Скандальная премьера, или Страсти по "Мастеру и Маргарите"

Часть первая

«Представители следствия и опытные психиатры установили, что члены преступной шайки являлись невиданной силы гипнотизерами, могущими показывать себя не в том месте, где они на самом деле находятся… Помимо этого, они свободно внушали столкнувшимся с ними, что некоторые вещи или люди находятся там, где на самом деле их не было, и наоборот, удаляли те вещи или людей, которые действительно имелись»…

(М.С.Булгаков «Мастер и Маргарита»)

ГЛАВА 1

Ночью Баратову разбудила ярко светившая в окно ее комнаты луна. Огромный желтоватый диск заполнял почти треть окна. Луна освещала поросший высокими деревьями двор, пустынный в это время проспект и стоявший напротив дома Баратовой местный драматический театр.

Театр был построен в начале девятнадцатого века в стиле русского классицизма и был одним из старейших в России. Его красивое здание утопало в зелени расположенного прямо за ним парка, а яркий лунный свет придавал этому пейзажу оттенок таинственности и загадочности.

Баратова вдохнула полной грудью сыроватый осенний воздух и перевела взгляд на расположенное в парке небольшое летнее кафе с крошечным фонтаном и обвитым виноградом живописным гротом. Это кафе очень нравилось Юлии Александровне, и она частенько наведывалась туда во время своих вечерних прогулок.

Постояв минут десять на балконе, Баратова уже хотела вернуться в комнату, когда вдруг заметила, как от служебного входа в театр отделилась какая-то тень. Юлия Александровна сначала даже не поняла, принадлежит ли она человеку, настолько странно она выглядела. Отбрасывавшее ее существо имело непропорционально большую голову и короткие ноги. Кроме того, оно было сгорблено и имело квадратный нарост на спине.

Баратовой на миг даже стало жутко, ей вспомнились персонажи сказок Гофмана и прежде всего легендарный крошка Цахес. Но тут обладатель тени вышел на свет одного из окружавших кафе фонарей, и Юлия Александровна увидела, что это худощавый молодой человек или подросток ростом примерно метр сорок – метр пятьдесят, сгорбившийся под тяжестью огромной коробки или деревянного ящика.

Маленький носильщик прошел мимо здания кафе, потом свернул к стоявшему у самого входа в парк памятнику великому русскому актеру Михаилу Щепкину. Проходя мимо фотоколлажа, на котором были представлены портреты ведущих мастеров местного театра, он остановился около второй фотографии и неожиданно плюнул на нее!

Насколько Баратова помнила, первым в ряду был портрет легендарного основателя театра и близкого друга Щепкина. А вот второй портрет принадлежал его нынешнему главному режиссеру и художественному руководителю Александру Максимовичу Вальдомскому. «Только артист может так ненавидеть главного режиссера своего театра», – подумала Баратова.

Не успел исчезнуть в глубине парка первый маленький носильщик, как из служебного хода в театр появился второй. Он тоже был небольшого роста и тоже с тяжелой коробкой на плечах. При виде него Баратова вспомнила мифы о хранивших в своих горных пещерах троллях. Она ощутила внутри какой-то нервный холодок и в нетерпении вытянула шею, чтобы лучше рассмотреть происходящее.

Некоторое время Юлия Александровна напряженно всматривалась в темноту, ожидая продолжения этих странных событий. И оно не заставило себя ждать. Через несколькоминут два маленьких носильщика опять появились из глубины парка и быстро засеменили к служебному входу. На этот раз они были без своей тяжелой поклажи. Зайдя в театр, они вскоре вышли из него с очередными ящиками на спине и опять отнесли их в парк.

Так повторилось и в третий раз. Причем, на этот раз первый полуночник вдруг остановился около памятника, сбросил свою поклажу на землю и отсалютовал великому актеру пионерским салютом, после чего подхватил свою ношу и быстро засеменил вглубь парка.

«Кажется, сегодня какая-то годовщина Щепкина, – вспомнила Баратова. – Возможно, я стала свидетелем ночного поклонения юных артистов театра их великому предшественнику и учителю, и таким странным способом они отдают дань уважения его таланту? Но почему они несут к подножью памятника не цветы, а эти коробки»? – недоумевала она. Юлия Александровна была почему-то уверена, что странные события этой ночи еще не закончены. И она не ошиблась.

Вернувшись из парка, первый полуночник вдруг взгромоздился на постамент рядом с памятником, достал длинную шаль или плащ и обмотался им как древний римлянин тогой. Потом отставил ногу в сторону и, размахнувшись рукой так, что чуть не попал великому артисту чуть пониже живота, стал что-то торжественно декламировать.

«Все-таки велика любовь нашего народа к своим корням, – расчувствовавшись, подумала Баратова. – Вот только почему он читает стихи не днем при скоплении почитателей великого артиста, а ночью, один, без свидетелей»?

Тем временем любитель поэзии дошел в своей читке до высокого трагизма. Он почти рыдал у ног памятника. Но долго приобщаться к великому искусству ему не дали. Вскоре появился его напарник, буквально силой стащил ценителя прекрасного с постамента и поволок за собой в парк. Первый полуночник упирался и даже брыкался. Он тщетно тянулся рукой к Щепкину, но в конце концов уступил силе и последовал за своим товарищем.

В голове Юлии Александровны роились самые невероятные предположения. «Может, это работали сотрудники хозчасти театра, которые выносили театральный инвентарь? Но почему они делали это ночью»? – размышляла она. В свое время Баратова проработала около двух лет администратором этого театра, и живо интересовалось всем, что в нем происходило. Странное ночное шествие настолько поразило ее, что она решила непременно рассказать о нем своей подруге Людмиле, которая после ухода Баратовой, заняла место администратора и была в курсе всех театральных новостей и скандалов.

Когда два маленьких носильщика скрылись в парке, Юлия Александровна вернулась в спальню, зашторила окно и легла в кровать. А еще через пару минут из-за стены послышались звуки русской народной песни. Это соседка Баратовой – Петровна отводила душу после тяжелого трудового дня.

«Бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах», – жалобно выводила старушка тоненьким голосом свою любимую мелодию.

При этом она страшно фальшивила.

Слова этой песни живо напомнили Баратовой тех самых коротышек с коробками на спине, которых она видела у входа в театр этой ночью. Воображение уже рисовало ей двух несчастных оборвышей, вынужденных в поте лица добывать свой хлеб насущный тяжелой ночной работой. «Может быть, и у этих несчастных малышей произошло что-то скверное в жизни, заставившее их подрабатывать по ночам», – предположила она. Все эти загадочные события интриговали ее все больше. Когда Баратова засыпала, на ее лице появилась счастливая улыбка. В ее размеренной, скучной жизни начиналась новая авантюрная полоса!

ГЛАВА 2

На следующее утро Баратова сразу хотела пойти в театр и рассказать о странных ночных событиях своей подруге Людмиле, но та неожиданно явилась к ней сама. Она буквально ворвалась к Баратовой в половине девятого утра.

– Юля, умер Вальдомский, – с порога выпалила Людмила и без сил рухнула на стул.

Вслед за нею медленно села и Баратова.

– Как, умер? Когда умер? – наконец растерянно спросила она.

– Вчера вечером, – ответила Людмила. – Какая утрата для театра и искусства!

При этих ее словах Баратова почему-то сразу вспомнила ночное поклонение маленьких носильщиков памятнику Щепкину и плевок первого из них на фото теперь уже покойного главного режиссера театра.

– Главное, все произошло так неожиданно, – продолжала Людмила. – Еще два дня назад он был бодр и весел, готовил к постановке пьесу по роману Булгакова «Мастер и Маргарита». Это была мечта всей его жизни, и Александр Максимович специально приурочил премьеру к двойной годовщине: двухсотлетию театра и пятидесятилетию своей творческой деятельности. И вот такое горе!

– А что говорят врачи?

– Сердечныйприступ, – вытирая слезы, ответила Людмила.

– То есть, смерть от естественных причин, – констатировала Юлия Александровна.

– А что, ты тоже в этом сомневаешься? – как-то странно посмотрела на нее подруга. – Надо признаться, не ты первая. Многие считают, что с этой смертью что-то нечисто. Последнее время в жизни Вальдомского наступила «черная полоса». А началось все с месяц назад, когда в театре стали твориться странные вещи.Срывались репетиции, чуть не убило декорациями нашего реквизитора, а по ночам стали происходить совсем уже невероятные вещи, – почему-то перешла Людмила на шепот. – Вахтеры несколько раз жаловались на странные видения в виде одетого в длинный балахон призрака небольшого роста и замечали движущийся по коридорам свет от свечи или фонаря. Раздавались шорохи в закрытых на ключ комнатах и какое-то монотонное бормотание, как будто кто-то читал стихи. Причем, сразу на трех языках: русском, английском и немецком! Если раньше актеры задерживались в театре допоздна, то теперь после спектакля их словно ветром уносит! Дальше – больше! Стали появляться надписи на зеркалах, пакостные подписи под фотографией Вальдомского и нескольких ведущих актеров в холле театра, а также рисунки персонажей романа Булгакова. Некоторые из них были сделаны очень художественно и обнаруживали портретное сходство с сотрудниками театра. Потом были анонимки на главного режиссера, что он, якобы, вместе с директором прикарманивает часть денег спонсора и специально затягивает ремонт здания театра, а сам тем временем строит шикарную трехэтажную дачу. А в довершении всего сгорела одна из декораций для готовящейся премьеры. Сначала все думали, что это чудит кто-то из молодых невостребованных актеров и так вымещает свою злобу на нашем мэтре. Ты же, знаешь, обиженных на него много. Но потом проверили и убедились, что чудеса продолжаются и после того, как все сотрудники покидают театр. И вот тогда заговорили о поселившейся в театре нечистой силе. Но что окончательно подорвало силы Вальдомского, так это крах его надежд на спонсорство премьеры. Его, не побоюсь этого слова, лебединой песни по роману Булгакова «Мастер и Маргарита». С этой премьерой и так было много хлопот, а тут еще спонсор неделю назад прекратил финансирование и так и не выплатил последнюю треть суммы под предлогом, что театр из-за сгоревшей декорации вышел за пределы сметы. Как будто настоящий талант может уложиться в какие-то жалкие рамки! Какие все-таки бывают бездушные люди! Александр Максимович шел к этому спектаклю целых пятьдесят лет. Но мэтр не сдавался и даже уговорил спонсора прийти в театр и посмотреть, как идет подготовка к спектаклю, – продолжала Людмила свой рассказ…

Баратова уже слышала эту историю, которую на разные лады расписывали СМИ города. Сначала ничего не предвещало разыгравшейся трагедии или, скорее, фарса. Спонсор был настроен довольно благожелательно, он даже согласился на присутствие при разговоре корреспондента местной «вечерки», а значит, готов был все-таки дать деньги.

Вальдомский заливался соловьем. Расписывал достоинства пьесы, выгоды премьеры, после которой жители города не должны будут ждать приезда столичных гастролеров, а смогут насладиться великим творением в родном театре. Говорил о нужде актеров, которые, несмотря на это, играют! И как играют!

В самый кульминационный момент своего рассказа Вальдомский завел гостей за кулисы и остановился перед красивыми декорациями, прикрывавшими стену с обвалившейся штукатуркой. На декорации был изображен пейзаж с видом центра города времен основания театра.

Подведя спонсора и корреспондента к этому холсту, Вальдомский сказал: «Это прекрасное полотно – всего лишь внешний декор, которым мы из последних сил стараемся прикрыть то жалкое состояние, в котором находится наш театр, делаем, так сказать, красивую мину при плохой игре. По сути, мы прозябаем, считаем копейки и на последние крохи создаем великое искусство! А теперь посмотрите, что скрывается за этим пышным фасадом, и в какой нищете мы живем», – с пафосом закончил он свою трагическую речь и, выдержав эффектную паузу, с силой сдернул закрывавший стену холст. Тот начал медленно опадать, обнажая старую разрушенную в некоторых местах кирпичную кладку, и в этот самый момент откуда-то сверху неожиданно посыпались бумажные купюры разного достоинства – от самых мелких до самых крупных. А в довершение всего к этому денежному дождю добавился целый ворох сделанных под позолоту реквизиторских ложек и вилок, которые пропали дня три назад. Одна из ложек больно ударила по лбу с интересом наблюдавшего за всем этим спонсора.

Все это сфотографировал специально приглашенный, для того чтобы запечатлеть театральную разруху и нищету, корреспондент. Он успел сделать три или четыре снимка, прежде чем Вальдомский опомнился и бросился грудью прямо на фотокамеру.

– Откуда это безобразие? – кричал главный режиссер. – Это провокация! Я понятия не имею, откуда взялись эти деньги, – сказал он потиравшему ушибленный лоб спонсору.

Но тот уже не слушал его и спешил к выходу.

– Не трогайте деньги, – попытался остановить Вальдомский, бросившихся собирать купюры актеров. – Их подбросили наши враги!

Но те лишь спешно подбирали купюры. Несколько минут творилось что-то невообразимое и, конечно же, эту вакханалию заснял спрятавшийся за бутафорской колонной корреспондент.

На следующий день в очередном выпуске «вечерки» были опубликованы четыре фотографии с сыпавшимся откуда-то сверху на спонсора денежным дождем, разъяренным Вальдомским и подбиравшими с пола деньги обезумевшими актерами. Статья в газете была озаглавлена: «Правда и ложь о нищете нашей культуры», а под фотографией с метавшимися актерами стояла подпись: «Деньги возвращены народу»…

– Актеры тщательно осмотрели стену, откуда сыпался денежный дождь, но так больше ничего там и не нашли, – продолжала свой рассказ Людмила. – Вальдомский сначала собирался сдать деньги в полицию, но его предупредили, что они там останутся до выяснения источника их происхождения. Тогда он не выдержал и решил оставить деньги себе. При этом он выпил залпом два стакана водки и все время приговаривал слова Звездича из Лермонтовского «Маскарада»: «О где ты, честь моя»?! – Никто ему так и не ответил, и только дежуривший вахтер принес в кабинет саквояж с деньгами и сказал: «Вот она, Александр Максимович, вся до единого рублика. Вся собранная нами наличность». – «Ты прав, старик, вот и она», – горестно вздохнул Вальдомский и спрятал саквояж в сейф. Автора этой странной шутки так и не нашли, но на следующий день в холле театра, откуда ни возьмись, появилась фотография с подбиравшими с пола деньги актерами. А под нею была подпись в виде цитаты из «Мастера и Маргариты»: «Ну что же, люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда так было». Вальдомский распорядился сорвать фото, но это было только начало трагедии, – продолжала Людмила. – Позавчера, когда он пришел в свой кабинет, сейф оказался взломан, и деньги оттуда пропали! А вместо них в сейф подбросили записку: «Взяли свое! Не помри от жадности, хапуга»! Вальдомский метался по театру, кричал, что его ограбили, но актеры не поверили в кражу и говорили, что он просто прикарманил деньги, а записку написал сам, чтобы свалить все на вора. Этого мэтр уже не выдержал! К его потерянной в городе репутации добавились еще и сплетни о его воровстве! Вечером ему стало плохо. Вахтер рассказывал, что после спектакля Вальдомский допоздна задержался у себя. Ты же знаешь, он любит немного расслабиться и пропустить перед уходом домой пару рюмок. Сначала все было тихо, потом в кабинете раздались чьи-то голоса. Дежуривший вахтер подумал, что мэтр говорит с кем-то по телефону. Но голосов было явно два! Затем раздался грохот, и все стихло. Еще минут десять вахтер не решался зайти в кабинет, потом вызвал заведующего литературной частью Панина, и они вдвоем вошли в кабинет. Главный режиссер лежал на диване с закрытыми глазами, его рука была прижата к сердцу. Панин осмотрел мэтра, но тот был уже мертв. Это же констатировала и приехавшая через полчаса «скорая помощь». Мы ожидали всего, только не такого трагического финала. Вот так, не выходя из храма искусства, уходят самые талантливые из нас, – всхлипнула Людмила. – Но самое странное было то, что когда голоса в кабинете Вальдомского стихли, в дальнем конце коридора вахтер увидел тусклый как будто бы пробивавшийся из-под земли свет. А еще через несколько минут где-то там внизу, в подвале раздалось обычное бормотание нашего призрака на трех языках. При этом иногда он переходим от бормотания к издевательскому хохоту. А утром на портрете Вальдомского была очередная пасквильная подпись. Эта скотина не пожалела даже покойника! Несчастный человек, всего три недели не дожил до премьеры, – снова всплакнула Людмила. – Теперь даже не знаем, состоится ли она. Панихиду назначили на завтра в полдень. Покойный завещал: если с ним что-нибудь случится, не прерывать творческий процесс и прощание назначить на следующий день. Никогда о себе! Все мысли об искусстве, – всхлипнув еще раз, закончила она свой рассказ.

Некоторое время Баратова размышляла. Она была абсолютно уверена, что театральная нечистая сила и увиденные ею ночью маленькие носильщики как-то связаны друг с другом. Правда, она никак не могла понять, почему они выбрали объектом своих издевательств именно Вальдомского. Единственное, что пока связывало их с призраком, был плевок на портрет мэтра. «Может, мои ночные коротышки что-то воровали из театра, и Вальдомский попытался поймать их на горячем», – предположила Юлия Александровна.

– А из театра последнее время не пропадали ценные вещи или предметы реквизита? – спросила она у подруги.

– Нет, вещи не пропадали, но иногда меняли своих хозяев, – ответила та.

– То есть? – не поняла ее Баратова.

– Перед началом спектаклем косметичка нашей «примы» была у нее, а после его окончания она уже была у нашего комика, а портсигар комика, наоборот, оказывался у «примы». Причем, обе гримуборные были во время спектакля закрыты на ключ, – пояснила Людмила.

– Пожалуй, я наведаюсь в театр, – сказала Баратова, – и обязательно завтра буду на гражданской панихиде по Вальдомскому…

Когда подруга ушла, Юлия Александровна некоторое время размышляла о бренности всего земного, и о тех странных и загадочных событиях, которые происходили с нею каждый раз, когда она попадала в эту квартиру.

Квартира принадлежала покойной сестре ее мужа. Первый раз Юлия Александровна поселилась здесь во время ремонта в ее собственной квартире, и с первых же дней пребывания в этом доме с Баратовой стали происходить странные и даже таинственные вещи. То пропадало, то вновь появлялось в самых неожиданных местах ее фамильное ожерелье. По ночам кто-то стучал в подвале, а саму Баратову навещали странные соседи, которые рассказывали о мистических событиях, происходивших в доме. А один ее сосед даже погиб при весьма загадочных обстоятельствах!

Так случилось, что Юлии Александровне невольно пришлось самой заняться расследованием причины этих необъяснимых и загадочных явлений и, несмотря на помехи, которые ей чинили, и даже покушения на ее жизнь, она довела свое расследование до конца. В этом Баратовой, как она считала, помог проживавший в квартире покойной Ольги Михайловны домовой. Причем, он не только помог ей в расследовании тех таинственных событий, который происходили вокруг нее, но и отвел беду от самой квартиры и даже спас жизнь Юлии Александровны!

Эти дни Баратова запомнила навсегда. Никогда еще она не жила столь полнокровно и интересно! В довершении всего в этом доме она неожиданно встретила очень дорогого для нее человека – Андрея Громова, с которым была знакома в годы своей юности, и который, как выяснилось, до сих пор нежно и преданно любил ее! За два года до этого Баратова овдовела, и эта встреча помогла ей вновь почувствовать интерес к жизни. Вместе с Андреем они встретили Новый год и не расставались вот уже несколько месяцев. Но как раз за неделю до описываемых событий тяжело заболела дочь Громова, живущая в Подмосковье. Ей предстояла дорогостоящая операция и длительный реабилитационный период, и Андрей вынужден был уехать. Сейчас он названивал Баратовой почти каждый день, а она очень скучала и считала проведенные без него дни.

Юлия Александровна была даже рада снова попасть в эту квартиру, с которой у нее были связаны приятные воспоминания, и где всегда происходило что-нибудь загадочное и интересное. Поводом вернуться сюда стал приезд два дня назад ее дальних родственников из Поволжья. Причем, в таком количестве, что она сразу поняла, что всем им ужиться в маленькой двухкомнатной квартирке Баратовой будет просто невозможно.

Молодые родственники постоянно сновали по дому, приходили заполночь и до двух часов ночи пили на кухне чай. Но это было еще пол беды. Сама Баратова ложилась спать поздно, и такой режим ее вполне устраивал. С чем же она никак не могла смириться, так это с будившим ее по утрам спаниелем гостей. Несчастный пес по очереди обходил всех обитателей квартиры, подыскивая того, кто согласиться пойти с ним на утреннюю прогулку. При этом он клал свою морду на кровать каждого спящего, умоляюще смотрел на него и жалобно повизгивал. Это почти не производило впечатления на крепко спавших гостей, которые только отмахивались от несчастного животного, но безотказно действовало на Юлию Александровну. Она не могла спокойно смотреть в эти полные вселенской печали глаза собаки!

Два утра подряд Баратова выгуливала пса, а потом вычитывала за это его хозяевам. Те покорно кивали, обещали исправиться, но на третье утро все повторилось опять. И вот тогда Юлия Александровна вспомнила о квартире покойной тетки сына.

– Митя, я уже не в том возрасте, когда можно засыпать в три, а вставать в пять, – сказала она ему.

– Мама, ты уже в том возрасте, когда такой режим скоро станет совершенно естественным, –попытался обратить все в шутку сын.

Но Баратова лишь строго посмотрела на него и этим же вечером переехала на уже знакомую ей квартиру, втайне надеялась на повторение тех приключений, которые она пережила здесь пол года назад. И уже в первый день пребывания здесь ее ожидания стали осуществляться!..

Размышления Баратовой о непредсказуемости судьбы, снова приведшей ее в эту квартиру, были прерваны настойчивым звонком в двери, а потом в нее просто забарабанили кулаком. Когда Баратова вышла в коридор, она услышала за дверьми недовольное бормотание ее соседки – Петровны.

– Что же это за дом такой! Ни одной живой души, – в сердцах причитала старушка, продолжая барабанить в двери.

Юлия Александровна открыла их, и в коридор буквально ввалилась Петровна. Она еле стояла на ногах.

– Какое счастье, что ты здесь, Александровна! – сказала она, пьяно улыбаясь. – А я все стучу и стучу! Хоть одна родная душа! Тебя мне сам бог послал!

Баратова даже расчувствовалась. Она подумала, что старушка соскучилась по ней.

– Думала, сегодня ночью умру, – продолжала Петровна. – Сеня вот уже два месяца как уехал к своим дальним и близким родственникам в Германию. Твоя квартира пустует, а в Петиной поселился новый сосед. Так-то он ничего, но какой-то странный. Тихий, вежливый и какой-то малость пришибленный. В разговоры с жильцами дома не вступает, держится особняком. При встрече только кивнет молча и сразу шмыг к себе. Я пробовала с ним наладить контакт, предлагала помочь, а он только улыбнулся в ответ, да не просто так, а с подтекстом, как будто бы я ему чем-то сильно насолила, и он не знает, как от меня избавиться. И вот всегда он такой! Ни тебе ругнуть, когда я пьяная, ни выпить со мной, ни поднести, ни накричать! А все так интеллигентно, с подковыркой! Терпеть этого не могу! Я таких культурных уже видела. Приходили к нам в дом, книжки разные про бога приносили, к себе звали. И этот, не иначе, тоже сектант! Люди к нему странные ходят. Тоже тихие, и говорят все шепотом. За водкой к нему и не сунешься! А тут я узнала, что ты вернулась и решила по старой памяти зайти на огонек. Может, хоть у тебя немного найдется? Совсем чуть-чуть, – с надеждой посмотрела она на Баратову.

– Так ты, Петровна, и так уже чуть-чуть готова и, судя по всему, еще со вчерашнего дня, – улыбнулась та.

– А, может, у меня повод есть, – сварливо ответила старушка. – И очень серьезный. Вот ты не знаешь, а вчера умер мой благодетель и начальник – главный режиссер нашего театра – Александр Максимович Вальдомский, – утерла она выступившую на глаза слезу.

– А ты разве знала покойного? – удивилась Баратова.

– Как никто другой, – убежденно ответила Петровна. – Мы с ним уже целый год вместе, можно сказать, рука об руку делали наше искусство. Он на сцене, а я – вокруг нее. Создавала, так сказать, творческий настрой. А все он – мой благодетель. Встретил меня прошлым летом около театра, когда я пустые бутылки возле их кафе собирала, и спросил: «Не надоело тебе, бабушка, по улицам побираться? Мне как раз уборщица в театр нужна. Ты, я вижу, старушка аккуратная, думаю, с этой работой справишься». – А я в тот вечер и в самом деле была хоть куда! Сарафанчик мой лучший выходной, с одна тысяча девятьсот сорок восьмого года, в синий горошек надела, волосики аккуратно зачесала. Ну не старушка – картинка! «А что, говорю, если платить хорошо будешь, пожалуй, пойду»! А он отвечает: «Не обижу, а по праздникам даже премию выписывать буду. А еще, говорит, пока у нас работаешь, можешь ходить совершенно бесплатно на все наши представления».

– И ты согласилась? – улыбнулась Баратова.

– А почему нет? Место хорошее, рядом с домом. Народ культурный, обходительный, разговоры все интересные, только мусору много. Артисты народ неаккуратный. Заодно и насмотрелась я их спектаклей. Некоторые, особенно жалостливые, про любовь, по два-три раза смотрела. И вот ушел он, голубчик мой, благодетель, одну меня оставил! Как же я теперь без него буду, – снова всплакнула старушка.

– Ладно, Петровна, налью я тебе, – сжалилась Баратова, – не то своим видом ты испортишь всю завтрашнюю панихиду в театре.

– Ни-ни, – энергично помотала головой старушка. – Я свою меру знаю и себя соблюсти умею. Какое все-таки счастье, что ты приехала, – не удержавшись, прильнула она к плечу Баратовой. – Такая тоска иногда по вечерам, просто выть хочется! Выйдешь во двор, поговоришь с моей заклятой подругой с первого этажа, перемоешь косточки всем соседям и снова домой, в четыре стены! Как тут не запьешь? А еще последнее время я знаки разные стала видеть, – склонившись к Баратовой, шепотом добавила старушка. – То какие-то кресты на стене подъезда, то странные свечения ночью во дворе! Испортили наш двор эти сектанты! Совсем испортили, – горестно вздохнула она.

Но после того, как Юлия Александровна вынесла ей пол стакана горячительного напитка старушка сразу приободрилась.

– Вот теперь совсем другое дело! Ну, сектанты, теперь держитесь! Вдвоем мы вам покажем, – погрозила она кулаком в сторону двери нового соседа.

Из чего Баратова поняла, что его интеллигентное обращение уже вконец измотало нервы Петровны.

ГЛАВА 3

Проводив старушку, Баратова вышла на балкон. Она была почему-то уверена, что чудеса около театра вчерашним ночным шествием с декламацией стихов у памятника великому артисту не закончатся, и неожиданная смерть Вальдомского только укрепила ее уверенность. Эта смерть совсем не охладила детективный пыл Баратовой, и она с нетерпением ожидала наступления следующего вечера.

Для того, чтобы сделать ожидание более приятным, Юлия Александровна сварила себе кофе, а затем вынесла на балкон маленькую табуретку и достала из старинного буфета театральный бинокль. В общем, сделала все, чтобы получить от жизни в квартире, куда ее опять занесла судьба, максимальное удовольствие. И в своих ожиданиях она не ошиблась. Примерно в половине двенадцатого ночи двери театрального черного хода отворились, и из них показался уже знакомый ей маленький полуночник. На его плечах опять была большая картонная коробка. Вслед за ним показался и его напарник. Как и в прошлый раз, они потащили свою ношу в глубину парка. При этом первый полуночник опять остановился возле фотографии Вальдомского и с ненавистью плюнул в лицо покойного.

Теперь Баратова с помощью бинокля лучше разглядела этих странных носильщиков. Конечно, это были не гномы, а обыкновенные люди. Причем, только один из них был очень маленького роста. Второй же, скорее, приближался к средним пропорциям. Сделав три ходки, ночные обитатели театра закрыли черный ход и скрылись в парке.

Но на этом странные события этой ночи еще не закончились. Не успели исчезнуть в зарослях парка маленькие носильщики, как около театрального кафе появился еще один человек. Он явно кого-то ждал, прохаживался туда-сюда около входа в кафе и все время поглядывал на часы. Минут через пять к нему подошел высокий статный мужчина с тросточкой. Сначала разговор между ними был довольно спокойным, но вскоре первый полуночник стал отчаянно жестикулировать, и даже порывался уйти. Высокий собеседник сначала спокойно уговаривал его, потом схватил рукой за шиворот, притянул к себе и что-то показал.

Баратова силилась с помощью бинокля лучше рассмотреть происходящее, но ее оптика была слишком слабой.

Хорошенько встряхнув своего собеседника, высокий полуночник отпустил его, и тот стал почему-то медленно пятиться к расположенного около летнего театрального кафе небольшому бассейну. Подойдя к самому его краю, он словно сомнамбула обернулся и забрался на невысокий ограждавший бассейн парапет. Несколько секунд он стоял, покачиваясь, на этом парапете, а потом упал в воду! Второй полуночник подошел к краю бассейна и некоторое время смотрел вниз. Баратова ждала, что он поможет своему собеседнику выбраться наружу, или что упавший в бассейн человек сам вылезет оттуда, но ничего этого не случилось.

Постояв еще с минуту около бассейна, полуночник с тросточкой слегка поводил ею в воде, словно проверяя, жив ли еще его собеседник. Потом повернулся и, не торопясь, пошел от театра в сторону набережной. Больше всего Баратову поразило то спокойствие, с которым он отнесся к гибели своего собеседника!

После того, как полуночник с тросточкой ушел, на освещенном фонарем пятачке около бассейна, откуда ни возьмись, появился огромный черный кот. Он подошел к парапету, душераздирающе мяукнул и убежал в сторону расположенного около театрального кафе грота.

«Кажется, я стала свидетелем убийства», – подумала Юлия Александровна и набрала номер полиции. Дежурный сначала не очень поверил ее рассказу и только после того, как Баратова назвала свою фамилию и адрес, недовольно буркнул:

– Ждите! Сейчас вышлем наряд!

Полицейский наряд приехал через полчаса и осмотрел тело. Затем старший наряда – молодой капитан зашел к Баратовой и подробно расспросил о случившемся. При этом он все время щурился заспанными глазами, и по всему было видно, что ему очень хотелось, чтобы не было ни этого трупа, ни этой глазастой дамочки.

– Что-то у вас не вяжется, – наконец, устало сказал он. – Чтобы с такого расстояния да еще ночью разглядеть убийство, надо иметь исключительное зрение. Признавайтесь, вы наверное прогуливались где-нибудь поблизости?

– Ну что вы, с какой стати мне прогуливаться ночью в парке? – удивилась Баратова.

– Тогда разглядывали все это в подзорную трубу, – выдвинул капитан новое предположение.

– У меня нет подзорной трубы, – ответила Юлия Александровна. – Только вот этот слабенький театральный бинокль. Просто была ясная безоблачная ночь, ярко светила луна. И разглядела я не лица споривших, а только их силуэты. Согласитесь, довольно странно, когда один собеседник сам идет и ни с того, ни с сего прыгает в бассейн, а второй вместо того, чтобы помочь ему, проверяет утонул ли его приятель!

– Еще более странно сидеть ночью на балконе с театральным биноклем, – заметил капитан. – Пока все это выглядит очень подозрительно. Придется вам сегодня прийти к нам в отделение и повторить свой рассказ.

«Вот я и попала в очередную криминальную историю, – проводив капитана, отметила Баратова. – Но покойник в первый же вечер – это уже чересчур! А как хорошо все начиналось. Симпатичные гномы, читка стихов у памятника… Прямо, сказки братьев Гримм наяву», – с огорчением подумала она.

А еще через пару минут из-за стены послышались звуки русской народной песни. Это Петровнаотводила душу после тяжелого трудового дня.

«В конце концов, я сама хотела, чтобы хотя бы на время закончилась моя спокойная, размеренная и такая скучная, после отъезда Андрея, жизнь», – решила Юлия Александровна и, немного успокоившись, уснула.

ГЛАВА 4

В половине двенадцатого утра Баратова уже была в театре. Все здесь носило характер сдержанной, но глубокой скорби: траурные ленточки на окошке кассы, огромное объявление о гражданской панихиде по покойному Вальдомскому, шептавшиеся тут и там и тщательно изображавшие скорбь на лицах актеры…

На сцене все еще стояли декорации готовящейся премьеры, но бутафорские колонны тоже были убраны траурными лентами. Там и сям стояли венки, а в левом верхнем углу висел огромный портрет улыбающегося главного режиссера с надписью: «Ты и твое искусство навсегда в наших сердцах»!

В центре сцены стоял огромный покрытый бархатной скатертью стол из кабинета покойного. Правда, пользовался Вальдомский этим столом редко, предпочитая распивать любимую сорокоградусную на концертном рояле. Это, как он говорил, давало ему полное ощущение слияния с искусством. На столе стоял убранный плюшем и кистями с бахромой гроб. Как раз такой, в котором хоронили в недавнем прошлом вождей народа.

Баратовой показалось, что она уже где-то видела этот гроб. Кажется, он был из реквизиторской театра. Теперь в нем вальяжно возлежал сам Вальдомский, который часто говорил, что он хотел если не жить, то хотя бы умереть, как лидер или глашатай толпы. И вот его желание, наконец, исполнилось.

Рядом с гробом стояли второй режиссер театра, заведующий литературной частью и три красивых женщины, в которых Баратова узнала первую любовницу покойного, а затем его вторую жену, предпоследнюю любовь Вальдомского – нынешнюю «приму» театра, и последнее увлечение неувядающего творца – совсем юную девчушку, которая только доказывала, что творческий потенциал покойного был неисчерпаем.

Среди артистов театра Юлия Александровна сразу выделила одну красивую молодую пару. Это была высокая рыжеволосая девушка с тонкими чертами лица и огромными сразу привлекавшими внимание глазами. Рядом с нею стоял симпатичный белокурый юноша. «Эта девушка прекрасно сыграла бы Маргариту, – подумала Баратова, – но эту роль Вальдомский, конечно же, поручил приме своего театра – Полине Корсаковой».

Молодая пара скромно стояла в самом углу сцены. Девушка с грустью наблюдала за происходящим, хотя большого горя в ее глазах не было, и эта искренность еще больше расположила к ней Баратову.

Чуть в стороне от группы актеров, тихо переговариваясь, стояли два седовласых барина с аристократическими манерами. В первом из них Юлия Александровна сразу узнала знаменитого своими постановками с легким скандальным голубым оттенком режиссера, а во втором – столичного мэтра – Родиона Полунского, уже пятнадцать лет завоевывавшего все самые престижные театральные награды России.

– Нет, все-таки, Сашка – свинья, – вдруг громко сказал столичный мэтр. – Умереть в такой момент! Не мог подождать, пока я закончу своего «Короля Лира»!

– Они оба были соучениками Вальдомского по ГИТИСУ, – сказала подошедшая к подруге Людмила. – Вчера наш заведующий литературной частью вызвал их сюда. Такова была воля покойного. В своем завещании он просил, чтобы один из них закончил готовящуюся премьеру. И вот, несмотря на большую занятость, оба сразу же откликнулись. Все-таки истинный размер таланта виден только после смерти, – с горечью вздохнула она.

Баратова еще раз взглянула на двух мэтров. Если Полунский хоть как-то держал себя в рамках приличия и изображал на лице угрюмую скорбь, то второму мэтру это давалось с большим трудом. Он постоянно поправлял на шее свой кашемировый платок, кружевные манжеты на рукавах, а главное, все время поглядывал в сторону молодых актеров театра. При этом взгляд его туманился, а на губах появлялась загадочная улыбка Джоконды.

Баратова отметила, что эти его улыбки не остались без ответа, и вскоре самый высокий и красивый из молодых актеров ответил ему откровенным горящим взглядом. Мэтр на секунду замер, потом словно очнулся, и с трудом отвел глаза от молодого сильного тела актера. «И на празднике смерти есть место для жизни», – отметила Юлия Александровна и стала рассматривать других заполнявших сцену людей. Но тут ее размышления о бренности бытия прервала подошедшая к ней Петровна.

– Горе-то какое, – неожиданно рыданула та. – Вот смотрю на него и сразу вспоминаю своего мужа! Такой же был, когда помер, тихий и красивый! Первый и последний раз в жизни! Только тогда я и поняла, как я его, подлеца, любила! Смотрю сейчас на Максимыча, и просто сердце разрывается! Лежит, ну как живой! Лоб-то какой! Что моя коленка! Одно слово – гений! Настоящий русский гений! Лицо светится, на нем блаженство неземное, и от него как бы сияние исходит! Это душа вокруг него еще витает! Чисто ангел! Золотой человек был наш Александр Максимович, просто редкостный! Бывало, увидит меня вечером после спектакля, посмотрит так ласково и спросит: «Ну что, Петровна, не тяжело ль тебе? Пойдем, старая, отдохнем душою и телом! Заведет к себе, нальет рюмочку, на рояле колбаску порежет. Компанейский был человек, не мог пить в одиночку!

– Значит, покойный последнее время часто выпивал? – спросила Баратова.

– Почему часто? – удивилась Петровна. – Выпивал он как раз редко. Раза три на день. Когда приходил в театр перед репетицией, после ее окончания, чтобы снять стресс, и перед уходом, чтобы дорога домой тоскливой не казалась. А во время работы ни-ни! Ни одного глоточка. Железной воли был человек! Да и то сказать! Какая у него была жизнь? Артисты все норовили напакостить. За глаза о нем гадости говорили. А он был ну просто святой! Все терпел! Так и говорил мне: «На репетицию, Петровна, надо приходить как в клетку с хищниками! Без допинга никак нельзя! Сожрут! А особенно вредные эти молодые! Все они таланты, а кто не талант, тот непременно гений! Ждут – не дождутся, когда мы, старики, передохнем и им свое место уступим! Эх, Петровна, вот поставлю премьеру и уйду я из этого вертепа. В поля, в луга! Ходить босиком по росистой траве, дышать свободой! Вон из этого гадюшника»!

Из этого проникновенного рассказа Баратова заключила, что главный режиссер частенько отводил со старушкой душу после окончания трудового дня.

– Значит, Александра Максимовича в театре не любили? – уточнила она.

– А кто сейчас кого любит? Нет, в лицо ему говорили только хорошее, хвалили, даже восхищались, а вот за глаза, – махнула рукой Петровна. – А он все это чувствовал и переживал!

– И умер он тоже от переживаний?

– А от чего же еще? – удивилась старушка. – Да и то сказать, все в нашем театре последнее время невпопад. Словно сглазил кто!

– А можно об этом сглазе подробнее?

– Так сглаз он и есть сглаз, – пожала плечами Петровна. – Уже недели три как все в театре рушится, путается и из рук валится. То декорация рухнет, то несчастье с кем-нибудь из актеров случится, то по ночам свечения разные, то перемещения предметов между закрытыми комнатами происходит! То денег на спектакль спонсоры не дают. Не жизнь, а сплошная маята!

– А ты сама, Петровна, эти свечения видела? – спросила Баратова.

– Сама не видела, но стуки и галиматью всякую, на стихи похожую, слышала, – ответила старушка.

В это время к гробу неожиданно подошел огромный черный кот и бесцеремонно прыгнул прямо в него. Там он потянулся, потерся головой о руку покойного и самым наглым образом разлегся на его груди. По рядам присутствующих пробежал ропот, а Баратова узнала в животном того самого кота, которого видела в ночь убийства около театра.

– Кот Тимофей – любимец покойного, – прокомментировала Петровна. – Нахальный, жутко! Он и при жизни на все его совещания и репетиции вот так заходил! Зайдет, на рояль ляжет, и смотрит на всех. А Максимыч его прогонять не разрешал. Избаловал вконец. Говорил, что Тимоша его вдохновляет на новые идеи, и что он самый лучший его цензор. Когда репетиция шла хорошо, кот лежал тихо и даже мурлыкал, а когда было неинтересно, то часто вставал и демонстративно уходил. Тогда Максимыч говорил актерам: «Вот, даже животное, и то понимает, что это халтура»! А однажды он по секрету мне сказал, что в Тимофея вселилась душа какого-то знаменитого артиста, который так и не захотел после смерти покинуть театр, – таинственным шепотом добавила старушка.

После некоторого замешательства, вызванного появлением кота, к гробу подошел завлит и убрал Тимофея. Тот недовольно фыркнул, но все-таки разрешил унести себя со сцены.

– Осиротели! Вот смотрят сейчас трагически, а сами его травили, – продолжала Петровна, которая оказалась ярой почитательницей таланта Вальдомского. – Как тут было не умереть в этом вертепе?

– Скажи, Петровна, а ты случайно не видела в театре двух таких маленьких человечков с большими ящиками на плечах? – осторожно спросила Баратова.

– А ты, Александровна, откуда про этих гномиков знаешь? – испугано озирнувшись по сторонам, спросила ее старушка.

– Значит, они все-таки были?

– Живьем я их не видела, врать не стану, – шепотом ответила Петровна. – Но слышала! Засиделись мы как-то вечером с нашим вахтером, обсуждали разные проблемы искусства. Посидели так тепло, заболтались, а тут он в конце коридора и промелькнул, и звук шагов при этом был такой, как у ребенка. Шажочки такие маленькие и частые! Потом что-то грохнуло, и такой тонкий голосочек всхлипнул. У меня аж сердце защемило! А он пару раз простонал, а потом добавил пару-тройку таких выражений, что я и сама в редкий день использую. Все, думаю, это не дите! А второй раз я тень видел, маленькую и горбатенькую. Сразу поняла: божий человек или гном какой. Его уже многие у нас видели. И артисты, и реквизиторы, и наш вахтер Митрич, – перечислила она. – Кто говорит, что это видение, кто – что это гномики у нас под театром пещеру копают и клады ищут, а кто говорит, что это наш театральный призрак чудит, – шепотом добавила старушка.

– Какой еще театральный призрак? – насторожилась Баратова.

– Обыкновенно какой, нечистый! Когда-то давно погиб у нас один актер, а дух его так и остался бродить в нашем театре. Ему в наших подвалах раздолье. Никто их толком до конца не обходил. Покой, тишина, прохлада и даже света нет! Лампочки все давно перебиты, а какие не перебиты, те актеры повыкручивали и домой унесли! Да и опасно там. Почти все разрушено. Ремонт лет шестьдесят не делали… Вот призрак этого актера по ночам в подвале нашем появляется, стихи, как ему – артисту – положено, читает, ну и пакостит театру, который его талант не признал и погубил. У кого вещь украдет, а потом другому подбросит. Про кого надпись гадкую на стене сделает… А последнее время он что-то разбушевался. Чуть не погубил нашего реквизитора. Да и то сказать, человек тот вредный и жадный... Ладно, Александровна, пойду я, скоро в буфете поминки начнутся, – спохватилась Петровна. – Вот только попрощаюсь с покойным и пойду.

И старушка, понурив голову, чтобы больше видна была ее скорбь, направилась к гробу. Подойдя к нему, она сложила руки на груди, склонила голову на бок и, тяжело вздохнув, сказала:

– Кормилиц ты наш, свет Александр Максимович, на кого ж ты нас покинул? Осиротели мы нынче.

После чего, всплакнув, припала к руке покойного. Потом перекрестилась и поцеловала его в лоб. При этом с ее щеки скатилась одинокая слеза и упала на правый глаз Вальдомского.

Петровна уже хотела отойти в сторону, но тут ей показалась, что глаз покойного задергался. Старушка в ужасе замерла и с минуту напряженно всматривалась в его лицо, но оно было неподвижно.

– Опять видения начинаются, а вроде не пила сегодня, – в испуге прошептала Петровна и, перекрестившись, тихонько отошла за колонну.

Убедившись, что за нею никто не наблюдает, она достала из кармана небольшую бутылку и тихонько отхлебнула из нее два раза. Больше за все время панихиды она к гробу не приближалась и на покойного старалась не смотреть.

После прощального слова от имени актеров театра и небольшого выступления вице-мэра, на висящем в глубине сцены экране было показано короткое творческое завещание покойного. В нем Вальдомский говорил о тяжелой жизни таланта, о трудных временах, когда никто не ценит настоящее искусство, и все гонятся только за деньгами. При этом он прозрачно намекал на спонсора, по вине которого предстоящая премьера была поставлена под удар.

При чтении этой части завещания все укоризненно посмотрели на того. Спонсор почувствовал себя не в своей тарелке и начал о чем-то быстро шептаться с вице-мэром.

После того, как завещание было прочитано, слово взял столичный мэтр:

– Вечно юный душой, Саша всегда был в творческом поиске! В этом непокое был секрет его неиссякаемого вдохновения, – с пафосом сказал Полунский. – И даже сейчас накануне юбилея театра, какую махину он затеял, на что замахнулся! Покойный часто говорил последнее время: «Вот когда я умру…», – и это даже стало поговоркой. Актеры смеялись и повторяли эти слова вслед за ним. Его передразнивали, говорили о потугах на гениальность. А вот оказалось, что он действительно гений! Обыкновенный русский гений. Скромный, неказистый, даже занудный! Внешне потухший, но живущий огромной внутренней жизнью. Этот внутренний огонь пожирал его день ото дня и вот сломал это тщедушное тело, которое было жалким вместилищем великой души артиста, – сказал мэтр с таким надрывом, что все присутствовавшие невольно содрогнулись. – Как жаль, что Саша так и не смог довести до конца свое последнее детище – премьеру пьесы по роману Булгакова «Мастер и Маргарита»! Жаль, что так до конца и не раскрылся талант великого артиста и режиссера!

При этих словах Полунского многие из работников театра расчувствовались, и даже лицо покойного как будто сморщилось в страдальческой гримасе. Еще немного и оно, казалось, заплачет.

– Будь спокоен, Саша, – трагически продолжал мэтр. – Мы чтим твои заветы, и доведем твое дело до конца. Создадим то великое творение, контуры которого ты наметил! Укрепим театральное братство, изгоним из него дрязги и склоки. Это – твое завещание, и мы его выполним!

Вслед за Полунским на авансцену опять вышел вице-мэр.

– Жаль, что Александр Максимович так рано ушел от нас, тогда бы он узнал, что еще два дня назад было принято решение о завершении финансирования его новой постановки, – сказал он. – Вот чек, который сейчас подпишет наш уважаемый Игорь Семенович. Поверьте, такое решение вызвано не трагизмом минуты, а идет от души, – приложил он руку к сердцу.

И спонсор тут же на глазах у всех подписал чек.

– В нашей стране надо умереть, чтобы получить деньги на дело всей своей жизни, – с горечью сказал, глядя на это, столичный мэтр. – Но и после смерти их получают лишь избранные. Мы не забудем тебя, Саша, – подошел он к гробу и наклонился, чтобы поцеловать покойного в лоб.

И в этот момент рука Вальдомского вдруг дрогнула, а потом обняла в ужасе застывшего мэтра. Тот попытался отпрянуть, но покойный, так и не отпустив его, приподнялся в гробу и, открыв глаза, неожиданно сказал:

– Друзья мои, от такой подлинной скорби даже мертвые оживают! К тому же царский подарок, который преподнесли театру сегодня, просто вдохнул в меня вторую жизнь. Теперь, пока не завершу премьеру, я вас не оставлю!

Кто-то охнул, в полной тишине воцарилась минутная пауза. Петровна без сил прикоснулась к колонне, а одна впечатлительная старая актриса даже упала в обморок.

– Что это за фарс? – возмутился пришедший в себя спонсор. – Я сегодня же все аннулирую!

– Ай да, Сашка, – в восторге вскричал еле вырвавшийся из объятий мнимого покойника Полунский. – Уморил, подлец! Какую комедию нам сыграл! Гениально помер! Ай да сукин сын! Даже завидно стало! Я бы так не смог! Ну что вы! Не каждый день приходится присутствовать на таких похоронах, – остановил он собиравшегося уходить спонсора. –Да и возврат денег в присутствии стольких людей попахивает скандалом. Завтра же об этом узнает вся столичная пресса. Зачем вам такая репутация? А так вы – герой дня! Да мы теперь о вас такую статью закажем, что все будут вами просто восхищаться! Не беспокойтесь, вернете вы эти копейки, за год вернете, да еще и с лихвой, – успокаивал он спонсора. – Лучше давайте выпьем за счастливое завершение всех проблем театра, за талант вашего главного режиссера, и за тех, кто искренне его поддерживает, – протянул он спонсору появившуюся откуда ни возьмись рюмку водки.

– Ладно, черт с вами, – махнул тот рукой и выпил рюмку.

Вслед за ним свою бурную радость по поводу столь счастливого воскрешения Вальдомского выразили и все остальные члены театральной труппы.

ГЛАВА 5

После панихиды, превратившейся из трагедии в фарс, Баратова прошлась по театру. Все здесь было в запустении. Если передний фасад и холл еще хоть как-то соответствовали «храму искусства», то служебные помещения и черный ход театра были в ужасном состоянии. Обвалившаяся штукатурка, обнажившая старую кладку из кирпича столетней давности, коридоры с полом в выбоинах, протекавший во многих местах потолок – все было как бы символом того состояния, в которое пришла за последние тридцать лет культура в российской глубинке.

Чтобы как-то смягчить навеянное этим грустным зрелищем настроение, Баратова зашла в театральный музей. Там к ней присоединились заведующий литературной частью театра – Николай Юрьевич Панин и Полунский.

– Наш театр особенный, – с гордостью рассказывал режиссеру Панин. – Он был одним из первых в России и основан еще в 1805-ом году.

– А что было на этом месте до постройки театра? – поинтересовалась столичный мэтр.

– Дом председателя уездной управы, – ответил Панин. – Удивительный был человек, европейского ума, большой любитель искусств, в доме которого, кстати, был известный на всю округу домашний театр. Так что появление здесь нашего драматического было в какой-то мере актом преемственности. В этом доме бывали Вяземский и Жуковский, читал свои произведения Пушкин. А вот и портрет самого хозяина, – показал он на висевшую на стене небольшую картину, напоминавшую «Портрет молодого человека» работы Кипренского.

– А чей это портрет? – спросил режиссер, указывая на соседнюю картину. – Мне кажется, я уже где-то видел это лицо.

– Это один из актеров домашнего театра, – ответил Панин, – Владимир Логинов. Именно с него началась прославленная династия Логиновых, представители которой вот уже почти два века играют на нашей сцене. Возможно, вы его спутали с Петром Логиновым, который играл у нас лет двадцать назад. Он был очень похож на своего предка. К сожалению, на нем эта династия и оборвалась. Был, правда, еще его сын, но он пошел по другой стезе. Стал коммерсантом и, как говорят, разорился, а потом уехал из нашего города… В этом домашнем театре кипели нешуточные страсти и на сцене, и в жизни. А с первым представителем династии Логиновых была связана романтическая история, – продолжал Панин. – Он полюбил юную девушку, тоже иногда игравшую в домашнем театре. Но у той был жених – гусарский поручик. Состоялась дуэль, как раз на том самом месте, где сейчас расположено летнее театральное кафе. Во время дуэли Логинов был убит. Девушка очень переживала его смерть и даже хотела уйти в монастырь, но через полгода успокоилась и вышла замуж за того самого гусарского поручика. Поговаривают, – таинственно склонился Панин к самому уху Полунского, – что оскорбленный предательством девушки, Логинов так и не захотел уйти в мир иной и иногда появляется на месте дуэли и в подвалах театра, где когда-то играл сам. После этой дуэли домашний театр Логиновых захирел и вскоре прекратил свое существование. О девушке и ее семье пошла недобрая слава, и ее отец переехал в другой город, подальше от слухов и пересудов.

– Так это легенда о Логинове была положена в основу рассказов о театральном призраке? – поинтересовалась внимательно слушавшая этот рассказ Баратова.

– Да, именно о нем, – неохотно ответил Панин. – Но все это только сплетни и выдумки! А теперь давайте осмотрим холл, где висит наша гордость, этюд самого Коровина, – поспешил он перевести разговор на другую тему.

Они прошли в холл, где среди еще трех картин местных художников, подаренных театру, висел небольшой этюд в стиле «Мира искусств».

– Художник был в нашем городе проездом как раз накануне революции семнадцатого года и оставил на память театру это замечательный набросок, – с гордостью сказал завлит. – Еще только два театра в Москве могут похвастаться его работами!

Баратова взглянула на уже знакомую ей картину. Хотя под ней и стояла подпись Коровина, но сама работа была довольно посредственной. «Наверное, художник очень торопился, поэтому этюд получился не очень удачным, и он с легкостью подарил его нашему театру», – подумала она, но огорчать Панина не стала и с деланным восхищением посмотрела на картину.

Когда Баратова отошла чуть назад, чтобы получше рассмотреть пейзаж, она заметила на одной из колонн надпись большими корявыми буквами:

– «Дорогу молодым актерам! Вальдомский – старый мухомор и пропойца», – прочитала она.

– Не обращайте внимания! Молодые актеры хулиганят! Энергии много, а таланта нет, – сказал Панин и, взяв Юлию Александровну под руку, поспешил увести ее и мэтра подальше от надписи.

– Николай Юрьевич, а нельзя ли взглянуть на комнаты, в которых хранится театральный реквизит? – попросила Баратова.

– Вообще-то это не положено, но поскольку вы когда-то работали у нас, я, пожалуй, нарушу правила, – ответил тот и провел Юлию Александровну по узким темным коридорам в ту часть театра, где были расположены служебные помещения. Столичный же мэтр вернулся к столь чудесно воскресшему Вальдомскому.

В служебной части театра ветхость здания проступала еще сильнее. Две небольшие комнаты, в которых хранился театральный реквизит, производили не очень приятное впечатление. Все здесь пропахло пылью и нафталином, а сам реквизит был свален, как попало.

– Опять беспорядок, – недовольно отметил Панин. – И вот так почти каждую ночь!

– А что уже бывали случаи пропажи театрального инвентаря? – спросила Баратова.

– Да нет. Пока ничего не пропало. Но последнее время в комнату повадился какой-то хулиган, наверное, из числа молодых артистов театра. По ночам он переворачивает здесь все вверх дном и даже устраивает читку стихов. Его пытались ловить, но пока безрезультатно.

– А я слышала, что так хулиганит театральный призрак, – осторожно заметила Баратова.

– Я уже говорил вам, что это все мистика,– поморщился завлит, – и Александр Максимович категорически запретил распространять эти слухи. Хотя, между нами, все это действительно очень похоже на рассказы о явлениях погибшего на дуэли актера, – перешел Панин на доверительный тон. – По сохранившимся свидетельствам современников, тот тоже читал по ночам стихи и перекладывал театральный инвентарь. Но потом актеры от этих его проделок устали, место освятили, и все прекратилось. Думаю, надо освятить театр еще раз, о чем я уже говорил Вальдомскому, но тот в ответ только отмахивался.

– Вы не могли бы дать мне почитать материалы об этом Логинове, – попросила Баратова, – а заодно, и о всей династии.

– Конечно, – согласился Панин, – но только в помещении нашего музея. Выносить из театра эти материалы категорически запрещено. Юлия Александровна, у меня к вам одна просьба, – неожиданно сказал он. – Откровенно говоря, меня очень беспокоят странные ночные события, которые происходят в театре. Я даже обращался к знакомому следователю, но тот только посмеялся надо мной и сказал, что все это шутки молодых актеров, и пока ничего не пропало, никакого криминала здесь нет! Не знаю, может, он и прав, но мне последние дни почему-то очень тревожно, как будто бы что-то должно вот-вот произойти. Ваша подруга говорила, что вы уже сталкивались с подобными странными и даже мистическими вещами, а главное, у вас есть знакомый в полиции. Поэтому я попросил бы вас мне помочь.

– Сделаю все, что смогу, – с готовностью согласилась Баратова. – Но для этого мне нужен свободный доступ в театр в вечернее время и возможность осмотреть реквизиторскую и архивы музея!

– Конечно, конечно! Я сегодня же предупрежу вахтеров, чтобы они пропускали вас в любое время, – поспешно сказал Панин.

После чего проводил Баратову в музей, где она провела еще час, изучая увлекательную историю знаменитой династии Логиновых. Материалов оказалось так много, что Юлии Александровне даже пришлось отложить окончание их обзора до следующего раза.

Когда Баратова вышла из музея, ее перехватила в холле Людмила. Подруга только что ушла с превратившихся в дружескую театральную попойку поминок и раскраснелась от выпитого вина.

– Ну что, помог тебе Панин? – спросила она у Баратовой.

– Пока он только устроил мне небольшую экскурсию по театру, – ответила та. – Но в этом здании столько закоулков, что мы обошли едва ли его треть. К тому же, я еще не побывала в подвале. Как бы там ни было, но я уже просто уверена, что в театре нечисто.

К разговору подруг все это время прислушивался пожилой мужчина в застиранном рабочем халате.

– И не говорите, уже два месяца эта нечисть театр мучает, – неожиданно сказал он при последних словах Баратовой. – Ночи не проходит, чтобы она здесь все вверх дном не перевернула. И особенно в моем хозяйстве. Разрешите представиться – новый реквизитор театра Сазонов Руслан Гургенович, – поклонился он. – Я слышал, вы хотите осмотреть подсобные помещения театра? Если позволите, я вам помогу, – предложил он.

И они с Баратовой договорились встретиться в театре на следующий день.

Пока Юлия Александровна была вместе с Паниным в театральном музее, воскресший главный режиссер повел приехавших мэтров к себе, чтобы отпраздновать свое столь удачное воскрешение.

– Какой я все-таки молодец, что пригласил вас сюда, – хвалил он сам себя. – Если бы не Родя, наш жлоб-спонсор сразу бы аннулировал свой чек!

– Молодец-то ты, конечно, молодец, – согласился с ним Полунский, – но и подлец редкостный! Ты же знаешь, как мы сейчас загружены. Не у одного тебя премьера. И вот в такое время ты отрываешь нас на два дня от дел. Учти, когда в следующий раз ты надумаешь подыхать, мы с Ромкой к тебе больше не приедем.

– Ну, простите, ребята, – умоляюще сказал Вальдомский, наливая друзьям по первой рюмке. – У меня просто не было другого выхода! Даю слово, это в первый и последний раз! Судьба премьеры для меня куда важнее, чем пышные похороны. Это ведь последний мой труд! Вот сдам ее и в новом сезоне уйду на покой.

– Признайся, Сашка, а как все-таки идея с похоронами пришла тебе в голову? – спросилзахмелевший после третьей рюмки Полунский.

– Если честно, то идея была не совсем моя, – немного замявшись, ответил Вальдомский. – Все произошло совершенно случайно. После того рокового случая, когда меня так опозорили на весь город с деньгами, ко мне утром подошла цыганка. Знаете, из тех, кто обычно крутятся возле театра, и предложила погадать. Я по своему обыкновению хотел ее прогнать. А она так сощурилась и говорит: «Вот ты мне не веришь, а тебе скоро придется лежать в гробу». – Я даже похолодел. Спрашиваю: «И что, даже премьеру не смогу поставить»? – «Нет, говорит, с премьерой твоей будет все хорошо и именно через этот твой гроб. Ты, говорит, как бы умрешь, и в тоже время жить будешь! Когда это сбудется, вспомнишь обо мне, еще и совета просить придешь, да поздно будет. Нечисть у тебя в театре завелась, совсем тебя измучила! И сам ты на нее управу не найдешь. Придет человек со стороны, он тебе и поможет! А завелась она там из-за тебя. А теперь иди, и помни: не все гадалки врут, иногда и к нашим словам прислушаться не грех». Вот такая чертовщина со мной произошла, и эта самая цыганка на мысль о бутафорских похоронах меня и навела, – закончил свой рассказ Вальдомский. – А помогали мне в этом наш Николай Юрьевич, – обнял он присоединившегося к ним Панина, – и его знакомый врач «скорой помощи».

– Случай – вторая судьба, – поднял вверх указательный палец Полунский. – Но ты, Сашка, не прибедняйся. Все равно, тебе лишь дали толчок, а домыслил и сценически воплотил все ты сам! Теперь я спокоен за твою премьеру. Если ты смог придумать такую чертовщину в жизни, то сможешь поставить ее и на сцене!

– Ой, не знаю, – с сомнением покачал головой Вальдомский. – Чем ближе премьера, тем мне все больше кажется, что эту пьесу я никогда не поставлю. Как будто какая-то сила мешает мне, и чем ближе финал, тем больше ее сопротивление! Наш Юрьевич говорит о нечисти, которая завелась у нас в подвалах, уговаривает даже освятить театр. Вы меня знаете, я в чертовщину не верю, но тут такое творится! Что ни день, то авария или какие-то подлянки артистам и театру! А больше всех достается мне. Поэтому, Родя, ты меня прости, но у меня к тебе будет еще одна просьба, – склонился он к другу. – Если за эти три дня, что остались до премьеры, со мной что-нибудь случится, доведи спектакль до конца.

– О-о, брат, да ты совсем раскис, – оттолкнул его столичный мэтр.

– Поверь мне, это очень серьезно, – трагически сказал Вальдомский. – Эта нечисть путает все мои планы. Скажу честно, мне иногда кажется, что я до этой премьеры просто не доживу! Поэтому, прошу тебя, сделай то, о чем я тебе прошу! Ради всего святого, – опять попытался обнять он приятеля.

– Ладно, ладно, обещаю, – скорее, чтобы отвязаться от захмелевшего друга, сказал Полунский. – Но я уверен, что ты еще всех нас переживешь.

И он налил всем еще по одной рюмке…