Александра Самарская

Сказание о гадких лебедях

Пролог

Ни в сказке сказать, ни пером описать

В этих краях по завету старейших Священна легенда одна Коль белую лебедь В лесу ты встретишь То счастлив ты будешь тогда

Все знают эту быль, от мала до велика, ведь свершилась в краях этих да передавалась из уст в уста пуще иного сокровища.

Когда-то колдун прибрать решил К рукам королевство своим Проклятие злое он наложил Принцессу обличья лишив

Затаив дыхание, люд заворожённо внимает сказу, и лишь в редкие минуты прерывается молчание тихим шёпотом. Нет во всей округе сказителя удалее этого сухонького старца, пронёсшего через столько лет мощь своего чудесного, проникновенного голоса.

В лебяжьей коже ей бывать Пока не согласится Стать колдуна невестой С приданым в королевство

Небольшая, с низкими потолками да маленькими окнами корчма «Трёхногая лошадь» битком набита простым людом. Стоит кислый потный запах, да хмеля и трав, да горелых поленьев. Кружки до краёв полны пива и не оскудевают стараниями уважаемой и любимой всеми корчемницы – полной, пышногрудой хозяйки.

Потрескивают дрова в маленькой печурке, и, вторя песне сказочника языки пламени вырисовывают лики дивные: пропоёт строчки о чародее, и тут же рожа его гадкая в пляске огней покажется.

Лишь ночью шанс есть под луной Девы увидеть прекрасной лик Кто клятву даст, сдержав её Разрушит заклятие в миг

Не умолкают гусли, вторя сказочной легенде, даже когда сказочник решает выдержать паузу. Окидывает он своих слушателей взором довольным, и вновь полился бархатистый голос его:

Знакома история эта всем вам Взлелеяна всем королевством О деве, спасённою от злых чар Спасённою принцем невесте

— Спасённою принцем невесте! – прокатываются голоса, вторящие финальным строкам, и вместе с ними стук кружек гремит весёлый.

Лишь несколько из присутствующих, видно, чужие, угрюмо посматривают на свою порцию пива и не спешат выпить за быль дивную. Наконец, Ганс, мужичок самый здоровенный из этой компании, громким стуком большого кулака и силой голоса заставляет обратить внимание на себя:

— Брехня собачья!

Переводят взгляд мужики да девы редкие в сторону нелепого крикуна, в сей же час утихают и гусли. Треск дров один-одинёшенько нарушает возникшее молчание, а мужик-то крикливый не торопится продолжить. Наконец, одолев кружку своей дряни, так же громко речь держит:

— Все знают, что сгинула принцесса со своим женишком-принцем, – взмахивает Ганс руками. – Сплоховал с обещанием горе-герой, да в любви признался девке по пригоже.

— Во-во! – поддакивают тут же Гансу с его стола молодцы. – Этот колдун-злодей ещё подменил принцессу на Одиллию, дочь свою! Так-то оборотни и заправили.

— Так тому в хрониках и быть!

— Каких таких хрониках, образина говорливая? – поднимает голову Ульрих-переписчик, книгочей известный, всё поглаживая усы свои рыжие да с насмешкой глядя на Ганса. – Прежде чем чепуху городить несусветную, узнай у того, у кого ума палата да ключики от горницы с житиями святыми: «Да будет сказано каждому, что спасена дева Одетт от чар силою Господа нашего да раскаянием истинным мужа благородного. Да подарено благословение Господне за веру и помыслы чистые».

— Хрен вам напишут в ваших летописях, – снова стукает по столу Ганс, недовольный насмешливостью в тоне Ульриха. – Что бес королевством правил да от него род пошёл.

— Пьяной собаке виднее, што было, нежели слугам господним? – гогочет рыжий усач, махнув рукой. – Ересь всё это.

— А ну-ка поди сюда, харя ехидная, – начинает засучивать рукава Ганс. – Скажи ещё, что слухи о связи колдуна и королевы ложью…

— Да побойся Бога молоть такое! – визгливый голосок раздаётся справа от Ульриха. Схватившись за волосы, сапожник Гуго, мужичок с глазёнками испуганными, всё с одного на другого взгляд переводит. – Верно болтает Ульрих: всяк ведает, што Ротбарт, злодей окаянный, изгнан за чародейство.

— За ересь, – поправляет Ульрих, также усмехаясь. – Коль по истине глаголить.

— Коль умные такие, – не унимается Ганс. – Внемли же: отчего сего Ротбарта не казнили, а лишь изгнать изволили.

— Сего не ведаешь, а городить горазд? – вновь раздаётся гогот Ульриха. – По летописным сказаниям, родилась в сей день долгожданная принцесса, и заказаны все казни были, дурак ты эдакий.

— Да королева почила, – поддакивает Гуго.

— Враки всё для простаков, штоб вопросы не задавали да воду не баламутили, – отмахивается Ганс. – Все знают, что долго не дарила королева наследничка, а тут и колдун появился, и дитятко выносилось.

— Да что ж ты…

— О чём-то таком и при дворе шепчутся господа наши, – перебивает Ульриха портной Бор, что близок к знати и уши длинные имеет. – Есть в этом зерно правды, да не всё.

— Так поведай нам историю, Бор, коль знаешь писаний больше.

— Сам камергер мне сказывал по секрету, что был Ротбарт не магом, а богохульником простым, что возжелал слишком многое, за дерзость и изгнан был, – на эту речь Ульрих усмехается, и Бор, вытянув палец, тычет в него. – Да какой остолоп отпустил бы колдуна, подумай-ка хорошенько.

— Казни были запрещены, глухой, что ли?

— А на другой день казнить, а? – скрещивает руки Бор, с вызовом на обоих поглядывая. – Лихой интриган этот Ротбарт, а лебедь ваша это сказочка для сердобольных. Заманил в лес неразумного принца и убить хотел его, да дочь свою посадить на престол вместо принцессы.

— Мне дед мой, что от деда своего, царство ему небесное, слышал об озере этом, – сквозь зубы Ганс проговаривает, сжимая кулаки и свирепо глядя на Бора. – Что озеро светится, и чертовщина творится в нём какая-то. Что была там дева, в лебедя превращающаяся. Иль ты предка моего в брехне обвиняешь?

— Почудилось, привиделось, – разводит руками. – Иль пошутил так над вами, а вы и приняли за чистую монету.

— Не уж-то во лжи житие обвиняешь? – вскакивает Ульрих. – В божьем промысле сомневаешься?

— Только в том, что Господь вообще…

Кулак Ганса, не стерпевшего подобной дерзости, приходится в скулу Бора, и тут же поднимается всеобщий гвалт. Потасовка всё больше народа в себя поглощает, и смешивается всё в разгоняющемся хаосе. Вскрикнув, спряталась корчемница за стойкой, заслоняя бочки, а мужики всё бьются не на жизнь, а на смерть – не оставляет их история, и решается вопрос не личный, но государственный. Столы с кружками да скамьи летают, пока девицы меж ними с визгом кидаются к выходу, дабы уцелеть. А гусляр, прижавшийся в глинобитном углу, тихонько струны перебирает да под нос напевает:

Поведать историю об этом злодействе Может любой в королевстве Вам же решать – быль то иль нет Ведь правду знают лишь принц да Одетт

Акт I

Какая сказка! Какие слёзы!

Вечная любовь, союз от Господа-Бога

Спросить лишь наших голубков…

Ох, забыли! Вот беда…

Откажет? Согласится? Да не принцесса

У нас тут принц – капризная невеста

Нос выше гор: борись ещё за ручку

Ох, не повезло королеве с сыночком…

Шут.

Глава I. Королева и принц

«…(строго). Ломаться-то нечего! Должен исполнять, что мать говорит…»

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Отстукивание ритма пальцами по столу сбивает напряжение. А оно, сродни горячке, волнами всё подступает и подступает; Гертруда, не удержавшись, подносит палец ко рту, когда взгляд снова цепляется за дурацкую строчку:

«…Это зависит только от детей наших…»

Отдёрнув палец, яростно рукой сносит все с массивного стола, и письмо, медленно и одиноко кружась, плавно опускается на каменные плиты.

Нет, Гертруда не может позволить подобному случиться. Так не пойдёт. Это была её идея, и никто и ничто не сможет…

«От детей.»

Ногти впиваются в мягкую ладонь. После стольких потраченных усилий, стольких лет и нервов она не может остаться ни с чем, упустив всё из-за…

Господь, помоги нам.

Подушечки пальцев касаются кожи у виска в попытке унять головную боль. Подняв письмо, она снова пробегает глазами по строчкам, пытаясь придумать ответ. Злополучная фраза всё ещё режет взгляд, и Гертруда пропускает её, не желая вновь терять самообладание. Стараясь сохранять спокойствие, она берёт чернильницу и чистый папирус.

«Да будет так», – выводит крупными буквами, а затем ставит печать.

Она оценивающе смотрит на собственное немногословие, прикидывая, что на это мог бы сказать Вольфганг. В его архивах точно найдётся десяток вежливых слов для умасливания.

А она королева. Ей можно всё.

С этой мыслью она запечатывает письмо и, взяв за уголок двумя пальцами, идёт прочь из кабинета.

Снаружи её ожидает камергер.

— Доставить в охотничий домик, – не смотря на него, протягивает запечатанное письмо. – Лично королю Вильгельму, – добавляет в тот момент, когда камергер, не дрогнув, аккуратно принимает письмо. Поклонившись, он тут же отступает, пока королева провожает его боковым зрением. – Немедленно, – добавляет она угрожающе, и тут же довольно наблюдает, как, ускорившись, слуга чуть ли не бежит по коридору. Когда он скрывается за углом, Гертруда направляется в противоположную сторону.

Шурша юбками, она стремительно преодолевает длинные холодные коридоры замка. Иногда на пути встречаются слуги, которые, завидев свою королеву, тут же опускают голову и бормочут дрожащими голосками: «Ваше Величество». Приятно. Приятно наконец-то и всё ещё держать власть в своих руках.

Лишь приближение к нужной двери испаряет даже этот проблеск радости. Какой бы устрашающей и опасной она ни была для своего народа или же соседей, это никак не относилось к сыну. Мысли о предстоящем, определённо тяжёлом диалоге возвращают головную боль. В попытке успокоить нервы пальцы сжимают уголок накинутой на плечи накидки из шкуры горностая.

Не умеет она с ним разговаривать. Каждый раз это как штурм неприступной крепости, которая при этом ещё и шутки свои шутит, вместо того чтобы к советам старших прислушаться. Как королева приказывает – он закатывает глаза; как мать молит – он отшучивается. Кто он после этого, если неблагодарный, несносный сорванец?

«И именно от него зависит вопрос государственной важности?»

Она выбирает единственную из всех возможных тактик – стоящие в глазах слёзы, дрожащие губы и угрозы скоропостижной гибели материнского сердца.

Он несносен. Но ведь не бесчувственен, верно?

Аккуратно отворив дверь, Гертруда входит и тут же скользит взглядом по комнате: заставленная книгами, она больше напоминает библиотеку, нежели покои. Взгляд на мгновение останавливается на мутном зеркале в золочёной раме: Гертруда разглаживает складки домашнего наряда. Среди выбившихся из-под чепца прядей цвета меди выглядывает парочка седых нитей. Старость… Как ещё одна злая насмешка. Ещё одна вещь, что ей неподвластна.

Гертруда поспешно возвращает пряди под чепец, вновь ощущая уверенность. Она ей сейчас к стати. Как и трагически печальное выражение лица.

Наконец, она переводит взгляд на сына, который продолжает лежать на кровати, покрытой шкурами животных – трофеями – и, подперев щёку рукой, с нервирующим шелестом медленно переворачивает страницы книги.

Он не бросает на неё и взгляда – этого достаточно, чтобы усомниться в избранной ею тактике. И всё же, стараясь не поддаваться эмоциям, которые то и дело обуревают её при встрече с сыном, она продолжает играть свою роль.

— Эдмунд, – голос, приглушённый и высокий, дрожит. – Нам надо поговорить.

— Матушка? – он устало поворачивает голову, не меняя своего положения. Каков поганец. – Я весь к вашим услугам, разумеется, но осмелюсь просить обождать, – произносит он, возвращаясь к книге. – Мне требуется некоторое время, прежде чем приступить к беседе.

Ждать королева не умеет.

И не хочет.

— Это крайне важно.

— Безусловно, – соглашается Эдмунд, не отрываясь от чтения. Она видит, как расходятся уголки губ в подобие улыбки. Скулы сводит от подобной дерзости. – Сейчас перехватят письмо, и к королю Артуру не придут на помощь.

Замешательство на мгновение отражается на её лице поднятием бровей, но тут же они сдвигаются, смыкаясь в суровую дугу, как только она понимает смысл его фразы. Нога стучит по полу, и звук стука каблука по кафелю становится всё громче.

Эдмунд же как ни в чём не бывало в итоге захлопывает книгу и встаёт. Вальяжная, расслабленная походка, расстегнутый на несколько пуговиц дублет и растрёпанные каштановые волосы – ничто из этого он не поправляет, будто нарочно выставляя напоказ собственную небрежность. Синие глаза с усмешкой смотрят на неё сверху вниз, когда он подходит вплотную.

— Благодарю вас за ожидание, матушка, – целует ей руку и затем накрывает своей. – Какие будут для меня распоряжения?

Она медленно выдыхает: выпрямляясь, старается не выдать своего волнения.

Как же ей ненавистно быть ниже его ростом, словно это сын держит скипетр.

А ему только дай повод…

— Я же могу на тебя надеяться? – звучит не так уверенно, как хотелось бы. «Не старость ли?» – вновь задумывается Гертруда, и мысль жалит подобно пчеле, так что королева сразу же от неё отмахивается. – И всё пройдёт завтра идеально?

— О чём вы? – Эдмунд сводит брови, разыгрывая непонимание.

— Ты знаешь.

— Нет, не знаю.

— Сва~дьба, – растягивает гласные.

Ей всё сложнее сохранять спокойствие.

— Неужели король сделал вам предложение? – он прикрывает рот рукой и отшатывается от матери то ли от удивления, то ли от страха получить затрещину.

От страха, определённо.

— Приезд короля Вильгельма и его дочери, – вскидывает руками, и жест выдаёт нарастающее раздражение. Пальцы касаются лба, и вновь слышится выдох. – Ты должен добиться её согласия.

Наступает тишина. На лице Эдмунда тает насмешливость, и он после тяжёлого вздоха произносит, потирая шею:

— Я не женюсь.

От этого ослиного упрямства скулы сводит. Хотя она больше бы удивилась, согласись он сразу.

— О твоём желании я не спрашивала.

— А надо было, коли вы хотели получить от меня согласие.

— Это не обсуждается, Эдмунд, – руки вновь сжимают шёлковый платок. – Мы потратили на это много времени, и отступать из-за твоих вздорных выдумок не собираюсь.

— Тогда вам не стоит так резко отвергать вариант собственного замужества на короле, – пожимает плечами, а затем с напускной задумчивостью касается пальцем подбородка. – Мысль об Одетт в качестве сестры мне приятнее, чем невесты.

Хочется посерьёзнее треснуть – корчит из себя шута, будто вообще не понимает всей ситуации. Будто бы не слышал о плане уже много раз и совсем не в курсе собственной задачи.

— Если бы я принимала решения, то не занималась бы сейчас уговорами, – грудь тяжело вздымается. – Ваш брак с принцессой Одетт является наилучшим вариантом союза, который…

— Или наихудшим.

— Твоего мнения я тоже не спрашивала, – отчеканивает, звуча громче с каждым словом. Как он смеет её перебивать? – Я долгие годы вела эти переговоры и добилась того, чтобы именно ты стал главным претендентом. И, поверь, это далось мне немалым трудом, который уж точно не может оценить несносный мальчишка.

— И решение остаётся именно за несносным мальчишкой.

Она сжимает губы, яростно глядя на него. Пальцем тычет ему в грудь.

— Королевство Вильгельма вдвое больше нашего, – сжав зубы, продолжает сдерживаться, чтобы не заорать. – Богато ресурсами. Имеет выход в море. Торговые пути с десятком соседей! – перечисляя, загибает палец на каждом пункте. – И, по какой-то необъяснимой причине, хотя мне приятно думать, что именно из-за моего красноречия, король Ошфарта обратил взор на Левенфорт, поставив одно малюсенькое условие, – выставленный палец дёргается на слове «одно». – Чтобы принцесса добровольно пошла под венец. Ты же, мой дорогой сын, будущий король, и твой долг…

— О, Господи! – закрывает лицо руками, отворачиваясь. – Я, как никто, дорогая матушка, помню о своём долге.

— Тогда, может, и об обязанностях своих помнишь? – насмешливо спрашивает. – Или же найдёшь наиболее выгодный союз? Явишь миру достойнее невесту? Может, тебе милее положить начало войне?

Гертруда смотрела ему в спину, пока он продолжал сохранять молчание. Она задумывалась о войне. Не раз. Учитывая то, как одряхлел Вильгельм и как шатки его позиции из-за слепой любви к дочери, эта война могла бы привести их к благополучию. Но…

Можно обойтись малой кровью.

«Если мой сын наберётся ума, разумеется», – ответила она тогда Вольфгангу на его слова.

Увы, ума он не набрался.

— Вы знакомы с самого детства, – выдохнув, решает продолжить, когда молчание сына затягивается. Знаете друг друга, и такая роскошь, поверь мне, не всем позволительна. Я, к примеру, – она указывает на себя. – Совсем не знала твоего отца, и вряд ли хорошо узнала за наш недолгий брак, – осторожно касается плеча, пытаясь нащупать между ними нить. – Мне тоже… – слова застревают в горле. Не признается. Не может. – Да и… – окончательно отмахивается от непроизнесённых слов. – …вопрос тут не о личном, – возвращается приказной тон, хоть и сохраняется мягкость. – Для Левенфорта, Эдмунд, для твоего народа будет лучше, если завтра ты проявишь всё своё очарование и добьёшься её согласия.

Он резко отшатывается, не торопясь с ответом. Затем, повернувшись, он смотрит на неё со всей серьёзностью.

— Благодарю за наставление, матушка, – берёт её руку, прикладывая к сердцу, и на миг ей даже кажется, что у неё получилось. Однако тут же губы Эдмунда ползут вверх, выдавая насмешку. – Обязательно учту их при беседе с принцессой на завтрашнем приёме.

Королева выдёргивает руку, ощетинившись.

— И в кого ты так невыносимо упрям?

Эдмунд широким жестом указывает на её мутное отражение.

— Пожалуйтесь зеркалу.

Глава II. Отец и дочь

«Она была единственное и, следственно, балованное дитя <…>»

Охотничий домик во владениях Гертруды, нередко служащий пристанищем для важных гостей, достаточно большой: три этажа, вмещающие несколько опочивален, кухню и комнату для слуг, обеденный зал на восьмерых персон, гостиную, а также банную комнату. Когда ночное небо, покрытое туманом, только-только начинает светлеть, здесь слышно звонкое пение жаворонков, гнездящихся поблизости.

В гостиной, украшенной чучелами животных, стоит несколько кресел, застеленных шкурами, а также массивный стол, на котором лежат привезённые с собою свитки, чернильница и перо для записей. В камине трещат дрова. На глиняных стенах пылают зажжённые факелы.

Вильгельм сидит за столом, подперев голову рукой и продолжая разглядывать полученное от королевы Гертруды письмо. Доставленное спешно, оно извещает лишь об и так известном ему вспыльчивом нраве отправителя:

«Да будет так.»

С тяжёлым вздохом король кладёт распечатанное письмо поверх свитков. Ясно, что у Гертруды, недовольной его непоколебимостью, не нашлось других слов, чтобы выразить неудовлетворённость.

Но таков их уговор, поэтому…

Король устало проводит ладонью по лицу. Он уже сожалеет о заключённом соглашении. Долгие годы визитов, похоже, не увенчаются успехом – Эдмунд и Одетт всё ещё, мягко говоря, не в восторге друг от друга. И этот завтрашний приём… все только и молятся о благополучном исходе, веря в истинность подобного союза, однако…

Суждено ли ему всё-таки состояться?

Вильгельм переводит взгляд на дочь: Одетт держит книгу у лица, будто прячась за ней. Волосы, заплетённые в косу, свисают с кресла, на коем дочь вальяжно раскинулась, закинув ноги на подлокотник. Такая поза, по её мнению, наиболее удобная и подходящая для чтения, но точно не соответствующая её титулу, оттого позволительна только в одиночестве или компании отца. Подобное проявление доверия Вильгельму льстит, хотя ему до сей поры невдомёк, в чём именно заключалось это удобство.

Девушка опускает на несколько секунд книгу, устремляя голубые глаза вверх. Сдвинутые брови придают её лицу умилительно-серьёзный вид. В свете факела, падающем на её лицо, Вильгельму удаётся разглядеть веснушки: они посыпкой украшают румяные щёки.

В такие моменты, когда дочь не прячет лицо за слоем пудры, он не может не узнавать в ней покойную королеву.

Ариадна умерла при родах – будучи совсем ещё юной, она с достоинством держала бремя королевы. И после долгих упорных попыток смогла выносить ребёнка, отдав жизнь за жизнь. Жестоко.

Даже перед смертью она сохраняла стойкость и мужество, кое не всегда встретишь и у бравых воинов в пылу сражений. Тем сильнее его чувство вины перед ней за то, что он обрёк её на эту жертву.

— Папа? – нежный голос, полный тревоги и участия, звоном колокольчиков выводит короля из тяжёлых дум. Вильгельм приподнимает веки, и его встречает лучистый взгляд дочери, выглядывающий из-под книги. – Тебя что-то беспокоит?

Он мягко улыбается ей, прежде чем начать. Такая наблюдательная. Тут же, заметив это, Одетт откладывает книгу, готовая внимать.

Долг монарха всегда требует жертв, и тут нет места личным желаниям.

Но хоть в чём-то он обязан оставить выбор за ней.

— Скажи-ка, милая, – король замолкает на мгновение, подбирая нужные слова, но не находит вопроса лучше прямого. – Что ты думаешь о принце Эдмунде?

Усмешка играет на её губах, едва произносится имя.

— Как-то даже сразу и не ответишь, – дочь задумчиво накрывает пальцами губы и чуть хмуро смотрит вверх, собираясь с мыслями. – Ну, он будет неплохим королём, – издаёт смешок. – Когда повзрослеет.

Вильгельм качает головой, внешне не одобряя колкого замечания, однако предательская улыбка, появившаяся на лице, говорит красноречивее слов.

В чём-то Одетт права. В течение долгих лет наблюдений за Эдмундом король отмечал, как склонен этот юноша к необдуманным, даже глупым поступкам. Но всё же, будучи беспечным и несносным внешне, он всегда отличался прямотой, кою редко встретишь, особенно среди представителей знати. В довольно наивных поступках и речах проступало что-то благородное и правильное.

Эдмунду отчего-то хочется доверять.

— Не будь к нему слишком строга, дорогая, – грозно покачивая пальцем, произносит он с той же не тающей на устах улыбкой. Высказать свои мысли он не решается, не желая тем влиять на её расположение. – В его защиту напомню, что ты и сама любительница детских шалостей.

Одетт дует губы, с нежеланием принимая своё поражение.

— Но я не к этому вёл разговор, – продолжает Вильгельм. – Мил ли тебе он в качестве супруга?

Она мрачнеет, опуская голову, тем самым избегая встречи с его взглядом.

— Хорошая партия.

— Прошу тебя, – он наклоняется чуть вперёд. – Только не расценивай это как просьбу или наставление. Мною движет лишь желание понять…

«Что ты чувствуешь?» – застывает на языке, оставаясь невысказанным.

Никогда бы не заставил. Пусть откажет каждому, кто не мил ей и не приятен. И даже если не сможет до кончины избрать достойного…

Он всё продумал.

Но как же не хочется оставлять её совсем одну.

— Я знаю принца Эдмунда с самого детства, – отстранённо звучат её слова как при официальном выступлении. – Привычки, особенности характера, – она останавливается, и уголки губ её подрагивают, будто она вспоминает что-то забавное. – Он мне не неприятен.

— Только ли?

Она поднимает на него пронзительный взгляд своих сиреневых глаз.

— Только ли? —растерянно повторяет вопрос. Задумчивая улыбка появляется на лице. – Пожалуй, это зависит лишь от него.

Приподняв брови, король не сводит взгляда с дочери, чьи таинственные слова лишь запутывают, так и не дав однозначного ответа завтрашнему пиру…

Да ниспошлёт ей Господь силы принять правильное решение

Глава III. Скреплённые

— Давай поклянемся, что никогда не выйдем замуж друг за друга.

— Да легко.

— Правда?

— А то. Клянусь. Вот, слышала?

— И я клянусь.

Когда служанка гасит последний факел в отведённой ей опочивальне и с поклоном скрывается за дверью, Одетт наконец остаётся одна.

«Мил ли он тебе?»

Вопрос отца не даёт покоя, вызывая чувство, схожее с тем, что испытываешь, когда просыпаешься в лютую стужу. Лишь только и желаешь навсегда остаться под множеством тёплых шкур. В безопасности.

До этого она чётко знала, что не откажет принцу Эдмунду. Но, сколь бы Одетт ни была уверена в своём решении… чем ближе событие, тем всё больше робеет.

Она знает о своём долге. Не родившись мужчиной, наследником её отца и правителем Ошфарта, что смог бы повести его к дальнейшему процветанию, принцесса могла лишь успешно выйти замуж, обеспечив союз меж государствами – её и чужим. Именно к этому она готовилась всю жизнь, и именно этого от неё ожидают. Поэтому…

К чему сии осторожные вопросы?

Её королевству нужен выгодный брак. И она тщательно выбирала, наблюдая за претендентами на её руку и сердце. Среди тех, к примеру, что ежегодно съезжались ко двору: и наследников соседних королевств, и приближённых к отцу лордов с их сыновьями. Все они пытались добиться её расположения, осыпая комплиментами и соглашаясь с каждым словом, слагая стихи и посвящая победы на рыцарских турнирах. Принимая их ухаживания с вежливой улыбкой, Одетт мельком поглядывала на отца в надежде угадать его отношение к очередному претенденту. Однако лицо Вильгельма в такие моменты всегда оставалось непроницаемым.

А ещё был Эдмунд. Принц Эдмунд, в чьи владения Одетт с отцом нередко совершали визиты. Его Левенфорт, что меньше в два, а то и в три раза, не сулит никакой выгоды ни политической, ни экономической с ними союз.

Почему же тогда именно он?

Она знала его с детства – их связывали общие воспоминания, проделки и даже драки. Одетт знала, что по вечерам Эдмунд предпочитал погрузиться в книгу, нежели танцевать с ней на каком-либо приёме; что во время занятий или же встреч с ней он залезал на одно из высоких деревьев в саду и мог не спускаться до самой ночи; что его любимое оружие – лук, любимая игра – шахматы, а рыцарские турниры и охота милее уроков музыки. Хотя даже они для него предпочтительнее общества надоедливой принцессы из Ошфарта.

С Эдмундом сложно – он никогда не прячет эмоции за улыбкой, предпочтёт колкость всякому комплименту, и ох уж этот вечно… недовольный взгляд, словно она лично испортила ему всю жизнь...

При этом она не может даже понять, как относиться к нему. Ей бы было легче никак не относиться или же относиться как к мужу, то есть почитать и уважать, не больше. Она знает все его недостатки и с большинством из них могла бы смириться.

Ещё она знает, что он точно не любит её. Это даже успокаивает.

«Мил ли он тебе?»

Вопрос отца вновь окутывает холодком. Нет. Этого уж точно не нужно знать. Не нужно думать, растаяла бы от его улыбки, коли эта улыбка стала бы теплой и ласковой, а не глумливой. Не нужно думать, обрадовалась бы, если б он произнёс волнующие душу трепетные слова.

Спокойнее знать, что Эдмунд этого не сделает. Никогда. Потому что Эдмунд навсегда останется мальчишкой, который смотрит на неё так, что её сердце сжимается от направленной к ней неприязни. И пускай она осведомлена обо всех его недостатках и даже готова принять их, и пускай у него хорошее чувство юмора, благородное сердце…

Спокойно знать, что он никогда её не полюбит.

За ними наблюдали издалека. Родители, представив детей друг другу, решили оставить их. Так сказать, чтобы они познакомились поближе.

Девочка старалась не выдавать своего волнения. До этого ей не приходилось общаться с мальчиками её возраста, да и статуса, и она из-под скромно опущенных ресниц с любопытством разглядывала нового знакомого.

Юный принц же не удостаивал её и взглядом: скрестив руки, он надменно вскинул голову и всё смотрел куда-то вдаль, сквозь неё.

— Благодарю вас за приглашение в ваш замок, Ваше Высочество, – затянувшееся молчание смущало, поэтому ей пришлось нарушить его первой. – Я очень рада быть здесь.

Сдержанная, давно отрепетированная улыбка украшала её лицо, и это, она уверена, придавало ей очарования.

— Вынужден тогда расстроить, – не меняя позы, хмыкнул. – Сам я никого сюда не приглашал.

Грубо. Бестактно. Неподобающе.

— И всё же я рада, – не выдавая своего возмущения, продолжила она. – Что смогла познакомиться с Вами, принц Эдмунд.

Взгляд принца всё так же был направлен вдаль, и Одетт решила проследить за ним. За её спиной королева Гертруда хмуро посматривала на сына. Казалось, она в любой момент готова была подойти к ним.

Эдмунд же, словно сдаваясь, впервые взглянул на Одетт и на выдохе пробормотал:

— Я тоже рад знакомству с Вами, принцесса Одетт.

Это было удручающе. Даже унизительно: с самого рождения Одетт твердили о правилах приличия при дворе и о том, как безупречны должны всегда быть члены королевской семьи. Манеры этого принца, однако, не просто были не безупречными – они будто бы ничем не отличались от поведения мальчишек, прыгающих весь день по лужам и считающих это занятие невероятно увлекательным.

Она была оскорблена продемонстрированным пренебрежением.

— Вы так грубы, принц Эдмунд, – уже её взгляд был направлен в сторону. – Поведение Ваше не лучше, чем у поварёнка, – она повторяла слова нянечки, которые заставляли Одетт саму краснеть от стыда; этим она стремилась так же повлиять на несносного мальчишку. – Вас бы приструнить хорошенько.

Он прищурился и посмотрел на неё так, как будто бы впервые увидел.

— И неужели ты, – поразительно: вместо ожидаемого раскаяния этот грубиян вдруг обратился к ней на «ты», переходя уже все рамки приличия. – Прекрасная принцесса, сама за это возьмёшься?

Ей хотелось. Она, честно, не до конца понимала, что подразумевалось под «приструнить», но ей ужасно этого хотелось. А он, видимо, принял её молчание за робость и криво усмехнулся.

— Я предупредила, – вздёрнув подбородок, сказала она. – С собой так обращаться не позволю.

— Неужели?

— Разумеется.

— Очень боюсь.

Он показал язык. А она не могла ответить тем же, ведь была воспитанной принцессой. Зато, как воспитанная принцесса, отлично знала, как преподать ему пару уроков.

Дождавшись, когда он повернулся, она, убедившись, что никто не смотрит, со всей силы толкнула его. Принц тут же повалился на траву, едва успев подставить вперёд руки.

— Какой ужас! – с притворным сожалением ахнула принцесса, прикрыв рот ладошкой. – Его Высочество едва держится на ногах.

Это не «приструнило» Эдмунда, а положило начало долгой войне между ними. Казалось бы, с первой встречи вспыхнувшая неприязнь не могла закончиться благополучно, однако… в любой войне возможны перемирия.

***

— Да кто на тебе женится?

— Напротив меня стоит один счастливчик, – парировала едкостью на едкость уязвленная принцесса. Уже давно правила приличия были отброшены в сторону, и наедине дети позволяли себе многое из того, за что полагалось хорошенько «приструнить». – Ему хотя бы повезло: я красивая!

Эдмунд ничего не сказал, что Одетт совсем не удивило – это было из тех утверждений, что не оспоришь.

— Может, – будто решив резко сменить тему, начал Эдмунд. – Заключим перемирие на взаимовыгодных условиях?

Вопрос был произнесён скороговоркой, и Одетт даже не сразу разобрала сказанное им.

— Что?

— Неуч! – воскликнул он, даже осмеливаясь тыкнуть пальцем в лоб веснушчатой девчонке. Такая наглость возмутила принцессу, и она была готова повторить недавно освоенный ею приём. Однако Эдмунд, словно прочитав её мысли, быстро отскочил, чтобы избежать ответного удара. – Это когда мы не будем драться и за это что-то получим.

«Драться» с Эдмундом Одетт нравилось. Он редко давал отпор и не мог как следует защититься. Хитрости принцу не хватало, его открытое же сопротивление всегда оканчивалось поражением.

— Что же может быть лучше, чем драться?

— Многое, – буркнул принц, скрестив руки. – Я, к примеру, не хочу на тебе жениться.

Это правда было лучше – не провести всю жизнь с несносным грубияном!

— А мне что попросить?

— Это ты должна придумать.

Она серьёзно задумалась. Что же может попросить принцесса, чьи желания выполнялись по взмаху руки? Единственным, что крутилось в её голове, были засахаренные орехи – её любимое лакомство – но вслух она это предлагать не хотела. Ещё засмеял бы…

А он мог.

Наконец придумав, она весело захлопала в ладоши и воскликнула:

— Будешь играть со мной карты, когда я этого захочу!

— Ты что, умеешь?

— Настоящая принцесса, – гордо начала она, цитируя свою няню, пусть и не при тех обстоятельствах, как той бы хотелось. – Талантлива во всём.

Эдмунд улыбнулся на её слова, причём не так, как обычно – не было в этой улыбке ни капли насмешки.

Пожалуй, впервые за всё их долгое знакомство.

— Что ж, – не переставая улыбаться, сказал Эдмунд. – Так уж и быть. А теперь скрепим наш договор орехами.

Она ошарашенно взглянула на мальчика: тот словно прочитал её мысли! Тем временем он достал из-за потайного кармана лоскут и, развернув его, протянул её любимую сладость.

Одетт же, пошарив во внутренних карманах, преподнесла лишь пустой клочок пергамента.

— Это не орех.

— Орех! – настаивала девочка, вкладывая в руку принца обёртку и забирая при этом предложенную им сладость себе. – Просто особенный: виден только не глупым людям.

— Что ж… – он забрал клочок себе, тяжко вздохнув. Наверняка снова подумал о ней какую-то глупость. – Так и быть: сохраню в качестве нерушимости договора.

— А я, – хихикнув, сказала девочка. – В качестве нерушимости его съем.

Глава IV. Долг и свобода

«Но я мечтал о морских путешествиях. Мне казалось величайшим счастьем скитаться по морям и океанам.»

Застланное листвой ясное голубое небо напоминает тонкие нити, вышитые на тёмно-зелёном гобелене. Лёгкий ветерок на этой высоте дарит приятную свежесть, вдали виднеется тонкая полоса океана, полная тайн.

Эдмунд с детства любит именно этот вид. Как-то, забравшись на могучий дуб в саду, чтобы спрятаться от разозлённой матушки, он открыл для себя пейзаж, который завораживает его до сих пор . Именно сюда он взбирался вновь и вновь, доверяя мощи толстых ветвей дерева, чтобы помечтать или почитать в уединении.

В этот раз он не стал брать книгу с собой – судьба Парсифаля останется до поры до времени тайной, оставленной в покое до лучших времён. Да и как может сейчас беспокоить судьба рыцаря минувших веков, если его собственная судьба решается в сей миг?

Эдмунд всегда грезил о море. Ему нравился солёный запах океана. Он обожал рассказы моряков и торговцев, услышанные во время тайных вылазок из замка в город. Принц знал всё о двадцатилетнем пути Одиссея и плавании аргонавтов; ведал многое о морских чудовищах, коих полно в неисследованных водах; представлял себе далёкие неизведанные острова, с которых никто не возвращался.

Рыцари, чьи бравые подвиги вдохновляли, обычно не были мореплавателями, однако это никак не мешало Эдмунду думать о морском рыцарстве: чем же пираты не сродни разбойникам, чьё искоренение – долг доблестного воина?

Несбыточная мечта. Своим титулом, своим статусом он привязан к суше крепче, чем это толстое дерево – корнями, что благородно разрешило принцу прятаться в своей листве. А ведь Эдмунд мог совершать подвиги и одолевать чудовищ. Именно о нём, храбром сире Эдмунде, могли бы слагать барды свои песни и легенды.

— Ваше Высочество? – снизу раздаётся знакомый голос, но произносящий совершенно несвойственные для него слова. – Ваше Высочество!

Эдмунд, придерживаясь за одну из веток, аккуратно наклоняется вниз в попытке разглядеть крикуна.

— Эд, чёрт тебя дери!

— А мне уже стало казаться, что слух меня подводит, – взгляды молодых людей встречаются, и Эдмунд машет другу рукой. – Где же ты, Бенно, успел понабраться манер?

— Я мог бы отвести тебя в это чудесное место, Эд, – произносит друг, уперев руки в бока. — Если ты соизволишь спуститься, разумеется.

— Боюсь, мой милый друг, – принц облокачивается о дерево, скрестив руки и направив взгляд в небо. – В моём обществе ты заинтересован больше, нежели я в ответе на вопрос.

— Только не говори, – Бенно делает паузу. – Что предлагаешь мне полезть наверх.

— Пока ты не выдумал себе боязнь высоты, Бенно, – сдерживает смех. – Ты достаточно неплохо взбирался на это дерево.

— Проклятие, – бурчит Бенно. – Мой друг жесток как принц.

— Хоть в чём-то я соответствую своему статусу, не так ли?

— И всё же… – снизу доносится кряхтение. Эдмунд снова глядит вниз, видя, как Бенно уже забрался на одну из веток. – Не в том я возрасте, чтобы… – он хватается за ту, что повыше, и с силой тянется вверх. – Чёрт, – повисает в воздухе, переводя дыхание. – Чтобы подобным заниматься.

— Для того, кто много говорит, – насмешливо произносит принц. – Ты неплохо справляешься.

— Как же высоко… – он всё же поднимается дальше и на этом останавливается, садясь. Взгляд направлен вниз. – Настоящий подвиг с моей-то ловкостью!

Эдмунд неодобрительно качает головой, наблюдая за усилиями друга. Вопреки своей комплекции – широким плечам, низкому росту и крупному телосложению – Бенно в нужный момент может быть шустрым и ловким.

— К чёрту выносливость, – переводит он дух. – А то такими темпами стану, как Вольфганг.

— Стройным?

— Раздражительным! – Бенно проводит рукой по лбу. – Это же от эля придётся отказаться, ей-богу!

Эдмунд улыбается, покачивая головой. Наставник Вольфганг – один из немногих, кто знает об их крепкой дружбе, пускай в первое время он и не стеснялся высказывать своё неодобрение по поводу того, что принц водит дружбу с поварёнком. Однако, вопреки внешней взаимной неприязни, выражавшейся в постоянных колких замечаниях, учитель вскоре взял Бенно в ученики; последний, в свою очередь, всегда был внимателен к словам Вольфганга, хоть и предпочитал этого не показывать.

— И как же из всех доступных тебе занятий, – продолжает ворчать друг. – Ты предпочёл именно лазание по деревьям?

— Это всё из любви к тебе, Бенно.

— И к своей матушке, разумеется, – добавляет тут же он к словам Эдмунда. – Кстати об этом, – принц переводит взгляд на друга. – Ты действительно планируешь сказать принцессе Одетт что-то вроде… – Бенно встаёт, едва не потеряв равновесие, но вовремя схватившись за верхнюю ветку. Откашливается. – «Простите, принцесса Одетт», – в голосе появляются драматичные нотки, и Эдмунд закатывает глаза. – «Но мы не можем быть вместе. Нет-нет, – машет руками. – Дело не в вас, а во мне, остолопе недостойном».

— Тебе бы писать торжественные речи.

— Пожалуй, Вольфганг не согласился бы, – замечает Бенно, игнорируя саркастичные нотки в голосе друга. – Так что?

— Может, так и скажу.

— О, бедная Одетт!

— Не думаю. Она не обеднеет от одного отказа, – выдыхает Эдмунд. – Наследницей Ошфарта интересуются все.

— А ты исключение.

В саркастичности его тона чётко угадывается намёк на интерес, совсем не связанный с богатствами Ошфарта.

— Только не начинай опять, хорошо?

— Ох уж этот тешащий душу самообман! – взгляд Эдмунда заставляет Бенно отступить; он поднимает руки вверх, словно сдаваясь. – Всё-всё, не буду лезть в Ваши чувства, Ваше Высочество, коли вы их боитесь даже сильнее, чем я высоты.

— Язык у тебя, знаешь ли…

— За него меня все и любят, – парирует Бенно, широко улыбнувшись. Шут. Определённо шут. – М-да… – становится серьёзнее. – Представляю лицо Её Величества.

Руки сжимаются в кулаки.

— Ты как никто знаешь, что я никогда не хотел этого, – с раздражением произносит слова. – И меня никогда об этом не спрашивали, а теперь все ходят и только говорят о том, что я должен принять правильное решение, ведь это мой долг и моя обязанность как наследного принца.

С силой Эдмунд бьёт кулаком по стволу дуба.

— Если бы я только мог убежать отсюда, – продолжает он спокойнее. – Купить корабль, собрав команду, и уплыть далеко-далеко, – встаёт, ухватившись за ветку, и смотрит восторженно на друга. – Ах, Бенно, это было бы так прекрасно!

— О да, моя любимая морская болезнь.

— Мы с тобой открываем новые земли, сражаясь с чудищами.

— Где я гибну в первом же бою.

— Жизнь, свободная от этих оков статуса…

— Жизнь, которая никогда не будет доступна, – они встречаются взглядами. Возвращается неприятная жгучая горечь. – Ведь ты не сбежишь, Эд.

— Может, и сбегу, – угрюмо, больше из вредности произносит принц, снова садясь.

— Не сбежишь, – уверенно повторяет Бенно. – Потому что и сам понимаешь, что это невозможно.

Слова, подобно якорю, спускают с небес на землю и крепко держат, не позволяя вновь вырваться. Тоска берёт над ним вверх, и даже всегда завораживающий вид теперь тускнеет.

«Какую же ты песню испортил, дурак…»

Глава V. В поиске ответа

«И все-таки отец присутствовал: не имеющее облика и массы, но физически реальное тело, вытеснявшее из квартиры часть воздуха.»

— Твой отец, – указав ладонью на портрет немолодого мужчины, произнесла ласково матушка. – Он был замечательным человеком.

Юный принц исподлобья смотрел на изображённого короля, ощущая страх, смешанный с любопытством. Отца он не помнил – не знал – и теперь это открытие что-то изменило в его сознании. У него был «отец». «Отец» у него был. Что могло быть вложено в это слово, произнесённое матушкой с явной торжественностью? Эд с интересом разглядывал это чужое ему лицо, изображённое на портрете, жаждой схватывая детали внешности. Белёсые волосы, крючковатый нос, поджатые губы и сдвинутые брови – это суровое лицо было холодным и далёким: Эд ни капельки не похож на «отца».

Меж тем представленная ему призрачная фигура стала вечной тенью, следующей за принцем как тяжкий крест. Как туманный образ, которому надо соответствовать.

— Расскажи про него что-нибудь, – с мольбой обратился мальчик, сгорбившись под пронзительным взглядом отца, будто насмешливо спрашивающим: «Каков ты?». Надо было знать. Хоть что-то знать об этом призраке, дабы прикоснуться к нему.

Матушка медлила – её глаза неотрывно глядели на этого призрака, и было непонятно, что именно выражало исказившееся лицо: печаль или же отвращение.

— Он был спокоен, – ровно звучал её голос, пока она произносила общие фразы. – Рассудителен и молчалив, – уголки губ дрогнули, превратившись в подобие улыбки. – И не блистал остроумием.

— Я похож на него? – старался он уцепиться за ниточку в потоке общих фраз, желая явить пред собой человека.

Матушка наклонилась к Эду и с несвойственной ей нежностью потрепала за щеку. Лёгкое возмущение отразилось на сморщившемся лбу, однако внезапная ласка матери была даже приятна. Но следом прозвучала такая же общая, обезличенная фраза:

— При должном старании ты сможешь стать таким же мудрым и великим правителем, как твой отец.

Спустя годы принц всё так же мало знал об «отце». Находясь в той же комнате с портретом, Эдмунд смотрел на возвышающуюся фигуру, никак не приблизившись к её разгадке.

Всё ещё незнакомец.

Он не раз слышал о мудрости отца, короля Генриха, и о проведённых им успешных переговорах; это был король, способный привести их Левенфорт к процветанию, если бы так рано не почил. Но кого интересуют обобщённые восхваления? Куда интереснее знать об «отце» хоть что-то, способное дать разглядеть в нём человека: любил ли Генрих больше сражения на мечах или стрельбу из лука; нравилась ли ему охота; предпочитал больше солёное или же сладкое.

Хоть что-то, делающее из него того, кого можно полюбить…

С тех пор матушка не говорила о нём, ссылаясь на плохое самочувствие. Вопреки произнесённым ею тогда торжественным словам, она редко посещала комнату с портретом; казалось, ей было предпочтительнее делать вид, что этого человека не существует. Не существует мужа королевы, но есть «отец» принца. Есть обезличенный идеал – пример, которому беспрекословно надо следовать и которым требуется восхищаться.

Таков король. Идеальный во всём. Он всегда знает, как поступить и что сделать. Его действия безупречны и всегда приносят благодатные плоды. Эдмунд не король – он мальчишка, который хотел и хочет сбежать, всё бросив, и спрятаться.

Король Генрих же никогда бы так не поступил. Наверное. Также, наверное, он всегда знал, чего хочет. Наверное, он не трусил пред бременем власти. Наверное, он…

— Каким был король Генрих? – в глазах короля Вильгельма заиграл озорной блеск. Эдмунд не сводил глаз с короля: на лице его всегда покоилась мягкая улыбка.

«У Одетт такая же тёплая улыбка, – пронеслось в голове Эда. – И такой же взгляд, когда она что-то задумала».

— Я видел его лишь однажды, – поглаживая бороду, задумчиво произнёс король. – Он был достаточно молчалив, и была только одна тема, которая его занимала, – мальчик будто оживился, и в глазах появился огонёк любопытства: неужели он узнает об «отце» что-то ещё? – Он всё восхищался природой, местной фауной и рассказывал о том, что видел за океаном. Поведал нам о восточных странах с непроходимыми пустынями и их миражами. Да, – закивал Вильгельм, вновь расплываясь в улыбке. – Он много путешествовал, и это занимало его больше всего.

— Он хотел править?

— Не знаю, – честно ответил Вильгельм, всё больше поражая маленького принца. Любой бы другой взрослый ответил бы утвердительно. Но только не этот король. – Если самоцель монарха – это желание править, то может ли это быть хороший монарх?

Вопрос вогнал в ступор; только и оставалось продолжать во все глаза глядеть на странного короля.

— Стать королём, принц Эдмунд, – он коснулся плеча мальчика, серьёзно взглянув на него. – Это осознать, что ты хочешь защитить, и быть готовым на всё, чтобы сделать это. Это поставить интересы своих людей, своего народа, выше, чем собственные. Это принятие ответственности за будущее и за последствия своих решений. В этом и заключается смысл быть королём, – он сделал паузу, прежде чем продолжить. – А у тебя, Эдмунд, есть что защищать?

Громкий грохот выводит из размышлений – Гертруда влетает в комнату и, как обычно, выглядит сердитой.

— Я надеюсь, мой сын, – голос срывается на окончаниях слов, как будто вот-вот перейдёт на крик. – Это не очередная попытка спрятаться?

— Коли было так, – устало смотрит на неё. – Вы бы меня не нашли.

— Не время для глупостей, Эдмунд. Вот-вот…

— Прошу дать мне ещё две минуты, матушка.

— У тебя было…

— Две минуты.

Королева заносит руку вперёд, желая что-то ещё сказать, но в итоге останавливается, ограничиваясь лишь неразборчивой фразой, сказанной под нос.

Как только дверь закрывается, в голову не может не закрасться мысль о побеге. Вот было бы лихо. Усмехнувшись ей, Эдмунд покидает комнату через другой проход.

Нет, конечно же он не сбежит. Лишь задержится.

Преодолев длинный коридор, он выходит в сад. Луна и звезды заливают открытое пространство серебристым светом. У каждого входа в сад стоит стража, по бокам от которой зажжены факелы.

Вдали, скрытые за тенями деревьев, видны были силуэты нескольких людей, которые, возможно, решили прогуляться в саду перед приёмом. Или же, как и Эдмунд, желали если не избежать, то хотя бы оттянуть сей роковой час. Одинокие души в тёмном саду…

Вдруг одна из тёмных фигур начинает приближаться. Свет луны касается её волос и белого платья. Не узнаёт. Они некоторое время смотрят друг на друга, пока фигура не прерывает молчание:

— Ваше Высочество?

Голос… Он слышал его в течение слишком многих лет, чтобы не узнать владелицу.

— Одетт.

Усмешка появляется на его лице – что ж, вероятно, всё идёт именно так, как хотела бы матушка. Вечерний сад. Звёздная ночь. Тишь. Всё прекрасно располагает к очарованию наследницы. Может ли это быть лишь совпадением? Как удачно сошлись звёзды…

Они подходят ближе. Теперь уж точно угадываются черты лица. Она… Его самое большое…

Взгляды их встречаются – у Эдмунда неожиданно сбивает дыхание.

— Прошу прощения, что помешала, – произносит она, когда они останавливаются в паре шагов друг от друга. – Хотя, – издаёт смешок. – Было бы странно не наткнуться на Вас в этом месте.

Мысли в голове какие-то путаные. Напрягается, пытаясь осмыслить сказанное ею. К своему ужасу, не может.

— Отчего же?

— Отчего же? – повторяет за ним фразу, вновь усмехаясь. Почему она смеётся? Он всё больше будто входит в несвойственное для него оцепенение. Будто это его сейчас пытаются очаровать, причём успешно. – Разве это не Вы все годы прятались прямо… – она поворачивается, и очертание руки указывает на что-то во тьме. – Кажется, на том дереве.

— Я и до сих пор… – резко обрывает себя, уходя в кашель. Внезапно накрывает стыд – тот, что обычно испытываешь при детских шалостях.

…будто бы ещё только утром он снова не прятался на толстых ветвях этого дуба…

Да что же с ним такое?

Одетт отвечает на глупую реплику негромким смехом – не таким ярким и безудержным, каким часто заливалась во время их перепалок. К своему удивлению, он безумно скучал даже по крупицам этого смеха.

— Ты всё так же любишь посмеяться надо мной, да?

Неважно, что она скажет: уже сам колкий обмен репликами ощущается как привычный обряд – их личный язык, на котором они только и способны разговаривать.

— А Вы всё так же пренебрегаете должным обращением?

Его не задевают её едкие реплики – напротив, он впервые в жизни рад им. Пусть только улыбнётся ещё раз.

— Трудно обращаться на «Вы» к той, что до сих пор получает удовольствие от подтруниваний.

— В таком случае мы достойны друг друга.

Они снова встречаются взглядами, и Эдмунд замирает. Невозможно думать, двигаться, и только и остаётся остолбенело смотреть.

— Нам пора, – она отводит взгляд в сторону, и это подобно временному ослаблению чар. Эдмунд замечает, как к ним подходит, вероятно, одна из служанок Одетт. – Все ждут.

— Тогда, – ему хватает сил только протянуть руку и пересохшим горлом выдать пару фраз. – Прошу.

Она накрывает своей рукой его ладонь, и по телу будто пробегают мурашки. Как странно. Ещё недавно он всё это всей душой ненавидел, но теперь…

Это единственное, чего он желает.

Глава VI. Недопонимание

— Только красота важна для тебя?

— Я... Э-э-э... Что нужно ещё сказать?..

— Я готова, – проговаривала себе она под нос, пока служанки, окончив приготовления, продолжали осыпать её комплиментами. В отражении зеркала, стоящего напротив кровати, была прекрасная принцесса: белокурые волосы, заплетённые вокруг головы в подобие корзинки и украшенные свежими цветами; туго затянутое белое шёлковое платье с длинными рукавами, расшитое золотыми узорами, облегало хрупкую фигуру до бёдер, и лишь ниже спускалось свободно, чтобы не затруднять движение; белила скрывали веснушки и родинки, румяна подчёркивали миловидность лица, ибо «именно такой и должна быть принцесса». Улыбка, отрепетированная и оттого наверняка очаровательная, завершала образ.

Да, это была определённо прекрасная принцесса.

— Я готова, – повторила она это вновь, когда в сопровождении рыцаря и служанки спускалась по каменным плитам. Спину будто морозило от сквозняка, вопреки застывшей в стенах замка духоты.

В этот момент ей отчаянно захотелось быть самой капризной принцессой на свете.

— Я…

Дыхание перехватило, когда они подходили к большому залу, и она, продолжая тяжело дышать, узнала в длинных коридорах спасительный проход в сад. Её потянуло туда, словно наваждение, в то время как лёгкие всё продолжало сжимать от непонятно откуда взявшегося невыносимого волнения.

Душно. Даже на свежем воздухе было душно.

Она узнала Эдмунда сразу: свет резко выхватил лицо из тени, едва принц оказался в саду. При виде него ладони вспотели.

Вновь перехватило дыхание.

Она ведь знает, что должна сделать. Отчего же её так колотит?

Их привычный, даже родной, обмен репликами помогает расслабиться. Хотя и смотрит он на неё как-то иначе – с не свойственным любопытством. Потом сам подаёт руку, впервые обходясь без мальчишеского упрямства, и ведёт в большой зал.

И всё это вместо хмурого взгляда и поджатых губ… Непривычно. Не так, как она себе это представляла.

Ей нравится. Определённо нравятся этот новый взгляд, прикосновение его руки. Удушье уступает место легкому трепету в груди. Там, в большом зале, Эдмунд приглашает её на танец; васильковые глаза принца всё странно и загадочно смотрят.

— Ты как будто другой, – она смотрит с прищуром. – Я уж думала, в этот вечер ты на меня и не взглянешь.

Он, тихо смеясь, кивает.

— Я и сам не понимаю, что со мной, – честно произносит он, опуская глаза. – Будто бы я открыл для себя нечто важное.

Серьёзное выражение лица и ничуть не ироничный тон. Это такая игра? Уловка? Но Эдмунд же не умеет притворяться. Ведь так?

Щёки заливаются румянцем, и она отводит взгляд, пытаясь скрыть появившуюся от его слов растерянность. Отчего такая перемена?

Не смела надеяться. Не должна. Это лишь дипломатический брак, который объединит Ошфарт и Левенфорт. Вопрос о чувствах никогда не стоял, и всё же…

Неужели он и вправду в неё влюбился?

— И почему я был так слеп раньше?

До глупости банальная фраза действует на неё как дурман. Ещё. Ещё. Она готова услышать любые банальности, сказанные им с такой простотой и честностью.

Во время одной из фигур в танце он оказывается за её спиной, и Эдмунд останавливается, наклоняясь. Горячее дыхание щекочет ухо, и сердце на миг замирает.

Он тихо произносит:

— Ты невероятно прекрасна.

Услышанное заставляет взгляд помутнеть.

Не то.

В памяти всплывает отражение в зеркале – та самая прекрасная принцесса, над внешним видом которой хлопотали несколько часов служанки. Продуманный до мелочей образ, который должен нравиться.

Который должны желать.

Да, она и вправду прекрасна. К этому и были приложены все усилия.

— Только ты мне и нужна, Одетт. Всё это время я будто блуждал в потёмках, а ты…

— Озарила своей красотой?

— Да.

Поджимает губы.

Совсем не то.

— Благодарю, – со злой усмешкой говорит она, отводя взгляд. – Хотя тут больше заслуга портных и служанок, – сжимает в руке ткань белого платья. – Не моя.

Да, его внезапное любопытство не должно было её удивить. Всё и сделано было для того, чтобы оно появилось.

Тогда почему ей так больно?

— Отнюдь, – он нежно проводит рукой по её волосам. – Ты просто восхитительна.

Лучше бы возненавидел за старания. За эту жалкую попытку понравиться ему. Поглумился бы над этими с таким трудом собранными цветами ещё с утра, осмеял бы платье и драгоценности. Даже сравнил бы с разряженным петухом.

Но не повёлся на этот маскарад. Ведь…

Это совсем не то.

«И на что я надеялась?»

— Ваша искренность, Ваше Высочество, – она пытается улыбнуться, но выходит жалко. – Требует такой же искренности и от меня.

Эдмунд внимательно смотрит, готовый выслушать.

— Пока вы не продолжили, заверю, что не смогу вам ответить тем же, – принц меняется в лице, устремляя на неё взгляд, полный растерянности. – Пускай сегодня вы меня и покорили. И спасибо, – она начинает ощущать, как ноги подкашиваются. – За танец.

— Подожди, – хватает её за руку, останавливая. В голосе звучит мольба. – Что не так?

Одёргивает руку.

— Всё просто, – горько усмехается, запрокинув голову, чтобы сдержать слёзы. – Раньше жениться не хотели вы, однако теперь, – губы дрожат. – Не хочу этого я.

Глаза застилает пелена, и она быстрыми шагами покидает зал. Возможно, впервые за свою жизнь, не беспокоясь о том, как выглядит со стороны.

Глава VII. Мать и дочь.

«Величайшая честь для меня – это то, что ты моя дочка!»

Когда все покинули тронный зал по приказу короля, Вильгельм и Ариадна остались вдвоём. Склонив голову, она неподвижно стояла напротив него, ожидая следующих приказаний.

Он видел её впервые. Волосы рыжеватого оттенка, заплетённые в две тугие косы; миндалевидные зелёные глаза с золотистым центром. Тонкие губы и ещё детская округлость лица. Бархатная ткань голубого платья – цвет её дома – свободно ниспадала по тонкой фигуре.

Она и впрямь была очень юна и красива.

Покойная королева Элеонор так и не смогла обеспечить королевство наследником. Не было и бастардов, вопреки его совсем не целомудренному образу жизни. Годы съедали сражения, второй брак откладывался в пользу новых завоеваний, и теперь вопрос о престолонаследии стоял острее всего.

Кандидатура была избрана быстро – дочь одного из герцогов с северных границ. Разменная монета в политической игре. Совсем ещё ребёнок в сравнении с ним.

Как же он перед ней виноват.

— Подними голову, – произнёс он, и она тут же, даже не дрогнув, последовала приказу. В золотистых глазах не отражалось ничего – ни страха, ни волнения. Умение держаться, которому в её возрасте любой позавидует.

— Благодарю вас, мой король, – произнесла она, так и не отведя взгляда. – Я не разочарую вас.

Всегда нелепо слышать от ребёнка заученные высокопарные фразы взрослых, кои он повторяет, чтобы выглядеть старше. Хотя Ариадна произносила их ровно, без излишней эмоциональности и торжественности. Так просто, как обычно говорят о бытовых, привычных вещах.

— Долг требует от тебя наследника, – рука опустилась на её плечо. Вильгельм мягко ей улыбнулся. – Я же был бы рад твоей дружбе.

Ариадна и впредь не вела себя как ребёнок, рано найдя в себе мужество повзрослеть. Тихо и кротко она справлялась с обязанностями королевы. Говорила лишь когда от неё требовалось.

В редкие моменты Вильгельм мог увидеть её улыбку – сдержанную и холодную – но никогда не слышал её смех. Существование в одном лишь … в принятии.

Он ненавидел себя за то, что обрёк её на такую судьбу.

Они никогда не касались этого при разговоре. Если вдуматься, король и королева вообще редко говорили друг с другом. Он не знал о чём, в то время как она предпочитала любой беседе тишину и уединение.

Лишь одно в этой жизни её занимало – письма, коими она обменивалась со своим братом Хельмом. Это был ещё более отчуждённый человек, чем она сама, однако если в беседе вдруг проскальзывало его имя, в её глазах всегда появлялся живой блеск.

Но и эта крохотная радость в жизни не удержала её. Она медленно увядала на глазах, вынашивая долгожданного наследника, и с каждым днём становилась всё меньше. Уже в последние минуты жизни, когда смерть подступила достаточно близко, Ариадна протянула руку Вильгельму, слабо сжав его ладонь, и произнесла почти что одними губами:

— Позаботься о…

Жизнь её оборвалась раньше, чем она произнесла последнюю волю. О ком она говорила? Об Одетт? О Хельме? Всегда бывшая себе на уме, она так и осталась неразгаданной и непонятой.

Никогда нельзя было точно знать, о чём думает Ариадна.

Они покинули замок ещё утром – путь предстоял долгий, да и сам Вильгельм не видел смысла задержаться ещё. Вчерашний приём принёс неудивительное, но всё же разочарование, и в воздухе теперь витает невысказанная горечь.

Гертруда настаивала, чтобы они остались. Её хватке может позавидовать любой торговец – мыслимые и немыслимые доводы всё сыпались из её рта, пока Вильгельм не остановил их поток чётким отказом. «Нужно ещё немного времени», – настаивала всё она даже тогда, когда им уже требовалось попрощаться.

Первые несколько часов они преодолевают на лошадях. На ясное синее небо небрежными мазками понемногу ложатся серые пятна туч; видно, дождя не миновать. Молчание сопровождает их дорогу, и лишь иногда Вильгельм бросает взгляд на дочь, которая, поникнув головой, всё разглядывает кожаную уздечку.

Вчерашний приём окончательно убедил Вильгельма в том, что, вопреки внешней схожести, Одетт не походит на Ариадну, которую он знал. Сейчас дочери столько же, сколько было её матери, однако в Одетт нет того же спокойного нрава и смирения. Пускай она всегда усердно училась и вела себя на приёмах как мудрая взрослая женщина, Одетт, в отличие от её матери, была достаточно эмоциональная, даже вспыльчивая. Ж и в а я.

И он этому рад.

И всё же, как бы его ни радовало, что она не стала заставлять себя вступать в этот брак, Вильгельм видел – все видели – как взгляды Эдмунда и Одетт направлены друг на друга и как резко оборвалась их беседа. В тот момент, когда они вошли в зал вместе, король был готов поверить в идею Гертруды. Такотчего же…

…всё так в один миг…?

Солнце склоняется к западу, когда начинается лёгкий, моросящий дождь. И хотя высокие деревья могут послужить временным укрытием, Одетт и Вильгельм всё же перебираются в карету.

Через несколько минут король решает начать разговор:

— Ты ведь была готова согласиться, не так ли?

Одетт тут же поворачивается к нему с застывшим на лице удивлением. Губы начинают подрагивать, и пальцы мнут ткань платья.

— Я знаю, что должна была согласиться, – слова дочери заставляют Вильгельма хмуро взглянуть на неё, но, не замечая этого, она продолжает свою речь. – Я правда была готова к этому, честно! – тяжело выдыхает. – Но тут он стал резко осыпать меня комплиментами, продолжая твердить, какая я особенная.

Вильгельм задумчиво чешет затылок.

— Тебя испугали его чувства?

— Нет! – она вспыхивает, всплёскивая руками. – Это сложно… – горько усмехается, потупив взор. – Прости, это так глупо… Я так эгоистична.

— Я не говорил, что это запрещено.

— Но разве мой долг не…

— Твой долг, милая, – касается руки, оказывая поддержку. Смутно, но королю становится понятнее, в чём дело. – Может быть исполнен при браке с любым принцем. Благо, в последнее время их немало, – Одетт отвечает слабой улыбкой на его шутку. – Более того, – внимательно смотрит на неё. – Я, наоборот, был бы куда больше огорчён, если бы твой выбор был продиктован лишь его чувствами или чьим-то ещё желанием.

Она аккуратно смахивает текущие по щекам слёзы.

— Хотя мне показалось, – мягко возвращается к первоначальному вопросу. – Что чувства испытывал не только Эдмунд.

Сдавленный смешок, смешанный с хрипом, вырывается из груди.

— От тебя ничего не скроешь.

— Я король, – улыбается в ответ. – Мне это положено по должности.

Её пальцы снова ищут опору в складках платья, пока она собирается с мыслями, чтобы объясниться.

— Он сказал, что я очень красивая. Только не смейся! – будто предугадав его реакцию, добавляет она. – Дело не в этом, – Вильгельм разводит руками, делая вид, что и не собирался. – Потом ещё раз восхитился моей красотой, затем ещё раз, будто кроме неё у меня ничего и… – голос срывается. – Нет.

Вильгельм представил, как Эдмунд говорит это. Что ж, на него похоже.

— Что же ты хотела услышать?

— Что он любит девчонку, с которой проводил каждое лето вместе, – серьёзно проговаривает она. – А не ту, что в красивом платье, расшитом жемчугом, показалась очаровательной в тени вечернего сада.

— Но ты и правда очаровательна, и не только в тени, – его слова встречены грозным выражением.

— До того, как он начал говорить, – продолжает она. – Я и не надеялась, что он любит меня, но всё же была согласна на этот союз, – слабая улыбка появляется на её губах. – Потому что я соглашалась на брак с человеком, который знает меня по-настоящему, – глаза снова наполняются слезами. – И это лучше, чем союз с человеком, влюблённым в моё отражение.

— И то верно, – кивает он. – К тому же отражение всё-таки проигрывает настоящей Одетт, – он подмигивает, и улыбка озаряет её лицо. – И всё же, – мягко продолжает он. – Уверена ли, что правильно трактовала его признание?

Она удивлённо моргнула. Похоже, такая мысль ей в голову не приходила.

— Я поспешила?

— Всё может быть.

Она задумчиво опускает взгляд.

Как бы отреагировала Ариадна на импульсивность Одетт? Была ли она недовольна, ведь сама бы никогда так не поступила? Или же, наоборот, восхитилась этой свободой, кой никогда не имела?

Нет, они совершенно не похожи. И он сделает всё, чтобы Одетт не повторила судьбу матери. Сделает всё для её счастья.

Она будет отличной королевой Ошфарта. Справедливой и милосердной. По крайней мере, когда её чувства перестанут опережать здравый смысл.

— Как бы то ни было…

Его слова обрываются – карету сильно качнуло от резкого торможения. Снаружи не слышно более ни стука колёс, ни топота лошадей, а лишь тихие голоса стражи.

Не успевает Вильгельм наклониться к дверце, как вдруг раздаются пронзительные крики…

Глава VIII. Очевидные вещи.

— Ты можешь написать книгу „Как оскорбить женщину, сказав всего два слова“.»

Бенно отлучился ненадолго: желание стащить с кухни что-нибудь горячее и сладкое преследовало его с начала шахматной партии, а с каждым муторным часом игры лишь увеличивалось. Поэтому, как только Вольфганг отвлёкся на какие-то важные пергаменты, Бенно выскользнул из библиотеки.

Обстановка в замке не «ах-ти». С приёма прошло уже более двенадцати часов, а все – от слуг до господ – как в воду опущенные только и обсуждают вчерашний провал.

А ведь Эд всегда своим видом демонстрировал нежелание…

И на что они надеялись?

Вот и сейчас поварята во все уши слушают кухарку, присутствовавшую на вчерашнем приёме и видевшую всё воочию. А Бенно становится нечаяннымне никем не видимым слушателем.

— Другого исхода не предвиделось, – слышен тоненький голосок худой блондинки. Берты, кажись. – Печально об этом говорить, но…

— Вот и помалкивай, – ворчит здоровенный главный повар Гоб, недовольно глядя на болтушку. В этот момент Бенно примечает вдалеке гору булочек, оставленную прямо рядом с Гобом. – Не наше дело это…

Нагнувшись, Бенно аккуратно проходит сзади них, прячась за одним из ящиков, пока те увлечены беседой друг с другом.

— Так-то оно так! – всплёскивает руками кухарка. – Но всё ж печально.

С этими словами согласится почти каждый житель Левенфорта. Вопреки тому, что не холопское дело это – господскую волю обсуждать, уж больно многие за последний год чаяли об объединении.

— «Печально», хмф… – ворчит опять повар, поворачиваясь всем телом к девушке и уперев руки в бока.

Бенно, пользуясь минутой, замирает за его тучной спиной, проворно хватает булку и тут же даёт дёру.

— …что теперь все яства, приготовленные к приезду… Эй!

Бенно не нужно гадать, к кому обращён возглас – парень тут же стрелой выскакивает из кухни, унося ноги. Лишь преодолев пару поворотов, замедляется, но несильно: ему скорее надо вернуться назад, пока не переполнилось терпение Вольфганга. Пускай он старик крепкий, пожалеть всё же надо – годы берут своё.

Похищенная булочка, как выяснилось, с малиной, уминается ещё по пути: облизывая пальцы, причмокивает от наслаждения.

Библиотека, где Вольфганг и учил их с Эдом, давно уже будто бы перешла в личное владение наставника: пространство захламлено книгами, свитками, фолиантами, что лежат и на полках, и на столах, и даже на полу. Не желающий, чтобы хоть кто-то пальцем касался его древних, как сам хозяин, покрытых толстым слоем пыли свитков, Вольфганг сам наводит чистоту в библиотеке, и в этом, судя по хаосу, не преуспевает.

Когда распахивается дверь, Бенно видит Эда, расхаживающего по комнате взад-вперёд, пока учитель всё так же, как и до этого, погружён в свои пергаменты.

«И ты, мой друг», – видя подавленное состояние принца, тяжко вздыхает Бенно, будто и сам некогда был отвергнут и может разделить страдание принца. – «Со всеми это рано или поздно происходит».

Однако мыслями юноша не спешит поделиться. Вместо этого он проходит к столу с шахматными фигурами и убирает оставленный на них Вольфгангом пергамент.

— Надеюсь, руки чистые, – неожиданно раздавшийся скрипучий голос учителя заставляет вздрогнуть, и пергамент едва не летит на пол. Бенно переводит взгляд на Вольфганга, однако глаза старика по-прежнему сосредоточены на важных свитках. – Если же я замечу хоть один липкий след…

Бенно громко фыркает, плюхаясь на стул: ещё бы этот неряшливый старик указывал на чужую неотёсанность! И всё же та рука, в которой и была булочка, остаётся под столом – не дай бог случайно ею коснуться фигур!

На самом деле, Вольфганг не был стариком – около тридцати лет, без седых прядей и достаточно активен, особенно что касается знаний. Однако извечное брюзжание и не прекращающееся ворчание по поводу и без будто прибавляют ему лет двадцать.

— А ты уже…

— Да, твой ход.

Раздражённый тон Вольфганга выдаёт его с потрохами: вопреки внешнему спокойствию, учитель тоже не в себе от произошедшей на приёме ситуации. И чего Эд так опростоволосился?

Теперь все отыгрываются на бедном Бенно!

Обстановка на шахматной доске тоже неутешительна: конечный ход Вольфганга опять лишает его любой надежды на победу, и теперь требуется хорошенько пораскинуть мозгами.

Как только от нерешительного хода королева двигается вперёд, старик тут же оказывается рядом, наконец отрываясь от свитков. Секунда, и ферзь с громким стуком падает на поле.

— Вот чёрт! Как же я мог не заметить этого слона? – хватается Бенно за голову. – Я лишился королевы!

— Не только ты, мой друг, – мрачно бормочет Эд, всё так же опустив голову. – Не только ты.

— Ну, как же так? Я же…

— Потому что думать надо, – отвешивает учитель подзатыльник Бенно. Тот тут же опускает голову вниз, прикрывая её руками. – А не действовать сломя голову.

— Я просто не понимаю, Вольфганг, – с отчаянием в голосе произносит Эд. – Что я не так сказал?

— Женщины, мой друг, – аккуратно выглядывая из выстроенного руками убежища, вздыхает Бенно. – Могут обижаться на что угодно.

— А ну не отвлекайся от шахмат, – грозит Вольфганг, стоя над душой бедного Бенно. – Твоя невнимательность – причина всех твоих неудач.

— Да-да, – обиженно бормочет Бенно, подперев щеку рукой и уставившись на шахматы. – Я когда-нибудь говорил, что ненавижу эту игру?

— Три хода назад твоё мнение было иным.

— Был глуп и слеп, – парирует Бенно, устало глядя на учителя. – Теперь же открыты мои глаза, да какой ценой!

— Я сказал, что она красивая, – размышляет вслух Эдмунд. – Что она особенная! – всплёскивает руками. – Разве это оскорбительно?

— Отнюдь, – задумавшись, отвечает Вольфганг. – Да и навряд ли дело в самих словах, – учитель, повернувшись к Эду, подходит ближе. Пользуясь этим, Бенно сдвигает одну из фигур старика в удобную для себя сторону. – Скорее, ей хотелось услышать нечто другое.

— Нечто другое?

— Помимо красоты.

— Ход, – произносит Бенно, стараясь говорить как можно спокойнее. Сердце учащённо бьётся от страха, что обман будет раскрыт.

Однако Вольфганг, даже не всматриваясь в положение фигур, просто передвигает пешку и возвращается к диалогу с Эдмундом. Не уж-то и внимательность старческая?

— Например, – прерывает молчание учитель. – Ты мог оценить её умение вести беседу или же отметить умный взгляд.

— Или то, как она изящно двигается во время танца? – Эд издаёт смешок, но после короткой паузы, задумавшись, становится серьёзнее. – Или же отличное чувство юмора и звонкий смех, когда она, естественно, его не сдерживает, – Бенно тянет руку к пешке Вольфганга и забирает её, пряча у себя на коленях. – Её глаза всегда выдают всё, что она испытывает, – усмехается. – Пускай и держится при этом невозмутимо.

— И у неё отличная меткость, – присоединяется к ним Бенно. – Помнишь, как она запульнула в тебя…

— Шахматы, – вновь обрывает веселье Вольфганг.

Бенно обиженно выпячивает губу. Рука от обиды тянется за следующей фигурой.

— Но она и так это знает, – снова задумавшись, выдаёт Эдмунд. – Разве нет?

— Но при этом не знает, что красива?

— В этом есть зерно правды.

Бенно едва удерживается от смешка, успевая прикрыть рот ладонью, после чего делает ещё один ход.

— С другой стороны, – начинает Бенно, но тут же ловит недовольный взгляд Вольфганга. – Да что? – возмущается он. – Мне тоже есть, что сказать!

Учитель качает головой, в то время как уголки губ Эда расплываются в улыбке.

— Ей-богу, сказал не то. Бывает, – начинает Бенно, пожимая плечами. – Ладно, не поняли. Тоже бывает. – разводит руками, на что Вольфганг фыркает. – Но почему ты не сказал что-то вроде... – Бенно даже встаёт, выпрямляясь, и похищенные пешки сыплются, стукаясь о пол. Желая заглушить стук, Бенно демонстративно откашливается и затем трогательно протягивает: – Одетт, подожди! Ты не так всё поняла! Я люблю тебя!

Вольфганг поднимает бровь, но не перебивает.

— Если и есть в чём-то твоя ошибка, Эд, – продолжает Бенно, плюхаясь обратно на стул. – То в том, что ты не остановил её. Она точно этого ждала, – он снова вздыхает и, пожав плечами, с важным видом покачивает головой, подражая поведению, как ему кажется, мудрецов. – Все женщины только этого ждут.

— Не только женщины, – отмечает старик, решая всё же вставить слово. – Каждому хочется ощущать себя нужным. Но в остальном, как бы это ни было тяжко признавать, твой друг прав. Право, и такое бывает!

— Право, и вы ведь стареете! – передразнивает тон учителя Бенно. – Удивительно, что не вам пришла такая удивительная мысль.

— Да, вы абсолютно правы, – соглашается Эд. Тут в его глазах появляется озорной блеск. – Поэтому я сейчас же отправлюсь за ней и всё объясню.

— Это глупо, – неодобрительно качает головой учитель. – Они уехали несколько часов назад. Ты вряд ли догонишь их к утру.

— Пустяки! Это важнее, чем всё на свете, – он устремляется к двери, крикнув на прощание: – Я докажу ей свою любовь.

Фигура Эда исчезает за дверью. Вольфганг, снова покачав головой, устремляет всё внимание на шахматную партию.

— И что будешь делать? – самодовольно спрашивает Бенно.

— Поставлю тебе шах, – спокойно отвечает Вольфганг, перемещая фигуру. – И мат.

— Чёрт! – бьёт кулаком по столу от досады. – Да как же так?

— Как же так? – подражает учитель интонации Бенно. – Всё же складывалось в твою пользу, – кладёт бедному Бенно руку на плечо, – Даже фигурки похищал, – юноша с ужасом глядит на Вольфганга: так он всё-таки заметил! И даже виду не подал. Страшный человек… – Как так, мой дорогой ученик?

— Подумаешь, – бурчит парень, поднимаясь и даже не думая отнекиваться. Хотя… если кого-то и одурачили, то только бедного Бенно. При этом, отряхнувшись, молодой человек лишь горделиво смотрит на старика. – Не везёт в шахматах – повезёт в…

Ему снова отвешивают подзатыльник.

— Учись давай, невежда!

Глава XI. Клятва. Конец I акта.

— И мы, принцесса, должны жить счастливо до конца наших дней.

— Кто сказал?

— Кто? Я не знаю.

Тяжёлые капли падают на землю с мощным всплеском. Вода затопляет дорогу, превращая её в грязевое месиво.

Лошадь мчится на износ, однако неуёмный всадник всё продолжает подгонять изрядно измученное животное, громко повторяя:

— Н-но!

Перед глазами Эдмунда – скорая встреча: то, как он объясняется в своих чувствах и как она с естественно счастливой улыбкой на устах отвечает ему взаимностью.

«Дорогая Одетт, я так многое хочу тебе сказать»

Это должно быть идеально – лучше приторных серенад трубадуров, распевающих песни под окнами; краше клятв рыцарей в верности своим прекрасным дамам. Сказанное уж точно со всей полнотой выразит ту любовь, что он к ней испытывает. И в этот раз сказанное будет ясным, чтобы избежать неправильных трактовок.

«Дорогая Одетт, мне так многое хочется тебе сказать»

Вода попадает в глаза, затекает в полуоткрытый рот, прорываясь сквозь плотно стиснутые зубы, и даже проникает в ноздри, вызывая у принца приступ кашля. Одежда промокла насквозь и неприятно липнет к телу. Но может ли это беспокоить?

Существует лишь она.

— Быстрее! – весело подгоняет он снова и снова, всё распаляясь от этой быстрой, безумной скачки. Радостный возглас громче шума дождя. Доходящая до пястей коня вода замедляет скачку, будто служа преградой к долгожданной встрече, но это лишь раззадоривает.

Чем глубже в лес, тем тише дождь. Сень толстых ветвей заботливо прикрывает принца, заглушая шум непогоды; лишь редко капли стекают с плотного покрова листвы. По пути становится всё меньше цветов – верной приметы царящего на дворе лета; вместо этого – ощущение суровой, холодной зимы, но без пушистого снега и блестящего льда. Лишь тишина и мертвецкий холод.

Подъехав ближе, Эдмунд замечает валяющийся в луже голубой герб с нарисованным на нём белым лебедем – символом Ошфарта.

Вдалеке рёвом кровожадного зверя проносятся раскаты грома....

Соскочив с лошади, Эдмунд приземляется прямо в грязь и, смахивая влагу с мокрых волос и одежды, напряжённо вглядывается в округу. В груди всё сжимается: перевёрнутая карета, принадлежащая королю Вильгельму, и груда истерзанных тел. Тел, разорванных на части и тонущих в коричневато-багровых лужах.

«Нет…»

Вокруг – следы. Множество ещё не до конца размытых, нечеловеческих следов. Будто оставлены чудищами из нянюшкиных сказок.

«…нет, только не это…»

Всё ещё в ступоре он наклоняется к одному из оставленных следов. Похожи на волков, однако больше и с очень длинными когтями. Пальцы подрагивают; желая унять дрожь, принц стискивает зубы.

«Это не может быть правдой»

Одетт нигде не было видно.

«Это ведь невозможно, ведь так?»

Сбивается дыхание. Мысли выстраиваются в единственный, вытекающий из этой картины жуткий вывод. Невозможно.

Невозможно.

— Только ты мне и нужна, Одетт. Всё это время я будто блуждал в потёмках, а ты…

— Озарила своей красотой?

— Да.

Он не может её потерять. Не может.

Раньше жениться не хотели вы…

Неужели это его наказание? Божественная кара?

…теперь не хочу этого я.

Почему он её не остановил? Почему так поздно осознал?

«Это моя вина.»

Вдруг раздавшийся чей-то мучительный стон выводит из мыслей. Эдмунд вскакивает, направившись на звук. Король Вильгельм. Живой. Тяжелое дыхание, изрезанное кашлем. Нет тех же страшных ран, что есть у других.

— Ваше… – голос дрожит; принц с силой сглатывает появившийся ком в горле. – Ваше Величество, как вы?

Он бережно приподнимает короля, заглядывая в глаза. Зрачки смотрят сквозь, куда-то вдаль.

— Одетт, – шепчет одними губами король. – Одетт.

— Пожалуйста, – сминает вопрос об Одетт. Не сейчас. Нужно помочь. – Не перенапрягайтесь. Я сейчас что-то придумаю и доставлю вас…

— Нет! – грубой хваткой вцепляется в плечи Эдмунда, стискивая их. – Нет, Одетт. Она…

— Вам нужно успокоиться.

— Ты…

Правая рука на миг ослабевает, затем хватает за камзол. Взгляд впивается в принца, и в нём видна безмолвная мольба.

— Я найду её, – догадавшись о нужном ответе, сжимает руку Вильгельма Эдмунд. – Я найду, где бы она ни была. А вы должны…

Руки слабеют. Нет. На старческом лице появляется блаженная, умиротворённая улыбка. Не надо. В глазах короля стынут слёзы.

Тело обмякло на руках Эдмунда.

— Нет… – шепчет принц, легонько тряся за плечи старика. – Пожалуйста, нет… – прикладывает ухо к груди. Тишина. Только глухая тишина. – Пожалуйста, не оставляйте меня… – по щекам текут слёзы. – Как же так, Ваше Величество...

На дерево падает холодный лунный свет, просочившийся сквозь листву. Вдалеке, как злая шутка, слышно чириканье птиц. Рыдания заглушают их – Эдмунд полностью отдаётся своему горю. Только сейчас он и может себе это позволить.

Слёзы заканчиваются, а сбитое дыхание восстанавливается. Скорбь уступает место решимости. Аккуратно прикрыв глаза короля, Эдмунд бережно прислоняет тело дереву. Следом, опустившись на колени, он склоняет голову. Ещё раз для них обоих, теперь навсегда связанных, Эдмунд повторяет свою клятву:

— Да, я найду её. Я обещаю.

Клянусь.

Акт II

Снимем же шапки. Минута молчания.

Один. Два. Довольно! Молчания хватит.

Погиб тот король! Пропала принцесса!

Погибли все планы на их королевство…

Мало вам горя? Продолжу сей сказ

Принц, оказалось, влюбился у нас

С опозданием, правда… да что с него взять?

Желает любовь свою отыскать

Иль всё это лишь попытка опять

От свадебки с новой невестой удрать?

Ой, снова удар королеве под дых…

Жалейте не мёртвых – жалейте живых!

Шут.

Глава I. Плач

«Если вам доводилось терять кого-то очень близкого <…> вы уже знаете, каково это, а если не доводилось, тогда все равно этого не представить»

— Неужели это Его Высочество Эдмунд? – вдруг раздался голос короля. Мальчик в панике отскочил от дерева и начал оглядываться. Слева появилось знакомое лицо; Вильгельм неторопливо приближался к принцу. – Не помешал?

— Разумеется, нет, Ваше Величество, – выпрямившись, торопливо ответил Эдмунд, с досадой глядя на ушибленную ногу. Чёрт, как выражался Бенно, не сбежать. Да и неприлично было бы. Тяжко вздохнул. – Скорее уж я вам.

«Куда же пропал наставник?»

— Отнюдь, мне всегда приятна Ваша компания, – улыбка озарила лицо монарха, смеющиеся глаза были чуть прищурены. Вильгельм встал подле Эдмунда, спрятавшись под кроной дерева от палящих лучей. – Чудесная погода.

Мальчик перевёл взгляд на небо. Только сейчас открылись для него «бескрайняя синева» и плюшевые облака – что-то подобное недавно звучало в песнях барда. Солнце блестело через сетку веток с зелёными лопастными листочками, ослепляя своим сиянием. Не выдержав, принц зажмурил глаза.

— Чудесная, – согласился Эдмунд, повторив свой тяжкий вздох. – Вот бы на охоту…

Взгляд снова с грустью упал на вытянутую ногу.

— Что говорит лекарь?

— Нескоро, – пробормотал мрачно Эдмунд, неосознанно надув губы и насупив тонкие брови. С уст неожиданно для него самого соскользнуло выражение негодования. – Девчонки…

Сердце замерло – резко осознав сказанное, принц осторожно взглянул в сторону короля, не поднимая головы.

— Девчонки… – протянул король, покачивая головой. – Постоянно тянут на себя внимание и стараются влезть в чужие дела.

Рот Эдмунда широко раскрылся от удивления. Не сводя глаз с Вильгельма, он продолжал ожидать подвоха.

— Не стоило ей так поступать, – продолжил король. Этого «не стоило» было достаточно, чтобы Эд радостно закивал. Редко кто-то указывал на неправоту Одетт, предпочитая винить во всём лишь его, Эда. И где справедливость? – Лезть к вам на дерево, раз уж вы её не приглашали.

— А как пострадал Бенно…

Бенно повезло меньше – ему придётся провести ещё долгое время в покоях.

Король неодобрительно качнул головой, соглашаясь со словами Эда, что воодушевило ещё больше.

— Ей обязательно надо извиниться, – заключил Вильгельм.

— Да!

— И как это шуток не понимать?

— Да!

— Надо будет вновь вылить на неё ведро воды, чтобы знала.

— Да! – поспешно и радостно повторил Эдмунд, но тут же изменился в лице, осознав, с чем согласился. – То есть...

«Вот и попались»

— То есть... – повторил Эдмунд, выискивая в голове что-то, что сойдёт за оправдание. Нервно посмеиваясь, почесал затылок, продолжая находиться под пристальным взглядом Вильгельма.

Нога опять заныла, точно отозвавшись на внутреннюю растерянность.

— Не хотим мы с ней играть, – в итоге буркнул Эдмунд, так и не найдя другого ответа.

— Разве вы в прошлый раз не нашли общий язык?

Верно: как-то Одетт и Эдмунд всё же смогли прийти к соглашению, так сказать, «зарыть топор войны». Однако появление в жизни принца настоящего друга в лице Бенно многое поменяло, и общение с принцессой стало ещё более невыносимым, чем прежде. Ведь она же…

— Она же девчонка!

— Это делает её хуже? – парировал король, и Эдмунд вскинул брови, не предполагая и возникновения такого аргумента. – Не помню, чтобы она в чём-то вам уступала.

Да, Одетт никогда не уступала. И обычной «девчонкой», как он её назвал, точно не была. Обычные девчонки, между прочим, вежливые и услужливые – это заискивание всегда вызывало рвотные позывы. Поговорить с ними было не о чем, если только не на светские темы наподобие погоды, вышивки и комплиментов самому принцу.

Но было ли лучше то, что Одетт, хоть и умела шить, и носила платья, легко могла пустить в ход кулаки, взобраться на дерево и даже стать причиной того глупого падения с дуба?

Озвучить же это – то же самое, что согласиться с королём.

«Бенно вот знал бы, что сказать. Всегда знает»

В голове его друга мир был прост и абсолютно понятен – драчливый характер Одетт прекрасно сочетался с тем, что она девчонка; оба эти качества не противоречили, а являлись безоговорочными недостатками, дополняющими друг друга.

«Ты должен всегда быть милым с принцессой Одетт», – слышал Эд постоянно от матери, и одно только это вызывало отторжение. Его Высочеству внушили это отношение раньше, чем он успел лично познакомиться с принцессой.

Да и почему он, принц Эдмунд, должен подстраиваться под какую-то принцессу, словно на ней свет клином сошёлся? И разве у неё нет своих…

«А если у неё и правда нет друзей?»

— Вам, принц Эдмунд, очень повезло найти настоящего друга, – будто догадавшись о его мыслях, с улыбкой произнёс король, положив руку на плечо мальчика. – Каждому нужен настоящий друг, – и, подмигнув, добавил. – Даже девчонкам.

Он сглотнул. Ещё недавно Эдмунд сам, не зная, куда себя деть, бродил в полном одиночестве, пока не наткнулся на Бенно в коридорах замка. Есть ли у Одетт кто-то, с кем она могла общаться так же, как они с Бенно? По-настоящему, без сковывающих приличий?

И вдруг в его воображении невыносимая Одетт предстала такой одинокой и несчастной…А ведь рыцари, о которых он читал, всегда протягивали другим руку помощи. Даже девчонкам, какими бы невыносимыми они ни были.

И всё-таки, разве это его вина, что...?

— Ваше Высочество!

Эдмунд повернул голову в сторону раздавшегося издали голоса: по тропинке бежала Одетт; в её походке не было ни одного намёка на недавнее падение. Отделалась лишь парой царапин! – как ей это удалось?

Завидев отца, она сменила бег на шаг, стараясь идти максимально ровно и приосанившись. Наконец, подойдя ближе, она встала напротив Эдмунда и…ничего.

Это пугало.

— Мне вас оставить? – прервал затянувшееся молчание король.

Такая мысль была отвратительна, как самому Эдмунду, так и, наверняка, принцессе.

— Что вы, отец! – тут же воскликнула она, начиная мять ладони. – Как можно? Просто… – она выдохнула и взглянула прямо в синие глаза Эда так решительно, что волнение начал испытывать он сам. – Просто мне нужно кое-что сказать Его Высочеству.

В голове Эдмунда снова промелькнула мысль о побеге.

— Я никуда с тобой не пойду, – на последнем слове голос мальчика задрожал.

— Ты что, боишься меня?

На лице её появилась усмешка. Ещё и издевается! А он, между прочим, её жалел, считал бедной и несчастной, и…

— Одетт, – укоризненный тон Вильгельма привёл её в чувства, а Эдмунда – в тихое ликование. – Ты это хотела сказать?

— О, нет, конечно, – отвела взгляд и замолчала, кусая губы. Затем, склонившись, вдруг выпалила. – Я прошу прощения!

Эдмунд приподнял бровь.

— Мне очень жаль, что всё так вышло. Я не хотела, чтобы всё так обернулось, но, понимаете ли, вы были так невыносимы, когда шутили, что я и…

Речь была прервана кашлем Вильгельма.

— Это было опрометчиво, – продолжила она, потупив взгляд. – Я правда сожалею.

— Что ж, – Эдмунд сдержался от самодовольной улыбки. Чтобы она не думала, будто её извинения представляют для него ценность. – Я прощаю тебя.

Фраза была произнесена с нарочитой благосклонностью. Вильгельм же вновь кашлянул.

— Вы в порядке, отец? – обеспокоенно спросила Одетт, беря его за руку. Король же отрицательно покачал головой.

— Не стоит волноваться, дорогая. Не нужно было пить ледяную воду с у…

— И ты прости нас! – тут же выпалил Эдмунд, сразу поняв намёк. – Мы тоже были не правы.

Одобрительный взгляд короля не остался для Эда незамеченным. Одетт же как-то смущённо отвернулась из-за сказанных слов, и мальчик заметил покрасневшее ухо.

«Она бывает такой милой»

— Если хочешь, – слова звучали осторожно. – Можем вместе навестить Бенно и...

— Правда? – перебив Эдмунда, воскликнула Одетт; фиалковые глаза расширились от счастья. Солнечные лучи заиграли на её веснушчатых щеках.

Теперь ему даже стало стыдно за своё поведение.

Принц сжал кулаки и сделал первый шаг – ноющая боль тут же напомнила о травме. Боясь, что это отразилось на лице, он перевёл взгляд на Одетт – она, если и заметила, не подала виду.

Тихо выдохнув, Эд направился вперёд, стараясь не опираться на травмированную конечность. Одетт же бодро шла рядом с ним, продолжая подбадривающе улыбаться. То и дело они перебивались колкими словечками, но они уже не казались Эду обидными – скорее, дружескими.

— Сильно болит?

— Главное руки целы, как говорит наставник.

— Мальчишки... Зато в карты можно будет сыграть.

— Как ты не устала от них?

— От побед не устаёшь.

— Пф... Девчонки!

***

С того момента прошло целых полтора месяца. Была уже середина осени. В Ошфарте, куда прибыл Эдмунд, выпал первый снег.

Вдоль узких улочек траурной лентой стоят люди, обрамляя путь процессии. Пришли не только местные – среди них были и жители дальних земель королевства, прибывшие почтить память монарха. Во главе процессии из свиты короля и важных гостей – священник в белом одеянии. Из его уст льются протяжные, заупокойные молитвы, которым безмолвно вторят окружающие, шевеля губами. Каждый, кто смог добыть для себя, держит в руке зажжённую свечу, прикрываемую от ветра ладонью. Позади священника несут деревянный гроб, снаружи обитый тёмно-малиновой материей.

Эдмунд с Вольфгангом идёт в середине толпы, не сводя глаз с огня: в маленьком пламени принц видит картины из прошлого, где ещё можно было встретить покойного Вильгельма и поговорить с исчезнувшей Одетт – те безмятежные времена, которые безвозвратно ушли, оставив юношу наедине с обрушившимися тяжёлыми, мрачными днями.

«Отчего же я ничего не ценил?»

А редкие снежинки сыплются с неба хлопьями, растворяясь в тёплом согретом солнцем воздухе.

Уже в церкви, перед самим погребением, Эдмунд вновь видит короля: на его расслабленном лице с размягчёнными чертами всё так же заметна покойная, безмятежная улыбка, которую принц видел ещё в лесу. Сердце сжимает боль от утраты, не ушедшая за это время

«Господь, я согрешил, – обращается в этот момент Эдмунд к этим печальным стенам церкви. – Как я могу исправить ошибки и заслужить прощения?»

Что это, если не кара – потеря двух близких ему людей – за годы праздности и неумение ценить имеющееся? Он оставлен как грешник в полной тьме, вынужденный на ощупь искать выход.

— Ваше Высочество, – голос раздаётся со спины, и Эдмунд поворачивается лицом к подошедшему – это один из членов совета покойного короля. Как же его зовут? – Лорд Вольфганг. Эдмунд лишь кивает – в закоулках памяти правильное имя так и не всплывает.

– Лорд Роберт, – словно приходит на помощь Вольфганг, приветствуя советника.

— Я хотел ещё раз поблагодарить вас за присутствие на церемонии и за то, что Левенфорт посодействовал в возвращении тела покойного короля, – тихий голос высокого мужчины звучит приглушённо.

Сама фраза подчёркнуто формальна и произнесена лишь из-за желания сохранить мирное соглашение меж Ошфартом и Левенфортом, несмотря на произошедшие события. По крайней мере, так это слышит Эдмунд.

— Это меньшее, что я мог сделать, – отвечает принц. Взгляд снова направлен в ту сторону, где лежит деревянный гроб. Чувство вины скручивает живот. – Из того большего, что должен.

Губы лорда вдруг дрогнут в еле заметной усмешке.

— Жаль, что Её Величество не с нами, – качая головой, произнёс он. Его карие глаза, слегка прищуренные, глядят на принца. Играет. – Их с королём связывали очень крепкие отношения.

— К сожалению, обязательства сковывают её.

Это лишь отчасти правда: не мог же Эд сказать, что Гертруда, запершись в покоях, отказывалась выходить всё это время?

«Для Её Величества это большой удар», – пытался объяснить наставник поведение королевы; без уточнений, что именно подразумевалось под ударом – смерть короля или сорвавшиеся планы.

Ставить Эдмунд хотел на второе.

И благодарю Вас, лорд Роберт, за великодушное приглашение на похоронную процессию. Для нас… – Эдмунд мнётся. – Лично для меня это многое значит.

Затылком Эд ощущает одобрение наставника и тут же продолжает:

— И мы признательны, что совет позволил нам задержаться ещё на некоторое время.

На лице Роберта появляется удивление, которое через секунду уступает место кривоватой улыбке.

— Это меньшее, что мы могли сделать из всего большего, что должны, – повторенная за Эдмундом фраза ядовита. – Вы и ваша семья, Ваше Высочество, всегда будете почтенными гостями, и ничто этого не сможет изменить.

Раздражает. Игра, полная фальши, где каждый строит стены, чтобы не проиграть. Подтексты в этих глупых играх, называемых пресным словом «политика».

— И мы почтём за честь видеть вас на следующем собрании совета.

Это вводит в ступор. Остаётся лишь скомкано произнести:

— Разумеется.

Как только Роберт удаляется, Вольфганг удивлённо спрашивает:

— Мы остаёмся?

Довольная улыбка появляется на лице Эдмунда.

— Как видишь, – произносит тихо, отходя в сторону с учителем. – Я смог договориться.

— Но мы же должны были уехать. Когда ты успел… – Вольфганг недоговаривает, наконец догадавшись. – Ты не спрашивал разрешения.

— Решил, что они могут отказать.

— И для чего тебе это нужно?

— Чтобы найти Одетт.

— Точно! – саркастичная фраза звучит слишком громко; Эдмунд шикает на своего наставника. – Неужели здесь тебе кто-то решил посодействовать?

— Тут точно замешено что-то страшное. Возможно даже, – подходит к учителю вплотную и шепчет на ухо. – Магия.

— Магии, Эдмунд, не существует.

— В замке Ошфарта есть огромная библиотека, где собрано множество книг, о которых мы могли даже не слышать. Я в ней был во время визитов тех лет.

— И что хочешь ты в ней найти?

— Всё, что может быть полезно в поисках, – взгляд Вольфганга так же недоверчив. – Наставник, это были не просто волки, – настаивает Эдмунд. – Даже упуская факт того, что это не часто встречаемые у нас звери, я видел следы.

— Поэтому Бенно тоже здесь?

— Любая информация будет нам полезна. А кто может владеть ей лучше, чем местные жители?

Учитель разводит руками. Эдмунд же продолжает:

— Но меня больше беспокоят слова этого лорда. Зачем я нужен им на совете?

— Всё также для поддержания дружеских отношений, – отвечает Вольфганг, но, чуть погодя, продолжает. – И для обозначения своей позиции. Не похоже, что лорды настроены отстаивать права принцессы и, тем более, искать её дальше.

— Займутся поисками нового короля? – Эдмунд сжимает кулаки. – Прошло же немногим больше месяца.

— Для королевства это огромный срок. Время идёт к зиме, и нужно думать о том, что лучше для Ошфарта, – Вольфганг кладёт руку на плечо принца. – Только, пожалуйста, не натвори там глупостей. Следи за языком и не встревай в конфликты.

— Мне нужно отстоять интересы Одетт.

— Постарайся только не забыть об интересах Левенфорта, – Вольфганг тяжко вздыхает. Эдмунд смотрит косо. Опять о долге. – Ты будущий король и поэтому должен думать, в первую очередь, о своём королевстве.

— Ты тоже не веришь в возможность её найти? – обращается с прямым вопросом Эдмунд. В ответ – лишь молчание. Распаляясь, принц напирает на согласные. – Судя по полученной информации, там, на опушке, были тела всех, кроме Одетт. Даже если чудовища утащили её, то всё равно не было никаких следов. Её вправду могли похитить. Пожалуйста, – произносит с мольбой. Голос срывается на окончаниях некоторых слов как при скулении. – Просто хотя бы предположи, что она может быть жива.

— Не имеет значения, что думаю я, – вопреки мягкой улыбке, слова выстраивают стену. Даже не предполагает. – Важно, чтобы на этом совете ты убедил их. А когда надо, Эдмунд, – похлопывает по плечу. – Ты бываешь очень убедительным.

Глава II. Лебединое озеро

«Слезы истощают душу, но когда они не могут пролиться, еще тяжелее <…>

Пока я еще не в силах этого выдержать. <…> – надо думать о том, что еще можно изменить.»

Как только свет луны упадёт на плавающего по озеру белого лебедя, всё тёмное пространство зальёт яркое сияние. И тогда, вместо птицы, на поверхность воды…

…ступит принцесса.

Нежно касаясь лица, Одетт с ранее несвойственным ей самолюбием разглядывает собственное отражение в воде. Она любуется даже веснушками и родинками – каждому изъяну своего подлинного облика. Лишь касание ранее длинных золотых прядей на миг погружает в грусть – он укоротил их ещё во время похищения, зачем-то забрав себе.

Он превратил её в лебедя – в ту самую белую птицу, что является покровителем её королевства. Ещё одна злая насмешка над ней, над её отцом и всем, что было ей дорого.

Непонятно лишь одно: почему каждую ночь в свете луны возвращается её истинный облик? Он, кажется, тоже не знает: она видела, как он удивился произошедшему.

Неужели это благословение Господа, дарующего шанс на прощение?

Глубоко вздохнув, принцесса выходит на берег и садится на его край, не желая расставаться с зеркальной поверхностью воды. Сейчас отражение кажется более реальным, чем сама Одетт: ему неведомы горести, пожирающие изнутри.

Взгляд с тоской направлен на луну. Семьдесят одно… Более семидесяти одного превращения с того момента, как начала она отмечать дни, выстраивая каменные башенки. Сейчас уже должна настать осень, однако пространство лебединого озера – как с иронией называет он это место – цветением напоминает середину лета. На деревьях, окружающих само озеро, растут диковинные фрукты, среди которых Одетт распознала лишь четыре вида. Множество цветов, трав, при этом совсем никаких животных, словно они не смели переступить границу этой колдовской обители.

Вопреки всем подсчётам, она до сих пор не может понять, сколько прошло времени на самом деле. Мысли о том, что минул год, а то и больше, отгоняются прочь – только так можно не сойти с ума.

Не думать не получается. И каждый раз, когда она проигрывает своим мыслям, её охватывает паника, сжимает горло тревога, и с головой накрывает ощущение беспомощности. Впиваясь ногтями в ладони до крови, окрашивая кожу в красный, Одетт старается успокоиться, привести мысли в порядок, направить на что-то не так сильно давящее. Но…

Это ты виновата. Ты виновата. Ты виновата.

Должна быть надежда. Обязательна должна быть надежда как единственное светлое чувство. Её найдут. Её спасут. Отца она больше не разоча…

Это ты виновата. Ты виновата. Ты виновата.

И его уже нет.

События того дня возникают яркими картинками, сдавливая каждый раз грудь как в первый раз. Вот открывается дверь кареты; вот хватают отца, которого она не хочет отпускать; вот её оттаскивают назад, и она заглядывает в полные ненависти глаза колдуна. Она не слышит ни чьих слов – есть лишь хруст костей, звук разорванной плоти, пронзительные безумные крики. Видит чёрных, как сама ночь, полупрозрачных чудищ с волчьей пастью, что разрывают рыцарей на куски. Тех рыцарей, которых она знала лично и с которыми часто играла в карты. Там был сир Гарри, что недавно женился; ещё юнец по мерках других рыцарей сир Родрик, мечтающий об отважных подвигах; сир Томас, что знал множество песен и частенько пел для неё.

Все те смелые и отважные люди, чьи семьи ждали их, чьи сердца были полны благородства…

Одетт морщится – незаметно для себя самой разодрала кожу у ногтя. Ноющая боль от израненных рук – единственное, что помогает избавиться хоть на миг от ужасных картин прошлого.

Целую вечность…

…она проведёт здесь целую вечность.

Он приходил примерно каждые пять дней. В тёмно-зелёном холщовом плаще, нацепив корону, принадлежащую её отцу, этот рыжебородый небрежный колдун выглядел в её глазах шутом. Она не боялась его – ей было нечего терять, а он, как будто бы растратив всю свою магию на одно превращение, только и мог кружить вокруг неё с едкими комментариями и издёвками. Ротбарт – так он представился – не говорил, что ему нужно, и к третьей встрече она сама решила это выяснить; он, усмехнувшись, развёл руками и с тем же ехидством в зелёных глазах сказал, что хочет взять её в жёны и стать законным королём Ошфарта.

Подобное предложение не просто омерзительно – это плевок в наследие её отца и надругательство над всем тем, что он оставил.

В колдуна тогда полетел один из крупных камней, угодив прямо в ногу.

Это нисколько его не расстроило: Ротбарт громко рассмеялся и, хромая, ушёл обратно в своё логово. После этого он взял в привычку спрашивать о согласии на брак каждый раз, словно получая удовольствие от её ярости.

Ненавидела. Всё, что произошло, было его рук дело. Его рук дело эта чёрная магия и все злодеяния. Именно из-за него погиб отец. Из-за него она в плену. Только…

«Если бы ты согласилась... Если бы ты не думала только о себе...

Если бы ты не была такой эгоисткой, то...

Отец был бы жив»

…себя она ненавидела ещё больше.

Шелест листвы возвещает о приходе колдуна. Одетт поворачивается и видит огненно-рыжую копну волос Ротбарта, выходящего из тени деревьев. Золотая корона, украшенная драгоценными камнями, на его голове всё так же выглядит ужасно нелепо. Зелёные глаза, сверкающие в темноте, насмешливо взирают на девушку.

— Сегодня без бросков? – нарочито бодрый, полный задора голос проносится по безмолвной округе. – Как-то страшно в этот раз и по голове получить.

Её строгий взгляд из-под вскинутых бровей никак не сбивает настрой колдуна, а лишь раззадоривает.

— О, принцесса, вы так прелестны, – продолжает он, играя в учтивость. – А ведь одно ваше слово и...

— Никогда? – сохраняя невозмутимость, прерывает его Одетт, догадываясь, что он снова о замужестве. – Как-то странно: снова не сработало... Может, мне требуется произнести его раз сто?

— Ей-богу, эта несговорчивая девчонка мне и шанса не даёт!

— Шанса? – глаза округляются в напускном удивлении. Как он смеет? – На что же? – протягивает гласные, делая вид, что в действительности задумалась. – На сочувствие? – горькая усмешка всё явственней проступает. – Понимание?

— Хотя бы на возможность показать себя с другой стороны.

— У тебя уже это прекрасно получилось, когда ты...

— Сколько раз, ей-богу, повторять? – вопрос Ротбарт сопровождает тяжким, преувеличенным вздохом, потирая переносицу. – Я его не убивал.

Хочется плюнуть в него. Ударить. Утопить. Постоянно отрицает это и совсем не ясно, по какой причине.

— Кто ж знал, что он такой чувствительный и слабый?

— Мой отец не...

— Может для тебя и самый-самый, принцесса! – посмеивается колдун – меж тем в голосе проскальзывают металлические нотки. – Но не для меня. Жил королём, а умер ничто...

— Замолчи! – внезапный срыв на крик и потеря самообладания в миг разрушают весь тот с трудом поддерживаемый образ спокойствия.

Это поражение. Так глупо дала волю ярости, обнажив свои слабые места перед врагом.

– Что ты вообще можешь знать?

Ротбарт внимательно следит за ней, лишь жестом указывая девушке продолжать.

И она бы продолжила. Рассказала бы…

…о том, как отец всегда умел подобрать нужные слова…

…о том, как он мог помочь советом и всегда относился с уважением к её чувствам...

…о том...

...как отец был дорог ей.

В её памяти он навсегда останется великим человеком.

Да, Одетт могла многое сказать, но...

Но разве такое чудовище может понять?

— Тебе с ним никогда не сравниться, – лишь произносит твёрдо девушка, вскидывая голову. – Это ты ничтожество.

Последнее слово произносится с дрожью. Пускай и обращено к Ротбарту, но направлено только к самой себе. Ведь, как бы она ни пыталась быть сильной и храброй…

…ничтожеством была она сама.

— Нехило-нехило, – произносит колдун. – Только, ей-богу, не плачь, хорошо?

Девушка прищурено глядит, брови гневно сведены.

— Слушай, Одетт, я в общем-то и не собирался тебя обижать... снова, – Ротбарт как-то неловко посмеивается в попытке разбавить накалившуюся атмосферу. – И вообще не планировал беседу в таком ключе. Когда один и тот же разговор идёт круг на пятнадцатый, как-то это надоедает, не находишь? Но, пойми, твой отец, эм... – он делает паузу, задумавшись. Только посмей. – Не подарок? Да, не подарок. Как и все мы, между прочим. Но я имею право его ненавидеть!

Как и она имеет право ненавидеть.

Эта мысль остаётся при ней.

Тем временем Ротбарт продолжает:

— И ты, я уверен, думаешь, что моё предложение о браке – это лишь месть или новый вид издёвки над тобой. Ан-нет, не только поэтому! – его голос набирает всё большую силу с каждой фразой. – Ибо я на досуге подумал, что и впрямь мог бы стать неплохим королём. К примеру, – Ротбарт снова мнётся, погрузившись в раздумья, словно на ходу придумывая причины. – Познакомить людей с магией, поделиться своими исследованиями… и… экономику можно наладить, в общем... да, как-то так, – в такт своих слов кивает колдун, окончательно убедив себя. Будто издевается. – К тому же! – его вновь накрывает волна воодушевления. – Отметь, пожалуйста, что, если я и хочу прийти к власти, то законно.

— Похитив принцессу?

— Всяко ж лучше, чем ничего! – протягивая вперёд левую руку, восклицает колдун. – Кстати, практика среди знати рабочая. И я, прошу заметь, при этом даже не тащу тебя насильно, а хочу получить твоё согласие. И у меня, в другой ситуации, было бы точно больше шансов, чем у твоего благоверного принца. – на последней фразе подмигивает как при хорошей бодрой шутке. – Ведь он, моя дорогая, и пальца твоего не стоит! А мы с тобой... – он продолжает всё шире улыбаться от безумия собственных идей. – Будем чудесным союзом.

Не может слушать. Как он смеет с такой насмешкой, злой иронией, продолжать говорить так о её отце, об Эдмунде и обо всём, что ей дорого.

— Ни-ко-гда, – отчеканивает девушка. – Когда-нибудь меня спасут, – озвученное имя вылетает как внезапная, до этого не посещающая её мысль. – Эдмунд, который…

— Мне так плевать, моя дорогая, – рыкает на неё он, внезапно сорвавшись. – Ладно, – раздражённо выдыхает. – Есть ли хоть что-то, ей-богу, что докажет мои, так сказать, благородные намерения?

— Расколдуй меня.

Произнесённая фраза вызывает у Ротбарта приступ громкого противного хохота. Она отводит взгляд – понятно, что это бы не сработало. Зато возможно теперь от неё отстанут?

— Ну разумеется! – продолжая хохотать, отвечает он.

Но тут смех резко обрывается. Когда Одетт находит силы вновь на него взглянуть, на лице колдуна нет и тени веселья.

— Вообще-то, – задумчиво протягивает он. – Я бы с радостью помог вам, принцесса, правда… не могу.

— Это нелепо, – она издаёт смешок, но он выходит скомканным. Хмурится. – Ты призвал тех страшных тварей, обратил меня в лебедя, но при этом не в силах снять чары?

— Ох, как же я ненавижу этот мир, где по-настоящему полезные знания не в почёте! – он хлопает себя по лбу, возмущаясь так натурально, что и нетрудно поверить в искренность.

— Ты... не врёшь?

— Зачем мне врать, дорогая?

Она, закусив губу, растерянно наклоняет голову, не зная, что и ответить. С одной стороны, у него нет причин не лгать. Но с другой – почему он вообще об этом рассказывает?

Ещё одна злая шутка?

— Магия – это не так вот просто, – пытаясь объяснить, Ротбарт показательно щёлкает. – А намного более интересная и сложная штука. Никогда не слышала от отца? – ожидая ответа, смотрит на девушку и снова хлопает себя по лицу, видя её недоумение. – Что ж, либо Вильгельм об этом счёл нужным умолчать, либо… Ариадна так никому и не рассказала.

— Ты... – голос дрожит. Имя покойной королевы. – Говоришь о...

— Неужели я теперь удостоился интереса принцессы? – глаза снова сверкают в ночи. – Как славно, – а затем продолжает более задумчиво, время от времени поглаживая рыжую бороду. – В общем, всё по порядку, моя дорогая. Я знаю, как выяснилось, много интересного для тебя. И мог бы рассказать, если... – усмешка снова озаряет его лицо. – Если, разумеется, твоя гордость не громче разума.

— Но, – пытается сосредоточиться, вернуть твёрдость в голосе, однако ощущает лишь растерянность. – Зачем тебе это?

— Но ты же сама попросила! – вытягивая вперёд руку, восклицает Ротбарт, будто и вправду её вопрос чрезвычайно глуп. – А я, знаешь ли, хоть и недолго, но был рыцарем. Впрочем, – мужчина внимательно смотрит на принцессу, изучая её теперешнее состояние. – Тебе, как я понимаю, нужно подумать, – он зевает. – Скажем, недели две?

Девушка ничего не отвечает.

— Вот и договорились.

…чем дальше удалялась фигура колдуна, тем больше ей казалось, что даже в его обществе лучше, нежели одной среди этой тиши.

Информация тут же обрушивается, подобно ведру с ледяной водой. Её мать знала его. Её мать даже могла быть ведьмой.

Не знает. Не знает, чему верить. Не знает, как ей быть.

Но быть же как-то надо.

Она опускается на колени. Протягивает руки вперёд, складывая в молитве, и шёпотом произносит:

Господь, я согрешила. Я не была хорошей дочерью и не была добродетельной принцессой. Я оказалась слабой, и моя вера слаба так же, как мой дух.

Прошу, Господь, дай мне сил справиться с этим испытанием.

Прошу, Господь, избавь меня от страданий, от мыслей, не дай мне думать о том, что нельзя изменить, и подари мне ясность ума для совершения дел моих. Не дай мне отчаяться.

Позволь мне справиться.

Аминь.

Глава III. Сама суть

«Вам пора заглянуть внутрь себя и задать пару вопросов: кто вы и что вы хотите.»

— Да ладно, Бенно, – уговаривал Эдмунд. – Чего тебе это стоит?

Одетт отвлеклась от книги. Недалеко от неё стояли Бенно и Эдмунд, которые всё не могли о чём-то договориться. И, сколь бы занимательной ни была читаемая ею история, происходящее вокруг представляло больший интерес.

— Ну разве это так сложно? – не отставал принц, не выпуская из рук любимый лук. Эдмунд в последнее время брал его, куда только можно, удостаиваясь недовольных взглядов королевы Гертруды. Принца же это никак не волновало, а всё его время посвящалось одной лишь стрельбе. Он постоянно придумывал для себя испытания, и сейчас на новую авантюру подбивал поварёнка Бенно.

— Подставить свою голову вместо мишени? – иронично подметил Бенно. – Знаешь ли, обратись ты пораньше, возможно, я бы согласился, но сейчас...

— Да это безопасно, – отмахнулся самоуверенно принц. Бенно очень выразительно посмотрел на друга. – На тебе столько брони! – Эдмунд рукой указал на мощную экипировку, в которую был облачён поварёнок. – Можем ещё добавить, если хочешь. Тем более, я уже пробовал на пугале.

Подслушивающей их Одетт было непонятно, как это должно успокоить Бенно. Бенно, казалось, тоже не догадывался.

— То есть я замена пугала?

— Нет, пугало бы так не ныло.

— Жестокие игры, Эд, – заворчал поварёнок. – Оставь их на слуг, которые своё уже отжили. А я, – тыкнул себя в грудь. – Я! Твой единственный и оттого крайне ценный друг, который… – резко задумался. – ещё даже не обедал. Интересно, что сегодня на обед? Ватрушки? – поморщился. – Только бы не опять капуста.

— Ну… – почесал затылок Эдмунд. – Хочешь я тебе что-то за это дам?

— Ага, подкуп! – воскликнул Бенно. – Нет-нет, меня так просто не взять.

— Но ты же говорил, что ничего не боишься!

— А я и… – скрестил руки, храбрясь. – Не отказываюсь от своих слов, – постучал пальцем по голове, а потом расплылся в улыбке. – Просто мне хватает ума отступить.

— Какой ты здравомыслящий.

— Да, – снова задумался о чём-то Бенно, загибая пальцы. – Здравая мысль – это точно сказано про меня.

Одетт не сдержалась – звонкий девичий смех донёсся до их ушей, и две пары глаз недоуменно глянули на неё. Лицо залилось краской, и она тут же, бросив книгу на траву, поспешила к мальчишкам.

— Прошу прощения, – начала она. Как стыдно! – Вы не подумайте ничего лишнего, – виновато улыбнулась, подойдя к ним. – До меня долетели отрывки из вашей беседы, и я… – ободряюще глянула на Бенно. – Наверное, не нужно делать то, что не хочешь.

— Это очень здра… – запнулся Бенно, выговаривая слово. – Здраво…Мысли… – что-то пробурчал под нос. – В общем, это здравая мысль, Ваше Высочество, – наконец выдавил он, упростив слово. – Не многие на это способны, ведь так, – перевёл взгляд на принца. – Эд?

— Принцесса Одетт имела в виду, что если ты боишься, – продолжил подначивать своего друга Эдмунд. – То честно в этом признайся.

— Если в своей жизни я чего-то и боюсь, то… – сделал паузу, будто ища те самые достойные причины. – За тебя.

— Ах, за меня?

— Конечно! – воскликнул Бенно, положив руку на плечо Эдмунда. – Ведь, если что-то пойдёт не так и умрёт бедный Бенно, – при произнесении своего имени выдал сдавленный всхлип. – То, кто будет тебе верным другом?

— Не веришь в мою меткость?

— Не верю в свою удачу.

— Как скромно.

— Зато честно, как никогда!

— Драматично.

— А можно я встану вместо Бенно?

— Что?

Мальчишки сказали это одновременно, оба переведя взгляд на неё. Одетт их реакция не удивила: то, что предлагал Эдмунд, было рискованным. Но и захватывающим. К тому же…

Ей тоже хотелось участвовать в их играх.

— Это опасно.

— Пару минут назад ты говорил обратное, – парировала она. – Можете и на меня надеть доспехи.

— Одетт, – Эдмунд старался говорить, как можно спокойнее, но она ощущала испытываемое им раздражение. – Ты наверняка не понимаешь, как это серьёзно.

— Их Величества точно будут недовольны, – вступил Бенно, и Эдмунд закивал на слова друга.

Досада отразилась на её лице.

— Что ж, не очень-то хотелось, – отведя взгляд, выдохнула она. – А если… – вдруг глаза загорелись от новой идеи. – Ты хотя бы научишь меня стрелять?

— Чт… – сглотнул Эдмунд. – Ни за что.

— Почему?

— Потому что не хочу.

— Или боишься, что у меня получится лучше, чем у тебя?

Глаза Эдмунда загорелись недобрым огоньком. Одетт же и не знала, зачем это произнесла: азарт обуял её раньше, чем она взяла его под контроль. А отступать было некуда: теперь всеми правдами и неправдами нужно было добиться участия в их играх.

— Если ты боишься, – с вызовом повторила она дословно его слова, адресованные Бенно. – То честно в этом признайся.

Одетт ожидала от него чего-то самоуверенного – слов или смеха, которые должны продемонстрировать, насколько Эдмунда всё это не беспокоило. Он, по её мнению, должен, наоборот, доказать, что это всё глупости и выдумки, ведь невозможно обойти лучшего лучника, статус которого она бесспорно присуждала принцу. И в нём тоже должен был пробудиться азарт, желание бросить вызов, однако…

Плечи принца вздымались, кулаки были сжаты, нос был сморщен. Эдмунд хмурился и, опустив голову, испепелял взглядом траву.

Да, не этого она ожидала.

— Разумеется, – раздражённо произнёс принц, всё ещё не глядя на Одетт. На губах была горькая усмешка. Голос стал тише, и приходилось прислушиваться. Слова отдавали издёвкой. – Ты же такая талантливая и преуспевающая во всём.

— Знаешь ли, – она, ломая руки, старалась говорить как можно мягче. – Нет, наверное, ты прав: не стоит.

— А что такое? – тут Эдмунд поднял голову и зло взглянул на девочку. – Испугалась? – спросил с наигранным сочувствием, всё больше распаляясь. – Если ты боишься, то честно в этом признайся.

Фраза была переведена в третий раз.

Одетт молча выхватила лук из рук Эдмунда. Как-то она уже стреляла – пускай это и было всего раза три и несколько месяцев назад. И если уж голова помнила этот опыт смутно, то Одетт надеялась, что руки её не подведут.

— Наконечником вперёд, – подавая стрелу, с издёвкой произнёс Эдмунд.

— Правда, что ли? – сквозь зубы прошипела принцесса.

Как он был несносен.

— Подождите! – встрял Бенно, параллельно снимая что-то с рук. – Нужно надеть это.

— Обязательно?

Эдмунд фыркнул.

— Если хотите защитить руки. Позволите?

Одетт протянула Бенно руку, и тот, надев на неё кожаный браслет, зашнуровал его посильнее. Действительно, смутно помнится, что и тогда на руки ей были надеты какие-то защитные наручи.

— Может, не надо? – приступая ко второй руке, с надеждой обратился Бенно к Одетт. Его большие карие глаза обеспокоенно смотрели то на принцессу, то на принца. Кожаная броня неприятно облепляла руки. – Вряд ли это хорошо закончится.

Одетт лишь молча взглянула на Эдмунда – он, расположившись на траве, хмуро глядел на небо.

И всё же как несносен.

Поблагодарив Бенно за помощь, принцесса пыталась натянуть тугую тетиву, прикладывая все усилия. Отсутствие опыта и силы дали о себе знать, но пальцы хорошо запомнили нужные движения: натягивая, она держала, хоть и недолго, тетиву тремя пальцами, коснувшись ими правой стороной лица. В момент прицела она задержала дыхание, сжимаясь всем телом, будто это могло привести к лучшему результату.

Тяжело дыша, она ослабила тетиву, и пальцы сразу же начали ныть. Не признаваясь в боли, она нагло глянула на Эдмунда.

— Куда?

— Да хоть куда-то попади! – буркнул принц, медленно приподнимаясь с земли. – В дерево хотя бы.

Принцесса кивнула и вновь встала в то же положение, задержав дыхание. В этот раз пальцам, помнящим боль, было намного тяжелее. Оба глаза были открыты, и принцесса старалась сфокусироваться на цели, стоящей напротив неё. Её немного трясло из-за недостатка сил, и Одетт выстрелила раньше, чем планировала. Стрела стремительно врезалась в дерево, пускай и в его нижний правый угол. Запястье, которого коснулась тетива, побаливало, несмотря на надетую защиту. Будут синяки.

«Полный провал» – подумала Одетт и посмотрела на Эдмунда, который так и не отвёл взгляд от попавшей в дерево стрелы. Лицо принца приняло недовольный вид, и затем он, приблизившись, забрал свой лук.

Он так не считал.

Всё так же молча Эдмунд подошёл к дереву и выдернул стрелу; принцесса не выдержала:

— Танцую я лучше, чем стреляю, да? – пыталась отшутиться она, ощущая себя беззащитной в его молчании. Эд даже не смотрел в её сторону, и это было невыносимо. – Что с тобой?

— Что со мной? – повторил он, не поворачиваясь. – Что со мной? – посмотрел вправо, и Одетт заметила, как мальчик горько улыбался. – Да что это с тобой? Что ты всё не успокоишься?

— Не понимаю, о чём ты.

— Ну почему, – он повернулся к ней: брови сведены к переносице, нижняя губа выпячена чуть вперёд. Голос звучал яростно, раздражённо и чуть плаксиво от нарастающей внутри обиды. – Почему же тебе так важно быть во всём первой?

***

От воспоминаний остаётся тянущее ощущение в области живота. После того случая Одетт больше не притрагивалась ни к одному из видов оружия. Хотя и могла. Не стала лишь из-за уязвлённой гордости Эдмунда.

Сейчас бы эти уроки пригодились…

Кем бы ты, наверное, ни родился, от тебя ждут не меньшего, чем совершенства. От крестьянина совершенства – в его труде, от монарха – в его правлении. Разница заключается лишь в бремени, возложенном судьбой: любая ошибка, любой промах члена монаршей семьи всегда влияет на его народ, на отношения с соседями и на будущее королевства. Поэтому…

Ты обязан соответствовать идеалу.

Да, Одетт никогда не считалась законной наследницей престола, ибо, даже выйдя замуж, могла быть лишь супругой монарха и опорой ему во всех делах его. Но, тем не менее, она всегда стремилась к совершенству и за это получала хвалу, любовь и признание окружающих. От неё ожидали соответствие чужим идеалам, скромности, послушания, и она…

…не умела разочаровывать.

А Эдмунд?

А Эдмунд был другим.

Он делал вид, что всё это совершенно не его ума дело. Перечил, сводил с ума, выводил из себя, будто видя в этом этакий способ отстоять самого себя. Других же способов не бывает. И он бежал: от торжественности, знати, точно специально оставив одну Одетт блистать, уйдя в тень.

Тот случай открыл ей глаза на правду: Эдмунд так же горько переживал поражения, но предпочитал справляться с ними иначе. Нелепое попадание девчонки, впервые взявшей лук, в цель, было как выведенная горящими буквами надпись о том, что он всегда будет хуже.

Ирония в том, что в их битвах победителем она себя никогда не ощущала…

***

На десятый день колдун появляется снова.

— Ну так что, дорогая принцесса, – ухмыляется он. – Обдумали ли вы моё предложение?

— Мне не о чём думать, – хмурясь, спокойно произносит она. – Я хочу снять чары.

— Тогда прошу проследовать за мной.

Одетт не отстаёт от колдуна – по дороге она глядит по сторонам, подмечая встречаемые мелочи. До этого принцесса не приближалась к замку, не желая и близко подходить к логову похитителя. Спрятанный от глаз среди величественных деревьев-великанов замок был всего лишь полуразрушенным строением: цел первый этаж, а также одна из башен; другая же, которая, казалось, была когда-то достаточно высокой, полностью разрушена, и её обвалившиеся каменные стены грудой свалены справа от входа.

Войдя через главные ворота, Одетт и Ротбарт оказываются в большом зале, судя по всему, служившим раньше для устройства приёмов. По бокам стоят статуи плачущих нимф, покрытых толстым слоем пыли. Сияние луны освещает это место через расколы в полуобвалившихся стенах, однако, вопреки огромному количеству света и обитанию здесь живого человека, от пространства веет холодом и мертвенной пустотой, будто сама жизнь когда-то покинула это место.

Впрочем, этим оно похоже на самого Ротбарта, в чьих подвижных жестах, движениях и бодрых едких насмешках, полных видимой жизни, недостаёт самой её сути …

…словно колдун мёртв изнутри.

Они сворачивают направо, а затем спускаются по крутой лестнице, ведущей в небольшое подвальное помещение.

Комната уставлена всяким барахлом, сваленным в кучу. На большом деревянном столе находятся стеклянные сосуды всевозможных форм с бурлящими разноцветными жидкостями, порошками, травами. Справа от стола шкаф из того же материала, заполненный свитками и книгами. Скомканные листы бумаги валяются тут и там. В центре комнаты же стоит огромный чугунный котёл с кипящей водой.

— Мда... – почёсывая затылок бормочет Ротбарт. – Хорошо, что вода не выкипела, – задумчиво продолжает, а затем, округлив глаза, встречается взглядом с Одетт, вопросительно смотрящей на него. – Ой-ой, ты слышала? – неловко посмеивается. – Ну, ей-богу, забыл погасить – с кем не бывает?

Не дожидаясь ответа, он идёт к столу. Наблюдая за колдуном, принцесса впервые замечает, что он использует лишь левую руку, пряча правую под плащом. Ротбарт перебирает ёмкости, продолжая что-то бормотать под нос, но тише, чтобы уж точно никто не услышал. Затем он выбирает три склянки и выливает содержимое прямо в котёл, после чего из лежащего в углу большого мешка достаёт горсть какой-то травы и тоже кидает в кипящую воду. Вода медленно начинает окрашиваться в тёмный цвет, и Ротбарт, помешивая огромной ложкой, шепчет невнятные, похожие на заклинания слова.

— Подай ту баночку с краю, – закончив бормотать, произносит Ротбарт, не глядя на Одетт. Она медлит, переводя взгляд с него на стол и обратно: «баночек с края» огромное множество. Спустя пару минут колдун вопросительно смотрит на неё. Догадавшись, в чём причина, тяжко вздыхает, искренне возмущаясь её растерянностью. – Ну которая синяя, на ней ещё буква «В» стоит.

Одетт внимательно разглядывает несколько вариантов и, находя нужный, подаёт ему.

— Отлично, – прежде чем взять баночку, передаёт ей ложку. – Помешай пока, только, главное, по часовой стрелке.

Как только рука освобождена, колдун забирает у Одетт баночку. Она же встаёт возле котла и начинает водить большой деревянной ложкой по кругу, продолжая внимательно наблюдать за Ротбартом. Тот, открывая таинственную баночку – Одетт мысленно перебирала знакомые слова на «В», мучаясь в догадках: василиск, василёк или просто ваниль – морщится, после чего перекладывает всё в деревянную ступу и начинает молоть пестиком до мельчайшей крошки.

Комната наполняется ароматом мяты. Интересный «василиск».

Взгляд принцессы снова блуждает по комнате, выхватывая детали. С потолка свисают пучки сушёных трав и странные амулеты, чем-то напоминающие иконы. Где-то на голых стенах висят прибитые клочки бумаги, исписанные заковыристым почерком, с угловатыми кривыми буквами. Принцессе едва удаётся разобрать несколько слов: «дракон», «камень», «закат» – по схожему написанию «к» и «а», и вновь переводит взгляд на книжную полку.

— Это всё заклинания?

— Скорее зелья, рецепты, эксперименты, – сразу же отвечает Ротбарт. – Всё то, что удалось тогда спасти, – он тоже поворачивает в сторону полки голову, продолжая помешивать. – Мои драгоценные сокровища.

— Для тебя это бесценно?

— Я посвятил этому всю свою жизнь, принцесса. Как ты думаешь?

Из-за утери таких сокровищ он и мстит?

— А что варится в этом котле? – переводит она тему. – Любовное зелье?

— Что за чепуха? – возмущается колдун, резко изменившись в лице. – Какие глупости.

— Почему нет?

— Ну, во-первых, такого не бывает, – ставя на стол пестик, освободившейся рукой Ротбарт загибает пальцы. – Во-вторых, это чай.

— Чай?

— Чай.

— Просто чай?

— Да, колдуны тоже пьют чай, – саркастично отмечает и, задумавшись, посмеивается.

— Ну не может быть, – недоверчиво продолжает Одетт. – Мешать по часовой стрелке нужно было, да и ты что-то бормотал.

— По часовой мешают, чтобы негативную энергию убрать, а произносил я.… – он поглаживает бороду, вспоминая. – О! Не заклинание, а свой список дел, – пожимает плечами. – Но, если так проще, принцесса, – снова смеётся. – Это опасная магия! Такое мощное зелье, что вызывает привыкание. На себе, ей-богу, проверил и теперь меньше пяти чашек в день не выпью.

— А какие вообще бывают зелья?

— Если честно... Чёрт! – резко восклицает он. – Заболтала ты меня. – высыпает порошок из ступы в котёл. – На самом деле, – возвратившись к прерванной мысли, продолжает. – Все зелья никакие без магии. И хоть ими можно менять структуру, что-то плавить, разъедать… Лечить там, склеивать или, наоборот, отравлять… честно, всё это без магии вообще несерьёзно.

— А так просто волшебство не происходит?

— Это не под силу человеку, – в глазах видны искорки воодушевления. – Он никогда не сможет обладать или владеть магией. Даже церковнослужителям это известно.

— Но ты же превратил меня в лебедя, – продолжает протестовать она. – И…

Огромные чудища с горящими в темноте глазами и волчьей пастью вновь вспыхнули в памяти.

Она не может это произнести. Руки сами начинают дрожать, и, желая унять, она снова впивается ногтями в ладони. В глазах опять предательские слёзы...

Что-то касается рук. Глиняная ёмкость с какой-то чёрной жидкостью. Из котла, наверное. Ротбарт выжидающе смотрит. Одетт бросает на него недоверчивый взгляд.

— Даже если боишься пить, то просто подержи в руках.

Продолжая пристально смотреть на него, она наконец принимает чашку из руки колдуна. Тепло. Знакомый травянистый запах.

Рецепт из далёкого детства, который был узнан слугами от матери…

Точно. Он ведь знал Ариадну.

— Без меня, конечно, не обошлось, – продолжает, чуть погодя, он. – Но дело тут не только во мне. Я, скорее, – задумавшись, подбирает нужное слово. – Попросил.

— У Звезды?

Ироничный комментарий как отдушина, способная заставить боль отступить.

— Очень смешно, – недовольство Ротбарта шуткой становится уже второй отдушиной. – Как ты думаешь: почему мы находимся здесь?

— Живописные пейзажи?

— Если бы ты не ёрничала, то наверняка догадалась, что, судя по обстановке, – он рукой обводит помещение. – Я, ей-богу, не фанат живописи, – она кивает. – Всё дело в озере.

— Кто окунётся в него в полную луну, станет лебедем? – не перестаёт она подшучивать, наслаждаясь тем, как свирепеет его взгляд и корчится лицо от раздражения. – Поэтому озеро лебединое?

— Знаешь что? – вспыхивает, взмахнув рукой. – Я вообще передумал тебе что-либо рассказывать!

— Похититель обиделся на свою пленницу, какая досада! – парирует она с улыбкой. Взгляд колдуна мрачнеет. А если теперь не расскажет? Страх перед этим берёт вверх над злорадством. – Прошу прощения, – выдавливает виноватую улыбку. – Я больше не буду.

— А уже поздно! – вскидывает руками он, но затем всё же продолжает – наверняка его желание с кем-то поделиться сильнее, чем её желание узнать. – Любой исследователь в области магии, пускай их и мало, скажет, что есть три категории возможностей: это созидание, превращение и разрушение. Каждый также знает, хоть и называет это по-разному: божьим даром, философским камнем или волшебной палочкой – что существует источник как таковой. И единицы, – он произносит громко, вытягивая палец вверх. – Смогли его найти, если вообще кто-то нашёл. – всё шире улыбается, напоминая довольного кота. – И, можно обойтись без аплодисментов, среди них – ваш покорный... я!

Он совершает три театральных поклона в пустоту.

— И как ты его нашёл?

— Он сам открылся мне, – заканчивая с пантомимой, делится Ротбарт. – В ту ночь, когда меня изгнали, я думал о том, сколько всего потерял из-за... – он резко останавливается, откашливаясь. – А очнулся уже здесь, в этом заколдованном месте. Тогда я и понял, что, ей-богу, всё не зря. Такое так просто не открывается, – он вновь смотрит на неё тем же хищным взглядом. – Поэтому я не отступлюсь от своих целей, принцесса.

Сердце в груди сжимается от осознания.

— То есть просто так его не найти?

— Как вы проницательны, принцесса.

Значит… за ней не придут?

Её не спасут?

Она обречена?

— Т-ты, – голос вновь дрожит. – Т-ты говоришь, что, – сглатывает, стараясь вернуть стойкость духа. – Ты, значит, пожелал озеру, чтобы я стала лебедем?

— Почти, – вновь усмехается. – Скорее всего, даже отдал кое-что своё взамен, хотя там, знаешь ли, непонятно, – мнётся, подбирая слова. Её взгляд падает на скрытую им под плащом правую руку. – Контракты так-то при этом не подписываются, да и область это всё неизведанная. А там уже дело за тобой.

— То есть?

— Мне лишь нужно было, чтобы ты не сбежала, а вот форму своего проклятия, условия и так далее... – Ротбарт делает многозначительную паузу. – Выбрала ты сама. Поэтому и ответ содержится в тебе: в твоих страхах или же потаённых сомнениях... – заканчивает, а затем улыбается во весь рот. Глаза снова сияют каким-то недобрым, азартным блеском. – Скажи здорово, а?

Глава IV. Учитель и ученик

«Надеюсь, я буду в этот день стоять рядом с тобой и радоваться твоей славе.»

«Даже если всё стадо блеет, что это бред.»

Вольфганг никогда не помышлял о роли учителя или наставника при дворе. У него не было ни земель, ни титула, а лишь тяга к знаниям и исследованиям. Да и не мог он ни на что променять науку, в особенности если это подразумевает «нянькаться» с принцем.

Он помнил тот день, когда по королевскому указу должен был явиться к Её Величеству. Каждая мелочь навечно отпечаталась в памяти: палящее солнце, день недели – вторник, почти что чудом спасшийся от судьбы быть задавленным повозкой мальчик.

Именно в тот день жизнь кардинально изменилась.

— Я наслышана о вас, магистр Вольфганг.

— Прошу вас, Ваше Величество, просто Вольфганг – почти шёпотом поправил тогда ещё молодой человек, не поднимая головы и выдерживая идеальный поклон, выштудированный за ночь. – Ибо я всего лишь сын книготорговца.

— Вы кто угодно, но точно не «просто» Вольфганг, – зацепилась королева Гертруда за слово, и в её интонации проскользнул смешок. – Вы учёный, который первым заговорил о пользе стекла. В вашей мастерской множество книг и нет ни одной, с которой вы бы не были ознакомлены. Кроме того, – пока она перечисляла, её голос будто бы становился всё ближе и ближе. – Вы знаток математики, астрономии, натурфилософии, риторики... Я ничего не забыла?

— Вы льстите мне, Ваше Величество, мои знания по…

— Ещё и скромны, – снова прозвучал смешок. – Поднимитесь, – он аккуратно поднялся, на миг встретившись взглядом с королевой, и тут же отвёл его в сторону.

У Гертруды были острые черты лица, сдержанная улыбка и брови с чётко выраженным изломом. Медные волосы, глаза цвета свинца, родинка под левым глазом. Красивая и величественная, она выглядела моложе своих лет. От её взгляда веяло обжигающим холодом.

– Буду откровенна с вами, – продолжила она. – Я восхищена. Всегда имела слабость к гениальным умам.

— Я не достоин…

— Достойны, и поэтому я хочу, чтобы вы приняли место наставника моего сына, – перебила она. – Ибо я вижу в вас того, кто сможет правильно подготовить принца Эдмунда к его предназначению.

Подобная честь была озвучена так внезапно, что Вольфганг непроизвольно открыл рот.

— Ваше Величество, это…

— Полноте, – всплеснула она руками. – Я жду от вас не пустых благодарностей, а оправдания моих ожиданий. Ваша же верная служба короне, моему сыну будет оценена по достоинству почётом и…возможностями.

— Я всё ещё чувствую себя крайне недостойным этого, – продолжил он, всё пытаясь подобрать правильные слова для отказа и при этом случайно не угодить в темницу. – Ведь не имею навыка общения с детьми.

— Приобретёте, магистр Вольфганг, – со слов сошла шелуха мягкости. – Вернее… – хмыкнула. – Королевский наставник Вольфганг.

— Смилуйтесь, Ваше Величество, – он снова склонился. Придётся сказать прямо и вызвать гнев королевы. Люди с такими глазами не терпят отказ. – Я не могу принять оказанную честь, – Её Величество слишком долго ничего не говорила, а он всё так же боялся поднять глаза. – Мои исследования, которым я поклялся посвятить жизнь… – начал объяснять он с волнением в голосе. – Я не могу оставить их и предать.

— Только поэтому?

Холодный тон будто испытывал его. Вольфганг осмелился поднять глаза и снова встретиться с испытующим взглядом королевы. Нет, на кону стоит не просто его жизнь, а то, что намного важнее.

Эта уверенность была ответом для королевы.

— Тогда оставьте свои страхи, – выдохнула Её Величество. – Как я и сказала, верная служба по достоинству будет оценена, и казна оплатит все ваши исследования как вклад в развитие Левенфорта, – уголки губ приподнялись, но в голосе слышалась вялость. – Я не могу вас отпустить. Ни за что. Ибо, помимо гения мыслителя, вы ещё и человек чести.

— Ваше Величество…

— Чего вам стоит хотя бы попробовать? – спросив, она снова ободряюще улыбнулась, будто желая заразить его тем же воодушевлением. – Если уж тоска по уединению вас окончательно одолеет, то сможете уйти. Просто доверьтесь мне, Вольфганг, – королева издала смешок. – Точнее, наставник Вольфганг.

Много воды утекло с того разговора, а Вольфганг так и остаётся наставником принца. Королева Гертруда, чей талант определённо в умении разглядеть в человеке потенциал и направить в нужное русло, оказалась тогда права. Да и…

Могла ли Её Величество ошибаться?

Однако ж все эти годы, помимо обязанностей королевского наставника, на него возложено и бремя мудрого советника Её Величества. Коим королева его считает, вопреки тому, что каждый раз, спрашивая совет, она не удовлетворяется ответом Вольфганга и долго спорит с ним, в итоге всё же принимая во внимание.

У неё, да простит его Господь, взбалмошный, даже скверный характер, так резко противоречащий тому величию, исходившему от неё при первой их встрече. Амбиции и собственные интересы часто застилают ей глаза в вопросах, что требуют холодной рассудительности, поэтому, пусть не казнят за правду, Вольфганг причисляет королеву к тем людям, что всегда себе на уме.

И, пускай королева с сыном совсем не ладят, оба склонны, загораясь какой-то идеей, отдавать себя ей полностью. И попробуйте не согласиться с ними – строгий взгляд тут же обратится с такой яростью и обидой, будто после этого мир разверзнется и все упадут прямо в самое пекло.

Смерть короля Вильгельма и исчезновение его дочери принесли Вольфгангу две головные боли: Гертруда, чей долго выстраиваемый план был разрушен в один миг, была вне себя и, узнав о задержке принца в Ошфарте, писала письма о том, чтобы Вольфганг немедленно уговорил Эдмунда вернуться, выбив дурь из головы, и найти новую претендентку в жёны; и Эдмунд, сломленный чувством вины и связавший себя невыполнимым обещанием, непоколебимо верил в то, что Одетт ещё жива, и тратил все силы на бессмысленные поиски.

В такие моменты Вольфганг почти жалел о том, что не угодил в темницу – это было бы более выносимо, нежели то, что происходит сейчас.

В покоях, выделенных принцу Эдмунду в королевском замке Ошфарта, разложено много раскрытых книг. Фразу «не разбрасываться знаниями» ученик воспринимает всерьёз: в своих изысканиях Эдмунд не пренебрегал даже лживыми сказками и легендами.

— Ни-че-го, – по слогам скандирует Эдмунд, захлопывая очередной талмуд. – Абсолютно ничего полезного.

— Вряд ли тебе встретится что-то полезнее того, что уже вложено в твою голову, – пожимает плечами наставник, пролистывая одну из книг, где содержались законы Ошфарта.

— Воли короля для них будет недостаточно?

— Одетт так и не была объявлена народу как законная королева, – соглашается Вольфганг. – И мало ссылаться лишь на закон, где говорится о ребёнке короля без указания пола. К тому же… – задумчиво протягивает. – Им легче сделать вид, что они ничего не знали.

Вольфганг – один из немногих, кто знал, что Одетт должна была стать следующей королевой Ошфарта. Причём замужество не было для этого обязательным условием. Покойный король объявил об этом ближайшему кругу и при заключении договора королеве Гертруде, а та, в свою очередь, – самому Вольфгангу.

— Тебе нужно убедить их в том, что это в их интересах.

— Вернуть законную наследницу трона? – усмехается Эдмунд. – Как раз-таки только это и должно быть в их интересах.

— И им от этого не лучше, – спокойно объясняет Вольфганг. – Если ты поймешь, что они рискуют сильнее тебя, принимая решения, то будешь способен убедить их, – он закрывает книгу, откладывая в сторону. – Как я уже говорил, зима на носу, наступает непростое время, а правителя нет. И знаешь, почему в королевстве всё ещё не началась паника? Только лишь потому, что кто-то, – Вольфганг не решает предположить, кто именно, но в голове одно конкретное имя крутится. – Пустил в народе слух о том, что Одетт похищена колдуном и будет спасена принцем.

Эдмунд намеревается ответить, но останавливается: в покои врывается Бенно. Укутанный в тёплый холщовый плащ молодой человек, весь дрожа от холода, обнимает себя, чтобы хоть немного согреться.

— Что-нибудь узнал?

Бенно не отвечает на вопрос, а только быстро пробегает взглядом по комнате в надежде что-то найти.

— Б-булочка, – стучат зубы. – Б-булочка с и-изюмом г-где?

— Только о еде и думаешь, – с укором произносит Вольфганг. – Сейчас есть…

— В этой т-тавер… к-кор-чме то есть, – продолжают дрожать синие губы. – Вообще еды не было. И я был там целых четыре ч-часа, пил какую-то д-дрянь, а потом по жуткому морозу шагал сюда, – видно, как с каждой минутой у Бенно увеличивается сострадание к себе, и последние слова чуть ли не прохныканы. – И Бедный Б-бенно просил только од-дного! Од-дного!

— Прости, – с сожаление произносит принц. – Мы были так поглощены, что и сами не спускались к трапезе.

— Быстрей бы домой, – бурчит Бенно, подходя к кровати Эдмунда, и затем, загребши кучу шкур, укутывается ими. – На свою родную кухню.

— Больше меня волнует, Эдмунд, не то, что ты не справишься завтра, – снова начинает разговор наставник. – А то, что ты будешь делать после.

— Буду продолжать искать Одетт.

— Как? – ответа на вопрос не следует, поэтому уточняет. – Есть ли у тебя план последующих действий или ты будешь днями и ночами блуждать по лесу?

Эдмунд смущённо отводит взгляд, потирая шею.

— Красноречиво.

— Я должен больше узнать о тех чудовищах, что были в лесу, – всё-таки отвечает Эдмунд. – Узнать, откуда они взялись, и найти их.

— В корчме, кстати, – отогревшись, Бенно сонливо включается в диалог. – Говорили о чудовищах.

— Неудивительно, – хмыкает наставник. – Крестьяне верят и в чудовищ, и в великанов, и в летающих ведьм.

— И всё же они там были, – напор, с каким принц говорит, подсказывает, что вера в это не подлежит сомнению. Снова принимается за старое, настаивая на своей версии. – Или ты всё ещё не рассматриваешь такой вариант, Вольфганг?

— Я руководствуюсь фактами, Эдмунд, и они не утешительны.

— Какими же?

— Тебе могло показаться, что следы принадлежат чудовищам. Всё ещё не исключено, что это были обыкновенные волки или шакалы.

— Которых редко встретишь в тех лесах, да ещё в таком количестве? – парирует Эдмунд. – Куча разорванных тел, и лишь тело короля было цело. Даже если Одетт утащили, скажем, волки, то почему её тело не было найдено? Ни обрывка платья, ни пряди волос. Она будто растворилась!

Речь заставляет наставника задуматься. Определённо в словах Эдмунда был смысл, и ему было нечем крыть его доводы.

— Даже так, – всё-таки решает настаивать Вольфганг. – Тебе слишком мало известно.

— Именно поэтому я здесь и читаю книги, а Бенно посещает корчмы, – принц произносит раздражённо. Затем, давая себе минуту, выдыхает и продолжает спокойно, даже устало. – Я считаю, что Одетт похитили, – вскидывает голову. – И если тут, как я решил, замешена магия, то похитил её колдун.

— Кстати, – снова встревает Бенно. – Там упоминали имя какого-то колдуна, что был изгнан из Ошфарта и поклялся отомстить.

— Магии, как и колдунов, не существует.

— Очень скептический подход для учёного, – парирует принц.

— Гордость учёного не позволяет верить во всю чепуху, что городят в корчмах.

— Даже если бы магия случилась прямо перед твоим носом, ты бы стал её отрицать только из-за гордыни.

— И у колдуна имя такое, – размышляет вслух Бенно. – Больше на выдуманное похоже. Гихарт? Бронхат?

— Да я просто не хочу, чтобы теперь ты посвятил всю свою жизнь призрачной надежде!

— Но это всё, что у меня есть!

Последние слова произнесены с такой болью, что Вольфганг не смог и слова из себя выдавить в ответ. А что он может сказать? Что Одетт никогда не вернётся, и его искания бессмысленны? Что она наверняка мертва, что бы ни говорили в дурацких корчмах? Что Эдмунд должен жить дальше, жениться и стать королём? Но как он может это сказать?

«Хоть бы Эдмунд не ошибался»

Потому что если Эдмунд ошибается, то это конец не только для Левенфорта, но и для самого принца.

— Ротбарт! – вскрикнув, Бенно резко поднимается с кровати. – Колдуна точно звали Ротбарт.

— Я... – Вольфганг сбивается с мысли, переводя взгляд на Бенно. – Что ты сейчас сказал?

— Колдуна зовут Ротбарт, – довольный собой, Бенно улыбается. – Споря в корчме, они всё никак не могли решить: колдун он или еретик.

Где-то Вольфганг точно слышал это имя. Слышал довольно давно, хоть и было тогда оно громким и навязчивым.

— Тебе он известен? – обращается Эдмунд к наставнику. – Этот колдун?

— Да какой он... – нервно начинает Вольфганг, морщась. – Возможно знаю, но точно не как колдуна, – издаёт смешок. – Ещё и еретик, ха-ха, как много чести.

— Они говорили, что его выгнали из королевства, – продолжает Бенно. – Твоего выгоняли из королевства? Не думаю, что многих, да ещё и Ротбартов выгоняли из королевств.

— Ну если это он, – размышляет наставник вслух. – То точно не колдун, – делает паузу, снова расплываясь в улыбке. Забавно. – Его действительно изгнали, но потому только, что он был сумасшедшим алхимиком.

— Алхимики... – протягивает Эдмунд, задумываясь. – Это не те, что искали философский камень?

— Да, именно они.

— И чем они не маги? – усмехается Бенно.

— Тем, дорогой ученик, – едко улыбаясь, цедит сквозь зубы Вольфганг. – Что алхимики никогда не являлись магами. Это было священное общество, в которое пускали только избранных. Я и сам когда-то... – черты лица смягчаются с каждым словом, и Вольфганг на мгновение выпадает из реальности, погружаясь в собственные воспоминания. Однако картины прошлого резко развеиваются от повисшей тишины и пар глаз, с нескрываемым любопытством смотрящих на Вольфганга. – Впрочем, неважно.

— Отчего неважно? – лыбится Бенно, вызывая у наставника нервный тик. – Мне кажется, что даже очень, – уголки губ всё растягиваются и растягиваются. – Как представлю наставника Вольфганга в мантии, создающего заклинания...

— Твои представления об алхимии такие же посредственные, как и успехи в обучении!

Тут он лукавит: Бенно, вопреки внешней беспечности, весьма одарённый ученик.

— Кого-то задели, – пропевает как ни в чём ни бывало Бенно, обращаясь к Эдмунду. – Между прочим, я просто смотрю на вещи просто, и для этого мне не нужно бегать на вече алхимиков, чтобы всё понимать.

— А я и не бегаю, – протестует наставник. – Меня туда приглашали, как и во многие другие места, ибо уже в вашем возрасте, – Вольфганг смотрел именно на Бенно, подчёркивая отсутствие у молодого человека любых свершений и целей. – Я многого добился. В первую очередь, я учёный. Я не могу отказываться от возможности познания большего.

— Так значит этот Ротбарт, – вмешивается Эдмунд, видимо, также устав от этого спора. Вольфганг даже испытывает небольшой стыд за то, что вёлся на мальчишеские подначивания. Что ни говори, он всё-таки плохой учитель. – Является алхимиком?

— Причём и по меркам алхимиков весьма неординарным, – в голосе Вольфганга всё ещё явны нотки раздражения. – Он был чрезвычайно самоуверен, и среди своих Ротбарт считался ещё тем безумцем, – хмыкает. – И это считали люди, верящие в волшебный философский камень, ха-ха!

— И что это за неординарные идеи?

— Ротбарт верил в магию и волшебство, – советник отвечает, пожимая плечами. – Якобы – это не только сказки, а в самом деле такое возможно, – вновь усмехается. – Что есть какие-то магические источники, которые можно найти в глубине леса.

— Значит, всё-таки в лесу что-то есть.

— Будь оно так, оно давно появилось на картах, – возражает Вольфганг. – Лес уже давно исследован.

— Значит, недостаточно исследован, – настаивает, хмурясь, Эдмунд. – Это всё, что нам известно. Мы не можем отказаться от этих вещей, какими бы сырыми и невозможными они для тебя ни являлись. И не спорь! Просто доверься мне, Вольфганг.

Наставнику остаётся лишь с досадой произнести:

— Только это и остаётся.

***

— Наставник Вольфганг, а ты будешь завтра на моей тренировке? – мальчик схватил за руку учителя, крепко сжав её.

— Зачем? – брови наставника взметнулись. – Это же сражения на мечах, а я в них, как ты знаешь, плох даже больше, чем в стрельбе.

— Ну... эм... – замялся мальчик. – Ты бы мог оценить мою подготовку. Ну и... эм... – отвёл взгляд. – Просто я был бы рад твоей поддержке.

Губа учителя задрожала от нахлынувшего чувства, что обволакивало его сердце теплом. Глаза наполнились влагой, и Вольфганг перевёл взгляд на небо, чтобы не дать слезам проступить.

— Тогда я буду там, – голос чуть дрожал. – Рядом с тобой.

Глава V. Совет

«Я просто герой, я не политик.»

— Её Высочество жива, – произнесёт Эдмунд на совете. – И я найду её.

— Ваша забота о судьбе принцессы Ошфарта восхитительна, и каждый из нас признателен вам, – ответит лорд Роберт, насмешливо взглянув исподлобья. – Но что вы хотите от нас, Ваше Высочество?

— Время, – продолжит Эдмунд. – Мне нужно от вас время, чтобы я успел найти её.

— И по какой же причине мы не должны отклонить вашу просьбу?

— Потому что…

Принц открывает глаза: тусклый огонёк оплывшей свечи мерцает во тьме покоев. В воздухе стоит запах воска и старого дерева. Сквозь щели в холщовых занавесях пробивается свет.

Он так и не смог заснуть. Сейчас, прикрыв глаза, Эдмунд продумывает план действий.

— Потому что, – он беззвучно шевелит губами. – Потому что…

Нужно объяснить им, что они ничего не теряют, если дадут время до весны, ведь до сих пор не нашли иного претендента на трон. Что народ Ошфарта верит в возвращение принцессы.

— Да, – кивает он сам себе. – Так и отвечу.

— А если вы не найдёте? – спрашивает воображаемый Роберт. Эдмунд, обдумывая ответ, принимает сидячее положение; от резкого подъема недавно утихшая головная боль вновь атакует принца; прижимает ладонь к горячему лбу.

«А я её вообще найду?»

Мысль обжигает, оставляя пульсирующие отметины. Усиливается головная боль, становится жарко. Эдмунд встаёт и блуждает по покоям, желая успокоиться.

Нет, он не должен допускать и мысли об этом. Пускай не верят, пускай сомневаются в нём, в его рассудке, но он ни за что не отступит от своей цели. Потому что если есть шанс, хоть мизерный шанс на успех, то…

…он сделает всё, чтобы достичь этого.

Он ненавидит себя: время ускользает сквозь пальцы, и дни сменяются ночами в бешеной веренице. Он медлит. Он бессилен. Он слаб.

У него остаётся лишь вера.

Его раздражает всё. Раздражают эти снисходительные, насмешливые взгляды; он знает, что его считают безумцем. Но пусть так, если это поможет спасти Одетт.

Эдмунд снова возвращается к вымышленному диалогу. «Народ Ошфарта верит.... Ошфарт может подождать... В интересах Ошфарта…».

Призрачные образы лордов преследуют его назойливыми тенями. Ему постоянно кажется, что он только и делает, что тратит время впустую. И почему ему нужно убеждать в очевидном кучку дорвавшихся до власти людей, вместо того чтобы искать её?

Как бы с этим справился отец? Идеализированный всеми образ не даёт ответа – Генрих слишком нереален для этого. В воображении своего сына он может только блестяще справится. Со всем.

А что бы делала Одетт?

Одетт… Разлука никогда не казалась такой невыносимой...

Одетт… Он бы отдал всё, чтобы ещё раз сыграть с ней в ненавистные им карты…

Одетт… Если бы он мог повернуть время вспять…

В памяти всплывает её ироничный тон:

— Озарила своей красотой?

Не догадался… не смог понять, что нужно сказать. Выдал нелепое «Да», сведя всю глубину чувства к одному…

Но он ведь не это имел в виду! Совсем не это… Тогда ему лишь хотелось объяснить ей, объяснить себе, собственные ощущения, настигший его ступор. Тогда в голове была одна лишь п у с т о т а, совсем-совсем ничегошеньки. Все попытки собраться с мыслями были жалки и безуспешны.

А сколь многое он может сказать теперь!

Раньше жениться не хотели вы. Однако теперь не хочу этого я

«Да, Эдмунд, ты сплошное разочарование».

Выйти бы сейчас во двор замка, прямо к дорогому сердцу дубу: ощутить, как свежий воздух холодит лёгкие, и почувствовать, как гнетущее его напряжение исчезнет. Обрести свободу от навязчивых мыслей, страхов и наконец приблизиться к тому навязанному ему с детства идеалу, величавой фигуре – на старом потёртом холсте. Однако тревога вновь заполняет мысли принца; чтобы унять её, Эдмунду приходится, как молитву, вновь и вновь повторять себе: «Всё будет хорошо».

Всё будет хорошо.

Только жаль, что как раньше уже не будет.

***

Эдмунда проводят в зал Совета: каменные стены украшены стёртыми от времени золотыми гобеленами с изображёнными на них лебедями. Каменный стол овальной формы с семью креслами. Тот, что во главе – под балдахином герба Ошфарта – пустует. На совете, помимо Эдмунда, присутствуют ещё трое; среди них – лорд Роберт.

Ему предлагают опуститься в кресло, стоящее не за столом, а в некотором отдалении – на положенном просителю месте.

— Мы признательны вам за то, что вы смогли посетить нас, – с холодной улыбкой говорит лорд Роберт. – Ошфарт, надеемся, смог оказать вам достойный приём.

— Благодарю вас за гостеприимство, милорды.

Один из не представленных ему советников хмыкает. Наглые, прищуренные глазёнки впиваются в Эдмунда.

— Мы с лордами Мейнором и Роуфолом, – движением руки представляет сначала ухмыляющегося, а затем —молчаливого. – Не могли не заметить, как вы озабочены судьбой Ошфарта.

— Ваша преданность вызывает восхищение, Ваше Высочество, – дополняет Роберта Мейнор, покручивая рыжие усы. Каждое движение его как скрип по столу. – Невероятное бескорыстие: наследница Ошфарта отказала вам, а теперь, когда она исчезла, делаете всё, не тая обиды, чтобы спасти её, – оскаливается. – Настоящее рыцарство.

Руки сжимаются в кулаки. Кому бы ещё намекать о выгоде – это не они ли, наплевав на поиски, поспешно стали искать другого наследника? Они ли те верные люди Вильгельма?

Одни обманщики и лицемеры, думающие только о том, как сохранить тёплое местечко.

«Встань на их место, и тебе будет легче уговорить их»

— Милорды, – начинает Эдмунд, стараясь произносить слова, как можно спокойнее. Дыши, Эдмунд, дыши. – Я понимаю, чем вызвано Ваше беспокойство, однако я не прошу у вас о ресурсах. Мне нужно лишь время.

— Время, Ваше Высочество, самый ценный ресурс, особенно с наступлением зимы, – впервые заговаривает Роуфол. – Мы не можем им распоряжаться безрассудно.

— Королевство не способно существовать без правителя, – подтверждает Роберт.

— Именно поэтому я прошу вас лишь о том, чтобы вы пока официально не объявляли о смерти принцессы, – продолжает Эдмунд, приподнимаясь. – Только об этом. Вам не нужно переставать искать другого кандидата или же менять планы.

— Прошу прощения за прямой вопрос, – тут снова встревает Мейнор. – Но что вам нужно, Ваше Высочество?

Фраза заставляет замереть в недоумении.

— Вы с принцессой Одетт так и не были связаны браком, – продолжает Мейнор, не дождавшись ответа. – И сейчас единственное, что объединяет Ошфарт и Левенфорт, – это заключённый мирный договор. Отчего ж вам так неймётся?

— Лорд Мейнор хотел сказать, что… – пытается пояснить Роберт, но Эдмунд делает взмах рукой. Будто непонятно «что».

— Потому что между Ошфартом и Левенфортом десятилетия союза, – насупив брови, с вызовом отвечает принц. – Одетт – законная наследница, названная покойным королём Вильгельмом. А я дал ему слово и сдержу его.

Насмешливый взгляд Мейнора говорит красноречивее не озвученных им слов – «Мы вам не верим».

— Да был бы каждый так благороден и честен в помыслах, как принц Левенфорта, – говорит, не скрывая иронии в голосе, Роуфол. – И всё же слова никогда не являлись валютой или гарантией.

— Время, как отметил лорд Роуфол, стоит многого, – объясняет снисходительно лорд Роберт. – А у нас его и так мало. Вы же хотите убедить нас приостановить действие Закона о регентстве и поверить в то, что принцесса жива без каких-либо доказательств. Мы правильно поняли? Ах да, – усмехается. – Ещё и поверить в то, что вы её нам вернёте! Не самозванку, а настоящую живую наследницу Ошфарта?

— Это больше напоминает сказку, нежели быль.

— Я лишь прошу вас учесть неизбежность. Неизбежность того, что я буду её искать, – произносит ровным голосом Эдмунд, стараясь не переходить на повышенный тон. Брови нахмурены. – Также понять, что народ Ошфарта уже верит в эту сказку, – даёт им время обдумать его слова, прежде чем продолжить. – И подумать над тем, что произойдёт, если спустя несколько месяцев восшествия на престол нового короля, явится законная королева. Как вы это объясните народу Ошфарта?

В воздухе повисает ледяная тишина. Уголки губ Мейнора опускаются.

— Вы нам угрожаете смутой?

— Я описываю политический риск, – парирует холодно Эдмунд. – Представьте, какими глупцами покажутся высокочтимые лорды в глазах народа? – глаза Мейнора наливаются кровью к усладе принца. – Дайте мне срок до первого весеннего равноденствия. Народ будет верить в красивую сказку о похищенной колдуном принцессе, вы получите время на поиски нового кандидата. В случае неудачи Левенфорт признает нового короля Ошфарта, прекратит поиски и… – обдумывая следующее условие, Эдмунд делает паузу. – Предоставит беспошлинный торговый коридор на три года.

«Надеюсь, матушка, об этом не узнает»

Советники переглядываются. Мейнор отрицательно качает головой, однако Роуфол и Роберт как будто бы согласны.

— До равноденствия, – в итоге произносит Роберт. – Мы оформим этот договор, и ваша подпись останется у канцлера.

Глава VI. Сила слова

«Буквы могут принести и добра, и зла больше, чем что бы то ни было.»

— И вот, понимаешь ли, я ему пытаюсь объяснить, что, как бы, если есть такие магические артефакты, как философский камень, то почему бы и не быть магическому источнику в лесу? – делится мыслями колдун, что-то размашисто, лихорадочно записывая на клочке бумаги. – Возможно, сказочники это всё и придумывают, я не спорю! Но должна же быть какая-то основа для истории. И откуда её брать, если не из реальной жизни? – отрывается от своих записей и, приподняв бровь, бросает взгляд на принцессу.

«Привиделось? – проносятся в голове Одетт возможные ответы. – Почудилось?»

Озвучивать она их не решается.

— Возможно…

— И я, в общем-то, – Ротбарт не даёт договорить. Никогда не даёт. – Это я ему и сказал. А он, этот кусок дер… кхм, – резко себя останавливает, кашляя. – Этот невежа всё мотает головой и повторяет, – голос становится высоким и противным, под стать, по мнению Ротбарта, тому человеку. – Нет, не убедили.

Одетт решает уже больше не пытаться сказать что-то супротив и лишь молча помешивает пестиком находящуюся в ступке голубую смесь. Вежливая улыбка, ставшая неотъемлемой частью их общения, и сейчас не покидает лица.

Встречи становятся более частыми: будто бы соскучившийся по общению колдун распробовал его и теперь только и делает, что болтает. За это он, конечно, словно считая своим долгом, посвящает в тайны магии, хотя и открывает их редко да с неохотой.

Корону он надевать перестал, словно забыв о ней, как и о привычки спрашивать согласия на замужество.

Его общество, к её ужасу, ощущается уже не таким противным: ни на секунду не умолкающий колдун забирает на себя всё внимание, не давая впасть в мрачные мысли.

— И всё же их тоже можно понять, – решает мягко защитить его былого оппонента Одетт, но не из справедливости. Ради подначки. – Аргументы могут быть и не совсем убедительны.

— Как это не совсем? – возмущается колдун, глубже прочувствовав давнишние события.

— Редко, – слетает с её уст слово, заменяя оставшееся в мыслях «никогда». – Можно встретить того, кто всем сердцем сразу поверит в магию, – с усилием сминает руками густеющую смесь, и та становится всё плотнее, превращаясь в подобие теста. – Я и сама бы сильно сомневалась, если бы не плавала днём в обличии лебедя.

Последняя фраза проговорена скорее для себя – ей даже хочется, чтобы всё это оказалось лишь наваждением.

— В этом ты и не отличаешься от остальных, – цокает колдун. – Зато как в приметы верить или в божественную кару… это наше всё.

Её напускное покачивание головой сопровождается достаточно искренней улыбкой. Стыдно. Стыдно за то, что она больше не ощущает к нему той же глубокой ненависти. За то, что начинает…привыкать.

Отец, Ошфарт, Эдмунд… он забрал всё, включая само её предназначение. Она должна его ненавидеть, а не мило беседовать о его прошлом.

Ей нужно вырваться отсюда. Ее должны спасти. Или же она сама себя спасёт, позовёт на помощь и…

Но кто узнает в птице принцессу?

— И всё же, – настаивает Одетт. – Если бы я появилась в облике птицы перед кем-либо, то вряд ли бы во мне узнали принцессу Ошфарта.

— Поверь, принцесса, – горько усмехается колдун. – Сколько угодно, ей-богу, понимай головой, но это не отменит того, что тебе будет больно, – глаза блестят зелёным огнём. – Всегда больно, когда твоя правда является для кого-то безумием.

Внутри всё неприятно сжимается от этой фразы. Надо бы сменить тему. Закончив растирать, принцесса разглядывает полученную массу и, протягивая ступку Ротбарту, спрашивает:

— И что же такое должно из этого получиться?

Не ответив на вопрос, колдун выхватывает ступку, однако, разглядев полученное содержимое, удовлетворённо кивает. Черты его лица постепенно разглаживаются.

— Отличная работа. Ты могла бы стать чудесной ведьмой, – произносит он, подмигивая принцессе. Затем, задумавшись о чём-то, поглаживает бороду. – Даже могущественной через пару десятков лет, если, конечно, не угодишь на костёр.

Похвала за успехи приятна. Даже в ведовстве.

— А теперь, принцесса, – хитро произносит колдун. – Я попрошу тебя отвернуться.

— Зачем?

— Боюсь, увиденное может неблаготворно повлиять на натуру нервную и нежную.

Она поворачивается – последнее, что успевает увидеть, – как Ротбарт снимает накидку.

— Дело в руке? – спрашивает она, честно не оборачиваясь, несмотря на мучавшее её любопытство. – Я заметила, что ты её прячешь.

— Какая догадливая, – саркастично отвечает Ротбарт.

— Это и есть плата? Плата за магию?

— Терпение, принцесса, – загадочно произносит колдун. – Даже ярмарочные фокусники не сразу раскрывают свои секреты.

Проходит ещё некоторое время, прежде чем Ротбарт разрешает повернуться. Колдун уже успел накинуть плащ, в то время как в его руке оказалась искусно слепленная маленькая птичка. Одетт продолжает молча наблюдать.

Ротбарт подносит полученную фигурку под лунный свет, просачивающийся сквозь решётчатое окно. Склонившись к птице, он шепчет несколько неразборчивых фраз, после чего птицу окутывает лёгкая дымка. Сперва слышится тихий писк, и, когда дымка отступает, перед принцессой и колдуном предстаёт чудесное, вдруг ожившее создание.

Чёрные глаза-жемчужины быстро моргают, словно оценивая обстановку. Птица делает пробные взмахи крылышками, которые ещё мгновение назад были грубо слеплены с туловищем, и взлетает к потолку. Синим пятном она мелькает по комнате, пока не устремляется к прутьям решётки и исчезает в ночи.

— Это... – Одетт не хватает слов. Поразительно… Поразительна та врождённая лёгкость полёта, данная каждому крылатому существу. А ведь сама Одетт, даже будучи лебедем, всё так же прикована к земле страхами и неуверенностью. Так много красоты в этой маленькой, внутренне свободной птичке… – Как это...

— Всё начинается с лунного света и озёрной воды, – произносит он, наблюдая за реакцией Одетт. От неё не ускользает и то довольство собой, коим после удачного эксперимента переполнен Ротбарт. – А доводится до конца словом.

— Со мной было что-то похожее?

— Ну-с… с неживым всегда легче, пускай и расплачиваешься при этом частью собственной души, – беспечно пожимает плечами. – Всё сущее стремится к жизни.

— Частью собственной души?

— Это сложно объяснить, – он, как обычно, чешет затылок, когда подыскивает нужные выражения. – За всё нужно платить. За любые произнесённые слова, будь то клятвы или же неаккуратно обронённые фразы. При заговоре же создаётся впечатление, что внутри меня, – колдун указывает на грудь, где должно находиться сердце. – Что-то исчезает. Будто вместе с дарённой жизнью я отдаю часть себя, – смотрит странно, непривычно, как будто в этот момент ищет понимания. – Хотя я и не могу сказать, что жалею об этом.

— Это должно быть опасно.

— Опасно, – соглашается Ротбарт, усмехнувшись. Однако уголки губ вдруг расползаются в широкой, настоящей улыбке, и лицо его как будто даже светлеет. – Но при этом разве есть что-то прекраснее?

Этот человек даровал жизнь бездушной глине. И он же убил её отца.

— Почему же с неживым всегда легче?

— Потому что при созидании ты сам придаёшь форму, вкладывая только своё чувство. Это диалог между создателем и творимым. Превращение же… больше похоже на равноценный обмен, где возникает множество переменных. Приходится работать с чужими чувствами, что намного сложнее. Выше риски, страдает же тело.

— Вот что у тебя с рукой.

Он хмыкает.

— Интересно? Ну так и быть, смотри, но я предупреждал.

Он скидывает плащ. Увиденное на мгновение парализует: вместо человеческой руки её взору открывается огромная мохнатая лапа с длинными когтями.

— Если ты подчинишься своим страхам, то магия тебя уничтожит, – протягивая руку вперёд, чтобы дать рассмотреть, колдун хмыкает. – Пускай человек и не догадывается, ему всё ещё далеко до совершенства.

— О чём это ты?

— О внутренней несвободе, – в глазах появляется огонёк. – О том, что мы слабы перед своими эмоциями, мнимыми ожиданиями и выдуманными проблемами. Подчинить себе магию или же разрушить чары можно только в том случае, если сможешь разобраться в себе и в своих собственных чувствах.

— То есть нужно понять, чего хочу я?

— Если сможешь понять и заполучить, то чары могут и спасть. А, – ударяет по лбу. – Не забудь ещё про слова.

— Слова?

— Мысль словно воздух, рассеянный по комнате. Слово – это фундамент, обретающий твердость. Поэтому мы и верим в заговоры и пословицы. Словом и верой мы их и заклинаем.

Она задумывается. Разве ей чего-то когда-то не хватало? В чём-то была слаба?

«Что же ты хотела услышать от него?»

Ногти снова впиваются в ладонь.

— Ничего не приходит на ум, – лжёт она, отведя взгляд. – Мне бы тщательнее изучить вопрос.

Книги или карты – всё, что поможет ей отсюда выбраться.

— Что ж, – поглаживает бороду. – Тогда нам нужно в библиотеку.

Брови непроизвольно приподнимаются. Так просто?

— Неужели?

— А что тебя так удивляет? – Ротбарт щурится, наблюдая за реакцией. – Карт там нет.

— Всё равно это... – держится спокойно. Нельзя выдать своё разочарование. – Похоже на то, что ты мне доверяешь.

— Ну если тебе так легче... – усмехается. – Значит, пойдём?

Глава VII. Его плата

«Мне взамен предложить больше нечего, Кроме самой последней потери.»

Под аккомпанемент падающих на каменные плиты капель они поднимаются в сохранившуюся башню замка. Сыро и зябко, еле заметные щели в стенах покрыты ярко-зелёным мхом.

Шаги принцессы становятся всё более вялыми, дыхание тяжелеет. Ротбарт не сбавляет свой темп, и расстояние между ними увеличивается.

Он редко там появляется – слишком много наверху хранится бесценных воспоминаний, превратившихся в эдакий монумент его жизни. Каменный голем, подобно кровожадным зверям терзающий старые, до сих пор не зажившие раны.

В последнее время их ещё и безжалостно ковыряют…

Когда они поднимаются, колдун не спешит толкнуть дверь, оттягивая нежеланный момент.

— Всё хорошо? – слышит он голос стоящей позади Одетт.

— С чего ты…? – насупившись, Ротбарт смотрит на принцессу, и сказанные им слова звучат грубо и резко, напоминая собачий рык.

— Ты вдруг остановился, и я подумала…

— Значит, неправильно подумала! – гаркает он. – Я лишь ждал вас, принцесса.

Не желая дальше слушать её глупые предположения, Ротбарт толкает дверь, что с громким стуком бахается о стену. Из незакрытых дыр в стенах просачивается лунный свет, озаряющий центр комнаты, пока её углы тонут во тьме.

Колдун сразу подходит к камину, стоящему в левом дальнем углу, и с помощью огнива зажигает его. Блеск мгновенной вспышки тут же освещает пространство.

Одетт всё так же стоит в проходе. Её любопытствующий взгляд блуждает по библиотеке: по обставленным книгами и рукописями полкам; по висящим и закрывающим трещины в стенах дырявым зелёно-белым гобеленам, принадлежавшим давним хозяевам замка. Наконец, взгляды Одетт и Ротбарта сталкиваются, и она тут же отворачивается, вызвав этим у колдуна лёгкую насмешку.

В полном молчании Ротбарт, поднявшись, подходит к полкам и пальцем проводит по пыльным корешкам книг. Несколько из них могут содержать географические сведения, и колдун откладывает их, чтобы потом унести к себе – всё же не стоит недооценивать любознательных принцесс. Пропускает он лишь свитки, обитающие здесь ещё до его прихода: будучи хрупкими хранителями прошлого, они не способны послужить настоящему.

Палец вдруг замирает, коснувшись одного из кожаных переплётов. В голове калейдоскопом кружатся картины далёкого прошлого. Бережно, дрожащими руками взяв рукопись, он разглядывает её, а затем прочитывает знакомое ему название. Голос, такой далёкий, почти что стёршийся из памяти, звучит в голове чётко, отдаваясь эхом в сознании.

— В твоих историях они всегда отправляются в лес, – размышляет этот голос. – Значит, надо искать там?

Колдун моргает, и на мгновение пространство будто преображается: вместо мрачной, холодной, продуваемой башни возникает светлая и тёплая библиотека из детства. В центре неё стоит навсегда оставшаяся юной девушка – владелица голоса. Её рыжие волосы, на несколько оттенков светлее, чем ярко-красная шевелюра колдуна, собраны в тугую высокую причёску; домашнее изумрудное платье под цвет её глаз. Всегда сосредоточенная и спокойная, воспитанная на богословии и чувстве долга пред родом своим, она редко позволяет себе улыбаться, но ему кажется – всегда, наверное, казалось – что взгляд её теплеет, когда она с упоением внимает его историям.

Миндалевидные зелёные глаза направлены в книгу, и в тот момент она потирает веснушчатую переносицу – знак того, что она упорно о чём-то размышляет. Она редко позволяет себе подобные жесты, однако каждое её движение, не прописанное в книгах о манерах, красивее любого изящного поклона.

— Все эти рукописи... – будто бы говорит она, но голос совершенно не похож на тот, что отпечатался в его памяти. Ротбарт трясёт головой, и наваждение уступает место подошедшей ближе Одетт. – Сделанные тобой исследования?

— Всё, что уцелело и было наработано за последние десять лет, – раздражённо произносит колдун, недовольный быстро рассеявшимся миражем. – Ну и несколько книг, бывших тут ещё до моего появления.

— А эта книга? – она протягивает палец к корешку той, что колдун так и продолжает держать в левой руке. Увидев это, Ротбарт тут же прижимает книгу к себе.

— Очень дорогая вещь, – грубо звучит голос. – Это записанные сказки сказителей, бывавших в моём родном доме.

— Неужели ты записывал сказки?

— В этом нет ничего такого, – пожимает плечами, всё так же держа у сердца книгу. – Именно эти сказочные истории помогли мне так далеко продвинуться.

— Я об этом не подумала.

Ротбарт недовольно качает головой, не спеша комментировать сказанное ею. Он вновь смотрит на книгу: на кожаном переплёте было высечено слово «Сказки».

— Это подарок, – произносит колдун пускай и тихо, но так, чтобы принцесса услышала. – От очень дорогого мне человека.

Декорации вновь сменяются, и теперь колдун видит ещё и несимпатичного юношу – ещё совсем мальчишку. Рыжие волосы, в темноте напоминающие цвет меди, и нос с горбинкой уже тогда соответствуют злодею из сказочных историй.

— И как же ты планируешь его найти? – не сводя глаз с юноши, спрашивает она. – На картах мы вряд ли сможем найти это место.

— Мы? – удивляется он этому: произнесённое слово будто дарит надежду на то, что она пойдёт с ним.

— В твоих историях герои всегда проходят испытания, – уходя от вопроса, вслух размышляет девушка. – К примеру, та перекрёстная дорога, встреченная Иваном-царевичем. Или же когда девицу спрашивают, тепло ли ей, и за правильный ответ награждают золотом и серебром. Или же истоптанные железные сапоги, – она переводит взгляд на него, и он замечает, как уголки губ еле подрагивают в сдерживаемой улыбке. – Но каким же оно может быть?

Во время рассуждений из причёски выбивается непослушная прядь, и юноша аккуратно поправляет её. Девушка с подозрением смотрит на него, но не убирает его руку.

— Не знаю, – пожимает плечами юноша чуть погодя. – Но наверняка что-то ужасное.

— Он тоже тут жил? – слова, подобно кругам на воде, вновь рассеивают прошлое.

— Она была моей сестрой, – не отвечая на сам вопрос, он переводит взгляд на принцессу и наблюдает за её реакцией. – Мы были очень близки.

— Вместе изучали магию?

— Тогда, по сути, ещё не было того, что можно изучать, – он кладёт книгу на место и снова проводит рукой по полке. – Лишь невероятные теории, поражающие воображение, – злорадная усмешка появляется на его лице. – Кстати, никем не признанные до сих пор, – нервный смех, а затем вновь мрачное выражение лица. – Это были наши идеи.

— И как же ты планируешь добраться до испытания? – спрашивает девушка, впиваясь в него взглядом. – Они открываются только достойным.

— Как же ты в меня веришь, – хмурится он. – Что ж, – хмыкает он, задумавшись. – Тогда мне всего лишь надо им стать.

— Она единственная, кто мне верил, – мрачнея, продолжает Ротбарт. – И в существование источника, и в возможность его найти. Тогда… – он отводит взгляд в сторону. – Мы и не понимали, насколько сложным должно быть испытание.

— И в чём же оно заключалось?

— В вере.

На это Одетт ничего не отвечает, задумываясь, пока колдун продолжает больше для себя, нежели для неё.

— Каждый рано или поздно приходит к тому, что может лишиться всего. Идя на эту жертву, человек приобретает опыт – истинное знание. Только так можно претендовать на большее.

— И чего же лишился ты?

Слова вонзаются прямо в грудь – у него перехватывает дыхание, как бывает при падении с большой высоты. Медленно и глубоко дышит, желая успокоиться, но мысли всё путаются от ярко вспыхнувшего забытого чувства. Правая рука начинает нестерпимо ныть, будто её рвут на куски. Вопрос повторяется в голове снова и снова:

«Чего же ты лишился?»

Рана, появившаяся давно, настолько глубока, что мысли о ней способны сломить.

— Твой отец. Он лишил меня всего, – произносит он, и эта фраза мантрой прокручивается в его сознании и принимается за правду, возвращая колдуну власть над собой. – Его стража ворвалась ко мне и разрушила все мои исследования, – злость заменяет ту тревожную неизвестность. – А потом он ещё и изгнал меня.

Глаза блестят недобрым зелёным пламенем. Оскал появляется на лице.

— Ты не посмеешь, Ротбарт... – всё сопротивлялся этот глупый король в тот день.

— О, ты помнишь моё имя, – усмехнулся колдун, смахивая с глаз несуществующие слёзы. – Я так тронут!

— Не смей, – продолжил Вильгельм, с трудом проговаривая фразы из-за недостатка воздуха. – Помни: я пощадил тебя тогда!

— Глупец, – шипит он, смотря в сторону камина. – Он думал, что проявил милость, отправив меня в изгнание. Но, ей-богу, можно ли назвать это милостью? То, что он уничтожил всё, что мне дорого, и оставил жить с этим? – глаза сверкают зелёным огнём, и колдун ощутил горечь. – Нет, это истинная жестокость.

Спустя мгновение Ротбарт спохватывается: вряд ли его планам суждено сбыться, если он опять начнёт порицать горячо любимого ею отца. Однако, повернувшись к ней, вместо ожидаемых злости и презрения колдун видит нечто похуже – сострадание.

— Не надо только вот, ей-богу, так смотреть, принцесса, – рычит он. – Можешь жалеть себя, отца, но не меня. Я, – он тычет пальцем в собственную грудь, придавая большее значение собственным словам. – Уж точно здесь не проигравший.

Одетт гордо приподняла подбородок.

— Ты прав, – произносит она твёрдым голосом. – Ни одна из этих историй не станет оправданием всего того, что ты сделал, – принцесса подходит ближе, продолжая глядеть на него с вызовом. – Но, – тихо, с грустью. – Каждый достоин сострадания.

— Что ещё ожидаешь услышать от благородной принцессы, – иронично подмечает он, подходя ближе. – Доброй и прекрасной.

«Как и её мать»

— И ты можешь этого не принимать, – продолжает она, и голос её мягкий, словно баюкающий, ласкает слух. Так она с ним ещё не разговаривала. – Но я действительно сожалею о том, что произошло. Если ты получил такую силу, – она смотрит в сторону, и вновь её глаза полны ненавистной им жалости. – То потерял, значит, нечто вправду ценное.

На миг он опешивает – до чего-то внутри него дотрагиваются эти слова.

— Как скажете, принцесса, – ухмыляется. – Как скажете.

Глава VIII. Карты на стол

«Вы были бы правы, если бы так не заблуждались.»

«А ведь она, Эд, тебе нравится»

Одетт сидела напротив него, пряча за веером карт – он уверен – насмешливую улыбку. Фиалковые миндалевидные глаза тщательно изучали рукав, будто бы уже сейчас в голове принцессы выстраивался план из отточенных движений, ведущих к цели напрямик.

Игра только началась, а он уже ощущал себя побеждённым.

Эду нравились шахматы: они вызывали меньшую антипатию, пускай язык этой игры был сложнее тех же карт. Там, на шахматной доске, всё было ясно: никаких загадок и скрытых тузов, а лишь видимое каждому поле битвы, где свершаются сражения. Неверно совершённый ход – это не плохо выпавшая карта; всё решали тактические умения, которые, по крайней мере, можно развить.

Возможно ли такое провернуть с удачей? У Одетт это как-то получалось: чем ещё объяснить её вечные карточные победы? Эду же приходилось вновь и вновь проходить через унижения... всё из-за того договора, заключённого ещё в детстве. И уж точно не по причине, названной Бенно!

Да и как Одетт может нравиться? Занудная и тщеславная – ей только дай повод покрасоваться! А это всеобщее восхищение, коим её одаривают от мала до велика... Он и сам, бывало, ощущал себя во власти волшебного обаяния принцессы, но разве это способно хоть немного умалить её неоспоримые недостатки? Ведь, к примеру, только ощути себя во власти этих прекрасных глаз, так Её Самодовольное Величество не упустит возможности кольнуть острым словцом, обязательно напоследок усмехнувшись.

— Твой ход, принц Эдмунд, – услышал он её звонкий, весёлый голос, не предвещающий ничего хорошего. Ещё раз заглянув в эти хитрые, смеющиеся глаза, принц перевёл взгляд на брошенную ею карту.

— Козырный?

Принцесса спряталась от взгляда, устремив свой интерес на зеркало, стоящее возле двери, – её личный способ побега.

Меж тем на столе всё ещё лежала червовая десятка.

Сделав тяжкий вдох, Эд впервые взглянул на свои карты: шестёрки, десятка, дама, два туза, среди которых был один червовый... Отдавать его? Глупо.

— Уверена в своём ходе?

— Уверена.

— И тебе известно, что это козырный? – повторил он свой вопрос, сомневаясь в её рассудке.

Она же сверкнула глазами, будто бы сейчас прозвучало вопиющее оскорбление. Но как, по её мнению, следует реагировать на такой абсурдный ход?

Тем временем Эдмунд тянет руку к козырной карте, мрачно произнося:

— Беру.

«Раздражает»

Одетт постоянно так делала. Ходила глупо, но почему-то всё равно выигрывала. Будто бы кто-то сообщал ей на ухо беспроигрышный план действий, и принцесса лишь беспрекословно подчинялась этому невидимому безумцу, виртуозно приводящему к стопроцентной победе.

А ведь если бы так походил Эдмунд…

Может, она так над ним насмехалась? Настолько уже несерьёзно относилась к их партиям, что таким образом прощупывала границы дозволенного? Пыталась понять, насколько сильно надо поддаваться, чтобы у этого мальчишки появился хотя бы шанс на победу?

Это бы многое объяснило.

На столе оказались три восьмёрки, включая червовую, и новообретённый козырь ушёл вместе с пиковым тузом и бубновой дамой. Помахала, называется, козырем перед носом, а потом лишила.

— Бито, – не скрывая удовлетворения, сладко пропела принцесса и взяла из колоды следующую порцию карт. Эдмунд же, словно довольствовавшийся тем, что осталось после Одетт, забрал неутешительные карты: последнюю в колоде восьмёрку и двух валетов – некозырных.

Раздумывая над ходом, принц метался между восьмёркой и двумя шестёрками. С одной стороны, надо избавляться от восьмёрки, подкинуть которую будет в дальнейшем невозможно. Остаться же с двумя шестёрками вряд ли будет хорошей идеей. Эд всё переводил взгляд с карт на принцессу, будто пытаясь прочесть её мысли; Одетт же, подперев голову рукой, со слегка скучающим видом продолжала разглядывать своё отражение в зеркале.

«И как Одетт может нравиться? Тщеславная, наглая, ещё и…»

Нетерпеливый стук в дверь прервал напряжённый мыслительный процесс. Через мгновение она открылась, и появившийся Бенно, пока ещё не замечая Одетт, взбудоражено воскликнул:

— Угадай, кто нашёл способ сбежать из... – он резко остановился, замечая ту, любопытным ушам которой ничего открывать не планировалось. Продолжая так же широко улыбаться, но уже скорее испуганно, нежели самодовольно, Бенно поклонился. – Рад вас видеть, Ваше Высочество.

— Бенно, – с улыбкой кивнула принцесса. – Позволь полюбопытствовать, – улыбка стала ещё шире. – Куда сбежать?

Нервно кашлянув, молодой человек устремил взгляд на Эда.

— Да, Бенно, – принц также удивлённо посмотрел на друга, параллельно бросая на стол две шестёрки. Подперев рукой щеку, он с вызовом глядел на Бенно. Выпутывайся сам. – Куда же ты нашёл способ сбежать?

Бенно оставалось лишь недовольно покачать головой, осознавая всю тяжесть последствий необдуманных действий.

— Понимаете ли, Ваше Высочество, – он посмотрел ей прямо в глаза, стараясь звучать наиболее искренне и убедительно. – Наставник Вольфганг недавно задал нам с принцем тактическую загадку, для решения которой требуется придумать план побега из осаждённого замка, – Одетт в этот момент отбивалась от карт, продолжая с интересом слушать историю Бенно. Поверит ли? Эдмунд внимательно следил за мельчайшими изменениями в выражении лица. – И меня так заинтересовала эта загадка, что я уже как три дня и три ночи брожу и ломаю голову над решением. И пять минут назад, наконец, я приблизился к разгадке.

— Это правда интересно, – отметила принцесса. На лице её всё так же была загадочная улыбка. – И к какому решению вы пришли?

— Если можно, Ваше Высочество, – заискивающе продолжал Бенно свою умело сотканную ложь. – Я хочу сначала обсудить это с Его Высочеством и быть уверенным, что не ударю грязь лицом, продемонстрировав Вам свою глупость.

— Бито, – сказал равнодушно Эдмунд, не выдавая своего волнения и всё так же исподлобья наблюдая за беседующими.

Ложь Бенно, к удивлению Эда, будто подействовала: Одетт лишь кивнула и молча подкинула девятку.

И всё же интуиция подсказывала, что так просто от её длинного носа им не спрятаться...

— Тогда могу ли я уйти?

— Не думаю, что это обязательно, – ответила принцесса, сбрасывая в ответ на ход принца ещё одного валета. – Мы вскоре закончим, ведь так, Эдмунд?

— Если у Бенно нет других дел, – произнёс Эд, выделяя слово «дел» и натянуто улыбаясь. – То, конечно же, он может рискнуть остаться.

— Ох, – выдохнул облегчённо Бенно и сел на свободный стул. У Бенно всегда мастерски получалось не понимать намёков. Или не хотеть понимать. – Благодарю вас. Если честно, – он хитро улыбнулся, поворачиваясь лицом к принцессе. – Мне всегда приносит огромное удовольствие смотреть именно на ваши партии.

— Почему же?

— Ну как же, Ваше Высочество! – наигранно поражаясь вопросу принцессы, воскликнул Бенно. – У вас получается выигрывать с такой лёгкостью, будто бы ваши противники совсем играть не умеют.

Бенно, ощутивший расположение Одетт, будто бы специально ей на потеху всё сильнее пытался раскалить Эда.

— Но я, – продолжал молодой человек, всё следя за ходом игры. – Как настоящий друг, всё же готов хоть десять золотых монет поставить на победу Эда.

«Каков…»

— Из твоих уст, Бенно, – принц старался говорить спокойнее, непринуждённее. – Это звучит так, будто бы мои шансы на победу крайне малы.

— Так сказал не я, – открестился он. – Так выпадают карты.

— Главное, чтобы на тренировке не выпала карта несчастным случаем. Скажем, – Эд сделал вид, что задумался. – Случайный промах прямо...

— Понял-понял, – то ли примирительно, то ли защищаясь, Бенно выставил руки вперёд. – Бедный Бенно молчит и верит в королевскую милость.

Принц лишь покачал головой, вновь переведя взгляд на собственные карты. Игра становилась всё более невыносимой: казалось, в глазах друга и принцессы то и дело возникала неприкрытая насмешка. Неужели они ещё до этого сговорились вывести его из себя?

…это бы многое прояснило...

— Эдмунд?

Вывела вновь из мыслей Одетт, указывая кивком головы на разложенные карты. Дамы, девятки, король. В колоде ещё было достаточно карт, поэтому смело можно сказать...

— Бито.

Совершенно не получалось сосредоточиться. И почему он должен придавать значение такой пустяковой игре? Будто бы на кону стояло что-то серьёзное – честь или какая-нибудь жизнь. Но не жизнь Бенно – после этих колкостей его было бы не жалко и умертвить. Хотя, признаться, проигрыш ощущался примерно, как запятнанная честь. Так, по крайней мере, ему казалось.

Походив тремя валетами, Эдмунд услышал нарочито тяжкий вздох, будто бы не одобряющий, и, нахмурившись, недовольно посмотрел на Бенно.

— Что?

— Да нет, – быстро пролепетал Бенно, отворачиваясь: взгляд был переведён на камин. – Ничего.

Эд сжал в руке оставшиеся карты. Да он издевался над ним! Ох, стоит только остаться им наедине, и Бенно познает, что такое настоящее страдание.

Одетт же отбивалась королями и затем, уже в следующем раунде, подкинула бубновую даму. Эдмунд сходил тузом, а после козырным одолел её туза. На руках лишь одна карта – неприметная пиковая десятка, способная лишь своим существованием уничтожить шанс на победу.

Он всё смотрел на принцессу, сосредоточенно разглядывающую свои две оставшиеся карты: сердце замирало в тот момент, когда её тонкие пальцы, касаясь одной из них, были готовы отправить её на поле битвы. Олицетворяющая само спокойствие, она не спешила, будто бы специально растягивая момент.

— Поздравляю, принц Эдмунд, – Одетт подняла на него свой взгляд, слабо улыбнувшись. – В этот раз мне не повезло.

Смысл слов не сразу дошёл до Эда: последняя фраза скорее содержала сочувствие к себе, нежели поздравление.

Словно это не он смог победить, а это ему позволили не проиграть.

— Но у тебя в руке ещё две карты.

— Плохие карты.

— Как знал, как чувствовал! – Бенно театрально смахнул слезу, подходя к всё ещё недоумевающему принцу. – Эд, ты был великолепен.

— Я всё же хотел бы взглянуть...

— Ну как можно, Эд, сомневаться в своей победе и честности принцессы! – с укоризной произнёс Бенно. – Тобой ведь был продуман каждый ход, каждое решение, – с каждой фразой будто бы ускоряясь и расходясь. – Были, конечно, некоторые сомнительные решения, – он усмехнулся самому себе. – Но ничего не могло тебя удержать от победы, – а затем тише, чтобы услышал только Эдмунд. – И ничьё очарование тоже...

…желание кого-то убить лишь росло...

— Эдмунд, – обратилась к принцу Одетт, выведя его из мрачных мыслей. – Могу ли я кое о чём спросить? – фиалковые глаза вновь глядели с усмешкой. – Только пообещай, что ответишь честно.

— Что же? – угрюмо ответил Эдмунд, продолжая косо поглядывать на неё. В руке принцессы всё так же были спрятаны от него карты.

— Мне бы хотелось тоже послушать придуманную Бенно тактику.

— Боюсь, – притворно печальный вздох. – Мне это представляется таким же невозможным, как и раскрытие оставшихся в твоей руке карт.

— Неужели?

— К сожалению, это так.

— Не потому ли, – лицо приняло задумчивый вид. – Что эта тактика напрямую связана с деревенским праздником?

Эд перевёл взгляд на Бенно, который, в свою очередь, лишь развёл руками.

Вот и всё.

Теперь победа в картах тем более выглядела вымученно. Будто это была попытка склонить его на свою сторону.

— Даже если и так, – в речи звучало ничем не прикрытое раздражение, вызванное то ли вопросом, то ли собственной реакцией: неужели он боится её? – Это касается лишь меня и Бенно.

Одетт не торопилась отвечать: поджав губы, она о чём-то напряжённо задумалась. Эдмунд мог поклясться, что это какой-нибудь шантаж, способный вынудить их согласиться или же вовсе разрушить планы, построенные не за одну ночь.

Вместо ожидаемого из уст Одетт вдруг вырвалась тихая просьба:

— Пожалуйста, – казалось, губы дрожали. Брови изогнулись, и лицо приняло почти что жалостливое выражение. – Позвольте мне отправиться с вами.

Удивление пропало вскоре: желание ни в коем случае не пойти на поводу у хитрой принцессы было намного сильнее, и его категоричное «нет» не способна изменить ни одна слезинка.

Пускай даже и настоящая.

— Всё ещё не считаю, что это хорошая идея, – пожав плечами, Эдмунд повернулся к другу, ища у него поддержки. – Бенно?

«Только не подведи»

— Ну... – отведя взгляд в сторону, протянул Бенно, и через мгновения на лице вновь появлялась самодовольная, хитрая улыбка. – Мне так-то и не кажется это плохой идеей.

«И ты, Бенно?!»

Мысль, что они вообще все заранее спланировали, а теперь просто разыгрывают перед ним ярмарочное представление, стала более вероятной.

— Уточни, пожалуйста, – сквозь зубы прошипел Эд. – Ты называешь неплохой идеей подвергнуть принцессу опасности?

— Это неменьшая опасность и для нас.

— Только вот мы умеем сражаться, а она…

— Будет под нашей защитой.

«Да на чьей ты должен быть стороне?» – хотелось воскликнуть, но принц сдержался: звучало как жалоба обиженного мальчишки. Сдаваться было нельзя: по всем законам разума брать с собой девчонку – это очень и очень плохая идея.

— Действительно ли это останавливает Ваше Высочество? – не успокаивался Бенно, всё подкидывая дров в огонь двусмысленными фразами.

«А ведь она, Эд, тебе нравится»

«Раздражает»

— Эдмунд, – вновь послышался мягкий и всё ещё робкий голос Одетт. – Если это так претит тебе...

«Да, претит»

— И неприя...

— Неприятно? – фыркнув очень даже в духе Бенно, Эдмунд повторил вопрос принцессы, скрестив руки. – Я на правах хозяина лишь беспокоился о безопасности принцессы, приглашённой в замок. Но коли... – он ощутил, как мысленно начинал смиряться с тем, что она пойдёт с ними. Ну а что остаётся? – Но коли твоя безопасность тебя не заботит, то что же я могу поделать?

Он встал из-за стола, молча направляясь к выходу.

— Благодарю, Эдмунд.

Остановившись, принц взглянул в отражение кривого зеркала и увидел, что губы принцессы растянулись в улыбке – в такой тёплой и солнечной.

Её ничего не могло испортить.

***

«А наш взгляд на мир –тоже лишь кривое отражение?»

На Эдмунда словно размазанной чьим-то неаккуратным движением глядит его собственное отражение в искривлённом пространстве. В какой-то момент он даже видит раннего себя – моложе и глупее. Ненавидевшего партии в карты. Почему-то так сильно боявшегося признаться в собственных чувствах. Не раз оттолкнувшего значимого для себя человека.

Этот Эдмунд ему ненавистен.

Зеркало всегда висело здесь. Здесь так же всегда были каменные стены, украшенные гобеленами; такой же круглый деревянный стол, предназначенный для проведения игр в дождливые дни. В камине всё так же трещат дрова, однако ж...

Было неимоверно холодно.

Его Высочество всё думал: почему мир смог проясниться лишь после той ночи? Будто озарили светом то тёмное пространство, оказавшееся совершенно другим. И как только подсветили важные, но незаметные ранее детали, картинка тут же преобразилась, разрушив привычный мир. Вместо него был предложен лишь крохотный огонёк света где-то в отдалении, сразу принятый за спасительную соломинку. Но есть ли она на самом деле?

По глазам окружающих и не скажешь: все, сочувствуя, продолжают скрывать в своём безмолвии здравую мысль о безумии – лихорадке, часто нападающей на молодые, неокрепшие умы. За фразой «Я сожалею», сопровождаемой натянутыми улыбками, спрятано всё такое же отвратительное и красноречивое «Это пройдёт», чётко выражавшееся во взгляде каждого. Близким, кажется, легче избегать: после возвращения в замок Вольфганг и Бенно были так заняты повседневными заботами, что встречи, традиционно происходившие довольно часто, почти прекратились.

Лишь Её Величество остаётся невозмутимой: дождавшись прибытия наследника, матушка со всем пылом подошла к поиску новой претендентки. Подписаны указы, шепчутся слуги, составляются списки гостей, и лишь Эдмунд пока не был уведомлён официально, будто бы это совершенно его не касалось.

Единственный раз, когда она лично пожелала с ним увидеться, был по поводу заключённого с Ошфартом договора. Она кратко высказалась о том, что, хоть и рада пробудившейся в сыне политической жилке, всё-таки надеется в следующий раз на её использование в полезном для Левенфорта русле. Ей, как всегда, не было дела до по-настоящему важного.

Ни на кого более не повлиял отпечаток прошлого; казалось, его решили просто стереть, чтобы ничто не мешало их прекрасной, идущей своим чередом жизни.

Пугающие мысли приходили в те моменты. А вдруг они правы? Не вероятнее, что истина на стороне большинства? Может ли не ошибаться лишь один?

Не он ли смотрит через кривое зеркало?

На столе разложены свитки карт, записанные на пергамент алхимические исследования, взятые у Вольфганга, толстенная книга, обитая кожей, с собранием различных историй о магии. Были также записи песен и сказок бардов, где герой отправлялся в лес. Если верить Вольфгангу и предположить, что похитителем всё же является Ротбарт, то нужно опираться именно на его представления о магии.

Раскрытая на столе карта охватывала территории соседних земель. Большую часть занимают леса и моря, окружающие королевства. Круглым камушком отмечено место, где произошло нападение на короля Вильгельма и Одетт, и Эдмунд пытается понять, в какую сторону оттуда идти. Север? Юг? В сторону гор? Нет. Ответ должен быть на северо-востоке – в непроходимой чаще, прямо в центре леса.

Но он там был, разве нет?

В сказках именно в лесу герои встречают препятствия и находят то, что ищут. Мрачное, жуткое место, в которое способны попасть лишь не дрогнувшие перед опасностями. Именно там, куда не отправится большинство, скрываются самые настоящие чудеса. Будто разделяет эти два мира невидимая грань, пересечь которую способен лишь достойный.

Достойный…

Эдмунд прикрывает глаза; лицо прорезает горькая усмешка. Иногда принц и сам ощущает себя безумцем, совсем потерявшим рассудок в поисках Одетт. Даже не беря в расчёт сказки, можно утверждать, что один из хороших способов спрятаться – отправиться туда, куда никто не захочет идти. Меж тем эта мысль влечёт за собой ещё больше вопросов и ответвлений. А вот та, что вдохновлена сказками...

Невероятно… Даже до абсурдности смешно: всю свою жизнь он так стремился к подвигам и приключениям и теперь сама судьба одаривает его возможностью часами блуждать по лесу в поисках дамы сердца.

Он бы сейчас всё отдал, чтобы отвергнуть этот дар. Всё бы отдал, чтобы вернуть Одетт.

Потому что он не рыцарь. Потому что в этом виноват только он, и, чтобы сейчас с ней ни происходило…виноват тоже только он.

Остаётся верить. Со всей силой и мощью верить, что он найдёт её. Что отправится в чащу леса и, исследовав её полностью, отыщет. Нужно сжать всю волю в кулак и продолжать, продолжать, продолжать… Нельзя сдаваться, ведь твёрдость духа...

Единственное, что у него есть.

За окном, не забитом тканью, недавно успокоившая метель снова сменяется ясным, безоблачным небом. Светит солнце. Только сейчас он замечает, что свет кольцами падает на стол. В камине продолжают трещать дрова, напоминая какую-то колыбельную, исполняемую скрипучим голосом старушки. Почему-то внутри утихает на мгновение тревога и хочется поверить в лучшее. Даже на мгновение. Он найдёт Одетт – иному не бывать.

Ему хочется сохранить это чувство – держать до конца, как щит от любых сомнений; ограждение от отчаяния. Ведь он справится – иначе невозможно.

«Теперь остаётся лишь продолжать исследовать лес.»

Глава IX. Письмо

«Рождение – это не настоящее начало <…> в действительности это всего лишь продолжение чьей-то истории.»

Стопки книг, образующие небольшие башенки; рукописные труды, начатые колдуном ещё в начале пути; множество теорий, противоречащих друг другу. Именно из скопления беспорядочной информации и состоит библиотека колдуна. Лишь малая часть оттуда способна стать по-настоящему полезной.

Похоже, Ротбарт и сам до конца не разобрался с тем, как работает магия…

Уже перебрав немало сведений, Одетт делает упор на том, что уже было упомянуто Ротбартом. Однако дело осложняют не только пространные комментарии к своим же записям, но и угловатый, невнятный почерк. Почти все рассмотренные принцессой книги содержат пометки на полях, кляксы от чернил, и приходится долго всматриваться в схожие в написании буквы, дабы просто друг от друга отличить их.

Подперев голову рукой, принцесса перелистывает страницы очередной рукописи. Найденная запись также не вносит ясность – это лишь более усложнённая формулировка услышанной реплики колдуна:

«Магия работает с человеческим подсознанием, выдавая ему то, что необходимо, однако он сам ставит цену и выдвигает условие»

Хочется биться головой о стену. Впервые в жизни Одетт ничего не понимает.

Обучение, занимающее большую часть её жизни, всегда давалось легко: будь то сплошное заучивание правил и исторических фактов или же довольно непредсказуемая верховая езда. С какими бы книгами ни приходилось сталкиваться, принцесса без труда вбирала в себя нужную информацию. Любые науки были по силе.

Кроме, как оказалось, магии.

Теперь слова Ротбарта о том, что она могла бы стать неплохой ведьмой, звучат как насмешка…

Одетт вчитывается в написанные фразы, чьё значение вновь и вновь ускользает. Попытки расшифровать текст путём разделения предложений на отдельные части тоже не увенчались успехом. Только и остаётся поражаться, как Ротбарту удалось не только прийти к этому, но и ещё умудриться на практике все эти знания применить. Будто бы для этого нужно требовался больше, чем просто ум. Возможно...

…дело в недостатке воображения?

«Закрепление же или разрушение чар основано на слове, которое и в народных поверьях, и в религиозных текстах обладало магической силой. Для закрепления заклятия нужно знать условия, на которых был произведён магический обряд; для разрушения – понять, что требуется заколдованному»

— То, что требуется заколдованному, – шепчет одними губами. Вспоминаются и слова Ротбарта о том, что у каждого есть свои недостатки.

Но разве у самой Одетт они есть?

Она всегда была примером для подражания, не давая всяким глупостям её смутить. Образцовой принцессой, которой можно только гордиться. Роль, к которой она готовилась с детства, для неё всегда была понятна и проста. И, даже став женой короля, она с той же внешней лёгкостью продолжала бы исполнять свой долг.

И всё же…

— Что же ты хотела услышать?

— Что он любит девчонку, с которой проводил каждое лето вместе, – серьёзно проговорила она. – А не ту, что в красивом платье, расшитом жемчугом, показалась очаровательной в тени вечернего сада.

Именно эгоистичное желание привело к тем событиям. Теперь, мучимая воспоминаниями, она обречена скорбеть. Виновата. Не зря в книгах говорится о добродетели. Быть праведным, смирять гордыню, иначе – воздастся.

Так ли плохо быть «прекрасной принцессой», если всем от этого только лучше? Плохо ли сдержанно улыбаться, приятно говорить, отвечать «да», если все будут от этого только счастливы?

Отчего же так беспокоила Одетт собственная судьба? Ведь это малость – пожертвовать собой, не так ли?

Она почти не думала об Эдмунде – упавшие на неё беды каждый день старательно вытесняли образ юноши из её сознания. Возможно, ей просто страшно о нём думать – её отказ стал роковым, принеся много горя.

Две слезинки падают на стол. Заметив их, Одетт запрокидывает голову в попытке сдержать поток слёз. Не выходит. Встаёт и, желая отвлечься, подходит к слабо горящему камину. Подбрасывая в огонь рядом лежащие поленья, она наблюдает за разгорающимся пламенем, и лицо обдаёт теплом, напоминающим о тех дождливых вечерах в замке королевы Гертруды. Сейчас бы сыграть партию в карты – это всегда действовало успокаивающе. Представляя в руках веер разноцветных мастей, Одетт бы продумывала шаги, способные привезти прямо к победе. Если уж отвела взгляд от карт, то столкнулась бы с лицом Эдмунда: он бы морщил нос, хмурил брови и выдавал свои карты. Пришлось бы отвернуться в сторону, с любопытством рассматривать искажённые отражения в зеркале и прятать за веером карт улыбку.

Если дело в нужном слове, то… может, его слово и способно её расколдовать? Всё-таки тогда, пусть это и было направлено к её отражению, он признался в любви. Возможно, если она поверит ему – заставит себя поверить – то заклятие спадёт?

Это только ей остаётся – она же не в силах заставить его полюбить. Но как же сделать так, чтобы клятва точно сработала?

Слово – это фундамент, обретающий твердость. Поэтому мы и верим в заговоры и пословицы. Словом и верой мы их и заклинаем.

Как обрести слову твёрдость? Как бы ни были суеверны люди, не каждое проклятие или желание исполняется по щелчку. И если слаба её вера, то может…её восполнит вера толпы?

Догадка как неудавшаяся вышивка – дёрни за выбившуюся ниточку, и распадётся узор. Но остаётся ли что-то ещё? В любом случае…

…ей нужно привести сюда Эдмунда.

С тяжким вздохом Одетт встаёт и направляется к книжным полкам. Ротбарт действительно постарался избавить это место от любой полезной информации. Было очевидно, что в библиотеке нет возможности отыскать карту с указанием местности и нарисованными крестиками – от точки «А» до точки «Б». Но будет достаточно знать направление или хотя бы сторону света, где находится озеро – это уже поможет сократить варианты и не лететь «туда – не знаю куда». Однако и этот вариант уже не казался такой плохой идеей.

Рука касается одной из книг в кожаном переплёте, и Одетт узнаёт в ней ту самую, на которой задержался в прошлый раз взгляд Ротбарта.

«Это подарок от очень дорогого мне человека», – вновь вспоминаются слова колдуна. – «Она была моей сестрой».

Название вышито золотыми нитями очень старательно; чувствуется работа мастера. Внутри всё так же аккуратно: красивые буквы с завитушками и ярко выраженными «К» и «Р»; нет никаких клякс, зачёркиваний и чужих комментариев на полях. Единственная из найденных книг, не подвергшаяся переосмыслению посторонних. «Дикие лебеди», «Аленький цветочек», «Финист – Ясный сокол» и множество других сказок, где есть либо заклинания, либо испытания и награда за них.

«Этот человек действительно вложил сюда много любви»

Продолжая перелистывать страницы, Одетт вдруг находит свёрнутый прямоугольник с опалённым краем. Клочок папируса, скорее всего, забытый либо нарочно спрятанный колдуном.

Закусив губу, принцесса поворачивается в сторону закрытой двери и прислушивается. Слышен лишь треск камина.

«Никого»

Дрожащие пальцы разворачивают прямоугольник. Середина полностью прожжена насквозь, и заместо неё зияет дыра. Судя по тем же ярко выраженным буквам и завитушкам, несложно догадаться, что письмо от автора книги.

«С тех пор, как я прибыла в замок, ты так и не ответил ни на одно письмо, поэтому, если ты всё же предаёшь их огню со свойственной тебе вспыльчивостью, то надеюсь, эту рукопись не постигнет та же участь. Ведь, сколь рассержен ты ни был, вряд ли способен жечь книги, даже если строки были выведены неприятным твоему взору почерком»

Недоумение, вызванное насмешливым тоном отправительницы, отражается на лице принцессы: ей тяжело представить человека, оставшегося живым после подобного обращения с колдуном, учитывая, в какую ярость он впадал при каждой её ответной усмешке. К тому же, по рассказанным Ротбартом историям, он слишком обидчив и раним, чтобы терпеть подобное.

С другой стороны, письмо написала его сестра, и для неё могло сделаться исключение.

— Интересно... – вслух размышляет Одетт. – Что с ней стало?

«Здесь мною записаны немногие из большинства историй, где центром является испытание в лесу. Но именно те, которые могут, по моему мнению, пригодиться в поисках. И, пусть там не указано, что-то подсказывает, будто двигаться надо на восток, в самую глубь леса, всё дальше от протоптанных тропинок, желательно левее, к северо-востоку. Левое в народном представлении и в Евангельских текстах что-то неправильное. А разве может быть что-то не правее магии?»

Внезапный хлопок отвлекает от чтения, заставив съежиться от страха: книга, оставленная на краю стола, падает. Одетт, не выпуская из рук письмо, подходит ко входу в библиотеку и приоткрывает дверь.

Тишина.

Успокоившись, она снова рассматривает письмо. Сожжённый центр оставил по бокам лишь несколько бесполезных фраз, не складывающихся в осмысленное целое.

«Мои приглашения остаются в силе. Ты так и остался моим дорогим другом, с которым мы часто читали у камина. Всё же я не могу быть окончательно счастлива, потеряв эту дружбу. Уверена, это должно поднять тебе настроение, ведь ты был в подобном убеждён».

Она хмурится: в письме Ротбарт не указан братом, вопреки его собственным словам. Возможно ли, что их связывало нечто иное? Ничего не сказано о конфликте, не считая того, что общение прекратилось со стороны колдуна после переезда сестры в замок. Не брак ли причина?

«Но не думай, что я жалею о выбранном пути. Я жалею о том, что потеряла тебя. Однако я бы не изменила решение, ибо таков мой долг. Как и твой – найти источник магии».

Долг... Изо рта вырывается смешок, и мысль, что сестра колдуна вышла замуж, становится более вероятной. Ибо какой ещё долг мог висеть на благородной леди, заставляющий покинуть свой родной дом, если не брак?

От воспоминания о собственном долге вновь сжимается сердце.

«Я всегда буду ждать тебя, когда старые раны хоть чуть покроются коркой».

— Твой друг... – читает вслух Одетт и вдруг останавливается, не окончив фразу. Дышать становится тяжелее от сложившегося в голове паззла, и девушка опускается на пол. Фразы колдуна возникают перед ней, вновь и вновь повторяясь.

«Что ж, либо Вильгельм об этом счёл нужным умолчать, либо… Ариадна так никому и не рассказывала.»

«Меня лишил всего твой отец.»

— Твой друг, Ариадна, – еле слышным голосом повторяет она последние строки письма.

Думать об этом – что-то неправильное, противоестественное.

Разве можно предположить, что...

«Их связывали даже не родственные узы?»

Смерть королевы была вызвана тяжёлыми родами. Поэтому Одетт не знала свою мать и лишь могла слышать о королеве от отца или же нянечек. Портреты Ариадны украшали замок и были во многом данью уважения: не раз, будучи юной, принцесса видела, как проходящие мимо слуги, вельможи, подданные всегда кланялись королеве, изображённой на холсте.

Отец никогда не корил её, всегда говоря лишь о том, что Ариадна любила дочь и уже тогда гордилась ей больше всего на свете; что для неё Одетт всегда была самым желанным сокровищем. Однако для девушки вывод выходил немного другим: чтобы смерть мудрой правительницы была ненапрасной, нужно быть достойной её наследия.

При этом отец никогда не рассказывал, что у матери был брат или что этот брат – изгнанный из королевства колдун. Одетт знала, что её мать была мудра, но не имела и понятия, какой колкой и ироничной королева могла быть. При взгляде на портрет принцесса не сомневалась во внешнем сходстве, но сейчас будто впервые почувствовала родство.

У Ариадны тоже был долг, и она его выполнила.

«И после этого гордилась бы она мной?»

Она готова тут же мчаться к колдуну и требовать ответы. Вымаливать все подробности их общения и выпытывать всевозможные тайны. Ротбарт знал её мать, и знал так, как не мог никто другой. Как, возможно, никогда не знал и отец.

Она сжимает письмо и поворачивает голову в сторону двери, однако не двигается с места.

Она не может этого сделать

У неё тоже есть обязанности, которые она должна выполнить. Сейчас её долг – выбраться отсюда и разрушить заклятие, если не ради себя, то ради Ошфарта. У неё есть ещё подданные, которые нуждаются в своей принцессе. И если она пойдёт с этим письмом и вопросами к колдуну, то это не только не принесёт нужных ей результатов, но и негативно повлияет на план, вынашиваемый неделями.

Успокоившись, она снова читает письмо в поиске нужного фрагмента – единственного места, где указано направление. Нельзя знать наверняка, насколько права оказалась Ариадна. Но есть ли другой выход?

Найдя его, Одетт подходит к столу, заваленному книгами. Оторвав небольшой клочок от исписанного ею папируса, она рисует примерную карту: если Ротбарт действительно двигался на северо-восток, то ей нужно, наоборот, направиться к юго-западу, и тогда есть вероятность добраться до Эдмунда. Затем, дав чернилам просохнуть, принцесса прячет самодельную карту в туфлю.

Письмо снова свёрнуто в маленький прямоугольник и спрятано между страниц книги. Одетт гладит обложку рукописи, не желая расставаться с тем, что принадлежало её матери. Затем ставит книгу обратно на полку.

У неё ещё будет возможность всё выяснить.

Глава X. Не как раньше

— И я женюсь.

— Да?

— Когда найду её.

Печать скрепляет последнее письмо; высокая неустойчивая пирамида почти рушится, угрожая разлететься в стороны. У пажа – совсем ещё ребёнка – получается удержать её; большие глаза его по-заячьи глядят на королеву.

— Письма сегодня же должны быть отправлены, – строго произносит Гертруда, движением кисти указывая мальчонке на дверь; взгляд королевы, однако, обращён к королевскому наставнику Вольфгангу, застывшему посреди кабинета. – И я не потерплю неурядиц.

— Всё будет исполнено, Ваше Величество.

Сказанные Вольфгангом слова вызывают у неё улыбку.

— Да будет… – она прерывается на полуслове, вновь обращая внимание на мальчишку-пажа. – Пись-ма, – слово произносится медленно, растягиваясь по слогам. – Должны быть отправлены, повторяю, сегодня же.

Паж всё хлопает глазами и кивает, как кукла, явно не собираясь сдвинуться с места. Королева стучит по столу ногтями, дабы не сорваться на крик, но ещё чуть-чуть, и терпение лопнет окончательно.

— Ты понимаешь меня? – металлические нотки в её голосе заставляют мальчишку сильнее съёжится. Отсутствие каких-либо движений у пажа всё-таки выводит её из себя, и голос срывается на крик. – Прочь, кому говорю!

Это возымело эффект – паж мгновенно скрывается за дверью.

Потирая ладонями виски, Гертруда стремится облегчить возникшую головную боль и обращается снова к Вольфгангу:

— И что мне делать с этими недотёпами?

— Ваше Величество способны сбить с толку даже самого умелого царедворца, – уголки губ наставника приподнимаются. – Что уж говорить о прислуге?

— Мне недосуг с ними нянчиться, – продолжает с недовольством Гертруда, однако слабая улыбка всё же мелькает на её устах. – Особенно сейчас, – прикрывает ладонь рот, стараясь выглядеть как можно серьёзнее. – Этот бал должен пройти безупречно, и я приказываю вам, Вольфганг, – многозначительно смотрит. – Проследить за этим.

Вопреки официальному титулу Вольфганга как королевского наставника, Гертруда не могла не отметить и не воспользоваться многими другими его талантами, включая организационные способности и педантичность. В какой-то момент, спустя все эти годы, королева осознала, что этот человек – одно из лучших её вложений: любое событие всегда сопровождается его советами и идеями.

— Всё, что в моих силах, Ваше Величество, – раздаётся ответ Вольфганга, встреченный благосклонной улыбкой. – Всё, что находится в моей власти, будет исполнено безупречно.

Повтор одного и того же, словно фальшивая нота, режет слух.

— Вы хотите этим что-то сказать? – не отрывая взгляда от Вольфганга, королева бесцельно стучит пальцами по столешнице. – Неужели я наделила вас недостаточной властью, чтобы вы не делали подобных уточнений?

«Будь то мелкая неприязнь, связанная со слугами, блюдами или музыкой, Вольфганг уж точно не стал бы уточнять, – размышляет королева. – Не уж-то музыканты или повара переломали себе руки и ноги? Или же проблема в гостях? А может, – колит грудь. – Война?»

Нет, второй просчёт невозможен. Не второй просчёт за год – такой теорией вероятности королеве обладать не пристало. У неё есть чуйка – самый настоящий нюх на выигрышные ходы. Именно эта чуйка когда-то помогла разглядеть потенциал Вольфганга и пригласить его ко двору. Может, её идеи редко бывают оригинальны, но она точно умеет выискивать настоящие сокровища, видеть потенциал и обращать его себе на пользу. Пусть в этих идеях и имеется множество переменных, не зависящих от неё и вставляющих преграды на пути… Такой, к примеру, переменной, стал отказ Одетт, уничтоживший кропотливую работу долгих лет.

Сейчас же королева особенно не могла допустить провала. Только не снова.

Идея с балом со всякими чудаковатыми масками пришла к ней от заморских торговцев, принятых в попытке обретения союза. Они с большой любовью поведали об удивительных карнавалах на своей родине – красочных празднествах, где все скрывали свои лица под масками. И, так как послы из их королевства должны прибыть в скором времени, Гертруда объединила поиск невесты для Эдмунда и радушный приём будущих союзников.

— К чему подобные уточнения, Вольфганг? – так и не дождавшись ответа, вновь бросает Гертруда. – Я жду ответа.

— Дело в том, что... – будто бы специально растягивая слова, наставник вновь тянет время. – Есть один человек, чьё...

— Полноте, – громко отчеканивает королева, перебив Вольфганга. Головная боль опять возвращается, и женщина всё же присаживается, откидываясь на спинку стула. Голос становится тише и глуше. – Вы сейчас не проводите урок красноречия, а стоите перед королевой. Просто назовите имя и причину.

— Его Высочество принц Эдмунд вряд ли посетит бал.

— Так вы назовёте причину или…

Королева резко останавливается, вдруг осознав смысл фразы. Предсказуемее было бы услышать об объявлении войны или о нечто столь же роковом. Прозвучала же какая-то бессмыслица. Это выбивает из колеи.

«Эдмунд вряд ли посетит бал?» – улыбка вновь появляется на лице. Не сдерживаясь, королева заливается таким искренним, безудержным смехом, что на глазах выступают слёзы. Так смешно, что ещё минуту изумлённому Вольфгангу приходится ждать, пока королева успокоится.

— Вы говорите о.… – стараясь держать себя в руках, пытается продолжить Гертруда, но, так и не договорив, вновь хохочет. – Об Эдмунде? Моём сыне Эдмунде? – она смахивает слезу и начинает глубоко дышать в попытке успокоиться. – Не пугайте же так, Вольфганг. Я ведь действительно решила, что произошло нечто серьёзное.

Ещё тогда, перед прошлым приёмом, Эдмунд изрядно потрепал ей нервы. Всё продолжал повторять, что ни за что не женится и что это решение не обсуждается.

Но, как ей известно, именно Одетт отказала Эдмунду. Это привело Гертруду к утешительному выводу: он может сколько угодно хмуриться и отнекиваться, приправляя речь свою остроумными словечками, однако, как и тогда, явится на приём и выполнит свой долг.

Вольфганг же, вопреки ожиданию, в ответ лишь нахмурился.

— Эдмунд всё ещё не забыл Одетт.

— Глупости.

— Он целыми днями пытается отыскать её.

— Чепуха.

— Он любит её.

— Любит? – с губ срывается короткий, сухой смешок. – Полноте, Вольфганг, он избегал её долгие годы, и тут, вы хотите мне сказать, внезапно, – она делает паузу, приподняв руки и сделав удивлённое лицо, – Когда она пропала, мой сын осознал свои чувства? – королева снова улыбается и в попытке сдержать смех откашливается; выражение лица становится вновь более серьёзным. – Это сюжет для романа, возможно даже жития, но уж никак не для реальной жизни.

— У вас есть более правдоподобное объяснение?

— Чувство вины, – отвечает Гертруда так, будто выносит вердикт. – Вины за то, что не смог уговорить её. Они уехали – на них напали. Достаточно для того, чтобы всю жизнь считать себя виновником чужой смерти. Или же, ещё лучше, уязвлённое эго, – Вольфганг хмурится, будто принимает это за собственное оскорбление, и Гертруда хмыкает. – Не смотрите так, все мужчины самолюбивы, и мой сын не исключение. Одетт посмела отказать ему, хотя он все эти годы верил, что это от его решения всё зависит.

— Но...

— Если вы о признании в любви, то не продолжайте, – она вновь скрещивает руки в отказе воспринимать эту чепуху. – Точно такое же получит от моего сына уже через несколько дней другая леди. Главное... – хмыкает. — Подобрать девицу схожего типажа.

— Он очень изменился, Ваше Величество.

Улыбка исчезает с лица. Брови резко ползут вверх . Вольфганг же лишь сильнее хмурится, всё больше напоминая обиженного ребёнка, нежели знакомого королеве взрослого человека. Этакий жгучий с его стороны протест. Первый, между прочим, настолько откровенный.

«Мой сын изменился?

Чепуха»

Люди по щелчку пальцев не меняются, а Эдмунд всегда был шалопаем – это глупо отрицать. Ему вечно не хватало то способностей, то упорства, то, в конце концов, чьей-то твёрдой руководящей руки. Он ни к чему не стремился, часто предпочитал витание в облаках и побеги из замка занятиям, изучению политики и, в особенности, искусству правления.

Она пыталась внушить ему нужный образ короля, вдохновить его как-то, рассказывая о его отце как о невероятном человеке. Являться и самой примером образцового монарха, что, между прочим, без Эдмунда в роли балласта у неё выходило бы даже лучше. Королева создала Эдмунду все условия для того, чтобы после её смерти он смог продолжить достойно править: нашла лучшего наставника и подобрала идеальную королеву.

Однако этот мальчишка всё такой же несносный сорванец.

И теперь, внезапно осознав свою власть, вспомнив всё, чему его учили, Эдмунд решает воспользоваться этим, чтобы блуждать по лесу круглыми днями и ночами в призрачной надежде, что сможет отыскать пропавшую принцессу. Он даже зачем-то заключает договор с Ошфартом без её согласия, распоряжаясь её, пока что, ресурсами!

Брак с мудрой очаровательной леди уж точно сможет благосклонно повлиять на Эдмунда. Ну, по крайней мере, не сделать хуже. В данный же момент Одетт лишь его отвлекает, хотя когда-то и являлась идеальной кандидаткой на роль жены, и это даже не рассматривая огромное королевство в приданое.

— Надеюсь, похожую найти будет несложно.

Вольфганг неодобрительно мотает головой, и Гертруда осознаёт, что произнесла эту жестокую фразу вслух.

— Не надо меня осуждать, Вольфганг, – высокомерно произносит она, вскинув подбородок. – Это вопрос, касающийся долга монарха перед своим народом. Тут нет места соплям, которым вы, в последнее время, стали как-то слишком потакать.

— Вы бы могли дать ему больше времени.

Она замолкает на несколько минут, призадумавшись. Больше времени, которое и так ускользает сквозь пальцы?

— Вы действительно стали слишком сентиментальным. Пожалуйста, больше ни слова, – поднявшись, она подходит к Вольфгангу, продолжая в упор смотреть. – Лучше приведите Эдмунда, хотя... – вновь задумывается и разворачивается в сторону двери, всё еще не отводя взгляд от наставника. – Вы сейчас на друг друга очень плохо влияете, так что мне следует самой к нему пойти.

Вольфганг послушно кивает; королева отвечает ему тем же. Уже почти покинув комнату, Гертруда вновь обращается к наставнику:

— А вы пока обдумайте мои слова и собственные. Вы, думаю, как никто другой понимаете, что решения Эдмунда влияют на судьбу Левенфорта, и тут нет места личному.

Преодолевая длинные коридоры замка, Гертруда встречает слуг, во всю занятых подготовкой к балу. Отрываясь от работы, они кланяются своей королеве, а она одобрительно им улыбается, довольная их трудолюбием. Её Величество лишь быстро скользит взглядом по результатам их труда, не желая задерживаться: если Эдмунд постоянно бродит по лесу, то она может и не успеть увидеться с сыном до его ухода.

Добравшись до нужных покоев, она снова медлит перед тем, как войти.

«Он очень изменился, Ваше Величество.»

Нет. Он всё такой же. А эти глупости лишь только для того, чтобы позлить свою матушку. Сейчас она будет пытаться его уговорить разными способами и ухищрениями, и после нескольких острот он в итоге сдастся под натиском, хотя, конечно, в этом не признается. Однако уже через пять дней Эдмунд явится на бал и выберет себе суженую, как этого и хочет королева. Ведь, как бы то ни было, он принц и прекрасно знает, что ему положено…

Мысль рассеивается из-за внезапно открывшейся двери. Выходит Эдмунд и, заметив Гертруду, замирает в изумлении.

— Матушка? – растерянно произносит он, будто не совсем верит в реальность происходящего. Затем, опомнившись, целует ей руку. – Вы что-то хотели?

— Разве нельзя мне просто навестить тебя? – она старается говорить, как можно беззаботнее. – В последнее время мы почти не видимся.

— Да… – неуверенно протягивает Эдмунд, пропуская её вперёд, чтобы она вошла. Гертруда, не заставляя себя ждать, переступает порог.

— А ты…

В покоях огромный беспорядок: раскрытые книги валяются по полу, раскиданы вещи, множество исписанных пергаментов и испорченных чернилами карт. Гертруда поворачивается к сыну, замечая только сейчас надетую экипировку для стрельбы, охотничью одежду и лук с колчаном стрел за спиной.

— Отправляешься на охоту?

— Вроде того.

Односложные ответы сына раздражают даже больше, чем постоянные глупые шуточки: он будто совсем не здесь, а где-то далеко-далеко.

— Выискиваешь огромного кабана? – носком туфли она отодвигает раскрытую перед ней карту. Кучу крестиков, линий, всяких веточек и камушков. Снова переводит взгляд на Эдмунда – осунувшееся лицо, тёмные мешки под глазами.

— Пусть так.

Новая фраза брошена грубо.

— Это всё, что вы хотели узнать? – уточняет он. – Кабан, – злая усмешка в его голосе. – Не ждёт.

Злится. И зачем ему злиться? Она, между прочим, таким образом пытается не выйти на очередной конфликт – мог и оценить её старания.

— Хорошо, Эдмунд, – выдыхает она. – Вижу, моё общество претит тебе.

— Как вы могли о таком подумать?

— Полноте, я пришла не препираться с тобой, – протягивает руку вперёд как успокаивающий жест. – Через пять дней состоится бал, и…

— Я не приду.

— И ты! – голос окреп. – Ты обязан выбрать там себе невесту.

Тяжёлый вздох Эдмунда заставляет её сжать ткань платья, приготовившись к новому сражению.

— Я уже выбрал невесту, матушка, – металлические нотки появляются в его голосе. – Прошу заметить, одобренную вами лично.

— Не кажется ли тебе, сын мой, что ты просто нашёл ещё одну причину не жениться?

— Как только я спасу Одетт, мы поженимся, – глухо отвечает. – Надеюсь.

Гертруде становится всё труднее сдерживать себя.

— То есть ты планируешь всю жизнь бегать и прыгать по лесам в призрачной надежде отыскать пропавшую невесту? – она, встав, подходит вплотную. – Да это даже звучит смешно, Эдмунд!

Он молчит, глядя в пол.

— Это всё из-за отказа, да? – пытается поймать его взгляд. – Настолько задело? – он переводит на неё полный ярости взор, и она делает шаг назад. – Или же вины? Но ты же не мог знать! – закрывает руками лицо. – Ох, да ты же принц, у тебя есть долг и обязанности перед своим королевством и своими людьми, а ведешь себя как... как... глупый мальчишка! Веришь в сказки и в чудеса, подобно неразумному ребёнку. А тебе ещё и поддакивают, – она вспоминает о Вольфганге и его недавних словах, и в ней просыпается дикое желание что-нибудь разбить. – Нет, ты пойдёшь на бал и выберешь себе супругу, – тычет пальцем ему в грудь. – Да хоть точно такую же, но выберешь, ты меня понял?

Эдмунд поворачивается; холодный взгляд будто обжигает, и Гертруда даже отходит. В этот момент она словно глядит на собственное отражение – тот же упрямый взгляд, та же непоколебимость и та же неуступчивость.

Она делает последнюю попытку дрожащим голосом:

— Твой отец…

— А вы его вообще знали?

Вопрос вводит в ступор.

— Что он любил? – Эдмунд продолжает наступать и будто становится больше, нависая над ней и заставляя её пятится назад. – Чем он жил? Как он думал?

— Причём тут это, – пытается взять снова шествие над диалогом. – Это к делу…

— Знали ли вы короля Вильгельма? Знали ли Одетт? – голос срывается на крик. – А меня… – наклоняется, горько усмехаясь. – Меня вы хотя бы знаете?

Замолчав, он открывает дверь, явно демонстрируя нежелание продолжать беседу. Гертруда же всё стоит на месте, поражённая, не способная вымолвить и слова. Однако, прежде чем захлопнуть дверь, Эдмунд вонзает в неё ещё одну фразу:

— Вот поэтому вы так легко и вычёркиваете людей из своей жизни. А я… – голос его дрожит. – Я не вы.

Глава XI. Над…

«Мы воспринимаем видимый мир через призму нашего психического состояния.»

Одна лишь мысль о том, что Одетт будет там, в небе, каждый раз застигает врасплох. Тело охватывает дрожь, поднимающаяся от лапок до затылка, и нужно ещё немного времени, чтобы вернуть бывалую твёрдость духа. Ведь там, наверху… безграничная пустота.

Пугающая пустота

Она долго откладывала полёт. Сначала было не время, мешали обстоятельства. Потом казалось, что Ротбарт мог прознать о её планах. И теперь, когда ей пришлось столкнуться с этим испытанием, когда вновь охватывает дрожь, Одетт стоит признать, что она…

Трусит летать

Лапки становятся ватными. Появляется сухость в горле. Разум отказывается верить в успех. Всё отталкивает в этой выси, если привык к земле. Поэтому первые, самые неудачные попытки происходят над озером, чуть выше поверхности воды. Это требует самоконтроля, покуда любое забытье означает жёсткое приземление.

Рядом нет того, кто этому обучит или на кого можно было бы опереться. Отсутствие опоры, сдерживающих границ всё усложняет. Как и с магией, тут нужно полагаться только на себя. Как и с магией, принцесс этому не обучают.

Принцесс к этому не готовят.

А от неба всё ещё перехватывает дыхание…

Вчера она впервые взлетела достаточно высоко, чтобы видеть верхушки деревьев. С каждым взмахом, всё дальше оказываясь от земли, она ощущала, как рассеивались страхи, оставаясь где-то внизу, позади. Захлёстывала радость, новые ощущения будоражили. Это всё опьяняло.

...ожидаемые внизу тревоги вновь сковывали, как только принцесса касалась земли...

И она снова боится. Боится оказаться вверху; оказаться полностью незащищённой. Боится, сделав этот шаг, уже не смочь повернуть назад. Боится, что ничего не получится.

Но приготовления все сделаны. Дальше медлить нельзя, ведь...

Скоро вернётся колдун, и исполнить запланированное будет в два раза сложнее.

Ей нужно отыскать того, кто ей поможет.

«Нужно найти Эдмунда»

Это не кажется сложным. Добравшись до замка, она точно найдёт его в покоях, а то и вообще повстречает в лесу, где принц так любил пропадать время от времени на охоте. Сложность возникает после этого: как же она, будучи птицей, не станет добычей, да ещё и уговорит пойти за ней?

Одетт постаралась издать слово, но из клюва вырвалось лишь хриплое «Га».

Как он догадается о её намерениях? Как он поймёт?

«Всё равно у меня нет выбора»

Тем временем солнце уже переваливается к западу, напоминая о времени. Вздохнув, она делает рывок и устремляется в небо, прорезая крыльями воздух.

Земля остаётся внизу. С высоты же всё кажется таким ничтожным и крохотным по сравнению с широтой небес. До солнца же не долететь: оно всё так же возвышается над всем миром и всё так же недосягаемо.

Интересно: оттуда этот мир ещё меньше?

Одетт летит над верхушками деревьев, полностью отдаваясь полёту. Вновь отпускают на миг тревожные мысли, и…

…высота вновь опьяняет.

Когда где-то вдалеке проявляются расплывчатые очертания замка, принцесса спускается вниз, стремясь скрыться в лесу. Это оказывается сложным – мешают голые ветви, на которых только раскрываются почки как при ранней весне. Приходится быть осторожнее, лететь ниже, искать спасения в лесной тени, чтобы в случае опасности юркнуть за ствол. И при этом не переставать напряжённо прислушиваться, чтобы не стать добычей охотников.

Странно. Как же это странно – там, на лебедином озере, царило вечное лето. Здесь же всё только просыпается от зимней спячки.

Тишина, нарушаемая лишь редким птичьим чириканьем. Пробегает по ветке белка. Наконец появляются знакомые тропы, и Одетт летит над ними в нужную сторону,

Увиденное её останавливает.

Дождь усилился, и его шум заглушил все звуки. Сверкающие молнии виднелись в окошке кареты. Дверь не поддавалась, а она толкала и толкала, напирая всем телом. Чей-то еле слышимый крик, пробившийся сквозь шум ливня. Сердце сжалось. Тут же отчаянный, из последних сил рывок вперёд – дверь с треском поддалась, вышвырнув принцессу прямо в грязь. Кто-то сильно сжал её руку.

Глаза зверя.

Моргает, и перед ней уже вновь широкая дорога, предназначенная для проезда. Тёплые лучи солнца проникают сквозь зелёные прически деревьев. По бокам от дороги редкие кусты с цветами и ягодами.

Всё другое, и ничто не напоминает тот день. Природа обновилась, стерев навсегда следы прошлого и не оставив ему места в своих владениях. Жизнь продолжается после смерти отца. После её пропажи.

Будто бы в жизни для них больше нет места

Действительно ли её до сих пор ищут? Пропавшая из этого мира, она могла перестать принадлежать ему – стать ненужной, лишней. Принцесса Одетт умерла для всех и больше не может претендовать на...

Прямо под самым клювом вдруг пролетает стрела, резко вернув её в настоящее.

Взгляд разбегается, пытаясь отыскать место для укрытия. Всё тщетно – вокруг лишь голые, только тронутые почками кусты и деревья, способные скрыть не лучше решета.

Вдруг на глаза попадается маленькое хвойное деревце – Одетт ныряет прямо под его колючие ветки, пахнущие смолой. Замирает. Ничего не видно. Приходится ориентироваться на слух. Зато точно не найдут. Сердце бешено стучит. Шаги и голоса приближаются.

— Да я же не специально! – голос смутно знаком. – Сама соскочила.

— И тетива сама натянулась, да?

Она чуть не покидает своего укрытия, услышав этот голос.

«Эдмунд!»

Внезапный скрип помогает очнуться и заставляет сильнее съежиться. К счастью, охотники никак не реагируют на возникший звук, похоже, достаточно увлечённые разгоревшимся спором.

— Как же ты беспечен.

— Как можно!

Она всё-таки узнаёт голос Бенно. Снова слышатся шаги.

— А ты, Эд, не зря постоянно выигрываешь в шахматы да на голову корону нацепил.

Эта пустая перепалка вызывает улыбку.

Рассмотреть их не получается: в зоне видимости возникают то ноги Эдмунда, то макушка Бенно.

— Сказочное и необычное, да-да.

— Что-то, способное указать нам путь.

Рискуя, Одетт всё же высовывает голову, однако внезапный крик Бенно заставляет вновь спрятаться.

— Смотри! – раздаётся крик, и она зажмуривается, будто бы это поможет остаться незамеченной. – Такая громадная кры... Ай! – затем более обиженно. – Ну а что? Это действительно крайне необычно. Я таких больших крыс не видел. Эй, Эд, ну хватит! Я же правда испугался!

Шагов и голосов больше не слышно. Одетт не торопится покидать своего укрытия. Сердце всё никак не успокоится из-за глупой выходки Бенно. В голове рефреном звучат слова Эдмунда:

«Что-то, способное указать нам путь.»

Тело бьёт дрожь.

Ищет. Её ищет.

Глупая счастливая улыбка появляется на лице супротив воли. Сомнения уходят лишь на одно согревающее мгновение.

«Неужели он всё же…»

Любовь к подвигам. Чувство вины. Чем угодно можно объяснить. Нельзя терять голову из-за надуманных глупостей. И всё же…

Как бы хотелось…

Нет. Сейчас это неважно. Ей нужно привести Эдмунда к озеру, и тогда…

Тогда она наконец вернётся домой.

Глава XII. Не оставляй

«Ты так любишь сражаться

<…>

Бросаешься в бой,

Но враг так огромен,

Он больше, чем мы с тобой̆.»

На опушке тихо. Снег в этих местах уже почти полностью растаял, и ранние цветы тянут свои стебельки к небу, предвещая начало весны. Слабые лучи ещё холодного солнца легко пробиваются сквозь голые ветви, освещая промокшую землю и протоптанные дорожки.

Здесь больше ничто не напоминает о произошедшем, а тело всё равно болезненно отзывается. В носу – запах крови, смешанный с дождём.

Это место ему ненавистно. Фрагменты той ночи, каждая деталь, так же ярки: изуродованные лица стражи, чьи тела жестоко были истерзаны напавшими тварями; беспокойный, всё всматривающийся вдаль взгляд Вильгельма – он беспомощно угасал прямо на глазах Эдмунда. Ничего нельзя было сделать.

Сны посещает лишь бледный призрак, не король, – холодный, высохший мертвец, беззвучно шепчущий:

«Одетт»

Эдмунд встряхивает головой, развеивая страшный образ. Это даёт вспомнить об увязавшемся за ним друге.

— Бенно?

В ответ – тишина. Приходится обернуться – вдалеке виднеется силуэт, бодро шагающий вперёд. Вверх он всё подкидывает ярко-красное яблоко: словив плод на лету, друг с чувством надкусывает его и, причмокивая, вновь подбрасывает.

Таков Бенно был и утром у замковых ворот, заявив, что, раз уж считает себя настоящим другом, то обязан составить Эду компанию. За резонным вопросом «Зачем?» последовало пожатие плечами – мол, от него никуда не деться, и друг будет следовать за принцем по пятам.

В отличие от матушки и Вольфганга, считавших своим долгом выразить скептицизм к подобным, как они называли, «блужданиям в лесу», Бенно хранил на этот счёт молчание. Возможно, крестьянское происхождение позволило ему сразу поверить в колдуна и магию. Также возможно, Бенно и не задумывался о подобном, предпочитая, как всегда, просто плыть по течению. А возможно…

Обрывает поток мыслей. Нет, Эдмунд слишком устал, чтобы строить догадки.

Подошедшего наконец Бенно принц встречает покачиванием головы.

— Что? – искренне удивляется друг и, не найдя ничего остроумнее, протягивает яблоко. – Ты тоже хотел?

— Вот скажи… – устало звучит голос принца.

«Интересно, окружающие нарочно выводят его из себя, а потом, собираясь у камина, спорят, у кого это вышло более виртуозно?»

Мысль проносится в голосе, но Эдмунд её так и не озвучивает. Бесполезно. Вместо этого, он уточняет следующее:

— Ты отправился со мной, чтобы…

— Чтобы ты без меня не пропал, – широко улыбается.

— Раньше тебя это не беспоко…

— Ох, точно! Совсем забыл, – перебивает Бенно и тут же начинает увлечённо хлопать по одежде. Просто невыносим. Наконец, нащупав нужный кармашек, достаёт оттуда свёрток и протягивает Эду, самодовольно посмеиваясь. – И куда ты без меня?

— В лес, – Эдмунд забирает у друга карту, сразу же раскрывая. – И намного быстрее.

Карта вся измазана чернилами, которыми отмечены пройденные тропы. Нет ни одного чистого, неисследованного места.

«И что дальше?»

Плана нет. Идей нет. Вариантов…

Что ж, матушка и Вольфганг зрели в самый корень, называя это блужданием.

Завидев, как Бенно пытается заглянуть в карту, принц поднимает её выше.

— Секреты? – друг как-то странно ухмыляется. – Неужели стихи прекрасной даме?

Эдмунд сворачивает карту.

— Всего лишь распоряжение о твоей ссылке в конюшни, – старается говорить как можно серьёзнее. – Труд и из тебя сделает человека, – подходит вплотную к Бенно и свёртком легонько ударяет по лбу. – Научишься молчать.

— Глупости.

— Отчего ж?

— Ты будешь слишком скучать по моему голосу.

Уголки губ Эда ползут вверх – наверное, впервые за долгое время.

И правда: что бы он делал без Бенно? Его жизнь точно была бы легче, бесспорно. Весёлой ли? Никогда.

— Прошу, будь только тише.

— Да я.. – так же громко, как и всегда, начинает друг, но резко замолкает, недоговорив.

— Спасибо и на этом.

Они входят в лес и направляются к югу: тропинка, исследованная в прошлый раз, вновь под пристальным взором Эдмунда – нужно быть уверенным, что ничего не упущено.

Знаком каждый камушек. Знакомы эти три дерева, склонённые друг другу, будто обговаривают что-то. Такая же тишина, прерываемая весенним ветерком, колышущим листья. Всё так же скудно озаряемые солнцем тропы теряются в бледной зелени.

И всё так же никаких следов и других подсказок.

Куда же могли исчезнуть те твари? Эдмунд пытался выследить волков, выйти на след каких-либо ещё зверей, способных оставить тот же след. Но всё было зря: в этих лесах не встретишь ни волков, ни шакалов.

Просматривается каждый куст, потом ещё раз в страхе что-то упустить. Напрасный труд: ни потаённых лазеек, ни секретных проходов. Героям сказок подобное бы открылось.

Похоже, всё же недостоин.

Недостаток сна сказывается на рассудке: чем больше он смотрит на эти исследованные вдоль и поперёк тропы, тем менее знакомыми они кажутся.

— Так что мы ищем? – всё же нарушает Бенно тишину.

Это дарит передышку.

— Что-то необычное и сказочное.

— Понимаю, – с фальшивой задумчивостью говорит друг. – Что ничего не понимаю.

Эдмунд переводит усталый, сонный взгляд на Бенно.

— Вот как ты считаешь, – начинает Эдмунд. – Если Одетт похитил колдун, то как бы он её спрятал?

Бенно делает вид, что задумывается.

— Что ж, – сдвигает брови, хмурясь. – Учитывая твои слова, наверное, в каком-то необычном и сказочном месте.

— М-да, не зря Вольфганг считает тебя одарённым учеником.

— Он правда так считает?

— Нет.

Бенно выпячивает губу.

— Важно то, что это должно быть место, куда трудно добраться, – задумчиво протягивает Эдмунд. – А вот помочь найти должно что-то сказочное и необычное.

— Сивка-бурка?

— Хорошая догадка.

— Что ж, волшебного коня не так уж сложно и отыскать.

— Главное, не нарваться на самого колдуна.

— Зачем ему выбираться из логова?

Голос Бенно дрожит на последнем слове. Сквозь сонное состояние Эд с трудом подавляет усмешку.

— А что, боишься?

— Я? – оскорблённо переспрашивает. – Нисколечко.

— Тогда будь начеку, – перейдя на шёпот, таинственно произносит Эдмунд. – Его слуги могут бродить поблизости.

Бенно сглатывает, и Эд, довольствуясь этим, поворачивается и уходит вперёд.

Внезапно впереди мелькает блестящее пятно, движущееся в правую сторону. Эдмунд моргает. Показалось? Уставшим глазам веры нет – и тени начнут шевелиться, и деревья танцевать.

Трёт глаза. Свет не рассеивается, а начинает смещаться вправо. Каждое движение отбрасывает дробящиеся блики. Точно что-то есть. Или кто-то.

Принц достаёт охотничий нож из сумки, подвешенной к поясу.

«Неужели…»

Как только Эд собирается двинуться вперёд, неизвестно откуда взявшаяся стрела проносится прямо перед ним. Крик распуганных птиц раздаётся на всю округу.

Эдмунд застывает. Откуда? Здесь только он и…

Ярость обдаёт жаром всё тело. Эдмунд поворачивается к Бенно, который, спрятав руки за спину, испуганно смотрит в сторону.

— Если… – зло шипит. – Если из-за тебя… – сжимает кулаки. – Все эти дни, недели я… – язык заплетается от гнева. В голову лезут одни ругательства.

Как его всё раздражает. Как он это всё ненавидит. Как это…

— Если это был единственный шанс…

«Был.»

Беспомощно разжимаются пальцы. Выдыхает.

Они не поймут. Никогда не поймут.

Одетт…

Почему же всё так?

— И зачем ты вообще пошёл за мной?

Слова выплюнуты с горькой обидой на друга. Развернувшись, Эд направляется в ту сторону, откуда исходил свет.

— Да я, – как-то жалостливо, виновато протягивает Бенно, следуя за Эдмундом. – Да я ж правда не хотел, – догоняет его. – Стрела сама соскочила.

— И тетива сама натянулась?

— Ну а зачем было пугать колдуном бедного Бенно? – хнычет друг. Эдмунд косо смотрит. Ещё и виноватым остался. – И что слуги его здесь рыщут. Потом ещё как сверкнёт что-то.

— Ты слишком беспечен.

— Как можно?

— Даже если это слуга Ротбарта, – недовольный, что приходится объяснять очевидное, Эдмунд ставит руки в бока. – То скажи, пожалуйста, не беспечный друг мой, как мы найдём Одетт, если случайно убьём его?

— Вот чёрт, – ругнулся Бенно. – А ты, Эд, не зря выигрываешь в шахматы да на голову корону нацепил, – Бенно тут же старается сделать серьёзное лицо и начинает разглядывать рядом стоящие деревья. – Тогда будем продолжать поиски, – переводит взгляд на соседнее. – Сказочное и необычное, да-да.

— Что-то, способное указать нам путь.

Лишь поправив Бенно, Эдмунд идёт вперёд, внимательно прислушиваясь.

«Тут должно быть что-то. Обязательно должно»

Внезапный крик Бенно «Смотри!» срывает с места. Сердце бешено колотится. Друг тычет пальцем в сторону соседнего дерева.

«Серьёзно?»

Там, меж деревьев, бегает кругами крыса размером с яблоко.

Эдмунд простонал от бессилия.

— Ты слышал о мальчишке, что кричал «Волки»?

— Если только ту версию, где его спасли, – остроумно замечает Бенно, тут же получая заслуженную затрещину.

«Больше его я брать с собой не буду»

Они в итоге возвращаются туда, откуда начали путь. Вздохнув, Эдмунд закрывает лицо рукой. Где-то на фоне звучит болтовня Бенно, но сосредоточенный на своих мыслях принц пытается вновь обдумать план. Он достаёт карту, чтобы исследовать пройденные дороги.

«Где же я ошибся?»

Невыносимо. Каждая тропа приводит либо в тупик, либо обратно на дорогу. Никаких следов. Никаких подсказок. Круг за кругом. Круг, чёрт возьми, за кругом.

Внезапная тряска – проклятье! – прерывает размышления.

— Чёрт возьми, Эд, – Бенно не перестаёт трясти его даже тогда, когда принц бросает на него сердитый взгляд. – Посмотри в небо!

— Неужели появились летающие крысы?

Бенно почему-то не смеётся, а лишь продолжает тыкать в небо, привлекая внимание.

— Да там гусь-лебедь! Летающий гусь-лебедь!

— Да какой... – наконец принц поднимает глаза, тут же замолчав. Не двигается. Не сводит взгляд с белой птицы в небе. Лебедь. Герб Ошфарта.

Тем временем птица поднимается выше, растворяясь в кронах деревьев. В груди всё сжимается. Эдмунд настороженно прислушивается. Неужели знак?

— Ты остаёшься здесь.

— А ты?

— Сообщи, что я вернусь...

Птица, вновь появляется в поле зрения. Сделав круг, летит на восток, вглубь леса. Эдмунд бросается вперёд, напоследок крикнув:

— Что вернусь поздно!

Лес становится непроходимее: узкие проходы меж деревьев, колючие кустарники тормозят движения, цепляют одежду, в них запутываются ноги. Приходится следить и за дорогой, и за птицей, чтобы не упустить её. Колотится сердце: всё кажется, что при следующем повороте, при взгляде наверх, не встретится «гусь-лебедь» и он снова останется ни с чем.

Снова подведёт Одетт.

Однако птица, словно нарочно мгновениями замедляется, не желая пропасть из поля зрения...

«Как божье провиденье.»

Птица исчезает, когда Эдмунд оказывается напротив каменных колонн. Одна из них как груда обломков. Дальше, чуть ниже, – озеро, освещаемое холодным лунным сиянием. Когда принц спускается по тропе к озеру, его взгляду открывается полуразрушенный замок.

Тут он точно не был. Волнение щекочет грудную клетку. Принц медленно обходит озеро, всматривается в тёмные проёмы меж деревьев. Никого. Остаётся лишь исследовать замок.

Эдмунд делает шаг в ту сторону, однако тут боковым зрением замечает её – ту самую «гусь-лебедь». Озарённая лунным светом, она, опустившись, будто смотрит прямо на него. Кожа от её взгляда покрывается мурашками.

Действительно, необычная птица.

Вдруг – её нет.

Он думает, что ему кажется. Усиленно трёт глаза и продолжает с усилием щипать себя за руку, оставляя красные отметины. Он боится. Боится, что это всё сон – злое, колдовское наваждение – и сейчас он очнётся в том бесконечном круге деревьев, а Бенно снова будет шутить свои глупые шуточки. Он долго к этому стремился. Так долго, что…

— Одетт?

Имя произносится шёпотом, лишь одними губами. Делает это осторожно, боясь спугнуть, растворить собственное счастье. Она здесь. Перед ним. Как сон. Как сладкая грёза. Ловит каждую деталь. Видит, что волосы стали короче, но в остальном всё такая же как прежде.

Такая же, как в его мечтах.

Его будто толкают – он рвётся к ней, и, лишь оказавшись рядом, резко останавливается. Коснуться? Лишь бы не растворилась.

Точно не сон?

— Ты смотришь так, будто призрака увидел.

От её голоса подкашиваются ноги.

— Любой в королевстве так бы и решил, – тихо говорит он. – Совсем с ума сбрендил, – аккуратно, почти не касаясь, проводит рукой по волосам. – Неужели я правда нашёл тебя?

— Ну, – произносит с притворной задумчивостью она. – Ты так сомневаешься, что и я начинаю.

Не сдержавшись, она тут же разражается звонким смехом. Улыбка озаряет и лицо Эдмунда. Как же он скучал…

Он заключает её в объятия. Его не покидает страх, что она снова пропадёт. Такой родной запах...

— Ты… – голос звучит осторожно, даже виновато. – Ты правда искал меня?

Первая мысль – отшутиться. Произнести нечто вроде «Не похоже?».

Робкий взгляд её фиалковых глаз останавливает.

— Не переставал с той самой ночи, – он вытирает с её щеки слезу. Тут же, будто очнувшись, берёт её за руку и тянет за собой, прочь от озера. – Надо срочно вернуть тебя в замок. Ты же тут уже долгие месяцы и, естественно, хочешь... – он замолкает, заметив, что Одетт даже не шелохнулась. – Пойдём?

Она мотает головой.

— Я не могу уйти, – она тоскливо смотрит в сторону развалин замка. – Я заколдована и поэтому утром снова превращусь в лебедя.

— Значит, – осознает Эдмунд. – Сюда привела меня ты? – она кивает, и принц начинает судорожно размышлять вслух. – Значит, заклятие надо снять, – первая самая очевидная мысль. Приходит следом и вторая. – Значит, надо убить колдуна?

Он хватается тут же за лук, но Одетт мягко останавливает.

— Нет, – произносит она. – Нужно слово.

— Слово?

— Клятва, – произносит она с сомнение в голосе, словно и сама так и не решила. – Как я поняла, ты должен поклясться мне в любви. Официально и торжественно.

— Это он так сказал?

Она тут же краснеет, вгоняя Эдмунда в ступор.

— Он сказал, что слово способно разрушить заклятие, – кусает губы, прежде чем продолжить. – Про любовь я сама уже додумалась.

— Что ж, – выдыхает Эдмунд. – Звучит так, будто есть подвох.

— Нужно сделать это не наедине.

— Завтра будет бал-маскарад, где я должен выбрать невесту, – на последних закатывает глаза, на что Одетт хмыкает. – Что ж, лучше события и не придумаешь.

— Должно получиться.

— И мы отправимся туда вместе.

— Эдмунд, я же...

— Не сейчас, – перебивает он, терпеливо объясняя. – Я останусь здесь с тобой, и завтра, когда ты вновь превратишься в человека...

Одетт мрачнеет.

— Нет, – она отводит взгляд в сторону. – Ты здесь не останешься.

Брови приподнимаются.

— Это уже мне решать, – вновь проводит пальцами по её щеке, усмехаясь. – После всего, что произошло, я никогда тебя больше не оставлю, особенно, – взгляд его мрачнеет. – С этим Ротбартом.

— Откуда ты знаешь…

— Долгая история, – не даёт ей договорить. Всё же народ в корчме не ошибался. – Если он появится, я убью его.

— Нет, – она хватает его за локти, крепко держа. – Нет, это опасно. Он…

— Это не обсуждается.

— Он ничего не сделает мне, Эдмунд.

— Ещё бы он что-то сделал сверх того, что...

— Но я не могу потерять ещё и тебя!

Эдмунд хочет что-то сказать, но видит её полный решимости взгляд.

Одетт не передумает.

Сдавливает живот. Дыхание сбивается.

— Но как же я тебя оставлю?

Слова звучат жалобно, даже по-ребячьи беспомощно. Не может. Не хочет. Эгоистично не хочет.

Одетт обнимает его. Запах дома. Она гладит его по волосам, как бы гладили расстроенного ребёнка. Не рыцарь.

— Всё будет хорошо. Верь мне, – тихо произносит она. – Завтра я сама приду на бал, и мы снимем заклятие. Только возвращайся во дворец и жди меня, – она отстраняется и смотрит прямо в глаза, серьёзно и без тени усмешки. – Пообещаешь, что дождёшься меня?

— Я не смогу по-другому, – произносит он. – Однако, – в глазах появляется озорной блеск. – Пообещай, что не обидишься.

— На что?

— Сначала пообещай.

— Что ж, – усмехается. – Обещаю.

Эдмунд целует её в щеку. Вспыхнув, девушка будто что-то хочет сказать – глаза бегают в поиске слов. Не дожидаясь возмущений, Эдмунд, хитро улыбаясь, уходит.

У колонн он всё же оборачивается: Одетт, оставаясь на том же месте, провожает его взглядом.

— Береги себя, – повторяет он ещё раз, сдерживаясь, чтобы не вернуться обратно к ней.

Он же пообещал.

Одетт кивает.

Глава XIII. Вскрываемся. Конец II акта

«Она будет себя разбивать, пока полностью не разобьет.

Просто ей сложно принять, что стекло сильнее нее.»

«— Ты правда искал меня?

— Не переставал с той самой ночи.»

Эдмунд выглядел неважно: она рассматривала его осунувшееся лицо, заспанные, красные глаза. Искал… она даже и не предполагала, что всё это время он отчаянно искал её. Что-то твёрдое, непоколебимое появилось в его взгляде, сменившее маску равнодушия, которую он носил долгие годы. Она когда-то видела этот взгляд раньше. Возможно, именно тогда она бесповоротно в него и влюбилась.

Пообещай, что не обидишься

Она касается горячей щеки, и лицо вновь от воспоминания покрывается румянцем. Улыбка то и дело сама вылезает, и приходится прикладывать усилие, чтобы подавить эту неуёмную радость, так крепко её охватившую. Она и сама не хочет отпускать это чувство – исчезнет оно, и явится сжимающая сердце тоска.

Не хватает его. Уже. Каждую секунду. Как воздуха при ощущении духоты. Больше ничего и не требуется, кроме как снова быть заключённой в его объятиях. Видеть лицо, касаться волос, слышать голос. Видеть улыбку, нежный взгляд и знать – осознавать – что это для неё. Только для неё. И тогда…

Тогда ничего не страшно.

«— Пообещаешь, что дождёшься меня?

— Я не смогу по-другому»

Уголки губ снова непроизвольно приподнимаются.

Он её любит. Лю~бит. А говорить это так боязно, так страшно, будто бы и случайный ветерок способен в миг рассеять весь смысл, оставив лишь шелуху в виде бесцветных букв. Надо хранить в сердце, глубоко-глубоко внутри, как самую ярую молитву. И веровать, веровать, веровать в то, что не упорхнет.

Не исчезнет.

Не думать. Не сомневаться. Не усомниться в искренности его чувства. Он любит именно её. Не подвиги. Не отражение. Её. И он это скажет. Ска-жет.

Может ли она ему довериться? Должна. Она твердит себе: уже завтра они будут вместе; что придёт на бал и услышит эту клятву. Все в неё поверят. И Одетт тоже.

Разрушив чары, они наконец закончат этот кошмар, и Ротбарт...

Внезапный кашель – мужской – заставляет вздрогнуть.

Груз тайны не даёт шелохнуться, и Одетт застывает на месте. Мысли путаются, страх сбивает одну за другой.

Давно ли он здесь? Сколько видел?

«Он знает?»

Одетт не даёт себе сразу обернуться и глубоко дышит, чтобы унять дрожь.

— Ротбарт? – негромко произносит она и затем медленно поворачивается к колдуну; искреннее удивление разыгрывать не приходится: оно ярко читается в приподнятых бровях и широко распахнутых глазах. – Это очень неожиданно.

— Заметно.

— Чем же? – вопрос с губ вылетает быстрее, чем осознание этой ошибки, и Ротбарт на это как-то неприятно ухмыляется. Принцесса выводит узоры пальцем на ткани платья, чтобы успокоиться. – То есть… странно, что ты придаёшь этому значение.

— Просто ты так напряжена... – растягивает гласные в последнем слове. – Как в первые наши встречи, – поглаживая бороду, загадочно улыбается. – Помнишь?

— Ты надумываешь, – хмыкает, наклонив вбок голову и скрестив руки.

— Неужели? – будто бы искренне удивляется он и, выдержав паузу, разводит руками. – В любом случае... я всё ещё к вашим услугам, – после делает такой же смешной реверанс, что и в первую встречу. – Или принцесса ожидала иного кавалера?

Одетт сглатывает.

— Иного, как ты выразился, – сухо отмечает. – Ждать лишь приходится.

— А есть только я?

— А есть только ты.

— Как грубо, принцесса, – слова отдают грустью, но улыбка всё так же не покидает лица Ротбарта.

— Неужели колдун ожидал другого?

— Ах! – хлопает в ладоши и мечтательно поднимает взгляд к полумесяцу, видному на ночном небе. – Нам ведь всем так хочется верить в чудеса.

Подозрение на то, что слова имеют двойной подтекст, усиливается. Знает? Но почему тогда просто не скажет?

В это время Ротбарт садится на голую землю, скрестив ноги.

— Что ж, принцесса, – на выдохе произносит. – Раскрою вам все карты.

Всё внутри сжимается. Сейчас раскроет её обман. Всё конечно. Ноготь впивается в ладонь.

Однако Ротбарт неожиданно достаёт из-за пазухи колоду карт.

— Я слышал, что... – Ротбарт продолжает пристально глядеть на неё. – Ваше Высочество не имеет равных в этой игре.

— Слухи не врут, – выдавливает из себя улыбку. – Ну и что с того?

— Одна партия, – произносит он, начав мешать карты. – Порадуете старика.

Тошнота от переизбытка эмоций подступает к горлу. Мечется, не зная, что сказать.

— Я...

— Если уж и от этого не смилуется сердце принцессы, – перебивая, с наигранной грустью произносит. – То пари уж точно вызовет интерес.

— Пари?

— В случае выигрыша, – закончив мешать карты, отсчитывает по шесть карт для каждого. – Сможешь задать любой вопрос.

Желая прочитать по его лицу, шутит ли он, она не отрывает от Ротбарта взгляд. У неё скопилось достаточно вопросов. Все эти намёки, оговорки, которые то и дело возникают в его речах; в конце концов, найденное письмо с инициалами почившей королевы. Мозаика наконец имеет шанс сложиться в картину, пролив свет на мотивы и цели колдуна.

Это её единственный шанс.

— Но что взамен? – ощущение подвоха не отпускает. Тот, снова выждав несколько секунд, хищно улыбается.

— Всего лишь мелочь, – словно наслаждаясь её страданиями, не спешит отвечать. – Выйди за меня.

— Никогда, – сужаются глаза и хмурятся брови. Это почему-то вызывает у него новый прилив смеха.

— Ну попытаться стоило, не так ли? – смахивая слезу, продолжает колдун. – Ей-богу, видела бы ты своё лицо!

— Своеобразное чувство юмора, – всё ещё испытывая негодование, произносит Одетт. – Это всё от долгого затворничества?

— Уж лучше так, чем его потерять полностью.

— Это ты намекаешь на...

— Ну что ты! – качает головой он, наигранно возмущаясь. – Как ты могла подумать такое?

Уголки губ сами собой поднимаются. Ротбарт, будто довольный этим, похлопывают по земле.

— Присаживайся, – его пальцы касаются застёжки плаща. – Не против? Одной рукой играть…

Плащ падает на голую землю. Снова эта жуткая, звериная лапа предстаёт взору. Как напоминание о его деяниях.

— Ну, так что, – затем берёт первую карту из колоды и кладёт мастью вверх. Черви. – Начнём?

Она играла в карты множество раз. У нее была своя колода – потёртая, счастливая. Она любила тасовать карты, касаться их. Нравилось предугадывать руку противника по его мимике, жестам, ноткам голоса.

Эдмунд вот всегда был открытой книгой. Но Ротбарт...

За веером карт она прячет сжатые губы, оставляя колдуну лишь сосредоточенный взгляд. Обычно на лицо было накинуто насмешливое выражение – это помогало сбить противника с толку и заставить думать, что карты выпали удачные. Однако сейчас, когда тревога не покидает ни на минуту, тяжелее находить в себе силы выглядеть безмятежно.

Ротбарт, копируя её позу, машет веером карт.

— У меня семёрка, – игнорируя явную буффонаду, Одетт демонстрирует козырь.

— Что ж, – ухмыляется. – Тогда нападай.

Она сразу же выкладывает две восьмёрки, не отводя от него взгляда.

— Ты любишь играть в карты?

— В моей жизни было немало партий, – произносит он, отбиваясь. – И обычно в них я предпочитаю побеждать.

— Тогда ты выбрал не ту игру, – с угрозой произносит девушка, хмыкнув. На земле появляется ещё один валет. – В шашках было бы больше шансов.

— Хотелось угодить, – произносит он и, нахмурившись, обдумывает ход. Произнесённые же колдуном слова вводят её в ступор. Ответив дамой, Ротбарт переводит взгляд на Одетт и, заметив её удивление, ухмыляется. – Старость делает меня сентиментальней, не находишь?

«Нет» – проносится в её голове ответ на риторический вопрос, и Ротбарт, словно считывая по лицу ответ, разражается хохотом.

Это она здесь словно открытая книга.

— Бито, – лишь произносит Одетт, и использованные карты отправляются в сторону.

— Меня больше поражает, – на поле появляется крестовая десятка. – Что подобным играм обучают принцесс.

— Мне не преподавали искусство карточных игр, – отвечает она и, задумавшись над ходом, замолкает. Лучше всего закончить ход козырной десяткой, однако у Ротбарта может оказаться ещё. Валет безопаснее: остались лишь козырный и крестовый. Не желая рисковать, в итоге бьёт крестовым. – Для подобного существуют рыцари и прислуга.

— Бито, – убирает с поля карты. – Помню, – поглаживает бороду то ли в задумчивости. – Играл я карты с одним рыцарем. Ещё тот был жулик!

— Не люблю подобное, – с отвращением комментирует принцесса, подкидывая колдуну ещё одну карту. – Какой вкус от победы, если она добыта нечестным путём? Бито.

— Тот же самый, – их взгляды встречаются. – Намного слаще поражения.

На поле оказывается восьмёрка, и Одетт берёт её, не находя, чем отбиться.

— Я редко проигрываю, чтобы помнить вкус поражения.

— И какой же счастливец одерживал верх?

— Только из случайности, – произносит она. Осознание того, как самоуверенно звучат слова, вызывает чувство стыда. – Эд… принц Эдмунд, бывало, побеждал меня.

— Дай угадаю... – с задором звучат слова. – В моменты, когда ослепляет голубизна его глаз? – лукавая улыбка сопровождается новой атакой. – И что же есть такого в принце, кроме симпатичного личика?

— Зачем тебе это?

— Для работы над ошибками.

— Коли так интересно, – делая вид, что задумалась, начинает она. – Тогда обязательно задай мне его, если выиграешь.

— Что ж, – разочарованно вздыхает. – Бито. Глупо тратить на мальчишку вопрос, ведь так?

Возмущение подступает к горлу, но там и остаётся.

— Это твой вопрос, – слова звучат сухо. – Тебе и решать.

— А ход твой.

Под насмешливым взором принцесса атакует королём.

— Как продвигается изучение магии?

— Ощущение, что ты не дал мне ни одного полезного материала. Одни сказки и предположения.

— У меня и этого не было, когда я начинал, – с чувством превосходства звучат слова колдуна. – А этих данных достаточно, чтобы разрушить чары.

— Неужели? – с неверием произносит девушка и подкидывает ещё две шестёрки в ответ на козырную. – А мне начинает казаться, что это просто для того, чтобы я не скучала.

— Значит, ты так ничего и не добилась?

— Нет.

Ложь соскальзывает с языка легко и непринуждённо – не зря она готовилась к этому вопросу. Но поверил ли? Лицо Ротбарта непроницаемо.

— Беру, – в руках колдуна теперь шестёрки. Больше в колоде карт нет. Остаётся несколько шагов до конца партии.

Терзаясь одной из загадок, она всё же решает кое-что спросить.

— У меня кое-что не сходится, – произносит она, выкладывая даму. – Разрушение чар возможно лишь собственными усилиями, и только я могу знать, как этого добиться, ведь так?

— Не забудь про слово.

— Да, нужное слово, – соглашается она, прежде чем перейти к сути. – Так если бы я согласилась выйти за тебя, – бросает туза следом за поверженной дамой. – То, как бы ты решил вопрос заклятием?

Ротбарт поглаживает бороду, не отрывая взор от рукава.

— Буду рад на него ответить, принцесса, – выложив козырную шестерку, переводит взгляд на Одетт. – Если ты задашь его, когда выиграешь.

— Бито.

— Тогда мой черёд нападать, хе-хе, – посмеивается он, выкладывая туз. Одетт мечется между двумя вариантами хода. В итоге выбор останавливается на козырном тузе.

Ротбарт всё поднимает взгляд к луне. Это тревожит.

— Что там?

— Уходящая, – выдыхает он, снова возвращаясь к собственным картам. На земле появляется ещё один туз. Значит, остался у него король и две шестёрки. Ещё, скорее всего, десятка. – Завтра не твой день, принцесса. Хотя... – задумавшись, решает себя поправить. – Скорее уж ночь.

— Что ты имеешь в виду? —бьёт козырной семёркой.

— Бито, – произносит он тяжко, игнорируя вопрос. – Твой ход принцесса.

Она бросает двух тузов, оставляя в руках пиковую даму. Ротбарт забирает тузов себе в руку.

— Почему мне завтра не повезёт?

— Ты разве не знаешь? – вскидывает бровями, как-то сочувствующе глядя на Одетт. – Завтра ведь новолуние.

Непонимание сменяется осознанием: она замирает, обрабатывая полученную информацию.

Слова как пощёчина

«Новолуние?»

Ещё пощёчина

— Твой ход, принцесса, – возвращает её в реальность Ротбарт. Голос звучит будто обеспокоенно. – Ох, тебя так расстроила эта новость, будто у тебя было завтра в планах пойти на бал.

И снова

Глаза Ротбарта блеснули. Одетт вскакивает.

— Ты знал!

— Как здорово иметь туза в рукаве, – разглядывает свои карты. – Жаль, что не всегда срабатывают, – встречается взглядом с ней. – И не надо так на меня смотреть. Это я тут должен злиться.

— То есть ты всё слышал, ведь так?

— Я и раньше догадывался, – пожимает плечами он. – Не надо считать своих противников идиотами, Одетт, если тебе вдруг показалось, что они ослабили бдительность. Мне просто верить... – на губах появляется горькая усмешка. – Не хотелось.

— Будто бы я когда-то могла иначе.

Зелёные глаза глядят исподлобья. Затем он усмехается.

— А неплохо ты придумала с балом, – снова раздаётся смешок из его уст. – Мне и в голову не приходил подобный масштаб. Клятва, да, – задумчиво протягивает. – Клятва любви перед множеством людей может иметь могущественную силу.

— Я всё равно сбегу, – сжимает руки в кулаки. – Рано или поздно мы с Эдмундом будем вместе, и ты не помешаешь...

— Я уже помешал вам, дорогая, – он тоже встаёт, скрещивая руки. – И помешаю вновь. Ты не сбежишь, а если мальчишка сам найдёт дорогу, то его ждет... – снова усмехается. – Та же участь, что и твоего отца.

Ярость захлёстывает её.

— Не смей...

— А не надо было меня предавать снова!

Последняя фраза оглушает. Колдун встаёт, тяжело дыша.

«Предавать?»

Взгляд останавливается на разбросанных картах.

— Я выиграла, – бросает на землю оставшуюся в руке карту. – Ты должен ответить на мой вопрос.

Потирая переносицу, он вздыхает.

— Что ж, это честно.

— Почему ты так хотел отомстить моему отцу?

Смеётся.

— И на это ты решила потратить такой шанс? Я же говорил, что...

— Я хочу услышать, что произошло на самом деле, – перебив его, не отступает. – А не эти общие фразы, абсолютно ничего не объясняющие. Я… – сглатывает застывший ком в горле. – Видела письмо. Это ведь от моей матери, так? – он ничего не отвечает, и она подходит ближе, продолжая осыпать вопросами. – Она ведь тебе не сестра? Ты любил её? Это поэтому ты так...

— Замолчи! – криком прерывает её, и Одетт делает шаг назад. – Твои догадки так оскорбительны, ей-богу!

— Тогда я жду.

Он снова делает тяжёлый вздох, словно собираясь с силами.

— Я действительно любил её, – произносит наконец он. – Но не так, как ты себе воображаешь, – осуждающе качает головой. – Мы были братом и сестрой по отцу и вместе занимались изучением магии, пока она... – голос срывается на кашель, будто всё естество противится раскрытию тайны. – Не решила исполнить свой долг, – хмыкает. – Ты бы, ей-богу, видела, с каким важным видом!

Он останавливается, но принцесса не решается уточнять, боясь сильнее только разозлить его.

— И она предпочла выйти замуж, представь себе! – продолжает, всплескивая руками. – Предпочла магии титул, представляешь? – ищет понимания в её взгляде, но не находит; принцесса лишь продолжает с придыханием слушать. – И родить ребёнка, хотя все знали, что ничем хорошим это не закончится, – на миг взгляд смягчается. – Она очень хотела тебя.

В глазах начинает колоть.

— А потом твой отец уничтожил труды стольких лет, – с ненавистью, сквозь зубы произносит Ротбарт. – И у меня остался лишь сборник сказок. Тогда я и смог попасть сюда, и знаешь что? – что-то звериное промелькнуло в его взгляде; колдун хищно улыбается. – Я понял, что был прав. Во всём прав.

Одетт утирает слёзы рукавом.

— Что ты имеешь в виду?

— Хо-хо! Это уже другой вопрос, принцесса, – качает головой, продолжая злорадно улыбаться. – Но так и быть: отвечу, – вновь кашляет, прежде чем начать. – В том, что нет ничего важнее магии. И сильнее тоже.

— Но мама любила меня, – возвращается твёрдость голоса. – Есть любовь. Даже в твоих сказках...

— Ох, моя дорогая, – вновь он её перебивает. – Это ты сейчас так думаешь.

— Что ты имеешь в виду? – хмурясь, спрашивает принцесса.

Ротбарт наклоняется к ней, и его дыхание обжигает ухо.

— Что любовь слабее магии, разумеется. И, – хмыкает. – Намного слабее смерти.

Акт III

Не счесть историй и баллад,

Воспетых воинских сражений

Прославлен городов захват

Среди кровавых достижений

Лишь не воспеты и забыты

Сраженья средь прекрасных дам

Беспощадно поле битвы

Которому названье бал

За маской прячется личина

А за личиной - не лицо

Блуждает всяка чертовщина

И цель у всех одна - кольцо.

Шут.

Глава I. Наследие

«И не заводите собственных детей.»

— Я не смогу. Я должна выйти замуж.

— Нет, – продолжал отчаянно мотать головой и, подойдя ближе, схватил за плечи. – Нет, не обязана, – грубо потряс. – Не обязана ты! Разве ты этого не понимаешь?

Она оттолкнула его, вырвавшись, и отошла в сторону.

— Мне больно.

— Мы же можем сбежать, – прорычал он, снова подходя ближе. – Можем оставить всё позади и быть...

— Нет, не можем, – она отвернулась. – Это мой долг, Хельм.

«Лицемерка.»

Колдун возвращается в своё логово с новой порцией глины. Этого должно быть достаточно. Бросив в угол глиняную массу, Ротбарт оглядывает помещение, проверяя, всё ли уже подготовлено. В котле кипит зелье, и кислый запах заполняет комнату, заставляя поморщиться. Не её запах. Рядом с ней всегда пахло цветами, которые она вплетала в локоны или же носила во внутренних карманах платья.

Инструменты, лежащие рядом с заметками, уже подготовлены и ждут своего часа.

Но всё равно чего-то не хватает.

Давно уже похороненное прошлое снова болезненно врезается в память – когда-то он был бастардом. Незаконно рождённым герцогским отпрыском, чей мир умещался в башне да в библиотеке, в которой благодушно ему дозволялось бывать. Всё детство юный Хельм – именно так его когда-то звали – гадал, чем же в итоге заслужил от отца милость остаться в живых.

Грубые, ядовитые сплетни рождали страшные теории: среди слуг Хельм призван был считаться отродьем ведьмы – какой-то знахарки, давным-давно излечившей графа и сожжённой на костре. Опутавшая его чарами ведьма сохранила жизнь своему ребёнку и – слуги уверены – в аду смеялась над всеми ними.

Даже в день отбытия его провожали учителя – не отец.

В кипящее зелье добавляются новые травы и порошки – вода начинает бурлить сильнее, и образовавшиеся пузыри, взлетев, лопаются в воздухе. Горячие брызги летят в разные стороны, и один из них попадает прямо на костяшки пальцев, оставляя красные отметины. Больно и пусть. Он переводит взгляд на кучу глины, смешанную с золотистыми прядями Одетт, затем – на статую и после принимается за дело.

— Я никогда не обещала последовать за тобой.

— Но это были наши мечты.

— Разве?

Он должен был воссоздать Одетт. Создать копию, способную затмить оригинал. Без сомнений. Без глупых страхов. Ту, которая без лишних вопросов сможет выйти замуж. Он ловил каждый взгляд, каждую меняющую лицо эмоцию, чтобы вложить их в холодную скульптуру. Вложил. Только взгляд больно уж театрально жалостливый: как будто бы даже жжёт, подобно расплавленному свинцу. Подобно тому, что был у…

— Ещё не поздно всё изменить. У меня есть травы, которые могут...

— Не смей! – почти что перешла на крик, в глазах вспыхнуло что-то страшное, почти звериное. Будто готова была его разорвать за подобное предложение. Замолчала, глубоко дыша, а затем спокойно продолжила. – Я хочу этого.

— Но ты ведь...

— Это... – фраза оборвалась, требуя больше внутренней силы. – Моё право, – на платье упало несколько слезинок. Ариадна постаралась улыбнуться, непонятно кого пытаясь ободрить. – Моё желание. Разве ты ради своего не был готов и на большее?

Рукой резко сносит голову глиняной скульптуры –это вновь была Ариадна.

Всегда она.

С самой первой встречи.

— Это ты колдун? – глаза, полные любопытства, словно впились в Хельма. Такие же рыжие, как у него самого, но на два оттенка светлее волосы были заплетены в объёмную косу, уложенную вокруг головы наподобие корзинки. И цветы – ромашки, кажется.

— Я не колдун, Ваша Светлость, – ответил мальчик, не выходя из тени – своего укрытия. Девочка тоже не спешила приближаться, оставаясь в дверях, будто сохраняя за собой право в случае чего сбежать.

— Матушка говорила, что приближаться к тебе опасно. Это правда?

— Правда, – согласился он, сохраняя безразличие в голосе. Девочка сделала шаг назад, готовая уйти. – Но только если она узнает.

Не узнали – ни про тайные вылазки в сад, ни про чтения в библиотеке. Запреты были таким частым явлением в их жизни, что утратили всякое значение. Это был протест, их – как ему казалось – протест враждебному миру.

Меж ними всегда было различие: обезображенный своим происхождением Хельм считался чернильным пятном на вышитом золотыми нитями семейном гобелене. Живая ошибка.

Ариадна же… исходивший от неё свет сводил любые пятна. И она слушала его истории, его сказки. Только его.

Он верил в это.

Даёт себе передышку. Уходит и возвращается лишь спустя два часа – разговор с Одетт рушат мучавшие его сомнения. Ничем она не лучше своей матери, как бы ни притворялась иной. Ясность отражается в отточенных движениях пальцев – глина поддаётся. Вот вздёрнутый нос, разрез глаз прямо как у Ариадны. Улыбка только мягче. Намного мягче, жалостливее, оттого и опаснее – это у Одетт от слабака-отца.

Колдун отступает на два шага и ещё раз внимательно разглядывает получившееся творение. Идеальная копия, способная обмануть любого, особенно дурака-принца. Ротбарт вытирает руки о влажную ткань, а затем, зачерпнув зелье из котла, поливает им вокруг глиняной статуи, заклиная её.

— Ты правда думаешь, что магия существует?

Они прятались в глубине сада, среди яблоневых деревьев. Болтая ногами, Ариадна смешливо глядела в даль, где всё бегала нянюшка, пытавшаяся отыскать её. Хельм же, спрятавшийся за кустами черники, расположившись на траве, видел лишь болтающиеся ноги сестры и свисающую растрёпанную косу.

— А как же?

Отодвигая дощечку, Ротбарт, продолжая заклинать, направляет свет прямо на глиняную Одетт.

— Прямо-таки ты уверен? – её лицо возникло прямо над ним, испытующе глядя.

— Мы же не сомневаемся в чудесах Божественных, – он приподнялся на локти. – Можем ли мы тогда отвергать возможность отыскать источник магии?

— Только вот... – медля с ответом, она спустилась с дерева, оказавшись прямо рядом с Хельмом. – Не будет ли это... – она вновь сделала паузу, всё боясь собственных мыслей. Голос становился всё тише, и последнее слово было произнесено почти что одними губами. – Грехом?

Он подходит вновь к своему творению, внимательно оглядывая его.

— Кто знает? – при загадочном ответе зелёные глаза Хельма сверкнули. Испуг сестры лишь подзадоривал. – Однако разве в этом и нет Божьего замысла?

— Ты это о чём?

— Всё вершится по воле Божьей, – сев, он заглянул прямо в глаза Ариадны. – Или ты в этом сомневаешься?

Колдун берёт нож и проводит лезвием по тыльной стороне ладони. Красные капли падают вниз, и Ротбарт, сжав кулак, поливает кровью статую, всё также нашёптывая своё желание. Лунное сияние охватывает холодную глиняную скульптуру, и она начинает светиться белым, до сих пор завораживающим его божественным светом – единственным настоящим светом.

Не собиралась. Да, она никогда не собиралась уйти с ним, а лишь играла с забавной зверюшкой, что делала жизнь в замке не такой уж удручающей. И относилась, как следует к временным забавам – несерьёзно.

И всё же…будь у него хоть один шанс увидеть её вновь…

«Хельм.»

Оставила его. Сначала выйдя замуж – всё писала лживые письма о том, как хотела бы увидеться вновь. Всё разыгрывала благодетельницу, что так заботится о неприкаянном сироте. Потом вообще померла, оставив после себя дочь – нерадивое наследие. А Ошфарт с лёгкостью о ней забыл, как будто её и не было никогда, не существовало.

И вот это она предпочла свободе и ему?

Он ведь лишился всего. Тогда, много лет назад, за один месяц, он потерял всё то, что представляло для него ценность: сначала было объявлено о рождении принцессы, своим сиянием затмившей для всех новость о смерти королевы; затем к нему ворвались – выбитая из косяков дверь грохнула прямо на заваленный свитками стол. Дальше он не видел – вдавленный в каменный пол он слышал звон разбиваемого стекла, треск ломавшегося дерева и вопль пожирающего все его труды огня.

И всё это похлеще брошенных дров в костёр разжигало в нём ненависть.

В день изгнания было жарко. Натянутый на голову мешок сдавливал дыхание. По лицу стекала влага, которую хотелось вытереть рукой. Запястья ныли от сжимающих их верёвок. Сдёрнули резко с головы мешок – мужчина, закрывающий своим телом солнце, возвышался над ним. Король. «Ты помилован», – бросил он, жалкий гордец, который непременно упивался своим милосердием в ту минуту.

Не казнил, какая милость!

Правая рука, как когда-то левая, медленно покрывается шерстью, и вместо слов из глотки вырывается звериный – уже нечеловеческий – вопль. Охватившая тело боль припечатывает его к земле: под кожей ломаются, выворачиваясь, кости. Нужно взять себя в руки. Не позволить магии уничтожить себя. Глубоко дышит. Сквозь пелену боли смотрит на своё творение.

Вздымается её грудь. Моргают её глаза. Живая. На лице колдуна появляется оскал.

Лучше, чем Одетт.

Не зря. Всё это было не зря. Он доказал. Доказал им всем, что все эти годы был прав. Абсолютно прав. Теперь он отомстит. Всё разрушит. Уничтожит их мечты, цели, планы. И их чёртово драгоценное наследие.

Тогда, отыскав это место, после долгого скитания во тьме, он обрёл истину – она как зажжённая в тёмной комнате свеча возникла перед глазами, став новым светом.

Разве не это знак свыше?

Глина обрела душу. Искусственное стало живым. Сейчас перед колдуном стоит доказательство его триумфа – собственное творение, человек. Его наследие.

Ещё не поздно всё изменить.

Поздно...

Разве ты ради своего не был готов и на большее?

Всегда был готов.

Моё желание.

Точно копия её наследия.

Это мой долг, Ротбарт.

Он уничтожит всё, что было им дорого. Они узнают, как бестолково отдали свою жизнь. Он докажет, что был прав. Всегда был прав.

Но что-то не так.

Ротбарт в ужасе отходит, пока ожившая, совершенная Одетт смотрит на него холодным взглядом. Длинные тени в освещённой факелами комнате отбрасывают котлы, склянки и сам Ротбарт. Однако от озарённого светом глиняного творения ничего не падало.

Всё в этом мире отбрасывает тень.

Но не его наследие.

Глава II. Бремя королевы

«Она пахнет не цветами, а дымом костра.»

Ноготь искусан до крови. Потом ещё один.

И ещё.

Терпение не сильная сторона Гертруды. Эдмунд же его давно исчерпал.

Она ждала его в своём кабинете, а долго тянущиеся часы разбавлялись вопросами слуг и ремесленников. Они приносили изготовленные по её эскизам наряды и маски, уточнённые списки гостей и блюд, образцы тканей и цветов – то, на что королева обычно могла с усладой потратить всё имевшееся у неё время, с особой тщательностью отбирая лучшее.

Сейчас это сродни мигрени.

— Ваше Величество, – раздаётся очередной голос прямо над головой. Королева устало поднимает веки. Перед ней —мастер Гильдии ткачей. Уже опустив голову, он протягивал маску из чёрного бархата, вышитую золотыми нитями. – Эта маска… – голос ломается при встрече взглядами, и мастер отводит его, собираясь с духом. – Эта маска была подготовлена лучшими мастерами для Его Королевского Высочества принца.

Хмыкнув, Гертруда вновь переводит взгляд на стол, проводя пальцем по его резному краю.

— Вы не видели мой эскиз.

— Как м-мы… – голос мастера дрожит. – М-мы и не д-думали… Ваше…

— Верно, не думали, – отрезает Гертруда, а затем, глянув исподлобья, двумя пальцами, как что-то грязное, берёт эту маску. – Жалкий котёнок, мастер? – работа летит прямо в замершего подданного. – Это так вы видите своего принца?

Он тут же падает на колени.

— Ваше...

Не может произнести больше и слова – лишь невнятное бормотание губ.

О, как же они её боятся…

Но вместо привычной сладости это выводит из себя.

— Вы уже достаточно сказали этим, – голос звучит устало, с металлическими нотками, – Темница уж точно научит вас…

Резко замолкает. Нет, сейчас она уже не сможет найти нового мастера. Раздаётся вздох, натягивается притворная улыбка, и она, смягчая голос, произносит с ласковой уступчивостью:

— Так и быть, я дам вам ещё один шанс. Но последний. Вам ясно?

— Б-благодарю, Ваше Величество.

— У вас есть время до завтрашнего утра.

— Слушаюсь, В-ваше Величество.

— Тогда, – королева вновь потирает переносицу. – Почему вы всё ещё здесь?

Слуга стремительно встаёт, подняв своё жалкое изделие, и, не сводя глаз с пола, пятится назад. Как только дверь за ним закрывается, Гертруда устало выдыхает.

Как тяжело быть милосердной в такие моменты

Образ себя – мученицы, стойко несущей бремя – так сладко греет её королевское самолюбие. На миг испаряется всё беспокойство, преследующее Гертруду весь день, однако, когда взгляд цепляется за портрет сына, королева поджимает губы.

И всё же за милосердие платят сплошным разочарованием.

Завтрашний бал станет ещё одним её крахом. Если, конечно, она что-нибудь не придумает.

Сказал, что не придёт… Да, Гертруда редко воспринимала высказывания сына серьёзно – язык его был колким, однако этим всё и заканчивалось. Сколько бы они ни пререкались, в конце концов, он следовал её указам. До исчезновения Одетт.

В этот раз это были не просто слова.

Пальцы тянутся к губам как к спасению, но Гертруда резко одёргивает себя. С надеждой смотрит на закрытую дверь – на кого-то свой гнев уж точно сорвать надо – однако теперь уже никто не входит, оставляя Её Величество в одиночестве. Боятся.

Ей нужно было поговорить с сыном. Обязательно. И он явится по её приказу, как только вернётся.

Однако прошло же уже более семи часов ожидания… И тишина. Это душащая, нестерпимая тишина, когда готов рваться в бой, а можешь лишь ожидать. С другой стороны…

Разве она способна его убедить? Что вообще можно сказать?

«Меня вы хотя бы знаете?»

Как ком в горле, застревают совсем ещё новые, необработанные слова сына. Да, он никогда не умел выбирать выражения, но это…

Даже не дал ответить. Высказаться. Оправдаться. Только бросал и бросал свои ядовитые слова, как будто она хоть чуточку их заслужила.

Утром ей нужно было сказать, как он смеет говорить подобное. Нужно было возмутиться, воспрепятствовать подобной несправедливой оценке.

«Вот поэтому вы так легко и вычёркиваете людей из своей жизни. А я… я не вы».

Ещё один сгрызенный ноготь.

Мальчишка… мальчишка, чьё упрямство громче голоса разума. Вычёркивает? О нет, она просто живёт дальше, не придавая всяким пустякам значения. Каждый день кто-то умирает. Таков мир. А он, держась за прошлое, не способен пережить потерю какой-то девчонки. Вцепился в навязчивую мысль, что Одетт может найтись, и не отпускает, как последний идиот. И это будущий король?

Я – не вы.

Он никогда не был на её месте. Будучи единственным ребёнком короля Ричарда II, она не могла править своим королевством из-за глупого закона предков о престолонаследии. В отличие от Вильгельма – светлая ему память – отец Гертруды не стал оспаривать древний обычай. Просто выдал замуж за лорда из семьи, в чьих жилах та же кровь – древняя и разбавленная. А как удобно-то, что о родстве шептались лишь пожелтевшие страницы книг. И заправил законно Генрих королевством.

Её по праву рождения королевством.

— Каков был мой отец? – глазами, полными надеждой, смотрел мальчик на мать, задавая этот вопрос. Гертруда опешила: в памяти супруг окончательно стёрся, запомнившись лишь как препятствие к трону. А сын... всё в предвкушении чего-то ждал…

Она ненавидела своего мужа. Может ли она сказать что-то, кроме общих фраз?

Большее её никогда и не интересовало.

К счастью, Генрих прожил недолго, подарив Гертруде шанс, и она, пока Эдмунд был мал, не преминула им воспользоваться. Да и за кем должна была остаться власть, если не за ней – за истинной правительницей?

— Не все подданые примут это, Ваше Величество, – вперёд выступил лорд Лоракс. – Ещё никогда над этими землями не властвовала женская рука. Обычай и закон требуют…

— Так значит, клятва рыцаря, сир Лоракс, – вцепившись в мягкую обивку подлокотника кресла, сдержала она дрожь в голосе. – Клятва королю для вас пустой звук?

Геральд, увидев её кивок, развернул пергамент и твёрдым голосом огласил:

— Пускай будет ведомо всем и каждому: доколе Его Высочество принц Эдмунд не достигнет зрелости и не сможет вступить во царствование своё, королевством править будет регент, мать его, королева Гертруда. Да хранит её Господь в мудрости и силе.

— Вы хотите пойти против воли короля, – губы скривились в усмешку. – И даже… – она перешла на шёпот. – Против церкви и Господа? Более того, – глаза сверкнули. – Дело не только в завещании мужа. Вспомните и крови. О моей крови и моём праве как дочери покойного короля Ричарда II. Иль ваша присяга ему так же пуста?

Законная наследница, мать будущего правителя, прямой потомок – всего этого хватило лишь на номинальный титул королевы-регента. Наделило временной властью, пока сынок не окрепнет мозгами – что, похоже, так и не произойдёт в ближайшем будущем.

Будучи младше Эдмунда, Гертруда уже правила Левенфортом: выстроила круг верных ей людей, переманила на свою сторону церковь, добилась выгодного брака для объединения королевств. Всё было у неё блестяще выстроено, спланировано и…

Её же кровь обернулась против неё.

Я – не вы.

Нет уж, ещё как похож – так же упрям, силён духом, но всё не к месту, по глупости. Глупость не от неё. Она никогда не была глупа. Она всегда сражалась. Боролась. Отстаивала себя и знала о своём долге. А он…

Двери внезапно распахиваются, выводя из мыслей.

В проёме стоит Эдмунд: всё ещё в охотничьем дублете, запачканном землёй, он сжимает в руках лук. Что-то в нём поменялось: на смену утренней растерянности приходит еле заметная улыбка, готовая в любой момент дрогнуть в сжатых губах.

— Вы звали, матушка?

Голос спокоен, мягок, без былой усталости и раздражения. Не уж-то решил сделать вид, что никакого разговора не было?

— Эдмунд, – начинает она, но дальше слова не идут, рассыпаясь под внимательным взглядом сына. Это не слуг пугать. – Мы не закончили наш разговор.

— Разве? – вскидывает брови, искренне удивляясь. Вопрос содержит мягкую, еле заметную иронию, и Гертруда хмурится. – И всё же, – разводит руками, улыбаясь уголками губ. – Мне бы не хотелось вас более злить, Матушка.

— Значит, ты без лишних слов явишься на бал? – еле слышно усмехается королева, не веря подобному заявлению.

— На что ни пойдёт благодарный сын, – отзывается беззаботно, отводя взгляд в сторону.

Нет, она не верит. Ни единому слову, сколь уступчив он ни был в выражениях.

«Что он опять задумал?»

— Только…

Новая протянутая фраза как будто подтверждает её недоверие.

— Только окажите мне одну услугу, – продолжает он нараспев. Сейчас, наверняка, снова заговорит о своей великой любви и откажется жениться. – Мне нужна маска.

Это заставляет опешить.

— Маска?

— Из белой ткани, – уточняет тут же Эдмунд и снова о чём-то задумывается. Гертруда непонимающе смотрит: разве он не должен сейчас битый час прекословить? – Пусть будут перья, это обязательно. Как… – щёлкает пальцами. – Как лебедь. Ваш мастер справится?

Одно из слов застревает в голове. Лебедь… Все знают, чей это герб.

— Эдмунд, – ледяным тоном произносит она. Снова о об этой девчонке. – Это твоя новая игра? – слова выходят громче, чем хотелось. Как он смеет. – Я уже не знаю, как с тобой разговаривать, – встаёт. – Пойми же ты, что Одетт не вернётся. Ошфарт потерян для нас. Да и просто ответь, к чему этот лебедь? – Эдмунд молчит, сосредоточенно глядя на неё. Ни раскаяния. Ни попытки понять. – Ну уж нет, ты не можешь так поступать, – ударяет громко по столу. – Не можешь являться, когда вздумается, и жить так, будто твои слова и действия не влияют ни на что!

— Вы придаёте этому излишнее значение.

— Может, это ты его совсем не придаёшь? Твои выходки уже переходят…

— Матушка, прошу, – говорит ласково, словно это он общается с безумной. – Сейчас я лишь хочу угодить вам.

— Нет, Эдмунд, – мотает головой. – Ты никогда не делаешь то, что могло бы угодить мне. Или же королевству. Хоть кому-то, кроме себя! Ты… – она тыкает указательным пальцем в его сторону. – Для такого ты слишком упрям и горделив. А твои слова… – взмахивает руками. – Так всегда ужасны и оскорбительны. Прямо как твои поступки. Ты всё только разрушаешь.

Нужно всё ему высказать. Сейчас же.

Ладонью он накрывает её руку, продолжая так же ласково улыбаться. Она не чувствует тепло этого жеста – лишь с большим подозрением смотрит на него.

— Мне не стоило вас расстраивать

— Ты это только и делаешь.

— На балу я выберу невесту.

— А потом сбежишь во время церемонии?

— Это… – останавливается, она готова поспорить, от очередной шутки. Неужели начал думать? – Я бы так никогда не поступил.

— Сомневаюсь, – одёргивает руку и отворачивается. Ярость уступает место бессильной горечи. – Мои слова всегда были для тебя пустым звуком, – глухо, устало произносит. – О долге, о Левенфорте – всё это для тебя игры и глупости.

— Я помню о своём долге, – слышится твёрдость в его голосе. Гертруда поворачивается: на лице сына ни тени былой усмешки, а только такая знакомая решимость, словно смотришь в отражение. Тоже от неё. – И я его выполню. Доверьтесь мне.

— Пусть Господь не даст мне об этом пожалеть.

— Все мы об этом молимся, – снова эти шуточки. Эдмунд же мягко снова касается руки. – Так вы подготовите маску?

Глава III. Одиллия

«Буду я – я из более прочного теста,

Я достойна занять это место,

И я многое делаю лучше.»

Пол мокрый от воды, сочившейся из щелей в каменных стенах. Света почти нет – лишь в глубине сводов темницы тлеет одинокий факел. Сыро и удушающе.

Она пыталась. Отчаянно пыталась клювом согнуть прутья решётки. Затем уже с большим безумием крылом сдвинуть груду камней в стене. Ей нужно было к Эдмунду. Нужно было выбраться.

Безуспешно… От заржавевших толстых прутьев, так и не сдвинувшихся с места, в основании клюва – ноющая боль. Крылья гибки, податливые – это не твёрдость предназначенных для тонкой работы человеческих пальцев, пускай и слабых. Беспомощна… и это сковывает прочнее решётки. Остаётся только надеяться на…

А на что ещё можно надеяться?

Уже должен был начаться бал. Новолуние… Как же она могла забыть? Собственная глупость давит на грудь. А ведь Эдмунд там. Он ждёт. Она дала ему слово.

Пустое, ничего теперь не значащее слово.

Крепко сжав ей запястье, Ротбарт привёл Одетт сюда ещё до захода луны. Был зол. Так зол, что рычал, как зверь, пока она пыталась вырваться из мёртвой хватки. То ощущение человека в нём, появившееся в библиотеке, в миг безвозвратно растворилось. Человек в нём исчез.

Его глаза, такие же дикие, как и тогда, пылали в полутьме ярко-зелёным пламенем ненависти.

«Не надо было предавать меня снова»

Предавать… что же он имел в виду? Как бы-то ни было, слово звучало горче всякого, произнесённого им за это время. Она никогда его не предавала, потому что никогда не давала обещаний. А мама? Это мама предала его?

Взгляд падает на мерцающее вдалеке пламя. Искры пляшут. Совсем как внезапно всплывшие в памяти огоньки…

— В любой тайной вылазке, – доносится вдруг голос Бенно заговорщицким тоном. – Необходимы другие имена. Ну… – почесал затылок. – Чтобы случайно себя не выдать.

Быстро моргает. Так странно… почему-то отчётливо и резко всплывает один день: деревенский праздник, побег из замка, они втроём…

Тогда через верную служанку удалось достать платье – простенькое, грубоватое, еле доходившее до щиколоток. Ох, как от него чесалась кожа! Пришлось смыть белила и румяна, обнажив веснушки и родинки, а волосы самостоятельно стянуть в неумелую косу. Ни нескольких слоёв тканей, ни утягивающих корсетов, ни привычного шёлка и лент – одна уязвимость.

— Необходимы? – хмыкнув, повернулся Эдмунд к Бенно.

На мгновения взгляды Эдмунда и Одетт встретились, и она тут же отвернулась, пряча несовершенное, лишённое белил лицо.

— Предполагаю, вся необходимость сводится к желанию позабавиться.

— Твои предположения, Эд, беспочвенны, оттого и оскорбительны, – с возмущением в голосе возразил Бенно. – Поэтому твоё имя будет Йозеф.

— И как это связано?

— Знавал я конюха с таким именем, – усмешка появилась на лице Бенно. – Такой же недоверчивый скептик, не в обиду твоей короне.

— Моя корона не пострадает, в отличие от твоей шеи.

— Если бы ей что-то угрожало, то не дожить мне и до десяти лет, Эд, – спохватываясь. – то есть Йозеф. Для вас же, принцесса, – обратился более робко к Одетт Бенно. – Я припас имя Марта.

— Жена знакомого булочника?

— Как тебе не стыдно, Йозеф! – Бенно качнул головой и даже легонько толкнул Эдмунда в спину. – Принцесса может быть названа только в честь достойнейшей из женщин, даже если это имя выдумано!

— Как продумано! – саркастично отметил принц. Краем глаза Одетт видела, как приподнялись уголки его рта. – Позволь полюбопытствовать, какое имя взял себе ты? Неужели в честь короля Артура?

— Эх, Эд, ты совсем пропащий человек! Хоть пред тобой возможно и стоит сокрытый потомок легендарного короля, – он наклонился к Одетт и шёпотом добавил. – Иначе как объяснить моё врождённое чувство прекрасного и многие другие качества знатной особы? – и вновь громко. – Я не могу зваться Артуром.

— Так объясните же глупому Йозефу причину этого?

— Меня тут каждый пёс знает, глупый ты Йозеф, – подбоченился самодовольно Бенно. Похоже, добавленное Эдмундом определение пришлось к имени по вкусу. – Мог бы и сам догадаться.

Воспоминание подобно стеклу разбивается под грузом тяжёлых шагов. Одетт не спешит поворачиваться к нему – лишь наблюдает боковым зрением. Фигура скрыта в тени, и лишь капюшон выхвачен отсветом факела. Из глубины капюшона доносится тяжёлое, прерывистое дыхание – не такое, как при прошлой встрече.

— Ваше Высочество, – грудной низкий голос, отдалённо напоминающий человеческую речь, прокатывается по темнице. – Расположились? Времени на обустройство покоев в достойном вас королевском размахе было… в обрез.

С каждым словом голос приобретает больше неестественных ноток, выдавая напускную озабоченность.

— Не хватает картин и книг? – делает шаг вперёд. От подобной буффонады мерзко. – И гардин бы с цветами, ей-богу, принести сюда. – чешет затылок и всё размахивает руками. – Но, уверяю тебя, если мой план сработает, – в голосе прорывается едкая усмешка. – Тебе больше не придётся об этом беспокоиться.

Раздаётся хриплый, нарочито громкий смех, от которого в груди всё сжимается, вытесняя воздух из лёгких.

«Зачем?» – проносится немой вопрос, который как будто бы мог пронзить эту стену, выстроенную из насмешек и театральщины. Однако Ротбарт, вдруг резко вцепившись в прутья, обнажает свои руки. Костистые, покрытые грубой шерстью лапы.

— Ты опять злишься на меня? – обеспокоенно спрашивает притворно-мягким голосом, прижимаясь сильнее к решётке. Сквозь прутья проступает смутный контур капюшона. – Опять я делаю что-то не так? Ты только намекни, и я…

Выжидающе смотрит, и она не издаёт и звука, не желая тешить его самолюбие.

— Ну какой же я идиот, ей-богу! Ты же не умеешь говорить, – с ужасом хлопает себя по лбу, и звук удара отдаётся эхом. – Ну хотя бы намекни! В чём же я могу помочь тебе? – чешет себя по голове. – Можем придумать язык, например, два «Га» будет у нас «да», а вот один... – снова выжидательно смотрит и разражается смехом. – Неужели ты всё ещё хочешь к принцу? Даже в таком виде?

Он отходит.

— Ах, моя милая девочка, – вздыхает Ротбарт. – А ведь ты была так близка к своей цели, – вновь поворачивается к ней. – Думаешь, я виноват? – мотает головой. – О нет, дорогая! Ты сама всё разрушила, – губы растягиваются в усмешке. – Своим неверием.

— Ротбарт?

Её голос?

Но она же не способна сейчас говорить.

Одетт замирает. Тихие осторожные шаги слышны за спиной колдуна, затем краем глаза она замечает знакомую линию плеч, окутанную тканью её же бального платья. Потом – золотистые локоны, блестящие в свете факела. И наконец – лицо.

Собственное отражение, совсем живое, как воплощение в жизнь кошмара. Тот же взгляд, тот же наклон головы и то же насмешливое выражение лица. Её лица.

Чудовище.

— Ей-богу, я же просил, —хныча произносит Ротбарт, поворачиваясь к двойнику. – Никакого терпения ни у тебя, ни у неё. Как там в сказке? Подождал бы Иван-царевич ещё, и лягушка сама сбросила лягушачью кожу, не так ли?

Оставаясь в полоске света чудовище смотрит прямо на неё. Взгляд – взгляд её собственных глаз – придавливает к полу. Не шевельнуться. Не отвести. Остаётся только наблюдать, пока от кончиков лапок до самой макушки кожу стягивает ужас.

Отец тогда сказал, что отражение проигрывает настоящей Одетт. Но что бы он сказал сейчас?

— Нравится? – язвительно спрашивает Ротбарт; подойдя к двойнику, он небрежно, как куклу, берёт его за руку и затем кружит в нелепом танце. – Уверен, способна даже на то, что и оригинал никогда не сможет. Скажем, – касается губами тыльной стороны ладони. От увиденного тошнота подкатывает к горлу. – Не будет требовать признаний в любви, громких слов. А влюблённый взгляд и открытый рот от восторга порадуют любого мужчину. Особенно твоего принца.

Хмурится.

Невозможно. Он догадается. Точно догадается. В лесу же догадался.

Эдмунд точно не клюнет на эту уловку.

А разве не клюнет?

Но он любит. Он любит Одетт.

А кто сейчас больше Одетт?

Слёзы жгут глаза. Из клюва вырывается пронзительное «Га».

«Зачем?»

— Честно, – протягивает задумчиво Ротбарт. – Я восхищаюсь тобой, Одетт. Так ловко додуматься о клятве любви… – глаза сверкают из тени. – Что, если не признание в твоём существовании, может разрушить заклятье? А огромное количество свидетелей, способных укрепить клятву… Умно.

Он присаживается на корточки.

— И ты очень здравомыслящая женщина, Одетт. Кто бы мог подумать, что у такого отца будет такая дочь? – хмыкает. – Ты ведь до сих пор не веришь в любовь своего принца, верно? Нет, не думай, я не осуждаю тебя. Я бы тоже не поверил мальчишке. Только вот… – качает головой. – Отсутствие веры тебя и погубило. Будь ты чуть глупее, чуть доверчивее, менее тщеславной… возможно бы не исчезла навсегда.

Ротбарт вытягивает лапу, указывая на двойника.

— А вот у этой веры хоть отбавляй. Будет слушать, влюблённо хлопать глазками и поддакивать. Ах, – театрально вздыхает. – Та самая прекрасная дама, что будет спасена рыцарем, – смахивает когтем слезу. – Такая красивая сказка.

— Я выполню то, что должна, – улыбается двойник мягко. Та самая идеально-выверенная улыбка. Её улыбка. – Раз уж ты не смогла. Доверься мне.

— И так каждый получит, что хочет, – добавляет колдун. – Или же принцесса так эгоистична, что жаждет счастья только для себя?

Лебедь бросает на него нервный взгляд.

Чудовище.

Она ничего не может сказать. Лишь хриплый звук из клюва. Двойник же наклоняет голову, смешливо глядя фиалковыми глазами.

— Я не полна глупых мыслей и переживаний, как ты, – с оттенком превосходства произносит она. – И, как ты видишь, – проводит пальцами по линии бедра, поднимаясь выше. – Я ничем не хуже тебя, а то и… – лёгкий смешок, дающий паузу. – Лучше. Разве… – брови изогнуты домиком. – Я не совершенна?

Лебедь отступает, натыкаясь на холодную стену. Из клюва издаётся ещё одно застрявшее в горле слово, явленное в хриплом отзвуке. Ужасно. Отвратительно. До тошноты. До безумия. Не совершенна?

Если же это теперь Одетт, то тогда…

«...кто я?»

Глава IV. Бал

«И если маскою черты утаены,

То маску с чувств снимают смело.»

Застывшее в ярости лицо матушки уже стоит того, чтобы белый дублет казался блестящей идеей. Она не проронила об этом ни слова – лишь ровным тоном напомнила о маске и тут же вышла, хлопнув дверью. Это не могло не вызвать улыбку – выбранный цвет костюма, противоречащий заявленной тёмной гамме, случайно стал приятным, пусть и крошечным, протестом. Тот самый мальчишка, сидящий внутри него и так любивший выводить из равновесия окружающих, ликовал.

Бал не вызывает трепета или волнения – он лишь средство, чтобы разрушить чары. Однако данное матери обещание грозит обернуться пыткой – перед появлением Одетт ему предстоит протанцевать с добрым десятком девиц. Принц до сих пор так и не взглянул на заботливо подготовленный список имён этих несчастных. А ведь это так важно узнать, кому придётся улыбаться, а с кем – быть вежливым и заинтересованным. Одним словом, сделать всё, чтобы «выказать уважение дому, представляемому дамой».

Отделяет от этих мук лишь оставленная рядом со списком маска – золотистый лев как на эмблеме государства. То, что, по уверениям матушки, должно на чужестранных карнавалах служить для сокрытия личности, наоборот, всеми силами кричит о королевском статусе. И герольд не нужен – лишь этот знак отличия.

Остаётся только гадать, от каких заморских гостей узнала матушка об этой нелепой затее? Принц сомневается, что многие приняли эту идею с должным энтузиазмом – маскарад, хаотичный и языческий, совсем уж противоречил традиционным празднествам.

Впрочем, чьё-то там недовольство – это не то, что не даёт ей уснуть по ночам.

Взгляд Эдмунда падает на проём окна, не затянутый шкурой: закатное солнце тонет в кровавом небе, и всё больше сгущается тьма. Небо встретит гостей этим светом, будто по повелению самой королевы, – желаниям матушки потворствуют даже небеса.

А Одетт… от одной уже мысли подкашиваются ноги. Что если не доберётся? Если с ней что-то произошло?

«Зачем ты её оставил?»

Ещё вчера эта мысль тонула в абсолютной уверенности: он не просто доверял словам Одетт – он был убеждён в их истинности. Она обещала.

Сомнения тут сродни предательству.

«Но отчего же в груди такая тяжесть?»

Матушка входит без стука, широко распахнув дверь, – возникший грохот обрубает поток мысли. Взгляд тут же устремляется на мать в украшенной сапфирами маске из полированного золота. Красный бархат платья, алые розы, вплетённые в высокую причёску, будто бы обрамляют маску – попытка безумного художника отразить кровавый пейзаж из окна на живом человеке.

Она касается краем глаза отражения и тут же, улыбнувшись сама себе, начинает поправлять причёску.

— Нам пора, Эдмунд, – произносит повелительным тоном, так и не оторвавшись от своего отражения. Список снова появляется в поле зрения, и Эдмунд тяжко выдыхает. – Но всё же прежде, будь добр, объясни... – наконец, взгляд матушки медленно, нехотя, падает на него. – Для кого предназначается маска?

— Маска?

— Та, которую ты потребовал вчера, – в голосе прорывается острое раздражение. Эдмунд отводит взгляд, лихорадочно подбирая слова. Нет, об Одетт не скажет. – Я всё надеялась, что это неудачная шутка, – будто заметив его уклончивость, продолжает ледяным тоном. – Но тут я ещё узнаю о загадках для твоей таинственной незнакомки.

«От неё ничего не скроешь», – выдыхает он. Эдмунд, действительно предупредил камергера о приходе девушки. Загадка? Скажут то же – лишь вопрос, на который только Одетт знает ответ.

— Матушка, – берёт её ладони, желая успокоить. Она вскидывает голову, так же яростно требуя ответа. – Вам не о чем беспокоиться. – проблеск надежды, появившийся от ожидания, окончательно меркнет. – Уверяю вас, вам определённо понравится.

– Ты моё самое мучительное испытание, Эдмунд! – она резко, с отвращением одёргивает руки. Отворачиваясь, матушка продолжает что-то бормотать себе под нос. – Как же ты любишь причинять мне боль.

— Это вы путаете боль с покалыванием от предвкушения, – берёт вновь её за руку, похлопывая мягко по кисти. – Предвкушения, разумеется, от бала, который вот-вот начнётся. И, сами знаете, – снисходительный тон вызывает у неё поджатие губ. – Дурно заставлять гостей ждать свою королеву.

— Что ж, – вновь недовольно вздыхает и всё же руки не одёргивает. Однако, вдруг резко что-то вспомнив, она на мгновение вспыхивает, и звонкий голос раздаётся по всей комнате с новой силой. – Маска! – лица одновременно обращаются к забытому аксессуару. Гертруда тут же подходит к ней и поспешно одевает на сына. – Если это была часть твоего плана...

— Нельзя постоянно так плохо обо мне думать.

— К сожалению, больше ничего и не остаётся, – она закрепляет её и оценивающе смотрит. – Эдмунд, нельзя быть таким... – вновь выдыхает, а далее говорит с улыбкой. – Теперь, мой сын, сопроводи свою бедную матушку на бал.

***

Под гулкий возглас герольда распахиваются парадные двери. Эдмунд вводит матушку в большой зал, и все одновременно кланяются им. Издалека гости напоминают сгусток багрово-чёрных пятен.

Ни одного просвета.

— Выше Высочество.

Его снова отвлекают – это могло быть невыносимо, если б не преследуемая им цель. Ради которой он это и терпит. Эдмунд кивает поклонившемуся маркизу, полностью облачённому в чёрное, попутно вспоминая название дома.

— Позвольте представить, – воронья маска маркиза склоняется ниже и затем жестом указывает на стоящую рядом девушку. Подобострастно звучат его слова. – Это моя дочь Маргарита де Борегар

«— Борегары, южные земли, на гербах – вороны, – всплывают в голове уроки Вольфганга. – Титул был пожалован вашим отцом, принц Эдмунд.»

Девушка опускается в книксене, её губы шевелятся, но слова тонут, так и будучи не услышанными. Это и неважно – в любом случае, нужно лишь поспешно кивнуть, что он и делает, пролепетав «маркиза». Взгляд же вновь устремляется сквозь собеседников, вглубь зала, желая отыскать белый силуэт.

Ещё не пришла... Либо она затерялась в этой густой, чёрно-багровой пучине, либо… Всё внутри сжимается. Бросить всё и рвануть к ней? Нет, это глупо: они могут разминуться, и он всё...

Слабые, но упорные толчки в бок заставляют вновь отвлечься – гневный взгляд матери обращён прямо на него.

«Ты обещал», – читает по губам и растерянно смотрит на маркизу.

— Маркиза, – слово вылетает из уст быстрее, чем он осознаёт повтор своей же прошлой пустой фразы. Девушка еле заметно вздрагивает.

— Ха-ха, – лёгкий, неестественный смех матушки. – Боюсь, ваше очарование, дорогая маркиза, совсем ослепила моего сына.

Зелёные глаза из-под такой же, как у отца, вороньей маски встречаются со взглядом Эдмунда, обжигая, прежде чем скрыться под опущенными ресницами.

— Безусловно, – выдавливает он, заставляя уголки губ поползти вверх. – Оттого я и.… – снова толчок в бок. – Просто не могу не пригласить вас на танец.

— Ваша воля – мой закон, Ваше Высочество, – девушка вновь делает книксен с должной долей робости. Лживой робости. Робкие девушки «обжигать» взглядами не умеют.

Они вступают в круг танцующих, принимая позицию для бас-данса. Танцевальные фигуры, отточенные учителями и Одетт, выходят легко: тело само помнит движения, и остаётся лишь довериться музыке. Не встречаясь взглядом с партнёршей, он продолжает глядеть вдаль, выискивая знакомую макушку и белую маску.

— Вас что-то тревожит, Ваше Высочество? – спрашивает леди, когда их локти соприкасаются. Она смотрит так же притворно робко, из-под опущенных ресниц, наклонив голову вниз. – Прошу прощение за дерзость, – утыкается взгляд в пол, будто не выдерживая. – Вы так отстранены.

Он не так часто общался с другими девушками. Максимум – кивок, несколько дежурных фраз. Одетт была партнёршей для танцев, собеседницей во время трапез, дамой, которой посвящаются победы в рыцарских турнирах. Даже в те редкие ночи, когда Эдмунд выбирался за пределы замка, женщины не вызывали в нём ничего более мимолётного любопытства; будто, вопреки собственному мальчишескому отрицанию, всегда знал...

Кто станет его королевой.

— Тревожит? – растерянно спрашивает, словно возвращаясь в настоящее. – От проницательности маркизы, видно, не укрыться.

Когда маркиза, чьё имя он даже не помнит, обращается к нему, Эдмунд впервые замечает её всю – в чёрном бархатном платье, перехваченное багровым поясом; золотая вышивка на рукавах; распущенные волосы в свете факелов цвета тёмного мёда.

А что-то надо ещё и говорить.

— Но разве может тревожиться тот, кто владеет всем? – спрашивает он скорее не из интереса, а из обязанности.

— Смею ли я...

В голосе слышатся раболепные нотки. На миг это даже удивляет его – иногда он забывает о своём влиянии.

— Раз уж вы смеете начать, – спокойно отвечает, стараясь выглядеть наиболее доброжелательным. Снова тот же обжигающий взгляд зелёных глаз, спрятанный за пеленой смущения. – То смеете и продолжить.

— Вы владеете всем, что есть вокруг, – он следит за её взглядом, окидывающим своды большого зала. Голос маркизы с каждой фразой звучит твёрже. Притворная искренность рассеивается быстрее дыма. – Но ищите то, что далеко отсюда.

— Что же?

— Разве путник ведает, куда приведёт его путеводная звезда? – произносит она, сверкнув глазами. – Ваши мечты и желания неведомы подданному, покуда всегда будут больше того, на что способна его фантазия.

— Но тогда на что же способна лично маркиза?

Она медлит, вновь отводя взгляд в сторону. Эдмунд будто знает её ответ – заготовленные и правильные слова, которыми и должен быть завершён подобный светский диалог.

Остаётся лишь узнать, угадал ли.

— Как Ваш верноподданный, быть подле вас и верно служить вам.

Волна разочарования накатывает на него с последним музыкальным аккордом. Ожидаемо, но всё же. Усиливается раздражение ко всей этой выверенной, лицемерной игре, единственная цель которой – понравиться.

Могла бы подобную игру вести Одетт? Он сомневается, помня этот вечно не потухающий насмешливый взгляд. Сомневается, когда думает об их первой встрече и том толчке, от которого плюхнулся на землю. Одетт могла воспринимать его как противника, несерьёзного кавалера, возможно даже друга. Но никогда тем, кому нужно обязательно понравиться.

И всё же… он наблюдал, какой она умела быть обходительной с маркизами и баронами. Какой обворожительной могла быть, если захочет. Может, и её жизнь была наполнена такой же учтивой игрой?

«И всё же тогда отказала»

Горле встаёт комок от воспоминаний. А напротив маска, уже заменившая девушку.

— Благодарю вас за смелость быть искренней, маркиза, – слова звучат иронично, насмешливо. – Но мой долг теперь одарить тем же вниманием и других моих подданных, – едкая усмешка появляется на губах. – Если это единственное, чего они желают.

Он целует ей руку – быстро и небрежно. Она же молча опускается в поклоне, однако он успевает заметить поджатие губ и вспыхнувшую в глазах досаду.

Но разве перечат принцу?

А он сдерживает обещание, вновь танцуя и танцуя с девушками, сменяющаяся после каждого танца. Драгоценные камни, разнообразие масок, причёсок, многочисленность имён должны отличать их друг от друга, создавая иллюзию разнообразия. Но играющие в одну и ту же игру – кто лучше, а кто хуже – всё равно сливаются в одну обезличенную массу.

Да, Эдмунд часто забывает о силе своего влияния. В чём вина этих несчастных? Всего лишь шахматные фигуры, двигающиеся только по воле их родителей.

И вот очередная кандидатка – по счёту тринадцатая, если не четырнадцатая – из купеческого рода Штерн всеми силами пытается завладеть его вниманием. Она и говорит скомкано, и наступает на ноги, и, всё «случайно» спотыкаясь, прижимается – ещё одна глупая игра! Одно и то же…

Ткань маски партнёрши теперь красно-золотого цвета, имитирующего языки пламени. Очень смело. Так же смело, как и её нарочитая неуклюжесть. К слову, даже слишком правдоподобная. И губы кусает. И глаза жмурит при каждой ошибке. И взгляд постоянно падает на собственные ноги. Талант.

Чёрт. Эта пытка из чего-то временного переходит в вечное.

В вечное и бессмысленное.

— Это ваш первый бал?

Вопрос звучит насмешливо, сопровождаясь ядовитой улыбкой.

— Вы проницательны, Ваше Высочество.

— Это несложно, – он кивает в сторону ног. — Когда партнёрша всё время следит за своими ногами.

— Мой опыт весьма скромен, – издаёт нервный смешок, и щёки покрываются румянцем. – Лишь учитель танцев да несколько пиров. К тому же, буду честна, – фраза «буду честна» режет неприятно слух от того, насколько часто была уже использована на этом балу собеседницами. – Любая девушка почувствует себя неуверенно в компании принца.

— Я так страшен? – фраза звучит с издёвкой, но Эдмунд не может сдержаться.

— Да, – выпаливает на одном дыхании, и подобная резкость сбивает с толку. – Точнее, – тут же, ужаснувшись, прикрывает рот ладонью, окончательно сбившись с ритма. – Прошу прощения.

Обезоруживающая, довольно-таки детская прямота. Неожиданно.

Стена недоверия в миг разрушается.

Это действительно один из первых официальных приёмов для неё. Немного не по себе от собственной грубости.

— Всё в порядке, – пытается приободрить. Мысленно он добавляет, что даже к лучшему, если «она пока не успела пропитаться духом лицемерия». Сказать вслух нельзя. Никто этого не одобрит. – Мой первый бал, к счастью, прошёл без танцев. Мне было семь, я тайком прятался под столом и видел лишь ноги гостей.

«Так стремился туда, не ведая, что это в будущем превратится в настоящую пытку».

— Значит, – возвращаясь к разговору, Эдмунд замечает появление слабой улыбки на устах девушки. – Вы не любите танцевать?

— Я...

— Прошу вас, – мягко перебивает он, расплываясь улыбке. Впервые это не учтивость, а искренняя просьба. – Продолжайте быть такой же беспечно искренней.

Она сначала медлит, а потом, сдавшись, кивает.

— Тогда что вы любите? – спрашивает он. – Ваши дни посвящены кройке да шитью?

— Жизнь леди основана на долге, – не соглашаясь, но и не отрицая, отвечает. Заученная фраза, как и многое, что сегодня было произнесено.

— И ничего запретного?

— О чём вы?

— Сражение на мечах? Игры в карты? – затем тише. – Побеги из дома под покровом ночи?

— Как можно!

— Если никто не узнаёт, всё можно, разве не так?

Она не отвечает, медлит, будто всё обдумывает, что сказать. Что правильно сказать.

— Вы не обязаны отвечать, всё в порядке, – музыка снова заканчивается, и они останавливаются. Эдмунд вновь обращает внимание на маску. – Пламя есть жизнь и страсть. Страсть может быть направлена к долгу, но стоит ли при этом гасить его в себе?

Она кусает губы, всё сомневаясь, но всё же выпаливает:

— То, что позволено Юпитеру, не позволено быку, Ваше Высочество.

— Если таково ваше убеждение, – усмехается он, наклонив голову. – То, действительно, не позволено.

Музыка наконец затихает. Он ожидает последнего аккорда как спасения и после отступает на шаг. Девушка делает книксен – самое отточенное из её неумелых движений. А он, развернувшись, уходит в другую сторону. На сегодня достаточно танцев. Достаточно долга. Терпеть этот маскарад...

Теперь он точно ненавидит маскарады.

— Неужели? – знакомый голос разрезает удушливую атмосферу бала. Волна тепла охватывает тело, приходит почти что детский восторг. – Я бы повторила.

— Одетт?

Поворачивается к ней. Взгляд тут же замечает маску из чёрной ткани, украшенной алмазным лебедем. И до этого дотянулись руки королевы.

Но важно ли это?

Теперь она здесь. Она рядом. И этот кошмар, длившийся так долго и мучительно, растворяется. Зал, музыка, лица – всё теряет вес. Существует лишь она.

Не может отвести взгляд. Шаг вперёд, и пальцы касаются её запястья, игнорируя все рамки приличия. Никуда. Никуда не отпустит.

— Я знал, что ты придёшь, – кивает он ей в ответ. – Но я всё равно боялся.

— Уж точно не остаться без партнёрши.

— Ещё один танец с кем-то, кроме тебя, я бы не выдержал.

— Неужели, – на лице Одетт появляется ухмылка. – Ваши запросы так высоки?

— Отнюдь, – качает он головой, улыбнувшись. – Просто я уже нашёл ту, которую искал.

Глава V. Кокон

«Да, прошлое может причинять боль. Можно или убегать от него, или научиться чему-то.»

«Хотя я – это просто я.»

«Всё кончено.»

...пришедшее смирение помещает её в кокон – тот самый, куда прячутся гусеницы, чтобы стать бабочками. Но Одетт не гусеница, и это не часть её трансформации...

Это её склеп.

«Каждый получит то, что хочет»

Болезненно отзываются слова. Они тянут на дно глубокого озера – прямо как то, где была заточена Алёнушка из сказки. Но без надежды. Без просвета. Иванушки нет, и никто не спасёт её.

Не получит. Она не получит то, что хочет. Лишь освободится от бремени долга.

Только вот…

...Свобода, о которой так любил мечтать напрасно Эдмунд, обрекает на пустое существование. Лишиться долга как лишиться смысла.

Как лишиться права на само существование…

«Разве я не совершенна?»

Внутри такой жуткий холод, будто вся жажда жизни, бурлящая в её груди, вмиг испаряется вместе с мыслями, желаниями, чувствами. Остаётся лишь незнакомый страх и его теперь вечный шёпот:

«А ты вообще сама была когда-то?»

Всплывают обрывки воспоминаний, будто бы из прошлой жизни – так далеки они и размыты временем, что сомневаешься в их достоверности. В тех, где она уговорила рыцаря, не признавшего в ней свою принцессу, сыграть в карты. В воспоминаниях, где на турнире наблюдала за Эдмундом, плохо скрывающим своё удивление от заслуженной победы. Тогда, когда служанки вплетали её в волосы свежие цветы, пока одна из них локтем не столкнула на пол зеркало. Рухнув, оно разбилось на тысячу мелких осколков. И из этого звона, прямо над ухом, прорезаются слова нянечки – в каждом же осколке её собственное лицо:

«Незаменимых нет.»

Да, их нет, если ты принцесса. Да, если ты с рождения не обладаешь титулом, накладывающим на тебя определённые обязательства. Если ты не принадлежишь своему королевству и своему народу.

Раньше принцессой можно было только родиться.

«Раньше?»

Замирает. Взгляд падает туда, откуда несколько часов назад появился двойник.

Теперь, действительно, незаменимых нет.

Встреча с ней – яркий свет грозы, возникший в неосвещённом пространстве покоев. Ослепительно. Мгновенно уничтожающе. После него ничего не будет как прежде. Её – Одетт – не будет. Потому что этот двойник и становится самой Одетт, стирая настоящую своим светом...

...а та, что осталась в сырой темнице, лишь жалкое подражание. Эхо с воспоминаниями.

Да и её ли теперь эти воспоминания?

Осанка, грациозность, мягкость и плавность в движениях – всё безупречно и выверенно. Всё, что достигается только природным талантом, а уж никак одним мастерством. Произведение искусства, въявлённое в этот мир только с единственной целью – п о к о р я т ь.

«Принцу Эдмунду понравится.»

Определённо. Определённо понравится: и Её Величеству королеве Гертруде, и народу, который будет рукоплескать своей прекрасной принцессе. И ни к кому не подкрадутся сомнения, ведь эта Одетт знает, что говорить и что делать. Не будет прекословить или идти наперекор. Будет лишь послушно следовать за своим королём и любить его с нужной силой, отвечать ему нужными словами. А если же когда-нибудь что-то и способно будет смутить, то...

«...зачем в совершенстве искать недостатки?»

Проиграла. Проиграла самой себе, оказавшись недостаточно хорошей. Всё верила в свою исключительность.

В итоге лишь оказалась неудачной копией.

— Ты во многом хорош, Йозеф, – звучит так отчётливо голос Бенно, будто он стоит за её спиной. – Несомненно один из лучших во многих вещах.

— Ты правда так думаешь? – ирония проступает через наигранное удивление Эдмунда.

Одетт оглядывается: холодные стены темницы вздрагивают и тут же вместо них – главная площадь деревенского фестиваля, залитая тёплым светом факелов. Холод камня под лапами сменяется утоптанной землёй под ступнями; вместо глухой тишины – весёлая музыка, в такт которой раздаются хлопки. Она вновь видит свои руки и ощущает прикосновение к коже грубой ткани крестьянского платья. Возвращается и робость во взгляде – та робость, что заставляла потупить взгляд при Эдмунде. Та, которую всегда пыталась спрятать за сдержанной улыбкой.

— Я не смею думать иначе, – разводит руками Бенно. – Но могу ли я быть до конца откровенным?

— Учтя все риски, Бенно, ты можешь быть, каким угодно.

— Тогда положа руку на сердце, – делает характерное движение. – Всё же говорю, что веселиться ты не умеешь.

— Спорное утверждение.

— Проходит чудеснейший из чудеснейших фестивалей, а ты уже планируешь сбежать.

— Разве ты не по этой причине настаивал на... – взгляд падает на Одетт. – Компании?

Неприятно колит выбор фразы – она и не помнила, как Эдмунд бывает груб.

— И мы отлично проведём время, – невозмутимо отвечает Бенно, подходя ближе к Одетт и галантно протягивая ладонь. – Позволите ли пригласить вас на танец, Марта?

Вопрос её обескураживает. До этого в голову почему-то не приходило, что посещение фестиваля сопряжено с танцами.

Она не готовилась. Не знала, как танцуют в этих местах. Не читала об этом книг.

— Но я никогда не танцевала, – отвечает она тихо, оглядывая танцующих. Паника всё сильнее охватывает. – Нечто подобное.

— Тут нет ничего сложного, – отмахивается он от её страхов. – Это не королевский приём с его церемониальными танцами. Здесь надо как бы… просто... – щёлкает другой рукой, подбирая слова. – Отдаться музыке.

Она всё колеблется, обдумывая все риски.

«Отдаться» звучит как нечто инородное, даже дикое.

— Похоже не везёт тебе с компанией, Бенно, – слышит насмешку позади. – Марте тоже несвойственно веселье.

Новая эмоция – горячая и колющая рёбра – затемняет неуверенность.

— Что ж, – произносит она, теперь уже не оглядываясь на Эдмунда. – Я уж точно не буду мрачно стоять в стороне, вместо того чтобы веселиться.

— Главное не жалеть о содеянном.

— Жалеть надо об упущенных возможностях, – нравоучительно отвечает ему и подаёт руку Бенно, который тут же, крепко сжав, тянет Одетт в круг танцующих.

Находясь в толпе, она внимательно следит за движениями окружающих её людей. Подозрительно просто. До смешного. Несколько цепочек, движущихся по очерченному кругу. Поворот, хлопок, смена партнёра. Ни сложных «па», ни церемоний.

Одетт смотрит прямо на Бенно, повторяя за ним. Поворот и хлопок как основа этих танцев совершенно несложные, однако, помимо этого, танцующие добавляют собственные движения, подчиняясь будто бы собственному стихийному пониманию танца. Круг начинает двигаться, и Бенно, смещаясь вправо, оставляет Одетт с новым партнёром.

На четвёртом круге испаряется неуверенность: тело начинает двигаться само, отдаваясь свободной стихии танца. Взмахи руки, не повторенные за кем-то, а свои. Самостоятельные. От этого что-то звонко щёлкает в сознании, вызывая смех. Он сливается с музыкой, в единстве становясь мелодией, воспевающей жизнь. Пряди прилипают ко лбу, но чем больше Одетт проводит в кругу, тем беззаботней и легче становится всё вокруг – легче становится она сама. Поэтому на предложение вновь встретившего ей после танцевального круга Бенно опробовать принесённый им напиток, Одетт вместо отказа без раздумий тут же опустошает кружку. Хлебный кисло-сладкий вкус утоляет жажду, и приятная прохлада разливается по телу.

Это не похоже ни на один королевский приём. Там, среди приглашённых гостей, всегда ощущается скрытая за фразами и жестами борьба, не дающая ни минуты покоя. Нужно нравиться, соответствовать. Однако на этом празднестве царит такой благословенный, весёлый хаос, у которого был один критерий привлекательности – несоответствие.

Детская непосредственность, пьянящий хмель от танцев, смеха и напитка смывает окончательно из головы всю осторожность. Идея рождается из любопытства, шалости – ей просто невмоготу сейчас же отыскать Эдмунда. Голова вертится вправо и влево, однако…

…его нигде не видно.

— Бенно? – он тоже растворён в толпе, оставаясь где-то далеко. И правильно было бы дождаться его, но дело в том, что правильные мысли на данный момент кажутся, скорее уж, глупыми, нежели здравыми. Охватившее Одетт несвойственное ей нетерпение устремляет девушку вперёд – туда, где может быть так же страшно и весело, как в танце. Покинув круг танцующих, направляется в один из тёмных переулков.

Её смешит собственная безответственность – залитый опьяняющим весельем здравый смысл молчит так, как мог молчать только в годика три, и то – едва ли в её случае. Одетт лишь думает о том, что давно так мало думала. Думает, как ей нравится это состояние «не думать» о последствиях. Освободившись от собственного ума – самого строгого надзирателя – она осознаёт, что познала свободу.

Прячась под капюшоном, девушка осторожно ходит по улочкам, сворачивая в сторону, как только замечает шедшие на неё тёмные фигуры. Сдерживает смешки, всё стремящиеся вырваться из её рта. В какой-то момент в голове всплывает очень даже хороший вопрос: «Как же она планирует узнать Эдмунда?» – но, как и все сейчас хорошие вопросы, заслуживают лишь безудержного смеха и поспешного отмашки как от надоедливой мушки.

Большая рука зажимает ей рот сзади. На секунду – ледяное отрезвление. Её крепко держат, и все попытки вырваться – с помощью укуса или щипка – лишь злят напавшего.

— Что ты делаешь?

Одетт выдыхает, как только узнаёт голос. Сердце, колотившееся от страха, беспокоится теперь по другому поводу. Эдмунд тут же выпускает её, и они встречаются взглядами.

— Почему ты здесь без Бенно?

— Я искала тебя, – произносит она спокойно, пряча назойливую улыбку за поджатыми губами.

— Он тебя отпустил?

— Ты знаешь, что мне не требуется разрешение, – серьёзное выражение лица Эдмунда при свете луны кажется достаточно забавным. Задор понемногу возвращается к ней, и уголки губ всё же приподнимаются. – Разве не так?

— Не так, если тебя берут с собой.

Его серьёзность как что-то чужеродное, и в строгости его тона Одетт всё больше теряется.

Нет, Эдмунд так обычно не разговаривает.

— Я ожидал от тебя большей собранности.

— А я не ожидала, что ты будешь меня отчитывать, – отвечает с лёгким возмущением. – Тем более, учитывая то, что ничего не произошло.

— На тебя могли напасть, могли убить, могли... – он замолкает, откашливаясь. Невысказанное слово повисает в воздухе, но появившийся на лице Эдмунда страх кажется таким непривычным, оттого и забавным. Не сдержавшись, Одетт вновь хихикает. – Ты меня сейчас вообще слышишь?

— Я могла бы за себя постоять.

— Неужели? – хмыкает. – Как несколько минут назад? – она заливается краской, вспоминая, как, действительно, так и не смогла вырваться из крепких рук Эдмунда. – Твоя глупость могла обернуться множеством проблем для обоих королевств. Могла бы начаться война!

Как удар по голове. Мгновенно возвращается трезвость. Осознание обязательств прибивает к земле, окончательно изгнав остатки лёгкости и веселья.

— Это правда, – голос звучит тихо, виновато. Ни тени недавнего веселья. – Я забылась.

— Если б ты соответствовала своей роли, то...

— Роли? – перебивает, переспрашивая. Да, может, она и виновата. Может, и должна сейчас выслушивать всё это. Но не от него же! Чувство несправедливости захлёстывает её. Быстрее, чем может реагировать рассудок. – И об этом говоришь мне ты, принц Эдмунд?

— Мы сейчас говорим не обо...

— Ах, да! – соглашается она, сильнее расходясь. – Его Высочество не любит, когда кто-то осмеливается указывать ему на его собственную несостоятельность. Прошу прощение, – делает реверанс. – Подобная правда не должна срываться с уст принцессы. Ей нужно внимательно слушать и повиноваться.

Эдмунд молчит, и она, принимая это за возможность, продолжает:

— Один раз, – она вытягивает указательный палец, тыча перед носом. – Один раз я позволила себе сделать то, что ты позволяешь себе каждый день и нисколько не переживаешь о последствиях.

— Это моё дело, и оно столько проблем не принесёт.

— Нет у наследника собственных дел! – выкрикивает со всех сил, затем молчит, желая отдышаться. Успокоившись, она уже спокойно, с грустью скрещивает руки, обнимая себя. – Что бы ты ни делал, это влияет на твоё королевство.

Замолкает. Понимает, что сейчас сорвётся.

Хотя… она уже сорвалась.

— Я и не стремился никогда к этому, – в этот раз в его голосе прослеживается та же грусть, что и в её собственном, но опять то же разделение между ними, между их судьбами заставляют ощутить обиду.

— А я? – слёзы брызжут из глаз, и она отворачивается, вытирая их рукавом. Как маленькая девочка, какое безобразие! – Я ли стремилась к короне, или следованию правилам, или же становлению женой эгоистичного принца? – сильнее сжимает себя, стараясь заглушить испытываемую дрожь. Ногти впиваются в локоть. – Стремилась ли ощущать это отвратительное одиночество, когда нет никого, кто сможет понять всю эту тяжесть ноши? Стремилась ли я, к тому, чтоб одной из целей в жизни было... – замирает, ненавидя себя за то, что сейчас скажет. – Стараться нравиться тебе?

У неё никого не было. Никого, с кем бы она могла быть собой. Того, с кем могла бы поделиться своими переживаниями. Ни друзей. Ни подруг. Даже приближённой дамы, которой можно было довериться. Лишь принц, что всегда себе на уме, и отец, которого она не хотела разочаровывать.

— Я не думал об этом, – его слова заставляют вздрогнуть. Хочется съязвить как никогда о том, что он вообще никогда не думает. – Не думал, что для тебя это такая же тягость. Ты всегда была в этом... – делает паузу. – Совершенна.

Внутри всё беспомощно опускается.

Совершенна… как пусто и безвкусно это слово.

— Совершенна, – горько усмехается. – Я и есть лишь отражение вышивки с добродетелями, которой надо соответствовать. А самой меня будто бы и.… – сглатывает. Тяжело подбираются слова, как при тяжёлом признании. – Нет.

— Но… – делает попытку, голос срывается. – Ведь ты есть, – она в этот момент оборачивается, и он отводит взгляд в сторону. – Вернее... – откашливается. – Не думаю, что твой титул надоумил тебя отправиться с нами. Или же столкнуть тогда с дерева, – он всё больше погружается в воспоминания, и она следует за ним. – Или же когда ты в меня бросила… – вновь откашливается. Одетт помнит: неожиданно для себя она тогда попала прямо в голову. – В общем, я… – выдыхает. – Я о том, что не кем-то выдуманные соответствия определяют нас, а.… – смотрит прямо на неё, и она вся покрывается мурашками. – Мы сами.

— А вы, принц Эдмунд, – голос дрожит; она чувствует, как сильнее в этот момент бьётся её сердце. – Бываете очень красноречивы, – отшучивается она, желая заглушить то волнение, внезапно её охватившее. – Благодарю вас.

— Всё для вас, – он галантно берёт её за руку, оставляя поцелуй, – Принцесса.

Той ночью она не придала словам значение – тогда она больше думала о том, как выглядит в его глазах, и о том, что хочет утонуть в его объятиях.

Теперь же эти слова повторяются эхом, становясь сродни заговору. Её собственному заговору.

«Несоответствия определяют.»

Что-то внутри щёлкает. Тот же самый звук, что был в танце, когда тело подчинилось внутреннему движению. Не мысль или догадка – это принятое ею осознание. Истина, в которой не надо себя убеждать – она расходится по телу, растворяясь. Несоответствия определяют.

Да, именно они. В этом – её право на существование. Право быть настоящей. Живой. Неидеальной. Этого права у двойника никогда не будет.

Двойник же всегда будет лишь чей-то куклой. Пустой самой по себе...

Одетт сжимает кулаки, взгляд падает вниз, и вдруг замирает. Дыхание спирает грудь.

Медленно поднимает руку. Кончики пальцев, дрожа, касаются щеки. Кожи. Мягкой и тёплой. Человеческой.

Неужели она… Но как?

Касается собственного тела, лица, узнавая по ощупи собственные человеческие черты. Тишину темницы разрывает громкое, несдерживаемое рыдание, полное ликования.

«— Спроси себя, что тебе не хватает, – указывает на неё Ротбарт, произнося слова со всей серьёзностью. – Добьёшься этого, и чары сразу же спадут».

Но ведь признания не было. Доказательств не было.

Значит, всё это время требовалось не это.

Требовалось лишь…

Признать себя

И кокон треснул.

Глава VI. Клятва

«Платье со шлейфом, серебром вышитое, а не принцесса.»

*События происходят параллельно прошлой главе.

— Уже второй танец, Вольфганг.

Гертруда внимательно следила за сыном, напряжённо ожидая весь вечер, когда хотя бы одна из девушек сможет наконец задержать его более, чем на один танец. Большинство из них терпели поражение ещё до последних аккордов – Эдмунд кланялся им, жутко улыбаясь, и с каждым танцем лицо всё явственнее выражало и так плохо скрываемое отвращение к леди, к балу и – королева уверена – к собственной матери.

Сейчас же, впервые за этот давно превратившийся в мучительное ожидание вечер, Гертруда не находит в сыне ни грамма притворства. Как бы ни пыталась разглядеть, сын смотрит на девушку с той нежностью, что ему скорее несвойственна – без всякой издёвки. Он не отрывает от неё взгляда, искренне смеётся и, кажется, даже не думает о том, как побыстрее сбежать. Наклоняет голову, чтобы её лучше слышать, ловить каждое слово или же даже быть ещё ближе к ней.

Нет, это больше похоже на розыгрыш, нежели правду. Этакую месть бедной матушке, обрекшей на мучения.

— Она точно его заинтересовала, – тихо делится своими наблюдениями. Вольфганг кивает, пальцы непроизвольно теребят манжет. Точно уже догадался, кто она. – Однако ж, – она с прищуром смотрит на него, желая отыскать в этом спокойном взгляде подозрение на ложь. – Не на ней ли та маска, подготовленная для таинственной гостьи? – тут он наконец понимает, к чему она клонит, и его глаза расширяются от наверняка притворного возмущения. – Вы что-то скрываете от меня, не так ли?

Советник хмурится тут же, готовясь к ответу.

— Без притворства и лукавства, Вольфганг! – не даёт ему вставить и слова, с нескрываемым раздражением в голосе приказывает она. Уж точно она не планирует выслушивать многочисленные оправдания, созданные лишь для того, чтобы пустить пыль в глаза. – Хоть вы и служите верно моему сыну, вы всё равно подчиняетесь королеве! – выдаёт на одном дыхании, всё сильнее внутри закипая. Затем, вздохнув, говорит более ровно, благосклонно. – Приказываю вам назвать её имя, семью и титул.

— Я клянусь вам, Ваше Величество, – лицо искажается от обиды, и советник отрицательно качает головой, не желая слушать беспочвенные, по его виду, обвинения. – Всё это время с уст Его Высочества срывалось лишь одно имя, – поворачивается к ней, подходя вплотную. – И вам оно знакомо.

— О чём вы?

— Вы знаете.

— Я не терплю загадок, Вольфганг, – с тем же нетерпением резко отвечает. Однако в голове всё же всплывает конкретный образ, рассеивая уверенность. – Говорите прямо.

— Если эта незнакомка нам и известна, – шепчет Вольфганг на ухо, не желая быть услышанным кем-то лишним. – То только в том случае, если это она.

Гертруда застывает. Непроизнесённое имя жжёт язык, неприятно горит в горле. Королева вновь переводит взгляд на ту девушку в маске и, к своему ужасу, начинает узнавать.

Узнавать причёску, манеру держаться, улыбку.

Узнавать то магическое влияние, оказываемое ею на сына.

Узнавать ту, которую была обязана забыть.

— Невозможно, – шепчет почти что одними губами. Холодеют кончики пальцев. – Просто невозможно, верно? – смотрит на Вольфганга, находящегося в том же смятении. – Или всё же…

Нет, она не должна быть уверенной.

Пока не убедится.

***

Музыка, выбранная специально для танца с Одетт, напоминает пение цикад. И всё же мелодия действительно мягкая и нежная, как и сама его партнёрша, поэтому Эдмунд впервые за весь вечер получает от танца удовольствие. Движения, проделанные множество раз, приобретают смысл, когда начинают исполняться вместе с Одетт, и каждое касание, каждый взгляд сопровождаются волной, что теплотой разливается по телу, как когда в жуткий мороз прячешься под горою одеял.

Странно, но руки девушки, всегда казавшиеся тёплыми, сейчас на ощупь как лёд, и Эдмунд отчаянно стремится согреть их, при касании мягко растирая подушечками пальцев её ладонь. Несмотря на ту знакомую ему улыбку, спокойное дыхание, веет от неё странным холодом, исходящим будто изнутри, но Эдмунд списывает это на перенесённые ею испытания. Ему хочется дать ей почувствовать себя лучше после всего; эта же пытка церемониями наверняка лишь продолжает изматывать её, вопреки этой бодрой маске, застывшей на её лице.

— Я переживаю, – честно признаётся он, делая шаг вперёд. – Вся эта… – он пытается подобрать наилучшее слово для описания. – Глупая формальность не то, через что ты должна проходить после всех испытаний.

— Не беспокойтесь, Ваше Высочество, – голос её так же нежен. – Я в порядке.

Обращение на «Вы» неприятно режет слух – вчера, у озера, она обращалась к нему на «ты», и впервые за столько лет натянутых отношений они смогли продвинуться вперёд. Внезапно выросшая дистанция напоминает хлёсткую пощёчину.

— И всё же я не могу не беспокоиться, – произносит Эдмунд, когда она делает лёгкий разворот. – Как и о том, что ты вновь можешь исчезнуть.

— Всё может быть, – отвечает она ему, задумываясь. – Говорят, в хороших историях всё повторяется трижды.

— Без этого никак?

— Без этого никак.

— Жестоко, – слова звучат наиграно, с явной иронией, и Одетт, не сдержавшись, издаёт смешок. – И всё же я буду безмерно благодарен тебе, если этого не произойдёт.

— Я постараюсь, Ваше Высочество, – не выходя из роли, продолжает она и ободряюще добавляет. – После вашей клятвы колдун этого не сможет добиться.

— И у этого бала появится хоть какой-то смысл.

— Неужели ни одна из кандидаток не смогла доставить удовольствия беседой?

Он морщится, вспоминая эти томительные часы и наигранно восхищённые взгляды, которыми так и норовила одарить каждая из дам.

— Они слишком сильно пытались понравиться.

— Каждая девушка мечтает понравиться принцу.

— Включая тебя? – издаёт смешок, не до конца в это веря. – Это довольно неожиданно.

— Отчего же?

— По твоим действиям никогда нельзя было это сказать, – произносит, задумавшись. – Особенно, когда в детстве ты постоянно нападала на меня с деревянным мечом, – фраза произносится со смехом, беззаботно.

— Жалкое стремление привлечь ваше внимание, – она отводит взгляд. Слова произносятся леденеющим тоном, с пренебрежением. – Это так по-детски глупо.

— Я только помню, что было больно.

— Я совершила так много глупостей, – не реагируя на шутку, продолжает говорить пренебрежительно о себе она. Улыбка Эдмунда рассеивается. – Все эти драки, соревнования в стрельбе из лука или в картах, провокации… – кривая усмешка появляется на лице. – А тот раз, когда так глупо отправилась с вами в город.

— Перестань, – касается её щеки. Как лёд. Её лицо искажается с каждым промелькнувшем во взгляде воспоминанием: губы, привыкшие к упрямой усмешке, складываются в тонкую линию. Словно презирает. Презирает саму себя. Но как всё то, что для него сокровенно, может быть ненавистным для неё самой? – Это никогда так не выглядело.

Но она будто глубже погружается в эту пучину, и черты всё отчётливее отливают холодным мрамором, забывая о своей естественной мягкости.

— И тогда на балу, – не слыша его, продолжает она с отвращением. – Это недостойное поведение для будущей королевы.

— Быть искренней? Иметь чувство достоинства? Знать, чего хочешь, и ничего не бояться?

Вопросы выпаливаются на одном дыхании. Хоть бы достучаться. Дотянуться до неё. Не упустить.

— Быть слабой, Ваше Высочество, – холодный блеск в глазах возводит между ними незримую стену. – Поддаваться чувствам, которые мешают исполнению долга.

— Но я никогда так на это не смотрел, – она будто ускользает, пускай он и держит её за руку. – Я восхищался тобой.

— И только, – с пренебрежением отзывается, и Эдмунд удивлённо вскидывает брови.

— Что значит: «И только»? Разве это слабое чувство?

— Не настолько сильное, чтобы сподвигнуть к предложению, – черты лица вновь сглаживаются, однако улыбка теперь как искусственная, ненастоящая. – Когда же я последовала вашим наставлениям и начала соответствовать, вы впервые посмотрели на меня так, как я всегда мечтала, – одаривает кокетливым взглядом. – С любовью.

— Нет.

Одна мысль стремительно перебивает другую, застревая в горле комом. Неправда. Он же никогда этого не говорил.

— Это не так.

— Но ведь это правда, – продолжает она доказывать обратное, тоже удивляясь его реакции. – До бала вы часто повторяли мне, что я не веду себя соответствующе, – он пытается вспомнить контекст, сильнее ужасаясь. – Что я всё время стремлюсь у вас выигрывать, не знаю своего места. Мои действия вызывали у вас лишь недовольство, разве не так?

Лихорадочно перебирает их ссоры, обмены колкостями, неаккуратно брошенные слова. Если б ты соответствовала своей роли… Было. Правда было, но… это его и восхищало. И тянуло к ней поэтому. Неужели вслух было сказано лишь…

— Прошу прощения за вольность, Ваше Высочество, – будто бы пытается оправдаться. – И за все те неудобства, которые я причинила вам, – затем вновь улыбается. – Мне хотелось принести искренние извинения и дать вам знать, как я рада быть вами выбранной. Быть вам достойной супругой.

О красоте… Единственный комплимент, сказанный им, был посвящён внешности. «Озарила своей красотой? – Да». Вот тебе и клятва… Вечно занятый только своими чувствами даже не замечал, что причинял такую боль. Был таким… отвратительным.

И эти слова… лишь эхо его собственных предубеждений.

Нет… Она не должна так думать. Так говорить о себе. Ни за что.

— Я не был прав, – он останавливается, прежде чем музыка затихает, и не отпускает её руку, продолжая мягко сжимать пальцы. – Ни в один из тех раз, что были тобой перечислены, – берёт паузу, выдыхая. Голос звучит ровно, но в нём столько злости на самого себя и боли за неё. – Это было сказано мальчишкой, – отрезает он, сглатывая. – Мальчишкой, который не хотел признаваться в очевидном то ли из глупости, то ли из ослиного упрямства, – горькая усмешка появляется на его лице. Эдмунд боковым зрением замечает, как останавливаются пальцы музыкантов. – Я признался в любви тогда, – берёт её за руку. – Потому что мне впервые хватило смелости перестать отрицать очевидное.

В этот момент во взгляде Одетт он будто распознаёт что-то инородное, чужое. А если это…

Не она?

— Я люблю свою Одетт не за портрет, – пришедшая мысль пугает, но в голосе сохраняется твёрдость. – Не за соответствие своим ожиданиям, а за умение их разрушить, – усмешка появляется на лице. – За то, – вновь становится серьёзным. – Каким я могу стать рядом с ней. А ты, – сглатывает. – Не она.

Свечи резко потухают. Темно. Слышатся крики, еле различимый голос матери. Кто-то ударяет в плечо, но Эдмунд не двигается, оставаясь на месте.

Пусто. В руке лишь холодная, вязкая жижа. Она медленно сочится сквозь пальцы. Наверняка, опустившись, Эдмунд обнаружит целую кучу той же массы.

Не она… Пришедшая во время танца мысль теперь подтверждается.

«Да, это была не она.»

С силой разжимает пальцы, стряхивая остатки грязи. Охваченный паникой зал всё ещё темен. Вдалеке снова доносится голос матушки. Потом… Он потом с этим разберётся.

Сжав кулаки, он устремляется к выходу.

«Всё-таки в хороших историях всё повторяется трижды»

Глава VII. Исход

— Она того стоила?

— Надеюсь, что да, Джимбо. Я очень надеюсь.

Он жаждал увидеть всё воочию. Пробраться в замок чёрными ходами и, затаившись в тёмном углу, куда обычно исчезают слуги, стать свидетелем промашки обожаемого ею мальчишки. Увидеть, как тот не усомнится в истинности фальшивки и навсегда останется в ловушке собственной глупости.

Хотел поведать ей обо всём. Не упуская деталей, поведать, с каким обожанием её принц смотрел на двойника и как на его глупом лице не мелькнуло и тени сомнения. Как мило он беседовал с ней о всяких глупостях, разбрасываясь бесценными клятвами как медяками.

Он бы пришёл и рассказал. Да, вряд ли она что-то способна понять теперь – не то что ответить. Он бы всё отдал за возможность услышать, как теперь она запоёт о своей вечной любви к Эдмунду. И, о да, – о его вечной любви.

Но не дано этому сбыться. В тот миг, когда Эдмунд признается в любви другой, двойник полностью займёт место Одетт. А Одетт, вместе с её воспоминаниями и чувствами, канет в небытие, навсегда оставшись тупой птицей. За всё надлежит платить. За глупость – тем более.

Он так и не смог добраться до замка – в пятистах шагах от озера боль, пронзившая всё тело, стала нестерпимой: грудная клетка горела как при столкновении с кипящей жидкостью. Из спины будто бы выдёргивали одну за другой тысячу ядовитых стрел – медленно и мучительно. Кожа пылала крапивным огнём. Ноги не слушались, и ему оставалось лишь ползти обратно к озеру.

Пальцами он цепляется за землю, загребая комья дорожной грязи. Живот царапают острые камни, но это даже приятно на фоне той боли, что выворачивает спину. Непроизвольный рёв вырывается изо рта, похожий на скуление раненого зверя.

Его задача выполнена. Теперь ему остаётся довериться лишь богам, когда-то одарившим его могуществом. Исцелит ли его озеро иль сгинет он в его пучинах как жертва – это уже абсолютно неважно. Вопреки теперешнему жалкому виду, уже свершил возмездие. Уже доказал свою правоту.

Он тут победитель.

Наконец, он видит озеро – даже в новолуние оно переполнено своим ярким светом. Призрачная фигура мерещится в тумане, и Ротбарт видит силуэт той, с которой всё началось. Она не изменилась, выглядит даже лучше, чем в их последнюю встречу – маленькая, тоненькая, без цветов королевского знамени на одеждах; на ней расшитое серебряными нитями голубое платье из добротной ткани, с широкими рукавами.

— Кажется, что-то говорит. Хотя… Ариадна всегда что-то говорила. Вечно со скрытой насмешкой, будто бы за смыслом произнесённой фразы стояло ещё несколько неявных. И эта высокомерность, свойственная их роду, читалась в глазах. Кто-то опишет это словом «благородство», хотя суть его – обыкновенное чванство.

У самого Ротбарта тот же взгляд.

«Я никогда не давала обещаний»

Так же неприятно режет слух, как и раньше, и фраза отдаётся в висках, продолжая сыпать соль на рану. Она говорила что-то ещё после этого – долго, с напускной важностью – о семейном девизе, о долге перед семьёй и иных бреднях. За этими высокими речами – разумеется, пустыми, как и якобы не данные ею обещания – скрывалась всегда одна неприглядная истина:

Разве он, Ротбарт, не тоже часть так нежно любимого ею рода?

А она так непоколебима. Так стойко стоит на своём, и не сдвинешь её, ей-богу, с позиции, как будто она холодная каменная статуя, вросшая в плиты. Идёт под венец со старым королём из-за глупого долга с выражением девы Марии – о, если б она видела себя со стороны!

Владей он тогда нынешней силой…

Похитил? Заточил в темнице? Превратил в лебедя? Создал двойника ценою её жизни?

Что же тогда бы он сделал?

«Ты всегда будешь моим братом, Хельм»

Сии слова прозвучали во время их последней встречи. Где-то за неделю до её смерти она вновь пригласила его в замок. Он не смог отказать – с приглашением была передана рукопись лично переписанных ею для него сказок.

Она сидела в обитом тканью кресле и всё смотрела куда-то вдаль. Иногда её взгляд фокусировался на нём, но постепенно веки тяжелели и внимание таяло. Она казалась сонной, отрешённой, но при этом продолжала выглядеть такой же величественной, как и всегда. Даже если снять с неё корону и украшения, которые, несомненно, так шли её положению… Ариадна осталась бы королевой.

Всё портил живот – большой и наверняка тяжёлый, он истощал её. Ариадна угасала, отдавая все силы проклятому наследнику. Всё, чтобы исполнить свой треклятый долг.

— Ты так мрачен… – фраза была сказана тихо, с протянутыми гласными, при этом без зрительного контакта.

— Неужели? – Ротбарт не сдержал улыбки и, делая вид, что задумался, поглаживал бороду. – А я-то всегда считал, что это моё обычное лицо, – раздался смех, и уже с нотками иронии поспешно добавил. – Ваше Величество.

Рука Ариадны потянулась вперёд в попытке показать какой-то жест, но тут же слабо опустилась – видимо, это была неудачная попытка воспротивиться такому церемониальному обращению с его стороны.

— Действительно, – слабо улыбнулась. – Твоё выражение лица всегда было таким хмурым, – затем прищурилась. – Особенно эта зловещая улыбка, что прямо-таки жуть берёт.

— Вот так? – скорчил гримасу, широко улыбнувшись и сильнее ещё сдвинув брови. Смех, довольно сильный, издался изо рта Ариадны, и он не смог сдержаться и не подхватить его.

Необъяснимой силой смех на мгновение стёр ту границу меж настоящим и прошлым, когда они ещё были братом и сестрой.

Корона на её голове – как пощёчина – вернула его в реальность.

— Ты бы не передумала, – спросил аккуратно, не питая и надежды на противоположный ранее сказанному ответ. – Даже сейчас?

— Я всем довольна, – да, то же самое, что и тогда. – Только всё не могу перестать беспокоиться о тебе.

— Но счастлива ли ты?

— Хельм, – грозно произнесла, недовольная продолжением темы, но затем вновь смягчилась. – Речь идёт не обо мне.

Вечно так.

О себе она говорить не любила. Только нравоучительно возглашать.

— Как всегда.

— Ты идёшь неправильной дорогой, – эта фраза была смешна до безумия своей высокопарностью. Она проигнорировала саркастичность в его словах, желая продолжить, что начала. – Алхимики не хотят иметь с тобой дело, и ходят слухи, что ты занимаешься чёрной…

— Не вам ли, Ваше Величество, знать, – перебил её, не желая и далее это слушать. – Что в цвет магию окрашивает церковь? – в голосе прозвенело явное раздражение. Следила. Она следила за ним. Не иначе как из чувства долга: её же в этой жизни больше ничего не питало. – Или в вас настолько проник дух церковных догм?

— В цвет всё всегда окрашивает человек, – перешла на повышенный тон, с лица сошла вся усталость. Сжала кулаки. – Свою же жизнь ты… – выдохнула, собираясь силами. – Я беспокоюсь. Правда. Ведь если меня не станет… Они ведь…

— О, позвольте, – перебил её, всё больше теряя самообладание. – Не стоит вам утруждать себя беспокойствами о жизни покорного слуги, Ваше Величество, – взгляд вновь скользнул по её животу и, ощутив новый прилив ярости, прошипел. – О себе лучше беспокойтесь. Сшейте саван.

Она глубоко и медленно вздохнула.

— Ты до сих пор злишься.

— Много чести.

— И не можешь двигаться дальше, – проигнорировала его высказывание. – И всё из-за меня.

— Вас, что, совесть заела? – захохотал. – По ночам, ей-богу, не спится? Поэтому так рьяно встречи просили?

— Я не это…

— Не надо! – крикнул он, не дав договорить. На этот крик ворвалось несколько рыцарей, приготовившись защищать свою королеву. Ариадна сделала взмах рукой, и те тут же, поклонившись, быстро покинули покои. Ротбарт продолжил спокойно, но также язвительно. – Не считайте себя центром моих падений. Это моя была ошибка надеяться на то, что я был важен для вас.

— Хельм…

— Сир Ротбарт, Ваше Величество.

Ариадна. Ариадна.

Боль. Снова боль. Чей-то рёв. Его?

Ариадна.

Нет мыслей. Нет воспоминаний. Нет сил. Соображать. Вспоминать. А что это?

А р и. Д н а. Р и а. Д н а.

Гнев. Ярость. Ненависть. Боль. Неутолимая боль, заставляющая ползти… Ползти. Пол—зти… Должен добраться. Необходимо было куда-то д о б р а т ь с я. До чего-то важного. Он…

А что он?

Не. Т. Буд—то ни. Че—го не-т. Со—всем ни. Чего. Пу—сто. Лишь сло—во. О. Дно – Дна – ли-шь сло-во.

Ари-адна.

А-ри. Дна.

Ар-Дна.

А–д.

Две фигуры. Там. Вдалеке. Нет. Нет. Нет. Он не. На. Дит. Не-на-ви-дит их.

Кого их?

Тело дёрнулось само.

***

Толчок. Ещё один. И ещё.

Рука пылает. Одетт не сомневается – весь локоть уже покраснел, и скоро обязательно проступит синяк. Слабое тело упирается всей силой на камни и всё требует передышки. Капли пота падают со лба, и она вытирает их давно уже не белым, потасканным рукавом.

Но она не может себе позволить остановиться.

Всё ли хорошо у Эдмунда? Вряд ли она успеет к началу бала, но к концу попасть – обязана. С другой стороны, вряд ли свадьбу с двойником сыграют на следующий день, поэтому…

И всё же у неё не так много времени, чтобы справиться.

«Думай.»

Она прислоняется лбом к влажной стене, медленно дыша.

«Думай.»

Ей надо лишь сосредоточиться, и она точно…

Взгляд цепляется за что-то внизу, слева. Дыра. Небольшая, но есть шанс, что у неё получится подвинуть рядом стоящие плиты, и дыру будет возможность расширить.

И как она упустила это место?

Наклоняется. Плиты кажутся неплотно подогнанными. Просовывает пальцы и ощущает ледяное прикосновение воды. Тянет на себя. Ещё. Ещё. Что-то точно поддаётся. Ещё один рывок – и…

Её швыряет назад вместе с выдернутой плиткой. Вода стремительно заполняет темницу. Соседние плиты обрушиваются следом – вода хлещет прямо в лицо, не давая даже откашляться.

Так она точно сможет выбраться из темницы.

«А дальше?»

Она не умеет плавать. И даже не знает, куда приведёт её вода. Остаётся надеяться, что выплывет. Надеяться, что наблюдения – это почти что практика. Надеяться, что…

Не захлебнётся.

«Да разве есть выбор?»

Собрав всё своё безрассудство, она ныряет. Холодная вода кусается. Тело инстинктивно рвётся к поверхности – Одетт тянется вперёд, прорываясь. Жадно глотает ртом воздух, пока вновь резко не уходит под воду. Не успевает задержать дыхание – ледяная влага обжигает нос и грудь, вызывая приступ кашля.

«Нет. Только не это.»

Сосредоточиться. Двигать руками, как лодочники. Не поддаваться панике.

Она не может тут погибнуть.

Продолжать пытаться. Снова и снова.

Это не может быть концом.

Тело немеет. Воздух на исходе.

Неужели… всё?

В этот момент пятка касается мягкого илистого дна. Шанс. Из последних сил Одетт отталкивается, рванув вверх.

***

Быстрее

В этот раз нет размытых дорог и дождя. Ночь, лишённая лунного света, ясна из-за множества звёзд на небе. Безмолвие весеннего леса нарушают лишь топот подгоняемого поводьями коня и навязчивый, знакомый по тому дню, ритм:

Быстрее. Быстрее. Быстрее.

Как и в тот день, он облажался. Не смог предотвратить исход. Как и в тот день, он подводит Одетт и теперь стремится к ней, надеясь, что ещё не поздно.

В этот раз успеет.

Добравшись до замка, он спрыгивает с лошади и бежит прямо к воде, оглядываясь вокруг. Тишина.

— Одетт? – пытается докричаться, однако ответа не следует. – Одетт!

Где она?

Надо успокоиться. Он найдёт её. Нужно пойти вот в этот замок. Наверняка колдун держит её где-то в темнице и…

Всплеск. Чей-то голос. Женский. Оглядывается. Барахтанье в воде. Прежде чем исчезнуть, мелькает светлая макушка, и, не раздумывая, Эдмунд ныряет.

Мощными гребками он доплывает до места и, глотнув воздуха, погружается. Темно. Приходится искать на ощупь. Что-то резко хватает его, впиваясь в руку ногтями, и он выныривает, увлекая за собой схватившую его… Одетт.

Крепко обхватив одной рукой, тянет её к берегу, и они вместе вываливаются на камни. Глубоко дыша, Эдмунд оглядывает судорожно откашливающуюся Одетт и мягко кладёт руку ей на плечо, боясь причинить вред.

— Ты как?

Ещё бы чуть-чуть и опоздал. Снова.

Но как она вообще оказалась в воде? Колдун пытался её утопить?

— Не надо было тебя оставлять, – вздыхает. – Нужно было остаться с тобой и убить этого… – останавливается, проглатывая ругательство. – Колдуна. Ещё и та тварь на балу…

— Что с ней? – произносит сипло.

— Превратился в лужу грязи.

— Ты понял, что это не я?

— Естественно, – выдаёт он легко и просто, но тут же замечает, как внимательно она смотрит на него. Становится не по себе, как будто ему не стоило так быстро отвечать. Как будто бы это не такой уж и простой вопрос. – Я не мог иначе, – вторая фраза звучит тем более неловко.

Он отводит взгляд.

Тут его осеняет.

— А твоё заклятие…

— Снято.

— И это точно ты? – выпаливает, не подумав. Пытается отшутиться. – Просто не уверен, что переживу ещё одного внезапного двойника.

— Разве ты не чувствуешь это своим сердцем? – слова звучат чересчур пафосно, чтобы не разглядеть в них иронию.

— От сердца слишком многого требуется.

— Но ты и не можешь иначе, ведь так?

Возвращает ему фразу. Да, она. Эдмунд выдыхает. Одетт же хмыкает, наверняка испытывая чувство торжества.

— Но как же ты оказалась в воде? – чуть погодя, осторожно интересуется он. Не хотелось давить. Одетт же держится достаточно бодро. К тому же… это правда важный вопрос. – Превратилась в человека, будучи на середине озера? Или же это он, – делает акцент на слове «он». – Пытался тебя утопить?

— Это трудно объяснить, – отвечает загадочно. – Поэтому давай сочтём это неудачным выбором для первого заплыва.

Слова повергают его в ступор. Заплыва? Не этого он ожидал.

Одетт же, наоборот, находит в этом нечто забавное и разражается громким смехом.

Точно она. Только с ней временами возвращается ощущение собственной нелепости.

Вдруг раздаётся рёв.

Вдалеке виднеется большое чёрное пятно, по размерам не уступающее высоким деревьям.

— Прошу, – видя, как она подаётся вперёд, Эдмунд протягивает руку, удерживая. – Спрячься где-нибудь, пока я…

— Я не оставлю тебя, – твёрдо заявляет. – Ни за…

— Не сомневаюсь в твоих боевых навыках и рыцарской отваге, – бросает с издёвкой, вспомнив её «заплыв». – Но оружие здесь есть только у меня.

Он достаёт стрелу и натягивает тетиву – краем глаза следит, как Одетт бежит в сторону замка и, успокоившись, позволяет себе сосредоточиться. Кончик стрелы направлен прямо на черное пятно. Выстрел.

Внезапный удар швыряет Эдмунда, и он с плеском падает в воду. Вода обжигает лёгкие. Крепко держа лук, он всплывает. Подняв голову, Эдмунд теперь может разглядеть напавшего внимательно – огромный зверь с мышиными крыльями нависает над ним. Разогнавшись, тварь устремляется вниз, прямо на Эдмунда, и принц вновь ныряет, прячась от когтистых лап.

Он плывёт к берегу, стараясь держаться глубже. Добравшись, быстро выходит и бежит к деревьям, чтобы спрятаться. В этот момент чудовище с громким рёвом вновь бросается на него, но Эдмунд, крутанувшись, избегает удара, отделавшись порванным рукавом. Достаёт меч, готовясь отражать атаки. Когда зверь вновь нападает, Эдмунд успевает воткнуть меч прямо ему в лапу.

Дикий оглушающий вопль. Прежде чем получается достать клинок, что-то сдавливает рёбра – схватив задними лапами принца, зверь взмывает вверх, а после бросает его прямо на верхушку дерева.

Большая часть удара пришлась на спину. В глазах темнеет. Стараясь игнорировать боль, он поспешно встаёт – всё плывёт перед глазами. Земля всё ещё далеко – он отлетел на толстую высокую ветвь. Отсюда удобно выстрелить.

Зверь вновь вырывается вперёд – Эдмунд прыгает и хватается за одну из нижних веток, пока чудовище, не рассчитав, врезается прямо в верхушку. Это выигрывает время. Переводя дух, он вновь натягивает тетиву и затаивается в листве, пытаясь выбрать ракурс. Движется тихо. Чудовище, придя в себя, вновь взлетает. Он пролетает мимо озера, рыча и вздымая воду. Ищет.

Только один шанс. Дыши спокойно. Эдмунд делал это тысячу раз и сделает ещё раз.

Попадёт ему в сердце. Не упустит возможности.

Не подведёт Одетт ещё раз.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Тварь замечает его. Выстрел.

Он не успевает узнать получилось ли, – всё внезапно поглощает тьма.

***

Рассудок возвращается от падения в воду – она обнимает Ротбарта как долгожданного гостя, утягивая прямо на дно.

Уходит под воду.

Конечности не слушаются его, и он полностью обездвижен.

Заполняется тело.

Не сердце.

Он будто бы забыл что-то важное, но не может вспомнить.

А в сердце.

Пусто. Нехватка

Вот и конец.

Мгла забирает

Я умер

Все. Хватит

И ведь было что-то важное.

Хотел доказать тебе, дорогая.

Я мстил, ненавидел

Я гнался за чудом

Я был так беспечен

И грешен. Я грешен.

Почему не любил? Почему ненавидел?

Прости же, прости!

Дай себя же увидеть.

Ты примешь такого,

Моя Ариадна?

Все тише и тише...

Эпилог

«Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой.»

В череп будто кто-то вбивает гвоздь. Непрерывно.

Держит глаза закрытыми. Никак не распахнуть.

Тело будто приковано к земле – не сдвинуть. Ломит как после долгих упражнений с мечом. Или хуже. Несомненно хуже.

Сопротивляться. Встать. Не может пролежать так вечность. Не время.

Делает усилие. Ещё одно. Нужно обязательно подняться.

Чьё-то легкое прикосновение ко лбу останавливает, не позволяя.

— Всё хорошо, – слова льются музыкой, словно на мотив песни менестрелей. Вместе с ритмом затихает и боль, оставляя лишь терпимые отголоски. – Спи.

Голова лежит на чем-то мягком, обтянутом тканью. Точно не голая земля.

Кто-то гладит волосы, аккуратно касается макушки, будто боясь причинить боль. Со всей материнской нежностью, как могли бы только нянечки в детстве.

Воля тает под гнётом сна.

***

Разрушив оковы грёз, Эдмунд приподнимается. Волна боли следом прокатывает по телу, вырвав из уст стон. Нещадящее солнце вонзается в полуоткрытые глаза.

До этого была ночь.

Сколько же он спал?

— Эдмунд? – слова звучат мягко, но требовательно. – Ляг обратно.

Голова всё так же раскалывается, раны же – ощущает каждую из них – неприятно зудят. Поэтому Эдмунд, поворачиваясь к Одетт, делает это аккуратно, не желая сильнее раздражать тело.

Облокотившись о дерево, она сидела на траве, вытянув ноги вперёд и слегка согнув колени. По складкам на платье сразу ясно, где покоилась его голова.

— Пожалуйста, – подаётся вперёд, беря его за руку. Осторожно тянет на себя. – Тебе нужно поспать.

Он не отвечает, а лишь подушечками пальцев поглаживает протянутую руку. Взгляд направлен к играющим на волосах солнечным зайчикам, из-за чего кажется, что волосы Одетт отливают золотом. Вдруг выбивается спрятанная за ухо золотая прядка, и он, заворожённый, аккуратно возвращает её на место.

Вдруг хмурится: когда-то длинные, вьющиеся локоны теперь неравной длины и еле-еле касаются плеч. Эдмунд заметил и в ту встречу у озера, но это мало его беспокоило – нужно было спешить. Теперь же неаккуратно срезанные волосы как ещё одно напоминание пережитого ею ужаса. Нетрудно догадаться кто.

Ещё один след, оставленный колдуном.

Даже не хочется знать зачем.

Резко одёргивает руку, осознав, что продолжает касаться прядей. Одетт молча и терпеливо наблюдает, лишь покрываясь лёгким румянцем.

— Прости.

Она касается волос, поджимая губы.

— Он срезал их при первой же встрече. Так и не отросли, – горько усмехается. – Да и это неважно, – натягивает улыбку как маску. – Самая меньшая из потерь.

Делает глубокий вдох и тут же хмурится – пристальный взгляд обеспокоенно разглядывает лицо, выискивая последствия сражения.

— Как ты себя чувствуешь?

Глаза так пронзительно смотрят в попытке прочесть всё разом. А он, будто опешил, не может ни сдвинуться, ни вымолвить слово.

Так бы вечно и смотрел на неё.

— Я жив, – слова вылетают сами собой, не находя лучшей формы для передачи смысла. Честно и достаточно оптимистично. Вряд ли, когда смотрят таким жалостливым и обеспокоенным взглядом, стоит перечислять болячки.

Она же почему-то закатывает глаза, видимо, неудовлетворённая ответом.

Женщины.

Мысль глупая, как будто из далёкого детства, вызывает на устах улыбку. Что-то подобное раньше он часто говорил. Замечая улыбку, Одетт удивлённо спрашивает:

— Что?

Разводит беспечно руками, ощущая, как с новым движением болезненно отзывается тело.

— Просто.

Она думает, что только ей можно над ним издеваться. Странная.

Хорошо, что она не может слышать его мыслей. Особенно глупых.

И всё же, какие же у неё красивые глаза... С крапинкой цвета этого чёртова озера.

Таких глаз ни у кого нет. И такой улыбки. Точно знает – недавно ему «даровали» возможность увидеть множество лиц королевства.

Даже у той твари таких не было.

Мысль о двойнике помогает вспомнить нечто важное.

— А колдун…

— Мёртв.

Выдыхает – одной проблемой меньше. Одетт же касается его щеки, нежно проводя по ней. Больно, но терпимо. Поэтому и терпит, храня молчание. Совсем. Да и нужно ли что-то говорить, если в голове лишь глупости – и варианты действий, и слова.

Иногда тишина всё же правильнее.

Подушечкой пальца Одетт касается его правой брови – Эдмунд, не стерпев, морщится, и она испуганно одёргивает руку.

— Прости!

Вот и перестал строить из себя героя.

— Ничего, – произносит мягко, возвращая её руку на своё лицо.

Можно и потерпеть, пока она сама не захочет отстраниться. Не захочет больше нарушать дистанцию, сковывавшую их все эти годы. Дистанцию недоверия, предрассудков и правил приличий. Из-за глупостей, навязанных окружающими и ими самими.

Всё что угодно можно стерпеть, если ещё хоть чуть-чуть можно остаться вот так.

Какие же глупые мысли.

— Эдмунд, – чуть ли не шёпотом произносит его имя. – Я хочу поблагодарить тебя, – Он смотрит, не понимая. – За всё, что ты для меня сделал.

Что сделал? Разве это не он должен благодарить её? За то, кем она для него стала?

— Продолжал искать меня, – продолжает тихо. – Долгое, очень долгое время и при этом не сдавался, – только вот слишком долго, чуть было всё не испортив. – Разоблачил двойника и успел спасти меня.

Нет-нет. Хочет перебить её, но чувствует: она сейчас не услышит. Только и будут спорить, кто из них больший должник. Так-то очевидно, что должен только он. За всё.

Какие же всё-таки глупости. Одетт такая умная, а всё равно ничего не понимает. И ведь даже не объяснишь ей – лишь отрицательно будет качать головой, переполненная чувством благодарности.

В общем, глупости.

— Рисковал жизнью ради…

Не может больше слушать. Достаточно.

Он накрывает её губы своими – сначала осторожно, едва соприкасаясь, готовый к тому, что она оттолкнёт. В висках звенит от болезненного движения, но ему так неважно это сейчас. Мягко кладёт руку на спину, приближая к себе, не желая отпускать ни на миг.

Она не отстраняется. Не бьет. Не злится. Лишь поддаётся. Кладёт свободную руку на плечо.

Не отпустит. Ни за что. Только быть с ней. Только защищать.

Теперь и навсегда быть её рыцарем

***

— Он причинил так много зла.

Эдмунд всё же лёг, поддавшись мольбам Одетт. Она непрестанно мягко погружает пальцы в его волосы и иногда, останавливаясь, долго смотрит в сторону замка. В этот момент губы её подрагивают, и от этого у Эдмунда сжимается сердце.

Он внемлет её словам, когда она неспеша, с горечью рассказывает о своём пленении. Сначала с неохотой – полагает, что подобное лишь ляжет на Эдмунда ненужным грузом, особенно в его состоянии. Однако сам Эдмунд, когда она останавливается, тихо просит продолжить, не желая, чтобы беспокойные мысли оставались у неё в голове и, не найдя выхода, пожирали изнутри.

Некоторые моменты она обходит стороной – это видно по тому, как резко останавливаются её пальцы и как она всё пытается нащупать другое слово, дабы смягчить испытанные потрясения. Она мало говорит о себе – о своих чувствах и переживаниях – и много говорит о колдуне, истории о котором переплетены с её мыслями, звучащими как попытка оправдать его деяния.

И вот, закончив, она вновь говорит о нём, считая важным это подчеркнуть.

— Ротбарт убил моего отца и хотел убить тебя.

«И тебя», – с уст чуть не срывается этот упрёк, но Эдмунд останавливается, не желая прерывать её рассуждения. Она снова упускает весь тот ужас, испытанный ею самой как неважное, малозначительное для упоминания. Упускается и её похищение, и несостоявшееся убийство.

Почему-то эти вещи она не считает важным озвучивать.

— Он был братом моей матери, представляешь? – горько усмехается, взглянув на него, и Эдмунд проводит в этот момент ладонью по её щеке, желая подарить хотя бы крупицу утешения. – Если не врал, конечно.

Мог – в этом Эдмунд не сомневается. Но Одетт не подвергает это сомнению, вопреки накинутому на голос скептицизму. Да и немудрено: она нашла письмо с именем почившей королевы и подписанные ею рукописи – вряд ли колдун специально занимался подобным.

Хотя… кто его знает?

— Он был ужасным человеком.

Определённо. Эдмунд вспоминает лицо её отца после нападения – почивший король всё хватался из последних сил за жизнь, всё тряся Эдмунда, пока не получил обещание. Исказивший черты лица ужас разгладился с полученной клятвой и приходом смерти как единственным избавлением от боли.

— Но я не могу ненавидеть его.

Эдмунд вспоминает и тот момент, когда Одетт чуть не утонула. И он о многом, уверен, ещё и не знает. Даже сейчас она, вероятно, хранит молчание о том, каково было в плену, избегая подробностей собственных страданий и обходясь лишь рассказами о колдуне и его магии. Но его тело обуревает ярость, когда он думает о том, что ей довелось пережить, – об опыте, навеки отпечатавшемся во взгляде.

Эдмунд может его ненавидеть. И хочет. И будет.

— Вряд ли смогу понять или простить. Но ненавидеть…

— Тебе необязательно.

Звучит фраза резко и быстро, точно выпущенная стрела. Пытается ободрительно улыбнуться – тщетная попытка смягчить слова и придать им нежности.

Да, необязательно. Потому что Одетт хорошая. Добрая. В её сердце хватит сострадания на каждого. На всех тех, кто его даже не заслужил.

Он бы убил этого колдуна. Вопреки всем её «но», всем попыткам разглядеть в колдуне крупицу добра. Вопреки всем попыткам заставить пожалеть этого человека. Он бы сразился с ним снова, не думая о том, сколь тот несчастен.

Но Одетт не такая, как они с колдуном. Она лучше, ведь способна даже в таком чудовище увидеть нечто прекрасное.

— Он говорил о магии как о самом светлом и прекрасном, – продолжает с грустью. – Но позволил поглотить себя мести, – бросает взгляд на озеро. – Возможно, будь у меня больше времени и будь я настойчивее, то смогла б показать другой путь.

— И что бы это изменило?

Снова. Она снова винит себя. В чужих ошибках, как когда-то винила себя в проступках самого Эдмунда. Взваливает на себя бремя, которое не обязана нести.

— Возможно, он бы выбрал иной путь.

Её пальцы, только что ласково блуждающие по волосам, судорожно сжимаются в кулачок.

— Если ты о нём говоришь так, – задумчиво протягивает Эдмунд, тщательно подбирая слова, – Значит, он, может, и вправду заслуживает твоего сострадания, – встречается с ней взглядом, стремясь правильно донести до неё свою мысль. – Может, если бы твоя мать предпочла уйти с ним, то он бы не стал злым колдуном, а я… – останавливается, боясь собственной мысли. – Я бы не встретил тебя.

И не стал бы тем, кем стал благодаря тебе.

— Но разве это снимает с него ответственность? – осторожно продолжает он. – И, как думаешь, сейчас, стоя рядом с тобой, он бы сожалел о содеянном?

— Он мог творить такие красивые вещи… – избегая прямого ответа, тихо шепчет. – Вряд ли человек с чёрной душой на такое был бы способен.

— И всё же он сделал свой выбор, когда стал чудовищем, – нежно касается волос. – И тебе остаётся принять это.

— И двигаться дальше?

Он мягко улыбается.

— И двигаться дальше.

Конец.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге