Сказание о Беловодье

Глава 1. Зачин: Ключи Творения и Око Тьмы

В те незапамятные времена, когда Небесные Боги ещё ходили по Земле, а Коны Прави чтились неукоснительно, цветущие земли Дравидии пРАзднично пРАродили обильные плоды. Во времена правления древних Асуров — великих Ассов Сияющих — народы юга не знали нужды, обитая в величественных каменных храмах Вед и просторных светлых палатах.

Асуры свято берегли Изначальный Кон Чистоты Крови, заповеданный Вышним Светом, и твёрдо вещали Родам: «Нельзя мешать первородные потоки, нет в том нужды, ибо Земля-Матушка сотворила каждую кровь уникальной и ладной в своём предвечном узоре!»

Но южное тепло и беЗзаботное житие усыпили бдительность сородичей. Этим и воспользовались серые посланники, пришедшие из глубин Тёмных Миров Нави. Тёмные не вели открытых ратей — они приползли змеиным шёпотом, принеся с собой морок корысти и оценки. Они нашептали дравидам, будто солнечный металл — золото — есть мера ценности ЧелоВека, и опутали Роды первыми мёртвыми заКонами и долговыми грамотами.

Народ, ослеплённый блеском наживы, пРАменял живой Кон земли и вОды на кандалы Золотого тельца. Почти всё местное лжежречество увязло в этом болоте, превратившись в беЗдушных волхвов — слуг чужого престола, чьё имя исстари означало «волов хавАнье», то есть пожирание жертв и слепое восхваление Золотого тельца. Эти подменные жрецы требовали от сородичей лишь богатых золотых подношений, напрочь забыв праязык и Коны Прави.

Тогда-то в порабощённые земли и явилась Богиня Калима, чтобы забрать то, что уже было отравлено изнутри. Она прорвала саму ткань Пространства там, где Явь соприкасалась с ледяным чревом Пекла — чёрный, содрогающий землю разлом выплюнул её в южные долины вместе со зловонным дымом и мертвящим хладом. Сердце её было подобно остывшему пламени, а воля стремилась к беЗраздельной власти над сущим.

На сторону Калимы переметнулись и Суры — изменившие Кону сущности, которых ослеплённые народы до сих пор беЗдумно прославляет. Суры принесли в Дравидию самый подлый, змеиный морок — призыв смешать все Роды, все крови и наречия в один безликий, мутный котёл. «Смешаем всё и всех, — лукаво шептали Суры, — а после станем со стороны наблюдать, как поведут себя сии ослепшие народы!» Они умышленно толкали людей на это осквернение, ибо ведали: в смешанных телах живые токи созидательной силы угасают, Памяти Крови сходятся внутри ЧелоВека в беЗзвучной, лютой распре, иссушая внутреннюю жАру духа. Плоть таких народов теряла обережную крепость, лѣта жизни стремительно сокращались, а само родовое древо усыхало, лишаясь способности давать плод.

Природа сама кричала об этом безумии: ведомо ведь, что от соития ослицы и ишака рождается лишь беЗдетный мул — пригодный для тяжкого рабского труда, он напрочь лишённый грядущего продолжения жизни. Таких беЗродовых рабов-мулов, послушных и не помнящих предков, Суры и плодили в Дравидии. Они отстроили себе роскошные каменные дворцы, а весь остальной смешанный народ загнали в жестокие касты, дабы те, кто поклонялся Калиме, были намертво отделены от простых Родов, коих Суры низвергли в нищету и жалкие лачуги.

Увидев, как Роды Дравидии из-за корысти своей стремительно нищают, Калима поняла: народы готовы стать рабами. Но тёмная десница ведала: если ставить клеймо насильно, народ восстанет и праведным гневом разнесёт её дворец. Здесь нужна была змеиная хитрость, дабы люди сами захотели надеть на себя кандалы. И Калима пустила через своих серых слуг морок ложной красоты и избранности, заставив отступников самих украшать себя знаками вечной кабалы.

Тёмные нашептали, будто тот, кто проденет в ухо или ноздрю золотое кольцо, отмечен особой милостью Богини. Ослеплённые люди сами, терпя боль, дырявили собственную плоть, не ведая, что вешают на себя позорный знак покорного скота, предназначенного на убой. Ведь серые уже тогда подменили в их разуме Коны жизни: заставили строить мёртвые дома -домовины, от которых веяло хладом гроба. Мёртвые ошейники и ручные кандалы серые перековали в изящные золотые цепи и запястные обручи, и рабы Дравидии гордо звенели этими оковами, пРАзднично тщеславясь друг перед другом.

Самым же страшным, леденящим душу промыслом Нави стало осквернение детей, чей Разум ещё не окреп. В заплывших жиром умах обнищавших сородичей малые чада перестали быть продолжателями Рода — они превратились в живые игрушки для взрослых. Одетые в непомерно дорогие, удушающие наряды, обвешанные тяжёлыми золотыми бляхами и кольцами, разукрашенные и размалёванные красками точно бездушные куклы, дети Дравидии стали скверной утехой для серых адептов и собственных ослепших родителей.

Потерявшие Совесть отцы и матери сами продавали своих нарядных, звенящих золотом чад в рабские чертоги, оправдывая это нуждой и заКоном металла. А вместо позорного тавра беЗзащитным девицам и юношам начали вбивать под кожу чернильные тайные знаки Нави, выдавая рабские клейма отступников за священные узоры красоты. Так Калима отделила покорных слуг от вольного народа, заперев их Разум в золотую матрицу вечного рабства, осквернив чистоту духа и девственность тел.

Земли Дравидии окутались сизым, удушливым туманом, в котором гасли созидательные огни. Те же, кто велением родовой памяти решался выйти из-под чужих заКонов, беЗследно гибли во тьме — их поглощали бездонные пропасти Нави. В руках Калимы была страшная сила — Кристалл Вечного Знания.

Это древнее светоносное сокровище, вмещавшее в себя скрижали Богов и Ключи Творения, обладало собственной великой волей. Но, скованный тёмными чарами, Кристалл послушно служил Оком Богини. Сквозь его сияющие грани Калима видела прошлое, настоящее и все грядущие пути ЧелоВеческой доли. Ни один тайный помысел витязя, ни один выкованный в потаённых пещерах меч не могли укрыться от её всевидящего взора. Угнетённые роды изнывали в неволе, понимая, что против Ока Тьмы они беЗсильны, ведь Кристалл безупречно видел каждого, в чьей душе затаилась хоть капля страха или корысти.

Лишь несколько истинных Жрецов Дравидии устояли перед мороком, сберегая Здравый РАзум и чистоту праязыка. Они вовремя ушли в глубокие пещеры, отказались от золотого сора, очистили тела студёной вОдой и три седмицы держали лад в глухой темноте, упреждая слепоту ума. Когда Калима начала забирать уже не металл, а живые соки Родов, морок с народа начал спадать через лютую боль. Люди оглянулись на пустые амбары, на своих онемевших, искалеченных золотом чад и пРАведно содрогнулись.

Тогда уцелевшие Жрецы вышли из пещер и открыли сородичам горькую правду:— Опомнитесь! Вы радуетесь золотым обручам на запястьях и кольцам в ноздрях. Но вглядитесь Здравым РАзумом сквозь этот оморок: Калима не украсила вас, она отделила покорное стадо от вольных мужей! Сии кольца в носах ваших — знаки скота, за которые чужой господин поведёт вас на убой, а цепи на шеях — мёртвые оковы Нави, лишающие души Преданности и Совести! Вы пРАменяли Кон Солнца на кандалы металла.

Народ Дравидии ужаснулся, осознав всю глубину своего падения. Люди с плачем и проклятиями стали срывать с себя золотые рабские клейма, очищая помыслы от жажды наживы. И в глухую полночь Междулетка, когда тёмный туман Пекла стал совсем удушливым, порабощённые Роды сотворили соборную мысленную мОлву, пустив свой беЗзвучный призыв о помощи великой рекой сквозь Пространство и Время.

В глубоком отчаянии вожди обратились к Расичам — могучему и духовно чистому народу, чьё имя серые посланники в страхе прозвали «Гоями», силясь выжечь их изначальную, живую силу Света. Но жАра духа Расичей могла спорить с самим солнцем, а помыслы всегда оставались беЗкорыстными. И Расичи этот зов Крови услышали за тысячи вёрст.

В сокровенном сне вещие старцы Дравидии увидели, как с далёкого Севера, из-за заснеженных Рипейских гор, встаёт ослепительное Изначальное Солнце Ра, а в его лучах на юг мчится великая неодолимая лавина. То шли плечом к плечу могучие витязи, Ассы Сияющие, чья жАра в груди горела солнечными столбами, и исполинские серебристве волки — верные побратимы рати и Боевые Жрецы, принявшие звериный облик для преломления пространства.

Десять тем лучших сынов Света — сто тысяч славных ратников — сошлись у чертогов Богини с сорока тьмами беЗжалостного войска Нави. Мёртвое Око Калимы проглядело эту великую Рать, ибо чистота помыслов Расичей оставалась для тёмной матрицы Нави слепым пятном, ровным сиянием утренней зари, пока под самыми окнами её чертогов вдруг загремели щиты. Повёл их в бой славный воевода Ратмир. Ровно одно полное Лѣто гремела эта великая сеча. Земля стонала под копытами коней, а мечи Ассов Сияющих и Знание Х'арийцев плавили серый мрак Калимы. Один Расич сдерживал четверых врагов, ибо в груди каждого горела праведная жАра.

А дабы сокрыть следы своего коварства, серые переписчики после бранной войны совершили величайший подлог в летописях: они назвали благородных Асуров «Дэвами» и коварно объявили их злыми демонами, крушащими мир. Истинную святость и ратную доблесть защитников Кона тёмные выставили чудовищным злом, а свои имена — Суры — возвеличили в веках, заставив порабощённые касты молиться собственным тюремщикам и славить тех, кто лишил их Рода будущего.

Часть 2. «Пророчество Вещего Собора»

И когда на исходе Лѣта Белое Воинство пошло на последний, решительный приступ, произошло то, чего Тёмная Богиня ожидать не могла. Кристалл Вечного Знания, узрев непоколебимую чистоту и истинный свет воинов, отказался служить злу. Он вспыхнул первородным, ярым огнём Прави, разорвав опутавшие его змеиные заклятия. Белая ослепительная вспышка ударила Калиме в очи, мгновенно ослепив её и скрыв от неё грядущую битву.

Лишившись своего всевидящего Ока, Богиня впервые познала леденящий, мертвецкий страх. Лихорадочно пытаясь нащупать утерянные нити времени и пространства, она бросила свои роскошные чертоги и в ужасе бежала обратно, в серые бездонные пределы Нави, откуда некогда выползла.

Так Расичи обрели древний камень вечной мудрости в опустевших, окутанных дымом чертогах. Подумали было передать это светоносное сокровище мудрецам гор, да решено было не спешить. На верховный совет собрались Великие Жрецы — Жизнь Рекущие. Долго они держали сокровенный родной лад, решая, как поступить со светоносным Оком, дабы не искушать людские сердца и уберечь Кристалл от серого догляда.И тогда самый мудрый из них, седовласый Жрец Всеславич, чей взор зрел сквозь толщу веков, поднял свой резной посох. Голос его, подобно могучей реке времени, разнёсся над притихшим Советом, и рек он слово:— Не для корысти и не для гордыни людской сотворено сиё светоносное око.

Впереди Землю-Матушку ждёт долгая, беЗпросветная Ночь Сварога. Людские сердца остынут, Коны Прави позабудутся, а Явью станут править лже-волхвы — те, что волов хавАют, прославляя Золотого тельца. Если оставить Кристалл на виду — тёмные силы рано или поздно овладеют им и вконец ослепят Расу, погрузив живые Роды в вечную кабалу. Мы укроем Камень на самом дне Х'Арийского моря, в ледяных чертогах Култука, да зальём его защитным воском.Всеславич продолжал говорить, но теперь его голос звучал как напевный, заветный сказ, вторя сияющим в воздухе буквицам:

Где Култук разбивает гранитные лбы,

Где ревут потаенные бездны Створа, Там сокрыты Скрежали великой судьбы, Что спасут нашу Русь от ночного мора.

Ты направь Окатыш во бурлящий поток, Пусть пронзит изумруд ледяное лоно, И когда упадет предрассветный луч Ясна Солнца сквозь щели крутого склона —

Два луча пересекутся в Створе ночном, Голубое сиянье и золото Прави, И растопится воск под праведным льдом, Обнажая сокровище в здешней Яви.

Но запомни, Искатель: корысть — это дым, Впустишь серебро в думу — и пламень затухнет. Только чистым помыслом, сердцем чисты

Донных врат глубина пред тобой разомкнется

Жрецы заворожённо слушали, как старинный сказ разносится под сводами Капища. Когда последние строки пророчества растаяли в воздухе, Всеславич опустил посох и подвёл итог:— А чтобы в назначенный час Великого Рассвета Кристалл вновь открылся чистым помыслам, мы выточим из священного зелёного нефрита Окатыш Ра, — Жрец Всеславич обвёл взглядом притихший Совет. — Лишь Мужчина из рода Ассов Сияющих, чья праведная ярь растопит древний воск, и ЖенЧина из харийского рода, несущая в себе сокровенные сварожьи знания стихий, смогут соединить свои силы у донных врат.

Только они вдвоем пробудят Вечное Знание во благо Руси Светлой и на вечную славу земли Русов! А чтобы Око Тьмы не смогло выследить наших посланников, мы скуем для Мужчины-Асса булатный клинок. Заветная сталь харийцев, вобравшая в себя силу земного угля и чистейшего железа падших звёзд, станет непреодолимой преградой для чужих колдовских очей. Этот булат будет гнуться, но никогда не сломается, плавя серый морок врагов.

Старец тяжело вздохнул, и пред его вещим взором пронеслись грядущие века скорби:— На дальнем Западе наши братья — вольные катары, в чьих жилах течёт та же чистая кровь Русов, — пронесут это знание сквозь века и сохранят булатные клинки у подножия Монсегюра. Серые посланники в лютой злобе объявят наших сородичей еретиками, двинут на них крестовые полчища и осадят их цитадель. Тёмные дадут священную клятву сохранить катарам жизнь, коли те сдадутся, но едва ворота откроются, ищейки Нави вероломно нарушат слово и вырежут весь славный род до единого челоВека.

Они до самого основания разрушат и сотрут в пыль белокаменную крепость Монсегюр — чертоги неописуемой, воздушной красоты, с парящими над пропастью переходами и тончайшими резными лестницами. Тёмные сделают это, дабы полностью уничтожить ведическую историю земли. Но дух катаров не сломить! А здесь, на Священной Сибирской земле, у ледяных чертогов Култука, начнётся истинное, непобедимое возрождение Расы.

Глава 2. «Возвращение в Беловодье»

Часть 1. «Встреча Родов Расы у Х’арийского моря»

Волны Х’арийского моря, что ныне зовутся озером Байкал, с грохотом разбивались о гранитные утёсы, но над самой водой стояла звенящая, поконная тишина. Ратибор стоял на самом краю обрыва, устремив взор на беЗкрайнюю озёрную гладь. Ледяные, тяжёлые брызги заветной студёной вОды долетали до его лица, крупными каплями оседали на обветренных щеках и бороде, смывая пыль тысяч бранных вёрст. Гул бушующего моря отзывался низким рокотом в его груди, а порывы штормового ветра заставляли глухо звенеть стальные кольца кольчуги под дорожной епанчей. Здесь, у южной оконечности священного моря, в суровых краях Култука, уходящих высями в поднебесье хребта Хамар-Дабан, дышалось иначе — легко, свободно, как в далёком детстве, до того, как серый морок Столицы попытался накрыть Русь своим удушливым саваном.

По заветам Предков, именно эти неприступные земли издревле заселял х'арийский род — один из четырёх первородных родов Расы. Очи их светились сочной зеленью молодой хвои, а зоркий взор пронзал насквозь любую ложь и коварство тёмных сил Нави. Их натруженные руки, благословенные Богами, возводили великие города-храмы, ладные веси и неприступные заставы, которые серая инквизиция тщетно пыталась стереть из памяти земли.

Где-то здесь, в надёжных каменных тайниках х'арийских Зодчих, под толщей вековых скал и чистых вод, был сокрыт сокровенный камень, охраняющий проход к древней тайне Беловодья. Стоило поднять очи к выси, как сердце отпускало земную тревогу — там простирались чистые, звёздные небеса, где, как учили деды, истинно нет беса. Ратибор поправил тяжёлый походный плащ, чувствуя, как тёмные отроги Хамар-Дабана словно всматриваются в него из поднебесья, проверяя крепость его духа и чистоту помыслов.

— Ты ищешь Беловодье, Искатель? — голос Милавы заставил его вздрогнуть.

Она подошла беззвучно, словно соткалась из предвечернего приозерного марева. Ратибор даже не услышал её шагов, но в ту же долю сига почувствовал, как ледяной ветер Байкала вдруг отступил, уступив место тонкому, родному аромату таёжного багульника и кедровой смолой. Юная женЧина харийского рода держалась гордо, с врождённым благородством Хранительницы. Её очи цвета молодой хвои ласково и зорко всматривались в витязя, прозревая скрытую под железными доспехами созидательную жАру Асса.

— Твой путь был тяжёлым, — тихо продолжила она, и голос её лился ровно, точно лесной ручей. — Но помни: туда нельзя пройти с серебром на уме. Ныне в Яви правят волхвы — те, что волов хавАют, прославляя золотого тельца. Они обещают народам сытость, но морок обмана заставил ослеплённых забыть свои корни, усыпил их совесть и душу, отсекая их от Силы Рода. Они и сюда, к отрогам Хамар-Дабана, шлют своих соглядатаев, думая, будто тайные тропы х'арийцев можно купить. Они меряют мир монетой, позабыв Коны Прави.

— Я пришёл не покупать, — глухо ответил Ратибор.

Он посмотрел на свои натруженные, покрытые старыми бранными шрамами ладони, в которые въелась копоть пожарищ. В его очах отразился багровый, ярый отсвет заходящего солнца Ра.— Мой род выжжен супостатами. Мои родные очаги обращены в пепел. Мне не нужно серебро, Милава. Моя единственная ценность — память, которую я несу сквозь века.— Тогда слушай море, — Милава мягко положила тёплую руку ему на кольчужное плечо и указала на скалистый мыс, вдающийся далеко в бурлящие волны Култука.

Там, у самого обрыва, пРАведно боролся с наступающей ночной тьмой яркий костёр, у которого сидел седой старец в белоснежных одеждах. Золотистые искры от его пламени стремительно взлетали к ночным высям, сливаясь с Млечным Путём, точно живые сияющие буквицы праязыка.— Тебя ждёт Жрец — один из тех, кто Жизнь Рекущие. Он хранит память х'арийского рода и знает, как пробудить Белые Воды. Но его слово беЗплатно для тех, чьи помыслы чисты, и беЗполезно для тех, кто ищет выгоды. Иди, Ратибор.

— Море приняло тебя, теперь дело за Хранителем.

Ратибор молча кивнул Милаве и сделал первый шаг по скользким гранитным уступам Култука. Спуск к мысу был крутым, словно сама земля Хамар-Дабана испытывала крепость ног и твёрдость духа Искателя. Тяжёлые сапоги уверенно находили опору в каменных расселинах, а пальцы, привыкшие к мечу и плугу, цеплялись за выступы скал, пахнущие вековым мхом и ледяной озёрной сыростью. Чем ниже он спускался, тем сильнее ощущалась мощь Х’арийского моря.

Дыхание Байкала у самой вОды становилось гулким, похожим на рокот далёкого вечевого колокола. Ветер рвал полы походного плаща, швырял в лицо пригоршни студёной водяной пыли, но взгляд воина был прикован к одинокому огоньку костра на краю скалистого мыса. Огонь этот высился вопреки яростным порывам бури — ровно и светло, словно подпитывался не сухим валежником, а невидимой силой самой земли. Пламя дышало тонким, сокровенным ароматом сухой можжевеловой хвои и чистой смолы, а сами поленья светились изнутри ровным золотистым светом Прави, не оставляя копоти. Багровые отсветы пламени плясали на гладких прибрежных валунах, выхватывая из наступающих сумерек белые одежды старца.

Жрец сидел неподвижно, устремив взор в темнеющую беЗкрайнюю даль, и казался частью этих древних гранитных скал. Когда до костра оставалось всего несколько саженей, Ратибор ступил на ровную каменистую косу. Шум прибоя здесь внезапно стих, уступив место мягкому потрескиванию дров. Набегавшие на берег волны Култука теперь беззвучно лизали гальку, словно усмирённые вещим созвучием Рода. Тепло от костра мгновенно коснулось лица витязя, и остывшие на ледниковом ветру стальные кольца его кольчуги начали медленно впитывать это праведное, живое тепло, упреждая дорожную немочь в груди воина.

Шаги воина были беЗзвучны, но старец, не оборачиваясь, слегка приподнял голову. Золотистые обережные знаки на его холщовом облачении тихо затеплились, согласуясь с приближением Асса. Жрец знал — давно ведал, в какую именно долю сига Искатель опустит ногу на прибрежную гальку.

Часть 2. Саган-дайля и очищение РАзума. «Эхо Харийского моря»

Ратибор подошёл ближе к костру. Старый Жрец медленно поднял голову, и воину показалось, будто само время замедлило свой ход. На пришельца смотрел старец, чей возраст исчислялся веками, но в его облике не было и следа дряхлости Нави. Белоснежная, как вековой ледник Хамар-Дабана, борода опускалась на широкую богатырскую грудь, однако лик Жреца оставался моложавым, гладким, налитым упругой силой Прави, а могучие плечи легко держали вес белых одежд. Жрецы Расы жили по триста зим и более, упреждая увядание плоти чистой жАрой своего духа.

На пришельца смотрели пронзительные зелёные очи х'арийца, хранившие вековое знание земных стихий. Но и сам Жрец на долю сига замер. Из-под насупленных бровей Ратибора сияли чистые, как предрассветный байкальский лёд, голубые очи. Это был неоспоримый знак: перед Хранителем стоял Мужчина из великого рода Ассов Сияющих, чьи предки несли в мир чистый свет Ра. Два первородных рода Расы встретились у священных вод.

Заметив, как Ратибора вновь пытается захлестнуть багровый морок воспоминаний о сожжённой Родовой Веси, Жрец протянул сухую, но крепкую ладонь к кожаному мешочку на поясе. Старец достал горсть высушенных плотных листьев с серебристым пушком — заветную траву саган-дайля. Этот священный рододендрон рос лишь на скальных отрогах Хамар-Дабана, впитывая в себя силу байкальских ветров и чистый свет небес. Сама природа заложила в дикий кустарник мощь, способную пробуждать глубинную родовую память. Жрец размеренным жестом бросил рододендрон в самое сердце пламени.

Уголья оглушительно затрещали. Костёр вспыхнул ровным, высокогорным златобелым огнём, и над мысом поплыл густой, беЗподобный аромат. Горный, ни на что не похожий запах таёжной свежести, наполненный силой ярого солнца Ра и ледяных брызг Култука, мгновенно окутал Ратибора. Стоило воину сделать глубокий вдох, как думная гарь прошлого отступила. Тяжёлый свинец мести, выжигавший душу, беЗследно растворился. РАзум Асса Сияющего мгновенно очистился, а израненное сердце наконец отпустило земную тревогу. Дым саган-дайля не усыплял, напротив — он наполнил тело Ратибора звенящей, первородной бодростью. По жилам побежало светоносное, верное ведание того, кто он есть на этой земле.

Жрец едва заметно повёл ладонью в сторону уступов скал, беЗмолвным знаком подзывая Милаву к огню. Она приблизилась, и её беЗзвучные шаги вторили ритму прибоя. Голубой огонь Ассов в очах Ратибора и зелёный свет Милавы сошлись в одной точке. В этот миг между ними, Мужчиной и женЧиной Расы, вспыхнула мощная, созидательная жАра — ярый огонь духа, соединивший их родовую память. Узы, дремавшие под гнётом пережитого горя, развернулись во всей своей первозданной полноте.

Часть 3. «Окатыш Ра и Донные врата»

— Пришёл-таки, Асс Сияющий, — тихо произнёс Жрец, и его зелёные очи лучисто сощурились. — Твой род веками держал рубежи духа. И пусть ныне волхвы — те, что волов хавАют, славя золотого тельца, — выжгли твой кров, сияние очей твоих они потушить беЗсильны. Гляди на этот утёс, Ратибор. Настало время соединить твоё изначальное пламя и наше х'арийское точное ведание.Жрец достал из широкого рукава белых одежд небольшой гладкий голыш, выточенный из редчайшего, густого зелёного нефрита.

Под лучами костра на матовой поверхности проступили золотые нити х'арийских знаков.— Возьми это, Искатель. Перед тобой Окатыш Ра — древний оберег, сотворённый великими мастерами ещё во времена Великого Переселения. Старец замолчал, и в тишине над Х'арийским морем вновь пронеслось эхо предвечного сказа о пересечении лучей в ночном Створе. Жрец бережно передал заветный голыш воину и продолжил:

— Волхвы, погрязшие в обмане и стяжательстве, отдали бы всё за это сокровище, но для них оно беЗполезно — в чужих руках нефрит останется холодным и мёртвым. Тебе же он поможет ведать свет там, где мороки Яви попытаются ослепить РАзум. Направь Окатыш к поднебесью или опусти в Белые вОды — твоя жАра пройдёт сквозь его живые, резные каналы и высвободит скрытую мощь Предков. Он станет твоим щитом, но помни: древний образ подчиняется только точному Знанию и чистой воле Асса.

Ратибор уверенно протянул руку и принял Окатыш Ра. Его голубые очи засияли ярче, а ладонь окутало плотное, согревающее тепло пробудившейся родовой силы. Светоносные каналы зелёного нефрита налились изнутри чистым голубым светом, соединившись с золотой х'арийской вязью. Голыш признал своего хозяина.— Сильна твоя жАра, Ратибор, — тихо промолвил старец, и на его моложавом лице проступила суровая гордость. — Но и враг силён своей алчностью.

Лже-волхвы уже близко. Их помыслы черны, они ослеплены блеском богатства и не остановятся ни перед чем. Они ищут Кристалл Вечного Знания на самом дне Х’арийского моря, но без Окатыша Ра им никогда не открыть донные врата. Ты должен опередить их, Ратибор. И ты, Милава, иди вровень с ним.

Милава сделала шаг вперёд. Её зелёные очи цвета свежей хвои встревоженно блеснули в полумраке костра:— Куда ведёт нас Окатыш, Отче?— Кристалл сокрыт там, где холодные ключи впадают вглубь священного моря, укрытые древними знаниями, — Жрец указал рукой в сторону тёмных, вздымающихся к звёздам утёсов.

— Направляй Окатыш перед собой. Когда его золотые нити начнут пульсировать в такт с твоей жАрой, знай — проход близко. Но помни: серые посланники золотого тельца станут манить тебя, насылать мороки и пытаться подкупить твою верность. Стоит хоть на миг впустить в сердце корысть — и Окатыш погаснет, а жАра обратится в пепел.

Ратибор крепче сжал зелёный нефрит. В его груди, вытесняя былую боль от потери родного крова, разгоралось праведное пламя.

— Мы сбережём Кристалл, Отче, — твердо ответил Асс. — Мой кров выжжен, но дух его жив.

В этот момент со стороны ущелья донёсся странный, неестественный гул. Птицы, ночевавшие в прибрежных зарослях Култука, с тревожным криком взмыли в тёмное небо. Ветер резко переменился, принеся с собой тяжёлый, удушливый запах гари и серы — верный признак того, что ищейки золотого тельца подошли слишком близко к священным водам.

— Пора, — Жрец указал посохом на едва заметную расщелину в утёсе, скрытую густым лозняком. — Идите. И да пребудет с вами сила Первородных Родов.

Ратибор шагнул вперёд, чувствуя, как пульсирующая в руке жАра до предела раскаляет резные каналы оберега. Золотая вязь знаков ослепительно вспыхнула, и в тот же миг сама земля Култука глухо отозвалась им. Коны природы пришли в движение: самые скалы внутри расщелины словно раздвинулись, уводя тропу в сторону от Яви, а время для серых посланников снаружи растянулось, как густая смола. Ратибор и Милава скрылись в темноте утёсов, зная, что для ищеек золотого тельца этот путь теперь закрыт самой вечностью. Они уходили вглубь скал, навстречу великому поиску Кристалла Вечного Знания.

Глава 3 : «Мороки Култука»

Расщелина встретила их сырой прохладой и вековым запахом мха. Позади, за чертой сдвинутого пространства, небо заволакивало неестественной, маслянистой дымкой — серые посланники Золотого тельца подошли к остывающему костру Жреца. Но тёмные ищейки опоздали. Почуяв приближение врагов, старец сотворил сокровенный харийский уряд: его белые одежды на миг подёрнулись лазурным маревом, и Жрец беЗследно растворился в воздухе, слившись с изначальной силой гранитных скал. Серым слугам Нави достались лишь гаснущие угли да звенящая пустота прибоя.

Ратибор чувствовал, как тяжёлый, серный смрад обмана и стяжательства бьётся снаружи о гранитные скалы. Вражеские ищейки рыскали в паре шагов, их грубые голоса доносились глухо, словно из-за толстого слоя байкальского льда, но они топтались по пустому месту — точное Знание х'арийских Зодчих надёжно вычеркнуло этот путь из их земной Яви.— Они ищут то, чего здесь для них нет, — тихо произнесла Милава. Её зелёные очи цвета молодой хвои уверенно всматривались вглубь скальных завалов, пронзая густую подземную тьму. — Эти тропы открываются только на зов жАра. Окатыш Ра ведёт нас дальше. Ратибор выставил перед собой ладонь. Зелёный нефрит Окатыша Ра ровно и глубоко пульсировал в такт с его сердцем. Золотые нити знаков налились чистым светом. Они не освещали проход, как факел, а заставляли сами стены ущелья слабо светиться изнутри, указывая каждый поворот потаённого каменного пути.

Тайный коридор, прорубленный в самом сердце Хамар-Дабана, уводил их всё глубже вниз. Шаги путников были беЗзвучными — сдвинутый мир не возвращал эха. Ратибор шёл первым, крепко сжимая в длани заветный голыш. Густой зелёный нефрит наливался плотной, пульсирующей силой, словно в руке Асса билось само сердце древних гор, требуя исхода. Вскоре стены ущелья раздались в стороны, и тусклый изумрудный свет Окатыша Ра выхватил из подземной тьмы огромную, жуткую пещеру.

Ратибор резко замер, и рука его невольно легла на рукоять меча — перед ними лежали следы древнего, страшного погрома. Много веков назад серые посланники уже пытались отыскать сокрытый Кристалл. В своей слепой алчности тёмные хозяева не ведали потаённых х'арийских троп, а потому действовали беЗпощадной силой: они нагнали сюда тучи порабощённого народа от мала до велика и заставили их заживо зарываться в землю, вгрызаясь в глухой гранит. Вся пещера была изуродована следами их кирок, изрыта глубокими провалами и завалена грудами колотого камня.

Милава шагнула ближе к Княжичу, и её зелёные очи цвета молодой хвои, уверенно всматривавшиеся вглубь скальных завалов, вдруг подёрнулись горькой, пРАведной слезой.

У подножия огромных, полусгнивших деревянных тачек, намертво вросших в подземную глину, лежали кучи ржавого, тяжёлого железа. Это были ломаные орудия труда, разорванные цепи и кандалы, которыми недолюдки Нави приковывали невольников к скалам. Но сильнее всего по сердцу Хранителей ударило другое — среди тяжёлых взрослых оков они увидели крохотные, совсем маленькие железные кольца. Серые посланники не щадили никого: они заковывали в эти цепи малых детей, заставляя их наперекор неокрепшим силам таскать огромные, неподъёмные тачки с породой.

Ратибор заскрежетал зубами, чувствуя, как созидательный жАр в его груди вскипает праведным гневом, а Окатыш Ра в его длани отозвался гневным, пульсирующим багрянцем. Память Крови кричала в витязе, сопереживая замученным в этих застенках сородичам.— Они изрыли все горы, сгубили тысячи душ, но Око Тьмы так и не разверзло донные врата, — глухо, сдерживая ярость, промолвил Ратибор, всматриваясь в детские оковы.

— Золото не пРАродит мудрость, оно плодит лишь смерть.— Земля помнит их боль, Ратибор, — тихо отозвалась Милава, бережно касаясь его руки, успокаивая бушующую жАру воина. — Души этих чад давно в чертогах Прави, а их мучители пРАведно ответят пред Коном. Идём. Нам нужно сберечь Кристалл, чтобы эта серая чума никогда больше не осквернила нашу Русь.

— Смотри на вОду, Ратибор, — Милава мягко коснулась его плеча, передавая Княжичу сокровенный ток харийского ведания стихий. Её зелёные очи цвета молодой хвои, уверенно всматривавшиеся вглубь скальных завалов, теперь пРАведно сияли, пронзая бушующую пучину. Княжич поднял зелёный голыш и направил его луч прямо в сердце водоворота.

И в тот же миг водная бездна отозвалась на его созидательную жАру. Потоки, пронзённые изумрудным светом нефрита, на долю сига замедлили свой бег — точно так же, как время для преследователей снаружи. Вся бушующая вырь в одно мгновение остекленела, сделавшись прозрачной, словно чистейший байкальский лёд. Сквозь эту застывшую толщу, глубоко на дне подземного Створа, Ратибор увидел то, что скрывали древние знания предков.

Там, среди тысяч обычных валунов, покоился невзрачный, серый, покрытый мхом камень. В ту же долю сига Хранители замерли, и каждый из них ощутил, как подземная тишина грота наливается их собственными, потаёнными чувствами. Все мускулы Ратибора мгновенно напряглись, превратившись в кованый монолит, а челюсти сжались до глухого скрежета. Ярость за свой осквернённый народ и сожжённый супостатами кров неподъёмным свинцом рванула из глубин его существа, требуя бранного исхода.

Но витязь вовремя вспомнил завет Старца. Собрав всю свою ратную волю, ЧелоВек заставил эту бушующую бурю утихнуть, заперев мысли о мщении глубоко внутри, дабы чёрный огонь обиды не разрушил обережный лад и не погасил Окатыш Ра. Зелёный голыш в его руке, едва успевший затеплиться тревожным багрянцем, снова налился чистым, ровным изумрудным светом.

Милава же, чей взор ещё пРАведно хранил отсвет недавних слёз по замученным в пещерах невольникам и малым детишкам, чутко уловила это страшное, каменное напряжение воина. В её девичьем сердце, оберегавшем чистоту харийского Рода, отозвалась глубокая, сострадательная боль за этого израненного Княжича, потерявшего всё. Но сквозь эту скорбь в её душе рождалось и иное, сокровенное чувство. Глядя на его могучий стан, на суровый и честный лик, обуздавший собственную ярость ради спасения Кристалла, Милава впервые почувствовала, как в ней просыпается ЖенЧина. Этот сильный, надёжный Мужчина пРАведно нравился ей. Рядом с ним, наперекор серым посланникам и близости Пекла, её вещая душа обретала звенящую уверенность и покой.

Снаружи он казался совершенно мёртвым и пустым. Серые посланники Золотого тельца, искавшие блеск червонного золота, никогда бы не удостоили его взглядом. Но для очи Асса Сияющего, смотрящего сквозь Окатыш Ра, серый булыжник изнутри едва заметно пульсировал ровным, небесным голубым огнём. Внутри этого серого камня, запечатанный в ларец и залитый воском, ждал своего часа Кристалл Вечного Знания.— Мы нашли его, — выдохнул Ратибор, чувствуя, как его собственная жАра в груди отозвалась на этот далёкий голубой свет со дна. — Он там.— Но как нам спуститься в этот Створ?

— Милава нахмурилась, всматриваясь в бездну. Её зелёные очи цвета молодой хвои, уверенно всматривавшиеся вглубь скальных завалов, теперь с тревогой отражали остекленевшую вырь. — Сила Окатыша удерживает пространство, но если мы сделаем шаг в поток, нас утянет на самое дно моря. Коны природы требуют точного Знания, чтобы взять это сокровище.Ратибор не успел ответить. В этот момент гранитный свод грота над их головами жалобно застонал. Изменённое пространство Култука начало вибрировать, покрываясь багровыми трещинами. Позади, у самого входа в расщелину, раздалось зловещее, дикое завывание.

Это чернокнижники лже-волхвов, ведомые жаждой наживы, пустили в ход тёмные чары. Не имея силы созидать, они умели лишь разрушать. Их заклятия, пропитанные ядом стяжательства, тяжёлым багровым туманом поползли по ущелью, пытаясь силой проломить невидимую стену времени. Тёмная ворожба жадно вгрызалась в Коны природы, пытаясь насильно вернуть сдвинутую гору назад — в земную Явь, чтобы выдать Хранителей и рассеять свет первородных Родов.— Они ломают время! — Милава вскинула руки, и её очи вспыхнули вековым знанием стихий. — Долго ущелье не продержится, чёрная ворожба разрывает скалы! Ратибор, Окатыш! Соедини его силу с потоком, пока мороки Нави не ослепили нас!

Она шагнула назад, повернувшись лицом к затрещавшему коридору, откуда уже выползали первые клубы багрового тумана. Х'арийка широко развела руки, дланями навстречу наступающей тьме. Её зелёные очи цвета молодой хвои, уверенно всматривавшиеся вглубь скальных завалов, теперь вспыхнули ровным, изумрудным светом точного Знания.Милава не стала выкрикивать заклинаний — Коны природы не требуют крика, они требуют сонастройки. Она запела древний, тягучий напев, пробуждая память самого камня Хамар-Дабана и призывая чистый горный воздух Култука.

Песнь Белых Вод:

Ой ты, море ночное, Х’арийское, Глубина твоя вещая, чистая! Разолейся волной под утёсами, Пробудись под Сварожьими звёздами.

Занимается Рассвет над просторами, Очищается РАзум от морока. Удержи, Мать-Вода, чары тёмные, Что ползут на устои рождённые.

Ты гори, наша жАра, не гасни в ночи, Светлый Асс, из ладони огонь источи! Пусть расколется камень на самом дне, Чтоб вернулись Ключи ко руСкой земле!

Зелен-камень в руке, очи льдом сияют, Коны Прави от выжженных мест воскресают. Унеси, о поток, слуг Тельца во мрак, Да прославится Рассвета великий знак!

Там, где багровые чары чернокнижников пытались разорвать и раскроить вековой уклад времени, всё вокруг Милавы уплотнилось. Воздух грота стал прохладным и звенящим, как предрассветный байкальский бриз. Стоило тёмному туману стяжательства коснуться этой невидимой х'арийской заставы, как он с шипением застывал, теряя свою разрушительную силу, и беЗсильно опадал на гранитный пол мёртвой серой росой. Время, упрямо взламываемое вражеской ворожбой снаружи, внутри грота удерживалось непоколебимо.

Голос Милавы взмывал всё выше под своды грота, перекрывая яростный скрежет вражеской ворожбы. Каждое слово Песни Белых Вод снимало замки с Кристалла:—

Зелен-камень в руке, очи льдом сияют, Коны Прави от выжженных мест воскресают. Унеси, о поток, слуг Тельца во мрак, Да прославится Рассвета великий знак!

С последним звуком её голоса золотой ларец, плавно поднявшийся по водяной шахте, мягко опустился в широкую длань Ратибора. Стоило Ассу Сияющему сомкнуть пальцы на кованой крышке, как небесный голубой огонь Кристалла Вечного Знания вспыхнул сквозь восковые оковы, соединяясь с его собственной жАрой. Сияние первородного Света пронзило грот, и в ту же долю сига сдвинутое время Култука окончательно лопнуло.Гранитный свод над ними с грохотом раскололся. Багровый туман чернокнижников хлынул внутрь, но было уже поздно.

— Держись за меня! — крикнул Ратибор, одной рукой перехватывая ларец, а другой крепко привлекая к себе Милаву.Он не стал бежать назад к коридору. Послушный Конам Прави и точной воле Асса, заветный голыш в его длани выдал последнюю, ослепительную зелёную вспышку. Сухой воздушный проход внутри исполинской выри мгновенно закрылся. Потоки потаённого холодного ключа с утроенной силой рухнули вниз, увлекая путников за собой в бездну.

Они не почувствовали удара о камни. ВОда, признавшая своих Хранителей, бережно приняла их тела. Неестественный серный смрад, багровые мороки чернокнижников и рушащиеся скалы Хамар-Дабана остались где-то далеко вверху, в земной Яви. Бурный подземный Створ пронёс Ратибора и Милаву сквозь каменное основание утёсов и с силой выбросил глубоко под вОду — в ледяное, чистейшее и беЗкрайнее Х'арийское море.

Сквозь толщу озёрной вОды Ратибор открыл очи. Над ними, на недосягаемой глубине, пробивались первые, самые чистые лучи Сварожьего Рассвета. Враги остались на берегу, ослеплённые собственной алчностью и ядовитым туманом, а Кристалл Вечного Знания, сокрытый в золотом ларце, наконец-то возвращался в родную обитель — в руки Света.

Глава 4. Рассвет над Х’Арийским морем.

Обволакивающая глубина Х’Арийского моря не обожгла тел Хранителей ледяной стужей, а бережно приняла их в свои вещие объятия. Бурлящие потоки подземной реки, недавно грохотавшие в водоворотах и бушевавшие кружевами белой пены, вырвали Ратибора и Милаву из рушащегося грота, утихали в глубине плавно ослабив свои тёмные объятия.

вОда Байкала, ведающая Коны Прави, словно сама подталкивала уставших путников кверху, помогая им подняться к предрассветным небесам. Миновав подземное русло у подножия Хамар-Дабана, они вынырнули в небольшой котловине, отделённой от моря каменной косой Шаманского мыса. Ратибор широкими взмахами устремился к струящемуся сверху свету. Он чувствовал, как трепетные ладони великого моря подхватывают его, забирая тяжесть кольчуги. «Слава Роду, вОда признала своих... Берег близок», — пронеслась в его РАзуме чистая, звенящая благодарность. Ратибор крепко прижимал к груди золотой ларец и увлекал за собой Милаву. Силы покидали Хранительницу, - Милава ведала, что Жива-вОда не оставит их, бережно донесёт до каменистой тверди. Но внутренний взор её оставался ясным, «Ещё единый взмах... солнце Ра уже встречает нас», — беЗмолвно вторила она токам великого моря.» Это было тихое, укрытое от штормов место. Ратибор первым нащупал ногами каменистое ровное дно. Тяжёлые кольца его кольчуги потянули витязя вниз, но Асс Сияющий твёрдо устоял. Удерживая ларец у сердца, он повернулся к Милаве, которая уже устала и плыла из последних сил, её русая коса намокла и тянула вниз , делая её гребки тяжёлыми.

Ратибор шагнул ей навстречу, бережно, но крепко перехватил её за руку своей широкой, мозолистой дланью и одним мощным, но мягким богатырским движением вынес девицу из прибрежной пучины на сушу опустив на плоский прибрежный валун под нависшим скальным козырьком. Тяжёлые, крупные капли заветной студёной вОды с тихим перезвоном скатывались с их крапивных одежд, разбиваясь о береговой гранит. Но внутри, под защитой родовой силы, у обоих продолжала ровно и глубоко биться исконная жАра. Священный огонь духа не позволял телам остыть даже после байкальской бездны. Милава сидела на этом ровном камне, ладно поджав под себя ноги в мокрых сапожках. Её зелёные очи цвета молодой хвои, ещё недавно уверенно пронзавшие тьму скальных завалов под землёй, теперь заворожённо смотрели на ларец. От девицы шёл густой, согревающий аромат таёжного багульника, смешанный со студёной озёрной влагой. Скрытые в её потаённых карманах сушёные веточки этой обережной травы, защищающей Хранителей от навьего духа, теперь щедро отдавали свой аромат: исконная жАра, бившаяся в груди харийки, нагревала мокрую ткань и не позволяла ей остыть после байкальской бездны.

— Мы успели, Ратибор, — тихо, почти шёпотом произнесла харийка, и её голос едва уловимо дрожал от той великой созидательной силы, что осталась в ней после Песни Белых Вод. — Чёрная ворожба ищеек не смогла сломать волю Предков. Мороки Нави беЗсильно пали у наших ног

— Но погляди на Окатыш Ра... — медленно произнес Ратибор и с усилием разжал правую длань. Пальцы витязя, сведённые судорогой от долгого бранного напряжения, неохотно подчинились воле. Зелёный нефритовый голыш, что прорубил им путь в подземном Створе, на глазах менял свой лик. Его потаённые золотые нити больше не пульсировали ярым светом, а сам оберег стремительно остывал, погружаясь в вековой покой.

Свою часть точного ведания он честно передал Хранителям и теперь засыпал, словно живое, уставшее существо. Отдав излишек ярого тепла, нефрит стал прохладным, мягко остужая натруженную ладонь Княжича. Витязь бережно опустил уснувший голыш в холщовый нательный мешок. Теперь судьба Кристалла, сокрытого в золотом ларце, больше не направлялась камнем

— она полностью зависела от чистой воли Асса и той пРАведной жАры, что продолжала ровно гореть в его груди. Студёный ветер Байкала, прорвавшийся сквозь гранитные выступы косы, заставил Княжича вздрогнуть — мокрые, тяжёлые кольца кольчуги под епанчей начали ощутимо леденить тело. Но в этот миг на небесных часах Сварога предвечный круг замкнулся.

Первый луч истинного солнца Ра наконец-то пробил утреннюю серую дымку над беЗкрайней озёрной гладью, окрасив вершины Хамар-Дабана в багряный, пРАздничный цвет. Плотный светоносный поток скользнул по прибрежным гранитам котловины, упал на полностью залитый жреческим воском ларец и озарил всю руСкую землю началом новой, великой эпохи. Хранители одновременно затаили дыхание, ловя ликами это первое пРАведное тепло.

Витязь легко поднялся на ноги. Молодое, могучее тело быстро разгоняло натруженную усталость после подземной сечи. Княжич уверенно оглядел чистую кромку берега под нависшим гранитным козырьком скалы — котловина оказалась щедрой на дрова. Х’Арийское море во время яростных осенних штормов издавна выбрасывало на прибрежную гальку плавник — огромные стволы многолетних кедров и лиственниц, до звона высушенные байкальскими ветрами и палящим летним солнцем. Прежде чем отправляться в долгий путь, Хранителям необходимо было обсушиться у живого огня, вековые стволы кедров ждали их, готовые поделиться своим теплом.

Ратибор подошёл к одной из таких колод, тронул её широкой ладонью. Древесина была звонкой, совершенно свободной от гнили и до самой сердцевины налитой густой, пахучей древней смолой. Он собрал охапку смолистых щепок и крупных ветвей, сложив их в небольшое х'арийское кострище возле валуна — колодцем, как учили деды, чтобы воздух свободно питал пламя по вечным Конам природы.

Ему не нужны были огнива или кремни, изобретённые для тех, чей дух угас. Асс опустился на одно колено перед сложенными ветвями, протянул длань и сосредоточился. Голубой огонь в его очах вспыхнул ярче, и из кончиков пальцев сорвался тонкий луч чистой жАры. Живой поток родовой силы коснулся коры.

Дерево мгновенно отозвалось: щепки весело затрещали, и над каменистой косой взметнулось высокое, ровное золотистое пламя. Дым от этого костра шёл прозрачный, почти невидимый глазу. Он уходил прямиком в чистое поднебесье, не выдавая место стоянки чужим ищейкам.Витязь опустился на камни напротив девицы, по другую сторону от взметнувшегося тепла, и бережно поставил золотой ларец на плоский валун между ними. Окутанный жреческим воском ковчег мягко отражал багровые отблески живого огня.

— Обсушиться тебе надо, Милава, — негромко, но пРАведно молвил Ратибор, обернувшись к девице. — Родовая жАра стужу к сердцу не подпустит, но мокрая ткань под байкальским ветром — плохой попутчик в дороге.Харийка подняла на Ратибора очи цвета молодой хвои и нежно улыбнулась, продолжая отжимать тяжёлую русую косу:

— Твоя правда, Княжич. Живое пламя сейчас — лучший лекарь. Милава придвинулась ближе к костру, но не столько ради тепла, сколько из уважения к его заботе. Зелёный х'арийский узор на рукавах её крапивной рубахи под лучами Ярила заиграл, словно оживая. Девица устремила пронзительный взгляд в самую сердцевину призрачной лазури золотистого пламени. Для неё этот чистый огонь, рождённый родовой силой Асса, стал вещим ворожейным Оком. По вечным Конам природы стихии всегда перекликаются друг с другом: пламя кедрового плавника, росшего некогда на склонах Хамар-Дабана, тончайшими невидимыми нитями оставалось связано с пространством этих священных гор.

Смотря на танцующие всполохи пламени, Милава заглянула вглубь кострища и увидела думы недругов. Вспыхивающие искры и летучие языки огня начали меняться для её глаз, складываясь в потаённые образы. Сквозь янтарные пляски пРАведного пламени она наяву прозрела чёрные, алчные мысли чернокнижников у Култука, узрела их планы и беЗпредельную злобу. Слуги Золотого тельца, исходя лютой злобой из-за упущенного Кристалла, уже выставили заслоны вдоль всей береговой линии. Их ищейки чадили багровыми факелами, но искали вслепую, не понимая, куда ушёл след Первородных.

Они думали перехватить Хранителей на низинных тропах, но все их умыслы были открыты х'арийской деве. В этот же миг, стоило солнцу Ра коснуться сокровища, как древний обережный воск, укрывавший его от алчного взора врагов, тихо затеплился. По котловине поплыл едва уловимый, сокровенный дух дикого лесного мёда и прополиса — так пахла заветная защита Предков, спасавшая Ключи Творения сквозь Ночь Сварога.

Сквозь эту восковую толщу проступили чистые, сияющие небесные символы Расы, свитые в нерушимый узор. Багровые омороки чернокнижников окончательно растаяли без следа, растворяясь в утренних лучах, и Ратибор почувствовал, как к его РАзуму возвращается звенящая, родовая ясность, начисто смывая думную гарь подземных застенков.

— Наша стезя лежит на запад, — уверенно молвила Милава, и её взор вернулся из огненных далей, вновь налившись хвойной зеленью. — Через заснеженные пики, мимо городов Яви, где люди забыли Коны Рода ради полной кормушки и обещаний сытости. Там мороки обмана слишком сильны — нас выдадут за пригоршню медных монет.

Но сперва нужно добраться до Беловодных земель, чтобы пробудить Кристалл, что лежал в бездне под древним воском долгие тысячи лет.Ратибор посмотрел вдаль, туда, где за беЗкрайней водной гладью Х’Арийского моря скрывались потаённые рубежи великой прародины.— Мы пойдём туда, — озвучил волю Асс Сияющий. — Вглубь Беловодных земель, где ещё живы Хранители Первородных Родов.

Кристалл должен пробудить разум всей руСкой земли.Витязь склонился к валуну, бережно обернул золотой ларец плотным походным сукном и уложил его на самое дно заплечного мешка. Оставленный пока в неприкосновенности вековой воск надёжно гасил небесную мощь Кристалла Вечного Знания, не давая вражеским чернокнижникам засечь его тайное сияние.— Пора, Милава.Княжич затушил остатки беЗдымного костра, не оставив на каменистой косе Шаманского мыса ни единого следа.

Утро Ра окончательно занялось. Вещее Око огня закрылось, уступив место земному взору, но пРАведное знание осталось в сердце харийской девы: теперь Хранители ведали каждый шаг своих недругов. Их стезя лежала на запад, к Олхинским кручам, и они были готовы беЗшумно миновать заставы серых, оцепивших всё побережье.

Ратибор и Милава двинулись вдоль кромки вОды, прижимаясь к исполинским, нависшим над морем гранитным скалам Шаманского мыса. Каменистая коса расширялась, уступая место суровым валунам. Позади, со стороны Култука, серый смрад становился всё тяжелее — чернокнижники лже-волхвов выставили плотные кордоны. Их безжалостные наймиты, ослеплённые алчностью прислужники, которым чёрная ворожба усыпила совесть и душу, растянулись цепью по всему побережью.

Впереди, прямо у подножия скального прижима, путники замерли. В паре десятков шагов от них, на узкой береговой тропе, стояли трое серых дозорных. В руках они держали чадящие багровые факелы, чья тёмная морь маслянистым туманом ползла по гальке, пытаясь нащупать живую жАру Хранителей. Омороченные испуганно переговаривались, вглядываясь в утренние воды Х’Арийского моря.

Они искали золото и блеск, их думы были полны наживы.— Нам нельзя принимать открытый бой здесь, у самой вОды, — одними губами прошептал Ратибор, касаясь рукояти ножа. — Гул сечи разнесётся по всему Култуку, чернокнижники мгновенно стянут сюда все свои силы.— Обойдём их по Конам природы, — тихо отозвалась Милава.

Ищейки стояли так близко, что Ратибор наяву зрел их мутные, сонные глаза. Один из наймитов повернул голову прямо в сторону Хранителей, на миг прищурился, но его взор, затуманенный чадом багрового факела, скользнул мимо. Для слуг Золотого тельца Ратибор и Милава в эти мгновения сливались с замшелыми прибрежными скалами и холодным озёрным туманом — для ослеплённых медью душ Первородные просто стёрлись из земного мира.

К полудню они миновали первый кордон, затем беЗзвучно обошли и вторую заставу серых, скрытую в густых зарослях лозняка. Чёрная ворожба курилась тьмой в стороне, беЗсильная против чистой воли Хранителей. Только когда скалистый прижим Шаманского мыса остался далеко позади, а берег круто повернул к лесистым подножиям Олхинских круч, завеса вокруг них растаяла.Ратибор и Милава оказались у самого начала потаённой таёжной тропы, которая вела их всё выше, врезаясь в крутой склон гранитной горы.

Под ногами витязя крошился вековой камень, а великое Х’Арийское море далеко внизу казалось выглаженной блесной, налитым свинцом. Витязь шёл впереди, то и дело оглядываясь на спутницу. Юная харийская дева устала, но в её зелёных глазах, отражавших цвет таёжной хвои, не было и капли страха.

Над их головами, среди крон вековых лиственниц, словно лесной ветерок, беЗшумным духом скользила Рысь. Ступая бережно и опережая Хранителей, дикая кошка вдруг замерла на массивном выступе. Шерсть на её загривке поднялась дыбом, а из пасти вырвалось глухое, утробное рычание.Ратибор среагировал мгновенно. Он вскинул руку, приказывая Милаве замереть.

В ту же секунду вершина горы содрогнулась: с оглушительным рёвом сверху сорвался огромный валун, а за ним, увлекая за собой груды гранитной крошки, ринулась каменная лавина. Земля уходила из-под ног, эхо взрывающегося гранита закладывало уши, грозя похоронить путников заживо.

Милава не испугалась — она шагнула к Ратибору и крепко сжала его ладонь. Сырой воздух вокруг них вмиг подёрнулся и пошёл странной, звенящей рябью, сдерживая напор падающей круши.— Это не горы гневаются, Асс, — тихо, но уверенно произнесла она, глядя прямо в бушующий поток камней. — Это чернокнижники бьют в спину, пытаясь обрушить саму твердь Хамар-Дабана. Навья злоба беЗсильна против воли Рода, этот каменный морок не сломит нас!

Ратибор ответил на её рукопожатие крепким хватом. В ту же секунду голубая искра его воинского духа сплелась с природным веданием девушки. Они не стали тратить силы на возведение невидимых стен или щитов — они просто отказались верить в чужую ворожбу.

И морок отступил. Стоило их внутренней жАре соединиться, как грохот лавины обратился в пустое шипение. Огромные валуны, готовые раздавить Хранителей, на глазах превратились в клочья гнилого, сизого тумана. Настоящая гора оставалась недвижима — серые лишь пытались испугать их, заставить выдать себя, растратив Родовую силу на защиту.

Внутренняя жАра Хранителей выжгла чужой оморок до основания, не оставив от злобы серых даже воспоминания. Родной гранит под ногами снова стал тёплым и надёжным, приветствуя своих защитников. Милава медленно отпустила ладонь Княжича, чувствуя, как Земля благодарит их за очищение.

Сверху, с массивного уступа, беЗшумной тенью спрыгнула лесная Рысь. Убедившись, что ведовской обман рассеялся и Хранители невредимы, дикая кошка лишь на миг замерла, вглядываясь в них умными янтарными очами.

Наказ Жреца на Шаманском мысе она исполнила. Прыжками устремившись по скальным кручам вниз, живой вестник таёжных Чертогов растворился в чаще — её ждал долгий обратный путь к Жрецу Всеславичу, пославшему её на выручку Первородным.

Глава 5 «Каменные стражи Майготы»

Олхинская тайга встретила Хранителей глухой, древней прохладой. Крутой подъём заставил их мерить шаги с особой осторожностью. Гранитные отроги нагорья уходили стремительно вверх, заросшие могучими кедрами и замшелыми лиственницами. В этих первозданных дебрях шёл к своему исходу седьмой месяц Лѣта — серпень.

Сентябрьское солнце Ра ласково золотило кроны деревьев и кустарников. Редкие рябины горели багрянцем. Под ногами Ратибора и Милавы лежал мягкий ковёр из хвои и спелой брусники, что, словно яркие бусинки, рассыпанные чародеем, приглушала любой звук. По камням же островками расположилась иссиня-чёрная черника. Ягоды, согретые полуденным теплом, так и манили к себе. Ратибор на ходу сорвал веточку спелой черники и, обернувшись, протянул девице

— Угощайся, Милава. Тайга сама нам стол накрывает, пРАведно встречает Хранителей. Харийка приняла угощение, и её губы окрасились тёмным соком. Она мягко улыбнулась витязю

— Добрый знак, Княжич. ПриРода делится силой — значит, одобряет наш шаг.

На крутом уступе Хранители невольно замедлили шаг, а после и вовсе остановились, заворожённые открывшейся взору красотой осенней приРоды. Тайга внизу расстилалась бескрайним золото-багряным морем, над которым курился лёгкий полуденный туман.

Ратибор окинул взглядом полыхающий лес и негромко, задумчиво произнес:

— Вот и вересень на пороге... Седьмой месяц от того дня, как грозная богиня Марена ушла в свои ледяные чертоги, уступив землю весеннему теплу. Помню, как в нашем Заполье праздновали Новолетие. Велик День!

Весь град высыпал встречать пробуждение жизни. Огни жгли до небес, пекли круглые караваи — как солнце Ра, бРАли благословение у жрецов на новые труды. Отец тогда впервые позволил мне возглавить праздничный выезд дружины. А как у вас, в харийских землях, чтят этот день? — У нас, харийцев, Новолетие — праздник тихий, глубокий, — отозвалась она, бережно поправляя на груди оберег, серебряную Звезду Лады-Богородицы. — Мы не шумим на торжищах, не славим шумным пиром свои избы. Когда Мара отступает, наши старейшины первыми идут в священные дубравы.

Мы благодарим Землю-Матушку за то, что сберегла нас в лютую стужу, и поем пРАвные славления Предкам-Пращурам. Девицы плетут венки из первых весенних трав и опускают их в тайные лесные ручьи, испрашивая у Живы-Богородицы пРАведной доли. отчие земли. Девицы плетут венки из первых весенних трав и опускают их в тайные лесные ручьи, испрашивая у Живы-Богородицы пРАведной доли.

Милава запела весеннюю песенку вспомнив отчие зеили:Её чистый, напевный голос легко полетел над девственной тайгой, вплетаясь в морозный воздух Алтая:

А пришла Весна, Весна красная, Ой лёли-лёли, Весна красная! Принесла Весна золоты ключи, Ой лёли-лёли, золоты ключи.

Ты замкни, Весна, зиму лютую, Ой лёли-лёли, зиму лютую! А отомкни, Весна, лето тёплое, Ой лёли-лёли, лето тёплое!

Зароди, Весна, жито густое, Жито густое, колосистое, Ой лёли-лёли, колосистое!

Чтобы было с чего пирогов напечь, Пирогов напечь, киселя сварить, Ой лёли-лёли, киселя сварить!

Праздники наши похожи, Ратибор, ведь корень у нас один. Только у вас, в Заполье, больше яри, огня да удали молодецкой, а у нас — молчаливой мудрости лесов.

Витязь внимательно выслушал харийку, дивясь тому, как ладно и пРАвильно звучали её слова. Разность их обычаев не разделяла их, а словно сплеталась в единый узор, укрепляя дух перед встречей с тем, что ждало впереди.

— Добрые у вас обычаи, Милава, — искренне ответил Ратибор. — Сердцу тепло от таких речей. Ну, веди, харийская дева. Время не ждет, а Каменные стражи Майготы уже близко.

И они двинулись дальше, но теперь глухая таёжная тишина уже не казалась им чужой и давящей.

— Тяжело нести сокровище? — тихо спросила Милава, шагая рядом.— катомка ладно давит на плечи, — отозвался Асс Сияющий, поправляя лямки.Золотой ларец, надёжно укрытый древним обережным воском и походным сукном, продолжал хранить молчание.

Ратибор мысленно радовался их родовой осторожности: плотная восковая броня Предков крепко держала великую силу в тайне, делая её невидимой для далёких оморочных чар чернокнижников, корёжащихся в беЗсильной ярости внизу, у Култука.

Они намеренно обходили торные тропы и растоптанный чужаками Култу́кский тракт, где слуги Золотого тельца могли выставить явные заставы. Их путь пролегал по потаённым звериным ходам, которые открывались только беЗмолвному Голосу Рода и зоркому взгляду харийской девы. Горы, веками ждавшие возвращения Хранителей, величаво принимали их в свои древние недра и с радостью делились своими дарами. Гранитные кручи беЗмолвно укрывали путников под исполинскими кронами кедров от любого вражьего взора. Пробуждённая внутри Ратибора и Милавы жАра ровно и глубоко струилась по жилам. Она не просто грела тела после ледяной байкальской бездны, но наполняла мышцы звенящей, неутомимой силой Первородных Родов.

Ратибор шёл первым, то и дело бросая взгляд на северный горизонт. Туда, сквозь беЗкрайние таёжные просторы, его непреодолимо манил далёкий, пРАведный зов Предков из священного Асгарда Ирийского. Великий Град Богов, откуда пошла сила его Рода, беЗмолвно посылал Ассу свою поддержку, подпитывая исконную жАру в груди витязя сквозь тысячи вёрст.

— Нам предстоит долгий Путь, — прервал молчание Ратибор, всматриваясь в просветы между ветвями. — Наш РАзум держит твёрдый ориентир на запад — туда, где за тысячи вёрст равнин вздымается белоснежный небесно-голубой престол Руси Светлой, великая гора Белуха. Путь неблизкий, через всю Сибирь идти придётся. Но Белуха ждёт, там Кристалл обретёт свою истинную обитель.

— Коли Кристалл зовёт, то и тысячи вёрст пред ним растают, — голос её прозвучал чисто и без малейшей дрожи. — Саянские кручи проведут нас тайными тропами, Княжич. Мой дух готов, вместе шагнём.

Вечерело. Таёжная глушь начала редеть, уступая место суровым, выветренным скалам. Сквозь заросли стланика проступили величественные серые силуэты — древние скалы-останцы, похожие на застывших каменных волотов. Это была величественная вершина Камня Майготы, высшая точка всего плато, взметнувшаяся в поднебесье на две сотни с седмидесятью саженей. Отсюда, с головокружительной высоты Майготы, всё Прибайкалье лежало как на ладони.

На востоке свинцовым зеркалом блестело Х’Арийское море, а на северо-запад уходили беЗкрайние таёжные равнины, ведущие к заветным рубежам Алтайского Беловодья. Милава подставила лицо хлёсткому горному ветру, который трепал её русые волосы.«Высоко зашли, — беЗмолвно подумала дева, глядя на далёкую полоску Байкала. — Здесь и воздух другой, чистый. Никакой серый морок сюда не дотянется».

Милава посмотрела вдаль, мысленно измеряя грядущие вёрсты.— Давай переведём дух, Ратибор, — тихо промолвила харийская дева, выходя на открытый уступ прямо к подножию гранитных исполинов.

Ратибор бережно прислонил заплечный мешок к подножию Каменного Стража, неотрывно всматриваясь в расстилающиеся внизу дали. Они опустились на плоские валуны, чтобы дать ногам долгожданный отдых. Горный ветер яростно бился о гранитный прижим, но вещее тепло Первородных Родов надёжно хранило Хранителей, превращая студёные порывы в приятную прохладу.

Путь лежал неблизкий: предстояло одолеть глубокие котловины, суровые отроги, Кумуринские каменные осыпи-курумники, вечные ледники, продуваемую ярыми ветрами Чуйскую степь и дикие хребты. И только тогда они подойдут к подножию великой горы Белухи. Но сердце харийской девы оставалось спокойным — она твёрдо ведала, что Кристалл Вечного Знания должен быть надёжно укрыт от алчных глаз.

Внезапно по её спине пробежал леденящий холодок. То было не дыхание горного ветра, а потаённое, грозное предчувствие.

Милава резко обернулась ощутив, как на глазах с каждым ударом сердца, истончается и меняется, сама ткань Яви и резко обернулась назад, к покинутому Култуку. Её взор потерял земное зрение, устремляясь сквозь вёрсты и скалы, а сакральный узор на рукавах рубахи налился глубоким, призрачным Светом. Она прозревала грядущее, готовая защитить будущее всей руСкой земли.

Ратибор, уловив резкое движение спутницы и быстро поднявшись на ноги, привычно положил руку на рукоять верного клинка, а тело заняло боевую стойку, закрывая деву с опасного направления. Взгляд Асса стал стальным, высматривая малейшую угрозу в подступающих сумерках, а весь его дух обратился в слух и бдительность.— Что зрят твои очи, Милава? — собранным, низким голосом спросил он, готовый встретить любого врага.

Прямо в эти мгновения харийская дева наяву зрела то, что происходило внизу.

По вечным Конам природы стихии этого священного плато тончайшими нитями оставались связаны с побережьем, и харийская дева наяву зрела то, что происходило в эти минуты внизу. Вековой морок обмана, которым чернокнижники опутали здешние земли, лопнул, как гнилая нить!

Очи девы цвета молодой хвои победно блеснули, а у губ пролегла суровая, гордая складка.— Ратибор, гляди, — тихо, но звонко промолвила она, касаясь его руки. — Волна первородного Света, что вырвалась из бездны, не прошла беЗследно. Асс Сияющий замер, чутко вслушиваясь в её вещее слово. «Неужели началось?

Неужели наРод услышал зов Предков?» — частыми, мощными ударами отозвалось в груди сердце Ратибора.— Роды Култука, чьи души и совесть были насильно усыплены стяжательством, сбросили омороки, — тихо, уходя мыслями к побережью, продолжала Милава.

— Они очнулись от долгого сна, вспомнили свои корни и ужаснулись тому, как слуги серых адептов понукали ими ради звякающей меди. Братья поднялись единым щитом и с позором прогнали серых пришельцев со своей земли! Култу́к очистился, у чернокнижников больше нет там власти.

— Значит, дух Руси Светлой просыпается, — сурово улыбнулся Ратибор, глядя на безбрежную ширь Х'Арийского моря.— Просыпается, — согласилась Милава, и её взгляд вмиг налился строгостью. — Но оттого враг стал стократно опаснее.

— Лишившись опоры среди пробудившегося наРода, чернокнижники исходят лютой злобой от беЗсильной ярости, — тихо, но с нарастающим предостережением промолвила Милава. — Дума их черна: они поняли, что Кристалл ушёл.

Я вижу, как их самые лютые наймиты бросили побережье и всей своей чёрной ратью кинулись в погоню прямо за нами! Они идут по нашему следу, пытаются перехватить ларец. Нам нельзя задерживаться на вершине.

Ратибор поднялся, легко вскинув заплечный мешок. Тяжёлая ноша Кристалла привычно легла на спину Княжича.— С нами Коны Рода и пРАведная жАра, — отозвался витязь, и в глазах его снова зажёгся спокойный голубой огонь.

— Обойдём их.«Пусть бегу́т, землю носом роют, — подумал Асс, затягивая ремни мешка. — Родная тайга за нас, мы на своей земле, а они — чужаки». В тот самый миг, когда они шагнули к тропе, один из гигантских гранитных валунов Майготы глухо затрещал.

Словно древний каменный страж отдал земной поклон Хранителям Кристалла, уходящим в великий поход. От этого глухого, утробного звука горы тела путников обдало родовой жАрой — страха не было, лишь глубокая благодарность Живой Земле. Спуск на северо-запад, к долине бурного Иркута, был крутым, но на помощь Хранителям пришли вещие звери.

Первым на гранитных кручах проявился ирбис. Царственный снежный барс скользнул дымчатой тенью среди седых валунов. Он замирал на отвесных уступах, поворачивая мощную голову с зоркими, ледяными очами к путникам, словно подзывал их за собой. Ирбис пРАведно указывал потаённую, свободную от вражьих соглядатаев тропу, проводя Хранителей по самым опасным, но чистым карнизам, недоступным для пришельцев.

Следом отозвалась тайга в низинах. Пугливая, изящная кабарга, почуявшая приближение тёмной рати, беЗзвучно выскочила из густой ложбины навстречу серым посланцам. Сверкнув тонкими клыками, таёжная лань намеренно зашуршала сухим валежником, привлекая к себе внимание ослеплённых наживой слуг Золотого тельца. Сотворив переполох среди врагов, она устремилась в глухие скальные распадки, уводя яростно ревущих преследователей в противоположную сторону, прочь от пути Асса.

А на выходе к речной пойме Хранителей встретил шёлковый баргузинский соболь. Маленький хозяин кедров замер на моховой ветке старой лиственницы. Его очи, иссиня-чёрные, точно бусины спелой черники, устремились вослед Ратибору и Милаве. Соболь плавно повёл пушистым хвостом, и этот жест словно наглухо запечатывал за ними пространство, набрасывая на человеческие следы невидимую завесу от любого чужого взора.

Сама природа встала на защиту великого сокровища.

Милава остановилась рядом, всматриваясь в набегающие на берег быстрые струи Иркута.— Живая Земля всё видит, Княжич, — тихо отозвалась она, бережно коснувшись рукой ствола прибрежной ивы. — Серые пришельцы думают, что тайга — это лишь брёвна да пушнина, которую можно выгодно продать слугам Золотого тельца.

Они не чуют её дыхания. А для нас этот лес — родные хАромы, где каждый зверь и каждая ветка пРАведно служат Роду.

Витязь молча выслушал харийскую деву, переведя стальной взгляд в даль. Течение там будет ярым, сбивающим с ног, но в глазах Асса и харийской девы не было сомнений — их жАра требовала действия.

— Ладно кабарга серых в распадки утянула, — негромко произнёс Асс Сияющий, поправляя лямки заплечной ноши. — Настоящий воинский манёвр, без единого удара врага за нос провела. А соболь... я словно кожей почувствовал, как позади нас невидимый щит вырос. Следы словно растаяли.

— Живая Земля всё видит, Княжич, — тихо отозвалась она, бережно коснувшись рукой ствола прибрежной ивы. — Серые пришельцы думают, что тайга — это лишь брёвна да пушнина, которую можно выгодно продать слугам Золотого тельца. Они не чуют её дыхания. А для нас этот лес — родные хАромы, где каждый зверь и каждая ветка пРАведно служат Роду.

Ирбис подарил нам свои потаённые тропы, соболь укрыл наш путь, а бурный Иркут теперь станет преградой для наших преследователей.

— Нам нужно на ту сторону, и как можно скорее, пока серые не опомнилась.

Глава 6 «Через бурный Иркут»

Сумерки угасающего Лѣта тихо ложились на прибрежную низину. Широкая, расстилавшаяся долина Иркута встретила Ратибора и Милаву прохладным дыханием большой вОды. Здесь, на равнине, великая река катила свои волны мерно и спокойно. Ратибор и Милава скользнули в прибрежные заросли лозняка.

Позади, у самого подножия Олхинского плато, тьма наливалась тяжёлым багровым маревом — это чернокнижники, сбитые с толку вещим манёвром кабарги, в слепой ярости метались и ткали свои мороки, пытаясь сквозь опускающиеся сумерки нащупать Хранителей. Но древняя олхинская тайга надёжно хранила покой своих зверей и птиц, укрывая путников в глубоких лощинах. Время работало против врагов. Ратибор и Милава уже были у самой кромки потока.

Прямо среди прибрежных ветвей, скрывавших их от серых посланцев, раскинулись ковры разросшегося Кипрея. Стебли его уже отцвели и побурели к осени, растрепавшись от ветра. Их густой белый пух, готовый разлететься по тайге, ложился на мокрую траву, укрывая следы. Хоть его пышное время уже катилось к исходу, Милава ласково коснулась увядающих соцветий и тихо промолвила:— Погляди, какая лепота спит под нашими ногами.

Всего месяц назад, в благодатные Липень и Серпень, эта пойма горела ярко-лиловым, фиолетовым пожаром — море цветов Кипрея взлетало к самому поднебесью. Это главный медонос наших мест, дарующий целебный горный мёд. — Наши Предки издревле бережно собирали эти листья, сперва вялили их на ласковом солнце, после скатывали в тугие жгуты и укладывали плотно в глиняные чаны томиться, — продолжала Милава.— Держали так один-два дня — всё зависело от того, какую крепость и ярь хотели получить.

После сушили в остывающих печах до звонкого хруста листа и пили благодатный чай. Тот настой прогоняет любой морок, заживляет раны и придаёт ратникам невиданную силу в долгих походах. Семля-Матушка — это кладезь жизни, Ратибор, она сама хранит свои Роды, пока мы чтим её Коны.Княжич вдохнул терпкий, сухой аромат увядающей травы.

Он бережно, одними кончиками пальцев коснулся её плеча, разделяя этот миг тишины, но взгляд его оставался зорким, устремлённым на темнеющий противоположный берег.— Твоя правда, Милава. Такую красоту серой нечисти на растерзание отдавать нельзя. Костьми лягу, а Кристалл до Белухи донесу» — негромко отозвался Ратибор.

— Мудрость Предков — наш главный щит. И чаю сего благодатного мы испьём, и мёда отведаем, когда Кристалл обретёт свою обитель. А ныне нам пора её силу в дело пустить да уходить отсюда, пока багровая морь чернокнижников не опомнилась. Иркут в этих местах глубок, обычного перехода на равнине нет, а впереди поток и вовсе уходит в глухие скальные теснины. Чтобы пересечь реку, нам нужно подняться выше, на Саянский хребет, и найти потаённый брод там, где струи зажаты камнями.

Широкая, залитая прощальным вечерним светом равнина осталась позади. Долина, убаюканная шелестом высокой травы и плавно текущих ручьёв, круто упёрлась в глухую стену горного хребта. Земля здесь словно вздыбилась к небесам. Прямо перед Ратибором и Милавой, заслоняя гаснущее солнце Ра, вырос каменистый крутояр.

Мирная луговая тропа оборвалась, сменившись сплошным ковром вулканического базальта. Горы дышали на них затаённым безмолвием и холодом.Сделав последний шаг по мягкому речному дёрну, Ратибор ступил на камень. Под его сапогом глухо звякнула осыпь — гора словно подала голос, приветствуя Хранителей.

Милава остановилась на самой границе двух Миров. Ветер с равнины ещё ласкал её волосы, но впереди уже дрожала мгла столетнего леса. Они шагнули под своды тайги. Деревья над ними сомкнулись, точно тяжёлые хвойные ворота, навсегда отрезая дорогу назад.

Начинался затяжной, изматывающий подъём к Каменному Порогу. Троп здесь не было — лишь едва заметные стёжки, заваленные буреломом и сорванным ветром лапником.Крутояр становился всё отвеснее, требуя от Хранителей предельной осторожности. Приходилось высоко поднимать ноги, хватаясь за шершавые стволы и проверяя каждую опору.

Обманчивый зелёный мох коварно скрывал под собой глубокие расщелины между валунами. Милава следовала за Ратибором по пятам, стараясь дышать ровно. Её очи цвета хвои улавливали редкие лучи заходящего солнца Ра, пробивавшиеся сквозь раскидистые лапы вековых кедров.Тайга становилась всё суровее и тише. Птицы умолкли, уступив место сухому хрусту веток под ногами и тяжёлому дыханию путников.

Деревья вокруг них начали заметно мелеть, кривиться от постоянных ветров и прижиматься к склону, молвя о том, что скоро их ждёт холодная высь. Сумерки застали их, когда склон стал немного положе. Ратибор, оглядывая защищённый скальный уступ над ревущим внизу Ирку́том, уверенно молвил:— Погоню мы сбросили, вещие звери и Семля нас укрыли. Пора обустраивать ночлежное место. Нам обоим нужно хА-РА-шо отдохнуть перед Саянскими перевалами.

Для привала Княжич облюбовал ровное плато на самом верху Каменного Порога. Семля-Матушка подняла их так высоко, что глубокий звёздный купол Сварога казался безконечной, дышащей бездной. Стоило Милаве поднять голову, как от этого бездонного простора всё вокруг закружилось, а память пРАведно вернула харийку деву назад — в те горькие времена, когда её, совсем маленькую, украли из родовых земель серые посланцы.

В небесах великое множество звёзд непрестанно пульсировало и сияло в ночной тишине, а сам звёздный купол Сварога будто медленно и величественно вращался по предвечному кругу. Сквозь эту живую бездну, ярко срываясь, пролетали огненные росчерки падающих светил.

Ратибор споро принялся за дело. Чтобы свирепый горный ветер не сдул их ночлег, витязь выбрал место у самого утёса, под защитой исполинских лап старого кедрового стланика. Из его мощных, пахучих ветвей он соорудил просторный таёжный шалаш, в котором было сухо и пахло смолой, а напротив сложил кострище.

Из кончиков пальцев витязя сорвался тонкий луч чистой жАры — сухие сучья, наломанные здесь давним ветроломом, весело затрещали. В ночное небо взметнулся сноп искр, заигравших на лицах Ратибора и Милавы, а само пламя, в котором безмятежно резвился ночной ветерок, уходило прямиком к мерцающим небесам.

Милава тем временем набрала в берестяной котелок ключевой вОды и бросила туда добрую горсть спелой, сочной брусники, сорванной ещё на склоне. Стоило вОде закипеть над огнём, как по всей вершине разлился упоительный, кисловато-сладкий аромат горячего таёжного морса. Бережно уложив заплечную ношу с залитым воском ковчегом в самую глубь смолистого убежища, Ратибор опустился на мягкое ложе шалаша рядом с девицей.

Хранители развязали походную суму. Княжич достал завёрнутые в холстину припасы — сушёное дикое мясо, которое перед самым выходом дал им в дорогу Старец Всеславич. Милава же выложила на чистую ткань крупные шишки стланика, сорванные на крутояре.

Ратибор споро разломил податливые чешуйки и принялся лущить мелкие орешки с тонкой скорлупой.— Мм, лепота... — негромко отозвался витязь. Медленно разжёвывая спелые ядрица, он замер: сочный, маслянистый сок из них больше всего напоминал целебное, густое кедровое молоко, согретое самой Семлёй.

Погрузившись в собственные думы и воспоминания о родных хАромах, Ратибор бережно насыпал полную горсть этих маслянистых орехов в ладонь Милавы.

Девица приняла угощение, но не спешила лакомиться. Она согревала ладони о берестяной котелок, от которого шёл густой брусничный пар, и неотрывно смотрела на угли кострища, уходя мыслями в ту страшную бездну времени, которую разверз над ней звёздный купол Сварога.— А ведь у нас, в харийских землях, стланик рос у самых священных капищ... — тихо, словно боясь вспугнуть ночную тишину, заговорила Милава. Её голос дрогнул, выдавая затаённую боль. — Именно там, Ратибор, под такими же смолистыми лапами, меня и настиг чёрный морок серых посланцев.

Они ели неторопливо, согреваясь горячим брусничным взваром из деревянных ставчиков. Сквозь звёздный ха-РА-вод Сварога, прочертив яркую дугу, беЗзвучно скатилась очередная звезда. Ратибор перевёл взор на Милаву — в пламени костра её очи цвета молодой хвои светились потаённой, вековой мудростью, но в самой глубине их таилась застарелая печаль.— Знаешь, Милава... — негромко прервал тишину Княжич, глядя на тлеющие угли. — Моё Родовое Поместье сожгли лже-волхвы, я помню пепел и бранный гул сечи. Мой Род прерван. Но ты... ты ведь никогда не рассказывала о себе. Почему тебя воспитал Старец? Где он нашёл тебя?

Милава прикрыла глаза, и Ратибор увидел, как от воспоминаний у неё заблестели ресницы.— Я жила с родителями, в большой семье, — тихо начала харийская дева, уносясь мыслями в прошлое. — Был прекрасный солнечный день, когда налетело вороньё серых посланцев и забрало всю нашу семью в рабство. Мы шли долго, и когда к нам присоединили ещё Роды, то нас стало так много, что живая цепочка растянулась на целую вёрсту.

Тогда-то я, маленькая и худенькая, затопталась на месте. Из-за малого росточка меня не заметили под широким листом папоротника. Родной лес укрыл меня, и я отстала от них. Не знаю, сколько дней я бродила по бурелому, когда меня нашёл Жрец Всеславич под огромной корягой вывороченной бурей вековой лиственницы. Ослабевшая от долгого голода, я уже не чувствовала сил в своих ногах, — тихо обронила Милава, утирая блеснувшие ресницы. — Долго меня выхаживал Старец. Там, у него, я вновь обрела покой и почувствовала отеческую заботу.Так я и осталась у него, познавая премудрости приРоды.

Ратибор безмолвно положил свою широкую ладонь на её плечо, разделяя эту горькую память. На его призывный жест тело девы ответило полным доверием — она не отстранилась, принимая силу Асса. Лишь когда костёр начал угасать, Княжич бережно присыпал угли землёй, чтобы не выдать стан чужому взору.

Устроившись на мягком, пахучем лапнике стланика внутри сухого шалаша и надежно укрыв заплечную ношу со святыней, Хранители закрыли глаза под мерные, успокаивающие шорохи ночной тайги.

Утро Ра занималось быстро. В капельках выпавшей росы играли и искрились лучики Солнца. Допив остатки холодного морса и собрав все нехитрые походные припасы, они снова двинулись в путь. Спуск с Каменного Порога оказался долгим, но гора смилостивилась над ними.

Склон не обрывался вертикально вниз, а уходил к вОде ступенчатыми уступами. Спускаясь по ним к реке, Хранители видели, как ревёт Ирку́т, зажатый в каменные тиски ущелья: поток ярился, превращаясь из белой пены в чёрные глубокие воронки. Милава встревоженно всматривалась в тёмные, бурлящие водовороты реки:

— Обычного брода здесь нет, Ратибор. Если поплывём — ледяное течение утянет нас вниз, а ларец в ноше станет слишком тяжёлым. Нужно просить помощи у самой стихии. Витязь и сам видел, как коварно ущелье. Не говоря ни слова, он бережно снял заплечную ношу с золотым ларцом, надёжно передал её в руки харийской деве и решительно сделал шаг вперёд, ступая тяжёлыми сапогами на мокрую прибрежную гальку.

Ратибор закрыл глаза, раскрывая свою душу Конам природы. В его груди, разгоняя утреннюю прохладу, чистым, горячим током забила первородная жАра. Его пальцы потеплели, а по телу разлилась спокойная, созидательная мощь Первородных Родов. Ратибор опустился на одно колено и медленно погрузил обе длани в ледяную вОду Ирку́та.

В то же мгновение голубой огонь в его глазах вспыхнул ярко, глубоко отражаясь в тёмной речной глубине. Чистый, созидательный ток его родовой жАры хлынул сквозь пальцы прямо в бурлящее русло. Ревущие струи послушно отозвались на зов Асса. ВОда вокруг его рук не закипела, но налилась изнутри мягким, мерцающим голубым свечением, принимая живое тепло.

Бурное течение прямо перед Княжичем начало плавно замедляться, уступая место ровной, гладкой, как полированный нефрит, водяной дорожке. Донные валуны и галька начали сдвигаться под вОдой по Конам Прави, выстраивая потаённый, скрытый от чужих глаз брод.

— Идём, Милава, пока река держит мост, — глухо произнёс он, поднимаясь на ноги. Они вместе шагнули в вОду. Ирку́т омывал их колени ласковым, согревающим теплом пробуждённой жАры. Шаг за шагом, ведомые родовой силой, они беззвучно пересекали бурную реку. Холодные свинцовые струи смиренно усмирялись перед ними, бережно пропуская путников по скрытой гряде, а набегавшее сзади течение плавно смывало и заглаживало их следы на дне, не оставляя преследователям ни единой зацепки.

«Вода помнит древние Коны, — подумал Ратибор, глядя, как река ладно закрывает их путь. — Память Семли сильнее любой чёрной магии чернокнижников. Мы пройдём». Когда Хранители ступили на противоположный, западный берег Ирку́та, Ратибор обернулся и поднял ладони. Голубое свечение в вОде угасло.

Река с рёвом тотчас вернулась в своё прежнее, дикое русло, смыкая ледяные водовороты. Путь для погони чернокнижников был отрезан намертво. Милава ласково склонилась к самому потоку, коснувшись ладонью бушующей пены.— Благодарствуй, батюшка Иркут, Жива-вОда предвечная, — тихо, но пРАведно промолвила харийская дева. — Уберёг своих детушек, откатил мороки Нави.

Передай поклон Х’Арийскому морю и Семле-Матушке. Бурлящие струи словно в ответ ласково плеснули крупными чистыми каплями на её крапивные рукава, и река победно зашумела, унося остатки вражьего чада в глухие ущелья. Впереди, насколько хватало взора, под покровом разгорающегося утра расстилались безкрайние предгорья Саян. Бодрящая таёжная прохлада коснулась лиц Хранителей, но внутренняя жАра не давала им замёрзнуть. Великий поход на запад, к Алтайскому Беловодью и Трёхглавой владычице Белухе, начался на просторах Руси Светлой. Путники поправили свои ноши и уверенно шагнули в заповедный простор родной Семли, готовые мерить вёрсты нового дня.

Глава 7. «Вещие дали Алтая.

Долго ли, коротко ли шли Ратибор и Милава, а только время в бзкрайних просторах Руси Светлой текло мерно, подвластное лишь небесному ходу. Позади остались таёжные горные массивы Прибайкалья, укрывшие за собой беЗсильную злобу чернокнижников, а впереди, насколько хватало взора, расстилалось зелёное и золотое море ковыльных лесостепей.Угасали в беЗкрайних далях последние дни благодатного Вересеня.

Днём солнце Ра ласково согревало путников, а по ночам над степью раскидывался глубокий звёздный купол, указующий путь строго на запад. Лямки заплечной ноши прочно въелись в плечи Ратибора, но тяжести он не чувствовал — золотой ларец надёжно сковывал изначальные токи Кристалла, оберегая Хранителей.

Исконная жАра, горевшая в груди Асса и харийки, даровала плоти звенящую крепость Первородных Родов, прогоняя прочь дневную усталость.В один из вечеров, когда они присели отдохнуть на небольшом кургане посреди колышущихся серебряных ковылей, Ратибор устремил взор на западный горизонт. Там, в сизой предзакатной дымке, уже угадывались первые потаённые очертания Алтайских предгорий.— Душа взлетает ввысь, едва помыслю о тех краях, Ратибор, — тихо промолвила Милава, улавливая его думу. Её глаза цвета молодой хвои лучились мягким, предостерегающим светом. — Скоро равнины уступят место истинному волшебству Семли-Матушки.

Алтай — это чертог, где горы обнимают высь небесную.Милава ласково улыбнулась, словно её вещий взор уже пронзил разделяющие их вёрсты, перенося их к Трёхглавой владычице:— Знал бы ты, как оживают те высоты, когда наступает пора пробуждения! Стоит сойти зимним снегам, как на суровых, серых скалах зацветает дивный маральник. Он распускается так буйно и яростно, что окрашивает целые кручи и каменные уступы в нежный фиолетовый и лиловый цвет, будто сами горы светятся изнутри родовым огнём. А следом за ним золотятся под солнцем кусты дикого барбариса, рассыпая янтарный цвет своего цветения.

Милава перевела взгляд на ковыльные просторы под ногами, и голос её зазвучал ещё певучее:— Ну а когда приходит макушка тёплого времени, Алтай превращается в беЗкрайнее море цветов Таволги. Душа замирает при виде этой белой, душистой пены, разливающей сладкий медовый аромат на многие вёрсты вокруг. Сама земля по Конам природы исцеляет каждого, кто ступает туда с чистыми помыслами.

Ратибор слушал её мудрое слово, и в его груди с новой силой разгоралось пРАведное пламя. Благодаря дару дальновидения, они оба сквозь тысячи вёрст грядущей Яви уже созерцали свою конечную цель. В их общем вещем взоре, пронзающем туманы, ослепительно сияли великие Трёхглавые врата Белухи — небесный престол Руси Светлой. Но между ними и священной горой лежали безбрежные, грозные преграды: бурные таёжные реки, коварные болота, Кумуринские каменные осыпи-курумники, вечные ледники, серпантины кручин и иссечённая ярыми ветрами Чуйская степь. Обычный ЧелоВек шёл бы туда Лѣта и Лѣта, но для Хранителей пространство подчинялось иным, высшим законам.

Они спустились с кургана, а ковыльные волны всё бежали и бежали до самого края небес, сливаясь с предзакатной синевой. Но стоило Хранителям сделать несколько вёрст на закат, как дикая равнина начала меняться.

Сухие, звенящие на ветру травы уступили место сочным, налитым силой стеблям, а израненная зноем Семля больше не шла глубокими трещинами под их стопами. Мир вокруг наполнялся благодатной прохладой.

— Ратибор, посмотри вокруг! — всплеснула руками Милава, касаясь ладонью шелковистых, прохладных стеблей. — Почему здесь жизнь так буйствует? Витязь замер, чутко прислушиваясь к подземному гулу. Прямо под его стопами горячая кровь Рода потекла по жилам быстрее, яростно отзываясь на зов потаённого источника. Княжич закрыл очи. Перед его внутренним взором огненными сполохами промелькнули древние вещие видения, связующие нити эпох. Не разжимая век, он глухо ответил:

— Надо идти на закат, туда, где солнце клонится в свой предвечный чертог. Сама Семля указывает нам путь. Они двинулись дальше, и вскоре безбрежные степные просторы начали отступать. Ратибор и Милава увидели, как из туманных низин навстречу им поднимаются сильные молодые деревья, которые чуть дальше смыкались в плотную, непроглядную стену вековой древней тайги. Воздух здесь стал густым, хвойным, наполненным ароматом кедровой смолы и влажного мха. Всюду слышался негромкий журчащий говор — то пробивали гранит потаённые лесные родники, и ручьи текли, наливая силой вековые корни деревьев. Воздух дышал прохладой алтайских недр.— Это место силы, Милава, — вполголоса сказал Ратибор.

Войдя в древний лес, где могучий папоротник раскинул свои резные крылья намного выше ЧелоВека, в густеющих вечерних сумерках Хранители остановились след в след. Перед ними предстал исполинский лабиринт, сложенный из огромных отёсанных валунов, поросших изумрудным бархатным мхом.

Одни каменные глыбы весили более семидесяти шести капей, а некоторые особо массивные валуны доходили и до трехсот восьмидесяти одной капи. Камни были стёсаны и уложены с такой пРАведной точностью, что между их вековыми стыками нельзя было загнать даже тончайшее лезвие витяжеского ножа.

Хранители безмолвно ступили в эти каменные Створы. И в то же мгновение весь мир вокруг них замер. На полпути к земле застыл сорвавшийся с ветки берёзовый лист, поймав своей сухой прожилкой последний золотой луч. Замерла в воздухе, распластав прозрачные слюдяные крылья, лесная стрекоза. Родники, выбивающиеся из лона земли, резвясь и искрясь на солнце, застыли прозрачными каплями в воздухе, а чистые струи ручьёв, шумевшие меж стволов деревьев и журчащие на каменных перекатах, окаменели, превратившись в неподвижные ледяные дуги

Время потеряло прежний ход, обратившись в густую, тягучую смолу, послушную невидимой Воле. Хранители не успели испугаться — древняя, необоримая сила Семли мягко, но властно подхватила их тела, лишая земной тяжести. Прямо под их стопами, заполняя весь проход между исполинскими плитами, расстилался ковёр дивной травы-муравы. Она наливалась изнутри глубоким изумрудным огнём, и этот свет яростно отозвался на родовую жАру в груди Асса и харийки. Невесомый, могучий поток увлёк их по спирали лабиринта. Ратибор и Милава беЗзвучно летели вперёд сквозь Створы, паря над сияющим ковром и лишь едва, невесомо касаясь подошвами сапог самых верхушек сочных стеблей.

Живая мурава мягко принимала их шаги, живой силой распрямляясь обратно, наглухо затягивая пространство и делая их Путь абсолютно невидимым для любого морока Нави.

Пространство сжалось, камни беззвучно скользнули мимо, и морок безвременья рассеялся так же внезапно, как и нахлынул. Пройдя эту круговерть мегалитов, они очутились в самом центре святилища, вновь обретя твёрдую опору под ногами. Струи ручьёв с весёлым журчанием разом обрушились на камни и лес вокруг зашумел как обычно. А Ратибор и Милава в единый миг поняли истинное предназначение этого места.

То была древняя обсерватория Богов-Предков — Величественное Капище, сложенное из огромных мегалитов вулканического базальта. Ратибор настроил разум на родовую память, вернувшую ему ведание: именно здесь Предки учились древнему левичеству сквозь безбрежные просторы Яви.

В центре круга высился базальтовый Алатырь-камень — вековое сердце свЕтилища. На его гладкой вершине покоилось Вещее Око — кристально чистый, выточенный из горного хрусталя Донец-диск. Своей вогнутой сердцевиной он напоминал застывшую каплю росы.

Милава остановилась как вкопанная. Дыхание харийской девы всё ещё было частым после лабиринта, а в глазах застыло потрясение. Она медленно обошла мегалит по кругу, не решаясь подойти вплотную. Ратибор двигался следом, его рука невольно лежала на рукояти меча, хотя врагов здесь не было — лишь древняя, звенящая тишина.— Что это, Ратибор? — трепетно, почти шёпотом выдохнула она, рассматривая прозрачное диво. — До сих пор не верю очам своим. Мы только что летали в лабиринте, словно птицы, а теперь… это. Ты когда-нибудь видел такое? Витязь шагнул ближе. Его разум звенел от пробуждающегося ведания, но привычная осторожность воина брала вверх. Он протянул руку и аккуратно, лишь кончиками пальцев, коснулся шершавого гранита самого Алатыря, проверяя, безопасен ли он. Камень отозвался едва заметным, глубоким гулом. А вот к хрустальному диску Ратибор прикасаться не стал.— Не видел, — глухо отозвался Княжич, всматриваясь в идеальные грани сосуда.

— Но чувствую: это живая память нашего Рода. Лабиринт вернул нам изначальную силу Ассов, а это… это продолжение. Но как к нему подступиться? Хрупкий какой. Одно неверное движение — и расколется эта вековая тайна.

Милава подошла ближе, заворожённо глядя в пустую хрустальную глубину. На дне диска, прямо по центру, виднелось небольшое круглое углубление, словно ложе для чего-то.— Смотри, он пуст, — заметила она. — Будто ждёт чего-то. Ловушка? Или алтарь?— Не ловушка, — Ратибор покачал головой, закрыв глаза и прислушиваясь к ощущениям. — Внутри меня будто струна звенит. Камень просит... утолить жажду? Нет, не то. Чистоты он просит. Наполнения.

Милава перевела взгляд на свой пояс, где покачивался берестяной туесок с родниковой водой, взятой ещё до входа в лабиринт. На лбу её залегла задумчивая складка.— Утолить жажду… — повторила она, и её глаза округлились от внезапной догадки. — Ратибор, а помнишь, старейшины говорили, что хрусталь — это застывший лёд богов? А оживить его может только живая, бегущая вода. Моя вода! Из ключевого источника. Как думаешь, может в этом разгадка?

Княжич посмотрел на туесок, потом на хрустальное лоно Донца. Риск был велик, но пробуждающееся ведание внутри подсказывало, что дева права.— Попробуй, — тихо, но уверенно разрешил он, делая полшага назад, чтобы не мешать, но оставаясь начеку. — Только аккуратно. Не коснувшись краев. Разобьем — Предки-то простят, да совести нашей покоя вовек не будет, и дар Рода будет утерян.

Милава глубоко вздохнула, унимая дрожь в руках. Она ласно и медленно опустилась на колено у свЕщенного камня, бережно открыла пробку туеска. Затаив дыхание, она прицелилась и тонкой, чистой струйкой начала лить ключевую воду в самый центр хрустального Донца, боясь пролить хоть каплю на гранит.

Витязь извлек из нательного мешочка нефритовый окатыш Ра — гладкий зеленый камень, вобравший в себя вековую память сибирских ручьев. Бережно, мощными и согретыми внутренним жАром дланями, Ратибор опустил окатыш Ра в воду.

Над вОдой в Донце поплыл густой жемчужный туман, по вОде пошла мелкая рябь, которая забурлила и закипела, слившись с Окатышем Ра, она стала изумрудного цветом.

Сила Вещего Ока, окатыша Ра и жар Хранителя соединились вместе, пробудив ответную мощь в Кристалле Вечного Знания, что покоился в ларце внутри заплечного мешка княжича. В чернеющие небеса с колоссальным, но беЗзвучным оглушительным хлопком — содрогнув воздух — ударил яростный столп Света! Он полыхнул живым небесным сиянием, подобным северным всполохам, где переливались струились дивного зелёного , глубокой лазури и лиловых нитей, плавно растворяясь в золотых искрах.

Там, в вышине, этот звездный поток стал шириться, свиваться живыми кольцами и сотворять образ из звёздной мглы. Великий столп переродился в исполинского Дракона Тринадцатого Чертога — крылатого Ящера-Змееносца. Его призрачный силуэт соткался из мириад искрящихся светил Млечного Пути, а очи зажглись первородным пламенем Прави.

Развернув сияющие крылья на стыке времен, небесный Дракон сотворил праведный путь для их левичества через это потаенное созвездие их духа через это потаенное созвездие.

Далеко в степи кочевые племена в ужасе падали на колени перед этим небесным знамением. Они закрывали лица руками, в страхе шепча, что настало светопреставление... Но для Хранителей вырвавшийся синий поток стал праведным путём.

Исполинские мегаплиты вокруг базальтового Алатырь-камня заполыхали, озаряясь мерцающим лазурным свечением. Прямо на камнях, словно выжженные древним резцом, проступили огненные Скрижали Предков. Ратибор и Милава заворожённо вглядывались в сияющие символы Древней Буквицы, складывая Образы в пророческий стих:«Когда предвечный синий Свет прорубит высь,

В Скрижали Предков вещим взором ты вглядись! Ладонь Княжича и харийки чистый Чинъ Сольют потоки жАры в звёздную глубинъ. Окатыш Ра вобрал Ока Сварога ярь, Пространство уплотнив, как делали мы встарь. Хрустальный донец-диск вернул великий ток, Рождая для Хранителей сАмарагтовый поток! Отныне для Сиг-лёта нет потаённых преград, Искрится силой предков ваш священный наряд. Сквозь вековые кручи, сквозь Курумник гор Перенесёт он вас на вольный простор. Летите к Чуе, где в туманной расщелине скал Вас ждёт Радомир, что Кристалл Вечного Знания звал. Проложите стезю сквозь Алтай на закат — В заветное Заполье, где вечный горит лад!»

Когда эхо древнего Сказа замерло в РАзуме Хранителей, огненные буквы на Скрижалях плавно растаяли, и лазурное сияние угасло. Ратибор и Милава бережно отняли ладони от остывающего базальта.

В мыслях Княжича всё ещё звенело древнее слово: «Сама-РА-га-тъ». Чужаки и пришельцы давно утащили это звонкое созвучие в свои западные переписи, напрочь лишив его гласных и превратив в сухой, технический термин «смарагд». Они и понятия не имели, что это слово изначально несло в себе сакральный солярный код! «РА» — божественный свет солнца, «ГА» — движение, путь. «Сама-РА-га-ть» — камень, который сам источает и движет солнечный свет изнутри, будучи сакрально связанным с изначальной жАрой и энергией солнца Ра! Теперь этот великий ток ожил в хрустальном донце..

РАзум Княжича звенел от невиданной ясности, сливаясь с частотой Змееносца. Соединив родовую память с силой обряда, витязь укротил сам бег времени. Он бережно взял с хрустального Донца Окатыш Ра и положил его на левую длань, а правой надёжно прижал к себе Милаву. Их общая жАра вспыхнула, передаваясь нефриту. Оберег изнутри налился густым сАмарагтовым сиянием, начиная преломлять и плавить саму ткань Яви.

В длани из Окатыша Ра в сияющие небеса потянулась тоненькая, трепетная ниточка голубоватого свечения. На глазах изумлённого витязя и харийской девы она стала разрастаться вширь, свиваясь, словно нити судьбы у Богини-пряхи. Пространство вокруг них сгустилось, превращаясь в матовое марево — вязкую, колыхавшуюся от избытка силы световую пелену.. Воздух обрёл плотность белёсого киселя, вихрь закрутился огромной пространственной воронкой.

Милава, чувствуя, как пространство вокруг обращается в вязкое матовое облако, приникла к груди витязя. В её глазах, отражавших небесные сполохи, застыл свЕщенный трепет:— Ратибор... Уж не Марена ли то чару закрутила? Земля из-под ног уходит, дыхание в груди завязло... Пошто в бездну сию летим, живые души губить?

Княжич бережно, но властно укрыл её своим плечом, оберегая от слепящих искр, и молвил твердо, напевно:— Не кручинься, девица, и очи сомкни. То не погибель наша, то предки путь ладят. Держись за десницу мою, чуй общую жару — ни одна звезда нас не тронет, пока мы единым духом стоим.

Когда сияющий поток набрал полную силу и достаточно соткался, из лазурного марева проступила величественная звёздная стать Дракона Змееносца — стража Тринадцатого Чертога.

Время вокруг них мгновенно стало вязким, тягучим, словно застывающая смола кедра. Звуки ковыльной степи смолкли, завязнув в этой внезапной плотности.

Окатыш Ра уплотнил целые вёрсты пространства в одну точку.Асс запустил потаённый перенос. Окружающий мир сжался, что-то щёлкнуло и поддалось чистой воле Человека. БеЗкрайние равнины, болотные низины и крутые горные перевалы слились в одну сплошную, ослепительную световую линию и с тихим свистом растаялись за спиной. Пространство Яви послушно раздвинулось перед ними, и когда время вернуло свой мерный, привычный бег, они обнаружили, что непреодолимые кручины, курумники и серпантины остались далеко позади. Ратибор и Милава сиганули сквозь вёрсты и время, уносясь к самой Чуе.

В ведическом мире Предков даже обычный миг — когда глаз закрыл и открыл — считался слишком долгим. Ассы мерили движение Сигами — мельчайшими, потаёнными долями времени, что в миллиарды раз быстрее любого земного мгновения. Именно от этой священной меры наш язык навеки сохранил слово «сигануть».

Великие Алтайские предгорья, закрывавшие потаённый путь к Белухе, предстали перед ними лицом к лицу — чётко, осязаемо и близко.

Милава медленно открыла очи, всё ещё не верясь, что под ногами — твёрдый камень, а не звёздная бездна. Ноги её ещё дрожали, а дыхание было частым и робким. Она посмотрела на бурлящую бирюзу реки, затем — на Ратибора, и в голосе её звенело тихое изумление:— Перешагнули-таки… Ратибор, душа моя, у меня доселе внутри всё замерло. Чудилось, расточит нас звёздная пряжа по небу, и праха не соберёшь. Страшно было — мочи нет.

Ратибор не сразу разжал левую длань, в которой медленно остывал Окатыш Ра. Он крепко поддерживал деву за плечи, возвращая её к земной яви:— Полно тебе, дух переведи. Целы мы, видишь? То страх плоти перед величьем Чертога, он у всех бывает. Но Родовая память кривды не знает, воля Ассов пряма. Владычица Чуя нас встретила, на Алтай пустила.

Милава приложила ладонь к его груди, слушая, как мерно и сильно стучит сердце витязя, и тихонько вздохнула:— Смел ты, княжич, раз с самим временем совладать умыслил. Иной бы муж и шага не ступил, очи пред Драконом долу опустил. А ты удержал.

Ратибор тепло улыбнулся, глядя в её ясные очи, в которых отражались алтайские ледники:— Один бы я в ту воронку не сунулся, Милава. Без твоей веры и Окатыш Ра остался бы просто холодным камнем. Мы единым вздохом этот Сиг одолели, вместе и сдюжили.

Воздух здесь уже пах ледниками, уступив место каменистым теснинам и гулкому, нарастающему шуму, который ни с чем нельзя было спутать. Так могла звучать только большая горная река. Прямо перед Ратибором и Милавой, бешено бурля на порогах, несла свои ледяные воды великая Владычица Алтая — священная бирюзовая Чуя.

Глава 8. «Владычица Чуя и Ведающий Старец»

Цвет реки Чуи был удивительным, почти неземным: густая, пронзительная бирюза смешивалась с белой пеной, разбиваясь об исполинские валуны посреди русла. Река дышала силой и холодом, её брызги долетали даже до уступа, оседая мелкими каплями на лицах путников. По Конам природы эта вода была живой — она несла в себе память вечного Алтая. Ратибор поправил лямки заплечного мешка и прищурился, оценивая крутизну берегов.

Переправиться через такой поток в лоб, даже с его жАрой, было бы безумием — Чуя требовала уважения и иного подхода.— Нам не нужно её переплывать, Ратибор, — тихо сказала Милава, касаясь его локтя. Её глаза цвета молодой хвои внимательно вглядывались в туман над водой. — Мой вещий взор видит потаенный спуск.

Там, где русло делает кроговоротную петлю, скалы образуют глубокую, укрытую от ветров обитель. Именно там бьется сердце этих мест, и там нас ждет Ведающий Старец.

Они начали спуск по узкой, едва заметной козьей тропе, уходящей вниз, в самую глубь туманной ращелины.

С каждым шагом рев Чуи становился глуше, уступая место удивительной, почти осязаемой тишине. В этой скрытой чаше время словно замедлило свой ход. Пахло сырой землей, хвоей и незнакомыми, горьковатыми травами. В самом центре лощины, под навесом исполинской гранитной скалы, приютилась небольшая потаенная заимка.

На пороге, словно предгадав о приходе Хранителей, уже стоял Старец. Его длинная белая, как лунь, борода спускалась до самого пояса, а простые полотняные одежды были чисты, как первый снег.

Но больше всего Ратибора тронул его взгляд — ясный, глубокий, в котором не было и следа того серого морока, что окутывал людей в равнинных городищах. Перед ними стоял истинный ЧелоВек, сохранивший духовную чистоту и вековое долголетие. Старец мягко улыбнулся и сделал шаг навстречу, приветственно поднимая сухие, натруженные длани.

— Здравия тебе, Асс Сияющий, здравия и тебе, девица харийского Рода, — голос Старца оказался удивительно сильным, певучим, без старческой хрипоты. — Долго же Кристалл Вечного Знания томился под воском на дне Х’Арийского моря.

Я чуял его томление все эти века, а сегодня на рассвете земля Алтая вздрогнула — то твоя жАра, Ратибор, разорвала вековые путы Нави. Проходите к огню. Путь твой от Култука сквозь вёрсты был долгим, пора подкрепить силы природными дарами.Ратибор и Милава сели за стол, сделанный из цельного расколотого бревна лиственницы, чья поверхность за долгие годы была выглажена до чиста.

Старец, которого звали Радомир, не суетился. Каждое его движение было размеренным, наполненным вековой тишиной обители. Он бережно разлил густой настой Кипрея по глубоким деревянным ставчикам. Над столом плавно поднялся сладкий пар, пахнущий нагретым летним лугом и вяленой травой.Ратибор взял свою чашу — она была тёплой, тяжёлой, сохранившей шершавую душу живого дерева.

Сделав первый глоток, Княжич почувствовал, как по телу разливается благодатное, мягкое тепло. То была не огненная ярость его собственной жАры, а ласковая сила Семли-Матушки, которая ладно принялась исцелять усталость в натруженных мышцах.

Милава ладонями обняла свой ставчик, жадно вдыхая аромат. Её бледные после Сиг-перемещения щёки на глазах начали наливаться здоровым таёжным румянцем.

— Для чего эти буквы нанесены на древо, отче? — спросила она, поднимая взгляд на хозяина заимки.

Старец добродушно усмехнулся в седую бороду:

— То давний обычай наших Родов — наносить на посуду священные резы, которые ладят воду и пробуждают её скрытые свойства. Но мало просто зреть их очами, девица. Их нужно вслух голосом оглашать, бережно пропевая каждую резу перед тем, как испить.

Старец коснулся пальцем светящегося знака «А» на ставчике.

— Знаки на древе — то как струны гусельные, они ждут своего часа. А живой человеческий голос — это перст, что тех струн касается. Когда ты пропеваешь эти гласные звуки, твоё дыхание соединяется с вибрацией резы. ВОда в ставчике тут же отзывается на твой голос, настраивается на лад твоей души и обретает великую, целебную ярь. Пропой их сердцем, и сама почуешь, как вода оживёт.

Старец замолк, ласково глядя на гостью. Милава приняла ставчик обеими руками, чувствуя, как сквозь тёплое дерево ладони передаётся ледяное дыхание Чуи. Она склонилась над самой вОдой, так что её дыхание коснулось прозрачной глади, и принялась тихо нашёптывать, оживляя своим голосом сокрытые резы:

— А... О... И... Е... У... — её шёпот лился мягко, напевно, будто она звала по имени своих погибших родителей.

ВОда в ставсике тут же отозвалась на живой голос Хранительницы: по бирюзовой глади побежала мелкая, искристая рябь, а со дна ставчика поднялись и закружились крошечные, светящиеся пузырьки, похожие на звёздную пыль.

Дева затаила дыхание и, как истинная Хранительница, помнящая изначальный кон мироздания, на самом исходе выдоха запечатала обряд свЕщенным празвуком:

— АОМ...

ВОда в ставчике вспыхнула изнутри чистым, мягким лазурным светом, а по заимке разлился едва уловимый аромат цветущего медового кипрея и лесных трав. Старец одобрил Милаву, видя, как оживает древняя сила в руках девицы. В его ясных глазах отразилось лазурное сияние ставчика — он без лишних слов узрел, что пред ним стоит истинная, ведающая Хранительница.

Затем Радомир поставил на середину стола берестяной туесок с маленькими золотистыми булочками из Амаранта. Они были тяжёлыми для своего размера, с плотной, хрустящей корочкой, густо усыпанной крошечными тёмными семенами.

Старец разломил одну из булочек пополам, и в потаённой заимке растёкся ни на что не похожий, густой ореховый дух сытости. Внутри хлеб оказался плотным, без привычных воздушных пузырей — ведь в муке из Амаранта не было липкой клейковины, что забивает плоть.— Берите, не стесняйтесь, Хранители, — тихо молвил Радомир, подавая пример и отламывая кусочек. — Этот хлеб жуётся долго, но с каждым малым крошевом в вас будет вливаться сок самой жизни.

В лихие, голодные годы, когда чернокнижники пытались уморить наши Роды, каша из его семян спасала тысячи душ от гибели. Мука и масло из него — чистый ручей долголетия. Знайте: ратникам в древности хватало всего одного ломтика, чтобы в долгих переходах заменять полноценную еду и идти седмицами без устали. Сок же этого растения наши Предки звали Амритой — эликсиром Жизни, напитком Богов.

Ратибор взял булочку. Корочка аппетитно хрустнула под его пальцами. Хлеб действительно требовал неспешности; его нужно было вкушать вдумчиво, пропуская через себя его плотную силу. На вкус он напоминал поджаренное кедровое ядро и спелую полбу — прародительницу всех злаков.

Стоило проглотить первый кусочек, как в желудке разлилась мягкая нега благодати, будто воин отведал добрую долю запечённого сохатого. ЖАра в груди Ратибора отозвалась глубоким, ровным пульсом, одобряя этот чистый, изначальный дар Предков.Милава ела молча, прикрыв глаза от удовольствия. Для женЧины харийского Рода этот вкус был возвращением к истокам, к Памяти Крови.

Рядом с берестяным туеском для хлеба Старец поставил небольшое глиняное блюдечко с тёмным, тягучим горным мёдом, собранным с цветов дикой Таволги. Мёд этот не приторно лип к губам, а отзывался лёгкой благородной горчинкой и ароматом дикого Алтая.

Ратибор обмакнул кусочек амарантового хлеба в это янтарное жидкое солнце — и вкус соединился в такую звенящую крепость, что княжич почувствовал себя готовым хоть сейчас лезть на самые высокие ледники Белухи.

Чуя за окном глухо катила свои бирюзовые волны, но внутри потаённой заимки, у очага Радомира, царил нерушимый лад. Когда Хранители насытились, а ставчики с Кипреем приятно согрели ладони, за столом завязался неспешный, глубокий разговор о Слове и Букве.

Радомир устремил взор на заплечный мешок Ратибора, где покоился укутанный воском ларец, и тихо продолжал вещать:— Серые приспешники охотятся за Кристаллом не только с мечами, Сын Света. Главная их битва — против нашего праязыка. Они знают: лиши Род его исконной Буквицы, подмени образы на пустые звуки — и великие Ассы сами забудут свою жАру, превратившись в слепых слуг Золотого тельца.

Когда из берестяного туеска исчезла последняя крошка, а ставчики с Кипреем опустели, Радомир бережно опёрся локтями о лиственничный стол. Его ясный, глубокий взор поочерёдно остановился на Ратиборе и Милаве.

Настало время для беседы, ради которой Чуя и сокрыла их в этой глухой чаше.

— Ну что, Хранители, тела ваши напитались силой, а теперь пускай и РАзум ваш светом наливается, дабы легко открывалась живая правда - тихо, а с глубокой силой начал Старец. — Вы несёте Кристалл Вечного Знания, но помните: главная битва идёт не на мечах. Серые наёмники, прославляющие Золотого тельца, потому и смогли усыпить душу нашего народа, что первейшим делом покусились на святыню — на нашу Древнюю Буквицу.

Они извратили сами образы, которыми Предки общались со

Вселенной.

Радомир протянул сухую длань, взял из очага щепотку остывшей древесной золы и ровным слоем рассыпал её по гладкому дереву. Затем его натруженный палец медленно провёл первую линию, выводя древнюю буквицу «Азъ».— Глядите сюда, — Старец постучал пальцем по серому узору. — Чужаки внушили людям, будто «Азъ» — это просто буква «А», или того хуже — эгоистичное, пустое «Я», последняя буква в их урезанном алфавите. Но по Конам Прави «Азъ» — это Изначалье.

Это ЧелоВек, осознавший себя Богом, творящим на Семле.

Преданность и Лад. Они убрали этот образ, и ЧелоВек превратился в простое «население», послушное чужой воле. Радомир смахнул золу и нарисовал вторую буквицу, похожую на летящую птицу — «Глаголи».— Или возьмите слово «Глаголить», — продолжал Ведающий Старец, и в его глазах отразилась вековая мудрость Семли.

— Ныне в городищах думают, что это просто «говорить» или болтать языком. Но «Глаголи» — это передача Мудрости, это мысль, облечённая в действие, способное менять саму Явь! Когда Милава пела Песнь Белых Вод в подводном Своре, она не просто говорила — она рекла, запуская Силу Предков.

Пришельцы обрезали Буквицу, лишили её образного мышления, оставив людям лишь плоские звуки без души. Они усыпили Совесть народа, заменив её законами, которые пишутся ради звякающей меди.Ратибор молча всматривался в серые очертания на столе. ЖАра в его груди запульсировали сильнее, откликаясь на каждое слово Радомира.

Княжич вещим сердцем почувствовал, как внутри него, словно из потаённого родника, пробивается истинное прозрение:

Кристалл Вечного Знания нужен Руси Светлой не для того, чтобы карать врагов огнём, а для того, чтобы вернуть Родам их Истинный Язык и Образное Ведание.

— Именно поэтому вы должны беречь ларец — Если Кристалл попадёт к слугам Золотого тельца, они используют его вещую силу, чтобы окончательно запечатать Память Крови.

— Старец плавно смахнул остатки золы со стола из древней лиственницы, но садиться не стал. Он выпрямился и подошёл к пучкам сухих трав, свисавших с потолочной балки заимки. Радомир бережно коснулся пальцами пушистого, словно покрытого золотистым мехом растения и повернулся к Хранителям. Настало время обнажить перед ними самые глубокие нити вражьего обмана.

Обман серых уходит стократно глубже, чем кажется на первый взгляд, — тихо, но с грозовой силой прозвучал голос Ведающего Старца. — Стяжатели внушают людям в городищах, будто вожди чужеземные, басурмане, делят между собой границы, воюют за пашни или чёрную подземную жижу. Но всё это — лишь багровый морок для «населения»... так теперь они называют наш великий народ. Истинные хозяева серых ведают, что никакая «жижа» не спасёт плоть от дряхлости, а душу — от увядания.

Они развязывают кровопролитные сечи ради потаённых сокровищ Семли-Матушки — ради редких, изначальных трав, способных продлевать веки ЧелоВека.Старец бережно снял пучок и положил его на столешницу.— Вот гляди — это Астрагал шерстистоцветковый. Древние скифы по Конам Прави величали его травой беЗсмертия.

Тот, кто ведает лад с этим растением и пьёт его вещие настои, навсегда ограждён от старческого беЗсилия, а сердце его бьётся ровно и крепко, как у молодого ратника. Настанут времена, когда обезумевшие чужеземные вожди двинут свои железные когорты на южные рубежи нашей Руси, к самому морю Сурожскому, в Скифские земли.

И их тёмные лекари погонят войска под стрелы не ради «маслянистой жижи», а ради того, чтобы выкосить и забрать себе этот пушистый Астрагал, надеясь выварить из него эликсир долголетия для своих ослеплённых гордыней вождей. Они засекретят это ведание, спрячут его от простого народа, сделав целительным ключом только для избранных. Ведь сильный и здоровый духом народ серым не нужен — им требуется послушное, немощное население.Ратибор сжал кулаки, чувствуя, как праведная жАра в груди согласно отозвалась на слова Старца.

Каждый дар Семли, от Амаранта до Астрагала, виделся теперь Хранителю живым щитом Расы, который чужаки пытались растащить по своим тайным сундукам.— Но Семля не отдаёт свою силу тем, в чьих помыслах горит алчность, — ласково улыбнулась Милава, улавливая думу Ратибора. Её глаза цвета молодой хвои лучились непоколебимой верой. — Без чистой Совести и родовой жАры Астрагал останется для пришельцев лишь сухой, мёртвой травой.

— Истинно так, девица харийского Рода, — подтвердил Радомир, возвращаясь к столу. — Священная Сила открывается только истинным Хранителям. Старец подошёл к широкому окну заимки, на подоконнике которого, прямо под прощальными лучами солнца Ра, покоился крупный, оплетённый ивовой лозой глиняный кувшин. Радомир бережно взял его обеими руками и поставил перед путниками.

Стоило ему снять льняную ткань, укрывавшую сурицу, как по заимке разлился такой густой, пряный дух летнего Алтая, что у Ратибора перехватило дыхание. Радомир дал путникам передохнуть, а затем неспешно продолжил свой вещий сказ: — Из Буквицы серые адепты вынули душу, но на этом их обман не кончился.

— Он аккуратно разлил янтарную, чуть играющую искристую влагу по двум чистым ставчикам. — Они покусились на саму нашу трапезу, извратив и перевернув названия исконных даров Семли-Матушки.Радомир указал дланью на играющий под светом очага напиток:

Пейте, Хранители. Это истинная Сурица, напиток Богов, который трое суток томился на этом окне, вбирая в себя живой Свет солнца Ра. По Конам природы, огня она не знала— её варил сам свет Ра.

Старец ладно улыбнулся, глядя, как Княжич и харийка вдыхают медовый дух, и неспешно поведал о силе каждого припаса: Здесь чистая родниковая вода смешалась с диким горным мёдом Таволги, сухим листом Кипрея, янтарными ягодами облепихи и щепотью Золотого корня.

«Из чего же сотворил сей напиток?» — спросила Милава Радомира.

Золотой корень - родиола — Старец как раз сушил его три седмицы, и малая его часть, отдавшая свой розовый цвет и аромат розы, станет основой для выносливости. Кипрей — его ферментированные листья дадут сурице глубокий янтарный цвет, сытную плотность и силу разгонять любой вражеский обман. Листья и ягоды дикой облепихи и барбариса — они напитают напиток солнечным золотом, лёгкой кислинкой и даруют телу защиту от ледниковой стужи. Цветы душистой Таволги — её медовая белая пена соберёт все травы воедино, дав сурице сладкий аромат дикого Алтая и мягкость. Чистейший горный мёд — Радомир добавит его в родниковую воду, чтобы запустить вещее брожение под лучами солнца Ра.

Сурица — это настой жизни на чистом мёду, рождённый под солнцем. Ратибор и Милава сделали по первому глотку, чувствуя, как сладкая тома благодати наполняет каждую жилу. Старец сурово сощурился, и голос его налился грозовой силой:— А теперь глядите, как серые извратили саму Память Крови.

Изначально у наших предков был и другой настой — целебные горькие травы выдерживали на чистой ключевой воде с мёдом, но строго в темноте, пряча от солнечных лучей. И звался тот водяной настой ласково — ВОдка, от слова вОда. Живительная, трезвая влага, исцеляющая тело.

Что же сотворили серые волхвы? Они вывели огненный спиртово-хмельной яд Нави, усыпляющий Совесть и плоть ЧелоВека. И чтобы обмануть наши Роды, они забрали это чистое имя «ВОдка», хитро привязав его к своему дурманящему пойлу!

Они подменили понятия, заставив народ пить отраву и думать, будто они почитают древний обычай. Они дали имя яду, чтобы стереть из памяти образ истинной ВОдки и солнечной Сурицы. Ратибор взял ставчик, чувствуя, как от пРАвой ярости, жАра в его груди заходила ходуном. Каждое слово Старца разгоняло вековой туман обмана. Хранитель сделал первый пРАведный глоток. Напиток был медово-терпким, с лёгкой кислинкой спелого барбариса и долгим розовым послевкусием.

С первым же глотком Ратибор почувствовал, как по его жилам побежал настоящий живой огонь. Пробуждённая внутри него жАра встретилась с солнечной силой Сурицы и вскипела ярым пламенем.

Разум стал прозрачным и ясным, а плоть налилась такой звенящей крепостью, будто он сам стал частью этих древних алтайских скал. Вся усталость растаяла без следа. Милава испила свою долю, и её глаза цвета молодой хвои засияли изнутри глубоким веданием Расы.

Сурица вернула их духу первородную бодрость после тяжёлого Сиг-перемещения.— Благодарим за великую пРавду, отец Радомир, — твёрдо произнёс Ратибор, опуская пустой ставчик на лиственничную столешницу. — Теперь мы ведаем этот обман. Наша жАра никогда не поддастся их хмельным морокам. Старец утёр усы и кивнул, довольный тем, как ладно дары солнца вошли в тела Хранителей.

Радомир ласково оглядел гостей, подошёл к потаённому сундуку в углу заимки и достал оттуда плотный холщовый мешочек. — Вот, возьмите в дорогу, Хранители, — Старец бережно положил его перед Ратибором. — Это Золотой корень, родиола. Именно его малую щепоть вы только что испили в моей сурице. Второй женьшень нашей Семли, истинный эликсир долголетия и выносливости.

Наш алтайский Золотой корень — истинный побратим таёжному женьшеню, и по силе своей пРАведно спорит с ним за право зваться эликсиром долголетия.— Я сам бережно добывал его в прошлую луну на чистых, студёных ручьях, — продолжал Радомир, и глаза его потеплели. — Когда подсекаешь его свежий сочный стебель, по тайге вмиг разносится благоухание майской розы. А его белая мякоть под землей при изломе, соприкасаясь с воздухом Яви, прямо на глазах наливается нежным румянцем, словно улавливает само дыхание жизни. Чтобы корень не растерял вещую мощь, я выдерживал его три седмицы в полной темноте, превращаясь в целебный бальзам для вас. Старец развязал бечёвку, и из мешочка действительно пахнуло сухой, терпкой, розово-медовой усладой.— Будете бросать по малой щепоти этого сухого корня в кипящую ключевую вОду, настаивать у костра и пить вещий отвар, — напутствовал Радомир. — И тогда никакой мороз, никакая черная ворожба не смогут усыпить вашу душу и остановить шаг. Он сохранит вашу общую жАру в ладу с Конами Прави, пока вы не достигнете Белухи.

Послушайте, что заповедали о нём Предки:

«Там, где выси целуют рассветный туман, Где Чуи бирюзовой клокочет Обман, Вдоль студёных ручьёв, на кочках сырых, Спит Златой корень у истоков седых. Он вбирает в себя силу горной вОды, Чтоб хранить от морока славянские Роды. Надломи его сердце — белее снегов, Но от воздуха Яви, под лаской ветров, Заалеет излом, как Сварожий Рассвет, Разливая по тайге дивных роз нежный цвет. То не яд чернокнижников, пьющих во тьме, То опора для тех, кто шагает к горе. Высушен в тайне три седмицы подряд, Он хранит в себе высь и праведный лад. Брось щепоть его в вОду, умой свою грудь И ни холод, ни морок не запутают путь. Разольётся впотьмах созидания жАра, И воспрянут сердца от Небесного дАра!»

— Вы идёте к Трёхглавой владычице, к великим Рыкарям, — продолжал Старец, когда эхо стиха замерло у очага. — Но путь ваш станет ещё тяжелее — слуги Золотого тельца выслали лучших ищеек. Чтобы ваши тела выдержали натиск и холод ледников, этот дар вам необходим. Ратибор бережно принял холщовый мешочек с сухим Золотым корнем и уложил его на самое дно походной сумы, рядом с укрытым воском ларцом.— Пора, — сурово произнёс Радомир, задувая очаг и вглядываясь в сгущающиеся над рекой сумерки. — Я выведу вас к потаённому перекату, где Владычица Чуя скрывает брод от посторонних глаз.

Глава 9 «Потаённый перекат»

В ночных сумерках русло Чуи сжималось исполинскими гранитными скалами, образовав узкое, мрачное полукруглое ущелье. С бешеной крутизны обрушивался вниз бурный горный поток. Грохот водяной лавины заглушал любые звуки, а воздух вокруг был плотным от ледяной вОды

Ведающий Старец Радомир остановился у самой кромки и сухим пальцем указал в кипящую бездну. Его голос прозвучал в мыслях Хранителей, легко преодолев рёв разъяренной воды:— Потайной проход выведет вас на ту сторону, в обширные алтайские степи. Идите вперёд, нигде не сворачивая.

Но будьте зорки: слуги тёмной Кривды брошены по вашему следy. На открытой земле вам придётся уповать лишь на силу своего духа. Прощание с вековечным старцем было коротким и тёплым, как лад родительского очага.

Перед самым их уходом Радомир даровал Хранителям тёплые дорожные епанчи — плотные, подбитые мехом плащи, способные уберечь от любого ненастья и степного ветра. Путники накинули их поверх кольчуг, натянули глубокие наголовники, и Ведающий Старец остался беречь тайный вход, а Ратибор и Милава двинулись по скрытому уступу скалы.

Они без страха, затаив дыхание, шагнули туда, куда велел Ведающий Старец. Пройдя сквозь плотную тучу мелкой бирюзовой мги, Хранители очутились на узкой тропе, которая уходила глубоко под нависший гранитный утёс. В этой кромешной тьме нефритовый Окатыш Ра, в нательном мешке на груди витязя вдруг сам задышал ровным, согревающим теплом, пробиваясь сквозь крапивное исподнее и ворот епанчи едва заметным изумрудным лучом и указывая верные шаги.

Падающая стена вОды с рёвом проносилась всего в локте от них, осыпая Хранителей лишь редкой прохладой сияющих брызг. Милава, чуя качающуюся мощь потока, едва слышно нашёптывала реке заздравные слова, и Владычица Чуя послушно отводила в сторону свои ледяные вихри, оберегая девицу и витязя.

Выбравшись на поверхность, они увидали, что ночная тьма уже начала редеть, уступая место рассветному часу Ярилы-Солнца. Хранители огляделись — и у Ратибора перехватило дыхание от величия Алтайской земли.

Каменистые плоскогорья уходили за самый горизонт, вздымаясь вдали извилистыми грядами круч и белыми шапками заснеженных хребтов. Утренние лучи заиграли на их лицах, мгновенно смывая усталость ночного перехода и наполняя жилы ярой силой. Пространство казалось беЗконечным, и одолеть его простым шагом заняло бы многие седмицы.

Долго ли, коротко ли шли путники, но когда они достигли середины степного простора, зажатого между суровыми вековыми скалами, Хранители увидели, что на склонах уже проступила Тьма серого тумана.

Это было войско морока. Элитные всадники Нави сорвались со скальных круч и с грохотом, во весь опор полетели на Хранителей.

Воины в чёрных облегающих куяках, усыпанных серебряными клёпками и железными бляхами, были стянуты тугими перевязями. Казалось, они сами горели зловещим огнём под безжалостным солнцем. Островерхие глухие наголовники полностью скрывали лица — лишь в узких щелях тускло мерцали хищные очи соглядатаев. Ещё издалека, несмотря на безумную скорость, было видно, как от яростного нетерпения они не могут усидеть в сёдлах. Тела их подавались вперёд, навстречу добыче.

Под ними неслись холёные, иссиня-чёрные кони с развевающимися лоснящимися гривами в золочёной сбруе. Скакуны тяжело, надсадно хрипели от бешеного галопа, заставлявшего содрогаться горы. Они вбивали траву в вековой гранит плоскогорья, высекая искры из-под копыт. Всадники не жалели коней, глубоко всаживая им в бока шпоры. От боли глаза животных затуманивались, морды жадно хватали воздух, а мыльная, кроваво-розовая пена брызгала во все стороны. За спинами врагов хищными кожаными крыльями извивались и хлестали чёрные, как сама Навь, плащи.

Земля под копытами этого неисчислимого войска застонала, отзываясь в подошвах Хранителей глухим, утробным гулом. Обнажённые кривые сабли были подняты наперевес, а на поясах покоились метательные ножи. В воздухе стояла пыль до самых небес.

Ратибор и Милава видели, как эта смертоносная волна катится на них.

И вдруг Ратибор перестал слышать. Оглушительный топот стотысячной конницы, хрипы коней и звон металла разом исчезли. Бешеная лавина всадников потеряла скорость, стала медленной, тягучей, и всё полчище вдруг растворилось в сером мареве, оказавшись лишь призрачным обманом. Морок отступил, обнажая истинную угрозу.

Перед глазами Хранителя теперь летел только один воин — настоящий, живой предводитель Нави, мчащийся во весь опор прямо на них. Тот в яростном исступлении еще глубже вонзил шпоры в бока своего скакуна — вороной на всём лету взвился на дыбы. Взмыленный, исходящий кровавой хрипотой, он готов был в один прыжок стереть Хранителей с лица земли. Время замерло.

В этой звенящей тишине Ратибор твёрдо переставил ногу вперёд, врастая в гранит плоскогорья, и вскинул кверху руку с верным булатным мечом. Он застыл навстречу лавине.

В эти застывшие мгноаения, перед его глазами пронеслось всё то, что было ему дорого, всё, что он так сильно любил: тепло сожжённого терема, лица ушедших родителей и родная земля пращуров. И Милава. Как же дорога она стала ему за эти считанные дни перехода.

Её глаза цвета молодой хвои, её маленькие пальчики, её звенящий голосок. Ратибор вспомнил, как больно сжималось его сердце, когда она рассказывала, как её украли, как забрали родителей. За эту девочку, за её слёзы он без раздумий отдаст жизнь.

Милава посмотрела на Ратибора и тронула его за плечо. В тот же миг тишина лопнула. Раздался страшный, раскатистый звон — это наступающее войско на скаку обнажило сабли.

Тяжёлая сбруя и клёпки на коже в такт вторили железному перезвону. Весь этот рокот, крик и конский топот снова слились в один оглушительный вал, от которого некуда было деться. Тьма шла стеной.

У Милавы перехватило горло от удушливой едкой пыли, глаза наполнились слезами, а сердце билось так бешено, что ломило в груди. Ратибор спиной чувствовал, как дрожит его дева харийская. Сам витязь стиснул зубы до крови, его пальцы на рукояти клинка побелели от напряжения, но взор оставался прямым и яростным.

Они обернулись, встречаясь бледными, иссечёнными ветром лицами. Слово не шло из пересохших губ, но в их тревожном, прощальном взгляде было всё: и недопетая веснянка, и тепло Родных угодий, и немое соглашение уйти за кромку только вместе.

Вскинув оружие навстречу чёрному мороку и видя, что всадники уже накатывают яростной волной, они из самой глубины разорванных душ выкрикнули:— Нас Рать!

И мир содрогнулся. Видения древних войн, лики предков-витязей и ярость победных кличей пронеслись перед ними наяву, смешиваясь со степной пылью. Милава намертво впилась ладонью в плечо Ратибора, закликая Богов.

Пространство вокруг Хранителей стало заполняться призрачными, но грозными и осязаемыми силуэтами древнего воинства, встающего перед ними. Чёрная туча вражеского колдовства распахнулась над ними, словно исполинская пасть змеи, готовая поглотить жертву и навсегда похоронить её во мраке.

Но небеса не сдавались. Солнце затянуло кроваво-красным песком, каждая песчина мерцала мощным сиянием, что ослепило чёрных всадников. Сквозь эту яростную багряную толщу пробились лучи сокрушительного света, разрывая зловещую тьму в клочья.

На звенящее поле сокрушающим ударом падали ярые всполохи Небесного огня. Это были лучи жаркого, обжигающего света живого огня. Низвергаясь непреодолимой стеной, они вонзались в землю прямо перед копытами летящей стотысячной конницы.

Передовые ряды всадников, споткнувшись об этот огненный щит, мгновенно обратились в прах. Оставшаяся серая мгла с разгона наткнулась на преграду, в слепом ужасе сминая друг друга. Натиск Тьмы полностью захлебнулся.

Еще несколько мгновений степь содрогалась от предсмертного воя колдовского воинства, пока Небесный свет выжигал остатки морока. Наконец, всё стихло, а над выжженным плоскогорьем повисла тяжелая, звенящая тишина. Лишь ветер лениво гонял по граниту серый пепел — всё, что осталось от элитной конницы Нави.

Милава обеЗсиленно выдохнула, ее пальцы медленно разжались, отпуская плечо Ратибора. Ноги девушки подкосились от пережитого напряжения, и витязь бережно придержал её, помогая обрести опору. Земля была спасена, но это была не последняя засада врага.

Но до заснеженных Трёхглавых врат Белухи всё ещё оставались сотни вёрст диких просторов, и Ратибор сурово нахмурился. Настало время явить исконную силу.

Воин запустил руку под епанчу, достал из нательного мешочка нефритовый Окатыш Ра. В памяти витязя огненными знаками вспыхнуло древнее предание Рода. Он вспомнил, как в седые века на далёких Траяновых валах их великие Предки насмерть сдерживали железные римские легионы.

Ворогов тогда навалилось без счёта и ратники, собрав в кулак последнюю ярую волю, призвали на землю Небесное Воинство Сварога, громогласно закричав в лицо смерти: «Нас рать!».

И небо тогда раскололось, обрушив на врагов испепеляющую мощь Богов, обратившую чёрную муть в пепел.Ратибор глубоко вздохнул, укрощая биение сердца, и воздел Окатыш Ра навстречу рассветным лучам Ярилы. Камень отозвался невиданным, ослепительным сиянием чистого изумрудного света!

Огненная стена Ярилы медленно угасала, оставляя после себя лишь пепел врагов. Тьма оставшихся трёхсот тысяч воинов армии Нави на дальних склонах заколыхалась, не решаясь подступить ближе к ярому пламени.

В этот миг изумрудное сияние Окатыша сгустилось, а из этого ярого света, прямо из небесной выси, соткались исполинские фигуры — ратники Света на могучих белоснежных конях. Небесное Воинство Сварога, призванное древним кличем, проявилось на зов Хранителей.

Один из небесных витязей, облачённый в кольчугу из чистого солнечного пламени, направил своего огненного коня прямо к Ратибору и Милаве. Опустившись на землю, он приветствовал Хранителей обнажённым мечом, признавая их равную доблесть.

Небесные воины бережно подсадили на огненных скакунов уставших, но не опустивших оружие витязя и деву. Кони взвились на дыбы, и всё воинство устремилось ввысь, унося Ратибора и харийскую деву прочь от гибнущего в безумной давке полчищ Нави.

Они летели над каменистыми кручами Алтая, покрывая сотни вёрст диких просторов. Облака расступались перед ратниками Света, и вскоре внизу, у самого подножия великой Белухи, показались окутанные густым целебным паром Джумалинские ключи.

Небесный витязь бережно опустил непокорённых Хранителей на тёплые камни у священных источников, где их уже ждала исцеляющая сила земли.

Глава 10. «Путь к Джумалинским ключам»

Они очутились на суровом высокогорье, где петляла ледяная река Джумала. Прямо перед ними, курсь тёплым паром на фоне заснеженных хребтов, били свЕщенные Джумалинские ключи — источники самой жизни, исходящие из сердца алтайских недр. Путь сквозь безкрайние Чуйские степи да полупустынное плато был преодолён в единый вздох. Солнце Ра уже поднялось над вершинами, когда Милава заметила среди гранитных глыб глубокую, скрытую от ледяного ветра расщелину.

— Нам нужно набраться сил и терпения перед неизвестными, трудными переходами, Ратибор, — тихо промолвила харийская дева, укрываясь от резкого порыва стужи. — Джумала приняла нас.

Внутри каменного убежища, защищённого от свирепых ветров высокогорья, они развели небольшой костёр. Едва огонь коснулся сухих веток кедрового стланика, наломанного сильными ветрами, который не оставлял дыма, по пещере разлилось тепло, и чистый дух горной смолы наполнил воздух. Пещера встретила их сухим, вековым уютом, надёжно укрывая от осенней непогоды. Пылающие языки костра выхватили из темноты шершавые своды расщелины. Искрясь, на стенах заиграли дрожащие зайчики — это вспыхнули жилки горного хрусталя и золотистой яшмы.

Сквозь широкий зев пещеры Хранителям открывалась величественная красота Алтая, засыпающего в золотых объятиях осени. Тайга внизу пестрела багрянцем и охрой, а над острыми пиками гор застыло бездонное, чистое небо. Природа затихала, готовясь к долгой зиме, но жизнь у источников не замерла: высоко в лазури, оседлав воздушные потоки, плавно кружил одинокий беркут.

Вдруг прямо из-под ног Милавы, шурша сухой травой, вынырнул крохотный серый комок. Маленькая пищуха, забавно торопясь, тащила в лапках охапку подсохших стеблей для своей зимней норки. От неожиданности дева вскрикнула и отшатнулась, едва не оступившись на гладком камне. Но Ратибор, быстро оказавшись рядом, упредил беду. Его сильная рука бережно подхватила её: — Тише, Милава, не бойся, — ласково прошептал витязь. — Это всего лишь местная хозяйка запасы на зиму прячет.

Сердце Милавы трепетно заколотилось — то ли от испуга, то ли от близости витязя. Опустив взгляд, она присмотрелась к пушистому зверьку, который замер неподалёку и забавно двигал усиками, и её губы тронула улыбка. Какая же эта мышка милая и беззащитная в своей деловитой суете.

Выйдя наружу, Ратибор стал у самой кромки каменного порога, зорко изучая природные купели, и ласково улыбнулся притихшей девушке. От парящих радоновых чаш тянуло приятной грозовой свежестью. Внутри этих купелей ключами била первозданная земная жАра, готовая подарить благодатный отдых после долгого пути.

Ратибор осмотрелся, изучая природные купели, и ласково улыбнулся притихшей девушке:

— Милава, смотри, какие тут чаши чудные, а на дне камни дивные , разноцветные. Ты какую выберешь? Давай я тебе уступлю ту, что поближе к расщелине, у самого костра.

Харийская дева от этих слов застеснялась, и щёчки её мгновенно загорелись румянцем. Она робко опустила взгляд и принялась теребить кончик своей тяжёлой косы. Ратибор, видя её смущение, мягко подсказал: — Ты только в одежде в воду не ступай , Милава. На такой стуже ткань до ночи не высушить. Укутайся в дорожный плащ, доберись до воды, а плащ на берегу оставишь.

Сам витязь выбрал себе водоём подальше от расщелины, за большим гранитным валуном, чтобы не смущать девушку.

Оставшись наедине со своим источником, Милава робко сбросила одежды. Тёплая вОда ласкала кожу, её нежное тепло обволакивало уставшее тело, погружая в блаженную невесомость. Опустив руку в прозрачную глубь, дева с детским восторгом рассматривала, как к её пальцам один за другим прилипают крохотные водные бусины, переливаясь драгоценными камушками.

Она радостно играла с ними и думала о Ратиборе. О том, какой он чуткий, заботливый и ладный витязь, как надёжно и спокойно ей рядом с ним.

А за большим валуном, растянувшись и всей душой расслабившись в глубине своей чаши, наслаждался отдыхом Ратибор. Он смотрел в чистое высокогорное небо и думал только о Милаве. О том, какая удивительно красива эта отроковица, как звенит её голосок и как сильно хочется защитить её от всех невзгод этого мира. Как же прекрасна природа, создавшая такие источники жизни прямо посреди суровых скал.

Смыв с себя остатки равнинной усталости и дорожной пыли, Милава первая вышла на берег. Закутавшись в тёплую епанчу, она вернулась к каменному убежищу, поспешно облеклась в свои наряды и села у полыхающего очага. Дева расплела косу, рассыпав мокрые пряди по плечам, и принялась сушить их у ласкового отсвета огня.

Тут из-за дальнего валуна подошёл и Ратибор — сухой, посвежевший и переодетый. Он ладно устроился напротив неё, бережно водрузил котелок со студёной водой над пламенем костра и с улыбкой промолвил: — Как же это прекрасно — омыться после тяжёлой, долгой дороги. Будто заново на свет родился. Ну как тебе наши источники, Милава, понравились?

Харийская дева была в полном восторге. Её глаза цвета молодой хвои весело вспыхнули искорками костра. Настоящий звонкий ручеёк сорвался с её губ: дева, всплескивая маленькими ладонями, принялась увлечённо рассказывать, какие забавные и чудные эти пузырьки в воде, как они со дна поднимаются и ласково липнут к коже.

Ратибор слушал её, подкладывая в огонь сухой стланик, и не мог отвести взгляда от её раскрасневшегося лица. Капли воды ещё мерцали на её ресницах, волосы пахли грозовой свежестью недр, и витязь понимал, что ради этих искорок в её глазах и этого звенящего голоска он пойдёт на любую Тьму. А котелок над огнём уже начинал подпевать им своим первым робким шумом — пришло время заваривать заветный чай Старца Радомира.

Воин открыл кожаный мешочек, взял малую щепоть сухого Золотого корня, высушенного в темноте три седмицы подряд, и замер, чутко улавливая дыхание закипающей влаги. Ибо, как завещали далёкие предки, истинный настой рождается лишь тогда, когда вскипает вОда. Но надобно упредить мгновение: едва начнёт она бурлить мелкой белой дымкой, так и оборотится в «Белую воду» — вот тогда и должно класть травы.

В то самое неуловимое вселенское мгновение. Ратибор трепетно опустил сухой корень в котелок, упредив буйное кипение, чтобы отвар не превратился в мёртвое варево, а сохранил живую, звенящую силу Рода. Хранитель разжал пальцы, и целебная щепоть упала на белую вОду, мгновенно уходя на дно и делясь с вОдой своей сокровенной мощью.

Сухие корешки расправлялись прямо на глазах, оживая в кипятке и отдавая будущему отвару накопленное за три седмицы тепло земли. Воздух вокруг расщелины тут же налился нежным ароматом цветущей майской розы, перемешанным с медовым духом алтайской осени.

Ратибор бережно снял котелок с огня и разлил горячий настой по походным деревянным ставчикам, сохранившим шершавую душу дерева.— Ну вот, Милава, — тихо промолвил воин, подавая чашу девице харийского Рода. — Бальзам готов по всем Конам. Давай испьём Небесного дара перед продолжением дальнего пути. Они замерли на краткий вдох, и свечение рез заколыхалось по кругу ставчиков.

Хранители склонилась над самой водой, так что их дыхание коснулось золотистой глади, тихо нашёптывая над взваром, он оживляли своими голосами сокрытые резы:— А... О... И... Е... У... — шёпот их лился мягко, напевно, будто они звали по именам свои ушедших в Правь родителей.

ВОда в ставчиках тут же отозвалась на живой голос Хранителей: по золотистой глади побежала мелкая, искристая дрожь, отдавая силу корня вОде.

Ратибор и Милава затаили дыхание и, как истинные Хранители, помнящих изначальный кон мироздания, на самом исходе выдоха запечатали обряд свЕщенным празвуком: — АОМ...

ладонями обняв тёплое дерево, а затем сделали первые неторопливые глотки.

Целебная услада обожгла губы, но стоило ей опуститься в грудь, как по жилам Хранителей хлынула звенящая, первородная крепость. То не был дурманящий хмель Нави, усыпляющий Совесть и разум ЧелоВека. Напиток отозвался чистой живительной силой — ведь в народе этот корень исстари величали молодильником.

С первым же глотком Ратибор почувствовал, как остатки усталости растаяли без следа. Натруженные мышцы налились упругой силой, мысли обрели прозрение и лад, а разреженный горный воздух перестал ломить грудь — дыхание стало лёгким и глубоким, будто сами алтайские недра делились с Ассами своей вековой мощью.

Милава бережно опустила ставчик на колени и посмотрела на витязя. В её глазах цвета молодой хвои отражались угли потаённого костра.— Сила Окатыша Ра... — тихо, удивлённо молвила девица. — На Траяновых валах наши Предки сокрушили легионы, но сегодня мы сотворили новое чудо, Ратибор. Небесное Воинство проявилось на наш клич.

Ты чуешь эту силу в своих жилах?Ратибор сурово глянул в глубь расщелины, баюкая в ладонях тёплое дерево.— Чую, Милава. То не моя сила — то ярость сожжённого Заполья во мне клокочет. Серые адепты думали растоптать нас, но костёр моего родного дома теперь горит в моей груди.

Патер Дий Рыкарь не зря перенёс меня к тебе сквозь просторы. Мы убережём Кристалл. Тьме не взять Харийское море, пока жив хоть один Хранитель.— До Трёхглавых врат Белухи ещё долгий путь, — Милава протянула ладонь и коснулась его побелевших пальцев, согревая их своим дыханием. — Но теперь я ведаю: Род с нами. Исцеляйся, витязь. Нам предстоит одолеть ледники. Милава замолчала, прикрыв очи в благоговении перед великими знаниями своего наРОДа.

Под действием Золотого корня её Память Рода вспыхнула с невиданной силой: чистая после радоновых ключей кожа харийки на глазах озарилась глубоким, здоровым румянцем, а глаза, когда она разомкнула веки, засияли чистым полуденным светом Прави.

«Разольётся впотьмах созиданья жАра, И воспрянут сердца от Небесного дАра!»

Былинные строки Старца Радомира теперь оживали в каждом их вздохе и движении.

Перед тем как покинуть расщелину, Ратибор плеснул последние капли янтарного молодильника из котелка прямо на тлеющие угли. На Алтае издревле ведали: надобно отблагодарить Духов гор и сам костёр за приют и исцеление.

Капли вспыхнули, и над камнями поднялся густой, плотный заревой дым с нежным ароматом майской розы. Этот благовествующий туман запечатал их стоянку, начисто перебивая и укрывая человеческий след от ищеек, если те когда-нибудь смогут одолеть сотни вёрст степей.

Хранители превратились в нерушимых Ратников Света, готовых перешагнуть любые ледниковые кручи. Полчища Нави, шедшие по следу, теперь казались беЗсильными, растаявшими тенями. Под яркими лучами поднявшегося солнца Ра они покинули каменное убежище, готовые одолеть последние суровые отроги Белухи и выйти к потаённому бирюзовому истоку Катуни.

Глава 11. «Стражи Солнечного престола»

Ратибор и Милава покинули спасительную гранитную расщелину, когда солнце Ра уже клонилось к закату, окрашивая вечные ледники Белухи в золотистый багрянец. Благодаря целебному настою Хранители шли ходко, почти беззвучно перешагивая через обледенелые валуны и крутые курумники.

Однако горы не прощали беЗпечности. Шаг за шагом подъем давался все тяжелее: яростный ледниковый ветер швырял в лицо пригоршни ледяной крошки, которая слепила глаза и забивалась под наголовник. Тяжелое кованное оружие за спинами Хранителей качалось от шквальных порывов, мешая держать равновесие и утягивая вниз, к обрыву.

Лишь живительная крепость, дарованная молодильником, ровно пульсировала в их жилах, заставляя укрощенную жАру согревать плоть под рубахами из крапивной ткани. Это крапивное исподнее, плотно облегавшее тела под кольчужными кольцами, исстари берегло плоть ратников, заживляло ссадины и держало глубинное тепло наперекор суровым весям.Наконец они одолели кручу и поднялись на высокий перевал, откуда впервые открылся величавый лик северного склона Трехглавой владычицы.

Ветер здесь лютовал пуще прежнего, пытаясь пробить толстый мех, которым были подбиты статные конопляные корзны — тяжелые дорожные плащи, надетые поверх железных доспехов. Их перед самым выходом на перекат даровал Хранителям Старец Радомир.Воздух трепетал от звенящей чистоты. Именно отсюда, прямо из синего морозного чрева Катунского заструга, с глухим рокотом пробивала свой первый путь бирюзовая Катунь — пока еще узкая, но уже яростная и чистая, как родниковая вОда.

Милава остановилась и тяжело перевела дух после изнурительного подъема.— Крепко же нас испытывает Трехглавая, — негромко промолвила она, провожая взглядом клубы пара. — Если бы не забота Старца Радомира и его теплые корзны, замерзли бы тут насмерть. Как думаешь, Ратибор, ведает ли старец, что ждет нас там, у Престола?

Ратибор обернулся, его суровое лицо под наголоаником оставалось сосредоточенным.— Радомир зрит глубже многих, Милава. Он бы не направил нас на верную погибель. Но и легкой тропы никто не обещал. Впереди — Солнечный престол, и стражи его не знают жалости к чужакам. Нам нужно быть готовыми ко всему.

Внезапно Ратибор осекся и поднял руку, призывая к тишине. Он замер, чутко поводя головой. Сквозь яростный свист морозного ветра до его слуха донеслось нечто странное — утробный, низкий, чуждый этим местам гул. Он не был похож ни на грохот лавины, ни на вздох просыпающихся скал. Гул шел откуда-то сверху, со склона, словно там, впереди, пробуждалась неведомая горам сила.

Милава тревожно переглянулась с витязем, но промолчала, крепче сжав оружие. Они двинулись дальше, держа ухо востро. У самого истока, где ледяная вОда омывала гранитные трещины скал, девица заметила белесые, похожие на застывшую пену наросты.— Ратибор, посмотри, что я нашла! Это свЕщенное каменное масло бракшун, которое в народе иЗстари величали кровью живых гор, — молвила Милава, стараясь отвлечься от гнетущего предчувствия.

Ратибор, чье кованое кольчужное плечо звякнуло при наклоне, бережно собрал драгоценный налет в кожаный кисет. Наши предки ведали, что этот дар недр способен заживить любую рану и прогнать горную немочь.

Вдруг Милава резко замерла на месте, чутко вскинув голову к поднебесью. Её глаза цвета молодой хвои расширились, улавливая Памятью Крови тончайшие струны пространства.— Ратибор, постой — выдохнула харийка, затаив дыхание. — Они здесь. Они ведают, что мы пришли.

В это время над ущельем пронёсся глухой, утробный звук, потрясший саму скальную твердь. То не был грохот лавины или завывание урагана. Пространство Яви содрогнулось от могучего рыка, в котором переплелись первородная ярость дикого хищника и железная воля ЧелоВека.

Ратибор не стал опускать длань на рукоять засапожного ножа. Напротив, созидательная жАра в его груди радостно отозвалась глубоким, согласным пульсом, приветствуя этот грозный клич. Внутри витязя пробудилось глубинное духовное узнавание: Кровь безошибочно подсказала, что перед ними не враг, а союзник, кровный брат по духу и древний страж этих весей. От этой уверенности разум оставался безмятежным, а рука даже не потянулась к оружию.

На вершине ближайшего гранитного утёса, чётко вырисовываясь на фоне багряных Небес, вырос исполинский силуэт огромного волка. Его шерсть казалась серебристой от инея, а очи горели чистым, свободным от серого морока светом. Прямо на глазах путников поволока пространства вокруг зверя начала преломляться и сжиматься под лучами заходящего солнца Ра. Свирепый ветер на мгновение затих, обледенелая крошка замерла в воздухе, словно само время остановило свой ход.

Тонкий, едва уловимый звон натянутой струны пронзил тишину — этот звук, похожий на песню лопающегося первородного льда, услышала лишь Милава благодаря своей природной чуткости. Очертания хищника стали меняться: силуэт волка растаял, и вместо него на уступ беззвучно шагнул могучий, статный ратник. На его плечах не было ни стальной брони, ни тёплых шкур — лишь чистая кожа, сплошь расписанная обережными харийскими резами и знаками Прави, что слабо светились в сумерках.

Эти древние огненные знаки мерно пульсировали в такт биению сердца воина, а когда он перевёл свой ясный взор на Хранителей, резы разгорелись ярче, прорезая вечернюю мглу.

От горячей кожи ратника, согретой внутренней силой Прави, поднимался лёгкий пар, который на лету превращался в сверкающий иней. Ледяной ветер вновь залютовал вокруг, но воин стоял, закрытый от стужи явленным волшебством. Одежды бы только мешали его силе, способной наводить смертный ужас на слуг Золотого тельца.«Оголтелые» — со свЕщенным трепетом пронеслось у Милавы в голове, и сердце её замерло.

Харийская дева не утерпела, шагнула немного вперёд и тихо, но твёрдо молвила:— Живые оборотни Белухи. Истинно, Сварожьи псы. Ратник на утёсе лишь повёл широким плечом, и обережные знаки на его груди полыхнули чуть ярче. Следом за первым воином из сизого ледникового тумана, прямо из скал, беззвучно отделились ещё трое. То был пограничный дозор Боевых Жрецов Белухи — Рыкарей, чьи сердца были сонастроены с Кристаллом Вечного Знания. Старший из Рыкарей обвёл Хранителей ясным взором, мгновенно признав в них Ассов Сияющих и сберегателей великого дара.

Он понял, что путники пришли не с пустым умыслом, а ведомые долгом. Он твёрдо, без суеты шагнул вниз по обледенелому склону, приблизился к путникам и приложил правую длань к сердцу в исконном родовом приветствии Прави.— Здравия вам, Хранители, — речь Рыкаря прозвучала на диво мягко, но в ней звенела крепость алтайских недр.

— Долго же мы ждали, пока жАра Ратибора разорвёт путы Нави за Чуей, — неспешно начал Рыкарь, и взгляд его потеплел. — Владычица Катунь и Джумала приняли вас чисто, а обережный дух вашего молодильника сбил со следа ищеек.

Я — Радогост, старший на северных рубежах Солнечного венца. Мы пришли встретить Кристалл и проводить вас сквозь вечные льды в чертоги Боевых Жрецов.Ратибор сделал шаг навстречу, чувствуя, как заплечный мешок с восковым ларцом отозвался едва уловимым, тёплым пульсом в ответ на слова Радогоста. Эта верная походная сума, сработанная из толстой лосиной кожи и стянутая прочными жильными ремнями, плотно прилегала к его спине поверх статного корзна.

Внутри мешок был подбит мягким войлоком, чтобы уберечь Небесный дар от лютой стужи и случайного удара о скалы. Клапан сумы украшало тиснение в виде солярного знака Прави Коло Врата и символа Бога Велеса.— Здравия и тебе, Радогост, — степенно ответил Асс, протягивая руку для крепкого родового рукопожатия. — Путь наш был долгим, но Небесный дар и праязык предков сберегли наши Души.

Веди нас к Трёхглавой горе, пора вернуть Вечное Знание Родам. Пока они ходко шли потайной тропой сквозь ледяные кручи, где морозный ветер злобно кусал конопляные корзна, Ратибор спросил, не спуская глаз со светящихся обережных рез на плечах воина:— Радогост, серые адепты на равнине яро искали восковой ларец.

— Почему Навь так боится Кристалла? Рыкарь сурово глянул на вершины, где загорались первые вечерние звёзды:— Они чуют свою погибель, Хранитель. В ларце — искра изначального Солнца Ра. Серые адепты мечтают заковать этот свет в золото, лишить наши Роды памяти, праязыка и Совести. Для того они и привели своих слуг — волхвов, что вола хавАют, восхваляя Золотого тельца. В этом их главный морок: подменить Жрецов — Жизнь Рекущих, на бездушных пожирателей жертв. Эти лже-волхвы жиреют от чужого горя и слёз, выменивая Совесть на блеск фальшивого золота и сытое брюхо.

Если Кристалл угаснет в их подземельях, Явь погрузится в мертвящий морок Нави. Но пока живы Боевые Жрецы на Белухе, престол Прави не опустеет. Внезапно Радогост резко обернулся, вглядываясь назад, вглубь темнеющего ущелья. Ратибор и Милава тоже глянули вниз: там, среди нагромождения скал, на миг вспыхнул гнилостный, мертвенно-зелёный огонёк ищейки, и скользнула длинная безглазая тень.— Поспешим, — глухо бросил Рыкарь, ускоряя шаг. — Морок Нави уже тянет к нам свои щупальца, ищейки близко. Нельзя медлить на тропе. Они пошли быстрее. С каждым шагом, приближающим их к обители Жрецов, ларец в заплечном мешке Ратибора грел всё ощутимее. Живое тепло Изначального Солнца Ра пробивалось сквозь войлок и толстую лосиную кожу, ласково разливаясь по спине витязя и мгновенно прогоняя остатки усталости. Ледяной ветер Белухи вокруг ратника словно теплел, укрощался и больше не смел коснуться его лица колючими снежинками.

Радогост, увлекая путников за собой под нависающую ледяную глыбу, немного помолчал, а после тихо промолвил:— Сила Кристалла беЗпредельна, но неготового ЧелоВека она может сжечь дотла. Вам предстоит встать перед Кругом Ведающих. Тропа круто оборвалась, уходя глубоко под вековые ледяные своды, скрытые от глаз незваных толщами синего льда. Стоило путникам миновать ледяной прижим, как их взору открылся тайный стан Боевых Жрецов.

Под необъятными сводами пылали огромные каменные чаши с незамерзающим, живым огнём Прави. Этот чистый свет озарял высеченные прямо в ледниках исполинские, строгие лики Пращуров, охраняющих покой этого сакрального места. По бокам огромной, согретой подземным теплом пещеры, прямо из гранитных стен выступали древние резные Чертоги, чьи каменные своды уходили в глухую тьму.

Повсюду горели потаённые костры, над которыми в медных котелках томились горные травы, наполняя воздух густым, целебным паром. Ещё на подходе Хранители услышали, как удары молотов о булат разносятся потайным, ритмичным эхом, похожим на биение сердца самой горы. От этого внезапного тепла всё тело путников отозвалось лёгкой дрожью. После пронизывающего ледникового холода воздух пещеры, пахнущий кедровой смолой, можжевельником и раскалённым металлом, показался почти густым, осязаемым.

Ратибор и Милава сбросили глубокие капюшоны, и с их меховых конопляных корзна прямо на сухой гранитный пол ручьями потёк тающий ледниковый иней. Одни жрецы-оборотни, приняв облик исполинских серебряных волков-волкодлаков, чутко дремали на каменных уступах, охраняя покой стана. Другие — статные, широкоплечие мужи с открытыми торсами — заклинали огонь у горна.

Всполохи пламени выхватывали из полумрака их могучие выи и бугристые, налитые стальными жилами предплечья, по которым крупными каплями катился пот. В каждом размахе рук чувствовалась вековая выучка ратного дела. Они, покрытые свЕщенными резами, ковали обережное оружие, и тяжёлые молоты с глухим звоном опускались на раскалённую сталь.

Кузнецы укрощали зычный, узорчатый булат — ту самую тигельную сталь, секрет которой их предки, катары из Лангедока, исстари берегли в заоблачных высях замка Монсегюр. Лезвия тех мечей, рождённые в пламени закрытых горнов, не знали излома и несли на себе волнистые узоры, подобные изгибам яростной Катуни.

В этом подземном граде не было места праздному покою; даже вдали от ветров Белухи воины не пребывали в беЗпечности, беспрестанно готовясь к грядущей сече со слугами Нави.Когда Хранители зваными гостями шагнули к горну, ларец в заплечной суме Ратибора жарко отозвался на родную стихию огня. Сквозь толстую лосиную кожу и плотный войлок мешка на мгновение пробилось чистое, золотистое сияние искры изначального Солнца Ра, солярным отсветом озарив спину витязя.

Жрецы-кузнецы мгновенно уловили этот благодатный знак и поняли — перед ними стоит Тот Самый Дар.Когда Радогост ввёл Хранителей в круг огня, ковка разом оборвалась: тяжёлые молоты одновременно опустились на наковальни, и под сводами повисла звенящая, торжественная тишина. Волки разомкнули свои светлые, мудрые очи.

Десятки ясных взоров Боевых Жрецов устремились на Ратибора и Милаву, прозревая их жАру и Память Крови. Навстречу путникам из главного Чертога степенно шагнул Старейший Жрец стана — Светозар, чьё слово рекло саму Жизнь. При виде его Ратибор замер, и сердце витязя забилось сильнее. Перед ним стоял не просто верховный ведун, а его духовный наставник из далёкого, ныне утраченного Заполотья.

Светозар возложил тёплую, тяжёлую длань на голову витязя, призывая его подняться. В этот миг, когда их взоры встретились, Ратибор почувствовал, как былая тревога окончательно покинула его душу.

Память Крови мгновенно перенесла обоих в прошлое, воскрешая в мыслях горький пепел Заполья.Ратибор вновь увидел, как его некогда мирный край пал под внезапным ударом. Серые адепты Нави, сеющие смерть и могильный холод, чёрной саранчой налетели тогда на земли русичей. Витязь, вернувшись из дозора, застал пепелище: его родной терем пылал яростным, огнём, уничтожая всё, что было дорого. Тогда прежний Ратибор погиб, а новый — запечатал в груди неутолимую жажду отплатить врагам.

Но когда оказалось, что Заполотье вырезано дочиста, в бой вступил Светозар — великий Жрец Расы. Своей могучей волей он собрал вокруг себя немногих выживших, укрыл их щитом первозданного Света и совершил великий исход. Он перенёс свой народ в свЕщенные долины Алтая, а затем на гору Белуху, превратив её в неприступный Снежный

Престол и новый незыблемый оплот Руси Светлой, где среди ледников Жрец держал оборону мира.— Здравия тебе, чадо, — негромко промолвил Светозар, и в его глазах блеснула отеческая гордость. — Ты сберёг ларец, пронеся исконный Свет сквозь все заслоны врага.Ратибор, поднявшись, перевёл взгляд на стоящих подле горна Рыкарей. Вопрос, давно томивший его, сорвался с уст:— Диде, скажи, как сотворяются обережные резы на телах Боевых Жрецов? Какая сила заставляет их сиять наперекор ледниковой стуже? Светозар мягко улыбнулся, обведя взором своих верных воинов:— То не простая краска, Ратибор.

— Ведающие жрецы-целебники сотворяют её из тайных горных трав, свЕщенных кореньев и глубинных минералов Белухи. Сия мазь уходит глубоко под кожу и очень долго не смывается водой. В ней сокрыто двоемирие: соки редких трав дают Рыкарям непрестанную подпитку для их духа, а сила первозданных минералов укрепляет их жилы, даруя телу мощь алтайских недр.

Нанесённые по конам Прави, эти резы замыкают внутреннюю жАру ЧелоВека, отчего Рыкари стоят на морозе нагие и неподвластные холоду, а серые слуги Нави бегут от одного их вида. Светозар ласково коснулся плеча витязя, и этот жест окончательно прорвал плотину времени. Память Крови увлекла их ещё глубже в прошлое, воскрешая в сознании вещий взор и Великий прыжок к Харийскому морю.

Находясь на самой вершине Снежного Престола Белухи, Патер Дий ушёл в суровое ведовство. Его вещий взор пронзил тысячи вёрст морозных просторов и узрел новую, страшную беду: серая тьма Нави хищными, гнилостными щупальцами подползала к далёкому Харийскому Морю, которое в народе звали Байкалом. Слуги Золотого тельца брали в плотное, удушающее кольцо харийскую деву Милаву и сам священный Кристалл, удерживающий лад и равновесие в Яви.

Бросить Хранительницу и оставить ларец врагам означало отдать Кристалл на поругание Нави и окончательно погубить мир. Тогда Жрец принял отчаянное, беЗпредельное по своей силе решение. Собрав в кулак всю духовную мощь и созидательную жАру, Светозар совершил великий, невиданный переход сквозь само пространство Яви. Небесный вихрь, рождённый волей Патера Дия, подхватил Ратибора на Белухе и в один вздох перенёс его за тысячи вёрст — прямо на берега Харийского моря, к Милаве, чтобы ярость витязя Заполотья стала её нерушимым щитом.

Но Снежный Престол на Белухе был сердцем славянской земли, и оголять его полностью было смертельно опасно. Если бы Жрец задержался на Байкале хоть на краткий миг, Тьма мгновенно захватила бы беззащитную вершину. Едва перенеся Ратибора, Патер Дий с тяжёлым сердцем растворился в воздухе, возвращаясь на свой ледниковый пик. Жрец остался на заснеженной круче Алтая один на один с наступающей ночью Нави, из последних сил удерживая сияющий щит Света над выжившими Родами, пока его верные Рыкари вели круговую оборону на дальних рубежах. А на Байкале в это время Ратибор и Милава наконец воссоединились.

Именно там, ведомые Памятью Крови, они ушли за каменные Створы скал, сотворили из застывших родников заветный молодильник и приняли неравный бой на вековом поле. Четырёхсоттысячная орда Тьмы прижала их к ледникам, но Хранители выстояли, призвали Небесное Воинство и ушли от преследования сквозь гранитную расщелину. Наваждение прошлого отступило. Ратибор вновь стоял в согретом Чертоге, глядя на своего наставника, который выжил вопреки всему и сберёг Снежную Твердыню.— Ты исполнил свой долг, Ратибор, — тихо промолвил Патер Дий Светозар, нарушая звенящую тишину. — Вы оба исполнили. Грядёт час, когда искра Изначального Солнца Ра должна вернуться на своё законное место.

Ратибор потянулся к походной суме, готовый явить ларец, но Светозар упредил его движение мягким знахарским жестом.— Не спеши, Хранитель, — тихо, но уверенно промолвил Жизнь Рекущий. — Солнечный Кристалл не терпит суеты и открытого неба, пока враг рыщет по каменистым увалам. Сначала мы спрячем его в глубинное каменное свЕтилище, скрытое за вечными льдами. Туда не просочится ни один серый соглядатай. Но прежде, чем ларец обретёт покой, надобно очистить ваши тела от дорожной пыли Нави.

Жрецы Круга обступили Ратибора и Милаву. Воины-Рыкари в облике серебристых волков сошлись плотнее, затянув глухой, утробный рык — то был древний лад сопряжения жАры. Жрецы не касались путников руками, они чуяли их внутренний огонь. ЖАра Ратибора и Милавы радостно вспыхнула, сливаясь с общим пламенем стана, подтверждая: перед ними свои, чистые Ассы, без единой тёмной червоточины.

Когда обряд завершился, Светозар с почтением пригласил Хранителей к широкому каменному круглому столу, в центре которого в глубоком очаге дымился потаённый костёр, согревая Чертог. На столе не было заморских яств — хозяева встретили путников ведическим пиром. На массивных деревянных блюдах высилось сочное дикое мясо лесного зверя и запечённая над углями горная птица, в глиняных чашах пенилась золотистая сурица, дарующая ясный Разум и чистую силу недр, а рядом были рассыпаны пригоршни крупных кедровых орехов и сушёных алтайских ягод, вобравших в себя летнее Солнце.

Ратибор в ответ бережно запустил руку в заплечную суму и извлёк сокровенные дары Мудрого Старца, сбережённые с самой реки Чуя. Воин поставил на середину стола берестяной туесок с хлебом Амаранта и тяжёлый походный рог с исконной целебной вОдкой.— Радомир велел передать это Кругу Ведающих, — твёрдо изрёк Ратибор, ломая плотные золотистые булочки без липкой клейковины и разливая по ставам густой живительный настой, вобравший в себя три седмицы глухой темноты и студёной вОды. — Мы чисто соблюли завет Старца и донесли его дары, как велит старый Кон сбережения. Исцелите плоть и отведайте нашей дорожной отрады.

Светозар скупо улыбнулся в усы, довольный зоркостью Хранителя, и принял принесённые дары. Жрецы Круга с глубоким уважением взяли живую вОдку из рук Ратибора, отведали сочной дичи и пригубили целебный, пахнущий диким мёдом навар, чувствуя, как по жилам разливается чистое тепло, будя Разум для понимания Небесного Миропорядка.

Затем Старейший опустил кубок на гранитную столешницу и продолжил:— Мы ушли так высоко в горы, туда, куда птицы Нави не долетают, не от трусости, — Светозар сурово нахмурился, и в глазах его отразилась вековая скорбь Родов. — В стародавние времена стан наш стоял в цветущих долинах. И стали приходить к нам воины. Ликом вроде такие же, русичи, а на деле — другие, с гнильцой в душе. Стали учиться нашему чародейству, внедряться в дозоры.

Потихоньку, змеиным шёпотом, принялись подговаривать Рыкарей служить не верой и правдой Роду, а за звонкую заморскую монету Золотого тельца. Именно они, выкресты подкупленные, первыми перешагнули через Кон, — глухо рокотал голос Светозара. — Самим-то им заКон не писан, они его не блюдут! Они этот «заКон» выдумали да написали для нашего народа, чтобы сковать славян кандалами чужих правил, а великие Роды превратить в покорное, безликое «население».

Посмотри вокруг, Хранитель, по всей Яви ныне этот морок властвует. Жрец подбросил сухой сук в костёр. Дерево яростно треснуло, выбросив сноп искр навстречу темноте.— Славные мужи наши стали замечать: кто не желал служить по-новому, на того вдруг наваливались лютые хвори, либо несчастные случаи настигали на промысле. Стали тогда верные Рыкари уходить подальше от предательских долин — сюда, в поднебесные ледники да на крутые скалы Алтая.

Но серые гонцы и там не унимались! Начали звать наших князей да витязей на мирные переговоры, на пиры дружеские. Вернётся ЧелоВек с такого пира вроде живой, а глаза тусклые, сам на себя не похож. Через седмицу и вовсе угасает в муках — либо в дороге, либо прямо в родном стане.

Старик горько вздохнул и покачал головой. Серебряная борода его качнулась, поймав багровый отсвет очага.— Так и с Александром Невским было, когда он к чужакам ездил. А Светослава Великого и вовсе подло извели, хоть и пишут в летописях, будто печенеги его на порогах подкараулили.

Правды не говорят: он ведь с переговоров из Византии шел, у них там на пиру чашу испил... И всё потому, что предали Кон!Жрец подался вперед, и отблески пламени заплясали в его ясных очах :— Запомни наказ предков, воин Света: коли доведётся вести беседу с серыми — никогда не ешь у них и не пей ни капли! Только свое с собой носи, из своего рожка испивай. Это в уговоре, в правилах встреч, надобно сразу накрепко ставить, дабы не было разногласий да распрей. А если начнут шипеть, мол, обижаете хозяев, откушать не желаете, отвечай твердо и прямо: «Традиция у нас в Роду такая!»

Вон, южные горяне ходят с кинжалами на поясе, это их традиция, и никто из чужаков не обижается. Так и у Хранителей — Кон нерушим. Наш костёр, наша вОда, наша пища. Ибо в костёр подбросят травы ядовитые, одурманящие, и тогда горе будет великое. Только так сбережёшь и Совесть, и Преданность, и жизнь.

Светозар замолчал, и над каменным столом Жрецов повисла глубокая, гулкая тишина. Ратибор замер, чувствуя, как Память Крови внутри него закипает от страшного, но ясного озарения. Образы древних былин, которые ему в детстве пела матушка, вдруг выстроились в единую, суровую историческую правду.

Он сжал кулаки, и кольчужные кольца на его запястьях негромко, предостерегающе звякнули.— Светозар… — тихо, но твердо произнес Хранитель, и его разум обрел прозрение. — Так значит, Чудо-Юдо поганое из наших старых сказок, что билось на Калиновом мосту у огненной реки Смородины… Это ведь вовсе не чудище болотное?

Жрецы Круга за костром одновременно повернули головы к Ратибору, и волки-Рыкари тихо, согласно заурчали, одобряя зоркость Хранителя. Морок рассеялся. Светозар твёрдо опустил длани на каменный стол и посмотрел на воина с глубоким уважением:— Зришь в самый корень, воин Света. Чудо-Юдо поганое — это и есть колоссальный, многоголовый морок заморского лжежречества, опутавший своими невидимыми узами и долговыми грамотами всю Явь. Они действуют не мечом, а хитрым уговором да подменой понятий. Нам ныне поют про речку славную Смородину, да только то морок для детей!

— На деле Смородина — это река Смрада, смердящий огненный поток, дышащий тленом Нави и заваленный трупами тех, кто пытался удержать рубеж. И Калинов мост — он не из веток сплетён, калина там сроду не росла. Это Калёный мост, раскалённый докрасна огненный рубеж из железа! Граница между живым Коном и мёртвым законом, последний заслон нашего Чертога, который мы здесь держим. Дальше прохода нет — там власть Золотого тельца.

Старец сурово взглянул на притихших Хранителей, и его очи вспыхнули ярым огнём Прави:— Нам ныне поют былины про славных защитников, да только морок и там глаза людям застит, подменяя истинные понятия! Вспомни, как лжежречество извратило саму суть служения. Жизнь Рекущие несут свет Родам, а эти пожиратели жертв уводят людей в кабалу Нави. И на этом Калёном мосту мы стоим насмерть, дабы сберечь искру изначального Солнца Ра.Светозар горько усмехнулся и продолжил:— Нам поют, будто ВладоМир был третьим, самым младшим сыном Свѣтослава Великого.

— Да какая же это ложь! Вспомните лѣта, Хранители, Память Крови обмануть нельзя. В лѣто 970, когда князь уходил в свой последний поход на Дунай и раздавал уделы, ВладоМиру было уже не менее двадцати двух зим! Настоящие же чада Свѣтослава — Ярополк да Олег — в ту пору были сущими отроками, первому едва девять зим исполнилось, а второму и вовсе семь. Как может младший, третий сын быть на целых тринадцать зим старше своего старшего брата?!

Потому-то великий князь Свѣтослав и не дал ему от себя ни единой пяди земли, когда распределял русские уделы между законными преемниками! Он не считал его своим чадом и не желал делить отчину с чужаком. Новгородцы сами, подговоренные Добрыней — братом Малуши, выпросили отрока себе. Ольга же, в крещении Елена, лишь отмахнулась, отпуская его с миром подальше от Киева. Князь уступил матери и закрепил за ним имя по настоянию Ольги и старым уговорам, чем и обрёк на гибель своих истинных чад. Ведь ВладоМир был рождён от чужого семени и воспитан в иных обычаях.

— Пока великий князь Свѣтослав годами был в бранных походах на серый морок да с Византией, днюя и ночуя в сёдлах, он вовсе и не знал пасынка. Добрый воин хитростью вполз в доверие и увёз уже повзрослевшего отрока, взрастив его на чужой, змеиный лад, пока маленькие Ярополк и Олег В Столице кашу ели подле бабки.

Уезжая в Новгород, он отрёк Коны чистоты, там он собрал пятьсот наложниц, а через лѣта уже тысячу, живя по прихотям Нави. Разве то великий славянский Кон? — сурово вопросил Жрец, и глаза его блеснули праведным гневом. — Вспомни, как этот названый князь пришёл свататься в Полоцк к гордой Рагнеде. Что крикнула она ему в очи перед всем честным миром, ведая тайну его рода? «Не хочу разути раббичича!»

Ныне переписчики летописей лгут, будто назвала она его простым сыном рабыни. Да какая ложь! Она прямо сорвала с него морок, обличив праязыком предков: назвала раббичичем — внуком раввина Малка, ставленника серого морока. Она явила миру его истинную суть. И что сотворил этот уязвлённый слуга Нави? В ярости попрал он все законы чести, ворвался в Полоцк, лишил гордую княжну девичьей славы на глазах отца с матерью, а после и самих родителей её извёл подлым мечом.

Жрец подался вперёд, и голос его опустился до грозного шёпота:— А ведь Рагнеда тогда уже носила под сердцем дитя от твоего первопредка, Ратибора — старшего и законного сына Великого Свѣтослава! Чужеродный выкрест пытался пресечь славянский Род, выжигая саму кровь Хранителей Кона. Светозар положил тяжёлую длань на плечо притихшего Ратибора:—

Но Память Крови не задушить хмелем Нави! Родился у Рагнеды сын, Изяслав — истинный витязь твоего колена, в чьих жилах текла чистая сила Ассов. Названый князь долгие лѣта измывался над гордой полочанкой, обрекая её на вечную скорбь, пока малый отрок не подрос. И пришёл миг, когда слуга Золотого тельца вновь занёс над его матерью карающую руку. Но маленький Изяслав, едва сильный на руку, беЗстрашно шагнул вперёд, обнажил свой детский клинок и встал живым щитом на пути раббичича!

То было первое пробуждение ярости Прави в сердце юного воина. В тот день кровь Хранителей вновь заговорила во весь голос, наперекор серому мороку! Сын заступился за мать, сберегая священный Кон Прави. Испугался названый князь великой силы духа малолетнего витязя, не посмел поднять на отрока руку и сослал их обратно в Полоцкие земли. Оттого Полоцк исстари и стоял особняком, презирая столичных заморских присяжников, сменивших веру Предков на чужой устав — там твёрдо ведали, чья чистая кровь бурлит в их жилах!

Старец тяжело вздохнул, вглядываясь в ярые языки пламени:— А начался этот великий подлог ещё с Ольги-княгини. Для чего она в Византию поехала да приняла заКон у Константина Багрянородного, императора Царьградского? Да ради власти нерушимой, Хранитель! ИЗстари у русичей князь — должность выборная была. Собралось Вече, сошлись Роды, выбрали славного и достойного мужа вести рать да судить по правде Кона.

Не по Кону правишь — вон со стола! Ольге же и тем, кто стоял за её плечами, хотелось трон по наследству передавать, намертво власть в одном роду зажать. А на это ни один вольный русич согласия бы не дал. Только чужеродный устав давал неписаное право на престолонаследие — мол, власть их от чужого господа, и сын её, и внук будут править вечно, и не важно, с какой душой человек на престол сядет.

Вот она и притащила сюда византийских чернокнижников. Они все уже тогда живыми мертвецами ходили: плоть движется, а Совесть, Преданность и Память Крови мертвы, выжжены подношениями Золотому тельцу. Ради земного престола сдали они Кон Предков. Светозар бережно прикоснулся к заплечной суме витязя, и ладонь его окуталась едва заметным, чистым сиянием:— Ты — прямой наследник Изяслава, Хранитель, тебе и продлевать ваш Род. Кристалл Вечного Знания — твой поконный перст истины.

И мы прижжём Чудо-Юдо поганое, чтобы новые головы чужеродного морока больше никогда не смогли осквернить нашу землю и забрать память у наших Родов. Пора укрыть Небесный дар в вечных льдах, подальше от коварных сетей Нави и исказителей закона. Жрец поднялся, давая знак, что время бесед уступило место делу:— Но прежде, чем сойти в глубинное подземное свЕтилище, надобно подлечить плоть.

Радогост принёс чистую чашу со студёной вОдой из самого Катунского истока. Ратибор достал из кисета собранный у скал бракшун и высыпал малую щепоть светлой пудры в чашу. Едва минерал коснулся влаги, как вОда зазвенела, принимая в себя силу живых гор. Милава взяла белый льняной плат, обмакнула его в целебный навар и принялась бережно обрабатывать Ратибору дорожные раны и царапины, оставленные обледенелыми скалами ущелья.

Харийская дева действовала ловко и мягко, ласково касаясь уставшего воина. Едва смоченный бракшун касался кожи, как рассечённая плоть ратника затягивалась прямо на глазах, наливаясь упругой силой и молодой крепостью. Пропала жгучая боль, ушла горная немочь, а созидательная жАра в груди вспыхнула с новой, ровной и непобедимой силой.

Ратибор выпрямился во весь свой могучий рост, готовый сойти в подземелье, где исконный свет предков ждал своего часа.— Ну вот, теперь ваш дух и тело в полном ладу, — одобрительно кивнул Светозар, глядя на посвежевших Ассов. — Идите за мной.Старейший Жрец развернулся и повёл путников вглубь громадной пещеры, мимо воинов-Рыкарей в облике серебряных волков. Они миновали Чертоги и углубились в тайный проход, уходивший вниз, под вековые толщи синего ледника Белухи.

Воздух здесь становился холоднее, но это был не мертвящий хлад Нави, а чистая прохлада дикого горного хрусталя, что исстари рождался в ледяных недрах Прави, храня покой и звенящую тишину священного чертога.

В самом конце потайного ледяного коридора, запертого массивными гранитными вратами, открылось глубинное каменное свЕтилище. Здесь, в сердце горы, на монолитном постаменте из бел-горюч камня Ратибор бережно опустил восковой ларец, и заплечный мешок из лосиной кожи наконец опустел. Кон был исполнен: Солнечный Кристалл обрёл свой надёжный приют, скрытый верными Рыкарями от зорких глаз серых адептов и их соглядатаев.

Морок Чуда-Юда поганого не мог дотянуться до этой сияющей глубины, охраняемой Сварожьими псами. После, когда все вышли наружу, Жрец указал дланью вверх — туда, где над ледяными кручами в лучах вечерних звёзд ослепительно сияли великие Солнечные врата Белухи, возвещая новый рассвет для славянских Родов.

Глава 12. «Священное Коло Сиг-перехода»

Перед тем как покинуть согретые Чертоги и выйти на ледниковый ветер Белухи, Хранители замерли у алтаря, где теперь покоился восковой ларец. Ратибор бережно возложил ладонь на холодную поверхность ларца. Внутри витязя всё перевернулось: за долгий путь Кристалл Вечного Знания стал частью его собственной души, и отпускать этот солярный свет было до боли тяжело. Словно отрывал живую плоть.

Милава, уловив его глухую кручину, мягко коснулась плеча Ратибора, беззвучно передавая свою жАру и понимание — Небесный дар вернулся в свои Чертоги , но их собственная битва на Полоцкой земле только начиналась.

Патер Дий Светозар степенно подошёл к Хранителям. Лик его был светел, а в очах покоилась мудрость многих поколений. Он воздел руки к куполу Чертога, осеняя путников древним знамением, и рёк тихо, но твёрдо:— Идите с миром, чада мои. Коло повернулось, и стезя ваша предречена. Кристалл отныне под защитой гор, а ваш долг — беречь Правду на землях нашего наРОДа.

Морок уже чёрным крылом пал на Полоцк. Пожёг ворог не только твоё Родовое гнездо Ратибор, но и многие там рода сгинули. Но не за мечи хвататься вам должно. По прибытии на пепелище созовите мужей, в чьих сердцах вера предков ещё крепка, жива да не сломлена. Соберите совет праведный. Поведайте им, как надобно жизнь достойную, честную да ладную по Конам Рода обустроить.

Вернёте людям веру — сгинет морок сам собой.

Да пребудет с вами сила Перунова и свет Рода-Батюшки во тьме, что грядет на Полоцк. Ратибор и Милава склонили головы, принимая отеческое благословение.

Ратибор медленно поднял голову, и в его ясных очах глухая жажда мести уступила место великой, беЗпредельной ответственности Княжича. Он приложил правую длань к сердцу, чувствуя, как созидательная жАру в груди сплавляется с мудростью наставника. Голос витязя разнёсся под сводами Чертога твёрдо и степенно — то было нерушимое Слово ратника, которое крепче любого железа:— Вещие слова твои легли на душу, Патер Дий. Мы укротим ярость мечей и не позволим Нави выжечь наши сердца изнутри.

Мудростью Рода своего реку: что соберём совет праведный. Мы принесём искрами Правду в Полоцк - ту, что сберегли здесь, на Снежном Престоле. Роды русичей вспомнят праязык и воспрянут, а серый морок захлебнётся в собственном беЗсилии.

Милава сделала шаг вперёд, встав плечом к плечу с Ратибором. Её глаза цвета молодой хвои светились тихим, глубоким харийским веданием, подтверждая верность мужниному Слову:— Благослови и моё чело, Диде, дабы не дрогнуло оно перед чарами лже-волхвов.

Я сотку безопасную нить сквозь тьму и помогу мужам удержать Лад. Серые приспешники мечтают заковать наш наРОД в рабство Золотого тельца, но пока жива наша Совесть, престол Прави на земле не опустеет. Мы обустроим жизнь ладную, как ты наставил. Моё слово твёрдо.

Светозар по - отечески обнял харийцев. Жрец ведал, что Хранители устоят.

Однако, едва разомкнув руки, он заглянул Ратибору прямо в душу и сурово добавил: — Слушай меня внимательно, Милава, а ты, Княжич, на ус мотай. На Полоцкой земле морок Нави силен, и серые приспешники научились искусно рядиться в наши одежды. Они будут говорить на праязыке предков, махать мечами и славить Богов, дабы завлечь вас в ловушку. Но помните исконный Кон: своего от чужого отличайте не по плащу и не по гладкой речи, а по движению жАру внутри.

Жрец указал сухим перстом на грудь Ратибора:— Серый слуга Золотого тельца всегда крив душой, его внутреннее пространство мёртвое, холодное, оно лишь впитывает, как бездонная пасть Нави душу наРода. Когда такой челоВек говорит о Правде, его слова звенят пустотой, а Память Крови у вас внутри будет сжиматься от глухой тревоги.

Наш же человек — Жизнь Рекущий. От него исходит едва уловимое солярное тепло, излучение созидания. Его жАру вы почуете сердцем без лишних слов. И ещё помните: чужак всегда требует клятв, путает Душу долгами да страхом, а свой — речёт Мудрость Рода, держит Мужское Слово и опирается на Совесть. Коли почуете мертвящий холод за красивыми речами — рубите не раздумывая. То оборотни Нави.

Жрец на миг умолк, хитро прищурился и заговорщицки понизил голос:— И вот вам еще одна мудрость от Пращуров на дорожку. Ежели почуете, что кто-то против вас лихое замышляет, словом худым пытается уязвить или морок чародейский пустить, а мечом махать не с руки — не тратьте созидательную жАру попусту.

Руку за спину или в карман отведите скрытно от чужих глаз и пальцы в кукиш сложите. Сия древняя мудра — нехитрая с виду, но силу имеет великую. Сворачивая три пальца в замок, вы наглухо закрываете свои рубежи. Это означает: «Всё твоё лихое — тебе же втройне и вернётся, а мне чужого не надо». Любой недобрый посыл врага, наткнувшись на этот обережный щит, разобьётся в прах и вернётся к нему самому, спалив его собственное нутро.

Помните этот шиш родоводный, он не раз сбережет ваши Души в сером мороке. Светозар чуть прищурился, но твёрдо произнёс : — И по языку их ловите. У серых слуг ныне в ходу «спасибо» да «пожалуйста». Один лопочет «спасибо», призывая чужого бога спасать его или тебя, а другой поддакивает — «пожалуй, да». Чуждые то пароли, морок рабский. Коли сделаете человеку добро, а он вам в ответ сие мёртвое «спасибо» бросит — смело десницей отмахивайтесь и говорите: «Не за что». Ибо спасать нас не за что, мы пред Богами и Родом чисты, в грехах чужих, навящанных не каемся.

Сами же, когда благодарить станут, душой отзывайтесь. В ком уверены полностью — отвечайте: «Принимаю дар», закручивая чистый обмен жизни. В ком же сомнение закралось, или чуете, что не пойдёт дар во благо — скупо роняйте: «Во благо». Сие ведовство — ваш щит. Язык предков оберегайте, в нём сила наша беЗпредельная сокрыта. И помните: когда от чистого сердца речёте «БлагоДарю», то по Кону Прави запущенное вами благо всегда втройне к вам возвращается, множа силу Рода. Ратибор и Милава согласившись с Отче , навсегда запечатлев это ведовство в своём сознании.

Витязь и харийская дева переглянулись, и созидательная жАру одновременно наполнила их сердца. Они низко, с любовью поклонились великому Жрецу Расы, посылая ему ответный, мощный вихрь солярной силы.— БлагоДарим тебя, Патер Дий, за мудрость твою вещую и за щит языковой, — в один голос, напевно произнесли Хранители, зная, что это благо ныне в тройне вернется к их одинокому наставнику на Снежном Престоле Белухи.

Светозар ласково улыбнулся, принимая их чистый посыл, и лик его в сумерках Чертога показался еще светлее. У самого выхода путников переняли вековые пещерные кузнецы — мастера, чьи деды ещё помнили первых Хранителей.

Старшой из них — приземистый витязь с обожжённой у горна седой бородой — молча шагнул навстречу Ратибору и протянул два кожаных чехла.— Возьмите, Хранители, — глухо, по-медвежьи пророкотал старик. — Сталь тигельная, кована на тринадцатом огне Белухи. В Полоцкой земле пригодится — тамошнюю серость эти клинки режут, как масло.

Ратибор принял свой нож. Тяжёлый, ухватистый, без лишних украшений на рукояти, он лёг в ладонь как родной. Милаве мастер протянул клинок поменьше — ладный, лёгкий, с рукоятью из светлой кости, сработанной точно под её маленькие пальчики. Дева робко приняла дар, коснулась подушечкой пальца острого, как бритва, лезвия и поклонилась кузнецам в пояс:— БлагоДарим, отцы. Сбережём.

Когда путники вышли из пещерных чертогов под холодный, слепящий полуденный свет солнца Ра, они замерли на обледенелом каменистом карнизе. Рядом с ними открылся грозный Катунский заструг.

Здесь, на самой вершине, ветер жил по своим суровым Конам. Горный поток ветра обрушивался сверху ледяными ударами, завывая в невидимых трещинах скал и заставляя гудеть сами камни. Он с яростным свистом срывал с обрывов пригоршни колких снежинок, швыряя их прямо в лица путникам и изо всех сил пытаясь сорвать походные плащи. Однако Хранители даже не вздрогнули от этого прикосновения стужи.

Под плотной тканью одежд, прямо на коже, пульсировали первородным теплом нанесенные жрецами-целителями резы. Впитанный телом состав из редких таёжных трав, вековых кореньев и измельченных в пыль огненных минералов не просто согревал — он гнал по жилам горячую, живую кровь, заставляя мороз беЗсильно отступать.

Выйдя на ледниковую площадку перед входом, воздух был окутан морозным маревом, их уже ждал дозор. Исполинские серебристые волки-оборотни, что до этого чутко дремали на скалах, при приближении отряда одновременно поднялись, точно соткавшись из самого горного тумана. Их густая шерсть серебрилась инеем, а мощные лапы намертво впивались в обледенелый гранит. Вожак стаи — огромный зверь с разумными, пронзительными желтыми глазами — сделал шаг вперед.

Воздух вокруг него сгустился, задрожал от плотной, давящей магии. Серебристый силуэт зверя исказился, укрупнился и начал стремительно менять очертания. Снежный вихрь укутал волка, а когда марево опало, перед путниками уже стоял высокий, широкоплечий муж, покрытый светящимися резами. Его суровое, словно высеченное из камня лицо не знало морщин, белокурые волосы прядями развевались на ураганном ветру, и лишь пронзительные желтые глаза остались прежними.

Он поднял руку, призывая стихию к порядку, и на уступе вопреки бурану сделалось неестественно тихо. Оборотень обвел путников тяжелым взглядом и заговорил. Его голос, глубокий и рокочущий, казалось, исходил из самых недр Белухи, легко перекрывая завывание ветра в ущельях:— Вы прошли подземные чертоги и доказали свое право ступить на Священное Коло Сиг-перехода. Но помните: гора лишь отпускает вас, а впереди лежит Заполье, где Коны людей теряют силу, а древняя магия проверяет на излом каждую живую душу. Будьте чутки, как волки в ночи, и тверды, как гранит этих скал. Пусть тропа будет к вам милосердна.

Рыкарь-оборотень низко, с глубоким почтением поклонился отряду, коснувшись рукой сердца. В то же мгновение он шагнул обратно в круговерть метели, и его человеческий силуэт прямо в воздухе опал, возвращая форму могучего серебристого зверя. Вожак издал протяжный, эхом раскатившийся по ущельям вой — это был сигнал к отправлению. Спустя мгновение волки развернулись и один за другим бесшумно растворились в белой круговерти бурана, оставив людей наедине с беЗконечной дорогой и зовущим впереди Заполотье— тем самым исконным родовым гнездом Ратибора, его первым княжеским теремом в самом сердце Полоцка.

На обледенелой площадке перед грозным Катунским застругом ураганный ветер, укрощённый чарами вожака, всё ещё почтительно молчал. Двенадцать Боевых Жрецов, что вышли вместе с Хранителями из согретых недр Кузни, неспешным шагом приблизились к краю уступа. Из сотен Рыкарей Белухи Патер Дий Светозар благословил на сей Сиг-переход лучших мужей, но каждый из них вызвался сам, шагнув вперёд по зову Совести.

Их предки исстари гнездились на рубежах Полоцкой земли, и ныне безудержная тоска по родным дубравам, старому княжескому терему и свЕщенном долгу Крови влекла их обратно — сокрушить слуг Золотого тельца и вернуть Лад своему наРОДу. Они ведали, что новый княжеский Детинец уже заняли серые приспешники Нави, а значит, Сиг-переход перенесёт все души прямиком в Заполотье, чтобы от старых, верных корней пошла новая поросль Правды.

Впереди уверенно стояли старшие Рыкари, умудрённые ведовством и сединами — сам Радогост и безмолвный, как скала, Добромысл. Чуть позади, едва сдерживая созидательную жАру, переминались младшие ратники. Быстроногий, поджарый Ратимир на ходу проверял упругость лука, а подле него широко расправил плечи весёлый великан Борислав, чья грудь шириной в сажень могла укрыть от любой стрелы.

— Ну что, Ратимир, разомнёшь свои быстрые ноги на полоцких просторах? — добродушно ухмыльнулся великан, и его зычный голос утробным эхом покатился над затихшим ущельем. — Чай, засиделся в пещерах Белухи, разучился от стрел уворачиваться?— Мои ноги помнят бег ветра, Борислав, — не оборачиваясь, тихо, но хлёстко ответил Ратимир. — А вот твоему топору работы точно прибавится.

Серые ищейки Нави, говорят, разжирели на чужом горе, надобно им брюхо-то поубавить.— И то верно, — степенно кивнул Добромысл, и в его ясных очах отразилось багряное небо солнца Ра. — Навь выставила заслоны, серость на родине плотная, раз Детинец под себя подмяли. Но Кристалл дома, а значит, и наше Слово на Полоцкой земле вновь обретёт солярную силу. Разгоним морок.

Ратибор держал Милаву за руку и внимательно разглядывал мужей, подмечая ратную снасть каждого. Жрецы стояли нагие по пояс, открывая ледниковому воздуху обережные резы Прави, но порты, ремни и обувь у всех были свои, обжитые, хранящие память о былых походах.

То были не нарядные порты для княжеских пиров, а прочные, суровые одёжи боевых походников, сработанные из толстой лосиной кожи, плотной пеньковой рогожи и грубого домотканого сукна. Бурые, серые, цвета придорожной пыли и старой дубовой коры — эти ткани не бросались в глаза, позволяя ратникам легко сливаться с лесной чащей или скалистым уступом. Каждая складка, каждый шов из просмолённой жильной нити были проверены сотнями вёрст.

У весёлого великана Борислава порты были из грубого тёмного сукна, стянутые широким бычьим ремнём. Его литая медная пряжка, украшенная громовым знаком Перуна, была жестоко иссечена в старых битвах — глубокая косая царапина от вражеского меча едва не расколола её пополам. Тяжёлый кованый топор воина мирно покачивался на кожаном кольце у бедра.

Быстроногий Ратимир, напротив, предпочёл лёгкость: его пояс из мягкой лосиной кожи крепился простой костяной шпенькой, зато на нём аккуратно висели три походных ножа в чехлах из змеиной кожи.

Седовласый Добромысл бережно носил старинный, потемневший от времени ремень, доставшийся ему ещё от прадеда; серебряные бляхи на нём, покрытые узорами солярного знака Прави, были затёрты до блеска пальцами многих поколений ратников. Бороды старших Жрецов были аккуратно прибраны: у Добромысла в седые пряди были вплетены массивные, потемневшие серебряные бусины с родовыми рунами, а у молодого Ратимира — две тонкие, светлые костяные бусины, чтобы встречный ветер не слепил глаза летящим волосом.

Ратибор заметил, что обуты Рыкари были в лёгкие кожаные сапоги разной выделки, но у каждого изнутри они были плотно подбиты тёплой домашней цигейкой — стриженой овчиной, защищающей ступни от мертвящего ледникового камня.

Милава всё это время стояла притихшая, устремив взор на заснеженные пики Белухи. В её глазах цвета молодой хвои отражался холодный блеск ледников, но внутри девы шла глубокая, невидимая миру работа. Харийская дева прощалась с Чертогами, мысленно впитывая предвечную тишину гор, чтобы сохранить её как обережный щит в наполненном серым мороком Полоцке. Она чувствовала, как её собственная жАру замерла в чутком ожидании, готовая в любую долю секунды соткать защитный покров для тринадцати мужей.

Ратибор ощутил, как её маленькая ладонь в его руке на миг стала горячей, словно уголёк из печи кузнецов, а затем вновь вернула привычное солярное тепло.Витязь ласково сжал её пальцы, без слов давая понять, что он рядом и его Мужское Слово нерушимо. Стоящие поодаль Жрецы замерли в суровом безмолвии, но их сильные тела пред великим делом уже полнились солярным гулом. Каждый из них ведал, какая грозная сеча в пространстве Яви ждёт их впереди.

От их горячей кожи, согретой колоссальной внутренней силой Прави, поднимался лёгкий пар, который тут же на лету превращался в сверкающий иней. Перенести за один Сиг целую дюжину могучих Боевых Жрецов — задача, способная дотла выжечь созидательную жАру даже самого сильного Асса. Пространство Яви неохотно уступает человеческой воле, когда речь идёт о такой плотности живых душ.— В одиночку этот узор не соткать, Княжич, — твёрдо произнёс Радогост, оборачиваясь к Ратибору на самом краю обрывистой скалы и бросая взгляд на зелёный нефритовый окатыш Ра в руке витязя.

— Чутко держи окатыш Ра, Княжич, и упреди бег времени, — зычно, перекрывая гул ветра, промолвил Радогост. — Серые приспешники веками очерняли число тринадцать, трусливо прозвав его «чёртовой дюжиной». Они знали: двенадцать — это лишь земной предел, а тринадцать — это ключ, разрывающий любые омороки Нави и открывающий врата в безграничность Яви и Прави. И сегодня наше Священное Коло возвращает изначальный Лад Вселенной.

Мы — Боевые Жрецы Белухи, и наши сердца сонастроены с Кристаллом. Мы встанем в Коло. Тринадцать соединённых душ славных мужей и одной вещей девы — это нерушимый, звёздный монолит, перед которым беЗсильно любое чаромутие. Ратибор бережно перехватил прохладный нефрит, улавливая, как золотистые знаки на обнажённой груди Старшего Жреца затеплились предвечным светом.— Слуги Золотого тельца трусливо вырезали тринадцатый Чертог Змееносца из небесного круга солнца Ра, украли из природного календаря тринадцатый, потаённый месяц — Междулеток.

Они заперли разум наших предков в мёртвую матрицу двенадцати месяцев, оторвав их от живых Конов вОды и земли. А ведь Междулеток приходил раз в три года как священное время вне времени — монолитный мост, упреждающий сдвиг природных коловращений и сшивающий лунный ход с солнечным Летом.

В Междулетке сокрыта сила великой Небесного движения, и именно сквозь это преломлённое, потаённое время наше СвЕщенное Коло сейчас прорубит тропу в Родовое Заполотье.

Старший Жрец закрыл очи, и над перевалом разнёсся тихий, утробный, вибрирующий рокот — Радогост запустил сокровенный родной лад, пробуждая вещее созвучие Рода и сонастраивая дыхание и пульс тринадцати воинов и одной вещей девы в единый ритм. Обережные резы и знаки Прави на их коже вспыхнули ровным, густым золотистым светом. Милава мысленно соткала обережный кокон, укрывая Священное Коло от чужих взоров, и подала Ратибору знак:— Путь чист от омороков, Княжич. Сигай!

Ратибор почувствовал, как сквозь пространство прямо в его окатыш Ра хлынула колоссальная, неистовая лавина созидательной силы Родов, направляемой и оберегаемой взором вещей девицы. Пылающая в его собственной груди жАра, многократно усиленная мощью вещего созвучия двенадцати Жрецов, огненным столбом ударила в Небеса, и камень изнутри налился таким густым, неземным зелёным светом, что сама ткань Яви вокруг них затрещала, а силуэты Рыкарей начали преломляться и таять в изумрудном мареве.

Время для всего Алтая мгновенно увязло в тягучем малиновом зареве заката. Застыл в воздухе сорванный с кручи пласт снега, замер ледяной ветер, превратившись в звенящую, плотную тишину.— Сиг! — выдохнул Ратибор, мысленно уплотняя тысячи вёрст сибирских лесов, болот и каменистых Чуйских степей до размеров одного шага.

Пространство вокруг них сжалось с сухим, оглушительным щелчком. Вековые горы, Катунский заструг и парящие ключи мгновенно слились в одну тонкую световую нить и с тихим, свистящим вздохом растаяли за их спинами. Священное Коло ратников Света, ведомое зорким харийским Даром Милавы, унеслось сквозь дальние дали, стремительно раздвигая перед собой завесу мира и направляясь далеко на запад, к родному гнезду Рогволодовичей.

«Заполотье» Пространство Яви вернуло свой мерный, привычный бег с глухим, раскатистым вздохом, разорвавшим изумрудное марево. Сиг-перемещение завершилось. Ледниковый, ломящий грудь воздух Алтая мгновенно сменился густой, сырой прохладой вековой дубравы. Чтобы возвращение тринадцати ратников Света осталось в глубокой тайне, Милава первая шагнула из светового вихря. Её глаза цвета молодой хвои полыхнули потаённым харийским огнём.

Девица устремила свой вещий Дар на Заполотье — старинное, заброшенное родовое место Полоцка, где когда-то высились хоромы князя Рогволода. Харийская дева вещим взором вопрошала вековые чащобы, проверяя, не оставили ли серые лазутчики свои тайные омороки и следящие чары Нави.

Нет, на Замковой горе, в новом Детинца, где теперь высился каменный терем столичного наместника, морок чаромутия стоял плотной серой тучей. А здесь, в старом Заполотье, царила вековая тишина. Слуги Золотого тельца трусливо обходили это заброшенное место стороной, ослеплённые своим ложным величием.— Путь чист, Ратибор.

Нас здесь никто не чует, — тихо произнесла Милава, оглядывая могучие деревья.СвЕщенное Коло проявилось прямо посреди исполинской дубовой рощи Заполотья. Вековые дубы-патриархи, помнившие изначальную кровь Родов, шумели над головами Ассов своей плотной, тёмно-зелёной листвой, надёжно пряча ратников от чужих взоров.

Радогост степенно коснулся шершавой коры ближайшего дуба, и золотистые резы на его коже согласно затеплились.— Земля предков жива, Княжич, — промолвил Старший Жрец, оборачиваясь к Ратибору. — Мы накроем эту дубовую рощу в Заполотье нерушимым харийским оберегом преломления Яви.

Для чужаков из нового детинца здесь будет видеться лишь непролазный бурелом, а мы тем временем тайно восстановим древние хоромы, очистим родовое гнездо от сора и взрастим тут нашу потаённую Обитель мудрости.

А как только Рыкари подготовят первую твёрдую рать, наш путь ляжет дальше на юг — на Столицу, в сельцо Предславино на реке Лыбеди, где до сих пор хранит ведовство потаённый терем Рагнеды и Изяслава. Рубить морок Столицы мы начнём с двух сторон. Ратибор сурово улыбнулся и крепко сжал ладонь Милавы. Память Крови Рогволодовичей вернулась в своё родовое гнездо. Великое Тайное Пробуждение началось.

Глава 13. . «Дар вещего колена»

В воздухе летали обрывки изумрудного марева, опадая на пожухлую траву, Явь со скрипом раздвигала свои вековые границы, наконец мгновенное сиг-перемещение завершилось. Опавшая листва и густая прохлада вековой дубравы встретили дышащим теплом родной земли Заполотья двенадцать могучих Рыкарей-Хранителей.

Вместе с ними из марева вышли Ратибор и Милава, ставшие на сей опасный путь единым, нерушимым братство. Ратибор разжал руку и бережно спрятал угасающий нефритовый Окатыш Ра в заветный нательный мешочек. Витязь глубоко, жадно вдохнул полной грудью, улавливая родные, до боли знакомые запахи прелой дубовой коры и мокрой земли.

Рыкари собрались вместе, кутаясь в походные плащи неброских бурых и серых цветов. Плотное сукно надёжно скрывало обережные резы Прави на груди воинов и их клинки — это было необходимо, чтобы не вызывать ненужного интереса у серых лазутчиков и не пугать честных случайных прохожих бранным блеском.

Милава первая сделала уверенный шаг вперёд, устремив свой вещий Дар на заброшенное родовое место. Её глаза цвета молодой весенней хвои вдруг полыхнули потаённым, глубоким харийским огнём.— Нас здесь никто не чует, — тихо, но твёрдо произнесла дева, оглядывая вековые исполинские деревья. — На Замковой горе, в новом Детинце, где теперь высится каменный терем столичного наместника, морок чаромутия всё ещё стоит плотной серой тучей.

А здесь, в старом Заполотье, царит вековая праведная тишина. Слуги Золотого тельца трусливо обходят это заброшенное место стороной. Старший Жрец степенно подошёл ближе и коснулся шершавой коры ближайшего дуба-великана. В ту же секунду золотистые знаки на его руках согласно и мягко затеплились.— Земля предков жива, Княжич, — негромко промолвил Радогост, оборачиваясь к Ратибору. — Нам надобно поскорее укрыть наше родовое братство от зорких ищеек Нави.

Добромысл, бери мужей, расходитесь по дальним рубежам рощи. Накроем эту дубраву нерушимым харийским оберегом преломления Яви. Для чужаков из нового Детинца здесь отныне будет видеться лишь непролазный угрюмый бурелом. А после — уйдём в самую глубь чащобы. Тайно начнём рубить новые скрытые хоромы, чтобы взрастить тут нашу потаённую Обитель мудрости.Жрец бросил взгляд назад. Вековое Коло перемещения ещё не успело окончательно рассеяться в воздухе.

Сотканный из тонкого, прозрачного тумана круг стоял живой стеной дымки, по которой непрестанно проносились таинственные всполохи свечения и змеились небольшие разряды маленьких изумрудных молний.— Милава, останься пока у векового Кола, держи защитные нити пространства, — закончил Радогост. Добромысл без лишних слов сделал короткий знак ратникам. Рыкари беззвучно, словно тени, начали расходиться по назначенным рубежным засекам, чутко вглядываясь в серые сумерки Полоцкой земли.

Радогост хотел было что-то добавить, но вовремя осёкся. Ведомый неистовым, безмолвным призывом Памяти Крови, Ратибор уже совершенно не слышал этого ратного уговора.

Витязь медленно уходил прочь от отряда, всё глубже увязая в сумрачной чаще вековой дубравы, туда, где за исполинскими стволами скрывались старые, поросшие седым мхом камни пепелища. Старший Жрец хотел было двинуться вослед, но Милава тихим, вещим словом удержала Старшего Жреца:

— Оставь его. Земля пращуров сама призывает своего Хранителя. Его Душе надобно побыть наедине с предками. Мы здесь и без него управимся.

Пока мужи уходили в самую глубь чащобы, чтобы готовить место для будущей тайной Обители, а дева оставалась на страже пространства, Княжич шёл по своей разорённой, осиротевшей родине. Ратибор ступал медленно под сенью СвЕщенной дубравы Заполотья, негромко, как с живыми, разговаривая с вековыми деревьями:

— Стоите, великаны... Всё помните, как славно бились за эту землю отцы и деды мои, — тихо шептал он, касаясь ладонью потрескавшейся, тёплой коры.

Тяжело вздохнув, витязь заново прожил тот страшный день. Хотя старое Заполотье горело много раз при разных войнах и осадах, защищая рубежи, но самая чёрная, страшная беда пришла сюда в конце мая шесть тысяч четыреста восемьдесят девятого Лѣта - (980 года по летописи) от Сотворения Мира.

В памяти Ратибора пожаром вспыхнуло, как чужаки предали огню и праведное Заполотье, и древний деревянный Детинец на другом берегу реки.

Теперь там, на Замковой горе, серые отстроили свои холодные Каменные палаты, наводя морок чаромутия на всю округу.

Но здесь, на замшелом основании своего разорённого древнего гнезда, сожжённого терема предков, Ратибор чувствовал: земля помнит истинную правду. Чуть поодаль, у старых курганов, место дышало заветной, вечной тишиной. Здесь пращуры бережно предавали тела ушедших воинов огню Священных кРод.

Прах они захоранивали в сырую землю, а прямо над ним сажали молодые деревца, сотворяя упокоивание душ под юными корнями: дубки — погибшим мужам, а светлые берёзки — ушедшим женЧинам. Из этих погребений со лѣтами поднимались СвЕщенные рощи, куда потомки приходили посоветоваться с предками в трудный час или исцелиться душой и телом. Именно оттого первое, что безбожно делали серые супостаты, едва ступив на праведную землю, — под корень вырубали эти вековые СвЕщенные рощи, стремясь лишить выживших защиты и памяти Рода.

Почувствовав свинцовую, давящую усталость от всего пережитого, витязь беЗсильно опустился на серые камни, которые грудой торчали из земли, и прислонился спиной к одному из потемневших валунов. Он и не ведал, что приклонил уставшую главу к замшелому основанию своего древнего, сожжённого терема. Перед его внутренним взором на миг воскресла былая, доселе нерушимая слава этого места. Из небытия соткалось резное крыльцо с дубовыми балясинами, златоверхие башенки-повалуши и просторные прохладные сени. Там Князь некогда не просто пировал с верной дружиной за дубовыми столами, уставленными серебряными кубками, но и принимал судьбоносные решения для всего своего народа.

Не зря правил он многие лѣта: крепко держал рубежи от набегов супостатов, вершил праведный, честный суд на наРОДном вече, никогда не давая в обиду слабого, и свято чтил заветы Богов и народа. Оттого и земля Заполотья всегда рожала обильное жито, а родовые амбары ломились от зерна.

В жилах Асса кровь забурлила, пустившись в ярый, неистовый пляс. В висках оглушительно, набатно запульсировало, и пред мысленным взором Ратибора бешеной лавиной пронеслись страшные, рвущие душу видения. Он воочию увидел, как чужаки огнём и мечом разоряли эти праведные земли.

Как оскверняли капища пращуров, как надругались над древними, гордыми Родами, пытаясь подчистую выжечь саму память о них. Но вслед за этой жгучей болью сквозь толщу веков вдруг прорвался ослепительный, величественный образ его древнего великого родича. Память Крови, проснувшись в полную силу, открыла Ратибору вещее знание о Князе-Чародее, жившем некогда на этой самой земле.

Витязь содрогнулся, созерцая немыслимый, пугающий дар предка. На голове великого родича сияло, пульсируя живым светом, потаённое врождённое «язвено». Благодаря этой сакральной отметине Князь ночью принимал облик могучего серого волка. До предрассветного часа он успевал пронестись сквозь тысячи вёрст — от Столицы до далёкой Тмутаракани, рыская в преломлённом пространстве.

Сила Полоцкого колена, дремавшая в веках, огненной волной ударила в грудь Хранителя. Ратибор увидел, как Князь взлетал в Небеса сизым соколом, ведая вражьи тайны за крепостными стенами, а в яростной сече оборачивался диким быком-туром, обладая сокрушительной, первородной мощью. Копыта его сокрушали вражьи щиты, а от ярого рёва супостаты в ужасе бросали оружие. Находясь здесь, в Полоцке, он отчётливо слышал звон Столичных колоколов и зорко предвидел исходы грядущих битв, повелевая небесными силами и наводя морок на полчища врагов.

Ратибор захотел встать, но от такого беЗмерного прозрения дыхание перехватило, ноги подкосились, и он вновь осел на камень. Княжич

попытался опереться руками о замшелый валун, чтобы вернуть равновесие, но длань соскользнула с влажного мха и провалилась глубоко в потаённую каменную нишу. Там, в темноте, лежало нечто плотное. Ратибор затаил дыхание и вытащить на свет потемневший от времени, завязанный тугим узлом свёрток из грубого рубища, которое местами уже проросло тонкими нитями трав и лишайников. Оно пахло вековой сыростью. Он бережно, дрожащими пальцами стал развязывать старые узлы.

Ткань потихоньку разворачивалась, и воин замер, ощутив всем сердцем, что эти вещи держали верность его Роду.— Дождались-таки меня… — едва слышно обронил он пересохшими губами. Первым из ветхой материи проступило кованое очелье, сработанное из тёмного, нерушимого небесного булата, покрытого едва заметными сполохами потаённых звёзд. Рядом лежал тяжёлый перстень из белой обережной бронзы, в которую был вправлен древний провеща́р — вещий камень-хамелеон, способный менять свой цвет от лесного зелёного до глубокого лилового.

Обод перстня был разомкнут снизу, дабы не замыкаться в кольцо и не перекрывать живительные токи созидательной силы в пальцах воина. Отвернув следующую складку истлевшего полотна, Княжич увидел второе очелье, поменьше. Оно было украшено по всему кругу аккуратными шишечками-оберегами и отливало тем же потаённым звёздным светом, что и первое. Сейчас, в полумраке дубравы, провеща́р мягко затеплился тревожным, густым, багряным отсветом, словно узнал продолжителя Рода.

Повинуясь непреклонному зову крови, Ратибор надел очелье на чело, а перстень насадил на перст. В то же самое мгновение древняя сила Чародея хлынула в его существо. Ратибору перехватило дух: созидательная жАра в груди превратилась в бушующий пожар, весь мир вокруг него страшно преломился, закружился, а в глазах полыхнули неистовые искры, отразившись в глубине родового камня.

Ратибор заскрежетал зубами, превозмогая навалившееся беЗсилие, но устоял, сдержал напор великого ведования и подчинил себе обретённый дар. Туман цвета пепла дубовых кРод перед взором рассеялся, уступая место ясности. Когда Ратибор поднялся и твёрдым шагом вернулся на поляну Заполотья, где только что была лишь заброшенная пустошь, он замер в изумлении.

Повинуясь слову Старшего Жреца, одиннадцать Рыкарей снова встали в нерушимое, вековое Коло. Воины закрыли очи и соединились в едином устремлении свои внутренние силы, мощь живой земли и благословение чистых Небес. От их единением в общем, просветлённом РАзуме соткался до мельчайшего бревнышка сияющий огненный узор будущей усадьбы. И созидание началось. В жилах Хранителей закипела ярая жАра.

Соеденив волю братства, зов Крови, силу земли и хорийское веданье,воины сотворили безмолвный призыв и вековые мшистые валуны сами, словно невесомые, плавно плыли по воздуху, укладываясь в несокрушимое основание. Этот мощный фундамент стал стенами глубокого, полуподвального подклета. Чтобы уберечь усадьбу от сырости, ведь рядом катила свои могучие вОды главная хозяйка этих мест — Западная Двина, а чуть поодаль в неё впадала извилистая Полота и несла свой бег небольшая лесная речка Бельчица, подклет вывели высоким.

Его срубили из дубовых плах, просмоленных речной смолой — так в старину называли морёные стволы деревьев, что десятилетиями лежали на дне реки без доступа воздуха, напитавшись минералами, потемнев и обретя каменную крепость.

Вдоль всех стен прорубили широкие, по вековым Конам порубежного дела, волоковые окна. Их бережно затянули тонкими, прозрачными пластинами природной слюды, которые не пропускали речной туман, но наполняли подземные покои мягким, таинственным светом. Стоили распахнуть их настежь, как внутрь беЗпрепятственно врывался свежий дубравный ветер, напрочь выдувая любую влагу и обеспечивая постоянное проветривание.

В сусеках дубового подклета раскинулись просторные кладовые. Вдоль бревенчатых стен тянулись широкие полки из липовых досок, уставленные точёной деревянной утварью. Здесь ломились от припасов закрома: ровными рядами лежали круги колобьего сыра, мешки с отборным житом и кувшины с топлёным маслом. Тут хранилось и всё, что необходимо для долгого жить в долгую и суровую зиму. Плотными рядами стояли бочки с мёдом и зерном, на крюках висели вяленые окорока из дикого мяса, туеса с лесными ягодами, а по стенам красовалась конская сбруя.

Текла здесь и своя скрытая жизнь: в уединённом потаённом покое сотворялись обрядовые пития. У самого окна, на ярком солнце, от одного до трёх дней в стеклянных сулеях зрела сурица — целебный настой родниковой вОды на трёх отборных луговых травах, напитавшийся живой солнечной силой. А в самом тёмном и глухом углу, в дубовых бочонках, томилась вОдка — благородный, укрепляющий настой родниковой вОды на чистом липовом меду и целебных травах, набиравший истинную силу полные две седмицы под присмотром невидимых духов-Квасур.

Обычный ЧелоВек увидел бы здесь лишь богатый хозяйский быт — кадки с ключевой водой и запасную зимнюю одежду. Лишь посвящённый знал, что в защищённом его углу обустроили приметную лишь для своих кладовую. Снаружи она казалась обычным чуланом: там на полках стояли плетёные корзины, лежал поделочный материал и сушилась запасная обувь. Однако стоило нажать на скрытый упор, как весь этот лёгкий поставец плавно и быстро поворачивался вместе с частью стены, словно живая створка. При этом на полу не оставалось ни единого следа, способного выдать тайну.

За ним открывалась настоящая твердыня — тяжёлая дверь из векового тис-дерева, окованного узорными полосами кованого железа, преграждавшая лестничный спуск в обширный каменный подвал.

Сам же каменный подвал служил надёжным хранилищем. В Оружейной палате, за тяжёлой дверью из железного дерева, Рыкари держали ратные запасы: рядами стояли обережные щиты и кованые доспехи, на дубовых стойках покоились булатные клинки и запасное оружие. Родовую же Казну они укрыли от мира совсем иначе, замаскировав вход каменной плитой с беЗконечной вязью семилучевых знаков. Здесь, в глубокой тайной палате, оберегаемые от серых лазутчиков, покоились священные родовые харатьи — древние свитки с вещим веданьем предков, а также кованые лари со слитками белой обережной бронзы для нужд Обители.

В этот глубокий подвал вели два независимых пути. Первый начинался в основном помещении подклета, где хранилась утварь: там за поворотным поставцем скрывалась настоящая твердыня — тяжёлая дверь из векового тис-дерева. Второй же путь спускался по деревянной лестнице прямиком из секретной комнаты Хранителя, где хранились золотые монеты.

Этот княжеский спуск шёл за глухой деревянной перегородкой, бережно отделявшей его от общего подклета, проходя мимо тисовой двери, он соединялся с общим ходом, и уже оттуда по каменной лестнице уходил в подвал. Спустившись в подвал, перед тайным проходом в каменной перегородке была дверь из Родовой казны. Пройдя чуть дальше начинался спуск к тайному проходу уходившему под самый фундамент терема, укреплённый мощными венцами из морёной лиственницы, он тянулся сквозь толщу вековых корней дубравы прямиком к обрывистому берегу извилистой Полоты.

Однако самым грозным секретом подземного перехода была скрытая в нём ловушка, способная намертво отрезать путь любым преследователям. Обустроенная ровно на середине лаза, сразу за крутым изломом коридора, она была беЗпощадна к врагам. Если супостаты настигали беглецов и пускали в ход оружие, то стрелы и сулицы лишь безвредно бились о каменный заворот тайного прохода, не причиняя вреда уходящим.

Сам же проход в этом месте разрывался глубоким, бездонным провалом, через который был перекинут подвесной мост. С обеих сторон этой каменной пропасти в стены были искусно врезаны потайные запоры. Когда Рыкари шли своим ходом, скрытый рычаг надёжно держал мост, превращая его в твёрдую, монолитную опору. Но стоило последнему из отступающих ратников нажать потайной упор на противоположной стороне, как железные засовы с грохотом уходили глубоко в пазы, и мост провисал над бездной, отсекая погоню. Миновав эту нерушимую преграду, лаз шёл дальше и наконец обрывался у самого речного порога, надёжно теряясь в густом прибрежном краснотале.

Сам терем вздымался над подклетом на два просторных яруса — светлых, пахнущих смолой и чистым тёсом. На первом этаже раскинулась просторная, залитая светом горница. В ней чуть сместившись к середине, ближе к лестнице из прохладного подклета, высилась главная гордость терема — большая изразцовая печь, искусно выложенная цветными расписанными плиточками. Такое расположение было самым ладным: дрова из холодного подклета носить близко, а тепло от растопленного очага беЗпрепятственно расходилось по всему терему, согревая каждый уголок.

В правом углу светлицы, обращённом на восток, к восходящему солнцу Ра, был обустроен Красный кут — пантеон СвЕтлых Богов, убранный чистыми вышитыми рушниками. Вдоль бревенчатых стен тянулись массивные дубовые лавки, бережно покрытые мягкой, пушистой овчиной. Верхний, второй этаж терема был отдан под девичью половину — тихую и целомудренную. Там располагалась уютная светёлка Милавы с её спальней. И чистая светлица, где дева проводила долгие часы за рукоделием: вышивала обережные узоры, пряла защитные нити и наполняла терем своей мягкой женской силой, запечатывая воцарившийся здесь Лад.

Для двенадцати Рыкарей силой ратного кудесничества одновременно было возведено отдельное, просторное строение — воительские покои. Здесь, под боком у терема Княжича, всё братство жило бок о бок, деля единый кров: вдоль стен ровными рядами тянулись строгие дубовые ложа, также устланные тёплой овчиной, а у изголовья каждого воина стоял массивный кованый сундук для ратных доспехов и оружия.

Из этого места отдыха широкие двери вели прямиком в сердце воительской половины — в обширную тренировочную палату. Пол её был устлан плотными соломенными матами, обтянутыми грубой кожей, а посредине высилось древнее Правило. На этом тренажёре Рыкари беЗжалостно растягивали жилы и укрепляли кости, добиваясь монолитной крепости тела.

Вдоль стен стояли хитрые приспособления для оттачивания ударов: вкопанные в землю упругие берёзовые брёвна, обмотанные толстыми пеньковыми канатами, — для набивки кулаков и рёбер ладоней. А также поворотные деревянные крестовины с подвешенными мешками, набитыми речной галькой, — на них воины без устали тренировали уклоны и молниеносную скорость серийных ударов, заставляя тело двигаться на чистых рефлексах Памяти Крови.

Огромная родовая территория усадьбы заново оживала своей созидательной силой. Чуть поодаль от терема, на добром, бегущем с холма ручье, весело стучало колесо небольшой бревенчатой мельницы, перемалывающей припасённое зерно в белоснежную муку. Ручей этот питал широкое, чистое рукотворное озерцо, заведённое на Заполотье ещё пращурами Ратибора. В прозрачной вОде лениво плескались жирные, золотистые карпы, а у самого дна, в прохладе омутов среди затопленных коряг, извивались длинные, жирные угри.

По берегам озерца стояли аккуратные срубы дымокурен, откуда тянуло сладковатым ольховым дымом, — там коптилась рыба и дичь для долгих зимних месяцев. На залитой солнцем опушке дубравы раскинулась потаённая пасека. Бревенчатые ульи-колоды, выдолбленные из цельных стволов лип, гудели тысячами лесных пчёл, собиравших целебный нектар с вековых дубов и диких трав.

Рядом с постройками, над глубокими жилами земли, были срублены колодцы: массивные дубовые срубы закрывались тяжёлыми резными крышками от палой листвы, а мокрая цепь натужно наматывалась на толстый вороток с кованой ручкой, поднимая бадьи с чистой, студёной вОдой.

Для боевых коней возвели просторные, рубленые конюшни с глубокими яслями, полными душистого сена, ведь без доброго, верного скакуна Рыкарь не мыслил ни одного похода.

Духовными столпами Заполотья стали два Капища, обустроенные строго по ведическому Кону. В низинке, в густом, тенистом и прохладном ельнике, где земля всегда оставалась влажной, укрылось Капище Велеса — Великого Бога мудрости, Хранителя вещего ведования, покровителя земного достатка и тайных ремёсел. Изваяние Владыки Знаний, обращённое ликом на восток, к солнцу Ра, было вырезано из потемневшего от времени корня столетнего тиса.

У его подножия стоял резной деревянный требник, сработанный из цельного обрезка дуба. Сюда Рыкари приносили беЗкровные требы — свежий, испечённый своими руками хлеб, лесные ягоды, парное молоко или морс. Здесь всегда пахло хвоей и сырой землёй, а тишина стояла такая глубокая, словно само время замедляло свой ход.

Совсем иным было главное, СвЕтлое Капище, посвящённое Высшему Богу Роду — Творцу Вселенной и Первопредку всего сущего, чьё имя серые так яростно пытались вычеркнуть из памяти, заменяя иными куммирами или своими богами. Оно высилось на самом высоком, продуваемом всеми ветрами бугорке у излучины, где Полота встречалась с великой Западной Двиной, затопленное чистым солнечным светом.

Величественный Куммир Всевышнего Рода, соединяющий в себе Кум и Мир, был высечен из могучего священного ясеня и олицетворяло собой нерушимый Истол — Изначальный Столп Живого Света, связывающий Землю и Небеса. Лик Бога-Прародителя смотрел на восток, встречая первые лучи Ра. У подножия Рода лежал священный Алатырь-камень, на который воины бережно укладывали свои дары.

Вокруг него выложили глубокий ров, очертаниями своими являвший свЕщенный восьмилепестковый цветок. В каждом из восьми его лепестков горели краденые огни. Эти восемь свЕщенных огней пронзали тьму не просто так: четыре из них указывали на стороны света, а другие четыре — знаменовали великие коловоротные праздники: зимнее и летнее солнцестояния, весеннее и осеннее равноденствия.

Серые лазутчики всегда стремились потушить этот вечный праведный огонь первым, чтобы навсегда покрыть затмением память об ушедших Предках — великих воинах и пахарях, но здесь, в старом Заполотье, крада вновь вспыхнула, связывая земных Хранителей с их небесной прародиной.

Силой Коло Рыкарей, силой земли и харийского кудесничества изначальный дубовый терем предков уже стоял перед Ратибором — сбросивший вековое забвение, пробуждённый и проявленный во всём своём былом величии. На высоком крыльце, скрестив могучие длани на рукоятях тяжёлых булатных мечей, замерли безмолвные стражи. Все двенадцать Рыкарей стояли в глухих, кованых шишаках и длинных тёплых корзнах, скреплённых серебряными бляхами, словно сошедшие с древних щитов великие предки этого Рода.

Глава 14. Глава 14 : «Нерушимый союз. Сватовство Ратибора к Милаве. Обручение. »

Сияющий огненный узор угас, растворившись в свежем дубравном воздухе. Вековые валуны замерли, намертво сцепившись углами, — так появилась неприступная бревенчатая твердыня на прочном каменном основании.

Но Старший Жрец Радогост не спешил размыкать великое Коло Рыкарей. Удерживая мысленный взор на обрывистом берегу извилистой Полоты, он направил остатки живой силы земли и чистых Небес к самой воде. У речной извилины, рядом с потайным устьем лаза, выросла крепкая бревенчатая баня, от которой веяло свежей смолой и речной прохладой. Великое Коло разомкнулось, и на новорождённую усадьбу опустилась глубокая тишина. Лишь издалека доносился тихий шёпот речных струй. Обряд сотворения завершился, оставив после себя дышащие мощью стены.

Старший Жрец Радогост стоял у перил высокого терема, вглядываясь в синеющие тени дубравы. Золотистые знаки на его белом льняном облачении переливались в наступающих сумерках.

Ратибор поднялся на резное крыльцо. Он чувствовал, как кованое очелье из небесного булата наполняет его разум звенящей ясностью. Но в груди его всё равно бушевал пожар, какого не могла разжечь ни одна перунова молния. Хранитель подошёл к Жрецу вплотную, шумно выдохнул, бережно коснувшись рукояти засапожного ножа, и открыл всю свою сокровенную мужскую правду: — Радогост, отец-хранитель… Не могу больше таить. Моё устремление к Милаве пылает в груди ярым, нестерпимым жаром. Нам ли не знать, что земная любовь, о которой твердят чужеземцы, обманчива? Сегодня они любят одну, завтра другую, кричат о звёздах, а рядом дети неумытые плачут.

Всю жизнь они слепо мечутся, ища сами не знают чего в слепой вере да пустых надеждах. Но я не привык верить словам, я привык твёрдо знать, куда иду. Только истинная жАра между мужчиной и женЧиной даёт роду защищённость. Нет в мире ничего важнее Преданности — до последнего вздоха, до последней капли крови.

На кого воину полагаться, кроме как на свои силы, на верных братьев по оружию да на преданную ладу, что за спиной стоит?

Это чужеземцы извратили древний Кон, заставляя рабски подставлять под удар щеку. Коли бьют по одной щеке — подставь другую, никогда не позволяй бить себя никому!

Постигай суровую науку боя и держись своей правды.

Воин перевёл дыхание, и голос его зазвучал тише, теплее:

— Но к Милаве у меня чувство иное, высшее. Моя жАра — не минутная вспышка. Она связывает мужчину и женЧину на веки вечные нерушимой заботой и великой верностью перед лицом Богов-предков и родов наших. Жить без неё не могу, дышать без её харийских глаз невмоготу стало. Хочу взять её в жёны, сотворить с ней нерушимый Союз. Будь мне Сва-Том перед лицом Небес, назови её моей суженой!

Радогост степенно и добродушно усмехнулся в седые усы. В его мудрых глазах отразились первые вечерние звёзды. Он хлопнул Ратибора по плечу так, что кольца кольчуги звонко отозвались: — Дело верное, Княжич. Твоя жАра чиста, в ней сила зоркого сердца и созидания, а не рабского слепого метания. Роду Рагнеды и Изяслава надобно продолжаться именно в таком союзе. Быть по сему, предложу себя в Сва-Ты Небесные!

Да только по вечерам в девичью светёлку не ходят — не по Кону то. Негоже Милаву тревожить: она ведь тоже за день притомилась. Утро вечера мудренее. Сейчас как раз она уходит, а мы лучше после пойдем, смоем дорожную пыль да ратный пот в новой рубленной обители у реки, а после отведаем братчины в горнице.

Мастера веданьем соединили её тайный спуск из светёлки с твоей лестницей, Княжич. Пробежит Милава сверху вниз через весь терем, минует холодный подклет да подвал, а оттуда потайным лазом под самой основой выйдет прямо к речной воде, управится со своими девичьими заботами и уложится спать чистою. Пусть почиет с миром.

И верно: в этот самый час Милава бережно собирала свои припасы. Взяв чистые одежды, надушенный убрус и настой из мыльнянки и горной лаванды, она открыла потайную дверь в стене. Легко скользнула девица через живой покой первого этажа, сбежала в прохладную тишину подклета и, миновав тёмный подвал, скрылась в потайном подземном лазе. Этот путь вёл её под самой подошвой терема — прямиком к речной воде, в жарко натопленный бревенчатый сруб.

Мягкий, пахучий пар от можжевеловых веников ласково обволакивал её уставшее тело. Милава плеснула на каменку целебного бальзама из Золотого корня, завернулась в белую пелену и легла на деревянный полок. Полежав так немного и почувствовав, как уходит дневная усталость, а тело хорошо прогрелось, она нанесла сбитый настой из мыльнянки и лаванды на волосы, бережно промывая их после звёздной пыли обряда сотворения. Искупав и ополоснув тело в дубовой лохани с ключевой вОдой, она сменила наряд.

Грязную одежду девица аккуратно припрятала в предбаннике в плетёный короб, чтобы утречком ранним, без лишних глаз, чисто отстирать её у реки. В чём ей всегда помогал родовой дар и веданье соков и кореньев тайных трав. Накинув чистую белоснежную рубаху, а сверху лёгкий льняной навершник и покрыв голову убрусом, она быстро побежала обратно по тайному переходу в терем.

Возвращаясь из баньки, Милава ступала легко — благоуханная, умытая чистым паром. Проходя по переходу, зашла в прохладный дубовый подклет. Там она угостилась у сусеков: взяла небольшой кусочек свежего козьего сыра с мягким подовым хлебом, налила полный ставчик золотистой солнечной сурицы и унесла этот скромный ужин наверх. Уже в светёлке девица немного перекусила, восстанавливая силы после долгого дня.

Прибрав оставшиеся крошки, она встала у волокового окна, сняла убрус и принялась бережно сушить и расчесывать тяжёлые косы. Когда же волос лег гладкой волной, Милава тихо подошла к Красному куту. Там, в теплом мерцании малого жировика, строго и благостно смотрели на неё лики липовых родовых Куммиров. Опустив руки вдоль тела, дева склонила голову и рекла предвечную молву:

Роде Всевышний!

Славят тебя дети кровные твои.

Яко ночь на землю ступает,

Велес по Земле похаживает,

И души наши в Правь через Навь идут,

через сон глубокий Пращуров зовут.

Посему, Велеса-Отца,

Который принёс отрочат Предков земных наших,

просим: Души от Нави беречь,

И в мир Яви — яко Даждьбог утром

—Здоровыми и крепкими прийти.

Слава Богам! Слава Предкам нашим!

Да будет так! От круга до круга!

Завершив молву, Милава привычным, отточенным движением сотворила малую Перуницу. Как истинная Хранительница, она твёрдо знала глубокую суть этого действа. Три перста правой руки — большой, безымянный и малый мизинец — она соединила концами вместе в честь Великого Триглава: Сварога, Перуна и Свентовита, что несли в себе Совесть, Свободу и Свет. Два других перста — указательный и средний — девица плотно сомкнула прямыми вместе, знаменуя Бога Рода Небесного и Ладу-Богородицу.

Милава знала: физическое объяснение этого древнего ритуала очень простое. По руке человека проходит радиальный нерв, который раздваивается в кисти и заканчивается как раз в кончиках среднего и указательного пальцев. Именно через них и устремляется вовне мощный поток нашей внутренней жизненной энергии.

Сложенные персты дева последовательно приложила сначала на чело, затем на очи — сперва на левое око, после на правое, — и под конец коснулась уст. Касаясь этими природными излучателями своих верхних чакр, она посылала в них собственную чистую силу, мгновенно активизируя их и заставляя работать в усиленном, защитном режиме. Организм Хранительницы отозвался едва заметным, благодатным теплом, укрепляя свои невидимые рубежи.

И лишь теперь, защищённая и очищенная телесно и духовно, Милава опустилась на вышитые льняные простыни. Укрывшись тёплым стёганым покрывалом, подбитым тончайшим овечьим руном, девица сладко уснула под мерный шёпот вековой дубравы.

Вслед за ней к речному срубу потянулись и Рыкари. ЖАром исходила бревенчатая баня на берегу Полоты, пахнущая сушёной полынью, берёзовыми вениками и раскалённым камнем. Очистив тело и дух свЕтлым огнём и ледяной струёй речной вОды, воины шумно, радостно отдувались, сбрасывая с плеч усталость великого сотворения. Переодевшись в чистые рубахи, мужчины ещё долго сидели на прохладном пороге бани у самой воды. Под тихий ропот Полоты и мерцание первых звёзд они неспешно цедили из деревянных ковшей ядрёный хлебный квас, вели тихие ратные думы и настраивали сердца на завтрашний день.

Уже за полночь затянулась праведная беседа Ратибора, Жреца и Рыкарей в горнице за сытной трапезой из печёной дичины да доброго мёда. Ушли спать с ясным разумом и спокойной силой, готовые к грядущим трудам.

А едва первые лучи Ярилы позолотили усадьбу, Ратибор и Жрец уже чинно поднимались по широкой деревянной лестнице терема, источавшей аромат свежей дубовой смолы. Шаги Радогоста в утренней тишине были тверды, а сердце Хранителя под кольчугой билось ровно, мощно, но с трепетным ожиданием. За каждым поворотом перил ему мерещился тихий вздох той, к кому они шли.

После ночной бани и праведной беседы оба были при полном параде: Радогост — в праздничном белом облачении, расшитом золотистыми ведическими знаками, а Ратибор — в белоснежной рубахе с глухой обережной вышивкой по вороту и подолу, подпоясанной тяжёлым узорным поясом. На челе витязя сияло очелье из тёмного, нерушимого небесного булата, покрытого едва заметными сполохами потаённых звёзд, придавая его княжескому облику твёрдость и чистую стать.

За дверью светёлки Милава, харийским даром почуявшая их приближение ещё от самых нижних ступеней, уже навела чистый, праздничный порядок. Встав по утренней заре, когда густой туман ещё только стлался по Заполотью, а певчие птицы молчали, она заправила льняную постель с пуховым руном и приготовилась к встрече.

Омыв лицо ключевой вОдой, девица осталась босиком, в одной тонкой нательной рубахе. С распущенными, струящимися по плечам волосами она тихо подошла к Красному куту. Опустив руки вдоль тела и устремив взор на лики липовых Куммиров, Милава негромко произнесла утреннее Славление:

— Славься, Пращур Род, Род Небесный!

Благодарим тебя за сон покойный, за отдых телесный.

И принимаясь за деяния свои, просим тя: помози,

Помози нам, что во славу твою, во славу рода нашего

и Расы Великой вершится.

Тока есть, тока бысь и тока будет! Да будет так!

Сотворив малую Перуницу, она ощутила, как утренняя сила Прави наполнила её тело звенящей чистотой. Лишь после этого девица завершила свои сборы к встрече: надела узорные поручи, спущенные до самых запястий, а поверх рубахи пустила ладную голубую запону, выгодно подчеркнувшую её стройность. Густые пряди она бережно расчесала гребнем, заплела в тугую, длинную косу и перехватила алой лентой.

Присев у распахнутого волокового окна, девица ждала гостей. Дубравный ветер ласково играл с тонкими, бережно закрученными вдоль ушек прядями, пока она с неумелым, напускным спокойствием выводила иглой узоры на деревянных пялах, хотя сердце её трепетало, как пойманная птичка. Сама светёлка дышала теплом и уютом: на стенах висели пучки сушёной медуницы и чабреца.

Радогост остановился перед дубовой дверью светёлки и трижды глухо постучал своим жреческим посохом. В утренней тишине этот стук отозвался как торжественный, нерушимый уговор.

— Добра ли мысль в девичьем тереме? — степенно и густо промолвил Старший Жрец.

За его спиной замер Ратибор — под узорным воротом праздничной рубахи его сердце билось так мощно, что, казалось, этот гул слышен на всю усадьбу.

— Принимай гостей, красавица, Небесные Сва-Ты на пороге!

Тяжёлая дверь отворилась. Радогост переступил порог и выступил вперёд, ладно и статно выпрямив могучие плечи: — Милава, вещая дева харийского Рода. Пришёл я к тебе как Сва-Т — Посланник Небесной твердыни. Привёл Княжича нашего. Витязь жить без тебя не может, дышит тобой одной, и жАра его сердечная способна горы своротить. Желает он взять тебя в жёны пред пращурами нашими. Согласна ли ты обручиться с ним, связать узор судьбы в один Союз?

Милава от такой внезапной, горячей речи вся густо зарделась, щёчки её налились девичьим маковым румянцем. Она робко опустила длинные ресницы, спрятав глазки цвета молодой хвои, затаила на миг дыхание, а затем тихо, но непреклонно ответила:

— Согласна я, отец-хранитель, — тихо, но непреклонно ответила Милава, и голос её, хоть и дрожал от волнения, прозвучал чисто и твёрдо. — Сердце моё ведает истину, и жАре Княжича я доверяю в Коне и в Преданности. Быть нашему Союзу.

Радогост громогласно и радостно рассмеялся, вышел на верхние переходы терема и зычным голосом созвал всю верную Рать. Двенадцать Рыкарей, узнав о помолвке, вскипели нескрываемым восторгом — для суровых воинов, веками в ледниках Алтая чтивших Коны Прави, это известие стало благословением Небес.

Из сеней тут же полетели весёлые шутки, мужи радовались за молодых с искренней, крепкой братской гордостью.В просторной горнице темема мгновенно закипела ладная работа: Рыкари начали собирать пРАздничное застолье. Вскоре на широких дубовых досках столов, покрытых белоткаными рушниками с вышитыми по краям красными обережными конями-солнцами, дымились яства. Младшие жрецы — быстроногий Ратимир и весёлый великан Борислав — расторопно принесли из закромов свежий, пышный хлеб и круги пахучего козьего сыра.

Старшие воины, умудрённые сединами Вечеслав и Добромысл, бережно расставляли серебряные кубки, очищенные от векового налёта времени. Рядом в глиняных кувшинах запенился старый, выдержанный мёд, пахнущий липовым цветом и диким хмелем.Пришёл миг обряда. Ратибор и Милава встали рука об руку посреди убранной горницы.

Княжич успел облачиться в парадный кафтан из синего сукна, подпоясанный широким ремнём с серебряными бляхами. Милава же была хороша невиданно. На ней горел пРАздничный сарафан из дорогой червлёной ткани, расшитый по подолу золотой канителью да узорами-оберегами. Из-под подола виднелись мягкие сапожки из тонкой зелёной кожи, украшенные мелким речным жемчугом. Тяжёлая русая коса свободно покоилась на её девичьем плече.

— Согласна я, отец-хранитель, — тихо, но непреклонно ответила Милава, и голос её, хоть и дрожал от волнения, прозвучал чисто и твёрдо. — Сердце моё ведает истину, и жАре Княжича я доверяю в Коне и в Преданности. Быть нашему Союзу.

Радогост громогласно и радостно рассмеялся, вышел на верхние переходы терема и зычным голосом созвал всю верную Рать. Одиннадцать Рыкарей, узнав о помолвке, вскипели нескрываемым восторгом. Отныне Княжич и его лада считались за одну неделимую единицу Кона, замыкая сакральное число тринадцать в великом круге Хранителей. Для суровых воинов, веками в ледниках Алтая чтивших Коны Прави, это известие стало благословением Небес. Из сеней тут же полетели крепкие шутки, мужи радовались за молодых с искренней братской гордостью.

В просторной горнице терема мгновенно закипела ладная работа: воины начали собирать пРАздничное застолье. Вскоре на широких дубовых досках столов, покрытых белоткаными рушниками с вышитыми по краям красными обережными конями-солнцами, дымились яства. Младшие в Коло — быстроногий Ратимир и великан Борислав — расторопно принесли из закромов свежий, пышный хлеб и круги пахучего козьего сыра. Старшие ратники, умудрённые сединами Светозар и Добромысл, бережно расставляли серебряные кубки, очищенные от векового налёта времени. Рядом в глиняных кувшинах запенился старый, выдержанный мёд, пахнущий липовым цветом и диким хмелем.

Пришёл миг обряда. Ратибор и Милава встали рука об руку посреди убранной горницы. Княжич успел облачиться в парадный кафтан из синего сукна, подпоясанный широким ремнём с серебряными бляхами. Милава же была хороша невиданно. На ней горел пРАздничный сарафан из дорогой червлёной ткани, расшитый по подолу золотой канителью да узорами-оберегами. Из-под подола виднелись мягкие сапожки из тонкой зелёной кожи, украшенные мелким речным жемчугом. Тяжёлая русая коса свободно покоилась на её девичьем плече.

Радогост вынес обрядовые разомкнутые кольца из белой бронзы на узорной деревянной тарели, по краю которой мастера пустили тонкую, чистую нефритовую каёмочку — как знак вечной связи с алтайским Кристаллом.

— Сии перстни разомкнуты внизу, дабы не запирать чары ваши и не тушить сердечную жАру, как то делают серые на левой руке, — значимо рёк Радогост. — Чужаки умышленно заставили людей носить мёртвые оковы на левой руке, намертво перекрывая и засушивая сердечную чакру — обитель жАры и Преданности. Но Хранители надевали кольца на беЗимянные персты правой руки, стороне созидательной Прави.

Бронзовые кольца тихо и чисто зазвенели, соприкоснувшись, и едва священная бронза обняла кожу, как зелёный провещар на руке Ратибора затеплился ровным, благословляющим светом согласия.

Ратибор бережно возложил на чело Милавы женское княжеское очелье из белой бронзы с изящными коваными шишечками. Оно хранилось вместе с его собственным небесным очельем в рубищном свёртке предков, терпеливо ожидая грядущую хозяйку. Бронзовые шишечки мягко прильнули к коже девицы, упреждая морок и пробуждая её харийское Вещее Око.

Бронзовые шишечки мягко прильнули к коже девицы, упреждая морок и пробуждая её харийское Вещее Око. Оно тотчас отозвалось, заставив очи Милавы затеплиться глубоким изумрудным светом, а её праздничный червлёный сарафан словно качнулся от невидимого теплого ветра, взметнувшего подол.

Рыкари дружно подняли кубки с ключевой вОдой, настоянной на бракшуне, и над горницей загремели громовые здравицы:

Славу речём Княжичу Ратибору и вещей деве Милаве!

Да будет Союз ваш крепок!

Да не угаснет Род Полоцкий!

Да будет так! Слава Богам!

Слава Предкам нашим!

От круга до круга!

Сам терем, казалось, затрещал своими могучими дубовыми бревнами, вторя этой клятве, а узорчатые наличники окон заискрились лазурным светом, благословляя молодую пару на грядущую дорогу Прави.

Посидев немного со своими славными воинами и вкусив праздничных яств, молодые приняли первые подарки. Жрецы Добромысл и Пересвет преподнесли Милаве потайные лари для лечебных трав, а Ратими́р вручил Княжичу обережную перевязь для меча, тканную из крапивных волокон. Ратибор и Милава сердечно поблагодарили всех за оказанную им честь и троекратно поклонились суровым Рыкарям в пояс, согревая горницу чистой жАрой своей признательности.

После этого Радогост поднял длань, призывая Рыкарей чуть унять весёлый гул, и ласково взглянул на обручённых: — Ну всё, суженые, ступайте в свои потаённые покои, побудьте в тишине наедине, обговорите грядущий узор вашей жизни и великое дело тайной осады Столицы, — Радогост усмехнулся. — Мы вас отпускаем.

Ратибор и Милава, крепко держась за руки, тихо покинули горницу, уходя вглубь дубового терема, чтобы в тёплом уюте опочивальни наконец побыть вдвоём. Покои встретили их мягким полумраком, запахом сухого хмеля и широким ложем, укрытым пышной вотолой, подбитой тончайшим овечьим руном, где на резном изголовье дремали вырезанные из липы птицы Сирин и Алконост.

А Рыкари остались в пиршественной горнице. Двери закрылись, и одиннадцать исполинских ратников во главе с Радогостом продолжили великое празднество. Радогост воздел руки к Небесам, и в тишине горницы гулко, напевно зазвучали сакральные слова древнего славления, Небесная древняя харийская песня

«Ой ты, Лада-Матушка,

Свет Прави пречистый, Разгони омороки над Русью тенистой! Вскипи, жАра ярая, вскипи в нашей крови, Замкни Коло Священное на Славе и Лáде!»

Когда же день начал угасать и перед самым закатом, Радогост вышел на крыльцо. Ветер трепал его длинную седую бороду и подол холщовой рубахи, расшитой золотыми нитями по вороту. Его главный потаённый подарок молодым уже был готов — силой вещего созвучия Рода Старший Жрец сотворил и навсегда накрыл всё Заполотье нерушимым лазуревым обережным щитом, что отводил чужие взоры, полностью скрыв возрождённую Обитель мудрости от зорких глаз серого наместника из нового Детинца.

Завершив великий обряд, Старший Жрец вернулся под дубовые своды, где Рать продолжала пировать. Застольные песни, звон серебряных кубков и праведные речи Рыкарей сотрясали стены терема всю долгую ночь, умолкнув лишь тогда, когда в окна заглянули первые робкие лучи новой утренней зари.

Молодые до самого утра не могли наговориться. В тишине потаённой опочивальни, убаюканные мягким теплом дубовых венцов, Ратибор и Милава неспешно перебирали в памяти нити своей общей судьбы. Они вспоминали, как впервые повстречались у байкальских берегов, славили добрым словом вещих Старцев, благословивших их путь, и заново пережили тот ярый миг, когда их родовая жАра пронеслась сквозь тысячи вёрст до ледников Алтая, чтобы в итоге прилететь сюда, к родному гнезду Полоцкого удела.

Вокруг них царила звенящая тишина и хоромный уют, которого обоим так не хватало долгие лета скитаний и борьбы с серым мороком.

Ратибор подошёл ближе, бережно опустился перед своей ЖенЧиной на одно колено и принял её тёплые ладони в свои широкие, мозолистые длани. Разомкнутые бронзовые кольца на их беЗимянных перстах правой руки снова тихонько зазвенели, соприкоснувшись, и этот звон окончательно скрепил их лад. Родовой провещар на руке витязя мерно и спокойно поблёскивал зелёными переливающимися лучами, показывая, что буря обретённого ведования Всеслава Чародея улеглась, уступив место ясности.

— Ну вот мы в родных стенах, Милава… — едва слышно, чтобы не спугнуть тишину рассвета, промолвил Ратибор, всматриваясь в её харийские очи. — Дождалась нас земля Предков.

— Очелье Всеслава на мне, сила Чародея бурлит в жилах, Рыкари накрыли Заполотье лазуревым щитом. Но впереди у нас — суровое, опасное дело. Серый морок Столицы плотен, и наместник Золотого тельца просто так удел не отдаст. Нам предстоит тайно созывать старейшин города, у которых проснулась Совесть, ковать первую твёрдую рать и оберегать эту Обитель мудрости. Хватит ли у нас жАры созидательной на такое трудное дело?

Милава ласково протянула руку и коснулась его кованого булатного очелья, убирая со лба Княжича непокорную русую прядь. Её очи цвета молодой хвои были полны ведения Кона: — Хватит, Ратибор. Сама Земля-Матушка и пращуры в чертогах Прави ведут наш шаг. Твой обретённый дар Асса Сияющего — это щит и меч нашего Рода, а моё харийское око упредит любую беду и рассеет омороки Нави.

Мы сотканы в этот Союз не для страха, а для великого Пробуждения. Давай встретим это первое утро в Заполотье в тишине, сонастроим ток Крови, а как солнце Ра поднимется над дубравой — Славу Предкам Пращурам рекём и начнём собирать народ. Мы не одни, Княжич. Я чую, как Память Крови уже просыпается в весях близких. Наш терем сбросил вековое забвение, и люди потянутся к свету.

Ратибор сурово и согласно кивнул, улавливая глубинную правду её слов. В его разуме, очищенном очельем Всеслава, вещим знанием отозвался истинный Кон этого древнего понятия. Изведавшему серый морок Столицы Княжичу было ведомо, как тёмные хозяева извратили язык предков, превратив священную кРАмолу — исконное утреннее славление Солнца Ра — в запретный бунт и кРАмольное преступление.

Но здесь, в заброшенном Заполотье, эта солнечная мОлва должна была зазвучать вновь, пробуждая спящую Землю.Тишину предрассветной опочивальни нарушил едва слышный стук в дубовую дверь.

Дверь тихонько приоткрылась, и на пороге опочивальни показался молодой Рыкарь Ратимир. Лик его был свеж, несмотря на беЗсонную ночь, а в зорких глазах горели ярые искры волнения. Он беззвучно шагнул внутрь, низко поклонился и, прижав кулак к кольчужной груди, выдохнул на одном дыхании:

— Княжич Ратибор… Милава, Берегиня наша… Нарушаю ваш покой, но весть спешная пришла к вам с первыми лучами Ра. Старший Жрец Радогост намертво запечатал лазуревый щит над Заполотью, Столица нас отныне не видит и мороком своим не достанет. Но едва обережная лазурь обняла дубраву, как по ней прошёлся золотистый вихрь, указывающий, что народ наш просыпается от морока и Кровь сородичей в весях близких начинает отзываться на наш зов! Радогост собирает собор в пиршественной горнице.

Ратибор поспешно поднялся на ноги и повернулся к Милаве. Взгляд его был твёрд: — Надобно собираться, суженая. Радогост и братья-Рыкари уже ждут нас в горнице. Раз золотистый вихрь пошёл по щиту, медлить негоже — будем тайно созывать старейшин удела да ковать первую верную, твёрдую рать.

Милава степенно поднялась со скамейки, ладно улыбнулась своему Княжичу, и её очи цвета молодой хвои светились искренней радостью. Поправив своё бронзовое очелье с шишечками, она мягко ответила: — Твоя дума истинна, Ратибор. Ступай к мужам. А я пока пойду на речку Полоту за травами Вещими, пригляжу, кто там в лесах от морока очнулся. Терему нашему после векового забвения надобен обережный дух. Сразу после этого я вернусь и присоединюсь к нашему Вече.

Обручённые суженые с глубоким уважением троекратно поклонились друг другу в пояс, запечатывая нерушимый Союз жАры и Преданности.

Глава 15. «Вещий зов Заполотья»

Ратибор вместе с Ратимиром твёрдым шагом направилися вниз, к Жрецу . Солнце Ра поднялось над светлой дубравой Заполотья, растопив предрассветные тени и заставив лазуревый обережный щит Радогоста искриться потаёнными Небесными сполохами.

На общее славление к утренней заре выходят все, кто обживал сейчас новую твердыню. Вместе со Старшим Жрецом и одиннадцатью Рыкарями вышли Ратибор и Милава, чинно направившись к древнему Капищу Бога Рода и замыкая сакральное число тринадцать в великом круге Хранителей.

Бог Род — это первопредок, живое единство всей общины, непрерывная нить жизни и тёплая кровная связь поколений. Почитание его издревле объединяло каждого члена племени, ведь в его отеческой силе люди всегда обретали общую опору и лад. Род почитался не один, а вместе с Рожаницами — покровительницами плодородия, материнства и рождения чад .

Именно женЧины бережно приносили им главные требы — дары в виде хлеба, творога, мёда и ягод, рекя молвы и славления о благополучных родах, здоровье детей и семейном покое. И Милава сегодня шла в Коло со своим девичьим даром.

Ещё до того как переступить черту Капища, Хранители сбросили обувь. Они твёрдо знали, что достаточно походить босиком немного по землице, чтобы вся негативная, чужеродная сила без остатка ушла в землю, а во время грядущего славления чистая восходящая сила Земли-Матушки свободно поднялась к ЧелоВеку через открытые стопы.

Очистившись земной твердью, община вступила на священную землю и встали в Коло. Возведя руки к небесам, они сотворили священную кРАмолу — исконное утреннее славление светила, и единым сердцем провозгласили Гимн Солнечной Руси:

Да возРОДится Русь своею мощью!

Да воссияет Солнце на Руси!

Да наРОДятся Русичей побольше!

Да будет Вечным словом Русь свети!

Да будут Русы воинами во веки!

Да поРАзим мы ВО Рога

И в пух и в прах!

Да возродятся все леса и реки!

Да воссияет РАдость на уста!

Да будет Русь, да будет Солнце!

Да будет Свет! Да будет Лад!

СвЕтлою Русью Ярий - Солнце

Да возРАстёт! Да во сто кРАт!

У-Ра! У-Ра! У-Ра - а- а-а!

Вслед за гимном над священным местом потекла древняя харийская мОлва — великая защита Рода земного от всякой беды и хвори:

Гой Еси, Славны да приславны!

Гой-Еси, Вещи да мудры

!Во поклоне склоняюсь,

пред вами,Родовичи – родимичи!

Пращуры древние!

Стары вы да покойны

Во Нави холойны

Вы глядите, вы блюдите Ваших внуцев упрядите!

Вы кружите да кричите, Кривь от внуцев отгоните!

Ветром буйным освежите! Хладной речкой окружите!

Огнем ярым, грейте-жгите!Мать-Землею накормите!

Мудры пращуры родны,

В час любой за нами вы!

Гой! Слава!

Завершая Прославление на Капище, Хранители наложили Большую Перуницу. Знамение это в точности повторяло молнию Бога Перуна, освятившую жизнь Предков наших, и накладывалось оно только в момент священных мОлв да славлений — без веского повода себя осенять им не следовало.

Хранительница Милава и все ратники чётко ведали природную силу ритуала: соединенные персты правой руки касались сначала чела, затем левого плеча, правого плеча и, наконец, пупка — главной чакры человеческого организма. При этом каждый Хранитель помнил: касание пальцами необходимо проводить точно в выемку возле плечевого сустава и удерживать не более двух секунд.

Именно там проходят магистральные артерии и вены, лимфотоки и скопления крупных лимфатических узлов. Точечное излучение внутренней энергии через радиальный нерв в эти узлы мгновенно активизировало защитные свойства всего тела, заставляя его работать в полную силу под опекой Богов.

Завершив утренний обряд, Хранители покинули сакральную землю Капища, обулись и неспешным шагом направились сквозь вековую дубраву обратно к терему. Радогост шёл впереди, бережно касаясь ладонью шершавых стволов великих дубов, и здесь, под сенью проснувшихся крон, степенно обратился к молодым:— Смотрите вокруг и ведайте: сей лес — наш истинный, первозданный Храм, сотворённый самими Богами.

Нам не нужны каменные стены чужеземных церквей, в которых запирают человеческий дух. Каждое древо здесь — живая колонна, уходящая в синее небо, а густые ветви — великий купол, сквозь который Ярила шлёт нам свой благословенный свет. В таком Храме мы дышим силой Рода напрямую, без посредников. Наши предки твёрдо ведали: там, где из-под земли бьют чистые ключи да родники, пульсируют истинные места силы.

Над ледяными, искрящимися струями свЕтлой вОды всегда поднимались круглые, прозрачные шарики. Были они крупнее обычной росы — величиной с яичко голубя. На лету они собирались в зыбкие, матовые живые оболочки, которые, переливаясь, пронизывали тончайшие прожилки лучезарного света, согревая и оздоравливая наших родичей. В этих дивных каплях пульсировал сам дух Земли.

Родич, который занедужил, приходил к такому источнику, умывался этой живой росой и исцелялся не только телом, но и самой душой. ЖенЧины, приходившие сюда за вОдой, задерживались у ключей ненадолго, чтобы напитаться силой и восстановиться после родов, но никто и помыслить не мог стирать там бельё или строить что-то. Но стали серые подглядывать за русичами и узрели эти великие знамения.

Рассказали они своим главным приспешникам о потаённых местах силы и начали повсюду отмечать их. Заковали они эти лучезарные шарики своими знаковыми предметами да каменными строениями, замкнули живой дух под глухими сводами, и перестали благодатная жива появляться на свет. Так по всей нашей Земле-матушке чужаки понаставили своих серых, мёртвых знаков.

Старец на миг умолк, переводя дух, а затем продолжил:— И в давние времена, когда серые приспешники так извратили и подменили древний Кон, они умышленно покусились и на личную свободу ЧелоВека. Чужаки запретили наш исконный ритуал Перуницы, заставив людей складывать три перста.

Но, замыкая большим пальцем поток энергии в руке, её уже не излучают вовне, перекрывая тем самым определённые энергетические центры. Они прекрасно разбирались в мудрах и знали, что троеперстие намертво закольцовывает и гасит токи человека. В их рабском мире, где на смену великому равенству пришли хозяева, это означало только одно. «Я раб, исполняющий приказы Господина, с преклонёнными коленями».

Наша же Перуница, напротив, активирует токи в организме. Мудра из двух прямых пальцев — указательного и среднего — пробуждает шишковидную железу, отвечающую за ведание и творческие способности. А соединение в пучок большого, беЗимянного и мизинца говорит Вселенной: «Я познаю то, что мне говорят!».

Внимая мудрости старца, Хранители вернулись под дубовые своды.В пиршественной горнице уже жарко пылал очаг, отражаясь бликами на развешанных по стенам боевых щитах предков. В просторных палатах, пахнущих свежей дубовой смолой, горели лучины, выхватывая из полумрака суровые лица мужчин.

За широким столом собрались не просто воины — здесь сидели Червонокровные родичи нашего народа, несущие в себе Память предков Расы Ассов Сияющих. Они были верными чадами этой земли, все рода славянские, чьи имена от начала времён были вписаны в Золотые Титульные Книги Родов.

Ратибор сел во главе стола, положив крепкие ладони на дубовую столешницу. Рядом со Светозаром и Добромыслом они держали думу, как обустроить жизнь на освобождённых землях. Княжич обвёл ратников прямым взором:— Нам нужно крепить свои рубежи, выставить по лесам и рекам крепкие дозоры, чтобы серые лазутчики Столицы не пробились сквозь обережный круг. И управление на Полоте надо ладить истинно народное, по Кону предков...

Радогост, сидевший по правую руку от Княжича, вдруг резко поднял длань и в его вещих глазах блеснул холодный, грозный свет. Горница мгновенно затихла.— Про дозоры ты ведаешь верно, Княжич, — тихо, но веско произнёс Старый Жрец. — Заставы должны стоять крепко, око зоркое рубеж держать обязано.

Но не забудь всё, чему тебя учили в Алтайских чертогах про «власть». Нет у вольного ЧелоВека никакой нужды в господах и наносных заКонах паразитов. То — ловушка для РАзума, созданная на обломках разрушенного Родового Лада. Мужчины переглянулись, а Ратибор чутко подался вперёд, готовый впитывать древнюю правду. Радогост обвёл взглядом воинов и продолжил, чеканя каждое слово:— Помните Кон предков: ГОсПОДь — это тот, кто идёт снизу, глаголящий ось из-под земли, из Нави тёмной.

А потому и господство их — есть власть падших, тронутых умом существ. Когда они захватили наши вольные земли, то принесли с собой тронный оморок, принуждение и кривду, разделив единый наРОД на господ и беЗправные народы и окраины, из которых веками пили соки. Они поставили над нашими наРОДами ГО-СУД-АРЬ — того, кто пришёл из Нави судить нас, Ариев, и усыплять Память Крови.

Пока в дубовом тереме ковался суровый мужской совет, на другой стороне обители пробуждалось мирное утро. Милава взяла своё плетёное лукошко, стоявшее на крылечке, и неспешно пошла на рассветную реку. Её сарафан, расшитый обережными узорами, ладно шуршал по высокой траве, а лёгкие ботики едва приминали лесные стебли трав. Вскоре дубрава расступилась, открывая взору бирюзовую излучину Полоты. ВОды в реке двигались неторопливо, без стремнин и порогов.

По реке стелился густой, серебристый туман, укрываясь в небольших заводях. Милава замерла на миг и услышала всплеск рыбы. Проведя ладонью по росе, она перво-наперво поздоровалась с Землёй-Матушкой, травой-муравой. И травики вслед за её рукой сами собой встрепенулись и распрямились, здороваясь с девицей в ответ.

При этом Милава тихонько напевала:

Радоро-ДароСлава, Радоро - ДароСлава

Ра - а- а Радоро, Да-а-а ДароСлава

Радоро-ДароСлава, Радоро - ДароСлава

Ра - а- а Радоро, Да-а-а ДароСлава

Очистив душу древней славницей, поклонилась она недалече стоящим берёзкам и птицам, что пели свои свистящие трели. Солнышко поднималось по Выси, растапливая туман в лощинках и оврагах, выпивая предрассветную росу. Время приближалось к полудню, напоминая, что пора собирать травы.

Милава опустилась на колени у самого уреза вОды, собираясь омыть лик, как вдруг её Х'арийское Вещее Око уловило чужое присутствие. Недалеко, у поваленной вековой ивы, застыла ошеломлённая ЖенЧина. На ней был простой тёмный сарафан из грубого холста, подпоясанный тканым узорным кушаком, а холщовая рубаха со скромной вышивкой по вороту ладно лежала на её осанистых плечах. Седеющие волосы аккуратно перехватывала простая кожаная тесьма.

В её руках был берестяной короб, полный целебных кореньев, а глаза смотрели на Милаву с искренней, проснувшейся надеждой. Обережная лазурь щита коснулась Памяти Крови этой лесной знахарки, и она пришла прямо к родовому гнезду Хранителей. ЖенЧина медленно опустила берестяной короб на сочную траву, словно боясь вспугнуть прекрасный образ. Милава поднялась с колен, и лазуревые искорки на её очелье на миг замерли, уступив место ровному, тёплому сиянию.— Здравствуй, девица-голубица, — тихим, чуть дрожащим от волнения голосом произнесла незнакомка. — Гляжу я на тебя, а сердце вещует: вернулись наши в родовое гнездо. Неужто дождалась земля наша Хранителей?

— Ратибор и Старший Жрец Радогост примут тебя в наше свЕщенное Коло как родную. Мне так не хватало здесь, в Заполотье, твоего вещего тепла да материнского слова среди суровых Рыкарей. Будем вместе Обитель мудрости взращивать. ЖенЧины бережно подхватили свои корзины и пошли обратно под сень дубрав, не спеша поднимаясь от бирюзовой излучины Полоты к возрождённому терему.

Дорогой завязался тёплый, потаённый разговор двух знахарок. Родмила, ступая мягко, как лесная кошка, то и дело указывала на скрытые под корнями дубов стебли:— Посмотри, Милава, какая сила в нашей полоцкой земле дремлет. Вот эта редкая Разрыв-трава — потаённый ключ Предков. От одного её прикосновения срываются любые оморочные цепи Нави, и она способна показать путь к скрытым сокровищам Рода.

Подле неё пристроилась Нечуй-трава — обычный человек её никогда не заприметил. Она успокаивает душевную бурю, лечит кашель, хвори живота и быстро затягивает раны.

А вон там, у самой заводи, высится Плакун-трава — она тоже ладно заживляет плоть и дарует умиротворение РАзуму.

Милава чутко слушала старшую соратницу, бережно укладывая в лукошко огненные цветы монарды, чей сильный, духовитый аромат исстари шёл на целебные отвары и заживление глубоких ран.

Но вдруг девица замерла, заметив у высохшей коряги незнакомый цветок, который так маняще звал к себе. Ведунья чуть придержала Милаву за рукав:— Остерегайся его, девица-голубица, — тихо упредила её Родмила, уводя в сторону. — То мандрагора. Корень её очертаниями подобен человеку — это ядовитое, тёмное растение наводит дурман и вечный сон на тех, чей разум слаб. Серые слуги Столицы часто используют её сок, чтобы усыплять Память Крови нашего народа.— Хорошо матушка сказала, — тихо промолвила Милава, унося в памяти этот важный урок.

Но Родмила, не желая оставлять девичье сердце в тревоге, ласково коснулась плеча Милавы и указала чуть левее, где у самого обрыва над бирюзовой вОдой склонялось удивительное, пылающее жизнью дерево:— Не кручинься, голубица, Навь сильна, да Правь и Жива всегда верх берут! Ты погляди лучше, какое чудо у нас на Полоте по весне силу набирает. Это краснотал, верба наша красная. Я за ним от самого набухания почек примечаю. Посмотри, какие побеги у него — тонкие, гибкие, ярко-красного цвета! А поверх коры — матовый восковой налёт.

Гляди, он от лёгкого прикосновения пальца стирается, открывая живую, огненную плоть ветви. Милава подошла ближе, заворожённо разглядывая узкие, длинные листья, заострённые на кончиках. Как удивительно, что сверху они были тёмно-зелёными, а снизу отливали благородной синевой.— Он ведь просыпается раньше всех, — с любовью продолжала Родмила, и глаза её лучились вещим светом. — Ещё в марте-апреле, когда листья только-только проклёвываются, краснотал уже зацветает.

По весне его шелковистые, пушистые «котики» выпускают золотистые волоски. Всего две седмицы длится это золотое цветение, но именно к нему со всего леса летят самые первые, проснувшиеся пчёлы. К кусту подойдёшь — а он весь звенит, дышит, жизнь пророчет! Знахарки вместе замерли у берега, любуясь благородным деревом, чьи красные ветви ласково купались в солнечных лучах Ра, сшивая ведание двух дальних земель в один нерушимый узор.

Тяжёлые дубовые двери горницы с тихим скрипом отворились, и Ратибор вместе со Старым Жрецом вышел на высокое резное крыльцо, подставляя лицо ласковым лучам полуденного солнца Ра. Мужской совет окончен, разум очистился от серого сора Столицы, и дышалось теперь легко и свободно.

В этот самый миг из-за сени вековых дубрав на поляну Заполотья ладно вышли Милава и Родмила. Их лукошки были полны огненных цветов монарды и сочных красных летоп краснотала, сарафаны мягко шуршали по сочной траве. Девы шли с гордо поднятыми головами, и от их чистых ликов исходил такой покой и сила, что Ратибор невольно замер, заворожённый этой живой красотой. Радогост ласково улыбнулся в седые усы, заметив взгляд молодого Княжича, и тихо произнёс:

— Гляди, Ратибор, вот она — истинная опора нашего Отечества. Ведь до прихода серого оморока Столицы и их религии, все девы наши на СвЕтлой Руси были вольными княгинями. Замуж они выходили исключительно по своему сердцу и согласию, и никто не смел неволить их волю. А коли жизнь семейная не заладилась, они свободно разводились, забирая с собой всё своё приданое. И муж бывший не имел никакого права её добром пользоваться, ибо ведал: за девой несокрушительной стеной стоит весь её Род — отец, братья, деды. Обидишь её — и весь Род поднимется на защиту своей крови!

Старый Жрец сурово нахмурился, провожая взглядом приближающихся знахарок:— Это серые, придя на нашу Семлю, сделали ЖенЧину рабыней. Повесили на неё платок, плат этот, как символ вечной покорности чужой церкви и мужу, отрезав её от силы предков. Лишили её Чина Берегини. Но здесь, в Заполотье, под лазуревым щитом, наши ЖенЧины снова станут вольными княгинями, а мы, червонокровные родичи нашего народа, станем их верным щитом. Ратибор чутко повернулся к Жрецу, и в его голосе прозвучала глубокая, ищущая дума:— Но как нам поднять остальных, отче?

Как пробудить тех, кто ещё спит в Столице под бумажным мороком паспортов и метрик? Радогост возложил свою тяжёлую, умудрённую годами длань на плечо молодого Княжича и ответил, мудры слова твои :— Вещим словом и живым Коном, Ратибор. Народ наш первым делом должен накрепко понять — кто он такой на самом деле, кем он был изначально и что ему делать теперь. Ведь серые перевернули всю нашу былую правду наизнанку! Они заставили людей забыть великих Асуров — истинных Богов создателей и зодчих, чьими руками были воздвигнуты величественные грады и вся невиданная, чудная красота у себя, на землях далёкой Дравидии.

— А наша Раса Ассов Сияющих возводила свои Гардарики здесь, на родной Сибирской Сурай Семле, что стояла задолго до Тартарии! И то было истинное Наследие Вечности!

Жрец воздел руки к небесам, и глаза его налились предвечным блеском, будто он сам шёл сейчас по тем зеркальным плитам:— Наши города стояли на стыке миров как вечные маяки Разума! Каждый кирпич, каждый купол Гардарики был заряжен сферической силой созидания. Проходя по зеркальным площадям, можно было услышать эхо мыслей творцов, превративших суровый камень в беЗсмертное созвучие света. Грады Ассов казались застывшей музыкой сфер!

Огромные арки парили в воздухе, а террасные сады омывались водопадами серебристой вОды, поющими гимны сотворению мира. Белоснежный мрамор, пронизанный беЗцветными жилами За которыми текла живая ртуть и завихрялся Эфир, плавно переходя в искрящиеся шпили невиданного стекла, уходящие в самые небеса! Стены укреплений не просто отражали лучи звёзд — они сами источали мягкое, пульсирующее сияние, разгоняющее вековую тьму. Вот что такое Гардарики! Оттого соседи и звали нашу Семлю Гардарикой, что означало великую Страну множества городов!

Здесь, на своей родной Сибирской Сурай Семле, что стояла задолго до Тартарии, наши предки крепили свой Родовой Лад. Когда злобные суры пришли как разрушители и очернили имя Творцов, наши предки встали плечом к плечу с Асурами, помогая им удерживать победу в той страшной битве. Жрец заглянул в самые глаза Княжичу, чеканя каждое вещее слово:— Но суры обрушили на землю удары такой яростной силы, что пробудились древние вулканы, затряслись хребты Семли, Репейные горы осел и грады разрушились.

От тех страшных взрывов Земля-Кормилица не выдержала и крутанулась на своей оси, сдвинув полюса! В одно мгновение цветущий, тёплый край сковал вечный, небесный, леденящий холод. После той войны, чтобы спасти чистый Кон, Уры и наши рода ушли под землю, укрыв свЕщенные знания в глубинных чертогах, а оставшихся на поверхности серые оморочили, заставив забыть, кто они есть. Радогост тяжело вздохнул, устремив взор на приближающихся дев:— И пока ЧелоВек думает, что он раб казённый, мнящий себя «хозяином» природы — он беЗсилен и слеп. Ведический народ не может быть хозяином Семли!

— Мы — чада её. Семля для нас — великая Кормилица, и если слушать её сердцем, она сама подсказывает ЧелоВеку, что делать, дабы урожай удался. А лес наш — это живой Храм, где духи природы и светлые души предков наших обитают, оттого мы леса и свЕщенные рощи испокон веков нерушимо почитали!

Едва лишь Червонокровные родичи нашего народа накрепко вспомнят, что в их жилах течёт кровь предков наших — Расы Ассов Сияющих-Свето-Русов, Х'Арийцев, Расенов и ДаАрийцев, и что мы плечом к плечу помогали великим Асурам-Творцам удерживать Лад, оковы Нави лопнут сами собой!

Ведай, Ратибор, враг жаждет всё смешать, сотереть границы, чтобы навсегда исчезла великая Раса Ассов Сияющих! Что делать? Срывать эти оморочные цепи смешения, возвращаться к чистоте Крови, Кона и Копному Праве, созывать общины, шить лад у своих домашних очагов и жить по Совести.

Над этим мы с тобой и со всеми жрецами удела денно и нощно трудиться станем — будить Семлю нашу и возвращать Память Крови. Пора возвращать своё исконное Отечество!В этот самый миг Милава и Родмила подошли к первому резному уступу крыльца. Девица лукаво взглянула на Ратибора и протянула ему сочную, пахнущую бергамотом веточку монарды:— Здравия вам, мужи мудрые! Смотрите, какую живую силу мы вам из дубравы принесли!Ратибор бережно принял пахучий стебель, чувствуя, как от тепла девичьей руки и слов Жреца внутри него окончательно выстраивается нерушимая, зрелая решимость.

Он заглянул в плетёное лукошко Милавы и удивлённо приметил свежие огненно-красные ветви:— А это что за чудо, свет очей моих? Неужто краснотал, верба наша красная, в лукошке дремлет? Зачем вы его срезали?Милава ласково улыбнулась и кивнула на берестяной короб Родмилы, переводя узел разговора на старшую соратницу:— Ведаешь верно, Княжич! Краснотал — первый лекарь для твоей будущей рати. Мы его лепоту молодую да кору для вечернего взвара собирали. Он ведь любой ярый жар и лихорадку из тела в один миг выгоняет, заставляя воина ладно пропотеть и проснуться чистым.

А коли у ратников после дальних походов суставы крутить начнёт или поясницу заломит — лучшего средства для целебной купели во всём Заполотье не сыскать! Да и руду, кровь ратную, порошок из его сухой коры останавливает намертво, не давая серой гнили в ранах завестись. Родмила тихо выступила вперёд, ладно поклонившись мужам, и её пахнущие свежей Семлёй ладони бережно прикоснулись к берестяному коробу:— Здравия и тебе, Княжич Ратибор, — мягко, ведя мудрые речи свои,произнесла лесная знахарка. — Прими моё ведание и эти травы для родов наших. Пришла я к лазуревому щиту Заполотья, чтобы вместе с вами Расу Ассов Сияющих от серого оморока будит.

Глава 16. «Взвар памяти»

Подворье возрождённого терема задышало в полную грудь ещё до того, как солнце оторвалось от горизонта. Рыкари не умели сидеть без дела — само это место требовало движения.На тренировочном пятачке, где под ногами шуршал крупный речной песок, стоял плотный гул. Седой Добромысл застыл изваянием, лишь его зоркий взгляд метался от одного молодого ратника к другому.

Вот Борислав — весёлый, огромный, как дуб — размашисто повёл деревянной месой, но быстроногий Ратимир уже крутился рядом, уходя из-под удара ладно и мягко, будто играючи. Месы со свистом рассекали утренний воздух, сталкивались с глухим, сытым стуком, отрабатывая хитрые связки преломления времени. Борислав только добродушно басил, утирая со лба крупные капли, а Ратимир уже заходил сбоку.

Песчаная пыль тут стояла столбом. Сквозь неё, яростно и неистово, рубились Ярополк и Буривой. Их тяжёлые учебные клинки ходили с глухим, хищным гулом, высекая искры из азарта, а Ратислав то и дело подзадоривал их с краю, подмечая каждый хитрый выпад. Рядом, плечом к плечу, Пересвет и Мирослав двигались как единое целое — прикрывали друг друга щитами от нежданных, резких наскоков воображаемого врага.

От всей этой знойной работы над подворьем висела густая, живая жАра. Воздух пах сухим деревом, потом и разогретой землей. Из-под навеса доносился натужный скрип — то трудилось дубовое Правило, древний тренажёр отцов. Молодой Радомир висел, распятый на кожаных хомутах над самой землей.

Его сухожилия звенели натянутыми струнами, первородная сила неохотно, но верно возвращалась в мышцы. Вечеслав Жрец - целитель мягко, без спешки подкручивал ворот, выправляя зажатые суставы соратника и выжимая из тела последние капли столичного застоя. А прямо рядом с ними, шумно выдыхая, Всеволод и Любомир соревновались, кто больше раз поднимет неподъёмную дубовую колоду — чтобы завтра руки намертво держали боевой щит.

Вдоволь наработавшись, мужи омылись ледяной колодезной вОдой, от которой сладко заходилось сердце, и дружной ватагой потянулись в пиршественную горницу. На широких лавках их ждала мягкая, светлая тонкорунная овчина. За дубовым столом стояли простые деревянные блюда с горячей пшённой кашей, подовым хлебом и вяленым мясом дичи.

В глиняных крынках, подёрнутых прохладной росой, пенился ядрёный хлебный квас, ладно остывал брусничный морс. А в резных ставчиках золотилась живая сурица — солнечный настой родниковой вОды на лесных травах, что два дня впитывал в себя лучи Ра.Воины чинно расселись, оправляя вышитые подолы рубах, и дружно принялись за трапезу, восстанавливая силы после ярых упражнений.

Княжич Ратибор, улучив минутку между заботами, сошёл с резного крыльца. Ступени чуть скрипнули под его сапогами, возвращая в реальность из тяжёлых дум. Он бережно, словно величайшую свЕтыню, принял берестяной короб из рук Родмилы. Его голубые глаза Асса встретились с вещим, зелёным взором лесной знахарки.

Ратибор почувствовал, как по коже пробежал холодок: «Вот она, сила, которой не согнуть Столице, — подумал он. — В глазах её сама чаща дышит».В этот миг Коны созидания прочно связали их узами.— Добро пожаловать в хоромы Предков, матушка Родмила, — тихо, но с такой внутренней силой, что каждое слово легло на душу, произнёс Княжич, и голос его разнёсся по поляне Заполотья. — Твоя жАра чиста, а ведовство полоцкой земли ныне — наш главный щит против серого смрада Столицы.

Проходи к очагу, Червонокровная берегиня нашего народа. Старый Жрец Радогост одобрительно молвил, поглаживая седую бороду:— Приветить Родмилу надобно как родную, Княжич. Вещие сестры исстари Храм наш лесной берегли, покуда мы мечами рубежи держали. Проходи в хоромы, ведунья, твоему слову и веданию здесь почёт.

Его сухая длань указала на раскрытые дубовые двери терема, откуда вместе с утренним сквознячком тянуло мирным дымком и свежей смолой. Когда ЖенЧины и мужи мудрые переступили порог и вошли в просторную пиршественную горницу, обеденный гул вмиг смолк. Одиннадцать Рыкарей разом, как один человек, поднялись из-за стола. Они отставили деревянные ковши и поклонились Родмиле с глухим, уважительным рокотом голосов. Вечеслав и Добромысл приветствовали её прямыми, тёплыми взорами.

Родмила лишь приложила руку к сердцу, отвечая на этот почет.За спиной знахарки Милава ладно пристроила у входа своё плетёное лукошко. Именно в этот миг Хранительница неотрывно, затаив дыхание, взглянула на Ратибора, который заводил гостью. Ведунья спиной почувствовала этот трепетный девичий вздох, зорко уловила, как краска стыдливо тронула щёки Милавы, и лишь заговорщически прикусила губу, оберегая тайну харийской девы.

Не спеша Родмила подошла к жарко пылающему очагу. Травницы переглянулись, понимая друг друга с полуслова, и разом принялись за свЕщенное таинство, пока мужи чинно возвращались к своим местам на лавках с тонкорунной овчиной. Хранительницы опустили молодые лепоты краснотала и огненные цветы монарды в колодезную, студёную вОду, налитую в кованый медный котёл. Вода запела, принимая живую жАру огня.

По горнице поплыл такой духовитый, таёжный аромат, что у каждого воина Память Крови затрепетала, разрывая оморочные цепи Нави. Рыкари переглядывались, и в глазах у них прояснялся затуманенный Столицей взор — морок отступал, уступая место чистой силе Предков.

Ратибор, заметив уставшие, но светлые лики дев, шагнул навстречу. Он ладно отодвинул тяжёлую дубовую скамью, укрытую мягкой овчиной:— Присаживайтесь к очагу, труженицы наши, — с теплотой в голосе промолвил Княжич. — Всё утром обошли?! Наслушались Семли полоцкую, пора и силы укрепить.

Милава и Родмила с благодарностью присели к столу. Сердце молодой Хранительницы на миг испуганно и сладко ёкнуло от такой близости князя, она опустила глаза, бережно оправляя подол рубахи. Родмила лишь едва заметно, уголками губ улыбнулась этой девичьей робости, но тут же отвлекла мужей на себя.

Великан Борислав, добродушно улыбаясь в густые усы, пододвинул к вещим сёстрам глубокое деревянное блюдо с горячей, упревшей в печи пшённой кашей и ломоть пышущего жАром подового хлеба. А быстроногий Ратимир ладно налил из пузатого кувшина в глиняные кружки парное молоко, от которого шёл сладкий, густой луговой дух.

Лесные Хранительницы принялись за трапезу. Милава бережно отламывала кусочки пышного хлеба, запивая его сладким, отдающим травами теплом, а Родмила степенно ела горячую кашу, чувствуя, как домашнее тепло терема окончательно прогоняет остатки лесной прохлады. Воины уважительно притихли, давая ЖенЧинам спокойно позавтракать, и лишь старый Жрец Радогост ласково примечал за ними из своего угла, тихо радуясь новому ладу в общине.

За открытым окном на мгновение замер утренний ветер, будто сама природа притихла вместе с Рыкарями. Утолив первый голод, Родмила отставила деревянную ложку, омыла пальцы родниковой вОдой из поданного ковша и с глубоким, знающим взором посмотрела на Княжича. Вот теперь пришло время для главного разговора.

Радогост подошёл ближе, всматриваясь в закипающий и бурлящий взвар, и тихо молвил на ухо Ратибору: — Гляди, Княжич, как живая сила Семли воссоединяется со Светом Ра. Серые думают, что их бумажный морок всесилен, но против этого чистого отвара их чернокнижники беЗсильны. Они ведь зовут дуРАками тех, в ком горит этот двоичный свет.

Не понимают, слепцы, что ЧелоВек с такими генами, познавший тайны природы и звездных небес, становится истинным творцом — зодчим, поэтом или художником. В наших ковшах — свет творения, а у Столицы — лишь сухой пепел. Пар над кованым котлом соткался в густое, золотистое облако. Оно медленно, точно живое, колыхалось в воздухе, заливая пиршественную горницу мягким, медовым сиянием.

Милава подала Ратибору резной ковш, иссечённый древними рунами созидания. Дерево рукояти показалось ему удивительно тёплым, будто хранило живое дыхание мастера. Княжич сделал глоток, и дымящийся взвар своим благовестным духом коснулся его лица. Ратибор помедлил, глядя в тёмную, колышущуюся глубь напитка.

«Готов ли я вобрать в себя этот свет? Хватит ли духа принять ношу творца новой судьбы?» — пронеслось в его мыслях. Рука его остановилась, а сердце замерло, ожидая неизбежного.— Пей, Княжич, — тихо, но твёрдо рекла лесная знахарка Родмила, и её зелёный взор проник в самую глубину его души. — Пей за тех, кто зрил явление Кристалла Вечного Знания, и за тех, кто сокроет его в священных водах от жадных рук Калимы и её серых слуг. Не бойся памяти, она — твоя опора.

Ратибор прикрыл глаза и поднёс ковш к губам. Он сделал глубокий вдох, отсекая все сомнения. Первый глоток жаром обжёг горло, но следом разлился по жилам чистым, яростным током, смывая серую пыль чужеземного влияния. Княжичу почудилось, будто внутри него распахнулись ставни старого, забытого терема, в который хлынул вольный, беЗкрайний ветер.

Дышать стало легко, будто упала с плеч невидимая тяжесть.В его разуме, с треском пробивая оморочные цепи Нави, развернулись картины прошлого, яркие, точно Явь. Он не просто увидел — он прожил это мгновение: как Кристалл Вечного Знания отказался служить тёмной богине, как бежала Калима, закрывая лицо руками и объятая страхом, и как Русы приняли Камень, пообещав ветрам и небу сберечь его первозданную чистоту.

Ратибор открыл очи и понял: теперь этот двоичный свет горит и в его сердце. Его взгляд просветлел, наполнился глубокой силой Асса, а на губах появилась едва заметная, уверенная улыбка. Милава, неотрывно ждавшая этого мига, тихо молвила то, что обдумывала всё это время. Ей, как Хранительнице, казалось верно начать с малого: сместить воевод, поставленных Столицей в удельных градах, и заменить их преданными Руси людьми, чтобы вернуть контроль над землями без открытого бунта.

— Нет никакого смысла менять наместников на местах, Милава, — задумчиво произнёс Ратибор, поднимаясь во весь рост. Он расправил широкие плечи, чувствуя, как сила взвара ещё бурлит в жилах. — Вся тёмная власть серых слепцов держится в Столице, нити паутины сходятся в главном стольном граде. Если обрубить голову этой гидре, окраина сама осыплется, как сухая листва. Но идти на Столицу открытой войной — погубить дело. Кровавая сеча лишь привлечёт взоры тёмных хозяев, и они утопят Русь в крови. Мы поступим мудрее.

Радогост согласно кивнул, улавливая глубокую думу молодого Княжича, и глухо кашлянул, призывая Рыкарей к вниманию.

— Мы уже очистили от чаромутия наше Родовое гнездо, — продолжал Ратибор. Взгляд его стал тяжёлым, собранным, полным ледяной решимости. — Древний Полоцкий удел станет нашей скрытой обережной твердыней. Радогост, твои Рыкари уже накрыли Полоцк харийским мороком преломления Яви. Для серых сборщиков налогов наш удел будет казаться покорным, золото в их казну потечёт прежней рекой, чтобы усыпить бдительность Столицы. Но внутри Полоцка мы развернём тайную школу. Твои Боевые Жрецы начнут обучать наш наРод древней Буквице, трезвости и преломлению времени.

Ратибор подошёл к Милаве и уверенно взглянул на Хранительницу. Дева не отвела глаз, внимая каждому слову.

— Из Полоцка мы начнём скрытую осаду Столицы. Подготовленный Рыкарями наРод тайно проникнет в главный град под видом лекарей, писарей и купцов. Они не будут браться за мечи. — Ратибор на миг замолчал, подбирая слова, и сам поразился масштабу того, что задумал. — Их задачей станет рассеивание морока чаромутия в головах столичных жителей. Они вернут словам их истинные, первородные образы. Когда наРод в Столице проснётся и вскипит Памятью Крови, приказы серого наместника просто перестанут выполняться. Его власть растает, как ночной туман под лучами солнца Ра, и мы сместим его, собрав Вече и вернув Солнечный престол Родам Прави.

Старший из одиннадцати Рыкарей, могучий Добромысл , приложил длань к сердцу, и обережные резы на его коже блеснули золотистым светом, отозвавшись на силу княжеского слова.

— Твоя дума ладна и глубока, Княжич Ратибор, — подтвердил Старший Рыкарь и Жрец Радогост, поднимая свой вещий взор. — Мои Боевые Жрецы готовы обучать народ. Промолвив это, Княжич передал ковш первому воину. Тяжёлая чаша пошла по кругу из рук в руки. Вскоре все двенадцать мужей испили свЕщенного взвара, очищая свои помыслы и сбрасывая с душ липкую столичную паутину.

Когда ковш вернулся на место, Радогост поднял свой посох и тяжело опустил его на пол. Глухой удар отозвался сквозь мягкую тонкорунную овчину, и в горнице воцарилась такая тишина, что все замерли. Жрец произнёс тихо, но веско:— Ныне Память Крови жива в вас, Ассы. Пора держать совет. Серые чернокнижники Столицы почуяли, что морок слабеет. Они шлют свои тайные дозоры к Х’Арийскому морю.

Наша задача — опередить их, запутать следы в тайге и укрепить вековое сокрытие Кристалла, дабы серые вовек не вернули себе всевидящую силу. Ратибор крепче сжал рукоять меча и посмотрел в глаза каждому из своих воспрявших воинов:— Путь будет непростым, сквозь глухие дебри, где серый смрад ещё пытается цепляться за деревья. «Но лес на нашей стороне, он чужаков не примет», — пронеслось в его мыслях.— Родмила укажет нам тайные тропы Полоцкой земли, скрытые от чужих глаз.

Наша цель — сберечь Кристалл Вечного Знания и защитить наРоды от нового порабощения. Каждый ли готов стоять за Правду до конца?Двенадцать Рыкарей разом ударили кулаками в грудь, и глухой, единый рокот согласия потряс дубовые стены терема. Морок был окончательно разбит.— Время пришло, — Княжич повернулся к выходу. — Кони застоялись.

Нам пора выступать. Но путь наш, братья, лежит не на Столицу, а в глухие веси и дальние грады земли руСкой. Скачите во все концы, ищите малых — сирот лихолетья, что хоронятся по погостам да лесам, тех, кого серые уже нацелились загнать в каменные мешки своих обителей, обратив в послушников беЗ памяти и роду. Уводите их тайно под защиту нашего удела.

Ратибор задумчиво обвёл взглядом притихшую горницу, на мгновение встретившись глазами с притихшей Милавой, и снова посмотрел на Радогоста:— Пока вы собираете детей по дальним землям, здесь, в самом Полоцке, мы заложим колыбель будущего. Под покровом харийского морока мы откроем гончарные светлицы, кузни да тайные школы Буквицы. Пусть учатся созидать. Ведь дитя, познавшее природу, вырастет истинным ЧелоВеком, творцом. Серые думают, что забрали будущее себе, но скоро их тиуны, писари и ключники заговорят на языке Прави устами этих спасённых детей.

Нынешним же вечером я созову в терем тех немногих полоцких бояр, в ком ещё теплится совесть и верность вере Предков. Пора открыть им глаза и объединить наше золото ради этого святого дела.Рыкари один за другим потянулись во двор, тяжело стуча сапогами по половицам. У коновязей уже перебирали копытами верные кони, тихо ржали и прядали ушами, чуя дальнюю дорогу и вольный ветер.

Глава 17 .«Тайный уговор. Спасение отроковиц и юношей.»

Глава 17 .«Тайный уговор»

Солнце Ра медленно катилось за вековые полоцкие леса. Сварга над чащей полыхнула багрянцем и тут же начала наливаться густой, черничной синевой. Над хоромами Предков сгущались прохладные сумерки, неся долгожданную свежесть вечернего покоя. В просторной пиршественной горнице вовсю шла подготовка к тайной трапезе. Девы — Милава и лесная знахарка Родмила — ладно расставляли на дубовых столах простые глиняные чаши, деревянные блюда с печёной рыбой, диким мёдом и свежим подовым хлебом.

Глянцевые бока глиняных горшков ловили отсветы засыпающего дня, а от свежей выпечки поднимался тёплый хлебный дух. В воздухе всё ещё витал тонкий, едва уловимый таёжный аромат свЕщенного взвара, готового сорвать любой морок с человеческого Разума. Ратибор стоял у узкого волокового окна, всматриваясь в затихающее Заполотье. Рядом с ним, опершись на свой резной деревянный посох, беЗмолвно застыл старый Жрец Радогост.

Княжич поднял руку и повёл червлёным рукавом, подавая знак во тьму. Замысел у них был уже готов, и Рыкари знали все скрытые подходы. Тотчас внизу Рыкари поднялись в стремена и без лишнего шума растворились в вечернем тумане, уходя не только стеречь ближние заставы, но и перехватить у Волчьего брода казённые повозки с пленёнными чадами.

Лишь колыхалась да шуршала под копытами трава, да глухо пофыркивали кони, чуя своих всадников.— Ну что, отче, — тихо, задумчиво произнёс Княжич, провожая глазами их невидимый бег. — Гонцы отправлены, часть Рыкарей уже ускакала на дальние рубежи, а другие — только что ушли к заставам. Пора браться за колыбель нашего будущего здесь, в Полоцке. Мужи мудрые, которых мы призвали на вечерний ужин, вот-вот прибудут. Скажи своё слово, Радогост, чисты ли их помыслы? Выдержат ли они тяжесть нашего уговора?

«Если дрогнут, весь удел подставим под топор Столицы», — тяжёлым камнем легло на сердце сомнение. Ратибор глубоко вздохнул, стараясь унять внутреннюю тревогу.

Старый Жрец Радогост одобрительно погладил седую бороду, и его пронзительные, всевидящие глаза блеснули в полумраке горницы:— Дума твоя ладна, Княжич. Нам не нужно созывать всё Вече и тревожить серых раньше срока. Достаточно этих четырёх мужей. Я, как наставлял тебя с малых лет, так и дедов да отцов их на руках держал. Ведаю их Рода до седьмого колена, до самой исконной коренной основы. В их телах течёт чистая кровь, а в груди ещё теплится верность вере Предков.

Радогост сделал шаг вперёд и указал сухой дланью на пустые места за столом, словно уже видел тех, кто сядет на них:

— Первым придёт боярин Вышата Братиславич из Рода Жихаревых. Муж кряжистый, как столетний дуб, ведающий всеми нашими лесными угодьями и заготовкой корабельного леса. Серые из Столицы совсем заездили его пошлинами, а внука его малого тайно хотели угнать в свои каменные обители. Вышата сердцем чтит Велеса — покровителя лесов. Он даст и брёвна, и землю под новые училища, лишь бы спасти свою кровь и других отроков от серого беЗпамятства. Жрец перевёл взор на соседнюю лавку:

— Рядом с ним сядет Твердислав Радонежский, строгий оружейный мастер, чей Род держит лучшие железоделательные кузницы Полоччины. Муж суровый, молчаливый — из тех, кто сперва бьёт молотом, а после говорит. Ему претит серый бумажный морок и чиновники Столицы, которые в ремесле ничего не смыслят, а долю требуют. Твердислав спит и видит, как передать секреты калёной стали молодым, чистым умам, чтобы возродить былую славу руСкого оружия. От него нам будут и наковальни, и инструмент. Он не предаст, Княжич. Его железо кривды не терпит, как и его душа. Радогост тихо усмехнулся, вспомнив третьего гостя:

— Особняком сядет купец Жирослав Мыслятич из Рода Гордятиных. Не боярская кость, но умом и хваткой взял своё, держит ладьи на Двине-реке. Жирослав возит товары по всем землям и своими глазами зрит, как Русь засыхает от чаромутия. Он первый понимает: если не обучить наРод трезвости и Буквице, его купеческое дело зачахнет беЗ верных приказчиков и честных мытников. Этот мужик за Правду готов тайно выложить целые короба серебряных монет. Старейшина приложил руку к сердцу и посмотрел на Княжича.

— А четвёртым станет боярин Мирослав Всеволодович Верещага. Хранитель полоцких амбаров и соляных клетей. Муж мягкий, глубоко мыслящий. Его Родовое гнездо издавна берегло древние свитки и истинную Буквицу, пока серые не заставили припрятать книги в глубокие подвалы. Мирослав обеспечит наши приюты и училища зерном, мёдом и солью, чтобы отроки не знали голода во время учения. Ратибор внимательно выслушал Жреца.

Лицо молодого правителя разгладилось, уступив место глубокой, спокойной уверенности.— Хорошие мужи, надёжные, — подтвердил Княжич. — Для них и вОда наша чиста, и взвар у очага дожидается. Когда они испьют его, серый туман отступит от их душ. Мы просто укажем им путь, а ради малых сирот они и сами всем пособят, чем смогут.

За этим столом, за беседой, сейчас и оберегается завтрашний день Полоцка. «Какую же великую ношу и опасность примут они на свои плечи вместе со мной ради Свободы наРода», — с глубоким уважением и трепетом подумал Ратибор. В этот момент со двора донёсся глухой стук копыт и скрип подъезжающих повозок. На крыльце послышались уверенные, тяжёлые шаги.

Толстая дубовая дверь медленно заскрипела, впуская в горницу вечернюю прохладу и четырех полоцких мужей, сошедшихся на тайный уговор. Гости входили в пиршественную горницу спокойно, тяжело ступая по половицам, как мужи, которые на своей земле стоят крепко и никого не боятся.

Впереди шёл старый Вышата Братиславич Жихарев; его окладистая седая борода лежала на богатом кафтане из плотного сукна тёмного цвета. За ним степенно ступал Твердислав Радонежский, чьи широкие плечи кузнеца едва проходили в резной дверной проём. Замыкали шествие купец Жирослав Мыслятич Гордятин и мягко улыбающийся Мирослав Верещага.

Они не оглядывались по сторонам со страхом или суетой, свойственной столичным чиновникам. Мужи Полоччины знали свою силу, но в глазах каждого читался немой вопрос: зачем молодой Княжич собрал их столь тайно, без лишних глаз и шума?

Ратибор шагнул навстречу гостям, приветливо и открыто раскинув руки:— Здравы будьте, честные мужи Полоцка. Рад видеть вас в хоромах моих Предков. Проходите к огню, садитесь к столу как желанные соратники.

«Дай Род им сил принять то, что я должен им открыть», — мысленно попросил Ратибор, чувствуя, как зашлось в груди ретивое сердце. Бояре чинно поклонились Княжичу и Старшему Жрецу Радогосту, после чего заняли свои места на широких скамьях, покрытых тонкорунной овчиной.

Милава и лесная знахарка Родмила ступали степенно, оказывая гостям особое почтение; они тут же поднесли каждому по глубокому глиняному ставчику, до краёв налитому дымящимся лесным взваром.— Сначала испийте, купцы да бояре, с дорожной устали, — ласково молвила Родмила, и её зелёный вещий взор на мгновение задержался на лице Вышаты Жихарева. — Здесь вОда чистая, колодезная, да травы наши, исконные.

Остудите ум, согрейте тело. Жирослав Гордятин недоверчиво принюхался к аромату, поднимающемуся от краев. Его густые брови поползли вверх, а ноздри дрогнули: этот духовитый, родной запах смолы и дикого краснотала мгновенно всколыхнул в его разуме что-то глубокое, давно забытое за купеческими расчётами и серым столичным мороком. Купец помедлил, пытаясь разглядеть само дно ставчика, а затем первым сделал небольшой глоток.

За ним, переглянувшись, испили и остальные трое бояр. В горнице повисла напряжённая тишина. Стоило целебному отвару коснуться губ полоцких мужей, как их плечи заметно расправились, а с лиц ушла хмурая, тяжёлая забота. Пар от ставчиков поднялся к бревенчатому потолку, и в глазах гостей прояснилось — серый туман чужеземного влияния, годами копившийся в головах от столичных указов, исчез беЗ следа. Вышата Жихарев тяжело опустил ставчик на дубовую столешницу и первым нарушил молчание. Его голос прозвучал глубоко и чисто:— Дивный взвар, Княжич. Словно из родника детства глотнул. Напряжение из жил ушло, и думы очистились.

— Говори теперь открыто, Ратибор: зачем призвал нас? — продолжил Вышата. — Мы видим, что Полоцк укрыт харийским мороком, и чуем — затевается великое дело. За нами стоят наши Рода, и мы готовы слушать твоё верное слово. Ратибор спокойно встретил взгляд каждого из сидящих за столом мужей.

В их глазах больше не было прежней усталости — лишь природная зоркость и крепость духа.— Я призвал вас потому, что именно ваши славные боярские Рода — это корни, на которых испокон веков держится вся Полоччина, — спокойно начал Княжич, и голос его зазвучал ровно, уверенно. — Столица сильна бумажным мороком, но её сила — наносная. Ваша же сила — истинная, земная, вросшая в эту Семлю делами ваших Предков.

Ратибор шагнул к Вышате Братиславичу и положил ладонь на его крепкое плечо:— Род Жихаревых издавна хранит полоцкие леса. Вы знаете каждое дерево, каждую тайную тропу и берёте от Семли только то, что положено по Кону. Из вашего корабельного леса строятся лучшие ладьи, но серые слуги Столицы хотят пустить вашу дубраву под корень ради наживы, а отроков ваших забрать в безродное послушание.

Ратибор заглянул в суровые глаза старика и добавил чуть тише:— Нам нужны ваши брёвна и лесные угодья, Вышата. «Если откажет сейчас, то сироты так и останутся без крова», — у Ратибора даже дыхание перехватило от этой мысли.— Но не для продажи, — твердо вымолвил Княжич, — а чтобы срубить потаённые обители, да приюты для малых сирот, которых мы спасём от серого плена.

Седой боярин Жихарев сурово хмурился, а после тяжело, будто печать припечатал, опустил кулак на дубовую скамью. Его кулак сжался, словно оглаживая топорище.— Быть по-твоему, Княжич, — глухо, будто из самой глубины дубравы, отозвался старик. — Топоры у моих мужей острые, а вековые стволы послужат правому делу.

Княжич повернулся к Твердиславу: — Славный Род Радонежских веками куёт славу нашего удела. В кузнях твоих огненных рождается не просто железо — там закаляется сама воля наРода. Серые мытники Столицы не отличают крицу от шлака, но смеют диктовать тебе, мастер, сколько мечей ковать и какую пошлину платить.

Мы откроем при твоем деле тайную выучку для отроков. Ты дашь им инструмент и наковальни, Твердислав. Твои умельцы научат сирот плотницкому да кузнечному делу, вырастят из них крепких мужей, способных и ладью срубить, и за себя постоять без меча, когда придёт срок.

Твердислав Радонежский выпрямился во весь свой огромный рост, и суровые складки у его губ наконец разгладились.— Доброе задумал, Княжич, — дело верное, но трудное раскатисто, отозвался мастер. — Отроков обучим на совесть, из них выйдет надежная смена. В его глазах блеснула искра, будто от горячего горна.

Ратибор посмотрел на купца:— Твой Род, Жирослав Гордятин, хоть и не носит боярского звания, но честью и умом равен лучшим мужам Руси. Ваши ладьи ходят по Двине-реке, гоняя товары от устья до дальних застав. Ты видишь, как чаромутие Столицы засушивает торговлю, как серые мытники грабят купцов и врут в своих бумагах.

Тебе нужны верные люди, Жирослав. Твоё серебро пойдёт на содержание этих сиротских приютов. А взамен мы выучим этих отроков честному счёту, ясному уму и древней Буквице. И года не пройдёт, как твои торговые караваны и весовые избы возглавят приказчики, которых невозможно обмануть или подкупить, ибо Память Крови в них будет чиста.

«Гордятин не станет выгадывать да ждать, — понял по его суровому лицу Ратибор. — Он сейчас делом горит, за правду стоит. Увидит, что в детях спасение от столичного морока, — сам руку протянет».

Купец Гордятин степенно встал из-за стола, поклонился и положил широкую ладонь на сердце в знак того, что слово его крепче любого золота. Княжич, стоявший у торца стола, подошел к ним ближе.

Все замерли, ожидая княжеского приказа, но Ратибор вместо этого шагнул вперед и низко, по-руСки, поклонился им в пояс — и седому мастеру-кузнецу Твердиславу, и суровому купцу Жирославу, и боярам Жихареву и Верещаге.— Благодарствую, мужи, — твердо и с глубоким уважением произнес Ратибор, выпрямляясь. — За верность вашу Земле БлагоДарю. Покуда мы едины — никакой морок нас не сломит. Быть по сему.

— А обеспечит наши новые обители хлебом, мёдом и солью боярин Мирослав Всеволодович Верещага, — Ратибор с почтением повернулся к хранителю древних свитков. — Твои амбары, Мирослав, всегда полны, но главное — твои глубокие тайные подвалы хранят древние свитки Предков, которые серые приказали сжечь.

В девичьем приюте в Заполотье отроковицы-сироты будут учиться по твоим книгам. Милава и Родмила вырастят из них мудрых лечей, знахарок, узорниц да искусных переписчиц. Они научатся и заветное слово на свитки наносить, и зашивать истинную Буквицу в орнаменты одежд, тайно исцеляя разум тех, кто их носит.

Мирослав Верещага открыто улыбнулся и крепко ударил ладонью по столу:— Дождались-таки заветные свитки своего часа! Пусть увидят они свет Ра да послужат наРоду, а за хлеб да соль для девчат не беспокойся, Княжич, — ни одна крошка мимо рта не пройдёт. Всё это время, пока мужи вели свою суровую беседу, Милава сидела чуть поодаль у горящего очага.

На её коленях покоился широкий липовый ставень, и она, бережно выводя костяным писалом знак за знаком на размягчённом воске, слово в слово слагала этот заветный уговор. Славянские женЧины никогда не прятались за спинами мужей — они сами были живой памятью своего Рода. Хранительница вела летопись их союза уверенной рукой, вплетая в строки саму долю Полоччины.

Закончив последнюю черту, она степенно поднялась и бережно передала дощечки Старшему Жрецу. Ратибор вернулся к главе стола, где Радогост уже принял из рук девы и выложил перед мужами готовый уговор.— Вот наше слово, мужи Полоччины, — твёрдо подытожил Княжич. — Объединим ваше серебро, ваше ремесло и наши верные мечи да знания.

Серые думают, что они правят Полоцком, но прямо у них под носом, в наших потаённых обителях, вырастет новое поколение истинных воевод и хозяев Семли. Ваши Рода дадут им имя, защиту и дело, а они вернут Руси Правду.

Вышата Жихарев глубоко вздохнул, и его крупная ладонь, покрытая старыми боевыми рубцами, потянулась к широкому кожаному поясу. Он достал тяжелый серебряный перстень-печать, на котором был высечен личный знак его Рода — раскидистый вековой дуб под обережным кругом.— Моё слово кремень, Княжич, — глухо, но твердо произнес боярин. — Род Жихаревых в деле.

На рассвете мои люди тайно отберут лучшие бревна лиственницы и дуба для первых венцов девичьей светлицы. Вышата шагнул к столу, где Радогост держал дощечку с размягченным, теплым воском, хранящим письмена Милавы. Боярин с силой прижал перстень к податливой массе, оставляя глубокий, четкий оттиск. Воск принял печать дуба, скрепляя первый узел тайного союза.

Следом поднялся Твердислав Радонежский. Из шейного гайтана он достал небольшое стальное клеймо — знак его кузнечного Рода в виде скрещенных молотов.— Молот кует сталь, а этот уговор скует нашу долю, — произнес мастер, прижимая каленое клеймо рядом с оттиском Вышаты. — Кузни Радонежских дадут инструмент, оси и запоры для новых мастеровых изб. А сирот я лично учить стану, выкую из них верных мужей.

Купец Жирослав Гордятин достал из потайного кармана кафтана костяную печать с изображением ладьи, идущей под парусом против течения.— Ладьи Рода Гордятиных пойдут по Двине-реке с особым грузом, — тихо молвил купец, оставляя свой след на воске. — Серые мытники увидят в моих амбарах лишь рогожу да пеньку, но внутри укрыты будут малые отроки. А короба серебряных монет на их содержание я передам через Милаву уже завтрашней ночью.

Последним к столу подошел боярин Мирослав Верещага. Его перстень оставил на воске оттиск раскрытой книги, окруженной колосьями пшеницы.— Род Верещагиных накормит детей и откроет для них сундуки с древней Буквицей, — мягко, но решительно произнес он. — Серый морок растает, когда эти малые прозреют.

Последним к столу шагнул сам Княжич. Ратибор снял с пальца тяжелый перстень из белой обережной бронзы. С силой вдавив заветный провеща́р в самый центр дощечки, он оставил на воске глубокий оттиск. Поверх лилового отсвета камня проступил древний знак Рода — четырехлучевая обережная звезда, за которой веками стояла нерушимая Память Крови всего его княжеского корня.

Этим движением он замкнул круг уговора. Когда все четыре знака мужей Семли и пятая, княжеская печать отпечатались на воске, старый Жрец Радогост поднял посох и провел им над дощечкой, шепча древний заговор на сокрытие тайны от серых ищеек. Воск мгновенно застыл, намертво заперев в себе волю лучших Родов Полоччины. Уговор был скреплен. Старший Жрец Радогост махнул сверху церы посохом и воск покрылся защитой от соглядатаев серого морока.

За полночь, укрытые густой ночной теменью, четыре полоцких мужа чинно покинули хоромы Предков. Они разъезжались к своим вотчинам, кузням и ладьям беЗ шума, готовые уже на рассвете начать великое дело ради малых сирот.

Едва затихли вдали их шаги, как со двора донёсся глухой перестук копыт — то возвращались к терему ночные дозоры. Тяжёлая дубовая дверь горницы распахнулась, впуская ночную прохладу. На пороге показались уставшие, запылённые Рыкари, вернувшиеся с ближних рубежей. Их кони ещё тяжело дышали на дворе, а на доспехах запеклась речная грязь после быстрой погони. Сняв шлемы и смахнув дорожную пыль, воины предстали перед Княжичем и Старшим Жрецом.

Быстроногий Ратимир шагнул вперёд. Глаза его всё ещё горели азартом ночной схватки. Сделав глоток свежей вОды из ковша, поданного Княжичем, он легко поведал свой сказ о том, как они вырвали из лап серых адептов червонокровных чад. Рассказал, как Столица пыталась угнать отроковиц, дабы запереть их в монастырях чёрными работницами, а юношей — загнать на каторжный труд в глубокие шахты и рудники.— Настигли мы их у Волчьего брода, Княжич, — Ратимир утер со лба капли пота, переводя дух. — Серые шли ходко, без огней. Отроковиц везли в глухих повозках, укрыв от чужих глаз, а юношей гнали следом пешком, сковав по двое.

Адепты уже занесли свои плети над мальчишками, когда мы из лесной темени перед ними выросли. Но не взялись мы за мечи, Княжич. Под серыми кафтанами — такие же русичи, братья наши, только омороченные столичной гнилью. Воззвали мы к Памяти Крови и пустили по их душам чистую, огненную волну очищения. Ратимир помедлил, вспоминая, и взгляд его потеплел:— И схлынул с них столичный морок, Княжич.

Открылись у них глаза, спала пелена. Рабства и унижения у нас отродясь не было, в ноги никто не падал — не наш обычай. Но видел я, как у старшего из адептов по обожженной солнцем щеке покатилась скупая мужская слеза, когда он осознал, какую черноту творил. Сами они затворы на повозках пооткрывали, оковы с парней сняли и чад нам передали.

Ратимир с прищуром, по-военному усмехнулся:— А чтобы со Столицы беда не пришла, на ходу и замысел у нас родился. Серые-то донос написать успели, что всё исполнено, да только из самих монастырей и рудников весть пойдет, что никого туда не привезли.

«Тайная подмена»

Постоялый двор на перепутье трёх дорог горел ярким светом. Над тёсанной крышей из трубы вился густой дымок, издалека пахло жареным мясом, дёгтем и хмелем. Из окон были слышны весёлые разговоры и громкий хмельной смех. Рыкари, укрывшись в леске неподалёку, зорко наблюдали, как въезжают и выезжают со двора гонцы да заезжие путники.

Своих людей в корчме у них пока не было — уговор мужей Семли ведь только-только был запечатан воском. Задумка воинов удалась с самого начала. Не зря они взяли с собой мешочки со звонкой монеты: Рыкари подкупили приказных писцов прямо на местах — на самих дальних рудниках, в шахтах да у монастырских келий.

От сытой Столичной жизни те места далеко, серые начальники держали писцов впроголодь, а денег им почти не платили. Увидев настоящее, чистое серебро, бедолаги с радостью согласились помочь Рыкарям. А уж подделывать подписи своих злых управителей они умели мастерски — за годы каторжной работы руку набили так, что отродясь никто бы не усомнился.

Писцы тайно выправили новые, подменные грамоты с нужными вестями, а гонцу отдали свитки, которые он бережно спрятал в свою глухо закрытую дорожную сумку, как ни в чём не бывало. Это был верный расчёт. Когда гонец привезёт эти бумаги в Столицу, клерки примут их не глядя. А пока там, в верхах, разберутся, что к чему — утечёт много вОды.

Столичное дело долгое, путаное: в казенных избах то пожар случится, то наводнение архивы погубит. Да и с самими писцами на окраинах со временем всякое может статься — кто ведает, куда они пропадали? Бывало и так, что власть в Столице менялась, старых приказных убирали, новых набирали — поди потом сыщи, кто эти грамоты писал и куда чада отправленны делись.

Концов было не найти. Теперь оставалось лишь вынуть из сумки измождённого вестника старые доносы и вложить туда новые свитки. Когда Рыкари чинно зашли в трактир, они сразу приметили в углу монастырского посланника. Тот сидел за самым дальним столом, скромно ковыряя скудную еду. Вестник выглядел худым, измождённым и серым от дорожной пыли.

Подсев рядом за соседний столик и заказав себе сытный, богатый ужин, воины приветливо пригласили его разделить трапезу. От голода и усталости, у него даже не возникло мысли, почему его угощают. Да и как тут устоять, когда на дубовом столе стали появляться искусно приготовленные явства.

Горшечники принесли печёную в золе репу с нежной курочкой, золотую тыквенную кашу с пшеном на густом молоке, пучки свежего зелёного лука, пряные лесные травы и добрый, сочный кусок зажаренной дичи.— дикие кабаны да олени шли в пищу, убить корову ни кому и в голову не приходило, ведь это СвЕщенная Корова Земун почитаемая в наРОДе.

У гонца побежали слюнки, и он с радостью пересел на лавку к Рыкарям.— Откуда путь держишь, мил человек, и куда скачешь, у тебя вид такой, что в гроб краше кладут? — дружелюбно спросил его быстроногий Ратимир, пододвигая ближе блюдо с курятиной. Гонец, припав к еде, поначалу только хмыкал да хватал куски — от голода и дикой усталости в его голове крутилось всего две мыли: поесть и доползти бы до угла, поспать пару часов.

Едва утолив первый голод, он разомлел, глаза его стали тяжёлыми, соловёлыми. Кое-как, путаясь в словах, парень поведал свою печаль: едет в Столицу, везёт грамоты с дальнего рудника, из шахты и от «святых отцов». Уж какие «отцы» злые были, как ногами топали, казенные мешки! Всем грозили каторгой за то, что отроков упустили.

Воины понимающе закивали и пододвинули ему чашу с хмельным подогретым мёдом, чтобы снять дорожную усталость. На сытый желудок и измученное тело напиток подействовал мгновенно. Гонец успел сделать лишь несколько глотков, как голова его тяжело упала на руки прямо поверх дубовой столешницы.

Рыкари переглянулись. Великан Борислав бережно, как ребёнка, поднял спящего мертаецким сном парня, отнёс на конюшню и уложил на свежее, тёплое сено. Прямо там, под его глубокий, надрывный храп, Рыкари аккуратно расстегнули ремни его глухо закрытой сумки и подменили казенные письма на свои.

« Спасение ввещих дев»

В Заполотье, там, где быстрая река делала крутую луку, уходя под сень дремучего березового урмана, прятались небольшие бревенчатые палаты. Это схоронное место, защищенное от чужих глаз крутояром и харийским мороком Радогоста, издавна служило Родовым убежищем на случай лихолетья. Сюда, исполняя тайный указ Княжича, под покровом глубокой ночи верные Рыкари доставили первых малых сироток, вырванных из серых лап.

Милава и лесная знахарка Родмила встретили испуганных, дрожащих от холода дев на самом пороге. На них было больно смотреть: исхудалые, босоногие, в обносках с чужого плеча, с затравленным взглядом — серые казённые мешки едва не превратили их в беЗгласых, беЗродных служанок.— Заходите, ладушки, заходите, маленькие, — ласково, баюкающим голосом пропела Милава, широко раскрывая дубовые двери палаты, откуда тянуло живым, целебным теплом. — Здесь вас никто не обидит. Вы теперь в вашей родной обители, среди своего наРода.

Перво-наперво хозяюшки растопили бревенчатую мыльню, которая находилась рядом от бревенчатых палат у самой реки. Родмила щедро бросила на раскаленные каменки сушеную полынь и мяту, чтобы духовитый пар выгнал из тел малышек остатки серого страха и дорожной пыли. Для мытья лесная ведова загодя припасла корни лесной мыльнянки, собранные на заливных лугах Полоччины.

Она мелко истолкла высушенные корешки в деревянной ступе и залила их кипящей колодезной вОдой в большом липовом чане. Стоило Милаве поддать горячего пaру и взбить настой березовым веником, как по мыльне разлился тонкий, луговой аромат, а в чане поднялась густая, пушистая белая пена, похожая на мягкое пуховое облако.

Подоткнув край подола под пояс, чтобы не замок, Милава подняла полный ковш душистой воды. Родмила принялась бережно намыливать головы испуганных девочек этим живым, природным снадобьем, а Милава ладно поливала сверху.— Ну-ка, ладушки, подставляйте косы да плечи, — ласково приговаривала Родмила. — Мыльный корень не просто грязь телесную смывает. Он мягкий, глаз не щиплет, а силу коже возвращает и всякий струп исцеляет.

Девочек бережно омыли теплой, колодезной вОдой, смывая грязь лихолетья, и целебная пена унесла с собой в землю последние остатки чужого оморока. Отроковиц переодели в чистые, просторные холщовые рубахи, пахнущие весенним лугом. После мыльни согретых дев усадили за широкий трапезный стол.

Милава ладно наливала из глиняных кувшинов горячий, наваристый пряный сбитень, душистый ягодный кисель и парное молоко. Она подавала печеную в золе репу, румяные расстегаи, мягкий подовый хлеб от Рода Верещагиных и дикий лесной мёд. С каждым глотком, с каждым куском чистой еды затравленный взгляд сирот теплел, на бледных щеках проступал здоровый, червонокровный румянец, а Память Крови тихонько оживала в их исцеленных сердцах.

Прошло три дня. Малые гостьи полностью отошли душой и телом в этом тихом, схоронном месте Заполотья Когда они вдоволь отдохнули и набрались сил, их забитость растаяла, как ночной туман. В одно светлое утро, едва солнце Ра коснулось верхушек берёзок, старшая из спасенных отроковиц, синеглазая Забава, подошла к Милаве, которая ладила прялку у окна.— Сестрица Милава, — тихо, но с чистой, искренней радостью в голосе рекла отроковица. — Руки наши дела просят.

Мы ведь и шить умеем, и прясть, и за скотиной ходить. Научи нас вашей мудрости, Буквице ведовской, узорам обережным! Мы хотим во всем помогать тебе и Родмиле, чтобы стать сильными и защитить наш народ. Милава ласково обняла отроковицу за плечи, переглянувшись с улыбающейся Родмилой:— Ну что же, ладушки. Пора начинать наше свЕщенное учение. И девы дружно принялись за работу. В просторных палатах застучали веретена, запелись старинные песни.

Отроковицы прилежно учились читать да писать, и вскоре их тонкие пальцы уже бережно выводили гусиными перьями знаки на чистых свитках, слово за словом переписывая древние тексты Предков, что тайно сберегались в подвалах боярина Верещаги. А на белых холстах начали проступать первые, полные истинного смысла узоры древней Буквицы. Там тихонько, в лесной глуши, загорался неугасимый очаг нашей Правды. Пока в тихом Заполье девы осваивали таинства обережного узора, на другом конце Половецкого удела, вершилась иная доля.

«Рождение артельного братства»

Мастер Твердислав Радонежский не стал медлить. Прямо за его большими кузницами, скрытая от случайных взоров высокой дубовой стеной и харийским мороком, зашумела новая корабельная артель. Сюда Рыкари тайно привезли отроков-сирот, которых удалось вырвать из серых лап у Волчьего брода. Парни были истощены, испуганы и смотрели на мир из-под насупленных бровей, ожидая от взрослых лишь побоев да кабалы.

Но вместо глубоких, душных шахт, где непосильный каторжный труд истязал их неокрепшие тела, и рудников, где их гнули до земли, как беЗсловесную челядь, они увидели просторный, пахнущий сосновой смолой двор, весёлый гул наковален и кряжистого, широкоплечего мастера, который встретил их у ворот. Мальчишек первым делом отвели в кузнечную мыльню. Там их хорошенько отмыли пушистой пеной лесной мыльнянки, согрели кости паромо от калёных камней и одели в крепкие порты и чистые холщовые рубахи.

А после Твердислав усадил отроков за длинный стол, где их ждал сытный кузнечный обед от Рода Верещагиных: варёное мясо, наваристая каша с маслом, вяленая рыба и караваи свежего хлеба. Спустя неделю отогрелись малые воины, вернулась к ним крепость духа, а страх растаял, уступив место юношеской силе.

В одно утро Твердислав Радонежский вышел на середину двора, держа в руках новенькие, остро заточенные плотницкие топоры-тесла с рукоятками из крепкого ясеня. Отроки разом притихли, окружив мастера.— Ну что, соколы, — Твердислав обвёл парней строгим, но тёплым взглядом кузнеца. — Настало время мужского учения.

В Столице серые холуи хотят, чтобы вы гнули спины да забыли свой Род. Но здесь вы станете опорой и защитой для своей земли. Мы научим вас строить ладьи, ковать сталь и держать счёт товарам. Из вас вырастут лучшие тиуны, мытники и писари, которых серые чинуши никогда не смогут обмануть. Каждый ли готов трудиться на благо наРода?

Самый крепкий из отроков, белокурый Братислав, шагнул вперёд, поправляя волосы, выбившиеся из-под очелья, и с гордостью принял из рук мастера первый топор:— Готовы, дядька Твердислав! Руки дела просят. Скуём долю нашу!

С раннего утра до послеобедни мальчишки учились ремеслу, а после умывшись и от обедав, водили писалами по восковым дощечкам, возвращая словам их первородные, чистые образы, а к вечеру боевые Жрецы учили островов Спасу. Но на этих дальних, опасных рубежах одной лишь мастеровой выучки не хватало. Серые ищейки рыскали по весям, и каждый отрок должен был уметь постоять за себя и за свой наРод.

Едва солнце Ра поднималось над таёжными верхушками Логойска и Витебска, Рыкари выводили окрепших, набравшихся сил мальчишек на лесные поляны, скрытые харийским мороком. Там, среди вековых сосен и берёз, отрокам открывались азы древнего воинского спаса и первого настоящего боя.

Вместо тяжёлых железных мечей воины давали парням в руки гладкие, увесистые дубовые шесты и лёгкие осиновые палицы.— Глядите зорко, соколы! — негромко, но твёрдо наставлял Рыкарь Буривой, уходя от стремительного выпада молодого ученика лёгким, текучим движением тела, похожим на изгиб речной волны. — РуСкий боевой спас — это не слепая ярость и не глупая, беЗдушная рубка, которой серые учат своих наёмников.

Наша защита идёт от ясного РАзума да чистого сердца. Вы должны не мечом махать, а преломлять время в своём разуме. Видеть движение врага до того, как его длань сожмётся на рукояти. Чуять землю под ногами, ловить дыхание ветра Ра. Вы знаете, что это значит? Мальчишки замотали головами.

Я поведаю вам эту мудрость. Буривой прикрыл глаза, и суровое лицо его озарилось мягким светом:— Ловить дыхание ветра Ра... Это, соколы, не тот ветер, что тучи по небу гонит да листвой шуршит. Ветер солнца — это живой поток тепла и света, который Ра изливает на нашу Семлю. Он пронизывает каждую травинку, каждый березовый лист, согревает вашу кожу и наполняет силой Память Крови.

Поймать его — значит открыться этому свету, впустить его в своё сердце. Когда твой РАзум чист, ты начинаешь чуять, как это солнечное дыхание колышет само пространство вокруг тебя. Враг заносит руку для удара, а ты уже видишь, как его тень колеблет этот светлый поток, и уходишь с пути меча легко, будто тебя сам ветер Ра перенёс.

Ребята учились держать удар, слаженно закрывать друг друга плечом к плечу, уворачиваться от летящих стрел без щитов, тренируя природное чутьё да зоркость сияющих голубых глаз первородных Светорусов.

Особое же таинство свершалось в самых глухих лесных чащах. Старший Жрец Радогост, обладая вещим взором, выбрал среди десятков отроков лишь нескольких ЧелоВек. Он отбирал их по своему особому виденью — по скрытой искре древней силы, что теплилась в их душах. На этих примеченных мальчишек не действовали омороки серых, а Память Крови в них горела чистым пламенем Предков.

Когда наступала ночь и разжигались костры, пламя вплеталось в звёздные Небеса, Радогост обучал юных кудесников забытому искусству преображения. Парни часами слушали биение сердца леса, учились сливать свой дух с шёпотом природы. Жрец открывал им тайные Коны созидания, через которые чистый человеческий дух мог перетекать в иную плоть — оборачиваться то зорким соколом в небесах, то безмолвным волком в чащобе, храня покой родного удела от серого морока.

Старейшина уводил их туда, где Земля-Матушка дышала первозданной мощью — к заветным местам силы. Там, где из глубоких недр пробивался чистейший родник, а рядом лежал чудной, синий вековой обережный камень, Предки-Пращуры издавна восстанавливая здесь свою крепость.

Над этими светлыми ключами плавно летали светозарные полупрозрачные маковки Живы — шары живого, трепетного света. Отроки учились замирать посреди этого потока, сливаясь с ним воедино, чтобы светящиеся пузырьки ласково окружали их тела. В эти мгновения происходило великое исцеление: уходила любая боль, а дух наполнялся ведовской силой звёзд.

Но стоило первому испугу растаять, как Память Крови отзывалась в них чистой, безудержной радостью. Мальчишки, забыв про все свои былые беды, с весёлым гиканьем бросались в прозрачные струи родника, брызгались ледяной целебной водой и ловили руками светящиеся шарики. А маковки Живы, будто живые и ласковые зверьки, не таяли от их прикосновений, а мягко пружинили в детских ладонях, взлетали над головами от звонкого смеха и рассыпались мириадами искр, укутывая тела отроков тёплым сиянием.

Проходили недели упорного труда РАзума, и на потаённых полянах Логойщины рождалось невиданное воинство. Повинуясь воле наставника, отроки закрывали глаза, преломляли время, и их тела отзывались на зов Крови. Один обращался в стремительного, серого волка с умным человеческим взглядом.

Другой наливался сокрушительной мощью лесного великана — могучего бурого медведя. Третий обращался в гибкую, зоркую рысь, способную беЗзвучно скользить по ветвям сосен и разить врага без промаха. Эти юные волкодлаки становились живыми оберегами дальних рубежей.

Они могли беЗзвучно выведать любой секрет серых дозорных, пройти сквозь самые плотные заслоны Столицы и защитить свои потаённые обители силой, против которой чернокнижники серых были беЗсильны. Так незаметно, в трудах да радениях, пролетела золотая осень, обронив в Землю-Матушку свой последний багряный лист.

Затяжные дожди сменились первыми звонкими заморозками, а следом накрыла Полотчину долгая, пушистая зима, укутав Заполье и лесные зимовья белыми сугробами. Под покровом харийского морока время текло размеренно и плодотворно. За эти снежные месяцы на пожертвования верных земских мужей был ладно срублен просторный сиротский терем для девочек в самом Полоцке, а также крепкие подворья на окраинах Витебска, Друцка и Лукомля.

Малые чада окрепли, загорелись здоровым румянцем у жарких печей, подросли и многому научились у своих наставников. И стал постепенно замечать простой наРод, что в уделе вроде бы ничего открыто не поменялось, но жить людям стало как-то легче, дышаться свободнее. В каменных церквях по-прежнему чинно проходили службы, звенели колокола, но почему-то серые служители, ослеплённые тихим ведовством Родмилы и преломлением времени, перестали замечать весёлых скоморохов.

Ведь ещё недавно за одно только скоморошье слово серые карали люто: бродячих артистов хватали прямо на торжищах, ломали им гусли и сопелки, а самих весельчаков вешали на площадях, топили в прорубях под речным льдом или заживо замуровывали в глухие казённые застенки, дабы их бунтарский голос навек затих в темноте.

Теперь же серый морок Столицы на окраинах таял. На заснеженных улицах стали постепенно возрождаться вековые ха-Ра-воды. На зимних праздниках — а это как раз была, великое Зимнее Солнцестояние, Светлая Коляда — в деревнях и на посадах открыто зазвучали гуделки, дудки, трещотки и весёлые сопелки. В избы и терема вернулись седые гусляры-былинники, коснувшиеся струн своими заскорузлыми пальцами, чтобы напомнить людям о Свете Ра и подвигах Предков.

И каждому полочанину казалось, что так оно издавна и должно быть, словно и не уходила Правда с их Земли. Всё Заполотье и дальние веси дышали этим робким, но глубоким пробуждением. Девы расшивали рубахи обережными резами, отроки в лесах оттачивали боевой спас, а наРод расправлял плечи.

Только с редким приездом спесивых столичных бояр и сборщиков дани эта мирная, просыпающаяся жизнь в Полоцке на время замирала, вновь подчиняясь суровым и мёртвым правилам серых. Но как только столичные гости уезжали обратно, увозя прежнюю меру серебра,

Полотчина тайно продолжала ковать своё зрячее будущее. Зима подходила к концу, уступая место весне — великому Новолетию и Комоедицы, когда Земля просыпалась для новой, решительной битвы за свободу.

Глава 18. «Великдень в Заполотье. Новолетие 21 Марта! »

Едва на востоке занялась нежная розовая заря, всё Заполотье уже поднялось на ноги. Великий день встречали общиной: впереди степенно шел Старший Жрец Радогост, рядом выступала вещая травница Родмила, а за ними чинным строем двигались Хранители и верные Рыкари.

Утренний воздух стоял чистый да звонкий, и пробуждающаяся земля умывалась студёной росой. Вековое Капище встретило людей торжественной тишиной. Посреди поляны, уходя вершиной в светлую весеннюю высь, высился могучий ликовый Куммир Бога Рода — Первопредка всего сущего, истока жизни и устроителя мира. Кому, как не Родмиле — старшей и мудрейшей женЧине общины, положено было первой подойти к свЕщенному изваянию?

Шаг её был степенным, исполненным глубокого почтения к Предкам. На вытянутых руках несла Родмила белоснежный рушник, расшитый красными петухами да ярыми солнцами. На тканом полотне покоился пышный, ещё дышащий печным теплом каравай, глиняный кувшин с густым овсяным киселём и горсть мочёных лесных ягод, сбережённых в погребах с прошлой осени.

Бережно опустила она дары на Камень Алатырь у самого подножия чура и отошла на шаг, уступая место духовному отцу.

Старший Жрец Радогост выпрямился перед изваянием. Сложив три перста правой руки в знак воинской доблести и верности Небесному Кузнецу, он твёрдо осенил себя Перуницей — коснулась чела, левого плеча, правого и пупка.

И над притихшим лугом полилось его чистое, весомое славление:

— Роде Всевышний!

Предку предков, исток жизни нашей

и устроитель мира поднебесного!

Прими требу сию от детей твоих,

на земле Полоцкой живущих.

Яви милость свою,

укрепи корни наши,

очисти помыслы и

благослови все роды русичей

на новое лето!

Пусть колосится жито,

пусть множится скот,

пусть в избах наших царят лад и чадородие.

Слава Роду Всевышнему отныне и до Века!

— Слава! Слава! Слава!

— одиннадцать Рыкарей дружно подхватили этот клич.

Великое славление, омыв свЕщенный камень, улетело прямо в Небесную Сваргу, растапливая последние остатки зимней стужи в сердцах наРода.

Очистившись душой и испросив благословения для всей Расы Сияющих Ассов, община повернула вспять. Двери княжеских хором в Заполотье были распахнуты настежь — терем принимал гостей. В большой горнице уже ломился от яств дубовый праздничный стол, а воздух полнился густыми ароматами блинов, пышных баранок, запечённого дикого мяса, угря и жареной речной рыбы. Дожидался своего часа мягкий подовый хлеб, дымился пряный горячий сбитень и манил прохладой брусничный морс.

Во главе стола, на резном дубовом стуле, восседал сам Ратибор — молодой, статный красавец-Князь. Из-под опущенных ресниц он ласково, с нежностью любовался Милавой, гордился своими верными Рыкарями и с глубоким почтением поглядывал на мудрую травницу Родмилу.

По правоую руку от Князя занял место Старший Жрец Радогост. В своих праздничных белых ризах он казался живым воплощением вековой мудрости, готовым дать верный совет в любой час. По левую руку расположились женЧины — харийская Хранительница Милава с очами молодой хвои, и травница Родмила, которая степенно отдыхала после утреннего обряда у Алатыря, укутавшись в расписной платок.

Подавали за столом свои же, ведь никого чужого в тереме не водилось. Юная Забава, которая крепко подружилась с Милавой, и верный Братислав, помогающий Ратибору в земных делах, незаметно и споро разносили яства, следя, чтобы чаши вовремя наполнялись золотистой сурицей.

Следом за Радогостом, один за другим, расселись вокруг стола одиннадцать боевых Рыкарей. Сняв тяжёлые боевые кольчуги и наплечники, они остались в праздничных весенних рубахах из белоснежного льна. Рукава и вороты одежды были богато расшиты червлёным обережным узором, а широкие плечи перехвачены узорными кушаками. Их могучие фигуры внушали трепет, но сегодня на лицах не было суровости — воины шутили, поднимали чаши с мёдом и ждали знака Князя, чтобы начать великий пир за Новолетие.

Ратибор поднял свою кованую серебряную чашу, обвёл взглядом пирующих, и в горнице наступила благоговейная тишина.

Первым славление, как велит старый Кон, сказал Старший Жрец Радогост:

— Слава Богам Нашим!

Слава Роду Всевышнему,

Сварогу-Деду и Перуну-Громовержцу!

Слава Даждьбогу,

что согрел землю нашу весенним теплом

и открыл Сваргу Небесную для Сил Светлых!

Благословен будь пир сей,

благословенно Новолетие

и князь наш Ратибор со своею дружиною!

Пусть чаши Расы Сияющих Ассов будут полны,

а помыслы чисты.

Отпийте сурицу во славу Предков наших! Слава

Слава! Слава! Слава!

— громом раскатилось по горнице.

Рыкари дружно подняли чаши, открывая великое празднование Великдня.

Окончив праздничную трапезу, весёлая община дружной гурьбой высыпала из терема на широкий, залитый солнцем Ра двор. Молодая весна уже вовсю вступала в свои права, но у лесной опушки ещё белели пышные, не успевшие растаять сугробы. На дворе сразу зашумели: Рыкари, соскучившись по молодецкой потехе, скинули лёгкие кафтаны и устроили состязания. Сначала сошлись в запоясную борьбу, хватая друг друга за кушаки да меряясь силой, а после, разбившись надвое, пошли стенка на стенку. Воздух полнился задорными кликами и весёлым смехом.

А после воины затеяли ломать зимнюю твердыню — облепили снежную стену, защищая последние остатки стужи, и пошла жаркая битва на снежках. Рыкари наступали мощно, грозно, сплотив ряды, — они хотели во что бы то ни стало прорвать оборону и обрушить сугроб.

Ратибор сам встал на защиту стены. Пропротив грозных, увёртливых соратников молодому Князю приходилось туго, он уже еле держался на ногах под градом белых снарядов. Стоявшая у крыльца Милава в душе крепко переживала, как бы любимого не зашибли в этой горячей круговерти, и сердце её испуганно билось под нарядной рубахой.

Но тут на подмогу Князю подоспел верный Братислав. Плечом к плечу они приняли на себя главный натиск воинов и отбили стену! Всем было невероятно весело. Милава с Забавой тоже не выдержали, со смехом принялись лепить круглые снежки и ловко подкидывать их Ратибору с Братиславом, помогая отбиваться от наседавших Рыкарей.

Старый Жрец Радогост стоял поодаль, опершись на посох. Он пытался хмурить седые брови, напуская на себя привычную строгость, да только это не помогало — усы Жреца дрогнули, он тихонько зашевелил ими, а после и сам весело, раскатисто расхохотался, глядя на эту буйную весеннюю радость своего наРода. Зима была окончательно побеждена.

Весеннее Новолетие принесло на полоцкую землю звенящую капель, бурные ручьи и долгожданное тепло ярого солнца. То было великое время весеннего перелома, Сварожиий рубеж — двадцать первое марта, день Весеннего Равноденствия, когда свет окончательно побеждал зимнюю тьму. Именно в этот день полочане встречали своё истинное Новолетие — подлинное славянское Лѣто. На Руси знали: новый круг жизни не может начинаться среди мертвых зимних сугробов, он рождается только тогда, когда просыпается сама земля. Великое Лѣто катилось по Сварге золотым коло, растапливая ледяные оковы, в которых томилась природа.

Мир оживал: в затаенных чащах шумно вздыхал, ворочался в берлоге проснувшийся Кома-медведь, а из Небесных врат уже спускалась Богиня Жива, неся в ладонях дух жизни и первоцветы. Воздух сделался прозрачным, чистым от талого снега и вешних ветров, и сама земля, казалось, тихонько вздыхала, готовясь принять сакральный дар плодородия. Спадал зимний морок, открывая взору чистую, первородную правду.

Полоцк гудел, звенел и дышал безудержным, хлебосольным пиршеством — весь город радовался весеннему обновлению. Из окон каждой корчмы, из дверей каждой избы тянуло сладким, сытным духом. Хозяйки пекли румяные блины на топлёном молоке, заводили пышные пироги да сочные, дышащие паром расстегаи с рыбой. На площадях кипели огромные чаны и высились дубовые бочонки. Пенился клюквенный морс, исходил паром горячий, на меду и травах настоянный сбитень, остывал в плошках густой овсяный кисель.

Из погребов выносили праздничные напитки: солнечную сурицу, что томилась на солнышке три дня, впитывая силу светила, и целебную вОдку — чистейшую родниковую воду, две седмицы выдержанную в темноте на тайных лесных травах да добром меду. Повсюду высились горы румяных баранок и пышных калачей. Из боярских хором и купеческих усадеб выставили на улицы столы для общего, братского угощения, а лоточники весело зазывали люд, бесплатно раздавая яства, одаривая ребятишек медовыми конфетами и расписными петушками-леденцами.

Над праздничным городом великим гулом кованых бил и звонких клепал стоял разудалый, залихватский гул — звенело всё то, что позже ревнители новой веры назовут бесовским и попытаются извести под корень. Тяжёлые железные плиты, сработанные в кузнях Твердислава, гудели на надвратных вышках детинца и резных столбах-звонницах во всю ширь. Их громовой, чистый звон разгонял остатки зимнего оморока над рекой. На резных крыльцах сидели седобородые гусляры

На резных крыльцах сидели седобородые гусляры, пуская пальцы по звонким яровчатым струнам, и слагали песни о правде земной. Рядом разливались звонкие свистульки, переливались деревянные сопелки и протяжно, глубоко выли дудки-гуделки, выводя древние вешние заклички.

В самой гуще толпы ладно кувыркались и острили весёлые скоморохи в расписных масках-личинах. Они били в бубны, трещали трещотками, выплясывали коленца и без страха высмеивали серых чинуш да столичных доглядчиков, заставляя толпу заходиться от задорного хохота.Народ праздновал размашисто, шумно. Молодежь и старцы лихо катились с ледяных горок на рогожах, сбивая шапки, а под весёлый скомороший перепляс по улицам и площадям закружились, заплелись узорами великие ха-РА-воды.

Да непростые! Мужские общины вели свои круги строго посолонь — вслед за движением солнца, утаптывая землю и давая ей ярую силу. Женские ха-РА-воды плыли противосолонь, заклиная лунную, рожающую благодать. Круги свивались в квадраты, рассыпались зигзагами, путались весёлыми змейками, перетекая в шумную игру «Ручеёк», где под сплетенными руками влюбленные ловили свои судьбы.

А чуть поодаль уже закипали удалые игрища. Парни штурмовали снежные городки — последний оплот уходящей зимы, с криками ломая ледяные стены, и пускали с крутых круч огненные колеса, чтобы те катились к самой реке, подгоняя весну. Самого статного юношу наряжали Ярилой, сажали на белого коня, и вокруг него бурлила вешняя энергия жизни.И посреди всего этого ликования старейшины общины принимались собирать Маслену Куклу — огромную, ладную, сильную.

Для неё с каждого двора, от каждого рода несли понемногу соломы — от заветных осенних снопов, что хранились в красных углах изб. Бабы связывали эти пучки в единое тело, девки вплетали в косы яркие ленты, а парни выкрикивали удалые славления. Стоя на главном холме Полоцка, эта соломенная великанша, словно губка, впитывала в себя звон гуслей и сопелок, запахи сбитня и пирогов, детский смех, топот ног в хороводах и великую, искреннюю радость людей. Она вобрала в себя всю душу наРОДа, став единым мистическим сосудом общей силы.

Обряд зажгли с самого утра. Самые первые, пышущие печным жаром блины мужики бережно унесли на лесные пеньки — будить да задаривать батюшку-Велеса в его медведевом обличье. А на городской площади тем временем вершилось другое, грозное таинство. Рядом со светлой Масленой Куклой люди принялись вязать из чёрного тряпья и кривых коряг чучело Худа, сооружая кривую человеческую личину. Вбирало оно в себя все беды, лютые хвори, обиды и несчастья, что накопились в людских душах за долгие месяцы зимней тьмы. Полочане подходили к нему без страха, привязывали к гнилой соломе наузы — узелки с наговоренными печалями, и бросали под ноги старое, отслужившее своё тряпьё.

Под суровый, утробный гул дудок Худ был предан огню. Вспыхнуло яростное пламя, пожирая зимний застой, а люди вокруг костра дружно, в один голос, завели грозную очищающую песню:

— Гори, гори, Худ, синим пламенем!

Уноси с собой хвори зимние,

забирай беду да кручинушку!

Что на Душу легло

— то в огонь ушло, вОдою утекло,

прахом изошло!

И уносилась в светлое весеннее небо чёрная копоть людских кручин. Снег вокруг кострища таял, бурными ручьями унося под землю то, что тяжким грузом лежало на Душе, освобождая место для новой, чистой жизни.

А к полудню, когда ярое солнце Ра поднялось к самому зениту, пришла пора главного чуда. Община сгрудилась вокруг соломенной Костромы. С песнями, под громкий смех и вешние заклички люди обступили куклу. Не было здесь лютых костров, не отдавали они общую благодать прожорливому огню!Дружно, единым порывом полочане бросились к соломенной великанше. Девки затянули звонкую, летящую к самому небу веснянку, под которую наРод принялся весело раздёргивать Маслену Куклу:

Ой, Маслёна-Кострома, обернись весной, Принеси нам благодать в каждый кров родной! Мы солому соберём, по дворам разнесём, Землю-матушку согреем золотым зерном! Приди, Лёля-краса, отворяй небеса!

Люди возвращали солому назад, но уже напитанную силой Ярилы и разделённую на сотни малых оберегов. Каждый тянул к себе пучок. Дружно, единым порывом, полочане принялись растерзывать Маслену Куклу, возвращая солому назад, но уже напитанную силой Ярилы и разделённую на сотни малых оберегов. Каждый тянул к себе пучок: мужики прятали за пазуху, чтобы зарыть в первую борозду под будущий хлеб; бабы уносили в хлева — для сытого скота; девицы хоронили под подушками на крепкую любовь. Земля Полоцкая буквально дышала этой чистой, вековой магией плодородия, и морок окончательно отступал от людских сердец.Смех, шутки и победные крики девиц, ухвативших самые пышные пучки соломы, эхом катились над Полоцком. Люди стояли счастливые, запыхавшиеся, с лицами, озаренными молодым весенним солнцем. Казалось, этот день соткан из одного лишь чистого света.

Но вместе с первой весенней зеленью в удел пришла и новая беда. Радостный гул оборвался, словно струна на гуслях под неловким пальцем. Смолкли свистульки, оборвали весёлый перепляс трещотки скоморохов. С окраины посада долетел чужой, тяжёлый стук копыт. Кони шли ходко, уверенно, разбивая подковами весенний наст. Праздничный шум стихал волной — улица за улицей, двор за двором, пока над городом не повисла затаённая, угрожающая тишина. Даже птицы, только что славившие Богиню Живу, притихли в ветвях берез.

НаРод оборачивайся, пряча обрядовую солому за пазуху и хмуро кутаясь в кафтаны. По весенней, залитой солнцем Ра улице, заставляя наРод безмолвно расступаться к обочинам, с пышной и шумной свитой въезжал очередной соглядатай — ближний стряпчий серых наместников, столичный боярин по имени Фома Воропаев. Человек он был скользкий, с сытым лицом и холодными, бегающими глазами, привыкшими вынюхивать живую кРАмолу и чужое золото.

Он окинул притихшую площадь оценивающим, хищным взглядом, словно высматривая, чем поживиться в этом празднующем уделе.Приехал он не просто так, а с суровым указом из самой Столицы: проверить, почему полоцкие обители опустели, куда пропадают сироты с погостов и отчего на торжищах снова открыто поют гусляры.

Для серых правителей это праведное обращение наРода к Свету Ра, к своим Пращурам и древней кРАмоле было самым страшным кошмаром, который они давно очернили в своих казенных законах. Харийский морок Радогоста исправно отводил глаза рядовым стражникам, но этот соглядатай землю носом рыл, силясь пробить обережную защиту удела своими доносами и подозрениями.

В один из дней, желая отвлечься от скучных проверок мытных изб, Фома решил со свитой потехи ради съездить на охоту к берегам Двины-реки, поближе к Заполотью. Именно там, у лесной заводи, он случайно и приметил Забаву. Девушка за эти месяцы подросла, расцвела истинной славянской красотой; её синие глаза Асса светились РАзумом, а длинная русая коса лежала на расшитой обережными узорами рубахе.

Она собирала первые весенние травы для знахарки Родмилы.Сытый столичный хищник, привыкший, что в Столице ему всё дозволено, развращённый властью серых, загорелся похотливым желанием.— Ишь, какая дикая ладушка в глуши прячется, — плотоядно ухмыльнулся Фома, осаживая коня. — Эй, холуи! Взять её. Отвезите в мои походные палаты, девка скрасит боярину столичную скуку. Либо в кандалы закуем да серым доглядчикам сдадим, пусть в монастырских застенках спесь с неё выбьют!

Двое дюжих столичных охранников с глумливым хохотом спешились и бросились к замершей девушке. Забава не закричала и не побежала в панике — трезвость РАзума, которой её учила Милава, удержала её от суеты. Но уйти от конных наёмников девица бы сама не успела.Неожиданно для серых стражников из березовой чащи, беззвучно преломляя время, серой молнией вымахнул Братислав.

За зиму в кузнечной артели Твердислава парень налился силой, плечи его раздались, а в руках покоилась тяжёлая дубовая палица. Из кустов с глухим рыком выскочили ещё трое молодых соколов, чьи глаза горели опасным огоньком боевого Спаса.

Один из наёмников только успел потянуться к мечу, как Братислав текучим движением ушёл с линии удара — Семля словно сама подтолкнула его вперёд. Короткий, глухой свист — и дубовая палица сокрушительным ударом выбила оружие вместе со сломанными пальцами врага. Второй охранник, получив хлёсткий удар под дых от другого отрока, мешком повалился в весеннюю грязь.— Назад, серые собаки! — грозно выкрикнул Братислав, заслоняя собой Забаву. — Здесь честная Полоччина, а не ваше столичное гульбище!Фома Воропаев побагровел от ярости, хватаясь за рукоять сабли:— Бунт?!

Смерды, да я вас живьём в землю закопаю!..Но договорить он не успел. Из чащи, мягко ступая копытами, выехали трое Боевых Жрецов Радогоста на могучих конях, с обнажёнными клинками. А следом из тени деревьев бесшумно соткался огромный, матёрый бурый медведь с умным, пронзительным человеческим взором. То был один из тех парней, кого старейшина тайно обучил преображению на дальних рубежах.

Зверь встал на дыбы и издал такой яростный, утробный рык, что кони столичных охранников в ужасе захрапели и попятились.Поняв, что сила не на его стороне, соглядатай трусливо скомандовал отступление, но уйти далеко ему не дали. Рыкари мгновенно окружили столичную свиту и без единого лишнего слова ссадили с коня боярского секретаря — тщедушного, бледного писаря, который дрожал от страха больше всех. Перепуганного писца тайно утащили в скрытое лесное зимовье для допроса.

Допрос вели спокойно, без палачества, но с той леденящей душу трезвостью, против которой серые были беЗсильны. Жрец Радогост заглянул своим вещим взором в самую глубину испуганных глаз пленника, который дрожал от страха у бревенчатой стены.— Ты хитёр, столичный книжник, — тихо и значительно молвил Радогост, и его посох едва заметно коснулся земляного пола. — У барина твоего, Фомы, и у тебя ума в избытке.

Вы ладно считаете ворованные монеты, искусно плетёте интриги и подделываете указы. Но ум — это лишь земной расчёт, инструмент для выживания, который есть у любого лесного зверя. У вас есть ум, но вы начисто лишены РАзума.Секретарь непонимающе захлопал глазами, а старый Жрец продолжал, и голос его наливался силой Изначального Света:— РАзум — это то, что даёт ЧелоВеку высший смысл жизни. Это способность к чистому творчеству, ведание природных и небесных явлений, связь с Пращурами нашими. Твой ум подсказал тебе украсть, но наш РАзум видит твою ложь насквозь. Перед Светом Ра твои хитрости беЗсильны.

Секретарь сломался быстро. Подавленный этой великой, ведовской правдой, он дрожащим голосом выложил страшную тайну своего господина: Фома Воропаев сам тайно обворовывал столичную казну, подделывал указы верховных серых правителей и скрывал крупные недоимки монет, чтобы набивать собственные сундуки.

Более того, у писаря с собой в тайнике походного ларца были спрятаны черновики тех подложных писем с личными печатями Фомы. Этих заветных свидетельств Ратибору было более чем достаточно. Прямо среди ночи Княжич вместе с тремя Рыкарями без стука вошёл в походный шатёр соглядатая.

Боярин вскочил с постели, бледнея от страха при виде грозного молодого правителя удела. Ратибор молча бросил на стол перед ним изъятые секретные свитки подложных писем.— Ну что, Фома Воропаев, — спокойно, но свинцово-тяжело произнёс Княжич, глядя в сузившиеся зрачки соглядатая. — Твоя тайна теперь в наших руках. Один мой гонец в Столицу — и твоя голова украсит плаху за воровство у собственных хозяев.

Фома прерывисто вздохнул, понимая, что его жизнь висит на волоске.— Чего ты хочешь, Княжич?.. — прохрипел он, вжимаясь в подушки.— Ты сейчас же подпишешь бумагу, что удел Полоцкий чист перед Столицей, дань выплачена сполна, а все слухи о сиротах и скоморохах — пустая ложь, — Ратибор придвинул к нему чернильницу. — Затем ты заберёшь своих холуев, оставишь девицу в покое и на рассвете уберёшься обратно в Столицу. И молись Солнцу Ра, чтобы у тебя никогда больше не возникло желания вернуться в наши земли.

Иначе эти бумаги окажутся на столе твоего верховного наместника.Дрожащими руками столичный соглядатай скрепил печатью нужный Ратибору отчёт. Едва первые лучи весеннего солнца Ра коснулись верхушек сосен, пышная свита Фомы Воропаева, несолоно хлебавшая, поспешно покидала Полоцк. Первая скрытая битва за свободу удела была выиграна РАзумом, зоркостью и силой пробуждённого наРода.

Глава 19. « Узлы судеб »

Весна катилась по славянским просторам, согревая истомлённую за зиму почву и призывая пахарей к великому таинству — Посевной. Однако радость возрождения природы омрачала грозная тень, нависшая над Полоцком. Хотя простому наРОДу под лазуревым оберегом нашего удела стало дышаться легче, серые прислушники Столицы в самом городе продолжали своё чёрное дело.

Словно прожорливая саранча, они выгребали из крестьянских закромов всё подчистую. Тяжёлый подрясный морок — лукавая десятина, наведённая чужаками, и грабительская подать Столицы — безжалостно забирала последние запасы, обрекая людей на голод. Своей жадной, чужой рукой серые слуги обманывали людей, выгребая и зерно для пропитания, и семена для будущего урожая. У наРода почти ничего не оставалось, чтобы засеять Семлю-кормилицу заветным семенным зерном, оставленным с осени.

Стон измученного Полоцка долетал до чутких сердец Княжича, Милавы и Жреца Радогоста. Обладая древним даром, Хранители слушали и сопереживали городу РАзумом — они ясно ощущали, как лютуют там серые припешники, вытягивая из наРода последние соки.

В одно из таких погожего весеннего утра, когда Милава уже спустилась в горницу, а Ратибор ускакал с Рыкарями проверять дальние заставы, к ней пришла Родмила — попроведывать да слово молвить. За последнюю седмицу ведунья совсем завертелась в весенних заботах о девичьей обители, налаживая там лад и чистоту, но сегодня принесла важную весть о том, что открылось ей на глухой опушке леса.

Родмила поведала, что обходила дальние крестьянские уделы, присматривая, где проклёвываются первые целебные побеги. Пробираясь сквозь чащу, на тайной опушке увидала она скрытый от чужих глаз древний Куммир Богу Перуну. Ступив на заветное Капище, травница троекратно поклонилась Громовержцу в поясном поклоне и из самого сердца произнесла славление:

— Перуне! Вонми призывающим Тя!

Славен и Триславен буди!

Оружием Своим,

мечами да стрелами,

защити Род наш от тлена и морока!

Очисти Семлю нашу,

даруй силу ратникам да пахарям,

и пребуди в сердцах наших вовеки!

Гой!

Заканчивая последние строки славления и наложив Большую Перуницу, почуяла Родмила, что кто-то пристально смотрит ей в спину, а боковым зрением приметила, как колыхнулась зелёная ветка. Постояв ещё немного и ничем не выдав своего волнения, травница неспешно пошла дальше по тропе. Она недоумевала: откуда в лесной глуши взялась столь широкая, натоптанная тропа? Ведь прежде в этих краях не водилось столько деревень, чтобы так примять Семлю.

И тут из-за огромного векового дуба вышел зрелый, статный муж. Звали его Ярослав Гранич.

Одет он был на удивление богато для простого хлебопашца: в добротные сафьяновые сапоги с загнутыми мысами, крепкие холщовые порты и рубаху, расшитую по горловине и манжетам рукавов густой красной обережной вышивкой. Рубаха его была ладно перехвачена широким тканым поясом с затейливыми родовыми узорами, чьи кисти спускались почти до самых колен, замыкая обережный круг на теле мужа.

На голове незнакомца красовалось тканое очелье, что отозвалось великой радостью в сердце травницы, ведь серые слуги Столицы давно запретили его носить, жестоко наказывая русичей за верность Предкам. На шее Червонокровного Крестьянина Родмила заприметила прочный шнурок, на котором висел отлитый из тёмного серебра оберег — Секира Перуна, покровителя воинов и хранителя Небесной справедливости.

Увидев, что травница приметила этот свЕщенный оберегф, муж быстро спрятал его за пазуху, охраняя свою тайну. Он принялся расспрашивать Родмилу, откуда она идёт и что делает здесь, на дальних лесных рубежах. Заглянув в её чистые очи, Ярослав потеплел взглядом. Они тихо заговорили о том, какое дивное чудо и возрождение веры Предков открылось ей у скрытого Куммира. Тогда Ярослав открыл ей сердце и поведал о своей тяжёлой, горькой доле. Поняв, что перед ней ЧелоВек верный и Червонокровный, Родмила пригласила Крестьянина прийти к Ратибору под защиту лазуревого щита удела.

Милаве сердцем понравилось это знакомство, и она твёрдо пообещала передать весь этот уговор Княжичу. Заботясь о старшей соратнице, она ласково пригласила Родмилу присесть к очагу и испить целебный настой лесных трав.

Когда девы принялись за благоуханный взвар, травница ласково поинтересовалась, как идут дела в хоромах и всё ли у молодой Хранительницы ладно. Милава вся так и засияла, ответив, что всё прекрасно, все узелки по делам споро распутываются, а с Княжичем у них завязался самый чистый, сердечный лад.

Родмила, похвалив её, придвинулась ближе и умудрённо сказала:

— Вот слушай, моя голубица. Садясь с другим ЧелоВеком пить взвар, говори всегда только о хорошем. Не позволяй ему за общей чашей изливать свои невзгоды да кручину. вОда наша — живая, она всё слышит и всё в себя записывает. И ты, испив из такой чаши, сама того не ведая, разделишь чужую беду и невзгоды пополам.

Милава поблагодарила матушку за её беЗпокойство и мудрый урок, после чего каждая из них пошла по своим весенним делам.

Когда Княжич воротился с Рыкарями на подворье, стоял уже глубокий полдень. Отобедав сытной кашей да доброй сурицей, Старший Жрец Радогост и витязи разошлись по своим делам, а Ратибор подошёл к Милаве, чтобы поинтересоваться, всё ли ладно у его свет-очей. Милава ласково поблагодарила его за заботу и поведала рассказ лесной знахарки о встрече на опушке дубравы.

Поняв, что медлить нельзя, когда наРОД стонет от голода, Княжич, Милава и Радогост собрали мужей на общий круг. Они призвали в терем верных бояр Вышату Братиславича и Мирослава Всеволодовича, купца Жирослава Мыслятича и оружейного мастера Твердислава Радонежского, а к Ярославу Граничу немедля послали конным гонца — отрока Борислава. Получив тайное приглашение, Ярослав не стал терять драгоценного времени и отослал с нарочным берестяную грамоту. В ней он вещал, что прибудет не один, а приведёт с собой ещё три главных Крестьянских Рода, которые тайно примкнули к его делу.

Необходимо было немедленно объединить всё оставшееся в закромах зерно и поровну разделить его между родами — ровно по столько, сколько каждая Семь-я способна бросить в пашню своего надела прямо сейчас. Главное — успеть засеять поля полностью. Когда слуги Столицы и серые прислушники снова придут с обысками, семенные амбары встретят их глухой пустотой: всё, что должно было прорасти, уже уйдёт вглубь сырой земли. А весь основной, неприкосновенный запас зерна, предназначенный для выпечки хлеба и пропитания, совет постановил тайно переправить и надёжно укрыть в Заполотье, куда серым хищникам ходу не было.

Собрав верных бояр, Княжич усадил их по правую руку от очага, а Ярослав Гранич пригласил войти в горницу своих верных сородичей, глав трёх великих пахотных корней. На их суровых лицах читалась гордость за свой наРОД. Ведь истинный Русич-Крестьянин вовсе не был тем ободранным, забитым бедняком в рваных лаптях, какого веками пытались подсунуть на фальшивых картинках столичные книжники!

Нет! Крестьянин на Руси исстари был Червонокровным Князем, чьи имена вписывались в Золотые Титульные Книги, были они верные защитники и великие пахари своей Семли. Их родовые поместья, стоявшие вековыми заставами, держались большими, крепкими общинами. От самого истока и до устья жизни здесь правила Семь-я. Семь «я», неразрывно связанных со священной Семлей-Землей. Они крепко, как вековые дубы, стояли на своих наделах, оставаясь главной опорой и кормилицей Русичей. Но нынешней весной даже этим сильным духом исполинам пришлось несладко. Сеять было почти нечем.

Радогост, опираясь на свой вещий посох, обвёл взглядом собравшихся мужей и глухо, но твёрдо произнёс:

— Серые лазутчики Столицы умышленно выжигают Память Крови нашей! Помнит Семля, как они уже сжигали древние хоромы с Золотыми Книгами Родов, лишая нас имени и воли. Помнят глухие урочища дубрав, как в древнем Белокаменном граде на востоке странный небесный огонь плавил камень, и тридцать тысяч чужеземных ратников заживо сгорели в том пекле, тщетно пытаясь совладать с пожаром города! Чернокнижники сожгли их вместе с нашими свЕтынями, чтобы объявить вольных Князей-Пахарей беЗродными рабами. И ныне они хотят уморить нас голодом, забрав последнее зерно. Не бывать тому по Кону Прави!

Пока мужи ладили Кон спасения родной Семли, Милава сидела подле очага и острой костяной писалой бережно вырезала каждое веское слово договора на тёмной восковой дощечке. Каждая руна, оставленная её рукой на мягком воске, крепила тайный уговор Родов.

Милава бережно протянула восковую дощечку Ратибору. Княжич первым приложил к мягкому воску свой перстень с обережной резой Предков, а вслед за ним верные бояре и Червонокровные пахари во главе с Ярославом Граничем один за другим уверенно поставили свои родовые печати. Когда круг личных клейм замкнулся, старый Жрец Радогост провёл своим посохом поверх дощечки, намертво запечатывая воск от столичного морока. Скреплённый узел уговора лёг в закрома памяти.

Выполнив ратный долг, мужи цепочкой вышли на резное крыльцо, чтобы перевести дух после тяжёлой и долгой думы. Ночь стояла тихая, но весенняя свежесть дышала заботой.

— Да и верной дворовой скотине пришлась эта лихая пора не в радость, — кручинясь, промолвил один Червонокровные Крестьян Гордей Ухватов. — За долгую зиму корма в закромах поистратились, коровы да лошадушки стоят тощие. Жалобно мычат да ушами прядают около пустых яслей, ожидая первой весенней травы.

Сердце кровью обливалось у пахарей, глядя на такую беЗкормицу. И тут узел судьбы завязался по-настоящему крепко. Ярослав Гранич переглянулся со своими сородичами, главами из двух пахотных корней, и веско изрёк:

— Не кручиньтесь, братья! Наши дальние, скрытые покосы у лесных лощин серые хищники Столицы обчистить не сумели, морок их туда не дотянулся. У нас там с прошлого лета заветные скирды нетронутыми стоят. Сена доброго, душистого осталось с избытком! Мы то сено немедля разделим поровну между всеми нуждающимися родами, чтобы до первой зелени поднять скотину на ноги. Ни одна живая тварь в нашем уделе подохнуть не должна!

Ночной воздух Заполотья дышал прохладой, а вековые дубы тихо шелестели над головами, словно одобряя решение мужей.

А в это время в пиршественной горнице Милава и синеглазая Забава ладно накрыли широкий дубовый стол, чтобы все соратники могли подкрепиться перед обратной дорогой. Была то простая, нехитрая, но честная и сытная еда нашего наРОДа: исходившая паром ячневая каша с лесными грибами, нарезанный толстыми ломтями подовый хлеб, янтарный бортнический мёд да прохладное парное молоко. В больших глиняных кувшинах пенился брусничный квас и исходила луговым духом целебная солнечная сурица. Накрывать девам споро помогал белокурый Борислав, верный помощник Княжича, то и дело ласково заглядывая в синие очи Забавы.

Вернувшись с крыльца, мужи дружно и благостно окончили трапезу, чувствуя, как прибывают силы для грядущего дела. И закипело великое, тайное дело, ставшее со временем нашей полной победой. Весь последующий месяц удел трудился как один слаженный организм: тайно, под покровом харийского морока преломления Яви, зерно расходилось по наделам. Червонокровные пахари выходили в поле задолго до зари, и семена уходили глубоко в сырую почву, оставляя серых слуг Столицы с пустыми амбарами.

Все роды отсеялись вовремя, до единого зёрнышка. Семля-Матушка приняла дар Хранителей, и весенние всходы дружно поднялись навстречу Небесам зелёным ковром. Наступало жаркое, благодатное лето — время новой силы и великих свершений для Расы Ассов Сияющих.

Но были к весне и радостные вести. Отроковицы заметно подросли, а парни окрепли, до вешних дней пройдя суровую и мудрую выучку. Теперь каждый занимал место по своему ремеслу: кто выучился на верного писца, кто стал зорким счетоводом-мытником, а кто перенимал у старейшин таинства весового уряда.

Смышленый отрок Радим, которого определили в помощники к старому мытнику, усердно вел счет приходу пушнины и зерна. В один из дней, сверяя берестяные грамоты с записями, парень заметил явный перекос в счетах: три монеты серебра уходили в никуда. Радим честно подошел к наставнику и указал пальцем на нестыковку. Но старый мытник, который сам был в доле, лишь побагровел от злости. Он прекрасно знал, что это не ошибка — серебро уплывало в его собственный карман. Громко отругав отрока за дерзость, старик выставил его вон.

Обиженный и растерянный Радим сидел на бревенчатых ступенях большого соляного склада, подперев кулаками подбородок. В его глазах стояли слезы. Мимо по двору размашистым шагом шел боярин Мирослав Верещага. Заметив приунывшего парня, который всегда отличался живым умом, боярин остановился: — Чего нос повесил, Радимка? Или грамота не дается, или зазноба сердцу отказала?

Радим, с трудом сдерживая дрожь в голосе, выложил боярину все как есть: и про скрытые три монеты, и про гнев наставника. Мирослав нахмурился. Он знал цену серебру и людской верности, а потому решил немедленно все проверить сам.

Вместе с верными дружинниками Верещага нагрянул в амбары и перетряхнул все книги. Всплыла страшная правда: за клеточными тиунами и мытниками тянулась огромная, черная недоимка. Смотритель складов безбожно воровал княжеское добро, прикрываясь старыми заслугами.

Мирослав тут же потребовал срочной встречи с Княжичем. Выслушав тяжелую весть, молодой правитель не стал рубить с плеча, а созвал Великую Думу — созвал всех близких бояр, старейшин и почитаемых крестьян от общин. Когда те прибыли в терем, Княжич прямо открыл им горькую правду о воровстве на складах.

В горнице поднялся гул. Бояре и общинники наперебой начали судить да рядить, давать советы. Тогда вперед вышел купец Жирослав Мыслятич, державший в руках тяжелую трость. Постучав ею по полу, он дождался тишины и молвил: — Не в одних амбарах крысы завелись, княже. Надо проверить все наши палаты, мытницы и закрома. А коли выяснится, что старые приказчики нечисты на руку — гнать их взашей без пощады! А на их место посадить вот этих самых обученных отроков-сирот. У них глаз острый, ум свежий, а главное — они предавать не умеют, ибо помнят твою заботу.

Совет одобрительно загудел. Предложение Жирослава пришлось по душе всем — и боярам, и крестьянским старостам. Милава, сидевшая подле Княжича, быстро и четко вырезала костяным писалом каждое слово постановления на залитой воском цере. Когда запись была окончена, знатные мужи достали свои перстни и скрепили уряд тяжелыми печатями.

После долгой думы хозяева и гости дружно перекусили на дорогу сытным окороком да подовым хлебом и, благословясь, разъехались.

А уже на следующий день во все мытницы и княжьи палаты ближнего круга нагрянули нежданные проверяющие с дружиной. Проверка была скорой и строгой. Больше половины старых приказчиков были уличены в краже общего добра и с позором выгнаны взашей. На их места, робея, но с гордо поднятыми головами, начали заступать молодые отроки.

Братислав тоже знатно овладел кузнечным делом и древней грамотой, так что уже уверенно замещал Твердислава, когда тот отъезжал по важным делам удела. Даже сыновья мастера, способные подростки Светополк и Яровит, с почтением приходили постигать учётное дело к Братиславу.

Милава продолжала пестовать отроковиц, которые немало преуспели в обережной вышивке и чистом письме. Теперь каждая дева получала за свой прилежный труд честную монету, и у каждого отрока появилась своя маленькая казна. Из вчерашних сирот:

одни научились ладно мастерить речные ладьи и струги, другие преуспели в огненной ковке. Подросшие, сильные, с немалым достатком в кашеле, они могли бы уже открыть своё отдельное дело, но оставались пока трудиться в артели у Твердислава, крепко помня о его больших отцовских заботах.

Родмила стала главной наставницей для подрастающих дев. Чтобы дела в обители шли без забот и упрека, ведунья совсем переселилась в девичьи светлицы, где день за днём показывала девушкам самые сложные, заветные обережные узоры. Парни, хорошо овладевшие плотницким и столярным ремеслом, сработали для девчат крепкие ткацкие станки, и отроковицы потихоньку начали учиться ткать белоснежные льняные полотна.

Жизнь в городе кипела. Чтобы Заполотье и дальние обители всегда были обеспечены суровыми льняными нитями, мягкой овечьей шерстью, а кузницы — древесным углем и доброй болотной рудой, Хранители наладили тайную мену, что давало простым горожанам немалый и честный заработок.

Ярое солнце катилось по высокому горизонту Сварги. Когда весенние посевные хлопоты отгремели, жизнь удела потекла своим заветным, нерушимым ладом. Наступало жаркое, благодатное Лето.

Но за мирными заботами Хранители не забывали о грозах, что могли прийти извне. Повзрослевшие отроки-сироты, чьи руки привыкли к тяжелому молоту в кузнях Твердислава, теперь ковали не только плуги. Из-под их наковален всё чаще выходили острые наконечники стрел, крепкие сулицы и надежные мечи. Настало время этим юношам, а вместе с ними и зрелым, состоявшимся мужам удела, примерить кованую броню.

Понимая, что в лихую годину помощи из далекой столицы не дождаться, Княжич повелел собрать собственное ратное коло для охраны удела. Обучать защитников взялись суровые боевые Рыкари. Они ломали прежнюю гордыню мужей, набивали мозоли молодым отрокам и учили их грозному боевому Спасу — так, чтобы каждый в строю дышал как один и заменял в бою брата.

Но не только сила оружия должна была беречь границы. На скрытых от чужих глаз лесных полянах боевые волхвы-ведуны творили свою безмолвную стражу. Обладая вещим зрением, они вглядывались в думы каждого, кто переступал рубежи удела. Их заветной задачей было упредить беду: увидеть, не затаилась ли в ком гнилая мысль, не замышляет ли кто предательство.

Если же ведовской взор находил изменника, участь его решалась Советом Хранителей без шума и лишней крови. Земля удела не терпела ударов в спину, но и губить людские души Хранители не хотели.

Отступников и выродков, предавших свой Род, навсегда выдворяли из родного края. Под конвоем верных дружинников их отправляли на дальнее западное порубежье — в те самые окраинные земли русов, которые серые хищники уже успели отравить своим подлым мороком. Там, на черной передовой, серые давно вели тайную войну: они уничтожили Золотые родословные книги, переписали древний уряд и заразили тамошних людей глухой, слепой злобой к собственным братьям.

Окраинные жители, потеряв истинный Разум, сами не понимали, откуда в них эта недоумие и ярость к родной Руси — они стали лишь послушным, слепым орудием в чужих руках, забыв собственную колыбель. Отправка в этот горький омут была худшей карой: предатели удела попадали в землю, где им приходилось мечом защищать рубежи от вечного врага и ежедневно своими глазами видеть, во что превращается челоВек, потерявший Буквицу, память и верность своему наРОДу.

В таких трудах и тайных заботах пролетел знойный месяц. Позади остались сенокосы, и на пороге стоял Червень-месяц.

Приближался великий День Купало — двадцать первое июня, макушка лета и самое сердце Летнего Солнцестояния. С самого утра небо над уделом дышало благодатным зноем, а солнце, поднявшись в самую высь Сварги, казалось, замерло, даруя земле свою ярую силу. В этот день вся природа праздновала свой наивысший расцвет, а грань между миром людей и миром духов становилась тонкой, как паутинка.

Вся капищная поляна на холме у реки преобразилась. Посреди нее горели священные костры-крады, а воздух был наполнен ароматами свежескошенных луговых трав, печеного подового хлеба и сладкой сурицы, настоянной на меду и чистых кореньях. Повсюду на лавках у костров важно сидели крупные упитанные коты — любимцы всей общины, преданные хранители домашнего очага и тепла.

В этот праздничный день их сытно кормили сливками и свежей рыбой, чтобы пушистые сыто мурлыкали, призывая в удел покой, лад и защиту от всяких невзгод.Сначала гремели воинские игрища. Подросшие отроки-сироты и зрелые мужи, обученные Рыкарями, в кованых бронях показывали перед старейшинами лихую удаль. Они бились на мечах, метали сулицы в цель и сходились стенка на стенку, демонстрируя нерушимый ратный Спас.

Княжич довольно кивал, видя, как крепка теперь защита родных рубежей.Но когда ярое солнце начало клониться к вечеру, уступая место короткой волшебной ночи, пришло время самого заветного, чарующего действа.

Народ расступился, освобождая середину поляны, где в землю были вкопаны два высоких дубовых столба. Один, украшенный резными знаками солнца и огня, символизировал мужскую силу, второй, обвитый первыми летними цветами и яркими лентами — женское древо жизни.На деревянный помост у священного дуба вышли слепцы-былинники. Они расчехлили свои многострунные крылатые гусли, положили ладони на колки, и над притихшим холмом поплыл гулкий, заздравный перебор. Гусляры запели старинную Купальскую былину, вещая о рождении летнего солнца:

«Ой да как на небе солнце ясное разгоралося,

А во Сварге-то синей просыпалося!Ой,

Купала-бог, светлый Яр-огонь,

Ты сойди на луг, приведи нам неистов коня!

Землю-матушку ты лучом согрей,

Люд честной в уделе нашем пожалей…»

Голоса былинников крепли, рокотали, увлекая за собой всю общину. И под этот сказ к двум столбам чинно потянулась молодежь: у одного круга замерли сильные, подтянутые парни, у другого — нарядные девы в рубахах с обережной вышивкой, которую они так усердно пестовали с Милавой.

Старший Жрец Радогост — Жизнь Рекущий, облаченный в белоснежные одежды, встал между столбами. В его руках был священный посох, а взор светился вековой мудростью.

— По кону Сварожьему, по ладу вселенскому, закружись, жизнь! — громогласно провозгласил Жрец, ударив посохом о землю.

Грянули гусли пуще прежнего, и девичий круг слаженно, в один вздох, подхватил певучую, заветную песню-закличку. Девушки пошли вокруг своего столба, обратив к нему лица, противосолонь — против хода солнца, укладывая вглубь души земную, лунную тайну:

«Вейся, вейся, ты хмелёк-конопля, Стелется по травушке матушка-земля. Мы кругом идём, свою тайну бережём, Где ты, суженый, где ты, коруженный? Приходи на круг, поклонись, мой друг!»

Парни же двинулись вокруг своего столба посолонь — за солнцем, олицетворяя ярый огонь и силу созидания. Их шаги были твердыми, а голоса вплетались в девичий напев суровым, мужественным басом.Жрец закрыл глаза и по наитию начал читать молвы — древние, заветные слова, связующие нити человеческих судеб:

«Гой ты, Лада-Матушка, сопряги сердца, Не оставь без пары молодца! Пусть сойдётся нить, чтоб в любви им жить, Род людской плодить, да удел крепить! Слово моё твёрдо, речено праведно!»

Круги вращались все быстрее, музыка захватывала дух, юноши и девы летели в едином ритме, чувствуя, как закручивается вокруг них невидимое веретено Лады-матушки.

Вдруг Жрец умолкал и резко опускал посох. В ту же секунду замирали оба круга. Те парень и девушка, что в миг тишины оказывались у столбов спина к спине друг к другу, объявлялись парой.

— Быть ладу! — возглашал Жизнь Рекущие. Молодые оборачивались, смущенно встречаясь глазами под веселый гул толпы. Первым так обрел свою суженую смышленый Радим — его рубаха соприкоснулась со спиной тихоокой девы Любавы, которая так прилежно училась чистому письму. Парень вспыхнул от радости, а девица спрятала счастливую улыбку.Так, круг за кругом,

Жрец остановил движение ровно двенадцать раз, выбрав двенадцать прекрасных пар. Весь остаток праздника, укрывшись под крылом теплой, пахнущей созревающей земляникой купальской ночи, эти названные пары гуляли вместе, прыгали через костры, водили хороводы к реке, присматривались и делясь тайными думами.

Кому суждено было зажечь общий костер жизни, те уже не отпускали рук. Обряд не обманул — сердца потянулись друг к другу. Довольные отцы и старшие братья уже прикидывали, сколько зерна и мёда готовить, ведь если за праздник молодые полюбятся, то по осени, после сбора урожая, к избам полетят сваты, а там и веселым свадьбам шуметь на весь удел.

Поздно ночью, наевшись праздничного пирога и благословив молодых на долгую счастливую долю, люди начали расходиться по домам, храня в душах великий лад Купальского дня.

Слухи о двенадцати купальских парах быстро разлетелись далеко за пределы удела. Да и как было не пойти молве, когда парни из самого Полоцка и окрестных порубежных городов спали и видели, как бы взять в жёны отроковиц, воспитанных Милавой и Родмилой.

Таких невест на всей Руси было не сыскать. Мало того что они были обучены чтению, чистому письму и взором своим светлым согревали сердце, так они ещё тонко разумели в торговом и амбарном счёте. Эти девы могли не просто ладно вести хозяйство в избе или княжеском тереме, но и крепкой рукой управлять целой большой усадьбой — приглядеть за тиунами, проверить закрома и сберечь родовое добро от любой растраты. К тому же, ведуньи обучили их заветному умению держать семейный лад: мудрым словом гасить любые мужние обиды и ссоры.

Ибо в уделе Хранителей подрастающее поколение учили не просто земному уму — тому серому, мелкому умишку, что знает лишь привычную круговерть «работа-изба» да заботу о набитом брюхе. Нет, Милава, Родмила и старейшины взращивали в отроках и девах истинный Разум. Тот великий, чистый Разум, который отличает истинного русича, ведающего законы Прави. Этот Разум позволял юношам смотреть на мир широко и зорко, созидать великое, ковать оружие и строить ладьи с душой, а девам — читать нити человеческих судеб в обережных узорах и держать лад во всей общине. Хранители ковали новую опору для земли русов — людей зрячих, сильных духом, способных подняться над серой обыденностью.

Да и беЗприданницами девчата не были. За каждую сироту Князь лично давал из казны богатое приданое — честную звонкую монету, добрые льняные полотна и скотину. Но уряд в уделе был строг: тратить это приданое мужьям не позволялось. Оно оставалось личным паем и защитой самой девы, отчего молодые мужья уважали своих жён ещё крепче, видя в них полноправных, разумных хозяек. Полоцкие бояре и зажиточные купцы наперебой засылали сватов, зная: принять такую деву в свой род — значит принести к родному очагу вечное благословение, ум и достаток.

Червень-месяц катился к концу, уступая место знойному Грознику. Удел, согретый ярым солнцем и скрепленный великим Разумом своих людей, готовился к большой страде и будущим пышным свадьбам. Но за мирными заботами Хранители зорко поглядывали на рубежи.

Прошло благодатное лето. Зерно на полоцких полях налилось густым золотом под лучами солнца Ра, и наРод Полоччины ладно готовился к сбору богатого урожая. Наступила золотая осень — время весёлых свадеб и подведения итогов ушедшего года.

Ещё в начале лета боярин Мирослав Верещага по торговому уряду отправился в Столицу, взяв с собой любимую дочь Милолику. Девица она была не просто писаной красавицей с синими, как бездонное небо, глазами Асса, но владела великим даром — её Разум был просвещён древней Буквицей. Во время одного из пышных столичных гуляний её приметил молодой Ярослав — единственный сын столичного князя. Княжич был сыт по горло столичной фальшью и лживой лестью серых девиц, а потому чистый взор и благородное, спокойное достоинство Милолики мгновенно покорили его сердце. Три дня Ярослав уговаривал отца отправить сватов к полоцкому боярину. Старый князь, видя непреклонную волю сына, уступил. Свадьбу сыграли богатую, ранней осенью, и Милолика вошла в княжеский терем Столицы как молодая княгиня.

Ярослав души не чаял в молодой жене. Очень скоро он заметил, что Милолика обладает удивительными способностями: её ум был точен в весовом и денежном счёте, а женское чутьё позволяло зорко видеть людей насквозь. Княжеский сын полностью доверился супруге и стал просить её помогать ему в делах правления. Милолика ладно вела учёт казны, разбирала путаные прошения мытников и помогала мужу мудрыми советами, оставаясь его главной опорой.

В один из вечеров, когда Ярослав уехал на княжеский совет, Милолика сидела за дубовым столом мужа, разбирая привозные бумаги Столицы. И тут её вещий взор наткнулся на свиток, скреплённый тайной печатью. Это был свежий, подлый донос собаки Фомы Воропаева. Оправившись от весеннего испуга, этот серый хищник тайно писал верховному наместнику, трубя, будто князь Ратибор и Червонокровный Крестьянин воин-пахарь Ярослав Гранич готовят бунт, укрывают сирот и чернокнижничают в лесах, наводя на досмотрщиков харийский морок.

Сердце Милолики сжалось от тревоги за родную землю, но Разум её остался трезвым. Она понимала: если этот свиток попадет в руки верховного наместника, на их удел двинутся карательные полки из Столицы, а присланный из центра воевода-ставленник только и ждёт повода, чтобы утопить их вольность в крови. Действовать нужно было немедля, пока муж не вернулся с совета.

Милолика ладно зажгла свечу, достала тонкое костяное писало и особый состав, которым столичные писцы аккуратно сводили чернила с пергамента. Обладая глубоким знанием древней Буквицей, молодая княгиня ведала, как один единственный знак или неверно понятый образ может полностью изменить смысл всего послания. Её пальцы не дрожали.

Тонким движением руки она принялась за работу над доносом серой собаки Фомы. Там, где Воропаев писал о «бунте и сокрытии сирот», Милолика, искусно подменяя буквицы и образы, вывела строки о «верном служении удела и заботе о государевых людях». Слова о «чернокнижии в лесах и харийском мороке» её стараниями превратились в весть о том, что «местные знахари ладно лечат приграничных досмотрщиков от болотной лихорадки, возвращая их в строй ради общего блага».

Каждое исправление легло так чисто и незаметно, будто сам Фома писал эти хвалебные речи. Теперь подлый донос превратился в благородную грамоту, превозносящую верность Ратибора и Крестьянина Ярослава Гранича перед Столицей.

Закончив уряд, Милолика аккуратно присыпала пергамент мелким речным песком, чтобы подсушить чернила, свернула свиток и вернула на место тайную печать верховного наместника, к которой имела доступ по воле доверчивого мужа. Она понимала, какая опасность все еще грозит её родному уделу. Той же ночью, тайно преломляя время, она написала обо всём подробное письмо Милаве и передала его через верного купеческого гонца из Рода Гордятиных.

Когда письмо легло в руки Милавы, дева немедленно рассказала обо всём князю Ратибору и Радогосту. Князь Ратибор действовал без промедления. Взамен долгого ожидания, у него наконец представился сильный случай выйти из тени и предстать перед великим князем Столицы с честным именем. Наведя до этого порядок в Заполотье и живя тихо, теперь он взял с собой короба с теми самыми подложными указами и воровскими черновиками, которые они весной отобрали у Фомы в лесном зимовье, и открыто поскакал в Столицу.

Суд был скорым и праведным. Ратибор вошёл в столичную палату перед лицом самого великого князя и его сына Ярослава. Князь Полоцкий достойно выложил на стол неопровержимые улики: поддельные грамоты, по которым Фома годами обворовывал столичную казну и скрывал недоимки монет.

Столичный великий князь пришёл в ярость от такого предательства. Фому Воропаева тут же лишили боярского чина, прилюдно осудили за воровство, состригли в безгласные монахи и под конвоем отправили в самый дальний, глухой скит замаливать свои тяжкие грехи до конца дней.

Молодому столичному княжичу Ярославу так понравился честный, сильный духом и благородный князь Ратибор, что он крепко пожал ему длань и обратился с открытым сердцем: — Твой Разум чист, Ратибор, а верность Правде велика. Столице нужны такие мужи. Я приглашаю тебя к себе на старшую службу, будь моим главным воеводой и советником!

Ратибор с глубоким почтением поклонился княжескому сыну и ответил с весомым достоинством: — Благодарю тебя от всего сердца, княжич Ярослав, за великую честь. Но моё место — на полоцкой Земле, подле моего наРода. Отпусти меня с миром обратно в Полоцк. Но коли ты зришь во мне честного мужа, исполни мою просьбу. Полоцк задыхается от чаромутия. Старый наместник, что сидит там, погряз во взятках, а его воевода лютует на посадах, защищая серых воров. Смени их, Ярослав.

Молодой столичный правитель внимательно посмотрел на Князя Полоцкого, приложил руку к подбородку и произнёс с открытым уважением: — Я вижу, Ратибор, что тебе судьба родного удела дороже столичных чинов. Быть по-твоему. Прежний наместник и воевода сегодня же будут сняты со своих мест и отданы под суд. Но я не знаю честных людей на твоей земле. Выбери сам, Князь! Назови мне мужей, кому твой наРод доверяет безраздельно, и моей княжеской волей они немедля возглавят Полоцк.

Ратибор спокойно и гордо расправил плечи. Ему не нужно было долго думать — Коны созидания сами вели его руку: — Тогда запиши моё слово, Ярослав. Пусть новым наместником Полоцка станет боярин Вышата Братиславич из славного Рода Жихаревых. Человек он кряжистый, местный, Землю нашу ведающий и наРодом уважаемый. А старшим воеводой удела назначь Твердислава Радонежского — великого оружейного мастера. Его кузнечный Род крепок волей, а калёную сталь его клинков и честность знает каждый воин. С ними Полоцк обретёт мир, а казна твоя никогда не узнает недоимок монет.

Князь Ярослав одобрительно хлопнул ладонью по столу и повернулся к писарям:

— Пишите указ! Отныне волей Столицы боярин Вышата — наместник Полоцка, а мастер Твердислав — главный воевода удела. Правите по совести!

Ярослав, уважая волю сильного челоВека, отпустил его с миром.

Возвратившись в родной удел, Ратибор первым делом обнял верную Милаву. Долгая осень завершилась их ладной и весёлой свадьбой в Заполотье. Гуляли строго по Кону и чину, да так, что слава о том Любомире покатилась далеко за пределы Полоцкой земли.

День выбрали вещий — 21 сентября, когда амбары ломились от зерна и праздновался благодатный праздник урожая. Те же, кто держался иной, новой веры, не стали мешать народному ладу — они мирно и тихо ушли в свои дальние лесные скиты, продолжая свой собственный уединённый путь.

Под благословение Жреца Радогоста и свет предвечного солнца Ра, Ратибор и Милава назвались мужем и женой. Но празднование не укрылось за стенами терема — оно выплеснулось на площади древнего Полоцка! Богатые купцы и бояре, уважая волю столичного князя и силу Ратибора, выставили для горожан, столичных гостей и приезжих из соседних уездов горы праздничного угощения. На столах дымились запечённые вепри, рекой лились прочный пряный сбитень и золотая сурица.

Над Двиною-рекой запели, завели свои голоса гусляры, залились задорные дуделки и голосистые сопелки. На ярмарке лоточники на радость детворе раздавали медовые леденцы-петушки, а весёлые скоморохи в расписных масках увлекли народ в легкие, парящие танцы. Весь Полоцк, от мала до велика, взялся за руки, выстраивая по площадям могучие, сакральные ха-Ра-воды — круги, славящие свет и радость.

И накрыло весь град великое, вселенское счастье — когда каждому стало истинно хА-РА-шо. От этой чистой, звенящей радости, когда Божественный Свет наполняет каждую Душу, у людей кружилась голова и сладко не хватало воздуха в груди — настолько мощным был этот поток общего лада. Очи молодой хвои Хранительницы Милавы сияли этим небесным светом, пока одиннадцать боевых Рыкарей в парадных кольчугах бережно охраняли этот покой.

Но своё свЕтло дело молодые супруги не оставили. Пройдя через осеннее торжество и зимние вьюги, они всё так же продолжали собирать, оберегать и учить малых сирот в своих приютах Буквице и ремёслам, дабы эти дети вырастали сильными, зрячими и могли сами честно зарабатывать свой хлеб, куя великое и свободное будущее всей земли русов.

Глава 20. «Благодатный лад Вольная для Заполотья»

Возвратившись в родной удел, Ратибор первым делом обнял верную Милаву. Долгая осень завершилась их ладной и весёлой свадьбой в Заполотье. Гуляли строго по Кону и чину, да так, что слава о том в наРОДе покатилась далеко за пределы Полоцкой земли.

День выбрали вещий — 21 сентября, когда амбары ломились от зерна и праздновался благодатный праздник урожая. Всё самое важное у русичей всегда совершалось с прямого благословения Небес. И не случайно этот великий обряд носил сакральное, вещее название Сва-Дь-Ба. На древнем языке Расы «Сва» означало Небеса, «Д» — праведное земное деяние, а «Ба» — волю Богов. Получалось, что истинный союз молодых — это чистое, Небесное деяние Богов, скрепляющее Роды на вечные века.

Согласно ведическим воззрениям пращуров, Ратибор и Милава переступили порог Любомира в самый сильный, зрелый час: Княжичу исполнился двадцать один год, а харийская Хранительница как раз миновала заветный рубеж в двадцать лет. Мудрый Кон чистоты строго гласил, что муж не должен быть моложе двадцати одного года, а невеста — не моложе Круга Лета, то есть шестнадцати зим.

Это ограничение ведалось ради здоровья потомства, ведь более ранние союзы приводили к рождению слабых телом детей. Милава же, созрев в своей ведовской силе после двадцати лет, по уряду предков была готова призвать на землю сакральное, божественное дитя, наделённое вещим харийским Даром. В горнице, убранной светлыми тканями, начался чистый обряд Венчания, чьё имя испокон веков шло от слова «венок». Старший Жрец Радогост, подняв руки над головами Ратибора и Милавы, проводил ритуал соединения в присутствии всего круга Рыкарей и ведуньи Родмилы, а также Забавы и всего ратного кола удела. По Кону Прави, лучшими днями для этого таинства почитались пятница, суббота и воскресение.

И ныне, в благостный воскресный полдень Коляды, Жрец призвал в свидетели самих Праотца и Прамать вселенной — Бога Сварога и Богиню Ладу, а также Всевышнего Бога Рода, дабы сотворить обережный уряд.

Над челом Милавы мягко поблёскивало серебряное очелье с усерезями — звенящими височными кольцами, расшитыми знаками солнца Ра, а Радогост бережно опустил на головы молодых венчальные венки, оплетённые ветки берёзы, украшали вплетёнными кисти рябины, колосья жита и барвихи.

Наряд Хранительницы ослеплял своей обережной красотой. Милава стояла в роскошном красном сарафане, богато покрытом заветной, ведовской вышивкой по всему подолу, горловине и широким лямкам.

Из-под сарафана белели пышные рукава льняной рубахи, до самых кистей расшитые искусной серебряной канителью и крупным речным полоцким жемчугом. На ногах девы красовались дивные парчовые туфельки, также сплошь расшитые перламутровыми жемчужинами скатного сословия, легко ступавшие по узорным коврам горницы.

Под стать своей ладе был убран и молодой Князь: на Ратиборе горела ярым огнём красная рубаха, покрытая сложной, защитной вышивкой по горловине, обшлагам рукавов и широкому подолу. Рубаху стягивал прочный, тканый обережный пояс — символ мужской силы и преданности своему Роду, завязанный на заветные узлы лада.

Голос Жреца, гулкий и глубокий, разнёсся под бревенчатыми сводами палаты:— По Кону Прави и воле Предков, ныне совершается Сва-Дь-Ба — Небесное деяние Богов! Зрите, Сварог и Лада, зрите, люди земные: пред ликом Сварги Сияющей молодой Князь берет в оберег Хранительницу свою, а жена вверяет Душу свою мужу ладному. Да пребудет между вами вечный Любомир, праведная ЖАра и нерушимая преданность отныне и до века!

Рядом с молодыми, согревая палаты светлыми улыбками, стояли их верные соратники — Братислав и голубоглазая Забава, чьи Души радовались за названого брата и сестру. Ратибор, твёрдо глядя в сияющие очи Милавы цвета молодой весенней хвои, бережно сжал её хрупкие ладони в своих сильных дланях и веско рек перед всей общиной:— Беру тебя, Милава, в Хранительницы своего сердца и всего удела перед Богами и наРОДом. Клянусь хранить Кон чистоты, держать наше Заполотье под нерушимым ратным щитом и любить тебя пуще собственной жизни. Моё воинское коло — твоя защита, мой РAзум — твой уряд.

Харийская дева Милава, чувствуя, как праведная ЖАра зарождающейся новой эпохи наполняет её чрево и Душу великим ладом, Светло улыбнулась мужу. Её голос прозвучал чисто и зряче, как весенняя капель:— Принимаю уряд твой, Ратибор, князь мой ладный, и вверяю тебе своё сердце. Буду верной берегиней нашего княжеского очага, кружевницей Светлого лада и матерью твоих статных сыновей-витязей и зрячих дочерей-Богинь. Да благословит Батюшка Ра наш союз.

Радогост осенил молодых вещим знаком Перуницы, и в ту же долю одиннадцать боевых Рыкарей, дружно завели величавые свадебные песни, славя Солнце Коляды и великий триумф Прави. Хоть они и принимали самое живое участие в празднике, весело подпевая общине, воинское дело своё витязи вели твёрдо. Под белыми рубахами у каждого таился верный засапожный нож, а их недремлющая внутренняя стража чутко охраняла этот великий лад под лучами зимнего солнца.

Под благословение Жреца Радогоста и свет предвечного солнца Ра, Ратибор и Милава назвались мужем и женой.

Но празднование не укрылось за стенами терема — оно выплеснулось на площади древнего Полоцка!

Богатые купцы и бояре, уважая волю столичного князя и силу Ратибора, выставили для горожан, столичных гостей и приезжих из соседних уездов горы праздничного угощения. На столах дымилась горячие пироги, расстегаи, горы баранок и сушек, запечённые вепри, рекой лились прочный пряный сбитень, кисель и золотая сурица. Над Двиною-рекой запели, завели свои голоса гусляры, залились задорные дуделки и голосистые сопелки. На ярмарке лоточники на радость детворе раздавали медовые леденцы-петушки, а весёлые скоморохи в расписных масках увлекли наРод в лёгкие, парящие танцы.

Весь Полоцк, от мала до велика, взялся за руки, выстраивая по площадям могучие, сакральные ха-Ра-воды — круги, славящие свет и радость.И накрыло весь град великое, вселенское счастье — когда каждому стало истинно хА-РА-шо. От этой чистой, звенящей радости, когда Божественный Свет наполняет каждую Душу, у людей кружилась голова и сладко не хватало воздуха в груди — настолько мощным был этот поток общего лада.

Те же, кто держался иной, новой религии, не стали мешать народному ладу — они мирно и тихо ушли в свои дальние лесные скиты, продолжая свой собственный уединённый путь. Очи молодой Хранительницы Милавы сияли этим небесным светом. Но своё светлое дело молодые супруги не оставили. Пройдя через осеннее торжество и зимние вьюги, они всё так же продолжали собирать, оберегать и учить малых сирот в своих приютах Буквице и ремёслам, дабы эти дети вырастали сильными, зрячими и могли сами честно зарабатывать свой хлеб, куя великое и свободное будущее всей земли русов.

В большой горнице накрыли богатый праздничный стол. Ратибор нежно прижимал к себе счастливую Милаву, Радогост и Родмила степенно улыбались, а Братислав и голубоглазая Забава — верная помощница Милавы — споро разносили горячий пряный сбитень и кутью, заправленную конопляным маслом и сладким мёдом с лесной пасеки.

Забава была верной подругой Братиславу, и пока они хлопотали у стола, молодые, то и дело незаметно обменивались робкими, тёплыми взглядами. В этих взорах уже зрела грядущая весна их собственного Любомира. Милава, заметив это безмолвное сотворчество душ, ласково улыбнулась названой сестре, и в горнице от этого негласного счастья стало ещё светлее. Одиннадцать боевых Рыкарей, сменив кольчуги на чистые белые рубахи, дружно завели величавые песни. В эту ночь кха (Душа) каждого ЧелоВека наполнилась великим РА-ссветом. От этой чистой, звенящей радости сладко перехватывало дыхание в груди. Воспитанники и новые сироты, придя к окнам и крыльцу терема, дружно подхватывали славления, понимая: свет победил.

Но какова бы ни была общая радость, боевые Рыкари всегда оставались начеку. Хоть они и принимали самое живое участие в празднике, весело подпевая и поднимая чаши со сбитнем, воинское дело своё витязи вели твёрдо. Под белыми полотняными рубахами у каждого таился верный засапожный нож, уши чутко ловили любой шорох ночного леса за стенами горницы, а глаза мимоходом наблюдали за окнами и дверями.

Их внутренняя стража не ослабевала ни на миг — пока терем праздновал рождением новой семьи, Раса Сияющих Ассов была под надёжной, недремлющей защитой. Когда праздничное гулянье на уЛицах Полоцка стало потихоньку стихать, а огненные колёса, прокатившись по снежным склонам, оставили на белом покрывале лишь затухающие искорки, Ратибор и Милава вернулись в княжеский терем. Наступил тот самый вещий час, когда шум пира уступает место сокровенной тишине.

Молодой Князь и княгиня во весь свой богатырский рост встал посреди убранной Светлыми тканями горницы, ладно придерживая за талию свою харийскую Хранительницу, чей красный сарафан всё ещё поблёскивал серебряной канителью в лучах очага.

— Земной поклон вам, братья и сёстры, — веско, во всю силу своей открытой души произнёс Ратибор, и Ра-дость сияла в его глазах. — Век не забудем вашей преданности и Светлого сотворчества в этот великий день! Тебе, Братислав, благодарю за верное плечо, тебе, отче Радогост, за вещее благословение Сва-Дь-Бы, и всему нашему наРОДу — за ярую праведную ЖАру ваших сердец!Князь обвёл притихшую горницу твёрдым, зрячим взором и, подняв руку, провозгласил главный уряд своей Семли:

— Волею моей и по высшему Кону Прави, ныне оглашаю: отныне и навек каждый ЧелоВек, находящийся в нашем уделе, получает полную вольную! И всякий, кто впредь прибудет на Полоцкую землю Заполотья, спасаясь от боярского гнёта, обретает свободу в ту же долю времени. Как только бумаги отроками-писчими будут выправлены, княжескими печатями заверены да в реестре отмечены, каждый волен идти своим путём, куда Душа позовёт.

Наш удел — земля вольных людей! НаРод в горнице затаил дыхание. Братислав тут же развернул готовые, ладно составленные свитки, скреплённые серебряными печатями Хранителей. Но ни один ЧелоВек даже не помыслил о том, чтобы покинуть этот Светлый край. Глубокая внутренняя признательность, Память Крови и спасение от пережитого в Столице голода и холода накрепко связали людей с Заполотьем.

Каждый знал: здесь его ценят, здесь за честный праведный труд полагается достойная годовая оплата из княжеской калиты, и под обережным щитом Ратибора они — полноправные хозяева своей Семли. Милава ласково опустила очи цвета молодой весенней хвои и вместе с мужем низко, в самый пол, поклонилась общине.

Звенящие височные кольца-усерези её серебряного очелья отозвались чистым, мелодичным звоном, словно благословляя всех присутствующих на лад и здравие. В горнице воцарилась чуткая, уважительная тишина — кХа (Душа) каждого ЧелоВека в этот миг наполнилась великим, вековым покоем.Окончив благостное благодарение, Ратибор твёрдо и бережно подхватил свою молодую жену на руки. Легко ступая сапогами,

Князь увёл Милаву в уединённые покои — в тёплую, пахнущую сушёной медуницей и чабрецом опочивальню. Дверь за ними закрылась, запечатывая их Небесный союз от чужих глаз ведовским покровом. В этот заветный полуночный час, под тихую песню зимней вьюги за окном, их Любомир вступил в свои законные, Светлые права, готовый прорасти на чистой Полоцкой Семле сильным и зрячим продолжением Рода. Всю ночь молодые супруги провели в тишине, ладе и глубоком душевном слиянии, согревая друг друга дыханием и тихонько делясь сокровенными планами на грядущее весеннее обустройство усадьбы. По вековому Кону Расы, они строго блюли священный уряд и не спешили, ожидая поконного часа Богов.

И вот, когда предрассветный мороз за окном начал бледнеть, а первый, золотой луч Батюшки-Солнца Ра пробился сквозь морозные узоры окна и ладно позолотил изголовье ложа, наступил вещий миг. В этот благостное пробуждение Семли, ловя ярую силу рассвета, их Любомир вступил в свои законные, Светлые права. С первыми лучами Ра, налитое праведной солнечной ЖАрой, в чреве Милавы зародится заветное чудо чадородия — зрячее дитя, будущая великая Богиня-Хранительница удела, чьё явление миру было благословлено самими Небесами.

А вслед за осенью на землю спустилась зима, укрыв пушистым снежным ковром сопки и дубравы Заполотья.

Время неизбежно катилось по Кону Сварожьему, приближая 21 декабря — Зимнее Солнцестояние. Но в этот год терем Заполотья ждал Коляду с особым, трепетным волнением. Этот светоносный узор Любомира готовился явить новые чудеса.

Меж верными помощниками князя и Милавы уже давно зрело чистое, светлое чувство. Незадолго до праздника голубоглазая Забава, прижавшись к плечу Хранительницы, робко открыла ей свою тайну — поведала, что сердечко её бьётся чаще и сладко замирает в груди всякий раз, когда на подворье появляется Братислав. Сам же Братислав, незаменимый в усадьбе хозяйственник, ведающий во многих трудных делах, в последние дни ходил понурый.

Работу он правил справно, но Ратибор приметил, что мыслями и Душою его верный соратник будто не тут.

Вечером, когда одиннадцать боевых Рыкарей чистили оружие, князь отозвал Братислава в сторону:

— Что за кручина тебя мучает, друг мой? — Ратибор мягко придержал соратника за плечо. — Мечи кованые у нас остры, амбары полны, а с лица ты спал, будто серый морок тебя ночью запятнал.Братислав тяжело вздохнул, уводя взгляд в сторону кузни, и глухо обронил:— Морок тут ни при чём, княже. Своя у меня кручина, сердечная. Душа по Забаве иссыхает. Днём молотом бью — её очи вижу, ночью засыпаю — её смех слышу. Хочу назвать её женой перед Богами, да робею, как отрок.

Рано по утру собравшись с духом витязь чинно пришёл в княжеские покои, дабы по закону испросить руки голубоглазой девицы. Хочу назвать её женой перед Богами. Он поклонился Ратибору и Милаве в пояс и обратился с вещим словом:— Князь-батюшка, Хранительница Милава! Будьте мне посажёными родителями и Сва-тами перед её родом. Попросите за меня Забаву. Люба она мне пуще жизни.

Ратибор обменялся с Милавой ласковым взглядом. Очи Хранительницы сияли радостью, ведь она уже знала тайные думы своей названой сестры. Князь шагнул вперёд и крепко хлопнул Братислава по плечу:— Добрая весть, Братислав! Нам с Милавой в радость быть вашими Сва-тами. Забава — девица чистая, зрячая, а ты воин и хозяин верный.

Быть вашему Любомиру на Коляду! И вот наступал долгожданный день 21 декабря. Рождение молодого Солнца-Коляды слилось с великим, светоносным праздником Любомира. С самого рассвета усадьба затихла в торжественном ожидании. На подворье терема отроки бережно наряжали живую вековую Ель — Древо Светоча. Голубоглазая Забава и Милава развешивали на зелёных ветвях золочёные яблоки и крепили восковые свечи, символизирующие звёзды Сварги и вечную жизнь Небесного Рода.

В саму же горницу Братислав и витязи на руках занесли дубовый Бадняк — древо старого года. А травница Родмила сама его чинно осыпала зерном и полила мёдом, благодаря уходящее время за лад и урожай.

В самый полдень, когда народившееся Солнышко-Коляда поднялось над дубравами Заполотья, Старший Жрец Радогост полностью погасил старый огонь в очаге и трением священных дубовых дощечек добыл Новый Живой Огонь. От этой чистой искры вспыхнул Бадняк в печи, унося в пламени все прошлые невзгоды.

— Родился Коляда! Народилось новое Солнышко! — гулкий голос Жреца разнёсся по усадьбе.

На Древе Светоча зажглись десятки восковых свечей, заливая подворье чистым светом. Когда Бадняк начинал прогорать, Ратибор брал кочергу и твёрдо ударял по углям, высекая тучи золотых искр. Сколько искр взлетало к дымоходу — столько коров, коней Рыкарей и соболей в лесу должно было прибавиться в наступающем весеннем Новолетии. И в этот же ясный полдень, под куполом светлой горницы, начался великий Любомир Братислава и Забавы.

Народившееся Солнышко, поднявшись над дубравами Заполотья, заливало пушистый зимний снег ослепительным, чистым светом Ра. В этой горнице, залитой полуденными лучами, молодые предстали перед общиной, одетые по высшему Кону и чину Весты. Голубоглазая Забава казалась сошедшей с небес лебёдушкой. На ней был красный праздничный сарафан, густо расшитый по подолу и груди обережными символами. Тончайшая серебряная канитель вспыхивала ярким сиянием под лучами солнца. На ногах её красовались красные сафьяновые башмачки, бережно расшитые мелким речным жемчугом, который девицы сами собирали в лесных затонах.

Золотые волосы Забавы венчало тканное очелье с усерязями — височными кольцами в виде лунниц, знаков женской обережной силы и лунного лада, тихо позванивавших при каждом её движении.

Под стать ей был и Братислав — статный, плечистый хозяин. На нём была ярко-красная рубаха, расшитая защитными узорами по вороту, рукавам и подолу, подпоясанная широким, искусно сотканным поясом. Ратибор и Милава сошли со своих княжеских мест, неся в руках дары. С глубокой любовью и благословением они надели на головы молодых червлёные серебряные очелья, защищающие вещие мысли, и надели им разомкнутые серебряные кольца на правые безымянные пальцы, дабы сохранить чистым и свободным течение земных чакр и небесных сил в их союзе.

Старший Жрец Радогост, подняв руки над головами Братислава и Забавы под куполом светлой горницы, произнёс вещее благословение, скрепляя их судьбы перед Небесной Сваргой. Очи молодой Хранительницы Милавы светились счастьем за названую сестру. Одиннадцать боевых Рыкарей дружно завели величавые свадебные песни, славя молодое Солнце и новый союз. Но даже посреди всеобщего веселья витязи твёрдо несли свою недремлющую внутреннюю стражу, чутко оберегая великий лад под лучами зимнего солнца.

Братислав, будучи ЧелоВеком зажиточным, твёрдо заявил, что — Не гоже княжескую казну на мою радость тратить, сам всё до копейки оплачу! — твёрдо рек Братислав, выставляя на стол тяжёлый кошель. Забава, разносившая в этот время кутью, лукаво сощурила синие очи, легонько задела его плечом и тихо пригрозила:— Смотри, муж ладный, кошель-то не опустоши подчистую. Писчие отроки сказывали, что брёвна по весне на наш терем знатных кун стоить будут. Нам ещё хозяйство справлять! Мужи в горнице дружно рассмеялись, одобряя рачительность молодой хозяйки.

Ратибор же и Милава в ответ на такую честность приготовили молодым княжеский подарок: повелели по весне срубить для них новый, просторный терем — рядом со своим, недалече, чтобы молодые семьи всегда оставались рука об руку уЛицы. А пока весенние дни ещё не пришли, молодым супругам выделили просторную, тёплую комнату в княжеских палатах.

Торжество в Полоцке свадьба Братислав и Забавы. Двадцать первого декабря, в день зимнего солнцестояния, над заснеженными древними валами покатился праздничный гул, возвещая Полоцку о великой свадьбе Любомира для Братислава и Забавы, укрепившей союз верных княжеских помощников. В честь молодожёнов над скованной льдом Двиною-рекой грянули заздравные песни гусляров, подхваченные переливами гулких дуд, жалеек, рожков и звонких свирелей.

Бояре и богатые купцы, славя честность молодого хозяина, распахнули свои закрома. Прямо на уличных площадях запылали очаги: гостей из Столицы и дальних уездов потчевали горячим пряным сбитнем, запечёнными окороками и пышными калачами. На площадях, несмотря на лютый мороз, развернулась широкая свадебная и праздничная ярмарка.

Торговцы беЗплатно одаряли детей медовыми петушками, а лихие скоморохи и ряженые в овечьи шкурах кружили люд в парящих плясках. На замёрзшей реке развернулись молодецкие забавы: парни с криками штурмовали снежные крепости и сходились в жарких кулачных боях, а молодые девицы с визгом скатывались на санях с крутых берегов. И обняло весь град великое счастье, когда через кХа (Душу) каждого ЧелоВека пролился изначальный свет возрождающегося солнца Ра. На закате запылали огромные ярые костры, и с валов покатились огненные колёса, разрезая зимнюю тьму.

Весь Полоцк сошёлся в могучие ха-РА-воды вокруг этого непокорного, древнего пламени, празднуя Любомир в таком согласии, что от звенящей радости у людей сладко кружилась голова и перехватывало дыхание в груди.

Отгулял, отпел весёлыми ха-РА-водами великий полуденный Любомир. Зимнее солнце Коляды, благословив молодых, покатилось дальше по Сварожьему Кругу.

ЧелоВек Расы Сияющих Ассов незыблемо хранил Кона чистоты. В отличие от серых, которые исказили великое таинство продолжения Рода, превратив его в грязный, непотребный ритуал под покровом ночи после бурного хмельного застолья, русичи ведали истинную силу союза. У серых, покупавших себе невольниц ради слащавой похоти и каравших их смертью за малейший навет, не могло быть божественного духа.

В Заполотье же молодые жили в союзе друг с другом в глубоком ладу, Светлом почтении и полном доверии. Само зачатие нового ЧелоВека происходило строго по обоюдному согласию, в неге и с первыми лучами Батюшки-Солнца Ра.

Муж и жена, в чьих грудях полыхала праведная ЖАра и вековая преданность, осознанно соединяли свои Души (кХа) на утренней заре, открывая небесные врата Сварги, дабы призвать на землю сильное духом и телом сакральное дитя, будущего могучего витязя или новую, зрячую Богиню.

Милава и сама была молодой женой, и обе они с Забавой стояли на пороге великого женского чуда чадородия — в любой летний-осенний день каждая могла понести под сердцем дитя.

Голубоглазая Забава, хоть и стала зимой венчанной женой в этом союзе, пока ещё оставалась жить в княжеском тереме, где молодым супругам выделили просторную, тёплую комнату. Торопиться с переездом не стали: новый терем для молодых отроки-столяры только-только начнут рубить весной по соседству нарождающейся уЛицы, да и Ратибор с Милавой рассудили по уму.

Ратибор понимал, что в княжеских палатах, рука об руку, молодым женщинам будет куда легче, а мудрый пригляд Травницы Родмилы убережёт их. Вечерами, когда вьюга билась в ставни, Родмила шептала над чашей со взваром заветные слова, бросая в огонь сушёные цветы земляники. Дым шёл светлый, ладанный, и харийский щит невидимым тёплым куполом накрывал девичьи светлицы, отваживая от будущих матерей любые ночные кошмары и холодный столичный дурман.

За долгие вьюжные месяцы усадьба Заполотье жила тихой, сосредоточенной силой. В эти морозные месяцы, пока вьюги мерно пели свои колыбельные над сопками Заполотья и сковывали льдом затоны рек, ЧелоВек Расы Сияющих Ассов жил в глубоком покое и сосредоточенной внутренней силе. Братислав с отроками-писчими не спеша, по уму готовили чертежи будущих Обителей и считали семена в закромах. Одиннадцать боевых Рыкарей твёрдо держали недремлющую стражу на снежных рубежах удела, а молодые женщины ткали у очага обережное кружево, наполняя терем Светлым ладом и ожиданием великого весеннего пробуждения земли.

Глава 21 «Новые рубежи удела »

Глухой зимой, пока Братислав вместе с отроками-писчими дотошно улаживал дела с полоцкими мытниками, лесничие и садоводы усадьбы, егеря и охрана не сидели сложа руки. В Столице, Ратибор твёрдо закрепил за Заполотьем пятьсот десятин векового, нетронутого леса, превратив его в заповедные охотничьи угодья Расы Сияющих Ассов, где жизнь зверя и древа ведалась строго по Конам природы.

Вечером, когда за окнами терема выла февральская вьюга, Братислав принёс свои труды в пиршественную горницу.

Там у жарко натопленного очага собрался весь семейный круг Хранителей: Ратибор ласково придерживал за плечи Милаву, Старший Жрец Радогост и умудрённая травница Родмила степенно грели длани у огня, а голубоглазая Забава споро расставляла чаши с брусничным взваром.

С поклоном Братислав развернул на широком дубовом столе большой, ладно сработанный чертёж, бережно выжженный отроками-писчими на мягкой, выделанной овечьей коже.— Взгляните, княже и матушка Милава, отче Радогост, травница Родмила! — голос Братислава звучал твёрдо и гордо. — Зима даром не прошла.

Мы с отроками перетряхнули все мытные книги Полоччины и отыскали великое сокровище для нашей Расы Сияющих Ассов.

Забава с любопытством придвинулась ближе, заглядывая мужу через плечо. Братислав уверенно повёл сильным пальцем по линиям чертежа:— Вот эти разорённые боярские Земли пустовали годами после междоусобных войн, хозяева лишь налоги за них вслепую платили. А вот эти пустоши да глухие болота мы выкупили у Столицы за сущие гроши — чинуши и рады были избавиться от «недобрых» земель.

Но РАзум мой подсказывает, какая сила в них скрыта. Здесь текут чистые реки-жемчужницы, а вот тут — заповедное озеро Светлояр с целебным сапропелевым илом.

Радогост внимательно вгляделся в чертёж, опираясь на свой вещий посох, и белая борода его дрогнула в мудрой улыбке.— Зорко усмотрел, Братислав, — глухо промолвил Жрец. — Помнит Семля-Матушка эти урочища. Сильные там места, чистые.— И это не всё, — увлечённо продолжал молодой хозяин, ласково встретився взглядом с синими очами Забавы. — На этих просторах забили два редких, великих ключа.

У лесного косогора бьёт кислая железистая «Кислянка»,

а на опушке Берёзового раздолья — целебный источник, с Живой вОдо солонной, тело правящее, силу дающее.

Вода в них разная, но обе дают великую крепость телу и духу!

При слове об источниках Родмила замерла и поддалась вперёд, и её зоркие глаза знахарки радостно блеснули. Она приложила руку к груди и умудрённо молвила:

— Ой, соколик, да за одни эти ключи Богов благодарить надо! Живая сила в той вОде сокрыта. «Кислянку» мы станем давать пить тем, кто слаб нутром, чтобы еда ладно усваивалась и кровь наполнялась ярой силой.

А Живую вОду с солонным вкусом, которое тело правит и силу даёт — это же великое спасение для наших ратников да пахарей! В его вОде станем парить уставшие мышцы и лечить суставы после тяжёлых трудов и ратных тренировок. Для наших лечебных обителей это истинный дар Небесного Рода!

— Ещё мы вернули Роду семьсот тридцать десятин беЗценных угодий, — улыбнулся Братислав, довольный словами ведуньи. — Заказной вековой лес держит ещё пятьсот десятин.

А само сердце нашей усадьбы — по нашему уряду составляет ровно тридцать семь десятин. Теперь наша общая Земля разрослась до тысячи двухсот шестидесяти семи десятин! Каждый Род на таком наделе крепко встанет!

Милава всплеснула руками, и очи её засияли светлым небесным огнём:— Братислав, да ведь это целое царство для наших отроковиц и сирот! Теперь нам ведомо, как ладно по весне Обители ставить. Каждый Род на своём наделе крепко встанет!Ратибор поднялся, подошёл к соратнику и крепко, по-мужски обнял его за плечи:— Великое дело сотворил, друг мой. Теперь всему нашему наРОДу ясно и понятно, к какому светлому будущему мы стремимся. Весна придёт — и закипит на этих десятинах новая, праведная жизнь!

И не стали Русы ждать вешнего тепла, а в тот же час принялись за великое обустройство. Ратибор созвал лучших знатоков лесного дела, дабы каждый вершок земли обдумать. Братислав перевёл дух и уступил место у чертежа лесничему.

Лесничий, перенявший вещее знание от пращуров, точно знал, какому дереву назначено его родовое место. Растелив на столе старую карту из овечью кожи, хранившуюся ещё от дедов, он уверенно обвёл пальцем верхние гряды:—

Пологие, сухие песчаные сопки он отдал под светлые сосновые боры, где смолистый, целебный воздух даровал силу ЧелоВеку. Прохладные, влажные низины у ручьёв заняли густые, тёмные ельники, а на богатых склонах холмов зашумел сибирский кедр и дикий орешник-лещина — верный годовой запас сытных орехов для ЧелоВека и лесных белок. Под клёны выделили тёплые, открытые солнцу урочища, а на опушках, ловящих первый утренний свет, поднялись белоствольные берёзы.

Садовод усадьбы вместе с девицами-воспитанницами за зиму обдумал, как превратить лесные поляны в цветущие ягодники.

Разложив на лавке сушёные семена и заготовки, он весело подмигнул девчатам:— Ну что, ладушки, на кислых, мокрых лугах, согретых весенним солнцем Ра, насадим сплошные ароматные ковры княженики и янтарной морошки!

Топкие низины отвели под целебную клюкву, а вдоль опушек вольно расселили кусты дикой малины, чёрной смородины, жимолости и голубики. Рядом, цепляясь за мощные стволы деревьев, потянулись к солнцу гибкие лианы дикой актинидии — северного сородича киви, щедро одарявшего отроков сладкими, целебными плодами.

В самой тенистой и заповедной части ельника, скрытой от чужих глаз ведовским мороком, Травница Родмила посадила привезённый купцами тайный женьшень — корень жизни. Бережно укрывая ящик с ценным корнем от зимней стужи, она тихо прошептала девицам: «Здесь его место, под защитой духов лесных. Ни один злой глаз до весны не сыщет.

Звериный лад на этих пятистах десятинах охраняли опытные егеря. Косули, благородные олени и дикие кабаны плодились здесь без страха, зная, что ЧелоВек не бьют их почём зря. Юркие куницы и ценные соболя вольно плодились в чащобах, а в буреломах холмистых урочищ подрастали привезённые от самого подножия священной горы Белухи котят снежного барса. Лесные великаны-зубры обживали сочные заливные луга.

Братислав довольно улыбнулся, глядя на притихших в глубоком раздумье Хранителей, и перевернул кожаный чертёж, являя новые, ещё более удивительные начертания:— Но и это не всё, княже и матушка Милава! — очи молодого хозяина загорелись ясным азартом. — На широких, открытых солнцу лесных выгулах егеря по уговору со мной расселили диковинных мохнатых великанов — двугорбых верблюдов-бактрианов, привезённых купцами из далёких, суровых северных кочевий.

Эти сильные богатырские звери не боятся ни лютых зимних вьюг, ни глубоких снегов Заполотья. Отроковицы из Обителей станут бережно доить их, собирая целебное, густое и жирное молоко.Травница Родмила, услышав про диковинных зверей, согласно закивала, а её знахарский РАзум уже раскладывал всё по полкам:— Ведаю про такое молоко, соколики! Часть его мы станем давать пить малым сиротам и хворым для мгновенного возвращения сил, а часть девицы заквасят в дубовых туесах, сотворяя густой, покалывающий язык белый нектар - шубал.

Он исцелит любую немочь во внутренностях и лёгких! Братислав благодарно склонил голову перед ведуньей и продолжил, указывая на чертежи будущих ткацких мастерских:— Из густой же и тёплой верблюжьей шерсти девы-рукодельницы наладят в Обителях великое обережное ремесло: они станут катать лёгкие, непромокаемые валенки, ткать пушистые зимние одеяла и вязать тёплые носки, варежки да плотные, согревающие поддоспешники и широкие пояса-наузы для Рыкарей, ратников и молодой охраны.

Такой пояс, облегающий поясницу под тяжёлой кольчугой, намертво защитит хребет воина от зимней стужи. В таком убранстве, налитом праведной ЖАрой и заботой девичьих рук, наши защитники смогут часами держать дозор в самых лютых вьюгах, сохраняя крепость духа и тела!

Милава ласково улыбнулась, представив своих ратников в тёплой защите, а Братислав увлечённо указал пальцем на высокие, солнечные склоны, выжженные на овечьей коже:— И ещё одно чудо пришло в наш удел, матушка. По договору с путешественниками-купцами привезли и бережно доставили из далёких, суровых горных краёв мягкое облачко — ламы и гуанако! Егеря их поселили рядом с верблюжьими выгулами, на высоких солнечных склонах у Смолистых яров.

Эти ласковые, милые создания с огромными, зрячими человеческими глазами мгновенно прижились в Заполотье и стали любимцами всего удела.Ратибор довольно переглянулся со Жрецом, а Братислав уверенно продолжил, глядя на Радогоста:— Врагов у них на полоцкой Земле не будет: чуткие молодые волкодлаки отче Радогоста и недремлющая стража Рыкарей станут оберегать их покой круглый круг.

Отроковицы из Обителей целыми днями будут пропадать на выгулах, подкармливая лам - облочков сушёной лесной земляникой и молодой весенней травой. Гуанако станут платить девицам лаской, доверчиво утыкаясь мягкими носами в их ладони. Забава радостно всплеснула руками, а Братислав ласково подмигнул ей, рассказывая про пуховое ремесло:— Из их тончайшей, пуховой шерсти, превосходившей мягкостью любой соболиный мех, девы-рукодельницы наладят в Обителях сакральное ткацкое ремесло!

Они станут чесать пушистых зверей деревянными гребнями и прясть невесомую, тёплую нить. Из этого пуха, ладушка моя, девицы свяжут лёгкие обережные платки, мягкие тёплые чепчики и пинетки для новорождённых младенцев Милавы и твоих, Забава! А также ладные, не колющие тело подшлемники для витязей. Одеяния эти, сотканные в неге и ладу, согреют пуще любого огня, сохраняя праведную ЖАру в телах нашего наРОДа.

Братислав перевёл дух, пригубил брусничного взвару и вновь склонился над овечьей кожей, где синими жилами вились лесные ручьи:— Не забыли мы, княже, и про вОду. В лесной речке я приказал обустроить неглубокие, тихие затоны, огороженные крепкими плетнями. Там, в спокойной речной заводи, егеря-рыбоводы станут бережно выхаживать мальков ценной рыбы, оберегая их от хищной щуки. Наша река будет круглый год досыта кормить Обители!

Ратибор твёрдо положил ладонь на рукоять меча и зорко взглянул на молодого соратника:— Добро, Братислав. Но Столица завистлива, чинуши быстро прознают, как расцвели наши «недобрые» пустоши. Как убережём эту красоту от столичного навета?Голос Братислава налился стальной, непоколебимой уверенностью:— Надёжная охрана оберегает эти земли, княже!

На скрытых рубежах заказника твёрдой заставой уже встали наши возмужавшие, обученные ратному делу отроки. Каждому из них до боли в сердце памятна их прошлая лихая година: они слишком хорошо помнят гнилую солому приютов Столицы, голод и то, как безжалостно истязали их жестокие надзиратели. Теперь, обретя свободу, верную Семью-Землю и человеческое достоинство, эти юноши без малейшего раздумья готовы охранять родной край от серых хищников и столичных ищеек!

Молодой хозяин открыто посмотрел в глаза князю, скрепляя уговор:— Ведая цену верности и честному труду, я с твоего согласия, Ратибор, назначил молодым защитникам достойную годовую оплату за их ратную службу. Получая честную монету из княжеской казны, парни ощущают себя полноправными, сильными хозяевами удела. Их ратное коло крепко держит недремлющую стражу на дальних рубежах, и ни один лазутчик незамеченным не пройдёт!

Ратибор обвёл взглядом собравшихся Хранителей, одобрительно похлопал Братислава по плечу и приложил длань к сердцу, давая своё княжеское благословение. По строгому уряду усадьбы, всё, что строилось, выкупалось или затевалось на этих верных десятинах, сперва оглашалось на кругу и со всеобщего одобрения исполнялись. Получив твёрдое согласие Ратибора, Братислав не стал откладывать дела в долгий ящик.

Вскоре на окраине леса, поближе к терему, застучали топоры — Русы срубили просторный Сокольничий двор. Отроки-помощники уже вынашивали на кожаных рукавицах диких кречетов и сапсанов, приучая птиц к руке и голосу ЧелоВека. Обученные ловчие соколы, сапсаны и кресеты из Заполотья ценились на вес золота и сулили княжескому уделу добрый прибыток от заморских купцов.

Здесь же, на возвращённых землях, ладно устроились новые артели удела. Рыбоводные артели запрудили тихие речные затоны, бережно выхаживая ценных мальков, а жемчужные артели отроковиц и ловцов день за днём пестовали на хрустальной вОде плетёные ивовые короба со скатным жемчугом.

По всему лесу опытные егеря срубили крепкие охотничьи дома, откуда вёлся строжайший, дотошный учёт каждой живой души — от лесного великана-зубра до юркого соболя. Косули, благородные олени и дикие кабаны плодились здесь без страха, зная, что ЧелоВек не бьёт их почём зря. Если же по осени какого-то зверя в лесу становилось свыше меры, егеря не губили его, а ладно отлавливали живьём и бережно переселяли в дальние, пустующие урочища удела, расселяя Роды лесных обитателей по уму и справедливости.

И вот, когда ранняя весна ворвалась на Полотчину, весь этот огромный, живой мир проснулся разом. Клёны и берёзы зазвенели от первых сладких соков, а в речных затонах у берега заиграли стайки подросших мальков.

Вместе с теплом проснулись и малые, хрустально-прозрачные лесные речушки усадьбы. Вода в них стояла дивной чистоты, ведь ЧелоВек никогда не сплавлял здесь брёвна и берегли берега от грязи. На самом дне, сквозь толщу прозрачной волны, на мелком белом песке и круглой, омытой веками гальке, дремали диковинные двустворчатые раковины, скрывавшие в себе дивный полоцкий жемчуг Расы.

Отроки-ловцы не мучили себя нырянием. Они построили лёгкие плоты из сухой ели, в которых прорубили небольшие смотровые оконца. Ловец ложился на плот лицом вниз и сквозь чистую вОду, как через стёклышко, высматривал на песчаном дне крупные раковины, бережно поднимая их длинными деревянными щипцами-шестами.

Но главное чудо ведали Садовод и Родмила, открывшие отрокам сакральный способ выращивания жемчужин. Чтобы раковина родила крупное, чистое зерно, в неё нужно было положить песчинку. Отроки аккуратно приоткрывали створки живой жемчужницы тонкой костяной палочкой и закладывали внутрь круглую капельку — обточенную крупицу перламутра или особый вещий речной песок.

Этим заветным ведовством Родмила щедро поделилась с подрастающими девами обители. Опытные в жемчужном деле отроковицы, чьи сердца были чисты, а руки нежны, научились у наставницы особой хитрости. Для самых крупных, старых раковин, скопивших много жизненных соков, они укладывали внутрь не одну, а сразу две перламутровые частички. Обычному человеку раковина не ответила бы на такую жадность — захлопнулась бы или выбросила лишнее. Но девы, нашептывая над вОдой харийские славления, бережно убаюкивали жемчужниц, связывая песчинки узами Любомира и неразрывного лада. Раковины принимали этот дар как родной, удваивая свои невидимые труды.

После этого раковины не бросали обратно на глубину, а бережно укладывали в садки — плетёные из ивовых прутьев короба, которые крепились на дне затона на проточной, чистой воде. В этих заветных коробах, устланных чистым круглым голышом, мелкой галькой и белым речным песком, раковины жили в полной безопасности от речных раков и хищных рыб. Вода омывала их круглый год, кормила, и жемчужницы, не тратя сил на борьбу за выживание, ладно окутывали песчинки слоями перламутра.

Через несколько лет из такого садка отроки доставали крупные, идеально круглые жемчужины скатного сословия — те самые, которыми Забава расшила свои сафьяновые башмачки и которыми девицы-воспитанницы украшали свои очелья. Саму же раковину после этого бережно возвращали в её речную колыбель, сохраняя ей жизнь.

После полуденных трудов отроки цепочкой шли в мыльню, смывая трудовую усталость, а оттуда — в просторную столовую. Там те юноши и девы, чья Душа больше лежала к поварскому ремеслу, уже ладно накрывали на столы сытные яства. А так как этот ладный стан стоял глубоко в заповедном лесу, укрытый от чужих глаз ведовским щитом, его просторной столовой, лечебницей и жаркими мыльнями для юношей и отроковиц, все жители и служивый наРод удела мог свободно всем пользоваться. Уставшие после дальних дозоров егеря, лесничие и суровые боевые Рыкари садились за общие столы рука об руку с молодой сменой. Здесь, за общей чашей брусничного взвара и горячих пирогов, взрослые витязи делились с отроками ратным опытом и житейской мудростью, укрепляя Память Крови всего удела.

Окончив благостную трапезу, подрастающее поколение усадьбы переходило к делам РАзумным, что велись в читальне круг за кругом, складным да праведным рядом. Сначала отроки чинно садились за дубовые столы, бережно открывая берестяные свитки и тетради. Начинался уряд вещего слова: тонкие писала скользили по белому воску цер, бережно выводя обережные знаки древней Буквицы.

Каждый образ девы и юноши познавали глубоко, до самого корня смысла, просеивая столичную ложь и открывая истинную Память Крови своего Рода. Следом за словом шёл ладный, священный счёт, выстроенный строгим урядом: отроки дотошно учились сводить амбарные приходы пушнины и зерна, мерить Землю десятинами, ведать вес драгоценного скатного жемчуга и считать честную монету в купеческих калитах, дабы ни одна копейка удела не уплыла в чужой карман.

Каждый образ девы и юноши познавали глубоко, до самого корня смысла, просеивая столичную ложь и открывая истинную Память Крови своего Рода. Следом за словом шёл ладный, священный счёт, выстроенный строгим урядом: отроки дотошно учились сводить амбарные приходы пушнины и зерна, мерить Землю десятинами, ведать вес драгоценного скатного жемчуга и считать честную монету в купеческих калитах, дабы ни одна копейка удела не уплыла в чужой карман.

У дверей читальни тихо, стараясь не нарушать уряд, остановились седоусый егерь Лютобор и один из суровых боевых Рыкарей Всеволод, чья кольчуга ещё хранила тонкий запах лесной свежести после дозора. Они с улыбкой наблюдали, как бойко скрипят писала по воску цер.

Один из отроков, Мстислав, оторвался от расчётов амбарных книг, вытер лоб и, заметив старших, негромко обратился к наставнику:

— Дядька Всемысл, вот мы до каждой копеечки приход пушнины да зерна сводим, утаить ничего не даём. А ну как столичные купцы хитрым словом да бумагой обманной обведут? Ведь в Столице, сказывают, законы другие, путаные, чаромутные.

Наставник ласково усмехнулся в бороду, но ответить не успел — вперёд шагнул Лютобор, придерживая у пояса верный нож:

— А ты, отрок, на то и Разум свой точишь, чтобы сквозь их путаницу корень видеть. Столичный купец силён бумагой, пока ты её читать не умеешь. А как увидит, что наш отрок считает быстрее, чем тот лжёт, так сразу и спесь сойдёт.

Рыкарь утвердительно кивнул, обводя взглядом притихших юношей и дев:

— Истинно так. Меч защищает рубежи удела, а честный счёт да вещее слово Буквицы — его Душу и достаток. Если в калитах удела порядок будет, то и нам, витязям, будет чем щиты крепить да коней кормить. Память Крови — она ведь не только в бою, Мстислав, она и в ладном хозяйстве живёт. Если упустишь копейку удела — откроешь брешь врагу без единого выстрела.

Юноша шмыгнул носом, глаза его блеснули пониманием. Он бережно подровнял берестяной свиток и твёрдо ответил:

— Понял я, дядька Лютобор. Не уплывёт от нас копейка. Мы каждую десятину земли и каждую шкурку соболя так посчитаем, что никакой столичный мудрец не подкопается.

Всемысл одобрительно похвалил отрока:

— Добро речёшь, отрок. А теперь — возвращаемся к уряду. Нам ещё весовой устав скатного жемчуга до заката разобрать надо.

Завершался этот складный ряд тихим, сосредоточенным чтением. Обитель погружалась в вещий покой, пока Разум молодых отроков впитывал мудрость пращуров, записанную на древних харатьях .Едва солнце начинало клониться к закату, окончив этот стройный круг познания, возмужавшие юноши выходили на поляны постигать грозный боевой Спас, а отроковицы садились за рукоделье.

По решинию круга и согласию Ратибора, Братислав достойно оплачивал все труды артелей, ведь они приносили не малую монету в общий вклад.

5 Столичная ладья.

Раннее мартовское утро ворвалось в Заполотье птичьим гомоном и дурманящим ароматом оттаявшей дубравы. Весна в этот год стояла необычайно тёплая и душистая.На рассвете голубоглазая Забава первой тихонько проскользнула в покои Хранительницы. Очи Милавы уже были открыты — обе молодые женщины улыбнулись друг другу как родные сёстры.— Пора, лада моя, — тихо молвила Забава, поправляя обережные косы. — Рассвет встаёт, батюшка Ра поднимается.

Родмила уже на капище ушла.Милава степенно поднялась, поправляя белоснежную льняную рубаху, расшитую кружевной мерёжкой-строчкой. Тонкие пальцы Хранительницы коснулись разомкнутого серебряного кольца на правой руке, и такой же Светлый знак обережного союза блеснул на руке голубоглазой Забавы. Обе они, согретые праведной ЖАрой своих мужей, безмолвно обменялись вещим взглядом, мысленно славя батюшку Ра за чудо новой жизни, что вскоре должно было зародиться в их чревах.На подворье терема уже звенели уздечками кони.

Братислав, верный хозяин удела, вместе с князем Ратибором проверяли упряжь, а одиннадцать боевых Рыкарей, начистив кольчуги до зеркального блеска, чинно выстраивались в боевой ряд. Их внутренняя стража не ослабевала, но сегодня на суровых лицах витязей играли весенние лучи. Вся община — новые наставники, двенадцать выбранных купальских пар, повзрослевшие воспитанники из Обителей и Червонокровных Крестьян, приехавшие за вещими семенами, — выстроилась вслед за князем.

6 Въезд князя в Полоцк.

Въезжая в град, молодой Князь Ярослав и Милолика не могли скрыть глубокого удивления. Полоцк казался обычным городом по своим бревенчатым стенам и валам, но в самом воздухе его разливалось нечто дивное. Град был удивительно светлым, чистым и спокойным. Все горожане куда-то степенно спешили по своим делам, но на улицах — и это поразило столичного правителя пуще всего — не было ни одного нищего, калеки или беспризорного ребёнка, протягивающего руку за подаянием.

Люди были одеты в добротные, чистые одежды, а изо всех переулков пахло свежевыпеченным хлебом и искренней Ра-достью.Ярослав, привыкший к столичным трущобам, обернулся к наместнику:— Поведай мне, Вышата Братиславич, отчего у вас в граде нет нищих и попрошаек, как в Столице? Куда вы их дели? Вышата огладил кряжистую бороду и спокойно ответил:— Никуда не девали, княже. Просто в Полоцке каждый к делу приставлен.

Горожане твои налоги Столице платят исправно, в срок, ничего от казны не утаивая.— Это я ведаю, — утвердительно кивнул Ярослав. — Перед выездом сам все мытные книги проверил, оброка у вас копейка в копейку. Но больше-то платить некому! Отчего же люди не бедствуют? И почему они местному князю Ратибору дань не платят? — обратился Ярослав уже к воеводе Твердиславу.

Воевода почтительно, но твёрдо улыбнулся в усы:— А Ратибору подати наРода без надобности, княже. У Заполотья свои артели работают, гончарные цеха, медные да столярные кузни, да большие лесопильни. Отроки ведают богатый меховой промысел соболя, да из хрустальных речушек диковинный жемчуг достают, сафьяновые башмачки расшивают. Удел сам себя полностью кормит и содержит, в поборах с людей не нуждается. Поэтому и не скупятся богатые дворы беЗплатные угощенья выставлять на праздниках и гуляньях.

Наоборот, Ратибор городу помогать успевает. В этот момент над деревянными крышами Полоцка прозвучал чистый, звонкий металлический звон. Ярослав удивлённо вскинул брови:— А это что за набат? К какому обряду кличут?

— Это не набат, княже, — ласково ответила Милолика, сидевшая рядом. А Вышата Братиславич пояснил:— Это закончился урок в школьные, что Ратибор с Милавой открыли. Вся детвора высыпала на перемену — приветствовать своих благодетелей и батюшку Ра встречать. Сироты тамошние и все дети городан Буквицу учат и ремёслам обучаются, чтобы зрячими ЧелоВеками вырасти.

Проезжая дальше, к главной площади, Ярослав замер, увидев величественное деревянное здание с резными колоннами и теремными скатами, похожее на царские палаты.— А это чей дворец? Неужто Ратибор себе хоромы посреди града отгрохал?— Нет, княже, — ответил воевода Твердислав. — Это библиотека, сотворённая на манер Столицы, да только краше.

Сюда в свободный час любой горожанин, отрок или старейшина волен прийти — кому интересно учиться писать, читать да вещие свитки Буквицы познавать. А ещё в этих стенах местные артисты из наРода сами пьесы ставят, в местном театре играют, славя праведную ЖАру и преданность Расы. Ярослав молчал, глядя на этот Светлый мир, и в его душе зрело великое уважение к силе Ратибора и Милавы, сумевших без боярского чаромутия и угнетения сотворить на полоцкой земле истинный лад.

Княжеский поезд Ярослава и Милолики в сопровождении наместника Вышаты и воеводы Твердислава покинул чистые улицы Полоцка и направился в сторону Заполотья. Ярослав ехал молча, сурово хмуря брови. В его столичной голове никак не укладывалось, как удел Ратибора может процветать, не обирая наРод, да ещё и сирот кормить и библиотеки строить.

Внутри столичного правителя отчаянно боролись два начала: старая боярская закваска, требующая подчинения и дани, и зарождающееся уважение к силе вольного ЧелоВека. Дорога вывела их к вековой дубраве, за которой раскинулись угодья Заполотья. И тут Ярослав удивлённо придержал коня. Перед ним стояла глухая, непроходимая чащоба, бурелом и гиблое болото, окутанное серым туманом.

Но наместник Вышата лишь спокойно улыбнулся в бороду:— Не верь глазам, княже. Это девичий Морок рубежи держит. Нас ждут. В ту же долю времени туман со звенящим вздохом растаял. Морок, сотканный воспитанницами Обители, плавно расступился перед гостями, являя взору сказочный, ладный усадебный стан.

Перед Ярославом открылись вольные земли удела: уходящие к горизонту ухоженные конопляные и ржаные поля, чистые Обители, дымящие трубами кузницы, столярные мастерские, Сокольничий двор на опушке и зеркальная гладь речных затонов, где в ивовых садках зрели диковинные Жемчужницы. У широких ворот центральной усадьбы гостей уже встречали. На подворье, залитом весенним солнцем Ра, в безупречном и грозном строю замерли одиннадцать боевых Рыкарей.

Их кольчуги были начищены до зеркального блеска, руки спокойно, но твёрдо лежали на рукоятях тяжёлых мечей. Их внутренняя стража звенела сталью: витязи были готовы в любой миг либо преклонить колено перед мудрым гостем, либо вскинуть клинки и лечь костьми за свою землю, за Милаву и Ратибора, за Обители спасённых детей.

Вперёд вышли Хранители. Ратибор — молодой, статный красавец-князь, в чьих глазах горела праведная ЖАра, и харийская Хранительница Милава с сияющими очами цвета молодой хвои. По левую руку от них стоял верный Братислав и голубоглазая Забава, укутанная в расписной плат. На безымянных пальцах молодых женщин мягко поблёскивали разомкнутые серебряные кольца.

Молодой Князь Ярослав сошёл с коня, обвёл взглядом это могучее, Светлое воинство и сияющие покоем лица отроков. Он посмотрел на Рыкарей, готовых к сече, на Ратибора, державшего руку на поясе, и почувствовал, как кХа (Душа) его содрогнулась от этого изначального Света.

В груди столичного князя перехватило дыхание, а в голове закружилось от великого, вселенского лада, который ЧелоВек Расы построили на этой Семле. Ярослав сделал шаг вперёд, его суровое лицо разгладилось, и он открыто, по-человечески протянул руки навстречу Ратибору:— Вижу Истину, князь Заполотья.

Душа моя прозрела. Бояре в Столице лгали мне, пытаясь очернить твой удел, ибо сами погрязли во тьме и чаромутии. Ты сотворил здесь не бунт, ты вернул на землю Свет Расы Сияющих Ассов. Да будет между нами вечный мир и преданность! Ратибор твёрдо пожал руку столичного князя:— Добро пожаловать с миром, Ярослав. Боги видят твоё прозрение. Кони заждались, община готова — поехали с нами на капище к Богу Роду, встречать Новолетие.

Рука Ярослава сжала его ладонь, в сознании Ратибора промелькнула холодная, как сталь мысль: «Или я сделаю этот шаг и доверюсь зову предков, или здесь, на этой благословенной земле, прольётся кровь. И мы все костьми ляжем — и стар, и млад, и книжники, и воины, а правда всё равно останется за нами». Но страха не было.

Жгучая столичная ложь, годами отравлявшая разум, окончательно рассыпалась прахом перед лицом этой чистой, природной правды. Ярослав посмотрел в глубокие глаза Ратибора и ответил от всей души, открыто и твёрдо:

— Быть по-твоему, брат. Сердце моё спокойно, и дух зрит истину. Веди нас к Богу Роду, снимем же оковы морока вместе!

Великдень по нашему древнему Кону!

И вот наступил тот самый вещий, долгожданный миг. Весь огромный княжеский поезд — Ратибор и Милава, столичный князь Ярослав и Милолика, наместник Вышата, воевода Твердислав, Братислав и голубоглазая Забава, а за ними в безупречном строю одиннадцать боевых Рыкарей и сотни отроков из Обителей — чинно, по Кону, вступили на священную поляну.

Капище встретило наРод торжественной тишиной векового дубового леса. Посреди поляны высился могучий ликовый чур Бога Рода — первопредка всего сущего. А у самого его подножия лежал священный Камень Алатырь — бел-горюч камень, сердце земли и око Божье, на котором испокон веков держался весь мир Расы Сияющих Ассов. У Камня Алатыря их уже ждала Травница Родмила.

Шаг её был степенным, исполненным глубокого почтения к предкам. На вытянутых руках Родмила держала белоснежный, расшитый красными солнцами рушник-строчку с кружевной мерёжкой. На нём покоился пышный, ещё дышащий весенним теплом каравай, глиняный кувшин с густым овсяным киселём и горсть мочёных лесных ягод, сбережённых в погребах с прошлой осени. Бережно опустив дары на жертвенный Камень Алатырь, Родмила выпрямилась. Сложив три перста правой руки в знак верности небесному Кону, она твёрдо осенила себя Перуницей: коснулась чела, опустила руку на левое плечо, перевела к правому и запечатала у пупка — корешка жизни, прочертив в воздухе огненную Руну Силы.

Столичный князь Ярослав и Милолика затаили дыхание, глядя на этот чистый, лишённый серого налёта чаромутия Обряд. Над притихшим лугом, согретым первыми весенними лучами Батюшки-Солнца Ра, полилось чистое, грудное славление Травницы:— Роде Всевышний! Предку предков, исток жизни нашей и устроитель мира поднебесного! Прими требу сию, на священный Алатырь-камень положенную, от детей твоих, на земле Полоцкой живущих. Яви милость свою, укрепи корни наши, очисти помыслы и благослови все роды русичей на новое лето! Пусть колосится жито, пусть множится скот, пусть в домах наших царят лад, праведная ЖАра и преданность. Слава Роду Всевышнему отныне и до века! В ту же долю времени одиннадцать боевых Рыкарей разом вскинули к небу обнажённые мечи. Зеркальная сталь клинков поймала весеннее солнце, заставив поляну вспыхнуть ослепительным Светом. Воины, чья внутренняя стража никогда не засыпала, вложили в этот клич всю преданность своему Кону.

Вместе с Ратибором, Братиславом и всеми отроками они дружно подхватили:

— Слава! Слава! Слава!

Этот могучий, единый выдох сотен ЧелоВек, омыв свЕщенный Камень Алатырь, улетел прямо в Небесную Сваргу, растапливая последние остатки зимней стужи в сердцах людей. От этой чистой, звенящей радости, когда вселенское счастье накрыло Капище, у столичного князя Ярослава сладко перехватило дыхание в груди и закружилась голова — он окончательно понял, что отныне его Душа навеки связана с этим Светлым наРодом.

А рядом, у Алатыря, Милава с очами молодой хвои и голубоглазая Забава тихонько коснулись своих разомкнутых серебряных перстней, мысленно прося у Рода благословения на грядущее чадородие, дабы земля Заполотья прирастала новыми сильными Богинями и витязями Расы. Великдень и великое Новолетие вступили в свои законные, Светлые права.

После торжественного славления на Капище вся община чинно, по Кону, вернулась в Заполотье. Двери княжеского терема были распахнуты настежь, встречая своих чад Светлым уютом. В большой горнице ломился от праздничных яств огромный дубовый стол. К празднику Великдня палаты украсили по-весеннему: на столах дымилась запечённая в золе речная стерлядь, выловленная из чистых затонов, лежали горы пирогов с сочным конопляным припёком, вяленая оленина из заповедных лесов и ароматная пастила из сушёной лесной земляники. Вместо хмельных напитков туеса полнились хрустальной родниковой вОдой, настоянной на первых почках смородины, да молодой, сладкой берёзовицей.

Во главе стола, на самых почётных, резных княжеских стульях восседали столичный князь Ярослав и его супруга Милолика, чьи Души в этот день напитались Истинным Светом. По правую руку от столичной четы заняли места хозяева города — наместник Вышата Братиславич и воевода Твердислав.

Следом за ними сел Старший Рыкарь Радогост, а за его плечом один за другим расположились одиннадцать боевых Рыкарей в до блеска начищенных кольчугах. Их недремлющая внутренняя стража оставалась бдительной, но суровые лица воинов разгладились в Светлых улыбках.

По левую руку устроились хозяева Заполотья: молодой красавец-князь Ратибор и харийская Хранительница Милава с очами молодой хвои. Рядом с ними сидела умудрённая Травница Родмила,, а следом расположились молодые супруги — незаменимый хозяин удела Братислав и голубоглазая Забава, чьё негласное счастье согревало всю левую сторону стола. Чуть поодаль за этим же столом чинно сидели приближённые честные бояре и старейшины Червонокровных Крестьян, прибывшие из соседних уездов и новых обретённых деревень.

Обед прошёл в великой радости, ладу и согласии, оставив в сердцах, то самое чувство, когда каждому истинно хА-РА-шо. От этой чистой, звенящей радости у них сладко кружилась голова. Когда пиршество завершилось, настало время для самого главного дела Новолетия.

Ратибор поднялся со своего места и кивнул Братиславу. Тот вместе с подросшими отроками споро занёс в горницу тяжёлые берестяные туеса и тканые мешки, доверху набитые отборными, лоснящимися семенами.

В горнице воцарилась чуткая, уважительная тишина. Князь Ратибор обвёл взглядом старейшин Червонокровных Крестьян:— Ну что, братья, время будить землю пришло! Посему, как и было решено на зимнем совете, я делюсь с вашими родами сильными, вещими семенами конопли и жита из наших неприкосновенных княжеских закромов. Эти семена пережили зимнюю стужу у Нового Огня Коляды и вобрали в себя ярую праведную ЖАру.

Ратибор сам брал деревянный ковш и чинно, по справедливости, отсыпал долю каждому Роду.Первую долю вещих семян конопли князь отдал старейшинам новых Обителей на семистах тридцати десятинах, чтобы отроки засеяли поля — на крепкие посконные одежды, конскую упряжь для Рыкарей и питательное конопляное масло.

Тут же, перед лицом столичного князя, Ратибор обратился к сидящему за столом боярину Мирославу Всеволодовичу Верещаге. Молодой князь низко, с глубоким почтением поклонился ему:— Век не забудем твоей Светлой помощи, Мирослав Всеволодович. В самые тяжёлые дни, когда Обители наши только крепли, ты по велению сердца кормил наших отроковиц и юношей, делясь своим хлебом.

В память о добром деле, волей моей, вся будущая пенька с наших новых конопляных полей отойдёт купцу Жирославу Мыслятичу из Рода Гордятиных, что сидит здесь рядом с тобой. Продадим её Жирославу по самым низким, заветным ценам, дабы свил он из неё лучшие, неубиваемые канаты для полоцких ладей! Купец Жирослав Мыслятич Гордятин, услышав такое вещее слово, растроганно прижал руку к груди, в которой полыхала праведная ЖАра, и поклонился князю и Мирославу Всеволодовичу за такую великую честь и прибыток.

Вторую долю сильного жита получили Червонокровные Крестьяне из дальних пустошей, чтобы к осени закрома удела ломились от пышных караваев. Часть семян Ратибор передал боярам из соседних уездов, которые присягнули Светлому Кону, обязуясь беречь землю и не угнетать наРод поборами. Милава степенно писала на пергаменте, отмечая вещим узором букв каждую выданную меру и уговор с купцом Гордятиным, а Братислав тут же запечатывал мешки серебряной княжеской печатью.

Столичный князь Ярослав, наблюдая во главе стола за этим ладным, честным делением и тем, как Ратибор платит преданностью за сделанное добро, одобрительно кивал головой. Он воочию видел, как куётся великое и свободное будущее всей земли русов.

Пока в горнице чинно делилось заветное зерно на сев, Милолика тихонько поднялась со своего места и подошла к своей матушке, которая приехала на пир вместе с батюшкой Вышатом Братиславичем. Отойдя к уединённому окну, молодая княгиня горько, со слезами на глазах сообщила матушке свою сокровенную беду: никак не получается у неё понести дитя, хотя замужем они с Ярославом уже с ранней осени.

Серый столичный Морок, ядовитым туманом забивший палаты Столицы, не давал зародиться новой жизни в её чреве, глуша природные токи.Встревоженная матушка немедля побежала к мужу. Вышата Братиславич, выслушав весть, посуровел взглядом и, улучив момент, пока Ратибор отсыпал очередную меру конопляного семени, подошёл к столичному князю Ярославу.

— Княже, — тихо, но твёрдо молвил наместник. — Детинец полоцкий ныне стоит пустой, уряд в нём налажен, а у меня терем свой в самом Полоцке имеется. Переезжайте-ка вы с Милоликой жить к нам в Детинец. Семля у нас чистая, Морока тут нет, воздух дубрав силой полнится. Мы там к вашему приезду добрый ремонт сладим, хоромы обновим, чтобы молодая княгиня в ладу жила.

Ярослав, чья Душа только что прозрела на Капище, посмотрел на приунывшую супругу и сразу смекнул, какую великую заботу предлагает ему тесть. Столичный князь дал своё твёрдое согласие:— Быть по-твоему, отец Вышата. Сердцем чую — здесь наше спасение. Только надобно нам с Милоликой сперва воротиться в Столицу, уладить там неотложные дела правления да испросить на то дозволения и благословения у самого Великого Князя.

На том у очага и порешали. Милолика, услышав вещее слово мужа, от звенящего счастья чуть не прыгала от радости — ведь теперь она сможет гораздо чаще навещать любимых родителей, дышать чистым воздухом Расы и видеться со своими Светлыми соратниками, Ратибором и Милавой.

Лисия пустынь.

Когда вещие семена были ладно разделены между родами ЧелоВеков, столичный князь Ярослав и Милолика стали собираться в обратный путь. Ратибор, проявляя Светлую княжескую заботу, обратился к гостям:— Дорога до Столицы по рекам долгая, Ярослав. Прежде чем ладьи ваши поднимут паруса, предлагаю проехаться верхом по нашей Полоцкой земле, посмотреть, чем она дышит ранней весной.

А дабы княжна Милолика не утомилась в пути, отроки наши снарядили для неё удобный, мягкий резной возок с обережными наличниками. Ярослав с радостью принял это предложение. Княжеский поезд степенно двинулся по ухоженным дорогам удела. Ярослав, созерцая с седла вольные просторы, новые Обители и Червонокровных Крестьян, выходящих на первые весенние борозды, ещё раз прозревал душой от невиданной Светлой силы и праведной ЖАры, что напитала эту землю.

Одиннадцать боевых Рыкарей вызвались сопровождать гостей до самой пристани, но по возвращении витязи решили проверить дальние заставы и рубежи пограничной земли. Ярослав и Милолика добрались до пристани со всей стражей, а Боевые Жрецы-Рыкари углубились в глухую, заросшую чащу. Вдруг конские уши настороженно прижались: из глубокой лесной лощины донёсся далёкий, душераздирающий крик. Рыкари пришпорили коней, и вскоре перед ними, словно серые хищники среди болот, выросли высокие каменные стены. То была Лисья пустынь — так назывался тайный серый Затвор, скрытая от людских глаз укреплённая тюрьма служителей новой религии.

Крики за стенами становились всё отчаяннее. Не колеблясь ни мгновения, Рыкари с размаху ударили тяжёлыми боевыми булавами в кованые железные ворота — так, что затрещали вековые запоры. Когда напуганные прислужники отворили створки, взорам витязей открылась страшная картина.

Посреди грязного внутреннего двора высилась деревянная дыба, на которой безжалостно растянули совсем ещё юного отрока. Рядом, привязанный к позорному столбу, исходил кровью другой мальчишка — его нещадно секли плетьми.— За что чините лютые издевательства над малыми детьми? — грозно спросили Рыкари, сжимая рукояти оружия.

Угрюмый надзиратель, пряча глаза, пробормотал, что отроки эти были пойманы в ведовской ереси и кРАмоле, за то, что славили исконное солнце Ра. Услышав это, Рыкарь Ярополк шагнул вперёд и железной хваткой перехватил занесённую руку палача, вырвав окровавленную плеть. А Пересвет взмахнул мечом, перерубил верёвки и бережно снял измученного отрока с дыбы.

Едва дыша от боли, спасённые мальчишки прошептали воинам страшную правду:— Это ещё не всё... Там, под конюшнями, в зловонных земляных ямах, заживо гниют другие наши братья-отроки!

Лица Боевых Жрецов потемнели от праведного гнева. Обнажив клинки, Рыкари заставили слуг поднять тяжёлые настилы под навозными кучами и освободить всех замурованных в темноте детей. Когда последнего исхудавшего мальчишку вытащили на солнечный свет Ра, пришёл час расплаты.

Рыкари прекрасно понимали: если столичные служители новой религии прознают о разгроме Лисьей пустыни, то они сметут весь удел карательными полками. Действовать нужно было хитро, по уму, чтобы тень подозрения вообще не пала на усадьбу, а молодой Князь Ратибор остался чист перед столичным судом.

Обыскав каменные казематы, Пересвет наткнулся на припрятанный под полом кованый сундучок — серые душегубы оказались жадны и тайно подворовывали из пожертвований самой Столицы. Рыкари забрали золото на нужды спасённых сирот, а надсмотрщиков заставили острой костяной писалой вывести на бересте чистосердечное признание в краже казны и скрепя сердце поставить свои подписи.

После этого витязи сорвали с палачей серые одежды, оставив их в одном исподнем, и вышвырнули за ворота. Уряд Хранителей был точен: возвращаться к своим хозяевам душегубам теперь было смертельно опасно — те ни за что не поверили бы в рассказы о Рыкарях, а за пустую казну и признание на бересте, свои же с мучителей содрали бы с них шкуру.

Лишённые одежды и монет, бывшие надзиратели вынуждены были позорно бежать прочь из Полоцкой земли, прятаться по глухим лесам под чужими именами и до конца дней молчать, как рыбы. Для Столицы и всесильных служителей всё выглядело так, будто их верные люди просто обокрали Пустошь и сбежали в неизвестном направлении. Никаких улик, никаких «невинных мучеников», а верхушка выла от злости лишь на собственное вороватое племя.

Освобождённых, исхудавших отроков Рыкари бережно усадили на коней, укутав в свои тёплые воинские плащи. Боевое коло Хранителей развернуло коней и скорым галопом направилось прямиком в Заполотье — туда, где детей уже ждали Светлые палаты новой лечебницы, чистая столовая и мудрая забота Хранительницы Милавы и Травницы Родмилы.

Витязи привезли истощённых детей на саму окраину города Полоцка — ведь именно там, в Светлых бревенчатых палатах, принимали наРод лучшие знахарки уезда. На зов Травницы Родмилы туда спешно прибыл Жрец-Рыкарь костоправ Вечеслав, а вместе с ним — обученные отроковицы и искусные лекари.

Медлить было нельзя: детские утробы были отравлены ядом из зловонной навозной ямы. Вечеслав и знахарки взялись за самое трудное — спасение внутренних органов. Лекари бережно отпаивали мальчишек слизистыми отварами на семенах конопли и корне женьшеня, вычищая гнилостную отраву, а обученные отроковицы мягкими руками, напитав пальцы тёплым маслом, ладно правили детям животы, возвращая каждый орган на его природное, Светлое место.

Родмила окутывала палаты густым ароматом мяты и чабреца, возвращая покой в испуганные детские Души. Как только внутренний лад в телах мальчишек был восстановлен, Вечеслав повелел перевезти их за город, на дальнюю окраину удела Заполотье, где только-только открылись новые водные и грязевые Лечебницы.

Здесь, у чистых берегов заповедного озера Светлояр, детей ждало полное исцеление. Обученные отроковицы бережно укутывали иссечённые спины мальчишек тёплым сапропелевым илом, который поднимали со дна озера — этот вековой вещий ил мгновенно вытягивал остатки хвори и затягивал шрамы. После грязей детей переводили к живым подземным ключам под Смолистыми ярами.

Солонные купальни возвращали крепость мышцам, а родниковая железистая «Кислянка», бившая на опушке Берёзового раздолья, быстро возвращала здоровый румянец на бледные детские лица.

НаРОДная здравница у озера Светлояр ожила под весенними лучами Ра. На глазах у Родмилы и Вечеслава в уставших глазах спасённых отроков разгорался живой, преданный Свет Расы.

Сквозь прозрачную гладь протекавшей рядом реки Жемчужницы виднелись песчаные затоны с перламутровыми садками Садовода, с холмов Кленовой гривы доносился весёлый гомон отроков, собиравших первый весенний сок, а из глухого Барсова урочища долетал тихий, уверенный рык подрастающих алтайских лесных кошек. Загородный удел под невидимым щитом девичьего Морока полнился детским смехом и звенящей радостью. Наступало новое, сильное и чистое Лето Сияющих Ассов.

Глава 22 «Новоселье уЛицы и первые всходы»

Апрель принёс на Полотчину ласковые дожди и щедрое, ярое тепло батюшки Ра. Земля, напившись вешней влаги из лесных ручьёв, просыпалась с каждым днём всё быстрее. Спасённые из серого Затвора мальчишки в Лечебницах у озера Светлояр под приглядом Вечеслава и знахарок окончательно поправились. Они налили тела силой от живой «Кислянки» и уже вовсю помогали егерям на Сокольничьем дворе да кормили мальков в затонах небольшой речки, впадающей в Полоту.

Нарождающаяся уЛица у княжеской усадьбы звенела дружным стуком топоров. Братислав вместе с лучшими отроками-столярами Заполотья дорубал свой собственный, просторный терем.

Сосновые брёвна, заготовленные и высушенные за долгую зиму, ложились в венцы плотно, колено к колену. Пахло свежей сочной щепой, смолой и Светлым мужским трудом. Голубоглазая Забава чуть ли не каждый час прибегала на подворье, ласково поднося мужу и отрокам берестяные кувшины с прохладной берёзовицей. Милава с очами молодой хвои ходила рядом с названой сестрой, бережно придерживая подол льняной рубахи. Обе молодые женщины сияли особенным, заветным светом — чудо чадородия уже тихонько коснулось их чрев, и праведная жАра зарождающихся жизней наполняла их Души великим ладом.

Настал день, когда столяры подняли вехи и принялись ладить высокую, теремную скатную крышу. Братислав, подпоясав рубаху искусно расшитым поясом, сам взобрался на самый конёк кровли, чтобы уложить резное деревянное узорочье.

— Забава! Милава! Поднимитесь к нам, гляньте, какая ширь открывается! — весело крикнул сверху плечистый хозяин.

Девицы, легко ступая сафьяновыми башмачками по плотницким мосткам, поднялись на верхний теремной настил. Ратибор встретил жену под руку, обняв её за талию, согревая своей мужской преданностью. Встав на самом верху новой крыши, у самой синевы небес, они затаили дыхание. Отсюда, с высоты птичьего полёта, все новые земли десятин удела виделись как на ладони. Закружил тёплый весенний ветер, принеся аромат цветущего Берёзового раздолья и склонов Кленовой гривы.

Быстро спустившись к девицам, Братислав бережно, но крепко обнял Забаву со спины, уберегая её от весеннего сквозняка, и ласково положил свои широкие ладони поверх её рук на аккуратном, только недавно начавшем округляться чреве.— Ну как тебе наш новый терем, лада моя? — тихо, с тёплой гордостью спросил он, прижимаясь щекой к её золотым волосам. — Нравится ли простор уЛицы?

Сердце твоё больше не кручинится? Забава ласково откинулась на его надёжную, плечистую грудь, и её серебряное очелье с лунницами тихонько звякнуло у уха.

Она перевела взгляд на беЗкрайние изумрудные полосы конопли, что дружно тянулись к солнцу Ра.— Какая тут может быть кручина, Братислав? — голубые очи девицы светились преданностью и Светлым покоем. — Душа моя поёт, глядя на эту ширь.

Стоявшая рядом Милава, погладив бревно, восхитилась безкрайним далями :

— Истинный лад пришёл на эти земли, сестрица. Земля проснулась, силу наливает, и мы вместе с ней расцветаем. Гляжу на твой терем и верю: вырастут наши детушки под этими крышами крепкими да вольными, как эти вешние леса.

Ещё зимой, продолжала Забава, в княжеских палатах я только мечтала о своём очаге, а теперь столяры уже кровлю ладят. Наш первенец, хоть ещё и мал под моим сердцем, но родится уже под этой крышей, в истинном ладу. БлагоДарю тебе за твой великий, честный труд.

Братислав улыбнулся, и в его груди сильнее разгорелась праведная жАра:— Для тебя и для нашего зародившегося дитяти я готов хоть три таких терема срубить, Забавушка.

Главное, береги себя, пока пролeтье силу набирает, а к сентябрю наши палаты наполнятся детским смехом. Братислав, по молодецки препрыгнул через стропилу и поднялся наверх продолжив крыть крышу.

Встав на самом верху потолка, у самого синего небес, они затаили дыхание. Отсюда, с высоты плотницким кружевов, все новые десятины удела виделись как на ладони.

Голубоглазая Забава осторожно присела на свежую, пахнущую смолой сосновую плаху и ласково опустила ладонь на свой аккуратный, только недавно начавший округляться живот. Прошло всего три с половиной лунных круга с их полуденного Любомира на Коляду, и новая жизнь внутри неё только набирала свою весеннюю силу.— Гляди, Милава, сестрица, — тихо, со Светлым придыханием молвила Забава, поправляя разомкнутое серебряное кольцо на безымянном пальце. — Отсюда, сверху, улица наша кажется такой родной, будто мы веками здесь жили.

В зимнюю пору в княжеском тереме я робко открывала тебе сердце, кручинясь о Братиславе, а сегодня отроки уже кровлю нашего собственного терема ладят. Сердце моё звенит от лада.

Милава степенно подошла ближе, легко ступая сафьяновыми башмачками по плотницким мосткам. Она бережно придерживала обеими руками свой по-настоящему круглый, тяжёлый живот под просторной льняной рубахой — дитя, зачатое в благодатную пору осеннего равноденствия, росло под её сердцем уже шестой месяц и вовсю перекатывалось, напоминая о скором июне. Очи Хранительницы цвета молодой хвои ласково и зряче посмотрели на названую сестру:— Истинно так, Забавушка. Земля приняла наше Семя, и дубравы Заполотья ожили. Твой первенец родится под этой крышей в сильной, свободной Семле, не зная страха и серого оморока Столицы.

Милава перевела взор на беЗкрайние изумрудные полосы конопли и жита, что дружно пробивали тёплую чернозёмную выправку у реки:— Зришь, как ПРАведная наша кРАмола дала лучшие всходы? Мужья наши трудятся на совесть, отроки вылечились в лечебницах у озера Светлояр, а Родмила уже готовит ведовские травы к нашим срокам.

Скоро, совсем скоро сентябрь, огласит эти горницы первым детским плачем. Моя доченька и твой статный сынок, который придёт чуть позде, пойдут в этот мир рука об руку, как и мы с тобой делим утренние хлопоты.

Забава поднялась, ласково обняла Милаву, стараясь не прижиматься слишком сильно к её большому чреву, и обе девицы Светло улыбнулись Батюшке Ра, чувствуя, как праведная ЖАра зарождающихся жизней наполняет их Души великим покоем.

Милава ласково погладила свой большой, округлый живот и невзначай, с тёплой улыбкой добавила:— А помнишь, Забавушка, как прошлой осенью, следом за нами, сыграли скромную свадьбу старший сын Твердислава Светополк и Дарина, дочка купца Жирослава Гордятина?

Свадьба у них была тихая, без столичного шума. Отец Твердислав выделил родовой удел неподалёку у реки — он, конечно, не такой просторный и большой, как наше Заполотье, но живут молодые в великом согласии, дружно да счастливо.

Забава удивлённо и радостно округлила свои голубые очи:— Неужто и Дарина на сносях, Милава?

Хранительница зряче посмотрела в чистое синее небо и тихонько, заговорщицки приложила палец к губам:— На сносях, лада моя, под самым сердцем дитя носит. И родит она тоже скоро, аккурат в начале лета. Я по вещему харийскому току крови чувствую — крепкая, здоровая доченька у них будет, будущая кружевница и берегиня их рода.

Но для них двоих это пока великий секрет, пусть Батюшка Ра сам явит им эту радость в свой поКонный срок. Забава светло улыбнулась, согретая этой вестью, и девицы, обнявшись, продолжили созерцать изумрудные всходы на беЗкрайних полях улицы, чувствуя, как вся Семля вокруг наливается новой, чистой силой жизни.

Продолжалось строительство и у Смолистого яра, где по утренней заре уже звонко звенели топоры — то закладывались новые артельные палаты по решению вещего Круга. Ратибор и Братислав рассудили по высшему Кону: всё золото, изъятое Рыкарями из тайников разгромленного серого Затвора Лисьей пустыни, должно быть немедля пущено воблаго Семли и на созидание новой жизни. Строить решили с умом и по строгому Разуму, недалече от лесных выгулов.

Праведное строительство удела крепилась созиданием: прямо у подножия Смолистых яров, где на солнечных склонах паслись мохнатые великаны-верблюды и пушистые ламы, заложили фундаменты нового Светлого городка. Мастера и повзрослевшие отроки трудились слаженно, но не забывали про ученье и Спас, чтобы к золотой осени, когда дубравы Заполотья оденутся в багрянец Туесеня, весь этот хозяйственный узел стоял срубленным на века

Рядом с Молочным цехом распахали вольные огороды, где весной, как только сошёл снег, первыми посадили сочный щавель и раскинули бескрайние гряды богатырской капусты. Тут же, на самых солнечных припёках у Смолистых яров, девицы-отроковицы насадили великое множество чеснока и дикого лесного лука, что первыми пробивались сквозь талые воды, неся в своих зелёных стрелах очищающую силу Батюшки Ра. Но пуще всего радовал взор заветный лук-«деточка», бережно высаженный отроковицами с Забавой и Любавой. Этот лук разрастался под Семлёй целыми дружными пучками и гнёздами, являя Человеку живой образ многодетной, крепкой семьи.

Голубоглазая Забава, аккуратно придерживая рукой свой аккуратный, наливающийся весенней силой живот, тоже была тут, ласково подсказывая младшим отроковицам Коны пашни. Любава, подмечая, как одна из молодых девиц трудилась от всей души, не жалея сил и бережно укладывая каждую луковку в тёплую борозду Семли, ласково улыбнулась и позвала её к навесу испить целебного взвара из лесных ягод и чабреца вместе с ними.

Уставшая отроковица с радостью поспешила к кувшину. Но стоило девице взять глиняный сосуд и вывернуть кисть, собираясь налить напиток в чашу через руку, как Любава немедля, но очень мягко перехватила её ладонь:— Постой, лада моя, — тихо, со светлым ведомом промолвила жена казначея — Не гоже через руку взвар наливать. Когда кисть изворачиваешь, поток жизни на противосолонь ломается, и чистая вода в чаше мёртвой становится, хвори в утробу несёт.

Наливать надобно только прямо, открытой дланью к Батюшке Ра — тогда в напитке и сила Рода удержится, и здрава великая телу будет. Отроковица удивлённо открыла очи, поблагодарила Любаву за зрячую науку и перелила взвар правильно, прямо. Освежающий целебный напиток вернул девицам бодрость, а праведная ЖАра разбуженной Семли напрочь выжигала остатки усталости.

Уже в мае отроковицы собирали эти сочные, пахнущие весенней свежестью зелёные пучки. Черемшу, чеснок и лук-«деточку» мелко крошили в дубовых мисках, отправляя в жаркие печи.

Так же девушки Обителей ведали и капустный Кон. Ранним летом, как только нижние тёмно - зелёные листья набрали силу и тяжело лежали на сырой земле, девицы их тут же бережно срезали. Медлить с этим было нельзя, иначе лист мог загнить и навредить всему нарождающемуся кочану. Чуть позже девицы обрывали листья во второй раз — уже для того, чтобы Батюшка Ра ласково прогревал обнажившееся капустное сердце и кочан наливался плотной, Отроковицы ведали исконный кулинарный Кон: если томить в чугунке сочное зелёное крошево из первых капустных листьев, щавель и ароматный лук, да добавить туда добрый кус сочного лесного мяса — дикой оленины или жирной веприны — получались наваристые, густые заполоцкие Щи, от которых ложка стояла и дух Рыкарей звенел. Если же в то же самое зелёное крошево и мясо девицы крошили исполинскую, налитую багряным соком Семли свёклу — чугунок вспыхивал огненным цветом, и рождался великий вещий Борщ.

Но и была другая свёкла сахарная, Семля, согретая любовью вольного наРОДа , рожала эту свёклу такой невиданной, исполинской величины, какую земной ум даже представить себе не мог. Эти свёклы наливались ярым соком до размеров огромных кадок!

Когда приходила пора собирать урожай, то в одну тачку помещалось всего две свёклы, а третья свёкла на тачку уже просто не влезала, настолько огромной она была. Эти исполинские плоды отроки споро рубили топорами, а девицы укладывали в огромные глиняные корчаги и часами томили в жарких печах, вытапливая густой свекольный сироп и сладкую репную патоку, на которой после выпекали куличи для детей.

От этого целебного горячего яства и борщей у спасённых отроков мгновенно очищалась кровь, пропадали болезни от сырых застенков тюрем пустыни, а на бледных детских лицах расцветал здоровый румянец.

Рядом, в тенистых буреломах Кленовой гривы, егеря тоже радовались знатному уряду: за тёплое лето пушистые котята снежного-нежного барса, рождённые ещё той осенью на великой Белухи и привезённые в Заполотье, заметно подросли, окрепли и налились силой. Охотничий инстинкт диких кошек просыпался как надо, и голодными они в заказнике точно не оставались.

Весь лес шумел от новой жизни: за лето благородные олени и грациозные косули принесли знатное потомство. Взрослые олени были для барсов слишком крупными да опасными, а вот богатый приплод косули, кабарги и диких коз, пришёлся молодым хищникам как раз по зубам! Юркие лесные обитатели, вольно плодившиеся в чащобах, стали для подрастающих снежно-нежных барсов идеальной школой охоты, удерживая тот самый вещий звериный лад, где всё устроено по справедливым Конам природы, не мешая ЧелоВеку.

И к осени у Смолистых яров поднялись величественные бревенчатые палаты. В самом центре выросла просторная Прядильно-Ткацкая артель с высокими цехами для станков, Жилые светлицы для ЖенЧин и мужчин, а также читальни-прядильни, где под весёлые песни пряли невесомую пуховую нить, а во время отдыха и по праздникам плясали и водили ха-Ра-воды.

Рядом с ней споро срубили огромные, крытые тёсовыми крышами сеновалы: за лето повзрослевшие отроки заготовили горы душистого лесного сена, уложив его под самые навесы, чтобы зимой корма были под рукой, прямо у верблюжьих кормушек. Здесь же поднялись добротные небольшие терема для егерей и тех воспитанников Обителей, кто ухаживал за пушистыми стадоми. Избы поставили и для тех отроков, кто за лето создал свою крепкую семью.

Но пуще всего Батюшку Ра радовал новый, пахнущий парным теплом Молочный Цех. Отроковицы из Обителей, бережно подоив мохнатых бактрианов, немедля несли жирное целебное молоко в прохладные дубовые палаты.

Там, в глиняных крынках и чашах, рождались дивные, невиданные доселе на Руси яства: крепкие янтарные сыры, созревавшие на кедровых полках; густое, томящееся часами в печах топлёное молоко с толстой золотистой пенкой, которые сливали в крынки заливали жиром и опять сверху наливали топлёное молоко, пока не получалось несколько рядов; и тот самый покалывающий язык белый нектар-чал, заквашенный по заветам северных кочевников, от одного глотка которого бледные сироты и раненые Рыкари мгновенно наливались богатырским здравием!

Чуть поодаль у озера Светлояр шумели детским смехом новые садики, школярни и читальни, а костоправ Вечеслав принимал наРод в Лечебницах. Купец Жирослав Мыслятич Гордятин, Ратибор и Братислав, прибывшие к Смолистым ярам с первыми осенними ветрами, только диву давались такой как все ладно и разумно: шерсть, молоко, сыры и сено — всё было собрано рука об руку, в идеальном порядке.

Жирослав Гордятин, зачерпнув деревянной ложкой густой, пенистый чал из дубовой кадушки, причмокнул губами от завидного вкуса, и очи купца загорелись весёлым азартом:— Ой, Княжич, ой, Братислав! Ну и диво вы тут сотворили!

Да за один этот покалывающий нектар заморские гости, и знать из Столицы золотые куны горстями выкладывать станут. А одеяла верблюжьи? Плотные, лёгкие, тёплые! Позволь мне, Братислав, всю первую партию пуховых свитеров да сыров на свои ладьи забрать? По Кону сочтёмся, обижен удел не будет!

Братислав степенно улыбнулся, поправляя расшитый тканый пояс, и посмотрел на Ратибора:— Забрать-то забирай, Жирослав, да только помни наш уговор с тобой. Первая доля тёплых валенок, носков да свитеров — ратникам и Рыкарям на дальние заставы, чтобы в зимнюю стужу рубежи крепко держать. Молоко и чал — малым сиротам в Обители да хворым в Лечебницы Вечеслава. А вот избыток, что от праведного сытного уряда останется, весь твой. Вези в Столицу, торгуй по чести, пусть тамошний наРод видит, как процветает вольная Полоцкая Семля!

Ратибор ладно положил руку на плечо соратника, окинув взором шумящий жизнью городок у яра. — Истинно так. Казна наша теперь не мёртвым грузом под замками лежит, как у серых воров, а в живое дело обращена, силой Семли прорастая.

Вот оно, наше истинное рукотворное Беловодье, Жирослав. Будем крепить его круг за кругом!

Глава 23 «Возвращение Милолики в Детинец»

Пока в Заполотье молодые супруги ладили конёк новой кровли, а Семля-Матушка приумножала изумрудные всходы, вещие вести пришли и из самого Полоцка.

Молодой столичный князь Ярослав полностью уладил все дела в Столице. Великий Князь, видя непреклонную и твёрдую волю сына, а также исправный оброк, текущий из Полоччины копейка в копейку, дал своё высшее родительское согласие и благословение на переезд четы. Ярослав и Милолика без сожаления покинули душные каменные палаты Столицы, оставив позади серый морок и чаромутие новой религии.

В самом же полоцком Детинце за эти весенние месяцы закипела слаженная работа. По уговору с наместником Вышатой Братиславичем, лучшие полоцкие отроки-столяры и зодчие провели в пустующих княжеских хоромах знатный, добротный ремонт.

Они выскоблили добела вековые бревенчатые стены, обновили резные наличники, расписали потолки обережными солнечными знаками и застелили полы свежими, пахнущими лесной хвоей половицами.

И вот, под ярыми лучами майского солнца Ра, богатая ладья причалила к полоцкой пристани.

Ярослав и Милолика вернулись в Детинец — обновлённый, просторный и залитый чистым Светом.

Едва сойдя на землю уезда, Милолика глубоко, всей грудью вдохнула целебный воздух дубрав, чувствуя, как отступают последние остатки столичного дурмана.

Замужем за Ярославом она была с ранней осени, но зачать дитя в душных палатах Столицы им никак не удавалось — серый морок и ядовитый туман чужаков глушили природные токи.

И лишь когда Милолика приехала на Полоцкую Семлю на вещий праздник Великдня 21 Марта, чистый Свет Расы разрушил чары, и молодая княгиня благополучно понесла под сердцем младенца! Праведная ЖАра новой, сильной жизни наполнила её чрево великим ладом.

Теперь Ярослав окончательно понял, от какой страшной беды уберёг он свою ладу, приняв в мае решение навсегда покинуть Столицу и переехать в Детинец. Ведь оставаться там беременной княгине было смертельно опасно: серые хищники и лукавые книжники Столицы, погрязшие во лжи, почуяли бы чистую Душу будущего наследника Расы Сияющих Ассов и опутали бы её зловещим невидимым Мороком.

Переезд в Полоцк спас их Род. Под защитой лазуревого щита Полоччины, в ладном обновлённом Детинце под мудрым приглядом любящих родителей, Милолика могла спокойно вынашивать дитя всю оставшуюся весну, лето и осень.

Её заветное женское бремя должно было подойти к благодатному финалу в декабре, когда младенец Солнце-Коляда огласит мир рождением их статного богатыря-сына — строго по вещему Кону Богов.

Сакральное рождение и вести из Столицы

Рожали ладно, по древнему ведому. Мудрые бабки-повитухи и Травница Родмила постоянно были рядом. Обе девицы сыграли свои свадьбы в один и тот же вещий день — двадцать первого сентября, на благодатный праздник Туесеня. И надо же было такому случиться по уряду природы, что и к Родильной Бане они пришли рука об руку!

Подарить новую жизнь — дело светлое, а для тех, кто рожает впервые — неизведанное. Однако весь страх улетучился, стоило девушкам взглянуть на хлопоты травницы Родмилы и опытных бабок-повитух. Эти женщины отлично знали своё дело и приняли уже не одни роды в округе. Милава и Дарина окончательно успокоились и тихонько спросили у Родмилы, что им делать.

— Голубицы мои, вы приляжьте пока в предбаннике, там не так жарко, подышите глубоко, — отозвалась та.

В воздухе носились ароматы луговых цветов и духовитых настоев целебных трав. Когда накатывали сильные схватки

Когда накатывали сильные схватки, рожениц бережно водили под руки по лужайке напротив баньки: водили посолонь — по солнцу — для зазывания новой Души из Сварги, и противосолонь — дабы отпустить старое, открыть земные врата. При лютых болях в пояснице девиц укладывали на тёплые, прогретые полки, а бабки мягкими движениями растирали крестец целебными мазями, помогая костям таза вольно и без надрыва расходиться, выпуская младенцев на Свет Ра.

Время приближалось к полудню, когда солнце Ра уже стояло высоко и озаряло все десятины благодарного удела, баня огласилась звонким детским плачем. Всё случилось по высшему ладу: у харийской Хранительницы Милавы и князя Ратибора родилась ладная дочь со светлыми, как небеса очами — будущая зрячее дитя и Хранительница удела. У синеглазой Дарины и Светополка тоже родилась синеокая дочь, будущая кружевница и берегиня обоих родов.

Сразу после родов обе молодые матери ушли в свЕщенный сорокадневный Повивальный затвор. Ратибор и Светополк неукоснительно чтили этот Кон: девицы отдыхали в просторных, залитых солнцем палатах терема, не касаясь никаких забот в теремах. Им только бережно приносили кормить младенцев.

Бабки-повитухи каждый день ладно правили им животы, утягивали чресла прочными холстами, поили очищающими отварами травницы Родмилы и катали по заветным телесным точкам и суставам целительные шарики из ладного сапропелевого ила озера Светлояр и пчелиного воска, вытягивая остатки болей и возвращая костям прежний уряд. Здравие молодых матерей было сохранено полностью.

Весь Полоцк и Заполотье не просто радовались — они звенели, пели и грохотали от чистой вселенской радости! Раса Сияющих Ассов прирастала новой, чистой кровью в самый разгар благодатного лета, и отмечали это чудо с невиданным, богатырским размахом.

Едва весть о рождении двух девиц облетела уезды, на крепостных валах Полоцка и кузнечных подворьях Заполотья рявкнули кованые мастера Твердислава громобои и огненные потиши! Мощный, раскатистый салют сотряс синие небеса распугивая тучи и возвещая всей земле русов о великом торжестве.

Прямо на улицах города и вдоль усадебных дорог все Червонокровные Роды дружно выставили и накрыли беЗконечные дубовые столы. Гуляли всем миром, от мала до велика! Из кладовых тащили горы пышных караваев, из погребов запечённых колбас, бочки брусничного морса и янтарной сурицы.

Хоть Светополк и Дарина осенью поженились просто и скромно, зато рождение чада община отгремела так, что земля ходила ходуном!

В Обителях спасённые отроки, позабыв про недавние хвори, на радостях изо всей силы выдували весёлые, задорные лады в дуделки и голосистые сопелки, увлекая наРод в пляс.

Над Полоцком покатился могучий, праздничный гул — то известили удел о рождении первенцев! Одиннадцать ратных рыкарей в начищенных до блеска кольчугах победно взметнули мечи к полуденному солнцу Ра и дружно, во всю богатырскую мощь, завели заздравные песни.

Каждый из этих одиннадцати витязей по вольной воле и зову сердца выбрал свой гордый путь ратной славы и недремлющей стражи. И радовались они на пиру от всей души, с ярой мужской силой: шутили, залихватски смеялись, подхватывали малых отроков и бережно качали их на своих крепких коленях.

Парнишки от такой чести так и сияли, восторженно трогая рукояти тяжёлых мечей и мечтая поскорее вырасти такими же сильными защитниками удела. Великое и свободное будущее всей земли русов праздновало свою победу — жизнь была защищена и прославлена по высшему Кону!

Пролетье катилось своим благодатным, солнечным чередом. Пока Милава и голубоглазая Дарина дохаживали последние дни своего сорокадневного Повивального затвора, убаюкивая маленькую княжну со светлыми, как небеса, очами и ладную синеокую берегиню кузнечного Рода, в самом граде Полоцке зажёгся ещё один Светлый семейный очаг.

Молодой, невероятно смышлёный счетовод удела Радим, который в прошлые зимы усердно помогал боярину Мирославу Всеволодовичу и Братиславу вести мытные книги да дотошно вычислять каждую десятину, сыграл ладный Любомир.

В жёны он взял чистую девицу Любаву, которую выбрали Небеса в купальскую ночь. Всем миром на одной из чистых, расширяющихся улиц города молодым срубили новый, просторный терем. Молодой счетовод вёл дела настолько честно и прозрачно, что ни одна копейка налога для Столицы не терялась, но и наРод местный никогда не обирался лишним побором.

Всё у него в свитках сходилось буква к букве, зёрнышко к зёрнышку. Именно в эти дни столичный князь Ярослав и княгиня Милолика в очередной раз посетили Полоцк. Проезжая в богатом резном возке по городской улице, Милолика приметила новый, пахнущий свежей сосновой смолой терем. У резного крыльца стояли молодые супруги:

Радим бережно придерживал за руку свою Любаву, одетую в нарядный, сарафан, и оба они со светлой улыбкой кланялись княжескому поезду, встречая молодых князей. В их глазах не было рабского страха — только достоинство, лад и преданность.

Ярослав придержал коней и подозвал наместника Вышату Братиславича:— Поведай мне, Вышата, чьи это палаты? И кто этот статный юноша, что так зряче смотрит на нас? — Это наш главный счетовод, княже, — с гордостью ответил наместник. — Его умом и писалом держится весь порядок в полоцких артелях, гончарных цехах и кузнях. Он вместе с Братиславом в Заполотье все книги выправляет. А рядом — Любава, молодая жена его.

Только новоселье отпраздновали. Ярослав, помня, как идеально сошлись все налоговые книги перед его весенним выездом из Столицы, утвердительно кивнул. Ему в Столице до смерти надоели вороватые боярские мытники, вечно утаивавшие казну. Князь сошёл с коня, подошёл к крыльцу и твёрдо положил руку на плечо удивлённого, но стойкого юноши:— Зрю твой труд и честность мытник.

Столице и всей Полоцкой земле нужны такие зрячие умы, коих не застилает серебряный морок. Волей моей и указом Столицы отныне ты поднимаешься в самый высший чин — нарекаю тебя Главным Казначеем и Хранителем Податного Лада всего удела! Будешь сидеть на советах по правую руку от Вышаты и Твердислава.

Счетовод и Любава низко, с глубоким уважением поклонились Ярославу и Милолике. В их грудях разгорелась праведная ЖАра от такого признания. Теперь, когда казна Полоцка и Заполотья обрела такого могучего и честного стража, удел стал ещё крепче. Княжеский поезд двинулся дальше, к воротам усадьбы Ратибора, увозя Ярослава к новым Светлым беседам. А в Полоцке на одну сильную, высоко поставленную семью Расы Сияющих Ассов стало больше.

Забава на пороге деторождению. Пока княжеский поезд увозил Ярослава и Милолику к воротам усадьбы Ратибора для новых Светлых бесед, в самом Заполотье время катилось своим благодатным, солнечным чередом. Июль принёс в удел спелую лесную ягоду и знойный покой.

А вслед за знойным июлем на Полоцкую землю пришёл благодатный август — Серпень -месяц, время великой страды и щедрых даров Семли-Матушки.

Под ярыми лучами батюшки Ра беЗкрайние поля Заполотья, засеянные весной заветными семенами, налились густым, звенящим золотом.

Червонокровные Крестьяне вместе с повзрослевшими отроками из Обителей вышли на первую жатву, сжимая в руках острые, калёные серпы из кузницы Твердислава. Хоть в обычные месяцы все праведные труды завершались строго до трёх часов, в страду уряд поменялся: ради спасения хлеба, Братислав с согласия Князя оповестил артели, что трудиться будут до пяти часов полудня. Все понимал, не то жито, что хорошо в поле, а то что в сусеках.

Труд кипел дружно, ладно, без изнурения сил. Вещее жито дало невиданный, богатый урожай — зерно ложилось в закрома крупное, чистое, лоснящееся праведной ЖАрой. А новые поля огласились весёлым гомоном: там собирали сильную посконную коноплю на крепкие одежды, конскую упряжь для Рыкарей и заветную пеньку для неубиваемых канатов купца Жирослава Мыслятича Гордятина.

В новом просторном темере, укрытом прохладой августовских дубрав, голубоглазая Забава дохаживала свой восьмой лунный круг. Чрево её налилось предвечной силой Рода. Братислав, возвращаясь с полей, бережно приносил своей ладе полные туеса спелой, истекающей сладким соком брусники и ежевики, что собирали девицы-воспитанницы вдоль лесных опушек. Наступал заветный рубеж лета и осени. Весь удел, сытый, сильный и сплочённый великим РАзумом, замер на пороге благодатного сентября, когда золото Туесеня должно было принести Заполотью рождение её статного богатыря-сына.

И вот наступил великий сентябрь — вещий праздник Туесень. Золото осени разукрасило вековые дубравы Заполотья, а амбары усадьбы ломились от собранного в Серпень-месяц богатого урожая. Но главным урядом этого дня стало рождение новой жизни.

Ровно через девять лунных кругов после декабрьской Коляды, когда первые утренние лучи Батюшки Ра коснулись резного конька нового терема, голубоглазая Забава почувствовала, что её заветный срок пришёл. Братислав, бережно подхватив жену на руки, скорым шагом отнёс её на окраину усадьбы — к той самой Родильной Бане у реки Полоты, где в начале лета разрешились от бремени Милава и Дарина.

У самого порога их уже встречали травница Родмила и бабки - повитухи. Братислав, хоть и был крепким воином, сейчас заметно робел, бережно прижимая к себе жену.

— Ну, полно, сокол, не тужи, — ласково, с теплотой проговорила Родмила, забирая Забаву из его рук. — Дальше — наше, женское дело. Ступай к реке, умойся студёной водицей да помолись Богам о здравии супружницы.

— Береги её, матушка, — тихо выдохнул Братислав, напоследок заглянув в глаза притихшей Забаве, и послушно отступил.

Тяжёлая дубовая дверь закрылась, отсекая тревоги внешнего мира.

Внутри всё дышало чистым теплом, пахло сушёным чабрецом и мятой. Травница Родмила и мудрые бабки-повитухи уже были наготове. Рожали ладно, по незыблемому ведому Расы. Когда схватки накатывали ярой волной, Забаву нежно водили под руки посолонь — по ходу солнца, призывая сильную, зрячую Душу из небесной Сварги.

При сильных болях в пояснице повитухи укладывали девицу на прогретые сосновые полки и мягкими движениями растирали крестец заветными мазями, помогая костям таза вольно расходиться, без надрыва выпуская младенца на Свет.

Братислав места себе не находил под окнами. Он то мерил шагами лужайку, то замирал, вслушиваясь в каждый шорох. Рядом верными стражами стояли верные родимичи.

— Полно шаг печатать, друже, — добродушно гудел кузнец, ухватив его за плечо тяжёлой ручищей. — Родмила ведающая знахарка, дело своё крепко ведает

— Знаю, — глухо отзывался Братислав, всматриваясь в полуденную высь небесную. — А всё одно душа наружу рвётся.

— На то ты и муж, чтоб за ладу свою сердцем болеть, — степенно промолвил воевода Твердислав, оглаживая окладистую бороду. — Гляди, Ра-солнце в самую маковку неба поднялось. Добрый знак для первенца.

Из родильной бани тут же раздался мощный, богатырским крик. Братислав замер. Растроганно прижав сильную руку к груди, в которой полыхала праведная Жара, он низко поклонился небесам за великий дар. Всё случилось по высшему Кону: у него родился статный, крепкий богатырь-сын — будущий сильный пахарь, зодчий и верный витязь удела!

Ратибор первым крепко, по-мужски обнял соратника за плечи, а взрослый воевода Твердислав громогласно объявил на всё подворье:

— Родился новый ЧелоВек! Род Братислава прирос силой!

В самый полдень, когда солнце Ра поднялось в самую высь, Даровано ему небесами

ЧелоВека на весь его долгий век. Пусть же пройдёт этот отрок свой земной путь честно и славно, отмерив на земле полный Круг Жизни — все сто четырнадцать лета, в здравии тела и ведовстве духа!

Соратники одобрительно загудели, подхватывая вещее слово воеводы. Все знали: уйти из жизни раньше этого срока, не испив до дна отпущенное Богами время — всё равно что прервать песню на полуслове. И новому витязю удела предстояло исполнить свой долг перед Родом сполна.

Едва свершилось великое таинство, как для Забавы началось время сокровенной тишины — её законный сорокадневный Повивальный затвор. Братислав свято чтил этот Кон чистоты и не позволял мирской суете потревожить покой любимой. В просторных, залитых солнцем палатах нового терема молодая мать была полностью ограждена от любых хозяйских хлопот. Всё её время принадлежало лишь сыну и восстановлению сил.

Мудрые повитухи неотлучно оберегали лад в её покоях. Ей бережно приносили младенца для кормления, а каждый день начинался с особых обрядов здравия: знахарки ладно правили Забаве живот, убирая усталость, поила её теплыми очищающими взварами из лесных трав.

Чтобы вернуть телу былую лёгкость, они мягко катали по уставшим суставам целительные шарики, слепленные из пчелиного воска и сапропелевого ила священного озера Светлояр. Такая забота бережно хранила природную красоту, здравие и вещую силу молодой берегини.

За благодатным сентябрьским Туесенем, принёсшим в удел рождение статного богатыря-сына Братислава и Забавы, время покатилось дальше по Сварожьему Кругу.

Осень мерно догорала багрянцем и золотом, уступая место первому дыханию стужи.

Ноябрь принёс на Полотчину затяжные дожди и колючие утренние заморозки, а вслед за ним на землю уверенно спустилась белоснежная зима. Но народ полоччины не боялся длинной и холодной зимы, в амбарах, закромах и сусеках было запасено достаточно всего, что необходимо для суровой зимы.

Пушистый, искрящийся ковёр укрыл сопки Заполотья, сковал хрустальным льдом затоны реки Жемчужницы и заповедное озеро Светлояр, погружая весь огромный удел в состояние тихой, сосредоточенной внутренней силы.

Время неизбежно двигалось к великому декабрю — к Зимнему Солнцестоянию и празднику Коляды, когда молодое Солнце должно было родиться вновь, знаменуя поворот на лето. Но в этот год весь удел Хранителей и ладный полоцкий Детинец ждали декабрьских дней с особым, трепетным волнением. Круг чадородия подошёл к своей заветной, финальной ступени.

Под защитой высоких бревенчатых стен Детинца, полностью освободившись от ядовитого столичного дурмана, княгиня Милолика дохаживала свой девятый лунный круг. Чудо Небесного Рода, зародившееся в её чреве на весенний Великдень 21 марта, налилось праведной силой Полоцкой Семли.

Ярослав ни на шаг не отходил от супруги, окружив её великой мужской преданностью, а умудрённая Травница Родмила уже споро перебирала в Обители заветные коренья и сушёноные травы, готовясь сотворить обережный харийский щит у очага.

В эти же морозные декабрьские дни, пока вьюги мерно пели свои колыбельные над заснеженными крышами, закипел уряд и в полоцких мытницах. Радим, утверждённый столичным указом в чине Главного Казначея и Хранителя Податного Лада всего удела, решил до наступления праздника Коляды лично перепроверить все приграничные закрома. Он сменил лёгкую счетоводную рубаху на тёплый, подбитый куньим мехом кафтан, взял в руки чисто выстроганное костяное писало и новые, чистые берестяные свитки.

Его зрячий, не затуманенный серебряным мороком РAзум требовал идеального порядка — всё в казне удела должно было сходиться буква к букве, копейка к копейке, зёрнышко к зёрнышку. Твёрдо ступая сафьяновыми сапогами по хрустящему снегу, новый Главный Казначей в сопровождении двух верных отроков-помощников направился прямиком к дальним городским окраинам — туда, где у крепостных валов Полоцка высились бревенчатые стены старых соляных складов, где годами безраздельно заправлял хитрый, погрязший в чаромутии старый боярский мытник.

Тяжёлая дубовая дверь, обитая потемневшим от сырости железом, со скрипом отворилась, впуская в прохладную тишину соляного склада морозный воздух и нового Главного Казначея. Внутри пахло густым, едким духом серой каменной соли и застарелой мытной копотью.

За широким конторским столом, укутавшись в облезлый лисий полушубок, сидел старый мытник Фока. Его пальцы, привыкшие за долгие годы прятать куны в потайные карманы, судорожно перебирали засаленные берестяные грамоты.

Увидев на пороге Радима в сопровождении крепких отроков, старик всполошился, засуетился и принялся угодливо кланяться, пытаясь скрыть за подобострастной улыбкой липкий страх.— Ой, казначей ты наш молодой, зрячий! — запричитал Фока, едва ли не носом касаясь мокрых половиц. — Какими судьбами в наши скромные соляные закрома? У нас тут всё ладно, всё по чину, копейка к копейке!

Столица обижена не будет! Радим спокойно, с истинным достоинством вольного ЧелоВека прошёл вперёд, снял рукавицы и положил перед собой новые, чистые свитки. В его глазах, просвещённых древней Буквицей, не было злобы — лишь холодная, ПРАведная зоркость.— Оставь речи, Фока, — твёрдо обрубил Радим, и голос его гулко разнёсся под сводами склада. — Время чаромутия на Полоцкой Земле ушло вместе со старым наместником.

Клади на стол приходные книги весеннего и осеннего завоза соляных возов. Будем считать по высшему Кону. Старик трясущимися руками выставил мытные свитки. Казначей сел к лучине и принялся за уряд весового счёта. Писало в его руке двигалось быстро, складным да праведным рядом.

Его РAзум дотошно сводил каждую меру соли, привезённую купцами из заморских земель, и сверял её со звонкой монетой, что поступила в калиту. Отроки-помощники тем временем весело да споро перевешивали тяжёлые рогожные кули на больших медных весах. Старый мытник стоял рядом, то и дело утирая пот со лба, хотя на складе было студёно. Он всё надеялся, что молодой казначей запутается в путаных боярских каракулях и не заметит хитрых перекосов в счетах. Но Радим не зря усердно учился в Обителях Заполотья.

Вдруг писало Казначея замерло. Радим медленно поднял взгляд на побелевшего мытника.— А ну-ка поведай мне, Фока, — негромко, но твёрдо произнёс он, — отчего в весенних свитках у тебя записано сорок возов белой галицкой соли, а в приходной купеческой книге Рода Гордятиных — сорок три?

Куда делись три воза чистой соли, за которые купцы честно заплатили пошлину? И где то самое серебро, что должно было пойти в городские Обители на прокорм сирот? Мытник рухнул на колени, хватая Радима за полы кафтана и завывая от ужаса перед неминуемым судом:— Пощади, казначей зрячий!

Морок попутал, ослепил РAзум! Тёмная то недоимка, корысть глаза застила! Монеты у меня, в тайнике под половицей лежат, всё верну до единой полушки! Радим твёрдо высвободил полу кафтана из трясущихся рук старика и кивнул отрокам. Помощники споро подняли указанную плаху и достали из тайника холщовый мешочек.

Внутри глухо звякнули три тяжёлые серебряные монеты новгородского литья — чистый металл, который Фока утаил от наРОДа и Хранителей. Главный Казначей бережно принял серебро, проверил вес и уложил в свою калиту. Глядя сверху вниз на дрожащего старика, Радим произнёс праведное слово:— По Кону Расы, Фока, за такое чаромутие и обман общины следовало бы заковать тебя в железо и отдать под суровый суд воеводе Твердиславу.

Но ныне — вещие дни, время великой Ра-дости. Посему волей моей ты лишаешься своего мытного места навсегда. Забирай свой облезлый полушубок и уходи прочь со складов.Радим поднялся, расправив плечи, и добавил:— Твоё серебро сегодня же пойдёт прямиком в загородные Лечебницы у озера Светлояр — на добрую конопляную одёжу и сытные харчи для тех самых отроков, чьё нутро было отравлено серым столичным ядом.

Ступай и помни честность Хранителей!Старик, не веря своему спасению, угодливо поклонился в самый пол и поспешил убраться со склада, растворившись в морозном тумане. Радим же ладно запечатал амбарные свитки своей серебряной печатью Хранителя Податного Лада, завязав этот узел к полному достатку удела. И в то самое мгновение, когда серебряный звон утаённых гривен затих в калите Казначея, над Полоцком покатился могучий, праздничный гул.

То были не громобои Твердислава и не набат Обителей — то звонко, во все килы запел древний Детинец, возвещая уезду о великом чуде! Радим и отроки выскочили на крыльцо склада. По уЛицам города уже бежали радостные горожане, славя Батюшку Ра. Сквозь морозные вьюжные облака пробился яркий, ослепительный солнечный луч, согревая заснеженные крыши.

Вещий харийский ток крови не обманул Милаву: в Детинце, под мудрым приглядом Родмилы, княгиня Милолика благополучно разрешилась от бремени! Она подарила Ярославу статного, крепкого богатыря-сына, чья чистая Душа пришла на Семлю Расы строго в вещий час Зимнего Солнцестояния.

Великое Новолетие и рождение молодого Солнца-Коляды слились в единый, нерушимый триумф. Вся Полоччина и Заполотье праздновали победу Света: Радим навёл идеальный порядок в казне, Забава убаюкивала своего сентябрьского сынишку в новом тереме, а столичный Род Князя Ярослава обрёл своё, сильное продолжение на вольной Полоцкой Семле. А за стенами Детинца, устремляясь к раскрытым настежь воротам, уже вовсю кружилась праздничная круговерть. На великий праздник Коляды, когда молодое Солнце повернуло на лето, к молодому князю Ярославу и Милолике нескончаемой вереницей потянулись расписные сани. Весь этот знатный, богатый наРОД— честные бояре Полоччины, столичные чиновники, Червонокровные Князья воины-пахари уездов и новые честные мытники — ехали с коробами дорогих даров. Ярослав, чьё сердце окончательно напиталось Истинным Светом, сам встречал гостей у раскрытых створок ворот. Он обнимал каждого по-отцовски, с открытой душой, приветствуя служивый наРОД Расы.

И пока эта круговерть приезда и саней продолжалась по очереди, в сокровенной тишине княжеских светлиц развернулось главное земное таинство. Роды развернулись строго днём, после полудня, когда народившееся Солнышко оседало за куполами Детинца. Травница Родмила и голубоглазая Забава сами встали у полка с мудрыми бабками-повитухами. Они бережно водили Милолику под руки: водили посолонь — для призыва зрячей Души младенца из Небесной Сварги, и противосолонь — для освобождения чрева, мягко растирали ей поясницу тёплым конопляным маслом и укутывали сокровенным женским ладом. Милава в это время вместе с Любавой держала обережный девичий щит Морока, дабы ни одна тёмная боярская мысль или чуждый сглаз Столицы не проникли в родильню.

И когда светлые лучи Ра заиграли на стенах, склоняясь к завершению дня, Детинец огласился звенящим, громовым плачем новорождённого ЧелоВека! Милолика благополучно разрешилась от бремени, родив крепкого, сильного духом сына — прямого наследника Столицы.

Услышав звол кил, одиннадцать боевых Рыкарей на площади разом вскинули к небу обнажённые мечи, и сотни прибывших со всей земли воинов подхватили их победный клич.

Троекратное, громовое «Слава! Слава! Слава!» потрясло вековые деревянные стены, улетая в самую небесную Сваргу.

Старый Великий Князь-отец, узнав о рождении внука, лично поспешил из Столицы в полоцкий Детинец, дабы воочию обнять Ярослава с Милоликой и своим княжеским словом благословить этот Светлый союз Родов.

Когда молодая мать немного отдохнула, в княжеских палатах начались великие смотрины и знакомство. Как и положено по высшему уряду природы, Милолика ладно лежала на кровати, прижимая к груди завернутого в тонкий холст младенца. Все гости по очереди, чинно и без шума, проходили мимо ложа. Они бережно оставляли свои богатые подарки у противоположного конца от изголовья, кланялись молодой матери в пояс и от всего сердца желали новорождённому богатырю крепкого здравия, счастья и вещего РAзума.

Уже за столом Главный Казначей удела Радим преподнёс князю Ярославу свой дар — идеально выправленные, честные податные книги Полоцка, показав, как край процветает без обмана наРода. Ярослав, листая берестяные свитки, одобрительно кивал: казна была полна, а люди счастливы. Оружейных дел мастер Твердислав Радонежский подарил маленькому княжичу первый кованый детский нож-оберег из пятислойной калёной стали, ловивший яркие лучи солнца Ра.

Праздничный пир в Детинце гремел до самой ночи. Столы ломились от весенних и летних даров усадьбы, а рекой лилась чистая берёзовица, вОда "Кислянка", морсы, кисели. Когда же кубки были отставлены, молодой князь Ярослав поднялся со своего места и обвёл совет твёрдым, зрячим взором:

— Бояре в Столице веками воровали казну, пряча свои грехи за лживым чаромутием, — громовой голос Ярослава заставил притихнуть прислужников. — Мне нужны помощники с чистой кровью и ясным умом. Радим, за твою великую честность и зрячий узор цифр, волей моей нарекаю тебя Главным Мытником Столичных Податей по всей Полоцкой земле!

Твой зоркий глаз отныне будет ведать каждым свитком и копейкой, что идут отсюда в Столицу, дабы ни один серый вор не посмел утаить подать. А как вернёмся в Столицу, я лично поговорю с батюшкой, Великим Князем, чтобы утвердить твой уряд на высшем совете!Княгиня Милолика ласково улыбнулась и перевела взгляд на супругу Радима:— А ладная Любава глянулась мне своей скромностью, тихим достоинством и чистым сердцем.

Ей я поручаю ведать всем Светлым приглядом за швейными и кружевными артелями Детинца. Радим и Любава низко, с глубоким уважением поклонились столичной чете, и в их грудях разгорелась праведная ЖАра от такого доверия.

Но Милолика на этом не остановилась. Она подошла к Хранительнице удела, чьи очи цвета молодой хвои светились ведовской силой, и тихо, умоляюще взяла её за руки:— Милава, сестрица... Столица — место опасное, боярские злые думы таятся за каждым углом, плетя интриги против моего новорождённого сына. Прошу тебя, останься при мне в Детинце на эти вьюжные месяцы и грядущее лето! Твоё харийское знание и великий обережный щит Морока нужны нам здесь пуще любых железных затворов и дружин, дабы укрыть наследника от чуждых глаз и сберечь Светлый лад в самом сердце Детинца.

Милава ласково взглянула на князя Ратибора. Тот одобрительно и твёрдо кивнул жене: преданность Расы крепится делами.— Я останусь с тобой, Милолика, — Светло ответила Хранительница, коснувшись своего разомкнутого серебряного кольца на правой руке. — Морок наш закроет Детинец так, что ни один серый соглядатай не увидит маленького витязя, а праведный огонь выжжет любую боярскую зависть.

Праздничный пир в Детинце запечатал этот великий уговор. Одиннадцать боевых Рыкарей, дружно завели величавые песни. В этот ясный день душа каждого ЧелоВека в Детинце наполнилась таким вселенским счастьем, что у людей кружилась голова и сладко не хватало воздуха в груди — настолько мощным был поток общего лада. Весь Детинец сошёлся за стенами в могучие, парящие ха-Ра-воды. Праведная ЖАра и преданность Расы Сияющих Ассов навсегда запечатали этот Светлый союз в самом сердце земли русов.

Не успели отзвучать весёлые колядные песни, как Круг Сварожий принес в Заполотье суровые вести. Через год после великих смотрин в Детинце старый столичный князь-отец почил, отойдя к Пращурам в Небесную Сваргу. Молодому князю Ярославу пришлось со всей семьёй вернуться в Столицу, дабы принять великий престол и всю полноту власти над державой.

Но править по-старому, в окружении лживого боярского чаромутия, прозревший душой Ярослав более не желал. Посему волей своей он призвал к себе верных полоцких соратник ов. Честному счетоводу Радиму князь пожаловал высокий чин боярина и волевым указом назначил его ведать казной всего государства. Отныне звался он боярин Радим Велимудров, и под его зорким государственным глазом вся столичная казна была пересчитана до единой монеты.

Княгиня Милолика, помня о затаённой злобе столичных интриганов, упросила скромную Любаву неотлучно быть при ней во дворце. Любава своим чистым сердцем и Светлым ладом укрывала молодую царицу и подрастающего маленького наследника, дабы остатки серого морока не могли навредить зарождающемуся будущему державы.

Вслед за ними в Столицу потянулись и первые выпускники Академии РAзума — по всей Семле были заменены вороватые писчики и таможенные мытники. Повсюду встали подросшие отроки Ратибора, которые трудились на совесть, по вековым Конам Прави.

Боярская гниль Столицы была сокрушена изнутри без единого взмаха меча — одной лишь праведной ЖАрой и преданностью Расы.

Прошло три круга лет. На руСкой Семле выросло новое, зрячее поколение, не знавшее страха, монастырских застенков и серого оморока. Мёртвый серый морок Столицы и всего отечества растаял в народной памяти, словно его и не бывало, а его бывшие слуги, что остались на земле, давно стёрли ладони о рукояти плугов, искупая прошлые грехи честным трудом. Камни бывших каменных погостов теперь прочно лежали в основаниях светлых школярней, ремесленных мастерских и обережных весовых изб. В Полоцке, Столице и по всей Руси жизнь текла по вековым Конам Прави.

Бывший сиротский приют в Заполотье разросся в великую Академию Разума, откуда по всей Руси разъезжались мудрые наставницы. На смену старым, хитрым чиновникам повсюду встали выросшие отроки Ратибора. Они заняли должности главных тиунов, таможенных мытников и судебных писарей при дворах. Их чистый Разум и зоркость голубых глаз Асса хранили государственную казну лучше любых замков, а подделать бумаги или украсть хотя бы одну серебряную монету при их правлении было невозможно.

В один из тёплых летних вечеров, когда солнце Ра ласково садилось за верхушки берёзовых урочищ, на высоком крыльце хором Предков сидели Ратибор и Милава. Время почти не коснулось их лиц, лишь добавило взгляду Княжича глубокой, правительской мудрости. Рядом с ними играли их весёлые, светловолосые дети, ладно выводя на глиняных дудочках старинные напевы.

По дорожке к крыльцу степенно подошли Братислав и Забава. Братислав, ныне главный хранитель казны Полоцка и Заполотья, держал за руку своего подросшего сына, а синеглазая Забава бережно несла на руках маленькую дочку, пахнущую луговой мыльнянкой и мятой. Из векового берёзового леса, опираясь на свой резной деревянный посох, к ним беззвучно вышел Жрец Радогост.

За его спиной, мягко ступая лапами по траве, шли трое огромных ручных волков с умными, человеческими глазами — молодые волкодлаки, оберегавшие покой Полоччины.— Гляди, Княжич, — тихо, но с великим достоинством молвил Радогост, указывая посохом на бескрайние золотые поля у реки, где наРод ладно водил вечерние ха-Ра-воды под чистый перелив гуслей. — Семена, что мы тайно сеяли в лихолетье, дали свои лучшие всходы. ПРАведная наша кРАмола дошла до Пращуров, и Свет Ра навек очистил Русъ.

Ратибор поднялся во весь рост, обнял верную Милаву и открыто улыбнулся своим соратникам. На всей руСкой Семле царил лад, а великий Разум и вольная наРода стали нерушимым щитом, который более никогда и никому не позволил бы вернуть чёрную тень серого оморока.Великий сказ был завершён, но живая история Правды только начинала свой вечный ход.