Сказ «Дед-камень или как Ясь за папараць-кветкой ходил"

Часть первая - Вступительная

Все мои произведения созданы человеческим разумом. Это полёт моей фантазии, идущий от моего чистого и горячего сердца. Никакой ИИ или иные программы не участвовали в создании моих книг. Добро пожаловать в мир живой человеческой души.

Ваша Ирина Жалейко©, Республика Беларусь, г. Новополоцк.

Мои книги можно приобрести на сайтах издательств Ridero / ЛитРес / OZON / Amazon / Wildberries / МТС Строки / Bookmate / Читай-город.

Читайте сказ целиком бесплатно:

На дворе стояло тёплое начало лета. В избе уже ко сну готовились, ставни[1] закрыли. Старшие ушли в опочивальню, а ребятня всё никак не могла угомониться. Мальчишки салки[2] вокруг стола затеяли. Девчушки кошку на печь спать уложить пытались, а та них знай себе шипит да сбежать пытается.

– Вам бы токмо не спать да шалить. Али дня вам на это мало? А ну, угомонитесь, пострелята! — пригрозил клюкой дед в сторону внуков, на широкую лавку устало присаживаясь. — А вы пошто кошку мучаете? Отпустите животину! — цыкнул он на внучек. — Вам спать пора, а ей на ночную охоту за мышами собираться.

Малышня враз притихла и принялась на печке ко сну устраиваться. А за окном теплынь вечерняя, какое уж тут спать. Стали детишки промеж собой шушукаться-перешёптываться. Всё никак не затихали.

– И что вам там неймётся? — проворчал дед.

– Деда, а деда, а правду бают, что Дед-камень[3] удачу да богатство даёт? — спросил старший внучок.

– Богатство человеку папараць-кветка[4] даёт, что в ночь Бога Купалы[5] расцветает. То всем ведомо, так ведь, деда? — встряла в разговор старшая внучка.

– Ты тот цветок поди ещё найди, да и не всем он в руки даётся. А камень, он на земле лежит под дубом заветным. Приходи к нему, кто пожелает, — не унимался мальчонка.

– А что, по-твоему, внучок, богатство? Думаешь, что тебе камень серебро да злато в жменю насыплет? Али папараць-кветка клад укажет? — хитро усмехнулся дед. — Эх вы, пострелята неуёмные. Всё бы лентяям не самими трудиться, а на чужом горбу всюду выезжать.

– Так ты нас неразумных, деда, уму-разуму и поучи, — не остался в долгу внучок.

– Я вам лучше сказ поведаю, как однажды один паренёк Ясь ходил искать папараць-кветку, а нашёл Дед-камень. Произошла та история в стародавние времена, когда стольный град Менск ещё малым поселением был, а правил в ту пору князь полоцкий Всеслав-чародей[6]. Русалок в народе мавками[7] звали, а лешему всяк человек дары приносил, чтобы по лесу не водил да дороги не путал. Многое о тех временах сказок да баек ходит, но этот сказ мне мой дед сказывал, а ему его дед передал. Пришла пора и вам о том узнать.

_________________________

[1] Ставни — деревянный щит или створ на окна. На Руси ими раньше изнутри закрывали окна на ночь.

[2] Салки (салочки, пятнашки, догонялки) — детская игра.

[3] Валун «Дед» (ещё одно название «Старец») — некогда был одним из главных элементов древнего языческого капища. Является экспонатом Музея валунов в городе Минске, Беларусь.

[4] Папараць-кветка — цветок папоротника, который появляется в ночь праздника Купалля, Это одно из самых легендарных мифологических и волшебных растений Беларуси, которое придавало человеку магические качества: понимать язык животных и деревьев, видеть сквозь землю скрытые сокровища, видеть будущее и т.д.

[5] Купалле, Купалов день или день Бога Купалы (современное «Ивана Купалы») — день очищения от зла. В древности праздник солнца, огня и воды. Огонь очищает душу, а вода исцеляет тело. Издревле проводилось в день летнего солнцестояния.

[6] Всеслав Брячиславич (Всеслав Вещий, Всеслав Чародей; умер 14 апреля 1101) — князь полоцкий с 1044 года по 1099 год. Единственный представитель полоцкой ветви Рюриковичей на киевском великокняжеском престоле с 1068 по 1069 год.

[7] Мавки — в славянской мифологии злые лесные духи, обитающие в водоёмах. Современное — русалки.

Часть вторая

Жил да был в небольшом селе Менске на берегу Свислочи простой паренёк Ясь. Рано его мать овдовела, одна сына на ноги поднимала. Отцовской ласки да заботы паренёк и вовсе не помнил. Во всём малец был хорошо: и умён, и послушен, и на выдумки горазд. Со всякой работой по хозяйству матери помогал. Никакого дела не чурался. И корову подоить, и курей накормить, и в лес за грибами да ягодами сходить. Дом подмести, воду наносить. Дрова наколоть, печь затопить. Ни в чём она от него отказа не слыхала. Да токмо однажды щепка от полена в правый глаз ему попала. В ту пору ему аккурат семь лет стукнуло. Знахарь пытался ему зрение сохранить, да он не кудесником был. Так Ясь на один глаз и окривел. И все его мечты пойти в ученики к столяру враз и рухнули.

К тому времени был уже уговор: Ясю по осени в Полоцк-град надлежало отправиться, мастерство рабочее постигать. Лежала у него душа к столярскому искусству. Любил по дереву узоры вырезать да мечтал делать мебель такую, чтобы по всему свету о нём слух шёл. Ясь, как договорено, к мастеру пришёл в назначенный срок. Тот на ученика глянул и прочь из мастерской прогнал. А ну как инструментом себе ещё и пальцы оттяпает али топором покалечится. Столярский инструмент твёрдую руку да зоркий глаз любит. Повздыхал Ясь, да делать нечего, отправился не солоно хлебавши домой.

Однако паренёк в сердце своём обиды не затаил, добрым ко всему миру вырос. Не озлобился. Подрастал он на радость матушке трудолюбивым. Работы в деревне круглый год хватало. Да токмо охотника из него толкового не вышло. Землю пахать умел, да всё у него борозда ровнёхонькой не выходила. Как сено косить, так его Голова[1] токмо на стога бабонькам помогать ставил али с девушками да детьми малыми в лес по грибы да по ягоды отправлял. Над Ясем народ порой посмеивался не по злобе да подтрунивал не со зла, что тот от мужской работы лытает[2] да всё больше бабам помогает. Паренёк был весёлым да на язык гораздым. На любую колкость словом незлобливым отвечал да улыбкой своей открытой. Так и рос.

Ясь на жалейке[3] дудеть научился. Да так, что сердце от той музыки застывало, да душа в небо к солнцу стремилась. Нен-нет, а на посиделках в общинном доме его всяк раз поиграть просили. Бабье сердце слезу пускало, да и мужское равнодушным та музыка не оставляла. Ясь и столярское дело не забросил. Так самоучкой и вырос. То одному в доме со ставнями поможет, то другому дверь перекосившуюся выровнять. Табурет какой сколотить да стол справить на то у него рука тверда была, а как что потоньше выправить, шпон[4] поверху али колер навести, на то ему то ли мастерства не хватало, то ли глаз окривевший мешал. Мастер, не мастер, а дело это он всей душой любил. А какие узоры на наличниках[5] вырезал, что о его мастерстве не одно село знало. Потому всяк человек Яся в селе родном любил да добрым словом поминал.

А как возмужал да осьмнадцатое[6] лето отпраздновал стал он парнем видным. Высокий да статный. В руках сила чувствовалась, никакой ведь работы они не чурались[7]. Косая сажень в плечах, кудри златые на солнце искрились, глаза синие, что вода чистая. Да токмо девушки на него поглядывали, да взгляд свой в сторону отводили. Будто соромно на лицо Яся посмотреть. Щёки их розовели, как он с ними разговор затевал, да ни одна словом тёплым не привечала. Паренёк то подмечал да вида не показывал, потому как душа его была чистой, что небо высокое в летний погожий денёк. Не было там ни тучи, ни мыслей тёмных. Не застревала в его душе обида на людей.

Так лето за летом, зима за зимой пролетали, и отпраздновали Ясю двадцатое лето. В пору бы и о женитьбе задуматься, да всё не находилась та, что сердце бы ему своё подарила. И вот в один год собрался народ Богиню Ладу[8] почитать да весну привечать. На праздник несколько сёл сошлись на большую поляну, что на берегу Свислочи была. Каждая хозяйка свои угощения принесла. Пир на весь мир учинили. Тогда та история и началась.

__________________

[1] Сельский Голова — выборный мужчина на сельском сходе, который отвечал за порядок в селе.

[2] Лытать — отлынивать, уклоняться от дела, бездельничать, шататься без дела. Поговорка: «Дело пытаешь, аль от дела лытаешь?»

[3] Жалейка (брылка или брёлка) — славянский духовой инструмент, наиболее был распространён в белорусской, русской и украинской народной музыке.

[4] Шпон (немецкого «späne» — «щепа») — древесный материал, представляющий собой тонкие листы древесины толщиной от 0,1 до 10 мм. Шпон применяется для изготовления мебели, при декоративных работах (инкрустации).

[5] Нали́чники (резной наличник) — фигурная, резная накладная планка или рама. Это декоративное украшение оконного или дверного проёма, выполненное из дерева и обильно украшенное резьбой.

[6] Осьмнадцатое — устаревшее слово, означает восемнадцать.

[7] Чураться — избегать, сторониться кого-нибудь или чего-нибудь.

[8] Лада - в славянской мифологии; богиня весны, весенней пахоты и сева, покровительница брака и любви.

Часть третья

Народу на праздник собралось, что в базарный день. Мужчины да юноши косоворотки[1] выходные надели, женщины сарафаны понаряднее из сундуков достали. Девчушки на выданье очелья[2] кольцами да лунницами[3] украсили, в косы ленты поярче вплели. Стайками с подруженьками похаживали да на парней поглядывали, промеж собой шушукаясь да смехом заливаясь. Да и парни от них не отставали, острым словом им отвечали. Малышня повсюду с улюлюканьем носилась. Гомон да смех со всех сторон слышался. Народ трудовой веселился, весне радовался.

Там и Ясь с дружками своими прохаживался, маменьку свою с тётушками оставив. Нет-нет в сторону девиц-красавиц глянет да от смущения голову опустит. А ну как окривевший глаз заприметят да словом колким в его сторону кинут. Но тут в толпе увидал одну девчушку, что бойчее всех разговаривала. Так его словно громом оглушило, да молнией ударило. Застыл, на красоту девичью глядя, аж забыл, как дышать надобно. А та на него посмотрела глазами своими зеленющими да от смущения косу свою русую теребить принялась. Ликом бела, бровями черна. На ней был сарафан яркими цветами вышитый, стан девичий тонкий очерчивая. И вроде взгляда своего от Яся не прятала, да и зазывать его не зазывала. Она пару раз глазами в него стрельнула да к подружкам своим повернулась. Ясь головой махнул, словно морок от себя прогоняя, да к парням направился. А сам нет-нет на девушку глянет, а спросить у дружек своих, кто такая, смелости не хватает. А ну как на смех подымут?

Завели люди песни, молодёжь пошла хороводы водить. Да и Ясь от них отставать не собирался. Смелости подойти к той девушке не хватило, так он с другой стороны к хороводу пристроился. Тишком на красавицу поглядывал, а у самого от смущения щёки порозовели, дыхание участилось, сердце из груди вырваться захотело. Да и девчушка в его сторону посматривала да улыбалась украдкой.

– Тебя Ясем звать? — привёл его в чувство звонкий девичий голосок.

– Так отец меня назвал, другого имени не имею, — Ясь на девчушку, что за руку держал, глянул да улыбнулся. — А ты почём меня знаешь?

– Ты моему отцу помогал окна справлять. Такие узоры на наличниках наших вырезал, словно сказку нарисовал, — засмущалась девушка, под пристальным взглядом парня.

Девчушка была с виду простая, неказистая. Волосы что солома, золото в них есть, да не блестит. Брови да ресницы с ликом белым почти сливаются. Сарафан по подолу нежными васильками вышит. Лента синяя в косе яркостью не выделяется. Правда, в глазах её голубых задорная искорка блестела. А они прозрачные, будто зеркало, всю её душу чистую напоказ выставляют.

– А тебя как звать, девица-красавица? — спросил её Ясь, а сам всё на другую девушку украдкой посматривает.

– Меня отец Фросей назвал, — ещё больше от взгляда Яся она смутилась да ладонь его покрепче сжала.

– Славное у тебя имя. Неужто мои наличники тебе так глянулись?

– Глянулись, — совсем в краску девушка вошла. — А ты пироги мои нахваливал, пока у нас столовался.

– Раз нахваливал, значит, знатные пироги были, — улыбнулся Ясь, на горелки[4], что неподалёку затеяли, посмотрел да взгляд на свою красавицу перевёл.

Та головой едва кивнула да к горелкам тем направилась. Ясь, не мешкая, туда же пошёл, даже с Фросей не попрощался. А там уже шум да гам. Девушки парней подначивают, да и те от них не отстают. Визг да смех стоит. Кто из парней девчушку догонит, та поцелуем наградит. Кто не поспел, хором обсмеют за неловкость да нерасторопность. Эх, молодо-зелено. У юности всегда жизнь ключом да весельем бьёт.

Вот пришло время Ясю водить. Девушек вокруг полно, а он токмо одну и видит. За ней и побежал. А та ловко от рук его уворачивается, но и паренёк не сдаётся, так до ближнего леска и добежали. Там Ясь девчушку за руку ухватил и к себе прижил.

– Меня Ясем кличут, а тебя как звать-величать, красна девица?

– Василисой нарекли, с тех пор имя то гордо ношу, — подняла она на него открытый взгляд своих зелёных глаз.

– В глазах твоих я утонул, Василисушка, как токмо в них глянул, — а сам ещё сильнее к себе девушку прижал. — Одаришь ли меня поцелуем?

– Раз поймал, так и одарю, — улыбнулась да робким поцелуем его щеки коснулась.

– Что ж, на большее мне, видно, рассчитывать от тебя не придётся, — с грустью сказал Ясь.

– Большее моему суженому достанется, — с хитринкой посмотрела на него Василиса, а сама из объятий его не вырывается.

– Уж-то и милого себе по сердцу нашла? — не разжимая своих рук, молвил Ясь.

– Пока сердце моё никто не тронул, — и попыталась руки его разжать.

– Я так на жалейке играть могу, что любое сердце тронет.

– Так ты сыграй мне сейчас, а я уж погляжу: похвалить тебя аль нет.

Василиса взяла смущённого Яся за руку да к поваленному дереву на берегу реки повела. Тот за ней был готов идти хоть на край света лишь бы вот так, ладонь её сжимая. Солнце давно перевалило за полдень, в заводи приятно журчала вода, птицы уже свою перекличку в кустах завели. Достал Ясь из-за пазухи рожок, своими руками сделанный, и заиграл. Его душа пела, сердце трепетало, а жалейка плакала на всю округу. Птицы враз замолкли, вода словно притихла, даже ветер перестал листьями шуршать. Лилась та мелодия да ширилась, далеко над рекой разносясь. На ту музыку и народ стал подходить. Всё вокруг затихло, а жалейка в руках Яся о его первой любви всем поведать пыталась. О том, что его сердце не единожды плакало от слов больных, что с колких девичьих язычков слетали. О надеждах, что пока не сбылись: о любимой-суженой; о семье своей да детишках малых; о мечтах стать мастером-краснодеревщиком, коим сбыться так и не суждено было; о чувствах своих к Василисе, о коих молвить вслух боялся. Разве может такая краса на него позариться. Обо всём сейчас пело его сердце вместе с той мелодией.

Резко смолкла музыка. Василиса вздрогнула, руки к груди своей прижимая.

– Ну что, тронул я твоё сердце музыкой, Василисушка? — заглядывая в её глаза, молвил Ясь. — Назовёшь ли своим суженым?

Василиса внимательно на него посмотрела, на ноги вскочила и ну бежать, Ясь аж ошалел. Громкий вздох прокатился по собравшейся людской толпе за его спиной, паренёк назад оглянулся и сам удивлённо застыл. Большая половина народа с праздника сюда сошлась. Ворон в лесу громко крикнул, будто попрекая в чём Яся, да так, что некоторые к лесу обернулись, словно высматривая там не то Лешего, не то ещё кого. Ясь жалейку за пазуху спрятал. К горлу ком подкатил, но слёзы паренёк людям никогда не любил показывать. Ясь глаза закрыл да ладони к лицу приложил. Его токма весёлым народ и вида́л, а боль свою он отродясь никому не открывал. Пытался в руки себя взять да успокоиться.

– Тронула! Твоя музыка всех тронула, Ясь! Слезу даже мужики пустили. Сыграй нам ещё, не поскупись, — послышался гомон со всех сторон.

Паренёк перевёл свой растерянный взгляд с одного лица на другое, пока не увидал Фросю с заплаканными глазами.

– Не жалей меня, Фрося. Слёзы по чём зря не лей. Порой моя дудочка меня не слушается, за весь мир сама плачет, — подмигнул ей Ясь. — Повздыхали и хватит. Праздник же у всех. Ай да, на поляну. Весёлую вам музыку сыграю, чтобы ноги сами в пляс пустились, - и первым зашагал к поляне.

Вновь музыка полилась над рекою, но уже весёлая да задористая. Ясь играл, девушки вторили жалейке своими звонкими голосами, народ радостно пританцовывал. Так весельем тот праздник и закончился. Василису Ясь боле не углядел. Токмо Фрося всё возле него крутилась да игру его нахваливала. Но её слова сердце Яся не трогали. Так он и вернулся домой мрачнее тучи. Всю дорогу с матушкой словом не обмолвился.

Долго ещё в тот день он в постели ворочался с боку на бок. Такие слова у девушки прилюдно спрашивать соромно. Хотел понравиться, душу Василисе изливал, для неё одной играл. Вот за мыслями своими людей и не заметил. Словно на всю округу её тем вопросом охаял[5], будто задел али обидел чем. И перед собой ему соромно было, и перед Василисой. Сердце его от боли сжалось. Всё не мог придумать, как теперь с Василисой заговорить, как перед ней повиниться. Так за этими думами и уснул.

_________________

[1] Косоворо́тка — рубаха с косым воротом, то есть с разрезом сбоку, а не посередине, как у обычных рубашек. У русской традиционной косоворотки разрез с застёжкой был, как правило, смещён влево, реже вправо.

[2] Очелье (начельник, налобник, начелок, очелыш) — повязка на голову или часть головного убора (кокошника, платка), охватывающая лоб (чело), соприкасающаяся со лбом. У мужчин просто повязывалось вокруг головы, чтобы волосы на лоб не падали. У женщин их украшали височными кольцами.

[3] Лу́нница — бронзовое, серебряное, реже золотое украшение в виде полумесяца.

[4] Горелки — ранее очень популярная русская игра. В ней участвовали молодые люди от 16 лет. Игра «Горелки» изначально была обрядовой и славила союз земли и солнца, их живородящую силу.

[5] Хаять — ругать, бранить, высказываться крайне неодобрительно о ком-либо или о чём-нибудь. Охальничать — вести себя нахально, непристойно.

Часть четвёртая

Вот и страда[1] началась. Народ в поле вышел. Ясю же доверили за стадом общинным приглядывать. Он сопротивляться не стал. Утром в поле коров выгонит, сядет под деревом и давай на жалейке играть. Работа пастуха не пыльная, да и она внимания требует. Глаз да глаз нужен, чтобы какая корова в лес не ушла, да стадо по округе не разбрелось. Порой Ясь с собой заготовку наличников брал, узоры мудреные вырезал да за животной приглядывал.

Однажды из-за кустов к нему на поляну вышла Фрося. В одной руке туесок[2], во второй корзина с грибами. Она неспешно подошла к Ясю да возле дерева рядом с ним пристроилась.

– Я тут за грибами ходила. Слышу, ты играешь, — смутилась девушка под его вопросительным взглядом. — Покушай пирожков. Сама ноне утром испекла.

– В грибы да с пирогами? — усмехнулся Ясь, но туесок открыл, а оттуда запах такой, что в животе от голода враз заурчало.

– Отведай, не побрезгуй, — а сама на наличник поглядывает.

– Говоришь, пироги твои мне понравились? — Фрося лишь головой кивнула да смущённый взгляд отвела. — Те пироги я не упомню, а эти отведаю, — и давай их за обе щеки уплетать да нахваливать.

– Опять сказку вырезаешь? — Фрося рукой по заготовке провела.

– Нет. Папараць-кветку хочу вырезать.

– Поди, знаешь, как она выглядит? — удивилась девушка.

– Сам не видал, но говорят, что тот цветок волшебный. Вот сижу и думаю, как чудо то выглядеть может?

– А ты мне сыграй на жалейке, глядишь, сказка сама запоёт, а там и узор подскажет.

– Не играется мне сегодня что-то. Да и узор не спорится, — вздохнул Ясь и задумался об чём-то.

В лесу противно крикнул ворон. Фрося вздрогнула, а Ясь будто крика того и не услыхал. Коровы токма на крик отозвались. Замычали в разнобой, своего пастуха в чувство приводя.

– Скажи, Фрося, а ты Василису знаешь, что на празднике весны со мной была? Где она живёт?

– А зачем она тебе? — погрустнела девчушка.

– Извиниться за тот день хочу, — Ясь посмотрел на свои руки, которые мелко задрожали.

– Неужто ты её чем обидел?

– Нет у меня, Фрося, ответ на твой вопрос. Надобно мне её увидать. А где живёт, не знаю.

– Сестра она моя. Двоюродная. Через дом от меня и живёт, — Фрося встала с земли.

– Расскажи, как тот дом найти, — Ясь взвился на ноги рядом с ней, на голову выше девушки оказался.

Фрося показала, как до её деревни добраться да тот дом от иных отличить. Подхватила корзинку да быстрыми шагами к лесу зашагала. Ясь этого даже не заметил, потому как мысли его уже с Василисой были. В лесу вновь противно крикнул ворон, приводя парня в чувства. Оглянулся Ясь по сторонам, а девушки и след простыл, токмо туесок с пирожками после себя и оставила. Хмыкнул он своим мыслям, туесок тот с заготовкой деревянной подхватил да стадо на другую сторону поляны погнал. И вновь полилась музыка над лесом, думы музыканта по всей округе разнося.

А на следующий день Ясь в косоворотку праздничную принарядился и спозаранку на самой зорьке в соседнее село направился. Быстро он дом Василисы нашёл, в ворота постучался да во двор без приглашения зашёл. Петух недобро скривил свою голову в сторону незваного гостя, крыльями помахал да закукарекал. Куры закудахтали. Собака зевнула, из будки голову высовывая, да пару раз тявкнула. Трое ребятишек из дому нос свой любопытный показали.

– Чего расшумелись? — из огорода вышла Василиса.

Платье на ней было простое, домотканое, подол за пояс расписной заправлен, ногу девичью оголяя. Василиса руку ко лбу поднесла, чтобы солнце глаза не застило, увидала гостя так и застыла. Ясь сам столбом встал, пошевелиться не может. Сердце вновь бешено колотиться стало да из груди вырываться. Василиса скорёхонько подол опустила да покраснела.

– А ну, марш в дом немедля! — прикрикнула она на братьев. — Пошто пришёл? — брови свои чернявые вместе свела да на Яся недобро глянула. — Отца да матери моих дома нет. В поле они ноне.

– Так и я не к ним пришёл, — улыбнулся Ясь. — Прости, коли тебя в тот день чем обидел. Спать с тех пор не могу. С боку на бок ворочаюсь. На душе словно камень лежит. Я ведь людей за спиной своей и не заметил, токмо тебя одну видел. Токмо тебя. Потому, как дурень, свой вопрос при всех задал.

– Одним-то глазом можно и толпу проглядеть, то не мудрено, — руки в боки поставила Василиса.

– Почто ты так со мной? Зла ведь я тебе не хотел. Для тебя играл, не для них, — Ясь махнул рукой в сторону и подошёл к девушке поближе. — Не серчай, прошу.

– И потом для меня всех веселил, искать не пошёл? — не успокаивалась Василиса.

– Людям моя музыка нравится, вот и играю для них. И в тот день играл. Растерялся я тогда, вот за тобой и не кинулся. Понравилась ты мне, Василисушка. К сердцу моему прикипела. Всё надеялся тебя на торжищах[3] встретить да поговорить, а ты туда и не хаживала. Вчера прознал, где живёшь, так сразу к тебе явился. Повиниться за тот день да узнать, мил ли я твоему сердцу. Может, я тебе лицом не вышел?

– Парень ты видный, а что жизнь без одного глаза оставила, так люди и не с таким живут.

– А я всё боялся, что не по нраву тебе из-за этого буду.

– Ты в этом не лучше и не хуже других будешь. Играешь ты хорошо, спору нет. Наличники вырезаешь красивые, мне Фроська ими все уши прожужжала. Но этим семью свою не прокормишь. Одной музыкой сыт не будешь! — сказала как отрезала.

– Я своё хозяйство в достатке держу, тут меня никто попрекнуть не смеет. И у тебя такого права нет, — не сдержался Ясь.

– А раз нет, так и не об чем мне с тобой разговоры разговаривать, — Василиса руки на груди скрестила и голову в сторону повернула.

– Не ярись, Василисушка, не так слово сказал, а ты уже и нос в сторону воротишь. Я же не безрукий. Я столярничаю, а не токмо наличники вырезаю. Семью свою я всяк прокормить смогу.

– Мудрёно ли дело табурет сколотить? Мои младшие братья уже такой работой, выходит, сыты. Но всю жизнь коровам на жалейке в поле играть — то не дело. Замуж за пастуха, да ещё на один глаз кривого, не пойду!

Вздохнул Ясь, плечи понурил. И развернуться бы да уйти, а сердце иное говорит.

– Я сызмальства хотел быть краснодеревщиком, но не вышло. Вот и столярничаю. Иное лучше, чем у других выходит, не токмо табурет какой. Чем же мне твоё сердце тронуть, Василисушка? Скажи, я всё сделаю! Скажи, за кого замуж пойдёшь? Кем мне ради тебя стать?

– За того, чьи сундуки от злата ломятся. Отыщи на Купалле папараць-кветку. Она человеку все богатства мира открывает. Вот с ней ко мне свататься и приходи. Отказа от меня не услышишь, а пока уходи со двора. Не рады тебе тут, — Василиса развернулась и в огород ушла, будто незваный гость к ней и не приходил вовсе.

Ясь в тот день домой хмурым вернулся. Матушке на любое слово ласковое улыбкой ответит, будто отмахнётся, а сам печален сидит, что страшно посмотреть. И народ стал за ним подмечать, что нет-нет, а задумается об чём-то, вздохнёт да под ноги себе уставится. О чём его мысли были, никому не поведал да душу свою никому не раскрыл.

________________

[1] Страда — напряжённая летняя работа во время косьбы, жатвы и уборки хлеба.

[2] Туесок — небольшой непроливаемый круглый короб с тугой крышкой для хранения и переноса мёда, ягод и другой еды, как правило, берестяной или лубяной.

[3] Торжище — это рынок, базар, ярмарка, место торговли.

Часть пятая

Лето в ту пору выдалось хорошее. Дождь словно по заказу поля поливал, днём солнце пригревало, но жаром не палило. Жито[1] взошло, в огородах урожай поспевал, что любо-дорого было посмотреть. Токмо успевал народ такому счастью радоваться. В лесу дичи было, что не сосчитать. Зайцы сами в силки забегали, рыбу хоть голыми руками бери да в лукошко закидывай. Время летело, считать себя не давало. Близилось время Купалля.

Ясь то за стадом общинным в поле время проводит, то с ребятнёй да бабоньками в лес по грибы да ягоды ходит. И там досмотр нужен. Женщины да девушки гомонят, с полянки на полянку друг друга зовут. Ясь по сторонам внимательно поглядывает, как бы зверь лесной к ним не вышел, али человек чужой не показался. Так одного дня они на ягодной полянке с людьми из соседского села и повстречались. Среди них и Фрося с Василисой были. Одна гордо на Яся посмотрела да и отвернулась, а вторая несмело в его сторону глянула и тихо вздохнула. Парень на Василису грустно поглядел, головой сам себе помахал, а Фросин взгляд и вовсе не заметил.

– Эй, Ясь, что ты свои руки на посохе держишь? — крикнула на всю поляну одна из женщин. — Доставай жалейку да сыграй нам. Всё ж веселей работа спориться будет.

– Точно. Да и зверь лесной музыку услышит и к нам выйти забоится, — засмеялась вторая.

– Неужто я так плохо играю, что даже лесной зверь от меня убежит? — весело засмеялся Ясь.

– Ты сыграй, а мы оценим, — не унимались женщины, ягоды в корзины собирая.

– Сыграй, Ясь, за твоей музыкой время быстро пролетит, что мы и не заметим, — подала голос Фрося.

– Даже время моей музыки забоится, — задорно сказал Ясь. — Я сыграю, Фрося, раз ты просишь, — а сам на Василису открыто глянул, та лишь хмыкнула, плечами пожала и опять ягоды принялась собирать.

И полилась музыка над лесом, повсюду разлетаясь. Птицы вновь затихли, да лягушки в ближнем болоте замолкли. Даже ели перестали поскрипывать. Словно затаился лес, ту музыку слушая. Гомон над поляной стих, а спустя время запели женщины с девушками, музыканту вторя. Василиса на Яся хмуро поглядывала, не понимая, чем та музыка в жизни человеку пригодиться может. А Фрося нет-нет да восхищённо на паренька посмотрит, улыбнётся да дальше за труд примется. А Ясь ничего вокруг себя не замечал, глаза закрыл и дал своей жалейке петь так, как ей самой захочется. Как она сама на струны его души в тот день отвечала, весь мир своей мелодией окутывая. Так незаметно день к концу и склонился. Все стали прощаться да по своим сёлам расходиться, Яся со всех сторон нахваливая да слова благодарности за музыку произнося.

– А на Купалле так сыграешь? — подошла на прощанье к Ясю Фрося.

– Нет, Фрося, моя дорога в тот день будет дальняя. Не поспею я на гулянье. Глядишь, токма к утру ворочусь, чтобы через последний костёр успеть перепрыгнуть, — а сам на Василису пристально глянул, которая внимательно его слова слушала. — А ты ко мне за своим туеском приходи. Пироги мне твои страсть как приглянулись. Пастуху что, играй на дудке да на небо смотри. Больше заботы и нет. Там тебе и сыграю, — и углядел в глазах у Василисы не то ревности взгляд, не то укор какой, видно, слова Яся её кольнули в самое сердце. — Приходи, Фрося. Где найти меня — знаешь, — а сам развернулся да домой направился.

И вот спозаранку в сам Купалов день Ясь в дорогу засобирался. В туесок снеди положил, в заплечный мешок бутыль молока запихнул, что матушка ему подала. Зорька едва макушки елей тронула, когда он из дому вышел. Матушка его токмо руками в сторону развела, что сын её ни словом не обмолвился, куда путь держит. Лишь сказал, что под утро следующего дня домой воротится. Вскорости вышел он на тракт[2], когда третьи петухи селенья будить принялись, о празднике возвещая.

Народ опять на полянку общинную возле речки стал потиху собираться, готовиться к веселью. Столб с бегунками[3] установили, кострищи подготавливали. Девушки вышли на лужок венки плести. Женщины принялись у печек угощения готовить. И опять собирался народ пир на весь мир устраивать. День Бога Купалы праздновать. День очищения от зла. Старые да поломанные вещи в главный костёр сносили, чтобы сгорело всё худое, а на смену в их жизнь вошло что-то новое да доброе. Девушки наряды примеряли да перемеривали. Парни и те принаряжались, чтобы щёголем пройтись, себя показать да на юных красавиц посмотреть. Авось какая к сердцу ляжет. Всяк надеялся в этот праздник судьбу свою углядеть. В этот день девушки венки в воду кидали, чтобы прознать, скоро ли им сватов ждать. Народ песни пел да хороводы водил. Молодёжь горелки затевала. А взрослые радовались отдыху да общению с родными. Веселье уже начало разноситься по всей округе.

Но Ясь о том старался не думать, большими шагами по дороге вышагивая. Путь его лежал в лес заповедный, куда не каждый и в ясный день отправиться решился бы. А уж ночью и вовсе туда ступить народ боялся. Молва людская всякое о том месте сказывала. Кто худое, а кто и страшное. Мол, кто в тот лес войдёт, дороги назад не найдёт. Но где ещё на Купалле искать человеку папараць-кветку? Токмо в лесу заповедном, о коем баек ходило больше, чем листьев на деревьях. Вот и Ясь от стариков в детстве слыхал, что в том лесу есть камень волшебный. Он любые желания исполняет, какое ни попросишь. Так ли, не так ли это было, паренёк решил сам вызнать да папароць-кветку у того камня выпросить. Али сразу мешок злата.

Ясь так и не решил, будет ли он свататься к той Василисе, но вот богатство сыскать он уж твёрдо надумал. Уже кумекал, что со златом да серебром делать станет. Дом отгрохает, да такой, чтобы на всю округу самый лучший, чтобы издалека видно было. Хозяйством большим обзаведётся, чтобы всем на зависть. Мысли всякие лезли в голову, да умной ни одной. Почто бобылю[4] тот дом да хозяйство большое, коли там хозяйки не будет? А ну как Василиса поворот от ворот ему даст, если всё же сосватается? Головой махнёт Ясь, мысли мрачные от себя отгоняя, и дальше шагает. Так до кромки леса к полудню и дошёл.

Остановился Ясь у самой кромки чащобы. Тропинка то ли высматривалась, то ли чудилась сквозь заросли. Невдалеке журчала родная речка Свислочь.

– Кар! — противно закричал ворон с ветки огромной ели, голову наклоня да недобро на парня поглядывая.

– Тебя здесь токмо не хватало, птица поганая, — в сердцах ругнулся на неё Ясь. — Что на ухо орёшь? Я всё одно в лес войду!

– Кар! — ворон наклонился вперёд, крылья расправил и прямо на Яся с ветки слетел.

– Я тебя не боюсь! — отмахнулся от него Ясь и уверенно зашагал к лесу.

_________________

[1] Жито — «хлеб на корню»: рожь, пшеница, ячмень.

[2] Тракт — большая проезжая дорога.

[3] Примечание автора:

Во время праздников на главной площади устанавливали пятиметровый столб, на верхушке которого крепили крестовину на штыре. На свободно вращающуюся крестовину надевали верёвки, которые оканчивались петлей или сиденьем. Вариант современных цепочек.

[4] Бобыль — холостой, холостяк, одинокий, бессемейный.

Часть шестая

Звенящая тишина накрыла паренька сразу, как он первые шаги сквозь заросли сделал. Звук воды от речки перестал доноситься, а солнце полуденное притухло, будто и вовсе сюда не заглядывало ни разу.

– Ну, что ж ты не кричишь на меня сейчас? — заозирался по сторонам Ясь, пытаясь хоть малейший просвет увидать, хоть звериную тропочку отыскать.

– Кар! — раздался в одной стороне противный крик ворона.

Вот туда свои стопы паренёк и направил. Долго протискивался на тот крик Ясь сквозь непролазную чащу.

– Ну, не может же здесь ни один зверь не водиться, — раздвигая очередные кусты, в сердцах сказал Ясь.

– Кар! — услышал он опять противный крик где-то рядом с собой.

– Леший-батюшка, помоги мне тропу сыскать к Деду-камню. Я знаю, что есть такой в этом лесу, — Ясь из мешка хлеб достал да краюху знатную на пенёк видный положил. — Отведай хлеба, не побрезгуй. Не знаю, в какую сторону путь свой направить, но у меня вся жизнь словно под откос идёт. Ещё немного и духа у меня не останется. Сил больше нет так жить. Все мои мечты коту под хвост идут. Что я могу в этой жизни? Люди надо мной подшучивать не подшучивают, да на глаз мой косятся, словно сами окривели. Руки мои работы не чураются, так и с ними мало толку при одном-то глазе, — присел на мох рядом с пнём Ясь, лицо своё в ладони спрятав. — Мне бы к камню тому дорогу сыскать.

– Кар! — ворон краюху хлеба подхватил да взмыл к ветке старой ели.

– Ну, хоть тебя накормлю, коли Леший от хлеба отказался, — грустно усмехнулся Ясь.

И тут в лесу раздался женский крик, будто на кого-то медведь али волк напал. Ясь, недолго думая, на тот крик бросился. А лес словно перед ним расступаться начал. Деревья с дороги ветки сами убирали, а кусты будто в разные стороны разбегались. Но паренёк о том вовсе не думал, на крик женский спеша. Быстро ли коротко на поляну вышел, а за ней болото усмотрел. Там сям тоненькие берёзки росли да осинки кривые. Осмотрелся по сторонам, прислушался. Ни женщины, ни крика, ни шороха.

– Морок, что ль, какой? — почесал Ясь потылицу[1]. — Ну, иди ещё каркай мне, птица противная.

– Ты пошто птицу добрую кривым словом охаиваешь? — услыхал Ясь за спиной старушечий голос.

Обернулся а там бабка стоит. Одёжа на ней странная. Вроде из меха, а вроде из мха. Волосы будто зелёные, а на солнце чёрным отливают. В хвост повязанные да ниже пояса свисают. Глаза не старые, хотя сама уж и про молодость свою много лет назад забыла. Ноги босые, да пальцы не скрюченные. Лицом приятна, а кожа уж годами посечена. На зрелую женщину не похожа, да и на древнюю старуху не смахивает.

– А что он каркает мне под руку? Хлеб я для Лешего на пень клал, и тот утащил, — не сдержался Ясь. — Мне его за это словами добрыми отблагодарить?

– А с чего ты, мил человек, решил, что Леший кому ни попадя свой кусок хлеба отдаст? — хитро прищурилась старушка.

– А вам почём знать, что кому Леший разрешает?

– А с чего мне Лешего не знать-то? Я – Кикимора болотная, слыхал про такую?

– Да ну?! – не сдержался Ясь. — Кикиморы они же страшные аж жуть. На носу поганка расти должна, что прыщ огромный. Спина вся скрючена, руки как крюки. А вы совсем не такая. Красивая и нестрашная.

– Ой, насмешил, — старушка засмеялась звонким голосочком, будто девица юная. — За красивую, благодарю. Давно меня никто так не нахваливал. И много ты на своём веку Кикимор встречал?

– В нашем селе ни одной не водится, — пожал плечами паренёк. — А кто тут так истошно кричал? Не вы ли? Думал, что кого-то на части рвут.

– А ты бы не кричал, ежели бы у тебя из-под носа кадушку клюквы утащили?

– Какой клюквы? Лето на дворе, ягода токма к осени поспеет.

– Да?! — искренне удивилась Кикимора. — А это, по-твоему, что? — показала она на болото.

Ясь обернулся и обомлел. Повсюду, куда глаз дотянется, была видна клюква, крупная да спелая. Он глаз кулаком протёр и ещё раз осмотрелся.

– Чудной у вас тут лес. Клюква летом спелая. Так вы из-за ягод так убивались, что кровь в жилах стыла? Её тут у вас ешь не хочу.

– Ишь ты, — Кикимора руки в боки расставила. — Вот и набери мне ещё одну кадушку ягод.

– Ежели вы мне дорогу к Деду-камню укажете, то я вам две кадушки насобираю.

– Дурень ты молодой, не ходил бы ты туда. Ежели Старец на тебя осерчает, пропадёшь во цвете лет. Что ты у него просить будешь? Злато-серебро? Каменья-самоцветы? Хоромы царские белокаменные? Почто тебе Старец тот сдался? Домой ворочайся да про лес этот забудь.

– Я у него спрошу, где мне найти папараць-кветку.

– Хрен редьки не слаще. Ты определись, тебе дорогу к камню показать, али где папараць-кветка этой ночью силу набирает?

– А ты знаешь, где её сыскать? — заинтересовался Ясь.

– Знамо, знаю. Она возле того камня и распускается, — хитро улыбнулась Кикимора. — Ой, милок, не хаживал бы ты в ту сторону. Ох, осерчает Старец за это на тебя. Лучше бы ты назад домой воротился. Неужто взаправду тебе богатство надобно?

– Да я и сам толком не знаю, что мне надобно, — вздохнул Ясь. — Но токмо Василиса стать моей согласится, ежели я ей папараць-кветку принесу. А где ты её у нас в селе отыщешь? Вот и отправился на поклон к Деду-камню. Давай, бабушка, я тебе лучше клюквы твоей насобираю. Где твоя кадушка? А к камню я сам дорогу найду, ежели в том моя судьба.

– Дурень и есть. Разуй свой здоровый глаз, кадушка у кромки болота стоит, — указала ему Кикимора.

Ясь вздохнул, котомку на землю положил и отправился клюкву собирать. То ли ягода была крупной, то ли кадушка маленькой, но паренёк быстро с работой справился, солнце едва по небу сдвинулось. Но устал так, будто неделю ту кадушку заполнял. Присел он на траву, котомку развязал, туесок достал и принялся небогатую снедь на тряпочку выкладывать.

– Не знаю, чем вы, Кикиморы, питаетесь, но присаживайся, откушай со мной, коли не побрезгуешь.

– Благодарю тебя, добры молодец, от еды не откажусь, — присела рядом с ним старушка.

– С какой стороны на хромого жеребца не посмотри, а он всё одно хромать не перестанет, — грустно вздохнул Ясь.

– Так ты ж, вроде, не хромой? — от удивления крякнула Кикимора.

– Это кому как кажется, Кикимора. Ну, бывай, не поминай злым словом. А я пойду Дед-камень искать.

– Пожалеть тебя, что ли, дурня неразумного? Ягод ты мне насобирал, работой не побрезговал. Зачем оно мне то надобно не спрашивал, да кто первую кадушку унёс не выпытывал. Добрый ты, милок. Душа у тебя светлая. Туесок тебе твоя Василиса в дорогу собрала?

– Нет, то матушка моя.

– А почему мне чудится, что туесок тебе энтот девушка подарила?

– Не токмо в вашем лесу диво-дивное случается, — задорно улыбнулся Ясь. — Туесок то не мой, это правда, а в дорогу всё ж матушка пироги мне пекла.

– Ну-ну. В ту сторону ступай. Вишь, там тропинка вьётся. Она тебя к озерцу небольшому выведет, а там уж сам дорогу искать будешь, ежели не подскажут.

– Благодарю тебя, Кикимора, — поклонился ей Ясь и в дорогу дальше направился.

___________________

[1] Потылица — устаревшее слово, которое означает «затылок».

Часть седьмая

Недолго шёл Ясь по тропинке, кою ему Кикимора указала. И быстро вышел к озерцу небольшому. Ряской оно поросло да зазеленело. Того и гляди само болотом станет. Встал у кромки воды паренёк, задумался. Тропинка тут и закончилась, куда дальше идти не знает.

– Кар! — паренёк аж подскочил на месте.

– Опять ты, окаянный. Что ж ты так кричишь, что я чуть от страха в озеро не свалился, — пригрозил Ясь птице кулаком.

– Ой, сестрицы, смотрите, какой красавчик к нам пожаловал, — зазвучал звонкий девичий голосок.

– Чур меня, чур! — ошалел Ясь, увидев, как на прибрежные камни три Мавки повылазили, одна краше другой.

Волосы русые распущенные, наготу тела прикрывая, хвост вместо ног, как у щуки огромной. У одной всеми цветами малахита чешуя переливается. У другой, что лазурь синяя. У третьей цветом самоцветным.

– Ой, какой хорошенький, — сказала другая Мавка голосом бархатным, что журчанье ручья весной.

– Ты нас с сестрицами не бойся, молодец. Поближе подходи, раззнакомимся, — заговорила третья голосом, что соловья краше.

– Нет у меня на вас времени разговоры разговаривать. Мне идти надобно, — проворчал Ясь. — Я Дед-камень ищу. Кикимора к вам направила. Сказала, что подскажете, куда путь держать.

– Так уж и сказала? — звонко засмеялась первая Мавка.

– Обманывать нехорошо, — надула коралловые губки вторая Мавка.

– Я и не обманываю, — попытался оправдаться Ясь. — Мне страсть как надобно к Деду-камню попасть.

– И там пропасть, — вздохнула третья Мавка. — Не ходил бы ты туда, добры молодец. С нами оставайся. Мы тебя с сестрицами не обидим.

– Сказывают, Мавки коварные и злые. Веры вашим словам никому нет, — махнул рукой в сторону Ясь. — Не хотите мне путь-дорогу показывать, так и скажите.

– Не хотим, пропадёшь ведь, — вторая Мавка руки к груди прижала, словно чего сама испужалась.

– Я уже пропал, ежели туда не доберусь.

– Молодой да видный, статный да ладный. И с одного боку здоровый, и с другого. Так с чего ты пропал-то? — не поняла первая Мавка.

– Здоровый? — не выдержал Ясь. — Глаз мой видали? Мастер ещё в детстве меня в обучение взять отказался. А я краснодеревщиком быть хотел! Василису в жёны взять хочу, а что я ей дать могу? На жалейке дудеть да за стадом общинным всю жизнь доглядать. Не об том я мечтал! Не об том! — Ясь на камень, что на берегу лежал, присел и чуть слезу сдержать смог. — Прошу, помогите мне до того камня дойти.

— А ты нам ручеёк очисти, что деревьями от ветра завалило. Вишь, как озеро ряской пошло. Ещё чутка и нам с сестрицами придётся другое место искать. Задохнёмся мы тут.

– И на дуде своей пусть сыграет, уж больно послушать хочется, — спохватилась вторая Мавка. — Нам о твоей игре ветер поведал, да река рассказала.

– И… — хотела что-то сказать третья Мавка.

– Плясать не буду, не просите, — проворчал Ясь, котомку на землю скидывая да рубаху поверх неё аккуратно укладывая.

Лапти развязал, штаны закатал и направился к затоке, которую завалило. Ветки друг с дружкой переплелись знатно. Но силушкой Ясь обделён не был. Начал руками тот завал разгребать. А Мавки, знай, за ним подглядывают да им вслух восхищаются. И мышцы крепкие, и тело молодое красивое, и кудри на солнце златом переливаются. Ясь краснел от тех слов, но работу не прекращал. А Мавки от его смущения ещё больше распалялись да словами своими парня в краску вгоняли. Всё уговаривали с ними остаться да к Дед-камню не хаживать.

Солнце уж к земле клонилось, а значит, вечер был близок. Папараць-кветка цветёт токмо в полночь и то недолго. Ежели увидит её кто, так сразу нужно в руки хватать. Но паренёк старался о времени не думать да Мавок не слушать.

Мало ли времени дело делалось, но затоку расчистил, завал разобрал, даже поленом ручейку тому побольше путь расчистил. Воротился назад к озеру, глядь, а оно чистое, что слеза у младенца. Там сям кувшинки да лилии цветут, яркими красками радуют.

– Благодарим тебя, добры молодец, что помог нам с сестрицами не зачахнуть в этом озерце. Вовек тебя добрым словом поминать будем, зла тебе не пожелаем, — сказала первая Мавка. – А теперь сыграй нам так, чтобы сердца наши твоей музыкой наполнились. А мы посмотрим, так ли уж она хороша, как о ней сказывают.

Ясь рубаху натянул, на берегу пристроился лапти заматывать, на Мавок стараясь и вовсе не смотреть. А те целиком из воды на камни вылезли, бусы себе из лилий нацепили, волосы стеблями кувшинок перевязали, и знай промеж собой переглядываться да хихикать. Ждут, когда паренёк играть для них начнёт.

Ясь кудри свои рукой пригладил, молока из бутыля попил и жалейку из мешка достал. Закрыл глаза и заиграл на весь заповедный лес свою музыку. Мелодия понеслась переливами сквозь чащу и ввысь к небу. Спустя время руки на колени Ясь опустил, да тихо вздохнул. Лес вновь затих, даже ручеёк журчать перестал. Оглянулся паренёк по сторонам, а Мавок и след простыл. Будто ему померещилось всё.

– Не ищи их, они уплыли скатный жемчуг[1] собирать себе на бусы, — раздался у него за спиной мужской голос, Ясь аж на камне подскочил. — Задурят кому голову, а мне потом расхлёбывай.

Перед Ясем стоял мужик огромный в простой подпоясанной рубахе да штанах неказистых. На ногах сапоги знатные. На лице борода добротная. Волосы во все стороны торчком нечёсаные. Глаза чернющие, что зрачков не видать. Взгляд суровый, руки в боки, а на плече его ворон сидит, недобро в сторону паренька зыркает.

– Ты тот самый Старец будешь? — не растерялся Ясь.

– Ты слышал, с кем он меня спутал? — спросил мужичок ворона.

– Кар! — опять противно закричала птица.

– Знаю я, куда путь свой держишь. Кикиморе ты помог. Ох, и хитра старуха. То водяного к этому делу припрёт, то моих помощников. Сегодня вот тебя, дурня, нашла. Всеми словами тебя передо мной расхваливала. Да и Мавок ты от затора освободил да музыкой позабавил. Так они теперича не нарадуются на тебя. Все уши мне про тебя прожужжали.

– Когда это они успели? — не понял Ясь.

– Ты человек, тебе наше время не понять. Ты на небо глади да сильно не поглядывай. Солнце у нас не так по небосводу ходит, как у вас. Время иначе бежит, ты за его бегом сильно не следи. Не передумал к Старцу на поклон ходить? Он вас, людей до злата жадных, на дух не переваривает. Опосля даже косточек от таких «храбрецов» найти никто не может.

– Показывай мне дорогу, али и тебе что подсобить нужно? — улыбнулся Ясь открытой улыбкой.

– Со своими делами я сам управлюсь. Ты меня уже хлебом своим угостил, за то тебе я благодарен. Вежливым словом одарил. Лешего не часто с добром просят да снедью делятся. Так и быть, укажу тебе к камню дорогу, а там уж всё в твоих руках будет.

_______________________

[1] Скатный жемчуг — добывался везде в Древней Руси. Его источником были речные моллюски «перловицы» (от старославянского слова «перл» — жемчуг) или просто «жемчужницы».

Часть восьмая

И повёл Яся Леший сам сквозь чащобу. Куда ступал, везде ему дорога открывалась. Да ровная, да без единого корешка и кочки под ногой. Быстро они к макушке леса дошли. Открылась перед ними поляна большая. Посреди небольшой холм возвышался, на котором дуб вековой рос. С одной стороны от него и лежал камень огромный, почти в рост человека. Валун как валун, подумал паренёк. Хотел Ясь Лешему слова благодарности сказать да понял, что остался совсем один.

– Благодарю, тебя Леший батюшка, за помощь, — поклонился он чаще да к поляне повернулся.

– Кар! — токмо в ответ и крикнул вдали ворон.

Паренёк воздуха полную грудь набрал, похрабрился да на поляну ступил. На небе враз солнце погасло. Звёзды маленькими огоньками засияли. Ветер листвой дуба зашуршал. Тучи тёмные нагонять стал. Гром громыхнул, далеко али близко не разобрать было. Ясь ни на миг не остановился. Вокруг стало темнее ночи. Молния осветила полнеба, а на валуне вспыхнул огонь. Присмотрелся Ясь, а то был цветок красоты невиданной. Он заворожено к камню подошёл и застыл, на такую красоту любуясь. Переливы красок завораживали. Лепестки были словно звёзды с неба на тоненьких нитях. Стебель плавно колыхался из стороны в сторону, будто от ветра, а сам цветок так и искрился, будто искорки от костра. Ясь руку к этому чуду медленно протянул да и застыл в нерешительности.

– И почто медлишь? — прозвучал суровый голос за спиной паренька. — Ты же за ним пришёл, так бери! Но помни, папараць-кветка злых да жадных наказывает. Враз в пепелище превратишься, что и косточек твоих не найдут.

Ясь на голос повернулся да к человеку присмотрелся. Рядом с дубом стоял Старец седой. Борода ниже пояса. Рубаха холщовая до пят. Взгляд синих бездонных глаз словно в душу заглядывал да всё, что потаённое на сердце человеческом было, читал.

– Не за ним я пришёл! — в сердцах выкрикнул Ясь седому Старцу в лицо. — Не за ним! Я счастья хочу: простого, человеческого. Не надобно мне ни злато, ни серебро! Моя душа болит. Разве этот цветок мне её вылечит? Разве мой глаз окривелый от этого видеть начнёт? Разве я мастером знатным стану, коли папараць-кветку сейчас возьму? Скажи мне, Старче. Ответь заместо отца-батюшки, которого я не помню вовсе. Ответь!

– Хм, а храбрости тебе точно не занимать, коли на меня голос свой повышать не боишься, - усмехнулся Старец себе в бороду да руки на груди скрестил.

– Устал я так жить, — опустился Ясь на траву да спиной к камню прислонился. — Устал. Да так, что мочи боле нет. Василиса помогла мне в будущее своё заглянуть да пустоту там увида́ть. Беспроглядную. На жалейке играть могу, да пропади оно пропадом счастье такое, — Ясь из мешка дудочку достал да со всей силы под босы ноги Старца кинул. — Токмо людей по праздникам забавлять да коров на выпасе радовать.

– Мда, не ошиблась в тебе Кикимора, дурень и есть. Скажи, чего на самом деле от меня хочешь? Глаз выправить не проси. Я не кудесник. Я — Мудрец! — в небе как громыхнёт, что земля содрогнулась.

– А коли Мудрец, то обучи меня искусству краснодеревщика! — Ясь на ноги вскочил. — Тайны мастеровые поведай. Резец в руки вложи да покажи, как шпон положить, чтобы в нём этот цветок был виден. Как колер подобрать, чтобы глаза не отвесть. Как не простую лавку сколотить, а мебель такую сделать, чтобы на века потомкам своим оставить. Лак положить поверху такой, чтобы свет от него, как от глади воды, отражался да блики пускал. Помоги мне мастером стать, пусть и с одним глазом.

– А как же твоя Василиса? Ей папараць-кветка нужна. Ей сундуки со златом подавай, — всё ещё хмурился Старец.

– Не нужна мне такая жена, которую я смогу токмо за звонкую монету купить. Я найду ту, которой сам по сердцу буду, пусть и с одним глазом, — уверенно сказал Ясь. — Не за златом я сюда пришёл, а за помощью.

– Стать мастером-краснодеревщиком — то наука долгая, за ночь осилить её не выйдет. Ты же перед всеми хорохорился сегодня к последнему костру на Купалле поспеть, да матушке своей обещал поутру домой воротиться. Выбирай: со мной пойдёшь али назад воротишься? Но и я к тебе добрым быть не собираюсь. Как что не по мне сделаешь, живым тебя на этом свете никому уж не сыскать будет.

– Назад мне дороги нет. Коли сейчас откажусь, боле ведь к себе не примешь, — не то спросил, не то уточнил Ясь. — Бери в ученики! Никакой работы не забоюсь. Вот токмо об одном прошу, матушке моей весточку передай, что я жив-здоров, да в дороге задерживаюсь. Пусть сердце за меня не рвёт.

– О матери заботу держишь, то хорошо, — потеплел взгляд Старца.

– И Фросе… Хотя, как скоро я назад ворочусь о том мне не ведомо. Пусть она просто счастлива будет, — к горлу Яся ком подкатил, и слеза скупая по щеке скатилась.

Молния в камень со всей силы ударила, папарць-кветку на сотни тысяч искр разбивая. Когда свет погас, на поляне стало пусто и тихо. Месяц на небе взошёл, со стороны речки песни послышались. Девушки венки в воду кидали да затаённые мысли свои с ними отпускали. Праздник Купалля был в самом разгаре.

Часть девятая

– Кар! — крикнул ворон Ясю в самое ухо, на плече его удобно устроившись.

– Да что б тебя! Кыш, птица приставучая, — Ясь за голову схватился да зашипел от боли. — Где я?

Ясь осмотрелся по сторонам. Валун был на месте. Дуб тихо шуршал листвой в ночной тишине. Месяц токмо восходить начал. Время едва за полночь перешагнуло.

– Кар! — вновь закричал ворон.

– Вроде всё помню. Как к лесу шёл — помню. Как Кикиморе ягоды на болоте собирал. Как Мавкам затоку освобождал. Как Леший меня сюда привёл, к камню заветному. Тебя, птицу противную, с ним помню. А что тут произошло, не помню, — Ясь на ноги поднялся, да на камень опёрся. — Неужто я об валун стукнулся. Голова гудит, что сил нет.

– Кар! — ещё противнее закричала птица.

– Да, кыш, я тебе говорю. И так голова иголками раскалывается.

Ясь птицу с плеча смахнул, мешок заплечный с земли поднял да тот лёгким оказался. Ни туеска внутри с пирожками, ни бутыля с молоком, токмо краюха хлеба надломленная и осталась. Пощупал её паренёк, а она свежая, будто токмо из печи достали. Ясь то на валун глянет, то на мешок. Ничего понять не может.

И вдруг на поляне будто светать начало. Это на валуне огонь принялся разгораться, словно цветок в рост пустился. Листок за листком выпускал, пока не расцвёл в полную силу. Искрился он всеми цветами радуги. Красоты такой, что душа Яся застыла. Он руку к нему без страха протянул и сорвал. И почувствовал парёнек от цветка теплоту во всём теле. Огонь тот на него перешёл, дымкой его ласковой окутал и исчез вместе с папараць-кветкой, головную боль с собой унеся.

Вспомнил Ясь, как несколько лет у Старца в подмастерьях обучался. Как по дому помогал да за станком столярским стоял. Всю науку краснодеревщика изучил. Все тайны мастерства познал. Как Старец тот ему заместо деда стал, уму-разуму житейскому поучал да прикрикивал порой на внучка нерасторопного да непонятливого. А по вечерам слушал его игру на жалейке да нахваливал. Как Ясь своими руками в одиночку шкаф сделал, шпон на нём чудной навёл да лаком покрыл. Как Мастер похвалил за работу паренька и, как равному, руку ему пожал. Всё, что с ним у Старца произошло, в миг вспомнил. Понял Ясь, что время людское за эту пору ни на час не сдвинулось, и облегчённо вздохнул.

– Благодарю тебя, дедушка, за науку, да за время, что со мной пробыл. Вовек твою науку не забуду, — низко до земли поклонился Ясь валуну.

Глаза поднял, глядь, а на камне бусики из скатного жемчуга лежат. Да цвета редкого: голубого с золотыми переливом. Рядом с ними туесок с клюквой отборной стоит. Да мастеровой мешок аккуратно скручен со всем столярским инструментом, что мастеру в работе надобен. А сверху на нём жалейка с ободком из злата узорного лежит.

– Кар! — вновь раздался крик.

Со стороны речки на краю поляны на земле сидел ворон да зазывал. Мол, пора и честь знать. Пришёл в себя Ясь, весь хлеб на валуне том оставил заместо даров. Мешок за плечо закинул, ещё раз низко Деду-камню поклонился да за вороном направился.

Скоро и речка показалась да голоса людские послышались. Будто тот камень рядом с его селом был, а не в полдня пути находился. Быстро вышел Ясь к поляне, где народ Купалле праздновал. Месяц ясный по небу почти с места за это время и не сдвинулся. Увидал он свою матушку, что с тётушками весело о чём-то болтала. Василису, что с парнем из соседской деревни через костёр прыгала. Оглянулся Ясь по сторонам, Фросю выискивая, а та всё на тропинку посматривала, что к его деревне вела да втихаря вздыхала, косу свою в руках перебирая.

– Я успел к последнему костру, Фросенька, — подошёл он к ней, на других людей внимания не обращая. — Вот тебе моя рука. Ежели моей согласишь стать, вовек тебя верен буду. На другую не погляжу. Счастливой тебя сделаю. Люба ты мне, Фрося. Я не сразу в тебя суженую свою углядел да распознал. Да помог мне один Мудрец понять, в чём есть краса девичья. Так согласна ли ты со мной по жизни идти, Фросенька?

– Люб ты мне всегда был, Ясь, — девчушка несмело свою ладонь в его руку вложила. — Никого другого вокруг себя и не замечала.

И прыгнули они вместе через костёр купальский да одно желание на двоих загадали. Неслись песни в небо. Гулял народ на поляне, всё зло в тех кострах сжигая да вперёд с верой в лучшее заглядывая.

Часть последняя – Заключительная

– Так та история произошла али нет, подтвердить уж никто не сможет. Да вот токмо Яся после той ночи словно подменили. Любое дело в его руках спорилось. Краснодеревщиком знаменитым стал, да не токмо на свою округу. Его мебель по всему честному миру славилась. Колер у неё был — другим мастерам на зависть. Лак на солнце бликами отсвечивал, узоры дивные на шпоне показывая. Сказывают, что даже в княжеских хоромах его мебель стояла. Свадебку он сыграл скромную да тихую, да токно на шее Фроси люди видели бусики из жемчуга скатного цвета редкого. Дорогой тот жемчуг был, найти его к удаче считалось. Да и про волшебный туесок его сказывали. Молва людская говорила, что там клюква никогда не заканчивалась да целебной силой наделена была. Любую хворь из тела человека убрать могла. А его игра на жалейке ещё краше стала, душу лечила да страхи прогоняла. В доме Яся всегда был достаток, мир да лад. Так они всю свою жизнь с Фросей душа в душу и прожили, детишек народили мал мала меньше.

Ребятня на печке притихла, словно мышки в норке. Дед на их лица удивлённые посмотрел да себе в бороду усмехнулся.

– А вам, внучки мои, понять надобно, что богатство человека в его трудовых руках, а не в горе злата. Его тогда у тебя никто ни отобрать не сможет, ни зла из-за него сотворить. Трудом своим силён человек. И любовь за злато не купить, она на торгу не продаётся. Ежели у человека душонка гнилая, так она и задаром никому не надобна со всей своей красой. Да и краса девичья не в русой косе с руку толщиной, да не в бровях чернявых, а в душе её чистой да любви верной. Той науке вас ещё жизнь сама научит.

– Деда, а где тот Дед-камень сейчас лежит? — не удержался один внучок.

– Знамо где, в стольном граде Менске на берегу Свислочи так и лежит. Народ к нему после Яся тропку-то протоптал. Видал ли Мудрица воочию кто ещё али нет, то мне не ведомо. А что Леший по лесу тому людей крутил, дорогу путая, о том я слыхивал. Но в нонешнее время кто к тому камню на поклон с чистой душой приходил, тому, люди сказывают, Дед-камень в помощи не отказывал. В любом деле да начинании дорогу находить помогал. Ну, а теперь всем спать пора.

Старец с лавки привстал да свечу загасил.

25.01.2025 — 08.02.2025 г.

Ирина Жалейко©, Республика Беларусь, г. Новополоцк.

Все сказы можно прочитать по ссылке:

https://author.today/work/series/5490

Мои книги можно приобрести на сайтах издательств Ridero / ЛитРес / OZON / Amazon / Wildberries / МТС Строки / Bookmate / Читай-город.

Ознакомительные фрагменты всех книг моей Фантастической Саги «Воины Света» можно почитать по ссылке:

https://author.today/work/series/816

Значение имён

Василиса — царственная, царица

Фрося — радость

Ясь — от древне славянского слова «ясный», означает светлый, ясный