Сказ о звёздных странниках

Часть 1

Предисловие

Кто они? Откуда взялись и куда ушли? Были ли вообще или это придумка богатой людской фантазии?

…Настоящий заколдованный лес. В этих на многие сотни километров безлюдных местах он казался именно заколдованным, глухими стенами возвышаясь до самого неба. Лишь изредка попадались прогалы, сквозь которые виднелась всё та же глухомань. Так что бегущая между этими стенами река выглядела узницей, надевшей зелёные оковы. Это летом. Зимой же она становилась бесконечной заброшенной дорогой меж громадных стволов. Если когда-то здесь и жили люди, то это было так давно, что след их пребывания затерялся в веках. Теперь это было царство зверей и птиц.

Группа археологов-любителей или, точнее, искателей таинственного, не обременённых ни специальным образованием, ни договором с какими-либо конторами уже не первый месяц здесь обреталась. До сих пор им везло. Нежаркое лето переплавилось-перетекло в сухую осень, а та в свою очередь – в удивительную зиму. Всего было в ней в меру: морозов и снегов, оттепелей и ветров. Словно кто-то там, наверху, сидел с огромными весами и отмерял и погоду, и осадки.

Летом и осенью, до тех пор, пока река не покрылась льдом, люди сплавлялись на плотах. Это было удобно, потому что река оказалась не порожистая, с ровным уверенным течением. А остановки делались частые и долгие. Но как только легли снега, все встали на лыжи, соорудив для поклажи нарты. Этому их научили люди севера, вечные странники.

Их было ровно тринадцать. Хотя нет, сначала их было двенадцать. Тринадцатый добавился после. И если поначалу кто-то сомневался в количестве по причине суеверий, то со временем поняли, что для них это число стало счастливым: за время, что группа находилась в пути, не случилось ни одной неприятности. Ну, разве что по недосмотру. И звери, как сговорившись, не беспокоили. А следов было хоть пруд пруди, да и на глаза частенько попадались.Это для людей леса́ дремучие, а для зверья дом родной. И пока люди уважали закон этого дома, всё было ладно.

Две вещи интересовали группу.

Первая. В их бесконечных путешествиях и ночёвках у костров несколько раз слышали ребята сказочные истории про людей о четырёх ногах. Но сколько бы потом они ни ходили по музеям, а в меру возможностей и по архивам, нигде ни разу не нашли даже намёка на это. Хотели уже плюнуть и заняться чем-нибудь более подтверждённым, но тут как раз к ним в группу добавился тринадцатый участник их поисков необычностей. Он заявил уверенно, что есть заповедные места, куда не каждому возможен доступ. Когда-то его предки жили на окраине такого места. Но со временем пришлось перебраться ближе к городу, потому как та местность совершенно обезлюдела. Так вот когда-то у его прапрадеда один ушлый мужичок, якобы представитель известного музея, выцыганил родовой талисман – фигурку кентавра. Сам-то тринадцатый не видел ту фигурку, однако он точно знал, что она передавалась из поколения в поколение. И как уж так исхитрился мужичок уговорить прадеда, но фигурка из семьи пропала. С тех пор о ней не было ни слуху, ни духу. Почему её хранили – тоже тайна, покрытая мраком. Одно доподлинно известно, что предки тринадцатого никогда ранее не покидали тех мест, и поселились когда – неведомо.

В-общем, группе много не надо было, сразу поверили и решили отправиться в заповедные места в поисках незнамо чего, включив в свой состав тринадцатого.

Вторая. Опять-таки от бывалых людей услышали ребята быль-небылицу о том, что где-то в глухих лесах до сих пор живут лошади необычной породы. Огромные, сильные, они стали в тех лесах самыми настоящими хозяевами. Самих их никто никогда не видел, но следы от копыт попадались. И такой они были величины, что, если это не подделка, не розыгрыш, то страшно подумать, какие громадины их оставили.

Одна беда: эти бывалые люди знали всё только по слухам, сами ничего не видели. Вот и думай, что это? Правда или обычные байки у костра.

Но и эта история попала в благодатную почву. Сборы были недолги. Ребята раздобыли денег кто сколько мог, обзавелись инструментом, без коего в походах делать нечего, оружием, снастью для рыбалки и прочими необходимыми вещами и продуктами, распрощались с роднёй и подались в заповедные леса, как рыба на приманку.

На курган они натолкнулись случайно. Отличная солнечная погода давала группе возможность держать путь как по лесу, так и по реке. Благодаря недавней оттепели снег уплотнился, сверху его присыпало мелкой снежной крупкой, а морозцем схватило так, что можно было идти смело, не проваливаясь. Солнце не слепило глаза, как иной раз бывало, а светило вполглаза. Речные просторы не раздражали торосами, и ребята уверенно шагали вперёд. Настолько, насколько позволяла поклажа.

Ветерок потянул, когда они собирались сделать перекур.Сначала на него даже внимания не обратили. Но он оказался с характером: дул неравномерно, порывами, захлёстывая то с одной, то с другой стороны, а то и вовсе со всех сторон сразу. Солнце как-то быстро прикрылось белёсой пеленой, словно давая понять: это не шутки. Перекур решили отменить и искать место для привала.

Берег здесь был пологий, так что переход в лес прошёл легко. Да и место стоянки долго искать не пришлось. Сразу за прибрежными зарослями начинался сосновый бор. В таком бору никому из ребят бывать не приходилось. Разве бывают сосны такой толщины? Их стволы стояли частыми, едва ли не впритык, колоннами до самого неба. А там, в недоступной вышине, образовывализелёный купол. Ветер сразу как-то попритих, видимо, надеясь потом взять реванш.

Большую палатку, в которой хватало места всем участникам похода вместе с вещами, кое-как умостили в прогал между стволами. Дальше всё шло как обычно: спальники, дрова, буржуйка.… Оставалось, всё же, какое-то смутное беспокойство, и ребята решили установить постоянное поочерёдное дежурство.

День плавно перешёл в вечер, вечер – в ночь. Никто группу так и не побеспокоил. Зато утром…

Совсем рядом со стоянкой дежурные обнаружили странные ямы. Они цепочкой шли на одном расстоянии вокруг палатки, огибая её и уходя вглубь леса. Ямы определённо были похожи на следы копыт лошади, если только эта лошадь не была размером с дом, да ещё и неподкованная.…

После недолгого обсуждения было решено половину группы оставить на месте стоянки, другая же половина попытается проследить, куда идут следы. Тем более что существо, оставившее их, судя по всему, передвигалось неспеша. Значит, далеко уйти не могло. Позавтракав и на всякий случай захватив оружие, ребята встали на лыжи и выступили навстречу с неизвестным.

… Заснеженный холм предстал перед ними совершенно неожиданно, как по мановению волшебной палочки. Вот вроде бы только что вокруг были дебри непролазные, но повороти… ах! Расступившийся лес явил диво дивное: пробившийся сквозь хмарь солнечный луч осветил укрытый свежим пушистым снегом здоровенный холм, осияв его миллионами радужных брызг. А на самой его вершине стоял, перебирая передними ногами, огромный конь. Вообще-то, если следовать сказке, он должен был быть белым как снег. Ан нет! Конь был чёрным, как ночь. И только слегка припорошен снегом. Наверное, поэтому от него тоже исходило волшебное сияние. Он внимательно смотрел на ребят, будто чего-то ожидая. Но солнце снова спряталось, и волшебство пропало. Не стало ни сияния, ни коня. Остался только белый холм в окружении хмурого дремучего леса. Не сговариваясь, ребята дружно рванули на вершину холма, радуясь, что у них не беговые, а проходные и устойчивые охотничьи лыжи.

Наверху было пусто и девственно чисто. И хмурый вид окружающей холм заснеженной глухомани. И полное отсутствие конских следов…

… Так вышло, что тринадцатый уходил последним. Задумавшись, он смотрел не на лес, а себе под ноги. И только поэтому увидел ЭТО. Какая-то чёрная загогулина. Интересно… Наклонившись, он потянул за неё, и в руках у него оказалось потёртое от времени деревянное изделие явно ручной работы. Разглядывать было некогда, потому что ребята уже были у подножия холма. Тринадцатый, не глядя, сунул находку в карман и отправился их догонять.

ГЛАВА 1

После полуночи над землёй разметалось алое зарево. Его сменили сполохи. И это завораживающе красивое зрелище было невероятным от того, что стояло лето. Жаркое, засушливое. Над лесами и лугами, над покосами и утомлёнными зноем реками день и ночь зависало мутное марево. Выжженные солнцем травы полегли, попряталась живность. Только кузнечики стрекотали неутомимо, порская из-под ног при приближении, да пчёлы пытались раздобыть взяток. Хотя нет, даже они не столько искали цветы со сладким нектаром, сколько пытались напиться в какой-нибудь маломальской лужице. Ночи почти не приносили прохлады. Разве что самую малость. Они словно близнецы были похожи одна на другую: тёмные, непроглядные, но хоть чуть-чуть дающие небольшую передышку от дневного зноя. Такие же, как эта.

А эта ночь была на особицу. Что-то обязательно должно было случиться.

… Сполохи исчезли, явив небо в первозданной черноте. И в этой черноте свет далёких звёзд был настолько ярким, что, казалось, мог как стрелой пронзить всё, чего касался. А потом звёзды начали падать. Одна, другая… десятая… Огромное множество звёзд словно решило одновременно закончить своё существование, потому что, падая, они просто гасли, похожие на искры исполинского костра. Однако часть из них всё-таки коснулась земли. И через короткое время высохшую землю охватило пламя. Оно ярко вспыхнуло, мгновенно сожгло то, что оказалось на его пути, и тут же потухло, уткнувшись в реку. А с выжженной поверхности, словно из-под земли, появлялись странные фигуры. В ночной тьме их было сложно разглядеть. Фигуры, немного постояв, царственной поступью удалились в темноту.

* * *

Им уже давно нужен был отдых. Бесконечные странствия в космических просторах выматывали, а непредвиденные встречи со скитальцами, подобными им, раз за разом косой проходили по их рядам, уничтожая как самых сильных, так и самых слабых представителей семей. Вся причина в этой проклятой усталости, когда умом чистым, смелым и непогрешимым овладевают равнодушие и отчаяние. И если не взять передышку, семья может просто исчезнуть, раствориться в космосе, как множество других созданий, когда-то до предела заполонявших вселенную. Дело оставалось за малым – нужна была планета, наполненная жизнью. С чистой водой, лесами и лугами. Космос, являясь смыслом жизни семей, в той же мере был и тюрьмой, из которой не существовало выхода. В нём не было возможности отдыха, как не было и возможности восполнить свои ряды, обзавестись потомством.

Но, наконец, наступил тот долгожданный миг, когда вожак, нетерпеливо перебирая копытами, уверенно указал вперёд, на планету, по поверхности которой словно пронёсся ветер перемен, раскрасив её в голубой и зелёный цвета.

Притяжение планеты оказалось невероятно сильным. Настолько, что тела странников чуть не раскалились добела, пока копыта первого из них коснулись поверхности. Хвала создателям этих тел, что предусмотрели такие моменты! Но теперь необходимо было как можно быстрее охладиться. Когда вся семья оказалась в сборе, вожак, потянув носом, уверенно направился вперёд, ведя остальных за собой. Совсем рядом оказался широкий водный поток. В темноте сложно было разглядеть насколько широкий, и какова его глубина. Но им этого было и не надо. Главное – сама вода! И семья, грохоча копытами и поднимая тучу брызг, ворвалась в долгожданную свежесть и прохладу. Что за наслаждение, что за удовольствие было в этом погружении! Гладкие сверху, а в нижней части покрытые короткой плотной шерстью сильные мускулистые тела буквально падали в воду, охлаждаясь и дивясь уже подзабытым ощущениям. Когда в последний раз у них была встреча с водой? Сто лет назад? Или тысячу? Кто считал? Да и нужно ли им это было? Главное, что они нашли то, что искали, к чему стремились!

Наконец, семья стала успокаиваться. В свете зарождающегося дня она одновременно, как единый организм, стала выходить на берег.

* * *

– Дед, а дед, а мы щуку пымаем?

– А куды ж она денется от таких лыцарей?

– Дед, а дед, а щука будет большая?

–Дак куды ж больше? Самая что ни на есть большая!

– А ты расскажи про неё!

– Дак ить ты и сам, поди-тко, знаешь поболе мово!

– Ну деду-унюшка!

– Ну что ж, слухай! Сидит она, значит, эта налима…

–Деда, ну какая налима? Щука же!

– А, точно, щука! Сидит она, значит, и ждёт себе, думает: и когда ж эти знатные рыбаки нагрянут?

– Дед, ну ты опять!

– Ну а кто ж, идя на рыбалку, загадывает, чего поймает? Тут уж как повезёт. А теперь тихо, нишкни! К реке подходим, самое время дедушки Водяного. А он шутковать не любит. Коль помешают его купаниям, может и разгневаться.

К реке подходили тихо-тихо, как мыши. Дед и малый внук. Дед шёл и всю дорогу думал: рассказать, ай нет внуку про ночные небесные игрища? А ну как обидится, что не разбудил? Да как же было его будить, коли на небесах такие страсти совершались, что у него у самого чуть дух вон не вышел со страха. Это ж надо – в самой серёдке лета сполохи заиграли! И опять же этот безумный звездопад… Нет, не скажет...

Они вышли затемно, а к реке добрались в аккурат к утренней зорьке, чтобы на самый клёв поспеть.На давно облюбованное местечко пробрались сквозь отволгшую за ночь осоку. И оттого она не особо рьяно шуршала, пропуская их сквозь свои заросли. А местечко это – эх! Заветное! Когда-то дед сам приволок сюда камней и дубовых коряг, соорудив островок с перешейком.Сын с невесткой тогда смеялись, мол, старый дурью мается, а потом как он начал таскать домой пудовых щук, да мелкоты немеряно, заговорили по-другому. Самодельный островок со временем занесло песком, заилило, а потом уж и травой затянуло.Тогда дед состряпал на нём невелик ростом шалашик. А как внук подрос, стал его брать с собой.

Река расстилалась перед ними, что скатерть-самобранка. Ровная, гладкая, без единой морщинки. А сколько тут рыбы! Только успевай вытягивать. Дед с внуком закорячили в омут загодя заготовленный кубарь – это на всякий случай, закинули удочки и, усевшись на тёплую сухую траву, не успевающую остывать за ночь, приготовились ждать. И тут случилось ЭТО.

Дед только начал витать в своих стариковских облаках, вслушиваясь в ночь, когда внук толкнул его в бок и тихонько шепнул:

– Деда, глянь! Дедушка Водяной! Только…

Из воды устало выходили удивительные существа. Сначала дед и внук были уверены, что это – люди, и дед уже собирался отправить внука в селение. Мало ли, вдруг да напасть какая. А потом…

Ещё не совсем рассвело, поэтому было непонятно, какого роду-племени эти люди. Они же шли спокойно, уверенно, как у себя дома, рассекая воду, как добрая ло́дья. Вода стекала по обнажённым телам. Причём, что мужики, что бабы были голыми, как будто только на свет народились. Дед приметил, что не было среди них дебёлых. Совсем. Словно горошины из одного стручка, они все были как на подбор: крепкие, стройные, мускулистые. Когда-то он тоже был и крепким, и сильным, но чтобы таким мускулистым… Это ж чем надобно заниматься, чтоб руки были в три обхвата? Дед свёл ладони пальцы к пальцам, прикинул… Не хотел бы он попасть под удар такой руки: один мах – и дух вон!

И вдруг… Дед помотал головой: у незваных гостей было четыре ноги. И ноги были стройные, тонкие, завершающиеся копытами. Да и тело вытянулось куда-то назад, как у диких коз. Только, наверное, больше на коровье похоже, разве что не такое огрузлое, как у коровы. Даже можно сказать, поджарое, лито́е. Завершал же всё длинный хвост из множества волосьев, ровно у бабы космы. Копыта громко стучали по высохшей до звона земле. А потом они все раз – и пропали из глаз, словно их и не было вовсе.

Дед вперёд внука пришёл в себя. Всё так же сонно текла река, солнце окрасило горизонт яркими красками, собираясь в скором времени и само выкатиться на небосклон, утренний ветерок погнал рябь по воде. И не было никакого подтверждения того, что внук и дед увидели.

– Может, почудилось? – почесал дед затылок.

– Что ли и мне почудилось? Деда, а ты баял, что дедушка Водяной единый и совсем не такой…, – глазёнки внука были похожи на глиняные обливные плошки, а голос прерывался от волнения.

– А чего? В жизни ещё и не такое бывает… Вот надысь…

Но внуку стало вдруг не до того, что там случилось надысь: в омуте, куда они засунули кубарь, вода заходила ходуном.

* * *

Планета оказалась обитаемой. Среди множества множеств живых существ оказались такие, чья внешность до удивления напоминала их. Но только лишь частично. Маленькие, двуногие, безобидные. Даже в контакт не вошли. Может, это звери какие? Тогда неудивительно. Хотя у зверей инстинкт… Ну да что об этом думать? Не пришлось отвоёвывать пространство – и замечательно! Кентавры нашли приют.

Всё ещё многочисленная семья, в которой, всё же, преобладали мужчины, с трудом нашла место, чтобы расположиться на отдых. Это был лес из деревьев с толстыми высокими стволами и душистыми иглами вместо листьев. Земля под ними была усыпана этими же иглами, только сухими, и приятно пружинила под копытами. И кентавры, невероятно уставшие как после скачка через атмосферу этой планеты, так и после купания,один за другим опускались на землю, поджимая длинные ноги и стараясь найти бугорок для головы. Охрану выставлять не стали: сон кентавра невероятно чуткий и малейшая опасность поднимет на ноги всю семью. Среди них не было ни детей, ни подростков: звёздные странники пускались в путь лишь тогда, когда молодёжь становилась взрослой. Когда в теле кентавра соединялись силы двух организмов и достигали полного совершенства, необходимого в космическом пространстве. Но для этого нужно было время. Для кого-то это – миг, а для кого-то целая жизнь. Для кентавра же это – сотая доля секунды…. Но какая важная!

Семья спала, и их знаменитое чутьё в этот раз не помогло. Дикий крик раздался с самого края сонной поляны: огромная чёрная кошка, спрыгнув откуда-то сверху, одним движением когтистой лапы изуродовала грудь самой молодой кентавры. Та ещё успела вскочить на ноги, но это только усугубило ситуацию: другая кошка ещё больших размеров вскочила ей на спину и, рванув зубами, разодрала горло. Мощное тело, не поняв, что это – всё, конец, встало на задние ноги, взбрыкнув передними, и кошка слетела на землю, прямо под ноги ошеломлённого такой неожиданной, быстрой смертью семейства. Там и она сама нашла смерть под мощными копытами, а потом сильные руки рвали её, уже мёртвую, в клочья. Вторая кошка отделалась лёгким испугом, лишившись только кончика хвоста: он был начисто срезан копытом ближайшего кентавра. Она со всех ног рванула в кусты колючей ежевики, там какое-то время ещё продиралась вперёд и, наконец, в самом густом сплетении кустов, сжавшись в комок, пересидела самое опасное время, а затем, мяукая от боли, принялась зализывать рану. Кентавры сунулись за ней, но изодравшись об острые колючки, повернули обратно несолоно хлебавши.

Семья ещё металась меж высоких стволов, ища, на ком бы выместить свою боль и досаду, когда грозный голос вожака призвал всех к тишине.

– Соплеменники! Я полностью беру всю вину за гибель Кеи на себя. Оказывается, эта планета не настолько дружелюбна, какой показалась на первый взгляд. И я должен был это предусмотреть. Теперь уже не исправить того, что случилось. Рей, успокой семью, выставь охрану. А я найду Кею.

Долго искать её не пришлось. С такими ранами кентавры умирают очень быстро, истекая кровью…

… Нежная, милая, она лежала на самом краю леса в лучах утреннего солнца так, словно и после смерти стремилась убежать от неё. Открытые глаза незряче смотрели вперёд, мягкие длинные иссиня-чёрные волосы, как и у большинства кентаврисс лёгкой накидкой прикрыли её израненные обнажённые плечи и грудь, кисти рук сжались в кулачки, пытаясь удержать хоть капельку жизни, покинувшей её так быстро.

Вожак в великой скорби встал на колено, склонив голову. Первая потеря на планете, которая должна была подарить радость. Резкая морщина прорезала лоб между бровями….

– Надо бы упокоить…

Тихий старческий голос прозвучал, точно взрыв, подняв вожака на дыбы. Смертоносные копыта уже вымётывались вперёд, чтобы уничтожить того, кто вторгся в его скорбь… И тут же коснулись земли, когда вожак увидел перед собой лишь тех двоих, кого семья видела на реке. Старец и малыш. И оба безобидны, как мотыльки, белоголовые, с голубыми, как небо, глазами.

Как хорошо, что кентавры способны понимать языки всех мыслящих существ, хоть отдалённо похожих на себя, и на них же общаться! Кар моментально успокоился, тяжело опустив руки и переведя взгляд на Кею.

– Она первая жертва этой… этому месту.

Ни к чему им знать всё. Пусть живут в своём мире, а кентавры как пришли, так и уйдут.

– Упокоить её надобно,– не унимался старец,– а то зверьё раздерёт.

Малыш стоял молча, глядя во все глаза на невиданное существо.

– Где?

– Недалече. Каков твой выбор: огню предать али земле-матушке?

Вожак не раздумывал.

– Огню. Не лежать страннице в земле, отдавая тело на съедение червям!

Старец замялся, потом всё же сказал.

– Не гневись, гость нежданный, одначе долгонько идти придётся – я стар стал, ноги подустали, а внучок мой мал ещё, и тоже не велик ходок.

Великан вздохнул, пряча скорбь в самую глубь души, на потом. Затем протянул могучие руки, подхватил ими зараз и старца, и малого, а заодно и невелик их груз – холодную скользкую тварь с запахом реки, и усадил их за спиной, на круп.

– Спешить не буду, не упадёте.

Нагнувшись, он взял на руки Кею и, скомандовав: ”Указывай путь”, тяжело зашагал туда, куда указал старец.

Странная пара. Без страха. Одно лишь удивление от встречи с небывалым.

Вожак хмыкнул. Их путь лежал по едва приметной дорожке к реке. Там старик указал самое узкое место реки.

– Надобно на тую сторону,– и вопросительно посмотрел в затылок кентавра.

Тот вошёл в воду, даже ничуть не замедлив шага. И так же уверенно поплыл, с лёгкостью справляясь и с едва ощущаемой тяжестью сидящих на нём старца и мальца, и с течением, и с оттягивающей руки той, кто совсем недавно была Кеей.

На другом берегу, бережно уложенная на внушительную гору из сухих стволов деревьев, в изобилии разбросанных по берегу, веток и душистой травы, нашла последний приют кентавра Кея. Сильный огонь, разведённый умелой рукой, принял в себя её тело и душу. А дым переправил их в вышину, к невидимым при свете солнца звёздным высотам.

Часть 2

ГЛАВА 2

Дед стонал нешутейно. Это ж надо – угораздило попасть под обвал! Какая холера понесла его к обрыву? Сам ведь всех упреждал, что, мол, черти там ночами хороводы водят...

Сноха причитала, а он, превозмогая боль, вспоминал, зачем пошёл, и улыбался. Внучок-то у него любознательный, ну точь-в-точь как он сам в детстве! Захотел посмотреть, какие они – черти. Кое-как отговорил, сам пошёл с условием, что принесёт какую ни то памятку. Тоже старый дурак! Э-эх! Да ежели б днём направился, глядишь, ничего бы и не случилось. А какие средь бела дня черти? Да ещё, если хорошенько вспомнить, сам он тоже бы не прочь энту пакость усмотреть, а повезёт, так и за хвост пымать… Усмотрел, туды твою за ногу! Это ж надо было днём хотя бы на разведку сходить, а потом уже ночью переться. Место-то там красивое, но гиблое: вострые, как сабли, каменюки один на одном живут, то осыпь, то расселина… Ему ж свезло – в зыбуны угодил. Отродясь в энтих местах зыбунов не было, а тут будто кто присуседил. Уж почитай все преграды одолел, до местечка загаданного было рукой подать… Ему нет чтоб чудок погодить, но куды там!... Козёл старый! Скок! Сначала подумал: в коровью лепёху угадал. Да где там! Ногу враз потянуло вглыбь. И вот поди ж ты: каменюк много, и крепкие на вид, а как стал цепляться, чтобы не дать себя утянуть, они в пальцах песком рассыпаться зачали. Думал, всё! Каюк! И тут как кто подсунул – толстущая верёвка. Он не будь дурак хвать за неё – одним махом на плоский валун и выпростался. А верёвку из рук боится выпускать. Вдруг та зашевелилась и задёргалась, как живая. Руки сами собой разжались, а глаза ищут – что за гадость? Это-то, как говорят, присказка. А сказка – вот она, рядом. Чёрт. Собственной персоной. Хоть и ночь была, однако ж луна светила, ровно сбесилась. Так что чёрта удалось рассмотреть всего, до последней волосинки. Тем более что тот и не торопился прятаться. Стоял себе, скалил вострые зубы, да подмигивал по очереди то одним глазом, то другим. А глаза-то, глаза! Светятся, как фонари, токмо зелёным светом. Жуть кромешная! А потом интересуется так ехидненько:

– Чаво снарядилси в наши края? Али забыл чего?

А голосок противный, скрипучий, как несмазанная телега. Ну и чего завираться – обсказал всё как есть. Ну, того вообще проняло – стал скакать, как шут гороховый, да дразнилки какие-то припевать. Хотел дед уйти – холера с ним, с этим чёртом, никакой сурьёзности. Не дал загинуть, и то ладно. А тот вдруг перестал скакать и скалиться, да говорит:

– Распотешил ты, меня, старичок! Уж так и быть, дам твоему внуку памятку.

И только эдак завернул, хрясь себе по рогу, тот и отвалился. Дед ахнул, а чёрт на лету поймал свою принадлежность, вздохнул и тянет деду.

– Вот, держи памятку,– видя, что тот в расстройстве от чёртовой потери, махнул рукой, – ничего, краше прежнего вырастет! А теперь топай отселева, а то скоро все наши припожалуют – ночь-то на исходе…

Дед глазом моргнуть не успел, а чёрта и след простыл. А тут и луна наладилась за облака унырнуть. Эх и поскакал дед до дому, ровно тот заяц. Да немного с дорогой не угадал – близёхонько к обрыву прильнул. Туточки его и накрыло. В пояснице что-то щёлкнуло, и такой болью его прошило до самых пят, что впору волком взвыть. А в голове голосок: ”Чёртов подарок завсегда с изъяном!” И хихиканье…

Нашли его к вечеру. Он уж к смертушке изготовился, ан нет, видать поживёт ишшо маненько. И как ни было плохо, чёртову памятку из рук не выпустил. Зря, што ль, пострадал? Сын, увидев рог, решил, что отец за дикими козами охотиться пошёл. Так всё похихикивал, что, мол, отец решил очаровать коз – с голыми руками на них пошёл, да вот те только рог отстегнули на память. Ну, нехай так думает. Зато внучок так удивлялся и радовался, а главное – верил, что деду и в голову не взбрело жалеть о той ночи. Что делать? Стало быть, судьба его такая….

Время шло, а спина никак не хотела заживать. Болела, как вроде только вчера своротил. Это ж надо – стало невозможно самому даже по нужде сходить. Эх-хе-хе….

* * *

Малый Егорка незаметно наблюдал за дедом. Как же жалко, что деда не может ходить. И хочется ему помочь, а как? Местная знахарка, бабка Захарья, заявила, как отрезала: отходил старый, каюк! Помазала ему чем-то спину, пошептала. Да только Егорка ей не поверил. Потому как кто так делает: выйдя за двор, бабка сплюнула под ноги, пробурчала что-то вроде ”ишь, сирыми прикидываются, десятком яиц решили отбояриться… погодите, не то ещё будет!” и, впечатывая босые жилистые ноги в закаменевшую от затянувшейся засухи землю, утопала восвояси. Сидевшего на скамейке Егорку она даже не заметила. А, может, и заметила, да не придала значения: мелочь пузатая… Егорка же был хоть и мал, да не глуп. Он сразу смикитил: обманула их знахарка. То ли не умеет вылечивать такие болячки, то ли ждала обильного подношения. Рука Егорки потянулась к подвешенному на снурок чёртову рогу. Он сам его подвесил, когда дед добыл. Маманька пыталась помешать, но Егорка поднял такой рёв, что батя махнул рукой: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не уросило. А Егорке только того и надо было: штанишонки поддёрнул, и долой. Вроде, немного времени прошло, как дед чёртов подарок принёс, а Егорка уж успел приметить: как загадывает он чего, да при том держится за чёртов рог, так и знай – выход найдётся. Главное – не частить, это он для себя решил строго-настрого. И теперь задумал он, что найдёт способ деда выходить. И пусть та баба знахарка пеной изойдётся от зависти и злости.

Солнышко на закат, а Егорка не в дом, не-е-ет. Пришла в его младёшеньку головушку одна задумка. Говорить об этом только нельзя, потому как говорят: скажешь о задуманном вслух – так всё, хана! Не сбудется. Мамка, конечно, искать станет, а потом уж точно накажет. Да ему не впервой мягким местом вину свою прочувствовать. И главное, что мамка “лечит”- то не больно, а обидно... Только бы успеть до самой тёмной темноты.Про дедово здоровье он не мог загадать рогу, а вот встречу… Это, кажись, можно. Выметнувшись за околицу, Егорка оглянулся: не подсматривает ли кто? Вроде, тихо. И тогда, достав рог из-за пазухи, сказал:

– Я тебя поглажу, а ты сделай так, чтоб я встретил тех, которы на четырёх ногах,– и добавил, поясняя,– ну, которы из воды выскакнули! А тогда я тебя помою, почищу дресвой, будешь, как новенький!

Для пущей важности и уверенности, он трижды плюнул через левое плечо и запрятал чёртов рог обратно. А сам потопал на реку.

Это только с дедом казался короток путь до реки. А в одиночку-то долгонько-о… И какое там успеть до темна, тут бы до шалаша дедова дотянуть. Ну, к первым звёздам успел. А и проголодался же он! Хорошо, хоть из дому догадался хлебца с солью прихватить. Но всё же Егорка решил не есть один хлеб, а спытать рыбацкое счастье – закинуть удочку. Дед-то молодец, запасливый, часть снастей держал туточки, в шалаше. Чуть передохнув, Егорка запалил малый костерок, чтоб потом по темноте не маяться, колупнул землю в поисках червя. Ага, вот он! Насадил на крючок, поплевал на него и закинул в воду. Сам пристроился на их с дедом любимом местечке – вкопанном в землю широченном пне, и начал ждать поклёвки. А теплынь-то какая! Не то, что днём, когда невозможная жарища. И тишина. Только ночные жители начали понемногу давать о себе знать: то зашелестит осока, то раздадутся тяжёлые шаги, фырканье и плеск, а то кто-то заорёт дурным голосом. Для Егорки это не в диковинку, дед про всё сказывал ему. А потому страху не было. Ну, разве что так, чуть-чуть. И всё ж таки с дедом-то повеселее.

Намаявшийся за день малец незаметно для себя начал подрёмывать. Свет от костерка мягко ложился на воду, причудливо изгибаясь на гладких, едва приметных волнах, завораживая. Лёгкий ветерок и ещё не до конца сошедшее дневное пекло не давали ходу комарам, так что они не беспокоили. Время от времени с неба падали звёзды, отражаясь в тёмной воде. Егорке вспомнились слова деда: ”Как зачнут падать звёзды, смело загадывай желание. Коль успеешь, покуда звезда не упала, считай, желание-то у тебя в кармане”. Но как Егорка ни пытался успеть, ну никак не получалось. А дрёма всё накатывала, склоняя светлую головёнку то в одну, то в другую сторону… Так он едва и не проворонил поклёвку. Клюнуло сразу же сильно, стремительно, чуть не вырвав из рук удочку. Ну, тут уж Егорка не сплоховал, как ни был расслаблен: дедова наука крепка оказалась. И вот уж на берегу трепыхается такая рыбина, которых он отродясь не видал! Такая здоровущая, с огромными чешуинами и усами, как у сома. А чешуя-то так и переливается разноцветьем. Эх, показать бы деду, да уж больно есть хочется. А её-ж ещё и подготовить надобно, не сырьём же трескать, будто медведь. Они с дедом как-то видели, как медведь рыбалит. Вот ведь умелец! Без всяких снастей, одними лапищами накидал целую кучу рыбы, да в один присест почти все и слопал. Прямо с кишками!

Он оттащил рыбину подальше от воды, дожидаясь, когда она сама угомонится. Прибивать-то их Егорка ещё не научился, дед с этим управлялся. Наконец, та затихла, утихомирилось и буйство красок на чешуе. Егорка достал припрятанный ножичек (дедов подарок) и принялся чистить рыбину. Вот это чешуя! Она с трудом отрывалась от рыбьей кожи, хоть топором руби. Тогда Егорка решил рыбину только выпотрошить, да так, вместе с чешуёй и зажарить над костром…

…Что за чудо чудное жареная над костром рыба! Она оказалась настолько жирная, что капли жира беспрестанно одна за другой падали в огонь, чадя и распространяя вокруг рыбный запах. Пока же суть да дело, Егорка сорвал росший у заводи огромный лист лопуха, разложил на нём захваченную из дома краюху хлеба, мешочек с солью и только-только уложил на свободное место рыбину вместе с палкой, на которой она жарилась, как вдруг услышал топот. Не ног и не лап, а…

Впрочем, гадать долго не пришлось, потому что к его костру не спеша, но и не особо таясь, приближался Он. Тот, с четырьмя ногами с копытами. Который вёз его с дедом на другой берег реки. А здоров-то! Ну целая гора!

– Что это у тебя?

Голос Его был таким низким, что когда он заговаривал, у Егорки в груди словно начинало стучать второе сердце, а в горле – першить. Но он и не собирался пугаться четвероногого.

– Не видишь – рыбу вот пожарил. Сейчас поем и лягу спать. Устал я чего-то.

Потом Егорка вдруг подумал, что пришелец тоже может быть голоден.

– А ты-то будешь есть?– поднял он глаза на пришедшего.

Но тот и без приглашения уже протянул ручищу к рыбе и одним махом всю её и слопал. Прямо с костями! У Егорки аж рот приоткрылся от возмущения.

– Ты чего? Я же тоже есть хочу!

– Да этим разве наешься? – усмехнулся четвероногий и уже повернулся уходить, но странный звук, неожиданно раздавшийся откуда-то из-под копыт, остановил его. Он оглянулся через плечо, но никого и ничего не увидел. А жалобный звук всё не прекращался. Поднял переднюю ногу, заднюю и только тогда увидел, что странные звуки издаёт тот, у кого он только что забрал кусок чего-то м-м-м… очень приятного на вкус. Четвероногий подхватил мальчика одной ладонью, усадил на другую, только тогда разглядев, что по щекам у того текут какие-то капли. Макнул пальцем в капельку, лизнул…

– Солёная… Это ты что делаешь? Вы так соль заготавливаете?

– Это я реву!

– А чего ты ревёшь?

– Кушать хочу, а её ещё поймать надо.

Переступив копытами и оглядевшись по сторонам, кентавр нахмурился.

– Ловить кого?

– Ты что, совсем дурак, да? – поднял зарёванную мордаху Егорка,– рыбу, которую ты слопал! Её сначала нужно поймать, потом почистить, потом пожарить, а я маленький, и я устал!

Теперь он уже в голос зарыдал от обиды.

– Да погоди ты! Не реви! Просто скажи: где она бегает, рыба эта? Пойдём, покажешь, я её одним махом поймаю!

– Так она вовсе не бегает, а плавает вон там,– он обречённо махнул рукой в сторону реки.

– Ага!

Огромные ручищи поставили Егорку на место, в то время как лицо оказалось рядом. Ох и здоровенное лицо-то! Но глаза умнющие, хитрющие. А ещё строгие.

– А скажи-ка мне, дружочек, где её лучше искать?

– Так мы с дедом в омуте караулили, а так по всей реке.

– И много её там?

– Да хоть пруд пруди!

– Ага! – повторил четвероногий.

Наверное, Егорка всё-таки сильно расстроился, если вдруг набрался храбрости спросить:

– А вы кто такие? Я таких никогда в жизни не видывал. И деда тоже, а то б он мне всё обсказал.

Четвероногий выпрямился.

– Так кентавры мы, – и, упреждая следующий вопрос, добавил, ткнув пальцем в небо,– вот оттуда и прибыли. Подзадержались там, порастеряли многих из нас. А тут вот… вы. Надо бы отдохнуть, сил набраться, да о потомстве подумать.

Наконец-то кентавр улыбнулся и по-свойски подмигнул Егорке.

– Ничего, сейчас всё сделаем!

Уж какой знак подал кентавр, непонятно, но через пару мгновений на берегу оказалось с десяток кентавров. Среди них были и бабы. Егорка хоть и был вхож по младости лет в баню с бабами, однако не привык, чтобы они вот так, голосисие бегали. Если б как-то спрятать звериные туши, да надеть сарафаны, ох и красотки бы получились! А так… Недоразумение какое-то. Но всё равно по-своему красивые.

Кентавры тем временем, повинуясь тому, кто стоял рядом с Егоркой, зашли далеко в воду, образовав здоровенный полукруг.Потом вдруг все разом рванули к берегу. Что тут случилось! Огромные волны метались из стороны в сторону, как попавшие в засаду звери, целые облака брызг взлетали до самых небес, а потом с шумом обрушивались обратно. Наконец, кентавры оказались на берегу, едва не толкая перед собой гору рыбы. У Егорки глаза стали, как плошки.

– Это что это? Это, что ли, мне столько? Это же больше меня всего!

Кентавры, даже не запыхавшиеся, дружно рассмеялись. И это тоже было удивительно и громко, и необычно! А тот, который явился первым, и до сих пор удерживавший Егорку на ладони, заглянув в его глаза.

– Ну что, это та самая рыба? Теперь не будешь реветь?

Тот сначала кивнул головой, потом помотал, улыбаясь во весь рот.

– И чего с такой кучищей делать-то? К утру же она пропадёт.

– А ты покажи нам, как ты с ней справился,а мы уж разберёмся.

В-общем, больше половины рыбы кентавры смолотили, оставив сытому и сонному Егорке меньшую часть кучи, опять удивив его.

– Я же их не донесу, я же маленький!

– Ничего, я тебя довезу!

– А как звать тебя?- пролепетал засыпающий на ходу Егорка.

– Кар.

Егорка тихонько хихикнул.

– Чего ты? – снова не понял его кентавр.

– Да есть такие птицы – вороны, так они таким словом разговаривают,– это Егорка сказал уже из шалаша, куда еле дополз от сытости, усталости и кучи впечатлений. И тут же уснул.

Кар, услышав сопение, пожал плечами. Вроде всё просто, но и всё сложно. Что ж, придётся привыкать. Догорающий костёр тихонько перемигивался со звёздами. Дым его ровно тянулся кверху, словно рука друга. Все кентавры удалились, оставив его наедине с маленьким существом, совершенно их не боявшимся. Кар опустился на землю, поджав ноги, рядом с широченным пнём. Устроился поудобнее и замер, не отводя взгляда от тихих малиновых переливов усыпающего костра…

ГЛАВА 3

Егорки хватились к ночи. Сколь ни звала его мать, сколь ни выкликал отец, сынок их будто сквозь землю провалился. Они подступились к деду, мол, это он с толку сбил мальца. Но дед только хлопал глазами, сам ни сном, ни духом, куда делся внук. Сноха его наладилась рыдать, но сын увёл её на улицу, долго что-то там втолковывал и, наконец, привёл странно притихшую.

– Слышь-ка, Нюта, – проскрипел дед неожиданно осипшим голосом и зашёлся в кашле, перемежающимся стонами от боли в спине.

Та метнулась, принесла мятного настоя.

– Ну!

– Так ить я точно-то не знаю, где Егорушка. Однако есть одна догадка…

Анюта встрепенулась.

– Дак говори! – тёмно-голубые глаза обдали свёкра незабудковым цветеньем. “Ох и хорош выбор сынка!”– подумалось не к месту.

– Я думаю, он мог на реку податься, порадовать меня свежей рыбой…, – и он примолк виновато.

– Ох, батя! – выдохнула Анюта, – ну где же ты раньше был? А вдруг он притоп? А вдруг водяной утянул? А вдруг…

– Ну-у, зачастила! – снова подошёл Егоркин отец, Мирон, – они вон с отцом всю округу вдоль и поперёк исходили, небось, не сплохует, сообразит, где на ночь укрыться. Давай-ка, мать, приляг, дай роздых голове. Ночью всё одно не отыщем: может, где ни то прикорнул, так и не услышит зову. А чуть свет отправимся на поиски. Ничо-о, отыщем добра молодца! А ты, батя, тоже подремли. Глядишь, к утру полегчает.

Всех определил по местам, а сам – до соседа. Потом – ещё до одного. Так полсела собрали. Фонари в руки, за пояс кто нож, кто – топор, а кто и вилы. Так-то, со стороны, вроде как и не оружие, однако все мужики в их селе силушкой да умением не обделены. Все охотники, не по одному тяжёлому зверю за плечами. С вечера каждый обшарил свои дворы, да округу: мало ли где малец мог упрятаться. А то, бывало, и в колодцах находили. Но нет, Егорки не было нигде. А теперь, уложив семейства, решили отправиться дальше на поиски, чтоб без суеты да бабьих визгов.

Орали до хрипоты, поднимая повыше фонари, стараясь не уронить. Это ж полыхнёт высохшая до хруста трава и “ох!” сказать не успеешь. Как только небо начало светлеть, решили чуть передохнуть, да подкрепиться. Погасили фонари, подоставали съестное и стали жевать. Время от времени то один, то другой оживлялись. “А если…”

Но тут же махали рукой: и там смотрели, и там звали.

Мирон дожёвывал свой ломоть хлеба с солёным салом, когда кто-то из мужиков изумлённо охнул и показал рукой в сторону невидимой отсюда реки. С той стороны приближались неясные тени. И чем ближе они становились, тем ниже отпадали челюсти у мужиков. Стало быть, не брехал Миронов батя, когда рассказывал про четвероногих людей! Все повскакали, подоставали убранные было ножи, топоры да вилы и замерли. Такого чуда они ещё не видели. Да ещё таких размеров! Это были настоящие горы. Они двигались спокойно, уверенные в себе, даже когда увидели ску́чившихся мужиков.

Самый первый и он же самый огромный (видимо, вожак) не подходя совсем уж близко, остановился. Остановились и остальные, перекрыв собою, кажется, весь свет. Брови вожака хмуро сошлись над переносицей, а глаза внимательно оглядели каждого стоявшего на его пути. Длинные сильные ноги, как у животного, да ещё с копытами и покрытые плотной шерстью, буквально вросли в землю в ожидании. Замерли и его спутники.

Вожак остановил свой взгляд на Мироне, чуть помедлил и, наконец, наклонился, показав то, что оказалось у него в руках. Это был Егорка. Уже достаточно рассвело, чтобы можно было разглядеть его умиротворённую спящую мордаху с довольной улыбкой.

– Егорушка, – прошептал изумлённый Мирон.

И даже от этого шёпота Егорка тут же открыл глаза, будто и вовсе не спал. Проснулся, потянулся, вызвав улыбку у четвероногого вожака, и воззрился на невесть откуда взявшегося отца в окружении односельчан.

– Батяня!

Он ужом выскользнул из большущих рук и тут же попал в другие: самые-самые родные.

– Батяня, я знаю, как деду вылечить,– затараторил он в самое ухо Мирона,– Кар мне всё обсказал. Ты только не ругай меня, что убёг. Да и их вон,– он мотнул головой в сторону кентавров,– тоже не надо. Поглянь-ка, чего они содеяли!

Как будто послушавшись взмаха маленькой ручонки, подошли ближе и выстроились в ряд все, кроме вожака. У каждого в руках оказались длиннющие ветки прибрежной ивы, увешанные огромными рыбинами. Такого количества рыбы и таких размеров никто из мужиков сроду не видывал. Сзади Мирона кто-то присвистнул:

– Вот это улов!

– Это от нас Егорке,– подал голос вожак,– сами донесёте или помочь?

Наверное, именно человеческая речь привела в себя мужиков. Они враз загомонили, делясь впечатлениями и решая как поступить. И снова молвил вожак:

– Залазьте к нам на спины, вмиг домчим до места,– и добавил, видя их нерешительность,– да не бойтесь! Мы вам зла не причиним.

Мирон прокашлялся.

– А кто вы такие будете?

– Кентавры,– просто ответил тот, что нёс Егорку,– я – вожак, Кар моё имя. Ну что, поехали?

На Каре умостились двое: Егорка и его отец. Остальные разместились по одному на кентавра, словно по заказу. Седокам пришлось помочь, потому как уж больно высоко было забираться.

Вот это была поездка! Конечно, с непривычки и, глядя снизу, казалось, что это невозможно. Но звериные спины кентавров оказались достаточно удобны. И, к тому же, кентавры выбрали такой шаг, чтобы седоки не попадали, да чтоб их не растрясло.

Часть 3

Солнце поднялось над горизонтом, когда кентавры подошли к поселению. Но в это утро оно не было привычно ярым, что в последнее время происходило постоянно. На него будто накинули туманную шаль. Такую, которую вяжут из козьего пуха – лёгкую, тонкую, пушистую. На границе поселения собрались все, кто мог, не считая хворых да убогих. Кентавров позабавило то, что и тут их не испугались. Может, оттого, что о них стало известно. А, может, эти существа изначально были расположены к гостям. Пусть и незваным, пусть и необычным. Хотя, думается, если бы намерения кентавров были воинственны, встреча бы была иная.

У ног людей так же молча, как хозяева, стояли собаки. И взгляды их были точь-в-точь как у людей: спокойные, вопрошающие, но уверенные в своей правоте. А правота в том, что это их жильё, их дома, дети, старики. А вы – только пришельцы в их мир. Посмотрим, с чем пришли. Только побыстрее выкладывайте, а то работы невпроворот.

Такие мысли вихрем пронеслись в голове у Кара. И только он открыл рот, чтобы пояснить своё появление, как Егорка подпрыгнул на его спине, встав на ноги, вызвав щекотку. Кар передёрнул шкурой, и Егорка едва не свалился на землю. Но отец успел перехватить его уже в полёте. А тот, весело засмеявшись, махнул руками и крикнул:

– Маманечка, мы приехали!!!

Ох, что тут началось! С таким кентавры ещё не сталкивались. Крики радости, удивления, объятия, беготня ребятни и попытки малышей закорячиться по долгим ногам кентавров им на спины. Кентавры уже начали нетерпеливо перетаптываться, впрочем, ничем более не выдавая своего беспокойства. И тут всё вдруг успокоилось. Ребятишки разбежались, будто их и не было, женщины разошлись хоть и степенно, но довольно переговариваясь. Мужики потащили на разделку рыбу: солнце сегодня поднимается вроде как и утомлённое, не пышет жаром, как сковородка, а всё-таки, рыба – животное нежное. Ох и рыба! Такая попадалась рыбакам нечасто. А в таких количествах и вовсе невидаль. Это ж на сколько её хватит! Кентавры, видя, что интерес к ним попритух, засобирались обратно. Их остановил Егорка. Вот же клоп! Раньше через такого перешагнули бы и не заметили. Но теперь всё иначе. Что-то было в этих существах, этих людях, что не оставляло равнодушным. А Егорка упёрся ногами в землю, слегка расставив их, и поманил к себе Кара. Тот наклонился над мальцом, будто гора.

– Ну!

– Уговор дороже денег? – писнул Егорка.

– Чего-о?- поднял брови кентавр.

– Ну, я это…,– оробел запоздало Егорка,– я про дедулю. Мы же договорились? Ты поможешь ему?

– О чём разговор! Как договорились. Я дам знать, когда…

И кентавры ушли. Точнее, убежали. А ещё точнее, ускакали. Быстро, очень быстро. Прямо как ветер.

ГЛАВА 4

Наконец-то заявил о себе ветер. И откуда только взялся? Ведь столько времени не было ни дуновения. Сначала он потянул слегка, точно просыпаясь. И тишина… Потом опять, но уже лёгким порывом. И снова притих. А потом он подул ровно, рашпилем пройдясь по высохшим травам и подняв всё, что смог сшоркать, в воздух. Правда, тут же уронив, потому что не обрёл ещё нужной силы. Деревья и кусты дрогнули и зашептались о чём-то своём, непонятном людям. Но дед научил Егорку понимать их шёпот. И Егорка иногда секретничал с деревьями, держа это втайне от всех. Сейчас они ему нашептали, что скоро придёт дождь. И это было радостью: уж больно долго тянется жара. Даже его, Егорку, постоянно чем-то занятого и не особо страдавшего, допекло.

Мать, занятая своими делами, сунула сыну веник.

– Егорушка, подмети двор,– и ушла.

Егорка пожал плечами. Чего его мести? Вроде бы, чисто. Тем более что, в отличие от многих односельчан, их двор был застелен деревянными плахами. Это уж дедова придумка. Сначала, как только дед завёлся с настилом, над ним посмеивались да крутили у виска. Однако, как только зарядили дожди, а потом легли снега, стало понятно, что дед-то не промах. Настил он сделал с едва заметными уклонами, так что дождевая вода не задерживалась, стекала, оставляя после себя только немного сырости. Впрочем, как только дождь заканчивался, доски быстро высыхали. И снег чистить было любо-дорого. Дед соорудил всем по лопате, каждому свою, чтоб было сподручно. Он ещё собирался сделать навес надо всем двором, но отец Егорки не дал. Сказал, в доме темнота будет. Дед махнул рукой, сделал навес около стайки, на том и успокоился. А потом переключился на другие штучки, облегчающие работу по дому. И он как раз надумал сделать Егорке такую штуку с колёсами и палкой-держалкой, чтобы встал на эту штуку одной ногой, другой оттолкнулся и покати-ил!!! Дед обозвал эту штуку “толкуном”. Егорка не совсем представлял себе, как это будет выглядеть. Наверное, как маленькая телега. Только вот где у телеги будет стоять палка-держалка? Дед на это усмехнулся и сказал: ”Увидишь”.

Вот дела! Задумавшись, Егорка и не заметил, как вымел весь двор, не забыв убрать сметённый мусор. Он встал руки в боки: красота! И как же вовремя вышла маманечка! Похвалила его и только собралась уйти, как порыв ветра поднял в воздух всё, что осилил и сбросил точнёхонько на только что выметенный двор. И тут же стих. Егорка даже не успел начать расстраиваться, как маманька успокоила:

– Пускай его куражится. Это он не можетдождевые тучи быстро притащить, оттого и озорует.

Она приложила ладонь козырьком ко лбу и глянула в ту сторону, откуда принёсся ветер. И тут же радостно рассмеялась.

– Сегодня будем с дождём!

А смех у неё был такой заразительный, что не захочешь – всё равно рассмеёшься. И Егорка тут же рассмеялся, так и не успев решить, сердиться ему на ветер или ну его, пускай озорует.

А в доме началась суета. К дождю надо было прибрать всё, что не должно намокнуть. А если ещё и сильный ветер подует, надо, чтобы ничего не унесло. Дед “выполз” на крыльцо: авось, сгожусь. Но куда там! Главное – не мешайся, чтобы всё успеть. Тогда он, кряхтя, устроился на лавочке и грустно притих. А всё спина окаянная! Холера её возьми.… Когда Егоркины дела закончились, он уселся рядом с дедом и вздохнул. Дед притянул его к себе и погладил по голове.

– Чего тяжко вздыхаешь, внучек? Видал, сколь работы провернули, стоило дождю погрозиться? А то думаешь “сёдня, завтрева”, а воз и ныне там. А тут раз – и готово!

– Да я про толкуна подумал. Когда теперь его сделаешь…

– Сделаю, внучок, сделаю. Дай немного отлыгать.

– Да я-то что? Я ничего, подожду. Главное – ты поскорее выздоравливай.

Дед швыркнул носом, расчувствовавшись, и полез в карман.

– Я тут, пока вылёживался, глянь-ка что содеял!

Егорка ахнул. В руках у деда скалился самый настоящий чертёнок с рожками и хвостом. И даже кисточка на кончике хвоста была! Только чертёнок этот был деревянный и малю-юхонький! Только-только для Егоркиной руки. Дед его ещё вычернил, оставив светлыми только рожки да ладошки. А вместо глазок вставил кр-о-хотные прозрачные камешки. Ну прям как настоящие глазки.

– Держи памятку. Это вот его рог я тебе приволок.

Внук недоверчиво уставился на деда.

–Так он же такой крохотный!

– Балдуся! Это ж я только похожеговырезал. А так-то он, я ж тебе рассказывал, почти мне по грудь будет.

– Сильный…, – уважительно протянул Егорка.

– А то! На то он и чёрт. Ты вот только сильно-то его не мни, да не хвались им, видишь, какое у него всё маленькое: и ручки, и ножки… в голове-то у каждого своя каша. Ещё отымут, али сломают.

Егорка закивал, не в силах оторвать взгляд от подарка. Он слез со скамьи и сделал пару шагов, но тут же вернулся.

–Деда, а ты вот также кентавра сможешь сделать?

Тот хитро прищурился:

– Подумаю…

Ну, это слово у деда всегда было волшебным, потому что после него в доме появлялось что-нибудь необычное. И потому Егорка уже вприскочку, зажав в руке деревянного чёрта, побежал в дом.

Дождь не разродился до самого вечера. Но это и хорошо, потому как только самый ленивый не успел убраться по хозяйству. Дед потихоньку уплёлся в мастерскую, тихонечко, чтобы не растрясти спину, уселся поближе к окну в им же сработанное кресло с удобными подставками, облегчающими работу: для ног, для рук, для инструмента, для заготовок. И съёмная небольшая подставка-столешни-ца. Отличная вышла задумка, впрочем, как и всё, что он делает. И откуда только столько смекалки? А чего? Его предки тоже не были дураками, также как не были и лодырюгами. Дом-то ещё его прадедом срублен, а и до сих пор ничего переделывать не пришлось, всё к месту, всё продумано...

Дед думал, а руки творили. Заготовочек-то у него предостаточно, вот они, все на виду, не считая тех, что морятся. Ну, у тех своя судьба, своё назначение. Нужная деревянная заготовочка жила у него в руках, показывая то один бок, то другой, наводя на мысли, рождая идеи. Оп-ля! Нашёл! И уже думая только о том, что родится из ничего, дед весь ушёл в работу. Нет, одна мыслишка, всё же, приблудилась: всё-таки доделать Егорке толкуна. Спина треклятая… Хорошо хоть вообще шевелиться начал, а то ж совсем было невмоготу. Ну да ничего, тише едешь – дальше будешь.

К тому времени как бабка приготовила свои снадобья, закончился дождь, оставивший после себя свежесть и прохладу.

Идти до Митрохина дома было далековато, но бабку это только порадовало: побольше грязи наберёт на ноги. Но как она ни старалась, больше, чем может удержаться на босых ногах, никак не прилипало. А тут ещё Митрохин хвалёный настил! И далее низкорослые ушаты с водой – ополоснуть ноги. Тут же на стоячке висит чистая тряпка, чтоб не ходить с сырыми ногами по дому. Чистюли! Тьфу! Захарья, дай ей волю, топором изрубила бы в щепу ушаты, а тряпку изорвала в клочья и втоптала в грязь. Но нельзя. Войдя в дом и проскрипев что-то приветственное, она поставила горшочки на указанное место и, как всегда не попрощавшись, удалилась. И только дойдя до своего дома, она дала волю злобе, нещадно изрубив старую бадейку для помоев едва ли не в опилки. Лишь тогда, отдышавшись, подумала: “И чего сама себя накручиваю? И так они в моих руках. Что захочу, то и содею”. С такой мыслью она уже совершенно успокоилась и зашла в дом. А там заварила душицу со зверобоем и мятой и отвела душу, наевшись печатных пряников с душистым настоем.

Уже и пряники кончились, и кружка с настоем опустела, а бабка никак не могла заставить себя подняться. Что-то всё-таки беспокоило её. Но вот что? Вроде бы, всё складывалось так, как она и задумала. На Митроху-то она давно зуб точила. Но сейчас спроси кто её – за что, вряд ли она бы сразу ответила, а то и не ответила вовсе. Да и какая разница? Главное – надо было ему насолить.

Так, давай-ка по порядку. Порадовалась дождю… Приготовила отвар и мазь Митрохе… Ну, с грязью вышла промашка, так это не в счёт. Так… Пришла… Принесла… Поставила… Ушла… Нет-нет, не ушла, а обернулась: хотела плюнуть на их чистоту, и тут… Ага! Вот оно! Ведь ещё вчера Митроха лежал – перевернуться не мог с боку на бок, сын со снохой за ним, как за лялькой смотрели.А теперь он сидел в своём любимом рабочем кресле и что-то там мастерил.

Захарья с облегчением вздохнула: ох у неё и глаз, ох и память! Куды там молодым до неё! Теперь-то хоть стало понятно, отчего на неё такая дикая злоба напала. Теперь она уже и бадейку пожалела. Та ещё бы послужила. Однако сделанного не переделаешь. Ничего, с того же Митрохи и спросит. Эта добрая душа последнюю рубаху голому не пожалеет. Дурак и дурак малахольный.

Бабка со скрипом поднялась. Да, годочки-то уже не те. А столько ещё всего надо понаделать! А не пойти ли баньку истопить? Заодно и с банницей посудачить. Она в пакостях мастак, скольких за свой банницкий век ухайдокала.

ГЛАВА 6

Под крышей что-то зашуршало, и из небольшого лаза в потолке грациозно скользнула дымчато-серая кошка. И тут, если бы кто увидел лицо знахарки – точно бы не узнал, настолько оно изменилось.Просто самая обычная добрая бабушка с ласковым взглядом. Она потянулась к кошке.

– А, Ласочка! Пришла, голубушка! Красавица моя!

Кошка походя шоркнулась о ноги хозяйки и направилась к своей миске. Захарья засуетилась, стараясь успеть угодить любимице. Миска мгновенно наполнилась козьим молоком, и кошка, не обращая внимания на грузно опустившуюся на колени хозяйку, стала жадно лакать, время от времени слизывая с мордочки капли молока.

У Захарьи никогда не было своих детей. Да и родственников как-то не оказалось. И живность держалась не для души, а для еды. Взять хоть кур, хоть хрюшку, хоть козу.… За ними Захарья тоже ходила, но безо всяких там сюси-пуси. А вот Ласка была её радостью, отдушиной. Она могла позволить ей всё, что бы только ни пришло в голову кошке. Но кошка оказалась с характером. Как только повзрослела, она стала настолько независима, словно и не Захарья её нашла в сугробе, да выхаживала всё тем же козьим молоком. Вопреки всему, Захарью это вовсе не раздражало, а лишь умиляло. Это ж надо какой норов у кошки! Ну точь-в-точь она, Захарья! Хоть и пыталась бабка её баловать, Ласка не избаловалась. Она быстро научилась справлять нужду на дворе, считала совершенно невозможным залезать на стол, а уж тем более спать на нём. Любимым её местом было большое окно, выходившее во двор. Широкий подоконник позволял расположиться со всеми удобствами, а заботливая хозяйка постелила крохотный половичок, связанный собственноручно из пуха всё той же козы. Захарья пыталась устроить кошке богатое ложе из подушки, но кошка тут же перестала залезать на подоконник. А стоило её убрать – кошка тут как тут. Ну, сошлись на том, что есть. И кошке, надо сознаться, удобно, мягко, и хозяйке спокойно – не на голых досках лежит любимица. Та же, как только появлялась в доме, тут же устраивалась на любимом месте и надолго замирала, не отрывая завороженного взгляда голубых глаз от того, что видно было в окно. А, надо сказать, что даже в самом захудалом дворе села в оконных рамах были вставлены прозрачные пластины, похожие на первый тонкий ледок – придумка всё тех же Мирохиных дедов-прадедов, будь они неладны. Они так их и назвали – леденцы. Это было очень удобно, как ни крути. И светло, и всё видно так, что не надо на каждый стук-бряк выскакивать из дому. Только протирай изредка, да и всё.

Вот и кошка по достоинству оценила людскую придумку. И в этот раз, напившись молока, она тут же запрыгнула на подоконник. Но не стала ничего за окном разглядывать, а скрутилась и мгновенно уснула. Захарья тихонько провела ладонью по шёрстке Ласки, на цыпочках, боясь потревожить сон любимицы, отошла и отправилась в баньку.

Банница будто ждала её. Тут же спрыгнула с верхнего полка, тряхнув зеленоватой шерстью, полностью покрывавшей её тело. Знахарка ухмыльнулась. Придумал же кто-то, что банники голые. Ха! Банька-то топится не каждый день, а ты попробуй-ка зимой пожить в выстывшей бане! В дом-то ни ей, ни мужу ейному ходу нет, там свой хозяин. Да они как-то и не просились, а то б Захарья не посмотрела на недовольство домового, мигом утихомирила.

И почему у хозяев-то глаза всё кошачьи? Возьми хоть домового, хоть сенника, да вот и банницу. Ну точно кошка в глаза заглядывает. И такая же ласковая. Только сильно доверять ей нельзя – заласкает до смерти. Но Захарья нашла на неё управу: то молочком свежим подкормит, а то чуток скисшего нальёт, если какую вину за той приметит. И тогда банница надолго пропадает. Сначала она кряхтит где-то в стенах бани, да испускает понятные звуки для тех, кого хоть раз пронесло от неподходящей еды. А потом затихает и появляется очень нескоро. Да и ведёт себя хорошо. Одно непонятно: что она такого находит в козьем молоке, если из разу в раз поддаётся на козни Захарьи?

Нынче банница была тихая, смирная, даже немного строгая, что очень не понравилось бабке. Знахарка привычно поставила на лавку миску с тёпленьким молоком. Коза никак не хотела доиться в неположенное время. Но с Захарьей не забалуешь. Так прикрикнула, что та не только притихла, а, можно сказать, замерла, пока бабка надоила, сколь ей было надобно. И только когда та закрыла двери стайки, недовольно заблеяла.

Банька протопилась на славу. Дождавшись, пока сойдёт первый жар, бабка, кряхтя, закорячилась на полок. Хорошо! Веник распаривался в ушате неподалёку, распространяя смешанный запах берёзы и ели. И то сказать: бабка уважала смешанные веники. Рядом с ним дожидалась своего часа приготовленная вода: Захарья любила в бане двигаться не спеша, с удовольствием, а потому готовила всё загодя. Банница замерла в углу на низенькой скамеечке, не отрывая кошачьих глаз от наслаждающейся банным духом Захарьи... Жарко, а хорошо! Наконец та мотнула головой, мол, давай!

И банница стала настоящим банным ураганом. Распаренный веник летал у неё в руках, успевая за малый миг пройтись от макушки до пят Захарьи. И саму Захарью она крутила-вертела, не спрашивая, знала её любовь к паренью. Пар стоял горячим облаком, заполнив собою каждый уголок бани. Казалось бы, в пору задохнуться от его изобилия. Но нет! В самый важный момент банница окатила бабку прохладной водой, вытащила на лохматых руках, как младенца, в предбанник, дав роздыху, да обратно! Напоследок, поддав на камни вместо воды хлебного кваса, она ещё раз проворно прошлась веником по раскрасневшемуся телу знахарки, окатила с ног до головы подготовленной водой и, наконец, закончив, негромко мяукнула. В стене зашуршало, и в бане объявился банник. Он накрыл заготовленной простынёй Захарью, подхватил её на руки и, как перед этим жена, унёс в предбанник. Сунул ей в руку глиняную кружку с холодным квасом и отправился к жене. Так уж у них было заведено. Пока бабка передыхает, они моются-скоблятся.

Тяжёлая дверь глухо хлопнула, и бабка осталась в одиночестве и тишине. Открытая входная дверь впускала свежий воздух с улицы. Разгорячённое тело медленно остывало, от кружки с квасом приятно пахло хлебом, мятой и смородиновым листом. Хорошо!Отсюда было видно почти весь огород. Захарья ухаживала за ним так, как мать за ребёнком. И раньше-то он был хорош, а теперь, после прошедшего дождя, казалось, что он задышал полной грудью. Первым отозвался на дождь лук. Он дыбарился ярко-зелёными перьями, вместе с петрушкой, укропом и прочей зеленью, придавая посадкам праздничную нарядность. Кустарники огрузли от такого водяного изобилия и тяжело склонялись над землёй. Ботва репы, которой был засажен почти весь огород, тоже повеселела, едва заметно кланяясь время от времени пробегавшему ветерку.

И, всё-таки, не зря настоял Митроха выкопать ей свой, личный колодец! Тьфу на него совсем! Малахольный. Ведь ничегошеньки не взял старый чёрт за работу. Сказал: что делается от души, не требует награды. Да будь он неладен! Только чуток отпустило бабку от злобы, так нет – надо было вспомнить про этого доброхота. Она долбанула рукой в банную дверь.

– Эй, вы там, окаянные! Уснули ли чё ли?

А, толку! Пока не намоются, не отскоблятся, их оттуда не выкуришь. Да ладно, пущай порадуются. Захарья заглянула в кружку. Ещё половина кваса осталась, можно не торопить лохматых.

Часть 4

ГЛАВА 7

Кар не забыл о данном Егорке обещании. Но до поры до времени он никак не мог его исполнить. До той поры до времени, пока его племя не обустроится на этой планете. Всё-таки не так уж плоха она оказалась. То, что произошло с Кеей, было досадной оплошностью. Как он мог так расслабиться, как мог потерять бдительность? Хорошо, что семья не успела разбиться на пары. В противном случае Кар мог остаться один, без самки, потому что отбивать у кого-либо кентавру было не принято. Семье же требовалось крепкое, умное, выносливое потомство, способное быстро усваивать то, что значительно облегчит предстоящий в недалёком будущем исход.

Так уж кентавры были устроены, что им нельзя было надолго задерживаться на одной и той же планете. Иначе они могли просто не осилить перемещение. Поэтому, какая бы распрекрасная планета им не попалась, странники покидали её, едва дождавшись первых признаков взросления потомства. Бывало и такое, что по какой-то причине потомство не появлялось. Что ж, передышка от космических путешествий всё равно была необходима. И кентавры отдыхали, набирались сил и ждали сигнала вожака.

* * *

Узнав, что пищу можно добывать из воды (да ещё какую пищу!), на общем Совете было решено выбрать место обитания недалеко от реки. Но, всё же, подальше от людей. Кто знает, что можно ожидать от них? Вряд ли они все такие, как тот белоголовый мотылёк Егорка. Однако же, им хватило знаний расположиться не на болотине, и не в низине, а на крутом берегу в сосновом бору. Здесь всё было словно специально подготовлено к появлению кентавров: высокие, не мешающие передвижению стволы, груды пружинящей под копытами хвои, свежий, ни с чем не сравнимый запах смолы. Опять-таки, возможность своевременно обнаружить врага, кем бы он ни был. Теперь-то уж семья не допустит подобного тому, что случилось с Кеей.

Кар вздохнул. Столько впереди проблем, но самая главная – определиться с самками. Он окинул взглядом семью. Да, пары потихоньку образовывались и ожидали только законного закрепления на общем Совете. Но были и явные одиночки, не склонные к парованию. Это плохо! Семье нужно было нешуточное восполнение, а такие брожения к хорошему не приведут. И пример, как ни грустно, должен был подать он сам, вожак Кар. А грустно потому, что кроме Кеи он никого не рассматривал в качестве своей половины.

Убедившись, что охрана должным образом справляется со своими обязанностями, он тяжело зашагал вглубь бора, порой загребая копытами бурую хвою, не забывая, впрочем, держать ухо востро. Потом остановился и задрал голову. Там, в вышине, хвоя была такого зеленого цвета, что вызывала бурную радость в душе. Ветер же добавлял радости, теребя её. Казалось, что Кар не стоит здесь, на неведомой земле, а летит всё выше и выше, к безбрежным космическим просторам и только в ушах шелест ветра. Неожиданно где-то в стороне, там, где сосны уступали место лиственным деревьям, раздался странный стрёкот. Кентавр замер, прислушиваясь и присматриваясь к окружающему. Тогда он заметил и крошечных пташек, суетливо перелетавших с ветки на ветку, а потом и рыжих зверят с пушистыми хвостами и милыми мордахами. Они то бегали вверх-вниз по стволам деревьев, то что-то поднимали с земли и тащили наверх, запихивая свои находки в дупла и щели, а иногда насаживая их на острые сучья. При этом они заметно волновались: не видит ли кто их похоронки. Убедившись, что угрозы припасам нет, продолжали свою работу. Вот неугомонные!

Лёгкое прикосновение к его руке едва не подбросило Кара в воздух. И только годы, потраченные на выработку выдержки, удержали его на месте, Что, впрочем, не помешало ему резко повернуться, занеся для удара другую руку. И тут же опустить её. Рядом стояла Арника – самая молодая кентавра в их семье. Её родители появились среди них относительно недавно из каких-то дальних закоулков Галактики, и Арника с их слов была пока единственным ребёнком в этой паре. Троица никак не могла сойтись накоротко с семьёй, их принявшей, и оттого выглядела как не от мира сего. Кар, как и положено вожаку, уделял им должное внимание, но не более того. Ждал, когда придёт время и троица перестанет дичиться.Однако время шло, но ничего не менялось ни к плохому, ни к хорошему. И Кар махнул на них рукой. Главное, чтобы не вредили.

И тут такое дело…

– Что-то случилось?

Низкий голос Кара пророкотал, вызвав лёгкое дрожание воздуха. Но Арника и ухом не повела. Той рукой, что мгновение назад касалась Кара, она завела за ухо прядь волос, и нежным голоском ответила:

– Всё хорошо.

– Почему же ты здесь?

– Так захотелось. Тебе неприятно? – брови Арники удивлённо приподнялись.

Неприятно? Только теперь, когда поблизости не было никого из семьи, в том числе и погибшей Кеи, он, наконец-то рассмотрел Арнику. Оказывается, она дивно хороша. Среди женщин-кентавров страшных как-то и не замечалось, все они были каждая по-своему милы. Но не часто встретишь такую нежность: большие удлинённые изжелта-коричневые глаза, волосы не чёрные, а как бы припорошенные цветочной пыльцой, шерсть, покрывающая тело, не тёмно-коричневая с переходом в чёрное, а светло-серая с переходом в тёмно-серую. Аккуратно очерченный рот с капризно вздёрнутой верхней губкой приоткрыт в ожидании ответа…. И вся она от кончика носа до кончика хвоста сплошная грация!Так что Кар, почти не задумываясь, выдал:

– Ты согласна быть моей?

– Да,– сразу же ответила Арника.

И в этом не было ничего удивительного: кентаврам не свойственно хитрить и увиливать. Им просто не было на это отпущено время. Ты либо соглашаешься, либо отказываешь. Арника согласилась. И впервые в своей жизни Кару захотелось петь. Неважно что, неважно как, но петь! И он запел. Только не вслух, а про себя, глядя в глаза Арники и надеясь на то, что она услышит его песню. И она услышала. И запела в ответ.

Через три луны состоялся общий Совет. Ни одна кентавра не осталась в одиночестве. Настало то самое заветное время, когда созданным парам кентавров понадобилось уединение.

После нескольких дней дождя всё на этой планете словно бы ожило. Засверкали зеленью всех оттенков умытые, очищенные от пыли листья деревьев, как по волшебству прорезалась зелень трав на огромных лугах. Пропала напряжённость в воздухе. Те кентавры, что остались без пары, отправились в дозор, чтобы уберечь

от неприятностей совершенно терявших голову парочек соплеменников.

Как по команде пары кентавров разбежались в разные стороны, взбрыкивая, как маленькие и крича во всю глотку что-то невразумительное. Они то катались по земле, взбрыкивая копытами, то бежали по мелководью, поднимая в воздух зелёные стебельки молодой травы, мелкие брызги воды. И маленькие радуги разноцветными лентами тянулись им вслед.

Это безумие длилось до того момента, пока солнце не собралось на покой. А потом настала благословенная тишина. Только к утру все пары усталые, но довольные вернулись в бор. Не исключением были и Кар с Арникой. Суточное безумие только утвердило их в правильности своего выбора. Они расслабленно улеглись у огромного ствола на самом высоком месте. Отсюда было видно и всю разбившуюся на пары семью, и лес, и реку, и огромное, бесконечное голубое небо… Миг – и благотворный сон сморил всех. Кроме дозорных.

Кару ещё бы полагалось поспать, но странные писклявые голоса разбудили его. Опасности от них не чувствовалось, а потому он сделал вид, что всё ещё спит.

– Какие здоровенные! Прямо не люди, а горы!

– Да какие это люди? Это вовсе не люди. Это какие-то непонятности. Посмотри-ка, у них и шерсть и копыта́…

– А лицо, руки, волоса́?

– Дык они же не поврозь, а все вместе собраны. Никто о таких слыхом не слыхивал.

– Но ведь и дышат, и разговаривают, и вон с малым как обошлись…

– Это с которым? С тем, что внук старого Митрохи?

– Ага.

И тут Кар не удержался – приоткрыл один глаз. Разговорчивыми существами оказались как две капли воды похожие друг на друга, с ног до головы покрытые клочковатой бурой шерстью желтоглазые малыши. Росточком они были чуть поболе кентаврового пальца и разговаривали прямо у него над головой, с удобством расположившись на ветке и болтая когтистыми ножками с розовыми пятками. Хап! Они и пикнуть не успели, как огромная ладонь враз ухватила их обоих. Круглые глазки от ужаса закрылись, но замолчать они не смогли.

– Сожрёт?

– Могёт!

– Сбежим?

– Не смогём!

И только тогда они обмякли.

Кар отвёл руку чуть дальше от себя и стал ждать, пока эта мелюзга не очухается.

– Кто это, Кар?

Арника шепнула ему вопрос в самое ухо, боясь напугать малышей. Но даже такой тихий шёпот заставил их открыть глаза. Жёлтые глазки с вертикальными зрачками открылись, розовые пятки замельтешили в воздухе, а изо рта вырвалось дружное хрипловатое ”а-а-а-а-а…” Арника отпрянула от неожиданности.

– Цыц, малявки! – рыкнул Кар.

И малявки “цыцнули”. Одновременно замолчав, они и ножками перестали дрыгать, испуганно переводя взгляд с непомерно огромных для них лиц кентавров.

– Кто такие? Чего забыли у нас?

Малявки, поняв, что в ближайшее время их сжирать не собираются, набрались храбрости и выдали:

– Это вы кто такие и чего забыли у НАС?

– Ого! – у Кара от неожиданности даже рот открылся: это ж надо быть такими самоуверенными,– что, совсем страх потеряли?

Жёлтые глаза немного прищурились.

– Сроду страху не знавали, а теперь вот, кажись, малую толику познали.

Тут вмешалась Арника.

– А почему бы вам не сказать, кто вы такие? Это ж вы нас побеспокоили, а не мы. А тогда и мы скажем, кто мы такие. Иначе это надолго затянется.

Малявки почирикали о чём-то на таком наречии, которое, как кентавры ни силились, понять не смогли. Затем согласно кивнули. Однако начали они не с того, чего ожидали Кар с Арникой. Их скрипучая речь больше походила на то, как старшие поясняют младшим правила поведения. Вот же выдержка!

– Мы-то спокон веков туточки обитаем. Наши предки ещё эти места облюбовали, а было то давненько, этими вон, людьми, даже и не пахло. А вы дак вообще как младенцы, потому как только-только объявились,– но тут, заметив, что у того, кто держал их в руках, брови начали медленно сходиться вместе, образуя единую линию, они решили, что уже пора представляться, а то не ровен час, всё-таки сожрут,– а сами-то мы лесовики. Лес – наш дом, наше хозяйство, наше всё.

– И что вы тут делаете, лесовики?

– Так ить живём, говорим. Присматриваем за лесом, за жителями лесными, за теми же людьми. Чтоб не хищничали, не озоровали, жили в согласии.

– А как же охотники? В каком это они согласии с добычей?

Лесовики сначала недовольно насупились, но потом сменили гнев на милость.

– Всё должно быть в меру. Ты эвон какой огроменный, зажал нас как пичуг в кулаке, а того в толк не возьмёшь, что на всякую силу всегда есть сила гораздо сильнее. Мы-то росточком не вышли, да и без нужды нам это. А вот заявится сам батюшко Леший, задаст вам трёпку, чтоб не забижали!

Кар помотал головой. Лес, леший, лесовики… Что к чему, что за чем, непонятно. Грозятся ещё.

– Так и мы не сегодня на свет народились! Однако ж, зря никому не грозимся.

Лесовики чуток притихли. Что ли, переборщили? Странно, что этот громила ещё не осерчал. Надо бы немного исправиться, да пора уже и уходить от греха подальше.

– А вы нам и не сказали, кто такие, откуда и чего надобно в наших краях? Оно б, конечно, не мешало вас для начала в баньке попарить да накормить, да напоить, да и спать уложить. Но банька-то всё больше у людей, мы всё больше по оборышам, коли банники пригласят. Да и не найти в здешних местах баньку под вашу громадность. А еду да воду вы сами нашли, мы видали.

Они дружно закивали головами.

– Так кто же вы? Говори, да пусти нас: непривычны мы к такому.

Кар пожал плечами. Что за банька? Какие оборыши? И, недолго думая, усадил гостей на ту самую ветку, с которой и снял. Лесовики, как ни в чём не бывало, дружно закачали когтистыми лапками с розовыми пяточками, ожидая ответа на вопрос.

– Чего вас держать, пожалуйста, отпускаю. А сами мы кентавры, звёздные странники. Странствуем там, среди звёзд, пока не понадобится найти очередное временное пристанище. В этот вот раз к вам прибились.

– А чегой-то запонадобилось?

– Потомство нам надобно. Меж звёзд не получается обзавестись.

– И то верно. Детишкам попервах требуется опора под ногами. А как крылья вырастают, так и опора не нужна.

– Какие крылья? – не понял Кар,– у нас их никогда не было, мы ж кентавры, а не птицы небесные!

– Ох и настырный ты… Или глуповатый?– лесовики перебрались на несколько веток выше,– до вас-то поди-тка тоже кто-нибудь да появлялся! Были и с крыльями, и без крыльев. Только вот такие огромные, да с копытами…. Нет, не припомним. Ладно, нам пора. Живите, раз требуется. А мы тут поблизости…. Присмотрим за вами.

И – всё. Были – и нет. Арника хихикнула.

– Занятные какие! А серьёзные-то!

–Что, серьёзнее нас?– глянул на неё Кар.

Та пожала плечами.

– Другие просто. Занятные, – повторила Арника, затем поднялась на ноги и, не торопясь, исчезла меж деревьев.

Кар рывком вскочил, пробежался туда-сюда, разминая ноги, и с разбегу залетел в реку. Прохладная вода быстро охладила и тело, и голову, наполнила бодростью и уверенностью, что всё должно быть хорошо.

ГЛАВА 8

Егорка не выпускал деревянного чертёнка из рук. Но, как и советовал дед, не стал никому его показывать. Да и дома только тогда доставал, когда приходила бабка Захарья. В первый раз это случилось нечаянно. Он проморгал приход бабки и хотел побыстрее убежать на улицу, но споткнулся о половик и растянулся на полу во весь рост, выронив чертёнка. Бабка на него даже ухом не повела, разве что довольная ухмылка проявилась на старчески оплывшем лице. Чёртик же, вылетев из Егоркиной руки, укатился под лавку и оттуда таращился на знахарку. Потом Егорка всё думал, что ему показалось, когда тот подмигнул ему обоими глазами. Однако же, бабка вдруг забеспокоилась. Оглянулась туда, сюда, посмотрела под ноги. Это заметила мать Егорки.

– Чего-то потеряла, баушка?

– Ась? – приложила та ладонь к уху, будто не расслышала сказанное.

– Чего, говорю, потеряла?– громче повторила мать.

Та махнула рукой и ушла, даже не попрощавшись. Анюта пожала плечами и занялась своими делами. Егорка же, приметивший это всё, сделал засечку в памяти. В следующий приход знахарки он вытянул из-под лавки свой ящичек с дедовыми подарками и уселся поближе к окошку.

Стук-постук! Захарья на двор! Чёртик из кармана тут же переместился на колени. Та, ничего не подозревая, хозяйкой ввалилась в избу. И только раскрыла рот, собираясь выговорить Анюте за где-то бродящего свёкра, коему надлежало лежать да лежать, как тут же его и закрыла. И куда гонор подевался! Она, как и в прошлый раз, начала озираться, но вопрос Анюты снова вынудил её поставить свои горшочки и удалиться не солоно хлебавши. Анюта нахмурилась: что-то неладное деется с бабкой, впору саму лечить. Егорка же упрятал чёртика, задвинул ящичек под лавку и отправился к деду.

Дед Митроха так увлёкся резьбой, что забыл про всё. Потому не услышал как притопал Егорка.

– Деда! – раздалось над самым ухом.

Дед дрогнул и едва не порезался резцом, да заодно чуть не отмахнул у поделки изрядный кусок.

– Тудыт твою…! – грохнул в сердцах,– чего прикрадаешься? Глянь, чуть не спортил!

– И вовсе я не прикрадался, два раза звал, а ты всё…,– и тут внук увидел то, что было в руках у деда. У него аж дух занялся от восторга.

– Ух ты! Деда, он же ну точь-в-точь Кар! Глянь-ка, даже глаза так же прищурены, так же брови сведены! И копыта́, копыта́! Нет, ну ты глянь, дедунюшка!

Тот довольно огладил растрепавшуюся бороду.

– Ну так! Хотел уж доделать до конца, а там и отдать тебе. Видал вон, задняя часть ещё не доделана?

Куда там! Егорка поставил недоделыш на стол поближе к окну и просто впился в него глазами.

– Вот ты, деда, мастер! И как у тебя так выходит? У меня сроду так не выйдет!

– Всему надобно учиться. И я не сразу сию науку осилил. Потихоньку-полегонь-ку. Однако ж и талан надобен. Кто-то красивше рогатки ничего не может исделать. А я вот, навострился.

– Не-е-ет, дед, ты просто кудесник!

– Ну ладно, верни-ка недоделыш. Перехвалишь ишшо, так и желание доделывать пройдёт. А сам дуй-ка, ма́тери там с чем ни то помоги. Бабы они таки: с виду вроде крепка, а лишняя помощь не помешает. Хуже нет, коли баба занедужит, всё в доме кувырком пойдёт. Мужик же он какой? Может подолгу малым обходиться. А потом глядь-поглядь, а у него уж не дом, не двор, а стыд и срам. А чего прибежал-то? – спохватился он, когда Егорка уже вымётывался на двор.

– А, ладно! Потом, деда. Ты, главное, не спорть кентавра-то, хорошо?

– Да хорошо, хорошо, беги уже! Егор! Та кадушка-то приволокла свою отраву?

– Да! – раздалось уже из дома, и будто отрезало захлопнувшейся дверью.

От же внучок! Шустёр, ох и шустёр! И сразу понял, что за кадушку имел в виду Митроха. Ума палата!

После парилки Захарью разморило и она отложила на потом разговор с банни-ками. Потом закружили ежедневные заботы, и только сегодня она, наконец, добралась до лохматой парочки. Вот уже битый час знахарка пыталась вдолбить в головы банников, что они просто обязаны ей помочь. Но те хмыкали, мычали, фыркали, а согласия никак не давали.

– Да почему вы не можете мне помочь? Что вам этот трухлявый пень?

– Пень нам ничего, – отозвался банник.

– Мы сами не можем,– вторила ему банница.

– Но причина же должна быть какая-то!– затопала в ярости бабка.

– Должна быть,– повторила за ней банница,– в тягости мы,– добавила смущённо.

Знахарка закашлялась. И долго не могла успокоиться. Наконец, кашель сошёл на нет, и она смогла уточнить:

– В какой такой тяжести? Беременна, что ли?

– Последний-то травленый дитёнок не схотел помирать, дак я его и угрела.

Банница развела руки-лапы в стороны и только теперь Захарья разглядела её выпирающий живот.

– Ничего не понимаю… Отродясь у банников не было такого…

– Раз в триста лет быват. И то не у кажного.

– Опять не поняла.… Я ж сама тоего дитёнка схоронила. Неживой он был, уж на это у меня глаз намётан!

Банник запыхтел и прогундосил:

– Эт людская его личина была. А срединная часть к солнышку тянулась, вот мы и угрели её.

– Совсем вы мне голову заморочили! Что, ещё и третья часть есть?

– А то как же! Та, что решает: к людям пойти, к нелюдям, али ветерком полетать сколь отпущено.

Вот так. Век живи, век учись, дураком помрёшь.

– Так и чего? Как это может помешать?

Банники помялись.

– Не можно нам. Наш дитёнок может не схотеть остаться, коли прознает. Он же теперя как паутина: и добро, и зло сквозь себя пропускат, а потом решат, чего исделать.

Поняла знахарка, что от банников ей помощи в её злодеяниях не видать. Кто знает, сколь они в тягости ходят, а что потом? Ну да холера с ними! Разругаться с хозяевами бани никак не хотелось. Она вздохнула, поправила платок, поднялась со скамейки.

– Ладно уж, без вас обойдусь.

Глядь – а их и нет. И то ведь: банники пред очами редко показываются. А тут ещё белый день на дворе, не их пора. Но что же ей-то делать?

В последнее время Захарья стала чувствовать себя не в своей миске. А особенно в доме Митрохи. Но как она ни осматривалась, как ни оглядывалась, ничего не заметила. Может, уже на “сдох” пора? Да ну, нет! Она ещё поживёт! С Митрохой вот надо закругляться. В последний раз отнесёт зелье, а там… Куда кривая вывезет. Вон он что вытворяет! Должен бы в лёжку лежать, долго и больно… Что не так? Или она ошиблась в болячке?

Потянуло ногу и Захарья, чуть прихрамывая, подалась в избу. Кошка, приоткрыв один глаз, проследила за ней. Всё больше перестаёт ей нравиться хозяйка. Надо бы с лохматыми из бани поговорить. Может, подскажут чего? Ласка дождалась, когда знахарка занялась травами, и тенью унырнула в потолочный лаз.

Часть 5

ГЛАВА 9

Замечательные денёчки настали после дождей! Солнце уже не так ярилось, травы вымахали по пояс. Да как быстро! Погожие дни сменялись бархатными ночами. Яркие звёзды, будто вымытые и до блеска натёртые ветошкой, сияли крошечными солнцами, порой забивая свет луны.

Вот в такую ночь и явился в село вожак кентавров. Было удивительно то, что поступь четырёх ног с такими огромными копытами была едва слышной. Козы вон бегут, так слышно за три версты. А они и, встав на дыбки, едва ли бы дотянулись до его живота.

Митроха только выполз со своего кресла, вышел на двор, да и остановился, заглядевшись на ночное небо. Красота-то красотища! Эх, объять бы всю эту необъятность! Да куды там! Люди, чай, не птицы. Небо же, словно насмехаясь, становилось всё чище, звёзды, как девки в праздники, завели такие хороводы, что невмочь было оторвать взгляда даже на малый миг.

Наверное, поэтому и проворонил Митроха появление гостя. Тот же стоял молча у самой изгороди, как никто понимая чувства хозяина избы. Наконец, когда Митроха вдохнул воздуха, не в силах более задерживать дыхание, Кар негромко кашлянул. Душа старого Митрохи, точно гусли в умелых руках, настроенная на волшебство ночи, отозвалась сразу, не дав Митрохе испугаться, но дав понять, что ещё чуть-чуть и случится чудо.

– Ты, что ли, Карушко?

– Я – Кар, отец!

– Так ить по-отцовски и назвал тебя. Аль неприятно?

– Непривычно, но приятно. Знаешь ли, зачем я пришёл?

– Поди-ка, с Егорушкой договор какой заключил?

– Соображаешь. Как спина твоя?

Митроха, боясь растрясти болячку, тихохонько переступил с ноги на ногу.

– Оно вроде легше, но только пока не шевелишься.

– Ну что ж,– кентавр задрал голову вверх, что-то высмотрел там, в неразглядной вышине,– пора пришла избавлять тебя от этого.

– Ох-хо-хошеньки…,– тяжко вздохнул Митроха,– коли уж наша знахарка не помогла, кто и поможет?

– Про то мы и договорились с внуком твоим. Поговорить бы перед началом… Сможешь ли чуток ещё постоять или сядешь?

Митроха, кряхтя, сторожко опустился на лавку.

– Что ж, заходи, устраивайся как тебе удобно. С улицы-то несподручно беседовать.

Так же едва слышно, как перед этим передвигался, кентавр перемахнул через изгородь и, подогнув колени, улёгся на дощатом настиле. Хорошо!

Митроха притерпелся к потревоженной боли, отдышался и тогда задрал голову: даже в таком положении кентавр всё равно возвышался над ним.

– А скажи мне, Кар, (не в обиду будь сказано) каково это – быть кентавром?

– Да также, как быть человеком. Забот полон рот. Одно могу сказать: кентавры не болеют. Ничем и никогда. Мы очень сильные и телом, и духом. Иначе никак. Ещё мы – великие путешественники. Знал бы ты, сколько миров мы повидали, сколько тварей разумных и не совсем! Мы никогда не предаём друг друга. Мы всегда держимся вместе, и это помогает нам в сложных ситуациях. Мы не чураемся знаний, с которыми сталкиваемся, а познаём и изучаем. Есть у нас и слабые места. Одно из них – потомство. Чтобы им обзавестись, нам необходимо в определённый момент оказаться на подходящей планете. И потом, как только потомство подрастёт, не задерживаясь, покинуть выбранную планету. Много опасностей нас встречает на нашем пути, но иначе мы не можем.

– Я понимаю тебя… А скажи, чем ты сможешь мне помочь? Или, наверное, правильно сказать: как?

Кар отклонился назад, вгляделся в глаза старого человека.

– Тебе просто нужно довериться мне.

– И всё?

–Да, пожалуй, и всё.

Спина, словно чуя изменения, глухо запротестовала. Зато Митроха отклонил все сомнения.

– Раз к этому приложил ручонку мой внучок, нет смысла сопротивляться, – он улыбнулся, затем снова посерьёзнел,– я тебе верю. Говори, что делать?

Что потревожило Захарью в эту дивную ночь – непонятно. Только что она громко, с переливами храпела и вдруг – раз! и проснулась. Полная луна бесстыже заглядывала в окно, поливая призрачно-белым светом половицы. Мирно спавшая на окне Ласка превратилась в лунную кошку. За окном расположились банники, разглядывая её, как какую диковинку своими кошачьими глазами. Время словно остановилось.

Бабка поднялась с постели, скрипнув половицами. Но и тогда ничего не поменялось. Она вышла на двор. Здесь лунный свет, рассеиваясь в ночи, становился похож на туманное покрывало, искрящееся звёздами. Оно принакрыло уставшую за день спящую землю, даруя ей дивные сны. Вроде бы, ничего необычного, а вот же! А взгляд тянулся к луне, не в силах оторваться от чарующего зрелища. И в тот миг, когда Захарья, тряхнув головой, уже собиралась идти в избу, произошло самое настоящее чудо: в воздух поднялся Лунный Странник…

Когда-то давно, ещё девчонкой, она слышала от старых людей, что есть на свете Лунный Странник. Он непривычен глазу, но если увидишь его – не ошибёшься. Так вот этот Странник появляется раз в тыщу лет. И тогда случается Всякое. А что всякое, так никто и не сказал.

А Лунный Странник в это время поднимался всё выше и выше, перебирая четырьмя длинными тонкими ногами. А ещё у него был длинный лохматый хвост. Он стелился по лунному свету, поднимая в воздух целые облака звёздной пыли. Облака эти искрились и переливались, постепенно скрывая за собой самого Странника, пока он, наконец, не исчез совсем. Тут же и звёздная пыль рассеялась.

Только тогда Захарья почувствовала, что ей не хватает дыхания. Видать, всё это время она не дышала. Как ещё не задохлась. Но даже если бы задохлась, оно того стоило. Кому сказать – не поверят. Да, наверное, и не стоит. Пусть это будет её тайной.

Босые ноги подмёрзли. Бабка с превеликим удовольствием улеглась на не успевшую остыть постель, закуталась в одеяло и, угревшись, начала засыпать. Последнее, что она увидела перед тем как совсем заснуть – направленные на неё внимательные взгляды кошки и банников. Жёлто-зелёные… или зелёно-жёлтые… Хотя, это ей уже, наверное, снится…

И ещё одна пара глаз этой странной ночью видела невиданное.

Егорке тоже не спалось, хоть мать его и уторкала пораньше. Он всё ждал, когда же явится дед. Но того всё не было и не было. Тогда Егорка тихонько выбрался из-под одеяла и подошёл к окну. Он видел всё от начала до конца. До того самого момента, когда Кар с дедом на спине растаял в лунном свете. Егорка улыбнулся и достал из кармана чертёнка и чёртов рог.

– Кажись, получается! – шепнул, глядя в глаза чёртику. И тот снова подмигнул ему. Теперь уж Егорка в этом не сомневался.

* * *

Чуть свет – Егорка к окну.

– Чего поднялся ни свет ни заря?

Сонный дедов голос раздался с печки, как ни в чём не бывало.

– А ты что ли дома? – распахнул глаза Егорка.

– А где я должон быть? – подлокотился дед.

– Ну, там, – и Егорка поднял глаза вверх.

Дед погрозил ему пальцем.

– Ты это брось! Я туда ещё не собираюсь.

– Так это... А ночью…

– Ночь на то и ночь, чтобы спать,– потом подмигнул внуку и поманил к себе,– а коли чего и привиделось, так ночью сны обычное дело. Понял ли?

Егорка похлопал ресницами, а потом вдруг всё понял, кивнул головой и убежал на своё место, в постель, досматривать сны.

С этого дня дед пошёл на поправку. И от того варева, что принесла Захарья, наотрез отказался. Родные только диву давались. Также как тому, что Захарья молча снесла отказ и даже ничего не шипела, уходя. Только опять оглядывалась по сторонам.Дед тут же уши навострил. И как только Захарья исчезла за дверью, позвал Егорку и вместе с ним отправился к себе в мастерскую.

–Давай, рассказывай, что там с Захарьей содеялось.

–Так я же в прошлый раз тебе хотел рассказать! Это всё чёртик!

Рассказ не занял много времени, потому как Егорка и сам толком не знал, что происходит.

– Так-так-так,– Митроха постучал пальцами по столу,– значит, нашла коса на камень…

– Это ты про что, деда?

– Да я так думаю, что это чёрт расставляет границы.

– Как это?

– А вот так! Каждому своё: чёрту – чёртово, знахарю – знахарево. А когда знахарка лезет в чёртовы дела…

– Так у меня ж не настоящий чертёнок!

– Это не важно. Рог-то у тебя настоящий? Вот то-то и оно!

Егорка задумчиво вышел из мастерской. Это ж надо какая карусель завертелась! Нет, он, конечно, видал банников, пару раз поболтал с Лешим, русалки пытались к себе приманить, но, видать, мал он для них. Однако это случалось не всё вместе, а по очереди и изредка. А тут всё сразу. Он уже собрался достать чертёнка, которого не выпускал из рук, как из-за изгороди раздался знакомый негромкий свист. Егорка по-за кустами пробрался к тайному лазу. Сдвинув доску, он вылез наружу. За изгородью на земляной гривке, поросшей травой, восседал, поджав под себя ноги, его закадычный друг Васятка. В отличие от Егорки тот был чёрный, как уголёк: сам смуглый, волосы, брови, ресницы чернющие. Зато глаза синие-пресиние, синева из них только что не брызжет.

Егорка плюхнулся на землю рядом с ним, сунул в рот травинку. Мимо проходили односельчане, занятые повседневными делами. Кто-то нёс на коромыслах воду, кто-то подгонял сбежавших коз.

– Чего?

– Егорша, знаешь, чего люди бают?

– И чего?

– Да что дед твой по ночам на чертях катается!

– Че-его? Счас как врежу!

– Думаешь, я не врежу?– Васятка улёгся на пузо и соломинкой стал сосредоточенно подгонять толстого усатого жука,– я-то и не думал верить. Не тот человек старый Митроха, чтоб с чертями знаться! Но упредить-то надо или как?

Жук расправил жёсткие крылья и с тяжёлым гудом улетел.

Егорка проследил за ним взглядом.

– Ты, конечно, прав. Но кто мог экое выдумать? Дед только-только спину начал чуять, а то ходил как поломанный.

– Чего ж я, не знаю, что ли? Дед Митроха это ж человек! Ему спина нужна не меньше рук.

Так как Егорка ничего не ответил, Васятка толкнул его в бок.

– Ты чего притих?

– У меня есть одна тайна. Ну, то есть, тайн-то у меня много, но одна такая…, – наконец, он решился и зашептал прямо в ухо Васятке,– ешь землю, что никому не скажешь!

Тот, зная, что у друга все тайны самые знатные, самые хитрые, самые… самые, и он теперь спать не будет, пока не узнает про эту, последнюю, набрал полную горсть земли и сжевал всю, до капельки. Егоркадождался, пока последний кусочек земли исчезнет во рту друга и тогда молча поднялся и деланно-безразлично пошёл в поля, загребая босыми ногами дорожную пыль. Васятка, чуть выждав, пошёл следом.

Там, где дорога поворачивала в сторону реки, из-под земли бил родник. Сейчас он был маленький, будто только на свет народился. И ручеёк, из него вытекавший, не отличался большими размерами. Но это сейчас. А в большую воду родник начинал бурлить, словно под ним кто-то зажигал огонь. Правда, вода в любое время была ледяная. Так вот в большую воду ручей постепенно вымыл в земле полость. Васятка с Егоркой, нечаянно наткнувшись на эту полость, сделали её своим тайным убежищем. Натаскав сюда камней, веток, сухой соломы, они укрепили пол, стены и даже потолок. И в летнее время здесь стало просто замечательно. Вот сюда-то они пришли и в этот раз.

Первым пролез Егорка и занял свою кучу соломы. Следом протиснулся Васятка. Потолокся чуть на своей куче и замер в ожидании. Но Егорке и самому уже было невтерпёж. Для подстраховки он высунул голову наружу: никого поблизости не было. Только тогда сунул руку в карман и достал оттуда чертёнка. У Васятки аж дух занялся. Это ж была чудо что за работа! До самой маленькой капелюшечки. Всё как настоящее: лапки, хвостик, мордочка, рожки. А глазки-то, глазки! Кажется, ещё чуть – и чертёнок заговорит.

– Да… Это чего ж, дед Митроха сотворил?

– Он,– кивнул головой Егорка, – только это ещё не всё.

– Как это “не всё”? Вроде бы, всё на месте. Даже цвет ну вот прямо как настоящий!

– Да я не про это. Знаешь ведь, что Захарья деда лечила?

– Ну так а кому ещё его лечить-то, других знахарей у нас отродясь не бывало!

– Да ты опять не понял. Захарья-то не хотела деда лечить как следует. Ну, это другая история. А вот ты слышал когда-нибудь, чтобы знахарка боялась какую-то там игрушку?

– Как это “боялась”? Это Захарья-то? Захарья ничего не боится!

– Вот и я так думал. А потом нечаянно выронил чёртика…

И Васятка услышал ту же историю, что перед этим слушал старый Митроха. Его большие круглые синие глаза стали ещё больше и ещё синее, почти чёрные.

– Да ну! Вот прямо так и засверкали?

– Да не засверкали! Он мне просто подмигнул.

– Но всё равно ведь глазки засверкали?

– Ну, может, самую малую малость.

– И бабка прямо вся затряслась?

– Ты чем слушаешь, ухом или брюхом? Ничего она не тряслась. Говорю же, забеспокоилась и быстренько уметелила.

Но Васятку было не унять. Он вертелся, как вошь на гребешке, так что Егорка даже подумал: как бы дырку на штанах не протёр. И под конец, как и предвидел дед, едва не сломал чёртика. Егорка тут же забрал его и припрятал в карман. Васятка тут же угомонился, будто его подменили. Он откинулся на соломе, раскинув руки-ноги.

– Вот где чудеса-то! А у меня чего? Убери, принеси дров, присмотри за малыми, отнеси на покос узелок с едой… Эх, тоска…

– Не скажи. Без нашей помощи взрослым тяжеловато было бы. Вон, моя маманька за день так ухайдокивается, что колодой падает на лежанку. Хорошо ещё, что у нас в доме целых три мужика, да и малых пока нетути.

– Это которых три мужика?

– Ну, дед, батя да я.

– А-а, это да.

Они оба перевалились на пузо и молча вперили взгляды вдаль. Туда, где зеленела трава, ленивыми волнами переваливаясь на солнце, перешёптывались на лёгком ветерке деревья, жужжали пчёлы и всякие жуки, скакали кузнечики и шныряли изумрудные ящерки. От родника прискакала пучеглазая лягушка. Она было наладилась что-то спеть, уже вся напряглась, раздула горлышко, но неожиданно сдулась и юркнула под ветку. А над тем местом, где она только что была, пролетела небольшая цапля. Лягушка ещё немноговыждала и, не спеша, упрыгала туда, откуда появилась. Следом за ней объявилась ящерка. Быстренько попив из родника, она заскочила на плоский нагретый солнцем камень и замерла, чуть прикрыв глаза. Но тоже надолго не задержалась. Двинула точёной головкой туда-сюда и нырнула в траву. Больше ничего интересного не происходило. Васятка повернулся к Егорке.

– Знаешь, Егорша, я тут подумал. Ты держи ушки на макушке.

– Почему?

– Бабка Захарья с рук никому ничего не спускает. Она хоть не видала твоего чёртика?

– Нет, конечно.

– Это хорошо,– он нахмурил брови,– ты вот что, если что – зови меня, ладно? А я – могила!– и он показал рот на замке,– теперь по домам? Мамке и вправду без меня несладко. Да и малые такие потешные. Приходи, покатаем их на качелях. Придёшь?

– Конечно, приду.

Через малое время тайное место опустело.

ГЛАВА 10

Жаркое лето, смягчившись дождями, как-то незаметно переплавилось-перетек-ло в золотую осень. Дни ещё были тёплыми, но ночи становились всё холоднее. Ещё немного, и заявят о себе первые заморозки.

Кентавров это не беспокоило: всякого на своём веку повидали. Но Митроха смотрел на их обнажённые торсы с сомнением, качая головой. С тех пор, как Кар помог ему избавиться от болей в спине, дед считал себя в долгу перед ним. Когда он только намекнул об этом кентавру, тот только ухмыльнулся, мол, не бери в голову. Однако Митрохе что втемяшилось в голову, то уже намертво. Он решил что-нибудь сообразить с одёжкой для них.

Он стал подолгу пропадать из дому. Поначалу домочадцев это сильно беспокоило, но Митроха убедил их, что он в добром здравии и твёрдом уме, а потому не нужно смотреть за ним как за дитятей неразумным. На том и порешили.

Вот уж тогда дед развил бурную деятельность. Казалось, что он одновременно находится сразу в сотне мест. Но примечательным стало не это, а то, что в свои тайные перемещения он вовлёк всех стариков села. Они суетились, то уходя в лес, то переходя из дома в дом, собирая какие-то узлы и таща их к Митрохе в мастерскую. А что самое интересное: всем, кроме стариков, ход туда был закрыт. Стариков пытались стыдить, стращать, уговаривать и так, и сяк – всё было бесполезно. Тогда на них плюнули, мол, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не уросило, и оставили в покое. Ребятня тоже пыталась разгадать загадку, но старики на них так прицыкнули, что десятая дорога оказалась для них как раз по пути.

Часть 6

Но не таковскими оказались Егорка с Васяткой. Конечно, в мастерскую и им был ход закрыт, но и того, что они участвуют в какой-то тайне, им хватало с избытком. А стариков они взяли измором: сначала заглядывали тем в глаза, как побитые собаки, а потом, когда старый Митроха пояснил, что это тайна, и в своё время он всё расскажет, ребята просто старались помочь в любой маломальской мелочи, бегали за какими-то отварами к бабке Захарье (да-да, это тоже они делали). А как пошли грибы, завалили ими, потому что знали такие грибные места, о которых вообще никто не знал. Ну так правильно: никто и не знал, что уже давненько они завели дружбу с лесовиками. Занятные оказались лесные жители: умнющие, шутники каких свет не видывал и, к тому же, полезные. А иначе как назвать то, что лесовики показали им и нору ежей, и берлогу медведя, и папоротниковые заросли. И сказали, что обязательно скажут ребятам, когда соберётся цвести папороть. Ну, а про ягоды-грибы уже так, между делом. Вот только с кедровыми орешками вышла заминка. Кедрачи уж очень далёко, растут высоко, а ветки у них хрупкие – не смотри, что с виду крепкие.

Вот там-то, на лесных дорожках, и застали мальчишки Захарью за странным занятием. Лесовики ещё продолжали трещать про то, как лиса по зиме мышкует, а ребята уже замерли. Сначала-то они хотели подбежать к знахарке, однако что-то их насторожило в её поведении. В руках у неё была очищенная от коры ветка, блестевшая, словно смазанная маслом, а у ног стоял глиняный горшок. Захарья стояла у зарослей ядовитой травы, проводя по ней палкой. Вот она огладила траву раз, два, три и поставила палку в горшок. Подняла с разложенной на земле тряпицы короткий нож и соскоблила с палки в горшок что-то невидимое. Потом повторила всё то же с самого начала. И так много, много раз. Даже с того места, где были мальчики, было видно, что знахарка утомилась, но продолжала свою работу. Пот стекал по её лицу, но она ни разу не коснулась его руками. Когда закончила, завязала горшок всё в ту же тряпицу, опять-таки не касаясь его руками, и под ветками, по тенёчку убралась восвояси. И наступила тишина. Ребята переглянулись, осмотрелись вокруг в поисках лесовиков. Но тех как и не бывало.

Корзинки с грибами сразу показались вдвое тяжелее. А по сторонам исхоженных вдоль и поперёк тропинок стали чудиться какие-то тени. Егорка с Васяткой отдувались, но упорно тащили свою ношу. Кое-как добредя до Егоркиного дома, ребята поставили во дворе корзины, а сами, не сговариваясь, кинулись к деду Митрохе.

То, что они рассказали деду про Захарью, заставило его задуматься.

– Вы вот что, добры молодцы. За Захарьей присматривайте, а коли увидите ещё что подозрительное, мухой ко мне, но сами и близко к ней не подходите. Ясно? Мало ли чего она там удумала… А пока передохните, поешьте. Ну и на сегодня вы свободны.

С теми словами дед удалился в мастерскую.

Эх и разбирало ребят заглянуть туда же! Но дедово слово твёрдо. Коли нарушишь его запрет, озлится и потом долго близко к себе не подпустит. Что делать? Они подтащили корзины поближе к мастерской, а сами отправились каждый к себе домой.

* * *

Захарья же наладилась наведаться к кентаврам. Должна, ох и должна быть у них такая тайна, разузнав про которую, она будет держать их в кулаке. Правда, идти придётся далёконько. Поди-ка ещё и с ночёвкой.… Жаль: отбегали её ноженьки, нет уж той резвости, как по младости. Тогда-то редко какой парень мог за ней угнаться. А и догонит, так тот паром дышит, а ей хоть бы что, даже дыхание не сбивалось. Теперь же колода колодой, еле ноги тащит. Ну, ничего… Скоро, скоро зелье изготовится век продлевающее. Вот тогда и посмотрим…

Покормив скотину и оставив Ласке свеженадоенного молочка в миске, Захарья взяла кое-какую поклажу и в ночь отправилась туда, где, по слухам, осели кентавры.

Ночь выдалась ясная, лунная. Хоть предыдущие ночи и были прохладные, но эта как на заказ, словно в разгар лета: тёплая до невозможности! Стихла дневная суета, и наступила такая тишь, такая благодать, что бабке, находившейся за день, было ничуть не тяжело. Тем более что и спешить особой надобности не было: к утру она так и так доберётся до места. А потом, далеко за полночь тишина сменилась беспокойством. Захарья давно не была в ночном, разве что травы какой нарвать. Так там некогда было осматриваться, да прислушиваться. Теперь же и уши, и глаза словно стали многажды сильнее. То там, то сям передвигались и пропадали с глаз какие-то тени, со всех сторон слышались непривычные для неё звуки ночной жизни. За жизнь свою Захарья не опасалась, потому как на её веку ещё не было ни единого случая, когда бы дикий зверь напал на знахаря либо знахарку. Страх был иной, глубокий, древний, которому она и названия не могла подобрать. И когда уж стало совсем невмоготу, бабка достала из кошёлки малый узелок на тесёмочке, чуть раскрыла его и повесила на шею. Знакомый сладковатый запах почти тут же малым облачком окутал её, дурманя и отгоняя ночные страхи. И так это Захарье стало хорошо, что она даже потихоньку начала напевать. Так и шла себе по ночи, напевая, навроде дурочки деревенской. А надо сказать, что певчим голосомона была наделена особенным. Таким, которым только детей пугать либо врагов на измор брать. Но бабка считала несколько иначе, а оттого потихонькудобавляла громкости невнятному поначалу мычанию. И вот, в тот самый момент, когда её голос достиг самой высокости, которую ещё иной раз называют “лужёной глоткой”, перед ней неведомо откуда объявились кентавры в полном сборе, да ещё и вооружённые – с ножами, луками и полными колчанами стрел. От неожиданности бабка поперхнулась и долго прокашливалась. А когда прокашлялась, кентавры исчезли.

Ночь уже была на исходе, начинало сереть, и всё вокруг представало нереальным и расплывчатым, как будто нырнул на глубину речки. И потому Захарья решила, что кентавры ей просто привиделись. Она пошла дальше, уже безмолвно, только озираясь по сторонам. Никого. Давненько она тут не была.… Видневшийся вдалеке сосновый бор стал темнее и выше. Берег зарос тростником и осокой, бесприютно шуршащими на утреннем ветерке. Просыпающиеся птахи зачирикали с заметной хрипотцой, будто спросонья. На отмели по-свойски расположилась парочка цапель, приводя себя в порядок и внимательно оглядывая округу: мало ли… Утренний туман мягко подкрался из-за густых зарослей ветвей плакучей ивы, опустившихся до самой воды, и сразу накрыл собой и реку, и цапель, и бор. И только щебет птах по-прежнему раздавался то тут, то там, набирая силу. Хорошо! Захарья даже на некоторое время забыла, зачем сюда притащилась. И что она уже давно не молоденькая. А потому, пользуясь туманом, распугав и пичуг, и цапель, скинула с себя тряпьё и прямо голяком, как могла быстро залетела в воду, заранее содрогаясь от ожидаемой прохлады. Но нет. Вода была замечательно тёплой, что твоё парное молоко. Хоть знахарка давно не плавала, однако, умение никуда не делось. Она и забыла, как хороша у них речка: в меру быстрая, достаточно широкая, и глубокая.Но это раньше Захарья бездумно ныряла в самых глубоких местах, теперь же, наплававшись от души, она повернула к берегу и устало выбралась на прибрежный песок, бесстыдно откинувшись на спину, уверенная, что в столь ранний час да ещё в тумане никто её не увидит.

* * *

– Ну и что в ней такого страшного? Чудок даже с кикиморой схожа.

– И вовсе она на неё не похожа. Та-то сухая, а энта эвон какая – ровно отнерестившаяся рыбина.

Этот разговор, а потом ещё писклявое хихиканье разбудили придремавшую Захарью. Заполошно вскочив, она быстро натянула одёжу на успевшее подсохнуть тело и только тогда начала озираться, надеясь увидеть тех, кто нарушил её приятную дремоту и одиночество. Но рядом никого не оказалось.И даже истаивающий под первыми лучами солнца туман не обнажил говорунов, не дал Захарье отчитать их как следует. Разочарованная, она вышла от реки на дорогу, в этом месте плавно перешедшую во множество тропинок. И если бы сосновый бор не был виден издалека или она была не из этих мест, то очень не скоро нашла бы нужную.

Окружающий мир уже полностью проснулся от ночного сна, рассыпаясь птичьими трелями, тяжёлыми всплесками рыб, стрёкотом и жужжанием мелкой живности. А потом со стороны реки подул ветер и теперь уже уверенным шелестом осоки на какое-то время словно бы отсёк все звуки. Но это длилось недолго. Скоро ветер утих, и всё вернулось на круги своя.

Знахарка всё-таки дошла до бора. Немного поплутав, нашла она и кентавров. Но то, что представилось её взору, заставило её замереть на месте.

Кентавры просто-напросто жили своей жизнью. Все как один полуголые, включая женскую часть семьи. Эти огромные существа вели себя так, словно находились в этом мире одни-одинёшеньки. А потому, совершенно не стесняясь, занимались любовью, купались в реке, жевали ими же самими пойманную рыбу. А самый из них огромный вместе с подругой стоял чуть в стороне, так, чтобы видеть всех одновременно. Но и он даром времени не терял, нежно проводя огромной ручищей по спине подруги, начиная от шеи и кончая основанием хвоста. Та выгибалась как кошка, ничуть не протестуя, а скорее даже наоборот, поощряя действия кентавра. А потом они сделали это…

Захарья не помнила, как добралась до дома. Не помнила, как оказалась в своей кровати, на любимой перине. Её трясло так, что зубы стучали. Тело то покрывалось потом, а то вдруг высыхало так, что кожа начинала шелестеть. В какой-то момент она хотела, чтобы кто-нибудь пришёл, помог справиться с охватившим её недугом, но потом вдруг отгоняла напрочь эту мысль, не желая никого видеть. Наконец, когда её чуть-чуть отпустило, бабка забылась в странном полусне-полуяви. Впрочем, покоя это состояние не принесло.

* * *

– Кар, как думаешь, с ней ничего не случится?– голос Арники отвлёк Кара от дремотного состояния.

– Если ты не дашь мне немного отдохнуть, на следующий раз мне не хватит сил.

Арника улыбнулась, потеревшись плечом о мощную грудь Кара.

– И всё же… Не будет у нас проблем с людьми из-за этой?

Улыбка осветила обычно хмурое и сосредоточенное лицо Кара.

– Нет. Ей самой в ближайшее время будет не до соплеменников. Можно сказать, что ей повезло. Я и не припомню случая, чтобы кто-то помимо кентавров был свидетелем наших любовных игр. Вот посмотришь, эта бабка в скором времени станет сюрпризом для своих односельчан.

– Почему?

– Потому что в мгновения любви от нас исходит мощное любовное излучение, и тот, кто станет свидетелем этого, обязательно почувствует это на своей шкуре. В какой вот мере – это вопрос. А теперь хватит вопросов, иди ко мне…

* * *

Захарья пришла в себя ближе к ночи, когда коза извелась на вопли: молоко-то само не выдоится. Всё тело ломило, как будто на нём горох молотили. То, что с ней случилось, представлялось чем-то далёким и нереальным. А потому бабка не стала и думать об этом, радуясь тому, что вот она, дома, в своей постели. Со скрипом поднявшись на ноги, она кое-как сгребла в кучу волосы, закрепив гребешком, и отправилась к козе.

Когда возвращалась с полным подойником, заметила за баней две пары глаз, наблюдающих за ней из темноты. Кроме глаз ничто не выдавало присутствия банников.

– Вам-то чего не спится? Тоже мне, соглядатаи…

Только в доме до Захарьи дошло, что голос у неё вышел какой-то не такой. Но она тут же отмахнулось от этого, потому как тело всё ещё не отошло и даже вроде как, если прислушаться к себе, тихонько гудело. Ласка так и не появилась. Но бабка всё равно наполнила её миску молоком, потом налила себе. Не в силах больше ничего делать, поставила остатки молока на простоквашу, а сама снова отправилась на боковую.

ГЛАВА 11

В последующие несколько дней ничего не менялось. Дни стояли чудесные: ясные, сухие. А потому полным ходом шла подготовка к зиме.

Услуги знахарки были как-то без нужды. Поэтому никто и не заметил, что та давно не попадается на глаза. А когда она наконец-то вышла на люди, все ахнули. Совсем недавно оплывшая, с седыми взлохмаченными волосами бабка выглядела на удивление молодо. Волосы прибраны, лицо немного разгладилось, и сама вроде как выровнялась. Однако было видно, что она-то об этом даже не догадывалась. Когда же кто-то ей в глаза сказал, что она хорошо выглядит, бабка оскорбилась, считая, что ей просто льстят. А потому заявила:

– Не дождётесь моей смертушки!

Собеседник пожимал плечами и шёл своей дорогой. Знахарка же оглядела дворы насколько смогла. Жила она на холме и обзор был очень даже неплох. Не заметив ничего нового или заслуживающего внимания, она вернулась к себе во двор и занялась подготовленными травами. Шутка ли: народу много, болячки не сегодня – завтра появятся, а, стало быть, в скором времени понадобятся и сборы, и настои, и отвары, и прочее. Но в последнее время что-то не нравилось ей в собственных заготовках. И травы не с теми запахами, и висят не в тех местах. Расставленные в леднике мази тоже не порадовали. И она с ожесточением, с недовольством на саму себя принялась за дело. Что-то повыкидывала, что-то отставила на доделку. И только малая часть заготовок получила её полное одобрение. Те же веточки, замотанные в тряпицы, которые она принесла из лесу незадолго до похода к кентаврам, вызвали у неё неодолимый чих. Тогда она запалила на дворе малый костерок и сожгла их, даже мгновения не сожалея о потраченном времени и трудах.

Только когда были отсортированы и пересмотрены все знахарские запасы, она угомонилась. Заварила себе иван-чая с душицей, добавила чуть листьев чёрной смородины, достала испечённые загодя ватрушки с творогом и с чувством исполненного долга уселась за стол.

В сумерках явилась Ласка. Виновато ткнулась в протянутые руки, впрочем, даже не собираясь забираться на колени, напилась молока, тут же налитого хозяйкой. Но когда попыталась запрыгнуть на любимое место на подоконнике, у неё это не получилось.Захарья решила помочь ей и тут ахнула – кошка-то на сносях. И, похоже, вот-вот начнёт котиться. И как она-то просмотрела?

Кошка меж тем не могла улечься. И так повернётся, и эдак, но что-то всё не давало ей покоя. А потом она начала жалобно мяукать, виновато и просяще заглядывая прямо в глаза Захарье, бередя той душу. Бабка смикитила: вот оно! Притащила из сараюшки старую корзину, выстлав её ветошью, и собралась определить туда Ласку, но та замяукала протестующе, и, Захарья, усевшись на широкий стул, просто уложила её к себе на колени, потихоньку разминая напряжённый живот кошки. Та притихла…

Кошка успокоилась, и бабка потихоньку придремала. Но вдруг что-то её разбудило. Захарья открыла глаза. Ночь опять была лунная. Как и всякий раз, когда происходило что-то необычное. Ночная хозяйка уверенно заливала всё вокруг своим светом. Хватило его и на Захарьину кухню. В свете луны были видны лохматые морды банников, безотрывно смотревших вовнутрьдома. Кошка, так и оставшаяся на Захарьиных коленях, суматошно вылизывала себя, плямкая языком, будто лакая из своей миски. А потом раздался писк. Один… Другой… Третий... Пятый… Пять! Пять котят! И куда теперь девать этот приплод?

Рука Захарьи потянулась к кошке. Надо переложить её в корзину. И тут же маленький влажный комочек обвился вокруг пальца, пискнув, словно его кто придавил. Бабка отдёрнула руку. Потом тихонько поднялась, стараясь не сильно беспокоить кошку с не успевшими родиться, а уже истерично орущими котятами. Вот же горластые! Только на свет народились, а туда же… Внимание им подавай, и тепло, и еду.Банники за окном прямо-таки буравили ей спину своими глазищами. Вас ещё не хватало на мою голову!

Кошке её лежанка понравилась. Она обминала её, не забывая приводить себя в порядок. А потом улеглась основательно, подтащила к себе расползшихся в разные стороны новорожденных сыновей и дочек. Те быстро освоились у материнского живота, дружно запричмокивав, и наступила благословенная тишина. И даже отсюда Захарья услышала, как дружно выдохнули банники, и тут же исчезли. Луна, видимо, тоже решила передохнуть, потому что свет её стал менее ярким, скорее даже тусклым, словно бы туманным.

Сна не было ни в одном глазу. Захарья было решила не ложиться, а заняться чем-то полезным. Но потом неожиданно передумала, легла в постель и незаметно для себя уснула.

* * *

Утром её ждала ещё одна новость: у банников тоже намечалось пополнение. Захарья и не догадывалась, что такое возможно. А то ж! Банники ох как не любят вмешательство в свою жизнь.

Всё утро бабка не отходила от кошки с котятами. Когда котята обсохли, выяснилось, что они ну ни чуточки не похожи на мать. Все, как один, крупненькие, полосатые и пушистые. Ну, пока крохи, ещё не особо поймёшь, каковы будут на вид. Но ясно, что папанькина масть своё слово сказала. Тут уж ни отнять и ни прибавить.

Захарьяпокормила кошку, кошка покормила упищавшихся до икоты котят, котята… А котята просто уснули. Вот оно, счастье! И снова тишина...

Знахарка задумчиво посмотрела в окно. В последние дни что-то изменилось. В мире или в ней самой. Пока она не разобралась, но обязательно разберётся. И мысли какие-то появились странные, без налёта злости и недовольства. Это для неё было настолько непривычно, что она просто загнала их в самый дальний уголок того, что называется “душа”.

Домашние дела, однако, не ждали, а потому она рьяно взялась за них, как не делала уже давным-давно. Для начала смела паутину со всех углов, до которых смогла дотянуться. Пауки грозно топорщили лапки, призывая её к порядку. Но нет уж, дудки, тут не вы хозяева. Пора и вам знать своё место. Потом перемыла-перечистила посуду, расставив её по полочкам да по лавкам. Перетрясла всё тряпьё, благо, на улице сухо, взбила перину, поменяла постельное бельё…. В-общем, за утро справилась с тем, что надумала. И уже доскабливала половицы, когда снова раздалось мяуканье.

– Да чтоб тебя лихоманка забрала! Будет сегодня покой или как?– она в сердцах шмякнула мокрую тряпку об пол.

Но это оказалась не кошка с приплодом. Из-за угла, там, где постоянная тень от сарая и стайки, маялся банник, моргая своими кошачьими глазами.

– Чтой-то исделалось? Али кто занедужил?

Банник, видя, что привлёк внимание Захарьи, порысил к баньке, скрючившись, будто старый дед. Потом раз – и пропал с глаз.Захарья обеспокоилась всерьёз: ещё не было случая, чтобы банникам требовалась помощь. Всё больше к ним обращались за разной надобностью. Банница была в бане. Не только видимая, но и мокрая, как мышь, хотя баню-то Захарья топила несколько дней назад, и в ней было прохладно. Банница стонала и корчилась, как самая обычная баба в родах. Ну, тут Захарья не была бы знахаркой, коли б не смогла помочь. И ласковое слово сказала, и круглый, как мячик, живот банницы огладила. Мимоходом шикнула на сунувшегося к ним банника. Он тут же исчез. Хоть и не было у Захарьи опыта принимать дитёнков у нелюдей, всё вышло как нельзя лучше. Редкая баба так легко рожает. Банничек родился покрытый коротенькой шёрсткой нежно-зелёного цвета. И с такими же кошачьими глазками, каку маманьки с папанькой. Его даже не пришлось обмывать, как дитёнка, потому что банница, приняв его с рук на руки от знахарки, вылизала на манер кошки с ног до головы и вместе с ним и исчезла, коротко мяукнув в благодарность. Захарья устало уселась на полок. Вот уж не думала, не гадала принимать роды у нелюдей. Потом всплеснула руками: а молочка-то! И бегом к козе. Утром она её доила, но хотелось парного, чтоб порадовать роженицу. И откуда у козы чего взялось – миска набралась до краёв.Стоило поставить её на лавочку у стенки бани, как та исчезла. Стало быть, надобно. Ну, теперь сами разберутся.

Захарья уже давно перестала верить слухам про нелюдей. Дескать, от них добра не жди.Надобно просто знать, чем они дышат, прежде чем лезть со своими заскоками в чужую избу. Тоже ведь живые твари. О чём-то думают, к чему-то привычны. А то вот так, не знаючи, начинают отплёвываться через плечо, да как раз в глаз кому и попадут. Кому ж понравится? Она-то вон в ладу и с домовым, и с теми же банниками, и с овинниками. В лес идёт, и то без угощеньица для лешего из дому не выходит. Бабка даже сама на себя умилилась – какая же она хорошая!

Так и прошёл день в хлопотах и думах. Вечером она просто упала на лежанку, не расправив её и не раздевшись. Ещё раз перебрала в голове, всё ли сделала. Главное-то, конечно, живность. Котятам пока кроме материнского бока ничего было не надо,кошку она накормила, козе и птице корму задала, молоко обработала. Ох и простокваша из него выходит знатная! А уж про сыр и говорить нечего! Коза-то у неё такая расхорошая, молочная.С иной коровы столько не вытянешь. Бабка расслабленно вздохнула, подумав о том, что надо бы по-человечьи улечься, но на той мысли и уснула.

Ночью к ней во двор залезли незваные гости. Захарья поднялась, как не спала и – к окну. Кошка – следом за ней. Сытые и угретые котята даже не пикнули. И эта ночь была лунная. Круглая и ноздреватая, похожая на головку сыра луна была просто огромной, заливая своим светом, как топлёным молоком всё вокруг. И вот в этом лунном свете явились они: оборотни! Уж как она поняла, спроси, бабка и не ответила бы. Ну волки да и волки. Ан нет! Кошка зашипела, подняв дыбом шерсть. У Захарьи тоже волосы встали дыбом. А оборотни крались по двору вихляющими походками, окидывая двор и дом красными глазами. Клочковатая шерсть, поджатый хвост и капающая из полуоткрытых пастей слюна не добавляли приятности их внешности. Их было трое. Много. На неё одну очень много, хоть и знала кое-что знахарка от этой напасти, но не на троих же! Оборотни меж тем учуяли, где спряталась знахарка. Жадно вдыхая запахи, они обнюхали входную дверь, поскреблись, пробуя её на крепость. Но дверь была сделана что надо, крепкая, не щелястая. Один из оборотней даже попробовал с расстройства завыть, но другой, тот, что был самым крупным из них, щёлкнул на него зубами, едва не отхватив ухо. Желание выть у того тут же пропало. Но не пропало желание добраться до Захарьи.

Сквозь леденцы да при такой луне Захарья видела каждое движение оборотней. Но миг, когда они переместились и сквозь леденцы уставились на неё, она пропустила. Захарью чуть родимчик не хватил. А вот Ласка не повелась на их зачаровывающий взгляд и быстрое передвижение. Взревела, как раненый вепрь и хвать-хвать когтистой лапой по леденцу. Надо сказать, что в свете луны это выглядело достаточно устрашающе. Понятное дело, что до оборотней она не достала, но напугать-таки напугала. Те отшатнулись от окна, от неожиданности разинув истекающие слюной пасти. Но это было только начало их падения.

Оборотни ещё не успели понять, что случилось, когда рядом с ними оказалось что-то большое, более лохматое, чем они сами и, кажется, более опасное. Но разобраться с этим они не успели. Банник и так сегодня переволновался, а тут вот она, возможность выпустить пар. И начали летать оборотни серыми взъерошенными птицами по всему двору, ни на миг не имея возможности коснуться лапами земли. Они выли и визжали, на своём языке призывая к справедливости немного приблизившиеся к ним небеса и бесконечно равнодушную луну. Наконец, когда банник вволю натешился, изрядно потрепав незваных гостей, да за малым не прибив их, оборотни завершили свой полёт далеко за краем села. И уже там, поняв, что всё-таки ещё живы, рванули к тёмному лесу.

Банник приблизился к окну. Углядел Захарью с кошкой.

– Всё!

И исчез. Кошка с хозяйкой переглянулись, понимая друг друга как никогда, и молча отправились по своим местам.

Часть 7

ГЛАВА 12

Постепенно суета в селении как-то утихомирилась. Ещё чуть-чуть, и наступит зима. И кто знает, какая она будет.

Старый Митроха за своими тайными хлопотами не забывал и про поделки для Егорки. Толкач уже был готов: начищен, промаслен, где надо – подчернён. Сурьёзная вышла вещь, даром что для ребятёнка лажена. Палка-держалка, подставка, чтобы стоять, да два колеса. Всё из дерева, акромя колёс. Тут уж пришлось головушку поломать, да к кузнецу на поклон сходить с десятком яиц. Вышло-б дороже, но кузнецу задумка больно понравилась.

– Ты, Митроха, это… Может, и моему пострелёнку сладишь такую штуковину? Всё лето от меня не отходил, хочет на кузнеца выучиться. Так вот, думаю, по заслуге должна быть и награда.

–Это верно. А не мал? – засомневался Митроха.

– Так ты ж у нас рукастый да глазастый, под него выверишь. Али много прошу? – свёл кузнец брови.

– Да я не про то! – отмахнулся Митроха, – это-то теперь не сложно. Я про кузнечество. Не тяжеловато?

Кузнец облегчённо выдохнул.

– Не-ет! В самый раз, пока желание не пропало.И мне помощь, и ремеслу обучится не у чужих людей, а у отца родного. Уж обучу так обучу! Как в силу войдёт, да всё освоит, в ножки поклонится. Сам знаешь, труд-то благодарный.

– Это да… Раз склонность имеет, друго дело. Быть посему! Слажу и ему толкача. Готовь такие же колёса, тогда скорей дело пойдёт.

Митроха вытащил толкача из укромного местечка, выставил на свет. Хорош! Хоть сам вставай да катись. А чего? Надо обдумать.

И всё-таки удачная задумка вышла. Митроха не будь Митрохой, если бы не добавил ещё местечко для котомки с обедом, чтоб в руках не мешалась. То-то мальцу радость будет! Будет к отцу на поле долетать птичкой.

Потом он достал кентавра. А что, похож! Такой же суровый мужик, как и в жизни, хоть и о четырёх ногах да хвосте. Надо подходящее время выбрать, отдать подарки Егорке, до непогоды успеет и насмотреться и накататься.

А Егорка тут как тут.

– Деда, это мне?

Фигурка кентавра перекочевала в его руки. На толкача он сразу и не обратил внимания. Только вдоволь налюбовавшись кентавром, Егорка поднял глаза на деда.

– Уже всё? Можно забирать?

Митроха хмыкнул.

– И не только его. Глянь-ко, толкач тебя тоже дожидается.

И снова Митроха порадовался, что уговорил сына сделать во дворе дощатый настил, потому что внук, припрятав в карман кентавра, покатил толкача наружу.

Дед потопал следом за ним: самому интересно, как Егорка управится с подарком.Пару раз тот всё-таки падал, но тут же поднимался, не обращая внимания на ушибы. Скорее переживал, чтоб не сломался толкач. Но тот был сделан на совесть. Остался целёхонький. И вот уже внук исколесил двор вдоль и поперёк, справляясь с поворотами. Наконец вопросительно уставился на Митроху.

– А на улицу можно?

– Чего ж нельзя? Катайся сколь влезет! Васятка-то знает?

– Не-ет! Я не сказывал. Покачу к нему.

И только его и видели.

К концу дня всё село узнало о новой выдумке Митрохи. Уж и разговоров было! Сначала катались только Егорка с Васяткой. Хорошо – дожди не начались, дорога не расквасилась. За долгое знойное лето её утолкли так, что она стала точно скатёрка на столе – гладёхонькая. Наконец, уже вся ребятня успела опробовать новинку. А кто покатался, приставали к родным, чтоб и им такие штуковины сладили. Так что вечером у Митрохина двора собрались все, кого ребятня доняла. А Митроха и рад: не часто вот так вот сразу приживались его придумки.

Наконец, тихой ясной погоде пришёл конец. Задули холодные ветры - предвестники зимы. Митроха забеспокоился. А как же? Скоро, скоро лягут снега, а то, что он сам себе пообещал сделать для кентавров, ещё не до конца сделано. От кентавров же не было ни слуху, ни духу. Как вроде сроду они не появлялись на Митрохиной родимой земельке.

К первой пороше подарок всё же был закончен. Рано поутру старики уложили его в телегу, нагрузив доверху, запрягли быков и покатили к стоянке кентавров. Егорка тоже увязался, хоть дед его и отговаривал. Но какое там! В обнимку с толкачом закорячился на свободное местечко. Там и притих.

Потихоньку-полегоньку добрались. Кентавров на месте не было, однако следов их пребывания было предостаточно. Старики послезали с телеги, подались к реке. Хоть и не так далеко река от селения, старость от дома не пускает. А как же хорошо хоть иногда дыхнуть вольным воздухом! Егорка рядом не задержался. Выскочил из телеги, прихватив с собой толкача, и теперь наладился покатить по тропке вглубь бора.

– Егорша, далёко собрался? – нахмурился Митроха.

– Не-ет, вот чуть по тропке проедусь да и обратно.

В-общем, Егорка укатил, невзирая на недовольство деда.

Митроха огляделся. Какая красота вокруг! Повезложе им родиться и жить в таком месте! Эх, жаль – не обхватить руками, а то б обязательно обнял весь мир! Деды потихоньку жужжали у реки, довольно расслабившись, и уже присматривались к кустам: вдруг кто снасть “посеял”. Журчала река на нечастых перекатах, на что-то жаловалась высохшая до звона осока, перекликались оставшиеся на зимовку редкие птахи…

– Деда-а! – дикий вопль Егорки разбил вдребезги звенящую тишину осеннего дня. Откуда и силы взялись? Дед рванул на зов внука так, что только пятки засверкали.

Он успел вовремя. Но не к тому, чтоб спасти Егорку, а чтоб увидеть своими глазами то, что потом рассказывал людям.

Егорка сломя голову нёсся верхом на толкаче с холма, затерявшегося среди бора. Когда и успел так далеко укатить? Ему даже не нужно было отталкиваться от земли, а просто умостить обе ноги на перекладине толкача и удерживать равновесие изо всех сил, чтобы не упасть. Следом за ним, ощерив пасти и брызгая слюной, бежали огромныепрестрашенные зверюги. Они были очень похожи на волков, но в то же время отличались от них как небо и земля. Неужели оборотни? Тыщу лет о них слыхом не слыхивали.

Но всерьёз ни испугаться, ни обдумать Митроха не успел, потому что из леса с разных сторон вылетели кентавры. В пару прыжков они перехватили оборотней и просто-напросто разорвали их копытами в клочья.И всё. Немного походив туда-сюда, они дружно потопали к Митрохе, легко догоняя Егорку. Так же легко, одной рукой, вожак подхватил мальчонку вместе с толкачом.

– Здрав будь, Егорка!

Не сразу тот пришёл в себя. Какое-то время его трясло от пережитого. Но, усаженный на спину кентавра, понял, что всё кончено: и опасности нет, и сам жив, и толкач цел. Да ещё и верхом на кентавре оказался. Он облегчённо вздохнул, перехватил толкача половчее.

– И тебе здравствовать! – Егорка примолк, а потом добавил, – здорово же я струхнул! Кар, а их нет?

– Нет, друже, отжили они своё. И чего объявились тут? Всё зверьё знает, что здесь теперь мы хозяева.

– Так они и не звери! Это оборотни.

Кентавр развернулся к Егорке всем торсом.

– Это что ещё за невидаль?

– Ты лучше у дедули спроси, он тебе всё обскажет. А так… Я-то тоже не сразу понял, да и быстро всё случилось. Это и не звери, и не люди, а что-то между ними. И днём они всегда люди, а ночью как волки.

– А чего ж они сейчас-то волками обернулись?

– Так я ж говорю – спроси у дедули. Я-то мал ещё, многого не знаю.

– Ладно. Идём к твоему дедуле. Тем более что вон он и сам. Видать, к тебе на помощь торопится.

Дед Митроха уж на что выносливый, даром что Сохатым на селе за глаза кличут, и то запыхался, в глубине души чувствуя, что не успеет. А тут кентавры… Он невзначай отёр лицо, словно бы от пота, но по правде – от слёз. Сроду не ревел, но встреча с оборотнями выбила его из колеи. Однако ж, внуку не надо углядеть сию слабость, пусть будет уверен, что в нужную минуту дед не подведёт.

Кар приблизился к Митрохе один, остальные кентавры отправились обратно.

Егорка с помощью Кара оказался на земле, рядом с дедом. Тот погладил внука по голове, едва удерживаясь, чтоб не сжать его крепко-накрепко и не отпускать, чтобы с ним больше ничего не случилось. Но нет, конечно, он этого не сделал. Из ребёнка мужчину нужно творить с малых лет, не дожидаючись взросления. Лишь тогда с него получится что-то путное. А объятия… это только на крайний случай. Ну и бабам позволительно. Такая уж у них натура впечатлительная да жалостливая. Это и хорошо. И мужика иной раз требуется пожалеть, а уж ребёнка… Видя, что Егорка внимательно вглядывается в его лицо, Митроха улыбнулся.

– Жив? Не слопали оборотни? Вот и ладно. Наперёд внимательнее будем.

Затем он повернулся к Кару.

– Спасибо тебе, Карушко! Как тебя вовремя поднесло! А то бы…

– Да ладно, – пробасил Кар, – чего там! Мы-то народ такой... Немного вспыльчивый. Застолбили территорию, вроде бы, никто не против, а тут эти. И, главное, нагло так повели себя, не упредив.

– За что и поплатились. Ну да и пускай их… Только ты вот что, друже, будь настороже. Сдаётся мне, что не просто так появились эти твари. Ох-хохонечки…

Кар попытал его про оборотней: кто они, да что, но Митроха знал чуть больше него. Слишком давно об этих тварях не было слышно. А уж почему они вдруг среди бела дня были зверьми – и вовсе неясно.

– Митроха! Эй, Митроха!

Старики подтягивались от берега, разочарованно обсуждая несостоявшуюся рыбалку.

– Отдал или как?

Митроха хлопнул себя по лбу.

– Вот старый дурак! Мы ж тут миром собрали вам кое-что. Уж не обессудьте.

Глядя на рухлядь, привезённую сельчанами, кентавр ахнул и протянул руку. Это были безрукавки. И будь то хоть лохматые меховые, хоть вязаные из шерсти, а иные и вообще не понять из чего, все были как на подбор: лёгкие, тёплые. Больших и малых размеров.

– Э-э…, – начал кентавр, но тут у него в руках оказалась чёрная безрукавка. Кентавр нахмурился, припоминая, где же он мог видеть такого зверя. Он вспомнил. Он всё вспомнил, как будто это случилось только вчера. Видя его состояние, Митроха вздохнул.

– Ты не подумай чего плохого. Это ж я с умыслом сготовил. Одно дело – мех чёрной кошки замечательно защитит от непогоды. Другое – редкий он. На моей памяти лишь раз объявлялись эти звери, и то, видать, мимоходом. Потому как после ихникто не встречал. Третье дело – будет к лицу тебе. И четвёртое – памятка.

– А это что ещё такое? – Кар поневоле отвлёкся от тягостных мыслей, вслушиваясь в напевную речь Митрохи.

– Так ить памятка-то иной раз и напомнит, что в местах неведомых надобно держать ухо востро. Понял ли? А что до непогоды, так она не за горами. И пусть вы крепки и сильны, пусть вам не страшны никакие ненастья, всё же наши зимы очень суровы. В-общем, так. Нам уже пора разворачиваться домой. А ты прими от нас подарок. Люди от души старались. А там сами разберётесь кому чего. Лады?

Старики выложили из телеги холстины с дарами, уселись в неё сами и покатили обратно. Звали Егорку, но тот решил добираться до дому на толкаче. А и ладно! С неба не каплет, под ногами не сыро, опять же дорога ровная, гладкая. Знай – катись! Так и добрались. Только по дороге старики узнали, что на Егорку напали оборотни. Они очень переживали, что проворонили это нападение, так что Митрохе пришлось их успокаивать.

– Я и сам не знаю, смогли бы мы с теми клятыми тварями справиться. Благо – кентавры оказались поблизости... Вы, главное, будьте настороже. Да надо и сельчан упредить об эдакой напасти. Чего доброго, ещё на кого надумают кинуться.

ГЛАВА 13

И снова дни потекли своей чередой. Старики рассказали односельчанам про нападение оборотней, и теперь каждая семья позаботилась о безопасности. Впрочем, была и общая договорённость, и опять не обошлось без Митрохи. Над каждой избой были прилажены била. Тут уж кузнецу низкий поклон: железа-то не шибко много, а поди ж ты – не пожалел на нужды сельчан. А от тех бил верёвку опустили в самую избу. Если что – тягай за ту верёвку, все услышат и помогут.

Когда этот вопрос решили, к Митрохе неожиданно заявилась Захарья. В избу заходить не стала, вызвала его на двор. Тут пришла пора и Митрохе удивиться заметным переменам в знахарке. Посвежела бабка и даже вроде как помолодела. Уж давненько согнутая спина распрямилась, напрочь пропала шаркающая походка, да и на лицо стала миловидна.Залюбовавшись на такие явные перемены, дед не сразу понял, о чём та говорит, пока та не повысила голос.

– Митроха, ты слышишь, что я тебе говорю?

– А-а,– почесал тот в затылке, приходя в себя,– не обижайся. Задумался я чего-то.

– То-то, что задумался. Были б помоложе, подумала б – заигрывать надумал.

– Да не томи ты! Что случилось?

Поведала ему Захарья про ночное появление оборотней, да как банник с ними справился.

– Не поверишь – сроду так не пугалась. И чего теперь делать? Ведь неспроста они в наших краях объявились.

– Это уж точно…

За разговором они не поняли, как оказались во дворе Захарьи. Когда такое было в последний раз? И Захарья сама не поняла, как спросила:

– Ты как, чайку попьёшь?

И тот, удивляясь самому себе, согласился.

Ласка подняла голову от своего потомства, но тут же и опустила. Банники краем глаза глянули через окно и тоже убрались восвояси.

Чаепитие затянулось. Митроха и забыл, что когда-то знахарка славилась своей выпечкой. Оказывается, она не растеряла умение. Давненько Митроха так душевно не сиживал. Наконец, когда стало смеркаться, он засобирался домой, тут же поняв, что ему совсем не хочется уходить.

– Ты вот что, Захарья… Тебе било-то повесили?

– Пока нет. Да, может, и не надо?

– Надо. Завтра жди, приду, сработаю. Ну, доброй ночи. Пошёл я.

Набегавшись за день, накатавшись на толкаче, Егорка улёгся спать без напоминания. А среди ночи проснулся. От души потянулся, сравнив себя с котом. От сравнения разулыбался.

В доме было тихо-тихо, как вроде он остался один.Уж на что дед любил всхрапнуть от души, и тот притих. Егорка поднял голову. Тишина. Тогда он поднялся и прошлёпал сначала к деду. Фух, спит. Лунный свет освещал его лицо. Дед улыбался во сне. Наверное, снилось что-то приятное. Потом Егорка проведал родителей. Те тоже спали, крепко обнявшись.Отцова тяжёлая рука свесилась с лежанки. Егорка осторожно начал её поднимать, чтоб уложить её на отцову грудь, но тот что-то пробурчал и повернулся на бок. Вот хорошо! А то уж больно тяжёлая у него рука. А как же! Трудиться сколько приходится.

Напившись воды, Егорка отправился на постель. Ноги зазябли: всё, лето кончилось, пол теперь до следующего лета не будет тёплым. Он уже начал забираться на лежанку, но невзначай бросил взгляд на окно. На него глаза в глаза таращился оборотень. У Егорки аж дыхание замерло. Но потом он понял, что оборотень его не видит: леденцы-то отсвечивали от лунного света. И потому он мог только чуять.Однако Егорка этого не боялся, он дома не один. Белкой махнул к деду.

– Деда, деда..., – начал толкать его Митроху в бок, видя, что на зов он не откликается.

– А, это ты, пострелёнок! Соскучился али замёрз? Ну, залазь ко мне.

– Да нет, деда! Оборотень пришёл!

С деда сон как рукой сняло.

– Где?

– Да вон, в окно смотрит, прямо на меня.

Дед подхватил внука и закинул за спину.

– Сиди тут! Я счас.

Теперь уже дед прошлёпал в спальню Егоркиных родителей.

– Мирон! Сынок!

Тот как и не спал.

– Ты чего, батя?

– Оборотень явился!

Миг – и запело о беде на всё село так предусмотрительно прикреплённое било. Оборотней как ветром сдуло. И когда после вся семья, за исключением Егорки, высыпала на двор, их уже не было. Зато стали подтягиваться соседи. И так быстро, что просто любо-дорого. И каждый вооружён кто что успел захватить: кто вилы, кто топор. А кузнец так и железную болванку пуда на три прихватил. Вот эта-то болванка и расслабила народ, когда выяснилось, что оборотни сбежали. Смеху-то было! Но и стало понятно, что история с оборотнями ещё не закончена.

Кое-как все разбрелись по домам досыпать. Хотя какой уж тут сон: начало сереть, ясные звёзды вроде как слиняли и одна за другой, а то и целыми скопищами стали исчезать. И лунный свет поблёк и сменился предрассветными сумерками. Занимался новый день.

* * *

Перемогшись до вторых петухов, не в состоянии уснуть, Митроха решительно поднялся с лежанки. Выйдя со двора, направился прямиком к Захарье. Даже если спит, проснётся, никуда не денется.

Захарья не спала. Она уже успела умыться с наступлением осени ставшей ледяной росой, подоила козу, собрала яйца у несушек, покормила кошку, налила молока банникам.…Да мало ли дел переделала за утро.И сейчас стояла посреди двора, провожая взглядом последние стаи улетающих на зимовку птиц. Голос Митрохи её немного напугал, но не удивил.

– А, заходи-заходи, ранняя птаха. Чай уже поспел, тебя ждёт.

Тот даже смутился.

– Да я ж по делу. Опосля можно и чаю, коли не забудешь.

Захарья фыркнула прям как в молодости.

– Нашёл чего сказать! Ну, дело, так дело.

Рукастому мужику такая работа – так, игрушка. Трах-бах, и всё готово. А чай уже вот он, прямо-таки распирает своей значимостью самовар. Ох и хорош!

С Митрохи семь потов сошло, пока напился. А кружки у Захарьи знатные. Чай в них не остывает, а как будто становится только горячее да душистее. Да и сырники были неплохи. Митроха хватился, ан поздно, почти все их в одно рыло и уговорил, чем насмешил хозяйку. Вот срамота!

– Да ты прям как неродной. Это ж любой хозяйке приятно, когда гость от вкусной еды язык проглатывает. Мне-то много ли надо?

Митроха слушал голос Захарьи, смотрел на неё и думал: а ведь она и не бабка вовсе! Или они все слепые, или ещё чего, но знахарка заметно, очень заметно помолодела. Совсем молодухой она, конечно, не стала, но спина выпрямилась, чуть поубавилось морщин, появилась добрая улыбка… И тут Митроху аж в пот бросило: видать, Захарья его приворожила. Только на какую холеру? Вон по селу и молодых мужиков хватает.

Видимо, сомнения отразились на его лице, потому что Захарья сначала нахмурилась, но потом понимающе улыбнулась.

– Думаешь, я не знаю, о чём думы твои? Знахарки-то не только со снадобьями возятся, но и умеют читать по лицам. Иначе какие же это знахарки? То, что со мной делается, началось тогда… В-общем, по своей надобности ходила я к кентаврам. И там… Я думаю, причина только в этом…,– Захарья смутилась и замолчала.

– Так что там случилось? Обидели тебя или как?

Знахарка решилась.

– Я увидела, как они занимаются любовью!– и она вызывающе уставилась на Митроху.

– Тю-ю-ю! Вот так невидаль! Ты что, быков али коз не видала? Уж про человеков и не говорю. Деток-то не ветром надувает!

– Да знаю, всё знаю,– отмахнулась Захарья,– но что-то в этом было такое.… И я уверена, что уж одна парочка знала о том, что я их вижу. Но это теперь. А тогда не знаю, как и до дому добралась. И началось! Я словно живой воды выпила, а раньше как вроде только мёртвой обходилась. Я изгоняю из своей жизни нехорошие дела и даже мысли, а следы их уничтожаю к едрене фене, чтоб ими и не пахло. И ты знаешь, Митроша, мне это нравится! И спать я стала ложиться усталая, но довольная и даже, наверное, в кои-то веки счастливая.

Она мотнула головой в сторону кошки с котятами.

– Видал вон приплод? Пять штук. Да раньше бы притопила и не охнула. А теперь всё по-другому. Не хуже той кошки готова вылизать каждого котёнка. Иди, глянь, какие!

Котята подросли, тщательно вылизанная коричневая шёрстка с тёмными полосками блестела, ещё не потерявшие младенческой голубизны глазёнки таращились на незнакомца. Но страху в них не было: мамка-то вот она, рядом, заступится, коли понадобится.

– Так они у неё от дикого кота!

– Это чьего же? Вроде, ни у кого не видала полосатых…

– Да ты не поняла. От настоящего дикого. Видала вон, на ушках кисточки? От болотной рыси твой приплод!

Захарья охнула.

– И чего ж теперь делать?

– Да ничего. Рысь-то животная хорошая. Дом и домочадцев защитит лучше всякой охраны. Разберут у тебя люди, как только узнают. Да вот, к примеру, и я бы не прочь.

У Захарьи загорелись глаза.

– И кого? Мальчика? Девочку?

– А кто ко мне первый пойдёт, тот и мой,– и он протянул руку.

Самый крупный котёнок с чёрными носочками на лапках вдруг зашипел и хвать-хвать Митроху по руке.

– Вот он самый и есть.

– Да на кой тебе такая змеюка? Выбери какого другого, пока есть из чего выбирать.

Ласка в это время не сводила глаз с людей. Уж больно необычно и подозрительно они себя вели. И потихоньку начала сгребать котят к себе. Митроха засмеялся.

– Да не боись! Не трогаю я твоих отпрысков.

Он отошёл и сел на лавку.

– Нет, Захарья, этот вот и будет моим. Мне нравится живность с характером. Пока-то рановато его забирать, пускай ещё недельку-другую мамкиного молочка попьёт, а там уж можно и брать. Да Егорке не говори, пусть подарок будет.

– За то не переживай. Он всё ещё меня десятой дорогой обходит, впрочем, не он один.

– Ничего… Перемелется – мука будет. Я-то вон и то не сразу почуял, что ты стала другой. А людям, видать, поболе времени требуется.

Наконец, Митроха собрался уходить, и он уже вышел на улицу, как вдруг вспомнил.

– А ты ночью ничего не слыхала?

– Да нет. Спала, как убитая. А чего было-то?

– К нам оборотни заявлялись. Вот било–то и пригодилось. Ты тут смотри, будь настороже. Коли чего – не тушуйся, лупи в било, сколь силы хватит. А вообще мне очень не нравится, что они тут околачиваются, да ещё так настырно.

Захарья нахмурила лоб, явно что-то вспоминая.

– Ты знаешь, Митроша, я вот вспоминаю… Ты не помнишь, чего старики баяли про птиц-дев.

– Чего ты про них вспомнила? Сказка она и есть сказка.

– Сказка, да, видимо, не совсем. Помнится мне, птицы-то девы в давние времена прилетали в наши леса на гнездовье. И тогда происходили странные, необычные вещи.

– Ох ты ж! Так это надо упредить кентавров, чтоб были внимательнее, да не спугнули дев, коли это и вправду они.

– Но мне одно непонятно. Зима на носу, с чего бы им, если это птицы-девы, гнездиться в зиму? Этак все яйца помёрзнут.

– Разберёмся. Ладно, пошёл я.

Пойти-то пошёл старый Митроха, а так и подмывало оглянуться. Ничего, справился.

Часть 8

ГЛАВА 14

Набеги оборотней продолжались, но пока обходилось без жертв. Стоило заколотить в било, как те исчезали. Но страх-то оставался: сегодня так, а завтра может быть и эдак. И всё же объявить незваным гостям войну пока не было возможности, потому что зима уже дышала в затылок, а не все подготовки к ней закончились. Это ж всегда так: вроде бы, всё сделано, а нет, что-то да остаётся.

Наконец, она пришла. С вечера ничего не предвещало непогоды. Люди добивали недоделки, утеплялись, укладывали дрова в бесконечные поленницы, подвозили запасы сена на случай затяжных снегопадов. Правда, солнышко на закате принахмурилось, подтянув к себе тучи и окрасив их багрянцем. И хоть не хотелось верить в ненастье, но каждый знал: багряный закат в одёжке из туч – верный признак этого самого ненастья. Тишина округ стояла невозможная, давящая. В середине ночи тишина кончилась. На село надвинулся стеной северный ветер.

Он сразу взял в оборот всё, что оказалось ему под силу. В воздух поднялись и мыкались неприкаянно какие-то тряпицы, клочья сена, мусор. Вынырнуло откуда-то даже старое ведро с выбитым дном. Оно катилось по безлюдной дороге, погромыхивая изношенными боками и ища укрытия. Наконец, ветер загнал его в ямку, где и оставил в покое. И тогда пошёл снег. Он не сеялся крупкой, а сразу лепил огромными сырыми и тяжёлыми хлопьями, заполняя даже самые мало-мальские щели. Так что через короткое время уже было не отличить где земля, а где небо.

У Митрохи на непогоду заныла вроде как уже и зажившая спина, не давая спать. Тогда он натянул шерстяные носки, нагретые протопленной печью до жара, и, стараясь не загреметь, слез с лежанки, порадовавшись тому, что старикам и детям выделялось в зиму самое тёплое место: запечная лежанка. Там они с Егоркой и обитали всю зиму. Благо – лежанка широкая, места хватает, ещё и остаётся. Он оглянулся. Спит Егорушко-то! Ишь, за день набегается, так за всю ночь может и не вертухнуться. Ничего-о… Такая его нынче работа. Во сне-то у ребёнков силы прибывают, крепят да лепят из них настоящих мужиков, надёжу семей, да и всего села.

Митроха подсел к окну. Ох и ноченька! Ветер что твой хулиган! Шныряет по дворам, тягает, что под руку попадётся, да и бросает абы где. А как повалил снег, так ему и вовсе раздолье: не приходится искать, чем покидаться. И посему летели пригоршни снега во все стороны. А гул-то какой стоял, какой вой! Не знаешь, что и думать. То ли это непогода так разгулялась, а то ли волки на пару с оборотнями заявились. Дед почесал затылок. Вот уж дудки! Отродясь такого не было, чтоб волки дружбу с оборотнями водили. А в непогодь и вовсе не должен никто появиться. Погоди-ка, а как же девы-птицы? Неужто в эдакую заметь нагрянут? Чего и ждать-то тогда? Мысли забегали туда-сюда, не давая покоя. Тут уж не до сна.

Поднялся Мирон. Прошлёпал к бадейке с водой, шумно, явно наслаждаясь, напился холодной водички. Звон капель набатом отозвался в голове у Митрохи. Он засобирался, на запаляя лучину, на ощупь.

– Батя, ты чего? Аль муха какая укусила?

– Спи иди, Мироша, мне тут мозгой пошевелить надобно.

– А-а.. Ну ты зови, коли чего…

– Да знаю, знаю,– отмахнулся Митроха, толкнул дверь и через миг оказался в снежной бестолковщине.

Утром всё так же мело. Вчерашняя голь, серость и хмарь сменилась сплошной белизной, которая дышала, пела, выла и словно бы куда-то звала. Митроха всю ночь просидел у себя в мастерской. Он то усаживался в своё рабочее кресло, усиленно что-то обдумывая, то теребил свои похоронки, развязывая-завязывая на верёвки-шнурки. И только когда рассвело, был полностью готов. Взвалив на плечо довольно тяжёлый мешок, не заходя к себе в избу, Митроха отправился к Захарье.

А у той уж дым коромыслом! Как будто тоже ночь не спала: на столе пышет жаром самовар, отдыхают только что спечённые расстегаи с грибами да сладкие крендельки на меду. И через все эти ароматы пробивается тонкий запах трав: донника, чабреца, ромашки. Хорошо!

– Утро доброе!

Митроха сбросил на пол оттянувшую плечо поклажу.

– А-а, Митроша! И тебе не спится? Погодка-то видал, чего вытворяет? Зимушка нынче в настроении! Рада-радёхонька, что ей время настало. Да ты проходи сразу за стол, а то поостынет всё.

Приговаривая, Захарья ненароком подтолкнула Митроху к столу, смахнула со скатёрки несуществующие крошки, добавила плошку с топлёным маслом, потом, чуть подумав, поставила ещё две кружки под чай.

– Ждёшь кого ещё?

– Думаю, такие же, как мы с тобой ранние птахи нагрянут.

И только она это сказала, громыхнуло дверное кольцо, и в дом вошли Мирон с Егоркой. Оба чернее тучи.

– Оборотни загрызли кобеля у Васятки.

– Как нашли-то меня?– посуровел Митроха.

– Вот уж тайна,– фыркнул Мирон,– всё село знает, что ты к Захарье запохаживал,– но, заметив недовольство отца, поправился,– да не тушуйся, батя! Это твои дела, и никто не собирается лезть к тебе в душу. А ты, Захарья, не обессудь за неприветливость, сама понимаешь, беда, кажется, уже и в избу прёт, не только на двор прикосолапила.

– Как всё сразу-то навалилось… Ну да ладно. Садитесь-ка, ребятушки, к столу. Для вас вот и посуда приготовлена. Заодно и обсудим как быть, да что делать.

Ласка с котятами молча наблюдали за тем, что происходило в непривычно шумной избе. Ласка и вообще-то была молчунья, а вот котята удивили знахарку. Их как будто там и не было. И она решила не привлекать к ним внимания. Тем более что Митроха просил не говорить Егорке.

За чаем засиделись дольше, чем хотели. Обсудили всё, что произошло за последнее время, не считая того, что приключилось со знахаркой. Посвежела, помолодела – ну и ладно, стало быть, так и должно быть. Егорка участвовал в разговоре наравне со взрослыми, потому что знал тоже достаточно много. Ему было досадно, что здесь нет Васятки. Ничего, он ему всё обскажет, как встретятся.

Захарья пару раз углядывала в окне заинтересованные глаза банников. Но она строго зыркнула на них, мол, не до вас, и те больше не давали о себе знать. Хотя и они могли чем ни то помочь. Ну да ладно! Как есть, так есть.

Наконец, всё обсудили, обо всём договорились. Всё-таки решили, что сначала надобно узнать о девах-птицах, коли таковые объявятся, да и помочь им, если нужда пристанет. Ну а нет, так и суда нет. И мужики отправились за желающими сходить в лес, невзирая на непогоду. Захарья по уговору укладывала провизию. Лес, да ещё и зимний, дело такое, непредсказуемое, лучше уж обратно еду принести, чем голодовать.

Егорка побежал к Васятке обсказать всё как есть в ожидании возвращения мужиков. В лес его нынче решено было не брать. Всё-таки, серьёзное дело предстояло. Да и матерь одну оставлять не хотелось. Он-то парень крепкий, сможет дать отпор незваному гостю. Правда, в этом месте Егорка засомневался, но ненадолго – Васятка уже распахнул ему дверь. На его лице всё ещё были видны следы недавних слёз. Конечно, собака в доме это и друг, и охрана. Вот у Егорки не было собаки. А Васяткин Громушка был самой лучшей собакой с добрыми и умными глазами. Ещё он был очень сильный и зимой катал мальчишек на санках. Егоркин дед сделал специальную упряжь, чтобы привязывать санки к Грому, и чтоб тому было удобно. А теперь вот от Грома и следа не осталось, как будто его и не было никогда… И горькие слёзы прозрачными бусинами закапали из Егоркиных глаз. Но тут подошла Васяткина мать, тётка Ганна, такая же чернявая и синеглазая, как и сын. Хорошо, что они уже сидели на печи, потому что оттуда тётка Ганна не увидела что Егорка плачет. Она протянула мальчишкам миску жареного гороха.

– Нате-ка, побалуйтесь, пока кулеш не сготовится.

Похрустели горохом, вспомнили, какой славный пёс был Гром, поговорили об обротнях ( не к ночи будь помянуты), а мужиков всё не было. Потом Егорка достал из потайного кармана чертёнка и кентавра. И мальчишки долго решали, кто же сильнее из них. Но так и не смогли решить.

Наконецпоспел кулеш: сытный, вкуснющий. Егорка с Васяткой насели на него – за уши не оттащишь. А потом остатки вымакали хлебом, а ложки вылизали чисто-начисто. Животы их разбухли как у молочных поросят. Но для клюквенного киселя с оладышками всё-таки местечко осталось. Вкуснота-а!

Стало темнеть, и Егорка засобирался домой. Васятка хотел его проводить, но тётка Ганна шикнула на него и не пустила.

– Иди-ка вон за сестрёнкой присмотри, а я сама провожу Егорку.

По дороге тётка Ганна, всерьёз обеспокоенная появлением оборотней, взяла с Егорки обещание, что тот не будет по темени шастать по селу.

– Это ж такая пропастина, что не знаешь, чего от них ждать. Того и гляди –кинутся и сцапают. Конечно, страшно, если загрызут насмерть. Но ещё страшнее стать таким как они.

У Егорки от страха аж мурашки по шкуре побежали.

– А чего, такое может быть?

– Так оборотни на то и оборотни. Среди дня они люди, а к ночи в зверя дикого оборачиваются. Неизвестно, кто они и откуда.Тут вот в последнее время бродяги запохаживали. Так может, кто из них и есть эта напасть. А ещё вот в такую погоду оборотни себя чувствуют вольготно даже днём. Ещё бы! Так метёт, что света белого не видно. Их не сразу и приметишь, а как приметишь, считай, пропал: быстрые они очень.

О и страхота! Хорошо – идти было недалечко. Вьюга потихоньку задувала всё в одной поре. НоЕгорке не привыкать, шустро топал по дороге, радуясь, что тётка Ганна рядом. А там уж и мамка встречает, укоризненно качая головой. Это ж сколько она его ждала на холоде? Мамка приобнялась с тёткой Ганной.

– Как ты, Ганнуся? Всё ли ладно? – и, пока та собиралась с ответом, мамка подпихнула Егорку во двор,– дуй-ка в избу, гулёна!У меня за тебя уже вся душа изболелась.

Тот не стал спорить, зная по опыту, что это бесполезно. Пусть его поговорят, когда ещё получится? У обоих на плечах семья, хозяйство, не до досужих разговоров. А тут вроде как и причина нашлась. И даже не одна, а целых две: гибель Грома и Егоркино гулянье.

В избе хорошо: тихо, тепло, сонно... В печи потрескивают дрова, наводя на умные мысли. Егорка сел за стол, не сводя глаз с неплотно закрытой дверцы печки. За умными мыслями он выпил приготовленную для него кружку молока и положил голову на стол…Нюта как всегда неслышно зашла в избу, захватив по пути ведро воды. Ведро заняло своё место, а Нюта было сделала шаг в глубину кухни, но взгляд тут же наткнулся на Егоркину головёшку.

–Ты ж мой Егорушка! Неугомонная душа. Идём-ка спать, денёк-то долог выдался, какой завтрева будет – неведомо.

Подхватив забормотавшего спросонья сына на руки, она быстренько уложила его на лежанку,стянув верхнюю одежонку. Сама запалила лучину и села прясть в ожидании мужа и свёкра.

ГЛАВА 15

Они уже счёт времени потеряли, добираясь сюда. Непрекращающаяся вьюга замела и дорогу к лесу, и сам лес. Совсем недавно ровные тропки-дорожки превратились в непроходимые сугробы, в которых того и гляди ноги своротишь. Несколько раз они сбивались с пути, но благополучно выходили куда надо: не пришлые, чай, всё вокруг хожено-перехожено. Да ещё пока до леса добрались, чуть без глаз не остались. Ветер-то мёл не только снег, но и всё, что смог поднять в воздух. Это уж позже, когда летел один только снег, а остальное отсеялось, стало легче.

Впереди шёл Митроха. Тяжелёхонько же ему приходилось! Но своё место он никому не усупал: только ему было ведомо, где могут появиться девы-птицы. Откуда? Он и сам этого не знал. Захарьин мешочек, тот, что она настояла повесить на шею, тоже помогал, источая странный запах. Одно дело, что он был ни на что не похож, а другое – как свернёшь не туда, он становится мерзким, вонючим, но стоило принять верное направление, как он тут же менялся на приятный. Так и шли как звери – по запаху.

Следом за Митрохой шаг в шаг двигался Мирон, а за ним ещё трое соседей. Много народу звать не стали, не на облаву, чай, отправились. Мешок с провизией нёс Мирон, а тот, который собрал Митроха, тяжёлый, неудобный, тащили все по очереди.

Темнеть начало рано, как и положено в непогодь. Но разве это помеха? Всё же, как ни тянули, настало время перекуса. Кое-как нашли затишек в корнях заросшего мхом выворотня. Теперь, запорошенный снегом, он выглядел огромным щитом. Там мужики смогли наконец-то перевести дух, рассевшись на торчавших в разные стороны толстенных корявых корнях со съестным в руках. Отварное мясо вприкуску со ржаным хлебом – это не просто еда, это благодать! И кисель, всё ещё тёплый, был как дар небес. Перекусили, отдохнулии засыпали старого Митроху вопросами. Долго ли ещё идти? Нет ли у дев-птиц стражей? Не нападут ли на нихсами эти девы-птицы? Да и вообще каковы они на вид?

– Говорят, они страшны, как пятки водяного!

– Да какие у водяного пятки? Хвост у него агроменный!

– Ну, значит, как его хвост!

Митроха почесал затылок.

– Уж не знаю, кто вам такого наговорил? По преданьям девы-птицы на диво хороши. Только вот по-разному. Но почти у всех девичьи головы.Та, котора грустна всю дорогу, словно кого похоронила: черна с лица, с тёмными пёрьями и усталым взглядом. Та, котора улыбчива, светла и мила, и пёрья у неё светлые, сияющие. Ещё есть подлючая такая…

– А что, бывает и такая?

– Ну, преданья так говорят. И то давние-предавние. Как ещё не позабылось у народа такое? А сам-то я только с чужих слов обсказываю. Так вот, та, что подлючая, люто красива…

– Ага, все красотки таковы!

– Да нет, не все! – встрял отец Васятки, Данила,– моя не такова!

– Это тебе повезло! Наверное, за карахтер твой незлобивый, да мягкий.

Митроха не удержался, захихикал.

– Это у Данилы-то мягкий? Ты видал того ведмедя, которого он с берлоги поднял? Он же ему чуть голыми руками шею не своротил. Ведмедь-то насилу высвободился, и только мы его и видели.

– Ну-у?– недоверчиво протянули два соседа.

– Вот вам и “ну”! А что до Ганнуси, так любит она Данилу, потому и семья у них ладная, хоть и шумная. Да и Данила не промах: как увидал её, так и стал стеной у неё на пути, потому и не разглядела она боле никого, кроме своего ненаглядного Данилушки. И то ведь! Выходит из дома – он перед нею малой горушкой возвышается, в лес направится – он тут как тут, свет застит, на гуляньях так он со всех сторон умудрялся оказываться. Так и не углядела за ним иного добра молодца.

– От заливает!– возмутился Данила,– и ничего я не возвышался. Ну, так, по малости…

Тут уж мужики не выдержали, рассмеялись.

– Вот это малость! На широкой дороге хрен обойдёшь! Угораздило же такой громадиной уродиться!

– Так его Ганнуся пешей-то и не бывает, всё более верховой. Сам видал, как они по грибы ходили. Туды-то, правда, не видал, а обратно так: шагает наш Данила ровно, точно и вовсе без поклажи, а поклажа-то на лицо: на одном плече сидит Ганнуся, а на другом агроменная корзина с грибами.

– Так ить мы завсегда так ходим,– брякнул Данила.

Ну, тут уж все вповалку от смеха!

– Ой не могу! – взвизгивал чуть не в два раза меньше Данилы Левон, – ходют они так!

А кряжистый Ероша, за малым не догнавший в размерах Данилу, смеялся будто великан – раскатисто, гулко, басом.

– Тебе-то, Левоша, конечно, полегче, твоя Катерина, поди-ка, сама тебя на плечах носит?

– Быват,– подтвердил Левон, не в силах перестать смеяться,– а чего делать, коли у ей силы девать некуда? Она ж коли их не растратит, ворочается по полночи!

Новый взрыв смеха прокатился по округе. Всяк знал Левонову Катерину: сам Левон ей в пуп дышал. Катерина же была чуть ли не вровень с Данилой. И также крепка. Про её силу такие байки рассказывали, только успевай с открытого невзначай рта мух отгонять.

Митроха давно так не веселился. И вот надо ж как: идут не понять куда, не понять зачем, а веселятся, точно на гулянье! Тут он поперхнулся и закашлялся. Пришлось Мирону похлопать отца по спине. На том веселье потихоньку и стихло.

– Так вот про подлючу деву-птицу. Те-то две открыты ну ровно как душа ребя-тёнка, а энта с изъяном – коли рот откроет, значит, жди беды.

– Баба она и в птичьем обличье баба!

– Да,– в этот раз поддержал Данила,– Ганнуся иной раз для меня пострашнее лю-бого ведмедя́. Коли что не по ней, выдаст так, что мало не покажется. Не гляди, что красотка и в два раза помене меня.

– А как звать-величать энтих баб-птах?

– А вот этого я и не запомнил. Так это и не важно. Разница в их обличье. Думаю, здеся мы не сплохуем.

То, что девы-птицы могут заболтать насмерть по разной причине, у мужиков из головы как-то выпало. Главное, раз они такие важные, помочь по мере сил, чтоб ненароком не околели в экую метель. Мало ли какие беды тогда придут на их земли. Вон, оборотни уже повадились как к себе домой. И углядели же самого сильного и умного пса, а не какую-нибудь шавку. В назидание, что ли? Или потому, что шавка труслива и от трусости своей спрячется подалее, а уж оттуда будет гавкать до уссыку.

После отдыха дорога показалась не такой тяжёлой. Да и шагали теперь впереди по очереди: от мешочка с травой шёл ровный, сильный запах, и если он чуть изменялся, Митроха сразу чуял и поправлял впередиидущего. Он шёл и думал. Ну вот придут они, увидят этих птах и чего? А вдруг те недовольны будут их вмешательством? Что тогда делать? Помирать как-то не хотелось. Хотя, интересно было бы посмотреть, как это – помереть от длинного языка баб? Своих, сельских, дед Митроха урезонивал только так. А с волшебными как-то не сталкивался. А, двум смертям бывать, одной не миновать! Авось, кривая вывезет. И он отбросил в сторону все сомнения, сосредоточившись на том, чем можно будет помочь редким в их местах гостьям.

Часть 9

* * *

Мешочек вдруг перестал пахнуть. Не то, что запах ослабел, а просто вообще не было никакого запаха.

– Всё! Шабаш! Прибыли!

Средь леса, огородившись огромными соснами, как ожерельем, возвышался большущий холм. Совершенно голый, без единого деревца или кустика. Притихшая в лесу вьюга здесь разошлась не на шутку. Она кружила, словно в диком танце, то поднимая вверх облака снежинок, а то в бессилии роняя их на землю. Впрочем, на смену упавшим прилетало ещё больше новых, и теперь уже те танцевали, кружили, ныряли и падали, укрывая собою холм.

И никого… Ни единой живой души. Мужики пригорюнились: неужто зря топали в экую непогодь, да в такую даль? Но Митроха успокоил их.

– Наше от нас никуда не денется. А пока расположимся во-он тамот-ка. И от ветра защита, и не провороним ничего.

И достал из своего мешка первую вещь - непромокаемую накидку. Сделав с помощью веток навес, мужики накрыли его накидкой так, чтобы вьюга не особо-то туда заглядывала. В оставленную щель могли смотреть все сразу. С той целью и сидушки соорудили. Рассевшись, вздохнули устало.Митроха кивнул сыну Мирону. Тот залез в мешок с провизией, достал шмот солёного сала, загодя порезанного, хлеб, раздал всем по горсти сушёных ягод с ядрышками кедровых орехов. Хоть и устали, хоть до сих пор в неведении, но хорошо!

Разговаривать не хотелось – столько времени в пути, вымотались. Но Митроха всё-таки сказал:

– Сидеть туточки будем до утра. Так что придётся караулить по очереди, чтоб все не поуснули. А то провороним всё, потом будем маяться.

И вызвался караулить первым. Мужики как сидели, так и уснули. Только лбами уткнулись в колени. Неудобно, но хоть так. Митроха же ударился в воспоминания. Припомнилась жена его покойница – Полюшка. Сказать, что писаная красавица – нет, не скажешь. Но что-то в ней было такое, берущее за душу. Волосы белые, будто выбеленный лён, коса ниже колен свисает. Белой Полей на селе её прозвали. Стройная, однако ж всё при ней. Как говорится, есть за что подержаться. И глаз не хочешь, а зацепится. Вот и его, тогда ещё молодого парня Митрошу, на которого каждая встречная девка заглядывалась, каждая вторая мечтала к рукам прибрать, взяла за душу. Да так, что ни на миг не отпускала. И Захарья тогда хороша была! Огонь-девка! Тоже по Митроше вздыхала. Вот поди ж ты… Так и не довелось ей быть мужней женой.Говорят, как стала перестарком, похаживали к ней некоторые… Ну, тут уж Митроха не судья. Кажись,с тех пор Захарья и озлилась, как будто какой бес в неё вселился. Вроде, и знахарка, вроде, не отказывала просителям. Но как-то у неё всё выходило сикось-накось, не от души. Так это уж сколько лет прошло? Ох, множенько! Зато теперь! Как же вовремя объявились кентавры, и как вовремя её понесло к ним! Митроха улыбнулся.

Будить мужиков не хотелось. Замёрзнуть не замёрзнут: оделись-то как на зимовку, а отдохнуть им надобно. Его же от сна будто отворотило. Он тихохонько сидел перед тряпочной щелью, отгоняя плохие думки, привечая добрые, ладные.

Сколь он так просидел – кто знает? Вьюга никак не могла угомониться, заметала напрочь все пути-дороги. В такую непогодь заблудиться и замёрзнуть легче лёгкого…. Наконец далеко заполночь что-то изменилось. Вроде как дрогнул воздух, по лесным чащобам простучали-прошуршали голые ветки и наступила тишина. Не дул ветер, не падал снег, не происходилоровным счётом ничего.

Митроха кое-как растолкал мужиков.

– Ну вы и горазды дрыхнуть! Хоть в колотушку стучи! Еле добудился.

– Так чего всех-то поднял? – зевнул Левон,– вроде как моя очередь караул нести.

– Да холера возьми это караульство! – отмахнулся Митроха,– кажись, девы на подходе!

– Да ну! – выдохнули мужики и прильнули к щели.

И вовремя. Над холмом разливался свет. Такой яркий, будто кто враз фонари со всего села запалил. Но он не светил ровно, а словно переливался: с белого в жёлтый, с жёлтого в багряный, с багряного в зелёный… Причём, смена цвета происходила словно невзначай, переливами, перекатами. Но всё-таки главенствовал белый. Не снежный, холодный, а черемхово-тёплый. И даже, кажется, приволок с собой запах черёмухового цвета. Не успели мужики надивоваться, как далее пошли чудеса одно другого расчудеснее.

По округе разнеслось едва уловимое пение, словно кто намурлыкивал самую прекрасную песню. И тут на Левона напала трясучка. Он ничего не мог поделать с руками-ногами. Такого с ним отродясь не приключалось. Пришлось Даниле с Ерошей сдавить его с обеих сторон. Только тогда трясучка поутихла.

А сияние меж тем становилось всё ярче, всё краше. И в тот момент, когда казалось: хана, ослепнем, всё разорвалось, раскололось на цветные кусочки, осколки, вспышки. Вот из этих-то сияющих частей и соткалась - сложилась стая больших, до невозможности красивых птиц. Хотя, нет, не совсем птиц. У некоторых из них были девичьи лица, у другихк лицам прибавились руки, а у одной даже ничем не прикрытая грудь! Ещё была такая, у которой вовсе не было ни крыл, ни лап. И она летала над дивной стаей, помогая себе пышным хвостом, туда-сюда, ни на миг не прекращая своего полёта. Одна же была точно пылающий костёр. Того и гляди – насовсем сгорит!

Спрятавшиеся под пологом мужики боялись дохнуть, чтоб не спугнуть этих красавиц, или чего похуже – прогневить их.

Птицы опустились на вершину холма, огляделись по сторонам. Не в поисках опасности, нет! Было ясно, что они ничего не боятся. Они словно вспоминали. И, видимо, вспомнили, что хотели, потому что разом повернулись к огненной птице. Та без никаких поднялась на крыло чуть пониже бескрылой и полыхнула таким огнём, что с холма стаял весь снег, из земли с нежным звоном потянулась зелёная травка, стало тепло, даже жарко, а сама птица вдруг исчезла. Но её спутницы даже не обратили на это внимания. Они смотрели уже на другую птицу со снежно-белым оперением и огромным зобом. И как только она могла летать с таким неудобством?

Птица же задрала вверх голову, напряглась и исторгла из себя целый фонтан каких-то зёрен. Те, как мотыльки, запорхали, набираясь светом, до тех пор, пока сами не засияли самоцветами, а потом начали падать, усеяв собою весь холм. Но и на этом чудеса не кончились. Это было только начало.

С неба вдруг полился голубой дождь. И это тоже было очень красиво. Дождь прошёл, оставив после себя голубую дымку. Дымка осела и образовала над землёй плотный слой, словно дышащий от движения птиц, которые преспокойно приводили себя в порядок, укладывая перья, расчёсывая волосы и заплетая их в косы…. И вели они себя, словно так и должно быть.

А потом из дымки показались ростки. Они росли очень быстро, вытянувшись сначала в тонкие стволики, потом обзавелись веточками, на веточках распустились листья. А стволики всё росли, увеличиваясь как в высоту, так и в ширину.Наконец перед изумлёнными мужиками предстали во всей красе самые настоящие яблони. Рост их прекратился только тогда, когда из цветочных почек полезли и распустились цветы. А запах-то, запах! Он наплывал волнами, дурманя и пьяня. Этот миг задержался чуть подолее остальных. Но, наконец, яблони отцвели и лепестки их белым цветом укрыли всю землю, вытеснив остатки голубой туманной дымки. На месте цветов тут же завязались и ударились в рост плоды.

Кто-то из мужиков захрипел. Ну ясно: они просто перестали дышать, видя такое чудо. Митроха, прожив достаточно долго и насмотревшись всяких чудес, тоже замер, но дышать не забывал. А чтоб привести мужиков в себя, двинул их по очереди локтем в животы. Только тогда те облегчённо вздохнули и, боясь пропустить самое интересное, вновь припали к щели. Но дохи всё же пришлось скинуть: уж больно жарко стало на холме.

За то время, что они отвлеклись, на яблонях выросли крупнющие яблоки. Если так прикинуть, точно с кулак Данилы. Но пока ещё были зелёные. Потом зелень стала белеть и набираться красками. И свет! Неведомый свет так и переливался всеми цветами. Нежно-нежно.

Глядя на наливные яблочки, Митроха почувствовал, что проголодался. И в животе сразу забурчало. Он, не глядя, полез в мешок, который специально на такой вот случай поставил между ног. Ага! Туточки пирожки! Ах, Захарья! Ну, молодчина! Пирожки-то, каждый с полкаравая! Мужики похватали, не глядя, и так же, не глядя, стали жевать. Пирожки оказались мало того что большущие, так ещё и такие вкусные, что каждый пробурчал что-то в похвалу хозяюшки, не отрываясь от сказочного зрелища.

** *

Митроха снова сосредоточился на птицах, но тут уже его толкнули в бок. Мирон! Видать, в батю пошёл: держит ухо востро! Никакие чудеса не заставят его потерять бдительность.

– Ну! – одними губами спросил Митроха сына. Тот повёл глазами куда-то в сторону леса.

И чего же там такого увидел сын? Ох ты ж, туды-т твою за ногу! По обеим сторонам от них, только чуть подале расположилась стая оборотней. А, точнее, десяток. Ну как по заказу! Выходит, по два на рыло придётся выходить… Ладно. Оборотни чего-то выжидали, замерев истуканами. Даже удивительно! Они ведь славятся тем, что не могут не двигаться…. Но что было, то было. Пришлось отвлечь мужиков: экую даль припёрлись не только для любования. Даже и вовсе не для того, а в помощь. И теперь, что бы ни происходило, все они будут одним глазом следить за непрошеными гостями. Уж в этом-то Митроха был уверен.

Меж тем яблочки всё спели и спели, становясь такими наливными, что, кажется, ткни иглой – сок так и брызнет. Птицы о чём-то запереговаривались не понять на каком языке. Вроде бы и птичий, вроде бы и человечий, но понять что-либо из этой тарабарщины было невозможно. Мирон с Данилой переглянулись, без слов понимая друг друга: сюда бы Егорку с Васяткой, те бы точно разобрались, про что говорили птицы.

Наконец, настал момент, когда яблоки стали почти совсем прозрачными, с румяными боками. Только тогда птицы взмахнули крылами и расселись на ветках, даже не шелохнувших листвой. Одна только бескрылая всё летала и летала. Даже жалко её стало. Но тут та птица, у которой были руки, нарвала со своего дерева самых сочных яблок и начала по очереди подкидывать их вверх. Одно, другое, третье…., седьмое…, десятое! Только тринадцатое насытило необычную летунью. И тогда она запела. Ну вот что твой жаворонок по весне. Это стало сигналом. Все птицы кинулись поедать яблоки. Объев одно дерево, птицы перебирались к другому, всё время продолжая есть с той же охотой, с какой начали.

Оборотни слегка забеспокоились: несколько яблок упало в траву и откатилось в их сторону. Но что-то не давало им хода, и они остались на месте.

Наконец девы-птицы, и просто птицы объели все яблони и, видимо, от обжорства, слетели на землю. Они долго топтались, как курицы на насесте, обминая траву и ища удобное местечко. Нашли, сели и притихли.

– Уснули, что ли?

Левона прямо раздирало поскорее узнать, что же будет дальше. Он даже начал притоптывать от нетерпения.

– Уймись! – охладил его пыл Ерофей,– всю живность распугаешь!

– Это да, это никак не можно,– не стал спорить Левон.

Мироха в который раз полез в загадочный мешок. Пошурудил там и достал пять топоров, да пять засапожных ножей.

– Ну-у, дядь Митроха, обижаешь, – тихонько пробасил Данила, – мы ж тоже не безголовые, запаслись, поди-тка такими же перед походом!

И достал из-за пояса свой топор.

– Такими же, да не такими! Ваши ножи-топоры хоть и ладные, но обычные, а в моих есть один секрет, без коего не справимся с оборотнями, коли нападут. А что они нападут, так это к бабушке ходить не надо. На кого вот только?

– Да хоть на кого! И самим погибать вроде как рановато, да и птах жаль: как бы не заели, подлюки!– Ерофей покачал головой,– ты вот только скажи: чего такого секретного в твоих топорах да ножах? Один ведь кузнец ковал?

– Один. Только в мои он добавил чуточек серебра. А я чесночком натёр. Чуешь? – он сунул топор под нос Ерофею.

– Ух ты, ядрёный запах! И чего даст этот твой секрет?

Митроха помолчал, вздохнул.

– Мы тут с Захарьей поговорили… В-общем, вспомнила она, что баяли старики давным-давно. Противу оборотней главные средства – серебро, чеснок и, как присыпочка, осиновый кол. Толком она ничего не смогла объяснить, потому что и сама не знает. А я уж дотумкал, чего куда.

Левон, пользуясь птичьим передыхом, тоже сунул свой нос к топорам.

– Вот шибает! Ну, с чесноком понятно. А серебро с осиной где?

– Левоша, ты чем слушал: ухом или брюхом? Всё тут! В топор да лезвие ножа, когда ковали, в нужный момент добавили серебра. А осина… Дак из неё топорище и ручка ножа! Осин-то поблизости уж сколь лет как не видать, да у меня для своих нужд были прибраны несколько чурочек… Мироша, ну как там оборотни-то? Отживели или всё так же приморожены?

– Потихоньку шевелятся…

– Хорошо, что они нас не слышат. Я-то не враз понял. А только когда кашлянул. Думал, всё, услышали! Слух у них дюже острый. Ан нет, даже не шелохнулись.

Ты, дитё, приглядывай за ними. А то мы что-то отвлеклись, того и гляди провороним!

Мирон фыркнул: тоже мне, дитё нашёл! Но батя есть батя, на него смысла нет обижаться, чай, не пацан малолетний.

Птицы вроде как уснули. Но нет, это только так показалось. Вот одна забеспокоилась, другая… Мужики вдруг заморгали, тихонько матерясь: ну надо ж так, сорина в глаз залетела в самый неподходящий момент! Вроде и ветра не было. Пока проморгались, глядь-поглядь,а птицы-то яйца снесли! Хорошо хоть успели разглядеть, потому что птицы дружно замахали крыльями, подняв в воздух растянувшуюся по земле голубую дымку. Дымка и укрыла собою яйца. А птицы на крыло – и были таковы.

Мужики чуть подождали. Птиц как не бывало.

– Чего это они?

Мирон хоть и говорил шёпотом, а всё одно было заметно его недоумение.

– А холера его знает!– у Левона уже давно свербело в носу, но до сих он сдерживался. А тут чихнул так, что у мужиков шапки послетали.

– Мал да удал! – пробасил, уже не таясь, Ерофей,– чего делать-то будем?

– Чего-чего… Да ничего!– Митроха уже поднялся на ноги,– я вот пойду охранять энти яйца.

– А коли птицы явятся?

– Пока это они явятся, а те вон ироды схряпают и не подавятся.

“Ироды” уже приходили в себя. За холмом-то за это время снегопад кончился, и враз мороз установился. Вынужденных находиться без движения оборотней и прихватило чуток. Но было ясно, что скоро они придут в себя, и что тогда будет – неведомо.

ГЛАВА 16

Митроха откинул пологи вышел наружу. Там, где раскинулся так скоро выросший сад, стояло самое настоящее лето. Воздух был тёплый, влажный, будто после дождя. И запах точно такой же, последождевой! Митроха вдохнул раз, два... Хорошо!

– Чего стоим?

Вся компания оказалась рядом.

Яйца были крупные, в два раза крупнее гусиных. С пёстрыми разводами. Казалось, будто их просто-напросто вырезали из камня. Но даже не притрагиваясь к ним, становилось понятно, что у них нет каменной холодности: от яиц шло теп- ло. После подсчёта оказалось, что яиц в три раза больше, чем людей. И разложены они по всему холму. Ко всему прочему ещё стало ясно, что сложить их в кучу, рядышком не получится. Стоило протянуть к ним руку, как яйца начинали светиться, словно угли волшебного костра – жарко и разноцветно. Конечно, надеяться на то, что оборотней это отпугнёт, не было никакого смысла. Уж лучше как следует подготовиться.

Хотьбыло очень тепло, решили скинуть только дохи. Яйца разделили поровну, и теперь каждый отвечал за три яйца. Ножи и топоры прочно обосновались в руках.

А птицы всё не летели.

– Эх, двум смертям не бывать, а одной не миновать! – поплевал на ладони Левон, взялся поухватистее за оружие и встал, будто врос, на своё место.

За ним отправились остальные. И только они это сделали, всё пришло в движение. Стал подниматься с земли голубой туман и потянулся к вершине холма, обнажая траву, оголяя яйца. Зашевелились листья на яблонях, как будто ёжась от озноба. И то: на оставляемую туманом землю пока ещё крадучись заклубилось холодное дыхание зимней ночи. Она словно преодолевала некую границу, установленную с прилётом дивных птиц. Всё ярче становились звёзды, таинственно перемигиваясь и даже, кажется, перешёптываясь. И тогда с холодных зимних рубежей на временно отогретую землю метнулись серые тени.

Сначала они двигались как во сне: желая быстро, но не имея возможности. Но с каждым шагом поступь лап становилась увереннее, ускоряя движение. Глаза светились холодным огнём загадочного голода. Из разинутых пастей вырывалось утробное рычание. Уши, ещё недавно стоявшие торчком, теперь были прижаты к голове. И весь их облик выдавал крайнюю степень решительности. Они были пол-ностью готовы к тому, что задумали. И не важно, чем это им грозит, оборотни неотвратимо, как смерть, шли к цели. И вот поди ж ты, вроде как копия волк, ан нет, волк против оборотня что щенок против волкодава. Да ещё и вонь от оборотней такая, что хоть мёртвых выноси.

– Ну что, мужики, постоим за дело правое? – напрягся Митроха: до него донесло прямо-таки смрад от приближающихся оборотней.

Ответить никто не успел, даже если бы и захотел. Оборотни взметнулись в воздух одновременно, брызжа слюной, рыча и обдавая зловонием. Их оказалось гораздо больше, чем мужики насчитали. И создавалось впечатление, что всё прибывало и прибывало. Мужики остервенело замахали топорами, помогая себе ножами. Да, и ножи и топоры оказались действенны. Однако не всегда удавалось пробиться сквозь густющую, скатавшуюся войлоком шерсть. Птицами летали топоры, брызгала кровь вперемешку со слюной, отлетали хвосты, головы, лапы тварей. Несколько оборотней уже встретили свою смерть: засеребрённые лезвия делали своё дело. И было просто замечательно, что Митроха соорудил такие ручки для оружия. Мало того, что оборотням не нравилась сама осина, так Митроха ещё концы ручек заточил наостро. Так что у мужиков оказалось в руках не по два, а по четыре оружия.

В малое время, когда напавшие на Митроху оборотни дёргались, издыхая, а другие ещё не подоспели, он успел крикнуть:

– Бойтесь их зубов! Даже малой царапины! А с царапинами от когтей разберёмся!

Уже несколько раз какая-нибудь из тварей подбиралась опасно близко к яйцам. Но пока мужики успевали управлялись с ними. Однако силы их были не безграничны, в отличие от нападавшей нечисти.

Сколько времени шло побоище – неведомо. Данила видел, что к одному из яиц подбирается хромоногий оборотень. Но он не успевал до него добраться, потому что отмахивался одновременно от трёх напавших на него. И вот уже распахнулась слюнявая пасть, готовая принять такую близкую добычу… но тут же и схлопнулась, будучи ловко отсечённой вместе с половиной башки хитрым приспособлением в виде закорюки. Данила, может и не увидел бы этой закорюки, но мерзкий кусок оборотневой башки отлетел как раз в его сторону.

Никто ни чего не успел понять – ни люди, ни ослеплённые близостью желанной добычи твари, когда битва неожиданно закончилась. Мужики ещё несколько раз по инерции взмахнули оружием, чувствуя, что вот-вот, и уже не хватит сил его удерживать. Что до оборотней, так их будто косой скосило, все как один лежали недвижимы, укрыв собою залитую их же кровью землю вместе с начавшей сохнуть травой.

– Хватит!

Глухой рёв заглушил все шумы, заложив уши воям. Только тогда они опамятовались. Перед ними возвышались кентавры. Молча. Как идолы. С закорюкой в руках к устало опустившему руки Даниле приблизился вожак. Он оглядел Данилов кусок поля сражения и молвил:

– Сурово!

Оказывается, мужики почти справились с напастью. Дело было за малым, вот этим малым и были кентавры. Другое дело – яйца. Даже утрата одного из них стала бы невосполнимой потерей. Это было понятно всем. Хоть и непонятно, почему.

Уже после, когда была счищена по возможности кровь, приведена в порядок одежда, ровно стучали сердца; когда был разведён жаркий костёр, налажена охрана беспризорных яиц, повешен над огнём котелок с хлёбовом, тогда и рассказал Кар подробности случившегося.

То, что существуют на свете такие птицы, они знали, но никогда их не видели.

– Это – птицы жизни. Их дом – весь мир. Не только то место, где родились и живёте вы, Митроха, Данила, Ерофей… Не-е-ет! Этот мир включает в себя и то, что там, в далёкой звёздной дали. Дивные птицы перелетают неведомыми путями, и никто не видел их полёта. Просто они появляются в нужном месте в нужное время.

– А чего ж яйца-то побросали? – буркнул Мирон,– не такие уж частые гостьи, раз про них почти никто и не помнит, а точно кукушки…

Кар глянул на Митроху, мол, объясни.

– Так это птичка такая есть. Кукушка обзывается. Всё ничего, только вот своих кукушат не желает ро́стить: подкладывает яйца в чужие гнёзда.

– А, вон вы про что!

Кентавр потоптался на месте, возвышаясь горой над мужиками. Его соплеменники безмолвно растворились в зимнем лесу, не видя надобности в своём присутствии.

Трава на холме и у его подножия пожелтела. Да и на яблонях листва, кажется, тоже не собиралась надолго задерживаться. И, словно в подтверждение этому, с одной из них сорвались два листка и, покачиваясь на волнах охладевшего воздуха, мягко легли на землю. Потом случилось то, чего уж совсем никто не ожидал. Все яйца одновременно вдруг запокачивались, всё же оставаясь на месте, затем затихли. Раздался громкий хруст, который, кажется, эхом отозвался в лесу. По разноцветной скорлупе пошли трещины, и яйца развалились на куски. Из некоторых что-то выскочило, но никто не успел разглядеть – что. И также не понять куда делось. Из пары-тройки вразвалку вышли странного вида птенцы: вроде бы похожи на людских младенцев, но с головы до ног покрытые пухом и с птичьими лапами. Младенцы прямо на глазах росли, обзаводясь перьями, отращивая крылья. В какой-то миг они подняли вверх лица, будто прислушиваясь к чему-то. Правда, мужики сколь ни слушали, не услышали ровным счётом ничего. И опять же, пока отвлеклись, полностью сформировавшиеся из птенцов птицы взмахнули крыльями и были таковы.

Наконец, из последних трёх яиц выпрыгнули … Да нет, этого не могло быть! Из яиц птиц-дев народились на белый свет обыкновенные кукушки. Каждая из них держала в клюве цветок необычайной красоты. Такой, который, если захочешь описать, то не сможешь.

Кукушки положили цветы на землю, кукукнули дружно и, снова их подхватив, поднялись в воздух. Из неба ударил яркий луч, ослепив на миг всю компанию. Когда слепота прошла, не было ни кукушек, ни яблонь, скорлупы яичной и то не было. И только останки оборотней, грязными, неопрятными островками возвышавшиеся над уже высохшей и полёгшей травой, напоминали о том, что произошло на холме. Да ещё забрызганные кровью оружие и одежда.

Из леса потянуло холодом. Зима уверенно отвоёвывала временно сданные позиции.

Уже уставшие удивляться мужики просто немо смотрели на кентавра, ожидая объяснений. Тот вздохнул.

– Всё просто. Бывает такое, что птицы жизни пересекаются в своих перелётах. И одновременно откладывают яйца. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что их единениенесёт гармонию жизни. А плохо то, что эта гармония понадобилась. Не на пустом же месте? Яйца они оставляют, потому что так тоже нужно. То, что яйца в себе содержат, служит равновесию добра и зла в мире.

– А если бы оборотни их стащили? –засомневался Мирон.

– Ну, если бы они смогли это сделать, единственное, что бы грозило яйцам – забвение. Оборотни сожрать их не могут, могут только спрятать. Значит, на какое-то время мир бы чего-то лишился.

– Чего, например?

– Всякое бывало. Если взять то, что дорого людям, то уходили на какое-то время совесть, доброта, честность, добропорядочность.Перечислять можно много. Потом это, конечно, возвращается, но урон наносится очень сильный. А если брать в больших объёмах, то исчезали и забывались города, страны, огромные части земли уходили под воду и уже не возвращались.

– Так в чём же выгода оборотням?

– А это уже не узнаешь. Все, кто здесь оказались, охотясь за яйцами, вот они,– Кар повёл рукой на холм,– ни один не ушёл. Конечно, ваша заслуга велика, но не ждите благодарности. Вы сделали то, что от вас и ожидалось, то, в чём вы сильны.

– Хм,– Ерофей перекинул топор с руки на руку,– а коли бы мы не поспели, али проспали, как тогда?

– Могло и такое случиться. Но не случилось же? Не так-то всё просто в жизни. И, кстати, вы спрашивали про кукушек. Они потому не строят гнёзд, не высиживают птенцов, что у них другое назначение. Они – вещуньи, посланницы, хранительницы ключей…

– Каких ещё ключей? И вообще… У тех, что только что вылупились из этих яиц, не заметно было никаких ключей, – удивился Данила,– птаха ведь и живёт по птичьим законам.

– Да вот не совсем. Значит, это были кукушки. Интересно. А видели у них в клювах цветы?

– Вот ведь где красотища-то! Да ещё в холод! Небывалое! – восторженно воскликнул Левон,– и чего эти цветы?

– Так это и есть ключи в заповедные земли. А сами-то цветы признали?

Мужики переглянулись в недоумении. Уж если бы такую красоту где увидели, век не забыли.

– Да-а… Либо вы очень давно живёте мирно, либо отринули чудеса и не верите в них, потому они вам и не показываются. Это же цвет папоротника!

Левон кашлянул.

– Нет, ну когда-то давным-давно я слышал, что деды-прадеды пытались его найти, но никогда не находили. А со временем как-то и забылось. Наверное, и правда нужды не было, хоть и па́пороти этой в лесах пруд пруди.

Часть 10

Стало холодно. Вспотевшие, залитые кровью мужики начали подмерзать и натянули отброшенные да́веча тулупы. Разговор больше не клеился. Кар, не привыкший к многословию, погрузившийся в раздумья, стоял спокойно, лишь время от времени переступал с ноги на ногу. Только теперь Митроха обратил внимание на то, что на кентавре была одета дарёная безрукавка из чёрной шкуры. Он кивнул на неё.

– Как, оценил подарок?

Тот снисходительно улыбнулся, явив крепкие, белейшие зубы.

– Да. Хорошо.

– Всем хватило? А то ж мы могли обсчитаться…

– Это да. Ваши холода показали себя…

Мужики добродушно рассмеялись.

– Это, мил-человек, вовсе не холода. Холода, это когда ресницы смерзаются, да ноздри забиваются ледышками так, что приходится не зевать, вовремя выковыривать.

Кар недоверчиво покосился.

– А ты не косись. Вот погоди, морозы ударят, прочувствуешь.

Холод становился всё ощутимее. Пора было возвращаться.

Туши оборотнейначали покрываться густым инеем, пока не стали похожи на инеевые сугробы. Мужики было надумали поотрубать им хвосты и взять с собой на по́гляд, да Кар отговорил. Мол, невесть откуда взялись, пускай туда и отправляются. А в селе им и так поверят. И он протянул им какие-то кругляши на шнурках.

– Дома разглядите. А теперь в добрый путь.

Он скакнул в сторону, встал на дыбы и, одним махом допрыгнув до стены деревьев, растворился в ней, будто его и не было тут только что.

Мужики недолго задержались. Поправили одежду, махнув рукой на то, уложили как следует поклажу, сунули в карманы дарёные кругляши и, облегчённо вздохнув,отправились домой.

ГЛАВА 17

До дому добрались с первыми петухами. Хоть рассвет ещё не забрезжил, село уже потихоньку поднималось. Где-то звякала цепь, поднимая воду из колодца, с другого места пробренчал подойник – корова-то ждать не будет, пока хозяйка вылежится, изведётся вся. Петухи никак не могли угомониться. И чего их столько развелось? Хотя, если подумать, в каждом дворе по петуху – вот тебе и шум, гам, тарарам. Зато потом, как петухи утихомирятся, наступает благословенная тишина.

Митроха думал, что Нюта только поднялась. Но оказалось, что она и не ложилась. Так всю ноченьку и просидела за прялкой. Вон, глаза-то какие усталые. И напрядено… Ох-хохошеньки! Мыслимое ли дело так себя мордова́ть!

А та с устатку не сразу и поняла, кто ввалился в дом. Иначе бы не схватила ухват. Но зашедший следом за отцом Мирон аккуратненько так забрал его из рук жены. Та же глядела на них во все глаза, боясь хоть что-то предположить. Только тут Митроха вспомнил, на что они похожи, угвазданные с ног до головы в кровище. Как бы родимчик не приключился со снохой.

– Да не боись, дочка, живы-здоровы мы! Это тех иродов кровь-то. Ничего-о, справились. Умыться бы нам с Мироном, а то дитё подымется, перепугается насмерть.

– Чего сразу “дитё”? И чего оно перепугается?– раздалось с лежанки, и тут же появилась заспанная мордаха Егорки,– ох ты! Чего это с вами такое?

– И не говори, внучек! Уж приключилось, так приключилось…

Однако любопытство Егорки не скоро было удовлетворено. Анюте пришлось срочнёхонько истопить баню. А мужики народ такой: будут париться до седьмого пота. Тем более что причина уважительная.Она же за это время весь стол уставила едой. Ну и Егорка тут как тут. А как же! Без него никак не можно.В-общем, когда намытые, напаренные мужики объявились на пороге, их ждало знатное угощение, жбан кваса, да и медовухи малость. А пока устраивались за столом, дверь тихохонько открылась, впустив знахарку. Видать, торопилась Захарья: вон, не вздышится. Там же у порога и остановилась, да и сползла на пол, обессилев.

Анюта ахнула, метнулась к гостье. Но Митроха оказался проворнее: подхватил Захарью, стянул шубейку, саму же пристроил на лавку напротив стола. Та глядела на него во все глаза, будто не веря, что жив.

– Возьми-ка, тётка Захарья,– протянула Анюта кружку кваса.

– И-и,– отклонил её Митроха, – тут квасом не обойдёшься. А ну, Мироша, плесни во-он оттель с полкружечки. Это вернее будет.

Захарья одним махом одолела ядрёную медовуху, чуть посидела, всё так же не сводя взгляда с Митрохи. Только потом выдавила из себя: ”Живой!”

– А куды мне деваться? Не на тех напали! Теперь сами вон лежат каменюками. Коли вороны не растащут, по весне оттают, да и в землю уйдут. Матушка-земля добрая, всех принимает: и правых, и виноватых. А теперь ну-ка, перекочёвывай к столу, будем понемножку в себя приходить.

Дед с батей не скоро закончили рассказ. Это ж сколь подробностей, сколь всего, о чём не сразу думалось! Да и не особо спешили они, рассказывали, заново переживая всё то, с чем столкнулись. Егорка пытался их поторопить, чтоб скорее всё узнать, но мать быстренько пресекла его попытки.

– Сиди-ка, торопыга!

Егорке показалось, что в карманештанов что-то зашевелилось. Потихоньку сунув руку в карман, вытащил на белый свет чертёнка. Тот был какой-то встопорщенный, глаза сверкали, как у живого. Он словно силился что-то сказать, но, увы! это было невозможно. Егорка не стал убирать его в карман, а оставил в руке. Пусть чертёнок и не настоящий, но и ему, наверное, интересно было послушать о том, что произошло на холме. Ожидая, что и деревянный кентавр даст о себе знать, Егорка сунул руку в другой карман и вытянул игрушку. Но тот выглядел точно так же, как и всегда. Наверное, потому, что ему-то уж точно всё известно. Оставив обоих в руках, Егорка уж больше не отвлекался ни на что и никого не перебивал, потому что дед с батей подошли к самому интересному: битве с оборотнями.

Вот это приключение! Эх, чего ж он-то, Егорка, так медленно растёт? Вот был бы как батя, тоже бы поучаствовал в битве и уж точно справился не с одним оборотнем. Но таким, какой он сейчас… Нет, как Егорка ни храбрился, а всё же сейчас он не подолел бы их.

Егорка горестно вздохнул. А потом подумал, что пора, пожалуй, бежать к Васятке. С ним они всё вдоволь обсудят. И чертёнок, и кентавр махом оказались на своих местах, Егорка же стал быстро собираться. Взрослые, увлечённые разговором, хватились, только когда громыхнула дверь.

–Я к Васятке!

И только его и видели.

У Васятки в доме дым коромыслом. Тётка Ганна кричит, дядька Данила кричит, мелкие тоже не унимаются. Один Васятка спокоен: одно зыбку качает, надеясь хоть их угомонить. Правда, без толку. Но стоило Егорке ступить в дом, крик как по команде прекратился. Мелкие, как вроде чего поняли, тоже замолчали, только кряхтели и ёрзали, будто блохи заели. Егорка хоть и знал о шумном нраве Васяткиных маманьки с батей и не боялся, зная, что это они просто норовом меряются, а всё-таки с опаской прошёл к другу.

– Чего это они?

– А, пустое! Мамка кричит, потому что сильно боялась за батю, батя кричит – переживает за неё, ну а малые за компанию голосят.

– А ты молодец, не теряешься!– уважительно мотнул головой Егорка.

– Так кто-то же должен не терять голову.

Егорка пристроился на маленькой скамеечке.

– Дядька Данила-то всё рассказал?

– А то! Всё-превсё, даже расписал, как смотрел на него последний прибитый им оборотень. Вот мамка и ошалела от страха.

Малы́е, наконец, перестали вошкаться и мирно засопели. Тётка Ганна с зарёванным лицом вышла из-за занавески, ткнулась носом в Васяткины волосы, бормотнув что-то ласковое.

– Егорушка, ваши-то как?

– Да ничего, всё спокойно.

– Это да… У вас так. А мы вот…,– она развела руками.

– Мам,– одёрнул её Васятка.

– Да я ничего. Перепугалась просто до жути.

И тут же вновь преобразилась.

– Мы-то успели поесть, а ты будешь?

– Нет,– отказался Егорка,– пузо вон как набил. Тётка Ганна, я за Васяткой пришёл.

– Да топайте уже!– махнула она, – вам же теперь разговоров хватит на неделю.

Васятку уговаривать не надо. Раз – и нет ни его, ни Егорки.

Любимое их место занесло снегом, и чтоб в него пробраться, нужно было изрядно помахать лопатой. Ну, её они давно соорудили и принесли сюда. Поэтому не пришлось тащиться обратно. В пещерке было тихо и холодно. Да и понятное дело, на улице-то не лето красное. И с этим они быстро управились: развели костерок у входа. Постепенно стало теплее и как-то по-домашнему. Егорка достал из-за пазухи прихваченные из дому шанежки. Вроде бы и есть не хотелось, но шанежки так и просились в рот. Помолчали.

–Ты знаешь, Егорка, а я ведь не меньше маманьки струхнул. Это ж только представить такие страхи.

– А я не успел как следует испугаться, отвлёкся.

– Как это? – удивился Васятка.

– А как только дошло до самого страшного, у меня в кармане что-то зашевелилось.

– И что это было?– притих Васятка.

– Тот чертёнок, что дед мне смастерил. Я не сразу поверил. Но у него были такие глаза… Как будто ещё немножко, и он заговорит. А кентаврик не изменился, каким был, таким и остался. Я вот так думаю, что он про всё знал, потому и не пошевелился.

Егорка вытащил фигурки чертёнка и кентавра, чтобы показать другу.

– Видишь, он и сейчас ещё такой же.

Выглядел чертёнок как всегда – игрушка как игрушка, только глаза выдавали: ну вот чуть-чуть и заговорит.

– Да… И как ты не испугался?

– Так чего тут бояться? Штаны мои, то, что в их карманах лежит, тоже моё. А я деду сразу сказал, что они как живые.

Васятка немного подумал.

– А как ты думаешь, что его пробудило?

– Пока не знаю,– пожал плечами Егорка,– поговорю с дедом, может, он чего подскажет. Я про другое думаю: как, всё-таки, жалко, что мы ничего не видели.

– А, может, это и хорошо,– не согласился Васятка,– малы мы ещё, чтоб такое видеть. А помешать могли. И что бы тогда случилось? То ли нас защищать, то ли яйца… Опять же, мужикам труднее было бы отбиваться от оборотней.

– Это да… И всё-таки я бы хотел хоть одним глазком глянуть.

Костерок прогорел, и холод быстро начал пробирать обоих до костей. Что делать? С холодом особо не поспоришь. Ребята присыпали снегом, притоптали остатки углей и – по домам, в тепло.

Дома снова было тихо. Все разошлись по своим делам, и Егорка настроился на скуку. Он прошёлся туда-сюда по избе, отщипнул кусок корки от свежего, ещё тёплого каравая и стал жевать, задумчиво глядя в окно.

Сначала за окном не было ничего интересного: снег, голые деревья, стая ворон на ветках, обсуждающая свои новости. К калитке подошли дед и знахарка. Даже отсюда, из избы, было видно, что у них что-то на уме. Они переглядывались, потихоньку переговаривались и хихикали, словно вдруг стали маленькими. Егорка даже жевать перестал: чего это они? Но те, заметив, что он смотрит на них в окно, вдруг посерьёзнели и степенно зашагали к избе.

А, наверное, опять эти их взрослые отношения. Егорка махнул рукой и полез на лежанку. Дверь открылась, дед со знахаркой вошли, впустив внутрь белёсые клубы холодного воздуха.

“Будто незваный гость ввалился”,– подумал Егорка про холод. Он уже полез в карман за так полюбившимися фигурками, но голос деда его остановил.

– Егорушко, иди-ка сюды!

Нет, если дед звал, то это всегда что-то интересное. Егорка колобком скатился с лежанки, и вот он тут как тут! Глаза сияют, сам замер в ожидании. Митроха было замешкался, но Захарья его подтолкнула в бок. Мол, чего ты? Он тут же сунул руку за пазуху.

– Тут вот мы с Захарьей тебе кое-чего принесли…

И вытянул наружу что-то шипящее, орущее, царапающееся и крутящееся.

– Ах ты ж, бесенюка! – отдёрнул руку Митроха.

“Бесенюка” слетел на пол, метнулся и исчез в запечье.

Егорка заморгал глазами.

– Это чего такое было, деда?

– Так это Ласка моя притащила приплод, а он вот, – мотнула головой Захарья в сторону Митрохи,– наказал этого никому не отдавать. Тебе, говорит, в подарок.

– Так это что ли, котёнок?

– Ну да! Котик. Нужен или как?

Куда там! Егорка уже полез в запечье за подарком. Раздался грохот, визг, шипение, тихий говор. Потом всё затихло.

– Чего там? – забеспокоилась Захарья.

– Ничего, разберётся. Мой внук! Егорушка, ты тут разбирайся, а мы пойдём, пожалуй, а?

Не дождавшись ответа, они вышли и тихонько прикрыли за собой дверь.

* * *

Котёнок дрожал крупной дрожью. Видно было, как ему страшно. Но и сдаваться он не собирался. Забился в самый угол и замер в надежде, что сможет спрятаться, а потом и убежать. Егорка тоже замер. Он просто не мог глаз отвести от этого чудесного зверька. У него ещё никогда не было своего собственного котёнка. Был старый-престарый кот, но он был общий и строгий. Егорка его опасался и потому мог позволить себе его только изредка погладить. Немножечко. Потому что коту это ну совсем не нравилось. Он был сам по себе: неожиданно появлялся, так же неожиданно и исчезал. Поест, отлежится и опять надолго уходит. Но с мышами и крысами разговор у него был короткий. А потом он ушёл и не вернулся…

Этот же котёнок был его. Совсем-совсем! И он обязательно полюбит Егорку, вот только немножко освоится.

Думая так, Егорка лежал на полу неподвижно, понимая, что лишними движениями будет пугать малыша. А вот так, замерев, даст ему время успокоиться. Так и вышло. Дрожь котёнка постепенно сошла на нет, глаза перестали метать молнии. Не спуская глаз с Егорки, он стал внюхиваться в запахи незнакомого ему места. Однако стоило Егорке шевельнуться, как тот зашипел и попытался лапкой в чёрном “носочке” достать до Егорки. А лапка-то ого-го! Крупная, когтистая. Зато пасть оказалась смешнючая: хоть и полная тонких, острых, как шильца, зубов, но нежно-розовая.

– Что же мне с тобой делать? И называть как?

Котёнок захлопнул пасть и удивлённо уставился на Егорку. Тот не сдержался, протянул руку, чтобы погладить. Царап! Пять полос, тут же набравшихся кровью, украсили тыльную сторону ладони.

– Ой! Ты чего такой царапучий? Прямо злюка какой-то. Вот назову Злыднем, так и будешь с таким имечком ходить.

Егорка не услышал, как пришла мать.

– Егорушка, ты чего там прячешься?

Эх, как взвился котёнок, едва не пробил насквозь лежанку!

– Мам, ты его напугала!– недовольно буркнул Егорка.

– Да кто у тебя там? Опять кого-то спасаешь?

– Нет. Деда с бабкой Захарьей подарили котёнка. А он уж больно пугливый. И как назвать – не знаю…

Анюта, не долго думая, забралась к сыну и тоже замерла, во все глаза рассматривая дарёную живность. Котёнок, казалось, влился в стену. О том, что он жив, говорили только его глаза, неотрывно глядевшие на Егорку с матерью.

– Маманька, глянь, а глазки-то у него какие умнющие!

– Это да. И лохматенький какой! Зиму легче сносить будет. Послушай, сыночек, а не назвать ли его Тишкой?

Егорка всмотрелся в притихшего котёнка.

– А чего? И давай.

– Ну, тогда пошли.

– Куда?– не понял Егорка.

– Вот ты балда, Егорушка! Кормить-то будем твоего друга-животину?

Как оказалось, котёнок уже научился лакать из мисочки. Решено было не просто налить ему молочка, но ещё и покрошить хлебца. Парное молоко кого хочешь к себе приманит. А потому, стоило подвинуть поближе миску, котёнок быстро сообразил: раз кормят, значит, страху нет. Маленький животик быстро наполнился предложенной едой. А стоило малышу насытиться, как он снова спрятался в угол и там затих. Егорка потихоньку подлез к нему, таща за собой старенькую шубейку.Котёнок скрутился в самом углу. Егорка чуть поодаль расстелил шубейку и расположился на ней. Какое-то время он понаблюдал за Тишкой, но так как ничего не происходило, не считая того, что котёнок заснул, через какое-то время заснул и Егорка.

ГЛАВА 18

Зима показала свой норов сразу. Трескучие морозы сменялись оттепелями и метелями. А потом возвращались ещё более сильные. Часто случалось такое, что неделями белого света не было видно: если метель, то из-за слепящего снега, если мороз, то из-за густого тумана. Потом небольшой передых, и снова здоро́во. Кентавров уже давно никто не видел. Да никто об этом и не переживал: у каждого дел по горло. Но Егорка со своим дедом не таковские. Каждый из них думал о том, как бы наведаться к знакомцам, да, может, помочь чем. Кентавры-то, конечно, не хлюпики, однако ж и зимушка-зима не родная мамка, “приласкает“ так, что волком взвоешь. Да и то если выстоишь, не замёрзнешь насмерть.

Митроха покряхтывал, хмурился и время от времени устремлял взгляд в белую даль, в ту сторону, где должна была находиться семья Кара. Странно как у них всё устроено: семья – это все они вместе, независимо от того, кто кому муж-жена. У них-то, у людей, эвон как! Муж да жена, дед да бабка, ну и внуков охапка. Это семья. Остальные просто родня да односельчане. Ну да шут с ним! Как вот они там, живы, нет ли? Ох-хохонюшки…

Хорошо хоть голова его по большей части занята. Пришло ему на ум соорудить снеговую лодчонку. Небольшую, да ходкую. С парусом, все дела. Только вёсла надобно малёха укоротить да сделать на концах наподобие гребунков. Да ещё не просто так, а чтоб когда образуется наст, они не соскальзывали, а цеплялись за корку снега. И днище сделать плоским, поставить на лыжи. Опять же для лыж смазка нужна, чтоб лодочка скользила по снегу, как по воде. Да и лыжи нужны не абы какие.

Митроха сбросил набранную охапку дров у печи, и скорёхонько в мастерскую, покуда мысля бродит. А то ж как пришла, так и умотает. Ищи-свищи потом с собаками.

Анюта с Мироном переглянулись: всё, опять на батю стих напал. Да и пущай! А то чего-то он заскучал. В его возрасте это нехорошо.

С улицы вихрем ворвался Егорка. Взъерошенный, весь в снегу, щёки яблоками

горят. С ним бок о бок Тишка. Только его уж и не признать: за короткое время из котёнка он вырос в здоровенного кота с бурой шерстью, как у медведя, только ещё с полосками. Лохматый, звероватый. Глаза как у разбойника с большой дороги – жёлтые с прищуром. И от Егорки ни на шаг. Всё делают вместе. И ведь ты посмотри, как понимают друг друга! С полувзгляда. Как-то Егорку ребята с соседней улицы стали задирать, так Тишка их всех на заборы загнал, грозя в клочья изорватьштаны. Кто-то удумал собаку спустить, так бедный пёс потом из будки с неделю с оглядкой выбирался – такого страху напустил на него разозлившийся кот. В-общем, теперь Егорка ходит, где ему только вздумается. И у Анюты душа спокойна. Потом она ещё какое-то время беспокоилась, как бы в походах с Егорушкой кот лапы не обморозил. Это ж целыми днями на улице – то гулики, то подсоба. Но когда в очередной раз парочка, умотавшись, дрыхла без задних ног, причём, как всегда, вместе, она разглядела, что подушечки на лапках у Тишки как будто войлоком покрыты, да ещё и шерстью со всех сторон укутаны. Ему впору как собаке спать в снегу без всякого ущерба. Ну, тогда ладно…

Часть 11

Егорка с Тишкой проголодались как волки. Смолотили всё, что дала Анюта.

– Мам, там деда одну такую хитрую штуку придумал…

Но Анюта его прервала.

– Ты, сыночек, до времени не рассказывай о дедовых задумках. Тем более, что он-то тебе “добро” не давал. Или давал?

– Так он же не таится! – удивился Егорка.

– Но и не хвалится. А, значит, не до конца додумал. Вот так спугнёшь нечаянно хорошую задумку.

– Маманечка, ну как же я могу спугнуть то, что не в моей голове?

Анюта присела рядом с ним на скамью, погладив по голове.

– А ну-ка вспомни, как ты хотел сделать скворешник с гуляльным двориком! Чего не доделал, бросил?

– Так там другое дело, пацаны же подглядели и стали подшучивать!

– Во-от. А теперь подумай.

– Но я-то только тебе, ты же родная!

Та погрозила ему пальцем.

– Не всякое дело любит огласку. Вот скажет тебе дед: “Всё, готово!”, тогда и похвалишься. Договорились?

Егорка огорчённо вздохнул. Эх! Вот же маманька умеет всё по полочкам расставить, да так, что чувствуешь себя чуть ли не деревенским дурачком. А так хотелось поговорить про дедову задумку. Егорка грустно уставился в окошко, наполовину затянутое морозными узорами. И что за пора такая – зима? Всё белым-бело и холодно. Ни тебе звонких ручьёв, ни бабочек-жучков, ни гулянья босиком, загребая ногами пухлую подушку дорожной пыли….Тишка скакнул и пристроился рядом с Егоркой. Успокаивающе ткнулся лохматой мордой ему в лицо и тоже замер, глядя в окно.

Там был мир белых теней. Если приглядеться, они имели разные оттенки: сероватый и голубоватый, чуть с розова и чуть с желта, почти чёрный и едва заметный зеленоватый. И даже лохматые огромные снежинки, вдруг начавшие тяжело падать с хмурых небес, приближаясь к заснеженной земле, обзаводились каждая своей собственной тенью. Тишка покосился на загрустившего Егорку. Вот с кем бы он погонялся за падающими белыми хлопьями. Но грустные глаза мальчика ясно давали понять, что догоняшек сегодня не будет. Ну, ничего, Егорка долго не сможет так сидеть, у него, как говорит его мама, “шило в одном месте”. Шило Тишке было знакомо, как-то он в мастерской у Егоркиного деда наширнулся на какую-то железяку. Ух и больно было! Тишка тогда скакнул так, что едва в потолке дыру не пробил. А дед его сначала пожалел, успокаивающе гладя по вздыбившейся от боли шерсти, а потом мазал раненое место какой-то вонючей дрянью и приговаривал: ”Во-от, теперь и ты стал мастеровым. Сразу с шила начал ”.

В подпечье зашуршало. Егорка этого не услышал – слишком задумался о своём. Но у Тишки такой слух, что даже если очень сильно о чём-то задумается, всё равно слышит и замечает почти всё. Теперь он тоже не упустил шорох, а обернулся и “стрельнул” жёлтыми глазищами в темноту подпечья. Оттуда вдруг высунулась маленькая ручонка и поманила Тишку к себе. Эх! Как ни жаль было расставаться с нагретым местечком под боком у Егорки, однако Агапит зря звать не будет.

Подпечье хоть и невелико, но, если разместиться с умом, можно устроиться очень даже ничего. Егоркина мама старалась не захламлять это самое загадочное место в доме. А потому здесь легко уместились и забравшийся кот, и домовой Агапит, и парочка неожиданных гостей, не понять на кого похожих. Тишка слегка их обшипел для приличия, но, повинуясь укоряющему взгляду Агапита, быстренько угомонился. Агапит – он такой, ну очень не любит несправедливость и может легко и просто угомонить любого буяна. И как это у него выходит – непонятно. Агапит нынче выглядел так, точно на именины собрался: лохмыта на голове чуток упорядочена, хоть и явно стремится на свободу, щекастое личико хоть и хмуро, да умыто, рубаха опять же в зелёный горох, зелёненьким же пояском подпоясана. Да и штанцы почти чистые, понизу аккуратно обмотаны онучами, лапти будто только сплетёны.

– Чего звал?– миролюбиво промурлыкал Тишка.

– Вот,– махнул тот рукой в сторону гостей,– пришли.

– И чего пришли? – не понял кот.

– За помощью.

Он двинул лохматой бровью, мол, давайте, чего тянуть?

Оказалось, что гости – лесовики, с дальнего бору объявились. А там эти, большие. И у них животы большие…

– Погодите, погодите,– замахал рукой домовой и повернулся к коту,– ты чего-нибудь понял?

– Ничегошеньки! Какие большие, какие животы? Ничего не понял. Может, лоси чего нажрались?

– Какие лоси, какие лоси?– затарахтели лесовики,– чего вы, совсем не тум-тум? – и они одновременно стукнули по деревяшке: тум, тум,– они большие, быстро бегают, но теперь животы мешают…

– Так, – не выдержал Агапит,– дуй-ка ты, Тихон, к банникам, ну, к тем, что у Захарьи. Может, они поболе знают. А мы пока тутот-ка посидим. А коли шанежку притащишь, так и подкрепимся.

– А чего сам-то? Или невмочь?

– Так ить не май месяц! Несподручно мне снег-то месить: я домовой, а не снеговой!

– Да ладно, ладно…. Иду уже. Куда от вас деваться?

Тишка выбрался из подпечья, уволок со стола шанежку и подбросил домовому в уже протянутые руки. Через малое время его мяуканье растормошило Егорку. Егорка оделся и, буркнув матери ”я к деду”, вышел вместе с Тишкой. Однако тот пролетел мимо мастерской и огородами почесал в одному ему известном направлении. Егорка недоумённо пожал плечами и толкнул тяжёлую дверь.

У Захарьив доме тихо, тепло, сытно пахнетварёным мясом. Сама хозяйка, добродушно улыбаясь, только что поставила миску с мясом перед Лаской, как вдруг откуда ни возьмись – Тихон собственной персоной. Что-то мякнул Ласке и через лаз – на улицу, та хвост трубой и – следом за ним.

– Та-ак. Это уж точно что-то неладное приключилось,– расстроилась Захарья.

Метнулась туда, сюда. Но так как пока не происходило ровным счётом ничего, и куда бежать – непонятно, она подбросила в печку дров, села на лавочку, прислонившись к тёплому печному боку, и приготовилась ждать.

В холодную зимнюю пору банников дозваться оказалось сложным делом. Ласка с Тишкой уже охрипли, орамши, когда из-под крыши появилась заспанная волосатая морда.

– Ась?

– Слазь! Беда! – Тишка с устатку уселся в снег,– эти из леса пришли, помощи просят.

– Которы? – не понял банник.

– Которы лесовики. Про каких-то больших тростят: животы у них, видишь ли, какие-то не такие. Бррр! Я ничего не понял. И Агапит не понял, к вам послал, может, чего подскажете.

– Счас, бабу покличу. Но глядите, с дитём она, надолго не оставить,– и исчез.

В этот раз долго не пришлось ждать. Уже две лохматых морды свесились из-под крыши.

– Говори!

Пришлось Тишке заново всё обсказать. Банница чуток подумала.

– К Захарье надобно иттить. Она знает.

И уставилась на кошек. Ласка зашипела недовольно.

– Ты чего, очумела? Она ж не понимает кошачий язык!

Банница оторопело глянула на Ласку, потом охнула, толкнула супруга ”иди к малому, я сейчас” и тенью метнулась к дому. Пока кошки друг за дружкой топали обратно по ими же протоптанной тропинке, банница уже была на месте. Объявилась неожиданно перед Захарьей. Та в это время щёлкала семечки, так едва не подавилась ими. Но, так как банница пока молчала, молчала и она. Это ж такой народ: как перебил, всё, хана, забудет напрочь, зачем пришла. Но тут появились Ласка с Тишкой и замерли в ожидании, переводя взгляд с Захарьи на банницу и обратно.

– Жарко туточки, – смахнула невидимый пот гостья,– беда, Захарья! Эти вон сказывают: тем, с копыта́ми, которы из лесу, помочь нужна. Хтой-то животом мается. Агапит беспокоится. Всё, я пошла,– и начала исчезать.

– Постой! Это который – Агапит?

– Так ить домовой ихний,– мотнула головой на Тишку и совсем исчезла.

Захарья отряхнула с подола в совок семечковую шелуху и строго гля́нула на кошек.

– Что, прямо срочно?

Те дружно закивали головами.

– Ладно,– засуетилась Захарья,– Ласка, ты за старшую. Присмотри тут за хозяйством!

Накидав в заплечный мешок трав, притирок, настоев, чистых тряпок и ещё неведомо чего, пошла туда, откуда явился Тишка, походя шумнув ему: ”Идём уже, заноза!”

Лодочка уместилась в мастерской, будто для неё и была слажена. В сторонке с угла на угол разлеглась мачта с уже прикреплённым холщовым парусом. Вёсла-гребунки, чем-то похожие на грабли, скромно дожидались своего часа. Гладкие, ухватистые. Навощённые бока лодочки нарядно светились особенным светом, присущим деревянным изделиям. Митроха нет-нет, да и погладит их, с удовольствием чувствуя, что всё получилось в лучшем виде. Вот только чуть-чуть доделать там, подмазать тут, проверить всё до капельки, чтобы в ответственный момент лодочка барыней прошлась по окрестным заснеженным просторам. Широкие полозья, отполированные до блеска, даже здесь, на дощатом полу, легко сдвигали её с места, так что казалось, будто лодочка замерла в ожидании и вот-вот сорвётся, полетит стрелой, скользя по свежему снегу.

Митроха задумался и не сразу понял, что в мастерскую кто-то вошёл, только холод по полу выдал вошедшего. Захарья, видя, что Митроха сейчас полностью в своих думках, предпочла не шуметь, а дождаться, пока он сам её увидит.

– Захарья? Случилось что?

– Надо бы до кентавров сходить. Что-то там у них неладно.

И она рассказала о том, что ей поведала банница.

– Ух ты! – Митроха забегал туда-сюда в незанятом лодочкой пространстве мастерской,– показался-таки Агапитушко! А то всё проказами о себе напоминал, навроде дитяти. Ну, раз показался, значит, сурьёзное дело.

И он задорно рассмеялся, тиснув Захарью во всё ещё крепких объятиях. Но тут же отпустил и заявил:

– Вот поди ж ты, как всё своевременно!

– Ты о чём, Митроша? – поправила плат зарумянившаяся Захарья, – дороги-то переметёны, это ж когда ещё кто протопает? Я и то хотела у тебя снегоступами разжиться.

– А нам и не нужны никакие снегоступы! Вот они, эти снегоступы, пред тобой,– и он указал на лодочку.

Знахарка ахнула.

– В своём ли ты уме, Митроша? Али порчу кто навёл? Кто ж на лодке да по снегу катается? Виданое ли дело? – покачала она головой.

– Да вот мы с тобой и покатимся,– и, заметив, что Захарья начала пятиться к двери, ухватил её за шубейку,– ты вот не гляди на меня, как на полоумного, а толкни её. Просто толкни – и всё поймёшь!

И она толкнула. Едва-едва толкнула, но лодка поплыла! Не издав ни шороха, она поплыла, правда, недалечко: её тут же перехватил Митроха, не дав врезаться в стол.

– Ну? Видала? Это ж лодочка-снегоходочка! По снегу пойдёт, как по воде. Так мы ей ещё и поможем! Видала парус? Это для неё. Самый малый ветерок потянет её вперёд. А не будет ветра, всё одно покатимся, иначе для чего вот эти вёселки – гребунки?

– И ты думаешь, что вот эта кроха нас довезёт? – тронула Захарья борт лодки.

– И не только нас, а и то, что мы пожелаем взять с собой. Для того я и рундук сладил. И скамеечки видала какие? Как люльки. Это чтоб лежать и не мешать этой красавице двигаться. Я и сам всё подумывал про Кара с его семьёй. Зимушка-зима-то нынче нравная! Того и гляди, насмерть приласкает.

И, словно в ответ на его слова, треснуло бревно в срубе. Они, не мешкая, отправились в избу за припасами и снаряжением, обсуждая на ходу, что такого могло случиться с кентаврами, если лесовики пришли за помощью. И кто бы мог подумать, что Егорка будет стоять прямо перед дверью и услышит окончание обсуждения?

– Деда, а как же я? Я-то пойду с вами?

Как ко времени вышла из-за печки Анюта! Присела перед Егоркой.

– Сыночек, ты же у меня совсем взрослый. Ну сам посуди: дед с тёткой Захарьей отправляются на свой страх и риск. Что там? Кто там? Может, кто напал? Может, ещё чего? Дорогу-то видал, как замело? Вот разузнают они, что случилось, тогда милости просим в гости к кентаврам, коли пригласят. А теперь давай-ка поможем собраться.

Егорка уже совсем надумал пустить слезу, но тут к нему подошёл Тишка. Он так просительно смотрел в глаза другу, что тот взял себя в руки.

– Тишка-то тоже остаётся?

– А то как же? – кивнул Митроха,– зато опосля обои́ со мной отправитесь, даже если сопротивляться будете,– и он подмигнул Егорке,– свяжу да в короб уложу!

– Деда, а как же дорога? Как вы доберётесь?– забеспокоился тот.

Митроха прокашлялся.

– Тут вот какая штука. Помнишь, чего ты мне помогал делать?

– Ну, лодку.

– Не “ну, лодку”, а лодку-снегоходку. Кажись, самое время её испробовать. И коли бы не нужда с кентаврами, я бы только с одним тобой на ней прокатился. И мы это обязательно сделаем. Обещаю. А пока нужно помочь её собрать в путь. И, сам понимаешь, без тебя тут никак не обойтись.

Не обошлось не только без Егорки, но и без Мирона. Лодчонка пусть и невеличка, но норовиста. А тут ещё погода. Хоть мороз чуть-чуть и схлынул, но ему взамен уверенно потянул ветерок. Он тоже попытался внести свою лепту в это дело, но мужики вместе с Егоркой постарались закончить побыстрее. А шустривший Митроха даже радовался.

– Видали, как всё вовремя? Ничё-ё! Полетим-покатимся как по маслу. Ещё и притормаживать придётся,– и привязал к корме верёвку с грузом навроде плуга, пояснив,– под горку-то лодочка разгонится ого-го! Одними гребунками, кажись, можем не обойтись.

Мирон сначала хихикнул, видя, как отец сажает лодку, как собаку, на привязь. Но когда был закреплён и поднят парус, лодка показала свою прыткость – едва не укатилась без седоков.

– Ты вот чего, Мироша. Как маякну, сразу отвязывай голубушку. Лады?

И снова по селу пробежала новость: дед Митроха сладил лодку-снегоходку, да на ней и укатил куда-то вместе со знахаркой.

А лодка и вправду катила как по маслу – легко и уверенно. Ненарушенный снежный покров не задерживал её движения. Захарья поначалу негромко взвизгивала на едва ощутимых кочках. Зато Митроха! Словно всю жизнь только и делал, что на эдаком чуде раскатывал: в полный голос горланил песняка и время от времени довольно похохатывал. Раз, два – и от родного села остались только кривые дымы из труб. Но и они быстро смешались с хмурым небом, полностью растворившись в нём.

Ветер дул именно в ту строну, куда надо было Митрохе с Захарьей. Поэтому им не приходилось сильно напрягаться. Разве что гребунками чуть-чуть подправить направление. И они во все глаза смотрели на пролетающую мимо них красоту. В зимнюю пору этого добра хоть ложкой ешь. А попутный ветер разочек добавил радости: поднапрягшись, дунул так, что смог разорвать завесу туч, дав возможность солнышку хоть одним глазком гля́нуть на чудо – лодку-снегоходку. И тут же мир просто взорвался сияющими брызгами, ослепив седоков. Но сил ветра хватило ненадолго, и тучи задёрнули не ко времени раздвинутую занавесь. Солнце исчезло, пропало сияние, но осталось ощущение праздника.

Так благополучно минули поля и луга, домчались до леса. А тут уж порадовались, что лодка маленькая, полозья широкие, гребунки короткие да зацепистые. Потому что пошли то спуски, то подъёмы, а ветер стал не ветром, а сквозняком в прогале меж деревьев. Под конец аж взопрели, шутка ли – путь-дорога пошла только в гору. Хоть и не особо крут уклон, но ощутим.

– Всё! Дале либо докричимся, либо дотопаем на своих двоих,– бросил гребунки Митроха.

Мокрая, как мышь, Захарья вздохнула с облегчением. Лодку привязали к ближнему дереву – мало ли? И стали то поочерёдно, то в две глотки звать кентавров. Наконец, устали и сели обратно.

Стало тихо-тихо. Приваленные снегом деревья и кустарники посогнулись, попритихли. Вместо трав, ушедших под снег, не оставив и следа,– белая гладь. Куда-то запропастились неугомонные пичуги.

– Митрош, может, уже пойдём? Чего ждать-то?

– Погоди малость. А вдруг они в пути? Придут, а нас и нетути. Пока то, пока сё…

–Таперича мы, ли чо ли?– раздались сразу два голоска где-то в ногах.

Прыг, скок, и вот они – лесовики собственной персоной. Уселись на борт лодочки, свесив ножки.

– А вас откуда холера принесла? – ахнул Митроха, а Захарья безмолвно взмахнула руками: посередь зимы лесовики блуждают, где ни попадя. Удивительно не то, что они увидели лесовиков (кто их не видел?), а то, что они надумали вмешаться не в свои дела.

– Чего, кот-то ваш не поведал?– вытаращили лесовики лупатые, как у лягушат, глазёнки.

– Тю-ю! – отмахнулся Митроха,– это вы его язык понимаете, мы всё больше по догадке. А как догадаешься, чего там кот намяучивает, не знаючи?

– Ох-хо-хо, и что вы, люди, за живность такая? Где надо – не могёте, где не надо – суётесь! У кентавров беда! – последние слова они прокричали Митрохе с Захарьей, как глухим.

– Нет, ну это-то мы поняли, иначе чего бы сюды тащились? Приключилось-то с ними чего?

– С брюхами маются, бедные-е,– запричитали лесовики,– какой день ни емши, ни пимши, сами не управятся, а и помочь некому-у-у!

Митроха тряхнул лодку, прервав их завывания. Те замолкли, но не надолго.

– Помогать-то идёте? – и жёлтые глазёнки выжидающе уставились на Митроху, как вроде на главного.

– Затем и явились. Только куда идти-то? С осени не были туточки, а уж в гостях и подавно не бывали. А как вас-то угораздило в это вляпаться? Вроде как дремать должны об эту пору.

– Так ить присматривать вызвались за ними. А то ж бегают, резвятся, радуются как дитяти, а зима-то шутки шутить не умеет! Вот с брюхами-то и маются…

– Да про брюхи вы уже говорили! – посуровел Митроха,– все они, что ли, маются?

– Не-е, мы тут покумекали, ровно пополам.

Захарья, уже начав догадываться, что к чему, выпросталась из лодки, вытянув снегоступы. Пару протянула Митрохе, пару себе.

– Ну, вы,– скомандовала, – заботники! Дорогу-то, чай, не забыли? Ведите, а то мало ли…

Митроха хотел усадить обоих лесовиков на плечи, но те воспротивились. Тогда Митроха похватал их и усадил насильно.

– А ну, не балу́й! По таким снегам и так будем добираться не знамо сколько, а с вашими ручками-ножками и того дольше!

Наконец, прихватив всё необходимое, компания отправилась непрошеными гостями к кентаврам.

Часть 12

ГЛАВА 19

Этакого чуда Митроха отродясь не видывал. В самой глухой части соснового бора, там, где стройные ряды сосен сменялись дремучим лесом, где эхо, пробежавшись многажды туда-сюда и, устав, замирало в лохматой глухомани, возвышалось строение, похожее на медвежью берлогу. Только размерчик его был, прямо сказать, необъятный, а выдранные с корнями деревья были уложены вразнобой, перемежаясь с тонкими стволами кустарников.

“Это правильно,– заметил про себя Митроха,– так легче щели затыкать, чтоб устроить преграду холоду, да и снежок забьёт то, что останется. Вот тебе и дом на зиму. А весной-то худовато будет, как всё таять зачнёт. Однако ж, где дым от печи? Али перемёрли все?” Озноб прошёл по всему телу. Как-то привык он к этим гигантам. Да и вреда от них не было, одна польза.

Лесовики притихли у него на плечах, тоже прислушиваясь к тому, что происходило внутри. А оттуда раздавался мерный стук, как будто кто по столу пальцами наяривал, только погромче. Этот стук перемежался стонами. Митроха стоял, замерев. Хотя, по мнению Захарьи, нужно было действовать. И она решила взять всё в свои руки.

– А ну-ка, добры молодцы, – толкнула в бока лесовиков,– дуйте, упредите хозяев, мол, гости явились. А то незваными как-то неловко, с непонятку пришибут ещё: силушки-то у них не занимать!

Лесовики белками сиганули в снег, тут же потонув в нём. Ан нет! Вон, видно, под снегом как кроты под землёй передвигаются. Нашли малую дырочку и юрк туда, только розовые пятки мелькнули в воздухе. Митроха с Захарьей переглянулись, но сказать ничего не успели: скреплённые между собой несколько лесин сдвинулись в сторону, выпустив на белый свет Кара. Лесовики, как перед этим у Митрохи, теперь, едва заметные, сидели на плечах у него.

– А-а,– пробасил Кар,– старые знакомцы! По добру ли пришли?

– Так ить…,– невразумительно забубнил Митроха.

Захарья выступила вперёд, слегка его подвинув.

–Здрав будь, Кар! Дошёл до нас слух, что беда у вас приключилася. Верно ли?

Тот оглянулся назад, потом протопал поближе и наклонился. Большое его лицо выдавало озабоченность.

– Не знаю, что и делать. Нашим половинкам срок пришёл потомство на свет народить. Да что-то у них не получается. Уж сколько времени маются. А тут ещё ваши хвалёные холода, будь они неладны! Лишний раз наружу не выйти – сразу весь холод внутри.

Захарья в свою очередь придвинулась к кентавру, серьёзно глядя в его глаза.

– А давай-ка я гляну. Слышал, поди, что знахарка я. Может, вместях и справимся. Да и Митроха вон, тоже не лыком шит, головушка варит, что тот волшебный котелок.

Что делать? Кар с сомнением глянул на неё.

– Уж больно вы малы росточком. Получится ли?

– А ты не на рост гляди, а на знания да на умения! А там потихоньку управимся,– и она лукаво ему подмигнула.

– Ну, коли так…,– он обернулся, подав какой-то знак, затем усадил их одного за другим себе на спину вместе со снегоступами и зашёл за отодвинувшиеся лесины, которые тут же стали на место.

Внутри было хоть и холодно, но сухо. Да и холод не такой, чтобы очень. В самой серёдке так и вовсе стояла теплынь. На большой высоте по стенам были закреплены факелы, освещая всё внутри. На огромной куче сена маялись жёны кентавров: огромные животы колыхались в такт движению плодов, вспучиваясь то там, то сям и выдавливая у бедняжек глухие утробные стоны… По очереди подойдя к каждой и внимательно осмотрев, Захарья нахмурилась.

– Скажи-ка мне, Кар, вы с дитёнками чего делаете, как народятся?

– Как это ”чего делаете”? – не понял тот.

– Ну, мы сво их обмываем и вытираем досуха, собаки с кошками облизывают, а у вас как?

– Да как? Верхнюю половину обмываем травяными настоями, остальное обтираем мягкими травами…. Вроде бы, всё.

– Ну, это всё упрощает… Хорошо. Отодвиньтесь-ка все подале! Мне нужен свет! Травяной настой заварили?

– Свет есть, – несколько кентавров взяли в руки по факелу и выстроились вокруг лежанки,– а настой вон, в стороне.

–Тёплый?

– Был горячий,– Кар потрогал огромный глиняный горшок,– теперь тёплый.

– Ладно. Травы для обтирки?

– Вот они! – перед знахаркой опустился большущий мешок.

Она сунула руку в него и достала комок льняной кудели. Мягонькая… Тихонько вздохнула,кивнула Митрохе: полей на руки! Ополоснула руки поданным травяным настоем.

Первой была Арника. Ей приходилось хуже всего. Роды и так-то дело нелёгкое, но с её животом творилось что-то странное. В него будто занесло огромную стрекозу. И вот эта “стрекоза” мечется в замкнутом пространстве, не в силах найти выход и вырваться на свободу. Арника разметалась на сене, то подтягивая ноги к животу, то выпрямляя их, словно потягиваясь. Но при этом она глухо стонала и мотала головой. Руки без толку гладили живот, не принося облегчения…

– Как звать-то страдалицу? – обернулась Захарья к Кару.

– Арника, жена моя, – сжал зубы Кар,– в первый раз она…

Захарья кинула быстрый вопросительный взгляд на Митроху. Тот едва заметно кивнул.

– Ну так вот с неё и начнём. Детки ваши обычно как рождаются? Головкой вперёд али попкой?

– Головкой вместе с передними ногами.

– Ага… Митроха, двигай сюды, будешь навроде помощницы.

* * *

До того момента, как на белый свет наконец появился малыш, прошло достаточно много времени. Утирая пот, Захарья улыбнулась: это ж надо – вроде, недавно приняла дитёнка у банников, теперь вот у кентавров. Кто будет следующий? Малыш же, едва успев народиться и “продрать” глазёнки, ужепытался подняться на ножки. Но живот Арники стал лишь немного меньше, а потому, кивнув Кару, чтоб обтёр да умыл дитё, снова занялась его женой. Она вся была в испарине, не в силах в одиночку справиться с собственными родами. Наконец показался второй малыш. Однако внешность его отличалась от той, что была у кентавров. Туловище, ничего не скажешь – один в один. Но верхняя часть, та, которая у кентавров человечья, была вовсе не такой, а как у обычных животных: шея, голова, два уха.…На бычка похож. Но и это же ребёнок, к тому же новорожденный, а потому он отправился к первому.

– Что это? – у Кара рот открылся в изумлении,– у нас такого сроду не бывало!

Но Захарье было не до того. Нужно привести в порядок Арнику и перейти к другим мученицам. А потому она шикнула на Кара, мол, потом разбираться будем, и погрузилась в нелёгкую работу…

Знахарка ужи забыла, когда в последний раз так уставала. Всё тело болело, руки уже сейчас покрылись синяками, а что будет завтра? Ужас! Зато все живы-здоровы: и мамки, и детки. Как же вовремя они с Митрохой сюда добрались!

Она отвалилась на охапку сена, которую по-быстрому сгрёб для неё Митроха, благодарно ему улыбнулась и неожиданно для себя заснула. И всё же успела отметить, что у жёнок-то кентавровских почти у всех народилась двойня, из которой один дитёнок непременно схожий с бычком.

В какой-то момент ей почудилось, что кто-то звал её. Но не было сил открыть глаза. И если бы кто спросил, как она очутилась в лодке, как добрались до дому, как очутилась на своей кровати в обнимку с Лаской – Захарья ни за что бы не ответила, потому что ничего этого она не слышала и не видела. Спала, как убитая.

Солнце светило в полную силу, когда Захарья, наконец, смогла открыть глаза. Ласка мирно похрапывала у неё на груди, а под боком пристроился последний котёнок из помёта. Правда, на котёнка он теперь был мало похож. Скорее, здоровенный лохматый котяра, что не мешало ему до сих пор тянуть молоко с Ласки. Он и теперь понюхал воздух и потянулся к пузу матери. Но той уже надоел этот нахлебник, поэтому кошка, как и не спала вовсе, метнулась в сторону лаза. Кот вздохнул. Он намеревался снова улечься, но Захарья ахнула и быстро поднялась. Хозяйство-то не кормлено!

Она быстренько умылась, окончательно стряхивая с себя сон-дремоту, накинула на голову платок, на плечи полушубок и вышла на белый свет. Солнце просто ослепило её. Всё вокруг сияло и искрилось, а вот мороз стал сильнее, злее. Он тут же впился в незащищённые места Захарьи: руки, щёки, нос. Пришлось ей рысью мчаться к стайке. Странное дело – живность сладко дремала, явно сытая и довольная жизнью. Захарья принюхалась. В воздухе смешались запахи свежего сена, запаренного зерна и молока. Подстилки заменены, кормушки ещё не полностью опорожнены, а на лавке стояла корзинка, полная яиц. Вот чудеса! И кто ж расстарался так?

Прямо у неё над ухом раздался громкий, протяжный зевок. Захарья обернулась.

Рядом стоял банник, почёсывая лохматый бок.

– Митроха был тут. Сам работал и меня притянул. Убедил, что надобна помощь. Помог. Всё, пошёл, – и исчез.

В стайке было тепло и уютно. Солнце и сюда протянуло свои лучи, и потревоженные пылинки вразнобой плясали на них, притягивая к себе взгляд. Знахарка уже хотела присесть на лавку, но снаружи донёсся стук щеколды. Кого там ещё несёт?

У порога дома стояла знакомая баба, оббивая снег с валенок. Щёки бабы на морозе разрумянились, крупные губы чуть разошлись, выпуская облачка пара, как в бане.

– Захарья, спасай! Дочка никак не разродится! Уж сколь времени мается, бедная…

Она протянула корзину, полную снеди. Но, к её удивлению, Захарья замахала руками.

– Убери, своего добра хватает. Лучше забери себе вон этого охламона!– Ласкин сынок сидел на тропинке, довольно жмурясь, как вроде и нет мороза,– матери все титьки оттянул, скоро по земле их будет волочить!

– Так он взрослый!– ахнула баба,– слушаться не будет.

– Да какой там взрослый! Подросток. И к порядку приучен. С диким котом моя красавица обгулялась, вот и вышли все такие, в два раза больше матери. Да ты не сомневайся! Митроха вон говорит, такие коты навроде собаки избу охраняют. У него самого такой живёт, братец этого.

– Это что с Егоркой неразлучен? Тогда давай. Пойдёт ли? – засомневалась.

Захарьяподхватила и не думавшего сопротивляться кота, протянула просительнице.

– Ещё спасибо скажешь. И имечко сами придумаете, пока-то он безымянный.

Баба подхватила подарок. Кот обнюхал её, глянул в глаза, тут же удобно улёгся на вороте шубейки и довольно заурчал.

– Видала? Сразу понял.… Ты не сильно подмёрзла? Тогда чудочек подожди, соберу чего надо, да и пойдём, посмотрим дочку.

Девка была плоха. Что там у неё творилось в животе – страшно было подумать: его распёрло так, что казалось, ещё чуть-чуть, и он лопнет.

– Вода готова?

–Так второй день уж не снимаем с огня.

Захарья осмотрела страдалицу и снова к бабе.

– Люльку одну приготовила?

– Как и все.

-–Придётся ещё одну готовить, дитёнок не один, а два, потому и мается дочка.

Девка громко застонала, жуя и без того в кровь изжёванные губы.

– Ничего, девонька, сейчас мы с твоей маманькой тебе поможем. Я всё приготовлю, а ты старайся дышать ровно. Денёк-то, видала нынче какой? Морозный, звонкий, солнечный! У маманьки твоей щёки раскраснелись, точно яблоки, хоть ешь их…

Не до того было девке, однако ровное, успокаивающее бормотание знахарки делало своё дело. Немного отпустила рвущая боль в животе, стало ровнее дыхание… Руки знахарки, как и её голос, всё кружили, оглаживая живот девки, приводя её к тому настрою, что должен помочь, наконец, разродиться…

… Да, ребёнок был не один, как и говорила знахарка. Первым с великими мучениями народился мальчишка. И он сразу же заорал благим матом, не пришлось и шлёпать. Захарья только успела его привести в порядок, как снова начались схватки, и на свет народилась крепкая девчушка. И ей уделила должное внимание знахарка. Она уж хотела было заняться роженицей, но у той в третий раз начались схватки. Захарья кинула взгляд на мать девки. Та с усердием пеленала младенцев, потихоньку что-то приговаривая и ласково улыбаясь. И только она уложила их рядком, как в избе раздался третий младенческий крик.

Малыш шёл попкой вперёд, потому немного подзадержался. Но закричал он ничуть не тише, чем его брат с сестрой, хоть и былпомельче. И это оказался ещё один мальчик.

–Так это что, тройня, что ли?– ахнула баба.

– И такое бывает, – ухмыльнулась Захарья,– зато глянь, какие крепыши! А горластые-то! Только б молока матери хватило.

– Да этого добра у нас по родове всегда хватало с избытком,– осевшим голосом молвила баба.

Захарьятеперь уже вплотную занялась бывшей девкой, а теперь уже бабой. Та потихоньку начала приходить в себя. К тому времени, как всё закончилось, тихонько скрипнула дверь, и в неё бочком-бочком втиснулся молодой здоровый мужик.

– Жива ли, мама?

– Жива, жива! – отозвалась Захарья, – принимай вон отряд!

– Какой ещё отряд? – не понял мужик.

– Так обыкновенный, в количестве трёх новорожденных.

И тут ребятишки, как сговорились, завопили в три глотки. Мужик так и сел.

Захарья с хозяйкой быстро утихомирили малышей, а тот так и сидел, позабыв раздеться.

– И чего теперь делать? – потерянно брякнул он, когда в доме стало тихо.

– Как это “чего”? Деток ро́стить. Видал, красавцы какие? Дай чуть подрасти, такие помощники будут, ого-го! А пока немного помочь жене придётся. Тройня – это тебе не дули крутить. Так что привыкай, батянька!

На обратном пути Захарья всё думала, что такое происходит вокруг? Это ж столько необычностей да в такое короткое время! Неспроста! И тройня эта.… Так-то роды в зимнее время для их села – обычное дело. Но тройни сроду не бывало, сколь себя помнит. Двойняшки и то редкость, в кои веки раз.

Во дворе в тени у стены её ожидал банник. Кто не знает, так и не понял бы: ну, раскосматилась пакля меж брёвен. Но Захарья – ушки на макушке. Враз его приметила.

– Теперь-то чего приключилось?

– Ничаво! Велено присматривать за тобой, вот и присматриваю.

И исчез. Вот же тоже мне! Хоть чуть бы поболе объяснил: кем велено, по какой надобности? Хоть и холодина была на улице, Захарья не удержалась – присела на скамью у порога. Хорошо! Немного посидела и только когда собралась войти в избу, углядела круглые большущие следы, коими был истоптан весь двор. И что ей глаза застило, если сразу их не приметила? Больше всего следов было ближе к двери. А на самой двери висела сума из грубой холстины. Ясно – дар! Видать, наведывался кто-то из кентавров, пока её не было. Знахарка вышла за ограду, огляделась по сторонам. Никого. Она сняла с дверной ручки суму. Тяжёленька…. Войдя в избу, не стала сразу заглядывать в суму, решила немного потянуть время, чтобы, не спеша, отогревшись, посмотреть, чем же её одарили.

Захарья поставила самовар, и пока тот поспевал, набрала в грудь воздуха и засунула руку в суму. Сверху лежало что-то мягкое. Она потянула и ахнула: в руках у неё оказалась легчайшая душегрейка из собольих шкурок. Вот где красота-то! И когда только кентавры научились так мастерски выделывать шкурки, да ещё и шить из них такую красоту? Не удержалась Захарья, примерила обновку. Это ж надо – ну вот точь-в-точь по ней скроена! Порадовавшись да полюбовавшись, сняла душегрейку и, боясь на неё дохнуть, разложила на кровати. Ниже лежал мешочек с кедровыми орехами. Крупные, один к одному. Где-то ведь раздобыли. Поблизости кое-где кедры попадаются, но чтоб с такими крупными орехами…. Захарья покачала головой, решив, что стоит попробовать посадить у дома горсточку. А вдруг да прорастут? Тогда, как подрастут, можно в ближний лес пересадить ребятишкам на радость.

Но то, что лежало в самом низу сумы, в своём отдельном мешочке, просто обездвижило знахарку: целая россыпь невиданных камушков-самоцветов. Захарья высыпала их на стол и замерла, глядя на то, как в свете солнца разноцветные камни переливаются всеми цветами радуги.

– Ох ты ж, горюшко,– зашептала, едва шевеля губами,– да я разве за богачество это помогала?

А сил не было оторвать взгляд от самоцветов. Ласка, как всегда явившись неслышно, скакнула на подоконник, на своё любимое место. И оттуда, жмурясь, рассматривала сияющую невидаль. Захарья только тогда нашла в себе силы оторваться от этакой красоты, когда солнце как-то вдруг растеряло свою яркость. Оказывается, это банники выстроились за окном, с восторгом глядя на камушки. И когда Захарья сгребла самоцветы обратно в мешочек, бормотнув, что, мол, надобно вернуть, вдруг замотали косматыми головами.

– Чего? – не поняла.

– Благодарность,– глухо раздалось из-за прозрачных леденцов,– обидишь.

И вот уж их снова нет. Ладно. Разве что прибрать покуда в укромное местечко. А там видно будет.

Часть 13

ГЛАВА 20

В последнее время не происходило ровным счётом ничегошеньки, так что Егорка даже заскучал. На улице долго не пробудешь – такие жали морозы. Окна напрочь замёрзли, покрывшись замысловатым узорочьем, в котором, если присмотреться, можно увидеть сказку. Но Егорка придумал: и сказку смотрел, и протаял тыльной стороной сжатой ладошки пятачок, чтобы первым узнавать о новостях.

Вот лисичка-сестричка в заюшкином домике, вот девица-краса в кружевной накидке… О, а куда это Тишка побежал? А-а, по нужде… Сорока пролетела, что-то протрещав… И как она может по такому холоду летать и не мёрзнуть? Соседка с вёдрами на коромысле прошла. Видать, свой колодец замёрз, пришлось у людей просить. Вёдра полнёхонькие, но ни капли через край не выплюхивается, только солнышко на мелкой ряби играет. У Егорки тоже есть коромысло. Он долго клянчил у деда его сделать, казалось, так таскать воду легко и просто. Но нет: управляться с коромыслом целая наука, и Егорка никак не приловчится носить вёдра на нём, а воды не пролить. Потому по зиме маманька не даёт ему таскать полные вёдра: больше на себя выльет, а там и до простуды недалеко. Ничего! Всё равно он научится! Зато уж двор от снега они с дедом на равных чистят! Только снег столбом!

Тишка вернулся довольнёхонький, весь в снегу. И пахнет от него зимой. Прыг к Егорке на колени и сразу заурчал. Снежинки тут же стали таять, покрывая Тишкину шубу искрящимися на солнце капельками воды.

Об окно что-то ударилось и с шорохом сползло по леденцам, оставляя за собой рваный алый след и окрашивая капельки воды на кошачьей шерсти в красное. Тишка взвился вверх, стряхивая с себя капли. Егорка – следом за ним, натягивая на себя шубейку и валенки. Тут уж не до шапки с варежками!

У окна вся в крови лежала та самая сорока, что совсем недавно пролетала мимо Егоркиного дома. Она была едва жива. Длинный острый клюв то открывался, то закрывался, как будто птица о чём-то пыталась рассказать. Егорка хотел взять её на руки, чтобы отнести к деду. Но сорока громко застонала, прямо как человек и застыла. Рядом кто-то громко фыркнул. Егорка скосил глаза: Тишка, оказывается, всё это время был рядом и просто дал о себе знать. Егорка снова посмотрел на сороку. Она была мертва.

– Деда!

На двор сразу выскочили и мать, и отец, и дед, ожидая увидеть нечто страшное, потому что таким голосом Егорка никогда ещё не кричал. Отец подхватил голосящего сына на руки и понёс в дом, крепко к себе прижимая. Дед поднял птицу, покачал головой и унёс в мастерскую. Анюта вздохнула и стала убирать птичью кровь, стараясь не оставить ни капли. Это что ж за напасти посыпались на их головы? Не одно, так другое. Она уже собралась уходить в дом, но, глянув на окно, всплеснула руками. Слишком много крови. Разве в птице, пусть даже и такой крупной, как сорока, может быть её столько? С окна её пришлось отскребать ножом. Анюта аж взопрела, стараясь не оставить ни капли. Но, всё-таки, что могло так изувечить птицу?

Закончив убирать багровые капли и разводы, Анюта хотела пойти в избу. Но передумала и пошла к свёкру в мастерскую. Тот даже не оглянулся на входящего: и так знал, кто пришёл. Сорока лежала у него на верстаке, распахнув крылья, как в полёте. Он успел тщательно вытереть кровь, и потому перья лишь слегка отливали красным.

Анюта встала с ним рядом.

– Тять, как думаешь, кто мог такое сотворить с несчастной птицей?

– Не поверишь: ума не приложу. За кажного из наших головой ручаюсь – ни в жизнь бы этого не содеяли. О пришлых, сама знаешь, уж сколь годков не слышно. Кентавры? Опять-таки, голову даю на отсечение, что не могли. С оборотнями, кажись, разобрались…

Он от беспокойства начал теребить бороду. Потом вдруг засуетился, оставив бороду в покое.

– Ты, Нюта, давай-ка иди домой, а я немного покумекаю тут.

– А чего Егорке-то сказать?

– Егорке? А так и скажи: как дед вернётся, разберётесь. А теперь иди, иди, не мешай думать…

Анюта пожала плечами. Если свёкру чего взбрело в голову, считай, что на какое-то время человек потерян. Но только она за порог, Митроха прикрыл распластанное тело сороки рядниной и, дождавшись, когда хлопнет дверь в избу, выскочил из мастерской – и к Захарье.

Знахарка, точно пава, выхаживала по своей кухне, снова надев душегрейку и оглаживая нежный мех, не в силах от него оторваться. Скрипнула дверь – на пороге Митроха. Сколь ни привычна была Захарья во всех своих изменениях, но тут Митроха оторопел: хороша! Захарья же вдруг засмущалась, начала стягивать душегрейку, но Митроха не дал, махнув рукой, мол, не снимай, дай полюбоваться всласть. Он даже на какое-то время забыл, зачем пришёл. Хозяйка ещё чуть потопталась и всё же сняла подарок.

– Опять напасть какая-то приключилась?

Митроха перевёл дух и тут же нахмурился. Рассказ о сороке не занял много времени.

– И вот я думаю, может, твоя светлая головушка сообразит, кто может такие страсти творить?

Но и Захарья ничего не могла вспомнить.

– А давай-ка с банниками посоветуюсь. Глядишь, подскажут чего ни то. Тут посидишь, али со мной пойдёшь?

– Идти, так вместях. Чего ты не поймёшь, так, может, я соображу.

Баня выстылатак, что в ней было едва ли не холоднее, чем на улице. Знахарка быстренько растопила печь, дождалась, когда чуть потеплеет и стала звать банников. Ох, как не хотели те являться пред её светлые очи! Но Захарья их перехитрила: будто ненароком надоила у недовольной козы в чеплашку немножко молока, так, больше для запаха, и поставила на скамью. А ещё попросила Митроху отвернуться. Тот сопротивляться не стал: банники они такие, коли что не по ним, то всё, хана! Ни за что не появятся, зови – не зови. Кое-как выманила их Захарья.

– Чего?– буркнул глава банницкого семейства, не сводя недовольного взгляда со спины Митрохи.

Банница же, подставив лохматую бочину к печному теплу, наслаждалась тёпленьким молоком. Знахарка хмыкнула довольно, подробно обсказала банникам всё, как есть, про сороку и замолчала. И тут банники её удивили. Они замерли, вытаращив глаза и не издавая ни звука, точно языки проглотили.

– Эй, народ, вы чего? – забеспокоилась Захарья, – может, водички? Ась?

Митроха выскочил наружу, нахватал снега, сколь уместилось в охапке, и – обратно.Кидь снег в банницкие личины, благо, что они рядом друг с другом стояли. Те ахнули и, громко фыркая, стали избавляться от холодных комьев, пока те не растаяли. И то: с мокрой шерстью-то не особо приятно. Пока приводили себя в порядок, чуток охолонули.

– Кажись, снежные ратники припожаловали…

Захарья переглянулась с Митрохой.

– Сроду не слыхала о такой напасти.

– Так им-то, снежным ратникам, годков поболе, чем нам вон с бабой вместе взятым. А ваших, человечьих летов не знамо как и сосчитать.

– А неча их и считать,– фыркнул Митроха,– расскажите лучше, что да как, чего им запонадобилось, да как с имя́ совладать. Эвон как мальчонку напугали, так и дал бы по бо́шкам бестолковым.

Банники то ли захихикали, то ли завсхлипывали: поди разбери.

– Гроза да на ночь! То ж слуги Зимника! Будьте рады, что упредили…

– От чего упредили-то? Да и кто так упреждает? На мальцов страх нагонять?

– Так само действенно! Люди всю дорогу сумлеваются. А тут не сумлеваться надобно, а готовиться к самой суровой стуже.

Митроха прищурился.

– А приметы иное бают!

– Вот и есть самая глупость. Идём, баба. Наше дело – сторона. Спросили – сказали.

И как их и не было.

– Чего делать-то?– прошептала Захарья, точно кто их мог услышать,– банники врать не будут.

– Да понял я. О другом думки. Нам-то в избах чего сделается? Поплотнее протопим, и все дела. А вот кентаврам каково будет?

– Ох ты ж… Я о них и не подумала. Надо сход собирать, глядишь, все вместе чего и решим. Только пока всех обежишь, а время не терпит.

– Так чего и обегать-то? Било-то на что? В него и жахнем, да подольше, да погромче.

Так и сделали. Короткое время спустя люди покинули избы и собрались на занесённой снегом сельской площади, невзирая на уже немного усилившийся мороз. Кумекали недолго, да и недосуг было распотягивать. И немного погодя в сторону кентаврового зимовья отправились подводы, гружёные камнями и глиной, в сопровождении нескольких крепких мужиков, один из которых был местный печник. Ну и куда ж без старого Митрохи! Соколом глядел вдаль с передка первой подводы. В этот раз было не до шуток-прибауток. Дело серьёзное впереди, на кону спасение жизней.

Пока дотащились до места, мороз ещё приударил. Ну, привычные к таким зимним каверзам мужики только покряхтывали. Да и белый день на дворе, а днём, как известно, морозец, не мороз. Это ночью он давит в полную силу, не встречая на пути никаких преград.

ГЛАВА 21

В этот раз кентавры их ждали, будто кто предупредил. Топтались у своих “хором”, глядя на подъезжающие подводы, потирая огромные ладони и кутаясь в дарёные одёжи.

– Беда какая, что со скарбом прибыли? – не стали они ни здороваться, ни дожидаться, пока мужики “подгребут” поближе по глубокому снегу. Гаркнули так, что с сосен посыпались комья снега.

Мужики тоже не стали заморачиваться с приветствием: время дорого. Сразу взяли быка за рога, объяснив что к чему.Кентавры не на шутку обеспокоились.

– Куда ж ещё холоднее? И так уж невмоготу: лишний раз наружу выходить – холод впускать, а не выйти нельзя, так уж мы устроены, что живём в движении, без него худо. Да и о пропитании надобно заботиться…

Митроха махнул рукой, останавливая поток слов.

– Вот мы и прибыли на подмогу. И даже не думайте супротивничать, зимушка-зима до шуток жадна́, приголубит так, что лишь по весне оттаешь.

Дотемна не успели управиться. Пришлось и ночь захватить. Хорошо, быкам корм прихватили. Быки-то у них лохматущие, не так страшен им мороз, как бескормица. Зато печь поднялась большая, ладная. Не столько для готовки, сколько для тепла. Хотя плиту тоже предусмотрели.

Едва забрезжил рассвет, печник Евсеич, что-то бормотнув себе в седую косматую бороду,поднёс зажженную лучину к приготовленным поленьям. Язычки огня, точно играя на дудке, пробежались горячими пальцамипо клочкам бересты и соломы, втягивая их в огненную песню. Те дружно и радостно занялись, передав своё настроение сначала кучке наструганных лучин, а потом уж и поленьям. И почти тут же в печке загудело ровно и уверенно, а дым, чуть крутнувшись, отправился наверх, в трубу, что от него и требовалось.

Кентавры были хоть и не робкого десятка, однако же с такой невидалью ещё не сталкивались. Поначалу жались по сторонам, подальше от печки, вздрагивая в те моменты, когда нечаянно прикасались открытым телом к настывшим стенам. Зато потом, попривыкнув к печному гуду, а более того – почуяв тепло от мастерски сложенной печи, расслабились и потянулись к ней, переглядываясь и не веря тому, что теперь не придётся мёрзнуть.

– Ничаво! – довольно хмыкнул Евсеич, – жить захочешь – не помрёшь!

А потом посерьёзнел и обсказал кентаврам, как следить за печью, да чего опасаться, чтоб не случилось беды.

Обратная дорога, хоть и “обласканная” всё крепчавшим морозом, была радостной. Это ж такое доброе дело сделали! И даже бессонная ночь не смогла испортить чувство праздника. А когда оглянулись иувидели дым из только что сложенной печи, улыбки расплылись на бородатых лицах.

Быки уверенно тянули сани. И было просто замечательно, что у них шерсти как на том косолапом. Все в инее после ночи, как снеговики. Из ноздрей пар! Однако лучше, всё-таки, в такую пору стоять в стойле, где корм, где защита от ветра и мороза, где добрые руки хозяев. И потому они дружно рысили по ими же проложенной дороге, сфыркивая намерзающий на лохматые морды иней.

Под конец мороз их донял. Хорошо, что уже въехали в село. Стало просто невозможно дышать. Хрипели торопившиеся по мере своих сил быки. А там уже их встречают, будто и не уходили с этого места за всю ночь. Быстренько определили быков в стойло, а мужиков – в натопившуюся, прогретую до невозможности Мит-рохину баню. Известное дело: лучше Митрохиной ищи – не найдёшь. Всё в ней продумано до мелочей. Ещё бы! Своими рученьками придумана да исделана, разве что только сруб собрать призывал помощников. А так, пока всё не отделал, никого боле не запускал.

Парились-хлестались до седьмого пота, холод никак не хотел покидать иззябшие тела. Но нет, шалишь! По паре-то веников на брата точно извели, однако изгнали незваного гостя. Поначалу и квас в глотку не лез. Зато потом! Предбанник-то у Митрохи тоже знатный! И места всем хватило, и тепла ровно столько, сколько надобно, чтоб охолонуть. Так мужики и квас выпили, и чудок брагой его приголубили. И только тогда выдохнули облегчённо, откинувшись на широких лавках.

Как только угомонились, расслабились, стало слышно, как в срубе то тише, то громче трещат брёвна. То по одному, а то сразу кучно. Евсеич – знаток примет и случаев, забеспокоился, поднял голову.

– Ужели и вправду сам Зимник припожаловал?

– Так ить банники сроду не брехали, – лениво отозвался Митроха, разморённый жаром хорошо протопленной бани.

– Мужики, а мы ж молодцы! Получается, что мы спасли кентавров?

Сразу куда-то и расслабленность пропала. Не сговариваясь, мужики поднялись, засобирались. В такую пору лучше находиться дома, с семьёй. Мало ли что…

Дружно вышли из бани, а тут она – Барыня Стужа.Обняла да приласкала так, что не вздохнуть. Ох и припустили мужики по своим домам, едва кивнув друг другу! Не до долгих прощаний.

Егорка все глаза проглядел в ожидании деда. И вот он, наконец-то: румяный то ли после бани, то ли после холода. А глаза сияют, улыбка до ушей. Хвать Егорку и давай тискать да к потолку подбрасывать! Хорошо, что потолок высокий, есть куда лететь. И Тишка тут как тут! Скачет, пытается дотянуться до Егорки! Но дед – хитрец, закутал внука в доху, упрятал от кошачьих глаз. Тишка мякнул и, дёрнув хвостом, забрался под печь. Хотел разобидеться и до ночи не вылезать, но домовой подвинул к нему мисочку со сметаной.

– На-кось вот, полакомься. Только хозяйка сунула.

– Так сам и ел бы,– буркнул кот, ещё не передумав обижаться на Егорку с дедом.

– Ишь, Федул – губы надул! Губа толста – кишка пуста. Я-то сыт по горло, хозя-ева не дадут с голоду сдохнуть. А тебе самое то́ от плохих мыслей. Давай-давай, лопай! Да не оговаривайся, мал ещё со старшими спорить!

Тишка ещё повыкобенивался для пущей важности, да и поддался на уговоры. Ну, Агапит – калач тёртый, и не таких видали. Сделал вид, что не при делах, занялся отложенным было в сторону недоплетённым лаптем, время от времени поглядывая на кота.

В ожидании свёкра Анюта собрала на стол, Мирон достал с погреба квашеной капусты и солёных грибочков. И теперь Анюта только горячее добавила.

– Мужики, айда за стол, стынет всё!

За едой Митроха и обсказал, как съездили, чего делали, чего видали. Но Егорке всё было мало, и он без конца переспрашивал деда обо всём, что придёт в голову, пока тот, сдаваясь, не поднял вверх руки.

– Всё, Егорушка! Боле нечего рассказывать,– и хвать в охапку только выбравшегося из подпечья Тишку, – а пойду-ка я, детоньки, прикорну чуточку.

Никто и пикнуть не успел, как Митроха забрался на своё место и почти тут же запохрапывал. Егорка потихоньку подкрался к деду, хоть мать и погрозила пальцем. Надо же вывести хитреца на чистую воду: ну не может человек так быстро засыпать. Ан нет! Дед и вправду спал. Кот тоже, довольнёхонький, подрёмывал, растянувшись на дедовой груди. А Егорка уж подумал, что Тишка сильно обиделся и не скоро отойдёт. Эх! А он так хотел ещё поспрашивать. Дед ведь почти ничего не рассказал про кентаврят. В задумчивости он тоже залез на лежанку и под дедово похрапывание заснул.

Митроха немного погоди́л, дождался, когда внук засопит. Тоже, поди, переволновался. Добрая душа! Тишка поднял голову.

– Ну что,– шепнул Митроха,– идём в мастерскую?

Он стал подниматься и зацепил руку Егорки, засунутую за пазуху. Шлёп! На постель упала знакомая фигурка. Кар. Нет, всё-таки, удачно вышел. Но одно интересно. Он как бы слегка ожил. Или только так кажется? На какой-то миг Митрохе показалось, что фигурка кентавра шевельнулась, и одним глазом подмигнула. Пригляделся – вроде бы, ничего похожего. А, мало ли что почудится. Он осторожно запихнул фигурку Егорке за пазуху, слез с лежанки и, одевшись потеплее, отправился к себе в мастерскую. Тишка не отставал. Невзирая на сильную стужу, справил нужду прямо на расчищенной от снега дорожке и юрк в открытую дверь мастерской. Дверь захлопнулась.

Митроха – не велик любитель делать чучела из животины. Но что-то сподвигло его не закапывать трупик сороки, а оставить его как памятку. Неведомо, какие ещё неожиданности преподнесёт Зимник. Пускай хоть на то время, что будет “жить” чучело, люди будут помнить и о суровых зимах, и о том, что помощь не всегда приходит с той стороны, откуда ждёшь или вообще не ждёшь.

А день меж тем закончился. Как и все предыдущие. Пришлось зажечь сразу несколько лучин. Неожиданно громко “стрельнуло” бревно в срубе. Да так звонко, что Митроха вздрогнул и глянул в окно. Его сверху донизу затянуло толстым слоем льда раза в два толще, чем обычно по зиме. У кого-то глухо завыла собака, точно по покойнику.

– Да тьфу на тебя! – в сердцах ругнулся Митроха.

И так работа идёт через пень-колоду, ведь событие-то невесёлое. Тяжело вздохнув, Митроха сел на свой любимый стул и задумался. Немного погодя почувствовал тяжёлые струйки холода из-под двери. А саму дверь начало по кругу затягивать куржако́м. Митроха не поверил своим глазам. Ведь дверь-то слажена особым, известным только ему образом. И доступ холоду был перекрыт. А потом на него вдруг напала дрёма дремучая. Митрохина голова начала медленно клониться на грудь.

Холод всё увереннее протискивался в мастерскую, давя на окно и на дверь, отчего те жалобно поскрипывали и попискивали. Но хозяину было не до них, он уже почти совсем заснул, свесив с подлокотников усталые руки. Сначала холод попытался захватить в полон ноги Митрохи. Но те были надёжно упрятаны в толстые валенки, одеты в носки из собачьей шерсти и замотаны в онучи. Не враз справишься с такой крепостью. А вот голые руки – самое то, только немного поднапрячься и – ап! Но “ап!” не получился. Холод уже начал белёсым облаком подниматься вверх, к беззащитным рукам, как откуда-то вылетела настоящая бестия в виде Тишки. Кот с лёту заскочил на колени к Митрохе и стал лапами отбивать это облако. Раз! Раз! И ведь помогло! Облако растрепалось и осыпалось инеем по полу. А тут и Митроха, потревоженный скачка́ми Тишки, шевельнулся и открыл глаза.

– Тихон, ты чего тут за ска́чки затеял?

Строгий голос Митрохи не смутил кота. Он был рад-радёхонек, что хозяин проснулся. Кинулся обниматься по-своему, по-кошачьи, счастливо урчать. Ему-тохолод нипочём: шерсть лохматая, придётся постараться, чтоб заморозить.

Митроха поднялся на ноги, держа кота в охапке.

– Ладно. Чего-то сегодня не ладится. Идём домой. Чем там нас порадуют?

Приговаривая так, Митроха толкнул дверь, но та и не подумала подаваться. Он попытался ещё раз, но снова ничего не вышло. Тут уж дед всерьёз обеспокоился. Отродясь такого не бывало, чтобы дверь в мастерскую так примерзала. Спустив с рук кота, он уже со всей силы толкнул дверь. И ничего! Ну что делать? Хорошо, что инструмент весь здесь, в мастерской хранился. Однако инструмент мало чем помог. Дверные доски стали словно каменные: ломик их не брал, лишь сделал небольшие вмятинки. Топор тоже не особо отличился, всего лишь отщипнув пару-тройку мелких щепок. А потом началось светопреставление. Становилось всё холоднее и холоднее. Тот огонь, что едва теплился в печурке, будто спрятался за наросшей перед ней стенке изо льда и зябко подрагивал там, не в силах пробить этот холод. А окно-то, окно! Оно словно стало огромным ледяным пузырём невероятной толщины. Ночная тьма вливалась через этот “пузырь”, взяв в компанию стужу.

– Да-а, Тихон, ночка-то нам весёлая выпала, а, как думаешь? Даже и не знаю, придёт ли кто на помощь…

Тишка тоже заметно запереживал. Он уже успел вскарабкаться на плечи Митрохи и там подёргивал хвостом, усами, внимательно вглядывался в так хитро запертую дверь. Временами он заглядывал в глаза Митрохи, будто спрашивая чего. В другое время Митроха, может, ещё посидел, поразмышлял как выбраться из этого ледника. Но сейчас сидеть не полуится. Вариантов всего ничего: прорубить дыру в намертво пристывшей двери, разбить окно вместе с намёрзшим на него льдом, или стучать во все стены в надежде, что кто-нибудь услышит. Но тут от окна раздался треск. Это толстенный слой льда увеличился ровно вдвое.

– Эдак нас здесь как лягух вморозит. Когда ещё оттаем…. Ну, что, делать нечего: будем пробиваться. Или замёрзнем здесь к едрене фене! Ты как?

Тишка мотнул головой, мол, я-то что, тут кошачья смекалка не подмога.

– Тоды так! На пол тебя спускать не буду, уж больно холодно нынче на полу. Вон, даже валенки пристывают. А ты вцепись в доху покрепше и нишкни. Работёнка, я думаю, предстоит тяжёленькая.

Митроха, не жалеючи, лупцевал дверь топором, дубасил ломиком, подключал и долото, и гвозди с молотком, но дверь была точно заколдованная. Щепа скалывалась, конечно, но тут же затягивалась прочным льдом. Зато, как ни странно, лучины горели исправно, не сгорая, а, стало быть, не требуя замены. Митроха остановился утереть заливающий глаза пот. И только тогда заметил, что дверь не только не разбилась, но обзавелась на манер окна ледяным пузырём. Только размерами побольше. Митроха приуныл.

– Ужель так и останемся туточки на веки вечные?

Кот в ужасе уставился на него и жалобно мяукнул, как котёнок. И тогда Митроху озарило.

– Вот я старый дурак! Полная мастерская дерева, а я дурью маюсь!

В последней надежде он кинулся к печке. Уж если такой тарарам, что он устроил, никто не слышал и не пришёл на помощь, то уж теперь точно и не придёт.

Дрова в печке уже почти прогорели, и если бы он не хватился, трубу тоже затянуло бы льдом, устроив им с Тишкой могильник, ледяной гроб.

– Ничё, Тишка, выживем! Чего ж ты раньше-то не намекнул про то, что, мол, ты, Митроха, круглый дурак! Что тебе, Митроха, самое место на печке сидеть, да помалкивать! И середь лета тебе надобно в валенках ходить, раз в такую рухлядь безголовую превратился!

Огонь потихоньку набрал силу. Сначала лизнув лучины, потом занятные коряжинки. А уж когда Митроха жалостно вздохнул, но, всё же, уверенной рукой шуранул в печку смоляные чурбачки, заготовленные для особых случаев, печка вздохнула, дымнула в трубу и выдала щедрую порцию горячего воздуха.

– Видал, котейко? Нашлась управа на эту напасть! Сейчас, сейчас…. Хрен с ними, заготовками, жизня-то она дороже заготовок. Но ты уж, друже, как отправлюсь в лес-то за другими, составь мне компанию, не поленись. Вспомни невзначай, как чуточек не уложили нас с тобой в гроб изо льда!

Тишка довольно щурился, почуяв печное тепло. Да и Митроха немного расслабился. Всё-таки тяжёленько ему уже без устали махать инструментом. А потом снова раздался треск. Митроха с Тишкой одновременно оглянулись.Подтаявший язык льда, как живой, тянулся к сложенным у двери деревяшкам. И самые ближайшие к нему уже накрыло ледяной коркой.

– Черти бы тебя побрали да и уволокли куда-нито! Вот ни столечко бы не пожалел!

И в тот самый миг, когда он это выговорил, снаружи в дверь что-то сильно ударило. Ледяной язык замер будто в нерешительности. Потом раздался ещё удар.

– А давай-ка, Тихон, друг дорогой, малёха отойдём. Сдаётся мне: кто-то прибыл на помощь!

Они успели отпрянуть в сторону, когда кучно лёгшие удары в щепу разнесли дверь, а ледяную преграду – в осколки. И на окне часть льда лопнула, рассыпалась на такие же осколки и с тяжёлым шорохом ссыпалась на пол, как оказалось, заиндевевший чуть ли не по колено Митрохе.

В дверь просунулась здоровая чернявая голова.

– Живой есть кто?

– Карушко, ты ли это?

– А то кто ж ещё? Давай-ко, отец, греби сюда! Кот-то с тобой или как?

– Так куды ж ему деваться? Со мной, со мной…

А ноги-то и подвели его. Почему-то растеряли всю свою силу, и Митроха опустился на замёрзший пол. Но он не растерялся, нет! Не из таковских! На четвереньках, невзирая на то, что руки прямо обжигало холодом, пополз к двери, стараясь побыстрее выбраться из этого плена. Тишка намеревался доехать на его спине, но кошачья совесть проснулась и смела его на пол. Кот скачками помчался к разбитой двери, где попал в жаркие ладони Кара. Кар улыбнулся.

– Ага! Тут-то, конечно, веселее.

А так как Митроха уже добрался до порога, он и его подхватил, вытащив на белый свет.

– Ох-хохонюшки, Карушко! Уж и не чаял живым выбраться.

– Поживёшь ещё!

Как ни испуган был Митроха, а всё же заприметил, что Кар-то явился не голым-босым. Во-первах, шерсть на его зверином туловище стала густой, косматой. Ну точь-в-точь, как у медведя. Волосы на голове тоже залохматились, как вроде подшёрстком обзавелись. А самое главное – громадный полушубок, прикрывающий голую кожу.

– Не медведя ли придавил? – Митроха удивлённо воззрился на кентавра.

– Он самый, да не один. Одного-то мне бы никак не хватило.

– Это да! – вздохнул Митроха,– телесами ты не обижен.

– А то!– хохотнул Кар, опустив Митроху на землю.

Теперь ему пришлось задирать голову, чтобы разговаривать с этой громадиной.

Странное дело: мороз-то немного ослабел. Стало легче дышать, перестали без конца “стрелять” брёвна в срубах. Полная луна подёрнулась едва приметной дымкой, заливая мягким, ровным светом все окрестности. И ветерок потянул. К метели. Это хорошо, метель – не стужа. Хотя, тоже надобно держать ухо востро.

И тут Митроха удивлённо воззрился на кентавра.

– А скажи-ка мне, мил-друг Карушко, каким ветром тебя сюды занесло? Это ж экая даль, да в такую морозяку! Да как своих оставил? Всё ли там ладно?

– Вашими трудами! Мы немножко расслабились. Виданное ли дело: попасть в такое место, где и вода, и еда, ни тебе войн, ни еду́чих дождей. Ни у кого не надо отвоёвывать место под солнцем. А ведь нам и надо-то самую малость: обзавестись потомством, да и отправиться восвояси. А тут с потомством странности, да морозы такие, что только держись! Вот тут вы и подоспели со своей печкой. Мы немного отогрелись, привели головы в порядок. Опять же, с едой определились. Вышли капканы проверить да ноги размять – дедок шурует по лесу. И так это он бодро топает, что не замечает никаких преград: по деревьям шагает, как по земле, по воде замёрзшей шустрит, не глядя под ноги. Как живность какую заприметит, то и всё, пропала животина, заживо в ледышку обращается, так и валится камнем. А впереди него, если приглядеться, то ли облачка, то ли сугробы перемещаются. И направляются, не поверишь – в вашу сторону. Ну, тут мы, не будь дураки, укутались потеплее, да и на перехват. И таки ухватили этих бегунков. Так они из наших рук в землю талой водой утекли.

– Ну так! Я думаю, это Снежные Ратники! Потому и не осилили ваших объятий. От вас же за версту жаром пышет! Я ещё ране это приметил, как только вы объявились, но подумал, что почудилось.

– Так и есть! Мы же звёздные странники. А там, в межзвёздном пространстве, не жарко. Так вот. Эти растаяли, а дедку всё нипочём, словно зачарованный. Ничего вокруг не видит и не слышит. Или прикидывается? Облако тумана вокруг него расползается, деревья трескаются так, что трещины от земли и до самой макушки простреливают. И это не какой-нибудь молодняк, а многовековые богатыри! Мы даже подрастерялись немного. А потом, когда к нашим ногам упала белка, замёрзшая насмерть в тот самый миг, когда хотела убежать, спрятаться, мы не выдержали. Догнали старикана, да приобняли все вместе.

– И не побоялись, что заморозит? – ахнул Митроха.

– Ну, была такая опаска, но некогда было особо думать. Вы-то думали, когда нам на подмогу прикатили? Так вот, про старикана. Сначала он не понял, что случилось, попытался идти дальше, но нет, не вышло. Тогда он замер, нахмурился и попытался замахнуться на нас ледяным посохом с искристым навершием. И тут ему снова не повезло – не каждый нашу силу осилит. Он бы, может, ещё посопротивлялся, но заметил, что его одёжи начали оплывать. А одёжи у него знатные! С таким узорочьем, что будешь придумывать – не получится. Видимо, ему жаль стало этакой красоты…

– Да нет, дело не в том, – снова ввернулМитроха, – старик-то не простой, и одёжи его тоже не простые. Старики говорили, что в них – самая суть Зимника, ну, этого старика. Как он может этим рисковать?

– Ага! Пускай так. В-общем, что-то он сделал такое, что истаял из наших рук и объявился уже поодаль, тряся своей бородищей и топая ногами. И всё то узорочье, что почти растаяло в наших руках, начало прорастать вокруг него, будто дивные растения. Ох и красотища! И в то же время жуть взяла: что-то он сейчас сотворит! Но и мы не лыком шиты: подхватили по хорошему сугробу в руки и запустили в него.Старикана, конечно, не ушибло, потому что он что-то там содеял, но волшба его прекратилась, узоры замерли, а сам он плюнул, повернулся к нам спиной, сделал пару-тройку шагов и пропал с глаз. Но сердит он был…! Страшно было бы столкнуться с ним один на один. Стар, акрепок что духом, что телом. Мы потом подошли к тому месту, куда он плюнул. Глянули и обомлели. Как бы он там земную твердь насквозь не протопил-проморозил. Сверху круглая гладкая ледышка, а если на неё посветить, прозрачная как слеза, и дна не видать.

– А мы всё думали, откель на ровном месте вдруг родники начинают бить? Ладно, лето придёт, узнаем точно. Чтоб не придумывал народ всякую ерундовину.

Кар ненадолго задумался.

– Скажи, отец, Зимник – это что-то сродни вашим Водяному и Лешему?

– Бери выше! Хозяин зимней поры. А увидеть его можно только вот в такую стужу, как надысь.Мне за всю мою жизнь ни разу не довелось увидать. Всё по слухам.

– А,– отмахнулся Кар,– ничего и не потерял! Старик как старик, ничего особенного, только рост великоват. Даже для нас. И, сдаётся мне, может он его менять по своей надобности. Только вот то, что свой путь-дорогу он держал в вашу сторону, прямо-таки напугало меня. Вот я и метнулся сюда, упредив своих: если что, я у деда Митрохи. Ну, мало ли…

Кентавр ещё бы порассуждал, но Митроху вдруг начало потряхивать.

– Пойду я, Карушко. Спасибо тебе за помощь! Однако холод меня всё-таки пробрал до костей, пока в мастерской заперт был. Только от поездки отогрелся, а тут такое! Пригласил бы тебя в дом, да уж больно ты велик, боюсь, дверной проём не осилишь.

– Ничего! Это не главное. Главное, что вовремя поспел. А мне тоже пора, семья уже, поди, заждалась. Эй, нахлебник! – потрепал он пальцем разомлевшего и успевшего задремать от тепла его ладони кота.

Тот сладко зевнул, щуря глаза, потянулся, соскочил на землю, тут же по им самим заведённому правилу “отметившись” с краю расчищенной от снега дорожки, подбежал к двери и хриплым с короткого сна голосом попросился в дом. Как ни странно, ему никто не открыл. Тишка даже опешил от такого поворота.

– А‑ а,– хлопнул себя по лбу Кар, – я ж как пришёл, пытался достучаться до твоих, но те будто и не услышали, не вышли. Но не переживай! Я исхитрился, высмотрел: они просто спят. Видать, кто-то на них навёл глубокий сон. Да ты иди! Может, как раз ты и сможешь их пробудить. А нет, так обращайся, чего-нибудь придумаем.

И ускакал, оставив после себя глубокие ямы от копыт да запах зверя от медвежьей шкуры.

Митроха вошёл, проверил сына с невесткой, внука, уже лежавшего в обнимку с котом. Все дышат ровно, ещё и улыбаются во сне. Ну и ладно. Надобно и ему отдохнуть, а то что-то притомился… Потом разберёмся, что приключилось.

И только голова его до подушки, там и сон его пристал.

Часть 14

ГЛАВА 22

Поздней ночью Тишка залез в подпечье. Агапит уж его ждал. Вид, правда, у него был того… расхристанный какой-то. Волосы как воронье гнездо – торчмя торчат во все стороны, штанины повыбились из заправки, лапти испачканы, впрочем, как и мордаха.

– Чего замешкался? Давным-давно все дрыхнут, а тебя нет – как нет. А мне ж невмочь, знать надобно все подробности.

Тишка, слушая его одним ухом, приводил себя в порядок, вылизывая и укладывая каждую шерстинку то на боку, то на лапах. Когда он дошёл до хвоста, Агапит не выдержал, потянул за хвост. Тишка опешил от такого поворота. Не больно, но досадно! И хвать когтистой лапой по руке Агапита. Тот, успев отдёрнуть руку, не долго думая, запрыгнул на Тишкину лохматую спину, ухватился за оба уха и ну трепать, да приговаривать:

– Не царапайся! Не царапайся!

Чем бы это кончилось – неизвестно, но тут как гром среди ясного неба, голос Митрохи:

–Туды твою за ногу! Опеть мыша завелась! Ату её, Тихон, ату! Дави серую!

– Батя,– возмутился со своей комнаты Мирон, – ты-то чего раздухарился? Ночь на дворе али как? А то ж без тебя кот с мышо́й не управится.

Кот с домовым замерли. Агапит отпустил уши кота и потихоньку сполз на землю. Чуть подумал и по-дружески почухал Тишке шею.

–Ты это, – буркнул полушёпотом,– что-то я увлёкся…

–Да и я того… тоже увлёкся,– шершавый кошачий язык прошёлся по чумазой щеке, стягивая с неё часть сажи.

Когда в доме всё утихло, Тишка рассказал Агапиту всё, что смог вспомнить. Под конец даже сознался, что в какой-то миг изрядно струхнул.

– А то ж! Не мудрено и спужаться. Странно только то, что в избе-то стояла тишина. Как будто ничего не случилось.

–Так, может, и ты уснул?

­– Я-то? – вскинулся Агапит, – да сроду эдакого не было, чтобы уважающий себя домовой, да вдруг…, – он замолчал на полуслове.

В руках его оказался замурзанный мешочек. Запустив в него руку, Агапит выудил сухарь. Сунул в рот, похрустел. Потом вспомнил про кота, достал ещё и протянул.

– Будешь?

Кот хотел отказаться, но от сухаря напахнуло варёным мясом.

Агапит хихикнул, и они захрустели напа́ру.

Остатки ночи пролетели одним махом, и в окна постучалось утро. Агапит с Тишкой поняли это только тогда, когда раздалось такое привычное и манящее ”кис-кис”.

– Пошёл я,– поднялся развалившийся на земле Тишка.

Онс наслаждением поскрёб землю, потом с хрустом потянулся, под конец аж прихлопнув правой лапой и, наконец, полез в избу, мякнув Агапиту, – вспомнишь чего – шумни.

– Лады. И мне пора на боковую. Кто знает, чего дальше будет. Может, скоро не придётся поспать по-лю́дски.

А на кухне уже шум, гам. Самовар шумит, пухлые румяные оладьи шипят на сковороде. Тишка не успел глазом моргнуть, а уж все за столом, пьют душистый чай, макают горячими оладьями кто в мёд, кто в сметану. А сами рот не закрывают, последние новости перемалывают.

Как можно молчком сидеть за столом? Пусть у других это и в заводе, только не у них. Когда ещё обсудишь всякие новости? При рубке дров? Чтоб без пальцев остаться? Или при чистке снега? Ага, там не шибко-то поговоришь, махом задо́хнешься! Да и расходились все в разные стороны, у каждого в семье свои обязанности.

Уже обсудили не на один раз то, что случилось в мастерской и в доме. Только вот ворога так и не смогли вычислить.

Митроха, поев, отправился на двор, но тут же и вернулся.

– Буран будет. Надобно проверить, может, чего плохо закреплено. А то ещё унесёт. И соседям шумнуть. Может, не углядит кто приметы-то.

– Деда, а как ты всегда их знаешь?– сколь Егорка себя помнит, Митроха сроду не ошибался в своих предсказаниях.

– А чего их и знать? Глаза-то разуй, они тебе и скажут. Эвон, глянь: солнышко смурное объявилось! Мало того, что в тумане, так ещё и кольцами опоясано. Верное дело – буран будет. Опять же вороны, глянь-ко, где сидят? Правильно! По низу деревьев, к самым стволам жмутся. А так бы уж орали благим матом. И дружок твой, Тишка…

– А чего Тишка?

– Ох, Егорушка, ужели твой умишко морозяки подъели? Я ж тебе баял: кот половицы дерёт – погоды не видать. А он шкрябал так, что, наверное, до самой земли продрал.

Егорка почесал затылок.

– Твоя правда, дедуля! Запамятовал!

– Хорошо, что брехать не научился. А памятовать давай-ко, бросай. Жизня она длинная только у того, у кого глаза да мозги по своим местам уложены, да не дрыхнут без просыпа, а работают, как руки, ноги и хвосты.

– Какие хвосты, дедуня? – Егорка завертелся на месте, пытаясь углядеть, чего там сзади: а вдруг за ночь хвост-то и показался?

– Да не суетись ты, егоза! Руки-ноги у тебя, а хвост вон, у Тишки.

Егорка всё же, для страховки цапнул рукой там, где мог незаметно для него объявиться хвост. Но тут же успокоенно вздохнул: хвост напрочь отсутствовал.

– Вот ещё что: от дома не уходи. Лучше на дворе пригляди за порядком. А я – к Захарье.

– Деда, ты уж и Васятку упреди. Вдруг он тоже про приметы-то запа́мятовал.

– Добро. Пошёл я, а вы с Тишкой за старших. Вернусь – стребую.

Митроха шагнул наружу, как в баню: сам вышел, а целые клубы́ морозного воздуха в дом впустил. Хоть мороз заметно ослабел, однако, оттепелью пока и не пахло.

Потихоньку все разошлись, и стало в избе тихо-тихо. Только где-то скреблась упущенная Тишкой настырная мыша́. Агапит долго ворочался в своём укромном уголке, ведомом кроме него самого разве что только банникам.

А сон всё не шёл, хоть ты тресни! А ночью что, дрыхнуть будет как боров в стайке? Разве что разгонять сон, пытаючи Тишку про свежие новости? Ох уж этот Тишка! Как раз к банникам в сродственники определить – не промахнёшься. Пока жареный петух в задницу не клюнет, толку от него чуть, молчит и всё тут! Но коли шлея под хвост попадёт – хана! Будет сказки сказывать, пока либо не заснёт, либо кто не позовёт. Тут ещё эти козни морозовские… Чего на Зимника нашло? Либо блоха цапнула под кудлатой бородой?

Он-то, Агапит, даже не сомневается в его происках. Как вот только точно узнать, да не дать сызнова спакостить?

Под думы, тянущиеся бесконечной чередой и схожие с зимней ноченькой, домовой потихоньку и придремал. Даже вроде как сон начал сниться, но тут же и закончился, потому что кто-то негромко, но уверенно постукивал в окошко. Охохошеньки… Кому надобность приспела? Агапит с оглядкой выпростался из-под печи, огляделся, прислушался. Никогошеньки нетути в избе. Он сладко потянулся, почесал изрядно отросшую бороду, тем же манером завёз пятернёй в космы. Цап! Вот же она, мы́ша-то!

– Дуй отсель!– рявкнул ей в ухо.

Ух и взвилась мы́ша! Показалось, прямо в воздухе и растворилась. Ан нет, вон хвост мелькнул всё туда же, в подпечье. Домовой махнул рукой: не до тебя и шасть к двери.

– Чаво надобно?

За окном маячила лохматая фигура банника с Захарьиного двора. Агапит приоткрыл скрипнувшую дверь и нахмурил брови.

– Ну?

– Сбираются все.

– Кто это “все”? И где это сбираются?

– Я и я, лесовики опеть же, Тишка тоже надумал, да и Морунька грозилась нарисоваться. Потом чрез пятёрик дворов дворовые нагрянули. Ещё Тишкина маманька должна…

– Ну, без энтой никак, в кажной бочке затычка,– босые ноги Агапита подмёрзли, и он грел их друг о дружку по очереди, отчего очень походил на колодезного журавля,– а Моруньке-то чего запонадобилось? Намедни вроде как вдрызг разругались.

– Неведомо нам сие. Будешь ли сам-от?

– Так куды от вас денесся? Сейчас вот малёха по хозяйству управлюсь…

– Гляди – опоздаешь.

Блеснули кошачьи глаза банника, мотнулась туда-сюда длинная шерсть – и вот уж нет его. Агапит скоренько прикрыл дверь, буркнул себе под нос, что, мол, хреновенький с него хозяин – сам избу выстудил. Сунул пару загодя приготовленных поленьев в печное хайло. Огонь чуть подумал, качнулся и с угольев перекинулся на предложенную ему еду.

– Ага-а! Жрать-от кажному надобно!

Так. Заслонку прикрыли, голичко́м мусор собрали. Хотя, какой там мусор! Агапит махнул рукой. Хозяюшка-то славная попалась, ни соринки, ни пылинки. Это уж он у себя в подпечье прицепом прихватил. Срамота! А что делать? И на старуху бывает проруха. А тут ещё гости зачастили. И вот ещё Моруня эта… Беда, а не баба! Как что не по ней – трах, бах, дверью хлоп и поминай как звали. Да у кикимор и сроду-то норову боле, чем надобно. А коли ещё такая красотка попадётся, то всё, только держись.

Агапит нацепил лапти и уже собрался потопать на сборище по снежку, но вдруг услышал лёгкие, быстрые шаги Егорки. Крякнув с досады, он полез в подпечье и удалился привычным для себя образом – просто объявился там, где его ждали.

ГЛАВА 23

Наконец-то морозы утихомирились. Стали оттаивать леденцы на окнах и “заплакали”. Хозяйки только успевали собирать талую воду с подоконников.

Почему он проснулся? Пожалуй, всему виной неудачно выбранное место под берлогу. Хотя по осени он долго приглядывался к нему, нагуливая на зиму жир. Никак не могло это место так подвести. Однако что есть, то есть: медведя поднял весело журчащий ручеёк, сначала просто нащупывающий себе дорогу и навевающий сладкие медвежьи сны. Но вот вода упёрлась в плотно слежавшийся снег и, не в силах пробиться сквозь него, потекла туда, где в глубокой яме на куче листьев спокойно спал огромный бурый медведь. Прервать зимний сон медведя не так-то просто. Тем более слабыми силами ручейка. Но капля камень долбит: ручеёк всё пополнялся водой. Какое-то время она впитывалась в сухую песчаную землю, угретую жаркой медвежьей тушей. Но потом стала разливаться, подбираясь к крутым медвежьим бокам. Но и тогда медведь ещё не подозревал, что сон его уже, считай, кончился. Зато потом! Здоровенный сугроб, наметённый поверх берлоги, взлетел вверх, а потом под ударами мокрых медвежьих лап разлетелся клочьями в разные стороны. Медведь вдохнул холодного зимнего воздуха и, даже если были у него остатки сна, то они тут же бесследно исчезли. Весь бок медведя промок до самой кожи. Косолапый выбрался наружу, встряхнулся, сбивая со шкуры воду, и взревел недовольно и грозно. Его рёв прокатился по зимнему лесу и затих меж снежных завалов...

Митроха как раз на полпути к Захарье приостановился, загляделся на дальний лес. Вот уж где сказка! Глаз не оторвать. И в этот-то момент медведь и заревел. Только оттого, что далёконько был, до Митрохи лишь отголосок докатился. Однако дед нахмурился: вроде как медвежий рык, но ведь не время косолапому по лесу шастать...

Задумавшись, он, всё-таки, пошёл к Захарье. А тут солнышко прояснило. Мол, ничего, зима-то не вечно будет длиться. И всю дорогу, что Митроха топал до Захарьи, оно радовало, даруя надежду на то, что всё будет хорошо.

Захарья встретила его у калитки, как вроде ждала. Завидев Митроху, поднесла к губам палец, мол, тихо и поманила за собой. Митроха вздохнул: опять чего-то непонятное намечается. А куда деваться?Подкрались к бане, как тати, едва дыша и стараясь не топать. Благо, снег не скрипел под ногами. И то: чай, не мороз.А валенки тебе не праздничные сапожки, ступают тихонечко, мягонько.

Дверь в баню те, кто там собрался, отчего-то плотно не прикрыли. Да, собственно говоря, чего им опасаться: чужой навряд ли заявится. А так если что, в воздухе растаял – и все дела. Когда Митроха с Захарьей заглянули в щель, разношёрстная компания что-то бурно обсуждала. И вот поди ж ты: вроде бы, слова знакомые, а понять ничегошеньки невозможно. Одна радость – почти все тут оказались знакомы Митрохе: банников знает, жену своего домового тоже примечал. В последнее время что-то было не видать. Ну, это, как говорится, их домовячьи дела. На верхнем полке́ рядышком сидели Тишка с Лаской. Вот же дитёнок уродился у складной дымчатой Ласки! Большущий, лохматущий. Эвон как в зиму-то его раскосматило! Рядом с маманькой будто гора меха с глазами колышется… Митроха подавил смешок. Некоторых из компании он не признал. Ну, раз кошки мирно сидят, не нервничают, значит, всё нормально. Ага! И Агапит объявился. Что-то он припоздал маненько. Таким его нет-нет да и видел Митроха: всклокоченный, кое-где солома торчит. Где и берёт-то в доме? Но, к его чести надо сказать, что одёжа и обутка у него справная. Всё, зачесался! Домовой хапал себя за тряпьё, будто блох где набрался, а потом хвать за пазухой и вытянул мышу. Размахнулся куда-то запустить, да передумал. Усадил её на плечо, ещё и погрозил, мол, сиди, не рыпайся, а нет, так уматывай отсель. И та притихла, только умывалась так тщательно, как вроде сто лет грязнулей ходила, да поблёскивала глазёнками, переводя взглядс одного говорившего на другого. Кошачья семейка покосилась на неё, однако, не сделала и попытки истребить незваную живность. Тишка даже вроде как подмигнул Агапиту и снова сосредоточился на разговоре.

Так ничего и не поняв, Захарья с Митрохой удалились восвояси. Зайдя в избу к Захарье, Митроха фыркнул.

– Нет, ну это надо! И Агапит заявился! Из подпечья-то калачом не выманишь, а тут явился как миленький. Ещё и мышу с собой приволок!

Захарья ничего не ответила, засуетилась, собирая на стол.

– Погоди-ка с едой-то. Непогодь надвигается, так я зашёл спросить, всё ли у тебя прибрано? Унесёт ещё чего…

– Всё хорошо, Митроша, не суетись, усаживайся за стол. И чего ты про Агапита фыркал? Вполне себе приличный домовой. Садись-ка за стол, потрапезничаем.

Плеснув мимоходом в миску кошки молочка, Захарья умостилась рядом.

– Я чего думаю, Митроша. Эти-то вон не зря собрались. Когда такое было? Чтоб все вместе, рядком, да без крику-ору.

Митроха нахмурился.

– А ведь ты права! Я чего хотел сказать? Ну, не считая тех, в бане. Кажись, шатун объявился в лесу. Так ты гляди. А то ж от него ожидать можно всего.

– Ну что ж такое! – всплеснула руками Захарья,– напасть за напастью! Надо всем рассказать про медведя-то. Сколь времени было затишье, привыкли люди к покою, расслабились. Ох, чует моя душенька: то ли ещё будет.

Медведь проголодался. Он уже несколько дней бродил неприкаянно по зимнему лесу, по самую маковку занесённому снегом. До конца зимы ещё далеко, это он чувствовал. И страх наполнял его звериную душу. Ну не может медведь долго бродить по снегу, ведь подушечки его лап не защищены шерстью, и очень быстро замерзают, трескаясь и кровоточа. Да и найти что-то съедобное среди снегов тяжело даже легконогим волкам. А медведь просто обречён на голодную смерть. В-общем, надо было где-то укладываться до весны. Несколько раз находил подходящие места для лёжки. Но почему-то выходило так, что в присмотренных укромных местечках обязательно начинал бить родник, не давая бедолаге ни отдыха, ни покоя. Попервах-то медведя беспокоило только непреодолимое желание спать, но из-за холода и бесконечных блужданий по сугробам к нему очень быстро добавились боль в лапах, зверский голод и дикое желание наконец-то согреться. Только раз за это время ему повезло с едой. Совсем случайно он набрёл на спрятавшуюся под толстой снежной коркой стайку рябчиков. Часть из них уже задохнулась, не в силах справиться с преградой, часть же ещё трепыхалась и била клювом в корку, пытаясь вырваться на свободу. По их трепыханию медведь и обнаружил себе еду. Но что ему несколько рябчиков, коли за раз он может телёнка сожрать? Так, на один зуб…

Вот тогда-то и накрыла медведя чёрная злоба. Понуро брёл он по лесу, тяжело волоча натруженные лапы. Красный туман застилал глаза. Сам не поняв, почему, медведь выбрал направление в сторону селения. Что его подтолкнуло к этому? Может, короткий взмык коровы, случайно подхваченный и донесённый до медвежьих ушей порывом поднимающегося ветра. А может, запах печного дыма, сдобренного ароматом выпекаемых рачительной хозяйкой хлебов. Постояв немного, давая отдых лапам, он мыкнул, тряхнул головой и потопал вперёд, уже не отвлекаясь ни на усиливающийся ветер, ни на отдалённый вой волков, ни на снежные заносы. Неожиданно поднявшийся и понемногу набирающий силы ветер срывал комки снега с лап елей и сосен, швыряя их в медведя, и тут же наметал новые. Он был попутным, но не добрым, подталкивал его вперёд, но не давал возможности перевести дух. Медведь ярился, мотал башкой, тараном пробиваясь сквозь все преграды.

Часть 15

ГЛАВА 24

В жилище кентавров было удивительно тихо, не считая равномерного топота множества копыт почти постоянно находящихся в движении существ. Потрескивал огонь в печи, с удовольствием поглощая в изобилии предоставляемую ему пищу. А также давая возможность приготовить еду на своём жаре. Кентавры достаточно быстро научились готовить, используя печной жар. Всё самое простое, да побольше: вон сколько едоков, да плюс народившийся молодняк. Его уже давно нужно было выводить на прогулки, чтобы креп, готовился к суровому испытанию – прыжку в космос. Однако то, что творилось в последнее время на улице, назвать удобным для выгула молодняка было никак невозможно. То мороз трещит такой, что нет сил дышать, то метель метёт, тоже не давая возможности вдохнуть. И как местные жители выживают? Хотя, надо отдать им должное, смекалка у них работает просто замечательно. Только один дед Митроха что вытворяет! А то, что накоплено из поколения в поколение?

Кар неспешно строгал деревяшку по наущению деда Митрохи. Это он подал идею в сомнениях и беспокойстве обращаться к резьбе. Главное – не спешить, чтоб без пальцев не остаться. И тогда мысли упорядочиваются, а в голове проясняется. И – да, помогало, да ещё как! А выходил у него из-под резака лохматый хозяин здешних лесов со странными привычками. Одна из них – укладываться спать на долгое время. Оно, конечно, есть в этом некий смысл: когда всё вокруг замирает от холода, этот хитрец просто дрыхнет в берлоге, ожидая тепла. Кар ухмыльнулся, поддёрнув плечами накинутую безрукавку из шкуры этого самого хитреца, и продолжил резьбу.

Хоть и увлёкся, но ничто не помешало ему за топотом копыт семьи и треска огня расслышать злобный низкий рёв. Кентавры сразу встали наизготовку в круг: уже прилично подросший, но ещё не окрепший молодняк расположился в центре, взрослые же кентавры, все без исключения, окружили их. Кар убрал свою поделку с инструментом в напоясный кошель, вскользь подумав о том, что и это подсказка деда Митрохи. И лишь тогда подошёл к загораживавшим вход громадным стволам деревьев. Сквозь незабитые снегом щели немилосердно тянуло холодом. А в самую большую щель прямо на глазах у Кара начала всовываться сопящая лохматая морда с красными воспалёнными глазами. Это был медведь. Он фыркал, тщательно внюхивался в воздух. Здесь была еда! Много еды! Не успел Кар ещё ничего понять, как медведь взревел дурниной и заскрёб лапами, пытаясь проникнуть внутрь. В щели было видно, что стоит он на задних лапах. Вот когда подтвердились рассказы Митрохи о том, что медведи подслеповаты. А иначе он бы разглядел размеры предполагаемой добычи.

Кар прикинул его размеры. А ведь здоров, бесенюка! Даже по меркам кентавров. Хорошо, что Митроха успел порассказать про медвежьи повадки и то, насколько они умны и хитры. А сильны! Если он одной лапой может убить быка, сколько бед может натворить, прежде чем семья с ним справится! Хм-м… Кентавры сильны и быстры, нов замкнутом пространстве да ещё с озлобленным хищником, вооружённым страшными когтями и зубами…

Семья уже стала роптать, мол, они такие сильные, а медведь один. Но Кар одним движением руки успокоил их. И тут ему пришла идея. В тех вещах, что подарили семье Митроха с односельчанами, был один небольшой мешочек с хитрым порошком. Митроха помог с его помощью избавиться от местных паразитов.

Так вот Кар тогда по незнанию решил его понюхать. Ох он и чихал! Наверное, вся округа слышала этот чих. Табак! Точно! Так его назвал Митроха. И даже сказал, что некоторые его специально нюхают, чтоб нос “пробить”.

А медведь уже вовсю лютовал, не получая отпора, но чувствуя, что преграда из деревьев начинает подаваться. Ещё бы при его-то силище! А потом случилось это.

В разинутую пасть и нос медведя вместе с вдыхаемым воздухом ворвалось что-то едучее. Он замер на миг, пытаясь отфыркнуть это “что-то”. Но только ухудшил ситуацию. Табак сделал своё чёрное дело. Медведь замотал башкой, отмахиваясь передними лапами от невидимого противника, а потом сорвался на чих. И раз, и два,… и пять оглашал заснеженный лес медвежий чих. Косолапый стал пятиться, чихая, пока не сел толстым задом в сугроб. Но и тут ему не повезло: даже здесь его достала талая вода, как будто ожидала его. Вот тогда, едва отдышавшись от чиха, он разозлился по-настоящему. Рассматривавшие его в щели кентавры поняли: шутки кончились, даже если и были. Теперь перед ними злобный хищник, готовый пойти на всё! Его глаза ещё слезились, с носа текло, но это только подчёркивало то, насколько опасен незваный гость.

Медведь потоптался, приводя в порядок дыхание, потом, видимо, что-то решив про себя, фыркнул на негостеприимные завалы и потопал в сторону селения. С шерсти на заду стекала вода, постепенно застывая сосульками, лапы начали оставлять пятна крови, но медведь лишь ускорял свой бег.

– Как бы беды не наделал… Предупредить надо Митроху. Да и на помощь не мешало бы пойти.

Вперёд выступило несколько кентавров – ровесников Кара.

– Что предупредить – это ты прав, сейчас что-нибудь придумаем. А вот на помощь… Нельзя нам рисковать. Ни единым членом семьи. Не так уж нас и много. Да и молодняка видал сколько?

Сунувшийся к выходу Кар остановился. Всё верно. Иной раз риск необходим и оправдан, но не теперь. А вот что делать с предупреждением?

Нежная ладонь коснулась щеки Кара. Арника…

– Что, милый, не придумывается ничего?

– Расстояние больно велико. Как дать понять?

– А мне вот подумалось… Помнишь, когда печь нам поставили, мужики сказали, что хорошая тяга, до самых небес дым тянет.

– И чего? – насторожился Кар.

– Сейчас ветер немного успокоился и тянет в сторону селения. Так, может, посильнее протопить печь, чтоб дым повыше прорвался?

– Ясности нет… Даже в тихую погоду тонкий дым рассеивается, дымкой становится.

Семья поддержала Арнику, мол, попытка – не пытка, стоит попробовать. А один напомнил:

– Вспомните-ка, что говорили мужики про дрова. Мол, на дрова надобно брать сухостой, сырые брать только в крайней нужде, как и смоляные. А всё почему? Сильно дымят.

– Точно! – обрадовался Кар,– отойдём подальше от печи, а то и наружу выберемся. За короткое время не помрём. А в печку заложим и таких, и сяких полешек.

Сказано – сделано. В скором времени из трубы такой дымина повалил, что ему хватило сил взгромоздиться на плечи плотно стянутых хмурых туч. Печь гудела и стреляла угольками. Пришлось, действительно, всем выбираться наружу, оставив одного кентавра следить, чтоб не случилось пожара. Когда дым приобрёл чёткие очертания, став плотным и упругим, несмотря на ветер, все, как сговорились, повернулись в сторону невидимого отсюда селения. Потом кто-то додумался: затащил наверх, к трубе, кусок шкуры и время от времени начал прикрывать трубу. Тогда дым становился похож уже не на ровную ленту, а на её обрывки. В-о-от! Тогда-то в селении и углядели сигнал опасности. И дали ответный: то чёрная лента, а то её обрывки.

– Всё! – дал отмашку Кар,– теперь не пропадут, – давайте-ка успокаивать огнище. Пусть видят, что мы поняли их ответ. Да и самим пора греться. Ох и холодны рученьки зимы! Того и гляди – насмерть заобнимают!

ГЛАВА 25

Буранобрушился почти сразу. Вроде бы, только чуть ветер потянул, притащив с собой лёгкие мелкие снежинки. И вот на тебе: уже всё гудит и воет, залепляет глаза снегом и не даёт дыхнуть. Прямо светопреставление какое-то! Все, кто мог, попрятались по домам, по щелям. Огонь в печах гудел и стрелял искрами. Смотри да смотри за ним. А то так и до пожара недалечко.

Егорка отлип от окна. Да и чего там теперь углядишь? Даже морозные узоры уже не рассказывают сказки, став серыми, неблескучими. Конечно, за окном-то творится просто жуть. Теперь про солнышко можно надолго забыть. А это ж оно помогало узорам ожить. Егорка вздохнул, слез с лавки и отправился на печку. Вот когда скукота наступает. Скорей бы дед пришёл. С ним хорошо! В такую погоду он рассказывает самые лучшие сказки. Правда, Егорка быстро засыпает и не успевает их все запомнить, чтоб потом Васятке всё подробненько рассказать. Ну да ничего! И того, что он не забывает, хватает, чтоб дружок его сидел, раскрыв рот. Это ж какие чудеса появляются из головы деда!

Печка под Егоркой гудела ровным гудом. И то: дед сам её соорудил, не доверил печнику. Такая певунья вышла – всем на зависть, оттого Егорка всегда ждал ветреной погоды. А уж и тепла от неё! И держит его не в пример другим печкам. Егорка не заметил, как задремал под пение печки. А дед тут как тут! Дверью хлоп! Аж маманькина посуда на полках забренчала.

– Ты чего это воюешь, батя?– выскочил испуганный Мирон.

– Чего – чего… Да ничего! Беда опять идёт, а какая, пока не понял. Однако догадка имеется.

– И кто ж тебе шепнул про беду-то в эдакую сумятицу?

– Шепнули-то до сумятицы. Кентавры! Уж и не упомню, когда в последний раз такие сигналы видел.

– Что ещё за сигналы?

– Да дым трубой! Чернущий невозможно! Тянется себе в небо чёрной растрёпанной лентой. Я как раз от Захарьи уходил. У неё-то дверь как раз в ту сторону. А то б, глядишь, и проворонил. Я уж подумал, что надо кентаврам напомнить, чтоб не увлекались смоляшками-то, а то так и до пожара недалеко. А потом чёрная лента вдруг прервалась, да стала похожа на строчку при шитье: тянется – оборвалась, опять потянулась – и снова обрыв. Маячили так до тех пор, пока мы с Захарьей не ответили. Тогда дым пришёл в порядок.

– Вот оно что!

Мирон ухватил себя за волосы и прищурился. Верный знак, что что-то неладно, это уж Егорка знал доподлинно. Ну ничего, даже если беда какая, они с дедом чего-нибудь придумают. Эх, Васятки нет рядом! Ведь всё мимо него пройдёт! Хорошо, что он верит в то, что рассказывает Егорка. Знает, что тот брехать не будет.

А потом дружно взвыли собаки. Люди, укрывшиеся в домах, не сразу и поняли это: буран всё-таки, как не спутать вой ветра и собачий вой? А собаки выли и выли, особенно надрывались те, что на привязи. Потом всё смолкло. Вот и ладно. Люди вздохнули с облегчением и занялись своими делами. А там и ночь на двор.

Поутру недосчитались, считай, половины собак. И почти все, которые были привязаны. Среди них затесалась пара непривязанных молодых кобельков летнего помёта. Клочья шерсти да набрызги крови там-сям – всё, что осталось от собак. Зато кое-где, в местах, недоступных снежной сумятице, чётко пропечатались крупные следы медведя.

На селе пошли пересуды. Как так? Жили – не тужили, и вдруг чередой пошли то необычности, то неприятности, а теперь вот чего! И как-то быстро всё сошлось на деде Митрохе с семьёй да знахарке. Мол, они приманили неприятности в село. Впрочем, по непогоде-то особо не порассуждаешь: гляди, как бы в собственном дворе чего не случилось. Посудачили о последних событиях так и сяк, и решили немного обождать, посмотреть, что будет дальше.

После расправы над собаками какое-то время ничего не происходило. Поутих буран, сменившись мягкой метелицей. Медведь тоже не появлялся. Но присутствовало обострённое чувство близкой опасности. Никто уже не верил, что всё закончилось. Это и не было концом.

Как только стихла метель, в лес на свой страх и риск отправились четверо охотников. Вернулась ровно половина, да и у тех в чём только душа держалась. Изодранная в клочья одежда – ерунда. Один едва тащил ногу, оставляя на белом снегу кровавый след. Другой шёл без шапки, удерживая волосы рукой, словно от ветра. Когда они вошли в село, те, кто их увидели, были в ужасе от того, что предстало перед глазами. У того, который хромал, была страшно растерзана нога, а клочья мяса топорщились в стороны вместе с прилипшими к ним лохмотьями. Тот же, что удерживал волосы на голове, даже и не подумал убирать руки, мыча что-то невразумительное. А кровищи-то, кровищи! Потом, у Захарьи выяснилось, что огромный медведь просто снял с него скальп, срезав его с головы когтями точно ножом…

Как ни крепилась Захарья, но не выдержала – разрыдалась, словно юная начинающая знахарка. Хоть хватило ума уйти в сени: незачем её рыдание слышать мужикам, их надобно подбодрить, да и привести в порядок. Насколько хватит Захарьиных знаний.

Самой страшной казалась рана того, что с ободранной головой. Но так только казалось. Хуже, гораздо хуже было дело с ногой второго. Оттаявшая в тепле плоть начала сильно сочиться, а потом и просто истекать кровью. Пришлось пока ногу перетянуть и заняться первым.

Захарью не удивишь всякими ранами: насмотрелась за годы знахарства. Но только не в этот раз. Медвежья лапа прошлась не только по голове, а зацепила и шею, и спину.

– Он словно ждал нас,– сквозь боль промычал мужик, – кутятами летали по той поляне, будь она неладна. Нам вон с Нилом, считай, повезло: притворились дохлыми. Медведь хоть и потрепал, но не поломал, уложил как дрова под бурелом. Там мы и лежали, пока не очухались. А как пришли в себя, увидели, что сотворил этот бес, собрались с силами и долой с того места. От мужиков-то, считай, ничего не осталось. Что мог сожрать, он сожрал, а что не мог – разметал по поляне.

Захарья сначала дала им специальной настойки, чтоб не так боль чувствовалась, потом смыла кровь начала прикреплять на место кожу с волосами, и мужик замолчал, всё же заскрипев зубами от боли. Потом, когда знахарка обтёрла лицо от крови, и оно приняло более-менее нормальный вид, Захарья всплеснула руками:

– Никодим, ты что ли?

Это был тот самый молодой мужик, у которого народилась тройня.

– Какая холера тебя понесла в лес?

Тот ничего не ответил, обмякнув и едва не свалившись с лавки.

– Ох ты ж, сомлел…

С помощью Митрохи с сыном, оставшимися для помощи, уложили страдальца тихонечкона той же лавке, кинув под него набитый травами тюфяк.

Пришла очередь Нила. С ноги его кровь перестала капать, но какой же страшный вид был у неё!

– Точно кто лыко драл…, – буркнул Митроха, подойдя ближе.

– Чего? – не поняла Захарья.

Митроха кашлянул.

– Да нарвано, говорю, полосами… В-общем, ты, чего надо, говори. Сами-то мы того…

Махнув рукой, Захарья занялась пострадавшим. Терпелив оказался Нил до невозможности. С такими ранами да не проронить ни звука, ни стона! Одно было хорошо: зима на дворе, грязи ищи – не найдёшь. То есть на порванную ногу если что и попало, то только с медвежьих лап. И всё же Захарья обрабатывала раны как следует, не упуская ни единого кусочка. Медвежьи отметины опасны, можно не только калекой остаться, а и помереть невзначай.

Хоть и терпелив был Нил не в меру, а всё ж не стала знахарка рисковать, дала настою для спанья да нечувствительности. Только навела тот настой покрепче: видно было, что невмоготу мужику. Нил тут же прикрыл глаза и расслабился, точно кто его заколдовал. Захарья дунула ему в лицо. Всё, можно делать своё дело. Так всё ж таки полегче будет, не видя молчаливого страдания в глазах и не чувствуя сдерживаемой дрожи…

– Всё!

Митроха с Мироном, успевшие придремать под Захарьины шорох и приговоры, аж вздрогнули.

– Чего?

– Всё, говорю. Что могла – сделала. Теперь остаётся только наготовить побольше примочек да отваров и ждать. Медвежьи отметины не враз залечишь.

– Так что, тащить их домой?

– Какое тебе ещё “домой”? Тут глаз да глаз нужен. У меня будут покаместь. Так надёжнее. Домашних упредите, чтоб не думали чего.

Хозяин – барин. Сказала ”будет так”, перетакивать не получится. Устроили обоих мужиков как можно удобнее, притащив ещё одну лавку и тюфяк, и ушли. Захарья же поставила чеплашки с отварами на остатний печной жар, сама колодой повалилась на постель.

Далеко идти, чтобы упредить, не пришлось. Люди во дворе устроили что-то вроде дозора, карауля по очереди. А вдруг чего случится? Или надобность какая пристанет? В-общем, спустя малый срок, Митроха с сыном были у себя в избе. Анюта там совсем извелась в ожидании.

– Ну?

– Не нукай!– Мирон развернул жену за плечи и подтолкнул на кухню,– побасенками пичуг не кормят. На стол собери, там и обскажем, – он огляделся,– пострел-то куды подевался?

– Туточки я, батянечка! – выглянула белая головёнка с лежанки.

– Тю-ю! Только что глядела: дрых без задних ног!

– А вот и нет! Я вон их ждал, да Тишкины сказки слушал!

– А то ж!– махнула на него рукой Анюта и скрылась за занавеской.

Егорка горохом ссыпался на пол и занял своё местечко за столом. Следом за ним появился и Тишка. Куда ж без него?

Стол быстро наполнился едой, и, утолив первый голод, мужики начали рассказывать о случившемся. Анюта слушала молча, стоя у тёплого бока печи. Что-то её пробрал озноб. Егорка, как всегда, выстрелил первым.

– Деда, ты ж говорил, что зимой медведя́ не ходят, что спят и смотрят сладкие сны.

– Это-то да, Егорушка. Только вот я тебе не обсказал, что бывают такие медведи, которые вдруг среди зимы просыпаются, и тогда, если они снова не уснут, случается большая беда. А уснуть снова у них не всегда получается, вот и шатаются по лесу. И называют их шатуны,

– Это как сейчас?

– Да, внучек. Как сейчас. Надо бы его выследить да прибить, потому как зверь, испробовавший людской кровушки, не остановится. Но в такую непогодь где его найдёшь? Да и какое-то время он не будет появляться.

– А какое время?

– Да пока не проголодается.

Егорка ненадолго замолчал. Но тут же добавил:

– Деда, а кто пойдёт его прибивать? Я бы тоже пошёл, только вот оружия у меня нет, кроме рогатки. Я хоть и метко бью, но медведь-то большой, а я…

– Я вот тебе поохочусь! – не выдержала Анюта, – марш на лежанку!

Егорка насупился и отправился, куда было сказано, бурча себе под нос, что когда вырастет, никто ему будет не указ, ещё и не такого ведмедя́ пришибёт. Тишка ещё немного посидел, поводя ушами, но тоже отправился следом за Егоркой.

– Ишь ты!– кивнул на них Митроха, – два сапога пара.

Ночью Митроха долго ворочался с боку на бок, всё думал о свалившейся напасти. Не просто так медведь сна лишился. Ты попробуй-ка его просто так пробуди. Встать-то он встанет, но, если не беспокоить, снова уляжется. Как ни велик зверь, а зима не его пора. Стало быть, кто-то, с кем ему не совладать, не даёт ему покоя. А вот зачем… Хм. Ну да ладно. Пока медведь утолил свою злобу и голод, есть время подумать, как с этим совладать. Одна беда – зверь умный и хитрый. И вот теперь в кучу сложились и ум, и хитрость, и сила, и, к несчастью, злоба. Что остаётся? Вывод один: надо как-то его обхитрить. И, видимо, Митроха проговорил это вслух, потому что Егорка – ушки на макушке – тут же выдал:

– Деда, это ты про того шатуна думаешь?

– Ну ты и болячка, Егорка! Об ём, о ком же ещё? Уже всю головушку сломал. Чёрт его знает, что и придумать? Да спи уже!

Митроха повернулся на другой бок и наконец-то заснул, тут же выдав храпоток с присвистом. Вот только у Егорки сон какой и был – напрочь пропал. И правда: как справиться со зверем, который потрепал таких здоровяков-звероловов, как дядя Нил и дядя Никодим? Про тех, что не вернулись домой, даже страшно было думать. Рука меж тем привычно потянулась в укромное местечко за печкой, где он хранил фигурки кентавра и чёрта во время спанья. Чёртик был таким тёплым, будто неожиданно ожил. Егорка едва не отдёрнул руку, рискуя уронить и сломать дедов подарок. Глазки подарка светились зеленью и едва не подмигивали: мол, чего горюнишься? Егорка оглянулся на деда, прислушался. Нет, спит. Тогда он подвинулся ближе к стене и тихохонько так чёртику:

– Слыхал, небось, чего шатун сотворил? Я хоть и не видал, а страшно. Деда вон говорит, надобно обхитрить шатуна. А я так думаю, что его не обхитрить нужно, а сразу прибить. Это ж как он дядьков-то покалечил! А они первые охотники на селе были. Что бы было, если бы мы с Васяткой у него на пути оказались, а? Молчишь? Вот то-то же! Так ведь он по злобе и до твоего племени может добраться… А мне этого вот ни чуточки не хочется. Может, мы с тобой ночку подумаем, да чего и придумаем? А то деда вон говорит, всю головушку сломал… Под волосьями-то не видно, а всё же надо будет подсказать, чтоб обмотал чем, чтоб невзначай не развалилась…

Егорке показалось, что где-то кто-то хихикнул. Он замолчал, прислушался. В доме было тихо. Всё-таки, показалось. Вздохнув, он погладил чёртика по деревянной головушке.

– Ладно. Надобно поспать. Утро вечера мудренее. И ты спи. Может, чего надумаешь.

Фигурка отправилась на своё место, а Егорка повернулся к деду и тоже уснул.

Часть 16

ГЛАВА 26

В чёртовом логове пыль до небес! Такая уж их чёртова натура – не могут по-тихому что-то порешать: скачут, копыта́ми брякают, орут, руками когтистыми машут, хвостами отмахиваются, глазищи только что искры не выдают. Как же, угроза-то непростая: сам Зимник припожаловал сотоварищи. Шатуна вон поднял на подмогу…

И только один старый мордатый чёрт с седой порослью по всему жилистому телу сидел тихо-молча на огромной коряжине, невесть когда и кем приволоченной. О кентаврах он знал, о дивных птицах ведал, оборотни тоже не прошли мимо его внимания… Кто же организатор сего переполоха? А, может, тут всё вместе?

– А ну цыц!

И вроде бы не особо громко он это выдал, однако, уши всем чертям заложило. Всё тут же стихло, каждый приткнулся, где мог. Мелкота же пелёночная, привыкшая к такой суете, даже не икнула. Наоборот, разгукалась на руках у мамаш, радостно пуская пузыри из пока беззубых пастей.

Чёрт начал издалека. Так издалека, что пока он не перешёл к тому, что всех беспокоило, половина чертей уже подрёмывала. Другая же, более стойкая половина, следила, чтобы те, всё-таки, не заснули. Всё таки натура – натурой, а без слаженности далеко не уедешь. Поэтому черти – народ вроде как бестолковый и пакостный, однако, в случае необходимости неприятности встречали во всеоружии. К моменту, когда речь пошла о противостоянии тому, что могло помешать чёртовому мирному существованию, все уже слушали старого чёрта со всем вниманием. Тот же наконец-то рассказал о том, что придумал.

Дослушав до конца, черти замерли, не желая верить в то, что было озвучено. Это где это видано, чтобы давать отпор самому Зимнику? Да ещё и за компанию с людьми и кентаврами? Но скоро всё всем стало ясно: черти чрезвычайно понятливы, когда этого требует ситуация. Осталось донести это до всех остальных участников странного приключения. О да! Для чертей всё, что необычно – приключение, которое случается не каждый день. Ну и собственная выгода оказалась едва ли не на первом месте. Осталось решить, кто будет посредником. Но с этим вопросом разобрались быстро, потому что единственным изъявившим желание был однорогий чёрт. Хотя рог у него и отрос новый, однако факт оставался фактом: прежний он где-то посеял. И ведь он так и не сознался где, всё зубоскалил, да скакал пуще прежнего.

В-общем, отправился чёрт по собственной воле туда – не знаю куда, чтобы найти то, не знаю – что.

И, конечно же, те, к кому он завернул, были дед Митроха с внуком. Нужно было только застать их одних, да найти укромное местечко, чтобы всё обсудить. Чёрт засел в засаде во дворе Митрохиного дома, наладившись на долгое ожидание. Как он его нашёл? Да для чертей это раз плюнуть! Поэтому он уверенно облюбовал кучку снега побольше, забрался за неё и замер.

Проснулся Егорка нынче раньше деда. Дед, видно, с устатку, сладко досыпа́л. Егорка тихонечко перелез через него и, справив малую нужду, уселся на своё любимое место у окна. За окном только начинало сереть. Однако благодаря оттепели окна оттаяли, и Егорке видно было не только двор, но и пространство за двором. Его всегда удивляло: как же всё меняется с наступлением разного времени суток. Ночью мир какой-то угрожающе-неуютный, утром – ожидающий, днём – просто, а вечером – усталый… Сегодня после короткого затишья тянула позёмка. Как бы снова метелица не разыгралась!

Он всмотрелся в дальние деревья, пытаясь взглядом отыскать ворон. Уж по ним-то он определит, чего ждать. Ворон не разглядел, зато прекрасно разглядел какую-то фигуру, перемахнувшую через забор и нырнувшую в сугроб. Что ли воры? Так сроду у них не водилось воров. На медведя не похоже… А! Егорка махнул рукой: раз не воры и не медведь, можно и посмотреть потихоньку. Он оглянулся. Дед мирно похрапывал, а отца с матерью не было в доме. Быстренько накинул одежонку и шасть на улицу. Да уж! Хоть и не мороз-трескун, но и не лето. И как там этот, что в сугробе? Наверное, уже зуб на зуб не попадает. Егорка запахнул поплотнее шубёнку, шапку натянул поглубже и, набравшись храбрости, подошёл к сугробу. Следов не было вовсе! Ни по двору, ни на сугробе. Может, всё-таки, показалось? Но тут из сугроба сверкнули два зелёных огонька.

– Эй, кто ты? – напустил на себя строгости Егорка, всё-таки сделав пару шагов назад и изготовившись, коли понадобится, дать драпака, – а ну выходь, а то как кликну деда, он тебе задаст!

– Эх, двум смертям бывать…, – проскрипело из сугроба, и над его поверхностью показались…

Рога, но не как у козы, прямо изо лба торчат. Это ж сколько надо было по лбу ложкой бить, чтоб эдакие рожищи выросли? За рогами – лохматущая чёрная голова с зеленущими глазами и носом как у дедушки Демидыча с конца села – большим и горбатым. Выше и выше поднималась фигура, тощая, как маманькино веретено, но местами такая невозможно лохматая. Егорка, и так во все глаза таращившийся на незваного гостя, обмер: а ну как кинется да и сожрёт?

– Егорушка! – раздался голос деда одновременно с тихим скрипом двери.

Как ни коротко было мгновение, однако ж, и дед, и гость узнали друг друга.

– Ух ты, знакомец мой объявился! Егорка, это ж тот самый чёрт, который тебе рог свой не пожалел!

– Нет, ну почему не пожалел? Сколь раз жалел, как свои меня начинали пытать: куда девал?

– А ну-ка, робяты, покаместь нет никого дома, айда, поговорим в тепле. Уж больно жжётся Зимушка, нет мочи долго стоять.

И странная процессия один за другим потянулась в дом: Митроха, за ним чёрт, а за чёртом, не сводя с него глаз, – Егорка. Это ж надо! Самого настоящего чёрта увидеть довелось! Да что ж Васятка-то никак не попадает на всякие чудеса? Ладно, и про это Егорка ему всё в подробностях обскажет.

Обсуждения не заняли много времени. Чёрт всё посматривал в окно, чтоб не проморгать Егоркиных отца с матерью. Ни к чему ему лишние встречи. И потому, лишь только за калиткой послышался скрип снега под чьими-то ногами, чёрт заметался по дому, как вшивый по бане: куда? Тут его Агапит из подпечья пальцем поманил, мол, сюды, гостюшка. Чёрт, не долго думая, шасть к нему – и как и не было.

Лица деда Митрохи и Егорки были такие странные, что вошедший Мирон подозрительно спросил:

– Опять чего приключилось?

Две пары голубых глаз невинно посмотрели на него.

– Да нет, всё ладно.

– Ох, чую я заговор какой-то… Ну да ладно, некогда мне ваши загадки разгадывать, – и, махнув рукой на заговорщиков, ушёл в свою комнату.

– Фу, пронесло… Вот у батяни нюх, а дедуня? – шепнул Егорка.

– Тихо! Нишкни! До поры неча его беспокоить. Как с кентаврами всё обсудим, тады и запоём, аки соловушки.

Егорка фыркнул и решил посмотреть, как там чёрт в подпечье. Но из подпечья неожиданно вынырнул Тишка, обдав запахом мышей и свежих сухарей. Он, как ни в чём не бывало, уселся рядом с Егоркой и с не меньшим любопытством заглянул туда, откуда только что появился. Понятно, что этот никого не выдаст. Егорка вздохнул огорчённо. Так мало пообщаться с чёртом! Но тут у него в кармане запекло. Он выхватил то, от чего исходил жар. Ну конечно, фигурка чёрта. Она была горячая и обоими глазами подмигивала Егорке. Тут уж не спутаешь! Впрочем, она сразу же остыла и как бы потускнела. Чего непонятного? Сказано: не тушуйся, всё хорошо. Кот неожиданно лизнул фигурку, откуда-то раздался чих и хихиканье. Но стоило открыться входной двери, как всё стало обычным. Кот тщательно умывался, Егорка сидел рядом, составляя ему компанию, дед сосредоточенно подшивал валенок, отец поскрипывал половицами и тихонько бурчал, разыскивая что-то у себя в комнате.

Анюта зашла в облаке холодного воздуха, вкусно напахнувшего парным молоком. И на манер Мирона:

– Что-то вы сегодня подозрительно тихие. Случилось чего? Или проголодались?– и, не дожидаясь ответа,– вот же зима нынче! То мороз такой, что всё трещит, то метель, что света белого не видать!

Так приговаривая, она разделась, обогрела у печи зазябшие руки, быстренько собрала на стол. Парное молоко, горячие шаньги, каша пшённая, варенье земляничное, медок…

За столом сидели непривычно тихо, и потому слышно было как нет-нет, да и вздохнёт что-то под печкой. Анюта подхватилась: ”про Тишку-то я и забыла”, поставила плошку с молоком и накрошенными в него шаньгами на пол, ближе к печке. Тишка подбежал, лакнул пару раз для приличия, а затем будто невзначай подпихнул плошку к подпечью. Цап-царап – и плошка исчезла. Миг – и снова появилась, но уже пустая. Тишка довольно ухмыльнулся, облизался и прыгнул на лавку к Егорке. Под печкой ещё раз вздохнуло и затихло.

Митроха поманил Егорку пальцем и, одевшись, вышел наружу. Егорка чуть повременил, а потом вышел из дому следом за дедом.

Мирон быстренько к окну.

– Нет, ну ты погляди: стар да мал, а дуют в одну дуду. Как будто никто ничего не понял.

– Ничего,– успокоила его Анюта,– мимо нас не пройдёт. Пусть их секретничают.

В мастерской у Митрохи всё ладом. Будто и не было ничего такого. Печь он ещё да́веча затопил, потому потоки печного тепла уже уверенно плавали от стены к стене, от деревяшки к деревяшке, пробуждая их от дрёмы. Сосновые смоляшки расчувствовались и всплакнули душистой янтарной слезой. Егорка уже потянулся к ней пальцем, но дед не дал тронуть: и смолу изведёшь, и сам угваздаешься, потом оттирай. Всё это Егорка знал, но всё-таки не удержался и потихоньку тронул самую малую слезинку. Она тут же и прилипла к пальцу. Пришлось вытирать его под столешницей верстака. А потом его вдруг осенило.

– Деда, а где же лодочка?

– Ты про снегоходку, что ли? Так на своём месте она, в дровянике на привязи.

– Что ли она – собака, что на привязи? Или украдут? – вытаращил глаза Егорка.

Митроха махнул рукой.

– Вот ты тоже насочиняешь. Лёгкая она очень и бегучая. Не привязать, так при хорошем ветре размочалит её о дрова. И на улице тем более оставить нельзя: улетит с попутным ветром за тридевять земель, ищи её потом.

Егорка подозрительно глянул на деда, но промолчал. У того что ни слово, то присказка. И чтобы точно понять, о чём торочит дед, надо каждый раз переспрашивать. Ничего, Егорка терпеливый. Дед либо сам расскажет, либо произойдёт что-то, что расставит всё по местам.

А Митроха в это время думал о том, как же по-быстрому попасть к кентаврам. Такое дело не передоверить никому. И по обыкновению заговорил о своих раздумьях вслух, совершенно упустив из виду, что Егорка-то рядом.

– Деда, так и покатили на лодке?

Тот от неожиданности аж поперхнулся.

– Чего удумал? Какие тебе поездки? Шатун вон поблизости ходит! А ну как нападёт? Что делать будем? Стар да мал…

– И чего? Ежели он такой хитромудрый, так когда угодно может напасть. А мы по-быстрому: туда и обратно. И ещё кентаврам знак подадим, чтоб встречали.

– А как не встретят? А случись чего, что я буду делать без тебя? А что твои отец с мамкой скажут?

Когда дед начинает говорить такое, значит, может случиться, что и поедут они вместе на лодочке. А потому Егорка решил “дожать” деда.

– А давай с ними поговорим!

– Ох, неладное мы с тобой затеяли, внучек! – опустился Митроха на лавку.

– Ага, а дядья покалеченные ладно? А собаки задранные ладно? А дальше чего ещё случиться может, не знает никто.

Егорка сердито засопел и отошёл к замёрзшему окну. Хотя что там смотреть-то? Сплошные ледяные кружева. Снаружи-то ничегошеньки не видать.

Дедовы руки мягко легли на плечи. И как он так тихо ходит, что не слыхать?

– Ты это, Егорушка… Не серчай. Я и не заметил, как ты повзрослел. Да и понятно: эвон что в последнее время творится. Я тут что подумал? Это дело сурьёзное. Давай-ка соберём семейный совет, да поразмыслим.

– Да чего там мыслить, дедуня! Время-то упустим!

– Так ить и совет совету рознь. Идём!

И точно, семейный совет не занял много времени. Егорка с дедом Митрохой и не знали, что, пока они были в мастерской, совет уже состоялся. А потому стоило только деду Митрохе заикнуться, как Мирон качнул головой.

– Вы друг дружку наизусть знаете. А потому в добрый путь. И ты, Егорушка, мотряй: мал золотник, да дорог. Дед-то плохому не научит. Да и ты у нас парень глазастый да рукастый. Ну и головушка на месте. Годочков маловато… Ну да ничего, чище разум. В-общем, что тут кашу развозить, лодчонка бойкая, домчит мигом туда и обратно. Однако ж, одну вещицу всё-таки возьми с собой.

И вытащил из-под стола видимо, загодя приготовленную трещотку.

– Трещотка непростая. Дед-то делал по-своему, а я кой-чего добавил. Коли нападёт кто или даже просто покажется, что кто-то собирается напасть, сразу заводи энту музыку. Понял ли?

Эх, и подхватился Егорка! Обнял заметно расстроенную мать, облапил, как мог, отца, точнее, повис на нём, радостно болтая ногами. Но тут же неожиданно посерьёзнел. Погладил по лохматой башке забеспокоившегося Тишку: свидятся ли?

Потом всё было как во сне: срочные сборы (не забыть бы чего), беспокойство (эх, друг-то Васятка опять не попадает). Наконец, всё собрано, лодка-снегоходка отвязана. Митроха окинул взглядом родных, подворье, дал отмашку Егорке: ныряй в лодку и уселся следом за ним на своё место. Лодка, удерживаемая только тоненькой бечёвкой в руках Мирона, встрепенулась, расправила один-разъединый парус и шустро метнулась сквозь распахнутые ворота.

У Егорки дух захватило! Лодочка, даром, что мала, и вправду ходкая оказалась. Метель как следует ещё не разыгралась, так только, пробовала силы. Ветер дул ровно, уверенно, без рывков. А такой малышке много и не надо: парус ни разу не провис. Вот если бы не этот шатун, Егорка бы показал деду, как умеет свистеть да песни горланить. Такая езда – самое то. Но нет. Лучше добраться по-быстрому, да по-тихому.

Однако же дорога хоть не особо дальняя, но и не близкая, а сиденье, где расположился Егорка, требовало полулежачего положения. Только поэтому Егорка немножко расслабился и замурлыкал что-то про зиму собственного сочинения. Потому и прозевал приезд к кентаврам. Лодочка будто в дерево врезалась – так резко остановилась. Егорка едва не вылетел вверх тормашками через деда в сугроб. Но на лету был перехвачен огромной ладонью и установлен на чуток ослабевшие ноги.

– Здрав будь, Егор, отецкий сын!

Егорка уже и запамятовал, насколько громогласен голос Кара. А всё-таки какой же он огромный! Это особенно бросалось в глаза на фоне белого снега и заметённых по колено сосен. Арника, приветливо улыбаясь, стояла чуть поодаль, перетаптываясь на четырёх стройных ногах. В отличие от Кара, шерсть на них была гораздо короче. И, конечно же, ей было не так чтобы очень холодно, но всё-таки… Она приглашающе повела рукой в сторону обжитого кентаврового завала. Теперь он больше походил на дом: чуть расширенное окно, прикрытое небольшой, прозрачно-голубой льдиной, расчищенная для удобства дорожка, дым из трубы. Всё как положено, только какое большое! Егорка глаза вытаращил: вот это громадина! Чем-то на медведя похож.

Ответно поздоровавшись, Митроха с Егоркой закрепили лодочку и отправились в дом кентавров.

ГЛАВА 27

Кентаврово жилище это тебе не изба в селе. Это ж невозможно какая громадина! Егорка задрал голову, чтоб прицелиться: сколько же надо таких, как он, поставить друг на дружку, чтоб добраться до потолка? В-общем, шапчонка его кувырк! И на пол. Откуда-то из-за огромной печи раздался странный то ли смех, то ли рыдание. И оттуда повыскакивали маленькие кентавры. Ну, то есть, они были гораздо больше Егорки, но совсем небольшие, если посмотреть на взрослых кентавров. А потом оттуда же появились… Вроде бы и кентавры, то есть, очень на них похожие, только у них не было людского туловища и головы. Вообще-то они, конечно, были, но то ли бычьи, то ли оленьи. Один подскакал к Егорке и слегка толкнул головой с умнющими глазами. Понятно, что подружиться хочет, в этом Егорка очень хорошо разбирался. Ну и в самом деле: не дурачок же он деревенский, чтоб не понять дружеского жеста! Он протянул руку и легонько почесал странного кентаврёнка за ушами. Но если бы тот не наклонил голову, Егорке вряд ли дотянулся. Кентаврёнок взбрыкнул и ускакал обратно за печь. Там снова послышался странный шум, и оттуда показалось уже несколько нечеловечьих голов.

Впрочем, поближе познакомиться с ними у Егорки уже не вышло: дед всё, что нужно, успел обсудить с Каром и засобирался домой.

– Давай-ка, внучек, пока не стемнело, отправимся восвояси. Ночь баба безглазая, не видит ни доброго, ни злого. А потому и помощи от неё ждать неча.

Кар вышел проводить их один.

– Всё сделаем, как договорились, только дай знак. И не с такими бедами справлялись. А уж вместе-то ещё как управимся!

Уселись Митроха с Егоркой в лодочку, Кар отвязал верёвку, подтолкнул, и понеслась снегоходка, взбрыкивая на кочках, как живая. А лес-то теперь уже не таким приветливым выглядел. Похмурнел, надвинулся едва ли не вплотную. Егорка хоть и не один, с дедом, а, всё-таки, страшновато. В какой-то миг, ровно посерёдке пути, он увидел страшную тень. Она была огромной и стремительно настигала лодочку с седоками. Егорка кинул взгляд на деда: тот следил за дорогой и не особо глядел по сторонам. Потому и не увидел тень. Что же делать? И тут Егорка вспомнил отцов наказ, выхватил из-за пазухитрещотку, да как крутанёт её со всей силы. Таких звуков, что издала трещотка, он сроду не слыхивал. Неожиданный набор треска, визга, грохота, а потом и искр напугали и самого Егорку, и ничего не подозревавшего деда. А более всего – странную тень. Она просто взлетела в воздух, перемахнула через лодочку и с дробным топотом умчалась вперёд. Митроха от неожиданности едва не вывалился за борт. Благо, что было за что удержаться. Казалось, и у лодки прибавилось прыти. Но нет, это расстарался усилившийся ветер, кидавшийся целыми охапками снега.

Лодочка остановилась аккурат у родных ворот. Ещё бы ей не остановиться: её поймал Кар, чуть не раздавив борта.

– Чего это было, а? Я даже не понял, как вас перегнал. Остановился у ваших ворот, только-только дух перевёл.

У Митрохи самого ноги потряхивало. Ещё и щёки прихватило, вон как занемели! Он слегка потёр их рукавицами, потом повернулся к Егорке.

– Ты-то как, живой? Твоих рук дело?

– Так это ж батяня в помощь трещотку дал!

Он вытянул руку с трещоткой.

– Это вот такая малявка столько страху нагнала? – изумился Кар.

– Тьфу ты! – плюнул Митроха, – я едва со страху не окочурился!

Потом глянул на всё ещё удерживавшего лодочку Кара.

– А ты-то как с нами оказался? Вроде, всё порешали…

– Так хотел вас до полдороги сопроводить. А тут эдакая страсть!

Меж тем стало совсем темно.

– Карушко, а как же ты сам-то доберёшься?

– А ты, отец, глянь-ка во-о-он туда.

Со стороны леса к ним приближалась тёмная масса.

–Думаешь, семья не услышала такого рёва?

Он свистнул хитрым посвистом так, что у Егорки заложило уши, а из дому выскочили все: мать, отец и, конечно же, взъерошенный Тишка. Кар гулко рассмеялся.

– Да и у вас, я смотрю, поддержка ого-го! Ладно. Раз всё хорошо, пора по домам. Как вы говорите: утро вечера мудренее.

Мирон отворил ворота, и Кар подтолкнул лодочку вместе с Егоркой и Митрохой внутрь. На прощание махнул огромной ручищей и ускакал, взметнув копытами снег.

Часть 17

Когда суматоха улеглась, а надзаснеженной землёй в полную силу заметалась в диком танце шальная вьюга, за огромным вековым дубом зашевелился сугроб.Через мгновение он взлетел в воздух, разлетаясь комьями в разные стороны, а на его месте остался стоять столбом медведь-шатун. Он слегка покачивался, словно махнул чарочку-другую для сугреву. Однако же маленькие глазки выдавали совершенно трезвый ум и страшную злобу. Впрочем, глазам он особо не доверял: уж так случилось, что медведи по природе подслеповаты. Зато нюх и слух ещё те! Шатун поводил носом, повернул башку в одну сторону, в другую, фыркнул презрительно-недовольно, опустился на четыре лапы и побрёл в лесную глухомань.

До конца непогоды о шатуне не было слышно. Да и кто бы что услышал, ведь вьюга. Ни об охоте, ни о рыбалке не могло быть и речи. А всё остальное было надёжно укрыто во дворах, сараюшках да стайках. Весь быт был отлажен веками проживания в этом месте. И даже если бы шатун надумал прогуляться по селу, некому было на это смотреть. К тому же и следов его никто бы не увидел, потому что вьюга старалась на совесть, забивала снегом всё, до чего была в силах дотянуться. Ну а уж медвежьи следы и подавно.

Митроха стал молчаливым, сосредоточенным. Егорка сколь раз пытался к нему подступиться, выведать, чего у старого на уме, но тот – кремень. Чуть притиснет внука к боку и ходу к себе в мастерскую.

А вьюгу снова сменили морозы. Снова “стреляли” деревья, раскалываясь сверху донизу. Днём на землю опускался молочным облаком туман, глуша и звуки, и движение. Ночью же “играли” сполохи, тревожа и завораживая своей неземной красой.

Егорка так наскучался по Васятке, что просто измором взял мать, чтоб она отпустила его в гости. И то пришлось Мирону вмешаться, когда Егорка в очередной раз к ней подступился.

– Да отпусти ты его, Нюта! Мочи нет слушать ваш скубёж! Белый день на дворе. Да и я вот как раз до Захарьи собрался мужиков проведать: как они там? Вот страхота-то какая была!

Анюта махнула рукой: с одним-то она бы сладила, а с двумя…

– Ну, Мироша, смотри мне,– погрозила пальцем мужу.

Тот подмигнул сыну, мол, давай живей, пока мать гнев на милость сменила. А то того и гляди – передумает.

А Егорка уж валенки натягивает. И когда успел собраться? Мирон кинул взгляд в окно. А чего в него смотреть? Сплошные узоры. Хорошо, хоть свет не застят. Он сунул в карман узелок с жареными семечками, да мочёной морошки прихватил мужикам в угощенье. Анюта добавила к этому кусок рыбного пирога, не забыв и про Егорку. Тому в маленькую корзинку уложила и пирог, и сладкие крендельки, и тех же семечек. А как же? Чай, в гости направляется, как же без гостинца?

Пока муж с сыном собирались, она сдерживала себя, а как вывалились за порог, так слёзы сами собой закапали. Вот же какие времена настали страшные! За порог не выйди! А потом вдруг подумалось: чего это я? Глядишь, ещё накаркаешь беду-то… Быстро утерев слёзы, похлюпала на лицо водой из-под рукомойника, утёрлась полотенцем в петухах. Всё! Поревели – и будет. Хотя, иной раз и не грех, только потихоньку, чтоб никто не видел. Чего зря мужиков своей “слякотью” расстраивать? Анюта вздохнула, проверила било. Ага! Исправно работает. На том и успокоилась.

В Васяткином доме радость: дружок Егорка явился, когда и не ждали. Да ещё и с гостинцем! Тётка Ганна засуетилась было, собираясь покормить гостя, но Егорка напрочь отказался.

– Мы ж только поели!

– Ну, тогда попейте вон хоть молочка, да лезьте на печку. Сколь не видались, небось, новостей полная коробочка!

Друзей долго упрашивать не надо, одним махом одолели по кружке молока, вытерли рукавами “усы” и забрались на лежанку. Тётка Ганна сунула им семечки в одной миске, другую дала под шелуху и занялась своими делами.

Ох и много же надо было рассказать Васятке, столько всего случилось! У Егорки аж в горле пересохло, пришлось пару раз с печки спрыгивать, чтобы попить. Наконец, все новости закончились.

– Теперь вот деда чего-то там себе думает в мастерской. И вот гляди, Васятка, – Егорка достал из кармана чертёнка,– как договорились все объединиться против супостатов, так у него глазки всё время светятся-переливаются. Мне иногда, как станет страшно или грустно, так и достаю его.

– И чего?

– И сразу становится всё по-другому, как будто кто знающий мне об этом рассказал, а не с нами всё приключилось.

– Да… Ну ничего! Как кончатся все эти страхи, да настанет лето, дед Митроха доделает и моего толкача, и покатим мы с тобой в дали дальние…

Егорка усмехнулся, как взрослый.

– Чтоб в дали дальние катить, нам нужно подрасти. А вот за грибами-ягодами да на рыбалку – это я с превеликим удовольствием.

Васятка, собравшийся заспорить, кивнул согласно и задумался. А потом вдруг спросил:

– Как думаешь, всё кончится хорошо?

– А то! И даже не сомневайся! Тут интерес у всех: и у людей, и у чертей, и у кентавров. Только у каждого свой. Эх, вот пришла бы пораньше весна, тогда бы этот злой старик уже не имел бы столько силы.

А за окошком уже потихоньку надвигались сумерки.

– Егорушка,– позвала тётка Ганна,– давай-ка домой, сокол ясный. Зимний день короток, а тут страхи такие! Матушка твоя изведётся.

Егорка охнул, слез с печки, попрощался с Васяткой.

– Я тебя провожу,– тётка Ганна накинула шубейку,– а ты даже не собирайся,– шикнула на сына,– в другой раз напровожаетесь вдоволь.

ГЛАВА 28

Тишка встретил Егорку у калитки. Вся дорожка до дома и снег вдоль неё были в кошачьих следах.

– Ты чего, Тиша, что ли соскучился? Так я ж ненадолго уходил.

А Тишка, пообнимавшись с Егоркой на кошачий манер, скакнул в сторону мастерской деда.

– Куда ты? Деда не велел беспокоить!

Но кот как и не слышал: добежал до двери в мастерскую и громко замяукал. Дверь тут же отворилась, выпустив наружу облако тёплого воздуха, а следом – разрумянившееся лицо деда.

– А, Егорушка! Наконец-то! А то я уж заждался!

Егорка даже головой помотал. Его не было-то всего ничего, а встреча такая, будто его неделю дома не было. Митроха заметил это и махнул рукой, мол, дуй сюда, остальное – потом.

За дни своего добровольного заточения Митроха потрудился на славу: целый угол мастерской был завален снегоступами и ещё какими-то штуковинами,

– Деда, а это чего? – указал на них Егорка.

– А, сразу вычислил! Это, брат, такое дело… В-общем, чёртово седло.

От неожиданности Егорка даже подавился и закашлялся. Когда он прокашлялся, Митроха пояснил.

– Понятное дело, что это странно и непривычно, да и вряд ли когда ещё понадобится. А пока…

И дед рассказал Егорке о том, как было решено с кентаврами и чертями справиться с шатуном и самим Зимником.

– Оно вроде как и весна уж близёхонько, но кто знает, что на уме у Зимника. И, сдаётся мне, что шатун – его рук дело. И тут уже никому не ведомо, что страшнее. Только уж чур ты, Егорушка, никому не сказывай об этом. Не нужно, чтоб раньше времени Зимник прознал о нашей задумке. Пусть это будет неожиданно. Одно скажу: участвовать в противостоянии будут все, кто может стоять на ногах.

– Что, и мы с Васяткой? – изумился Егорка.

– А то как же! Каждому будет дадено задание. И исполнить его важно будет точь-в-точь, как сказано. Иначе вся задумка пойдёт насмарку.

– Ух ты! – подхватился Егорка,– надо Васятке…

– Нет! Ничего не надо! Всему своё время. А Васятке батя его всё обскажет. И запомни, Егорушка: то, что мы задумали, очень опасно, это не шутка, не игрушки. На кон поставлена жизнь. Всё! Теперь топай домой и жди. А я пока доведу до ума все недоделки, чтоб к нужному моменту всё было исправно. Ну, беги домой, мамка там, поди, заждалась.

Шатун снова был голоден. Он доел всё, что осталось от двуногих, перехватил пару зазевавшихся зайцев и с десяток присыпанных снегом тетеревов. Очень хотелось спать. Но стоило ему придремать где-нибудь в затишке, как нечто поднимало его, заставляя ходить по лесу, заваленному снегом едва не до самых макушек. Лапы медведя то затягивались коростой, то снова кровоточили. И как ещё волки не обнаружили его. Как на велик был медведь, но, измотанный хождением по заснеженному лесу, он бы не смог дать им отпор: из красивого, сытого и уверенного в своей силе зверя с роскошной зимней шубой он превратился в худую немочь с клочковатой шерстью. Но каким-то образом он крепко держался на больных лапах. Словно кто следил за тем, чтоб он продержался до нужного момента.

И, кажется, этот момент наступил.

Дед Митроха тщательно наблюдал за приметами. И как лежит туман, и как тянет хиус, на какую сторону срезы сугробов и каков дым из труб. В-общем, их было много. Даже таких, которые были не совсем внятными, но точными. И если бы у Митрохи кто спросил, он выдал бы только результат, а почему да как, объяснить всё бы не смог. Однако эти приметы служили некими вехами для предстоящего события. Митроха назвал его “день на изломе зимы”.

Мороз стоял нешутейный. Раз за разом стреляли то брёвна в срубах, то стволы деревьев. Седой иней заключил в свои объятья всё, включая снежные наносы, превратив и так заснеженную землю в ледяную пустыню. И только прочищенные дорожки, да дымы из труб говорили о том, что жизнь не покинула эти места.

Все понимали, какой урон нанесёт такой морозяка. Но в этот раз в селе не было привычной для морозной поры тишины, люди не замерли в ожидании: где-то что-то шумело, что-то скрипело, из глубины дворов лаяли обеспокоенные собаки, из труб валил дым со странным запахом. Это уже расстаралась Захарья, чтоб отпугнуть нелад, а ладу дать дорогу. Пояснять она не стала, а уточнять было некогда. Одно понятно: любая помощь будет нелишней, и ещё неизвестно, чья окажется действенней.

Ближе к ночи всё было подготовлено. Бабы топили бани, понимая, что мужикам это будет нужно в случае победы. А о поражении просто старались не думать. Самовары были подготовлены, ожидая только момента, когда к ним поднесут горящую лучину. Ребятню, наверное, впервые на памяти села не стали укладывать спать. Не считая совсем уж малявок.

Митроха загодя раздал мужикам изготовленные для них занятной формы сетчатые снегоступы, похожие на большущую вытянутую каплю. Передняя их часть была заметно выгнута, а снизу Митроха прикрепил шипы и зубцы. От вопросов он просто отмахнулся.

– Нет, мужики. Вот, как пойдём, так сами поймёте, что к чему. А сейчас у меня ещё дела есть.

Быстренько метнувшись в мастерскую, он запалил в печи пучок травы, замотанный травяной верёвочкой, который при последней встрече дал ему чёрт. Сказал, что на этот запах они хоть с того света придут. Митроха показывал пучок Захарье, однако та при всём своём опыте не опознала ни единой травинки, не считая верёвочки.

– Верёвочка с маковых стеблей,– заявила уверенно.

– И?!– подстегнул её Митроха.

– И всё! Я не знаю эти травы. Одно скажу: не разматывай. Раз они так подобраны и так связаны, значит, так и должно быть. И не показывай боле никому. А как придёт время, смело применяй по назначению.

Вот время и пришло. Дед Митроха ни единой душе не сознался, насколько ему было страшно. Эк, на кого они замахнулись; на самого Зимника! Но он-то, Митроха, со своим страхом справится, как только всё придёт в движение, а остальные пущай будут уверены в том, что он задумал.

Пучок полыхнул сине-зелёным пламенем, отчаянно дымнув, и испарился без следа. Митроха даже расстроился. Разве ж учуют черти эдакую малость да в такую даль? Мысль ещё до конца не додумалась, а в мастерскую сквозь стену просунулась знакомая физиономия.

– Пора?

От неожиданности Митроха чертыхнулся, чем заставил чёрта довольно фыркнуть.

– Своим-то всё ли объяснил?

– Кажись, всё, вот только…

– Страшно?

– Да ты заходь! Когда ещё придётся вот так, на равных…

– И то верно!

Чёрт образовался в мастерской, по-свойски умостился в Митрохином кресле и замер в ожидании ответа.

– Оно, конечно, страшно.

– Так, может, дать чего, нашенского, для успокоения?

– Нет, это не тот страх, который надобно угоманивать. Этот страх нужный. И, когда будет нужда, он обернётся спокойной злостью и уверенностью в том, что затеяли.

– Тогда да.

Гость, как будто получив некую команду, рывком поднялся с кресла, откинув прочь ухмылку и брякнув копытами по доскам пола.

– Мы готовы.

Туман спал. Вместо него появилась какая-то прозрачность, как в родниковой воде. Не было луны. Но чернильная ночь расцветилась огромными, как пятаки, звёздами. Они, словно живые, перемигивались то вместе, то вразнобой. И их перемигивание вспышками прошивало бесконечное полотно сказочно прекрасных сполохов. Сполохи волшебной тканью колебались в морозном воздухе, яркие, недосягаемые, разноцветные, манящие в неизвестность. Наконец, край сполохов, раскинувшийся над лесом, коснулся невидимой черты, и началось!

Черти похватали подготовленные сёдла и закрепили на собственных плечах. Потом усадили в них людей, дав возможность умоститься. Зрелище было ещё то:

сухие, как вобла, черти, держащие на плечах дюжих мужиков в зимних одёжах! Собаки заходились в лае до хрипа, чувствуя как присутствие чертей, так и приближение опасности. В этот раз она исходила из леса. Но для собак время ещё не пришло. Зверя бьют – время ждут. Лишь бы какая с привязи не сорвалась…

Треснуло очередное бревно в ближайшем срубе, выстрелив в тишину резко, громко, сорвав с места в карьер странного вида отряд верховых. Если бы люди двинули своими силами, дорога растянулась бы надолго. Но черти словно бы летели над землёй, едва касаясь снега копытами. Тонкие длинные хвосты развевались за ними, будто рули на лодьях. Им словно и не в тягость были люди, по самую маковку заряженные всякой всячиной, полученной как от деда Митрохи, так и от своей соображаловки. Кто знает, что может потребоваться там, на поле битвы?

До места добрались тютелька-в-тютельку. Где-то там, в глубине леса, раздался медвежий рёв, и ему дружно ответили древесные “выстрелы”.

– Идёт!– негромко объявил Митроха, но услышали его все: и люди, и черти.

Последние скинули с себя седоков вместе с сёдлами. И вовремя: из глубины леса выскочили оборотни. Их было много. Очень много.

– Это что же, мы не всех гадов сничтожили?– ахнул Митроха.

Черти сиганули вперёд. Что уж они там сделали, непонятно, но воздух наполнился мерзким запахом, а из лап чертей в оборотней полетели маленькие молнии. Молнии дырявили оборотней, проходя сквозь них, как сквозь масло. Но одной им было недостаточно. Зато три молнии и вонь в нос делали своё дело. Оборотни визжали, исходя пеной, падали на снег, вертелись волчком и, наконец, истаивали, оставляя от себя серо-бурые пятна.

Только исчез последний, как с той же стороны поднялись и задвигались в сторону ску́чившихся мужиков снежные бугры.

– Снежные ратники!– выдохнул кто-то.

Вот тогда прочувствовали мужики те приспособления, которыми дед Митроха снабдил их снегоступы. Хитрые шипы совершенно не мешали на рыхлом снегу. Зато в местах с более плотным снегом и крутым подъёмом они срабатывали на “ура”, цепляясь за любую выщербину, одновременно не давая съехать с горки.

В-общем, мужики двинули вперёд на нового врага, закрепив снегоступы и вытащив из-за спины какое-то подобие большущих веников-голиков в горшочках. Черти cдвинулись в сторону, чтобы не мешать и одновременно разглядеть, что там удумали люди. А те уверенно топали вперёд, И когда снежные ратники оказались в опасной близости, стали вытягивать из горшков по одному “прутья веников” с концами, плюющимися дымом и цветными искрами. Выхватив очередной, они метали его наподобие копья искрящимся концом в снежных ратников. Сначала ничего не происходило, странные сугробы продолжали двигаться вперёд. Но потом вдруг начали ускоряться и на расстоянии вытянутой руки опадали и просто сливались с окружающим снегом, словно так и было.

Но попотеть пришлось! Ратников было очень много. Так много, что казалось, будто все сугробы в лесу собрались подняться на ноги. Создавалось впечатление, что Зимник собрал всех ратников, дабы напугать и присмирить тех, кто удумал выступить против его власти. Однако, вопреки его задумке, и с ратниками вышло неладно. Тем не менее, Сам пока не являл свой лик.

Неожиданно наступило затишье. Кончилось, что ли, Зимниково воинство? Митроха, пользуясь передышкой, оглядел своих. Все живы! И это хорошо. Но тут за ближним кустом раздался стон. Митроха туда. А там скукожился, ровно ребятёнок в утробе мамки, Левон.

– Левоша, ты чего? Ай зацепили ратники?

– Да какие там ратники,– снова застонал Левон,– ногу вон подвернул! Обидно, хоть реви! И не сломана, а встать нет мочи.

Митроха хотел было присоветовать ему отползти подале, да дождаться окончания столкновения, но рядом кто-то кашлянул. Глянул Митроха – чёрт! Пожалуй, самый здоровый из их племени.

– Ты того, иди к своим, а мы тут сами справимся,– пробасил чёрт.

Левон глянул на чёрта, затем на Митроху и кивнул согласно.

– Иди ужо. Чего там Зимник далее спроворит, никто не знает, а лишние руки, сам понимаешь…

Почесав затылок, Митроха кивнул и пошёл занимать своё место. Чай, заодно сейчас все. И вовремя он это подумал. Потому что следующим, кто выступил от Зимника, был медведь-шатун. Ох и страшон был его облик: обтрёпанный, как старый тулуп, хромает на все четыре лапы, из раззявленной пасти вырывается хриплое зловонное дыхание вперемешку с рычанием и кашлем. Он шёл, оставляя за собой кровавые следы, взглядом выбирая жертву. Мужикинепроизвольно сделали шаг назад в тот момент, когда шатун поднялся на задние лапы и уверенно пошагал прямо к Митрохе. Митроха вытянул из-за голенища валенка широкий, тяжёлый охотничий нож. Вдохнул, выдохнул и шагнул навстречу. Это была его схватка, он это понял и как-то вдруг успокоился, оценивая силы противника. Ещё успел подумать, что медведю не здесь надобно находиться, а в тёплой берлоге. Медведь же, словно услышав его мысли, взревел и вдруг опустился на все четыре лапы. Потом заскулил и медленно, как-то вдруг успокоившись, пошёл в проём, образованный расступившимися мужиками.

Там стоял, тяжело опираясь на посох, мужик огромных размеров в тулупе до самой земли. На одном плече – ворон, на другом – сова. Из-за спины его выглядывал чёрт с Левоном на хребте. Медведь с явным усилием добрёл до мужика, и остановился. Видно было, что ещё чуть-чуть, и он просто упадёт. Однако этого не случилось.

– Эх-хе, хе, – выдохнул мужик,– это ж надо так оскотиниться, что тебя, бедолагу, так ухайдокать… Ну, кошка скребёт на свой хребёт.

Он протянул руку и погладил медведя по голове. Медведь ещё немного пошатался, всё так же хрипло дыша, а потом… Он вдруг словно бы начал раздуваться. Но нет, это просто к нему возвращался его прежний облик. Спустя короткое время медведь стал таким, каким ушёл в зиму: гладким, отъевшимся. Мужик махнул в сторону леса.

– Идём, горемыка! Не твоя это битва. А вы,– он окинул взглядом и людей, и чертей,– передавайте Зимнику… А, хотя, ничего не передавайте. Чего хотел, он добился.

И, словно бы шагая по ровной дороге, а не по сугробам, не спеша удалился в лес в сопровождении медведя, не оставляя следов. А вдалеке опадал снег, взметённый от чёртова бега с Левоном на плечах. И то верно: какой тот теперь вояка?

Часть 18

– Кто это был?– запереговаривались мужики.

– Ай не признали Велеса, люди? – хмыкнул главный чёрт с торчащими из ушей седыми пучками волос. Более в его облике не было ни единого подтверждения его возраста.

– А ведь и верно, мужики,– выдохнул Данила,– всё сходится: и рост, и одёжи, и посох, и вообще…

– Ну так что,– заметил Митроха,– уж коли сам Велес дал понять, что правда на нашей стороне, стало быть, она на нашей и есть. А посему, мужики, держим позицию. Мороз-то усиливается, видать, Зимник на подходе.

Казалось, куда бы ещё быть сильнее морозу? Но он стал сильнее. Мужики в ожидании Зимника покрылись куржаком с ног до головы. Они притоптывали, разгоняя кровь, махали руками, уже не опасаясь, что кто-нибудь их заметит. А кому замечать в этакую-то стужу? Всё живое попряталось так, что силком не вытянешь наружу. Уж который раз приходилось стягивать с ресниц ледышки да прочищать нос от замёрзших соплей. Наконец, они дождались. Зимник объявился, когда стало едва заметно светать.

Ох и хорош был он в своих одёжах! И седая борода добавляла не возраст, а стать. А узорочье-то, узорочье! Это уж точно он прислоняется к окошкам, если на них появляется такая сказочная красота! Однако красота эта была неживая.

Зимник словно поднабрался сил, потому что вокруг него даже воздух потрескивал, с шорохом опадая на землю ледяным дождём. В какой-то момент он вроде как споткнулся и окинул взглядом окрестности. Да уж, те, на кого он рассчитывал и кого заслал вперёд, словно сквозь землю провалились. И он пошёл вперёд, с каждым шагом приближая решающий миг. Узоры с его одежд змеились и позёмкой стекали на снежные покровы земли.

Мужики изготовились: поправили снегоступы, достали горшки с прутьями. Но вдруг на полпути до них, Зимник наткнулся на кентавров. Откуда они взялись – непонятно, ведь только что их не было. Быстро взяв Зимника в кольцо, они закружились, сомкнув круг, как в хороводе. Зимник шёл, хоровод кружил, постепенно сдвигаясь к нему, причём не сразу, скопом, а волнами, по очереди.

В какой-то миг Митрохе показалось, что Зимник немного схуднул, да и в росте поубавил. Он моргнул: да вроде, нет, всё как и было. Потом опять. А потом стало заметно, что размеры Зимника менялись по мере того, как к нему приближались кентавры. Он словно бы начинал подтаивать, отчего стекающие на землю узоры становились ручьями. Но это всё равно не мешало его продвижению. Наконец, кентавры, исполнив свою роль в этом страшном смертельном действе, расступились. И тогда полетели огненные стрелы. Только, в отличие от снежных ратников, стрелы не долетали до Зимника. Буквально за пару ладоней от него они повисали в воздухе, а потом, угаснув, падали на снег.

Мужики потихоньку стали отступать, начав понимать, что им не тягаться с таким грозным соперником. Не отступил только дед Митроха. Он быстро сооружал что-то из своих запасов. Штука, которую он собирал, долго не давала о себе знать, так что от сосредоточенного Митрохи даже пар пошёл. И только в последний момент, когда Зимник был от него за несколько шагов, в руках деда полыхнул и вылетел в Зимника огненный шар. Но и тот не оплошал: одновременно с ним выпустил из огромной ладони ледяной шар. Всё решали какие-то малые мгновения. Если бы огненный шар вылетел чуть-чуть раньше, всё сложилось бы в пользу Митрохи. Но именно на эти мгновения он подзадержался. Оплавленный огнём, ледяной шар резко уменьшился в размерах, и уже небольшим, величиной с кулак ребёнка, угодил Митрохе в лоб. Прям посерёдке. Тот замер и начал заваливаться навзничь в уже притоптанный снег.

Зимник шагнул вперёд и хотел толкнуть Митроху, чтоб поскорее убрать с дороги, но случилось то, чего уж точно никто не ожидал. Прямо на уровне лица Зимника воздух лопнул, как струна на гуслях – неожиданно, резко и громко. Тот отшатнулся, но тут же выпрямился. И то только чтобы увидеть, как прямо перед ним в воздухе одна за другой появились птицы. Но не простые, а девы-птицы, волшебные создания. И теперь уже они закружили в танце, как перед этим кентавры, только в воздухе, И, вроде бы, каждая из них исполняла свой танец, но этот танец был частью общего…

И опять всё решали мгновения. Зимник опешил буквально на чуть, но уже через короткое время понял, что победы ему не видать: морозный воздух начал заметно теплеть. А по мере ускорения танца и появления ещё и ещё дев-птиц, он теплел всё быстрее. Зимник было замахнулся на них, желая отогнать, как назойливых мух, но его рука опустилась, словно под какой-то тяжестью. И, всё-таки, не желая так быстро сдаваться, он поднял свой посох и направил на непрошеную и незваную стаю. Но, что бы он ни задумал, у него это не вышло. Прямо к его лицу подлетела чёрная дева-птица. Прекрасная и печальная, она запела свою песнь. Зимник тут же замер, завороженно глядя в выразительные глаза.

Как же вовремя кентавры заскакали на своих местах, привлекая внимание мужиков! И когда те посмотрели на них, показали жестами, мол, закройте уши. Те, не раздумывая, уши закрыли. А потом даже сквозь заткнутые уши услышали, как снова будто лопнула струна. Вместе со звуком сначала исчезли девы-птицы. Не враз, а по одной, по две. После их исчезновения воздух начал схлопываться, будто мыльные пузыри: пок, пок! Дольше всех задержалась чёрная птица, допевавшая свою песнь. Наконец исчезла и она. Зимник же постоял-постоял, развернулся и побрёл, как неприкаянный, обратно, той дорогой, которая привела его в это место, в этот лес. А потом он тоже исчез, растаяв туманной дымкой средь зимнего леса.

И как же тихо стало в лесу! Словно и не было ничего. Но всё же кое-что осталось. Дед Митроха, который как упал навзничь, так и лежал, задрав к небу седую бороду и раскинув руки, будто желая обнять весь мир. Мужики поснимали шапки. Мирон начал медленно шагать к отцу, ничего не понимая.

– Это ж надо, экое дерево своротил энтот, морозный дед!– всхлипнул Ероха и уткнул лицо в старый треух.

Ответить ему не успели, потому что из-за ближайшего дерева выкатилось румяное крупное яблоко. Само собой оно подкатилось к лицу Митрохи, так же само закатилось ему на лоб, на то самое место, куда ударил ледяной шар. Покачавшись на лбу, оно крутанулось, обдав Митроху золотистыми искрами, и исчезло.

– Всё, жить будет! – раздался уверенный голос Кара,– коли девы-птицы посчитали нужным этому поспособствовать, стало быть, так и надо. Яблочко-то с их сада, тут ошибки быть не может.

Кентавры тоже подошли к Митрохе.Они стояли рядом, переминаясь на вязнущих в снегу копытах.

– Только надо его побыстрее в тепло, иначе пиши – пропало.

– Чего так? – оторвался от шапки Ероха, не веря своим ушам.

– Всему своё место и время. А девы-птицы крайне редко вмешиваются в чьи-либо дела. Так, всё! Помогите-ка мне, други, укрепить Митроху на спине: мог бы и на руках донести, но это будет дольше.

Так и сделали. Мирон начал поднимать отца, мужики подсобили. Вместе с кентавром закрепили недвижимого Митроху. Кар уже собрался бежать, но неугомонный Ероха похлопал его, куда смог дотянуться, то есть, по бедру, привлекая внимание.

– Слышь-ко, милок, ты его прямиком к Захарье вези! Она баба ушлая, с того света достанет!

Кар согласно гукнул и только его и видели. Наконец-то мужики вздохнули облегчённо. Кентавры, прощаясь, кивнули им головами и потопали к себе. Мужики тоже было завернули, но тут кто-то вспомнил:

– А куды ж черти-то подевались?– и тут же сам себе ответил,– хотя чего им задерживаться? Своё дело сделали и долой. Так оно и ладно.

Махнув рукой, он зашагал на выданных дедом Митрохой снегоступах в сторону дома. Остальные устало потянулись за ним.

ГЛАВА 29

Но это не было концом. Как и предвидел дед Митроха, ничто не исчезает просто так.

К их возвращению заметно потеплело.

Мужики, взопрев, уже приближались к селению, когда около них появились несколько чертей. Один из чертей, скуластый, горбоносый, с разнодлинными рогами и жёстким взглядом ярко-зелёных глаз остановил их движением когтистой руки.

– Считай, уже дома были… В-общем, велено передать, что опасность близко. Но какая? Наверное, не очень серьёзная, коли наши путём не разглядели. Смотрите тут, не прозевайте.

Мужики кивнули, моргнули, а чертей-то и нет. Намотали они новость на ус и потопали дальше. А уж навстречу бабьё вытанцовывает. Это ж надо, что природа-матушка удумала: вроде, две руки, две ноги, ну и всё остальное прочее, а вот поди ж ты! Торопятся, а всё одно танцуют! Впереди всех деда Митрохи сноха, Анюта. А по сторонам от них – собаки. Те ещё издали заприметили своих хозяев, но вперёд не вырываются. А как же? Их главная забота – безопасность хозяек.

Не то Анюта. Увидав своего милого живого и невредимого, заторопилась, заспешила. Да и Мирон начал руки поднимать, чтобы обнять любушку. Но не случилось.

… С неба высыпался целый ворох сосулек. Ну вот словно кто споткнулся и опрокинул корзину с ними. Длилось это какой-то миг, и никто не успел даже ничего путём понять. Шорох, проблески как от дождя… Сосульки иглами вошли в снег, оставивпосле себя небольшие ямки. И вроде бы ничего не изменилось, но вдруг даже не сбавившая шага Анюта споткнулась рядышком с Мироном и уже в его руках обмякла, осела на снег.

– Нюта, ты чего?

Из её рта хлынула кровь и тут же застыла на морозе. Ни стона, ни звука, ни движения.

– Нюта, Нюта! Да что же это такое? – Мирон пытался докричаться до жены, гладил волосы, с которых съехал цветастый плат, целовал лицо с ярким румянцем, пока кто-то не тронул его за плечо.

– Оставь её, Мирон!

Тот непонимающе поднял глаза, продолжая крепко удерживать Анюту. Рядом стоял Левон.

– Не поможешь ты ей уже! Глянь-ко!

Сосулька вошла Анюте точнёхонько в макушку, намертво пришпилив край плата к голове. И своим же основанием заклепав проделанную ею рану. Почему-то вид этой самой сосульки отрезвил Мирона. Он бережно поднял Анюту на руки и, ни на кого не глядя, пошёл к дому.

Егорка немного припозднился, дожидаясь Васятку. А когда вышли за околицу, увидели странную процессию, возглавлял которую его отец с ношей на руках, в которой Егорка не враз угадал мать. Отец-то сроду на людях не демонстрировал свои чувства, а тут…

– Мама,– почему-то прошептал Егорка.

И началась суета. Откуда-то взялась тетка Ганна. Закружила-заболтала Егорку, вместе с Васяткой утащила к себе домой. А тут и Захарья объявилась, забормотала что-то такое несусветное, что у Егорки чуть глаза на лоб не полезли. Потом дала ему выпить какой-то взвар с запахом мёда и цветущей черёмухи.

Лишь когда стало темнеть, Захарья стала собирать Егорку домой.

– А пойдём-ко Егорушка-лапушка! Отцу-то твоёму нынче ой как не сладко, а тут и мы, придём, как миленькие. А вместях-то легче горе горевать.

Егорка и не понял, как до дому дотопали. Порой ему казалось, что они со знахаркой не одни, а в сопровождении какой-то странной парочки. Только видно эту парочку лишь боковым зрением. Стоит же повернуться, а их и нет, как нет.

Дома стояла тишина-дремота. На широкой лавке посередь родительской комнаты лежала Анюта, сложив на груди руки. Егорке сразу подумалось, что мамка спит, но нет, он знал, что она уже неживая. Батяня сидел возле неё на табурете, опустив голову и раскачиваясь, как маятник: туда-сюда, туда-сюда. Егорка испугался и этой тишины, и раскачивания, даже хотел закричать от страха. Но всё знающая и ведающая Захарья приобняла его, шепнув: ”А иди-ко ты, дитятко, к отцу. Так правильно будет”. И пошёл Егорка, добрёл до отца и замер. А тот как почуял: поднял лицо без единой слезинки, всмотрелся в Егорку, будто не узнавая. Потом его брови сошлись вместе, в глазах прояснело. И он потянулся к сыну, как к спасительной соломинке.

– Ох, сыночек! Не уберёг я нашу мамку!

Он обнял сына и затрясся в рыданиях. Вот тогда понял Егорка, что всё, что не будет теперь ни ласковых рук матери, ни любящего её взгляда и заступы. Много ещё чего не будет. Тогда и полились слёзы сами собой. А за ними, как Егорка ни сдерживался, пошли и рыдания до икоты. И уже не понять было, кто кого успокаивает: он отца или наоборот.

Наконец Захарья разняла их и сунула в руки кружки.

– Ну, будя, будя… Испейте-ка вот молочка. Да до донышка до самого… Вот и ладно. А теперя на покой. Давайте-давайте. А я уж туточки покараулю.

Егорка с отцом послушно поднялись и поплелись на лежанку. Заснули, стоило только головы на подушки опустить. Захарья вздохнула и пошла к Анюте.

Утром чуть свет она уже на ногах. Поднявшихся с малым опозданием Мирона с Егоркой накормила, хоть и через силу, прибрала на столе и засобиралась.

– Тамотка у меня целый лазарет собрался, пойду. Если что – зовите.

И ушла.

Откуда-то вылез Тишка. Усталый, замученный, будто век не спал, не отдыхал. Даже не глянув на мёртвую хозяйку, настойчиво запросился наружу.

– Иди уже,– толкнул дверь Мирон,– животина, а тоже понятливая…

Тишка же, оказавшись на улице, встряхнулся и рысью отправился к Захарье во двор. Та уже управилась по хозяйству, обиходила пострадавших от медведя и колодой упала в постель. Мужики, потихоньку выкарабкивавшиеся из цепких лап болячек, тоже заснули.

Митроха, уложенный поближе к окошку, дышал едва заметно, так что иной посторонний подумал бы, что он и не живой вовсе. Ан нет, живёхонький он был, только в беспамятстве.

* * *

Следующий день тоже был неспокоен. Захарья ушла под вечер, оставив болящих под присмотром банников. Она немного сомневалась, что они согласятся. Мало ли, что у них на уме. Но те и не думали отказываться, решив, что, возможно, их присутствие как-то повлияет на выздоровление Митрохи. Потому в отсутствие Захарьи сидели рядышком с ним на лавке, как курицы на насесте. Пришла Ласка, покрутилась поблизости. Хотела было забраться под бочок к Митрохе, но банники её попёрли. Хоть бы по делу заявилась, а то так, лишь бы о себе напомнить. Ласка обиделась, фыркнула и нырнула в подпол.

Ночь прошла спокойно, без происшествий, а чуть засерело, появилась Захарья, усталая, тревожная, похожая на поломанную игрушку. Банники вопросительно подняли брови. Обычно Захарья это замечала. Но тут если и заметила, то была будто не в себе, потому что сразу улеглась спать. Банники пожали плечами и продолжили бдение.

Утро принесло свет и солнце. Ясное, незамутнённое. Тогда явился Тишка. Выкользнул из подполья, проигнорировав шипение Ласки, и прямой наводкой метнулся к Митрохе. Банники и охнуть не успели, а уж Тишка калачом свернулся в изголовье деда, громко заурчал и стал своим шершавым языком тщательно вылизывать “шишку” на Митрохином лбу. По мере того, как он лизал, урчание его становилось тише, а “шишка”… Вот так да! Шишка-то начала уменьшаться в размерах! Наконец, она совсем пропала, а кот как лежал, так и уснул.

Банница поднялась первая.

– Всё. Пошли!

– А Захарья?

– Сама. Идём! Там дитё!

Банник подошёл к Митрохе, вгляделся в него, вслушался в его дыхание.

– Хорошо. Щас проснётся. Идём.

Солнце шастало по избе хозяином. Заглянуло везде, куда достало, тёплой ладонью проверило квашню, заискрилось на шерсти Ласки и, наконец, добралось до Митрохи. Медленно сдвигаясь, оно постепенно охватывало сиянием торчащие из-под одеяла босые ноги, подсветило тщательно укрытые живот и грудь. Здесь оно чуть задержалось, а потом сразу, вдруг растеклось золотом по всему Митрохе. Невзначай зацепило Тишкины усы, отчего тот подёргал ими и огромным лохматым червяком вывернулся в другую сторону, спрятав голову между лап. Митроха же глубоко вздохнул и открыл глаза.

– Вот это я заспался! Анюта, чего не подняла-то?

Голос со сна был хриплым, словно после простуды. Митроха скинул с себя пёстрое лоскутное одеяло и уселся, спустив ноги на пол.

– Ух ты! Это чего я, Захарьиной настойки, что ли, перебрал, коли у неё в гостях улёгся? Захарья! А Захарья!

Проснувшийся от его голоса Тишка недовольно забурчал что-то сквозь сон. Ослеплённый солнцем, Митроха никак не мог сообразить, где он и где все.

– Вот ещё “здрасьте, я ваша Настя”! Коли я дома, чего молчит Анюта? И Егорка с Мироном куды запропастились? А коли у Захарьи загостился, где сама-то и чего ты, Тихон тут забыл?

– Митроха, чего голосишь? Токмо вроде приснули, а тут ты со своими тараканами в башке…

Ох ты ж! Значит, всё-таки, у Захарьи… Гляди-ка, а страдальцы-то оклемались!

– Ну, хоть какая живая душа… Мужики, как же я здесь оказался? Убей – не помню.

У тех аж лица вытянулись.

– Ты что же, совсем не помнишь ничего? А, хотя… Ты же мертвяк мертвяком был, когда тебя вожак этих, пришлых прикатил на хребте.

Митроха захлопал глазами, пытаясь понять, о чём говорят мужики.

– Вы это о чём?

– А ты у кота вон своего спроси. Кажись, если бы не он, до сих лёжнем бы лежал.

Опять ничего не понятно. Митроха откинул одеяло, хотел по привычке бодренько подняться, но голова закружилась, и он сел обратно, невзначай зацепив кружку с водой, стоявшую рядом, на табурете. Та запокачивалась с боку на бок, да и бахнулась с грохотом на пол. Кружка раскололась, вода выплеснулась, залив край половика, лежавшего у Митрохи под ногами. А у него и сил не оказалось, чтобы прибрать за собой. Во лбу заломило, словно кто двинул намедни хорошенько кулаком.

– И чего удумал? Куда поднялся? А ну быстро ложись обратно!

От неожиданности Митроха послушно улёгся, и боль почти тут же прошла.

Из-за занавески показалась заспанная Захарья. Она ещё не успела после сна привести себя в порядок, и оттого была какой-то совсем домашней. Ну, как кошка, что ли. Вон и глаза-то у неё кошачьи. Вроде бы как и не проснулись до конца, но видят всё насквозь. Митроха даже ухмыльнулся своим мыслям. А Захарья уже рядом.

– Вот я тебе сейчас поухмыляюсь! Лежи, пока не скажу вставать.

Приложила прохладную руку ко лбу Митрохи.

– Хорошо…,– и широкая улыбка расплылась по его лицу.

Однако Захарья ничего не ответила. Митроха всмотрелся в её лицо. А ведь что-то случилось неладное…

– Захарья, чего приключилось?

– Лежи, Митрошенька, тебе лежать надобно, потом всё обскажу.

Она наклонилась, чтобы поднять намоченный половик, но Митроха ухватил её за руку.

– Говори, чего приключилось!– не попросил – потребовал.

– Ох! – она опустилась на край лавки, чуть сдвинув одеяло, – беда у вас!

И снова начал подниматься Митроха. Захарья хотела его уложить, но где там! Митроха стиснул зубы и медленно, но уверенно сел, а потом и встал.

– Говори!

Не стала рассусоливать Захарья, знала, что Митроху бессмысленно кормить печенюшками, чтобы отвлечь.

– Анюты боле нет…

– А куды ж она подевалась? Чай, не лето, чтоб по ягоды-грибы утопать, а?

И пока говорил это, понял то, что хотела сказать Захарья. Да та и так начала обсказывать, что да как. Митроха, не обращая внимание на головокружение, заметался по избе, отыскивая свою одежду. Так и не уснувшие страдальцы сочувственно наблюдали за его действиями. Потом не выдержали.

– Ты это, Митроха, держись!

Но тот только отмахнулся. Одежда не попалась на глаза, и он нетерпеливо бросил Захарье:

– Захарья, дай хоть зипунишко какой, что ли! А, хотя…

Он махнул рукой, нацепил стоявшие у порога чуни и, как был в одном исподнем, так и отправился домой. Ничего-о, ничего-о, ничего-о… Всю дорогу он повторял это слово, сосредоточенно меся снег. Краем сознания отметил, что на улице заметно потеплело, что чуни хоть и короткие, но достаточно высоки, чтобы не набрать ими снега. Что Захарья идёт сзади, держа в охапке старенький зипун, но у неё нет сил его, Митроху, догнать. А у него нет сил, чтобы пойти помедленнее…

Дверь в избу он открыл, уже задыхаясь и хрипя. А тут и Захарья его догнала, и зачем-то всё-таки накинула ему на плечи зипун. А в доме тишина. Мирон с Егоркой пичугами сидят на скамье бок о бок, не сводя глаз с неподвижно лежащей Анюты…

Часть 19

ГЛАВА 30

После жутких морозов и всяческих страхов-ужасов пришла весна. Ох и дружная она получилась в этом году! Ручьистая, голосистая! Снега не просто таяли, а с шорохом сползали, ужимаясь в ручьи. Чирикали на все лады перезимовавшие птахи, порхая туда-сюда. Вороны орали как оглашенные на макушках деревьев, временами тяжело падая вниз и тут же взлетая.

Егорку же ничто не радовало. После смерти матери сначала всё время хотелось плакать. И он давал волю слезам, стараясь никому не попадаться на глаза: зачем расстраивать отца и деда? Потом что-то в душе вывернулось наизнанку, выявив желание ломать и крушить. Тогда Егорка убегал в одиночестве подальше от людей, забирался в какой-нибудь овраг и уже там орал благим матом, рычал, плевался и в труху ломал валявшиеся повсюду сухие ветки, не боясь пораниться. И он ранился, не замечая этого, потом шёл домой и просто падал на свою лежанку, отключаясь от внешнего мира. А когда приходил в себя, раны были обработаны, а кое-какие и зашиты.

Наконец, им завладело безразличие. И все радости весны он видел как будто не своими глазами, а чьими-то со стороны, чужими. А потому ему было всё равно, что там происходит с миром. Егорка мог целыми сутками сидеть на лавке у окна, не думая ни о чём.

Дед с отцом не знали, что и делать. Захарья приходила, разговаривала с ним, но, как перед этим мужики, уходила ни с чем. Правда, каждый раз оставляла какие-то отвары, наказывая, чтоб Егорка обязательно их пил. Только не насильно, а чтоб ему захотелось. Но Егорка к ним и не притрагивался, так, глянет, понюхает – и всё.

Исправил ситуацию Тишка. Он и так не отходил от Егорки ни на шаг. Внимательно всматривался в лицо друга. А тот только погладит его по лохматой шубе, и всё. Наконец, Тишка принял решение.

Дождавшись, когда ни Мирона, ни Митрохи дома не случилось, он, оставив Егорку на своём “посту”, у окна, нырнул в подпечье. Домовой сидел там, внимательно рассматривая прохудившийся лапоть. Появление Тишки сбило его с настроя.

– Чего заявился? Не видишь – занят!

Тишка вздохнул и улёгся рядом с Агапитом, молча следя за его руками. Домовой откуда-то из-за спины добыл лыко и почесал затылок. Тишка снова вздохнул. Агапит глянул на него сердито, отложил лапоть вместе с лыком. ”Вот навязался на мою голову”,– буркнул.

– Всё, слушаю тебя, не видишь?

– Да тут Егорке бы помочь. Видишь – мается, сердешный.

Агапит выглянул из подпечья.

– Сидит. Нехорошо. Он же малой, ему бегать надобно.

– Нехорошо,– согласился Тишка,– Захарья оставила ему питьё, надо чтоб захотел выпить, а он не хочет.

– А я чего?

– Ну, может, придумаешь чего?

– Хм…

Агапит поднялся, сцепив руки за спиной, и заходил туда-сюда. Одна нога в лапте, другая – босая. Потом остановился, махнул рукой.

– А, была – не была! – и, как был, потопал на кухню.

Тишка – за ним следом. Залезли на лавку напротив Егорки. Пришлось под себя пару валенок подсунуть, чтоб из-за столешницы видно было. Тот – ноль внимания. На столе перед ним стоит полная чашка с Захарьиным варевом. Видно, что он так и не притрагивался к ней.

Домовой покачал головой, полез в карман, заплатой нашитый на штаны, вытащил оттуда крохотную голубую кружечку с нарисованной рыбкой. Затем глянул хмуро на Егорку, подтащил к себе его чашку и отлил чуть жидкости себе, а чашку с остатками вернул на место. Егорка, кажется, этого даже не заметил. Из закосматившихся волос Агапита вышмыгнула мышка. Пробежала по рукаву, соскочила на стол и, встав на задние лапки, пару раз лизнула язычком питьё. Потом фыркнула, умылась и побежала в сторону Егорки. Там откуда-то взялся кусочек сухарика. Вот прямо рядом с его рукой. Мышка устроилась поудобнее и начала его грызть. Тишка с Агапитом сделали вид, что ничего не происходит. Один начал демонстративно умываться, другой – шумно прихлёбывать питьё.

Егорка медленно повернул голову, нахмурил сосредоточенно брови. Ещё бы!

На столе нагло расселась мышь, с упоением хрумкая сухарик, а напротив на лавке бок обок расположились Тишка с каким-то странным маленьким мужичком. Му-жичок что-то пил из кружечки с нарисованной рыбкой, да покрякивал от удовольствия, не сводя глаз с Егорки.

– Ты кто?

Егорка будто век не разговаривал: голос шёл какой-то скрипучий, как несмазанная телега. Мужичок подмигнул ему глазами странно-жёлтого цвета.

– Так ить Агапит мы, домовой вашенский!

– А чего я тебя не знаю? – голос стал чуть почище.

– Дед твой зато знает, Митроха.

Тишка, видимо, полностью наведя порядок в шкуре, свернулся калачиком и сделал вид, что его вообще ничто не касается. Егорка удивлённо глянул на него, снова на домового.

– А с ним чего?

– Так устал он, вот и сомлел.

– А чего устал?

– Тебя уговаривать, чтоб попил, чего Захарья принесла.

– А чего она принесла? – удивился Егорка.

Домовой покачал головой.

– Вот ты расчевокался! Кружка перед тобой, возьми да и попробуй!

Егорка скосил глаза. Ага! Точно – кружка стоит и в ней питьё. Подтащил её к себе поближе и, слегка наклонив, чуть пивнул. Вроде как горчит, но приятно. Егорка даже зажмурился от удовольствия.

– Весной пахнет!

– Ну так! Весна-то вон она, кончается уж.

Глянув в окно, Егорка ахнул: вроде, только закончились морозы, а уже вон, почки на деревьях начали раскрываться.

– А я и соку берёзового не попил!

Антип недоверчиво на него глянул.

– А в кружке чего у тебя? Не признал, что ли?

– Берёзовый сок не горчит, он сладкий.

– Ну да, сладкий, – подтвердил домовой,– горечь в тебе. И столько её скопилось, что и берёзовый сок кажется горьким.

Подозрительно посмотрев на домового, Егорка ещё пивнул, хмыкнул, покачал головой, вроде как сомневаясь. Так, кивая и прихлёбывая, кружечку и “уговорил”. А потом, сидя за столом, и уснул. Только успел сонным голосом спросить у домового, как того звать.

– А чего меня звать? Я завсегда здесь. А коли ты про имя, так Агапит мы.

Тишка следивший одним глазом за происходящим, зашевелился.

– Спрашивал ведь, чего заново-то?

– Ну так…Берёзовый сок, видать, в головушку младую ударил. Хмельной он по весне-то. Ай не знаешь?

– Коты не пьют всякие там соки. Молочко всё больше или, на худой конец, чистую водичку.

Домовой подвинул кружку с рыбкой коту.

– Попробуй.

Но кот только фыркнул.

– Да попробуй ты, упрямая животина! Когда ещё доведётся!

Медленно, как на заклание, потянулся Тишка к кружке. Виданное ли дело: кот и вдруг пьёт берёзовый сок. Но любопытство, а пуще того хитрый взгляд Агапита, подстегнули его. Это ж ославит его на всю округу. Ну, или не ославит, но припоминать будет долго.

– Фух! – выдохнул Тишка, как заядлый выпивоха, но тут же озадачился: а как же пить?

– Оп – ля!– а перед ним уже мисочка с такой же рыбкой, как на кружке, и Агапит наливает изрядную долю питья.

Куда деваться? Тишка набрался храбрости, лизнул раз, скосился на Агапита. Смотрит, ворог! Лизнул два. А Агапит ухватил кружку, выпил то, что в ней осталось и давай приговаривать:

– Пей до дна, пей до дна…

Подего приговоры Тишка и осилил всё, что было налито. И правда, питьё как питьё. Похожее на воду, но не совсем вода. А потом началась какая-то ерундовина.

Агапит свистнул в два пальца.

– Не свисти, деньгов не будет!

– А и не надо, без них проживём! – вскочил на лавку домовой.

Откуда-то объявились Захарьины банники. “И чего припёрлись?”– подумал Тишка. Банница сняла со спящего Егорки беленькие чуни, отодвинула пустую кружку, пригладила лохматой рукой растрёпанные Егоркины волосы. А банник осторожно подхватил его и отнёс на лежанку. Потом погрозил пальцем Агапиту:

– Не балуй! – и оба пропали.

Какое там “не балуй”! Агапиту будто шлея под хвост попала: забрался на скамью с ногами и запрыгал как заяц по ней туда-сюда, туда-сюда. Потом сунул пустую кружку в карман. Мыша тоже туда перекочевала вместе с недогрызенным сухариком. Напоследок схватил обалдевшего Тишку, взвалил на плечи, как мешок с картошкой, козлом скакнул со скамьи на пол и ловко юркнул в подпечье вместе с “добычей”. Там они долго что-то обсуждали, о чём потом не могли вспомнить, громко спорили, наплевав на то, что их могут услышать, а потом до хрипоты горланили песни.

Митроха с сыном вернулись, когда уже всё стихло, а из глубины печи раздавался громкий храп. Но стоило хлопнуть двери, как храп стих. Мужики переглянулись и разом шагнули к печке. Егорка крепко спал. Как ни в чём не бывало. А посреди стола стояла пустая кружка.

– Бать, это чего там ему Захарья намешала? Браги, что ли? Спит середь бела дня, храпит как хороший мужик!

– Да ничего она не намешала. Обычный берёзовый сок. Вместе с ней набирали, вместе цедили и в кружку наливали. Да и принёс я сам.

Мирон взял кружку, нюхнул, лизнул.

– И правда: берёзовый сок, – он пожал плечами,– ладно, там видно будет. Давай-ка тоже укладываться, утро вечера мудренее.

ГЛАВА 31

В жилище кентавров поселилось беспокойство. У взрослых кентавров оно было сосредоточенно-уравновешенное. Они знали, что ждёт впереди. Молодняк же просто делал то, что от них требовалось.

После зимнего застоя все начали усиленно восстанавливать силу мышц всего тела. Для чего бегали по оттаявшим полям-лесам то вместе, то поврозь. Дождавшись, когда прошёл ледоход, плавали в речке, радуясь тому, что в ней значительно поднялся уровень воды. Со стороны казалось, что они просто резвятся как малые дети. Но эта нагрузка была посильнее, чем просто бег. А ледяная вода, охлаждая, закаляла. У приходивших на рыбалку сельчан аж мороз шёл по шкуре от такого зрелища. Они пытались предупредить кентавров, чем могут грозить купания в весеннее половодье, но те только смеялись, давая потрогать шкуру. Ух и горяча она была, будто только из печки! От неё ещё и пар шёл как от каменки в бане.

Больше, конечно же, уделялось внимания молодняку. И тем, кто был получеловек, и тем, кто уродился не таким. В день летнего солнцестояния им предстояло первое, а потому трудное и важное событие: все кентавры покинут временное пристанище, и никто не должен стать помехой. Но, в конце концов, выяснилась одна вещь, от которой было не отмахнуться. Тот молодняк, что родился не совсем похожим на кентавров, не обладал способностью отрываться от земли. Не помогали никакие разминки, никакая сила мышц, ничуть не уступавшая тем, кто родился обычным кентавром. Кентаврисы выбивались из сил, пытаясь научить своих отпрысков летанию. Но всё оказалось без толку. И в те часы, когда вся семья, разбежавшись, отрывалась от земли, не умевшие летать только поднимались на дыбы и громко, надрывно кричали вслед.

Наконец, пришло время решать, что делать. Просто оставить молодняк в этом мире было против правил кентавров, вразрез их жизненному укладу и понятиям. И на себе вывезти их не получится: силы кентавра хватает только на самого себя. А дополнительный вес просто не даст им преодолеть притяжение планеты.

Кар уже голову сломал, пытаясь найти выход. Он всё чаще уединялся на берегу реки, там, где был обрыв, надеясь, что в одиночку что-нибудь, да придумает. Но, увы! Арника тенью следовала за ним, боясь помешать, но надеясь в нужный момент оказаться рядом. Наконец, этот момент настал. Она тихонько подошла к измаявшемуся от невесёлых дум Кару.

– А, может, с дедом Митрохой посоветоваться? Глядишь, и подскажет что-нибудь дельное.

На том и порешили.

Митроха шёл по лесу в поисках брусничника. Перезимовавшие брусничинки мало того, что были вкусными, так ещё и полезности в них море разливанное. Да и лист брусничный хорош в весеннем чае. А Егорке сейчас брусничный морс самое то.

Неторопко шагая по лесным угодьям, Митроха даже начал потихоньку напевать какую-то незатейливую песенку. И так это он увлёкся, что даже не понял, как упёрся в какое-то дерево. Шаг влево – и дерево там, шаг вправо – дерево тут как тут. Что за чудеса? Митроха начал поднимать голову, когда где-то поверху сначала раздалось фырканье, а потом и громкий смех. Это было так неожиданно, что дед просто уселся на брусничную кочку, подняв голову.

– Кар? Тьфу ты, напугал-то как! Был бы помене, точно за ухо оттаскал!

– Зачем? – удивился кентавр, странным образом оказавшийся перед Митрохой.

– Ну кто вот, скажи на милость, так людей пугает? Вот для науки и оттаскал бы.

Кар хмыкнул, подставил Митрохе ухо.

– А ну! Оттаскай.

– Вот ещё дитятко… Ладно, получай, – и дёрнул того за ухо, так, лёгонько, вполсилы, но чтобы такая громадина прочувствовала.

– Ой! Больно!

– От то ж! – Митроха назидательно поднял вверх указательный палец, – теперь понял?

Тот похлопал глазами, а потом понимающе улыбнулся.

– Понял! Это как вы говорите “не доходит через голову, дойдёт через…”

Теперь и Митроха засмеялся.

– Точно!

Кар помялся, сорвал с кочки несколько брусничин, кинул в рот.

– Хм… Кисло, а вкусно!

– Это да.

Потом хотел ещё и пару листиков попробовать, глядя, что Митроха и их собирает, но тот махнул рукой.

– Ты тут не темни. Рассказывай, зачем я тебе понадобился.

Кар ещё помялся и рассказал обо всём, что его беспокоило. А так как Митроха задумался, нахмурив брови, он решил, что всё, пиши – пропало.

– Хватит сопеть, дай мозгой пораскинуть. В-общем-то мне всё понятно.

– Что тебе понятно, когда мы всей семьёй ничего понять не можем?

– То то и оно, что много разговоров. А я вот тут прикинул… Хотя, знаешь, что? С сельчанами надобно посоветоваться.

– Ну вот, а про нас…

Дед Митроха погрозил ему пальцем.

– А ну-ка, цыц! Тебя не учили, что ли, не перебивать, когда другой думку думает?

Кар даже мысль потерял, что хотел сказать. Как это: не перебивать, когда кто-то думает? А, ладно! Лишь бы толк был. Митроха меж тем молча стал выхаживать туда-сюда, иногда взмахивая руками, иногда кивая головой. Или, прищурившись, дёргал сам себя за бороду так, что, казалось, ещё чуть-чуть и выдерет её к едрене фене. Кар наблюдал за ним, как за диковинкой. У них-то всё происходит не так. Сначала все обдумывают, а потом по очереди говорят. А уже тогда глава семьи принимает решение. Правда, в этот раз всё было совсем иначе. Все стали бурно высказывать своё мнение, не ожидая, пока кто-то выскажется. И то: решается судьба родной крови…

– Так, всё!

Кентавр аж вздрогнул от неожиданности.

– Я знаю, что делать. Но без ведома односельчан не могу пока тебе объяснить. Ты уж потерпи малёха. Когда вам отбывать, не завтрева же?

– Да нет, не время ещё.

– Вот и ладно. Как порешаем, дам тебе знать. А пока дуй отсюда: ишь, всю ягоду притоптал!

Э-э… Вот тебе и здрасти! Сам тут вышагивал туда-сюда, как потеряшка какая, а теперь кто-то ему виноват. Одно радует: Митроха не любит откладывать дело в долгий ящик. Пока не порешает, не успокоится.

А погодка-то какая! Тихо, тепло. Чересчур расходившееся солнышко спряталось, давая отдых глазам. Кару что-то пришло в голову, он обернулся, чтоб спросить у Митрохи. Глядь – а того как не бывало. Чудеса!

А Митроха уже во-он куда утопал! Холмы-холмики, косогоры-буераки… Понятно, что быстро исчез из виду. Да ещё когда увлечёт его что-то, будто крылья вырастают. Трах-бах! И нет Митрохи. Отмеряя шагами вёрсты, он прикидывал так и сяк, как бы уговорить односельчан помочь кентаврам. Самое лучшее – оставить их при селе. Жили бы поблизости, сельчане бы за ними присматривали, чтоб кто-нибудь не обидел.… Митроха замечтался о таком замечательном решении, споткнулся, да чуть не упал. Вроде бы, всё сходилось, но что-то его беспокоило. Эх, как же неладно всё вышло! Да всё в одну кучу собралось. А потом он увидел…

Егорка спокойно шагал между двумя кентавровыми отпрысками, живо обсуждая что-то. Издали это, конечно, было не слышно, но вот руки у него ходили ходуном – явный признак рассуждений. А кентаврята переступали своими нечеловеческими ногами, прислушиваясь к тому, о чём им говорил Егорка. Один из них был такой же, как и все кентавры: получеловек-полуживотное. А второй – уже без человечьего обличья. Но оба они были статные, рослые. И так эта троица смотрелась вместе хорошо, даже несмотря на разницу в размерах, что у Митрохи слеза навернулась от умиления. Но в этот миг у него совсем некстати до жути засвербило в носу, и мощный чих вырвался на свободу. Оба кентаврёнка свечами взмыли вверх и сорвались с места, быстро растаяв вдали. Митроха изумился: это ж надо, что за слух у этих бесенят! Ведь эвона где они были, а услышали чих, будто он раздался у них над ухом. Егорка вон даже не понял, что случилось. Стоял неподвижно, смотря вслед кентаврятам. А потом стал оглядываться вокруг, пока, наконец, не заприметил деда.

Митроха как шёл, так и шёл, не ускоряя, но и не замедляя шага. Егорка постоял ещё чуть и пошёл ему навстречу. Пересеклись, перекинувшись взглядом, без слов понимая друг друга, да и отправились в сторону дома. Какое-то время молчали. Егорка заглянул Митрохе в лицо.

– Ты знаешь, да, деда?

Можно было, конечно, соврать. Сказать, что, мол, не знаю, о чем ты. Но зачем? Митроха никогда не обманывал Егорку. Разве что иногда умалчивал какие-то вещи, которые Егорке знать не по возрасту. И тут врать не стал.

– Да вот как раз с Каром распрощались. Обещал ему подумать, обсудить всё с сельчанами.

– А чего тогда смурной такой? Думаешь, не поймут, не согласятся?

– Да кто его знает, Егорушка? Оно ж завсегда своя рубашка ближе к телу, – дед Митроха глянул на внука, – не понял? Ну вот гляди, сколь всего произошло за последнее время. А не каждый, даже дюже добрый человек, может принять участие в чужой судьбе. Тем более в судьбе кентавра. Это ж нам повезло, что живём вдали от городов. А так бы уже давным-давно наповадились сюда какие-нибудь тати.

– Зачем? – опять не понял Егорка.

– Ну как же? За чудом прибыльным.

– Как это, деда?

– Ну вот скажи, не чудом ли было для нас появление кентавров?

– Да…,– улыбнулся Егорка, – они какие-то совсем другие.

– Ну вот. Даже ты это понял, хоть и мал ещё. А есть люди, которые всё измеряют прибытком. А есть люди слабохарактерные. Вот, например, предложи такому заманить кентавра в ловушку в обмен на пару-тройку быков. Кто-то пошлёт подальше, кто-то задумается, а кто-то и согласится. Вот и думай, стоит ли брать на себя такую ответственность.

– А чего ж делать, деда?

– Вот об этом я и задумался, когда спугнул чихом этих кузнечиков. Эвона как стрекоча задали! Ты мне скажи, Егорушка, обмолвились ли они, сколь их таких, необычных?

– Пятеро, кажись.

– Вроде как и не много. Но уж больно они велики. А как ещё подрастут, за три версты их видно будет. Нет, надо Захарью подключать, батю твово тоже не лишним будет. И в этот раз, пожалуй, Агапита с четой банников пригласить. Ну, а там уж и с сельчанами побалакаем. Ничего, одна голова – хорошо, а много – и вовсе не помеха. Придумаем, как с кентавровой бедой совладать. С Агапитом-то познакомился? Не спужаешься?

– Не спужаюсь. Хороший он. Деда, а Васятке можно сказать?

– Да и скажи. Он парень неглупый. Знает, где сказать, а где смолчать.

А тут и дом. И Васятка, будто кто упредил: дожидается Егорку у калитки со своим толкачём. Всё-таки, Митроха не будь Митрохой, коли бы не исполнил обещанного. Меж делами да заботами сладил толкача и Васятке. Егорка же, завидев друга, припустил, что те кентаврята. И пока Митроха дошёл, выкатил свой толкач. Васятка поздоровался с Митрохой, и они укатили в сторону леса.

“И то ладно!”– порадовался Митроха. Отживел-таки внучонок. Хоть и не слыхать пока его звонкого смеха, однако же, вырвался из избы…

Часть 20

ГЛАВА 32

Как ни загадывал Митроха, ан вышло всё с точностью до наоборот.

Сход собрали посреди села. Хорошее место, слегка приподнятое по сравнению с самим селом, потому доступное всем ветрам. Хоть Митроху и вовремя упредили, а как-то так случилось, что он подзадержался. А как пришёл, сход гудел потревоженным ульем. Деды сидели буками на уважаемых местах: лавки для них установили по центру сельской площади. Так, чтобы весь сход был перед ними, лицом к лицу. Для всех остальных на сходе было правило стоять. Часть односельчан стояла молча, словно их это и не касалось. Другая – спорила до хрипу, не слыша друг друга. А третья часть пыталась притянуть молчащих к обсуждениям, а расходившихся урезонить. Как только все увидели Митроху, потихоньку наступила тишина. Он же встал так, чтобы не рядом с дедами, потому что не считал себя таким уж старым и уважаемым, но и чуть поодаль от односельчан. Сейчас кто-нибудь скажет от лица всех, а он, Митроха, поглядит на лица.

Так и получилось. Наперёд вышел почему-то Васяткин отец. Обычно он держался как-то в сторонке.

– Слухай, дядька Митроха! Ты немного припоздал, а мы тут немного поспорили. Помощь, конечно, благое дело. Но подумай сам: сколько несчастий свалилось на наши головы. И всё после появления у нас кентавров. А если их отпрыски останутся, кто поручится за то, что более не содеется ничего лихого? У вас-то тоже вон горе какое в семье…

Митроха кашлянул, прерывая мужика.

– Ты вот что, Данилушко… Не путай дар богов пресветлых с обнаковенной яичницей! Наша беда, это наша беда, а общее дело – другая тема.

Те сельчане, что стояли поодаль молча, гуднули согласно. А кто-то выкрикнул: ”Давай, дядь Митроха, режь правду-матку!” Митроха, не обратив на выкрик внимания, потягал свою бороду и продолжил.

– Эх, Данила ты, Данила! А вот ты лично не подумал о том, что, может, не зря кентавры здеся у нас оказались? Ведь ты глянь, каку холеру к нам занесло! А кентавры что, дали дёру? Спужались? Ан нет! Вместе с нами были, помогали как могли, в силу своего разумения. А не будь их? А? Молчишь? Вот и молчите! В-общем, так! Я не буду никого упрашивать-уговаривать! Решать надобно быстро. Край – до послезавтрева. Тем-то, кентаврам, нужно как-то определяться с судьбой потомства. Под угрозой судьба всего их кентаврового племени.

– А как сам-от? – проскрипел самый древний дед откуда-то из недр своёй клочковатой шубейки, в коей ходил и зимой, и летом.

– А я как все, дед Савва, завтрева и озвучу, чтоб потом мне не выговаривали, что сбил с панталыку. Засим ухожу, дел невпроворот…

И всё. Ушёл. Те, что рассчитывали на бурные обсуждения, возможно, с рукоприкладством, остались несолоно хлебамши. Народ чуть погудел и тоже потянулся по домам. Старики только задержались. Эх, как бы не прогадать…

Утро народилось чистое, звонкое, заполошное. Уже поприлетали кое-какие пичуги из дальних краёв. Сколько же от них радости! Суетятся, щебечут на все лады…

Митрохина семья ещё с вечера всё порешала по поводу кентавров. А и чего там решать? На земле-матушке места много, всем хватит. Не могут улететь, пущай остаются. Люди – не звери, поддержат, помогут. Осталось дождаться, чего скажет остальной народ. Ох ты ж, а ни банников, ни домового не оповестили. Что у них-то в думках? Да и чертей не лишне упредить. Бес их знает, какие мысли бродят в их головушках. Вот этим и занялся Митроха ни свет, ни заря.

Первым делом он отправился к Захарье. А как же без неё? Благо – опекаемые ею страдальцы перекочевали в свои семьи. Не придётся подбирать слова, учитывая их присутствие.

Та уже давно на ногах. Попеределала все основные дела и теперь сидела, чаёвничала. Чаёк на смородиновом листе напитал собою всю кухню, смешавшись с запахом свежей выпечки. У Митрохи аж слюнки потекли. Ну так Захарья и не стала с ним расшаркиваться: приняла одёжку-обувку и усадила за стол. Как по волшебству перед Митрохой объявились кружка с чаем, миска с выпечкой, ягоды в меду… Эх! Была – не была! И начал дед Митроха наворачивать всё, что перед ним поставила Захарья. Та отдельно положила несколько шанежек, приговаривая, что это гостинец его мужикам. И только убедившись, что Митроха наелся, спросила:

– Ну, рассказывай!

И Митроха рассказал.

– А теперь вот не знаю, что будет дальше.

Захарья похмыкала, что-то пробубнила себе под нос.

– Нет, всё-таки, надобен совет.

Она вышла за дверь, а когда вернулась, тут же объявились банники. Следом за ними – Агапит с заспанной недовольной физиономией. Ну а уж под завязку и Тишка. Захарья было хотела его турнуть: ему-то какая печаль? Однако банник взял её под локоток и помотал головой из стороны в сторону. Та безо всякого согласилась.

– Ну, нет, так нет. Все или как?

Митроха, до этого сидевший молча, заявил:

– Черти чего-то никого не прислали.

И тут от Ласкиной миски с молоком раздалось громкое довольное причмокиванье. Все тут же обернулись. А там знакомый чёрт, усевшись на пол и устроив ноги калачом, с превеликим удовольствием опустошал кошачью миску. Он самозабвенно вылизал всё до капельки, обмахнул длинным языком морду, слизывая прицепившиеся капли молока и вздохнул.

– Вкусно. Но мало, – и он с тайной надеждой глянул на Захарью.

– Хорошенького помаленьку, – недовольно буркнул Агапит, – чай, не к бабушке на пирожки нагрянул!

– Эх, а моя бабушка пирожки не печёт! – горестно взрыднул чёрт.

– Ну, ничего, – вмешалась Захарья, – вот сейчас дела порешаем, и я угощу тебя как следует и молочком, и пирожками.

Тишка зашипел, будто змея, прижав к голове уши и сузив в щёлочки глаза.

– Да ладно, не бери в голову, друг сердешный, – приобнял его Агапит, – это мы с тобой и молока вволю видим, и постряпушки перепадают. Глядишь, пирожков натрескается, молочком запьёт, и человеком станет.

– Да типун тебе на язык! – взъерепенился чёрт, – не бывать сему! Уж лучше обойдусь без всякого угощения!

– Тише, тише, – Захарья сунула по шаньге и Агапиту, и чёрту, – ешьте вот! Ещё из-за еды вы не цапались! А ты, Митроха, не сиди пнём, рассказывай, зачем мы всех собрали!

– Да уж…

Банник поскрёб макушку. Банница вздохнула так, что задергушки на окнах взлетели и опали.

– Жалко их…

– Вот и я про то, – вздохнул Митроха, – понятное дело, что кентаврята останутся. Так ведь надобно придумать: если вдруг чего, куда им деваться, как быть? Они же не малявки эти, лесовики, что в ладошке умещаются. За малым кустиком схоронятся, поди их разыщи. С кормом опять же…

Ласка появилась неожиданно и так же неожиданно вцепилась всеми четырьмя лапами в лохматую ногу чёрта. Тот взвыл и взвился в воздух. Потом аккуратно опустился и так же аккуратно снял с себя кошку. Однако не отпустил, а внимательно посмотрел в её глаза. Куда делся злобный зверь?! Ласка уютно расположилась на руках у чёрта, попутно приведя себя в порядок.

Вся компания вздохнула с облегчением. Обошлось. Чёрт же заходил туда-сюда.

– Скажи мне, дед Митроха, а чем кентавровы отпрыски людям-то не угодили? Пить-есть пока не просят. А там они уже и сами решат с едой. Родители-то с братьями-сёстрами не сегодня отбывают.

Митроха устало опустил голову на руки, уперев их локтями в стол.

– Беспокоит народ неведомая опасность, нарушение привычного уклада. Кабы не семьи, думается мне, все бы были за! Но вот семьи…

– Так и у меня семья,– забубнил банник,– но не помочь в беде…

Митроха поднялся.

– Ладно. Утро вечера мудренее. На сходе узнаю, что к чему, тогда уж будем думку думать по-серьёзному. Но за себя я решил бесповоротно: всё сделаю, что смогу. А пока… Вы как хотите, а я пошёл. Теперь забот, я думаю, добавится. Опять же мыслишки какие-никакие есть, в мастерской лучше думается.

Повернулся и ушёл. Где-то за печкой затянул свою бесконечную уютную песню сверчок. Ласка вежливо попросилась на пол. Где-то послышался детский плач.

– Ох ти ж, мнёшеньки! Про дитёнка забыли,– банница пропала.

Следом за ней, тяжело вздохнув, исчез и её супруг.

Агапит с Тишкой сидели на удивление тихо на лавке у печи. Домовой качал ногами, рассеянно выискивая что-то у себя в шевелюре. Нашёл. Мышу. Та пискнула, вырвалась из его руки и вернулась обратно.

– Тоже волнуется!

Тишка даже ухом не повёл на это. А Ласка фыркнула, мол, главное, сиди там смирно, не выпрыгивай. А то как раз на зуб попадёшь.

Захарья, вдруг устав до невозможности, не нашла в себе сил хоть что-то сказать. Молча сидела, чувствуя приближающиеся изменения в их и так непростой жизни. Чёрт ещё несколько раз измерил шагами кухню знахарки, наклонился, погладил сначала Ласку, потом Тишку, кивнул Агапиту. Захарье же бросил связку трав.

– Как всё решится – запали.

И, хлопнув дверью, пропал с глаз.

– Ладно, ребятушки,– с тяжёлым вздохом поднялась Захарья,– расходимся и мы. Я, пожалуй, прилягу. Чуть отдохну, а там и дела приспеют.

Не дожидаясь ответа, улеглась на лавку, кинув под голову малёхонькую подушку для удобства. Да тут же и засопела.

Агапит на цыпочках прокрался к двери, поманив за собой Тишку. Дверь чуть скрипнула, и в избе остались только заснувшая Захарья да Ласка, со всем тщанием взявшаяся охранять покой знахарки.

ГЛАВА 33

Сходу собраться не случилось. На следующий день сельчан ожидало нечто совершенно неожиданное.

Первыми узнали новость, как всегда, мальчишки. Они ещё с вечера оравой отправились на дальнюю заводь. Та славилась просто замечательной рыбалкой и была с трёх сторон огорожена сушей с зарослями черёмушника. Ох там и черёмуха была! Крупная, сладкая! Но это позже, в самой серёдке лета. А пока она только собиралась цвести.

Впрочем, мальчишкам было не до неё: каждый старался занять самое рыбное место. Наконец, все расположились на занятых местах, закинули удочки и замерли в ожидании. Да там особо ждать и не пришлось. Клёв был бешеный до самого наступления темноты. А потом – хоп! И как оборвало. Рыбаки вздохнули облегчённо, закрепили садки, чтоб не утянуло, и собрались на перекус.

Развели костёр, раскидали вокруг каждый свои одежонки, подоставали припасы… Вечер был тихим, без дуновения ветерка. Дым костра с прихваченными ненароком искрами тянулся в небо, едва заметно покачивая долгими боками. В воде время от времени раздавались громкие шлепки: к берегу подошла крупная рыба. Тепло и усталость постепенно взяли своё, и ребятня кто где был, там и позасыпа́ли.

Привыкшие рано вставать, поднялись чуть свет. Самый старший из ребят проследил за порядком и пошёл на своё место: далеко вперёд, где было самое начало заводи. Но не успел паренёк закинуть удочки, как заметил далеко-далеко, вниз по течению, тёмную точку. Он прикинул так и сяк, что бы это могло быть. Но так как ничего не менялось, он всё-таки взялся за удочки. Дело не хитрое, но требует сноровки и внимания. Рыба-то она с характером, клюёт по-разному. Проворонил особые приметы клёва – остался без рыбы. А он задумал поймать самую большую. Хорошо хоть хватило ума взять разную наживку, а не только червей.

И пошёл клёв!

А когда чуть ли не над ухом раздался мужской голос, едва не сорвался заругаться, чтоб не мешали. Но что-то его насторожило. Паренёк поднял глаза: прямо перед ним развалилась на воде большая ло́дья. Гораздо больше, чем любая из тех, что были в селе. Ещё и с какой-то диковинной резной животиной на носу. Ло́дья мягко покачивалась на небольшой волне, словно утица, а из-за её бортов с любопытством выглядывало несколько незнакомых людей.

– Оглох либо? – голос выражал лёгкое недовольство. А ему тут же кто-то из глубины ло́дьи ответил:

– А ты сам-то рыбалил когда? От то ж! Там и глохнешь, и слепнешь зараз! А ещё появляется желание прибить всякого, кто мешает. Так ли, паренёк?

И из-за борта, ничуть не боясь намокнуть, соскочил мужичок, чем-то похожий на деда Митроху.

– Доброй рыбалки, рыболов! Старшой вон интересуется, далеко ли до селения?

– А тебе зачем?– ничуть не смутился рыбак, глазами высматривая, кого это к ним вдруг занесло и как лучше слинять отсюда. Надо бы своих известить. Мало ли кого может принести. Дед Митроха не зря упреждал, что давненько в их селение никто сторонний не заглядывал. И как накаркал: вот и они!

– А ты смелый, как погляжу!– мужичок осматривался вокруг как будто невзначай.

Ну да мальчишек с их села не проведёшь. Дед Митроха баял, что, мол, бояться надобно только смерти, да и то по причине того, что не всё задуманное в жизни успеваешь сделать. Остального надобно опасаться, да и то с умом. А то, что происходило в последнее время, вообще отбило охоту бояться. Но вот опасаться…

– А чего мне тру́сить? Других забот полно. А ты как пришёл, так и уйдёшь, – и добавил небрежно,– чужак!

Мужичок ахнул от такого неуважения к собственной персоне и ухватил мальчишку за шиворот.

Но тот и тут не испугался, фыркнул:

– Ты не больно-то руки распускай,– он передёрнул плечами, высвобождаясь, – я с батей на ведмедя ходил, – бросив удочку, он выхватил откуда-то охотничий нож и приставил к горлу незнакомца.

Мужик тут же пришёл в себя, отпустил одежонку пацана. Тот тут же убрал нож.

– Это ты ладно сделал, что отпустил. А то вон дедушка не очень-то доволен, может испортить вам дорогу!

Мужик оглянулся. Из-под лодьи зарождались волны, беспокойно разбегаясь в разные стороны. А сама она медленно начала подниматься на самой большой из них. Потом как-то сразу спало волнение, и лодья мягко опустилась, даже не хлебнув бортами воды, хотя всё шло к тому.

– Ладно,– отступил мужик,– и без твоей помоги разберёмся.

– Так ить никто дорогу и не запер. А только вряд ли там вам возрадуются.

– Чего так?

– Не с того краю откусываешь,– и мальчишка, подняв удочку, занялся рыбалкой, всем видом показывая, что потерял интерес к пришлым.

Незваный гость поднял брови, хотел что-то сказать, но загадочно хмыкнул и забрался на борт. Лодья неслышно отплыла, не считая лёгкого поскрипывания уключин.

Мальчишка дождался, когда она скрылась за черёмушником, схватил снасти, улов и бегом к остальным.

“Гостям” и правда никто не возрадовался. Начать с того, что там, где стояли лодьи местных, берег был ну совсем неподходящий для выхода. Пока сошли, вымокли, угваздались и в иле, и в береговой глинистой земле. Было такое впечатление, что землицу эту совсем недавно обрушили да как следует смочили водой. Ну, с горем пополам одолели эту преграду. Пока привели себя в порядок, да перекусили с устатку, уже и солнце за́полдень. А поблизости ни людей, ни живности какой. Только пичуги взволнованно попискивают. Мол, кого это нелёгкая принесла?

Поели, передохнули, и вроде как сил прибавилось. Решено было оставить дозорных и выдвигаться в поисках людей.

Едва заметная дорога шла вдоль реки. Конечно, дорога – громко сказано. Так, тропа на ширину телеги, заросшая на́прочь травой-муравой. Выбрали направление в сторону лугов-полей.

Дальний дым. Дед Митроха заметил его совершенно случайно. Это зимой видно издаля́. В тёплое время года иначе. А тут Митроха как раз вышел на дворе порядок навести. Что делать? Хозяйки нет, надо самим как-то приспосабливаться. Начал мести двор. Откуда-то вылетела белая пушинка и затанцевала вокруг метлы. А потом неожиданно поднялась в воздух и исчезла за изгородью. Митроха проводил её взглядом, вздохнул и уже хотел закончить работу, как глаз резанула тёмная неровная полоса дыма со стороны леса, оттуда, где обитали кентавры. И, как и договаривались в случае чего подавать сигналы, дым обрывался, затем шёл ровно и вновь обрывался.

Митроха кинулся в мастерскую, быстренько запалил смоляные лучины, дождался, когда огонь займётся, добавил сверху травы. Дым пошёл ядрёный, тёмный. Митроха открыл дверь и тогда начал открывать-закрывать вьюшку, обрывая дымный столб.

Лучины прогорели, трава дотлела. Митроха вздохнул облегчённо. Осталось узнать, что там у кентавров за напасть приключилась.

– Егорушка!

Умаявшийся на огороде Егорка махом оказался рядом.

– Чего, дедуля?

– Залезь-ка, дитё, на крышу, да глянь в сторону леса. Чегой-то там кентавры забеспокоились, дымнули.

Егорку тридцать раз просить не надо: белкой метнулся на самый конёк и тут же, не задерживаясь, слез.

– Чего не глянул-то? – удивился Митроха.

– Глянул! Деда, там какие-то чужие идут!

– Какие такие чужие? В нашу глухомань уже сто лет никого не заносило.

– Деда, я не обманываю, – насупился Егорка.

Митроха тут же приобнял его.

– Да ты чего, Егорушка? Это ж я больше сам себе. Ты лучше вот что сделай: пробегись по селу, оповести всех, кого успеешь. А я тут подожду незванцев. Поглядим, авось обойдётся.

Но стоило только Егорке убежать, дед Митроха вздохнул:

– Ох, не обойдётся.… Чует моя душа.

Часть 21

Не обошлось. Чужие сразу определялись и по походке, и по одёжке. Хоть и не по своей земле шли, но ступали уверенно. Митроха прихватил из дальнего угла под навесом суковатую палку и, тяжело на неё опираясь, выступил за двор. А там и вовсе повис на ней, как вроде при последнем издыхании. Сработало. Пришлые едва не промахнули мимо него, не удостоив даже взглядом. Но тут, как назло, Митрохе прямо на нос уселась мушка и начала приводить себя в порядок. Дед не удержался и звонко чихнул. Последний из пришлых чуть не подпрыгнул от неожиданности, а остальные тут же остановились и воззрились, как на оживший пенёк.

– Здоров будь, старый!

– И вам не хворать! – возопил Митроха, как будто те находились за тридевять земель.

– Экий ты звонкий,– поморщился один из них, похоже, старший,– куда это нас занесло?

– Так ить, куды несло, туды и занесло,– уже потише молвил Митроха, не особо любивший строить из себя шута горохового,– а куды хотелось-то?

И он невинно уставился своими прозрачно-голубыми глазами в тёмно-серые старшего.

– Однако…

Старшего понемногу стало раздражать такое вольное общение местных. Да и времени ему отпущено не так много, чтоб с каждым встречным-поперечным пытаться найти общий язык. Но куда деваться, правитель ждёт беспрекословного и точного исполнения своего повеления.

– Извини, дед, и рады бы поговорить, но у нас мало времени. Есть тут у вас кто старший или главный?

– А, так это к старейшинам!

– А ты разве не из них? – окинул прицельным взглядом Митроху тот, что шёл последним.

Митроха ухмыльнулся.

– Куды-ы мне! Молод больно.

Мужики рассмеялись, немного расслабились.

– И где же их, этих старейшин найти?

Махнув рукой куда-то вдоль улицы, Митроха повернулся и, не прощаясь, скрипнул калиткой. А чего прощаться? Это только начало. Мужики тоже не задержались, пошли в указанном направлении. Дождавшись, когда они исчезнут с глаз, Митроха поставил на место палку, выпрямился, хрустнув костями, и ходу до Захарьи.

Та, как всегда, с яствами: печенюхи, да пирожки ровными горками лежали каждая на своей посудине. И кувшин козьего молока рядом. Когда только всё успевает? Митроха только открыл рот, но Захарья перебила:

– Сначала ешь! Вижу, что не пожар!

Митроха крякнул с наигранным недовольством и принялся за угощение. Захарья же суетилась по своим делам. Составляла какие-то мази, в мешочки насыпала по очереди разные травки-корешки. И так это выглядело умиротворяющее, что к концу трапезы Митроха даже начал слегка подрёмывать. Но знахарка тут же подхватилась, засуетилась, поставила ещё печенюх и уселась напротив.

– Рассказывай!

Дослушав, вздохнула тяжело.

– Я думала, что всё начнётся чуть позже. Ну да, куда деваться? Одно хорошо: старейшины-то не сразу дадут ответ на вопрос, который интересует пришлых. Будут, как всегда, тянуть как кота за хвост. И как раз сейчас это на руку.

Старейшины нашлись быстро. А чего их искать? Кости-то старые не особо греют, вот деды и сидели на солнышке, блаженно щурясь и кутаясь кто в душегрейки, а кто и в шубейку старенькую. Пятеро, и все как один с белыми волосами и бородами. Как будто дети одной матери. В-основном сидели молча. Так, перекинутся лениво парой-другой слов и опять помалкивают. Всё уже сто раз обговорено, обсуждено. А переливать из пустого в порожнее нет никакого желания.

Стояли тёплые дни, наполненные солнцем, светом, теплом. Но вот-вот должна была распуститься черёмуха. Красавица невозможная! Одна беда – с цветением черёмухи приходят холодные дни и дожди. И так из году в год. И в ожидании этого деды наслаждались теплом. И даже вроде как придремали.

Потом день нахмурился. Старейшины открыли глаза: дождь что ли намечается?

Перед ними стояли какие-то сторонние люди, ожидая стариковского пробуждения.Самый старый из дедов недовольно выдал:

– Свет застите, охламоны!

Вот тут уже старший из пришлых не выдержал.

– Что вы за народ-то здесь такой? Что стар, что млад: никакого уважения к гостям!

Старейшины зашевелились, забурчали недовольно.

– Так ить незваный гость хуже горькой редьки. Пёс его знает, с чем пришёл и как уйдёт. А мы народ вольный, свои обычаи блюдём, в обиду себя давать никому не позволяем!

Видя, что пришлые нахмурились, один из дедов решил немного подмазать колкость сказанного, чтобы хоть чуть смягчить. Кто его знает, кого к ним принесло?

– Детушки, так вы пришли нежданые-незваные. Уважить не уважили, себя назвать не сподобились. Как и вас-то уважать опосля этого?

Кто-то среди гостей закашлял. Они собрались кучкой, отошли в сторону. Там о чём-то посовещались и пошли по второму заходу. Старший снова выступил вперёд.

– Здравы будьте, хозяева добрые! – чуток склонились в приветствии буйные головушки.

– И вам не хворать!

Пять пар голубых глаз прямо впились в гостей. Так может смотреть только тот, кто прожил жизнь, повидал в ней всякого и уверен в своей правоте. И чем-то испугать его вряд ли получится.

– Зачем пожаловали?

Это было сказано таким низким голосом, что гости даже оглянулись: откуда? Но лёгкий дребезжащий смешок тут же привёл их в чувство.

– Эк Третьяк вас пронял, а? – сидящий посерёдке здоровущий дед продолжал вещать всё тем же дребезжащим голоском,– голосище у него дай-дай! Ведмедей на спор с берлоги середь зимы поднимал.

– От брехун ты, Лутоня!

Владельцем этого завораживающе-низкого голоса оказался сухощавый дедок, полностью укутавшийся в тёплые одежды. Он казался настолько лядащим, что чуть толкни – из него и душа вон. Однако глаза его выдавали. Они словно невзначай прощупывали пришельцев вдоль и поперёк. И от этого взгляда у дюжих мужиков бегали мурашки по шкуре.

Остальные деды словно вовсе отсутствовали. Как будто тут каждый день слонялись пришлые. И потому вот эти, что застили солнце, выеденного яйца не стоили.

Старший из пришлых уже хотел что-то брякнуть, но тут дед Третьяк начал подниматься. Он медленно выпрастывался из плохонькой, но мягкой и тёплой шубейки. И когда поднялся во весь рост, оказалось, что он выше ростом самого крупного из них. А выудившийся неизвестно откуда посох придавал суровой важности этому невероятному деду. И тут он вновь загрохотал.

– Соловья баснями не кормят. Идём на общий двор, там и обскажете, зачем припожаловали.

И дед шагнул вперёд, даже, видимо, не допуская мысли, что кто-то не уступит ему дорогу. Так оно и вышло. Пришлецы точно крепкого хмельного невзначай хлебнули: молча расступились, молча сомкнулись и так же молча потопали следом за невероятным дедом. Остальные деды, поднявшись с кряхтеньем, замкнули процессию.

ГЛАВА 34

Писклявые голоски беспокойно щебетали над ухом Кара. Кентавр, пристрастившийся к рыбалке на удочку, нашёл себе замечательное местечко на реке, где его не трогали, а улов был исключительно огромными рыбинами. Такими, которых приходилось выволакивать из воды, упираясь всеми четырьмя копытами.На берегу их скопилась уже внушительная горка. Но оторваться от этого занятия было выше его сил. И вот поплавок снова ожил. И нужно было дождаться такого движения, которое бы выдало то, что на крючке соответствующая желанию Карадобыча. Движение руки – и из воды вылетело громадное рыбье тело. Оно с грохотом упало рядом с кучей и замерло от удара о землю.

– Фух!

Кар утёр вспотевший лоб, довольно ухмыльнулся и только тогда посмотрел на росшие поблизости кусты черёмухи. Сколько же её здесь! Знахарка как-то угощала их семью пирожками с черёмухой. Кому они понравились, а кому – нет. Зато Кар в них просто влюбился. И теперь с нетерпением ждал того момента, когда черёмуха сначала зацветёт, потому что все этого ждали. Наверное, что-то необычное. И, конечно же, того, когда её ягоды поспеют. Он надеялся, что семья к тому времени ещё не покинет это место.

– Где вы там, обормоты? Я уже освободился.

Две лохматые фигурки появились из зарослей, повиснув одна на другой. Кентавр протянул руку и подхватил их, предупредив падение. Жёлтые глазёнки захлопали и тут же зажмурились от тепла, исходящего от огромной ладони. Но это не помешало малышам огрызнуться.

– Мы не обормоты! Мы – лесовики!

– Да помню я, помню, что вы – лесовики и хозяин леса за вами присматривает. Лучше скажите, зачем отвлекли меня от рыбалки?

Лесовики переглянулись и зашептали.

– Не знает?

– Придуривается?

– Или обеспамятел?

– Или влюбился? – в этом месте шептания они оба захихикали.

Кентавр накрыл их другой ладонью, “сделав” ночь. Лесовики пискнули и затихли. Кар тихонько приподнял край ладони. Лесовики скрутились и заснули.

– Вот это да!– Кар даже присвистнул от неожиданности, чем разбудил лесовиков.

– Птички? Утро? Бегом-бегом?

– Э, вы чего? Какое утро? Какие птички? Это я вас разбудил! – и он убрал руку.

Лесовики как по команде уселись на краю ладони, свесив косматые ножки и заболтали ими в воздухе.

– Да чего случилось-то, скажете вы мне или нет?

Те дружно замерли и уставились на него.

– А никто и не знает, чего случилось! Чужие появились. Ходят. Ищут. Спрашивают.

– О чём спрашивают?

– А ни о чём. Просто спрашивают.

Кентавр вздохнул. Что за бестолковые создания! Наведут тень на плетень, а сами вроде как ни при чём. Он пересадил лесовиков на ту же самую ветку, откуда принял.

– Пойду к деду Митрохе. Может, он понятнее объяснит.

– Ага, и к Захарье загляни, – пискнул один лесовик.

– А рыба-то как? – добавил другой.

Но Кар только отмахнулся, мол, кто её возьмёт? А если и возьмут, так самую малость.И ушёл. Лесовики переглянулись и белками метнулись вверх по стволу.

Митроха только взялся за дверную ручку, а тут сзади знакомый голос:

– Доброго денёчка, дед Митроха!

– Ох, Карушко, это ты?

– Ну а кто ж ещё посередь бела дня бездельничает? Я самый и есть!

Дед только мотнул головой.

– Посмеялся бы я с тобой, да не до смеха нынче…

Рассказ Митрохи совсем не обеспокоил кентавра. Скорее, озадачило то, что Митроха так расстроен.

– Ты пойми, Карушко, у нас просто так уже сто лет никто не появлялся. Сказать, что заблудились, или непогода притащила.… Нет, не получается. И погода стоит распрекрасная, и заблудиться невозможно здесь. Скорее, ниже по течению можно, только тоже не наглухо: река не болото, плыви в сторону, противоположную той, куда приплыл, течение подскажет. Так ещё ребята наши углядели, что больно крупна их лодья, и видно, что побывала в переделках. Да ещё эта фигура на носу…

– А с ней-то что не так?

– Да как-то не принято у нас брать на испуг такой вот фигурой. А тут прямо страшилка какая-то.

Кар походил туда-сюда. Да во дворе с его размерами сильно не расходишься, пришлось сигать через изгородь. Только там он, размышляя, не ходил туда-сюда, как бычок на верёвочке, а носился, будто угорелый. Вот вроде и невелик ростом народец, а сколько беспокойства. Что ни день, то какое-то происшествие. Наконец, он остановился, поприкидывал что-то, смурнея лицом.

– Думается мне, отец, наверное, придётся ускорить события. В самом-то деле, чего ждать, пока они разродятся?

– Так я их отправил к старейшинам. Старейшины не смолчат, обскажут всё в первозданном виде. А там…

Издали раздался вопль то ли ужаса, то ли радости.

– Ну всё, теперь-то точно началось! – Митроха сплюнул на землю и замер неподалёку от Кара.

Но на всякий случай уточнил:

– Может, всё-таки, смоешься к своим?

– Ага, сейчас! Не от таких страшилок не бегал! Всегда опасность в лоб принимал. Может, потому и жив до сих.

– Эх, Карушко, не знаешь ты, насколько люди могут быть подлыми. Не гляди, что в пуп тебе дышат. Проймут до самых потрохов. Ну да теперь уже чего…

Пришлые, распрощавшись со старейшинами, не добившись вразумительного ответа, шли, недовольные, обратно. И тут заметили странное существо прямо у себя на пути. Человек – не человек, зверь – не зверь. Так ещё по мере того, как приближались к этому диву дивному, оказалось, что он преогромного роста. Как тут было не возопить? Однако оружия решили не заголять, потому как существо стояло тихо-спокойно, внимательно вглядываясь в их лица и ничем не выдавая себя.

– Может, это того, стату́я? – предположил один из компании.

– Ага, и прямо как стату́я вон, хвостом мотает. А теперь ещё к деду вон повернулся… Так это тот, давешний дед! Вроде как придурковатый.

Старший глянул на говорунов.

– Сами вы придурковатые. Прикидываются они всем селом. Знают, что не просто так мы объявились. Ну, посмотрим кто кого. А вот эту бы горушку да нашему правителю… простил бы всё, что сделали не так, ещё бы и наградил.

– И куды мы его сложим? Никакая ло́дья не выдержит.

– Да уж, разве что плот сообразить…

– От то ж он будет ожидать, когда мы его упакуем! Саданёт вон копытом промеж ног, не только без наследства останешься, так ещё и ноги на хрен отлетят, как лучины под топором!

– Всё, цыц! Потом будем думать, – старший уверенно направился к странной парочке, остальные за ним.

Однако совсем близко подойти не рискнули.

– Ещё раз здрав будь, старый!

– Так и вам ещё раз не хворать. Хворь-от она такая штуковина: прилипнет – не отлепишь. А вам-то в вашем положении хворать совсем не надобно. До дому, поди-тка, путь неблизкий?

Старший нахмурился.

– Скоро же ты решил с гостями распрощаться!

– Так ить незваный гость хуже таракана! Попробуй от него избавиться! Как раз до холодов и проваландаешься.

Поняв, что деда не переговорить, старший кивнул в сторону молчавшего кентавра.

– Ты б познакомил с приятелем. Или он, похожий на зверя, и говорить не может?

Огромный хвост метнулся и сшиб его с ног, тут же вернувшись на место. Те, что были рядом, кинулись его поднимать. Громадина меж тем изрекла таким громовым голосом, что, казалось, траву пригнуло к земле:

– Чего-то муха на гостя так уверенно уселась. Дай, думаю, прихлопну. Ты уж не серчай на тугоумного…

Старший мог дать голову на отсечение, что громадина не по тугоумности этакое с ним содеял. Ещё и в голосе его прозвучала откровенная издёвка. Хотелось ему, ох, хотелось взять меч да отхватить этот хвост по самое “не хочу”. Но тут и дураку было понятно, что если у того в хвосте такая силища, что могут выдать остальные части тела? Он отряхнулся от пыли и снова воззрился на злополучного деда.

– Так, может, всё-таки, познакомишь с ним?

– Я и сам в состоянии сделать то, что считаю нужным. Вот только сомнения у меня в отношении вас. Вроде как овчинка выделки не стоит. Да, отец? – повернулся он к Митрохе, затем снова к старшему, – впрочем, давай, представляйся, чьих будешь?

И снова старший опешил. В который раз за короткое время из него пытаются сделать дурака? Ладно. Утрёмся и в этот раз, да потом разберёмся.

– Ничьих я, вольный. Сам себе хозяин. А прозывают меня Налим.

– Хм… Налим… Ну а я Кар. Тут вот мы с дедом Митрохой голову ломаем: зачем вы сюда припожаловали. Не просветишь?

Нет, всё-таки, в чудно́е место их занесло. Этот Кар же явно не из местных. А разговаривает подобно местной знати. Хотя больше похож на огромную зверюшку. Чует его, Налима, душа, что доставить этого Кара правителю будет проблема ещё та! Можно было чего-нибудь сбрехать, но, кажется, нынче лучше не договорить правды, чем умасливать неправдой.

– Так мы путешествуем по желанию правителя в поисках чудес. Любят, знаешь ли, правители друг перед другом прихвастнуть тем, что есть в их вотчине, а у других и в помине нет.

– Ну так и? Нашли чего?

Митроха аж замер от такого разговора. И вроде как напрямую, ан нет! Видно, опыта в делах такого рода что у кентавра, что у посланца не занимать. И лучше ему, Митрохе, не вмешиваться, а внимательно вслушиваться в произносимое, да наблюдать изо всех сил.

Кто знает, сколько бы ещё длился этот разговор, как вдруг из дальней дали, словно ветер, примчалась парочка отпрысков кентавров. Один из них полностью повторял строением тела громадину по прозванию Кар, другой же больше походил на зверя. У старшего аж ладошки зачесались: вот оно решение!

Всполошился Митроха. Чует сердце, что всё происходит слишком быстро. Кентаврята же, ни сном, ни духом о происходящем, радовались, что нашли Кара.

– Кар, там тебя обыскались!

Кар никак не дал понять им, насколько обеспокоен. Просто спровадил обратно с наказом, что скоро будет. Старший же пришлых уже складывал в уме стопочками звонкие монеты – обещанную награду правителя. Понятное дело, что с Каром им не сладить, да и места много займёт. А вот эти пострелята… Хм!

Хорошо, что Митроха прикинулся невидимкой. У него получилось усмотреть в глазах пришлых трезвый рассчёт. Не переглядываясь, они одновременно пришли к единому решению. Хотя внешне ничем себя не выдали. Однако Митроха был не лыком шит.

– Ну, гости дорогие, погостевали – пора и честь знать. Сами знаете: в селе живём. А тут каждый день год кормит. Постоялых дворов у нас нет, а семьи все большие. Так что придётся вам отправляться с ночёвкой на свою ло́дью. Уж не серчайте.

Часть 22

Какое там серчать! Пришлые как раз придумывали причины, как бы так обговорить без свидетелей волшебный, не иначе, случай невзначай разбогатеть. Это ж сколько времени не встречались нигде такие странные существа, не похожие ни на какие другие! Ещё и умеющие разговаривать по-человечьи! Пришлые всю дорогу до ло́дьи молчали, не до разговоров было. Это уж потом, когда расположились на берегу на отдых, наловив рыбы и наварив ухи, разговорились. Те, кто оставался у ло́дьи, рты поразевали и веря, и не веря тому, что им рассказывали. Казалось, в мире уже не осталось чудес. Ан нет! Надобно просто забраться в глубинку, да оказаться в нужное время в нужном месте. Им как раз с этим повезло.

Спать улеглись как по команде, хотя сна ни у кого не было ни в одном глазу. Надо было обмозговать, как увезти отсюда хотя бы одного этого зверя, как его…

– Старшо́й, а как их называют, энтих зверей-то?

– А холера их знает! Спать надо. Завтра узнаем.

– И то верно!

Оставленный у костра дозорный, запасшись топливом, коего по берегу реки было сколь хошь, обустроился под росшей неподалёку от разведённого костерка берёзой. Благо – местечко сухое, холмиком. Вокруг тишь да благодать. Вечерние птахи чирикают, вода чуть по чуть лёгкой волной накатывает на берег, травы прибрежные шелестят старыми, ещё не сопревшими листьями. Хорошо! А как подумаешь о награде за поимку зверя невиданного, так и вообще на душе хорошо. Эх, придумать бы, как изловить хотя бы одного из тех пострелят, что прискакивали при разговоре.

И как нагадал: подале, там, где берег дугой вдавался в реку, послышался какой-то шум. Далековато, правда, и по тёмному не разглядеть. Но дозорный не будь дурак: шасть по берёзе наверх, точно какой ведмедяка. Однако ж старался не особо шуметь, чтоб тех не спугнуть. А уж там, наверху, откуда видно эвон докуда, будто для него местечко приготовили: толстая, удобная ветка раскорячилась сиденьем. Примостился дозорный и замер.

Река змеилась неровной лентой. Спокойное, но уверенное течение не давало зарослям тростника и осоки особо наглеть, отнимая у реки место. Но они всё-таки не прекращали свои попытки. И оттого частые заводи выглядели оттуда, с высоты уютными и уединёнными. Луна барыней разлеглась на тёмном безоблачном небе. И свет её, ясный, прохладный мягкими бликами лежал на всём вокруг: деревьях, земле, воде. Тот там, то тут всплёскивала крупная рыба, оставляя после себя разводы.

В той стороне, куда устремил взгляд дозорный, было шумно и весело. Целая стайка таких же диковинных зверят, как те, что прибегали в село, резвились на берегу, уверенно заскакивая в воду. Они чувствовали себя в воде так, как будто были речными жителями, совсем не боясь утонуть. Если б не луна, вряд ли дозорный чего разглядел. Но луна этой ночью вошла в полную силу. И видно было очень далеко. Дозорный просто не мог оторваться от этого зрелища. Тут-то его и посетила странная для него мысль. А, может, зря они затевают похищение? Что ждёт этих несчастных зверей? Одиночество. Беспросветное. Их будут держать отдельно от всего и всех. И только изредка выводить в путах, чтобы продемонстрировать очередному гостю правителя.

А потом на берегу рядом с подростками появились взрослые звери. Это были настоящие гиганты. В ночи они выглядели особенно внушительно. Гиганты с разбегу вреза́лись в воду, как выпущенные из пращи камни. И с диким хохотом плескались в воде, подняв тучи брызг. Потом у дневального произошло какое-то помутнение. И когда он пришёл в себя, там, вдали, не было никого, кроме одного, целившегося из огромного лука. В него? Стрела толщиной едва не в руку, воткнулась в ствол берёзы чуть выше его головы, расщепив ствол, как лучину. Дозорный икнул, с трудом удержавшись на ветке. А когда посмотрел на далёкий плёс, там было пусто и тихо. Он осторожно, одним пальцем, потрогал стрелу. По ней ещё проходила дрожь, постепенно сходя на нет. Дозорный как во сне сполз с берёзы и не сразу смог встать на ноги. Это ж надо! Чуть ниже взял бы стрелок, совсем чуть-чуть, и вместо ствола была бы голова. Брр! Это какими надо обладать зрением, слухом и меткостью, чтобы среди ночи, на таком расстоянии услышать, увидеть и почти попасть. И ещё он был уверен, что зверь не промахнулся. Это был намёк. На что? Догадайся, мол, сам.

Какое-то время он просидел у костра, подбрасывая ветки, опасаясь нападения. Но нет, ночь проходила тихо. Всё так же шуршала прибрежная трава, плескалась вода. Ближе к утру начался звездопад. И был он такой обильный, словно кто-то невидимый сеял звёзды из сита. А потом неожиданно прекратился. Зато в небо взметнулись какие-то тени. Сначала большие, потом помельче и опять большие. Долетев до какой-то, им одним известной черты, тени начали странный танец по спирали, поднимаясь всё выше и выше, пока не пропали совсем.

Дозорный помотал головой. Что это? Куда они попали? Но это был не конец. В реке что-то зашумело, запыхтело. Он на карачках отполз за ствол берёзы, не отводя глаз от водной поверхности. Прямо посерёдке реки начал вздыматься огромный водяной холм. У мужика рот открылся в изумлении. С водного холма сошли потоки воды, а там, под ними оказалась огромная голова, за ней такая же огромная ручища с когтями и перепонками. Благодаря лунному свету видно всё было почти как днём. Странное существо поплескалось на самой стремнине, как дома в корыте, покряхтело, почесалось и начало опускаться обратно под воду. Но потом, словно что-то вспомнив, повернулось необъятным лицом к берегу. Дозорный мог поклясться чем угодно, существо смотрело именно на него своими рыбьими глазами. Потом выпростало из воды ручищу, блеснувшую чешуёй. И, вытянув вверх указательный палец, погрозило ему, дозорному, как нашкодившему мальчишке. Именно тогда мужик почувствовал, что у него в штанах прибывает тёпленькое независимо от его желания или нежелания. Существо же ухмыльнулось, явив полный рот зубов, как у щуки, и мягко опустилось под воду.

Дозорный ещё какое-то время сидел, скрючившись, за стволом. Он уже не видел, что вернулись с небес и исчезли в лесу тени, что мимо стоянки прошмыгнула парочка странных зайчат без ушей. Он просто ждал рассвета. И вот, как чуть стало светать, он с опаской пополз к воде, чтобы к пробуждению отряда привести себя в порядок.

Отрядники привыкли вставать рано, но в этот раз чуть припозднились. Вроде как и дальняя сторона, а спалось, будто у себя дома. Дозорный к тому времени успел и постираться, и подсушить тряпьё, и спроворить хлёбово. Так что к моменту пробуждения отряда, почти ничто не напоминало про случившееся ночью. Почти…

Как только отрядники потянулись к костру, дозорный тут же отправился на лодью, выбрал удобное местечко, кинул под себя потрёпанный зипунишко, улёгся и тут же уснул.

Лишь спустя какое-то время отрядники увидели расщепившую берёзу “стрелу”. А когда хотели разбудить дозорного, да поспрошать, увидели, что у него посреди тёмных волос появилась седая прядь. Будить не стали. Чего уж теперь? Пробудится сам, тогда всё и обскажет. Видать, нелёгкая выдалась ночка.

ГЛАВА 35

Кентавры начали усиленно натаскивать своих отпрысков на дальний путь. Целыми днями они гоняли их, заставляя бегать, прыгать, плавать, владеть разными видами оружия, понимать звёздное небо и находить по нему дорогу.

Ночь, когда за ними наблюдал человек из пришлых, подстегнула Кара. Тот-то думал, что его не заметят средь ветвей старого дерева, ан нет! Возможно, кентавры и не обратили бы на него внимания. Но тут прибежали эти писклявые малявки. И давай наперебой верещать про человека на берёзе, про то, что это нехорошо подглядывать, ещё что-то там. Пока, наконец, не добились своего. Кар обеспокоился. Не так, чтобы прям бежать и прятаться, не-ет! Он дал понять наблюдателю, что не всё коту масленица. Вот же дед Митроха! Научил всяким побрехаловкам, а, выходит, они “бьют” не в бровь, а в глаз. Для кентавра выстрел из лука на такое расстояние, да чтоб попасть в нужное место, раз плюнуть. Но испуг наблюдателя выдал то, что для него это в диковинку. Вот теперь пусть думают, так ли просто совладать с племенем кентавров.

Молодняку было велено держаться подальше от пришлых. Выгнать их никак, потому что вроде бы как ничего плохого они ещё не сделали. Коли б сделали, кентавры их вместе с ло́дьей в дно утоптали. Однако же Кар понимал, что пришлецы просто выжидают удачного момента.

Поначалу молодняк слушался старших и обходил чужую ло́дью и её хозяев стороной. Но постепенно любопытство брало верх. Тем более что пришлецы что ни день, то придумывали какую-нибудь диковинку. Ушлый народец, эти засланцы! Абы кого желающие разжиться диковинками не отправляли на поиски. В своих странствиях они время даром не теряли: обязательно искали то, что может заинтересовать доверчивых или просто незнающих людей, живущих вот так, как эти, далеко от толпы, там, куда до них можно добраться, но с трудом и знаючи. Как раз такие знания и пригодились здесь.

Если бы они решили произвести впечатление только, например, на деда Митроху, вряд ли чего бы вышло. У него, как оказалось, не голова, а думная палата в тереме у правителя. Но как раз это его и подвело. Как всякий умелец, дед Митроха не может пройти мимо, если у кого-то что-то не ладится. Как уж пришлецы это высчитали, кто их знает. Тоже, поди, не дураки. Вот и старались попасться на глаза деду с какой-нибудь заковыркой, которую, якобы, не могут понять и исправить. А Митроха хоть и не глуп был, а попался на эту удочку. Потом, конечно, разгадал эту хитрость, но в пустой след.

Дошло до того, что и сельчане, и взрослые кентавры начали подтягиваться, чтобы посмотреть на очередную придумку.

Хоть и понимал Митроха, что вся эта затея с с какой-то червоточинкой, а не в силах был отказать себе поглумиться над корявыми задумками этих “обормотов”.Он щёлкал их, как орешки, развлекая и кентавров, и сельчан.

Но и пришлый отряд не дремал. Старший из них, поняв, что Митрохе палец в рот не клади – оттяпает по самое “не хочу”, начал устраивать ещё и “случайные ” поломки, которые своими силами исправить “не получалось”. А “не получаться ” стало всё чаще и чаще. Так что Митрохе уже и некогда было думать про то, что в действиях чужаков кроется подвох. Он от души, со всем умением подходил к тому, о чём просили.

Егорка долго и упорно ждал Васятку. Вдвоём-то сподручней сделать то, что он задумал. А задумал он последить за отрядом приезжих. Они ему не нравились. Вон какие прилипчивые! Даже к деду подмазались. Но его, Егорку, не проведёшь. Хотя пытались то цацку какую-то подсунуть, то разговоры чудны́е завести. Потом ещё взялись на рыбалку звать. А то Егорки деда не хватает рыбалить. Ему-то Егорка верит. А ещё любит больше всего на свете. Он, конечно, и батю любит, но бате всё время некогда с ним валандаться. Говорит, как подрастёт, тогда уж. Понятно, что на нём дом держится, но когда Егорка вырастет, он и сам сможет и шишку бить, и на рыбалку ходить, и вообще много чего сможет. Дед ему про всё рассказывает, осталось только подрасти.

А пока нужно защитить кентавров. Они хоть и большие, а как малые дети: верят даже тогда, когда их в глаза дурят. В момент, когда им скармливают очередную небылицу, они замирают, как вроде так лучше могут понять. А чего там понимать? Враки они и есть враки. Отрядники же подобрались все как один брехуны. Осталось только понять, что они хотят сотворить.

Да где же этот Васятка? У Егорки кончилось терпение сидеть в засаде под забором Васяткиного дома. Он свистнул, как они обычно друг друга вызывали. Почти сразу открылась дверь.

– Чего рассвистелся, соловей? Уметелил куда-то Васятка. Сказал, с тобой надо встретиться.

– А куда, не сказал?

– Да вроде на реку. Наказала строго-настрого в воду не лезть: холодна ещё водица-то. Да ты погоди, Егорушка…

Тётка Ганна метнулась в дом и почти тут же вышла, неся в руках котомку.

– Возьми-ка вот, – и, видя, что Егорка собрался отказаться, добавила,– это вам обоим. На сегодня я Васятку освободила от работ. Так, думаю, не скоро домой заявитесь? Вот вместе и поклюёте!

Куда деваться? Егорка поднял из травы толкача, поставил на колёса. Закрепил котомку с едой и, махнув рукой тётке Ганне, покатил к реке. Чего это Васятка без него-то умотал? Договаривались же вместе ехать. Егорке ничего не приходило в голову.

Васятка стоял, разинув рот, на самом берегу реки. Вместе с Егоркиными друзьями-кентаврятами. Чего они там усмотрели?

А было вот что. Отрядники надумали соорудить водоходы. Ну дураку же понятно, что по воде никто не может ходить. Разве что жук-водомерка. Ещё гуси-лебеди, когда садятся с лёту на воду или взлетают. Так это с разбегу и накоротко. Главное, видно, что ничего не выходит, а любопытные кентаврята да ещё дед с Васяткой глаз не сводят от такого зрелища. У деда на плече ещё притулились лесовики. Но те похитрее: спрятались за дедовыми отросшими до плеч волосами и замерли, словно их вовсе и нет. И дед замер. И вот к бабке ходить не надо: что-то там у него в голове складывается. Или уже сложилось.

Егорка близко не стал подъезжать. Посвистел тихонько бурундуком. Однако Васятка настолько увлёкся необычным зрелищем, что отозвался не сразу. Только спустя какое-то время он как будто проснулся. Поднял толкач и, всё время оглядываясь, подошёл к Егорке.

– Ты чего меня не подождал? – Егорка нахмурил брови, давая понять, что друг его расстроил.

– Да я тебя ждал. А тут гляжу – дед твой чуть не вприпрыжку понёсся в эту сторону. Я не утерпел – и за ним.

Егорка вздохнул. Раньше и он был таким нетерпеливым, а как мамка померла…

– Да не получится у них ничего, не видно разве?

– Видно-то видно. Но интересно-о…

В кармане у Егорки что-то шевельнулось.

– Давай-ка отойдём подальше.

Как только река вместе с придумщиками скрылась за зеленью, Егорка остановился, придерживая толкач, и сунул руку в карман. Разом хапнув всё, что там было, вытащил наружу. Резаные дедом чертёнок и кентавр будто прикипели к чёртовому рогу. И разогрелись, словно на солнцепёке полдня пролежали. Егорка и так, и сяк, но отлепить фигурки от рога никак не выходило. Васятка и тот глаза вытаращил.

– Чего это с ними?

– Я ж говорю, что-то неладное происходит.

И тут со стороны реки раздались крики. Пока мальчишки разворачивали свои толкачи, да пока, запрыгнув на них, разогнались, крики стихли. А навстречу им белками неслись лесовики. Подбежав, заскочили на руль к Егорке и давай верещать.

– Да погодите вы! Ничего же непонятно! Что случилось? Утоп кто?

– Эх-хе-хе,– один из лесовиков прижал к подбородку сжатые в кулачки лохматые лапки, – вы прям как нелюди: пока всё поймёте, уже всё случится.

– Да чего случилось-то?– не выдержал Васятка.

– Эти-то вон, пришлецы, кентаврят украли! – выдал одни из лесовиков.

– Да! – подтвердил другой и в ужасе зажмурился.

– Они же не малявки какие и не поленья, чтоб вот так взять и украсть, – засомневался Егорка, всё быстрее разгоняя толкач.

Слушая лесовиков, он и не думал останавливаться. Васятка молча догонял его.

На берегу не было никого, кроме деда Митрохи. Он растерянно провожал взглядом уже почти скрывшуюся за поворотом реки чужую ло́дью.

Услышав голоса Егорки с Васяткой, дед обернулся, недоумённо разводя руками.

– Вот как так? Ведь всё по-людски было, а? Как так?

– Деда, да ты чего? Сам же говорил, что их чаяния у них на лбу написаны!

– Вот ведь беда-то, вот беда…

– Ладно, деда, ты тут побудь с лесовиками вон. А мы за помощью. Я – к кентаврам, А Васятка – в село.

– Так эти изверги наши ло́дьи-то попродырявили. Сами бахвалились, как отплыли.Хотел отбить у них как-нибудь кентаврят-то этих, так они меня махом успокоили. Пригрозили, что меня прибьют. Да это бы хрен с ним. А вот то, что вас с Васяткой с собой прихватят… Тут я и обездвижел, как кто мне по маковке тюкнул.

Только тут Егорка сообразил, что дед, привыкший при обсуждении бегать туда-сюда и махать руками, как мельница, сейчас, и правда, стоял недвижим. Он тогда кивнул Васятке, мол, езжай, а сам к деду.

– Давай-ка деда, я тебя вон хоть на холмик посажу. В ногах правды нет.

– Это-то да…. И чего теперь делать-то?– кряхтел дед, медленно усаживаясь на кочку с помощью внука.

– Ничего, деда, нас вон сколько: и кентавры, и люди. Что-нибудь придумаем.

Кентавры, не дослушав Егорку, рванули к реке, прихватив его с собой. Примчались все от мала до велика. Кар с допросом к Митрохе, а у того уж от переживанийи язык занемел. Глаза только и живы на расстроенном лице.

– Видал вон чего? – кивнул на него Егорка, – хоть успел рассказать, что приключилось. Эти-то кентаврят умыкнули, а чтоб погоню не устроили, продырявили ло́дьи. Нашли же, хоть мы их и спрятали.

– Ладно, – скрипнул Кар зубами,– догоним – разберёмся.

– Не получится,– вздохнул Егорка,– извивы реки-то ерунда. Только там, куда они плывут, на долгие вёрсты болота.

– И чего?

– А того, что там столько живности утопло! И следов не осталось.

– Ничего, разберёмся.

Кентавры вернулись замученные, все в болотной жиже. Да, болото – не река. Кажется ровным да крепким, а ступишь, и будто вся земля за ноги тащит вниз, не желая отпускать. И ло́дью, главное что, догнали, вот она, на расстоянии в два-три кентавровых прыжка, а толку… Кое-как вырвались из лап болота. Все отправились ополоснуться в реке, а Кар – к деду Митрохе. Митроху уж к тому времени на быках привезли к дому, сам идти не смог: ноги отказали. Да и весь он ослаб от свалившейся беды. Внутрь дома не стал заходить, как сын ни упрашивал. Сказал, что Кара дождётся. А тут и он сам.

– Не догнали.

Дед Митроха посмотрел на него, как побитая собака. Потом поманил еле-еле двигавшейся рукой: мол, наклонись поближе. Когда тот исполнил, едва слышно прошептал.

– До завтрева оклемаюсь. А пока ступай: я отдохну, да подумаю.

Кар кивнул, соглашаясь. И угрюмо отправился к своему племени, своей семье.

Часть 23

ГЛАВА 36

Новость быстро облетела всю округу. Такого ещё здесь не бывало, чтоб кого-то уворовывали. Обязательно нужно это пресечь, чтобы другим неповадно было. Но вот как?

Ло́дья пришлецов меж тем всё удалялась и удалялась. И если отрядники вначале были настороже, не выпуская из рук мечей (мало ли что случится), то чем дальше уходила ло́дья, тем расслабленней чувствовал себя отряд. Угрюмым оставался лишь тот, на глазах у которого берёзу прошила стрела размером с копьё. Он понял намёк и сказал об этом старшему. Тот, конечно озадачился, но потом отмёл все эти мысли подале, радуясь, как ребёнок, захваченным кентаврятам. Одна загвоздка: те не делали ничего, что обычно делают пленники. Ничего не просили, не возмущались, не брыкались, не угрожали. Конечно, их крепко связали, потому что хоть и подростки, но силушка у них, как у здорового мужика, а то и поболе. Да и рост с весом не подкачали. И при всём при том они вели себя тихо, словно замерев в ожидании. Даже хвосты не выказывали их настроения, ветошью валялись рядом с сильными ногами. Но время шло, а всё было тихо. И старший вообще расслабился.

Попытка погони была, да отряд и ожидал этого. Однако болотистая местность не дала кентаврам возможности догнать похитителей. Но страху-то нагнали! Почитай, глаза в глаза со смертью встретились отрядники. От месивших болотную жижу кентавров за версту пёрло неимоверной силой, злостью и желанием вбить грабителей в землю по самую маковку, а то и глубже. А они чего? Впервые встретившись с такими неприкрытыми, откровенными желаниями, отрядники просто замерли, не в силах даже глазами моргнуть, понимая, что если кентавры до них доберутся, ничто их не спасёт. И то оружие, которым в избытке запасся отряд, для кентаров что укусы комарья. Разве что повезёт в глаз попасть из лука. Так это ещё надо умудриться.

Когда погоня начала заметно отставать, все выдохнули с облегчением. И уже не смотрели на пленников снисходительно. Тем более прочитав в их глазах насмешку и уверенность. В чём? Старший решил об этом не думать. Забот теперь хватит. Путь-то долог, а плыть супротив течения. И ветер, как назло, не желал облегчать им участь. Он то стихал вообще, заставляя парус обвисать тряпицей, то дул навстречу. Вот и получалось, что ло́дья не столько плыла вперёд, сколько шкарябалась, как больная собака с поломанными лапами.

К ночи стало понятно, что смысла двигаться вперёд нет. Тем более что и вёслами уже намахались до невозможности, надобно было дать покой усталым рукам. К берегу приставать не стали, бросили якорь, чуть сойдя со стремнины. Благо, запаса пищи хватало. Да ещё рыбы наловили, тут же на палубе её и сварили. Небольшой костерок развели на плоском камне, именно для этих целей и державшийся на ло́дье. Палубу пришлось хорошенько облить водой, чтоб какие искры-угольки, отскочив, не наделали дел.

Дед Митроха потихоньку одыбался. Поднялся, походил туда-сюда, умылся под рукомойником. К тому времени, как прибежала Захарья, он уже, как ни в чём не бывало, сидел в мастерской и тяжёлым ножом щепал смоляшку на лучину, а затем ровнёхонько укладывал на верстаке эдакой поленницей. Дело было хоть и не самым важным, но нужным: и на растопку, и при необходимости на освещение. И, опять же, можно было обдумывать какие-то мысли, на которые не всегда хватало времени. Смоляной дух добрался до каждого уголка мастерской, заполнив её собою. Едва слышно скрипнула дверь.

– Ах, хорошо! – выдохнула знахарка,– видно птицу по полёту! А мне передали, что ты немощен.

Митроха обернулся, не выпуская из рук ни нож, ни смоляшку.

– Ничего, поскриплю ещё. А ты мне и вправду надобна. Садись, – кивнул на лавку.

Быстренько всё обсказав, Митроха в глубине души порадовался, что Захарья не стала охать-ахать, как другие бабы. Она просто очень внимательно слушала, не перебивая.

– Надобно созывать всех: и банников, и чертей, и Агапита с Тишкой, и этих, лесовиков. И быстро. Иначе будет поздно.

Банники и кот с домовым появились по первому зову. Для чертей же пришлось запалить всё тот же пучок трав, что выдал деду Митрохе знакомец. Тогда и от них объявились послы. Все знакомые, тут не промахнёшься.

Долго мусолить не стали, все знали, что было, только вот про последние события не слыхали. А как узнали, возмущения не было предела. Банники таращили глаза, то уменьшаясь, то увеличиваясь в размерах. А то и вовсе пропадали. При этом их длинная шерсть трепалась наподобие стяга. Кот шипел и орал благим матом, как будто вороги были прямо перед ним. Агапит о чём-то шептался с мышью, потом мотал башкой, сопя и фыркая. При этом не выпускал из руки свой недоплетённый лапоть. Черти то вставали, то садились, что-то быстро и непонятно проговаривая, а потом замирали, прищурившись, точно выслушивали ответ от кого-то со стороны. Ну да и понятно: они мастаки общаться на расстоянии. Поди-ка совет со своими держат. Лесовики же спрятались от таких страстей за кучкой свеженаструганных лучин. Одни глазёнки посверкивали. Наконец, когда страсти стали стихать, дед Митроха выдохнул:

– Ну? И чего надумали?

Вперёд выступили лесовики. Они прокашлялись, пригладили взъерошенную шёрстку, вздохнули.

– Не томите душу! – не выдержала Захарья,– говорите, чего надумали.

– И ничего мы не надумали. Дедушка Леший токмо на земле может подсобить, а на воде нет, не может. И мы не можем. И кикимора…

– Всё, ясно!

И лесовики сникли, снова спрятавшись за лучины.

Банники опустили глаза.

– Кабы здеся, кабы дома… А тамо-тка никак не можно, – и они наполовину растаяли в воздухе.

– Ране надобно было, всем миром,– забурчал Агапит, смущённо пытаясь примерить лапоть, как будто это было вот просто необходимо именно сейчас, – и я бы, коли б дома, помог, а так…

Тишка огорчённо вздохнул и, молча соглашаясь, улёгся у его ног.

И все одновременно повернулись к чертям. Те не стали кочевряжиться.

– Наши бают, батюшке Водяному надобно кланяться. А там уж как пойдёт. Мы от своих слов не отказываемся. Надобность как появится – поможем.

Дед Митроха почесал макушку.

– Ну и кого отправим на переговоры? Кто знает, где его искать-то, батюшку Водяного?

Снова вперёд выступили лесовики.

– Дедушка Леший, кажись, могёт. Только ему надобно, чтоб покланялись ему.

– Ишь ты, шишка какая на ровном месте!– выдал Агапит и тут же стух: вправе он. Своих делов полон рот.

Лесовики нетерпеливо запритопывали.

– Ну так чего? Мы могём! И сказать, и поклон передать!

Мироха махнул рукой.

– Да передавайте уже! А то эти охламоны так и смоются, пока мы сопли жуём.

– Мы долго могём…, – заскребли в смущении крохотными коготками по верстаку лесовики.

И снова черти встряли.

– Так мы отнесём. Мы ж такие: одна нога здесь, другая – там!

Цап-царап малявок и исчезли, как будто их тут сроду не было.

– Думаю, надобно к бережку подаваться,– поднялся дед Митроха, – кто со мной?

Пошли все. А чего? Вместе так вместе. Даже мыша не захотела оставаться, поехала в космах у Агапита.

Странное дело: в селе было тихо. Ну, поздно, ну, темно. Но хоть какая брехливая собака должна тявкнуть? Или бык во сне взмыкнуть? Нет, тишина. Однако, на полдороге послышалось отдалённое поскрипывание.

– Не иначе Егорушка догоняет,– будто сам себе буркнул дед Митроха.

И точно! Он самый. Да не один, в компании с Васяткой. На своих толкунах. Ну, это понятно: чтоб успеть, не опоздать. Но дед Митроха не удержался.

– Ну и чего по темноте шастаете?

– Ага, деда, всё самое интересное без нас приключается. А тут и не опасно вовсе. Все ж вместе!

В сумерках было видно, как согласно кивает Васятка. Но и он высказался, не удержался.

– Дедушка, так в кои-то веки раз и у меня выдалось время поучаствовать. А то всё мимо, да мимо.

Митроха помотал головой.

– Идите уже! Сегодня и вправду никаких страстей не ожидается. Говорильня сплошная. Своих-то упредили? А то зачнут по ночи рыскать, дитяток своих искать.

Егорка отчитался за обоих. Мол, и Васяткины матерь с отцом отпустили, и Мирон в отце уверен, как в самом себе.

Банники, почти невидимками сопровождая процессию, проявились, тяжело вздохнули, отчего по округе пронёсся лёгкий ветерок, переглянулись с остальными и снова слегка растаяли в воздухе. Тишка пробурчал что-то на своём кошачьем, Агапит мотнул головой, мол, не обращай внимания, времена нынче такие. Захарья, не проронив ни слова, тихонько взяла деда Митроху за руку. Так они потом и шли всю дорогу.

А вечер был на диво хорош: с неба из-за облака подглядывала луна, освещая всё вокруг, лёгкий ветерок, поднятый банниками, бабочкой порхал то туда, то сюда, наполняя округу запахом…

– Никак черёмуха надумала цвести? – дед Митроха, хоть и был раздражён, однако примечал всё, что делалось вокруг.

– Да рановато вроде как,– засомневалась знахарка,– хотя нынче всё может быть.

– Тогда того и гляди дожди зарядят. Однако…

На берегу компанию ждала безрадостная картина. Схлестнулись Леший с Водяным. Один стоял, подбоченившись, на берегу, запасшись прошлогодними кедровыми шишками. У Водяного же вокруг пояса юбкой трепыхалась дохлая рыба. От их рёва никли травы, ветки прибрежных деревьев мотались туда-сюда, как неприкаянные. А тихая до этого вода вздымалась волнами, швырялась клочьями выдранных со дна водорослей.

И как это никто ранее не услышал этой ругани? Только когда уже на берег пришли. А, впрочем, за последнее время столько всего случалось, что свара двух батюшек не напугала. Выбрав местечко чуть повыше, да подале, чтоб “гроза” случаем не зацепила, все уселись прямо на землю в ожидании окончания действа. Но посмотреть на это стоило. Батюшки припоминали друг другу все грешки и оплошности, все беды и огорчения. К их чести надо сказать, что “оружие” в ход не пошло. Хватило словесной перестрелки. И, наконец, ближе к ночи они начали выдыхаться.

– Кхм, кхм,– насмелился отвлечь их дед Митроха, надеясь не навлечь на себя немилость.

Луна тут же отпихнула облако, чтоб не прозевать чего. Тут-то Леший с Водяным и увидели непрошеных зрителей. Они уже начали набирать воздух, чтобы обрушить своё недовольство, но тут откуда ни возьмись, выскочили лесовики. Маленькие, взъерошенные, забегали туда-сюда, вопя:

– А пришли! А пришли! А пришли!

И ещё неизвестно сколько раз бы они это повторили, но долгая рука-лапа Лешего ухватила их и подняла в воздух.

– Чего мечетесь, мелюзга?

– Так говорили, что придут!

– Кто придёт?– подключился Водяной.

– Так они вот, кто за этих, с много ногами просит.

И лесовики что-то дружно зашептали в лохматое ухо Лешего. Тот только и выдавал, что “хм, ага, м-м”. Ну и всё в том же духе.

Водяной, чувствуя себя не в своей тарелке из-за того, что не слышит, о чём речь, забеспокоился, начал нарезать круги на воде, то ныряя, то снова всплывая на поверхность. Наконец, не выдержал, выхватил одну из рыбин с “юбки” и швырнул в Лешего. Рыба кувыркнулась в воздухе, издавая мерзкий запах тухлятины, и шлёпнулась у ног Лешего. Тот хотел было запульнуть в ответ кедровой шишкой, но передумал. Тяжело вздохнув, он поставил мелких на землю, а сам потопал к берегу. Удобно усевшись поближе к воде, он опустил в неё узловатые ступни.

– Хорошо! А ну-тко, батюшко, подгребай поближе: совет надобно держать.

Водяной не стал кочевряжиться, таким же манером уселся напротив лешего, поигрывая кончиками хвостового плавника на мелководье.

– Неплохо!

И тут луна пропала. Проглядев набежавшее облако более крупных размеров, она не успела от него отмахнуться. Стало темно, хоть глаз выколи. Усилился аромат черёмухи, завздыхал ветерок в прибрежных травах, мягко плескалась речная вода, пытаясь пересказать всё, о чём узнала за день. Ветерок потянул сильнее, и облако, наконец, скакнуло в сторону, дав возможность луне сиять в ночи и смотреть на то, что происходит там, на земле.

Леший стоял, прислонившись к стволу дерева, всем своим видом давая понять, что решать теперь Водяному. Тот же тяжело вздыхал и пытался разгладить лёгкую волну перепончатыми лапами-руками.

– Ну не могу я отсюда уплыть, хоть убей! И то вон подзадержался с вами. Русалки на нерест отправились. И ведь, какое дело: все как одна! Они ж в это время беззащитные, как мальки. А кто их защитит, пока меня не будет? А?

– Да я понимаю, – проскрипел Леший.

– Понимает он… А коли случится чего? Нападёт кто? Вот то-то же…Эх!

Неожиданно раздался голос Егорки. Оказывается, он уже подошёл довольно близко к воде, лишь руку протяни. Дед Митроха со знахаркой рты пораскрывали, а поделать ничего не могли. Проявившиеся банники с домовым и котом и вовсе в идолов с глазами превратились. Одни лесовики, сидя в сторонке на траве, чирикали потихоньку о чём-то своём, не обращая ни на что внимания.

– Дедушка Водяной, а кто может русалок обидеть? Может, мы покараулим? Нас вон сколь тут!

Водяной от неожиданности аж в воду ушёл. Тут же вынырнул, закашлялся, подняв облако брызг. Егорка полез за пазуху, достал что-то и, набравшись храбрости, подошёл к самой воде.

– Это тебе! Ты не думай! Тётка Ганна вкуснющий хлебушек печёт. А я его ещё присолил. Вот, спробуй, – и он протянул кусок хлеба Водяному.

Водяной, сам не ожидая от себя, втянул хлебный запах широкими ноздрями. Рука сама потянулась за угощением.

– Аржаной с пашеничкой, – довольно промурлыкал и одним махом заглотил кусок.

Сбоку послышались звуки капели. Егорка повернулся в тот момент, когда Леший подтирал слюни. Ещё раз сунул руку за пазуху и вытащил точно такой кусок, протянул страдальцу.

– А это тебе! Такой же, и тоже с сольцей. Угощайся.

Леший тоже не заставил себя просить дважды. И также как перед этим Водяной, прежде чем сунуть хлеб в рот, потянул носом.

– Хорош!

Какое-то время он, смакуя, подержал угощение во рту, но на большее его терпения не хватило.

А Егорка снова своё.

– Дедушки, вы только помогите. Я тогда вам по целому караваю привезу…

Водяной ничего не ответил. Он поглядывал то на реку, то на берег, то снова на реку. Наконец, решился.

– Ладно. Помогу. Не так уж и далеко улепетнули касатики,– он поманил пальцем деда Митроху,– вот что, мил человек, присмотри тут за порядком. Это ж над твоей снохой Зимник поглумился? Слыхали… Стало быть, знаешь, каково это, когда родная душа гибнет ни за что, ни про что. Да и опыта у тебя поболе…

– Будь спокоен, батюшка Водяной. Мухе не дадим сесть на русалок твоих.

Последними словами он рассмешил и Водяного, и Лешего. Стоило встретиться с этими батюшками только ради одного смеха. У Лешего он был хихикающим, скрипучим с лёгкой примесью вороньего карканья. Зато у Водяного смех был раскатистый, схожий то с медвежьим рыком, то с грохотом льдин по весне. Дед Митроха не особо понял, что их так насмешило. Но на всякий случай слегка подхихикнул.

– Ладно. Убедил, – Водяной повернул голову к Лешему, – идём, лешья твоя головушка. Без тебя-то мне не управиться. А вы, всё-таки, присмотрите за порядком. Мало ли… Хотя с энтими, – он кивнул на домового, кота и чету банников, – вряд ли кто посмеет сунуться.

На этом он отвернулся и унырнул. Без звука, без следа. Леший тоже не задержался. Вроде, чуть шумнул, но тут же и пропал, бесследно растворился в ночи, подхватив с земли и усадив на плечи лесовиков.

Васятка, лишь теперь, кажется, начавший дышать, кое-как оторвал ноги от того места, где стоял, шагнул к другу. От души пожал ему руку.

– Егорка, ну ты даёшь! Я бы точно не насмелился.

– Так и я не насмеливался. А потом вроде как кто шилом ткнул: иди! Ну, я и пошёл.

– А хлеб откуда? У тебя же не было ничего!

– Так это из той корзинки, которую тётка Ганна нам дала. Мы с тобой всё потрескали, а хлебушек остался. Ну, я и прибрал его на потом. Видишь, и пригодился! Чего-то я устал маленько,– опустился Егорка на землю.

Тут же все тихо засуетились. Банники с домовым отправились к русалочьей заводи, чтоб и вправду чего не случилось. Дед Митроха выбрал место повыше, откуда видно подальше и замер там. Захарья осталась с мальчиками. Она достала какие-то шарики и дала каждому свой.

– Чего это? – не понял Васятка.

– А, так тебе – от страха, а Егорушке вон от боязни.

– А какая разница? – Васятка сунул шарик в рот, – м-м-м, вкусно!

– Ну, так там сбор целебный. Егорушке на берёзовом соке собранный, а тебе – на росах медвяных.

Захарья разложила на земле старенькую подстилку, тяжело вздохнув, уселась на её край. Похлопала рукой рядом, приглашая Егорку с Васяткой. Те быстро заняли свои места.

– Видите ли, страх и боязнь вроде бы сродственники. Однако ж отличаются. Страх– это тогда, когда отнимаются ноги, в голове звон, глаза туман застит. И очень трудно самому справиться. А боязнь – это когда вроде бы и страшновато, но голова продолжает думать. И в важный момент не растеряешься, а сделаешь так, как надо, даже под угрозой расправы или вообще смерти. Понятно?

– Так это что, получается, я – трус? – набычился Васятка.

– Нет! – уверила его знахарка, – ты не трус. Просто некоторым людям нужен опыт. Тогда их страх перейдёт в боязнь. Понятно? Считай, что опыт у тебя уже начал копиться.

– Это хорошо, – улыбнулся успокоено Васятка и откинулся на спину, – не хочется оказаться трусом. А посмотрите туда! – он ткнул пальцем в ночное небо.

Там, далеко-далеко начали проклёвываться звёзды. Будто кто их включал то по-очереди, а то скопом.

Егорка тоже лёг на спину и замер, не в силах отвести глаз от такой красоты. Захарья немного понаблюдала.

– У русалок завсегда под звездопад потомство появляется, – уселся рядом дед Митроха.

– Вот и ладно, – улыбнулась Захарья,– потомство – хорошее дело.

– Так это ж у русалок! – подал голос неугомонный Васятка.

– Так что? – вздохнула знахарка,– и им плодиться надобно, выполнять свою работу в этом мире.

– Да какая у них работа? Плавай туда-сюда, да добрых молодцев заманивай в омут!

Рядом с ним раздался какой-то странный рык, а потом шипение. Васятка в испуге обернулся: из-за ближайшей травяной кочки показал жутко недовольную морду Тишка.

– О, Тишка!– обрадовался Егорка, протянув к коту руки, – ты где был?

Но кот не дался и всё так же продолжал то шипеть, то рычать.

– Чего это он?– Васятка придвинулся поближе к Захарье.

– Как это чего? – дед Митроха, оставивший свой пост, даже руками развёл,– Тихон наш жутко не любит, когда кого-то несправедливо обижают.

– А я-то кого обидел? – опять не понял Васятка.

– Русалок ты обидел. Слушай-ко сюда, мил-друг! – Митроха уселся на землю, притянув к себе не на шутку испуганного мальца, – каждому в нашем мире отведено своё место и даны свои задачи. Взять, к примеру, комара. Вот ведь настырная животная кровососина. А без него ни птица не проживёт, ни та же самая лягушка. А ты говоришь, что русалки никчёмные. Русалки, они, брат, ого-го!

– Деда, а чего они “ого-го”, расскажи? – Егорка тоже подобрался к деду.

– Ну, начать с того, что они красивые. Не зря же на них добрые молодцы “клюют”! А какие песенницы! Жалко, что не каждый может услышать тую песню. А, может, и не зря. Сложно противиться зову русалки, который звучит в каждой их песне…

– Деда, а ты их слышал, песни эти? – у Егорки глаза стали что твои блюдца.

Митроха вздохнул.

– Было, чего греха таить. Молодой я был, помоложе ваших отцов. Пришлось как-то возвращаться заполночь с охоты.

– А чего заполночь-то? – Васятка даже дышать перестал.

– Да уж больно скоро хотелось попасть домой. Прямо-таки тянуло, как на аркане. Это уж потом я понял, что к чему. А в тот момент я просто быстро двигал ногами. И вот подошёл, значит, к лесной речушке. И речушка-то невелика, однако глыбкая. Так что перейти её, не замочив ног можно было только через брод. А брод такой занятный: выложен огромными лиственничными плахами. Кто их когда укладывал – неизвестно. В любое время года они вот ровно на два пальца лежат под водой. И оттого чёрные, как ночь, и скользкие до невозможности. А луна тогда светила, братцы мои, ну вот прям как сейчас! Видно всё до последней травинки, до малого камушка. Выдохнул я и потихоньку потопал с плахи на плаху как по соплям.

Слушатели дружно хихикнули и снова замерли. Чего-то там будет дальше?

– И вот на самой серёдке услышал я плач младенца. И не громкий, но так горько тот младенчик плакал, что вот хоть сам бери да реви. Глядь – а на самом бережку лежит он самый, этот младенчик. Голенький совсем. Ножонками-ручонками дрыгает, плачет-заливается. Никакой тряпочки на нём, ничего. Я прибавил шагу. А сам боюсь оступиться: лето на дворе, а водица будто с ледника течёт. Обутки мои хоть и промаслены, воду не пропускают, а холод и через них чуется. Уже у самого берега я едва не упал. Тогда-то и услышал впервые лёгкийрусалочий смешок. Но мне показалось, что это какая-то дивная птица пропела. А потому я выровнялся и тихохонько выбрался на берег, чтоб не спугнуть певунью, да и снова не поскользнуться. Гляжу, а младенчик-то уж у самой воды, вот-вот кувыркнётся туда, и поминай, как звали. Бросил я свою поклажу и к нему.

Митроха примолк.

– А дальше-то чего, дедушка? – затеребил его за рукав рубахи Васятка.

– Дальше? Хм. Не по силе мне оказался младенчик. Мал, да тяжёл. Хоть и крепок я был тогда, а не смог его ни на чуть от земли оторвать. Ну, тогда я скинул с себя свой старенький армячишко, укутал голыша как можно плотнее. И вот сижу это я на корточках возле своей находки, говорю: ”Где маманька-то твоя, потерёныш?” Глядь – а она прямо передо мной стоит…

– Как это “стоит”? Прямо на хвосте, что ли? – Егорка аж заёрзал на Захарьиной подстилке.

– Да погодь ты! Вот же нетерпячка! Не знаю, где у неё был хвост, и как она стояла. Но красоты была неземной. За этой красотой я и не разглядел подробности. Одно помню: одета она была в ночную рубаху до самых пят. Волосы распустила. А они у неё чуть не вровень с землёй. И глазищи! Глядит, будто насквозь просвечивает и меня, и мысли мои. Поначалу хмурая была. А потом, как поняла, что худа от меня ждать не приходится, подобрела. И глаза засияли точно камни драгоценные. И, вот ещё чудеса, голосу не подала, а я его слышу. Нежный такой, с переливами. Говорит, мол, не стал забижать моего ребятёнка, ещё и укрыл, чего же хочешь за это? А я и хочу сказать, да слова не желают изо рта выходить. Кое-как с ними справился. Отказываться стал от её благодарности, мол, ребятёнка от смерти спас, доброе дело сделал. А за добрые-то дела награды не надобны. Посуровела она, говорит, не тебе это решать. Твоё дело выбрать, раз сам не хочешь придумывать. Так вот, чего тебе боле всего надобно: здоровье, богатство али добрая память людская?

А я хоть и оробел изрядно, а понял – и правда, не мне тут решать. Думаю себе так: здоровья мне и так хватает, хоть кому занимай. Богатство? Так это дело такое – сегодня есть, а завтра нет. А вот добрая память людская! Хорошо бы. Так и ответил ей.

– Будь по-твоему. Однако ж упрежу тебя. Боле на русальей неделе не броди у воды. У каждой русалки свои думки. Утянут под воду, пикнуть не успеешь.

И только она это сказала, вдруг раз – и пропала. И малец её тоже пропал. Вот только что были – и нетути. А всего-то что и сделал, так моргнул не ко времени. Спроси меня, как я тогда до дому добрался, убей – не вспомню. Только с тех пор стало у меня всё ладиться по хозяйству. Я и так не был криворуким, а после этой встречи из меня как из рога изобилия стали сыпаться разные придумки. И все их я доводил до ума.

Дед Митроха замолчал. Притихли и слушатели. Захарья, не промолвив за весь рассказ ни слова, улыбалась, глядя в темноту за рекой. Тишка удобно разлёгся у неё на ногах и подрёмывал, полуприкрыв глаза. Васятка с Егоркой скрутились клубочками, как котята, и тоже придремали. Но они ещё не уснули, а переживали дедову историю.

– Так значит, они добрые? – расслабленным голосом спросил Егорка.

– Да как тебе сказать? Вот, к примеру, добрые ли ветер или вот речка? Они просто есть. И нужно уважать то, что они есть. А русалки… А что русалки? У них своя жизнь, понять которую невозможно. Не зря же издревле старики упреждали, чтоб держались от них подале. Так мы и к ведмедю в гости не ходим, так ведь? У него, батюшки, своя жизнь.

– Это да…,– и Егорка засопел.

Часть 24

ГЛАВА 37

Ближе к утру объявились банники с зевающим домовым. Приметив спящих мальчиков и кота, они тихонько отчитались перед Митрохой.

– Всё, отнерестились, голубушки.

Агапит хихикнул.

– И ведь знаю, что русалки икру не мечут, а всё ждал, когда они появятся с полными вёдрами икры. Ладно. Потопали мы. Своих дел невпроворот.

– Идите уже! – кивнул Митроха.

– Там молочко вечерней дойки, – добавила им вслед Захарья,– банники вон знают, где. Иди с ними попей, Агапитушко.

Агапит швыркнул носом, расчувствовавшись. А потом вдруг подмигнул баннице. Та засмущалась, занавесилась длинными волосами, словно укрылась туманом. Банник покачал головой с молчаливым укором. Троица шагнула в сторону дома и пропала. Что ж, оставалось дождаться Лешего с Водяным.

Стало светать, когда где-то вдали послышалась перебранка, плеск воды и топот. Митроха толкнул ребят.

– Егорка, Васятка! Кажись, идут!

Примерно так и было. По речке, поднимая крутую волну, плыл Водяной, тараща глаза и что-то мыча под нос. А по земле, отряхиваясь на ходу от болотной тины, шагали оба кентаврёнка, живые-здоровые. Леший был и там, и тут. Спереди шёл, указывая дорогу, потом вдруг оказывался сзади – заметая следы. Ну, то есть как заметая? Сигал, как заяц, туда-сюда, оставляя за собой глубокие ямы, тут же наполнявшиеся болотной жижей. Потревоженные лягушки не квакали, а прямо-таки хрюкали, едва успевая упрыгивать у него из-под ног.

Кентаврят тут же отправили к своим. Сопровождать их вызвались лесовики, дружно перепрыгнув с плеч Лешего на их спины. Они было начали что-то верещать, но Леший только отмахнулся.

– Цыц, неугомонные!

Те притихли, устраиваясь поудобнее на спинах кентаврят.

Водяной лишь чуть замедлил своё движение, махнув перепончатой рукой и спросив:

– Как там русалки?

– Всё ладом! – отозвался Митроха.

– Ну и у нас всё ладом,– Водяной ушёл в глубину, плеснув по воде громадным хвостом.

Заметно посветлело, и Леший забеспокоился.

– Пора, однако, и мне.

Митроха едва не подскочил

– Да ты погодь со своим “пора”! Скажи, как управились-то с ворами?

Но Леший вот совсем был не настроен на обсуждения. Он забубнил что-то невразумительное. Однако от Митрохи отделаться сложная наука.

– Ну и что там такого эдакого произошло, что мнёшься, как красна девица?

– Именно что “эдакого”! Никакого тебе геройства, никаких подвигов! Дрыхли те без задних ног. Ну и чего? Водяной с воды зашёл, я с суши. В-общем, кто послабже оказался – в штаны навалили, кто посильнее – попытались сопротивляться…

– Ну и чего? Да не томи ты душу!

– Чего-чего… Одних Водяной с собой уговорил отправиться: давненько мужского населения в его угодьях не появлялось. Вон, видали, волна пошла? Делёж начался.

И правда, по реке при полном безветрии заходили волны. Потом то в одном месте, то в другом появлялись головы, вопя то ли от ужаса, то ли ещё от чего. Но длилось это недолго. Постепенно вопли перешли на смех. Да не просто смех, а дикий хохот. Из воды стали выпрыгивать хвостатые пары. И вот, наконец, всё успокоилось.

– Как Водяной им и обещал: разбились по парам, теперь попрятались по укромным местам миловаться.

– Погоди, милок! Какое “миловаться”, если они утопли?

Вздохнул тяжко Леший, но объяснил.

– Утопли, это если утопли. А коли по особому приглашению, то жить будут долго и счастливо. Только под водой. А русалки бабы скусные!– он даже запричмокивал от удовольствия.

– Эй, ты сильно-то не распространяйся, внучата у меня туточки!

Леший прикрыл рот, зыркнув глазами, в которых смущения не было вот ни на грамм. Однако Митроха и не думал отставать.

– А с другими-то чего?

– А чего с имя́ сделается? Портки состирнули, да и отправились несолоно хлебамши обратно, откель пришли.

– Так вы и ло́дью им оставили? – ахнул Васятка.

– Что ты прям как ляля махонькая! – скривился Леший. – И не думали. Всё чин чинарём: растерзали, притопили, чтоб неповадно было. Да и бережок, куда они смогли выбраться, подобрали поглинистей, да поутопистей…

И тут не выдержал Егорка. Он прямо покатился со смеху.

– Ой не могу, так и представляю: плывут, значит, тати с полными портками, а там берег с глиной! Вся-то и разница, что глина не воняет!

Тут уж все дружно рассмеялись. Но смех как резко начался, так резко и прекратился. Митроха потеребил задумчиво бороду.

– Оно вроде как и хорошо, что не угробили всех под корень, однако, сдаётся мне: не забудут они сюда дорогу… Придётся кентаврам дать понять, чтоб не расслаблялись.

Леший озадачился, а потом махнул рукой.

– Будет день – будет песня. А пока пора расходиться. Отдохнуть надобно, а потом и делами заняться.

Он вздохнул и сделал шаг в сторону леса. Дед Митроха только и успел поблагодарить его за подмогу, а Леший уже исчез, растаял в утреннем тумане, будто его и не бывало.

– Эх, и ночка нынче выдалась!

Митроха потянулся, прохрустев косточками. До сих пор спящий, как убитый, Тишка тоже вдруг открыл глаза, потянулся с громким зёвом, как настоящий дикий зверь, и сразу сел, вытаращив глаза. Мол, сколько можно бездомничать? Вроде как всё уже порешали.

– И то верно, – погладил его по косматой башке Митроха,– всё, на сегодня всем отдыхать!

Егорка, проводив друга, рухнул на лежанку и тут же заснул, будто сто лет не спал. Немного погодя к нему присоседился Тишка. Того хлебом не корми – дай поваляться рядышком. А вот Митрохе не спалось. Он, хоть и не был злыднем, однако, чувствовал: зря, ох, зря отпустили батюшки тех татей! Скоро-то они не обернутся, но…

Лишь к вечеру дед Митроха и Егорка поднялись, отряхнув с себя остатки сна. Ох и сладок был сон после беспокойной бессонной ночи! И ещё бы спали, да разбудил Мирон.

– Эй, вои, хоть на перекус поднимитесь. Захарья вон еды сколь наворотила, будто тут все с голодного края!

Для более внушительного воздействия Мирон открыл исходящие вкусным паром горшочки, откинул полотенец с ещё горячих расстегаев, Налил с крынки парного молочка. Ну как тут не подняться?

– И когда только успела? – мотнул головой Митроха,– с нами же ходила!

– Батя, думаешь, я у неё не спросил? Так она сказала: великое бабье счастье – забота. Мужик, конечно, может без этого обойтись. Однако такого за версту видать. И даже дело не в этом. А в том, что когда о ком-то заботишься, душа поёт и цветёт. И вдвойне приятней, когда эта самая забота нужна. Тогда и силы откуда берутся.

Митроха подозрительно прищурился.

– Это тебе всё Захарья обсказала?

– Что-то она, до чего-то сам дотумкал.

Первый кусок вместе с плошкой молока, конечно, достался Тишке. Понятно, что и Агапиту там перепало. Домовой из подпечья вылезать не стал: привычка дело такое. Да это было и не важно, потому что кот сам покорячился к нему в гости задом наперёд, подтаскивая зубами по очереди то плошку, то кусок рыбного расстегая. Чуть слюной всё вокруг не забрызгал. Мирон удивлённо поднял брови. Ещё бы! Он и про Агапита-то знал постольку-поскольку. А уж то, что кот с домовым закадычные друзья, вообще ни слухом, ни духом. Дед Митроха отмахнулся.

– Пускай себе! Агапит-то тоже, поди, оголодал. С нами всё время был. А тут запахи невозможные!

– И чего, вот прямо вы с ним разговаривали, друг на друга глядючи?

– Так а чего и не погутарить с хорошим-то человеком,– из подпечья раздался предупредительный кашель,– то есть, с домовым.

– И каков он?

– Домовой как домовой! – с набитым ртом ответил Митроха, – дай ты уже пожрать! Сам разбудил, а сам не даёт!

Он покосился на Егорку. Хорошо ему: пока дед с отцом переговаривались, он почти наелся и допивал молоко. С улицы вдруг раздался свист.

– О, Соловей-разбойник объявился! Иди уже, а то он всю округу на ноги подымет! – кивнул на дверь Мирон.

Егорка слетел с лавки, сглотнув остатки молока, и выскочил на улицу. Замешкавшегося Тишку, который кинулся следом, едва не прищемило дверью.

– От же торопыги! Один лучше другого.

Васятка только-только отдыхивался.

– Ты чего такой? От кого убегал?

– Не убегал, а прибегал! Там твои знакомцы тебя ждут. В нашем месте.

– Так побежали!?

– Не, я уже набегался. Мамка ругается: всю ночь дома не было, а теперь ещё и днём не дозовёшься, не допросишься. А ей помочь надо. Ты лучше потом расскажешь мне, чего им надо. Ладно? Ну, я побёг!

И, не дожидаясь ответа, помчался домой.

Егорка, чтобы время зря не терять, вытащил толкуна. Вот, всё-таки, дед у него замечательный! Ещё ничего не происходило, а он как в воду глядел, такую вещь придумал! Пешком-то он сколько бы топал? А тут трах-бах и уже на месте. Кентаврята нетерпеливо перетаптывались в ожидании его прихода. Тот, что был с людским туловом, раскинул руки радостно.

– Вот вы, люди, долгие какие! Мы уже все копыта оттоптали, пока тебя ждали.

Хоть слова его были не очень-то приятные, но улыбка до ушей выдавала радость от встречи. А его брат просто радостно игогокнул, встав на задние ноги и взбрыкнув передними. С первым Егорка поздоровался за крупную ладонь раза в три больше его ладони. А второго просто обнял за шею, едва дотянувшись. Тому всё-таки пришлось наклониться.

– Как же вы выросли! Если бы мы так росли за один год…

– Вам без надобности. А нам нужно побыстрее расти, взрослеть и улетать. Тут хотьи хорошо, а всё же наш дом там, за пределами вашего мира, среди звёзд.

Беда вот только с братьями-сёстрами нашими. Никак не решим, что с ними делать. Не смогут они улететь с нами.

– А может, они просто не умеют? Может, их надо поучить?

– Дохлое дело,– махнул рукой кентаврёнок,– пробовали. Они чуть ноги не переломали, а от земли не смогли оторваться. Только и полёта, что в прыжке. Хотели с обрыва толкнуть, да Кар не дал. Угробим, мол.

Егорка вздохнул.

– И всё-таки, я думаю, что выход обязательно найдётся. Вы, главное, не переставайте тренироваться. Пусть у них вот и не получается летать, зато крепости добавляется.

– Это да…

Умостившись, свесив ноги, на небольшом обрывчике, Егорка мечтательно уставился вдаль. Кентаврята по-своему присоединись к нему: улеглись долгим туловом на землю и поджали под себя ноги.

Вечер выдался тихим и тёплым. Ни ветерка. Дед говорит: затишье перед бурей.

– Кажись, дожди зачнутся… А вот скажите, как вы подбираете имена? Придумываете или просто знаете?

– Да так же, как и вы. Какие придумываем, а какие помнятся. А ещё по месту, где находимся. Вот я, например, Рон. А он, – Рон кивнул на брата,– Кон. Его имя понятно: жизнь на кону стоит. А моё не понять откуда.

Егорка кивнул, мол, понял. Они помолчали. Потянул ветерок. Вроде как вечерний. Но нет, этот ветерок был предвестником непогоды. Затрепыхались ветки растущей рядышком, только руку протяни, черёмухи. Она была в самом цвету, изапах её и так наполнял всю округу, а тут просто окутал всё вокруг, а заодно и Егорку с Роном и Коном. Егорка не удержался, протянул руку и сорвал душистую ветку, втянул аромат обеими ноздрями под самую завязку.

– Хорошо!

Протянул ветку кентаврятам. Рон понюхал, пожал плечами.

– Цветами пахнет.

– Балда! Это же черёмуха! Фиги с две в каком мире ты её ещё понюхаешь!

Потом протянул Кону.

– А тебе как?

Тот втянул в себя воздух, едва не утянув внутрь всю ветку, чихнул, фыркнул, отщипнул травы у самых ног и с удовольствием захрумкал. Рон так и покатился со смеху.

– Видишь? И ему ближе зелёная травка. Тут же каждому своё: тебе в радость запах черёмухи, нам… А что нам? Вспомнил! Сейчас.

Он легко вскочил на все четыре ноги и куда-то умчался с громким топотом. Но тут же вернулся, держа в руке подмятые цветочки синего цвета.

– Вот! Понюхай!

Сколько Егорка ни принюхивался, но никак не мог унюхать того манящего запаха, который так привлёк кентавров. Он пожал плечами.

– Васильки как васильки. Цветами пахнут.

– Про что я и говорю. Каждому – своё. Ваши-то как, пока ничего не придумалось?

– Нет, – вздохнул Егорка, – пока нет. Но вы не думайте! Мой дед что-нибудь да придумает!

– Наверное, поэтому вас так стремятся изничтожить. Ведь это какой надо обладать силой жизни, чтобы не давать себе раскисать, а бороться до последнего. Да ещё и умудриться привлечь на свою сторону всё живое и неживое!

Почему-то от этих слов Егорке до жути захотелось разреветься. Даже в носу защипало. Он поднялся.

– Ладно. Пошёл я. Вы прибегайте! Я вам завсегда рад!

ГЛАВА 38

И пришла непогода. Всё-таки, черёмуха не обманывает. Не было такого, чтоб её цвет не приманивал дожди. Может быть, обзаведясь столькими цветами, ей всё время хочется пить? Это ж целые облака!

Остановились все работы, которые на улице. Дед Митроха подвизался в подпаски к пастуху. А чего? И у него бывает, что что-то не ладится. А тут вроде и ладится, а думы заели, не дают воли придумкам. Как вот помочь кентаврам?

У тех же полным ходом подготовка к полётам идёт. Уже все на селе знают, что кентавры умеют летать. Потому перестали пугаться. А то и помощь иной раз попросят: то до дальней деляны подбросить, то на дальнее у́лово, а то и веники нарезанные приволочь. Митроха сельчан стыдил, мол, этим и так забот полон рот. Но кентавры сами отмахнулись. Им-де это только на пользу: лишняя нагрузка делает крепче мышцу. Да ещё и ухахатываются над Митрохиным беспокойством. И то ведь: силушки-то у них дай-дай! А затраты-то какие? Побегать, попрыгать, полетать да поплавать. Ну и холера с ними, пущай сами думают. Бошки-то у них эва какие! Что твои валуны! Есть чем думать.

Этих вон, что как звери, жалко. Улететь-то они не смогут. Как там Егоркиного знакомца зовут? Кон? Да уж, кони они и есть. Егорка переживает, говорит, жизнь у них на кону. А смышлёные… Митроха сколь раз видел, как они носятся по полям, по лугам. Чистый ветер! Вот так вот, запросто попробуй их догони. А обманом… Те ворюны их как раз обманом и завлекли. Кентаврята ещё не сталкивались с подлостью людской, доверчивые. Теперь-то уж научены горьким опытом. Хоть и не все в полоне побывали, однако же, страдальцы уж пообсказали остальным, почём фунт лиха. Но это ещё не лихо, а так, полулишье. А вот кабы их довезли до правителя, кто знает, что бы их ждало. Ясно, что не мёд с лепёшками. Ох-хо-хонюшки!

А дождь сеет и сеет: туман – не туман, но и до полновесного дождя ему далёконько. Скоту чего? Пасётся себе. Время от времени фыркают да смаргивают лишнюю влагу с ресниц. Митроха же вымокает, несмотря на накидку, хоть выжимай. И такизо дня в день. Но как бы ни вымок, ни разу не зашвыркал носом, не прихватило спину. Сразу-то и не понял, а потом обрадовался. Это ж он снова, как в прежние годы, мог ходить хоть за сто вёрст по своим хозяйским надобностям. А тут ещё Егорушка подрос, Митроха может с ним теперь далёко отправляться. Вдвоём-то оно сподручней. Егорка любопытный, всё ему интересно. А Митрохе того и надобно. Только дай волю – про всё расскажет, всё покажет. Он, Митроха, лес как свои пять пальцев знает. Птичку какую или зверька увидит, только держись: столько всего про них объяснит, что Егорке и спрашивать не приходится. Так и ходит с раскрытым ртом. Для него это пока чудеса расчудесные. Как-то спросил: ”Деда, а ты что ли лесовик какой? Столько всего знаешь”. Пришлось обсказать, что голова человеку дадена не только чтоб крутить ею из стороны в сторону, да ворон считать. Также надобно держать открытыми глаза и уши, а нос по ветру. Глаза с ушами – всё видеть и слышать, а нос – чуять все запахи леса. Так Егорка потом ходил, сопел носом, как медведь по весне. Пока не втянул охапку каких-то мошек. Ничего, прочихался. Зато на обратном пути начал потихоньку различать запахи. Митроха радовался этому, кажись, поболе внука.

Ну вот, ещё один день преклонил усталую головушку. Насытившееся стадо, избавленное дождём от назойливых мух, неспеша брело к дому. Хорошо, что это не козы. За теми неугомонными не угонишься. Потому с ними хозяйки сами управляются, привязывая на ближнем выпасе. Но всё-таки приставляют малы́х: мало ли…

Митроха задумался, споткнулся и упал на колени. Уже начал подниматься, а перед лицом разноцветное пёрышко. Солнца нет, дождь моросит, а оно знай себе переливается, ровно как волшба какая! Удивительно: целое стадо прошло, а пёрышко ничуть не пострадало. Потянулся, чтоб поднять с земли, да рассмотреть как следует, а оно порх – и в сторону. И снова упало. Митроха, как заворожённый, снова к перу, а оно снова – порх! Да что ты будешь делать! В-общем, пока он так валандался, стадо ушло вперёд. Пастух время от времени пощёлкивал бичом. Так, для острастки, потому как сытая животина с переполненным выменем и так поторапливалась к дому, к заботливым хозяйским рукам, роняя на землю капли молока.

Наконец, перо, достигнув зарослей черёмухи, метнулось промеж стволиков и устало замерло на прошлогодней листве, часто пробитой стрелками травы. Как ни старался Митроха осторожнее пролезть в черемушник, всё же полной мерой отхватил дождевой водицы. Столь время дожди идут, конечно, в листве да запашистых гроздьях цветов её скопилось предостаточно. Он медленно потянулся к перу, ожидая очередного подвоха. Но то даже не вертухнулось, безо всяких улеглось на ладони. Краски его в сумерках совсем не померкли, а даже начали сиять всё сильнее и сильнее, почти слепя глаза. Напахнуло яблоками. Такими, которые прозываются в народе белым наливом. И почти тут же перед Митрохой объявилась во всей своей красе одна из тех дивных птиц, что являлись по зиме. Та, которая без крылов летает. И лап-то у неё тоже как не бывало сроду. Так вот одним хвостом и управляется. А заместо птичьего клюва девичье личико. Невыразимо прекрасное. И вся-то эта птаха такая ладная, что просто невозможно.

Дева-птица так посмотрела на Митроху, будто жалела за те напасти, которые никак его не обойдут. И он словно наяву увидал всё то, за что его жалела птица-дева. Ему невыносимо стало жаль самого себя. Но как только перед его внутренним взором предстало семейство Кара, птичья жалость сбилась, Митроха моргнул и будто спугнул чудо: исчезли образы, отошли думы. Птица же взлетела выше и вдруг запела что-то протяжное. Митроха замер. Такого чудесного пения он отродясь не слыхивал. А как только птица закончила петь, из воздуха объявились те, остальные. Они одновременно доделывали свои дела, и во все глаза смотрели на Митроху.

Наконец, одна из них, схожая с огнём, обратилась к нему. Конечно, не людской речью, а почти птичьим чириканьем. Однако же, Митрохе всё было понятно. И то, что он услышал, наполнило его душу детским восторгом. Закончив, дивная птица как бы невзначай катанула к нему яблоко: наливное, душистое. Митроха принял дар и уже потащил в рот, чтоб не обидеть деву-птицу, но тут же получил от неё крылом по затылку. Деда точно жаром обдало. Ещё и палёным завоняло. Ну точно: спалила остатки волос! Птица уже человечьим голосом сказала:

– Ты что, ничего не понял? Этим яблоком ты в нужный момент нас призовёшь. Только катани его по земле от себя, мы и явимся.

Срамота… Это ж так обмишулиться! Главное-то, он всё понял из птицыного чириканья, а вот поди ж ты! Ну как ребятёнок…

Дева-птица улыбнулась, мол, всё поняла, ничего страшного. Раз – и все они пропали. Осталось только душистое яблочко, да сияющее перо. Впрочем, перо тут же начало тускнеть и, наконец, превратилось в обычное кукушиное. Уж оперенье кукушки Митроха не спутает ни с каким другим. А потом шмыг, точно мышонок, на землю и там смешалось с прошлогодней и нынешней травой. Сколько Митроха ни высматривал, найти его не смог.

Стоило деду покинуть заросли черёмухи, на него, и без того мокрёхонького, обрушилась целая стена дождя, вымочив просто насквозь. И стена эта, сквозь которую почти что ничего было не видать, сопровождала его до самого дома. Хоть и неприятные ощущения, а всё ж таки понятно: не надо, чтоб Митроху кто-то увидел. И ещё понятно, что слякоти пришёл конец.

И точно: утро следующего дня вышло чистым, умытым. Солнце ласково щурилось, выпустив на прогулку солнечных зайцев. Ну а темтолько это и надо – давай сигать по мокрым листьям, траве, цветам. Поднялся ветерок и подбросил в воздух искрящиеся заячьи следы, вызывая множество радуг.

Митроха только успел пожалеть, что не позвал Егорку, а он тут как тут! Замер, открыв рот, уставившись на этакое чудо. Но вот солнце вошло в полную силу, и солнечные зайцы попрятались кто куда. Егорка вздохнул и собрался идти обратно в дом. Но Митроха завернул его в сторону мастерской.

– Идём-ка, внучек, в мастерскую. Есть новости.

Что ты! Того как подбросило! Бегом следом за дедом.

То, о чём поведал ему дед, вселило в Егорку долгожданную уверенность, что всё будет хорошо.

Часть 25

ГЛАВА 39

К середине лета кентавры изменились. Серьёзные, сосредоточенные, они до семи потов гоняли молодняк, вынуждая наращивать нужные мышцы. И – да, мышцы крепчали, буграми топорщась по всему телу. Егорке с Васяткой оставалось только завистливо облизываться, глядя на них и надеясь, что когда-нибудь тоже будут такими. А пока их старания привели к тому, что ребята стали похожи на волков в лихую годину, как сказала бабка Захарья: отощалые, будто от бескормицы. А ещё они загорели до черноты, потому что в любую погоду скидывали с себя всё, что можно. Это они у кентавров переняли. Те-то вон, и зимой, и летом считай что голые бегают, и хоть бы хны. А ещё при первой возможности прыгают в речку и там плещутся до бесконечности, поднимая тучу брызг, выбивая гроздья радуг. Потом выскакивают на берег и, точно ошалелые, несутся в леса-поля. Только копыта сверкают. Егорка с Васяткой пытались от них не отставать, но до поры до времени. Потом поняли, что это бесполезно.

Но их не это расстраивало. Грустно было сознавать, что скоро кентавры улетят и вряд ли когда вернутся. А ещё очень жаль коней, чья участь – остаться здесь навсегда. И вся закавыка в том, что они так и не смогли научиться летать. Надо было видеть, как они старались. И когда не получалось, задирали голову и громко ржали, вставая на дыбы.

Егорка очень хотел рассказать Васятке тайну, которую ему открыл дед. Но он обещал не рассказывать никому. Хоть Егорка и полностью доверял другу, однако, о таких вещах надо помалкивать. Никто не знает, что будет дальше. А тогда, когда будет можно, он расскажет Васятке все-превсё.

Лето потихоньку катилось, словно колобок по скатёрке. Без затяжных ненастий, без безумной жары. Казалось, что его кто-то заказал после зимних бед, давая возможность земле и её обитателям вздохнуть и набраться сил к будущей зиме.

Беда всё-таки напомнила о себе. Случилось это, когда поспела земляника. Её было много, как никогда. Леса и луга переполнились ароматным земляничным запахом. Так что все, кто ходил собирать душистую ягодку, приносили его с собой. В каждом доме словно наступил праздник. Уж такое свойство у земляники.

Сначала, как только она начала спеть, её приносили, не обрывая с веточек, на радость детям и старикам. Потом стали делать морс, вареники, заливали молоком или сливками. И лишь после этого, когда оказалось, что земляника не только не убывает, а даже прибывает, начались серьёзные заготовки. Когда ещё земля даст такой богатый урожай!

Ложку дёгтя в бочку мёда первой сунула полуслепая бабка Авдотья с края села. Её давным-давно не было ни видно, ни слышно: бабка уж и сама перестала считать свои немалые годы, а вместе с ними и бесчисленные болячки, самая обидная из которых – больные ноги. Они упорно отказывались служить своей хозяйке. И потому её родные выносили бабку на завалинку на руках, чтоб хоть на солнышке погрелась старая.

В этот раз её усадили не на завалинку, а за оградой на скамейку. Бабка довольно щурилась, опираясь на бадожок и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть вокруг. Но глаза, как и ноги, не хотели толком работать. Одна радость, что не оставили её в полной темноте. Солнце грело старые кости, ветерок обдавал лёгкой прохладой лицо. Где-то лаяла собака, весело смеялись дети, звенели вёдрами хозяйки, обсуждая новости у общественного колодца. Хорошо! И тут бабка учуяла запах земляники. Сильный, плотный, духмяный: кто-то из хозяек занялся варкой варенья. Бабка Авдотья втянула ноздрями воздух, сколь смогла. У неё в дому ещё не было земляники, с утра отправились домашние, да пока не вернулись. Бабка уже было заволновалась, но запах варенья её успокоил. Ведь только при большой ягоде люди позволяли себе экую роскошь. Стало быть, и у них в дома запахнет земляникой. Оставалось лишь немножко потерпеть.

Сначала-то она возрадовалась своим думкам, а потом вдруг посмурнела, буркнув себе под нос:

– В прежние времена большой урожай земляники беспременно к беде. Так вроде бед-то не намечается…

Буркнула и замолчала, тут же позабыв о том, что сказала. Но, видать, не в урочный час слово-то вылетело. Кто-то, кто не дал о себе знать или не успел, услышал его. И вот полетело не ко времени сказанное слово по селу, омрачая радость богатого урожая.

Потом в реке утоп дед Михей. Чего он туда поплёлся, никто поначалу не мог взять в толк. Это уж потом выяснилось. Дед Михей в отличие от бабки Авдотьи видел прекрасно, да и с ногами было всё ладно. Однако ж руки его подвели.

Лето выдалось богатым не только на землянику, но и на ранние зарницы. Они пожаром полыхали в полнеба. Красотища-а… Но дед всё беспокоился: а вдруг то и не зарницы вовсе, а пожары. А ну как на село перекинутся! И он потихоньку каждую ночь, когда дождь подзадерживался, возил на своих быках из реки воду, а потом поливал всю округу. И ведь колодцев на селе почитай в каждом дворе. Ещё и общественный. Но, видать, деду жаль было тратить питьевую воду, мало ли что, вдруг запонадобится, а он её всю выгреб…

В-общем, нашли его на самом бережку вперёд руками, из которых с трудом высвободили ведро. Не потянул дед такой труд на старости лет, не осилили привычные к труду руки вес последнего ведра. Так и захлебнулся дед Михей: ногами на бережку, а головушкой в воде.

Погоревали люди, погоревали, да что делать? Человека не вернёшь. И покатились летние деньки один за другим. Пока не пришла новая беда. Высохла вода в колодцах. Вот так, в одночасье. С вечера ещё была. Люди спокойно занимались хозяйством, поили-кормили скот, стирали. Наступила ночь. И где-то после полуночи завыли-залаяли собаки. В каждом дворе. Никто ничего не понял. Думали, пожар или непогодь. Повыскакивали из домов. Но нет, ничего. Обычная летняя ночь. Поутру хватились – а воды-то в колодцах как не бывало. Ну, что делать? Отправились на реку за водой. Как ни странно, но в реке вода на какой отметке была, на той и держалась.

Кентавры не остались в стороне. Силушки-то эвон сколь скопилось! Целыми бочками загребали речную воду, водружали на телеги, а потом, впрягшись в них вместо быков, тащили в указанные места. Быки-то ни в какое сравнение с ними не шли: с их скоростью такое количество воды разве что за неделю бы навозили. Так кентавры ещё и сговорились наперегонки возить воду. Гогочут, копытами бьют. Шум, гам, тарарам! Пылищу подняли. Но с этакой прытью часть воды из бочек выхлюпывалась. Пыль прибилась, а по дороге впору было на коньках кататься. Ребятня это дело быстро просекла: лето, босые все, разгонятся и скользят по мокрой дороге. Грязные, как поросята, а радости полные штаны.

Спустя недельку, опять припустили дожди. При полном безветрии они сплошной стеной падали на землю, то шелестя, то гудя. Снова встали уличные работы: куда в такую дождину? Так, всё больше домашние дела справлялись. Уже через пару дней водяного изобилия расквасилось всё, что могло раскваситься. Так что обутки на время отставили в сторону, потому как они промокали на раз. А стоявшие у порога лохани для ополаскивания ног, чтобы не тащить грязь в дом, приходилось опорожнять не по одному разу за день.

Кентавры в это время не появлялись.

Дед Митроха опять чего-то ладил в мастерской. Пришло то время, когда он и Егорке доверял где-нибудь подсобить. Ох и смышлёный мальчонка растёт! На лету всё схватывает. Митроха и ему соорудил кресло со столешенкой, чтоб сподручнее было работать. И как-то так вышло, что домашние хлопоты легли на плечи Мирона.

Он управлялся как мог. Однако всё ж таки женской руки ох как не хватало. И как Анюта успевала со всем управляться? А у него как у той Окули, что шьёт не оттуля. Но ни старый Митроха, ни Егорка не жаловались. Чего жаловаться-то, и так видно, как он старается. Спасибо Захарье: каждый день захаживает, справляется о делах, да помогает-подсказывает Мирону и пытается побольше подсобить. Но тот даром что спокойный, тут же ни в какую: самим надо справляться, не дети малые. Егорушка и то вон какой помощник! С кухонной утварью пока, конечно, ему особо не сладить. Разве что только помыть да мытую по местам расставить. А ну как килу заработает! С топором и то пришлось деду покумекать, чтоб помельче был. Теперь вон попеременке то отцу помогает, то с дедом колготится. Молодец… Мирон вздохнул. Эх, нет Анюты… Ни душе покою, ни в доме уюта. И как дальше жизнь пойдёт-покатится, кто знает.

Нарастало беспокойство. Кентавры перебрались подальше, в глухомань. Туда, где горой высился холм. Откуда он посреди ровной местности взялся? Там в любое время, когда бы ни пришёл, ощущалось присутствие чего-то иного, необычного. Потому местные не особо его привечали. Зато кентавры чувствовали себя в его окрестностях, да и на нём самом как у себя дома. Здесь их ничто не беспокоило, а давало уверенность в завтрашнем дне и покой. И опять же взлетать с него было проще.

Поверхность холма была ровная, поросшая жёсткой щёткой травы. Ещё кое-где топорщились небольшие колючие кустики шиповника. А видно было с его вершины, да ещё с высоты роста кентавра далёко на многие вёрсты. Только река не просматривалась, разве что сверкающие на солнце дальние плёсы. Так и понятно: леса-то какие кругом неоглядные да необхватные. Кар как-то забрёл в глухую чащобу. Вот где он почувствовал себя козявкой. И это при его-то размерах! Мощные стволы подпирают маковками небо. Кажется, стоит на них забраться, и вот тебе космические дали. А крепкие! Боятся разве что огня да топора. А кто их не боится, разве что дурак бестолковый.

ГЛАВА 40

Дожди сменились жаркими днями, а те в свою очередь – приятной прохладой. Всё вокруг прикрыла туманная дымка, Дед Митроха сказывал: эдакий туман к затяжным дождям. А какой тогда к грибам?

Егорка, как и всегда в последнее время, пришёл к деду в мастерскую. Уже сколько времени сидел возле деда в своём рабочем кресле, готовил длинные круглые палочки, новую дедову задумку. Их уже собрался, наверное, целый мешок, но деду всё мало. Он даже бросил свою работу, тоже взялся за палочки.

– Деда, а вот скажи мне, какой туман к чему?

– Ну так какой к чему. Положим, все туманы ближе к осени – к грибам. Это верный знак. Те, что вечером, то беспременно будет ясно солнышко на небе. Туманы поутру по-над речкой, да тянущиеся, будто пламя, вверх – жди жаркого дня. А коли уж туман затянул всё вокруг и не желает рассеиваться – непогода, считай, на дворе. На несколько дней, а то и на неделю зарядят дожди. Да мало ли ещё каких примет! Ты вот попробуй, понаблюдай. Потом мне скажешь. А чего это тебя вдруг туман забеспокоил? Вроде бы как вёдро до сих было.

– Ага, деда, ты вон выйди во двор. Белым-бело от тумана. И голоса глухие, словно из-под одеяла.

– А ну-тка…

Митроха поднялся, скрипнув своим креслом, выглянул за дверь. Потом, словно не веря своим глазам, быстренько прошёл во двор. Да уж… Это не туман, туманище! Ничего не видать. Так только, самую малость. Вот, чёрт побери, все задумки насмарку. Думал в лес сходить, да куды там!

А чёрт тут как тут.

– Звал, что ли?

– Да вроде как нет,– отмахнулся Митроха,– а ты чего это: то не дозовёшься, а то тут как тут?

Чёрт поскрёб пятернёй лохматую макушку.

– Так что, кентавры весточку не посылали?

Дед тут же ушки на макушке.

– Каку таку весточку? Тихо вроде.

– Так они с холма видели дымы. Далёко ещё. Сейчас за туманом и вовсе не видать.

– Может, мимоходом кто? – а у самого где-то в груди точно филин: ух!

Пятерня чёрта пошла гулять то тут, то там.

– Блох, никак нахватался? Чешешься, точно пёс блохастый.

– Какие блохи,– выдохнул чёрт, поколебав туманную завесь,– сроду у чертей блохи не водились. Это всё думки выход ищут. Скажи ты мне, много ли в нашей стороне мимоходом шляется? Это ж тебе не дороженька прямохожая да прямоезжая. Тут вон глаза закрой, да иди хоть сколько, ни об кого не спотыкнёшься.

– Это да. По те тати не объявились, о чужих не было ни слуху, ни духу. А чего ж кентавры-то помалкивают? На авось надеются?

Чёртов хвост змеёй метнулся по-над землёй, закручивая не собирающийся редеть туман в некие водовороты. А сам чёрт заходил туда-сюда, недовольно поглядывая на Митроху.

– Ты чего меня пытаешь? Их вон, своих знакомцев, и спытай. Но я так думаю, что они просто не знают про наши обычаи да приметы. А ещё по-прежнему надеются на свою силу. Зря, ох и зря! Издавна ведь известно: на каждую силу найдётся другая сила, да поболе.

Всерьёз забеспокоился Митроха. Кентавры, они и вправду как взрослые дети. Как быть-то? В такой туман как их упредить? Забредёшь неведомо куда, охнуть не успеешь. А теперича и на Лешего не спишешь: вроде как чуток хозяин лесной людскими бедами проникся. А чёрт всё над ухом зудит.

– Туман, язви его в душу! Вот куды я утопаю в эдакое молоко?

– Слышь-ка, Митроха, я пока вроде как свободен. Могу сопроводить, коли есть сомнения.

А вот об этом Митроха и не подумал. Кивнув чёрту, метнулся в мастерскую, оставив внука за старшего. На обратном пути наказал выплывшему из тумана коту:

– Присматривай тут за ними, а я скоро.

Кот вздохнул. Конечно, куда без него?

Митроха на всякий случай прихватил посох: мало ли, в лесу туман может быть и помене, а может и совсем наоборот. Без подпорки ноги переломаешь. Тогда уж будет не до похождений. Походя снял со стены сарая припасённую дорожную торбочку. С некоторых пор он следил, чтоб она была полна, да в сухости, под крышей. А чёрт уже извёлся. Он-то непривычен ко всякого рода сборам. Всегда налегке: одна нога здесь, другая – там. Поднял муть туманную. Но Митроха уж тут.

– Идём!

Да… Если бы не чёрт, точно бы умотал Митроха… к чёрту на рога. Не удержавшись, дед хихикнул. Чёрт не понял про что, но поддержал, заржав, как те кентаврята, что без человечьего обличья. Но веселье тут же и прекратилось. Одно – кажись, опять в гости с бедой в обнимку идут, а другое – туман звуки глушит. Словно рот затыкает.

А чёрт не может спокойно идти. То вперёд забежит, то назад ускачет, а то и вовсе пропадёт. В скором времени Митроха уже извёлся, плюнул и остановился. Тут и чёрт проявился.

– Ты чего?

– Да ты ж как шило в заднице! Вроде как здесь и не здесь. А я и знать не знаю, где я есть. Угожу невзначай в какую-нибудь колдобину, и поминай, как звали!

– Не угодишь! Я тебе направление задал, за тем слежу. А сам я уж в десяти местах успел побывать. Что делать? Мы, черти, и живём гораздо дольше людей, и успеваем гораздо больше, и движемся быстрее. Ничего не попишешь. Мы такие, какие есть. А ещё я сроду не слыхал, чтоб людям на помощь кто из нас приходил. Вот и суеты получается поболе, к тому же непривычной суеты. Но ты не переживай – иди себе. Доведу куда надо, хоть и не могу составить компанию.

Вот же язык как помело! Мелет без остановки. Но всё-таки Митроха успокоено вздохнул, оглянулся по сторонам. А чего оглядываться-то было? Туман как стоял стеной, так и стоит, ничего не изменилось.

– Ладно, успокоил. Так, что ли, прямо и идти?

Чёрт, довольнёшенький, заскакал козлом.

– Да топай, топай. До лесу дойдёшь, туман пореже будет, я уж проверил. О деревья лоб не расшибёшь.

– Чего ж сам кентавров не упредил?

– Так у нас договорённости не было. В нашем-то мире как? Всё по договорённости. И когда обоюдно. А нам от них, от кентавров-то, ничего не надобно.

– Одно слово – нелюди, – плюнул Митроха.

– И то верно! Мы – не вы, вы – не мы!– и чёрт снова исчез.

Часть 26

Снова Митроха один. Тишина… Хоть бы птичка какая чирикнула. Но нет, живность тоже вся попряталась. Что-то скользкое попало под ногу и, коли б не посох, Митроха точно бы упал. Он отдышался и пошёл дальше. Лягуху, поди придавил. Боле чему тут скользить? Эх, если б не туман, взял бы Митроха с собой Егорку. С ним-то всяко лучше. Но нет, в другой раз.

С этими думками добрался до леса. Чёрт тут же снова проявился, дал понять, мол, так и топай. И ведь не сбрехал ему, Митрохе: в лесу туман был пореже. Деревья возвышались мутными столбами, чему дед был крайне рад. Можно рассчитывать, что до жилья кентавров доберётся живым-здоровым, с обоими глазами. Посохом он время от времени помахивал перед собой то выше, то ниже. Не всё ж перед мордой деревьям оказываться, кустарники так и норовят невзначай глаза выхлестать, хоть Митроха и не бежит. Так, поторапливается.

И всё ж таки напоследок в болотину влез. Чего его в сторону понесло? Спроси – не скажет. А только нога хлюп! И по колено в воде. В сторону шарахнулось что-то тяжёлое и пошлёпало по сырому. Да что там акромя всё той же лягухи-то будет? Хорошо, что не раздавил. Дожди и так вот-вот зарядят, а коли лягуху раздавишь – и тошней того припустят. Вот тебе и снова примета, Егорушка! На своей шкуре не раз спытанная. Митроха пикнуть не успел, как кто-то ухватил его за шиворот и кидь в сторону! Едва на ногах удержался. Только замахнулся посохом, глядь, а это чёрт.

– Но-но-но! Чего в трясине-то забыл?

– В нашем лесу отродясь трясины не было! А ты мне как сказал, так и иду.

Чёрт фыркнул. Пойми его: то ли засмеялся, то ли рассердился?

– Я тебе прямо указал дорожку-то, а ты куда свернул? В гости к кикиморе решил наведаться?

– Да какая кикимора? Она вона где живёт! А мы где?

– Ещё раз свернёшь без моего ведома, шею на сторону своротишь, тогда не жалуйся. А сейчас мы как раз у Вонючего болота,– и добавил,– говорю, зря свернул.

Тут уж Митроха промолчал. Может, в тумане где и свернул. Да и сколько можно спорить? Сколь невозможного за это время приключилось, так чего уж “не может быть” тростить одно по одному? Только Вонючее болото-то эвон где! В ту сторону никто и не ходит, потому как далеко, взять ничего не возьмёшь, а вот жизнь можно оставить.

– Обратно теперь как?– грустно спросил у чёрта,– далёконько занесло-то.

– Как-как… Кверху каком! Разворачивай оглобли, обратно возвращайся. Я уж потерплю, рядом потопчусь. Вот же неслух! А ведь уже рядом с холмом-то был.

Дальше обошлось без приключений. Да и чуть-чуть развиднелось. Чёрт убедился, что Митроха теперь-то уж точно не заблудится, и с гиканьем ускакал верхом на взъерошенной ветке, мимоходом выдранной из какого-то куста.

Потянуло дымком, хлебным духом напахнуло. Митроха улыбнулся. Ведь обучила всё-таки Захарья кентавров хлеба печь. По запаху чуется – удался хлебушек.

Каково же было его удивление, когда под огромным навесом у печи увидел саму Захарью, вынимающую из печного зева огроменный каравай. А рядом, на тоже огромном столе “отдыхало” ещё с десяток таких же пышных, зажаристых. Сами хозяева топтались неподалёку, глотая слюнки. Появлению Митрохи никто не удивился, как вроде он отходил на чуть, да и вернулся. Захарья даже головой помотала.

– Долгонько ждать-то тебя пришлось, Митрошенька! Видал вон, все хлеба уже испекла. А ты только объявился!

А Митрохе бы присесть где-нибудь. Умотался по туманному лесу-то шастать. Кто-то из кентавров катанул ему чурку.

– О-ох-хохошеньки…

Чуть передохнул, да в наступление.

– Захарьюшка, а тебя какими ветрами сюды занесло?

Та хмыкнула.

– Так ведь скоро они тю-тю,– махнула рукой в небеса, невидимые за туманом,– вот и хочу порадовать напоследок. Когда ещё доброго хлебца поедят странники?

– А ты ж, вроде как обучала их хлеба печь!

– Тю… Где им со мной тягаться? Нет, конечно, они молодцы, старательные. Но у меня-то за спиной эвон сколь поколений хлебопёков, да и сама не безрукая. Мало у кого в селе хлебушек такой знатный получается.

– Это да…

Митроха повернулся к кентаврам.

– Карушко!

Кар вышел из тумана, словно призрак, с корзинищей, полной грибов. Митроха аж присвистнул от удивления. Это ж не корзина, а целый дом! Кентавр поставил её на землю перед Захарьей и лишь тогда подошёл к деду.

– Здоров, отец! Подобру-поздорову ли?

– Карушко, ну ты прям не в бровь, а в глаз! Ну, тогда и я не буду развозить сопли. Сам-то я жив-здоров, чего и тебе желаю. А вот подобру ли…

Кентавры не из трусливых, но от Мирохиных новостей посерьёзнели, озадачились. Надеялся, что дымы мимо пройдут, не зацепят здешние места. Но Митрохе лучше знать. Видать, придётся раньше времени с места срываться. Так-то уже все готовы, но вот отпрыски со звериными головами… Кар вдохнул туманного воздуха. Эх, не хочется покидать эту землю. Хоть и началась жизнь семьи с трагедии, но после всё пошло как по маслу. И лес этот, и река… Да и местные жители прямо в душу запали. Кар вздохнул. А потом посмотрел в небо. И в этот миг туман разошёлся, как в сказке, и на землю хлынули потоки солнечного света. Все сомнения куда-то враз ушли.

– Нет, пора! Только убедимся, что с вами всё будет хорошо.

– А чего с нами приключится? Гости незваные как придут, так и уйдут несолоно хлебамши. Мы-то им даром не нужны.

Успокоив кентавров, сам Митроха не успокоился. Уж он-то знал, чем кончаются такие посещения. Тем более что с кентавровыми детками так ничего и не порешали. Или Кар со своими что-нибудь придумал? И всё-таки, как бы ни было, нужно готовиться к отпору. Хоть бы кентавры не задержались, чтоб за них душа не болела.

ГЛАВА 41

Туман сыграл на руку: пришлецы, не знакомые с этими землями, так только, по слухам, не рискнули двигаться, не видя перед собой дороги.

Егорка с Васяткой по особому распоряжению деда Митрохи должны были засесть на старой сосне, что одиноко росла за селом.

Она была такая высокая, что казалось, кроной подпирает небо, чтоб оно случайно не упало на землю. А толщина была такая, что Егорка с другом вдвоём не могли её обхватить. Нижние ветки начинались на высокой высоте, такой, что даже самый большой житель села, вон как Васяткин батяня, не мог до них дотянуться. И только дальше шли ровными рядами, будто ступенями.

Пока ребята чесали затылки в думках, как бы забраться наверх, Митроха принёс лук и верёвку. Привязав верёвку к концу стрелы, прицелился на подходящую ветку и выстрелил. Стрела, отягощённая длинной верёвкой, летела не так быстро, как должна бы. Егорка даже засомневался: долетит ли? Долетела и, перелетев через ветку, повисла на верёвке у самой земли. Митроха отвязал стрелу и отложил в сторону. А конец верёвки продел в другой, оказавшийся завязанный петлёй. Потянул, и вот пожалуйста – дорога на сосну готова! Ребятам, влезть по верёвке на сосну плёвое дело. Но Митроха их остановил. Повесил каждому на плечо по набитой чем-то торбе.

– Вот, ребятушки, вам задание. Надобно залезть повыше и глядеть подальше. Как завидите, что пришлые приближаются к дальнему болоту, дайте знак. В торбах-то помимо прочего я уложил манки на уток. Для уток ноне ещё не пора, зато мы здесь, внизу, поймём, что к чему. Но упреждаю: задание сурьёзное, чем всё закончится, никто не знает, и от вас многое будет зависеть. Потому не шалите там, не отвлекайтесь. Сидеть придётся долго, может, не один день, так устраивайтесь там поудобнее. В торбах найдёте плетёную койку и накидку от дождя. Так вы не поленитесь, привяжите их как следует, чтоб не сверзиться с эдакой верхотуры. И ветром чтоб не сдуло ни вас, ни накидку. Перекус и попить чего опять же там найдёте. Ну, это я так, на крайний случай. Так-то каждый день приходить буду проведать да еды какой принести. Да, верёвку с собой подтяните. Мало ли… Всё ли поняли?

Те закивали.

– Ну, тогда дуйте наверх. Я пока тут побуду. Как устроитесь, дайте знать.

Ребята полезли наверх, а Митроха присел с другой стороны сосны. Задумался обо всём, что приключилось за последнее время. Вроде только присел, а оказалось, заснул. Вот тоже сторож! Поднялся, походил туда-сюда, глянул наверх. Высоконько ребятишки забрались. Но до самой вершины не полезли, сообразили. А ну как ветки хрупнут? Митроха ещё несколькораз присаживался и снова вставал, но знака всё не было. Наконец, сверху раздался свист. Он поднял голову. Внук с другом махали руками.

– Всё, деда! Мы прикрепились!

Он махнул им в ответ и подался в сторону дома. Нужно многое успеть.

Кентавры меж тем продолжали до седьмого пота гонять молодняк. Да и сами от него не отставали. Звероголовым кентаврятам наказывали, как жить, на случай, если вдруг у них так и не получится улететь с семьёй. Те фыркали, тяжело вздыхали и согласно кивали головами.

Время, отпущенное на отдых, кентавры посвящали тому, что бродили по окрестностям, стараясь запомнить всё: и реку с лёгкой волной, и лучи солнца, и лесные чащи с их богатствами. Захарья почти поселилась у них, балуя напоследок разными вкусностями. Те с помощью и подсказкой деда Митрохи соорудили ей помост, чтобы она могла смотреть на них не снизу вверх, что очень неудобно, а глаза в глаза.

Поначалу Захарья пыталась собрать им с собой торбы с одёжей да угощением. Но Кар, прознав про то, отговорил её от ненужной суеты.

– Благодарствую, матушка. Только вот зря ты это затеяла. Нам никак нельзя брать лишний груз, иначе не сможем покинуть землю, да и там, за пределами земли, нам он будет без надобности, – заметив, что знахарка огорчилась, добавил,– но мы не откажемся отведать твоих лакомств. Если, конечно, тебе это будет не в тягость.

День сменялся другим днём, ничем не отличающимся от предыдущего. Дымы костров пришлецов оставались на месте. О чём уж они там думали, кто его знает? Одно хорошо, что время, отведённое на подготовку к приёму незваных гостей, играло на руку и сельчанам, и кентаврам. Наконец, долгие туманы сменились непогодью. Село и его окрестности накрыло затяжными дождями.

Митроха думал, что Егорка с другом с первыми дождями спустятся вниз. Но те упёрлись и ни в какую. Мол, дожди-то такие, что сквозь их пелену всё ещё достаточно хорошо видно. Это внизу, на земле, слякотно, ноги разъезжаются. Пришлось Митрохе дополнительно доставить им промасленную накидуху. Ребятишки натянули её над своими койками поверх той, что привязали до этого, и спокойно пережидали непогоду, не сводя глаз с дальних дымов.

Но сколь верёвочке ни виться, а конец-то завсегда найдётся.

Егорка и Васятка в этот раз, как и в другие дни, проснулись рано. Только-толь-ко начинало сереть. Дождя не было. С насквозь промокшей земли поднимался туманец. Робкий, но всё-таки, видимый. Ребята засмотрелись на его мягкое движение. А когда глянули вдаль, ахнули: дымов не было. А там, где прежде тянулись в небо дымы, по реке тянулась вереница лодей. Лодьи были ещё очень далеко, но уверенно продвигались вперёд.

– Всё, давай, Васятка, гуди в манок! А потом уж поспешаем домой. Кажется, начинается…

Дед Митроха, в последнее время мучавшийся бессонницей, неожиданно под утро придремал. Как сидел на первом сене под навесом, так и уснул. И снилось ему детство золотое. И мамкины руки, нежно гладившие его непослушные вихры. Низко над ним склонилось батино лицо, до бровей заросшее усами с бородой: недавно только вернулся с заготовок, не успел привести себя в порядок. Он, рыча, как медведь, делал вид, что вот сейчас погрызёт маленькому Митрошке шею. Это было так щекотно, что дед сквозь сон засмеялся, отмахнулся и проснулся. Оказывается, это Тишка пытался его добудиться. Его озабоченная морда была полна возмущения.

– Тихон, ты чего?

Но тут откуда-то с вышины раздалось утиное кряканье. Вроде как рано уткам-то, подумалось. А потом Митроха вскинулся: это ж Васятка с Егоркой знак подают! То-то Тишка так настырно его будил.

– Всё-таки молодец ты, Тихон Батькович!

Погладив лохматую голову кота, дед Митроха поднялся, потянулся, хрустнув костями и быстро в дом.

– Мироша, начинается!

Мирон, хоть и умотался за день, тоже полночи не спал, одолеваемый думами. Только к утру забылся тяжёлым сном. Но с первыми же звуками отцова голоса открыл глаза, как вроде их и не закрывал.

Всё селение встало на дыбы. Кому что делать, уже давно порешали, поэтому суеты не было. Тут же выставили тайные дозоры. Лишний раз порадовались, что только-только сошли дожди, и всё вокруг было сырое. Однако запасец воды выставили где только можно. На всякий случай. Мало ли что взбредёт в гостевые головушки. Благо что в колодцах она снова появилась. Ещё и лучше, чем прежде. Хотя куда уж лучше. А тут она за время отсутствия словно набралась целебной силой. Поливали огород – даже хилые посадки оживали. Пили – бодрости хватало на весь день. Животина стала давать больше молока. А коли в баньке искупаешься с обновлённой водичкой – забудешь про хвори.

В-общем, ждали незваных гостей подготовленными. И это не считая оружия. Топоры да копья и так были в каждом дворе. Луки со стрелами всегда были в исправности. Так дед Митроха для подстраховки понаделал ещё всяких приспособ, обучив людей с ними обращаться. Про какие-то из них приходилось объяснять подробно. А другие даже на вид были понятны. Дед Митроха рассказывал не только мужскому населению, но и женщинам, и детям. В-общем, всем. Очень понравились людям маленькие арбалеты. Они были в двух исполнениях: на руку и на ногу. То есть крепились на предплечье и выше колена в полуразобранном виде. А при нужде быстро взводились и так же быстро заправлялись тоже небольшими стрелами, уложенными в колчанчик на плече. Как оказалось, убойная сила у них была приличная. Да дед ещё пропитал стрелы соком сон-травы. В этом ему помогла Захарья. Это ж она мастерица делать взвары да настои.

Кто-то спросил, почему не отрава.

– Так мы ж не тати какие. Да и стрелы дело такое. Можно усыпить, а можно и убить, попав куда надо.

Вспомнилось, как ребятня, играючи с луками, попала в глаз одному из них. Всё, мальчишка окривел.

Это издаля́ чужие ло́дьи казались крошечными. Но чем больше они приближались, тем тревожнее становилось на душе. Это были полноценные морские ло́дьи: большие, ёмкие. По большим рекам на таких ещё можно было пройти, а вот средней руки речушки вряд ли такую махину пропустят.

У Митрохи в какой раз закрадывалась мысль: зря батюшки отпустили тех, кого не забрал с собой Водяной. Когда бы ещё хватились посланцев! А за это время кентавры уже, глядишь, покинули бы этот мир. Но тут, опять же, бабушка надвое сказала. Посланцев могло быть больше. А ещё им мог быть отпущен краткий срок на поиски диковинок. А ещё… Да что там гадать, как вышло, так вышло. И теперь нужно будет всё решать по ситуации. Да, именно так. Ничего, выдюжим. Народ не хилый, умом, здоровьишком да храбростью не обделённый.

На очередном сборе каждой семье был предоставлен выбор. Главное, чтоб без обману. Хочешь – уходи в глухомань, пережидай лихое время. Хочешь – оставайся тут. Или какое другое соображенье. Безо всяких обид и недомолвок. И ведь никто не захотел уходить. Ещё и обиделись, мол, веками туточки жили. На сколь поколений вглубь бок о бок радовались и бедовали. А тут… Митроха швыркнул носом, расчувствовавшись.

ГЛАВА 42

В этот раз приплыли не простые посланцы. Это были настоящие воины, закалённые в малых и больших битвах. Все при оружии. Суровые и сосредоточенные.

Сойдя на берег, они немного расслабились. Тишина и покой. Птички чирикают, тихо плещется вода о пологий берег. Вокруг ни души. Но это совсем ничего не значит. В прошлый приезд погибли почти все посланцы. А те, что вернулись, не могли сказать ничего вразумительного. И вообще они будто ополоумели. Такое бывает разве что после жестоких битв с полным разгромом. Но хотя бы об одном они могли сказать понятно: про четырёхногих то ли людей, то ли быков. Бывают ли такие? Вот теперь это и выяснится. Может, повезёт и всё обойдётся без кровопролития.

Неприятности начались, стоило отойти от берега по едва натоптанной дороге. В воздухе замельтесило что-то непонятное. Вроде бы пух, но нет, мельче. На пыль тоже не похоже. У всех оказались забиты глаза и носы. Пока люди прочихались-проморгались, глядь – вся дорога заросла плотным кустарником. Пробовали обойти – ничего не вышло, к простым кустам добавились колючки шиповника и ежевики. Нахрапом тут явно не получится взять. Только сунулись, тут же застряли. Пришлось потихоньку отступить. Где-то в стороне послышалось ехидное хихиканье. Тогда вождь отряда осерчал, выхватил меч и принялся крушить неожиданное препятствие. Раза три его пришлось подменять, настолько широкая и плотная была полоса кустарника.

Только вздохнули с облегчением, прорубившись сквозь кустарник, как откуда ни возьмись, налетели полчища комаров. С тяжёлым звенящим гулом они окружили людей, впиваясь во все открытые места. Ну, тут сообразили быстрее: с ближних кустов наломали веток и давай ими себя охаживать. Махали ожесточённо, мощно и не сразу поняли, что комаров уже нет.

– Фух! Вот зверьё! Как с голодного края!

Исчезли комары, потянуло ветерком.И только люди выдохнули, радуясь, как новое препятствие оказалось перед ними. Насколько видел глаз, всё было завалено деревьями, как в лесу после бури. Перелезали через них, кто как мог, потому что меч тут был бессилен. Да и топоры, будь они взяты с собой, ничего бы не смогли поделать с толстыми стволами. На последнем стволе, после которого дорогу, вроде бы, ничто не перегораживало, сели передохнуть.

Было понятно, что все эти преграды не сами собой появились, хоть и выглядели таковыми. Но что же за великаны тут порезвились, натаскав такую кучу деревьев эвон каких размеров и не оставив и следа? Кто-то достал табак и все желающие покурить накрутили самокруток. Сначала ничего не происходило, зато потом! Словно из-под земли налетели осы. Разящёй без жалости тучей они облепили воинов. Те, побросав самокрутки, побежали по дороге, надеясь, что осы отстанут. Но их становилось только больше. И вылетали они из камней, которыми вдруг оказалась выложена дорога. Как так? Думать было некогда. Отряд бежал сломя голову, поднимая в воздух всё больше жалящих бестий. Наконец, кто-то заметил посверкивающую на солнце водную гладь. Это дорога, виляя, немного приблизилась к реке. Как добежали до реки, никто после не мог вспомнить. Но сиганули в глубину едва ли не все одновременно. И потом сидели под толщей воды, насколько хватило дыхания.

Часть 27

Осы исчезли. Можно было подумать, что они просто привиделись. Но расписные лица говорили о другом – не привиделись. Хватаясь за прибрежный камыш, отряд выбрался на берег. Решили вернуться назад, к ло́дьям, чтобы привести себя в порядок и отдохнуть. Судьбу испытывать не стали, пошли не по дороге, а вдоль берега. И ничего не случилось. Обычный берег, обычная река. И ни души ни в какой стороне.

Пока высушились, да вычистились, день перешёл в вечер, а там и тёмная ночказвёздный плат накинула на всё вокруг. Отряд хоть и был настороже, однако же, разместившись на ночлег, наслаждался ночью: бархатно-тёмной, душистой. С тем и позасыпа́ли.

А чуть свет их ожидала новость. Поддерживавший огонь дозорный сидел не шевелясь, глядя на воды реки. Кто-то пошутил: “Отомри!” Но тот даже глазом не моргнул. Тогда принесли воды и хлюпнули ему в лицо. Помогло. Воин вздрогнул, вскочил на ноги.

– Нам лучше отправляться обратно!

Воевода ухватил его за грудки, да тряхнул как следует.

– Чего устроил тут? Какое обратно? Бражонки, что ли хлебнул, пока все спали?

– Да ты что, какая бражонка? Сроду её с собой не брали! Тут такое творится!

Оказывается, пока отряд спал, местный мир преподнёс дозорному сюрприз. Было это в самой серёдке ночи. Дозорный задумчиво смотрел на огонь, время от времени вслушиваясь и вглядываясь в окружающее. Потом он вроде как задумался, а когда повёл взглядом окрест, перед ним высились две лохматых чудищи.

– Они были вроде как живые, а вроде и неживые!

Кто-то рассмеялся.

– Ври да не завирайся! Оно или живое, или неживое. Так какое?

– Да не знаю, провалиться мне на этом месте! Сами-то высокие, лохматущие снизу до верху. Наверное, поэтому и без одёж. На кой ляд им одёжи, коли все в шерсти?А глазищи-то большие, круглые, что пятаки. И вроде как спокойные эти чудищи, но, глядя на них, душа в пятки.

– Ну и чего они? – не выдержал воевода, – покусали тебя, что ли?

Дозорный отмахнулся.

– И пальцем не тронули. Молча долго стояли, меня разглядывали. А потом враз вздохнули и говорят: ” Домой вам надобно. Плывите отсель…” Потом ещё взохнули, повернулись спиной и исчезли.

– Всё, что ли? – опять подал голос воевода, – посередь ночи мало ли чего привидится.

– Какое там всё! С этого вот дерева, под которым я сидел, спустились две белки. Ну, это я вначале принял их за белок. Но это были крохотные, тоже не пойми кто. И ещё по-нашенски говорить умеют. Вроде как детки малые, младенчики, но тоже в шерсти, только тёмной. Лапки как ручки с острыми коготками. Спрыгнули на землю, поглядели на меня и в ту же дуду: ” Что ли чужой? Что ли не нашенский?

А чего не дома? А чего тут забыл?” Тут я немного пришёл в себя да эдак “цыц” на них. А они как зачирикают, ну вот ровно птахи, и пригрозили дедушке пожаловаться. А потом раз – и их тоже нет.

– Ну теперь-то всё?

– И теперь не всё. Раздался какой-то топот середь леса, и в небо взлетела стая непонять кого. Здоровенные какие-то зверюги. Пока я ртом мух ловил, они уже пропали в вышине. И сразу что-то зашумело в реке, заплескалось. Глядь – а там русалки. Много русалок. Улыбаются эдак зазывно и руками манят к себе. Я как бычок на верёвочке потянулся к ним, но, откуда ни возьмись, середь них всплыли ихние мужики.

– Какие мужики? – засомневался кто-то, – сроду у русалок не было мужиков.

– Ну вот чем хочешь поклянусь! – стукнул себя в грудь дозорный, – мужики как есть! С усами, бородами. Только редкие какие-то у них волоса́ на морде, вроде как после линьки. Зато на голове грива. Я потому не сразу в них мужиков признал. А потом…

Дозорный передёрнулся.

– Чего потом-то? Не томи душу, выкладывай.

– Ничего хорошего. Я как пригляделся, так обомлел: наши то были.

– Чего несёшь, несура́зень! Какие там тебе наши привиделись с дуру, с пьяну?

– Да говорю: не пил. А так хотелось. А что наши – это точно. Сначала-то я сомневался. Но они как баб-то этих, русалок, урезонили, так подплыли поближе. Я и ахнул.

И давай перечислять, кого вспомнил: и Никодим, и Богучар, и Бориска-выползень, и Чудимир кривоногий, и Славушка, который Могутич.

– Все там, как есть. И давай меня стращать нездешними голосами. Мол, не нужно нам здесь быть, ничего с этого хорошего не выйдет, одна беда бедовая. Я ещё немного посомневался. Но когда они откуда-то из глубины приволокли едва живого Малюту Мелкого, я так и сел. Дружок же он мой был при жизни. И оберег у него мною дареный на шее висел. Не сработал оберег, не защитил. А Малюта говорить не мог, только поглядел на меня с укоризною, тут его назад и утянули.

– Дела…, – воевода достал трубку, с опаской, окинув взглядом окрестности, набил табаком и задумчиво задымил.

Люди его не трогали. Знали, что в такие моменты у него голова работает точно кузница. Какие-то мысли приходят, какие-то уходят, и в конце остаётся готовое решение.

Наконец воевода убрал трубку.

– Ну, была не была! Нас отправили зачем? Вот то-то же! И какие-то там непонятности не должны сбить нас с пути.

– А, может, всё-таки…

– Никаких “может”!

Отряд выступил, когда солнце ещё только-только появилось из-за горизонта.В этот раз путь был свободен. Ни тебе бурелома, ни зарослей, ни тварей летучих. Как будто привиделось всё. Но это совсем не говорило о том, что поход пройдёт тихо-мирно. Поэтому отряд шёл молча, сосредоточенно.

Показавшееся село выглядело безобидно. Только чего-то не хватало. Сразу-то не поняли, немного погодя дошло: тишина. Кроме птичек вольных, да стрёкота всякой насекомой твари ничего и не слыхать. Однако шагу не убавили, больше сосредоточились, сбились поплотнее. После поймали себя на том, что шагали на “ать-два”. Нога в ногу. Ох неспроста!

До первых изб дошли, как долетели. А тут дедок с посохом. Стоит, ладошка ко лбу козырьком и хоть бы шевельнулся. Что тот стату́й у князя. Воевода выступил вперёд, отряд замер, чуть приотстав.

– Здрав будь, добрый человек!

Тотвздрогнул, будто со сна. И то: у стариков своя жизнь, поди пойми, когда они спят, а когда – нет.

– Ась? А-a, и тебе не хворать. За доброго-то благодарствую. Может, за него и сойду.

Последние слова он почти пробормотал. Но воевода расслышал.

– Чего там торочишь?

– А, да это я так, по-стариковски… За какой надобностью припожаловали? – взял старик быка за рога.

Воевода вгляделся в глаза дедка. По сути, дед должен был опустить их, чай не простолюдин перед ним. Но не тут-то было! Дед спокойно ждал ответа, не опуская глаз. И не было в них ни страха, ни наигранности, ни заискивания. А, была – не была!

– Надо бы нам старейшину вашего. Но, сдаётся мне, что ты можешь ответить не хуже старейшины.

– За что я должен ответствовать? Вины за собой не чую.

– Ты, дед, не наводи тень на плетень! Посланы мы сюда князем-правителем нашим за странными четвероногими существами, схожими с людьми.

Дед переступил с ноги на ногу, глянул на небо вприщур. Посередь только что ясного неба объявилось лохматое облако. Лохмы его торчали во все стороны, точно кто раздёргал пушистые бока. Дед переступил с ноги на ногу, не отцепляясь от посоха.

– А кто ж вас надоумил спрашивать в лоб у первого встречного-поперечного о тех, кого, может, и нет? А кабы и были, вряд ли хотели попасть в игрушки к правителю. Вас, что ли, не упреждали, что в этих землях только вольные живут. Оттого и земли зовутся привольные. Не можно отсюда приневоливать куда ни то податься.

Воевода скрежетнул зубами: какой-то задрипанный дедок вправляет ему мозги, словно он, воевода, чадо неразумное!

– Дед, не мути воду! Мы всё одно дознаемся, где скрываются эти, полулюди. А вы горя хлебнёте.

Дед снова бросил взгляд на небо. Облако ещё больше раскосматилось, увеличившись в несколько раз. И из нежно-белого стало в отдельных местах отливать синевой.

– А ты меня не пужай, мил-человек, не из пужливых. Вас же упреждали: вертайтесь обратно. Упреждали? Ага, вижу, упреждали. Топайте туда, откель взялись! Глядишь, и мимо беду пронесёт.

Воевода, не отличавшийся долготерпием, ухватил дедка за рубаху.

– Слышь, ты, старая развалина! Ты мне не указ, что делать, а чего не делать. В которой стороне нелюди? Говори, а то…

– А то что?

Странное дело: казавшийся хрупким дед вдруг выпрямился, став почти на голову выше воеводы. Старческие плечи выпрямились, явив косую сажень. А посох неожиданно обернулся оружием. Такой хват воевода не мог спутать. Да и голос. Куда девалось старческое дребезжание? Басовитый, глубокий, привычный подчинять себе.

Рука сама отцепилась от дедовой одёжи.

– Ладно, отец, с тобой не столковались, найдём, кто будет посговорчивее.

– Скатертью дорога! А я туточки подожду.

И снова скрипучий голос, хрупкое стариковское тело под длинной рубахой… Поблазнилось, что ли? А дед снова что-то высматривал в небе. Поневоле воевода тоже посмотрел вверх. Что за… Ведь только что было ясное утро без намёка на непогоду, а тут огромная туча над головой, перекрывшая солнечный свет. Ладно, надо побыстрее отыскать нелюдей, и обратно. Но всё-таки нужны хоть какие-то намётки, чтоб не блуждать, как в тумане, не терять отпущенное князем время.

Отряд тронулся. Село по-прежнему молчало. Где же найти того, кто подскажет, где прячутся нелюди? С другого конца села они нашли ещё одного старика. На низкой замшелой лавке, наполовину ушедшей под землю. Издалека его приняли за кучу тряпья, вынесенного то ли на просушку, а то ли и вовсе на выкид. Отряд уже почти прошёл мимо, когда из кучи раздался вроде как кашель, а вроде рык глубоким басом. Все заоглядывались, не поняв, откуда шёл такой звук. Долго гадать не пришлось: свалка на лавке пошевелилась, открылись светлые глаза, притенённые густыми седыми бровями.

– Никак опеть по мою душу.

Такого голоса никто из отряда не слышал. Медвежий рык вряд ли мог с ним сравниться. Но вот обличье…

– Здрав будь, старче!

Воевода засомневался, к тому ли обратился. Ну не могла эта куча ветоши обладать таким голосищем. Но стоило куче зашевелиться, да начать выпрямляться, сомнения сами собой отпали. Старик даже сидя был велик, а коли встанет? И, хоть от возраста схуднул, в нём всё ещё чувствовалась былая мощь. Да что ж за люди здесь живут? На каких кормах взращены?

– И вам не хворать. Это не вас давече холера приносила? Вроде как всё вам обсказали, чего ещё запонадобилось? Не люди, одно беспокойство. Али по младости не учили вас крапивной кашей как вести надобно себя?

У отрядных глаза на лоб полезли. Эк, как дед-то их “причесал”! Да таким голосищем! Пока он вещал, по телам аж гул шёл, как вроде кто в тяжёлый колокол бил. А дед не унимался.

– Ну и чего примолкли? Али языки поприкусывали? Коли так и будете молчать, вон ступайте! Неча тут таращиться, точно баран на новые ворота. И то: все дела бросил, развлекаю не понять кого.

И дед начал скукоживаться, поплотнее закутываясь в свои лохмотья. Казалось, ещё чуть-чуть, и он вовсе исчезнет. Воевода спохватился.

– Эй, дед, ты не теряйся! Мы к тебе с вопросом пришли.

– Ну! – потребовал дед.

– Скажи, как найти нам четвероногих нелюдей, кои тут обитают?

Дед чуть повернул голову в сторону двора, да как возопит: – Горыня, растуды твою! Кого в дом впустил, покуда я придремал?

На дедов рёв из дома выворотился мужик, едва протиснувшийся в нешутейный по размерам дверной проём.

– Чего блажишь, батя? Кого я в дом пустил?

Воевода заметно выдохнул: здоров, но хоть голос человеческий. Правда, изрядно напрягало то, что он, обращаясь к деду, поигрывал громадным кузнечным молотом, перекидывая его из руки в руку. Потом бух о землю! От этого “бух” казалось, всё, что было вокруг, подпрыгнуло и опало, включая отряд.

– У энтих вон спроси! Они кого-то тут высмотрели!

Мужик, снова подняв свой устрашающих размеров молот, обратил взгляд на непрошеных “гостей”.

– Чего запонадобилось? Ходят тут всякие… Коли есть что сказать, говорите. У меня железо стынет.

В этот раз воевода решил не гневить богов, свести разговор в мирное русло и потихонечку удалиться. Потом, на стоянке обсудят всё.

– Нашему князю верный человек сказал, что в ваших местах водятся какие-то четвероногие не понять кто.

– У нас много кто водится. Вам-то чего надо?

Вдох, выдох…

– Так князь наш отправил нас раздобыть такую диковинку.

– Ну так ищите, коли надобность приспела. От бати-то чего надобно?

И – бух кувалду на землю. У воеводы зубы клацнули.

– Так узнать бы, в какой стороне искать и кого.

– А-а, поди туда, не знаю – куда, принеси то, не знаю – что? – мужик снова подхватил кувалду,– в наших местах никто вам в этом деле не помощник, потому как приволье. Земли вольные, значится, и кто здесь живёт – вольные, – он повернулся уйти, закинув кувалду на богатырское плечо, но обернулся,– и не ходите, не вынюхивайте. Мы ж народ простой, вдруг по своей простоте чего не так поймём,– и ушёл, не дожидаясь ответа.

Воевода перевёл взгляд на лавку, может, старик чего добавит, но не увидел ни лавки, ни старика.

– Что за места, что за народ?

Решили вернуться на берег. На всём обратном пути по селению отряду не встретилось ни единой живой души. Как не слышно было и работы кузни.

Уже сидя у костра, держа в руках миску с кулешом, воевода глянул на небо, вспомнив про странное облако. Однако того не было и в помине. Ясное небо безо всякого намёка на мало-мальское облако. Задумчиво дожевав кулеш, он тщательно облизал ложку и засунул за голенище сапога. Стало быть, не зря утопленнички дозорного упреждали. Да и прочие тоже. Убираться надобно отсюда, пока целы. Но не с пустыми же руками! Князюшка за это по головке не погладит.

Отряд поднялся рано и, оставив караульных у ло́дей, отправился не в сторону селения, а в обратную, к тёмному лесу. Прикидывая так и эдак, решили: в воде этих четвероногих нет, так бы утопленники не упреждали. В небе их тоже не заметили. В селении даже если и есть, местный люд чужакам ничего не скажет, к бабке не ходи. И силу к ним применить, чтоб язык развязался… Уж больно они велики да уверенны. Будто из сказок про великанов. Да и сколь народу тут живёт – поди, узнай. Это ж надо как попрятались! Точно кто упредил. Но кто? По пути никого не видели. Может, всё те же утопленники? Да не-е-ет, они бы не стали. Хотя теперь уже и неважно. Имеем, что имеем.

ГЛАВА 43

Кар подгонял кентавров, выжидая подходящее время для того, чтоб покинуть этот мир. Конечно, кентаврам не составило бы труда избавиться от чужаков, но дед Митроха объяснил, что надо действовать по-хитрому. Потому как за этими могут объявиться и другие. Тогда всему поселению придётся искать место под солнцем.

– А это ну никак не подходит. Лучше сделать так, чтобы стереть из памяти людской то, о чём они случайно узнали. Пусть думают, что это просто сказка, забыв о том, что сказка – ложь, да с намёком. А вот как это сделать…

Сложилось всё вроде как само собой.

У одного из отряда, тихони Евсени, приключилась медвежья болезнь. Вроде трескал из одного котелка со всеми, а вот поди ж ты. Когда отряд вышел в поход, приспичило ему по большой нужде, ну вот прям невмоготу. Терпел, сколь мог, а потом, толкнув товарища в бок, мол, я отлучусь на малое время, сиганул в кусты. Товарищ чуть придержал шаг, чтоб и отряд не выпустить из вида, и Евсеню подождать. Каково же было его изумление, когда Евсеня чуть ли не сразу как вошёл, стрелой вылетел из зарослей, издавая дикий вопль и тошнотворную вонь. При каждом прыжке ноги чавкали в обутках, точно он бежал по болотине. Глаза Евсени буквально вылезали из орбит, а на лбу, у самых корней волос, красовалось красное пятно странно ровной формы.

– Евсеня, ты ж вроде по нужде отлучился!

– Странная живность тут водится, Худаня! Токмо я, значится…

Худаня зажал нос.

– Да ты сильно-то не приближайся, дышать нечем!

– Это ладно, ты слухай, чего скажу! Только я начал портки-то сдёргивать, как вдруг из кустов выпросталось женское лицо. И смотрит эдак внимательно. А уж и преогромное оно, ну вот точно колесо у телеги. Я, вот ещё дурень-то, не глядя на то, что уже снизу-то подпирает, протянул руку.

– Зачем?

– Ну, чтоб убедиться, что лицо-то настоящее: кусты же, тень, все дела. Вдруг показалось? А оно раз – и исчезло. А потом мне по лбу то ли полено, то ли ещё какая хреновина шарах! Я икнуть не успел: бац на землю и полные штаны!

Худаня, недолго думая, свистнул в два пальца. Его свист слыхать за три версты. Отряд вернулся рысью, ожидая чего-то плохого. Но нет, оба воина живы-здоровы, только вот вонь стояла такая…

– Какого хрена! Посреди дороги сральню устроили! Не продохнуть!

Евсеня отошёл чуть подале, рассказал всё, что перед этим Худане.

– Надо бы проверить, что там за живность. Евсеня, там хоть пройти-то можно, али всю дорогу пометил? – морщась, воевода переместился по ветру, чтобы было легче дышать.

– Да нет, всё при себе осталось: портки-то сдёрнуть не успел!

– Одна радость… Ладно.

Усранца отправили к лодьям в сопровождении крайне недовольного Худани. Мало того что вонь несусветная, так ещё и в стороне от новостей. Потому он всю обратную дорогу костерил страдальца. Остальные пошли проверить, чего там так до усрачки напугало бедолагу Евсеню.

Конечно же, не нашли никаких женских следов. Ну, если не считать несколько здоровых продолговатых ям. Если предположить, что это – след от женской ножки, то Евсене должно было башку с плеч снести, а не просто пятно на лбу оставить. Хоть и внушительное. Видать, споткнулся, да и наложил в штаны, при медвежьей болезни такое бывает. А чтоб не глумились, придумал какую-то бабу.

Выбрались обратно на тропу, а там дождина хлещет! Как так? Только ясный день стоял! Шагнули обратно – сухо! Снова на тропу – там поливает вовсю. Что делать? Не возвращаться же? Потопали по лесу. Эх, хорош лес! Смешанный, душистый. Тут тебе и сосны, и берёзы, и кусты всех мастей. Закуковала кукушка. Кто-то возьми да ляпни:

– Кукушка, кукушка, сколь мне отпущено житья на этом свете?

А та раз – и замолкла. И как-то так неуютно стало в лесу. Как вроде сглазил кто. Пошли буераки, бесконечные завалы из стволов деревьев столетней давности. По-том вдруг оказалось, что отряд ходитпо лесу, всё время возвращаясь на одно и то же место. Как так? Как вроде лесов отродясь не видали.

– Леший кружит,– Кузьма, самый взрослый из всего отряда, начал разуваться.

Воевода толкнул его в бок.

– Ноги, что ли, натёр?

– Да нет, не натёр. От лешего надо отмахаться,– поменяв местами обувку, снял и рубаху, вывернув наизнанку.

Кто-то из молодняка хихикнул. Кузьма глянул на него укоризненно.

– Вот походили бы до ночи по одному и тому же месту, не так бы захихикал. Мало того, что ищем не понять кого, так ещё и по лесу кружим, точно безголовые курицы. Выйти надо на тропу, и хрен с ним, с дождём. Чай, не растаем. Айда за мной, – и, не дожидаясь решения воеводы, зашагал вперёд. Все потянулись за ним.

То ли и правда переодевание-переобувание помогло замазать лешему глаза, то ли ещё что, но Кузьма вывел-таки отряд на тропу. А там сухо, никаких следов дождя. Казалось, его здесь вообще не было с самой весны.

Тропа уверенно повела их в глухомань. Уже полностью закончилось редколесье, так же, как и смешанный лес. Пошли исполины с огромными кронами и спутавшимися где-то в недосягаемой вышине ветвями. И там же в вышине время от времени попискивали какие-то птахи. Самое противное – они попискивали через равные промежутки времени, постоянно оказываясь впереди отряда, словно предупреждая кого об опасности. Наконец, воевода не выдержал.

– Кто тут у нас зоркий глаз? Слабо подбить этих лазутчиков?

Тут же вперёд вышел один из новичков.

– Не надо бы…,– начал Кузьма, но не успел закончить, как несколько стрел одна за другой выметнулись и пропали в вышине.

– Тьфу ты! Куда торопитесь? На тот свет? Не просто же так пичуги чирикали! Явно упреждали кого-то. Может, как раз того, кого мы ищем!

– Ну вот, – прислушался воевода: птички примолкли,– некому будет упреждать.

Но Кузьма вздохнул, покачал головой и, не говоря больше ни слова, пошёл вперёд.

В конце концов тропа упёрлась в непролазный бурелом. Хода не было ни влево, ни вправо, ни вперёд. Попытались всё же обогнуть эту свалку деревьев, но ничего не вышло, она тянулась неизвестно насколько. Пришлось снова вернуться на тропу. Когда пригляделись, увидели, что деревья хоть и были свалены как попало, но меж них всё-таки образовалось некое подобие тоннеля. Причём, вход в него был такой, что во всяком случае в начале не придётся ползти, разве что присогнуться.

“Тоннель” уже поглотил весь отряд, но всё не заканчивался. В каком-то месте он немного расширился, давая всему отряду собраться в кучу. Из хода дальше тянуло сыростью, как в подземелье. Где-то в глубине слышно было редкое шлёпанье капель о землю. А свод лесовала снизился.

Кузьму вновь что-то насторожило. И снова он не успел. Всё тот же шустрый новичок, выхватив из завалов будто кем нарочно подготовленную суковатую палку, решил сунуться вперёд в продолжение тоннеля, перед этим потыкав палкой в землю. Чем уж она ему не глянулась? Потыкав, он с довольной рожей повернулся к отряду.

– Всё хоро…

Но договорить не успел: из тоннеля наполовину вымахнула чёрная кошка ростом с молодого бычка. Одной когтистой лапой она свернула торопыге башку, а другой ухватила его за всё ту же башку и уволокла обратно, в глубины бурелома. Всё это случилось так быстро, что до людей не сразу и дошло. Воевода, навидавшийся за свою жизнь всякого, очухался первым.

– Ножи наизготовку! Идём вперёд, не выпуская из внимания даже малые веточки! Кто знает, что нас там ещё ждёт.

– А как же мало́й? Думаешь, отыщем?– не удержался кто-то.

– Хана малому. Тут и искать нечего. Разве что случайно споткнёмся.

И шагнул вперёд, согнувшись в три погибели.

Новичка нашли на выходе из “тоннеля”. Истерзанного до неузнаваемости. Одна радость, что не мучился. Хоть и надо было поторапливаться, однако не предать земле не могли, прикопали насколько возможно и привалили огромными корягами, чтоб не растаскали звери. От кошки же осталось несколько отпечатков лап и клочки чёрной шерсти.

Пройдя ещё немного вперёд, упёрлись в огромное строение, по внешнему виду напоминающее то ли берлогу, то ли осиное гнездо. Только размерчик его был… ого-го! Словно здесь жили сказочные великаны. Земля перед жильём была утоптана так, что через неё даже трава не могла пробиться. А дальше вокруг жилья она была покрыта большими яминами, словно после какой-то заразной болезни.

Но самое интересное отряд ждало внутри жилья. Правда, чтобы в него попасть, пришлось всем вместе на ”раз, два, взяли!” оттаскивать выворотень, которым была придавлена громадная дверь. Огромный стол, полное отсутствие лавок и в самом центре – печь! Даже не печь, а печища. Всё в ней было, как положено, разве что без лежанки. Кузьма отодвинул заслонку, сунул голову в чрево печи. Но для этого пришлось его самого приподнять.

– Хм… Да туточки и хлеба пекли…

Занятная получалась история. Жившие тут великаны топили печь (а как же без этого, особенно в зимнее время?), пекли хлеба, ели за столом. Но не сидели и не лежали. Как так?

– Ух ты!

Отрядный молодняк опять отличился. Оказывается, с обратной стороны печи лежал внушительный ворох соломы. Туда они и рухнули. Но как ни пышно выглядела солома, однако придавлена она была изрядно. А потому все, кто на неё упал, одновременно застонали.

– Что, мягко стелено, да жёстко спать? От то-то же! Не вами уложено, не вам и пользоваться!

Воевода покосился на Кузьму.

– А чего это ты как-то всё на чужую сторону поглядываешь? Или надумал сменить шило на мыло?

Кузьма нахмурился.

– А ты чего ко мне прискребаешься? Или первый день знакомы? Или припомнить, в скольких передрягах вместе оказывались? Расслабились все, думая, что тут всё просто: пришёл, взял, ушёл. А я так мыслю, что просто так всё не кончится. Раз решили идти вперёд, не слушая советов, значит, надо собраться и быть внимательными. И изба эта… Когда такое было, чтоб в чужой избе хозяйничать, как в своей? Разве что в военных походах. Так это совсем другое. И рот мне не надо затыкать, – а потом молодняку,– лучше слушайте, что старшие говорят! А ну брысь с соломы!

Хоть Кузьма и не воевода, но в отряде был заместо отца родного. Не одну душу спас, вовремя ставя на место и упреждая. Так что все быстро встали, подгребли солому в кучу.

За небольшим оконцем, затянутым бычьим пузырём, что-то шоркнуло. Лишь Кузьма это услышал, да ещё увидел две маленькие тени, исчезнувшие так же быстро, как и появились.

– Идти надобно отсюда.

Видимо, на солнце тучу какую натянуло, потому что в жилье вдруг потемнело. Хотя там и так-то было не особо светло: хоромина большая, а доступа свету нет. Разве что чуть в малое оконце, да когда дверь открыта – в неё. В этот раз никто не стал спорить, как зашли, так и вышли. Думали, снаружи ждёт их кто. Но нет. Обошлось. А вот солнце и вправду спряталось. Небо затянуло наглухо. Того и гляди – дождина хлынет. Однако вглубь леса не получилось войти. Снова бурелом встретил отряд почти сразу за странным жильём. Да такой, что руку не просунуть. Как вроде нарочно кто стволы укладывал. Хотя, нарочно так не утрамбуешь такие громадины.

– Чёртовы лесины!– не выдержал кто-то.

И тут же, словно в ответ, в недоступной отсюда глубине леса раздался жуткий хохот. Эхом прокатился по лесу и затих вдалеке.

Молодёжь дружно уставилась на Кузьму.

– Вроде как филин. Только не время ему. Зря чёрта помянули, в лесу это ни к чему.

Словно в поддержку его слов, хлынул дождь. Он встал стеной, вымочив сразу и отряд, и всё кругом. Хлёсткие струи легко пробирались под одежду и стекали свободно по телу. Не оставалось ничего делать, как вернуться в чужое жилище.

Уже начало темнеть, а дождь всё не прекращался. Скорее даже усилился. Вымокшая одежда неприятно холодила тело. Что делать? Люди зароптали: мол, лучше бы к лодьям вернулись, там хоть обсушились, да на завтра сил набрались.

И всё же решили на свой страх и риск затопить печь. В связи с непонятными событиями кто знает, что или кто ждёт впереди. А так хоть люди высушатся, перекусят, да отдохнут. Так и сделали.

Огонь в печи занялся, стоило упасть первым искрам. Тяга была на редкость хороша. Кузьма это оценил. В эдакой глуши да такой мастер-печник! Его бы с руками и ногами оторвали в тех местах, откуда прибыл отряд. В княжьих покоях и то, бывало, печи поддымливали. Грешили то на топливо, то на глину, а то и на мастера безрукого, которому не печи ложить, а только в носу колупаться. Призывали разных умельцев. Те чуть подправляли недочёты, но полностью сделать, как надо, не могли. А тут вот она, красавица! Хоть разбирай, да тащи с собой. Он на глазок прикинул, как бы так сподобиться, но вывод напрашивался сам: уж больно печка велика. Да и задание у них другого порядка.

Незаметно, как это бывает в дождливую погоду, наступила ночь. Печь протопилась, прогревшись равномерно и также равномерно отдавая тепло. Пари́ла вымокшая одежда, разложенная и развешенная где попало. Необъятную и неподъёмную дверь решили запереть на засов. Засов тоже впечатлял как своими размерами, так и вообще тем, что он есть. Пришлось втроём приналечь.

– Да кто же здесь жил, что всё такое громадное!

– Разберёмся,– отозвался Кузьма, – утро вечера мудренее.

Он выбрал место поближе к двери: мало ли… Под голову прихватил пук соломы, а сам лёг так, прямо на землю. Да ему не привыкать: с юных лет и до сих по походам. За день эдак вот наломаешься, месту рад. С такими мыслями незаметно и уснул.

И приснился ему сон. Цветной, сказочный, тревожный. Что-то то притягивало его, то отталкивало, не давая ни покоя, ни отдыха. Какой-то грохот сотрясал всё тело. А сон всё не кончался и не кончался. Потом – бах! И кончился, глаза открылись. В доме тихо, из-за печи равномерное сопение и на удивление лёгкое похрапывание. Спят вои… Кузьма поднялся и выглянул в прореху в стене, для чего пришлось залазить на стол. Только-только развиднелось. А вдали за стволами деревьев исчезали странные силуэты.

Он спрыгнул со стола и метнулся к двери, надеясь без помощи отодвинуть засов: после отдыха силёнок-то поболе, чем вечером. И о, чудо! Он сдвинулся. Гладенько, без шороха и звука. Толкнув дозорного: ”Я скоро”, прихватил своё барахлишко и бегом за теми, кто ушёл в лесные чащобы.

Часть 28

ГЛАВА 44

Первая часть плана удалась. Мужик бежал следом за кентаврами как бычок на верёвочке. И как он понимал, что идёт в правильном направлении? Ведь кентавры, когда было необходимо, передвигались совершенно бесшумно, несмотря на свои огромные размеры. Конечно, вели они совсем не к своим, а в другую сторону. Приноравливались к ходу отрядника, чтобы тот не отстал, не повернул назад.

А тот, может, и подумывал, но мелькающие время от времени крупы не давали отвлечься, манили за собой. И он то шёл, то бежал, то снова шёл, налаживая сбивавшееся дыхание. Заблудиться не боялся, потому как чувствовал себя в любом лесу как дома. Всё дело только во времени, затраченном на дорогу.

В тот миг, когда он уже было решил повернуть назад, лес кончился. И перед ним раскинулся зелёный травяной ковёр с частыми вкраплениями цветов разной окраски. Впереди же предстало самое настоящее чудо: огромные полулюди-полузвери. Они легко передвигались на четырёх длинных ногах, поигрывая на едва показавшемся утреннем солнце мощными мышцами. Их длинные волосы и хвосты развевались на встречном ветру. Совершенно людские руки жестикулировали в неслышной отсюда беседе.Кузьма, собрав все силы, припустил за ними, желая приблизиться как можно больше, совсем уже не боясь, что его заметят. Это теперь совсем не важно. Даже если странные создания надумают его убить. И у него уже, казалось, начало получаться, когда группа вдруг как дружно бежала, так же дружно оттолкнулась от земли и взмыла в небеса.

От неожиданности он споткнулся, растянулся по земле, проехав всем телом по траве. А когда поднялся, полулюди-полузвери почти исчезли в бездонной выси, превратившись в чёрные точки. Затем и вовсе растворились в небесной синеве.

Кузьма вернулся ближе к вечеру: уставший, хмурый и какой-то загадочный. Опустившись на солому, он сказал лишь одно:

– Эта добыча не про нас.

Кто-то попытался его растормошить в надежде, что Кузьма расскажет всё, что с ним приключилось. Но воевода, видя его состояние, мотнул головой, мол, не троньте его, и сунул Кузьме в руки ломоть хлеба с куском солонины и фляжку с водой. Кузьма смёл всё, не глядя, запил водой и, тут же, откинувшись, уснул.

Проснулся посреди ночи. Громадная дверь была полуоткрыта. В проёме виднелся небольшой костёр. На вертеле над костром жарилась тушка некрупного животного, а отряд сидел вокруг, глядя в огонь и время от времени переговариваясь. Иногда кто-нибудь покручивал тушку, давая равномерно прожариться. Дождя не было. Ясная полная луна заливала окрестности уютным желтоватым светом, создавая видимость того, что они дома, а не где-то за тридевять земель в поисках невесть кого.

А потом раздался дикий хохот, затем визг, и в ночные небеса взвились неведомые твари с хвостами чуть не в два раза длиннее их самих. Это стало вроде как сигналом к ночному безумству.

К костру спланировала огромная бабочка в два обхвата со скалящимся черепом на спине. Пометалась туда-сюда, выплюнула в огонь из хоботка какую-то жидкость. Пролетая мимо, подмигнула одним глазом обалдевшему Кузьме и пропала меж стволов деревьев. Жидкость, попавшая в костёр, задымила, зачадила, потом уплотнилась и, лопнув, начала выдавать странных существ. Кривые, косые, они дрожали, покидая пределы костра, там выравнивались в две шеренги и ровным строем, но с дикими воплями шагали всё туда же, в лес.

Не успели отрядники прийти в себя, как чуть впереди, в стороне реки, послышалось сопение, потом топот, женский смех, и на поляну на задних лапах вывернулся громадный медведь. Люди похватали оружие, ожидая нападения. Но медведь, не обращая на них внимания, с недовольной мордой шагал мимо, перевалив через плечо, удерживая одной лапой, не кого-нибудь, а самую настоящую русалку. Та расположилась на нём, как на перине: хвост спереди, всё остальное сзади. Русалка размахивала руками, будто танец исполняла, и хохотала до визга, дрыгая хвостом. Медведь второй, свободной лапой слегка хлопнул её по тому месту, откуда у людей ноги растут, а у неё – хвост. Русалка немного угомонилась, но, проплывая мимо отрядников, поправила длинные волосы, послала всем чарующий взгляд и воздушный поцелуй. Миг – и они тоже исчезли в лесу. Остался только запах зверя и тины.

С неба на землю рухнула ворона. Чёрная, как смоль. Снесла такое же чёрное яйцо и, каркнув, улетела. В костре что-то щёлкнуло, выстрелив красным угольком прямо в бок яйца. Оно тут же пошло трещинами. Крак! И на белый свет, точнее, на чёрную ночь, вылез щенок. Но и он был не таким, как все щенки. Горящие странным огнём глаза, слюна, стекающая прямо-таки потоком. Беззубый, как и всякий новорожденный, но от этого не менее жуткий, он, едва держась на лапках, поджав хвостишко, потопал в лес…

Всё это продолжалось до самой утренней зари. Лишь только чуть развиднелось, невероятное шествие закончилось. Отряд выдохнул с облегчением, с усилием разжимая кисти рук, освобождая их от оружия. Почти у всех в волосах появились седые пряди.

От костра остались одни угли, тушка неизвестного животного без должного пригляда с одной стороны совсем обуглилась. Зато с другой стороны запеклась просто замечательно. Воевода скомандовал всем поесть и до обеда спать. Так и сделали. И теперь уже Кузьма охранял сон соратников.

Зашевелились раньше обеда. Смутная тревога не давала спать. Оттого и сон не был крепким.

Кузьма сидел у раскочегаренного костра, помешивал варево: скоро народ поднимется, надо будет хорошо поесть и шагать дальше.Вдруг послышалось какое-то потрескивание. Он решил, что это в костре что-то. Но нет, потрескивание усилилось и стало понятно, что звук идёт от жилища. Кузьма резко повернулся на звук, ожидая нападения, и замер: жилище шевелилось, как живое. Сначала едва заметно, а потом всё сильнее.

– Подъём!!! Бегом сюда с вещами!

Уже проснувшиеся, но ещё с остатками дрёмы люди похватали свои вещи, не забыли и про его, Кузьмы, и вылетели наружу. Как раз вовремя: жилище начало распадаться на отдельные ветки, стволы, корни. Какие-то стволы-коряги тут же вошли в землю, выбросив почки, на глазах выраставшие в ветки и листья. А какие-то, отделившись от общей массы, метнулись в лес и уже там повтыкались в выбранные места. И тоже проросли.

Со стороны смотреть на это было удивительно и в то же время страшно. Как такое может быть?

Всё успокоилось тогда, когда последняя ветка зазеленела. На месте только что стоявшего жилища остался огромный стол и невероятная печь, сиротливо возвышающаяся среди леса. Хотя назвать такую громадину сиротой врял ли бы у кого повернулся язык.

Аппетита не было, но в дорогу голодом идти не след, потому дружно налегли на сваренную похлёбку. Потом затушили огонь, закинули на спины заплечные мешки, определились с направлением и пошагали прочь.

Из-под густых кустов шиповника их проводил горящим взглядом изрядно подросший давешний щенок.

ГЛАВА 45

Кентавры топтались у подножия холма, ожидая неизвестно чего. Поодаль собрались почти все жители села. Всё было многажды обсуждено. Все, кто хотели, попрощались с кентаврами, понимая, что вряд ли когда ещё встретятся. И теперь, несмотря на такое большое скопление людей и кентавров, у холма была гробовая тишина. А на его вершине стояли бок о бок Егорка и Васятка, вглядываясь в глубину окружающего холм леса. За это лето они заметно подросли и окрепли. Чуть ниже переминались с ноги на ногу отпрыски кентавров. Те, что должны были остаться, замерли в ожидании своей участи в окружении братьев-сестёр. На всякий случай они уже попрощались с Егоркой и Васяткой, и теперь, не отвлекаясь, полностью сосредоточились на том, что скомандует Кар.

Совсем в стороне, ближе к плотной стене леса, потихоньку всхлипывала Захарья. Кто бы думал, что некогда злобная старушка так изменится в лучшую сторону. Для неё не было удивительным то, что она так прикипела душой к кентаврам. Эти огромные невиданные создания стали для неё навроде тех детей, которых у неё самой никогда не было и уже не будет. Сильные, смелые, упорные и, к тому же, отзывчивые и добрые, они смогли стать для сельчан отдушиной и подмогой в за всё время пребывания здесь. Теперь же видно было, как трудно им оставить своих детей здесь, а самим улететь в неведомые дали.

Оттого и текли сами собой слёзы знахарки одна за другой. У ног её, сочувственно сопя, примостились Тишка с Лаской. На плечах с обеих сторон притулились опечаленные лесовики. Даже они в этот день молчали, только тихонько поскуливали. А за спиной едва приметными облачками возвышалось семейство банников. Банница держала на руках спящего дитёнка, а сам банник– Агапита. Домового уговаривали остаться в доме и Тишка, и банники. Потом подключились дед Митроха со знахаркой. Но Агапит был кремнем: где все, там и я. Пришлось баннику им заняться: и дотащил, и удобно усадил на плечах. Уж больно мал домовой, боялся, что проглядит всё. Ну, а с высоты банникова роста всё как на ладони.

– Идут!

И не сильно громкие голоса у Егорки с Васяткой, да ещё и с высоты. Но словно ветер прошёлся по округе. Зашелестели листвой деревья, беспокойно зачирикали примолкшие было птахи. Люди нахмурили брови, крепко сжав в руках оружие. Кентавры окружили потомство, нахмурив брови и приготовившись к нападению.

Вышедший из леса отряд даже замер от неожиданности. А под конец и вовсе остановился. Вперёд выступил воевода.

– Зря вы это затеяли. Мы просто так не уйдём. А если с нами что случится, правитель отправит сюда не просто отряд, а целое войско. И чего вы вцепились в этих нелюдей? Нам и надобно-то немного, парочку всего. Этих вон, здоровых не увезём, а из молодняка очень даже…

Среди сельчан прошёл гул, как с небес перед грозой. Навстречу отряду вышел дед Митроха.

– Вы что, ничего не поняли? Вы не получите никого. Это наше последнее слово.

Воевода окинул взглядом предполагаемого противника. При всём раскладе не устоят они против хорошо вооружённого и также хорошо обученного отряда. Да, они все большие, а четвероногие так вообще как горы. Но против лома нет приёма. Вздохнув, шагнул к своим.

– Готовьсь, – бросил вполголоса.

Отряд рассыпался по свободному пространству. Дальние достали луки-стрелы, ближние приготовили мечи и копья. Момент, и по знаку воеводы отряд двинул вперёд.

И тут же пошло движение на холме. Егорка с Васяткой сбежали с холма к Захарье. А кентавры, отгороженные стеной сельчан, двинули к вершине. Увлечённые отрядники не сразу поняли, что произошло. Они ускорили шаг, ожидая нападения с холма и стараясь упредить действия предполагаемого противника. А потому не сразу увидели, как в небо один за другим, оттолкнувшись мощными ногами от земли, поднимались кентавры. Неожиданно из-за завесы туч выглянуло вечернее солнце. Лишь тогда стали видны поднимавшиеся вверх те, за кем был отправлен отряд.

Отряд и сельчане сшиблись грудью в грудь. Это была самая странная битва на памяти воеводы. Местные, вооружённые кто чем, уверенно противостояли отряду. Даже самые мелкие из них были на голову выше отрядников, что уж говорить про остальных. Живущие на отшибе, они были приучены давать отпор как зверью, так и непрошеным гостям. А потому их топоры, копья, ножи и вообще непонятно какое оружие с визгом рассекали воздух, дотягиваясь до выступившего против них воинства.

Но это было противостояние всё-таки не обученных воинов, а обычных людей: пахарей, охотников, рыбаков. А потому отрядники начали понемногу теснить сельчан, стараясь добраться до кентавров. Те же, на удивление, даже не делали попытки напасть. И уже полилась кровь не малыми струйками, а уверенным ручьями, но тут произошло неожиданное. Среди местных замелькали странные рожи: лохматые, рогатые. До них невозможно было дотянуться, потому что двигались они, будто шаровые молнии. Рогатые лохмачи были безоружны, но пакостили от души. Толкались, ставили подножки, выдавали затрещины, пинки. Это вызывало злость и досаду у нападавших. А стоило им рогачам коснуться лохматыми лапами кого-либо из отрядников, как тот получал сильный ожог, крича от боли и, конечно же, выбывая из битвы.

Деда Митроху ранили. Даже не ранили, а едва не убили, рассадив плечо так, что плоть распалась надвое, оголив оставшуюся целой кость. Митроха смог ещё отшатнуться от очередного, летящего в его сторону меча, и, рухнув под ноги битве, не сдался, а пополз, оставляя за собой кровавый след. Казалось, он полз долго. Но когда оглянулся, битва всё так же продолжалась, сопровождаемая воплями, стонами, звоном оружия.

На какой-то миг дед потерял сознание. Придя в себя, увидел рядом сосредоточенную Захарью, обрабатывающую его рану. Заметив, что Митроха пришёл в себя, она что-то забубнила про руду и Бел горюч камень. Потом неожиданно тряхнула его.

– Пора, Митроша!

Точно! Он вспомнил! Здоровой рукой достал из-за пазухи чудом уцелевшее яблоко, катанул, как велела чудо-птица и, ослабев от усилий, откинулся на спину. Потому и увидел. С вечерних небес, как разноцветные осенние листья, посыпались дивные птицы. Первой объявилась птица-жар. Полыхнув, словно сотня солнц, она вмиг ослепила битву, тем самым почти сразу остановив её. Остальные взмахами крыл выбивали из рук нападавших оружие, даже не касаясь его.

А потом птицы вдруг запели. Каким же странным и волшебным было их пение! Все чувства, мысли и действия, свойственные людям, слились в этом пении. Сюда же добавилисьи звуки окружающего мира: свист ветра в непогоду, волчий вой, карканье воронья, грохот обвалов и тысяч громов. От этого пения замерли и люди, и деревья, полегли травы, черти присели на земле, прикрыв лохматые головы руками. Одни кентавры продолжали свой взлёт. Наконец, на холме остался только Кар и молодняк, не умевший летать.

Птицы неожиданно и сразу все замолчали. Затем сбились в стаю и полетели к лесу. Но на этом дело не кончилось. Достигая какого-то расстояния, они разворачивались, разгонялись и очень быстро летели к холму. Над холмом, над головами кентавров, начинали быстро-быстро махать крыльями, роняя пух и перья. Вот только тогда, когда поток перьев прекращался, они одна за другой взмётывались вверх и сразу, вдруг исчезали. Пух и перья же не падали на землю, а порхали вокруг кентаврят, образуя сияющие облака. Наконец, исчезли все птицы, кроме двух: чёрной, как ночь и яркой, как радуга.

К этому времени напавшее воинство начало приходить в себя, потихоньку вновь поднимать оружие. Но запела чёрная птица – и оружие опустилось, а на лица людей легла печаль и ожидание беды. Закончила петь чёрная, волшебную песню подхватила радужная. Отряд побросал оружие и закачался в такт дивной песне. Лица людей расцвели улыбками. Взлохмаченные, забрызганные кровью, они словно находились в других мирах, где нет места оружию, где царят вечное счастье и любовь.

А потом, когда прозвучали последние слова прекрасной песни, произошло ещё одно диво. Перья, сброшенные волшебными птицами над кентаврятами, покружив, обернулись крыльями, растущими из спин детей кентавров. Даже Кар ахнул. А кентаврята, словно так и должно быть, взмахнули крыльями и взлетели вслед за своими сородичами. Последним холм покинул Кар, махнув всем на прощание рукой. Так они и растаяли в уже надвигавшихся сумерках. Две дивные птицы, утомлённо вздохнув, тоже исчезли.

На землю пала ночь.

ГЛАВА 45

Егорка, как всегда, проснулся с первыми петухами. Дед мирно посапывал с краю лежанки. Это ж надо, какой сон привиделся! Надо Васятке рассказать. Скрипнула дверь. Кто-то кашлянул. Егорка поднял голову. Тётка Захарья. Скинула плат с головы, а голова-то седая. Совсем. Хотя ещё вчера лишь отдельные пряди были белыми. Егорка тихонько перелез через деда, чтоб не разбудить.

– Знаешь, тётушка Захарья, мне такой сон приснился!

– А ну-тка, расскажи!– Захарья начала выкладывать из корзинки свежую выпечку.

Егорка взял один пирожок и, жадно откусив, начал рассказывать. Но по мере рассказа, он вдруг стал притормаживать и, наконец, замолчал. Захарья тоже молчала.

– Так это что, по-настоящему, что ли, было?

Задав вопрос, он уже знал ответ. Потому отложил в сторону пирожок и пошёл к деду. Да, рука замотана. Сквозь плотный слой тряпицы проступили пятна крови. На лбу выступили бисеринки пота. Егорка поправил одеяло на деде и снова сел за стол.

Поднял печальные глаза на Захарью.

– Кто убит?

– Да вот же удивительное дело – никто не убит! Ранены только. Кто больше, кто меньше. Митроше вон хорошо досталось. Но я уже всё зашила. Ничего, заживёт.

– А батяня?

– Ну, батяне твоему и вовсе повело. Так, кровью чуток забрызгало.

Егорка облегчённо вздохнул. Теперь не страшно вспоминать, что вчера случилось.

У реки, в тихой заводи, там, где дед Митроха обустроил место для рыбалки, удобно расположился Водяной. Распластавшись на отмели, он внимательно, боясь пропустить хоть слово, слушал рассказ лесовиков. Неподалёку от него, только на сухом взгорке, скрестив сучковатые ноги, сидел Леший.

– Так и куды ж подевались энти, пришлецы? Да и детвора кентавровская тоже?

– Как куда? У детворы же крылья выросли, прямо как у птиц! И они смогли летать. Правда-правда! Только вот совсем улететь у них не вышло. Они же не такие, как отцы-матери. Проводили своих – и то хорошо. Диво-птицы зато наделили их волшебными уменьями.

– Это какими же такими уменьями? – не удержался Водяной.

– Кто-то может очень быстро летать, вот прям быстрее мысли. Кто-то – нести груз ужасной тяжести. Ещё – плавать и нырять на такую глыбь, что даже страшно становится,– лесовики даже зажмурились от страха,– а один, который чёрный, как смоль, обладает волшебной гривой. Только пока он этого не знает. Ну да ничего, узнает.

– Чего это за волшебная сила в обычной гриве?– засомневался Леший.

– И чего всё перебиваете?– зевнул один из лесовиков, другой тут же подхватил зевоту, – сейчас вот как уснём, и не узнаете остатки!

– Всё, молчу,– прикрыл рот Леший.

Лесовики ещё раз дружно зевнули, но собрались с силами.

– Если волосинками из его гривы связать перо грифона с крапивным листом, то получится чудная вещица. Притронься ею к чему-нибудь, и это что-то сможет висеть в воздухе и даже летать.

– Где того грифона сыскать,– буркнул Леший.

Лесовики помолчали немного. Потом захихикали.

– А те, которые приплывали за кентаврами, больше не приплывут. Девы-птицы им напрочь отбили память. А сельчане из жалости подарили им белого телёнка от того громадного быка. Он же чуть помене кентаров-то! Сойдёт за диковинку…,– сказали и тут же уснули.

– Эх-хе-хе,– тяжело поднялся Леший, поддел тихонько малышей-лесовиков, уложил к себе на плечи и потопал.

Потом вдруг, словно что-то вспомнив, обернулся к Водяному.

– Бывай! – и исчез.

Водяной ещё немного полежал, затем оттолкнулся от берега и ушёл в глубину.

* * *

– Эй, ты чего замер?

Тринадцатого толкнули в плечо. Тот заморгал глазами, как будто только проснулся. Покачал головой: привидится же такое! Летящий по небу табун крылатых коней. Покосился на спутников. Не поверят. А и поверят, толку то.

Он потопал следом за ребятами, задумчиво скользя по лыжне. Кони-то были как из сказки, все разных цветов. И среди них один чёрный, как уголь. И такие же чёрные крылья. Конь точно знал, что тринадцатый смотрит на них. Наверное, потому немного отстал от табуна, изогнул шею, выщипнул из крыла перо и сбросил вниз. Напоследок тряхнул гривой, мол, пока, и пропал в небе вместе с остальными. Перо покружилось, опускаясь, и мягко легло точнёхонько на руку тринадцатого. Парень улыбнулся и спрятал его за пазуху.

В лагере его ждали срочные сборы. Кто-то бурчал:”Хорошая рыбалка, хорошая рыбалка…Хоть бы крошечного карасика поймали”.

– Ребята, а вы чего засобирались?

Те глянули на него удивлённо.

– Так не задалась рыбалка, чего тут засиживаться? Пойдём в другое место. В другой раз своим умом жить будем, а то поверили невесть кому, только время потеряли.

Тринадцатый отошёл в сторонку, сунул руку за пазуху. Перо было там: тёплое, приятное на ощупь. Рука сама полезла за найденной фигуркой. Это точно был кентавр. Тут никак не возможно было ошибиться. Парень поставил фигурку на ладонь и слегка подул на неё. А та возьми, да исчезни.

В вечернем небе разливалось, набирая силу, северное сияние.