Скала и ручей

Страница 1

Перевал Ястребиный, окрестности вершины Менгу-Тау. Высота 3200

Лето скоро закончится. Ночи становятся долгими и холодными, а утром трава серебрится инеем, и мои ботинки сохнут дольше обычного. Иногда, на высоте больше трех тысяч, я просыпаюсь под хруст снега и не могу сразу выйти из палатки: приходится открывать молнию осторожно и руками раскапывать снег.

Так давно уже не было тепло. Утром втискиваю ноги в мерзлые сапоги, ботинки отогреваю возле горелки. Шланг за ночь замерзает, газ в баллонах тоже, если не брать его в спальник. Рюкзак и штормовка хрустят от наледи.

Горные реки не замерзают никогда, лишь превращаются в крохотные, слабые ручьи и бегут со скал тонкой, едва живой лентой. Хватает напиться, вымыть руки и кружку. Ледники тают все меньше и к концу сезона мало питают свои реки. Август я не очень люблю: он похож на медленное увядание. Но именно слабость рек позволяет мне находить камни и открывать новые шурфы: вода уходит, обнажая неплохие месторождения, скрытые от глаз. В поселке мне делать нечего, а работа на этот раз затянулась. Каждое утро я просыпаюсь с крепко сжатыми кулаками и долго держу руки под одеждой, чтобы хоть как-то их отогреть. Согреться еще помогает письмо. Надеюсь, ты разберешь мои замороженные каракули.

Камней здесь все меньше. Охотники растаскивают их и продают в ювелирные дома за один поход, поэтому мне приходится забираться все дальше и выше. Интересно, дойду ли я когда-нибудь до Небесного престола? Говорят, что там самые чистые и сильные камни, но оттуда мало кто возвращается.

Глава 1. Охотник и золото

Я немею, поверив словно В риск на каменном краю И в ледяную немногословность, Так похожую на твою.

И с протянутыми руками В этой каменной стране Я бы навек обратилась в камень, Чтобы ты поклонялся мне.

Ада Якушева

Аршат, 20 июля. Высота 1400

Раннее утро лениво и сонно раскинулось в поселке, позолотив первыми лучами солнца темные окна домов, пыльные крыши и зелень. Тишина стояла такая, что хруст мелкого щебня под тяжелыми ботинками слышался, как движение огромных челюстей. За одним забором залаяла собака, но даже не удосужилась вскочить на крышу будки. Поселок медленно просыпался.

По пустующей грунтовой дороге шагал мужчина с походным рюкзаком за плечами. Трекинговые палки, почти не нужные на равнине, он держал в одной руке, вторая была занята небольшим холщовым свертком, небрежно перевязанным бечевкой. Размашистым, но не поспешным шагом он дошел до поворота и, просунув руку через забор, открыл калитку. И он точно знал, что за это его никто не осудит: за много дней он успел стать в этом доме своим.

Большой гостевой дом из крупных желтых бревен бодрствовал уже давно: из прихожей раздавались негромкие, приглушенные голоса, глухой звон посуды, шорох шагов в тапочках по дощатому полу. Сбросив рюкзак и ботинки, гость прошел в самую большую комнату. Пахло жареным тестом и маслом, во главе большого стола поблескивал начищенными боками самовар с трубой и вязанкой сушеных трав под крышкой – для аромата, за столами поменьше уже сидели постояльцы: кто по двое, кто целой семьей с маленьким ребенком, который все норовил ухватить из общего блюда горячие боовы [1]. Мать мальчишки, совсем молоденькая и веселая, легонько хлопала его руке и смеялась. Отец семейства невозмутимо хлюпал горячим бульоном.

– Амитофо́, Наран, – негромко поприветствовал гость, лавируя между отдельными столиками. Женщина в пестром платье, раскатывая тесто большими, сильными руками, по локоть засыпанными мукой, обернулась с приветливой улыбкой:

– Амитофо, Ринат. Ай, ты опять всю ночь не спал… Тебе как обычно?

– Да.

Минуя заспанных, медлительных посетителей и шумные столики, он прошел в самый угол столовой комнаты, где у стены на мягких подушках удобно устроился человек в необыкновенно парадной для поселка одежде: темный пиджак, выглаженные со стрелками брюки, рубашка, от духоты расстегнутая едва ли не на половину.

Завидев гостя, он отвлекся от телефона и приветливо махнул рукой. Тот только сдержанно кивнул и сел напротив. Они казались полной противоположностью: один – одетый с иголочки с роскошной небрежностью, которую позволяют себе люди, знающие, что в любых обстоятельствах выглядят превосходно; другой – худой, загорелый, с заросшим и обветренным лицом. Черная флисовая кофта висела на его плечах, как на вешалке, закатанные рукава обнажали неожиданно сильные, жилистые руки с деревянными браслетами и парой плетеных фенечек. Кое-где прожженные серые штаны были заправлены в высокие легкие сапоги, стянутые шнурком вокруг голени.

Он давно забыл, что такое парадная одежда, выходной костюм и богатые, роскошные наряды. Роскошью для него стал сон в постели и горячая баня, выходом в свет – редкие поездки в большой город, а флисовые кофты, легкие спортивные футболки и брюки из непромокаемой материи, казалось, давно приросли, стали второй кожей.

– Говорили, ты сгинул в тайге, – прищурился гость.

– Не дождетесь.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием. До белизны стиснув руку старого знакомого и задержав ладонь чуть дольше положенного, Руслан пристально посмотрел ему в глаза, а потом указал широким жестом на стол, щедро уставленный сырными лепешками с золотистой румяной корочкой и каплями блестящего жира, большими тарелками, полными свежих хушуур [2] и банш [3], из глиняного кувшина кисло пахло тараком [4].

– Угощайся. Пока твой завтрак принесут, мой уже остынет.

– Не многовато для завтрака? – усмехнулся пришедший. – Стесняюсь представить твой ужин, в таком случае.

– Салхитай-Газар [5] славится своей кухней. Грех не попробовать, – подмигнул Руслан и сам щедро плеснул тарака в пустую миску, придвинул к угрюмому собеседнику. – Как прошла твоя охота?

– Не жалуюсь.

Вместо ответа он хотел было выложить на стол холщовый сверток, предварительно закрыв его от любопытных глаз кувшином и блюдом огромных хушуур, но не вовремя подоспевшая хозяйка с широкой улыбкой ловко вставила на освободившееся место небольшую плетеную корзинку, устланную вышитыми салфетками и до самого бортика заполненную еще дымящимися боовами. Крупный колотый сахар таял прямо на жареных узелках теста, медленно стекая на салфетки мутными тягучими каплями.

– Спасибо, Наран. Обожаю твою выпечку.

– Кушай, Ринат, пока горячие. Худой стал, что твоя палка.

Поблагодарив хозяйку улыбкой, гость подцепил горячий боов двумя пальцами, с аппетитным хрустом отправил в рот. Руслан не преминул пошутить:

– Ну наконец-то, а я уж думал, ты начал питаться воздухом и солнечным светом.

– Вы же сами обозвали таких, как я, сорной травой. Вот, фотосинтезирую, – невозмутимо пожал плечами собеседник. Сверток перекочевал на край стола, и глаза Руслана жадно сверкнули: россыпь сиреневых, фиолетовых, лиловых и розоватых камней мгновенно приняла на себя лучи солнечного утра, засияла, заискрилась всеми оттенками. Розовый плавно перетекал в синий, фиолетовые прожилки в простом белом кварце блестели манящей глубиной, мелкие кристаллы, вкрапленные в хрусталь, казались парящими в воздухе.

– Вижу, ты тут неплохо обжился. А столицу, поди, и не вспоминаешь, – Руслан взглянул на него исподлобья, и тот нахмурился, услышав про столицу. – Наверно, хорошо платишь местным проводникам, что они тебе показывают такие жилы. Я бы намного больше заплатил. Только покажи, кому.

– Я нахожу их сам, – нахмурился Ринат. Руслан снисходительно усмехнулся и откинулся на подушки:

– Да хоть черт или дьявол тебе их приносит из преисподней, мне плевать. Главное, что они у нас есть. Сколько хочешь?

– Семь тысяч золотом.

Руслан, до этого расслабленно жевавший бууз, вдруг поперхнулся и медленно вытер лоснящиеся губы:

– Сколько?!

– Семь тысяч золотом, – спокойно повторил Ринат. – Это нормальная цена за то, что я рискую жизнью каждый день.

– Ты совсем одичал в своей тайге? Семь тысяч у меня ювелиры не получают. Золотом! Ха! Да ты этим золотом всю сотню литров рюкзака набьешь, если залезешь подальше в горы!

Ринат поднялся, так и не съев свои сладости, резким движением завернул грубую холстину. Руслан невольно потянулся к роскошной аметистовой россыпи, но та блеснула и пропала за пазухой у охотника. Ринат одернул флиску:

– Извини, не склонен доверять людям.

– Дикарь, – процедил сквозь зубы Руслан. – Оставь. Ты ошалел, конечно, но я заплачу, так и быть.

– Я тебе кое-что покажу.

С этими словами Ринат прошел к своему рюкзаку, поискав в основном глубоком отделе, вытащил из глубины нечто продолговатое, завернутое в пакет, сквозь который виднелись растертые сушеные травы. Сквозь вкусный запах жареного масла и жженого сахара потянулись чужеродные, тонкие и пронзительные ароматы горного разнотравья. Ринат небрежно бросил пакет Руслану.

– Не хотел доставать эту штуку сейчас, но, раз уж зашла речь о стоимости моей жизни и этих камушков…

Руслан прищурился, проглотил, наконец, бууз, осторожно развернул пакеты, отчего аромат трав проник в горло и заскребся там едкой горечью. Все это было сделано для того, чтобы приглушить тяжелый, мерзкий запах крови и сгнившего мяса. Поперхнувшись, Руслан отшвырнул от себя сверток, вытирая дрожащие руки тряпкой. Глаза его испуганно забегали, полные, сытые щеки затряслись то ли от гнева, то ли от ужаса:

– Ненормальный идиот! Зачем ты это принес?! Я в курсе, что они существуют! Здесь тебе не лес, люди вообще-то наслаждаются, едят!

– Не кричи, – нахмурился Ринат. – Это всего лишь рог. Можешь повесить его у себя в кабинете, если хочешь.

– Да он мне в кошмаре приснится! Правду говорят про вас – чокнутые…

Немного отойдя и отдышавшись, бизнесмен принялся большими, жадными глотками хлебать холодный тарак, морщась, но все равно косясь на жутковатый трофей. Вид большого, изогнутого рога чудовища с кляксами засохшей крови и обрывками кожи и шкуры впечатлил его, но отнюдь не восхитил. О существовании айдасов [6] знали все, ими пугали маленьких непослушных детей, они снились по ночам особенно впечатлительным туристам и заблудившимся путникам.

Считалось, что победить айдаса невозможно, потому что никто точно не знал, как он выглядит и какие против него существуют средства – но Ринат был одним из немногих смельчаков, которому это удалось. Другой такой же опытный таежник, старик Хуран, делал из рога и кости зверя затейливые украшения и музыкальные инструменты и продавал задорого, но Ринат о своих достижениях не рассказывал и тем более не обращал их в деньги. Для него это не было ни забавой, ни проверкой собственных нервов: он понимал, что играет со смертью, а смерть не устраивает проверок. Она только забирает то, что должна, и никогда ничего не отдает взамен.

– Пусть приснится пару раз, может, научишься ценить что-то, кроме собственного кошелька, – хмыкнул охотник. – Ну так что, берешь аметисты, или я их на большом базаре девчонкам-туристкам продам?

Успокоившись, бизнесмен уселся обратно, подпер кулаком подбородок. Семь тысяч золотых за мешочек аметистов отрывать от сердца ему не хотелось, но он знал, как тяжело добывать их в этих местах. Глухая тайга принимала охотников с распростертыми объятиями, заманивала красотой, тишиной и покоем первозданной, нетронутой природы, а потом, почувствовав жертву в своих сетях, начинала играть с ней, да порой так жестоко, что с охоты за драгоценностями возвращались далеко не все.

Поэтому охотников за драгоценностями уважали и всячески берегли. Никто не знал, откуда берутся их способности, но считалось, что они обладают особым чутьем и неведомой силой везения: то ли их хранят местные боги за добрую карму всего рода, то ли это дар горных духов. Они чувствовали камни, могли безошибочно определить жилы золота, алмазов, рубина, граната и многих других минералов. Но больше всего на рынке ценился аметист. Одних он привлекал мистическим, волшебным блеском разных оттенков от нежно-розового до глубокого фиолетового, другим мог очистить кровь и укрепить здоровье, а наиболее просвещенные считали, что самые дорогие, высокогорные аметисты осыпались с Престола – дома всех богов, когда тот обрушил свое земное воплощение и сделался небесным. Поэтому аметисты, добытые выше всего, и ценились дороже: они помогали достичь просветления и приблизиться к Верхнему миру.

С тех пор многие пытались ради особо ценной наживы забраться повыше и подальше, но горы не пускали алчных: большинство из них погибало по дороге, выжившие сходили с ума. Охотниками становились те, кому горы открывали свои секреты. А секреты стоят порой слишком дорого. Своему дару некоторые охотники и сами были не рады, но отказаться от него не могли: так уж пожелала природа.

– Пять тысяч, – хлопнул ладонью по столу Руслан. Ринат сверток не вернул, вместо этого закинув в рот еще одну хрустящую боову.

– Семь тысяч золотом. Ни тенге [7] меньше.

– Проклятье, да ты меня ограбить хочешь! – воскликнул Руслан и яростно потер взмокшую лысину тряпицей. Его правый рукав задрался, лучик солнца зацепился за что-то блестящее, и бизнесмен поспешил одернуть рубашку, но в обманчиво-мягких ореховых глазах Рината промелькнула насмешка.

– Знаешь, как говорят местные? Алтанай саана гуулин гараба. За золотом скрывается медь. За сколько ты купил эти часы? Одна, две тысячи? Для местных это целое состояние, они о таком и мечтать не могут. А ты не хочешь, чтобы я видел твой достаток. Не хочешь – не плати, я страдать не буду. Продам какому-нибудь шаману. Очищу себе карму и буду собирать камни еще легче. А ты не поставишь партию вовремя, встанет производство, появятся долги…

– Прекрати, – буркнул Руслан. Теперь ему и вовсе не лез кусок в горло. – Шесть тысяч.

– Семь. Или уходи. И возвращайся, когда накопишь.

Ринат был необыкновенно легок и насмешлив. Поняв, что в этот раз удача переговоров не на его стороне, Руслан вздохнул, выхватил из сумки кошелек, вырвал из договорной книги страницу, быстро набросал что-то, обвел в кружок цифру “7000” и поставил свою подпись. Толкнул листок к охотнику так, что тот едва не соскользнул со стола. Но ловкости Ринату было не занимать, и он, тоже расписавшись, без улыбки перевязал холщовый сверток бечевкой и передал дельцу. Тот все еще хмурился: жалел денег на горсть камней, пусть такую значительную, но все же.

Сверкнув в последний раз, аметисты пропали в сумке у бизнесмена. Руслан легально вывозил из Салхитай-Газара за границу драгоценные камни и перепродавал их в ювелирный дом, где из них изготавливали особо ценные украшения ручной работы. Он брал камни только у проверенных, сильных охотников, которые добывали их не в низовьях рек, а на высоте больше двух тысяч над уровнем моря.

Добраться туда и без того было непросто, а в условиях труднопроходимой тайги, ее тайн, опасностей и непогоды, тяжелой поклажи, препятствий в виде бурелома, перевалов и горных рек – и вовсе для многих не представлялось возможным. Ринат был одним из его поставщиков, по старому знакомству. И, как бы он ни брал дорого, Руслан все чаще покупал аметисты только у него, потому что с каждым заказом его добыча становилась все более и более уникальной. Ринат рисковал все больше, однако ему невероятно везло, о чем свидетельствовал и рог легендарного айдаса. Руслан понимал, хотя и с трудом, и потому, долго раздумывая, все-таки не отказывался от щедрого варианта. Но сегодня и ему было, что предложить в ответ.

– Есть один заказ, который даст тебе больше, чем месяц продажи такой вот мелочи, – нарочито небрежно оперевшись локтем на стол, Руслан кивнул в сторону небольших, но очень чистых аметистов и поскреб подбородок, словно раздумывал, стоит ли предлагать такое старому знакомому. – Он, правда, не от меня, я только посредник.

– А от кого?

– Не могу сказать, – замялся бизнесмен. – Из ювелирного дома. Но заказчик пожелал остаться для тебя неизвестным. Местные в курсе, это старая легенда… Говорят, что в горах Хойд-Чулуу [8] есть огромный аметист в три килограмма весом и размером больше человеческой головы. Внутри у него основание из халцедонового агата, как маленькое сердце. А еще говорят, что его нет необходимости чистить: кто-то уже добыл его и придал форму, но почему-то не вынес и не продал, а оставил в высокогорном святилище. Его называют “сердцем гор”, насколько мне известно.

Ринат задумчиво хмурился, помешивая ложечкой мед в горячем чае и глядя, как тяжелая капля медленно ползет по серебру. Напитки были единственной частью местной культуры, которую он так и не смог признать: от кислого молока его мутило, от соленого – рвало, и, не решаясь рисковать здоровьем, он сам собирал и сушил чай из горного разнотравья, смешивал травы с корой деревьев, сушеными ягодами. Хозяйка постоялого дома, Наран, благодарила и угощала посетителей. А у него в комнате всегда сушились пучки травы и связки ягод, и вспоминалась тайга, и пахло тайгой.

Тайга жила у него внутри и снаружи. Приняв однажды, она его не отпустила, но и не забрала навсегда, а поселилась в сердце. Иногда, в долгих походах, ему казалось, что вместо крови у него течет брусничный сок, а заросшее, колючее лицо покрывается не щетиной, а мхом. Возможно, в этом была доля правды: иначе как ему удавалось так долго скрываться от диких зверей и недобрых людей, встречающихся на маршрутах.

– А зачем ему? – Ринат настороженно сжал ложечку.

– У богатых свои причуды, – усмехнулся Руслан. – Где-то в дневниках или записях охотников из прошлого поколения он вычитал, что камень - горное сердце дает просветление тому, кто им владеет. Для него это лишь удачный торговый ход. А люди будут отдавать бешеные деньги за возможность открыть для себя что-то новое. За мнимое просветление, которого никто не доказал. Простакам так нравится чувствовать себя великими… Если что, я тебе этого не говорил.

– Ага. Но мудрость не купить за деньги, – охотник рассеянно поскреб щетину.

– А вот это уж не твоя забота, – расслабленный и ленивый взгляд Руслана вдруг сделался сердитым и жестким. – Просто скажи, возьмешься или нет?

– Сомнительная авантюра. Если бы я знал его имя, то решил бы, что он нарочно посылает меня на смерть.

– Да небо с тобой, им даже невыгодно тебя убивать. Это все равно, что рубить мост самому себе. Ты приносишь ювелирному дому большие деньги, его руководство дает часть этих денег тебе – разве не удобно?

– Удобно. Только… не знаю, – покачал головой охотник. – Мне нужно подумать. Я перезвоню тебе, как доберешься домой.

Руслан должен был улететь уже завтрашним вечером, и Ринат торопился его проводить. Он считал, что таким людям в Салхитай-Газар, в горах Хойд-Чулуу находиться просто опасно: тайга их не любит, не принимает. Старается избавиться, вытолкнуть в чужой мир, откуда они пришли. Дурное чувство – как заноза под ногтем, мучит страшно, не дает покоя, но и никак от нее не избавиться. Разве выдернуть резко, так, что кровь хлынет из раны. Вырвать из сердца чувства не выйдет без боли.

Но вот, наконец, черный джип тронулся и скрылся за поворотом, взметнув клубы пыли. Проводив Руслана, Ринат вернулся во двор, облокотился о приземистый, крепкий деревянный забор. Он понимал, почему Руслан так хотел, чтобы именно он взялся за заказ, почему так его уговаривал: во-первых, знакомый, проверенный исполнитель, во-вторых, здесь, в Аршате, его многие знали и уважали, а потому готовы были и организовать помощь в случае чего. Когда Ринат водил группы, с ним здоровался каждый второй случайный прохожий…

Хозяйка тоже отдыхала: в обеденное время посетителей было немного, постояльцы уходили гулять по окрестностям или рыскали в поисках сувениров, а гости появлялись ближе к вечеру. Ринат давно перестал считаться гостем – давно уже стал своим, но исправно платил за еду, не считая ее угощением и не желая пользоваться добротой старой Наран: он жил в ее доме довольно долго, когда только приехал в Аршат, и окончательно переехал только пару лет назад, но не забывал навестить первый дом, приютивший его.

Хозяйка и ее подруга-соседка занимались рукоделием, спрятавшись в тени качелей от палящего солнца: сильные, жесткие руки Наран полировали рог горного тура, ее подруга мешала в ступке краски и выводила черные контуры лица, рук и одежки на кукле. Куклы-обереги из рога считались дорогим и уникальным местным изделием, и приезжие их охотно покупали.

– Ну, продал свои камни, Ринат? – подняла взгляд Наран.

– Да. Руслан любит поломаться, но всегда берет.

– Оно и верно, – улыбнулась Наран, отчего ее глаза сделались похожими на щелки, а руки продолжали с удивительной для немолодой женщины силой полировать рог. – Я видела твои камни. Настоящее сокровище. В другой раз пойдешь в горы – принеси и старой Наран тоже. Мне и те, что посветлее, сойдут.

Ринат невольно улыбнулся. Старая хозяйка словно видела, что у него неспокойно на душе, и хотела поддержать, пускай даже просьбой. Именно поэтому он любил эту землю и никогда не верил сплетням из столицы о том, что местные жители забыли свое сердце в горах: сердце у них было самое настоящее, самое искреннее, и, быть может, именно горы им его и давали.

– Хорошо, ахатай [9]. Я принесу тебе самые темные аметисты.

___________________

[1] Боовы – жаренные в масле продолговатые кусочки теста, завернутые особым образом (в разных регионах есть разные традиции). В нашей кухне известны как “хворост” [2] Хушуур – чебуреки с бараниной и говядиной. Уникальными их делает тонкое, хрустящее тесто с пузырьками воздуха. [3] Банш – жареные пельмени. [4] Тарак – кисломолочный напиток из коровьего, козьего, овечьего, верблюжьего и иногда ячьего молока. [5] Салхитай-Газар – вымышленный топоним. В переводе с монгольского “Земля ветров” [6] Айдас – страх (пер. с монгольского). Здесь – рогатый медведь, легендарное таежное чудовище. [7] Тенге – денежная единица Казахстана. Здесь – немного измененная денежная система: тенге бывают золотые, серебряные, медные. 1 золотой тенге = 1000 серебряных = 1 000 000 медных. [8] Хойд-Чулуу – вымышленный топоним, название горного массива (пер. – “северные скалы”) [9] Ахатай – вежливое, доброе обращение к старшим (вроде “тетушка”, “дядюшка”).

Глава 2. Столичные гости

Алая полоса прорезала небо от края до края и погасла, растворилась в синеве и золоте. Из-за каменных хребтов на Аршат сползала ночь, в долине темнело быстро, и вот уже в мягком летнем сумраке загорались огни, окна, фонарики прилавков и запоздалых туристов. Сезон походов вот-вот должен был начаться, и большинство путешествующих, желающих прикоснуться к древней культуре или совершить восхождения, приезжало в Салхитай-Газар во второй половине июля.

Местных жителей уже не удивляла привлекательность их земли. С одной стороны – море, с другой – горы, с третьей, за рекой Улай-Су – большая золотая пустыня. С мая по сентябрь в этих краях царило мягкое тепло, снег выпадал быстро и незаметно, укрывая горы и тайгу белой пеленой и делая их еще более холодными и неприступными. Но когда неприступность пугала? Смельчаков она лишь манит еще сильнее, призывая испытать себя на прочность, узнать собственный предел, а некоторых – и перешагнуть его, пересилить.

Хребет Хойд-Чулуу, по местным поверьям – гребень спящего дракона, простирался длинной дугой по северо-восточной границе над озером Халуун, соединяя ее с равнинной территорией Ороса и еще более высокогорным, маленьким государством Энитхэг. Часто в горные поселки неподалеку от границы, вроде Аршата, приезжали люди из второго: маленькие, смуглые и невероятно сильные и выносливые, они нанимались в проводники и носильщики для “белых туристов”, продавали затейливые безделушки ручной работы на базарах, лечили местных с помощью ритуалов. Культуры Салхитай-Газар и Энитхэг давно смешались, переплелись так тесно, что трудно было отличить местную легенду от чужой, местные обряды и традиции от соседских.

Но, сколько бы ни прошло лет в тесном и дружном соседстве с чужеземцами, речь они свою сохраняли и берегли, как единственное достояние. Впрочем, сами они так не считали: бедна та земля, что ничего не родит, беден тот народ, что утратил собственную речь.

Среди узких, бесконечных рыночных рядов Ринату было тесно. Он не любил торговать за лотком, хотя в сезон это был отличный и легкий способ заработать, и приходил на рынок в поисках рассказов и новых историй из тайги.

– Амитофо, Ринат!

Он обернулся. Маленький, верткий чернявый горец махал рукой из-за пестрого лотка, белозубо улыбаясь. Они были знакомы давно: встретились в базовом лагере под вершиной Генерал, когда Ринат сам себе выдумал отпуск и отправился на восхождение, а караван шел через высокие перевалы из маленькой горной страны Энитхэг. Усмехнувшись, охотник свернул со своего ленивого маршрута, остановился.

– Амитофо, Марджани. Как торговля?

Торговец выложил на прилавок горсть украшений. В лучах заходящего солнца камни в маленьком, изящном ожерелье сверкнули чернильным синим, и Ринат на мгновение напрягся, но перед ним оказались не аметисты, а сапфиры: в горах Энитхэга добывали эти прекрасные синие камни, напоминающие одновременно и небо, и океан. Когда-то из своих давних экспедиций он привозил сапфировое ожерелье Тамаре, и оно удивительно шло к ее синим глазам. Тогда. много лет назад, у него еще была возможность делать ей щедрые подарки.

– А-а, – Марджани махнул рукой. – Никто не берет хороших вещей. Жемчуг берут, хрусталь берут, стекляшки всякие. Девушки украшения покупают. А настоящий камень – так…

– Камень надо понимать. Как и любую вещь. Может, он и украсит полку, но какой в этом смысл, если не знать, о чем он с тобой говорит?

– Ходил тут один дядька в костюме, – Марджани заговорщически наклонился, блеснув черными глазами, и зашептал прямо в ухо своему собеседнику: – Аметисты искал, про тебя спрашивал. Самого лучшего охотника спрашивал, и про тебя говорили.

– В костюме? – усмехнулся Ринат. – С часами дорогими?

Марджани пожал плечами.

– Часов не видал, но аметистов он купил разных… И хотел тебя найти. Так что удача тебе будет, Ринат, большой заказ! Теперь много кто ходит в тайгу. Зачастили охотники за камнями, да не у всех дар есть. Не только к камням, но и к жизни дар нужен, чтобы уметь ее сохранить. А ты, Ринат, хорошо за жизнь цепляешься. Крепко.

– Ладно, будет тебе льстить. Как дела дома?

Марджани опасливо оглянулся и заговорил громким шепотом:

– Дома страх, Ринат, ужас дома! Старшую дочку, Лаани, замуж выдавать надо, а приданого – горсть камней да десяток тенге. Мать с ног сбилась, ночами шьет, днем спит, дочь сама работать пошла, я нынче уехал, а Лаани сама за моим прилавком стоит. Разве ж это дело.

Немного подумав, охотник вынул из внутреннего кармана договор, что накануне получил от Руслана. Семь тысяч золотом были хорошей частью из всех денег, что ему удалось заработать, пока не начался сезон, но семья Марджани из маленькой горной деревушки жила так бедно, что ни одного камня они не моги оставить себе. Деньги, что зарабатывали отец и братья, уходили на починку и покупку нового горного снаряжения, одежды, и все это стоило недешево. Лекарства, которые были трудно доступны жителям высокогорья, продукты, чтобы кормить малышей не овощами с огорода, и вот теперь – приданое для старшей дочери. Ринат как-то раз видел юную красавицу Лаани: высокая и стройная, не в пример многим местным, с длинными черными змеями-косами, звенящим монисто и яркими, небесно-синими глазами, она была поистине хороша, но эта красота не могла ее прокормить. А вот если бы девушке удалось попасть в хорошую семью, то жених заплатил бы богатый калым, и семье горного торговца некоторое время не пришлось бы сводить концы с концами.

Вырвав договорный листок из своего блокнота, Ринат переписал договор от Руслана на свое имя и передал старому товарищу. Такой листок можно было обменять на указанную сумму тенге в любом банке в крупном городе, при этом у передающего со счета деньги списывались.

– Подпиши, Марджани.

– Нет, что ты! – замахал руками тот. Глаза его, и без того большие, распахнулись еще сильнее. – Столько золотых! Что ты, Ринат!

– Считай, это мой свадебный подарок для Лаани. Вы ведь позовете меня на свадьбу? – подмигнул он.

– С ума сошел, Ринат! У тебя трудная работа...

– У тебя не легче. Ты два раза в год ходишь через весь хребет, чтобы продать украшения, а это небезопасно. И всегда привозишь мне такие камни, каких нет в местных поймах. Не обижай меня, Марджани, подпиши.

– Я верну тебе, когда мы соберем, – смущенно крякнул старый ювелир и нацарапал корявую подпись.

– А вот про это лучше забудь. Подарки не возвращаются, – улыбнулся охотник.

Пока Марджани бормотал слова благодарности и пытался засунуть ему в карман сапфировую нить, Ринат ловко выудил все драгоценности обратно, накрыл их жесткой, смуглой рукой торговца и, пожелав ему хорошего заработка, собрался было подойти к соседнему лотку с холодным чаем. Но на краю торговых рядов вдруг почудилось какое-то движение, и, неловко простившись с торговцем, Ринат побежал туда, на кого-то налетел, кого-то случайно толкнул.

За торговой палаткой с фруктами столпился народ, но в неровном, тесном кругу стояла странная, тревожная тишина. Протиснувшись сквозь ряды, Ринат увидел четверых обессиленных ребят: двое парней сидели прямо на земле, машинально вытирая льющийся градом пот, третий в тени брезентового навеса обмахивал своей кепкой изможденную, бледную девушку в рваной футболке. Откинувшись к дереву и беззвучно всхлипывая, она не замечала ни грязных дорожек на лице, ни лезущих в глаза растрепанных волос, ни косых взглядов местных горцев, что неприязненно смотрели в сторону ее футболки.

Раздвинув толпу, Ринат снял с себя флиску и положил девушке на плечи. Она словно очнулась, вскинулась:

– Что вы, не надо!

– Прикройся, у тебя вся одежда порвана, – тихо сказал Ринат.

Растерянно взглянув на свою изрядно потрепанную футболку, девушка тут же вспыхнула и торопливо застегнула его кофту до самого подбородка, нахохлилась. День, перебравшийся за полдень, все еще полнился густым и звонким маревом жары, но бедняжка словно не замечала ни палящего солнца, ни знойного сухого ветра – так ей было тяжело.

На дороге, в пыли лежали самодельные носилки, а на них – высокий, широкоплечий молодой человек, укрытый от солнца и бурелома парой легких ветровок. Его одежда тоже была окровавлена и изорвана в лохмотья, но из-за засохшей крови снять ее не смогли; кровь виднелась и на лице, и на выгоревших светлых волосах. Из-под сползших ветровок, которыми его укрыли, выглядывали бинты, тряпки и перевязки, он был очень слаб и бледен, но все еще дышал – ветровка на груди едва заметно приподнималась.

Толпа зевак вокруг, сперва стоявшая в тишине, вдруг ожила и загалдела. Особо любопытные пытались заглядывать, вытягивая шеи, те, кто стоял спереди, зашептались про взбесившихся в последнее время айдасов, волков, медведей. Приезжие туристы испуганно отползали подальше, морща нос и закрываясь от тяжелого запаха крови и гноя.

– Уходите, уносите его, – Ринат взял за рукав парня, что стоял рядом с обессиленной девушкой. – Сейчас тут будет митинг.

– Мы два дня тащили его на горбу, – огрызнулся парень. – Меньше, чем вчетвером, носилки не поднять, а Элина больше идти не сможет.

Ринат задумчиво взглянул на девушку. Та сидела с закрытыми глазами и ни на что не реагировала. Ее руки едва заметно подрагивали. Длинные, некогда завитые волосы, когда-то недешевый, а теперь весь обломанный и подранный маникюр – он вообще не представлял, как она выжила в тайге, как волокла эти носилки.

– Я ее заменю. Поднимайте.

Кое-как разогнав любопытных, парень в кепке – судя по всему, несколько более опытный, чем его спутники, – подошел к носилкам. Двое последовали за ним, Элина просто с трудом поднялась – ее пошатывало, и она схватилась за балку шатра. Ринат встал у изголовья.

– Тебя как зовут?

– Федор.

По команде все четверо одновременно взялись за деревянные слеги и подняли шаткую конструкцию. У пострадавшего не осталось сил даже стонать, и он только выдыхал тяжело и шумно, когда носилки покачивались неудобно для него. Мрачный вид Рината заставил людей разойтись, ребятам уступили дорогу, и с рынка они поспешили уйти. Наверняка и не зашли бы, если бы еще оставалось хоть немного сил. Но судя по любезно опустившейся в руки тяжести, сейчас они не держали носилки, а едва поддерживали, и оттого впереди идущим было тяжелее вдвойне.

– Вы знаете, где тут врач или фельдшер? – негромко спросил Федор.

– Нет здесь никого. Скорую вызвать можно, но сами понимаете – глухая деревня в тайге. Может, и приедет. А может, и нет.

Федор едва не уронил носилки, по его усталому лицу скользнул явный страх.

– Как вы тут живете? Грязища, пылища, таежные твари! Еще и доктора нет, в таком-то месте.

– Местные живут как-то… У них свои убеждения. А вообще один мой знакомый лечит, – добавил Ринат, помолчав. – Но у него средства… несколько специфические. В это надо будет поверить.

– Народные? – недоверчиво нахмурился Федор.

– Вроде того. Он шаман.

– Хоть шаман, хоть ведьма, только помогите!

Ринат жестом велел свернуть с дороги. Окраина и вовсе перестала напоминать поселок: дома здесь были построены в беспорядке, иные покосились так, что нижние окна врастали в землю, отдельные, что побогаче – прятались за высокими заборами. Один стоял особняком, и на его двускатной крыше красовался флюгер в виде парящего орла.

Возле этого двора, построенного поодаль от поселка, они остановились. Носилки опустили, утирая пот с висков, и Ринат, трижды поклонившись на восход, закат и на порог дома, натянул бафф с шеи на голову, раскатал подвернутые штаны.

– Дом шамана – перекресток миров, – негромко сказал он в ответ на удивленные взгляды ребят. – Внизу обитают черные духи, мертвые. Поэтому пол и все, что внизу – нечистое, и голыми ногами ходить по нему нельзя. Наверху, за крышей – мир верхний, белый. С непокрытой головой его встречать опасно, белые духи еще более сильные, хотя и считаются добрыми.

– А шаман тоже все время в головном уборе ходит? – колко усмехнулся Федор, надеясь подловить нового знакомого на логических рассуждениях.

– Нет, но если мы сможем его уговорить, он будет камлать. Во время камлания три мира вокруг шамана сходятся воедино, открываются все ворота. Тонкостей я не знаю, но лишний раз общаться с духами не хочу.

Все притихли, и даже Федор надвинул кепку пониже на лоб. Ринат постучал трижды, за дверью послышалось тяжелое шарканье, и на порог вышел смуглый, узкоглазый мужчина без возраста: ему можно было дать как сорок, так и все шестьдесят. Узкие глаза еще сильнее сощурились от улыбки, смуглое живое лицо изобразило радость, и на висках сбежались лучики глубоких морщин от ветра и пыли. Одет он был в простую красную водолазку без горла, как носили многие туристы, и широкие штаны с множеством карманов – разве что несколько ожерелий и зубов, то ли медвежьих, то ли чьих-то еще висело у него на шее, как обереги, да занятный набор обережных браслетов на обеих руках: и кожаные, и плетеные, и с деревянными подвесками, что глухо брякали при каждом его движении.

– Амитофо, Даши-Батар! – Ринат почтительно склонил голову, и шаман ударил его обеими ладонями в плечи, слегка оттолкнув. Тот устоял на ногах, не сделав ни шагу, и хозяин дома разулыбался еще сильнее: как и прежде, духи гостя не трогали.

– Амитофо, Ринат. Амитофо, – добавил он, кивнув остальным. – Проходи.

Носилки он заметил сразу, и, прежде чем пустить их через порог, окропил изголовье водой, тряхнув кистью из шерсти. Холодные капли попали на лицо раненому, и он застонал, заметался. Элина погладила его незабинтованное плечо, опасливо оглядываясь: в мягком полумраке избы, насквозь пропитанном запахами сушеных трав, дубленой кожи и пепла, чудилось, что вот-вот выйдет нечто потустороннее. И простой, домашний облик шамана с мрачной, гнетущей обстановкой никак не вязался.

– Что случилось, расскажешь потом, – строго взглянул Даши-Батар на гостя. – Тайга?

– Да, – вздохнул Федор. – Мы были в походе, и вот…

– После, – вскинул руку шаман и исчез за холщовой перегородкой.

Один из гостей, самый юный и самый хмурый парнишка с неровным горным загаром на и красными пятнами солнечных ожогов, с наслаждением спрятался в прохладную тень и уткнулся в телефон. Второй, судя по потертой, но крепкой одежде – бывалый походник, помог положить пострадавшего поудобнее, подложив ему под голову свой пустой рюкзак и свернутый джемпер.

Ринат зачем-то отогнул верхнюю часть одежды раненого, осмотрел его шею, грудь и руки и разочарованно поджал губы.

– Что такое? – заметил Федор.

– У него нет оберегов. В тайгу без малейшей защиты соваться опасно...

– Но ведь он охотник. Она должна была его принять, но...

Договорить Федор не успел: шаман вернулся спустя несколько минут. Он показался ребятам совсем другим человеком, в облачении и с огромным бубном из оленьей шкуры. Длинное черное облачение до пят звенело от множества медных бубенцов и гремушек, по обе стороны, словно рваные крылья, колыхались красные и синие ленты, нашитые на рукава и на грудь. Головной убор шамана полностью закрыл лицо, и, когда он повернулся к ним, ребята синхронно отшатнулись: маска из черной кожи с тонкими, почти незаметными прорезями для глаз была украшена белым выжженным узором и такими же колыхающимися лентами. Пока шаман обходил кругом свое жилище и брызгал из деревянной плошки шерстяной кистью по углам, Ринат развел огонь, из заранее подготовленной хозяином глубокой миски бросил в пламя кусок сырого мяса, пучок пахучей травы, затем снял с раненого ветровки, которыми его укрыли, разрезал одежду на груди и руках. Через весь бок тянулась страшная рана, словно огромный коготь процарапал в глубину и в ширину одновременно, разорвав кожу. Элина зажмурилась, но сам охотник даже не поморщился.

Шаман принес две трости с лентами, поставил их напротив друг дружки, как ворота, и связал белую ленту с черной, наверху.

– Его надо пронести сквозь ворота, – шепотом пояснил Ринат. – Считается, что душу больного тащат к себе вниз темные духи, и чтобы вернуть его живым, шаман должен пройти путь от нижних духов и принести его душу верхним. На это время в мире живых их обоих нет.

Элина смотрела со страхом и благоговением, как Ринат с помощью Федора и третьего парня, Андрея, поднял стонущего пострадавшего, и как они, поддерживая его под руки и спину, пронесли его меж двух связанных палок. Как только нога последнего несущего переступила границу, шаман быстро соединил палки между собой. Ворота захлопнулись.

Избу наполнил утробный звук, долгий и протяжный. Он лился словно из-под земли, заполняя собой все пространство, казался осязаемым, давящим, тяжелым, густым, как мед. Мужчины, морщась, оглядывались в поисках его источника, Элина испуганно закрыла уши, но давление прекратилось, когда шаман ударил в бубен плоской деревянной колотушкой.

Встав на колени на оленью шкуру, шаман прикоснулся губами к открытой ране, не переставая издавать низкий горловой звук. Втянув со свистом воздух, словно выпив что-то невидимое, он медленно поднялся, запрокинул голову, шумно сглотнув, и пошел вдоль распростертого тела, мерно и ритмично ударяя в бубен. Звуки плыли, покачивая, становились то выше, то ниже, то глубокими, то хриплыми, будто голос человека и инструмента слились воедино, сплетаясь друг с другом.

– Какой ужас, – скривилась Элина, наморщив хорошенький носик. Парни ее поддерживали кислыми лицами, Ринат оставался невозмутимым. – Как вы можете на это смотреть?

– Я охотник. Дар блокирует чувства.

Даши-Батар говорил с духами. Сквозь прорези стало видно, как глаза его закатились, тело изредка дергалось, словно в судорогах, его то тянуло к лежащему на шкурах раненому, то отталкивало прочь, ленты летали, будто он и вовсе стал бестелесным ветром. Однако он твердо стоял на ногах, и ритм бубна становился все быстрее и быстрее, и горловой звук – все глубже и тверже, похожим на мощное течение несущейся с гор реки. Сосредоточенно глядя на шамана, Ринат краем взгляда заметил, как Элина, стиснув руку Федора, закрыла глаза, и тогда он несильно ударил ее по щеке, и та возмущенно вздрогнула, отпрянула.

– Вы с ума сошли? – прошипела девушка, хотя пощечина была легкой и почти неощутимой.

– Нельзя закрывать глаза и расслабляться, когда шаман камлает, – серьезно сказал Ринат. – Иначе вы рискуете уйти в мир духов и остаться там навсегда. Потому что вашу душу он сейчас не видит.

– Вы серьезно в это верите? – насмешливо приподняла бровь Элина. Однако поежилась, зябко поведя плечами и стряхивая нахлынувший морок.

– Он спас мне жизнь, когда я был безнадежен, – по лицу Рината промелькнула тень. – А жизнь строится на вере, поэтому сейчас вашему товарищу может помочь даже она.

Элина ничего не ответила, но на всякий случай протерла глаза и прижала к горячим щекам вдруг похолодевшие ладони.

Саша равнодушно отвлекся на телефон, Федор смотрел, чуть сощурившись от едкого дыма, так пристально, что казалось – он ищет, как уличить шамана в шарлатанстве. А тот, войдя в транс, словно парил над полом, не касаясь его ногами, так мягко ступали его кожаные обмотки под длинными полами костюма. Танец был медленным, но ритмичным, и в одно мгновение неожиданно прервался. Выпрямившись и глубоко вдохнув с громким свистом и бульканьем, шаман упал на колени, приник лицом к груди раненого, медленно выдохнул в том месте, где билось сердце. Положил ладони ему на живот, выдохнул и туда. Затем, вскрикнув по-птичьи в последний раз, сухими, обветренными губами тронул покрытый испариной лоб лежащего и вдруг повалился на пол, обмяк, исчез под костюмом. А парнишка, до того метавшийся в лихорадке, успокоился и затих, его голова плавно опустилась набок, и он задышал ровно и мерно, словно и не было той страшной боли, которая вынимала из него душу уже третий день.

Элина, ахнув, всплеснула руками и кинулась к лежавшему без движения хозяину дома, но Ринат перехватил ее рукав и остановил девушку.

– Не надо. Я сам, – негромко сказал он, и этот мягкий, спокойный голос словно отнял волю. Элина едва нашла в себе силы кивнуть и стрелой вылетела на свежий воздух, протирая глаза от дыма. Парни вышли вслед за ней.

____________

[1] Орос – в пер. с монгольского "Россия" [2] Энитхэг – в пер. с монгольского "Индия". География очень условная, страны можно считать только прототипами.

Глава 3. Таежный дом

Огонь угасал, и дым рассеивался. Страшной сказки как не бывало. Распахнув окно и впустив в избу сухой прохладный ветер, Ринат присел на колени рядом с шаманом, осторожно стянул маску, давая ему возможность глубоко вздохнуть, и брызнул в лицо той самой, заговоренной водой. Поморщившись и сощурив от тусклого света и без того узкие глаза, Даши-Батар поднялся, сел. Загар словно схлынул с его морщинистого лица, сменившись усталой бледностью, под светлыми голубыми глазами залегли тени.

– Тяжелый парнишка, – хрипло проговорил он, утирая испарину с седых висков. – Много сил ушло. Злые духи его захотели, очень злые. Они снова здесь. И снова тянутся к нам, как всегда.

– Ты ведь говорил, что они ушли? – нахмурился Ринат. – Сейчас нет ни войны, ни голода. Если они проснулись, им будет просто нечего есть, и они…

– Если они пришли уже сейчас, то дальше будет только хуже, – Даши-Батар обреченно покачал головой. – Им ведь не война нужна, не чума и не голод. Они питаются страхом, болью, жестокостью и страданием. И без войны в мире всего этого предостаточно. А ведь я говорил – не доведет до добра ваше гостеприимство, не стоит так много чужаков привечать. Духи не приходят сами, их зовут с собой. А злых или добрых… то уж каков человек. Сейчас столько пороков, что и война, и чума не нужна – они живут в людях, живут рядом с душой, грызут ее медленно, и оттого мучается человек, может и вовсе без души остаться. А сам того и не заметит. Вы, охотники, отчего все такие честные и смелые… Оттого, что вас эти духи не трогают. Оттого, что вы зла никому не делаете. Живете себе, работаете. Кто зла не делает, к тому оно и не приходит…

– Какое зло, Даши? О чем ты?

– Тот, кто любит, отдаст самое дорогое. Тот, кто лжет, заплатит самым дорогим.

Шаман говорил все менее и менее связно, и Ринат сперва вслушивался в его слова, а потом перестал. Даши-Батар забормотал что-то тихо и совсем неразборчиво, с помощью старого друга добрался до постели, кое-как сдернул костюм и уснул, едва коснувшись тонкой, набитой конским волосом подушки. Ринат погасил свечу и вышел, тихо притворив дверь.

Молодому человеку после ритуала стало намного лучше – Ринат бы и сам не поверил, когда б не видел собственными глазами уже не первый раз. Парень лежал с умиротворенным выражением и легкой блуждающей улыбкой, румянец вернулся на его впалые щеки, тронутые неаккуратно отросшей светлой щетиной, выгоревшие брови надломились, чуть приоткрытые сухие губы уже не были такими синюшными, как у мертвеца. Найдя деревянную кадку с водой и пару чистых тряпиц, Ринат промыл и перевязал его рану, укрыл мягкой шкурой и, немного подумав, вынул из кармана крошечный осколок аметиста и положил в изголовье. Маленький фиолетовый камень, по поверью местных, мог очистить кровь и дыхание – Ринат не умел лечить, но знал, что местные ошибаются редко.

Ребята, которые принесли раненого, немного приободрились, убедившись, что хуже их товарищу уже не станет. Федор, Саша и их третий спутник, Андрей, разложили коврики прямо посреди двора и отдыхали, безмятежно раскинувшись под теплым и ласковым июльским солнцем, Элина устроилась в тени на старых деревянных качелях и задремала, прислонившись к резной деревянной свайке, но, услышав скрип двери и его шаги, – быстро проснулась. Федор заметил охотника первым, поднялся. В его взгляде больше не осталось того мрачного недоверия, и он показался намного моложе, чем в первую встречу: ему было не больше тридцати.

– Как вас зовут? Вы нам помогли, но даже не представились.

– Ринат.

– А вы из тех, что умеют ходить за камнями? – снова знакомая тень недоверия промелькнула на его смуглом лице. – У вас есть этот дар?

– К сожалению.

– Разве вам не нравится? – удивленно вскинул голову Саша, до сих пор молча листавший галерею в телефоне. – Тайга вас пускает и не вышвыривает прочь с особой жестокостью… как нас. Вы прекрасно зарабатываете, не обязаны каждый день просиживать штаны в офисе. И всегда работаете в горах. Это ведь так красиво.

– Чем больше романтика присутствует в жизни, тем скорее она превращается в рутину. Тайгу сложно назвать романтикой, – Ринат многозначительно приподнял бровь, посмотрев в сторону дома, где лежал раненый. – Да и вообще мне давно уже незнакомо это чувство.

Элина поглядела на него с сожалением. Федор нахмурился, не желая продолжать спор о высоком. Он поднялся со своего места, подошел, взглянул на нового знакомого снизу вверх: тот был высоким и худым, а Федор – широкоплечий, крепкий, и сам чем-то напоминающий молодого медведя.

– Охотник по имени Ринат, – задумчиво проговорил он, окинув его оценивающим взглядом. – А фамилия у вас, случаем, не Нуртдинов? Мы собирались вас искать.

Тот удивленно приподнял бровь.

– Долгая история и не самая веселая. Мы можем куда-нибудь… – он нервно оглянулся, показывая, что не хочет быть услышанным. Ринат понял, кивнул.

– Да. Пойдемте ко мне.

– А что с Ромкой?

– Даши-Батар о нем позаботится. Шаман, – добавил Ринат в ответ на непонимающий взгляд. – Идем.

Шаман жил далеко, особняком от всего поселка, и идти обратно пришлось через рынок. Целый день прошел незаметно: камлание длилось несколько часов, и ребята не заметили, как стемнело. В розовом полумраке, спускающемся гор вместе с ночными облаками, поселок казался небесным городом, украшенным последним, необыкновенно багряного оттенка солнечным светом. Эти цветные закаты восхищали тех, кто не умел говорить с горами: яркое алое небо предвещало холод и пронизывающий ветер. Река Аршат, разделяющая поселок с таким же именем на два берега, была словно окрашена кровью: темная вода с отблесками горного заката бежала вниз, плескаясь по камням, исчезая в изумрудном море тайги.

Некоторые палатки уже закрылись и затихли, но особенно отчаянные и неунывающие торговцы стояли до самой темноты, иные хватали прохожих за руки, расхваливая свой товар.

– Аметист, настоящий, на высоте две тысячи добытый!

Элину все тянуло к прилавкам, но Федор и Ринат пересекали ее попытки, и Федор даже пару раз благодарно кивнул, почувствовав в лице нового знакомого поддержку.

– Дяденька, купи аметист, – черноволосая девочка с яркими глазами цвета неба оказалась совсем рядом с Ринатом. Грязные пальцы цепко ухватились за его флиску, а перед глазами вдруг оказалась россыпь мелких, тусклых камней. – С высоты две девятьсот! Из истока горной реки!

– С какой высоты, говоришь? – усмехнулся Ринат.

– Две девятьсот, – девочка наивно взмахнула густыми ресницами. – Сама собирала!

– А сколько же ты дней их собирала? – прищурился охотник.

– Три дня, дяденька, – удивленно захлопала глазами она. Может быть, кто-то и считал, что нежные голубые глаза – самые честные, но в этих хитрющих озерах честностью и не пахло. Она врала легче, чем дышала, и с одной стороны, Ринат мог ее понять: семья бедная, иначе с чего бы ей ходить в стареньком поношенном ситцевом платьице с кривой самодельной вышивкой и не носить обережных украшений? Обережные украшения с камнями носила каждая девушка, уважающая свое здоровье, и если обереги были простые, из шнурков, нитей и дерева, то и силы у них, считалось, меньше. Но более дорогие и надежные большинство местных либо делали сами, либо не могли себе позволить, если не умели.

– День до горы Ача-Тау, день собирала, и день обратно, – добавила юная торговка уже не так уверенно. Крепкие, сильные пальцы Рината взяли ее грязный подбородок, запрокинули лицо к свету. Зрачки девчонки обиженно сузились, а он вдруг улыбнулся.

– За день тебе одной не дойти до горы Ача-Тау. Тайга там глухая, и ты скорее умрешь, чем вернешься богатой. К тому же, высота больше двух с половиной требует большой привычки, и не за один день. От горной болезни даже самые сильные альпинисты не застрахованы. А ты после такого похода выглядишь настолько здоровой, что я не верю твоей торопливости. Ты в курсе, что аметисты, собранные ниже тысячи восемьсот – дешевка? Там столько кварцевых и базальтовых примесей, что от чистого камня – одно название, да и то лживое.

Ринат легонько оттолкнул руку девочки. Маленькие, тусклые аметисты перевернулись на другой бок, являя белые прожилки кварца, черные пятна базальта, серый сросшийся с минералом песчаник. Широкое, плосковатое лицо девочки едва заметно покривилось с досады.

– Не позорься, – прошептал Ринат и подмигнул ей. – И не дури голову наивным туристам. Сколько ты хотела за эту горсть?

– Шестьсот тенге, – так же тихо ответила торговка. Черные волосы, обрамляющие смуглое личико, только оттеняли блеск ярко-голубых глаз, которые при мысли о деньгах засияли только больше. Как бы ни были чисты детские души, иногда, в бедности и нищете, мысль о выгоде пятнает их слишком рано.

– Четыреста, – сбил спесь охотник. – Эта смесь песка, кварца и базальта и того не стоит.

– Ладно, – пожала плечами девчонка, немного помявшись, поглядев на его абсолютно непроницаемое, каменное лицо и поняв, что больше ей точно не достанется – и хорошо, что он никому не расскажет о ее наглости.

Горсть плохих каменьев перекочевала в поясную сумку Рината, девочка спрятала в складках платья завернутые в тряпицу серебряные монеты и, довольно улыбнувшись, убежала прочь, громко топоча деревянными башмаками не по размеру. Покачав головой, охотник нагнал своих спутников, которые уже успели дойти до края торговых рядов. Элина неодобрительно поджала губы и отвернулась: ей-то он не позволил рассматривать сувениры.

За пять проведенных в Салхитай-Газар лет Ринат успел построить дом и обжиться здесь, как на собственной родине. Изба была небольшой: жил он один, гостей принимал редко, да и в теплое время чаще ночевал в палатке, чем под крышей. На первом этаже располагалась широкая гостиная с большим диваном, высокими – во всю стену – окнами и настоящим камином, на полке которого прятались безделушки из камня и дерева. Плазменный телевизор, который включался в незапамятном году и то один раз, большая топографическая карта, кое-где исчерканная карандашом, помятая и потрепанная по углам. Сбоку от гостиной пряталась небольшая кухня, по которой трудно было сказать, что в доме жил холостяк: вся посуда была педантично убрана в резные шкафы из дерева, стол покрывала серая скатерть, вышитая по краям белым орнаментом. Но хозяин миновал и большую светлую гостиную, и уютную кухню – повел ребят вверх по деревянной лестнице.

По дому разливалось тепло, несмотря на холодный вечер за окном, и мягко пахло деревом. Резные перила покрывал блестящий лак, ступеньки приятной шероховатостью касались босых ног, от бревенчатых стен словно веяло стариной и покоем.

Сам хозяин жил в небольшой комнате на втором этаже. Войдя, он тронул незаметный выключатель, и Элина, шедшая у него за спиной, восторженно ахнула: по потолку побежали теплые отблески золотистых лампочек гирлянды. В широкое окно медленно вползали лиловые и мрачные таежные сумерки, протягивая тени из обыкновенных вещей, а в комнате было светло и спокойно: окно обрамляли еловые лапы, на полу покоилась мягкая шкура, клетчатый плед вальяжно раскинулся на широкой постели. В изголовье кровати половину стены занимала геологическая карта с таким же обилием пометок, как и внизу, и под потолком у входа гирлянда освещала венок из сухих трав и самодельный ловец снов, вместо бусин в котором висели засушенные ягоды рябины и брусники, а вместо плетеного круга – обернутые грубой шерстяной нитью угловатые веточки.

Ринат сбросил ветровку, оставшись в неприметной серой футболке.

– Можете оставить вещи, и спускайтесь на кухню, – сказал он. – Я приготовлю ужин.

– Я помогу, – тут же подхватилась Элина и поспешила следом, пока мужчины остались переодеваться из окровавленной и грязной одежды во что-то приличное.

На кухне тоже обнаружилась гирлянда с теплым желтым светом. Ринат включил чайник, на деревянный поднос выложил миндальное печенье и оставшиеся с утра, уже остывшие боовы. Элина завязала волосы косынкой. Его черная флиска была ей очень к лицу, и она не стала ее снимать.

– Что бы ты хотела? – поинтересовался Ринат, выставляя к конфорке специи, соль, сетку картофелин.

– Это ваш дом и ваша кухня, – улыбнулась девушка. – А я голодная, как айдас. Так что за все буду страшно признательна.

– Тогда почисти картошку.

Элина огорченно поджала губы: этого она делать не умела. В городе за нее все делали овощечистки, овощерезки и прочие приспособления для нежных рук, но Ринат вручил ей нож, показал мусорное ведро и великодушно помыл картофелины, а сам занялся мясом. Длинные тонкие ломтики положил ровными рядами на сковороду, пересыпал специями, солью и перцем, добавил немного лука и свежей зелени. Девушка заглянула через плечо, сладко потянув носом воздух:

– Пахнет впечатляюще! Это оленина?

– Говядина. Олени – покровители охотников, и их есть у нас не принято.

– Да ладно? – лукаво подмигнула она. – А в ресторане в городе подавали. Или, когда очень хочется, то можно?

– Город и таежный поселок – это очень разные понятия о жизни, – охотник невозмутимо орудовал деревянной лопаткой и уже вынимал ингредиенты для какой-то выпечки, пока Элина храбро сражалась с третьей картофелиной. – В городе заплати, и тебе хоть звезду с неба принесут на блюдечке. А здесь свои нравы, свои правила. Природа намного ближе к людям, и они подчиняются ей. Главное правило местных – относись к миру так, как хочешь, чтобы он говорил с тобой. Разумеется, тут не рай на земле и нет патологически честных, но жизнь здесь спокойнее, нет гонки за идеалом, потому что каждый считает, что он создан природой, а значит, идеален по-своему. Поэтому и звезд с неба никто и не достает, и не просит. Потому что звездам место на небе.

– Сложно вы говорите, – Элина капризно надула губки и смахнула челку с глаз. – Если вам нечего делать, кроме как философствовать, поможете мне с картошкой?

– Давай сама. Мне еще боовы жарить.

С этими словами он отвернулся и принялся замешивать тесто, не обратив ни малейшего внимания на пухлые губы и хитрые зеленые глаза. Элина растерянно закусила волнистую прядь и грязной рукой поправила волосы: вот так равнодушно ей еще никто не отказывал.

Пока она медленно и трудно счищала кожуру с картофелин и завороженно смотрела, как сильные, крепкие руки охотника ловко управляются с тестом, Федор, Саша и Андрей спустились, втроем устроились на диване. По кухне плыли ароматы жареного мяса, острых специй, раскаленного масла и чего-то незнакомого, неуловимо сладкого. В очередной раз по просьбе Рината передавая ему нож, Элина почувствовала на себе цепкий, неприязненный взгляд и обернулась: Федор смотрел на нее хмуро, исподлобья. Она даже выронила полотенце:

– Ты чего?

Он жестом подозвал ее к себе. А когда она подошла, растерянная и удивленная, схватил ее за локоть и прошептал в самое ухо:

– Может, хватит на него пялиться, хотя бы при мне?

– Да ладно! – вырвала руку Элина. – Не выдумывай, он не в моем вкусе. Таежные медведи мне не нравятся.

– Не нравятся, но на этого ты так смотришь, будто вот сейчас готова под венец!

– Я вообще не готова под венец и не собираюсь, – усмехнулась девушка. – Давай лучше ты с ним поговоришь, и мы разойдемся мирно. Тем более, картошку я уже почистила.

Вымыв руки от черной пыли, Элина тоже уселась за стол, а Ринат снял с огня сковороду, разбросал ужин по плоским деревянным тарелкам неправильной формы, в глубокую миску высыпал горячие боовы. На столе как-то сами собой появились баночка меда, поджаренный хлеб с сыром, курут, ломтики золотистой картошки, сметана и ароматный, дымящийся зеленый чай.

С собранными в небрежный узел волосами, в серой футболке и кривовато повязанном фартуке, хозяин дома выглядел совсем не тем суровым охотником, что встретился ребятам накануне на рынке. Покончив с готовкой, он тоже присоединился к столу и обвел всех собравшихся пристальным взглядом:

– Ну, рассказывайте, что у вас за тайны королевского двора.

___________

[1] Курут – сухой сыр в виде твердых шариков, изобретение азиатских кочевых племен.

Глава 4. Нелегкий выбор

Некоторое время прошло в молчании: ребята были так увлечены ужином, что никому не хотелось говорить, и слышно было только постукивание приборов о тарелку и хруст поджаренных лепешек. Однако Элина почти не притронулась ни к мясу, ни к хлебу, ни к обжаренным в масле сладостям – только вяло жевала картошку и как-то странно переглядывалась с Федором. Только спустя добрых двадцать минут он, опустошив тарелку, плеснул себе чаю в глубокую миску и заговорил.

– Кто такие охотники, мне хорошо известно – охотником был мой отец, и мы были уверены, что дар не обязательно передается по наследству. Жили мы хорошо, во всяком случае, я в детстве так думал, не замечая, что мама из-за отцовских выходок часто плакала. Когда я подрос и пошел в школу, отец стал уезжать в экспедиции надолго: на месяц, потом три, четыре, и вскоре мама с ним развелась. Не смогла жить якобы в семье и все время быть одна. Она перестала писать отцу первая, потом все реже отвечала на его письма, да он и сам писал меньше и меньше, но до моих восемнадцати лет вместе с письмами в конвертах приходили камни. Лазурит, топаз, яшма, аметист и горный хрусталь – у нас камнями можно было отделать целую комнату, но я прятал их в ящик, хранил, как память об отце.

И вот, когда мне исполнилось восемнадцать, мама сказала, что у меня должен быть выбор. Она не хотела, чтобы я жил с отцом в детстве, но сейчас готова была дать нам обоим шанс. Она отдала мне все его письма, адресованные ей, и я взглянул на того отца, которого никогда не знал. Тогда же и понял, почему он всегда был так суров и замкнут, почему невольно огорчал мать. На земле…

– …Всего две тысячных процента людей, которые могут чувствовать природу так, будто непосредственно являются ее частью, – тихо добавил Ринат.

– Они сердцем ощущают, где искать драгоценности и как их добывать, могут делать из них невероятные украшения, обереги и прочие вещи. Могут говорить с горами и реками, пропускать сквозь себя ветер и бурю. Но плата за это – их собственные чувства. В поисках камней охотники со временем сами превращаются в камень, потому что драгоценности весьма эгоистичны. Постепенно они забирают охотников себе. Да, вижу, вам это хорошо знакомо… – вздохнул Федор.

– Дар проявляется в восемнадцать лет, определяя начало нашей взрослой жизни. И сперва напоминает сильнейшую депрессию, апатию, – продолжал Ринат. – Врачи при тебе разводят руками, однако говорят с родителями за закрытой дверью, и ты все понимаешь. А потом впервые отправляешься в горы. И больше тебя для этого мира не существует.

Он заметил, что его усталые гости даже перестали есть, прислушиваясь к разговору. Особенно Элина сидит, бросив вилку и во все глаза глядя на мужчин.

– Люди уходят в горы, несмотря на то, что у них есть семьи, дети, друзья, в привычных ролях и обстоятельствах им становится тесно, – Федор крепко сцепил пальцы замком и положил на них подбородок. – Они теряют все в обмен на новую жизнь, которая полна опасностей – и ради чего? Ради того, чтобы погибнуть молодыми вдали от дома, там, где никто не то что не спасет, а даже не захочет прийти на помощь. Я понял это, когда узнал историю, которую и хочу вам рассказать… Один мой бывший товарищ повел себя с девушкой, как последний дурак, – негромко и смущенно добавил Федор, натянув повыше рукава свитера. – Я знал, что он знакомился только ради забавы. Интереса у него тоже не было, но он был моложе и тогда еще хотел от отношений с девушками чего-то большего, чем просто физическая потребность в любви. А одна девчонка решила, что у них серьезно, – он потер лоб, нахмурился: было видно, что воспоминания даются ему непросто, но тем не менее говорит он спокойно и ровно. – В двадцать шесть лет чувств у него было намного больше, чем сейчас, и он ее жалел за то, что связалась с таким, как он, делал вид, что ухаживает, но долго так продолжаться не могло. И в конце концов, когда его чувства еще больше притупились, он ее бросил. Жестоко, насмешливо… Но я точно знаю, что, будь он обычным человеком – никогда бы так не поступил…

– Не оправдывай его. Дальше, – жестко сказал Ринат. Его рука так крепко стиснула колено, что стало больно, и от этой боли он очнулся, вздрогнул, понял, что уже несколько минут сидит без движения.

– Он уехал в южные горы Ай-Чулуу, сменив все номера, и спустя полгода мы случайно узнали, что он женился на дочери местного богатого спонсора экспедиций, а та девушка… Никто не знает, что с ней случилось. Она просто исчезла. Есть вероятность, что покончила с собой. Нам так сказали, – тихо проговорила Элина. Ринат взглянул в ее сторону и увидел, что в ее изумрудных глазах-омутах блестят слезы. – Это была наша с Федей сестра, мы с ней были близнецы… Сперва я хотела за нее отомстить, но поняла, что месть не увеличит добро, а потом узнала, что он и без того наказан судьбой. Да и Милана наверняка не хотела других смертей. Поэтому я решила сделать по-другому, помочь таким, как… наш бывший товарищ. Чтобы история Миланы больше не повторилась.

– Эля и Федя принесли нам письма их отца. В них говорится, что в горах Хойд-Чулуу существует легенда, которую никто не проверял, но все в нее почему-то верят, – подхватил Саша. – Огромный аметист, горное сердце, может вернуть все сердца, которые забрали горы. Но для этого надо найти его и вернуть на какое-то условное место. А все, кто пытался это сделать – погибали.

– Людям нравится верить в сказки: они отрицают слишком суровую реальность, – пожал плечами Ринат. – Элина, а вам это откуда известно?

– После… исчезновения Миланы мы много читали об охотниках, – Элина тихо отвела влажные блестящие глаза. – В интернете сейчас намного больше информации, чем вы можете себе представить.

– А какие у вас основания полагать, что ваша сестра совершила самоубийство?

– Неизвестный человек отправил нам почтой ее дневник. Именно поэтому мы здесь. Она писала про прекрасную страну Салхитай-Газар, про горы, делилась с неизвестным собеседником своей дорогой. А нам ничего не сказала. Скорее всего, она не хотела, чтобы мы узнали.

– Но зачем тогда было писать?

Элина в отчаянии пожала плечами. Федор бросил на стол потрепанный, но все еще крепкий блокнот на кольцах – это и были записи Миланы. Про тайгу, про местных и шаманов, про диких зверей, какие-то расчеты продуктов, километров, зарисовки. Девушка явно не просто так решилась идти в тайгу: наверняка знала о существовании этого “горного сердца”.

Бегло пролистав дневник, Ринат все больше хмурился, а потом поднялся, повернувшись спиной к гостям, принялся разливать чай. За несколько минут, что они не видели его глаз, он успел вспомнить и утренний разговор с Русланом: тот передал анонимный, но невероятно дорогой заказ на то же самое горное сердце. Тех денег, что бизнесмен пообещал, могло хватить на годы безбедной жизни и для него, и для Тамары с Митей. Но если это каменное сердце не продавать, а вернуть куда-то или кому-то , то жизнь станет совсем другой – не только для него, но и для всех, кто обладает даром камня. Вернуть чувства и жить по-настоящему было давней мечтой многих, и даже среди тех охотников, что он знал, большинство были бы рады никогда не иметь дара. Но существует ли горное сердце на самом деле и что все-таки случится, если оно попадет в руки к охотнику – никто не знал и уж точно не проверял. Может, это только сказка.

Но в любом случае, отправиться за аметистами ему придется снова, после недолгого перерыва. Так какая разница, в тайгу за очередным уловом или в горы за этим легендарным сердцем? Все равно дома его никто не ждет, а тайга буквально сливается с горами, вытекает из каменных хребтов зеленым морем, и если пройти несколько десятков километров выше зоны тайги, то попадешь в совершенно новое измерение, где жизнь течет не по обычной, прямой траектории, а по вертикали.

Расставляя кружки перед ребятами, он мельком взглянул на часы. Без трех минут девять. Через три минуты придет почтальон – маленький, вертлявый голубоглазый паренек с копной вечно лохматых черных волос и с чрезмерно большой для него сумкой наперевес.

– Я отойду ненадолго. Угощайтесь, пока горячие, – Ринат подвинул к гостям большую миску еще дымящихся боов, присыпанных сахарной пудрой и блестящих от ягодного джема, а сам набросил ветровку и вышел в сад.

Ночной холод глубокой долины набросился на него со всех сторон, стоило только закрыть дверь в свет и тепло. Таежная сырость влажными и холодными лапами скользнула под куртку и стиснула ребра. Где-то вдалеке крикнула спросонья ночная птица, пробуждая сумеречные шорохи и вздохи невидимых существ. Когда он был ребенком, отец говорил, что если ночью выйти в тихое-тихое место, где нет ни людей, ни машин, и запрокинуть голову в самое темное небо, то можно услышать, как шепчутся звезды…

Но отец давно умер, а шепота звезд он так и не слышал. Со смертью отца черно-белые краски хлынули в его мир потоком, затмевая все цвета, и держаться оказалось намного труднее. Он долго старался сопротивляться дару, и даже сейчас: к сорока годам охотники обычно уже полностью теряют все чувства, а он все еще иногда испытывал нечто похожее на стыд, горечь, разочарование, радость. Впрочем, кто знает, как все будет через три лета, когда он перешагнет рубеж сорокалетия.

Ринат встряхнулся, сбрасывая цепкую хватку холода, на скамейке, укрытой густым шиповником и дикой смородиной, достал телефон.

Позвонить Руслану и спросить об истинных свойствах горного сердца, которые тот пожелал оставить в тайне? Но в таком случае, скорее всего, от заказа слишком любопытного исполнителя отстранят, пошлют кого-то другого, и за обладание огромным аметистом придется поспорить – только драки и не хватало. Или не говорить ни о чем, что он узнал от ребят, а только согласиться на заказ? Но тогда он не поможет здесь. Разочаровывать эту компанию почему-то не хотелось. Но если отказаться от заказа и пойти с ними просто так? И оставить без средств Тамару и Митю? Тамара работает, но тех денег, что зарабатывает во внешнем мире обыкновенный менеджер, недостаточно для той жизни, что выпала им.

Ринат взъерошил волосы, уронив голову на руки. Телефон сам собой исчез в кармане, и очень вовремя: стукнул замок на калитке, и по грунтовой дорожке послышались легкие шаги. Мальчишка-почтальон набрал побольше воздуха, чтобы закричать “Почта-а-а!”, но вовремя увидел сидящего на скамейке хозяина дома и остановился, словно налетев на невидимую преграду.

– Ринат-ахатай! А вы чего тут…

– Тебя жду, – улыбнулся Ринат и протянул мальчишке горсть взятых из дома сладких боов.

– Для вас, как обычно, – порывшись в сумке, паренек извлек на лунный свет небольшой и легкий конверт. Получив вместе с лакомством две положенных медных тенге, старомодно поклонился и вприпрыжку умчался по проселочной дороге дальше.

– Почта-а-а! По-очта-а!..

Маленький конверт из плотной белоснежной бумаги и с педантично спрятанной в углу маркой неизменно появлялся у Рината раз в два месяца. И раз в два месяца раньше он писал ответ, хотя последнее время уже совсем не хотелось этого делать. Крупный, округлый почерк Тамары словно давил на него, сквозь строки словно звучал ее голос. И от этого звона в ушах становилось тяжело и душно, потому и читать письма не очень хотелось, но он все равно открывал. Митя писать не мог, а потому от него ничего ждать не приходилось. Все новости передавала только она.

Аккуратно вскрыв ножом липкий слой, Ринат вынул один сложенный вчетверо листок и как-то равнодушно заметил: в прошлый раз было два. А год назад, кажется, четыре, а то и пять.

“Здравствуй. Здравствуй в очередной, тысячный и бесконечный раз.

Потому что тебе сейчас это все-таки нужнее.

У нас все хорошо настолько, насколько это возможно в наших условиях. Митя узнает меня, улыбается и тянет ручки, когда я к нему подхожу. Правда, смотрит и тянется куда-то в сторону, но хотя бы реагирует. Думаю, что тебя он уже не вспомнит и испугается. Он почти ничего не ест, только пьет воду через специальную трубку. Иногда я боюсь, что он разучится дышать, ну а ты об этом даже не узнаешь. Митя играет в какие-то свои игры, смеется невпопад и с совершенно пустым взглядом, а плачет по-прежнему громко и обиженно, как младенец.

Спасибо тебе за переводы, они нас заметно выручают. В прошлый раз после операции у нас осталось немного денег, и я купила для Мити новый ортопедический матрас. Теперь он не кричит во сне, ему намного комфортнее.

А потом я нашла в конверте топазы и очень удивилась. Сперва подумала, что ты вспомнил нашу свадьбу и то кольцо с помолвки с небесно-голубым камушком, но потом поняла, что тебе это уже безразлично. Просто топазы – дорогие. Прости, но я тоже не люблю хранить память. Купила еды на пару недель вперед, оплатила все долги и даже взяла новые туфли. Кроссовки совсем износились, а я все еще хочу быть женщиной.

Даже не знаю, стоит ли спрашивать, как твои дела, как ты живешь и чем сейчас занимаешься. У тебя давно своя жизнь, в которой нам с Митей нет места. И почему-то мне кажется, что жизнь эта у тебя совершенно черно-белая. Но надеюсь, что ты не жалеешь. Может быть, нам действительно было лучше расстаться, но ты знаешь, я все еще скучаю и иногда ловлю себя на том, что всю ночь обнимала твою подушку. Она потеряла твой запах и твое тепло, но я все еще помню.

Не знаю, почему ты перестал отвечать на мои письма, наверное, тебе и правда хорошо в твоем черно-белом мире. Не все рождены для любви, да и практически ни один человек не способен понять другого, даже если у них обоих есть чувства. Порой я думаю – остались ли они у меня. Если я все еще способна любить Митю и плакать в твою подушку по ночам – наверное, да. И боль, и грусть – это тоже чувства, такие же, как радость и веселье, только наоборот.

Ладно, опять я о грустном. Впрочем, веселого мало уже семь лет как.

Не люблю и не скучаю, но через пару месяцев снова брошу конверт в почтовый ящик.

Уже не твоя Тамара”

Листок дрожал в руке, и то ли от ветра, то ли от неясного, странного чувства, охватившего с ног до головы холодными мурашками. Словно волна, оно прокатилось по всему телу, заставляя руки дрогнуть, а ресницы – отяжелеть, и пропало, растворилось в свежей вечерней прохладе.

Ринат долго еще сидел с письмом в руках, глядя в темноту, а потом сложил его обратно в конверт и спрятал за ветровку. Отвечать он, конечно же, не станет. Митя жив, для своего состояния – почти в порядке, узнает мать, а на большее они оба давно перестали надеяться. Тамара выбралась из долгов и даже не осталась после этого совсем без средств – это тоже хорошо. Интересно, какого цвета туфли она купила? Синие, под цвет глаз? Или бежевые, почти невидимые, как носит большинство женщин? Ринат уже не помнил, какие цвета ей к лицу. Он и лицо-то ее вспоминал с трудом, отдельными чертами: горделиво вскинутый подбородок, морские глаза, точеный греческий профиль, и со всем этим – плохо закрашенная опасным черным ранняя седина.

В саду становилось совсем неуютно и холодно. Обнаженные, черные каменные хребты, будто внезапно вздыбившаяся земля, обступали Аршат с трех сторон, и ночи в долине были густые, темные, как чернила. Небо натянулось меж двух самых высоких пиков, торчащих на восходе и на закате далеко-далеко от друга: Генерал и Дева, которым так и не суждено было остаться вместе при жизни, окаменели и держали небесный свод на своих надежных плечах. Небо над Генералом было всегда чуточку светлее. Даже в самой кромешной темноте он освещал дорогу своей вечной спутнице.

Шорох за спиной заставил хозяина дома вздрогнуть и вынырнуть из невеселых мыслей. Обернувшись, он увидел Элину: кутаясь в большую штормовку – наверно, кого-то из парней, – она стояла, как призрак, напряженная от ночного холода, только ветер играл растрепанными прядями с золотистой рыжиной.

– Все хорошо? – нахмурился Ринат.

– Да… н-нет, – смутившись, Элина поглубже запахнулась в штормовку. – Ребята пошли спать, не дождались вас. А я… беспокоилась.

– Да брось. Что со мной случится в собственном доме?

– Иногда опасность стоит прямо за плечом, а ты ее не видишь, потому что смотришь только вперед. Рома тоже охотник, – Элина присела на край скамейки, и теперь их плечи слегка касались друг друга: его легкая ветровка с шелестом прошлась по ее штормовке. Он заметил, как девушка крепко стиснула пальцы замком на коленях, стараясь на него не глядеть. Рома… в памяти встали опустевшие, почти безжизненные голубые глаза раненого парня, его измученный, обессиленный от боли взгляд. – Федя ничего не сказал вам, но мы уже пытались попасть в тайгу, и она нас не приняла. Даже Рома, который вроде бы опытный, пострадал. На нас напал медведь…

– Айдас?

– Нет, обыкновенный, – дернула плечом Элина. – Пришел на запах еды. Рома встал с горящей палкой, обычно так можно их прогнать, но этот набросился. Федя в него выстрелил… только так удалось спастись. Если даже Рома чуть не умер, это значит, что тайга была очень зла на нас. И знаете, Ринат…

– Знаешь, – вдруг негромко сказал он. Элина сбилась с торопливой мысли, непонимающе взглянула на него.

– Что?..

– Переходи на “ты”. К чему эти церемонии.

– Да, хорошо. Я хотела только сказать, что… Ринат, если вы… если ты не хочешь с нами идти, не надо. Федя поворчит, но поймет, и мы найдем другого проводника. Или рискнем в следующий раз.

Глава 5. Секреты мастерства

В озерных глазах Элины читалось волнение и отражались далекие звезды. Ринат коснулся ее пальцев и почувствовал тепло даже в столь холодную ночь. А быть может, это его руки так заледенели, что прикосновение обыкновенного человеческого тепла казалось сродни чуду.

– В Оросе у меня остались бывшая жена и сын, – неожиданно для самого себя вдруг заговорил он. – Тамара пишет мне раз в пару месяцев, рассказывает, как здоровье Мити. Он болен, с рождения парализован, и мозг у него серьезно поврежден. Просто несчастный случай во время родов, который пустил всю нашу жизнь кувырком… Сначала я страшно скучал, потом было горько, а потом я перестал отвечать ей. Пришло какое-то равнодушие. Я только посылаю им деньги, а она хоть немного поддерживает Митино здоровье. Может быть, это звучит жестоко, но мы постоянно держимся между жизнью и смертью. Я даже не представляю, как он мучается, но точно знаю, что такая жизнь ему не в радость. И все равно мы бегаем по кругу: охота – пересылка – операция ребенку, иногда хватает на то, чтобы Тамара оплачивала все долги, иногда – на большее, когда нам обоим везет с работой. Если я погибну в тайге, мой сын тоже умрет. Мои деньги – единственная поддержка его жизни. Но иногда я сомневаюсь, действительно ли это так нужно. Выбрал бы мальчик такую жизнь, если бы мог выбирать?

– Что может быть хуже жизни без всякого смысла… А Тамара? Что будет с ней?

– Не знаю, – вздохнул Ринат. – Может быть, погорюет для приличия месяц-другой и выйдет замуж. Подозреваю, что ей уже сейчас есть, за кого, но она не решается.

– Но ведь у нее, в отличие от вас… от тебя есть чувства! – воскликнула Элина и с жаром схватила его руку. – Настоящие чувства не исчезнут просто так, и горевать для приличия они не способны. Вместе с настоящей любовью чаще всего уходит и жизнь. А если ее и не было, тогда, разумеется, и жизни нет, и горя тоже. Чувства иногда делают нам очень больно, но именно они заставляют нас быть живыми!

Тяжело дыша, словно после быстрого бега, она умолкла, встревоженно глядя на Рината, но тот молчал, хмуро ковыряя землю носком ботинка. Мысли о бывшей жене и сыне когда-то причиняли ему боль, но уже не ранили так, как раньше: он привык быть один, привык к тому, что вся жизнь проходит мимо, и что прошлое неизбежно остается там, где ему и место.

– Жизнь – это всего лишь биология, – ответил он и сам же отругал себя за грубые слова. – Пойдем спать, Элина. Иначе мы оба сейчас наговорим лишнего.

Девушка грустно покачала головой, но он сделал вид, что ничего не заметил. Вместе они вернулись в дом, но там уже было тихо: парни разошлись спать, так и не дождавшись его, постелили себе прямо на полу коврики и улеглись по-походному, в спальники. Саша и Андрей уже заснули, а Федор подсвечивал веснушчатое лицо и короткую рыжую щетину голубоватым светом телефона. Эля тоже потянулась было к своему рюкзаку, но Ринат ее окликнул:

– Погоди. Я тебе сейчас на диване постелю.

Федор приподнялся на локте.

– Что ты решил, охотник?

– Завтра встаем в семь, – коротко сказал Ринат и бросил на диван ворох подушек и чистых простыней. – Два дня на тренировки, а потом пойдем.

Утром Ринат поднялся раньше обыкновенного: стрелка на крошечных настенных часах еще не успела подобраться к шести. В доме было тихо, но раздавались посторонние, непривычные звуки: посвистывал носом простуженный Андрей, скрипел диван от того, что ворочалась в беспокойном сне Элина, то и дело пищал телефон Федора от уведомлений. Ринат написал записку о том, что если он не вернется к семи, то завтрак на кухонном столе, и вышел из дома.

Ранняя прохлада была приятной. Жара уже ползла по долине, разливаясь вместе с солнечным светом, и этот контраст тепла и холода обжигал и бодрил. Ночью выпала роса, легкие кроссовки мгновенно промокли, но, едва оказавшись на солнце, столь же быстро высохли, и до дома шамана Ринат дошел намного быстрее, чем накануне. По этой же причине он больше любил ходить и работать в одиночку: никто не задерживал, не задавал вопросов, и если он в чем-то ошибался, то винить мог только себя, и из-за его ошибок не страдали другие.

Даши-Батар, в старой потрепанной футболке и помятых штанах и еще более узкоглазый спросонья, открыл быстро. Из глубины избы сладко пахнуло свежей выпечкой и кислым молоком.

– Амитофо, Даши-Батар, – улыбнулся Ринат. – Завтракаешь?

– Заходи, сынок, – степенно кивнул шаман. – Только сели.

От недавнего камлания в избе не осталось и следа: только пучки сухой травы, бадейки с шерстяными кистями да обереги по углам и на полу напоминали о чужой природе междумирья, что царила в этом отдаленном от всех других доме. Шаман и вправду садился завтракать, но не один: в углу, между столом и дверью, сидел светловолосый парень лет тридцати. Полосатая тельняшка не по размеру висела на его плечах, как на сухой ветке, штаны были закатаны до колен, невольно обнажая синяки и ссадины на худых жилистых ногах. На груди у него болтался крохотный осколок аметиста на простом черном шнурке. Парень выглядел бледным, но вполне живым и здоровым, без крови и грязи его лицо оказалось простым и приятным, неопрятную щетину он тоже сбрил, вместе с ней сбросив лишних лет пять.

– Амитофо, Ринат Алексеевич! – улыбнулся он и приветственно приподнял руку. Надо же, и отчество знает.

– Амитофо… Рома? – Ринат удивленно изогнул бровь. – Поразительно…

– Ты хочешь сказать, он вчера еле жив был, – послышался за спиной голос шамана с легким акцентом, и Ринат обернулся в не меньшем удивлении. – А только светлые духи его душу приняли. И камень твой, что он надел нынче, еще как помог. Высота две девятьсот, не меньше, – довольный шаман тронул аметистовый осколок на шнурке у Ромы и весело поцокал языком. – Хороший камень, сильный. Раны заживут быстро.

– Я уже и не помню, где его взял, – Ринат поскреб в затылке и устроился на свободное место, у окна. В памяти невольно встала черноволосая девочка с хитрыми голубыми глазами, которая намедни самозабвенно врала про взятый на такой серьезной высоте камень с плохими примесями кварца и базальта. Тем временем Даши-Батар плеснул ему в кружку горный настой из самовара, насыпал в деревянную самодельную миску горсть ягод и орехов. – Но, видно, и правда высоко, раз такой хороший. Рома, ребята, которые ходили с тобой, хотят пойти еще раз… со мной. Они ночевали у меня и как-то убедили пойти с ними. Сегодня и завтра потренируемся, а в понедельник выйдем на маршрут.

– Я хочу с вами, – поднял светлые серые глаза Рома. – Пожалуйста, Ринат Алексеевич. руководитель из меня так себе, но помогать вам…

– А позволь спросить, откуда ты меня знаешь?

– Так в Аршате вас все знают, – он смущенно пожал плечами. – У вас самые лучшие аметисты.

– Рома, – Ринат взглянул на него строго. – Во-первых, прекрати мне выкать, у нас разница лет десять, если не меньше. Во-вторых, три дня назад в тайге ты чуть не погиб. Неужели настолько быстро восстановился? Твоя рана не могла так надежно зажить. Да и в общем…

– Знаете, Ринат Алексеевич… Ринат, – поправился Рома. – Утром я проснулся и чувствовал себя так, будто три дня лежал без сознания и ничего не помнил. И не чувствовал ничего. Вам… Тебе очень повезло в жизни, если ты не знал, что наш дар заботится о нас. Драгоценностям ведь выгодно быть кому-то нужными. Мы восстанавливаемся намного быстрее и легче обыкновенных людей.

– Я знаю. Но да, почти не проверял.

Пока Рома рассказывал, он вспомнил, что и сам замечал у себя необычную способность легче переносить боль и тяжелые физические нагрузки, таскать тяжелый рюкзак и выживать в непростых условиях, где кто-нибудь, умеющий чувствовать, давно бы разрыдался от страха, ударился в панику или просто заболел от холода, голода, сырости. Долгие и суровые экспедиции были не под силу обыкновенным людям. Выросшие в уютных и приятных условиях города, они не могли долго ходить и носить за спиной громоздкие рюкзаки со снаряжением, продуктами и геологическими пробами, не умели терпеть усталость, непогоду, сырость и грязь, холодные ночи, отступали перед трудностями, не знали, что значить протягивать руку помощи. Возможно, потому, что их чувства запрещали им это. А может быть, просто никто и никогда не подавал руку первым.

И если вся природа вставала за спиной у необыкновенного человека, и светлые духи принимали его душу, и камни делились собственной силой, то охотно верилось в его бессмертие – пускай даже не совсем физическое, а лишь духовное.

– А еще я знаю, что горное сердце действительно существует, – негромко и доверительно добавил Рома. В очередной раз наткнувшись на непробиваемую стену из сурового и насмешливого взгляда старшего охотника, он резко дернул вверх рукав тельняшки, и Ринат увидел небольшую татуировку на его правом запястье: простую и строгую розу ветров с одним длинным лучом, указывающим только вперед и обвитым изящной лентой.

– Что это?

– О племени, что живет высоко в горах и охраняет это самое сердце, вы… ты наверняка не слышал, – прищурился Рома. Ринат качнул головой, к великому его удовольствию. – А я знаю к нему дорогу.

– Что ж… Два дня отдохнуть тебе хватит?

* * *

Солнце вальяжно раскинулось на полу и позолотило бока всем кружкам, котелкам и железу. Сквозь стекла и плотную пелену дымки проходили тонкие лучи, как струны. Таежный туман, серебристый и густой, скользил вдоль окон, и казалось, что облака спустились на землю, а вокруг нет больше ничего, кроме этого густого дымчатого серебра.

Погода для выходов выдалась самой неподходящей: вязкая, тяжелая духота и плохая видимость, и ребята после завтрака собрались в просторной и теплой гостиной. Ринат прикрепил на мольберте большой листок, с чердака принес один из самых больших рюкзаков, вытряхнул все содержимое из рюкзаков своих гостей. Немного простуженный еще в тайге, Андрей в новый поход идти не мог, поэтому ушел спать наверх, Саша, и в прошлый раз собравшийся за компанию, больше так рисковать не собирался, поэтому на новый поход решились только Федор и Элина. Рома, хотя немного прихрамывал и то и дело морщился, потирая ноющие ребра, все равно присоединился к собранию, пообещав Ринату, что будет осторожен.

На полу разложили большую цветную карту. Потрепанная по углам, кое-где порванная и заклеенная скотчем, исчерканная синим и красным карандашами, она выглядела раритетом – Элина даже бережно разгладила уголки, закрепив их книгами и деревянными чурками.

Ринат сел у низа карты, скрестив ноги и поставив рядом большую кружку заваренной мяты и ромашки.

– Перед вами карта местности от Аршата до вершин Небесного Престола. Сейчас мы находимся в низовьях реки Улай-Су. Большинство поселков и турбаз расположено вдоль русла, и тайга там не такая глухая. Первые дней пять у нас не будет проблем ни с водой, ни с ночлегом, погодные условия тоже можно исключить: конец лета здесь довольно мягкий.

– Что с поклажей? – поинтересовался Федор.

– Сами, – с некоторым удивлением приподнял бровь охотник. – От базы до базы тут не так далеко, километров семь-десять. Примерно на шестой день мы выйдем к первым перевалам. Вершины Генерал и Дева отделены от нас семью долинами, но путь там непростой. На семь долин стоит закладывать дней восемь, итого уже почти две недели. Последние долины уже очень холодные, поэтому возьмем теплые вещи, и поначалу они будут казаться вам лишним грузом. Но позже вы не пожалеете. Когда дойдем до взлетов Генерала – окажемся в суровых зимних условиях. Высота там… нешуточная. И верховья реки Улай-Су – вовсе не ручеек. С вершин Генерала берет свое начало и другая река, Чонг-Су, и между Генералом и Девой – очень мощный поток воды от слияния двух рек. Будет трудно. И чем выше, тем холоднее. Словом… две недели туда, потом, если повезет, спустимся с другой стороны хребта и выйдем к морю. А там либо нас подберут торговые суда, либо продолжим наш поход по побережью, пока не окажемся хоть в какой-то транспортной доступности.

– Ты сам-то там был?

– До самого Небесного Престола еще не доходил. Но на перевале Ветреном, который соединяет Генерала и Деву, был четыре года назад.

– Что ждет нас за последним перевалом, неизвестно, – негромко проговорил Рома. Он будто стеснялся собственных знаний, особенно после того, как невольно подвел всю компанию. – Дело в том, что там живет племя, которое не любит чужаков. Они не приходят к нам, ну а мы... Просто не тревожим их. Поэтому перевал Ветреный практически никогда не проходят насквозь, только радиально.

– Может быть, они достаточно разумны, чтобы не лезть в чужую жизнь? – хмыкнул Федор. – Вот и мы не будем.

– Но пройти мимо у нас просто не получится, – неуверенно добавил Рома. – Просто проблема в том, что они считают себя охраной Небесного Престола. И если мы все-таки туда доберемся, то придется либо с ними договариваться, либо... ну...

– Принимать радикальные меры ради собственной безопасности, – вышел из положения Ринат. – Но в любом случае, пока у нас другие проблемы. Кто из вас умеет разжигать костер под дождем?

– Я вроде умею, – поскреб подбородок Рома. Ринат усмехнулся:

– Ты охотник, тебе положено. Я вот ребят спросил.

Федор и Элина переглянулись. Костер и дождь, огонь и вода были стихиями противоположными, и сталкивать их намеренно казалось чистым безумием, но другого способа спастись в холодную и сырую таежную ночь не было. Ведь выше и дальше царил такой холод, что палатка от него не спасала. А еще было множество рисков, в том числе – обыкновенно потерять ту же палатку.

Ринат взял спички, сухое горючее, пустую тетрадь, и все вместе вышли на улицу. Туман все еще бродил туда-сюда, солнце висело за густой пыльной завесой, и вокруг словно задержались предрассветные сизые сумерки. Хозяин привел ребят на задний дворик: там у него жила пересаженная дикая вишня и пряталась недостроенная баня. Он все планировал ее доделать, но никак не хватало рук и времени. Зато рядом с баней притаился открытый уличный душ, который поначалу никто не заметил. Ринат дал спички Элине, а сухое горючее и тетрадь – Федору, посоветовал спрятать все это под полы курток и незаметно повернул рукоятку.

Холодные струи тихо, но настойчиво полились за шиворот, окутали все тело холодом. Элина возмущенно взвизгнула, а Федор отскочил в сторону:

– Ты что делаешь!

– У дождя ты так не спросишь. Это еще слабый напор. Заходите под воду и разжигайте.

Мокрый и злой, Федор безрезультатно чиркал спичками, пока Элина бесполезно прикрывала его ладонями, и шепотом ругался. Его сестра совсем сникла, длинные волнистые волосы тоскливо налипли на лоб и щеки, мокрые рукава приставали к рукам и мешались.

– Может, помочь им? – тихо спросил Рома.

– Может, и помочь, – Ринат отвел струю в сторону и указал на многочисленные доски и широкие стружки, валяющиеся повсюду. – Лес никогда не бывает мокрым насквозь. Под особенно густым лапником или корнями можно обнаружить более-менее сухие ветки, кору и обломки. Они лучше подойдут для розжига, потому что бумага намокает моментально. Еще, прежде чем строить конструкцию – лучше в форме шалаша, он будет выше сильнее защищен от ветра, – под него нужно сделать настил из той же щепы. Иначе ваш костер захлебнется в луже.

Спустя добрых пятнадцать минут Элине наконец удалось закрыть костер от дождя полами куртки, и пламя, жарко вспыхнув даже под легкими струями воды, дохнуло ей прямо в лицо. Вскоре огонь выровнялся, сделался равномерным, хотя костер был совсем крошечным и давал очень мало тепла, технически с заданием они справились.

Ринат затушил пламя и затоптал ботинком тлеющую горстку углей и пепла.

– Пока вы все равно мокрые и солнце в самом зените, предлагаю перейти к более серьезным водным процедурам.

Страница 2

Даже в Аршате ночью уже намного холоднее, чем в начале сезона. Кажется, я бессмысленно трачу время, хотя мог бы уйти в третью экспедицию и принести что-нибудь еще. Открыл недавно жилу турмалина в низовьях реки Узун-Су, хотя говорили, что в тех местах давно уже все растащено. Может быть, мне везет, а может, люди просто невнимательные.

Не хотел заводить новых знакомств, но они находят меня сами. Пока не знаю, как к ним относиться, но ребята просят помощи, а мне до сих пор трудно кому-то отказывать. Девушка немного странная. Рядом с ней мне не по себе, кажется, что она играет и со своими, и с моими чувствами, словно прощупывает почву: как далеко еще сможет зайти эта игра, сколько еще потребуется дней, чтобы меня втянуть в эти правила и соблазнить. Думаю, что у нее ничего не получится. Я разучился любить и влюбляться, но все еще скучаю по твоим глазам.

Помнишь, я думал, доберусь или нет до Небесного престола? Если соглашусь на условия Руслана, то, наверное, придется. И он, и ребята говорят об одном и том же. “Горное сердце” – аметистовая жеода с халцедоновым агатом – самый дорогой минерал, который сейчас известен. Полагаю, люди приписывают ему и те свойства, которыми он не обладает, но легенды обрастают новыми легендами. Всем так хочется верить в сказку, потому что легче всего верить в то, что ты сам так удачно сложил в голове.

Если мне удастся найти “горное сердце” и вернуться живым – мы с тобой больше не будем ни в чем нуждаться. Ну а если нет… впрочем, об этом ты не узнаешь.

Пальцы мерзнут, как проклятые. Пик Менгу-Тау основательно поморозил мне руки. Пойду греться чаем.

Глава 6. Холод и тепло

После холодного душа жаркая погода показалась и в самом деле райской. Туман плавился, тек вдоль заросших тропинок, и густой раскаленный воздух можно было резать ножом. Мягкий и легкий ветер быстро сушил одежду и промокшие кроссовки, выгоревшие на солнце волосы Элины и Ромы посветлели еще сильнее. Золотистые блики играли на прядях и отражались в крупных каплях росы, делая их похожими на драгоценные камни. Ринат невольно поймал себя на том, что сравнивает их с блеском граненых золотых топазов.

У невысокого – в добрых полметра – травянисто-осыпного берега речушки он остановился и сбросил рюкзак. Элина выжала остатки воды с волос и изящно подвязала их пестрой косынкой, а он вдруг протянул ей каску: синюю, поцарапанную и кое-где побитую.

– Это зачем? – нахмурилась девушка.

– Надевай. Сейчас увидишь, – кивнул Ринат и, заметив, что она не справляется, подошел ближе, сам распутал ремешки, задержав на мгновение руку, убрал под каску выбившуюся рыжеватую прядь. Застегивая тугой фастекс под ее подбородком, дотронулся до нежной, не тронутой загаром кожи. Туманно-солнечное марево вокруг задрожало, наполнившись густым и горячим воздухом, и только руки, словно чужие, по-прежнему оставались холодными, бережно храня тепло и нежность светлой кожи с легкими веснушками – застывшими каплями золота.

Элина подергала каску в разные стороны, проверяя, хорошо ли она сидит, и наваждение пропало. Ринат тряхнул головой и взъерошил волосы, сбрасывая неожиданный морок. Поймав хмурый взгляд Федора, наклонился, поднял с земли веревку и систему страховки, надел девушке обвязку вокруг пояса, на части обвязки, что обнимала хрупкую и худую спину, закрепил карабином веревку с крепким, надежным узлом, второй конец вручил Роме.

– Речка Аршат – приток Улай-Су, маленькая и миролюбивая, – произнес он, заглянув с берега и увидев, как быстрый поток мчится, сверкая и брызгаясь, а глубоко на дне гладкими, округлыми боками тускло поблескивают камни. – У нас тут почти равнина, поэтому серьезной опасности нет, но в горах вы должны быть готовы ко всему. Вот так должен быть застрахован технический лидер, или тот, кто отправляется через реку первым. Элина, повернись.

Девушка послушно повертелась, демонстрируя парням узел, цепляющийся за карабин, встегнутый в обвязку на плечах.

– Верхняя часть обвязки называется “бабочка”, а узел, который ее держит – “полусхватывающий тормозящий”. Можно завязать и обыкновенную двойную восьмерку, но этот узел за счет своей подвижности легче контролируется самим идущим. Короче, больше маневренности. Рома, ты стоишь выше по течению и в случае срыва аккуратно выдаешь веревку, чтобы нашего лидера не трепало по всей реке. А мы с Федором стоим ниже и, если Элина срывается, начинаем ее быстро притягивать к берегу. В этом заключается командная страховка, ничего сложного. Именно поэтому технический лидер должен быть поменьше и полегче: в случае чего, его придется вытаскивать, а остальных – вряд ли. Элина, если ты окажешься на том берегу – кричи “земля”. Ясно?

Девушка кивнула, опасливо поглядывая в сторону реки. Аршат был всего лишь притоком большой и мощной горной красавицы Улай-Су, а потому не таким быстрым и сильным, но и его глубина выше пояса и бурное течение, бьющееся по камням, доверия не внушали. зато вселяли надежду крепкие, сильные руки и ободряющие улыбки ребят, мирное и теплое солнце, скатившееся за полдень, легкая и чуть насмешливая улыбка охотника.

– Пошла, – коротко приказал он, и Элина, глубоко вздохнув и зажмурившись от страха, шагнула с крутого берега в течение и сразу же оперлась на сложенные вместе трекинговые палки.

Ледяная вода стиснула ноги, ступни мгновенно заледенели. Под ногой шевельнулся камень, укатился в сторону, и со следующим шагом девушка провалилась по колено, а потом – почти сразу по пояс. Несмотря на жаркий день, река была ледниковой и не прогревалась даже в такую хорошую погоду. Едва не рухнув лицом вперед, Элина вскрикнула. Палки заскользили, теряя опору, течение тащило их прочь и захлестывало до футболки, обдавая лицо и руки леденящими брызгами. Стоять было трудно, девушка пошатнулась, оступилась.

– Не задерживайся, иди! – Ринат попытался перекричать шум и грохот воды и камней. – Идти легче!

Она послушалась. Сделала шаг, затем другой, немного осмелев – выпрямилась, ощущая, как за спиной сквозь карабин шевелится веревка. Всегда легче идти по опасному пути, зная, что у тебя надежный тыл за спиной.

Но вот гладкие валуны на дне подвели. Сильное течение, брызнув особенно высоко на крутых бурунах, потащило прочь и палки, и саму девушку. Потеряв опору, Элина неловко взмахнула руками, повалилась набок и глотнула воды. Она и сама не успела понять, как это произошло, а вода неожиданно оказалась везде: сверху, снизу, со всех сторон. Она ослепительно сверкала под солнцем и давила на голову даже сквозь каску, заливалась горечью в нос и скреблась в горле каким-то песком. С трудом вынырнув, Элина запуталась рукой в веревке, хотела крикнуть, чтобы страховку ослабили, но вновь ледяной поток рванулся в грудь изнутри. Отплевываясь и кашляя, она словно сквозь плотную завесу слышала ругань брата и строгий крик руководителя, больно ударилась плечом и коленом, почувствовала, как в каску сзади влетел еще один камень. От холода все тело свело судорогой, и она была уже не в силах сопротивляться быстрому течению. Ее поволокло куда-то в сторону, и яркое солнце ударило сквозь прозрачную кромку воды.

Резкий рывок протащил ее через самое глубокое место, и вдруг вода ушла: теперь она лежала на камнях, судорожно хватая воздух. Колени сами собой прижались к груди, ее затрясло от сковывающего холода. Кто-то подхватил ее с земли, укрыл теплым махровым полотенцем, принялся растирать руки и плечи. Она задыхалась, отплевываясь, и всхлипывала.

– Элина, посмотри на меня. Посмотри на меня, я здесь, все хорошо, – сквозь туман пробрался мягкий, спокойный голос Рината, и девушка с трудом заставила себя открыть глаза, встретила его добрый и встревоженный взгляд. Он сидел на камнях рядом с ней, Федор и Рома уже спускались бегом с крутой насыпи.

Федор кинулся к Ринату, схватил его за ветровку и рванул на себя:

– Ты псих! Она чуть не утонула!

– Но ведь не утонула. У нее была страховка, по факту за нее отвечали мы, – спокойно возразил охотник. Федор возмущенно раскрыл рот, но он перехватил его руку, держащую воротник, заломил за спину и негромко добавил:

– Вы попросили меня помочь – я делаю все возможное. За два дня нельзя научить людей всем основам безопасности, а вы ведь помните, что бывает с теми, кто сунется в тайгу неподготовленным. Вы должны знать, с чем можно столкнуться, любому страху надо смотреть в лицо.

– Чокнутый, – прошипел Федор, потирая запястье, когда охотник отпустил его. – Элечка, как ты?

Девушка неловко улыбнулась и кивнула, зябко кутаясь в полотенце. Пальцы у нее все еще дрожали то ли от волнения, то ли от холода, и Ринат сам снял с нее каску.

– Все, хватит на сегодня экстрима. Вечером вспомним узлы, остальное завтра. Помогите мне собрать костер, сегодня ночуем в палатке.

– Опять репетиция? – недовольно хмыкнул Федор. Охотник только усмехнулся в ответ. Отдав Элине свою куртку, первым пошел вдоль лесистого берега искать хворост и валежник, и парни вскоре присоединились к нему. Элина, немного передохнув, вытряхнула из рюкзака палатку и принялась воевать с непослушным тентом: времени у нее на это было предостаточно.

Через полчаса на берегу весело затрещал костер. Элина подобралась к нему поближе, стараясь вобрать в себя все то мягкое, обволакивающее тепло, исходившее от яркого живого золота пламени, протянула озябшие руки, и только прыгнувшая на штормовку искра заставила ее отшатнуться, опомниться.

Стряхнув искру, она обняла колени руками, положила на них подбородок. В груди ворочался большой колючий комок, готовый рвануться наружу то ли слезами, то ли истеричным смехом. Ей не верилось, что сегодня она могла умереть, ведь так странно и так неправдоподобно умирать в самый разгар жизни. Однако во рту все еще стояла сладковатая горечь речной воды, волосы слиплись от песка, и болело ушибленное колено – ей ничего не показалось.

На небе одна за другой зажигались звезды, и на фиолетовом полотне сумерек горы казались обрисованными черным графитом – такие четкие и стройные ряды вершин и мягких изгибов перевалов. Ночная птица ухала глубоко в лесу, и Элине сделалось не по себе от того, насколько она, да и все они, рядом с таким большим миром маленькие и беспомощные. Ведь, если бы она сегодня захлебнулась в этой дурацкой мелкой реке, ничего бы не изменилось: не рухнули бы эти горы, которые наверняка видели и не такие трагедии, точно так же зажглись бы звезды. Быть может, рухнул бы их личный маленький мир, но каким же он был ничтожным на этой большой земле.

Она подняла взгляд. Самое удобное бревно в качестве сиденья мужчины уступили ей, а сами расположились на ковриках с другой стороны огня, и Ринат объяснял какой-то замысловатый узел. Федор ругался, только сильнее путая веревки, молчаливый, но способный Рома помогал ему. От пламени дрожал воздух, и лица казались туманными, неясными. Словно почувствовав чужой взгляд, Ринат обернулся. Пламя заплясало в его прищуренных глазах цвета гречишного меда, и Элина невольно улыбнулась, чувствуя, как краснеет то ли от близкого жара, то ли от того, что он сам так близко, смотрит на нее и улыбается одними уголками губ.

Теплый ветер волной окатил ее с ног до головы, будто кто-то обнял, и уже не хотелось сжиматься в комочек, жалобно притулившись к костру – наоборот, хотелось улыбок, смеха, объятий. Хотелось, чтобы вот так – и руки, и сердце нараспашку, чтобы обнять эти горы, эту реку, которая невольно заставила его о ней позаботиться, и этот теплый сухой ветер, согревшийся днем под палящим солнцем и теперь щедро делящийся остатками тепла.

А он, едва улыбнувшись ей, снова отвернулся, продолжая объяснять Федору принцип завязывания узла грейпвайн для закрепления вещей или надежного соединения концов веревки. Отблески пламени играли на его лице, протягивая вдоль него тени, отчего темнее казалась щетина, острее – скулы и глубже – глаза.

Уже не впервые, в который раз с часа их знакомства она думала о нем. Как он может так легко жить без чувств, не знать, как это – всем сердцем любить и жаждать в ответ такой же безумной, безрассудной любви от целого мира? Разве можно вот так сидеть у костра и не замечать уютного потрескивания поленьев и рассыпающихся в темном небе золотистых искр, слышать ночную тишину, густую и вязкую, наполненную звуками и шорохами, плеском реки, шелестом крыльев и ветра по палатке? Жизнь без чувств напоминала картину без красок. Контур есть, смысл вроде тоже присутствует, а вот внутри – строгая, грустная пустота.

Но Ринат не выглядел ни унылым, ни строгим. Даже напротив: он чуть заметно улыбался, легко и быстро помирившись со вспыльчивым Федором, щурился от жаркой близости огня, небрежно перешучивался с Ромой. И, изредка ловя его увлеченный и в то же время несколько задумчивый взгляд, девушка и сама улыбалась, и было ей после дневных купаний холодно – а стало жарко. Впервые после того, как ей пришлось рассказать об исчезновении сестры, она вновь чувствовала живой саму себя.

Костер догорал и уже не давал так много тепла. Федор ушел спать, сочтя день весьма непростым, Рома собрался окунуться перед сном, сказав, что после болезни для него именно чистая речная вода – лучшее лекарство, а Ринат молча подбросил в огонь пару небольших поленьев. Закутавшись в большую не по размеру штормовку, Элина тихо подошла и села рядом.

– Тут теплее? – усмехнулся охотник. Девушка ничего не ответила, только замерла, глядя, как беснуются искры, выплясывая джигу на углях. Рукава штормовки горько и терпко пропахли дымом.

– Можно я здесь… с тобой, – прошептала она и придвинулась ближе. То ли таинственная, завораживающая пляска огня так вскружила голову, то ли сладкая и хрусткая ночная прохлада опьянила запахом реки, хвои и пепла, то ли просто замерзшее от долгого страха сердце истосковалось по простому и надежному теплу другого сердца и жестких, но ласковых рук.

Осторожно и невесомо, боясь спугнуть мгновение тишины, Элина прислонилась щекой к руке сидящего рядом мужчины. К ее счастью, на нем была легкая водолазка с длинным рукавом: прикосновения к обнаженной коже, мягкой и разгоряченной от огня, она бы не выдержала. Замерла, едва дыша, почувствовала, как плечи охотника слегка напряглись. На бревне было достаточно места, и он мог отодвинуть ее, отодвинуться сам, в конце концов, просто подняться и пересесть подальше, но не стал – только взглянул удивленно и немного растерянно.

Элину как отшвырнуло на другой конец бревна. Мучительно краснея и больше всего на свете мечтая провалиться сквозь десять этажей, она закусила губу и уставилась в землю, делая вид, что увлечена необычным серебристым песком. Ночной ветер, скользящий по разгоряченным щекам, вдруг почудился сырым и холодным, и девушка вздрогнула от неожиданности, когда тяжелая и теплая ладонь легла ей на колено.

Ринат смотрел на нее без тени усмешки.

– Ты чего? Иди сюда, – тихо сказал он. И дважды повторять не стоило.

Элина скользнула ему под руку, и в уголках глаз стало горячо уже не от пламени, а от нестерпимо жаркого чувства, от которого сердце бьется в горле и становится тесно в груди.

Грея руки, она искоса поглядывала на сидящего рядом человека. Немногословность – это мнимая загадочность, которая всегда манит живущих с душой нараспашку. Люди опасаются собственных чувств, боясь, что искренность может им навредить или выставить смешными, но охотникам нет нужды ничего скрывать: со временем чувств остается все меньше и меньше, и к сорока годам чаще всего не остается совсем.

Но Элина видела, что Ринат – не такой, как все. Рома, несмотря на более юные годы, уже был со всеми одинаково весел, прост и равнодушен, и это его равнодушие позволяло ему быть проще, не задумываясь о последствиях. А его старший товарищ, наоборот, чаще всего молчал, потому что не мог подобрать слов, стараясь никого не оскорбить и не задеть.

– Ты на меня не сердишься? – вдруг спросил он.

– За что?

– За реку.

– Да нет, конечно. Это тренировка, я поняла.

– Расскажи мне о сестре.

– Ну… – Элина замялась. – Она была очень красивая. Такая же рыжая, как Федор. Они были вообще во многом похожи…

– Не то, – вдруг перебил Ринат и серьезно посмотрел на нее. – Это неважно, какие у нее были волосы, какого цвета глаза и сколько любимых платьев. Внешних деталей недостаточно, чтобы узнать человека, и тем более после смерти они становятся ненужной картинкой. Смерть стирает лица, и в том числе из сердца и из памяти. Расскажи, какой ты запомнишь сестру. Какой ты ее знала и любила. Наверняка ведь не за рыжие волосы. И не за сходство с братом.

– Она любила петь, – неуверенно начала девушка. – У нее был очень красивый голос, и его, наверно, я запомню лучше всего. Пела она непонятно, на чужом языке, говорила, что это язык людей, которые умеют говорить с животными и птицами, с ветром и рекой. Это пение и правда было похоже не на человеческую речь: звуки, гласные, протяжные, переливчатые, как будто вода или воздух и вправду обрели голос… Она пела, когда заплетала волосы, пела, когда готовила, убиралась, мыла окна. Это всегда были очень грустные песни.

– Птица поет потому, что она так сделана природой. Человек поет либо в большой радости, либо в большом горе, – задумчиво заметил Ринат. Элина помолчала и продолжила:

– Она была жуткая сладкоежка, но больше шоколада любила кислые ягоды. Смеялась над нами, когда мы не могли съесть на спор целую горсть клюквы или брусники за раз. Любила ветер и дождь, была маленькая – не хотела уходить домой даже под ливнем, выросла – обожала гулять под дождем и на работе нарочно забывала зонтик. Всегда рисовала на полях в книгах, тетрадях… дневниках. Никогда ни на что не обижалась, но влюбленность свою приняла очень близко к сердцу, как помешалась на нем, только и слышно было: Артур, Артур – и никогда “мы”, как часто бывает у влюбленных. Тогда же она и увлеклась историей о горном сердце. Хотела, чтобы Артур ее по-настоящему полюбил. Хотела сделать весь мир лучше, а в итоге сломала свой собственный.

Элина почувствовала, как голос дрожит, и умолкла, торопливо договорив. Ринат осторожно коснулся ее локтя:

– Но вы ведь не видели ее… после известий. Блокнот – это еще ничего не значит, она могла его потерять, могла и оставить нарочно. Может быть, она хотела, чтобы вы ее искали.

– Но к чему такие сложности?

– У каждого свой путь. И никто не может пройти чужой дорогой за кого-то. Можно объяснить другому, но нельзя за него понять. Можно указать направление, но нельзя прожить всю жизнь человека вместе с ним. Может быть, она хотела, чтобы вы пошли за ней, но своей дорогой, – добавил он.

Они долго еще сидели молча, и каждый думал о своем. А перед Ринатом открывался перекресток двух дорог: своей – и той, по которой ушла незнакомая девушка.

Глава 7. Поверья и обереги

Летом темнело долго и нехотя. Ночь не дотрагивалась до самого дна долины, цепляясь за острые хребты, и снизу всегда был виден край светлого сизого неба над горизонтом. Звезды зажигались быстрее луны: большие, яркие, неподвижные, словно неживые. Костер умирал, тихо шипя и потрескивая.

Холодало. Замерзнув еще днем, Элина никак не могла согреться. Спрятала руки в рукава флиски, застегнула до подбородка штормовку, но все равно пронизывающий и сырой ночной холод, ползущий от реки, до нее добирался. Наконец она не выдержала: как бы ни хотелось посидеть подольше и все так же чувствовать рядом другого человека, вот так молчать обо всем и ни о чем одновременно, – она встала с бревна, потянулась, разминая затекшие колени.

– Я спать, – сказала Элина и посмотрела на Рината. Он сидел, устало опустив плечи и глядя в пустоту, и последние отблески пламени отражались рыжеватым светом на его смуглом лице.

– Хорошо.

– Спокойной ночи?

– Да.

Элина разочарованно вздохнула. Сманить его в палатку не удалось, и, нарочно не снимая фонарик, она долго и медленно переодевалась в тамбуре, прятала ботинки в мешок, чтобы не отсырели, раскладывала сброшенные в кучу вещи мужчин, гремела посудой и вглядывалась в ночь сквозь тонкий брезент, но Ринат не пришел.

Только неясные тени плясали у костра.

Рома посвистывал носом, чему-то улыбаясь во сне. Его левую щеку теперь пересекал большой уродливый шрам, и улыбаться он мог только одной стороной лица, но это не делало его отталкивающим, а в темноте и вовсе не было видно. Федор, наоборот, хмурился, отвернувшись к стенке. Элина поправила штормовку под головой брата и сама легла рядом, кое-как застегнув спальник. Палатка оказалась просторной, места было много, и между ней и Ромой оставалась широкая полоска, как раз еще для одного члена группы, но сквозь нее туда-сюда гулял ветер. девушка позволила себе такую роскошь, как свернуться клубочком и подтянуть колени к замерзшей, будто опустевшей груди.

Огонек фонаря погас, и возня в палатке затихла. Ринат затоптал костер, достал телефон и долго-долго смотрел на черный экран. Этой ненужной железкой он пользовался только в экстренных случаях, и хотя сейчас был не такой, другого выхода не было: мир за пределами тайги убежал во времени далеко вперед и успел отвыкнуть от писем и телеграмм.

Он набрал номер Руслана и терпеливо дождался из-за гудков хриплого спросонья голоса.

– Чего надо? – пробормотал Руслан, досматривая пятый сон.

– Я пойду, – коротко сказал Ринат.

– За камнем? Ринат, ты совсем спятил, – сон с бизнесмена постепенно сползал. – Я уж думал утром передать тебе, чтобы ты отказывался. Опасно все это. Вчера только и слухов было, как одного охотника медведь разорвал, на базовый лагерь под Сурх-Тай напала целая стая айдасов.

– Ты меня айдасами напугать решил?

– А перевал Ветреный тебя не смущает?

– Я водил туда группы несколько раз. Радиально, правда, ну да разберемся. Тебе-то что за печаль? – усмехнулся Ринат.

– Да мне-то ничего. Тебя, дурака, предупреждаю. Ты ведь жизнь отдашь за этот камень, а Тамару не вернешь и сына не вылечишь. Да и вообще… никто не знает, как он выглядит, существует ли вовсе. Ты уверен, что сможешь его найти?

В груди на миг стало горячо, и словно порыв ветра рванул сердце в мертвую петлю. Под ребрами образовалась жгучая пустота, и чтобы заговорить без дрожи в голосе, пришлось глубоко вздохнуть.

– Ты бросил мне вызов, и считай, что я его принял, – тихо и глухо сказал охотник и провел холодной рукой по вспыхнувшей щеке. Вторую холодил телефон.

– Как знаешь. Тогда все по закону военного времени. Если ты меня подставишь, я тебе все счета перекрою к собачьим чертям, – в голосе Руслана послышался неприязненный холодок. – Я тебя предупредил. Ты один?

Ринат обернулся на темнеющую в ночи палатку. Ветер скользил по тенту, шурша, изнутри донесся какой-то шорох. А в воздухе будто все еще витал сладковато-пряный запах фруктовых духов и мятного охлаждающего крема, которым пользовалась Элина.

– Да. Один.

На этот раз кровь не прилила к лицу: удалось остаться равнодушным, пусть даже это стоило большого усилия. Он сбросил вызов и понял, что не уснет до утра.

…Элина проснулась рано, еще до солнца. Оно только вставало и медленно пробиралось сквозь стройные, изящные ряды молодых берез. Дорога, усыпанная золотистым песком, уводила в изумрудные дали и скрывалась на горизонте. По земле, как и в два предыдущих дня, стелилась сизая дымка тумана, но погода стала намного лучше и яснее: из ярких зеленых просветов синело небо, как нежный шелк. Река плескалась тихо, журча по особенно крупным камням, и голубизна небесная отражалась в чистоте воды. Где-то в глубине леса звенели первые птицы.

На удивление, холодно не было. Солнце выползало из-за хребта и сразу влекло за собой жару, и хотя повсюду крупным хрусталем лежала роса, босые ноги лишь приятно покалывало мокрой травой.

Ринат ночью так и не пришел в палатку, но вещи его остались на месте, у костра. Меж двух берез под углом был натянут тент, нарочно спрятанный в густой листве: он провел ночь прямо на улице, на двух ковриках и в теплом спальнике. Во сне его лицо без суровых и задумчивых морщинок казалось проще, моложе. Легкий ветерок играл волнистой черной прядью, бросая ее то на лоб, то на щеку, тонкие обветренные губы были чуть приоткрыты. То ли он услышал сквозь сон движение в кустах, то ли что-то приснилось – он нахмурился и повернулся на спину. Элина невольно улыбнулась и бесшумно скользнула прочь.

Тем временем тепло добралось и до их места ночевки. Роса таяла, трава сделалась теплее и мягче, и, пока мужчины спали и на берегу было пусто, Элина сбросила брюки и футболку, подвязала волосы косынкой и, зябко переступая по острым и холодным камням, медленно вошла в реку.

От ледяной воды, скользнувшей колючими объятиями по обнаженной коже, все внутри сжалось и стиснуло сердце. Она набрала воздуха в грудь, но так страшно было кричать в пронзительной тишине, что крик не смог вырваться, и, задыхаясь от жгучего холода и с трудом стоя на ногах поперек течения, Элина погрузилась в воду с головой. Река подхватила ее и поволокла прочь, забавляясь и путая волосы в серебряных струях с гребешками пены, но, ухватившись за корягу у берега, девушка выпрямилась в полный рост, раскинула руки, взметнув облако брызг. Ветер слизнул капли с разгоряченного лица.

Элина знала, что он смотрит, знала, что он проснулся, как только она зашуршала в кустах и разбудила его. И от его внимательного, пристального взгляда ощущала себя невероятно красивой, легкой, как будто она сама – часть этого ветра и этого солнца, маленькая песчинка среди этих величественных гор, которыми он так… если не восхищается, то живет.

Не чувствуя ног и шагая будто по воздуху, Элина вышла на берег. Капли скатывались по золотистой веснушчатой коже, и она не спешила их вытирать, изящно отбросила копну потемневших волос за спину. Мягкие шорты и топ облегали ее фигуру, не худенькую, но вполне стройную, с округлыми бедрами и скромной маленькой грудью. Одним движением завернувшись в полотенце, она сделала вид, что заметила стоявшего на высоком берегу Рината только тогда.

Он неспешно подошел ближе, спрыгнул с насыпи на плоские камни и, оказавшись на расстоянии прикосновения, убрал Элине за ухо длинные и влажные волнистые пряди. Она поймала его запястье, прижала теплую шершавую ладонь к своему плечу. Он послушно провел вдоль края ее топика, стирая сверкающие на солнце холодные капли, и его рука скользнула ей на шею. Вглядевшись в его глаза, казавшиеся под солнцем еще светлее, Элина наклонила голову набок.

– Не хочешь окунуться? Водичка отличная, – спросила она с легким кокетством. Словно знала, как и когда следует говорить определенные слова, чтобы никто не чувствовал себя глупо и игра велась по правилам простого флирта.

– Не думаю, что это хорошая идея, – мягко сказал Ринат.

– Почему? – усмехнулась Элина. – Я думала, ты не боишься ни воды, ни холода.

– Я не боюсь. Просто не хочу никому делать больно.

Его теплая ладонь легко и невесомо провела по ее шее, нежно коснулась влажных волос.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Послушай. Ты очень хорошая девушка. Очень, – мягким движением Ринат потянул ее к себе, и ее голова устроилась у него на груди, точно под колючим подбородком. – И я понимаю, что тебе интересно, как и когда я сдамся перед твоим очарованием. Но ты же понимаешь, что я разучился любить. Ни тебя, ни какую-либо другую женщину я не смогу сделать счастливой. Для любви нужны чувства, нужно живое сердце. Быть вместе, но через невидимую стену – зачем? Ты замерзнешь рядом со мной. Тебе будет плохо. А мне будет плевать. Тебе это надо? Мне – нет.

Отстранившись, она обхватила его голову руками. Запустила пальцы в растрепанные темные волосы, стянув с хвоста тонкую простую резинку, и он заметил пляшущие искорки в ее изумрудных глазах: наверное, так и должно выглядеть пламя, так и проявляются чувства, которых он никогда не видел.

– Но я…

– Понимаешь, вот и загвоздка, – перехватив ее тонкие запястья, Ринат пристально взглянул в ее глубокие тревожные глаза. – Любовь – это не “я”. Это “мы”. А у нас не получится никакого “мы”, потому что я и любовь – понятия несовместимые. Я не против быть тебе опорой и защитой, если это понадобится. Но ты не вернешь мне то, что забрала природа, и противиться этому бессмысленно.

Элина закусила губу и отвела взгляд, чтобы он не увидел бегущую по щеке мокрую дорожку.

– Посмотрим, – прошептала она. Ринат молча обнял ее, запрокинув голову в прозрачное небо.

– Лучше посмотрим, что выйдет из нашей затеи, – сказал он. – Если хотим пойти по маршруту, то пора собираться.

Вместе с Федором и Ромой они сложили палатку. Элина собрала вещи, которые накануне вывесили сушиться, и, стараясь поменьше встречаться глазами с охотниками, устроилась у костра – помешивать кашу.

Ринат, собравшись первым, устроился неподалеку на бревне и раскрыл блокнот с путевыми заметками пропавшей девушки. Все точно помешались на поисках “горного сердца”, и странно, что он об этом слышал до сих пор так мало: возможно, потому, что не интересовался? Как будто жил в замкнутой сфере из собственных мыслей и целей, оградившись от людей, от их чувств и переживаний.

И, несмотря на то, что один из друзей Федора считал тайгу романтикой, для охотников это была самая что ни на есть рутина: один и тот же маршрут, на половину пути – одни и те же пейзажи и лица, добыча камней – увлекательный поиск лишь для тех, кто их не ощущает, не слышит их зова. А чувствующий идет наугад, как по внутреннему компасу. Как мотыльки летят на свет и сгорают, так и охотники тянутся к камням и погибают, зайдя слишком далеко.

Записки Миланы поначалу почти не представляли интереса. Она просчитывала свои сбережения и расходы, по углам прятала чьи-то номера телефонов и договоров оплаты, рисовала, записывала свои чувства. Наверно, боялась их потерять среди людей, которых прозвали каменными.

Но одна страница привлекла внимание Рината. Посередине торчали три неуклюжих треугольника разного размера, между ними – наскоро начерченные улыбки перевалов. Пики были подписаны: слева – Генерал, справа – Дева, посередине, самая внушительная – вершина Небесная. Там же была отмечена яркая точка с подписью мелким шрифтом “Небесный престол”. И перевалы: перед вершиной Небесной – Ветреный, самый главный и самый опасный, который большинство считали невозможной высотой. Вокруг него – товарищи поменьше: Анку-Лай, Ашха-Тах, Менгу-Тау. Впрочем, и эти небесные ворота по праву назывались почти непроходимыми. Кого останавливало это “почти”...

Милана описывала перевалы так, будто видела их своими глазами – если бы Элина не сказала, что сестра очень много и тщательно изучала Салхитай-Газар, то Ринат решил бы, что она там побывала. Возле Небесного престола было написано два имени и обведено в круг: Очир, Мунхэргэл. Ринату эта пометка ни о чем не говорила, но уголок листа он загнул – запомнить.

На поляне тем временем уже витали ароматы подгоревшей гречки и поджаренного мяса. Элина раскладывала завтрак по мискам деревянной лопаткой, по примеру временного руководителя их маленькой группы. Обернувшись на него и думая, что он не заметит, подбросила остатки мяса в его миску.

– Я все вижу, – сказал Ринат.

– Ты худой, как трекинговая палка, – серьезно ответила девушка. Он усмехнулся про себя тому, что уже вторая женщина в этом поселке сравнивает его с палкой. – Я поражаюсь, как ты таскаешь такие рюкзаки.

Спорить было бесполезно. От лагеря остались одни разбросанные рюкзаки, и некоторое время раздавалось только глухое позвякивание ложек по мискам. Федор ел с аппетитом, не забыв похвалить кулинарные способности сестры, которая в городе вообще ничего и никогда не готовила; Рома наворачивал кашу без аппетита, ел, просто чтобы набраться сил, а Ринат честно пытался есть медленно, чтобы чувствовать вкус. Мясо отдавало легким дымком и пряностями, гречка была совсем не соленой, но Элина старалась, и, вычистив миску до блеска, он ее поблагодарил. Девушка смущенно зарделась.

– Я знаю, что было невкусно.

– Зато ты сделала это сама, – он пожал плечами. – Пока вы доедаете, должен вам кое-что сказать. Прежде чем мы зайдем в тайгу и окажемся там надолго, наденьте это.

Из внутреннего кармана рюкзака охотник достал горсть мелких темных аметистов, в которые были ввинчены серебряные кольца для подвески. Они сверкали на солнце, привлекая внимание глубоким, переливчатым блеском. Рома протянул руку первым, камень манил его и так и просился поближе. Элина вставила свой аметист в шнурок паракорда, который носила вместо браслета, и заметила:

– Браслеты тоже вроде как защитные?

Ринат опустил взгляд, посмотрев на свою правую руку. Два простых деревянных браслета из мелких, грубо обтесанных бусин, чередовали светлые и темные породы древесины. Он повертел браслет поменьше и посветлее:

– Это часть леса. У местных есть поверье, что, если взять из леса что-нибудь и все время держать при себе, то лес всегда будет с тобой. А так как лес – моя работа, то я держу память о нем рядом.

– Я тоже такой хочу, – стрельнула она глазами в его сторону. Ринат пожал плечами и, сняв один из браслетов, протянул ей.

– Пожалуйста.

– Что, серьезно? – удивилась Элина. – Ты первый человек, который без задней мысли расстается со своей вещью…

– Я же сказал, что это не моя вещь. А просто часть леса. Вот увидишь, если все будет хорошо – сможешь принести оттуда штучки поинтереснее.

Федор косился на браслеты и на аметистовую подвеску недоверчиво, но Рома что-то ему сказал, и он, презрительно пожав плечами, надел и спрятал под футболку черный витой шнурок. Ринат поднялся с бревна, оглядел свою маленькую команду.

– Пока что для вас важно запомнить два правила. Первое – никогда и ни при каких обстоятельствах не идти на голоса тех, кого вы не видите.

– Это как? – нахмурился Федор.

– Когда-нибудь обязательно услышите. Главное, чтобы вы в этот момент были предельно серьезны и адекватно понимали то, что происходит. У тайги, гор, долин и еще бесконечного множества всего есть голоса, и они звучат. Манят, уводят от тропы. Зовут на помощь или обещают счастье. Но это всегда ложь и искушение. Как бы высоко вам не захочется забраться, стойте ногами на твердой земле. И второе. Убить айдаса невозможно, но можно его обмануть, притворившись мертвым. Эти существа опасны, но глупы, как младенцы. Главное – не двигаться.

– Идеальное руководство выживания, – хмыкнул Федор. – Главное – не двигаться.

– Ах да, и еще, – заметил Ринат. – В горах вы увидите много разноцветных лент. Не советую их трогать и тем более снимать.

– А что, тоже какое-то местное поверье?

– Это земное воплощение молитвы, – пояснил религиозный Рома. – Люди не верят в то, что не видят, и охотно осознают все материальное. Поэтому считается, что боги услышали твои слова, если ветер не сорвал ленту-молитву. И горе тому, чья лента порвалась или улетела. Если боги молитву не приняли, значит, они очень разгневаны. И для этого человека вся жизнь замирает.

– Они тут помешаны на поверьях, – проворчал Федор. Но никто его не поддержал: возразить было ничего, а Ринат и Рома не хотели лишний раз спорить.

Глава 8. Предостережения

Лес прекрасно защищал от солнца: длинные лучи пронизывали его насквозь, освещали таинственным блеском влажную от росы листву, и хвоя казалась изумрудно-прозрачной. Пока собрали и затянули рюкзаки, пока выслушали последние наставления о том, что не стоит сходить с тропы и пробовать на вкус неизвестные ягоды, – солнце забралось высоко и стало пригревать. Места здесь были хожеными и известными, тропа вдоль реки тянулась одна, свернуть с нее просто так было сложно, и Ринат, поставив вперед Рому, неспешно шел сзади.

В конце июля в тайге начиналась самая благодатная пора – если хоть какое-то время в ней можно было так назвать. По обе стороны от залитой солнцем тропы глубоко в лес простирался густой кустарник, украшенный ягодами, как яркими бусинами. Перед глазами покачивался небольшой, но туго набитый рюкзак Элины – новенький, яркий. Она шла не быстро, но хорошо: не отставала, не сбавляла темп, не совала нос, куда не следует. Только останавливалась перед особенно заманчивыми зарослями:

– Ринат, смотри! Это ягоды вечной молодости?

Длинные синие плоды, напоминающие капсулы, гнули тонкие ветки под собственным весом. Они еще не налились соком достаточно, но кусту уже было тяжело их держать.

– Жимолость содержит много полезных минералов и витаминов. В чем-то она похожа на чернику, но имеет специфический вкус с горечью. Вечной молодости она не даст, но принесет пользу внешнему виду.

– Ты такой забавный. Рассуждаешь, как интернет.

– Интернет не рассуждает, – резонно заметил Ринат.

– Вот именно. Он выдает готовый ответ, но ему все равно, кто и что об этом подумает. А людям обычно нравится познавать мир. Получать новые знания всегда приятно, – Элина сорвала ягоду, слегка сжала ее, брызнув темным соком на пальцы, отправила в рот и тут же сморщилась, выплюнув кожуру. – Фу!

– Ну как, познала? – усмехнулся Федор. Она шутливо толкнула его в плечо и пошла быстрее. Ринат не стал ее догонять.

Он шел сзади, изредка посматривая по сторонам. Неопытные группы всегда ходили либо слишком быстро, либо, наоборот, чересчур медленно, и в том числе поэтому он не любил сопровождать гуляющих туристов: они все торопились сделать побольше фотографий, увидеть необъятное в первый же день, наесться этими горами так, чтобы потом не было сил подняться даже на крошечный холм.

Рома невозмутимо мерял шагами тропинку, таская с кустов кисловато-горькую, незрелую жимолость и горстями сгребая едва-едва зарумянившуюся бруснику с серебристого ягеля. Федор шагал сосредоточенно, нервно дергая лямки тяжелого рюкзака, а Элина, успев забыть о неловком случае, любовалась могучими кедрами и скалистым обрывом противоположного берега.

Сойдя с широкой тропы на узкую и наполовину заросшую, она высунулась из кромки леса и в тот же миг испуганно отпрянула, схватив за руку остановившегося позади Рината.

– Медведь!

– Где? – спокойно поинтересовался тот.

– Там, у реки, – опасливо оглянулась Элина.

С невероятной для большого и неповоротливого зверя ловкостью спустившись с сыпучего берега, бурый медведь вразвалку шел вдоль реки, обернув круглую ушастую голову к воде. Что-то сверкнуло в солнечных лучах, и зверь, одним прыжком плюхнувшись в течение, поплыл, разрезая воду, как неуклюжий теплоход. Нырнул… и выплыл с огромной, трепыхающейся рыбиной в зубах.

Сообразив, что гнаться за ними медведь не намерен, Элина немного расслабилась и отпустила руку охотника. Ринат мягко подвел ее обратно к тропе, и ближайшие полчаса она вела себя примерно.

– Это хозяин здешних мест ходил обедать, – зловеще сказал Рома. Некоторым несчастный случай дарит страхи и нежелание видеть горы как минимум всю оставшуюся жизнь, а ему, без чувств и эмоций, хоть бы что. – Смотрел, как мы тут гуляем и не делаем ли чего противозаконного.

Элина нервно сглотнула и пошла быстрее. Ринат посмотрел на своего напарника укоризненно.

Вскоре тропа вынырнула из леса и, попетляв еще немного среди замшелых валунов и разбегающихся по долине струй ручейка, скрылась в невысокой, яркой и сочной траве. Здесь можно было идти без опаски.

На границе лесной зоны распахнулся лилово-голубой простор, слева и справа ограниченный крутой каменной осыпью. Черные, почти вертикальные скальные стенки резко вздымались вверх, низвергая в долину сверкающие водопады. Не удержавшись, Федор достал камеру. В пронзительной тишине безлюдного края грохотала вода, эхо разлеталось по долине, и щелкал затвор фотоаппарата.

Рома показал Элине смородиновый куст. Крупные темные ягоды оттягивали ветки вниз и сами падали в руки, стоило только их тронуть. Красивые губы Элины испачкал липкий сок, и она смеялась, стирая его всей ладонью. Федор неодобрительно покачал головой, глядя, как Ринат равнодушно смотрит вдаль, вскарабкавшись на плоский камень и сунув руки в карманы:

– Если она так будет обдирать каждый куст, мы и к вечеру до Хой-Готола не доберемся.

– Осталось только перейти выполаживание и спуститься за этой горой, – спокойно отозвался Ринат. – Еще километра три, и будем на месте.

– Я надеюсь, там есть, где ночевать. Намял все бока в этой дурацкой палатке, – проворчал Федор.

– Хой-Готол – прекрасный оплот цивилизации, – усмехнулся охотник. – Вам понравится. Кстати, кажется, к нам гости.

Оторвавшись наконец от таежных лакомств, Элина с любопытством высунулась из-за куста. Из-за перевала доносился шорох падающих в пропасть камней и раздавались приглушенные голоса, а потом по узкой тропинке, один за другим выныривая на плоскую местность, показались четверо конных. Во главе отряда ехал, мягко покачиваясь в седле, невысокий чернявый человечек в темно-красном дождевом плаще поверх обыкновенной камуфляжной одежды. Сбруя его вороного коня была украшена красными лентами, и они колыхались в такт мягкой лошадиной поступи. Следом ехала красивая девушка в черных брюках, белой кофте с широкими рукавами и в высоких болотных сапогах. Ее черные волосы, заплетенные в множество мелких кос, змеями струились по светлой одежде.

Красивая незнакомка была одета небогато, но восседала на своей пегой лошадке столь царственно, что Элина невольно позавидовала и расправила плечи. Завидев путников, она привстала в седле, по-детски весело подавшись вперед, и махнула рукой. Ветер зазвенел бубенчиками и монетками в ее косах.

– Амитофо, Ринат! – звонко крикнула она и выпрямилась во весь рост. Сказав что-то на местном своим спутникам, разогнала лошадь, в считанные секунды домчалась до другого края поляны и выпрыгнула из седла. Ринат подхватил ее за талию, покружил и опустил. Тяжело дыша от быстрой скачки и улыбаясь, девушка крепко обняла его и отстранилась.

– Какими ветрами, Лаани?

– Еду к отцу. Мы везем товары на Аршатский рынок, – ответила девушка. – Сегодня была хорошая мена, и мне удалось много выручить. Может, смогу сама купить себе ткань для наряда и ленты для молитвы.

Говорила она легко и с улыбкой, но от Рината не ускользнула печаль в ее голосе. Семьи горцев никогда не огорчала их бедность, но иногда они видели ценность денег. Впрочем, лишь только вопрос удавалось решить хоть какими-нибудь средствами, они снова жили беспечно. Жизнь на фоне жизни – такова была их природа, и, быть может, потому они и верили в бессмертие, что не стремились к нему. Ведь куда легче поверить в то, что недостижимо.

– Как много тебе удалось отложить?

– Пока около пятидесяти тенге. Но это так мало, – вздохнула она и нервно повертела в пальцах тончайшую косичку. – Не хватит даже на хороший костюм.

Ринат немного подумал. Если у семьи Марджани не хватит средств на свадьбу, то свадьбы не будет. Если Лаани не выйдет замуж, то и остальным сестрам придется распрощаться с мыслью о собственной семье. Если же в семье торговца останется столько девочек… он не просто разорится, а останется в нищете. А те деньги, что он получил от охотника недавно, скорее всего, так и останутся нетронутыми – из гордости.

В Салхитай-Газар одинаково уважали и мужчину, и женщину. Но если женщина была лишь хранительницей очага, то мужчины этот очаг создавал и поддерживал, и поэтому девочка, рожденная в семье – не то чтобы горе, но и не повод для радости. У торговца камнями было четыре дочери, и все они, кроме самой младшей, Чарани, входили в возраст брака.

Однако Лаани как ни в чем не бывало похлопала по седельной сумке. О подарке Рината она пока, конечно, не знала.

– Отец обещал хорошую выручку за украшения. Сказал, чтобы я успела к началу тех дней, когда в Аршате будет больше всего туристов.

– Поторопитесь, если хотите успеть в Аршат, – кивнул охотник, оглядываясь на небо. – Затягивает.

– Да, и вы не задерживайтесь. Так неожиданно видеть тебя с группой.

– Это не совсем группа, – Ринат обернулся в их сторону. – Друзья.

– О, – многозначительно подняла черные брови Лаани. Ее смуглое лицо, тронутое серой дорожной пылью, оживилось, сделалось игривым. – И куда ты их ведешь?

– На перевал Ветреный. А там… может, посмотрим пики Ашха-Лах и Менгу-Тау. Если с погодой повезет.

Посвящать девушку в свои планы он не хотел. Да и был почти уверен, что она забудет о нем на первом же повороте. Память у горцев была короткая, хорошо они запоминали только обиды, ссоры и всяческие нарушения.

– Чужеземцы перейдут этот перевал? – черная бровь Лаани насмешливо выгнулась. – Тебе придется долго молиться за их жизнь и здоровье.

Ринат опустил глаза и нахмурился. Ветер играл длинными полами свободной одежды девушки, и она казалась похожей на местное божество, не ступающее по земле.

– Пожалуй.

– Что ж, доброй дороги. Да хранит вас небесное воинство. Смотрите не заблудитесь, – мило улыбнулась Лаани и вскочила обратно в седло. Ее спутники загомонили на своем наречии, торопливом и чирикающем, и умчались, скрывшись в густом лесу.

Проводив их глазами до кромки леса, Ринат вернулся к ребятам.

– Идемте. Вы слышали, что она сказала? Будет дождь.

Кряхтя и охая, усталая троица подхватила палки и рюкзаки. Элина недовольно вздохнула, тряхнув копной волнистых волос, но ничего не сказала, и, улучив момент, пока мужчины будут заняты собственным снаряжением, Ринат подошел к ней, одной рукой взвесил рюкзак и покачал головой.

– Что ты туда набрала? Мой весит меньше.

– Конечно, ты наверняка умеешь собирать вещи, – съязвила девушка, глядя на этот рюкзак так, будто намеревалась дальше путешествовать исключительно верхом на нем.

Вместо ответа Ринат раскрыл ее поклажу и перекинул пару ярких цветных сумок к себе. Разноцветные флиски на каждый день, зеркальце, косметичка с множеством тюбиков, содержимое которых оставалось для мужчин страшной тайной, два портативных аккумулятора, надувная подушка. Ринат обреченно вздохнул. Можно было заставить ее и дальше тащить груз самостоятельно, чтобы к концу дня она оценила навык расставления приоритетов, но он не стал. Ему и самому было непонятно, почему он не мог так поступить. Но лишние вещи Элины оказались в его рюкзаке, а девушка улыбнулась с такой благодарностью, будто он, по меньшей мере, спас ей жизнь.

После отдыха, во время которого Рома и Федор успели перекусить взятыми с завтрака бутербродами и орехами, пошли веселее. Дорога, петляя среди разбросанных тут и там валунов, обходила высокую скалистую стену и резко сворачивала серпантином вниз. Пропуская вперед пока еще бодрых брата и сестру, Рома украдкой потер ноющий шов на боку, и это не ускользнуло от проводника.

Дождавшись, пока подопечные уйдут за поворот, Ринат молча задрал Ромину водолазку. Состояние оставляло желать лучшего: шов покраснел, и вчерашняя опухоль спадала очень медленно. Прикосновения оказались болезненными, и Рома морщился, но терпел, пока грубоватые пальцы товарища осторожно исследовали нить.

– Пил что-нибудь обеззараживающее? – поинтересовался Ринат. Рома покачал головой. Вынув из внутреннего кармана экстренный блистер с таблетками, он взял таблетку с серебристой пылью на ободке, бросил ее в свою бутылку и взболтал. Вода вспенилась и зашипела, немного помутнев.

– Выпей. И положи во внутренний карман это, – Ринат протянул небольшой камень с переливающимся розовато-изумрудным оттенком. Роман неуверенно взял блестящую диковинку. Аметистов такого выраженного розового цвета он еще не видел.

– Что это?

– Турмалин.

– Где ты его взял?

– В низовьях Узун-Су. Говорили, что там месторождение вынесли подчистую, но я как-то раз решил проверить и нашел прекрасные турмалины и гранаты. Река пересыхает, и берега обнажают хорошие жилы… А турмалин очищает медленнее, чем аметист, зато его сил хватит дольше.

– Спасибо, Ринат, – тихо вздохнул Рома и сделал несколько больших глотков серебряной воды. Ионизированная вода насыщала кровь кислородом. – Иногда мне кажется, что ты обыкновенный, не один из нас. Всегда знаешь, что и когда следует сказать и сделать.

Ринат ничего не ответил. Протер спиртовым раствором шов и покрасневшие ткани вокруг него, спрятал бутылку в карман рюкзака и молча зашагал дальше, догонять ушедших вперед Элину и ее брата. Путь в Хой-Готол был очевиден, но бросать спутников не следовало даже на таком простом треке.

А небо темнело и наливалось свинцом. Из-за далекого хребта угрожающе ползли темные грозовые тучи, за золотым маревом заката ворчал и перекатывался гром. Тропа, обманчиво поманив на выполаживание, неожиданно вильнула за гору и потянулась между скалистым прижимом и пропастью, куда уже приполз туман, такой привычный после жаркого дня.

Из-за его густой завесы послышалось звяканье колокольчиков и негромкие, певучие голоса. Элина резко остановилась, так, что Федор едва не налетел на нее, и обернулась, ища глазами проводника.

– Что это там звенит?

– Уступите дорогу, – посоветовал он. Элина поспешно прижалась боком к каменной стене, Федор хмыкнул, но последовал совету, и очень вовремя: из-за очередного поворота выплыли три нагруженных лошади. Поклажа на них тяжело покачивалась из стороны в сторону, и среди покрытых рогожей сумок и свертков виднелись даже коробки и ящики. Животным было непросто, в отличие от компании туристов, они шли вверх, и из их дрожащих ноздрей вырывались облачка пара.

Особенно длинный, торчащий в сторону сверток задел Элину, а потом и Федора, и всех остальных. Осознав, что бы случилось, если бы они не отошли к каменной стенке вовремя, Элина похолодела – во всяком случае, Ринат точно угадал ее эмоции, заметив, как хлынула бледность на красивое, припорошенное дорожной пылью лицо.

Усталые погонщики, нагруженные не меньше, упрямо тащились следом, сгибаясь под тяжестью навьюченных на спину коробок, и ритмично встряхивали рукой, в которой были зажаты большие колокольчики на деревянной или костяной ручке. Глаза у лошадей закрывали шоры, чтобы животные не испугались пропасти, и они могли реагировать только на звон хозяйских колокольчиков. Это были пхади – местные жители, проводники, носильщики и перевозчики грузов, которых приезжие туристы нанимали, чтобы не носить тяжести и не искать дорогу в горах самим. Пхади жили в горных деревеньках сами по себе, но нередко их можно было встретить в составе групп или вот так, отдельно, с вещами – в цивилизованном мире их пренебрежительно называли “вьючные люди”, а здесь, в Салхитай-Газар, наоборот, относились с большим уважением.

Последний погонщик, совсем молоденький парень с черными курчавыми волосами и потемневшей от пота красной футболке, поравнявшись с Ринатом, разогнулся и вытер со лба крупные капли испарины.

– Амитофо, Ринат, – вымученно улыбнулся он.

– Доброй дороги, Шеху, – кивнул охотник. – Кого сопровождаете?

– Трое богатых ахатай захотели посмотреть наши горы. И не захотели сами нести свои вещи. Они приедут машиной в Сайгут завтра, потом пешком за день дойдут до Аршата, а там мы их встретим, – пыхтя и отдуваясь, носильщик Шеху вскарабкался на камень вслед за своим отцом, тащившим еще больше поклажи. Все трое выглядели усталыми и измотанными долгим переходом, но деньги в любом случае местным были важнее, чем комфортная жизнь. Они зарабатывали, рискуя собственным здоровьем, и тут же тратили, лишь только появлялась малейшая нужда.

– Они приехали за камнями?

– Не знаю, Ринат, – отозвался Шеху, активно потряхивая колокольчиком, и, понизив голос, добавил: – Знаю только, что они очень богаты. Тебе бы не понравились.

Охотник вежливо улыбнулся, зная, что паренек хотел его повеселить, и на этом обмен любезностями был окончен. Тяжело дыша и громко звеня глухими колокольчиками, погонщики двинулись дальше, через перевал, а ребята, проводив их задумчивыми взглядами, продолжили спуск. Сообщение о “богатых туристах” Рината, конечно, не обрадовало.

Глава 9. Фиолетовые искры

Хой-Готол. 2600

Вскоре внизу показались огни поселка.

Хой-Готол был немногим меньше Аршата – центра притяжения, но транспортная доступность у него была намного хуже, поэтому он оказался не столь популярен среди туристов. Хотя дойти до него почти не составляло труда – после небольшой акклиматизации. Ринат заметил, как его спутники с облегчением выдохнули, выпрямили спины, принялись поправлять лямки рюкзаков и одергивать сбившуюся одежду.

– Мне срочно нужен душ, – простонала Элина, пытаясь пальцами расчесать спутанные ветром волосы. – Надеюсь, горячая вода у них имеется?

– Не хочу тебя огорчать, но… они могут погреть тебе пару ведер, если хорошенько попросишь, – подмигнул охотник. Девушка вспыхнула:

– Пару ведер? У меня нет сил, я хочу только лежать!

Ринат ничего не ответил. Здесь высота уже была довольно ощутимой, и она заметно давила на пришедших за один день. Многие желающие подняться на Ашха-Тах или Менгу-Тау совершали долгие пешие прогулки по ближайшим небольшим перевалам, чтобы сердце и сосуды привыкли к перепадам высоты и давления, более чистому, более разреженному воздуху, а ребята торопились, и Ринат не мог ни задерживать их, ни заставлять. Хотя, конечно же, старался хоть немного одергивать излишнюю торопливость.

И в этот миг, словно горы услышали просьбу девушки, гром грянул так, что все четверо невольно вздрогнули. Первые крупные капли тяжело упали в серую дорожную пыль, и, немного помедлив, дождь хлынул стремительными потоками. С шумом и грохотом он лился на камни, на рюкзаки, защищенные брезентовыми накидками, отважно бросался в реку, отчего стремительный поток возмутился, заклокотал пенными бурунами по узкому, но глубокому руслу. Элина засмеялась и побежала, неуклюже покачиваясь под рюкзаком и пытаясь закрыть лицо и шею руками. Федор мрачно натянул на голову капюшон худи, Ринат и Рома с дождем были так хорошо знакомы, что знали – теперь уже ничего не предпримешь, если не пойти быстрее.

В поселке было пусто, но светло: в домах зажигались окна, и за ними темными тенями сновали силуэты домочадцев. Ринат уверенно провел свою группу к домику на небольшом возвышении. Последний рывок – скользкая деревянная лестница с грубо сколоченными ступеньками – вымотал всех до предела, и, едва перешагнув порог и оказавшись в мягких объятиях тепла, все синхронно сбросили рюкзаки и повалились прямо на них, невольно устроив в передней большую кучу-малу.

Вытерев ботинки о неприметную тряпку у порога, Ринат подошел к неуклюже сколоченной деревянной стойке, и из-за нее высунулся хозяин домика. Он был немолод, морщины сетью расчертили его плоское округлое лицо, а улыбка сделала его еще более круглым и плоским. Обменявшись с гостем привычным “амитофо”, он поскреб седую бородку, напоминающую птичьи перья:

– Ты кого это привел? Давненько не водил группы!

– Да, пожалуй. Это мои… старые знакомые. Хотят сходить на перевал Ветреный.

– О-о, Ветреный, – хозяин мгновенно проникся уважением и закивал, приветливо щурясь. Названия перевалов и вершин служили своеобразным маркером: те, кто знал их недоступность и трудность склонов, мгновенно узнавали "своих". – Это вам далеко идти. Семь долин, семь рек, семь других перевалов.

– Да, путь неблизкий, – вздохнул Ринат. – Дай гостям комнату, Рави. И горячую воду для девушки.

– Ужинать будете?

– Три порции. А я поем в городе.

Ринат помог ребятам собрать вещи и донести рюкзаки до комнаты. Хозяин постоялого дома, Рави, рассыпался в любезностях и проводил их в самые дальние и самые тихие, очевидно надеясь потом спросить за комфорт больше денег. Проходя по длинному коридору с деревянными дверьми по обе стороны, он болтал о плохой погоде, о том, как хорошо, что они зашли, мимоходом показал Элине душ и всем – общую кухню. Там ужинали двое постояльцев – пожилая пара спортивного, подтянутого вида. Женщина лет пятидесяти с белоснежно-серебристым каре пила бульон, изящно держа худыми жилистыми руками горячую чашку, мужчина сидел спиной – из коридора было видно только его черную водолазку, широкие плечи и седые волосы, собранные в маленький узелок над смуглой шеей. На солнечных землях Салхитай-Газар даже самые стойкие загорали уже через несколько дней. Темный горный загар въедался в кожу новым цветом и после многие месяцы напоминал о путешествии.

Бросив вещи на кровать у окна, Элина схватила пеструю сумочку и умчалась в душ. Вскоре из-за тонкой дощатой стены донеслись шум воды и неразборчивое пение.

Рома прилег на раскладной диван в углу. Едва сняв ботинки и ветровку, он поджал ноги и закрыл глаза – на его бледном щетинистом лице пролегли усталые, болезненные тени, и правая рука сама собой прижималась к тому месту, где была рана. Роме явно тяжело дался переход, и Ринат не знал, стоит ли брать его с собой дальше: если так плохо уже сейчас, выше точно не станет легче. Только труднее. Впрочем, еще несколько нетрудных переходов для восстановления у него оставалось.

Федор обессиленно повалился на свою постель, закинул руки за голову и долго лежал, молча сверля суровым взглядом низкий бревенчатый потолок. По его задумчивому и строгому лицу ничего не удавалось понять: он был молчалив, замкнут и порой излишне едок. Лишний раз Ринат старался не провоцировать споры, но и как с ним общаться по-дружески, тоже пока не мог понять. Однако Федор вскоре заговорил первым, рассеянно вертя аметист на черном шнурке:

– Камень как камень. Ничего особенного. Как ты их чувствуешь?

Ринат издали взглянул на кристалл аметиста. Свет падал на скол наискосок, и фиолетовая грань поблескивала темным, как будто влажным. На неровной поверхности отражались золотистые блики от старой лампы. Он не прикасался, но знал, что камень теплый, а при одном только взгляде в ладонях становилось приятно и горячо, будто он грел руки у костра.

– Не знаю. Трудно объяснить, – он взъерошил волосы, стянув с хвоста резинку и растрепав их обеими руками. На тусклом желтом свету русые выгоревшие пряди среди черных казались ранней сединой. – У каждого камня есть свой характер, своя аура. Одни – теплые, хорошие. Как глоток горячего чая, теплый плед, жаркий день. Другие – злые, колючие. Они ощущаются совсем по-другому, болью и холодом. Некоторые как будто привыкают ко мне и отдают энергию. Какие-то – наоборот, отнимают. Чужие, добытые нечестно или с корыстной целью, не всегда можно угадать, но от них никогда ничего хорошего. Тошнота, слабость, головная боль.

– А убить они могут?

– В теории, природа всемогущая, поэтому ответ да. Но никому еще не довелось проверить. Или же мы о них просто никогда не узнаем. Сердце гор тоже убило много людей из тех, кто пытался его достать. Так или иначе они умирали. Но сам камень тут в общем-то ни при чем.

Федор пристально посмотрел в его сторону, но Ринат оставался спокойным и расслабленным, и это могло означать лишь то, что камень в его руке опасности не представлял. На мгновение ему показалось, что он и вправду ощутил то самое тепло, о котором говорил охотник. А быть может, это просто природный минерал нагрелся в ладони, и от мрачного рассказа ему самому сделалось уютнее в маленькой натопленной комнате.

Тем временем пение смолкло, и плеск за стеной прекратился. Ринат поднялся, накинул на плечи флиску.

– Мне нужно в город. Вернусь через пару часов.

Федор буркнул что-то невразумительное и отвернулся к стене. Ринат понимал, что он смирился с его компанией только по просьбе сестры. Скорее всего, он предпочел бы забыть произошедшее с Миланой, списать на несчастную любовь, проклятый случай. Ведь не знать причин трагедии гораздо легче, незнание не вызывает чувства вины. А вина – единственное чувство после случившегося потрясения, которое может заставить делать хоть что-нибудь.

Впрочем, если чувств нет совсем, то будешь жить, как и раньше – автоматически.

Дождь прекратился. Воздух к ночи остыл, вобрал в себя множество тонких, едва уловимых запахов: мокрой земли и хвои, теплой влажной древесины, шерсти и местной уличной еды – маленьких жареных хушуур. Без рюкзака жизнь казалась намного проще, и он потянулся, расправляя затекшие за день под лямками плечи. Природа вдоволь посмеялась над охотниками, оставив им все физические ощущения тепла, холода, боли и многих других, которые они бы с радостью обменяли на чувства душевные.

Сквозь ароматы дождя и леса носа вдруг коснулся чужеродный, сладковатый запах ягод и мятного крема. Ринат остановился, и сразу же его локтя коснулась маленькая тонкая ладонь.

– Хорошо, что ты не успел уйти далеко. Можно с тобой? Я хотела посмотреть сувениры.

– Пожалуйста, – он пожал плечами. Элина с удовольствием тряхнула густой волной чистых волос, и аромат ягод и мяты снова шевельнулся совсем близко.

– А ты куда?

– Хотел кое-что проверить. Навестить… старого знакомого.

Она взяла его под руку, и по дороге через несколько узких и темных улиц они больше не разговаривали: Элина с любопытством смотрела по сторонам, подмечая этнические вырезки на ставнях и крышах, затейливые самодельные флюгера. Особенно ей нравилось, как прямо из-за домов вздымаются черные спины дремлющих гор. Казалось, что природное каменное кольцо закрывает маленький поселок от внешнего мира – Аршат, открытый и знакомый при свете дня, выглядел намного добрее и приветливее, и Элина невольно жалась к проводнику поближе.

Яркий и шумный рынок распахнулся перед глазами неожиданно, стоило только свернуть на широкую главную улицу. Здесь горели фонари в красных бумажных обертках, играла простенькая народная музыка – тягуче и протяжно пели гудки и дудочки, местные жители на все лады шумели и кричали из-за своих лотков.

Осмелев и отпустив руку охотника, Элина подбежала к ряду с драгоценностями. Однако ее беззаботность не передалась ему – наоборот, в груди образовалась странная, неприятная пустота, и чувство тревоги, которое и выманило его в тот вечер из дома, только усиливалось. Ринат шел за девушкой, держась поблизости, и то и дело смотрел по сторонам, но не мог понять, где стоит искать источник: у одного лотка его бросило в жар, у другого – в холод, и странная слабость в коленях не позволяла сосредоточиться: он больше думал о том, как бы не споткнуться и не упустить из виду что-то подозрительное.

Пристально вглядываясь в лица прохожих и торговцев, он словно шел за невидимой нитью, разматывая клубок из глубины души. И чем ближе он подходил к дорогим рядам ювелиров, где одно колечко из горного хрусталя с вкраплениями топазов или алмазов стоило целое состояние, тем сильнее дергалась эта внутренняя путеводная нить, не позволяя расслабиться. Все физические ощущения обострились, шум неприятно давил на виски, свет бил по глазам, и даже легкий, свежий запах вымытых волос Элины казался приторно-сладким.

Где-то рядом был очень сильный камень, и его сила ощущалась чужой, недоброй.

Девушка остановилась у стойки с подвесками и кулонами. Хитрая уловка продавца – лампа с мягким золотистым светом – рассеивала свет по кристаллам, и играющие на полированной поверхности фиолетовые искры еще больше привлекали невнимательных покупателей. Элина уже примеряла какую-то затейливую цепочку с круглой подвеской, а Ринат наконец нашел то, что искал. Мужчина в сером спортивном костюме через дорогу тоже приценивался к украшениям, выбирал перстень. Скосив глаза изо всех сил, охотник заметил, что он выбирает ободок без камня: вероятно, хочет инкрустировать сам или на заказ.

Нарочитая небрежность в одежде, манерах и неторопливых, благородных движениях выдавали его достаток, и простой спортивный костюм не мог скрыть особенной роскоши – холодной стати. Руслан вел себя похожим образом, вот только и у него не чувствовалась такая независимость, равнодушная ко всему внутренняя сила.

– Не подходит, – послышался разочарованный голос Элины. – Камень слишком грузный, мне не нравится.

– А примерьте вот это. Затейливая штучка, подойдет к вашим таежным глазам, – человек в сером подвинул к ней длинный серебряный шнурок с изящной фиолетовой капелькой. Едва попав под лампу торговца, капелька вспыхнула всеми оттенками розового и лилового, и неприметная подвеска превратилась в настоящее произведение искусства. Восторженно ахнув, Элина потянулась к украшению, но Ринат одним прыжком оказался рядом и схватил ее за руку. Рядом с незнакомцем его мгновенно замутило, ноги сделались ватными, но, сделав над собой усилие, он нахмурился:

– Элина, не бери! Мы уходим.

– Да ты что, совсем одичал? – изумленно вспыхнула девушка. – Посмотри, какая красота! Если ты такой бесчувственный чурбан, это не значит, что остальные тоже!

– Да плевать на их красоту, – прошептал охотник и тут же мысленно одернул свою грубость, вспомнив, что девушка не чувствует того же, что и он. Испуганная внезапной вспышкой всегда спокойного и сдержанного человека, она сердито бросила украшение обратно на прилавок.

Ринат обернулся медленно и осторожно, но подозрительный покупатель уже был занят другими сувенирами, или же старательно делал вид. Купив набор молельных лент и свечей, незнакомец расплатился договором и неспешно пошел дальше, мимо них. Неосознанно сжав похолодевшую от волнения ладонь своей спутницы, охотник сделал шаг в сторону и заметил, как он сунул руку в карман.

От этого человека в обманчиво-домашнем, уютном спортивном костюме веяло холодом и чем-то почти нездешним, как будто сыростью и затхлым темным подвалом. Тонкий и благородный аромат городского одеколона не мог заглушить навязчивого веяния холода, и, когда незнакомец был в паре шагов, Ринат вдруг почувствовал, как его с силой мотнуло, пронзительно ударило в грудь и в висок. Зажмурившись и стиснув зубы от резкой боли, он отшатнулся и медленно осел в прибитую дождем дорожную пыль.

– Ринат!

Словно далеким горным эхом донесся испуганный голос Элины. Она опустилась на колени рядом с ним, осторожно подхватила под руку и прикоснулась холодной ладонью к заросшей щеке, а у него звенело в ушах и от малейшего движения было больно.

– Эй, что с тобой?

Элина смотрела на него так, будто он сделал нечто непристойное. А может быть, показалось.

Справиться с этой болью удалось не сразу, и лишь спустя несколько минут он вздохнул свободнее. Провел по лицу похолодевшей рукой, потер ноющие виски, словно стиснутые стальным обручем.

– Я в порядке, – прошептал тихо и хрипло. Перед глазами плыли черные круги и блестели темные фиолетовые искры. Встревоженная Элина осторожно погладила его по плечу. Собравшиеся вокруг люди поглядывали с осуждением:

– Тарака перебрал?

– Да нет, вроде не пьяный!

– Ну а какой же, раз на ногах не стоит…

– Ринат! – раздвинув зевак, к нему с другой сторону подбежал черноволосый, светлоглазый пхади, и, узнав его, он слабо улыбнулся. – Р-разойдись! А ну, брысь отсюда! Ну-ка давай вот так…

Подставив свое маленькое узкое плечо, горец помог охотнику подняться. Элина подхватила с другой стороны, но Ринат мягко отстранил ее руку: минутная слабость отступила, и он уже мог встать. Пхади по-отечески заботливо поддержал его под локоть.

– Таши, я сам, – смущенно улыбнулся охотник, но тот замотал головой:

– Нет-нет, какой сам! Таши видел, как тебе плохо! Держись, Ринат, с кем не бывает. Пойдем, выпьете чаю, отдохнете. Устали, поди?

Горец щебетал на смеси салхита и всеобщего с занятным свистящим акцентом, и они вдвоем с Элиной увели Рината с рынка. После ухода странного незнакомца манящая нить оборвалась, болезненные чувства исчезли, и вскоре на сердце стало легче и спокойнее: справа по узкой и темной улице показалась хижина пхади, украшенная обережными лентами и блестящими под фонарем мелкими брызгами аметистов.

Глава 10. Обманчивый покой

Калитка захлопнулась, и маленький мир горного дома отгородился от большого и враждебного. На порог вышла жена горца Таши, Камала – такая же маленькая, как он, с пестрым платком поверх роскошных черных волос. Ринат коротко кивнул, и она пропустила неожиданных гостей. Заглянув ему в лицо, осунувшееся от бледности, она точно так же, как и муж, всплеснула руками и поспешила поставить на огонь чайник.

Пряный аромат горных трав разнесся по большой темной комнате. Элина, стесняясь, присела на край лавки у стены, пока Ринат умывался и большими глотками пил воду прямо из ковша, она молча осматривалась в незнакомом месте.

Посередине комнаты стоял большой круглый стол, в углу потрескивал открытый очаг, дощатый пол покрывали вязаные дорожки. Где-то за стеной заплакал ребенок, и Камала вернулась в общую комнату с ним на руках. Оказавшись в центре внимания, девчонка сразу же перестала реветь. Кое-как встав на искривленные рахитом ножки, проковыляла через всю комнату, обняла за колено Рината, и он, улыбнувшись, подхватил ее и взял на руки поудобнее. Малышка сразу же полезла инспектировать его карманы на предмет леденцов и шоколадок.

– Ты тут всех знаешь, – заметила Элина.

– Я хожу примерно одним и тем же маршрутом несколько раз, пока не доберусь до гор. Познакомился за пять лет. В ваших краях появился очень сильный камень, – обратился Ринат к хозяйке. Она подала ему чай в разноцветном фарфоровом блюдце и разогретую сырную лепешку, и он, кивнув с благодарностью, вынужден был временно замолкнуть. – Человек, который его держит у себя… я видел его сегодня на рынке. Он выбирал перстни, наверно, специально под камень. И, кажется, тоже намеревался меня проверить. Мне бывало плохо от камней, но землю из-под ног не выбивало еще никогда, – добавил он негромко, но серьезно.

– Вчера в Хой-Готол приехали трое богатых ахатай, – заговорил Таши негромко, опасливо оглянувшись на запертую дверь, и повторил слова встреченных на перевале пхади. – Я видел двоих на рынке, а один у Камалы покупал лепешки.

– Тот, в сером костюме, был из них? – Ринат неосознанно потер все еще ноющий висок. Малышка Иджи тут же встала на лавке и принялась гладить его растрепанную голову и заросшую темной щетиной щеку.

– Не знаю, Ринат, не знаю, дружище. В лицо мы их не запомнили, а лучший способ спрятаться – быть на виду, так? Гляди в оба, носи побольше оберегов.

– Обереги тут не помогут. Нельзя совсем заглушить чувство камня. Это как анальгетик: когда боль уже есть, совсем избавиться от нее не сумеют никакие лекарства. Плеснешь мне чаю, Таши?

Хозяин дома, улыбаясь и кивая, разлил чай по глубоким мискам, себе и жене добавил молока, отдельно теплое молоко налил в отдельную деревянную плошку, и Ринат, взяв ее обеими руками, помог напоить малышку. С аппетитным причмокиванием опустошив свою посудину, она потянулась и к его миске, но он осторожно оградил ее рукой:

– Горячо, Иджи! Обожжешь пальчик.

– Дай! – возмутилась малышка, вцепившись в мягкий рукав его кофты. Что именно дать, конечно, понять не удалось: двухлетняя крошка разговаривала плохо. Ринат взял со стола жареную булочку с ягодами, вручил ей. Иджи деловито уселась на одно его колено и увлеклась угощением, а он пригладил ее торчащие во все стороны черные пряди и придвинул чай поближе к себе.

Элина с умилением взглянула на малышку с булочкой, потом на задумчивый, усталый профиль охотника. Ринат рассеянно смотрел в глубину миски.

– Мы остановились в доме Рави. Завтра продолжим маршрут до Сайгута…

– Не ходили бы вы в Сайгут. Там сейчас неспокойно, – покачала головой Камала. – Иджи, прекрати отрывать дяде пуговицу!

Ринат улыбнулся. Сам оторвал многострадальную пуговицу, болтающуюся на последней нитке, и отдал малышке. Деревянная пуговица с резной дыркой была намного интереснее булочек, которые мама и без того пекла каждый день, и на этот раз крошку удалось занять надолго, а ему предоставилась возможность наконец выпить чаю.

– Что не так? – как только заговорили о делах, улыбку с лица охотника словно стерли.

– Трое богатых ахатай с большой земли приехали сперва именно в Сайгут. Они там гуляли, ночевали, брали сувениры. И после того, как они уехали, в доме, где они останавливались, заболела девушка. Сегодня ее отец приходил на рынок и сказал, что она умерла. Не потребовалось и двух дней, чтобы болезнь унесла ее, она сгорела, как лучина. А до этого показывала приезжим камни, добытые ее отцом-охотником. Вам не кажется это странным?

– Нет, не кажется, – неожиданно подала голос Элина. – Мир за горами и мир здесь настолько разные, что их вмешательства в течение друг друга и вправду может навредить. Болезни и инфекции, которые на большой земле проходят не тяжелее обычной простуды, здесь лечить не умеют. Или, во всяком случае, пытаются лечить своими средствами, шаманскими, народными. Медицина тут совсем не… в общем, совсем другая.

Ринат посмотрел на нее с напряжением, и девушка умолкла, прервавшись на полуслове.

– Я сказала что-то не то?

– Ты только что чуть не оскорбила память девушки. Не стоит пренебрежительно отзываться ни о самом человеке, ни о случае, погубившем его.

Элина прикусила губу и сглотнула. Хозяева дома, тоже удивленные ее высказыванием, переглянулись и сделали вид, что пропустили мимо ушей.

– Элина приехала из Ороса и немного знает о местных традициях, – добавил Ринат, обратившись к Таши. – Извини ее… неуместное замечание.

– Цивилизация портит людей, – улыбнулся Таши. – Ладно, Ринат, забудь. Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, лучше.

Он провел рукой по лицу, словно смахивая усталость, покрепче затянул браслеты с обережными камнями. Боль давно прошла, уступив место странной, глухой пустоте внутри, там, где у обыкновенных людей билось живое сердце.

– Камала постелит вам наверху. Переночуйте у нас, ночью по улицам ходить не стоит.

– Но наши спутники остались в гостевом доме, – замялась девушка. – Они не будут нас искать?

– Роме сейчас не до нас, а Федору не лишним будет отдохнуть. Да, принцесса? – подхватив прикорнувшую на его коленях малышку на руки, Ринат аккуратно вынул пуговицу у нее изо рта и пригладил черные прядки надо лбом. Камала потянулась к нему, хотела забрать дочку, но та вцепилась в куртку охотника, разразившись диким ревом. Ринат усмехнулся:

– Ничего страшного. Давай я ее отнесу.

Женщина проводила его в маленькую темную комнатку, неуклюже прилепленную сбоку хижины. В семьях пхади было принято достраивать дома вокруг основной комнаты, потому что количество детей предсказать никто не мог – а женщина рожала, пока могла. Таши и Камала были еще молоды, и наверняка Иджи станет не единственным их ребенком, но пока что комната была достроена только одна.

Боясь оставаться в чужом доме в одиночестве, Элина поспешила за ними. Наклонившись под низкой потолочной балкой, чтобы не стукнуться головой, Ринат аккуратно опустил сонную девочку в деревянную колыбель, заботливо вырезанную отцом, сам сел рядом на обструганный пенек, заменяющий табуретку.

– Иди спать, Ринат! – улыбнулась хозяйка. – Она тебе глаз сомкнуть не даст.

– Ничего, я посижу. Малышка скучает. Да и я иногда… в общем, ладно.

Не договорив и прислонившись плечом к высокому бортику колыбели, Ринат протянул руку. Теплые ладошки девочки-пхади уцепились за его большую и сильную ладонь, и вскоре она заснула, прильнув круглой смуглой щечкой к его руке.

– Ты скучаешь по сыну, – вздохнула Элина, глядя, как охотник внимателен и ласков с девочкой. Ринат покачал головой.

– Если бы я только мог скучать.

– Это был не вопрос. Мне кажется очевидным другое, – их взгляды на мгновение встретились, и он увидел в ее глазах потаенную хитринку, как блеск крохотного алмаза среди обманчивого отсвета песка на солнце. – Ты боишься привязываться к людям и не хочешь, чтобы они привязывались к тебе. История с Тамарой ранила тебя так глубоко, что тебе легче притвориться холодным и равнодушным камнем, чем отпустить эти чувства и позволить себе впустить в свою жизнь другие. Люди рядом с тобой и такими, как ты, испытывают особенное влечение, потому что хотят разгадать вашу молчаливую тайну. Даже без эмоций вы выглядите идеальными: смелые, заботливые, живете без оглядки. Внутри, конечно, полный раздрай, но при поверхностном знакомстве мало кого интересует, что там у других, внутри. Избегание провоцирует вопросы, а вопросы – это любопытство, это сближение.

– Если ты хотела покопаться в психологии охотников, то сейчас не лучшее время, и я – не лучший подопытный кролик.

Элина улыбнулась, поправила ему выбившуюся волнистую прядь.

– Я хотела просто понять тебя. Больше никто из охотников меня не интересует.

– А ты не замечаешь, что история твоей сестры повторяется?

Осторожно высвободив руку, он поднялся, и Элина тоже встала, не зная, куда спрятать руки, испуганно прижала их к груди. Ринат мягко взял ее за локти и заговорил тихо-тихо, пристально глядя в глаза:

– Я не слепой, Элина, и давно уже не маленький, чтобы не понять, что между нами происходит. Милана точно так же полюбила охотника, старалась ради него, хотела, чтобы он отвечал ей такой же любовью. Но он не смог долго обманывать ни ее, ни себя. Поэтому он разорвал отношения, потому что очень трудно жить в постоянном вранье. Я не оправдываю его, но уже не впервые пытаюсь тебе объяснить: нам чужды чувства и эмоции, но мы хорошо знакомы с честностью. Выбирая бессердечного человека, ты выбираешь игру в одни ворота, крик в пустоту, бег без конца и без цели. Я могу тебе многое рассказать об охотниках, если тебе действительно интересно, как мы живем и как видим этот мир. Но знание, полученное экспериментом, иногда стоит слишком дорого. Неоправданно дорого.

Элина слегка сжала его запястья и заглянула в глаза снизу вверх. Он почувствовал, как стало горячо внутри, хотя руки ее были холодны, как утренняя роса на перевале.

– Ринат! Как ты вообще мог подумать про эксперименты! – прошептала она с плохо скрываемой горечью. – Артур никогда не рассказывал… ммм… Милане про то, как он видит этот мир, что чувствует и чувствует ли вообще. Никогда не говорил с ней о любви. Я никогда не могла понять, почему он так играет с ней, а она была ослеплена любовью.

– Откуда ты так много о них знаешь? – прищурился он.

Элина повертела край пестрого платка, отведя глаза.

– Мы с сестрой были очень дружны...

Он устало выдохнул и потер виски. Только скрип деревянной колыбели нарушал тишину глухой таежной ночи, наполненной шорохами, стуками, далеким плеском реки и перезвоном колокольчиков пхади. Ринат не знал, что ответить, и тишина грозила сделаться неловкой, однако неожиданно что-то негромко стукнуло в окно. Они одновременно вздрогнули и обернулись. Внизу, на улице, стоял хозяин постоялого дома Рави с небольшим камнем в руке, намереваясь кинуть еще один. Ринат высунулся и приложил палец к губам, а пхади, увидев его, принялся размахивать руками и строить страшные рожи.

– Кто там? – обреченно вздохнула Элина. Такой важный разговор вновь обрывали на полуслове.

– Рави, хозяин дома, где мы остановились.

– Что ему нужно?

– Если бы я знал.

Пхади тем временем продолжал изображать невразумительную пантомиму, и Ринат показал, что сейчас спустится. Попросив Элину побыть с маленькой, он быстро зашнуровал ботинки и вышел. Оглянулся на окно и, конечно же, увидел мелькнувший за ним силуэт любопытной девушки.

Рави стоял внизу, грыз дикое яблоко, от одного вида которого сводило скулы, переминался с ноги на ногу и всячески нервничал. Как только охотник показался на крыльце, он незамедлительно бросил яблоко и кинулся к нему:

– Ринат-ахатай! Беда! Бегите, уходите отсюда!

Лицо у него, живое, подвижное, как у всех горцев, было такое, будто он встретил по меньшей мере айдаса или стаю волков.

– Да что случилось?

– Твой белый господин убил другого белого господина!

Земля вновь пошатнулась под ногами, совсем как накануне. Внутри все похолодело, и Ринат с силой встряхнул горца, стиснув его плечо:

– Скажи толком, кто, кого?

– Твой белый господин…

– У меня их два.

– Который большой и рыжий, – пхади недвусмысленно потрогал свой гладко выбритый подбородок, обозначая рыжую бороду рослого, крепкого Федора. – Белый господин, что ночевал у Рави вчера, сегодня с женой тоже остался ночевать. Он пришел в комнату к твоему белому господину, вежливо пришел, постучался. Рави с ужином мимо проходил. А потом кто-то из белых господ крикнул нехорошее ругательство, загрохотало что-то, Рави прибежал, а белый господин на полу лежит и не двигается, а твой господин в окно полез. Я в него и кинул подносом…

– Подносом?

Ринат сжал губы, но не сдержался и прыснул. Пхади насупился, обиженно сверкнул черными глазами:

– Я что не так сделал?

– Все так, Рави, спасибо, что позвал.

Ринат свистнул. Элина выглянула, будто только и ждала условного знака, и он махнул рукой, призывая ее спуститься. Где-то в глубине дома заплакала малышка, разбуженная шумом снаружи, и, схватив одной рукой Элину, другой – продолжающего хвастаться своими бойцовскими достижениями Рави, Ринат почти бегом прошел насквозь заснувший рынок, притихшую за полночь главную улицу, миновал несколько лихо загнутых переулков и, наконец, вновь оказался у постоялого дома. Рави демонстративно отряхнул свою потрепанную ветровку. Элина потерла запястье.

– Мог бы и поосторожнее.

– Если мы не уйдем в течение четверти часа, нас скинут со скалы, как убийц, без суда и разбора…

Больше Элине ничего не потребовалось объяснять. Она побледнела, стиснула руки у рта, но не сказала ни слова.

Уже возле дома Ринат почувствовал неладное. Летом рано светлело, и над черными контурами хребтов уже занималась заря, едва тронув нежным голубоватым светом темную долину, но перед глазами у охотника вновь встала странная, неестественная чернота, сердце забилось быстрее обыкновенного, ослабли ноги и сильнее прежнего похолодели ладони. Медленно вдохнув и выдохнув, он огляделся, но ничего подозрительного, кроме странно знакомого чувства, не заметил и вбежал в дом, перепрыгивая через две ступени страшной скрипучей лестницы.

Федор сидел у стены, потирая затылок. Рома прикладывал к его голове замотанный в тряпицу кусок льда и укоризненно смотрел на хозяина-пхади, который, тем не менее, опасливо выглядывал из-за широких плеч охотника. На полу, возле кровати, лежал грузный седой господин, на вид оказавшийся намного моложе, чем выглядел со спины. Сквозняк растрепал его седые волосы, закрыв часть лица, из разбитого носа стекла темная струйка крови.

– Кто еще есть в доме? – спросил Ринат, обходя комнату и сбрасывая в свой рюкзак все вещи. Федор угрюмо пожал плечами, и горец ответил за всех:

– Никого, Ринат-ахатай. Жена белого господина куда-то исчезла, когда зашумели.

Собрав все из комнаты, Ринат закинул рюкзак за плечи, затянул пояс. Спереди повесил легкий рюкзак Элины, в правую руку взял наполовину опустевший и распотрошенный – Федора. Проходя мимо лежащего на полу незнакомца, он наклонился осмотреть его и с трудом выпрямился: в глаза хлынула темнота.

– Все вниз, бегом. Рома, бросай лед, бери свои вещи. Сейчас сюда сбежится весь поселок.

– С чего ты…

– Делай, как я говорю! – рявкнул Ринат и с трудом сдержал болезненный стон, до крови прикусив губу: в висок снова выстрелило, совсем как вечером, на рынке, возле лотка с драгоценностями и человека в сером костюме. – Уходим, быстрее!

Пропустив вперед Элину, Рому и ворчащего Федора, он спускался по лестнице с трудом, стараясь не споткнуться и пошатываясь под весом трех рюкзаков. Уже внизу Элина забрала свою поклажу, кинула за плечи и подхватила брата под вторую руку.

– Рави, ты не видел, куда мы пошли, – охотник высыпал в подставленную смуглую ладонь горсть серебряных тенге и хлопнул горца по плечу. Тот торопливо закивал, запихивая монеты за пазуху.

Пока они петляли по узким темным улочкам, Рината все сильнее лихорадило, и так он наугад выбирал дорогу: изо всех сил сопротивляясь зову камней, чужих, холодных и колючих, он шел в противоположную сторону, уводя своих спутников от людей, которым эти недобрые камни принадлежали. От пестрых лент на крышах и окнах домов, разукрашенных на все лады палаток с товарами у него рябило в глазах, но он держался, стараясь не посмотреть вниз, не закрыть глаза, не споткнуться.

Снизу, от населенных переулков и разбросанных по берегу реки в беспорядке домов, уже доносились голоса, топот ног, скрип калиток в предрассветной тишине, и от этого нарастающего шума, словно лавиной несущегося к линии постоялых домов, всем было не по себе. Но путники вскоре миновали населенную часть, все чаще дома перемежались с зелеными островками деревьев и ягодных зарослей, и вот, наконец, вынырнув из перевязанных цветными флажками и лентами деревянных ворот, узкая дорожка вильнула в спасительную хвойную темноту.

Элина схватила проводника за руку, то ли боясь отстать или потеряться, то ли волнуясь. Ринат успокаивающе сжал ее пальцы, но его и самого страшно мутило и шатало, и не покидало ощущение, что вся эта цепочка неразрывно связана: человек с сильным, недобрым камнем заметил его на рынке, потом этот странный седой человек зачем-то пришел к Федору, его жена исчезла, как только Федор поднял шум, и вот теперь снова его накрыло болезненной волной единственного не угасающего чувства, куда хуже, чем вечером на рынке.

Впереди замаячил небольшой просвет между деревьев, и нога в легком кроссовке вдруг стала мокрой: Ринат не заметил, как наступил в ручей, затаившийся между камней и поваленных бревен. Ребята по очереди перебрались, опираясь на его руку, потом он перебросил на тот берег рюкзаки и, забыв о мокрой обуви, перешел прямо по воде, шатаясь и поскальзываясь. Отдаленные голоса и шум стихли, и в пронзительной, прохладной и такой спокойной лесной тишине они были в безопасности. Ринат обессиленно прислонился спиной к огромному раскидистому кедру и без сознания сполз на землю.

Страница 3

С людьми всегда тяжело. Поэтому я так привык быть один. И хотя говорят, что человеку нужен человек, нужна поддержка, опора, пресловутая каменная стена, мне кажется, что на охотников это не распространяется. Раньше было проще: я уходил на все лето, три раза за сезон возвращался тем же путем, снова уходил. И так до августа, пока палатку, тропы и шурфы совсем не заваливало снегом.

А теперь я не знаю, зачем иду и как надолго, и даже не представляю, чем обернется эта безумная идея. Рядом с Элиной и Федором все труднее, постоянно кажется – они что-то скрывают. Элина говорила, что у них пропала без вести сестра, а сейчас словно и думать забыла о ней. Все ее мысли – обо мне, о нас. Она то и дело вертится поблизости и как будто не хочет никуда отпускать меня одного. Хотя явно не жалует ни Салхитай-Газар, ни его жителей, ни тайгу, ни горы.

Я часто смотрю на Элину и сравниваю ее с тобой. Вы почти ровесницы, но ей далеко до твоего терпения и мудрости. Для других мужчин она, наверное, красивая. А я разучился видеть внешнюю красоту, она для меня ничего не стоит. Только чувствую, что Элина либо очень наивна, либо зачем-то притворяется. Она повторяет ошибки своей сестры. Или нарочно ведет себя точно так же, лишний раз доказывая, что все не просто так. И это происшествие в доме – мне явно не договаривают.

…Последнее время от камней очень болит голова. Я с трудом просыпаюсь и ночами долго лежу без сна, и обереги не помогают. Шаман сказал, что темные духи снова приходят в наш мир, а если объяснить это рационально – просто мир не становится лучше. Помнишь, я говорил, что люди хотят перемен, чтобы найти покой? Так вот, если поменять слишком многое, к началу уже не вернешься.

Глава 11. Нехитрая ложь

Дышать было трудно, как будто тысячи ледяных иголок вонзились в грудь. Разреженный морозный воздух с трудом позволял даже открыть глаза: вокруг светились белизной снежные склоны. Вертикальные стены с отражением неба.

Ветер хлестал в лицо и рвал волосы, но холодно не было. Только солнце на снегу слепило глаза, и от пронзительной тишины звенело в ушах.

Одновременно он стал всем и ничем. Стоял в воздухе без опоры и не чувствовал собственного тела – не мог глубоко вздохнуть, но ощущал, как медленно и глухо бьется сердце о грудную клетку. Вернее, оно даже не билось: скорее, едва шевелилось, поворачиваясь, как потревоженная тектоническая плита, и больно врезаясь в ребра изнутри.

Ветер холодом скользнул по его щеке и улетел, сырой и напитанный влагой. Слезы лились сами, как бесконечный ручей, и он не мог их смахнуть, потому что не чувствовал рук. Но вот что-то мягкое и теплое коснулось обнаженной груди, принимая в себя этот ветер и холод, что не давали дышать. Первый луч рассветного солнца скользнул по белым склонам, тронул золотом края живого тумана, и облако, прилегшее было на грудь пушистым котенком, поползло вниз по вертикальному снежному кулуару, напитываясь влагой и холодом.

Вскоре оно совсем исчезло, скрывшись в далекой белизне внизу. И вновь стало пусто, темно и холодно, и только ветер слизнул мокрую дорожку, остудив лицо и грудь ледяным порывом. А внутри оживало, шевелясь медленно и едва ощутимо, каменное сердце.

Словно со стороны он видел себя: прямая спина – ледяная вертикаль, широкие плечи – разлет перевалов, первая ранняя седина, ставшая холодным серебристым инеем. Вместо щетины на заросшем, давно не бритом лице – густые кедры, потемневшие от дождей и бурь. Вместо крови по венам течет брусничный сок. И там, где должно биться сердце, бьются камни, потревоженные бегущим с вершины ручьем.

Ветер вернулся, ласково пролетел совсем рядом, и он медленно и трудно открыл глаза. Пронзительная белизна отступила, на миг сменившись темнотой, а потом появилось встревоженное веснушчатое лицо склонившейся над ним Элины. Едва встретившись с ним глазами, она с облегчением вздохнула и отняла от его лба холодную мокрую тряпку.

– Я так испугалась, – прошептала она дрогнувшим голосом.

– Я же говорил, что сейчас очнется, – отозвался Федор. – Принеси еще воды. Ринат, друг, ну ты как?

Он поднялся не без труда, опираясь на локоть, сел. По-прежнему они оставались под тем самым кедром, только кто-то заботливо натянул над ним тент, переложил на мягкие спальники и устроил под головой куртку. Откуда-то слева тянуло паленым: Рома колдовал вокруг котелка, варил нехитрый обед. Ринат невесело усмехнулся: стоило только показать силу и невольно довериться в слабости, стоило только один раз повысить голос и не оставить права выбора, как его тут же записали в друзья и перестали воспринимать исключительно в качестве наемного проводника.

Федор сидел рядом, облокотившись спиной на кедр и то и дело потирая затылок. На плечо ему села большая красивая бабочка, а он ее даже не заметил. По небу разливался розовый румянец, ближе к горным хребтам темнея и сливаясь с чернотой резких, четких контуров. Солнце из огненного диска сделалось бесконечной золотистой полосой над горами.

– Сейчас вечер?

Голос показался хриплым, будто не своим. Ринат кашлянул, прочистив горло, и Федор подал ему кружку. В прозрачной, чистейшей воде плавали хвоинки, и от кружки терпко пахло таежной свежестью.

– Утро.

– Долго я… пролежал?

– Примерно час. Достаточно, чтобы Эля подняла панику, – Федор обернулся, но девушка не слышала, она набирала воду в ручье. – Что с тобой происходит? Тебе плохо уже второй раз за сутки.

– Нам в целом надо поговорить, – схватившись за дерево, охотник поднялся и, убедившись, что твердо стоит на ногах, прошел к костру, подбросил туда поленьев. От того, что пришлось долго пролежать на боку, затекли рука и нога, и он размялся, сделав пару наклонов, взялся за топор – наколоть еще дров. За ночь валяющаяся повсюду щепа отсырела, и для костра ее требовалось побольше.

Странное видение, в котором он стал горой, окаменевшей вершиной, словно придало сил: последнее время сердце отчего-то было не на месте, а видение с этим до боли ощутимым пронзительным ветром, холодом многолетних ледников и ручьев, бегущих от малейшего тепла, освежило и остудило разгоряченную голову. И даже болезненные ощущения от чужих, недобрых камней, которые не покидали его в поселке Хой-Готол, откатились в глубину, уступив место легкой размеренной усталости, как после долгого перехода – такой родной и привычной, как старые разношенные трекинговые ботинки.

От работы быстро стало жарко. Рядом с пнем выросла куча светлой сухой щепы, и Рома подкармливал костер, а пламя громко трещало от сухого дерева, с радостью набросившись на угощение. Брат с сестрой тоже подсели к костру; Элина не сводила тревожного взгляда с охотника, а он делал вид, что не замечал. Просто у огня было намного теплее и уютнее, а утро в тайге всегда сырое и холодное. К тому же, переночевать спокойно им так и не удалось, а ласковое и мягкое тепло костра само собой снимало напряжение.

Элина прислонилась щекой к плечу Рината. Федор неодобрительно поджал губы, но ничего не сказал, и тогда она положила руку на его шершавую и смуглую ладонь, перевитую темными венами. Он слегка сжал ее пальцы и отпустил.

– Федор, расскажи, что произошло. Ты ведь никого не убивал?

– Да нет, конечно, – проворчал Федор и нахмурился, обхватил колено руками. – Этот твой… пхади, или как там его, больше шороху навел, чем мы оба. Ярослав его зовут… ну, того седого. Пришел к нам почти сразу, как ты спустился и Элина убежала следом. Рома спал, а я смотрел нашу карту. Он пришел, спросил сначала, есть ли у нас горячая вода, а то у них в комнату не доходит. Оказалось, просто Элька все вылила. Потом мы разговорились, он расспрашивал про маршрут, а у самого глаза такие, как у рыбы, в общем, неприятный тип. Я предложил ему помощь, раз мы виноваты в пропаже воды, я бы сходил попросил еще нагреть бак. Но когда собрался выходить из комнаты, Рома меня окликнул, я оборачиваюсь и вижу, как он тащит в карман нашу карту. Ну, я и врезал ему. Скрутил на всякий случай, думал тебя дождаться. Он еще об стул лбом приложился… И тут этот на шум прибежал, пхади. Я в окно выглянул, думал, показалось, но нет, видимо, жена Ярослава и правда пошла на помощь звать. Рави решил, что я сбежать хотел. Вот и вся история…

– Дурацкая история, если честно, – Ринат задумчиво провел рукой по подбородку, пригладив отросшую за пару недель короткую темную бороду. – Зачем ему наша карта? Ты ведь не рассказывал ему про горное сердце?

– Нет. Я же все понимаю.

– Помнишь, на перевале Шеху… ну, тот паренек-пхади рассказывал, что в Сайгут приехали трое богатых господ? Потом мне еще ночью знакомый, Таши, рассказывал то же самое. И мне кажется, что двоих мы уже встретили. Один из них – твой Ярослав, другого я не знаю, но вчера вечером он был в сером костюме и держал при себе очень хороший, дорогой камень. Я его не видел, но почувствовал. Могу предположить только одно. Кто-то знает, что мы собираемся искать горное сердце, и преследует нас. Чистейшие аметисты и топазы просто так в карманах не носят. Они выслеживали охотника… меня. Проверяли реакцию, а я не смог защититься. И потом, когда мы с вами уходили из дома Рави, он снова был рядом. Не могу сказать, где, но камень я ощущал почти всю дорогу, пока мы не ушли дальше в лес.

– И тебя от камней всегда так мотает?.. – недоверчиво нахмурился Федор. – Рома тоже охотник. И я просто не помню, чтобы хоть раз ему было так же плохо.

– Нет, конечно, не всегда. Чаще я готов к их силе и настраиваюсь на сопротивление, – Ринат удивленно приподнял бровь, взглянув в его сторону. Что-то в его словах показалось странным, но цепляться еще и за другую нить ему сейчас не хотелось. – Это очень сильные камни с отрицательной энергией владельца. Украденные, добытые корыстно или же долго переходившие из рук в руки по дешевке, или контрабанда… да все, что угодно, только не честный поиск. Против охотников их вообще можно использовать, как оружие.

– Кому, кроме нас, может понадобиться сердце гор? – серьезно спросил Федор.

– Да кому угодно. Это же известная легенда. Хотя… – Ринат прищурился, глядя на него сквозь плящущие искры. – А вы точно не в курсе, кто прислал вам последние записи Миланы?

– Нет, конверт был анонимный, – тихо проговорила Элина. – Ты думаешь, что кому-то выгодно идти по нашим следам?

– Полагаю, что кто-то из нас – марионетка, – так же негромко проговорил охотник, рассеянно вертя в руках длинную ветку с ярко-синим огоньком на конце. – Только пока не могу понять – кто.

* * *

После завтрака ребята пошли собирать вещи. Ринат спустился к реке, взяв на себя отскребание пригоревшего риса, но это было только предлогом: хотелось побыть одному, подумать. Ни Элина, ни еще кто-либо из ребят не утомлял его, но мысли получалось привести в порядок только наедине с собой.

Только недавно он говорил с Элиной о честности, а теперь и сам споткнулся на лжи.

Сперва у него еще были сомнения, но потом, когда он услышал про попытку украсть карту с нанесенным маршрутом и заметил, как владелец камня охотится именно за ним, – все понял. Жена Ярослава, та самая безупречная женщина с серебристыми волосами, пошла не звать на помощь: она вела свою игру, параллельно с ними, помогая своим спутникам. Но для этого следовало устранить тех, кто окружал Рината, и простой несчастный случай наверняка бы вызвал у него подозрения. А вот якобы справедливый суд, результатом которого стала бы закономерная расправа…

Лицо обожгло изнутри, и Ринат умылся холодной водой из ручья, тяжело вздохнув. Теперь придется ходить с оглядкой.

В кармане звякнула трель телефона: на экране высветился номер Руслана. Телефон звонил все громче и настойчивее, будто понимал, что хозяин крепко сжимает его в руке, но Ринат нажал отбой и швырнул мобильник в воду. Трель захлебнулась в ледяном ручье, и еще недолгое время он молча и равнодушно смотрел, как обрывается последняя ниточка, связывающая его с прежней жизнью.

Если цена свободы – вечное одиночество, что ж, он готов ее заплатить. Если нет сердца, то и болеть нечему, ведь так?

В какой-то момент Рома забыл помешивать кашу, и она пригорела. Из-за долгой работы на холоде, в снегу и ледяной воде, Ринат давно поморозил руки, но сегодня пальцы сводило особенно сильно, и он, досадно ругнувшись, бросил котелок, принялся отогревать дыханием закоченевшие ладони. Что-то он совсем расслабился, привыкнув к налаженному быту. Только необходимость выживания мобилизовала все силы, и пришла пора о ней вспомнить.

– Тебе помочь?

За спиной раздался мягкий, бархатный голос Элины, но Ринат молча покачал головой.

– Уверен? Я принесла железную губку.

– Железная губка порвется от малейшего усилия, – усмехнулся он. – Нет лучшего средства, чем песок и камни.

– А что с ним?

– Если хочешь починить дырявый котелок – свари в нем рис и забудь про него, – проворчал Ринат. – Вы собрали вещи? Нам не стоит долго засиживаться.

– Да. Ждем тебя, – лучезарно улыбнулась Элина и ласково провела рукой по его плечам. Он напряженно выпрямил спину и нахмурился, но девушка исчезла так же внезапно, как и появилась.

Зато вместо нее отражение в чистейшем ручье дрогнуло, и из кустов вылетел небольшой, в пол-ладони, камень и плюхнулся в воду, взметнув тучу брызг. Ринат инстинктивно отклонился в сторону.

– Кто здесь? – спросил он на салхите, местном наречии.

Кусты зашелестели, шевельнулись, и из них показалась встрепанная чернявая голова горца Рави. Глаза у него были шальные, сверкали, как начищенные бусины черного агата.

– Ринат-ахатай! Вы еще здесь? – прошептал он и замахал руками в сторону тайги. – Уходите скорее, Рави вас предупредил!

– Что тебе нужно? – нахмурился охотник. – Зачем ты за мной ходишь?

– Седой господин, оказывается, жив! Его жена привела помощь, а он уже пришел в себя, – затараторил горец на смеси салхита и всеобщего. – Жена господина сказала, чтобы Рави нашел и привел тех, кто на него напал, и еще она сказала, что все равно господин запомнил, куда вы пошли. У него было к вам важное дело, а вы его оскорбили. Теперь он недоволен.

Ринат, крякнув, поднялся, сунул сверкающий начищенными боками котелок в рюкзак.

– Рави, мы поняли, что так просто не отделаемся. И если хочешь помочь…

– Хочу!

– Тогда не мешай, – вздохнул Ринат. – И если ты будешь бегать по лесу за нами, то выдашь нас скорее, чем скажешь словами, где нас видел.

– Я вас не видел, – торопливо закивал горец. – Я тебя предупредил, Ринат. Идите в горы. Ищите свои камни, или за чем вы там пришли. И не попадайтесь на глаза белым господам.

Вот бы вообще никому на глаза не попадаться, мрачно подумал Ринат. Из-за густой колючей стены дикого шиповника его уже не раз окликнули, и не было ничего лучше, чем оставить удивленного пхади на берегу и молча исчезнуть.

– Надо быть готовыми к тому, что за этот… случай с Ярославом нас могут преследовать, – заметил он, когда все трое вслед за ним вышли на узкую тропу, петляющую среди берез и высоких, светлых, пронизанных утренним солнцем сосен. – Пхади обидчивы и злопамятны, хотя и кажется, что они такие улыбчивые добряки. За золотые тенге продадут что угодно… и кого угодно тоже. И если кто-то им заплатит за то, чтобы найти нас, просто так они не отступятся.

– Ты с кем там разговаривал? – подозрительно сощурился Федор.

– Рави нашел нас. Только хотел предупредить. Как видишь, выследить кого-то в тайге им действительно не составляет труда.

Еще долго они шли в молчании. Солнечный лес был миролюбив и спокоен. Длинные золотые лучи, проникая сквозь влажную от росы листву, ложились под ноги и исчезали в таком же золотом песке. После ночных приключений идти оказалось неожиданно легко: теплый сухой ветер ласково трепал волосы и гладил лицо и руки, песок поскрипывал под ботинками, солнце грело затылок и шею, и под рюкзаками было даже жарко. За редкой кромкой леса, по левую сторону долины, поднимался хребет Хойд-Чулуу, и вдалеке, в сизой от жары туманной дымке, виднелись пики Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау – три вечных белоголовых брата, всегда, независимо от погоды, освещенные солнцем.

Ринат снова вспомнил свое видение про гору. Ни на один из этих пиков он был не похож. Быть может, Генерал или Дева? Их недоступные скальные сбросы вполне могли быть такими снежными и вертикальными. Простым пешеходам эти вершины были недоступны, только опытные альпинисты и пхади могли подняться на них до конца. Генерала называли крышей мира, а Деву – матерью всех вершин. И Ринат, вспомнив об этом, сразу же отогнал слишком самоуверенные мысли. Ни с каким из творений природы не может сравниться человек. Как минимум, потому, что в сравнении с этими воплощениями вечности, терпения и покоя он слишком мал и слаб…

В видении наверняка крылась разгадка последней и самой главной точки их пути. Не оставалось сомнений в том, что он в этом странном сне ощутил в себе то самое каменное горное сердце, о местонахождении которого никто не знал. Быть может, потому приснившаяся гора и не напоминала никакую другую, потому что вершины ее еще никто не достиг? Но в таком случае – кто-то ведь когда-то отыскал горное сердце…

Впрочем, не каждой легенде стоит верить. В существовании сердца гор он был уверен: не станут серьезные люди гоняться за сказкой. Сон дал ему намек, вот только очертания снежной вершины и окружающих ее перевальных взлетов из памяти стерлись, оставив только пронзительную белизну, ветер, снег, бегущий почти по вертикали ручей и пустоту, пустоту, пустоту.

Сердце билось в глубине камня, но не это делало его живым. Будучи в своем сне горой, он почувствовал боль, холод и прикосновение ветра, лишь когда по его камням побежал ручей, когда золотое облако прилегло на склон и согрело мягким, пушистым прикосновением, и с ним расставаться было жаль – это чувствовала даже скала. Ведь на самом деле не только в сердце кроется жизнь.

Если бы он был вершиной – наверняка какой-нибудь очень одинокой.

Глава 12. Старые шрамы

Перевал Туманный. 2700

Чистый и светлый смешанный лес перекликался на все лады и звенел птичьими голосами. Нежные белые березки постепенно сменялись хвойными деревьями и густыми мшистыми лианами, дорога поднималась выше, петляя среди поваленных стволов и гладких, наполовину вкопанных в землю камней. Из-за хвои лес сделался будто темнее и мрачнее, над горизонтом сгустились тучи, но легче от этого не стало. Жара, поднявшаяся к полудню, мучила абсолютно всех. Элина с неприязнью одергивала водолазку, когда струйки пота стекали за шиворот, ей пришлось заплести в косу и спрятать под бафф свои пушистые локоны, Федор и Рома на привалах расстегивали рубашки, обмахиваясь тетрадками и блокнотами. Как-то раз, когда их проводник повел плечами, разминая спину, и наклонился умыться из ручья, Элина заметила длинный и светлый шрам, тянувшийся от левой ключицы через всю его грудь и исчезающий где-то на боку.

– Что это? – испуганно спросила она полушепотом, не в силах отвести глаз от некрасивой и неровной светлой черты. Ринат вытер лицо рукой. С его черных волос, собранных в растрепанный узелок, потекла вода.

– Что? – удивился он и, встретив изумленный взгляд девушки, тоже посмотрел на свой шрам. – А, это… Помнишь, я сказал, что шаман спас меня? Пять лет назад было. На память осталось.

Элина подошла, робко прикоснулась двумя пальцами к кривому светлому следу. Кожа в этом месте у охотника была более теплой, чувствительной, и она ощутила, как он вновь напрягся под ее рукой. Осторожно провела вдоль черты, рассматривая. На след от звериных когтей было не похоже: обыкновенно они не оставляют одну борозду.

– Расскажешь?

Ринат замялся. Оглянулся на мужчин, и хотя те делали вид, что не слушают и смотрят в сторону, он увидел, как тут же напряг шею Рома, как Федор мельком и быстро взглянул на них и снова опустил глаза.

– Пять лет назад я только приехал в Салхитай-Газар, и в мае, когда туристический сезон только начался, решил исследовать окрестности. Один маршрут, всеобщий и популярный как среди туристов, так и среди охотников, был мне хорошо знаком по картам, но я от него отклонился. Прошел до конца, до Хрустального перевала, и продолжил по неотмеченной на картах тропе… Пойдемте, по дороге расскажу.

История оказалась неожиданно действенным способом подгонять свою группу: он не намеревался говорить ни тише, ни громче, рассказывал так, как ему было удобно, а остальные невольно подтягивались и держались поблизости. Элина и вовсе будто забыла про жару и усталость, бодро шагала рядом, заглядывая ему в лицо.

– На Хрустальный перевал охотники ходят редко. Да что там, почти никогда. В основном его любят туристы, включают в маршруты четвертой, пятой категорий сложности. Где-то на подобных перевалах начинается граница пешеходного туризма и альпинистских восхождений. Я застрял там на двое суток вместо полудня, ночевал посреди склона, потом еще вылез на ледник – замучился с этим подъемом страшно. В качестве сюрприза наверху подвела погода, полил дождь, снизу пришел туман, спуск – в молоко, по неизвестному склону. Удовольствие крайне сомнительное. Но дождь зарядил надолго, я решил, что лучше хоть как-нибудь спускаться, чем мокнуть и мерзнуть наверху, повесил веревку на скалах и пошел вниз. Сначала все было неплохо, даже лучше, чем на подъеме, но в один момент я не заметил, что вышел на голые сбросы. Высота метра три-четыре, камни скользкие, упадешь – мало не покажется. Я поискал обход, не нашел, подумал, что таким же способом можно аккуратно по перилам, то есть, по веревке, спускаться дальше. И… то ли поскользнулся, то ли руки подвели, то ли и правда в дождь на такой крутой осыпи делать нечего. В общем, сорвался и улетел в трещину. Длины веревки не хватило, чтобы достать до дна, и я на ней болтался, а узел на системе страховки затягивался, и под нагрузкой развязать его нельзя.

Ринат помолчал, перевел дыхание. Вспоминать ту страшную ночь было отнюдь не так тяжело, как переживать ее: он и вовсе тогда вполне резонно полагал, что до утра не доживет. Повиснув на веревке в воздухе, в узкой и глубокой расселине, он оказался перед выбором: можно было и дальше пытаться развязать двойной узел, который, к тому же, полз под естественной нагрузкой, но для этого требовалось ослабить эту самую нагрузку, а с собственным весом он поделать ничего не мог. Можно было попробовать выбраться, подтягиваясь на руках и тяжело сдвигая вслед за собой туго затянутую страховку, но к концу дня совсем не осталось сил, и на пару метров он, может, и смог бы подняться, но скальные стенки на этом не заканчивались. А еще всегда оставался крайний, третий вариант: рискнуть и срезать веревку.

Это означало падение с неизвестной высоты на неизвестную глубину. Перспектива разбиться о камни в какой-то безымянной дыре под дождем, ему совсем не нравилась, и он сперва отстегнул с системы карабин и сбросил его вниз. Железо глухо звякнуло будто бы совсем не далеко – во всяком случае, не так далеко, как можно было ожидать, и он рискнул. На поясе, на самом маленьком карабине, нащупал легкий, почти невесомый складной нож.

Рука, разумеется, дрогнула – только в мыслях все смельчаки. Нож прошел по наклонной. И веревка оборвалась.

А вот идеально ровно, как брошенный карабин, упасть не удалось: неуклюже перевернувшись, он ударился грудью о камни, сломал пару ребер, зацепился рюкзаком за незаметный в темноте выступ, по всей длине разодрал куртку, проехался всем телом по острым скалам и рухнул прямо в ручей, с трудом осознавая себя живым.

Двигаться было больно и трудно, и многочисленные переломы отрицали все шансы выбраться из трещины самостоятельно. Кое-как он тогда выполз из ручья, забрался на плоские камни и лег ничком, дрожа от холода и резкой, пронизывающей с каждый движением боли. Сколько пролежал – вспомнить не выходило, счет времени он потерял и тратил все силы только на то, чтобы покрепче затягивать перевязки. Вскоре дождь прекратился; во всяком случае, лить как из ведра в его трещину перестало, и появилась надежда на то, что скоро совсем распогодится и на перевале появятся люди.

Однако сразу же после этой почти счастливой мысли Ринат вспомнил, что перевал Хрустальный – далеко не из тех, где можно быстро встретить людей, еще и таких, которые откликнутся на просьбу о помощи. Когда камни немного высохли – пытался выбраться сам, но от травм и потери крови руки слишком ослабли, а вернуться к веревке не получилось бы при всем желании: обрезанный край насмешливо болтался парой метров выше. Спустя несколько часов, совсем обессилевший и успевший трижды проклянуть свою глупую самонадеянность – пойти по незнакомым перевалам без местного проводника-пхади, – Ринат стал кричать, пока не сорвался голос.

Он звал на помощь и на всеобщем, и на салхите, и на своем родном – оросском, но надежда постепенно таяла: в плохую погоду по перевалу никто не ходил. И когда голос сел окончательно, Ринату почудилось, что там, наверху, мелькнула чья-то тень. Он закричал из последних сил, увидел, как дернулась веревка, а потом с каменного карниза свесился старик-пхади в темно-красных национальных одеждах и с оберегом вокруг головы в виде кожаного шнурка с перьями. Смуглый, узкоглазый, с совершенно необыкновенным выражением поистине детского спокойствия и любопытства на приплюснутом загорелом лице, он перегнулся через край и с легким акцентом поинтересовался:

– Ты чего там кричишь?

Сил на объяснения уже совсем не осталось, и Ринат сумел только махнуть рукой и в последний раз позвать на помощь.

Как он оказался наверху – до сих пор ему понять не удалось. Старый горец оказался намного хитрее и ловчее бывалого походника, без посторонней помощи смог спуститься по остатку его веревки и отрезу своей собственной, каким-то образом переделать охотнику страховку и за те же связанные вместе веревки вытащить его из трещины. Он промыл и перевязал все его раны и ссадины, сам наложил шов на самую большую и глубокую, а потом, привязав его к себе, как рюкзак, спустил с перевала и еще несколько дней волок на себе и с неделю выхаживал в своем тихом уединенном жилище. Камлания, если оно и было, Ринат не помнил – да и не запомнил бы при всем желании. Находясь между мирами, на призрачном мосту между жизнью и смертью, человек не помнит ничего – быть может, потому, что из одного мира невозможно ничего принести в другой.

Даши-Батар, старый шаман из Аршата, с тех пор стал его другом. Надежда спастись и выжить была крайне маленькой, а старик-горец сделал невозможное, и Ринат подозревал, что в те часы, когда ему приходилось возиться с ним, израненным и обессиленным, на перевале, шаман не уповал на духов, а делал все сам. Ведь не было ни ритуалов, ни необходимых атрибутов. Были только сильные, надежные руки, немного сноровки и снаряжения, и, конечно, большое желание человека помочь попавшему в беду.

Даши-Батар рассказывал ему об этом неохотно. Ведь далеко не всем по душе, когда их благодарят и хвалят – о многом Ринат догадался сам. Но он думал, что именно благодаря шаману и его простому человеческому поступку понял, что не готов просто так расстаться с чувствами из-за дара, которым то ли наградила, то ли наказала его природа. Добро не стоит денег, но стоит того, чтобы отплатить за него хотя бы благодарностью. И когда Ринат понял, что еще есть шанс сопротивляться дару, стараться вести себя и поступать с другими так же, как делают это люди с чувствами, – он понял также и то, что пойдет на все, лишь бы не превратиться в камень окончательно, лишь бы быть достойным того добра, которое пришло к нему от других.

Элина слушала внимательно и задумчиво вертела в руке темляк трекинговой палки, то надевая его на запястье, то завязывая немыслимым узлом. Ее привычка все время крутить что-нибудь в руках выдавала вечное беспокойство, и Ринат в конце концов накрыл ее нервные ладони одной своей, мягко надел темляк на тонкое, еще не успевшее загореть запястье, и подмигнул.

– Ужасная история, – девушка нахмурилась и передернула плечами. – Наверно, вместе с остальными чувствами вы лишаетесь и инстинкта самосохранения.

– Может быть. Я не знаю, – серьезно ответил Ринат. – У меня его всегда пересиливало любопытство…

– А со стороны ты выглядишь очень строгим и рассудительным. Но этот случай…

– Не бери в голову, – он невольно улыбнулся. – Я жив, здоров, и этого достаточно. Шрамы от собственных неудач, следы от граблей, на которые ты наступил – это не стыдно. Стыдно оставлять их целенаправленно.

Элина вспыхнула и залилась краской, но он сделал вид, что ничего не заметил.

Тропа, вынырнув из елок, вывела группу к бурному потоку серебристого цвета, что мчался среди крупных камней, шумя и пенясь. На противоположном берегу дорожка продолжалась по заболоченным участкам и среди низких колючих кустов, там, среди зелени, виднелся край то ли бревенчатой крыши, то ли стена наполовину вросшей в землю избы. Спустившись к бурному потоку первым, Ринат опустил в воду трекинговую палку, но долго держать не стал: ее сразу же выбросило вбок и повлекло течением. Брызги долетали до самых колен.

– Нам нужно подняться выше по течению, – решил проводник. – Насколько я помню, тут часто ходят местные и кладут мостики из деревьев.

– Ты хотел сказать “деревянные”? – недоуменно переспросила Элина.

– Нет, я сказал все правильно, – усмехнулся Ринат и указал ей вперед, где метрах тридцати выше прямо через реку лежали две тонких березки от одного берега до другого. Подошедший следом Федор мрачно хмыкнул.

– Безопасно, однако.

– Абсолютно безопасно, – серьезно откликнулся охотник. – Перейди на ту сторону первым и протяни свою палку. Элина возьмется за нее и тоже перейдет.

Федор, на удивление, безропотно послушался. Под его весом деревца прогнулись сильнее, скрипнула толстая ветка, но мост выдержал. Упираясь обеими палками спереди и сзади, он переправился за несколько шагов, потом подстраховал сестру. Охотники, привычные к разным препятствиям, легко перешли сами.

Сразу после переправы перед ребятами предстало зимовье, большое, с двускатной крышей, деревянным настилом и навесом, под которым прятался от непогоды большой грубо сколоченный стол и две прилаженные к нему скамейки. К зимовью вела хорошо протоптанная тропа, а потом разбегалась в разные стороны: к домику, к озеру, к обрыву.

Мужчины с наслаждением сбросили рюкзаки на дощатый настил. Вековые деревья с высокими, крепкими и узловатыми, словно живыми стволами обступали со всех сторон небольшую поляну. За обрывом, затянутым серебристым ягелем, шумел водопад. Пахло мокрой землей, хвоей и отчего-то ягодами… От высоких скал, что мрачными стенами возвышались прямо среди деревьев, захватывало дух: эти камни стоят здесь наверняка больше сотен лет и простоят еще неведомо сколько, пока дожди, ветра и беспощадное время не разрушат их.

Однако, не успела Элина достать из своего рюкзака нехитрый перекус, как со стороны дороги послышались голоса и шорох ветвей. Ринат выглянул из-за зимовья, давая понять, что местечко занято, но вновь пришедшие на него и не претендовали: это были двое пхади в легкой и просторной этнической одежде, оба невысокие, крепкие, узкоглазые и смуглые. Один из них ехал верхом, другой, в высоких болотных сапогах и с двумя ножами в кожаных ножнах, вел под уздцы второго коня, нагруженного рюкзаком и мешками. Тот, что шел пешком, приветливо помахал рукой:

– Амар мэндэ!

– Амар мэндэ, – Ринат привычно обменялся с ним приветствием и короткими поклонами. – Хотите чаю?

– О, нет, мы спешим наверх. Таежный бог нынче злится. Гроза будет, – старший пхади, еще не старик, но уже успевший обзавестись глубокими морщинами от солнца и ветра, многозначительно поднял палец и посмотрел на свинцовое небо. – А вы здесь ночевать решили или чего? В чужом пустом доме ночевать нехорошо.

– Отдохнем немного и пойдем дальше, – проводник тоже взглянул на небо и увидел, как серебристая морось сменяется тяжелыми грозовыми облаками. – Ночевать будем на выполаживании под скалами.

– О-о, это вам тоже торопиться надо, – протянул коневод, похлопывая свою сивку-бурку по пегой гриве. – Торопиться надо, да. Через час-другой польет дождик. Большой дождик… Хозяин тайги изволит купаться, – и путники засмеялись, довольные шуткой. Ринат сдержанно кивнул, отключил горелку от баллона, собрал оставшиеся вещи в свой рюкзак, не глядя, где чье снаряжение.

– Спасибо. Поторопимся, – кивнул он. – А можно мы с вами до нашего места дойдем?

– Пожалуйста, пожалуйста, – радушно отозвался конный и тронул поводья. Лошади пошли по тропе, и ребята двинулись за ними. Один из пхади, тот, что заговорил первым, ловко подхватил за талию Элину и забросил ее в седло, отвязав с него рюкзак и повесив себе за спину. Девушка довольно улыбнулась и с наслаждением распрямила спину, потянувшись в разные стороны.

Вскоре стемнело совсем. Сумерки поплыли по склонам, окутывая темнотой лес, река спряталась в вечернем тумане, и только шум и грохот мелких водопадов выдавал ее близость. До поляны добрались только через два часа. Элина с помощью коневода спрыгнула с лошади, Ринат пожал руку обоим носильщикам:

– Спасибо, что проводили. Вместе всегда легче. А вот и дождь нас нагнал…

– Э, видно, что ты местный, – один из пхади посмотрел на небо, и тут же на штормовку руководителя упали первые тяжелые капли. Резкий порыв ветра зашуршал в листве, и спустя пару мгновений тишины хлынул дождь. Наскоро простившись, пхади натянули брезентовые капюшоны и вместе с лошадьми исчезли в темноте, и брат с сестрой, не сговариваясь, первыми кинулись ставить палатку. Федор быстро раскрыл все дуги, и, пока Элина возилась со штормовыми оттяжками, палатка встала меж двух больших кедров, спрятавшись от ветра под тентом.

Стряхивая со штормовок целые потоки воды, ребята забрались внутрь, спешно закинули в тамбур ботинки, рюкзаки и карты, спасая их от дождя. От сырости и ветра ощутимо похолодало, но работа согрела, и в теплой сухой палатке промокшие штаны и штормовки можно было снять. Элина заботливо расстелила спальники и закинула в “квартиру” термос с чаем, оставшимся с обеда, а сама, по обыкновению, подобралась поближе к Ринату, и он уже не возражал.

Дождь шуршал по мембранным стенкам палатки, словно подпевал такой печальной и такой подходящей к нынешнему вечеру песне. Вдалеке, приглушенный деревьями и ветром, ворчал и перекатывался гром, изредка вспышки молний озаряли поляну ярким серебристым светом, и еще темнее казалась ночь, и еще дальше оставались тихие и привычные городские квартиры, и вся суета – остались лишь они вчетвером, и маленькая беззащитная палатка, и бесконечный сумрачный лес.

– А вы знаете, как определить, на каком расстоянии от вас гроза? – вдруг спросил Ринат. Все синхронно пожали плечами, и он слегка улыбнулся, взглянув на небо сквозь непрозрачный брезентовый полог. – Сейчас дождемся новой вспышки…

Через пару минут затишья молния ударила будто бы прямо над палаткой – так вдруг сделалось слепяще ярко. Ринат принялся разгибать пальцы, считая вслух:

– Один… два… три… четыре…

Гром грянул глухо, как в бочке, и раскатился по долине эхом. Промчался в кедрах ветер, и вновь стало тихо, только дождь шлепал по лужам босыми пятками капель.

– Четыре километра. А было три. Уже откатывается, – подвел итог проводник. – Сначала вы увидите молнию, а потом услышите гром, потому что скорость света в разы больше скорости звука. И расстояние от нас до грозы в километрах столько, сколько секунд между вспышкой и раскатом.

– Это все, несомненно, интересно, но давайте выспимся, – вздохнул Федор. От Рината не ускользнула его бледность и усталость: высота действовала на него сильнее и быстрее прочих, и охотник согласно кивнул, первым погасив свой фонарь.

Элина уже привычно пристроилась рядом, тепло и уютно закутавшись в спальник. Он ощутил тепло ее дыхания на своей щеке и почувствовал, как холодная ладонь неосознанно ищет его руку – погреться.

И не отозвался. Молча закрыл глаза и повернулся на спину. Когда же она, наконец, поймет, что ей нужен не он?..

Глава 13. Небесный воин

Окрестности вершины Кая Лаката. 2900

С плотного брезента тягуче, как прозрачный мед, упала капля росы. Мокрая трава блестела от солнца, отливая розоватой тенью. На много-много километров вокруг не было ни единой живой души. В густой зелени деревьев самозабвенно щебетали птицы, и от прошедшей плохой погоды не осталось и следа, только влажный тент над палаткой напоминал о вчерашней грозе. Яркий и посвежевший лес, умытый дождем, просыпался: с травы изредка вспархивали пестрые бабочки, по краю тропинки деловито шагала трясогузка, на ветке, покачиваясь, делала зарядку толстая зеленая гусеница.

Охотник захватил полотенце и чистую рубашку и стал осторожно пробираться вниз. Спуск к воде был непростой, тропинки не оказалось, приходилось лезть наудачу по камням и сухой земле, которая изредка съезжала из-под ног. Однако оно того стоило: укрытые от чужих глаз густым кустарником и отвесным склоном, взгляду открылись неглубокий омут и водопад, бьющийся между крупных гладких камней. Солнце освещало его сквозь листву, и серебряные брызги разлетались далеко, стоило только протянуть руки. Вода оказалась такой чистой, что на дне можно было разглядеть каждый камушек, яркий, округлый, вымытый мощной струей.

Почти сразу за рекой, словно вырастая из тайги, отвесной стеной поднималась черная гора Кая Лаката. Одинокая, красивая и неприступная, земное воплощение одной из местных богинь, она купалась в лучах рассвета. Легкий серебристый слой снега на ее макушке таял, превращаясь в ручей, а потом и впадая в ту реку, возле которой стоял их маленький лагерь.

Места здесь были хоженые, известные, однако вполне чистые. Пхади незримо следили за порядком, каждый день минуя эту аккуратную поляну, поднимаясь и спуская вдоль русла. Яркие молельные ленты украшали стволы и ветви деревьев, совершенно внезапно попадаясь взгляду среди темной зелени и хвои. Ветер играл и путался в них, и они то вспыхивали на солнце, то гасли, прячась в лесной тишине и полумраке.

Горы умели убеждать в собственной ничтожности, но также умели и дарить невыносимую легкость, ощущение себя частью этого большого и вечного мира.

Вершина словно наслаждалась покоем в сонном умиротворении. Ринат, привыкнув к холоду и к ощущению того, что за ним всегда наблюдают, сбросил штаны и рубашку и с размаху нырнул в реку. Течение захлестнуло и сбило с ног, но он удержался за камень. Вода доходила выше пояса, и ледяные струи мгновенно разбудили, встряхнули. Ринат окунулся в воду с головой, вынырнул, смеясь и фыркая, отбросил назад распущенные мокрые волосы. С них тоже ручьями потекла вода, приятно охлаждая грудь и спину. Отдышавшись, он нырнул еще раз, и еще, пока совсем не занемели от холода ноги, и в два прыжка выбрался на середину реки, палкой дотянулся до своих брюк.

Большой плоский камень, нагретый солнцем, удивительным образом держался на камнях поменьше. Осторожно переступив на него и убедившись, что равновесие не подводит, Ринат сел, скрестив ноги, закрыл глаза, сложив руки лодочкой одна в другую, и медленно, глубоко вздохнул.

Тепло природы коснулось кончиков пальцев и вместе с вдохом поднялось выше, к самому сердцу. Солнечный свет лился вокруг единым потоком, проходя сквозь сидящего на камне человека, и брызги холодной воды летели ему в лицо вместе с ветром. Черные волосы с первыми, робкими проблесками седины на висках блестели от капель, как ограненный базальт. Шум реки и шелест ветра в ветвях деревьев слились в единый гул.

Человек сидел напротив горы и ощущал, как вертикальная стена, будто собранная из тысячи мелких одинаковых камней, смотрит на него с холодным, равнодушным любопытством. Он задержал дыхание, сосредоточившись на ударах своего сердца. Оно билось медленно и ровно, в такт порывам легкого сухого ветра, далекому скрипу сосен, глухому перестуку камней под течением. Оно существовало, но было ли живым?

Чем дольше он сидел, сливаясь с камнем, тем сильнее чувствовал себя таким же: спокойным и равнодушным. Вода текла сквозь него, солнце тянуло сквозь него жаркие лучи, мимо пролетали птицы, привычные в тайге насекомые, но ничто из внешнего мира не касалось его, будто он стал невидимым, бестелесным, невесомым. Однако вспомнить то самое ощущение вечного холода, окаменевшего тела и камня внутри нарочно не удавалось, как он ни старался отрешиться от внешнего мира и вспомнить этот странный и несколько пугающий сон.

Ринат открыл глаза, несколько раз моргнул, разгоняя ударивший яркий свет. Вершина Кая Лаката показалась еще более отвесной и черной, чем несколькими минутами ранее. Вокруг было по-прежнему тихо и пусто, и даже в лагере как будто еще никто не проснулся: палатка так и стояла, и к реке никто не выходил.

Улыбнувшись горе по привычке, Ринат легко перепрыгнул по камням реку и поднялся обратно к лагерю. Чуть поодаль, среди деревьев, мелькнул яркий синий свитер Ромы: тот возился в кустах с кружкой, собирал большую спелую жимолость. Ринат подошел к палатке, хотел разбудить своих подопечных, однако, услышав приглушенные голоса за тентом, остановился и невольно прислушался. Шпионить было не в его правилах, но искреннее возмущение в голосе парня немало удивило его:

– Зачем? – сердито прошептал Федор. – Он все равно ничего не подозревает! Без него мы пропадем.

Осторожно, чтобы не выдать свое присутствие, Ринат подошел ближе к палатке.

– Куда ни плюнь, его везде знают. Раз уж он ходит одним и тем же маршрутом, то его будут искать, если что.

– Он ведь пошел за горным сердцем. Это известная легенда, к тому же, не зря говорят, что с этой дороги не возвращаются.

– Никто не знает, куда он пошел, – сквозь зубы ответила Элина. – Он запретил говорить, чтобы о нем не беспокоились. Но это у него нет чувств, а у большинства местных с ними все в порядке. И если опытный охотник и бывалый турист вдруг сгинет в тайге, для них это будет, как минимум, странно.

– Странно тут только твое поведение, – перебил Федор. – Я не хочу это слушать. И прекращай виться вьюном вокруг него. Это даже меня раздражает.

– Ему все равно плевать, – с усмешкой фыркнула девушка.

Неслышно отойдя от палатки, Ринат наступил на сухую ветку и пнул котелок, давая знать о своем присутствии. Ветка затрещала, эхо от гулкого удара посудины о камни разрушило умиротворенную тишину, и первой из палатки выглянула Элина.

– Какая чудесная погода! – она потянулась, грациозно и мягко, как кошечка, и откинула назад распушившуюся за ночь косу. – Ринат, а нам сегодня сколько надо пройти?

То был один из немногих дней, когда он порадовался в отсутствии у себя чувств, которые бывают отнюдь не только положительные. Хорошо, что он может испытывать только физическую боль: от слов и двуличия этой милой девушки обыкновенному человеку наверняка было бы обидно. А ему не хотелось грубить и отвечать ей тем же. Зачем, если она все равно не сделала ему больно, пусть даже не желая этого?

– Девять километров. Сегодня мы пройдем первую долину и, если все будет хорошо, заночуем в Сайгуте, в хорошем доме.

– А если не будет? – сверкнула девушка темными изумрудными глазами. Ринат пожал плечами. Если бы он не слышал разговора, то мог бы подумать, что ее опасения относятся к физическому состоянию спутников. На Федора плохо действовала высота, а Рома, хотя и держался изо всех сил, все еще не совсем оправился от ран. Он рассказывал, что дар выручает охотников и в этом, не позволяя им погибнуть так легко, однако Ринату почему-то в это верилось слабо: в своем случае он столь быстрого выздоровления никогда не замечал. Травмы Ромы были тяжелее, чем те, которые он получил пять лет назад, сорвавшись в трещину. Однако Рома встал на ноги буквально за пару дней и теперь шел по маршруту, прихрамывал и тащился в хвосте, но все-таки шел. А он с десяток дней провалялся в избе шамана и еще пару недель ходил, опираясь на трекинговую палку вместо трости. Слишком много странных вопросов возникало последняя время, но задать их было некому.

– Если не успеем до темноты, то поставим палатку в долине реки, под горой Ача-Тай, – отозвался он, оставив мрачные мысли при себе.

– Об этой горе ты говорил девочке, что пыталась продать тебе плохие аметисты?

– Да, об этой. Как видишь, до нее только от Аршата три дня пути, а она врала мне, что на всю работу потратила три дня.

Элина вежливо усмехнулась. Устроившись на бревне и подставив солнцу веснушчатое лицо, она принялась расчесывать волосы, а Ринат взялся готовить завтрак, изредка поглядывая на нее. Она, зная, что он смотрит, изящно перебирала пряди и улыбалась задумчиво и слегка рассеянно, но он не любовался ее красотой. О чем же они говорили, что она такого предлагала? В умении этой кошечки быть настоящей волчицей он не сомневался.

Федора явно мучила горная болезнь с непривычки. Элина выглядела более выносливой. А вот ее брат с трудом заставил себя выползти из палатки, едва добравшись до импровизированной кухни, уселся на бревно и угрюмо обхватил колени руками. Его короткая рыжая борода неряшливо торчала в разные стороны, помятое со сна лицо не выражало ничего, кроме усталого равнодушия. Ринату все больше казалось, что пойти в горы за сестрой была идея Элины, а он просто не смог оставить сестру одну и пошел следом, в целом не слишком жалуя туризм, тайгу и взбалмошность обеих девушек.

Смирившиеся с отсутствием выбора, ребята вяло ковыряли ложками гречневую кашу и жевали подсохший хлеб с сыром. Просыпались все долго, солнце забралось уже высоко и начало припекать, поэтому завтракать и собираться пришлось на жаре.

Дорога почти сразу от лагеря резко забирала вверх и петляла среди отвесных мшистых скал, спотыкаясь о камни и торчащие корни бродячих деревьев. Кое-где виднелись ленты, как и на другом берегу реки, вся земля, сырая и черная после ночного дождя, была истоптана округлыми следами.

– И как они здесь верхом ездят? – возмутилась Элина, в очередной раз рухнув носом вперед и не разбив его только потому, что Ринат успел подхватить ее за куртку. – Тут даже пешеход ноги переломает!

– Животным в природе лучше, чем людям, – резонно возразил он. – И даже лошади, которые в горах кажутся неуклюжими, карабкаются по этим тропинкам лучше нас.

Редкий лес превратился в настоящие северные джунгли, и продираться по ним пришлось еще долго. Под ногами змеями вились огромные и толстые корни кедров, по левую сторону, в глубокой скальной щели, шумела и грохотала река: чем выше забиралась дорога, тем громче становился плеск. Миновав полуразвалившийся забор и скрипучую калитку, шедшая впереди Элина вдруг застыла в изумлении. Взгляду открывался невероятной высоты водопад, серебристо-белый от брызг и пены. Мощная струя воды словно застыла во времени, и лишь капли, изредка долетающие до берега, напоминали о том, что это не стекло, не изящный хрусталь, а живая стихия.

Поток брал источник на вершине горы Ача-Тай и считался одной из причин, почему до нее так сложно добраться: в окрестностях не было ни одного брода, и чтобы перейти реку, нужно либо бродить ее снизу, где в одиночку можно только переплыть, либо карабкаться по скалам почти вертикально. Вспомнив юную торговку, Ринат задумчиво улыбнулся и покачал головой. Даже ему был не под силу этот подъем в одиночку.

Тропинка, то появляясь, то вновь прячась среди мшистых камней и густых зарослей рододендрона, уносилась вверх и вверх, только изредка выходя на ровную местность по альпийским лугам. Рододендрон цеплялся за ботинки, беспощадно развязывал шнурки, колол руки и предательски скользил, если приходилось за него держаться. Если в лесу было просто серо и сыро, то, когда вышли на открытую местность, туман неожиданно стал сгущаться, обступать со всех сторон, а потом и вовсе заморосил дождем, но таким мелким, что одежда даже не успевала промокнуть. Тонкие, хрупкие и холодные иглы сыпались с неба и сразу же таяли на рукавах, на ладонях, ресницах.

Элина зябко передернула плечами и отстегнула от рюкзака штормовку. Идти в тумане было тоскливо, и она вновь отыскала руку охотника, ее влажная от мороси ладошка скользнула в его ладонь.

– Боишься потеряться?

– Абсолютно серьезно! Отстану на пару шагов и упаду в какую-нибудь пропасть.

– Здесь нет никакой пропасти. Разве что свалишься в реку.

– Мы как будто идем прямо по небу…

– Так и есть, – серьезно ответил Ринат. – В этих краях есть легенда…

– Опять легенда!

– Что поделать. На сказках строится мир тех, кто отрицает реальность. Пхади верят, что покровитель этих мест и всех путешествующих – небесный воин, небожитель Гэсэр.

– Какой-то местный сказочный герой?

– Вроде того. Много испытаний выпало Гэсэру, прежде чем он победил железного демона с чугунным кнутом, но труднее всего было спасти дочь Небесного владыки, Нуран-Гохон, – заговорил Ринат серьезно и негромко. – Тяжело заболела царевна, лучшие небесные лекари пришли ко двору Владыки, но никто не знал, что с ней. Только один, древний старик, сказал, что излечит ее белая птица, поющая по ночам в первый месяц лета. Никто не знал, где такую найти. Раньше царевна и сама много пела, призывая утром – солнце, а ночью – луну, и так, что от ее нежного, чарующего голоса распускались цветы и зажигались звезды. Но давно уже не было слышно пения красавицы Нуран-Гохон, только горькие слезы лились рекой на небе, и целыми днями шел дождь, и выходили из берегов реки на земле. Тогда, страдая от всеобщего горя, Небесный Владыка призвал к себе храброго воина – богатыря Гэсэра – и велел ему принести белую птицу, что поет в первый месяц лета под луной. Нелегок был путь через горы, разлившиеся реки и неприступные скалы, но шли дни, сменялись луны, и к первому месяцу нового лета отыскал Гэсэр белого соловья в самой глуши таежных долин. И когда принесли царевне этого соловья, приложили к ее груди, так голос птицы слился с ее голосом, нежным и слабым, и два небесных сердца забились вровень. Соловей запел – запела и девушка, и встала на ноги, и вскоре, как ни в чем не бывало, радовала отца и все Небо. Цветы снова цвели, звезды снова зажигались по ночам. Небесный Владыка предложил храброму богатырю Гэсэру взять Нуран-Гохон в жены, но тот отказался, ведь уже давно и счастливо был женат на другой. Тогда Нуран-Гохон захотела видеть его каждый день, и батыр воткнул в землю нож. Там, где вонзилось лезвие, камни стали изменять свой вид, принимая человеческий облик. С тех пор каменный воин всегда на страже покоя небесной царевны.

– Красивая сказка, – заметила Элина. На открытой местности туман рассеивался, бродил, как ему вздумается, и окружающие суровые пейзажи девушке были наверняка интереснее местных поверий. – Но верить в нее…

Неожиданно она остановилась и замерла, как вкопанная. Ринат даже споткнулся ненароком, удержав ее за плечи. Элина смотрела снизу вверх на внушительное нагромождение камней, очень напоминающее человеческую фигуру, закрытую круглым степным щитом.

Сказка пришлась очень кстати. Пораженная таким совпадением, Элина недоверчиво разглядывала фигуру каменного богатыря. Немного опомнившись от первого изумления, она обошла его кругом, заглянула за широкую каменную спину, восхищенно дотронулась до круглого камня-щита. Сложив ладони у груди, Ринат поклонился небесному хранителю и коснулся острого обломка скалы – наконечник копья. Ему всегда казалось, что после этого камень теплеет.

Парней каменный богатырь не заинтересовал. Они почтительно покосились на груду камней, проходя мимо, Федор сфотографировал, но тем не менее спокойной прошел дальше. Обернувшись уже на подъеме, Ринат вдруг увидел, что камень, на котором ветра выдолбили трещины, похожие на узкие глаза, как у горцев, снова повернут к ним. Небесный хранитель провожал маленькую группу долгим, задумчивым взглядом.

С плоского седла безымянного перевала уже виднелись огни вечернего Сайгута. Поселок был совсем крошечным, вдвое меньше Аршата и Хой-Готола, однако последний оплот хоть какой-то цивилизации манил туристов не меньше, чем прекрасные пейзажи, вкусная еда и горячие ванны. В Сайгуте смешались все три культуры, которые только можно было встретить на просторах Салхитай-Газара: машины а туристические джипы с оросскими номерами, лошади местных коневодов, этническая одежда – легкие, летящие ткани и широкие шаровары, подвязанные у щиколоток, молельные ленты, аметистовые украшения, добрая половина поселка – один огромный рынок, шумный, пестрый, насквозь пропахший горячей уличной едой, эфирными маслами сосны, кедра и таежных трав, кислым молоком, сыром и свежим, теплым деревом.

– Наслаждайтесь. Следующий поселок только через шесть дней, – сказал Ринат, заметив, как Элина нацелилась на ряд с сувенирами и сладостями. Все время с тех пор, как только они миновали перевал и начали спускаться, он внимательно прислушивался к себе, но ничего странного не обнаружил: опасных камней, таких, как в предыдущем поселке, в округе не было. – Я пока договорюсь о ночлеге.

Гостевые дома для приезжих с большой земли ему никогда не нравились. Пхади задирали цены до неприличия за постель, тумбочку и крышу над головой, а комната выглядела так, будто ею не пользовались, по меньшей мере, лет двадцать. Он предпочитал останавливаться у знакомого, если ходил по маршруту один, но в этот раз понадеялся, что хозяин, тоже охотник Нима, не откажет в ночлеге еще троим.

Нима сидел на крыльце и строгал деревянный нож для своего сынишки, который вертелся тут же, поблизости. Дети пхади очень любили возиться с оружием, хотя народ по праву считался мирным и не воинственным, и настоящее оружие в руках держали далеко не все мужчины, предпочитая охоту за камнями, ремесло или работу носильщиков и проводников.

Завидев старого знакомого, Нима отложил кусок дерева, из которого проглядывала уже почти готовая рукоять, и, широко улыбаясь всем смуглым приплюснутым лицом, поклонился, сложив руки лодочкой:

– Ооо, амитофо, Ринат! Как давно тебя не было.

– Амитофо, Нима, – улыбнулся охотник в ответ. – Да, пришлось отложить работу… Пустишь переночевать? Нас сегодня четверо.

– О, четверо! – улыбаясь еще шире, хозяин дома закивал, боясь упустить такую богатую добычу. – Прекрасно, прекрасно! Конечно, ночуйте. Сорок медных тенге, и комнаты твои. А еще за десяток дам вам горячую воду.

– Давай, – усмехнулся Ринат, видя, что горец радуется, как ребенок, при виде туго набитого холщового мешочка.

– А у меня для тебя новости, Ринат, – потянувшись к нему, пхади заговорщически сверкнул светлыми глазами. – Пойдем, покажу.

…С дрожащей свечой в руке пхади отворил дверь.

Она сидела на грубо сколоченной деревянной лавке в сумеречной передней, устало откинувшись головой на бревенчатую кладку. Худые загорелые руки на коленях, широкие светлые джинсы, по бокам забрызганные таежной грязью, длинная коса цвета темного шоколада, забранная под простой и скромный черный бафф.

На мгновение замерев у двери, Ринат бросился ей навстречу, но остановился в двух шагах, словно наткнувшись на невидимую преграду. Она молча встала. В мягком полумраке ее большие темные глаза поблескивали, и этот блеск ему был хорошо знаком даже спустя столько лет. С трудом заставив себя забыть о выросшей между ними стене, он сделал еще один шаг и раскрыл объятия.

Глава 14. Вернись и останься

Сайгут. 2700

Она обняла его за шею и положила голову на плечо, и он прижал ее к себе, крепко, но бережно, ощущая ее легкую хрупкость. Такая родная и близкая, усталая после долгой дороги, задумчиво-печальная, она совсем как раньше легонько щекотала шею дыханием и завитками мягких темных волос, от нее все так же пахло ягодами и сладкой ванилью. Прильнув колючей щекой к ее щеке, он глубоко вздохнул, стараясь покрепче запомнить этот сладкий аромат беззаботного прошлого, эту легкую нежность молодости, которая безвозвратно ушла.

Только с ней он еще немного чувствовал себя живым. С ней – и с горами. И если горы брали плату за жизнь, то она не требовала ничего.

Но тут же страшная и тревожная мысль закралась в его сознание. На мгновение он подумал, что обрадовался встрече, хотя и не испытал ничего, кроме некоторой ностальгии. Она никогда к нему не приезжала, только писала, даже не пыталась узнать, где он и что с ним, и не только потому, что не хотела или боялась столкнуться с обманчивым счастьем прошлого – просто не могла, привязанная к их общим обстоятельствам.

– Митя? – прошептал Ринат, аккуратно взяв ее за плечи, отстранив и внимательно заглянув в большие синие глаза.

– Да… – едва слышно выдохнула Тамара, и ее губы задрожали, но она не заплакала. Слез уже не было. Просто не осталось.

Он крепче прижал ее к себе, и она, спрятавшись от собственного горя в его теплых объятиях, молча и сильно вцепилась в мягкий флис кофты, как в последнюю опору.

Нима тактично вышел, прикрыв скрипучую дверь и оставив огарок свечи в плошке на скамейке.

Ринат медленно опустился на колени и обнял ее за пояс. Она положила холодные ладони на его голову, запустив пальцы в растрепанные черные пряди, притянула к себе. Он не видел ее в ту минуту, но готов был поклясться, что она запрокинула бледное лицо кверху и сглотнула слезы, застрявшие комом в горле.

– Его больше нет, – прошептала Тамара. – Все было зря. Я думала, что он идет на поправку, даже писала об этом тебе, но потом ему стало хуже.

– Как он… – Ринат споткнулся на полуслове, не в силах произнести нужное, и провел сухой и жесткой ладонью по лицу. – Как это случилось?

– Он просто не проснулся. Просто перестал дышать…

Тамара не выдержала и разрыдалась, бессильно опустившись на пол рядом с ним, то и дело вздрагивая от беззвучных рыданий в крепком кольце рук бывшего мужа. А он стоял на коленях, гладя ее по голове и шепча что-то успокаивающе-неразборчивое, и ощущал, как горло перехватывает тесным обручем на каждом вдохе.

Он понимал, что это однажды случится. Знал, что с такой болезнью, какую диагностировали их сыну еще в младенчестве, мальчик не проживет долго. И все-таки страшная весть одним махом выбила все дыхание из груди и землю из-под ног, и он не находил в себе сил даже успокоить Тамару: просто не знал, что сказать, чтобы не обидеть ее невольно, не представлял себе, что чувствует мать, потерявшая ребенка, не знал, что должен чувствовать отец, ведь и хорошим отцом он, по сути, не был. И в то же время казалось странным, что и его сердце тоже неожиданно дрогнуло и оборвалось, рухнуло в бездну. Видно, особенно сильные чувства все-таки еще не исчезли совсем. Тогда он был бы благодарен своему проклятому дару, если бы он забрал их все.

Ведь если ты ничего не чувствуешь, ты уже не жив. А мертвым не больно.

На улице что-то загремело, рассыпавшись, и через минуту раздался оглушительный рев. Словно очнувшись, Тамара поспешно вытерла слезы тыльной стороной руки, но так и осталась без движения. Ринат напряженно прислушался. С улицы доносились крики и грохот.

– Я сейчас, – коротко бросил он. С одного подвеса на рюкзаке отцепил свой нож и бегом бросился со двора.

На месте, где жилые дома незаметно переходили в торговые ряды и палатки, царила страшная разруха, будто множество телег промчалось прямо сквозь эти ряды, переломало хлипкие конструкции, расшвыряло по дороге товары и драгоценные камни. Рукоять ножа неприятно холодила ладонь, как будто даже бессловесное оружие могло испытывать страх. Ринат сжал его крепче. Сейчас не время думать.

Чудовище посреди дороги издали походило на большого черного медведя, вот только его рога, загнутые кверху, как у горных туров, принадлежали никак не медведю. Зверь рычал, метаясь, как раненый, подминал под свои мощные лапы лотки, товары, полотна, обтягивающие палатки. Торговцы спешно собирали свои драгоценности, испуганные туристы, никогда раньше не встречавшие таких чудовищ, в бестолковой панике кричали, бежали, толкая друг друга и ругаясь. Среди ярких цветов палаток мелькнула огненно-рыжая шевелюра Федора и пестрый платок Элины. Кто-то, однако, умудрялся снимать это все на телефон – высокий и нескладный прыщавый подросток во всем черном.

Завидев вспышку, зверь присел на задние лапы, рефлекторно дернулся и взревел. Что произойдет дальше, Ринат прекрасно знал хотя бы из уроков биологии: для этого не нужно было иметь представление о таежных чудовищах, любое животное будет напугано вспышкой. Он бросился наперерез зверю быстрее, чем успел что-либо подумать, и закрыл собой горе-фотографа, а вместе с ним – оказавшихся поблизости Элину, Федора, незнакомую туристку с ребенком. Громкий свист отвлек зверя от атаки, на его пути оказался другой человек, и он, изумленный, снова присел на лапы, принюхиваясь и водя по сторонам маленькими черными глазами.

Человек и зверь замерли друг напротив друга. Вокруг даже стихли крики и топот ног спасавшихся бегством: в этой безмолвной схватке будто замерло время, и вот, наконец, человек одержал первую победу: зверь кинулся на толпу за его спиной, надеясь растоптать наглеца, посмевшего встать на его пути, и другого, который так его напугал.

Одним движением Ринат расправил складной нож. В несколько прыжков айдас почти достиг цели, но неожиданно все, смотревшие на этот поединок, испуганно ахнули: кувыркнувшись вперед и сжав нож над головой обеими руками, Ринат исчез прямо под тяжелой тушей рогатого медведя. А тот, издав странный хриплый рев в последнем прыжке, вдруг распластался в воздухе и рухнул в желто-серую дорожную пыль.

Стало тихо. Так тихо, что скрип падающей торговой палатки показался неестественно громким. Охотника не было видно, а чудовище, вздрогнув в последний раз, дернулось и затихло. Глаза затянулись мутной поволокой.

Растолкав в стороны остолбеневших зевак, невысокая девушка в темной водолазке и черной косынке бросилась к звериной туше и помогла охотнику выбраться. Вся его одежда, лицо и руки были забрызганы темной кровью, но он держался уверенно и твердо. Вытерев о штанину липкий и скользкий нож, сурово взглянул на перепуганного паренька с камерой:

– Никогда не включай вспышку в дикой природе. Она этого не любит.

– Так я не знал, – проблеял подросток, надвинув кепку пониже на лоб. Ринат ничего не ответил. Зато успел заметить, как брезгливо сморщилась Элина, мельком оглядев его испачканные штаны и куртку, и как встревоженно взглянула на него Тамара – и как смущенно отпустила его руку, отступила на шаг, словно опомнившись.

После долгого перехода, жаркого дня и такого неожиданно страшного известия ему хотелось принять душ, забраться в спальник и до рассвета оттуда не вылезать. Он понимал, что на смерть нормальные, здоровые люди реагируют как-то по-другому, и его желание больше ничего не говорить и не слышать – это не боль, а лишь защитная реакция, панцирь.

Говорят, когда умирает близкий человек, он еще долго будет приходить во снах, чтобы разлука была не столь быстрой и болезненной. А он не помнил даже Митиного лица.

Улица притихла. После нападения торговцы, ворча и ругаясь на своем языке, принялись восстанавливать разбитый ряд и горестно подсчитывать убытки, перекрикиваясь друг с другом. В глухом поселке звери выходили из леса – и это было привычно, природа по своей натуре любопытна к людям. Но даже когда она невольно соприкасалась с миром людей так тесно, стоило относиться к ней с должным уважением. Не снимать животных и птиц со вспышкой, особенно прямо перед глазами. Не выбрасывать мусор в разлившийся ручей. Не поджигать бегущее по степи перекати-поле. Маленькая искра превратится в большой пожар. Незаметный поступок отзовется гулким и долгим эхом.

Они вернулись в гостевой дом горца Нимы. По старой дружбе хозяин предоставил Ринату лучшие комнаты, хотя и взял дорого – здесь стоило быть благодарным и за это. Заметив кровь и грязь на одежде охотника, он сперва отругал его за безрассудство, а потом бесплатно погрел пару ведер воды и вместе с ужином принес горячие лепешки и чай из горных трав, который никто, кроме Рината, не пил из-за крепости и горечи.

Элина беззаботно хвасталась сувенирами. На местном рынке ей удалось найти редкого лилового цвета молельные ленты, золотую статуэтку Небесного учителя с аметистовым лотосом над головой, занятный резной музыкальный инструмент с длинной ручкой и полой округлой коробкой внизу, подозрительно напоминающей консервную банку. Элина дернула струну, и тоскливый, протяжный звенящий звук рассыпался по комнате.

Ринат молча пил чай, Федор и Рома вяло ковыряли в тарелках маринованные грибы с брусникой, а потом и вовсе поднялись и ушли, сославшись на усталость и головную боль от высоты. Когда брат скрылся на лестнице, Элина поднялась тоже и бросила в сторону Рината лукавый взгляд:

– Ты отдыхать не собираешься?

– Не переживай, – отозвался он ровно, хотя даже его вечная беззаботность и навязчивость девушки начинали раздражать. Любой другой на его месте давно бы вспылил, однако его приглушенные чувства позволяли терпеть дольше, чем следовало бы.

– Нам завтра снова целый день идти. Уверен, что после сегодняшнего сможешь вести нас дальше?

– Со мной все в порядке, – ответил Ринат сухо и холодно. Девушка обиженно поджала губы, будто он ей в чем-то отказал, и, резко оттолкнувшись рукой от стола, поспешно скрылась наверху – только щелканье домашних сланцев оповестило о том, что она ушла в предоставленную комнату.

Ринат и Тамара остались наедине. Прикрываясь чашкой с чаем и глядя на нее искоса, он заметил, как она похудела, побледнела, осунулась. Некогда загорелое лицо с ярким румянцем во всю щеку, яркие синие глаза, пышные черные кудри – все потускнело, помрачнело, как на старой фотографии, хотя Тамаре недавно исполнилось тридцать. Откинувшись на спинку стула и придерживая одной рукой горячую чашку, она рассеянно смотрела в стену и по старой привычке кусала нижнюю губу. Меж тонких темных бровей легла усталая складка.

Отставив чашку, Ринат потянулся и положил свою руку на ее – тонкую, исхудавшую. Ее тонкое запястье скрылось под его широкой, загрубевшей ладонью.

– Почему ты не пойдешь спать? – произнесла Тамара тихо и глухо, будто из-под земли. – Девочка права, ты устал и мог пострадать сегодня.

– Это пустяки. Просто так я не пострадаю. А эта девочка – настоящая тигрица. Я предпочел бы поменьше с ней общаться, но мы вынуждены.

– Она хочет от тебя…

– Я знаю, – вздохнул Ринат и пристально взглянул на бывшую жену. – Но еще больше она хочет чего-то другого. Пока только непонятно – чего.

Устало прикрыв глаза, Тамара потерла висок свободной рукой. Бледность и слабость у нее были не только от пережитого горя и волнения: ощутимо действовала высота с непривычки. Поднявшись и оставив недопитый чай, Ринат наклонился и подхватил ее на руки со стула. Испуганно ахнув, Тамара схватилась за его плечи. В любой другой раз она бы вырвалась и сидела до последнего, только чтобы не быть с ним снова, таким холодным, каменным, чужим и непонятным. Но теперь у нее просто не осталось сил.

– Но в чем-то она права, – добавил Ринат. – Пойдем.

Осторожно поднявшись по крутой лестнице, он донес ее до комнаты. Тамара была высокой, но совсем легкой, почти как рюкзак, который ему доводилось таскать десятки дней. Да и, к тому же, последние остатки теплых и нежных чувств будоражил ягодный запах ее кожи и аромат мягких и чистых волос, что едва ощутимо щекотали его шею. В походе, да и в самих поселках Салхитай-Газара редко пахло чистотой: чем угодно, только не легкой свежестью.

В маленькой комнате было темно – только серебристая полоса лунного света лежала наискось, соединяя окно с потолком и полом. Под тяжелыми трекинговыми ботинками поскрипывали старые доски, и даже видавшая виды кровать скрипнула, когда охотник опустил свою ношу. Тамара легла на бок и закрыла глаза, и он сам расшнуровал ее ботинки, снял с нее запыленную ветровку, стянул с головы черный бафф и распустил небрежную растрепанную косу. Примятые в неаккуратные локоны, волосы с базальтовым блеском рассыпались по тонкой подушке, по старинке набитой конским волосом. Он сел рядом, провел рукой по мягкому изгибу ее плеча, талии, бедра. Тамара поймала его ладонь и слегка потянула.

– Не уходи, – прошептала она, и ее темные синие глаза в лунном свете блеснули, будто слезами, хотя и оставались сухими. Дважды просить не стоило: сбросив ботинки и куртку, Ринат лег рядом, обнял ее одной рукой, зарылся носом в сладко пахнущие ванилью волосы. Она прижалась спиной к его груди, его ладонь оказалась у нее под грудью, и он чувствовал ее тихое и размеренное дыхание, сквозь спокойствие которого изредка пробивались давние короткие всхлипы. И тогда он осторожно гладил ее тонкую водолазку, целовал в затылок.

– Прости меня, – тихо проговорил Ринат. – Прости за то, что уехал. Прости за Митю. Я даже не могу разделить твое горе. Даже не представляю, как тебе тяжело.

– Тебе не за что извиняться, – вздохнула она. – Ты все сделал правильно. И по-другому не мог. Ты очень нам помогал, если бы не твоя работа, наверное, все было бы гораздо хуже. Но знаешь… Я врала тебе. Все эти пять лет, пока тебя не было, я отчаянно пыталась убедить себя в том, что ты нам не нужен, что мы проживем и сами. Когда каждый день просыпаешься рядом со своим ребенком и считаешь, сколько дней он еще проживет, думаешь, как сильно он мучается от такой жизни, и мучаешься еще сильнее сама, потому что боишься – боишься того дня, когда больше нечего будет считать, нечего ждать и не на что надеяться, все другие чувства уходят, потому что становятся не нужны. Только тогда я стала понимать тебя, понимать, что испытываешь ты, не чувствуя ничего. Пустота, которую нельзя заполнить. Холод, от которого нет спасения.

– Спасение есть, – тихо сказал Ринат, когда она прервалась, чтобы сглотнуть вставший в горле комок. – Но люди отказываются хоть немного проявить силу.

– Этот камень, горное сердце? Ты в него веришь?

– Нет. Дело не в камне.

Тамара повернулась. По ее щекам текли слезы, отчего синие глаза казались еще темнее, почти черными, и мокрые дорожки блестели на смуглых щеках прозрачным хрусталем.

– А в чем?

Вместо ответа Ринат молча приподнялся на локте и прильнул губами к ее холодным и соленым губам. Он совсем забыл, как это, да и она плакала, беззвучно всхлипывая и вздрагивая под его руками, отвыкшими от ласковых и нежных объятий. Зарываясь в ее мягкие пушистые локоны, целуя мокрые от слез губы, щеки, глаза, сплетая тонкие, ледяные от вечной зимы пальцы со своими, жесткими и грубыми, Ринат не чувствовал ничего, кроме боли – ее боли. Пять лет, пока его не было рядом, она врала о том, что не любит и не ждет, да и он не был с нею честен, малодушно сбежал от трудностей, которые и разбили их некогда счастливый и крепкий брак. Даже теперь он обманывал и ее, и себя, пытаясь вызвать эти забытые чувства если не в сердце, то хотя бы в памяти – но ощущал совсем другое. Горький вкус ее слез, тихое и прерывающееся от всхлипов дыхание, хрупкое, по-прежнему нежное, но такое холодное, будто уже неживое тело. И в этом ее поцелуе было больше боли, чем в тихих слезах.

Он отстранился, провел ладонью по ее щеке, стирая мокрые дорожки. Тамара положила голову ему на грудь и взяла его руку в свои – немного согревшиеся, ожившие. На безымянном пальце светлел едва заметный след – шрам от кольца, сорванного камнем в каком-то очень давнем походе.

Занавеска на окне качнулась от ветра, и вместе с ней шевельнулся лунный свет. На смуглой и худой руке Тамары, которая покоилась на его груди, что-то блеснуло, и, приглядевшись, Ринат увидел точно такое же кольцо, как когда-то потерял сам. За все минувшие годы она его так и не сняла.

Глава 15. Хитрость пхади

Тамара вскоре уснула, уставшая от долгой дороги, от горя и волнения. И будто не было этих пяти лет разлуки: точно так же она приникла головой к груди бывшего мужа, и он, лежа в темноте без сна, гладил и перебирал ее мягкие темные волосы, гладил хрупкое плечо под темной водолазкой. Она оказалась намного сильнее него. Выдержала, когда он струсил. Стояла до последнего там, где он отстранился. На ее плечи легла вся боль целиком, ведь разделить на двоих они ее не могли.

Ринат напрасно пытался вспомнить сына, его лицо, искаженное косоглазием и застывшей от паралича мимикой. Черты вспоминались лишь отдельно: хрупкие, совсем не развитые руки и ноги, большая голова на тонкой шее, плечи – одно выше другого. Детская кроватка, инвалидная коляска. Вечные капельницы, кислородные маски, от астмы. Сначала Тамара даже прикладывала ему фотографии в письмах, но он их не хранил. Боялся собственной реальности, от которой думал, что сбежал.

Может быть, тайга и благоволила ему. Но лишь потому, что он отдал свою жизнь в обмен на ее богатство и тайны.

Когда Тамара уснула глубоко и крепко, ее дыхание сделалось ровнее и тише, Ринат аккуратно выскользнул с узкой постели, накрыл жену вторым пледом и, захватив ботинки, чтобы не стучать тяжелой подошвой, неслышно вышел на лестницу. Деревянный дом спал, вздыхая, поскрипывая и постанывая во сне. Бревна и доски, отслужившие не один десяток лет, походили на стариков. Молельные ленты в доме выцвели, перья поистрепались, обереги робко шуршали под ночным ветерком.

Ринат спустился вниз, в общую обеденную комнату. По полу тянуло холодом: хозяин, Нима, не спал. Он сидел на крыльце, скрестив ноги, и смотрел вдаль. В руках его летал небольшой прямой нож с ручкой, переплетенной кожей – местные таким часто пользовались. Нима любил дерево, работал с ним всегда, когда нечем было занять руки, и в его доме все было сделано, сложено, вырезано им самим. Когда-то у горца была большая семья.

Ринат тихо подошел и сел рядом. В ночной тишине звонко трещали цикады, и нож тихо шоркал по дереву. Нима молча подвинулся.

– Не спится, – заметил он то ли вопросом, то ли просто озвученной вслух мыслью.

– Не могу уснуть, – согласился охотник. – Внутри все болит и ноет.

– Ты не ранен? – обеспокоенно поднял голову Нима.

– Нет, это… не то, – нахмурился Ринат. – Ты потерял двоих сыновей, Нима. Ты поймешь, о чем я.

На тяжелых маршрутах пхади нередко погибали. Они защищали своих подопечных, рискуя жизнью, таскали непосильные грузы, питались скудно, проходили опасные участки первыми, чтобы провесить страховочные веревки, перила, станции, подставить лестницу. На одном из таких маршрутов, во время большого восхождения на вершину Генерала, в обслуживающей группе были старшие сыновья Нимы. Техника безопасности не была нарушена, все шло по плану, но на середине восхождения, когда группа прошла самый трудный участок – ледопад Кахтари, – с соседнего склона сошла лавина. Погибло одиннадцать альпинистов из пятнадцати, а потери пхади никто не считал.

Но с того дня у резчика Нимы поседели виски и навсегда погрустнели живые голубые глаза.

– Твой сын умер, – вздохнул горец и посмотрел на луну странно блестящими глазами. – Мне жаль, Ринат. Что теперь ты будешь делать?

– Не знаю… Наверно, все так же. Работать. Ходить в тайгу.

– Зачем? Ведь теперь тебе ни к чему столько тенге. Если не будешь больше ходить в тайгу – авось, и проживешь подольше.

– Зачем? – эхом откликнулся Ринат. – Я зарабатывал не для себя. Цели больше нет. Жизни больше нет. Мне уже тридцать семь, и в ближайшее время чувства закономерно исчезнут. Тогда жить совсем будет незачем.

– Как это незачем? – изумленно вскинул брови пхади. – Ринат, жизнь – это дар Неба, и отказываться от него нельзя! Ты будешь проклят, будешь вечно скитаться между мирами, и тогда уж точно не будет никакого счастья. Горы забрали моих сыновей, забрали мою жену, но дали мне третьего сына. Я не смог дать старшим детям образование, не смог оплатить их школу, и потому они ходили в горы, носили вещи белых туристов. Но младший сын держит меня на земле. Я снова буду стараться ради него, жить ради него. Счастье – это не вечная штука, Ринат. Невозможно все время быть счастливым. Но горе дает почувствовать счастье острее.

– А если я ничего не чувствую? – в отчаянии воскликнул он. – Совсем ничего?

Нима вздохнул и посмотрел на него долго и ласково, как на провинившегося ребенка. Жесткой загрубевшей ладонью коснулся его заросшей щеки и внимательно заглянул в глаза. Пхади можно было дать как сорок лет, так и все шестьдесят, но в глубине его чистого, светлого взгляда плясала вечная лукавая улыбка, свойственная молодым и веселым людям.

– Представь, Ринат, что один человек – это скала, а другой – ручей. И вот лавины, камнепады и землетрясения создали скалу, а река, разделившись на миллионы маленьких ручейков, побежала по той земле, на которой скала стоит. Вода камень точит. Меняет его форму, цвет, делает его особенным. И она никогда не стоит на месте. Гроза ли, буря, солнце или жара – ручей загрязнится, но очистится под землей, высохнет почти до капли, но дожди снова напитают его. Ручей пробьет в скале дыру, сделает ее гладкой, податливой. Вода – это жизнь, Ринат. А камни… камни ставят на могилах.

Охотник поднялся, сунув руки в карманы. Горец говорил мудро, но сложно, и чтобы понять его, надо было знать его судьбу.

– Подари своей жене еще одного ребенка, Ринат, – добавил пхади тихо и осторожно. – Вы еще молоды, у вас впереди если не все, то очень многое. Сделав счастливым другого человека, своего самого близкого, ты и сам будешь счастлив. Ты будешь бороться за себя. А она – за тебя и за ваше общее счастье. И никакие камни, никакой дар не будут сильнее вас двоих.

– Ладно, достаточно на сегодня философии, – охотник потер виски, поморщился, как от зубной боли. – Мне нужна помощь, Нима. Ты лучше меня знаешь поселок и местных. Кто-нибудь приезжал сюда за последнюю неделю, из “белых туристов”?

– Да, были, – горец задумчиво потер подбородок. – Они ездят на большой черной машине и вынюхивают про тебя.

– Про меня? – удивленно переспросил Ринат. – Что ж ты молчал? Про жизнь да про счастье, а по делу – ни слова.

– Потому что не в этом дело. Что с того, что они катаются по горам? Как будто и без меня ты не догадывался, что за тобой следят. Твой заказ, видно, слишком большой. Слишком ценный. Живым тебя не отпустят.

– И что мне делать? Отказываться уже поздно.

Вместо ответа горец вдруг резко воткнул нож в крылечко и поднялся. Росту он был невысокого, но сидящему Ринату показалось, что он закрыл собой весь серебристый лунный свет. Глаза его загадочно блестели.

– Чем ты готов рискнуть за себя и за Тамару? Как высоко готов пойти, чтобы добыть то, чего ищешь?

– А ты знаешь, что именно мне нужно? – усмехнулся Ринат. – Я ведь никому не говорил.

– Тебе нужна не вещь, Ринат. Не аметисты и не километры. Тебе нужен покой. Все это время, все те пять лет, что я тебя знаю, ты всегда был, как ветер: ходил, не зная усталости, пролетал мимо, туда, обратно. Стремился, сам не зная куда. И вот теперь тебе больше не к чему стремиться, но ветер не может сойти со своего маршрута. Так и ты – не можешь все бросить и уехать в столицу, домой. Твой дом – здесь. А еще – здесь, – с этими словами пхади мягко коснулся смуглой морщинистой ладонью его груди. – И еще – там, где она, – многозначительно повел он бровью, посмотрев наверх. – Как высоко ты готов пойти, чтобы защитить свой дом, Ринат?

Прервавшись, Нима умолк, довольный своей пламенной речью. Ринат коснулся флиски там, где тронула его рука пхади, и задумчиво прикрыл глаза. Будто что-то теплое шевельнулось внутри в ответ на прикосновение.

– До конца, – тихо ответил он.

– Тогда идем. Я покажу тебе этот конец, – так же негромко и торжественно ответил Нима и ловким движением отправил нож в кожаные ножны на поясе.

– Я позову Тамару, – Ринат поднялся, но пхади остановил его жестом.

– Не надо. Пусть спит. Это должен увидеть только ты.

Усмехнувшись, охотник пожал плечами и последовал за ним.

Двор остался позади, и ночной поселок казался совсем неживым, притихшим в холодном лунном сиянии. Покосившиеся горные хижины вырастали из-под земли в беспорядке, под ногами валялись палки, доски, обломки. Без рюкзака, горных ботинок и трекинговых палок идти было непривычно, но пхади гордо шествовал впереди, словно шел на важную миссию, и ему ничего не оставалось, кроме как держаться следом. На этот раз дороги он не знал, и внутренний компас тоже не работал.

Когда путники миновали поселок, тайга сразу же сомкнулась у них за спиной голубыми ветвями елей. Грунтовая дорога сразу же превратилась в узкую, едва различимую во мху тропинку, откуда-то появились торчащие из земли корни, поваленные деревья, колючие кусты и торчащий во все стороны бурелом. Пхади перебирался через завалы, то пригибаясь под вековым кедром, то перепрыгивая ворох березовых веток, а Ринат, которому все-таки простые дороги были привычнее, шепотом ругался, в очередной раз получив веткой в лоб. Идти приходилось медленно, сражаясь за каждый десяток шагов. Лес хватал за волосы, за одежду, оставлял на руках и лице кровавые царапины, но отступал перед тихим упорством.

Легкие предрассветные сумерки скользили туманными тенями по зеркальной поверхности реки, что вынырнула из-под камней и теперь сонно несла воду вдоль дороги, тихо вздыхая и плескаясь. В конце лета светлело долго, и у воды было совсем темно, но этот сизый светящийся полумрак, пронизанный сиянием низкой луны и крупных, колючих звезд, будто поднимался из глубины озер, охватывая тайгу и горы тусклым неведомым светом. Пахло мокрой землей и хвоей, вода с шелестом набегала на камни, где-то одиноко вызванивала ночная кукушка.

Но вот сонное ворчание реки смолкло вдали, дорога начала забирать круто вверх, и идти стало легче, несмотря на резкий подъем: ветки больше не хлестали в лицо, мягкий пружинистый мох сменился землей и камнями, а вскоре лес и вовсе расступился, пропуская идущих на открытое пространство долины-чаши.

По обе стороны резко вздымались высокие каменистые стены, будто огромное озеро ушло, оставив пустые берега. Глубокая вымытая полусфера по краю была изрезана пиками и перевалами. Среди туристов такую долину называли “цирк”, но цирка такой идеальной формы Ринату еще не доводилось увидеть. Эта дорога вела в противоположную сторону той, куда они собирались изначально.

– Нам нужен вон тот перевал. Хрустальный, – смуглый палец Нимы ткнул в широкую улыбку меж двух рогатых вершин.

– Это Хрустальный? – воскликнул Ринат, с трудом сдерживая изумление. – Но я был с другой стороны. Отсюда до него еще три дня пути.

– В обход – да. А я покажу тебе короткую дорогу. Она труднее, и пройдут ее не все, но ведь и не все должны идти рядом с тобой, правда? – пхади хитро улыбнулся и подмигнул, и Ринат молча последовал за ним, пообещав себе не удивляться.

Узкая тропа, отмеченная турами из плоских камней, ползла наверх, то исчезая на крупной осыпи, то петляя по самому краю. Нима карабкался уверенно, ощупывая ногами камни и стараясь не наступать на живые, неустойчивые. Ринат, привычный к перевалам, с трудом успевал за ним. Последние метры на крутых осыпающихся скалах дались непросто: пришлось взбираться почти по вертикали, цепляясь руками за острые камни. Маленький и верткий горец легко очутился наверху, на седловине перевала, и сверху протянул руку своему спутнику. Уперевшись руками в колени, Ринат перевел дыхание, огляделся по сторонам и замер, не в силах вымолвить ни слова.

За пять лет в Салхитай-Газар ему доводилось видеть многое: и водопады с многоэтажный дом, и круглую радугу, и непроглядную стену дождя, и сверкающее золото на дне горной реки, но такого он не видел еще никогда. Вдалеке, насколько хватало взгляда, простиралась изумрудная долина, постепенно переходящая в темные каменные осыпи, а те, в свою очередь, стремились к небу так высоко, что на них лежал снежный покров. И первые лучи рассвета сверкали на этом снегу ярче драгоценных камней, и горы тонули в золоте, белизне и густых, тяжелых облаках.

Острые пики стремились на восток, как корона из пяти вершин: слева – Генерал, справа – Дева, между ними – три брата, Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау. Встающее солнце ярко освещало долину, и там, где до него дотягивались тучи, клубилась тьма – живые кучевые облака бродили туда-сюда, цепляясь тяжелым свинцовым брюхом за скалы. А в глубине горного венца, надежно скрытый от тех, кто смотрел бы снизу, возвышался храм Небесного престола: изящная пирамида из белого камня, увенчанная золотым навершием и сверху донизу украшенная цветными лентами. До него оставалось еще много дней пути, и издали ленты выглядели пестрым пятном, а золото на пике сверкало крохотной искрой.

Ринат невольно сделал шаг поближе. Из-под ботинок с шорохом посыпались мелкие камни, он наткнулся на незримую холодную преграду, как будто невидимая рука удержала его от падения; неловко переступил, удерживая равновесие, и стряхнул с ветровки влажный след.

– Показалось…

– Нет, не показалось, – улыбнулся пхади и, отвязав от пояса одну из своих молельных лент, протянул руку с ней. В долине было тихо, ветер спал, но лента всколыхнулась, дрогнула. – Это дух Тэнгэр, по-вашему – Небо. Он охраняет Небесный престол, – благоговейно прошептал Нима, сложив руки лодочкой у груди. – Если тебе понадобится, ты всегда можешь его позвать. Попросить совета или помощи. Но злых мыслей он не потерпит. Накажет тебя.

– Но я же не шаман, – с сомнением оглянулся Ринат. – Как я могу говорить с духами?

– Для разговора с природой не нужна магия, – серьезно ответил пхади. – Это маленькая хитрость. Надо просто верить. Если захочешь – позови, если будешь в нужде – попроси, и ничего в этом нет дурного. Если ты во что-то веришь, оно ведь случается, так?

Ринат не ответил. Глядя на сверкающие вдали пики Небесного престола, он незаметно раскрыл ладони и, хотя никакого дождя не было, – почувствовал, как их касается что-то холодное и влажное. Быть может, это и правда был высокогорный ветер, вбирающий в себя влагу и холод с ледников. Но местная легенда нравилась ему куда больше.

В горах мистика часто бывает обнаженной, дикой, такой, в которую никогда не поверишь в городе, будучи серьезным и рассудительным человеком. Здесь люди готовы поверить во все, что угодно, только бы избежать необъяснимого ужаса – так и оживают йети, Черный Альпинист, Белая дева, Ледяной старец, небесные воины и многие другие, обыкновенно скрытые от скептических глаз и сердец. А здесь, далеко от привычной жизни, где не ходит транспорт и не ловит связь, сердце нараспашку, и люди верят, потому что легче жить с верой.

Так было всегда. Испокон веков люди сами придумывают себе сказки и сами вдыхают в них жизнь. Ведь у каждого в жизни должна быть собственная сказка, в которую можно верить, несмотря ни на что. Так придумали олимпийских богов и языческий пантеон, домовых, леших, русалок и прочую нечисть. Если страх наделить внешностью, голосом и способностями – он станет похожим на самого человека, а человек, как известно, смертен и отнюдь не бесстрашен. Став ближе к своему страху, сделав его на себя похожим, можно взглянуть ему в лицо и тем самым стать сильнее.

А ему есть за что сражаться и есть что беречь. Даже теперь, когда отчаяние захлестнуло с головой, впору было остановиться, увидеть свою цель, осознать, что путь от земли до неба существует на самом деле. Что будет в его конце? Кто знает… Но нельзя обрести знания, не пройдя путь до них. И нельзя допустить к этому знанию тех, кто обойдется с ним не во благо.

Пока Ринат смотрел на далекий храм и снежные пики, исчезающие во тьме и золоте, Нима поклонился на все четыре стороны света, завязал ленту на небольшом камне и оставил его на седловине.

Страница 4

Перевал Хрустальный. 3200

В тот день мне исполнилось тридцать семь. Когда ты уже не маленький, день рождения перестает быть чем-то сакрально важным, необходимым – лишь один день из трехсот шестидесяти пяти таких же. Точно так же над белоснежным горным хребтом встает солнце, точно так же ветер бросается в лицо диким зверем, сбивая с ног. Будучи ребенком, я часто ждал, как в день рождения изменится нечто очень важное, надеялся, что проснусь однажды утром и стану сильнее, смелее, открою для себя какую-то новую мудрость. Но мудрость прожитыми годами не измеряется и не подчиняется календарю.

Я стоял на краю перевала, слушая, как Нима бормочет молитву, и, несмотря на теплые брюки и штормовку, мне было очень холодно. Ветер пробирал до нутра, день был ясный, но откуда-то все время летели колючие льдинки, царапая лицо. Солнце слепило, жарко сверкало золотом на чистейшем снегу и ледниках, и я смотрел вперед, хотя перед глазами уже вспыхивали черные пятна, и не мог позволить себе отвернуться или зажмуриться. Нима говорил с горами, а я чувствовал, что они отвечают нам. Отвечают, проникая под кожу одновременно холодом и жарой.

Говорят, что горы – отнюдь не просто мертвые камни. Что у них есть свои покровители, о которых нам не дано знать, что их незримая сила так манит людей, что они могут быть благосклонны или жестоки. Прийти к ним может кто угодно, а вот дойти до конца – только тот, кто умеет чувствовать эту жизнь. И поэтому у меня все еще есть надежда.

Я верю в то, что “горное сердце” существует, но теперь точно знаю, что отнять его у гор нельзя.

Глава 16. Чужие тайны

Тамара проснулась, когда первый солнечный луч проник в комнату наверху. От него было столько света, что хватило заполнить все маленькое пространство. Накануне у нее совсем не осталось сил, так что Ринату пришлось донести ее до постели – но, несмотря на усталость, она все отлично помнила. За пять лет разлуки муж почти не изменился, разве что стал еще более немногословным и похожим на местных жителей. Горный загар навсегда въелся в кожу, а некогда иссиня-черные волосы то ли выгорели на солнце, то ли покрылись дорожной пылью, то ли просто поседели. Все время он был сосредоточен и собран, как будто привык жить с оглядкой. Оставив ее, бросился спасать местных от чудовища на рынке – как будто знал, что если не он, то никто не убьет зверя.

Ей стоило большого труда добраться до Сайгута. Перелет из родного города в столицу Салхитай-Газара длился почти шесть часов, потом ей пришлось ехать на автобусе до пригорода и ловить попутку до ближайшей деревни. А там, на рынке, ей повезло: Рината многие знали, и едва ли не каждый второй мог подсказать, где его найти. На другой попутке добравшись до Сайгута – последнего оплота цивилизации перед многодневным автономным маршрутом, – Тамара осторожно выспросила разных пхади и, узнав, что Ринат должен прийти буквально через день-другой, решила его дождаться, и ей повезло.

На эту авантюру толкнула ее тоска. Пять лет назад, когда он уехал, она с досады сама подала на развод, и, узнав обстоятельства, развели их быстро, без лишней бумажной волокиты. Если один из членов семьи был охотником, второй имел полное право так поступить. Никто не должен обрекать другого на безрадостную и трудную жизнь. Ринат был с этим доводом согласен и не осудил Тамару за то, что она не стала его ждать: все равно бы не дождалась, обратно в столицу он возвращаться не планировал.

Она осталась с больным ребенком, но как будто не одна: даже когда между ними не осталось никаких обязательств, он поддерживал ее издалека, и даже когда у нее совсем не было работы, ей не грозили голод и нищета. Хотя бы за это она оставалась ему благодарна, но шло время, одиночество казалось еще труднее, чем жизнь с таким, как он: ведь если подумать, то, в отличие от многих других охотников, он старался беречь в себе чувства, даже когда от них остались жалкие крупицы. Во всяком случае, никогда он не был насмешлив, жесток или безразличен. Он часто говорил, что ему все равно. Но только теперь Тамара поняла, что это была защита.

А когда он стал все реже и равнодушнее отвечать на письма, она поняла, что затосковала, вопреки проклятой собственной гордости. Ведь каким бы он ни был, семь лет назад она его выбрала и полюбила таким. Она училась на последнем курсе магистратуры престижного горного института, а он читал лекции по минералогии, познакомились просто, стали встречаться, делить на двоих одну квартиру, а потом и одну жизнь – еще проще. Трудности пришли потом, но… в сравнении с тем, что пришлось пережить ей в одиночестве, казалось, что все это можно было пережить. Его проблема была в бесчувствии. А ее – наоборот, в чувствах, таких сильных, что она требовала от него невозможного.

Надо было учиться жить заново. Собрав себя по осколкам, вылепить нового человека, неподвластного вспышкам и слабостям. Когда-то она требовала, чтобы он стал на нее похожим. Теперь же сама хотела быть похожим на него.

Утро было еще слишком ранним, и дом спал. За стеной слышалось тихое сопение, скрип старой постели. Тамара обнаружила, что душ ей принять не удастся: как погреть воду без хозяина, она не знала, а в душевой стояли только два ведра, и оба холодные. Сцепив зубы и зажмурившись, она опрокинула их на себя, и по телу вместе с леденящими брызгами хлынула приятная свежесть. С заколотых волос тоже ритмично закапало. Завернувшись поверх футболки в теплую флиску, Тамара спустилась на кухню. Стараясь не шуметь, раздобыла древнюю сковородку, десяток яиц, несколько ломтиков относительного свежего хлеба и сыра. Нехитрый завтрак уже аппетитно шкворчал на газовой плитке, когда в общую столовую, зевая и на ходу закручивая буйные рыжие кудри в пучок, спустилась Элина.

Тамара спиной почувствовала ее пристальный, изучающий взгляд и невольно выпрямилась, напрягшись. Сделав вид, что вытирает руки полотенцем, незаметно сняла кольцо и спрятала в карман дорожных брюк. Элина сонно потянулась и грациозно опустилась в кресло, вытянув длинные загорелые ноги.

– Зачем вы готовите? – равнодушно полюбопытствовала она. – Мы хозяину заплатили за еду.

– Хозяина нет, а пользоваться кухней он нам разрешил, – пожала плечами женщина. – К тому же, я люблю делать завтрак и мне несложно. Яичница готова, хотите, пока горячая?

– Давайте, – без особого энтузиазма откликнулась Элина. Тамара ловко скинула с шипящей сковородки в тарелку пару яиц, добавила специй для аромата и протянула своей вынужденной соседке. Элина бы с удовольствием подколола ее стряпню, если бы не было так вкусно. Убавив огонь и плеснув кипятку в котелок, игравший роль заварочного чайника, Тамара устроилась напротив за небольшим столом. Ринат ее не представил вчера, и, пользуясь случаем, она с напускным равнодушием спросила:

– Давно вы на маршруте?

– Уже дня четыре. А кажется, что четыре недели, – поморщилась Элина, не преминув случаем пожаловаться на тяготы таежного похода такой же девушке, которая, как ей казалось, поймет как нельзя лучше, что значит мыться в ледяных реках, спать на жестком лапнике, пытаться провести хоть несложные косметические процедуры при свете фонарика, готовить на костре и продираться сквозь жуткие заросли со скоростью десять шагов в час. – Он все обещает какие-то невероятные красоты, но ничего стоящего мы еще не видели.

– А этот человек в черной куртке – ваш гид?

– Ну… можно и так сказать, – Элина прищурилась и окинула взглядом едва знакомую женщину, словно раздумывала, стоит ли ей доверять. – Вообще-то он охотник, и мы кое-что ищем, но это не ваше дело.

– Понимаю. У всех свои секреты, – улыбнулась Тамара. – Вы не хотите прогуляться, пока его нет?

– Он не здесь? – стало видно, как Элина напряглась, ее тонкие изящные пальцы крепче сжали вилку. – А где?

– Не знаю. Наверно, пошел разведать для вас дорогу, – повела плечом Тамара, даже не представляя, насколько была близка к истине. – Так что, сходите со мной за сувенирами? Вчера айдас не дал мне посмотреть на украшения, а у вас был неплохой улов.

Элина согласилась, услышав в голосе новой знакомой завистливые нотки, хотя и не поняла, что они были неискренними. Через четверть часа девушки вышли на улицу. Там ничего не напоминало о вчерашнем нападении: только бурые пятна в пыли, которые можно было счесть за обыкновенную грязь. Элина со знанием дела рассказывала о молельных лентах, которые в Салхитай-Газар было принято оставлять в значимых местах, таким образом привязывая к себе удачу и благополучие, о красивых ножах с костяной рукояткой и музыкальных инструментах, сделанных из рога айдаса, о платьях из шелка, которые защищали местных женщин от солнца и ветра и делали кожу гладкой, как материал, из которого были сшиты. Тамара слушала ее невнимательно. Ринат рассказывал ей гораздо больше, интереснее и подробнее. Сувениров у нее было предостаточно, тем более теперь, когда она в них не нуждалась, но тем не менее покорно следовала за неугомонной собирательницей ценностей.

Элина остановилась у края торговых рядов. Сюда доходили не все туристы, предпочитая поискам легкую добычу. Под пестрыми крыльями небольших торговых шатров раскинулись переносные лотки с настоящими драгоценностями. Здесь были и кристально чистые алмазы, и сверкающие на солнце золотые топазы, и гранаты глубокого винного цвета, и аметисты доброго десятка оттенков. Мужчина средних лет и непримечательной оросской внешности широким жестом указал на прилавок:

– Примеряйте, девчонки! Специально для вас и зеркало достану.

Он выставил небольшое, но изящное зеркало в золотистой оправе и искоса взглянул на Элину.

– А мы с вами, кажется, встречались? В Хой-Готоле вы были с… другим путешественником. Такой грубиян.

– Да, мой друг недолюбливает людей и ревнует меня ко всем подряд, – усмехнулась Элина, тряхнув головой и освобождая из-под баффа густые медовые кудри. – Посоветуйте мне что-нибудь из местных украшений. А то он не даст нам толком посмотреть.

Торговец с холодными рыбьими глазами сразу же принялся выкладывать перед девушкой колье с крупными камнями. Шоколадная яшма, черный базальт и гранат цвета крови превосходно смотрелись на смуглой коже, но Тамаре, стоявшей рядом, сделалось не по себе от одного вида драгоценностей. Она невольно прикоснулась к своей скромной капельке из горного хрусталя, которую Ринат прислал года три назад из экспедиции, и ей стало легче: хрусталик отозвался в ладони успокаивающим теплом.

Но, не успела она отойти подальше, как сероглазый продавец ее окликнул:

– А вы? Может быть, и вам что-то посоветовать?

Тамара смущенно пожала плечами, не желая примерять сомнительные украшения, но и желая избежать конфликта или смертельной обиды. Она знала, что местные обидчивы и злопамятны, хотя и выглядят добрыми и щедрыми, а потому не рискнула сопротивляться, когда он неторопливо подошел к ней и, встав у нее за спиной перед зеркалом, приложил сверху крошечной, незаметной капельки изящный жемчужный воротничок с вкрапленным посередине аметистом.

Ледяное прикосновение камней и металла сковало грудь, Тамара почувствовала, что ей трудно дышать. Испуганно ахнув, она попыталась сорвать украшение, но продавец то ли для красоты, то ли нарочно застегнул сзади крючок, и трясущимися руками ей никак не удавалось его нащупать. С каждой попыткой глубоко вздохнуть ей казалось, что она все сильнее задыхается от ледяной тяжести, в конце концов в глазах потемнело, земля ушла из-под ног, и она медленно осела на землю.

– Ну помогите же ей, – возмутилась Элина, капризно сдернув украшение и с себя. Ей топазовый кулон не причинил ни малейшего вреда. – Она же сейчас задохнется!

Сероглазый Валерий подхватил Тамару – она бессильно повисла у него на руке, запрокинув бледное лицо кверху и безжизненно уронив голову назад. Одним ловким движением расстегнув проклятый крючок и небрежно бросив дорогое украшение в кучу других, он оттащил девушку в тень и уложил на широкую лавку под пестрым навесом.

– Зачем ты вообще ее привела, – проворчал он, вернувшись к Элине, которая успела примерить аметистовые серьги и другой топазовый кулон. – Я уже не знал, как от нее отделаться.

– Зато теперь мы можем поговорить, – она кокетливо заправила за ухо рыжий завиток. – Сейчас, я только напишу брату, пусть заберет ее…

– Тебе удалось выяснить, куда вы пойдете дальше? Здесь было несложно за вами идти, дальше будет намного труднее без карты и навигатора.

– Ринат сказал, что он всегда ходит одним маршрутом, а Небесный престол лежит в конце этого пути. Туда он ходит крайне редко, только если сам собирается на восхождение без цели добывать камни. А так – через долины рек Ак-Су, Нара-Су и к истоку Улай-Су. Сейчас мы пойдем в обход Хрустального кольца и через три дня окажемся между перевалами Чонсар и Хрустальным. Можете ждать нас там, дальнейшую дорогу я не знаю.

– Ты хорошо запомнила? – прищурился Валерий, отчего взгляд его пронзительных серых глаз стал еще холоднее.

– Клянусь, да, – Элина тряхнула головой. – Я расспрашивала его о треке много раз.

Валерий многозначительно хмыкнул.

– Что вы собираетесь делать? – встревоженно спросила она. – Вы ведь не думаете…

– Думаем, Мила, именно так мы и думаем, – он цокнул языком, давая понять, как она наивна. – Под лежачий камень вода не течет, но течет сила, которая его окружает. Чем больше силы вберет в себя камень – горное сердце, тем больше сможет ее отдать. А Руслану нужна не драгоценная стекляшка. Денег у него и так достаточно. Мир стоит гораздо дороже.

– Дороже жизни?

– Смотря чьей, – надменно повел бровью Валерий. – Примерь еще вот этот браслет, золото очень идет к твоим рыжим волосам.

Девушка очаровательно улыбнулась и приложила к изящному запястью витой браслет из золота с вкраплениями алмазной крошки: приближающегося Федора она успела заметить в зеркале.

Федор, очевидно, торопился: рубашка наброшена поверх мятой футболки, рыжая кудрявая челка взъерошена, как после душа.

– Где она?

– Мы уложили ее в тени, – махнула рукой сестра, едва взглянув в сторону Тамары, которая все еще лежала там, где ее и оставили – такая же бледная, с закрытыми глазами. – Отведи ее домой, я хочу еще погулять, пока Ринат нас не дернул идти дальше.

– Ты как будто вообще не торопишься, – проворчал Федор. Она проигнорировала это замечание и незаметно улыбнулась ювелиру, пока ее брат заботливо обтирал холодной водой лицо и руки Тамары и бережно помогал ей подняться.

– Обопритесь на меня. Сможете сами идти?

– Благодарю, мне уже лучше, – кивнула она и почти уверенно встала, придерживаясь за его локоть. – Извините, что заставила волноваться. Наверное, это все жара и высота с непривычки.

– Да, Ринат шутил, что нас размажет акклиматизация, – невесело усмехнулся Федор. – Первые пару дней мне было так плохо, что хотелось то прибить его, Элину и всех подряд, то лежать пластом в палатке и делать вид, что я трава. А вы в первый же день приехали и сразу на три тысячи с лишним.

Сестра задумчиво проводила их взглядом в зеркало. Федор иногда казался ей слишком идеальным, до зубовного скрежета правильным, и она порой жалела, что посвятила его в свои планы. К тому же, он явно сочувствовал охотнику, а если его жалость станет сильнее, то все дело окажется под угрозой. Задумчиво вертя в пальцах сверкающий кулон, она смотрела, как в нем отражаются капельки солнца.

– Мила!

Голос Валерия выдернул ее обратно в реальность из вялых, рассеянных мыслей.

– Не спи. Связи дальше почти нет. Условным знаком о том, что мы рядом, будет золотой топаз.

* * *

Когда они добрались до хижины горца, Ринат и Нима уже вернулись с прогулки и завтракали, доедая остатки яичницы. Пхади держал на одном колене маленького сына и кормил с рук и его тоже. Малыш с аппетитом жевал, проверял содержимое тарелки отца и требовал еще.

Заметив Федора и опирающуюся на него Тамару, Ринат поднялся. В его светлых глазах мелькнула тревога.

– Что случилось? Где вы были?

– Наверное, на меня действует высота, – пожаловалась Тамара, потирая лоб тонкой сухой ладонью. – Голова кружится, и дышать тяжело. Я бы хотела полежать наверху.

– Федор? А где Элина?

– Они украшения выбирали. Я ее там нашел. А Элина, похоже, еще гуляет, – угрюмо пожал плечами Федор и, заметив, что о девушке теперь есть кому позаботиться, выпустил ее руку и сам принялся за завтрак, который ему накануне так и не дали доесть.

Ринат вместе с женой поднялся наверх. Тамара распахнула окно, залпом выпила два стакана воды и забралась на постель, обхватив колени руками, будто ей было холодно. Охотник опустился рядом, жесткой, но ласковой ладонью провел по ее руке, мягко заставляя разомкнуть кольцо. Приподнял ее подбородок, осмотрел шею и грудь над вырезом легкой футболки, нахмурился. Намочил под холодной струей воды свой бафф, положил вместо охлаждающего компресса.

– Ты ничего не примеряла? Какие-нибудь камни?

– Торговец сам надел на меня украшение, – призналась Тамара, опустив глаза. – Я начала задыхаться, мне было очень плохо. Как будто оно душило меня.

– А внешность его ты не запомнила?

– Какой-то он был серый, незаметный. Глаза серые, неприятные. Костюм спортивный, тоже серый. Только в общих чертах.

Ринат подвинулся и подложил ей взбитую подушку.

– Приляг. Тебе надо прийти в себя. А я тебе расскажу, что это было.

Тамара послушно легла и с наслаждением устроила на подушке гудящую голову. Бывший муж, совсем как когда-то давно, медленно гладил ее волосы и плечо, сидя рядом, и задумчиво смотрел куда-то в сторону. Его теплые и ласковые прикосновения словно вливали в нее силу.

– Камни – это одно из самых мощных проявлений стихии земли. В горах все четыре стихии обладают особенной силой, потому что именно здесь природа первозданная, такая, с которой началась жизнь. Этих проявлений много, но именно драгоценности долго лежат в одном месте, напитываясь энергией всего, что происходит вокруг. Есть камни добрые. Чтобы их добыть, люди проходят непростой путь, переживают кризисы и изменения, в чем-то становятся лучше, смелее, честнее. Эти камни находятся высоко и далеко, добраться до них непросто, но, зная, что именно ты внес свой вклад в их становление, особенно приятно иметь их при себе или делать из них изделия для других. Такие камни полезны, они могут придать сил и смелости, восстановить здоровье, накопить чистую, хорошую энергию, чтобы потом передавать ее своему владельцу. А есть камни недобрые, опасные. Они добыты нечестным трудом. Получены взяткой или платой за нехорошее дело. Самая дурная и в то же время самая мощная энергия у тех, на пути к которым кто-то отдал свою жизнь. Чаще всего жизнь забирает не тайга. Тайге все равно. Она была и будет тысячи лет, пока стоит мир. А вот люди, которые хотят легкой наживы, иногда не гнушаются и преступлениями. Да, существуют дикие звери, опасные перевалы, реки, трещины, непогода. Но именно человека встретить в глухой тайге за много километров от других людей – вот это по-настоящему страшно… И недобрые камни, накопившие в себе темную, злую энергию, становятся по-настоящему опасными. Они отравляют дом, отравляют душу и тело тому, кто их носит при себе, они несут с собой болезни, дурное самочувствие. Только владельцы не ощущают всей их силы, потому что те, кто сам себя лишает солнечного света, обретают способность видеть в темноте.

– Хочешь сказать, что там были украшения с темной энергией?

– Я в этом уверен, – мягко отозвался Ринат и снова погладил шоколадные локоны Тамары. – Пару дней назад, в поселке Хой-Готол, этот же человек предлагал украшения Элине, а шарахнуло от них меня.

Вместо всякой поддержки Тамара прильнула щекой к его шершавой и смуглой ладони. Он ласково пощекотал ее подбородок, заправил за ухо темную прядь и подмигнул.

– Будь аккуратнее и не бери камни от тех, кого не знаешь.

– Между прочим, я для тебя тоже кое-что узнала, – Тамара приподнялась на локте. – Когда мне стало плохо, они обо мне забыли и говорили, как будто остались наедине. И мне кажется, что Элина – не та, за кого себя выдает. Она лжет либо тебе, либо им.

– Да? – Ринат на мгновение замер и напрягся, как струна. – И кто же она?

– Я не знаю точно, – нахмурилась Тамара. – Но этот ювелир называл ее Мила.

Ринат медленно выдохнул и провел по лицу похолодевшей ладонью.

Глава 17. Голос из прошлого

– Милана… – прошептал он. – Сестра-близнец. Пропала без вести. И почему я до сих пор не догадался?

Тамара не ответила, только участливо наклонила голову. Конечно, всей истории она не знала, но он был благодарен и за эти сведения: случайно подслушанный разговор существенно менял все то, что происходило последние несколько дней.

– Элина… Милана сказала, что вы что-то ищете, но это секрет.

– Уже нет никакого секрета, – мрачно ответил Ринат. – Неделю назад я вернулся из экспедиции в Аршат, хотел пару дней отдохнуть и потратить отпуск на восхождение на Деву. На вершине Генерала я уже был, а до нее еще не дошел. Но Руслан, которому я поставлял камни, хорошо заплатил мне за аметисты и предложил новый дорогой заказ. Договор на семь тысяч я отдал старому другу, ювелиру Марджани… У него были некоторые трудности, – добавил Ринат в ответ на изумленный взгляд жены. – Но я подумал, что если возьмусь за заказ, то смогу покрыть эти свои… непредвиденные подарки. Заказ был на “горное сердце”, чистейший аметист с халцедоновым агатом внутри, который хранится в святилище Небесного престола. Дойти до святилища в общем-то нетрудно, труднее выжить по дороге. Но я согласился, решив, что смогу обеспечить и вас, и себя.

– Хотя сейчас это, конечно, уже…

– Почему не нужно? – перехватил мысль охотник на полуслове. – В нашем положении не стоит доводить себя до финансовых трудностей. Да и, признаться честно, я устал от экспедиций. Надеялся один раз хорошенько заработать, а потом отдыхать где-нибудь в горах. В поселках пхади. Ходить на восхождения просто так, сплавляться по рекам, водить туристов, не заботясь о заработке.

– Хорошо бы, – грустно улыбнулась Тамара. – Продолжай.

– В тот же день, когда Руслан уехал, я встретил ребят, вернувшихся из какого-то крайне неудачного похода. Их гид, Рома, тот белобрысый парень, который сейчас ходит по стенке молчаливым привидением, пострадал от медведя. Поэтому они искали нового гида. Федор рассказал душещипательную историю о том, как их отец-охотник бросил семью, а сестра влюбилась в другого охотника, отправилась на поиски этого горного сердца и пропала без вести. Кто-то анонимно отправил Федору и Элине записи из ее дневника, и они пошли по ее следам, а меня попросили помочь. Полагаю, что Милана сама и отправила свои записи домой. Обратного адреса на конверте не было.

– Если Милана выдает себя за свою сестру-близнеца, то о чем же история на самом деле? – недоверчиво прошептала Тамара.

– Все просто, – Ринат поднялся и прошелся от постели до окна и обратно. – Она говорила о том, что не хочет мстить тому охотнику, который из-за ушедших чувств ее бросил. Сдается мне, именно это она и хочет. Такова для нее личная выгода. Но есть еще финансовый вопрос: если трое ювелиров, Милана и Руслан заодно, то им выгодно, чтобы я привел их к горному сердцу. После этого, скорее всего, меня бы устранили. А теперь представь, какой силой обладает горное сердце, если ради него погибло столько людей.

Тамара молчала, задумчиво вертя в пальцах свою хрустальную капельку. В опасности камней с негативной энергией она уже имела честь убедиться, но эта крохотная капелька, которую муж сам нашел на одном из перевалов и огранил своими руками, хранила в себе больше тепла, чем любые дорогие гранаты и топазы.

– А что тогда случилось с Элиной? И почему Федор так спокойно относится к этой сомнительной авантюре?

– Да все, что угодно, – прислушавшись к чему-то снаружи, Ринат снова присел на край постели и заговорил тише. – Не исключено, что ее больше нет, и искать ее смысла тоже нет. Такая циничная особа, как Милана, могла обойтись с ней жестоко. А Федор, мне кажется, еще ни о чем не догадался. Милана обманула его, подстроив анонимную посылку и поменявшись местами с сестрой. Это было легко, они ведь близнецы. Она долго играла роль, но со временем и я начал замечать странности. Возможно, Элина была капризна и не очень приспособлена к диким условиям, любила внимание, много заботилась о себе. Для Миланы, которая тесно общалась с охотниками и долго путешествовала, это было чуждо. С каждый днем на треке она переставала делать свою фитнес-зарядку, забросила косметику, научилась готовить на горелке так быстро, как не смогла бы непривычная к походным условиям девушка. Я догадывался, что с Элиной что-то не так, но думал, что просто плохо ее знаю. А выходит, я не знал ее вовсе.

– На самом деле мы никого толком не знаем, кроме себя, – Тамара мягко, но требовательно потянула его ладонь, и он снова положил руку на мягкий изгиб ее талии. – Дальше я пойду с тобой.

– Что? – растерянно переспросил Ринат. – Нет. Даже не думай. Я не хочу подставлять и твою жизнь под угрозу.

Тамара рывком поднялась, так, что они едва не столкнулись. Ее глаза лихорадочно блестели, а сухие от ветра и пыли крылья носа гневно дрожали. Обхватив руками щетинистое лицо мужа, она приблизилась вплотную и коснулась губами его седого виска:

– Знаешь, что я поняла за эти пять лет, пока тебя не было?

– Что такой, как я, тебе не нужен, – повторил Ринат по-заученному. – Что жить с человеком без чувств – это все равно, что поставить в доме скалу.

– Что часто мы бросаем любимых именно за то, за что их когда-то выбрали.

Она отстранилась. Он почувствовал, как по щеке, где только что были ее мягкие теплые волосы, скользнуло холодом. В синих глазах Тамары отражалось солнце, лежащее через всю комнату наискосок, и, как в длинном и тусклом луче плясали пылинки, так и в ее сапфировой глубине блестели возбужденные искры, какие можно заметить у людей, озаренных серьезной догадкой.

– Когда-то меня привлек твой холодный рационализм. Жизнь с тобой была надежной и стабильной. Да, иногда мне не хватало романтики, смеха, нежности, но я знала, что в отличие от всех поэтов, художников и тех самых творческих людей ты всегда будет занят важным делом, и мы не останемся голодать и бродяжничать. Со временем я устала от этого спокойствия, но привыкла к тебе, как можно привыкнуть к холоду на высоте или вечному ветру на побережье. И еще я тогда поняла, что мы ошиблись в направлении. В трудностях бежали друг от друга, а не навстречу. Мою слабость могла бы подхватить твоя сила. Твою пустоту заполнила бы моя любовь. Но почему-то мы выбрали разбежаться.

– Потому что всегда легче отпустить веревку, чем карабкаться по ней наверх, – серьезно сказал Ринат. Тамара вздохнула и вытерла рукой сухие блестящие глаза.

– Легче, – согласилась она. – Но лишь ненадолго.

– Тебе интересно, что там, наверху? – Ринат улыбнулся против воли.

– Небо?

– Не знаю. Небо – это в любом случае не предел. Предел – это только то, во что ты веришь.

– Во внешнем мире у меня никого не осталось, – негромко проговорила Тамара, отвернувшись к окну и зябко обхватив себя руками за хрупкие плечи. – У тебя, впрочем, тоже. Мы можем держаться друг друга. А можем снова разбежаться и дальше убеждать себя в том, что так проще, а по ночам грызть кулак и подушку от боли. Пусть мне будет больно, страшно, пусть я не дойду до конца, но я хочу пройти этот путь с тобой. И даже если ты думаешь, что я тебе не нужна, просто знай, что ты нужен мне. Без чувств, без души, без всего этого… любой.

Вместо ответа Ринат положил одну ладонь ей на шею, мягко притянул к себе. Ее руки доверчиво скользнули на его пояс, обняли под расстегнутой рубашкой. Легкий укол ресниц был сухим и горячим, но голос ее дрожал – то ли старательно сдерживаемых слез, то ли от избытка чувств. Уткнувшись ему в грудь, она наконец не сдержалась и всхлипнула, и он тут же провел рукой по ее мягким шоколадным волосам, словно приглушая тихие, сдавленные всхлипы.

– Хорошо. Пойдем вместе, – успокаивающе сказал он, задумчиво глядя поверх ее головы в окно. В дом только что зашла Элина… или Милана, разгоряченная и отчего-то особенно веселая. – Попробуем еще раз. Зная, куда идти, не заплутаешь в темноте.

Над ключицей, там, где заканчивался ворот легкого лонгслива, он почувствовал сухой и теплый поцелуй. Зарылся носом в ее волосы, глубоко вдохнул, словно надеясь уловить аромат шоколада от такого же цвета, но уловил лишь ее запах ванили, до боли знакомый и совсем не изменившийся.

Тамара отстранилась сама и принялась собирать рюкзак. Вещей у нее было ровно столько, будто она планировала остаться на маршрут сразу, еще не обсуждая этого с мужем: хорошее спортивное термобелье, две запасных флиски, легкие беговые кроссовки, собственная горелка с джетбойлом и разные мелочи, полезные на маршруте и разбросанные по разным мелким сумкам и карманам: фонарь, батарейки, складной нож, экранное одеяло.

– Можешь не спешить, – заметил Ринат. – Сегодня выйдем в ночь. Нима показал мне короткую дорогу. Будет удобно пройти километра три-четыре и заночевать под перевалом.

– Нима – твой друг? – неожиданно спросила Тамара, отвлекшись от вещей.

– В каком смысле?

– Ты ему доверяешь?

Ринат смущенно пожал плечами. В своем мире, суровом и замкнутом, ограниченном рациональностью мышления и выводами, он вообще не привык никому доверять, но в горах бывали и исключения. Среди местных жителей, горцев, шаманов, ювелиров и носильщиков, были те, кто знал о нем немного больше, и те, кто иногда готов был отложить свои дела, чтобы помочь ему.

– Я знаю, что он не выдаст наш маршрут, даже если ему за это заплатят, – сдержанно сказал Ринат. – Если ты об этом.

– В целом, да. Пока достаточно и этого.

С этими словами Тамара снова вернулась к вещам, а он распустил шнурки на ботинках и прилег, с наслаждением вытянув ноги. После долгого пути и ночевок в палатке так приятно было почувствовать себя как дома – даже комната, которую ему предложил пхади, отдаленно напоминала его жилище в Аршате.

Сквозь полуприкрытые веки скользило солнце. Тусклые пыльные лучи золотили ресницы, придавая всему вокруг легкий туман нереальности. И тут же память услужливо подбросила воспоминание: такая же небольшая комната со скошенным потолком, деревянными стенами и умиротворяющими лесными ароматами, только за окном – не горы, а шумный мегаполис, отгороженный от мира той комнаты тишиной и покоем. Ринат чувствовал себя загнанным в клетку, но пришел в эту клетку добровольно. Психолог – последняя попытка удержаться на плаву. Последняя и бесполезная.

Женщина в мягких округлых очках, сама такая же мягкая и плавная, как облако, говорила неожиданно серьезно и строго. Она привыкла разбирать семейные проблемы, но он пришел один, и первым. что она сказала, был вопрос: “А вы уверены, что проблема только в вас?”

Ринат видел в себе одну большую проблему и даже не задумывался о том, что проблема одного – это и беда другого тоже, особенно если эти люди – семья. Тамара обвиняла его в холодности и равнодушии, а он нарочно смотрел драмы, ужасы и до слез смешные и глупые комедии, чтобы хотя бы искусственно научиться вызывать в себе чувства. Правда, они были пресными, суррогатными, лживыми, а потому некомфортными, как уже неживая шкура, из которой змея хочет выбраться во время линьки. Змее в этом плане было проще: человек из собственной оболочки выпрыгнуть не мог.

“Что вы делаете для того, чтобы сохранить или разжечь в себе чувства?”

Он ответил, что смотрит фильмы, читает книги, наблюдает за людьми и пытается им подражать. Ведь нет ничего сложного в том, чтобы сказать о любви, не любя. Или поддержать, не испытывая такой же обиды и горечи. Можно вести себя так, чтобы все думали, что ты нормальный, но ты от этого нормальным не станешь.

“Во всем, что вы пытаетесь делать, чувства лишь транслируются, а не передаются настоящими. Попробуйте описать словами любой цвет для слепого?”

Он честно попытался, подумал, повертел нужные слова и так и эдак, но ничего не выходило. Все казалось неестественным, неправильным.

“Но ведь он не знает, что это. Если я начну сравнивать зеленый с лесом, голубой с небом, фиолетовый – с аметистом, слепой не поймет, он ведь никогда этого не видел”, – Ринат растерялся.

“Вот так и чувства описать словами невозможно, – заметила психолог. – Снимают фильмы, пишут стихи и книги, рисуют картины люди с особым чувственным восприятием мира. У них эти чувства бьют через край так, что у человека не остается выбора, и если он не обратит их в какую-либо форму, не заставит держаться в узде, под контролем, хотя бы так, ему будет очень плохо. Так, как если бы он был стеклянным сосудом, в который резко плеснули кипяток. Вы говорите, что можно поддержать человека, подобрав лишь нужные слова. Это не так. Настоящая любовь – это разделение жизни пополам. Не зря ведь на свадьбах клянутся быть рядом и в горе, и в радости, причем рядом не только физически. Люди, не утратившие чувства, хорошо понимают разницу между игрой и правдой и игру принимают за обман”.

“Но ведь я никого не обманываю. Я просто пытаюсь жить так, чтобы нормальным людям рядом со мной не было больно!”

“Больно будет не из-за вас, – доверительно сказала психолог, положив маленькую теплую ладонь на его крепко сжатые кулаки. – А из-за того, что любви в вашем сосуде останется слишком мало. Одному не хватит сил и терпения, чтобы наполнять его самостоятельно. А вы не сможете наполнить его чистой водой. Соком, чаем, чем угодно. Но жажду утоляет только вода. Так же и чувства – утоляют жажду только искренние”.

“И что же мне делать?” – вздохнул он, поняв, что ничего толком сейчас не изменится.

“Не пытайтесь заменить настоящее суррогатами. Наслаждайтесь тем, что у вас есть, и, может быть, вам удастся сберечь то, что осталось”

Он устало уронил голову на руки.

“Это все равно, что умирающему сказать – наслаждайтесь жизнью”.

“К сожалению, бывают болезни неизлечимые", – негромко ответила психолог, отведя глаза. Ринат заплатил за прием, как полагалось, но больше не приходил: не видел смысла. Единственное, что ему тогда запомнилось – предложение не заменять настоящее подделкой, вымыслом и игрой. И тогда он уехал – уехал туда, где все было предельно настоящим, где не осталось даже привычных, связывающих с прошлой реальностью нитей. Тамара писала ему обыкновенные письма на бумаге, потому что электронную почту и свои социальные сети он заблокировал. Оставил только номер телефона для работы, но в тайге связь ловила мало и редко.

Первое время в Салхитай-Газар ему было по-настоящему хорошо. Непролазная тайга, которую можно было преодолевать, не задумываясь о том, что своими действиями ты кого-то оскорбишь. Величественные, неприступные и прекрасные горы, рядом с которыми маленький и ничтожный забывал обо всем, кроме восхищения и уважения к этой нерукотворной красоте, ему неподвластной. Чужой быт, к которому следовало привыкнуть, чужая культура, которую требовалось изучить, чужие жесткие правила, которые надо было соблюдать, чтобы выжить. Эта жизнь снова была игрой, но от его действий зависел только он сам. Так было проще и намного понятнее, и некоторое время он даже думал, что смог стать счастливым.

Но потом появились Федор и Милана со своей историей, хоть и выдуманной, все равно в чем-то правдивой. О “горном сердце” Ринат знал и без них, и верил, что оно существует, но никогда не пытался до него добраться, а теперь понял, что это шанс. Шанс опровергнуть свой приговор и спасти сотни других таких же, приговоренных, обреченных на вечный обман, прятки, заменители вкуса жизни вместо вкуса настоящего. И теперь, когда за прошлое цепляться не было смысла, имело смысл построить новое будущее – честное и справедливое. Ради этого стоило рискнуть жизнью, ведь такая жизнь, от которой он сбежал, была ему не нужна.

Из полудремы его вырвали легкие, тихие шаги Тамары: покончив со сборами, она тихо вышла, скрипнув дверью. Пролежал он долго: на настенных часах стрелка подбиралась к шести, а за окном яркий и солнечный день потускнел, окрасился в нежный розовый и золотистый, солнце уползло за острые макушки елей, разлапистые кедры, и с далеких снежных вершин сразу же повеяло холодом. Без Тамары комната опустела, притихла. Не в силах отпустить ее даже ненадолго, Ринат поправил сбитый плед на постели и тоже вышел.

Их рюкзаки лежали у порога, привалившись друг к другу ортопедическими спинками, как два усталых путника. Тамара стояла у крыльца, наблюдая за пхади, который был занят своим любимым делом: строгал очередную игрушку – горного козлика с витыми, резными рогами. Его смуглые жилистые руки с любовью выписывали каждый завиток на рогах и шерсти, и Ринат невольно подумал, что для одних жизнь – это игра, а для других, переполненных чувствами, наоборот, игра – это и есть жизнь.

– За ним многие готовы пойти, – сказал Нима, не замечая подошедшего друга. Видно, у них с Тамарой был какой-то разговор. – Семья ювелира Марджани, что водит караваны через Генерала и Деву и перевал Ветреный. Ринат не раз им помогал, и они не откажут ответить добром на добро. Семья Шеху, молодого носильщика. С мая по сентябрь они ходят туда-сюда до Небесного престола и обратно, не знают усталости. Ринат всегда был добр к ним. Много кто пойдет за добрым человеком.

– Это вы обо мне? – усмехнулся Ринат, смутившись от лести. Заговорщики одновременно обернулись.

– О тебе, – улыбнулась Тамара. – Ищем, кто мог бы нам помочь… в случае чего.

– В случае чего?

– По дороге расскажу, – ответила она, выразительно взглянув в сторону дома. Милана, Федор и охотник Рома вытаскивали на крыльцо свои рюкзаки.

– Все хорошее когда-нибудь заканчивается, – заметила Милана, потягиваясь и разминая хрупкие изящные плечи. – Ох, как я не хочу опять ночевать в палатке…

Ринат протянул руку Ниме. Пхади поднялся, широко улыбаясь, взял его ладонь обеими руками, принялся энергично трясти, кивая и улыбаясь все шире, так что его узкоглазое плоское лицо сделалось круглым, похожим на луну.

– Доброй дороги вам, Ринат. Ясного неба и теплого солнца. Возвращайтесь. А мы будем с вами, – подмигнул он, белозубо улыбаясь. Тамара удовлетворенно кивнула.

Теперь их было пятеро. Ринат никогда не ходил в такой большой группе, если работал, но точно знал, что как минимум один человек всегда будет на его стороне, а значит, насчет остальных можно беспокоиться не так сильно.

Глава 18. Хрусталь

Долина Хрустальная. 3000

После Сайгута популярные туристические треки заканчивались и начинались сложные маршруты, которые, кроме охотников, проходили самые отчаянные. Эти тропы, надежно укрытые от посторонних глаз мхом, болотом и буреломом, знали шаманы и монахи, носильщики и местные, знакомые с каждым сантиметром леса. Ринат планировал более долгий, но и более легкий маршрут, однако Нима показал, как пройти к нужному кольцу перевалов не просто напрямик, а еще и в три раза быстрее, и грех было не воспользоваться советом.

Тайга сопротивлялась. Идти становилось все труднее. ­После поселка лес неожиданно начал густеть, наполняться непролазным буреломом: огромные, тяжелые ветви и стволы поваленных вековых кедров перекрывали дорогу, под ногами пружинил влажный серебристый мох, на котором шагать было не легче, как по мягкой перине. Солнце садилось быстро, уползая за мрачную гряду гор. Ринату то и дело приходилось останавливаться, чтобы разбросать особенно крупные завалы, расчистить тропу, и до темноты пройти удалось совсем немного.

Мужчины шли и ругались, злые, взмокшие, раскрасневшиеся. Милана с трудом удерживалась, но тайга будто и ей не давала пройти, цепляясь ветками и колючками за одежду, за волосы, будто нарочно ее рюкзак застревал в узких просветах между деревьями, а под ботинками внезапно обнаруживались такие ямы, что она проваливалась по колено. Тамара шла намного легче, хотя и ей доставалось от дикого густого леса, и у нее на щеках и предплечьях поблескивали влажные красные царапины и ссадины. Но она не жаловалась. Шагала молча и упрямо, придерживая колючие ветки для тех, кто шел сзади.

Яркий луч фонаря пробился сквозь густой серый сумрак и выхватил из темноты тени деревьев – длинные, изогнутые, как тела чудовищ. Остальные торопливо включили фонари за проводником, боясь, что света одного не хватит на всех. Милана нашла в темноте руку Рината и крепко сжала холодной ладонью его ладонь.

– Мы скоро дойдем до лагеря? – спросила она, напряженно оглядываясь.

– Почти дошли, – равнодушно откликнулся Ринат. – Когда лес начнет редеть, можете приглядывать место под палатку. Сегодня сделаем костер на ночь.

– Зачем? Не холодно, – пожала плечами Милана.

– Отпугивать диких животных, – ответил Ринат и, высвободив руку, подбросил рюкзак за плечами и зашагал вперед, ловко разбрасывая перед собой небольшие, но колючие завалы.

Вскоре болотистая местность, окружавшая поселок, постепенно сделалась суше и тверже, и на камнях стали появляться отмечающие тропу туры. Ели стали мельче и реже, вокруг посветлело, несмотря на то, что ночь уже поднялась из глубины трещин и разломов и ползла к перевалам. Где-то внизу, правее тропы, под обрывом шумела река, напитавшаяся за день ледниковой водой. Присмотрев пологое место на самом краю между живой зеленью и мертвым, молчаливым камнем, Ринат поднялся на небольшой холм с плоской вершиной, сбросил рюкзак и вытряхнул из него палатку:

– На сегодня все.

Милана радостно скинула все вещи. Федор, уже по привычке, пошел искать хворост, а Рома, осторожно оглянувшись и убедившись, что их никто не слушает, тронул Рината за рукав:

– Можно тебя на минуту?

– Поставим лагерь, тогда отойдем, – непреклонно ответил Ринат. Без лишних возражений Рома помог ему расправить тент, и, когда Тамара продела холодные железные дуги в легкую конструкцию палатки, лагерь был почти готов.

– Я не взяла спальник, – вдруг заметила она, перетряхнув весь свой рюкзак, и беспомощно взглянула на мужа. – Ты говорил, что ночи холодные…

– У меня два. Состегнем, – ответил он. – займись пока костром, чтобы не мерзнуть.

Тамара накинула теплую мембранную куртку, собрала волосы под бафф, оставив только густую рваную челку, и принялась складывать колодец из принесенного Федором хвороста. Вскоре на сухих ветках заплясало золотистое пламя, и, убедившись, что больше им ничего не угрожает, Ринат захватил рюкзак с пустыми бутылками и направился вниз. Рома бросился следом.

– Ты куда?

– Наберу воду на ужин и на ночь.

– Поговорим?

– Говори, – спокойно откликнулся Ринат. Пока они добрались до реки, лагерь остался далеко вверху, голоса проглотила тишина, и только далекий рыжий огонек, приглушенный сумерками, прыгал в темноте, напоминая о том, что они не остались одни посреди тайги. Ринат осторожно подобрался к воде, перепрыгнул по большим камням на середину реки. Рома полез к нему, захватив оставшиеся бутылки.

Ледяная вода шумела и грохотала по камням, взмывая брызгами выше роста сидящих и охлаждая разгоряченные непролазной тайгой лица и руки. Мощный поток глухо стукнул в плотное пластиковое дно и забился, пойманный, с возмущенным плеском. Ринат сосредоточенно следил, как наполняются фляги, и видел, как в дрожащем отражении нервно ерзает на скользком мху Рома.

– Ну, говори, – напомнил он, вытащив из холодного потока третью наполненную бутылку и растирая помороженные пальцы.

– Элина – не та, за кого себя выдает, – наконец выпалил молодой охотник. – Ее зовут Милана, и она пытается втереться к тебе в доверие. Только я еще не понял, для чего.

Ринат мрачно подумал, что подозрительно много людей пытаются втереться к нему в доверие, и Рома в том числе, а вслух равнодушно отозвался:

– Ну и что? Я уже знаю ее настоящее имя.

– А цели? – прищурился Рома.

– Догадываюсь. Ты мне лучше ответь, зачем ты мне все это говоришь?

Рома смешался. Пролил воду, набранную с таким трудом, и Ринату пришлось отнять у него бутылку и придержать за рукав штормовки, чтобы тот не упал в течение. Светлые серые глаза парня в свете фонаря тревожно блеснули, взгляд поплыл, словно он смотрел глубже, чем просто в лицо своему собеседнику.

– Потому что я видел, как ты заботишься о нас. Обо всех нас, даже когда отдых больше всего нужен тебе. Я заметил, как тебе откликаются чужие беды, как ты готов тратить свое время и силы на то, чтобы помочь другим. В Аршате, пока я к вам не присоединился, я жил у шамана и слышал от людей, как ты просто так дал бедному торговцу договор на семь тысяч тенге, чтобы его дочь могла выйти замуж с приданым. А Милана… я слышал, как они с Федором обсуждали, что будет, если ты… если с тобой произойдет какой-нибудь несчастный случай. Милана хочет, чтобы ты не вернулся с этого маршрута. Понимаешь?

Ринат пристально посмотрел ему в глаза. Тревожный, почти детски испуганный взгляд Ромы бегал туда-сюда, пальцы нервно сжимали холодное и мокрое горлышко фляги.

– Я знал давно, – негромко сказал он и неожиданно улыбнулся краем губ. – А то, что ты не можешь решить, на чьей ты стороне, это я тоже понял. И я не собираюсь умолять или принуждать тебя. Просто знай, что никто ничего не делает просто так, просто потому что ему что-то взбрело в голову. У каждого есть цель, но не каждая цель оправдывает путь к ней. Реши, с кем ты готов идти до конца. Настаивать я не буду.

Луна светила ему в лицо, лишний раз подчеркивая ранние морщины вокруг глаз от яркого восточного солнца и пыли, темные круги усталости. И от этого света в глубине обманчиво-мягкого взгляда охотника поблескивало что-то чужое, непривычное обыкновенным людям, одновременно манящее и пугающее. Если бы Рома не знал, он бы никогда не принял его за того, кем он был.

– Человек с чувствами в нашем мире – как огонь, – задумчиво проговорил он, взглянув вдаль, где ярко блестели блики от костра в их лагере. – Он существует сам по себе, как и все мы, но привлекает других чуть больше, потому что рядом с ним никогда не бывает того ощущения болезненной пустоты, которое приравнивается к смерти. Любые чувства означают, что ты еще жив. И все, кто тянутся к чувствующим людям, прежде всего тянутся к жизни.

– Но еще людям нравятся чудеса, и я – как раз одно из них, – усмехнулся Ринат. – Успешный охотник, не утративший чувства – вот это интересно, правда? И с камнем говорить умеет, и человечность не потерял до конца. Мы так привыкли к тому, что в одном нам дается, а в другом – отнимается, что завидуем чужим победам, не зная, сколько за ними крови, боли и поражений. Ты хочешь стать похожим на меня, но разным людям не дается одна и та же дорога. Я не против, но ответь на вопрос сам для себя: ты хочешь быть со мной или не хочешь быть против? Это принципиальная разница.

С этими словами Ринат закинул рюкзак с бутылками за плечи и, спрыгнув по камням на берег, пошел наверх. Когда он обернулся на осыпи, Рома все так же стоял на мшистом валуне, сунув руки в карманы и задумчиво глядя в реку. Ринат не стал его звать.

В лагере было тихо. Уютно потрескивал костер, озаряя теплым рыжим блеском край палатки, усталые лица и сцепленные на коленях руки. Далекий шум реки Улай-Су, сопровождавший группу почти всю дорогу, уже сделался привычным, как ветер и редкие крики одиноких ночных птиц. В котелке, подвешенном на самодельную треногу из трех крепких ветвей, закипело немного воды; Ринат вылил еще три литра, бросил в кипяток рис и щедро заправил своей любимой приправой из вяленых томатов с базиликом и перцем. Местные ели рис в каком угодно виде, и он тоже привык.

Тамара помогла ему разложить порции по легким алюминиевым мискам – Милана выхватила свою так, будто боялась, что туда подложат ядовитую змею. Теперь, зная о ее двуличии, Ринат невольно подмечал все странности еще ярче: она косо смотрела на Тамару и сторонилась ее, часто, оставаясь в одиночестве, оглядывалась по сторонам и внимательно прислушивалась, словно кого-то ждала или что-то искала. Тамара подсказала ему, что она ищет золотые топазы: условные знаки от компании, которая идет по их следам. Место ночевки Ринат нарочно выбрал в стороне от тропы и, как ни присматривался к малейшему блеску в траве, уникальных драгоценностей не находил.

Сайгут, построенный на высоте около трех тысяч, по сравнению с Хрустальным кольцом располагался в низине. Сразу от места ночевки вела тропа, которая углублялась в ту самую долину, по форме похожу на чашеобразный цирк, а оттуда резко шла на подъем к связке перевалов Хрустальный-Чонсар. Таинственные спутники Миланы будут там через три дня, а они – завтра утром: значит, есть время отдохнуть.

Высота действовала на всех. Путники страдали от мигрени и расстройства желудка, ни у кого почти не было аппетита, всех одинаково клонило в сон, а стоило лечь, как голова болела с новой силой. Раздав всем обезболивающее и снотворное, Ринат выудил из рюкзака еще одну палатку, маленькую, легкую, с полутора дугами и тонким брезентовым тентом. Поставил ее за пару минут между двумя раскидистыми кедрами по другую сторону костра и вернулся, плеснул себе в кружку еще чаю: у Тамары он получался особенно вкусным.

– Зачем тебе отдельная палатка? – поинтересовалась Милана, от которой не ускользнуло ни одно движение охотника. Ринат устало вздохнул:

– Я предупреждал, что не люблю большие компании. Хочу поспать в тишине и не слушать, как вы с братом шепчетесь полночи.

Милана прищурилась:

– А не ты ли говорил, что одиночки погибают первыми? Да и, к тому же, – она потянулась к его руке и провела горячей от костра ладонью от запястья к локтю, – без тебя будет холодно.

– Я не бросаю вас и не ухожу. Просто хочу поспать в приятных для себя условиях, – резонно заметил охотник. – Я обещал показать дорогу, куда нужно, но не нанимался греть вас ночью и петь колыбельные.

Она нахмурилась и отпустила его руку. Подбросив в костер еще дров, он добавил:

– Идите спать. Завтра будет трудный день. Нас ждут подъем на километр по вертикали и сильная жара.

Федор безропотно поднялся и, крепко сжимая виски двумя пальцами, побрел в палатку. Милана раздраженно фыркнула и последовала за ним. Рома почему-то так и не вернулся, но Ринат слышал, как у реки хрустели кусты и что-то плескалось: вероятно, он решил на ночь глядя принять холодный душ.

У костра осталась только Тамара, но и она поднялась уходить, зябко кутаясь в мембранную штормовку, когда Ринат стал гасить землей и водой большой огонь. Костер шипел и трещал, но сдавался, тлели последние угли, и ночь потянулась к людям длинными лапами, холодными и влажными от росы.

– Мне тоже идти в большую палатку? – тихо спросила Тамара, мягко коснувшись его плеча.

– Против тебя я никогда ничего не имел, – улыбнулся Ринат и сразу же почувствовал, как ее тонкие замерзшие руки скользнули к нему под жилет, принялись легко массировать натруженные рюкзаком плечи, отыскивать под жесткой водолазкой вечно напряженные мышцы. С трудом заставил себя поймать ее руки и остановить: на мгновение от этих легких прикосновений стало удивительно хорошо и тепло.

– Если хочешь, то пойдем со мной, – тихо сказал он и не узнал собственного голоса, неожиданно охрипшего.

Взвизгнула молния, под потолком зажегся фонарь, и маленький, тесный, но такой уютный мирок палатки отгородился от большого и враждебного таежного мира. Тамара потянулась к мужу, ласково провела обеими ладонями по его отросшей колючей щетине, пригладила его волосы, развязала тонкую бечевку, стягивающую низкий растрепанный хвост, и, запустив пальцы в короткие и густые темные волны, притянула его голову к себе. От ее узких и холодных ладоней ему вдруг стало жарко сильнее, чем от костра, и, поддаваясь ее неловким, неуверенным, будто смущающимся самих себя ласкам, он вдруг обнаружил, что они лежат на мягких спальниках и теплых вещах, разбросанных в беспорядке, что его ботинки как-то сами собой оказались в тамбуре, а ее руки незаметно забрались под его водолазку, и от соприкосновения разгоряченной и холодной кожи по телу словно пробегали колючие искры.

От нее мягко и по-домашнему уютно пахло земляникой и шоколадом. Даже по прошествии семи лет он помнил, как она по утрам вставала готовить завтрак – сырники или оладьи с крепким чаем и ягодами, – и в квартире витал такой же неуловимый запах беззаботного детства и лета, и никакие искусственные духи не могли его заменить. В отличие от холодного и терпкого крема с мятой и хвоей, которым пользовалась Милана, этот запах обещал уют и заботу.

Зарывшись носом в густые и мягкие волосы Тамары, Ринат притянул ее спиной к себе, спрятал в крепком кольце рук и погасил фонарь. Палатка потонула в густой темноте, и их нежность сразу же стала намного откровеннее. Тамара прижалась затылком к его груди. Сердце дрогнуло от этого странного чувства, забытого, но на поверку оказавшегося необходимым, как воздух. Он дышал и без нее, но с ней это было легко и спокойно.

– Ни одно мое «прости» не будет достаточно искренним, пока я не докажу это поступками, – тихо проговорил Ринат. Согревшиеся ладони Тамары мягко легли на его широкие жесткие запястья и слегка прижали.

– Я тебе уже говорила. За то время, пока тебя не было, я тоже изменилась и многое поняла. Мы оба сделали выбор, и мой выбор был делить свои чувства на два. Твоей силы хватит на мою слабость, а моей любви хватит на нас двоих.

С этими словами она повернулась и, не позволив ему ничего ответить, первая прикоснулась губами к его губам. Всего мгновение – но, разделенное таким образом на двоих, оно замерло, как сорвавшееся с губ нечаянное рваное дыхание, как ветер, пролетевший с шорохом по палатке и затихший где-то в траве.

– Я буду любить тебя даже тогда, когда у меня отнимут возможность наслаждаться этим, – прошептал Ринат. Тамара ничего не ответила, ее глаза блеснули в темноте палатки, но этого довольного блеска, в котором мелькнула радость сквозь уже давно прижившиеся там усталость и горе, было ему достаточно.

Неожиданно где-то в подреберье сжался колючий комок. Ринат замер, ненадолго отстранившись, Тамара, удивленно приподнявшись на локте, стряхнула растрепанные пряди с его лица:

– Что такое?

Он коснулся ладонью груди, вдохнул осторожно и медленно. Боль отозвалась долгим и протяжных эхом.

– Оденься, – коротко бросил он и резко включил свет. Тамара сощурилась и заслонила глаза рукой. – Не выключай фонарь. У меня в кармане штормовки нож, возьми.

– Что происходит? – испуганно прошептала она, однако нож послушно нашла, раскрыла и крепко сжала тонкую рукоять.

– Надо кое-что проверить, – нахмурился охотник и зажал рукой запястье с обережными браслетами, которые вдруг стали обжигающе горячими. – Будь здесь и никуда не уходи. И никого в палатку не пускай, пока не убедишься, что это я.

– Осторожно, – попросила она, слегка коснувшись его руки на прощание.

Тревога росла, увеличивалась, теснилась в груди. Наскоро зашнуровав ботинки, Ринат скользнул рукой по поясу брюк, убедившись, что еще один нож на своем месте – прицеплен к карабину, – и тихо выбрался на улицу. В темноте ярко освещенная палатка осталась последним островком безопасности. А опасность витала в воздухе, такая же осязаемая, как густая и влажная ночная прохлада.

В одной водолазке было холодно. Ринат поежился, но тут же протер лицо сухими ладонями, стряхивая остатки сна, и, сжимая нож в кулаке, неслышно пошел к лагерю.

Костер догорел, только от тлеющих угольков поднимался легкий, едва уловимый серебристый дымок. Примятая трава распрямилась, из большой палатки тоже доносилось только тихое сонное дыхание, а ботинок из-за угла тамбура выглядывало только две пары. Рома так и не пришел.

Стараясь успокоиться, Ринат глубоко вздохнул. Зябкое и колючее ощущение внутри напоминало зов камня, такое бывало, если ему удавалось найти отличную жилу. Вот только на этот раз зов был тревожным, отчаянным, больше похожим на крик о помощи. Обойдя лагерь и убедившись в том, что он пуст, Ринат короткими перебежками спустился до реки. Не помнил, как пролетел кувырком последние пару метров, цепляясь за торчащие корни, как ободрал щеку, влетев в колючие кусты, а остановился лишь тогда, когда увидел Рому.

Он лежал на широком плоском камне, и одна рука его покоилась на груди, а другая свешивалась в ледяное течение. Вода билась об эту застывшую безжизненную руку, и холодные брызги летели ему в лицо, но он их уже не чувствовал. Пестрый свитер потемнел от крови, и темная кровавая дорожка сползала с камня в реку, и густые тяжелые капли медленно падали в течение, окрашивая отблеск луны в красный.

Ринат потянулся к нему, но наткнулся на пустой и безжизненный взгляд и понял, что искать биение сердца бессмысленно. Рукой Рома тщетно пытался зажать рану, но пальцы бесполезно застыли на мокрой и липкой ткани, аккурат на груди разорванной ножом.

В пронзительной тишине плеск реки вдруг сделался глухим и далеким. Ринат сжал виски двумя пальцами и выдохнул сквозь зубы, прогоняя остатки стреляющей боли. Камень – темный, сильный аметист на цепочке, который он сам отдал Роме в доме шамана, – действительно звал его на помощь, но он опоздал. Да и природа как будто очнулась уже не вовремя. Ринат провел ладонью по лицу Ромы, закрывая ему глаза. Он был уверен, что Рома выбрал правильную сторону, хотя и не успел на нее прийти.

Глава 19. По острому краю

Ринат машинально вытер о мокрую траву липкие от крови ладони. Вокруг было тихо: так тихо, как бывает только в совершенном одиночестве. Лагерь оставался слишком далеко, а здесь, у реки, ничто не выдавало присутствия человека: ни дыхание, ни запах, ни предательская сухая ветка под ботинком. В минуты опасности охотник сливался с природой, становился ее ушами и глазами, мог услышать или увидеть больше, чем положено человеку. Но тогда, у реки, способности молчали.

Он поспешно полез обратно, цепляясь за корни и камни, прижимаясь к земле и прячась за широкими стволами. Лагерь по-прежнему спал, и только возле маленькой палатки, ярко освещенной изнутри, он физически ощутил страх Тамары, готов был поклясться, что на мгновение даже увидел, как она сидит, забившись в угол, и крепко сжимает рукоять его ножа, тревожно глядя в пустоту перед собой.

Подойдя поближе, он дернул молнию, но та не поддалась. Видно, Тамара привязала ее изнутри.

– Тома, это я.

– Докажи, – приглушенно послышалось из палатки.

Он задумался. Что такого их связывает, о чем бы знали только двое?

– Меня зовут Ринат, мне тридцать шесть, семь лет назад мы с тобой поженились, а через два года развелись…

– Какой камень был в моем помолвочном кольце? – неожиданно спросила Тамара.

– Голубой топаз, – ответил он, не задумываясь. – Он очень шел к твоим глазам.

Молния шевельнулась и отползла вниз. Девушка выглянула из-за брезентового полога и с облегчением вздохнула, спрятав нож в рукоятку.

– Хвала небу, я так боялась, – она провела по лицу дрожащей рукой и подвинулась, пропуская его.

– Тамара… Рома мертв, – тихо сказал Ринат и тут же прижал ей палец к губам, заметив, как она испуганно вздрогнула и хотела было что-то спросить. – Вопросы потом. Сейчас мы очень быстро соберем вещи и уйдем отсюда. Палатка у нас есть, немного еды осталось, у меня горелка и батарейки… Нормально, справимся.

– В смысле?

– Не знаю, кто это сделал, но понимаю, зачем. Нам надо уходить одним, если хотим выжить.

– Но Федор тоже ничего не знает, – нахмурилась девушка. – Ты его бросишь?

Ринат неожиданно жестко перебил ее:

– Плевать на Федора. Плевать на всех, кроме тебя. Я сделаю все, чтобы ты выжила, даже если это потребует жертв.

– Это неправильно! – глухо воскликнула она.

– Неправильно – это убивать человека ради дурацкой легенды! А в жизни постоянно приходится делать выбор. И как бы жестоко я ни ошибся когда-то в прошлом, сегодня и навсегда я выбираю тебя. Поэтому, если ты не хочешь, чтобы жертва Ромы была напрасной, быстро собирайся, и уходим.

Тамара прикусила губу и больше ничего не сказала. Но он заметил, как бледность хлынула на ее загорелое лицо, и как она старательно прятала испуганный взгляд под густой волной челки. Он приглушил фонарь, оставив только тусклый луч и прикрыв его куртками, пока Тамара бросала в рюкзак вещи и пыталась наскоро переодеться в теплое: ночью тайга была сырой и холодной.

Они осторожно вышли. Небо было ясно-синим, и луна проливала на поляну удивительно яркий серебристый свет. Четкие очертания сосен и кедров на краю леса протыкали острыми пиками обманчиво-низкое небо. Сверху было видно, как под густыми зарослями блестит река, и Ринат невольно отвел глаза, вспомнив застывший испуг в мертвом взгляде Ромы. Очевидно, напали на него внезапно, скорее всего, даже не показываясь, просто очень метко швырнули нож. В тот вечер Рома был необыкновенно задумчив и рассеян, и это помешало ему вовремя услышать шорохи в кустах и свист лезвия. Кто это сделал, вариантов было только два: либо те, кто идет за ними, все-таки узнали вторую дорогу, короткую и трудную – либо это была сама Милана, которую Ринат опрометчиво оставил без внимания. После рассказа Тамары о происшествии на рынке он подозревал, что она способна на большее, чем можно предположить.

Милана… Ринат вовремя вспомнил услышанную еще в Аршате историю и, оглядевшись, увидел, что рюкзак девушки немного выглядывает из-под тамбура, ровно настолько, чтобы можно было приоткрыть верхний отдел. Задержав дыхание, он прижал пальцами молнию с обеих сторон, чтобы та не заскрипела, и медленно потянул вниз. Получилось почти бесшумно. Край блокнота показался из-под вещей. Ринат осторожно потянул его на себя, но блокнот застрял, бумага затрещала и порвалась. В руках у охотника осталась ровно половина листов, а из палатки послышалась возня.

Поспешно отдернув руку и захлопнув клапан, Ринат отшатнулся от палатки и бесшумно скользнул в сторону. Милана что-то проворчала о мышах, и снова стало тихо.

Беглецы вышли из лагеря, прикрываясь спасительной темнотой под деревьями. На удивление, даже без фонарей было достаточно светло: настолько, что отлично просматривались узкая петляющая вдоль берега тропа и скально-осыпные взлеты перевалов. Перевал Хрустальный отдаленно напоминал Ветреный, но был заметно ниже, и взлеты даже издали выглядели более пологими. Ринат окинул его взглядом и мысленно порадовался, что прежней группы больше нет. Впрочем, и того, что на перевалах Хойд-Чулуу когда-то окажется его жена, он тоже представить себе не мог.

Тамара держалась чуть позади, терпеливо перенося все трудности таежных троп. Еще накануне он заметил, какая она удивительно сильная и стойкая для женщины, которая всю жизнь провела в городе. Ее не пугали ни ямы под ногами, заросшие мхом и колючками, ни бурелом и завалы, ни холодные ручьи, ни болотистые участки. Она умела не обращать внимания на мокрые ботинки, на пристающие к лицу волосы и паутину, на вечную тяжесть рюкзака за спиной. До встречи они ходили разными тропами, но трудность их дорог была несоизмерима. Как нельзя сравнивать мороз и жару, ливень и засуху, грозу и затишье перед страшным ураганом, так и препятствия, встречающиеся в жизни, тоже не поддаются сравнению – ведь у каждого разные возможности, разное “больно” и разное “страшно”....

Вскоре лес вытек на крупную осыпь. Огромные деревья отступили, освобождая путь, и их сменили большие, мшистые валуны, на которые приходилось взбираться, как на скалы. Шипованные подошвы горных ботинок легко цеплялись за неровную поверхность. Бурелома, так замедляющего движение и исцарапавшего руки и лицо, уже не было, но идти не стало легче: теперь нужно было следить, как бы не застрять в разломе или не пошатнуться на неустойчивом, живом камне. К тому же, если лес скрывал от чужих глаз и ушей, то здесь, на открытом пространстве, фигурки двоих путников на фоне ясного ночного неба просматривались очень четко, да и каждый звук разносило далекое эхо.

Тамара остановилась, отдышалась, уперевшись руками в колени и согнувшись под тяжестью рюкзака. Смахнула со лба густую длинную челку. Посмотрела вдаль, прищурившись:

– Мы как будто совсем не приближаемся…

– В горах расстояние обманчиво, – заметил Ринат, встав рядом с ней. – Ты просто привыкла видеть его перед собой. Сейчас поднимемся на тот холм и окажемся прямо под его стенкой.

Однако на удобном холме дожидаться утра оказалось весьма рискованно. Ясная и тихая ночь открывала отличный обзор, но этим же и мешала, не позволяя скрыться в темноте. Издали было хорошо видно даже место их лагеря, оставшееся в паре километров – широкая, ровная поляна между двух приметных кедров.

– Можем спрятаться у озера, – решил охотник, осмотревшись. – Холм нас скроет еще ненадолго. Поспим часа три-четыре и пойдем на перевал сразу, как только рассветет.

Тамара не возражала. Спустившись с холма в небольшое углубление, они выбрали место посуше, поставили палатку, подперев ее камнями от ветра. В двух шагах за тонкой брезентовой стенкой тихо плескалось сонное озеро, и этот плеск был совсем не похож на угрожающий, монотонный шум и грохот реки.

Девушка уже юркнула в палатку, спасаясь от сырости и ночного холода, а Ринат медлил. Болотистая почва, затянутая серебристым ягелем, мягко пружинила под ногами, и, чтобы не мочить лишний раз ботинки, он поднялся на плоский камень у самой кромки воды. В озере отражалась суровая каменная стена Хрустального кольца, уходя в бесконечную изумрудную глубину, и там, на этой страшной глубине, плавали, покачиваясь, холодные колючие звезды. Ринат опустился на колени, зачерпнул пригоршнями ледяной воды, пропустил ее сквозь пальцы. Холод знакомой болью сковал помороженные руки, но почти сразу же соскользнул, будто лизнул невидимым шершавым языком, приветствуя чужака. Ринат снова зачерпнул воды и умылся, всей кожей ощущая, как чистейшая вода уносит дорожную пыль, грязь, кровь, оставшуюся на нем после случившегося. Третью пригоршню озерной воды он выпил, со свистом вдохнув сквозь сведенные холодом зубы, и будто бы стало легче дышать, когда ледяные капли пробрали до нутра.

Сложив руки лодочкой, охотник поклонился озеру. По безмятежной изумрудной поверхности, блестящей от звезд, пробежала легкая неуловимая рябь, и вокруг уже светлело. Судя по тому, что луна теперь была сбоку, полночь миновала, и со стороны Сайгута медленно полз рассвет.

Пока Тамара отдыхала, Ринат вернулся в палатку и вынул из-за отворота куртки блокнот – вернее, то, что от него осталось. Милана запихнула его в рюкзак небрежно, в раскрытом виде, и он порвался посередине, оставив на память металлические скобы. Пролистав несколько уцелевших страниц, Ринат тихо ругнулся и швырнул его в угол палатки.

– Что такое? – испуганно взглянула Тамара.

– Оторвалось то, что по путевым заметкам Миланы мы уже прошли, – раздосадованно ответил он. – Вторая половина осталась у нее.

– Но ты же запомнил, – полувопросительно, полуутвердительно проговорила она.

– Я-то запомнил, но и они знают, куда идти.

– Без тебя они пропадут, – возразила Тамара, успокаивающе тронув его за плечо. – Ты знаешь тайгу лучше, чем самого себя. Все нужные ритуалы и правила. А они – нет.

Ринат неопределенно хмыкнул и разорвал записи на мелкие клочья, а потом щелкнул зажигалкой – и в ладонь ему осыпался пепел.

– Зачем?

– Чтобы они не могли вернуться по своим же следам… Постарайся поспать. Я разбужу через три часа.

Без лишних вопросов девушка натянула рукава флиски на ладони, застегнула спальник и, свернувшись калачиком, прижалась к мужу. Он обнял ее одной рукой, притянул к себе и, привычно вдохнув мягкий и уютный запах земляники и горных трав, мельком подумал, что это последняя более или менее приятная ночевка.

До последнего ему так и не удалось сомкнуть глаз. Он лежал без сна в зыбкой, полупрозрачной темноте, слыша рядом тихое и размеренное дыхание Тамары, и вспоминал: все, что произошло за последнюю неделю, мелькало в памяти, словно кадры из фильма. Обычно в людях он неплохо разбирался. Что же заставило так жестоко ошибиться в простой девушке, почему он сразу не разглядел в ней опасную хищницу?

Впервые он увидел эту странную компанию неподалеку от рынка в Аршате: они принесли в поселок Рому, который, по их словам, пострадал от медведя. Но перед внутренним взглядом снова встала страшная рана, длинная, глубокая – и единственная, такую не оставляют ни медведи, ни рогатые твари-айдасы, ни другие хищники. Возможно, Рома уже тогда о чем-то догадался и, на свою беду, повел себя неосторожно. И напросился пойти с ними хотя бы ради того, чтобы рано или поздно предупредить Рината. Но почему в таком случае он это сделал слишком поздно?

Потом, случайно подслушанный разговор в верховьях реки Улай-Су – после медитации обостренные ощущения подсказали ему, но не открыли тайну до конца. Милана предполагала какой-то несчастный случай, а Федор говорил, что без него они пропадут. Сегодня Тамара сказала то же самое. Если Федор и правда ничего не знает и как-то помешает планам бизнесмена, то и его, наверно, устранят. Ринат прислушался к себе, но напрасно, чувства молчали, совесть не отзывалась. Он бы постарался помочь Федору, если бы не было рядом Тамары, жизнь которой была ему слишком дорога.

Происшествие в гостевом доме Рави, когда безымянный человек, седой и в черной водолазке, попытался заполучить их карту, а Федор не отдал. Странное поведение его супруги или спутницы, которая сразу же подняла тревогу в деревне, чтобы гостей Рави нашли и наказали по местному закону. Милана тогда же пыталась задержать его в доме Таши и Камалы, вероятно, чтобы он не успел прийти на помощь – всем этим разговорам о любви и чувствах он изначально не верил, а теперь лишний раз убедился во лжи девушки. А стычка в доме Рави могла быть и выдумкой... только зачем?

В тот вечер из-за сильного аметиста в украшении стало плохо ему, а спустя каких-то пару дней, на совершенно другом рынке в Сайгуте, почти то же самое случилось с Тамарой, которая оказалась лишней рядом с Миланой и загадочным сероглазым ювелиром. Теперь почти все враги были известны по именам, кроме той пары, что встретилась им в доме Рави. Путь, который проделали они, выстроился в голове понятным маршрутом. И страшнее всего встретить человека там, где его вовсе не должно быть.

Серый тент посветлел, за тонкой стенкой появились очертания камней и травы. Ринат мягко тронул губами висок Тамары, там, где сбивалась на сторону неровная челка. Она потянулась спросонья, бледная, осунувшаяся от всех волнений, с темными кругами под глазами и непривычно заострившимися скулами.

– Уже пора?

– Вставай. У нас есть одно дело, прежде чем мы уйдем.

В городе она, может, и поспорила бы, но здесь, в горах, слово знающего человека было законом. Наскоро собрав волосы под бафф и кое-как скомкав спальник на дно рюкзака, она выглянула из палатки и невольно улыбнулась: прозрачно-голубое утро заглядывало в долину, первые лучи солнца позолотили самые высокие перевалы, по гладкой поверхности озера разбегались слепяще яркие блики. Ринат в одних только льняных брюках стоял на камне. Ветер трепал его распущенные волнистые волосы.

– Иди сюда, – позвал он. Завороженная его необычной, какой-то первобытной и дикой силой, она подошла, встала рядом. Холодный ветер скользнул по телу, как невидимый шлейф, и она зябко поежилась, переступив босыми ногами на шершавом камне.

– Ты пришла сюда, не поздоровавшись, – мягко добавил Ринат, проведя рукой по ее напряженной спине. – Внешний мир очень отличается от… всего, что бывает здесь. Тебе придется стать его частью, хотя бы на время.

– Очередной ритуал?

– Просто окунись в озеро. Вода – это проводник между любыми мирами. Она умеет быть настолько разной, что на первый взгляд ее невозможно узнать. Приходя в чужой мир, ты должна стать такой же, как вода: гибкой, податливой, послушной любым изменениям. Пхади особенно уважают озера, ручьи и реки, потому что именно вода дает и жизнь, и покой.

Тамара медленно, с опаской стянула флиску и водолазку, по примеру мужа оставшись в одних тонких и легких брюках, медленно ступила в воду. Он держал ее за руку, и на его смуглой ладони остались белые отпечатки ее пальцев, сведенных судорогой холода.

– Не бойся, – прошептал Ринат. – Я рядом. Ничто в природе тебя не обидит, если ты придешь к нему с добром.

Убедившись, что она твердо стоит на каменистом дне, он и сам спустился, оказался так близко, что она разглядела блеск в его глазах и каждую трещинку на обветренных губах. Ветер слизнул капли с плеч, еще теплых после сна. Задержав дыхание, Тамара опустилась с головой в холодную изумрудную глубину и сразу же вынырнула, дрожа, судорожно хватая воздух, вцепилась в Рината. Колючий утренний холод сковал все тело, но первые лучи солнца, необыкновенно сухие и жаркие, согрели, едва коснувшись озера. Легкая волна будто бы сама подтолкнула к берегу. Подхватив Тамару из воды, охотник вынес ее на теплые, моментально согревшиеся камни.

– Кажется, оно меня принимает, – проговорила девушка, силясь улыбнуться непослушными от холода губами и ловя пальцами солнечных зайчиков, разбежавшихся по росе.

– Покажи мне хоть что-то в этом мире, чему или кому бы ты не понравилась, – усмехнулся Ринат и принес ей сухую теплую флиску и футболку. – Одевайся. Я пока соберу лагерь. Пойдем – станет жарко.

Утро уже осветило озеро и край долины Хрустального кольца: время не ждало, и хотя час был еще очень ранним, дольше задерживаться было нельзя. Как только в том, оставшемся в лесу лагере заметят, что проводник ушел, сразу же пойдут следом.

Преимущество было только одно: к Хрустальному перевалу, даже в мирном солнечном свете грозному и опасному, не вели тропы, дорогу приходилось искать наугад, среди камней и густого ягеля. У тех, кто не умел этого делать, поиски отнимали много времени, а Ринат шел, почти не глядя под ноги, как будто чувствовал эту дорогу, как будто она стелилась в нужном направлении.

Вскоре они подошли к подножию Хрустального. Неожиданно каменная стена вздыбилась, будто выросла из-под земли, оказавшись совсем рядом. Тамара с тоской взглянула на узкий гребень, вблизи взметнувшийся далеко в облака…

Глава 20. Свои и чужие

Хрустальное кольцо – долина Изумрудных озер. 3300

Перевал поднимался из долины к небесам. Крутые, почти отвесные каменистые стены взлетали вертикально вверх, насколько хватало взгляда. Крупные камни, разбросанные у подножия, плавно перетекали в мелкую живую осыпь, а та, в свою очередь, ближе к вершинам исчезала в скалах, нависающих над обрывом. Тропа терялась, где-то здесь заканчивались ее отметки: обыкновенные туристы дальше не ходили, это были пути охотников, шаманов, монахов или самых отчаянных, для которых горы стали не просто вторым домом, а второй сущностью.

Глядя на мужа снизу вверх, на то, как уверенно он перешагивает по шатающимся камням, как ловко цепляется за скальные выступы, как щурится от яркого солнца, осматривая перевальный взлет, Тамара думала, что он как раз из таких людей: быть может, и не всегда понимающий и чувствующий других, но зато твердый и надежный, как эта скала, возле которой он остановился дождаться ее. Спрячет все секреты, позволит опереться, укроет от грома… но выдержит ли этот гром сам?

Тряхнув головой и откинув со лба влажную, прилипшую челку, Тамара поднялась к нему – он подал ей руку и втащил на узкий каменный карниз, на котором едва удавалось стоять вдвоем. Яркое солнце светило в глаза, озеро, оставшееся внизу, сияло начищенным зеркалом, и от этого света и блеска было некуда спрятаться. Из долины поднималась густая, знойная пелена, и только от камней веяло прохладой.

– Перевал непростой, особенно на спуске, – заметил Ринат, глядя вверх. – С этой стороны я его еще не ходил, не знал, что так можно… Мелкая осыпь – штука непредсказуемая. Ты шаг вперед, а она тебя – на два назад. По ней важно пройти быстро, чтобы не уползти далеко вниз. Потом, живые камни, которые шатаются – их нужно трогать, но не наступать и не опираться. Можно сбрасывать, если совсем мешают. Но с этим тоже аккуратно: спустим камнепад – мало не покажется. Я пойду сзади, буду твоей страховкой. Часа через четыре будем на седловине.

– А если нас на подъеме догонят? – опасливо оглянулась Тамара в сторону лагеря, который за тайгой и озером уже не было видно.

– Далековато, – усмехнулся Ринат. – Им быстро такое не пройти. Но если ты боишься…

Не договорив, он коснулся ножа, на карабине пристегнутого к поясу, а потом положил руку на плечо Тамары, и сквозь теплую флиску она ощутила его горячую, словно тоже нагретую солнцем ладонь. Его уверенность передавалась и ей, и, пообещав себе не думать о плохом, она пошла вверх.

Осыпь и вправду оказалась очень живой и подвижной. Камни ехали под ногами, с тихим шорохом уползая в пропасть, их было так много, что собственного веса не хватало на эту борьбу, и чтобы удержаться на месте, приходилось глубоко вкапывать в склон трекинговые палки и ботинки. Песчаная и осколочная мелочь забивала обувь и при каждом шаге больно впивалась в ступни, но останавливаться и распускать длинную шнуровку, чтобы вытряхнуть их, просто не было времени. Ринат не торопил, зная, что она боится и совсем ничего не смыслит в умении ходить на подобные перевалы, но она сама старалась не задерживать и не тянуть время.

В очередной раз ботинки утонули в куче мелких камней и под весом девушки и ее рюкзака заструились вниз каменным ручейком. Не удержав равновесие, Тамара упала, выставив вперед руки, до крови ободрала ладони, но промолчала, крепко закусив губу. Ринат сверху протянул ей руку, она не дотянулась, до кончика протянутой палки тоже не хватало какой-то пары ладоней. Охотник сделал шаг вниз, но он был тяжелее, и под ним ручей побежал только быстрее.

Тамара посмотрела вниз, куда стремились ожившие камни, и в ужасе зажмурилась. Прошли они немного, но сверху подъем казался почти отвесным, и внизу, там, где под лучами солнца плескалось обманчиво-спокойное озеро, торчали острые скалы.

– Тихо, не бойся, – Ринат присел на колени на своем карнизе. – Ляг на склон и не сопротивляйся, протащат пару метров и остановятся.

Отчаянно стараясь не паниковать, Тамара послушно опустилась на крутую осыпь и перестала барахтаться в песчаной мелочи, напоминающей болото. Ноги увязли почти по колено, и при срыве была опасность получить довольно тяжелые травмы.

Еще немного осыпавшись, каменный ручеек и вправду замедлился.

– Отлично, – кивнул Ринат. – Чем больше площадь соприкосновения, тем труднее тебя утопить или утащить вниз. Теперь осторожно вытягивай ноги. По очереди.

Сказать было легко, а вот сделать – не очень. Тяжелые ботинки, снизу доверху набитые такими же камнями, не поддавались, от осколков внутри было больно, а зацепиться и удержаться на месте наверняка – совсем не за что.

– Ты можешь спуститься? – в отчаянии воскликнула Тамара. С силой дернула ботинок из каменного плена, но камни внизу зашевелились, и она, стиснув зубы заскулила от страха и боли.

– Если я спущусь, мы улетим вместе, – покачал головой Ринат. – От тяжести двоих этот лифт поедет только быстрее. Тебе нужно выбраться самой. А я вытащу, когда будешь немного повыше.

С досады всхлипнув, Тамара размазала невольные слезы рукавом по щекам и принялась аккуратно, медленно вытаскивать увязшую обувь. От напряжения заболели колени и руки, судорожно вцепившиеся в склон, пальцы свело судорогой, и главное было не посмотреть вниз, туда, где каменный ручеек исчезал в острых обломках. С трудом освободив одну ногу и ухватившись за крепкую скалу, Тамара подумала, что и в жизни чаще всего происходило именно так. Когда больше всего нужна помощь и поддержка, самый главный человек, тот, чья рука была незаменимой, вдруг остается в стороне или вовсе уходит. И в жизни бывают такие моменты, с которыми нужно справиться самому. Как бы ни хотелось опереться, как бы ни была заманчива чужая, случайная поддержка… никто не будет держать тебя вечно, никто не останется рядом навсегда. А на собственную силу стоит надеяться, и никого не стоит винить в собственном одиночестве.

Как только ей удалось освободиться из болота камней, песка и осколков, крепкие и сильные руки тут же подхватили ее за локти и потянули вверх. На мгновение оторвавшись от земли, она вновь почувствовала под ногами твердые камни, уставшая и испуганная, опустилась на колени и еще долго пыталась отдышаться, с тревогой глядя, как с шумом и грохотом утекают в пропасть каменные ручейки.

Ринат вытащил из рюкзака бутылку воды с серебром, протянул ей. Она с облегчением сделала несколько больших глотков, и будто бы дышать стало легче, исчез сковывающий грудь невидимый обруч.

– Ты молодец, – сказал охотник, задумчиво глядя на трудное место, оставшееся позади. – Первые шаги всегда самые трудные. Дальше будет легче.

Тамара криво улыбнулась и не ответила. Пока они отдыхали, она успела вытряхнуть острые камушки из обуви. Ноги гудели и ныли, как будто она прошла не два километра, а целых двадцать, однако подъем только начинался. Неожиданно Ринат изменился в лице, нахмурился, мрачно поджал губы. Тамара проследила за его взглядом и увидела, как далеко внизу, на границе между тайгой и обнаженной, открытой горной местностью, стоят два человека. Девушка в ярком, даже издалека заметном платке что-то яростно доказывала своему спутнику, размахивая руками и указывая в сторону леса, а тот, в свою очередь, указывал в сторону горного Хрустального кольца.

Тамара покачнулась на своем узком карнизе, и Ринат, выставив руку, аккуратно подвинул ее под защиту торчащих камней и удержал от падения, а сам прижался рюкзаком к скалам и подобрался повыше, чтобы солнце не освещало его так ярко.

– Скоро они нас найдут, – прошептала Тамара. Он только мрачно повел плечом.

– Не найдут, если поторопимся и будем осторожнее. Пойдем. Старайся поменьше высовываться на открытую местность.

Вздохнув, Тамара подкинула рюкзак поудобнее и принялась карабкаться следом. Ринату подъем давался заметно легче, он не останавливался и только изредка оглядывался, чтобы убедиться, что она в порядке. А у нее уже болели руки и колени от постоянного напряжения, и тяжелый рюкзак давил на плечи, и безумно яркое солнце не давало открыть глаза. По спине и шее бежали влажные дорожки, челка от испарины прилипала ко лбу, натертые мелкими камнями ступни саднили, но она молча терпела, зная, что лучше все равно не станет – а если Ринат будет волноваться за нее, то и ему не будет легче. А на этом перевале главные трудности у него.

От высоты, жаркого солнца и раскаленных жарой камней кружилась голова. Тамара пересиливала себя на каждом шагу, надеясь, что уже совсем скоро будет легче, ровнее, прохладнее. Сухой и легкий ветер трепал косынку и волосы, гладил разгоряченную кожу, но легче не становилось. Облизывая потрескавшиеся губы, она чувствовала, что с каждым метром подъема труднее становится дышать, слабеют руки, кружится голова.

На последнем участке между скалами виднелся узкий проход. Гладкие стены, как в кувшине, не оставляли возможности цепляться, а под ногами был такой же мелкий лифт, только немного крупнее. Ринат остановился у дна “кувшина”, оценивающе посмотрел на голые камни, потом на уставшую, измученную спутницу.

– Давай так, – задумчиво проговорил он. – Я заберусь туда, оставлю рюкзак, спущусь за твоим, подниму его, а потом ты поднимешься налегке. И тебе хотя бы не будет страшно, что он тебя опрокинет.

Тамара улыбнулась.

– Можно мне все-таки спросить? Ты заботишься так обо мне или сделать бы это для кого угодно?

– Честно, я не знаю, – опустил голову охотник и нервно поскреб щетину, как всегда делал, когда испытывал неловкость. – Есть необходимость, потребность, а есть привычка. И когда-то у меня была живая потребность о тебе заботиться, оберегать тебя. Потом она стала привычкой, а сейчас я ничего не чувствую, но стараюсь помнить о привычках.

– Ладно. Не думай ни о чем, – вздохнула девушка и ободряюще коснулась его руки. – Мы справимся. Я постараюсь.

Ринат только кивнул. Подбросив рюкзак за спиной поудобнее, принялся карабкаться вверх, широко расставляя ноги и цепляясь рифленой подошвой за гладкие камни. Иногда его ботинки соскальзывали, и он чудом удерживался на руках. Прикрывая глаза от солнца ладонью, Тамара со страхом и восхищением смотрела, как его фигура сливается с горой, то вытягиваясь во весь рост, то сжимаясь на узких карнизах, как под тонкой водолазкой напрягаются крепкие мышцы. Снизу она не могла видеть его лица, но готова была поклясться, что он, как всегда, невозмутим и спокоен. И вот, наконец, он с облегчением сбросил рюкзак на узкой дуге седловины и вытер со лба крупные капли пота, отчего черные волосы еще сильнее закурчавились…

Спустился он быстрее. К тому времени до перевала успели добраться рваные серые тучи, и солнце, которое палило нещадно уже несколько часов, ненадолго смилостивилось. Ринат забрал рюкзак Тамары, меньше и легче своего, но все равно весьма большой и тяжелый, особенно для неопытный в горах девушки, и отправился снова наверх. Пока он ходил туда и обратно, Тамара успела передохнуть, прийти в себя. Вниз смотреть по-прежнему не хотелось: чем выше они поднимались, тем круче сыпучие бока перевала уходили на отвес. Озеро издали казалось маленьким сверкающим изумрудом, и Тамара долго смотрела на него, отдыхая взглядом от камней и скал, пока что-то не менее яркое не блеснуло прямо у нее под ногой.

Немного отодвинув ботинок, она наклонилась и разглядела среди тусклых серых камней крохотную фиолетовую искру. Маленький, но очень чистый аметист глубокого лилового оттенка заманчиво поблескивал прямо в осыпи, такой удивительный, нежный среди грубых серых камней. Тамара прикоснулась к нему, и вдруг фиолетовый блеск пропал, потемнел – подняв голову, она увидела. как солнце совсем скрылось за налетевшими облаками, и ветер подул уже совсем не теплый, а резкий, колючий, пронизывающий.

Спрятав аметист в карман на змейке, Тамара поднялась. Ринат стоял на краю седловины и махал ей рукой, но сквозь свист ветра трудно было разобрать слова:

– Сюда… Гроза…

– Не слышу! – закричала Тамара. Он сложил руки у рта, чтобы ветер не уносил:

– Скорее поднимайся! Сюда идет гроза!

Страх прокатился до кончиков пальцев, и Тамара почувствовала, как похолодели от волнения руки. Гроза в горах, величественное и страшное явление, никогда не заставала ее – да что там, она и в горах была только раз, в далекой студенческой юности каталась с друзьями на сноубордах. А теперь, когда рядом не было никого, кроме человека, который заботился о ней и одновременно пугал до дрожи, не было ни малейшего укрытия, ничего, что могло бы защитить от стихии, гроза отнюдь не выглядела заманчивой.

Тамара полезла вверх, по узкому горлу “кувшина” с гладкими каменными стенами. Пальцы скользили, опора под ногами то и дело терялась, но без рюкзака подниматься было намного легче. Сзади все еще палило в затылок солнце, а спереди клубились облака, и там, где ждал ее Ринат, ветер свистел и скручивал их в маленькие белые вихри. Небо темнело и наливалось свинцом, и казалось, будто Хрустальное кольцо поделило его пополам: внутри кольца все еще царил ясный день, а снаружи, в бесконечной, открытой дали, ворчал и перекатывался по камням гром.

Как только ей удалось встать во весь рост, ветер с силой хлестнул в лицо, ударил наотмашь, срывая косынку и ледяными колючими лапами пробираясь под флиску и водолазку. Обхватив себя руками и покачнувшись, Тамара вздрогнула, но крепкая рука Рината тут же опустилась ей на пояс, притянула к широкой груди охотника.

– Не бойся. Это просто ветер, он нам ничего не сделает. И гром не убьет. Это просто звук и далекое эхо, – серьезно сказал Ринат, глядя вдаль, где в свинцовой мгле уже сверкали молнии и все реже мелькали обрывки ясного голубого неба. Облака теперь бродили у них под ногами, густые, живые, они клубились, как выпущенный дым, и прикасались влажным холодом. Тамара невольно прижалась к мужу, стараясь спрятаться от этого пронизывающего холода, а он вытащил из рюкзака штормовку и накинул ей на плечи. Куртка была большая, но очень мягкая и теплая, и Тамара с благодарностью спрятала руки в рукава. Ринат, наоборот, не прятался ни от мелкой мороси, которая плавно перетекала в дождь, ни от свистящего ветра. Он протянул обе руки ладонями вверх, словно ловил его в ладони, потом соединил руки на груди и низко поклонился. Его черные волосы разлетались сзади, как крыло птицы, резко очерченный профиль с крепко сжатыми губами и горбинкой на носу напоминал каменное изваяние. Зябко кутаясь в штормовку, Тамара не решалась ему мешать: он выглядел сурово, зловеще, не был похож на обыкновенного человека.

А гроза подкрадывалась все ближе и ближе, молнии взрезали синеву, ослепительно ярко вспыхивая золотом под далекими лучами солнца. И этот свет, смешавшись с темнотой, сопровождался свистом ветра и гулким грохотом. Казалось, вокруг дрожали горы, а Ринат все стоял, глядя на восток, и губы его беззвучно шевелились – только таинственное слово “Тэнгэр” ей удалось разобрать.

Когда Ринат обернулся, что-то нездешнее, умиротворенное и светлое было в его глазах. И ветер вдруг коснулся лица и волос совсем не злобно, а мягко и по-отечески ласково. Опустив руку в карман, Тамара невольно крепко сжала аметист, и тот отозвался таким же теплом, как нагретые солнцем камни. Ринат взял ее руку в свою и раскрыл ладонь.

– Мне почему-то очень захотелось его взять, – смущенно улыбнулась девушка. – Такой яркий среди всей этой серости.

– Будь осторожна с желаниями, – нахмурился Ринат. – Дар не всегда передается по наследству и не считается болезнью, но при большом желании его можно получить. Правда, желающих очень мало.

– Как это?

– Знаешь, кто такой одинокий кит? Он живет в океане совершенно один и поет на частоте пятьдесят два герца, при том, что частота остальных от двенадцати до двадцати пяти. Его попросту не видят и не слышат, поэтому он такой… свой среди чужих, чужой среди своих. Охотники – такие же одинокие киты. Потому что обыкновенному человеку не понять, как это – когда тебе абсолютно все равно, как это – быть пустым сосудом без воды, без огня, вообще без всего. А охотники, в свою очередь, совершенно равнодушны к людям. Поэтому и живут на разных орбитах и осознанно выбирают одиночество, чтобы не было больно, чтобы не было трудно. И если для одних дар – это проклятие, то другие, наоборот, стремятся к нему, хотят стать отшельниками, хотят променять всю радость, боль, любовь, гнев и все то, что делает человека живым, на холодный расчет. Если тайга тебя позовет и ты откликнешься, то не станешь прежним уже никогда. Поэтому я предупреждаю: будь осторожна с желаниями, на самом деле они могут быть не твоими. Никогда не переходи черту, за которой тебе станет все равно. Убежать – не значит спастись.

– А может быть так, что Милана – тоже из охотников?

По лицу Рината промелькнула тень. Он медленно повернулся, пристально посмотрев в глаза жены.

– Я об этом не подумал, – тихо сказал он.

– Нормальный, здоровый человек не может так хладнокровно относиться к жизни и смерти, – добавила она. – Ей ничего не стоит убить, она легко манипулирует, играет чужими судьбами. Ей плевать и на брата, и на Рому, и на тебя, хотя ты так много для нее сделал. Она играла в любовь, чтобы увлечь тебя, а потом ударить в спину, и это тоже для нее – всего лишь игра.

Ринат прикрыл глаза и устало взъерошил волосы. А Тамара задумчиво повертела в руке аметист: манящий фиолетовый блеск вдруг потянул взгляд в глубину, показался совсем не теплым, а тревожным, пульсирующим. Рука дрогнула, но, обернувшись в солнечную долину, Тамара размахнулась, швырнула аметист далеко в озеро и улыбнулась с облегчением.

И хлынул ливень.

Страница 5

В прошлый раз молитву возносил Нима, а сегодня это пришлось делать мне самому. Стоять рядом и быть причастным – совсем разные вещи, хотя я лишь повторял услышанные от пхади слова. Не все они были мне знакомы, но разве имеет значение, на каком языке и какому богу молиться?

Дождь в тайге – это просто стена воды. Грозовые тучи, тяжелые, свинцовые, бродили вокруг перевального кольца и глухо ворчали громом, а как только я закончил молитву – дождем бросились вниз. Небо слилось с землей, и вокруг не осталось ничего, кроме этого перевала и нас двоих. Наша жизнь висела на тонкой ненадежной нити, но я видел горы и твои глаза, слушал ветер и думал совсем не о молитве. Наверное, теперь я все знаю о счастье.

Можно ли быть счастливым и не знать об этом? Я не чувствую ни безнадежности, ни безудержной радости. Когда долго живешь без ярких вспышек, то привыкаешь к вынужденным тишине и покою, не нуждаешься больше в подтверждении того, что ты жив. Но, в отличие от многих из тех, кто сдался, едва узнав свой приговор, я еще могу бороться ради чего-то. За нами вдогонку идет не просто группа, которой нужно добраться до Небесного престола – за нами идет смерть. Рому мне жаль, но все-таки не понимаю, почему он не сказал сразу. В первый раз не чудовище его ранило, не дикий зверь. И почему-то он молчал до последнего.

Небесный дух Тэнгэр, о котором говорил Нима, тоже не открыл мне никакой тайны, да и странно надеяться на то, что духи тебе что-то расскажут и ничего не попросят взамен. А я ничего не давал и не обещал.

Но сегодня мне стало понятно кое-что еще. Чтобы дойти до Небесного престола, нужно добраться туда, где небо сливается с землей. Открыт ли путь на небо для живых?

Глава 21. Встречи

Небо разделилось напополам темной синей чертой. Стена воды с шумом и грохотом обрушилась на цепь перевалов, ветер поднялся такой, что Тамара на всякий случай схватилась за плечо мужа, вполне резонно опасаясь резких порывов. Синяя мгла нахлынула на Хрустальное кольцо, солнце, оставшееся выше облаков, проникало сквозь тьму, и от этого дождь сверкал и переливался, как будто драгоценные камни посыпались с небес. Вспышка молнии совсем близко, над соседней вершиной, на мгновение ослепила путников, отрезвляя.

Стихия бесновалась, словно река Улай-Су вдруг изменила направление и устремилась с небес на землю. Изумрудное озеро внизу сделалось мутным, подернулось рябью. На высоте стремительно холодало, и штормовка уже не была столь надежной защитой.

– Отдохнула? – спросил Ринат, затягивая шнурки покрепче, и забросил свой рюкзак за спину. – Пора вниз, иначе нас отсюда смоет.

Тамара молча последовала за ним. Отдохнуть ей, конечно, так и не удалось: спина и ноги по-прежнему отказывались повиноваться, сбитые в кровь о камни пальцы саднили, высота сдавливала виски стальным обручем. Но она не жаловалась. Муж и без того сделал ей легче, подняв на перевал ее рюкзак, и дождь поливал его точно так же, и точно так же ветер с ревом и свистом кидался в лицо. Он мог ей помочь безопасно и быстро спуститься, мог согреть своей курткой и объятиями, мог поддержать добрым словом, но бороться со стихией неподвластно никому, и она это понимала.

Седловина перевала круто уходила вниз с обеих сторон одинаково и обрывалась на скалах. Дождь то ослабевал, то усиливался, и от воды камни стали скользкими, наступать на них было опасно: ботинки съезжали, не за что было зацепиться. Ноги проваливались в трещины и подворачивались сами собой, и поначалу Ринат пытался помогать Тамаре, но потом, увидев, как и ему тяжело удерживаться на скользком спуске, она отказалась от помощи.

Тучи сгустились, и жаркого ясного дня как не бывало. Рваные клочья серых облаков накрывали с головой, ливень сменялся мелкой моросью внутри облака, и в двух шагах ничего нельзя было разглядеть. Как-то раз, потеряв своего спутника из виду, Тамара испуганно окликнула его по имени, стараясь перекричать гром и ветер, и он отозвался откуда-то сбоку, будто из глубины. Она бросилась на звук, боясь потерять его и остаться в этой сизой мгле в одиночестве, на мокром мху поскользнулась и рухнула на камни.

Боль пронзила оба колена. По ладоням побежали теплые и липкие кровавые дорожки. Скинув рюкзак в сторону, Тамара стиснула зубы и попыталась подняться, но от боли ей не удалось даже наступить на ногу, и она снова упала, сбивая пальцы и сдирая на коленях грязные брюки. Ринат тут же материализовался из ниоткуда, подхватил ее, но от малейшего прикосновения к ссадинам она тихо заскулила, прикусив губу. Он обнял ее, сгреб в охапку, закрывая от дождя и ветра, прижал к себе, как ребенка.

– Тихо, потерпи, дай я посмотрю. Сильно ударилась?

Тамара помотала головой, но, доверившись таким родным и теплым объятиям, совершенно измученная долгим подъемом, высотой, жарой и дождем, вместо всяких “ерунда” и “пустяки” всхлипнула:

– Сильно…

Ринат раскрыл оба рюкзака. Дождь поливал нещадно, но, прикрывая сухие вещи полами своей куртки, он принялся перекладывать снаряжение Тамары к себе. Вещей у нее было не так много, как у него, из техники – ничего, кроме новенького ледоруба, которым она наверняка и пользоваться не умела, и рюкзак охотника вскоре оказался набитым под завязку, а ее – опустел, и, сложив в несколько раз, Ринат привязал его к своему рюкзаку снаружи. Присев, подхватил его под лямки, потуже затянул поясной ремень, чтоб вес не так ощущался, а потом поднял на руках Тамару.

– Что ты, не надо!

– Иначе мы не дойдем, – вздохнул он в ответ.

– Но ты не сможешь так долго идти…

– Долго не смогу, – согласился Ринат и, тщательно выбирая дорогу и проверяя устойчивость каждого камня, осторожно и медленно пошел вперед. – Но и под дождем мы с тобой тоже не останемся. Впрочем… какая разница, все равно уже промокли, – он ободряюще улыбнулся, и Тамара неловко усмехнулась в ответ. Смирившись с тем, что он не позволит ей дальше страдать и идти самой, она обняла его за шею, опустила голову на плечо, чтобы не закрывать обзор, и почувствовала, как он ласково и невесомо поцеловал ее в волосы.

Уткнувшись лбом в его шею, колючую от щетины, Тамара закрыла глаза. Разве может человек без чувств быть таким заботливым и бережным? Разве можно долго притворяться, играя в любовь? Рано или поздно холод возьмет свое, и обманывающему человеку просто надоест, ведь нельзя долго играть роль: однажды придется из нее выйти. А Ринат из роли не выходил. И Тамаре все больше казалось, что между ними не было никакой игры, что все происходящее было правдой. И его борьба не проходила зря. Зная, ради чего стоит жить, он жил, как умел, и нарочно бросался в самые трудные экспедиции, соглашался на самые удивительные авантюры, проявлял заботу о тех, кто рядом, и хотя бывал закрыт, груб и немногословен, рядом с ним почти никогда не веяло холодом камня, который ощущался рядом с многими другими охотниками. Пока Тамара добралась до Сайгута, где и ждала мужа, ей довелось пообщаться с некоторыми из них, и Ринат от всех заметно отличался своим неравнодушием. Быть может, он и не испытывал ни боли, ни радости, но в силу своей воспитанности и какого-то врожденного такта умел хотя бы не делать никому хуже.

Вскоре скользкая осыпь сменилась не менее скользкими курумами [1]. Огромные камни, будто сброшенные с высоты и расколотые на куски, по размеру вполне могли сойти за все, что угодно, от места для маленького бивака до вертолетной площадки. Снизу, из глубокой долины, тянуло влажным холодом, и сквозь туман мелькнуло что-то темно-зеленое.

– Мы возвращаемся в тайгу?

– Это долина Изумрудных озер, – ответил Ринат. – Примерно через час будем у первого.

Он шел еще долго, изредка останавливаясь на короткую передышку, если опускал Тамару на землю – непременно накрывал ее своей курткой со всех сторон. Несколько раз она порывалась дальше идти самостоятельно, но, едва сделав несколько шагов, начинала хромать и отставать, и, чтобы не потеряться в тумане, он не слушал никакие отговорки и просто нес ее дальше.

Казалось – ни дождь, ни камни не кончатся никогда. Насквозь вымокшая одежда прилипала к телу и мешала идти, стена воды и облаков застилала все перед глазами, от воды слипались ресницы, и Ринат останавливался все чаще, все больше смахивал с лица капли дождя и пота. Изумрудные озера уже можно было разглядеть за пеленой тумана, и возле них чудилось неясное движение, будто кто-то ходил вокруг, и некоторые фигуры были совсем не человеческими. Тамара испуганно вцепилась в полу штормовки мужа:

– Что это?

– Гийнханцы, – спокойно отозвался Ринат. – Горцы-северяне. Сезон заканчивается, и они идут домой.

– Домой? Разве они не живут в Салхитай-Газар?

– В Салхитай-Газар живут пхади. Этнос гийнхан живет на севере, в горах Энитхэг. Маленький народец, как и пхади – сплошь торговцы, ювелиры и коневоды. А еще у них постоянно какая-то война.

Словно приободрившись при виде людей, Ринат зашагал чуть быстрее, уже не обращая внимания на дождь. Возле верхнего Изумрудного озера он ожидал увидеть лагерь, но табун из десятка не стреноженных лошадей мирно пасся, выщипывая среди камней мокрую и сочную траву, а люди не снимали с них поклажу, будто остановились ненадолго. Подойдя поближе, Ринат вдруг почувствовал, как сбоку, в плечо, там, где он поддерживал голову Тамары, упирается что-то холодное и твердое. Обернувшись, увидел молодого паренька лет пятнадцати, невысокого, с сероватым пыльным загаром и неожиданно яркими синими глазами под густой вьющейся челкой. В плечо Ринату упирался его нож с остро отточенным односторонним лезвием. Парнишка смотрел хмуро, сверкая глазами, не нападал, но и не пропускал.

– Амитофо, – вежливо наклонил голову охотник. Незнакомец уставился на него пристальным, изучающим взглядом, однако ножа не убрал и вместо ответного приветствия крикнул что-то на своем, обернувшись к табуну.

– О чем это он? – встревоженно прошептала Тамара.

– Отца позвал, – ответил Ринат.

И правда: от общей толпы отделилась невысокая коренастая фигура в пестром плаще и широких вышитых шароварах, от дождя облепивших ноги мокрыми парусами. Круглое загорелое лицо с лучистыми морщинами обрамляли такие же густые и крутые, как у сына, черные кудри с легкой сединой на макушке, а светлые голубые глаза смотрели с добром.

– Ринат! Амитофо, – ювелир Марджани поклонился, сложив руки лодочкой у груди, и охотник вежливо ответил ему наклоном головы, а Тамара только тревожно обернулась в его сторону. – Кумар! Ну-ка быстро опусти нож, не обижай гостя. Ринат свой.

Недоверчиво косясь на чужака, паренек послушно опустил нож и убрал его в кожаные ножны на поясе. Пристыженный замечанием отца, тоже низко поклонился по его примеру и на ломаном всеобщем попросил прощения.

– Ничего, – Ринат улыбнулся. – Ты молодец, настоящий защитник.

Кумар просиял и, получив одобрительный кивок от отца, отошел к лошадям. Лошади были второй стихией после гор, в которой гийнханцы чувствовали себя своими: казалось, животные понимали их, как самих себя, подчинялись без кнута и приказов. И те перевалы, что не каждый пешеход мог пройти на своих двоих, они преодолевали верхом легче. чем на ногах. Кони были их друзьями, братьями, транспортом, снаряжением и основным способом заработка.

– Что случилось, дружище? Она ранена? – Марджани взглянул на Тамару.

– Ничего серьезного. Сильно ушиблась на осыпи, – нахмурился охотник. – Мы думали поставить лагерь у верхнего озера и переждать непогоду, а тут вы. Очень рад тебя видеть, Марджани.

– И я тоже, и я рад, – гийнханец закивал, широко улыбаясь, и стал похож на круглолицую луну. – Ну, горе не беда, встретились – и славно. Лаани говорила, что вы пойдете через Хрустальное кольцо, и хотела подождать, вот мы и остановились. Помнишь, я обещал пригласить тебя на свадьбу? Поехали с нами, Ринат. И девочке твоей на лошади все же сподручнее будет.

– Неудобно как-то… – смутился охотник. – Я ведь для вас чужак.

– И ничего не чужак, не выдумывай! Ты наш гость, ты мой друг, и того довольно! А поселок Хандагай по пути будет. Два дня всего отсюда. Пройдем два перевала и реку, и будем на месте. И вам быстрее, и нам в радость.

После недолгих уговоров Ринат согласился. Марджани привел для них свободную от поклажи лошадь, оседлал ее, проверил стремена и подпруги, забрал у охотника рюкзак и помог подсадить в седло Тамару. Девушка никогда раньше не ездила верхом и, оказавшись на лошади, накрепко вцепилась в гриву, заплетенную в изящные мелкие косички с латунными колокольчиками.

– Возьми уздечку, – посоветовал Марджани и вручил ей кожаные ремешки. – И держись за переднюю луку. Это вот, на седле…

– Если конь выдержит, я бы лучше сел с ней, – улыбнулся Ринат, похлопав шоколадного цвета кобылу по холке. – Боюсь, что вас лошади слушаются, а нас – не очень.

– Попробуй, – замялся Марджани. – Я-то не против…

В два приема Ринат вскарабкался в седло, одной рукой приобнял Тамару, другой – взял поводья. Конь под тяжестью двух всадников недовольно переступил с ноги на ногу, потоптался на месте, привыкая к необычному весу, однако покорился ласковой руке хозяина, что погладил пегую морду и потрепал мягкие стоящие торчком уши. И, когда Ринат натянул поводья и мягко пустил шагом, конь тронулся с места вслед за остальными.

К дождю все уже привыкли, не обращали на него внимания. Струи воды протянулись от неба до земли, изредка серую пелену пронзали далекие вспышки молний, и гром слышался только в далеких раскатах эха. Маленький семейный караван потянулся вдоль Изумрудных озер, огибая дрожащие рябью природные зеркала.

Копыта гулко цокали по мокрым камням. В пустой долине ветер свистел и вздыхал, как человек. Разговоров слышно не было, и некоторое время ехали на перевал в молчании – только дождь плясал по озерам, звонко рассыпая капли. Тамара откинула голову назад и, прислонившись к груди мужа, задремала под мягкое покачивание в седле. Ринат правил лошадью, положив подбородок аккурат ей на макушку и придерживая одной рукой. Марджани, отправив вперед каравана своего старшего сына, поравнялся с охотником и некоторое время просто поглядывал в их сторону, а потом подъехал поближе.

– Ты все-таки пошел выполнять заказ, Ринат, – заметил он с какой-то нескрываемой грустью. Охотник пожал плечами.

– Иногда приходится делать то, что нам не очень-то по душе.

– А я думал, что ты не за деньги идешь. Что веришь в силу горного сердца, – яркие голубые глаза торговца хитро скосились на него. Ринат неловко усмехнулся.

– Забавная история произошла с этим заказом. Сначала я думал, что Руслан меня уговорил, за большую сумму. Но потом пришли другие ребята, рассказали трогательную историю о том, что горное сердце может вернуть чувства тем, кто их потерял, и настоятельно просили провести их к камню. Я согласился… а потом узнал, что Руслан с этими ребятами был заодно. И история с пропавшей девушкой – лишь средство, способ меня уговорить. Теперь за нами следят.

– Трое людей с большими рюкзаками бродят по тайге, – задумчиво покусывая кудрявый ус, заметил Марджани. – Оставляют кое-где золотые топазы. Сейчас они в начале Хрустального гребня, если не захотят пережидать дождь – завтра будут на Хрустальном перевале. А потом пойдут всем известной дорогой через перевал Чонсар. Спустятся в долину Изумрудных озер и через перевал Грозный пойдут в Хандагай. Это пешему еще четыре дня пути. А конный пройдет быстрее. Когда они придут в Хандагай, вас там уже не будет.

– Ты знал, – проговорил Ринат полувопросительно, полуутвердительно и нахмурился, потер лоб. Ему уже давно казалось, что все вокруг играют по своим, неведомым ему правилам, а он вынужден покоряться чужим условиям, чтобы выжить. Тяжело не чувствовать власти над собственной жизнью. Еще тяжелее при этом знать, что и судьба твоя давно предопределена. – Ты знал… Почему не сказал мне сразу?

– Я не знал, Ринат, правда, – проникновенно вздохнул ювелир. – Только догадался. И вот теперь хочу тебе помочь. Помнишь, на перевале Светлом между Аршатом и Хой-Готолом вы встретили Лаани с братьями? Вот они мне и сказали, что ты в странной компании направляешься в сторону Хрустального кольца. А я тогда и понял… А потом мы пошли обратно. Сезону-то конец. И я нашел следы твоей стоянки, а еще в двух местах – вот такие золотые топазы. Такие камни оставляют, как условный знак, Ринат. И явно их оставлял не ты. Потому что ты не разбрасываешься ценностями.

Ринат задумчиво кивал и теребил поводья. Теперь вся игра становилась предельно ясной. И если тогда, на Хрустальном перевале, Тамара была права и Милана на самом деле тоже из охотников – правила игры теперь были ему понятны. Из охотника он стал добычей. Вернее, главной добычей был даже не он, а камень, легендарное горное сердце, к которому он был ключом, надежным треком маршрута.

Обидно быть нитью, когда игла зашивает в мешок нож. Еще обиднее об этом не знать до последнего.

Длинной вереницей лошади осторожно шли на перевал. А тот, особенно после грозы, оправдывал свое название: крупная осыпь, что вела в обход верхнего Изумрудного озера, от воды почернела, скользкие камни были нешуточной опасностью, и Кумар, сын ювелира, во главе каравана тщательно выбирал безопасный проход, а остальные шли за ним след в след. Свинцовые тучи бродили низко, то наползая на широкую, пологую седловину, то открывая голые черные скалы вокруг нее. День пролетел незаметно, и из долины вслед за караваном поднимались сырые, холодные сумерки, из-за дождя и тумана пришедшие раньше обыкновенного. Перевал Грозный возвышался над Изумрудными озерами мрачной каменной крепостью.

От холода Тамара беспокойно вздрагивала в седле, во сне искала руку Рината, и он накрыл ее своей штормовкой. Промозглая синяя мгла накрывала перевал со всех сторон, и только яркие лучи налобных фонарей, что носили все путники, пробивали путь каравану. Ринат включил фонарь и у себя, направив его чуть в сторону, чтобы не светить в лицо Тамаре, и яркий свет неожиданно выхватил из темноты обрывки чего-то темно-красного.

– Марджани! – тихо позвал Ринат, придержав коня. Ювелир тут же оказался рядом и без лишних вопросов направил свой фонарь туда же, куда смотрел охотник.

Под самой седловиной перевала, не доходя десятка шагов, лежала изорванная в клочья красная штормовка. Парой метров в стороне виднелся разошедшийся от влаги и времени ботинок с выпущенным шнурком. А хозяин снаряжения лежал ничком на осыпи, неуклюже разбросав руки и уткнувшись лицом в камни.

_____

[1] Курумы (курумник) – тип местности, состоящий из каменных остроугольных и плоских глыб, образовавшийся в результате землетрясения, обрушения пород или тектонического движения.

Глава 22. Ловушка для ловца

На мгновение Ринат застыл, изучающе глядя на изорванную одежду и странно, изломанно брошенную на камни человеческую фигуру. Заметив его смятение, Марджани тронул поводья, заставляя коня пойти дальше, но взгляд охотника блуждал по окружающим камням и крутому, обрывистому склону, он был еще не здесь, пока ювелир не подергал его за рукав, тревожно и настойчиво.

– Смотри на дорогу, Ринат! Не то с тобой произойдет то же самое.

– Что это? – задумчиво спросил охотник, обернувшись, но непроглядная горная ночь уже поглотила страшную картину мертвого тела. – Что с ним?

– С осыпи упал, – проговорил Марджани. – Разбился.

– Или столкнули…

Ювелир взглянул на него с широко распахнутыми круглыми глазами.

– Он лежит лицом вниз, – добавил Ринат, в последний раз оглянувшись в темноту. Луч фонаря осветил красный край штормовки, как огонек, и все исчезло во мгле. – Так не падают. А вот если ударили или выстрелили в спину, то это естественное падение.

Марджани взъерошил кудрявые волосы, прибитые дождем, и задумчиво крякнул:

– Да некому тут сталкивать. Тут такие не ходят.

– Может быть, это я их привел, – тихо сказал Ринат. – Те, кто пришел за мной. Нашли кого-то другого, ошиблись. Замели следы. А камнепад открыл.

Горец ничего не ответил, только покачал головой, и дальше ехали в молчании. По мере того, как караван поднимался на перевал, ливень стихал, превращаясь в мелкую промозглую морось. Все уже привыкли к мокрой, липкой одежде и хлюпающей обуви, подковы лошадей гулко и звонко стучали по мокрым камням, и все вокруг шуршало, шелестело, словно тяжело вздыхая. Ночь жила своей, скрытой от посторонних глаз жизнью. В это время из темноты выходило все то, что боялось слишком яркого света. Валуны напоминали скорчившихся на земле чудовищ. Грозовые облака, закрывая луну, тянули за собой длинные жуткие тени. Далеко внизу, за перевалами, раздался протяжный вой. Тамара прижалась к Ринату, но ничего не сказала, и он успокаивающе погладил ее плечо. Ночью в горах ему и самому было не по себе, будто он зашел в чужой мир, где не должно быть людей.

Гийнханцы вели караван тихо, лишний раз не переговариваясь и не окликая друг друга. Если Марджани заговаривал со своими спутниками, то шепотом, опасливо оглядываясь по сторонам, и всякий раз морщился, когда те отвечали излишне громко. Вой из глубины долины повторился еще несколько раз, то приближаясь, то отдаляясь, как будто его носил ветер, и вскоре все стихло, даже дождь прекратился.

– До поселка далеко?

– Ничуть, – бодро отозвался Марджани. – Сейчас под перевал спустимся, реку перейдем, вот и поселок.

Ринат многозначительно хмыкнул, поскреб в затылке. Еще раз оглянулся на осыпь, оставшуюся позади, осветил фонарем спуск в долину, на первый взгляд простой и очевидный. А потом решительно вручил поводья Тамаре и спешился.

– Поезжайте дальше. Я не потеряюсь. Хочу еще раз взглянуть…

– Когда тебя ждать? – обернулся ювелир. Ринат пожал плечами.

– Надеюсь, что к утру. Постараюсь быстро. Туда и обратно.

Немного поколебавшись, Марджани отцепил от пояса белый нож с резной костяной рукоятью, на которой была выгравирована голова благородного оленя с ветвистыми рогами, и вложил его в руку охотнику.

– Возьми. Всякое бывает…

Поблагодарив и слегка поклонившись на прощание, Ринат проводил взглядом уходящий караван и на всякий случай погасил фонарь. От луны было достаточно светло, ее серебристый свет лился по каменистым склонам, позволяя видеть в темноте все крутые уступы и скалы.

Осторожно прижимаясь к камням покрупнее и проверяя надежность осыпи, Ринат вернулся на седловину перевала. Странное ощущение заполнило его, словно колючая волна прокатилась от сердца до кончиков пальцев: как будто камень, довольно большой, сильный, но, рассеянно оглядевшись, он не обнаружил ни малейшего намека на жилу. С обеих сторон торчали крутые пики, скрывая его от взглядов снизу. Облака после дождя рассеялись, пляска воды утихла, и стало очень тихо – так, что охотник старался осторожнее шагать и дышать. На перевале, ожидаемо, никого не было, и, спустившись немногим ниже на обратную сторону, он подобрался к лежащему человеку, аккуратно перевернул его на спину.

Несчастный действительно был мертв. От удара о камни его лицо и грудь покрылись глубокими ранами и въевшейся в кожу каменной крошкой, стеклянные глаза были распахнуты в ужасе. Неприятное чувство вновь охватило его, пробрало до дрожи – он никогда не боялся мертвецов и не брезговал видом крови, но тогда нешуточное ощущение близости смерти отозвалось глубокой болью в висках и в сердце. Осмотрев его одежду, Ринат убедился в том, что не ошибался: сквозное пулевое ранение со спины выходило через грудь, и крови вытекло немного, он умер, скорее всего, не сразу, но после падения. Упасть от силы выстрела почти невозможно – значит, бежал и сорвался впотьмах.

Рука сама потянулась исследовать карманы брюк и мембранного жилета. Сперва Ринат ничего не обнаружил, кроме циферблата наручных часов без ремешка, как носили многие походники ради экономии веса, разбитого телефона, записной книжки, а потом пальцы наткнулись на камень во внутреннем кармане. Продолговатый, природный, неограненный аметист сверкнул яркой фиолетовой искрой – и в глаза хлынула темнота, боль пронзила грудь, словно молнией, и виски сжал невидимый терновый венец. Ринат хотел отшвырнуть проклятый камень, но сил не хватило, рука не послушалась, осыпь будто поплыла под ногами и ухнула куда-то вниз.

* * *

Первыми вернулись звуки. Совсем рядом что-то тихо потрескивало и шуршало, как будто ломались ветки – даже на слух он понял, что это костер. Всю правую сторону обдало жаром. Голова болела, все тело ломило, как будто он сам пролетел по осыпи не меньше десятка метров. Он лежал на холодной земле, боком к костру, и когда хотел потянуться и размять затекшие плечи, то понял, что руки связаны крепкой веревкой, а на ботинках шнурки перепутаны в немыслимый узел.

Вокруг было по-прежнему темно. Кроме шороха огня, слева доносился плеск: это был приток Улай-Су, небольшая, но глубокая река с сильным течением, Шургатай. У берега виднелись обломки моста, и хотя голова совсем отказывалась думать, Ринат понял, что хозяева лагеря сожгли за собой хлипкий деревянный мост. Он уже ничему не удивлялся, а потому только неслышно хмыкнул, увидев неподалеку от костра на самодельной деревянной сушилке знакомый пестрый платок Миланы и серый спортивный костюм ювелира Валерия.

Лагерь спал – из небольшой синей палатки даже доносилось сонное похрапывание. Видно, убедившись, что охотник придет в себя нескоро и связанным не сбежит, его наивно оставили на улице. Сбежать действительно было проблематично: от тугой веревки кисти рук онемели так, что он их не чувствовал и не мог пошевелить пальцами, от того, что ботинки завязали очень крепко, ступни тоже потеряли чувствительность, а на спекшихся губах и подбородке он ощутил кровь – вероятно, хлынула из носа, когда он взял в руки проклятый камень. Очевидно, что не принадлежавший жертве, а подложенный туда нарочно.

Ринат с трудом перевернулся на спину, перекатился на бок, потом снова на спину и подобрался к костру. В лицо с новой силой дохнуло жаром. Искры опасно прыгнули на отросшую густую щетину, и он поспешил их сдуть. Исхитрившись приподняться, он уперся в землю локтями, встал на колени и, помедлив немного, сунул руки в огонь.

Нестерпимая боль обожгла запястья, в уголках глаз стало горячо, и против воли закапали слезы. Ринат стиснул зубы, чтобы не застонать, и вспомнил свой давний сон, похожий на видение. Тогда, в ледяной горной реке, ему не было холодно, потому что он чувствовал себя, ощущал себя камнем, скалой. Камню не больно, не холодно, не жарко. Он закрыл глаза. Сухой и влажный ночной ветер легонько теребил волосы и холодил шею. Он попытался снова представить себя той самой скалой. Холодным, неживым камнем, без памяти, без чувств. Щетина, затянувшая подбородок и щеки – седой ягель. Вместо крови по венам течет брусничный сок и холодная речная вода. Морщины – трещины, глаза – лед вечных ледников.

Забыв о боли и обжигающем пламени, Ринат не заметил, как веревка перегорела и соскользнула с рук. А с другой стороны костра, сквозь дрожащий раскаленный воздух, на него в изумлении и страхе смотрел другой человек, который не мог поверить, что можно просто так коснуться живого огня.

Ринат усмехнулся. Не обращая внимания на опешившего Федора, с наслаждением потер запястья, одернул рукава водолазки. скрывая растертые красные полосы, потом наклонился к ботинкам, повертел узел и так и эдак, но понял, что не развяжет. Ножом, который оставил ему Марджани, просто перерезал шнурки, снял ботинки, встал на холодную, влажную землю босиком – и не почувствовал холода.

Федор осенил себя знаком бога и отступил на шаг.

– Кто ты? – прошептал он, не сводя с пленника широко распахнутых глаз. – Просто скажи, кто ты или что? Ты – божество этой тайги? Или, может, небесный дух? Ты держишь в руках огонь, тебе нипочем лед и ветер… Что ты такое?

Ринат расправил плечи и спокойно улыбнулся. В его карих глазах заплясали искры, что взмывали в небо от костра.

– Боюсь, что правда тебе не понравится, – негромко сказал он.

– Так что? – вздрогнул Федор и попятился еще на пару шагов. – Я прав? Ты дух? Или местный бог?

– Я – скала. Я – ручей. Я – закат и рассвет, я – ветер и дождь. Я и есть тайга. Как я – часть ее, так и она – часть меня. Горы не отпускают. Никого и никогда, – проникновенно сказал Ринат. – Однажды я сделал выбор, обменяв привычную жизнь на нее, и она дала мне столько богатств, сколько ни заработает ни один, даже самый талантливый ювелир. За все нужно платить. Но я думаю, что мой выбор был правильным.

– Ты чудовище, – в ужасе прошептал Федор. – Ты продал душу в обмен на эти… штучки!

– Может быть, – спокойно согласился Ринат. – Но разве люди – не больше чудовища? Вы получили деньги от Руслана и получите еще больше, когда привезете ему горное сердце. Вы так легко врали мне, про смерть сестры и ее фантомную любовь, придумали красивую байку, чтобы я пожалел неизвестную девушку и пошел с вами. Милана так здорово играла в чувства, хотя сама их не испытывает. Вам ничего не стоит убить человека ради собственной выгоды… Это ведь она швырнула нож в Рому, когда услышала, что он решил мне помочь. Это вы убили ни в чем не повинного альпиниста-одиночку, только чтобы выманить сюда меня. А я в свое время просто отказался от лишнего, чтобы обрести что-то новое. Я никогда никому не причинял вреда ради выгоды. И если сейчас мне приходится хвататься за нож, то лишь потому, что пожар разгорается там, где бросают искру.

За собственным голосом и треском костра Ринат не услышал, как тихо открылась палатка и Милана, неслышно выбравшись наружу, встала у него за спиной.

– Браво, – проговорила она ледяным тоном. – Ты даже умнее и хитрее, чем я думала. Федор должен был стрелять, если бы увидел, что ты пытаешься освободиться, но он струсил. Зато мне уже ничего не страшно. А без одной руки ты вполне сможешь идти дальше.

Что последует за этим признанием, Ринат понял сразу. Даже не представляя, что делает и зачем, он выхватил из поясной сумки горсть плохих, грязных аметистов с базальтовой и кварцевой примесью, что купил когда-то у маленькой торговки в Аршате, и швырнул их в огонь. Почувствовав силу чуждой стихии, пламя вспыхнуло с треском, взвилось в темное ночное небо и, рассыпавшись искрами, окружило лагерь высоким огненным кольцом. Вспомнив свои чувства, а вернее, их отсутствие в видении про скалу, Ринат разбежался, прыгнул через огонь, упал на камни, прокатился вниз по осыпи и бросился бежать, перепрыгивая через расщелины, трещины и подвижные камни.

В ночной тишине гулко прогремели три выстрела, но ни один не достиг цели. Бросив мешающие в руках ботинки, Ринат бежал обратно к перевалу, где ориентиром была жуткая пронизывающая боль в висках, но он уже не обращал на нее внимания – ведь камни не чувствуют боли, они не чувствуют вообще ничего, а быть каменным он уже научился. Острые края обломков скал сбивали в кровь босые ноги – он спрыгнул в ручей и поднимался дальше по воде, чтобы не оставлять кровавых следов, и с некоторым удовлетворением заметил, что и колючий, пробирающий до костей холод ему тоже безразличен.

Вот и седловина: как он и подумал, далеко они не ушли, не захотели его тащить. Безымянный мертвый альпинист по-прежнему лежал на камнях, и аметист, брошенный рядом с ним, никуда не делся, – только внутри у Рината словно дверь захлопнулась, и боль от чужого, дурного камня хотя и ощущалась, и в глазах темнело, и голова кружилась от этой боли, он терпел ее так, как будто ее не было. Камни не плачут… но и радоваться не умеют.

Что-то кольнуло в сердце, как невидимой острой иглой. Ринат подумал, что нельзя бросать безвинную жертву просто так, особенно помня о том, что этот неизвестный человек погиб из-за него. Наклонившись, он поднял безвольное, окоченевшее тело паренька, взвалил его на плечо. От тяжести на спине осколки камней впились в ноги сильнее, но пока рядом были ручей и мох, беспокоиться было не о чем.

Сверху с перевала было видно, как внизу, у реки, полыхает огненное кольцо с фиолетовыми искрами аметистов. Стихия огня не выдержала столкновения и вспыхнула, будто разгневанная, попыталась вышвырнуть камни прочь, но не смогла, и тогда огонь бешено разгорелся, заплясал на траве и на камнях, и темный, зловещий аметистовый блеск явственно отражался среди золота огня. А вокруг лагеря суетились четыре маленькие, едва различимые человеческие фигуры, таская воду кружками, котелками и просто пригоршнями и стараясь потушить полыхающую палатку и вещи.

Ринат усмехнулся: преследователям теперь не до него. Перехватив свою ношу поудобнее, он перешел седловину перевала, спустился на другой стороне. Дорога, ведущая в поселок Хандагай, куда ушел караван семьи Марджани, была единственной, но прежде чем вернуться к друзьям и к Тамаре, Ринат спустился с осыпи и между перевалом и озером разобрал заваленную камнями трещину. Положив в карман молодому альпинисту один из своих аметистов, темных и чистых, он скрестил ему руки на груди, коснулся двумя пальцами холодного лба, провел по бледному лицу, закрывая глаза, и столкнул в черную глубину. Четыре тяжелых камня закрыли новую безымянную могилу.

– Прости, – прошептал Ринат с искренней горечью. – Если я увижу тебя на Небесном престоле, скажу это еще тысячу раз.

Недолго постояв и помолчав над холодными безжизненными камнями, охотник потер снова вдруг занывшие запястья и уже не столь торопливо направился по грунтовой дороге вниз. И хотя чувства очередной волной отхлынули от сердца после того, как он ощутил себя камнем и слился с ним в видении, совесть почему-то так и не собиралась замолкать.

Поселок Хандагай виднелся далеко в долине, рассыпанный по мягким холмистым склонам вдоль реки. Утро кралось вдоль чернеющего хребта, озаряя темное небо нежно-золотистым светом. В некоторых домах уже не спали: крохотные окна издали светились от зажженных внутри ламп и свечей, вдалеке слышались переговоры собак и ржание недавно пущенных в стойло коней из каравана. Ринат вошел в реку, тихую и спокойную, перешел по колено брод, намеренно не торопясь, остудил горящие от боли и мелких камней босые ноги, смыл кровь с лица и рук, завязал волосы в низкий тугой узел на затылке. Из темного дрожащего отражения на него взглянул усталый человек с печально поджатыми уголками губ и странно темными, незнакомыми глазами.

Охотник снова умылся, разбив отражение, и наваждение пропало. В реке снова отражался только его темный силуэт, а вокруг стояли вечными стражами горы – в этой долине уже настолько высокие, что их склоны были припорошены снегом.

Он вошел в поселок, когда первые лучи солнца протянулись с вершин. Ночь уползала за хребет, новый день, умытый минувшей грозой, обещал быть спокойным и ясным. И на душе у охотника тоже вдруг сделалось невероятно легко и спокойно, когда деревянные ворота распахнулись, и Тамара с разбегу обняла его так, будто не видела тысячу лет.

– Я очень за тебя волновалась, – улыбнулась она. Ринат вместо ответа взял ее за подбородок и прильнул губами к ее губам.

Глава 23. Дело привычки

Хандагай. 3500

Только войдя на тихий, еще сонный двор, охотник понял, насколько он на самом деле устал за минувшую ночь. Мягкая трава, покрытая прохладной росой, приятно колола босые ноги, но сбитые в кровь пальцы и все царапины, оставшиеся от каменной осыпи, саднили и горели, будто он ходил по углям или колючим веткам терна. Прихрамывая, он добрался до скамейки под пестрым навесом и обессиленно откинулся на войлочную стену полуоткрытой беседки, похожей на юрту.

Тамара принесла таз с холодной водой и, пока он приходил в себя, сама обработала его раны и ссадины, осмотрела и перевязала растертые запястья, а потом, обняв его голову ладонями, заглянула в лицо, убрала со лба вьющуюся прядь.

– Что с тобой? – тихо спросила она. – У тебя глаза стали совсем черные.

– Мне кажется, что сегодня горы приняли меня во второй раз, – проговорил он задумчиво и провел рукой по лицу. – Помнишь, я говорил, что так бывает – когда тебе очень нужна помощь, просто попроси, и она придет? В этом нет никакой магии, но люди так не привыкли верить в бескорыстие, что полагают – деньги решают все. Горы дают такую помощь, которую за деньги не купить. Но и не ко всем они так… могут повернуться лицом.

– Что случилось? – повторила Тамара. – Там, на перевале… Ты ведь не просто ходил посмотреть?

Она взяла его руки в свои. Задумчиво потрогала холодные влажные повязки на запястьях, прильнула щекой к одной из них. Ринат шутливо пощекотал пальцем ее подбородок.

– Милана готова заполучить горное сердце любой ценой. У них есть оружие, какие-то гаджеты, я не знаю. В бумажной карте и внутреннем компасе они точно не нуждаются. Но знаешь, в таком случае непонятно, для чего я нужен им, – проговорил он, гладя то ее щеку, то плечо, то мягкую растрепанную косу. – Они и сами прекрасно доберутся до Небесного престола, если скачают себе карты и будут их придерживаться.

– Может быть, потому, что только ты сможешь его взять, – послышался голос из-за плотной занавески юрты, и внутрь заглянул молодой гийнханец с копной курчавых черных волос, серебряной серьгой в ухе и удивительного, изумрудного цвета глазами. Тамара поднялась, одернула водолазку, смутившись своей нежности перед незнакомцем, а тот, по обычаю сложив руки лодочкой, поклонился им обоим. – Амитофо. Меня зовут Доржи. И я когда-то ходил за горным сердцем.

– Ты тоже охотник? – Ринат даже привстал в изумлении.

– Был, – белозубо улыбнулся парень и, отогнув полог, вошел в беседку-юрту и сел на траву, скрестив ноги. – Ходил за камнем, далеко ходил, все лето не бывал дома. Денег много заработал, дом построил, мать, отца сюда привез. А доволен не был.

– Потому что дом – полная чаша, но все время тебе чего-то не хватало, – задумчиво добавил Ринат.

– Счастья у меня не было, – коротко вздохнул молодой гийнханец. – Не в камнях счастье, не в золоте. Не в тех вершинах, что ты сам прошел, а в тех, что ты прошел, чтобы вернуться. А потом я встретил дочку ювелира. С ней мне было так хорошо, как ни с кем другим. С отцом она меня познакомила, он научил меня не только собирать камни, но и делать их красивыми, чтобы я не продавал ювелирам, а сам мог торговать. Камней у меня много. Да и другие охотники много приносят. И я перестал ходить в горы. Только так… гулять если. Смотреть. Не искать.

– И ты смог сопротивляться дару?

– Трудно было, – качнул курчавой головой Доржи. – Камни тянут к себе. Но любовь тянет сильнее. Я люблю Лаани и не хочу, чтобы однажды она проснулась вдовой. Пусть мы будем не так богаты, но зато вместе.

Ринат помолчал. Когда он еще жил в Оросе и только собирался уезжать, все вокруг только и говорили и в глаза, и за глаза, что таким, как он, не место среди обычных людей. Что тайга рано или поздно заманит его к себе, что ему станет невыносимо в каменных, городских лесах, среди людей, которые будут казаться ему слишком открытыми, слишком ранимыми. Что еще больнее тем, кто не чувствует чужую боль, потому что легче разделить страдания на двоих, и нет ничего страшнее, чем среди десятков и сотен людей ощущать собственное одиночество. Что дар – это нечто безусловное, проклятие, переданное с рождением, и что только горы могут… даже не вылечить – только помочь.

Но молодой горец Доржи нашел другой выход. Вопреки всему он выбрал любовь. В борьбе с самим собой трудно выйти победителем, потому что ты сам не знаешь, чем обернется победа, и не выйдет ли поражение слишком дорого. Одни, как Доржи, считали дар лишь способом, возможностью, не привязывались к нему и не цеплялись, как неизлечимо больной цепляется за свой недуг, уже не представляя без него жизни. Другие, как Милана, – сами приходили к нему, отдавали все живые, настоящие чувства в обмен на одно-единственное, которое в конце концов и губило их.

– Говорят, что те, кто искал горное сердце, умирали, – задумчиво заметил Ринат. – Почему же ты жив?

– Потому что я вовремя повернул назад, – пожал плечами парень. – Чтобы добраться от мира белых господ к Небесному престолу, нужно пройти большой путь. Лететь на самолете до Атакура, потом – машина или автобус до Аршата. Потом еще много-много дней на лошади или пешком, как ты ходишь. Из Аршата – в Хой-Готол, через Сайгут, Хрустальное кольцо, можно, как караваны, через Хандагай, можно, как большинство охотников – через Усть-Сар. А потом вверх по течению Улай-Су, и тогда назад повернуть уже нельзя. Говорят, что Генерал и Дева обратно не пропускают. Умирают все, кто пытался повернуть обратно после Небесных ворот.

Смуглое, плоское лицо Доржи сделалось скорбным: много его знакомых и товарищей погибло на этом маршруте, кто попадал в лавину, кто – под камнепад, кто тонул в реке или оказывался в завалах. “Белые господа”, которые стремились на восхождения любой ценой, совсем не дорожили жизнью пхади, гийнханцев, не ценили ничего, кроме собственных желаний. Они платили большие деньги за то, чтобы добраться сюда, чтобы увидеть “крышу мира”, на расстоянии вытянутой руки посмотреть на мать всех вершин и отца природы, Деву и Генерала. У местных жителей, коневодов, носильщиков, гидов, не оставалось выбора, однако даже если они старались удержать белых туристов от опасных решений, те пренебрегали советами и все равно погибали, утаскивая за собой и своих спутников.

Ринат почувствовал, как Тамара крепче сжала его руку, переплетая замком пальцы. Он и сам не раз вспоминал слова знакомого пхади о том, что надо пройти семь рек, семь долин и семь перевалов, прежде чем откроются те ворота, которые дважды пройти нельзя – ворота вершин Небесного престола. Оставалась последняя долина, самая большая, самая высокая, самая опасная – долина реки Улай-Су, и после нее отступать будет некуда. Только вперед, только вверх. Сможет ли Тамара? А сможет ли он сам, после всего, что случилось, после всех смертей, случившихся из-за него?

– Когда я решил пойти за горным сердцем, в долине Улай-Су я встретил старого шамана. Он жил в ущелье между скал и целыми днями молился, – продолжал Доржи, рассеянно вертя на запястье обережный браслет из аметиста, турмалина и кварца. – Я спросил у него о священном камне, но он отказался о нем говорить. Сказал только, что вечный поиск не принесет мне счастья. Не только мне – никому. И тогда я повернул назад, совсем чуть-чуть не дойдя до последнего перевала. Испугался, струсил... Но, может быть, только поэтому я жив.

Снаружи послышались звонкие голоса: родители Доржи уже принесли свои дары семье невесты, и теперь пришла очередь парня преподносить им хадаг, угощения и золотые монеты. Молодой ювелир поднялся, почтительно поклонился Ринату и Тамаре, улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

– Я помогу тебе, Ринат, я уверен, что ты сильнее меня и дойдешь до конца, если осмелишься. Буду рад видеть вас на празднике, – он снова поклонился и побежал к дому, встречать членов своей новой семьи.

В беседке-юрте снова стало тихо. День обещал быть ясным, воздух, напоенный густой влагой после грозы и ночного дождя, казалось, можно резать ножом. Уже во дворе пахло жареными лепешками с сыром и зеленью, запеченным бататом, густым паром свежесваренного риса с грибами и карри. Только сейчас Ринат понял, как он был голоден: в последний раз ему посчастливилось поесть перед тем, как они с Тамарой поднимались на перевал Хрустальный. С тех пор прошло почти двое суток, и кроме привычного мятного леденца, который выручал от перепадов высоты, он ничего не ел.

Тамара сидела рядом, держа его руки в своих и осторожно прикасаясь к холодным влажным повязкам на запястьях. Снова вспомнились слова Ромы о том, что дар сам бережет своих охотников, позволяя им выздоравливать гораздо быстрее, и все несчастные случаи обходятся им не так дорого, как обыкновенным людям. И Федор тоже подумал, что Ринат – не совсем человек. А он уже и сам не знал толком, что из этого – правда. Ожоги и ссадины болели и ныли, но он был почти уверен, что все далось ему не просто так. Быть может, молитва небесному духу Тэнгэру, которую он вознес на Хрустальном перевале. Быть может, действительно воздействие дара. А может, такая жажда к жизни и свободе, что на обожженные руки и на разбитые в кровь ноги тогда ему было плевать.

Раньше никто не пытался ему угрожать, никто ничего не просил и не требовал. Он приносил камни пару раз за сезон, если погода благоволила и тайга была открытой, – ходил и в третий, самый опасный и холодный. К его третьему возвращению всегда выпадал снег, но самолеты из Ороса по-прежнему летали в Салхитай-Газар и перевозили людей и ценные грузы. Он получал деньги, отправлял большую часть Тамаре, жил от экспедиции до экспедиции. И никто не пытался его ни в чем ограничивать.

Ринат сразу понял, что о горном сердце не стоит никому рассказывать. Существуют такие легенды, о которых все знают, но мало кто в них верит – общие сказки, которые скрашивают вечера и пугают маленьких детей, а иных взрослых заставляют задуматься. Горное сердце, чистейший аметист с халцедоновым агатом внутри, было и сказкой, и целью, и поучительной историей, и баснословным богатством, которого еще никто не видел – кроме людей того племени, что, по легенде, его охраняют, поддерживая в порядке Храм Небесного престола, где и хранится этот камень.

Теперь, когда Ринат понимал, что не отдаст горное сердце ни Руслану, ни Милане и ювелирам ни за какие сокровища, он не знал, что будет с ним делать, даже если повезет и они доберутся до Храма и престола. Согласно все той же легенде и запискам из оставшихся обрывков дневника Миланы, горное сердце могло вернуть чувства тем, кто их потерял, вдохнуть жизнь в окаменевший мир, сделать охотников обыкновенными людьми. Ринат порой ловил себя на том, что был бы счастлив, если бы судьба повернулась к нему именно этой стороной. Никакие богатства мира не сравнятся с богатством души, способной на чувства, на любовь и сострадание, способной разделить радость и принять на себя боль, способной быть чем-то большим, чем пустой сосуд для памяти.

Но также Ринат понимал и то, что отказаться от дара ему будет непросто. Привычка быть скалой проросла в нем так глубоко, что сделалась чертой характера. И отказаться от тайги, от этих гор, от сверкающей на солнце белоснежной короны вершин, от бурных рек и звонкой тишины малиновых закатов и рассветов он уже не сможет. Нет такой силы, которая могла бы забрать у него эту привычку. Потому что, забрав однажды, горы, леса и реки не отпускают. Никого и никогда…

Ринат очнулся, когда что-то мягкое и теплое коснулось шеи. Ласковые руки Тамары снова тронули повязку на его правой руке.

– Как ты думаешь, – Тамара положила подбородок ему на плечо и прислонилась щекой к колючей щетине. Даже от ее волос и кожи терпко пахло дорожной пылью и карри. – Те, кто поворачивал назад у самых ворот Небесного престола, не возвращались. Умирали. Почему?

Ответа Ринат не знал наверняка. Но понимал, что практичная и рациональная Тамара не очень поверила в сказку о горах, которую услышала от Доржи.

– Потому что походы чаще всего завершают в рамках сезона. С мая по август безопасно ходить практически по любым маршрутам, и даже восхождения на вершины Небесного престола обычно планируют на июль и начало августа, – начал он медленно, подбирая слова и думая, насколько правдиво звучит эта версия. – Те, кто совершил восхождение, обычно спускаются по другую сторону перевала Ветреный, к морю. И до цивилизации добираются на кораблях. И хотя многие говорят, что альпинизм – это отдых и развлечение, эти люди просто не были на восхождениях. Спускаясь, ты отдаешь вершине все силы, все чувства и эмоции. После нескольких минут, часов, дней счастья ты так опустошен, что едва передвигаешь ноги и не видишь ничего перед собой. Горная болезнь, постоянная высота, голод, холод, напряжение – а ведь еще бывают дожди, лавины, камнепады, дикие звери, тяжелые броды, падающие деревья, а кто-то не возвращается и с восхождения, сорвавшись в пропасть или замерзнув у ледников. Просто люди напуганы легендой, и сам поход настолько долгий и трудный, что пройти маршрут до конца сродни подвигу. Но такая штука… если бы до горного сердца никто никогда не доходил, то о нем бы и не знали.

Догадавшись, Тамара тревожно взглянула на него.

– Поэтому ювелиры хотели заполучить тебя. Потому что ты никогда не отступаешь.

– Ты мне льстишь.

– Нет. Просто знаю тебя очень хорошо, – сдержанно улыбнулась Тамара. Впервые после расставания он увидел в ее глазах такую долгую ласковую нежность, с которой она смотрела на него очень давно. Никакие сапфиры и топазы в мире не были ему дороже этих глубоких синих глаз. Ринат неожиданно подхватил ее и устроил у себя на коленях. Тамара смущенно обернулась в сторону входа, но полог был задернут, из дома доносились голоса, пение, смех, бодрый перезвон колокольчиков и монет. Двум счастливым семьям сегодня не было дела до третьей, маленькой, хрупкой, собранной по осколкам, но не меньше других заслужившей этого счастья.

Августовский день, солнечный, ясный, густой и влажный после ночного дня, выдался знойным. Солнце проникало сквозь неплотно сшитые лоскуты ткани, длинными тонкими лучами нанизывая на себя полутемный шатер, пылинки, поднимающиеся над землей. Сладко и терпко пахло свежей травой и хвоей. И сквозь эти привычные таежные ароматы уютный и домашний запах шоколада и земляники кружил голову гораздо сильнее жары.

Отбросив в сторону шкуры, заменявшие сиденья, они лежали на теплой земле, зеленой перине из травы и невзрачных цветов, головой к голове. Их руки сомкнулись и сплелись крепким замком. Повязки на запястьях давно согрелись под солнцем и перестали охлаждать, и Ринат сдернул их, перевернувшись на спину, потянул к себе Тамару, стянул черную мрачную косынку с ее головы. Густой водопад ее шоколадных волос рассыпался по плечам, защекотал его лицо и шею. И, может быть, он ничего не чувствовал, но с каждым взглядом и каждым тихим звуком ее голоса по телу словно пробегали разряды молний.

Но до грозы было еще далеко.

Жаркая водолазка полетела прочь, обнаженная спина утонула в мягком, слегка колючем покрывале из трав и цветов. Тонкие и нежные пальцы Тамары исследовали его выгоревшие светлые пряди, вечную линию загара на шее, шрамы на плечах, на груди – камни, веревки, страховки, неудачные падения и что-то еще, о чем он никогда не расскажет, а она никогда не узнает. Она гладила и целовала каждую черточку, каждую царапину и старые светлые следы, словно заново вдыхала в него жизнь, а он ощущал, как сильно и глухо бьется сердце о ребра изнутри, словно рвется наружу, прочь из этого тела, скованного внушенными и собственными “нет”.

Когда лед Великого озера Халуун замерзает на долгую и холодную зиму, можно дождаться весны и тепла, тогда он оттает наверняка. А можно бить этот лед, кромсать, ломать, упорно и настойчиво, и рано или поздно вода хлынет из ледяного плена, бросится вперед и вверх, бурля и шумя, как мощный горный поток. Старики говорят, что такая вода – живая.

Зной солнечного дня уже не казался такой страшной жарой. Теплая и нежная кожа Тамары, уже отмеченная сероватым горным загаром, сладко пахла таким знакомым и давно забытым домашним уютом, летними ягодами, любимой выпечкой. Ринат закрыл глаза, не желая просыпаться, и, притянув ее к себе, крепко прижался губами к ее тонким обветренным губам. На одном вдохе, на одновременных ударах двух сердец этот поцелуй остановил время. Задыхаясь в головокружительной сладости, глубже зарываясь пальцами в волну мягких локонов и слегка прикусывая ее послушные губы, он целовал ее как в последний раз, пытаясь запомнить, навсегда запечатлеть в памяти эту слабость, темноту в глазах, горячее сбитое дыхание и нежность ее ласковых и теплых рук. Может быть, скоро чувства уйдут совсем, но это не исчезнет из памяти.

Но ведь получилось у Доржи сопротивляться? Получилось выбрать живую, настоящую любовь, вовремя остановиться? А может быть, он просто моложе, и Ринат с выбором маршрута уже опоздал?

Они отстранились друг от друга, дыша тяжело и тихо, будто долго бежали в гору. Тамара положила голову ему на грудь и ладонью накрыла неровные края старого шрама. Он легко и невесомо поцеловал ее волосы.

– Я не отдам тебя этим камням, – прошептала она, и он ощутил, как дрожит и сбивается ее голос. – Слышишь? Я сама стану камнем, если это потребуется.

– Будем вместе пускать на себя альпинистов и выращивать топазы, – пошутил Ринат. Тамара, усмехнувшись, легонько стукнула его кулаком в плечо.

– Зачем тебе горное сердце, если оно уже бьется у тебя внутри?

Глава 24. Чалама

Вскоре знойное полуденное солнце нагрело юрту, и в ней сделалось так жарко, что не хватало воздуха. В зыбком солнечном мареве плавали, покачиваясь, пылинки от сухой земли, двигаться совсем не хотелось. Закинув руку за голову и сунув в рот травинку, Ринат сквозь полуприкрытые веки смотрел, как Тамара одевается, думая, что он не видит. Наслаждаясь мягким теплом после дождя, грозы и холодных переходов, она неторопливо натянула зеленую водолазку, подвязала волосы косынкой, выпустив на лоб густую косую челку, наклонилась, убрала с его лица выбившиеся пряди и поцеловала в уголок приоткрытых губ.

Не открывая глаз, он неожиданно обхватил ее за плечи и уронил на себя, целуя обгоревший на горном солнце нос, загорелые щеки, длинные пряди отросшей челки. Тамара улыбнулась и прикоснулась ладонью к его губам, останавливая.

– Если хотим попасть на праздник, то нам пора, – прошептала она и поднялась, отряхивая приставшую к одежде и волосам сухую траву. – Мне очень хорошо с тобой, но пренебрегать приглашением невежливо, особенно если это твои друзья.

– Ты права, – потянувшись и разминая затекшие руки, Ринат тоже сел, вытряхнул из волос траву и песок, собрал их в низкий растрепанный узел. Сквозь пальцы проскользнула очередная седая прядка – он уже сбился со счету. Накинул легкую куртку из тонкой ткани, которая скорее защищала от солнца, чем давала тепло, и, оглянувшись в последний раз, вышел вслед за Тамарой.

На большой улице, возле белого молельного камня с двумя иероглифами, собрались жители поселка. Издали могло показаться, что это просто толпа, охваченная волнующе-сладким чувством ожидания, но, если приглядеться, то можно было увидеть, как люди двигаются правильными фигурами, образуя между собой длинный коридор. Вверх взлетел вихрь разноцветных лент, и руки стоявших по обе стороны соединились в форме бесконечной арки. В Оросе дети играли в подобную игру, прозванную “ручейком”, но здесь это была не игра, а важная традиция молодых: им следовало крепко взяться за руки и пройти по коридору, коснувшись головами всех лент. Традиция называлась “небесная дорога”. Молодые из родительского дома шли к ритуальному камню и к новой жизни.

Жених и невеста и вправду были очень молоды: ей шел семнадцатый год, ему минуло двадцать пять весен. Лаани, совсем юная девочка с большими и красивыми миндалевидными глазами, так льнула к широкому и крепкому плечу Доржи, будто боялась, что он исчезнет. Длинные ленты невидимыми ладонями гладили их по черным кудрявым макушкам. Вслед за ними прошли родители Доржи, в этом году отметившие тридцатилетие совместной жизни, за ними – Марджани с супругой, которые были вместе двадцать лет, а следом поспешили пары моложе – из многочисленной родни девушки и юноши. Ринат взял за руку Тамару и слегка сжал ее запястье:

– Давай и мы пройдем? – спросил он шепотом, глядя, как колышутся на ветру ленты, словно принимая и ласково касаясь всякого, кто проходил по небесному коридору.

– Зачем? – смутилась Тамара. – Мы ведь с тобой разведены.

– Ну и что? – лукаво улыбнулся Ринат. – Посмотри мне в глаза и скажи, что ты меня не любишь.

Тамара усмехнулась и нервно поправила выбившуюся из-под баффа челку. Сказать такое она не могла: притворялась плохо, и Ринат это знал. Но также он знал и то, что любовь бывает разной, потому что и сам не раз испытывал нечто, на нее похожее: любовь-вспышка, которая ослепляет и обдает жаром с ног до головы, но потом долго еще тлеет отголосками либо воспоминаний, либо ошибок. Любовь-узелок, которая с каждым днем завязывается все крепче, особенно если тянуть с двух сторон. Любовь-костер, которая освещает путь в жизни не только влюбленным, но и тем, кто идет рядом с ними, и греет, не обжигая опасными всполохами. Любовь-лед и любовь-весна, любовь-ночь и любовь-рассвет, любовь-река и каменный мост – перечислять можно было бесконечно, но о собственной любви охотник ничего не знал. Ее существование давно стало простым и безусловным, настолько же естественным, как вода и воздух, и без нее он задыхался, а когда она была рядом – терялся от смущения, неловкости, стыда.

Но она не стыдила его, даже наоборот: с готовностью брала на себя ответ за те чувства, которых ему не хватало. Она отпустила его, лишь когда они были в ссоре: иначе этого бы не произошло. Он бы не смог уехать, она бы не смогла не удержать.

И, когда небесный коридор освободился для всех желающих, они переглянулись, не сговариваясь, крепко взялись за руки и шагнули вперед. Тамара даже на мгновение прикрыла глаза, но ничего не произошло: только ветер шевелил яркие молельные ленты, синие, красные, желтые, зеленые. Они раздвигались перед ними, как бесконечная бахрома на пологе, и прикосновения шелковой ткани были ласковыми и нежными, а коридор был настолько узким, что идти можно было, только крепко держась за руки и в одном направлении.

Ринат прикрыл глаза и пошел вперед уверенно, лишь изредка глядя вперед сквозь ресницы. Они с Тамарой познакомились в загородном парке: она ехала на велосипеде, он катался на роликах. Так устал от скучного серого города, шумного, бурного, ни на минуту не дающего отдохнуть, что вырвался в загородный парк налегке и нарезал круги по большой трассе для спортсменов, а через пару часов свиста ветра в ушах и слепящей скорости устал и понял, что забыл воду. Съехал с выделенной трассы, хотел быстро проскочить прогулочную, но не успел: девушка в воздушном голубом платье на не менее воздушном белом велосипеде выскочила прямо из-под земли, он ее не заметил. Не успела даже посигналить: только дернула звонок, как тот потонул в лязге и грохоте, и оба оказались на земле. Ринат успел сгруппироваться, но все равно порвал штаны, ободрав локти и колени, а девушке досталось серьезнее: резко ударив по тормозам, она перелетела через руль и упала в кусты, и вскоре оттуда послышался приглушенный стон.

Мысленно хлестнув себя по щекам, чтобы унять пляшущие перед глазами цветные искры, Ринат кое-как поднялся, размазал кровь по штанам и рукавам, раздвинул заросли. Девчонка чуть не плакала, пытаясь подняться, не могла наступить на правую ногу и как-то подозрительно неуклюже прижимала ладонь к ребрам. Он присел рядом.

– Посмотрите на меня. Вас как зовут?

– Тамара…

Голос у нее был глуховатый и мягкий, как плюшевый плед. А еще глаза из-под густой челки синие-синие, ярче апрельского неба в горах. К двадцати восьми годам чувства у Рината уже ощутимо притупились, но и без них при малейшем взгляде на девчонку стало тепло и грустно. Он ее пожалел, хотя уже давно не испытывал ни боли, ни жалости: они ушли первыми.

– Вам нужна опора. Давайте руку.

Она крепко схватилась за предложенную руку, но застонала и встать не смогла. Он мягко прикоснулся к ее боку:

– Так больно?

Она всхлипнула и помотала головой.

– А так? – он нажал чуть сильнее. Она снова всхлипнула.

– Предполагаю сильный ушиб. Пару дней полежите дома с компрессом и будете, как новенькая.

– Вы доктор?

– Нет. Немного разбираюсь, но врачу показаться вам все равно надо.

– Может, вызвать скорую? – ее голос дрожал, она вытирала глаза, но старалась делать вид, что соображает ясно.

– Сюда не доедет, здесь нет связи… Давайте я вам помогу добраться до выхода из парка. А там уже вызову… скорую, такси – все, что нужно.

– А велосипед как же?

– В отличие от вас, он безнадежен.

Тамара улыбнулась сквозь слезы и вздохнула. А Ринат снял ролики, бросил их в рюкзак и до самого конца прогулочной трассы нес Тамару на руках. Она страшно стеснялась и смущалась, пряча глаза, съежившись и словно желая стать маленькой и незаметной, но потом устало пристроила голову к нему на плечо, обняла поудобнее, и он впервые почувствовал тонкий аромат земляники и шоколада, исходящий от ее мягких темных волос, и понял, что после бесконечной свободы, чистого воздуха, ветра, солнца, снега и высоты в горах это станет второй вещью, что сумела настолько же сильно вскружить ему голову.

На них оборачивались, тайком улыбались, но они не обращали на прохожих внимания. “Ты меня удивляешь. Сбила и сбила, с кем не бывает… Почему тебе не все равно?” – спросила Тамара уже на лавочке у выхода, где они в ожидании врачей ели одно мороженое на двоих, успев познакомиться и перейти на “ты”. В тот раз Ринат смешался, не понял сразу, как ответить, но доехал с ней до травмпункта, чтобы убедиться, что ничего серьезного не произошло, вызвал такси до дома, таким образом заполучив ее номер и адрес, а остаток выходного потратил на то, чтобы вернуться в парк за искалеченным велосипедом и отвезти его в ремонт к старинному товарищу. Товарищ хитро посмотрел на искривленный тонкий руль и изящный корпус, сразу сообразив, что велосипед чужой, но из всех возможных вопросов задал только один: “Она того стоит?”

Это стоило даже большего. Рентген подтвердил, что ничего серьезного нет, и Тамара лежала дома, а следующие несколько дней курьер привозил ей то цветы, то открытки, то пирожные с лаконичной подписью “Р.Н.”.

Того стоили все рассветы и закаты, все тихие, домашние вечера и ночи, утренний чай и кофе, крепкие объятия, поцелуи, растрепанные прядки на хрупких изящных плечах и блеск сапфиров в глубоком взгляде. Были полевые цветы, комедии и мелодрамы, поездки за город с распахнутыми окнами, прятки в огромных подсолнухах, байдарки, палатки, моря и звезды. Изредка поднимая глаза от тетради, она смотрела на него, пока он читал лекцию по минералогии, и он знал, что она не конспектирует, а рисует портрет, который он потом непременно найдет на кафедре. Он читал минералогию – ей, будущему инженеру-радиотехнику, его предмет был не нужен, но она все равно посещала.

А потом два события перечеркнули все счастье: Ринату исполнилось тридцать, и родился Митя – больной, парализованный, умственно-отсталый ребенок, несчастный случай, генетическая ошибка, родовая травма. Он не мог сам даже дышать.

Врачи его поставили перед выбором: спасти Тамару или ребенка. Он выбрал ее и с тех пор опасался врачей. Он не мог позволить ей умереть, не представлял своей жизни без нее, и хотя со временем чувствовал эту любовь все меньше и слабее, знал, что не влюбляется заново, осознавал, что ему становится все равно – что-то в глубине души не позволяло просто махнуть рукой. И потом, долгих два года мучений, он был рядом, пока не понял, что их маленький мир дал трещину. Тамара не живет, а существует, забыв о себе и полностью отдавшись бессмысленному лечению, не имеющему никаких прогнозов. Он работал все больше, все чаще уходил в экспедиции, все меньше уделял внимания ребенку, понимая, что отец из него никудышный: не только из-за отсутствия нежного и ласкового чувства к мальчику, несмотря ни на какие болезни и трудности, но и из-за того, что ему просто нет разницы, сколько еще Митя проживет, сколько еще отмерено этой маленькой, несуразной, несчастной жизни.

И как-то раз, когда он в очередной раз вернулся из тайги с зарплатой, в несколько раз больше той, что получал в офисе, Тамара долго плакала одна на темной кухне. Он принес ей кофе, а она швырнула чашку об стену. Осколки порезали ей руку, и он перевязывал, целуя ее ладонь, соленую от крови и слез. Тогда она впервые обвинила его в черствости, а он ответил ей грубо, заявив, что никогда от нее не скрывал правды о себе, и она должна была понимать, за кого выходит замуж. В пылу ссоры она сказала, что разведется с ним, ведь дальше будет только хуже. И он молча собрал вещи.

Конечно, дальше было хуже. Но не такое “хуже”, которого боялись они оба, а совсем другое, открывшее им глаза на прошлое. Ринат понял, что если потеряет себя – потеряет все. Тамара поняла… он не знал, что она поняла, но с самого первого месяца разлуки и его бесконечных экспедиций появились письма. И вот – она здесь.

Видения, мелькающие, словно тени, ускользали, темнота и морок рассеялись, и Ринат ощутил звуки и запахи из привычного, живого мира. Он стоял возле белого молельного камня, прикоснувшись обеими руками к гладкой, отполированной поверхности, на которой было выгравировано два иероглифа, залитых алой краской, – и тяжело дышал, будто пробежал в гору туда и обратно. Тамара стояла рядом, положив руку на его плечо, и молча смотрела, ждала, пока он придет в себя. Ее глаза снова стали первым, что он увидел.

– Ты тоже это видел? – прошептала она, опасливо оглянувшись на сверкающее под солнцем пестрое полотно из шелковых лент.

– Что именно?

– Как что? – растерялась она. – Небесный престол. Храм. Горное сердце. И почему-то вороны, очень-очень много воронов… Я очнулась, когда один из них задел меня по лицу крылом.

Вместо ответа Ринат повлек ее за собой, в сторону от небесного коридора, уступая дорогу следующим парам. Выходит, местные божества показывали всем разное. Кому-то прошлое, кому-то – будущее, и никогда – одно и то же: он вспомнил, что Лаани вышла из коридора улыбающаяся и вдохновленная, словно увидела собственные мечты наяву, а Доржи был задумчив, и на лице его блуждала рассеянная улыбка ностальгии.

Разумеется, ему показали прошлое, чтобы он задумался. Вопрос, когда-то заданный Тамарой, совсем еще юной девочкой, не давал ему покоя до сих пор, и, отойдя подальше от любопытных глаз и ушей, он вдруг остановился, обернулся. Обхватил загоревшее и потемневшее от въевшегося солнца и пыли лицо Тамары ладонями и слегка запрокинул к себе.

– Помнишь, когда-то, лет десять назад, ты спросила – почему мне не все равно?

Она непонимающе нахмурилась и кивнула.

– Потому что я люблю тебя, – прошептал Ринат. – Даже если мое сердце совсем утратит чувства и будет молчать, мой разум и моя совесть не позволят сделать тебе больно, оскорбить или бросить в беде. Я не умею говорить красиво, но точно знаю, что мы будем сильнее только вместе. Без прошлого нельзя построить будущего, без будущего не имеет смысла ничего. И дело не в том, что мы испытываем рядом с кем-то, а в том, что мы хотим, чтобы он испытывал рядом с нами. Пусть у меня не будет захватывать дух от восторга, но я должен стараться сделать так, чтобы тебе было хорошо и надежно. Вот это любовь… а не сумасшедшие искры и чувства. Понимаешь?

Она взяла его за руки, прижала холодные ладони к своим пылающим щекам и закрыла глаза. Он коснулся губами ее лба под густой длинной челкой и, постояв немного, отстранился.

– Если боги показали тебе Небесный престол, значит, мы непременно до него дойдем. А праздновать будем после.

Вся деревня была занята торжеством: семьи приносили дары небесным покровителям под пение флейт и дудочек, жених и невеста кланялись родителям и тоже принимали подарки. И никто не заметил, как два человека, поздравив молодых и их родителей наедине, исчезли с большого праздника. Ринат тепло простился с Марджани и его семьей, и старый ювелир на память отдал ему свой гравированный нож со словами “тебе нужнее”. Тамара подарила невесте свою цепочку из белого золота с чистейшим голубым топазом, и Лаани, тронутая до глубины души, повязала и ей, и Ринату на запястье молельные ленты – чалама.

– Пусть вас хранят боги и горы. Я бы хотела такой же любви, как у вас, – улыбнулась девушка.

– А я бы хотел, чтобы Доржи сдержал свое обещание, – подмигнул Ринат в ответ. Лаани непонимающе нахмурилась, а ее жених смутился и залился краской.

– Заходите в гости на обратном пути, – Лаани по обычаю сложила руки лодочкой и поклонилась. Доржи повторил за ней. – Мы будем за вас молиться. И ждать добрых вестей.

– Непременно, – заверил ее Ринат.

Глава 25. Последняя долина

Он колдун, он ведун, он шаман, он проклят

Сам собою в трех мирах.

Под его ногой танцуют камни,

Или бубен у меня в груди?

(с) Мельница «Шаман»

Все их вещи Марджани отнес в дом, когда разгружал караван, и пришлось зайти за рюкзаком и снаряжением. Семья ювелира жила небогато, после того, как собрали дочери на приданое – и того беднее, но, несмотря на внешнюю обветшалость дома, внутри все было очень чисто и уютно. Старенькие, выстиранные занавески на окнах, собственноручно вышитые матерью и старшей дочерью, резная мебель, сделанная отцом и старшими братьями, детские рисунки и поделки, отдельная полка под уникальные минералы, которые ювелир никому не продавал, даже пара фотографий, потертых и потрепанных, из молодости – каждая мелочь дышала теплом и любовью друг к другу и к этому маленькому старому дому.

Даже чужим вещам нашлось здесь место: рюкзаки Рината и Тамары аккуратно лежали в углу, будто бы устало привалившись спинками друг к другу. Ринат прицепил подаренный нож на карабин и защелкнул его на поясе: так носить его было ближе, удобнее и надежнее. Пока Тамара осматривалась в большой гостевой комнате, он переложил большую часть ее вещей к себе, подтянул лямки рюкзака и бросил остатки дневника Миланы в едва тлеющий очаг. Больше ничему, кроме собственного компаса и интуиции, он не доверял. И долго еще смотрел, как огонь с аппетитом хрустит пожелтевшей и согнувшейся от влаги бумагой.

Старый ювелир подошел неслышно. Они стояли рядом и молчали, и каждый из них видел в этом пламени что-то свое. Наконец Марджани печально вздохнул:

– Ты ведь сам понимаешь. Не выйдет из этой затеи ничего доброго. Живым дороги на небо нет.

– Может быть, я буду первым, кто ее найдет, – невесело усмехнулся охотник. – Там, в небесном коридоре, Тамаре показали, что мы дойдем туда вместе.

– Дойдете, но вот выйдете ли?

Марджани взглянул на него с пронзительной тоской, так, что даже у Рината защемило в груди от этого по-отцовски грустного взгляда. По возрасту он вполне годился ювелиру в сыновья, да и дружны они были не первый год: расставаться, прощаясь навсегда, особенно больно. Он не мог понять и примерить на себя чувства старого ювелира, но сознавал, что никогда еще риск его охоты не был так велик. И ради чего? Выход только один. О поражении он старался не думать.

На рукоятке его ледоруба был выгравирован белый марал с ветвистыми рогами, на каждом отростке колыхалась ленточка-чалама. Ринат одним пальцем погладил обращенную на восток оленью морду. Точно такой же олень был на ноже ювелира, который накануне тот отдал ему.

– Марал – покровитель охотников, – задумчиво проговорил Ринат. – Когда ты успел сделать такую красоту?

– Пока тебя не было, – с гордостью приподнял брови ювелир. – Была ручка просто белая. А я выжег марала. Как на моем ноже. Думал, приманить его так удастся. Но он никому не показывается.

– Боится людей?

– Покровитель ничего не боится, – сказал Марджани со значением. – Он приходит, когда трудно, чтобы помочь. Много раз было трудно… но он не пришел. Может, придет к тебе.

Марджани пытливо взглянул на младшего товарища светлыми голубыми глазами с надеждой. Ринат неловко кивнул и поблагодарил. Местные придумывали себе покровителей, совсем как дети, верили в собственные сказки, и оттого жить им было легко: все объяснялось волей богов и духов, за жизнь, смерть, удачу и счастье ответственность лежала тоже на них, и подчиниться судьбе было не постыдным смирением, а достойным принятием.

– Точно не хочешь остаться? – прищурился Марджани, глядя, как Ринат колеблется, не в силах просто развернуться и уйти. – Хандагай – прекрасное место. Тихо, спокойно. Горы вокруг. Хочешь – встречай рассвет, а хочешь – закат на гребне. И никто сюда не доберется просто так, – добавил он, многозначительно взглянув в сторону выхода. Ринат понял, на что он намекнул, и с сомнением пожал плечами. Люди изобрели самолеты и вертолеты, факсы и телефоны, научились карабкаться по горам, опускаться на глубину больше ста метров и взлетать высоко в небо. Они считали себя покорителями мира, а мир смеялся, подбрасывая все новые и новые трудности и загадки. Люди становились жестче, а мир – мудрее, и эта гонка за мудростью не прекращалась никогда. Никто не может стать таким же, как тот, кто сделал этот мир. Подняться на небо и остаться там – живым не суждено.

– Я обещал, – вздохнул Ринат.

– Обещал тем, кто теперь за тобой охотится?

– Себе обещал. И тем, кому нужнее. Горное сердце способно вернуть чувства. Оно сильнее сердца обыкновенного, человеческого. Не зря же вокруг него столько легенд.

– Камень не живой, Ринат, – серьезно произнес Марджани. – Камень не способен ни на что. Только ты. И те, кто с тобой. Иди, не мне тебя удерживать. Но никогда не забывай, ради чего ты должен вернуться. Помни, что есть те, кому не нужен целый мир, если в нем не будет одного человека.

Они переглянулись, и старый ювелир неожиданно крепко обнял его, прижал к своему плечу его голову. Ринат был выше, ему пришлось наклониться, и он тоже растерянно обнял старого друга в ответ. Жесткие, загрубевшие ладони ювелира погладили его по голове, отечески ласково, с такой теплотой, которой он никогда не знал. В уголках глаз стало необыкновенно горячо. Трудно было прощаться с домом, который приютил и обогрел, и еще труднее – с теми, кто создал этот дом.

Марджани долго еще стоял на крыльце и смотрел вслед уходящим гостям. У ворот Ринат обернулся, с улыбкой вскинул руку, помахав ему в последний раз. Тамара, смущенно опустив голову, стерла слезинки.

На высоте трех с половиной тысяч даже по ровной дороге ходить было непросто: усталость сказывалась почти сразу же, стоило только начать двигаться. Она опускалась на плечи мягкой, давящей тяжестью, сжимала виски стальным обручем, сушила губы и горло. Постоянно хотелось пить, бросало то в жар, то в холод, после особенно долгих переходов перед глазами начинали плясать цветные пятна. Тамара все чаще прикладывала руку ко лбу, надеясь, что ее спутник не замечает. Он замечал. И постепенно замедлял шаг.

Из поселка уходило две дороги: одна, хорошая, засыпанная грунтом – на запад, в цивилизацию, другая, узкая, едва различимая между камней тропка – на восток, дальше и дальше от нее. Там, в туманной дали, дрожащей от густого раскаленного воздуха, поднимались горы такой огромной каменной стеной, какую еще не было видно ниоткуда. Практически вертикальные стены уходили в небо откуда-то из-под земли, пропасти казались бездонными, далеко внизу грохотала река Улай-Су, широкая и мощная, и облака клубились под ногами, как пушистый ковер.

Поселок оставался вдали, уходил в облака пестрыми пятнами домов, молитвенных камней и лент. Редкие, одиноко растущие ели и кедры попадались все чаще, тропинка, что вилась меж камней, все круче и выше уходила вверх. Бесконечное множество притоков Улай-Су разбегалось водопадами и ручьями, которые часто приходилось преодолевать вброд. Ботинки быстро промокли и отяжелели, в них хлюпала вода, и к тяжести в голове – от высоты и давления и за спиной – от рюкзака прибавилась нешуточная тяжесть мокрой трекинговой обуви.

На последнем повороте Ринат с плохо скрываемым сожалением обернулся назад. Хандагай уже скрылся в туманной дымке, и вокруг в звенящей голубой бесконечности простирались облака, облака, облака. Зеленое море тайги раскинулось под отвесными снежными стенами, и оттого это зрелище казалось еще более чарующим и невероятным: стояла страшная жара, от которой даже дышать было трудно, как в бане, но снег не таял и искрился на солнце, как посыпанный серебром. Отсюда, из долины Улай-Су, прекрасно просматривались вершины Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау, а пики Генерал и Дева выглядели не крохотными сияющими пирамидками, а суровыми, застывшими в камне гигантами, божествами. Здесь становилось понятно, почему Генерала пхади прозвали "отцом всех вершин”, а Деву – “матерью всех богов”. Их острые пики, едва заметно наклоненные друг к другу, образовали рогатую арку, сквозь которую пролегал путь к самому Храму Небесного престола. Казалось, что из долины до Храма уже рукой подать, но расстояние в горах обманчиво: от верховья реки до Храма оставалось, как минимум, три дня пути, если не больше.

Тайга сомкнулась над головой, затягивая в изумрудную глубину, но даже в тени леса не стало легче: теперь ветки больно хлестали по лицу и за шиворот сыпались иглы, а в ботинки набиралась трава и сухая хвоя. Бурелом то и дело вставал неприступной стеной, и Ринату приходилось долго разбрасывать в стороны ветки, бревна, проверять палкой ямы, спрятанные под мхом. После давешнего падения на осыпи Тамара все еще прихрамывала, пару раз угодила ногой в такую подземную дыру, и маленькая, почти незаметная травма все время напоминала о себе. Кедры и сломанные ветром сосны перекрывали дорогу – их никак нельзя было обойти, только перелезть сверху, высоко закидывая ноги, или снизу, цепляясь рюкзаком за все корни и сучья. Мхи, болота и густые колючие заросли не прибавляли легкости тропе.

На одном из привалов возле брода Тамара совершенно без сил рухнула на рюкзак и, запрокинув голову, лежала молча, зажмурившись от солнца. Ринат тоже устало вытянул ноги, обмахиваясь тонкой тетрадкой. Липкие дорожки пота струились по лицу и шее, от него щипало в глазах, и одежда становилась неприятно жаркой и тесной. Даже реки так нагрелись, что вода охлаждала совсем ненадолго.

Про эту долину говорил Доржи. Последний шанс остановиться, вернуться… Генерал и Дева не пропустят обратно. Может быть, дело не в том, что они – вершители судеб или кто-то еще. Просто, если ты принимаешь решение – назад дороги нет. Ты должен вернуться, но вернуться, лишь достигнув цели, дойдя до конца. Ринат незаметно погладил рукоятку ледоруба, на которой Марджани выжег образ покровителя охотников – белого марала. И то ли было так жарко, что железо мгновенно нагрелось, то ли родной инструмент с образом хранителя отозвался приятным теплом.

Преодолеть водопад оказалось не так-то просто. Мощная струя захлестнула выше колена, но Ринат крепко уперся обеими палками в камни и, широко расставив ноги, в три приема перешагнул гремящую воду. Шум стоял такой, что в двух метрах ничего не было слышно, и приходилось кричать – но голос у Тамары был настолько мягок и тих, что он мало что мог разобрать. Понял только, что она боится сорваться и удариться о камни, что угрожающе торчали ниже по течению. Немного подумав, раскрыл на всю длину свои трекинговые палки, связал их репшнуром в один длинный посох и протянул через поток. Тамара, опасливо проверив надежность конструкции, крепко схватилась за другой конец и с трудом перешла, держась, как за перила.

Но на водопаде препятствия отнюдь не заканчивались. Река Улай-Су, поднявшись из глубины пропасти, бежала здесь под невысокими, но крутыми берегами, и хотя была не такой широкой, как в Аршате, ее течение выглядело бурным. Пенные гребешки рассыпались брызгами, натыкаясь на острые камни, волны плескались, накатываясь друг на друга, и посередине течение хлестало особенно сильно, так, что даже дно выглядело неустойчивым: камни перекатывались, повинуясь ему, и за ревом воды их глухой стук казался шагами невидимого великана.

На другом берегу, скрытый от любопытных глаз среди берез и молодых сосен, стоял старый бревенчатый дом. На его крыше алела брусника, мох затянул стены, окна закрывала тонкая холщовая занавеска. Даже без описания Ринат узнал обитель того самого шамана, который невольно помог Доржи принять правильное решение.

– Нам нужно на тот берег, – крикнул он, обернувшись к Тамаре. За шумом воды она только кивнула, но бросила встревоженный взгляд на бурный поток.

– Как? – только и спросила она, даже не стараясь перекричать вой и грохот. Ринат пожал плечами.

Расстегнув пояс рюкзака, на всякий случай, чтобы тяжелое снаряжение не потянуло на дно, он палками проверил глубину. У берега было не очень глубоко, но на середине вполне могло быть и по пояс – значит, Тамаре даже больше. Однако вариантов перейти по-другому не оставалось: вдвоем навесную переправу они не протянут, бродов помельче не наблюдалось ни выше, ни вниз по течению. Мысленно обратившись к небесному духу Тэнгэру и богатырю Гэсэру, Ринат на мгновение закрыл глаза и решительно шагнул в поток.

Река с шумом и ревом бросилась в атаку. Волны разбивались прямо об него, захлестывая ледяными брызгами до лица и шеи. Несмотря на жаркий день, ледниковая река не прогрелась так, как маленькие ручьи, и от холода мгновенно свело ноги. Поперек такой силы каждый шаг давался с трудом, Ринат проваливался все глубже, вода уже доходила до пояса, а потом и выше. Палки скользили, камни в глубине предательски вылетали из-под ботинок. Гребешок пены рассыпался прямо перед глазами, и в тот же миг связанные вместе трекинговые палки не выдержали напора воды и вылетели из рук. Ринат пошатнулся, не удержав равновесие, и течение сбило его с ног, поволокло прямо на камни.

Где-то на берегу испуганно вскрикнула Тамара. Ринат лихорадочно пытался уцепиться за камни, но, мокрые и гладкие, они выскальзывали из рук, и он только напрасно натыкался на них всем подряд – и локтями, и коленями, и плечом. Тяжесть рюкзака не давала выплыть, и он его сбросил, с трудом выпутавшись из туго затянутых лямок, но это не очень-то помогло. Течение накрывало его с головой и не давало ни мгновения передышки, а потом с силой швырнуло на камни. Яркий луч солнца сквозь чистейшую воду сверкнул и ослепил. Он рванулся к этому свету, но очередная волна почти придавила его ко дну и протащила по камням. Стало холодно и темно.

Но вот что-то ткнулось в лицо – чужеродное, не принадлежащее реке. Исхитрившись подольше удержаться на поверхности, Ринат увидел веревку с петлей на конце и невысокий силуэт человека на другом берегу. Из последних сил он схватился за эту петлю, и с удивительной ловкостью неожиданный спаситель подтащил его к обрывистому краю. Едва коснувшись твердой земли, Ринат кое-как выполз на горячие от солнца камни, рухнул на колени и зашелся в приступе кашля, задыхаясь и выплевывая воду.

На левом берегу Тамара осенила себя знаком бога и устало потерла виски.

Хозяин дома – а это был именно он, – степенно подошел к охотнику и помог ему сесть в тени. Силуэт обрел голос и внешность и оказался совсем юным парнишкой, на вид лет двенадцати от роду. Черные волосы, давно не стриженные и неаккуратно отросшие до середины шеи, пронзительные синие глаза, почти до черноты смуглое лицо, загоревшее под таежным солнцем. Он встревоженно запрокинул голову охотнику, повертел из стороны в сторону, похлопал его по щекам.

– Ты как? – спросил мальчишка, присев на корточки рядом с ним. – Говорить можешь? Сильно тебя река потрепала. Духи проверяли, не хотели пускать.

– Спасибо, – хрипло прошептал охотник и, откашлявшись еще раз, выплюнул остатки горькой воды. – А ты кто такой?

Паренек обернулся к дому, словно ждал у него поддержки. Голубые глаза подернулись темнотой и погрустнели.

– Меня зовут Суэр. Я сын Хадара… Если вы искали шамана, то теперь я за него.

Не сказав более ни слова, мальчишка поднялся и спокойно направился к реке. Встав у кромки воды, низко поклонился, сложив руки у груди, произнес несколько слов на чужом, незнакомом языке, и вокруг будто бы стало тише. Суэр бесстрашно ступил на узкий и скользкий край торчащего из реки валуна. Его нога не соскользнула. Он сделал широкий шаг, перепрыгнув на камень, полностью облитый водой, и снова легко удержал равновесие. Пока Ринат тер глаза, пытаясь поверить в увиденное, мальчишка уже перебрался на тот берег, крепко взял за руку Тамару и таким же путем повел ее обратно. Ей подобной силы духи не дали, она соскальзывала и падала с камней, но сильные руки парнишки ловко удерживали ее так, что она промочила только ботинки и штаны до колен, ни разу не окунувшись в ледяной поток.

Едва ступив на сухую землю, Тамара бросилась к Ринату, обняла его так, будто не видела тысячу лет. В ее глубоких синих глазах плескались страх и тревога, ресницы и щеки были мокры от слез. Ринат улыбнулся и стер с ее лица мокрые дорожки, а она на одном вдохе прильнула поцелуем к его сухим обветренным губам.

Дом шамана показался охотнику знакомым: он очень напоминал избу Даши-Батара в Аршате, на краю поселка, на перекрестке трех миров. От бревенчатых стен исходило тепло и густой, мягкий запах свежего дерева, в углу тихо тлел очаг, на котором грел бока измятый и прокопченный походный котелок. На грубо сколоченных лавках лежали чистые, но кое-где дырявые покрывала, под потолком сушились связки трав, чая и ягод. На всех окнах и по углам горели свечи, но от них не было жарко: на легком сквозняке тихо колыхалась холщовая занавеска, и от дрожащего пламени по стенам плясали тени.

Суэр разобрал деревянный ящик, обложенный крупными кусками колотого льда, вынул бутылку с холодным молоком и налил две полных кружки. Ринат поблагодарил, взяв угощение двумя руками, как было принято, но пить не стал – только плеснул на порог и вернул хозяину.

– Прости, мне нельзя молоко. Порадуй лучше хранителей этого места.

– Могу налить чаю, – Суэр ни капли не обиделся и сам осушил кружку, а остатки в блюдце поставил возле очага. Чай из саган-дайли, брусники и земляники нравился Ринату куда больше.

– А где твой отец?

– Духи призвали его к себе… Около недели прошло. Какие-то недобрые люди его убили. Они пришли в наш дом, разбросали все, поломали обереги и бубны, побили посуду… Спрашивали про охотника, который идет за горным сердцем. Отец ничего не знал. А они подумали, что он скрывает, – мальчик вздохнул и нервно одернул длинные рукава старомодной льняной рубашки. Ринат неожиданно ловко перехватил его руку и закатал рукав, а потом нахмурился. Смуглые руки мальчишки были все в синяках и кровоподтеках.

– Они и тебя били?

– Досталось немного, – хмуро отозвался мальчик. – Но я верю, что отец ушел к светлым духам. Я говорил с ним… совсем недавно. Он сказал, что за горное сердце один отдаст самое дорогое, а другой заплатит самым дорогим. И мне кажется – его жертва далеко не первая и не последняя…

Неожиданно вспомнились слова Даши-Батара, который сказал почти то же самое. Только в его пророчестве было еще и про любовь. Тот, кто любит, и тот, кто лжет… Но в этой игре стояло слишком много фигур. Кто же эти двое?

Суэр сердито всхлипнул и вытер нос рукавом. Ринат молча привлек его к себе, погладил растрепанную вихрастую голову.

– Да примут светлые духи твоего отца, – проговорил он тихо и серьезно. – Мне очень жаль, но, кажется, это я – тот человек.

Глава 26. Дети тайги

Там, у третьего порога, Мерно-шелковые камни, Бьется надвое дорога – Слышишь? Правый путь идет на пристань, Путь окружный в горы, к югу, Но на свете нет дороги, Чтобы нас вела друг к другу.

Мельница "Дороги"

Мальчик тихо отстранился и взглянул на него пронзительно. Что-то совсем чужое, недетское сквозило в этом взгляде, и Ринат, нахмурившись, опустил голову. Он сознавал, что в смерти старшего шамана есть и его вина, пускай даже косвенная: если бы не он, Хадар был бы жив, и мальчишка не остался бы сиротой. Но поворачивать назад уже поздно. Слишком много жертв забрало горное сердце, слишком тяжело было бы просить прощения у всех.

Вопреки ожиданиям, Суэр не стал кричать, плакать, ругаться или обвинять Рината в чем бы то ни было.

– Я это понял, – тихо проговорил он, и только голос надломленно дрогнул, выдавая всю тщательно спрятанную боль и горечь.

– Мне жаль, – повторил Ринат.

– Не стоит, – вздохнул паренек. – Ты не знал его, не любил, как отца, как друга, как брата. Ты не можешь его жалеть. Ты вообще никого не можешь жалеть. Жизнь и смерть борются в тебе, как два мира, к которым ты принадлежишь. Тебе решать, какой победит… Я не умею столько, сколько мог папа, но я постараюсь тебе помочь.

– Разве ты не должен меня ненавидеть? – горько усмехнулся охотник. – По человеческому закону, где чаще всего побеждает слабость.

– Законы куда сложнее, чем кажутся, – спокойно отозвался Суэр. – У меня нет причин тебя ненавидеть. Не твой нож его ранил, не твоя пуля.

– Но ведь я стоял за этим всем.

– Но ведь ты этого не хотел, – эхом откликнулся сын шамана. – Вас двое, а их шестеро. Тебе понадобится помощь, как бы ты ни храбрился. Позволь мне помочь, хотя бы ради папы.

Ринат ничего не ответил, только развел руками. Суэр говорил мудрее многих взрослых, а его озерные глаза совсем не походили на глаза юного беззаботного мальчишки. И дело крылось не только в недавней гибели отца, от которой он не успел еще оправиться: он смотрел на этот мир так, будто сам находился в каком-то ином. Синие глаза Тамары напоминали сапфиры, а у него словно искрились колючие льдинки.

Маленький хозяин дома не увяз в собственном горе. Он делал все привычное, и только этот печальный холод в узких глазах напоминал о том, что мальчишке пришлось пережить. Он спокойно собирал на стол, доставая из покрытых холстиной и льдом ящиков не самые свежие на взгляд овощи, странного вида кашу с крупными темными кусками внутри, хлеб, на вид зачерствелый. Продукты приносили редко из поселка благодарные жители, что-то росло в крохотном огороде, что-то можно было купить – но ужин выглядел совсем не богато. Тамара даже опасливо принюхалась, когда перед ней оказалась дымящаяся миска чего-то невнятного.

Ринат, однако, подмигнул ей и, подняв кружку чая обеими руками, сделал большой глоток за хозяина дома и бесстрашно зачерпнул целую ложку каши. На вкус еда оказалась совершенно обыкновенной, и даже приятной: горячая перловая каша была сдобрена грибами и хрустящим луком, хлеб вовсе не зачерствел, а был крепко поджарен с маслом, да и овощи оказались не пропавшими, а просто тушеными, и оттого потемневшими. Пока Ринат и Тамара с аппетитом ели, мальчик поднялся и исчез в дальней комнате за темной занавесью. Вскоре оттуда послышались грохот и неразборчивые вздохи.

– Иди, помоги ему, – улыбнулась Тамара. – Кажется, кто-то не дорос до верхних полок.

Хрустя сухарем, Ринат с готовностью пошел на помощь пареньку. Суэр пытался дотянуться до маски с большими черными прорезями для глаз и длинной белой бахромой, но не достал, повалив со стены бубен и посох, едва не вдвое выше его. Ринат легко снял маску с полки и протянул ему:

– Занятная штука. Папина?

– Да. Теперь моя, – серьезно ответил Суэр. – Я хотел камлать для вас. Духи просто так не пропустят на Небесный престол. А ты… Много приходило разных людей. Одним отец помогал, другие уходили сами. Но я знаю, что ты от пути не откажешься. Ты поможешь?

Мальчик вложил ему в ладонь маленький медный варган с головой оленя о семи рогах. Точно такого же зверя выгравировал на ледорубе и ноже Марджани, заметив, что белый марал приносит удачу тому, кто его увидит. Правда, живым его еще никто не встречал. Ринат сжал кольцо варгана, и медь отозвалась приятным теплом.

– Ты только скажи, что надо делать.

– Позови свою жену. И пойдем со мной.

Тамара все слышала, и звать ее не пришлось. Спорить с тем, что они не женаты, она не стала, да и Ринату не хотелось отвлекаться на такой пустяк: вместе они преодолели столько, сколько не каждая пара выдержит.

Солнце над рекой плавало в синем тумане. По обе стороны отвесными стенами поднимались крутые черные хребты, и острые пики сосен протыкали небо, золотистое от заката. Длинные рваные облака застыли над неровным краем перевалов, и ветер стих – ничто не нарушало сонного вечернего покоя. Птицы молчали, молчали звери. Только река привычным гулом перекатывалась по круглым камням, накатываясь волнами на преграды в течении. Темнота ползла по долине, заливая лес и низкие пологие холмы. Черные силуэты гор и деревьев казались застывшими в кипящем золоте чудовищами.

Мальчик-шаман остановился на большом плоском камне, что почти нависал над рекой, и обернулся лицом к своим спутникам. Белые рога, приделанные к его маске, от заката стали красными, словно светились изнутри. По смуглому лицу скользили тени. Наклонившись, он поджег небольшую охапку хвороста, что лежала на краю поляны, и подбросил к огню пару поленьев побольше. Пламя вспыхнуло и затрещало на сухом дереве.

– Что мне делать? – тихо поинтересовался Ринат.

– Играй, – ответил Суэр. – Ты все поймешь.

Охотник поднес к губам инструмент и дернул дрожащий стальной язычок. Густой гортанный звук прокатился по долине рассеянным эхом и рассыпался где-то в шуме реки. Ринат повторил еще раз, и еще, понял, что с глубоким выдохом получается лучше и громче. Опустился на самый край камня, так, что брызги от реки долетали ему в лицо, и, скрестив ноги, заиграл медленно и мерно, постепенно ускоряя ритм.

Вскинув руки к небу, Суэр хлопнул в ладоши, а потом поднял с земли бубен и резную колотушку, и гулкий звук, вторя варгану, эхом отдался в груди. Гулкие и проникающие до нутра удары бубна вошли в один ритм с нервным, дрожащим звуком варгана, и под треск костра и мерные звуки, будто сами горы вздыхали и ревели, юный шаман опустил маску на лицо и пошел против солнца вокруг костра. Обводя бубен кругом наверху, он то запрокидывал голову, то склонялся к самой земле, его худенькое щуплое тело двигалось совершенно немыслимо, будто исчез позвоночник и все кости, и он стал легким, бестелесным.

От долгого и глубокого дыхания во рту сделалось горячо и сухо. На короткий миг Ринат отнял инструмент и облизнул губы. Жар немного ослаб, и, чтобы не прерывать страшного и чарующего ритуала, Тамара подбросила дрова в костер – и оказалась лицом к лицу с шаманом, который уже совсем не был похож на человека. Маленькое, но отважное существо из другого мира плясало в свете золота, кланяясь духам земли, воды, гор и неба, неожиданно сильные руки гулко ударяли колотушкой в бубен, и варган вновь ожил, вытягивая откуда-то из-под земли дребезжащие переливы.

Искра попала на шарф Тамары, и она резким движением его скинула. А потом Ринат едва не уронил доверенный ему инструмент: вскинув к чернеющему небу тонкие руки, она сорвала с волос резинку, растрепав длинную густую волну цвета шоколада, и, вторя шаману, тоже закружилась в немом танце. Она не знала движений, не понимала обряда, но танцевала, как будто сама хранительница ночи спустилась на землю и слилась воедино с этими черными холмами, золотым закатом, немыми, величественными вершинами и поющим собственную песню огнем. Стройная, статная фигура молодой женщины в зыбком мареве теряла очертания, словно сама становилась тьмой и пламенем.

От мерных, ритмичных звуков голова кружилась, взгляд плыл и туманился, и Ринат снова ощущал себя в реке, но здесь течение было не страшным, а скорее, манящим и теплым. В огне виднелись едва различимые образы: седой старик и юная девушка, легендарный олень о семи рогах, Храм Небесного престола, лицо безымянного альпиниста, по-детски наивный взгляд Ромы. Ринат не мог отвести глаза, смотрел, как завороженный, вглядываясь в причудливые образы из прошлого и будущего. Все было правильно, по-другому и не могло быть, духи верхнего и нижнего мира не могли не принять их после того, как они проделали такой большой путь, преодолели столько опасностей. Много дурного случилось на этой дороге, многие отдали жизнь за горное сердце, однако невозможно полностью избавить мир от зла: в таком случае, добро потеряет собственную ценность. Да и вообще, существует ли зло, если все, что ни делается, происходит ради чего-то?

Ловко выхватив из огня горящую палку, Суэр начертил две огненных линии между собой и сидящим на краю Ринатом. Шагнул к нему, переступив невидимый порог, провел сквозь огонь Тамару, начертил огненный крест, словно закрывая ворота, и, гулко и долго ударив в бубен последний раз, бросил горящую палку обратно в костер. Отвязав от отцовского пояса две длинных черных ленты, протянул их своим помощникам.

– Черная чалама – символ очищения, глубокого и надежного, – послышался его голос из-под маски, вдруг показавшийся чужим и незнакомым, будто говорил не подросток, а древний старик. – Ее принято завязывать лишь два дня в году: когда открываются и закрываются Небесные ворота, в день равноденствия весны и осени. Но вам предстоит закрыть ворота раньше, чем это требуется. Будет расплата… Очистите свою душу перед богами и небом. Нужно завязать в ленту свой самый большой страх и сжечь в чистом огне, – сложив руки у груди, мальчик поклонился огню, реке и безмолвным вершинам. Ринат и Тамара встревоженно переглянулись.

– Каждый раз я думаю о смерти…

– Смерть неизбежна. Думать о ней – все равно, что приближать, – вздохнул охотник. – Давай сделаем, как он говорит. Иначе все это зря.

Тамара прикрыла глаза. Ее губы шевельнулись, словно страх был совсем маленьким и простым, и тонкие пальцы, дрожа от волнения, завязали крепкий узелок посередине черной ленты.

– Я давно не испытывал страха, но боюсь повторить ошибки прошлого и никогда не стать хорошим мужем и отцом, – неслышно проговорил Ринат и тоже одним движением затянул чаламу.

Страхи вспыхнули и истлели одновременно. Только искры взвились в темное небо брызгами золота, и гулкий вздох бубна пронесся над рекой.

Совершенно обессилевший, мальчик-шаман медленно опустился на колени у огня, но ритуал вытянул из него очень много: он не удержал равновесие и повалился на бок, в мягкую траву, нагретую за день солнцем. Поджав колени к груди, тихо застонал, неловко попытался избавиться от маски, и Ринат поспешил ему помочь, снял тяжелый костюм, наклонился с края камня, зачерпнул пригоршней воды, брызнул мальчику в лицо. Суэр протер глаза и сел, устало провел рукой по лбу.

– Ну, кажется, вот и все. Никто не посмеет удержать вас, – он слабо улыбнулся и широко зевнул, смущенно прикрывшись рукавом. Ринат поднял его, подхватив под локоть, и так, придерживая под руку, помог добраться до дома.

Все-таки возраст и опыт давали о себе знать: ритуал принятия был не очень трудным, наверняка старый шаман справился бы с ним проще простого, а мальчишке пришлось непросто. Он провалился в сон, едва голова коснулась подушки на старенькой деревянной постели; Ринат сам стянул с него сапоги и рубашку, а Тамара подошла с одеялом, но вдруг замерла у порога, осветив спящего мальчика свечой в плошке:

– Посмотри, у него все тело в синяках, – тихо ахнула она, прикрыв рот ладонью. – Звери, а не люди! Он же совсем ребенок!

– Ты как-то ухаживала за Митей, – взглянул на нее охотник снизу вверх. – У тебя получалось снимать его боль.

– Да, но в городе были лекарства, капельницы…

– Тома, он не в городе вырос. Для него тайга – лучший доктор, только сам он, наверное, не справляется. Или забывает о себе. Его вылечит речная вода, ягодные отвары, травы.

– Я не умею, – с сомнением опустила взгляд Тамара. – Если быть честным, это привычнее тебе.

Среди множества коробочек и ящиков Ринат отыскал свежесобранные ягоды и листья и, оставив Тамару приготовить отвар из зверобоя, брусники, желтого воска и тысячелистника, вышел на улицу. Ночь была необыкновенно тихой. Звезды высыпали на небо так часто и крупно, будто художник тряхнул над черным шелком серебряной кистью. Они плавали, покачиваясь, в реке, на страшной глубине, и казалось – у реки нет дна, и там, внизу, такое же небо.

Суеверно стараясь не задевать звезд, Ринат зачерпнул целый ковш холодной воды. Из дома уже сладко и терпко пахло ягодами и сушеными травами. Такая Тамара, с распущенными волосами, повязанными пестрым платком, колдующая у тихо тлеющего очага, была ему совсем не знакома, но нравилась куда больше и веселой беззаботной студентки-старшекурсницы, и подавленной рутиной и тяжелыми заботами уставшей женщины. Отблески маленького огня бросали таинственные тени на ее лицо и руки.

– Кажется, что-то получилось, – когда в котелке что-то закипело, она ловким движением сняла его с огня, подсунув палку под ручку, и поставила между двух плоских ледяных глыб. – Пусть немного остынет.

Суэр спал на спине, раскинувшись звездочкой и сбросив на пол тонкое лоскутное одеяло. Ринат присел на край постели. Во сне мальчишка выглядел совершенно безмятежным, только крохотная вертикальная складка на лбу выдавала все его тревожные сны. Осторожно протянув руку, Ринат пригладил его растрепанные вихры, почти такие же черные и длинные, как у него – Суэр не проснулся, так устал после ритуала, что даже не пошевелился. И тогда, не боясь разбудить, чистой тряпицей, смоченной в целебном настое и холодной воде, Ринат бережно протер все видимые глазу синяки и ссадины, на несколько самых больших наложил аккуратные легкие повязки. Мальчик улыбнулся сквозь сон, словно отозвался на такие знакомые, ласковые прикосновения тайги и речной воды.

Охотник долго еще не мог уйти. В груди вдруг сделалось горячо и больно. И пусть Суэр говорил накануне, что он не может никого жалеть и не должен испытывать эту привязанность к незнакомым людям, он не только не мог ничего с собой поделать, но и не хотел, чтобы это странное чувство, болезненное, но такое приятное, уходило. Из чужих разговоров он знал, что именно умение сочувствовать оставляет человека человеком. Только люди способны заботиться друг о друге, любить, оберегать. Не инстинктивно, как мать-волчица охраняет своих детей, а по своему желанию, по зову сердца. Потому что есть более глубокое чувство, присущее только человеку, и имя ему – любовь к ближнему.

Ринат долго еще сидел у постели мальчика-шамана, пока Тамара не заглянула и не позвала его. Он задернул холщовую занавеску и сел на узкий топчан у очага, вытянул ноги.

– Я понимаю, тебе этого не хватало, – мягко улыбнулась Тамара. – Но сейчас выспаться и отдохнуть тебе нужнее.

Ринат послушно прилег, укрывшись своей же штормовкой, и Тамара юркнула ему под руку – греться. Он обнял ее, уже по привычке, притянул к своей груди и зарылся носом в мягкие шоколадные локоны. Она пристроилась головой там, где сердце, прикоснулась ладонью. Чем ближе к осени и к самым высоким вершинам, тем дольше и холоднее становились ночи, и выпадала крупная роса, и по утрам под ногами хрустел иней. В маленькое окно избы шамана сквозь сдвинутую ветром занавеску заглядывал острый снежный пик Генерала.

Тамара быстро уснула, прижавшись к охотнику, а он долго лежал без сна и задумчиво изучал трещинки на бревенчатом потолке. Вдали от людей, от дурных, опасных камней ему было очень хорошо и спокойно. Привычный зов и манящее чувство, требующее бросить все и заняться новыми шурфами прямо здесь и сейчас, конечно, преследовало его на местах крупных, хороших месторождений, но он давно научился не отвлекаться от собственной цели и собирал камни только тогда, когда на это было время.

В ту ночь его впервые посетила мысль – что, если остаться здесь, в Салхитай-Газар, даже если он найдет горное сердце и вернет чувства всем, кто их потерял, и себе в том числе? В городе он был чужаком, изгоем, а здесь – давно и прочно стал своим. Здесь были друзья – семья ювелира Марджани, старик Даши-Батар, теперь и юный шаман, который открыл им Небесные ворота. Тамара тоже смогла приехать в горы, несмотря на то, что так не любила их, и тоже казалась здесь своей – из головы не выходил ее танец во время ритуала, и то, как ее манили реки и озера, и даже то, как быстро ее приняли и полюбили пхади. Чужаку не открывают дорогу к сердцу, а она давно перестала быть чужой. Так, может быть, они сумеют начать заново, но по-другому?

Страница 6

Долина Улай-Су. 3200

Я лежал, вытянувшись на твердой широкой лавке, и не шевелился, чтобы не разбудить тебя. Мы оба уже забыли, что может быть так хорошо: напряжение, непростая дорога, постоянные страхи и догадки утомили нас обоих до предела, а здесь, в маленьком таежном доме, надежно скрытом от чужих глаз и отделенном от внешнего мира большой и мощной рекой, мы оба ощущали себя под защитой.

Привычка писать тебе раз в неделю давно сбилась, но я все равно пишу. Рано или поздно ты найдешь эту тетрадь и, может быть, увидишь между строк все то, что я не смог или не успел тебе сказать. Надеюсь, что все-таки смогу, пока еще не станет слишком поздно. Некоторые ошибки даются нам не для того, чтобы их исправить, а для того, чтобы не повторять. Я не стал хорошим отцом для Мити, и мальчику-шаману отца заменить не смогу, но что-то внутри меня заставляет о нем позаботиться, как бы он ни храбрился и как бы ни старался казаться взрослым. И противиться этому я не могу – хотя зову камня сопротивляться научился. Дар можно контролировать. Просто нужно очень много сил. Сил – и воли.

Ты танцевала, сливаясь с пламенем, как будто твои ноги отрывались от земли, а я не мог отвести взгляда. Пение варгана уводило меня в транс, я не чувствовал ни жара от разлетающихся искр, ни холода от близкой реки, только слышал низкий, утробный звук инструмента, гулкое эхо бубна и треск поленьев. В огне то и дело взлетали знакомые и незнакомые образы: лица на фоне гор, те, кто умер, оставив меня, те, кто погиб по моей вине. Отец рассказывал мне, что близкими люди бывают не только по крови, но и по душе – это значит, что душа одного человека всегда найдет того, кто ей нужен, из любой точки мира потянется к нему и однажды коснется. А я со временем понял, что это гораздо сложнее, чем просто желание быть хотя бы с кем-то: только настоящая любовь способна пройти сквозь время, запреты и обязательства.

Да, у нас есть души, но есть и судьбы, которые сплетены задолго до того, как мы придем в этот мир. Душу можно заставить молчать, можно обменять на черствость и холодность, но с судьбой не поспоришь, и рано или поздно именно ее нить приведет тебя туда, где ты нужен. Заставит сделать то, чего ты от себя не ожидаешь. И, как бы я ни ошибался раньше, теперь понимаю – здесь и сейчас все правильно. Если в гору идти трудно – значит, ты на верном пути.

Глава 27. Горная тайна

Грохот и звон разорвали звонкую утреннюю тишину. Ринат проснулся от того, что в лицо ему брызнули осколки стекла, и, инстинктивно дернувшись в сторону, закрыл собой Тамару. Впрочем, ей тоже было уже не до сна: выпрямившись, она протерла лицо сухими холодными ладонями и встревоженно оглянулась:

– Что там?

– Сейчас посмотрю, – Ринат сунул ноги в кроссовки. В них было труднее ходить по горам, чем в ботинках, но с ботинками пришлось попрощаться на Хрустальном кольце.

– Не ходи, – Тамара вцепилась в его рукав. В ее широко распахнутых глазах плескался необъяснимый страх. За стеной слышались приглушенные голоса, хруст веток и камней, и обостренные чувства Рината уловили два женских голоса и сколько-то еще мужских, до смешного знакомых. Он мягко и ласково опустил руку Тамары и, наклонившись, поцеловал ее в лоб.

– Разбуди Суэра. Сидите тихо. Я сейчас.

Тамара кивнула и проводила его молча, только тревожно и испуганно глядя вслед. Как только он дошел до двери, она неслышно проскользнула в комнату маленького хозяина дома, и Ринат услышал, как она шепотом зовет его. Нащупав в кармане нож ювелира, он незаметно раскрыл его и сжал рукоятку. Пора.

Рассвет только занимался, и небо было еще лиловым. По ногам проскользнул колючий холод: ранним утром на камнях и траве сверкал тонкий слой намерзшего за ночь инея. За привычным шумом реки чуткий слух охотника уловил чужеродные звуки, не привычные лесу.

В спину ткнулось холодное дуло винтовки, и он почувствовал, что окружен. Четверо мужчин, одетых в серые и зеленые ветровки и брюки, шагнули со всех сторон из туманной дымки, что окутывала лес. В том, кто стоял прямо напротив, он без труда узнал торговца камнями, Валерия, что нашел его в Хой-Готоле и едва не убил Тамару. Безжизненные серые глаза равнодушно скользнули по высокой, статной фигуре охотника.

Из-за спины ювелира вышла Милана, и Ринат нахмурился, заметив, как она изменилась. Исчезли мягкие лисьи глаза, уступив место надменному взгляду, пухлые обветренные губы были насмешливо поджаты, буйные рыжие кудри собраны в высокий пучок – только пестрый платок остался неизменным, но казалось, что она сумела изменить даже облик, из юной наивной девчонки превратившись в себя настоящую. Даже седая женщина в строгой черной водолазке не казалась такой надменной и холодной, как она.

Руки больно заломили за спину, с силой толкнули вперед – он упал на колени, но, как ни странно, не почувствовал удара о камни, будто не рухнул с высоты своего роста, а опустился в мягкий и сырой мох. Прицел винтовки ощущался на затылке. Забывшись и ненадолго подумав о возможном счастье и покое, он стал слишком легкой мишенью.

Милана смерила его презрительным взглядом. Хотела отойти, но, неожиданно развернувшись, с размаху ударила его по щеке – он прикусил губу, и в рот хлынула кровь с неприятным железным привкусом.

– Это тебе за сгоревший лагерь, – тихо сказала она и, замахнувшись, ударила снова. Ринат только нахмурился и несколько раз моргнул от того, как потемнело в глазах.

– А это за то, что не держишь обещания, – усмехнулась Милана. – К счастью, мы справились и без тебя. Ну… почти справились. Ты так расхваливал этот мир, эти горы и людей, а на самом деле и это яблочко оказалось гнилое. Как обидно разочаровываться в том, во что верил всю жизнь, правда?

– Поверь, ты меня не удивила, – спокойно ответил Ринат. – Я знаю, что деньги решают если не все, то очень многое. И то, что нам кажется черно-белым, на самом деле куда сложнее. Не все охотники – бесчувственные камни. Не все люди с душой умеют ею пользоваться. Иногда нужна даже не она. А кое-что более глубокое, что не зависит от того, охотник ты или простой человек. Это…

– Хватит болтать, надоело, – фыркнула она и мельком взглянула куда-то ему за спину. Охотник всей кожей ощутил напряжение и не увидел Тамару и Суэра, но понял, что и до них добрались наемники. – Выбор у тебя, прямо скажем, небольшой.

Цепко схватив за воротник штормовки, Валерий поднял его и развернул лицом к дому. Под прицелом винтовки, которую держал Федор, теперь был не он, а Тамара. Она стояла на досках крыльца в одной легкой водолазке, и холодный пронизывающий ветер трепал ее длинные волосы, а глаза, всегда усталые и мягкие, теперь горели каким-то нехорошим огнем. Суэр стоял у нее за спиной, но, поймав тревожный взгляд охотника, решительно шагнул вперед, не желая малодушно прятаться. Тамара крепко схватила мальчика за руку, удерживая рядом.

– Можешь и дальше отказываться от собственных обещаний и делать вид, что твой дар блокирует чувства, – продолжала Милана. – А можешь взять свои слова обратно. И поступки тоже. Сделаем вид, что ты нас не бросал и не пытался сжечь. Дойдем до Небесного престола вместе, мы возьмем камень, ты получишь свои деньги. И разойдемся.

Ринат молчал и хмуро смотрел только на Тамару. В глубине души он отчего-то понимал, почему винтовку дали именно Федору: потому что он не выстрелит, не только раньше времени, но и вообще – не сможет убить человека, даже если ему прикажут. Он ведь не смог тогда, под Хрустальным перевалом. Да и не трясутся руки у человека, который хладнокровно выполняет свою работу. У Федора же прицел метался, как мотылек под лампой.

Вывернутая рука болела и ныла, и он медлил. Броситься в драку было бы необдуманным поступком. Согласиться на их условия… Ведь понятно, что они избавятся от него, как только получат желаемое. По какой-то причине сами взять горное сердце они не могут – если тут и крылась какая-то легенда, Ринату она известна не была. Сделать вид, что согласен? Пожалуй, это безопасно, но тогда за ними будут тщательно следить.

– Быстрее, – холодно произнесла Милана и тоже посмотрела на застывших под прицелом женщину и ребенка. Тамара гордо вскинула подбородок и расправила хрупкие плечи. Ринат ощутил, как грудь словно пронзило раскаленной иглой, сердце дрогнуло и ухнуло вниз, а в уголках глаз стало горячо. Он успел забыть, что такое гнев, возмущение и злая, бессильная досада, от которой хочется выть, бросаться на стены и зубами грызть землю, но стоило только увидеть и понять, что Тамара и маленький сирота-шаман пострадают из-за него, внутри все полыхнуло горячей волной. Резко оттолкнув руки Валерия, он рванулся, вскочил и бросился к крыльцу дома. Остановился, тяжело дыша, заслонил собой Тамару и мальчика, оглядел всю компанию.

– Я согласен, – проговорил он неожиданно мягко и вкрадчиво. – Только если вы пообещаете, что не тронете их.

– Обойдешься, – хмыкнула Милана, но под осуждающими взглядами закатила глаза и вздохнула: – Ладно. Федор, опусти ружье. Иначе кое-кто сейчас грохнется в обморок.

Ринат протянул руку, и пальцы Тамары, похолодевшие и влажные от волнения, крепко вцепились в его ладонь. Он успокаивающе накрыл их. Пока она рядом, ему еще есть, за что бороться. В конце концов, больше не будет ни поселков, ни местных жителей, которым нужны деньги. Милана и ее спутники просто не смогут никого подкупить. Очевидно, что, когда он их бросил, они собрались все вместе и нашли-таки помощников: кто доведет до следующего поселка, кто накормит и предоставит кров за символическую – для них – сумму. Стоимость вопроса решала любой вопрос.

Дрогнувшей рукой Федор опустил винтовку, но игра не закончилась. Милана взглянула на часы:

– У тебя пятнадцать минут на сборы.

Собирать было почти нечего: только спальники, свой и Тамары, горелку с зажигалкой, брошенную вчера после чудесного чая кружку. Ринат собрал рюкзак быстро и, пока его никто не вытаскивал из дома силой, зашел в комнату мальчика. Суэр тоже собирал вещи в большой рюкзак, судя по всему, переживший не первый десяток лет. Какие-то свертки, теплая одежда, несколько самодельных деревянных оберегов, теплый шерстяной плащ, деревянная посуда… Ринат смотрел на мальчика, как оцепенев, а потом вдруг опомнился:

– А ты зачем?..

– Я хочу с тобой, – Суэр выпрямился, стряхнув со лба длинные черные прядки, и заглянул ему в глаза. – Пожалуйста!

– Это опасно…

– Не опаснее, чем оставаться здесь, – возразил мальчик. – А я надеюсь, что за воротами Небесного престола встречусь с отцом. Я увижу его там, за таежной стеной, в доме из белого камня.

– Отец ведь…

– Умер, да, – вздохнул Суэр. – Так или иначе все умирают. Но за Небесным престолом небо сходится с землей и… он говорил мне, что там ждут те, кто нас покинул. Может быть, я смогу вам помочь. Никто не знает, как взять камень и что с ним делать потом. А я знаю.

Ринат с сомнением посмотрел на мальчишку. Вполне возможно, что он сейчас все это выдумал, только чтобы не оставаться и дальше одному посреди тайги, видно, четырех дней ему вполне хватило. И идти дальше, и оставаться здесь было одинаково опасно: неизвестно, что еще взбредет в голову Милане и ее спутникам, но даже если Суэр останется здесь, это не значит, что они не доберутся до него и позже. Охотник вздохнул, потрепал его по макушке.

– Ладно. Собирайся.

Выстрел вхолостую снаружи означал, что время вышло. Ринат закинул рюкзак за плечи и вышел вместе с Тамарой, а Суэр, ненадолго задержавшись на пороге, развернулся к входу, поклонился на все четыре стороны, в последний раз юркнул в большую горницу и, с благоговением держа обеими руками глубокую плошку с молоком, поставил ее на крыльцо. Сложил руки лодочкой у груди, губы его беззвучно зашевелились, он застыл – только ветер трепал длинную челку. Ринат стоял сбоку, и ему было видно, как по смуглым щекам мальчишки скатились две крупных слезы и упали в траву.

– Что за цирк? Мы так до вечера тут торчать будем? – хмуро пробормотал Валерий, когда маленький шаман, закончив молитву, снял с гвоздя над крыльцом оберег – резной деревянный круг с символами луны и солнца – и надел себе на шею.

– Погодите, – одернул его Ринат. – Дайте ребенку попрощаться с домом.

Когда Суэр открыл глаза и спустился с крыльца, он будто повзрослел на пять лет: в глазах-льдинках сквозил ощутимый холод. Он резко отличался от всех собравшихся, в широких льняных шароварах и свободной светлой рубашке со шнуровкой и оберегом на груди, он словно пришел из того самого мира, куда шли остальные. Ринат поначалу подумал, что в такой одежде ему будет неудобно и холодно, но позже поймал себя на том, что и сам не чувствует ни холода, ни сырого пронизывающего ветра, ни острых камней под мягкой подошвой легких кроссовок. Скорее всего, он был настолько давно и прочно частью этого мира, тайги, воды и камней, что и подавно не знал от них вреда.

Когда отошли от дома на тропу, вьющуюся вверх по течению реки и заросшую хвойным молодняком, внимание ювелиров привлек шум и треск веток, ломающихся под чем-то тяжелым, как будто дом рушился сам собой. Обернувшись, один из них, чьего имени Ринат еще не знал, неожиданно витиевато выругался, и все инстинктивно посмотрели туда. Милана вздрогнула, отступила на пару шагов за спины своих спутников. Огромный айдас с иссиня-черной шерстью и белым воротничком между мощных передних лап, судя по всему – молодой и сильный, подошел к дому. Склонив рогатую голову, обнюхал крыльцо, вылакал молоко, смирно помахивая хвостом.

Милана вцепилась в плечо юного шамана и с силой тряхнула:

– Твои штучки? А что еще ты умеешь?

Ринат шагнул к ним и, жестко сбросив руку охотницы, мягко приобнял мальчика за плечи.

– Сделаешь ему больно – пожалеешь, – спокойно сказал он, глядя ей прямо в глаза. Милана смутилась прямого и сурового взгляда, отвернулась.

– Напугал, – проворчала она, однако мальчика оставила в покое и больше не подходила, только изредка опасливо поглядывая в его сторону. А Ринат шел с ним рядом, так и держа руку на узких худеньких плечах, и думал про себя – на что еще способен сын шамана, если жуткие таежные твари слушаются его, как ласковые котята?

– Он ручной, – прошептал Суэр, доверительно взглянув снизу вверх. – Мы с папой нашли его совсем малышом, выкормили и отпустили в лес, а он все равно приходит.

– Это ты ему молоко оставил? – улыбнулся Ринат.

– Вообще-то нет. Но если он выпил – это тоже хорошо, потому что теперь меня не будет, и охранять дом придется ему, – ответил Суэр наполовину шуткой, наполовину правдой. – Ты их не боишься? – вдруг спросил он, помолчав немного.

Ринат пожал плечами. Впервые он убил айдаса, когда тот набросился на его лагерь три года назад: изорвал палатку в клочья, съел все, что нашел, и напал на него самого. Но потом оказалось, что зверь был уже ранен чьим-то не особенно метким выстрелом, из-за этого агрессивен, и, сколько бы Ринату не приходилось с ними сталкиваться позже, он замечал, что айдасы глупы и доверчивы, как младенцы, и если их не дразнить и не мешать их жизни в глубине леса, куда обычно люди не забираются, то с ними спокойно можно существовать – они такие же дети тайги, как и все те, кто в ней живет, и страшный, неприятный облик – совсем не повод считать чудовищем. Однако люди боялись всего, что было им неизвестно, не меньше, чем того, что выглядело необычно, даже не пытаясь понять эту часть чужого мира.

– Нет, – ответил Ринат, немного подумав. – Это же обычные медведи, только рогатые. И тайга – их дом, это мы сюда пришли без разрешения и начали хозяйничать. Конечно, им не понравится такое соседство. Охотники полагают, что его шкура и рог – прекрасные трофеи, но мало кому удавалось…

– А ты знаешь, почему охотники так называются? – мальчишка вдруг взглянул на него серьезно и пристально. Ринат непонимающе нахмурился.

– Охота за камнями, которые сами тянут их к себе…

– Охота за наживой, – возразил Суэр. – Охотниками принято называть тех, кто добывает камни, но не все ищут аметисты, кому-то нужно золото, другим – алмазы, третьим – пушной зверь, рыба, кедр. Охотиться можно за чем угодно. И дело не в том, что дар растет, развивается и убивает чувства. Ты сам убиваешь их в себе. Когда бросаешь родных и близких, когда меняешь чувства и эмоции на деньги, когда продаешь красоту природы. Чем больше ты ходишь в тайгу один, тем меньше тебе нужны другие люди. Ты просто отвыкаешь от них, а остаешься один – и не чувствуешь ни радости, ни боли за кого-то, ни сочувствия, ни стыда. Проходит время, и ты привыкаешь быть черствым, сухим, каменным. А обратно не вернешь. Они все охотники, кроме этого… рыжего. У них мертвые глаза.

Ринат сжал виски двумя пальцами и даже ненароком споткнулся на торчащем корне. Эта мысль, простая и поразительная, никогда не приходила ему в голову. Однако до встречи с молодым ювелиром Доржи он вообще не предполагал, что можно отказаться от дара, заставить себя спрыгнуть с горящего поезда, пусть будет больно, страшно, зато потом придет облегчение и покой. А что, если он сохранил в себе остатки чувств только потому, что никогда не переставал любить Тамару? Даже когда они расстались в городе, даже когда он перестал отвечать на ее письма, он никогда ее не забывал и не пытался найти ей замену даже в тайге. Любовь ко всей природе не могла вытеснить из сердца безумную, бесконечную любовь к одному человеку. Он разговаривал с ней в тонкой потрепанной тетрадке, которую всегда бережно носил с собой, не раз порывался отправить эти письма, но всегда удерживал себя: что, если ей это уже не нужно? Но никогда не поздно, пока ты жив.

– Думаю, что да, – улыбнулся Суэр, когда Ринат проговорил это вслух. – Тебя тоже соблазнила тайга, потому что тогда тебе нужны были деньги. А сейчас тебе нужно кое-что другое, то, что она не может тебе дать. Поэтому дар никогда не захватит тебя целиком. Потому что ты не видишь в нем всей своей жизни. У тебя есть еще другая.

– Значит, мне не нужно горное сердце, – заметил Ринат, задав вопрос без ответа.

– Дело не в камне, – маленький шаман взглянул на него совершенно серьезно. – А в том, какой путь ты проделаешь, пока доберешься до него. что поймешь для себя и что преодолеешь. Камень не живой, и он не вернет тебе тебя самого. Ты можешь это сделать только сам.

– Тогда почему люди верят в легенду? Почему Милана и все они готовы убивать за него?

– Потому что каждый хочет иметь собственную сказку, на которую можно опереться, когда не останется больше ничего. Они верят, что огромный и чистый аметист сделает их богаче. Но даже если им удастся его продать, они все равно не будут настолько богаты, как ты и твоя жена.

Суэр умолк, и тихая, довольная улыбка скользнула по его тонким губам. Ринат обернулся, взглянул в сторону Миланы, посмотрел на остальных, что шли вокруг них троих неплотным кругом. Юный шаман заметил в точности: равнодушие на лицах, пустые, полные хладнокровного презрения взгляды. Тяжелый ботинок Валерия наступил на яркую, сочную бруснику, и алый сок кровью брызнул на камни. Ветка хлестнула Милану по щеке, и девушка, не задумываясь, сломала ее и отшвырнула прочь. Никакой камень не поможет, если ты не захочешь измениться сам.

Глава 28. Между небом и землей

Ущелье Имгарлак, 4200

Солнце изо всех сил било по ледникам. Колючий, пронизывающий ветер с силой хлестал в лицо, и иногда приходилось покачиваться, чтобы устоять на ногах против него. Тяжелый рюкзак так и норовил опрокинуть и утащить в пропасть, но, к счастью, на серпантинной дороге вдоль отвесных каменных стен и густых колючих зарослей находилось, за что удержаться. Без зазрения совести Милана хотела отдать все вещи своим спутникам, но те, и без того краснея и задыхаясь под собственной поклажей, злобно отмахнулись от нее – только Ринат согласился, переложил ее снаряжение к себе. Тамара взглянула на него с удивлением, но он только незаметно подмигнул ей, как будто во всех его действиях был какой-то план.

Тайга будто сама взбиралась по крутым склонам, корни деревьев цеплялись за сухую почву, широкие лапы елей и приземистых кедров стелились по земле. Однако вскоре деревья стали попадаться все реже и реже, буреломы разошлись и пропали, и зона тайги осталась позади – перед глазами простирались бескрайние каменные просторы, то вздымаясь вверх резкой волной, то растягиваясь длинной и узкой лентой опасной дороги.

Ринат шел с мрачными мыслями, хотя и помнил простую истину о том, что чем легче голова, тем легче идти. Стараясь не думать о высоте и о том, что выше трех с половиной тысяч неподготовленным людям ходить недопустимо, он размышлял о том, что последнее время его буквально окружают неудачи и печали. Гибель Ромы и безымянного альпиниста на Хрустальном кольце, смерть Мити, в которой не стоило винить себя, но он все равно не мог смириться с безысходностью. И даже то, что он не выполнит задуманное, не распорядится горным сердцем так, было бы правильно, тоже угнетало его, отнюдь не прибавляя желания идти дальше. Но теперь маршрут стал для него не выбором, а приговором: он понимал, что причинит вред Тамаре и Суэру, если откажется, если снова начнет спорить со своими “заказчиками”. К новым жертвам он совсем не был готов.

Беспощадно яркое солнце слепило глаза даже в ущелье, в тени скал. Подъем крутизной под двадцать градусов давался нелегко и, казалось, не закончится никогда. Изредка поперек дороги лежали огромные кедры, поваленные бурей или грозой, и через них приходилось долго и мучительно перебираться, обрывая штаны и царапая дно рюкзака. Милана сперва хотела идти совсем без привалов, отдыхать только тогда, когда откажутся двигаться ноги, потом быстро поняла, что ее неподготовленные спутники к такому подъему относятся крайне недружелюбно: грузный, тучный Ярослав, краснея и задыхаясь, больше висит на трекинговых палках, чем сам переставляет ноги; его жена Инга, безупречная блондинка с макияжем даже в горах, грубит и огрызается на каждый вопрос о самочувствии, Михаил останавливается – то завязать шнурки, то надеть кепку, то хлебнуть воды, Валерий тащится из последних сил, Федор подкладывает ладони под лямки рюкзака, пытаясь снять нагрузку с плеч.

Наконец тропинка уперлась в завал кедров и сосен с сухими ветвями, торчащими во все стороны гребенкой. С одной стороны тайга уходила вверх и рассыпалась по горам, исчезая на камнях зеленью, мхом и ягелем, с другой, под крутым обрывом, шумела сильная, полноводная Улай-Су. Ледники, тающие под ярким августовским солнцем, последней надеждой на летнее тепло, питали ее поток чистейшей холодной водой, и к полудню она все сильнее шумела и все быстрее мчалась по крутой осыпи – от ее воды даже за полсотни метров тянуло прохладой.

– Давайте присядем, – проводник, поднявшись по осыпи немного выше открытого места, и бросил рюкзак под деревья. С плохо скрываемым облегчением Тамара бессильно присела в тени, вытирая баффом с лица испарину. Милана возмутилась:

– Но я не устала!

– Я устал, – возразил Ринат. Правда, сам садиться отдыхать не стал: мельком взглянув на Суэра, что пристроился головой на его рюкзак, достал четыре фляги и разложил их по карманам. Он не без удивления заметил, что переносит жару и холод высоты намного легче, чем все остальные: да, водолазку и ветрозащиту можно выжимать, а некогда обмороженные пальцы сковало знакомое бесчувствие, но от жары не плыло перед глазами, и боль в руках притупилась. Быть может, все-таки ученые были правы, рассматривая дар камня как постепенное оцепенение…

– Надо набрать воды сейчас. Река уходит вниз, идет по расселине, в которую не спуститься.

– Миша, сходи с ним, – кивнула Милана. – Проследишь, чтобы не сбежал, заодно и поможешь донести воду обратно.

Мрачный, неразговорчивый ювелир молча закатил глаза, но взял и ее фляги.

– Там нет тропы. Это опасно. И без Тамары и Суэра я никуда не уйду, – спокойно заметил Ринат.

– Ну, мы уже выяснили, что твое слово и медного тенге не стоит, – едко усмехнулась охотница. – Идите, и побыстрее, нам еще подниматься.

– Я предупредил, – пожал плечами Ринат и зашагал на спуск.

Каменистый обрыв уходил круто вниз. Из-под хаоса острых глыб торчали корни, кое-где в тени виднелись остатки черного снега. Не обращая внимания на своего невольного спутника, Ринат принялся осторожно спускаться, цепляясь за эти корни и проверяя на прочность шатающиеся, скользкие от наледи камни. Поминая всех нечистых, Михаил карабкался следом, но не так тщательно осматривал каждую опору, не зная, что именно следует проверять, и, слишком поспешно перенеся вес на ненадежный живой камень, неожиданно дернулся, неуклюже взмахнул руками, потеряв равновесие, и сорвался.

Камни полетели сверху, потревоженные рывком, и от дикого, испуганного крика содрогнулись даже те, что надежно были вкопаны в землю. Вскоре раздался глухой плеск, крик потонул в грохоте течения и камнепада, и Ринат прижался к скалам, прикрыв голову руками. Один из камней сильно ударил его по кисти, оставив кровавый след, но охотник, к своему изумлению, почти не ощутил боли. Только под рукав потекло горячее и липкое.

Когда вновь стало тихо, он продолжил осторожно спускаться. До реки оставалось пару десятков метров вниз, и, проделывая путь до воды, он заодно прикидывал, как будет подниматься обратно, привязывая на удобных участках тропы яркие красные чалама, про себя благодаря тех, кто не позволил ему сорваться вместе со своим спутником.

В самом низу камни и воду обагрила кровь. Тела упавшего не было видно: вероятно, река унесла свою жертву сразу. Ринат поднялся выше по течению, прежде чем набирать воду, поклонился реке, коснулся ледяного бурного течения ладонью – и не почувствовал холода, только сильный поток плескался сквозь пальцы, стараясь преодолеть преграду. Фляги наполнились за считанные секунды. Путь наверх хорошо прослеживался по сияющим на солнце алым лентам. И хотя взбираться с грузом было труднее, чем лезть вниз без него, Ринат не ощущал непосильной тяжести, как будто проделывал это каждый день. Камни не двигались под ногой, даже если выглядели ненадежно. Корни не вырывались из земли, даже если цеплялись за нее слабо. Последнюю ленту охотник привязал на самом верху, украсив отломанную ветку кедра и прошептав благодарность небесному духу Тэнгэру.

На привале, в тени, всех разморило, и все, кроме Миланы и маленького шамана, дремали вповалку на рюкзаках. Суэр безмятежно строгал веточку ножом, будто и не было никакой опасности. Милана бросилась навстречу охотнику и, вцепившись в его штормовку, с силой встряхнула:

– Где он?

– Упал в пропасть.

– Почему? – вспыхнула Милана, прищурившись. – Это ты его столкнул!

– Я предупреждал.

– Что толку! Почему ты его не спас? Даже не подумал!

– А почему должен был? – невозмутимо и холодно парировал Ринат. – Ты прекрасно знаешь, с кем имеешь дело. Никто никому не нужен, никто никому не должен. Я его не знаю, он мне не друг, и мне, если честно, совершенно все равно, выжил бы он или нет.

– Это неправда! – тонкие веснушчатые пальцы девушки стиснули его запястье, впившись ногтями. Он невольно поморщился: она задела глубокую ссадину от камня. – За Тамару и этого мальчишку ты сам прыгнешь в пропасть, если понадобится!

Ринат ничего не ответил – только резко выдернул руку, кинул в свой рюкзак три фляги, остальные – всего пару уцелевших – не глядя бросил на камни остальным охотникам, всей кожей ощущая их косые недоверчивые взгляды. Федор посмотрел на него исподлобья, но тоже промолчал. Пусть считают его убийцей, все равно: у всех своя правда. В одном Милана права: странное, холодное равнодушие охватило его, и в один момент он испугался сам себя. Будто не он говорил, а та самая скала внутри него, которой он уже не раз чувствовал себя в своих видениях и вполне мог становиться уже по-настоящему.

На дальнейшем подъеме охотники особенно тщательно смотрели под ноги и держались от проводника подальше. Рината это вполне устраивало. Суэр сам выстрогал себе палку с острым загнутым наконечником, чтобы поудобнее цепляться за землю и скользкие склоны, и бодро шагал рядом с ним. Ринат даже позавидовал спокойствию мальчика, невольно восхитился его решимостью, которой взрослым членам группы отнюдь не хватало.

Тропинка становилась все уже и уже, и приходилось скорее не идти, а карабкаться вверх по скалам, цепляясь за корни и стволы сосен. Спутники подолгу дожидались друг друга, пока те, кто шел сзади, сражались с колючими ветками и перекрывающими дорогу бревнами, шедшие впереди проламывали тропу напрямик. Ринат старался не срезать ветки, если деревья были живыми, и не сбрасывать живые камни, если можно было их обойти. Остальные не обращали внимания на все, что могло бы помешать движению. Во все стороны летели сучья и иголки, с хрустом ломались ветви, от малейшего движения камни летели не только из-под ног, но и сверху, потревоженные шумом. Несколько раз проводник просил быть осторожнее, но его не слушали, очевидно, оставив ему лишь роль навигатора.

Но, выбравшись на пологий участок, Ринат вдруг резко остановился и замер, вытянув руки в разные стороны и удержав на месте догнавших его Суэра и Федора. Под ногами уходила в глубину трещина шириной в несколько шагов, и там, в темной глубине, ревела река, грохоча течением о камни.

Милана подошла к краю и поморщилась. Тамара побледнела. Трещина тянулась одинаково бесконечно на север и юг. Ринат невозмутимо вытащил из рюкзака веревку, задумчиво обошел со всех сторон крепкий старый кедр, обернул веревку вокруг него, закрепил петлей и карабином. Потом надел нижнюю часть страховочной системы, другим карабином прицепил свободный край веревки, в несколько раз обернув его вокруг пояса.

– Что ты делаешь? – нахмурился Валерий. Ринат, не удостоив его ответом, продолжал непонятные приготовления.

– Отвечай, – жестко повторила Милана.

– Делаю переправу, – холодно ответил охотник. – А теперь отойди.

Недоверчиво поджав губы, Милана отступила на шаг в сторону. Ринат некоторое время еще смотрел на трещину, словно надеясь взглядом ее уменьшить, а потом разбежался и прыгнул.

Тамара вскрикнула и тут же зажала себе рот рукой. Федор ругнулся, присвистнув, даже по каменно спокойному лицу Суэра пробежала тень. Из-под кроссовок охотника на другом краю посыпались камни и исчезли в пропасти. Он развернул веревку, закрепил ее на другом дереве и долго еще вязал на другом конце сложные, запутанные узлы, пропуская изгибы веревки сквозь два карабина.

– Тяните все вместе, – крикнул он, покончив с узлами.

– Я не могу, – поморщился грузный и седой Ярослав, без сил рухнув на рюкзак и обмахиваясь своей кепкой. – Сами тяните. Сказал бы кто, что тут так жестко, я б ни за какие деньги не пошел.

– Ты что, забыл, сколько Руслан предложил за тот камень? – хмыкнула Милана. – Вам с Ингой на всю жизнь хватит, и еще останется.

– Предложил бы каждому по столько, я бы, может, и подумал. А так…

Расстояние от одного края до другого было совсем небольшим, и Ринат услышал этот разговор, в очередной раз про себя отметив ложь: Руслан не назвал имя заказчика, сказав только, что горное сердце хотят заполучить в ювелирном доме, а выходило, что заказчиком был он сам. Теперь понятно, отчего он так трепетно отнесся к заказу, почему готов был изменить цену и почему хотел, чтобы именно Ринат взялся за его выполнение: проверенный, надежный, опытный… К тому же, связанный собственными обстоятельствами.

Ярослав закатил глаза и демонстративно закинул ногу за ногу, всем видом показывая, что дальше работа если и продолжится, то без него. Милана сердито сощурилась, но махнула рукой.

– Как хочешь. Тяните!

Этому охотник учил еще в Аршате, на маленькой, не особенно глубокой реке. Рывок за рывком, крик за криком, ссадины на пальцах одна за другой – переправа была натянута до звона, до вибрирующей дрожи. Ринат выбрался из системы, прицепил ее на карабин и пустил по импровизированной трассе обратно. Первой перебралась Тамара, за ней – Суэр, словно охотникам их отправлять было не страшно. Ни девушка, ни мальчик никогда не занимались туризмом, но довольно ловко оказались на другом берегу – Ринату даже не пришлось особенно стараться, подтягивая их сопровождающей веревкой. Милана пошла с опаской, но тоже справилась относительно легко, маленькой хрупкой Инге было трудно подтягиваться на руках, и Ринат наполовину вытащил ее сопровождением сам. Мужчины сопели, пыхтели и проклинали трещину в ущелье Имгарлак, но все-таки Федору и Валерию удалось перелезть, хотя и дольше, и труднее.

Ярослав долго бродил вокруг конструкции, недоверчиво дергая веревку и карабины, но после обещания Миланы оставить его здесь решился. Надел систему, растянув ее пошире, перекинул одну ногу через веревку, тяжело дыша то ли от страха перед глубиной более сотни метров, то ли от непривычки к физическим упражнениям. Карабин скрипнул, но выдержал.

Защитная муфта осталась открытой. Ринат долго и молча смотрел на его приготовления, а потом, когда Ярослав начал осторожно продвигаться вперед, перебирая руками, все-таки не выдержал:

– Закрой муфту на карабине!

– Закрой лучше свой рот, – буркнул охотник и подтянулся вперед еще на пару ладоней. Карабин под тяжестью крепкого мужчины скрипнул еще раз и зацепился приоткрытой муфтой за веревку. Когда Ярослав попытался подвинуть его и подтянуться еще раз, его взмокшие от напряжения пальцы соскользнули, срывая карабин с веревки.

Милана с силой вцепилась в раненную камнем руку, и он снова поморщился, когда ее ногти расцарапали только подзатянувшуюся ссадину. Он дернул рукой и сбросил ее цепкую хватку.

– Он сейчас сорвется! Сделай ты что-нибудь!

Взглянув на него снизу вверх, Милана невольно нахмурилась: охотник стоял и невозмутимо смотрел, в то время как Тамара рядом с ним в ужасе закрыла лицо руками, а Инга зажмурилась, прикусив губу и словно оцепенев. Его лицо показалось Милане серым и жестким, будто высеченным из камня. Ему не было ни больно, ни страшно, ни стыдно. В такие минуты равнодушия и безмолвного, невысказанного гнева не только охотники, но и обыкновенные люди казались не людьми, а жуткими тварями, намного хуже тех, что живут в глубинах восточной тайги.

Веревка прогнулась, и карабин отцепился. Жуткий крик разорвал звонкую пронзительную тишину, эхом разлетелся по узкому скалистому ущелью Имгарлак и потонул в шумном и гулком всплеске.

– Я предупреждал, – спокойно заметил Ринат.

Глава 29. Мертвое сердце

Подножие перевала Ветреный. 4600

После трудной переправы ни у кого не осталось сил, и даже Милана не возражала против того, чтобы остановиться на ночевку. Правда, палатка осталась только одна: маленькая, легкая двоечка, которая и была у Рината. Часть снаряжения сгорела под Хрустальным кольцом, вторая палатка осталась в рюкзаке Михаила, который бросили далеко от ущелья Имгарлак: нести еще и его снаряжение никто не захотел, а Ринат узнал о существовании палатки только в лагере. Впрочем, он сомневался, что и тогда бы посоветовал им позаботиться о своем ночлеге.

К середине августа ночи были уже настолько холодными, что надетая на теплый свитер пуховка не спасала от пробирающего колючего мороза и ветра, который тянулся с ледников. Лагерь поставили на открытом месте, чтобы дойти до тайги и принести хвороста на костер, надо было перебраться через глубокую трещину, и повторять подвиг с переправой никто не хотел. Инга и Тамара сидели в одной позе, забившись в щели между камней, чтобы укрыться от ветра, и дрожали, обняв колени руками и тщетно пытаясь прикрыться полами курток. Федор засыпал, клевал носом возле сброшенных в кучу рюкзаков, Валерий уснул, едва оказавшись в положении сидя, да так и уткнулся лицом в колени. Милана еще крепилась, хотя и ей в легкой пуховке без ветрозащиты было холодно.

Ринат давно понял, что она первая поддержала затею с горным сердцем, потому что ее интересовала не столько возможность заработать большие деньги, сколько шанс вернуть чувства себе. И легенда, которую она рассказала про свою сестру, на самом деле оказалась не такой уж выдумкой: это была ее история, ее личная обида, простить которую даже по прошествии времени она не смогла. Горы были ей знакомы, но она отказывалась принимать то, что они забрали у нее – тогда еще – самое дорогое.

Эта обида, этот невысказанный гнев поселились в ней так глубоко, что корнями проросли во всей душе. И чтобы не страдать, она избавилась от этой души совсем. Обменяла на деньги, на вечный поиск – и совсем потеряла покой. Быть может, отомстить бывшему возлюбленному она уже не сможет, да и вряд ли хотела помочь охотникам с возвращением чувств: скорее, хотела деньги за камень, а сказка о чувствах была лишь приманкой для проводника.

В раздумьях он поставил палатку и занялся ужином. На высоте и холоде газ в баллонах замерз, маленькая горелка не справлялась, и приходилось долго ждать, пока вода закипит. Отвлекшись, он увидел, как Валерий бросает рюкзак под натянутый тент.

– Палатка для женщин, – заметил Ринат. – Мужчины спят на улице.

– Вот еще, – фыркнул ювелир. – Мы тебе не для того заплатили, чтобы морозиться на камнях.

– Вы мне не платили. Я не ваш гид.

– Ну, так потом заплатим, какая разница?

– Разница есть. Ты спишь на улице. Как и Федор, и я.

Горелка вспыхнула и засвистела. Ринат аккуратно снял с огня джетбойл и выплеснул горячую воду в котелок с рисом. Тамара, собравшись с силами, поднялась и ласково тронула его за плечо:

– Не переживай. Пусть спят как хотят. Места хватит, если я не пойду с ними в одну палатку.

– Здесь больше четырех тысяч высоты, – охотник взглянул на нее снизу вверх. – И снег не тает. Ты замерзнешь.

– С тобой не замерзну, – улыбнулась она.

Инге было отнюдь не до улыбок. Не дожидаясь ужина, она зло швыряла вещи в рюкзак, затягивала ремни так резко, что стропы трещали. Когда она выпрямилась, чтобы смахнуть с лица короткие волосы, Ринат увидел ее покрасневшее заплаканное лицо. Она все время терла окоченевшие руки и дышала на обездвиженные холодом пальцы. А потом, собравшись до конца, закинул рюкзак за плечи и, схватив палки, пошла вниз, спотыкаясь и съезжая на скользких камнях и снегу.

Милана бросилась за ней, схватила за капюшон.

– Стой! Куда!

Инга рванулась прочь с такой силой, что капюшон остался у охотницы в руке. Она с недоумением посмотрела на обрывок ткани, затем на глухо рыдающую женщину.

– Я не пойду, я никуда не пойду! – неожиданно воскликнула Инга. – Он умер! Он погиб из-за него! Из-за тебя! Я не хочу… не пойду!

– Ты обещала! Ему, Руслану, всем, – Милана проникновенно заглянула ей в глаза, но Инга оттолкнула ее и, рыдая и задыхаясь от всхлипов, пошла дальше, шатаясь и неуклюже взмахивая трекинговыми палками.

– Пусть идет, – тихо проговорил Ринат, глядя вслед маленькой фигурке в черной штормовке, которую ветер сбивал с ног, а скользкие камни волокли вниз. – Она уже не вернется.

– Почему? – нахмурилась Тамара.

– Она приняла решение. Струсила и повернула назад. А те, кто поворачивают назад слишком поздно, до начала уже не доходят.

– Ты в это веришь?

– Я верю в опасность осыпей, глубину трещин, холод высоты и горную болезнь. А еще верю в то, что в одиночку, без вещей, снаряжения, еды и воды она не уйдет далеко. Слезы не дают ей быть внимательной, дрожь в руках и ногах не дает быть осторожной. Она не дойдет даже в долину.

Словно в подтверждение его слов, эхо принесло в ущелье отголосок далекого крика, захлебывающегося ветром и снегом. Ринат опустил голову, делая вид, что занят раскладыванием ужина по порциям. Пожалуй, Инга была единственной, за кого ему вдруг сделалось стыдно: он мог ее остановить, но не стал, просто не захотел. Ему было настолько все равно, что он не думал ни о ком, кроме Тамары и Суэра. Машинально выполнял все, что делал обыкновенно, когда вел группу по маршруту, но сейчас у него не было цели довести их всех живыми и здоровыми, показать красоту гор или научить добывать камни в глубоких пещерах и поймах рек. С новичками он всегда возился, как с детьми, а сейчас, с жестокими и безразличными взрослыми, и сам стал безразличен и холоден. Они никого не пожалели – ни Рому, ни шамана, ни безвестного альпиниста. И он принял их правила.

Горячий ужин – соленая рисовая каша, простая и незатейливая – приободрил всех, и на недолгое время взаимные оскорбления и обиды сыпаться перестали: все только молча стучали ложками по мискам. Суэр, как и обыкновенно, оставил часть своей порции и аккуратно высыпал остатки риса в щель между камней. Валерий не удержался, чтобы не съязвить:

– Кажется, наш мальчик не наигрался. У него завелся невидимый друг.

Суэр промолчал – поднялся и ушел, прихватив пустую миску. Разобрав кухню, чтобы никто ненароком не включил газовый баллон, Ринат забрал посуду, свою и Тамары, и последовал за ним.

Юный шаман спустился к маленькому, слабому ручью, что бежал меж камней, вытекая прямо из-под громадного снежника. Сполоснул посуду от риса и жгучего карри и сел, скрестив ноги и глядя в темное небо, догорающее тонкой алой чертой над перевалом. Ринат сел рядом, и еще долго они молчали, почти не ощущая присутствия друг друга. Суэр вертел в руках деревянный оберег с темными бусинами.

Зеленое море тайги, в темноте почерневшее, раскинулось далеко внизу – вокруг были только снег и камни, торчащие со всех сторон острые скалы и единственная ниточка еще живого ручья, упрямо стремившегося вниз. Чистейшая ледниковая вода убегала сквозь пальцы.

– Раньше здесь была деревня, – тихо и грустно проговорил Суэр. – И большая река. А теперь ничего не осталось.

– А где она теперь?

– Люди ушли, – он пожал плечами. – Кто-то умер. Кто-то просто спустился вниз. От жары и от того, что ледник слишком быстро тает, река пересохла. Остались только скалы… и ручей.

Ринат огляделся: от домов и вправду ничего не осталось, и лишь по вмерзшим в землю, наполовину сгнившим доскам и кое-где выложенным в определенной последовательности камням можно было догадаться, что когда-то здесь стояли дома. От деревни остались лишь намеки и воспоминания. А ведь когда-то это было то самое племя, что охраняло Небесный престол. Наверное, люди и вправду не способны жить под небом. Здесь слишком пусто, слишком холодно. Ветер с ревом бросался в ущелья. Но разве с людьми было так же?

– Уходя от хорошего, помни, что лучшего можешь и не найти, – задумчиво произнес Суэр.

– Откуда я узнаю, что это хорошо для меня?

– Тебе будет спокойно и безопасно… Ринат, смотри! О небо, это правда он!

Мальчишка вдруг вскочил, восторженно схватив охотника за руку, и указал куда-то вдаль. Тот тоже вгляделся в темноту и сперва ничего не увидел, но потом изумленно протер глаза и тайком ущипнул себя за руку, стараясь убедиться, что это не сон. Снизу, из глубины тайги, осторожно ступая тонкими изящными ногами по острым камням, поднимался огромный олень. Белоснежный даже в темноте, такой чистый и светлый, что в его шкуре, казалось, отражались звезды, он шагал красиво и гордо, словно все это небо нес на ветвистых рогах. В лунном свете белоснежные рога тоже отливали серебром.

Суэр побежал к нему навстречу, услышав строгий окрик Рината, пошел осторожнее, но все-таки шел, как завороженный. Олень остановился. Повернул умную тонконосую морду на хруст снега, наклонил вперед изящную сильную шею. Луна вышла из-за облаков, и белая шкура в едва заметных серых пятнышках засияла, как шелковая.

Суэр низко склонился перед ночным гостем, и Ринат невольно повторил его почтительный жест, сложив руки у груди. Большой таежный зверь, как разумное существо, наклонил голову с тяжелыми рогами, словно изучал путников, маленького и взрослого. А потом сделал шаг навстречу. Затем еще один и еще.

Ринат протянул руку ладонью вверх, задержав дыхание и боясь спугнуть чудесное существо из легенд. Но олень не боялся человека: хозяином здесь был он. Прохладный и влажный нос ткнулся в ладонь, совсем как у ручного зверька, и тяжелые рога оказались так близко к его глазам, что он сумел разглядеть на них короткую серебристую шерсть. Суэр рядом приплясывал от восторга:

– Погладь, ну погладь! Смотри, у него даже рога мягкие!

– Может, он этого не хочет, – улыбнулся Ринат. Но олень не уходил, изучая гостей перевала ласковыми и влажными карими глазами.

Ринат осторожно провел пальцами по короткой и мягкой шерсти на рогах. В ладони осталось приятное тепло. Суэр протянул оленю кусочек хлебца из глубокого кармана штанов, и тот взял, вежливо коснувшись ладони мальчика теплыми губами. Маленький шаман запрыгал от восторга, и Ринат тоже не сдержал улыбку, глядя на его детскую непосредственную радость.

Никто никогда не видел белого марала, хозяина тайги и священного покровителя земли Салхитай-Газар. Одни говорили, что он приходит к самым достойным, другие ждали его чудесной помощи в самую трудную минуту, третьи скептически смеялись, говоря, что такого зверя не существует, и это лишь выдумка пхади, которые всегда были горазды выдумывать себе сказки. Но трудно не верить собственным глазам, которые видят короля тайги, как наяву, и собственным рукам, которые гладят сияющую чистотой белоснежную шерсть и трогают мягкий пух на белых рогах, отливающих серебром ледников и свежестью снега на вершинах.

– Эй, вы!

Невольно вздрогнув, Ринат обернулся на голос. На том камне, откуда они ушли навстречу маралу, стояли Милана и Валерий – с ружьем. Ювелир вскинул ствол к плечу, целясь в оленя. Белый марал поднял голову удивленно, совсем как человек, не понимающий, за что его обидели. Милана что-то негромко сказала своему спутнику, и его рука легла на спусковой крючок.

Суэр метнулся вперед, раскинув руки и заслоняя собой дикую таежную красоту.

– Не стреляйте! Нет!

– Назад! – закричал Ринат, бросившись к нему и схватив за куртку. Поскользнувшись на снегу, он упал ничком, и куртка осталась у него в руках.

Звонкий и пронзительный голос мальчика захлестнуло гулкое и раскатистое эхо выстрела. Высоко запрокинув голову с драгоценной тяжестью короны рогов, белый марал стремительно понесся прочь и бесшумно исчез в темноте.

Ринат поднялся, отбросив в сторону порванную куртку. Суэр лежал на боку, сжавшись клубочком, и на чистом снегу расползалось темное кровавое пятно.

Сердце ухнуло куда-то вниз и бешено заколотилось, не давая вздохнуть. Ринат осторожно перевернул мальчика, отнял его руки от живота. Кровь заливала его льняную рубашку, рукава, текла по правой штанине, капая на снег и камни. Суэр всхлипнул и застонал сквозь сжатые зубы, из последних сил взял за плечо охотника. Ринат наклонился, не в силах разобрать его тихий шепот.

– Послушай, горное сердце…

– Суэр, молчи, береги силы!

– Нет, погоди… – задыхаясь и глотая слезы, маленький шаман подался вперед. – Я знаю… Сердце – это не камень… это… это цветок.

– Цветок?!

– Да… Горный п-первоцвет. Он цветом, совсем как аметист, но… живой. Обычно зимой, но… мы открыли ворота, и он… расцвел. И еще… У гор нельзя забрать сердце. Можно только… отдать им свое.

– Скажи прямо! Некогда загадывать!

Слабеющей рукой парнишка потянул его к себе. Ринат наклонился так близко, что ощутил на щеке прерывистое горячее дыхание. Убрал с лица мальчика длинные черные пряди, мокрые от слез и снега.

– Не рви, – едва слышно выдохнул Суэр и потерял сознание.

Осторожно уложив его на спину, Ринат поспешно скинул штормовку, флиску, стянул с себя водолазку и принялся рвать ее на тонкие длинные лоскуты. Плотная, крепкая ткань не поддавалась, он поддевал ее ножом, второпях резал собственные пальцы. Он не чувствовал пронизывающего, рвущего изнутри холода, не ощущал ни ледяной воды, ни твердых, неудобных камней. Не понял, как рядом оказалась Тамара: вероятно, услышав выстрел, побежала к ручью, куда ушли они с мальчиком после ужина и куда потом направились охотники. Она опустилась на колени прямо в снег и без лишних вопросов принялась помогать. Подложила мальчику под ноги свой рюкзак, слегка запрокинула и повернула набок голову, набрав пригоршню воды, смочила его пересохшие губы.

– Ты сам замерзнешь, – прошептала она, взглянув на Рината, оставшегося в одних брюках.

– Ничего, согреюсь, – тихо ответил он. – Приподними его. Надо перевязать.

Подхватив Суэра под плечи обеими руками, она легко подняла его и держала, пока Ринат затягивал тугие повязки через всю грудь и ребра крест-накрест. Кровь постепенно останавливалась. На смуглое лицо парнишки хлынула бледность. Как только с перевязками было покончено, Ринат укутал его в свою штормовку, Тамара хотела тоже, но он ее остановил, велел оставить хотя бы одну теплую вещь себе.

– Он выживет?

Испуганные синие глаза Тамары смотрели с такой надеждой, что Ринат на мгновение ощутил, как к горлу подобрался колючий комок. Он никогда не плакал. С того дня, когда погиб на восхождении отец, он не проронил ни слезинки, и поэтому только нахмурился и сглотнул, прогоняя невидимые острые иглы.

– Я не знаю. Пуля вышла, кровь остановилась, может, продержится. Сейчас лучше его не трогать. Останься с ним здесь, перенеси палатку, попытайся разжечь костер. Следи за дыханием и кровотечением, и… не мне тебя учить медицине. Я отведу этих… к Небесному престолу и спущусь к утру.

Тамара опустила голову и вытерла слезы рукой. Ринат привлек ее к себе и поцеловал в лоб над густой растрепанной челкой.

– Пообещай, что вернешься!

Ее голос дрогнул и сорвался. Ринат почувствовал, как глазам вдруг без огня стало горячо.

– Обещаю.

Он поднялся, в последний раз взглянул на маленького шамана, на Тамару, присевшую рядом с ним. Включил фонарь, разбивая звездную морозную темноту, и, немного подумав, вынул из всех карманов зажигалку, запасной фонарь, нож, подаренный Марджани.

– Держитесь, – тихо сказал Ринат и пошел наверх. Вскоре его высокая широкоплечая фигура скрылась в темноте, и только скрип легких кроссовок по снегу выдавал шаги.

Когда он поднялся на место бывшего лагеря, к самому подножию перевала, Милана взглянула ему в лицо и поспешно отвела взгляд. Ледяная сталь в некогда теплом и мягком взгляде обожгла ее страшным холодом. Она не знала, на что способен этот суровый и молчаливый человек, но поняла, что была права, заметив, что он умрет за тех, кто ему дорог, и не пожалеет никого, кто причинит им вред.

– Я сказал, что ты об этом пожалеешь, – проговорил Ринат негромко и раздельно, и его тихий звенящий голос был страшнее крика. – А сейчас за мной.

Глава 30. Генерал и Дева

Кто от вершин, от дорог не отрекся, Кто еще помнит, как вьюга поет – Я вас прошу, вы не трогайте крокусы, В них чья-то боль, чья-то память живет.

А.Гейнц, С.Данилов

Небесный престол. 5000

От лагеря вверх, среди скал и снега, уводила узкая тропа, помеченная турами из камней. Неизвестно, кто и когда их сложил, то ли стремясь запомнить дорогу обратно, то ли желая указать путь товарищам. Дрожащие лучи фонарей скользили по ущелью, протягивая длинные тени и выхватывая из нее совершенно неожиданные находки: старый ботинок, наполовину развалившийся от воды и времени, заржавевший карабин на обрывке веревки, стропа от рюкзака, вмерзшая в лед. Ринат знал, что где-то неподалеку можно обнаружить и хозяина этих вещей.

Идти было так тяжело, как будто группа не продвигалась ни на метр. Разреженный воздух сдавливал грудь и не давал отдышаться, резкие порывы ветра сбивали с ног и швыряли в лицо острые льдинки. Здесь, на выполаживании между двумя отрогами, ветер сдул снег и льдины в причудливые фигуры, напоминающие ровные ряды паломников. Наклоненные вперед и вниз, они будто застыли в этом поклоне, вечной молитве. Идти через них было непросто: плотно сбитые ветром и дождями, они не переламывались, и через самые маленькие приходилось перелезать, а самые большие, выше роста, обходить, как по лабиринту.

– Что это? – хмуро спросил Федор, выдергивая рюкзак, в очередной раз застрявший между высоких коленопреклоненных фигур.

– Кающиеся льды, – не оборачиваясь, отозвался Ринат. – Природное явление, возникающее из-за резкой температурной разницы. Кальгаспоры, если по-научному.

– И что, никакой легенды? – съязвила Милана. – Ты же их так любишь.

Ринат не удостоил ее и взглядом.

– Сказки кончились, – тихо и глухо ответил он и быстро зашагал вперед и вверх, ловко лавируя между ледяными монахами.

Кальгаспоры от перевала отгораживала крутая скальная стенка, обойти которую можно было только скалолазанием, по правой стороне. Ринат пошел первым, цепляясь за малейшие выступы, Милана полезла следом, указывая путь остальным мужчинам. Валерию и Федору дорога давалась тяжело, и, пожалуй, охотница была бы рада оставить их, добраться до сердца гор в одиночку, но, вероятно, подписанный договор не позволял ей отказаться от принятого изначально решения. В том, что у нее к Федору остались какие-то чувства, которые обыкновенно испытывает любящая сестра к брату, Ринат сомневался. Но знал он также и то, что охотники, обладающие сильной волей, все-таки способны контролировать себя, и, возможно, только поэтому Федор еще жив. О том, была ли младшая сестра, Элина, выдумкой или она на самом деле пропала без вести или даже погибла не без помощи Миланы, он гадать не брался. Да и зачем, если все до этого было ложью?

Высота около пяти тысяч словно кувалдой била в голову. Ринат изредка останавливался, чтобы отдышаться и протереть снегом лоб и виски: он и сам с трудом стоял на ногах и шел вперед, к тому же, тревога за Тамару и Суэра, оставшихся внизу, не покидала его. Теперь он точно знал имя этому странному, необъяснимому ощущению, когда в сердце впиваются невидимые иглы, горло перехватывает на каждом вдохе и выдохе, и внутри образуется странная пустота, от которой тяжело дышать и говорить. Знал, что несуществующий песок в глазах – это слезы, что непреодолимое желание прикоснуться, обнять, согреть, защитить, как бы ни был страшен ветер, как бы ни было холодно самому – это любовь. Понял, что равнодушие страшнее ненависти – хорошо, когда гнев можно выплеснуть, плохо, когда не остается ничего, даже маленькой искры. Пока ты чувствуешь боль, радость, страх, удовольствие, пока можешь злиться и плакать, смеяться и любить – ты жив. Как только тебе становится все равно – ты умираешь. Даже если сердце бьется. Камни тоже могут двигаться, как в особенно сильном течении, или от резких порывов ветра. Но это не значит, что они живые.

Язык ледника, обрывающийся в поле причудливых ледяных игл, тянулся до самого верха и исчезал прямо в сияющем звездами ночном небе. Склоненные друг к другу в неслучившихся объятиях, вершины Генерал и Дева будто обнимали его с двух сторон. Яркий луч фонаря прорезал темноту и взметнулся вверх, открывая взгляду обнаженные каменистые склоны, покрытые глубоким и чистым снегом. И там, вдалеке, на ровном участке возле замерзшего водопада, белело здание с несколькими загнутыми кверху крышами и высоким резным крыльцом.

На склонах было тихо. Не шумели реки, застывшие под ледниками, не свистел ветер, изредка налетая резкими бесшумными порывами. Только цветные ленты-чалама колыхались вокруг молельной ступы, единственные яркие пятна среди черно-белого безмолвия.

Путники остановились на подходе, у самого края седловины перевала. Некогда величественный и разукрашенный этническими узорами, Храм Небесного престола осиротел и опустел. Сюда не добирались охотники, не ходили шаманы. Мало кто из туристов-спортсменов решался пройти через перевал Ветреный, но те, кто добирался на такую высоту, не заходили в Храм, опасаясь нарушить покой тех невидимых хозяев этого места, которым преклонялись пхади, гийнханцы и все, кто жил в горах, кто сам себя считал их частью.

Отсюда, от самых ворот, Небесный престол и вправду напоминал корону. Самые высокие пики, семитысячники Генерал и Дева, возвышались с севера и юга, а между ними, за храмом, тянулись вверх сверкающими снежными макушками три брата-шеститысячника – Ашха-Тах, Анку-Лай и Менгу-Тау. Здесь никогда не таял снег, никогда не было абсолютной темноты, никогда не бывало тепло. Здесь время шло по-другому, как будто его не существовало совсем.

Ринат сложил ладони и низко поклонился безмолвным небесным стражам. Его спутники не повторили за ним, но он краем глаза заметил, что Федор склонил голову, очевидно, боясь поплатиться за собственную наглость. Суэр недавно заметил, что только Федор среди них – не охотник, и Ринат даже не был сильно удивлен, удивившись, скорее, собственной невнимательности. Федор испытывал гнев и страх, мог сердиться, обижаться, не скрывал усталость и досаду, и это порядком раздражало, но с другой стороны – делало его живым человеком. В то же время ему было нетрудно помочь, если он мог: так, на рынке в Сайгуте именно он привел обратно в гостевой дом Тамару, когда ей стало плохо. Именно его оставили караулить пленника в лагере, и он не смог выстрелить, хотя ему наверняка приказали. И еще на подъеме к Хой-Готолу, в окрестностях вершины Кая Лаката, он пытался отговорить Милану от ее страшной затеи. Ринат подумал, что было бы неплохо, не окажись он втянут в эту жестокую и опасную игру, но было уже поздно: не отказавшись сразу и не остановив безумную девушку, он сделал выбор.

Ответом на его поклон был очередной резкий порыв ледяного ветра. В синеющем полумраке он увидел, как горсть острых осколком льда хлестнула в лицо Милане, Валерию и Федору, а его обошла стороной. Над вершиной Генерала парило маленькое облако, и, когда он выпрямился, бросив невольный взгляд в сторону самого высокого пика, облако сползло с вершины и, растянувшись, постепенно рассеялось в темноте, открывая огромные, колючие звезды.

Казалось, можно было протянуть руку и достать до них. Ринат с неловкой усмешкой вспомнил давний разговор с Миланой, еще в его доме: в городе и звезду подадут на блюдечке, если хорошо заплатить. Оказывается, в горах тоже может произойти почти то же самое: любой каприз за деньги. Только до звезд Милане не достать. И горы ее не приняли. Ни ее, ни кого-то из ее спутников: по ледяному вихрю, что поцарапал до крови руки и лица, это стало понятно.

– Идем? – окликнула Милана.

– Здесь нельзя шуметь и говорить громко, – заметил проводник, многозначительно указав на снежные шапки и отроги скал с отрицательным уклоном, что нависали прямо над перевалом. – Один неосторожный звук, и мало не покажется.

Чуть наклонившись вперед и закрываясь рукой от резких порывов, Ринат пошел вперед, к храму. Все трое молча двинулись следом. Он не знал, что будет делать, если охотников не устроит находка. Но слова маленького шамана запомнил хорошо. Наверное, Суэр сам хотел дойти до горного сердца, чтобы встретиться с отцом и мамой за Небесным престолом: он верил, что там, где небо сходится с землей, ждут все те, кто ушел. Ринат в этом сомневался, но не хотел разочаровывать мальчика. Теперь же, после его слов, он понял, что, как бы ни старались люди выдумать красивые легенды, сказок в них было немного. И ведь никто не говорил, что горное сердце – это камень. Все только знали, что оно непременно должно быть похожим на аметист, а вот как оно выглядит на самом деле – это известно никому не было. Ведь никто еще до него не добирался.

Очередной порыв ветра распахнул старую хлипкую дверь на скрипучих петлях. Пригнувшись, чтобы не задеть головой низкую балку, Ринат вошел в Храм Небесного престола. На такой высоте светлело стремительно, и фонари были уже не нужны: тусклые золотисто-лиловые отблески ложились сквозь окна наискосок, и каменные стены вокруг казались позолоченными горным рассветом.

Храм был пуст и мертвенно тих – только распахнутая дверь негромко поскрипывала на ветру старыми петлями. В глубине, куда проникали только самые длинные и тонкие золотистые лучи, виднелись очертания трех статуй: посередине – великий дух Тэнгэр, хранитель гор и неба. Ринат узнал его сразу, вспомнив рассказы и молитвы пхади. По правую руку от него в позе лотоса сидела девушка неживой, нечеловеческой красоты с искусно вырезанными в камне чертами лица и длинными, окутывающими всю фигуру волосами из золота. По левую руку божества расположился на коленях в молитвенной позе мужчина, одетый в тяжелые доспехи, золоченый нагрудник и массивные оплечья с аметистовыми заклепками. Слева и справа к его поясу были прикреплены огромные, больше двух метров длиной мечи в ножнах, тоже инкрустированных аметистами и чистейшими топазами.

Узкие миндалевидные глаза статуй смотрели вперед невидящим взором и видели больше, чем любой человек на земле. Их прекрасные бесстрастные лица не тронуло время, не испортили дожди и ветра. У самых ног божества Тэнгэра, в трещине камня, окутанный снегом и осколками льда, к теплому золоту солнечных лучей пробивался нежный сиреневый крокус.

Ринат опустился на колени и поклонился, коснувшись лбом сложенных на полу ладоней. Ему показалось, что тонкий и легкий аромат цветка пробивается даже сквозь вечный холод. Снова вспомнилось предостережение Суэра, но ему бы и в голову не пришло сорвать такую красоту. Цветок распустился почти на целый год раньше своего времени – в тот самый день, когда маленький шаман открыл Небесные ворота, снова призвав жизнь в эти суровые края. Нежные лепестки глубоким и чистым фиолетовым оттенком и вправду напоминали аметист, а формой – сердцевидную чашу. Ринат прикоснулся к нежному стеблю, провел по нему снизу вверх и убрал руку. Неожиданное в этом царстве льда и мороза тепло живого цветка словно коснулось его собственного сердца, и на душе стало так легко и спокойно, как не было с тех самых пор, когда он развелся с Тамарой и уехал в тайгу.

– Ты долго там будешь молиться? – резко окликнула Милана. – Вообще-то холодно!

Он поднялся с колен. В золоте рассвета ее глаза опасно сверкнули, но охотник отчего-то знал: что бы ни случилось, чужаки не добьются своего.

– Где камень? – Милана шагнула вперед, оттолкнув руки своих спутников.

– Его нет, – спокойно ответил Ринат.

На мгновение она опешила, даже нахмурилась. По лицу промелькнула тень.

– Как нет? – изумленно переспросила она. – Ты его уже забрал? Он там, где ты молился?

Она метнулась к нему, сорвала с него штормовку, принялась вытряхивать карманы, но ничего, кроме складного ножа и карабина, не обнаружила. Ринат стоял на снегу и пронизывающем ветру совершенно невозмутимо, холод и высота ему давно были не страшны.

– Где аметист? – вспыхнула Милана и вцепилась в его плечо. Она была сильно ниже, почти на две головы, и ее гнев выглядел для него глупо и смешно. – Я тебя спрашиваю!

– А я тогда спрошу тебя, хорошо ли ты изучила легенды о горном сердце. Все то, что написано в твоем блокноте – это ложь. Либо твоя, либо тех, кто тебе это рассказал, либо выдумки лженауки. У гор нельзя отнять сердце, – повторил Ринат слова своего маленького друга. – Можно только отдать им свое.

– Федор, Валера, обыщите храм. Оно наверняка где-то здесь, – Милана развернулась к ним в отчаянии, но брат девушки вдруг покачал головой и отступил на шаг.

– Ищи сама, если хочешь. Мне надоела твоя ложь. И если деньги достанутся таким способом… то они мне не нужны.

– Понятно, – усмехнулась охотница. – Я, конечно, на тебя надеялась, но ты не очень меня удивил. Привязался к этому… психу, да? Понравилось тебе его благородство?

– Представь себе, да, – негромко ответил Федор. – И мне очень стыдно за тебя.

– Стыдись на здоровье, – фыркнула девушка. – Валера, тебе тоже стыдно, или ты хотя бы здесь поступишь по-мужски?

У ювелира на все был один ответ. Он вскинул ружье.

– Отдай нам камень, и мы наконец мирно разойдемся, – нахмурилась Милана. Больше она медлить не хотела.

– Камня нет, – пожал плечами Ринат. – Вы можете убить меня, но я сомневаюсь, что сами спуститесь живыми.

– Мы-то спустимся, а вот у тебя есть выбор.

– У меня изначально его не было. Ведь вы хотели, чтобы я не только указал вам дорогу к горному сердцу, но и взял его сам, так? Потому что нельзя просто так взять и навредить горам. Нельзя украсть у них что-то, не заплатив за это еще дороже. Без своего сердца горы не будут жить, а если их не станет, то не станет и всего этого мира.

Милана молчала, тяжело дыша и глядя на него в упор. Ее зеленые глаза гневно сверкали, крылья носа гневно дрожали, обветренные губы приоткрылись, как будто она хотела и не могла подобрать нужных слов. Вместо этого она решительно выхватила винтовку у Валерия и положила палец на спусковой крючок. Черное дуло опасно и слепо уставилось в грудь охотнику.

– Хватит рассказывать сказки, – процедила она сквозь зубы. – Просто дай сюда этот проклятый камень. Тебе ведь это ничего не стоит. Мальчишка все равно умрет от потери крови и холода. Тамара уедет обратно, как только окажется в цивилизации, ей эти горы даром не сдались, в отличие от тебя, дикаря. Зачем тебе вообще жить? Какая тебе разница, как умереть?

– Разница есть. Я умру человеком. И когда-нибудь моя душа вернется. А ты просто исчезнешь. Тебя не станет. Совсем. Потому что у тебя нет души, и о тебе никто никогда не вспомнит и не заплачет. Охотники променяли свою душу на деньги, а мне удалось ее сохранить только потому, что даже без чувств, даже с бесчисленными препятствиями, я не забыл о любви и не отказался от нее. Может быть, Тамара меня оставит, если она устала от опасностей рядом со мной, но от этого мы с ней не перестанем друг друга любить.

Ринат сделал шаг в сторону. Солнце уже освещало храм изнутри, и нежный аметистовый крокус распахнул сердцевидную чашу навстречу его свету.

– Вот горное сердце. Если хочешь, иди и возьми его сама.

Милана стиснула зубы и выстрелила. Он упал, накрыв цветок ладонью.

Гулкое эхо разлетелось под низкими сводами. На мгновение стало тихо, а потом страшный грохот волной прокатился по всему Небесному престолу, храм содрогнулся и рухнул карточным домиком, похороненный под обломками скал, что обрушились с двух сторон от слишком громкого звука.

Вырванная страница

Я не думал, что она выстрелит. Просто не был к этому готов. Почему-то надеялся, что она сама не захочет меня убивать, чтобы было кого принести в жертву горному сердцу. Да, стоило видеть ее лицо, когда она поняла, что никакого дорогого аметиста не существует, а есть только цветок – маленький, нежный и такой живой.

Говорят, что в последние мгновения у человека проносится перед глазами вся жизнь. У меня не было ничего такого. За секунду до выстрела я подумал лишь о том, что обещал тебе вернуться, что не могу бросить Суэра, и если сейчас вдруг погибну, то к вам уже не вернусь. Да, есть еще тысяча миров и десятки тысяч жизней, но встретимся ли мы там, найдем ли друг друга?

Это было не больно. Я как будто провалился в пустоту без снов и долго летел в невесомости, тело стало легким, как перышко. Дышать не получалось, открыть глаза – тоже, и, когда мне это, наконец, удалось, я огляделся и увидел, что Храма Небесного престола, и без того старого и ветхого, больше нет – я словно смотрел со стороны на его обломки и почему-то знал, что сорвавшийся от громкого звука камнепад не навредит маленькому первоцвету в камне. Большая буря ничего не сделает капле воды.

Небо золотилось и розовело, освещенное рассветными лучами ясного дня. Я жалел, что скоро закончится любезно отданная мне последняя минута прощания, и я больше никогда не увижу ни этого ясного неба, ни так полюбившихся мне гор, ни твоих глаз, ни улыбки маленького шамана, к которому я так странно привязался, будто знал его тысячу лет. Солнце выплывало между отрогов двух вершин, слепило глаза, и я закрыл их рукой, а когда открыл, то увидел, что слева, там, где возвышается снежно-ледовый Генерал, стоит воин в доспехах, а справа – женщина в национальной одежде пхади, но совсем не похожая на них тонкой, удивительной красотой. Я машинально поклонился, узнал ожившие каменные статуи, а за их плечами, в золотистой туманной дымке, вдруг разглядел отца – он был такой же веселый и бородатый, в той же синей штормовке, которую надевал на свое последнее восхождение. За ним – Рому, без того некрасивого шрама на лице, но с моей аметистовой подвеской, там, дальше – паренька в красной куртке с ледорубом и связкой карабинов, который так и остался мне неизвестным. Они молча смотрели на меня, не осуждали, но и не звали.

“Вернись или останься, – Дева не открывала рта, но я слышал ее мягкий голос где-то в своей голове. – Выбор есть всегда. Сделай правильный.”

“Но ведь я умер, да?”

“Небо – это не предел. Предел – это то, во что ты веришь” – голос Генерала окутал меня с другой стороны. Он был похож на теплое облако, на кружку горячего травяного чая.

“Это были мои слова” – кажется, я улыбнулся. Интересно, могут ли бестелесные духи улыбаться?

“Ты был прав во многом. И особенно – в том, что дар охотника на самом деле никак не связан с чувствами. Вернее, связан, но не так, как считают люди. Охотник чувствует камни, умеет говорить с природой, она зовет его, приглашая стать своей частью. Он может забыть обо всем, если его охватит алчность и жадность, увлечься камнями и большим заработком так, что ни для чего другого в его жизни места не останется. А ведь жизнь – это гармония, и природа должна дополнять ее, а не отнимать, захватывая целиком. Знаешь, почему ты так долго держался? Почему так долго оставался живым?”

“Потому что я любил.”

“Теперь понимаешь, почему сердце гор – это не камень, а цветок?”

Конечно, Дева говорила о жизни и красоте. Ее прекрасное лицо, искусно высеченное из камня, лучилось необыкновенным для этого камня теплом и светом.

“Потому что камни не живые, а сердце – живое. Вода, которая питает цветок, дает ему жизнь, и он пробивает камень, если очень сильно к ней стремится, – произнесла Дева, и я ощутил на лице легкие капли дождя, которые тут же осушило яркое солнце. – Подумай… к чему стремишься ты?”

Я промолчал тогда, не зная, что ответить. Вспомнил тебя. Вспомнил Суэра. Вспомнил маму – все-таки пять лет не был дома, а к ней и того дольше не приезжал…

Дождь моросил тихо и мелко, а потом вдруг хлынул на меня потоком. Солнце померкло, в глазах снова потемнело. Странное ощущение пустоты и бесконечности под ногами вернулось. Кажется, я не удержал равновесие и упал… не помню. Но единственное, что я тогда почувствовал – как горячо и быстро заколотилось в груди сердце, и как струи дождя ласковым ручьем омыли разгоряченное лицо и руки.

Если вся моя жизнь – это ты и горы, то мне однозначно стоит жить.

Эпилог

Дышать было тяжело, как будто на грудь навалилась тяжесть камня. В голове шумело, перед глазами плыла темнота, и ему сперва показалось, что от яркого света горного солнца он ослеп: поначалу не видел совсем ничего. Позже, когда глаза привыкли к темноте, он сумел разглядеть обломки и камни со всех сторон. Увидел свою оцарапанную, окровавленную руку, что накрывала маленький робкий крокус – и с трудом улыбнулся, облизнув пересохшие губы.

Было так больно, словно этот камнепад перемолол его самого, как жерновами. И все-таки он сделал над собой усилие, рванулся вперед, столкнул с себя обломки и вздохнул с облегчением, когда колючий морозный воздух хлынул в лицо и заскребся в горле острыми коготками.

Он поднялся, опираясь на камни, осмотрелся. Храма больше не было – только маленький аметистовый цветок распускался на руинах, с невероятной силой пробив камень и раскрыв чашку-сердце навстречу солнцу. В этом его преодолении и была вся жизнь.

Ринат медленно пошел к спуску с перевала. Солнце ласково согревало затылок и шею, в очередной раз давая почувствовать себя живым. Но, как бы ни хотелось насладиться теплом и светом, этим наполняющим до кончиков пальцев ощущением жизни, он понимал, что надо спешить, если еще есть надежда помочь Суэру. Надо только добраться до людей. Только бы дойти…

Неожиданно за спиной послышались треск и шорох; Ринат обернулся и увидел, как среди завалов мелькнули рыжие волосы. Из-под обломков, тяжело дыша и смахивая с лица каменную и земляную крошку, выбрался Федор с совершенно безумным взглядом. Вышел на ровное место, пошатываясь, и смущенно взглянул на проводника.

– Ринат… прости.

– Пойдем вниз, – спокойно ответил он. – Надо поторопиться.

– Милана погибла. Ее просто прижало скалой. Валерий тоже…

– Я понял.

– Я не хотел…

– У нас всегда есть выбор. Важно только сделать его правильно, – туманно откликнулся Ринат и махнул рукой. – Все. Пойдем, если ты со мной. Я не могу тянуть время.

Они спускались в снежную долину, чуть тронутую первыми лучами. Ветер дул вниз с перевала, как будто подгонял и торопил, однако оба путника внимательно смотрели под ноги и на особенно крутых и скользких участках дожидались друг друга. Ринат, спускаясь первым, подавал руку, Федор сперва отказывался от помощи, стыдясь самого себя, а потом понял, что так будет просто быстрее.

Еще издали Ринат заметил на снегу долины неясное движение, а потом, подойдя ближе, вдруг увидел четверых лошадей и до боли знакомую футболку – желтую и яркую до рези в глазах, какую носил только один человек, так не любивший рутину и скуку.

– Марджани!

Старый ювелир обернулся, и взгляд его светлых глаз потеплел. Он крепко обнял Рината, похлопал его по спине, выколачивая из штормовки пыль и каменное крошево. Лагеря не осталось, на двух лошадях уже сидели его спутники: старший сын, Кумар, и зять, Доржи. Узнав охотника, они тоже заулыбались, приветственно поклонившись. Сам Марджани подошел к Тамаре и Суэру: мальчишка все так же лежал на спине, бледный, с закрытыми глазами, как неживой. Ринат почувствовал, как тревожно и больно дрогнуло сердце.

– Возьми его, – тихо велел ювелир. – Сейчас, на лошадях-то, быстро домчим.

– Откуда вы знаете? – изумленно воскликнул Ринат.

– Это все дети мои, – с гордостью Марджани обернулся на смутившегося Доржи. – Он говорил, ты пошел-таки за горным сердцем. И надо тебе помочь. А как помочь, если следом не пойти? Только на реке Улай-Су мы отстали. Вот так… Лаани дома ждет. Волнуется.

И вновь сделалось горячо в уголках глаз от странно и теплого чувства внутри. Ринат сам вскарабкался в седло, Марджани помог ему устроить впереди мальчика. Голова Суэра безвольно запрокинулась, и Ринат придержал ее плечом, обняв мальчишку за пояс.

Кони летели стремительно, взрывая копытами снег. Он даже удивился, что по горам можно передвигаться так быстро. От встряски мальчик ненадолго очнулся, застонал и начал бредить, его лихорадило, влажные от испарины ладошки и лоб были горячими, как печка. Ринат всякий раз с тревогой прислушивался к его дыханию и сам вздыхал с облегчением, чувствуя на ладони живое тепло.

До дома ювелира добрались только к закату. Маленький шаман снова впал в забытье, то просил дать ему бубен и варган, то стонал и плакал от боли, едва приходя в себя. Его уложили в самой тихой и еще пустой комнате, Лаани и Тамара согрели воду, собрали чистых тряпиц на новые перевязки. В доме пахло травами, ягодами и тревогой. Сквозь приоткрытые занавески тянулись тонкие золотые струны лучей, ложились мягким и теплым светом на смуглое лицо мальчика, солнечными зайчиками бегали по растрепанным черным волосам.

Ринат зажег свечу в плошке и устроился на полу рядом с ним. В кармане лежала фляга с водой, но пить раненому еще не давали: можно было только слегка смочить губы и разгоряченное лицо.

Сквозь лиловые сумерки в окне виднелись четкие очертания снежного пика Генерала. Времени прошло уже много, но, стоило только поменять положение, как Суэр снова застонал, заметался в тревожном бреду. Его сухие искусанные губы приоткрылись, слабая смуглая рука скользнула по одеялу, словно искала что-то.

– Папа…

Не его руку искал маленький шаман между мирами, не его голос хотел услышать. Но все-таки Ринат наклонился над постелью и ласково сжал тонкие горячие пальцы:

– Я здесь, сынок. Я рядом. Спи, мой хороший.

Мальчик успокоился и затих, прильнув щекой к его жесткой и теплой ладони. Тамара поправила на нем сбившееся одеяло и взяла свободную руку мужа в свою.

✧

Свежий ветер избранных пьянил, С ног сбивал, из мертвых воскрешал, Потому что, если не любил – Значит, и не жил, и не дышал.

В.Высоцкий

Тункинские гольцы – Москва – Тянь-Шань 2025