Сказ «Обрыв влюблённых»

Часть первая — вступительная

Все мои произведения созданы человеческим разумом. Это полёт моей фантазии, идущий от моего чистого и горячего сердца. Никакой ИИ или иные программы не участвовали в создании моих книг. Добро пожаловать в мир живой человеческой души.

Ваша Ирина Жалейко©, Республика Беларусь, г. Новополоцк.

Мои книги можно приобрести на сайтах издательств Ridero / ЛитРес / OZON / Amazon / Wildberries / МТС Строки / Bookmate / Читай-город.

Читайте сказ целиком бесплатно:

Солнце красное закатилось за горизонт. В доме ставни[1] на окнах закрыли да свечу запалили. В печурке потрескивал огонь. Взрослые ко сну готовились, а малышня так и вовсе расшалилась. Салки[2] на ночь затеяли. Кошку и ту под припечек[3] загнали, та знай оттуда на детишек шипеть.

– Что разошлись да расшумелись? — проворчал дед, на широкую лавку присев да на стол свечу поставив. — Родителям от вас ни днём покою нет, ни ночью. Чай, намаялись за день оне за трудами. А ну, марш по местам своим спать, пострелята, — цикнул на них старец.

– Деда, а деда, а правду молвят про обрыв влюблённых? — подсела к нему старшая внучка, коей в ту пору аккурат пятнадцать Лет[4] справили.

– И что народ о том обрыве сказывает? — усмехнулся дед.

– Что двое влюблённых родителей ослушаться не смогли, а друг без друга жить не захотели. Так и шагнули с того обрыва, чтобы в другой жизни вместе оказаться? — малышня притихла, всем любопытно стало про тот обрыв послушать.

– Брешут[5] люди, что собаки во дворе. Токмо бы им языками чесать да ерунду сказывать, — усмехнулся старец. — Это где видано, чтобы самоубивцам на небесах чистых прощение было? Там, чай, не дураки живут, а Боги наши вышние. Оне завет дали, руки на себя не накладывать. А тут, ишь, ты. Чтобы двум самоубивцам да счастия там найти? — дед показал перстом[6] куда-то на потолок. — Не бывать такому вовек. Да и не так та́ история была. Ой, не так.

– Деда, ну, расскажи, — не унималась внучка. — Больно знать надобно.

– Ишь, подросла, так и ты туда же, — старец усмехнулся в седую бороду.

– Деда, и нам интересно то́ послушать, — попросили остальные ребятишки, на печку укладываясь.

К столу в горнице[7] и хозяюшка вышла тот сказ послушать. Возле деда пристроилась да младенца к груди приложила. Внучка старшая супротив старца села, локоточки на стол поставила да головушку свою на них положила. Рядом отец семейства присел, дочушку младшеньку на колени усадил да к отцовской груди прижал.

– С обрыва того никто не прыгал. История та иначе повернулась. Мне о том мой дед сам сказывал. Ну, слушайте. В жизни иной раз так бывает, что не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь. Раньше у нас в округе мастеровые столяры да плотники лишь были, а токмо опосля мастер-краснодеревщик[8] появился. Да такой, что его мебель даже в хоромах[9] самого князя нашего стоит. О нём сказ и пойдёт.

______________________

Далее везде по тексту вместо слова "год" будет использоваться слово "Лета́ (старославянское)"

Все сноски сделаны отдельной главой в конце сказа: "Значение устаревших слов"

Часть вторая

Село наше завсегда храбрецами да удальцами славилось. Много воинов знатных у нас родилось да семьи свои прославило. А дивчин наших краше ещё и поискать надобно. В округе нашей всего сёл, поди, девять будет. Все сообща живём. Всем миром друг другу помогаем. Хоть и дальняя наша родня, а всё ж сородичи[10]. И торжище общее на всю весь[11] затеваем да и на праздники там же собираемся. Гулянья на весь мир устраиваем. Юные молодцы силушкой своей меряются да удаль показывают. Девчушки на выданье ленты яркие в косу заплетут, очелье[12] понаряднее нацепят да сарафан с вышивкой красивой да узорами дивными наденут. Всяк глаз такая краса радует. Девчушки по гулянью стайкой хаживают да в парней глазками стреляют, авось какую углядит такой удалец. Всяк себя среди людей старается показать да со стороны хорошей.

Мастеровой люд свои труды на столы выкладывает, а там чего токмо нет. Любо дорого на то посмотреть. Шали пуховые, платки расписные. Сладости детишкам сахарные, пироги духмяные, караваи да бублики. Кузнецы да скорняжники[13] товар знатный своими руками делает. Да такой, что славится наши мастера, поди, на всё княжество. Утварь домашняя от гончаров затейливым узором удивляет. Мастеровые резчики, эк, чего токмо не смастерят. Всё наш народ с любовью делает, всё добротное. Да что вам о том сказывать? Чай, на тех торжищах да гуляньях всяк человек бывал. Сами всё знаете. На одном таком гулянье та история и началась.

На большой поляне столб с бегунками[14] поставили. Девчушки всё норовили там покататься, а рядом с ними и юноши крутились да качели те раскручивали палками. Всё забава да потеха. Костры запалили, песни завели да хороводы закружили. Взрослые на покрывалах снедь[15] расставили. Малышня в салки промеж ними бегала. Молодёжь в ту пору в горелки[16] играла. Догонит парень дивчину какую да к себе со всей силы прижмёт, а кого и в щёку поцелует. Да поди ты её догони, коли она того не хочет? А ежели парень приглянется, так и догнать дело нехитрое. К игрищу уже за руки вместе возвращаются. А вокруг шум да смех. Кто парня подначивает. Мол, слабак, догнать не может. Кто дивчину, мол, не шибко и старалась убегать. Взрослые мужики с тех игр лишь посмеивались себе в бороду, свою юность вспоминая. Женщины на своих детей глядели да радовались. Жизнь идёт да на месте не стоит. А молодёжь всё бегала да на старших не оглядывалась. Чай, скрывать нечего. Всё на виду у людей. Всё честь по чести.

– Не догнал Ярослав нашу тихоню, — крикнул кто-то из юношей. — Вот тебе и Руська. Ай да молодец! Утёрла ему нос.

– Вдругорядь[17] догоню. Не убежит, — задорно ответил Ярослав звонким голосом. — А ну, девицы-красавицы, выбирай, кому теперь гореть, — а сам на девушку одну очами своими зеленющими так и глянет, вихор свой золотой поправляя.

Та на него задорно посмотрела, щёки её покраснели, косу свою русую смущённо затеребила. Хороша дивчина была. Средь подружек своих выделялась и статью, и поступью. Себя по земле гордо несла да на парней своими синющими очами из-под ресниц чернющих так и стреляла. Да и Ярослав видный был да статный. Удальцом-молодцом подрастал. Спуску никому сызмальства не давал. За словом в карман не лез. На полголовы выше своих сверстников вымахал. Борода молодецкая уже пробилась. Улыбнулся он синеглазой да опять водить стал. И пошла потеха дальше. В горелках одни парни с девчушками сменяют других. Рядом бои потешные затеяли. Кто-то из удальцов уж и силушку свою показал, соперника на землю повалив не единожды. Вот и Ярослав туда подошёл.

Он ведь отцу свому к тому времени уже в делах помогал столярских. Мастер из него знатный подрастал. Но и в кузницу ходил не раз. А кузнец тамошний его воинской науке обучал, потому как сам в дружине княжеской одно время состоял да меч не токмо в руках держал, но и в бою применял. Времена в его молодость лихие были. Да в эту пору спокойно в нашем княжестве стало. Ворог на землю не хаживал, однако народ ту беду ещё не позабыл, и потому юношей всех обучали не токмо за сохой стоять, но и отпор вражине дать. Вот Ярославу во всей округе достойного соперника в той науке и не было.

И сегодня в шутовских боях никому слабину не дал. Уложит кого носом в землю да на синеглазую красавицу глянет. Та от него лица не воротит, а сама, знай, в горелки играет. Кто её догонит, так она на Ярослава хитро посмотрит, тот похмурится. А когда в руки не дастся, так улыбку от него увидит. Так и подначивала паренька, пока тот опять к горелкам не вернулся. И вот вышло Ярославу опять гореть да за этой девушкой погнаться. Догнал, к груди своей прижал руками сильными да в щёку аккурат рядом с её устами[18] сахарными поцеловал.

– Как тебя звать, девица-красавица?

– Меня Желаной отец нарёк.

– Хорошее у тебя имя. А меня Ярославом звать.

– Назад идти надобно, — Желана косу потеребила да несмело ему улыбнулась. — Как бы люди чего не подумали, — глазками на него стрельнула и сама припустила к подружкам своим.

Ярослав всё от горелок тех не отходил, надеялся ещё раз за Желаной побегать, а тут ему опять выпало за девчушкой бежать, что не догнал в прошлый раз. И он что было сил за ней погнался, а та юркая да вёрткая. А сзади дру́жки Ярослава свистками да словами подбадривают, подружки посмеиваются да ту девчушку подначивают. А дивчина от него за кусты, он за ней. И догнал-таки, за руку схватил, к себе обернул да в уста её сахарные со всей силы поцеловал.

– Пусти, — отпихнула она его от себя, а у самой щёки от смущения зарделись. — Ишь, чего удумал. Не тебе меня целовать.

– Это мне награда, что в прошлый раз убежала, — весело сказал Ярослав.

– Вот тебе награда, — и рукой на него замахнулась.

– Что ж ты злая-то такая? — кулачок с лёгкостью перехватил. — Я ж дурного чего не хотел, — усмехнулся Ярослав. — Али я тебе чем не по нраву пришёлся? Али горелки? Так не играла бы, не догнал бы тебя, Руська.

– Я не Руська. Меня отец Русавой назвал. И не так в горелки играют, — насупилась дивчина.

– Отчего не так? — та лишь ещё хмурней на Ярослава глянула. — Да–а–а, Русава, власы твои русые да златые, что солнце, а очи твои голубые, что лёд колючий. Чем же я тебе так не приглянулся?

– Зато всем другим приглянулся. Иди, заждались тебя небось. Желану так целуй, а меня не смей, — девушка гневно брови вместе свела, а затем развернулась и наутёк от него кинулась.

Ярослав лишь плечами пожал да пошёл к дру́жкам своим. Потом хороводы отправился водить да песни петь. И там себя лихим удальцом показал. Много в тот день девичьих взглядов да вздохов в свою сторону усмотрел. Желана его в тот день от себя не гнала, но и к себе сильно не подпускала. А ну как ветер в его голове играет? Ярослав нет-нет да и подойдёт к ней, леденцом угостит да словом хорошим уважит. Когда хороводы водить начали, оне вместе за руки держались. Так с того дня на торжищах али на праздниках их порой рядом друг с дружкой видали.

И вот подрос Ярослав да справил своё двадцатое Лето, Желане в ту пору аккурат пятнадцать стукнуло. Уж скоро и сватов в пору засылать было.

Часть третья

В селе нашем жизнь простая да размеренная шла. Весна придёт, доставай соху[19]. Пора сеять да сажать. Лето придёт, доставай косу да грабли, чтобы сена животине на зиму заготовить. Женщины в летнюю пору по хозяйству хлопотали да в огородах копались. Девчушки с детьми больше по лесу ходили с лукошками[20] по грибы да по ягоды. С ними и юноши хаживали, чтобы и присмотреть, мало ли кто из чужих забредёт. Да и опять же с дивчинами посудачить. А ежели ещё толпой соберутся, да из соседнего села народ подтянется, так и вовсе шум да гам стоял. Не лес, а торжище прямо. Кто «Ау» кричит. Где-то смех раздаётся. Кто-то зазывает на поляну с ягодами. Кто-то грибов белых усмотрел да хвалится. Веселье, одним словом, а не труд.

– Да не пойду я в лес, батя, — спозаранку упрямился Ярослав. — Мне ли по грибы ходить? Пусть Кудеяр идёт, он хоть и младший, а всё уже осьмнадцатое[21] Лето ему идёт. Вырос почти с меня ростом.

– Ладно. Не ворчи, — согласился отец. — Кудеяр с сёстрами в лес пойдёт, а ты со мной на покос дальний отправишься.

– Вот это по мне дело, — усмехнулся Ярослав.

На лугу опять же народ гомонит. Мужчины с женщинами шутками взрослыми перебрасываются. Малышня и тут рядом с мамками визжит да носится. Юноши с девушками гомонят. И взялись мужчины за косы, юноши за вилы в стога сено складывать. Женщины то там, то сям граблями махают. И траву скошенную перевернуть надобно, да и сухую к стогу сгрести. Ярослав сразу усмотрел среди девушек свою Желану. Всяк у него дело спориться стало. Он к косарям встал да лихо косой махать начал. Ни разу она у него ни в землю не вошла, ни зацепилась за что. В полдень все присели в тенёк отдохнуть да перекусить. Кто возле дерева, кто возле стога. Ярослав рубаху с себя скинул, да водой на него отец полил. Пока вытирался, к нему Желана сама кувшин с молоком поднесла.

– Отпей молочка, устал, поди?

– Благодарствую, свет Желана, — Ярослав молоко пьёт, а сам на неё смотрит. — По осени я в град отправлюсь.

– Почто тебе туда? — удивилась она, кувшин забирая.

– К мастеру-краснодеревщику знатному. Он меня в обучение на всю зиму берёт. Может так статься, что и до конца весны. Хочу у него науку эту ещё лучше постичь. Мебель такую делать буду, чтобы людям одна радость от неё в доме была. Нравится мне это дело. Тот мастер такие узоры по шпону[22] создаёт, словно в дереве тот узор изначально был. И полир[23] у него свой секретный есть. Сыновей ему бог не дал. Так отец с ним на меня и уговорился. Мастер мою работу видал, сказал, что поучит, а там посмотрит, что из секретов своих раскрыть.

– А я как же? Девок тамошних в горелки ловить станешь, меня тут одну оставишь? — свела она свои брови чернявые вместе.

– Почто ты так на меня? — удивился Ярослав, за руку её беря. — Разве я тебе хоть раз повод дал, думать так? Назад к тебе ворочусь, помяни моё слово. Я к тебе сватов заслать готов, как с града вернусь. Мастером-краснодеревщиком стану, всё в нашем с тобой доме будет. Ни в чём нужды за мной не прознаешь. Ты токмо дождись меня.

– Ты мне ни разу о любви не говаривал и меня о том не спрашивал, а уж сразу и в сваты? — возмутилась Желана.

– Коли я тебе не люб, тогда почто спрашиваешь, как ты тут без меня останешься?

– На тебя все в округе девушки засматриваются, да и ты своих глаз от них сильно не отводишь. Мало ли что у тебя на сердце. Ты ж ни разу мне о том не сказывал, — смутилась Желана.

– Да и ты на горелках не сильно-то от других бегала, — не остался в долгу Ярослав.

– Тебя дразнила, — глянула она смело в его очи зелёные.

– Не дразни боле. Я токмо от тебя одной глаз своих отвести не могу, как первый раз углядел. А что на меня кто смотрит, так пусть глядит. Я за погляд денег не беру.

– А что у тебя на душе ты мне так и не сказал, — ещё больше смутилась Желана, а щёки её румянцем покрылись.

– Люба ты моему сердцу. И другую оно не просит. Разве ты т́о сама не видишь?

– Мало ли что кому привидится.

– Не привиделось тебе. Так дождёшься меня? — та лишь в ответ кивнула, глазками на него стрельнула да и пошла к своим, чтобы искать не кинулись.

Ярослав залюбовался на её девичью фигуру. Талия узкая, что пальцами обхватить можно. Бёдра при ходьбе плавно покачиваются, а вдоль спины коса русая с руку толщиной туда-сюда ходит, лентой яркой приманивает. Как на такую красу не засмотреться? Вдохнул Ярослав грудью полной воздуха свежего с запахом покоса да и улыбнулся мыслям своим. Хорошо на его душе стало, спокойно. Как тут сам о любви слова вымолвишь, когда оне все в горле застревают при виде глаз этих синющих? А тут всё так ладно сложилось, что и сам лучше бы не придумал. И дело у него в тот день спорилась, что отец на Ярослава нарадоваться не мог. Перед родичами не стыдно за такого сына было. Хорош парень подрастал. А Ярослав нет-нет на Желану глянет. Поймает её взгляд, улыбнётся. Румянец на её щеках углядит, усмехнётся. Так день и пролетел, что и не заметили.

А через несколько дней пришлось ему в лес отправиться заместа брата. Тот ногу подвернул, какой из хромого охранник да помощник? И тут шум, гам. Одни дети да женщины кругом. Среди подростков Ярослав самым старшим был. Почти уж мужчина взрослый, борода юношеская стала ещё гуще. Да пошли в этот раз по ягоды в бор[24] дальний. Там полян много, что половиков[25] в доме. Да земляники полно, ладонями зачерпывай да в лукошко складывай. Вышли оне к одной такой поляне, а с другой стороны к ним из соседнего села народ присоединился. Все друг другу знакомые, ягод хватало. Загомонили бабоньки, детишки зашумели, парни важно друг с другом поздоровкались. Ярослав пошёл рядом с поляной грибы искать. Глянет на своих да дальше по кругу идёт. Боровиков семейку нашёл, лисичек к ним в лукошко кинул. Тут как завизжит кто-то недалече от него. Он, недолго думая, то лукошко на землю кинул да в ту сторону бросился. Сквозь бурелом напрямки на крик тот и выскочил. А там Русава стоит, а супротив неё гадюка так и зыркает да к удару готовится. Ярослав, не мешкая, по гадюке палкой вдарил да не промазал, попал.

– Ты чего всех всполошила, словно на тебя медведь напал? — повернулся он к девушке, а та ему на руки без сознания и упала.

Ярослав её аккуратно на мох положил, головой к дереву прислонив, и стал смотреть, не укусила ли где её за ногу змея. Сарафан задрал, чтобы лучше видно было.

– Ты чего делаешь? — встрепенулась Русава.

– Смотрю, не покусала ли тебя змея.

– Не покусала, — Русава подол быстро поправила.

– Тогда чего ж ты тут орёшь, как резаная? — не выдержал Ярослав.

– Там рысь была, — девушка испуганно в заросли показала. — Она на меня наброситься хотела, я отступать, а тут гадюку всполошила.

– Вставай, провожу тебя к твоим. Далече где?

– Я за боровиками от них в сторону ушла.

– А лукошко где?

– Там, — показала она пальцем на заросли.

– Ты бы ещё в болото за боровиками пошла, — проворчал Ярослав, доставая корзинку из кустов. — Смотри ты. И впрямь боровики. Пошли сперва к моим, чтобы не волновались. Там вроде и с твого села народ по ягоды пришёл.

Так оне вдвоём на поляну и вышли. Все уже всполошились. Куда что бежать, не ведали. Может, помощь где нужна? Но увидали Ярослава с Русавой, успокоились, а кто и подивился. Откуда она тут взялась? Оне оба и рассказали всем, что приключилось. Женщины поохали, мальчишки стали уточнять, какая рысь была. Большая и жуткая, али так себе зверь, что и кричать не стоило. Было что народу посудачить да поговорить. Ярослав как Русаву вывел к поляне, так ни разу на неё и не взглянул боле. Домой вернулся и сказал отцу, что пусть сам вдругорядь идёт и по грибы, и по ягоды, а ему недосуг. Он лучше делом займётся. Хоть и до взрослых Лет ещё не дорос, а всё уже мужчиной себя считал. Отец токмо в бороду усмехнулся, но перечить сыну не стал.

С того покоса Ярослава с Желаной завсегда вместе люди видали. Как торжище, оне вдоль рядов идут рука к руке. Как игрища, так и там оне вдвоих ходят. Хорошая пара была. Красивая. В горелки Желана боле не играла, но от других игр не отказывалась. О её красе и взаправду всяк судачил. Ровни ей в этом среди девушек не находилось. Ярослав своих чувств от неё боле скрывать не стал да и от других не прятал. Желане то́ по нраву было. Ярослав ведь самым завидным женихом на всю округу слыл. Когда оне рядом шли, то люди этой парой налюбоваться не могли.

– Уезжаешь? — тихо спросила Желана да косу потеребила.

– Да. Через пять дней обоз[26] в град едет. Я с ними отправлюсь. Желана моя лю́бая, ждать меня будешь? — в который раз спросил Ярослав, а та в ответ опять промолчала, лишь головой кивнула, а щёки её при этом так и заалели.

– Ты там на девок градских шибко не заглядывай, Ярослав.

– На кой оне мне? Нет тебя краше нигде на свете. Подари на прощание один поцелуй.

Прижалась Желана к нему доверчиво устами своими сахарными. Да не как в горелках её поцеловал Ярослав, а со всей силы. Стан её тонкий обнял руками своими крепкими, к себе прижимая. Жар мужской её обдал, что чуть ноги девичьи не подкосились. И забились их сердца в груди, как раньше им и неведомо было.

А через несколько дней уехал Ярослав в град к мастеру на обучение.

Часть четвёртая

Дни шли. Осень сменилась зимой.

Жизнь Ярослава в граде хорошо сложилась. Старый мастер был хоть и ворчлив, но с новым учеником не строг. В доме своём принял, как родного. Комнату ему выделил, места на всех хватало. Дочери его все уже по мужьям жили. Краснодеревщик уж вдовцом к той поре был. С ним токмо его два внука и домовались. Так в мужской компании время и проводили. По хозяйству им помогали прибираться дочери старшие мастера, вну́чки порой к деду забегали. Да и мужчины чай с руками были. Снедь приготовить, половицы[27] помыть. Той науке любое дитё, будь то девочка али мальчик, сызмальства были обучены. Корову доить Ярослав повадился. К животине он подход быстро нашёл. Да и по хозяйству мастеру помогал, любого труда не чурался.

В мастерской запах столярского дела стоял. Стружка да полир, подпилы деревянные, доски да шпон. Ярославу тут дышалось легко. Кажны инструмент ему ведом был, что да как им делать, знал. Дело кипело, скучать не давало, заказов у краснодеревщика было много. Внуки дело деда ещё токмо постигали, тот их учил да разное по делу показывал, а за ними и Ярослав всё себе примечал. Сам уже, чай, мастеровым считался. Но у краснодеревщика много чего в своём деле нового познал. Так за трудами и заботами дни летели, считать себя не давали. На праздники градские Ярослав хаживал да удаль свою нигде не показывал. На девушек смотреть смотрел, те в его сторону глазками-то стреляли. Но ни одна в его очах теплоты не усмотрела.

А на Щедрец[28] его один из внуков краснодеревщика позвал силами померяться. Ярослав отказывался, пока не углядел забаву на мечах деревянных. Он сладости вну́чкам мастера отдал да на помост[29] вышел супротив стрельца[30]. И пошла потеха. Воинский человек думал, что сходу юнца уложит. Но не тут-то вышло. Минута минула, за ней другая. Время шло, а всё ничья получалась. Взяли по два меча в руки, а всё сильнейшего средь них не наметилось. Воевода местный ту потеху углядел, поближе подошёл. А Ярослав мечи в сторону кинул да в рукопашную со стрельцом сошёлся. Народ и ахнуть не успел, как воин бывалый к ногам юнца упал. Воевода на помост сам поднялся, кто таков разузнал да к себе в дружину позвал. Но Ярослав сказал, что мечи для него одна потеха. Мол, каждый юноша должо́н быть защитником своей семьи, а душа его к столярскому делу лежит. Воевода в бороду усмехнулся да по плечу Ярослава похлопал. И напоследок сказал, что ежели передумает, то завсегда такого храбреца к себе в дружину возьмёт.

Весточки домой Ярослав слал постоянно. Писал, как дела у него, как обучение продвигалось. Справлялся, как там дома? Все ли живы, все ли здоровы? Да и просил Желане весточку передавать, что помнит о слове своём и сдержать намерен. Ответы шли с села медленно, чай град не близко был, да и обозы не кажну неделю сюда езжали. Дома всё было хорошо, всё спокойно. Здоровы, в хозяйстве порядок. Про Желану писали, что жива-здорова, чего и ему желает. Ярослав её поцелуй вспомнит, улыбнётся.

Вот и Комоедица[31] прошла, весна на двор пришла. В селе страда[32], а в граде иные дела, мастеровые. И тут труд не из лёгких. Во многих мастерских Ярослав перебывал. Видел, как кожу делают тонкую, что ткань, прочную, что тетива. В оружейную мастерскую его сам воевода завёл. Показал тамошних кузнецов. Подивился Ярослав тонкой работе мастеров. Увидал, как каменные стены кладут. Резчики по камню дивные поделки показывали. Много мастерового люда в граде было, что всех и не перечесть.

Краснодеревщик ученику нарадоваться не мог. Всё у Ярослава ладно да складно в руках выходило. Однажды узор такой по дверцам шкафа сделал, что даже мастер прослезился на радостях. С того дня стал ему свои секреты раскрывать, как сыну родному. И уговорил краснодеревщик Ярослава ещё на цельно Лето в обучении остаться. Тот отнекиваться не стал. Лишь позволение у отца спросил, тот с весточкой прислал своё добро. Так двадцать первое Лето в граде Ярослав и отпраздновал.

Время всё летело незаметно за трудами да обучением. В конце лета отпросился Ярослав у краснодеревщика домой на побывку съездить. Соскучился по родимой сторонке. Да и всё ж отцу в помощь, чай, урожай сам не соберётся. Тут кажная пара рук на счету. С очередным обозом в путь и тронулся. Родителям решил наперёд весточку не слать, чтобы обрадовать своих. Желану вспоминал, представлял, как к груди своей крепко её прижмёт. Так с радостными думами домой и воротился.

Мать, как сына увидала, сразу обнимать бросилась да со слезами бабскими. Старшенький ведь домой воротился. Столько времени вдали, а ну как отощал. А ну как не здоров. А сказать в весточке не хочет, чтобы родных не расстраивать. Возмужал за это время Ярослав, совсем взрослым стал. Отец сына обнял. Сестрицы загомонили, целоваться кинулись. Брат младшенький руку как взрослый протянул. А Ярослав её не пожал, а заместо этого Кудеяра к себе прижал и как в детстве по волосам кулаком провёл.

– Пусти, — отмахнулся Кудеяр. — Не шуткуй со мной боле.

– Вырос пострелёнок, меня уже в плечах почти догнал.

– Уж скоро обгоню, — улыбнулся младшенький Ярославу.

– Это мы ещё посмотрим, кто кого обгонит. Мать, ты на стол мне пока не собирай, я в соседнее село поскачу. Хочу словом с Желаной перемолвиться, — на этих слова мать тарелку на пол и уронила.

– Не стоит тебе, сынок, туда ехать, — вздохнул отец. — Нет тебе туда дороги боле. Желану твою сосватали.

– За кого? — не поверил Ярослав.

– Так за сына Головы[33] с большого села.

– За этого плюгавого замуж собралась? — не поверил Ярослав. — Брешешь, батька.

– Нет, сынок. Оне уже и свадьбу отгуляли, — на этих словах Ярослав на скамью тяжело опустился.

– Почто мне не писали? Чай, не за один день оне о том сговорились.

– Не знал, как слова правильные подобрать, сынок, — вздохнул отец.

– Не стоит она тебя, брат, — подошёл Кудеяр да руку Ярославу на плечо положил. — Ты за порог, она хвостом крутить-верть направо да налево. Почто тебе жена-вертихвостка?

– Но отчего она так со мной поступила, отец? — Ярослав очи свои на него поднял, а в них слёзы стояли.

– Ты бы, отец, баньку сыну с дороги затопил, а мы тут скоренько стол накроем, — спохватилась мать. — Ты ступай, сынок, попарься. Отведи душу веником.

Ярослав посмотрел сперва на мать, потом на отца, из избы выбежал да в конюшню отправился. Коня запрягать стал.

– Не ехал бы ты туда, сынок, — попытался его образумить отец. — Как бы худого не учинил.

– Тебе за меня никогда краснеть не приходилось, батя, и впредь не придётся, — подпругу[34] затягивая, сказал Ярослав. — Хочу в очи её лживые посмотреть разок.

На коня вскочил и за околицей[35] быстро скрылся. Отец ему токмо головой вослед покачал, вздохнул и пошёл баню справлять. Вернётся сын, чтобы и с дороги вымылся, да и с души боль смыл. Баня она от многих хворей[36] лечит. Правда, как тут сердце раненое вылечишь?

Конь по дороге скакал, что ветер в поле летел, пока не показалось дальнее село. Дом Головы самый высокий в три этажа был. Весь в кружевах да в деревянной резьбе затейливой. Ярослав кажны завиток тот знал. Дом хоть и давно стоял, а узоры те новые были. Он сам с отцом их придумывал, а опосля руками своими вырезал. С коня спрыгнул, в дом вошёл да постучаться забыл. В горнице аккурат чаёвничали. Как углядели, кто вошёл, так хозяин пирогом поперхнулся.

– Ярослав, проходи в дом. А у нас тут пироги с пылу с жару, присаживайся и ты ко столу, — спохватился Голова.

Его над народом не зря главным в округе выбрали. Все сородичи его совета слушались, да и он не токмо о своём поселении нужду знал, но и по всей веси порядок держал. Наравне со всеми в поле трудился, людей трудовых не чурался, руки им жать не гнушался, что не сказать было о его сыне. Тот нос выше неба задирал. Он всё больше по хозяйству отцу помогал, чего сколько в подклетях[37] есть, что на зиму отложить, что на торжище в град отправить. Трудом в поле себя не утруждал. Отец на него иной раз прикрикнет, подзатыльника даст. Сын вздохнёт, выйдет в страду, да толку от него в поле было, токмо подводой[38] руководить да скирды[39] считать.

Ярослав тяжёлым взглядом сидящих за столом обвёл, Желану радом с сыном Головы углядел.

– Не брешут, значит, люди, — и к молодым направился.

Сын Головы, как то́ увидал, с лавки вскочил да за жену-молодуху[40] спрятался. Сам он ростом пониже Ярослава был. Телом рыхл, волосинки реденькие по обе стороны от лица зачёсывал, бороду окладистую на показ всем выставлял. Живот ещё не вырос, но уже намечался. Старше он Ярослава был на пару Лет, а выглядел рядом с ним, что петух ощипанный возле породистого скакуна.

– Не брешут, — Желана вышла наперёд мужа. — Я слов тебе никаких не давала. Клятв перед тобой не держала. Ты сам к девкам градским поехал да в обещанный срок ко мне не воротился.

– Я в граде не за юбками бегал, а мастерству учился. Потому и задержался. Тебе о том сообщено было.

– Мало ли что там твой отец скажет, чтобы сына сваго выгородить, а люди иное сказывали, — не успокаивалась Желана, руки в боки поставив.

– И что люди обо мне сказывали? — нахмурился Ярослав.

– Что у краснодеревщика под крылом спрятался да одну из его дочек себе высмотрел.

– Ты ежели брехать собралась, то узнала бы, что у мастера мого все дочки уж давно по мужьям живут да беды не знают. Сама то́ небось выдумала да на меня поклёп возвела.

– Думай, что хочешь, а я ноне мужнина жена, — Ярослав от злости с места стронулся да шаг лишь ступил, Желана руки в сторону расставила, к мужу не пропуская.

– Не трону я твого мужа, нужон он мне больно. Руки об него пачкать. За юбку бабскую храбрец схоронился, — не унимался Ярослав. — Клятв, говоришь, не давала, а что люб тебе, также не говаривала? Мне надежду теми словами давала, а я тебе верил. А ты на меня ещё и напраслину возводишь?

– Вот он мне люб, — Желана показала на мужа. — С ним жизнь хочу прожить. А ты со своего града домой уж и не торопись. Авось там ещё кого приголубишь к груди своей, — Ярослав на этих словах передёрнуло.

– Ярослав, ты охолодись, — встал ему на встречу Голова. — Ты спокойно всё обсуди.

– А неча тут обсуждать. Счастья молодым разве что пожелать, — Ярослав в очи Желане всё всматривался, а та на него с вызовом смотрела. — Простите, что нарушил покой вашего дома, Голова. Чай пить не сяду, родители дома пироги уж напекли, — развернулся и к выходу направился.

Вскочил на коня и не помнил, как домой добрался. Присел на завалинку и завыл. Отродясь отец от него слёз не видал, а тут и сам растерялся. Сын плакал, слёз не скрываючи. Душа его болела.

– Почто она со мной так, отец? Я же ей обещался, что ворочусь да в сваты приду. Меня на этого плешивого променяла да ещё клевету возводит? Что я ей такое учинил? Чем обидел?

– Кто их этих баб разберёт, сынок? Что им в этой жизни надобно да от чего оне так с мужиками поступают?

– Ты, брат, забудь её, — присел рядом Кудеяр. — Может оно и к лучшему? — Ярослав посмотрел на брата. — Разве тебе такая нужна была жена? Юбкой круть, косой верть. Она ведь со своим мужем уж давно заигрывала да тебе о том не сказывала. Что б она потом в замужней жизни тебе дала?

– Умом, братишка, я то́ понять могу, а вот сердцу как то́ объяснишь?

Вот такая «радость» дома Ярослава и поджидала, да он ей не шибко-то и обрадовался. Побыл он дома месяц, урожай селу помог в закрома[41] собрать. Да сильно на люди не показывался. На праздник в честь окончания страды не пошёл. Оседлал коня да к обрыву поехал, который не так уж и далече за околицей находился. Правда, пешему туда битый час идти, а конному доскакать, не велика мудрость.

Ярослав коня к ветке привязал, тот пастись начал. Трава хоть и осенняя, а всё ещё зелёная. У самого склона дуб рос молодой да раскидистый. Уселся Ярослав у его ствола да на речку быструю внизу уставился. В очах его ясных слёз не было, а вот душа его рыдала. Думу он думал, как свою жизнь теперича повернуть. Все его мечты о семейном счастье, о детишках своих в раз и рухнули. Как теперь другой поверишь? Как счастье своё отыщешь?

Его думы грузные нарушило шуршание в кустах. Ярослав посмотрел в ту сторону да и удивился, когда к дубу вышла Русава.

– Ты что тут одна делаешь? — буркнул он в её сторону.

– С обрыва скинуться пришла, — с вызовом на него посмотрела Русава. — Там аккурат булыжники лежат. Раз, и нет тебя.

– Чего? — Ярослав поднялся к ней на встречу. — Умом что ли тронулась?

В это время с другой стороны вышел Кудеяр и остановился, старшего брата тут углядев.

– А ты тут что делаешь? Ты же вроде на гульбища уехал с отцом? — удивился Ярослав.

– Как уехал, так и приехал, — проворчал Кудеяр. — Пойдём, Русава, домой тебя отведу.

– Эвоно как? — крякнул Ярослав. — И давно вы по кустам вдвоём шастаете?

– Я бы тебе лицо набил, не будь ты моим братом, — наскочил на него младшенький. — Ты мне Русаву поганым словом не поливай, понял?

– Да ну вас всех, — в сердцах махнул Ярослав рукой. — Уеду я в град назад. Шастайте вы тут по кустам, кто с кем хочет, — да к коню направился.

– Погоди, брат. Я на Русаве жениться хочу, но мал ещё. Сватов через Лето зашлю. Я о том с отцом уже говаривал. Как своё двадцать первое Лето справлю, свадьбу сыграем. А гульбища эти Русаве не по нраву. Вечно она оттуда уходит али вовсе не приходит. А где нам ещё встретиться? Вот иной раз вместе вдоль реки и гуляем. Да всё у нас по-людски. Ни тебе, ни родителям нашим за меня краснеть не придётся, Ярослав.

– Я не намерен никого словом дурным поливать, брат. Знаю, что не опозоришь семью. Но ты бы башкой своей всё же думал наперёд, Кудеяр. А ну как с ней что случится, пока сюда по лесу одна идёт? — Ярослав всё ещё не унимался. — Там и рыси водются, и гадюки, — да на Русаву глянул, та взгляд свой отвела, покраснев. — Да мало ли кто ещё, — сказал Ярослав, на коня вскочил да к дому свому повернул, быстро по тропинке знакомой в лесу и скрылся.

– Как он новость перенёс о Желане? — подошла к Кудеяру Русава.

– Ты почто меня сюда позвала? Брат прав, сквозь лес одна шла, мало ли что.

– Ты так и не ответил, — тихо сказала девчушка.

– Да что тут отвечать. Сама что ли не видишь? Разбила ему сердце Желана ваша.

– Она не моя, — гневно махнула рукой Русава.

– Успокойся, так что ты срочное такое мне сказать хотела?

– Увидать тебя хотела, — потупила она очи.

– А там, на гульбище, я что, невидим бы ходил? — усмехнулся Кудеяр. — Почто туда не пришла, а записку с сестрой передала? Да и почто сюда позвала? Тут место и впрямь глухое.

– Проводи меня домой, — тихо попросила Русава и за ладошку его взяла.

– Кто вас поймёт, женщин? Семь пятниц на неделе. Ну, пошли.

Ярослав с отцом на следующее утро разговор вёл. Тот сына выслушал, не перебивая да слова лишнего не вставляя. Молчал потом долго, тяжко вздохнул да добро ему дал. С первым же обозом Ярослав в град и уехал, да не к мастеру-краснодеревщику в столярную мастерскую, а в дружину.

Часть пятая

Служба воинская простая да немудрёная. Да наука всё ж сложная. Встал на побудку, позавтракал да и бою на мечах пошёл обучаться. Пообедал, передохнул. Опять к воинам бывалым направился да в рукопашную с ними сошёлся. А там время и из лука пострелять придёт, то пешим, то конным. Тут Ярославу соперники нашлись, да ещё какие. Да он от того дела не лытал[42]. Весь в обучение с головой ушёл, думы мрачные от себя прогоняя. Воевода за ним приглядывал, видал, что паренёк способный был, толковый. Да и дружинники меж собой говаривали, что знатный из Ярослава боец выйдет. Так цельно Лето и пролетело для него, что миг.

Домой весточки регулярно слал, своих не забывал. Матери да сестрицам с обозом то ткани обрез передаст, то шаль расписную, то бусики. Отцу инструмент какой столярный, да и по хозяйству вещи нужные слал. Брата сваго не забывал. И ему гостинцев всяк раз доставалось. Кудеяр к столярному делу любви большой не имел, а вот травник из него знатный был. Так Ярослав не гнушался к местному волхву сходит да вопросы брата задать, а потом ему весточку и отписать. Про свою зазнобу бывшую забыл али не забыл, о том никто не ведал. Да и в дружине про его историю не слыхали, потому с расспросами не приставали.

В свободные от службы дни Ярослав к краснодеревщику ходил, помогал в мастерской, науку и эту не забрасывая. А как стукнуло ему двадцать второе Лето, так воевода его из посоха[43] перевёл в младшую дружину и начальником над отрядом поставил. И хоть молод ещё Ярослав был, а шли за ним дру́жки-стрельцы, потому как силу в ём чувствовали огромную. Это человек не для осёдлой жизни рождён был, а чтобы воином стать.

Его отряд то по поручению градоначальника куда ездил, то волость[44] княжескую дозором объезжал. Домой Ярослав так за всё это время носа и не показал. Отец с матерью пару раз к нему сами в град наведывались, да Кудеяр иной раз заезжал. И брата проведать и с волхвом словом перемолвиться. Так все его родные завсегда у краснодеревщика останавливались. Хоть и не родичи, но всё ж столярское дело одно на всех. Тот семью Ярослава с радостью у себя принимал, отворот поворот никогда не давал.

Кудеяр вырос с братом в плечо ростом. Два статных удальца. Правда за старшим сила была воинская, а за младшим волховская. Как две противоположности: огонь грозный да вода тихая. Однако же и вода могла не меньше огня разрушения учинить да и любое пламя погасить. Хоть и разными выросли, а всё ж меж собой равными были. Братья ведь родные. Как свое двадцатое Лето младшенький справил, так сразу к Ярославу и приехал.

– Здравь будь, братишка, — обнял Ярослав Кудеяра и опять ему кулаком по волосам прошёлся.

– Взрослый, а всё шуткуешь, — усмехнулся младшенький.

– Так без шуток никуда. Зачахну, — усмехнулся в ответ старшой. — Почто меня увидать хотел? Проходи, я тут самовар поставил. Дома никого нет, в мастерской все ноне. Заказ большой. Даже я у воеводы отпросился на неделю. Так что долго рассиживаться мне времени нет.

– Русаву помнишь? — Кудеяр на лавку присел.

– Забудешь такую, — усмехнулся Ярослав да вопрос немой у брата на лице углядел. — Колючку злющую. Ты меня к ней не примеряй.

– Она не злющая. Она тихая да ласковая.

– Точно, тихая да неприметная.

– Ты просто не слыхал, как она смеётся. А улыбка какая при этом. А очи её голубые тогда такие лучистые. Пусть неприметная. Пусть тихая. Люблю я её, брат.

– Так с меня-то что хочешь?

– Ты — старшой. Предками нашими положено тебе первому жениться, а я к ней в сваты обещался приехать.

– Да–а–а, о том я за своими думами и не помыслил. Ты, брат, о том не кручинься. Я ноне воинский человек. Может так всю свою жизнь бобылём[45] и проживу. Тебе зачем свою судьбу из-за меня поганить? Езжай к ней в сваты смело. Я тебе на то́ добро даю. Еже ли у меня не срослось, так пусть у тебя всё сладится.

– Благодарствую, Ярослав, на добром слове. Камень ты с моей души снял, — улыбнулся младшенький. — Ну, не буду боле задерживать. Я к волхву пойду, вечером тут и свидимся.

Так в тот день братья и разошлись. А с первым обозом Кудеяр назад домой воротился. Слово своё сдержал, в сваты к Русаве отправился. Честь по чести их встретили. Родители девчушки женихом довольны были. Знатным ведуном уж на всю округу слыл. Многих от всяких болезней излечил. За таким ни одна дивчина не пропадёт. Ну, а меж молодыми и так уже всё давно оговорено было. Ударили отцы по рукам, а свадьбу аккурат на следующее Лето и назначили, как Кудеяр совершеннолетие своё справит, да и Русаве к тому времени семнадцать будет. На том и порешили. Ярославу в град весточку послали. Тот за брата порадовался да на свадьбу к ним быть обещался.

И вот ведь бывает так, что судьба дорожку тебе ровную стелет. Туда-сюда не вихляет. Препон[46] нигде не чинит. Русава уж и к свадьбе наряд шила. Кудеяр в мастерстве волховском мужал. Ярослав весь делами дружины был занят. И шла бы их путь дорожка и дальше гладко, но нет. Не так судьба за них решила. Всё с ног на голову перевернула.

Часть шестая

Давно в тех краях чужаков не видали да про лихих людей не слыхали. Позабылись битвы старые, подзатянулись раны на сердцах у народа. А тут с запада враг на наше княжество нежданно грянул, на чужие земли позарившись. Наш князь свою дружину быстро собрал, со всех градов к нему на зов воины прискакали. Среди них и Ярослав оказался. Повёл княже войско наше к западным границам. Сам за спинами воинов не прятался, впереди всех скакал, пример показывая. За землю родную, за детей да за женщин, за стара и за млада, за кажну живую душу сражались наши воины, не щадя живота своего.

Но сила в тот раз супротив наших огромная шла, что ураган на пшеничное поле. Тьма тьмущая ворогов собралось. Однако за нашим войском правда была да народ свой. И погибали защитники земли нашей, а рядом с собой сотню вражин клали. И бился среди них Ярослав наравне с другими, ни в чём бывалым воинам не уступая. А рядом с ним дру́жи его верные, стрельцы удалые, сражались, на командира свого ровняясь.

Но обошло часть войска вражеского наших витязей славных стороной. Вглубь двинулись, да на град тот, где краснодеревщик и жил. Сёла по дороге разоряли. Дома жгли, мужиков убивали, над женщинами да девушками насилие чинили. Детей на рогатины поднимали, старцев на копья сажали. Донесли о том князю гонцы. Он за помощью в соседние княжества клич кинул, а сам часть войска туда развернул. Где поспели помочь, а где и нет. Долго воевали. Лето тёплое прошло, осень подошла, как выгнали всю нечисть из стороны нашей. Дальше вглубь сторонки родимой не пустили, потому как на помощь дружины из соседних княжеств поспели. Много наших людей в ту пору полегло. Плач да стон в разорённых сёлах стоял. По всей земле кроды[47] ставили. Славных воинов погибших да невинно убиенных в дальнейший путь провожали.

В той войне Ярослав был ранен да в скит[48] к жрецам отвезён. Там его выхаживали да на ноги ставили. А тут ему ещё весточку принесли из родимой сторонки. Мол, отец с матерью да сёстрами живы. Село их не спалили. Да многие родичи погибли, дома свои защищая. Среди них и Кудеяр был. Не сдержал Ярослав слёз своих, боль в сердце мужском унять не мог. Остался бы жить дома, может, и не погиб бы брат. А теперь жить с этим до конца дней своих придётся да мысли себе всякие думать. Как поднялся на ноги, сразу к своему воеводе явился. Рассказал всё без утайки, что уйти ему со службы воинской до́лжно. Сестёр ещё на ноги ставить надобно, пока замуж не выйдут. Да и отцу в хозяйстве другого помощника не было теперича, окромя него самого. Воевода понял, что Ярослав не от службы бежит, а по долгу семьи своей уходит. А семья — это всё для человека. Что ты без семьи? Перекати-поле. А когда за твоей спиной вся родня стоит, так ты эту силу завсегда чувствуешь, где бы не находился.

Вот одним ранним утром Ярослав к себе домой и воротился. По селу ехал, ему все радовались. Что жив их родич, что не погиб. Домой доскакал, коня расседлал да в стойло завёл. А во дворе никого. Подивился да в хату вошёл. Дом у них был добротный в два этажа. На крыше маленькая пристройка находилась. По юности Ярослав любил туда залазить да окрестности родные обозревать. Словно в дозоре стоит. Уж тогда его душа к воинскому делу не ровно дышала. Матушка бывало покричит на сына, а ну как с высоты сорвётся? Отец токмо посмеётся. Мол, вырастет да поумнеет. И вырос, и поумнел, и жизнь его уж не раз с высоты его мечтаний на землю бренную роняла да больно при этом ударяла.

– Встречайте сына. Дома кто есть? — отворил он двери горницы да так и застыл, увидав Русаву, что возле квашни возилась да тесто вымешивала. — Ты тут как оказалась? — строго на неё глянул Ярослав. — Чай, я свадьбы брата не припомню.

– Не было свадьбы, погиб Кудеяр, — а у самой слёзы по щекам потекли, она руки дрожащие от теста отёрла. — И сестрички мои там… Над ними… — ещё пуще слёзы полились. — Я за топор взялась, одному ногу перерубила. Братишка младшенький хотел всех защитить. Так оне его… И отца, и матушку… — она на лавку опустилась. — Всех. Никого не пожалели. И надо мной хотели надругаться, но тут Кудеяр на помощь прибежал. И его... Лучше бы меня, — она навзрыд заплакала.

– То я виноват. Я! — Ярослав в грудь себя кулаком стукнул. — Уехал из дому родного. А остался бы, то не дал бы никого в обиду. И Кудеяра грудью своей заслонил бы, — тяжело рядом с ней на лавку опустился. — Лучше бы меня.

– Не говори так. Почто напраслину на себя думаешь? — Русава свои очи заплаканные подняла. — Живи лучше.

– Зачем?

– Затем, — зарделась Русава.

– Так ты с тех пор у моих, значит, и живёшь?

– Так больше негде. В нашем селе ни одного дома не уцелело. Всё спалили. Выжившие по соседним сёлам расселились. Кто к ближней родне, кто к дальней. Да в кажном доме сейчас ещё один рот лишним будет. Мало успели с полей собрать. Закрома наполовину пустые. Токмо на жито[49] и оставили.

– Княже наш мудрый. Довольствие всем хватит. Голодать никому не позволит. А дома заново справим, то́ не велика мудрость. Я вот вернулся.

– Насовсем?

– Насовсем. Отцу помогать надобно. В помощь ему токмо мать да три сестрицы мои. Да и ты.

– И я, — эхом отозвалась Русава. — Я теперича тут лишняя буду.

– С чё такие мысли? — не понял Ярослав.

– Кто я тебе?

– Пока никто. И что делать надумала? Опять с обрыва кидаться пойдёшь? — пошутил Ярослав. — То место моё любимое. Ты мне его не порть.

– Я знаю, что любимое, — смутилась Русава.

– Откуда? — удивился Ярослав.

– Кудеяр сказывал. Чуть что, там тебя искать надобно было.

– Это точно. Там хоронился, — Ярослав на свои руки посмотрел. — Оттуда река до самого поворота видна. И течёт она так плавно, так красиво. А лес. Ты бы видела, в какие он краски окрашивается. По весне едва зеленцой[50], а промеж неё старые ели и сосны возвышаются. А летом столько оттенков зелёного, что я таких слов подобрать не смогу. А осенью разноцветье. А закат там какой, знаешь? — Ярослав на Русаву глянул, та лишь головой из стороны в сторону помахала. — Красоты неописуемой. Я когда узор какой придумывал, туда ходил. То на цветы посмотрю, то на бабочек али жуков. Кажну лапку их рассмотрю, кажно крылышко. Завсегда хорошо мне там было. Да токмо на сердце сейчас так тяжко, что даже эта красота меня не обрадует. Ты жениха потеряла, а я брата родного. Не всегда мы с ним ладили, но я за него жизнь готов был отдать. А он за тебя её схоронил, потому как любил.

– Еже ли ты меня с дому не гонишь, то сестрой своей меня звать станешь? — Русава посмотрела на него пристально.

Ярослав в её голубые очи долго всматривался, та взгляда не прятала, но о чём думал, не сказал.

– Брат сказывал, что у тебя улыбка красивая, — девушка ему смущённо улыбнулась. — Так чем я тебе в тот день на горелках не приглянулся, Руська?

– Не зови меня Руськой, а то получишь скалкой, — пошутила она.

– Я скалки не боюсь. И не против такого врага выходил, — вздохнул да опять на свои руки уставился.

– Ты мне не ответил, — Русава вопросительно на него смотрела.

– Пойдёшь за меня замуж? — Ярослав пристально на неё взглянул.

– Всё шутишь, — Русава рукой махнула и звонко засмеялась.

– Брат не врал, задорный у тебя смех. Так ведь и я не шучу. Али я всё же тебе чем-то очень сильно не люб?

– Ты на Кудеяра не похож вовсе.

– Не похож. Иной я. Характер у меня непокладистый, но и по пустякам не вспыхиваю да не задираюсь. Тебя ничем не обижу. Клятву свадебную дам, верным тебе буду. В том не сомневайся. Ты не спеши ответ дать. Подумай. Где мои пропадают? Не слышно в доме никого, словно вымерли все.

– Отец в соседнем селе сейчас дом справляет. Матушка твоя с сестрами там прибираться помогают.

– В каком селе?

– Да в том, что у самой излучины стоит.

– Я туда отправлюсь, а ты пироги готовь. К вечеру все вернёмся. И моё слово обдумай, – сказал Ярослав, встал да к двери направился.

– Я стану твоей женой, Ярослав, — за спиной своей услыхал.

Он назад обернулся, на Русаву внимательно посмотрел, быстрым шагом к ней подошёл да к себе прижал.

– Не пожалеешь о том, — от неё отстранился да, не оглядываясь боле, из дому и вышел.

Вечером за одним столом с отцом да матерью сидел Ярослав. Сестрицам своим нарадоваться не мог. Скоро уже в пору невестину войдут, сватов своих приветят. На Русаву поглядывал, на расспросы отца отвечал, а как поужинали, так новость всем и сообщил.

– Мне руки Русавы окромя вас просить не у кого. Я, отец, её в жёны свои взять хочу. Русава на то́ согласна. Благословите нас с ней?

– О чём речь, сынок, — отец скупую мужскую слезу вытер. — Мы с матерью супротив не будем.

– Тогда готовь свадьбу, отец. Не важно, что зима уж во двор глядит да снег намести старается [ремарка[51]]. Что после смерти наших родных ещё времени мало прошло. Мне с Русавой под одной крышей жить, потому откладывать свадьбу не станем.

Часть седьмая

Зима ещё в права свои толком вступить не успела, а свадьбу молодым сыграли. Праздник большой затевать не стали, потому как всем сейчас не до веселья было. А почему скоро их оженить решили, то и так всем понятно было. Негоже незамужней девице под одной крышей с холостым мужиком жить. В жизни оно всяко бывает. Зачем лишний раз в душах молодых смуту затевать? Не по-людски то́. Вот и справили свадебку. Пир не пир, а родню позвали. И не поминки вроде были, да всё ж и на веселье не похоже. Горе в сердцах людских ещё свежо было. Гости сильно не шумели да громко не переговаривались. Весёлых песен затевать не хотелось, да и танцы как-то не сложились. Жених всё время задумчивый сидел, да и у невесты на лице люди мало радости увидали. Закричит кто: «Сладко!» [ремарка[52]]. Да жизнь им счастливую пожелает, так Ярослав с Русавой с места встанут устами друг дружки коснутся и опять на место сядут. Пришло время, молодым в опочивальню[53] идти. Отец с сыном к тому времени кровать широкую справили. Ярослав на неё шпон с птицами навёл да узор обережный вырезал, загляденье одно.

Русава в комнату к мужу вошла, застыла, косу теребя. За ней Ярослав следом шёл.

– Что на входе стала? Проходи. Тут теперича рядом со мной жить будешь, — а сам рубаху нарядную свою стянул, к кувшину с водой подошёл. — Полей мне на спину.

Русава стала поливать ему воду, а сама шрамы глубокие углядела, рукой своей по ним провела. Ярослав от неожиданности вздрогнул.

– Больно?

– Уже нет, но думал, что на тот свет отправлюсь. Не пустили, значит, — усмехнулся, рушником[54] тело своё вытирая.

Русава на Ярослава робко поглядывала. Мышцы литые. Видно, что не токмо столярский инструмент в руках держать привык.

– Нравлюсь? — рушник в сторону откинул да на Русаву пристально глянул, та очи к полу потупила. — Али нет? — не успокаивался Ярослав.

– Красив ты.

– Мне с той красы воду не пить. Я́ тебе, спрашиваю, нравлюсь? — Русава лишь вздохнула. — Боишься, значит, — Ярослав развернулся да на кровать присел, стал сапоги с себя стягивать. — Что столбом застыла? Так в одёже спать и будешь? — Русава венок невестин с головы стянула, стала сарафан сымать да втихаря на Ярослава поглядывать. — Ты где больше спать любишь? У стенки али с краю?

– У стенки, — она наконец-таки улыбнулась, а как в сорочке тонкой осталась, так опять зарделась, стоит и косу теребит.

– Значит, я с краю буду, — скинул с себя штаны Ярослав да в исподнем[55] остался. — Залазь первой, — да одеяло откинул.

Русава тихонько к стеночке залезла да одеяло к себе притянула.

– Ну, вот что, — Ярослав возле неё лёг, на локте приподнялся да в лицо её всмотрелся. — Ты меня не бойся. Я теперь всё же твой муж.

– Ещё токмо жених, — тихо сказала Русава.

– Сегодня просто спать вместе будем, а там посмотрим, когда у нас с тобой всё остальное сложится, — свечу на столике потушил да на спину улёгся.

Тихо в доме стало. Было слышно, как за ставнями вьюга первый снег наметала. Ярослав всё глаз сомкнуть не мог. А тут ещё Русава носом шмыргать стала.

– Почто плачешь? Иди ко мне, — к своей груди её прижал. — Сказал, что сложится, значит, сложится. Поняла меня?

– Ага, — поддакнула, слёзы с глаз вытирая.

– И реветь мне не моги. Не выношу я этого. Давай спать. Утро вечера завсегда мудренее.

Так ночь свою первую свадебную и провели. Вроде вместе, а вроде и порознь. Утром Ярослав первым очи свои открыл, петухов ещё и не слыхать было. Свечу запалил, на Русаву посмотрел. Она сладко так спала, а на лице её улыбка радостная сияла. Видать сон хороший снился. Так и смотрел на жену, пока та не проснулась.

– Красивая ты, Русава. Я на тебя сейчас битый час смотрел, даже дышать боялся, чтобы не разбудить, — и поцеловал её крепко в уста сахарные, к себе со всей силой прижимая.

Русава доверчиво к его телу прижалась да в руки его и отдалась. Так у них и началась жизнь семейная, о коей ещё совсем недавно оба и не помышляли.

Часть восьмая

Время хоть и зимнее пришло, а дел всем хватало. Особенно Ярославу с отцом. Там крышу залатать, тут окна починить. Кому сарай подправить, чтобы запасы не пропали. Так до весны заново люди обживаться стали. Из девяти наших сёл разорёнными полностью токмо два оказалось. А в остальных там сям постройки сохранились. Так что столярам дел было невпроворот. Часто Ярослав с отцом на ночлег в соседних сёлах оставались, по зиме шибко домой не наездишься. Русава дома мужа ждала. Да матушка у ней часто в очах слезу замечала. Сестрицы всё пытались вызнать, что её так тревожит. А она токмо улыбнётся, да отмахнётся, что по мужу скучает. Ей то ли верили, то ли нет. Но с расспросами приставать перестали. Так весну и встретили.

Вот и до большого села отец с сыном доехали. Там Ярославу и поведали, что Желана вдовствует. Он тока диву дался. Неужто тот плюгавый трус на защиту семьи встал? Но не так всё у них в семье обернулось. Сын Головы в страхе в сарай схоронился, а когда тот подпалили, выбежать пытался. Да спустя несколько дней от ожогов дух и испустил. Кудеяр может его на ноги сумел бы поставить, да его самого к тому моменту уж в живых не было. Ярослав ту историю выслушал да мимо сердца пропустил. Вдова и вдова. Он теперь женатый человек. Ему недосуг чужими вдовами интересоваться. Людям дома восстанавливать приходилось. Но в том селении оне с отцом месяц провели.

С Головой всё обсудили. Подсчитали сколько домов новых ставить по всей веси. Сколько им кругляка[56] надобно у князя просить, сколько рабочих рук в помощь нужно. Ярославу в доме Головы часто приходилось бывать по делам трудовым. Желана, как его увидит, всё норовила мимо пройти. Али чаю предложить, али так об чём спросить. Ярослав на неё даже не глядел и от угощений её отказывался. А один раз не выдержал её прилипчивости и Голове сказал, что не будет боле в его доме разговоры разговаривать и из избы, как ошпаренный, выскочил. И слово своё сдержал, порог того дома боле не переступил. Голова приходил туда, где оне с отцом на постой устроились. Вернулся Ярослав с той поездки мрачнее грозовой тучи. Русаве слова ласкового не сказал. Та себе тихонечко поплачет где, чтобы не приметили. Да с мужем ласково обходилась.

Весна пришла, материалы подвезли, люд рабочий приехал из града. Кто Ярослава знал, так радовался, как родному. Разговоры затевал. Так стройка и началась во всех сёлах наших одновременно. Народ и на страду вышел. Землю пахать да жито сеять. Обозы с зерном с самого стольного[57] града им доставили. Никому из людей бедствовать князь не позволил. За всем зорко следил. И закипели трудодни, да время за ними летело, что не заметить. Ярослав с отцом и по хозяйству трудились. Бабы одни со всем, знамо дело, не справятся. Вот так лето незаметно к концу и подходить стало. Пришло время рожь жать.

На поле вышли все от мала до велика. Кто в руках серп держать мог да косу. Вместе справлялись, как завсегда это и делали. Ярослав возле отца встал, косу в руки взял. Русава рядом с его сестрами да матушкой с серпом пристроилась. На то поле и из большого села народ подтянулся, а с ними и Желана явилась. Вся здоровьем пышет, формы девичьи уж женскими стали. Подол платья за пояс подоткнула да ногу голую показала, что ещё больше волнений в мужской груди вызывало. Но на неё Ярослав ни разу не взглянул и головы своей в ту сторону не повернул. Зато Русава то на мужа поглянет, вздохнёт. То на Желану, да нахмурится. А народ остальной, знай, на поле гомонит. Друг с другом переговаривается. Вот и полдень настал, все сели в тенёк отдыхать да перекусить чего.

Ярослав от снеди отказался, воды ключевой попил да в хмызняк[58] по нужде направился. Отошёл подальше от гомона людского, чтобы облегчиться. И услыхал за спиной треск кустов, назад глянул да Желану увидал.

– Ополоумела? — гневно брови вместе свёл, штаны на себе поправляя.

– По тебе соскучилась, — улыбнулась Желана да ближе к нему направилась.

– Не подходи ко мне. Ишь, соскучилась она.

– И такое может быть. Я теперича свободная.

– А я теперича женат.

– И ничегошеньки ко мне не чувствуешь? — вплотную к Ярославу подошла да рукой по его груди погладила. — А ежели так? — ладонь его взяла да по своей голой ноге провела. — Не уж-то к себе прижать меня не хочешь? Не уж-то о любви своей ко мне и вовсе позабыл?

– Убери, сказал, руки свои от меня, — ладонь свою выдернул да назад от неё шаг сделал.

– И сердце твоё даже на меня не отзывается? Позабыл свои слова? Али и сам мне о любви своей врал? — Желана, знай, не отстаёт.

Да всем телом к нему прижалась, в грудь его поцеловала. Ярослав оцепенел, по его телу дрожь прошла. Дышать неровно начал. Схватил свою бывшую зазнобу да крепко поцеловал. Желана тут же его ласками стала одаривать. Ярослав её на руки подхватил да дальше в лесок понёс, чтобы кто не увидал чего. Возле сосны толстенной на ноги опустил да опять в объятья заключил. Желана кофту свою с груди стягивать начала да на поцелуи его отвечала.

– Нет! — Ярослав оттолкнул Желану от себя да кулаком по сосне со всей силы ударил. — Нет! Не нужна ты мне. У меня жена есть. Я — муж её. Я Русаве слово дал, верным ей быть, и сдержать его намерен. Не подходи боле ко мне. Вдругорядь руки твои переломаю, не пожалею о том, — и быстрым шагом отправился от неё прочь, да не к полю, а в лес.

Походил кругами, успокоился, мысли в голове в порядок привёл да опять на поле вышел. Весь взъерошенный да злой. А следом за ним, минут пять спустя, и Желана показалась с другой стороны. Да вся счастливая. На Русаву свысока глянула, усмехнулась недобро да за серп взялась, принялась рожь собирать да в снопы[59] скручивать. Народ там-сям шушукаться стал, на этих двоих вопросительно глядя. Отец к Ярославу подошёл, что-то спросил, тот токмо огрызнулся, опять за косу взялся и с косцами в один ряд встал.

Та история забылась, как не забылась. Народ судачить начал. Пересуды те по сёлам отправились. Кто-то что-то от себя добавил. А кто-то что-то и чутка приукрасил. И выходило так, что Ярослав средь бела дня да на виду у всех, не скрываясь, жене своей с Желаной изменил. Да не просто со вдовой, а со своей зазнобой. Вот так та история опосля всем и сказывалась. Ярослав о том ведать не ведал да и знать не знал. А сообщить ему никто и не решался. Русава всё больше мрачнела от тех пересуд да втихаря поплакивала, горе своё никому не сказывая.

Часть девятая

Осень пришла, люди в новые дома к тому времени въехали. Не всем, правда, за лето их поставить успели, но всё ж люд к обычной жизни возвращаться стал. Свободно дышать начал. Голова большого села совет старейшин[60] собрал, и решили в этот раз всё же праздник по осени устроить. Не скоро у людей раны той войны затянутся. Не скоро всё забудется, но и бедой одной жить тоже негоже. И устроили гулянье в большом селе. Со всех сторон народ к празднику съезжаться стал. На дворе бабье лето стояло, тёплыми днями всех радуя. Народ ожил, улыбаться начал. Стали и домашние Ярослава на праздник собираться. Сестрицы наряды покрасивше из сундуков достали. Русава платье простое одела, неяркое. Ярослав на жену глянул, грустно улыбнулся, к себе прижал да в лоб поцеловал.

– Ты езжай с моими, я дома останусь. Дел невпроворот. У меня аккурат идея про узор пришла. Хочу его на деле опробовать.

– Так и я с тобой останусь, — засуетилась Русава. — Корову опять же доить надобно.

– Я подою. Ты езжай, я один побыть хочу, — и в мастерскую направился.

Так за тем делом и не заметил, как домочадцы в путь отправились. День к вечеру клонился. Ярослав скотину накормил, кур в хлев загнал, корову подоил. Сел за стол один ужинать, да еда в рот не лезет. Не задалась у них с Русавой семейная жизнь с самого начала. И сам то́ умом понимал, а что делать не знал. Ту науку ему никто подсказать не мог. Своих он ждал токмо завтрашним днём, потому скрипу калитки удивился. Из дому вышел, а во двор телега назад заезжала. Отец злой. Русава вся в слезах. Сестрицы испуганно на брата глянули. Мать и та с укоризной головой покачала.

– Вот я тебя сейчас отучу по кустам шастать, стервец, — не выдержал отец да в сторону сына вожжами потряс.

– Отец, ты не кричи. Толком скажи, — не понял Ярослав.

– Толком? А я скажу. Видать, раньше сказать надобно было, да смолчал я зря. Ты с Желаной по кустам во время жатвы шлялся? — Ярослав лишь рот открыл от неожиданности. — Дитё ей нагулял. Люди оне уже всё посчитали. Всё прокумекали. От своей жены нос воротишь, а по вдовам бегать не гнушаешься?

– Какое дитё?! — заорал Ярослав. — Вы там все белены объелись? Я к Желане не прикасался.

– А дитё она сама в огороде нашла? У–у–у, стервец. Вырос мне помощник на старости лет.

– Русава, брехня то́. Желана и раньше людям врала, не краснела. И сейчас всех обманула, — Ярослав к жене пошёл, та от него в сторону увернулась да в дом вбежала. — Отец, матушка, брехня всё, что Желана сказала. Не позорил я вас. Слово, что Русаве дал, не порушил. Мне верьте. Сыну вашему, — развернулся и за женой в дом побежал.

В светёлке[61] её сестринской нашёл. Та навзрыд плакала, в подушку лицом укрывшись.

– Русава, брешит Желана. Я тебе верен был.

– И вы друг с дружкой не миловались да не целовались в тех кустах? Да? — Русава очи свои заплаканные на мужа подняла. — В очи мне глядючи, ответь да взгляд свой не отводи.

– В тот день во время жатвы Желана за мной в хмызняк увязалась, — он тяжело на пол рядом с женой опустился, в очи её голубые заглядывая. — То́ было. И она меня ласкала, страсть в теле моём разжигая. Не буду врать тебе о том. На меня словно помутнение нашло, и я на ласки её сперва ответил и почти страсти своей поддался. И то́ отрицать не стану. Но я одумался. Одумался. Ничего боле не было. Не прикоснулся я к ней, как к женщине. Не срослось у нас с Желаной ничего. Я ей пообещал руки переломать, ежели ко мне ещё хоть раз прикоснётся. Вот и вся правда. Поверь мне, Русава, — за руки её взять попытался.

– Не тронь меня, — руки свои от него убрала. — Ты всю жизнь Желану свою любишь. Ты ко мне токмо раз прикоснулся как муж. Токмо раз. И с тех пор я от тебя ласк никаких не видала. Почто верить теперича тебе должна, коли меня за жену свою и не считал никогда? С сестрицами твоими ночевать стану. К тебе в комнату боле не войду.

– Прошу тебя мне сейчас поверить, — Ярослав с надеждой на жену глянул. — Не отталкивай.

– Не сложилось у нас с тобой до сего дня жизнь семейная, Ярослав, да и видать не сложится уже. Нет мне тебе веры. Нет, — и лицо от него отворотила.

Ярослав тяжело вздохнул, молча встал, из светёлки вышел да назад не оглянулся. Что делать было, коли даже близкие тебе люди верить твоим словам отказываются? В горницу спустился, на отца не посмотрел. Зипун[62] лёгкий на себя набросил, чай, ночами лето уже бабье, осеннее. Холодно бывает. Постоял во дворе, подумал. Вспомнил, что местный Голова на гулянье со всеми не отправился. К нему домой путь свой и направил. Время позднее было, да дела многие до утра ждать не могут. Голова к тому привык и на стук впустил Ярослава. Провёл к себе в комнатушку, что для разговоров по делу предназначена была.

– Почто так поздно? Случилось что?

– Случилось, да как о том рассказать не знаю, — Ярослав понуро на лавку опустился.

– А ты с начала начни. Я сам уж остальное пойму. А коли нет, вопросы спрошу.

И стал Ярослав говорить, душу свою изливать. И про жизнь свою семейную, которая не задалась. И про Желану, которую видеть не может. И про то́, что о нём уже все и так знают. И про то́, что Голова ещё услыхать не успел.

– Эвоно как? — задумался тот. — Дай мне слово, что ты не брешешь. Дело тут такое. Сурьёзное.

– Слово даю, что нет вранья в речах моих. Делать-то что теперича?

– Ежели ты тут ни при чём, выходит, что есть другой виновник. Дитё бабе с неба не падает. Кто-то же её обрюхатил.

– И как то́ прознать? — Ярослав слезу с лица вытер.

– Ты не баба, чтобы мне тут слёзы лить. Ишь, нюни свои распустил. Говорят, что когда вражину бил, ничего не боялся. И страха от тебя никто не углядел ни разу. А сейчас чего испужался, ежели правда за тобой? Ну, вот что. Гульбища, чай, ещё два дня будут. Седлай коня, сейчас выезжаем. По дороге свою мысль тебе расскажу.

Что мужикам тех коней оседлать? Чай, кажны мале́ц это делать умеет. Ярослав отца предупредил, что с Головой по делам едет, а на сколько дней не знает. И уж вскоре оне пустились вскачь к большому селению. Спустя час и доскакали. Ярослав на окраине остался, как ему Голова велел, а как ночь пришла, да луна на чистое небо взошла, так тихо к трёхэтажному дому пробираться по кустам начал. Тропинки он тут всякие знал. К огороду и выбрался, коня привязал да пастись оставил. Сам через забор перемахнул и к сараю за домом пробрался.

– Ну, куда тутачки лучше втихаря забраться? — молвил Голова рядом с Ярославом.

– Лучше вон через ту дверь, — он показал на пристройку. — Она через горницу не ведёт. Там лестница, что наверх поднимается. А там уж и на третий этаж взбирайся, не хочу. Он пустует ноне.

– Ноне тут ничего не пустует, — усмехнулся Голова.

– А ты почём знаешь, что там та лесенка имеется? А, Ярослав? — усмехнулся старший сын Головы, правда, шёпотом, чтобы не услыхал кто. — Уж не сам ли ты туда шастал?

– Я кому велел рот на замке держать? — цыкнул батька на сына. — Ярослав этот дом с отцом чинил. Он тут кажну дверь знает. И вот те кружева своими руками вырезал. Тебе такое и не под силу. А ещё раз рот без меры откроешь, так я потом с тобой дома по душам поговорю.

– Прости, Ярослав, — повинился сын Головы. — Злого умысла за душой не имел. Верю я тебе. А вот Желане твоей лишь половина народа не верит.

– Надо, чтобы все Ярославу поверили, понял, сын?

– Да понял я, понял.

– Где остальные? — Голова по сторонам заозирался, да ещё двух своих сынов увидал, а с ними дедок с клюкой шёл не спеша.

Вот такой компанией и было решено устроить засаду. Сыны с собой тёплые покрывала принесли, за сарай спрятались да за пристройкой по очереди следить стали. Первая ночь ничего им не принесла. Днём Голова с сынами на торжище отправились. Дедок домой отсыпаться, а Ярослав за околицу утром ранним выехал, там в лесочке по соседству и устроился. Ему сын Головы, дру́жа старый, снеди туда днём принёс да воды во фляге. Слово за слово и ему всю душу Ярослав излил.

– Ты бы на Русаву получше взглянул. Она может и не такая яркая, как платок нарядный на ярмарке. Но красота её в ином. Внутри. Душа у неё светлая. Сама она ликом мила. Смех звонкий, слух радует. И такой подарок тебе от судьбы достался. Что ж ты его не принял?

– Не знаю. Сложно мне то́ сказать. Да и не повернётся она боле ко мне. Она такая. Упрямая, — и усмехнулся Ярослав своим мыслям.

– Ладно, я пошёл, а ну как кинутся искать меня. Вечером опять караулить будем.

И вторая ночь впустую прошла. Гулянье закончилось, люди по домам разъезжаться стали. Настроение у всех хорошее. Смех да шутки ещё долго по дорогам в разных направлениях слышны были. К вечеру того дня большое село будто опустело. Всем отдохнуть хотелось. Голова с сынами в селе на несколько деньков задержались у дальнего родича. Сказали, что по делам. А ночью опять караул учинили. И вот снова луна взошла, как услыхали все разом, что по кустам вдоль забора кто-то крадётся. Затаились все в засаде, аж дышать перестали. К пристройке дома мужичок вышел, да в тени не видать лица было. Он в окошко одно тихонько постучался. Там кто-то свечой посветил, а опосля и дверь задняя отворилась.

– Ты что удумала? Ты почто на весь свет о своём дитяти заявила? Да на кого пальцем указала, дура баба, — зашикал мужик, да по голосу не разобрать было кто.

– Тише ты, Любонег, — цыкнула на него Желана. — В доме всё скажу, — в дом его втянула да двери скорёхонько закрыла.

– Вот те раз, — усмехнулся старец. — Вот тебе и Любонег.

– Вы меня держите, когда этот паскудник от этой паскуды выходить будет, — зло прошипел Ярослав. — А то я ему всю его охоту по бабам чужим шастать на всю жизнь отобью. А то и оторву. Да и Желане от меня ласковое слово не светит.

– Утихомирься, Ярослав. Их на суд людской позвать надобно. Имя твоё очистить. Так что ты руки свои об эту грязь не марай. А ну, пошли все к дверям. Там наш караул теперича. — сказал Голова да первым туда направился.

Прошло несколько часов, прежде чем дверь скрипнула да оттуда Любонег показался в объятьях Желаны.

– Не намиловались ещё? — громко спросил Голова, эти двое друг от друга отскочили, как ужаленные. — Мы тут уж несколько часов вас дожидаемся. Заскучали совсем. А вы всё не идёте и не идёте.

Сын Головы лампаду[63] подготовленную запалил да лица этих бесстыдников осветил.

– Не стыдно честное имя людское марать? — не сдержался сын Головы, за дру́жку свого заступаясь.

Желана взгляд Ярослава гневный увидала, за сердце схватилась.

– Пошли назад оба в дом, тем ходом что пришли, — втолкнул их Голова обратно.

Всех домочадцев переполошили да на ноги поставили. Старший Голова такой компании в своём доме да в полуночный час был удивлён, а когда всё узнал, сам за сердце схватился да на скамью опустился. И заставили этих двоих правду всю рассказать перед ними прямо сейчас.

– Ты, Любонег, свою жену имеешь. Тебе одной бабы мало, так ты по вдовам тягаться стал? И как токмо твоя рожа паскудная ещё зенки[64] свои поганые на меня поднять смогла? — продолжал возмущаться старший Голова. — А ты, Желана. Я тебя своей дочерью назвал. Ты за сына мого замуж вышла, а так нашу семью опозорила, что отмываться мне теперича и отмываться. На Ярослава поклёп возвела. Имя его честное очернила. С женой его рассорила. Под замком оба будете до утра сидеть. Этого в общинном доме в подклеть[65] запрём. Самое ему там место. Ну, а с этой я сам всю ночь глаз не спущу. С утра я народ созову. Успеешь своих к обеду к нам в село привезти, Ярослав?

– Мой сын за ними поедет. Ярослав со мной у родича останется, — Голова на старца кивнул. — Он у нас главным свидетелем будет.

– Так и порешим.

Так и разошлись. Ярослав до утра глаз не сомкнул, всё в постели ворочался с боку на бок. И опять думу думал, как жизнь дальше свою повернуть. Как быть? Как поступить?

Днём возле общинного дома люду столпилось, что не продохнуть. Не все ещё с гуляний домой от родни уехали. Родителей Ярослава с сёстрами привезли. Рядом с ними и Русава тише воды ниже травы ехала. Увидала мужа, подошла, да тот руку свою от неё убрал и в общинный дом направился. И учинили суд над Любонегом и Желаной. Гомонил народ страшно. Но боле за всё им обидно было за Ярослава. Такого славного человека грязью извозгали да напраслину возвели. Каждый хотел ему слово доброе сказать да за слухи срамные повиниться. Всяк в этой беде и свою руку видел. Отец сына к себе прижал, прощения попросил. Ярослав лишь его по спине похлопал. Матушку обнял, сестриц своих приласкал. На жену свою лишь холодно взглянул да не подошёл.

Любонега жена простила. В свой дом тот понурый воротился и перед всеми родичами зарок дал, что боле себя позорить не будет. Кто ему поверил, а кто и нет. Но коли жена простила, то дали человеку возможность одуматься да за ум взяться. И из села взашей не прогнали. А вот Желану решили из села изгнать. Старший Голова её к своим дальним родичам в град отправил, чтобы дитё там родила, которое потом на воспитание отцу и отдали. Любонегу, значит. А Желане и в городе скучать не моглось. Она опосля родов недолго страдала, нашла себе вдовца тихого, так говорят с ним до старости и жила. Но то́ потом было.

А в тот день все с большого села всё ж разъехались по домам да хозяйствам своим. Вернулись к себе и Ярослав с родными. Голове ещё раз слова благодарности сказал, что поверил, что помог из беды выпутаться. Пообещал ему резной шкаф сделать, чтобы краше ни у кого сроду и не было. Тот в бороду посмеялся да сказал, что награда ему та не награда будет. А дар от мастера-краснодеревщика всему его семейству. На том и разошлись.

Ярослав вроде домой вернулся, а как тут повернуться уже и не знал. Ведь отец родной слову его не поверил. Мать и та лицо от сына скривила. Жена прочь прогнала. И сегодня все словно извинялись за то́, суетились возле него, да радости ему в том мало было. Русаву до сих пор ни разу словом не приветил, улыбкой не одарил. А та на мужа несмело глянет, всё взгляд его поймать пытается. Ярослав на неё хмуро посмотрит и опять отвернётся. Так весь вечер и молчал. Время ко сну клонилось. Все разошлись спать укладываться.

Ярослав к себе в комнату направился. Русава тихо за ним по пятам шла.

– Ты, кажись, у сестриц моих жить удумала, — резко к ней развернулся Ярослав. — Вот к ним и ступай, — Русава что-то хотела сказать. — И разговор у нас с тобой сегодня не задастся, — и дверь перед её носом закрыл.

Русава заплакала да делать нечего, пошла в светёлку девичью. И вина вроде небольшая. Мужниному слову не поверила. Так ведь и отец родной не поверил, а на душе неспокойно. Вина на ней всё ж была. Ярослав ей открылся, всё без утайки рассказал, поверить ему попросил, а она его сама оттолкнула. А как теперича его назад приголубить, не знала.

Часть десятая

Дом в тот вечер затих быстро.

Ярослав то ляжет-полежит на кровати, то сядет-посидит. Ни сна ему не было, ни покоя в душе. Сел на кровати, лицо в руки спрятал и завыл волком. И слёзы из глаз не льются, а душа на части рвётся. Токмо под утро задремал да всех петухов и проспал. Вышел уже, как солнце встало. Дела были, да оне никуда не спешили. К столу спустился, молока парного налил, хлеба отрезал, так и сел столбом возле снеди. Ничего в горло не лезет. На душе кошки скребутся. И понять бы из-за чего? Сестрицы мимо брата пробежали, в щёки его поцеловали. Он им улыбнулся. А на душе всё тревожнее. Словно беда где какая. Матушка в горницу забежала, Ярослава по голове погладила. Он к ней прижался, вздохнул. Отец зашёл, сына в мастерскую позвать хотел, а тот даже не отозвался, задумался об чём-то, рукой за сердце схватился да грудь свою потёр.

– А где Русава, почто я её не видал?

– Так она к подружке своей с утреца попросилась, — матушка возле печи хлопотала.

– Что возле околицы живёт? — холодно спросил Ярослав.

– К ней.

– Я скоро буду, — сказал Ярослав, рубаху подпоясал, зипун накинул, сапоги натянул да бегом к тому дому припустил.

Постучался, в горницу вошёл, утра доброго всем пожелал. Ему удивиться - удивились, однако к столу пригласили. Но Ярослав лишь попросил Русаву к нему позвать. Оказалось, что её тут и не видали ни утром, ни вчерась. Тут Ярослав сорвался с места, никому ничего толком не объяснив. Коня из стойла вывел да так без седла на него вскочил.

– Сынок, ты куда? Дай хоть седло прикреплю.

– Когда Русава к подружке отправилась?

– Так, корову подоила, завтрак съела и пошла. Ты почти вслед за этим в горницу спустился.

– Мене часа, значит, буде.

Ярослав коня к околице припустил. Без седла, может, и несподручно было скакать. Да какой подросток в ночное[66] не хаживал да на коне без седла не сидел? Как село проехал, направил свой путь к обрыву. А на сердце всё тревожнее, а на душе неспокойнее. А вдруг как не успеет? Конь под седоком резвый, тропинку ту хорошо знал, хозяина быстро вёз. Когда тропа вверх пошла, Ярослав уж и вовсе с лица сошёл, но, поднявшись на косогорок, увидал Русаву. Она уже аккурат к дубу дошла, да дорогу ей конь преградил.

– Ты что это сделать удумала? — Ярослав на землю спрыгнул да за плечи её хрупкие схватил.

– Нет мне без тебя жизни. Почто она мне тогда? — Русава на него заплаканными очами посмотрела. — Почто?

– Ты же всегда брата мого любила, почто тебе без меня жизнь не жизнь?

– Не так это, — носом шмыркнула да очи вниз опустила, а щёки у самой зарделись.

– Не молчи, сказывай. Мы с тобой уже намолчались. Вон оно до чего дошло.

– Тебя я всю жизнь любила. Тебя одного, — глянула она на него очами голубыми, что небо высокое. — Как ты меня в горелки догнал тогда, так тот поцелуй моё сердце девичье и разжёг. С тех пор по тебе одному оно тоскует.

– А как же Кудеяр? Ты же за него замуж собиралась, а не за меня.

– С тобой рядом быть хотела, хоть так. Пусть и не женой, а всё поближе.

– А кто с моим братом тут по кустам шастал? Зачем?

– Я тогда хотела тебя углядеть. Кудеяр сказывал, что ты тут хоронишься. Ты на игрища не пришёл, а я хоть разок на тебя взглянуть захотела. А ты тут по Желане своей страдал.

– Любой бы на моём месте страдал, коли в душу ему так плюнули, — Ярослав Русаву к себе прижал. — Она ведь и в тот раз меня грязью облила. Сказала, что я по градским девкам хаживаю да непотребствами с ними занимаюсь. Потому от меня и отказалась.

– Она о том на всю округу сказывала, когда сватов в доме приветила. И до меня те слухи дошли.

– Ты и тогда ей поверила?

– Нет, тогда не поверила. А сейчас вдругорядь тебе поверить не смогла, — и заплакала у мужа на груди.

– А я ведь дурень всё это время уверен был, что не мил тебе совсем. И понять не мог, за что ты так на меня ополчилась. Я думал, что твоё сердце по моему брату страдает, а как мне его тебе заменить было, не знал. Другой я. Понимаешь? — та тихо кивнула в ответ. — Да и что люб я тебе, ты мне ни разу не сказывала. Что мил, не говорила. А ведь я спрашивал не единожды, а ты в ответ молчала. Вот из-за этого я себе чего только в голове уж и не понапридумывал. Всё пытался понять, чем я тебе не угодил?

– А я не знала, как сказать тебе, что не брата твого любила, а тебя. Выходит, что я его всё время обманывала. Чем я лучше Желаны получаюсь? Чем? А ну как бы ты на меня осерчал сильно? Оттолкнул?

– Может, и осерчал бы, — Ярослав ещё крепче свою Русаву к себе прижал. — Но не оттолкнул бы.

– А почто меня больше не касался после той ночи? — сильнее за Ярослава руками ухватилась да лицо своё на груди его спрятала.

– Потому что не так нам с тобой жить начинать надобно было. Я, как шелудивый пёс, на тебя с жадностью в то утро накинулся. Как паскудник. Чем же я тогда лучше того Любонега оказался бы? Я ведь тебя душой своей полюбить хотел. Душой. А сегодня утром она у меня так заболела по тебе, что грудь защемило. Аж дышать не мог. А ты меня совсем бросить захотела. Вот потому душа моя места себе и не находила. Думал, что не успею.

– А ты успел, — радостно вздохнула Русава и на мужа свого посмотрела.

– Успел, — усмехнулся Ярослав. — Так скажи-ка ты мне, Руська, — и своей жене подмигнул. — Я и взаправду тебе люб? Не шуткуешь ли? Не обманываешь ли? — а сам с волнением в её очи вглядывается.

– Не зови меня Руськой, а то скалкой огрею, — шутливо ответила Русава и звонко засмеялась.

– Я скалки не боюсь, — улыбнулся ей Ярослав. — А вот без тебя мне теперича точно жизнь не жизнь.

– А мне без тебя её никогда и не было.

Ярослав крепко к устам Русавы прижался. Солнце к тому времени высоко в небе поднялось, землю опять припекло, что жар стоял, как летом. Дуб листву ещё не скинул, тихо шумел над ними. Ярослав на руки Русаву подхватил да к дубу тому и понёс.

– Весь я теперь твоим стать хочу. И душой, и телом.

Зипун свой растянул на траве-мураве[67], рядом с ним и рубаху свою уложил. Устами жадно к жене прижался да руками её тело обхватил.

– А ну как кто увидит? — зарделась Русава.

– Увидит, — улыбнулся Ярослав. — Солнце ясное то́ увидит и запомнит. Дуб о том помнить ещё через тысячу Лет будет да правнукам нашим о том сказывать станет, как я жену свою свет Русавушку люблю, — и опять к ней устами своими прижался, да не отпихнула уже Русава мужа от себя.

Так оне воедино и слились под тем дубом средь бела дня на том обрыве под лучами солнца ясного. И не выпускал с тех пор Ярослав Русаву из рук своих до конца жизни.

Часть последняя — заключительная

– С тех пор то место так и назвали — обрывом влюблённых. И жизнь свою Ярослав с Русавой там не закончили, а токмо начали. Народилось у них восемь сыновей да девятой дочурка. Отцу на радость. Ярослав стал знаменитым на весь честной мир краснодеревщиком. Голове своего села шкаф сделал с рисунком чудным да затейливым, как и обещал. Другие его творения по многим княжествам разъехались. Сказывают, что умерли Ярослав со своей Русавой в один день да под тем самым дубом, за руку взявшись. Но может и брешут, что под дубом, но друг без друга на земле этой жить не смогли и дня. А на обрыв тот теперь всяк тропинку знает. Жениха себе хорошего попросить. Счастья в семейной жизни. Али дитё, коли всё никак не народится. Вот и ты туда же собралась, — дед на старшую внучку посмотрел да ласково ей улыбнулся.

– А почто ты знаешь, что это всё не придумка, деда? — спросила девчушка.

– Да потому, что тот Голова моим дедом был. А шкаф тот до сих пор в нашем доме стоит в опочивальне ваших родителей. Вы его своими очами видели да руками трогали. Всяк теми узорами да мастерством краснодеревщика восхищается, — усмехнулся дед. — А бабка ваша, жена моя покойница, дочкой Ярослава и Русавы была. И она мне те слова подтвердила. А теперь спать всем пора. Время на месте не стоит. Новый день нас ждать не станет, наступит, а мы ночь и не заметим.

Взрослые из горницы вышли, старшая внучка в светёлку свою отправилась, ребятишки на печке зашурашали, спать укладываясь. Дед усмехнулся в бороду дням своим молодым, свою жену вспомнив, да свечу и потушил.

22—24.05.2021 г.

Ирина Жалейко©, Республика Беларусь, г. Новополоцк.

В сборник «Сказов» вошло 10 сказов (ISBN 978-5-0059-7673-4).

Мои книги можно приобрести на сайтах издательств Ridero / ЛитРес / OZON / Amazon / Wildberries / МТС Строки / Bookmate / Читай-город.

Ознакомительные фрагменты всех книг моей Фантастической Саги «Воины Света» можно почитать по ссылке:

https://author.today/work/series/816

Значение старославянских имён

Ярослав — славящий Ярилу (свет, просвещение), яркая слава

Кудеяр — ярый кудесник

Любонег — любящий негу (душевный покой).

Желана — желанная

Русава — русая

Значение устаревших слов

[1] Ставни на окна — деревянный щит, створ. На Руси ими раньше изнутри закрывали окна на ночь. Ставни служили защитным экраном от палящих лучей солнца, создавая прохладу и тишину в доме, кроме того в зимние дни они были хорошей преградой от холода, ветра и дождей. Филенчатые ставни — деревянные затворы к окнам, гладкое поле которых украшалось профилированной рамой и глубокими резными выемками (филёнками) в виде прямоугольников, ромбов, полусолнц и т.д.

[2] Салки (салочки, пятнашки, догонялки) — детская игра.

[3] Припечек или шесток — рабочая площадка печи перед устьем, на которой размещают извлечённую посуду или подготовленную для установки в горнило посуду с едой. Устье — вход в горнило печи.

[4] Лета́ (старославянское) — по-современному Год (God — Бог на английском, Gott — Бог на немецком). Раньше праздновали Новолетие, Летопровожание, Начатие нового Лета. Лета отмечалось от даты Сотворения Мира в Звёздном Храме (СМЗХ). Отсюда и слова: ЛЕТОпись, ЛЕТОисчисление, пять лет, шесть лет и т.д. 20 декабря 1699 года царём Петром I был издан указ: «…теперь народы согласно Лета́ свои счисляют от Рождества Христова (РХ) в восьмой день спустя, то есть, января с 1 числа, а не от создания мира…» И на 1 января 1700 года от РХ (или 7209 от СМЗХ) Пётр I велел фейерверки запускать каждый год в это время. И даты в документах писать от Рождества Христова. Так был введён на Руси Юлианский календарь.

[5] Брехня — враньё. Брехать — врать.

[6] Перст — палец руки. Один, как перст — одинок в жизни.

[7] Горница — это чистая половина крестьянской избы сразу при выходе из сеней. От самого порога сеней вела в горницу белая, как снег, тропинка из домашнего холста.

[8] Краснодеревщик (столяр, мебельщик, краснодеревец) — мастер по изготовлению сложных деревянных изделий и мебели из дорогих пород деревьев. Первоначально названный по изготовлению мебели из красного дерева.

[9] Хоромы — большой жилой деревянный дом, обычно состоявший из отдельных строений, объединенных сенями и переходами.

[10] Сородичи — люди, которых объединяет хоть и очень дальнее, но кровное родство.

[11] Весь — в современном понятии область.

[12] Очелье (начельник, налобник, начелок, очелыш) — повязка на голову или часть головного убора (кокошника, платка), охватывающая лоб (чело), соприкасающаяся со лбом. У мужчин просто повязывалась вокруг головы, чтобы волосы на лоб не падали. У женщин их украшали височными кольцами.

[13] Скорня́к (от древнерусского слова скорьнь — «сапог») — мастер по выделке мехов, он также занимается изготовлением и ремонтом изделий из меха и кожи.

[14] На главной площади устанавливали пятиметровый столб, на верхушке которого крепили крестовину на штыре. На свободно вращающуюся крестовину надевали веревки, которые оканчивались петлей или сиденьем. Вариант современных цепочек.

[15] Снедь — устаревшее слово, означает еда, пища.

[16] Игра «Горелки» изначально была обрядовой, славила союз земли и солнца, их живородящую силу. Играла в неё в основном молодежь 14-18 лет.

[17] Вдругорядь — после, потом, во вторую очередь.

[18] Уста — губы

[19] Соха — простейшее пахотное орудие у славян. С широкой рабочей частью (рассохой) из дерева, оснащённой двумя железными сошниками (режущая часть плуга) и железной лопаткой. Главное отличие от плуга в том, что соха не переворачивало пласт земли, а лишь отваливала его в сторону.

[20] Лукошко — небольшая корзинка из лубка или прутьев, коробок для грибов и ягод.

[21] Осьмнадцать — восемнадцать.

[22] Шпон (нем. späne — «щепа») — древесный материал, представляющий собой тонкие листы древесины толщиной от 0,1 до 10 мм. Шпон применяется для изготовления мебели, при декоративных работах (инкрустации).

[23] Полир — мазь для полировки мебели

[24] Бор — хвойный, обычно сосновый, лес.

[25] Половик — плетёный, тканый или сшитый из разноцветных обрезков ткани узкий длинный коврик, расстилаемый на полу

[26] Ряд следующих друг за другом повозок с грузом.

[27] Одна из досок, составляющих деревянный настил, пол.

[28] Щедрец или Щедрый вечер — праздновался 31 декабря по современному стилю. В этот день Больших зимних Колядок, собирались и выходили на улицы играть представления, собирать угощения, славить и щедрых хозяев и шуточно ругать скупцов. «Щедрый, добрый вечер!» — кричалось каждому прохожему в приветствие. Отсюда и пошло название этого зимнего славянского праздника со времен языческой веры. Позднее Колядки, стали называть Святками.

[29] Помост — возвышение, площадка, сколоченная из досок.

[30] Стрельцы — на Руси служилые люди, которые составляли постоянное войско. Княжеские стрельцы имели коней. Первоначально это были лучники, позже превратилась в пехоту, вооружённую огнестрельным оружием. Изначально избирались из свободного городского или сельского населения, впоследствии их служба стала пожизненной и наследной.

[31] Комоедица — до крещения Руси Комоедица праздновалась 2 недели — в течение 9 дней, предшествующих дню Весеннего равноденствия и 9 дней после него. Это было прощание с зимой и встреча весны, несущей оживление в природе и солнечное тепло. Славяне считали блин символом Солнца, поскольку он, как и Солнце, жёлтый, круглый и горячий, и верили, что вместе с блином они съедают частичку его тепла и могущества.

Христианская Церковь оставила главное празднование Весны, дабы не вступать в противоречия с традициями русского народа, но сдвинула любимый народом праздник проводов зимы по времени, чтобы он не противоречил Великому Посту, и сократила срок праздника до 7 дней. И теперь он носит название Масленица.

[32] Страда — напряженная летняя работа во время косьбы, жатвы и уборки хлеба.

[33] Сельский Голова — выборный мужчина на сельском сходе, который отвечал за порядком в селе.

[34] Подпруга — широкий прочный ремень, предназначенный для удерживания седла (у упряжных лошадей — седёлки). Охватывает корпус лошади снизу и с обоих боков пристёгивается к седлу.

[35] Околица (от околъ «окружность, близость») — изгородь вокруг деревни или у края деревни; край деревни.

[36] Хворь — болезнь, недомогание, нездоровье. Хворать — болеть.

[37] Подклет, подклеть, подызбица — устаревшее название, которое исполь зовалось по отношению к нежилому (цокольному) этажу жилой деревянной или каменной постройки.

[38] Подвода — телега, четырёхколёсная грузовая повозка. На юге России называется воз.

[39] Скирда — плотно сложенная, сужающаяся кверху масса сена, соломы, или снопов, которой придана продолговатая форма, предназначенная для хранения под открытым небом.

[40] Молодуха — молодая замужняя женщина, у которой ещё нет детей.

[41] Закрома — это отгороженное место в амбаре для ссыпки зерна, муки.

[42] Лытать — уклоняться от дела, бездельничать, шататься, скитаться, бегать без дела (словарь Даля). Поговорка: Дела пытаешь, аль от дела лытаешь?

[43] Княжеская дружина не была наемным войском, а представляла собой группу равных людей, среди которых князь обладал только немного большими полномочиями. Поэтому говорилось, что князь — это первый среди равных. Деление княжеской дружины: старшая дружина; младшая дружина; посоха. В посоху входили молодые люди, которые в дальнейшем могли отличиться и перейти в основной состав, став младшим или старшим дружинником.

[44] Волость в Древней Руси — крупная территория, имевшая столичный город и своего местного князя; позже (с XIV века) небольшая сельская территория, подчинённая городу. Слово «волость» (в значении «власть, страна, округ») происходит от древнерусского володѣти (владеть). Современный аналог области.

[45] Бобыль — холостой, холостяк, одинокий, бессемейный.

[46] Препона — это то, что преграждает путь; препятствие.

[47] Крода (к Роду) — отправление человека к роду через погребальный костёр. Ритуал у древних славян для отправления умершего в последний путь.

[48] Скит — поселение отшельника, который удалился от мира. В скитах раньше на Руси жили знахари, травники, волхвы.

[49] Жито — название «хлеба в зерне»: рожь, пшеница, ячмень.

[50] Зеленца́ — цвет молодых листьев по весне. Употребляется, как описание зеленоватого оттенка чего-либо.

[51] Ремарка автора

Лучшим временем для проведения свадеб у славян считались весна и самое начало лета (период растущего Солнца), а так же по осени сразу после сбора урожая. Зимой свадьбы, как правило, не справляли. Играли её на растущем месяце. В другое время свадьбы справляли только по крайней необходимости. Например: воинам после завершения битвы.

[52] Ремарка автора:

Раньше на Руси ни в коем случае нельзя было на свадьбе кричать «горько», иначе вся совместная жизнь будет горькой, кричали только «сладко», чтоб сладкой была жизнь.

[53] Опочивальня — то же, что и спальня

[54] Рушник — полотенце, сделанное из домотканого льняного или конопляного полотна, на котором вышивались обереговые узоры. Рушник широко использовался в разнообразных обрядах славян.

[55] Исподнее — нижнее, нательное бельё.

[56] Кругляк или круглые брёвна — это просторечное название, объединившее пиломатериалы схожей формы. Кругляком считают древесные материалы, полученные путем поперечного деления ствола.

[57] Сто́льный — устаревшее прилагательное: стольный, стольная, стольное. Современное — столичный. Отсюда и Стольный град — столица.

[58] Хмызняк — заросли высоких и густых кустов (белорусский язык).

[59] Сноп — связанная охапка стеблей вместе с колосьями хлебных злаков.

[60] Совет рода или совет старейшин — в древней Руси на совете рода голосовали только взрослые уже женатые мужчины, которые имели хотя бы одного ребёнка и вели своё хозяйство.

[61] Светёлка или светлица — светлая парадная комната в традиционных жилищах восточных славян. Часто делалась в верхней части. Считается, что светёлка помещение для девочки или девушки.

[62] Зипун (полукафтан) — верхняя одежда у крестьян. Представляет собой кафтан без воротника, изготовленный из грубого самодельного сукна ярких цветов со швами, отделанными контрастными шнурами.

[63] Лампада — светильник.

[64] Зенки (зеньки) — в разговорной речи глаза. Множественное число от старорусского слова: зенокъ — «зрачок» (18 век).

[65] Подклет, подклеть, подызбица — устаревшее название, которое использовалось по отношению к нежилому (цокольному) этажу жилой деревянной или каменной постройки.

[66] Ночное — выпас лошадей ночью, в темное время суток лета, или еще называют "Лунная пастьба" лошадей.

[67] Трава-мурава — травянистое растение из семейства гречишных, которая зелёным ковром покрывает землю с июня до поздней осени, до самого снега.