Скайрим: Перекресток Судьбы

Глава 1, Игра

Нахмурившись, главврач пробежался по моему заявлению, задержался на последней строчке и поднял на меня тяжелый взгляд. Я выдержал его, хотя внутри всё похолодело. Станислав Владимирович снял очки, помассировал переносицу, молча бросил лист на стол и подошёл к окну, заложив руки за спину. В кабинете повисла гнетущая тишина, которую нарушал лишь мерный ход настенных часов.

— Сергей Викторович, вы сделали всё, что могли, — наконец глухо произнёс он, не оборачиваясь. — Организм не справился. Такое случается. На вашем счету больше тысячи спасённых жизней. Я не подпишу это заявление.

— У меня дрожат руки. Я больше не смогу оперировать.

Главврач медленно повернулся, сел в кресло и сцепил пальцы в замок. Лицо оставалось бесстрастным, но на скулах заходили желваки.

— Этот ребенок напомнил вам о сестре. Вы корите себя за то, что не смогли спасти ни тогда, ни сейчас. Я понимаю, для его родителей он был целым миром, так же как когда-то для вас была сестра. Но если вы сейчас уйдете, вы не просто сломаете себя. Вы оставите без помощи сотни тех, кого еще сможете вытащить с того света. Давайте так: берёте неделю отпуска. Просто остановиться, выдохнуть, прийти в себя. Что скажете?

Я слушал его, чувствуя, как пальцы мелко подрагивают на коленях. Сжал их в кулаки — предательская дрожь не прошла. В груди начало давить, воздух будто сгустился. Перед глазами всплыло другое лицо, другой кабинет, чужие слова: «Извините, мы сделали всё, что могли». Тогда мне было четырнадцать, и я остался совсем один.

— Сергей Викторович? — голос Станислава Владимировича пробился сквозь звон в ушах. — С вами всё в порядке?

Я тяжело моргнул. Давление отступило, пальцы перестали дрожать. Или мне только показалось?

— Да. Извините. Вы правы, мне нужен отдых. Я позвоню вам через неделю.

Главврач кивнул, убрал заявление в нижний ящик и захлопнул его.

— Через неделю жду. Полным сил.

Выйдя в коридор, я лишь сейчас осознал, что лоб покрыт холодным потом. Вытер его рукавом. Мысли путались. С одной стороны, операционная — единственное место, где я чувствовал себя по-настоящему живым. С другой — если тремор вернётся, возвращаться туда нет смысла. Кардиохирург с дрожащими руками — просто убийца.

Быстро миновав пост медсестёр и делая вид, что не замечаю сочувственных взглядов, я вылетел на улицу. Вечерело. Ноги сами понесли в парк, но там оказалось слишком людно: скамейки заняты, дорожки запружены гуляющими, а смех и разговоры больно били по нервам. Я свернул в тихий переулок и вскоре набрёл на вывеску небольшого кафе. Есть не хотелось, но от крепкого кофе я бы не отказался, хотя и понимал, что кофеин при моей тревоге — не самое разумное решение.

Внутри было прохладно и удивительно тихо. Я заказал чёрный кофе и занял место у окна. Через два стола от меня сидела девушка: рыжие волосы собраны в небрежный хвост, джинсовые шорты, чёрная майка. Она задумчиво смотрела на улицу. Что-то в её лице цепляло, притягивало взгляд, хотя ничего выдающегося в её внешности вроде бы не было.

Я отхлебнул обжигающий напиток, но глаза снова и снова возвращались к ней. Вскоре поймал себя на том, что откровенно изучаю её профиль. Глупо. Отвернулся, допил половину чашки и вдруг понял: сидеть одному в этой звенящей тишине тяжелее, чем заговорить с незнакомкой. Раньше за мной таких порывов не водилось.

Поднявшись, я подошёл к ней.

— Здравствуйте. Не помешаю, если присяду?

Девушка подняла глаза, будто только сейчас заметила моё существование, коротко кивнула и снова уставилась на улицу. Я воспринял это как согласие и сел напротив.

Подошёл официант. Я повторил свой заказ и повернулся к спутнице:

— Вы часто здесь бываете? Честно говоря, я открыл это место для себя только сегодня.

Она медленно оторвала взгляд от стекла и впервые посмотрела прямо на меня.

— Довольно часто, — ответила она мелодичным, чуть хрипловатым голосом. — Здесь готовят отличные блюда и подают замечательный облепиховый чай.

Её внимание вдруг приковано к кольцу на безымянном пальце моей правой руки.

— Интересная вещица, — в её голосе неожиданно появилась стальная нотка. — Откуда она у вас?

Я глянул на украшение — старое платиновое кольцо с витиеватым узором.

— В ювелирном купил, наверное, — усмехнулся я, решив отшутиться. — А где ещё?

— Можно посмотреть ближе?

Меня её настойчивость насторожила, но я протянул руку. Она не притронулась к металлу — только всматривалась, будто искала на поверхности знакомую царапину или потёртость. В свете настольной лампы тончайшие завитки узора казались живыми.

— Такое украшение в магазине не купишь, — тихо произнесла она, и в голосе послышалась странная дрожь. — Скажите правду: откуда оно?

— Фамильная реликвия, — неохотно ответил я. — Не могу точно сказать, сколько ему десятилетий, но родители всегда утверждали, что вещь очень древняя. Они завещали мне бережно хранить её и передать следующему поколению. — С этими словами я убрал руку, словно желая скрыть от посторонних глаз не только металл, но и саму историю.

Она чуть прищурилась, и в глазах мелькнул опасный огонёк.

— Может быть, родители говорили, из какого оно металла?

— Нет, но полагаю, что платина, — я пожал плечами. — Тугоплавкая, цвет такой… холодный, серовато-белый.

Девушка смотрела на меня теперь иначе — с живым, почти хищным интересом, будто я перестал быть просто случайным посетителем.

— Меня Элли зовут. А вас?

— Сергей.

— Сергей, может, перейдём на «ты»?

Я кивнул, поймав себя на мысли, что веду себя совсем не так, как обычно:

— Давай.

Официант поставил передо мной кофе. Я сделал глоток, откинулся на спинку стула и, кажется, слишком тяжело выдохнул.

— Ты выглядишь уставшим, — заметила Элли. — Что-то случилось?

— Работа. День выдался… непростым.

Она кивнула, и в глазах плясали чёртики:

— Знаю хорошее средство от тяжёлых мыслей. В компьютерные игры играешь?

— Редко. Времени не хватает.

— Запомни название: Skyrim. Открытый мир, горы, северное сияние, музыка, которую хочется слушать бесконечно. Там можно просто бродить и выполнять задания. Если появится пара вечеров — обязательно попробуй.

— Skyrim? — Я пожал плечами. — Слышу впервые. В «Ведьмака» играл, но это, кажется, совсем другая история.

Элли поднялась и улыбнулась:

— Спасибо за компанию, Сергей. Уверена, ещё увидимся.

И вышла, оставив на столике недопитый облепиховый чай.

Я допил кофе, расплатился и побрёл домой. Уже темнело, зажглись фонари. В трёхкомнатной квартире, ипотеку за которую я закрыл не так давно, было пусто. Жена погибла пять лет назад, детей мы не завели. Эта пустота всегда давила на меня, звенела в ушах.

Я сел за компьютер, вспомнив совет Элли. Игры «Skyrim» у меня не оказалось, зато был установлен старый добрый «Ведьмак 3». Я запустил её, и через час уже потерял счёт времени. Квесты, монстры, костры на привалах — мир, где всё просто и понятно, где смерть обратима. Глаза слипались, но я продолжал сидеть, механически водя мышкой.

Последнее, что я запомнил, — тёплый свет монитора, странное покалывание в пальце, на котором было надето кольцо, и мысль, почти чужую: «Хорошо бы сейчас оказаться там…»

А затем — непроглядная темнота.

Не знаю, как долго я спал, но очнулся я от резкого женского голоса:

— Что вы делаете в моём доме? Эй! Я вас спрашиваю!

— Что? Э… Кто вы? И что вы делаете в моём доме? — пробормотал я, протирая лицо ладонью и пытаясь собрать мысли в кучу.

— Стража! В мой дом пробрался вор! Стража!

Эти слова мгновенно отогнали сон. Я рывком сел и огляделся.

— Где я?! Какого чёрта я здесь делаю?!

Ситуация казалась абсурдной: я проснулся в незнакомой комнате с бревенчатыми стенами, а на кровати сидела перепуганная девушка в простом платье. «Может, меня опоили в кафе?» — метнулась в голове паническая мысль. Я не успел ничего сообразить, как дверь с треском распахнулась.

В комнату ворвались трое мужчин в кожаных доспехах и кольчугах. Мечи угрожающе сверкали в руках, а на деревянных щитах красовался выбитый герб — голова лошади.

— Ты совершил преступление против Скайрима и его народа, — произнёс старший, глядя на меня сверху вниз с холодной уверенностью. — Что скажешь в свою защиту, норд?

— Скайрим?.. — выдохнул я, вжимаясь в деревянную стену. — Я был в Омске! Да что, к чёрту, здесь происходит?! — хрипло вырвалось у меня, а сердце колотилось где-то в горле.

Глава 2, Провидение

Я знал, что чашка кофе — не лучшее решение проблем. Кофеин повышает адреналин, заставляет сердце биться чаще, а это могло усилить дрожь в руках. Но я и предположить не мог, что кофеин вызовет галлюцинации. Неужели это всё нереально? Просто иллюзия? Ох, мне нужен не психолог... а сразу психиатр.

Я сидел за решёткой в тесной сырой камере. На холодном каменном полу гнила солома, а воздух был пропитан запахом плесени. По ту сторону прутьев стоял стражник и смотрел на меня с недоумением.

— Что это за маскарад?! Что здесь вообще происходит?! Я требую объяснений! — выпалил я, срываясь на крик от отчаяния.

— Тот же вопрос к тебе, норд, — произнёс он, скрестив руки на груди. — Ты на себя смотрел? Что за тряпье на тебе?

Я невольно опустил взгляд. На мне была белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и тёмно-серые джинсы с кожаным ремнём — моя обычная повседневная одежда. Чему тут удивляться? Но в этом странном месте, среди этих людей, я выглядел совершенно неуместно.

— Где я? Что это за место?

— Ты в Вайтране, — ответил стражник. — В тюрьме Драконьего Предела, под резиденцией ярла.

— Стоп. Вайтран? — у меня перехватило дыхание. — Город, что ли?

— Город, — кивнул он.

— В России такого нет, — пробормотал я. — В какой я стране?

— Стране? — он нахмурился, будто слово было ему незнакомым. — Мы в провинции Скайрим, империя Тамриэль. Похоже, тебя по голове сильно приложили.

— Скайрим?.. Это же игра такая, правильно понимаю? Хватит меня разыгрывать!

Металл в его руке внезапно заскрежетал: стражник сжал рукоять меча.

— Довольно. Вопросы задаю я.

Он сделал шаг ближе.

— Итак, для начала представься.

— Сокол Сергей Викторович.

— Место рождения.

— Россия, город Омск.

— Не местный, значит. Теперь понятно. Дата рождения и сколько лет.

— Одиннадцатое ноября две тысячи тринадцатого. Мне тридцать один.

Стражник замер.

— Повтори год.

— Две тысячи тринадцатый, — сказал я тише, почувствовав, как внутри всё сжалось в тугой комок.

Он выдохнул сквозь зубы.

— Ты не кажешься мне пьяным. Чтобы так работало воображение, нужно выпить много чёрноиверского мёда, но речь у тебя слишком внятная. Либо у тебя серьёзные проблемы с головой, либо ты смеёшься надо мной. Но на смельчака ты не похож.

Стражник стоял, словно живое воплощение закона и порядка. Высокий, статный, он излучал уверенность и силу. В нём не было места для шуток — только строгая дисциплина и преданность делу.

— Ты хоть помнишь, как оказался в чужом доме и с какой целью? Вещи хозяйки остались нетронутыми. Никудышный из тебя вор, — усмехнулся он.

— Но я вовсе не вор! — воскликнул я, пытаясь собрать мысли в кучу. — Последнее, что помню, — это свет монитора. Честно, я заснул в своей квартире, а проснулся здесь. Слушай, посмотри на меня: какой из меня взломщик? Я даже не знаю, как сюда попал.

Он прищурился, изучая меня. Напряжение в воздухе нарастало с каждой секундой.

— Похоже, ты и правда чокнутый. Месяц в каменном мешке — лучшее лекарство от чудачеств, — едва сдерживая смешок, бросил стражник и повернулся к выходу.

Я остался в камере. Да, точно не так я представлял себе свой отпуск...

«Как же теперь выбраться отсюда?»

Мысли о том, как я оказался здесь, отошли на второй план. Сейчас волновало только одно: необходимо выбраться из-за решётки. Я медленно оглядел камеру. Если отбросить скудное убранство — скрипучую койку в углу и тонкий слой соломы на полу, — комната была абсолютно пустой. Голые стены из грубо отёсанного камня молчаливо свидетельствовали о предназначении этого места. Воздух здесь был особенным: спёртым, пропитанным пылью, сыростью и чем-то ещё, что можно было назвать запахом безысходности. Этот аскетизм производил угнетающее впечатление. Всё подчинялось одной цели — изоляции и лишению узника всего, что напоминало бы о нормальной жизни. «Полный абзац», — заключил я.

Ситуация казалась безнадёжной. Даже если бы мне повезло найти отмычку, я бы не смог ею воспользоваться — вскрывать замки я не умел. Я уселся на койку и отрешённо уставился на солому. «Может, под ней скрывается люк?» Тут же отверг эту идею как абсурдную, но любопытство взяло верх. Я начал осторожно сгребать солому в сторону. Увы, судьба была неблагосклонна: под ней оказался голый камень. Никакого проёма, никакого намёка на выход.

Машинально взглянул на часы и невольно содрогнулся: с момента пробуждения прошло три часа. Наступило утро. Темница была освещена слабо, но благодаря факелам на стенах и тусклым свечам в коридоре абсолютной тьмы не было. В подземелье имелось множество камер, но заняты были только две. В одной мирно спал какой-то бродяга, а во второй заключённый усердно рылся в сене, словно искал что-то важное.

— Эй! Что ты делаешь? — тихо, но так, чтобы он услышал, окликнул я.

— Сматываюсь отсюда, — бросил он, подняв руку. В его ладони блеснуло нечто, отдалённо напоминающее отмычку. — Повезло. Спасибо запасливому узнику, что отбывал срок до меня.

Я подошёл ближе к решётке, обхватив прутья руками. Узник осторожно огляделся, и я, будто заворожённый, последовал его примеру. Мы были одни. Ловко орудуя инструментом, он без труда вскрыл замок и шагнул в коридор. Сердце забилось чаще, в груди закипел адреналин.

— Ты не поможешь? — выдохнул я.

— Мне не нужен балласт, тем более такой чокнутый, как ты, — отрезал он. — Я слышал ваш разговор со стражником. Жаль тебя, конечно. Ну всё, счастливо оставаться!

Надежда угасла так же стремительно, как и вспыхнула. «Ах ты, трематода паразитическая!» — пронеслось в голове.

— Постой, — бросил я, пытаясь удержать его. — Если поможешь, в долгу не останусь.

Он замешкался и посмотрел на меня с недоверием.

— И что же ты можешь предложить? Только думай быстрее.

— А чего бы ты хотел? — спросил я, стараясь не выдать волнения.

Он окинул меня взглядом с ног до головы.

— Нужно зачистить один старый склеп, — произнёс он уже серьёзнее. — Там спрятано много золота, но место опасное. Я туда не сунусь — жизнь дорога. А ты... Принесёшь сокровища — считай, мы в расчёте. Решай быстро.

Из двух зол выбирают меньшее.

— По рукам, — сказал я, протягивая руку сквозь прутья.

Он подошёл ближе, и мы ударили по рукам.

— Держи. — Он передал мне отмычку и маленький тонкий нож.

— Я не умею ею пользоваться!

Он лишь пожал плечами.

— Ничего сложного. Прислушивайся к щелчкам в замочной скважине.

Он быстро объяснил принцип работы механизма и поделился парой хитростей. Внезапно из дальнего коридора донёсся хриплый кашель. Мой собеседник мгновенно отскочил в тень, шепча на прощание:

— Если выживешь в склепе «Ветреный пик», ищи меня в Рифтене. Таверна «Пчела и Жало». Спросишь Стального Лиса.

Его фигура растворилась за поворотом, будто призрак. Лишь лёгкое колебание пламени факела выдавало, что здесь только что был человек.

Сжав в потной ладони холодный металл, я с горечью осознал всю нелепость своего положения.

«Чёрт! Я же кардиохирург, уважаемый человек! Как это всё могло произойти?»

Но в ответ — лишь гулкое молчание каменных стен. Пришлось затаиться и выждать несколько долгих минут, пока стражник, лениво позвякивая связкой ключей, не скрылся за поворотом. Лишь тогда я, стараясь не шуметь, вновь взялся за отмычку. Я сделал всё в точности, как советовал Стальной Лис, но спустя пять минут мучений в моей ладони остался лишь обломок инструмента.

«Не получилось». Сохраняя хладнокровие, я принялся обыскивать камеру. Принцип понял, нужна ещё одна! Заглянул под койку, ощупал каждый камень... Но удача снова обошла меня стороной. Я нервно сглотнул и посмотрел на вторую половину отмычки, застрявшую в замке. «Ею всё ещё можно воспользоваться, просто будет сложнее. Это мой последний шанс».

Когда дверь наконец поддалась с тихим скрипом, каждая клеточка моего тела вздохнула с облегчением. Стражник, видимо, отправился трапезничать. Путь был свободен. Осторожно, чуть дыша, я выскользнул в коридор.

Отойдя на безопасное расстояние от Драконьего Предела, я наконец смог охватить взглядом город во всём его великолепии. Он был прекрасен — не современной, нарочитой красотой, а той суровой, основательной привлекательностью, что свойственна средневековью. Дома из тёмного, просмоленного дерева теснились друг к другу, их островерхие крыши с причудливыми изломами рисовали чёткий силуэт на фоне неба. Далеко, но явственно слышался звон молота о наковальню — где-то в районе Облачного дворца неустанно трудилась кузница, ритмично, как биение сердца Вайтрана. Люди на улицах были одеты просто и практично: мужчины — в грубые холщовые рубахи и льняные порты, женщины — в длинные платья: камизы или более сложные котты. Они оживлённо переговаривались, их голоса сливались в непрерывный деловой гул. Центром этой жизни была торговая площадь, где купцы наперебой зазывали прохожих, расхваливая свой незамысловатый товар.

Именно в этот миг, наблюдая за этой сценой, меня посетила пугающая мысль. Всё произошедшее не могло быть чьим-то розыгрышем по двум неоспоримым причинам. Во-первых, столь бредовая затея могла родиться лишь в сознании безумца, а в моём окружении таковых не водилось. Во-вторых, стоимость подобной мистификации — построить целый город, нанять сотни актёров — была бы не менее фантастической. Горькая усмешка тронула мои губы. Оставался лишь один, неизбежный вывод. Значит, сошёл с ума именно я.

Вспомнив о договоре со Стальным Лисом, я решил спросить дорогу у местных. Однако, чего и стоило ожидать, почти каждый встречный, услышав о «Ветреном пике», лишь сторонился меня. Я обошёл весь Вайтран и только у самых ворот, на привале, судьба свела меня с нужным человеком. Старый бродяга, которому я помог разжечь костёр, подарил мне потрёпанную карту Скайрима. На ней были отмечены лишь крупные города и крестиком — предполагаемое место расположения склепа. Хорошо бы купить снаряжение, но денег в местной валюте у меня не было, а дело не терпело отлагательств. Я вышел из города.

«Главное, — пронеслось в голове с леденящей ясностью, — ни единым словом, ни единым намёком не выдать Станиславу Владимировичу того, что мне довелось пережить. Иначе он не просто уволит меня, а выгонит из больницы. Коллеги позвонят куда надо, и меня аккуратно, по всем правилам, упакуют в белую, пахнущую стерильностью палату, где мои рассказы будут документироваться не как свидетельства, а как симптомы. Мой мир сузится до диагноза в медицинской карте, а коллеги, кивая с притворной грустью, будут говорить: "Такой перспективный специалист... Стресс, переутомление. Жаль". Нет, эту тайну я должен похоронить глубже любого драконьего кургана. Моё безумие — мой самый главный секрет.

"Но зато меня уже совершенно точно ничто не сможет удивить!" — постарался найти я хоть какое-то утешение.

И всё же, несмотря на всю сюрреалистичность происходящего, я испытал странное, почти детское счастье, просто гуляя по окрестностям. Закрыв глаза, прислушивался к звукам природы: стрекот цикад, шум водопада неподалёку, фырканье коней в стойлах и... И... Это топот бегемота?

Открыв глаза, я повернулся к источнику странного, усиливающегося с каждой секундой звука. Совсем рядом послышались крики людей. Вглядевшись в нарастающий силуэт, я побледнел.

«А нет... Всё-таки ещё придётся удивляться. Пресвятые пинцеты! А это ещё кто?!»

Да, не показалось. Мне навстречу приближался великан в сопровождении двух мамонтов. Судя по всему, этот здоровяк с дубиной на плече их пас. Лучше не стоять у них на пути!

Мои попытки убраться с дороги были тщетны. Один шаг великана равнялся моему спринту на десяток метров. Я бежал со всех ног, круто свернул в сторону, но было уже поздно. В этой гонке я проиграл. Судорожно глотая воздух, я начал задыхаться. Великан замахнулся дубиной и со страшной силой ударил ею о землю. Почва затрещала, словно от мощного землетрясения. Удар был таким сильным, что меня подбросило и едва не сбило с ног. Бежать больше не имело смысла. Я решил встретиться лицом к лицу с самой смертью.

Медленно поворачиваясь к великану, я ждал конца. Страх парадоксальным образом отступил — напротив, я был полон холодной решимости, той самой, что охватывала меня в операционной, когда всё выходило из-под контроля. Я смотрел прямо в его маленькие злобные глазки, не отводя взгляда, готовый принять всё. Мамонты, неуклонно следуя за хозяином, подошли совсем близко — метров двадцать. Я мог разглядеть детали их массивных тел, покрытых грубой шерстью, и ощутить, как земля дрожит под их тяжёлой поступью.

— Сергей! Лови! — чей-то женский голос прозвучал так громко и неожиданно, что я инстинктивно обернулся.

Мне в руки летел деревянный лук и колчан со стрелами. Я ловко поймал оружие. Времени всматриваться в лицо незнакомки не было — всё внимание было приковано к надвигающейся опасности. Лук лёг в руки, словно был частью меня. Тело действовало на автопилоте, но разум хирурга холоднокровно взял верх над паникой. Я смотрел на великана не как на монстра, а как на анатомический атлас. «Грудная клетка слишком массивная, толстая шкура и мощные рёбра просто остановят стрелу. Но шея...»

Великан замахнулся. Я увидел, как вздулись вены на его гигантской руке, и инстинктивно нырнул в сторону. Земля взорвалась градом камней.

Ловко перекатившись, я вскочил на одно колено и натянул тетиву до ушей. В прицеле — основание черепа, там, где сонная артерия и яремная вена подходят к поверхности кожи, защищённые лишь тонким слоем ткани.

Я отпустил тетиву. Стрела с хрустом вошла в уязвимую точку. Фонтан тёмной крови окрасил землю. Рёв боли оглушил округу, сотрясая воздух так, что заложило уши. Мамонты, обезумев от запаха крови, заметались, их бивни качались подобно маятникам смерти. Спустя несколько минут напряжённой перестрелки великан и его звери лежали поверженными на земле.

— Довольно хладнокровно, — оценил один из охотников. Голос у него был уверенный, сдержанный. — Уважаю. — Он протянул мне руку.

Я крепко сжал его ладонь. Угроза осталась позади, и я наконец смог выдохнуть. Представилась возможность рассмотреть лиц людей, так вовремя подоспевших мне на помощь. Охотников было четверо: трое здоровых мужчин и рыжеволосая девушка, стоявшая немного поодаль. Я сразу узнал её.

— Элли?

Она обернулась. Один из охотников поправил меня:

— Её зовут Эйла. Она охотница, как и мы.

Эйла подошла к парням и попросила оставить нас наедине, пообещав догнать их позже. Они послушно удалились, и мы остались одни.

— Может, ты объяснишь, что всё это значит? И почему в кафе назвалась Элли?

Она гордо подняла подбородок.

— Моё настоящее имя — не для чужих ушей. Я родом из Скайрима. В вашем мире появилась игра Skyrim, и это не случайность. Она возникла, потому что между нашими мирами есть связь. Моё истинное имя обладает силой — если его узнают здесь, это может нарушить баланс. Поэтому на Земле я использую другое. Внешность не спрячешь, но имя — это ключ. Пока его не знают, граница между мирами остаётся стабильной.

Я сжал кулаки, пытаясь уложить всё это в голове.

— Понимаю… Но как ты оказалась в моём мире? И знаешь ли, как помочь мне вернуться домой?

Эйла помедлила, явно взвешивая, сколько можно мне сказать.

— Твоё кольцо — не просто украшение. Это магический артефакт. Якорь между мирами.

Я криво усмехнулся.

— Серьёзно? Портал на пальце?

— Именно. У меня тоже есть такой, но слабее. Он позволяет перемещаться только между нашим и вашим мирами.

— Скажи прямо: я сошёл с ума? Как игра может быть реальностью?

— Ты не сумасшедший, Сергей, — её голос стал твёрже. — Посмотри на факты: кольцо древнее, но сохранилось идеально. Оно досталось тебе по наследству — это не случайность. Галлюцинации не бывают такими последовательными.

Я помолчал, переваривая сказанное.

— Допустим, я поверил. Что дальше? Нельзя просто снять его и вернуться к прежней жизни?

— Этого я и боялась услышать, — вздохнула Эйла. — Я могу помочь тебе вернуться, но во время перехода ты должен закрыть глаза и уши. Если ты поймёшь, как пользоваться кольцом, путь домой закроется для тебя навсегда. А этого допустить нельзя. На тебе лежит важная миссия.

Внутри всё сжалось. Я обещал родителям сохранить кольцо для потомков. Но если узнаю его секрет, действительно никогда не вернусь в свой мир.

— Я согласен.

— Отлично, — она чуть оживилась. — Тогда слушай: кольцо откликается на определённые слова. Попробуй. Например: «Фус ро да».

— «Фус ро да»? — повторил я, чувствуя себя полным идиотом.

Ничего не произошло. Ветер так и не усилился, драконы не прилетели.

— Не сработало, — констатировал я.

Она усмехнулась.

— Эти слова работают не сразу. Тебе нужно пробудить в себе силу. Но это задача на потом.

— Ты отправишь меня домой прямо сейчас?

— Нет. Моё кольцо перенесёт нас обоих, но я не могу остаться с тобой в твоём мире — меня ждут в Йоррваскре. Встретимся завтра на рассвете здесь же?

— Хорошо. А что мне делать до тех пор?

— Отдохни в таверне. Держи, — она протянула мне горсть металлических монет.

— Спасибо, но не стоило…

— Бери, — настаивала она. — Считай, компенсацией за испорченный отпуск.

Я принял монеты. Они были тяжёлыми и холодными.

— Спасибо, Эйла. До завтра.

Она кивнула и растворилась в тени деревьев.

Я остался один, сжимая в ладони септимы и пытаясь осознать всё, что произошло за этот безумный день. Голова шла кругом: тюрьма, побег, великан, охотники, магия… И это только начало.

Глава 3, Рыжая бестия

Она сидела спиной ко мне, погружённая в свои мысли. Я знал этот силуэт, эту лёгкую походку. Моя жена. Я подошёл и нежно коснулся её плеч.

— Прости, не хотел тебя испугать, — произнёс я.

Она повернулась, и я с любовью поцеловал её в лоб.

— Ты мастер неожиданных появлений, — с улыбкой заметила она.

Мы тихо рассмеялись, наслаждаясь моментом. Это было то самое утро. Утро, которое я пытался забыть, но которое каждую ночь возвращалось в кошмарах.

— Это опять суп? Может, поедем сегодня в дорогой ресторан?

— Ах, Сергей, не умеешь ты распоряжаться деньгами…

— Я кардиохирург, могу иногда позволить себе быть расточительным...

Я хотел сказать ей что-то ещё, хотел просто смотреть на неё вечно, но мир поплыл. Уютная кухня растворилась, а её улыбка сменилась слепящим светом фар и оглушительным хрустом металла.

Вместо её лица я увидел тёмный, закопчённый потолок таверны.

Сон. Опять сон. И снова это утро. День, когда я её потерял.

Резко пробудился от звона будильника на наручных часах, ощущая, как холодный пот стекает по спине. Сердце колотилось где-то в горле. На секунду я поймал себя на иррациональном страхе: а вдруг *тот* мир, где я оперировал людей и любил жену, был лишь галлюцинацией, а это — настоящая реальность? Но холодный камень стен, запах старого дерева и далёкий гул таверны безжалостно вернули меня в действительность. Я всё ещё в Скайриме. В мире, где магия реальна, а смерть может настигнуть на каждом шагу.

Откинув одеяло, сел на край кровати, протёр глаза руками и, тяжело выдохнув, встал, чтобы встретить тусклый рассвет. Странно, но даже в такую рань я был далеко не первым проснувшимся: с первого этажа доносились бурные разговоры, смех и звон кружек.

Я привёл себя в порядок, насколько это было возможно — умылся ледяной водой из таза, обжигающей кожу, — и поспешил вниз. Таверна «Гарцующая Кобыла» встретила меня знакомой атмосферой: запах дымного камина, пролитого эля и несвежей еды. Утренний свет с трудом пробивался сквозь запылённые стёкла, отбрасывая длинные тени на грубые деревянные столы и скамьи.

— Эй, бард! Сыграй уже что-нибудь, кхе-кха! — хриплый голос донёсся со стороны камина. Там, явно просидев всю ночь, горбился мужчина лет тридцати, пьяный в стельку. Лицо его было красно, как у тролля, а глаза мутны от бессонницы и хмеля. Он потянулся к очередной кружке, бормоча что-то невнятное.

"Вряд ли у него хватит монет расплатиться за свои прихоти", — мелькнуло у меня в голове, пока я рассчитывался у стойки за ночлег. В этот момент бард — молодой человек с усталым взглядом и длинными волосами — ловко взял в руки лютню. Его пальцы скользнули по струнам, и зазвучала мелодия, древняя и завораживающая, полная тоски по подвигам.

«Довакин, Довакин, корни зла пресеки,

Ты вовек дал в том клятву свою…

И враги, много бед слышат в кличе побед, Довакин, поддержи нас в бою...».

Песня эхом отдавалась в голове, даже когда я вышел из таверны. Кто такой Довакин? И чем он заслужил такую славу? Но раздумывать было некогда — Эйла наверняка уже ждала.

Утреннее солнце постепенно заливало светом Вайтран, пробуждая город ото сна. Я направился к условленному месту. Она стояла там, идеально вписываясь в картину рассвета: рыжая бестия со стройной, точеной фигурой. Лучи золотили её локоны, зажигая в них медные искры, а дерзкий взгляд изумрудных глаз, казалось, видел меня насквозь. От неё исходил странный, запоминающийся шлейф — лаванда и едва уловимая, холодная нотка крови, напоминающая о силе, сокрытой в этом хрупком теле. На сей раз на ней не было доспехов — только чёрные джинсы и простая серая футболка с аккуратным разрезом на груди. Заметив мой изучающий взгляд, она нахмурилась, явно не одобряя подобного внимания. Чтобы разрядить обстановку, я заговорил первым, стараясь держаться на почтительном расстоянии.

— Доброе утро. Извини, что заставил ждать.

— Доброе. Готов к переходу?

— Это я у тебя хотел спросить. Показывай, как это делается.

Эйла прищурилась, и в её лисьих глазах мелькнула хитринка.

— Не так быстро. Помнишь условие? Ты не должен знать, как осуществляется переход…

— Иначе я больше не вернусь в Скайрим и не выполню свой долг, о котором, по твоей же милости, пока ничего не знаю? — перебил я, уже зная эту фразу наизусть.

— Видишь, ты всё прекрасно понимаешь. Поверь, я не желаю тебе зла. Придётся довериться.

— Придётся?

— Именно. Хватит слов. Дай руки и закрой глаза.

На её пальце блеснуло магическое кольцо, отдалённо напоминавшее моё. Эйла взяла мои ладони в свои — её прикосновение было твёрдым и тёплым. Я позволил взгляду скользнуть по её рукам, выше, к лицу, и, встретившись с глазами, послушно закрыл свои.

Она зашептала что-то на незнакомом языке — слова звучали плавно и ритмично, словно заклинание или древний стих. Затем отпустила мои руки, и я услышал лёгкий шорох её движений — вероятно, она завершала ритуал. Воздух вокруг стал густым, заряженным невидимой силой, и я почувствовал, как реальность начала медленно смещаться, готовясь отпустить нас в иное измерение.

— Можешь открывать глаза. Мы в Омске.

Что-то екнуло в груди, когда передо мной открылся знакомый до боли вид. Я действительно стоял здесь, на родной земле — не верилось, но это работало. Как? Что за магия позволила ей совершить такое?

— Это же… тот самый сквер. Как?

— Секрет, — коротко бросила Эйла.

— Но почему именно здесь?

Она лишь пожала плечами, и в её взгляде мелькнуло что-то отдалённое, почти ностальгическое.

— Иногда я прихожу сюда, чтобы подумать. В тишине. А вообще — можно переместиться в любое место в городе, которое хорошо помнишь.

— Понятно… — медленно кивнул я, и тут меня осенило. — Тогда, может, ко мне? Угощу чаем. Облепиховым.

Она приподняла бровь, и в уголках её губ дрогнул намёк на улыбку.

— Разве у тебя есть эти ягоды?

— Обижаешь, — рассмеялся я. — Я же врач. Заботиться о здоровье — моя прямая обязанность, а облепиха — кладезь витаминов. Ну что, идём?

Эйла на мгновение задумалась, потом легко кивнула.

— Ладно, уговорил. Показывай дорогу.

Идти пришлось неблизко, но путь этот не тяготил. Мы молчали, однако тишина между нами не была ни напряжённой, ни неловкой. Она была спокойной, почти естественной, как будто мы уже давно договорились не тратить слова понапрасну. Изредка наши взгляды встречались — не для разговора, а просто чтобы убедиться, что мы идём вместе. В этом молчании чувствовалась не столько романтическая подоплёка, сколько зарождающееся взаимопонимание — та тихая договорённость, которая возникает между людьми, начинающими доверять друг другу. Шум города и шелест листьев под ногами заполняли паузы, делая их не пустыми, а наполненными общим, невысказанным присутствием.

Поднявшись на нужный этаж и открыв дверь, я щёлкнул выключателем. Свет вспыхнул, выхватив из полумрака знакомые очертания. В первую же секунду я заметил тонкий слой пыли на комоде у входа — да, мне следовало бы почаще убираться.

— Ну, вот и моё нескромное жилище, — сказал я, снимая обувь. — Чувствуй себя как дома. Я заварю чай, а ты устраивайся.

Первым делом я зашёл в комнату — ту самую, из которой исчез в Скайрим. Монитор был тёмным, компьютер, вероятно, разрядился или перешел в спящий режим. Телефон лежал на столе точно там, где я его оставил. Я подключил его к зарядке и мельком глянул на дату: 9 июня. Значит в Скайриме прошло три дня, а здесь только один. Время текло по-разному.

Как и обещал, я достал из морозильной камеры замороженную облепиху, засыпал горсть ягод в заварник и залил кипятком.

Пока чай настаивался, в животе предательски заурчало. Холодильник, увы, встретил меня почти пустым — лишь куриные яйца на полках, молоко, немного зелени и колбаса из индейки.

— Извини, но с угощением туго, — обернулся я к Эйле. — В холодильнике, как говорится, мышь повесилась.

Разглядывавшая город Эйла обернулась, и теперь её взгляд был обращён ко мне — в её позе не читалось ни капли осуждения.

— Если ты не против, я могу что-нибудь приготовить, — предложила она спокойно. — Что-нибудь простое, но сытное.

Мне стало неловко при мысли, что гостья будет хлопотать на моей кухне, но в её тоне звучала такая уверенность, что возражать не хотелось.

— Ты, значит, уже освоила наши хитроумные технологии? — с лёгкой улыбкой спросил я. — Справишься с плитой?

В её глазах мелькнула усмешка.

— Я ведь не в первый раз здесь, не забывай. Пришлось разобраться, — она сделала паузу, будто что-то припоминая. — Хотя некоторые вещи в вашем мире и правда поражают.

— Что ж, если не сложно, — кивнул я, — сделай, пожалуйста, омлет. А я пока приму душ.

— Договорились, — ответила она, уже направляясь к шкафчику в поисках сковороды.

Три дня в сказочном мире прошли без единой возможности помыться. И вот, наконец, долгожданный душ — он смыл не только грязь, но и слои усталости, стресса, подарив ощущение почти физического обновления. Накинув на плечо влажное полотенце и натянув чистые спортивные брюки, я направился на кухню, привлечённый витавшим в воздухе приятным ароматом.

Эйла хлопотала у плиты, но двигалась скованно, постоянно поглядывая на невиданные ею бытовые приборы с настороженностью воительницы, попавшей на чужую территорию.

Я остановился в дверях, и дыхание перехватило. Она стояла спиной ко мне, слегка склонив голову, точно так же, как в том проклятом утреннем сне. Эта кухня, этот запах закипающей воды и облепихового чая — всё здесь кричало о ней. О том последнем утре, перед тем, как её забрала трасса.

На секунду, сквозь густой туман вытесненной боли, мне показалось, что сейчас она обернётся. Что всё это было лишь дурным сном, а жена жива. Но нет. Эйла повернула голову, и я увидел чужие черты лица, чужой, дерзкий характер. И всё же в этой простой сцене, в теплоте, которую она невольно излучала, сквозило что-то знакомое. Родное. От этого на душе стало щемяще и пусто, а в горле встал тяжёлый, непрошеный ком.

— О чём задумался? — её голос мягко вывел меня из размышлений.

— Ждал, когда ты освободишь место у плиты, чтобы налить чай, — соврал я, пряча истинные мысли за бытовым предлогом и стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Она, однако, всё поняла — то ли по моему взгляду, то ли по той неловкой паузе, что повисла в воздухе. Легко отступив в сторону, Эйла освободила дорогу к заварнику.

— Мог бы просто попросить меня отойти.

Пока я разливал по чашкам душистый чай, она ловким движением сняла с огня сковороду. На ней лежал пышный, золотистый омлет, щедро усыпанный изумрудной зеленью и румяными кусочками колбасы. Аромат был таким насыщенным, что у меня закружилась голова. Аккуратным движением Эйла разделила омлет на две части и переложила на тарелки, рядом с которыми уже ждали аппетитные, румяные оладьи.

Мы сели напротив друг друга. Тишина между нами снова стала звучной, но на этот раз её наполнило это маленькое пиршество — тёплый свет, пар от чая и умопомрачительный запах свежеприготовленной еды.

— Эйла, — начал я после паузы, откладывая вилку. — Расскажи о себе? Если, конечно, не против поделиться.

— Что именно хочешь узнать?

— Всё, что позволишь.

Она на мгновение задумалась, словно перебирая в уме подходящие слова.

— В Йоррваскаре меня зовут Эйла Охотница. Мы зовём друг друга братьями и сёстрами по оружию, — её голос прозвучал твёрдо, отчеканивая каждое слово. — Для нас превыше всего честь и верность. — Но тут тон её смягчился, в глазах мелькнула тень воспоминаний. — Охота манила меня с детства. А любовь к луку… её привил мне дядя. Его уже нет с нами. Теперь позволь и мне вопрос.

Я молча кивнул.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать один.

— О, старик, — её губы тронула улыбка.

— Ну а тебе?

— Двадцать восемь.

— И ты меня стариком называешь? С разницей в три года?

Мы рассмеялись одновременно, и напряжение за столом растаяло. Когда смех стих, моё лицо вновь стало серьёзным.

— Скажи, когда мы сможем вернуться в Скайрим?

Эйла смотрела на меня с неподдельным изумлением.

— Что с тобой, Сергей? Ещё недавно ты рвался обратно в свой мир, а теперь торопишься именно в Скайрим? Неужели наш мир тебе понравился? — Она покачала головой. — На тебя не похоже.

— Мне нужно попасть в Ветреный пик.

Она едва не подавилась чаем, и её лицо мгновенно стало напряжённым.

— Зачем? Ты понимаешь, что тебя там убьют? Это не компьютерная игра, Сергей. Здесь нет кнопки сохранения.

— В мой первый день в Скайриме я по глупости угодил в темницу. Мне помог выбраться один человек, а я взамен обещал ему расчистить один склеп.

Эйла неодобрительно покачала головой.

— Дурак ты, Сергей, — проговорила она, и я мысленно отметил: нет, моя жена никогда бы так не сказала. — Ввязался в смертельную авантюру.

Я лишь развёл руками.

— Не могу иначе. Я дал слово.

Встал из-за стола, собрал пустые тарелки и направился к раковине. Эйла какое-то время сидела молча, затем подошла ближе, опершись о столешницу.

— Хотелось бы услышать твой план. Надеюсь, ты хотя бы озаботился оружием?

— Волнуешься за меня? — спросил я, не оборачиваясь.

— Не обольщайся. Я переживаю за успех миссии, которая лежит на тебе перед Скайримом и его народом. Ты для нас сейчас — ценная фигура, Сергей. И я не хочу, чтобы эта фигура пала из-за собственной глупости.

— Плана нет. И оружия тоже. Я врач, Эйла. Я не собираюсь никого убивать.

Её голос мгновенно зазвенел холодной сталью, а взгляд стал острым и тяжёлым.

— Как скажешь. Ты взрослый… мальчик. Сам вправе решать свою судьбу. Но прежде чем ты отправишься на смерть, позволь мне снабдить тебя снаряжением. Потом спасибо скажешь.

Я обернулся и строго посмотрел на неё, напоминая о своём принципе молчаливым взглядом.

— У тебя два выбора, — твёрдо продолжила она, не моргнув глазом. — Остаться здесь. Или отправиться в Скайрим, получив от меня базовый набор. Выбирай.

Я невольно усмехнулся, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Как всё ловко перевернулось не в мою пользу. При других обстоятельствах я бы, несомненно, выбрал первое.

— Привыкай. Таков закон Скайрима — здесь всё может измениться в одно мгновение.

— Ладно, по рукам, — согласился я. — Вернёмся в Вайтран, и я приму от тебя оружие. Но это не значит, что я им воспользуюсь.

Эйла коротко кивнула — её согласие было сухим и деловым, без лишних слов.

— Собери всё необходимое. Дай знать, когда будешь готов.

Я взял телефон (заряд, кстати, был уже полным), натянул просторную синюю футболку и принялся укладывать рюкзак. Туда отправились смена одежды, надёжный фонарик, зажигалка и аптечка — мой профессиональный долг накладывал свой отпечаток даже здесь. Уже на выходе из комнаты я внезапно вспомнил об охотничьем ноже. Он лежал в ящике компьютерного стола, купленный давно, почти в другую жизнь, и с тех пор лишь пылился, ожидая своего часа.

Я замешкался на пороге, рука сама потянулась к столу. «Только для самообороны», — убедил я себя, ощущая холодную тяжесть клинка в ладони, прежде чем убрать его в карман брюк.

— Я готов, — сказал я, возвращаясь к Эйле. — Отправляй нас обратно.

Она подняла руки, и я последовал её примеру. Наши ладони снова соединились — её пальцы были твёрдыми и уверенными, мои — чуть напряжёнными. Я закрыл глаза. Ритуал повторился в точности, как и в первый раз: тот же вихрь смещённой реальности, тот же краткий миг полёта в пустоте. Едва я успел осознать это, как под ногами вновь ощутил твёрдый пол, а в нос ударил знакомый запах — древесины, кожи и сушёных трав.

— Мы в Йоррваскаре. Это моя комната, — сказала Эйла, словно угадав мой немой вопрос о том, где мы оказались.

Я лишь кивнул: «Понятно». Комната действительно была её — строгая, функциональная, с оружием на стене и сундуком у кровати.

Она наклонилась к массивному сундуку, открыла его и после недолгих поисков вынула лук и колчан со стрелами. Затем резко развернулась и буквально всунула их мне в руки, так что тетива уперлась мне в грудь. В её движении была сдержанная ярость. Она явно злилась.

— Ты меня только раньше времени не убей, ладно? — сказал я с натянутой улыбкой, пытаясь разрядить обстановку.

Но шутка повисла в воздухе, не найдя отклика. Странно… Она волнуется за меня? Или всё из-за этой проклятой миссии, которая лежит на мне?

Эйла ничего не ответила. Лишь слегка закатила глаза, а потом устремила на меня тяжёлый, испытующий взгляд. В нём читалось не только раздражение — что-то ещё, более сложное и глухое, что я не мог расшифровать.

Я уже повернулся, чтобы уйти, перекинул лук через плечо и взялся за скобу двери.

— Береги себя, — коротко бросила она мне вслед, и в её голосе прозвучала не привычная сухость, а какая-то сдавленная, почти сорвавшаяся нота.

Я не стал оборачиваться и ничего не ответил, шагнув в прохладу коридора. «Чокнутая женщина», — промелькнуло в голове, но мысль эта была уже беззлобной, скорее усталой и смущённой.

Идя по длинному, слабо освещённому коридору, я отметил, что это помещение больше напоминало спартанское общежитие: ряды одинаковых деревянных дверей, грубая каменная кладка стен, факелы в скобах. Подобных комнат было немало. Встречные люди — в основном суровые мужчины в кожаных и меховых доспехах — смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Их взгляды скользили по моей синей футболке и спортивным брюкам: я был здесь инородным телом, живым напоминанием о другом мире.

Пытаясь абстрагироваться, я лениво развернул потёртую карту, на которой углём было отмечено предполагаемое расположение кургана Ветреный пик. Погружённый в изучение извилистых троп, я не заметил мужчину, намеренно шедшего мне навстречу. Мы столкнулись плечом о плечо — удар был жёстким, явно не случайным. Холодок предчувствия скользнул по спине.

— Паренёк, аккуратнее, не ушибся? — Его голос прозвучал фальшиво-заботливо. — Откуда идёшь?

— Из своей комнаты. Это так важно?

— Очень. Я тебя здесь ни разу не видел.

— Я новенький, — намеренно соврав, пожал я плечами, стараясь обойти его.

Он резко схватил меня за ткань футболки на груди, сжимая её в кулаке.

— Эйла — Охотница, и она должна быть с сильным воином, а не с каким-то чужаком в нелепых штанах, — прошипел он. — Чтобы я тебя рядом с ней больше не видел. Уяснил, или объяснить по-другому нужно?

Адреналин ударил в голову. Я перехватил его запястье — рука была тяжёлой, жилистой — и с силой, которой сам не ожидал, сорвал его хватку.

— А это пусть решает она сама, — холодно ответил я. — Она не вещь, чтобы ты её делил.

Мне, в сущности, было плевать на их разборки, но сейчас он задел уже не только её, а моё собственное достоинство, пытаясь мериться со мной авторитетом.

— Жаль, что ты не из понятливых, — прошипел он, и на этот раз его пальцы впились мне в шею, цепляясь за ворот.

Терпеть это я не намерен. Инстинкт сработал быстрее мысли. Резко развернувшись на пятке, я с всего размаху врезал ему кулаком в лицо. Удар вышел неидеальным — скорее по губе, чем в челюсть, — но неожиданным. Мужчина, явно не ждавший такой прыти, отшатнулся. И в этот миг, когда он на мгновение запрокинул голову, я наконец разглядел его лицо. Это был один из Соратников — тот самый, что сражался рядом с нами против великана и мамонтов.

— Ублюдок! — выкрикнул он, стирая кровь с губы, и его глаза вспыхнули яростью.

Он ринулся на меня, забыв про всякую технику в гневе. Я едва успел принять удар плечом в грудь — воздух с силой вышел из лёгких. Мы сцепились в неуклюжей, грубой схватке, больше напоминающей толкотню. Я пропустил тяжелый кулак под ребра — боль разлилась горячей волной, — но, подавившись, нанес ответный удар локтем по дуге. Локоть пришелся ему в солнечное сплетение. Он крякнул и согнулся, а я, воспользовавшись моментом, попытался сделать подножку. Но опытный воин лишь споткнулся, не упал, и его железная хватка вновь впилась в моё предплечье. Мы свалились на каменный пол, поднимая пыль, и уже готовились продолжить в более грязной манере, когда над нами сгустилась тень.

— Хватит! — прогремел чей-то медвежий бас. Кто-то огромный и широкоплечий вставил себя между нами, двумя руками расталкивая нас, как щенков. — Устроили тут зрелище на потеху всей братии!

Это был старый воин со шрамом через глаз — один из старших в Йоррваскаре. Его появление заморозило драку на месте. Мой противник, тяжело дыша, поднялся с пола, не сводя с меня горящих ненавистью глаз. По его разбитой губе струилась кровь, у меня же пульсировала боль в боку и болели костяшки пальцев.

— Хватит, Вилкас, — сурово сказал старый воин, глядя на Соратника. — Разойтись. Ты, гость, — его взгляд буравком просверлил меня, — знай, где затеваешь разборки.

Вилкас — так, видимо, звали моего обидчика, уважаемого члена Соратников — плюнул на камень красноватой слюной.

— Ещё увидимся, чужеземец, — прошипел он так, чтобы слышал только я. — Ещё встретимся. И тогда поговорим без свидетелей.

Он грубо отряхнулся и, бросив на меня последний убийственный взгляд, зашагал прочь, расталкивая молчаливую толпу зевак. Старый воин покачал седой головой, бросил на меня многозначительный взгляд, полный неодобрения и какого-то усталого понимания, и тоже удалился.

Я отряхнул брюки, поправил смятую футболку. Бок ныл, а на душе было горько и гадко. Такой вот радушный приём вайтранцев. В кармане я нащупал холодную рукоять охотничьего ножа — к счастью, он не выпал во время драки. Сжав челюсти, я двинулся дальше по коридору, чувствуя на себе десятки колючих взглядов. Дорога к кургану начиналась с непредвиденной вражды.

Глава 4, Крещение огнем

Если бы я знал, что в Скайриме разнится не только ход времени, но и сами законы природы, то непременно озаботился бы тёплой одеждой. В Вайтране стояло почти что лето — точь-в-точь как сейчас в Омске, — а здесь, в предгорьях, царила самая что ни на есть суровая зима.

Теперь же, пробираясь вверх по колючему насту, я уже не думал о контрастах. Мысли крутились вокруг собственной непредусмотрительности, и я мысленно костерил себя последними словами. Хорошо ещё, что под рукой оказалась мастерка — накинул её, едва почувствовав первый ледяной укол северного ветра. Но ткань была тонка, и холод проникал до самых костей, заставляя судорожно сводить каждый мускул. Дыхание превращалось в белый туман, пальцы коченели даже в карманах, а ноги, непривычные к таким нагрузкам, горели с каждым шагом.

Ступая по сугробам, я дал себе слово — больше никогда не бросаться мимолётными обещаниями. Особенно в чужом и таком обманчивом мире. Но гора, в конце концов, была покорена. Часы борьбы со снегом, ветром и собственной усталостью остались позади, когда передо мной, величественный и неприступный, возник Ветреный пик.

Оставалось лишь одолеть последний рывок — занесённые снегом ступени, высеченные в скале. Дыхание сбивалось, в груди хрипело.

Едва я поднял голову, чтобы оценить оставшийся путь, как в поле зрения мелькнуло движение. И в тот же миг рядом, с коротким свистом, в снег воткнулась стрела — в сантиметрах от левой ноги.

«Бандиты, — пронеслось в голове. — И их логово, видимо, прямо в кургане».

Адреналин ударил в виски, на мгновение отгоняя холод. Тело среагировало раньше мысли. Я рывком бросился к ближайшему скальному выступу — грубому, неровному укрытию, за которым можно было спрятаться от невидимого лучника. Паника от свиста стрелы сменилась холодной концентрацией.

«Профессионал не промахнулся бы с такой дистанции, — молнией пронеслось в голове. — Значит, он стрелял на поражение, но я успел уйти. Шанс есть».

«На вышке один, — продолжил я оценивать обстановку, пока тело само прижималось к породе. — Кричат двое у входа. Уверены, что держат меня в ловушке».

Я рискнул бросить беглый взгляд. Да, так и есть: лучник наверху натянул тетиву, целясь в моё укрытие. Двое других, с мечами, медленно, перекидываясь грубыми шутками, начали расходиться в стороны, чтобы окружить меня.

Мысли метались, ища опору. Паника — верная смерть. Атаковать? Самоубийство. Сдаться? В этом мире это пустой звук.

Действовать нужно было сейчас.

Каждый взмах руки, расчищающий снег, был ставкой на удачу: а вдруг здесь, под белой пустотой, найдется то, что мне нужно — твёрдые камни и мох. Нащупав ладонью шершавую поверхность валунов и мягкие пучки мха, я почти выдохнул от облегчения и быстро затолкал драгоценную добычу в карманы. Мха должно хватить для небольшого спектакля.

— Эй, уроды! — крикнул я, не высовываясь, но вкладывая в голос всю ярость от холода и безысходности. — Я не один! Мой отряд уже у вас в тылу!

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только свистом ветра. Потом раздался хриплый хохот.

— Слышал? У него отряд! — проревел один из мечников.

— Пусть выходит, познакомимся! — добавил второй.

Это была их ошибка — самоуверенность. Они на секунду задержались, глядя друг на друга. Лучник тоже, вероятно, насторожился, отвёл лук на долю мгновения, пытаясь заглянуть себе за спину.

Этого мгновения хватило. Я швырнул один из камней как можно дальше в сторону и рванул вперёд, петляя короткими, рваными зигзагами. Стрела просвистела где-то над ухом, не задев меня, — а я тем временем наконец сократил дистанцию до подножия Ветреного Пика. Этого расстояния было достаточно.

Здесь, у нового укрытия, росла низкая пихта — её смолистые ветки стали ключом к моему плану. Сначала нужно было выиграть время.

— Вас всего трое! — крикнул я, начиная сдирать с дерева сухую кору и хвою. — Нас большинство! Сложите оружие, и мы оставим вас в живых!

— Ты лжёшь! Выходи и прими смерть как настоящий норд!

Ответ был предсказуем. Я не стал спорить. Вместо этого поднёс к собранной горючей смеси зажигалку. Язык пламени с жадным треском охватил смолистые иголки.

— Ну, как знаете, — бросил я через плечо и швырнул в основание костра пригоршню влажного мха и снега.

Огонь взвыл, и в небо взмыл столб едкого белого дыма. Ветер понёс его прямиком на заставу, превратив склон в молочно-белую пелену.

— Что это?! — донёсся растерянный окрик.

— Колдовство!

Используя замешательство и ограниченную видимость, я прижался к скале и изменил голос, сдавленно бросив в сторону: «Луки наготове! Жди команды!» Затем, сделав паузу, рявкнул уже другим, низким тоном: «Торальд, давай, прикрой!»

Расчёт был прост: создать иллюзию засадного отряда. Пока бандиты в панике озирались в дыму, я метнул через укрытие три стрелы, чтобы добавить хаоса. Вслед за этим швырнул несколько камней в противоположные стороны, имитируя перебежки.

Самое ценное — умные часы — я оставил на одной из ступеней, включив на максимальную громкость запись сражения. Звуки стали последним штрихом в картине масштабной, но невидимой атаки.

— Чёрт! Сколько их здесь?!

— Норман, слева!

— Где?!

Пока застава погрузилась в шумовой хаос, я бесшумно отполз, а затем, пригнувшись и прикрываясь рюкзаком, стал двигаться по заранее намеченному маршруту. Меня больше не преследовали. Всё их внимание было приковано к дыму, крикам и лязгу стали из ниоткуда.

Вскоре в пелене проступили тёмные очертания входа в курган. Я обернулся на мгновение: позади, в дымовой завесе, мелькали смутные тени и слышались спутанные команды. Опасность осталась там — в иллюзии, которую я соткал из смолы, страха и пары нехитрых безделушек. Я глубоко вдохнул и шагнул в темноту прохода.

Внутри оказалось ненамного теплее, чем на промёрзшем склоне. Лишь чадящие факелы на стенах давали скудный свет, но почти не спасали от пронизывающей сырости. Однако расслабляться было рано. Если те трое на улице — лишь дозор, то основная сила наверняка затаилась здесь, в каменных недрах.

Так и оказалось. Продвигаясь вглубь, я услышал потрескивание костра и голоса. За следующей колонной открылся небольшой зал. У огня сидели двое, оживлённо о чём-то споря. Я замер в тени, стараясь вглядеться в детали: груду старых погребальных урн, деревянные обломки, разбросанные спальники. Над углями, насаженное на вертел, жарилось что-то небольшое и тёмное, отдалённо напоминавшее… крысу. Меня передёрнуло от внезапной волны тошноты.

Нужно было пройти буквально в нескольких шагах от них, чтобы двинуться дальше. Прятаться вечно не получится. Я прикрыл глаза на мгновение, заставив дыхание стать ровнее. Паника — плохой советчик.

Ничего, — мелькнула во мне сухая, почти циничная мысль, — и на вас клистир найдётся!

По-прежнему оставаясь в тени колонны, я метнул камень — он громко зацокал по каменному полу в противоположном конце зала.

— Ты слышала? — донёсся настороженный голос у костра.

— Крысы, не иначе.

— Крысы так не стучат. Пойду проверю.

Шаги приближались. Как только силуэт бандита поравнялся с моей колонной и сделал лишний шаг вперёд, я бесшумно вышел из укрытия. Рука, сложенная в жёсткое «ребро ладони», со всей точностью, на какую была способна, опустилась ему на шею, в точку выхода блуждающего нерва. Не убийственный удар, а хирургически точный. Он рухнул на колени, а затем и на бок, погружаясь в глубокий обморок. На пять минут, не больше.

— Ходж? Это ты? Что там? — крикнула женщина у костра.

Проклятье. Слишком громко.

Отбросив осторожность, я вскинул лук, натянул тетиву и шагнул на свет. Стрела была наведена прямо на неё. Она уже вскочила, приняв боевую стойку. В её руке, отражая огонь, мерцало лезвие ножа.

— Значит, это и есть наша «крыса»? — она оскалилась, но глаза бегали от меня к неподвижному телу на полу. — Что ты сделал с Ходжем?

— Он жив, — мой голос прозвучал чужим, слишком спокойным для этого адреналина. — Брось нож, и ты тоже останешься жива.

Она фыркнула коротким, дерзким смешком.

— И не подумаю.

— Жадность дороже жизни?

— Да ты и пальнуть-то боишься, — она кивнула на мои руки. — Видно же, как трясутся. Боишься крови?

— Брось, — спокойно повторил я.

Её выпад был стремительным. Я отскочил, и тетива звякнула. Раздался короткий, влажный звук, и она вскрикнула, спотыкаясь. Стрела с широким наконечником засела глубоко в мышцах голени, чуть ниже икры.

— Ай! Сука!

Она оперлась о стену, лицо побелело от шока и боли. Нож выпал из ослабевших пальцев. Я уже оценивал ситуацию профессиональным взглядом. Кровь не била фонтаном — значит, артерия цела. Но она сочилась густо, тёмной, почти чёрной струёй, наполняя складки штанины. Венозное кровотечение. Не такое стремительное, как артериальное, но без помощи она истечёт кровью за полчаса. Вынимать инородный предмет из раны категорически нельзя — стрела может служить «пробкой», сдерживающей кровотечение, которое я уже не смогу остановить. Полноценная очистка и ушивание раны требуют стерильности. Её должны доставить в больницу.

— Не двигай ногой, — скомандовал я голосом, не терпящим возражений. — Если дёрнешься — порвёшь мышцы так, что никогда нормально не пойдёшь. Поняла?

Она кивнула, стиснув зубы, её глаза, полные боли, сверлили меня ненавистью.

— Хочешь жить и ходить? — спросил я, медленно приближаясь.

— Да… — прошипела она.

— Тогда слушайся. Любое сопротивление — и я оставлю тебя истекать кровью. Договорились?

Она снова кивнула, с трудом переводя дыхание. Я опустил лук, но не выпустил его из рук, и сбросил рюкзак.

Работа началась в условиях молчаливого перемирия.

Я рассёк ткань штанины выше и ниже раны. «Не дёргайся», — бросил я, когда она вздрогнула от прикосновения холодного лезвия. Нашёл две ровные плашки и, приставив их к ноге, начал бинтовать, создавая шину. «Держи ногу прямо. Расслабь, насколько можешь». «Сейчас будет больно». Я прижал к краям раны гемостатическую губку. Она вскрикнула, впиваясь ногтями в каменный пол. «Терпи. Это останавливает кровь». Губка начала работать, и сочение вокруг древка ослабело. Я зафиксировал торчащую часть стрелы лейкопластырем, приклеив его к коже. «Это чтобы не зацепить. Теперь она — часть твоей ноги, пока тебя не доставят к знахарю». Помог ей лечь на лежащий рядом спальник, а второй скрутив, подложил под больную ногу, чтобы рана была выше уровня сердца.

Накрыл её своей запасной флиской. «Держи тепло. Теряешь кровь — теряешь жар».

Но, глядя на её посиневшие губы и то, как она мелко дрожит, я понимал горькую правду. Я остановил кровь, но этот ледяной, продуваемый сквозняками склеп довершит то, что начал бандитский нож. Гипотермия заберёт её раньше, чем друзья найдут её у костра. Моё милосердие было лишь отсрочкой. Жестокой, но необходимой.

Всё это время её взгляд не отрывался от меня — сначала ненавидящий, затем изучающий, полный немого вопроса. Когда основная работа была закончена, и я протирал руки антисептиком, она наконец нарушила тишину, сипя от боли:

— Зачем… всё это? Убьёшь же всё равно…

— Я не палач, — отрезал я, упаковывая аптечку. — Моя работа — сохранять жизни. Даже такие сомнительные, как твоя. Твой нож лежит в двух шагах. Но если потянешься к нему — я могу переосмыслить свою жизненную позицию, и следующая стрела попадёт не в ногу. Понятно?

Она молча кивнула, и в её взгляде промелькнуло что-то кроме ненависти — ошеломлённое недоумение.

— Антисептик, — отчётливо произнёс я, ставя склянку на камень в пределах её досягаемости. — Когда кровотечение окончательно остановится и снимут стрелу, промой рану. Иначе воспаления не избежать.

Она молча смотрела то на бутылёк, то на меня, и в её затуманенных болью глазах читалось одно лишь недоверие, смешанное с попыткой понять этот абсурд.

Я закинул рюкзак и взглянул на неё в последний раз. Она лежала, прижав руку к повязке, её дыхание выравнивалось, но дрожь только усиливалась. Теперь эта рана и странный акт милосердия были её проблемой. Я развернулся и шагнул в зыбкую тень следующего коридора, намеренно не оборачиваясь.

***

Длинный подземный коридор увёл меня в сырую, звенящую тишину. Ни новых часовых, ни ловушек — лишь потрескивание факелов да эхо собственных шагов. Эта неожиданная передышка стала опасным подарком: скорость замедлилась, и ум, больше не скованный сиюминутным выживанием, начал беспощадный разбор только что произошедшего.

Моя собственная мысль прозвучала в тишине сознания с невыносимой чёткостью: «Я нарушил клятву».

Горечь подступила к горлу, едкая и тяжёлая. “Primum non nocere„. Прежде всего — не навреди. Священный завет, высеченный в душе куда глубже, чем любые монастырские обеты. И я преступил его.

Но тут же, из глубин инстинкта, поднялось яростное, спасительное возмущение. Мой внутренний голос заговорил резко, почти враждебно:

— Во-первых, это не было намеренным действием. Это рефлекс. Ты отскакивал от лезвия, направленного в сердце. Пальцы разжались сами.

— Во-вторых, выбора не было. Она тебя видела. У неё был нож и решимость. Без этого выстрела ты сейчас лежал бы с перерезанным горлом. Это была не атака, а отчаянная мера сдерживания.

Рационализации выстраивались в стройную, неоспоримую линию защиты. Но над ними, холодным и неумолимым камнем, лежал простой факт: в человека, пусть и враждебного, вошла выпущенная мною стрела. Я причинил боль. Я нанёс травму. Все доводы рассудка рассыпались перед этим физическим, кровоточащим доказательством моего преступления против самого себя.

Клятва была моим стержнем. Тем, что отделяло меня от хаоса этого жестокого мира. В Омске, в больнице, это было ясно: пациент — это человек. Его боль была конкретна, его душа — неоспорима. Здесь же, в Скайриме, я позволил себе провести черту. Чудищ, вроде мамонтов и великанов, я мысленно помещал в категорию «опасная фауна», «нелюдь». Я оправдывал себя: у них нет той самой искры сознания, той души, что делает существо неприкосновенным для клятвы. Убить чудовище — не убить человека. Это была удобная, спасительная черта.

И вот эта черта оказалась стёрта. Противником оказалось не чудище, а человек. Женщина с ножом, с болью в глазах, с хриплым голосом. И моя стрела вошла именно в неё.

Я глубоко вдохнул, пытаясь заглушить тошнотворное чувство вины. Оправдания не сработали. Признание факта — тоже не освобождало.

Но, быть может, клятва «не навреди» — не догма, а путь. И если вред уже причинён — пусть даже в самой безвыходной ситуации — то путь этот ведёт не в тупик самоедства, а вперёд. К исправлению. Я не убил. Я обездвижил и, чёрт побери, оказал первую помощь. Я оставил ей антисептик и шанс.

Возможно, в этом новом, беспощадном мире клятва приобретает иное измерение. Она не гарантирует чистых рук. Она диктует, что делать, когда они уже запачканы. «Не навреди» теперь означало для меня: «Если пришлось навредить, чтобы выжить — сделай всё, чтобы этот вред был минимальным и, по возможности, обратимым».

Это было горькое откровение. Не утешение, а новая, более тяжёлая ответственность. Я больше не был врачом в стерильном кабинете. Я стал врачом на поле боя.

***

Я замер в тени, плавно подняв лук. Впереди, у самой стены, копошилась фигура в потёртом капюшоне. Он не видел меня, весь его мир свёлся к массивной железной решётке, преграждающей путь. Слышно было его бормотание и скрежет металла по ржавчине.

Тихо ступая по грубой плитке, я сократил дистанцию до пяти-шести метров и замер. Путь был только через эту решётку, а значит — через него. Я решил ждать.

Он рванул на себя массивный рычаг у стены. На мгновение воцарилась тишина, а затем древний механизм взвыл, скрежеща и лязгая, будто просыпаясь после векового сна. Но решётка не дрогнула.

Вместо неё с коротким, шипящим звуком раскрылись потайные щели в стенах. Я даже не успел их рассмотреть — из чёрных пастей вырвались тонкие стальные иглы. Они со свистом прошили воздух, беззвучно вонзившись в тело незадачливого путника. Он не крикнул — лишь коротко выдохнул, будто его ударили под дых, и рухнул на пол как подкошенный.

Я невольно сглотнул, ощутив, как холодный комок застрял в горле. Мозг, отрёшенный от эмоций, мгновенно обработал увиденное: ловушка, нужно быть аккуратнее.

Как только свист стих, я выдвинулся из укрытия и быстро подошёл к распластанной фигуре. Перевернул его. Под капюшоном оказалось молодое, обезображенное гримасой ужаса лицо. Я приложил пальцы к шее — кожа уже холодела. Пульса не было. Быстрым взглядом оценил раны: три тёмных пятна на груди, одно в горле. Колотые, глубокие, с минимальным внешним кровотечением — дротики ударили с такой силой, что, скорее всего, прошли навылет, разрушив всё на своём пути.

— Не совместимо с жизнью, — констатировал я, отводя руку.

Механизм, должно быть, взведён заново. Осмотревшись, я заметил слева три массивные колонны, каждая с высеченным в основании рельефом: орёл, стрекоза, змея. Просто украшение? Вряд ли в таком месте что-то делалось просто так.

Инстинктивно я поднял взгляд к своду. И там, в потёртой временем кладке, угадывались те же символы, но в ином порядке: змея, змея, кит.

«Головоломка», — мгновенно пронеслось в сознании. Не хитрая, но эффективная. Логика древних архитекторов была прямолинейна: чтобы пройти, нужно отразить небо на земле.

Без лишних раздумий я упёрся плечом в первую колонну. Камень с глухим скрежетом повернулся, подчинившись усилиям, пока изображение змеи не легло точно в свою рамку. Стрекоза уступила место второй змее. Орла пришлось поворачивать дольше всего, пока на его месте не проступили грубые очертания кита. От натуги и холода руки дрожали, а в плече простреливала острая боль.

Я замер, прислушиваясь. Тишина. Ни щелчков, ни скрежета скрытых механизмов. Лишь пыль, медленно оседающая на пол.

Рычаг у решётки подался на этот раз с тяжёлым, но ровным скрипом, будто древние шестерни наконец-то обрели нужное положение. Железные прутья с лязгом ушли в каменный паз, открывая дорогу вперёд.

***

Открывшаяся комната оказалась тесной и душной, словно каменный ларь. В густом воздухе висела пыль и запах старого дерева, смешанный с едва уловимым, сладковатым душком тления. В свете факела угадывались скудные остатки обстановки: массивный стол, на котором покоился одинокий, разбухший от сырости том, да угрюмый, почерневший шкаф. Слева зиял провал, куда уходила узкая витая лестница, тонущая во тьме. Путь, казалось, вёл только туда.

Я сделал шаг вперёд — и замолк, затаив дыхание. Снизу, из чёрной пасти, донёсся звук. Не просто шорох, а пронзительный, тошнотворный визг, от которого по спине пробежал холодок. Что-то множественное, шуршащее, стремительное. Адреналин ударил в виски, но вместо паники пришла собранная, холодная ясность. Я отступил на шаг, плавным движением поднимая лук. Тетива натянулась с тихим шелковым звуком.

Из чёрной пасти лестницы выплеснулось нечто. Не крысы в привычном понимании. Это были твари размером с терьера, с влажной, лоснящейся в отсветах кожей вместо шерсти, длинными голыми хвостами и крошечными, полными безумной злобы глазками-бусинками. Три пасти, усеянные острыми как иглы зубами, разевались в немом визге. Они неслись прямо на меня, отталкиваясь мускулистыми лапами.

«Крысы. Величиной с пуделя. Идеально», — мелькнула во мне сухая, почти клиническая мысль, пока тело действовало само. Плечо, локоть, пальцы — всё отработанно, на автомате. Два выстрела. Два коротких хрустящих звука.

Но третья тварь, взвизгнув, метнулась в сторону, уходя от стрелы. Я не успел перезарядиться. Она прыгнула, и острая, обжигающая боль полоснула по предплечью. Коготь или зуб? Не важно. Я инстинктивно дёрнул рукой, сбрасывая гада на пол, и со всей силы ударил его прикладом лука. Хруст. Тишина.

Дыхание рвалось из груди. Я судорожно осмотрел руку: рваные царапины, из которых тут же выступила кровь. Инфекция. Чума. Бешенство. Любая гадость, которой кишат эти мутанты. С ненавистью глядя на распластанные тела, я на ходу выхватил из аптечки флакон с антисептиком и щедро залил рану, шипя от боли.

«Мутанты. Переносчики бог знает каких штаммов, — констатировал я про себя, наспех заклеивая царапину пластырем. — Любая царапина от них может стоить жизни».

***

Спуск по лестнице был похож на погружение в подземное чрево. А воздух внизу... он был другим. Густым, вязким и тихим. Слишком тихим.

Коридор, в который я вышел, был затянут паутиной. Не редкими нитями, а плотным, седым саваном. Она висела тяжёлыми гирляндами, перекрывая половину прохода, колышась при моём движении. В её липких объятиях застыли тени — высохшие крысы, огромные жуки, нечто бесформенное. Свет факела выхватывал из мрака тысячи мерцающих точек — крошечных капелек влаги или глаз.

Тишина здесь была иной — прислушивающейся. Воздух не двигался. Я сделал шаг вперёд, и тихий, шелковистый шорох раздался где-то справа, в глубине многометровых пелен. Неудивительно. Где обильная добыча, там и охотники. И они уже знали, что я пришёл.

Узкий коридор упёрся в единственный проход, плотно затянутый слоистой пеленой паутины. Она переливалась тусклым перламутром, и каждый её волосок, казалось, чутко улавливал вибрации воздуха. Рвать её руками было бы безумием — можно было лишь безнадёжно увязнуть и поднять невыносимый шум.

Огонь. Самое логичное и быстрое решение. Я достал свою зажигалку — простую, стальную, ту самую, что спасла меня на склоне. Её тихий щелчок прозвучал в тишине оглушительно. Маленькое, послушное пламя коснулось нижнего края паутины.

Материал вспыхнул с поразительной скоростью, но горел не яростно, а сухим, почти бездымным сгоранием, словно фитиль. Я направлял огонь, прожигая аккуратный полукруг у самого основания проёма, стараясь не дать пламени перекинуться глубже в зал. Запах стоял едкий, химический — паутина явно была пропитана чем-то особенным. Через несколько мгновений путь был свободен, а на полу лежал лишь тонкий слой серого пепла.

Я задул пламя и, затаив дыхание, заглянул внутрь.

Помещение напоминало зловещий собор, своды которого терялись в черноте. И в тридцати метрах от меня, у дальней стены, висел кокон. Человеческий контур, беспомощно запеленованный в тот же мерцающий шёлк. Он не двигался.

Паук. Размером с крупного телёнка. Один, — мгновенно оценил я. Сражаться с ним в его логове, на его территории — чистое самоубийство. Разум кричал, чтобы я просто проскользнул вдоль стены к дальнему выходу, который я уже разглядел за коконом.

Но моё внимание приковал сам пленник. Он дышал. Слабый, но заметный подъём грудной клетки под паутиной. Он жив.

И тогда план, который складывался в голове как холодная тактическая схема, обрёл другой вес. Да, его кокон крепился к основным несущим нитям, которые, словно тросы, перекрывали путь к выходу. Освободив его, я физически расчищаю себе дорогу. Но теперь это был не просто расчёт. Это был шанс. Шанс спасти жизнь.

Я действовал быстро, но не опрометчиво. Проскользнул в зал, прижимаясь к шершавой стене. Зажигалку зажал в левой руке, правой наготове держал лук. Каждый шаг — пауза, вслушивание в тишину, скользящий взгляд по тёмным сводам. Воздух был тяжёлым и пах затхлостью, хитином и чем-то сладковато-гнилостным.

Подобравшись к кокону, я увидел лицо — молодое, обезображенное гримасой ужаса, но живое. Я приложил палец к его шее — слабый, чёткий пульс. Хорошо.

Работа требовала ювелирной точности. Я снова щёлкнул зажигалкой. Маленькое пламя коснулось толстых несущих нитей у самой стены, в метре от тела. Они лопались с тихим треском, и кокон осел ниже. Я перешёл к креплениям у потолка, прожигая их одно за другим, стараясь, чтобы обрывки не упали на человека.

Освобождая пострадавшего от остатков паутины, я почувствовал, как его тело напряглось под моими руками. Он застонал, и его веки дрогнули.

— Ч-что?.. Что происходит? — его голос был хриплым от обезвоживания и страха.

— Тихо. Всё под контролем. Я тебя отсюда вытащу.

В этот момент из темноты где-то сверху донёсся сухой, стрекочущий звук, похожий на лязг костяных челюстей. Хозяин возвращается.

Пленник резко поднял голову, его глаза, полные ужасного понимания, расширились. Паника, с которой он выкрикнул следующее, была почти осязаемой:

— Паук! Это он! Ты слышишь?! Вытаскивай быстрее, чего ты копаешься?!

Я бросил взгляд через плечо. Из тени на стене выползало нечто. Размером с крупного телёнка, покрытое слизью и колючей щетиной. Восемь ног, отчётливо стучавших по камню, и пара массивных, лязгающих хелицер, с которых капала едкая слюна. Моё сердце на мгновение упало в пятки, а желудок сжался в ледяной комок. Это не было похоже на паука из книжек — это был инженерный кошмар, созданный самой природой для убийства.

— Заткнись и не двигайся, — отрезал я, и в моём голосе прозвучала та самая сталь, которая заставляла слушаться пациентов в шоке. — Твой крик только привлечёт его быстрее.

Мои пальцы, будто отделённые от бушующего внутри страха, продолжили работу. Я схватил зажигалку и поджёг последнюю толстую нить, привязывавшую нас к этой ловушке. Огонь побежал вверх с сухим треском. Я не смотрел больше на чудище — я следил за нитью, считая секунды, пока она перегорала.

Мысленно я уже просчитывал маршрут до выхода, вес на своём плече, траекторию возможного прыжка твари. Всё было просто, чётко и ужасно. Но действовать нужно было сейчас. Последняя нить лопнула. Дорога была свободна.

— Всё. Пошли. Сейчас, — скомандовал я, подхватывая его под руку. Мои действия были резкими, но точными — не было времени на нежность.

За спиной раздался яростный, шипящий звук. Паук прыгнул.

Массивные хелицеры щёлкнули в сантиметре от моего затылка, брызнув едкой слюной на лямку рюкзака. Ткань зашипела, пошёл тонкий дымок. Я рывком дёрнул Арвела на себя, и мы рухнули на камень, едва увернувшись от смертельных челюстей. Тварь с тошнотворным стуком ударилась о стену, но тут же начала разворачиваться.

— Беги! — рявкнул я, поднимая парня с пола и буквально таща его к выходу.

Мы вылетели в коридор. За спиной раздавалось яростное шипение и стук множества лап по камню, но узкий проём не позволял гиганту развить скорость. Мы не останавливались, пока не свернули в боковой тоннель, заваленный старыми камнями, где тварь физически не могла пролезть.

***

Мы добрались до относительно безопасного тупика, где ветер не так выл в расщелинах скалы. Я опустил Арвела на камень. Он тут же согнулся в жестоком кашле, выплёвывая комки паутины и слизь. Его трясло от шока, холода и обезвоживания, он не мог даже стоять на ногах.

— Вот это приключение, — вырвалось у меня с натянутой, но искренней попыткой улыбнуться, хотя сердце всё ещё глухо колотилось о рёбра. Я налил ему немного воды из фляги. — Пей. Маленькими глотками. Впечатлений, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь. Как тебя зовут?

— Арвел, — выдохнул он, жадно припав к фляге. — Арвел Проворный.

— Меня — Сергей. Чувствуешь себя лучше? Ничего не повреждено?

— Жив, — он коротко кивнул, вытирая рот рукавом. В его глазах мелькнула тень былого ужаса, но он быстро взял себя в руки, переводя дыхание. — Спасибо. Уже лучше.

— Как ты вообще сюда попал? — спросил я, осматривая свою обожжённую слюной лямку рюкзака.

Арвел многозначительно посмотрел на меня. Кашель прошёл, цвет начал возвращаться на щёки, и в его взгляде появилось что-то знакомое — не благодарность, а расчётливая, почти деловая хватка. Он огляделся, оценивая обстановку, а затем его взгляд скользнул по моему луку, рюкзаку, задержался на моих глазах.

— По той же причине, что и ты, полагаю, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, наглая ухмылка, совершенно не вяжущаяся с его положением. — Золото Ветреного Пика. Легенды же! Не мог я пройти мимо.

Я кивнул, мысленно отмечая, как быстро он пришёл в себя. Слишком быстро для человека, только что висевшего на волоске от мучительной смерти. Этот парень умел притворяться.

— Хм. Один в поле не воин, как говорится. Предлагаю работать вместе, — сказал я, стараясь, чтобы предложение прозвучало как естественный выход из положения. — Найдём клад — пополам. Идёт?

Арвел замер на секунду. Затем он протянул руку, и его лицо расплылось в широкой, но не доходившей до глаз улыбке.

— По рукам, Сергей. Пополам.

Мы пожали руки. Его ладонь была холодной и немного влажной. В его согласии не было ни капли искреннего облегчения — лишь быстрая оценка. Я почувствовал, как между нами, поверх слов, лёг незримый, но прочный слой взаимного недоверия. И пока я убирал флягу, краем глаза заметил, как его взгляд на мгновение жадно задержался на моём поясе, где висел охотничий нож.

Глава 5, Семейная реликвия

Мы шли довольно долго. Коридор после паучьего логова был широким, но наше молчание делало его тесным. Тишину нарушал лишь треск факелов да осторожные шаги.

Арвел внезапно остановился, сделав вид, что поправляет ремень. Когда я обернулся, он жестом указал вперёд, и на его лице появилась неуверенная, но настойчивая улыбка.

— Знаешь, Сергей, тебе лучше идти первым. Твой глаз... он намного острее. Ты эти знаки читаешь, ловушки чуешь. Я... я прикрою сзади, чтобы с тыла никто не подкрался.

Его голос звучал убедительно, но в нём читалась фальшь. Он хотел, чтобы я шёл впереди по простой причине: всякая стрела, камень или челюсть ловушки встретятся сначала со мной. Я был его живым щитом.

Я молча кивнул, не видя смысла спорить. Пусть думает, что манипулирует. Я повернулся и пошёл, намеренно замедляя шаг, тщательно обследуя пол и стены. Я слышал его шаги позади — нетерпеливые, нервные. Он держал дистанцию, но слишком уж внимательно смотрел не по сторонам, а прямо в мою спину, словно ожидая, что в любой момент из темноты на меня что-то обрушится.

И именно в этой его сосредоточенности на мне и крылась его ошибка.

Я шёл вперёд, скользя взглядом по стенам и полу, отмечая следы давней копоти на камнях и едва заметные швы между плитами.

Именно поэтому я её и заметил. Слабая, тёмная линия, очерчивающая прямоугольник на полу прямо передо мной. Не ловушка на провал, а нечто иное. Я сделал шаг в сторону, аккуратно её обходя. Но Арвел, сосредоточенный на моей спине и том, чтобы не отстать, наступил прямо на эту плиту.

Раздался не щелчок, а низкий, каменный скрежет, будто проснулось нечто глубоко под полом.

И прямо между нами, прямо по этой линии, из щели в полу с грохотом поднялась массивная каменная плита. Она выросла снизу, как нож, разрезая коридор пополам и наглухо отделяя меня от Арвела.

Я отскочил на шаг вперёд, оказавшись по одну сторону нового каменного заслона. Арвел отпрянул назад.

— Чёрт! — вырвалось у него, и он ударил ладонью по холодной плите.

— Тихо, — отрезал я, уже осматривая свою сторону. Ни рычагов, ни замков. Механизм подъёма был с его стороны. — Ты наступил на пускач. Механизм опускания плиты, должно быть, где-то у тебя. Ищи.

Я не мог видеть его лица ясно сквозь щель и дым факелов, но в напряжённой тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием, я почти слышал ход его мыслей. Эта тишина стала вдруг кричащей — в ней боролись ярость от провала, холодный ужас перед одиночеством и та самая, знакомая мне по себе, лихорадочная попытка что-то просчитать, найти выход.

Он оказался в идеальной ловушке собственной хитрости. Его манипуляция обернулась против него же, и это осознание было для него горше любой физической боли. Он стоял там, отрезанный каменной глыбой, и всем своим существом — сжатыми кулаками, застывшей позой, молчанием — складывался в чёткую, неоспоримую формулу: этому человеку нельзя доверять.

— Чёрт! — его голос, приглушённый каменной толщей, прозвучал как подавленный рёв. — Этот проклятый рычаг не работает! Здесь должен быть другой, но где его искать?!

Я молчал, давая ему время исчерпать приступ ярости. Его паника была почти осязаемой.

— Ладно, — наконец сказал я, и мой голос прозвучал ровно, словно я объявлял диагноз. — Я пойду вперёд. Ты ищи свой рычаг и догоняй.

За плитой воцарилась секундная тишина, а затем его вопрос врезался в камень, острый и полный немой угрозы:

— И заберёшь всё золото себе?

Я почти усмехнулся. Вот оно. Не «как ты найдёшь выход?» или «там опасно!». Только золото. Всегда только оно.

— У нас был уговор, — произнёс я чётко, вкладывая в каждый слог ледяную ясность. — Пятьдесят на пятьдесят.

Я сделал намеренную, тяжёлую паузу:

— С расчётом на временное партнёрство. И на то, что это партнёрство будет честным.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и зашагал прочь. Мои шаги эхом отдавались в пустом коридоре, заглушая любой возможный крик с той стороны плиты. Уговор оставался. Но доверие, та хрупкая нить, что могла превратить сделку в нечто большее, была перерезана его же жадностью. Теперь это был просто контракт. А контракты, как я уже начинал понимать, в этих стенах имели свойство заканчиваться кровью.

Мысль пронзила сознание с холодной, неоспоримой ясностью, как внезапный диагноз: без его компании мне будет безопаснее. Пока Арвел был рядом, часть моего внимания — та самая, что должна была следить за тенями впереди и шорохами по сторонам — была вынуждена постоянно, как радар, сканировать пространство у меня за спиной. Я тратил силы не только на путь, но и на сдерживание потенциальной угрозы в двух шагах от себя.

Теперь эта угроза была локализована. Она осталась там, за каменной плитой, и стала предсказуемой. Теперь я контролировал дистанцию. Я знал, что он где-то сзади, зол, жаден и ищет способ добраться до меня. Это было опасно, но это была понятная опасность, с которой можно работать. Это было куда проще, чем притворное партнёрство, где каждый жест доброй воли мог оказаться подготовкой к удару.

Я выпрямился, скинув с плеч невидимый груз постоянной настороженности. Теперь опасность была только впереди, в темноте коридоров. И с этой опасностью, пусть чудовищной, но честной, я знал, как справляться.

На этот раз я оказался в просторном, сыром помещении, больше похожем на морг или анатомический театр. На каменных плитах лежали полуистлевшие фигуры — мумии. Сухие, безжизненные.

«Выглядят спокойно. Как настоящие мумии. Хотя… кто их знает в этом проклятом месте», — мелькнула мысль.

Инстинкт заставил меня замедлить шаг. Я не был уверен, что они оживут, но принцип «доверяй, но проверяй» здесь трансформировался в «не доверяй ничему и будь готов ко всему». Почти рефлекторно я снял лук с плеча. «Лучше выглядеть параноиком, чем стать экспонатом в этом музее».

И в этот момент справа раздался тот самый, предательски знакомый по триллерам, сухой скрежет. Ледяная волна пробежала по спине — не столько от страха, сколько от досадного осознания: «Так, значит, и так тоже бывает. Отлично. Просто замечательно».

Мумия, скрипя суставами, которых у неё, казалось, и быть не должно, начала подниматься… В глазницах замерцал тусклый голубоватый огонёк.

Я отступил на шаг, натягивая тетиву, но не стрелял сразу. Заворожённо наблюдал, как существо, держа в костлявой руке ржавый древний меч, сползает с плиты и встаёт на ноги. Его движения были медленными, механическими, будто плохо смазанная кукла.

«Интересный клинический случай, — пронеслось в голове с диковатой отстранённостью. — Переломы, вероятно, множественные, атрофия мышечной и соединительной ткани полная. Тебе бы, дружок, не меч, а к травматологу. Или сразу в крематорий». Я едва сдержал нервный смешок, застрявший комом в горле.

Мумия, наконец обретя устойчивость, развернула череп в мою сторону и медленно заковыляла навстречу.

«Что ж, амбулаторный приём окончен. Пора переходить к интенсивной терапии».

Я перестал отступать. Твёрдо встав, выровнял дыхание. Мишень была крупной и неповоротливой. Лук в моих руках стал не оружием паники, а хирургическим инструментом. Выдох. Свист тетивы. Дребезжащий, костяной щелчок.

Стрела вонзилась чётко между горящих глазниц. Магия, скреплявшая останки, погасла. Существо сложилось пополам и рухнуло на каменный пол, беспомощно выпустив меч, который с грохотом откатился в сторону.

«Но, увы, против некромантии наша медицина всё ещё бессильна», — хладнокровно констатировал я, уже доставая новую стрелу.

Слева и сзади послышался тот же сухой скрежет. Ещё одна. И ещё. Трое.

Адреналин снова ударил в виски, но паники не было. Был расчёт. Мой взгляд метнулся к дальнему концу зала, туда, куда я первоначально направлялся. Там, перед следующим проходом, пол был выложен плитами иного оттенка. Я заметил это ещё на входе — классическая ножная ловушка. А за ней скрывалось что-то вроде шипастой решётки.

План созрел мгновенно.

"Идеально. Ловушка ножная, триггер в полу. Я могу аккуратно проскочить, не задев плиту. Они — трое, тяжелые, неуклюжие, наступят гарантированно. Решётка с шипами сметет их, как метлой. А если кому-то и повезёт обойти… получит мою стрелу."

Не теряя ни секунды, я бросился вперёд, к зоне риска, намеренно громко топая, чтобы привлечь внимание. Мне нужно было вести их за собой. Прямо на лезвие ловушки.

Они заковыляли следом, однообразные и неумолимые. Но сзади послышался ещё один, чужой скрежет. Холодный укол пронзил спину. «Зараза!» Мне нужно было контролировать и фронт, и тыл. Рискнув, я позволил себе на мгновение развернуться, полагаясь на то, что ловушка сдержит троих впереди.

Двое других – те, что поднялись из тени за моей спиной – были уже в трёх шагах. Их высохшие руки тянулись к моей шее. Я выстрелил почти в упор, и стрела, пробив глазницу, отбросила первую мумию назад. Отскакивая, я судорожно тянул за тетиву, нащупывая новую стрелу. В этот момент позади раздался оглушительный грохот, лязг и скрежет падающего металла – сработала ловушка. Не оборачиваясь, почти инстинктивно, я выпустил стрелу во вторую приближающуюся фигуру.

Только тогда я позволил себе обернуться. Картина была одновременно обнадёживающей и ужасающей. Ловушка сработала. Но не идеально. Массивная решётка, усеянная шипами, насквозь пронзила лишь двух мумий. Третья, шедшая с краю, лишь лишилась руки, снесённой ударом, и теперь, не обращая внимания на повреждение, с прежней медленной целеустремлённостью шла на меня.

Я выстрелил. Стрела вонзилась в грудь, но не остановила шествие. Вторая – в голову. Она рухнула.

Передохнуть не удалось ни на миг. Скрежет нарастал, становясь всеобъемлющим. Справа, слева, сзади – из тёмных арок и простенков поднимались новые силуэты. Не трое. Не пятеро. Их было десяток. Может, больше. Они выходили из тьмы, медленно, но неотвратимо, смыкая кольцо.

«Пресвятые пинцеты…» — мысль прозвучала с истеричной, чёрной иронией. — «Какие же они медленные. И какие… бесконечные».

Адреналин, ещё секунду назад дававший чёткость, начал изменять мне. Дыхание стало рваным и громким в собственных ушах. Пальцы, только что такие точные, начали предательски дрожать на тетиве. Я отступал, пятясь к центру зала, беспорядочно целясь то в одного, то в другого. Стрелы больше не били в глазницы — они впивались в плечи, в рёбра, замедляя, но не останавливая.

Окружение сжималось. Сухой, сладковато-тленный запах заполнил ноздри. За спиной я почувствовал холод камня — я прижат к стене. Передо мной качалась стена из ветхих пелен, потухших глазниц и ржавого металла. Лук стал тяжелым, как свинец. В колчане оставалось от силы три стрелы.

Рациональная часть сознания, та самая, что составляла планы, выдавала последний, ледяной диагноз: «Тактическая ошибка. Локализация. Окружение. Путей отхода нет. Вероятность благоприятного исхода стремится к нулю».

Это была не драма. Это была констатация. И от этого осознания по спине пробежал парализующий холод, с которым не справлялись ни шутки, ни профессиональная броня. Нервы, натянутые как тетива, начали сдавать. Сейчас они сомкнутся. И всё кончится.

«Десять целей. Три стрелы. Дистанция – менее пяти метров. Вероятность эффективного поражения… Ничтожна. Нужен… нужен огонь. Или взрыв. Или чудо. Ничего из этого нет. Остаётся только…».

Ледяная спираль расчёта закрутилась в пустоту. И в этой пустоте мелькнула единственная, абсурдная мысль. Взгляд упал на правую руку, на простое платиновое кольцо. Воспоминание всплыло без просьбы: голос Эйлы, серьёзный, без её обычной иронии, прозвучал в памяти так ясно, будто она стояла рядом: «Твоё кольцо наделяет своего владельца силой, если произнести определенные слова. Например, одно из них звучит так... как же оно там было... Ах, да! "Фус ро да" »

Мумии были уже в двух шагах. Их высохшие пальцы тянулись к моему горлу. Вера? Её не было. Было только отчаяние, выкристаллизовавшееся в слепую, яростную решимость. Если это конец, то пусть он будет громким.

Я встал в устойчивую стойку. Собрал в кулак всё: последние силы, страх, ярость от беспомощности, волю. И выкрикнул. Не как заклинание, а как последний вызов, как протест против немого ужаса, который должен был меня поглотить.

— ФУС РО ДА!

Воздух передо мной взорвался.

Это был не просто звук. Это была ударная волна чистой силы, сжатая в три чудовищных слога. Она вырвалась из моих лёгких и горла с такой яростью, что мир на миг пропал в рёве. Я почувствовал, как что-то внутри, в самой глубине груди, надорвалось — физически и метафизически.

Всё, что было передо мной, сметено. Мумии, эти бесшумные глыбы тлена, были отшвырнуты назад, как сухие листья в ураган. Их хрупкие кости затрещали, пелены разорвались. Они рухнули на камнях, разбитые, обездвиженные, магия, связующая их, рассеяна одним грубым, всесокрушающим рёвом.

Наступила оглушительная тишина, звонкая от контраста. В горле запершило адски, будто я пропустил через себя раскалённую щебёнку. Я судорожно кашлянул, опираясь о колено.

И тогда я увидел. На платиновом ободе кольца, всегда бывшего холодным и инертным, теперь светился призрачным, ледяным синим пламенем древний символ — стилизованный дракон. Свет пульсировал в такт бешеному стуку моего сердца, затем начал медленно угасать.

Я смотрел на это свечение, на хаос разбросанных останков, и в голове, пустой от страха и полной шумом собственной крови, медленно сложилась простая, невозможная мысль:

«Чёрт возьми, это сработало...». Правда, сработало это не как сказочное спасение, а как тяжёлый, затратный инструмент.

Я медленно выпрямился, ощущая непривычную, глубокую пустоту внутри, будто часть моих собственных сил ушла вместе с этим криком. Горло горело. Но я был жив. Один в зале, усыпанном обломками того, что минуту назад было неумолимой смертью.

Магия. В этом мире она существовала не как красивая сказка, а как грубый, опасный, прикладной инструмент. Как скальпель, который можно использовать, чтобы спасти жизнь, или чтобы вспороть глотку. И этот инструмент, оказывается, всё это время был у меня на пальце.

Я сжал руку в кулак. Чуда не было. Был неизученный ресурс. И теперь, кашляя и чувствуя странную слабость в ногах, я должен был решить: как этим ресурсом пользоваться, чтобы не разорваться изнутри в следующий раз. Путь вперёд был чист. Я оценил возможности: физические силы на исходе, стрелы почти кончились, но появился новый, опасный козырь. И цена его использования теперь была мне ясна. Осторожно, с привычным уже отвращением, я извлёк из останков мумий ещё три уцелевших наконечника — те, что вонзились глубоко, но не сломались о камень. Прикинул на вес: древки целы, оперение не сильно пострадало.

Я двинулся дальше, глубже в курган, уже не как загнанная жертва, а как измотанный, но всё ещё опасный специалист, только что познавший на себе действие побочных эффектов нового, радикального «препарата».

Пройдя ещё с полсотни шагов, я упёрся в очередной проём. За ним открывался длинный, узкий коридор, потолок которого был утыкан жестокой логикой древних архитекторов.

Четыре массивные секиры, закреплённые на цепях, раскачивались в проёме. Их движение было гипнотически ритмичным: одинаковый размах, одинаковая скорость, мерный скрежет металла по камню. Но фазы были смещены. Они не работали как метроном — они заполняли пространство сплошной, движущейся стеной из лезвий, где просвет появлялся на секунду, чтобы тут же исчезнуть под ударом следующего клинка.

Я замер у входа, переводя дух. Усталость от крика всё ещё гудела в мышцах, но сейчас она была не врагом, а фоном, на котором обострялось восприятие. Я наблюдал.

«Четыре точки. Цикл... шесть секунд. Сдвиг между первой и второй — полторы секунды. Между второй и третьей — ещё полторы. Четвёртая зеркально повторяет первую. Это не хаос. Это система».

Магия кольца была последним аргументом, тяжёлой артиллерией, которую не разворачивают для решения головоломки.

Её я приберегу на тот случай, если расчёт окажется неверен, и придётся выбирать между вспышкой истощающей силы и верной смертью.

Я подобрал с пола несколько увесистых камней. Прикинув вес в руке, я метнул первый камень в расчётный промежуток между лезвиями.

Ш-х-х-дзынь! — секира чиркнула по камню, отбросив его в сторону, но траектория подтвердилась. Просвет существовал, но длился меньше вздоха. Вторым камнем я проверил «мёртвую зону» у правой стены — он, зазвенев, откатился, не задетый. Эксперимент удался. Теперь дело за практикой.

План застыл в сознании чёткими шагами, как протокол рискованной процедуры:

1. Старт после первой секиры.

2. Два точных шага вперёд — в просвет.

3. Резкая остановка и поворот к стене, в проверенную зону у рукояти третьей секиры.

4. Выждать полный цикл, наблюдая.

5. Финальный рывок к выходу.

Главный риск был в третьем пункте. Здесь расчёты заканчивались и начинался невозвратный эксперимент.

— Поехали, — выдохнул я, едва первое лезвие ушло вверх.

Два чётких шага. Резкий разворот, плечом к холодному камню. Воздух перед лицом рассекло лезвие — так близко, что кожу остудило. Но не задело. Механика сработала.

Я замер, подавив инстинктивный порыв бежать, и дождался, когда четвёртая секира завершит цикл. Последний рывок — и я на другой стороне. Обернулся. Ловушка качалась в прежнем ритме, будто ничего не случилось. Но на новой стороне, в нише у стены, я заметил массивный бронзовый рычаг — очевидно, механизм управления для тех, кто должен был проходить здесь регулярно. Без лишних раздумий я рванул его на себя. Где-то в глубине кладки с грохотом провернулись шестерни, цепи натянулись и замерли. Секиры, застыв в последней фазе своего бесконечного танца, медленно втянулись в щели в потолке. Угроза растворилась в камне, оставив после себя лишь тишину и запах старой смазки.

Я сделал паузу, давая дрожи в коленях утихнуть, и перевёл дух. Сколько ещё? Найду ли? Эйла была права. Здесь слишком опасно. Мысли текли тяжело и вязко. Собравшись, привычным жестом поправил лямку рюкзака, врезавшуюся в плечо, и двинулся дальше.

Но курган был неумолим. Впереди, в следующем зале, рядами стояли каменные саркофаги.

«Понятно. Мумии», — мысленно вздохнул я, уже натягивая тетиву.

Как по зловещей команде, крышки двух ближайших гробниц сдвинулись с сухим скрежетом. Один из оживших мертвецов, ещё не успев подняться, получил мою стрелу в глазницу и затих. Я рванул вперёд, за новое укрытие, и выпустил вторую стрелу, уложив следующего.

Треск камня послышался сзади и по бокам. Ещё пятеро. Я молниеносно оценил запас: «Четыре стрелы. Пять целей».

Отступая, я почувствовал под ногой не камень — что-то вязкое и маслянистое. Взгляд скользнул вниз. На полу лужицей переливалась темная жидкость, отдавая сладковатым химическим запахом. «Горючая смесь. Или легкие нефтепродукты», — пронеслось в голове с внезапной вспышкой надежды.

Я откатился на безопасное расстояние, позволив мумиям неторопливо сходиться в центре зала, как раз над пятном жидкости. Мой взгляд метнулся к потолку. Там, прямо над эпицентром, на цепи раскачивалась древняя глиняная амфора. В таких хранили масла для светильников. «Возможно в амфоре — то же горючее. Если разбить…»

Расчёты заняли долю секунды. Я прицелился, выдохнул и отпустил тетиву.

Стрела со звоном разбила сосуд. На миг воцарилась тишина, а затем — ослепительная вспышка и глухой хлопок. Светлое пламя, голубое у основания, охватило лужицу и стоящих в ней тварей. Сухой хворост их останков вспыхнул мгновенно. Через несколько секунд это были уже не мумии, а пять пылающих факелов, которые вскоре рухнули, рассыпаясь черным пеплом.

Я опустил лук, чувствуя, как от нагретого воздуха колышется пламя факелов. Рискованная импровизация сработала. Оставалось надеяться, что в этом кургане больше не найдется ничего столь же легковоспламеняющегося.

За массивной железной дверью, скрывавшейся в дальнем углу зала, опасности, казалось, не было. Я оказался в просторном помещении, больше похожем на чертог, чем на склеп. Вытирая со лба солёные капли пота, я услышал за спиной знакомый голос.

— Добро пожаловать в сердцевину, Сергей.

Арвел стоял в проёме, с которого я только что вошёл. На его лице не было следов усталости или борьбы — лишь спокойная, хищная уверенность. Он небрежно указал пальцем вглубь зала.

— У дальней стены. Видишь? Головоломка. А ключ к ней… — Он похлопал себя по карману на груди. — Только у меня.

Мы подошли ближе к каменной плите, покрытой резными кругами. Узоры были знакомы: сова, стрекоза, медведь.

Я внимательно их изучил, чувствуя, как усталость сменяется холодным, медленным кипением. Он шёл позади. Всё это время. Позволял мне расчищать путь, принимать удары, истощать силы.

— На твоём ключе, — произнёс я, и голос мой прозвучал низко и ровно, будто выдавленным сквозь стиснутые зубы, — должны быть те же символы. Но в правильном порядке. Ты ждал этого момента, да?

Арвел лишь ухмыльнулся, доставая из-под одежды тот самый золотой коготь. Безмолвное подтверждение было красноречивее любых слов. Он не просто шёл сзади. Он вёл меня, как агнца, к месту заклания, где его хитрость должна была принести плоды.

Я глянул на золотой коготь в его руке.

— Значит, последовательность «медведь – стрекоза – медведь»? — уточнил я, уже зная ответ.

— Именно так, друг мой! Именно так! — Арвел поспешно кивнул, и эта поспешность была последней каплей.

Он повернул каменные диски на плите и вставил ключ в паз. С глухим скрежетом часть стены отъехала в сторону, открывая проход в темноту.

«Не перестаю удивляться изобретательности этих древних мастеров», — промелькнула отстранённая мысль, пока я оценивал ситуацию. Арвел, сделав шаг к проёму, вдруг замялся. Его плечи напряглись, а затем он неестественно галантно отступил, жестом приглашая меня вперёд.

— Ты спас мне жизнь, — сказал он, и голос его звучал как заученная скороговорка. — Честь первым войти — по праву твоя.

Диагноз: классическая прелюдия к удару в спину. Симптомы: неестественная поза, отсутствие зрительного контакта, поспешность в речи. Прогноз: при повороте спины — попытка нанесения колющего удара в область почек или шеи.

Я кивнул, делая вид, что принимаю эту дешёвую лесть.

— Спасибо, — коротко бросил я и медленно, будто разглядывая темноту прохода, развернулся к нему спиной.

Всё моё существо превратилось в одну большую антенну. Я не видел, но слышал — сдавленный вдох, скрип подошвы по пыльному камню, короткий свист воздуха, рассекаемого лезвием. Время замедлилось, растянувшись в вязкой, тягучей плёнке.

Я не отпрыгнул в сторону. Я резко развернулся на пятке внутрь его атаки, подставив под вооружённую руку не спину, а скрещенные предплечья. Мои ладони, будто в хирургическом захвате, обхватили его запястье чуть выше кисти, там, где пульс бешено колотился о пальцы. Движение было не силовым, а направляющим — я не пытался остановить удар, я перенаправил его инерцию в пустоту, резко потянув его руку на себя и вниз.

В тот миг, когда его тело, потеряв равновесие, качнулось вперёд, мое колено встретило его в солнечное сплетение. Удар был не в грудь, а точно в диафрагму — короткий, глухой, вышибающий воздух и волю. Он ахнул, глаза округлились от шока и невозможности вдохнуть.

Я не стал ждать. Пока он судорожно хватал ртом воздух, моя правая рука, освободив его запястье, описала короткую дугу. Ребро ладони со всей накопленной усталостью и холодной яростью обрушилось ему на боковую часть шеи — чуть ниже уха, где под тонким слоем кожи и мышц пролегал сонный нерв.

Арвел не крикнул. Он просто сложился, как пустой мешок, и рухнул на каменный пол. Нож с лязгом откатился в сторону.

Я стоял над ним, тяжело дыша. В горле першило, в висках стучало. Я проверил его пульс — неровный, но стабильный. «Неврологический шок. Потеря сознания на десять-пятнадцать минут. Без серьёзных повреждений, если повезёт», — автоматически просканировал я симптомы.

Оглядевшись, я поднял его нож и забросил его в глубокую трещину в полу. Затем взял золотой коготь-ключ, всё ещё торчавший в пазу. Он был холодным и неприятно тяжелым.

Я посмотрел на распластанное тело Арвела, затем на тёмный проход, который вёл к цели. Наши пути здесь окончательно разошлись. Он оставался со своей жадностью и предательством. А я шёл дальше — уставший, измотанный, но с чётким пониманием одной простой истины: в этом мире любое доверие нужно сначала заслужить. А потом — дважды проверить.

Я пробирался вперёд, и каждый шаг отдавался глухой тяжестью в ногах. Воздух, прохладный и влажный, с трудом входил в лёгкие. И всё же я не мог не остановиться. «Здесь… невероятно красиво».

Своды пещеры были усыпаны бледно-голубыми светящимися грибами, чей мерцающий свет отражался в тихой воде подземного ручья. Где-то вдалеке слышался ровный гул водопада.

Впереди, за небольшим каменным мостиком, возвышалась странная, изогнутая скала, испещрённая резными узорами. А чуть дальше, в нише, стоял массивный сундук, обитый почерневшим металлом.

«Вот он. Конец пути».

Собравшись с силами, я осторожно ступил на мост. Но в трёх шагах от сундука меня остановило ощущение. Тихое, настойчивое притяжение, исходящее от скалы.

Я медленно обернулся.

Резные символы на её поверхности начали светиться. Центральный символ вспыхнул ярче остальных. Он звал. Тихим, беззвучным зовом, который отзывался где-то в самой глубине черепа.

Я сделал шаг к скале, уже не осознавая своих движений. Слово пришло как знание, врезавшееся в сознание. Fus Ro Dah.

Fus — непоколебимая мощь. Ro — равновесие, ось мира. Dah — воля, превращающаяся в действие.

Это была истина, ставшая частью меня.

Тяжёлый, каменный скрежет вернул меня в реальность.

Я обернулся. Из массивного саркофага у стены поднималась фигура. Это была прапамять этого места. Выше меня на голову, костяной остов в остатках рунических доспехов. В пустых глазницах горел густой, багрово-чёрный свет. В его руке — секира из тёмного, нетронутого временем металла.

Но он не атаковал сразу.

Хранитель поднял свою секиру, но не для удара. Он медленно, почти церемониально, опустил её остриём на камень между нами. Затем его взгляд — тот самый, полный немого презрения — медленно перешёл от меня к сундуку, а затем к зияющему чёрному входу в свой саркофаг.

Он снова посмотрел на меня. И в этом взгляде не было слепой ярости. Было предложение. Немое, древнее, высеченное в самом камне этого места.

Понял я это сразу, с той же ясностью, с какой понял Слово. Это был не просто страж. Это был судья. Испытание.

Если он победит — моё тело займёт место в пустом саркофаге, став частью убранства этой гробницы. Если одержу победу я — золото перестанет быть погребальным даром. Оно станет трофеем, платой за проход, доказательством права сильнейшего взять то, что он смог защитить.

Он не охранял золото. Он охранял правила. Древний, жестокий, но честный договор между миром живых и миром мёртвых: возьми, если сможешь. Или останься здесь навсегда.

Я медленно кивнул. Договор был заключён. Без слов, без клятв. Одним лишь взаимным пониманием.

Без суеты я снял лук с плеча. Пальцы нашли тетиву. Тело собралось в тугую пружину. А внутри, рядом с холодным расчётом, гудело только что познанное Слово. Сила. Равновесие. Толчок.

Хранитель поднял секиру, приняв боевую стойку. Багровый свет в его глазах вспыхнул ярче. Испытание начиналось.

Я выстрели в сердце, но мумия продолжала наступать. Её шаг был быстрее предыдущих мумий. Натянул ещё стрелу и попал в голову - хранитель продолжал идти. "Одна стрела". Поблизости не было ни горючего, ничего, что могло бы мне помочь. Только мумия и я. Я вспомнил и своем ноже. Можно использовать его в ближнем бою. Убедившись, что другого варианта одолеть его у меня нет, я пустил следующую стрелу. Как раз в этот момент древний хранитель крикнул слово силы, уже довольно знакомое мне.

- «Fus Ro Dah!».

Мощный Крик заставил стрелу поменять свой маршрут и теперь она точно летела ко мне. Всё произошло слишком быстро. Стрела навылет пролетела через левую часть грудной клетки. Я жестко приземлился на землю то ли от выстрела, то от Крика, то ли от всего сразу. В глазах начало мутнеть. Я коснулся своей раны. Кровь. Кровь быстро пропитывала мастерку. Приподнявшись на локтях и стал медленно подниматься, силясь с усталостью. «Есть один план. Очень рискованный, но единственный пришедший мне в голову, - мысли путались в голове и я уже не мог рационально взвешивать все риски, - использовать Крик и не дожидаясь пока он оправится, использовать нож. Если конечно, выдержу эту магию во второй раз».

— Fus...

Слово вырвалось хриплым, надорванным выдохом, а не победным рёвом. На большее меня не хватило. Магия, требующая силы воли и внутреннего напора, отозвалась жалким эхом. Но даже этого хватило.

Слабая, но плотная волна ударила в грудь хранителя. Он отшатнулся, сделав один неуверенный, спотыкающийся шаг назад.

Я не ждал. Инстинкт, острый и безжалостный, вытолкнул меня вперёд. Правой рукой, всё ещё сжимавшей нож, я сделал короткий, резкий рывок, вложив в него вес всего своего падающего тела. Мы рухнули на каменный пол вместе. В падении я услышал глухой хруст — не знаю, его рёбер или моей больной ключицы. Боль пронзила плечо белым светом, но пальцы уже вели лезвие вверх, под угол, туда, где стрела не смогла проникнуть — в щель между древними пластинами доспеха, прямо под грудную клетку.

Клинок вошёл тяжело, с сопротивлением, будто резал не тлен, а плотное, засохшее дерево. Я навалился на рукоять всем телом.

Багровый свет в глазнице хранителя дрогнул, померк и исчез, словно угасший уголь. Его костяная рука, сжимавшая древко секиры, разжалась. Металл с грохотом упал на камень. Он проиграл.

Я откатился в сторону и рухнул на спину, рядом с поверженным стражем. Воздух свистел в лёгких, каждый вдох отдавался огнём в плече. В глазах плыли тёмные круги. Я приподнял голову, глянул на рану. Кровь, тёмная и вязкая, продолжала сочиться, пропитывая ткань широким, липким пятном. Сердце колотилось где-то в горле, учащённо и неровно.

«Встать. Сейчас же встать. Арвел очнётся… всё будет напрасно…»

Мысль пронзила туман истощения, как укол адреналина. Я упёрся локтем в камень, сгрёб ноги под себя и поднялся. Мир накренился, но я устоял, пошатываясь, как пьяный.

Не глядя на тело хранителя, я заковылял к сундуку. В голове, сквозь боль, стучала одна чёткая, неопровержимая мысль: «Договор соблюдён. Бой был честен. Право сильнейшего — не воровство, а трофей. Я его заработал».

Я откинул массивную крышку. Внутри, в холодном сиянии светящихся грибов, поблёскивало золото. Слитки, монеты, украшения. Богатство, которого хватило бы на безбедную жизнь. Но во мне не шевельнулось ни жадности, ни восторга. Была только тяжёлая, усталая уверенность. «Слово дано Стальному Лису. Это — его плата. Моя часть — остаться в живых».

И тут же всплыла другая, горькая мысть. Арвел. Уговор. «Пополам».

Я стоял над сундуком, слушая шум водопада и собственное неровное дыхание. Он не заслужил. Он предал, подкрался с ножом, видел во мне лишь расходный материал. Отдать ему половину после этого — не честность, а слабость. Глупость.

Но оставить его ни с чем… Это значило опуститься до его уровня. Стать грабителем, который забирает всё, потому что может. И кроме того — полностью обобранный, отчаявшийся человек с ножом станет куда опаснее и непредсказуемее.

Мой взгляд упал на несколько мелких, потёртых монет в углу сундука — самые мелкие монеты. Практически медяки.

Расчёт, холодный и циничный, сложился сам собой. «Десять процентов. Символически. Не награда. Цена. Цена его предательства, его трусости, его жадности. Чтобы, очнувшись и найдя эту горсть, он понял: всё, к чему он шёл, обернулось вот этим. И чтобы у него был выбор — схватить это и бежать, или снова попытаться отнять у меня остальное. В первом случае он отстанет. Во втором… что ж, я буду готов».

Я достал из сундука ровно десять септимов. Не взвешивал. Просто отсчитал горсть. Отшвырнул их на каменный пол, недалеко от прохода, где он лежал. Жалкие, тусклые кружочки, звенящие о камень.

Затем я принялся набивать свой прочный походный мешок. Не с жадностью, а с методичной практичностью. Брал не самое красивое, а самое ценное при минимальном весе: небольшие слитки, несколько плотных колец. Рюкзак отяжелел, боль в плече обострилась, но я застегнул его.

Я взглянул на оставшееся золото, на десять жалких монет на полу, на тёмный проход, ведущий назад. Договор с хранителем был исполнен. Договор с Арвелом — расторгнут и символически оплачен. Долг Лису — в моём рюкзаке.

Развернувшись, я зашагал к выходу, не оглядываясь. За спиной оставалась не разграбленная гробница, а поле честного поединка. А впереди был долгий, трудный путь домой, каждый шаг по которому я оплатил собственной кровью и силой воли. И это — единственное богатство, которое я намеревался сохранить.

Шатаясь и хватаясь за стены, я двинулся к выходу. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью, а в ране на плече пульсировало огнём. Холодный пот стекал по спине, смешиваясь с кровью, пропитавшей левый рукав. Казалось, этот коридор не кончится никогда. Но вот впереди забрезжил слабый свет — не факелов, а настоящий, ночной, пронизанный морозным дыханием.

Я вывалился наружу, споткнувшись о порог, и рухнул на колени в холодный снег. Ночной воздух ударил в лицо — колкий, чистый, пахнущий хвоей и свободой. Я сделал глубокий, судорожный вдох, и казалось, что впервые за все эти часы в каменной утробе мои лёгкие наполнились по-настоящему.

Но силы покидали меня с каждым мгновением. Я попытался встать, но мир накренился. Пришлось ползти. Снег хрустел под коленями и ладонью единственной послушной руки. В глазах мутнело, очертания сосен и скал расплывались в серую, колышущуюся массу. Я понял, что не дойду.

Остановившись у валуна, я дрожащими пальцами расстегнул аптечку. Антисептик жёг как раскалённое железо, когда я лил его на рваные края раны. Я закусил губу, чтобы не закричать, и прижал стерильную подушечку, туго перетянув всё, что смог, бинтом. Руки не слушались, повязка вышла кривой и ненадёжной. На большее не было ни сил, ни времени.

«Чёрт… Доползти бы…» — прошипел я в пустоту, снова заставляя себя двигаться.

И тут в голове, сквозь нарастающий шум в ушах, пробилась мелодия. Та самая, из таверны «Гарцующая кобыла». Сначала тихая, как эхо, а затем настойчивая, как стук сердца. Слова вставали перед мысленным взором, обретая плоть и цвет, будто написанные огнем на стене сознания:

«Довакин, Довакин, корни зла пресеки…

Ты вовек дал в том клятву свою…»

Голос барда, тёплый и хриплый, звучал не извне — он звучал изнутри, заполняя череп, вытесняя последние мысли о боли и пути.

«И враги, много бед, слышат в кличи побед…»

Я зажмурился, тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Но песня только набирала силу, превращаясь в оглушительный хорал, в гимн, который разрывал меня изнутри. И последняя строфа обрушилась не звуком, а ощущением — леденящим холодом в жилах и жгучим светом за веками:

«Довакин, поддержи нас в бою!»

Череп готов был треснуть. Боль в плече исчезла, растворившись в этом всепоглощающем давлении. Я не упал — я погас. Сознание оборвалось, как оборвалась бы струна, и я рухнул в чёрную, беззвёздную пустоту, где не было ни звуков, ни тела, ни самого себя.

——

Очнулся я от движения. От стремительного, укачивающего бега. Мир плыл и переворачивался в такт мощным толчкам. Я чувствовал, что меня несут, крепко прижав к чему-то тёплому, живому, покрытому густой, влажной от дыхания шерстью. Сквозь полузакрытые, слипшиеся веки мелькали тени — стволы сосен, убегающих в ночную синеву, клочья облаков, проносящиеся над головой.

Запах. Дикий, лесной, терпкий — смесь хвои, мха, мокрого меха и едкого, медного душка моей же крови.

«Мех… Не конь…» — пронеслась в полубреду единственная связная мысль.

Я попытался приподнять голову, но сил хватило лишь на то, чтобы глубже уткнуться лицом в эту густую гриву. Подо мной чувствовалась работа могучей мускулатуры, ровный, мощный топот больших лап по снежной целине, тяжёлое, парящее на морозе дыхание того, кто меня нёс. Это было нечеловеческое. Большее. Первобытное и стремительное.

И тогда, прямо над нами, из самой гущи ночного неба, прорвался тот Голос. Он был громоподобным и в то же время беззвучным, он звучал не в ушах, а в самой сердцевине души, как удар гигантского колокола, отлитого из льда и древней стали:

«ДОВАКИН!»

В этом зове не было вопроса. Не было просьбы. В нём была вся неумолимость судьбы, вся тяжесть долга, всё признание и весь приговор разом. Это было имя. И это было предназначение.

И прежде чем сознание снова поглотила тьма, последним, что я успел осознать, были три вещи: тепло чужого, спасительного меха под щекой, солоноватый вкус крови на губах и это слово — Довакин — врезавшееся в самую суть, как клеймо, как присяга, как истина, от которой уже не убежать.

Глава 6, Те, кто остаются

Холодный утренний свет струился сквозь высокие окна, выхватывая из полумрака фигуры воинов, застывших по стойке «смирно». Перед строем, широко расставив ноги, стоял Кодлак. Время давно посеребрило его виски и избороздило лицо глубокими морщинами, но не смогло погасить стальной блеск в глазах и не согнуло могучих плеч. Вожак окинул шеренгу цепким, быстрым взглядом справа налево, и на мгновение этот взгляд тяжелым камнем задержался в самом конце строя.

Воины замерли. Каждый кожей чувствовал этот невысказанный вопрос, эту тень неодобрения, повисшую в воздухе. Тишина звенела в ушах, пока один из них не сделал шаг вперед, принимая удар на себя. Высокий, статный, с волосами чернее воронова крыла и глазами, похожими на две бездны. Вилкас. Глядя на него, в голову невольно приходили мысли об истинных воинах былых эпох.

— Кодлак, — голос Вилкаса прозвучал твердо, но уважительно. — Эйла ушла на задание прошлой ночью. Она должна скоро вернуться.

Старик насмешливо хмыкнул, и этот звук резанул тишину, как лезвие ножа.

— На задание? — Кодлак прищурился, и в его голосе зазвенел холодок. — Вилкас, ты ли не знаешь закон? С каких это пор воины моего клана уходят в ночь, не спросив дозволения у вожака?

Вилкас опустил голову, уставившись в каменный пол у своих ног. Возразить было нечего.

— Ладно, — выдохнул Кодлак, сбавляя обороты. — С ней потолкуем позже. Становись.

Скрипнула тяжелая дубовая дверь в дальнем конце зала. Эйла, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, виновато скользнула внутрь, стараясь не шуметь.

— Вождь Кодлак, прошу простить моё опоздание, — выпалила она одним духом, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Усталость дала о себе знать, проспала построение. — Ни тени жалобы, только сухое сожаление.

Она быстро втиснулась в строй, заняв место рядом с Вилкасом. Они обменялись короткими, едва уловимыми взглядами. Вопросов пока было больше, чем ответов.

Кодлак проводил опоздавшую тяжелым взглядом, но промолчал, дав знак рукой, что инцидент исчерпан. Он обвел взглядом замерших воинов и продолжил размеренным, командным тоном:

— Фаркас, Скьор! — имена прозвучали, как щелчок кнута. — Для вас есть дело особой важности. После построения подойти ко мне. Получите вводные. Атис, Рия, Торвар! Тройное задание. Первое: разобраться с диким зверем, что терроризирует фермера на западной окраине. Второе: найти фамильную реликвию, что пропала из его же дома. Третье: навестить одного нехорошего человека и доходчиво объяснить ему, что грубить нашим людям — плохая примета. Детали у Вилкаса.

Он перевел взгляд на пару, стоящую рядом.

— Вилкас и Эйла. Сегодня отправитесь вдвоем в форт у северного перевала. Разведчики пропадают там третью седмицу. Нужно проверить и навести порядок. Эйла, подойдёшь к карте, покажу, где именно.

Короткий кивок — и построение закончилось. Воины начали расходиться, обсуждая полученные задания. Вилкас задержался, ожидая Эйлу. Когда она подошла, он тихо спросил:

— Где была ночью?

— Потом, — так же тихо ответила она. — Сначала дело.

Он не стал настаивать. Только кивнул и направился к выходу. Эйла двинулась следом.

——

Тропа уводила всё выше, в предгорья. Город остался далеко внизу, и воздух здесь был другим — холодным, прозрачным, с каждым шагом всё более колючим. Снег появился не сразу — сначала редкими островками в тени скал, а потом лёг сплошным покровом: сухой, рассыпчатый, он поскрипывал под ногами и взлетал белой пылью, если задеть его неосторожным движением.

Вилкас шагал впереди, проминая наст, Эйла — след в след, на полшага позади. Дыхание вырывалось белыми облачками и тут же таяло в морозном воздухе.

Так они ходили всегда. Он прокладывал путь, она прикрывала спину. За годы это стало привычкой, почти рефлексом, который не требовал слов.

Но сегодня молчание было другим. Тягучим. Почти осязаемым.

Вилкас оглянулся — быстро, будто проверяя, не отстала ли. Эйла поймала его взгляд и отвела глаза. Она знала этот взгляд. В нём всегда было одно и то же: забота, смешанная с неуверенностью, будто он боялся, что в какой-то момент обернётся, а её за спиной не окажется.

— Топай давай, — сказала она ровно. — Я не потеряюсь.

Он ничего не ответил, но шаг стал чуть шире.

К полудню солнце поднялось выше, и в горах стало чуть теплее. Снег на открытых местах начал подтаивать, и тропу у самого ручья перегородила широкая лужа — спокойная, гладкая, отражающая небо и чёрные силуэты сосен.

Эйла шла первой. Опустила взгляд, чтобы перешагнуть, — и замерла.

Из воды на неё смотрело отражение. Своё собственное лицо. Но на миг — всего на один удар сердца — ей показалось, что глаза вспыхнули жёлтым. Звериным. Голодным. Она моргнула — и снова увидела себя. Обычную. Человеческую.

Эйла не стала обходить. Резко, почти зло, наступила прямо в лужу, разбив отражение вдребезги. Холодные брызги обожгли щиколотки.

Сзади раздался удивлённый голос Вилкаса:

— Проще было обойти.

Эйла не обернулась. Пошла дальше, стряхивая воду с сапог.

— Не люблю смотреться в воду, — бросила через плечо.

Вилкас не спросил почему. Он вообще редко задавал вопросы. Только запомнил.

——

Через час они наткнулись на старый шалаш. Полуразвалившийся, заросший мхом, с провалившейся крышей. Вилкас замедлил шаг, остановился. Глядел на почерневшие брёвна так, будто видел сквозь них что-то другое.

— Здесь мы встретились? — спросила Эйла, оглядывая почерневшие брёвна.

Вилкас кивнул. Глядел на шалаш так, будто видел сквозь него то, что уже никто не мог увидеть.

— Ты меня здесь нашла, — сказал он негромко. — Тогда, много лет назад.

Эйла помолчала, вспоминая.

— Ты сидел здесь и смотрел в одну точку. Весь в крови, чужой и своей. Я думала — не жилец.

Вилкас криво усмехнулся.

— Я и сам так думал.

— А когда подошла, — продолжила Эйла, — ты даже не попытался защищаться. Просто поднял глаза и посмотрел так... будто спрашивал: «И что дальше?» Будто уже всё равно было.

Он ничего не ответил. Только смотрел на неё.

— Я тогда не ушла, — тихо сказала она. — Сама не знаю почему.

Вилкас усмехнулся — коротко, без веселья.

— А я знаю.

Она подняла на него взгляд, но он уже отвернулся.

— Идём, — сказала Эйла. — До темноты надо успеть.

——

Ночь застала их у подножия скалы, на которой стоял форт. Разводить костёр не стали — слишком близко к врагу. Сидели в темноте, прижавшись спинами к холодному камню.

Вилкас чистил меч. Точильный камень ходил по лезвию с тихим, шипящим звуком. Эйла смотрела на луну.

— Эйла, — позвал он вдруг.

Она повернула голову.

— Что?

Он молчал долго. Потом спросил — не глядя на неё, устало, будто не ждал ответа. Пальцы продолжали сжимать камень, хотя меч был уже чист.

— Почему ты со мной?

Эйла замерла. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как этот камень за спиной. Она сглотнула.

— Я с тобой, — сказала медленно, — потому что ты единственный, кто никогда не бросал меня. Даже когда я сама себя не выносила.

Вилкас сжал челюсть. Меч в его руках блеснул в лунном свете.

— А должен был?

— Не знаю. — Эйла отвела взгляд. Помолчала, собираясь с мыслями. — Ты смотришь на меня так, будто я — весь твой мир. А я не умею быть чьим-то миром. Не так, как тебе нужно.

Она перевела дыхание.

— Иногда мне кажется, что если бы ты ушёл, ты бы наконец нашёл кого-то, кто сможет ответить тебе тем же. И тебе стало бы легче.

Вилкас резко поднял голову. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Легче? — переспросил он глухо. — Без тебя?

Он покачал головой — не ей, а скорее самой этой мысли.

— Ты не понимаешь. Ты — единственное, что у меня есть. Если ты уйдёшь — мне некуда будет идти.

Она смотрела на него долгим взглядом. В нём — и жалость, и вина, и что-то ещё, чему она сама не могла найти названия.

— Знаю, — тихо сказала Эйла. — Потому и не ухожу.

Вилкас молчал. Потом тихо спросил:

— А тебе?

— Что — мне?

— Легче было бы, если б я ушёл?

Эйла не ответила. Только плотнее сжала губы и отвела глаза.

Луна уже поднялась выше. Они сидели молча. Каждый думал о своём. Но рядом — и это было главным.

——

В форт ворвались на рассвете.

Их оказалось пятеро. Наёмники или бандиты — неважно. Важно было то, что они оказались быстрее, чем Эйла рассчитывала.

Бой вышел коротким и злым. Вилкас работал мечом, как молотом — тяжело, неудержимо, пробивая дорогу. Эйла прикрывала его с флангов, стрелы срывались с тетивы одна за одной.

В какой-то момент она отступила на шаг, чтобы перезарядиться, и нога соскользнула на мокром камне. Она провалилась в узкую щель между камнями — старый, заросший мхом подпол, которого никто из них не заметил.

— Эйла! — рявкнул Вилкас.

Он рванул следом, не думая, не оценивая риска. Просто прыгнул за ней — в темноту, в неизвестность.

Они рухнули на дно. Вилкас глухо охнул — спиной о камни, всем весом. Эйла оказалась сверху, прижатая к его груди его же рукой.

Пахло прелой землёй и мокрым камнем. Где-то наверху капала вода — редкие, гулкие капли.

Наверху зазвучали голоса. Шаги. Кто-то подошёл к краю провала, посветил факелом вниз. Эйла вжалась в него, а он обхватил её крепче, затаив дыхание.

— Они там! Я видел, как они упали! — крикнул первый голос.

— И что? Лезть туда? — второй был ленивым и злым. — Темно, как в заднице дракона.

Пауза. Потом тот же голос, равнодушно:

— Оставьте. Они наверняка сдохли.

Шаги стихли.

В наступившей тишине было слышно только, как где-то наверху всё ещё капает вода. Редкие, гулкие капли.

— Дурак, — прошептала Эйла.

— Знаю, — так же тихо отозвался Вилкас

Она не видела его лица. Только чувствовала его тепло, которого не ждала, и это бешеное сердцебиение прямо под своей щекой. И вдруг, сама не понимая, что делает, прижалась к нему — всем телом, крепко, уткнувшись лицом куда-то в шею. Всего на мгновение.

Вилкас замер, боясь пошевелиться.

В темноте, в этой сырой яме, где пахло землёй и страхом, этот жест значил больше, чем любые слова. Она не знала, зачем сделала это. Может, чтобы согреться. Может, чтобы он наконец перестал бояться, что она уйдёт. Может, просто потому, что так было правильно.

Он так и лежал, не двигаясь, боясь спугнуть этот миг. А потом, через долгую минуту, выдохнул — тихо, почти неслышно — и осторожно, едва заметно, прижал её к себе в ответ.

——

Выбрались они только к обеду. Обратный путь прошёл в молчании. Другом. Уставшем. Почти мирном.

У ворот Йоррваскара их встретил Кодлак. Оглядел, задержал взгляд на пыльной одежде, на усталых лицах.

— Живы? — спросил коротко.

— Живы, — ответил Вилкас.

— Форт чист?

— Чист, — сказала Эйла.

Кодлак кивнул и ушёл внутрь, не задав больше ни одного вопроса.

Вилкас и Эйла остались стоять у входа. Ветер трепал волосы, нёс запах дыма и нагретой за день пыли.

— Я пойду... в кузню, — сказал Вилкас. — Надо меч поправить.

— Иди.

Он сделал шаг, остановился. Обернулся. Хотел что-то сказать — и не решился.

Эйла смотрела на него. В её взгляде не было прежней жалости. Только усталое, тёплое принятие.

— Вилкас, — позвала она.

Он замер.

— Ты не дурак.

Он усмехнулся — коротко, криво, но впервые за долгое время — почти искренне. И ушёл, не оглядываясь.

Эйла осталась одна. Стояла молча, глядя на горизонт. Потом опустила глаза на свою раненую в бою руку.

Увидев бы, он сейчас бросился перевязывать. Сделал бы всё сам, даже не спросив. И смотрел бы с той самой преданностью, от которой душно. Потому что для него я — весь мир. А для себя я — просто человек, которому тяжело дышать в этой любви.

Эйла сжала ладонь в кулак.

Не потому что он плохой. А потому что такую любовь нельзя разделить — её можно только принять. Или задохнуться.

Она уже собралась войти внутрь, когда вдруг остановилась.

Солнце стояло высоко, день был обычный, серый, ничем не примечательный. Во дворе кто-то таскал бревна, перекликались голоса, пахло дымом и лошадьми. Всё как всегда.

Но внутри неё что-то щелкнуло.

Эйла замерла, прислушиваясь к себе. Не к звукам вокруг — к тому звериному чутью, которое никогда её не подводило. Оно молчало. Но молчало так, как молчит зверь, втягивая воздух перед тем, как понять: чужак рядом.

Она не знала, что именно. Ни звука, ни тени, ничего, что можно было бы объяснить. Просто воздух стал другим. Тяжёлым. Чужим. Где-то там, далеко за стенами, за горизонтом, за перевалом, откуда они только что спустились, тишина стала слишком глубокой. Слишком неправильной.

Эйла перестала дышать.

— Они уже здесь, — выдохнула она одними губами.

Глава 7, Первая кровь

Огонь. Не тот, что согревает в очаге, а всепоглощающий, неумолимый, пожирающий последние обрывки той жизни. И в центре этого ада — ее глаза. Глаза сестры, застывшие в немом, животном ужасе. И мой собственный хрип, вырвавшийся из пересохшего горла:

— Бежим!

***

Я рванулся вверх, как на пружинах, и мир перевернулся. Не адское пламя, а колючий холод пота на спине. Не дым, а запах пепла, лечебных мазей и влажной земли. Тишину рвал только треск огня в очаге и мое собственное, сбитое дыхание. Острая, знакомая боль в левой части груди напомнила о себе жгучим спазмом. Рука инстинктивно рванулась к повязке — туго, профессионально стянутой. Но не моими руками.

— Уже норовишь поломать мою работу?

Голос был низким, усталым, без тени суеты. Я резко повернул голову — слишком резко, мир поплыл. У стола, при тусклом свете масляной лампы, сидела женщина лет пятидесяти. Лицо не старое, но изношенное, с умными, внимательными глазами цвета темного меда. В её руках была деревянная ступка, но взгляд был прикован ко мне.

— Где я? — голос скрипел, словно ржавые петли.

— В Ривервуде. В моём доме, — она отложила ступку и взяла кружку с дымящимся отваром, — Кожа, правда, изрядно пострадала — со шрамом теперь жить будешь. Зато живёшь. Пей.

Я машинально принял кружку, пальцы едва слушались. Горячая глина обожгла ладони, вернув ощущение реальности. Я пил медленно, стараясь собрать в кучу разрозненные воспоминания. Курган. Древний хранитель. Его секира. Всесокрушающий Рёв... и то Слово с небес.

— Кто?— спросил я односложно, глядя на повязку.

Женщина — Альва, как она представилась — хмыкнула.

— Думала, ты мне расскажешь. Нашла тебя на скамье у дома. Ночью в дверь постучали. Открыла — а за порогом ни души. Только ты, истекающий кровью, да твой багаж рядом, — Она указала подбородком на знакомый рюкзак у печи. Уголок кожаного мешка с золотом для Стального Лиса тускло блеснул в огненном свете, — Ни следов, ни записок. Только шанс, что выживешь.

— Спасибо, — сказал я Альве. Слово вышло скупым, но в нём была вся благодарность, на которую я был сейчас способен.

Она махнула рукой, словно отмахиваясь от комара.

— На то я и лекарь. Не благодари словами — докажи делом, что я не зря старалась. Ты много крови потерял. А теперь ешь.

Она подала мне миску с густой похлёбкой и кусок хлеба, затем, без лишних слов, вышла в сени. Только тогда я заметил в дальнем углу мальчишку лет шести. Он не сводил с меня широких, любопытных глаз, но, поймав мой взгляд, мгновенно юркнул вслед за Альвой, словно тень.

Я остался один на один с треском огня и настойчивым шепотом мыслей.

Спаситель… Кто?

Падение… и затем — нечеловеческое тепло. Густой мех под щекой. Мощное, ритмичное движение, уносящее прочь от смерти. Это был не человек.

Я откинулся на жесткие подушки, ощущая, как под повязкой ноет каждый мускул. Спаситель скрылся, не ожидая благодарности. Возможно, не мог или не хотел быть увиденным.

Мысли не давали покоя. Я провёл мысленную диагностику: сознание ясное, признаки гиповолемического шока отступают, головокружение минимальное. Положительная динамика. Это означало одно: медлить нельзя.

«Отлёживаться — роскошь, которую я не могу себе позволить».

Аккуратно, преодолевая слабость в ногах, я собрал вещи и вышел на улицу. Воздух был непривычно тёплым, пахло влажной землёй и хвоей. Климатическая аномалия или местная норма? Мой взгляд упал на землю у порога. Чёткие отпечатки на грязи. Не волчьи — слишком крупные, с глубоким когтистым упором, и… только задние лапы? Следы двуногого хищника. Ликантроп. Гипотеза получила первое вещественное подтверждение.

В двухстах метрах, как будто ожидая меня, стояла пустая повозка с дремавшим на облучке стариком. Судьба? Или часть чьего-то плана? Не раздумывая, я направился к ней.

——

Рифтен встретил меня шумом и грязью. «Пчела и жало» гудела, как растревоженный улей. Я протиснулся к стойке.

— Добрый день. Не подскажете, где найти Стального Лиса? - мой голос перекрыл гамму.

Бармен, с тряпкой в руках, оценивающе окинул меня взглядом - потрёпанная одежда, бледность, следы недавней битвы на лице. Молча, едва заметным движением подбородка, он указал вглубь зала. У дальнего стола, в тени, сидел он.

— Благодарю.

Лис отхлёбывал эль, но его взгляд, острый и быстрый, как у хищника, сразу меня выцепил. Он заметил неестественную скованность в движениях, мою руку, прижатую к груди, и одобрительно хмыкнул.

- Живёхонек. А видок, прямо скажу, не фонтан, — он поставил кружку, - Принёс?

Я кивнул.

- Пойдём. Не будем привлекать лишнего внимания, — он поднялся и жестом велел следовать за собой в снятую комнату на втором этаже.

Оказавшись наедине, я снял рюкзак и поставил на стол увесистый мешок. Лис развязал его, и его глаза загорелись холодным, алчным блеском. Золото и самоцветы заиграли в свете свечи.

- О-хо-хо… Легенды, говорю ж, не врут! — его пальцы с удовольствием перебирали монеты.

Я наблюдал за этой сценой с профессиональным отстранением, как за симптомом. Его взгляд скользнул с сокровищ на меня, задержался на лице, затем опустился на мою руку. На правом безымянном пальце — платиновое кольцо с минималистичным рельефом дракона.

- Любопытная безделушка, — произнёс Лис, его голос потерял долю развязности, — Не каждый день такое видишь. Фамильная реликвия… рода Драконорождённых. Неужто нашёл героя?

— Нашёл заложника обстоятельств, — парировал я, — Ты что-то знаешь об этом?

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Всё знаю. За информацию, друг мой, платят. А ты, кажется, уже всё заплатил.

— Ясно. Тогда наши дела окончены. Прощай. Я сделал шаг к двери.

— Стой, — его голос остановил меня. —Присядь. Думаю, ты заслужил немного… любезности за качественно выполненную работу.

Он жестом указал на стул. Я сел, сохраняя маску безразличия.

— Кольцо это — ключ. Не в буквальном смысле. Оно… реагирует на силу. На определённую силу. Ту, что течет в крови. Простому смертному оно — просто кусок металла. А тому, в ком дремлет голос…, — он сделал многозначительную паузу, — Ну, ты и сам, наверное, что-то почувствовал.

Довакин. Предназначение. Всё сходилось.

— Значит, я — тот самый?

— Один из. Пророчества — мутная вещь, — он пожал плечами, но глаза его стали осторожными, — Но если небо назвало тебя, значит, жди гостей. Крылатых, огнедышащих. И их повелителя — Алдуина. Сказки на ночь для храбрых нордов. Довакин — спаситель мира. Единственный, кто может победить драконов, — он нахмурился и следующие слова прозвучали как приговор, — ты должен остановить их вожака, и тогда они исчезнут все и навсегда.

— Драконы, — констатировал я не без доли ужаса и удивления.

— Именно. Познакомитесь, не сомневайся. Теперь-то, когда ты заявил о себе Криком, они тебя учуют

— Всё? Больше ничего?

— Всё, что стоит знать бесплатно, — он покачал головой.

— Что ж, спасибо и на этом.

Я снова поднялся, на этот раз твёрдо.

— Эй, куда торопишься?

Лис внезапно встал и тяжело положил руку мне на неповреждённое плечо. Его взгляд стал почти отеческим, что настораживало ещё больше.

— Слушай, парень. Ты… слишком правильный. Прямой. Скайрим таких перемалывает в фарш первыми. Позволь дать совет, по-дружески.

Он вернулся к столу, ловким движением разделил сокровища примерно пополам и сгрёб одну часть в пустой мешок.

— Твоя доля. Бери.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Наша сделка была иной. Я отработал долг.

— Сделка — сделка, а жизнь — жизнь. Тебе понадобятся деньги. На лечение, на броню, на информацию, которая не будет бесплатной, — он сунул мешок мне в руки. Его лицо было серьёзным, — Считай это инвестицией. В того, кто, возможно, однажды всех нас спасет. А теперь вали, пока я не начал сентиментальничать по-настоящему.

——

На улице повеяло резкой прохладой. Солнце скрылось за рваными, свинцовыми тучами, нависшими над городом. Но дождя не было.

Повозка подпрыгивала на колдобинах. Впереди уже маячил поворот на Ривервуд — полпути до Вайтрана. Но над самим поселением в небе висело нечто, от чего кровь стыла в жилах.

Чудовищных размеров рептилия с кожей цвета вулканического шлака кружила над поселением, как ястреб над мышиной норой. С каждого её разворота вниз низвергался поток малинового пламени, поднимая к небу чёрные столбы дыма. Деревянные дома вспыхивали, как спички.

В горле встал ком. Безликие «люди, которым нужна помощь» превратились в конкретных: старуха-лекарь Альва, её любопытный племянник, те самые лица, что мелькали на улицах утром.

— Гони туда! Быстрее! — мой приказ прозвучал резко, как удар хлыста.

Извозчик, бледный как полотно, замотал головой.

— Ты рехнулся?! Это же дракон! Дальше — сам, я жизнь ещё люблю!

Дилеммы не было. Я выскочил из повозки ещё до её полной остановки и побежал, пригнувшись, к окраине горящего селения. Боль в груди тут же напомнила о себе острым ножом, но адреналин заглушал её, переводя в разряд фонового шума.

— Глупец!, — донёсся вслед истошный крик возницы.

— Да. Возможно, — прошипел я себе под нос, перепрыгивая через поваленный забор. В медицину идут или дураки, или те, кто не может иначе. Я всегда относил себя ко вторым.

Посёлок был охвачен хаосом. Воздух звенел от криков, треска дерева и рёва пламени. Мой взгляд автоматически искал очаги наибольшей опасности, маршруты для эвакуации. Нарушаю первый принцип: обеспечить собственную безопасность. Но здесь он был неприменим. Я был уже внутри.

Вдруг из-за поворота вынеслась заплаканная женщина и вцепилась мне в руку с силой отчаяния.

— Там! Ради всех богов, помогите! Моя девочка… в доме! Я была у мельницы…

Её палец ткнул в сторону одного из яростно пылающих строений. Окна были чёрными провалами, из которых лизали языки огня.

Огонь был не стеной, а живым, дышащим существом. Логика кричала, что заходить туда — самоубийство. Что шансы близки к нулю. Что нужно искать других, тех, кого ещё можно спасти с меньшим риском. Но в глазах матери я увидел тот же ужас, что снился мне каждую ночь. Рефлекс победил логику.

Я метнул взгляд на женщину. На ней была прочная домотканая юбка поверх холщовых штанов и грубый, плотный фартук из брезентовой ткани — вещь рабочая, немаркая. Идеально.

— Фартук! Быстро! — мой приказ прозвучал не как просьба, а как констатация факта, не терпящего обсуждения. В её состоянии шока сработало именно это.

Она, не раздумывая, сорвала завязки и сунула мне в руки грубый, пахнущий мукой и дымом комок ткани. Два шага до бочки. Я швырнул фартук в грязную воду, тут же вытащил, даже не выжимая полностью — важна не сухость, а пропитка и вес ткани. Мокрая плотная материя на секунды сдержит пламя там, где тонкая футболка сгорит мгновенно.

Накинул мокрую тяжесть на голову и плечи, как капюшон-пончо. Ледяная влага тотчас обожгла кожу. Оценка точки входа: дверной проем пылает, но справа — проход. Пригнулся, втянул под ткань глоток обжигающего, но ещё пригодного воздуха — и нырнул внутрь.

Мир сузился до тактильных ощущений. Жар через подошвы. Рёв пламени, заглушающий всё. Планировка: прямо — очаг, слева — лестница на горящий чердак, справа — спальня и чулан. Ребёнок в панике. Ищет укрытие.

— Эй! — мой крик прозвучал хрипло, но я вложил в него весь командный тон, что был у меня в операционной.

— Я здесь, чтобы помочь! Отзовись!

Замер. Затаил дыхание. Сверху — страшный скрип балки. Справа… Слабый, прерывистый кашель. Чулан.

Пятясь, двинулся на звук. Дверца была горячей, но не раскалённой. Толкнул плечом. Внутри, в углу, заваленная мешками, сидела маленькая фигурка. Девочка. Смотрела в стену широко открытыми, ничего не видящими глазами. Травматический ступор. Быстрая диагностика: видимых переломов нет, одежда тлеет на рукаве — сбил. Главная угроза — отравление угарным газом, термический ожог дыхательных путей.

Обернул её мокрой тканью, оставив щель у лица.

— Всё, выходим. Всё хорошо.

Подхватил на руки. Под повязкой на груди сочилось что-то горячее и влажное. Но собственная боль отошла на второй план.

Оценка пути отхода: путь к выходу — стена огня. Окно в задней стене. Заколоченное, но доска треснула от жара. Оглушительный треск сверху. Часть потолка рухнула. Время вышло.

Развернулся, прикрывая её телом, и выбил раму пинком, вложив в удар весь вес. Вывалился наружу. Спина гулко встретилась с неровной землёй, а в лицо ударил свежий, холодный воздух. В ту же секунду с рёвом обрушилась крыша того, что секунду назад было убежищем. Девочка кашлянула — слабо, но осознанно. Хороший знак. К ней уже бежали мать и стражники.

— Фрида! Боги!

— Ты живой? Мы думали…

Первая задача выполнена. Система требовала следующей. Я не слушал ни криков, ни треска пламени — только внутренний голос, диктующий порядок действий. Боль в плече напомнила о себе, острая и рвущая, но я упёрся ладонями в колени, сделал два глубоких вдоха, превозмогая спазм. Пациент стабилен. Операционная в кризисе. Самоконтроль — единственный ресурс.

Надо мной с рёвом пронеслась тень — дракон заходил на новый круг. Стрелы лучников впивались в его чешую, осыпаясь бесполезными искрами, но чудовище лишь мотало головой и продолжало кружить, выбирая цель. Где-то справа рухнула крыша, взметнув сноп искр. Крики стали громче.

Взгляд скользнул к импровизированному лазарету у мельницы. Человек восемь, не меньше. Кто-то лежал без движения, кто-то сидел, прижимая руки к ранам, кто-то метался с дикими глазами. Хаос. Приоритеты. Триаж.

Я прошёлся взглядом по телам, выхватывая главное. Мужчина лет сорока — глубокая рваная рана плеча, кровь хлещет толчками. Артериальное кровотечение, плечевая артерия задета. Считанные секунды. Ребёнок лет пяти с ожогом лица — дыхание сиплое, на вдохе свист, развивается отёк гортани. Женщина с открытым переломом предплечья — кричит громче всех, кость торчит наружу, кровь течёт, но венозная, не смертельно. Это красные — мои. Остальные подождут.

Новый рёв заставил пригнуться — дракон прошёл совсем низко, ветер от крыльев швырнул в лицо гарь и песок. Лучники с крыши кузницы дали залп, несколько стрел всё же впились в перепонку крыла. Тварь взвыла, дёрнулась в сторону, но не улетела — только набрала высоту для нового захода.

Я рванул к мужчине. Он сидел, привалившись к стене мельницы, зажимая рану ладонью, но кровь сочилась сквозь пальцы. Лицо белое как мел.

— Убери руку, — скомандовал я, срывая с себя футболку. Разорвал на широкие полосы. Рана глубокая, из неё толчками выплёскивалась алая кровь.

Пальцем надавил выше раны, прижал плечевую артерию к кости. Кровь почти остановилась. Левой рукой, не отпуская давления, наложил импровизированный жгут из скрученной ткани поверх лоскута, повыше раны, затянул. Ослабил нажим пальцем — кровь не течёт. Хорошо.

Я сунул руку в карман штанов, вытащил телефон. Экран засветился ровным белым светом. Парень, который таращился на нас, дёрнулся назад, глаза полезли на лоб, но тут же вскинулся на очередной рёв сверху.

— Что за... — выдохнул он, пятясь.

— Стой на месте! — рявкнул я, протягивая ему телефон. — Держи. Видишь цифры?

Парень трясущимися руками взял холодный блестящий прямоугольник, уставился на светящиеся символы.

— Сейчас 16:32, — я ткнул пальцем в экран. — Запомнил? Через пятнадцать минут, когда здесь станет 16:47, ослабишь жгут ровно на минуту. Но сначала вот здесь, — я сильно надавил пальцами себе на внутреннюю сторону плеча, чуть выше того места, где был бы жгут, — прижмёшь артерию к кости. Пальцами, вот так, сильно. Потом ослабишь жгут. Через минуту снова затянешь и только тогда уберёшь палец. Понял? Если не прижать — кровь хлынет снова.

Чтобы проверить время, нажимай вот сюда, — я показал на кнопку включения сбоку. Нажал — экран погас, нажал ещё раз — засветился снова. — Повтори.

Парень, заикаясь, повторил: — Нажать сюда... сначала прижать здесь... потом ослабить... через минуту затянуть... и убрать палец...

— Правильно. Сядь рядом и смотри. Если начнёт терять сознание или жгут ослабнет — зови меня. Я буду вон там, — кивнул в сторону ребёнка.

Я уже разогнулся, чтобы бежать, когда очередная тень накрыла нас — дракон снова пикировал, теперь прямо на мельницу. Я пригнулся, прижимаясь к стене. Мимо, в трёх шагах, грохнулась горящая балка, выбив фонтан искр. Лучники ответили залпом, тварь взревела, взмывая вверх, и я рванул к мальчику.

Мальчик хватал ртом воздух, лицо — сплошной багровый ожог. Губы отечные, дыхание со свистом. Рядом металась мать.

Я усадил мальчишку, подложил под спину свёрнутую ткань.

— Ему нужно пить. Прохладную воду, мелкими глотками.

Мужики с ведром воды как раз пробегали мимо, то и дело оглядываясь на небо.

— Ведро сюда! — крикнул, заслоняя собой ребёнка. Мужики подскочили, косясь на дракона. — Дайте кружку, налейте прохладной воды. Пусть пьёт понемногу, задерживая во рту. Если не может глотать — смачивайте губы и лицо влажной тряпкой. Быстро!

Мужики засуетились, мать прижимала к себе ребёнка, шепча что-то сквозь слёзы. Рёв дракона снова прокатился над головой, но теперь дальше — тварь сместилась к центру деревни, где стражники пытались отвлечь её щитами и криками.

Я уже был возле женщины с переломом.

Она сидела на земле, прижимая к груди неестественно вывернутую руку, и кричала. Открытый перелом предплечья — кость торчала наружу, кровь текла по пальцам, но не толчками, значит, вены. Рядом валялись обломки ящика. Я рванул две доски, подходящей длины, оглянулся в поисках, чем фиксировать.

— Эй, санитары! — крикнул я. Двое мужиков с повязками на рукавах обернулись. — Дайте верёвку или полосы ткани, быстро!

Один из них, не мешкая, сдёрнул с пояса моток пеньковой верёвки, второй протянул несколько лоскутов, оторванных от чьей-то рубахи. Я принял ткань — равномерное распределение давления.

Присел на корточки рядом с женщиной.

— Потерпите, сейчас зафиксирую, станет легче. — Я аккуратно, стараясь не смещать кость, наложил доски вдоль руки — одна с внутренней стороны, другая с наружной. Женщина зашлась криком, когда я начал бинтовать. — Терпите, терпите.

Тканью туго зафиксировал шину выше и ниже раны, проверил пальцы — шевелятся, цвет нормальный, нервы и сосуды целы. Кровотечение остановится само, когда рука будет обездвижена.

— Готово. Держите руку на весу, не опирайтесь. Сейчас придёт кто-нибудь, поможет вам подняться.

Женщина, всхлипывая, кивнула, но взгляд её снова ушёл в небо. Я поднялся, мельком глянул туда же — дракон описывал круг над площадью, лучники с кузницы били без остановки, но стрелы скользили по чешуе. Внизу, среди разбегающихся людей, метался командир стражников — я уже несколько раз замечал его, высокого, с седыми висками, в одежде, потемневшей от копоти .

Я окинул взглядом остальных. Трое моих получили помощь — жгут наложен, ребёнку дают воду, перелом зафиксирован.

Рядом санитар затягивал повязку на бедре раненому — тот сидел, бледный, но в сознании. Я присел на секунду, проверил край повязки: кровь не сочилась, давление достаточное.

Внимание привлекла женщина без сознания. Я бросил взгляд и сразу остановился. Санитары уже уложили её... на спину. Голова чуть запрокинута, под затылком — свёрнутый лоскут. И, главное, они оба смотрели в небо, не замечая, что у неё началась рвота — по подбородку уже текла желчь.

Плохо. Очень плохо.

Я рванул к ним, жестом отодвинул одного, который застыл с открытым ртом, глядя на дракона.

— Не стой! — рявкнул я, уже приседая. — На спине нельзя! Язык западает, рвотой захлебнётся!

Я быстро, но аккуратно перевернул женщину на бок, освобождая дыхательные пути. Она закашлялась, но задышала ровнее — успели.

— Вот так, — уже спокойнее сказал я, поворачиваясь к санитарам. Оба смотрели на меня виновато и испуганно. — Запомните: если человек без сознания — только на бок.

Санитары закивали, и я уже хотел подняться, когда надо мной прокатился такой рёв, что заложило уши.

Я машинально пригнулся и поднял взгляд. Дракон шёл в пике — прямо в центр площади, туда, где толпа была гуще всего. Люди сбивались в кучи у колодца, у мельницы, у горящего амбара; кто-то в панике бежал к реке. Инстинкт — искать защиты у своих — работал против них.

Командир стражников метался между своими людьми, пытаясь организовать оборону, но вдруг замер. Он тоже увидел это — дракон целил прямо в самую гущу, туда, где люди стояли плотнее всего.

— Стоять! — заорал он, перекрывая шум. — Не кучковаться! В стороны, живо! Оно бьёт туда, где вас много!

Стражники бросились расталкивать крестьян, выдергивая их из толпы, растаскивая по одному в разные стороны. Люди метались, падали, поднимались, но толпа начала редеть, расползаться.

Дракон уже снижался, но с крыши каменной кузницы ударил залп лучников. Стрелы целили не в чешую — в крылья, в перепонки. Полдюжины стрел впились в тонкую ткань. Чудовище взвыло, теряя высоту, его атака сорвалась — вместо плотной толпы под ним оказались разбегающиеся одиночные фигуры.

— Приманка! — закричал капитан. — Щиты! Дайте ему пустую цель!

Трое стражников выскочили на открытое место, застучали мечами по щитам, провоцируя дракона. Тот клюнул — выдохнул пламя. Щиты, обшитые железом, задымились, но выдержали. И в этот миг, когда пасть чудовища распахнулась для нового залпа, я увидел то, что искал всё это время, — уязвимое место.

— Пасть! — закричал я, срывая голос. — Стреляйте в пасть!

Лучник на кузнице услышал, понял мгновенно. Стрела вошла точно в мягкие ткани у основания языка. Дракон захлебнулся, дёрнулся, отшатнулся. Кровь хлынула из пасти, заливая чешую. Он больше не казался небожителем — только раненым зверем. С рёвом, полным ярости и боли, он рванул вверх, заметался в воздухе и, теряя высоту, скрылся за горным хребтом.

Наступила тишина. Лишь трещал огонь да стонали раненые. Люди замерли, не веря, что всё кончилось. Потом кто-то закричал от радости, кто-то упал на колени и заплакал.

Командир стражников отбросил дымящийся щит и подошёл ко мне. Он тяжело дышал, лицо в копоти, но глаза горели.

— Генрик, — коротко представился он, протягивая руку. — Капитан стражи. Ты… откуда знал про пасть? — выдохнул он, глядя с удивлением и уважением.

— Инстинкт хирурга, — ответил я, пожимая его руку.

Рукопожатие вышло крепким, но я почувствовал, как непривычно тяжело поднимать руку. Сказалась беготня, постоянные пригибания, рывки. Я разжал пальцы и, не удержав равновесия, присел на ближайший камень, уперевшись ладонями в колени. В горле першило, я сплюнул — на камне осталось тёмно-красное пятно. Организм, державшийся на чистом адреналине, начал мстить за каждую секунду.

Генрик проследил за мной взглядом.

— Живой? — спросил коротко, без лишних эмоций, но внимательно.

— Живой, — выдохнул я, чувствуя, как дрожат мышцы. — Просто выдохся.

Он хмыкнул, оглянулся, махнул кому-то:

— Воды дайте.

Кто-то из стражников сунул мне в руку кружку. Я сделал глоток, потом ещё один. Вода тёплая, с привкусом дыма, но в горле перестало саднить.

Генрик стоял рядом, уперев руки в бока, и смотрел на догорающую деревню. Санитары уже возвращались к раненым. Парень с моим телефоном всё ещё сидел у стены, но теперь не таращился на экран, а крутил его в руках, озираясь по сторонам.

— Откуда ты такой взялся? — спросил капитан негромко, будто сам у себя.

Я не ответил. Просто сидел на камне, сжимая тёплую кружку, и смотрел, как огонь медленно затихает.

Генрик перевёл взгляд на меня, и его брови чуть сошлись к переносице.

— А это у тебя откуда? — кивнул он на моё плечо.

Я опустил глаза. Повязка, которую мне наложила Альва ещё до всего этого, пропиталась кровью — не сильно, но заметно.

— Всё в порядке, — коротко ответил я. — Не обращай внимания.

Генрик хмыкнул, но настаивать не стал. Только покачал головой:

— Лекарь, а за собой следить не умеешь.

Я усмехнулся в ответ. Спорить не хотелось.

И тогда ощутил как от правой руки шёл ровный, настойчивый жар. Платиновое кольцо на безымянном пальце пульсировало тёплыми волнами, словно второе сердце, отвечающее на зов улетающего чудовища.

Я допил воду одним глотком и поднялся с камня. Тело слушалось, хоть и с ленцой — мышцы гудели, в висках пульсировало. Но стоять уже можно было твёрдо.

Генрик ушёл — его голос доносился оттуда, где стражники разбирали завалы у кузницы. Пожары догорали, но небо вдруг стало по-летнему ярким, хотя солнце уже сместилось к западу. День перевалил за середину, жара начала спадать, и в воздухе появилась та лёгкость, которая бывает ближе к вечеру.

Люди постепенно приходили в себя. Кто-то сидел прямо на земле, обхватив голову руками. Кто-то метался между ранеными, выкрикивая имена — искал родных. Несколько мужиков таскали воду к уцелевшим домам, заливали тлеющие угли. Санитары носились с носилками, уже без паники, но с той сосредоточенной суетой, которая бывает, когда самое страшное позади.

Я огляделся. Вокруг были люди. Раненые. Те, кого я сегодня латал, кому зажимал раны.

Надо проверить их. Всех.

И Альву с тем мальчиком.

Впереди был долгий вечер, догорающие головни и десяток людей, которым я ещё мог помочь.

Я пошёл через площадь, обходя лужи крови, чёрные пятна пожарищ и людей, которые всё никак не могли разойтись — потому что расходиться, по сути, было некуда.

Где-то вдали, за горами, слабо отозвался рёв. Или просто ветер?

Я не стал оглядываться.

Впереди было дело.

Глава 8, Пристань

От деревни, что ещё утром жила полной жизнью, не осталось и следа. Люди разгребали обломки, тушили пожары, выкрикивали имена пропавших. Кто-то рыдал над телами, кого-то уводили под руки — подальше от пепелищ. Тяжелораненых грузили в повозки, чтобы отправить к целителям. Я помогал чем мог, но мысли то и дело возвращались к Альве и тому мальчику.

Я не видел их с самого начала. Ни среди раненых, ни среди тех, кто метался по площади в панике. Ни среди мёртвых.

Когда последнюю повозку с пострадавшими отправили в путь, я выдохнул и побрёл туда, где раньше стоял дом Альвы. Я помнил только направление — на отшибе, у самого леса. Но теперь там ничего не было. Только обгоревшие развалины, груда почерневших брёвен и торчащая из пепла печная труба.

Сердце неприятно ёкнуло.

Я обошёл пепелище, вглядываясь в каждую тень, и вдруг увидел её. Альва лежала на земле метрах в десяти от того, что осталось от крыльца. Рядом валялись обгоревшие обломки крыши, которую дракон снёс с соседнего дома. Один из них — тяжёлая, почерневшая балка — придавил ей ногу. Из бока торчал длинный деревянный осколок, обугленный на конце.

Видимо, она побежала помогать людям и не заметила, как в неё прилетело. Или заметила, но было поздно.

Я не помню, как оказался рядом. Помню только, что рука сама потянулась к шее — дрожащими пальцами нащупать сонную артерию.

Тишина.

Пульса не было. Кожа уже начала холодеть.

Я замер, всё ещё прижимая пальцы, и вдруг почувствовал взгляд. Спину будто кольнуло.

Я обернулся.

Мальчик. Тот самый. Он стоял в пяти шагах и смотрел — то на меня, то на Альву. Огромные голубые глаза совершенно сухие. Он не плакал. Просто стоял и смотрел.

В груди похолодело. Потом резко ударило жаром.

Ему лет шесть. Может, семь. Чужой ребёнок, которого я видел один раз в жизни. И сейчас единственный взрослый, который был ему близок, безжизненно лежит в крови и пепле.

Как ему сказать? А нужно ли? Он и так всё видит.

Я медленно поднялся, стараясь не делать резких движений. Подошёл и присел на корточки, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Он не отшатнулся, не моргнул. Только смотрел.

Я протянул руку и осторожно коснулся его плеча. Худенькое, напряжённое, как струна. Он вздрогнул — едва заметно — но не отстранился. Секунду мы смотрели друг на друга, и в этих глазах я увидел не страх, а растерянность. Бездонную, детскую растерянность перед миром, который только что рухнул.

А потом это случилось. Он вдруг шагнул вперёд и вцепился в меня так, будто я был последней опорой в этом мире. Обхватил руками за шею, уткнулся лицом в плечо и замер. Ни звука. Ни слезинки.

К горлу подступил тяжёлый ком.

Я обнял его в ответ — сначала неуклюже, потому что не ожидал, а потом крепче. Чужой ребёнок. Чужая боль. А деваться некуда. Я гладил его по спине и смотрел на Альву. Слова застревали где-то в горле, но я всё же прошептал, сам не зная зачем:

— Я здесь. Я рядом.

И это была чистая правда. По крайней мере, сейчас.

— Как тебя зовут? — спросил я тихо.

Он молчал долго, потом ответил — хрипло, еле слышно:

— Дин.

Мальчик отстранился первым. Я всё ещё сидел на корточках, глядя ему в глаза, и мягко взял его за плечи.

— Где твои родители? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Есть у тебя кто-нибудь… родные?

Он резко отвернулся и замер. Я проследил за его взглядом — туда, где лежала Альва, — и опустил глаза. Снова посмотрел на него.

— Побудешь пока со мной, — сказал я. — Идём?

Дин не ответил. Только его тонкие пальцы чуть крепче сжали мою ладонь. Я поднялся, мягко потянув его за собой. Он пошёл молча, не отставая ни на шаг. Маленький, худенький, в обгоревшей рубашке, с огромными глазами на чумазом лице.

«Держится молодцом, — подумал я с невольным уважением и горечью. — Не плачет. Но боль останется на всю жизнь. Как шрам».

Первым делом я всё же расспросил местных. В маленькой деревне все друг друга знают, и надежда, что у мальчика есть другие родственники, теплилась до последнего. Но расспросы подтвердили худшее: родных у Дина больше нет. Альва была для него единственным близким человеком. А её уже не вернуть.

«Час от часу не легче».

Я снова посмотрел на Дина. Мальчик не мигал, глядя в одну точку. Посттравматический ступор — классика. Организм защищает психику, отключая эмоции. Надолго ли?

Честно говоря, я понятия не имел, что с ним делать дальше.

Отдать в приют? Рука не поднимется. Да и какой приют в Скайриме? Здесь не городская социальная служба с бумажками и квотами. Здесь выживают или умирают. Скайрим жесток, я это уже понял. И вряд ли кто-то согласится взять в семью совершенно чужого ребёнка, когда своих ртов хватает. Даже если бы я мог перенести его в свой мир — это было бы жестоко. Ребёнок в стрессе, в чужой реальности, без единой ниточки, связывающей с привычным миром, без понимания того, что здесь происходит... Я бы просто сломал его.

Оставить себе? А смогу ли я быть ему отцом? Не «отчимом», не «опекуном» — а именно тем, кто заменит семью? Я сам ещё не разобрался в себе. Панические атаки, тремор, груз прошлого… Я не имею права обещать то, чего не смогу дать.

Но одно я мог дать точно: безопасность, тепло и заботу. Хотя бы на первое время.

Вечерело. Нужно было думать о ночлеге. Снять комнату в таверне? Я вспомнил запах перегара, пьяные выкрики и грубую брань, которые доносились из «Гарцующей кобылы». Ребёнку там не место.

Я задумался. Может, посоветоваться с Эйлой? Она знает этот мир лучше меня. И, кажется, единственная, кому я могу доверять.

Я чуть крепче сжал его тонкие пальцы.

— Пошли, — тихо сказал я. — Найдём, где переночевать.

Дин кивнул и послушно зашагал рядом.

____

На пороге Йоррваскара я замялся.

В прошлый раз меня туда впустили, но взгляды, которые я ловил на себе, ясно давали понять: я здесь чужак. Место, где живут своей, закрытой жизнью, куда посторонних не зовут, а только терпят по необходимости. Соваться внутрь сейчас, без приглашения… да и встреча с Вилкасом мне совсем ни к чему. Не то чтобы я его боялся — просто не видел смысла в новой ссоре. И так забот хватает.

Я решил не искушать судьбу и просто ждать у входа. Повезло — вскоре из дверей вышел воин.

— Добрый вечер, — окликнул я. — Не подскажете, как найти Эйлу?

Он остановился, окинул меня цепким взглядом. Кажется, узнал — возможно, был свидетелем недавней перепалки.

— Она с Вилкасом на задании, — ответил он коротко. — Завтра к полудню должны вернуться.

«С Вилкасом. Что ж, по крайней мере, сейчас наши пути не пересекутся».

— Ясно. Спасибо.

Он уже развернулся уходить, но меня вдруг осенило:

— Постойте! Ещё один вопрос.

Воин обернулся. Терпеливо, но с лёгким прищуром.

— Где здесь можно купить дом? В Вайтране.

Он чуть приподнял бровь — вопрос явно был неожиданным.

— Это к управляющему ярла. В Драконьем пределе. — Видя моё замешательство, он махнул рукой в сторону центра. — Вон то большое здание с резной крышей. Одно такое в городе. Там спросишь.

Я проследил взглядом. Массивное строение возвышалось над крышами. Довелось уже там побывать… в подземельях под резиденцией. Но сейчас путь лежал в другую часть.

— Благодарю, — кивнул я и, взяв Дина за руку, зашагал к Драконьему пределу.

Мальчик послушно семенил рядом, не проронив ни звука, лишь изредка поправляя шаг, чтобы не отстать.

____

Внутри Драконьего предела было тихо. Лишь пара стражников лениво переговаривались у входа, да один пожилой норд в углу ожидал своей очереди. Вечер — не самое популярное время для визитов к ярлу.

Я подошёл к ближайшему стражнику:

— Мне нужен управляющий. По вопросу покупки недвижимости.

Стражник окинул меня взглядом, хмыкнул, но кивнул и указал на неприметную дверь справа от главного входа. Я постучал и, услышав «Войдите», шагнул внутрь.

В кабинете было тесно. Массивный стол, заваленный свитками и книгами, пара стульев, на стене — карта Скайрима. Из-за стола поднялся немолодой норд в строгой одежде, с аккуратно подстриженной бородой и внимательными, спокойными глазами.

— Чем могу помочь? — его голос звучал устало, но без тени высокомерия.

— Я хотел бы приобрести дом в Вайтране, — сказал я прямо. — Слышал, это нужно согласовывать с вами.

Управляющий окинул меня оценивающим взглядом: потрёпанная одежда, бледность, усталый вид и притихший ребёнок рядом. Наверное, странный посетитель. Но спросил только:

— Вы постоянно проживаете в городе? Или наёмник, который ищет ночлег?

— Я… — я запнулся. — Скажем так, я собираюсь здесь остаться. Надолго. И мне нужно место, где можно жить с ним, — я положил руку ему на плечо, чувствуя, как напряжено его тело.

Управляющий кивнул, будто этого и ожидал.

— Есть свободный дом в районе Тёплых ветров. Почти сразу за главными воротами. Небольшой, но добротный, с очагом и спальней. Цена — пять тысяч септимов.

Я внутренне замер. Пять тысяч. Много это или мало? В деньгах Скайрима я ориентировался с трудом. Мешок, что дал мне Стальной Лис, был увесистым, но сколько там конкретно — я не считал.

Управляющий заметил мою заминку.

— Если вас смущает цена… — начал он, но я перебил:

— Нет-нет, цена, думаю, подходящая. Просто… я не очень разбираюсь в местной монете. У меня есть золото, но я не уверен, сколько именно там.

Я снял с плеча рюкзак, достал кожаный мешок с сокровищами из Ветреного пика и высыпал на стол горку монет. Часть из них была старинной чеканки, часть — обычные септимы. Управляющий глянул на россыпь и, кажется, чуть приподнял бровь — но не от жадности, а скорее от удивления: не каждый день люди приносят такие груды.

Не говоря ни слова, он деловито начал перебирать монеты. Его пальцы двигались быстро и уверенно, отделяя золото от серебра и меди. Через пару минут он отсчитал ровную стопку и отодвинул её в сторону, а остальные бережно сгрёб обратно в мешок и протянул мне.

— Ровно пять тысяч. Остальное ваше.

Я с облегчением принял мешок. Никакого обмана, никаких попыток нажиться — просто честная сделка. В этом мире, где я уже успел столкнуться с предательством и жестокостью, такая обычная порядочность вдруг показалась почти чудом.

— Благодарю, — выдохнул я.

Управляющий кивнул и открыл ящик стола, доставая оттуда ключ на простом кожаном шнурке и плотный лист пергамента с печатью.

— Дом сразу за главными воротами, в районе Тёплых ветров. Увидите: дубовая дверь, резные ставни. Вот ключ и купчая. Если будут вопросы — обращайтесь.

Я взял ключ и документ. Пальцы чуть дрогнули — впервые за долгое время я держал в руках что-то, что можно было назвать «своим» в этом мире. Не временное убежище, а дом.

— Спасибо, — повторил я и, забрав рюкзак, вышел из кабинета, уводя за собой молчаливого Дина.

___

Главные ворота Вайтрана были уже рядом. Мы миновали кузницу, прошли мимо нескольких домов, и вскоре я увидел его — небольшой двухэтажный дом с дубовой дверью и резными ставнями. Точно как описывал управляющий.

Я вставил ключ в замочную скважину, повернул. Замок послушно щёлкнул.

Дверь отворилась, и мы шагнули внутрь. В нос ударил запах сухого дерева и пыли, но здесь было относительно чисто. Внизу — небольшая комната с очагом, столом и несколькими лавками, наверх вела лестница. Спальня, наверное. Или две.

Я опустился на корточки перед Дином.

— Слышишь, Дин? Это теперь наш дом. На время. Ты здесь в безопасности. Я рядом.

Мальчик молчал. Пустой взгляд, но когда я взял его за плечи, он послушно перевёл глаза на меня. Хороший знак. Контакт не потерян.

Я выпрямился и огляделся. Внутри оказалось даже лучше, чем я ожидал. Чистый пол, стол без пыли, на полке пара глиняных горшков и деревянные кружки. В доме было уютно — чувствовалось, что за ним следили, пока он пустовал.

— Порядок, — констатировал я. — Можно жить.

Дин стоял у двери, не двигаясь. Я подошёл к очагу — дрова лежали аккуратной поленницей, даже растопка была. Чиркнул зажигалкой — через минуту огонь уже весело потрескивал, разгоняя вечерний холод.

В рюкзаке нашлись остатки припасов: краюха хлеба, кусок сыра, вяленое мясо. Не пир, но на ужин хватит. Я поставил воду греться в чугунке, нашёл на полке соль.

— Иди к огню, — позвал я. — Сейчас поедим.

Шорох шагов. Дин сел на лавку у очага, подобрав ноги. Я нарезал хлеб и мясо, разлил горячую воду по кружкам. Поставил всё на стол между нами.

— Ешь, — сказал я, кладя ему в руку ломоть хлеба.

Он не шевелился. Я откусил свой кусок, запил водой. Сидел рядом, грелся у огня, смотрел на пляшущие тени на стене. Тишина была... не тяжёлой. Просто усталой.

Через минуту Дин поднёс хлеб ко рту. Откусил крошечный кусочек. Пожевал.

Я отвернулся, чтобы он не заметил, как я выдохнул.

Потом он потянулся за мясом сам. Уже без моей подсказки.

Когда с ужином было покончено, я поднялся наверх. Там оказались две небольшие спальни — в каждой аккуратная кровать, пара сундуков, грубое, но чистое постельное бельё. Одна комната смотрела окном на запад, другая — на восток.

Я спустился обратно.

— Наверху две спальни. Идём, выберешь себе.

Дин послушно поднялся и пошёл за мной. Я показал ему обе комнаты — он безразлично скользнул взглядом по стенам, по кроватям. Выбрал ту, что с окном на запад, просто потому что оказался ближе.

— Хорошо, — кивнул я. — Ложись. Я буду рядом, в соседней.

Я откинул одеяло, взбил подушку — насколько это было возможно. Дин забрался на кровать, укрылся до подбородка, глядя в стену.

Я уже собрался уходить, когда услышал тихий шорох и почувствовал, как в темноте маленькая ладошка нащупала мою руку и сжала пальцы. Крепко.

Я замер. Потом осторожно, чтобы не спугнуть, повернул ладонь и ответил тем же.

— Я рядом, — сказал я тихо. — Соседняя комната. Если что — позови.

Он не ответил. Но и не разжал пальцев.

Я присел на край кровати. В комнате было темно, лишь из-за двери пробивался слабый свет от догорающего внизу очага.

— Дин, — позвал я тихо. — Ты не один. Запомни это.

Тишина. А потом — едва заметное, почти неуловимое движение. Он чуть повернул голову в мою сторону. Не посмотрел, но склонился ко мне.

Я выдохнул.

— Спи.

Он не ответил. Но пальцы разжались — он отпустил мою руку сам. Я поднялся, поправил одеяло и вышел в коридор.

В своей комнате я сел на кровать, прислушиваясь к тишине. Где-то за окном гудел ветер, внизу потрескивали последние угли. В доме было тепло, сухо и… уютно.

Я лёг, глядя в потолок. За стеной было тихо. Дин не плакал, не звал, не метался. Просто молчал.

И в этой тишине, в этом доме, в этом странном мире, я вдруг почувствовал, что, кажется, сделал первый правильный шаг. Не как хирург, не как Довакин, а просто как человек.

Глава 9, Перед рассветом

Эйла стояла перед столом Кодлака, сцепив руки за спиной. Вожак сидел, задумчиво поглаживая седую бороду.

— Ты говоришь, он Довакин? — голос Кодлака звучал ровно, но в глазах мелькнул интерес. — Звучит как легенда, а не как быль.

— Я видела его кольцо. — Она говорила спокойно, без тени сомнения. — Платина, с древним символом Драконорождённых. Такие вещи не продают на рынке. Он либо украл его у кого-то очень важного, либо...

— Либо он тот, за кого себя выдаёт, — закончил Кодлак. — Но кольцо может надеть кто угодно.

— Может. — Эйла шагнула ближе. — Но когда этот «кто угодно» выживает в Ветреном пике в одиночку, без подготовки, без знания наших земель... а Седобородые произносят его имя с небес... Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью.

Кодлак нахмурился, вспоминая.

— Тот Крик… я слышал. Думал, почудилось. Слишком долго Седобородые молчали, чтобы вот так, без причины, заговорить. — Он хмыкнул. — А выходит, и впрямь звали.

— Звали, — тихо подтвердила Эйла. — Если они заговорили — значит, мир в опасности. И мы знаем, откуда эта опасность.

Старый воин молчал долго, изучая её лицо.

— И что ты предлагаешь?

— Отпусти меня с ним. Я проведу его по безопасным тропам, познакомлю с нужными людьми, укажу на угрозы. А в бою прикрою спину.

— Ты просишь оставить Йоррваскар. Надолго?

— На столько, на сколько потребуется. Драконы не будут ждать.

Кодлак вздохнул.

— Вилкасу это не по нраву.

Эйла чуть заметно сжала челюсть.

— Вилкас — воин. Он выполнит любой приказ. Как и я.

Кодлак покачал головой:

— Ты знаешь, я не о приказе. — Он помолчал. — Ты готова к тому, что он будет страдать?

В комнате повисла тишина. Эйла смотрела в пол, но Кодлак не торопил.

— Он уже страдает, — тихо сказала она наконец. Голос её дрогнул — будто эти слова, прозвучав вслух, впервые обрели для неё настоящий вес. — И я… я не сделаю его счастливее. Ни оставаясь рядом, ни уходя.

Она подняла глаза, и в них было то, чего Кодлак раньше не видел: усталое, горькое, но твёрдое принятие.

— А драконы уже здесь. Если мы не остановим их, завтра будут умирать тысячи.

Кодлак потёр переносицу.

— Добро. Ты права. Дело важнее личных обид. Я объявлю, что отправляю тебя с особым поручением: сопровождение чужеземца, которого призвали Седобородые. Это официальное задание Соратников.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты идёшь туда, где сейчас нужнее всего. В этом я с тобой согласен. Но помни: Соратники — не просто отряд наёмников, Эйла. Мы — семья. И семья не отпускает своих насовсем.

Он подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— Я не прошу тебя выбирать между долгом перед Скайримом и долгом перед нами. Твой долг — и там, и тут. Просто не теряй связи. Возвращайся, когда сможешь. На день, на два... Чтобы мы знали, что ты жива. Чтобы ты помнила, кто ты есть на самом деле. А не только то, кем стала рядом с ним.

Она слушала молча, не перебивая.

— А он, — Кодлак кивнул в сторону, — пусть учится быть Довакином. И без тебя тоже. Потому что настоящая сила не в том, чтобы за кого-то держаться, а в том, чтобы уметь идти самому, когда придёт время.

Эйла кивнула.

— Понимаю. Я вернусь, когда смогу.

— Тогда ступай.

Она уже взялась за дверную ручку, когда его голос остановил её:

— Эйла.

Она обернулась.

— Береги себя. И его. Седобородые видят дальше нас. Если их выбор пал на него — значит, такова воля судьбы. От него теперь зависит слишком многое.

Она кивнула и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

______

Солнце светило ярко, но не жгло — настоящее лето, когда воздух тёплый и прозрачный, а город живёт своей обычной, шумной жизнью. Вайтран дышал: где-то стучали молоты кузнецов, перекликались торговки, дети бегали по мостовой, и весь этот привычный, мирный шум создавал ощущение покоя и уюта. Я глянул на Дина.

Мы гуляли с ним, наверное, уже час. Я показывал мальчику город, объяснял, где что находится, а заодно и сам примечал то, чего раньше не видел. Где рынок, где кузница, где дом ярла, где таверна, в которую лучше не соваться с ребёнком. Иногда я ловил себя на мысли, что говорю слишком много — будто пытаюсь заполнить тишину, которая повисла между нами. Но Дин, кажется, не возражал. Он просто шёл рядом, держась за мою руку, и слушал.

— Смотри, Дин, какое красивое дерево! — я кивнул на невысокое растение с розовой листвой, напоминающей облака на закате. Листья мягко шелестели на ветру, и казалось, что дерево светится изнутри. Я понятия не имел, что это за вид, но оно явно было не из тех, что встречаются в моём мире.

Его взгляд скользнул по дереву, задержался на миг — всего на миг дольше, чем на серых камнях мостовой, — и снова вернулся к земле.

Но я заметил этот миг.

Сегодня он казался чуть живее, чем вчера. Совсем чуть-чуть. Но и этого было достаточно. Нельзя ждать от ребёнка, который вчера потерял близкого человека, улыбок и смеха. Его микрореакции — это уже огромный шаг. Я сжал его ладошку чуть крепче, и он не отстранился. Тоже хороший знак.

— А вон там, впереди, — продолжил я, указывая на массивную лестницу, ведущую к Драконьему Пределу, — видишь? По бокам от ступеней струится вода, прямо как маленькие ручейки. Красиво придумано, правда?

Я и сам засмотрелся на эту картину: каменные ступени поднимались вверх, а по обе стороны от них бежала вода, сверкая на солнце и создавая прохладу даже в самый тёплый день. Архитекторы тут умеют удивлять.

Рассказывая Дину о Вайтране, я поймал себя на том, что невольно сравниваю его с Омском. Там — широкие проспекты, здесь — каменные мостовые и лестницы, уходящие вверх. Там — шум машин, здесь — звон кузнечных молотов и перекличка торговок. Разные, такие разные миры.

Мысль скользнула и исчезла, не задержавшись.

Главное, что я уже успел показать и объяснить — это дорогу до дома, до рынка и, на всякий случай, до жилища лекаря, что живёт неподалёку. Если вдруг потеряется, чтобы знал, куда идти. Хотя потеряться с ним сложно — он так и не отпускает край моей одежды.

Мы шли дальше, и я рассказывал о городе, о ярле, о стражниках, о том, почему здесь так много народу и откуда привозят товары. Дин молчал, но я чувствовал, что он слушает. Иногда его голова чуть поворачивалась на особенно громкий звук или на что-то яркое. А один раз он даже остановился сам, чтобы посмотреть на группу стражников, которые ровным строем проходили мимо — их доспехи сверкали на солнце, а шаги отдавались чётким ритмом.

Он смотрел на них какое-то время, а потом перевёл взгляд на меня. В его глазах не было вопроса, не было улыбки, но было что-то другое — может быть, слабый интерес. Я кивнул ему, и мы пошли дальше.

И тут мой взгляд упал на его одежду. Та самая потрёпанная рубаха с обгоревшими краями, в которой я нашёл его у пепелища. Мальчик в ней выглядел… чужим. Неправильным.

«Нужно купить ему новую одежду, — подумал я. — И, может, что-то, что хоть немного его порадует. Сладости? Игрушку?»

Решено. Именно этим мы сейчас и займёмся.

В лавке было прохладно и пахло кожей, деревом и какими-то травами. Продавец — толстый, добродушный норд — окинул нас взглядом и, кажется, сразу понял, что перед ним не совсем обычные покупатели. Я выбрал коричневые штаны из мягкой льняной ткани — лёгкие, дышащие, как раз для такого дня, — и зелёную мальчишескую тунику с красным поясом. Прикинул размер на глаз — должно подойти.

Продавец кивнул на занавеску в углу:

— Там можешь примерить на мальца.

Я проводил Дина за ширму и, пока он возился с одеждой, рассеянно посмотрел на себя. Толстовка, в которой я пришёл, была немногим лучше его обгоревшей рубахи. Пятна засохшей крови на ткани бросались в глаза.

Когда Дин вышел из-за ширмы — в новой тунике и штанах, — я мысленно отметил: сидит хорошо. Даже очень.

— Хорошо, — коротко сказал я и, стянув с себя толстовку, положил её на прилавок. — А себе я возьму вот это, — указал на простую льняную рубаху, висевшую на стене, — и такие же штаны.

Продавец понимающе кивнул. Пока я переодевался за той же ширмой, он уже начал подсчитывать монеты за первые покупки. Выйдя из-за занавески, я заметил лёгкую стёганую куртку из плотной ткани и кожи, висевшую на крюке. После всего, что было, лишняя защита не помешает.

— И это тоже, — добавил я, указав на куртку.

Я собрал в охапку старую одежду и направился к стойке. Пока продавец подсчитывал окончательную сумму, мой взгляд скользнул по полке, прибитой к стене. Там, чуть поодаль от остальных безделушек, стояла деревянная лошадка — небольшая, но искусно вырезанная: с гривой, с сёдлышком, даже колёсики у неё были. А рядом с ней — медвежонок из мягкого, тёмно-коричневого меха, с чёрными бусинами вместо глаз.

Я взял медвежонка. Он казался мягче, уютнее. Его можно обнимать, если ночью станет страшно. Не сломается, если уронить.

— Добавьте это, — сказал я продавцу, показывая на игрушку. Тот кивнул, назвал новую цену, и я отсчитал ещё несколько монет.

— Держи, — я протянул медвежонка Дину. — Это твоё. Думаю, тебе понравится.

Он принял игрушку двумя руками, как что-то очень хрупкое и ценное. Посмотрел на неё. Потом на меня. И вдруг — уголки его рта чуть заметно приподнялись. Не улыбка. Тень улыбки. Почти неуловимая.

______

Мы шли домой, но на подходе к нашей улице я заметил Эйлу. Она стояла у поворота и, встретившись со мной взглядом, едва заметно повела головой в сторону — туда, где начинался подъём на смотровую площадку над главными воротами.

Оставить Дина одного я не мог, поэтому мы пошли вместе.

Площадка оказалась пуста. Внизу, у ворот, маячили фигуры стражников, но отсюда их голоса почти не долетали. Эйла стояла у самого края, опершись на каменное ограждение, и смотрела куда-то вдаль.

Я остановился в паре шагов от неё. Дин был рядом, прижавшись к моему боку и сжимая в руке медвежонка.

— Здравствуй, Сергей, — Эйла обернулась, скользнула взглядом по мне и задержалась на мальчике. В её глазах мелькнуло удивление — быстрая, оценивающая вспышка. — А это кто с тобой?

— Его зовут Дин, — ответил я. — Из Ривервуда.

Эйла сосредоточилась на мне.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Я видела зарево.

Она снова посмотрела на Дина. В её глазах мелькнуло что-то — не жалость, а скорее узнавание. Будто она видела таких детей раньше.

— Он остался один? — спросила она прямо.

Я кивнул.

— Теперь он со мной.

Эйла помолчала, потом коротко качнула головой — то ли принимая, то ли соглашаясь. И перевела внимание на меня.

— Вижу, ты тут уже освоился, — усмехнулась она, оглядывая мой новый наряд. — Прямо местный.

— Ты хотела поговорить?

— Да. — Она покосилась на ребёнка. — Но лучше наедине.

— Я понял, — сказал я и, отпустив Дина, опустился перед ним на одно колено. — Посидишь здесь минутку? Посмотри, какие отсюда дома видно. Я быстро.

Он посмотрел на меня, потом на Эйлу. Помедлил, но отошёл к другому краю площадки, откуда открывался вид на крыши и главную дорогу к воротам.

Я выпрямился и шагнул ближе к Эйле.

— Слушаю.

— Помнишь, я говорила тебе о твоём предназначении? — Эйла стояла, не оборачиваясь, и смотрела куда-то за горизонт. — Пришло время рассказать подробнее.

Я вспомнил тот разговор в Рифтене. Стальной Лис сказал тогда: «Довакин — спаситель мира. Ты должен остановить их вожака, и тогда они исчезнут навсегда».

— Уже наслышан, — ответил я. — Довакин. Моя миссия — остановить драконов. Но я человек. У меня нет ни когтей, ни клыков, ни воинских навыков. Всё, на что я способен — это Крик и кольцо. Этого мало.

— Ты видел Ривервуд. Знаешь, с чем придётся столкнуться. — Она наконец повернулась. — Тебе дана сила, которой нет ни у кого. Это не просто преимущество — это ответственность за судьбу Скайрима.

Я помедлил. Перед глазами снова встала чёрная чешуя размером с ладонь, пасть, полная огня, глаза, в которых не было ничего, кроме ярости.

— Тебя призвали Седобородые. Они научат тебя владеть Криком, дадут мудрость. Кольцо — лишь ключ. В Высоком Хротгаре тебе объяснят, как им пользоваться.

— Седобородые... — я перевёл дыхание. — Значит, тот голос с небес? Ты тоже его слышала?

Эйла кивнула, но не обернулась. Её взгляд снова ушёл к горам.

— У тебя есть выбор, Сергей. Решай сам. На кону не только Скайрим. Рано или поздно угроза дойдёт до других провинций. Сможешь ли ты жить спокойно, зная, что каждая сгоревшая деревня, каждый погибший — результат твоего бездействия?

Она сделала паузу и добавила:

— Я покажу тебе, как работает кольцо для перемещения между мирами.

Я слушал, не перебивая.

— Помнишь, я советовала тебе ту игру? Скайрим. Я сказала, что там красиво и что ты сможешь отвлечься. Для перемещения нужны две вещи. Первое — мысль об этом мире: его природе, свободе, покое. И стойкое желание оказаться там. Второе — провести пальцами левой руки по внутренней стороне правого запястья, лёгкое движение от мизинца к большому пальцу. В обратную сторону — так же, но представлять свой мир.

— Значит, я переместился случайно? — попытался вспомнить ту ночь. Заснул за столом, рука, наверное, соскользнула...

— Скорее всего, ты сделал это неосознанно, — подтвердила Эйла. — Когда мы отправлялись в Омск вместе, я взяла тебя за руки. Это нужно, чтобы переместить двоих, если один не может сам визуализировать.

Я посмотрел на Дина. Мальчик стоял у края площадки, заворожённо глядя на город внизу. Он не оборачивался, не мешал, но его присутствие здесь, рядом, уже изменило всё.

Вспомнил его глаза там, у тела Альвы. Как он молча взял меня за руку. И понял: выбора нет. Нельзя позволить страху решать за тех, кто слабее.

— Эйла, — сказал я, — есть одна проблема. Дин. Я не могу оставить его одного.

Она обернулась и снова посмотрела на него.

— Я знаю одну женщину в городе, — сказала Эйла. — Вдова, растила троих, все уже взрослые. Она присматривает за детьми, когда родители уходят. Живёт недалеко, можем зайти прямо сейчас.

— Она сможет жить у нас? — спросил я. — Дин мал, ему нужен присмотр и днём, и ночью.

Эйла посмотрела на меня, потом на мальчика.

— Спросим. Думаю, договоримся.

Мы спустились с площадки и через несколько минут уже стояли у дверей невысокого добротного дома. Хильда — плотная женщина с усталыми, но спокойными глазами — открыла сразу, будто ждала. Выслушала короткий рассказ Эйлы, глянула на Дина, на медвежонка в его руках, и спросила только:

— Сколько ему?

— Шесть, — ответил я. — Он не говорит пока. Пережил многое.

Хильда наклонилась к Дину — насколько позволила спина. Он не отшатнулся, но и не шагнул к ней.

— Я буду с тобой, — сказала она негромко. — Пока дядя не вернётся. Ладно?

Дин перевёл взгляд на меня, а потом снова на Хильду и, кажется, чуть заметно кивнул — или мне показалось.

— Вещи мои недалеко, — сказала Хильда, выпрямляясь. — Соберусь и приду через час. А вы идите, не тяните.

— Вы уверены? — спросил я.

Она усмехнулась:

— Я троих подняла. Этот не пропадёт.

Я оставил задаток, и мы вышли.

Вернулись домой. Дин сидел на лавке, прижимая к груди медвежонка, пока я разжигал очаг. Вскоре пришла Хильда — с узелком вещей, деловитая и спокойная. Осмотрелась, одобрительно кивнула:

— Хороший дом, — сказала она, оглядывая стены с хозяйским прищуром. — Тёплый. Не волнуйся, я пригляжу. Всё будет хорошо.

Я опустился перед Дином на одно колено, заглянул в глаза.

— Я вернусь, — сказал я тихо. — Обещаю.

Он молчал. Но вдруг отпустил игрушку и шагнул ко мне, прижавшись лицом к плечу. Крепко, всем телом. Всего на мгновение, а после аккуратно отстранился.

Я поднялся. В груди что-то сжалось, заныло тупой, знакомой болью.

Я вышел на улицу. Эйла ждала, прислонившись к стене. Встретилась со мной взглядом, ничего не сказала и двинулась вперёд, в сторону Йоррваскара. Я пошёл следом.

Вокруг зажигались первые огни, город готовился к ночи. Эйла остановилась, глядя куда-то вдаль.

— Я приду завтра на рассвете, — сказала она. — Ты должен дать ответ.

Она уже собралась уходить, когда я шагнул к ней и взял её за руку. Просто чтобы остановить. Чтобы сказать то, что не успел. Сам не знаю, что именно. Но рука оказалась в моей, и взгляд упал на ладонь — свежая рана, колото-режущая, похоже, от клинка. Края ровные, но глубокие.

— У тебя всё в порядке? — спросил я.

— Более чем.

— Прости.

Я отпустил её. Она сделала несколько шагов, но я окликнул:

— Эйла. Я согласен. Будем бороться.

Она остановилась, не оборачиваясь. Всего на миг замерла — и пошла дальше. Я понял: это значит «хорошо».

Я медленно побрёл назад, к дому. Ноги гудели, мысли путались, но в груди всё ещё звучали собственные слова: «Будем бороться».

Толкнул дверь и шагнул внутрь. В доме было тихо. Хильда сидела у стола, при свете очага перебирая какие-то лоскуты. Увидев меня, указала на лестницу:

— Спит. Ты тоже иди отдыхай.

Поднялся наверх, в свою комнату. Лёг на кровать, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине. Внизу потрескивал огонь, где-то за стеной гудел ветер. В доме было тепло, сухо и… странно.

Можно было вернуться в Омск — там пустая квартира, тишина, привычный мир. Но там не было бы этого тепла. И, если честно, я просто хотел побыть рядом. Хотя бы эту ночь.

Завтра на рассвете — Высокий Хротгар.

Глава 10, Тишина между нами

Я собрал в дорогу всё необходимое, накинул кожаный доспех — непривычно тяжёлый, но надёжный. Лямки резали плечи, пришлось их подогнать. В коридоре второго этажа было тихо.

У двери Дина я задержался по привычке — перед работой всегда проверял, всё ли в порядке. Он спал на боку, подобрав колени; одеяло сползло на пол. Я поправил — он не проснулся, только глубже уткнулся щекой в подушку. Хильда присмотрит.

Вышел, притворив дверь.

На улице только начинало рассветать. Солнце золотило верхние зубцы стен Вайтрана. Воздух был по-летнему прохладный, свежий, без ветра. Где-то за домами перекликались первые голоса — город просыпался.

Эйла шла по переулку навстречу. Заметив меня, чуть ускорилась, и мы вместе двинулись к воротам.

Рюкзак за спиной не тяготил. Лук, стрелы, нож — всё при себе.

— Привет. Как настроение?

Она покосилась на меня, чуть приподняв бровь.

— Бодрое, — ответила сухо, но в голосе мелькнуло что-то вроде усмешки. — А у тебя?

— Рабочее, — я поймал себя на том, что говорю это почти с улыбкой. Странно, но рядом с ней даже утренний холод казался не таким колючим.

Мы вышли за главные ворота. Стражник на вышке бросил взгляд, но не окликнул. Дорога, широкая и ровная, уходила вперёд, рассекая равнину. Вдали синели горы — туда нам и предстояло держать путь.

Эйла шла вровень, лишь иногда поглядывая то на дорогу, то на меня.

— Долго нам идти? — спросил я, чтобы нарушить тишину.

— Если не будем останавливаться, к вечеру будем у подножия, — ответила она. — Но останавливаться будем.

— Почему?

— Потому что в горах лучше беречь силы. — В её голосе не было насмешки. — Даже если ты выносливый, лишний отдых не помешает.

Я кивнул.

— Договорились.

Мы замолчали. Я смотрел, как тени от облаков плывут по полю, и думал о том, что оставил позади.

— Давно ты в Соратниках? — спросил я.

Она чуть прищурилась, словно решая, стоит ли отвечать, потом пожала плечом:

— С детства. Дядя привёл.

Я ждал, но продолжения не последовало.

— И сразу взяли?

— Не сразу. Сначала учили молчать и слушать. Потом — стрелять. А драться — уже после того, как поняли, что не сбегу.

— А ты собиралась?

— Некоторое время — да. — Она помолчала. — А потом поняла, что бежать некуда. Да и незачем — они стали мне семьёй.

Солнце поднялось выше, и в траве застрекотали кузнечики. Мы шли уже несколько часов, когда я снова заговорил.

— А ты часто бывала в моём мире?

— Несколько раз, — ответила она. — Интересное место. Шумное. И странное.

— Странное?

— Вы летаете на железных птицах. В Скайриме такое только драконы могут.

— Самолёты, — поправил я. — Они безопаснее драконов.

— Спорить не буду. — Она откинула упавшую на лицо прядь. — Я видела их однажды. Думала, что это дракон, а оказалось — просто железо.

Я хмыкнул:

— Ну, в каком-то смысле так и есть. Только внутри сидят люди, и никакой магии.

— Вы не верите в магию, но при этом сами творите такое, что в Скайриме сочли бы колдовством.

Я вспомнил про зажигалку в кармане, достал её и щёлкнул. Пламя вспыхнуло ровным, послушным огоньком.

— Газ, колёсико, кремень. Ничего сверхъестественного.

— В Скайриме сожгли бы за такой артефакт.

— Поэтому я молчу.

Она тихо рассмеялась — впервые за день по-настоящему, без тени сдержанности.

Мы прошли ещё несколько миль, прежде чем я решился спросить о том, что действительно волновало.

— Что ждёт у Седобородых? — начал я, когда тропа пошла вверх. — Ты говорила, они научат меня Крику. Но как это выглядит? Что я должен буду делать?

— Они будут учить тебя слушать. Мир, ветер, камни, собственное дыхание. Крик — это не просто громкий звук. Это слово на языке драконов. Оно меняет реальность.

— И долго это длится?

— У каждого по-разному. Но Седобородые не отпустят тебя, пока ты не научишься хотя бы азам.

Я кивнул. Мне не нравилась мысль, что я застряну на горе на неопределённое время, но выбора не было.

— А мои родители? — спросил я. — Они передали кольцо по наследству. Получается, они тоже были… драконорождёнными?

— Вероятно, кровь Довакина дремала в вашем роду поколениями. Твои родные берегли кольцо, но не знали его истинного предназначения. А теперь оно заговорило в твоих руках.

— Это ты про Крик в кургане?

— Да. Я слышала его даже издалека. Седобородые тоже услышали.

— Я тогда не думал. Просто выдохнул — и этих… мумий разметало.

— Ты выжил. Это главное.

Она помолчала, потом спросила тише:

— А тебе пришлось… убивать?

Я взглянул на неё. Вопрос был не праздным.

— Мумий — да. Людей — нет. Раненую бандитку перевязал, того, кто напал со спины, вырубил. Я стараюсь не убивать.

— Почему?

— Клятва. Не навреди.

Эйла шла молча. Потом сказала:

— Это правильно. Не все воины Скайрима могут этим похвастать.

В её голосе была горечь. Я не стал спрашивать почему.

Солнце давно миновало зенит и начало клониться к закату, когда мы вышли к развилке. Слева уходила широкая наезженная дорога, справа — едва заметная тропа, терявшаяся среди валунов.

— Там, — Эйла кивнула на тропу, — ближе. Но придётся идти до темноты. И ночевать в горах.

— А если по большой дороге?

— Утром будем у подножия. Но придётся платить за постой в таверне.

— Так что ты предлагаешь? — спросил я, чувствуя, как затекли ноги.

Она оглядела меня с лёгкой насмешкой.

— Ты в доспехах всего день, а уже устал?

— Я хирург, а не солдат. Моя выносливость — в операционной, а не в пеших переходах.

Она хмыкнула, но беззлобно, и я заметил, как уголки её губ дрогнули — то ли усмешка, то ли что-то более тёплое.

— Ладно, — она махнула рукой в сторону большой дороги. — Идём в таверну. Но с одним условием: завтра с рассветом выходим.

— Идёт.

— Смотри, не усни за столом.

— А ты смотри, не усни на ходу, — парировал я.

_____

Солнце уже садилось, когда мы добрались до «Привала путника». Внутри было тесно и людно; в очаге весело трещали поленья, на столах мерцали свечи. Мы взяли ужин и сели в углу, подальше от шумной компании охотников. Эйла ела молча, но я заметил, как она поглядывает на окна.

— Что-то не так? — спросил я тихо.

Она не ответила, только кивнула.

Я посмотрел на неё внимательнее. Плечи чуть опущены, под глазами тени — дорога дала о себе знать. Я молча пододвинул к ней краюху хлеба. Она подняла взгляд, удивлённо, и я вдруг почувствовал себя неловко.

— Ешь, — сказал я. — Тебе сил нужно больше, чем мне.

Она не стала спорить. Отломила половину и протянула обратно.

— Пополам. Мы напарники.

Я взял свою долю, и мы продолжили ужинать. Я уже собирался предложить взять комнаты, как вдруг Эйла замерла с кружкой у губ. Её взгляд стал острым, напряжённым.

— Тихо, — выдохнула она. — Снаружи кто-то есть.

Я нащупал нож на поясе. Кольцо на пальце дёрнулось — я почувствовал это всем телом: не тепло, а резкий толчок, будто ударили по нерву. По платине побежал призрачный свет, пульсирующий в такт сердцу.

— Что это? — спросил я.

— Кто-то рядом. Ищет тебя. Выходим через чёрный ход. Не оглядывайся.

Я подхватил рюкзак. Металл вибрировал, свечение пробивалось сквозь сжатые пальцы.

Эйла скользнула к двери в углу, я — за ней. На пороге она обернулась и на мгновение коснулась моего запястья — не сжала, а просто положила пальцы, будто проверяя, здесь ли я. И сразу убрала.

— Бежим, — сказала она и рванула вперёд.

Я побежал. Сапоги стучали по доскам. Кольцо билось в такт шагам — предупреждало? Звало? Я не знал.

Впереди показалась дверь на улицу. Эйла толкнула её — та подалась, и мы выскочили в прохладный вечерний воздух. Небо на западе ещё хранило багровые отблески заката, но землю уже укрыли сумерки — достаточно света, чтобы видеть, и не настолько темно, чтобы слепнуть.

— За мной, — бросила она и свернула в заросли, где не было даже тропы.

Мы пробежали сквозь кусты, ломая сухие ветки. Где-то позади хлопнула дверь таверны. Эйла резко остановилась, выставив руку. Я замер, тяжело дыша.

Впереди, в просвете между деревьями, стояли трое. Они словно соткались из вечерних теней. Двое с клинками — длинными, тускло поблёскивающими в звёздном свете. Третий чуть поодаль, на его ладонях танцевали голубоватые искры. Их глаза светились холодным, ровным светом — без зрачков.

— Бежать бесполезно, — сказал тот, что с искрами. Голос тихий, почти ласковый. — Мы идём за тобой, Довакин. Давно идём.

Эйла натянула тетиву.

— Один шаг — и ты сдохнешь первым.

— Пускай, — сказал мечник. — Но тогда мальчишка и его нянька умрут сегодня же. А ты будешь смотреть, как они горят, — эти слова были адресованы мне.

Внутри похолодело.

— Откуда вы… — начал я.

— Мы знаем всё, Довакин. Где ты спишь, кого любишь, кому доверяешь. — Маг улыбнулся, и искры на его ладонях вспыхнули ярче. — Твоя боль только начинается.

Эйла не опустила лук.

— Вайтран не для таких, как вы, — сказала она спокойно. — Соратники порвут любого, кто сунется.

Маг на миг замер, потом усмехнулся.

— Вайтран — да. Но ты не в Вайтране.

Они сделали шаг вперёд. Трое как один.

— Сейчас, — прошептал маг, и голубое сияние на его руках разгорелось ослепительно.

— Не отставай, — бросила Эйла, не оборачиваясь.

— Не собирался.

И мы приготовились к бою.

Глава 11, Охотник за Довакином

Я прижался спиной к шершавому стволу, вскинул лук. Тетива дрожала под пальцами — не от холода, от бешеного сердцебиения. Кольцо раскалялось, сбивая прицел.

Маг взмахнул рукой — голубоватые искры сплелись в тонкую нить и хлестнули по земле рядом с Эйлой. Она отпрыгнула, но одна искра обожгла плечо. Эйла стиснула зубы и рубанула мечника по руке — тот отступил, скорее удивлённый, чем раненый.

— Живучая, — усмехнулся он.

Второй мечник обходил её слева. Эйла крутилась, успевая отражать удары с двух сторон. Я видел: долго она не продержится. Моя стрела могла бы помочь, но в этой мешанине тел я боялся попасть в неё.

— Эйла! — крикнул я.

Маг улыбнулся и начал плести новую нить, на этот раз толще, ярче.

Перевёл дыхание, натянул тетиву, целясь в него. Но в последний миг рука дрогнула. Я не мог.

Лук бессильно опустился.

И тут я заметил четвёртого. Он вышел из-за ствола в трёх шагах за спиной Эйлы. Бесшумно. Кинжал уже занесён для удара. Эйла не видела — она отбивалась от двоих перед собой.

Время будто замедлилось.

Я швырнул лук в сторону и рванулся вперёд. Врезался в четвёртого, когда его клинок уже пошёл вниз. Мы оба упали в грязь. Лезвие распороло воздух в дюйме от плеча Эйлы.

Охотник оказался сильным. Он сбросил меня, наваливаясь всем весом. Кинжал в его руке тускло блеснул у моего горла. Глаза горели холодным, нечеловеческим светом. Он улыбался.

— Смелый, — прошипел он. — Глупый.

Он отвёл кинжал назад, готовясь нанести удар.

Я не думал. Тело само нашло рукоять на поясе. Когда клинок врага рухнул вниз, я резко подался вверх.

Я не бил наугад. Пальцы хирурга, привыкшие к скальпелю, инстинктивно нашли уязвимое место. Лезвие ножа скользнуло в межрёберный промежуток, уходя вглубь, к сердцу.

Глаза охотника расширились. Свет в них погас — не сразу, а будто утекал, как вода из треснувшей чаши. Он посмотрел на меня, затем на нож. На губах выступила кровь.

— Молодец, — выдохнул он хрипло. — Ты... сделал как надо...

Он осел, заваливаясь на бок.

Я стоял на коленях, глядя на кровь. Тёплая, липкая, она заливала кожу, стекала по предплечьям. Я попытался стереть её о траву, но она только размазывалась, въедаясь в поры.

Внутри всё оборвалось. Этого не могло быть.

— Я... — голос не слушался. — Убил его?

— Да, — сказала Эйла. Она стояла рядом, тяжело дыша. — Он хотел убить тебя.

Меня трясло.

— Я не хотел.

— Знаю.

Она коротко кивнула.

— Ты спас меня.

Я не ответил. Упёрся в землю. Ноги подкашивались, в глазах плыло, но я заставил себя подняться. Пошатнулся — земля качнулась, — но устоял. Кровь на коже уже начала темнеть, превращаясь в липкую корку.

— Идём, — сказала Эйла.

Где-то рядом звякнул меч. Я поднял голову.

Остальные трое замерли. Их глаза, ещё секунду назад горевшие холодным светом, начали тускнеть. Свечение уходило из них, и вместе с ним спадало чарующее оцепенение.

Маг моргнул. Опустил руки. Огляделся растерянно, словно проснулся после кошмара.

— Что… что мы здесь делаем? — голос его дрогнул.

Мечник, которого Эйла ранила, посмотрел на свою кровь, потом на меня. На нож в теле товарища. Его лицо исказилось ужасом. Он осознал, что творил.

— Боги... — прошептал он, пятясь. — Что ты сделал с нами!?

Второй мечник попятился, уронив оружие.

Эйла шагнула вперёд, заслоняя меня.

— Уходите, — сказала она жёстко. — Пока я не передумала.

Они не заставили себя упрашивать. Разум, вернувшийся из-под чар, требовал лишь одного — бежать от того, кто сломал их волю. Маг подхватил раненого, и все трое исчезли в сумерках, оставив только тело у моих ног.

Я поднял глаза.

Там, на краю поляны, у самого леса, стоял человек в чёрном. Длинный плащ, маска, закрывающая лицо, руки скрещены на груди. Он не двигался. Просто смотрел.

Наши взгляды встретились.

Он медленно поднял руку и помахал мне — лениво, почти насмешливо. Человек развернулся и бесшумно растворился в темноте.

— Эйла, — позвал я, не отрывая взгляда от того места. — Там кто-то был.

Она посмотрела в указанную сторону. Нахмурилась.

— Никого. Идём.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Посмотрел вниз — в сгущающихся сумерках кровь казалась почти чёрной.

— Идём, — повторил я.

***

Ночь.

Пещеру нашли через час блужданий в темноте. Эйла натаскала сухих веток, я высек искру зажигалкой. Костёр разгорелся, бросил тени на каменные своды. Где-то далеко ухает сова.

Эйла перевязала царапину на плече, поморщившись.

— Странное зелье, — сказала она, глядя на пузырёк с йодом. — Жжётся.

Я сидел напротив, не сводя взгляда с колен. Я вытер их о траву, потом в ручье, потом ещё раз. Но ощущение липкости не уходило.

— Ты как? — тихо спросила Эйла.

Я молчал. Потом сказал, не глядя на неё:

— Я не чувствовал ничего. В тот момент. Просто сделал. А теперь... — Я сжал и разжал кулаки. — Они не слушаются.

— Адреналин. Пройдёт.

— Не в этом деле. — Я поднял на неё глаза. — Я думал, что если стану врачом, то буду всё контролировать. Жизнь, смерть... А здесь я просто... — Я запнулся. — У меня не было выбора. Как тогда.

— Когда?

Вновь посмотрел на огонь.

— Катя. Сестра. Младшая. Врождённый порок сердца. Операция. Мне было четырнадцать, я ждал в коридоре. Четыре часа. Потом мне сказали, что её нет.

Эйла молчала, слушая.

— Тогда я решил, что стану кардиохирургом. Чтобы таких «потом» больше не было. Чтобы ни один человек не услышал этих слов.

— Ты спас многих, — тихо сказала Эйла.

— Знаю. — Я снова посмотрел вниз. — Но сегодня я не спасал. Я убил. И не знаю, как теперь смотреть на себя.

— Ты спас меня, — сказала Эйла. — Это был выбор. Ты выбрал меня.

— Я убил человека.

— Иначе мы оба были бы мертвы.

Я долго всматривался в кровь, засохшую под ногтями. Всего час назад я сжимал кинжал. А до этого всю жизнь держал скальпель.

Эйла взяла меня за руку — твёрдо, но её пальцы чуть сжались, задержались на миг дольше, чем нужно.

— Тогда смотри на них и помни, что они сделали для меня. А остальное... — Она пожала плечами. — Переживёшь. Ты сильный.

Я не убрал руку. Сидел, глядя на отблески пламени на её коже.

Она отпустила первой. Подбросила ветку в костёр.

— Завтра рано вставать. Постарайся уснуть.

Я кивнул. Лёг на спину, подложив рюкзак под голову. Эйла отвернулась к стене, через минуту её дыхание стало ровным.

Я лежал с открытыми глазами. Смотрел на сталактиты, которые плясали в дыму на потолке пещеры.

Перед глазами всё ещё стояло лицо того охотника. Свет в глазах, который угасал. И его голос: «Молодец... сделал как надо...»

А ещё — слова мечника: «мальчишка и его нянька умрут». Дин. Хильда. Они в Вайтране. Если охотники вернутся…

Я сжал кулаки, но тут же разжал. Бесполезно. Сейчас я ничего не мог сделать.

Уснуть так и не смог.

Осторожно, чтобы не разбудить Эйлу, я встал и подошел к куче сухих веток. Подбросил пару поленьев в тлеющие угли. Пламя снова взметнулось, разбрасывая чёрные тени по стенам.

Я смотрел на огонь. Голова была тяжелой. Страх за Дина, отвращение к самому себе, усталость.

Я прислонился спиной к холодному камню и просто смотрел, как догорает ночь.

***

Первые лучи солнца пробежали по стенам пещеры, в воздухе запахло свежестью и холодом. Просидев у огня до рассвета, я медленно выпрямился.

Эйла уже проснулась. Она тихо смотрела в сторону выхода. Её лицо было чуть бледным, но глаза — твёрдыми.

— Пора, — сказал я. Голос звучал хрипло, но без колебаний.

Она кивнула. Поднялась, встала рядом и, не отводя взгляда от склона, показала рукой в ту сторону. Хротгар — прямо впереди. Её палец провёл по воздуху, указывая на тропу, которая исчезала среди валунов, ведя куда-то выше, к свету.

Мы не говорили больше ни слова. Эйла застегнула флягу, бросила последний взгляд на тлеющий костёр. Я затоптал угли и шагнул за ней в утренний холод — навстречу тому, что ждало наверху.

Глава 12, Голос гор

Утро встретило нас свежим ветром и запахом мокрых камней. Вчерашний туман рассеялся, и впереди, высоко в скалах, виднелись очертания Хротгара. Между нами и ним — ступени. Бесконечные, вырубленные в камне, они уходили вверх и терялись в облаках.

— Сосчитаем? — спросил я, задирая голову.

— Не советую, — ответила Эйла и первой ступила на камень.

Она двигалась впереди. Я видел, как она иногда невольно придерживает перевязанное плечо, как сбивается дыхание. Я не предлагал помощи — отвергнет, — но держался вплотную.

Где-то на середине пути я остановился перевести дух и невольно замер, глядя вниз. Там, далеко в долине, виднелась крошечная деревушка. Она казалась игрушечной. Перед глазами на миг всё поплыло, и я машинально опёрся о каменную стену.

— Ты как? — спросил я, выпрямляясь.

— Жива, — выдохнула Эйла, вытирая пот со лба. — А ты?

— Ещё не умер.

Она заметила, как дрожат мои пальцы, но ничего не сказала.

Ступени кончились внезапно. Мы вышли на небольшую площадку, и прямо перед нами выросли массивные, обитые железом ворота. Воздух здесь был разреженным, холодным, звенела тишина. Где-то внизу, в облаках, остался мир.

— Ну вот, — тихо произнесла Эйла.

Я перевёл дыхание. Горло саднило от ветра, голова гудела от бессонницы, но это было не главное. Внутри — пустота. Ночные кошмары, лицо охотника, его хриплый шёпот — всё это осталось там, внизу. Я знал, что нёс это с собой, но сейчас нужно было идти дальше.

Мы толкнули ворота.

Во дворе было сумрачно. Из тени выступили двое в серых балахонах. Они не сказали ни слова, только посмотрели на нас — долго, тяжело. Потом один из них, тот, что повыше, заговорил. Голос его звучал не громко, но казался исходящим от самих стен.

— Довакин. Мы ждали тебя.

Он перевёл взгляд на Эйлу.

— А ты — та, кто привела его. Оставайся. Мы найдём тебе место.

Эйла кивнула, не удивляясь.

Второй монах сделал шаг вперёд. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах. Он чуть нахмурился — будто увидел то, что я так старательно прятал.

— Мысли — это тоже битва, — произнёс он негромко. — Твоя битва. Пойдём.

Он повернулся и пошёл в глубь обители. Я шагнул следом, на мгновение обернувшись. Эйла всё ещё стояла у входа, прислонившись к стене. Я махнул ей, она коротко кивнула.

Мы вышли на задний двор — пустую каменную площадку, открытую серому небу. Здесь нас ждали ещё двое старцев.

— Встань в центр, — сказал один из них, указывая на гладкие плиты.

Я подчинился, чувствуя, как холод камня проникает сквозь подошвы сапог.

— Это испытание, — произнёс он негромко. — Оно проверит твою волю и покажет, готов ли ты к тому, что ждёт впереди. К битве с Алдуином. К тому, чтобы стать тем, кем должен стать.

Я кивнул, сжав кулаки. Отступать было некуда.

— Начинайте.

Старцы переглянулись, и воздух вокруг загустел.

Крик обрушился с трёх сторон — плотный, тяжёлый, как каменная стена. Он толкнул меня в грудь, в плечи, в колени, заставив качнуться назад. Я вскинул руки, удержал равновесие, напряг ноги, впиваясь подошвами в плиты.

Внутри, на миг, мелькнуло что-то — лицо охотника, угасающий свет в его глазах. Я стиснул зубы и отогнал это, сосредоточившись на том, чтобы просто стоять. Не упасть. Не сдвинуться.

Гул нарастал, давил на виски, но я стоял, не сделав ни шага назад.

Потом он стих.

Старцы шагнули ближе.

— Ты устоял, — сказал первый. — Теперь мы знаем, что ты готов. Что ты чувствовал, когда впервые закричал? Когда кольцо засветилось?

Я помолчал, вспоминая тот миг в кургане.

— Словно что-то вырвалось наружу. Я не понимал, что делаю. Просто… сделал.

— Кольцо твоих предков хранит силу всех Криков, — сказал старший. — Оно открывает их тебе, даже если ты не изучал слова. Но это даётся ценой. Крик, рождённый кольцом, истощает тебя сильнее. Им трудно управлять — он может ударить не туда, навредить тому, кого ты хочешь защитить.

Я взглянул на платиновый ободок.

— А если снять его?

— Тогда останутся только те Слова, что ты изучишь сам, — ответил второй монах. — Их будет немного. Но каждый — твой. Ты будешь владеть им, а не он тобой.

Я кивнул. Сила без контроля — не сила, а лотерея.

— Сейчас ты можешь выбрать первый Крик, который изучишь по-настоящему, — сказал старший. — Мы покажем тебе три пути.

Они подняли руки, и перед мысленным взором возникли образы.

— Первый — Разоружение. Он выбивает оружие из рук врага, не причиняя вреда. Им ты можешь остановить противника, не убивая.

Перед глазами мелькнула картина: клинок вылетает из ладони, враг остаётся безоружным.

— Второй — Эфирная форма. Ты становишься неуязвим. Меч не рассечёт, стрела не поразит. Ты сможешь пройти сквозь строй врагов, но сам не сможешь нападать. Это путь сохранения себя.

Я увидел себя — полупрозрачного, сквозь которого проходят стрелы.

— Третий — Огненное дыхание. Поток пламени, сжигающий всё на пути. Это путь разрушения.

Образы сменились: рев огня, пожирающий камни и плоть.

Я смотрел, чувствуя, как тяжелеют плечи. Разоружение. Защита. Разрушение.

— Я выбираю первый, — сказал я. — Разоружение.

Старец кивнул, будто ждал этого.

— В этом слове — твоя суть. Сними кольцо.

Я повиновался. Платина скользнула с пальца, и я почувствовал, как что-то внутри меня… притихло. Ушло постоянное, фоновое напряжение, но вместе с ним исчезла и уверенность.

— Теперь повторяй за мной, — сказал старший. — ”Zun„— оружие.

Я сделал вдох и выдохнул.

— Зун.

Слово не отозвалось ничем. Просто звук, пустой, как камень.

— Ещё раз, — спокойно произнёс монах. — Не торопись. Почувствуй его.

— Зун.

Тот же пустой звук. Я сжал кулаки.

— Слово не подчиняется силе, — сказал второй. — Оно подчиняется пониманию. Что для тебя значит «оружие»? Не предмет. Суть.

Я закрыл глаза. Оружие. То, что ранит. То, что может убить. То, от чего я хочу защитить.

— Zun, — прошептал я, и в этот раз слово отозвалось — слабым, но живым теплом где-то в груди.

— Хорошо. ”Haal„ — рука.

— Хаал.

Тяжелее. Звук сопротивлялся, не желая складываться. Я чувствовал его, но не мог удержать.

— Рука — это то, чем ты держишь скальпель, — произнёс старший. — И то, чем сжимал нож в грязи. Не бойся этого. Прими.

Я вспомнил свои ладони. Дрожащие над операционным столом. Сжимающие рукоять кинжала. Мои руки. Они делали и то, и другое. Они спасали и они убивали.

— Haal, — сказал я, и слово легло ровно, вибрируя в ключицах.

— ”Viik„ — победить. Сломить.

Я попробовал. Звук не шёл. Он упирался, не желая выходить наружу. Я повторил раз, другой, третий. Горло саднило, в висках стучало, но ”Viik„ оставалось пустым звуком.

— Отдохни, — сказал старец.

Я отошёл к стене, прислонился спиной к холодному камню, закрыл глаза. Пять минут, может, чуть больше. Я вытирал пот, глотая разреженный воздух.

— Ещё раз, — сказал я, возвращаясь в центр.

— Viik.

Слово отозвалось — глухо, тяжело. Я повторил, и с каждым разом звук становился чище, пока наконец не сложился в нужную вибрацию. Что для меня значит победить? Не убить. А пережить. Одолеть болезнь. Сломить страх.

— Теперь соедини три слова.

Я сделал вдох, представляя перед собой невидимую мишень. Три слова, три удара пульса. Они вырвались наружу единым потоком:

— Zun Haal Viik!

Воздух передо мной дрогнул, пошёл волнами, и я почувствовал, как сила ушла в пустоту. Клинка не было, не на ком проверить эффект, но я знал — в бою это сработает.

— Неплохо, — сказал старший. — Как ощущения?

Я перевёл дыхание, сравнивая с тем днём в кургане. Тогда Крик вырвался стихийно, через отчаяние. Теперь я стоял ровно.

— Тогда я выдохся почти сразу, — сказал я. — А сейчас… втрое меньше, наверное.

— Крик, рождённый кольцом, питается яростью и отчаянием. Он груб и расточителен, — произнёс старец. — Тот, что ты изучил сам, идёт от понимания, от холодной воли. Он экономнее. Учись контролировать себя — и будешь тратить силы лишь тогда, когда это действительно нужно.

Я кивнул. Пальцы коснулись кольца.

— Значит, снимать его теперь каждый раз, когда учусь?

— Нет. Кольцо — твой инструмент, а не учитель. Теперь, когда слово стало твоим, ты можешь пользоваться им и с кольцом, и без. Главное — помнить, что сила не в артефакте, а в тебе.

— На сегодня хватит, — сказал старший. — Отдохни.

Я хотел уйти, но остановился.

— У вас есть свитки? Письмена о драконах? Я хочу понять, с чем предстоит столкнуться.

Монах помолчал, потом кивнул.

Он провёл меня внутрь, в комнату с высокими полками, уставленными пергаментами. Здесь пахло пылью, старым пергаментом и воском.

— Здесь ты найдёшь ответы, — сказал старец и оставил меня одного.

Я прошёлся вдоль полок. Большинство свитков были на драконьем языке, который я пока не понимал. Но один, с потёртым краем, попался под руку — и я развернул его.

Текст был на знакомом наречии.

«Драконы — порождение разрушения. Они не знают жалости, не ведают пощады. Их природа — огонь и смерть. Лишь Довакин может остановить эту чуму, истребив их всех до единого».

Я пробежал глазами дальше, но смысл не менялся. Жестокие, злые, нелюди. Машины для убийства.

Я отложил свиток и взял следующий. Этот был короче, написан другим почерком, более размашистым.

«…союз с драконом, что отверг волю Алдуина и искал убежища. Кровная клятва скреплена родовым кольцом. Если наследник пробудит силу — он придёт на зов. Это…» — дальше текст обрывался, словно кто-то не дописал, или страница была повреждена.

Я перечитал строки дважды. Первый свиток говорил об истреблении. Второй… не давал ответа, но оставлял надежду. Я потянулся за следующим, но услышал шаги.

Я обернулся. Эйла стояла в дверях. Лицо её было спокойным, но в глазах мелькнуло облегчение.

— Ты здесь, — выдохнул я и почувствовал, как внутри что-то расслабляется, отпускает напряжение. — Как нашла?

— Монахи сказали. — Она вошла в комнату, оглядела полки. — Тренировка прошла?

— Да. Выучил одно Слово.

— И как?

— Неплохо, — я убрал свиток на полку. — А ты? Как плечо?

— Заживает. — Она подошла ближе, остановилась в шаге. — Ты выглядишь измотанным.

— Три часа тренировки, — пожал я плечами. — Ничего страшного.

Она кивнула. Повисла пауза. Я вдруг осознал, что мне легко на душе, когда она рядом. Но не стал вслушиваться в это чувство, решив, что оно естественно для напарника, с которым мы прошли через ад.

— Идём, — сказал я, отходя от стеллажа. — Надо поесть.

Мы вышли в коридор. Она шла рядом, чуть позади. Я чувствовал её присутствие, и от этого на душе становилось спокойнее.

У выхода нас ждали старцы.

— Ты читал свитки, — сказал старший. Это был не вопрос.

— Да. Многое не понял. Но… есть кое-что, что я хотел бы узнать.

— Ты уже знаешь больше, чем думаешь. — Монах повернулся, и его взгляд скользнул по мне, по Эйле. — Есть тот, кто может ответить на твои вопросы. Он живёт выше, на вершине горы. Далеко отсюда.

— Кто?

— Тот, кто давно отошёл от войны. Тот, кто может научить тебя большему, чем мы. Его зовут Партурнакс.

Эйла резко шагнула ближе. Её рука инстинктивно легла на рукоять меча.

— Дракон? — в её голосе я услышал то, что чувствовал сам: настороженность, смешанную с яростью. Для Соратника это слово было красной тряпкой.

Старец кивнул.

— Да. Но он не такой, как те, кого вы встречали. Много веков назад он выбрал иной путь.

Я вспомнил свиток, который не успел дочитать. Слова о союзе, о кольце.

— Дракон, который учит людей? — переспросил я.

— Да.

Эйла сжала рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев. Я молчал, обдумывая прочитанное. Мы переглянулись.

— Это трудно принять, — сказал старец. — Но Партурнакс действительно ищет мира. Ты можешь убедиться сам.

— Если это правда, мы должны узнать. А если нет… тогда и будем решать, что делать.

Эйла медленно, неохотно кивнула, соглашаясь, но руку с меча не убрала.

— Мы пойдём, — сказал я.

— Ты волен выбирать, — произнёс старший. — Партурнакс ждёт тебя. Но помни: не всё, что ты читал в свитках, есть истина. Истину ты должен найти сам.

Он указал рукой на выход из зала.

— Путь неблизкий. Идите, когда будете готовы.

Мы переглянулись с Эйлой.

— Тогда отдохнём, — сказал я, — и отправимся.

Я задержался на пороге, хотел поблагодарить старцев, но они уже стояли с закрытыми глазами, погруженные в свою вечную тишину. Я просто коротко поклонился и вышел.

Глава 13, Осколок

Тропа вилась среди скал, и с каждым шагом воздух становился прозрачнее. Лето здесь чувствовалось иначе — солнце светило, но не грело, ветер обжигал щёки, напоминая, что мы высоко в горах.

Я шёл первым, выбирая дорогу среди камней. Эйла — следом. Кольцо молчало — ни тепла, ни холода, просто кусок металла. Я то и дело поглядывал на него, вспоминая, как оно реагировало на опасность раньше.

Тропа петляла, иногда теряясь среди валунов, но я упрямо двигался вверх, ориентируясь на вершину.

Мы шли к дракону. Не к врагу — к учителю. Или к ловушке. Время покажет.

Партурнакс ждал нас на площадке, залитой холодным солнцем. Я невольно сжал кулак, вспомнив Ривервуд. Того дракона, который сжёг деревню. Его глаза, его ярость. Но видение отогнал. Этот выглядел иначе — старым, усталым.

— Ты боишься, — голос Партурнакса был низким, но не страшным.

— Осторожничаю.

— Твоя осторожность понятна. Но здесь она не нужна. Я не враг.

Я молчал, обдумывая его слова. Эйла стояла рядом, не вмешиваясь. Она ждала, что скажу я.

— Мне сказали, что вы знаете о древней войне и можете ответить на мои вопросы.

Партурнакс склонил массивную голову, глядя на нас.

— Вы оба знаете, что значит быть непонятыми. Но ты — Довакин. Тебе предстоит выбирать.

Я не понял, что он имел в виду, но не стал переспрашивать.

— Рассказывайте.

Партурнакс начал. Говорил он медленно, словно вынимал слова из глубины веков.

— Война началась не по нашей воле. Первые Довакины искали силу, убивали нас, забирали души. Алдуин ответил тем же.

Я переглянулся с Эйлой. В её глазах читалось то же, что чувствовал сам: растерянность. Ривервуд был для нас подтверждением того, что драконы — враги. Но выходит, всё началось раньше. Намного раньше.

— Так и длилось века, — продолжал старейшина. — Но не все драконы хотели войны. Один из твоего рода, Довакин, заключил союз с драконом, который отказался убивать. Его зовут Одавинг. Они скрепили клятву родовым кольцом. Если наследник пробудит его силу — дракон придёт на зов.

— Одавинг, — повторил я, впервые услышав это имя.

— Да. — Партурнакс посмотрел на меня внимательно. — Он жив. И он ждёт.

— Зачем?

— Чтобы помочь тебе. Когда придёт время — ты решишь, как его призвать. Остальное зависит от тебя.

Я хотел спросить, как именно, но Партурнакс опередил:

— Сначала ты должен научиться владеть своей силой. Слово, которое я дам тебе, поможет сохранить жизнь.

Он учил меня основе «Feim» — первому слову Эфирной формы. Долго, терпеливо. Я пытался повторять, чувствуя, как звук не слушается, ускользает, застревает в горле. Пот катился по лицу, но я упрямо твердил снова и снова. Эйла стояла в стороне, не вмешиваясь, но я чувствовал её взгляд.

Наконец слово сложилось. Я выкрикнул его, и на миг мир стал прозрачным, а тело — лёгким, почти невесомым. Потом всё вернулось, и я устоял на ногах.

— Хорошо, — сказал Партурнакс. — Остальное — практика.

***

Мы отправились в обратный путь, когда солнце уже миновало зенит, но до вечера было ещё далеко.

— Он не такой, как я думала, — тихо сказала Эйла.

— Ты ему веришь?

— Не знаю. Но он говорил правду о том, что чувствуешь, когда тебя боятся. — Она помолчала. — Я знаю это чувство.

Я не стал спрашивать. Если захочет — расскажет сама.

Я смотрел под ноги, стараясь не думать о свитках и словах Партурнакса. Кольцо вдруг стало тёплым — сначала едва заметно, потом сильнее. Я поднял ладонь, разглядывая платину.

— Эйла, — тихо сказал я. — Кольцо… оно чувствует опасность.

Она остановилась, прислушиваясь. Партурнакс, оставшийся наверху, тоже замер, повернув голову в сторону.

— Я чувствую, — донёсся его голос с высоты. — Кто-то идёт.

Эйла натянула тетиву. Я приготовился к бою.

Дракон вынырнул из-за скалы. Бесшумно — лишь тень метнулась по камням.

— В укрытие! — крикнул я, отступая к валунам. Эйла последовала за мной.

Зверь был меньше того, что сжёг Ривервуд, но не менее опасен. Огненное дыхание хлестнуло по камням, оплавив гранит. Я пригнулся, оценивая обстановку.

— Я отвлеку. Бей по крыльям!

Уголок её рта дрогнул — то ли усмешка, то ли согласие. Я шагнул вперёд. Кольцо нагрелось, требуя выплеснуть силу, но я не стал полагаться на артефакт. Сделал вдох, представляя перед собой не стену, не врага — только этого дракона, его крылья и пасть. Вспомнил Слово в кургане и направил его своей волей:

— Fus Ro Dah!

Крик вырвался из меня ровно, без надрыва. Ударная волна толкнула дракона в грудь, сбив траекторию полёта. Я перевёл дыхание и с удивлением понял, что сил потратил куда меньше, чем в кургане. Кольцо больше не грелось.

Следом вмешался Партурнакс: он крикнул что-то на языке драконов, и воздух вокруг сгустился. Рептилия замедлилась, её крылья стали двигаться тяжело, будто вязли в смоле. Она потеряла высоту и рухнула на камни.

— Теперь! — крикнул я, не давая себе времени на размышления.

Эйла выстрелила. Стрела впилась в крыло, дракон взревел, пытаясь подняться. Я натянул лук, целясь в глаз, но промахнулся — снаряд скользнул по чешуе.

— Прикрой! — бросил я, рванув вперёд.

Эйла стреляла снова и снова, не давая твари поднять голову. Я подскочил к зверю, и только в этот миг с ужасом понял: оружия у меня нет. Нож остался в теле охотника, там, в сумерках у таверны. Я даже не подумал подобрать что-то взамен. Голые руки против чешуи и пламени — это самоубийство.

Я дёрнулся было назад, но в тот же миг Эйла метнула мне свой кинжал.

— Лови!

Я поймал рукоять на лету. Время будто замедлилось. Дракон дёрнулся, пытаясь подняться, его пасть раскрылась для нового залпа, но я уже вскочил на шею. Хирургическая точность — и лезвие ушло в мягкие ткани у основания черепа, где чешуя была тоньше.

Удар был точен. Смерть наступила почти сразу.

Эйла натянула тетиву, целясь в глаз, но я поднял руку — не надо. Зверь уже не дышал.

Я чувствовал, как что-то вырывается из него, вливается в меня. Боль. Память. Не моя — его.

Я видел: небо, разрезанное крыльями, первый полёт, ветер, свободу. Потом войну. Рёв Алдуина, зовущий в битву. Горящие деревни, которых он не хотел сжигать, но боялся ослушаться приказа. И одиночество. Долгое, тяжёлое одиночество изгнанника, который не мог вернуться, но не знал, куда идти. И в конце концов сломался, подчинившись воле Старшего.

Медленно прижал ладонь к груди, словно можно было унять эту чужую боль, вдавив её обратно. Сжал зубы. Эйла стояла чуть поодаль, осматривая тушу, и не видела моего жеста. Я опустил руку и, когда она обернулась, уже смотрел в сторону тропы.

— Жаль, — сказала она тихо. — Он не хотел нападать. Его заставили.

— Откуда ты знаешь?

— Я понимаю, — она покачала головой. — Быть тем, кого боятся. Даже если не хочешь зла. Я знаю, каково это.

Мы двинулись дальше. Партурнакс окликнул нас, когда мы уже спускались:

— Ты победил одного из нас, Довакин. Но Алдуина не одолеть простой силой. Есть древний Крик — Драконобой. Он высечен на свитке, который хранят в руинах Эльд-Глиммера, к востоку от Вайтрана. Найди его — и тогда сможешь противостоять Алдуину.

— Почему вы не сказали раньше? — спросил я.

— Потому что сначала ты должен был понять, что драконы — не просто враги. Теперь ты знаешь. Иди.

Он отвернулся, и больше мы не говорили.

***

Солнце уже клонилось к закату, когда мы были у подножия. Усталость наваливалась на плечи, и Эйла тоже замедлила шаг.

— Надо найти место для ночлега.

Вскоре мы наткнулись на небольшое углубление между камнями — здесь ветер был слабее, а тепло держалось дольше.

Я натаскал сухих веток и высек искру зажигалкой. Костёр разгорелся, бросил тени на стены.

Мы сидели напротив, подкидывая в огонь хворост. Я смотрел на пламя и думал о свитке, о Драконобое, о том, что мне предстоит сделать.

— Замёрз? — спросила Эйла.

— Нет, просто задумался.

— О чём?

— О том, что я даже не знаю, как выглядит этот свиток. И где именно искать.

— Найдём, — она пожала плечами. — Ты же находил Ветреный пик.

— Там была карта с крестиком, — я покачал головой. — А тут — горы, руины, и даже не знаешь, с какой стороны подходить.

— Значит, будет приключение, — она улыбнулась, и в свете костра её лицо казалось мягче, чем обычно.

Я не удержался от смеха.

— Приключение? Это ты так называешь постоянную опасность для жизни?

— А как ещё назвать? — она подбросила ветку. — Сидеть в Вайтране скучно, а с тобой не соскучишься.

Мы замолчали, но молчание было лёгким. В траве застрекотали сверчки, а между камней, словно живые искры, плясали светлячки. Костёр горел ровно, и в его отблесках лицо Эйлы казалось мягче, чем обычно.

Я смотрел на неё, сам не замечая, как долго. Она перебирала стрелы в колчане, откладывая в сторону те, у которых погнулось оперение. Движения были привычными, почти механическими — так она делала сотни раз. Ветер шевельнул её волосы, и одна прядь упала на лицо.

Эйла не обратила внимания, продолжая своё дело. Я смотрел на эту прядь, и вдруг захотелось убрать её. Просто чтобы она не мешала. Но не двинулся с места.

— Ты чего застыл? — спросила она, поднимая голову.

— Ничего, — перевёл взгляд на огонь. — Задумался.

Она не стала спрашивать о чём, снова склонилась над стрелами. Я сжал пальцы в кулак, но так и не протянул руку.

— Завтра рано вставать. Пора отдыхать.

Эйла кивнула, не глядя на меня. Привалилась спиной к камню, а я остался сидеть у костра, глядя на тлеющие угли.

Внутри всё ещё гудела та глухая тяжесть, что поселилась после убийства охотника и дракона. Глаза слипались, но стоило закрыть их — перед внутренним взором вставало то лицо, угасающий свет. Я не спал. Не мог. Хотя тело давно просило отдыха, ныли мышцы, тяжелели веки — сон не шёл.

Когда угли почти погасли, я подбросил сухих веток, дождался, пока пламя разгорится снова. Смотрел на огонь, слушал, как потрескивают сучья, и думал о том, что меня ждёт впереди.

В конце концов, я просто провалился в сон. Сам не заметил, как задремал. Спал, наверное, недолго, но проснулся от холода и утреннего света, едва пробившегося между скалами. Костёр давно погас, Эйла уже возилась у рюкзаков.

— Вставай, — сказала она, не оборачиваясь. — Надо идти.

Я поднялся, чувствуя, как гудит голова и ноет всё тело. Но спорить не стал.

Собрались быстро. Закинул рюкзак, Эйла проверила снаряжение. Мы двинулись вниз, к Вайтрану, оставив пепелище и утренний холод позади.

Глава 14, Новый день

Ворота Вайтрана встретили нас полуденным зноем. Солнце стояло в зените, заливая город слепящим, раскалённым светом, от которого камень нагревался и дышал сухой пылью. Внутри кипела привычная жизнь: скрипели гружёные телеги, звонко перекликались торговки, из кузницы доносился мерный стук молота. Воздух был плотным, тяжёлым, с запахом нагретого дерева и лошадиного пота.

Обычный день. Такой же, как всегда. Как будто ничего не случилось.

Сапоги ступали по камням тяжело, словно каждый шаг давался через силу. Эйла молчала всю дорогу с гор, и это молчание было лучшим подарком. Заговори она — пришлось бы отвечать, а слов не было. Внутри зияла пустота. Или, наоборот, было слишком много всего — не разобрать.

У поворота к дому шаги замерли. Знакомые ставни, дверь, за которой ждёт Дин. Сердце сжалось.

— Я зайду позже, — тихо бросила Эйла.

Кивок. Ни вопросов, ни обещаний. Просто пошёл к двери.

В доме пахло травами и свежим хлебом. Из кухни доносилось ворчание Хильды. Дин сидел за столом, прижимая к груди плюшевого мишку. Увидев меня, замер. Глаза расширились, но навстречу не бросился — только смотрел. Долго. Словно проверял, настоящий ли я.

Закрыл дверь, прислонился спиной к косяку. Ноги не держали, но и сесть не мог.

— Привет... Голос хриплый, чужой.

Мальчик молчал. Потом медленно слез с лавки, подошёл, остановился в шаге. Не отрывая взгляда, протянул игрушку вперёд. Не отдавая — будто показывая: это ты мне дал. Ты помнишь?

Я взял мишку, сжал в ладонях. Мех был мягким, тёплым от детских рук.

— Ты ждал?

Губы плотно сомкнуты, взгляд не отводит. В нём было что-то от взрослого, который научился ждать и не показывать, чего это стоит.

Я опустился на одно колено, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

— Всё хорошо. Слова прозвучали глухо.

Он протянул руку и остановил ладонь у моего плеча, чуть коснувшись холодной кожаной брони. Потом кивнул ещё раз, увереннее.

— Я… — начал я и не смог закончить.

Из кухни вышла Хильда, вытирая руки полотенцем. Увидела нас — меня на коленях, Дина, стоящего передо мной, — и замерла.

— С возвращением, — сказала негромко. Взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах. Никаких вопросов о том, как прошло. Никаких замечаний о бледности. — Завтрак на столе.

Дин по-прежнему смотрел в упор, и в этом взгляде было что-то, от чего хотелось закрыться.

— Я наверх, — бросил через плечо.

Не дожидаясь ответа, прошёл мимо Хильды. На ступеньках остановился, вцепившись в перила. В голове шумело, в груди давило.

— Сынок, — голос Хильды догнал у лестницы. — Ты бы поел…

— Потом, — бросил снова, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках.

В комнате тихо. Солнце легло на пол жёлтыми квадратами, в лучах танцевала пыль. Рубашка так и лежала на стуле. Всё на своих местах.

Сел на край кровати, сжал пальцами ткань одеяла. Вдох. Выдох. В груди не отпускало.

Он был жив. Тот охотник. Секунду назад. А потом лезвие ушло под ребро, и свет в его глазах погас. Каждая деталь врезалась в память: расширившиеся зрачки, хрип, застрявший в горле, тёплая, липкая кровь на пальцах.

Потом — дракон. Чужая память, обрушившаяся на мозг. Небо, свобода, первый полёт. А потом — война. Приказы. Горящие деревни. Одиночество. Он не хотел убивать. Он просто боялся ослушаться. А теперь его нет.

Пальцы вцепились в волосы. Дышать стало трудно. Воздух будто загустел, не шёл в лёгкие.

Рванулся к окну, распахнул створки. Душный зной ударил в лицо. Сердце колотилось где-то в горле, неровно, панически. В ушах звенело. Сжал подоконник до побеления костяшек, пытаясь удержаться, не упасть. Вдох. Выдох. Не получается.

Нельзя быть здесь. Не сейчас. Дин почувствует, что взрослый сломлен, и это испугает его сильнее, чем моё отсутствие.

Мысль пришла сама, неожиданная, почти чужая: Омск. Там пустая квартира. Там никто не увидит. Можно побыть одному. Попытаться прийти в себя.

Закрыл глаза. Представил серое небо, широкие проспекты, запах асфальта после дождя. Провёл ладонью по внутренней стороне запястья.

Мир качнулся.

Та же комната. Моя комната. В Омске. Пыль на подоконнике, за окном — рассвет, тихий, безмолвный. Никто не звал, не ждал, не смотрел.

Опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене.

Я не знаю, сколько просидел на полу. Может, минуту, может, час. В Омске время текло иначе — медленно, тягуче. Здесь не было драконов, не было Эйлы, не было Дина. Только пыль и тишина. Подошёл к окну. За ним был знакомый двор, деревья, тротуар. Обычное утро. Никто не знал, что я здесь.

На кухне всё было как прежде: чайник, кружки, банка с сушёной облепихой. Я заварил чай — такой же, как тогда, когда Эйла впервые пришла ко мне. Мы пили его вместе, она сидела на том же стуле, смотрела на мои книги, улыбалась чему-то своему. Я отхлебнул. Горьковато, терпко, с медовым привкусом. Сейчас казался пресным.

Поставил кружку на стол, не допив, и вышел на улицу. Воздух пах асфальтом и листвой — так пахнет лето в городе, когда спадает жара. Ноги несли сами, в парк, повинуясь старой привычке.

Парк был почти пуст. Редкие прохожие, старушка с сумкой, мужчина с собакой. Сел на скамейку у пруда. Вода мутная, но спокойная. Смотрел на рябь, и в голове постепенно отпускало. Не потому, что боль прошла — она просто отступила, затаилась где-то в груди, ожидая своего часа.

Вспомнил, как сидел здесь с женой. Мы покупали мороженое, смеялись, строили планы. Теперь её нет.

Внутри всё сжалось. Закрыл глаза, сжал кулаки.

— Не сейчас, — выдохнул тихо. — Пожалуйста.

Вода не ответила.

Я встал и побрёл к больнице. Ноги вели туда, где когда-то был собой. Где всё было понятно: пациент, диагноз, скальпель. Где жизнь и смерть были в моих руках, но я знал как с ними обращаться.

Больница встретила запахом дезинфекции и тихим гулом. Прошёл мимо регистратуры, мимо коллег. Узнавали — читалось по взглядам. Кто-то кивнул, кто-то тихо поздоровался, но никто не окликнул. Спрашивать «как вы?» не решались, да и видно было — не время. Поднялся на третий этаж, к кабинету главврача.

Дверь была приоткрыта. Я постучал, услышал «Войдите» и шагнул внутрь.

Станислав Владимирович сидел за столом, что-то писал. Поднял голову, и лицо изменилось — сначала удивление, потом что-то более внимательное, врачебное.

— Сергей Викторович, — он отложил ручку. — Вы… вернулись?

— На время, — ответил тихо. — Проходил мимо. Решил зайти.

Смотрел долго. Тем самым, оценивающим взглядом, который видит больше, чем хочется показать.

— Присядьте. — Голос негромкий, выдержанный. — Что случилось?

Сказать правду? Про другой мир, драконов, забранную душу? Решит, что крыша поехала. Вызовет психиатричку. И будет по-своему прав. Но врать про «стресс» — значит обесценить этот разговор. Зачем тогда пришёл?

— Я нарушил обещание. То, которое дал себе много лет назад.

Станислав Владимирович не переспрашивал. Ждал.

Я ещё колебался секунду. Потом решил: будь что будет.

— Я был в месте, где нет больниц. Нет операционных. Каждый день — борьба за жизнь. Пытался делать то, что умею. Спасал, кого мог. Но однажды… сделал всё, чтобы защитить тех, кто рядом. Только это ничего не изменило. Потерял контроль. И мои руки… они сделали то, чего не должно было быть.

Главврач смотрел в упор, и в глазах появилось то, чего так не хватало: понимание. Не осуждение, не жалость. Кивнул, медленно, словно отмечая что-то для себя.

— Вы помните тот случай, семь лет назад? — спросил он. — Мальчик с пороком сердца. Операция на девять часов. Вы вышли из операционной мокрый, счастливый. А через три дня он умер. От тромба.

— Помню.

— Вы тогда пришли ко мне и спросили: «Почему? Операция ведь была успешной». Я ответил, что хирург не бог. Мы делаем всё, что в наших силах, но иногда смерть сильнее. Вы не согласились. Сказали, что будете учиться, станете лучше.

Он выдержал паузу , подбирая слова.

— Я не сравниваю то, что было тогда, с тем, что случилось сейчас, — продолжил он тише. — Но состояние… Когда всё, во что верил, рушится. Когда не знаешь, как смотреть на свои руки. Когда кажется, что перестал быть собой. Это ведь похоже?

Молчание. Потому что он прав.

— Тогда вы не остались в этом состоянии, — сказал Станислав Владимирович. — Нашли в себе силы идти дальше. Стали лучше. Сейчас — другое. Но вам снова нужно будет встать. И я знаю, что вы сможете.

Поднял голову.

— Вы не спрашиваете, что я сделал.

— А вы хотите, чтобы спросил?

Покачал головой.

— Тот, кого вы защищали, остался жив?

— Да.

— Значит, ваши руки сделали то, что должны были, Сергей Викторович. Не для того, чтобы спасать. Чтобы быть рядом с теми, кто без вас бы не справился.

— Как мне жить с этим? — спросил, и голос предательски дрогнул.

— А вы уже живёте. Вы здесь, вы говорите со мной. И вы будете спасать дальше, потому что не умеете иначе. А прошлое… оно не уйдёт. Но перестанет быть грузом, когда примете его как часть себя. Не как приговор, а как опыт.

Подошёл, положил тяжёлую, тёплую ладонь на плечо.

— Возвращайтесь. Мы все вас ждём. Ваше место здесь. Не прошлое важно. Его не изменить. Важен выбор, который делаете сейчас.

Вышел из больницы и долго стоял на крыльце, глядя в серое небо. Мысли всё ещё путались, но что-то встало на место. Не всё. Но хотя бы не пустота.

Пошёл через парк. Вновь остановился у пруда.

— Я вернусь, — сказал тишине. — Не потому, что должен. А потому что хочу.

Закрыл глаза. Представил Вайтран, утреннее солнце на стенах, Дина и Эйлу, которых не мог подвести. Провёл ладонью по запястью.

Мир качнулся.

Та же комната. Тот же свет за окном. Стоял у стены, там же, где провалился в Омск. Никто не видел. Перевёл дыхание, провёл рукой по лицу, поправил одежду и вышел в коридор.

С лестницы доносились голоса — Хильда что-то рассказывала, Дин молчал. Секунду постоял, прислушиваясь. В груди больше не давило. Не отпустило, но стало легче — будто сняли тяжёлый мешок, который тащил на плечах всю дорогу.

Спустился, подошёл к Дину и осторожно, чтобы не спугнуть, обнял его.

Думал о словах главврача: «Важен выбор, который делаете сейчас». Выбор сделан. Нужно идти дальше.

Мальчик отстранился первым. Посмотрел, потом на медвежонка. Взял его за лапу, покачал. И вдруг уголки губ приподнялись в улыбке.

Выдохнул. Взял хлеб. Дин потянулся к миске сам, отломил кусок, придвинул поближе. Ел медленно, не глядя по сторонам.

Хильда молча налила чаю, села напротив, взяла свою кружку.

Ели. За окном светлело.

За стеной начинался новый день Вайтрана.

Глава 15, Принятие

В Йоррваскаре было шумно. За длинным столом, заставленным кружками и остатками трапезы, сидели Соратники. Кто-то травил байки, кто-то спорил о лучшей технике боя с троллями, и всё это перемежалось хохотом и звоном посуды.

Эйла сидела в углу, привалившись к стене, и рассеянно водила пальцем по краю глиняной кружки. Вилкас заметил это сразу. Она изменилась. Не внешне — она и раньше была красива. Но исчезла та вечная настороженность, что прежде читалась в её глазах. Эйла не улыбалась, однако в уголках губ застыло что-то вроде лёгкой, почти незаметной теплоты. В ней появилась внутренняя лёгкость, будто с плеч сняли тяжёлый груз.

— Ты сегодня тихая, — произнес негромко, придвигаясь ближе.

— Просто задумалась, — ответила она, не поднимая головы.

Он не поверил, но спорить не стал. Оглядел зал: его брат Фаркас возился с новичками в дальнем конце, показывая, как правильно держать щит. Сам Вилкас взял под наставничество троих парней из окрестных деревень, которые смотрели на него с восторгом и страхом. Это отвлекало, заполняло пустоту. Но не сегодня.

— Ты изменилась, — сказал он так, чтобы никто не слышал.

Эйла подняла голову. Их взгляды встретились.

— Это плохо?

— Нет. — Он покачал головой. — Просто… кто-то вернул тебе эту лёгкость.

Она не ответила, только отвела глаза. Вилкас сжал кружку. Ревность кольнула где-то под рёбрами — не остро, а тупо, ноюще.

— Эйла, — начал он, но не успел договорить.

Она резко поднялась из-за стола. Взгляд мгновенно стал острым, напряжённым — боевым.

— Мне нужно отлучиться.

— Что случилось? — спросил Вилкас, но она уже шла к выходу, на ходу проверяя тетиву.

Он остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. Фаркас подошёл, тяжело хлопнул по плечу.

— Она о чём-то думает. Не о тебе.

— Знаю, — глухо бросил Вилкас и отвернулся к окну.

______

Мы гуляли с Дином по улицам Вайтрана. День выдался тёплым, ветер доносил запах цветущих кустов. Мальчик шёл рядом: то забегал вперёд, то возвращался, прижимаясь к моему боку. Сегодня он впервые показал пальцем на пролетающих птиц и осторожно сказал: «Смотри». Голос был хрипловатым, непривычным после долгого молчания. А когда у конюшен один из жеребцов фыркнул, приблизив морду к ограде, Дин вдруг засмеялся — звонко, по-детски, заразительно. Я замер, слушая этот смех, и почувствовал, как внутри отпускает. Улыбнулся в ответ.

— Пойдём, покажу тебе, как их кормят, — сказал я, и мы двинулись дальше.

Я почти забыл о тревоге. Но когда мы подошли к площади у главных ворот, я поднял голову и замер.

Человек в чёрном плаще стоял на смотровой площадке, скрестив руки на груди. Маска скрывала лицо, но я знал — это был он. Тот, кого я видел тогда, в лесу.

Два стражника на вышке замерли с луками, нацеленными вниз. На нас. Их глаза светились холодным голубоватым светом — без зрачков, как у кукол.

— Дин, — тихо сказал я, закрывая мальчика собой. — Быстро в дом. Сиди там и не выходи, пока я не вернусь.

Он поднял на меня глаза — испуганные, но твёрдые. Кивнул.

Я толкнул дверь, впустил его внутрь и захлопнул, оставаясь снаружи. Теперь путь к ребёнку был закрыт.

Человек в маске медленно поднял руку. Стражники послушно опустили луки. Он усмехнулся — я не слышал, но почувствовал это по напряжённым плечам. Затем махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Я перевёл дыхание, бросил последний взгляд на закрытую дверь и двинулся за незнакомцем.

Мы вышли за ворота, свернули за скалу, скрывшись от посторонних глаз. Здесь, на пустыре, ветер трепал сухую траву.

— Я видел тебя тогда, — сказал я. — Ты стоял и смотрел. Кто ты?

Человек в маске молчал. Потом, не торопясь, развернулся и поднял руки. Правой он держал нож за рукоять, а указательным пальцем левой провёл по лезвию, словно показывая остроту. Так демонстрируют оружие, не скрывая ни царапины. Тот самый нож. С засохшей кровью на стали.

Он не спешил, давая мне время рассмотреть — и испугаться.

— Узнаёшь? — голос был низким, почти ласковым.

Я отшатнулся. Сжал кулак, отгоняя видение.

— Узнаю, — сказал я спокойно.

— Тогда начнём.

Он шагнул вперёд, резко выбросив руку в колющем движении. Я едва успел уйти в сторону, лезвие просвистело у плеча. В тот же миг я выкрикнул:

— Zun Haal Viik!

Крик разоружения вырвался ровно, без надрыва. Нож вылетел из его руки, откатившись в траву. Но противник даже не замедлился. Безоружный, он пошёл в ближний бой — плотно, жёстко, пуская в ход локти и корпус.

Я блокировал, уходил в сторону, сам наносил удары. Он был тяжелее и сильнее, но я быстрее. Он попытался захватить меня в клинч, но я резко просел и выбросил апперкот. Противник отшатнулся, тут же восстановив равновесие.

Отступив на шаг, он выкрикнул слово, и воздух взорвался. Невидимая сила ударила меня в грудь, швырнула на землю.

— Fus Ro..., — прошептал я, узнавая Крик.

Он подошёл, поднял с земли нож — тот самый — и занёс для удара. Не вставая, выдохнул:

— Feim!

Тело стало прозрачным, невесомым. Клинок прошёл сквозь меня, не встретив сопротивления. Я вскочил и в тот же миг ответил:

— Fus!

Ударная волна толкнула его назад, заставив пошатнуться.

Мы снова сошлись. Он рубанул ножом по касательной. Я попытался уйти, но лезвие полоснуло по плечу. Неглубоко, но обожгло. Я не остановился, продолжая атаковать. Наконец он пропустил мой удар в корпус — и в тот же миг резанул меня по боку. Я охнул и рухнул на колени.

В этот момент из-за скалы выбежала Эйла. Лук уже был натянут.

— Прочь! — крикнула она, но человек в маске даже не обернулся. Взмах рукой — и невидимая сила отбросила её к камням. Она вскрикнула, выронив лук, и осталась лежать, прижимая руку к ране. По пальцам потекла кровь.

— Жалкое зрелище, — бросил он.

Посмотрел на меня, потом на Эйлу. Покрутил нож в пальцах, рассматривая, словно диковинку, затем бросил его к моим ногам.

— Твоя слабость погубит вас обоих.

Он развернулся и пошёл прочь.

— А знаешь, — сказал я, и голос не дрогнул, — я сохраню этот нож.

Он замер. Не обернулся, но плечи напряглись.

— Он будет мне напоминанием о том, что я не бежал. Что я принял прошлое и живу дальше.

Он медленно повернулся. В его глазах не было ярости — только холодное, тяжёлое недоумение.

— Ты... сохранишь орудие своей слабости?

— Нет. — Я выпрямился, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы, прижатые к боку. — Я сохраню его, потому что он больше не властен надо мной. И ты мне в этом помог.

Он смотрел на меня долгую секунду. Потом чуть склонил голову — жест, похожий на усмешку, но без торжества. Развернулся и ушёл в тень, не сказав больше ни слова.

Я остался сидеть на земле, глядя на нож. Смотрел на потёртую рукоять. На то, что напоминало о прошлом, от которого не убежать. Но прятаться я больше не собирался.

Этот человек в маске… он был не менее опасен, чем драконы, а может, и опаснее. Потому что приходил лично. Знал, где я живу. Знал про Дина. И вдруг свиток, о котором говорил Партурнакс, сможет защитить и от него?

Я не знал ответа. Но понимал одно: медлить нельзя.

Превозмогая боль, я дополз до Эйлы.

— Жива? — спросил я, разрывая рубаху на бинты.

— Жива, — ответила она хрипло. — А ты… ты как?

— В порядке. Сейчас, потерпи.

Она не отводила глаз от моих окровавленных рук, от моего лица. Мои пальцы дрожали, но делали своё дело — уверенно, привычно, будто в операционной.

— Сначала себя, — попыталась она отстранить мою руку.

— Не учи врача, — ответил я спокойно. — Успею.

— Ты… — прошептала она. — Сначала под нож полез, теперь меня перевязываешь, когда сам…

Я не ответил, только сосредоточенно затянул узел.

— Ты мог погибнуть, — сказала она тише.

— Но не погиб, — отрезал я. — И ты не погибнешь.

Наконец наши глаза встретились. Я не замер, не вглядывался в надежде. Только чуть заметно улыбнулся — краем губ, устало, но тепло — и снова склонился к повязке.

— Что? — спросил я, не глядя.

— Ничего, — она отвернулась. — Просто смотрю.

Я не стал спрашивать. Только ещё немного задержался на её лице — взглядом, который не требовал ответа, не давил, не ждал. А потом вернулся к перевязке, и она почувствовала, как мои пальцы, закрепляя узел, чуть дольше задержались на её запястье. Не удерживая, не сжимая.

Мы сидели на земле, прижимаясь друг к другу, слушая, как ветер шуршит сухой травой. Город был рядом, но возвращаться не хотелось. Хотя бы минуту — просто быть рядом.

— Идём, — сказала наконец Эйла.

Я кивнул. Мы поднялись и, поддерживая друг друга, побрели к воротам.

— Я должен идти за свитком, — сказал я, когда мы вошли в город. — Сейчас. Не откладывая.

— Я с тобой, — ответила она, не колеблясь.

— Нет. Не хочу рисковать тобой. Это моя миссия. Мой путь.

Она сжала губы, и в её глазах вспыхнуло знакомое упрямство.

— Ты без меня не найдёшь дорогу.

— Справлюсь.

— Ты даже карту толком не умеешь читать, — отрезала она. — Я иду с тобой.

Мы смотрели друг на друга. Я знал, что спорить бесполезно. Но всё равно попытался:

— Эйла, ты…

— Невыносимая? — закончила она за меня, и в уголках её губ мелькнула усмешка. — Знаю.

Я выдохнул. Потом не сдержал улыбку — усталую, но искреннюю.

— Ладно. Идём вместе.

Она кивнула.

— Но сначала приведём себя в порядок. Я не могу идти в горы с раной на боку, — сказал я. — И ты тоже.

Эйла не спорила.

______

Мы вернулись в дом. Хильда, взглянув на наши перевязанные раны, только покачала головой — без осуждения, скорее с усталым пониманием. Молча поставила на стол горячий чай и отошла к печи, не задавая лишних вопросов.

Дин сидел на лавке. Увидев меня, он замер, а потом медленно слез и подошёл. Я потрепал его по волосам, стараясь держаться ровно и не показывать, как саднит плечо и ноет бок.

— Мне нужно идти, — выдохнул я.

— Ты только не пропадай, — произнес он беззвучно, почти одними губами, приобняв меня. Так тихо, что я не был уверен, не показалось ли мне.

— Вернусь, — ответил я, крепче сжимая его.

Эйла стояла у двери, прислонившись к косяку.

Завтра — в путь.

Глава 16, Печать крови

Мы шли уже несколько часов, но лесу не было конца. Тропа, которую Эйла так уверенно выбрала утром, раздвоилась, затем разошлась на три направления, а после и вовсе затерялась среди валунов и замшелых коряг.

Я остановился, глядя на знакомый валун с расщелиной. Мы уже видели его. Час назад. Может, два.

— Эйла, — я вытер пот со лба, — мы ходим кругами.

Она обернулась, прищурившись.

— Что?

— Этот камень. Мы его уже проходили. Вон, трещина слева — точно такая же.

Эйла подошла ближе, осмотрела валун. Лицо спокойное, но я заметил, как напряглась челюсть.

— Тропы в лесу меняются, — сказала она ровно. — Вчера здесь могла быть другая развилка.

— Вчера мы здесь не были.

Она резко повернулась, и в глазах мелькнуло что-то острое.

— Я выросла в этих горах, Сергей. Я знаю лес лучше, чем ты знаешь свои... операционные.

— Может быть, — я не стал повышать голос, но и отступать не собирался. — Но я знаю, когда пациент бредит и идёт не туда. И мы сейчас идём не туда.

Её губы сжались.

— Ты думаешь, я не понимаю, что делаю?

— Я думаю, что мы заблудились. И если ты признаешь это, мы сможем найти выход.

— Мы не заблудились! — голос её стал жёстче. — Просто тропа изменилась. Здесь часто бывают обвалы, корни выворачивает — всё меняется за сезон.

— Эйла...

— Хватит, — она отрезала, отворачиваясь. — Я найду дорогу. Доверься мне или иди сам.

Я хотел возразить, но увидел, как дрожат её пальцы на рукояти лука. Не от страха. От злости. От унижения.

Я выдохнул.

— Хорошо, — сказал я тихо. — Веди.

Она не обернулась, только кивнула и зашагала вперёд — быстрее, резче, чем раньше. Я пошёл следом, стараясь не смотреть на её спину.

Мы молчали. Долго. Воздух между нами стал густым, колючим. Я смотрел под ноги, думая о том, что зря надавил. Она гордая. Для неё признать ошибку — значит показать слабость. А она не слабая. Она просто... не привыкла ошибаться.

Но и молчать я не мог. Если бы мы продолжали ходить кругами, к вечеру у нас кончилась бы вода.

Солнце уже перевалило за зенит, тени стали короткими и резкими. Мы продирались через редколесье, пока не вышли на едва заметную тропу — старую, заросшую, но всё же различимую.

— Сюда, — бросила Эйла, не оборачиваясь.

Я хотел сказать что-то — извиниться, может быть, или просто смягчить момент — но тут тропа круто свернула вниз, и мы вышли к небольшой поляне.

На поваленном стволе сидели трое: мужчина с перевязанной грязной тряпицей рукой, женщина и подросток. Одежда в пыли и копоти, лица осунулись.

Эйла мгновенно забыла про нашу ссору. Рука легла на лук, тело напряглось — она снова стала воином.

— Откуда идёте? — голос ровный, спокойный. Ни следа злости.

Мужчина поднял голову. Взгляд мутный, усталый.

— Дракон... Он пришёл с моря. Данстар сожжён. Мы еле унесли ноги.

Я подошёл ближе, опустился на одно колено.

— Позвольте взглянуть.

Он кивнул. Я осторожно снял грязную повязку — рана неглубокая, но края воспалены, внутри грязь. Достал пузырёк с настойкой, пропитал чистый бинт, приложил. Мужчина зашипел, но не отдёрнул руку.

— Через день смените, если сможете, — я затягивал узел, — и держитесь подальше от побережья.

Женщина долго смотрела на нас, будто не решаясь нарушить молчание, но всё же спросила.

— А вы куда путь держите? Лес здесь глухой, все тропы заросли.

— К древнему храму, — ответил я. — Не подскажете, есть поблизости такие развалины?

— Вон в той стороне, — женщина махнула рукой на восток. — Местные говорят, туда никто не суётся. Проклятое место.

Я достал горсть монет и протянул женщине. Она взяла, коротко кивнула.

Мы пошли дальше. Эйла шла впереди, но теперь шаг её был ровнее, спокойнее. Конфликт замер — не забыт, но отложен. Опасность в лице беглецов, рассказы о драконах — всё это стало важнее нашей маленькой ссоры.

Через час тропа привела нас к ручью. Вода журчала по камням, в прозрачной глубине мелькала мелкая рыбёшка. Я опустился на колено, зачерпнул ладонями, напился. Эйла присела рядом, ополоснула лицо.

— Отдохнём? — спросил я.

Она кивнула.

— Пару минут.

Мы сели на берегу. Тишину нарушало только журчание воды и редкие птичьи голоса. Я смотрел на свои руки, на кольцо, тускло поблёскивающее в солнечных лучах.

— Прости, — сказал я, не глядя на неё. — Я был резок.

Эйла помолчала. Потом выдохнула.

— Нет. Ты был прав. Мы ходили кругами.

— Ты не привыкла ошибаться, — я наконец посмотрел на неё. — Я понимаю.

Она усмехнулась — коротко, без веселья.

— Никто не любит признавать свои ошибки. — она не сводила глаз с воды, — Я знаю про сестру и про клятву. Но ты почти не говоришь о себе. Чем живёшь, когда не нужно никого спасать?

Я поднял голову. Она смотрела на ручей, но я чувствовал — вопрос не случайный.

— А ты?

Она усмехнулась — короче, без веселья.

— Я первая спросила.

Я помолчал, подбирая слова.

— Люблю кофе без сахара. Тишину по утрам. И момент, когда пациент открывает глаза после операции.

— А ещё?

— Ещё… — я задумался. — Бегать на рассвете. Когда город спит и можно ни о чём не думать.

Эйла чуть заметно улыбнулась, но глаза остались серьёзными.

— А ты? Что любишь?

— Смотреть на облака. Иногда они складываются в забавные фигуры. Это расслабляет. А ещё я играю на флейте. Не часто, но когда выпадает время.

Я не сдержал усмешки.

— От воина не ожидал.

— Воины тоже люди, — ответила она без обиды.

— А чего ты боишься?

Она помолчала.

— Что однажды не смогу себя контролировать. Что стану тем, от кого бегут. Как тот дракон.

— Ты не такая.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. А я боюсь, что Дин останется один. Что не успею к нему вернуться.

— Всё будет хорошо, — сказала она просто.

Мы помолчали. Ручей журчал, и в его шуме было что-то успокаивающее.

— А что для тебя важно сейчас? — спросила она.

Я посмотрел на воду.

— Чтобы драконы больше не жгли деревень. И чтобы мы вернулись живыми. Оба.

Она кивнула, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Хорошие желания, — выдохнула она.

Я встал и подал ей руку. Она оперлась на мою ладонь — всего на миг, но я почувствовал тепло её пальцев.

— Спасибо, что не обиделась, — сказал я.

Она пожала плечами.

— Я обижаюсь. Но недолго. И только на тех, кто важен.

Я улыбнулся.

— Значит, я важен?

Она не ответила. Только чуть крепче сжала мою ладонь, прежде чем отпустить.

***

Ближе к вечеру мы вышли из леса. Впереди, среди серых валунов и чахлых кустов, угадывались очертания древних стен. Целые, нетронутые — будто время обошло это место стороной. Сооружение совсем не походило на грубые нордские крепости. В его облике было что-то от восточных храмов: плавные, изогнутые линии крыш, поросших мхом. Каменные драконы, оскалившись, застыли на углах, охраняя покой этого места. Храм ждал.

— Эльд-Глиммер, — Эйла вглядывалась в руины.

Я хотел отозваться, но она вдруг резко дёрнула меня за плечо, прижимая к камню.

— Тихо, — выдохнула она, кивнув в сторону.

Я проследил за её взглядом. Пятеро. Они сидели на земле у самого подножия лестницы, прямо перед первой ступенью. Рваные доспехи, грубые лица. Обычные бандиты — без магического свечения в глазах, без звериного оскала. Просто уставшие люди, ждущие лёгкой добычи или отдыхающие после неудачного дня. Один чистил меч, двое перебрасывались шутками, четвёртый дремал, прислонившись к камню. Пятый, лысый и кривогубый, держал на коленях лук. Они перекрывали единственный удобный подъём — слева и справа от лестницы зияли осыпи и обрывы.

— Засада? — выдохнул я.

— Скорее, стоянка, — Эйла уже доставала стрелу. — Но нам не пройти.

Я накрыл её руку своей, не давая натянуть тетиву.

Они нас не видели — мы укрылись за густым кустарником. Я огляделся. Ветер дул снизу вверх — от нас к бандитам. Я достал из кармана зажигалку.

— Приготовься, — шепнул я. — Как только они отвлекутся, идём к лестнице.

Я наломал сухой травы из расщелины между камнями, сложил в небольшой холмик, чиркнул зажигалкой. Трава занялась быстро. Густой белый дым потянуло вперёд, к бандитам. Они закашлялись, замахали руками, вскакивая на ноги.

— Что за… — донёсся хриплый голос. — Откуда дым?

Лысый лучник озирался, но нас за дымной завесой не видел. Двое других чихали и ругались, пятясь в стороны.

— Туши кто-нибудь! — крикнул кто-то.

— Давай, — толкнул я Эйлу.

Мы рванули к лестнице, перепрыгивая через ступени, пригибаясь. За спиной всё ещё слышались голоса:

— Воды принеси! Залей!

— А я говорил, что это место проклято!

Мы поднялись по ступеням, оставив бандитов далеко внизу. Они кашляли и ругались, но не видели нас — слишком высоко.

Мой взгляд упал на землю у порога. В мягкой глинистой почве чётко отпечатались свежие следы. Чьи-то сапоги — не наши, и не бандитов. Они вели внутрь.

Эйла проследила за моим взглядом, и её лицо стало жёстче.

***

Внутри оказался просторный каменный зал. Темно, тихо, пахло пылью и древностью.

— Зажигалка? — Эйла оглянулась.

— Да, — я вытер пот со лба. — Иногда пригождается не только для костра.

Она покачала головой, но в глазах мелькнуло уважение.

— Кольцо, — она кивнула на мою руку. — Оно молчало.

Я посмотрел на платину. Холодная, тёмная.

— Не знаю почему. Но сейчас это не важно. Мы внутри.

Я достал фонарик, щёлкнул кнопкой. Луч света скользнул по стенам и упёрся в нечто, чего я не ожидал.

Прямо перед нами, преграждая путь в глубь храма, возвышалась перегородка. Не просто каменная кладка — древнее, искусно вырезанное сооружение. В центре, в окружении резных драконьих голов и витиеватых письмён, зияло круглое углубление. Края его были тёмными, почти чёрными, будто впитали в себя что-то давно пролитое.

— Кровь Довакина, — прочитала Эйла надпись над углублением. — Нужна кровь Драконорождённого.

Я посмотрел на своё кольцо, потом на каменную чашу.

— То есть моя.

— Похоже на то, — она кивнула.

Я достал нож. Короткое движение — и на ладони выступила алая полоса. Кровь закапала в углубление.

Секунда тишины. Потом стена дрогнула. Глухой, низкий гул пронзил камень, и массивные плиты начали медленно разъезжаться в стороны, открывая проход во тьму.

— Идём, — я убрал нож. — Свиток сам себя не найдёт.

Глава 17, Чужие глаза

Коридор расширился, и мы вышли в просторный зал. Свет фонарика скользнул по полу, и я остановился. Вместо привычного камня под ногами была мозаика из плит разных цветов — тёмно-серых и почти белых.

Они лежали неподвижно. Но что-то подсказывало: ловушка. Обход невозможен.

На противоположной стене темнела каменная вырезка, формой напоминавшая язык пламени. Она смотрела на нас пустым, тлеющим зевом.

— Не хотелось бы полагаться на интуицию, — сказала Эйла.

Я сделал шаг к краю, и кольцо потеплело. Платина мягко засветилась голубоватым светом, неярким, но отчётливым. Свет ровной нитью потянулся вперёд, ложась на пол и подсвечивая белые плиты.

— Кольцо показывает путь. — Я кивнул Эйле на едва заметное свечение. — Идём за мной.

Мы двинулись, переступая с одной плиты на другую, точно следуя за голубой нитью. Эйла шла след в след, повторяя каждый шаг. Тишину нарушало только наше дыхание.

На середине зала каменный язык пламени на стене вдруг вспыхнул — не тьмой, а настоящим, живым огнём. Яркий, сухой свет ударил в глаза, на секунду затмив свечение кольца.

Я моргнул, сбился с ритма — и едва не шагнул на тёмную плиту. Её край застыл в опасной близости, прямо перед ногами.

— Стой!

Эйла рванула меня за плечо назад. Я пошатнулся, но удержался на светлой плите. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило.

Мы двинулись дальше. Я ступал на подсвеченные плиты, не поднимая головы, стараясь не сбивать ритм. Снова вспыхнуло — справа, ослепляюще. Но я уже ждал этого. Не моргнул. Не сбился. Кольцо светилось ровно, голубая нить тянулась вперёд, и я шёл за ней, не отвлекаясь.

Наконец последняя плита осталась позади. Теперь под ногами был ровный, надёжный камень.

— Спасибо, — выдохнул я, не оборачиваясь.

***

Мы двинулись дальше по широкому коридору. Свет фонарика выхватывал из темноты массивные фигуры — вдоль стен, через равные промежутки, замерли каменные стражи. Они возвышались над нами, под два метра ростом, с мечами, опущенными к полу, и лицами, выточенными без единой эмоции. В их неподвижности чувствовалось напряжение готового к прыжку хищника.

Я замедлил шаг, ожидая, что они вот-вот оживут.

— Не нравится мне это, — бросил я негромко.

Эйла прошла мимо ближайшего стража, даже не взглянув на него.

— Они просто статуи.

— В прошлый раз я тоже надеялся, что мумии не оживут.

Она остановилась, обернулась. В глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Ты предлагаешь их разбудить, чтобы не мучиться ожиданием?

Я хотел ответить что-то резкое, но вдруг понял — она шутит. Неловко, по-своему, но шутит.

— Давай просто пройдём.

— Давай.

Мы пошли дальше, и я поймал себя на мысли, что напряжение чуть отпустило.

***

Огромный зал был заставлен каменными стеллажами. Библиотека. Сотни или даже тысячи свитков лежали здесь, покрытые пылью и временем, храня знания, которые целые столетия оставались невостребованными.

Я и не заметил, как потерял Эйлу из виду. Просто шёл вдоль стеллажей, перебирая взглядом корешки, и не мог заставить себя остановиться. Она, видимо, свернула в другую сторону — мы не сговаривались. Каждый из нас растворился в этом каменном лабиринте знаний сам по себе.

Луч фонарика выхватывал из темноты одно название за другим, но древний язык оставался для меня мёртвым. Я почти прошёл мимо стеллажа, когда кольцо на пальце чуть потеплело. Остановился, прислушиваясь к себе — нет, не показалось. Среди пыльных, тёмных свитков на полке лежал один, перетянутый потрёпанным шнурком. Он не был таким ветхим, как соседние — почти не покрыт пылью. Словно к нему прикасались чаще. Я взял его в руки, развернул, и свет скользнул по ровным строкам.

Это оказался список. Перечень Криков, которые когда-либо постигали Драконорождённые прошлого. Я пробежал глазами первые записи:

· «Драконья броня» (Mul Qah Diiv) — чешуя, которую не пробить мечу.

· «Замедление времени» (Tiid Klo Ul) — мир цепенеет, а ты продолжаешь движение.

· «Огненное дыхание» (Yol Toor Shul) — пламя, пожирающее камень и плоть, не знающее пощады.

Я прочитал их вслух, почти шёпотом, пробуя на вкус каждое слово. Гортанные звуки ложились на язык непривычно тяжело, но я чувствовал: если придётся, кольцо поможет мне произнести их правильно. А вот познать, чтобы использовать без артефакта, я пока не мог.

— Сергей!

Голос Эйлы пробился сквозь тишину откуда-то из-за соседнего ряда.

— Там что-то есть!

Я быстро свернул свиток и сунул за пазуху — пригодится. И направился на звук её шагов.

Она ждала меня у дальней стены, где в густом полумраке угадывались очертания массивной двери.

— Похоже, нам сюда, — Эйла указала на створку, вполне достойную этого величественного зала: тяжёлую, окованную тёмным металлом, с налётом старины на каждой детали.

Я подошёл ближе и заметил в центре узорчатую выемку. Её очертания в точности повторяли форму моего кольца. Ключ. Я снял его с пальца, вложил в углубление — и тотчас по металлу пробежала едва заметная вибрация. Внутри что-то глухо щёлкнуло, и тяжёлая дверь подалась, приоткрывшись на ладонь.

Она первая пересекла порог. Я забрал кольцо и двинулся за ней. Позади с тихим стоном сомкнулась вековая дверь. Узкий проход давил на плечи камнем, но уже через десяток шагов стены внезапно расступились. Луч фонаря, только что упиравшийся в шершавый камень, ушёл в пустоту и потерялся в огромном зале — не менее величественном, чем библиотека, только без единого стеллажа.

Я повёл фонариком по сторонам. Пусто. Ни столов, ни сундуков, ни свитков — только голые каменные стены, уходящие в темноту. И одна из них, та, что прямо напротив входа, была сплошь покрыта резьбой.

Я подошёл ближе. Гигантское панно, высеченное в камне, тянулось от пола до потолка. Драконы. Люди с мечами. Падающие короны. А в самом центре — фигура в доспехах, стоящая над поверженным крылатым чудовищем. Надпись внизу была на драконьем языке, но слова не потребовались — этот барельеф кричал о пророчестве громче любых рун.

— Это пророчество, — тихо сказала Эйла, подходя сзади.

— Что оно гласит?, спросил я, хотя ответ уже звучал во мне.

— Ты убьёшь Алдуина и положишь конец войне, которая длится века.

Я смотрел на каменного дракона, распростёртого у ног воина. Внутри не было ликования — только тяжесть, такая же древняя, как этот зал.

— Если я его убью, драконы исчезнут?

— Исчезнет тот, кто заставляет их сражаться, — ответила Эйла. — Остальные сами решат, хотят ли они войны.

Я перевёл взгляд на фигуру Довакина в центре резной панели. Он возвышался над поверженным врагом, вскинув меч. Лезвие было высечено из того же камня, что и вся стена, но на нём не осело ни пылинки.

— Здесь нет двери, — сказал я, оглядывая пустой зал. — Как мы выйдем?

Эйла обошла помещение, провела ладонью по стенам. Ни щелей, ни намёка на проход.

— Должен быть механизм, — отозвалась она.

Я снова посмотрел на меч. Протянул руку и надавил на каменное лезвие. Оно чуть подалось внутрь — глухо, с хрустом, будто внутри пробудились древние шестерни. Часть стены справа от панно бесшумно сдвинулась в сторону, открывая тёмный проход.

— Умно, — сказала Эйла.

— Они любят символизм, — ответил я. — Довакин не просто убивает дракона. Он открывает путь.

***

Кольцо снова потеплело, подтверждая: мы идём верно.

В центре зала, в мягком мерцании огненных чаш, стояла невысокая каменная колонна. Её поверхность покрывали едва заметные руны, а на плоской вершине, уложенный на алую бархатную подушку, покоился свиток. Он не просто лежал — он парил, чуть приподнятый над камнем невидимой силой, и слабое золотистое свечение окутывало его, точно дыхание. Бронзовые наконечники тускло поблёскивали в отблесках пламени.

Вдоль стен, через равные промежутки, застыли каменные стражи. Двухметровые, с мечами, опущенными вниз. Глаза их были закрыты, лица — безжизненны. Тишина давила на уши, и лишь потрескивание огня изредка бросало дрожащие тени на каменные черты.

— Свиток, — выдохнула Эйла, и в её голосе прозвучало нечто похожее на благоговение.

Я сделал шаг вперёд. Стражи не шелохнулись. Ещё шаг. Кольцо молчало — ни тепла, ни свечения. Будто знало: сейчас не время для подсказок.

Я протянул руку и коснулся пергамента. Он оказался тёплым, почти горячим. Живым.

И в тот же миг глаза стражей распахнулись. Белый свет залил зал, перебивая ровное пламя чаш. Мечи взметнулись вверх, и два десятка каменных лиц повернулись к нам разом. В их взглядах не читалось ни злобы, ни приветствия — только холодное, древнее ожидание.

— Они хотят проверить, достоин ли ты, — сказала Эйла, доставая лук.

Я сжал свиток в руке и развернулся к стражам. Начинался бой.

Первый страж шагнул вперёд, занося меч. Я встретил его Криком:

— Zun Haal Viik!

Оружие вылетело из каменной руки и с грохотом покатилось по полу. Страж замер, отступил в нишу, и его глаза погасли. Я повторил Крик ещё дважды — и ещё два меча упали на камень. Трое стражей покорно вернулись в тень.

Остальные застыли. Белые глаза смотрели на нас без угрозы. Испытание было пройдено.

И вдруг кольцо на моём пальце обожгло — не привычным теплом, а жгучей, чужой силой. Платина засияла холодным, враждебным синим светом. И тотчас глаза всех оставшихся стражей — около двух десятков — вспыхнули тем же синим. Без зрачков. Без жизни.

Стражи ожили. Теперь они двигались иначе — быстрее, жёстче, без намёка на проверку. Первый бросился на меня, занося клинок. Я едва успел уйти в сторону — меч расколол каменный пол там, где я только что стоял.

— Назад! — крикнул я, хватая свиток.

Мы отступили к стене. Эйла стреляла без остановки, стрелы впивались в каменные тела, откалывая куски породы, но стражи не замедлялись. Я выкрикнул «Fus Ro Dah!» — ударная волна отбросила двух ближайших, они рухнули, но тут же начали подниматься.

— Их слишком много! — крикнула Эйла.

Я отступил к колонне, чувствуя, как внутри закипает что-то древнее. Трое стражей наступали с флангов. Я вспомнил свиток из библиотеки, слова, которые едва успел прочесть. Кольцо на руке раскалялось, требуя выплеснуть силу. Я выдохнул, вкладывая в Крик всё, что было:

— Yol Toor Shul!

Пламя вырвалось из горла — белое, яростное, как сама смерть. Оно ударило в троих, плавя камень, превращая стражей в чёрную стеклянную корку. Они замерли, зашатались — и Эйла тремя стрелами, пущенными точно в глазницы, добила их. Каменные тела рассыпались с глухим грохотом.

Я пошатнулся. Крик отнял почти все силы. В глазах потемнело, дыхание перехватило. Кольцо на руке пульсировало, забирая последнее.

— Ещё… — прохрипел я.

Но стражи не кончались. Их синие глаза горели в полумраке, они наступали — медленно, неумолимо. Эйла стреляла, отступая, но стрелы кончались.

И вдруг синий свет в глазах стражей мигнул — и Эйла замерла. Я повернул голову: она стояла, опустив лук, её глаза светились синим. Тем же холодным, чужим светом.

— Эйла? — голос сорвался.

Она медленно подняла лук, натянула тетиву. Наконечник стрелы смотрел мне прямо в грудь.

— Эйла, очнись! — крикнул я.

Она не реагировала. Лицо стало пустым, безжизненным. Только синие глаза горели, и в их глубине я увидел усмешку — не её, чужую.

— Ты — пепел, а не пламя, — прошептала она чужим голосом. — Ты не укроешь никого. Даже себя.

Я не успел ответить. Её пальцы разжались, стрела сорвалась с тетивы.

Слово вырвалось само собой — бездумно, инстинктивно.

— Feim!

Моё тело стало прозрачным, бесплотным. Стрела прошла сквозь меня — я почувствовал ледяной холод у самой груди, там, где бьётся сердце. Ещё мгновение — и она вошла бы в плоть. Но «Feim» успел. Клинок смерти скользнул сквозь эфирную оболочку, не оставив и царапины.

Я рухнул на колени. Кольцо потухло, силы окончательно покинули меня.

— Эйла… — прошептал я, глядя на неё.

Она смотрела в ответ пустыми глазами, уже накладывая новую стрелу. Стражи замерли, словно ожидая её выстрела. А затем снова двинулись — медленно смыкая кольцо.

Я закрыл глаза. Свиток выпал из ослабевших пальцев.

И тогда в голове мелькнула чужая мысль. Голос, пробившийся сквозь боль и усталость: «Если наследник пробудит силу кольца — дракон придёт на зов».

Одавинг.

Я сжал кулак. Кольцо на руке потухло, но я чувствовал его тяжесть — древнюю, хранящую обещание, данное в веках. Сил не было ни на Крик, ни на то, чтобы подняться. Но я всё равно прошептал одними губами, уже не надеясь, что услышат:

— Одавинг…

И кольцо отозвалось. Вспыхнуло — не белым, не синим, а золотым, живым, тёплым светом. Я ощутил, как нечто огромное, далёкое, спавшее веками, открыло глаза и услышало зов.

В зале повисла звенящая тишина. Даже стражи замерли, будто почуяли приближение чего-то большего.

Эйла стояла в нескольких метрах. Лук натянут, стрела направлена на меня. Её глаза горели синим, но она не стреляла — двигалась медленно, рывками, словно внутри неё шла борьба. Шаг, пауза, ещё шаг. Синий свет в глазах мигал, как угасающий огонь.

— Сергей… — прошептала она срывающимся голосом. — Уходи… я не… не могу…

Стражи тоже надвигались. Их синие глаза горели ровно, без колебаний. Каменные ноги мерно ступали по полу, с каждым шагом сжимая кольцо.

Я попытался встать — не смог. Сил не осталось. Если Эйла выпустит стрелу, я не успею даже выдохнуть «Feim». Кольцо погасло, золотой свет угас. Я ошибся. Одавинг не пришёл.

Эйла остановилась в трёх шагах. Тетива натянута до предела. Пальцы дрожали.

— Прощай, — выдохнула она чужим голосом.

И в тот же миг потолок взорвался.

Сверху рухнула огромная золотистая туша. Пол под ногами содрогнулся, с потолка дождём посыпались камни, огненные чаши с грохотом опрокинулись, и зал заволокло едкой каменной пылью. Одавинг расправил крылья — тяжёлые, чешуйчатые, — и одним движением отгородил нас от наступающих стражей.

Эйла, не моргнув, перевела лук и нацелила стрелу прямо в морду дракону. Синие глаза горели холодно, без колебаний.

— Стой! — крикнул я.

Но она не слышала. Пальцы уже сжимали оперение.

Я не знал, откуда взялись силы. Просто вскочил — рывком, на одних нервах, — перехватил её руки, отвёл лук в сторону. Стрела ушла в стену.

— Эйла! — я схватил её за плечи.

— Пусти, — прошептала она чужим, сдавленным голосом.

— Борись. Не дай ему победить.

Я почувствовал, как её плечи дрожат под моими ладонями. Синий свет в глазах погас.

Она моргнула. Взгляд стал растерянным, потом осмысленным.

— Сергей? — голос её был хриплым, будто после долгой болезни.

— Я здесь, — сказал я, не отпуская.

Лук выпал из её рук. Она пошатнулась, и я прижал её к себе.

— Ты справилась, — прошептал я ей в волосы. — Всё позади.

Одавинг развернулся к стражам — стремительно, мощно, как гигантская кошка, — и выдохнул поток золотистого пламени. Огонь был не похож на тот, что я видел раньше: густой, почти осязаемый, он не плавил камень, а пронизывал его насквозь. Там, где пламя касалось стражей, синий свет в их глазах гас мгновенно, а каменные тела рассыпались серой пылью. Один за другим стражи обращались в прах, даже не успев занести мечи. Грохот разрушения смешался с рёвом дракона.

Золотая чешуя тускло мерцала в свете уцелевших огненных чаш. Одавинг смотрел на меня — и в его глазах не было ни угрозы, ни покорности.

— Довакин, — произнёс он низким, ровным голосом. — Я Одавинг. Твой предок скрепил союз со мной кровью и кольцом. Я услышал твой зов.

Я с трудом выпрямился, опираясь на колонну. Ноги едва держали.

— Успел, — выдохнул я.

Одавинг склонил голову.

— Успел.

Эйла замерла на месте. Взгляд медленно скользнул по мне, потом по золотой туше дракона и упёрся в каменные обломки стражей. Дыхание рваное, прерывистое. Одна рука поднялась к виску — устало, почти бессознательно — и замерла там.

— Кто-то смотрел моими глазами, — сказала она. Голос звучал глухо, но без чужого холода. — А потом ушёл.

Одавинг перевёл взгляд на неё.

— Та же сила, что вселилась в стражей, коснулась и тебя. Моё появление заставило врага временно отступить. Надолго ли — не знаю.

Эйла кивнула и больше не спрашивала. Она нагнулась, подобрала лук, проверила тетиву — привычным, почти машинальным движением. Потом взглянула на меня. В её глазах стояло то, чего она не сказала вслух: ни оправданий, ни жалоб, только молчаливое понимание того, что едва не случилось.

— Ты как? — спросила она.

— Стою, — ответил я.

Я нагнулся за свитком, опираясь рукой о пол, чтобы не потерять равновесие. Пергамент был тёплым и чуть пульсировал в пальцах. Я выпрямился, стараясь не показывать, чего мне это стоило.

Одавинг оглядел зал, потом снова посмотрел на нас.

— Здесь оставаться нельзя. Та сила может вернуться, а вы измотаны. Я унесу вас. Куда скажете.

Я перевёл взгляд на свиток. Потёртая обёртка, бронзовые наконечники, незнакомые знаки.

— Прочтёшь? — спросил я, показывая свиток.

Одавинг склонил голову, разглядывая надпись.

— Могу. Но не здесь. Надо уходить.

Я кивнул. Сил спорить не было, да и желания тоже.

— В Вайтран, — сказал я. — Домой.

Одавинг пригнулся, подставляя шею. Я подсадил Эйлу — она двигалась тяжело, но молча, — а когда полез сам, её рука уже ждала сверху. Я ухватился за запястье, подтянулся и сел на чешую. Она подвинулась, освобождая место, и я оказался впереди. Дракон расправил крылья, оттолкнулся, и мы ушли в пролом, оставляя внизу разбитый зал, опрокинутые чаши и застывших стражей.

Холодный ветер ударил в лицо — колючий, отрезвляющий. Я держался руками за шип на шее дракона. Эйла прильнула ко мне, обхватив за пояс, и положила подбородок на плечо. Её тепло разлилось по спине, стирая холод. Но я чувствовал, как напряжены её плечи, как она мелко дрожит — не то от холода, не то от пережитого. Она не оборачивалась, не говорила ни слова.

Тогда я разжал пальцы левой руки, отпустил шип и положил ладонь поверх её ладоней. Она не отстранилась, только сжала мои пальцы в ответ — коротко, почти незаметно. И в этом прикосновении, в этой тяжёлой, усталой тишине было больше утешения, чем в любых словах.

Внизу плыли горы — серые, в снежных заплатках, потом леса, тёмные и бескрайние, потом редкие огоньки деревень, рассыпанные по долинам. Ветер гудел в ушах, заглушая все мысли. Отсюда, с высоты драконьего полёта, мир казался одновременно огромным и хрупким — как старая карта, которую вот-вот порвут.

Впервые за долгое время я смотрел на него без тяжести. Свиток у меня. Эйла рядом. Одавинг с нами. Дом был близко.

Глава 18, Когда гаснут огни

Одавинг опустился на землю за холмом, скрыв нас от стен Вайтрана. Близился вечер — солнце ещё висело над горизонтом, но лучи уже потеряли жар, и длинные тени ложились на траву. Дракон тяжело выдохнул, и я почувствовал, как подо мной расслабляются могучие мышцы.

— Дальше сами, — произнёс Одавинг. — Не хочу сеять панику.

Кивнул, спрыгивая с чешуйчатой шеи. Эйла соскочила следом, бесшумно, и отошла в сторону, разминая затекшие конечности.

Рука сжала свиток. Пергамент всё ещё хранил тепло.

— Прочтёшь? — поднял свиток к драконьей морде.

Одавинг склонил голову. Его золотистые глаза сузились, вбирая руны, и я услышал, как воздух вокруг нас начал вибрировать — тонко, едва уловимо.

— Joor Zah Frul, — произнёс он. Голос был низким, но каждое слово ударило по ушам, как удар колокола. — «Смертный. Ограниченный. Временный». В вашем наречии — «Драконобой».

— И всё? — переспросил я. — Просто выкрикнуть — и дракон будет повержен?

Одавинг фыркнул, выпустив струйку дыма.

— Нет. Слово — лишь ключ. Ты должен не просто произнести его, а прочувствовать. Заставить дракона ощутить свою смертность. Это проклятие, Довакин. Оно идёт против нашей природы.

Помолчал, затем добавил, чуть тише:

— Ни один из твоего рода прежде не дерзал произнести эти слова. Драконобой был утерян, забыт веками. Кольцо твоих предков не хранит этого Крика. Ты станешь первым, кто добавит его. И не все Крики одинаковы. Этот потребует от тебя больше, чем ”Zun Haal Viik„ или даже ”Yol Toor Shul„. И учить его придётся дольше.

— Я уже понял, — пряча свиток. — Спасибо.

Одавинг развернулся, взмахнул крыльями, вздымая облако пыли.

— Когда придёт время — зови.

И он ушёл в ночь, бесшумно, как огромная летучая мышь.

Эйла подошла, глядя вслед дракону. В её глазах застыла тихая, горькая задумчивость.

— Я всегда думала, что драконы — это только смерть и огонь, — сказала негромко. — Что они не знают пощады. А этот… он спас нас. И даже не попросил ничего взамен.

Посмотрел на неё, потом на небо, где уже растаяла золотистая чешуя.

— Может, мир сложнее, чем мы думали.

Она усмехнулась — не горько, а скорее устало.

— Может быть.

Мы двинулись к городу. У ворот нас встретили стражники, привычные к поздним возвращениям.

У нашего дома Эйла остановилась.

— Я зайду в Йоррваскар, — бросила через плечо. — Отчитаюсь перед Кодлаком.

— Хорошо.

Она помедлила, будто хотела добавить что-то, но только махнула рукой и ушла в сторону крепости.

Я толкнул дверь.

Внутри было тепло. Хильда возилась у печи, Дин сидел за столом, прижимая к груди медвежонка. Увидев меня, он не бросился навстречу, а только поднял голову:

— Ты останешься?

— Останусь. Соскучился?

Он подумал секунду, потом кивнул.

— Немного.

Хильда обернулась, вытирая руки о фартук. Оглядела с головы до ног, задержалась взглядом на грязной одежде.

— Всё хорошо?

— Всё отлично. Сейчас бы мамонта съел.

— Садись, — указала на лавку. — Мамонта не обещаю, но похлёбка из курицы будет.

Не сдержал усмешки.

За ужином Дин молчал, но я чувствовал его взгляд. Он следил за каждым моим движением, будто боялся, что я снова исчезну.

— Я завтра никуда не ухожу, — сказал, кладя руку ему на плечо. — Можем поиграть. Хочешь?

Он кивнул, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Хильда подлила мне похлёбки.

— Не перетруждайся. Ты выглядишь уставшим.

— Это хорошая усталость.

Она покачала головой, но спорить не стала.

— Мы с Дином сегодня на рынок ходили, — присаживаясь напротив. — Сам выбрал яблоко. И даже поторговался с торговкой.

— Правда? — посмотрел на Дина.

Он чуть заметно кивнул, сжимая медвежонка.

— Сказал, что яблоко червивое, — усмехнулась Хильда. — Хотя оно было свежее. Торговка рассмеялась и отдала за полцены.

Не сдержал улыбки. Маленький, а уже хитрый.

После ужина вышел во двор. Нашёл несколько обрезков досок у поленницы, сходил к кузнецу, попросил на время нож и стамеску. Он дал без вопросов, только рукой махнул: «Вернёшь, когда сможешь».

В своей комнате принялся вырезать. Дин сначала сидел на кровати, наблюдая, потом подошёл ближе.

— Что ты делаешь?

— Мечи, — не поднимая головы. — Деревянные. Чтобы нам было чем поиграть.

Он помолчал, потом сказал:

— Я умею держать меч.

— Научишь меня?

— Научу, — серьёзно кивнул.

Когда два одинаковых клинка были готовы, остались в комнате. Дин встал напротив, сжимая меч обеими руками, и торжественно объявил:

— Становись!

Послушно поднял свой.

— Бей!

Сделал выпад — не слишком сильный, так, чтобы он мог отбить. Дин легко парировал.

— Сильнее! — потребовал он.

Повторил, чуть добавив усилий. На этот раз он едва удержал оружие, но устоял, и на его лице расцвела довольная улыбка.

— Хорошо, — похвалил он. — Ещё.

Кружили по комнате, пока за окнами не стемнело. Дин смеялся звонко, по-настоящему. Ему казалось, что он побеждает, и я не разубеждал его. Я поддавался, но делал это незаметно, чтобы он не догадался.

— Сдаюсь, — опустил меч. — Ты победил.

Дин не ответил. Только улыбнулся — довольно, без тени хвастовства, и в этой улыбке была спокойная, непоколебимая уверенность.

Мы оба не заметили, как на лестнице появилась Хильда. Она стояла, опершись на перила, и смотрела на нас с усмешкой.

— Наигрались? Глаза бы мои не видели этих сражений.

Мы с Дином одновременно повернулись к ней.

— Я победил, — сообщил Дин, кладя меч на лавку.

— Конечно, победил, — усмехнулась Хильда. — Кто ж сомневался.

Подошла, взяла у него из рук деревянный клинок, повертела.

— Хорошая работа, — кивнула в мою сторону. — А теперь давайте умываться. Поздно уже.

Дин послушно поплёлся за ней, на ходу зевая. Я задержался в комнате, убирая обрезки дерева.

***

Проснулся немного позже обычного. За окном слышались привычные звуки: стук молота из кузницы, крики торговок на рынке, детский смех.

Дин уже возился во дворе. Выглянул в окно и увидел, как он лихо крутит деревянным мечом, атакуя воображаемого противника. Несколько раз останавливался, поправлял хватку, потом снова начинал.

Спустился вниз. Хильда хлопотала у печи, кивнула на лавку:

— Садись. Сейчас подам.

— Дин завтракал?

— Да, раньше. Сказал, что будет ждать тебя во дворе.

Быстро перекусил и вышел.

Увидев меня, он опустил меч и подбежал, но на мгновение замешкался.

— Я ждал тебя.

— Прости, выспался хорошо. Давай позанимаемся?

Он кивнул, но не сразу встал в стойку — сначала поправил рубашку, потом меч, будто оттягивая время.

— Смотри, как надо держать меч, — наконец произнёс, и в его голосе проскользнула твёрдость, но глаза всё ещё оставались настороженными. — Папа учил: не сжимай сильно, а то рука быстро устанет.

Послушно повторил.

— Так?

— Почти, — подошёл, поправил мои пальцы. — Теперь попробуй ударить.

Сделал лёгкий выпад. Дин парировал.

— Хорошо, — похвалил он. — А теперь ты меня учи.

— Чему? — удивился я.

— Ну... ты же взрослый. Ты должен знать что-то, чего я не знаю.

Задумался. Потом сказал:

— Ладно. Смотри: в бою важно не только как ты бьёшь, но и как ты дышишь. Если дышать ровно, силы сохраняются дольше. Попробуй: глубокий вдох, выдох — и удар.

Дин нахмурился, сделал, как я сказал, и рубанул воздух.

— Легче, — удивился он.

— Потому что ты не задерживаешь дыхание, — объяснил я. — Запомни: когда дерёшься, не забывай дышать.

Он кивнул, серьёзно, как взрослый.

— Теперь я буду так всегда делать.

Мы ещё немного позанимались. Дин показывал мне удары, я поправлял его стойку, учил не напрягать плечи. Он слушал внимательно, хотя иногда нетерпеливо перебивал: «Да знаю я, знаю!» — и снова замахивался.

Когда солнце поднялось выше, опустил меч.

— Дин, мне нужно уйти ненадолго.

Он нахмурился, сжимая рукоять.

— Ты обещал, что останешься.

— И я останусь, но мне нужно кое-что сделать. Важное. Я должен тренироваться, чтобы стать сильнее. Чтобы защитить вас. Это трудно, и у меня не очень получается. Поэтому мне нужно работать. А ты пока будешь с Хильдой. Обед я пропущу, но вернусь к вечеру.

Он подумал секунду, потом кивнул.

— Ладно. Иди. Но завтра мы снова будем тренироваться.

— Договорились, — потрепал его по волосам, поднялся и вышел за ворота.

***

Пустырь за городом встретил меня ветром и тишиной. Отошёл подальше от дороги, чтобы никто не мешал, и начал.

Joor Zah Frul. — пусто.

Joor Zah Frul. — тишина.

— Да чтоб тебя, — выругался, вытирая пот.

Повторял снова и снова, злясь на себя, потому что не выходило. Горло саднило, но я не останавливался.

В какой-то момент воздух передо мной дрогнул — едва заметно, но я почувствовал.

— Есть, — прошептал. — Есть!

Выпрямился, переводя дыхание. Кольцо на пальце было холодным — крик рождался не из артефакта, а из меня. Это был прогресс.

— Неплохо, — раздался голос за спиной.

Обернулся. Эйла стояла в тени старого дуба, скрестив руки на груди.

— Долго ты там стояла?

— Достаточно, чтобы увидеть, как ты мучаешься, — подошла ближе. — Дай себе передышку.

— Некогда. Алдуин не будет ждать.

— Он и не ждёт, — положила руку мне на плечо. — Но если ты выдохнешься до того, как выучишь крик, толку не будет.

Хотел возразить, но понял, что она права. Опустился на траву, прислонившись к стволу. Эйла села рядом.

— Ты была в Йоррваскаре?

— Да, — помолчала. — Видела Вилкаса.

Я не стал спрашивать подробностей. Она сама продолжила:

— Спросил, всё ли у меня в порядке. Сказал, что я изменилась.

— А ты?

— Сказала правду. Что во мне что-то поменялось. Что я больше не чувствую того, что раньше.

— И он?

— Спросил, есть ли кто-то другой. Я ответила, что есть.

Кивнул, не уточняя.

— Он промолчал. Кивнул и ушёл.

— Понятно. Ты как?

— Нормально, — пожала плечами. — Сама не ожидала, что так легко.

Кто тот «другой», я не спрашивал. Не моё дело.

Мы сидели, слушая ветер и редкие птичьи голоса. А потом я снова встал, отряхнул штаны:

— Ещё раз попробую. На сегодня последний.

Она кивнула, осталась сидеть.

Выкрикнул Joor Zah Frul снова, вкладывая в слова всю волю. На миг мне показалось, что воздух передо мной дрогнул сильнее, чем в прошлый раз, но крик снова не сложился. Стиснул зубы, но не стал повторять.

— Хватит, — Эйла поднялась. — Идём в город. Дин, наверное, тебя заждался.

Кивнул и пошёл следом.

***

Дин встретил нас на крыльце.

— Получилось?

— Немного, но я старался.

— Ладно. В следующий раз получится.

Хильда выглянула из дома.

— Заходите, — сказала. — Ужин готов.

Эйла, стоявшая рядом, чуть заметно замялась. Она переступила с ноги на ногу, будто собираясь отказаться, но не решилась.

— Я, наверное, пойду... — начала тихо.

Дин, уже успевший забежать в дом, выглянул из-за косяка. Посмотрел на Эйлу, потом на меня.

— Оставайся, — сказал просто, без нажима. — Хильда готовит вкусно.

Эйла посмотрела на меня, потом на мальчика. В её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал — неуверенность, даже робость.

— Ну... — протянула она.

— Оставайся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Места хватит.

Она чуть заметно кивнула, и Дин, сияя, потянул её в дом.

За столом он сел рядом с Эйлой. Хильда поставила перед нами тарелки. Дин молчал, но я чувствовал, как он поглядывает на неё. Потом спросил, не поднимая головы:

— А ты умеешь драться?

— Умею, — ответила Эйла.

— А кто сильнее — ты или Сергей?

Она усмехнулась, бросила на меня быстрый взгляд.

— Зависит от того, что считать силой. В ближнем бою — он. На расстоянии — я.

— А вместе? — не унимался Дин.

— Вместе мы сильнее, — ответил я.

Дин помолчал, обдумывая. Потом добавил:

— Ладно. Тогда я буду учиться у вас обоих.

Хильда поставила перед нами тарелки и села на своё место напротив.

— Чему улыбаешься? — спросила она, заметив мой взгляд. В её голосе не было строгости.

— Просто рад, — ответил я.

Хильда покачала головой, но в её глазах тоже мелькнуло что-то тёплое.

***

После ужина вышел во двор. Звёзды уже зажглись. Кольцо на пальце было холодным, тёмным. Провёл по нему пальцем и прошептал:

— Завтра. У меня получится завтра.

За спиной скрипнула дверь. Эйла вышла, встала рядом.

— И я в это верю.

Мы молча смотрели на небо, пока за стенами города не погасли последние огни.

Глава 19, Дуэль

Во дворе Йоррваскара было шумно. Вилкас стоял в центре, расставив ноги, и командовал четвёркой новичков. Парни и одна девушка, все в простых кожаных доспехах, с учебными мечами в руках, повторяли за ним удары.

— Ниже держи щит, — рявкнул он, поправляя одного из них. — Ты не стену защищаешь, а себя. Задерёшь — колено подставишь.

Новичок кивнул, перехватывая щит. Вилкас отошёл на шаг, оглядывая строй.

— С левой. По моей команде.

Поднял руку. Новички замерли, поднимая клинки.

— Бой!

Мечи застучали по щитам. Вилкас ходил между ними, коротко бросал замечания, иногда сам показывал, как надо. Движения у него были быстрые, экономные — без лишнего блеска, только результат.

Эйла стояла в тени у стены, прислонившись плечом к камню. Она смотрела, как он работает, и в её глазах было спокойное, внимательное наблюдение.

Вилкас уже хотел дать команду повторить серию, но краем глаза уловил движение. Резко обернулся.

Замер на секунду, потом выпрямился и, не глядя на новичков, бросил:

— Стоп. Перерыв десять минут.

Ученики облегчённо выдохнули, опустили оружие. Девушка покосилась на учителя, потом на воительницу, но ничего не сказала. Они разбрелись по двору — кто к бочке с водой, кто на скамью.

Вилкас вытер лоб тыльной стороной ладони и, наконец, поднял голову, глядя прямо на неё.

— Эйла, — произнёс он глухо.

— Вилкас, — она сделала шаг вперёд. — Мне нужно поговорить с тобой.

Он посмотрел на новичков — те перешёптывались, стараясь не глядеть на них. Кивнул в сторону внутреннего дворика, где никого не было.

— Идём.

Они остановились у старого колодца, сруб которого давно почернел от времени. Вода внизу блестела чёрным зеркалом.

— Говори.

Эйла перевела дыхание.

— Помнишь наш разговор у скалы? Ты спросил, почему я с тобой. Я сказала: потому что ты никогда не бросал меня. Даже когда я сама себя не выносила.

Вилкас молчал, не оборачиваясь.

— А потом ты спросил, легче ли мне было бы, если бы ты ушёл. Я не ответила.

Он медленно повернулся. В его глазах не было слёз — только ледяная, тяжёлая горечь.

— А теперь ответишь?

— Да, — сказала Эйла. — Я боялась, что ты не выдержишь. Поэтому я молчала. Годами. И ошиблась.

Вилкас сжал челюсть так, что желваки заходили под скулами.

— И что изменилось?

— Я встретила того, кто не требует от меня быть его миром, — сказала она. — Рядом с ним я могу просто дышать. Не оправдывать надежд. Не извиняться за то, что я другая.

— Это он? — голос Вилкаса был неестественно ровным, будто он выдавливал каждое слово через стиснутые зубы. — Чужеземец?

Эйла не ответила. Но её молчание было ответом.

Вилкас усмехнулся — криво, горько. Отвернулся, посмотрел куда-то в небо. Помолчал.

— Знаешь, я слышал тот Крик. В ту ночь. С гор. Такой крик не спутаешь с ветром. А утром ты вернулась с ободранными ладонями. Я не спрашивал. Думал, задание. А теперь понял.

Он резко повернулся к ней, шагнул вплотную.

— Ты была в звериной шкуре. Ради него ты рисковала тем, что о нас узнает посторонний. А ради меня... — он запнулся. — Я свой, знаю. Но ты никогда не делала для меня ничего подобного. Никогда не шла на такой риск.

Эйла не отвела взгляда, но промолчала.

Вилкас отвернулся, и вдруг его кулак с глухим стуком ударил по каменной кладке колодца. Кровь выступила на сбитых костяшках.

— Я думал, ты вернёшься, — сказал он тихо, не глядя на неё. — Что это всё — просто поход, просто задание. Что ты нагуляешься и снова будешь здесь. Со мной. Я думал мы одно целое.

— Я здесь, — сказала Эйла. — Но уже не та. Прости.

Он повернулся, и в его глазах вспыхнуло отчаяние, смешанное с яростью.

— С ним я поговорю сам, — сказал он, и в его голосе проскользнула такая холодная, тяжёлая решимость, что Эйла невольно отступила на шаг.

— Вилкас…

— Не бойся, — он поднял руку, останавливая её. — Это не твоя забота.

Он сделал паузу, глядя куда-то сквозь неё.

— Я просто хочу посмотреть ему в глаза. И пусть он посмотрит в мои.

Вилкас развернулся и пошёл к новичкам. Каждый его шаг был тяжёлым, будто он нёс на плечах всю свою невысказанную боль. На полпути он остановился, не оборачиваясь.

— Ты не виновата, — сказал он глухо. — Я сам дурак.

И ушёл.

Эйла осталась стоять у колодца. «Я не давала тебе клятв. Я не была твоей женой. Но это не делает твою боль меньше. И мою вину — тоже.»

Ветер срывал листья, они падали в чёрную воду, кружились, не находя выхода.

— Прости, — прошептала она одними губами.

Но кому — ему или себе — она уже не знала.

__________

Утро следующего дня началось с того, что Дин забрался ко мне на кровать и бесцеремонно потряс за плечо.

— Ты обещал тренироваться, — заявил он, когда я открыл глаза.

— Я помню, — пробормотал я, прогоняя сон. — Дай хотя бы проснуться.

Мы спустились вниз, Хильда уже хлопотала у печи. Дин уселся за стол, поглядывая на меня с нетерпением. Я быстро перекусил, налил себе чаю и вышел с ним во двор.

Мы возились с деревянными мечами с полчаса. Дин азартно атаковал, я поддавался, но не слишком явно. Он уже неплохо держал клинок. Я поймал себя на мысли, что горжусь им. Странное чувство для человека, у которого никогда не было детей.

— Сегодня у тебя хорошо получается, — сказал я, когда он сделал особенно ловкий выпад.

Дин не ответил, только довольно улыбнулся.

— А ты сегодня будешь тренироваться?

— Буду, — ответил я, — После того как мы позанимаемся.

Он кивнул, подумал секунду и сказал:

— Тогда я пойду. Хильда обещала показать, как печь хлеб.

— Иди, — я потрепал его по волосам, — Увидимся позже.

Он убежал в дом, а я остался стоять во дворе, глядя ему вслед. Потом вышел за ворота и направился на пустырь — туда же, где тренировался вчера. Солнце уже поднялось, ветер стих. Я отошёл подальше, чтобы никто не мешал, и начал.

— Joor Zah Frul

Крик не сложился. Пустота.

Я выдохнул, попробовал снова. Третий раз. Десятый. Горло саднило, но я упрямо повторял. Наконец воздух передо мной дрогнул — сильнее, чем вчера, но всё ещё недостаточно.

Я хотел продолжить, но краем глаза заметил движение.

Вилкас стоял в тени старого дуба. Один. Я не слышал, как он подошёл. Он просто был там, скрестив руки на груди, и смотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом.

Я опустил руки.

— Пришёл посмотреть?

— Пришёл поговорить, — ответил он, не двигаясь с места.

Я ждал. Он молчал, разглядывая меня так, будто видел впервые.

— Ты знаешь, кто я, — сказал наконец Вилкас.

— Знаю.

— И знаешь, почему я здесь.

Я нахмурился.

— Понятия не имею.

Вилкас усмехнулся — криво, без веселья.

— Тогда слушай. Я вызываю тебя на дуэль. Сегодня. Через час. У старого камня за городом.

Я опешил.

— С какой стати?

— Ты ещё спрашиваешь? — в его голосе проскользнула сталь.

Я молчал, пытаясь осмыслить.

— Она выбрала тебя. А я хочу посмотреть, кого она выбрала.

Эйла выбрала меня? Она говорила, что есть кто-то, но не называла имени. Я тогда не придал значения, думал — просто разговор. А теперь понял. Она говорила обо мне.

И тут же пришло другое, более важное осознание: я чувствую к ней то же самое. Не просто уважение, не партнёрство. Что-то большее.

— Я не воин, — сказал я. — Ты знаешь.

— Знаю, — он кивнул. — Но не жди пощады. Если ты не выдержишь — значит, так тому и быть.

Я молчал. Ветер шевелил траву между нами.

— Через час, — повторил он. — Придёшь — хорошо. Не придёшь — я пойму, что ты трус, и сделаю так, что ты больше не появишься в Вайтране. Ни рядом с ней, нигде.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

Я остался стоять на пустыре, глядя ему вслед.

«Эйла выбрала меня»

Мысль ударила сильнее, чем любой кулак Вилкаса. Я почувствовал, как внутри всё сжалось — не от радости, а от страха.

Я не имею права.

Образ Кати — маленькой, бледной, в больничной койке — встал перед глазами. Потом лицо жены, как она смотрела на меня в тот последний раз. Я потерял их обеих. И теперь мир предлагал мне потерять ещё кого-то?

Нет.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

«Я не позволю себе привязаться. Не снова»

Но тут же пришёл другой образ — Эйла у ручья, как она смотрит на облака. Как её пальцы задержались на моём запястье. И мальчика, для которого стал близким человеком.

И понял: уже поздно. Я уже привязался. Уже боюсь. Не могу просто отступить и сказать "нет, спасибо, я пас".

Эта дуэль — не про Эйлу. Это про меня. Про то, смогу ли я перешагнуть через страх. Смогу ли рискнуть не только жизнью, но и сердцем.

Я посмотрел на свои руки.

— Чёрт.

Но теперь у меня был выбор. И я его сделал.

________

Старый камень за городом встретил меня тишиной. Вилкас был там. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел, как я подхожу. Без слов. Без приветствий.

Он снял с пояса меч и бросил его к моим ногам. Клинок звякнул о камень, взметнув искру.

Я поднял его. Проверил баланс — тяжеловат, но сойдёт.

Вилкас обнажил свой. Мы встали друг напротив друга. Он — в низкой стойке, я — как умею, прикрывая корпус.

Сжал меч крепче.

«Пусть будет, что будет.»

Вилкас атаковал первым.

Удар был быстрым, резким. Я едва успел подставить клинок. Металл зазвенел, отдача прошла по руке до плеча. Вилкас наседал, не давая опомниться. Я отступал, уходил в сторону, парировал как мог, но чувствовал: он играет. Пока только играет.

— Зачем ты пришёл? — спросил он, рубя слева.

Я отбил.

— Ты сам вызвал.

— Знаю. — Ещё удар, тяжёлый, я едва удержал меч. — Но мог не приходить.

— Не мог, — выдохнул я, пятясь.

Он усмехнулся, но в глазах не было веселья.

Мы кружили. Я почти не атаковал — только защищался, и каждый удар отдавался в позвоночнике. Вилкас был сильнее и опытнее. Я это знал. Но не сдавался.

— Почему ты не можешь её отпустить? — спросил я, пропуская удар, который скользнул по рёбрам — неглубоко, но больно.

Вилкас замер на секунду, потом снова пошёл в атаку.

— Потому что она — всё, что у меня есть, — сказал он глухо. — Ты не знаешь, каково это — когда некуда идти. Когда один человек держит тебя на плаву.

Мы снова сошлись, клинки заскрежетали.

— А ей каково? — спросил я. — Быть твоим якорем? Тонуть вместе с тобой?

Вилкас взревел и рубанул с такой силой, что я едва устоял. Его меч полоснул меня по предплечью — неглубоко, но кровь потекла.

— Не тебе судить, — прошипел он.

Моя рука начинала дрожать от усталости. Я почти перестал видеть его удары, только угадывал.

Вилкас сделал выпад — прямо в живот. Я не успел уйти, но успел произнести:

— Zun Haal Viik!

Его меч вылетел из руки и отлетел в сторону. Клинок не коснулся меня. Но Вилкас не остановился. Его кулак, сжатый в тяжёлый молот, влетел мне в живот.

Я согнулся, выплёвывая воздух. Боль обожгла рёбра, в глазах потемнело.

Вилкас отступил на шаг, глядя на пустые руки. Потом перевёл взгляд на меня.

Я сплюнул кровь. Выпрямился. Посмотрел на свой меч — и бросил его следом за вилкасовым.

— Не нужен, — сказал я. — Давай как есть.

Он усмехнулся — криво, зло.

— Глупо.

— Возможно.

Мы сошлись на кулаках.

Вилкас был сильнее. Но я был быстрее и знал, куда бить. В солнечное сплетение — чтобы перехватить дыхание. В печень — чтобы согнуть пополам. В челюсть — чтобы вырубить, но он держался.

Я пропустил удар в скулу — мир качнулся, во рту солоно. Ответил — в корпус, в точку под рёбрами. Вилкас охнул, но не упал. Мы кружили, обмениваясь ударами, тяжело дыша.

Он наседал, я отступал, но каждый раз находил момент для точного удара. В плечо — чтобы ослабить руку. В бедро — чтобы сбить шаг.

Вилкас начал уставать. Его удары стали медленнее, дыхание — рваным. Я нырнул под его руку и врезал ему в челюсть — точно, выверенно, как учили когда-то на курсах самообороны.

Он рухнул.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и не верил, что победил. Честно. Без трюков. Просто потому, что знал, куда ударить, и потому, что не сдался.

Но радоваться было рано.

Вилкас не встал — он метнулся. Ногой подбил мои колени, и я полетел на землю. В ту же секунду он оказался сверху, придавив меня весом. Его рука нашарила пояс — кинжал.

Холодная сталь коснулась моего горла.

— Ты силён, — сказал он, тяжело дыша. — Для лекаря. Но этого мало.

— Тогда зачем ты вызвал меня? — спросил я, глядя в его глаза. — Убить? Так убей.

Он молчал. Лезвие дрожало.

— Знаешь, кто тебя спас тогда? Когда ты впервые применил Крик? — сказал он тихо. — Эйла. Она принесла тебя на себе. В звериной шкуре. Грела своим мехом. Рисковала всем — ради тебя.

Я смотрел на него, не дыша.

«Она рисковала собой. Ради меня. Чужака, которого едва знала.»

И тут я понял, что значит "выбрать". Это не просто слово. Это готовность потерять всё — жизнь, честь, место в клане — ради другого человека. Эйла сделала это. А я?

Я готов был рисковать?

— Я ждал этого годами, — прошептал Вилкас. — А она выбрала тебя. За одну ночь.

Он занёс кинжал.

Я закрыл глаза. В ушах стучала кровь. Я ждал удара — холодного, резкого, который оборвёт всё. Секунда. Другая. Третья.

Ничего.

Я открыл глаза.

Вилкас всё ещё был надо мной. Кинжал застыл в занесённой руке — лезвие блестело на солнце, но не опускалось. Его лицо было в крови и пыли, губы разбиты. А глаза — тяжёлые, пустые, без слёз, но в них не было ни ярости, ни ненависти. Только боль. И какое-то странное, усталое смирение.

Он смотрел на меня. Долго.

Кинжал дрогнул в его руке. Потом медленно опустился. Он воткнул лезвие в землю, рядом с моей головой. С глухим стуком.

— Чтоб тебя, — прошептал он.

Он поднялся на ноги — шатаясь, держась за бок. На секунду закрыл глаза, будто собираясь с силами. Потом протянул мне руку. Грязную, в ссадинах, с разбитыми костяшками.

Я смотрел на его ладонь. Не верил. Потом медленно протянул свою. Он рывком поднял меня, и я почувствовал, как он дрожит — не от слабости, от того, что только что перешагнул через себя.

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша.

— Зачем?

Он молчал. Потом сказал, не глядя на меня:

— Не знаю. Не смог.

Он отпустил мою руку и побрёл к камню. Сел, ссутулившись, положив руки на колени. Я опустился рядом.

Мы молчали. Ветер шевелил траву, где-то внизу журчал ручей. Кровь на губах высыхала, превращаясь в липкую корку. Болело всё, но сидеть вот так, молча, было почему-то правильно.

— Ты тогда, у великана, — сказал он вдруг. Голос хриплый, усталый. — Я крикнул тебе «берегись». Глыба летела в тебя. Ты отскочил.

Я вспомнил. Тот первый бой, когда я только попал в Скайрим. Эйла, великан, мамонты. Чей-то крик.

— Это был ты.

— Я, — он кивнул, не глядя. — Спас тебя. А ты потом... видно, что вы друг друга стоите. И всех нас ещё спасёшь.

Он замолчал.

— Ты спросил, почему я не могу её отпустить, — сказал он тише. — Потому что она — единственная, кто был рядом. Когда никто не нужен был. Родители… — он усмехнулся горько. — Они не любили меня. И друг друга. Я вырос в драке. А она пришла — и не ушла. Не предала. Не бросила.

Я слушал, не перебивая.

— И я думал, что люблю её. А может, просто боялся остаться один, — он помолчал. — Теперь не знаю.

Я повернулся к нему.

— Ты не один, — сказал я. — У тебя есть братья. Соратники. Ты сам — не один.

Он усмехнулся — на этот раз без горечи, скорее устало.

— Ты прав.

Я выдержал паузу, потом сказал тише:

— Знаешь, я много лет учился лечить людей. Не только раны — иногда душу. Если ты захочешь поговорить... я рядом.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул — коротко, почти незаметно.

— Почему ты не убил меня? У тебя была возможность.

— Наверное, потому что она счастлива с тобой. Я видел. Когда вы сидели под дубом. Когда она смотрела на тебя. Она никогда так не смотрела на меня.

Он перевёл дыхание.

— Я хочу, чтобы она была счастлива. Даже если не со мной.

В горле стоял ком.

— Ты хороший человек, Вилкас. Не идеальный. Но хороший.

— Спасибо на том, — он усмехнулся.

Потом повернулся ко мне, и его глаза стали серьёзными.

— Не обижай её. Не заставляй ждать. Не делай так, как я.

— Не буду, — сказал я.

Он кивнул, будто принял клятву. Встал, поморщился от боли в боку.

— Идём, хватит валяться. Нас ждут.

Я поднялся следом. Мы пошли к городу — двое разбитых, чужих друг другу, но теперь — не врагов.

И вдруг я понял: я больше не боюсь.

Не потому что Вилкас отступил. Не потому что я выиграл дуэль. А потому что я наконец принял решение.

Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, переживём ли мы нападение драконов. Но знаю одно: я не отступлю.

Ветер стих. Солнце поднялось выше.

И вдруг — рёв.

Не тот, что бывает у зверя. Низкий, глубокий, он пронзил небо, заставил землю дрожать. Я замер. Вилкас тоже.

— Дракон, — сказал он, и в его голосе не было вопроса.

Мы обернулись. Над лесом, закрывая солнце, летела серая тень. Она двигалась быстро — прямо к Вайтрану.

— Зараза, — выдохнул я.

Вилкас уже бежал к мечам, которые мы бросили на землю. Схватил свой, мой швырнул мне.

— Бежим! — крикнул он, не оборачиваясь.

Я подхватил клинок и рванул следом.

Впереди, за стенами города, зазвучал набат. Крики. Лязг оружия. Рёв становился громче.

Мы бежали молча. Мечи в руках. Одна цель.

Глава 20, Смертность

Небо затягивало серой пеленой, будто готовясь к дождю, но дождь так и не начинался — только тяжёлые, свинцовые облака набухали над Вайтраном. Город горел. Не весь, но над крышами взметались языки пламени, и чёрный дым застилал улицы, пахло гарью и паникой. Серый дракон кружил низко, выбирая цель, и его тень скользила по мостовой, как хищная рыба в мутной воде.

Я бежал к дому, расталкивая встречных. По дороге столкнулся с ними — Дин уже был на улице, Хильда вывела его, услышав набат. Она шла следом, прижимая к груди узелок с хлебом, который собрала в спешке.

— Мы пойдём с тобой, — голос прозвучал твёрдо, хотя губы дрожали, а на лбу выступила испарина.

— Нет. Вы пойдёте в подвал Драконьего предела. Там каменные стены, дракон не пробьёт.

Дин смотрел на меня снизу вверх — испуганно, но без истерики. В его взгляде было то, чего я боялся больше всего: не вопрос, не страх, а тихая, тяжёлая вера в то, что я всё смогу.

Омск. Я мог бы отправить их туда. Сейчас, одним движением. Там нет драконов, нет войны. Дин был бы в безопасности, Хильда — в безопасности. Почему я не делаю этого?

Потому что Дин только начал привыкать к этому миру, к этому дому, к Хильде. Вырвать его сейчас — значит сломать его заново. А Хильда… она не поймёт. Она стара, она не захочет бросать свой дом, своих людей. И я не имею права решать за них.

Омск — не их безопасность. Это моя иллюзия, что я могу всех спрятать.

— А ты? — спросил Дин, возвращая меня в реальность.

— Справлюсь. Мы со всем справимся. Ждите в подвале и не выходите, пока кто-нибудь не придёт за вами.

Он кивнул, и его пальцы разжались. Хильда взяла его за руку, и они побежали к Драконьему пределу — мальчик, то и дело оглядываясь, и женщина, чьи плечи были напряжены, но шаг не сбивался.

Где-то за домами кричали люди, звенела сталь. Дракон снова заходил на круг, и его тень накрыла меня, заставив пригнуться.

— Ну что ж, — сказал я, сжимая меч, — Пора.

На площади царил хаос, но в нём чувствовалась твёрдая, уверенная рука. Кодлак управлял эвакуацией — голос сорван до хрипа, скупые, точные жесты указывали людям путь к спасению. Фаркас с новобранцами не выставлял щитовую стену, а прикрывал отступавших горожан короткими вылазками, пряча их в каменных складках домов. С парапета били Атис и Торвар. Их стрелы, пущенные с холодным расчётом, рвали перепонки крыльев; зверь сбивался с ритма, терял высоту и всякий раз не мог ударить в полную силу. Вилкас перестраивал стражу, рассредоточивая людей по дверным проёмам и углам, чтобы огненная волна не накрыла всех разом.

Эйла, низко пригибаясь, бежала к остову опрокинутой телеги. Она тащила за собой женщину с перевязанной ногой — та спотыкалась, отставала, и Эйла почти волокла её, вцепившись в запястье.

— Быстрее! — крикнула она, но голос потонул в драконьем рёве.

Дракон заметил движение и, сложив крылья, рухнул вниз, целясь когтистыми лапами в две маленькие фигурки. В последнее мгновение очередная стрела Торвара вонзилась глубоко под сочленение крыла. Зверь издал утробный, клокочущий рык, дёрнулся всем телом от боли и резко вильнул в сторону, сбиваясь с траектории. Его хвост — длинная костяная плеть, усеянная шипами, — понёсся по инерции широкой дугой, срезая воздух в опасной близости от земли. Эйла, закрывая собой женщину, развернулась лицом к надвигающейся угрозе. Хвост прошёл в каком-то локте от неё, но самый крайний шип, острый как бритва, всё же задел живот — распорол кожу и мышцы, уходя довольно глубоко. От резкой боли её ноги подкосились; она рухнула на землю, даже не пытаясь удержаться. Женщина, целая и почти невредимая, отползла на пару шагов, и подоспевший стражник тут же утянул её в укрытие.

Я уже бежал к ней, не разбирая дороги. Эйла лежала на боку, прижимая руки к животу, а между пальцев сочилась тёмная, густая кровь — не толчками, а ровной, тяжёлой струйкой.

— Чёрт… — выдохнул я, падая рядом на колени. — Чёрт, чёрт…

Я прижал ладони к ране, чувствуя, как под ними медленно растекается липкое тепло. Рядом возник Вилкас, прикрыл нас щитом от летящих искр и выругался сквозь зубы. Атис и Торвар не прекращали стрелять, держа дракона на расстоянии, не давая ему спикировать вновь. Где-то вдалеке Кодлак выкрикивал приказ, но я не разбирал слов.

— Мне нужна ткань. Чистая. Хоть что-то.

Вилкас на секунду замер, потом рывком стянул с шеи подшлемник — длинный кусок относительно чистого льна, который носил под кожаным шлемом.

— Держи, — он сунул мне его, продолжая осматривать небо.

Я сложил ткань в несколько слоёв, сделал плотный тампон. Она смотрела на меня расширенными от боли глазами, дышала часто и поверхностно.

— Будет больно, — предупредил я. — Потерпи.

Она только сжала челюсти и коротко кивнула. Я убрал одну ладонь, быстро наложил тампон на рану и снова надавил — уже через ткань. Эйла зашипела сквозь зубы, но не закричала. Кровь начала пропитывать лён, но уже медленнее.

— Вилкас, ремень.

Он понял без лишних слов, выдернул из пряжки широкий кожаный ремень и протянул мне. Я обернул его вокруг живота поверх тампона и затянул — туго, но не до нарушения дыхания. Импровизированная давящая повязка. В полевых условиях лучше не придумаешь.

Эйла выдохнула, прикрыла глаза. Я свободной рукой убрал волосы с её лица.

— Ты меня слышишь?

— Слышу, — её голос был слабым, но ровным.

— Потеря крови умеренная. Жить будешь. Но нужна операция — нормальная, в чистой комнате и с инструментами. Здесь я больше ничего не сделаю.

Вилкас, всё это время прикрывавший нас щитом, опустился на одно колено рядом. Я встретил его взгляд.

— Присмотри за ней. Мне нужно кое-что сделать.

Он нахмурился, но спорить не стал. Только перевёл взгляд на Эйлу, потом снова на меня.

— Ты уверен?

— Нет. Но если я не остановлю эту тварь сейчас, мы все здесь ляжем. И она тоже.

Вилкас помолчал мгновение, затем кивнул и, положив щит рядом, остался сидеть возле неё, готовый прикрыть собой. Я коснулся её щеки — коротко, почти невесомо. И поднялся на ноги.

Площадь вокруг жила своей жизнью: Кодлак перестраивал уцелевших, Фаркас оттаскивал раненого новичка, Атис и Торвар продолжали обстрел. Дракон с рёвом закладывал новый круг над крышами, и пламя уже занималось на восточной стороне города.

Пошёл вперёд — в открытое пространство, в самый центр площади.

— Прекратить огонь! — крикнул я. — Всем отойти! Уведите людей!

Атис обернулся, не веря ушам.

— Ты что творишь?!

— Делайте, что говорю.

Кодлак, не тратя слов на споры, махнул рукой, и стражники начали оттягиваться к воротам. Лучники прекратили стрельбу. Я остался один.

Дракон заметил, что его больше не жалят стрелы. Он развернулся — серая громадина на фоне дымного неба — и уставился прямо на меня. Жёлтые глаза, вертикальные зрачки, древняя, нечеловеческая ярость. Он спикировал ниже, но не атаковал сразу. Кружил, оценивая одинокую фигуру внизу.

Не знал, получится ли. Все дни тренировок — впустую. Слова приходили, но не резонировали. Но сейчас, когда Эйла истекала кровью за моей спиной, а город, ставший домом, уже занимался огнём, я наконец понял.

Драконобой — это не просто слово. Это осознание смертности. Не чужой — своей собственной. И отказ ей подчиняться.

Я вдохнул — глубоко, до самого дна лёгких. И выдохнул всю боль, страх и ярость, что копились во мне долгое время.

— Joor Zah Frul!

Воздух раскололся.

Звук, сорвавшийся с моих губ, не был человеческим криком. Он был древним, как сам мир, и тяжёлым, как горы. Воздух задрожал, пошёл волнами, и дракон в вышине вдруг захлебнулся собственным рёвом. Его крылья, только что рассекавшие дым с лёгкостью клинка, стали ватными. Он забил ими, пытаясь удержаться, но не мог. Кости, созданные для вечного полёта, вдруг ощутили тяжесть земли. Понимание того, что даже он, могучее существо, может упасть. Может разбиться. Может умереть.

Дракон рухнул в двадцати шагах от меня, пропахав мостовую когтями и подняв тучу пыли и щебня. Но я не шелохнулся.

Дракон лежал, вдавленный в землю невидимой тяжестью. Его грудь вздымалась с хрипом, ноздри раздувались, втягивая дымный воздух, но поднять голову он не мог. Когти скребли камень, оставляя глубокие белые борозды. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня в упор — в них клубилась ненависть, древняя, как само небо, но страха не было. Повержен. Но не сломлен.

— Не стрелять! — крикнул я, подняв руку.

Вилкас тут же повторил приказ, и лучники замерли, не опуская луков, но и не спуская тетивы. Стражники переглядывались, не понимая, почему я не добиваю врага. Я шагнул вперёд, и дракон дёрнулся, пытаясь вырваться из-под гнёта Слова. Бесполезно. Драконобой держал его мёртвой хваткой.

Я вспомнил слова Партурнакса. И сейчас, глядя в жёлтые глаза поверженного врага, я понимал: убить его — значит оборвать нить, которой миллионы лет. И стать тем, кем меня считают — бездумным убийцей чудовищ.

Подошёл ближе.

— Я не хочу твоей смерти, — сказал я негромко, но так, чтобы каждый на площади слышал. — Но ты пролил кровь дорогого мне человека. Улетай. Или я заберу твою душу.

Дракон зарычал. Низкий, утробный звук, от которого вибрировало в груди. В этом рычании слышалось не только бешенство, но и что-то ещё — удивление. Он не привык, чтобы с ним говорили, а не кричали от страха или ярости.

Его лапа метнулась вперёд — молниеносно, как бросок змеи. Когти, способные вспороть бревно, просвистели в сантиметре от меня.

— Feim!

Мир стал серым и призрачным. Когти прошли сквозь меня, не встретив плоти, — лишь лёгкий холодок скользнул по коже.

Раньше на этом всё и заканчивалось. Крик Бесплотности длился несколько мгновений, а потом тело снова обретало плотность, и я оставался беззащитным. Но сейчас что-то изменилось. Может быть, гнев. Может быть, страх за Эйлу. А может, понимание, что если я сейчас дрогну — дракон поймёт мою слабость и убьёт не только меня, но и всех, кто стоит за спиной.

Стиснул зубы и удержал Крик.

Это было похоже на попытку удержать в ладонях воду — невидимая сила утекала сквозь пальцы, жгла в груди, высасывала воздух из лёгких. Каждая секунда давалась с трудом, пот заливал глаза, мышцы дрожали от напряжения. Но я стоял.

Дракон замер. Его когти застыли в воздухе, пройдя сквозь пустоту, где только что была моя грудь. В его взгляде мелькнуло недоумение, почти человеческое.

— Я мог бы убить тебя, — голос, усиленный эхом Крика, звучал глухо, но отчётливо. — Мой предок заключил мир с одним из твоих сородичей. Я не хочу войны с вашим родом. Улетай и не возвращайся. Выбор за тобой.

Я сделал шаг назад и отпустил Крик. Это было почти физическое облегчение — словно сбросил с плеч мешок с камнями. Тело снова стало плотным, тяжёлым.

Дракон смотрел на меня. Долго. Очень долго. Потом его жёлтые глаза чуть прищурились — неуловимое движение, в котором мне почудилось нечто похожее на признание. Не уважение. Но признание права стоять перед ним и говорить.

Невидимые путы Драконобоя истончились и исчезли. Дракон дёрнулся, проверяя свободу, и, убедившись, что его больше ничто не держит, расправил крылья. Взмах — тяжёлый, неуклюжий, взметнувший облако пыли и мелкого щебня. Он оторвался от земли, с трудом набирая высоту, сделал круг над площадью, заставив людей пригнуться, и ушёл на восток, к горам. Его тень скользнула по крышам и исчезла.

Тишина. Только треск огня в разрушенных домах, стоны раненых и чей-то приглушённый плач.

Я повернулся к Эйле. Она лежала на том же месте, где я её оставил, — бледная, как снег, с повязкой, пропитавшейся тёмным. Вилкас сидел рядом и смотрел на меня. В его взгляде читалось что-то новое. Не вражда. Не соперничество. Уважение, смешанное с тревогой.

— Она жива, — сказал он негромко. — Но тебе лучше поторопиться.

Я кивнул, опускаясь на колени рядом с ней, и бережно взял её на руки. Она была лёгкой. Слишком лёгкой.

— Держись.

Закрыл глаза и представил больницу — ту, где работал много лет. Коридор на четвёртом этаже. Операционную, где сегодня должен дежурить мой друг, Алексей. И мир вокруг начал таять.

Мы возникли не плавно, а рывком — словно пространство вытолкнуло нас, не желая больше держать. Я пошатнулся, прижимая Эйлу к себе. Она выдохнула что-то неразборчивое, и её голова упала мне на плечо. Дыхание осталось — слабое, ровное, едва слышное.

— Живи, — прошептал я в её волосы.

И в этот же миг услышал вскрик.

Медсестра — молоденькая, в розовом халате, с планшетом в руках — отшатнулась к стене и выронила бумаги. Листы разлетелись по полу, она прижала ладонь ко рту, глядя на нас расширенными глазами. Из-за угла вышел санитар с каталкой, замер на полушаге, потом инстинктивно отступил на шаг.

— Мамочки! Вы откуда?..

В коридоре не было тихо — гудела вентиляция, где-то пиликал монитор, из ординаторской доносился приглушённый смех, работал телевизор. Обычная ночная жизнь больницы. Но сейчас все звуки словно отъехали на второй план, а в центре остались только мы с Эйлой — окровавленные, в чужой одежде, возникшие из ниоткуда.

— Раненая, — сказал я, — Нужна операционная. Алексей Соболев сегодня дежурит?

Медсестра не ответила, только смотрела на меч у меня за спиной. Санитар первым пришёл в себя.

— Соболев в ординаторской, — сказал он осторожно, не приближаясь. — Я позову.

Но из ординаторской уже выглянул сам Алексей — высокий, рано облысевший, в мятом синем хирургическом костюме. В руке кружка с остывшим кофе. Увидев меня, он замер. Потом перевёл взгляд на Эйлу: на странную одежду, на грубую повязку, затянутую ремнём, на тёмную кровь, пропитавшую ткань. Кружка дрогнула в его пальцах.

— Серёга? — выдохнул он. — Ты откуда вообще?.. Как вы здесь?..

— Потом. Рваная рана брюшной стенки, глубокая, венозное кровотечение. Давящая повязка наложена около десяти минут назад. Это не мой профиль. Ты нужен.

Алексей моргнул, но профессиональная привычка сработала быстрее удивления. Он поставил кружку на подоконник, шагнул ближе, приподнял край пропитанной кровью повязки, оценивая рану. Лицо стало собранным, жёстким.

— Каталку. Быстро. Я звоню в оперблок.

Санитар, всё ещё косясь на меня, покатил каталку. Медсестра наконец отмерла, подхватила с пола бумаги и бросилась помогать. Я бережно уложил Эйлу на каталку, поправил повязку.

Через минуту мы уже вкатывали её в операционную. Здесь было светлее и громче: шипел кислород, переговаривались анестезиолог и медсестры, звенели инструменты. Алексей натянул перчатки, бросил на меня быстрый взгляд.

— Ты идёшь?

Я замер.

Внутри всё сжалось в тугой узел. Привычное, рефлекторное, въевшееся в кости: я должен сам. Я хирург. Я не отдаю своих пациентов. Особенно — её.

Пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь.

Но я посмотрел на рану — на живот, в который я никогда не входил скальпелем. Не потому что не умею. Потому что мои руки знают сердце, а не кишечник. Потому что брюшная полость — это чужая карта, и лезть в неё сейчас, на эмоциях, с дрожащими пальцами, значит подвергать её риску, которого можно избежать.

— Нет, — и голос всё-таки дрогнул. — Это твоё дело. Я буду ждать снаружи.

Алексей кивнул. Он не стал спрашивать «ты уверен?» или «может, ассистируешь?». Он знал меня достаточно, чтобы понять, чего мне стоит это «нет».

Дверь операционной закрылась с мягким щелчком, отсекая звуки.

Я остался в коридоре. Сел на пластиковый стул, упёрся локтями в колени и уставился в белую стену напротив. Мимо прошла та самая медсестра — она покосилась на меня, прижимая к груди папку, и ускорила шаг. Где-то в конце коридора санитар что-то негромко объяснял охраннику, и тот качал головой, не веря. Я слышал обрывки фраз: «…прямо из воздуха…», «…меч у него…», «…может, скорую вызвать?». Но ко мне не подходили. То ли боялись, то ли видели — не до них сейчас.

На руках была кровь Эйлы — уже подсохшая, тёмная, стягивающая кожу. Я сжал кулаки, разжал, снова сжал — до хруста в суставах. Всё во мне орало: встань, войди, возьми инструменты, сделай сам. Ты должен контролировать. Ты не можешь доверить её никому, кроме себя.

Но я сидел.

Потому что доверие — это не слабость. Это единственный способ не сломаться, когда ты не всесилен. Когда понимаешь, что твои руки — не единственные руки в мире, способные спасти.

— Пожалуйста, — прошептал я в пустоту. — Только не умирай.

Где-то за стеной пиликал монитор, гудел лифт, звонил чей-то телефон. Ночь жила своей жизнью. А я сидел, сжимая в кулаках липкую темноту на собственных ладонях, и ждал.

Глава 21, Один шаг

Алексей вышел из операционной, стягивая перчатки, усталый, но собранный.

— Жить будет, — сказал он негромко. — Рана глубокая, но мышцы задеты не критично. Брюшина цела, внутренние органы не пострадали. Сотрясения нет. Твоя повязка сработала как надо — если бы не она, потери крови были бы куда серьёзнее.

Я выдохнул, разжимая кулаки.

— Спасибо.

Он покосился на меня — на куртку грубой кожи с чужими застёжками, на меч, который я прислонил к стене, на ссадины, перечеркнувшие лицо. Открыл было рот, но я опередил:

— Всё объясню. Позже.

Алексей помолчал, потом тяжело опустился на стул рядом.

— Ты хоть в своём уме?

— В уме.

Он кивнул, провёл рукой по лицу, потом резко выдохнул.

— Ладно. Чёрт с тобой. Только… Серёга… Ты вообще где был всё это время? Ни звонка, ничего. А потом появляешься вот так — с этой женщиной, в этом… Что происходит?

— Понимаю твоё удивление, Лёх. Всё объясню, но не сейчас. Дай пару дней.

Алексей хмыкнул, покачал головой.

— Ладно. Только потому, что знаю тебя много лет.

— Спасибо. И за операцию спасибо. Кофе принесу. Хороший, зерновой.

Он махнул рукой.

— Заходи к ней, только тихо. Она спит.

Я зашёл в палату и написал записку: «Приду завтра. Поправляйся. Сергей» — положил на тумбочку, придавив стаканом. Задержал взгляд на её лице — бледном, спокойном, с едва заметной морщинкой между бровей. Потом вышел, закрыл глаза и представил свою омскую квартиру. Прежде чем исчезнуть, успел заметить, как Алексей замер и проводил меня взглядом, полным неверия.

Дома я скинул пропитанную дымом и кровью кожаную броню в угол. В душе долго стоял под горячей водой, пока она не стала прозрачной, потом побрился и переоделся в чистую гражданскую одежду. Сложил в рюкзак аптечку, бинты, антисептик. Взял из холодильника яблоки, булочки, плитку шоколада — для Хильды и Дина. Ещё пару апельсинов — для Эйлы.

Представил Вайтран, и мир качнулся. Я открыл глаза и не узнал город.

Вайтран, который я запомнил — шумный, живой, — теперь казался призраком самого себя. Небо над крышами расчистилось, но воздух всё ещё пах гарью и холодным пеплом. Ни криков, ни привычного гула. Только тяжёлые, глухие удары топоров — там, в восточных кварталах, разбирали завалы. Люди работали, изредка перекликаясь хриплыми голосами. Город медленно, но упрямо возвращался к жизни.

Мой дом в Тёплых ветрах уцелел, но без ремонта не обойтись. Крышу пробило в двух местах — драконий хвост снёс черепицу и стропила, одна стена закоптилась, ставни висели на одной петле. Заходить внутрь я не рискнул — потолок мог обвалиться. Пока плотник не приведёт всё в порядок, Дину и Хильде здесь не место.

По пути к Драконьему пределу меня узнавали. Сначала просто оборачивались: человек в странной, нездешней одежде — синие джинсы, простая светлая рубашка, лёгкие кроссовки, — с мечом за спиной, с серьёзным, но живым лицом. Потом кто-то из стражников сказал вполголоса: «Довакин». Слово пробежало по улице. В этих взглядах не было прежнего страха или недоверия — скорее напряжённое, ещё не устоявшееся уважение. И любопытство. Моя одежда здесь была чуждой, как если бы я пришёл из другого мира. Что, в общем-то, было правдой.

Дин и Хильда нашлись в большом зале Драконьего предела, где сейчас ютились десятка три горожан, лишившихся крова. Увидев меня, мальчик замер на мгновение — и сорвался с места. Не побежал, а почти бросился, но в последний шаг сбавил, врезавшись мне в бок плечом. Я пошатнулся, но успел подхватить его, прижать к себе.

— Ты цел, — выдохнул он.

— Цел, конечно, — ответил я. — Что со мной станется. Дом пострадал, но его починят. Пока поживёте здесь.

Он кивнул, не поднимая головы, только сильнее прижался.

Хильда подошла не спеша. Остановилась в шаге, оглядела меня с головы до ног. В её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское.

— Ярл уже спрашивал о тебе. Сказал, чтобы ты зашёл, как появишься.

— Спасибо, Хильда. Я схожу.

Я разжал руки, отпуская Дина, и достал из рюкзака пакет с гостинцами.

— Вот, возьмите. Яблоки, булочки, шоколад. Поделитесь.

Дин заглянул в пакет, вытащил шоколадку.

— Это… вкусно?

— Очень, — я улыбнулся. — Поделишься с Хильдой.

Хильда вздохнула, но не стала возражать.

Ярл Балгруф сидел на троне в простой, добротной одежде — тёмно-синий камзол, потёртый на локтях, без украшений. Уставший, но с цепким взглядом.

— Довакин, — произнёс он. — Мне доложили, что ты сделал. Крик, который заставил дракона упасть. И то, что ты отпустил его, когда мог добить.

— Он не вернётся, — сказал я. — Не скоро, во всяком случае.

Балгруф помолчал, изучая моё лицо.

— Ты в этом уверен?

— Уверен.

Он кивнул, принимая ответ.

— Город перед тобой в долгу. Твои люди получат покои в моём крыле. Лучшие из тех, что есть для гостей. Там сухо, тепло и безопасно. Пока не отстроите дом, они могут оставаться здесь.

— Спасибо, ярл.

— Не благодари. Половина Вайтрана сейчас живёт в моём дворце. — Он позволил себе тень улыбки. — К тому же, если мальчишка правда твой воспитанник, я хочу, чтобы он рос в уверенности, что его защитят.

Я оценил прямоту. Балгруф не пытался задобрить или сделать должником.

— Мне нужно будет уйти, — сказал я. — Но я вернусь и помогу с восстановлением.

— Удачи, — сказал он. — Когда вернёшься — у тебя будет место за моим столом.

После разговора с ярлом я направился к восточным воротам, где, как мне подсказала Хильда, можно было найти плотника. Им оказался немолодой норд с мозолистыми руками по имени Гуннар. Он стоял у груды свежих досок и раздавал указания двум подросткам.

— Мой дом в Тёплых ветрах, — сказал я. — Крышу пробило, стена закоптилась, ставни слетели. Справишься?

Гуннар оглядел меня, заметил меч, потом кивнул.

— Довакин, значит. Сделаем. Через три дня будет как новенький. За материалы не беспокойся — ярл велел взять из городских запасов.

— Спасибо.

— Не благодари. Видел, как ты дракона остановил. Мы все перед тобой в долгу.

_________

В городе всё ещё кипела работа: жители восстанавливали свои дома, Соратники помогали повсюду — кто-то таскал брёвна, кто-то чинил крыши, кто-то разбирал остатки сгоревших строений.

Вилкас и Фаркас работали наравне с остальными: носили доски, помогали укреплять стену одного из домов. Фаркас отряхнул руки. Его брат выпрямился сдержанно, без прежнего холода.

— Эйла как? — спросил Вилкас. Голос был ровным, но я заметил, как он напрягся.

— Уже лучше. Через пару дней сможет ходить.

Он кивнул, и напряжение чуть отпустило. Фаркас добавил:

— Возвращайся сам. И её береги.

Я не стал отвечать. Не набивался в друзья. Достаточно было того, что мы стояли спиной к спине.

____________

Ближе к вечеру я вышел на пустырь за конюшнями.

Моё кольцо привычно холодило палец. Крики, которые я запомнил в Эльд-Глиммере, нужно было освоить самому, без подсказок и подпорок.

— Mul Qah Diiv, — повторил я.

Ничего. Только ветер шевелил траву. Второй раз — пусто. Третий — по телу пробежала искра, и на плечах вспыхнула призрачная чешуя. Продержалась всего секунду, но я почувствовал: получается. Уже быстрее, чем в прошлый раз.

— Tiid Klo Ul.

С первого раза не вышло. Мир не застыл. Со второго — воздух задрожал, края зрения затуманились на долю мгновения. Я пошатнулся, но устоял.

— Laas Yah Nir.

Я закрыл глаза, сосредоточился. Дыхание людей, птиц на крышах — всё это ударило в сознание. Я не удержал дольше секунды, но это был прогресс.

Я повторял снова и снова. С каждым разом чешуя держалась дольше, мир застывал на мгновения, а дыхание живого становилось отчётливее. Колдовство уже не казалось чужим — оно подчинялось.

Я вернулся в Драконий предел, вымотанный, но удовлетворённый. Хильда встретила меня в общей комнате — просторной, с камином и мягкими креслами, совершенно не похожей на тесные покои, которые я ожидал. Ярл не поскупился: три комнаты, чистое бельё, толстые матрасы.

— Дин уже спит, — сказала Хильда, кивнув на прикрытую дверь в одну из спален. — Умаялся за день.

Мальчик лежал на широкой кровати, укрытый одеялом до подбородка, медвежонок прижат к груди. Дышал ровно, спокойно.

Я вернулся к камину, сел в кресло. Хильда пододвинула мне кружку с горячим травяным отваром и поставила на столик тарелку с хлебом и сыром.

— Ешь, — сказала она, усаживаясь напротив.

Я покачал головой.

— Только чай. Спасибо.

Она не стала настаивать. Стало быть, знала, когда спорить бесполезно. Отодвинула тарелку, но кружку подвинула ближе.

— Завтра я уйду надолго, — сказал я, грея ладони о горячую глину. — Нужно выполнить то, что мне предначертано.

На миг её брови дрогнули — тревога, которую она тут же спрятала. В глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское.

— Тебе нужно отдохнуть. Всё остальное — потом.

Я допил отвар, поднялся и прошёл в свою комнату — отдельную, с широкой кроватью и чистым бельём. Я думал об Эйле. О том, как она лежит сейчас в больничной палате. О записке, которую я положил рядом.

Закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без снов, сон.

_________

Проснулся, когда за окном ещё только начинало светлеть. В соседней комнате спали Дин и Хильда. Я бесшумно оделся: джинсы, светлая рубашка, кроссовки. Меч остался в изголовье кровати — незачем тащить его в чужой мир.

Представил больничный коридор — запах дезинфекции, гул лифта, пластиковый стул у операционной. И через секунду был уже там.

Эйла не спала. Сидела на койке. Увидев меня, усмехнулась — слабо, но тепло.

— Как ты?

— Жива. Лекарь говорит, через пару дней выпишут.

Я выдержал паузу, готовясь сообщить тяжёлую новость.

— Я собираюсь покончить с Алдуином. Раз и навсегда. Одавинг поможет найти, куда идти дальше. Будет опасно и, наверное, надолго.

Эйла сжала мои пальцы.

— Один?

— Похоже на то.

Она помолчала, потом спросила:

— А Дин? Хильда?

— В порядке. Ярл выделил им лучшие покои.

— Хорошо, — она кивнула, поглаживая мои пальцы.

Потом отвела взгляд и тихо сказала:

— Сергей… я должна тебе кое-что сказать. Это непросто. Ты знаешь, что я из Соратников. Но есть кое-что, о чём я молчала. Я… я оборотень. Не спрашивай, как и почему — это давняя семейная тайна. Мы умеем контролировать зверя, но иногда сил не хватает. Кодлак дал мне это кольцо — оно помогает не сорваться. Без него я могу потерять себя.

Она замолчала, ожидая реакции. Я не отдёрнул руку, только погладил её пальцы.

— Спасибо, что рассказала, — сказал тихо. — Я знаю. Не от кого-то — просто я догадывался. Видел, как ты меняешься во время боя. Но это ничего не меняет.

— Ты не боишься? Не противно?

— Эйла, — я заглянул в её глаза. — Для меня ты всегда останешься той девчонкой, которая в кафе заказала облепиховый чай. Я не вижу в тебе зверя. Я вижу тебя. И это всё, что имеет значение.

Она сжала мою руку крепче.

— А если я сорвусь? Если не смогу себя контролировать?

— Ты справишься. А если нет — мы вместе что-нибудь придумаем. Ты не одна.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в её глазах блеснуло что-то влажное.

— Дурак, — прошептала она.

Я усмехнулся и взял её кольцо — серебряное, с тусклым камнем, — снял с её пальца и надел на свой мизинец. Оно чуть нагрелось, соприкоснувшись с моим. Я подержал секунду, потом снял и вернул ей.

— Что это было? — спросила она.

— Хочу запомнить, как оно греет. Чтобы в пути думать о тебе.

Она надела кольцо. Улыбнулась — устало, но тепло.

— Я не пропаду, — сказала она.

— Знаю, — я поцеловал её в лоб и вышел.

На пороге обернулся.

— Эйла.

Она подняла взгляд.

— Береги себя. Я скоро.

Закрыл дверь.

Вышел из больницы, заказал такси через приложение и через полчаса уже стоял в магазине тактического снаряжения на окраине.

Купил штаны защитного цвета, лёгкую куртку с множеством карманов, высокие берцы на толстой подошве и сухой паёк.

_______________

Я прошёл в свои покои. Здесь было тихо, только за стеной послышалось шуршание — Дин проснулся. Повесил рюкзак на спинку стула, надел тактические штаны и куртку. Достал меч — он всё это время лежал в изголовье, — пристегнул ножны к поясу.

Посмотрел на себя в небольшое зеркало над камином. В зеркале отражался человек, который не принадлежал ни одному из миров: в Скайриме он был чужим в этой странной одежде, в Омске — чужим с мечом. Но здесь, в этих стенах, с этими людьми, он чувствовал себя своим.

— Странная одежда, — раздалось сзади.

Я обернулся. Дин стоял в дверях, босиком, в длинной ночной рубашке, прижимая к груди медвежонка. Он изучающе разглядывал мои штаны защитного цвета.

— Новая мода?

— Глупо, — он нахмурился, но в его голосе не было обиды. — Штаны с карманами на коленях. Зачем?

— Чтобы прятать конфеты, — я подмигнул.

Он на секунду задумался, потом улыбнулся, приняв шутку за чистую монету. Подошёл ближе и обнял меня.

Я взял его за плечи, посерьёзнел.

— Я ухожу сейчас. Надолго. Но приду. Обязательно.

— Знаю.

Из соседней комнаты вышла Хильда. В ночной рубашке, с растрёпанными волосами, но с ясными глазами. Она оглядела мою одежду. Я отпустил Дина, шагнул к ней и обнял — впервые за всё время.

Она замерла на секунду, потом осторожно положила ладони мне на спину.

— Не задерживайся. Ждём.

Я отстранился и увидел, что её глаза блестят. Она не плакала, но слёзы стояли на грани. Дин, стоявший рядом и ничего не понимавший, настороженно переводил взгляд с меня на неё, но не спрашивал.

Хильда, не выдержав, быстро отвернулась к окну. Я взял рюкзак и вышел.

За воротами, в сером предутреннем свете, я остановился. Поднял руку, посмотрел на кольцо. Оно тускло блеснуло.

— Одавинг. Я готов.

Кольцо вспыхнуло золотым светом, и воздух передо мной дрогнул. Из ниоткуда появился дракон — знакомый, золотистый, с огромными крыльями. Он опустился на землю, примяв траву.

— Довакин, — его голос прозвучал низко. — Ты уверен?

— Уверен. Я овладел Драконобоем.

— Тогда слушай. Есть место — Совнгард. Древняя обитель, куда уходят души павших воинов. Там, по пророчеству, ты должен встретить Алдуина. И сразить его.

— Ты знаешь дорогу?

— Знаю. Я проведу тебя. Но дальше — ты сам.

— Веди, — ответил я.

Одавинг наклонил шею, я взобрался на неё, вцепился в чешую. Дракон оттолкнулся, и мы взлетели. Вайтран оставался внизу — маленький, дымный, но живой. Ветер свистел в ушах, за спиной оставались горы, дома, дорогие мне люди. Я сжал пальцы, чувствуя привычную тяжесть своего кольца. И в тот же миг вспомнил её — серебряный ободок с тусклым камнем, оставшийся у Эйлы. Оно не грело, не светилось, но почему-то казалось, что я всё равно ощущаю его тепло. Потому что она ждала. И это ожидание согревало сильнее любого огня.

Глава 22, Не навреди

Одавинг коснулся земли в нескольких сотнях шагов от сияющей арки — прямо посреди пустоши. Вокруг лежал только серый гранит, иссечённый морщинистой вязью тысячелетий, и каждая трещина сочилась стужей ушедших эпох, сращивая прошлое с настоящим в единый рубец, который никогда не зарастёт плотью. Не осталось ничего живого — лишь мёртвая тишина, и в ней дыхание замерзало, едва сорвавшись с губ, будто сам воздух боялся потревожить этот погребённый навеки мир.

— Дальше я не полечу, — голос дракона прозвучал глухо, без эха. Я ступил на землю, и стужа тут же пробралась сквозь подошвы.

— Почему?

— Портал открыт лишь для Довакина и Повелителя. И для тех, кого Алдуин пожелает видеть или низвергнуть сам. Если я сунусь туда без зова, меня разорвёт на части раньше, чем свет арки коснётся меня.

Я перевёл взгляд на врата. Холодное серебро мерцало, и пространство вокруг дрожало — беззвучно, как в самые лютые морозы, хотя стужа здесь была иной.

— Как мне пройти?

— Кольцо отомкнёт врата. Найди, куда его вложить. — Одавинг помедлил. — Я буду ждать. Но не вечно.

Я кивнул и поправил перевязь с мечом. Дракон расправил крылья, но не двинулся с места.

Свет схлопнулся, едва я шагнул к порталу. Из пустоты проступил страж — древний дух, сотканный из рудных нитей, которые удерживала воедино магия. Глаза его горели холодной голубизной. Секира в его руках была способна расколоть валун — и расколола, когда я бросился вперёд.

Ушёл под замах — пространство тяжело расступилось у самого затылка. Мой клинок вошёл в его ногу, высекая сухой треск. Страж покачнулся, но устоял. Второй удар — в сочленение плеча. Третий, без замаха, — в основание шеи.

Он рухнул и рассыпался серой пылью, не долетев до земли. Ни стона, ни металла — только тяжёлая взвесь, осевшая на сапогах.

Врата высились в двух шагах, и в центре, на уровне глаз, темнело углубление — не вырезанное, а выжженное в поверхности, оплавившее края давным-давно. Контур в точности повторял кольцо.

Стянув его с пальца, вложил в выемку. Металл лёг плотно, без зазора, и по прожилкам камня пробежала короткая вспышка.

Холодный свет резанул по глазам. Незнакомая сила взяла мягко, но настойчиво — не рывком, но так, что сопротивляться не имело смысла. Пространство вокруг задрожало, пожирая все звуки. Остался только низкий, протяжный гул. Шагнул — и каменная пустошь втянулась внутрь себя, исчезнув прежде, чем я успел обернуться.

Над головой раскинулось небо Совнгарда — фиолетовое, зелёное, синее, всё в переливах, как застывшее северное сияние. Свет сочился отовсюду, холодный и безликий.

А в вышине кружили драконы. Их было не перечесть. Они расходились широкими кругами, перекрывая друг друга, и от взмахов многих крыльев пространство тяжелело, наливалось низкой, давящей вибрацией — я не слышал её, но чувствовал в груди.

Драконобой при мне. К одному я был готов. Но к этому — нет. Их оказалось слишком много, и внутри что-то сжалось, оставив после себя только пустой ужас. Я стоял, задрав голову, и не знал, что делать дальше.

А потом один из них перестал кружить. Чёрный. Самый крупный. Его крылья двигались иначе — без суеты, и каждое движение продавливало пространство. Глаз я не различал, лишь силуэт, и этого хватило, чтобы сердце пропустило удар.

Тот самый. Тот, что сжёг Ривервуд.

Они стали опускаться. Один за другим драконы складывали крылья и занимали скалы, гряды, выступы — весь окрестный рельеф одевался в чешую, пока не стал похож на гигантское затаившееся сонмище. Лишь один не сел.

Он увидел меня. Голова повернулась медленно, без суеты, и в глазницах вспыхнуло алое пламя. Ненависть в них была такой густой, что воздух, казалось, задрожал и смолк. И эта ненависть остановила дыхание.

А потом тень его накрыла меня раньше, чем он коснулся земли. Медленно, беззвучно, неотвратимо. Глухой удар, дрожь под ногами — и мир пропал. Лишь он и я. Остальные облепили скалы молчаливой петлёй и не двигались.

Мысль пришла не сразу — но отрезвила, как пощёчина: Если бы хотели покончить со мной — сделали бы это сразу. Значит, будут говорить.

Он втянул голову — не поклонился, а подался вперёд, сокращая расстояние, будто хотел разглядеть меня в последний раз перед ударом. Голос вырвался низкий, хриплый, полный яда:

— Довакин. Ты пришёл умереть.

Имя ударило в грудь раньше, чем я осознал: Алдуин. Тот, ради кого я здесь.

Он не нападал. Не испепелил на месте. Ждал. И в этом ожидании было больше правды, чем в его угрозе. Я понял: смерть всё ещё стоит за плечом, но мне дали отсрочку.

Повисла тишина — натянутая до предела. Где-то на скалах скрежетнули когти, и в мёртвом воздухе этот звук разрезал всё.

Алдуин не двигался. Лишь алые очи сузились, и я почувствовал, как он принимает решение.

Затем голос прозвучал глухо, с хрипотцой, но иначе — не угроза, а холодное допущение.

— Говори.

— Я знаю, кто ты. Но я пришёл не за войной. Я видел, что она приносит. Ваши сородичи гибнут, наши города горят. Дети, старики — все страдают. Ради чего? Мести? Власти?

Алдуин не ответил. Я обвёл взглядом драконов.

— Я знаю, что первые Довакины охотились на вас. Убивали ради силы, забирали души. Не ради защиты — ради могущества. Это было неправильно. И я хочу положить этому конец.

Тишина держалась, не ломаясь.

— Я вижу вашу боль. Она живёт и во мне. Но месть — это рана, которая не затянется. Позвольте мне взять её с собой. Я буду помнить. Я понесу этот груз, чтобы вам больше не нужно было его нести. Ваша история не будет забыта. Она станет предостережением, а не оружием.

По рядам драконов пробежал шёпот. Тихий, но разборчивый: одни переглядывались, другие шумно втягивали воздух. Несколько жёлтых очей смотрели на меня не с ненавистью, а с сомнением. Даже с надеждой. Но никто не издал ни звука против воли Алдуина.

— Я предлагаю мир.

Повелитель усмехнулся — низко, глухо, и в этой усмешке не было ни веселья, ни тепла.

— Слишком много крови, Довакин. Слишком многое сделано, чтобы просто объявить мир.

— Тогда что? — мой голос не дрогнул. — Вечная война, пока не падут все?

Вместо ответа Алдуин ударил хвостом — и его тело начало меняться. Чешуя втягивалась с влажным шорохом, крылья складывались, ломаясь в суставах под невозможными углами, кости перестраивались с глухим, внутренним хрустом, от которого дрожала земля. Драконы на скалах замерли. Один из них издал приглушённый горловой звук. Не страх. Благоговение.

Через несколько мгновений передо мной стоял человек в чёрной маске.

— Удивлён? — его голос почти не изменился, только стал интимнее, словно напоминая клинок, приставленный к горлу. — Драконы многогранны. Для таких разговоров я предпочитаю эту форму.

Я сжал рукоять меча, чувствуя, как стужа стали просачивается сквозь перчатку.

— Ты… Ты был там. У Вайтрана.

Он чуть склонил голову — не подтверждая и не отрицая, а словно давая понять, что ответ очевиден.

— Я всегда был рядом. Вайтран — лишь одно из мест, где ты меня видел. — Он шагнул ближе. Теперь нас разделяло не больше клинка. — Ты говоришь о мире. О памяти. О грузе, который готов нести. Но я помню каждую душу, поглощённую твоим родом. Ты предлагаешь мне забыть?

— Нет, — ответил я. — Я предлагаю помнить иначе.

— Твои слова — только звук, Довакин. Ты говоришь о мире, но я слышу лишь ветер.

Он шагнул ближе.

— Я дам тебе шанс. Последняя битва. Ты и я. Если ты падёшь — твой род угаснет. Я сочту это достаточной платой и оставлю ваш мир. Никакой мести.

Он помедлил, и я увидел, как в глазах отразилось что-то похожее на усталую решимость.

— Если же паду я — я признаю твою победу. Но я не властен над каждым из них. — Алдуин чуть повернул голову, обозначая драконов за спиной. — Некоторые не примут мира. Не могу обещать покорности тех, у кого ещё горит месть.

— Ты предлагаешь решить судьбу мира одним клинком?

— Я предлагаю тебе то, чего ты хотел. Конец войне. — Он развёл руками, и я заметил, что пальцы его всё ещё заканчиваются чёрными когтями. — Но конец, за который нужно платить.

Я выдержал его взгляд и достал меч. Затем перевёл взгляд на скалы — драконы сидели неподвижно, сотни очей следили за каждым движением.

— Они — свидетели. Не судьи и не палачи. Эта битва — только наша. Если ты победишь, они узнают. Если падёшь — тоже узнают.

Сжал рукоять. Алдуин посмотрел на клинок и покачал головой.

— Спрячь. — Он выдержал паузу. — С мечом ты умрёшь слишком быстро. А нам есть что сказать друг другу. Кинжал, Довакин. Я знаю, он при тебе.

Я помедлил, затем вложил меч в ножны и вытянул из-за пояса узкий клинок. Сталь не блестела в холодном свете Совнгарда. Алдуин скользнул по нему взглядом без интереса и достал свой.

Мы встали друг напротив друга. Он отступил на шаг и вскинул голову. Его голос разорвал тишину:

— Mul Qah Diiv!

Пространство вокруг него сгустилось, пошло рябью, и на миг я увидел очертания драконьей чешуи, проступившей поверх человеческой кожи — призрачной, сотканной из золотистого тумана. Драконья Броня легла на него, как вторая кожа.

Вдохнул и ответил тем же. Слова вырвались из горла, и тело обдало стужей — не ледяной, а отрезвляющей. Я чувствовал, как магия обволакивает меня, уплотняет воздух вокруг и делает его частью моей защиты.

Алдуин кивнул — коротко, почти одобрительно. А затем прыгнул. Лишь тень метнулась вперёд, и кинжал в его руке ожил. Я встретил удар, и клинки скрестились с визгом, высекая искры. Он был быстрее — его движения не были человеческими, слишком плавные, слишком точные. Я отступал, парировал, уходил в сторону, но его оружие раз за разом находило бреши в защите. Лезвие полоснуло по коже.

— Ты не помнишь меня, Сергей? — спросил он, пока я отступал, зажимая рану. — Я знаю каждый твой шаг.

Выбросил руку вперёд — он отбил удар играючи, одним поворотом запястья, и тут же контратаковал низом. Я едва успел подставить клинок.

— Тот пожар, когда ты был мальчишкой. — Его кинжал скользнул по моему, заставляя попятиться. — Родители успели вытолкнуть тебя и сестру, а сами остались. Кольцо ты получил в дыму. Случайностей не было.

Я замер на долю секунды, и этого хватило — он пробил защиту, полоснув по предплечью. Рукав намок от крови.

— Ты должен был остаться один. Но ты вытащил сестру. Пришлось ждать.

— Молчи!

Я рванул вперёд, целя в корпус. Он перехватил мою руку, выкрутил — боль прострелила до плеча, кинжал выпал из пальцев и зазвенел о камень. Я отшатнулся, но он не наступал. Ждал.

Тогда я вдохнул и выкрикнул:

— Zun Haal Viik!

Пространство дрогнуло. Кинжал в руке Алдуина шевельнулся, но он лишь сжал пальцы крепче — Разоружение не взяло. В памяти всплыли слова Партурнакса: *«Обычные Крики против него бесполезны. Только Драконобой»*. Я мог бы ударить им сейчас. Мог бы закончить всё. Но он ещё не всё сказал. А я должен был услышать.

Он шагнул ко мне и выбросил раскрытую ладонь вперёд. Пространство сгустилось, навалилось на плечи и грудь невидимой волной. Меня отшвырнуло назад — мягко, но неумолимо, будто сам воздух выталкивал меня прочь. Я упёрся каблуком в край скалы, каменная крошка осыпалась в пустоту за спиной.

Телекинез. Он держал меня на грани одним усилием воли.

— Твоя сестра прожила ещё несколько лет, — произнёс Алдуин ровно, пока я боролся за равновесие. — Но сердце у неё было слабым. Тоже не случайность. Я напомнил о себе, когда она лежала на операционном столе. Хирург дрогнул на секунду. Этого хватило.

Внутри что-то оборвалось. Рванулся вперёд, преодолевая сопротивление, подхватил кинжал с камня и бросился на него. Он легко ушёл в сторону, одним движением снова толкнул меня телекинезом — жёстче, в грудь. Я рухнул на колени. Кинжал остался в руке, но воздух вышел из лёгких.

Он не добил. Стоял и смотрел. Я понял — он хотел, чтобы я слушал. До конца. До последней капли.

— Твоя жена. Та самая машина на скользкой дороге. Я направил водителя, который не выспался. Пустяк, но этого хватило.

— Зачем?! — мой голос сорвался, я ударил с разворота, вкладывая в движение всю ярость. Алдуин снова удержал меня телекинезом, не давая приблизиться, и мой клинок рассёк пустоту. Его кинжал мелькал перед глазами, я едва успевал уворачиваться. — Почему я?!

Он оттолкнул меня — жёстче, на этот раз в спину. Я пролетел пару метров и, ударившись плечом о камень, сполз вниз.

Я вдохнул, уже зная, что обычные Крики бесполезны, но это было не для атаки.

— Tiid Klo Ul…

Движения Алдуина стали тягучими, словно воздух превратился в смолу. Я видел, как он поворачивает голову — медленно, невыносимо медленно, — и в его алых очах застыло удивление. Замедление времени дало мне от силы несколько секунд. Я метнулся к кинжалу, подхватил его и бросился вперёд, целя в горло. Но Замедление таяло быстрее, чем я двигался. Клинок уже почти достиг цели, когда время рванулось обратно, и Алдуин, ускорившись до своей прежней немыслимой скорости, перехватил моё запястье и снова отшвырнул меня на камни.

Я поднялся, хватая ртом воздух. Даже время не брало его.

Он шагнул ближе, и я почувствовал, как пространство вокруг горла сгущается. Я попытался вдохнуть, чтобы выкрикнуть ему в лицо Слова — те самые, что остались единственным шансом. Joor Zah Frul. Но воздух застрял в горле: Алдуин едва заметно повёл пальцами, и гортань сдавил невидимый обруч. Ни звука. Телекинез держал меня за горло, мягко, но неумолимо. Он не даст мне произнести Драконобой.

— Ты думаешь, пророчество выбирает сильнейшего? — в его голосе не было ни усталости, ни надежды, только вековая злоба. — Нет. Оно ждёт последнего. Вы истребляли мой род веками. Каждый из ваших Довакинов забирал души моих братьев. Но теперь… ты последний. В твоих жилах течёт кровь того самого рода, который начал эту войну. Я ждал именно тебя.

Он шагнул ближе. Телекинез всё ещё держал горло, не давая вымолвить ни слова.

— И я хотел не просто убить тебя. Слишком легко для того, кто последний в роду убийц. Я хотел, чтобы ты потерял всё. Чтобы твоя женщина наставила на тебя стрелу. Чтобы ребёнок, которого ты приютил, сгорел заживо. Чтобы ты полз на коленях, моля о пощаде, и не находил её. Твоя боль, Довакин — вот моя месть. Не твоя смерть. Смерть — лишь последний штрих.

Он прыгнул. Кинжал летел в горло. И в этот миг хватка исчезла — ему нужно было нанести удар, и он отпустил меня, чтобы вложить всю силу в бросок. Я пошатнулся, но воздух уже ворвался в лёгкие. Голос вернулся.

— Joor Zah Frul!

Крик ударил его в грудь. Тело Алдуина сложилось пополам, кинжал вылетел из рук, а сам он рухнул на колени. Маска треснула, и сквозь трещину я увидел его лицо — бледное, искажённое не болью, а узнаванием. Он понял. Проиграл.

Я стоял над ним, сжимая подобранный с камня кинжал, и воздух Совнгарда звенел от напряжения. Драконы на скалах не шевелились. Алдуин поднял голову.

— Добей, — прохрипел он. — Пророчество свершилось. Довакин убивает Алдуина. Так было предсказано. Я пытался сломать тебя, но… судьба оказалась сильнее.

Его глаза больше не горели ненавистью. Только усталое, пустое принятие.

Враг, который убил мою семью. Который мучил меня годами. Я мог закончить всё одним ударом. Месть жгла ладони, пульсировала в висках, требовала крови. Он заслужил это. Я сжал рукоять до побелевших костяшек. Одно движение. Один удар — и всё кончится. Справедливость. Возмездие. Конец.

Замахнулся.

И замер.

Перед глазами встали лица. Мать, которая успела вытолкнуть нас с сестрой, прежде чем рухнула крыша. Сестра на операционном столе — я не видел этого, но представил слишком отчётливо. Жена. Она поехала с водителем, мы договорились, что она закажет еду, а я приеду позже. Мне позвонили из больницы — срочная операция. Я поехал туда и спас чужую жизнь. А свою — потерял. Все, кто погиб по его воле, смотрели на меня сейчас. И я понял: если ударю — они исчезнут. Не отомщённые. Просто мёртвые. Потому что их смерть станет лишь поводом для ещё одной, и цепь никогда не разорвётся.

Кинжал дрожал в моей руке. Ярость всё ещё клокотала в горле.

Тогда я выхватил меч — тот самый, что Алдуин велел убрать, — и он зазвенел, вылетев из ножен. Алдуин не шелохнулся. Только смотрел, как я заношу клинок обеими руками над его головой. В моих глазах стояли слёзы. В его — ничего. Он ждал.

Я опустил меч.

Лезвие вошло в камень у самого его колена. Со звоном, с искрами — глубоко, на треть клинка. Я разжал пальцы, оставив меч торчать вертикально, как надгробие, которое я не поставил.

— Нет, — голос сорвался, но не от слабости. — Я врач. Клятва «не навреди» была дана не для того, чтобы я выбирал, кому жить. Однажды уже от неё отступил. Второй раз — нет. Если есть другой путь.

Алдуин замер.

— Другого пути нет.

— Значит, я его найду.

Он долго смотрел на меня. Алые очи больше не горели ненавистью — в них шла борьба, которую я не мог прочесть до конца. Затем он медленно, словно против воли, поднялся с колен — не как Повелитель, а как смертный.

— Твой род отнял у меня отца, — голос его дрогнул. — Первый из Довакинов выследил его, когда тот спал. Убил мечом ради силы. Ради дара, который ты теперь носишь.

Он помедлил, и я увидел, как его пальцы сжались в кулак.

— А моя дочь… Ей было пять лет, когда другой из твоих предков применил Крик. Он не целился в неё — она оказалась рядом с драконом, которого он хотел убить. Но сердце у неё было повреждено навсегда. Превращение невозможно. Полёт невозможен. Иногда она не может даже ходить.

Он замолчал. Драконы на скалах зашевелились — несколько когтей царапнули камень, и этот звук прокатился по утёсам волной. Теперь я понимал. Не просто месть. Не просто ненависть. Отец, убитый во сне. Дочь, навсегда запертая в теле смертной.

— Пророчество должно исполниться.

— Пророчество верно. Война закончится. Но я решаю, как.

Я посмотрел на него — всё ещё стоящего передо мной, но уже не сломленного. Просто уставшего.

— Я кардиохирург. Я оперирую сердца. Если её сердце повреждено, я могу попробовать его вылечить.

Алдуин замер снова. Но теперь в его глазах было не неверие — что-то другое. Словно сама возможность, которую он похоронил столетия назад, вдруг встала перед ним, и он не знал, как с ней быть.

— Ты… — голос его сорвался. — Ты предлагаешь это мне? После всего?

— Я предлагаю это не тебе. Ей.

— Ты… ты можешь?

— Попробую.

Он долго смотрел на меня. Затем медленно, словно против воли, наклонил голову. Не поклонился — склонил. Этого было достаточно.

— Я приведу её тебе, — произнёс он тихо.

Он повернулся к драконам и что-то сказал на их языке — коротко, глухо. Несколько крыльев расправились, но никто не взлетел. Они поняли. А затем Алдуин растворился в воздухе, оставив меня одного среди скал и сотен жёлтых очей, которые смотрели теперь иначе. Не с ненавистью. С ожиданием.

Я опустился на камень и закрыл глаза. Кровь на рукаве засохла. Внутри, впервые за долгое время, не было пустоты. Осталась только надежда.

Глава 23, Сердце Скайрима

Алдуин не заставил себя ждать. Воздух дрогнул, и из серебристого марева выступили две фигуры. Он по-прежнему был в человеческом обличии и держал за руку дочь — девочку лет десяти, тонкую, светловолосую, с неестественной бледностью, какая бывает у тех, кто редко выходит на солнце.

Она не озиралась на драконов — сразу нашла меня взглядом и не отводила его. В глазах не было ни страха, ни веры. Только изучающая прямота.

— Она — всё, что у меня есть.

Я посмотрел на него. Впервые за всё время я видел не дракона, не врага, не угрозу. Просто отца, который боится.

Я не простил его. Никогда не прощу. Не за Ривервуд, не за Вайтран, не за каждую секунду страха, которую он принёс в этот мир. И он знал это. Я видел по его глазам — он знал и не ждал прощения. Он ждал только одного: чтобы я сделал свою работу. Ради ребёнка.

Перевёл взгляд на девочку. Она стояла, не прячась за отца, и смотрела на меня так, будто пыталась понять, стоит ли мне доверять.

— Здравствуй, меня зовут Сергей. Скажи, как я могу к тебе обращаться?

— Лира, — ответила она, чуть помедлив.

— Красивое имя. Лира, я буду лечить твоё сердечко. Это совсем не страшно. Просто полежишь, поспишь немного — и всё. Я уже делал такие операции много раз.

— А ты не ошибаешься?

— К сожалению, бывает, — ответил честно. — Но если и ошибаюсь, я всегда стараюсь это исправить. И сейчас буду стараться изо всех сил.

Она подумала немного, но согласилась.

— Ладно.

Внимание снова сместилось на Алдуина.

— Мы готовы. Я перенесу её в больницу.

Он взял дочь за плечи, слегка приобняв.

— Я буду рядом. Ты не бойся.

— Не боюсь.

Алдуин протянул мне сложенный лист пергамента.

— Вот всё, что знают целители Скайрима и врачи вашего мира, к которым я обращался раньше.

Я развернул лист. Это была копия результатов обследований — на нашем языке, с цифрами, терминами и даже схематическими рисунками. Видимо, Алдуин нашёл способ переправить их. Пробежал глазами: порок, дефект межжелудочковой перегородки, давление в лёгочной артерии — всё, что нужно, чтобы знать, с чем я столкнусь.

— Хорошо, — пробормотал я, складывая лист и убирая в карман. — Этого достаточно.

Взял Лиру за руку и перенёс нас прямо в свой кабинет в больнице. Мы стояли среди бумаг, книг и старых папок. Девочка оглянулась, но удивление спрятала за маской безразличия. Только взгляд на миг задержался на стопке медицинских журналов и старой модели сердца на полке.

— Посиди здесь, — сказал я, указывая на диван у стены. — Скоро вернусь.

Она села, выпрямив спину, и уставилась в окно.

Вышел в коридор. Дежурная медсестра подняла голову, удивлённо глядя на меня.

— Сергей Викторович? Вы же в отпуске...

— Экстренная операция. Ребёнок, приобретённый порок сердца. Вызови мне Трофимова, Стрельцову и Рябцева. Операционная три, подготовить через час.

Она кивнула и уже потянулась к телефону.

Вернулся в кабинет, сел за стол, развернул пергамент, занёс данные в компьютер. Быстро набросал план операции: доступ, размер дефекта, возможные осложнения.

Когда я поднял глаза, Лира всё так же сидела на диване, глядя в пустоту. Взгляд был ровным и внимательным одновременно — как у ребёнка, который перестал ждать чуда и привык доверять только собственным мыслям. Только пальцы, слегка сжимающие край футболки, выдавали её волнение.

— Всё готово, — сказал, закрывая ноутбук. — Идём?

Она последовала за мной. Я провёл её в предоперационную.

— Садись на каталку.

Она легко запрыгнула и улеглась на спину. Я поправил край простыни.

— Сейчас тебя отвезут в операционную. Я буду рядом. Ты просто заснёшь, а когда проснёшься — всё уже будет позади. Сердце будет здоровым.

Лира повернула ко мне голову:

— А больно будет?

— Нет. Ты ничего не почувствуешь. Честно.

Кивнул медсёстрам, и каталку покатили в операционную. Задержался на пороге, натянул маску, накинул перчатки, переступил порог.

Лира уже лежала на столе. Рябцев стоял у головы, готовясь. Через минуту анестезия подействовала, её дыхание стало ровным и глубоким. Я смотрел на монитор, дождался, пока показатели успокоились, потом подошёл к столу и обвёл взглядом команду.

— Начинаем.

Мониторы тихо пищали, отсчитывая ритм её сердца. Рябцев кивнул мне — наркоз стабилен, можно начинать. Взял скальпель, сделал разрез. Ткани послушно расступались. Грудная клетка открылась, и я увидел то, что нужно было исправить: дефект перегородки, который заставлял её сердце работать с перегрузкой.

— Трофимов, ретрактор, — сказал я. — Ещё сантиметр.

Он подал инструмент, и мы начали работать. Не сговариваясь, на одном дыхании. Стрельцова называла давление, Рябцев — сатурацию, медсестра подавала следующий инструмент раньше, чем я успевал попросить. Я чувствовал их присутствие — надёжное, привычное, как ритм собственного сердца.

— Пережимаю аорту. Трофимов, следи за давлением.

— Давление падает.

— Это нормально. Пять минут. Всё успею.

Игла, шов, узел. Игла, шов, узел. Я работал быстро, но без спешки — исправляя то, что природа сделала неправильно. И в этом ритме, в этом свете и тишине операционной, я почти забыл о времени.

Моё внимание было приковано к мониторам и собственным рукам. Но в какой-то момент, подняв глаза, чтобы проверить пульс, я заметил, как операционный свет упал на её лицо. Тени легли вдоль скул, на бледной щеке проступила тонкая линия, и вдруг в этом профиле мелькнуло что-то до боли знакомое. Что-то, что я не видел много лет.

Катя.

Те же тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. Тот же изгиб губ, та же тонкая шея. Я не хотел это видеть. Не искал этого сходства. Но оно было — и я не мог его отогнать. Сестра, которой не мог помочь. Которая улыбнулась мне перед операцией в последний раз.

Я моргнул, но пальцы не дрогнули.

— Давление в норме? — спросил я.

— Стабильно, — ответила Стрельцова.

Кивнул и продолжил. Ещё два стежка. Последний шов. Затянул узел, проверил пальцем — держит.

— Снимаем зажим.

Отступил на шаг. Сердце качнулось, замерев на мгновение, — и вдруг дрогнуло. Медленно, неуверенно, оно сжалось в первый раз. Потом ещё. И ещё. Ритм стал ровным, сильным.

— Ритм восстановлен, — сказал Рябцев.

Выдохнул. Снял перчатки и маску. Пальцы не дрожали.

— Закрывай, — сказал я Трофимову. — Я закончил.

Я отошёл к стене и смотрел, как Трофимов накладывает последние швы. Как медсестра бесшумно убирает инструменты, складывая их на стерильную салфетку. Как операционная лампа медленно гаснет, оставляя после себя только ровный, спокойный свет.

Лира лежала на столе — её грудь поднималась и опускалась в ровном, тихом ритме. Бледная, но живая. Я смотрел на её лицо — на спокойные, закрытые глаза, на тонкие пальцы, расслабленно лежащие вдоль тела. Никаких трубок, никаких шумов. Всё работало.

Тогда я был мальчиком, который сидел в коридоре, смотрел на закрытую дверь и не мог сделать ничего. А сейчас я стоял у стола, и Лира дышала ровно — и это ровное дыхание было ответом той тишине, в которой я ждал много лет назад.

Вышел в коридор.

Алдуин стоял один. В пустом больничном коридоре, под белым, ровным светом, он выглядел почти обычным человеком — уставшим, постаревшим. Он не двигался всё это время — заметил это по тому, как напряжённо он держал плечи, как сжатые кулаки медленно разжимались, когда он увидел меня.

Он поднял голову. И я увидел его глаза. В них был животный страх. Такой же, какой я видел у сотен родителей за дверями операционной. Он боялся.

— Она жива, — голос прозвучал глухо, как из пустоты. — Операция прошла успешно.

Он не сказал ничего. Только закрыл глаза и медленно выдохнул, оседая на стул.

***

Я шёл по коридору. Толкнул дверь палаты, где лежала Эйла.

Палата была пуста. Кровать аккуратно заправлена, приборы отключены.

Замер на секунду, чувствуя, как внутри что-то сжимается, но в тот же миг за спиной раздались шаги — лёгкие, почти бесшумные. Я не успел обернуться, как её руки скользнули по моим плечам, и она прижалась ко мне сзади, положив подбородок на плечо.

— Почему ты не в палате?

— Надоело лежать.

Закрыл глаза и почувствовал, как внутри отпускает. Положил свои руки поверх её ладоней, сжал их, и мы стояли так в тишине — две минуты, может, дольше. Никто не спешил.

Потом я повернулся к ней. Она смотрела на меня сияющей искренней улыбкой. Провёл пальцами по её щеке, убрал упавшую прядь волос и наклонился. Она не отстранилась.

Поцелуй был почти невесомым. Без объяснений. Как будто всё, что мы не сказали за все эти недели, уместилось в одно мгновение.

Когда я отстранился, она улыбнулась:

— А ты, оказывается, умеешь не только оперировать.

— Я многое умею, просто не люблю хвастаться.

Она засмеялась — легко, искренне. И я впервые за долгое время позволил себе рассмеяться в ответ.

— Знаешь, — сказал я, не отпуская её руки. — Я бы сейчас не отказался от нормального ужина.

— Ты предлагаешь таверну? — усмехнулась она.

— Нет. В Омске есть отличный ресторан, где подают еду, а не жарят мясо на костре. Свечи, нормальные приборы и ни одного дракона в радиусе километра.

Она приподняла бровь, но в глазах зажглось любопытство.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Мы заслужили этот вечер.

Она помолчала, разглядывая меня, потом кивнула.

— Тогда веди.

Я сжал её пальцы крепче и перенёс нас на набережную Омска, где уже зажглись огни и вдалеке мерцал тёплый свет ресторана.

***

Мы вернулись в Скайрим на следующий день. Алдуин стоял рядом с дочерью. Она улыбалась — впервые без боли, без страха. Я смотрел на него, и в его глазах не было ни угрозы, ни гордости — только невысказанная благодарность.

Вокруг нас собрались жители города. Люди выходили из домов, останавливались у ворот, на стенах замерли стражники с опущенными мечами. Дети выглядывали из-за юбок матерей. Никто не знал, что будет. В небе кружили драконы — и никто не стрелял.

Алдуин поднял голову, и драконы начали опускаться. Не для битвы — для прощания.

— Я сделал, что мог. Остальное за тобой.

Алдуин посмотрел на меня. Секунду. Две. В его глазах мелькнуло что-то — не слова, не извинение, но что-то тяжёлое, что он нёс в себе. Он перевёл взгляд на Лиру, стоящую рядом, потом снова на меня. В этом коротком взгляде было всё: признание, что он был не прав, тихое сожаление о том, что унёс жизни людей, которых я любил, и благодарность за ту, которую вернул ему.

— Мы уходим, — сказал он просто. — Спасибо.

Он улыбнулся — впервые я видел его улыбку, настоящую, тёплую, не скрытую маской.

— Ты готова?

Она перевела взгляд на меня, потом снова на отца. И кивнула.

Он выпрямился. И начал меняться — медленно, без резких движений. Чешуя проступала на коже, плечи распрямлялись, и через несколько секунд на месте человека стоял огромный чёрный дракон. Он наклонил голову к Лире, и она шагнула вперёд, коснулась ладонью его морды. В тот же миг её тело дрогнуло — она начала расти, руки вытянулись, плечи расправились, и через несколько секунд перед нами стояла маленькая золотистая драконица. Она сделала шаг, привыкая к новому телу, и посмотрела на отца. Он кивнул. Она взмахнула крыльями — и взлетела.

Алдуин поднялся следом.

Драконы, что ждали на холмах, взмыли в небо — все разом. Огромные, могучие — они поднимались в вечернее небо, и их тени скользили по стенам Вайтрана. Кто-то в толпе ахнул, но никто не побежал. Город замер, глядя в небо.

Они уходили. Все вместе. В серебристое марево, которое открылось над горизонтом.

Вековая война между драконами и людьми закончилась.

***

Прошло восемь лет.

Я вернулся в больницу — теперь полный график, пять дней в неделю. Утром — Омск, белые стены, запах дезинфекции, операционные. Вечером — переход в Скайрим, деревянный дом, смех Эйлы и топот детских ног. Я переставал замечать границу между этими мирами.

Главврач хмыкнул, когда я сказал, что возвращаюсь на полную ставку.

— Ну что, Сергей Викторович, — сказал он, — хорошо, что вы снова с нами.

Через год после возвращения у нас с Эйлой родилась дочь. Мы назвали её Катей — в память о той, кого я не смог спасти.

Но она была не тенью. Она была своей — смешливой, упрямой, с моими глазами и упрямым подбородком Эйлы. Она не была заменой. Она была новой жизнью. И когда я смотрел на неё, я видел не прошлое, а будущее.

Дин вырос. Ему было уже четырнадцать — высокий, худой, с тем же упрямым взглядом, что и в детстве. Он стал воином. Не таким, как Вилкас, и не таким, как я мог бы представить. Он нашёл свой путь — не громкий, не героический, а честный. Он вступил в Соратники, но быстро ушёл, потому что не хотел быть частью ордена.

Он бродил по Скайриму, защищал деревни, помогал путникам, брался за заказы, которые отказывались выполнять другие. Его имя не гремело, но в каждой деревне, где он останавливался, его помнили — за то, что он делал свою работу и не брал лишнего.

В день, когда он уходил в свой первый настоящий поход, я остановил его у ворот.

Я снял с пальца кольцо. Фамильную реликвию, которая прошла со мной через войны, миры и потери.

— Это тебе.

Он посмотрел на кольцо, потом на меня.

— Но оно не работает во мне. Я не Драконорождённый.

— Я знаю, но это не магия. Это память. Это семья. Носи его, когда захочешь напомнить себе, откуда ты пришёл. И кем ты стал.

Он молчал, глядя на кольцо. Потом поднял глаза.

— Ты уверен? Это же... это всё, что у тебя осталось от них. От родителей.

— У меня есть ты. И Эйла. И Катя. Этого достаточно. А кольцо... оно просто металл. Важнее то, что оно значит.

Он взял кольцо. Сначала подержал в ладони, словно взвешивая. Потом надел на палец.

— Я сохраню его, — сказал он. — И я вернусь.

— Знаю.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, и долго ещё стоял на месте, глядя на пустую дорогу.

Вилкас остался в Йоррваскаре. Продолжил обучать новичков. А потом встретил женщину — травницу из Солитьюда, красивую и мудрую. Я видел их однажды у ворот: он стоял, держа её за руку, и улыбался — той спокойной улыбкой, которой я никогда не видел на его лице раньше. Через год у них родился сын. Вилкас стал отцом, и в этом новом для него деле оказался таким же упрямым и преданным, как и в бою. Он стал счастлив по-настоящему, по-своему.

Однажды вечером мы стояли у воды — я и Эйла. Она смотрела на своё отражение. Без страха. Без боли.

— Я больше не боюсь, — сказала она тихо.

Обнял её за плечи, и она прижалась ко мне.

— И я тоже.

Я не знал, сколько ещё продлится этот мир. Но знал: он стоит того, чтобы жить в нём каждый день.

Поцеловал её в висок.

— Идём.

Мы пошли по вечернему свету, туда, где ждали дети, и где нас ждал ещё долгий, счастливый путь.