входом; внутри же парящего острова раскинулась целая система из коридоров и комнат: хранилищ, спален, архивов… Сюда никогда не проникал солнечный свет - так захотел Великий Жрец. Зато повсюду горели свечи. Их пламя мерцало под потолком, напоминая звёздное небо… И это небо дрожало сегодня сильнее обычного от разговоров, которыми полнилась общая зала. Жрецы рьяно обсуждали произошедшее на службе.

— Где он научился Запретному Искусству? — старший жрец нервно ходил из стороны в сторону, потирая бороду. — Кто мог его научить?

Всех мучал тот же вопрос, но никто из них не знал ответа. Все восемь из них находились в равном замешательстве и повторяли один за другим:

— Кто он?

— Откуда он взялся?

— Откуда у него такие силы?

— Может, его и правда прислала Богиня?

Последний вопрос озвучил юноша, совсем недавно пришедший в церковь. Ему было всего двадцать, и в храм его отдала семья. Когда он подал голос, все обернулись к нему, и взгляды их были красноречивее слов: “С ума сошёл, не иначе!”

За всех них высказался голос, раздавшийся со стороны двери:

— Может быть ты считаешь достаточно хорошо, чтобы вести наши расходы, но тебе предстоит ещё очень многое понять, Ладий.

Этот голос, высокий, вкрадчивый, заставил всех встать. Служители церкви обернулись, почтительно склоняясь перед Верховным Жрецом. Его шагов было не слышно, а в зале повеяло ночным холодом, стоило ему войти. Он медленно подошёл к юноше, протянул руку, беря его за ворот — и вдруг резко дёрнул вниз. Их лица оказались на одном уровне, и Верховный Жрец сказал, глядя Ладию прямо в глаза:

— Повтори свои слова.

— Может… его прислала Богиня… — голос юноши дрогнул от страха — он увидел молнии, промелькнувшие в глазах наставника, молнии, от одного воспоминания о которых сжималось сердце.

— Богиня, говоришь? — к облегчению Ладия, Верховный жрец отпустил его, с отвращением оттолкнув прочь. — Неужели ей неугодны наши дары? Неугодна вера, что мы несём? Неугодны твои усилия? Ты ведь трудишься ради неё — а она решила оставить тебя в стороне?

Юноша опустил голову.

— Я не…

— Я понимаю, — Верховный Жрец сложил руки за спиной, глядя на собеседника снизу вверх. Но глаза его на удивление не выражали более ничего - в них была лишь чёрная пустота, подобная ночному небу. — Ты хотел сказать, что сомневаешься в нашей вере?

Молодой человек не ответил, не поднял взгляда. Чувство вины за столь богохульные мысли начало медленно пожирать его изнутри. Глава храма это прекрасно видел.

— Будь мы не правы, разве не покарало бы нас небо уже давным-давно?

— Наставник, — тихо подал голос старший жрец, продолжая нервно теребить бородку, словно хотел окончательно избавиться от и без того редкой растительности, — и всё же… кто был этот человек?

— Какое теперь дело, если он уже пошёл на корм рыбам? — Верховный жрец усмехнулся про себя. — Так и быть. Прошло 12 лет с тех пор, как он был здесь в последний раз — неудивительно, что никто из вас не узнал его… Джордж Саламандер. Я расскажу вам, кто он.

Глава IV. Сила - верности, верность - …

Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене. Мама. Лучик света посреди этой страшной, непроглядной ночи. Нежные руки мягко обнимали голову устроившегося на её коленях мальчика, плечи которого слегка подрагивали.

— Тебе приснился кошмар?

Мальчишка быстро закивал, прижимаясь к Ней крепче. Она только слегка улыбнулась, погладив его короткие рыжие волосы.

Сколько он себя помнил, они были вдвоём. Только он и Мама в маленьком домике на окраине Сэр-Торре. Мама всегда улыбалась. Она рассказывала ему сказки и была рядом, когда соседские дети смеялись над его цветом волос. Она говорила: “Зато ты похож на солнышко. Наверное, богиня поцеловала тебя, когда ты родился”.

Мальчик прижался к матери крепче. Ему казалось, что кто-то ходит в ночном мраке за окном. Ходит, заглядывает в окна, пытается всмотреться в лица спящих людей... Когда малыш сказал об этом, Мама, как всегда, нежно улыбнулась.

— Я знаю, кто это.

Мальчик поднял голову, пытаясь понять, не шутит ли она.

— Кто?

— Великий Миш.

Мальчик открыл рот от удивления, а Мама закивала, переходя на вкрадчивый шёпот — тот самый, сказочный, пробиравший до мурашек.

— Когда люди приплыли из-за моря, у них не было ни крова, ни дома. Ночь была тёмной, даже темнее, чем сейчас: дым от Сожжённого города застилал всё небо… В этом холоде, в горах, среди диких зверей, люди уже отчаялись найти приют. Видя это, Великий Миш взмолился Богине — и тогда она подняла со дна ущелья камень, превратив его в летающий остров, недоступный зверям, и он завис под самым-самым Солнцем, чтобы людям всегда было тепло. Но страх не ушёл — они обрели дом, однако пока совсем не знали этих мест и боялись потеряться, даже когда спускались к реке… И тогда Великий Миш сказал: “Не бойтесь тьмы, ибо во тьме вы не одни — за вами всегда буду наблюдать я. И я не дам никому навредить вам”.

Мальчик приоткрыл рот от удивления.

— И он до сих пор…

— Он всегда наблюдает за нами, как и обещал. Не нужно бояться. Темнота не навредит тебе.

Мальчишка улыбнулся и снова глянул в окно. Тьма по ту сторону больше не казалась ему такой жуткой — наоборот, ему казалось, что в маленьких огоньках звёзд там, далеко, он видит чьё-то лицо…

***

Огни были повсюду в Сэр-Торре. Ночной город сиял, как днём. Никто не спал. Люди ходили со двора на двор. В воздухе чувствовалось — что-то должно случиться.

Ходили слухи, что кто-то готовит покушение на Верховного жреца. В Храме объявили, что тот, кто выдаст информацию о заговорщиках, будет пожизненно осовбождён от податей, получит земельный надел… Бунтовщикам приходилось скрываться ещё тщательней. Пока охотники за лёгкой наживой сновали по улицам, ища их следы, Мард и его люди спускались в ущелье с горы. Они не стали рисковать мирными жителями и на время обосновались за городом, в лесу. Но назначенный день наступил. Сегодня… сегодня он займёт место главы храма.

Прячась по дворам и по углам домов, они добрались до моста. Единственное открытое место на их пути. До храма оставалось всего каких-то шестьдесят, может, семьдесят шагов по этой шаткой подвесной дороге, открытой всем ветрам и всем взглядам. Мард жестом остановил свою группу.

— Движемся ползком и смотрим по сторонам. Я пойду первый и подам сигнал с острова.

Полные решимости, его товарищи кивнули, и их главарь устремился вперёд, к храму, позади которого опускалось за горный хребет огненно-красное Солнце.

Верховный жрец… Когда Мард впервые встретил его, придя в храм за советом, старик встретил его отцовской любовью. Но бунтарь уловил сразу — нечто тёмное, темнее самой ночи, скрывалось за ласковым прищуром. Он словно почуял нутром… Этот человек — не тот, за кого себя выдаёт.

Люди почти боготворили этого старика — за его мудрые наставления, за то, как он мог уладить почти любой спор. При нём город расцвёл, — но тогда, ожидая очереди к нему, Мард понял: люди бегут к нему, как стадо овец к пастуху, не в силах принять собственного решения. Как только нарушается их рутина, они видят одно спасение — его святое слово. И никто, никто не пытается сам сделать шаг…

Заговорщик почти дополз до острова. Храм был окружён лёгким ореолом: последние лучи Солнца пробивались из-за него. Люди ещё не спали, а вот жрецы, кажется, уже да — в здании было тихо, словно в могиле. Мард подполз к колонне и поднялся на ноги. Поднял руку и силой мысли запустил вверх маленькую звёздочку — их сигнальный огонь. Затем он обернулся к мосту. И замер.

Каменные руки, поднявшись из земли, тянулись, чтобы схватить его. Бунтовщику пришлось взлететь в воздух, чтобы избежать атаки. Камни с грохотом обрушились на пол возле той колонны, у которой он только что стоял.

Люди вывалили из домов, испуганные шумом, и увидели одинокую фигуру высоко в небе, сияющую в последних лучах солнца. Мард отбивался изо всех сил: одна из каменных рук треснула пополам, и её осколки он направил во вторую. Мужчина не собирался сдаваться. Поднялся ветер. Крыша храма начала трещать. Деревья задрожали, закачались от сильных порывов. Но солнце почти зашло, и мрак, густой мрак начинал окутывать мир. Каменные руки становилось всё труднее различить в темноте. Мард попытался рвануться обратно к горе — скала, поднятая человеческой мыслью, преградила ему путь. Он лишь успел крикнуть товарищам:

— Бегите!

Тот, кто противостоял ему, оказался сильнее. Жители Сэр-Торре увидели лишь яркую вспышку, озарившую небо, когда каменные руки прихлопнули восставшего против воли Бога, словно муху.

Мард не сразу понял, когда тьма его каменного заключения сменилась ночной темнотой. Но когда глаза привыкли, он наконец смог оглядеться. Бунтовщик был в небольшой ротонде, что возвышалась над крышей храма. Эта крыша закрывала вид города; здесь, наверху, казалось, что вокруг нет ничего, кроме чёрного ночного неба. Ветер гулял меж колоннами. Вглядевшись сильнее, заговорщик увидел у одной из них фигуру, облачённую в чёрное. Мантия развевалась, закрывая собой стол с какими-то свитками… Мард попытался дёрнуться, но понял, что свободна только его голова; остальное же тело до сих пор было заковано в камень, крепкий и твёрдый, не поддававшийся, сколько не пытайся сбросить его оковы.

Человек у колонны обернулся. В редкой седой бороде запутался слабый вздох. Он был уже стар, так стар, что, кажется, даже дышал с трудом. Землистый цвет кожи делал его похожим на горы, а в лысине, как в водной глади, могли бы отражаться звёзды. И лишь одно выделялось на фоне уставшего от жизни тела — яркие янтарные глаза, до сих пор горевшие неугасимым огнём. Мард узнал Верховного жреца с первого взгляда.

— Здравствуй, Миш, - проскрипел старик.

Мард нахмурился, и переспросил:

— Что?

Он уверенно взглянул на Верховного жреца. Попытался пошевелить плечами, но каменные тиски зажали их крепко… Дышать было трудно. Жрец подошёл ближе и опустил руку на голову пленника.

— Вспомни. Вспомни всё.

Мард закричал, как от боли. Из темноты резкими огнями выступили сцены из жизни, его жизни… или не его? Детские воспоминания. Ещё один ребёнок — больной. Ещё. Мелькали люди, дома. Глаза пылали. Мелькнул молодой, ещё только-только набиравший силу Сэр-Торре. Мелькнули корабли… И перед его взором застыл образ Сожжённого города. Он вспомнил своё имя. И не только своё.

— Орингер… Первый Фалькон.

Верховный жрец медленно убрал сморщенную руку.

— Снова здравствуй, Второй.

Миш уронил голову. Из носа потекла кровь.

— Как… ты смог обмануть… забвение?

Старик отошёл от него и поднял взгляд к небу. На миг в его глазах отразилась печаль.

— Силы, дарованные нам, способны дать намного больше, чем нужно для слепого исполнения божественного замысла. Неужели «Она» и правда ничему не научила тебя?

Миш молчал. Орингер глубоко вздохнул. Игра началась.

— «Она» выбрала тебя своим посланником среди людей, но не открыла такого простого секрета. Видишь… «Она» не до конца честна даже с тобой.

— Эритреника сказала мне всё, что считала нужным. — Пленник прищурился. Он почувствовал, как влага скапливается на его руках, начиная понемногу точить камень, ослаблять его плен. Нужно было только дождаться момента.

— Выходит, она посчитала тебя недостойным такого знания? — Орингер оставался спокоен, невозмутим. Ветер слабо шевелил его мантию. Второй только стиснул зубы.

— Как ты смеешь так говорить о ней…

— Я? — Верховный жрец слегка повернул голову и снова вздохнул.

Отвечать он не спешил. Прохладный ночной воздух настраивал на размышления. Миш пытался унять гору нахлынувших на него воспоминаний и хоть как-то оставаться в своём уме. Откуда у Первого такие способности? Он попытался порыться в памяти, найти хоть что-то об этом человеке, кроме воспоминаний о том, как он правил Сожжённым городом — и обрёк его на смерть. Но голос Орингера вывел из размышлений.

— Если не ошибаюсь… это твоя шестая жизнь. Вторая, где ты дожил до совершеннолетия и попытался мне помешать. За то же время я прожил, —старик поднял взгляд, принявшись считать в уме, — шестнадцать. И семь из них были успешными. Что говорить о том, сколько веков я был единственным посланником богов, единственным Фальконом… Я хотел бы рассказать тебе о том, что смог узнать за столько времени.

Миш не сводил с него взгляда. Вода постепенно делала своё дело. Нужен был только момент.

— Скажи, — заговорил после недолгого молчания Орингер, — что ты видишь в ночном небе?

Этот вопрос окончательно сбил с толку и без того расшатанное сознание пленника. Он перевёл взгляд туда, где вдалеке мерцали маленькие, неяркие огоньки.

— Звёзды?

Первый усмехнулся.

— Чего-то не хватает… тебе так не кажется? Миш сощурился, разглядывая небосвод, но никак не мог уловить, о чём речь… Пока Орингер не задал свой следующий вопрос:

— Ты знаешь, куда исчезла Луна?

Боль пронзила разум. Действительно, тогда… уплывая прочь… Второй видел зависшую в небе Луну. Но над Сэр-Торре она, кажется… не восходила ни разу.

Орингер бросил взгляд на пленника и, кажется, чуть улыбнулся. Понял, что тот вспомнил. Но Миш продолжал молчать. Верховному Жрецу пришлось самому сделать следующий шаг. Он взял со стола один из свитков и развернул его.

— Помнишь эту вещь? Ты сам привёз её сюда… увёл у меня прямо из-под носа.

На свитке были люди, а над ними — Солнце… и Луна. Яркая, сверкающая серебром, как маяк в ночном небе. Совсем не тот тусклый, грязно-серый шар, что парил над Сожжённым городом. Осознание этого поразило Миша в самую душу. Он нервно засмеялся.

— Ерунда какая-то…

— Куда исчезла Луна? — Орингер повторил вопрос, протягивая свиток к самому лицу Миша. — Ты сам видишь здесь, видел на древних фресках в наших храмах, что раньше ей поклонялись, её почитали… как Бога.

Свиток оказался у самого лица пленника. Он мог в деталях рассмотреть картину, на которой Эритреника делила небосвод с кем-то ещё.

— Его звали Фелисити, и он выбрал меня. Он вырастил меня, поставил на ноги, помог стать тем, кто я есть. Знаешь ли ты, что с ним стало? Я знаю. Я видел, как он мучался, медленно угасал, теряя последние силы. А знаешь, почему?

Миш не задал вопроса вслух, но Орингер прочёл его в настороженных серых глазах.

— Потому что та, ради кого ты готов снова и снова рисковать собой, захотела забрать себе всю веру и всю власть.

— Лжец! — Второй дёрнулся вперёд, и камень посыпался мелкой крошкой. Но сил не хватило, чтобы полностью освободиться. Верховный жрец видел в его глазах праведный гнев . Но даже не шелохнулся.

— Лжец? Сильные слова… Однако, — свернув свиток, он вернул его на стол, и Миш снова погрузился в темноту. После яркого солнца на древней бумаге глазам нужно было время привыкнуть. — Подумай. Разве можно разбить крепкий камень слабым деревом? Разве может что-то одолеть Бога, кроме другого бога?

Миш замер. Постепенно из темноты стали проступать белые капельки звёзд. Словно слёзы того, что хотело защищать людей от темноты, но было ими же предано.

— Почему ты думаешь, что это была именно Эритреника? — Больной рассудок из последних сил искал оправдания.

— А кто же? — белёсая борода Орингера тоже выступила из мрака. — Разве другой бог не захотел бы завершить начатое и присвоить себе весь народ? Ты служишь лицемерному существу, Второй Фалькон, существу, которое столь жадно до силы, что не чурается убивать… Что скажешь?

Миш молчал. Хотелось возразить, найти место, где картина, выстроенная противником, дала бы сбой. Но не получалось. Темнота окружала его всё плотнее, подступая к самому сердцу. Хотелось закричать - но голос утонул в ней. Даже звёзды, символы воли, кажется, начали гаснуть.

— Богиня-убийца. Богиня-лжец. Богиня, для которой ты ничего не значишь. — Голос Орингера звучал над самым ухом, — Игрушка. Расходный материал, нужный лишь для того, чтобы убрать с пути меня, ещё одно препятствие на её пути.

Каменные оковы исчезли, потонув в таком же полу. Но, освободившись, Миш не двинулся с места. Он смотрел в пустоту. Первый Фалькон — на него.

— Чего ты хочешь? — тихо и ласково прошептал старческий голос. Так же, как всем, кто приходил за советами. Одинокий огонёк в беспроглядной черноте.

— Я хочу…

Миш медленно поднял взгляд. Он не договорил, но ответ читался в его глазах.

— Я понимаю твою боль. — Орингер медленно опустил руку ему на голову. — Позволь мне унять её.

Слабый огонёк загорелся на груди Второго. Он разрастался всё больше и больше, охватывая его тело. Было не больно. Миш уже ничего не чувствовал.

Орингер зажмурился — огонь вдруг погас. Только сердце продолжало тлеть, забирая последние крохи жизни.

— Твой путь завершится с рассветом. Я… буду помнить твоё имя, даже когда не останется людей, чтобы произнести его.

Догорающее тело накренилось, повалившись набок. Верховный жрец печально вздохнул. Развернувшись, он направился к лестнице - и вниз, в храм.

Юный служитель храма, прячась в нишу в стене, затаил дыхание. Но глава церкви прошёл мимо него, не заметив. Джордж выдохнул с облегчением. Если бы узнали, что он подслушивал…

Юноша, спотыкаясь, взбежал по лестнице и огляделся. А затем в мгновение ока подскочил к едва дышащему телу.

Миш надеялся на одно: что он не увидит рассвета. Он не знал, как взглянет Эритренике в глаза. И его пробрало до дрожи, когда он увидел рыжие, как солнце на закате, волосы.

— Сейчас, я… — мальчишка хотел приподнять его над землёй, но обугленная рука остановила его.

— Не надо. Ничего не делай.

— Но ведь вы тогда…

— Я хочу этого.

В юношеских глазах заблестели серебром слёзы.

— Вы не можете уйти сейчас, вы не можете сдаться! Ведь… у вас была цель! Вы ведь начали это ради чего-то?

Миш тяжко вздохнул, и угольное сердце под недогоревшими одеждами на миг вспыхнуло.

— Мне было велено сделать это. Приказано защищать… людей… приказано Эритреникой…

Джордж склонился над ним, не теряя надежды.

— И люди надеятся на вас. Если это тот самый Орингер — что, если он решит уничтожить и Сэр-Торре? Как люди будут без вас? Я знаю, что многие в вас верили!

Миш отвернулся от него, бросая последний взгляд на ночное небо.

— Я тоже верил кому-то…

Он медленно закрыл глаза. Джордж потряс его за плечо — но ответа не получил. Лишь на небе, высоко-высоко, пронеслась и затем упала где-то за горами звезда.

Верховный жрец был один в зале и гасил свечи, когда дверь с грохотом распахнулась. Он обернулся и увидел Джорджа, спешащего к нему. Молодой человек остановился в каких-то десяти шагах.

— Ты… как ты смеешь? — Юнец выпалил это, не задумываясь. Внутри него всё кипело от гнева.

Орингер наклонил голову, глядя на него со спокойствием и лёгким удивлением.

— О чём ты, мой добрый друг?

— Ты! — Саламандер сделал ещё шаг к нему. — Я всё слышал! Ты… убийца!

Верховный жрец поджал губы. Юноша продолжал:

— Ты убил человека — ни за что! Ты сломал его, не дав и шанса!

— И чем ваша богиня отличается от меня?

На крикик сбежались другие жрецы. Когда они вбежали в залу, то увидели, как Орингер вскинул руку, указывая на Джорджа:

— Этот человек неизлечимо болен. Уведите его за город и оставьте в лесу. Пусть богиня вылечит его недуг…

Верховный жрец устало опустился в одно из кресел, отвернувшись от собратьев. Саламандер, полный слепого негодования, кинулся к нему, но другие служители церкви тотчас схватили его под руки. Он рвался прочь, рыча, кричал на них, но всё было, как в тумане. Его разум очнулся только тогда, когда тело больно ударилось о холодную, острую траву. Он быстро сел, но только и успел заметить, как маленький огонёк фонаря телеги, на которой его привезли, быстро удаляется прочь.

— Стойте!

Он остался один. Совсем один в тёмном полуночном лесу. Отдышавшись, он попытался подняться на ноги. Тьма сгущалась. Сквозь листву едва проступали даже звёзды. Только что — шумная зала, и вдруг — совсем никого. Сдавленный крик о помощи утонул в звуках ночного леса. Сердце сжалось от страха. Не было ни единого лучика света, чтобы разогнать мрак. С трудом заставив тело двигаться, Джордж пошёл в ту сторону, куда укатила телега, но почти сразу споткнулся о корень и снова упал лицом на мокрую землю. Раздался шорох. Джордж замер. На глаза начали наворачиваться слёзы.

“Это… конец?”

Он не знал, сколько прошло времени. Он слушал лес, боясь шелохнуться, но слышал только бешеное биение своего сердца. Юноше мерещилось, что из темноты на него смотрят чьи-то глаза. Серебристые и печальные, словно предвидящие его конец. И скорбящие об этом. Эти глаза разгорались всё ярче, и вскоре Джордж понял — занимается рассвет. Он прищурился: среди деревьев ему почудилось что-то… Огромная ящерица, чёрная с золотыми пятнами, с лицом будто бы человека. Оно… Она сияла, словно солнце, и шла к нему. Саламандер поднялся, глядя на Это с восхищением и страхом.

Оно заговорило первым. Голос был женский, по-матерински нежный. Он словно звучал прямо в его голове.

— Не бойся, я не причиню тебе зла. Ты ведь знаешь, кто я?

Джордж медленно кивнул, но произнести имя вслух не посмел. Поняв это, Эритреника улыбнулась.

— Твоя смелость заслуживает похвалы. Ты не побоялся выступить против такого грозного врага в одиночку. Ты заслуживаешь награды.

Она протянула ему руку.

— Этот мир нуждается в тебе. Люди Сэр-Торре ждут твоего возвращения.

— А Миш? — Джордж всё ещё глядел на Неё с лёгким недоверием.

— Он отказался от своего дара и выбрал вечность. — В руке богини зажёгся огонёк, маленький, но яркий, словно Солнце в рассветном небе. — Но кто-то должен защищать людей и дальше. Примешь ли ты божественную силу — ради них?

Джордж колебался. Зачарованный огонь полыхал прямо перед ним. Он так манил… А если сказанное Орингером было правдой? “Я стану очередной марионеткой бесчестной богини?” Юноша зажмурился. Но люди там, в Сэр-Торре, не выходили из головы. Что, если Верховный жрец решит повторить историю Сожжённого города?

Джордж стиснул зубы, резко выставил вперёд руку — и схватил пламя. Тепло разлилось по телу, наполняя его новыми, неизведанными ощущениями. Он медленно открыл глаза и поднял взгляд на Эритренику. Богиня улыбалась.

— Третий Фалькон…

Не сводя с неё взгляд, юноша опустился на колени.

— Расскажите мне всё об этой силе.

Глава 5. Перст, указующий путь

— Когда закончится твой путь, ты вернёшься сюда… Ты сможешь увидеть прошлое людей — и предугадать их будущее. Ты увидишь, когда они будут нуждаться в тебе и когда нужно будет прийти на помощь…

Джордж огляделся вокруг, всматриваясь в деревья, в звёзды, в облака на небе. Подёрнутые дымкой сна, они казались блёклыми и мутными, словно и не существовали вовсе. Странное чувство зародилось в сердце, и Эритреника заметила это.

— Что тебя волнует, Фалькон?

— Я не смогу вернуться сейчас… верно?

Богиня наклонила голову, вглядываясь в лицо своего избранника.

— Почему же?

— Момент ещё не настал, так? Люди не поверят изгнаннику, утверждающему, что их лидер и его наставник — лжец.

Эритреника улыбнулась.

— Это здравая мысль.

Джордж поднял взгляд на неё. Богиня в волнении водила хвостом из стороны в сторону, ожидая, что скажет Фалькон. Наконец, он спросил:

— Могу я остаться здесь, пока не придёт время?

***

Мрак и холод заполняли всё вокруг. Совсем как ночью. Разве что здесь уже не чувствовалось того мягкого, печального взгляда, который иногда мерещился в темноте среди звёзд...

Джордж был один, один в этой ледяной пустоте. Он пытался пошевелить рукой, но тело не слушалось. Никакой опоры — только вязкая тьма, что окутывала его, не давая дышать… А дышал ли он вообще?

“Это… конец?”

Как спящее небо, но без единой звезды, как глубокая пещера, но без света вдалеке. В голове бесконечно звенело, словно кто-то разбивал льдинки прямо над ухом; до того резко, что хотелось одного — убежать подальше, лишь бы не слышать этого режущего слух звука.

“Когда придёт время…”

Гнев взял верх. Первая попытка оказалась полным провалом. Но ведь можно попробовать снова, так?

“Ты вернёшься сюда... Почему я не могу вернуться?”

Почему? Он не справился? Богиня решила изменить своё решение? Нет… Не может этого быть. Ему нужен ещё шанс. Пока Орингера нет, пока он не может вмешаться. От одной мысли о том, что это возможно, Джорджа наполняло негодование. Уничтожить целую страну, лгать людям об их прошлом, забирать у них то, что принадлежит им по праву…

И всё же… почему так темно? Почему так пусто в душе, так холодно? Сколько уже прошло времени? И как скоро…

Вдруг Джордж уловил голос — тихий, детский — донёсшийся словно сквозь толщу воды:

— А ты спой, как мне поёшь…

Слова отзывались эхом в голове, всё громче и громче… Джордж поморщился от шума, опять попробовал пошевелиться, но безрезультатно.

Что-то холодное коснулось плеча, заставило вздрогнуть. А затем зазвучал знакомый с детства напев:

– Веришь, не веришь, но солнце

Снова взойдёт над волнами,

Снова по небу пройдётся,

Снова зардеет над нами,

Снова тебе улыбнётся.

Веришь, не веришь, но прежде,

В годы потерь и пожаров,

Маленький лучик мятежный

Спас свой народ от кошмара

И подарил им надежду.

Если в душе твоей темень,

Сердце разбито на части,

Небо подарит спасенье,

Ибо ему лишь подвластны

Жизни, и воля, и время.

Чья-то нежная рука легла на лоб, и темнота рассеялась. Джордж медленно открыл глаза. Неожиданный свет на мгновение ослепил его. Затем начали проступать очертания комнаты: потолок, деревянные перекрытия с которых свисали сушёные травы, мощная каменная труба и такие же стены, занавесь из лоскутов, отделявшая один угол дома от остальных, тёплый очаг, от которого всё вокруг покрывалось оранжевыми бликами. Это незнакомое место вдруг показалось таким домашним и родным, и в памяти всплыли беззаботные детские дни в таком же небольшом домике у самого берега реки…

Оперевшись на руку, Джордж попытался подняться, но острая боль пронзила плечо, а затем и всё тело. Мужчина зажмурился, и тут же сильным движением его уложили обратно. Строгий женский голос отозвался знакомым звоном в ушах:

— Не вставайте. Вам нужен покой.

Боль потихоньку уходила. Джордж снова открыл открыть глаза, огляделся и в этот раз различил чьё-то лицо. Женщина, склонившаяся над больным, была уже не юна, но ещё красива. Русые волосы были стянуты в небрежный пучок, тонкие губы — крепко сжаты, на лбу виднелись первые морщины. Серые глаза смотрели строго, но с материнской заботой. Словно прочитав в мыслях Джорджа вопрос, который он хотел задать, хозяйка проговорила:

— У вас сильные ушибы и перелом плеча. Вам необходимо оставаться в постели, пока не восстановитесь.

Она взглянула на больного, чётко давая понять, что возражения не принимаются. Джордж только и мог, что смотреть на неё с восхищением. Не без труда он пробормотал в ответ:

— Спасибо вам.

— Не за что, — женщина закончила осмотр и поднялась. — А теперь отдыхайте.

Она ушла, плотно задёрнув за собой занавесь. Джордж вздохнул и закрыл глаза, но голос, раздавшийся над ухом, не дал снова погрузиться в сон.

— Я Тирне, а вас как зовут?

Тирне, что на языке древних свитков означает «Спасение». Какое удивительное совпадение.

— Джордж, — больной тихо представился и медленно повернул голову, чтобы рассмотреть собеседника. Мальчишка лет четырнадцати сидел на полу рядом с кроватью, положив на неё голову. У него были такие же заботливые серые глаза, а на голове словно выросла и уже успела пожелтеть, как по осени, трава. Когда он улыбался, как сейчас, глядя на незнакомца, на щеках появлялись ямочки. Любопытство снедало юнца, как никогда, и вопросы так и рвались наружу:

— А правда, что вы можете призывать молнии? А почему у вас одежда как у жрецов? А почему у вас волосы рыжие?

— Тирне! Я сказала, гостю нужен покой, — раздался голос по ту сторону занавески. Мальчишка тут же виновато опустил голову.

— Ухожу! — он поднялся с пола, отряхнул короткие штанишки и шепнул. — Я буду за вами присматривать, когда мама уйдёт по делам.

Он зашёпал босыми ногами по полу, скрывшись вслед за матерью. Джордж не мог сдержать улыбки. Всё это словно возвращало его назад на двадцать пять лет, в тот маленький домик у реки, в сказочный мир, где сильные помогали слабым, а справедливость всегда торжествовала…

***

Нире пришлось оставить Джорджа и Тирне одних. Она спешила вверх по склонам, улица за улицей, к новому пациенту. На Сэр-Торре спустился туман, до того исказив лицо города, что даже местный житель не смог бы разобрать, где чей дом по ту сторону узкой горной долины. Нире повезло, что в такую погоду не пришлось переходить по скользкому мосту. А уж карабкаться вверх по лестницам каждому сэр-торрену было привычно.

Дом, куда спешила целительница, был на другом конце города. Несмотря на это, она не смогла отказать в помощи старому знакомому. Подойдя к двери, Нира постучала, но никто не открыл. Тогда она постучала ещё раз. И ещё, громче. Только тогда из-за двери показалось лицо хозяйки, которая тут же противно скривилась.

— Здравствуй, Джемала, — Нира попыталась пройти в дом, но недовольная женщина не сдвинулась с места.

— Что ты здесь делаешь? — прошипела она сквозь зубы.

— Бакале позвал меня помочь, — Нира с трудом протиснулась мимо неё внутрь дома и, твёрдо зная, куда идти, направилась на второй этаж.

В комнате наверху на кровати лежал юноша. Его неестественно изогнутая нога покоилась на подушке. Целительница подошла к молодому человеку, поставила на пол котомку с лекарствами и окинула пациента взглядом.

— Здравствуй, Бакале. Как ты?

— Чувствую себя отбивной, — юноша засмеялся. Несмотря на своё состояние, он явно не терял чувства юмора — его голубые глаза так и засияли.

— Что, матушка съедает? — Нира тоже улыбнулась, приступая к осмотру больной ноги.

— Вы же знаете… С тех пор, как пропал отец, она вся в молитвах и… — Бакале поджал губы, нервно поправляя светлые волосы. — Даже за вами идти не хотела, пришлось соседского дитёнка посылать.

Нира вздохнула и полезла в котомку за инструментами.

— Не будем об этом. Что тебя беспокоит?

— Место перелома ноет…

— Конечно. Он ведь срастается совсем неправильно. Я дам тебе мазь, чтобы…

— Я не об этом, — Бакале перебил целительницу. — Я словно чувствую, что это не моя нога. Она болит, но будто у кого-то другого.

Нира нахмурилась и всё равно протянула ему мазь. Сердце сжималось при виде этого юноши. Совсем ещё мальчишка, а уже прикован к кровати. Возможно, даже навсегда.

— Это дар свыше, радуйся, мой мальчик! — со стороны двери раздался нежный голос Джемалы. — Солнечная ящерица благосклонна, она избавляет тебя от боли. Что это, как не божий промысел?

— Человеческая глупость, — прошипела Нира. — Если бы вы сразу позвали лекаря, Бакале и вовсе не пришлось бы сейчас испытывать ничего подобного.

Джемала возмущённо взвизгнула.

— Чепуха! Как смеешь ты сомневаться в замысле Богини?

Нира медленно выдохнула, пытаясь держать себя в руках. Бакале покачал головой:

— Матушка, пожалуйста, хватит…

— Молчи, мой мальчик, молчи! — Джемала махнула рукой и указала ему на солнечный лучик, выглянувший из-за облаков и упавший на колено юноше. — Видишь? Это знак! Знак, что Солнечная ящерица оберегает тебя, и я права!

— Это просто солнечный лучик, — Нира обернулась к женщине. — Богиня, несомненно, смотрит за нами, но вряд ли имеет большой интерес к жизням простых людей.

Лицо Джемалы покраснело от гнева, она подскочила к Нире, схватив её за руку.

— Мы сейчас же идём в храм, и пусть жрецы решат, кто прав!

Целительница отдёрнула руку и отступила к кровати.

— Я не собираюсь никуда идти!

— Нет, мы пойдём и узнаем всю истину! — Джемала была вне себя. — Служители великого храма знают всю правду! Они разрешат наш спор!

Нира не чувствовала ничего, кроме разочарования. Нет, в этом случае не помогли бы ни аргументы, ни воззвания к здравому смыслу. Женщина отвернулась, желая прекратить спорить и вернуться к больному, но Джемала схватила её за плечи и потянула на себя. Не выдержав, Нира резко ударила Джемалу по рукам. Та истошно завопила. Целительница обернулась, готовая дать отпор, но тут раздался громкий голос Бакале:

— Прекратите, прошу!

Обе женщины замерли и обернулись.

— Пожалуйста, хватит, — юноша тяжело вздохнул и посмотрел на мать. — Умоляю, держи себя в руках. И вы, — он обернулся к знахарке, — сходите с ней. Я… тоже хочу знать, что скажут жрецы и какая судьба определена мне.

Он опустил голову, словно винил себя в том, что возникла эта ссора. Нира вздохнула, подняла с пола котомку и как можно спокойнее произнесла.

— Хорошо. Но потом я вернусь к тебе.

— Если жрецы позволят, — проскрежетала Джемала.

— Идите уже. Я подожду вас тут. Обещаю никуда не уходить, — Бакале попытался разрядить обстановку шуткой, но даже сам не смог посмеяться.

***

Всё, что чувствовал Мартирэдж, это усталость. Из раза в раз, изо дня в день ничего не менялось.

Проповедовать отправился Ладий. У старшего жреца не хватало сил. Мартирэдж уже сто раз пожалел, что согласился принять эти «временные бразды правления».

Люди собрались на улице под круглой крышей храма. Зычный голос Ладия был слышен даже изнутри.

— Откройте сердца — и Богиня направит вас в трудную минуту. Откройте души — и Небо покажет вам выход из беды. Откройте глаза — и Солнечная ящерица осветит вам путь.

Из раза в раз, изо дня в день. Люди внимали жрецам, как младенцы. Кому не хотелось переложить решение своих вопросов на Богиню. Вот только вовсе не Эритренике нужно было придумывать, что ответить им, а ему, Матирэджу.

Несмотря на приоткрытые окна, здесь, в надземной части храма, было душно. Маленькое круглое помещение делилось на две части: для прихожан и для жрецов. В первой половине были двери на площадь; один из священнослужителей всегда стоял там и следил, чтобы никто не вошёл раньше, чем положено. На стенах комнаты красовались изображения Эритреники и её имени, а на полу древний мастер выложил цветными камнями половинку Солнца. Окна были закрыты. По воздуху разливался дурманящий запах благовоний. Всё, чтобы прихожане чувствовали единение с богиней.

На стене напротив двери тоже было огромное Солнце. Вплотную к нему на высоком подиуме и сидел Мартирэдж. Спиной он ощущал небольшую дверцу, и – боже! – как же ему хотелось сейчас оказаться там, за ней! В серой, прохладной комнате с лестницей вниз, к обители жрецов, где другие сейчас спали или молились, где можно было освежиться прохладной водой, где царствовала темнота, а не бил в глаза свет, где отдыхал Верховный жрец… Но нет, благовония, и духота, и бесконечный поток людей с их проблемами — вот, что ожидало сейчас старшего из жрецов. Из раза в раз, изо дня в день. И, наверное, до самого конца.

Ладий закончил вещать. Люди за окнами стали выстраиваться в очередь и затем заходить внутрь.

– Что тебя тревожит, человек? – начинал беседу Мартирэдж.

– Как мне найти пропавший скот?

– У меня завтра будут гости. Что приготовить на ужин, чтобы удивить их?

– Какого римеле лучше завести?

На эти вопросы были заготовленные ответы. Скот ищите у реки вблизи того места, где видели в последний раз: животные наверняка захотят пить. На ужин приготовьте салат, да побольше, одно рыбное и одно мясное блюдо. Только ни в коем случае не суп. Римеле заводите белого или рыжего, чтобы видеть его ночью в темноте и не спотыкаться. И не берите с длинной шерстью, устанете вычёсывать. И обязательно научите ловить грызунов, иначе зачем вам вообще домашнее животное.

Но встречались вопросы и посложнее:

— Как мне воспитать в ребёнке то или это?

— Какой будет зима? Сколько сделать заготовок?

— Где моя дочь? Я не видела её после той службы, когда ударила молния…

Но больше всего Мартирэдж не любил разрешать споры. “Все должны быть лояльны к нам и к храму,” — наказывал Верховный жрец, уходя на покой. Но как сохранить лояльность обоих спорщиков, когда они просят противоположных вещей? О, как невыносимо было искать компромисс, особенно там, где о нём не могло быть и речи! Как рассудить мужа и жену, один из которых хочет разойтись, а второй — нет? Соседей, претендующих на одно и то же дерево на границе их участков? Такие вопросы встречались реже всего, но и отнимали больше всего времени и сил.

Пока тянулся поток гостей, Мартирэдж думал лишь о том, как хорошо бы было тоже найти себе преемника и передать бразды правления ему, а не ждать, пока Верховный жрец соизволит принять решение.

Но вдруг в шуме за окном раздались голоса.

– Джемала и Нира.

– Ваш номер на сегодня — сто двадцать три, — безразлично ответил Ладий, определяя новых посетителей в очередь.

Нира. Старший из жрецов тяжело простонал. Это имя никогда не значило “Где потерянный инструмент?” или “Можно ли уже идти в лес по грибы?” Нет, “Нира” всегда означало “Ты будешь страдать, Мартирэдж”. “Ты будешь страдать, потому что мне не нужны твои советы и я пришла сюда не по своей воле”. А сегодня она явилась с Джемалой, с одной из самых ярых последовательниц храма. Мартирэдж глубоко вдохнул, задержал дыхание и затем медленно выдохнул, изо всех сил стараясь не выругаться.

Жрец ждал женщин как казни. Наконец, они вошли. Джемала первой направилась к пьедесталу и пала на колени.

— О, посланник Богини, помогите мне!

— Солнечная ящерица слушает вас, — Мартирэдж постарался звучать спокойно. — Каков ваш вопрос?

— Мой господин, эта женщина утверждает, что Богиня не следит за нами, не оберегает нас! — Джемала указала на Ниру. — Что вся наша жизнь — не Её великий план!

Жрец хмуро погладил свою козлиную бороду.

— Вовсе нет, — Нира скрестила руки на груди. — Я говорю, что то, как Джемала восприняла ваш размытый совет, навредило её сыну. Вовсе не Богиня решила оставить его без медицинской помощи.

Мартирэдж глядел то на одну, то на другую женщину. Он услышал больше, чем простой спор на религиозной почве. В их противостоянии слышалось недовольство храмом. Нира и раньше высказывала подобные мысли, но в этот раз всё зашло намного дальше — она прямо сообщила жрецу, что недовольна его работой. Верховный должен был как можно скорее узнать об этом.

— Вы обе правы, — священнослужитель начал речь тихо, вкрадчиво. Джемалу убеждать было не нужно. Он глядел на Ниру. — Да, Богиня не всегда даёт прямой ответ. Люди не должны знать заранее свою или чью-то ещё судьбу. Однако Солнечная ящерица, несомненно, следит за нами и направляет нас на лучший из доступных нам путей. Этот сын… Бакале, кажется? Богиня знает, что он работал в шахте. Несомненно, так она защитила его от попадания под завал или удушения из-за нехватки воздуха. Это лучшая судьба для него. И для его матери, ведь теперь она сможет чаще быть с ребёнком.

— Он ведь уже не ребёнок, – выпалила Нира с болью в голосе. — Его могло ждать большое будущее…

— И ждёт, не сомневайтесь, — Мартирэдж постарался успокоить её, мягко продолжив. — Богиня знает, что травма никак не остановит его от великих свершений.

Джемала довольно улыбнулась и бросила на Ниру снисходительный взгляд.

— Вы… — целительница поджала губы, бессильно опустив взгляд. Но затем тут же подняла голову, и лицо её стало холодно. — Я поняла вас.

— Можете идти, и да хранит вас Солнечная Ящерица.

Мартирэдж проводил взглядом уходящих женщин, нервно теребя козлиную бородку. Жрец мгновенно понял, что не справился с Нирой. Она была для многих образцом, люди прислушивались к ней… но её неверие пустило корни слишком глубоко, чтобы на это можно было продолжать закрывать глаза.

– Скажи людям, что на сегодня приём окончен, — бросил Мартирэдж коллеге у дверей и, не медля ни секунды, спустился вглубь храма.

***

Джордж провёл в постели двадцать дней, целую рэбу. Нира строго-настрого запретила вставать, пока плечо не восстановится. Но гость изнемогал от желания что-то сделать, даже предложил помогать с чем-нибудь по дому; хозяйка не выдержала и разрешила ему прогуливаться возле дома, лишь бы угомонить.

Снаружи было солнечно. Джордж даже удивился тому, как легко дышалось на улице. Он постоял несколько минут на крыльце, вдыхая сладкий весенний воздух, затем спустился и прошёлся по двору.

Дом Ниры располагался на окраине города, внизу, у самой реки. Джордж прошёлся по берегу. «Вы лежали на мелководье без сознания,» — сказала как-то хозяйка. «Мы вас выловили, как áйву,» — засмеялся тогда Тирне, изобразив рыбу.

Эти места казались смутно знакомыми. Конечно, за четырнадцать с лишним лет всё изменилось, но… Что-то вдруг щёлкнуло в голове, и всплыло воспоминание. Джордж со всех ног бросился за излучину. Там должен быть дом, маленький домик с покрытой мхом крышей, с дорожкой, поросшей акароями и другими сорняками, которые никто и никогда не пропалывал, с резным крыльцом, памятью былых дней…

Дома не было. Ничего не было.

Дорога спускалась по склону и упиралась в пустырь. Высокая трава скрыла даже каменный фундамент. Повсюду валялись только обломки жёлтой породы — такой же, из какой были сложены горы. Такой же, из какой был сделан храм.

Что-то дрогнуло в сердце и навек оборвалось, пропало, вместе с тёплыми воспоминаниями о детстве, о материнских объятиях, о горячей и трескучей печи, о танцах с огнём и о сказках по вечерам.

Джордж пнул один из камней со злости, и тот скатился в реку. От удара заболела нога, что, впрочем, было ожидаемо. Но гнев не утих. Мужчина зажмурился. Куски болезненно-жёлтой породы взмыли вверх устремились друг к другу, раскалываясь от удара, растираясь в порошок, словно их никогда и не было. Шаг за шагом, планомерно, пока последний камень не обратился в пыль. Затем Джордж опустился на колени. Руки его дрожали. Он коснулся земли, задержав дыхание. Летающий храм парил прямо над ним. Не оставалось сомнений, кто стоял за всем этим.

Сколько невероятных историй было погребено в почве. Сколько мечтаний смыло дождём в реку. Сколько надежд унёс ветер вместе с семенами цветов.

Джордж поднялся, обернулся и замер. Он увидел Тирне. Мальчишка стоял на дороге, что вела обратно к дому, и в лице его читался страх. Но вместе с тем… любопытство.

— Господин-рыба…

Мужчина невольно усмехнулся.

— Да, Тирне?

— Что это было?

— Это… — Джордж едва удержался, чтобы не сказать «Искусство», — Это моё особое умение.

— Бросаться камнями?

— Нет. Как бы так сказать… Управлять вещами силой мысли.

Тирне с интересом склонил голову набок.

— Как это, господин-рыба?

— Взгляни сам, — Джордж снова зажмурился, провёл рукой, и резкий порыв ветра сорвал несколько цветов и уронил их прямо в руки мальчишке. Тот восторженно ахнул.

— Я тоже так хочу!

Джордж засмеялся, затем огляделся вокруг. На глаза попалась ветка, валявшаяся на берегу. Закрыв глаза, мужчина перенёс её поближе.

— Ты должен представить, как эта ветка взлетает, — сказал он, вспоминая слова Эритреники, — и вложить в это всю свою волю. Действительно захотеть, чтобы она взлетела.

Тирне нахмурился, выставил вперёд руку, зажмурился точно так же. Казалось, мальчишка вот-вот лопнет от натуги. Но ветка не сдвинулась с места.

— Не так, всё не так, — Джордж подошёл к нему, подвёл мальчика поближе и слегка опустил его ладонь. — Попробуй теперь.

Тирне даже замычал — так сильно напрягся. Но это не помогло. Ветка только слабо дрогнула и осталась лежать.

Джордж хмуро обошёл её со всех сторон. В груди снова закипала злость. Почему ничего не получается?

— Неправильно, неправильно! Смотри ещё раз, — он снова поднял ветку над землёй. Но в этот раз она взлетела так резко, что чуть не ударила Тирне по лицу. Мальчишка взвизгнул от испуга. Джордж тут же подскочил к нему, схватил за плечи, оглядел со всех сторон:

— Ты в порядке?

— Да, — мальчик кивнул и улыбнулся. — Она летела, как падающая звезда!

Джордж облегчённо вздохнул и сел на траву. Тирне последовал его примеру.

— Давай попробуем с чем-нибудь поменьше. И побезопаснее, — мужчина сорвал цветок и положил его на руку своему ученику. — Подними вот это.

Тирне старался изо всех сил, но сколько Джордж ни показывал, сколько ни вращал цветок из стороны в сторону, а толку было мало. Несмотря на это, мальчик не терял надежды. Но вот его учитель терпение терял.

— Посмотри сюда, — говорил он, заставляя цветок вращаться вокруг своей руки, — Всего лишь! Ну как же… Почему не выходит? Направь ВСЮ свою волю!

Тирне вздохнул.

— Я устал уже.

Джордж поджал губы и пробормотал:

— Ладно. Хватит с нас.

Тирне поднялся и вдруг поклонился.

— Я обещаю потом попробовать ещё раз, учитель!

Засмеявшись, он побежал в сторону дома. Джордж остался сидеть на траве, злясь на себя, что не справился. Даже такая простая задача оказалась для него непосильной. Может, Эритреника и правда сделала неверный выбор?

Сзади раздался тихий кашель. Мужчина обернулся и увидел Ниру. Она выглядела слегка взъерошенной, словно только что яро спорила с кем-то. Но теперь лицо женщины было спокойно, как гладь воды ночной порой.

— Вы учили Тирне Искусству, да?

Джорджу стало не по себе от того, как прямо Нира сказала это, и от того, что в её голосе совсем не слышались те чувства, которые были у других: ни страха, ни ненависти.

— Да, — Саламандер кивнул и поднялся на ноги. — Он попросил меня.

— Не оправдывайтесь. До тех пор, пока вы не попадаетесь никому на глаза, вы можете продолжать эти уроки.

Джорджа изумило её спокойствие. Он не понимал, почему Нира смотрит на него не так, чем все. Они некоторое время стояли молча. Мужчина первым нарушил тишину своим вопросом.

— Почему?

— Что почему? — Нира наклонила голову набок точно так же, как и Тирне.

— Почему вы так добры ко мне? — Джордж выложил всё, что было у него на душе, не задумываясь. — Почему вы помогли мне, когда могли бросить? Почему не гоните прочь, как другие?

Нира тяжело вздохнула.

— Я видела, как вы спасли людей от обвала. И слышала вашу речь у храма. Вы хотите изменить мир к лучшему, но не знаете, с чего начать. Вы совсем не знакомы с Сэр-Торре. Я же знаю, за что стоит взяться, но не могу рисковать сама. Но я дам вам шанс. Тирне — и другие дети — заслуживают лучшего, чем этот затхлый город.

Джордж улыбнулся. Женщина заметила это и продолжила, не давая ему сказать.

— Но я не позволю вам больше так обращаться с моим сыном. Вы должны научиться контролировать ваши чувства. Ваш гнев в особенности.

Мужчина нахмурился и прорычал сквозь зубы:

— Но эти жрецы столько позволяют себе…

Нира резко хлопнула в ладоши, заставив его вздрогнуть.

— Вы слышите меня? Гнев не поможет вам. Он только тратит ваши силы. Если только он будет двигать вами, вы сгорите, словно свечка.

Джордж виновато опустил голову под её строгим взглядом.

— Найдите себе другую причину достичь цели. И не смейте больше срываться на Тирне. Иначе нам будет не по пути.

Развернувшись, Нира направилась к дому. Но когда она уже была на крыльце, Джордж вдруг окликнул её.

— А что двигает вами?

Он не увидел этого, но женщина слегка улыбнулась.

— Любовь, мой дорогой.

Глава 6. Искра и пустое сердце

— Почему именно я?

Эритреника не знала, что ответить. Может, потому, что он узнал то, чего не должен был. Или потому, что ей стало жаль брошенного в лесу юношу. Или она почувствовала в нём странную решимость — даже безрассудность, — которой так не хватало Мишу.

Или богиня снова была в отчаянии, готовая призвать первого встречного, который встанет на её сторону.

***

— Мне обязательно было идти в этом?

Красное солнце поднималось над Сэр-Торре. Утренний туман постепенно рассеивался. В лесу за домами просыпались птицы, затягивали свои песни. В воздухе пахло цветами.

Начиналась первая рэба лета.

Двое шли вверх по склону. Джордж напросился с Нирой: сперва за лекарствами, а потом к её пациенту. Он хотел попробовать ещё раз поговорить с людьми, убедить их вдуматься в слова жрецов, показать им силу Искусства. У него были большие планы: собрать горожан, научить их воплощать мысли в жизнь, затем — пойти на Храм и призвать его обитателей к ответу, а потом…

— Обязательно. Вы и так слишком заметны. — Нира покосилась на рыжие волосы спутника и ускорилась, — а в вашем чёрном костюме будете как караджа в стае римеле. В таком никто не ходит, кроме жрецов. Откуда у вас подобная одежда?

— Сам сшил, — хмыкнул Джордж. — Как раз из жреческой мантии. Раньше я служил в храме.

Нира взглянула на него удивлённо.

— Я не помню вас.

— Это было четырнадцать лет назад.

— Тогда неудивительно. Столько воды утекло с тех пор.

Некоторое время они шли молча. Затем Джордж спросил:

— А откуда у вас мужская одежда?

— От отца Тирне.

От неожиданности Джордж остановился. Действительно, как можно было не догадаться?

— От отца?

— Вы ведь не думаете, что я всегда была одинока? — Нира махнула спутнику рукой, поторапливая его. — Я любила того мужчину, и очень.

Джордж смущённо опустил взгляд.

— Что с ним стало?

Нира коротко вздохнула.

— Он уже давно среди звёзд. Вам повезло, что я решила оставить его вещи Тирне на вырост.

Джордж не нашёлся, что ответить. Женщина тоже не хотела продолжать разговор. Остаток пути они проделали в тишине.

Когда из-за угла показался нужный дом, Нира потянула спутника к нему, подошла к двери и постучала. Им открыл сонный пожилой хозяин, пару дней назад обещавший целительнице грибную настойку.

— Не думал, что вы придёте так… рано, — сказал он и покосился на незнакомого мужчину, словно вспоминая что-то, — Я ещё не успел ничего принести из погреба.

— Я помогу, — вызвался Джордж. Кажется, намечалась хорошая возможность для разговора. Старик нахмурился, но не стал отказываться:

— Ещё одни руки мне будут очень кстати.

Вдвоём они спустились в погреб. Там было темно, и Джордж, не задумываясь, зажёг маленький огонёк в руке. В ту же секунду хозяин отпрянул, почти отскочил назад, нервно дёргая головой, прижался спиной к шкафу, полному заготовок. Джордж уставился на него с удивлением, а затем дружелюбно улыбнулся.

– Здесь не помешает немного света, не правда ли?

Старик затряс головой. На его пожелтевшем лице читался тот же страх, что и у других. Джордж нервно усмехнулся. Пламя в его руке опасно задёргалось, то усиливаясь, то угасая; было тяжело сосредоточиться и на Искусстве, и на окружении одновременно.

— Ладно… что нам нужно взять? — постарался он поторопить старика. Хозяин нетвёрдой рукой указал на три бутылки с грибной настойкой, которые стояли в углу на нижней полке.

— Позвольте мне заняться ими. — Напрягшись, Джордж поднял бутылки в воздух и притянул к себе. — Знаете, Искусство может и не та…

Старик не дал ему договорить и болезненно застонал — так громко, что, наверное, даже Нира слышала с улицы. Затем развернулся, метнулся к лестнице и взбежал по ней — да с такой скоростью, какую никак не ожидаешь от человека его возраста. Уже с верхней ступеньки он крикнул:

— Забирайте всё! И уходите! Уходите!

Его внезапный порыв заставил Джорджа на миг потерять концентрацию. Свет сохранить удалось, но грибы полетели на землю; мужчина подхватил их в последнюю секунду. Затем выпрямился и резко выдохнул. Что опять не так? Он ведь показывает людям, что Искусство не так уж и опасно… Почему они не понимают?

Джордж тоже поднялся по лестнице и огляделся. Он не терял надежды переубедить хозяина. Но стоило ему оказаться наверху, как кто-то резко толкнул его в спину и в один миг выдворил на улицу; дверь с грохотом захлопнулась за ним, и в замке заскрежетал ключ.

Нира, отдыхавшая на камне, поднялась с места.

— Что это? — она окинула спутника удивлённым взглядом.

— Так… лекарства, о которых вы просили. — Джордж показал ей бутылку.

— Я не об этом. — Нира перевела взгляд на дверь и хмыкнула. — Как понимаю, ничего не вышло?

— Не вышло…

— Так и думала.

Джордж возмущённо уставился на неё.

— Что значит «так и думали»?

Женщина пожала плечами.

— Пойдёмте, нас ждут.

Теперь они спускались с горы. Джордж всю дорогу нервно вертел бутылки в руках, даже попробовал сжать их с помощью Искусства, чтобы спрятать в карман. Неприятный скрежет стекла, не приспособленного под такое давление, дал ясно понять, что грибам эта идея не понравилась.

— Значит, вы знали, что ничего не получится, и всё равно не предупредили меня, — наконец собравшись с силами, бросил мужчина. — Почему?

Нира тихо засмеялась.

— Чтобы научиться самостоятельно принимать решения, ребёнок должен сперва несколько раз ошибиться.

— Вы считаете меня ребёнком?!

Женщина, как ни в чём не бывало, улыбнулась.

— Я считаю, что вам не хватает многих навыков для того, чтобы повлиять на жителей Сэр-Торре. Скажите, например… почему они должны поверить вам вместо жрецов?

Джордж молчал. Он не знал ответа наверняка. В голове роились сотни мыслей, но уловить, какая из них верная, никак не удавалось.

Нира, заметив его заминку, улыбнулась.

— Давайте зайдём с другой стороны. Какова ваша цель?

Мужчина вздохнул.

— Вы ведь знаете о Великом Мише?

— Знаю. Он — герой многих детских сказок. Однако причём он здесь?

— Тогда вы, несомненно, знаете и легенду о Сожжённом городе. Жрецы сейчас говорят, что случившееся там было карой Богини за использование людьми «Запретного» Искусства. — Джордж взволнованно пригладил волосы. — Но в детстве я слышал иную версию: матушка рассказывала мне, что Богиня наказала правителя, самолюбивого и властного, и тех, кто следовал за ним. Великий Миш боялся, что злоба государя погубит тех, кто отвергал его бессердечные приказы, что он заставит людей проливать кровь лишь из ненависти. Поэтому, собрав своих прихожан, ваш «герой сказок» увёз их далеко за море и основал Сэр-Торре. Чтобы защитить их. Чтобы они продолжили жить.

— И снова любовь побеждает гнев, — улыбнулась Нира.

— Как вы и говорили. — Джордж кивнул и оглянулся на Храм. — То, что я вижу сейчас в Сэр-Торре, пугает. В любой момент жрецы могут отдать приказ — и брат пойдёт на брата. Люди будут лить кровь «неверных», пока не останется никого. Богиня не может этого допустить. И я не могу.

Нира захихикала. Мужчина взглянул на неё, удивлённо вскинул бровь.

— Я сказал что-то смешное?

— Вы так говорите, будто «Богиня» сама вас послала.

— А вы бы поверили в такое? — Джордж поджал губы. Стоило ли сейчас рассказывать о встрече с Солнечной Ящерицей?

— Не в этой жизни. — Нира поправила плащ на плечах. — Я не верю в Эритренику.

— Как т-так? — от неожиданности Джордж запнулся и едва не упал.

— Поправлюсь: я не верю, что кто-то наблюдает за нами. — Целительница потянула спутника за локоть, велев поворачивать. — Даже если в этом мире и есть создание выше нас, будь то Богиня, или Бог, или кто ещё, вряд ли им будет дело до того, что творится на земле. Иначе они давно бы сами покарали жрецов, разве нет? А если Боги считают правильным то, что Храм делает с сознанием людей… Нет, я не хочу поклоняться таким существам.

Джордж медленно выдохнул и похвалил себя за то, что не стал говорить о том утре в лесу. Нира бы вряд ли поняла. А терять такого ценного союзника не хотелось.

— А вы, выходит, верите? — спросила женщина.

— Меня не так волнует, чего хотят Боги, — на удивление чётко и ясно проговорил её собеседник. Казалось, эта мысль уже давно жила в его голове, — Я беспокоюсь о своём народе. И сделаю всё, что только смогу , ради его благополучия.

— Смело. Это намного лучше всего, что я слышала от Вас раньше. — Нира погладила его по плечу. — Вы звучите намного убедительней, когда думаете перед тем, как говорить.

Она свернула на боковую улицу и направилась к двухэтажному дому.

— Повремените со следующей беседой. Здесь вам нечего будет ловить. Лучше поразмышляйте пока снаружи.

— Могу я всё-таки пойти с вами? — осторожно спросил Джордж. — Готов помочь, если потребуется.

Нира смерила его взглядом.

— Помогать не надо. Можете идти, но только если обещаете не мешаться.

— Обещаю, — слегка обиженно протянул собеседник.

Они подошли к дому. На удивление дверь была не заперта. Нира, кажется, заранее знала это и без каких-либо сомнений вошла. Джордж последовал за ней.

Внутри всё казалось таким… странным. Будто люди здесь и не жили вовсе. Посуда была идеально разложена по полкам. На столах и ящиках — ни пылинки. Каменный пол блестел. Шкура хэванэ посреди первого этажа ослепляла своей белизной. Даже очаг и тот кто-то вылизал дочиста. От этого порядка становилось не по себе. Но, несмотря на всё это, здесь было тепло, по-домашнему тепло: в методичной чистоте виднелась любящая рука.

Нира, кажется, уже не в первый раз наведывалась сюда. Даже не осмотревшись, она сразу отправилась к лестнице наверх. Второй этаж, ещё более ухоженный, был разделён на несколько помещений. Женщина постучалась в одно, и оттуда раздался голос:

— Входите!

В комнате Бакале ничего не изменилось. Всё те же каменные стены, стол с инструментами, шкаф. Всё та же кровать, одеяло. Всё тот же недвижимый человек под ним. Он сидел, вычерчивая что-то на куске ороновой кожи. Рядом на полу неаккуратной кучкой были сложены такие же, с угольными набросками. В них проглядывались очертания зданий, диковинных домов из камня и дерева: одним река заменяла крыльцо, у других вместо крыши был цветочный ковёр, третьи поражали изящными цветными окнами и колоннами, покрытыми лианами. Всё это казалось волшебным, чьим-то прекрасным, завораживающим сном.

Ещё один рисунок упал поверх других, когда гости вошли.

— Ка-а, здравствуй, — по-матерински улыбнулась Нира, подходя к больному.

— Здравствуйте… А кто это с вами? — Бакале устало потёр пухлые щёки и посмотрел на женщину, а затем на её спутника.

— Меня зовут Джордж, — представился мужчина и, улыбнувшись, почтительно поднял руку. Юноша сделал то же.

— Можно просто Бакале. Вы помогаете тётушке Нире?

— Да, немного…

— Мы принесли тебе лекарств. — Целительница настойчиво отодвинула спутника от кровати, присела рядом с ней, стянула с юноши одеяло и достала мазь от боли. Джордж остался наблюдать за женщиной, отойдя в дальний угол. То, с какой заботой она подходила к делу, не могло не восхищать: руки мягко, едва ощутимо скользили по коже, растирая снадобье, и вместе с тем каждое движение было лёгким, чётким, выверенным годами. Даже от одного взгляда в сердце зарождалась уверенность: всё теперь наладится, иначе и быть не может.

Вдруг Бакале наклонился к Нире и с игривой улыбкой зашептал:

— А этот молодой человек, кто он? Ваш ухажёр?

Лицо Джорджа вмиг покраснело смущения. Как только можно было такое подумать?

— Не говори глупостей. — Нира хмыкнула, не отрываясь от работы. — Просто очень… навязчивый пациент.

— Обычно пациенты не вызываются вам помогать. — Бакале захихикал, поглядывая то на одну, то на другого, — А этот господин и вовсе не сводит с вас глаз.

— Перестань. — Женщина поднялась и направилась к двери. — Я пойду нагрею воды.

Когда она вышла, Джордж подошёл ближе к Бакале.

— Неужели вы живёте здесь один?

— Нет, совсем, нет. — Юноша задорно рассмеялся. — Просто матушка сейчас ушла в Храм. Она хотела спросить совета насчёт новой шкуры в гостиную. У нас холодный пол внизу.

— А почему вы не пошли?

— Так ведь я не могу. — Бакале вздохнул, и его улыбка стала слегка грустной. — Ногу сломал на шахте.

— Вы шахтёр? — Не работяга, береги их Солнечная ящерица, а так, больше чертежи делал. Мы с отцом раньше вместе над новыми тоннелями работали. Считали, куда прокладывать, как. Он у меня всё о воде знал, чувствовал, где какой ключ зарождается, где мокрый грунт поплыть может. Он выбирал направление — я подходящие опоры подбирал, иногда даже новые разновидности приходилось придумывать. Ну и склады там, места отдыха… всё по моим рисункам у нас на шахте.

— Что же произошло?

— Да случайность. — Бакале махнул рукой. — Поскользнулся, упал, очнулся дома уже. Матушка ходила со жрецами советоваться, они дали совет, как лечить, да всё равно срослось в итоге вкривь и вкось. Вот, лежу теперь, как камень посреди реки. Встать с трудом могу от боли.

Джордж задумчиво потёр подбородок.

— Знаете, у меня появилась идея…

— Никаких идей! — Нира вернулась в комнату и тут же одёрнула его. — Я вам не позволю.

— Прошу вас! — взмолился Джордж. — Я хочу только попробовать.

— Нет и ещё раз нет! — Целительница была непреклонна. Жестом она потребовала грибную настойку и принялась разводить её: — Я не позволю вам рисковать чужой жизнью.

— А если я…

— А если вы что? — Нира резко обернулась к нему. — А если вас отвлекут? Или вы причините ему боль? Или поддадитесь эмоциям, как с Тирне? Что, если вы сделаете только хуже?

Джордж не знал, что ответить. Её слова были правдивы. Да, он тренировался на досуге, но его владение Искусством всё ещё оставляло желать лучшего. И всё же…

— Здесь на кону стоит не отношение к вам, не успех вашей задумки, а вся дальнейшая жизнь человека. У вас нет опыта, совсем нет, — продолжала свою тираду Нира, — а вы хотите свернуть горы…

— Я хочу попробовать, — перебил её Джордж.

— Вы слышите меня? — Женщина глубоко вдохнула, стараясь держать себя в руках. — Как эху в ущелье кричу впустую.

— Тётушка Нира. — Бакале потянул её за рукав. Его взгляд впервые за долгое время изменился. На мгновение ушли и хорошо скрываемая боль, и горечь, и смирение, и вместо них загорелась надежда. Да, юноша надеялся всей душой, что положение его не безнадёжно, что что-то ещё можно изменить! Он не знал, что собирается предпринять новый знакомый, но верил ему. Верил, что есть шанс на удачу. И если таковой и правда был, хотя бы призрачный… Нет, Нира не хотела его отнимать.

— Ладно, — бросила она холодно, отступила от кровати и отошла к стене, скрестив руки на груди. — Я буду следить, чтобы всё прошло хорошо.

Джордж занял её прежнее место, опустился на одно колено.

— Если станет больно, сразу скажите мне.

Бакале кивнул, внимательно наблюдая за тем, что делает мужчина. Джордж опустил руки на ногу юноши и зажмурился. Здесь было не до экспериментов, нужна максимальная концентрация.

Кость — она как валик для глажки: тонкий и прочный деревянный брусок, обёрнутый в ткань-плоть. Если прикладывать слишком много усилий, работая им, внутри может пойти трещина. Когда такое случается, следует проникнуть под внешний слой, поместить в щель клей водяных пауков и установить обе половины так, чтобы их оси совпали. Когда клей схватится, валик снова можно будет использовать. Кажется, этот принцип можно было применить и с костью: создать трещину, чтобы затем вправить обе половины на место. Организм срастит их заново, так, как нужно. Только действовать нужно с осторожностью. Представить себе внутреннюю ось, дождаться щелчка, а потом…

В комнате было подозрительно тихо. Это казалось странным. Джордж открыл глаза. Бакале продолжал вопросительно смотреть на него.

— Ты чувствуешь что-то?

Юноша покачал головой. Джордж коротко вздохнул и поднялся.

— Мне жаль. Боюсь, тогда я тоже не в силах помочь.

— Не страшно. — Бакале улыбнулся, однако вышло натянуто. Как он ни старался скрывать свои чувства, но опустевший взгляд выдавал их с головой. — Я и не ожидал ничего. Спасибо, что хотя бы попытались.

Джордж опустил голову, поджал губы. В сердце кололо от чувства вины.

— Нет, перестаньте переживать из-за меня, — тут же бросил ему юноша. Он залез под подушку и вытащил оттуда ещё один отрезок ороновой кожи. Рисунок на нём был более крупным, чем все остальные, и более чётким. — Вот, возьмите.

— Что это?

— Говорят, красивые вещи спасают даже самый плохой день.

Джордж окинул взглядом подарок — и у мужчины перехватило дыхание. Подобного здания он не видел ни в нынешнем Сэр-Торре, ни в прошлом, ни в каком бы то ни было из будущих. Оно возвышалось, напоминая гору; по периметру его стояли башни с острыми крышами, похожие на могучие ели. Между ними к стенам, как сваи, прилегали покатые опоры, резные, напоминавшие паутину. Двери огибала арка, подобная той, что имелась в Летающем храме, но больше и величественнее в несколько раз. Верх самого здания был плоским и как будто из стекла; на этом стекле отчётливо вырисовывались величественные очертания Солнца.

— Это… изумительно, — только и смог выдавить Джордж.

— Это, наверное, лучшее из моих творений. — Бакале печально улыбнулся.

— Спасибо.

— Заглядывайте ещё как-нибудь. Буду рад поболтать.

Рисунок пришлось засунуть под рубашку: в штанах отца Тирне не было карманов. Какой талант погибал в этой душной комнате! Джордж подошёл к окну и оглядел каменные дома Сэр-Торре: серые, жёлтые — пустые. Несомненно, в них была душа, искра, но её свет и вполовину не горел так ярко. Почему же весь город заполнен ими, а не прекрасными, причудливыми зданиями, поражающими воображение? Почему тот мастер, который дарит кров горожанам, не придёт сюда и не построит эту красоту? Быть может, он даже не знает о юноше? Чудесные идеи обречены пылиться на деревянном полу лишь потому, что никто не видит их. А почему не видит? Потому что Бакале заперт здесь, скован серыми стенами, его талант не в силах взлететь из-за тяжести потолка. И причина проблемы неизменна: Храм, Верховный старик и жрецы, их слова, их воля. Даже здесь они пустили корни!

Ослеплённый гневом, Джордж со всей силы ударил кулаком в стекло. Осколки брызнули во все стороны. Больное плечо тут же свело. По руке потекла кровь.

И это увидела та, что стояла снизу.

Джемала возвращалась домой в приподнятом настроении и даже немного раньше, чем рассчитывала. Она торопилась к сыну с хорошими новостями: господин старший жрец предложил ему подрабатывать переписыванием свитков. Из дома, конечно, но это было всё же лучше, чем сидеть без дела целыми днями. У матери каждый раз сжималось сердце при виде того, как её дитя тоскует в одиночестве. Работа пренепременно подняла бы ему настроение.

Вот уже и дом показался впереди. Но Джемала сразу насторожилась: дверь была открыта. Опять Бакале отвлёк разговорами перед уходом! Беспокоясь всё сильнее, мать ускорила шаг. В её отстутствие в дом мог войти кто угодно! Но только она собиралась войти, как сверху раздался звон бьющегося стекла. Джемала тут же задрала голову — и чуть не вскрикнула от испуга.

В окне виднелся человек с площади, тот самый, с богохульными речами. Лицо, волосы, фигура — не оставалось никаких сомнений, что это он. И он в комнате Бакале! А кто это подбежал к окну, кто встал рядом? Нира! Снова эта змея, прокляни её Солнечная ящерица! Что делать? У Джемалы перехватило горло. Её сын, её мальчик был в опасности! Как поступить? Бежать к Бакале или за помощью? Словно стена выросла между матерью и входом в дом. Ей казалось, что мужчина с площади смеётся по ту сторону. Что он стоит и держит Бакале на руках, что хочет забрать его с собой. Что он уже уходит вместе с ним. Джемала видела это как наяву поверх непреодолимой преграды. Попасть за неё, спасти сына… Подойти к этому мужчине, владеющему проклятой силой? Возможно ли? Страх подступал к горлу. Руки дрожали. Нельзя, нет, только не трогайте мальчика! Но как быть? От бессилия паника только росла. Нет, Джемала не справится одна. Ноги сами понесли её прочь от дома, назад, в Летающий храм.

Церемония божественного слова уже закончилась. Последний прихожанин покинул храм пританцовывая, довольный полученным советом. Мартирэдж уже собирался возвращаться вниз, как вдруг жрец Тонгамо ввёл женщину, всю в слезах. Стоило ей войти в зал Эритреники, как она упала на колени и залепетала что-то. Сквозь рыдания было трудно разобрать хоть слово.

— Прошу вас, тише. — Мартирэдж поднял Джемалу, крепко сжал её руки, успокаивая. — Что случилось? Богиня слушает вас.

— Он… и она… — Женщина никак не могла прийти в себя. Она уткнулась лицом в грудь старшего жреца, дрожа всем телом и продолжая бормотать нелепицу.

— Кто? — повторил Мартирэдж, с тяжёлым вздохом заключив несчастную в объятия.

— Она говорила что-то о Нире Афире, друг, — с почтением произнёс Тонгамо. — И о Дж… о том человеке, который погиб чуть больше рэбы назад, упав с острова.

— Они… они в моём доме, — продолжала захлёбываться Джемала. — Они… у Бакале. Они мучают его!

Мартирэдж нахмурился. И снова всплывают эти имена… Он осторожно разжал руки женщины, обхватившей его, и передал её Тонгамо.

— Богиня не оставит это просто так. Прошу вас, проследуйте за моим другом, он заварит вам успокаивающих трав… А я лично займусь вашим вопросом. Мы обязательно найдём этих двоих и отдадим на суд Богине, да сбережёт она вас и семью вашу.

Джемала тихо кивнула. Тонгамо прижал её к себе и с жалостью погладил по голове. Мартирэдж бросил ему многозначительный взгляд, развернулся и покинул зал для прихожан.

После шумной церемонии от приглушённых звуков внутренней части храма было не по себе. Жрецы чинно бродили тут и там: кто-то занимался бытом, кто-то просто прогуливался без дела. На самом деле, помимо проповедей, им почти нечем было заняться: абсолютно всё управление лежало на Мартирэдже.

Завидев старшего товарища на лестнице, молодёжь начала стекаться к нему, чтобы поприветствовать. Они клали одну руку на сердце и поднимали вторую, согнув в локте, в знак признательности и уважения. Жрец ответил каждому лёгким кивком и спросил:

— Наставник не появлялся?

Собравшиеся лишь покачали головами.

— С прошлого раза, как вы его искали, так и не выходил.

Мартирэдж тяжело вздохнул. Он не хотел принимать решение без согласования с Верховным жрецом. Да и… не мог. Всё, что касалось «помех» влиянию Храма, проходило исключительно через руки Орингера.

Покои наставника находились напротив общей комнаты, через коридор от неё. Мартирэдж подошёл ближе и прислушался. Изнутри доносился чуть слышный стрёкот, но разобрать, что он напоминал, было практически невозможно. Старший жрец постучался, но ответа не последовало. Постучался ещё раз — снова ничего. Слабая тревога зашевелилась где-то чуть ниже сердца. Мартирэдж потянулся к ручке, но тут же одёрнул себя. Запрет входить к Орингеру под каким бы то ни было предлогом был первым и главным законом в Храме — после правила во всём слушаться Верховного жреца.

Нет, в этот раз уходить нельзя. Хватит. Мартирэдж отошёл от двери и сел напротив, не сводя с неё глаз. Он обязан дождаться. Обязан доложить. И… и найти силы наконец высказать всё, что скопилось в душе.

Младшие жрецы продолжили сновать вокруг, занимаясь своими делами. Отнесли свитки с церемонии в хранилище, приготовили ужин. Звали товарища присоединиться, но тот отказался, даже не сдвинувшись с места. Он видел только дверь. Постепенно суета утихала. Близилась ночь. Лидий ушёл последним, оглянулся на одиноко сидящего жреца и окликнул его. Не дождался ответа и всё-таки погасил свечи. Чёрный от копоти потолок общей комнаты слился в одно целое с жёлтыми стенами, оставив вокруг лишь болезненную серость.

Казалось, само время застыло в этом месте. Чем дольше Мартирэдж смотрел в одну точку, тем больше мерещилось ему: сперва странные синие блики играли на дверной ручке, затем красные огоньки замигали по углам, будто зарождающийся пожар; казалось, что чья-то фигура, серая, подобно тени, наблюдает из темноты. Глядит бесстрастно, безразлично, словно и нет ей дела ни до чего. Глумится над жрецом, над его волнениями, своим пустым взглядом. Или сочувствует? А может, всё это — лишь игра уставшего разума?

Несомненно, это только видение.

Тихо скрипнул ключ в замке. Орингер выглянул в общую комнату и осмотрелся. Свеча в его руке мигом прогнала все иллюзии. Верховный жрец вышел из своих покоев, запер дверь и направился в сторону кладовых, где хранилась еда.

— Наставник, — тихо позвал его Мартирэдж.

Орингер вздрогнул. По спине побежали мурашки. На миг он был готов отдать, что угодно, чтобы не слышать этого голоса.

— Доб-рый ве-чер, — протянул он, обернувшись.

Мартирэдж встал со своего места и подошёл ближе. Поднял одну руку и положил другую на сердце.

— Вы в порядке?

Орингер кивнул, удивлённо подняв бровь.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Вы давно не появлялись. Я волновался.

Верховный жрец тихо засмеялся и поставил свечу на обеденный стол.

— Волновался? Отчего же?

Мартирэдж нервно потёр руки.

— Мне нужно с вами поговорить.

Поговорить. Орингер хмыкнул. Именно это поговорить было причиной, почему его так долго не видели.

— Это касается Ниры Афиры, — пробормотал старший жрец. — Она высказывает крайне богохульные мысли и…

— Ты знаешь, как помочь таким людям. У нас есть свободная комната для неё.

— Дело не только в этом, Наставник. — Мартирэдж очень хотел сесть, но из уважения продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу. — Одна из прихожанок передала мне сегодня, что Нира имеет связи с Джорджем Саламандером. Помните…

— Прекрасно помню, — оборвал его Орингер. — Ты уверен, что это правда?

— Более чем.

На краткий миг Верховному жрецу захотелось снова призвать молнии и уничтожить ненавистный город вместе с гадким и подозрительно везучим мальчишкой. Хотя каким мальчишкой? Ему уже за тридцать, и пусть он оставался всё таким же открытым и простым, это, кажется, не мешало ему вербовать союзников. И каких! Инакомыслящих в Сэр-Торре никак не удавалось подавить; если Саламандер научит их Запретному Искусству, да даже если просто убедит поднять в городе волнения, не сорвёт ли он весь план Первого Фалькона? Сорвёт, непременно. Даже если и не полностью, то точно сведёт на нет многие и многие годы трудов. Подумать только — паутина, которой Орингер так усердно оплетал людей последние полтора века, расползётся по нитке из-за одного маленького мотылька, слишком сильно машущего крыльями! Нет, глупости. Вздор, да и только. И Верховный жрец собирался приложить все усилия, чтобы не дать этому воплотиться в жизнь.

Орингер подошёл к Мартирэджу, тяжело опустил руку ему на плечо.

— Разберись с женщиной, а Саламандера я возьму на себя.

Старший жрец опустил взгляд и пробормотал.

— Но ведь можно обоих…

— Что ты сказал?

Мартирэдж резко выдохнул и чётко проговорил:

— Если они связаны, если работают вместе, вам будет проще разобраться сразу с обоими, разве нет?

Орингер сжал губы и испытующе уставился на последователя. В комнате повисла тишина, и её давление заставило старшего жреца продолжить говорить:

— Наставник, прошло уже четырнадцать лет. Не настало ли время снова выйти на свет? Сэр-Торре нуждается в вашей твёрдой руке, и эти двое смутьянов дают вам шанс показать своё величие. — Мартирэдж с почтением опустил голову. — Более подходящего момента можно ждать очень долго.

Орингер не отводил взгляда. Он всё ещё не говорил ни слова.

— Вы ведь были на последних церемониях, — продолжил Мартирэдж. — Люди в смятении из-за Джорджа и его речей. Многие даже признавались мне, что допускали богохульные мысли — не хотели больше возвращаться на храмовую площадь. Их гложет страх, им нужна опора и защита. Кто-то, кто поведёт их за собой. Нужны вы.

Он протянул руку к Орингеру, но тот отстранился. Молчание и холодность Верховного жреца становились всё невыносимей.

— Я прошу вас. — Голос Мартирэджа дрогнул. Поток слов вырвался из самых глубин сердца и выплеснулся наружу, сметая всё на своём пути. — Я не могу больше. Я не хочу больше продолжать всё это. Каждый раз слушать их глупые вопросы, решать что-то за весь город, а потом разбираться со ссорами, возникшими из-за моих решений. Решений в тех областях, с которыми я совсем не знаком! Моя голова болит и ноет от каждой мысли. У меня нет сил двигаться дальше, Наставник. Вся моя жизнь превратилась в кошмар без конца и края. — Не выдержав, он устало опустился на стол. — Умоляю… освободите меня уже от этого бремени.

Мартирэдж медленно выдохнул и опустил голову совсем низко. Его надежды не оправдались: легче на душе не стало. Слова потонули в едком чёрном тумане, заполнявшем её. Догорели, как свеча, и исчезли.

Орингер подошёл ближе, шурша мантией. Протянул руку, оперевшись локтём о стол, и произнёс:

— Сожми её.

Старший жрец недоумённо поднял взгляд. Наставник, кажется, говорил серьёзно.

— Сожми так крепко, как только сможешь, и попробуй повалить.

Мартирэдж повиновался. Он почувствовал, как Орингер напрягся в ответ. Как, вложив последние крохи силы, пытался сопротивляться. Даже его плечи дрожали от натуги. Двое встретились взглядами, и от решимости в глазах Верховного жреца по спине его соперника побежали мурашки. Но, несмотря на это, Мартирэдж без особого труда одержал победу. Наставник потряс уставшей кистью и довольно хмыкнул:

— Видишь?

— Я не понимаю…

— Открой глаза. Взгляни на меня, на мои руки, тело. Взгляни в моё лицо. Ты видишь в нём мудрость, ибо знаешь меня. А люди что скажут? — Орингер сделал шаг к Мартирэджу, взял его за подбородок и повернул его голову так, чтобы смотреть жрецу прямо в глаза. — «О какой мудрости речь, возраст не тот». Я слаб. Народ же доверяет сильным. Ему важен образ, идол. Кто-то, кто вселяет уверенность одним своим появлением.

— Такой, как вы, — пробормотал Мартирэдж. — Одного слова достаточно, чтобы почувствовать вашу силу. Я сам имел честь видеть это не раз.

— Ты разочаровываешь меня.

Орингер отступил на несколько шагов, отвернулся и снова замолчал. Старший жрец в душе застонал от боли. Наставник рвал его сердце на части. Всё внутри выло и плакало, не давая покоя, и от этого шума всё сильней болела голова. Обессиленный Мартирэдж сполз со стола и опустился на колени перед Верховным жрецом.

— Я умоляю вас…

Наставник обернулся. Подошёл ближе. Протянул руки и обнял жреца за голову.

— Знаешь, почему я выбрал тебя?

Мартирэдж промычал что-то неразбочиво.

— Я доверился тебе потому, что вижу: ты сильнее, чем многие, — вкрадчиво зашептал Орингер. — Твоя воля крепка и может выстоять против того, что другим даже не снилось. Как думаешь, сколько горожан смогли бы, как ты, удержаться на вершине? Не год, не два… Четырнадцать лет. И за эти четырнадцать лет я ни разу не пожалел о своём решении. Ты поистине оправдал моё доверие.

Мартирэдж тихо вздохнул. Душа замирала каждый раз, когда Верховный жрец говорил с ним так, и внутри всё сжималось от восхищения. Но сейчас…

— Ты ведь сам выбрал этот путь, помнишь? Ты оставил всё, что имел, чтобы примкнуть ко мне. Ты оставил жену и ребёнка ради веры, Храма. Ради мудрости. Так зачем тебе мудрость, если не делиться ею с другими? — Орингер медленно погладил старшего по голове. — Ты на своём месте. Там, где должен быть.

Мартирэдж резко выдохнул, и плечи его задрожали. Он так крепко сжал мантию наставника, что, казалось, порвал бы её. Видя это, Верховный жрец лишь цокнул языком.

— Ах, я вижу: ты слишком устал… Пусть так. Я не хочу мучить тебя. Двери Храма всегда открыты. Ты волен покинуть его.

Слова Орингера как ножом полоснули по сердцу, и Мартирэдж взвыл от боли. Наставник обнял его ещё крепче и ласково зашептал:

— Не волнуйся, я справлюсь. Будет тяжело убедить людей в своей силе, многие связи придётся выстраивать заново… Но это не беда, не в первый раз. А ты отдохни. Вернись в свой дом. Семья будет рада тебя видеть. Если они ещё там, конечно.

Мартирэдж замолчал, только тело его до сих пор слегка подрагивало.

— Я не хочу принуждать тебя. — Шёпот наставника ядовитой тьмой заползал в самые отдалённые уголки разума. — Ты и правда заслужил отдых. Столько лет труда на благо Храма. Такая работа должна быть вознаграждена.

Он медленно отпустил старшего жреца.

— Иди. Ты свободен.

Мартирэдж не вставал с колен. Голова его была всё так же низко опущена. Он словно падал в бездну, лишившись всякой опоры.

— Так ты идёшь?

Старший жрец поднял голову и помотал ею.

— Славно.

Тихо хлопнула дверь. Мартирэдж остался один. Обычно беседы с наставником придавали ему сил, вдохновляли, будоражили. Но в этот раз он не чувствовал ничего. Ни тепла, ни той искры, что зажигалась в нём каждую их встречу. Мир вокруг казался серым. Боль, отчаяние, одиночество наполняли его. Стены тоже были серыми. Пол. Потолок.

Даже пламя свечи на столе.