Сказ о Белом Волке

ПРОЛОГ

— Ты останешься? — спросила она. — Со мной?

Девочка стояла на краю утёса и смотрела на Волка. Огромного. Лохматого. Белого.

Ветер коршуном вился над каменной грядой — цеплял когтями волосы, норовил выклевать глаза. Степь внизу катилась бушующим морем: от края до края — седые волны ковыля.

Волк оскалился. Жёлтые глаза глядели в самую суть — сквозь кожу и кости.

— Я останусь здесь. Не с тобой. — Он подобрался, готовый к прыжку. — Тебе пора идти.

Девочка зажмурилась. Ей было страшно. Там, внизу, за обрывом, лежала неизвестность. Как та, через которую она уже прошла, только хуже. В ней не было Волка.

Больше всего на свете она боялась его отпустить.

— Мы ещё увидимся?

— Зависит от тебя. — В зверином оскале почудилась знакомая улыбка. — Готова?

— Нет! — она отчаянно затрясла головой.

Девочка хотела сказать ещё многое. Задать сотни вопросов. Пройти с ним по тысяче дорог...

— Хорошо.

Волк прыгнул, отняв последние слова. Не дав ей шанса закричать. Сильные лапы ударили в грудь, и девочка полетела вниз.

В неизвездну.

***

Отложив тетрадь, я прикрыла глаза. Пальцы бездумно перебирали кольца жестяной пружины, гладили края листов. Во лбу пульсировала боль.

Читать я училась заново. Писать и вовсе не могла дольше пяти минут. Затем приходила резь в глазах. Вязкий туман растекался внутри черепной коробки, вдоль которой тянулась трещина. Ровная — на счастье.

Само срастётся, сказали врачи, трепанация ни к чему. Только нескончаемая вереница уколов и капельниц, выбритый затылок с наложенными швами и белая диадема из бинтов. В ней я чувствовала себя королевой. До тех пор пока в общей палате на семь мест не появилась ещё одна претендентка на трон: железная пластина заменяла венец. Пришлось делить власть поровну.

— Девочки, готовим ручки!

Медсестра Оксана вошла с системами. Всегда улыбчивая, круглолицая, с толстой рыжей косой через плечо, она заменяла собой солнце, обходившее отделение нейрохирургии стороной.

С моей кровати, крайней у двери, был виден кусок серого неба. Ровный, без малейших скроев и швов. Как акварель, размытая широкой кистью.

Ноябрь дышал стылой хмарью. Хороводил галками и стряхивал последние листья с берёз. Готовился к зиме.

Радовало одно — к Новому году обещали выписать. Правда, лестница пугала по-прежнему. В нынешнем состоянии — всё равно что лезть на Эверест. Восемьдесят восемь ступеней, отделяющих от дома.

Восемьдесят восемь — перевёрнутая лемниската, помноженная на саму себя. Две юркие змейки, ждущие момента, чтобы ужалить. Гораздо больнее, чем иглы Оксаны вместе взятые: она не виновата, что на сгибе локтя прорастает синяк. Виноваты дни, проведённые в семиэтажном доме из красного кирпича. Минуты, отмеряемые «капами» системы.

Раз кап. Я опустила веки. У окна томилась Ольга: ждала, пока выйдут «лишние». Пачка «Парламента» лежала под матрасом, но не у неё, а у Любови Петровны — «тёти Любы» — для сохранности. Чтобы не нашли и не изъяли, как в прошлый раз. Ни швы на пояснице, ни уличный холод не мешали ей спускаться по лестнице десять раз на дню. Это же сколько ступеней?.. Правду говорят: молодость не знает покоя.

Два кап. За дверью раздался скрип коляски. Всего на этаже было два кресла: чёрное катилось мягко, и сидеть в нём было удобно, но мне обычно доставалось коричневое. Жёсткое, покрытое вытертой от времени кожей, с несуразно большими колёсами, оно, казалось, обитало в этих коридорах целую вечность. Стояло в углу и чего-то ждало.

Три кап. Я часто дремала, пока падали капли. Спала, как младенец — по пятнадцать часов в сутки. А когда не спала — разглядывала трещины на белёном потолке. Но внутри, разумеется, было интереснее, чем снаружи. Поэтому я снова провалилась сквозь больничную койку — в объятия майского утра.

ЧАСТЬ 1. Весна

I

В окно автобуса бился шершень. Страшный, полосатый, размером с мизинец, он настойчиво звенел, штурмуя стекло. Все прочие звуки вымерли: что нам гул мимоедущих машин, когда тут такое!..

Леся забыла дышать. Прижалась ко мне так крепко, что и я перестала: острый локоть упирался в рёбра. О том, чтобы выйти наружу, пока монстр поблизости, речи не шло.

— Эй, красавицы с галёрки! Чего сидим, кого ждём? — Лана Димовна заглянула в салон.

Стройная, с короткой стрижкой и в парусиновых шортах, она была похожа на женщин-археологов из приключенческих фильмов. И совсем немного — на поющую о медведях Ниночку. Спортсменка, красавица, насекомых не боится...

Мы с Лесей переглянулись, тяжело вздохнули и взялись за руки. Это наша традиция — садиться на последние места, чтобы весело подпрыгивать на кочках. Экскурсионные автобусы были старенькие, душные, с потёртыми сидениями: на расковырянных углах топорщилась обивка. Пылинки резвились вокруг, садясь на немытые окна.

Снаружи колыхалось пекло. Майское солнце стояло высоко, а небо слепило синевой. Воздух тёк над землёй, лениво подрагивая. За жёлтым боком автобуса уползала к горизонту змея-дорога, покрытая чешуйками асфальта.

Три ступеньки вниз, и двери захлопнулись за спиной. Мы с Лесей пристроились в «хвост» нестройной колонны: весь пятый «А» в сборе, не считая Нечаева, который в последнюю неделю перед каникулами слёг с ветрянкой. Двадцать восемь пар ног, нетерпеливо мнущих траву на обочине.

Просёлочная дорога уводила в сторону — на развилке виднелся покосившийся знак. До урочища Ак-Баур предстояло шагать по солнцепёку, и пока библиотекарь Надежда Михална, примерявшая роль экскурсовода, разворачивала карту, Лана Димовна проводила «контрольный осмотр».

— Майя, где панама?

— Нету, — я честно пожала плечами.

— Плохо, что нету. Предупреждала ведь...

— Мы будем по очереди! — Леся стащила кепку и натянула мне на голову, больно дёрнув каштановую прядь.

— Ай!..

— Ну прости, — Леська насупилась. — Потом спасибо скажешь.

— Светлана Вадимовна! — Внимание классной отвлекла Ленка Применко. Единственная, кто называл Лану полным именем.

— Что у вас там?

— Бекишев дерётся! — Пронзительный голос из середины строя. — Вот, видите, опять!.. Лягается, как ишак несчастный!

В строю грянул хохот. Сначала ржали над Ленкой, затем над упиравшимся Дамиром, которого Лана извлекла из мальчишечьей стайки и заставила идти рядом. Да ещё за руку держала — как маленького.

После этого пятый «А» присмирел: только негромкие голоса сплетались с ветром, пока тридцать человек шагали в сторону каменной гряды.

Я обернулась: автобус — как и сама дорога — пропал из виду, скрывшись за холмом. Под ногами желтели одуванчики и «звёзды» гусиного лука. Стебли щекотали голые ноги, не успевшие загореть. Мимо с гудением проносились сородичи шершня, заставляя нас с Лесей вздрагивать.

Через сотню шагов мы обогнали Рустама и Руслана, шедших впереди. «Двое из ларца» даже не заметили: слишком были заняты обменом значков и ещё каких-то штук, которые только мальчишки могут счесть интересными. Большую часть пути молчали: щурились от солнца, передавая друг другу бутылку с водой.

Экскурсию планировали в прошлом сентябре, но перенесли на май. Когда заказывали автобус, не подумали, что после ливней наступит жара. Город, окружённый цепью гор, напоминал кипящий котёл. Цветущая степь — открытую сковородку. Местный «Стоунхендж» высился скалистой подошвой и почти не отбрасывал тени.

Стоило подойти поближе, как я юркнула за ближайший валун и протянула Лесе кепку. Пятый «А» собрался у подножия горы, окружив библиотекаря. Галдёж стих. Кто-то — таких было меньшинство — старательно слушал. Другие шуршали обёртками шоколадок или высматривали в траве юрких ящериц. Не всех увлекал рассказ о памятнике эпохи бронзы.

Я запрокинула голову. Невысокую гору венчал грот — навес из светлого камня. Гранит, как сказала Надежда Михална. В доисторические времена сквозь дыру в потолке люди наблюдали за звёздами. Жрецы предсказывали судьбы. Проводили ритуалы и похоронные обряды. Приносили жертвы и бросали кости, глядя, как те лягут в нарочно выбитые ямки — «перстовики».

Я коснулась одного ладонью. Камень дышал жаром. Очередная легенда заключалась в том, что здешние скалы всегда остаются тёплыми — даже зимой, в сильные морозы. А всё из-за упавшего тысячи лет назад метеорита: воронка превратилась в долину, по краям которой выросли каменные зубы.

Леся толкнула меня в плечо. Показала на разморенную толпу и прыснула. Даже те, кто слушал, начинали зевать.

Положение спасла Лана Димовна:

— А теперь — все наверх! Идём смотреть наскальные рисунки.

Воспрянув духом, мальчишки ломанулись штурмовать высоту. Снова заверещала Применко: кажется, её облили водой.

— Под ноги смотрим! — Лана повысила голос. — Впереди меня не бежать, тропинка крутая.

— Давай подождём. — Леся поморщилась. Высоты она боялась так же сильно, как насекомых, а может и больше. Даже если высота измерялась дюжиной метров.

Я кивнула. Проверила шнурки на кроссовках: левый всё время развязывался, а споткнуться во время подъёма не хотелось.

Как говорил наш экскурсовод, ступени были символом возвышения. Очищения. Близости к небу.

— Готова?

Я протянула руку. Только вместе.

Сжимая ладошки друг друга, мы напоминали улиток, ползущих по склону. Высоко тянули ноги и не могли удержаться от смеха. Солнце светило в спину, и, прежде чем мы оказались наверху, футболки успели прилипнуть к лопаткам. Вытерев лоб, я огляделась.

Ак-Баур оправдывал своё название: и форму, и священный белый цвет. Отверстие в потолке напоминало вырезанное сердце. Лана Димовна пояснила, что когда-то грот использовали как обсерваторию — сложное слово, почти как «урочище», — чтобы наблюдать за звёздами. На стенах остались рисунки созвездий, нанесённые красной охрой: точки, чёрточки, круги.

Я протянула руку, коснувшись изображения, похожего на звериную морду — волчью? — и тут же отдёрнула пальцы, пока никто не увидел. Исторический памятник всё же.

Стоять у шершавой стены было неудобно. Класс сгрудился вокруг учительниц; в полумраке пещеры все лениво толкались и наступали друг другу на пятки. Лесю оттеснили, и я осталась наедине с петроглифами, которые казались рассыпанной мозаикой. Учёные спорили о несуществующих созвездиях и о том, что за пророчество заставило племена уйти на север.

Всё это казалось далёким и неважным. Какая разница, тысяча лет прошла или две? Я перестала слушать Надежду Михалну: в ушах нарастал звон. Поначалу едва различимый, он ударил со всей силы.

Я перевела взгляд: своды покачнулись. Дышать стало нечем. Осторожно держась за выступ, стала протискиваться к выходу. Липкий ком поднялся к горлу, а вместе с ним и страх. Привлекать внимание не хотелось: ещё стошнит на глазах у всех. Это гораздо хуже, чем если просто стошнит.

Ладони скользили по камню. Выбравшись из грота, я втянула воздух — такой же горячий, как и внутри. Только ветер коснулся волос. Кажется, никто не заметил «побега».

Достав из рюкзака бутылку с водой, я сделала несколько судорожных глотков. Ком упал на дно желудка — тёплый, как и всё вокруг. Сердце билось часто-часто. Дышать глубоко не получалось.

Позвать Лану?

Испорчу экскурсию и перепугаю остальных. Вдруг само пройдёт? Получится, зря паниковала.

А что, если нет?..

Страх не желал уходить. Стягивал петлю под рёбрами и пугал рисунками с плакатов из детской поликлиники. Я знала, что бывает при тепловых ударах.

Перед глазами запрыгали цветные пятна. Я вылила остатки воды на макушку и огляделась. Солнце медленно плыло на запад; до заката ещё далеко, но тени у основания становились чётче. Если смогу перебраться на другую сторону, чтобы дождаться остальных...

Ухватившись за выемку в валуне, я шагнула вниз. Тропа бежала меж камнями: то поднималась, то сходила на нет. Два осторожных шага, три... Тошнота отступала. Мысли потекли ровнее: я попыталась сосчитать, сколько часов осталось до возвращения в город. Домой не хотелось, но лимит ночёвок у Леси был исчерпан — до начала следующего месяца.

...Развязавшийся шнурок угодил под подошву. Нога соскользнула в пустоту. Сердце ухнуло следом.

Пальцы цеплялись за край перстовика, срывая ногти. Каким-то чудом я удержалась, а потом...

Острый выступ вспорол руку. Приземлившись на локоть, я перекатилась на спину. Показалось — будто со стороны, — как что-то хрустнуло.

Боли не было. Только вернулся звон в ушах: запели колокольчики.

II

Динь.

Звук тонкий, почти нежный.

Я пошевелилась. Солнце не жгло затылок — закатные тени едва касались волос. Следом пришло дыхание ветра: так человек, поранившись, дует на царапину.

Мимо прошелестело что-то маленькое. Я открыла глаза. Зелёная ящерка разглядывала диковинный предмет, решая, видимо, сгодится ли он для ночлега.

Динь-динь.

Настойчиво, зовуще.

Я подняла голову и попыталась сесть. Тело слушалось — кроме левой кисти. Кожу от локтя до запястья покрывала засохшая корка; камешки подо мной были багровыми. Я втянула воздух, собираясь с силами. Коснулась руки: слёзы хлынули сами.

К ране — длинной, с неровными краями — прилипли травинки и комочки земли. Это было плохо. Очень плохо. О заражении крови я знала, как и о последствиях теплового удара: в детской поликлинике приходилось бывать часто... А теперь эти знания не помогали. Даже воды не осталось.

Я сощурилась, запрокинув голову.

На валуне сидел человек. Большой. Незнакомый. Лицо не удавалось разглядеть из-за мутной пелены слёз. Я часто заморгала. Потянула носом и сглотнула судорожно, почувствовав, как «стрельнуло» в ушах.

Сколько времени прошло?..

В низине растекались тени, и травяной «язык» между каменных зубов покрылся каплями росы. Быть не может, чтобы я пролежала здесь столько часов, и никто не помог!.. Не разбудил, не донёс до автобуса. Ни Лана, ни ребята... Как же так?

Я провела по щеке ладонью, оставляя грязно-мокрый след.

И снова «динь».

Динь-динь-динь.

— Вы кто?

Только теперь я разглядела кожаный шнурок на запястье незнакомца. Два колокольчика зажаты в пальцах: их движение рождало чистый звук в вечерней тишине.

— Волк.

У человека был глубокий голос, пробирающий до мурашек. Тихий, но почему-то слышный за несколько шагов, будто ветер ему подыгрывал.

Я замерла с открытым ртом: слёзы по-прежнему катились, но боль ушла на второй план. Важнее было понять, что случилось и как обращаться к странному собеседнику. Может, это фамилия такая? Или прозвище? Мало ли.

— Вы из музея, да?

Я знала, что за Ак-Бауром следит краеведческий музей: он организовывал экскурсии, проекты всякие... Человек был странно одет, будто манекен на выставке. Потёртые штаны, рубаха с кучей завязок и шнурков, накидка... и воротник, настоящий, меховой, посреди жаркого мая!..

Он молчал. Смотрел куда-то мимо меня на алеющее солнце и щурился. Пальцы разбивали воздух: динь.

Динь-динь?..

Уже не зовуще, скорее с вопросом.

— Вы меня слышите?

Я махнула здоровой рукой. Внутри боролись две мысли: попросить о помощи или подняться самой. И бежать. Бежать скорее к дороге — подальше от Волка — и ловить машину. Кто знает, что у него на уме. Не зря ведь Ольга, которую я не научилась звать мамой, повторяла: «держись от чужих подальше».

Что-то подсказывало, что грот за спиной человека пуст. Наших там не было: над степью парила тишина.

Динь?

Я собрала волю в кулак и оперлась на здоровую руку. Мир покачнулся, но быстро встал на место. Следом пошевелила ногой — во всём виноват развязавшийся узел. Закусила губу. Вспомнила, как Ольга меня однажды ударила — за то, что выругалась вслух. «Девочки не должны так выражаться!»

А что ещё делать?.. Хотелось зареветь от досады.

Волк наблюдал, как я ползаю в траве, пытаюсь справиться с мохнатым от колючек шнурком одной рукой.

Молчал.

Под ладонью оказался камень — шершавый, размером с крупную монету, — и я едва удержалась, чтобы не запустить им в зрителя.

— Помочь не хотите?

Страх переходил в отчаяние. Вечер стремительно падал с неба.

— С чем?

Волк усмехнулся. От глаз разбегались морщинки. Сколько ему лет? Тридцать? Сорок? Лицо с крупными чертами было вне времени. Вылепленное из глины и закалённое в печи — ещё один «памятник эпохи бронзы». Крупный нос с горбинкой, тяжёлые брови и массивный подбородок. В тёмной бороде и нестриженых волосах жили солнце и луна: закатные лучи находили отблеск меди и серебряную прядь над ухом.

— Позовите кого-нибудь.

— Ты уже на ногах.

И ведь правда. Стояла, разглядывала его, а он смотрел в ответ. Уже не мимо меня, а внутрь — туда, где часто билось сердце.

— Видели остальных? — Шаг отозвался болью. Кажется, на бедре расцветал огромный синяк. — Ну, школьников. С нами были две учительницы. Мы приехали на экскурсию, а потом я упала и... ничего не помню.

«Не понимаю», хотела добавить, но замолчала.

Волк поднялся мне навстречу, став великаном — ещё выше, чем представлялось вначале. Расправил плечи и спрятал колокольчики в рукав. Протянул мне руку.

Я затрясла головой. Пока между нами оставалось расстояние, я чувствовала себя спокойнее, будто могла убежать в любой момент. Глупость, конечно, но...

— Если не готова принять помощь — не проси.

Он развернулся и пошёл прочь, оставляя меня одну, зарёванную и перепачканную землёй.

— Стойте! — Я едва не оступилась снова. Ринулась вниз, к подножию скалы, спешно переставляя ноги и хватаясь пальцами за выемки-перстовики.

На несколько секунд уступ заслонил спину Волка, и я ощутила страх — хлёсткий, настоящий. Если пропадёт и этот человек — как все остальные, — мне конец. Остаться ночью в степи — куда уж хуже.

Задыхаться начала через несколько шагов. Недавно раскалённый воздух стал колючим от вечерней прохлады, а нос распух от слёз. Левую руку я крепко прижимала к груди: баюкать и жалеть было некогда.

Замерев у начала тропы, я оглянулась. Грот молчал: ни голосов, ни детского смеха. Они все ушли. Бросили меня. До сих пор не верилось...

— Да подождите!

Силуэт Волка скользил в высокой траве. Ковыль стелился под ноги, склоняя голову.

— Дорога в той стороне!

Я запыхалась, но всё же догнала и теперь шагала рядом — на расстоянии чуть большем, чем длина протянутой руки. Он смотрел прямо и молчал. Колокольчики пели в такт шагам.

— Куда мы идём? Вы здесь живёте? — С каждым вопросом я всё больше злилась. — Скажите что-нибудь!

Он повёл плечом.

— Учись выбирать слова и отделять значимое от пустого. Иначе не добьёшься своего.

— Что это значит? — Такая игра в загадки мне совершенно не нравилась. Я не понимала правил. — Вы можете отвести меня к дороге? Пожалуйста.

«Волшебное слово» прозвучало искренне.

— До которой из?..

— До... — я споткнулась, переваривая сказанное. — До той, что в город.

— Который город?

— Вы издеваетесь?

— Пытаюсь понять.

— Вы сумасшедший?

Он оскалился почти весело.

— Ты боишься, — Волк не спрашивал, а утверждал. Уже без улыбки. В голосе звучал мягкий вызов.

— Нет. — Я отступила на шаг.

— Разве я сделал тебе больно?

Покачала головой.

— Испугал словами?

— Да вы не говорите толком!

— Тогда почему?

— Потому!.. Вы ужас какой странный.

— Это плохо? — Волк говорил без снисхождения, как с равной. За исключением не-ответов.

— Да! Вы там сидели. Зачем? Могли позвать на помощь, но не стали. Что вы за человек такой?! — Я выкрикнула последний вопрос.

— Не человек.

— Рада за вас!

Ненормальный. На всю голову.

— Чего ты хочешь?

Я моргнула.

— Десять раз вам повторила: отведите к дороге. Она там. — Я взмахнула рукой, указывая налево.

— Что, если её там нет?

— Как это... нет?

Он пожал плечами. Взгляд был непроницаем. Ни тени сочувствия, только тлеющий огонёк — последний отблеск солнца.

— Идём.

...Следующие минуты мы шагали молча. На прежнем расстоянии. Я слушала песни сверчков и собственную боль, которая то утихала, то копошилась в ране скользким червём. Я шла на чистом упрямстве, с трудом переставляя ноги, а серая нить асфальта всё не показывалась.

Шум трассы не нарушал тишину. Ни автобусов, ни лошадей, ни чабанов, что гнали бы отары домой. Не было тех звуков, которыми жили соседние деревни: по дороге в Ак Баур мы проехали несколько. Леся показывала в окно пальцем, мол, глянь, какие яблони цветут у заборов!..

Где моя Леська? Будь она тут, дорога бы стала приключением: свобода и никаких взрослых! С ней любой скучный день превращался в Историю. А сейчас... мне было одиноко и хотелось, чтобы «история» поскорее кончилась. Я бы оказалась в собственной спальне, обняла подушку и свернулась под одеялом, на чистой простыне, с наложенным на руку бинтом. Позволила бы Ольге намазать руку йодом и выпила противные таблетки. Лишь бы всё осталось позади.

Я взглянула на Волка украдкой. Тот шёл невозмутимо: взгляд на горизонт.

— Мы идём не туда.

— Мы идём куда ты сказала.

Сил спорить не осталось.

— Тогда где все?

— Что, если их нет?

Ну вот, упал с крыльца и опять залез.

— Это какая-то игра? Я должна решить задачку, и вы мне поможете? — Я любила загадки. Щёлкала их как семечки. Каждая головоломка, которая не давалась с ходу, становилась вызовом. Только не в случае, когда ты едва стоишь на ногах от усталости и боли. А ещё — от жажды.

— Спроси себя «что, если?..» — он повернулся ко мне.

— Ладно. — Я шумно вдохнула и выдохнула. — «Что, если нет дороги», говорите? Всё просто: я не попаду домой. Не вернусь в город, к друзьям и родителям. Буду идти, пока не упаду. И умру от голода. Так?

На миг почудилось, что мелькнула улыбка. Но нет. Стало слишком темно, чтобы разглядеть что-либо. Только синее небо, чёрная земля и серость, разлитая между ними.

— Как жили раньше, до дорог и городов? Мало кто умирал от голода.

— Ну как... охотой, собирательством. — Историю древнего мира я знала хорошо: учебник приходилось зубрить от корки до корки. Нашей Марте Семёновне было глубоко за семьдесят, но она продолжала работать, потому что учителей не хватало. И требования у неё были зверские. Запнулся, отвечая у доски — получай четвёрку. Не смог пересказать параграф — садись, два. После двойки ты переставал для неё существовать.

Но что хуже всего — мне нравилось. Не зубрёжка и не сжатые в недовольстве губы Марты Семёновны, а сама история, пусть и не с большой буквы, как у нас с Лесей. Было нечто особенное, почти волшебное в том, чтобы заглянуть за ширму времени: в ту жизнь, которая ушла и уже не вернётся. Это как попасть в выдуманный мир сквозь дверцу в платяном шкафу: если что пойдёт не так — всегда можно вынырнуть обратно.

Сейчас — нельзя. Щипать себя за щёку, пытаясь проснуться, — бесполезно. Это я поняла возле святилища, которое сгинуло давно, будто его и не было. Зубы каменных драконов не смотрели в небо. Только пыль под подошвами, трава и сверчки. И тихий шелест в высокой траве.

Несмотря на усталость, я побежала вперёд. Тропинок здесь не было: только ровный степной ковёр, усыпанный веснушками цветов. В нескольких шагах он превращался в пологий бережок. То и впрямь была речка, я не ошиблась!..

Хотя нет. Мелкая и неспешная, она больше походила на широкий ручей, что лениво катился от каменной гряды на востоке. Из-за ясной, почти полной луны был виден каждый камешек; нити серебра качались на поверхности воды. Подобравшись ближе — так, чтобы не намочить кроссовки, — я села на корточки и протянула ладони. Нагретая за день вода обхватила пальцы — тепло и ласково. По телу побежали мурашки. Стараясь не упасть, я крепко сжала зубы и опустила левую руку до локтя. Засохшую кровь и грязь я смою, а дальше что? Из лечебных трав знала только подорожник, да разве его тут найдёшь?..

Я оглянулась, высматривая Волка. Тот сидел на камне чуть поодаль, в нескольких шагах: колокольчики молчали, завершив дневную песнь.

— Вы знали про ручей?

— Что именно?

— Что он тут есть.

— Да.

— Тогда почему не сказали? — Я сморщилась от боли. Чистая вода помутнела; края раны разошлись.

— Ты не хотела ручей. Хотела город.

Мне понадобилась минута, чтобы убрать остатки прилипших травинок. Кожа бледнела и вместе с тем набухала, будто её распирало изнутри. Я чуть не взвыла — от боли, страха и жалости. Руки тряслись, и несмотря на то, что вода была тёплой, меня бил озноб. Как полгода назад, на зимних каникулах, когда температура подскочила до сорока...

— И что? — Мысли путались. — А если бы я захотела на Луну?

— Хорошее желание, — он кивнул. Одобрение легко объяснялось: я продолжала играть в «что, если?..».

— Неисполнимое.

— С чего ты взяла?

Я громко фыркнула. Перебралась на соседний камень и жадно зачерпнула правой ладонью воды, чтобы попить. Затем ещё и ещё. Я пила, пока не начало жечь в горле.

— Люди не оказываются на Луне просто так. Говорят, даже американцев там не было. Всё выдумка.

— Кто говорит?

— Взрослые. — Я повернулась, посмотрев на него с удивлением. Трясущуюся руку держала на весу.

— Ты всегда веришь взрослым?

— Ну да, в умных книжках написано...

— Их правда — не твоя. — Мне показалась, что Волчий взгляд оживился впервые с нашей встречи. — Ищи свою.

— Ты ведь тоже взрослый.

Я сказала «ты» и осеклась — он не обратил внимания. А может быть, Волку было всё равно.

— Я вне времени. Но да, у нас с тобой — две разных истины.

— Какая истинней?

Он склонил голову. Лунный свет высеребрил прядь над ухом.

— Однажды ты ответишь сама.

Я поднялась; затёкшие ноги прошило иголками. С мокрых пальцев падали капли.

— Кажется, я знаю ответ на первый вопрос. Что, если дороги нет. И города нет. Никого, — я сделала ударение, — больше нет.

Волк молчал. Ждал ответа.

— Это значит, что я не дома. В другом месте... Где-то ещё.

«Вне времени».

Над степью летела звёздная пыль. Волк улыбался довольно и хищно.

III

В круге из камней разгоралось пламя. Алая клякса посреди чернильно-синей ночи. Волк зажёг огонь играючи: хитро выбил искру, упавшую на пучок сухой травы, — но, несмотря на идущее от костра тепло, меня по-прежнему трясло. Я сидела на голой земле, обхватив себя руками и раскачивалась словно в полусне.

Искры вылетали с треском и, прежде чем упасть на носки кроссовок, гасли в звенящем воздухе. Мир вокруг пахнул дымом. А ещё — горечью трав и теплом земли, которая щедро делилась песней ночных сверчков. В ней было что-то тягучее — отголосок колыбельной, которую пела мама. Её глаза и ласковый голос — всё, что я помнила. Остальное исчезло ещё до того, как в нашем доме появилась Ольга.

— Мы будем ночевать прямо здесь?

— Хочешь уйти?

Шутник.

Ещё немного, и заболит челюсть. Зубы клацали, выбивая неровный ритм, а если попытаться их сжать, начинали скрежетать друг о друга.

— Ты часто спрашиваешь, чего я хочу. Это важно?

— Желания важны всегда. Они заставляют нас идти вперёд. Искать. Задавать вопросы. Спотыкаться. Падать и вставать. Путь — это жизнь. Равно как и жизнь — одинокий путь.

— Это обязательно?

— Что? — он поднял широкую бровь.

— Одинокий.

— Да.

Коротко и жёстко. Я вздохнула.

— А что, если я хочу пройти его с кем-то?

— Тебя бросят рано или поздно. Или бросишь ты, не пройдя и половины пути. Найдёшь других. Или найдут тебя.

Я нахмурилась. Всё это звучало слишком сложно: голова от боли налилась тяжестью, став чугунной, и я клевала носом. Воздух плыл вокруг костра. Мне чудились вспышки и очертания лиц в неверном мареве дыма. Лиц пугающих и незнакомых: распахнутые в панике глаза и разинутые рты, словно кричащие без звука...

— Но я не хочу бросать, — сказала едва слышно.

Ни папу, ни Леську, ни ребят. Все они были частью меня, как языки пламени напротив составляли единый костёр. Загаси их по очереди — и останется пепел. Почерневшая зола.

— Тебе придётся.

Я согнулась пополам от рези в животе. Навязчивую тошноту старалась гнать прочь: думала, что мутит из-за удара — лёгкое сотрясение или что-то вроде, — но терпеть стало невмоготу, когда внутренности завязало узлом.

«Маме тоже пришлось, — внезапная мысль добила, припечатав сверху, — нас бросить. Она ведь не хотела...»

Я застонала, хватая ртом воздух: тот нехотя проникал в лёгкие, будто спазм скрутил не только желудок, но и всё остальное. Никаких поблажек.

«...но пришлось».

— А что потом? — прошептала между вдохами. — Когда чей-то путь кончается?

Волк повёл плечом. Казалось, мои мучения его ничуть не заботили. Он просто смотрел в огонь, незыблемый и... вечный?

— Он кончается. — Так легко. — Когда огонь гаснет, зола питает землю. Когда гибнет цветок, его семена разлетаются по свету, гонимые ветром, и из них вырастают новые цветы, — он замолчал и потянулся вперёд. — Как эта кровохлёбка.

Широкая ладонь с длинными пальцами прошлась вдоль стеблей, на которых покачивались крупные соцветия.

— Всегда растёт возле рек. Но суть не в цветах, а в корне, сокрытом от глаз...

Я не дослушала. Подскочила на ноги и тут же упала на колени: меня вырвало горькой желчью и выпитой недавно водой.

Стоя на четвереньках, я подумала, что не встану. Сердце колотилось до боли часто; во рту стоял гадкий привкус. Я сплюнула на землю и вытерла губы тыльной стороной здоровой руки. Жива.

Ветер обдувал взмокшую спину. Капельки пота бежали по вискам. Замерев, я почувствовала пустоту. Не только в желудке, что отозвался тягучей болью, но и везде. Повсюду.

Мне было плохо.

Так плохо, что плечи безвольно задрожали.

Сухой полустон-полувсхлип. Слёз не было: они упрямо не желали течь. Интересно, каково это — умереть вот так, в степи, под звёздным небом?.. Одной.

Волк не в счёт. Ему ведь всё равно.

— Вставай, — произнёс он, казалось, чуть мягче. Но впечатление разбилось о следующую фразу. — Ты не дослушала.

«Ох, простите. Меня тут вывернуло наизнанку, но вы продолжайте».

— Возьми.

В руках он держал плоский камень с углублением внутри, напоминающий блюдце.

— Зачем? — Губы разомкнулись с трудом: из горла вырвался хрип. Я снова закашлялась.

— Кровохлёбка. — Он склонил голову набок. — Я говорил о её полезных свойствах. Боль утихнет. Попробуй.

— Что-то не хочется. С таким названием... Что, если помру?

Сумев пошевелиться, я придвинулась ближе к костру, словно желая вдохнуть пламя в лёгкие, поймать ресницами искры, почувствовать внутри тепло, чтобы кости перестали греметь — затихли, не терзаемые больше лихорадкой.

Перед глазами двоилось. Волк вынул из кармана какой-то предмет, похожий на пестик, которым бабушка в деревне толкла семена и орехи... От воспоминания дохнуло жаром печки; солнечный луч запутался в голубой занавеске, а на белой скатерти распустились жёлтые подсолнухи...

Не было больше ночи и шелеста ручья. Не было озноба, боли и страха, и даже незнакомый — густой и низкий — напев превратился в мамину колыбельную.

Давно забытую.

Живую.

Не то исцеляющую, не то зовущую... туда. На другую сторону... реки? Неба? Луны?

Я бы и впрямь не отказалась там побывать.

Что, если?..

IV

— Мам?

Дорога уходила вперёд, вымощенная жёлтым камнем. По обеим сторонам тянулась невысокая изгородь; яркие ставни и рыжая черепица проглядывали сквозь заросли сирени.

— Мама?..

Я зашагала быстрее, а затем сорвалась на бег. Домики закружились фрагментами калейдоскопа. Путь оборвался и я оказалась на лесной тропе. Узкой, заросшей бурьяном. Вокруг — лишь чёрное нутро леса и еловые лапы.

— Мам!

— Ам... ам... — запело эхо.

Слёзы подступили к горлу. За что это? Зачем?..

Я попятилась. Смогу обмануть тропинку? Ведь если это сон, значит, всё происходит в моей голове. Как заставить себя проснуться?

Я развернулась и побежала сквозь ельник, не разбирая дороги. Вскидывая руки, чтобы защититься от хлещущих веток, и спотыкаясь о корни. Здесь не было никого: ни мамы, ушедшей много лет назад, ни Волка. Они все меня бросили.

«Жизнь — одинокий путь».

Нет.

— Нет! — Я остановилась. — Нет, слышишь? Я не буду одна! — Эхо улетало к верхушкам деревьев и терялось в сером небе. Я кричала во весь голос. — Не буду!

Липкая грязь и палая листва обнимали за ноги, утягивая глубже, пока ладони не коснулись мягкого, прелого, пропитанного влагой. Я рванулась, но слишком поздно. Только крик растаял над кронами, и рот засыпало, а в уши забрались дождевые черви, — я перестала себя слышать.

Одинокий путь? Или его конец?

Здесь. В земле.

***

Мне было тепло. Солнце — ласковое, негорячее — касалось щеки и, целуя ресницы, гладило по волосам...

Дышалось легко: ни запаха гнили, ни аромата хвои. Было другое: душистые травы и мокрый мех — так пахнут деревенские сени и бабушкин пёс Тишка после дождя. Что-то родное и знакомое, разлитое в воздухе, будто свежие сливки.

И это было хорошо. На минуту или две, пока я не пошевелила рукой. Память вернулась и выстрелила болью, прошив от локтя до запястья.

С трудом разлепив веки, я скосила глаза. Левая рука была обёрнута тряпицей; кожу под ней густым слоем покрывала зеленовато-бурая каша. Я потянула носом: запах был сильным, горьким, травяным.

Я закрыла глаза. Выдохнула медленно.

Вдохнула.

Главное — не разреветься снова. Потому что вопреки всем ожиданиям мне это не приснилось, а происходило взаправду. Либо я по-прежнему продолжала спать.

Сон во сне... Я слышала, что такое бывает, но сколько снов-матрёшек, могло поместиться в одной голове? Быть может, я сходила с ума...

И тут я вспомнила.

Улыбку Волка и собственную догадку, мелькнувшую до того, как я... что? Отключилась там, у ручья?

Тогда «здесь» — это где?

Я снова разлепила ресницы. Нитки солнечных лучей сплетались на дощатом полу. А стены — сруб из цельных брёвен. Интересно, откуда здесь деревья, посреди степи?

Чёрное сердце леса и еловые лапы остались во сне — там же, где одиночество, — но почему-то лесная тропа казалась важной. Будто некая часть меня хотела к ней вернуться.

Спустив ноги, я села на низенькой кровати, больше напомнившей топчан. Другой мебели в комнате не было, если не считать деревянного сундука в углу, чья массивная крышка была заперта — судя по навесному замку, отливавшему красной медью.

Ноги спросонья гудели: разумеется, я спала в кроссовках. Не царевна, чтобы с меня снимали обувь. Кое-как проковыляла к двери и заглянула в сени. Или то была кухня?..

Широкий стол, полки с какой-то утварью — явно женской, предназначенной для готовки, — печная заслонка и железный рукомойник в углу. Волк сидел на табурете; в руках — глиняная чашка, над которой поднимался пар. Накидки не было, только тонкая рубаха на шнуровке — серая, из простого некрашеного полотна — и уже привычные колокольчики на запястье.

Днём его лицо выглядело моложе: ни морщин, которые выхватывал свет костра в ночи, ни глубоких складок около рта. Даже серебряная прядь будто исчезла в тёмных волосах. А вот медный блеск остался.

Как и прищур — безразличный и в то же время насмешливый, — из-за которого я приняла его вчера за безумца.

— Так и будешь стоять на пороге?

Я молча прошла и села на второй табурет. Поёрзала, придвигаясь чуть ближе к столу. Ольга говорила, что класть локти на скатерть некрасиво — особенно в гостях, — но кому какая разница, если мне удобно.

Левую руку я, чуть помедлив, опустила. От Волчьего взгляда не укрылась заминка.

— Заживёт.

— Да ну?

Он отставил в сторону чашку и подался вперёд — так, что между нашими лицами осталось несколько сантиметров.

— Тебе не стоит бояться. Всё однажды заживает, даже раны куда более страшные.

— Какие?

— Те, что принадлежат душе, а не телу.

Глаза у него были зелёные. Я только сейчас это поняла, потому что в темноте было невозможно разглядеть. Но не как трава или листья по весне, а как хвоя в том страшном лесу — палая, наполовину сухая, с коричневыми прожилками. Как топь болотная — там, где кочки зыбкие, а гладь воды затянута ряской.

Это была вечно-осенняя, повидавшая многое зелень.

— Почему я не могу попасть домой?

Волк отодвинулся. Он больше не смотрел на меня — наливал в другую кружку кипяток, кидая следом пригоршню трав и сушёных ягод.

— Пей.

Я дотронулась до глиняного бока и отдёрнула пальцы. Лучше обождать. Только ожогов не хватало в придачу ко всему.

— Ты здесь живёшь?

Он покачал головой.

— Здесь никто не живёт. Тебе надо было поспать, и я решил, что лучше так, чем на голой земле.

Вот это да! Первое проявление заботы с нашей встречи!

До меня запоздало дошло, что Волк не знает моего имени. Даже не спросил... А надо ли ему?

— Имя не отражает суть. Она важнее. А в беседе можно обращаться на «ты».

— Ты читаешь мысли?

— Нет.

Казалось, мой вопрос его развеселил. По крайней мере, я услышала звук, похожий на смешок.

— Как меня зовут? — Я хотела докопаться до сути. Слишком часто возникало ощущение, что меня водят за нос. В один миг его слова казались искренними, а в следующий Волк выдавал вот такое.

— Не знаю.

— Майя.

Он кивнул. По выражению лица я поняла, что это ничего не изменило.

— Если имена не отражают суть, тогда почему ты Волк, а не... Медведь, например?

— Почему ты Майя, а не Августа?

— Так назвали.

Одним большим глотком он осушил кружку и, потянувшись, опустил её в жестяную раковину под рукомойником.

— Пей, — повторил, — а то остынет.

— А поесть?..

Я спросила, прежде чем успела подумать. Тошнота, мучившая на берегу ручья, осталась там же, и теперь живот сводило от голода. Ощущения были столь острые, будто я не ела месяц, хотя прошли всего сутки после вчерашнего завтрака. Я сглотнула вязкую слюну. На минуту родная кухня на третьем этаже кирпичной «сталинки» стала перед глазами столь чётко, что даже лепестки ромашек на скатерти захотелось обвести движениями пальцев, как я делала обычно, задумавшись о чём-то своём, пока папа с Ольгой обсуждали взрослые и скучные вещи вроде работы.

Подув на чай, я сделала первый глоток. Поморщилась. Горько-сладко. И очень терпко, с привкусом смородиновых листьев. Остальное разобрать мне было не под силу.

Волк, меж тем, достал с полки банку и играючи снял крышку — оттуда пахнуло мёдом. Казалось, что, сидя на высоком табурете посреди странной деревенской кухни, он мог дотянуться куда угодно. Следом появилось ведёрко со свежей, пусть и слегка подавленой малиной. Я решила не испытывать судьбу и вымыть руки: после вчерашнего ручья вспомнилось о чистоте.

Вода была холодной и совсем не пахла хлоркой, в отличие от городской. А малина оказалась сладкой. Ягодам, созревшим в конце мая, я не удивилась: только осторожно сняла букашек, прежде чем отправить пригоршню в рот и слизать сок с ладони.

— Так кто ты, если не человек? И чей это дом всё-таки? Он не похож на заброшку, в которой никто не живёт. — Я зачерпнула пальцем мёд, не слишком заботясь о приличиях, раз ложку мне не дали.

— По одному вопросу за раз.

Волк потянулся, расправляя плечи. Звякнули колокольчики на запястье, словно предупреждая о чём-то.

— Здесь жила хозяйка по имени Кокек. Было у неё два сына и две дочери, — низкий голос лился подобно тягучему янтарному мёду. — И когда пришла в степь засуха, захотела Кокек напиться воды. Звала детей, чтобы отправить к колодцу, да никто не откликнулся. Играли в поле, забыв о старой матери. И тогда хозяйка обернулась птицей — с острым клювом и быстрыми крыльями. Улетела из дома, а дети, оставив игру, побежали за ней, крича и плача. Звали и звали, сбивая ноги, пока не упали — каждый в свой черёд — и степь не впитала их кровь. Так мох вдоль ручьёв побурел, а ягоды сделались красными.

Я поперхнулась. Малиновый сок закапал на скатерть.

— Но это же просто сказка?

— «Просто сказок» не бывает, Майя.

От того, как он произнёс моё имя, внутри что-то дрогнуло и мурашки пробежали по спине — от шеи до лопаток.

— Ты доела?

Волк поднялся из-за стола, макушкой почти достав до потолочной балки.

— Я... — метнулась к рукомойнику, чтобы не вытереть руки о себя. Штаны и майка и без того выглядели не лучшим образом после вчерашних приключений. — Вроде да.

— Тогда пойдём.

— Куда?

— Отсюда. А дальше — куда захочешь.

Он вышел первым на залитое солнцем крыльцо и, не став задерживаться, зашагал прочь. Я выбежала следом. Охнула, едва на споткнувшись на прогнившей ступеньке. Уже привычным движением подняла руку к груди, защищая от всего мира и следя, чтобы не слетела повязка.

— Подожди!

Я догнала его через несколько шагов.

— Это было недавно? Ну, история про Кокек.

— С чего ты взяла?

Я махнула рукой через плечо, словно желая сказать «ну вот же! вода, мёд, ягоды... не бывает такого в оставленном доме!», но на меня смотрели пустые провалы окон. Сруб, изъеденный жуками и почерневший от времени, просел, скособоченный, словно старик, а из колодца тянуло гнилью.

— Но как же...

Внутри похолодело. Я дёрнула Волка за рукав, мол, гляди! Но когда обернулась снова, Кукушкин дом пропал.

Только ковыль шептал на ветру.