Скальпель против магов

Глава 1. Уроборос или змея снова укусила свой хвост.

Горячая вспышка объёмного термобарического взрыва не принесла боли. Для Хирурга она отозвалась лишь мгновенным, ледяным и абсолютно беззвучным отслоением сознания от сгорающей физической оболочки вурдалака. Пространство вокруг него свернулось в крошечную, светящуюся точку, как при рождении нашей Вселенной, а затем с грохотом развернулось обратно.

Хирург резко, распахнул глаза и судорожно, до боли в межреберных мышцах, со свистом, втянул в себя воздух.

Всплывать из небытия было паршиво. Совсем не так, как после хорошей попойки в ординаторской, и даже не так, как после трансмурального инфаркта в операционной. Здесь опять воняло жильем. Настоящим, человеческим, немытым жильем, в которое густо подмешали запах дорогого лампадного масла, сушеной ромашки и чересчур приторных французских духов.

— «Мое обоняние осталось таким же острым, каким оно было в теле вампира Александра! — подумал Борис Борисович, — возможно, моя обонятельная зона в коре головного мозга, приобрела новые свойства, оставшиеся от тела вампира, и судя по всему я не сгорел безвозвратно вместе с ним в той проклятой лаборатории. Тогда где я? Куда меня снова занесло? А где вампир? Мы вместе, или теперь каждый полетел своим путем?»

Профессор попытался сделать вдох, но грудь словно стянули стальным обручем, внутренняя часть которого была усеянная острыми железными шипами, которые безжалостно впивались в его легкие,. Каждое ребро отозвалось такой яростной, тупой болью, будто по нему прошлись кузнечным молотом.

— Твою же мать, как больно! — прохрипел он, но вместо четких слов из глотки вырвался лишь сиплый, клокочущий звук. Губы были сухими, как пергамент, и намертво склеились сукровицей.

Память возвращалась неохотно, кусками, как битое стекло, вываливающееся из рваного мусорного мешка. События прокручивались в обратном порядке. Вот он увидел современную лабораторию двадцать первого века, знакомство с вампиром Александром, Екатерина, его помощница, ухмыляющаяся Лилит, чистильщики, вспышка взрыва. А вот, Павловск. Проклятый, серый, застрявший в девятнадцатом столетии провинциальный Павловск. Трое незнакомцев, вошедших в амбулаторию, с револьверами в руках. Их послание от павловских купцов. Хлесткие, сухие щелчки выстрелов. Нападавших он толком и не успел разглядеть, так, только тени в долгополых заношенных пальто. Потом страшный, ломающий удар в грудь, от которого из него вышибло весь воздух, а тело отбросило к стене. Крики Дуняши, Алины и бандитов Седого.

Борис помнил этот звук, звонкое железное «блямз, блямз, блямз!». Пули ударили аккурат в нагрудный карман сюртука, туда, где лежал тяжелый, еще дедовский стальной портсигар его нового тела, лекаря Ивана Петровича. Его особая гордость, наряду с отцовским брегетом. Тяжелая, старинной ковки штуковина. Внутри были не папиросы. К счастью, он не курил. Внутри в ватных гнездах лежали ампулы с маслянистым раствором камфоры для инъекций, первое дело при проблемах с сердцем в те времена. И не только они.

Пули не вошли в легкое и сердце. Слава Богу, они застряли в этой чертовой стальной коробке, сплющились о нее, превратив ее в искореженное железно-свинцовое месиво. Но кинетическая энергия сделала свое дело. Удар был такой силы, что самого лекаря отбросило к стене амбулатории, ломая ребра и вызывая мгновенный, глубочайший шок. Сердце просто остановилось от такого ушиба. А вот дальше началось самое интересное. Стальные кусочки стенки портсигара, которые как железный цветок, раскрылись наружу от удара револьверной пули, вошли в кожу, располосовали грудь, и одновременно с этим разбившиеся вдребезги ампулы опорожнились прямо в рваную рану.

Мир вокруг мгновенно ослеп и оглох. Новая смерть, как и раньше, не принесла с собой ни светящихся тоннелей, ни трубящих ангелов, ни даже чертей с вилами, просто густую, вязкую темноту и абсолютную тишину. Сердце, получив страшный кулачный удар свинца через стальную крышку портсигара, судорожно сжалось, пропустило такт, задрожало мелкой, бессильной дрожью и встало. Пульс на сонной артерии замер. Организму оставались жить считаные минуты.

Но полностью умереть Ивану Петровичу и в это раз не удалось.

В темноту его угасающего мозга ворвалась чистая, концентрированная боль. На груди, под разорванным сукном сюртука, что-то горело и немилосердно жгло.

Пуля, разворотив тяжелый металл, превратила три трехкубовые ампулы внутри портсигара в стеклянную пыль. Двадцатипроцентный масляный раствор камфоры — то самое средство, которым доктор вытаскивал безнадежных с того света, под диким гидравлическим давлением удара буквально вколотило в разбитые мышцы. Вода несжимаема, и передает все кинетическое давление по вектору удара. Лекарство не ждало, пока его введут по правилам. Оно хлынуло напрямую через разорванные, обнаженные капилляры, быстро устремляясь к сердцу.

Внутримышечный шок и бешеная концентрация аналептика сработали как электрический разряд. По засыпающим нервным узлам миокарда полоснул жестокий химический приказ. Кардиомиоциты послушно снова стали сокращаться.

Тело лекаря резко, конвульсивно выгнулось дугой. Сердце внутри грудной клетки споткнулось, выдало тяжелый, неправильный толчок, а затем с утроенной силой погнало кровь по сосудам.

Доктор остался жив, но потерял сознание. Сначала от болевого шока. Но вместе с камфорой в тело попала и другая субстанция, ампулы которой хранились в этом же портсигаре.

Кокаин для местной анестезии. В огромной, дикой концентрации. Он всосался мгновенно, прямо через поврежденные сосуды, и тоже хлынул к остановившемуся сердцу. Мощнейший стимулятор сработал как дефибриллятор, заставив мотор дернуться и онеметь одновременно. Горький, ледяной огонь заблокировал болевые рецепторы, сузил периферию, спас от мгновенной смерти из-за шока, но отправил сознание в такой глубокий, кошмарный круиз, что Бориса Борисовича мотало по петлям времени двое суток. И вот сейчас его стало отпускать.

— Живой… Господи, живой, — раздался совсем рядом дрожащий, прерывистый женский шепот.

Борис с трудом разлепил веки. Потолок был высокий, с богатой лепниной, совсем не похожий на его убогую комнатку при амбулатории. В глаза бил мягкий, раздражающий свет трех рожковых свечей.

Над ним склонилось лицо. Дуняша. Его верная, преданная медсестра и помощница из Павловской амбулатории. Глаза у нее были красные, опухшие от слез, под ними залегли глубокие тени. Чепец съехал набок, пряди волос выбились и слиплись на лбу. От нее пахло карболкой, валерьянкой и пчелиным воском. Как только она увидела, что зрачки доктора сфокусировались, она всплеснула руками, едва не перевернув стоящую на столике серебряную лохань с водой.

— Иван Петрович! Батюшка! Очнулись! — она рухнула на колени прямо перед кроватью, утыкаясь носом в край тяжелого бархатного одеяла. Плечи ее затряслись в беззвучном рыдании. — А инквизитор этот фон Штерн, и из земской фон Штольц… ироды… говорили, всё, отпевать пора! Мол, сердце едва стучит, зрачки аки плошки, не жилец, мол! И радуются, вурдалаки!

— Хрен им… — выдавил профессор, пробуя на вкус собственный язык, который казался куском старой подошвы. — Воды… дай.

Дуняша подскочила как ужаленная. Загремела графином, проливая воду на ковер, поднесла к его губам тяжелый хрустальный стакан. Профессор жадно припал к стеклу. Вода показалась ледяной, вкус у нее был отчетливо железный — то ли из-за разбитых губ, то ли в стакан плеснули какой-то дряни. Он сделал три судорожных глотка, прежде чем Дуняша аккуратно отстранила стакан.

— Нельзя много, батюшка, Алина Николаевна строго-настрого наказала… Коли в себя придет, говорит, по ложечке поить.

— Где мы? — Борис осмотрелся. Стены были обтянуты шелком цвета увядшей розы. На стене висели дорогие настенные часы в дубовом корпусе, мерно отстукивающий секунды. Тик-так. Тик-так. — Это не наша амбулатория.

— Так у княжны Алины мы! В усадьбе, в малой опочивальне, — Дуняша торопливо вытирала слезы подолом фартука, шмыгая носом. — Как в Вас налетчики выстрелили, Вы ж белый весь были, как стена, и не дышали почти. Портсигар-то ваш из груди еле выдрали, он прямо к мясу прикипел, прости Господи… Бандиты Седого их и положили сразу. Мы вас в охапку схватили и сюда, к княжне вместе с ней поехали. И правильно! Остались бы в амбулатории, так все равно потом уезжать нужно было бы. А княжна… ох, Иван Петрович, что тут было…

Дуняша заговорила быстро-быстро, захлебываясь словами, явно пытаясь выговорить весь тот ужас, что копился в ней эти два дня.

— Полиция набежала, Инквизиция… Амбулаторию-то нашу, сразу опечатали! Кругом шнуры с сургучными печатями, жандармы у дверей с ружьями и саблями стоят, никого не пускают. Кричат, что, мол, место преступления, чернокнижие, ересь и колдовство ищут! Обыск учинили, все ваши склянки перевернули, бумаги в ящики заколотили и увезли. Я едва успела саквояж ваш малый под юбкой вынести, Седой подсказал. А Седого самого чуть под арест не взяли, да княжна заступилась, бумагу какую-то от губернатора показала. Да и не причем он как бы был. Пришел, когда полиция прибежала и убитых варнаков стали выносить. А его бандиты, что нас спасли тут же убежали, чтобы их на каторгу не забрили.

Борис Борисович закрыл глаза. Голова гудела так, словно внутри работал тяжелый кузнечный паровой пресс. «Опечатали, значит. Инквизиция. Ну еще бы, стрельба в центре Покровска, лекарь с пулями в груди, самое время им лавочку и прикрыть!»

— Дуняша, а ты не ранена? — сипло прохрипел он.

— Нет, — заулыбалась девушка, — вот Вы какой заботливый. Сами чуть не при смерти лежите, а обо мне думаете. Бандиты Седого двух сразу наповал уложили, а третьего ранили в руку с пистолем, и уволокли с собой. Сказали, что узнают, что это за шайка беспредельничает в их городе, и кто из купцов их нанял! И нам наказали, про третьего полиции не говорить. А мы и не сказали. А эта черная ворона инквизитор хотел меня арестовать и в кутузку посадить! А Алина Николаевна ему сунула под нос мою грамоту дворянскую! А он чуть от злости не подавился! А сделать ничего не мог! — она вздохнула, — но он нашел, как нам нагадить. Все опечатал и закрыл!

— А Алина где? — спросил хирург. Чужое, непривычно хрупкое тело Ивана Петровича все еще казалось тесным пиджаком с чужого плеча. Ему хотелось выпустить расправить и прыгнуть под потолок, как он делал это в теле вампира Александра, но вместо этого он смог лишь немощно пошевелить пальцами ног под одеялом.

— Так у себя они, — Дуняша понизила голос до заговорщицкого шепота. — Два дня от вашей постели не отходила, мы вместе с ней Ваши раны перевязывали. Лекарь из земской управы как приедет, мази свои вонючие достанет, а она его прочь гонит. «Я, — говорит, — сама знаю, чем Ивана Петровича поднимать». И маг местный тоже хотел Вас лечить. Не иначе, его этот инквизитор подослал шпионить. Она и его не пустила. Уж не знаю, какими молитвами, но рана-то ваш, она ведь не гноится даже. Затянулась, почитай, только синяк во всю грудь, черный, страшный. Княжна вот только час как почивать ушла, совсем с лица спала, сердешная. Бежать за ней? Позвать?

— Подожди, — Борис приподнялся на локтях. Стальной обруч на груди натянулся, но не лопнул. Боль была острой, но терпимой. И настоящей. — Дай мне зеркало.

Дуняша удивленно моргнула, но спорить не посмела. Она метнулась к туалетному столику, принесла небольшое овальное трюмо в серебряной оправе.

Борис взял его дрожащими руками. Из затуманенного стекла на него смотрел Иван Петрович. Тот самый. Худощавое, бледное лицо, немного заостренный нос, щетина двухдневной давности, пробивающаяся грязным пеплом. А вот глаза. Глаза были не те, что раньше. В глубине зрачков, если присмотреться, все еще дрожал тот самый голодный, холодный огонек, который он притащил с собой из сытого и страшного будущего.

Он вернулся.

Хирург медленно опустил свою ладонь на голову Дуняши, ласково погладив её по волосам. На его губах появилась та самая холодная, циничная, но теперь бесконечно уставшая улыбка врача, который вернулся с самой долгой и тяжелой операции в своей жизни.

— Всё хорошо, Дуняша. Всё закончилось, — тихо, сиплым человеческим голосом произнес Хирург, — Кризис миновал. Пациент скорее жив, чем мертв, но мы получили кое-что новое из знаний.

Доктор поднял глаза на помощницу, и в его, человеческих зрачках на мгновение отразился тот самый холодный, исследовательский огонь, который он принес с собой из мира вампиров.

Дверь скрипнула тихо, почти жалобно. Борис Борисович, еще не до конца освоившийся в сухом, слабом теле Ивана Петровича, повернул голову. Стальной обруч боли на груди мгновенно напомнил о себе, но он даже не поморщился, тела Александра эта человеческая немощь казалась просто неудобным, тесным костюмом.

В комнату вошла Алина.

Она и впрямь совсем с лица спала, как говорила Дуняша. Темные круги под глазами казались огромными на бледной, почти прозрачной коже, а тяжелая коса была наспех переброшена через плечо. На ней был простой домашний капот, на рукаве которого Борис, как медик, наметанным взглядом сразу заметил бурое пятно — след его собственной крови, которую она отмывала эти два дня.

Увидев, что он сидит, Алина замерла на пороге. Серебряный флакончик, который она держала в пальцах, чуть не выскользнул на паркет.

— Иван Петрович… — выдохнула она, и в этом тихом имени, принадлежавшем чужому телу, Борис Борисович услышал столько отчаянной, живой надежды, что на миг растерялся.

Она стремительно, не по-княжески быстро пересекла комнату и опустилась на край постели. Её руки — тонкие, прохладные, пахнущие горькой полынью и какими-то лекарственными травами — легли на его плечи. Она всматривалась в его лицо так жадно, словно пыталась прочесть, кто именно вернулся из-за грани.

— Живой, — прошептала она, и её пальцы чуть сжались, проверяя реальность его плоти. — Земский дурак хотел Вас резать, кричал про антонов огонь. Пришлось пригрозить ему. Я знала, что Вы справитесь. Но это чудо. Настоящее чудо.

— Это не чудо, Алина. Это счастливое стечение обстоятельств. Если бы не камфора и кокаин в портсигаре, я бы не выжил, — лекарь улыбнулся своей новой, непривычно тонкой и циничной улыбкой дважды умершего и воскресшего человека. Голос Ивана Петровича звучал сипло, но в нем уже прорезались те самые холодные, хозяйские интонации человека, привыкшего командовать в операционной. — Сердце у меня оказалось на редкость упрямым. А синяк на груди… всего лишь гематома. Будем жить.

Алина вздрогнула, услышав этот тон. Она отстранилась на полшага, внимательно вглядываясь в его глаза. Обычные человеческие зрачки, но в их глубине, как на дне колодца, застыл тот самый ледяной, исследовательский блеск человека, который препарировал ночных тварей и заглянул в саму суть их анатомии.

— Вы изменились, — тихо сказала она, и в её голосе не было страха, только глубокое, взрослое понимание. — В Вас появилось что-то новое, как после того, как Вы воскресли в морге. Что-то очень новое и что-то очень чужое! Кто Вы теперь? Давайте я проведу диагностику, — и она не дожидаясь его разрешения взяла его голову в свои ладони. Ее руки и голова Ивана Петровича окутались зеленой дымкой.

Через несколько секунд она отдёрнула свои руки и с испугом посмотрела на раненого, сидящего на кровати с ее доме.

— Что случилось, Алина Николаевна, — испугалась Дуняша, — на Вас снова лица нет, как тогда на пепелище земской больницы.

— Сейчас, — стараясь выглядеть спокойной, что получалось у нее плохо, дрожащим голосом произнесла магичка, — Мне нужно кое-что проверить. Я сейчас вернусь! — и она быстро выскочила из комнаты.

Глава 2. Рассказ попаданца о вампирах

— Куда она пошла? — удивилась Дуняша.

— Сейчас узнаем, — усмехнулся профессор, — думаю, она вернется с серебром, святой водой и чесноком!

— Это зачем? — не поняла нововозведенная дворянка.

— Возможно, думает, что я вампир! — рассмеялся лекарь, — может в меня вселилась тварь кровососная!

— Никакой Вы не вампир! — уверенно ответила его помощница, — на Вас свет солнечный светит, и Вы теплый! Это все фантазии глупые!

— Сейчас увидим! Может быть я действительно ошибся! — усмехнулся профессор. Но предчувствия его не обманули. Дверь в комнату распахнулась и на пороге появилась решительно настроенная княжна. Она с порога запустила в раненого связку чеснока, быстро подошла к кровати и приложив одной рукой к его лбу тяжелый серебряный крест, а второй вылила ему на голову воду, судя по всему, святую. Дуняша от всех этих манипуляций только рот раскрыла.

Хирургу вспомнился фильм «Шаг с крыши» снятый в тысяча девятьсот семидесятом году, который он смотрел в детстве. Кстати, это был вариант попаданства. Пятиклассник Витька Парамонов, сокрушающийся по поводу того, что живёт в скучное время, лишённое приключений, встречает на крыше волшебную синюю ворону, которая открывает ему секрет путешествий во времени. Витька отправляется в прошлое и попадает сначала к пещерным людям, затем во Францию времён мушкетёров, а после — в Россию времён Гражданской войны.

В данном случае речь шла о Франции. Витька попадает во Францию семнадцатого века, где мушкетеры принимают его за нечистую силу из-за современной одежды и обычного карманного фонарика. Суеверные французы пугаются «бесовских штанов» и называют фонарик адским пламенем, с ужасом решая, что мальчик повелевает солнцем и луной. Потом два мушкетера решили, что он посланник дьявола. Один из них говорит,

— Викарий дал мне мне ладанку!

— Ээээ! — отмахивается мушкетер, которого играет Вицин.

— Святые мощи! — возмущенно говорит первый.

— Аааа! — с уважением отвечает Вицин.

— Вся нечисть прикоснувшись к ней синеет и испускает дух! — заявил первый.

— Нет! — говорит Вицин и вытаскивает из рукавицы фалангу пальца, — Кость! Кость Святого Севастьяна! Я кину в него и он обратится в черный пепел!

Он кидает в мальчика кость. Ничего не происходит. Первый кидает ладанку, то же ничего.

— Не рассыпался!

— Ну и не посинел! — после чего они забирают тарелку с супом у мальчишки и съедают его сами.

Вспомнив эту картину, профессор рассмеялся, и сказал:

— Алина Николаевна! Я не вампир!

— Я и сама вижу, Иван Петрович, — с облегчением выдохнула княжна, — но я точно видела у Вас следы вампирской ауры, которой раньше не было! Вы можете это объяснить?

— Могу! — решился хирург, — то время, что я был в беспамятстве моя душа гостила в теле вампира, котрому был шесть тысяч лет!

— Господи Исусе, Святая Богородица и Святые Угодники, страсти-то какие! — перекрестилась испуганная Дуняша, а потом опасливо спросила, — и что? Вы пили с ним кровь христианскую?

— Что это означает? — нахмурилась магичка, — Вы, что Иван Петрович, переродились в вампира?

— Нет! Вы же сами в этом только что убедились шпигуя меня как жаренного поросенка чесноком, поливая святой водой, и приложив серебряным крестом, — успокоил ее Борис Борисович, — это был очень необычный вампир!

— И в чем была его необычность? — настороженно спросила княжна.

— Он хотел снова стать человеком! И даже придумал как это сделать! — ответил лекарь.

— И что? Ему это удалось? — в глазах Алины загорелся научный интерес ученого.

— Нет, — вздохнул профессор.

— Конечно, — всплеснула руками Дуняша, — это он Вас обманывал, Иван Петрович! А Вы такой доверчивый! Где это видано, чтобы вампир от жизни земной вечной отказался? Если он станет смертным человеком, то ему одна дорога в Ад! Где гореть он будет в Геенне огненной до Страшного Суда!

— Он об этом не думал, — рассмеялся хирург, — а потом стал серьезным, — нет, его убили другие вампиры, которые не хотели, чтобы он снова стал человеком! Но он успел мне очень много рассказать о том, как появилось такое явление как вампиризм и вампиры!

— Тоже мне секрет, — пожала плечами Дуняша, — это их Господь проклял! Это все знают!

— Нет Дуняша! — улыбнулся профессор, — вампиризм появился задолго до Бога!

— Опять Вы, Иван Петрович, богохульствует, — с укоризной произнесла девушка, — вот мало Вам что в Вас стреляли и Господь Вас уберег! Так Вы хотите, чтобы Вас этот немчура-инквизитор на костер потащил?

— Если бы я мог развернуть с ним научную дискуссию, — рассмеялся лекарь, — я бы ему доказал это!

— Хорошо, что Вы не можете с ним развернуть эту дискуссию, — сухо произнесла княжна, — потому, что он бы быстро ее закончил, послав Вас на каторгу. Но я готова выслушать Ваши аргументы

— Алина Николаевна! И Вы туда же! — всплеснула руками Дуняша, — так Иван Петрович такой краснобай, что уговорит Вас подумать, что и магии нет! Раз Господа нет!

— Не переживай Дуняша, или теперь нужно говорить, не переживайте, ведь Вы теперь дворянка! — улыбнулась Елецкая, — к у меня к краснобаям невосприимчивость появилась, — и она печально вздохнула о чем-то своем, — говорите, Иван Петрович.

— Хорошо, — кивнул раненный, — скажите когда Бог создал Землю?

— Это всем известно! — тут же ответила Дуняша, — В византийской традиции, которая принятая нас на Руси, используется летоисчисление «от сотворения мира», или так называемая Константинопольская эра. Согласно этому хронографу, Бог сотворил Землю и человека Первого сентября пять тысяч пятьсот восьмого года до нашей эры.

— Именно так! — кивнула Алина Николаевна.

— Отлично! — усмехнулся лекарь, — а вампиризм, как биологическое явление появился два с половиной миллиарда лет назад! А первые вампиры в образе людей, сто тысяч лет назад! Еще до появления Бога на Земле! Раньше самой божественной земли! — Борис Борисович поудобнее перехватил край одеяла, чувствуя, как от долгой речи в горле начинает першить. Лица женщин изменились: Дуняша смотрела на него с ужасом, словно у лекаря прямо сейчас на голове начали расти рога, а на руках копыта. Алина Николаевна лишь чуть приподняла идеальную бровь, ожидая, как именно этот безумец обоснует свои сумасшедшие цифры.

— Вы мыслите масштабами человеческой истории, — мягко, но уверенно начал хирург, глядя прямо в глаза княжне. — Сказками про летоисчисление и сотворение мира за семь дней. Но если мы отбросим церковные догмы и включим логику исследователя, то увидим совсем другую картину. Что такое вампир в своей основе? Это паразит. Существо, которое не способно вырабатывать собственную жизненную силу, организм без крови, называйте это как хотите, и потому вынужденное забирать её у других.

Он приподнял правый указательный палец, призывая к вниманию.

— Два с половиной миллиарда лет назад на этой планете не было ни Адама, ни Евы, ни даже Покровска, ни самого Господа Бога в его нынешнем понимании. Земля была покрыта первобытным океаном, в котором копошились простейшие организмы. И уже тогда, среди этих крошечных клеток, появились первые хищники и паразиты. Одни бактерии пожирали другие, чтобы выжить, забирая чужие ресурсы, потому что свои кончились. Это чистая биология, Дуняша. Фундамент вампиризма как природного явления был заложен в тот самый момент, когда одна живая клетка впервые выпила другую ради выживания. Природа придумала этот механизм за миллиарды лет до того, как люди вообще научились складывать буквы в слово «грех» и до того как вообще появилось само это понятие.

Дуняша испуганно перекрестилась, но Алина осталась недвижима. Она внимательно ловила каждое слово, анализируя все сказанное лекарем.

— Хорошо, оставим бактерии в их океане, — отозвалась княжна, качнув головой. — Но как быть с людьми? Вы утверждаете, что первые вампиры в человеческом обличии появились сто тысяч лет назад. Откуда взяться людям, если до сотворения мира оставались еще десятки тысяч лет?

— Обличие было человеческим, Алина Николаевна, но это были не совсем мы, — профессор цинично усмехнулся. — До нашего «цивилизованного» человека Землю топтали другие виды. Сильные, выносливые, дикие. Да, они были похожи на нас внешне! Но у них не было души! Вот разве у обезьян есть душа? Нет. Так и у них ее не было. Возможно, — тут попаданец пошел на хитрость, — церковное предание имеет ввиду, что Первого сентября пять тысяч пятьсот восьмого года до нашей эры Бог вдохнул в человека душу! И создал из первобытной обезьяны первого человека!

— Очень интересная теория, — насмешливо произнесла княжна, — и как удобно Вы всех примерили. И атеистов с их верой, в то, что жизнь зародилась сама по себе из неживой материи и существует миллиарды лет, и Церковь с ее божественным происхождением жизни! Но я думаю, фон Штерна, эта ересь не убедит!

— Да! — вздохнул профессор, — этот инквизитор явный ретроград и догматик! Так вот, я продолжаю. Вампиризм в человеческом теле возник не от божьего проклятия, а как эволюционный способ выжить в не выживаемых условиях. Представьте племя древних охотников, столкнувшихся с мощным выбросом вулканической энергии, пеплов и газов, которые отравили все вокруг. Им стало нечего есть. Они умирали от голода и отравленного воздуха и воды. И единственным способом выжить для них, это было измениться. Найти пищу не в отравленной вокруг внешней среде, а среди своих, еще живых сородичей, чтобы переждать ту природную катастрофу. Они перестали стареть, приобрели колоссальную регенерацию, но платой за это стала неспособность усваивать обычную пищу. Кровь соплеменников стала для них единственным топливом, единственным способом удерживать эту чужеродную жизнь в работоспособном состоянии. Они стали первыми хищниками среди людей за сто тысяч лет до того, как Византия придумала свой церковный календарь.

Борис Борисович откинулся на подушки, чувствуя, как усталость снова накатывает на раненое тело Ивана Петровича, но взгляд его оставался ясным и торжествующим.

— Бог не создавал вампиров, Алина. И не проклинал их. Когда библейский Творец, или та сущность, которую люди так называют, пришел в этот мир и попытался навести здесь свои порядки, вампиры уже веками правили в тени. Паразитизм — это древний, фундаментальный закон самой Земли. А церковь просто нашла удобное объяснение, раз есть такие чудовища, значит, их кто-то проклял за грехи. Так проще управлять толпой. Но скальпель и наука говорят об обратном, они были здесь задолго до первых алтарей и пророков.

Дуняша шумно выдохнула и посмотрела на княжну, словно ища защиты от этой пугающей логики. Алина молчала долго, переводя взгляд с бледного лица лекаря на задернутые шторы, за которыми лежал старый, привычный Покровск.

— Если инквизитор услышит хотя бы треть из этого, Иван Петрович, — тихо, но чертовски серьезно произнесла Елецкая, — просто каторгой Вы точно не отделаетесь. Вас сожгут прямо на Торговой площади. Но в Ваших словах есть пугающий порядок. Порядок, который мне нравится больше, чем сказки земского священника. Так кто, Вы, Иван Петрович?

— Тот, у кого в голове теперь есть полная анатомическая карта уязвимостей вампиров, — хирург слегка коснулся пальцами своего лба. — Я знаю, как их можно убить, Алина. Знаю, где у них узлы концентрации их энергии, какие блокировать их способности, и почему их регенерация бессильна против определенных веществ. Из того страшного вампирского будущего я принес технологии борьбы с ними. И мы её применим.

Алина резко поднялась с постели и подошла к окну, плотно задернув тяжелую штору, словно сам дневной свет Покровска мог подслушать их разговор. Когда она повернулась, лицо её было решительным и строгим.

— Мы не применим её здесь, — отрезала она, подойдя обратно к кровати и переходя на требовательный, почти заговорщический шепот, — Иван Петрович кем бы Вы ни были, Вам нужно уезжать. Прямо сейчас, как только сможете держаться в седле или высидеть дорогу в карете.

— Но Покровск ведь это прекрасная база, — возразил профессор, поморщившись от новой вспышки боли в ребрах. — Здесь тихо. Здесь у нас есть операционная, поймаем пару вампиров и будем их тихонько потрошить! Во имя науки, конечно! Не ради живодерства!

— В Покровске Вас убьют! — Алина перебила его, и её голос сорвался на глухой, страстный вскрик. Она снова опустилась рядом и поймала его ладонь своими руками. — Поймите Вы, Покровск, это глухая провинция, болото. Здесь каждый Ваш шаг на виду. Земский лекарь уже косо смотрит на то, как быстро затягиваются Ваши раны. Местные помещики шепчутся. Фон Штерн с фон Штольцем и отцом Варлаамом вокруг Вас землю роют. А вот если сюда доберется кто-то из сильных магов из столиц, они раздавят Вас в этой глуши, и никто даже не узнает, куда исчез Иван Петрович. Ваши знания, это сильное, но очень опасное оружие. А оружие куют там, где есть заводы, а не деревенские кузни.

Она приблизилась к его лицу так близко, что Борис почувствовал тепло её дыхания. В её глазах, обычно мягких, сейчас горел чистый, холодный расчет сильной женщины, готовой идти до конца.

— В Петербург, — твердо сказала она. — Только туда. У моего дяди там связи в Академии, у меня есть доступ в закрытые салоны. Там, в столице, среди сотен тысяч людей, Ваши странности спишут на столичную эксцентричность или увлечение новомодными штучками. Там есть лаборатории, химикаты, инструменты, которые Вам понадобятся. Там деньги, Иван Петрович. И там, главные гнезда тех, кого ты собрался изучать. Если Вы хотите начать эту войну на равных, мы должны ехать туда, в самое сердце империи.

Попаданец молчал, глядя на неё. В его голове, привыкшей к четким алгоритмам, быстро выстраивалась новая цепочка. Она была права. В этой глуши он был как хирург в чистом поле с одним ржавым скальпелем. В Петербурге же были ресурсы.

Хирург молча разглядывал лицо Алины, ловя сухими губами тепло её дыхания. Взгляд хирурга сместился чуть ниже, на её шею, туда, где под тонкой кожей билась живая, горячая пульсирующая жилка. Кровь и энергия, или пусть будет магия. Он чувствовал её присутствие в этой комнате так же отчетливо, как в своей прошлой жизни чувствовал запах формалина или озона после работы электрокоагулятора.

— Вы правы, Алина Николаевна. Логика железная, — лекарь медленно перевёл дух, унимая зуд в сломанных ребрах Ивана Петровича. — В этой глухомани мы действительно как на ладони. Но дело не только в заводах и реактивах. И даже не в том, чтобы просто кромсать ночных тварей на операционном столе.

Он осторожно высвободил руку из её ладоней и указал пальцем в пространство между ними, словно пытался нащупать в воздухе невидимую нить.

— Меня чертовски сильно интересует природа вашей магии. Настоящая, подлинная физика этого процесса, а не те сказки про «божественный дар» и «родовую кровь», которыми вас пичкают с детства. Понимаете, к чему я клоню? Я ведь успел заглянуть внутрь того вампира. Я видел, как его измененная кровеносная система перекачивает не просто лимфу и эритроциты, а концентрированный энергетический субстрат. И я вот что подумал. А что если вампиризм и магия, это всего лишь две стороны одной медали, выросшие из одного и того же корня?

Алина нахмурилась, улавливая ход его мыслей, но не перебивала.

— С точки зрения чистой науки, — попаданец азартно подался вперед, наплевав на вспышку боли в груди, — магия магов, это тот же самый энергетический паразитизм, только прошедший стадию тонкой эволюции и завернутый в красивую обертку аристократических манер. Вы, маги, точно так же черпаете силу из внешнего поля Земли, пропускаете её через свои тела, возможно через видоизмененные нервные узлы. А вампиры делают это грубо, пожирая чужую кровь напрямую, как дикие хищники, но вы научились фильтровать эту энергию из пространства. А ведь анатомическая база-то одна, скорее всего! Те же накопители энергии в тканях, та же зависимость от проводимости нейронов. Гипнотические способности вампиров имеют в основе нейрофизиологические принципы и гипертрофированные структуры мозга, а не вовсе какие-то магические сказки.

Глава 3. Признание Седого.

Хирург цинично, по-докторски усмехнулся:

— Если я разберусь, как работает физиология мага, я пойму, как она помогает аристократам. И почему она не помогает простолюдинам. Вот Дуняша стала дворянкой. Значит ли это, что теперь маги смогут лечить ее? Ведь в ней ничего не изменилось! А если смогут, то почему они не могли лечить ее раньше? Вам не кажется, Алина Николаевна, что тут что-то нечисто?

— Да! — вынуждена была согласиться магичка, и улыбнулась, — в Ваших словах есть логика. Но надеюсь Вы, в своих научных изысканиях, не будет меня потрошить, как лягушку?

— Нет конечно! И наоборот. Чтобы вылечить болезнь или создать против нее абсолютное оружие, мне нужно изучить здоровый орган и его патологию в сравнении. А где мне взять для этого живой материал? Здесь, где фон Штольц считает каждый чих, а отец Варлаам за любое вскрытие объявит меня колдуном и чернокнижником? Нет. Вы абсолютно правы! Нам нужен Питер. Нам нужны анатомические театры Военно-медицинской академии, забитые неопознанными телами бродяг. Там можно спрятать любой нужный нам труп, что вампира, что мага!

— Только давайте без жертв! — строго сказала княжна, — я вижу, что Ваше пребывание в теле того вампира для Вас не прошло бесследно! Раньше я в Вас не замечала такой кровожадности!

— Все исключительно только ради науки! — рассмеялся лекарь, — я продолжаю. Нам нужен доступ к столичным магам, к их клиникам, к их генеалогическим древам, если хотите. Мне нужна статистика, Алина Николаевна. Большие цифры, а не две полудохлые вампирские тушки из павловских лесов.

Он откинулся назад на подушки, чувствуя, как внутри тела Ивана Петровича, несмотря на его немощь, разгорается голодный азарт исследователя, добравшегося до неизведанной медицинской загадки.

— Мы поедем в Петербург, княжна. Я согласен. Я препарирую эту вашу «магию» до последнего нервного окончания. И когда я закончу, у нас в руках будет лекарство. Или идеальный яд для тех, кто возомнил себя богами этой империи.

— А я? — вдруг подала голос, ошарашенная всем услышанным Дуняша.

— А ты едешь с нами! Даже не надейся, что я тебя тут оставлю! — улыбнулся Иван Петрович, — куда я без своей правой руки?

— А я и сама не останусь! — гордо тряхнула головой девушка, — куда Вы, туда и я!

— Карта уязвимостей вампиров еще не до конца проверена, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес профессор, чувствуя, как внутри разгорается прежний азарт исследователя. — Мне понадобятся редкие реактивы. Серебро высшей пробы. Доступ к моргам.

— Я все устрою, — Алина облегченно вздохнула, и напряжение в её плечах наконец спало, — Моих средств и связей хватит на первое время. Собирайте силы. Через три дня, когда спадет этот жуткий черный синяк, мы покинем Покровск. Навсегда.

Борис Борисович откинулся на подушки. Тело Ивана Петровича все еще ныло, но теперь у этой боли была цель. Хирург возвращался в игру, и на этот раз его операционной должен был стать весь Петербург.

Дверь в спальню отворилась без стука, но Борис даже не вздрогнул, его новый пост-вампирский слух успел уловить тяжелые, нарочито громкие шаги еще в коридоре. В комнату вошел Седой.

От него остро пахло летним горячим воздухом, дешевым табаком и едва уловимым, сладковато-металлическим ароматом свежей крови, который Хирург, с его обновленным обонянием, почуял мгновенно. Седой выглядел помятым, под глазами залегли тени, но в осанке чувствовалась мрачная, хищная удовлетворенность выполненной работой. Он поставил на круглый стол свой старомодный цилиндр, оставшись в наглухо застегнутом суконном сюртуке, и подошел к кровати.

— Добрый вечер, Ваши благородия и Ваша светлость! Очнулся, значит, Иван Петрович? — Седой окинул хирурга быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на бледном лице и шее. — А девка твоя, княжна, в коридоре чуть не загрызла меня взглядом. Шумит, мол, отдыхать господину надо. Да только дела у нас такие, что не до отдыха.

Он бесцеремонно придвинул к постели тяжелый стул, положив на свою трость огромные, узловатые ручищи.

— Допросил я того одного из тех голубчиков, что на тебя в амбулатории напали, — Седой криво усмехнулся, продемонстрировав желтоватые зубы. — Не наши это, из самой Москвы прибыли. Крепкий были варнак, из беглых. Думали, зайдут к лекарю, положат всех, заодно и заберут кассу, да поминай как звали. Пришлось ему пальцы резать, как ты учил, по-научному, без лишнего шума. Сдал нанимателей на третьем суставе.

Седой наклонился ближе, понизив голос до глухого рокота:

— Купцы это наши, покровские. Хлебопромышленник Вахрушев да суконщик старый Попов. Разузнали они, человечки их верные донесли, что ты решил вампирами заняться. Думаю, это кто-то им соврал, чтобы на тебя натравить. Ты же кровососами не интересовался? — он пристально посмотрел в глаза раненого.

— Нет, и даже тогда не думал об этом! — честно ответил лекарь.

— Я так и думал! Я считаю, что это это немецкие крысы с отцом Варлаамом все замутили. Не простят они тебе ни то, как ты с холерой управился, когда они в обмоченных портках по углам прятались, ни успехов твоих лекарских! Ни любви народной! Ни того, что денег с людей простых не дерешь! Бельмо ты у них на их зенках жадных да бесстыжих! — с горечью произнес глава тверских бандитов, — ладно я, душегуб и вор! И то понятия кое-какое имею! Но они, все благородные господа, а опомоились хуже последнего развисляя! Короче, напугались они до усрачки.

— Это почему? — удивилась Дуняша, — где они и где вампиры?

— Знамо где! Свята ты, душа! — усмехнулся Седой, — они ведь годами одному вампирскому гнезду десятину возили, то девками, парнями молодыми со своих мануфактур, то золотишком. Взамен их дела в гору шли, кровососы те им пути расчищали. Где конкурента уберут, где кому нужно внушат, что нужно. А главное, их людишек в кулаке держали. А тут явился лекарь-выскочка, у которого серебро в шприцах да книжки непонятные. Решили они, что ты им всю торговлю поломаешь и хозяев разгневаешь.

— И где он теперь? Этот варнак? — сипло спросил Борис Борисович, приподнимаясь на подушках. Глаза Хирурга сузились. Попытка его убить требовала отмщения.

— Там же, где и его наниматели, — Седой хладнокровно сплюнул на чистый пол, даже не заметив этого. — Нет больше в Покровске купцов Вахрушева и Попова. Ночью к ним наведался, как это его, а вот, несчастный случай. У одного дом сгорел вместе со всей семьей и прислугой, никто не вышел. А второго в собственной амбарной яме нашли, аккурат под пудами зерна. Задохся, сердешный. Смерть их теперь, конечно, полиция расследовать будет, да только искать им там нечего и некого. Чисто сработано, комар носа не подточит.

Борис Борисович молча кивнул. Метод Седого был варварским, но эффективным. В условиях Покровска это надежно закрывало тылы.

Седой между тем не уходил. Он поскреб жесткую щетину на подбородке, отвел взгляд в окно, где кружила летняя мошкара, а потом снова уставился на хирурга. На этот раз в его глазах не было привычной наглости и превосходства, только глухое, пугающее упорство.

— Слышал я, княжна тебя в Питер тащит, — медленно произнес Седой. — Девка она умная, дело говорит. Здесь, в этой глухомани, мы мелкую рыбешку потрошили. А там, в столице — самое кубло. Там эти твари в шелках ходят, в министерствах сидят, государством крутят, и простых людишек гнобят.

Он тяжело поднялся со стула, выпрямляясь во весь свой огромный рост, и ударил себя кулаком в грудь:

— Я с тобой поеду, Иван Петрович. Не спорь. Ты хирург, у тебя голова варит, ты их изнутри знаешь, как лягушек. Но руки у тебя сейчас — тьфу, кости сухие, нет в них силы нужной. Тебе щит нужен. Тот, кто шкуру твою прикроет, пока ты их резать будешь. Кто в морги столичные за трупами полезет, кто зубы заговаривать умеет и силу применить, где надо. Я в этой грязи всю жизнь прожил, меня питерскими господами не испугаешь. Да и у тамошних воров и бандитов я в авторитете! Возьми с собой. Без меня тебя там в первую же неделю в Неве утопят.

— А тебе зачем это Седой? — вдруг участливо спросила Дуняша.

Седой на секунду замер от этого вопроса, словно наткнулся на невидимую преграду. Его тяжелый, колючий взгляд переместился с лекаря на Дуняшу. Он медленно опустил кулак, которым только что бил себя в грудь, и его огромная ладонь как-то бессильно повисла вдоль туловища. Жесткая щетина на челюсти дернулась.

— Зачем? — глухо повторил он, будто пробуя слово на вкус. Он снова повернулся к окну, за которым в ленивом мареве вилась летняя мошкара. — А затем, Дуняша, что я всю жизнь свою сознательную только и делал, что душегубствовал да грабил. На мне ведь грехов, девонька, как блох на шелудивой собаке. Я людей и резал, и калечил, и плач вдовий за спиной оставлял, глазом не моргая. Думал — дорога мне одна, прямиком в ад, чертям на сковородку, и туда мне, псу, и дорожка. Никакой молитвой такое не отмолишь.

Он резко развернулся обратно к кровати, и в его глазах полыхнуло странное, глубокое и пугающее чувство, смесь застарелой смертной тоски и вновь обретенной фанатичной веры.

— А тут! Помнишь, как холера на Покровск пришла? — Седой заговорил тише, его рокот стал глубже. — Вокруг покойники, смрад, чернильный страх, все бегут. А Иван Петрович, лекарь наш, в самом пекле стоит. Истинно, как ангел божий! И меня, бандита, Господь каким-то чудом управил ему под руку встать. Стал я помогать. Трупы таскал, лекарства доставал, воду кипятил. В самое богоугодное дело впрягся. И знаешь, Дуняша, я ведь тогда впервые в жизни понял, что такое, когда в душе покой. Не когда кошель чужой в кармане греется, а когда человек благодаря тебе дышать продолжает. Покой пришел. Настоящий. Трое из моих людей после этого бросили дело наше лихое и в монастырь на покаяние подались! А я что хуже их?

Седой шагнул ближе и опёрся руками о спинку стула, отчего старое дерево жалобно хрустнуло. Он посмотрел на свои огромные, мозолистые ладони.

— Я на старости лет, девонька, человеком себя почувствовать хочу. Не волком придорожным, а человеком. Иван Петрович дело делает великое, он этих ночных кровососов, что из людей соки пьют, на чистую воду вывести хочет и прикончить. И если я свои руки грешные, руки душегубские, на это дело положу, на защиту доктора, на помощь ему, то, может, Господь там, наверху, посмотрит на меня под конец жизни и простит. Ну хоть малую часть грехов моих черных спишет. Хочу добрым делом жизнь закончить, понимаешь? Чтобы не зря коптился на этом свете.

Он замолчал, тяжело переводя дыхание, и уставился на Бориса, ожидая вердикта Хирурга. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Даже Алина, замершая у дверей, перестала хмуриться, пораженная этой неожиданной, жуткой и искренней исповедью матерого покровского разбойника.

Борис смотрел на Седого. Анатомический скальпель хорош только тогда, когда к нему прилагается грубый, тяжелый костоломный молот. Седой был идеальным инструментом для черной работы, которую интеллигентный доктор Иван Петрович делать физически не мог.

— В Петербурге другие масштабы, Седой, — тихо сказал профессор, и его зрачки на миг блеснули холодным хирургическим огнем, — Там за ошибку не амбарной ямой накажут. Там анатомический театр устроят из нас самих. Готов?

— До смерти готов, Иван Петрович, — оскалился Седой, — Когда выезжаем?

— Исключено! — голос, княжны Елецкой прозвенел как натянутая тетива. Она сделала три быстрых шага вглубь комнаты, встав ровно между кроватью Бориса и массивной фигурой Седого. — Никакого Петербурга. Вы остаетесь здесь, любезный. И я Вам не девка! А сиятельная княжна! Прошу Вас не забываться! Тем более, что Вы один раз уже опростоволосились, когда допустили покушение этих уродов на Ивана Петровича.

Седой даже не вздрогнул. Он медленно посмотрел на неё сверху вниз со своей привычной, слегка покровительственной усмешкой ушлого таёжного волка.

— Ваша правда! Было. Не думал я, что кто-то посмеет решиться на такое. Больше такое не повторится! Это отчего же, Ваше сиятельство? — прогудел он. — Иван Петрович без меня там пропадет. В столицах-то ваших дубиной махать тоже уметь надо. Одними речами да разговорами все вопросы не решаются.

— Вот именно, что дубиной! — Алина резко повернулась к нему, её глаза сузились. — Посмотрите на себя. От вас за версту несёт кабаком, дегтем и кровью тех несчастных купцов, которых Вы этой ночью кого заживо сожгли, а кого удушили в амбаре! Вы сами просто ходячая улика. В Покровске Ваши методы придорожного разбойника еще могли сойти с рук. Но в Петербурге? Вы хоть представляете, что такое столичная полиция, жандармский сыск и инквизиция ордена Магов?

Она сделала шаг ближе к Седому, ни капли его не боясь, и ткнула тонким пальцем в его суконный сюртук:

— На первом же заставе у въезда в из Петербург Вас арестуют просто за выражение лица. А если Вы устроите там хоть одну свою «амбарную яму», к нам в клинику на следующий же день придут ищейки магов. Вы погубите Ивана Петровича в первую же неделю! В Петербурге воюют не кистенями, а связями, деньгами и тихими ядами. Вы там чужой. Вы там ходячая мишень.

Седой перестал улыбаться. Его лицо потемнело, под тяжелой челюстью заходили желваки. Он молча посмотрел на Бориса, словно ждал, что Хирург осадит разошедшуюся аристократку.

Борис молчал, переводя взгляд с ледяной, расчетливой Алины на хмурого, опасного Седого. С точки зрения логики и стратегии, они оба были правы. Алина знала правила высшего света, в котором им предстояло прятаться. Седой знал законы дна, откуда им придется доставать материал для исследований. Они были как скальпель и топор — абсолютно разные инструменты для одной и той же операции.

— Она права, Седой. В таком виде в столичные салоны тебя не пустят, — тихо произнес Борис с постели. Седой дернулся, но Хирург тут же поднял сухую ладонь, останавливая его. — Но права лишь отчасти. Мне нужны твои руки. Мне нужен тот, кто не боится замараться, когда я буду вскрывать очередную тварь. И мне нужны твои связи и возможности для того, чтобы доставать все, что нужно, и чего нельзя получить официально.

Лекарь посмотрел прямо в глаза Алине. В его взгляде зажегся тот самый холодный, непреклонный авторитет главного врача, спорить с которым в операционной не смел никто.

— Он едет с нами, Алина. Но не в одной карете.

Княжна возмущенно вдохнула, собираясь возразить, но Борис жестко перебил её:

— Седой поедет отдельно. Обычным трактом, под видом закупщика, мещанина или твоего дальнего оброчного слуги — документы ты ему справишь. В Петербурге он не покажется в твоем доме и в домах твоих родственников. Он найдет жилье в рабочих кварталах, у Обводного канала или на Выборгской стороне. Там, где полиция не сует нос без батальона солдат. Он будет нашей тенью. Базой, о которой никто в светском обществе не должен знать.

Алина замерла, обдумывая слова Бориса. Её тактический ум быстро оценил изящество этого решения. Иметь тайный силовой ресурс, никак не связанный с её официальным именем — это было разумно.

Она медленно перевела взгляд на Седого, оценивающе оглядев его с ног до головы:

— Сменить гардероб. Сбрить эту каторжную бороду. Оставить только усы, как у приличных отставных солдат. Говорить «ваше сиятельство» и «сударыня», а не «слышь, девка». И упаси вас бог, — её голос снова стал тихим и опасным, — пролить хоть каплю крови в столице без прямого приказа Ивана Петровича. Ослушаетесь и, клянусь, я лично сдам вас жандармам как государственного преступника. Моих связей хватит.

Седой молчал секунды три, глядя на хрупкую девушку с явным, хоть и затаенным уважением. Затем он коротко, по-военному кивнул:

— Понял, Ваше сиятельство. Буду тише мыши под полом. Документы справьте на имя отставного унтер-офицера. Так проще будет с местными будочниками ладить.

Он подхватил цилиндр и, больше не говоря ни слова, быстро вышел из комнаты, аккуратно, на этот раз на удивление тихо, прикрыв за собой дверь.

Алина осталась стоять у кровати. Напряжение покинуло её тело, она тяжело выдохнула и устало опустилась на край постели Бориса, потирая виски.

— Вы собираете вокруг себя очень опасных людей, Иван Петрович — тихо призналась она, — Надеюсь, Ваши планы не сорвутся, когда мы начнем эту игру.

Глава 4. Визит Высшего Инквизитора и его подельников.

— Думаю, что Седого мы поселим в здании нашей новой клиники! — ответил хирург.

— Почему? — нахмурилась Алина, — ведь Вы хотели поселить его подальше?

— Сами подумайте, — усмехнулся профессор, — если Седой будет жить на отшибе, то как он будет нас защищать? А если нам что-то понадобится? Пока за ним пошлешь, пока его найдут, пока он приедет! К этому моменту, возможно его помощь нам больше и не понадобится!

— Ну в чем-то Вы правы, конечно, — вздохнула княжна, — и как Вы это себе представляете?

— А вот как. Дуняша! Ты, теперь дворянка, но скажи мне, согласна ли ты вести наше хозяйство в Петербурге? И помогать мне с операционной? — обратился к девушке лекарь.

— Конечно! — уверенно ответила девушка, — чужого к этому делу пускать никак нельзя, они же воровать сразу начнут! А в операционную тем более! Они вам вместо зажима скальпель сунут в руку!

— Спасибо! — поблагодарил ее попаданец, — но надо понимать, что клиника в столице, это не наша амбулатория в Павловске. Это огромное хозяйство. Тем более, что там обязательно будут и больничные койки. Для пациентов перед и после операций. Плюс лаборатория, плюс стерилизационная, кухня, прачечная и так далее. Плюс твоя незаменимая помощь в операционной.

— Вы, Иван Петрович, хотите сказать, что я не справлюсь? — расстроилась его помощница.

— Одна, точно не справишься! Ни один человек с таким объемом работы не справится! — уверенно произнес хирург, — поэтому тебе нужны будут помощники!

— Тоже верно! — не стала спорить девушка, — вот в нашей больничке, до того как она сгорела, мне помогали Лукич и Митрич.

— Вот и хорошо. А в Петрограде тебе будут тоже помогать. И первым помощником будет Седой. Он будет жить при клинике, всегда под рукой и за порядком следить. А остальных мы наймем там. Вы согласны, Алина? — обратился он к магичке.

— Согласна! — вздохнула она, — Вы, Иван, умеете быть убедительным. Хорошо, пусть живет при госпитале.

— Внимание! — вдруг насторожился раненный, услышав топот копыт и скрип колес экипажа, — кажется у нас гости!

— Я никого не жду! — удивилась княжна.

— А эти гости приходят без приглашения, — усмехнулся профессор.

— Если это такие-же гости, как те варнаки, то у меня есть чем их встретить! — отважно произнесла Дуняша, вытаскивая два револьвера из карманов передника, — больше Вас, Иван Петрович, никто не ранит!

— Господи! — воскликнул лекарь, — откуда у тебя второй револьвер?

— А мне его Седой дал! После нападения на Вас! — решительно произнесла девушка.

— Евдокия, — обратилась к ней княжна, — а ты что разве умеешь стрелять по македонски?

— Это как? — не поняла медсестра.

— Ну с двух рук одновременно, — пояснила хозяйка поместья.

— Нет, я умею стрелять по-павловски, — ответила девушка, — и с такого расстояния не промахнусь!

— Ты просто амазонка! — восхищенно произнес молодой человек, — дай мне один револьвер!

— Никаких револьверов! — хором ответили девушки, — куда Вам сейчас стрелять!

— Евдокия, дай мне один револьвер, я прекрасно стреляю, — попросила Алина Николаевна, и взяв оружие тоже спрятала его в кармане платья, — а ты со вторым, стань за дверью, чтобы они тебя не видели. Если что стреляй без предупреждения!

— Правильно! — вскочила на ноги девушка, и кровожадно добавила, — сейчас мы им покажем!

— Дамы! — рассмеялся хирург, — это не разбойники! Точнее это разбойники, но не с пистолями и ножами, а с чернильными перьями и бумагами. Еще неизвестно, что из этого хуже и опасней!

Не успела Дуняша с револьвером в руке встать за дверью, как она распахнулась, скрыв ее за створкой, а в комнату вошла горничная и объявила:

— Господин Высший Инквизитор фон Штерн, господин старший медицинский советник городской Управы Покровска фон Штольц и отец Варлаам просят просят принять их, Ваше Сиятельство! — поклонилась она княжне.

— Проси! Хорошо, что просят, а не требуют! — усмехнулась магичка.

— Здравствуйте, Ваше Сиятельство! Здравствуйте, господин Зубов! — процедил сквозь зубы вошедший Высший Инквизитор. Остальные гости только небрежно кивнули, а отец Варалаам перекрестился на иконы.

— На самом деле, моя просьба, равносильна требованию, — добавил фон Штольц, — как Вы себя чувствуете, господин Зубов?

— Боюсь разочаровать, Вас и Ваших сопровождающих, но хорошо! — дерзко ответил раненный, — как говорят, не дождетесь!

— Где так говорят? — впился в него глазами посланник из Москвы.

— В разных местах! — спокойно ответил профессор, не распространяясь про Одессу, чтобы избежать не нужных вопросов.

— Господа, — властно произнесла княжна, — могу я узнать о цели вашего визита в мой дом? Что вам угодно?

— Нам угодно сделать следующее объявление! — сухо начал инквизитор, вынув из рукава сложенный лист бумаги и начав читать, написанный там текст, — мной, Высшим Инквизитором Трибунала Ордена Лечебных Магов, графом Ксаверием фон Штерном, при содействии старшего медицинского советника городской Управы Покровска фон Штольца и священника Павловского собора отец Варлаама, была произведена оценка медицинской деятельности лекаря местной больницы города Павловска дворянина Ивана Петровича Зубова, на предмет ее соответствия требованиям имперского законодательства, медицинских правил и церковных порядков!

— Как же Вы изучили мою деятельность не побеседовав со мной? — удивился раненный.

— Вы были не в том состоянии, чтобы можно было с Вами беседовать, — отрезал Инквизитор, — а у меня много дел и нет времени, дожидаться когда Вы придете в себя!

— Ну и каковы выводы Вашего расследования? — надменно спросила Елецкая.

— Не буду утомлять Вас, княжна, перечислением всех тех нарушений, граничащих с преступлениями, которые совершил господин Зубов, на посту лекаря! — напыщенно ответил фон Штерн, — все они в совокупности тянут на лишение не только лекарского диплома, но и дворянского звания, и ссылки на пожизненную каторгу!

— Что Вы говорите, Ваша инквизиторская морда? — услышал он за спиной шипящий голос Дуняши, — пожизненную каторгу, говорите?

Гости в возмущением повернулись и увидели девушку стоящую возле двери и направившую в них револьвер.

— Ты что себе позволяешь, девка! — взвизгнул фон Штольц, — с тобой разговор будет отдельным!

— Была девка, да вся вышла, — злорадно, не опуская револьвер, ответила Дуняша, — а теперь потомственная дворянка Евдокия Васильевна Петрова, жирный ты боров! И изволь обращаться ко мне на «Вы»!

— Это что за новости? — нахмурился Инквизитор Трибунала, — какая дворянка?

— Да! За беспримерное и самоотверженное служение по спасению жителей Павловска во время холеры, Его Императорское Величество возвело Евдокию Васильевну Петрову в личное и потомственное дворянство с выдачей жалованной грамоты и личного герба! — торжественно произнесла княжна, а потом невинно добавила, — Император Всероссийский оценил труды Евдокии Васильевны и, соответственно работу Ивана Петровича! Кто-то из приступающих не согласен с Императором?

В комнате повисла гнетущая тишина. Снова раздался ехидный голос Дуняши:

— А вот Вашу рожу господин фон Штольц и Вашу отъевшуюся харю отец Варлаам, я не видела среди болезных! Фон Штольц не лечил больных холерой, а отец Варлаам не утешал умирающих! Они спрятались как трусливые крысы! Фон Штольц сбежал из города в свое поместье, а отец Варлаам спрятался за стенами монастыря! В Вашем отчете, господин Высший Инквизитор, об этом ничего нет?

— Да как ты, Вы смеете такое говорить? — хором взвизгнули два труса.

— А у меня есть еще сведения, — строго произнесла Елецкая, — ходят слухи, что покушение на Ивана Петровича было организовано купцами, состоящими в услужении местного вампирского гнезда, которым кто-то сказал, что он, Иван Петрович, хотел заняться изведением вампиров. Вам, господин Высший Инквизитор, об этом ничего не известно? Это ведь заговор нежити и их людских пособников! А что если бандитов найдут и они заговорят? И дадут показания? Как будете перед Трибуналом Орлена выглядеть Вы, господин фон Штерн? Гонялись за лекарем, спасшим город от холеры, а вампирский заговор проглядели?

— Алина Николаевна! — зловеще произнесла Дуняша, взводя курок револьвера, продолжаясь целиться в гостей, — а что если эти варнаки решили после Ивана Петровича, убить самого Высшего Инквизитора, и его помощников? Фон Штольца и отца Варлаама? И приняли они смерть мученическую от упырей за веру христианскую!

— А что, — задумчиво произнесла Алина Николаевна вытаскивая свой револьвер, и тоже взводя его курок, — приехали они к нам проведать Ивана Петровича. Хвалили его усердие и лекарские таланты без всякой меры! Мы им все рассказали, что до как. Бумагу их подлую потом сожжем, никто о ней и не узнает. Потом поехали обратно в город. Тут их в роще варнаки эти и подстерегли! И застрелили из револьверов! А потом в тела в болоте утопили, там и следы экипажа будут! Может их потом орденами наградят. Посмертно. Тут главное, нам здесь не наследить кровищей. Стрелять нужно будет прямо в сердце, тогда крови будет мало. А то если в голову мозги по всей комнате разлетаться, а ежели в живот, то они ногами сучить долго будут, и извозят тут все!

— Точно, прямо в сердце! — кивнула Дуняша, — чур, фон Штольц и отец Варлаам мои! У меня на них давно руки чешутся!

Лица поименованных гостей стали бледными, а потом зелеными от страха. И только лицо у Высшего Инквизитора осталось спокойным и непроницаемым.

— Закончили шутить? Вот я от Вас, Ваша Светлость, не ожидал такого! Я могу взглянуть на дворянскую грамоту? — сухо просил он.

— Алина Николаевна, присмотрите за ними! — попросила Дуняша и вышла из комнаты. Через пять минут она вернулась с бархатным футляром с Жалованной грамотой. Осторожно открыв ее она вынула пергамент с печатями и поднесла его в лицу фон Штерна. Тот внимательно его изучил, принюхался и коротко бросил:

— Настоящая!

— Ваше инквизиторство, — дрожащим голосом проблеял фон Штольц, — это разбойничий вертеп! Они нас убьют, и глазом не моргнут!

— Уймитесь! — с презрением, оборвал его инквизитор, — они нас не убьют! По крайней мере меня! Княжне прекрасно известно, что если убить такого мага, как я, то магическая энергия, которая при этом высвободится уничтожит весь этот дворец до основания!

— Ну это смотря как убивать! — усмехнулась Елецкая, — если сразу, то да. А вот если мага тяжело ранить, например, в живот, чтобы он не мог сопротивляться, вынести его в еще живым, в чистое поле, положить на землю, отойди подальше и выстрелить в голову! Вот тогда взрыв будет, а ущерба нет!

— Вы не посмеете! — уже побледнел фон Штерн, — убийство Высшего инквизитора никому с рук не сойдет!

— Ну это как обставить дело, — пожала плечами княжна, поигрывая револьвером, — если в Трибунал сообщить, что инквизитор переметнулся на темную строну зла, вошел в сговор с местными вампирами, склонил к измене еще своих подельников, то за это Орден еще награду выпишет. Думаю, Ваши недруги в Трибунале, коих у Вас много, как мне известно, только обрадуются такому повороту! Да и потом! Это Вас не мы, это Вас бандиты убили. Мало им показалось золота, которое Вы заплатили за покушение на Ивана Петровича! Слово за слово, вот ссора и началась! Вас они убили, Вы взорвались, вот всем конец и настал!

— Этому никто не поверит! — снова взял себя в руки фон Штерн.

— Ну это смотря кто будет говорить. Мне, магу и княжне, еще как поверят! А опровергнуть меня будет-то некому! — зловеще усмехнулась Елецкая, — ну что, будем договариваться, или мне прострелить Ваш живот? — и ствол ее револьвера замер нацелившись в область пупка инквизитора.

— Недооценил я Вас, княжна, — процедил сквозь зубы Высший Инквизитор, — правду говорят, с кем поведешься того и наберешься. Вижу Вы от Зубова и его контрабандистов набрались самого скверного!

— Следи за языком, ворона черная! — прикрикнула на него Дуняша, — а то я тебе, не Ее Светлость! За слова ругательные на Ивана Петровича, Вам враз почку прострелю!

— Даже не сомневаюсь, — проскрипел посланец Трибунала, — чего Вы хотите?

— Немного такого особенного! — ответила Елецкая, — Мы с Иваном Петровичем покидаем Покровск, и скорее всего навсегда! А Вы должны порвать свою гнусную бумажку, и написать новую. Где не найдете никаких нарушений. А похвалите за его подвиг при подавлении эпидемии холеры! Тогда и я не напишу, как Вы закрыли глаза на отвратительное поведение этих двух трусливых господ во время этого бедствия, которые являются Вашими подельниками. Это ведь должностная халатность, с Вашей стороны! За это Вас по голове в Трибунале не погладят!

— Вы уезжаете? — оживился инквизитор, что-то обдумывая в голове, — это все кардинально меняет! Хорошо, я согласен! Я напишу другой отчет, мы можем идти?

— Ваша Светлость, а он не обманет? — засомневалась Дуняша, — я ему не верю! Может лучше все же ему почку прострелить?

При этих словах инквизитор только заскрипел зубами, но ничего не сказал.

— Не беспокойся, Дуняша! — усмехнулась Елецкая, — он ведь не враг сам себе. И я думаю, преследование Ивана Петровича, он не поставит выше своей карьеры и собственного благополучия! Вот, что еще. Вы снимите охрану с амбулатории, чтобы мы могли забрать все наши вещи. И через три дня мы уезжаем. Я вас, господа, больше не задерживаю! Прощайте! Надеюсь, мы больше не увидимся!

Поклонившись, вся троица опасливо косясь на револьвер в руках Дуняши покинула комнату. Горничная проводила их до выхода. Они шли молча. Когда все сели в экипаж и выехали из усадьбы Елецких, первым не выдержал фон Штольц.

— Ваше инквизиторство! — возмущенно произнес он, — неужели этим негодяям все сойдет с рук? Они угрожали нами Вам смертью! И обсуждали это так деловито и спокойно, что я не удивлюсь, если на их руках не одна невинно убиенная душа!

— Заткнитесь, господин старший лекарь! — процедил сквозь зубы Высший инквизитор, — это все произошло только из-за Вас и отца Варлаама! Если бы не ваша трусость во время холеры, я бы не был таким уязвимым в беседе с княжной Елецкой! Она прекрасно знает все наши порядки! И если напишет донос, то мои недруги в Трибунале с большой радостью за это ухватятся. А там уже не важно, то ли он украл, то ли у него украли! Моя безупречная репутация будет изгажена! И все из-за Вас!

— Что же нам делать? — испуганно пробасил отец Варлаам.

— Вам — ничего! — брезгливо произнес фон Штерн, — все, что можно испортить, вы уже изгадили! Сидите тихо, и ждите пока они уедут. Дальше буду действовать я сам. Это девка, ставшая вдруг ни с чего дворянкой, еще очень сильно пожалеет, что угрожала меня убить. Но это уже не ваше дело!

Сборы были недолгими, но лихорадочными. Фон Штерн сдержал свое слово и жандармская охрана с дома Дуняши была снята. Ее место снова заняли люди Козыря. В самой амбулатории пахло палёной бумагой, Зубов безжалостно жёг в печи старые медицинские карты тех пациентов, которых они с Дуняшей лечили в обход официальных циркуляров Земства и магов. Оставлять инквизитору фон Штольцу хотя бы одну зацепку было бы безумием.

Дуняша бережно укладывала в фанерный чемодан свои скромные вещи, поверх которых, завёрнутая в чистую марлю, легла главная ценность — бархатный футляр с Жалованной грамотой. Рядом Зубов упаковывал свой верный саквояж: звякали ланцеты, пинцеты, аккуратно перекладывались ватой германские ампулы с кокаином и морфием, оставшиеся от запасов Седого. Алина Николаевна собирала свои вещи в усадьбе. Отъезд был намечен на десять часов утра. Вскоре они услышали стук колес подъехавшего экипажа княжны.

Глава 5. Переезд в Санкт-Петербург.

В конце девятнадцатого века века на карете от Твери до Санкт-Петербурга по шоссе путешественники ехали около двух суток. Но это было при путешествии "на почтовых" с постоянной сменой лошадей на станциях, и без остановок. Между Тверью и Питером по старому Московскому тракту было около четырехсот пятидесяти четырех сот восьмидесяти вёрст, примерно пятьсот километров. Построенное в тридцатых годах девятнадцатого века шоссе с твердым покрытием позволяло почтовым экипажам и дилижансам держать относительно ровный ход. И если ехали «на почтовых», что означало смену лошадей на почтовых станциях каждые пятнадцать — двадцать вёрст, и не останавливались на полноценный ночлег, дорога занимала от от тридцати шести до сорока восьми часов.

Но команда Ивана Петровича решила не торопиться и как обычные путешественники "на долгих", то есть на одних и тех же лошадях без их замены, предполагали затратить на этот же путь от четырех до шести дней, делая долгие остановки для отдыха животных.

И хотя в конце девятнадцатого века, с тысяча восемьсот пятьдесят первого года, между Москвой и Петербургом уже вовсю ходили поезда Николаевской железной дороги, проходящей через Тверь, и они могли поехать на нем, решено было поехать на карете. Девушки планировали расспросить за время путешествия Ивана Петровича о его планах на будущее в спокойной расслабляющей обстановке. Кроме этого, дорога в Тверь лежала в противоположном направлении от Санкт-Петербурга. Ну и плюс багаж. Идея с его перегрузкой на поезд никому не понравилась.

Через несколько минут после княжны в дом зашел Козырь. Его наган привычно покоился в кармане пальто, а из-под картуза хмуро поблескивали глаза.

— Ну что, Петрович, уезжаешь в столицу? Да что говорить, большому кораблю большое плавание! — негромко произнес глава местных бандитов, когда Зубов и Дуняша повернулись к нему лицом.

— Приходится, Козырь, — доктор крепко, по-мужски пожал его сухую, мозолистую руку. — Елецкая права. Штольц нам тут дышать не даст. Задушит ревизиями, аптеки закроет. Не для того мы холеру побеждали, чтобы в пустых стенах сидеть.

Козырь коротко качнул головой и перевёл взгляд на Дуняшу. Теперь он смотрел на неё иначе, с суровым уважением.

— Слыхал я про грамоту твою, Евдокия Васильевна. Ваше Благородие теперь, значит, — бандит криво усмехнулся, но в голосе не было издевки. — Заслужила. Если бы не ты с твоими бутылями, половина моих парней на холерном погосте остывала бы. Ты вот что помни. Питер, город злой, каменный, там зубы иметь надо. Но если что понадобится, к примеру просто сильные руки, шепни Седому. Я со своими парнями вмиг прилечу. Ну и если вдруг не заладится там, мало ли что, возвращайся. За домом мы присмотрим. И за скважиной артезианской. Иван Петрович, он человек хороший, но пришлый. А ты, наша, коренная, Павловская! Поняла?

— Спасибо Вам, Козырь! — тихо ответила Дуняша, чувствуя, как к горлу подступает комок. Она порывисто шагнула вперёд и легонько коснулась рукава его плеча, — если бы не Ваша артезианская жила и люди, мы бы холеру не удержали.

— Ладно, полно сырость разводить, — Козырь поправил картуз и протянул пакет Дуняше, — тут обчество, узнав о том, что вы уезжайте, собрали денег вам на обустройство на новом месте. В знак благодарности за то что вы с холерой сладили. Хорошей вам дороги, — и он пожав руку лекарю, вышел из комнаты. А за ним в комнату вошла Елецкая.

— Что он хотел? — спросила она смотря вслед главарю бандитов.

— Попрощаться приходил, и деньги передал, — растерянно произнесла Дуняша разглядывая увесистый пакет, — сколько там?

— Посмотри, — улыбнулась княжна. Девушка разорвала бумагу и стала считать деньги. Через какое-то время она с испугом сказала:

— Двадцать тысяч рублев, ассигнациями!

— Отлично, — обрадовался хирург, — будет на что жить первое время!

— Могли бы и больше отсыпать купеческие душонки! — произнес Седой войдя вслед за княжной, — вот если бы я пошел собирать благодарность, я бы без пятидесяти тысяч не ушел!

— Ну дареному коню в зубы не сморят! — рассмеялся профессор, — давайте грузиться в карету.

Работа прошла бойко и вскоре экипаж Елецкой, в котором ехали сама княжна, лекарь и Дуняша, а также экипаж Козыря с новыми документами на отставного фельдфебеля Василия Ивановича Петрищева. Резиновые колеса экипажей мягко покатились по дороге. Позади, оставался Павловск, провинциальный городок, где они выстояли против «собачьей смерти», победили холеру и навсегда изменили свои судьбы. А впереди лежала новая неизвестная жизнь.

Дорожный тракт за долгие несколько дней пути от самого Покровска, под конец сделался совсем невыносимым. Карета княжны Елецкой ходила ходуном. Колеса с глухим, утробным чавканьем проворачивались в глубоких колеях Московского шоссе, где бурая глиняная жижа смешивалась с навозом и мокрой овсяной соломой.

Внутри обитой материей повозки пахло старой чемоданной кожей, дорожной пылью и тонкими духами княжны. Иван Петрович Зубов сидел неподвижно, мертвой хваткой вцепившись в ручку своего верного павловского саквояжа. Всякий раз, когда повозка проваливалась в очередную яму, латунные замки зажимов и инструменты внутри тихо позвякивали, словно напоминая ему, что современная медицина едет вместе с ними, втиснутая в этот тесный, промокший ящик. Напротив него, укутанная в тяжелое шерстяное одеяло, сидела Дуняша. Её лицо, бледное от дорожной качки, казалось совсем крошечным в обрамлении шелкового платка. Её пальцы — те самые, что еще неделю назад без дрожи держали жизни больных, теперь судорожно сжимали край одеяла. На душе у неё было неспокойно, ее спокойная и привычная уездная жизнь осталась позади, а впереди пугал своей неизвестностью огромный, чужой город.

Седой повернул в на дороге в Тверь и поехал в столицу на поезде. Он взял у княжны адрес и сказал, что посмотрит, что и как с ремонтом здания.

Княжна Елецкая сидела рядом с ней, прямая, как гвардейский штык, несмотря на четыре дня тряски. Аристократическое воспитание давало себя знать. Лайковые перчатки на её руках едва заметно вздрагивали, когда она улавливала малейшие всплески чужой ментальной силы вдоль дороги. Она очень опасалась засады, которую мог организовать фон Штерн. В то, что он успокоился и отступил, она не верила. Но пока бог миловал.

Первым предвестием Петербурга стал запах. Это не был привычный уездный дух печного дыма, парного молока и прелой травы. На подступах к столице воздух сделался тяжелым, жирным, пропитанным угольной гарью, мазутом, соленой невской сыростью и гнилым торфом.

У Московской заставы, где шоссе упиралось в полосатый шлагбаум и кирпичные будки караула, карета застряла в глухом, матерящемся заторе. Вокруг ревели тяжелые ломовые телеги, груженные тюками пеньки и бочками, громыхали общественные дилижансы, суетились чухонцы на тележках с рыбой. Городовой в шинели с бляхой подошел было к их окну с хмурым намерением потребовать паспорта, но Елецкая, едва приоткрыв занавеску, сунула ему в лицо подорожную с министерским орлом и свой жетон Ордена лечебных магов. Служака мгновенно отшатнулся, вытянул руку вдоль шва и гаркнул кучеру: «Проезжай!»

За заставой на путешественников обрушился рабочий Петербург Обводного канала и Лиговки.

Это было огромное, закопченное чрево Левиафана. Карета громыхала по разбитому булыжнику мимо бесконечных глухих заборов газовых заводов, ткацких мануфактур и мыловарен. Потянулись мрачные, как тюремные казематы, четырехэтажные доходные дома «в кирпичном стиле» — без единого украшения, с узкими окнами, из которых тянуло чадом дешевых кухонь и мокрым бельем. По неровным тротуарам, увязая в черной грязи, шли толпы фабричных — мужики в промасленных ватниках и картузах, с бледными, серыми лицами рабочих окраин, оборванные мальчишки-газетчики, хриплые от сырого воздуха, и бабы, тащившие ведра с помоями прямо к придорожным канавам. Копоть от гигантских фабричных труб, высившихся над горизонтом подобно колоннам адского органа, ровным слоем лежала на крышах, на кустах чахлых городских скверов и на лицах людей.

Дуняша прильнула к стеклу, в ужасе глядя на этот человеческий муравейник.

— Иван Петрович! — прошептала она, и её голос дрогнул. — Неужто это столица? Страшно-то как. Ровно все люди тут заживо погребены. Как же мы тут больницу откроем? Они же дышат этой сажей.

Зубов тоже смотрел в окно, его аналитический ум врача уже оценивал медицинскую и эпидемиологическую обстановку: скученность, сырость, отсутствие канализации, жизнь в подвалах.

— Здесь-то и надо лечить, Дуняша, — твердо отозвался доктор, не отрывая взгляда от нищих кварталов. — В Павловске у нас был один барак, а тут целая город гниет под боком у дворцов. Маги им заговоры читают, а им нужны чистая вода, мыло и вентиляция. Выдержим. Нам терять нечего, вся жизнь теперь здесь.

Узкие, грязные переулки Сенной площади, забитые телегами со сгнившей капустой и дешевыми трактирами, внезапно расступились. Карета вылетела на простор Адмиралтейской набережной, и у Дуняши перехватило дыхание.

Перед ними открылась Нева — огромная, холодная, свинцово-серая река, закованная в тяжелые гранитные парапеты. На противоположном берегу, в призрачном балтийском тумане, величественно высились шпиль Петропавловской крепости и золоченый купол Исаакия. Ветер с залива ударил в окна кареты, принеся запах большой воды, дегтя и корабельного угля. Здесь Петербург поворачивался своей парадной, имперской стороной, но за этим блеском Зубов видел то же самое — холодный, безжалостный расчет камня, подчинившего себе стихию.

Колеса сменили глухой стук булыжника на мерный, звонкий рокот — они въехали на деревянный настил Николаевского моста, перекинутого через Большую Неву прямо на Васильевский остров.

Карета свернула с моста и углубилась в линии. Здесь, на Васильевском острове, столица словно сменила гнев на милость. Вместо фабричного дыма окраин и дворцовой роскоши центра тут царил строгий, почти европейский покой. Улицы, проложенные по ровной линии, были тихи. Мимо проплывали аккуратные здания Академии наук, Университета и строгие фасады старых особняков. Пахло мокрой листвой, морской солью и аптекарскими травами — этот район испокон веков принадлежал ученым, навигаторам и врачам.

Лошади, тяжело дыша, перешли на шаг и остановились у массивного четырехэтажного особняка на седьмой линии.

Здание из темно-красного германского кирпича выглядело монументально и строго. Большие, почти во всю стену окна этажей обещали идеальный дневной свет для будущей операционной. Тяжелый чугунный козырек над парадным входом удерживали кованые консоли. Это был бывший частный доходный дом, принадлежащий Елецкой.

Дверца кареты распахнулась, впустив резкий осенний ветер. Зубов первым ступил на столичный гранит, крепко сжимая саквояж. Он обернулся и протянул руку Дуняше.

— Ну вот мы и на месте, Ваше Благородие, — негромко сказал он, помогая ей выйти на мостовую. — Вся жизнь впереди. Посмотрим теперь, как запоет столичный Синедрион, когда мы развернем здесь нашу операционную. Наша наука только начинается.

Потом он помог спуститься княжне. Дуняша ступила на камень, подняв глаза на кирпичный фасад их новой крепости. Страх перед Левиафаном уступил место тихой, упрямой решимости. Откинув край платка, она поправила воротник платья и сделала шаг к тяжелой парадной двери. Они приехали, чтобы побеждать.

— Приехали, — Елецкая выйдя из кареты, распахивая над головой шёлковый зонт. — Наслаждайтесь, Иван Петрович. Это бывший доходный дом моего покойного дяди. Но изначально строился как частная гимназия, потому и окна такие большие. Место идеальное. Район чистый, до набережной рукой подать, а главное — далеко от министерских магов с их соглядатаями.

Зубов и Дуняша вышли следом, заворожённо глядя на фасад. Доктор крепче сжал в руке свой старый саквояж.

Княжна толкнула тяжёлую дубовую дверь, и они вошли внутрь. В залах пахло сухой штукатуркой и сосновой стружкой — здесь уже вовсю шёл ремонт. Шаги гулко эхом отдавались в пустых высоких, просторных коридорах.

— Смотрите, Иван Петрович, — Елецкая повела их на второй этаж, распахивая двухстворчатые двери в огромную, залитую светом залу. — Вот здесь, по моему плану, будет Ваша операционная. Стены прикажу выложить белой глазурованной плиткой, как в Берлине, чтобы мыть было легче. На полу будут гладкие мраморные плиты. Никаких бактерий в щелях, как Вы любите.

Зубов подошёл к огромному окну, выходящему на тихий питерский переулок. На его лице отразился неподдельный восторг ученого, перед которым внезапно открылись двери настоящей, большой лаборатории.

— Спасибо, Алина — негромко сказал он, — но операционную мы оборудуем на четвертом этаже. Там же будут и послеоперационные палаты. В доме есть лифт?

— Лифт есть! И он электрический! — с гордостью ответила княжна, — его смонтировала фирма «Отис», это первый электрический лифт в доходном доме, после лифта в императорском Зимнем дворце! Но почему на четвертом этаже?

Зубов обернулся от окна, отряхивая с рукавов сюртука налипшую дорожную пыль. На его лице не было и следа светской вежливости, а только сухой, въевшийся за годы врачебной практики расчет хирурга, который привык смотреть на помещения не как простой человек с точки зрения удобства, а как профессионал, котором потом вскрывать своих умерших от осложнений пациентов.

— Операционная на четвертом этаже, это не моя прихоть, Алина, это единственный способ не сгноить пациентов от госпитальной гангрены, — голос его прозвучал глухо в пустой зале. — И то, что твой «Отис» работает от электрического кабеля, а не на конной тяге в подвале, или паровой машины, решает всё дело.

— Так как мы больных туда таскать будем? — не поняла Дуняша, которая о такой диковинки как лифт и не слышала, — на четвертый этаж? По лестнице неудобно, и уронить его можно. Понесем его грыжу вырезать, уроним и ногу ему сломаем!

— Не сломаем, Дуняша, — успокоил ее Иван Петрович, — поднимать туда будем их на лифте. Это машина такая, она как комната, которая поднимается вверх и вниз. Сейчас увидишь. Почему именно четвертый этаж? Для это есть следующие причины.

Во первых, это свет! На четвертом этаже окна не загорожены ни тополями переулка, ни соседними брандмауэрами. Солнце здесь стоит на два часа дольше, чем внизу. Для полостной операции, когда нужно послойно шить кишки под хлороформом, ровный верхний свет — это половина успеха. При свечах или керосинках в брюшину лучше вообще не лазить.

Во вторых, это чистый воздух. На уровне мостовой воздух в Петербурге, это взвесь из высохшего лошадиного навоза, угольной сажи из сотен труб и болотных миазмов. Всю эту дрянь ноги прохожих, колеса карет круглосуточно перемалывают и поднимают в воздух верх до второго этажа. А на четвертом этаже, воздух чище, сквозняки из окон не несут в рану уличную заразу. А это очень важно.

В третьих, Наверху не слышно, неожиданное лошадиное ржание, крики прохожих, как ломовые извозчики костят друг друга у трактира и как гремят по булыжникам железные шины подвод. Когда у тебя в пальцах ланцет, а под ножом — сонная артерия, малейший резкий стук снизу может стоить человеку жизни.

И в четвертых, это карантин для прооперированных. Человек, у которого только что отняли ногу или вычистили плевру, слаб как младенец. Если положить его на первом этаже, его добьет первый же сквозняк из парадной двери, куда постоянно шастают посетители.

Кто-то думает иначе? — спросил хирург глядя на своих спутниц.

— Да! Вы как всегда совершенно правы, Иван Петрович, — не стала спорить Елецкая, — я действительно многого не учла. Тогда как мы разместим все остальное на этажах?

Глава 6. Планировка новой клиники и распределение обязанностей

Зубов прошелся вдоль стены, носком сапога пиная брошенную строителями щепку. Схема госпиталя складывалась в его голове так же четко, как топографическая анатомия человеческого тела. Клиника должна была работать как конвейер, в одном направлении от грязного к стерильному.

— Итак, — начал он, — Первый этаж. Это будет приемный покой и сортировка. Сюда будут заходить пациенты прямо с улицы. Такие как матросы с переломами, фабричные рабочие с раздавленными пальцами, мещане с болями в животе.

Здесь я буду проводить первичный осмотр, ставить первичный диагноз и решать, кого госпитализировать в палату, а кого просто перевязать дегтярным пластырем и выставить вон.

То есть там будет приемная, смотровая, перевязочная для "грязных" ран и аптечный склад. Рядом с входом, чтобы парням Седого не таскать ящики с сулемой и карболкой через весь дом. Это медицинская часть с одной стороны.

Зубов прошелся вдоль стены, постукивая ладонью по кирпичной кладке, словно проверял дом на прочность.

— Клиника, это ведь не только нож и чистая простыня, Алина Николаевна, — он повернулся к княжне. — Голодный оперированный долго не протянет, и не всякую пищу ему можно дать. А если прачечную устроить не по уму, мы по всему Васильевскому острову госпитальную заразу пустим. Хозяйство нужно обустроить так, чтобы оно работало на медицину, но и в тоже время не мешало ей. Вот как мы распределим обслуживающие помещения, используя каждый закоулок особняка.

В подвальном, цокольном этаже мы разместим прачечную и кочегарку. Прачечная, это один из главных барьеров внутрибольничной инфекции. Самое грязное и опасное место госпиталя. Белье из инфекционных или гнойных палат будут спускать сюда по специальному закрытому желобу прямо с этажей. Это будет труба с люками. В подвале смонтируют огромные чаны для кипячения, куда будем засыпать хлорную известь и золы. Из прачечной белье будет выходить только после часового вываривания, мокрым, но стерильным. Оно будет поступать в гладильню, где его будут гладить.

Там же оборудуем кочегарку и бойлерную. Рядом с прачечной поставим мощный чугунный котел. Он будет круглосуточно топиться углем, давая пар для автоклавов на этажах, горячую воду для мытья хирургов и обогревая батареи по всему дому. У Вас я вижу паровое отопление.

Еще нужны будут склады для угля и разного инвентаря. Здесь же Седой устроит скрытый склад для тяжелых ящиков, которые не должны мозолить глаза полиции с запасами кокаина для обезболивания и всего остального.

- Скажите Алина Николаевна, а во дворе есть флигель? — обратился он к хозяйке дома.

— Есть, даже два! — кивнула Елецкая.

— Отлично! В одном из них мы устроим кухню и пищеблок. Я категорически против того, чтобы устраивать кухню в главном здании. Запах щей, жареного лука и сырого мяса не должен смешиваться с госпитальным воздухом! От этого больных только будет выворачивать рвотой после хлороформного наркоза. Кухню вынесем в отдельный каменный флигель во дворе.

— А как же болезные кушать будут? — удивилась Дуняша, — ходить в тот флигель?

— Нет! — заявил Зубов, — из кухни еда в баках санитары будут везти через крытый стеклянный переход прямо к лифту. На нем обеды за минуту развезут по этажам. Ходячие больные будут есть в отдельной комнате, столовой. А лежачим еду принесут в палату. И она будет у всех горячей.

— А где будут жить слуги? — спросила княжна.

— Простых больничных служителей, нанятых из крестьян, питерских мещан или отставных солдат, мы поселим на второй части первого этажа, которая останется после оборудования приемного покоя и смотровой, — ответил Зубов.

— А если ночью на четвертом этаже у кого-то из прооперированных начнется кровотечение или ему плохо станет? — спросила Дуняша.

— Для этого там будет всю ночь дежурить медсестра! Больные, особенно после операции, не должны остаться без присмотра! — ответил профессор, — ну и карантинная комната. Небольшой изолированный угол на первом этаже на случай, если кто-то из служителей сам подхватит заразу от больного. Его запрут там до моего прихода. Да и должно быть как минимум два входа. Один для пациентов, второй для слуг и нас.

— Сложно то как! — вздохнула Дуняша.

— В итоге у нас получается замкнутый круг, — Зубов подошел к девушке и мягко коснулся ее плеча. — Грязное белье уходит в подвал, там варится и поднимается чистым. Еда готовится во дворе, поднимается на лифте без вони. Санитары спят на первом этаже и не шляются по этажам без дела. Мы построим не просто больницу! Мы построим автономный корабль, который выдержит любую осаду магов, болезней и инфекций.

Княжна Елецкая только покачала головой, восхищенно глядя на доктора. Этот земский лекарь за полчаса превратил ее светский особняк в безупречную медицинскую машину, где каждому человеку и каждой тряпке было назначено свое, строго выверенное ей место.

— А теперь о втором этаже! — продолжил хирург, — там будут лаборатория, наш мозговой центр. Там мы расставим свои цейссовские микроскопы, центрифуги, титровальные установки, лабораторные столы, и термостаты для выращивания бактериальных культур. Там же — автоклавная. Огромные чугунные котлы, где Дуняша будет стерилизовать лабораторное стекло и среды, хирургические инструменты, а также перевязочный материал и простыни под давлением пара. Лифт «Отис» стоит как раз рядом. Загрузили стерильные бинты в корзину и ходу наверх, пока воздух не осеменил их патогенными бактериями.

— А что будет на третьем этаже? — спросила Дуняша, — а мы где сами жить будем?

— Я буду жить у себя во дворце с родителями, — сразу сказала Алина Николаевна.

— На третьем этаже, — пояснил профессор, — будем жить мы. В левое крыле оборудуем мою квартиру. Спальня и рабочий кабинет, будет вполне достаточно. В правом крыле, чтобы не было компрометирующих разговоров, оборудуем квартиру для тебя, Дуняша. Тебе, несмотря на дворянскую грамоту в саквояже, поначалу придется несладко, и тебе нужен свой угол, закрытый от чужих глаз, где не пахнет йодоформом. А посередине оборудуем зал для общих собраний, утренних пятиминуток, кабинеты для руководства и столовую для персонала.

— Кабинеты для руководства? — заинтересовалась княжна, — это как? И кто будет в этом руководстве?

— Я предлагаю так распределить наши обязанности, — стал объяснять Иван Петрович, — Вы, Алина Николаевна, займете пост директора клиники.

— Директора клиники? — удивилась магичка, — а что я буду делать?

— Вы, Алина Николаевна, как Директор клиники возьмете на себя всю административную, финансовую и политическую власть. Вы будете защищать нас от бюрократии и нападок магов, обеспечивая клинике спокойствие и статус.

Ваши функции по стратегическому и финансовому управлению такие. Контроль общего бюджета клиники, распределение средств на закупку оборудования, медикаментов и выплату жалованья персоналу. Ведение коммерческой отчетности. Так доходы от лечения богатых аристократов должны покрывать расходы на содержание клиники и бесплатные койки для бедных, если таковые будут нами предусмотрены.

Второй раздел, это связи с общественностью и взаимодействие с властью. Официальное представительство клиники перед Императорским двором, Министерством Внутренних дел, Орденом лечебных магов, и высшим светом Петербурга. Лоббирование интересов земной хирургии и получение официальных лицензий или высочайших патентов на медицинскую практику.

Третий круг Ваших интересов, это кадровая политика высшего управленческого звена. К этому относится: наем и увольнение немедицинского персонала (юристов, бухгалтеров, поставщиков). Утверждение штатного расписания, подготовленного мною.

Ну и четвертый круг ваших обязанностей, это юридическая безопасность и правовая защита. К ним относятся: защита клиники от юридических и силовых нападок со стороны Ордена магов-целителей, которые видят в хирургии опасного конкурента, а также чиновников Министерства Внутренних Дел и городской управы.

Ну что, Алина Николаевна, справитесь? — улыбнулся хирург.

— Однако, как Вы все продумали, — покачала головой княжна, и подумав уверенно ответила, — справлюсь! Если Вы мне поможете! А Вы сами, что будете делать?

— Конечно, помогу! — рассмеялся профессор, — а я буду Главным врачом и ведущим хирургом. Вы меня полностью освободите от бумажной волокиты и я смогу сосредоточиться на медицинской практике, науке и обучении.

Во первых, я займусь разработкой и внедрением клинических руководств и стандартов. Сюда будут входить: внедрение и жесткий контроль соблюдения правил асептики и антисептики (мытье рук, стерилизация инструментов, чистая одежда). Разработка протоколов лечения, оперативных вмешательств и послеоперационного выхаживания больных.

Ну и конечно, это хирургическая практика. Проведение самых сложных и ответственных операций (особенно для высокопоставленных лиц, от которых зависит судьба клиники). Для этого, мы оборудуем второй флигель. Там будем принимать высокопоставленных важных персон. Реальность такова, что им нечего делать в очередях с простым народом. Они такого просто не поймут. Но об этом позже. А также, консультации и разбор тяжелых клинических случаев.

Еще одно направление, это обучение и наставничество. Мы не должны окуклиться сами в себе. Мы должны нести прогресс в общество! Для этого мы создадим первую в этом мире передовую школу хирургии. Там будем читать лекций по топографической и оперативной анатомии, проводить практические занятий на трупах для молодых лекарей и студентов. И экзаменовать медицинский персонал для допуска к самостоятельным операциям. Чем больше будет настоящих профессиональных хирургов, тем легче нам будет продвигать наши идеи в профессиональном сообществе!

Еще один важный раздел, которым я буду заниматься, это взаимодействие с магией в медицине. Тут мы будем трудиться вместе, Алина Николаевна, если Вы не против!

— Я? Да я все время об этом мечтаю! — горячо произнесла княжна, внимательно слушающая все, что он говорит.

— Отлично! — продолжил свой монолог попаданец, — мы займемся научной работой по совмещению скальпеля и магии, например, использование магов вместо рентгена или использование поисковых чар для обнаружения осколков или пуль в теле. Контроль за тем, чтобы приглашенные маги-целители не нарушали своими заклинаниями анатомическую логику заживления ран.

— А что буду делать я? Кем я буду? — спросила новоиспеченная дворянка.

— Ты, Дуняша, в нашей клинике займешь очень важные должности! Ты будешь Главной медсестрой, моей личной операционной сестрой и Главной кастеляншей! Ты совмещая эти три сложнейшие должности, становишься «сердцем» и главным контролером внутреннего порядка клиники. Твой авторитет среди младшего персонала будет непререкаем.

— Это мне нравится! — оживилась девушка, — я порядок наведу! Вот они где у меня будут! — она воинственно сжала и потрясла сжатым кулачком, — а конкретно, что я буду делать?

— Очень много! — заверил ее Зубов, — Как Главная медицинская сестра ты будешь, управлять средним и младшим медперсоналом, распределять смены, дежурства и обязанности среди палатных сестер, санитарок и сиделок. Лично проверять чистоту в палатах, своевременности перевязок, выдачи лекарств и соблюдения диетического стола пациентами. И следить за дисциплиной. Жестко пресекать лень, кумовство или попытки персонала взять взятки с пациентов.

— Хорошо, — кивнула Дуняша, — а как Ваша личная операционная медсестра?

— На тебе будет подготовка операционной, то есть обеспечение абсолютной стерильности операционного блока перед началом операции. Работа со мной «в четыре руки». Понимание меня с полуслова и полувзгляда во время сложнейших многочасовых операций. Своевременная подача нужного инструмента (скальпель, зажим, шелк). То есть все то, чем мы занимались в Павловске.

Потом учет инструментария. Строжайший контроль за количеством инструментов и салфеток до и после операции, чтобы ничего не оставить внутри пациента. Такие случаи бывают.

— А хлороформирование пациента? — спросила девушка.

— Нет, Дуняша, больше ты будешь это делать одновременно, и я ни за что больше тебе этого не позволю. Точнее, или ты хлороформируешь, или ты ассистируешь как медсестра. Если мы дорожим жизнью каждого пациента, такое совмещение — это верный способ отправить человека на кладбище. То что, проходило в виде исключения в Павловске, в Петербурге категорически исключено!

— Это прочему, — надулась Дуняша.

— Хлороформ (как и эфир), это крайне опасный наркоз. Смертность от него на операционном столе может быть высокой, и анестезия требовала от дающего наркоз абсолютной, ежесекундной концентрации, — вздохнул хирург, — я и сам хотел бы, чтобы ты совмещала обе роли. Но вот тебе сугубо реалистичные медицинские причины, почему ты должна выбрать только одну роль на время операции.

Наркоз дается с помощью маски Эсмарха, проволочного каркаса, обтянутого марлей, на которую капают жидкий хлороформ из специальной бутылочки. Анестезиолог должен непрерывно держать маску над лицом пациента, считать капли, следить за его дыханием (по колебаниям марли) и проверять зрачковый рефлекс, приподнимая веко.

Если капнуть чуть меньше — пациент проснется от болевого шока. Если капнуть на две капли больше — у него парализует дыхательный центр или остановится сердце. Хлороформист не имеет права отвести взгляд от лица больного ни на секунду. Это первое!

— А второе, — спросила Алина Николаевна, входя в роль Директора клиники, и стараясь вникнуть в каждую мелочь.

— Второе, это физическая невозможность ассистировать, — продолжил Иван Петрович, - операционная сестра должна иметь абсолютно чистые, вымытые щетками и сулемой руки. Она касается стерильных ланцетов, зажимов и открытой раны. Хлороформист же постоянно трогает нестерильную подушку, лицо пациента, флакон с наркозом и ловит западающий язык больного. Совместить это, значит занести в рану смертельную заразу.

А позиция у стола? Хлороформист всегда стоит у изголовья пациента. Операционная сестра стоит напротив хирурга, со стороны раны (например, у живота или ноги), чтобы вовремя промокнуть кровь тампоном или пережать сосуд. Дуняша, ты просто не сможешь разорваться между головой и раной больного.

— Как же нам решить эту проблему? — уточнила Елецкая.

— В нашей новой столичной клинике на седьмой линии Васильевского острова обязанности будут распределены строго по правилам передовой хирургии! — твердо произнес профессор, — так, если Дуняша ассистирует. Тогда она стоит напротив меня. Подает инструменты, держит крючки, расширяя рану, и вяжет шелковые узлы на кровоточащих сосудах. Наркоз в этом случае дает младший фельдшер или нанятый студент-медик из Военно-медицинской академии, который прошел инструктаж у меня.

Второй вариант, если Дуняша дает наркоз. Она полностью отвечает за сон пациента. Ассистирует мне кто-то другой, например, приехавший из Твери вместе с Седым каптенармус Федор, у которого руки для хирургии грубоваты конечно, но подержать крючки под мою диктовку он может.

Да, в крайних, полевых ситуациях, какие бывали в Павловске, я мог оперировать один, пока Дуняша держала маску с хлороформом, но в большой операционной на четвертом этаже петербургского особняка мы будем работать по высшему стандарту. Ради безопасности пациентов и собственного честного имени перед лицом проверяющих из Академии магов.

Но я предпочел, чтобы ты, Дуняша, была моей операционной сестрой. Капать хлороформ дело не хитрое, а вот твои золотые руки найти будет очень сложно!

— Я тоже так думаю! — тряхнула головой девушка, — найдем мы кто хлороформ капать будет!

— Поддерживаю Дуняшу, — добавила Алина Николаевна, — по началу, пока не найдем верного хорошего человека, я могу это делать!

— Замечательно! Большое спасибо, мои незаменимые помощницы! — заулыбался Зубов, — давайте тогда я закончу с твоими обязанностями Дуняша.

— Это какими еще? — удивилась девушка.

Глава 7. Первый пациент в Петербурге.

— Кастелянши! — рассмеялся лекарь, — это тоже очень важно! К ним относятся учет и хранение белья. Полный контроль за текстильным хозяйством клиники (постельное белье, халаты врачей, операционные простыни, полотенца, бинты). Потом организация прачечной и стерилизации. Ты лично следишь за процессом вываривания, стирки, глажки и последующего автоклавирования всего белья. Чистота ткани в хирургии, это вопрос жизни и смерти. Ну и конечно хозяйственный учет мыла, антисептиков, перевязочных материалов, контроль их экономного, но эффективного расхода. Короче, чтобы не воровали!

— Ну это дело мне знакомо, еще по больничке в Павловске! — отмахнулась Дуняша.

— Иван Петрович! — вмешалась княжна, — не слишком ли много Вы нагрузили на нее? А если Дуняше будет тяжело?

— Если будет тяжело, я скажу! — заявила новая Главная медсестра, — я помощников себе найду. Но сначала их проверю хорошо!

— Как ты, Иван Петрович, все ловко распределил! — из дверей раздался хрипловатый голос Седого, который тихонько пришел и незамеченный, как ему казалось слушал разговор нового руководства клиники, — а мне там местечко найдется?

Но на самом деле, обостренные после пребывания в теле вампира, чувства попаданца, заметили его, как только он вошел в здание.

— Дядя Седой! — обрадовалась Дуняша подбегая к старому бандиту, — Вы теперь будете с нами?

— Был Седой, да весь вышел! — улыбнулся ей контрабандист, — а нынче, я отставной фельдфебель Нижегородского полка Василий Иванович Петрищев, прошу любить и жаловать!

— Здравствуйте! — поздоровались с вошедшим Зубов и Елецкая.

— Рад видать Вас, Василий Иванович! — протянул ему руку лекарь, — для Вас у меня должность начальника охраны и руководителя тайного снабжения, суть контрабандных поставок! Как хорошо, что Вы пришли!

— Да я тут второй день ошиваюсь, — усмехнулся пожимая ему руку старый бандит.

— А где рабочие? — спросила его княжна.

— Рабочие? Эта шелупонь что тут притворялась, что ремонт делает? — сердито ответил Седой, — я их всех выгнал. Эта шарашкина артель воровали без меры! Лес купили по цене, как будто он золотой! Их хватило, только чтобы старые стены ободрать! Посмотрел я на то что они умеют, и прогнал их. Новых наберем. Я бы из Твери артель бы вызвал. Они работают хорошо, меня знают и боятся! А платить им можно дешевле, чем столичных зажравшимся босякам.

— Хорошо! — вздохнула княжна, — действуйте!

— Ладно, об этом потом! — махнул рукой лже-отставной фельдфебель, — у меня к тебе Иван Петрович очень срочное неотлагательное дело! А о моих обязанностях поговорим позже!

— Какое дело? — насторожился хирург.

— Я тебе больного привел, — понизив голос тихо произнес контрабандист, — очень важный в Петербурге человек. Через него мы много пользы поиметь можем. Он тут всех знает. От разбойников местных до самого градоначальника.

— А он кто? — спросила Елецкая.

— Купец первой гильдии Артамонов Нил Аристархович! Из старообрядцев, — произнес новоиспеченный начальник охраны, — так Вы его смотреть будете?

— А где? — развел руками лекарь, — среди этого ремонта?

— Идемте во второй флигель, — предложила княжна, — там есть все условия для осмотра.

Все спустились вниз и вышли на улицу. У ворот ремонтируемого здания на седьмой линии Васильевского острова стоял экипаж, от одного вида которого у случайных прохожих перехватывало дыхание. Купец первой гильдии Нил Аристархович Артамонов прибыл с купеческим размахом, заявив о своем богатстве еще до того, как сам ступил на землю.

Это был тяжелый, монументальный каретный выезд (купеческий купе-ландо) работы знаменитой петербургской фабрики «Фрезе и Ко». Лаковый кузов глубокого темно-бордового, почти брусничного цвета лоснился на солнце. На дверцах красовался вычурный, самопровозглашенный вензель «НАА», выписанный сусальным золотом.

Спицы колес были густо позолочены, а сами обода обтянуты толстой, дорогой серой резиной, что было невиданной роскошь для Петербурга, которая обеспечивала мягкий ход по булыжной мостовой Васильевского острова. В тяжелое дышло была запряжена сытая, лоснящаяся двойка орловских рысаков вороной масти. Кони тяжело дышали, косясь на ремонтируемое здание, а их сбруя из черной лаковой кожи была сплошь усыпана литыми серебряными бляхами и бубенцами, которые солидно, по-богатому, перезванивали при каждом их движении.

На высоких козлах, едва сдерживая породистых коней, восседал дородный кучер в щегольском синем армяке, подпоясанном алым шелковым кушаком. На голове у него красовалась лаковая двууголка с павлиньим пером — знак того, что Артамонов на прислуге не экономил.

С запятков кареты мгновенно соскочил молодой парень в пунцовой ливрее и, подбежав к дверце, с глубоким поклоном откинул тяжелую бархатную подножку.

Дверца распахнулась, наружу пахнуло смесью дорогого турецкого табака, камфоры и тонкого, едва уловимого запаха тления. Из недр кареты, опираясь на массивную трость с набалдашником в виде литой серебряной медвежьей головы, начал грузно выбираться сам хозяин кареты.

Нил Аристархович Артамонов выбирался из кареты тяжело, с натужным кряхтением. Это был мужчина лет пятидесяти пяти, широкой кости, когда-то обладавший богатырским сложением, но сейчас заметно «осевший» и болезненно обрюзгший.

Несмотря на мягкую питерскую погоду, на нем было тяжелое, подбитое куньим мехом драповое пальто со стоячим каракулевым воротником. Очевидно, его постоянно било крупной дрожью. Лицо купца имело землисто-серый, почти свинцовый оттенок, на фоне которого резко выделялись багровые, налитые кровью капилляры на носу и щеках. Губы отливали синевой. Из-под кустистых седеющих бровей на Ивана Петровича и его спутниц смотрели маленькие, лихорадочно блестящие глаза человека, который привык покупать всё и вся, но сейчас столкнулся с тем, перед чем его миллионы были бессильны.

Не успев сделать и трех шагов к крыльцу, Артамонов зашелся в глубоком, надрывном, лающем кашле. Звук шел откуда-то из самой глубины его огромной грудной клетки, напоминая скрежет ржавого железа. Купец судорожно выхватил из кармана батистовый платок, расшитый вологодским кружевом, прижал к губам, и Иван Петрович, как опытный врач, успел заметить на белой ткани зловещие темно-красные сгустки и пенистую мокроту.

Едва Артамонов убрал платок, Иван Петрович внутренне подобрался. Как клиницист двадцать первого века, он мгновенно выстроил в голове предполагаемый дифференциальный диагноз. Вариантов, учитывая характерный «пустой» звук при дыхании и синюшность кожи (цианоз), было немного. Либо запущенная чахотка (туберкулез) в стадии кавернозного распада, отягощенная купеческим образом жизни и петербургской сыростью. Либо рак легкого (новообразование), который медленно, но верно прорастал сквозь бронхи, лишая купца возможности дышать и буквально удушая его изнутри.

Для молодой Дуняши появление такого гостя стало настоящим потрясением, ударившим сразу по её главным органам чувств, ее девичьим глазам.

Девушка сначала замерла, во все глаза разглядывая сияющие золотом спицы колес, породистых вороных рысаков и соболиную опушку на пальто купца. В её родном городе за стоимость этой кареты можно было купить три волости вместе с избами, скотиной и лесом. Она непроизвольно поправила свое скромное платье, чувствуя себя песчинкой рядом с этим избыточным, кричащим богатством.

Но как только Нил Аристархович подошел ближе, Дуняша резко побледнела и сделала шаг назад, прячась за плечо Алины. Роскошь экипажа растворилась. Своим внутренним чутьем девушка ощутила, как от купца буквально волнами исходит липкий, удушливый шлейф чужой смерти. Около Артамонова воздух казался тяжелым, болотным, пропитанным застарелым страхом и гнилостной магической гарью. Тёмная, больная аура купца буквально давила на сознание, заставляя Дуняшу судорожно сглотнуть подступивший к горлу ком.

— Ну, здорово, лекари… — хрипло, едва переводя дыхание после очередного приступа кашля, пророкотал Артамонов, опираясь на серебряный набалдашник трости и вонзая взгляд в Ивана Петровича. — Седой сказал, Вы тут… чудеса творите. Спасайте, Иван Петрович. Денег не пожалею. Весь Васильевский золотом засыплю, только дайте вздохнуть… во всю грудь…

— Прошу вас, Нил Аристархович, не на ногах же нам консилиум вести. Пройдемте о флигель. Алина Николаевна, проведите нас, пожалуйста, — Иван Петрович жестом указал на массивные дубовые двери.

— Здание еще не обустроено, но во флигеле, во дворе, в кабинете бывшего управляющего есть кушетка, — кивнула княжна, и вся компания пройдя через первый этаж насквозь вышла из внутренних дверей во двор здания. Там в глубине сада стоял двухэтажный каменный флигель.

Алина Николаевна шла впереди и показывала дорогу. Седой и выездной лакей бережно, под руки, вели грузного, хрипящего купца по гулкому коридору. Иван Петрович и Дуняша шли чуть позади. Княжна открыла ключом дверь флигеля, и все вошли внутрь.

В кабинете Артамонова усадили на кушетку. Лакей помог ему снять тяжелое, пахнущее мехом и камфорой пальто, а затем расстегнуть шелковый жилет и тонкую голландскую рубаху. Грудь купца оказалась огромной, бочкообразной, но межреберные промежутки судорожно втягивались при каждом вдохе.

Иван Петрович открыл свой саквояж с инструментами приступил к классическому обследованию. Начал он с перкуссии (выстукивания). Профессор прижал палец к бледной, покрытой седыми волосами коже купца и начал ритмично постукивать по нему пальцами другой руки. Вместо ясного, легочного звука над правой долей легкого раздался глухой, тупой, словно стучали по дубовому бревну. «Беда, — отметил про себя врач, — там либо массивное опухолевое тело, либо каверна, до краев залитая гноем и кровью».

Потом настала очередь аускультации (выслушивания). Иван Петрович достал из саквояжа тяжелый деревянный стетоскоп, приставил его к груди Артамонова и приник ухом к широкому раструбу. Изнутри донеслось жуткое, клокочущее мелкопузырчатое хрипение, переходящее в сухой амфорический скрежет. Легкое буквально разваливалось на части. Тревожный диагноз подтверждался, с высокой степенью вероятности, это был запущенный, распадающийся рак легкого на фоне старой чахотки.

Иван Петрович медленно отстранился от груди купца, убирая деревянный стетоскоп обратно в саквояж. Однако взгляд его остался прикован к левой стороне грудной клетки Артамонова.

В этот момент в глазах профессора что-то изменилось. Пройдя через преображение в теле вампира, он теперь смотрел на пациента не только как простой хирург с высшим медицинским образованием, но и через призму своих новых, едва освоенных способностей.

Мир вокруг него слегка потерял в цвете, зато анатомия Нила Аристарховича стала для Ивана Петровича пугающе прозрачной.

Прямо за ребрами, в прикорневой зоне правого легкого, он четко разглядел массивное, бугристое новообразование величиной с крупное антоновское наливное яблоко. Опухоль выглядела как серо-аспидный, безжизненный комок плоти, который уже успел пустить свои метастатические «щупальца» в лимфатические узлы средостения.

Но самым жутким было то, что Иван Петрович теперь лично, без подсказок Алины, видел, как эту мертвую ткань обвивает та самая черная, склизкая плесень проклятия. Она буквально питалась соками опухоли, заставляя раковые клетки делиться с бешеной, неестественной скоростью и одновременно перекрывая правый главный бронх. Профессор видел, как с каждым натужным вдохом Артамонова тонкая струйка жизненной энергии (ауры) пытается пробиться сквозь этот черный затор, но паразит просто слизывал её, оставляя купцу лишь жалкие крохи воздуха.

Иван Петрович невольно сжал пальцы, чувствуя, как его новая сила внутри глухо отозвалась на эту темную заразу, смесь чистой медицины и грязного колдовства. Случай был запредельно тяжелым. Обычный нож здесь был бессилен, а чистая магия Алины могла просто выжечь легкое вместе с опухолью.

— Ну, что замер, Петрович? — Артамонов испуганно перевел взгляд с доктора на Алину, заметив эту зловещую паузу. — Что ты там высматриваешь так, ровно черт в душу заглядывает? Говори как есть, не томи!

Пока Иван Петрович слушал хрипы, Алина Николаевна стояла у окна, скрестив руки на груди. Её зрачки слегка расширились, улавливая тонкие эманации. Магичка видела то, что стетоскоп услышать не мог.

Вокруг правого бронха купца, сплетаясь с опухолевыми узлами, пульсировал отвратительный магический паразит. Он выглядел как переплетение иссиня-черных, склизких нитей, которые тонкими иглами впивались в кровеносные сосуды. Это не было случайной болячкой. Это была профессиональная купеческая порча, так называемая «замок на дыхание», подсаженный кем-то из конкурентов по гильдии года три назад. Болезнь была реальной, но этот темный паразит ускорял её ход в десятки раз, блокируя любые попытки организма бороться.

— Ну что, Петрович? — хрипло выдохнул Артамонов, ловя губами воздух и с надеждой глядя на доктора. — Резать будете? Седой говорил, ты девкам своим приказываешь, так они руками машут, и плоть сама срастается. Вынь из меня эту гадость. Любые векселя подпишу, прямо сейчас!

— Одевайтесь, Нил Аристархович, а нам поговорить с Ее Светлостью нужно! — ответил Зубов, и сделал знак девушкам выйти в соседнюю комнату.

— Вы, Алина Николаевна, видели то же, что и я? Рак легкого оплетенный какой-то магической дрянью? — обратился он княжне, закрыв дверь.

Алина Николаевна медленно повернулась от окна. На её безупречном, бледном лице не отразилось ни тени удивления от того, что лекарь, обычный, как все думали, земский врач без капли магической искры, после того, как в результате неудачного эксперимента у него выжгло все магические каналы, только что вслух озвучил структуру сложнейшего проклятия. Она лишь сузила глаза, разглядывая Зубова так, словно видела его впервые. В комнате пахло дорогой, обитой кожей мебелью, и едва уловимым, сладковато-гнилостным ароматом, который исходил от груди одевающегося за дверью Артамонова.

— Видела, Иван Петрович, — тихо, но веско произнесла княжна, сделав шаг вперед. Шелк её платья тихо зашуршал. — И видела куда больше, чем рассчитывала услышать от Вас. С каких пор Вы различаете «магическую дрянь»? Ещё неделю назад Вы бы расшибли лоб, доказывая мне, что всё дело в чахотке, сырости и вредных бактериях.

Зубов внутренне чертыхнулся. Опыт Бориса Борисовича, профессора хирургии из двадцать первого века, и новообретенное чутье, впитавшее способности вампира Александра, едва не выдали его с потрохами. Но отступать было поздно. Он подошел к круглому столу, оперся на него сухими ладонями Ивана Петровича и посмотрел княжне прямо в глаза.

— Давайте оставим мои метаморфозы для патологоанатомического разбора, Алина Николаевна. Это последствия моего путешествия в будущее, после покушения. Время не ждет. У него правый главный бронх перекрыт почти на три четверти. Ткань распадается. Но самое паршивое, так эта черная плесень. Она жрет его жизненные силы и стимулирует рост клеток. Обычный рак так себя не ведет. Это направленный неогенез, подстегиваемый извне.

Алина удивленно приподняла бровь, споткнувшись о незнакомые термины, но суть уловила мгновенно. Она подошла ближе, и Зубов почувствовал, как от неё пахнуло сухим, чистым озоном, верный признак того, что её личная сила сейчас была на взводе.

— Это «замок на дыхание», — жестко сказала она, скрестив руки. — Работа мастера. Кто-то из магов по заказу конкурентов развлекся, недавно. Сработано тонко: чистая магия Инквизицией отслеживается на раз-два, а тут пустили тонкий импульс, который просто… подтолкнул естественную хворь. На физическом плане вроде бы опухоль, а на тонком магический паразит. Накажи меня провидение, если это не почерк старого лиса Брызгалова.

Глава 8. Подготовка к операции

— Мне плевать, на то, чей это почерк, — отрезал Зубов, и в его голосе прорезался непривычный для робкого Ивана Петровича металл. — Мне важно, как это убрать. Если я полезу туда с обычным ножом, я просто устрою петергофский фонтан крови. Опухоль проросла в крупные сосуды. К тому же, стоит мне коснуться скальпелем этой плесени, паразит взбесится и задушит купца прямо на операционном столе. Сердце рефлекторно встанет.

— А если я выжгу проклятие? — Алина качнула головой, в её глазах на миг вспыхнули фиолетовые искры. — Направленным магическим лучом. Моей силы хватит, чтобы испепелить эти нити.

— И вместе с ними Вы сожжете ему корень легкого, — осадил её профессор. — Вы не лазерный хирург, Алина Николаевна. Ваше пламя слишком грубое для таких ювелирных структур. Ткань легкого не выдержит термического ожога такой степени. Купец умрет от отека или банального удушья в первые же сутки после Вашей «помощи».

- Какой хирург? - не поняла магичка.

- Хирург оперирующий энергетическим скальпелем, потом расскажу, - тут же отговорился попаданец.

Княжна замолчала, обдумывая его слова. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. За дверью слышался тяжелый, натужный кашель Артамонова, купец явно пытался откашлять то, что отнять у него мог только роскошный богато украшенный можжевеловый гроб.

— И что Вы предлагаете? — наконец спросила она, внимательно вглядываясь в лицо доктора. — У Вас ведь есть план, Иван Петрович? Вы сейчас говорите не как простой лекарь, а как военный стратег.

Зубов выпрямился, чувствуя, как внутри него, в глубине чужого тела, ворочается темная, холодная уверенность, это было наследие вампирской крови, которая теперь давала ему возможность видеть невидимое.

— Нам нужна комбинированная операция. Синхронная. Работать будем в четыре руки.

— Объяснитесь, — потребовала Алина.

— Первое, — Зубов загнул палец. — Нам нужно изолировать операционное поле. Дуняша обеспечит нам абсолютную стерильность. Никакой домашней одежды. Чистые простыни, прокипяченные инструменты. Это моя забота. Второе, и самое главное, мы должны обмануть паразита.

Он подошел ближе к княжне, почти вплотную, так, что она почувствовала странный, холодный запах, исходивший от него, это был запах пребывания в вампирском теле.

— Вы не будете выжигать плесень, Алина Николаевна. Вы её свяжете. Ваша задача — наложить на паразита локальный «замораживающий» контур. Обескровить его, перекрыть ему доступ к энергетическим потокам купца. Заблокировать эти склизкие нити, чтобы они окоченели и потеряли подвижность. Сможете сжать кольцо вокруг опухоли так, чтобы не задеть здоровые ткани?

Алина задумалась, прикусив губу. Её пальцы непроизвольно задвигались в воздухе, словно нащупывая невидимые струны.

— Смогу, — медленно произнесла она. — Если Вы удержите его физическое тело от шока. Но как только я сожму контур, проклятие начнет сопротивляться. Оно попытается сбросить свой яд в кровь.

— Вот тут вступаю я, — хищно усмехнулся Зубов. — Как только вы заблокируете магическую составляющую, опухоль станет временно просто куском мертвечины. Обычной, грязной человеческой плотью. Я вскрою грудную клетку. Если получится, то сделаем боковой доступ, между ребрами, чтобы не пилить грудину, у нас нет времени на долгое заживление костей. Я выделю правый бронх, наложу лигатуры на сосуды и вырежу этот узел к чертовой матери. Вместе с зажатым в нем паразитом.

— А если плесень начнет расползаться по вашему скальпелю? — тихо спросила Алина, глядя на его пальцы.

— Не успеет. Я буду смачивать клинок особым раствором. Смесью серебряной воды, — Зубов вспомнил о вампирской регенерации, — Но есть третья проблема. Анестезия. Хлороформный эфир его убьет, легкие и так едва дышат, он просто не проснется. Мне нужен Ваш ментальный блок. Вы должны усыпить его мозг, отключить болевые центры, но оставить работать дыхательный центр в продолговатом мозге. Сможете держать его в глубоком искусственном трансе где-то часа полтора?

Алина посмотрела на Зубова с явным нарастающим подозрением, но и с диким, чисто исследовательским азартом. Такой план не мог прийти в голову полупьяному уездному лекарю. Это было сплав высшей магии и какой-то безумной, невиданной доселе хирургической техники.

— Вы требуете от меня невозможного, Иван Петрович, — прошептала она, но в её голосе уже не было отказа. — Удержать три нити заклинания одновременно: наркоз, изоляцию паразита и подпитку сердца. Я быстро истощусь до дна.

— Постарайтесь не истощиться, — Зубов мягко положил свою ладонь поверх её тонких пальцев. Ладонь Ивана Петровича была непривычно горячей, под кожей бешено колотился пульс. — Я постараюсь сделать все как можно быстрее.

Княжна резко отдернула руку, словно обжегшись, но взгляд её остался прикован к лекарю.

— Хорошо, — наконец выдохнула она. — Когда начнем?

— Не сейчас. Нужно подготовить операционную. И еще кое-что! — задумчиво произнес профессор, — операция на легком это кровавое дело. Он потеряет много крови. Более того! Когда начнем извлекать паразита, и он начет сбрасывать яд в кровь, и нам придется кровить.

— Что делать? — спросила Дуняша.

— Сбрасывать его кровь наружу вместе с ядом, — пояснил лекарь, — это слово такое, специфическое.

— Так он умрет от кровотечения, — усомнилась в этом плане княжна.

— Именно так бы и было! — кивнул профессор, — но не в нашем случае. Перед операцией нам понадобится три вещи. Первая, это хирургический отсос, чтобы удалять кровь, которая зальет нам все операционное поле. Второе, это инструмент для ушивания корня легкого. И третье, кровь для переливания Артамонову, чтобы он не помер от кровопотери.

— Я ничего такого не знаю, — растерянно произнесла Дуняша.

— И я тоже, — добавила Елецкая.

Зубов хмыкнул, подошел к окну и потер переносицу. Тело Ивана Петровича все еще отзывалось ноющей болью в ребрах, но мозг профессора уже работал на полную мощность, просчитывая узлы и спецификации оборудования, которого в этом девятнадцатом веке отродясь не существовало. Во всяком случае, в готовом виде.

— Разумеется, вы не знаете, — Борис Борисович обернулся к женщинам, окинув их быстрым, оценивающим взглядом. — Инквизиторы ваши, магии полные карманы насыпали, а до элементарной гидравлики и гематологии умом не дошли. Ничего, соберем из того, что есть. Дуняша, не стой столбом, хватай карандаш и бумагу, пиши. Седого зови, без его рук мы это железо не соберем.

Он бесцеремонно сел за секретер, придвинул к себе лист плотной веленевой бумаги и начал быстро, уверенными штрихами набрасывать чертеж. Рисовал он не как средневековый лекарь, а как инженер — с осевыми линиями, стрелками и четкими разрезами.

Аспиратор (хирургический отсос) системы Зубова

— Нам нужно отрицательное давление, — Зубов постучал грифелем по бумаге, где вырисовывалась странная конструкция из двух больших стеклянных бутылей. — Воздух и кровь из раны надо откачивать непрерывно, иначе я буду резать вслепую, на ощупь, и один раз просто перережу легочную артерию.

Конструкция, которую он набросал, была гениальна в своей вынужденной простоте для конца девятнадцатого века. Две большие стеклянные бутыли из-под аптечного спирта, емкостью ведра по два каждая. Они соединялись между собой толстой каучуковой трубкой у самого дна.

— Используем принцип сифона или гравитационный вакуум. Одну бутыль, наполненную водой, Седой должен был подвесить под самый потолок операционной. Вторую — поставить на пол. Вода из верхней бутыли по трубке устремлялась вниз. За счет этого в верхней, герметично закупоренной бутыли создавалось мощное разрежение — вакуум, — начал объяснять доктор, — Рабочий контур будет такой. Из верхней бутыли выходила вторая каучуковая трубка, длинная. На её конце мы закрепим серебряную канюлю. Это тонкую трубку с закругленным наконечником и множеством мелких отверстий на конце, чтобы не присасывало живую ткань легкого. Вода идет вниз, увлекая за собой воздух, — профессор ткнул пальцем в чертеж для бледнеющей Алины. — В верхней банке создается тяга. Серебряный наконечник опускаем в плевральную полость. Вся кровь, слизь и ядовитая дрянь паразита со свистом полетят в третью банку, стоящую на полу под операционным столом. Она будет соединена трубкой с верхним резервуаром. Седой будет стоять на подмене, как только верхняя банка наполнится воздухом, а нижняя водой, их надо менять местами. Как только третья наполнится кровь ее тоже нужно заметить на пустую. Две минуты делов. Главное, чтобы пробки из сургуча и воска держали намертво, иначе вакуум сорвет. Это самое легкое.

— Диковинная штука, — покачала головой Дуняша.

— Я еще подумаю, — задумчиво произнес профессор, — может быть мы сделаем проще, используем одну банку, из которой Седой ручным насосом будет откачивать воздух. Да, так и сделаем. Простой сифон не создаст нужного разряжения для эффективного удаления жидкости из раны. Но это ерунда. Но вот аппарат для ушивания корня легкого, это будет непросто.

Алина Николаевна подошла ближе, всматриваясь в следующий рисунок. Там было изображено нечто, напоминающее гибрид тяжелых портняжных ножниц и громоздкого канцелярского сшивателя.

— А это что за пыточный инструмент? — тихо спросила она, коснувшись пальцем обводных линий. — Вы хотите этим сжать ему сердце?

— Хуже. Этим я спасу его от мгновенной смерти, — жестко ответил Борис Борисович. — Когда я отделю пораженную долю легкого, мне нужно будет перекрыть корень легкого. Там легочная артерия диаметром с мой палец, легочные вены и главный бронх. Если вязать их по отдельности шелком, как это мы делали раньше, купец просто истечет кровью за сорок секунд. Ткань легкого хрупкая, как губка, обычная лигатура её просто прорежет при натяжении.

Зубов набросал механику аппарата, который в его родном времени назовут УКЛ-60 (аппарат для ушивания корня легкого). Тяжелые, литые стальные щипцы с изогнутыми губками. Их нужно был выточить на заводе из старых немецких ампутационных долот. Главная деталь это сшивающие скобы. Зубов думал выпотрошить серебряную струну из хозяйского клавесина и нарезать её на мелкие П-образные кусочки, заточив концы. И наконец сама матрица и пуансон. На одной губке щипцов вырезались микроскопические пазы для скобок, на другой — выемки в форме латинской буквы «B». При сжатии рукояток щипцы должны были одним движением пробить корень легкого серебряными скобками и загнуть их, намертво перекрывая весь сосудистый пучок в шахматном порядке.

— Серебро не гниет, — пояснил профессор, не глядя на удивленную княжну. — Оно останется внутри него навсегда. Прошьем корень в один клик, то есть, в одно нажатие. Паразит даже дернуться не успеет, как кровоток в легком будет заблокирован.

Он отложил карандаш и поднял глаза на Алину.

— Но это техническая часть. Теперь о главном. Артамонов потеряет около двух литров крови, пока мы будем вымывать эту черную плесень. Без переливания он труп. Нам нужны доноры. Прямо сейчас.

— Кто? — Дуняша испуганно прижала руки к груди. — Иван Петрович, миленький, у меня берите! Сколько надо, всю сцедите!

— Добрая ты душа, Дуняша, — беззлобно проворчал Зубов. — Кровь нельзя лить наобум. Если я в него твою кровь впущу, она у него в жилах может свернуться, как кислое молоко в печи. Начнется агглютинация, почки откажут, и привет. Тут любой человек не подойдет.

Алина нахмурилась, уловив его мысль.

— А что же нам делать? — спросила она.

Зубов не стал дожидаться, пока Алина оправится от удивления. Развернувшись на каблуках, он размашистым шагом вышел из кабинета и вошел в комнату где томился от нетерпения купец. В ноздри Ивана Петровича, точнее, в те новые, центры в голове активированные пребыванием в теле покойного Александра, ударил целый вихрь запахов.

Раньше его человеческое обоняние регистрировало лишь банальные вещи: пот, табак, мыло, кислую капусту. Теперь всё изменилось, и мир раскрылся в пугающей, почти животной полноте. Зубов отчетливо понял, что кровь каждого человека имела свой неповторимый, базовый «аккорд». Это была не просто мистика или вампирская блажь, Борис Борисович, как профессор медицины, мгновенно перевел эти ощущения на язык науки. Его новые рецепторы безошибочно определяли антигенный состав (группы крови по системе АВ0) через летучие маркеры пота и легочного выдоха.

В зале, испуганно переминаясь с ноги на ногу, стояли Седой и слуга Артамонова а, на кожаном диване, хрипел и ловил ртом воздух купец Артамонов.

Зубов подошел к купцу, наклонился и сделал короткий, глубокий вдох над его шеей. «Так… Тяжелый, сладковато-приторный, с густым металлическим шлейфом и отчетливой ноткой парного молока. Это первая группа. Охотники. Самая древняя, универсальная кровь, в ней нет антигенов А и В. Ему можно лить только первую».

— Так, — Борис Борисович резко выпрямился и повернулся к замершим слугам и бандитам. — Артамонову нужна кровь его группы. Дуняша, шаг вперед.

Девушка испуганно пискнула, но подчинилась. Профессор поймал её за запястье, притянул руку к лицу и шумно втянул воздух у самой кожи. От Дуняши пахло кислинкой, свежими яблоками и чем-то острым, напоминающим лимонную корку. «Вторая группа. Антиген А. Отставить. Если влить её Артамонову, его врожденные антитела альфа и бета мгновенно склеят эти эритроциты в тромбы. Парень просто загнется от шока на операционном столе».

— Ты мимо, Дуняша. Кровь у тебя «кислая», ему не пойдет, — бросил Зубов и повернулся к Седому.

Главарь покровских налетчиков насупился, его ладонь привычно легла на карман, где угадывались контуры револьвера. Профессор шагнул к нему вплотную. От Седого пахло порохом, застарелым махорочным дымом, чесноком и тяжелым, горьким, почти мускусным ароматом. Запах был настолько плотным, что у Зубова на секунду свело челюсти от фантомного, чисто вампирского голода. «Первая! Чистейшая первая группа. Идеальный донор. Густая, сильная, неизбалованная барской жизнью кровь».

— Твоя пойдет, — Зубов удовлетворенно хлопнул Седого по плечу. — Будешь первым донором, Седой. Кровь у тебя как у быка, купец на ней еще лет двадцать проскрипит.

— Это что ж, Петрович, ты из меня жилы тянуть собрался? — хмуро буркнул бандит, но взгляда не отвел. — Я под пули ходить не боюсь, а вот эти твои лекариские штук. Не по-христиански это, чужую юшку в человека переливать.

— По-христиански, это человека спасти, когда он помирает, — отрезал профессор. — У него легкое сгниет скоро, если мы не начнем. Твоей крови нам нужно грамм четыреста, не обеднеешь, голова только часок покружится. Но одного тебя мало. Седой, у тебя люди на дворе есть? Мне нужен еще один человек с таким же запахом, как у тебя. Горький, мускусный, без кислинки.

— Это ты о чем лекарь говоришь? — испуганно спросил Артамонов, — ты чего в меня лить собрался-то?

— Значится так, господин купец перовой гильдии! — жестко начал Иван Петрович, — у меня для вас Нил Аристархович много новостей и все они плохие. И одна хорошая!

— И какие новости плохие? — просипел гость.

— Первая. У Вас с легких практически неоперабельная опухоль, отягощенная магическим заклятием. Во вторых, просто иссечь ее никто сейчас не возьмется, — продолжил хирург.

Профессор вспомнил, что аппарат УКЛ (ушиватель корня легкого) был официально создан и представлен только в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году в СССР (в Научно-исследовательском институте экспериментальной хирургической аппаратуры и инструментов, НИИЭХАиИ). Разработка его конструкции началась чуть раньше, в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, когда в институте стартовали масштабные работы по созданию отечественных хирургических сшивающих аппаратов. Аппарат позволял накладывать на корень легкого линейный двухстрочечный шов из танталовых скрепок. В конце тысяча девятьсот пятьдесят седьмого — ноябре тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года советские хирурги (включая академика Н. М. Амосова) начали успешно применять модификации аппарата (например, УКЛ-60) для экономных резекций легкого. Позднее описания методик с использованием УКЛ были опубликованы в ведущих зарубежных медицинских журналах, после чего советские сшивающие аппараты получили широкую известность во всем мире. Но в этой Вселенной об этом в настоящее время никто и не думал.

Глава 9. Ушиватель корня легкого

— В третьих, чтобы провести операцию мне нужен инструмент, которого просто не существует. Но его можно сделать. И чем быстрее мы его сделаем, тем раньше сделаем операцию. И в четвертых, при такой операции Вы потеряете много крови. И можете умереть от такой кровопотери. Если эту кровь не заместить переливанием от другого человека, Вы просто не выживите. Кстати, вам, старообрядцам, можно переливать чужую кровь? — спросил Иван Петрович.

— Откуда я знаю? — удивился Артамонов, — разве ж кто-то раньше такое делала? — он задумался, а потом решительно произнес, — да, нам, староверам (старообрядцам) можно переливать кровь. В их вероучении нет религиозного запрета на эту медицинскую процедуру. Люди часто путают нас с «Обществом Сторожевой башни, Библий и трактатов».

— «Это будущие Свидетелями Иеговы» — подумал про себя попаданец.

— Именно у последних вливание чужой крови строго запрещено по религиозным соображениям! — продолжал Нил Аристархович, — У староверов же отношение к медицине и абсолютно иное.

— Это какое же? — тут же с интересом спросила Дуняша.

— Думаю, что вливание крови, это не еда. В Библии, как в Ветхом, так и в Новом Завете, есть строгий запрет на употребление крови в пищу, например, нельзя есть кровяную колбасу или мясо с кровью. Мы, старообрядцы, строго соблюдаем это правило. Но ведь, то что хочет сделать доктор для спасения моей ведь жизни не имеет ничего общего с питанием? Верно, Петрович?

— Абсолютно верно! — подтвердил профессор, усмехнувшись внутри себя тому, как быстро купец нашел как оправдать эту процедуру для спасения своей жизни.

— Душа не в физической крови! — нравоучительно поднял указательный палец правой руки вверх гость, — Наши ученные старцы подчеркивают, что человеческая душа нематериальна, она не "растворена" в физических каплях крови. Поэтому при вливании чужая душа человеку не передается. И вообще, согласие на вливание ради спасения жизни, можно рассматривать как акт христианской любви и взаимопомощи!

— Тебе, Нил Аристархович, можно в семинарии преподавать! — с уважением произнес Седой.

— Знать и толковать Святое писание, это долг каждого христьянина! — важно кивнул купец, — единственное ограничение, которое упоминают некоторые старообрядческие авторы, так это запрет на смешивание крови животных и человека, так как это воспринимается как нарушение Божественного замысла о человеке. Но вливание человеческой крови, считаю вполне возможным!

— Вот и хорошо! — кивнул профессор.

— А какая же новость хорошая? — вдруг опомнился старообрядец.

— То, что я возьмусь за эту операцию, — ответил доктор, — хотя по уму нужно от этого отказаться, потому, что успех этого мероприятия стремиться к нулю. Но если не оперировать, Вы точно умрете.

— Благодетель, — просипел купец, — возьмись, голубчик. Озолочу! Ни в чем нужды знать не будешь!

— Хорошо! Но нам нужны пару дней чтобы подготовиться. Нам будет нужна Ваша помощь в изготовлении нужно оборудования. У Вас есть связи на Путиловском заводе? — спросил хирург. В конце девятнадцатого века одним из самых крупных, передовых и технически оснащенных предприятий Петербурга и всей Российской империи был Путиловский завод. После покупки завода инженером Николаем Путиловым в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году предприятие прошло через масштабное переоснащение. На заводе использовались мощные паровые машины, новейшие металлообрабатывающие и токарные станки ведущих европейских и американских марок, а также уникальное прессовое и прокатное оборудование. К концу девятнадцатого века по уровню механизации и объему выпускаемой продукции (рельсы, вагоны, артиллерия, станки и качественная сталь) он не имел равных в России и уступал в Европе лишь единичным гигантам вроде концерна Круппа в Германии.

— Конечно! Я знаю Николая Ивановича Данилевского, директора этого завода, — важно кивнул купец, — мы с ним ходим в одно общество. В аристократические дворянские клубы нам дорога заказана. Однако, мы посещаем главное профессиональное сообщество города, это Императорское Русское техническое общество (ИРТО). Это своего рода "элитарный клуб" для ведущих инженеров, ученых и промышленников нашего времени, где в неформальной обстановке обсуждаются государственные заказы, новые технологии и модернизация заводов.

— Вы же купец! Что Вы там делаете? — удивилась княжна.

— Вы, Ваша Светлость, что же думаете? Что старообрядцы, это лишь затворники в глухих лесах, да торговцы в лавках? — усмехнулся Артамонов, — в нынешнее время крупные купцы-староверы, такие как Морозовы, Рябушинские, Мальцевы, и я, контролируем огромную часть российской текстильной, металлургической и стекольной промышленности. Мы, это одни из главных двигателей русской промышленности!

В этом Обчестве, я не штаны протираю или в карты играю! Наши старообрядческие мануфактуры и заводы славятся своей эффективностью, но они отчаянно нуждаются в развитии, чтобы конкурировать с иностранными заводчиками. Там я слушаю доклады инженеров, того же Данилевского, о новейших станках, сплавах и паровых машинах. Ищу талантливых изобретателей, чьи патенты можно выкупить для моих фабрик. Это Обчество как бы мост между нами и государством! Там, между делом, я, купец Первой гильдии могу неофициально встречаться с чиновниками министерств и директорами крупнейших оборонных и транспортных заводов.

— А зачем? — наивно спросила Дуняша.

— Ну ты наивное дитя! — рассмеялся Артамонов, — ну как зачем? Чтобы договориться о поставках сырья, угля, текстиля для нужд железных дорог или армии. Кроме того, многие инженеры имеют гениальные идеи, но не имеют денег. А я, старообрядческий купец с миллионными капиталами выступаю там в роли главного представителя ссуды для них, предлагая деньги под внедрение технических новинок.

— «Этакий венчурный капиталист девятнадцатого века» — с улыбкой подумал хирург.

— Опять же почет и уважение! — поддакнул Седой.

— Да! Для старообрядцев важно доказать, что мы не "раскольники-дикари", какими нас пытается выставить официальное православие, а истинные патриоты и опора русской экономики. Поддержка научных журналов ИРТО, учреждение премий за технические открытия и спонсирование ремесленных училищ при этом обчестве, это идеальный способ укрепить наш статус в Петербурге! — самодовольно подтвердил купец.

— Вот и хорошо! — обрадовался профессор, — давайте прямо сейчас поедем к этому директору Путиловского завода и закажем ему это инструмент!

— Больно ты прыткий, Иван Петрович! — вздохнул купец, — это тебе не крючкотвор в управе. А ежели его на месте нет?

— Так давайте позвоним ему? — предложил лекарь?

— Позвоним? — удивился Артамонов, — а тут есть разве телефон? Это дорогая штуковина! Я плачу двести пятьдесят рублев в год за него! — с гордостью добавил он. А годится было чем. Месячная зарплата рабочего на Путиловском заводе составляла до тридцати рублей в месяц, хороший инженер и учитель получали от пятидесяти до восьмидесяти рублей в месяц, а отличная дойная корова стоила сто рублей.

— Конечно, есть, — небрежно ответила Елецкая, — идемте в соседнюю комнату.

Все вышли в приемную. На стене висел ящик с телефонной трубкой. Поскольку дисков для набора номера на аппаратах Белла не было, процесс связи напоминал целый ритуал и полностью зависел от "телефонной барышни" или коммутаторщицы.

— Звоните! — предложила княжна. Купец подошел к настенному деревянному аппарату и стал крутить ручку специального индуктора, магнето. Оно вырабатывало ток, который передавался на центральную станцию.

На коммутаторе у телефонистки напротив номера звонящего абонента с треском упала металлическая плашка (клапан), открывая номер, и загорелась лампочка. Барышня вставила штекер в это гнездо и произнесла в микрофон: "Слушаю!".

Артамонов произнес: "Мне бы с Данилевским поговорить на Путиловском заводе". Номера и фамилии очень важных и постоянный клиентов, барышни знали наизусть.

Барышня взяла шнур с металлическим штекером, нашла на огромном доле-коммутаторе гнездо нужного абонента и вставила его туда. Затем она послала звонок на тот конец провода. Когда разговор заканчивался, абоненты должны были снова крутануть ручку аппарата, это был сигнал отбоя. Если они забывали, барышня периодически "вклинивалась" в линию и спрашивала: "Вы переговорили?". Служба на коммутаторе была адским трудом. Девушки часами стояли на ногах перед огромными панелями, путаясь в проводах под непрерывный шквал звонков. За секунды им нужно было сориентироваться среди сотен гнезд, поэтому на работу брали девушек с высоким ростом и длинными руками.

К счастью, Николай Иванович Данилевский, директор оказался на месте и взял трубку.

— Инженер Данилевский, слушает! С кем имею честь? — недовольно спросил он.

— Здрав буде, Николай Иванович! — пробасил купец Первой Гильдии.

— Нил Аристархович? — удивился и смягчился директор завода. — чем обязан? Что случилось?

— Вы деньги на издание журнала получили? — спросил Артамонов.

— Да, большое Вам спасибо! Без Вашей помощи мы бы не справились! — ответил Данилевский.

— Вот и хорошо, — прокряхтел больной, — а теперь мне Ваша помощь нужна, Николай Иванович!

— Всем чем могу! — голос директора стал твердым. Он понял, что пришла пора расплачиваться по долгам.

— Болею я, Николай Иванович, операция мне нужна срочная. Берется один хирург. Но ему нужон хитрый инструмент. Который можно сделать только на Вашем заводе. Поможете мне? — спросил купец.

— Приезжаете! Жду! — облегченно выдохнул директор, ожидавший, что оборотистый купец попросит сделать ему большую скидку при покупке готовой продукции завода.

В просторном директорском кабинете за Нарвской заставой пахло хорошим табаком, антрацитовым дымом из голландской печи и машинным маслом. Окна выходили прямо на подъездные пути, где тяжело маневрировал свежесобранный четырехосный паровоз, то и дело перекрывая гудками грохот кузнечных цехов.

Директор Путиловского завода Николай Иванович Данилевский, грузный мужчина с цепким взглядом инженера и палеными, тронутыми сединой усами, внимательно изучал разложенный на сукне стола чертеж. Однако сегодня он был в кабинете не один. В глубоком кожаном кресле у камина, тяжело и сипло дыша, сидел Нил Аристархович Артамонов, купец первой гильдии, лесопромышленник, близкий друг директора и человек, чье имя знал весь промышленный Петербург. Именно Артамонов из своего кармана щедро финансировал издание "Технического вестника", который был главным журналом, двигавшего инженерную мысль империи вперед. Но сейчас его дородное тело казалось обмякшим, а на бледных щеках горел нездоровый, лихорадочный чахоточный румянец.

Иван Петрович Зубов сидел напротив них, положив на колени неизменный саквояж.

— Позвольте, Иван Петрович, — Данилевский отодвинул тяжелое бронзовое пресс-папье и постучал ногтем по чертежу, — Вы пришли на машиностроительный завод, который катает броню для крейсеров и кует паровозные скаты. А принесли мне… щипцы. Сложные, не спорю, с полуавтоматической подачей скоб. Но это же ювелирная работа. Мелкосерийный каприз.

— Это не каприз, Николай Иванович, — хрипло и натужно отозвался из кресла Артамонов, прерываясь на глухой, клокочущий кашель. Он прижал к губам шелковый платок, на котором проступили зловещие бурые пятна. — Ты чертеж гляди, а не на размер пеняй. Лекарь говорит, у меня в правом легком дрянь какая-то с кулак размером. Если этот твои мастера прибор не выточит, я до весенней навигации не дотяну. Кто тебе тогда «Вестник» оплачивать будет? Академия магов, что ли? Эти только ладан жечь умеют.

Данилевский прищурился, переводя взгляд с чертежа на кашляющего друга. Инженерный азарт и тревога за близкого человека явно боролись в нем с фабричной практичностью.

— Вижу изогнутую браншу, — протянул директор, ведя пальцем по линии. — Ровно замок на пушечном затворе Круппа. Но посмотрите на зазоры, доктор. Вы требуете допуск в сотую долю дюйма. Наша инструментальная мастерская делает пресс-формы для снарядов. Мастеровые привыкли работать с пудами, а не с микронами.

— Путиловская сталь нужна для самого аппарата — чтобы рычаги выдержали нагрузку и не согнулись, — Зубов залез в жилетный карман и положил на сукно блестящие серебряные струны, — А шить мы будем вот этим. Высокопробное серебро.

Данилевский взял струны и стал крутить их в пальцах.

— Серебро? — хмыкнул он. — Думаете, благородный металл сделает Ваш шов пролчнее?

— Серебро пластично, Николай Иванович, — веско произнес Зубов. — Ваш мастер прокатает его в тонкие П-образные скобки. Серебряная нить мягкая, она прошьет корень легкого насквозь и согнется в идеальную букву «B», не переламываясь на сгибах и не перерезая живую ткань. При пневмонэктомии, то есть удалении пораженного легкого Нила Аристарховича, нам нужно одновременно и наглухо перекрыть легочную артерию, вены и главный бронх. Если шить их вручную, шелком, он истечет кровью за три минуты. А этот прибор сожмет серебряную скобку с точностью часового мастера: герметично закроет крупные стволы, но не раздавит капилляры до омертвения. И главное то, что серебро не окислится в груди и само по себе убьет госпитальную заразу. Шов не загниет. Серебро останется в его груди на всю жизнь.

Артамонов подался вперед, его глаза на изможденном лице лихорадочно блеснули.

— Слышишь, Николай? Чистая механика! Никакого шептания над лампадами. Я под это дело в «Техническом вестнике» целый разворот оставлю. Опишем этот аппарат, чертежи тиснем, пускай вся профессура в Москве и Питере локти кусает. Деньги на металл и работу я сейчас же выпишу, золотом. Лишь бы твои мастера не сплоховали.

Данилевский снова перевел взгляд на чертеж, прослеживая кинематику рычагов. Триста фунтов усилия на конце бранши при легком нажатии рукояти. Серебряную проволоку такой замок обожмет как липовую кору. Затея была кинематически безупречна.

Директор завода медленно поднялся, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. За окном паровоз дал протяжный, сиплый гудок. Данилевский остановился у сейфа, подумал и резко обернулся к доктору.

— Ладно, лекарь. Черт с Вами, подкупили Вы меня своей кинематикой, да и Нила я на тот свет отпускать не намерен. Отдам чертеж в интрументальную мастерскую к мастеру Семену Архипову. Он у меня замки к трехдюймовым орудиям вручную притирает, у него пальцы нежнее, чем у пианиста. Оставляйте Ваше серебро, Нил, а ты готовь золото для мастера. Оплатишь сам. Сметы у меня для такой работы нет. Через три дня пришлю к вам на седьмую линию посыльного с готовым ушивателем. Но уговор, Иван Петрович! Если на операции прибор Вашу проволоку в узел завяжет или заклинит, то я умываю руки.

— Он не подведёт, Николай Иванович, — Зубов поднялся, твердо пожимая тяжелую руку директора, а затем повернулся к Артамонову. — А вы, Нил Аристархович, отправляйтесь домой. А мы начнем готовить для Вас операционную и палату во флигеле. Скоро ваша механика пойдет в дело.

— Вот! — купец вытащил бумажник и положил на стол директора пять золотых монет достоинством десять рублей, так называемых империалов. Хотя каждая такая монета оценивалась в пятнадцать обычных рублей, — дай их мастеру, скажи задаток. А ежели сделает все как надо, доплачу в два раза больше!

— Щедро! — взял монеты Данилевский, — материла и работа станков за мой счет! Ждите меня с вашим инструментов.

Доктор бережно закрыл пустой саквояж. Судьба купца, инженера и новой медицины теперь была прочно зажата в тисках Путиловских мастеров.

Глава 10. Вопросы переливания крови

Артамонов и Иван Петрович покинули кабинет директора и вышли на улицу. Они сели в экипаж.

— Нам нужны доноры крови, — произнес хирург, — где мы их возьмем?

— Да среди моих слуг и возьмем! — пожал плечами купец, — заплачу каждому по десять рублей и всего делов. Ты вот, что Иван Петрович. Исцели меня. Ни в чем нужды знать больше не будешь!

— Сделаю все, что смогу, — пообещал ему хирург, и добавил, — но я не Господь Бог!

— Это верно, — кивнул Нил Аристархович, — но в тебе точно есть искра божия. Я ведь Седого, почитай лет тридцать как знаю. С молодости был он знатным душегубцем. Ему же человека убить, как тебе таракана раздавить. Он по макушку в крови невинной умытый. А тут смотрю, как будто подменили его. К Богу он обратился. В церковь к батюшке пришел и каялся два часа! Батюшка тот чуть от страха чуть не помер прямо там. Епитимью и покаяние на него наложил. А Седой богатый вклад в церковную кассу сделал. Неисповедимы пути Господни и промысел Его! — купец широко перекрестился, — и рассказал он мне, как тобой познакомился. Как ты холеру не щадя живота своего победил! Он мне сказал, что ты, словно Архангел Гавриил в белом халате, как с крыльями и ланцетом как мечом холерную змею укротил. И упал он тогда на колени и возопил к Господу с раскаянием! И, — голос старовера стал тише, — Господь благословил его на дела богоугодные, и обещал прощение в своей великой милости!

— Ну и дела! — растеряно произнес профессор.

— Сказано! Господом нашим Иисусом Христос в Нагорной проповеди: «По плодам их узнаете их» (Евангелие от Матфея, глава 7, стих 16)! — торжественно произнес Артамонов, — ежели ты такого грешника как Седой смог от душегубства отвратить, то твоей рукой точно сам Господь водит! Так что, и я в этом деле поучаствую! Ежели живым останусь! Ни в чем ты нужды знать не будешь! Больничку твою так обустрою, что самому Государю Императору там не зазорно полечиться будет! И среди начальства местного словечко замолвлю, я в столице не последний человек! — и он выжидательно посмотрел на лекаря.

— «Вот же жучила хитрый!» — восхитился про себя попаданец, — «Он мне свое спасение как торговую сделку предлагает! Лишь бы потом не забыл о своих обещаниях!», но вслух сказал, — я сделаю все, что смогу!

Карета въехала во двор большого четырехэтажного торгового дома. Когда купец кряхтя спустился на усыпанный соломой двор, он приказал собрать всех мужчин присутствующих в доме. Они построились в шеренгу и Иван Петрович стал обходить строй тщательно принюхиваясь к каждому. Это вызвало у кого изумления, а у кого насторожённость.

Из примерно тридцати человек было отобрано шесть кандидатов с первой группой крови, а остальные отпустили работать дальше. Из шестерых, двоих профессор тоже забраковал. Од одного явно пахло ацетоном, что могло свидетельствовать о том, что у него либо сахарный диабет, либо проблема с поджелудочной железой.

А от второго изо рта и от кожи исходил специфический печеночный запах (fetor hepaticus). Он имел сладковатый, затхлый и тяжелый оттенок, который был похож на запах сырого мяса, прелых или печеных яблок, земли, плесени или гниющей рыбы. Причиной появления такого запаха было то, что поврежденная печень не могла очищать кровь от токсичных веществ. В крови и выдыхаемом воздухе больного растут уровни аммиака, метилмеркаптана и диметилсульфида. Эти летучие сернистые соединения выводятся легкими при дыхании и через пот, создавая тяжелый и узнаваемый медицинский аромат. У этого человека мог быть вирус гепатита. Все это попаданец знал по прежней жизни, а обостренное обоняние, доставшееся ему от вампира, помогло выявить эти изменения.

— Вот этих четырех мы возьмем, — произнес хирург, — пусть они не пьют алкоголь и хорошо питаются. Но нужно еще, хотя бы столько же.

— Понял, — кивнул хрипящий купец, — все сделаю, и пришлю их к тебе во флигель. Отобедаешь со мной?

— Спасибо за приглашение, но мне нужно готовить операционную и оборудование! А ничего еще нет! Так что еще раз спасибо, но можно меня отвезут домой, — отказался лекарь, — а вот как Вас исцелим сразу и отметим это.

— Хорошо! — не стал спорить старовер, — тебя, Иван Петрович, отвезут. Завтра пришлю еще людишек для отбора. Жду твоего сообщения!

— Как мы будем готовы, я накануне сообщу. Нужно будет ничего не есть вечером, — предупредил лекарь.

По дороге во флигель профессор размышлял о том, как произвести переливание крови, вспоминая как обстояли дела в те времена. В конце девятнадцатого века в России и Европе прямое переливание крови, то есть от донора непосредственно пациенту, проводилось в исключительных случаях, так как группы крови еще не были открыты. Врач Карл Ландштейнер сделает это открытие только в тысяча девятисотом — девятьсот первом годах.

Однако при массивных операционных кровопотерях русские хирурги шли на этот риск, используя специальные механические аппараты, призванные решить главную проблему, это предотвратить преждевременное свертывание крови (коагуляцию) в трубках прибора. Дело в том, что кровь на воздухе вне кровеносного русла сворачивалась в течении пяти минут. Единственным способом избежать этого тогда, была скорость переливания.

Самым надежным, популярным и технически совершенным прибором для прямого переливания крови в России в тысяча восемьсот восьмидесятом — девяностых годах был аппарат Roussel (Русселя), а также его модификации, например, отечественные варианты завода военно-врачебных заготовлений. Он видел такой в музее истории медицины.

Прибор представлял собой портативную систему, состоящую из каучуковых трубок, металлических канюль и ручного насоса. Главная особенность качественных аппаратов того времени, было полное отсутствие контакта крови с воздухом, который запускал процесс свертывания и мог загрязнить кровь микробами, и минимальный контакт с металлом.

Важной частью аппарата были две металлические канюли (иглы-троакары). Одна канюля (более толстая) вводилась в вену или артерию донора. Вторая канюля (более тонкая) вводилась в вену пациента (обычно в локтевую вену v. mediana cubiti).

Канюли изготавливались из высококачественного серебра, золота или платины. Дворянские или дорогие медицинские наборы использовали именно благородные металлы, так как к ним хуже прилипали кровяные сгустки, а сами иглы можно было идеально отполировать изнутри.Сердцем прибора был центральный насос-помпа (Баллон Русселя). Это небольшая эластичная груша или цилиндр из чистого вулканизированного каучука (резины). Внутри помпы находилась сложная система из двух малахитовых или костяных шариковых клапанов. Клапаны работали строго в одну сторону, так при сжатии груши кровь шла к пациенту, при разжатии наоборот, засасывалась от донора. Шарики делались из гладких природных материалов, чтобы не травмировать эритроциты.Соединительные трубки изготавливались из мягкого каучука. Они делались максимально короткими, чтобы кровь преодолевала минимальное расстояние и не успевала остыть или свернуться.Продвинутые аппараты часто комплектовались медными сосудами для теплой воды. Трубки перед операцией укладывались в него, чтобы поддерживать температуру переливаемой крови в районе тридцати семи — тридцати восьми градусов Цельсия. Охлаждение крови резко ускоряло ее свертывание.

Прямое переливание крови требовало от хирурга, такого, как Иван Петрович, и его ассистентов Дуняши и Алины Николаевны феноменальной скорости и слаженности действий. Вся работа, все ее этапы должны были выполняться всеми участниками должны были работать буквально посекундно!

Первым шагом была подготовка и аспирация воздуха. Это был критический этап. Воздушная эмболия (попадание воздуха в вену) означала мгновенную смерть пациента. Поэтому прибор собирался и полностью заполнялся теплым физиологическим раствором поваренной соли или слабым раствором соды. Помпа прокачивалась до тех пор, пока из канюль не выходили абсолютно все пузырьки воздуха.

Вторым шагом была венесекция. В конце девятнадцатого века толстых полых игл для простого прокола вены (как современные катетеры) еще не существовало. Хирург вынужден был проводить венесекцию. Для этого на руках донора и пациента делались небольшие разрезы кожи. Локтевая вена выделялась скальпелем из окружающих тканей. Под вену подводились две шелковые лигатуры (нитки). Вена надрезалась ножницами, в её просвет вводилась металлическая канюля аппарата и туго фиксировалась шелковой нитью, чтобы кровь не текла мимо.

Третьим шагом была перекачка крови. Как только канюли были закреплены в венах донора и пациента, открывались зажимы аппарата. Хирург или опытный ассистент начинал плавно, ритмично, без рывков сжимать каучуковую помпу. Первые порции раствора физраствора вытеснялись в вену пациента, а вслед за ними шла чистая, теплая кровь донора.

За один полный прогиб помпы переливалось около пять десять миллилитров крови. Хирург считал нажатия вслух. Обычно переливали от ста пятидесяти до трехсот миллилитров крови, для чего нужно было примерно тридцать — сорок нажатий, ориентируясь на цвет лица пациента и его пульс.

Четвертым шагом была экстренное завершение процедуры. Вся операция должна была занимать не более трех пяти минут. На шестой минуте фибрин (белок свертывания) неизбежно начинал оседать на внутренних стенках каучуковых трубок.

Если помпа начинала идти туго, это был сигнал тревоги: кровь сворачивается, прибор забивается сгустками. Переливание немедленно прекращали, канюли извлекали, вены перевязывали шелком, а раны зашивали.

Иван Петрович должен лично делать ювелирные надрезы на венах (венесекцию), действуя с хирургической точностью, ведь у истощенного пациента вены могут спадаться.Дуняша, как операционная сестра, должна неотлучно стоять у медного таза с горячей водой, контролировать температуру трубок, следить за тем, чтобы в каучуке не появилось ни единого пузырька воздуха, и вовремя подавать Ивану Петровичу шелковые лигатуры для перевязки сосудов. Ей же придется ритмично сжимать помпу, если руки хирурга заняты удержанием канюль в ране.

— «Ну хорошо, — размышлял про себя хирург, — мало того, что при таком переливании мне нужно остановить саму операцию на легком. А если одного донора будет мало? И нужно будет еще перелить кровь? Подключить новый аппарат в то же самое место надреза (венесекции) на вене пациента это практически невозможно. Старая канюля уже забилась сгустками фибрина. Тромб мгновенно образовался бы и внутри самого кончика вены. Если я попытаюсь протолкнуть туда новую иглу, то просто загоню этот тромб прямо в сердце купца, вызвав его мгновенную смерть от тромбоэмболии. Нет, такая громоздкая процедура нам явно не подходит. Купчина может дать дуба прямо на операционном столе! Такой хоккей нам не нужен!

Нужно рассуждать логически. Почему мы должны делать прямое переливание крови? Потому, что взятая у донора кровь быстро свернется. Верно? Верно! Значит нам нужно сделать так, чтобы кровь доноров не сворачивалась и не портилась какое-то время. Как это сделать? Да очень просто. Взять кровь у доноров в стерильных условиях и добавить в нее антикоагулянт, который предотвратит ее сворачивание! Отлично Григорий, нормально Константин!

Какой же антигоагулянт мы можем взять? Гепарин? Нет. Во первых, он еще не открыт. Его откроет в тысяча девятьсот шестнадцатом году студент-медик Джей Маклин из Университета Джонса Хопкинса (США), котрый случайно обнаружил это вещество. Он исследовал факторы, ускоряющие свертываемость крови, и выделил из печени собаки фосфатид, который, наоборот, полностью её блокировал. В тысяча девятьсот восемнадцатом году профессор Уильям Хауэлл (наставник Маклина) продолжил работу, очистил вещество и назвал его гепарином — от греческого слова hepar (печень). Изначальный гепарин был слишком токсичным для людей. В тысяча девятьсот тридцать пятом году шведский ученый Эрик Йорпес установил его точную структуру. Это позволило запустить первое безопасное промышленное производство, и в тысяча девятьсот тридцать седьмом году гепарин впервые успешно ввели человеку в качестве лекарства от тромбов.

Нет, получение такого безопасного гепарина, это дело не быстрое и очень сложное, — продолжал размышлять профессор, — чего я горожу огород? Используем простой и банальный цитрат натрия! Дешево и сердито!»

Иван Петрович на ходу пытался освежить в памяти скудные знание по истории медицины и фармакологии. Он вспомнил, как еще в шестидесятые годы девятнадцатого века великий французский физиолог Луи Пастер доказал, что порчу органических жидкостей можно остановить химически. Но применительно к крови прорыв случился совсем недавно, и, что обидно, в трудах ученых, которых консервативная профессура Петербурга упорно отказывалась замечать.

Иван Петрович вспомнил статью молодого итальянского исследователя Карло Браччафорте, который в начале тысяча восемьсот девяностых годов в стенах лаборатории в Турине ставил опыты на собаках, доказывая, что именно лимоннокислый натрий делает кровь жидкой часами. «Но ведь в клинике никто так и не рискнул применить это на человеке! Все боятся токсичности…» — размышлял хирург, покачиваясь на ухабах. Он не помнил, что лишь в тысяча девятьсот четырнадцатом-пятнадцатом годах бельгийским врачом Альбером Юстеном и аргентинским ученым Луисом Аготе. официально введут этот метод в мировую практику, но сейчас, на рубеже веков, Иван Петрович стоял на пороге этого открытия сам.

А как получают эту соль? С химической точки зрения процесс казался Ивану Петровичу обманчиво простым. Цитрат натрия. это соль лимонной кислоты. Чтобы получить её, нужно взять лимонную кислоту, которую в те годы в промышленных масштабах выжимали из недозрелых итальянских лимонов и сицилийских цитрусов. И пищевую (гидрокарбонат натрия) или каустическую соду.

При их смешивании в дистиллированной воде происходила бурная реакция нейтрализации с выделением углекислого газа, раствор шипел, пузырился, а после выпаривания на дне реторты оставались белые кристаллики.

А где взять чистый цитрат в Петербурге конца девятнадцатого века? Вот тут мысли Ивана Петровича натолкнулись на глухую стену. Обычные городские аптеки, вроде знаменитой аптеки Пеля на Васильевском острове, торговали лимоннокислым натрием. Но это было снадобье «от изжоги» и для «улучшения пищеварения».

- Аптечная соль грязная, — размышлял профессор, — В ней полно несвязанной щелочи, следов свинца от заводских чанов и просто пыли. Если влить такой раствор в кровь, а кровь в вену, то пациент погибнет от тяжелейшего шока или эмболии через минуту после начала инфузии.

Чистый, пригодный для инъекций цитрат натрия нельзя было просто купить. Его нужно было синтезировать заново, в условиях стерильной аналитической лаборатории.

Иван Петрович вышел из остановившейся кареты и направился к крыльцу флигеля. Вариантов у него было всего три. Либо просить Данилевского задействовать передовую химическую лабораторию Путиловского завода, где немецкие приборы позволяли добиться невиданной для России чистоты реактивов. Либо используя связи Седого, который как раз сегодня хвастался своими связями с лучшими немецкими контрабандистами, возившими в обход таможни чистейшие химикаты из заводов Круппа и Байера. Либо наладить производство этого препарата самому.

-"Нужно посоветоваться с компаньонами, что лучше, — решил он толкая дверь, каждый вариант имеет свои преимущества и свои недостатки!»