Сказ о том, как гондурасцы Акакия Некофиевича призвали

1

Жил-был в городе Мухосранске Зажопинского уезда Суходрищевой губернии Акакий Некофиевич Говняка, и было ему сорок лет. Двадцать из них Акакий Некофиевич исправно нес службу городовым говночерпием и черпал черпаком говно в мухосранском приборе. Был в том зело искусен, в службе своей нареканий не имел, а начальник его, Исаак Моисеевич, ставил Акакия Некофиевича другим в пример.

Вот только повышения не давал. И рад бы Исаак Моисеевич, да не мог: кидать говно лопатой — то наука тонкая, образование нужно, а Акакий Некофиевич с трудом закончил церковно-приходскую. Пустить за руль говнососа самоходного — тут, знамо дело, право надо иметь, а у Акакия Некофиевича одни лишь святые обязанности. А уж вести учет отчерпанным говнам — тут и вовсе в Питер-Бурх ехать надобно, институт кончить на счетовода. Да и должность сия давно сыну Раисы Израилевны обещана. А Раиса Израилевна вам не абы кто, женщина видная, на фотокарточке стоит в третьем ряду крайней справа от жены Исаак Моисеевича. И сын ея отрок пригожий, антелигент в четвертом колене, ну как такому черпак в белы рученьки да говны разгребать? А ты, говорит, Акакий Некофиевич, мастер добрый, двадцать лет без нареканий. Ежели не ты, то кто? Кто Отчизне послужит? От говн народ великий отчистит?

Все понимал Акакий Некофиевич и черпал исправно. Ибо, впрямь, ежели не он, то кто? Дед его говночерпием был. Отец-говночерпий на службе сгинул, в говнах утопнув. Не можно честь родовую да в говны и службу такую благородную бросить!

2

Но как ни утешал себя, а кручина брала Акакия Некофиевича. И вот сидел он однажды, думал думы тяжкие о судьбах Отчизны и замыслах злых супостатов басурманских, и надумал не раз и не два приколоть к столбу-хахаряшке грамоту берестяную. Мол, так он и так, говночерпий исправный, двадцать лет без нареканий, мож, нать кому такой работник добрый?

День прошел. За ним другой в усердном черпании. Там уж месяц минул, за ним второй. Акакий Некофиевич и запамятовал о грамотке своей, а тут пришел домой, глядь — письмецо подметное на мыле лежит. Открыл письмецо, а там буквы басурманские. Подивился Акакий Некофиевич, толмача растолкал. Толмач взял три целковых, похмелился, погуглился, глянул в письмецо так и этак, и растолковал:

«Здравым будь, мастер добрый Говняка! Пишет тебе думный дьяк посольского приказу избы гоновчистной с земли заморской, Гондурасом названной. Давеча отдал Богу душу барин наш, оставил нас, сироток. А изба наша богата, наряду только нет. А ты — мастер исправный, говночерпиев сын и говночерпия внук, двадцать лет без нареканий. В ноги те кланяемся, падаем — приедь и нами владей!»

Подивился Акакий Некофиевич сызнову. Сходил в церкву у батюшки совета испросить, так, мол, и так, двадцать лет говночерпий, а тут вона как. Батюшка перекрестил Акакия Некофиевича и сказал: «Не верь басурманам велеречивым. То скам безбожный и развод лоховской, вот те крест! А на начальство не ропщи, ибо от Бога оно. Терпи и черпай, ибо на роду написано».

Перекрестился Акакий Некофиевич, дал три целковых и домой пошел. Навострил черпак свой, на службу изготовился. А с утра дверю открыл, а дверя ему на басурманском и молвит: «¡Buenos días, señor Govnyaka!»

3

Удиебнулся Акакий Некофиевич, иконкой басурман гондурасских стращает, водой (водочкой) святой плещет, а басурмане злобесовы стоят и не думают, окаянные, сгинуть. Один билет на самолетку до земли заморской, Гондурасом названной, протягивает. Другой в шубу плечи заворачивает, ножки в сапожки сафьяновые от Арманяна облачает. Третий на коленях ползает, плачет, на царство требует. Четвертый (четвертая, ибо ведьма распутная то была, Акакий Некофиевич в черно-желтой слободе для одиноких надысь видал ея) нашатырем, по-басурманскому, текилой прельщает, солей нюхательных, иначе коксу, в срам себе трет да персями бесстыжими заманивает. Пятый указом трясет. А в указе том и на басурманском, и на русском сказано по-белому, что мастер-говночерпий Говняка Акакий с этого дня, присно и вовеки веков поставлен государем над избой говночистной, что в земле заморской, Гондурасом названной. И дети его, и внуки государями будут, покуда гадит род людской.

Подумал Акакий Некофиевич, подумал да крестик в указе поставил. Обрадовались басурмане, ведьма распутная к персям прижала и вся его расцеловала. Взяли царя-говночерпия под белы рученьки и на самолетку увели царствовать да всем владеть.

4

Встретили такого знатного говночерпия всем миром гондурасским. Ввели в палаты и усадили на троне, а бояре заморские с дворянами столбовыми, по-басурманскому, дирехтуры, пред ним кланяются, шапками-сомбреро говны метут, холопами царевыми себя кличут и во всем слушать божатся.

Дали ему черпак и тазик. Взялся Акакий Некофиевич за черпак по обыкновению своему, а дирехтуры тут и брыкнусь до беспамятства. «Как можно, царь-батюшка, — кричат, — самому да говны черпать? Не царское это дело! Ты над нами, неразумными, поставлен втолковывать, что да как, черпаком своим по тазику бить, а когда и по темечку, чтоб мы быстрей внимали. Вот те нашатыря текильного, вот коксу нюхательного, вот те ведьм распутных со срамом да персями на подбор, вот доходу целковых триста тышш. Втолковывай, а сам — сметь не смей!»

Втолковал Акакий Некофиевич неразумным, и заработала изба говночистная. Ох и заработала! Весь Гондурас от говн вычистила, лютеране мириканьские всерьез забеспокоились, ну как царь-говночерпий и их начистит, вся ека-гномика упадет, и отгородили Америку свою стеной до небес, чтоб своих говн никому чистить не давать.

Зажил Акакий Некофиевич, горя не знает. Женился на девице знатной, губами червленой, красотою лепой, дочке-наследнице навозного поля от океяна-моря до моря-океяна. Детей нарожал. И стали дети его наследниками говночистной избы и навозного поля, по-басурманскому, картеля «Говняка», а весь мир, кажный крепостной да хуторянин работящий, навозом Говняки за три целковых огород себе удобрял.

5

Шли годы. Все было ладно и споро в избе царя-говночерпия. Но сызнову взяла Акакия Некофиевича кручина. Дня ни проходило, как не думал он о родном Мухосранске. Ни молитвы, чтоб не помянул начальника своего, Исаак Моисеевича, и прибор свой мухосранский, коему отдал двадцать лет. Письма слал, справлялся, что да как. И получал ответ: ты, мол, Акакий Некофиевич, теперича человек большой, царь-говночерпий, а мы — народец малый, неча головушку, венцом отягощенную, бедами нашими занимать, но за доброе слово поклон тебе.

Уронил слезу Акакий Некофиевич по судьбам родного прибора. Как же, думает, я тут, на чужбине басурманской, а они Отчизну от говн отчищают! Сжалилось сердце царя-говночиста, стукнул черпаком своим по тазику — дирехтуры пред ним в ноги и повалились. «Слушать мой приказ! — повелевает. — Родному моему прибору мухосранску положить пенчии сто тышш целковых, а Исаак Моисеевичу шапку-сомбреру справить!»

Подивились дирехтуры, но делать нечего: царев приказ. Положили пенчии в сто тышш, и сомбреру Исаак Моисеевичу за двести справили. Казначей как глянул, так и хлопнулся. Откачали его коксом нюхательным, пальцем пожурили, мол, не позорь нас пред царем-батюшкой.

Отправил Акакий Некофиевич письмо Исаак Моисеевичу, спрашивает, как, мол, и как? Отвечает Исаак Моисеевич: «Благо тебе дарю, царь-говночерпий и говночистов государь. Все у нас добро и ладно, а шапка заморская диво как хороша. Да вот говносос самоходный совсем не сосет». Снова стучит черпаком Акакий Некофиевич: «Эй, басурмане, взять сто говнососов самоходных и отрядить сто говночистов оловянных самовзводных, у самого анператора китайского по нанотехнологии справленных!»

Делать нечего, взяли да отрядили. А казначей считает убытки, плачет.

И опять пишет Акакий Некофиевич. И опять отвечает Исаак Моисеевич: «Ох, и дивны говночисты самовзводные, а как говнососы сосут — душа не нарадуется! Да вот только совсем работников добрых не осталось».

«Отрядить сто работников, — командует Акакий Некофиевич, — самых толковых, чтоб ремеслу говночиста мой прибор мухосранский учили!»

Отъехали сто работников гондурасских в Мухосранск и учили, не зная роздыху. А казначей уж и не плачет, тихонько нашатырь свой басурманский пьет.

«Ох, и добрые учители! — пишет Исаак Моисеевич. — Справней говночистов наших, мухосранских, теперича и не сыскать. Кабы изба наша не покосилась…»

«Холопы мои! — стучит черпаком Акакий Некофиевич. — Собрать пятьсот тышш целковых, перестроить избу мухосранскую да трон в ей золоченый возвести! Дабы лепа была, аки „Автово“, и дабы сам владыка Отчизны моей не счел зазорным на троне том слабиться! А казначея на галеры сослать, к ведьмам распутным!»

Сослали казначея. Молвят, персями ведьмы распутные его и удавили, чтоб другим урок. А избу мухосранскую перестроили. И стоит изба лепая, как «Автово», и «Спортивная», и «Адмиралтейская», и «Проспект Большевиков», а сам владыка с той поры лишь там и слабится.

Радуется царь-говночерпий Акакий Некофиевич за Отчизну свою и родной прибор!

6

Да только захирела совсем изба гондурасская. Поле навозное ничего не родит, а крепостные с хуторянами работящими навоз в Мухосранске берут по шесть, а когда и семь целковых.

Совсем плохи дела стали у Акакия Некофиевича. Дирехтуры кто куда разбежалися, лютеране мириканьские стену свою снесли, к царю пожаловали, так, мол, и так, демократию на поле твоем навозном сеять изволим. Ничего не сказал им Акакий Некофиевич, ибо к тому времени совсем старым стал, занемог и слег с хворью тяжелой.

Собрались у смертного одра царя-говночерпия жена его, и дети-наследники без наследства. Всего имущества — черпак да тазик. Акакий Некофиевич лежит и видит уж ангела, руки к нему тянущего. Улыбается царь без царства и думает: «Эх, вы, басурмане гондурасские! Глупые да неразумные! Думали себе, купили говночерпиева сына и говночерпия внука с потрохами за нашатырь, да кокс, да ведьм распутных! Не было такого на Отчизне, чтоб мастер Говняка родные говны за триста тышш целковых продал!»

Вздохнул говночерпиев сын и говночерпия внук с достоинством в последний раз. И умер.